Настоящий томик современного зарубежного детектива, представляет Вам новые и уже известные читателю имена авторов пишущих в жанре детектива. Большинство произведений, включённых в сборник, только вышедшие из печати и появившиеся на полках книжных магазинов. Читателю будет интересен настоящий сборник. Приятного чтения, уважаемый читатель"
Содержание:
СОВРЕМЕННЫЙ ЗАРУБЕЖНЫЙ ДЕТЕКТИВ:
1. Дэн Браун: Тайна из тайн
2. Эсми Де Лис: Адские псы
3. Марк Экклстон: Руководство для начинающего детектива-реставратора-Книга 1
4. Марк Экклстон: Клуб любителей искусства и расследований-Книга 2
5. Фульвио Эрвас: Пока любовь растворяется в воде
6. Фульвио Эрвас: Пока воды Венеции тихие
7. Тесс Герритсен: Выжить, чтобы умереть
8. Кэрол Гудмэн: Тайна Ненастного Перевала
9. Сара Харман: Все матери ненавидят меня
10. Таша Кориелл: Любовные письма серийному убийце
11. Эбби Корсон: Консьерж
12. Давиде Лонго: Игра саламандры
13. Алекс Марвуд: Остров пропавших девушек
14. Алекс Марвуд: Страшная тайна
15. Рут Уэйр: Идеальная девушка
16. Рут Уэйр: Поворот ключа
17. Рут Уэйр: Смерть миссис Вестуэй
18. Анна-Лу Уэзерли: Черное Сердце
ПЕРВОЕ ИЗДАНИЕ В РОССИИ, 2025
Она плыла высоко над шпилями старого города. Внизу под ней сияли подсвеченные башни собора Святого Вита, словно маяки среди мерцающего моря огней. Её взгляд (если у неё ещё был взгляд) скользил по плавному склону Замковой горы в самое сердце чешской столицы, следуя за лабиринтом извилистых улиц, укрытых свежим снежным покровом.
Дезориентированная, она из последних сил пыталась осмыслить своё положение.
Насчёт второго утверждения, решила она, есть серьёзные сомнения.
Доктор Бригита Гесснер на данный момент знала только одно — она парит над родной Прагой. Её тело отсутствовало. У неё не было ни массы, ни формы. И всё же остальная её часть —
Гесснер не могла вспомнить ничего из недавнего прошлого, кроме смутного воспоминания о физической боли, но сейчас её тело, казалось, состояло лишь из воздуха, сквозь который она плыла. Это ощущение было непохоже ни на что из ранее испытанного. Вопреки всем научным инстинктам, Гесснер нашла лишь одно объяснение.
Даже когда эта мысль оформилась, она тут же отбросила её как абсурдную.
Как врач, Гесснер досконально знала смерть и её необратимость. Ещё в мединституте, препарируя человеческий мозг, она поняла: все те личные качества, что делают нас нами — надежды, страхи, мечты, воспоминания — всего лишь химические соединения, удерживаемые электрическими импульсами в нашем мозге. Когда человек умирает, источник энергии мозга иссякает, и все эти вещества просто растворяются в бессмысленной жиже, уничтожая последние следы того, кем этот человек был.
Но теперь, проплывая над симметричными садами Валленштейнского дворца, она чувствовала себя очень даже живой. Она наблюдала, как снег падает вокруг (или
Единственное, что смогла заключить Гесснер — она переживает то, что в медицинской литературе называется внетелесным опытом (ВТО) — галлюцинацию, возникающую у пациентов в критическом состоянии после клинической смерти.
ВТО почти всегда проявляется одинаково — ощущением, что сознание временно отделилось от физического тела, поднялось вверх и парит бесформенно. Хотя ощущения казались реальными, внетелесный опыт представлял собой всего лишь плод воображения — путешествие, спровоцированное воздействием сильного стресса и гипоксии на мозг, иногда в сочетании с анестетиками, такими как кетамин, которые применяют в экстренных случаях.
Удивляясь собственному спокойствию, Гесснер попыталась вспомнить, что с ней произошло.
Внезапно в ее сознании вспыхнула пугающая память. Теперь она понимала, где находилось в этот момент ее физическое тело… и, что еще страшнее, что с ней делали.
Она лежала на спине, плотно пристегнутая в машине, которую создала сама. Над ней стояло чудовище. Существо напоминало первобытного человека, выползшего из недр земли. Его лицо и лишенный волос череп были покрыты толстым слоем глины, потрескавшимся, как поверхность Луны. Из-под земляной маски виднелись только исполненные ненависти глаза. У него на лбу грубо выцарапаны три буквы на древнем языке.
— Зачем ты это делаешь?! — в панике закричала Гесснер. — Кто ты?!
— Я ее защитник, — ответил монстр. Его голос звучал глухо, с легким славянским акцентом. — Она тебе доверяла… а ты ее предал.
— Кого?! — потребовала Гесснер.
Чудовище произнесло женское имя, и у Гесснер сердце сжалось от ужаса.
В ее руках ощутилась ледяная тяжесть, и Гесснер поняла, что монстр запустил процесс. В следующий миг нестерпимая боль, словно острие ножа, пронзила ее левую руку, поползла по срединной локтевой вене, резко пробиваясь к плечу. — Пожалуйста, остановись, — задыхаясь, проговорила она.
— Рассказывай все, — потребовал он, пока мучительное ощущение достигло подмышки.
— Я все расскажу! — в отчаянии согласилась Гесснер, и монстр остановил машину, приостановив боль у самого плеча, хотя жгучее ощущение осталось.
Измученная ужасом, она сквозь стиснутые зубы торопливо выкладывала секреты, которые клялась сохранить в тайне. Она отвечала на его вопросы, раскрывая страшную правду о том, что она и ее коллеги создали глубоко под Прагой.
Монстр смотрел на нее из-под толстой глиняной маски, и его холодные глаза вспыхивали пониманием… и ненавистью.
— Вы построили подземный дом ужасов, — прошептал он. — Вы все заслуживаете смерти. Без колебаний он снова включил машину и направился к выходу.
— Нет…! — закричала она, когда боль снова накатила, прорвавшись через плечо
в грудь. — Пожалуйста, не уходи… Это убьет меня!
— Да, — бросил он через плечо. — Но смерть — это не конец. Я умирал много раз. С этими словами монстр исчез, и Гесснер снова очутилась в парящем состоянии.Она попыталась крикнуть, умоляя о пощаде, но голос потерялся в оглушительном раскате грома, когда небо над ней словно разверзлось. Она почувствовала, как невидимая сила — своего рода обратная гравитация — подхватила ее, потащив вверх. Годы доктор Бригита Гесснер высмеивала утверждения пациентов о том, что они вернулись с порога смерти. Теперь она сама молилась, чтобы смогла присоединиться к тем редким душам, которые танцевали на краю бездны, заглядывали в нее и ухитрялись отступить.
Но она понимала, что уже слишком поздно. Эта жизнь закончилась.
Роберт Лэнгдон проснулся в покое и тишине, наслаждаясь нежными звуками классической музыки из будильника на тумбочке. «Утро» Грига, возможно, было предсказуемым выбором, но он всегда считал эти четыре минуты музыки
идеальным началом дня. Пока деревянные духовые набирали силу, Лэнгдон с удовольствием отметил лёгкое замешательство — он не сразу смог вспомнить, где именно находится.
В полумраке Лэнгдон осмотрел высокое арочное окно номера, по бокам от которого стояли антикварный винтажный комод и алебастровая лампа. На роскошном ковре ручной работы до сих пор лежали лепестки роз, оставленные службой уборки прошлым вечером.
Лэнгдон приехал в Прагу три дня назад и, как и во время предыдущих визитов, остановился в отеле Four Seasons. Когда менеджер настоял на апгрейде брони до трёхкомнатного королевского люкса, он задумался — то ли из-за его статуса постоянного клиента, то ли (что вероятнее) из-за высокого положения женщины, с которой он прибыл.
«Наши самые выдающиеся гости заслуживают наших самых выдающихся апартаментов», — убеждённо сказал менеджер.
В люксе было три отдельные спальни с личными ванными, гостиная, столовая, рояль и центральное эркерное окно, украшенное роскошной композицией из красных, белых и синих тюльпанов — приветственным подарком от посольства США. В гардеробной Лэнгдона его ждали пара мягких шерстяных тапочек с инициалами
Сейчас, нежась в постели под звуки будильника, он почувствовал нежное прикосновение к своему плечу.
— Роберт? — прошептал тихий голос.
Лэнгдон перевернулся и ощутил, как участился пульс. Она лежала рядом, улыбаясь ему, её дымчато-серые глаза ещё сонные, а длинные чёрные волосы растрёпаны по плечам.
— Доброе утро, красавица, — ответил он.
Она провела рукой по его щеке, и от её запястья пахнуло Balade Sauvage.
Лэнгдон любовался её изысканными чертами. Несмотря на то что она была на четыре года старше, он находил её с каждым разом всё прекраснее — глубокие линии смеха у глаз, легкие серебряные нити в тёмных волосах, озорной взгляд и этот завораживающий ум.
Он знал эту удивительную женщину ещё со времён Принстона, где она была ассистенткой профессора, а он — студентом. Его тихая юношеская влюблённость либо осталась незамеченной, либо безответной, но с тех пор их связывала лёгкая, платоническая дружба с нотками флирта. Даже когда её карьера взлетела вверх, а
Лэнгдон стал известным на весь мир профессором, они поддерживали неформальное общение.
Когда «Утро» перешло к мощному оркестровому звучанию, он крепко обнял её, и она прижалась к его груди. «Хорошо поспал?» - прошептал он. «Никаких больше кошмаров?»
Она покачала головой и вздохнула: «Мне так стыдно. Это было ужасно.»
Ранее ночью она проснулась в ужасе от необычайно яркого кошмара, и Лэнгдону пришлось успокаивать ее почти час, прежде чем она смогла снова уснуть. Лэнгдон уверял, что необычайная сила сна была следствием неудачного вечернего выбора — чешского абсента, который, как он считал, следовало продавать с предупреждением:
«Больше никогда», - пообещала она.
Лэнгдон потянулся и выключил музыку. «Закрывай глазки. Я вернусь к завтраку.» «Останься со мной», - игриво попросила она, обнимая его. «Можешь пропустить
«Только если хочешь, чтобы я перестал быть подтянутым мужчиной», - ответил он, садясь с кривой ухмылкой. Каждое утро Лэнгдон пробегал три километра до бассейна «Страгов» для своих заплывов.
«На улице темно», - настаивала она. «Неужели нельзя поплавать тут?» «В
«А что? Это же вода.»
«Там крошечный бассейн. Два гребка — и я на другом краю.» «Здесь так и напрашивается шутка, Роберт, но я пощажу тебя.»
Лэнгдон улыбнулся. «Остроумница. Спи, а за завтраком встретимся.» Она надулась, швырнула в него подушкой и отвернулась.
Лэнгдон накинул экипировочный костюм Гарварда и направился к двери, выбрав лестницу вместо тесного лифта сьютов.
Внизу он прошел по элегантному коридору, соединяющему барочную речную пристройку отеля с главным лобби. По пути он заметил витрину с надписью СОБЫТИЯ ПРАГИ, где были выставлены афиши концертов, экскурсий и лекций на эту неделю.
Глянцевая центральная афиша вызвала у него улыбку.
Вечерняя лекция Кэтрин собрала аншлаг — немалый подвиг, учитывая, что она проходила в легендарном Владыславовом зале Пражского Града, огромном сводчатом помещении эпохи Ренессанса, где когда-то проводились рыцарские турниры с лошадьми в полном облачении.
Этот лекционный цикл — один из самых престижных в Европе, всегда привлекающий выдающихся спикеров и восторженную публику со всего мира. Вчерашний вечер не стал исключением, и переполненный зал взорвался аплодисментами, когда Кэтрин представили аудитории.
«Спасибо всем», - сказала Кэтрин, выходя на сцену с уверенным спокойствием. Она была в белом кашемировом свитере и дизайнерских брюках, идеально сидящих на ней. «Сегодня я начну с ответа на вопрос, который мне задают почти ежедневно». Она улыбнулась и взяла микрофон со стойки. «Что, черт возьми, такое
Зал взорвался смехом, когда публика устроилась поудобнее.
«Проще говоря», - начала Кэтрин, «ноетика — это изучение
Кэтрин сошла со сцены и направилась к первому ряду зрителей. «И раз уж мы заговорили о религии, дамы и господа, не могу не отметить, что сегодня среди нас присутствует всемирно известный специалист по религиозной символике — профессор Роберт Лэнгдон».
Лэнгдон услышал взволнованный шепот в зале.
«Профессор, — улыбнулась она, останавливаясь перед ним, — не могли бы вы уделить нам немного своего времени? Не подниметесь?»
Лэнгдон вежливо встал, незаметно бросив на нее взгляд, полный немого
«Скажите, профессор… какой религиозный символ самый распространенный в мире?»
Ответ был очевиден, и либо Кэтрин читала статью Лэнгдона на эту тему и знала, что он скажет, либо ее ждало жестокое разочарование.
Лэнгдон взял микрофон и повернулся к морю ожидающих лиц, освещенных мерцанием люстр на старинных железных цепях. «Добрый вечер, — прозвучал его бархатный баритон в динамиках. — И спасибо доктору Соломон за то, что поставила меня в неловкое положение безо всякого предупреждения».
Зрители зааплодировали.
«Итак, — продолжал он, — самый распространенный религиозный символ в мире? Кто-нибудь хочет предположить?»
Поднялся лес рук.
«Прекрасно, — сказал Лэнгдон. — Есть варианты
Лэнгдон усмехнулся. «Распятие, безусловно, встречается очень часто, но это сугубо
В зале замелькали недоумевающие взгляды.
«Вы все его не раз видели, — подначивал Лэнгдон. — Например, на египетской стеле Хорахти?»
Он сделал паузу.
«Или на буддийском ларце Канишки? Или в росписи „Пантократор“?» Тишина. Растерянные лица.
«Этот символ есть и в сотнях знаменитых ренессансных полотен — „Мадонна в скалах“ да Винчи, „Благовещение“ Фра Анджелико, „Оплакивание“ Джотто,
„Искушение Христа“ Тициана, бесчисленные изображения
«Символ, о котором я говорю, — продолжал он, — это
«Нимб, — пояснил Лэнгдон, — это светящийся диск над головой просветленного существа. В христианстве его изображают над Иисусом, Марией и святыми. В Древнем Египте солнечный диск парил над богом Ра, а в восточных религиях
«Прекрасно, спасибо, профессор», — сказала Кэтрин, протягивая руку к микрофону, но Лэнгдон игриво отвернулся, не отдавая его. Пусть покажется ее же монетой.
— Я должен добавить, — сказал Лэнгдон, пока аудитория благодарно смеялась,
— что нимбы бывают самых разных форм, размеров и художественных воплощений. Некоторые представляют собой сплошные золотые диски, некоторые прозрачны, а некоторые даже квадратные. В древних иудейских текстах голова Моисея описана как окруженная «хилой» — еврейским словом, обозначающим «нимб» или «сияние света». Некоторые особые виды нимбов имеют исходящие от них лучи света... светящиеся спицы, расходящиеся во всех направлениях.
Лэнгдон обернулся к Кэтрин с лукавой улыбкой. — Возможно, доктор Соломон знает, как называется такой тип нимба? — Он протянул ей микрофон.
— Лучистая корона, — не задумываясь, ответила она.
Лэнгдон одарил заговорщицкой ухмылкой. — Мало кто осознает, но самый фотографируемый объект во всем Нью-Йорке — это... лучистая корона.
Озадаченные взгляды, даже Кэтрин казалась удивленной.
— Какие предположения? — спросил он. — Никто из вас никогда не фотографировал лучистую корону, парящую на высоте трехсот футов над нью - йоркской гаванью? Лэнгдон сделал паузу, слушая, как в толпе нарастает удивленное бормотание.
— Статуя Свободы! — кто-то крикнул.
— Именно, — сказал Лэнгдон. — Статуя Свободы носит лучистую корону — древний нимб, универсальный символ, который мы на протяжении истории использовали для обозначения особых личностей, обладающих, как мы считаем, божественным просветлением... или высшей степенью...
Передавая микрофон Кэтрин, Лэнгдон увидел ее сияющую улыбку.
Кэтрин снова вышла на сцену. — Как только что прекрасно объяснил профессор Лэнгдон, люди уже давно размышляют о
В зале снова раздались смешки.
Кэтрин кивнула очкам у первого ряда. — Как бы
— Прекрасно, — сказала Кэтрин. — А откуда это осознание
— Из моего мозга, наверное, — ответила она. — Мои мысли, идеи, воображение... мозговая активность, которая делает меня тем, кто я есть.
— Очень хорошо сказано, спасибо. Кэтрин снова обратилась к аудитории. — Можем ли мы тогда договориться о базовых вещах? Сознание создается вашим мозгом — трехфунтовой массой из восьмидесяти шести миллиардов нейронов внутри вашего черепа — и, следовательно,
Все согласно закивали.
— Замечательно, — сказала Кэтрин. — Мы все только что согласились с ныне принятой моделью человеческого сознания. Она сделала паузу, затем тяжело вздохнула. — Проблема в том... что ныне принятая модель
В ответ повисла оглушительная тишина.
Очкастая женщина в первом ряде произнесла: — Но... если мое сознание не находится
— Как я рада, что вы спросили, — улыбнулась Кэтрин собравшейся толпе. — Устраивайтесь поудобнее, друзья. Сегодня нас ждет нечто незабываемое.
Лэнгдон помог Кэтрин заключить издательский договор, хотя сам еще не читал ее рукопись. Она приоткрыла ему достаточно, чтобы очаровать и вызвать жгучее желание прочесть работу, но он чувствовал, что самые шокирующие откровения она оставила при себе.
Теперь, приближаясь к вестибюлю, Лэнгдон вдруг вспомнил, что у Кэтрин сегодня в 8 утра назначена встреча с доктором Бригитой Гесснер — выдающимся чешским нейробиологом, лично пригласившим ее выступить в этом лекционном цикле.Приглашение Гесснер было щедрым, но после вчерашней встречи с той женщиной после мероприятия, которая показалась ему невыносимой, Лэнгдон теперь тайно надеялся, что Кэтрин проспит и выберет завтрак с
Отогнав эти мысли, он вошел в лобби, наслаждаясь ароматом роскошных букетов роз, которые всегда украшали главный вход. Однако картина, представшая его взору в холле, оказалась куда менее радушной.
Двое полицейских в черной форме целенаправленно обследовали помещение, управляя парой овчарок. На собаках были пуленепробиваемые жилеты с надписью
— Все в порядке?
— О боже, конечно, мистер Лэнгдон! — Идеально одетый администратор чуть ли не приседал в реверансе, торопясь к гостю. — Все прекрасно, профессор. Небольшой инцидент прошлой ночью, но ложная тревога, — заверил он, укоризненно качая головой. — Просто принимаем меры предосторожности. Как вы знаете,безопасность — наш главный приоритет в отеле Four Seasons в Праге.
Лэнгдон посмотрел на полицейских.
— Вы направляетесь в клуб плавания, сэр? — поинтересовался администратор. —
Вызвать для вас машину?
— Нет, спасибо, — ответил Лэнгдон, направляясь к выходу. — Пробегусь. Люблю свежий воздух.
— Но ведь снег идет!
Уроженец Новой Англии взглянул на редкие снежинки за стеклом и улыбнулся администратору. — Если я не вернусь через час, пришлите одну из этих собак откапывать меня.
Голем ковылял по снегу, подол его длинного черного плаща волочился по грязной слякоти, покрывавшей улицу Капрова. Скрытые под плащом массивные платформы казались такими тяжелыми, что он едва мог поднять ноги. Лицо и череп стягивал толстый слой застывающей на холоде глины.
Боясь, что Эфир вот-вот настигнет его, Голем сунул руку в карман и сжал маленький металлический стержень, который всегда носил с собой. Он поднес предмет к голове и с силой прижал к макушке, втирая круговыми движениями в высохшую глину.
Эфир рассеялся, по крайней мере на сейчас, и он убрал стержень обратно в карман, продолжив путь.
Староместская площадь — местные называли её
Когда Голем поравнялся с парой, они взглянули на него и невольно ахнули, отшатнувшись. Он давно привык к такой реакции незнакомцев. Это напоминало ему, что у него есть физическая оболочка, даже если они не могли разглядеть его истинную суть.
Порой Голем чувствовал себя непривязанным, будто готов был улететь, и ему нравилось укутывать свою бренную оболочку тяжелыми одеждами. Вес плаща и платформ усиливал тяготение, приковывая к земле. Его глиняная голова и капюшон делали его пугающей диковиной даже для Праги, где ночные чудаки были обычным делом.
Но по-настоящему завораживающим зрелищем Голема делали три древние буквы, выведенные у него на лбу... вырезанные в глине мастихином.
Три буквы иврита —
Истина привела Голема в Прагу. И Истину открыла ему сегодня ночью доктор Гесснер — подробное признание в злодеяниях, которые она и ее сообщники совершали в глубинах под Прагой. Их преступления были отвратительны, но меркли по сравнению с тем, что планировалось в ближайшем будущем.
Голем представил их мрачное творение…стертым с лица земли…раскалённым пепелищем. Хотя задача казалась невыполнимой, он был уверен в своих силах. Доктор Гесснер раскрыл ему все необходимые сведения.
Голем свернул на юго-восток, удаляясь от площади, пробираясь по узкому переулку в сторону своей квартиры. Старе-Место славилось лабиринтом улочек, бурлящей ночной жизнью и колоритными пабами: литературное кафе "Тынска" для писателей и интеллектуалов, "Аноним Бар" для хакеров и любителей интриг, "Хемингуэй Бар" для ценителей коктейлей и утончённой публики. А музей секс- машин, разумеется, работал до утра, привлекая толпы зевак.
Блуждая по извилистым переулкам, Голем ловил себя на мысли, что размышляет не о только что причиненном доктору Бригите Гесснер ужасе, и не о шокирующей информации, которую ему удалось добыть, а
Он думал о ней постоянно.
Единственный смысл его существования — оберегать её, хотя она и не подозревала о нём. И всё же он считал за честь служить ей. Нести чужое бремя — высшее призвание; а делать это в тени, без малейшего признания…
Её доверчивая натура не ведала, что она оказалась в мире тёмной науки. Она не замечала акул, кружащих вокруг. Сегодня Голем убил одну из них, но теперь вода замутилась кровью. Скоро могущественные силы всплывут из глубин, чтобы узнать, что произошло…чтобы сохранить тайну своего творения.
Шагая по заснеженным улицам, Голем ощутил, как Эфир снова сгущается вокруг.
Он вновь прижал металлический жезл квиску.
В Лондоне американец мистер Финч начищал очки Cartier Panthère и шагал по своему роскошному кабинету. Его нетерпение сменилось серьёзным беспокойством.
Он знал, что чешский нейробиолог посетила вчера вечером лекцию Кэтрин Соломон в Пражском Граде, после чего прислала ему тревожное сообщение о книге, которую Соломон вскоре издаст. Новость была неутешительной. Гесснер пообещала перезвонить с подробностями.
Прошло уже несколько часов, а от неё — ни слова. Рассвет был не за горами. Финч безуспешно звонил и писал ей снова и снова.
Достигнув вершин профессии, доверяя интуиции, мистер Финч научился прислушиваться к внутреннему голосу. И сейчас этот голос утверждал: в Праге что-то пошло не так.
Зимний воздух был свежим и бодрящим, пока Роберт Лэнгдон бежал на юг по улице Кржижовницка, оставляя за собой единственную цепочку следов на тонком слое снега, укрывающем тротуар.
Прага всегда казалась ему зачарованным городом — застывшим во времени мгновением. Пострадавшая во Второй мировой войне гораздо меньше других европейских столиц, историческая столица Чехии могла похвастаться потрясающей панорамой с сохранившейся первозданной архитектурой — уникальным сочетанием романского, готического, барочного стилей, модерна и неоклассики.
Прозвище Праги —
Пересекая улицу Платнержска, Лэнгдону казалось, будто он бежит сквозь страницы учебника истории. Слева возвышался монументальный фасад Клементинума — двухгектарного комплекса, где некогда работали астрономы Тихо Браге и Иоганн Кеплер, а теперь хранится изысканная барочная библиотека с собранием из более чем двадцати тысяч томов древних богословских трудов. Эта библиотека была любимым местом Лэнгдона в Праге, а возможно, и во всей Европе. Они с Кэтрин посетили её новую выставку только вчера.
Свернув направо у костела Святого Франциска Ассизского, он увидел прямо перед собой восточный вход к одной из главных достопримечательностей города, освещенный янтарным светом редких газовых фонарей. Карлов мост, признанный многими самым романтичным мостом в мире, был построен из богемского песчаника и украшен тридцатью статуями христианских святых. Протянувшись на полкилометра через спокойные воды Влтавы и защищенный с обеих сторон массивными башнями, мост некогда служил важным торговым путем между Восточной и Западной Европой.
Лэнгдон пробежал под аркой восточной башни и оказался перед нетронутым снежным покровом. Мост был пешеходным, и всё же в этот час на нём не было ни единого следа.
Лэнгдон удлинил шаг, найдя свой ритм, и к тому моменту, как достиг противоположного берега, бежал уже почти без усилий. Справа, ярко освещенный на фоне темного горизонта, сиял самый любимый сверкающий алмаз города.
Это был крупнейший в мире замковый комплекс, протянувшийся на полкилометра от западных ворот до восточной оконечности и занимавший площадь почти в пять миллионов квадратных футов. За его стенами скрывались шесть садов,
четыре отдельных дворца и четыре христианских храма, включая великолепный собор Святого Вита, где хранились драгоценности чешской короны и корона Святого Вацлава — любимого правителя, воспетого в рождественском гимне.
Проходя под западной башней Карлова моста, Лэнгдон рассмеялся про себя, вспомнив вчерашнее мероприятие в Пражском Граде.
"Приезжай на мою лекцию, Роберт!" — сказала она две недели назад, уговаривая его приехать в Прагу. "Идеальный момент — у тебя же зимние каникулы. Я беру все расходы на себя".
Лэнгдон обдумывал её игривое предложение. Между ними всегда были платонический флирт и взаимное уважение, и он склонялся к тому, чтобы отбросить осторожность и согласиться на спонтанное приглашение.
"Это заманчиво, Кэтрин. Прага волшебна, но правда—"
"Скажу прямо", — перебила она. "Мне нужен партнёр, хорошо? Вот, высказалась. Мне нужен кавалер на собственную лекцию."
Лэнгдон расхохотался. "
"Просто эскорт для роскошного вечера, Роберт. Будет вечерний приём у спонсоров, а потом я выступаю в каком-то знаменитом зале — Влад... что-то там".
"
Лэнгдон был впечатлён. Лекционные встречи Карлова университета были одним из самых престижных мероприятий Европы, но, видимо, они оказались ещё более высокопарными, чем он предполагал.
"Ты уверена, что хочешь видеть на своём вечере
Лэнгдон скривился. "
"Только хорошие", — ответила она. "Буду считать, что ты согласился."
Лэнгдон никогда не забудет их первый день с Кэтрин в этом загадочном месте — блуждания по лабиринтам мощеных улочек... быстрый бег под мелким дождём, рука в руке... укрытие под аркой дворца Кинских на Староместской площади... и там, в тени часовой башни, запыхавшись... их первый поцелуй, такой естественный после десятилетий дружбы.
Что стало причиной — магия Праги, идеальный момент или направляющая невидимая рука, — Лэнгдон не знал, но между ними вспыхнула неожиданная алхимия, крепнущая с каждым днём.
В другом районе города Голем завернул за последний угол и устало подошёл к своему дому. Открыв внешнюю дверь, он вошёл в скромный вестибюль своего жилища.
Прихожая погрузилась во тьму, но он не стал включать свет. Вместо этого пробрался по узкому коридору к скрытой лестнице и начал подъём в полной темноте, держась за перила. Ноги ныли, протестуя против каждого шага, и Голем был рад, когда наконец достиг двери своей квартиры. Тщательно отряхнув снег с ботинок, он открыл дверь и переступил порог.
Квартира была погружена в абсолютную тьму.
Стены и потолки внутри были выкрашены в сплошной чёрный цвет, окна закрыты тяжёлыми портьерами. Лакированный пол потерял блеск и не отражал ни единого луча света, а мебели почти не было.
Голем щелкнул главным выключателем, и в квартире зажглись десятки чёрных ламп, окутывая бледные предметы мягким лиловым светом. Его жилище превратилось в потусторонний пейзаж — эфемерный и сияющий, — что мгновенно принесло ему умиротворение. Перемещаясь в этом пространстве, он будто плыл сквозь бездну... переходя от одного мерцающего объекта к другому.
Отсутствие полного спектра света создавало вневременную среду — мир, в котором его тело не получало привычных циркадных сигналов. Обязанности Голема требовали работать в нерегулярные часы, и отсутствие естественного света освобождало его биоритмы от диктата обычного времени. Предсказуемый распорядок был роскошью для простых душ... душ, не отягощённых ношей.
Он прошёл сквозь призрачный полумрак в свою гардеробную, сбросил плащ и сапоги. Теперь обнажённый ниже шеи, он светился бледным светом под чёрными лампами, но избегал смотреть на себя. В его убежище намеренно не было зеркал — кроме маленького ручного, с помощью которого он наносил глину на лицо.
Вид своего физического облика всегда волновал его.
Голем босыми ногами прошёл в ванную, включил душ и шагнул под струи. Сняв пропитанную глиной шапочку, он закрыл глаза, подняв лицо к тёплому потоку. Вода казалась очищающей, когда засохшая глина превращалась в тёмные ручейки, стекавшие по его телу и уходящие в слив.
Убедившись, что смыл все следы прошлой ночи, Голем вышел из душа и высушился.
Эфир тянул его сильнее, но он не потянулся за жезлом.
Всё ещё обнажённый, Голем двинулся сквозь темноту к своей
В полной тьме он подошёл к пеньковому матрасу, лежавшему в центре комнаты.
Почтительно лёг, вытянувшись обнажённым на спине точно посередине.
Затем зажал во рту перфорированный
Люминесцентные лампы только разгорались, и зал все еще погружал мрак. Лэнгдон встал на край бассейна, глядя на гладкую водную гладь, похожую на огромное черное зеркало.
Лэнгдон натянул очки, глубоко вдохнул и рывком вошел в воду, рассекая поверхность. Под водой он пролетел два метра, затем сделал десять метров дельфиньими толчками, прежде чем перейти к вольному стилю.
Сосредоточившись на ритме дыхания, Лэнгдон погрузился в полусозерцательное состояние, которое всегда давало ему плавание. Его мускулистое тело расслабилось, обрело обтекаемость и гибкость, мощно продвигаясь вперед в темноте с впечатляющей для пятидесятилетнего мужчины скоростью.
Обычно плавание полностью освобождало его разум, но сегодня, даже после четырех кругов, мысли не утихали... вновь и вновь возвращаясь к фрагментам вдохновляющей лекции Кэтрин прошлым вечером.
Эти слова вызвали любопытство у всех присутствующих, но Лэнгдон знал, что ее лекция едва коснулась того, что войдет в ее готовящуюся книгу.
Открытие Кэтрин — каким бы оно ни было — оставалось тайной. Она ни с кем не делилась им, даже с Лэнгдоном, хотя в последние дни несколько раз намекала на него, признаваясь, что исследования для книги привели к ошеломляющему прорыву. После ее вчерашней лекции Лэнгдон все сильнее чувствовал, что книга Кэтрин может оказаться настоящей бомбой.
"У науки долгая история
Кэтрин взяла пульт, и экран за ней ожил, демонстрируя средневековую астрономическую модель — Солнечную систему с Землей в центре. "Веками эта геоцентрическая модель считалась неоспоримой истиной. Но со временем астрономы стали замечать несоответствия в движении планет, которые не укладывались в эту модель. Аномалий становилось всё больше, и они были настолько очевидны, что мы..." Она щелкнула снова. "Создали другую модель". На экране появилось современное изображение Солнечной системы с
Зал замер, когда Кэтрин вышла на переднюю часть сцены.
"Точно так же, — сказала она, — было время, когда идея
Присутствующие согласно кивнули, разделяя её улыбку.
"Дамы и господа, — продолжила она серьёзным тоном, — я верю, что схожая эволюция сейчас происходит в сфере
"Как и все устаревшие убеждения, — сказала она, — сегодняшняя общепринятая модель человеческого сознания сталкивается с волной явлений, которые она просто не может объяснить... явлений, тщательно задокументированных ноэтическими лабораториями по всему миру, и которые люди наблюдали веками. И всё же традиционная наука
Её слова вызвали ропот в задних рядах зала, но Кэтрин продолжила невозмутимо: "На самом деле, все вы хорошо знакомы с этими
В зале воцарилась полная тишина.
"Вопрос не в том,
Она нажала кнопку, и на экране позади неё возникло изображение.
Зрители начали замечать эффект, и по залу прокатился удивлённый шёпот.
"Я показываю это по простой причине — чтобы напомнить, что человеческое восприятие полно
Небо было ещё совсем тёмным, когда Лэнгдон вышел из бассейна и направился вниз по холму. Тридцатиминутная водная медитация оставила его в умиротворённом состоянии, и утренняя прогулка в отель неспешным шагом быстро становилась одним из самых любимых моментов его дня. Цифровые часы на здании туристического центра показывали 6:52 утра, когда он приближался к реке.
Когда Лэнгдон добрался до Карлова моста, он увидел, что ровное снежное покрывало уже не было девственно чистым — его теперь испещряли следы других ранних птиц. Войдя на мост, он по правую руку увидел Юдитеву башню — единственное, что сохранилось от оригинального средневекового строения. Вдалеке возвышалась "новая" четырёхвековая сторожевая башня, где когда-то на колах выставляли отрубленные головы в назидание тем, кто осмелился бы поставить под сомнение власть Габсбургов.
Слово "Прага" буквально означает "порог", и Лэнгдон каждый раз, приезжая сюда, ощущал, будто переступает невидимую грань. Веками этот волшебный город пропитывался мистицизмом, призраками и духами. Даже сегодня путеводители утверждают, что город обладает сверхъестественной аурой, которую может почувствовать каждый, кто открыт подобным вещам.
Веками этот город был центром оккультизма в Европе. Пражский король РудольфII тайно практиковал алхимические науки в своём подземном "Зеркале Алхимии". Ясновидящие Джон Ди и Эдвард Келли приезжали сюда для сеансов вызова духов и бесед с ангелами. Таинственный еврейский писатель Франц Кафка родился и работал здесь, создавая свой мрачно-сюрреалистический
Продвигаясь дальше по мосту, Лэнгдон взглянул в сторону отеля Four Seasons, расположенного прямо на берегу реки, где тёмные воды Влтавы омывали его фундамент. Выше сверкающей поверхности окна их номера на втором этаже по- прежнему были тёмными.
Пройдя около трети величественного моста, Лэнгдон миновал бронзовую статую святого Яна Непомуцкого.
Лэнгдон был погружён в свои мысли, когда впереди его внимание привлекло нечто необычное. Примерно на середине моста к нему приближалась женщина, одетая во всё чёрное. Лэнгдон предположил, что она возвращается с костюмированной вечеринки, потому что на её голове красовался причудливый убор — нечто вроде тиары, от которой во все стороны расходились шесть тонких чёрных шипов, окружая её голову, словно чёрный…
Лэнгдона пробрал холодок.
Странное совпадение: увидеть лучистую корону сегодня утром — это было неожиданно и даже тревожно. Но Лэнгдон напомнил себе, что жутковатые костюмы вполне обычны для Праги.
Однако, по мере её приближения картина становилась всё более странной. Женщина с шипастым ореолом вокруг головы словно находилась в трансе, двигаясь как полутруп, её большие глаза смотрели пусто вперёд. Лэнгдон уже собирался спросить, всё ли с ней в порядке, но тут заметил, что она держит в руке.
Это зрелище остановило его на месте.
В руке у женщины было серебряное
Лэнгдон уставился на заострённое оружие, тут же задавшись вопросом, не спит ли
"Простите!" — вырвалось у него. "Мисс?!"
Она даже не замедлила шаг, будто не слышала его.
Лэнгдон обернулся, чтобы броситься за ней, но успел сделать лишь два шага, прежде чем замер от внезапного зловония.
Следом за призрачным видением тянулся знакомый дурманящий запах. Запах… смерти.
Этот смрад мгновенно подействовал на Лэнгдона. Им овладел страх.
Действуя на чистом инстинкте, Лэнгдон рванулся прочь, бешено рыская в кармане за телефоном и стремглав бросаясь через Карлов мост. Мчась к отелю, он поднёс телефон ко рту и закричал: "Эй, Сири, набери один-один-два!"
К моменту соединения Лэнгдон уже пересёк мост и оказался на улице Кржижовницка. "Один-один-два", — раздался голос. "Что у вас случилось?"
"Four Seasons в Праге!" — крикнул Лэнгдон, поворачивая налево и бегом преодолевая тёмный тротуар к отелю. "Эвакуируйте всех! Срочно!"
"Извините, как вас зовут?"
"Роберт Лэнгдон, я из американ..."
Из паркинга прямо перед ним выехало такси. Он сильно ударился о бок машины, и телефон выпал у него в снег. Подхватив его, Лэнгдон продолжил бег, но вызов прервался. Уже неважно — вход в отель был прямо перед ним.
Запыхавшийся, он ворвался в лобби, увидел управляющего и закричал ему:
Полицейских на месте не было, но несколько гостей, наслаждавшихся утренним кофе, удивлённо подняли головы.
Тот бросился к нему с испуганным лицом. "Профессор, что случилось?!"
Лэнгдон уже бежал к пожарной сигнализации на стене. Не раздумывая, он разбил стекло и дёрнул рычаг.
Мгновенно зазвучали тревожные звонки.
Лэнгдон выскочил из лобби и помчался по длинному коридору к крылу, где находился их номер. Добравшись до задней части отеля, он проигнорировал лифт, взлетел по лестнице на два пролёта вверх, оказался перед частным холлом, отпер дверь королевского люкса, ворвался внутрь и отчаянно крикнул в темноту:
В этот момент поблизости зазвонил церковный колокол, звучавший скорбно и протяжно.
Звук наполнил Лэнгдона всепоглощающим ужасом. Что-то подсказывало ему, что он не успеет покинуть отель вовремя. Охваченный страхом за свою жизнь и движимый адреналином, он помчался к эркерному окну и посмотрел вниз, на темные воды Влтавы.
Гладкая, черная поверхность реки лежала прямо под ним. Колокол зазвоил громче.
Он попытался собраться с мыслями, но в голове не было никаких мыслей — только всеподавляющий человеческий инстинкт — инстинкт выживания.
Не раздумывая, Лэнгдон распахнул окно и вскарабкался на подоконник. Порыв ледяного ветра и снега, проносящийся мимо, ничуть не умерил его панику.
Он шагнул на край подоконника.
Затем, сделав глубокий вдох, Лэнгдон бросился в темноту.
Роберт Лэнгдон судорожно хватал ртом воздух.
Ледяные воды реки Влтавы вызвали у него шок, граничащий с параличом, и, пытаясь удержаться на поверхности, он чувствовал, как мокрая одежда вот-вот утащит его под воду.
Лэнгдон поднял глаза на окно второго этажа, из которого выпрыгнул. Взрыва, которого он опасался… так и не произошло. Отель Four Seasons по-прежнему стоял будто неприступная крепость.
При резком свете аварийного освещения гости уже потоком выходили через боковой выход на террасу, выходящую к причалу, выступающему в реку.
Борясь за то, чтобы остаться на плаву, Лэнгдон вдруг осознал, что течение уносит его прочь; только на причале отеля у него был шанс выбраться из воды до того, как его понесет вниз по течению.
Изо всех сил стараясь не паниковать, он попытался плыть к причалу свободным стилем, но едва мог поднять руки. Промокший свитер обтягивал его, как якорь. Холодная вода уже сковывала его кровообращение, и Лэнгдон почувствовал первые признаки переохлаждения – пронзительную боль в лодыжках и запястьях.
Перейдя на неуклюжий брасс, Лэнгдон изо всех сил сопротивлялся течению, пытаясь добраться до причала. Бросив взгляд дальше, он испугался, что его унесет к водопаду неподалеку ниже по течению – хотя понимал, что, скорее всего, потеряет сознание и пойдет ко дну задолго до того, как окажется на краю.
Гребя руками в ледяной воде, Лэнгдон не мог выкинуть из головы образ женщины с черным сияющим ореолом. Головной убор ещё мог быть жуткой случайностью… но копье? И запах смерти?
На мгновение Лэнгдону показалось, что он всё ещё спит, запертый в реалистичном кошмаре, как тот, что приснился Кэтрин прошлой ночью.
Плывя под углом к течению, Лэнгдон неуклюже двигался в сторону причала, пытаясь игнорировать нарастающую боль. С каждым усилием она становилась сильнее, но гул сирены отеля казался все ближе.
Причал был уже близко, темное пятно в свете аварийного освещения, и Лэнгдон из последних сил устремился к нему. Когда его рука нащупала что-то твердое, окоченевшие пальцы едва почувствовали шероховатую древесину, не говоря уже о
том, чтобы ухватиться за нее. Он стал подтягиваться к маленькой металлической лестнице у причала. Собрав остаток сил, Лэнгдон выбрался, тяжело рухнув на настил, а его промокшая одежда оставила вокруг лужи воды.
Лэнгдон лежал без движения, дрожа и обессилев, понимая, что всё еще в смертельной опасности.
Он встал на колени и взглянул на отель. Терраса уже была переполнена гостями, многие в халатах, стоявшими под падающим снегом. Он обернулся к Карлову мосту, который теперь выглядел как открытка, его газовые фонари мягко светились в снегопаде.
Лэнгдон услышал быстрые шаги на причале.
— Мистер Лэнгдон! — закричал менеджер отеля, подбегая с вытаращенными глазами. Он резко остановился на заснеженной поверхности. — Вы в порядке, сэр?! Что здесь случилось?!
Лэнгдон кивнул. — Я… думал… что-то…
— Пожар?!
Дрожа от холода, Лэнгдон покачал головой. — Нет…
— Тогда почему вы подняли тревогу?! — Обычно любезный тон менеджера стал резким и злым.
— Я думал…опасность.
— Какая
Лэнгдон с трудом поднялся в сидячее положение. Голова пульсировала, он чувствовал, что переохлаждение берёт своё.
К ним подбежал охранник отеля. Мускулистый мужчина резко поднял Лэнгдона, схватив под мышки. Лэнгдон не мог понять, помогал ли он ему встать или задерживал.
—
— Извините… — ответил Лэнгдон, у него начали стучать зубы. — Я…растерялся.
— Из-за полиции в холле? Я же сказал, это ерунда! — Менеджер едва сдерживался.
— Мне нужно знать — можно ли
Лэнгдон видел, как гости всё ещё выходят через аварийный выход, и мог только представить хаос у главного входа.
— Профессор Лэнгдон, — озвучился менеджер, и в его раздраженном голосе появилась злость, — мне нужен ответ! Четыреста гостей стоят на улице под снегом. Здание безопасно? Да или нет! Можно ли вернуться внутрь?
Лэнгдон снова увидел женщину в черном сияющем венце… серебряное копье… смрад смерти.
Лэнгдон наконец кивнул. — Да… я думаю, безопасно. Прошу прощения. Как я сказал… я растерял...
—
Через несколько секунд сирены умолкли, уступив место вою приближающихся машин экстренных служб. Менеджер закрыл глаза, глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Затем он снова открыл глаза, спокойно стряхнул снежинки с темного костюма.
— Профессор Лэнгдон, — прошептал он сквозь стиснутые зубы, — мне нужно встретить власти. Охранник сопроводит вас в номер.
Лэнгдон кивнул в знак понимания.
Пока менеджер торопился прочь, охранник провел Лэнгдона через маленький служебный вход к черной лестнице. Кроссовки Лэнгдона хлюпали на каждом шагу, пока они поднимались к Королевскому люксу. Дверь была открыта, свет горел — точь-в-точь, как он оставил.
Лэнгдон не знал чешского, но по языку тела охранника все было предельно ясно.
Окно, из которого он выпрыгнул, по-прежнему было распахнуто настежь, а букет цветов на подоконнике уже поник под ледяным холодом. Красно-бело-голубые тюльпаны были подарком посла США Кэтрин в честь ее предстоящей лекции — их цвета соответствовали флагам Америки и Чехии.
Лэнгдон закрыл окно, с мрачными мыслями вспомнив, что именно практика дефенестрации — выкидывания жертв из высоких окон — послужила причиной начала как Гуситских войн, так и Тридцатилетней войны. К счастью, окно гостиничного номера Лэнгдона находилось значительно ниже, чем башня Пражского Града, и несмотря на переполох, который он устроил этим утром, Лэнгдон сомневался, что развязал хоть одну войну.
Столкновение на Карловом мосту было настолько ошеломительным, что Лэнгдон не припомнит ничего подобного, и несмотря на открытость Кэтрин ко всему
"паранормальному", Лэнгдон сомневался, что даже она сможет это объяснить.
Надеясь, что она могла отправить сообщение о том, что благополучно покинула отель, Лэнгдон полез в карманы своих промокших спортивных брюк за телефоном, но его там не оказалось — скорее всего, он теперь покоится на дне Влтавы.
Новая волна холода пронзила его, пока он спешил в спальню, чтобы позвонить ей со стационарного телефона. Однако, когда он потянулся к трубке, заметил записку на тумбочке.
В утренней панике он её не заметил.
Лэнгдон выдохнул.
Облегчённый, он сразу направился в душ, включил воду и залез внутрь в одежде.
Эфир рассеялся, и Голем лежал обнажённый на пеньковом коврике.
Как и всегда, его путешествие завершилось волнами эйфории и всеобъемлющим чувством духовной связи со всем сущим. Принять Эфир значило пережить несексуальный оргазм — высшую точку мистического блаженства, открывавшую врата, сквозь которые можно было увидеть подлинную Реальность.
Подобные мистические путешествия часто высмеивали как плод больного воображения, но тем, кто познал Истину, не нужны были ограниченные умы. Голем из собственного опыта знал, что Вселенная куда сложнее и прекраснее, чем способны постичь большинство. Современники всё ещё не могли принять ту Истину, что древние понимали интуитивно… Человеческое тело — всего лишь временный сосуд для познания этого земного мира.
Он вынул изо рта перфорированный кляп и поднялся, оставаясь один в темноте своей
Шаря рукой в темноте, он нашёл коробок спичек, чиркнул одной и зажёг три вотивные свечи, расставленные на столе среди засохших цветов.
По мере того, как пламя свечей разгоралось, перед ним проступала фотография на стене.
Он умиротворённо улыбнулся её лицу.
Тёмные силы, угрожавшие ей, были могущественны и обладали необычайной проницательностью. Сейчас она была уязвимее, чем когда-либо, особенно потому что была рассеянна.
Голема тошнило от мысли, что она отдаётся тому, кто этого недостоин.
Иногда, когда она лежала в постели, переплетенная со своим новым любовником здесь, в Праге, Голем позволял себе наблюдать... будучи незримым гостем в её сознании, молча созерцая и отчаянно желая крикнуть ей в ухо: "Он — не тот, за кого себя выдаёт!"
Но Голем оставался безмолвным... мыслью в тени.
Крупнейший в мире издатель Penguin Random House выпускает почти двадцать тысяч книг в год, принося свыше пяти миллиардов долларов годового дохода. Его американская штаб-квартира расположена на Бродвее в Мидтауне
Манхэттена и занимает двадцать четыре этажа сверкающего серого стеклянного небоскреба, известного как Random House Tower.
В этот вечер офисы были безлюдны. В городе давно перевалило за полночь, даже уборщики закончили свои обходы. Тем не менее, на двадцать третьем этаже в угловом кабинете горел одинокий свет.
Редактор Джонас Фокман был ночным человеком. В свои бодрые пятьдесят пять он сохранял подростковый распорядок дня, совершал ежедневные пробежки в Центральном парке и носил на работу черные джинсы и кроссовки. Его вьющиеся черные волосы, к счастью, все еще были густыми, но борода определенно начала серебриться — ему нравилось думать, что это делает его похожим на Джозефа Конрада.
Фокман любил эту нетронутую тишину поздних часов, наслаждался одиночеством, разбираясь в запутанных сюжетах и витиеватых фразах, делая подробные заметки для авторов. Сегодня вечером он освободил стол, чтобы посвятить ночь своему любимому занятию… чтению только что полученной рукописи от нового автора.
Большинство изданных книг незаметно появлялись и исчезали, но избранные захватывали умы читателей и становились бестселлерами. Фокман возлагал большие надежды на ту, которую собирался прочесть. Он ждал ее несколько месяцев. Книга представляла собой смелое исследование тайн человеческого сознания, написанное известным специалистом по ноэтике Кэтрин Соломон.
Чуть больше года назад близкий друг Фокмана Роберт Лэнгдон привез Кэтрин в Нью-Йорк, чтобы за ланчем представить ее книжную идею. Презентация ученой была потрясающей — это была самая захватывающая заявка на нон-фикшн из тех, что Фокман когда-либо слышал. Уже через несколько дней он снял проект с рынка, предложив Кэтрин выгодный издательский контракт.
Прошлый год она провела за написанием книги в полной секретности, и только сегодня днем позвонила из Праги, сообщив, что закончила правку рукописи и готова к его оценке. Фокман подозревал, что Лэнгдон мог подтолкнуть Кэтрин прекратить бесконечные исправления и выслушать мнение редактора. Какой бы ни была причина, одно Фокман знал точно: если рукопись Кэтрин Соломон окажется хотя бы наполовину так же захватывающей, как и ее презентация, эта книга станет одним из важнейших проектов в его карьере.
Поиски понимания человеческого сознания быстро становились новым Святым Граалем науки, и Фокман чувствовал, что Кэтрин Соломон готова стать ведущим голосом в этой области. Если ее теория подтвердится, человеческий разум окажется совсем не таким, каким его представляли; эта истина произведет глубокий переворот в наших взглядах на человечество, жизнь и даже смерть.
Фокман задумался, не стоит ли перед ним работа, которая однажды встанет в один ряд с такими изменившими парадигму публикациями, как
Резкий стук в дверь Фокмана вернул его в реальность. Он крутанулся на стуле, удивленный ночным визитером в глухую полночь.
— Мистер Фокман? — Незнакомый молодой человек стоял на пороге.
— Да. Кто вы?
— Простите, что напугал вас, сэр, — парень поднял ламинированный бейджик компании. — Алекс Конан, отдел информационной безопасности. Я работаю в основном по ночам, когда нагрузка на систему минимальна.
Беспорядочная шевелюра и футболка с логотипом "Пиццерии Папагайо" делали его больше похожим на серфера, чем на техника. — Чем могу помочь, Алекс?
— О, скорее всего это ложное срабатывание, — ответил техник. — Но система только что подняла флаг по доступу к некоторым данным.
— Уверен, это ерунда, — продолжил парень. — Просто предупреждение о "неавторизованном пользователе" для нас редкость, но теперь, когда я вижу, что вы действительно
— Но я
Глаза парня слегка расширились. — Оу…
Фокман почувствовал легкую тревогу. — Кто-то вошел под моим логином?
— Нет-нет, — техник замотал головой. — Вернее, уже нет. Кто бы это ни был, его здесь нет.
— "Кто бы это ни был"? Что это вообще значит?!
Техник теперь выглядел обеспокоенным. — Это значит, кто-то проник в ваш личный сегмент, сэр — без пароля и авторизации. Надо быть реально крутым хакером, потому что у нас защита военного уровня…
— Погоди,
— Кто-то взломал один из ваших SVW, — сказал парень.
SVW — защищенные виртуальные рабочие пространства — относительно новая разработка PRH. Из-за участившихся случаев пиратства украденных рукописей, некоторые редакторы PRH начали настоятельно рекомендовать топовым авторам работать
Разглядев в её заявке потенциал бестселлера, Фокман настоял, чтобы Кэтрин соблюдала строгие меры безопасности во время работы над рукописью. Она охотно согласилась, сказав, что ей нравится идея удалённой работы над рукописью из любой точки мира, зная, что все материалы в одном безопасном месте с автоматическим бэкапом.
Большинство авторов мыслили аналогично, хотя одно их беспокоило.
Когда она звонила ранее из Праги, она нервно продиктовала Фокману свой код доступа, чтобы он мог начать читать и править текст. Фокман тут же освободил стол от других дел, чтобы погрузиться в её рукопись уже вечером и прочитать её от начала до конца за выходные. Однако теперь его долгожданный вечер чтения был прерван охранником в футболке, принёсшим тревожные новости.
"Какая книга?"
Паренёк достал из кармана смятый листок и стал его разворачивать. "Кажется, это какая-то
Фокман встрепенулся, почувствовав проблеск надежды.
"Вот, — сказал Алекс, читая записку. — Название...
Стоя под струями горячей воды в душе отеля, Роберт Лэнгдон закрыл глаза, вдыхая пар. Он сумел скинуть промокшую одежду, но так и не смог избавиться от окутавшего его с утра ощущения растерянности.
Лэнгдон подумал было позвонить Кэтрин, прервав её экскурсию по лаборатории доктора Гесснер, чтобы рассказать о случившемся, но передумал.
Обычно Лэнгдон сохранял спокойствие в стрессовых ситуациях, но этим утром он поддался панике, охваченный странным, почти животным страхом. Это чувство подавило его рациональное мышление... вид женщины, запах смерти, копьё, зловещий перезвон колоколов. Навязчивые воспоминания безостановочно прокручивались в голове.
Он мысленно вернулся к событиям прошлой ночи — всего пять часов назад — когда Кэтрин с криком его имени проснулась от жуткого кошмара. Он успокаивал её, пока она в панике пересказывала своё страшное видение.
Тогда, несмотря на очевидный ужас сна Кэтрин, Лэнгдон видел в его элементах логику. Шипастый нимб или сияющий венец фигурировал в её лекции тем вечером. Серебряное копьё обсуждалось с Бригитой Гесснер за кружкой пива после мероприятия. Запах серы мог остаться после их поездки к термальным источникам Карловых Вар. А взрыв в отеле наверняка был отголоском мрачных кадров в новостях вчера — репортажа о теракте в Юго-Восточной Азии.
Лэнгдон успокоил Кэтрин, напомнив, что абсент — сильный галлюциноген, и что она, вероятно, переживает из-за того, что её издатель скоро прочитает рукопись.
Либо кошмар Кэтрин предсказал будущее... либо будущее отреагировало на её сон. Какая из версий верна, Лэнгдон не понимал.
Ещё более жутким казалось то, что вчерашняя лекция Кэтрин как раз затрагивала этот феномен.
Со сцены Владиславского зала Кэтрин перечислила самые известные случаи прекогниции в истории, включая вещие сны Карла Юнга, Марка Твена и Жанны д’Арк. Она рассказала, как за три дня до убийства Авраам Линкольн поделился со своим телохранителем Уордом Хиллом Лэмоном сном, в котором видел накрытое саваном тело под охраной солдата, объявившего: "Президент убит убийцей".
Затем Кэтрин поведала о самом странном случае — Моргане Робертсоне, американском писателе, опубликовавшем в 1898 году роман
"Знаю, в зале есть скептики", — кокетливо бросила она взгляд в сторону Лэнгдона, — "поэтому я хочу рассказать об эксперименте, впервые проведённом годы назад моим коллегой из Института ноэтических наук. С тех пор его повторяли и развивали лаборатории по всему миру. Вот в чём его суть..."
Кэтрин нажала кнопку презентера, и на экране появилось изображение — испытуемый в камере с датчиками, сидящий перед небольшим киноэкраном.
"Снимая показания активности мозга специальным оборудованием, — начала она, — мы показываем испытуемому случайную последовательность изображений. Они делятся на три чёткие категории: жестокое насилие, идиллический покой или откровенные сцены сексуального характера. Поскольку каждый тип изображения активирует разные зоны мозга, мы наблюдаем в реальном времени, как сознание обрабатывает картинку."
Следующий слайд показал график мозговых волн с цветными всплесками, соответствующими типам изображений. "Как и ожидалось, соответствующие участки мозга активируются при появлении каждого конкретного изображения. Всё понятно?"
Зал дружно закивал.
"Отлично, — сказала она, увеличивая горизонтальную шкалу графика. — Эта временная шкала предельно точно фиксирует момент, когда компьютер случайным образом показывает изображение, и момент реакции мозга."
Лэнгдон гадал, к чему она ведёт.
"Если увеличить шкалу дальше, — продолжила она, демонстрируя миллисекундные интервалы, — мы обнаружим серьёзную аномалию."
Она умолкла, и спустя секунду зал взорвался удивлёнными возгласами. Лэнгдон разделял всеобщее замешательство. Согласно графикам, мозг испытуемого реагировал
"Как вы видите, — сказала Кэтрин, — этот человек регистрирует каждое изображение преждевременно. Соответствующий участок его мозга активируется на целых четыреста миллисекунд
Воцарилась тишина.
"Оказывается, — продолжила Кэтрин, - мозг реагирует не только до того, как изображение
Как и все вокруг, Лэнгдон был в шоке. Он также знал, что сама эта идея — представление о том, что человеческие мысли
Как знал Лэнгдон, эту концепцию повторяли и современные прогрессивные мыслители, и гениальные творцы. Бизнес-гуру Робин Шарма заявлял:
Стук заставил Лэнгдона вздрогнуть, и Владиславский зал растворился в его сознании. Он снова оказался в душе, услышав, как открывается дверь ванной. Сквозь матовое стекло душевой кабинки Лэнгдон разглядел расплывчатый силуэт входящего человека и с облегчением вздохнул.
"Только закончил", — крикнул Лэнгдон, выключая горячую воду и отказываясь от привычного ледяного обливания.
Он резко замолчал. Кэтрин там не было.
Лэнгдон стоял лицом к лицу с угловатым мужчиной в кожаной куртке.
"Да кто вы такой?!" — потребовал Лэнгдон.
Незнакомец сделал шаг вперёд, без тени улыбки. "Мистер Роберт Лэнгдон?" — произнёс он с сильным чешским акцентом. "Доброе утро. Я капитан Яначег из Úřad pro zahraniční styky a informace. Я позволил себе забрать ваш паспорт из спальни. Надеюсь, вы не против".
Мужчина показал удостоверение, но в парном воздухе Лэнгдон разглядел лишь смелый эмблему организации — льва, вставшего на дыбы.
"Я из ÚZSI, — хрипло сказал мужчина. — Чешской национальной разведывательной службы".
"Я скажу это
Лэнгдон растерялся. "Я... ужасно сожалею, — пробормотал он. — Трудно объяснить, капитан. Я ошибся".
"Согласен, — парировал мужчина, не проявляя эмоций. — Серьёзная ошибка.
Почему вы подняли тревогу?"
Лэнгдон понял, что придётся сказать правду. "Я думал, что произойдёт взрыв". Единственной реакцией офицера было лёгкое подёргивание густых бровей.
"Интересно. И что могло вызвать этот взрыв?"
"Не знаю... возможно, бомба".
"Понятно. Возможно, бомба. Значит, вы боялись, что в этом отеле бомба... но при этом побежали
"Предупредить мою... подругу".
Мужчина достал из куртки блокнот и прочитал: "Ваша подруга — мисс Кэтрин Соломон?"
Лэнгдона пробрал озноб, когда он услышал имя Кэтрин из уст офицера чешской разведки. Ситуация с каждой минутой становилась серьёзнее. "Верно. Но её уже не было".
"Понимаю, понимаю. Значит, зная, что ваша подруга в безопасности, вместо того чтобы спуститься обратно, вы рискнули утонуть в ледяной реке, выпрыгнув из окна?" Лэнгдон признал, что этот поступок удивил даже его самого. "Я запаниковал.
Внезапно зазвонил колокол... Это показалось зловещим".
"Зловещим?" Он выглядел оскорблённым. "Это "Ангелус", профессор. Церковные колокола звонят здесь каждый час, призывая к утренней молитве. Я бы подумал, вы это знаете".
"Да, конечно, но я не соображал. Колокола создали ощущение, будто время... не знаю... вышло. Я видел полицию в лобби ранее..."
"Время вышло? Так... значит, у вас была
"Не нужно платить, сэр, — сказал мужчина, смягчив тон. — Люди путаются. Это не проблема. Я просто пытаюсь понять,
"Мистер Лэнгдон?" — настаивал офицер.
Лэнгдон поёжился, крепче удерживая полотенце. "Как я сказал, я запутался. Мне дали неверную информацию".
Капитан прищурился и, сделав шаг ближе, тише сказал: "Собственно, профессор, проблема не в этом. Проблема в том, что у вас была
"Я не понимаю".
Офицер пристально смотрел, изучая его. "Нет?" Лэнгдон покачал головой.
"Профессор, — ледяным тоном произнёс капитан. — Сегодня рано утром в этом самом отеле моя команда обнаружила и обезвредила... бомбу. Она должна была сработать ровно в семь утра".
В мерцающем свете свечей Голем ещё раз бросил взгляд на её фотографию на стене. Затем задул свечи и покинул своё священное пространство.
Окутанный мимолётным светом своей квартиры, он вошёл в гардеробную. Его плащ с капюшоном и ботинки на платформе валялись на полу, поспешно сброшенные, чтобы он мог принять Эфир — путешествие, которое он всегда совершал обнажённым, без украшений и в полной темноте.
Голем аккуратно повесил костюм, смахивая засохшие кусочки глины с воротника. Туристов его облик часто пугал, но местные жители едва обращали внимание. Прага была городом драмы и фантазии, и праздные гуляки регулярно расхаживали по улицам, перевоплотившись в легендарных персонажей её истории — известных призраков, ведьм, несчастных влюблённых, мучеников-святых… и этого массивного глиняного монстра.
Голем знал историю глиняного монстра наизусть, потому что это была его собственная — дух-защитник… заключённый в физическую форму… обречённый жертвовать своим комфортом, чтобы нести чью-то боль.
Согласно легенде XVI века, могущественный раввин по имени Иегуда Лёв добыл мокрую глину с берегов реки Влтавы и создал из неё монстра, надеясь защитить свой народ. Используя каббалистическую магию, раввин начертал на лбу безжизненного стража еврейское слово, и глиняный монстр сразу ожил, наполнившись душой из иного мира.
Слово на его лбу было אמת —
Раввин назвал своё создание
— в память о земляной глине, из которой был создан монстр. С тех пор голем патрулировал улицы еврейского гетто, защищал людей в опасности, убивал злодеев и обеспечивал безопасность общины.
Но на этом легенда делала мрачный поворот.
Монстр начал чувствовать себя одиноким и сбитым с толку собственным насилием, в конце концов обратившись против своего создателя. Раввину едва удалось выжить после атаки монстра, отчаянно стерев одну из букв на лбу существа. Стерев букву
אמת стало מת.
Монстр рухнул на землю,бездыханный.
Над своим павшим творением раввин не стал испытывать судьбу. Он быстро разобрал тело из глины и спрятал куски на чердаке Староновой синагоги в Праге, где,
как говорят, земляные осколки лежат по сей день, возвышаясь над древним кладбищем, где теперь покоится раввин Лёв.
Он тоже был призван как защитник— хранитель женщины, чья фотография висела на стене его
Он уже убил одну из самых коварных предательниц — Бригиту Гесснер. Он до сих пор слышал отголоски её голоса, когда она в отчаянии рассказывала обо всём, что совершила вместе со своими сообщниками.
Некоторые её соучастники были здесь, в Праге, в пределах досягаемости Голема.
Другие находились за тысячи миль — серые кардиналы, действующие в тени.
Мысли Роберта Лэнгдона неистово кружились, пока он одевался в гостиничном номере. Он не мог осознать, что сегодня утром действительно предотвратили взрыв, не говоря уже о происшествии с женщиной на мосту.
Несколько минут назад Лэнгдон попросил рассмотреть удостоверение чешского офицера поближе, и тот нехотя согласился, подтвердив, что он Олдржих Яначек, шестидесятиоднолетний капитан УЗСИ. Как он пояснил Лэнгдону, аббревиатура расшифровывалась как "Урзад про загранични стыки а информаце" — Управление по международным связям и информации, — а произносилась "точно как пистолет- пулемёт — Узи".
Логотип агентства — восставший лев — сопровождался девизом
Последние три минуты Яначек стоял в дверях комнаты Лэнгдона, горячо споря на чешском по телефону и не спуская с него глаз.
Лэнгдон закончил одеваться, наконец согревшись в плотных чинос, водолазке и тёплом джемпере Dale. Он снял с тумбочки свои старинные часы Mickey Mouse и застегнул ремешок, понимая, что сегодня ему, возможно, понадобится постоянное напоминание сохранять лёгкость духа.
Он положил трубку и повернулся к Лэнгдону. "Это ваш
Яначек был необычайно долговязым, с сутулой осанкой, создававшей впечатление, что он вот-вот кинется вперёд. Лэнгдон последовал за ним в гостиную, где тот устроился как дома: включил камин, уселся в кожанное кресло и скрестил длинные ноги-паутинки.
Едва он устроился, раздался звонок у двери номера. Яначек указал на прихожую. "Впустите его."
В прихожей стоял эффектный чернокожий мужчина лет тридцати, примерно одного роста с Лэнгдоном — чуть выше шести футов, — с бритой головой, лучезарной улыбкой и чёткими чертами лица. Безукоризненно одетый в синий блейзер, розовую рубашку и шёлковый галстук, он больше походил на фотомодель, чем на человека, с которым капитан Яначек только что спорил по-чешски.
"Майкл Харрис", — представился он, протягивая руку. "Честь познакомиться, профессор Лэнгдон." В его акценте угадывалось американское происхождение, возможно, из Новой Англии.
"Спасибо", — ответил Лэнгдон, пожимая руку.
"Прежде всего, приношу извинения. Капитану Яначеку следовало связаться с моим офисом, прежде чем допрашивать вас."
"Понятно", — сказал Лэнгдон, не понимая вовсе. "А ваш офис это…?" Харрис выглядел удивленным. "Он вам не сказал?"
"Нет, он сказал, что вы мой
Харрис нахмурился, не делая попытки войти в номер. "Яначек развлекался.
"Моя работа, — тихо сказал атташе, — защищать ваши права как американца за границей, которые, судя по всему, что я уже слышал, сегодня утром былирастоптаны."
Лэнгдон пожал плечами. "Капитан Яначек был резок, но учитывая обстоятельства, я могу понять его действия."
"Это великодушно с вашей стороны, — прошептал Харрис. — Но предупреждаю, будьте осторожны со своей добротой. Капитан Яначек мастерски использует вежливость как слабость, и похоже, ситуация... необычная?"
"Совет, — добавил Харрис. — Этот отель и Карлов мост находятся под плотным наблюдением камер видеонаблюдения, а значит, Яначек уже знает все детали происшедшего. Так что вы должны говорить правду.
"Харрис!" — прогремел голос Яначека изнутри.
Они застали Яначека сидящим перед камином, спокойно потягивающим местную сигарету "Петра", запрокинув голову и выпуская дым в воздух.
"Все садятся, — скомандовал Яначек, стряхивая пепел в стоящее на полу растение в горшке. — Профессор, прежде чем мы начнём, мне нужен ваш телефон." Он протянул узловатую руку.
"Нет, капитан, — вмешался Харрис. — У вас нет законного пра—" "Моего телефона нет, — сказал Лэнгдон. — Я потерял его вводе."
"Конечно же потерял, — фыркнул Яначек, выпуская клуб дыма. — Как вам удобно. Садитесь."
Лэнгдон и Харрис сели напротив Яначека.
"Профессор, — начал капитан, — пока вы одевались, вы подвергли сомнению мои действия в этой ситуации. Вы сказали, что были шокированы тем, что я не
"Я был удивлен, но я не сомневался в ваших—"
"Мистер Харрис? — вмешался Яначек, поворачиваясь к атташе и затягиваясь сигаретой. — Может быть, вы просветите нашего профессора?"
"Конечно, — спокойно ответил Харрис. — Это разумный вопрос, и хотя я не могу говорить о конкретных методах капитана Яначека, я определенно могу подтвердить,
что его действия соответствуют общей стратегии контртерроризма. Широко разрекламированные атаки, даже
"Понятно". — Лэнгдон задумался, сколько терактов предотвращается ежедневно без ведома общественности.
Яначек наклонился к Лэнгдону, положив локти на колени. "Еще вопросы?" "Нет, сэр."
"Хорошо, тогда перейдем к
"Я не
"Вы подали сигнал тревоги! — взорвался Яначек. — Вы что-то знали! И, профессор, пожалуйста, не говорите снова "Это сложно". Я ценю, что вы известный ученый, но я тоже умный человек. Думаю, я способен понять ваши сложности."
"Мистер Лэнгдон, — спокойно произнес Харрис. — Это ваш момент; просто скажите правду."
Лэнгдон глубоко вздохнул, надеясь, что Иоанн Богослов был прав, провозгласив: "Истина сделает вас свободными".
Редактор Джонас Фокман раздражённо щёлкал компьютерной мышью, мысленно подгоняя загрузку терминала. Лишь двое людей на планете должны были иметь доступ к приватному серверу Кэтрин Соломон.
Фокману стало физически плохо от мыслей о возможном ущербе — все научные исследования Кэтрин, её записи и, что важнее всего, сама рукопись.
Позади него молодой техник заглядывал через плечо, нервно напевая что-то себе под нос, что только усилило раздражение Фокмана. Когда компьютер наконец включился, он открыл нужную папку и кликнул на ярлык раздела сервера под названием "СР" — "Соломон: рукопись без названия".
Фокман записал код доступа Кэтрин на карточке и спрятал её в ящик, но не успел его достать, как раздался незнакомый звук — три отрывистых гудка. Он повернулся к экрану, ожидая увидеть окно входа Кэтрин, но вместо этого перед ним было яркое красное сообщение об ошибке.
РАЗДЕЛ НЕ НАЙДЕН.
— Что за...? — Фокман снова кликнул на иконку СР. Послышались три коротких гудка и то же сообщение:
Техник широко раскрытыми глазами опустился рядом с Фокманом и перехватил управление клавиатурой и мышью. Фокман затаил дыхание, наблюдая, как его пальцы мелькают по клавишам. Попытка за попыткой – тот же результат. Три резких гудка.
— Не паникуйте, — сказал парень, звуча при этом совершенно панически. — Это просто значит, что чтобы замести следы, они удалили раздел.
—
— Да, сэр, то есть
— Спасибо, я знаю значение слова "удалить". Вы хотите сказать, что кто-то
все исследования и черновики рукописей по этому проекту?
— Да, сэр. Очистка данных — стандартная процедура после взлома. Это затрудняет отслеживание хакеров. — Он снова начал печатать. — Но не волнуйтесь, мистер Фокман, у нас есть резервное копирование, и все ваши данные будут в архиве PRH. Он расположен на нашем распределительном складе в Мэриленде. Я прямо сейчас подключаюсь, чтобы их восстановить.
Пальцы Алекса мелькали. — Нам осталось только подключиться к удалённому разделу и перенести—
Компьютер снова издал три коротких гудка. На экране всплыло знакомое окно.
Глаза техника округлились, когда он снова попробовал подключиться к резервному серверу.
— Ой... нет, — выдавил парень.
Алекс Конон вскочил и направился к двери. — Мне нужно перейти к своему терминалу, сэр. Я никогда не видел ничего подобного – это серьёзный прорыв.
Ошеломлённый Фокман сидел в кресле, пока шаги парня затихали в пустом коридоре. — Мне нужны эти файлы, Алекс! — крикнул ему вслед. — Моя автор доверила мне целый год своей работы!
Всю ночь в Лондоне мистер Финч наблюдал за стремительно меняющейся обстановкой.
Первой была Бригита Гесснер. Невролог прислала Финчу крайне тревожное сообщение о рукописи Кэтрин Соломон, а затем словно испарилась.
Затем сама Кэтрин Соломон. Тридцать пять минут назад в Праге она совершила нечто настолько неожиданное, что это нельзя было игнорировать.
Финч подумывал предупредить начальство в США, но там была глубокая ночь, а ему дали "полную оперативную свободу" для принятия стратегических решений. Высшее руководство также предпочитало сохранять правдоподобное отрицание в отношении операции
Итак, через несколько минут после того, как он узнал о действиях Соломон, следовал своим инстинктам и отдал приказ, передав в поле два слова.
Подтверждение поступило от его контактов в Праге и Нью-Йорке.
Это та женщина, которую вы видели? — потребовал капитан Яначек, — поднимая планшет. На экране был зернистый видеокадр: женщина с черными шипами вокруг головы, держащая в руках копье.
Яначек и атташе Харрис сидели напротив Лэнгдона у камина.
— Да, это она, — ответил Лэнгдон, вспоминая свою панику.
— Согласно записям видеонаблюдения, — сказал Яначек, — вы были на мосту, встретили эту женщину посередине, остановились, чтобы поговорить, а потом внезапно побежали обратно и эвакуировали отель. Что она вам сказала?
— Ничего, — ответил Лэнгдон. — Она проигнорировала меня и прошла мимо.
— Ничего не сказала? — Яначек прыснул. — Профессор, если она ничего не сказала… то почему вы запаниковали?
Харрис выглядел столь же озадаченным.
— На ней был этот странный колючий головной убор… и копье, — сказал Лэнгдон. — А еще было очень сильное… амбре. — Лэнгдон тут же осознал, насколько странно это звучит.
Капитан поднял брови. — Вам не понравился ее запах? Поэтому вы убежали?
— Она пахла… смертью.
Яначек уставился на него. — Смертью? И как именно, по-вашему, пахнет
— Не знаю… тленом, серой, разложением… Это сложный...
— Профессор Лэнгдон! — рявкнул Яначек. — Откуда вы узнали, что этот отель нужно эвакуировать?!
— Капитан, — вмешался Харрис. — Может, дадим мистеру Лэнгдону возможность объясниться?
Яначек постучал ручкой по блокноту, не отрывая взгляда. Лэнгдон глубоко вздохнул.
— Вчера вечером, — начал он максимально бесстрастно, — моя коллега Кэтрин Соломон читала лекцию в Пражском Граде. После этого мы вернулись сюда, в отель, и выпили в баре. К нам присоединился известный чешский нейрофизиолог — доктор Бригита Гесснер, которая и пригласила Кэтрин в Прагу. Доктор Гесснер настаивала, чтобы Кэтрин попробовала местный абсент, что та и сделала, и в результате ночной сон выдался беспокойным.
Яначек делал заметки. — Продолжайте.
— Примерно в половине второго ночи, — продолжил Лэнгдон, — Кэтрин проснулась в панике от кошмара. Она была крайне расстроена. Я привел ее сюда, к камину, усадил, заварил чай, дал прийти в себя, а когда она успокоилась, мы оба вернулись спать.
— Как мило с вашей стороны, — пробормотал Яначек. — И какое это имеет отношение к вашей выходке с эвакуацией
Лэнгдон замолчал, подбирая слова. Затем, собравшись, он сказал правду. — Ей снилось, — произнес он как можно спокойнее, — что в этом отеле произошел страшный взрыв.
По выражению их лиц Лэнгдон понял, что ни Яначек, ни Харрис не ожидали такого ответа.
— Это, конечно, крайне тревожно… — тихо сказал Харрис. "Но женщина... на мосту? Почему вы побежали, когда увидели ее?"
Лэнгдон вздохнул и заговорил медленно. "Потому что в сне Кэтрин женщина появилась рядом с нашей кроватью в этом номере. Она была одета в черное и на ней было..." Лэнгдон указал на изображение на iPad. "Именно это — остроконечный головной убор. И она держала серебряное копье. От женщины несло смертью, и она сказала, что Кэтрин умрет." Лэнгдон сделал паузу. "А затем во сне весь этот отель взорвался, убив всех."
Выражение лица Харриса тоже выражало недоверие.
"Я понимаю вашу реакцию, — сказал Лэнгдон. — Я сам до сих пор пытаюсь это осмыслить, но я говорю правду. Сегодня утром, когда я увидел ту самую женщину изсна Кэтрин во плоти, я запаниковал. Я испугался, что этот сон был каким-то... не знаю... предупреждением."
"Предупреждение во сне?!" — резко отреагировал Яначек, и его сильный чешский акцент делал историю еще менее правдоподобной. — "Так скажите мне, в волшебном сне мисс Соломон, в какое
Лэнгдон задумался. "Я не знаю. Она не упоминала время."
"И все же вы выпрыгнули из окна, чтобы сбежать к семи утра, именно тогда, когда должна была сработать бомба. Откуда вы знали про семь утра?!"
"Я
Харрис встал на защиту, обращаясь к Яначеку. "Капитан, этого достаточно."
"Да? — резко ответил Яначек, поворачиваясь к атташе. — В семь утра сегодня — точно в то время, когда бомба должна была взорваться —
"Это
"Капитан Яначек, — твердо предупредил Харрис. — Вы здесь явно перегибаете палку."
"Какую палку? — закричал капитан. — Теракт едва удалось предотвратить, а улики указывают, что эти двое американцев знали о взрыве заранее. Я не собираюсь принимать в качестве алиби волшебный сон!"
Харрис уставился на Яначека и не отступил ни на шаг. "Мы оба с вами знаем, что совершенно немыслимо, чтобы Роберт Лэнгдон или Кэтрин Соломон планировали взорвать отель. В этом нет никакого смысла."
"
"Абсолютно точно, — ответил Яначек. — В уголовных расследованиях я всегда задаю себе один простой вопрос: кому выгодно это преступление? Кто бы это ни был, каким бы невероятным это ни казалось, он — мой главный подозреваемый."
"Капитан, — вмешался Харрис, — какую
"Все верно." Несмотря на то, что Кэтрин упоминала о своей книге на лекции прошлым вечером, Лэнгдона встревожило, что этот человек осведомлен о ней.
"Более того, — продолжил Яначек, — насколько я знаю, эта книга поддерживает существование паранормальных способностей, таких как ясновидение, предвидение и тому подобное — специализация мисс Соломон. Мне кажется, новость о мистическом сне, спасшем отель, полный людей, очень помогла бы авторитету ее книги... и продажам?""
Лэнгдон уставился на офицера в полном неверии.
— Капитан, — Харрис явно был так же шокирован. — Ваши намёки совершенно...
— Единственно возможное объяснение, — сказал Яначек.
— Сэр, — тихо произнёс Лэнгдон. — Вы что, подразумеваете, что пожарная тревога и… кошмар были какой-то
Яначек усмехнулся и затянулся сигаретой. — После тридцати восьми лет следственной работы, профессор, я думал, что видел всё. Но в вашем мире социальных сетей меня постоянно поражает, на что люди готовы пойти ради внимания медиа… чтобы стать "вирусными", как вы, американцы, любите выражаться. Ваш план был, надо признать, гениален — удивительно безопасен и прост в исполнении.
— Как вы можете называть закладку бомбы
— Вы сами позаботились о безопасности, — повторил Яначек. — Бомба, которую мы нашли, была весьма мала и размещена в подвале, где нанесла бы минимальный ущерб. Вы позвонили анонимно, чтобы взрывчатку нашли до того, как кто-то пострадает.
— Кстати, — добавил Яначек, — корона из шипов — хороший штрих, очень запоминается на записях с камер.
Лэнгдону стало дурно. — Сэр, это полная ерунда.
— Если вы так считаете, — сказал капитан, — возможно, вы не
Лэнгдон отказался удостоить эти слова ответом.
— Я довольно искусен в раскрытии правды, профессор, — равнодушно промолвил Яначек, — поэтому мне не терпится услышать версию мисс Соломон. Если ей действительно приснилось то, что сбылось, тогда, возможно, она невиновна. Но это значило бы, что Кэтрин Соломон способна видеть будущее, что делало бы её поистине уникальной. Она
Сарказм в голосе Яначека не оставлял сомнений: теперь Лэнгдону и Кэтрин предстоит тяжёлая битва.
— А теперь последний вопрос, — сказал Яначек. — Где
— Встречается с коллегой, — коротко ответил Лэнгдон.
— С кем?
— С тем нейробиологом из Чехии, о котором я упоминал — с доктором Гесснер.
— И встреча состоится в его лаборатории? Лэнгдона удивило, что офицер об этом знает.
— Не волнуйтесь, — сказал Яначек. Он достал записку. — Я взял это из вашей спальни вместе с паспортами.
Это была записка, оставленная Кэтрин. Яначек просто проверял его.
— В котором часу встреча?
— В восемь утра, — ответил Лэнгдон.
Яначек глянул на часы. — То есть через несколько минут. Где эта лаборатория?
Лэнгдон вчера узнал, что лаборатория Гесснер находится в охраняемом памятнике Праги — Крестообразном бастионе, небольшой средневековой крепости, перестроенной в ультрасовременный исследовательский центр в четырёх километрах от центра города. — Я позвоню Кэтрин, — предложил он, предполагая, что она не захочет проходить допрос в присутствии Гесснер. — Уверен, она сейчас же вернётся—
—
Лэнгдон стоял на своём. — Я хочу поговорить с мистером Харрисом наедине.
— Последний шанс, — отрезал Яначек. — Где лаборатория?
Наступила долгая пауза, и прозвучавшие затем слова вонзились в спину Лэнгдона, как нож.
— Крестообразный бастион, — ровно сказал Харрис. — В четырёх километрах отсюда.
Роберт Лэндон чувствовал себя преступником, пока капитан Яначек вел его через холл отеля. Когда они проходили мимо стойки регистрации, у Яначека зазвонил телефон, и капитан отошел, чтобы принять звонок вне пределов слышимости.
— Профессор, — прошептал Харрис, воспользовавшись моментом, когда они остались одни. — Поймите — капитан Яначек
—
Лэнгдон покорно последовал за Яначеком и Харрисом из отеля на улицу, где легкая метель кружила снежинки. В феврале рассвет наступал поздно, но солнце уже взошло, заливая город сероватым светом. Подойдя к обочине, Харрис оторвался от телефона и сказал: — Капитан, я связался с послом.
— С самой
— Это
— Как знаешь. — Яначек усмехнулся, махнув рукой. — Уверен, мы с мистером Лэнгдоном прекрасно обойдемся без тебя.
— Ошибаетесь, — возразил Харрис. — Я забираю мистера Лэнгдона с собой в посольство. Там он сможет подождать в более комфортных условиях, пока вы вызовите доктора Соломон.
Лэндон вовсе не желал оставлять Кэтрин наедине с Янечеком и уже собирался запротестовать, когда капитан громко рассмеялся: — Мистер Харрис,
—
— С удовольствием предъявлю, если настаиваешь. Тем более, что он эвакуировал лучший отель Праги, а его оправдание - какая-то фантастическая сказка.
Харрис замолчал, обдумывая варианты. Спустя мгновение он повернулся к Лэнгдону с тревогой на лице: — Профессор, я запросил экстренную встречу с послом. Вы справитесь в одиночку полчаса?
— Конечно, — ответил Лэндон.
— Хорошо. Я проведу брифинг с послом и присоединюсь к вам в лаборатории —
возможно, с самой послом.
— Спасибо, — сказал Лэндон. — Уверен, мы во всем разберемся, как только поговорим с Кэтрин.
Харрис снова повернулся к Яначеку, который закурил очередную сигарету: — Капитан, имейте в виду: посольство наблюдает за вами. Мы не можем запретить вам быть невежливым, но если вы хоть на шаг выйдете за этические или юридические—
— Понял, — резко оборвал его Яначек, держа сигарету в тонких губах. Он отвернулся и подал знак стоящей неподалеку машине. Та с ревом тронулась с места и, подскочив к ним, замерла в сантиметрах от группы.
Лэндон отпрыгнул назад.
Черный седан Škoda был украшен логотипом ÚZSI на обеих дверях. Яначек открыл заднюю дверь и жестом велел Лэнгдону садиться.
Когда Лэнгдон залез внутрь, Янечек повернулся к Харрису: — Предупреждаю, атташе. Спешите. У меня нет намерения затягивать допрос мисс Соломон.
Такси Майкла Харриса выехало от Four Seasons. Водитель сигналил перед поворотом направо, явно принимая Харриса за ничего не подозревающего американского туриста, не знающего дороги в посольство США — идеальную мишень для завышенного тарифа.
—
У таксиста округлились глаза, и он резко свернул влево. Местные всегда удивлялись, когда американец говорил на беглом чешском — особенно если этим американцем оказывался темнокожий мужчина ростом под метр девяносто в отлично сидящем костюме.
Майкл Оку Харрис вырос в богатой филадельфийской семье, и его воспитала в основном няня — иммигрантка из Брно. По настоянию родителей она разговаривала с мальчиком только по-чешски, и к пятнадцати годам Майкл свободно владел двумя языками. После юридической школы в UCLA он решил применить свои лингвистические способности на должности в посольстве США в Праге — экзотическом городе с изысканной кухней, красивыми женщинами и интересной работой.
Однако в последние недели эта работа стала гораздо более занимательной, чем он ожидал. А сегодняшнее утро вывело "занимательность" на совершенно новый уровень.
Происшествие на Карловом мосту все еще оставалось для Харриса загадкой. Версия Яначека о том, что это была рекламная акция к новой книге Кэтрин Соломон, казалась нелепой, но Харрис вынужден был признать в ней странную логику; его всегда поражало, на какие рискованные шаги идут успешные люди ради продвижения по карьерной лестнице.
Уже несколько месяцев Харрис выполнял для посла некоторые "внеплановые" задания. Хотя формально это было законно, работа находилась на грани... и вызывала у него отвращение. Однако подпольные финансовые вознаграждения вкупе с личным влиянием посла оказались для Харриса непреодолимым соблазном.
Но смутное предчувствие подсказывало — аукнется.
В Старом Городе Голем пробирался через тесный лабиринт переулков около своей квартиры. Запутанная паутина проходов, некоторые шириной всего два метра, извивалась в древнем квартале, словно побеги вьюнка.
Идя по ним, Голем глубоко вдыхал, впуская холодный воздух в самые глубины лёгких, стараясь вновь настроить свой разум. Встречи с Эфиром всегда вырывали его из физической реальности, но зато обостряли чувства.
Голему для возмездия требовалась определённая информация, которой он пока не обладал. Действовать следовало с максимальной осторожностью — малейший след его поисков мог его выдать. Поэтому он тщательно выбирал следующую цель — тихое место, где можно было получить ответы анонимно.
Сегодня утром на нём была простая одежда — брюки, рубашка, парка, плиссированная кепка и тёмные очки, закрывающие бóльшую часть лица. Такой образ был для него куда привычнее, чем костюм, хотя он и дорожил моментами, когда мог шествовать по улицам как Голем, чей облик отражал его внутреннюю суть — могучего защитника из иного мира.
Этот наряд имел и практическую пользу. Прага была городом тотального наблюдения: камеры с распознаванием лиц стояли повсюду. Нередко говорили, что любовь пражан к маскарадам и маскам — не что иное, как попытка хоть на мгновение ощутить анонимность. Так что, когда Голему требовалась полная неизвестность, он обретал её под толстым слоем глины, что давало ему свободу передвижения в физическом мире.
Вчера вечером он облачился в костюм Голема не чтобы скрыть лицо, а чтобы спрятаться от доктора Гесснер.
Голем вышел на более широкий переулок — Мелантрихову. Всё ещё слишком узкую для машины, аллею украшали несколько магазинов и кафе, только начинавших открываться. Немногочисленные туристы начали бродить по лабиринту улиц, потягивая кофе и фотографируя уникальные извилистые переулки.
Свернув направо, Голем прошел мимо Музея секс-машин с его экспозицией приспособлений, предназначенных для услады человеческого тела. Они не привлекали его; Эфир давал гораздо более полное удовлетворение, чем физические наслаждения.
И все же непристойные изображения в музейных витринах вызвали в его сознании образ
этого мужчину как можно быстрее. Его смерть, конечно, опечалит ее, но Голем полностью возьмет на себя ее боль и поможет ей забыть.
Когда он вышел на главную площадь, воздух наполнился ароматом жареных каштанов и звуками бокка — маленькой богемской волынки, любимицы уличных музыкантов. Заснеженное пространство брусчатки было уже усыпано группами утренних туристов, часть которых собралась под астрономическими часами, чтобы увидеть процессию святых в восемь утра.
Поблизости несколько ряженых персонажей позировали для фото в обмен на чаевые. Мужчины были облачены в длинные темные мантии, цилиндры и носили яркий арлекинский грим — лица, полностью выбеленные, за исключением черных глазных впадин.
Религия и оккультизм были вплетены в саму ткань этого города, и посетители постоянно встречали на улицах ангелов, святых, дьяволов и персонажей древних мифов. Актриса в образе черного ангела часто стояла на площади, расправив темные крылья перед отелем U Prince, зазывая гостей в знаменитый подвальный грот отеля — бар "Черный Ангел".
В этот час крылатый ангел уже отправился домой спать, и элегантный вход в отель был пуст, как он и ожидал. Голем скользнул внутрь и спустился по винтовой лестнице к бару. Он надеялся найти там нужные ему ответы.
"Черный Ангел" располагался в готической каменной пещере XII века, в нескольких этажах под отелем. По преданию, во время реставрации рабочие обнаружили потайную комнату с сундуком, заполненным древними дневниками некоего Алоиса Крхи. В дневниках содержались рецепты экзотических коктейлей и мистических эликсиров прошлого, некоторые из которых, как ходили слухи, обладали магическими свойствами. Туристы посещали бар "Черный Ангел" в надежде, что в его знаменитом девизе есть доля правды: ЗДЕСЬ НЕВОЗМОЖНОЕ ВОЗМОЖНО.
Джонас Фокман стоял один у окна своего офиса на двадцать третьем этаже, безучастно глядя на огни Манхэттена в два часа ночи.
Он все еще надеялся, что в любой момент позвонит техник и скажет, что "взлом" оказался просто цифровым сбоем, но Фокман чувствовал - происходит нечто куда более зловещее.
Он взял телефон, чтобы позвонить Кэтрин в Прагу, но, подержав трубку, положил ее обратно. В Центральной Европе было еще раннее утро, а новости наверняка будут для нее губительны. Кэтрин доверилась Фокману, и он чувствовал моральный долг исправить положение... особенно после того, как уговорил ее работать на защищенном корпоративном сервере.
Фокман заставил себя сделать глубокий вдох и выдох. Он напомнил себе, что сегодня
Фокман пересек кабинет, закрыл дверь и защелкнул задвижку. Затем подошел к книжным полкам, уставленным издательскими реликвиями: рекламными плакатами, печатными формами, литературными наградами, фрамами с бестселлерами и пробными экземплярами книг ограниченного тиража. С верхней полки он достал одну из самых дорогих вещей - именную кофейную кружку.
На кружке были изображены символы чаши, треугольника и розы. Это был подарок Роберта Лэнгдона после их первой совместной публикации двадцать лет назад -
Из кружки Фокман достал ключ, вернулся к столу и открыл им нижний ящик.
Там, надежно упрятанный, лежал толстый блок печатных листов - 481 страница с двойным интервалом, аккуратно сложенных и перетянутых резинками. Фокман вынул рукопись и положил на массивный деревянный стол.
На титульном листе было всего две строчки.
Большинство редакторов использовали текстовые редакторы и функцию
"Исправления" для правки цифровых рукописей, но Фокман предпочитал стопку бумаги и традиционную синюю ручку.
Было время в издательском деле, и не так давно, когда рукописи существовали в единственном экземпляре. Авторы писали от руки, сдавали рукописи в издательство в коробках.
Тем не менее, первым делом он решил создать цифровую копию. Раньше для этого нужно было перепечатывать рукопись целиком. Сейчас сканеры оптического распознавания символов делают это за минуты.
Но размышляя о плане, Фокман с тревогой осознал: OCR-сканеры и копировальные аппараты издательства подключены к корпоративной сети; если хакеру удалось проникнуть в самую защищенную базу PRH, то сетевое оборудование вряд ли можно считать безопасным. После сегодняшних событий Фокман не собирался рисковать.
Он взглянул на часы:
Уверенный в своем плане, Фокман быстро завернул рукопись в пупырчатый конверт, запечатал его и сунул в рюкзак. Натянув черные кроссовки и старомодное серое пальто, он закинул рюкзак на плечо, вышел из офиса и запер дверь. Через тридцать секунд он уже спускался на лифте.
Выходя из лифта, Фокман помахал ночному сторожу у поста безопасности в просторном холле. "До завтра, Марк."
"Спасибо, мистер Фокман. Спокойной ночи."
По пути к выходу он прошел между двумя высокими книжными стеллажами холла, где гордо красовались классические издания Random House начиная с 1900-х годов, когда основатели Беннетт Серф и Дональд С. Клопфер создали компанию как небольшое издательство перепечаток. Литературные пристрастия основателей были такими разнообразными, что казались почти "случайными", отсюда и название.
На этих почетных полках стояло несколько книг, изданных Фокманом, и до сегодняшнего вечера он был уверен, что первый тираж книги Кэтрин тоже займет здесь место.
Ночь была морозной, тротуары в этот час пустовали. Фокман повернул направо на Бродвей и зашагал на юг к Пятьдесят Пятой улице, ледяной ветер раздувал полы его пальто.
Переходя проспект, он был слишком погружен в свои мысли, чтобы заметить черный фургон, следовавший за ним в квартале позади.
Отдел защиты данных PRH расположен на четвертом этаже Random House Tower и состоит из шести защищенных терминалов, скрытых среди жужжащих серверных стоек. Это компактное подразделение отвечало за поддержание неприступного брандмауэра вокруг внутренних серверов издательства.
Техник по безопасности Алекс Конан сейчас лихорадочно печатал на своем терминале, только что убедившись, что от рукописи Кэтрин Соломон и её исследовательских папок не осталось и следа — всё было обнулено, стерто и не могло быть восстановлено.
Тревожило то, что система обнаружения и предотвращения вторжений не отметила никаких следов взлома уязвимостей — ни необычных записей в реестре, ни измененных файлов, ни модифицированных конфигураций системы, ни подозрительных перехваченных пакетов. Очевидно, хакеры обладали уникальными навыками.
Желая сообщить новости Джонасу Фокману, Алекс набрал его офис, но тот не ответил.
Он позвонил дежурному в холле. "Марк, это Алекс Конан из системного отдела. Не мог бы ты срочно вызвать Джонаса Фокмана в центр безопасности? Это очень важно."
"Он меня не услышит," — ответил охранник своим обычным веселым тоном. "Он только что вышел из здания."
Алекс предположил, что Фокман просто вышел подышать воздухом и вот-вот вернется. Он размышлял, стоит ли предупредить руководство PRH, но в данный момент они всё равно ничем не могли помочь, а его самого, скорее всего, уволят на месте за то, что это случилось под его надзором.
Навыки Алекса в хакинге были серьезными, как у большинства техников, работающих в системе безопасности. Дав ему несколько часов и немного удачи, у него были шансы выяснить,
Втиснутый на заднее сиденье Škoda Octavia, Роберт Лэнгдон чувствовал себя, как в клетке. Впереди капитан Яначек откинул свое кресло до упора, и теперь колени Лэнгдона упирались в грудь, усиливая нарастающую клаустрофобию.
Из вентиляции дул обжигающе горячий воздух, смешанный с сигаретным дымом капитана, и Лэнгдон был рад, что на нем только джемпер Dale, а не объемная парка Patagonia.
Яначек снова говорил по телефону, шепотом ведя разговор на чешском, пока машина мчалась на юг вдоль берега Влтавы. Водитель капитана — коренастый лейтенант лет двадцати с небольшим в синем комбинезоне ÚZSI и сдвинутом набекрень армейском берете — больше напоминал культуриста или профессионального борца, чем сотрудника правоохранительных органов. Он одним рулем виртуозно лавировал между машинами, словно пытаясь произвести впечатление на начальника.
Пока машина неслась на юг вдоль реки по Масариковой набережной, Лэнгдона затошнило, и он вынужден был отвести взгляд в окно, пытаясь зацепиться глазами за открытое пространство.
Они только что проехали небольшой остров на Влтаве, где возвышался ярко- желтый неоренессансный дворец Жофин. В разительном контрасте с древним дворцом слева по курсу возникло самое знаменитое ультрасовременное здание Праги
— "Танцующий дом". Две его башни будто склонились друг к другу в танце. Архитектор Фрэнк Гери называл их
Лэнгдона давно восхищала страсть Праги к авангардному искусству. Здесь, в Центре DOX, Торговом дворце и музее Кампа, хранились одни из самых прогрессивных коллекций мира. Однако уникальной чертой Праги были импровизированные "поп-ап" инсталляции, спонтанно появлявшиеся по всему городу — такие как
— Профессор, — резко обернувшись к Лэнгдону, произнес Яначек, еще сильнее вдавливая спинку кресла ему в колени. — Когда мы приедем в Крепостной бастион, я разведу вас с мисс Соломон. Я намерен допросить ее без вашего присутствия. Не хочу, чтобы вы скоординировали свои показания.
— Наши
— Все, что я вам сказал, абсолютнаяправда.
— Рад это слышать. Значит, вам не о чем беспокоиться. Яначек уже повернулся обратно.
Лэнгдон волновался за Кэтрин, которой предстоял разговор с Яначеком. Капитан, похоже, уже решил, что двое американцев — или по крайней мере
И все же, как ни напрягал Лэнгдон мозг, он не находил никакого объяснения тому, как ее сон мог предсказать события на Карловом мосту.
Единственное оставшееся объяснение, каким бы невероятным оно ни казалось Лэнгдону, заключалось в том, что Кэтрин пережила
Для Лэнгдона сложность состояла в том, что он никогда не верил в предвидение. За свою карьеру он не раз сталкивался с этим явлением в древних текстах, но всегда отвергал идею ясновидения, утверждая, что предсказание под любым названием – пророчество, гадание, авгурия, дивинация, астрология – самый древний обман вистории.
С тех пор как человечество начало фиксировать свое прошлое, оно мечтало заглянуть в будущее. Пророки вроде Нострадамуса, Дельфийского оракула и майянских астрологов почитались как полубоги. Даже сегодня образованные люди толпами ходят к хиромантам, гадалкам, экстрасенсам и современным астрологическим гуру.
Студенты Лэнгдона часто спрашивали его о Нострадамусе, возможно, самом известном "провидца" всех времен. Загадочные катрены пророка, казалось, предсказали, помимо прочего, Французскую революцию, приход Гитлера к власти и падение Башен-близнецов. Лэнгдон признавал перед аудиторией, что в некоторых четверостишиях пророка действительно встречались
"Неудивительно, что мы находим случайные совпадения, — говорил Лэнгдон. — Мы все хотим верить в магию или нечто за пределами реальности, поэтому наш разум часто обманывает нас, заставляя видеть то, чего на самом деле нет".
Чтобы проиллюстрировать свою точку зрения, Лэнгдон ежегодно начинал занятия со студентами-первокурсниками с просьбы указать точные дату и время рождения. Через неделю он вручал каждому запечатанный конверт с его именем, утверждая, что передал данные известному астрологу для составления персонального прогноза. Когда студенты вскрывали конверты, они неизменно ахали от изумления — настолько точными казались предсказания.
Затем Лэнгдон предлагал им обменяться листками. К всеобщему удивлению, оказывалось, что все "астрологические прогнозы" были
Лэнгдон объяснял, что стремление находить в общих фразах личную истину называется эффектом Барнума — названным так в честь "тестов личности" балагана
P.T. Барнума, с помощью которых он дурачил посетителей цирка, заставляя их верить в свои экстрасенсорные способности.
Седан ÚZSI резко повернул налево, выводя Лэнгдона из раздумий, когда машина начала подниматься по заросшему лесом склону в парке Фолиманка — обширной зелёной зоне на окраине центральной Праги.
На вершине холма Лэнгдон едва различил каменные укрепления Бастиона Распятия, возвышавшиеся над гребнем. Он никогда не посещал эту небольшую крепость, которая много лет лежала в руинах и была отреставрирована лишь недавно, но теперь знал о реконструкции гораздо больше, чем хотел бы — благодаря неустанным и горделивым рассказам её нового жильца прошлой ночью.
Доктор Бригита Гесснер.
Чешский нейрофизик входила в совет лекционного фонда Карлова университета и лично пригласила Кэтрин выступить вчера с докладом. После лекции Гесснер присоединилась к Кэтрин и Лэнгдону за бокалом вина в отеле. Однако вместо поздравлений в адрес блистательного выступления Кэтрин, Гесснер едва упомянула об этом, предпочитая рассказывать о собственных исследованиях и своей невероятной новой частной лаборатории.
"Крепость довольно небольшая, но это
Гесснер продолжала хвастаться, что ее успехи в области технологий сканирования мозга и нейроинформационных сетей дали ей полную свободу в исследованиях — как финансовую, так и программную — и теперь она посвящает время работе над "чем мне угодно, в условиях абсолютной конфиденциальности".
Когда служебный седан ÚZSI выехал из лесной зоны, взгляд Лэнгдона упал на лабораторию, возвышающуюся на скале, и его неожиданно пронзила тревога за безопасность Кэтрин.
Почему-то Лэнгдон ощутил внезапную опасность. Он надеялся, что это не предчувствие.
Джонас Фокман дул в сложенные лодочкой ладони, шагая по Пятьдесят Второй улице, безлюдной в этот час. Ночь была ледяной, а рукопись в его рюкзаке казалась непосильной ношей. К счастью, круглосуточное отделение FedEx находилось всего в квартале, за Седьмой авеню.
Фокман все еще пытался понять, почему кто-то нацелился именно
— гарантированные бестселлеры знаменитых авторов, от которых зависела прибыль издательства. Это не имело смысла. Фокман начал подозревать, что взлом вообще не был связан с пиратством, а скорее…
В двадцати ярдах впереди черный фургон притормозил у обочины и заглушил двигатель. Фокман инстинктивно сбавил шаг, почувствовав себя неуютно на пустынной улице в такой час. Однако через мгновение он понял, что его параноя беспочвенна: водитель спрыгнул на тротуар, весело насвистывая и просматривая записи на планшете. Не удостоив Фокмана даже взгляда, он зашагал в противоположную сторону.
Фокман расслабился и продолжил путь, проходя мимо фургона.
Впереди остановившийся водитель поднял взгляд на номера зданий, сверяясь с планшетом, затем развернулся и пошел обратно. "Джонни! — крикнул он в сторону фургона. — Какой там адрес в письме? Я не вижу здесь никакого сувлаки!"
"Еще квартал дальше, — подсказал Фокман, указывая рукой. — Сразу за Седьмой—"
Сзади чей-то кулак врезался ему в правую почку, а на голову натянули черный мешок. Прежде чем Фокман успел понять, что происходит, две пары грубых рук подняли его с земли и швырнули в фургон. Он тяжело приземлился на жесткий пол, потеряв на мгновение дыхание. Дверь захлопнулась, и уже через секунду фургон рванул с места.
Задыхаясь и ничего не видя, перепуганный редактор пытался отдышаться и осознать положение. Фокман редактировал достаточно триллеров, чтобы знать, что происходит с персонажем, когда его ослепляют и бросают в фургон.
Ничего хорошего.
В трех кварталах, в башне Random House, Алекс Конан перепробовал все контакты Фокмана — рабочий, домашний, мобильный, — но нигде не смог дозвониться.
Похоже, Фокман просто выключил телефон и отправился в ночь — возможно, в
"На камнях", ближайший виски-бар, куда захаживали невротичные редакторы, пытающиеся успокоить расшатанные нервы в любое время суток.
Пока Алекс не достиг прогресса в поиске хакеров. Он тщательно изучил последствия взлома, но не нашел ничего подозрительного.
Согласно протоколу PRH, такой звонок был запрещен. Все коммуникации с авторами должны были осуществляться только через их редакторов — доверенных людей, знающих, как обходить писательские капризы и комплексы.
С этой мыслью Алекс открыл файл Кэтрин Соломон, нашел номер мобильного и набрал его. Фокман упоминал, что Кэтрин сейчас в Европе, а значит, у нее раннее утро. Но даже если он разбудит ее, она поймет, что это срочно.
Телефон Кэтрин прозвонил четыре раза и перешел на автоответчик.
Он повесил трубку и снова попробовал дозвониться Фокману.Безрезультатно.
Тут он вспомнил, как Фокман упоминал, что Соломон путешествует с другим его автором — профессором Гарварда Робертом Лэнгдоном.
Он открыл файл Лэнгдона и набрал егономер.
Звонка даже не произошло — его сразу перебросило на автоответчик. Алекс положил трубку, внезапно ощутив одиночество.
В Лондоне Финч только что получил подтверждение, что его запасные планы приведены в действие как в Праге, так и в Нью-Йорке. Известие пришло через защищённую военную коммуникационную платформу Signal, обязательную для всех полевых операций благодаря сквозному шифрованию всех текстовых и голосовых сообщений.
Финч, американец, занимал тайную должность в европейской штаб-квартире глобальной организации, известной среди посвящённых как "Кью". Загадочное прозвище компании было отсылкой к персонажу романов о Джеймсе Бонде — технологу-изобретателю "Кью", создававшему смертоносные новшества на службе Её Величества Королевы.
Как и его вымышленный тёзка, реальное "Кью" также разрабатывало передовые технологии на службе у высшей силы… хотя и куда более влиятельной, чем любая королева. Сущность, основавшая "Кью" в 1999 году, имела беспрецедентное влияние в мире, и хотя её присутствие редко замечали или даже подозревали, её действия регулярно меняли ход мировых событий.
В свои семьдесят три года Эверетт Финч имел рейтинг ФИДЕ мастера 2374, ежедневно проплывал девять тысяч метров на гребном тренажере и завершал завтрак приёмом трёхсот миллиграммов Нувигила — ноотропного препарата, превращавшего его разум в гоночный болид "Формулы-1" на трассе, заполненной минивэнами.
После десятилетия, проведённого на руководящей должности в могущественной материнской организации "Кью", три года назад Финчу поручили сверхсекретное задание в лондонском офисе. Ещё ему сообщили, что он возглавит разработку одного из самых амбициозных и засекреченных проектов в истории… кем бы и где бы они ни предпринимались.
"Порог".
Ему объяснили, что проект требует определённой гибкости в отношении юридических и моральных ограничений, а Финча выбрали за владение "этическими критериями, взвешенными на успех" — моральными рамками, ставившими результат выше чистоты совести.
Финч не удивился, прочитав в назначении:
Важность "Порога" невозможно переоценить. Он оправдывает любые чрезвычайные меры, которые вы сочтёте необходимыми для его успеха.
Прошло полчаса с тех пор, как Голем вошёл в отель U Prince и спустился в подземный бар "Чёрный ангел". Бар оказался закрыт: уборщики подметали пол, натирали кожаные диваны и выковыривали окурки из грубо отёсанных древних каменных стен.
Прежде чем его заметили, Голем прошёл мимо бара за угол — в кладовку со столом и двумя старыми компьютерами, на потускневших экранах которых светился логотип "Чёрного ангела". Круглосуточный доступ в интернет для посетителей оставался милой реликвией тех времён, когда иностранные телефоны в Праге почти не работали, и туристы заходили в бар просто чтобы отправить письмо.
Ранее Голем понял, что для осуществления плана ему нужна конкретная техническая информация, и сразу вспомнил о "Чёрном ангеле". За этим компьютером никто не следил.
И этот крючок теперь был найден.
Гесснер выдала много секретов, пытаясь спасти собственную жизнь — среди них оказался и факт наличия неожиданно мощного технологического устройства в глубине их подземной лаборатории, запечатанного в герметичном хранилище со стенами из двухметрового армированного бетона.
С полученной информацией он теперь точно знал, как это сделать.
Голем быстро стёр историю браузера и перезагрузил компьютер. Выйдя обратно на площадь, он чувствовал себя живым от предвкушения мести, столь дерзкой, что её отголоски ощутили за тысячи километров от Праги… все, кто был виновен.
Бастион "Распятие" возвышается на лесистом гребне, обрамляющем северную оконечность парка Фолиманка. В середине XIV века эта величественная вершина привлекла внимание императора Священной Римской империи Карла IV, который посчитал её идеальным местом для строительства укрепления, откуда можно было обозревать его любимый родной город — Прагу, цветущую жемчужину христианства.
Вдоль гребня император возвёл каменную ограду, увенчанную небольшой, но крепкой крепостью. Её высокое расположение напомнило ему гору, на которой был распят Христос, и он назвал укрепление "Бастион Распятия".
Седан ÚZSI поднимался всё выше по въездной дороге, пока не остановился перед бастионом. Лэнгдон осмотрел древнюю крепость, впечатлённый её элегантным модернистским ремонтом.
Яначек выпрыгнул с пассажирского сиденья, распахнул дверь Лэнгдона и нетерпеливо махнул, чтобы тот выходил. Тот быстро подчинился, рад покинуть тесный автомобиль и всё сильнее встревоженный желанием увидеть Кэтрин.
Грубоватый водитель остался в машине, пока Яначек вёл Лэнгдона сквозь падающий снег к лаборатории. На припорошенной гравийной дорожке Лэнгдон разглядел несколько цепочек размытых следов — среди них, несомненно, были и следы Кэтрин, пришедшей на встречу с Гесснер.
Над главным входом висела изящная бронзовая табличка: ИНСТИТУТ ГЕССНЕР. Дверь бастиона представляла собой широкое, стильное матовое армированное стекло в стальной раме. Яначак дёрнул ручку, но дверь не поддалась. Он громко постучал по толстому стеклу.
Ответа не последовало.
Тогда Яначек повернулся к домофону рядом с дверью — там были биометрический сканер пальца, динамик и кнопка вызова.
Яначек нетерпеливо нажал кнопку вызова, раздался гудок, и внутри зазвонил домофон. Они подождали, но после пятого звонка гудение прекратилось.
Яначек отступил и поднял свои запавшие глаза к камере безопасности, незаметно установленной над дверью, словно бросая ей вызов. Он поднял удостоверение ÚZSI перед камерой и снова нажал кнопку вызова.
Прошло ещё пять гудков, но никто не ответил.
Лэнгдон взглянул на камеру, гадая, не смотрит ли сейчас Кэтрин на него.
— Дайте мне номер мобильного Кэтрин Соломон, — сказал Яначек, доставая телефон.
Лэнгдон назвал его по памяти, и Яначак набрал номер, переключив телефон на громкую связь. Вызов сразу перешёл на голосовую почту Кэтрин.
Янечек что-то пробурчал себе под нос и повернулся, крикнув в сторону машины:
— Павел!
Толстошеий водитель выскочил из-за руля и поспешил к Яначеку, как пёс к хозяину.
Янечек указал на стеклянную дверь.
Лейтенант Павел кивнул, достал пистолет, принял положение для стрельбы и нацелился на дверь.
Раздались шесть выстрелов почти слитно — пули пробили центр стекла, оставив почти идеальную группировку. Укреплённое стекло не разлетелось, его вязкий внутренний слой сохранил целостность. Не теряя времени, лейтенант Павел развернулся и нанёс резкий удар ногой по кругу пулевых отверстий. Стекло покрылось паутиной трещин. Он ударил ещё раз — и вся панель рухнула внутрь, вывалившись из рамы и скользя по полу в осколках закалённого стекла, похожих на сверкающие кубики сахара.
Лэнгдон наблюдал с недоверием, гадая, думал ли Яначек о том, что за матовой дверью мог оказаться кто-то в момент стрельбы.
Павел перезарядил пистолет и шагнул в образовавшийся пролом, хрустя осколками. Осмотревшись, он махнул:
— Прошу вас, профессор, — сказал Янечек. — Или вы предпочитаете подождать в машине?
Лэнгдон вовсе не хотел оставлять Кэтрин наедине с Яначеком и его безбашенным подручным. Сердце колотясь, он сделал шаг к разрушенному проёму, размышляя, сколько раз за историю эта средневековая крепость была взята штурмом.
Посольство США в Праге расположено во дворце Шёнборн. В здании более ста комнат, многие сохранили оригинальную лепнину на стенах и десятиметровые потолки. Построенный в 1656 году одноногим графом — Рудольфом фон Коллоредо-Вальдзее — роскошный дворец включает несколько пандусов, по которым граф мог въезжать на лошади прямо внутрь. Теперь, став официальным посольством США, дворец вмещает двадцать три сотрудника, работающих в интересах Америки в этом регионе.
Этим утром пресс-секретарь посольства Дана Данек одна сидела в своем кабинете, составляя расписание на день. Тридцатичетырёхлетняя уроженка Праги, она в юности работала моделью в Лондоне, где в совершенстве овладела английским. Вернувшись в Прагу и получив диплом программиста, она устроилась в посольство США и попала в отдел по связям с общественностью.
В этот снежный зимний день в ее кабинете было холоднее обычного, и Дана подошла к классическому радиатору, наклонившись, чтобы включить его для дополнительного тепла.
Она обернулась и слегка закружилась в голове, как это случалось каждый раз при виде ослепительно красивого атташе по правовым вопросам Майкла Харриса. В стенах посольства он всегда держался с ней подчёркнуто вежливо; понятное дело, куда приятнее было то, как он общался с ней
— Ты не на том этаже, — игриво сказала Дана, уже зная, что Харрис запросил срочную встречу с послом. — Она наверху, в своём кабинете, ждёт тебя.
— Можешь сделать кое-что для меня? — неожиданно серьёзно спросил Харрис.— Это важно.
Харрис быстро объяснил свою просьбу.
Дана уставилась на него, пытаясь понять, не шутит ли он. — Извини… женщина в шипованной тиаре?
Харрис кивнул. — Она была на Карловом мосту незадолго до семи утра. Мне нужно только узнать, откуда она пришла и куда направилась потом".
Запрос был необычным. Доступ Даны к системе видеонаблюдения технически ограничивался оценкой конкретных инцидентов, затрагивающих общественные отношения — митингов, демонстраций, протестов и тому подобного. Этот случай явно выходил за рамки.
"Не волнуйся, — настаивал он. — Я прикрою тебя".
"Посмотрю, что смогу найти", — ответила она.
Он слегка сжал её плечо. "Спасибо. Зайду после встречи".
В последние недели Майкл стал подозрительно скрытным, особенно насчёт своих вечерних дел. Он всё чаще отказывался встречаться с Даной после работы и уходил от ответов на расспросы. Дана начала подозревать, что у него появилась другая.
Волна ревности накатила внезапно. Что, если его просьба — это
Тем не менее Дана села за свой стол и вошла в систему видеонаблюдения посольства. "Ну что, Майкл, давай проверим".
После вступления Чехии в НАТО в 1999 году по Праге установили более
Дане Данек тоже не по себе от этой слежки, но жителям Центральной Европы ничего не оставалось, кроме как смириться с пристальными глазами "Эшелона", отслеживающими их жизнь. Включая и её собственные ночные визиты к Майклу Харрису.
Тем не менее гражданские движения вроде @ReclaimYourFace регулярно устраивали антиамериканские акции против круглосуточного видеонаблюдения. Контраргумент посольства был прост и точен:
С этой мыслью Дан навела курсор на карту Праги, выбрала Карлов мост и открыла архивные записи с его камер.
Барабанные перепонки Лэнгдона еще звенели от выстрелов, когда он переступил через разбитый дверной проем в бастион "Распятие". Его мокасины хрустели по осколкам стекла, усыпавшим розовый мраморный пол, когда он присоединился к Яначеку и лейтенанту Павлу в элегантном холле.
Справа тянулся коридор, но Яначек, казалось, был больше сосредоточен на массивной стальной двери прямо перед ними. Надпись ЛАБОРАТОРИЯ красовалась на двери с небольшим армированным окошком и биометрической панелью.
— Лестница в лабораторию, — сказал Яначек, заглядывая в окошко и проверяя запертую дверь.
Лэнгдон осмотрелся в поисках лифта, размышляя, как Гесснер спускала в свою лабораторию тяжелое научное оборудование, но в вестибюле, кроме этой лестницы и коридора справа, ничего не было. Он так и не увидел никакой панели для "хитрого кода", о котором доктор Гесснер похвалялась прошлым вечером.
Яначек изучал вырванную раму разбитого безопасного стекла на полу. Через мгновение он присел, поднял раму, подтащил ее к входу в лабораторию и поставил подпоркой к двери. — Временная сигнализация, — объявил он. — На случай если твоя подруга решит улизнуть, пока мы не смотрим.
Лэнгдон не мог поверить, что Яначек считал Кэтрин способной бежать, но его находчивость была впечатляющей.
Лейтенант Павел уже осторожно продвигался вниз по коридору, держа пистолет наготове, будто ожидал засады в любой момент.
Когда Яначек и Лэнгдон последовали за ним, лейтенант Павел заглянул в небольшую уборную, видимо, убедился, что там никого нет, и двинулся дальше к концу коридора. Тот поворачивал налево, и он, настороженно прижимаясь к стене, осторожно заглянул за угол, не опуская оружия. Через мгновение он убрал пистолет в кобуру и повернулся к капитану с пожиманием плеч.
Лэнгдон последовал за Яначеком за угол и очутился в ослепительном пространстве, залитом естественным светом. Оборудованная как атриум бутик-отеля, комната была обставлена белоснежными диванами, столиками из кованой меди и элегантной кофейной станцией. Панорамные окна открывали величественный вид на длинный внутренний двор бастиона, за которым простирался горизонт Праги — Петршинская башня и Вышеградская крепость.
Осматривая помещение, Лэнгдон заметил на дальней стене огромное произведение искусства — бруталистскую настенную скульптуру, чей уникальный стиль он сразу узнал.
Ржаво-металлическое полотно размером восемь на восемь футов было разделено на решетку прямоугольных углублений, каждое из которых содержало отдельную миниатюрную скульптуру. Эта вариация на тему "кабинета редкостей" — как тут же догадался Лэнгдон — легко могла стоить четверть миллиона долларов. Вчера Гесснер хвасталась своими прибыльными медицинскими патентами, но он явно недооценил,
Яначек направился к другому концу комнаты, где массивная деревянная дверь стояла распахнутой, открывая, по-видимому, вход в кабинет доктора. Кабинет Гесснер.
— Доктор Гесснер? — окликнул Яначек, заходя в кабинет.
Лэнгдон последовал за ним в надежде увидеть Кэтрин, но кабинет был пуст.
Когда они вошли, Лэнгдон был впечатлен… или, возможно, шокирован. Кабинет нейрофизиолога украшала коллекция ярких абстрактных гравюр — каждая изображала аморфное сферическое пятно с участками разных цветов, которые Лэнгдон сразу же узнал как МРТ-снимки человеческого мозга.
Лэнгдон задумался: неужели Гесснер настолько самовлюбленна, что повесила изображения
Яначек подошел к столу Гесснер и осмотрел то, что оказалось коммуникатором с микрофоном. Он нажал кнопку и удерживал ее.
— Доктор Гесснер? — произнес он в микрофон. — Говорит капитан УЗСИ Олдржих Яначек. Как вы, вероятно, знаете, со мной профессор Роберт Лэнгдон. Вам и мисс Соломон необходимо
Яначек отпустил кнопку и ждал, устремив взгляд на широкоугольную камеру, вмонтированную в потолок.
— Профессор? — Яначек медленно подошел к Лэнгдону. — Вы не представляете, почему мисс Соломон меня игнорирует? Они явно
Лэнгдон не был уверен, насколько "свежими" были размытые отпечатки, но, учитывая их запланированную встречу здесь, логично было предположить, что Кэтрин действительно находится внизу с Гесснер. — Без понятия, — честно ответил он.
Яначек проводил Лэнгдона обратно в комнату ожидания и указал на один из белых диванов. — Садитесь.
Лэнгдон подчинился, устроившись на длинном диване у стены. Яначек сделал звонок, быстро заговорив по-чешски.
Пока Лэнгдон ждал, его взгляд снова переместился на красочные изображения, украшавшие кабинет Гесснер.
Вчера вечером на лекции Кэтрин показала куда
— Этот комок — ваш мозг, — сказала она аудитории. — Понимаю, что он больше похож на груду очень старого фарша, но уверяю вас: этот орган — настоящий шедевр природы. Он содержит примерно восемьдесят шесть
Кэтрин показала еще одно фото — одинокий DVD, лежащий на столе. — Это стандартный DVD — он может вместить впечатляющие 4,7 гигабайта информации, — продолжала она, — что эквивалентно примерно двум тысячам фотографий в высоком разрешении. Но знаете ли вы, сколько DVD понадобится для хранения примерного объема памяти среднего человеческого мозга? Подскажу… Если сложить требуемые диски один на другой… — она сделала жест в сторону высокого свода Владиславского зала, — то их стопка превысит вершину этого здания. В самом деле... стопка была бы такой высокой... что достала бы до Международной космической станции.
Кэтрин постучала себя по голове. "Каждый из нас хранит внутри миллионы гигабайт данных — изображения, воспоминания, годы образования, навыки, языки… всё аккуратно рассортировано и организовано в этом крошечном пространстве. Современные технологии до сих пор требуют целого хранилища данных, чтобы сравниться с этим".
Она выключила презентацию и подошла к переднему краю сцены.
"Материалистические учёные до сих пор недоумевают: как орган
В зале пробежал лёгкий шум.
Материалисты считали, что все явления, включая сознание, могут быть объяснены исключительно через материю и её взаимодействия. Согласно их убеждениям, сознание было побочным продуктом физических процессов — активности нейронных сетей и других химических реакций в мозге.
До чего не согласны представители ноэтики. Для них картина мира куда менее ограниченна. Ноэтики полагали, что сознание
Лэнгдон был поражён, когда узнал, что человеческий мозг составляет всего 2% массы тела, но при этом потребляет невероятные
впервые её увидел, эта дорогая вещь вызывала у него раздражение.
Его бесили богатые ценители искусства, которые покупали шедевры мирового уровня, выдергивали их из безопасных музейных залов и затем выставляли в частных коллекциях при плохом освещении или в неподходящих условиях.
Несомненно, Пол Эванс задумывал, что скульптуру должны выставлять, как картину, — по центру и на стене. Но Гесснер лениво поставил её прямо на пол, прислонив вертикально, лишь с фиксирующей планкой сверху, чтобы она не упала в комнату.
Но когда он взглянул на массивную горизонтальную планку, в голове мелькнула неожиданная мысль.
Он ещё раз внимательно осмотрел всё произведение искусства, потом встал и быстрым шагом направился к нему.
Внезапно Павел преградил ему путь, выхватив оружие и направив его прямо в грудь Лэнгдона.
Лэнгдон взвил руки вверх.
Яначеку завершил разговор и спокойно кивнул лейтенанту, сказав что-то по-чешски.
Павел опустил пистолет и убрал его в кобуру.
"Какого чёрта он делает?!" — крикнул Лэнгдон Яначеку.
"Свою работу, — ответил капитан. — Вы пытаетесь нас
"Покинуть?! — возмущённо ответил он. — Нет, я просто..."
"Вы
Лэнгдон заколебался, переосмысливая свои слова. "Я шёл в туалет, — солгал он, возвращаясь на место. — Подумав, могу подождать".
Голем надел солнцезащитные очки, пересекая брусчатку Староместской площади к стоянке такси. Несмотря на недосып, он ощущал прилив энергии, все его мысли были сосредоточены на том, что потребуется для освободительного акта мести.
Прошлой ночью Гесснер созналась в мрачной истине, открыв, что её коллеги тайно построили обширное подземное сооружение в глубине под Прагой.
Когда Голем потребовал у Гесснер сказать, как попасть внутрь, она попыталась сопротивляться, но, подавленная болью, быстро раскрыла ответ: войти в "Порог" мог лишь тот, кто знал, где спрятан вход... и
Голему потребовалось всего несколько минут жестокости, чтобы выведать и то, и другое. Оставив Гесснер умирать, он получил нужную информацию... и её личную RFID-карту.
К несчастью, позже он обнаружил, что учёная сумела утаить одну важную деталь: самой карты
Поражённый и измотанный, Голем брёл через темноту домой, с бесполезной картой в кармане. Однако по пути к нему пришло решение его проблемы. Чем больше он обдумывал план, тем больше в нём крепла уверенность. К рассвету у него не осталось сомнений.
К счастью, Голем точно знал, где этот предмет находится в данный момент — в частной лаборатории Гесснер, высоко на холме с видом на город.
Лейтенант Павел чувствовал сардоническое удовольствие, зная, что напугал Роберта Лэнгдона настолько, что тот даже отказался от посещения туалета. Американец теперь сидел на диване, безучастно уставившись в пространство.
Частично из вредности Павел зашел за угол, прошел по коридору в туалет. Намеренно оставив дверь распахнутой, чтобы Лэнгдон мог слышать, он громко справил нужду и спустил воду.
Выходя из туалета, Павел увидел, как Яначек поворачивает за угол в коридор.
— Пойду перекурю, — сказал капитан.
Павел проработал с Яначек достаточно долго, чтобы знать — капитан курил где ему вздумается. Скорее всего, он собирался сделать приватный звонок. С Яначеком их всегда было немало.
— Команда подрывников прибудет через тридцать минут, — сказал Яначек, — чтобы вскрыть
Разбитая дверная коробка по-прежнему лежала у входа в лабораторию как сигнал тревоги, но Павел чувствовал — сегодня никто не выйдет отсюда по своей воле. Они уже ослушались прямого приказа капитана Яначека… а это оставляло им весьма мало вариантов.
— Я буду ждать команду снаружи, — сказал Яначек. — Оставайся здесь и следи, чтобы никто не вышел из лаборатории. И не спускай глаз с Лэнгдона.
Павел щелкнул каблуками.
Уже почти пять лет Павел был правой рукой Яначека. Менее известно в полиции было то, что Павел приходился Олдржиху Яначеку племянником. Когда Павлу было всего девять, его отец погиб в нелепой аварии — его сбил турист на мотоцикле. Когда мать Павла погрузилась в алкогольный кошмар с побоями, мальчик стал жить на улицах, зарабатывая мелкими кражами и вымогая у местных лавочников деньги "за защиту".
В девятнадцать лет, когда Павел был арестован, матери нигде не могли найти, и ее старший брат Олдржих вступился за почти незнакомого племянника. Подающий надежды офицер УЗСИ, Яначек впечатлился дерзостью и изобретательностью Павла и предложил ему простой выбор:
Это была суровая любовь, но выбор оказался простым. Павел упорно работал, став достойным служителем закона. Несмотря на скромные успехи в обучении, Павел быстро поднимался по служебной лестнице. Сейчас он уже лейтенант — необычно высокое звание для офицера младше тридцати — и обращался к дяде исключительно как к капитану Яначеку.
Павел стоял в холле и наблюдал, как капитан Яначек выходит из здания в заснеженный двор крепости — длинное прямоугольное пространство, огороженное невысокой каменной стеной для защиты посетителей от головокружительного обрыва. Прокладывая путь между кадками с вечнозелеными растениями, капитан сделал звонок и остановился в дальнем конце двора, глядя на пражские крыши.
Павел воспользовался моментом проверить сообщения, надеясь увидеть уведомление от нового приложения
Он улыбнулся, радуясь возможности почитать в ожидании. С телефоном в руке Павел направился в атриум присматривать за Лэнгдоном, но, войдя, с удивлением обнаружил, что диван, на котором тот сидел, пуст. Он оглянулся по сторонам, прочесывая взглядом каждый угол. Вбежал в кабинет Гесснер, но и там никого не было.
Растерянность Павла быстро сменилась паникой. В отчаянии он носился по комнате, заглядывая за мебель.
Роберт Лэнгдон будто растворился в воздухе.
Менее чем в двадцати футах Лэнгдон стоял недвижимо в затемненной нише за настенной скульптурой Пола Эванса. Оказавшись в одиночестве, он мгновенно вскочил с дивана, чтобы рассмотреть арт-объект ближе. Как он и предполагал, металлический стержень над композицией вовсе не был опорной скобой.
Это был направляющий рельс. Как у дорогущей амбарной двери.
Лэнгдон крепко ухватился за правый край скульптуры и толкнул влево. Массивная конструкция скользнула без усилий на высокоточных подшипниках. Как он и предполагал, за ней находился проем. Он быстро шагнул внутрь, и дверца на пружине бесшумно закрылась.
Теперь, когда глаза привыкли к полумраку, Лэнгдон слышал, как лейтенант Павел носится по холлу, громко ругаясь.
Ниша за скульптурой была столь же роскошно и лаконично оформлена — панели из ценных пород дерева, мраморная колонна с набором искусственных свечей. Их свет выхватывал матовую металлическую дверь.
Это казалось куда более подходящим входом в небольшую лабораторию Гесснер, чем служебная лестница. Теперь Лэнгдон разглядел, что дверь лифта защищена светящейся клавиатурой.
Видимо, Гесснер не блефовала насчет хитроумного кода для своей лаборатории.
Осталось лишь выяснить, что это за код.
Джонасу Фокману доводилось переживать немало страшных моментов — прыжок из вертолёта без парашюта, едва не ставший роковым из-за коварного психопата, уклонение от пуль, летящих в него на крутой крыше. Но все эти сцены разыгрывались лишь на страницах триллеров, которые он редактировал.
Теперь страх был настоящим.
Дышать в мешке, натянутом на голову, становилось всё труднее, а руки были крепко связаны за спиной. Он лежал на жёстком металлическом полу машины, которая уже как минимум десять минут неслась по шоссе. Тонкий телефон в кармане пальто несколько раз вибрировал, но достать его не было никакой возможности.
Насколько Фокман мог судить, его похитили двое — судя по голосам, американцы. Они обыскали его рюкзак.
Страх смешивался с полнейшей растерянностью.
Фургон резко свернул с шоссе, петлял по городским улицам, а затем резко остановился. Когда похитители сдернули мешок, Фокман оказался лицом к лицу с крепким мужчиной лет тридцати с короткой военной стрижкой. Весь в чёрном, он сидел на молочном ящике прямо перед редактором, не отрывая ледяного взгляда, чересчур близко.
Парализованный страхом, Фокман взглянул за спину похитителя на улицу. Там виднелись лишь деревья и тьма. Вдалеке урчала тяжёлая техника.
Второй похититель — чуть меньшего роста — сидел на переднем пассажирском сиденье и что-то печатал на ноутбуке.
— Готово, — сказал человек с ноутбуком.
Его напарник повернул видеокамеру на потолке фургона прямо к лицу Фокмана.
— Отпадная камера, — выдавил он. — Снимаем ТикТок? Мужчина удивлённо посмотрел на его дерзость.
Фокман старался звучать спокойно. — Или видео для выкупа моей семье?
— У тебя нет семьи, — равнодушно сказал мужчина. — Ты не женат, работаешь шесть дней в неделю и не выезжал из страны больше четырёх лет.
Изначально он предположил, что это военные, но в наше время сложно быть уверенным. Несколько лет назад он издал документальную книгу о мире современных наёмников — обученных специалистов с таинственными названиями вроде "Блэквотер", "Трипл Кэнопи", "Вакенхут" и "Интернэшнл Девелопмент Солюшнс".
На самом деле, эти двое могли работать на кого угодно.
Стриженая голова достал из кармана планшет, пролистал его и сунул в лицо Фокмана. — Узнаёшь это место?
Фокман посмотрел на фото. Понадобилось мгновение, чтобы осознать увиденное.
— Что мы искали? — спросил Стриженый. — Давай, догадайся. Фокман уставился на его стрижку. — Парикмахера получше?
Без предупреждения Стриженый рванулся вперёд и ударил его кулачищем в живот. Редактор согнулся пополам, закашлялся, хватая ртом воздух.
— Попробуй ещё раз, — мужчина поставил его обратно на колени. — Что мы искали?
— Я...не...знаю, — с трудом произнёс Фокман.
Человек с ноутбуком изучил данные на экране и покачал головой. — Врёт.
— Спрошу последний раз, — сказал Стриженый. — Но перед ответом позволь познакомить тебя с "Аватаром". Он указал на камеру. — Это ИИ, который отслеживает движение глаз, микромимику и позу. Передовая система детекции лжи.
Сидевший на ящике мужчина наклонился так, что его лицо оказалось неприятно близко. — Мы знаем о тебе всё, Джонас. Ты засиживаешься допоздна, бегаешь в Центральном парке, когда нет бизнес-ланчей, и пьёшь джин-мартини с авторами в "Белом коне". Не морочь мне голову. Задам тебе один простой вопрос.
Фокман ждал, чувствуя, как сжимается от боли желудок.
— Рукопись из твоего рюкзака, — сказал Стриженый. — Это её
Фокман понимал, какой ответ они
Поняв, что вариантов почти нет, Фокман закрыл глаза и представил героя одного из своих популярных триллеров — шпиона, победившего детектор лжи с помощью трёх шагов, которые он теперь попытался повторить.
Во-первых, он расслабил плечи и живот.
Во-вторых, слегка соединил указательный и большой пальцы и замедлил дыхание.
В-третьих, ясно представил себе то, что
Стало спокойнее.
— Нет, — максимально ровно сказал Фокман. — Рукопись в моём рюкзаке —
Ноутбук проанализировал данные, его хозяин сразу отрицательно качнул головой.
— Врёт.
Стриженый снова занёс кулак для удара в живот.
— Постойте! — крикнул Фокман. — Я имел в виду
Стриженый чуть усмехнулся. — Мистер Фокман, мы
Фокман замолчал, чувствуя, как бешено колотится сердце. Из-за стен фургона доносился звук тяжёлой техники, похожий на рёв промышленных моторов.
— Объясню попроще, — сказал Стриженый. — Кроме копии в твоём рюкзаке и файлов на серверах PRH, знаешь ли ты о других вариантах рукописи — цифровых, бумажных или каких-либо ещё?"
Фокман покачал головой. — Нет, рукопись в моей сумке — единственный уцелевший экземпляр.
—
Один в центре безопасности PRH, Алекс Конон был потрясён.
Он яростно ударил по клавиатуре, обновляя страницу, надеясь, что информация перед ним ошибочна, но одно и то же леденящее изображение продолжало появляться… и появляться снова.
Несколькими минутами ранее, не обнаружив никаких следов Фокмана и не сумев связаться ни с Кэтрин Соломон, ни с Робертом Лэнгдоном, Алекс решил действовать смело.
Алекс использовал и то, и другое, и, несмотря на сомнительную законность своих методов, ему удалось получить доступ к информации, к которой он не должен был иметь доступ, чтобы их выследить. Теперь на его экране отобразилось тревожное изображение. Алекс пытался придумать какое-нибудь безобидное объяснение тому, что он видит, но его разум возвращался к единственно логичному выводу… леденящему душу.
В темноте потайной ниши Лэнгдон изучал алфавитно-цифровую панель управления лифта в квартире Гесснер, мысленно вновь переживая их вчерашнюю встречу.
Гесснер была лишена чувства юмора и отличалась строгостью: бледная кожа, тонкие поджатые губы и туго стянутые волосы, как у танцовщицы фламенко. Лэнгдон сразу почувствовал неприязнь к этой нейробиологу. Та присоединилась к ним в баре Four Seasons, Cotto Crudo, после лекции Кэтрин.
— Доктор Гесснер! — тепло воскликнула Кэтрин, поднимаясь с места, когда женщина приблизилась к их уединённому столику в глубине зала. — Спасибо, что пришли, и конечно же, за приглашение прочесть лекцию в вашем восхитительном городе.
Женщина приняла комплимент с холодной улыбкой. — Сегодня собралась большая аудитория, — произнесла она с лёгким чешским акцентом. — Вы себе имя сделали.
Кэтрин скромно отмахнулась от похвалы и жестом представила Лэнгдона. — Очень любезно с вашей стороны. Думаю, вы знакомы с моим коллегой — профессором Робертом Лэнгдоном?
Лэнгдон встал и протянул руку. — Рад познакомиться.
Игнорируя жест, Гесснер молча села за их столик. — Надеюсь, вы ещё ничего не заказали, — сказала она. — Я попросила принести кое-что из местных специалитетов.
— Она повернулась к Лэнгдону. — Профессор, для
— А для
— Очень любезно с вашей стороны, — с достоинством ответила Кэтрин. — Мне так понравилось выступать в вашем волшебном городе. Это большая честь. Лэнгдон восхищался её выдержкой и изящным профилем, обрамлённым каскадами тёмных волос.
Гесснер пожала плечами. — Ваше выступление было занимательным, но тема, как бы это сказать... предсказуемо
— О, — промолвила Кэтрин. — Жаль это слышать.
— Не поймите превратно моё отношение к ноэтике, но настоящие учёные вроде меня не верят в эфемерные концепции вроде души, духовных видений или космического сознания. Мы считаем, что любой человеческий опыт — от религиозного экстаза до парализующего страха — всего лишь результат химических процессов в мозге. Физика причин и следствий. Всё остальное... заблуждение.
Лэнгдон закипел, но Кэтрин улыбнулась и под столом игриво сжала его ногу.
— Любопытно, — продолжила Гесснер, — что после защиты диссертации по
"Ты имеешь в виду Калифорнию?" - съязвила Кэтрин. "Думаю, это заставило меня взглянуть на вещи шире."
"Прошу прощения, - не удержался Лэнгдон. - Но если вы столь низкого мнения о ноэтической науке, зачем пригласили доктора Соломон выступать?"
Гесснер, казалось, развлеклась этим вопросом. "По двум причинам. Во-первых, наш основной докладчик - доктор Ава Истон из Европейского совета по мозгу - вынуждена была отменить визит. Нам нужна была женщина на замену, и я подумала, что Кэтрин с радостью согласится. А во-вторых, я прочла интервью, где Кэтрин великодушно признала, что одна из моих статей вдохновила часть её будущей книги."
"Верно, - подтвердила Кэтрин. - Я не знала, что вы это видели."
"Да, видела, Кэтрин, - сказала Гесснер снисходительным тоном, больше подходящим для разговора с ребёнком. - Хотя вы не упомянули,
"'Химия мозга при эпилепсии', - ответила Кэтрин. -
"Немного выходит за рамки ноэтики, не находите? Надеюсь, вы не перекручиваете мои исследования в угоду своим выводам."
"Ни в коем случае", - сказала Кэтрин.
"Тем не менее, - продолжала Гесснер, - из профессиональной вежливости я бы хотела заранее ознакомиться с этой главой. У вас наверняка есть с собой копия рукописи."
"Вообще-то, нет", - честно призналась Кэтрин.
Гесснер скептически приподняла бровь. "Ну что ж, может, вы достанете её для меня. Если мне понравится, я подумаю о рекомендации для вашей первой книги - это могло бы помочь с её восприятием."
"Очень любезно с вашей стороны, - с ангельским терпением ответила Кэтрин. - Я спрошу у своего редактора."
Отказ явно раздосадовал Гесснер. "Как пожелаете, но хотя бы позвольте пригласить вас завтра в свою лабораторию - покажу вам кое-что. Уверена, вас это впечатлит. Буду рада просветить вас."
Лэнгдон нервно ерзал, но Кэтрин взяла его под столом за руку и с неожиданной силой сжала её, удерживая от возражений, пока принимала приглашение Гесснер.
Прошло двадцать минут, а Гесснер всё говорила... о чём именно, Лэнгдон уже не понимал. После половины своего отвратительного коктейля с кленовым сиропом и беконом у него во рту стоял вкус завтрака. Если её монолог продолжится, ему определённо потребуется ещё выпить.
Кэтрин едва успела до половины абсента, но уже проявлялись его эффекты: речь стала менее чёткой, а веки тяжелели.
"Учитывая инновационный характер моих исследований, - между делом заметила Гесснер, - вам, разумеется, придётся подписать соглашение о неразглашении перед посещением лаборатории."
Лэнгдон счёл это чудовищно высокомерным требованием среди коллег. "Собственно, оно у меня с собой, - сказала Гесснер, доставая кожаный портфель. -
Можем оформить сейчас, чтобы завтра..."
"Вообще-то, - перебил Лэнгдон, - сомневаюсь, что Кэтрин сейчас в состоянии читать юридические документы. Может, завтра по прибытии в вашу лабораторию?"
Явно недовольная, Гесснер уставилась на него поверх портфеля, словно оценивая его решимость. Наконец согласилась: "Хорошо, можно и так."
Пока Гесснер вновь погрузилась в разговор с Кэтрин, Лэнгдон задумался: почему нейробиолог, столь презрительно отзывавшийся о её работе, так стремился похвастаться своей закрытой лабораторией.Какими бы ни были мотивы Гесснер, утром Лэнгдон решил предложить Кэтрин тактично отказаться от экскурсии.
— Ничего личного, Кэтрин! — громко воскликнула Гесснер, прерывая ход мыслей Лэнгдона. — Ты же знаешь, я никогда не стеснялась своего неприятия паранормального и psi-науки. Помнишь мою обложку в
— Помню, — улыбнулась Кэтрин. — "Доктор Бригита Гесснер: не называйте её нейро-psi-истом".
— Точно, — снова громко рассмеялась она. — Все подхватили эту шутку. Одна поклонница прислала мне коврик для мыши с моей же цитатой: "В науке нет места psi". А коллега посоветовал сменить все пароли на P-S-I, потому что это
— Это
— Но ещё забавнее, что годы спустя, выбирая пароль для новой лаборатории, я вспомнила его совет… и установила PSI в качестве кода!
Лэнгдон приподнял бровь, гадая, что менее вероятно — что Гесснер защитила лабораторию трёхбуквенным паролем или что она его им назвала.
— Конечно, не буквально P-S-I, — добавила она со смехом. — Я его зашифровала. Довольно остроумно, если позволите себе похвастаться.
— Профессор, — обратилась она к нему, — вы же любите головоломки, верно? Моё шифрование вас впечатлит.
— Не сомневаюсь, — пробормотал он, едва слушая.
Гесснер самодовольно выпрямилась. — Мой гениальный шифр — это "арабская дань древним грекам с латинским оттенком". — Она сняла лимонную цедру с края бокала и с театральным жестом уронила её в напиток.
Лэнгдон не понял ни слова. — Звучит очень замысловато.
— Роберт смог бы его разгадать, — выпалила Кэтрин, абсент уже явно давал о себе знать. — Он мастер шифров.
— Готова поспорить, — усмехнулась Гесснер. — Шансы профессора угадать — менее одного на три с половиной триллиона.
Лэнгдон не моргнул глазом. — Судя по всему, семизначный буквенно-цифровой код.
Гесснер отпрянула, округлив глаза, поражённая его мгновенной догадкой. Кэтрин залилась хмельным смехом. — Я же говорила, он отлично разбирается в шифрах!
— И в степенях, судя по всему, — заметила Гесснер, явно смущенная. — Ладно, профессор, больше никаких подсказок.
— На этой ноте, — резко поднялся Лэнгдон, — пожалуй, пора заканчивать вечер.
— А, Отец объявляет конец вечеринки, — поднялась Гесснер, оставив почти нетронутый тоник с водкой. — Кэтрин, увидимся утром. Ровно в восемь у бастиона Креста.
Когда Кэтрин встала, она одним глотком допила остатки абсента. Лэнгдон прикинул, что у него осталось примерно три минуты, чтобы доставить её в номер, пока напиток не подействовал окончательно.
Они попрощались, и, провожая Кэтрин по коридору в сторону их номера, Лэнгдон корил себя за то, что столько времени терпел Гесснер. Он встречал немало высокомерных академиков, но Бригита Гесснер возвела заносчивость на принципиально новый уровень.
Лэнгдон хотел бы тут же разгадать её "гениальный пароль", хотя бы чтобы посбить спесь с этой невыносимой женщины. Но момент был упущен.
Войдя в номер, Кэтрин исчезла в ванной, собираясь ко сну. Лэнгдон расхаживал по гостиной, понимая, что слишком возбуждён, чтобы спать. Как бы он ни хотел забыть встречу с Гесснер, раздражение от её самодовольного превосходства пробудило в нём дух соперничества. Его аналитический ум уже лихорадочно работал, пытаясь разобраться в её загадке.
Лэнгдон знал, что в алфавитно-цифровых системах нет арабских букв, поэтому почти наверняка Гесснер имела в виду
"Арабская дань... — вслух размышлял он, — древнему греку."
Логично, что если её пароль — число, то и "дань" должна быть
Их имена врезались Лэнгдону в память после того, как его школьный учитель математики мистер Браун сообщил классу, что общепринятая в школе аббревиатура "PEA" расшифровывается не как Phillips Exeter Academy, как все думали, а как зашифрованная дань трём титанам античной математики —
ПИФАГОР: теорема Пифагора, теория пропорций, концепция шарообразности Земли.
ЭВКЛИД: отец геометрии, конические сечения, теория чисел.
АРХИМЕД: спирали Архимеда, число пи, измерение площади круга.
Лэнгдон замер.
— Пи, — громко объявил он.
Из соседней комнаты донесся голос Кэтрин: "Отличная идея! Закажи в службу доставки. И мне кусочек!"
Решение загадки Гесснер было ещё далеко не очевидным, но Лэнгдон вдруг осознал, что написание слова "пи" (вероятно, самого известного числа в истории) поразительно близко к "PSI".
Лэнгдон почувствовал, что он на верном пути.
Число пи определённо можно назвать данью древнему греку, к тому же оно выражается арабскими цифрами, что соответствовало двум из трёх условий Гесснер.
К сожалению, десятичная точка в 3.14159 создавала проблему. Во-первых, в чистом алфавитно-цифровом пароле десятичных точек не бывает. Во-вторых, десятичная точка не была арабским изобретением; её создал шотландский математик Джон Непер.
Была лишь одна загвоздка: число 314159 обозначало пи… а не PSI.
Прошло десять минут, но Лэнгдон не продвинулся дальше, и он решил, что, пожалуй, тоже стоит закончить на сегодня.
Лэнгдон лёг в постель рядом с Кэтрин и крепко проспал несколько часов… пока её не разбудил кошмар, заставивший её вскрикнуть.
За стеной Павел громко выругался, и Лэнгдон услышал, как он бросился из атриума — вероятно, искать Яначека. Лэнгдон понимал, что этот момент может быть шансом незаметно ускользнуть из бастиона… но куда?
Он снова посмотрел на клавиатуру, размышляя, есть ли у него теперь больше шансов разгадать последний элемент пароля Гесснер — ведь прошёл целый вечер. В
конце концов, недаром нам советуют "переспать" с проблемой; подсознание способно делать удивительные связи, пока мы спим.
Накануне Лэнгдон ложился спать, полагая, что число 314159 и есть точное воплощение "арабской дань уважения древним грекам".
Но чего-то всё равно не хватало.
Лэнгдон знал, что большинство мировых языков — включая английский — используют латинский, или римский, алфавит. Осматривая цифры и буквы на клавишах панели, он понял, что так увлёкся
Размышляя об этом, он мысленно представил простейшую извилистую форму — букву
В тот же миг перед ним всплыл образ горделивой Гесснер, бросающей лимонную дольку в центр своего бокала, и он не мог не восхититься её изобретательностью.
Дальше всё было просто.
Код Гесснер представлял собой смесь арабских и латинских символов — цифр и букв — и, если Лэнгдон не ошибался, решение должно было выглядеть так:
Он ещё раз сверил логику с тем, что говорила Гесснер. "Арабская дань уважения древним грекам с латинской изюминкой".
Это был тот самый момент, когда можно было воскликнуть, как Архимед:
"Эврика!" — но вместо этого Лэнгдон молча подошёл к клавиатуре. Затаив дыхание, он аккуратно ввёл семь символов на дисплей.
3 1 4 S 1 5 9
Перепроверив последовательность, он выдохнул и нажал Enter.
Ничего не произошло.
Его мгновенно накрыла волна отчаяния, но через мгновение Лэнгдон услышал щелчок и лёгкий механический гул за дверью. Звук нарастал… это поднимался лифт.
Дверь лифта раздвинулась, открыв просторную кабину с деревянными панелями. Подавив клаустрофобию, Лэнгдон шагнул внутрь и стал искать на стенах кнопку, которая спустит его в лабораторию.
Но в этом лифте не было никаких кнопок или панели управления.
Вместо этого двери закрылись сами, и Лэнгдон почувствовал, как кабина начала опускаться.
В сознании Голема мелькали образы Кэтрин Соломон, пока такси поднималось по склону к Бастиону Распятия. Он ясно видел её на сцене Пражского Града... читающую свою удивительную лекцию. Голем присутствовал там, тихо сидя в задних рядах, одетый неприметно, как и сейчас.
Идеи Кэтрин привлекали Голема, временами ему казалось, что она обращается непосредственно к нему.
Один момент особенно задел его.
"Существует удивительный феномен, — говорила Кэтрин, — который неопровержимо доказывает: наши традиционные взгляды на сознание совершенно ошибочны. Он называется "синдром внезапного саванта", и его клиническое определение таково: "Внезапное проявление в человеческом сознании уникального навыка или знаний, которых ранее не существовало". Она улыбнулась. "Иными словами, вас ударят по голове, и вы просыпаетесь виртуозом-скрипачом, свободно говорящим по-португальски или гением математики — при полном отсутствии этих способностей прежде".
Кэтрин быстро продемонстрировала серию слайдов и видеозаписей людей, переживших синдром внезапного саванта.
РУБЕН НСЕМО — 16-летний американец, получивший удар по голове во время футбольного матча, впавший в кому и очнувшийся с идеальным знанием испанского.
ДЕРЕК АМАТО — мужчина средних лет, нырнувший в бассейн, ударившийся головой и пробудившийся музыкальным гением и виртуозным пианистом.
ОРЛАНДО Л. СЕРРЕЛЛ — 10-летний мальчик, поражённый бейсбольным мячом и внезапно обретший способность производить невероятно сложные календарные вычисления.
"Очевидный вопрос, — продолжала Кэтрин, —
Она указала на молодого человека, уставившегося в телефон. "Представьте, что вы швырнули этот телефон о стену, а когда подняли, в вашей галерее оказались новые фото... мест, где вы никогда не бывали."
"Невозможно", — согласился тот.
Голем, конечно, понимал, как такое может происходить. Он знал, почему пересекаются космические сигналы. И Кэтрин Соломон, судя по всему, тоже.
"Разумеется, есть и поразительная история Майкла Томаса Ботрайта."
Кэтрин рассказала историю ветерана ВМС США, найденного без сознания в гостиничном номере, который очнулся, свободно говорящим по-шведски; у него не было воспоминаний о собственной жизни, вместо этого он помнил себя как шведа по имени Йохан Эк.
Подкрепляя свою мысль, она пересказала известную историю Джеймса Лейнинджера — двухлетнего мальчика, которого преследовали кошмары о пожаре в кабине истребителя. Наяву маленький Джеймс рисовал горящий самолёт и рассказывал о сложных предполётных процедурах, используя технические термины, неизвестные его родителям и уж точно ему самому. На вопрос перепуганных родителей,
"Эти феномены необъяснимы, но они
Такси Голема завернуло за последний поворот к Бастиону Распятия, и вдали показалась лаборатория. Но, увидев происходящее, он тут же ударил по оргстеклу перегородки: "
Водитель резко затормозил.
Голем рассчитывал быть здесь один, но к его удивлению, перед зданием стоял седан ÚZSI.
Он отпустил такси и осторожно приблизился к бастиону пешком, скрытно продвигаясь через окружающий здание лес. Подойдя ближе, он увидел, что входная дверь разбита. Вестибюль зиял пустотой, пол усеян осколками стекла.
Если так, Голем внезапно испугался, что может столкнуться с проблемой при попытке забрать то, за чем пришёл.
В разбитом вестибюле никто не двигался, но в дальнем конце двора Голем заметил движение. В семидесяти пяти ярдах от него, высокий мужчина в костюме стоял у невысокой ограды и разговаривал по телефону.
В любом случае, его присутствие было проблемой... и требовало решения.
В дальнем конце двора Бастиона Распятия капитан Яначек завершил телефонные разговоры и заглянул за низкую каменную ограду в глубокий овраг внизу. Как ни странно, он чувствовал себя сейчас по-настоящему живым.
И неважно было, то ли захватывающим его был этот рискованный вид сверху, то ли события утра.
Годы работы в правоохранительных органах становились все более разочаровывающими по мере того, как Прагу наводняли туристы. Все требовали безопасного города, и Янечек делал все возможное, но его постоянно ругали — то за отсутствие результатов, то за чрезмерную жесткость.
Его несколько раз обходили при назначении на должность главы ÚZSI после случая с группой бражничающих американских студентов несколько лет назад. Когда Яначек сделал им замечание, пьяные, избалованные и агрессивные молодые люди начали огрызаться. В отвращении Яначек посадил их на ночь в тюрьму, решив проучить.
К несчастью, один из парней оказался сыном американского сенатора, который тут же позвонил взбешенный в посольство США. Студентов немедленно освободили, а на Яначека тут же подали в суд за "чрезмерное применение силы" и "моральный ущерб".
Профессиональная карьера Яначека так и не оправилась от этого удара.
Команда подрывников только что подтвердила свое скорое прибытие, и Яначек назначил пресс-конференцию через час. Он уже представлял себе фотографии, где он выводит из Бастиона Распятия известного профессора Гарварда и ведущего американского ученого — обоих в наручниках.
Признаться, обвинения Яначека не были
Когда Яначек наслаждался предстоящим оправданием, его телефон зазвонил. Увидев номер, он уверенно улыбнулся.
— Госпожа Посол, — ответил он. — Всегда честь. Он даже не пытался скрыть сарказм в голосе.
— Капитан Яначек, — сказала посол. — Вы в Бастионе Распятия?
— Именно так, — высокомерно ответил Янечек. — Ожидаю команду подрывников и намерен задержать как минимум одного американца.
— Сюда прибыл атташе Харрис, — твердо сказала посол, — и он уверен, что Кэтрин Соломон и Роберт Лэнгдон не имеют никакого отношения к бомбе.
— Тогда почему госпожа Соломон сопротивляется аресту?
— Капитан Яначек, скажу это один раз. В этой ситуации есть нюансы, о которых вам не известно —
— К черту ваши американские нюансы, госпожа Посол! Я
—
Она сказала шесть слов... только шесть слов. Яначек чувствовал, словно его сбил грузовик. В этот миг все изменилось.
Когда лифт замедлился и остановился на нижнем этаже, пульс Лэнгдона уже бешено колотился — отчасти из-за клаустрофобной кабины, но в большей степени из-за растущей тревоги за Кэтрин.
Двери открылись, и Лэнгдон очутился в длинном коридоре, грубо отесанные каменные стены которого напоминали стены восьмисотлетней крепости, чем они, по сути, и были. Резкий контраст им составлял изысканный паркет, уложенный ёлочкой из тонированного твёрдого дерева, который тянулся вдоль коридора, освещённый равномерно расположенными, изящно приглушёнными встроенным и светильниками.
— Кэтрин? — тихо позвал Лэнгдон, выходя из тесного лифта и привыкая к мягкому свету.
Когда двери за ним закрылись, он всмотрелся дальше в коридор и заметил пять элегантных дубовых дверей, расположенных вдоль правой стены, каждая оформлена в каменном арочном проеме. Лаборатория больше напоминала роскошный бутик- отель, чем нейробиологический центр.
— Доктор Гесснер?! — громко окликнул он, понимая, что лейтенант Павел наверху теперь его не услышит.
Первая дверь, к которой подошёл Лэнгдон, вела в просторный элегантный кабинет с каменными стенами, роскошным ковром и высокими шкафами. На столе стояли два компьютера, стационарный телефон и грудá бумаг. Видимо, здесь Гесснер занималась основной работой.
— Здесь кто-нибудь есть? — окликнул он, заглядывая в соседний кабинет — меньшего размера, чей стол был украшен фотографиями, искусственным растением и малиновой бутылкой для воды с надписью
Выйдя из кабинета ассистента, Лэнгдон двинулся дальше по коридору к следующей двери. На ней был символ, который он не сразу опознал.
На мгновение ему показалось, что это модифицированный циркумпункт — древний знак в виде круга с точкой в центре. Символ также смутно напоминал логотип хоккейной команды "Филадельфия Флайерз". Однако вскоре он понял, что перед ним современный пиктограмный знак, изображающий лежащего человека, в пределах большой трубы.
На мгновение ему показалось, что это модифицированный циркумпункт — древний знак в виде круга с точкой в центре. Символ также смутно напоминал логотип хоккейной команды "Филадельфия Флайерз". Однако вскоре он понял, что перед ним современный пиктограмный знак, изображающий лежащего человека, в пределах большой трубы.
—
— Кэтрин? Ты здесь? — мягко позвал он.
Он толкнул, и дверь открылась. Лампы в помещении вспыхнули автоматически, открыв взору сложный пульт управления перед двумя массивными томографами — КТ и МРТ, — оба без присмотра.
Лэнгдон вышел из комнаты и продолжил путь по коридору к третьей двери.
Обнаруженная табличка неожиданно вселила в него надежду.
Гесснер упоминала о работе с VR, и теперь Лэнгдон задумался, не находятся ли женщины внутри, увлечённые сеансом с полным сенсорным погружением, и не расслышали звонка по переговорному устройству.
Единственный опыт Лэнгдона с виртуальной реальностью оказался крайне неприятным. Один студент уговорил его опробовать симулятор скалолазания под названием
— Кэтрин? — крикнул он, заходя. — Доктор Гесснер?
Помещение внутри оказалось небольшим, с каменными стенами, ковровым покрытием и одним креслом посередине. Оно напоминало домашний кинотеатр с одним местом, но без экрана. На спинке кресла висели массивные очки виртуальной реальности, соединенные кабелями.
Он быстро вышел из комнаты и прошел дальше по коридору, мимо туалета с аварийным глазным душем и душевой кабиной. Никого.
Пройдя дальше, Лэнгдон оказался у последней двери в лаборатории. На табличке значилось:
Этот модный термин, популярный среди молодежных стартапов, Лэнгдону был знаком только потому, что Джонас Фокман как-то издевательски назвал его "бессмысленной амальгамой", заявив, что молодым людям, у которых не хватает энергии написать "технологическая разработка", вообще не стоит давать миллионы на развитие чего бы то ни было.
Лэнгдон постучал и открыл дверь.
Когда дверь распахнулась, Лэнгдона на мгновение ослепил свет. Комната была ярко освещена… и шумна. Резкий свет люминесцентных ламп, густой гул вентиляторов, пронзительный звук сирены, похожий на сигнал тревоги. Лэнгдон тотчас насторожился.
— Эй! — закричал он, перекрывая шум. — Кэтрин?!
Войдя внутрь, он увидел лабиринт рабочих столов, заваленных электроникой, инструментами, деталями и чертежами. Всё это создавало у Лэнгдона ощущение, будто он попал в логово безумного ученого. За захламленными столами, в глубине комнаты, стояла массивная стойка с оборудованием, напоминавшим неуклюжий гибрид архаичного мэйнфрейма и промышленного генератора. Вентиляторы устройства гудели, сопровождаясь непрекращающимся звуковым сигналом.
— Здесь
Лэнгдон направился к машине, заметив толстые жгуты проводов, которые тянулись от нее по полу ко второму устройству — продолговатому контейнеру из прозрачного пластика или стекла. Из-под его прозрачной крышки исходило мягкое свечение.
Размеры и форма заставили Лэнгдона подумать о капсуле для сна.
Приблизившись, он увидел, что прозрачная оболочка влажная, покрытая конденсатом из-за происходящего внутри. Сигнал не прекращался. Осторожно подойдя, он наклонился и заглянул внутрь сквозь стеклянную крышку.
Лэндон в ужасе отпрянул.
Неподвижно лежащее внутри тело, окутанное густым клубящимся туманом, отчетливо вырисовывало человеческий силуэт.
На втором этаже посольства США Майкл Харрис чувствовал себя не в своей тарелке, выходя с закрытой встречи у посла. Ему лишь частично "открыли глаза", и он все еще осмысливал последствия той секретной информации, которой с ним поделились.
Харрис взял себя в руки и быстро спустился в кабинет Даны, сожалея, что не поговорил с послом до того, как втянуть ее. Он застал ее за компьютером, увлеченную просмотром видеотрансляций с Карлова моста.
Дана взглянула на него, когда он вошел. "Я нашла твою девушку с шипастой тиарой, Майкл. Она очень милая. Ты не говорил..."
"Выключи, Дана", — сказал он, подходя к ней. "Я совершил ошибку."
"Но ты же просил..."
"Знаю. Прости. Выключи, пожалуйста.
Дана настороженно посмотрела на него и встала. Будучи бывшей моделью ростом под метр восемьдесят, она была одной из немногих женщин, которые могли смотреть Майклу Харрису прямо в глаза. Но прежде чем она успела что-то сказать, Харрис присел на корточки.
"Серьезно?" — удивилась она. "Умоляешь на коленях?"
Монитор Даны погас. "Какого черта ты творишь?!"
"Доверься мне", — сказал он, снова выпрямляясь.
"У тебя в последнее время слишком много секретов."
Дана упрямо смотрела на него, и Харрис понял, что она не намерена отступать. Собираясь с духом, он игриво улыбнулся и понизил голос до шепота. "Стены здесь имеют уши. Как насчет того, чтобы я рассказал тебе все за ужином сегодня?"
Глаза Даны загорелись, а ее пухлые губы выразительно поджались. "Еда с доставкой? У тебя?"
Харрис подмигнул. "Еда — по желанию."
Она улыбнулась. "Мне нравится твой образ мысли, мистер Харрис." Харрис послал ей воздушный поцелуй и вышел.
Спустя несколько минут он уже мчался по улочке Тржиште за рулем одного из черных Audi A7 посольства. Он ожидал, что отправится прямиком к Кржижовницким воротам, но посол велела ему сначала выполнить кое-что для нее.
"Мистер Лэнгдон пока в безопасности," — сказала ему посол. "Капитан Яначек полностью под контролем."
Несмотря на тревожный характер сведений, полученных от посла, Харрис чувствовал, будто пелена спала с глаз, открывая новые грани головоломки и взаимосвязи между её элементами… Его неофициальная работа для посла… лаборатория Гесснер в Бастионе Распятия… женщина на Карловом мосту… и даже предстоящая публикация Кэтрин Соломон.
Дану Данекову переполняла ярость.
Покровительственный тон атташе с его слащавыми разговорами об ужине вывел Дану из себя. Более того, его странное поведение лишь подогрело интерес к загадочной незнакомке на Карловом мосту.
К счастью, знаменитый мост находился под пристальным наблюдением большего количества камер видеонаблюдения на квадратный метр, чем любое другое место в Праге, — включая две панорамные камеры с углом обзора 360 градусов на сторожевых башнях и тринадцать камер на уровне глаз, встроенных в газовые фонари.
Выбрав одну из панорам сверху, Дана перемотала запись к архивным кадрам, начиная с 6:40 утра. К её удивлению, женщина в ореоле из шипов
Дана вызвала камеру на уровне глаз и увеличила изображение лица женщины. Ей не понравилось, что облачённая в необычный наряд женщина оказалась молодой и привлекательной, с ямочками на щеках и большими оленьего глазами. Её тело выглядело хрупким и подтянутым под плотным чёрным пальто.
Казалось невероятным, что Майкл попросит Дану проверять свою пассию, но, возможно, он играл с ней в жестокую игру. Последние недели внутренний голос подсказывал ей, что у Майкла есть кто-то ещё.
Уверенная, что Харрис теперь ушёл, Дана забралась под стол, подключила компьютер и перезагрузила систему наблюдения.
Она снова вывела на экран изображение симпатичной незнакомки, твёрдо намереваясь выяснить,
Одной из обязанностей Даны перед послом была проверка личности и биографии любых посетителей, обращающихся в посольство за услугами или убежищем. Достаточно было фотографии из паспорта или скриншота с камер у ворот, чтобы открыть целый мир информации. Сегодня, благодаря продвинутому ПО для распознавания лиц, установить личность любого человека на планете можно всего за несколько минут.
Она загрузила фото в международную базу данных распознавания лиц посольства. Если у этой женщины были проблемы с законом в любой точке мира, её личность установили бы за тридцать секунд. Если нет — фото отправили бы в обширную международную базу данных изображений из паспортов, водительских прав и СМИ.
И наконец, если
Лэнгдон на мгновение парализовано уставился на человеческую фигуру внутри камеры.
Он опустился на колени и стал бить по стеклу, прижимаясь лицом к поверхности, пытаясь разглядеть что-то внутри.
Под крышкой была видна неподвижная рука, прижатая к внутренней стенке капсулы. Худые пальцы побелели и окоченели, покрытые инеем. Казалось, запястья стянуты тяжелыми ремнями.
Лэнгдон ощупывал стеклянную капсулу, пытаясь найти способ открыть её. Он сжимал гладкую ледяную поверхность, но не обнаружил ни швов, ни ручки, ни кнопки открытия. Оглушительная сирена продолжала выть.
В нескольких сантиметрах от лица Лэнгдона сквозь клубящийся туман то появлялся, то исчезал расплывчатый контур тела.
Внезапно позади раздался звук – быстрые шаги по кафельному полу. Лэнгдон обернулся и увидел высокую женщину с каштановыми волосами до плеч. Она неслась на него, замахнувшись стальным огнетушителем, угрожая опустить его на его голову.
— Как вы сюда попали?! — резко спросила женщина с сильным русским акцентом, подняв тяжелый металлический огнетушитель над его головой.
— Пожалуйста, нужно открыть—
— Как вы сюда попали?!
— Код от лифта! — воскликнул Лэнгдон. — Доктор Гесснер дал мне его! Моя подруга Кэтрин Соломон и я—
Женщина тут же опустила огнетушитель, явно ошарашенная. — Профессор Лэнгдон? Извините… Я Саша Весна, лаборантка Бригиты—
— Кэтрин внутри! — перебил её Лэнгдон, указывая на камеру. — Ей нужна помощь!
Саша, кажется, только сейчас заметила звук сигнализации, и её выражение лица сменилось с растерянности на ужас. Она бросила огнетушитель с грохотом, подбежала к подключенному аппарату, выдернула выдвижной ящик стойки, раскрыла ноутбук и стала лихорадочно печатать.
— О нет… Нет!
Лэнгдон не понимал, что происходит, но её паника только подогревала его собственную. — Просто откройте эту штуку!
— Это опасно! — крикнула Саша. — Сначала нужно отменить процесс.
Ассистентка выглядела растерянной, бросая испуганные взгляды в камеру. — Не понимаю… зачем доктор Соломон туда залезла?
Лэнгдон едва сдерживался, чтобы не схватиться за огнетушитель и не разбить капсулу.
Ассистентка Гесснер снова щелкнула по клавишам, и наконец сирена замолкла. Через мгновение стихли вентиляторы, и трубки, соединяющие камеру с аппаратом, заурчали. Лэнгдон не знал, что ожидал увидеть в прозрачных трубках, но уж никак не алую жидкость, которая теперь потекла к телу.
— Это… кровь?! — спросил Лэнгдон, чувствуя, как подкатывает тошнота. — Что
— ЭПР! — с паникой в голосе сказала Саша, продолжая печатать, пока жидкость возвращалась в камеру. — Экстренное продвижение и реанимация! Это прототип Бригиты! Он не готов к использованию!
Пока холодный туман вился вокруг тела, Лэнгдон вдруг вспомнил, что Гесснер вчера действительно упоминала свою ЭПР-машину. Эта технология спасения жизни была впервые предложена гипотетически хирургом Сэмюэлом Тишерманом из Мэрилендской медицинской школы, но именно Бригита Гесснер принялась за основную идею, разработала сильно модифицированный прототип и теперь владеет патентом — патентом, который, по её словам, стоил целое состояние.
— Длительная гипоксия вызывает повреждение мозга, — объяснила им Гесснер,
— но мой ЭПР может
Стоя над прототипом ЭПР Гесснер, Лэнгдона чуть не вырвало.
Вдруг внутри камеры раздался глухой хлопок, и кровь брызнула по всему внутреннему стеклу. Лэнгдон отпрянул.
— Блядь, — выругалась Саша, бросая ноутбук и бросаясь к аварийной панели на задней стене. Она сорвала пластиковую пломбу и, не колеблясь, нажала на ярко- красную кнопку под ней. Капсула тут же зашипела, крышка разгерметизировалась и начала подниматься, как дверь чайки. Когда туман рассеялся, Лэнгдон наклонился над контейнером.
Увидев её, Лэнгдон понял, что она мертва. Её глаза были пустыми и безжизненными, а лицо застыло в выражении чистого ужаса. Лэнгдон никогда не думал, что вид мёртвого тела может вызывать такое подавляющее чувство отчаяния и облегчения одновременно — но именно это он и испытывал сейчас.
Тело, лежащее перед ними, было не Кэтрин Соломон. Это была Бригита Гесснер.
Саша Весна издала стон отчаяния и рухнула на колени рядом с телом в капсуле.
"Бригита! Нет!" Она закрыла лицо руками и начала безутешно рыдать.
Лэнгдону оставалось только наблюдать, сердце сжималось от боли за неё. Очевидно, горе этой женщины при виде доктора Гесснер было так же глубоко, как и его облегчение, что это не Кэтрин.
Однако спустя несколько секунд истязающих рыданий Саша подняла взгляд, и её лицо исказила гримаса ужаса. Она начала ощупывать карманы, будто что-то потеряла. Затем её дыхание участилось. "Нет..." прошептала она, челюсть её судорожно сжалась.
"Пожалуйста... только не сейчас!"
Лэнгдон поспешил к ней. "Что происходит?!"
Саша попыталась встать и броситься к двери, но тут же пошатнулась и снова осела на колени. Казалось, её вот-вот начнёт бить припадок, и Лэнгдон изо всех сил попытался удержать её.
"Чем я могу помочь?!" — предложил он.
Саша издала хриплый стон и указала на сумочку, которую уронила на пол.
Доктор Гесснер упоминала вчера, что её лаборантка страдает от височной эпилепсии — хотя это прозвучало скорее как повод похвастаться количеством вылеченных пациентов, чем из сочувствия. "Припадки — всего лишь электрические бури в мозгу, — объясняла Гесснер. — Я изобрела способ их останавливать. По сути, это идеальное лекарство".
К ужасу Лэнгдона, в сумочке оказались только ключи, перчатки, очки, салфетки и прочая мелочь. Ни таблеток, ни шприцов, ни ингалятора — ничего полезного в этой ситуации. "Что тебе нужно?!" — спросил он, вернувшись к ней с сумкой.
Но было уже поздно. Саша лежала на боку, её сотрясали судороги, глаза закатились, а голова билась о кафельный пол.
"Всё в порядке, — прошептал Лэнгдон. — Я с тобой".
Держа голову женщины в руках, он разглядел плохо сросшийся сломанный нос и алый шрам под подбородком — несомненно, следы прошлых припадков. Под густыми светлыми волосами виднелись и другие шрамы от подобных случаев.
Лэнгдона переполнила жалость.
Эпилептические припадки жестоко разрушали
Кэтрин упоминала эпилепсию вчера в своей лекции как одно из естественных "изменённых состояний" сознания. Похоже, на МРТ припадки демонстрировали впечатляющую электрическую активность, схожую с галлюциногенами, околосмертным опытом и даже оргазмом.
Примечательно, что многие творческие гении страдали эпилепсией — Ван Гог, Агата Кристи, Сократ и Фёдор Достоевский. Русский писатель называл свои припадки "счастьем и гармонией, немыслимыми в обычном состоянии". Другие описывали их как "врата в божественное"... "блаженное освобождение разума от телесных оков"... и "потоки потустороннего творческого прозрения".
Эпилепсия часто появлялась в христианском искусстве, что неудивительно — многие библейские видения, экстазы и откровения удивительно точно описывают приступы. Это относилось к Иезекиилю, апостолу Павлу, Жанне д’Арк и святой Бригитте. На знаменитой картине Рафаэля "Преображение"
В руках Лэнгдона Саша наконец перестала дрожать. Дыхание её выровнялось. Приступ продолжался около минуты, и теперь она обмякла, скорее всего, без сознания. Лэнгдон знал — нужно просто подождать... дать ей время вернуться.
Разглядывая беззащитное лицо русской женщины, он чувствовал себя дезориентированным из-за пугающего поворота утра. Ещё несколько часов назад он спокойно плавал в бассейне. Теперь сидел на полу частной лаборатории с двумя женщинами, которых не знал до вчерашнего дня — одна без сознания у него на руках, другая мертва в капсуле.
И самое тревожное... Никаких следов Кэтрин.
Лейтенант Павел нервно стоял в разрушенном входе бастиона, вглядываясь в двор в поисках капитана ÚZSI Яначека. Ещё несколько минут назад он видел его на краю утёса, разговаривающего по телефону. Теперь того нигде не было. Павел звонил ему дважды. Без ответа.
Зато загадка
Исчезновение Лэнгдона подтвердило, что Соломон и Гесснер действительно внизу и ослушались прямого приказа капитана Яначека. Павел задавался вопросом, осознают ли американцы, насколько серьёзные неприятности их ждут.
Осматривая тайник, Павел услышал грохот в холле. Он сразу понял — это рамка двери, которую капитан хитро поставил у входа в подземелье как примитивную сигнализацию.
Павел уже достал оружие и выбежал из ниши, свернув в коридор.
Но там никого не было.
Разбитая дверная рама действительно валялась на полу, что означало, будто дверь открыли, и всё же, как ни странно, вестибюль был пуст.
Павел рванул к входу и выглянул наружу. Просторная площадка была безлюдной.
Кто бы это ни был, у этого человека явно был биометрический доступ.
Озябший от ветра, Павел вернулся в вестибюль и зашагал, чтобы согреться, его армейские ботинки хрустели осколками стекла. Он уже собирался достать телефон, когда заметил нечто на биометрической панели рядом с дверью лаборатории.
Сегодня утром, когда они пришли и обнаружили запертую дверь, индикатор горел
К его удивлению, дверь легко распахнулась, открыв лестничную клетку. Похоже, дверь не заперлась после последнего входа. Взглянув вниз, Павел заметил причину — крупный осколок закалённого стекла застрял в дверной коробке.
Но глядя в пустую лестничную клетку, Павла осенила другая мысль. Она была дерзкой и, возможно, рискованной, но его воодушевило это предположение, особенно с осознанием, что в последнее время он не раз подводил капитана.
Павел представил себе картину внизу.
Ему рисовалось, как Яначек обрадуется, вернувшись и обнаружив беглецов, аккуратно выстроенных на диване под дулом пистолета. Павел провёл рукой по рукоятке CZ 75 D в кобуре, её ребристая поверхность напомнила уверенное прикосновение старого друга.
Роберт Лэнгдон уже показал, как боится оружия, и остальные наверняка окажутся такими же. По опыту Павла, гражданские перед лицом вооружённого офицера ÚZSI всегда ведут себя одинаково… делая ровно то, что требует офицер.
Где-то далеко ниже гребня, уставившись в небо, капитан Яначек терял и возвращал сознание. Он не представлял, сколько времени прошло с тех пор, как его тело взмыло в воздух и устремилось вниз с ужасающей скоростью, прежде чем с размаху ударилось о скалы на дне оврага.
Самоубийство было бы символичным, учитывая новости, только что полученные от посла. Но Яначек не сводил счётов с жизнью.
Лёжа на скалах, разбитый и истекающий кровью, Яначек всё ещё ощущал два пятна на спине, куда его сильно толкнули ладонями, отправив кувырком через низкую каменную ограду. Капитан не знал, кто подкрался к нему, но, что удивительно, сейчас это казалось ему совершенно неважным.
Однако, к его удивлению, переход ощущался вполне естественно и спокойно.
Физической боли почти не было. Все те тягостные заботы, которые ещё несколько минут назад казались такими важными, теперь растворялись… включая разрушительный разговор с послом США.
Он всё ещё слышал шесть слов, которые она ему сказала.
Утверждение Яначека о том, что ÚZSI обнаружили небольшую бомбу, действительно было ложью… преувеличением, чтобы полностью взять ситуацию под контроль.
Странный звонок раздался ранним утром из Лондона, разбудив Яначека. Американец на другом конце извинился за ранний час и приказал капитану проверить сообщения. Яначек так и сделал, обнаружив внушительные подтверждения, что этот человек вращается в высших кругах власти.
"У меня проблема, — сказал мужчина. — И мне нужна ваша помощь." Яначек пытался стряхнуть сон. "Да?"
"Сейчас в Праге двое влиятельных американцев. Мне нужно, чтобы их арестовали."
"Вы же понимаете, я не могу просто так арестовать иностранцев без—"
"Вся необходимая информация будет предоставлена. Слушайте внимательно."
Пока Яначек выслушивал, что задумали те двое американцев, им овладело знакомое возмущение.
"Должен вас предупредить, — сказал Яначек, — единственная статья, которая здесь применима — "нарушение общественного порядка". Если эти американцы богаты или известны, посольство США немедленно вмешается."
"Не беспокойтесь о посольстве, — заверил мужчина. — Я улажу всё с послом. Всё, что вам нужно — усилить серьёзность их нарушения. Я объясню как."
Мысль мужчины оказалась хитроумной — простая, чистая — небольшое преувеличение позволило бы Яначеку провести арест без возможных последующих разбирательств и наконец показать послу, что "американство" не ставит их выше чешского закона.
Бомбы не было — только угроза взрыва — но это небольшое изменение перевело дело в куда более тяжёлую категорию.
Теперь, разбитый в овраге, Яначек видел, как миражом рассеивается его момент славы. Пристыженный послом, который собирался пожаловаться его начальству, он отменил пресс-конференцию, отозвав взрывников. Его рвение к громкому аресту сделало его лёгкой мишенью… послушной пешкой.
Но теперь это уже не имело значения.
Растянувшись на камнях, Яначек чувствовал, как тёплая кровь свободно течёт из его затылка. Он ощущал, как жизнь покидает его. Странным образом смерть казалась куда более милосердным выбором, чем униженное пресмыкательство перед зданием американского посольства, особенно перед самодовольным Майклом Харрисом.
Как ни странно, теперь капитан чувствовал, будто удаляется... от
Не было страха... лишь нарастающее чувство умиротворения. Ничего подобного он не испытывал за всю свою жизнь.
Дане Данековой не терпелось получить результаты поиска по базе данных распознавания лиц, чтобы идентифицировать женщину с Карлова моста. Процесс, казалось, занял необычно много времени.
В ожидании она снова включила запись воздушного наблюдения. Теперь она наблюдала, как женщина в тиаре неподвижно стоит у восточного конца моста... словно чего-то ждет.
Внезапно, в 6:52 утра, женщина получила звонок. Она ответила мгновенно, проговорила всего пару секунд и убрала телефон в карман. Затем, к изумлению Даны, женщина достала из кармана маленький флакон и разбрызгала его содержимое по плечам и рукавам своего черного пальто.
Она спрятала флакон, поправила шипованную тиару, затем достала из подкладки пальто какой-то металлический стержень. Он напоминал маленькое серебряное копье.
Затем она начала медленно двигаться, почти как зомби, по пустынному мосту. Достигнув середины, в кадре появился высокий темноволосый мужчина, шагающий на восток ей навстречу. На нем были спортивные штаны и кроссовки. Поравнявшись, он резко остановился и развернулся, будто что-то сказал ей. Женщина либо проигнорировала его, либо не расслышала – она просто продолжила идти. Мужчина будто оцепенел. Он крикнул ей еще раз, не получил ответа и... резко развернулся и рванул в первоначальном направлении... пока не скрылся из виду камеры.
Дана перемотала запись и просмотрела эпизод снова. Ей было любопытно, куда бежал мужчина, но сейчас она сосредоточилась на таинственной женщине-призраке. Дана активировала режим "автослежения" в программе, которая использовала распознавание лиц, искусственный интеллект и алгоритмы проекции для непрерывного отслеживания объекта. Видео переключалось между камерами, следуя за женщиной в шипованной тиаре.
Она как раз проходила статую святого Августина, когда внезапно остановилась. Оглянувшись по сторонам, словно убедившись, что одна, она сняла тиару и небрежно сбросила ее с моста в воду. Затем то же проделала с копьем. Потом достала из кармана белую вязаную шапку, надела её, заправив под нее темные волосы. Наконец, она сняла черное пальто, обнажив плотный красный свитер под ним. Сложила пальто и оставила его у подножия статуи святого Августина — места, куда часто оставляют пожертвования для бездомных.
Теперь изменив внешность, женщина резко свернула влево, исчезнув в узкой лестнице на западном берегу реки. Кто бы ни была эта хамелеон, она явно не хотела, чтобы её преследовали.
Дана ускорила архивную запись, следя за женщиной, которая быстро пересекала брусчатую площадь перед Лихтенштейнским дворцом... мимо музея Кампа с его странной инсталляцией – тремя гигантскими бронзовыми младенцами с штрихкодами вместо лиц... и наконец углубилась в парк Кампа, где она побродила некоторое время, прежде чем купить кофе в киоске. Сидя на скамейке и потягивая горячий напиток, она получила звонок.
Закончив разговор, она поспешила обратно к Карлову мосту, где уже было несколько пешеходов по пути на работу. Женщина быстро шла обратно, свернула с моста налево на улицу Кржижовницка. Когда она шагала по тротуару, запись резко замедлилась, изображение начало мигать надписью "LIVE". Ее быстрая ходьба перешла в обычный шаг.
Дана не имела полномочий использовать системы слежения таким образом, но не могла оторвать глаз от этой оборотня. Она наблюдала, как женщина шла по тротуару, свернула влево через элегантный парковочный двор к главному входу одного из лучших отелей Праги.
Когда женщина исчезла за вращающейся дверью, что-то неожиданное привлекло внимание Даны — Audi A7, припаркованная на резервированных местах перед отелем. На это не стоило бы обращать внимания, если бы не особые красные буквы на номере, указывавшие на дипломатическое авто.
Через мгновение Дана получила ответ — из автомобиля вышел утонченный Майкл Харрис и быстро направился в отель.
Дана смотрела в шоке, и у неё скрутило живот.
Менеджер отеля Four Seasons всё ещё светился от недавнего личного звонка посла США. Поблагодарив его за тактичность сегодня утром касательно неприятной ситуации с мистером Лэнгдоном, посол попросила его об услуге.
— Мистер Харрис, — сказал менеджер, протягивая руку. — Только что звонил посол.
— Спасибо, — ответил мужчина, его рукопожатие было как тиски.
— Я видел вас утром с мистером Лэнгдоном, — сказал менеджер. — И... с ÚZSI. — Он поморщился. — Надеюсь, всё улаживается?
— Безусловно. Недоразумение, мы разбираемся. Я здесь, как вы уже, вероятно, знаете, чтобы забрать кое-что из люкса мистера Лэнгдона, пока мы решаем этот вопрос. Там лекарства, и я полагаю, они важны...
— Конечно, ключ от номера уже готов, сэр. Мне только нужно удостоверение личности. Прошу прощения за формальности, но ситуация необычная, политика отеля...
— Без проблем, — мужчина протянул дипломатическое удостоверение. — Ценю вашу осторожность. Посольство привыкло к безукоризненному сервису Four Seasons.
Сияя, менеджер вернул удостоверение. — Очень любезно с вашей стороны. Королевский люкс наверху. Когда закончите, просто оставьте ключ в номере и закройте дверь.
Мужчина поблагодарил его и направился наверх.
Менеджер вернулся к работе, слишком занятый, чтобы заметить симпатичную женщину в красном свитере, которая последовала за мужчиной.
Она ощутила знакомое покалывание, поднимающееся по телу — лёгкое и приятное, словно пузырьки шампанского в жилах. Выходя из эпилептического припадка, Саша часто чувствовала, будто её мозг перезагружается, словно компьютер, начиная с нуля, загружая программу бит за битом.
Инстинктивно она начала свой привычный послеприпадочный ритуал.
"Постиктальная фокусировка" — так доктор Гесснер называл этот метод, помогающий вернуться в реальность, заставляя разум вызвать самое свежее доступное воспоминание.
Интериктальные провалы памяти, как это называли, были обычным явлением среди эпилептиков и проявлялись периодами забытья, иногда охватывающими многие часы, будто мозг просто забывал записывать происходящее.
Для некоторых эпилептиков провалы памяти были мучительнее припадков, но Саша предпочитала просто смириться. Порой ей даже казалось, что это могло быть благословением.
Когда Саша росла в России, другие дети дразнили её из-за припадков, дав ей похабное прозвище —
Минуты покоя после припадков, хоть и казались волшебными, не могли перевесить душевную боль и физические травмы, которые эти эпизоды приносили в её жизнь.
Врачи в итоге поставили Саше диагноз — хронический обморок и острое психическое расстройство — и предложили поместить её в специализированное учреждение. Единственным вариантом стала
Саша плакала в своей крошечной комнате неделями. Приступы случались по нескольку раз в день, и персонал безжалостно сдерживал её, не проявляя ни капли сострадания. Еды давали мало, зато лекарств — с избытком. К подростковому возрасту Саша жила в состоянии постоянной седации и одиночества.
Более десяти лет она провела так — забытой и одинокой. Единственным побегом от реальности были американские фильмы, бесконечно крутившиеся в холле.
Романтические комедии нравились ей больше всего, и Саша часто мечтала влюбиться в Нью-Йорке.
Саше назначили новую ночную сиделку — жестокую медсестру по имени Мальвина, которая развлекалась в безлюдные ночные часы, отбирая у Саши противосудорожные препараты, а затем наблюдала за её припадками, словно за цирковым представлением, после чего избивала её. Неделями Мальвина издевалась над Сашей физически, морально и, возможно, другими способами, которые её разум блокировал.
Однажды утром, едва пережив особенно жестокую и травматичную атаку Мальвины, Саша рыдала в постели, когда в палату ворвались трое санитаров и потащили её в холл.
У ног Саши на полу холла лежало бездыханное тело Мальвины, её голова была почти полностью вывернута назад.
В темноте одиночной камеры Саша часто думала, кто же мог убить медсестру. Здесь были и другие пациенты с припадками, возможно, Мальвина довела не того человека.
После двух недель в карцере Сашу вытащили, затянули в смирительную рубашку и сообщили, что к ней пришёл посетитель. У Саши никогда не было посетителей, даже родителей.
В приёмной её ждала незнакомка — невысокая женщина с иссиня-чёрными волосами, дорогой одеждой и строгим лицом. Она излучала авторитет. Женщина тут же отчитала санитаров, потребовав снять с Саши смирительную рубашку, и, к её изумлению, они подчинились.
—
Саша щурилась, неделями не видя дневного света.
— Ты говоришь по-чешски? — спросила женщина. Саша покачала головой.
— По-английски?
— Немного, — сказала Саша. — Я смотрю американское телевидение.
— Я тоже, — прошептала женщина почти заговорщицки. — Правда же, это чудесно?
Саша просто смотрела на неё.
— Меня зовут доктор Бригита Гесснер, — сказала женщина. — Я здесь, чтобы помочь тебе. Я нейрохирург из Европы.
— Врачи мне не помогут, — быстро ответила Саша.
— Мне жаль это слышать. Просто они не понимают твоего состояния.
— У меня безумие и припадки.
Женщина решительно покачала головой. — Нет, Саша, ты совершенно здорова умственно. У тебя височная эпилепсия — она вызывает припадки. Это полностью излечимо. У меня есть клиника в Праге, и я хочу отвезти тебя туда.
— Чтобы исправить меня? — скептически спросила она.
— Ты не сломана, дорогая. В твоём мозгу просто случаются электрические штормы. Но я могу помочь тебе их контролировать. Я лечила многих пациентов с таким же диагнозом, с отличными результатами — включая молодого человека по имени Дмитрий из этого самого учреждения.
— Именно так. И он уже вернулся домой в Россию."
Саша отчаянно хотела верить словам доктора Гесснер, но всё это казалось слишком хорошим, чтобы быть правдой. "У меня… нет денег".
"Лечение бесплатное, Саша, — ответила женщина. — И довольно простое".
Доктор быстро объяснила процедуру, которая заключалась в имплантации маленького чипа в череп Саши. Если Саша почувствует приближение приступа, она сможет активировать чип, проведя магнитным стилусом по голове. Чип вырабатывал электрические импульсы, прерывающие приступ… предотвращая его ещё до начала.
"Неужели… это возможно?" — прошептала Саша, едва сдерживая слёзы.
"Конечно! Это чип реагирующей нейростимуляции. Я его изобрела."
"Но почему… вы помогаете
Доктор Гесснер протянула руку через стол и взяла её ладонь. "Саша, мне в жизни очень повезло. Правда в том, что помощь
Саша хотела вскочить и обнять эту женщину, но боялась поверить. За свою жизнь она редко сталкивалась с добротой. "Но… что, если они не выпустят меня отсюда?!"
"О, им
Через четыре дня Саша очнулась в больничной палате в Праге, ошеломлённая анестезией и обезболивающими, но живая. Когда Гесснер сообщила, что операция прошла успешно, Сашу накрыла волна эмоций, и, как часто бывало, это спровоцировало начало приступа. Гесснер спокойно достала магнитный стилус и провела им по голове Саши. Чудом приступ растаял. Ощущение было будто чих, который так и не случился.
Она не верила своим ощущениям.
В последующие дни доктор Гесснер внимательно наблюдала за ней и настраивала устройство для максимальной эффективности. Оно работало идеально, и Саша осознала, что, возможно, больше никогда не столкнётся с приступом. Она даже задумалась, не будет ли скучать по тому ощущению безмятежности и лёгкости, которое наступало после приступа. Но это была ничтожная цена за возможность нормально жить.
Одним днём, во время диагностических тестов, Бригита Гесснер небрежно сказала: "Не знаю, какие у тебя планы, Саша, но мне нужен лаборант, и, честно говоря, ты идеальный кандидат."
"Я?" Саша подумала, что это шутка.
"Почему бы и не
"Как
"Верно, — согласилась Гесснер, — но ты умная женщина. Я не прошу тебя оперировать или становиться врачом. Речь о канцелярской работе, дезинфекции оборудования и тому подобном. А если будешь работать у меня в лаборатории, мы, возможно, сможем улучшить твоё состояние."
"Улучшить? Я чувствую себя прекрасно!"
"Правда? Больше нет провалов в памяти и отключек?"
"Ах… есть", — призналась Саша.
Они рассмеялись, но на самом деле Саша действительно забыла об этом. Пробелы в памяти были её давней привычкой.
"Интериктальные нарушения памяти, — пояснила Гесснер, — часто встречаются у пациентов с височной эпилепсией. У меня есть идеи, как с этим можно бороться… если ты позволишь мне изредка изучать твой мозг."
"Конечно, но…"
"У меня есть маленькая квартира в городе, которую я купила для матери. Но её нет уже давно, а я так и не удосужилась продать её. Можешь жить там сколько захочешь. Там мебель, но если стиль не по душе, можем…"
"Мне
С тех пор прошло два года, и Саша так и не уехала. Теперь ей было двадцать восемь, скромной зарплаты и бесплатного жилья хватало на жизнь — настоящая мечта. Со временем она перешла от уборки и бумажной работы к помощи доктору Гесснер в исследованиях и освоила базовое оборудование для сканирования.
Бригита регулярно сканировала её мозг, чтобы следить за процессом лечения, включавшего внутривенные витаминные коктейли и упражнения в кресле виртуальной реальности. Иногда, в качестве награды, Гесснер разрешала Саше путешествовать в VR — Эйфелева башня, Большой Барьерный риф, её любимый Манхэттен. Саша обожала парить над небоскрёбами или бродить по Центральному парку.
"Саша?" — над ней прозвучал низкий голос. "Ты в порядке?" Голос прозвучал близко, возвращая её в реальность.
"Саша?" — повторил он.
Тепло после восторга начало таять… и внезапно на неё обрушилась горькая печаль, словно волна.
Теперь она всё вспомнила.
Её глаза распахнулись, и она увидела над собой красивое, доброе лицо мужчины, который по-прежнему поддерживал её голову.
Он мягко улыбнулся и прошептал: "Добро пожаловать назад."
Внутри фургона становилось все холоднее, и Джонас Фокман дрожал. Его руки по-прежнему были связаны за спиной, а пальцы полностью онемели.
Похитители сняли с Фокмана его винтажное серое пальто перед тем, как связать, обыскали швы и карманы, а затем бросили его на пол рядом.
Редактор размышлял, остался ли его телефон в кармане пальто. Его так и подмывало крикнуть: "Эй, Сири! Набери 911!"
Коренастый мужчина с короткой стрижкой сидел на своем ящике для молока всего в паре шагов, а его напарник оставался на переднем сиденье, периодически набирая что-то в телефоне. Казалось, он с кем-то разговаривал.
Фокман пытался сложить все воедино, но не мог понять, кто эти люди и как они осмелились похитить его прямо с улицы.
— Ладно, — сказал Короткостриг, поднимая глаза от iPad. — У меня к вам несколько вопросов, мистер Фокман.
— Можете звать меня Джонасом, — бодро ответил он. — Похищения теперь куда менее формальны, чем раньше.
Короткостриг уставился на него, явно не оценив шутку. — Кэтрин Соломон заграницей?
— Да.
— Где именно?
— Вы
—
Редактору не хотелось снова получать в челюсть. — Она в Праге.
— Очень хорошо. — Он снова посмотрел на iPad. — Сегодня до семи утра по местному времени доктор Соломон вышла из номера в пражском отеле и зашла в бизнес-центр Four Seasons.
Фокман резко встрепенулся, почувствовав легкую панику. — Погодите… вы следили за ней?
— Скажем так, мы уделяли ей внимание.
— Да кто вы, черт возьми,
— В бизнес-центре, — продолжил Короткостриг, не отвечая на вопрос, — доктор Соломон использовала отельный компьютер, чтобы войти на сервер PRH. Она получила доступ к последней версии своей рукописи.
— Почему она не воспользовалась своим ноутбуком в номере?"Подсказал ли я тебе имя?" — спросил Баззкат.
"Потому что у доктора Соломон нет
Парень с ноутбуком кивнул. "Верно."
Баззкат вновь взглянул на свой iPad. "Согласно нашим данным, сегодня утром доктор Соломон распечатала полную бумажную копию своей рукописи — все четыреста восемьдесят одну страницу — и вынесла её из отеля."
Фокман на мгновение удивился, что эти головорезы знают точное количество страниц, пока не вспомнил, что они только что украли его редакторский экземпляр.
Мускулистый парень, сидевший на молочном ящике, долго смотрел на него, затем выгнул спину, потягиваясь, и случайно обнажил кобуру на плече с пугающе крупным пистолетом. Фокман не видел такого приёма с четвертого класса, когда пытался обнять Лору Шварц в кинотеатре IOKA. Тем не менее, посыл был понятен.
"Ты уверен, что хочешь играть со мной в игры?" — спросил Баззкат.
"Погоди," — вмешался Ноутбук, глядя на экран. — "Аватар говорит, что он говорит правду. Он не в курсе, что Соломон что-то печатала."
Баззкат выглядел удивлённым. "Интересно. Значит... доктор Соломон напечатала рукопись за твоей спиной?"
"Мы хотим знать," — настаивал Баззкат, — "зачем Кэтрин печатала рукопись? И кому она её передала?"
"Для
"Нет, не так. Можешь развязать мне руки? Руки затекла."
"
Фокман покачал головой. "Опять неверно. Понятия не имею." "Он не знает," — крикнул Ноутбук спереди.
Баззкат выглядел растерянным. "Связывалась с тобой Кэтрин?" "Нет."
"А как насчёт Роберта Лэнгдона?" "Нет."
Ноутбук кивнул. "Оба слова правда."
Баззкат почесал затылок, явно обдумывая следующую линию допроса.
Фокман дрожал сильнее по мере усиления холода. "Можешь хотя бы включить отопление?"
"Извини, тебе некомфортно?" Баззкат потянулся к приборной панели и нажал кнопку. Но вместо включения обогрева опустилось стекло водительской двери. Порция ледяного воздуха ворвалась в фургон. "Лучше?"
Фокман начал понимать, что сегодня его действительно может ждать серьёзная опасность.
Через открытое окно он снова услышал механические звуки снаружи, на этот раз громче, и осознал, что слышит — не спутаешь — рёв реактивных двигателей.
Лэнгдону стало легче, когда Саша Весна открыла глаза. С момента припадка прошло несколько минут, и теперь она, казалось, начала приходить в себя.
"Спасибо..." — прошептала Саша, глядя на него.
"Прошу прощения, — сказал Лэнгдон. — Я не смог найти ваши лекарства в сумочке."
"Всё в порядке, — ответила она. — То, что мне нужно... в потайном кармане. Я в порядке."
Лэнгдон помог ей сесть, прислонив спину к капсуле, и Саша осторожно размяла пальцы рук и ног, словно пытаясь вернуть контроль над телом. Рабочее пространство теперь было совершенно тихим — вентиляторы и предупредительные сигналы прекратились сразу после остановки процесса EPR.
Саша вновь облокотилась на капсулу и, кажется, снова погрузилась в себя, закрыв глаза и глубоко дыша, будто ей всё ещё нужно время, чтобы прийти в себя. Через десять секунд она открыла глаза, и Лэнгдон поразился перемене в её взгляде — он стал твёрже и более сосредоточенным, словно она заставила себя забыть о боли и двигаться дальше.
"Мне нужно воды, пожалуйста, — сказала Саша, и голос её теперь звучал увереннее."
"Конечно." Лэнгдон вскочил, вспомнив, что сухость во рту — один из самых частых симптомов после приступа.
"Мой кабинет... — она махнула рукой в сторону двери. — Моя... бутылка с водой." Лэнгдон развернулся и поспешил мимо рабочего стола, заметив на нём кожаный портфель.
Умываясь, он смотрел на своё усталое отражение в зеркале, стараясь успокоить нервы. Обнаружение тела Гесснер было ужасающим, но её смерть также усилила страх Лэнгдона за безопасность Кэтрин.
Его внезапно охватил поток тревожных мыслей. Он увидел портфель Гесснер возле капсулы и вспомнил, как она говорила прошлой ночью, что ей нужно вернуться в лабораторию по какой-то причине после выпивки. Вполне возможно, что Гесснер уже была заперта в капсуле, когда Кэтрин пришла сюда на их встречу в восемь утра.
Когда вода с бульканьем наполняла бутылку, мелькнувшее движение позади Лэнгдона привлекло его внимание. Прежде чем он успел оторваться от раковины, чья- то железная хватка схватила его за предплечье, резко вывернула руку назад и прижала его голову к зеркалу. Бутылка с водой упала на пол.
"Где они?!" — потребовал мужчина, упираясь плечом в спину Лэнгдона и прижимая его голову к зеркалу.
Лэнгдон почувствовал, как ствол пистолета врезается ему в рёбра, а в зеркале мелькнуло грубое лицо лейтенанта Павла.
"Где Гесснер и Соломон?" — повторил офицер УЗСИ, ещё сильнее заламывая Лэнгдону руку. — Я знаю, что они здесь... ещё и кто-то только что прибыл."
"Кэтрин... не здесь, — сквозь стиснутые зубы выдавил Лэнгдон. — А Гесснер...мертва."
"Чушь!" — заорал Павел, очень похоже на своего начальника.
Лэнгдон задумался, не направляется ли сюда и Яначеки. "С какой стати мне врать?" — хрипло спросил он, боясь, что его рука сейчас сломается.
"Последний шанс, — прохрипел лейтенант, дожимая локоть Лэнгдона почти до предела. — Скажи, где—"
Раздался глухой металлический удар, и хватка Павла тут же ослабла — он рухнул на пол, а его пистолет отлетел в сторону. Лэнгдон обернулся и увидел за собой Сашу Весну с тем же огнетушителем, которым она угрожала ему раньше. В её глазах читался страх, когда она смотрела на лежащего без движения лейтенанта УЗСИ.
"Я не знала, что делать... — проговорила она. — Он причинял тебе боль!"
Лэнгдон посмотрел на Павла. Крови не было, но человек определённо был без сознания. "Всё... в порядке, — с трудом сказал он, бережно забирая у Саши баллон и ставя его на пол. " Его рука ещё ныла.
"Кто это?" — спросила она.
"Лейтенант УЗСИ, — ответил Лэнгдон, подобрав пистолет Павла и убрав его в раковину подальше. — Ему нужен врач."
"С ним всё нормально, — сказала она. — Травма теменной области — он будет без сознания несколько минут, а потом будет жутко болеть голова."
Лэнгдон напомнил себе, что Саша работает с учёным, изучающим мозг.
"Но как он сюда попал?" — потребовала Саша.
Лэнгдон не знал — возможно, команда подрывников из УЗСИ уже прибыла и взломала дверь. Сигналы тревоги в лаборатории были громкими, и он мог не услышать проникновение.
"Саша, мне нужно как можно быстрее добраться до посольства США, — сказал Лэнгдон, перебирая в голове варианты. — Там есть человек, который помогал мне. Майкл Харрис."
Саша удивилась. "Я знаю Майкла. Он мой близкий друг."
"Ты её
"Мы не афишируем нашу дружбу, — объяснила Саша. — Сотрудник американского правительства... чистокровная русская..."
"Так или иначе, мы не можем пойти в посольство отсюда, — сказала она. — Это слишком опасно. УЗСИ уже поставит там засаду, проверяя каждую подъезжающую машину. Лучше напишем Майклу, чтобы он забрал нас у меня в квартире на служебной машине посольства. Так будет безопаснее."
Лэнгдон подумал, что для женщины, только что перенёсшей серьёзный припадок, Саша Весна мыслит яснее, чем он.
"Нет, это единственный путь, — ответила Саша, забирая пистолет Павла из раковины и убирая его в свою сумку."
"Подожди, — встревожился Лэнгдон. — Я не уверен, что брать оружие УЗСИ —"
"Я не собираюсь его
Саша достала свою малиновую бутылку для воды, помятую сапогами Павла во время схватки. Она задумчиво посмотрела на записку с русским текстом. "Бригита дала мне это, — сказала она, когда они вышли в коридор. — Чтобы я не забывала пить воду. Я вечно забываю. Тут написано:
Саша оставила бутылку у входа в свой кабинет и повела Лэнгдона к лестнице, где они молча поднялись на верхнюю площадку. Он надеялся, что Яначек не ждет их в холле. Наверху они подошли к двери с электронным замком, от которой Лэнгдон наполовину ожидал увидеть сорванные петли.
Этого не произошло.
Осторожно Саша заглянула в маленькое окошко. Не увидев ничего подозрительного, она отворила дверь и осмотрелась. Двигаясь за ней, Лэнгдон вышел в ледяной пустынный холл. Как только дверь на лестничную клетку закрылась, панель безопасности радостно пискнула и загорелась красным.
Хрустя осколками стекла, Лэнгдон и Саша вышли на аллею. Вокруг царила тишина. Седан Яначека по-прежнему стоял у входа, но самого капитана нигде не быловидно.
Саша на секунду задумалась. "Идем за мной".
Она свернула направо, подальше от бастиона, и остановилась у пролома в подпорной стене. Затем они спустились по каменной лестнице, которая вывела их на заросший деревьями склон. Это место было не таким крутым, как обрыв вокруг двора бастиона, но снег под ногами оказался скользким, а его туфли на гладкой подошве совсем не держали грунт.
Сегодняшний наряд Лэнгдона — свитер Dale и легкие ботинки — он выбрал, ожидая визита в научную лабораторию... а не побега по горе. Прокладывая путь среди деревьев, он сосредоточился только на одном — спуститься невредимым. Теперь он понял, что этот склон ведет прямиком к парку Фолиманка.
Своему месту Голем видел, как американский профессор неуклюже пробирается сквозь деревья вниз к парку Фолиманка. Неожиданное появление Роберта Лэнгдона в бастионе этим утром вместе с сотрудниками УЗСИ внесло в планы Голема множество корректировок.
Его план проникновения в "Порог" требовал небольшой задержки, зато открылась новая возможность.
Осторожно спускаясь по скользкому склону, Голем был уверен — ни Лэнгдон, ни Саша даже не подозревают о его присутствии.
В лобби Four Seasons пахло розами.
Подойдя к администратору, Дана натянуто улыбнулась и протянула ему своё удостоверение сотрудницы посольства США. "Доброе утро, сэр, — сладким голосом произнесла она. — Простите за беспокойство. Я работаю в посольстве США в Праге, и мой начальник, Майкл Харрис, сейчас остановился в вашем отеле. Он попросил срочно передать ему кое-что. Вы не видели его около пятнадцати минут назад? Он высокий афроамериканец с..."
"Да, конечно, — ответил мужчина, возвращая удостоверение. — Мистер Харрис находится в Королевском люксе наверху. Хотите, чтобы я передал ему что-то?"
"Нет, спасибо, — отказалась Дана. — Это конфиденциальные дипломатические документы, которые я должна вручить лично. Напомните, пожалуйста, номер Королевского люкса?"
Портье объяснил, как пройти в заднюю часть отеля, и через минуту Дана уже поднялась по отдельной лестнице и стояла в прихожей перед самым дорогим номером.
Дана постучала тихонько и позвала: "
Ей не терпелось увидеть лицо Майкла, когда она войдёт внутрь. Прислушавшись у двери, она явно различила шаги в номере.
К двери подошли, её приоткрыли, и в щель выглянули знакомые глаза-вишенки.
"Извините, — сказала женщина с моста. — Не могли бы вы зайти по—"
Дана с размаху толкнула дверь, и миниатюрная женщина шлёпнулась на пол. Дана ворвалась в люкс, прямиком пройдя через гостиную в явно угадывающуюся хозяйскую спальню.
Пусто.
Дана проверила главную ванную.Пусто.
Ни малейших следов Майкла.
В номере был беспорядок — выдвинутые ящики комода, распахнутые чемоданы, приоткрытый сейф — словно здесь что-то…
Когда Дана вернулась в гостиную, ямочки на щеках той женщины ждали её. Впрочем, гораздо больше внимания приковывал матово-чёрный пистолет, направленный прямо в лоб Даны.
"Я спрошу один раз, — женщина говорила с пугающим спокойствием. — Что ты здесь делаешь?" Акцент выдавал в ней американку.
Уверенность в её голосе и твёрдая рука с оружием ясно давали понять — стрелять ей не впервой. Дане никогда раньше не угрожали пистолетом, и ощущение было отрезвляющим.
"Я… ищу… Майкла Харриса", — услышала она собственный голос. Пистолет не дрогнул. "Его здесь нет."
Дана заметила, что служебный автомобиль посольства уже не стоит у входа в отель, когда она заходила, но предположила, что Майкл попросил водителя припарковаться в другом месте, чтобы не привлекать внимания.
— Вам нужно немедленно уйти, — сказала женщина. — Это вас не касается.
— Это касается меня самым прямым образом, — возразила Дана, обретая власть над голосом. — Я сотрудница посольства США, а вы направили на меня пистолет. Более того, похоже, вы обыскиваете номер двух граждан США.
— Как я уже сказала, — повторила женщина, делая шаг вперед, всё ещё держа пистолет наготове. — Это не ваше дело.
Вооружённая женщина даже не дрогнула. Она сделала ещё один шаг в сторону Даны. — Кто бы вы ни были, — твёрдо заявила она, — я настоятельно рекомендую вам вернуться в посольство и поговорить с вашим послом, прежде чем обсуждать это с
— Сначала скажите, где Майкл Харрис.
— Ваш посол отправил его, чтобы он обеспечил мне доступ в этот номер, что он и
Оперативник Сьюзан Хаузмор дождалась, пока дверь не щёлкнет, прежде чем опустить оружие и убрать его в потайную кобуру на пояснице. Затем она достала телефон и сделала защищённый звонок мистеру Финчу в Лондон.
На другом конце города, на заднем сиденье посольской машины, мчавшейся к Кржижовницкому бастиону, Майкл Харрис был рад, что выполнил странное поручение посла в отеле Four Seasons. Контактное лицо, которому он был обязан "помочь", взяло у него ключ от номера, даже не посмотрев в глаза.
Когда впереди показался Кржижовницкий бастион, Харрис с облегчением убедился, что ни демонстрационной группы, ни дополнительных машин ÚZSI там не было. Звонок посла к Яначеку явно охладил пыл того мужчины, и Харрис с нетерпением ждал встречи с Робертом Лэнгдоном, как и обещал.
Однако, выйдя из машины, Харрис замер. Передняя дверь лаборатории была явно взломана и распахнута настежь.
Харрис подбежал, чтобы поддержать мужчину. — Вы в порядке? Что случилось?!
— Кэтрин Соломон, — запинаясь, произнёс мужчина. — Она… ударила меня… Эта версия казалась нелепой. — Вы уверены, что это была доктор
— Я видел её в зеркале… высокая…блондинка…
— Он убежал… с ней.
История звучала бредово, и всё же Харрис заметил следы, уходящие от входа в сторону леса.
—
— Нет… Я сразу пошёл докладывать капитану. — Лейтенант махнул рукой в дальнюю часть двора. — Он там.
Харрис посмотрел на хребет, но Яначка нигде не было видно. — Я его не вижу.
— Он вышел туда позвонить…
Харриса это не удивило.
Мужчина уже направлялся к гребню, и Харрис на ходу зачерпнул горсть снега, торопясь догнать его. "Вот. Приложите это к голове."
Мужчина взял снежный ком и прижал его к затылку, продолжая идти. "Он вышел сюда разговаривать по телефону… но так и не вернулся обратно."
Харрис увидел путаницу следов на гребне хребта, как будто Яначек ходил туда- сюда или же к нему присоединился кто-то ещё, но сейчас здесь никого не было. Когда двое мужчин приблизились к краю, лейтенант остановился и поднял с земли какой- то металлический предмет. Стряхнув с него пыль, он широко раскрыл глаза от тревоги. "Это его телефон!" — воскликнул он.
Осторожно преодолев последние несколько ярдов до края ущелья, они заглянули за гребень. Зрелище внизу было жутким. На дне расщелины, неестественно раскинувшись и разбившись о камни, лежало тело в тёмном костюме. Голова мужчины была окружена красным снегом, растекшимся на несколько футов в разные стороны. Даже с такой высоты Харрис не сомневался, что тот мёртв… и не сомневался, кто это.
Рядом с Харрисом лейтенант отвернулся и закричал, словно раненый зверь. Его голос эхом разнёсся, полный боли настоящей потери… и неконтролируемой ярости.
Лэнгдон наклонил голову, защищаясь от ветра, пока они с Сашей Весной спускались по лесистому склону от бастиона. Густая крона деревьев обеспечивала достаточно сухую почву, поэтому Лэнгдон спускался более грациозно, чем ожидал, несколько раз поскользнувшись на сыром снегу, но сохраняя устойчивый темп.
Когда они вышли из леса в парк Фолиманка, его ботинки были покрыты снегом, а ноги замерзли. Немногочисленные пешеходы, опустив головы, спешили по дорожкам на работу.
Без лишних слов Саша быстро повела их через парк строго на юг. Проходя мимо фонтана Фолиманка, она прошептала: "Я убеждена, что Кэтрин сегодня утром не заходила в бастион… на дисплее ЭПР-капсулы было видно, что Бригита находилась внутри с позднего вечера — это слишком долгий срок для выживания".
Лэнгдон надеялся, что это значит: Кэтрин пришла в лабораторию, не получила ответа на звонок и просто вернулась в отель.
Последние три дня они не расставались ни на минуту. Лэнгдона поражало, как их обычная дружба за тридцать пять лет вспыхнула страстным романом — оба были застигнуты врасплох.
Эти дни были сказочными. Он показал Кэтрин странный фетишистский
Кэтрин тоже прожила эти дни на адреналине, только закончив рукопись. Смесь восторга и сдержанности была в её рассказе Лэнгдону о работе — она игриво пресекала его попытки узнать подробности, не желая лишать его сюрпризов. Но больше всего, вспоминал Лэнгдон, её волновало, примут ли читатели и критики её новые идеи.
"Признаем — человеческий разум ненавидит перемены, — сказала она вчера за эспрессо в стильном кафе "Богема". — И он в ужасе от необходимости отказываться от
"
Как вспомнил Лэнгдон, в исходном эксперименте изменение полярности одной частицы с помощью магнита мгновенно меняло полярность её "близнеца" — будь тот в соседней комнате или за милю. Китайцы довели опыт до абсолюта, использовав спутники, чтобы доказать: две частицы оставались "мгновенно связанными" на расстоянии в 1200 км.
"А ведь уже десятилетия, — продолжала Кэтрин, — как мы доказали: сосредоточенная мысль человека способна реально изменить химию тела. И всё же… медики скептически отвергают дистанционное исцеление как вуду".
"У меня есть студентка с IQ 148, убеждённая, что Земле шесть тысяч лет, — рассказывал он. — Я привёл её в геологический отдел, показал окаменелость возрастом три миллиона лет. Она пожала плечами: "Я верю, Бог подложил её, чтобы испытать мою веру"".
Кэтрин рассмеялась. "Если думаешь, что
"
"Ты всегда был скептиком, Роберт. Старомодным, но милым".
"Старомодным?" — Лэнгдон наклонил голову. "Я младше тебя… напомнить?"
"Осторожнее…" — она ослепительно улыбнулась. "Ты дважды посещал мой курс, милый, и вряд ли из-за слайдов".
Лэнгдон рассмеялся. "Виновен".
"Дело в том, что
Лэнгдон вспомнил работу Томаса Куна 1962 года — "
"Твоя рукопись… — сказал Лэнгдон. — Ты так и не раскрыла
"Терпение, — улыбнулась Кэтрин. — Думаю, тебе будет интересно — но лучше прочти сама".
Гудок машины развеял воспоминания о кафе, вернув Лэнгдона в холод парка Фолиманка. Дрожа, он последовал за Сашей через ворота к стоянке такси, где их ждали желтые "Шкоды".
Они сели в первую машину, и Лэнгдон с радостью ощутил тепло. Саша назвала адрес, и такси тронулось по улице Секанёва.
Затем она достала телефон и позвонила с включенной громкой связью. Раздался знакомый голос Майкла Харриса. "Саша?!"
"Майкл!" — вскричала она, голос дрожал. "С Бригитой случилось ужасное!" —
сквозь рыдания Саша описала их страшную находку.
— Мне так жаль, — потрясённо сказал Харрис. — Я не знал. Я сейчас в бастионе.
— Здесь ещё ÚZSI, — добавил Харрис. — Они не в курсе, что Бригита мертва.
— Саша, — спросил Харрис, — ты напала на офицера ÚZSI?!
Она замешкалась, поражённая. — Он напал на Роберта Лэнгдона! Я не знала, что делать.
— Лэнгдона? — переспросил Харрис. — Он стобой?
— Да, он хотел вызвать такси в посольство, но—
— Плохая идея. ÚZSI перехватит.
— Я знаю. Поэтому я везу его—
— Не говори об этом по телефону! — прервал Харрис. — Я знаю, куда ты направляешься. Передай привет Гарри и Салли. Я буду там как можно скорее. Минут через двадцать. Не пользуйся телефоном.
Разговор прервался.
— Гарри и Салли? — уточнил Лэнгдон.
— Мои кошки. Он не хотел, чтобы я говорила, что мы едем ко мне.
Она кивнула, выглядев почти смущённой. — Вот уже пару месяцев.
— И, судя по всему, доверяете ему, — сказал Лэнгдон.
— Да. — Глаза Саши вдруг наполнились эмоциями. — Он знает, как вам помочь.
Рядом Саша закрыла глаза, устроившись поудобнее. Она начала мягко покачиваться, будто пытаясь успокоиться.
Лэнгдон взглянул на часы. Раскинутые лапы Микки Мауса показывали чуть больше девяти утра... Прошло всего несколько часов с тех пор, как он мирно пробудился с Кэтрин в объятиях.
Казалось, минула целая жизнь.
Тело Лэнгдона с благодарностью впитало тепло такси. Его горький переход через парк Фолиманка оставил его продрогшим, и теперь он сбросил окованные снегом лоферы и растер замерзшие пальцы ног. Рядом Саша молчала, ее глаза по-прежнему были закрыты.
Женщина на Карловом мосту не выходила у него из головы. Вся эта мимолетная встреча казалась потусторонней… ее призрачная походка, пустой взгляд, запах смерти и то, будто она его не слышала… словно она существовала в параллельной реальности.
В этом окутанном мистикой городе сообщения о привидениях появлялись почти каждую ночь — чаще всего о местных знаменитостях среди духов: о бестелом рыцаре-тамплиере, бродящем по Карлову мосту в поисках мести за казнь… о Белой Даме Пражского Града, шагающей по крепостным стенам в попытке сбежать от заключения за колдовство… о глиняном големе, все еще слоняющемся в тенях у Старой синагоги и защищающем слабых.
Лэнгдону всегда нравились сверхъестественные легенды Праги, хотя он и инстинктивно их отвергал. И этим утром его рациональный ум развеял мистический туман, придя к четкому выводу. Существовало лишь три правдоподобных объяснения неожиданному появлению женщины на Карловом мосту.
Первое — возможность того, что сон Кэтрин действительно был чудесным предвидением будущего события. Если это правда, то Кэтрин только что пережила одно из самых ярких и точных проявлений ясновидения, о которых когда-либо сообщалось.
Второе объяснение казалось столь же маловероятным.
Третий сценарий — хоть и тревожный — казался единственным оставшимся рациональным объяснением. Как говорил Шерлок Холмс:
Вопрос
весны", советские консерваторы задавали здесь тон с повсеместной слежкой КГБ. Если в Праге и был
Если номер действительно прослушивался, Лэнгдону стало не по себе от мысли, какие личные моменты могли быть подслушаны или записаны за эти страстные дни с ней.
Какой бы ни была цель воссоздания тревожного сна, Лэнгдон бежал тем же маршрутом через Карлов мост в то же самое время уже три дня подряд, и сегодня утром он сказал Кэтрин, что вернется к семи.
Исходя из этой логики, он все больше убеждался, что это была подстава. И почему-то это пугало его больше, чем существование любого призрака.
Мистер Финч был в ярости.
Его оперативник в Праге только что сообщил по телефону, что рутинная зачистка в отеле Four Seasons пошла наперекосяк. Оперативник Хаусмор была глазами, ушами и мышцами Финча в всех местных делах, связанных с "Порогом", и, несмотря на ограниченные знания о проекте, она понимала, что секретность превыше всего.
Для человека с её навыками задание в отеле должно было быть пустяковым, но по необъяснимой причине оно вылилось в вооружённое противостояние с сотрудником посольства.
Кипя от злости, Финч позвонил по защищённой линии американскому послу в Праге.
В Four Seasons Сьюзан Хаусмор в последний раз осмотрела Королевский люкс, убедившись, что наконец всё в порядке. Она была измотана бессонной ночью, но чувствовала уверенность, что её миссия здесь завершена — несмотря на досадную помеху.
Странности начались около 4 утра, когда её разбудил звонок мистера Финча — он отдал самый необычный приказ за всю её карьеру. Зная, что лучше не просить объяснений, она вскочила с кровати, забрала оставленный для неё пакет, и распаковала "спецкомплект" для этой операции.
Чуть позже 6 утра Хаусмор вышла из квартиры с ощущением, будто отправляется на съёмочную площадку, а не на задание. Вся в чёрном, она несла замысловатый шипастый головной убор и угрожающего вида серебряное копьё. В кармане болтался флакон с омерзительно пахнущей жидкостью, от которой ей чуть не стало дурно, когда она приоткрыла крышку.
Оперативник Хаусмор следовала указаниям Финча в точности, словно в трансе двинувшись через мост по команде. И если для неё этот спектакль не значил ничего, Роберт Лэнгдон, казалось, испугался до смерти.
Хаусмор подозревала, что
Теперь она зачищала последние следы. Тщательно обыскав люкс, она подтвердила мистеру Финчу, что рукописей нигде нет, включая открытый и нетронутый сейф. Теперь всё было приведено в первоначальный вид.
Перед уходом оставалось последнее дело.
Оперативник Хаусмор подошла к панорамному окну и взглянула на роскошный букет красных, белых и голубых тюльпанов, отправленный Катерине Соломон три дня назад из американского посольства. На полу валялась открытка с поздравлениями от посла Хайде Нагель.
Побитые зимним холодом цветы преждевременно поникли, их вялые стебли раскинулись в стороны, едва прикрывая спрятанное среди них устройство.
Хаусмор достала параболический микрофон Sennheiser с FM-передатчиком. Прослушивающее устройство было установлено по просьбе мистера Финча через канцелярию посла.
Сунув аппарат в карман пальто, она расправила увядшие цветы и бросила последний взгляд на люкс.
Совершенно обессиленная, Хаусмор направилась домой, чтобы выспаться.
Из открытого окна фургона Джонас Фокман слышал пронзительный вой реактивных двигателей. Он знал, что в Бруклине находится малоизвестная военная база США, удивительно близко к Манхэттену, но не мог вспомнить, был ли в Форт-Гамильтоне аэродром. Где бы его ни привезли, похитители явно были замешаны в чем-то более серьезном, чем пиратство книг.
Дрожа на холодном металлическом полу фургона, Фокман лихорадочно перебирал в памяти подсказки, вспоминая момент, когда впервые узнал о существовании рукописи. Роберт Лэнгдон позвонил, чтобы спросить, не согласится ли Фокман пообедать с его гениальной подругой Кэтрин Соломон и выслушать ее потрясающее предложение о книге. Фокман согласился без колебаний, зная, что слова "гениальная" и "потрясающее" гарвардский профессор разбрасывал не просто так.
Они встретились за любимым столиком Фокмана в Манхэттене — в глубине зала Trattoria Dell'Arte, где подавали аутентичную итальянскую кухню в помещении, оформленном как художественная студия, украшенном, что особенно примечательно, картинами и скульптурами знаменитых итальянских носов. Он прочел присланную Кэтрин Соломон биографическую справку и был глубоко впечатлен ее научными достижениями, опубликованными статьями, докторской степенью в области когнитивных наук и весомым положением в своей области.
Когда они встретились лично, Фокман за несколько минут понял, что вживую Кэтрин Соломон производит еще более сильное впечатление, чем на бумаге. Как и сам Лэнгдон, она оказалась обаятельной, скромной и невероятно остроумной. Кроме того, она была идеальным лицом для продвижения — обладая редким сочетанием обаяния и поразительной красоты, которые идеально подходили для нового мира издательского бизнеса XXI века, столь зависимого от социальных сетей. После светской беседы и открытия бутылки Solaia 2016 года — любимого супертосканского вина Лэнгдона — разговор естественным образом перешел к ее книжной идее.
— Говоря простыми словами, — начала Кэтрин, — книга будет исследованием человеческого сознания. Она основана на моих двадцатилетних исследованиях... а также нескольких недавних научных прорывах. — Она сделала паузу, отхлебнув вина, задумавшись. — Как вам наверняка известно, долгое время считалось, что человеческое сознание — продукт химических процессов в мозге. Это означает, что сознание не может существовать
— Проблема в том, — сказала Кэтрин, и на ее губах появилась загадочная улыбка, — что эта стандартная модель сознания неверна.
Оба мужчины насторожились.
— Я хочу написать книгу, которая откроет революционно новую модель сознания — такую, что поколеблет
Фокман одобрительно поднял брови и улыбнулся."С точки зрения издательского дела, нет ничего лучше амбициозных проектов" — он внимательно посмотрел на Кэтрин. — Но у меня есть один вопрос. Многие предлагают книги с новыми захватывающими теориями… Вы — "
"Конечно, — ответила она. — Моя работа подкреплена серьёзными научными данными".
"Вы читаете мои мысли", — впечатлённо заметил Фокман.
"Я бы не стала тратить ваше время без доказательств", — парировала она. Лэнгдону было забавно видеть, как легко Кэтрин держала свою позицию.
"Что ж, вы определённо привлекли моё внимание, — сказал Фокман. — В чём заключается ваша революционная модель человеческого сознания?"
"Сначала вам это покажется невозможным, — ответила Кэтрин. — Поэтому, чтобы подготовить ваш разум и задать основу…" Она достала из своей сумки Cuyana iPad. "Сначала я покажу вам такое, что, я уверена, все сочтут…
Фокман взглянул на Лэнгдона, который выглядел столь же озадаченным. Кэтрин несколько раз нажала на экран, затем поставила планшет на стол перед Фокманом и Лэнгдоном. На экране появились два видео в разделённом экране — два разных аквариума, в каждом из которых одна золотая рыбка лениво плавала кругами.
"Это трансляция в прямом эфире, — пояснила Кэтрин. — Из двух стационарных камер в моей лаборатории в Калифорнии."
Они наблюдали за двумя рыбками, которые плавали в одинаковых аквариумах с голубой галькой на дне и небольшими статуэтками. Единственное различие заключалось в самих статуэтке: в одном аквариуме было слово
"Невероятно… — прошептал рядом Лэнгдон.
В этот же момент Фокман тоже заметил. Необъяснимо, но рыбки двигались в идеальной синхронности. Когда одна замедлялась, резко поворачивала или подплывала к поверхности, другая повторяла те же движения
Ошеломлённый Фокман наблюдал за рыбками как минимум пятнадцать секунд, прежде чем покачал головой и поднял глаза. "Ладно, это… невозможно".
"Рада, что вы так считаете", — сказала Кэтрин.
"Как они это делают?!" — потребовал он.
"Удивительно, правда? — Она улыбнулась. — Ответ на самом деле довольно прост".
Лэнгдон и Фокман застыли в ожидании.
"Для начала, — сказала она, — сколько рыбок вы здесь видите в общей сложности?"
Фокман перевёл взгляд с одного на другого. "Две", — ответил он.
"А ты, Роберт?"
"Две", — подтвердил Лэнгдон.
"Отлично, вы оба видите то же, что и большинство, и то, что перед вами: две отдельные рыбки в двух отдельных аквариумах".
"А теперь, — продолжила Кэтрин, — что, если я скажу вам, что их разделённость — это
Фокман почувствовал, что сейчас услышит какую-нибудь эзотерическую чушь о всеобщей связи живых существ. Он не представлял, как рыбкам удалось синхронизировать свои движения, но был уверен, что дело не в каком-то "космическом сознании".
— Перспектива — это выбор, — продолжила Кэтрин, — и перспектива играет ключевую роль в понимании сознания. Вы оба
Лэнгдон внезапно встревожился, что её речь сходит с рельсов. — Но это же не
— Это верно. Но они и
— Они
Лэнгдон снова изучил два видео:
— Хорошо. — Кэтрин улыбнулась. — И позвольте процитировать моего любимого символиста:
Она дотронулась до экрана iPad. — Вот третья прямая трансляция из той же лаборатории. И вот вам смена перспективы, джентльмены.
Новый ракурс камеры был сверху, глядя
— Я не понимаю, — сказал Фокман.
— Вы смотрели на два видео одной и той же чаши, — объяснила Кэтрин. — Одна чаша. Одна рыбка. Заснятые с двух разных точек. Их разделённость — это иллюзия. Они представляют собой единый организм.
— Но они явно в двух разных чашах, — возразил Фокман. — А как насчёт статуэток с
Лэнгдон опустил голову. — Маркус Рэтс, — прошептал он. — Я должен был догадаться.
Кэтрин достала из сумки знакомую статуэтку — копию надписи
— Это произведение искусства, — сказала Кэтрин, — работа скульптора Маркуса Рэтса, который, подобно Вселенной, в которой мы живем, является мастером иллюзий.
Лэнгдон уже расстёгивал ремень часов с Микки Маусом.
— Ты же знаешь, у меня нет детей, Роберт. — Она рассмеялась. — Оставь свои часы. Я просто хотела проиллюстрировать кое-что о невозможном. А идея в том, что то, что я собираюсь рассказать вам о человеческом сознании, сначала
С этого момента Фокман ловил каждое её слово. Обед превратился в трёхчасовое путешествие, переворачивающее сознание… включая обещание Кэтрин, что в её книге будут описаны передовые эксперименты, которые она провела и чьи результаты не только поддерживают новую парадигму, но и показывают, что наше человеческое восприятие ужасно ограничено по сравнению с тем, каким оно могло бы быть.
К концу обеда Фокман не мог понять, кружится ли у него голова от идей Кэтрин Соломон или от лишнего бокала вина, но одно он знал совершенно точно:
Он подозревал, что этот обед может стать лучшей издательской инвестицией в его карьере.
Однако теперь, год спустя, связанный по рукам и ногам на полу ледяного фургона, он серьёзно переосмысливал своё решение. Он не прочитал ещё ни единого слова рукописи и ничего не знал о её таинственных экспериментах, но ему было непонятно, зачем кому-то понадобилось её уничтожать.
Похитители Фокмана сидели рядом, уткнувшись в свои гаджеты.
— Эй, ребята? — попытался Фокман, зуб на зуб не попадая. Ему хотелось удержать их разговор. — Что такого особенного в этой книге? Вы знаете, что это про
Ответа не последовало.
— Понимаете, я замерзаю. Это безумие. Если бы вы объяснили мне,
— Нам она не интересна, — сказал Короткий Стрижка. — Она интересует нашего
— Дарт Вейдер может читать?
Короткий Стрижка фыркнул. — Да, и он хочет поговорить с тобой. У нас заправляют самолёт. Скоро вылетаем в Прагу.
Фокман напрягся. — Погодите! Ну уж нет, я ни за что не полечу в Прагу! У меня нет паспорта! Мне надо покормить кота!
— Я украл твой паспорт из квартиры, — сказал Короткий Стрижка. — И застрелил кота.
Эта шутка не рассмешила Фокмана, напротив, его охватил настоящий страх.
— Это несмешно… у меня нет кота. Может, обсудим это?
— Конечно. — Короткий Стрижка самодовольно ухмыльнулся. — Будет куча времени поговорить в самолёте.
Гавельский рынок был забит машинами, ползущими в бесконечных пробках. В нескольких кварталах от цели Лэнгдон и Саша вышли из такси и зашагали по запутанным улочкам Старого города. Следуя за Сашей к её квартире, Лэнгдон с удивлением узнал, что жильё на самом деле принадлежит Бригите Гесснер, которая разрешила Саше жить там бесплатно.
Бригита Гесснер была загадкой. Хотя по отношению к Саше она казалась щедрой и сочувствующей, прошлым вечером за коктейлями женщина была невыносима. В один момент, пока Лэнгдон вяло потягивал свой отвратительный коктейль со вкусом бекона, Гесснер неожиданно поставила его в неловкое положение.
— Профессор Лэнгфорд, — сказала она, наверняка намеренно коверкая его фамилию. — Мы с Кэтрин не согласны в одном вопросе и хотим, чтобы вы разрешили наш спор.
Кэтрин поморщилась, явно не желая втягивать Лэнгдона в дискуссию.
— Вы человек образованный, — продолжала Гесснер, — и ваше мнение представляет интерес. Мы с Кэтрин расходимся в вопросе, лежащем в основе материалистическо-ноэтической полемики. Речь идёт… о жизни после смерти.
— Так скажите же, — потребовала Гесснер, — во что
Лэнгдон замешкался, пытаясь найти правильные слова.
— Как я уже не раз говорила, — вклинилась Гесснер, — жизнь после смерти я считаю пустой фантазией — иллюзией, которую религия продаёт слабовольным и слабоумным.
— И, как вам наверняка известно, — продолжала Гесснер, — Кэтрин публично заявляла, что внетелесные переживания служат веским доказательством того, что сознание находится
— Я не знаю точного ответа, — признался он. — Я читал лекции по танатологии, но это не моя специализация.
— Вопрос простой, — с насмешкой перебила его женщина. — Если бы вы умирали и увидели со стороны своё тело на операционном столе, сочли бы вы это доказательством загробной жизни? Или гипоксической галлюцинацией?
Единственным опытом Лэнгдона в вопросах околосмертных переживаний было чтение бестселлера Рэймонда Муди 1975 года "
Книга содержала сотни медицински задокументированных случаев клинической смерти с последующим пробуждением, где люди описывали практически идентичные внетелесные переживания — ощущение отделения от тела, парения, движения вверх по тёмному туннелю, приближения к яркому свету и, что особенно удивительно, чувство абсолютного покоя и всеобъемлющего знания.
После выхода книги Муди уже не стоял вопрос,
Лэнгдон прекрасно знал, что концепция жизни после смерти лежит в основе буквально всех мировых религий: у христиан — рай, у иудеев —
—
И всё же, когда дело доходило до веры в жизнь после смерти, Лэнгдон не мог отойти от позиции материалистов. Он считал идею загробной жизни утешительной сказкой, механизмом психологической защиты, и если бы он отвечал на вопрос Гесснер честно…
Будучи знатоком религиозного искусства, Лэнгдон прекрасно разбирался в шедеврах, изображающих видения потустороннего мира — божественные откровения, духовные озарения, теофании, религиозные экстазы, явления ангелов. Верующие считают эти переживания
И что касается
Осознание смертности — осознание того, что мы умрём, — страшит не потому, что мы боимся потерять физическое тело, а потому, что боимся потерять наши воспоминания, мечты, эмоциональные связи… по сути, нашу
Религии давно поняли: человеческий разум, стоящий перед ужасающей перспективой вечного небытия, поверит во что угодно.
И действительно, каждая мировая религия создала множество текстов о загробной жизни — Египетскую Книгу Мёртвых, сутры, упанишады, веды, Библию, Коран, Каббалу. У каждой религии своя эсхатология, своё представление о загробной иерархии и населяющих её духах.
Современные танатологи — изучающие
Это без преувеличения величайшая загадка жизни… тайна, о которой
— Что, язык проглотили? — усмехнулась Гесснер.
— Вовсе нет, — раздражённо ответил Лэнгдон. — Мне просто интересно, почему вы принимаете за неоспоримый факт утверждение, которое не можете доказать. В моем мире мы называем это
С этими словами Гесснер открыла свой кожаный портфель, достала визитку и положила её перед Кэтрин.
Лэнгдон взглянул на карточку.
"Передайте эту карточку своему водителю завтра утром", — сказала Гесснер.
"Моя лаборатория частная, но её местонахождение известно. Бастион вообще-то довольно
Когда Гесснер стала закрывать портфель, Лэнгдону мельком удалось рассмотреть его тщательно организованное содержимое: различные документы в папках, закрепленную в держателе ручку, смартфон с кожаным ремешком, а также коллекцию кредиток, удостоверений и карт доступа, аккуратно разложенных в прозрачных кармашках. Среди этого набора его взгляд привлек один символ.
"Что это за карта?" — спросил он, указывая на черную карточку, торчащую из специального защитного чехла с свинцовой прослойкой, предназначенного для карт с радиочастотной идентификацией. Он видел лишь верхний сантиметр карты, но его заинтриговали шесть символов, напечатанных жирным шрифтом.
Гесснер взглянула на карточку и на мгновение замешкалась. "О, это пустяки". Она захлопнула портфель. "Это мой абонемент в спортзал".
"Правда?" — сказал Лэнгдон. "Мне интересно. Третий символ — что это было?" Она странно посмотрела на него. "Вы имеете в виду букву
"Это была не
Обе женщины выглядели озадаченными.
"Извините?" — сказала Гесснер.
"В перекладине разница", — объяснил Лэнгдон. "У
"Означает ли это
Гесснер выглядела искренне удивленной.
"Убивать врагов прозрением?" — сказала Кэтрин. "Странный посыл для спортзала".
"Совпадение, очевидно", — усмехнулась Гесснер. "Уверена, владельцы клуба даже не догадываются и просто сочли дизайн удачным".
Лэнгдон оставил тему, но был уверен, что Гесснер что-то скрывает. Защищенная RFID-карта казалась слишком высокотехнологичным пропуском для спортзала, да и Гесснер была не из тех, кто стал бы потеть рядом с простолюдинами. К тому же, местный спортзал скорее использовал бы чешское написание "PRAHA", а неанглийское.
"Ясно одно", — сухо заметила Гесснер. "Симбологи и ноэтики идеально подходят друг другу". Она глотнула напиток. "Вы оба видите смысл там, где его нет".
Квартира Саши Весны на первом этаже была небольшой, но уютной — со вкусом обставленной, аккуратной и наполненной естественным светом. Лэнгдон, переступив порог, вдохнул витающий в воздухе дымчатый аромат солода.
— Русский караванный чай, — пояснила Саша, слегка смущаясь заметного запаха.
— И у меня есть коты...
Как по сигналу, пара изящных сиамских котов возникла в дальнем конце коридора и направилась к ним. Лэнгдон присел, чтобы погладить их, и они тут же поспешили к нему за лаской.
— Они обожают мужчин, — сказала Саша и затем неловко добавила: — Не то чтобы они многих видели!
Лэнгдон вежливо улыбнулся. — Ну, они прекрасные животные.
— Эту зовут Сэлли. А этого — Гарри. Я назвала их в честь любимого фильма. — Саша указала на старый кинопостер, висевший рядом. — Доктор Гесснер подарила мне этот.
Название фильма было на русском, но Лэнгдон узнал Мэг Райан и Билли Кристала, стоящих лицом к лицу на фоне нью-йоркских небоскребов. Он никогда не видел классической ленты "
— Я всегда обожала американские романтические комедии, — сказала Саша. — Так я выучила английский. — Она с грустью взглянула на постер. — Моих котиков тоже подарил доктор Гесснер... чтобы мне не было одиноко.
— Очень трогательно с ее стороны, — заметил Лэнгдон.
Саша сняла тяжелые ботинки и оставила их на резиновом коврике у входа.
Лэнгдон последовал ее примеру, радуясь возможности снять промокшие туфли.
— Вот там ванная, если вдруг понадобится, — указала она на нишу в дальнем конце коридора.
— Спасибо, — ответил Лэнгдон. — Возможно, воспользуюсь.
— Я поставлю чайник, — сказала она, оставив его и скрывшись в коридоре. Лэнгдон ненадолго задержался, разглядывая постер, снова думая о Кэтрин. Нью-
йоркские небоскребы и логотип Columbia Pictures — женщина в мантии с факелом в руке — напомнили ему Статую Свободы... и вчерашнюю лекцию Кэтрин.
Ванная была тесноватой, но чистой, и Лэнгдону было неловко пользоваться личным пространством Саши. Помыв руки, он вытер их о собственные брюки, чтобы не трогать ее идеально сложенные полотенца. В зеркале на него смотрело лицо незнакомца. Глаза были красные от бессонницы, волосы растрепаны, а на лбу залегли глубокие морщины стресса.
Когда Лэнгдон вернулся на кухню, Саша насыпала сухой корм в две миски на столешнице. Гарри и Сэлли легко запрыгнули на стол и принялись жадно уплетать еду.
Саша подошла к плите, где уже кипел чайник. "Какой чай ты предпочитаешь?"
Она достала три чашки, три блюдца и три ложки. "Я сбегаю в ванную," — сказала она, направляясь к двери. "А потом нальём чаю. Майкл должен быть здесь минут через пятнадцать".
Лэнгдон услышал, как она шлёпает босиком по коридору, и хлопает дверью ванной.
В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуком кипящей воды. Оставшись один на кухне, Лэнгдон поймал себя на мысли вновь позвонить в Four Seasons, уставившись на лежащий на столе телефон Саши. Впрочем, к гостинице, скорее всего, уже подошёл Яначек, и теперь можно было лишь гадать, где сейчас Кэтрин.
Вода только что закипела, когда Лэнгдон услышал резкий стук в дверь.
Он поспешно вышел в коридор как раз в тот момент, когда Саша появилась из ванной, вытирая руки. На её лице отразилось беспокойство, и она беззвучно спросила его: "Кто-то стучал?"
Лэнгдон кивнул.
Судя по выражению лица Саши, визитёра она не ждала. Они простояли пятнадцать секунд в полной тишине, но новый стук так и не прозвучал. Саша подошла к двери и заглянула в глазок. Через мгновение она развернулась к Лэнгдону и пожала плечами. Никого.
Лишь теперь Лэнгдон заметил небольшую белую записку на полу, торчащую из- под двери. "Кто-то оставил тебе что-то", — прошептал он, указывая на неё.
Саша опустила взгляд, заметила бумажку и, озадаченная, наклонилась, чтобы подобрать её. Лэнгдон мог разглядеть лишь краешек записки, но хватало взгляда, чтобы понять — она была написана от руки.
Саша выпрямилась, пробежалась глазами по тексту и тут же резко вдохнула. Её пальцы дрожали, когда она передавала записку Лэнгдону. "Это
Объятый ужасом, он рванул дверь нараспашку, выбежал в пустой коридор и выскочил из здания прямо в снег, в одних носках. Раскручиваясь на месте по раскисшей снежной жиже, он закричал в пустынный морозный воздух:
В двадцати шагах от кричащего Лэнгдона во тьме затаился Голем.
Записка, которую он только что подбросил у двери Саши Весны, вызвала нужную реакцию. Если всё пойдёт по плану, Роберт Лэнгдон вскоре окажется там, где требуется — один, без свидетелей, где налогов не место.
Майкл Харрис все еще слышал отчаянный голос Саши в телефонной трубке, пока он мчался по дороге, удаляясь от Бастиона Распятия.
Когда он выехал на главную дорогу, Харрис повернул направо, устремившись на север к квартире Саши.
Харрис впервые встретил Сашу два месяца назад в кафе "Дэвид Рио Чай Латте", куда она заходила каждое утро по дороге на работу. Саша стояла за высоким столиком одна, и Харрис с улыбкой подошел к ней.
Высокая блондинка тревожно взглянула на него. "Откуда вы знаете мое имя?" Харрис улыбнулся и указал на ее бумажный стаканчик, где бариста написал:
САША.
"А, - смущенно сказала Саша, все еще настороженная. - Но... вы говорили по-русски."
"Просто угадал, - ответил Харрис. - Я услышал ваш акцент, когда вы заказывали."
Теперь Саша выглядела смущенной. "Конечно. Извините за нервозность. Русские сейчас не самые популярные люди в Праге."
"Попробуйте быть
"
Следующие полчаса они обменивались историями, и Саша рассказала душераздирающую историю об изнурительной эпилепсии и детстве, брошенном в российской психиатрической больнице... пока один нейрохирург не спас ее и не привез в Прагу.
"И этот доктор Гесснер
"Полностью, - сказала Саша, и в ее глазах читалась благодарность. - Она изобрела мозговой имплант, который я могу активировать, проводя магнитной палочкой по черепу, когда чувствую туман."
"Туман?"
"Да, извините, перед приступом эпилептики ощущают смутное покалывание... вроде того ощущения, которое бывает перед чиханием. Когда это происходит, я провожу палочкой по голове, и магнит активирует чип внутри моего черепа." Она замолчала, внезапно смутившись. "Простите, это не самая приятная тема для разговора."
"Да нет же - я совершенно ничего не вижу, - честно сказал Харрис. - Если там есть шрамы, они полностью скрыты под этими прекрасными светлыми волосами!"
Комплимент был искренним, но Саша отвела взгляд, внезапно ощущая неловкость. "Не могу поверить, что рассказала вам все это. Как неловко. Я мало с кем общаюсь, так что... в общем, мне надо на работу." Она торопливо допила чай и стала быстро собираться.
"Мне тоже пора, - сказал Харрис, - но было приятно пообщаться. Если когда- нибудь захотите пообедать вместе, я с радостью продолжим разговор. "
Саша выглядела удивлённой этой просьбой. "Нет, не думаю, что это хорошая идея".
"Конечно, прости", — замялся Харрис. "Я не имел в виду
"Я? Нет, я ни с кем не
"О нет!" — растерянно воскликнул Харрис. "Я не хотел тебя расстроить".
"Это моя вина…" — её голос дрогнул. "Извини… Я просто боюсь, что если ты узнаешь меня поближе… то будешь так разочарован".
"С чего ты взяла такое?"
Она вытерла глаза и посмотрела на него. "Майкл, я не очень хороша в… ну, в отношениях. Большую часть жизни я провела одна и на сильных препаратах. У меня серьёзные проблемы с памятью, много уродливых шрамов от при..."
"Прекрати", — остановил её Харрис. "Ты мне кажешься очаровательной. И учитывая, через что ты прошла, с тобой удивительно легко говорить".
"Правда?" Она покраснела. "Тогда это заслуга компании".
Они поговорили ещё немного, и в итоге Саша согласилась увидеться с ним снова. Спустя две недели, после обеда, ужина и вечерней прогулки в Валленштейнском саду, Харрис понял, что узнал о Саше Весне всё, что мог. Она была простой женщиной без друзей, которая проводила всё время либо в лаборатории Гесснер, либо дома за просмотром старых фильмов с кошками.
К сожалению, Харрис ощущал всё больше дискомфорта из-за их углубляющихся отношений.
Собравшись с духом, Харрис поднялся по мраморной лестнице в кабинет посла.
Постучав в открытую дверь, он вошёл по её приглашению.
Посол Хайде Нагель, шестидесяти шести лет, окончила Колумбийскую школу права. Дочь немецких эмигрантов, она приехала в Америку в четырёхлетнем возрасте и поднялась на вершину своей карьеры. Как отмечали публично, её немецкая фамилия буквально означала "гвозди" — то есть "крепкий орешек".
С непроницаемым взглядом и вежливой дипломатичной манерой она часто усыпляла бдительность оппонентов, прежде чем расправиться с ними. Даже её повседневный наряд казался рассчитанным на то, чтобы приуменьшить её влияние — простые чёрные костюмы, удобная обувь и очки на цепочке, больше подобающие библиотекарю, чем дипломату. Её чёрные волосы были уложены ровной чёлкой, а макияж практически отсутствовал.
"Майкл", — сказала она, закрывая ноутбук. "Чем могу помочь?"
Харрис вошёл и остановился перед её столом. "Мэм, боюсь, я больше не могу продолжать неофициальный проект, который вы мне поручили".
"Да?". Нагель сняла очки и жестом предложила ему сесть. "В чём проблема?" Харрис прочистил горло и присел. "Как я уже докладывал, мэм, Саша Весна — наивная молодая женщина, с которой в детстве ужасно обращались, и она просто пытается жить нормальной жизнью. Мне больше нечего узнать. На данном этапе я считаю, что продолжать врать ей — это, ну… морально неправильно". Он не позволил их отношениям стать слишком близкими, но Харрис чувствовал, как Саша открывает ему сердце.
"Понятно", — сказала Нагель. "На мгновение я подумала, что ты скажешь
Надеюсь, ты понимаешь, будь это опасно, я бы немедленно тебя отозвала".
Харрис верил ей. Нагель управляла посольством железной рукой, но по-прежнему заботилась о своих подчинённых. "Нет, мэм", — заверил он её. "Я не вижу опасности. Проблема в том, что Саша
"Нечестным?" Посол выглядела почти развлечённой. "Должна сказать, Майкл, мне кажется ироничным, что ты прикрываешься
"Простите?"
Посол встала и подошла к мини-бару в углу кабинета. Молча налив стакан минеральной воды "Винцентка", она вернулась и протянула его ему. Затем села за стол, подняв на него взгляд.
"Я подозреваю, — сказала она, — что
Харрис старался сохранять непроницаемое лицо, но чувствовал, как его уверенность тает.
"Надеюсь, ты в курсе, — продолжила Нагель, — что в этом посольстве действует принцип нулевой терпимости к служебным романам." Она сделала паузу, будто только что вспомнила. "Ах да, ты же знаком с этим правилом… Ты сам помогал его
"Расслабься, — спокойно сказала Нагель, — я не собираюсь тебя увольнять.
Просто использую твою слабость на благо страны."
"Что за эвфемизм для слова "шантаж", — выдавил он.
"Ты же юрист, Майкл, так что считай это эффективными переговорами. И поверь, я не стала бы давить на тебя, если бы на меня самого не давило начальство."
"С позволения, мэм, мне трудно поверить, что наш президент обеспокоен русской девушкой с эпилепсией и двумя котами по имени Гарри и Салли."
"Во-первых, Белый дом — не единственная влиятельная структура, перед которой я отчитываюсь. Во-вторых, начальство не стало объяснять, чем именно их заинтересовала Саша Весна, лишь потребовало докладывать, какие тайны она доверяет тем, кому доверяет."
"У Саши нет никаких тайн! — настаивал Харрис. — Она открытая книга, которая просто рада общению."
"Именно. И
Харрис остолбенел. Его доплата и так была более чем щедрой.
"И Майкл, — добавила она, — если в этом проекте тебе покажется хоть
Харрис взглянул на её протянутую руку, поражённый тем, как легко она поставила ему мат. Несмотря на внутренние сомнения, он понимал: если не он, кто-то
В последующие недели их отношения с Сашей переросли в неловкий физический роман. К счастью, Саша была совершенно неопытна, и Харрис настоял на крайне медленном развитии событий. Пока максимум их близости сводился к объятиям в её постели, почти полностью одетыми, под старые американские ромкомы, пока они оба не засыпали.
Теперь, мчась на север к встрече с Сашей и Лэнгдоном, Харрис обдумывал всё, что узнал утром от посла. Масштабы операции в Праге превосходили его самые смелые фантазии. Даже без деталей он понимал, что ввязался во что-то слишком серьёзное.
Приближаясь к Старому городу, Харрис дал себе торжественный обет.
Роберт Лэнгдон нервно расхаживал по маленькой кухне Саши Весны, его промокшие носки оставляли мокрые следы на кафельном полу.
Он снова взглянул на записку, которая несколькими минутами ранее появилась у двери Саши.
Нацарапанное от руки послание перевернуло его мир с ног на голову. Кэтрин у меня.
Приходи в Петршинскую башню.
Его ум лихорадочно искал ответы на мучительные вопросы.
Стоявшая на вершине густого леса шестидесятиметровая Петршинская башня находилась недалеко от центра Праги. Мрачные легенды о девственных жертвоприношениях в этом лесу не помогали унять нервы.
Лэнгдон не мог придумать ни одной причины, по кто-либо мог бы похитить Кэтрин Соломон.
"Нас, должно быть, выследили, — испуганно сказала Саша. — Может, на стоянке такси? Это могло быть ÚZSI, но—"
"С какой стати ÚZSI
"Не знаю". Саша выглядела растерянной. "Майкл будет знать, что..."
"Я не могу ждать Майкла, — перебил Лэнгдон, устремляясь в коридор за своими ботинками. — Мне нужно идти
"Нет, Саша, — возразил он, — лучшее, что ты можешь сделать, — остаться здесь, встретиться с Майклом, поехать с ним в посольство США и рассказать им все, что знаешь.
Лэнгдон уже видел, на что способна темпераментная Саша в порыве ярости, и ему не хотелось появляться у Петршинской башни с непредсказуемым человеком.
"Ладно, — сказала она, залезая в сумочку. — Но если идешь один, возьми хотя бы
Лэнгдон инстинктивно отпрянул. Оружие всегда вызывало у него неприязнь, да и конфликтов он повидал достаточно, чтобы понимать: не стоит таскать пистолет без особой нужды. У него не было ни малейшего желания разгуливать по Праге с похищенным пистолетом ÚZSI, тем более что переносить его он мог разве что за штанами — метод, который в кино всегда казался ему безумно опасным.
"Я предпочел бы, чтобы он остался у
Саша на мгновение задумалась, затем кивнула. "Хорошо, но
"Спасибо", — сказал Лэнгдон, сомневаясь, что вернется. Тем не менее он принял подарок, заметив, что на брелоке изображена раскинувшаяся пластиковая кошка с надписью "Crazy Kitten". Он сунул брелок в карман. "Я найду телефон и позвоню тебе, как только узнаю, что происходит."
"Тебе понадобится мой номер."
"У меня есть номер мобильного Майкла."
Она удивилась. "Он дал тебе свой личный номер?"
"Я видел, как ты набирала его в машине", — сказал Лэнгдон. "И ты запомнил его?"
"Странный мозг, — ответил Лэнгдон. — Я ничего не забываю."
"Должно быть, это прекрасно, — сказала она. — У меня обратная проблема. Я не могу запоминать. Воспоминания путаются… много пробелов."
"Из-за эпилепсии?"
"Да, но Бригита работала со мной над этим…"
Лэнгдон ободряюще улыбнулся. "Похоже, доктор Гесснер очень тебе помогала." "Она спасла мне жизнь". Саша выглядела грустной. "Надеюсь, я не забуду и
С того момента, как Джонаса Фокмана затолкали в этот фургон, он пытался справляться со страхом, прикидываясь легкомысленным, но становилось трудно сохранять эту маску перед лицом зловещего ощущения, что его сейчас похитят и увезут в Прагу. Рев реактивного двигателя поблизости, помноженный на полную потерю чувствительности в руках, доводил его до грани паники.
"Я скажу пилотам, что мы готовы, – сказал "Базкат" напарнику. – Потом загрузим его". Он открыл раздвижную дверь и вышел, оставив её широко распахнутой в наказание за дерзость Фокмана.
"Тут чертовски холодно..." – пожаловался Фокман второму охраннику. Тот не ответил.
Вой реактивных двигателей стал намного громче, и Фокман наконец смог рассмотреть обстановку. Фургон стоял на какой-то лесной служебной дороге позади белого здания, находившегося не дальше пары сотен ярдов. Фокман представлял себя на секретной авиабазе перед посадкой в военный транспорт, однако светящаяся вывеска на здании говорила совсем о другом.
Signature – популярный терминал для частных джетов в аэропорту Тетерборо, Нью-Джерси. Всего в двадцати минутах от Манхэттена, этот роскошный FBO (Fixed Base Operator) служит хаосом для богатых жителей города, стремившихся улететь в деловые поездки или уединённые курортные домики на склонах Аспена или пляжах Уэст-Палм.
На мгновение Фокман почувствовал облегчение, что находится не на военной базе, но затем, по мере осознания правды, задумался – возможно, здесь всё ещё хуже. У военных, по крайней мере, есть регламент, а Фокман – гражданский США. Если эти головорезы — наёмники, работающие на какого-то богатого международного "неважно-кого", тогда никакие правила их не ограничивают.
Новый порыв зимнего ветра ворвался в фургон. Человек спереди отложил ноутбук, пролез между сиденьями и захлопнул раздвижную дверь. "Ты прав, приятель, тут холодно".
У этого мужчины, в отличие от "Базката", были более мягкие черты лица и азиатские корни, однако, как и напарник, он выглядел по-военному подтянутым. "Как руки?" – спросил он.
"Честно? Если это продолжится, кажется, я их лишусь".
"Дай взглянуть". Он подобрался сзади к Фокману и осмотрел кисти. "Да. Нехорошо". Он достал армейский нож. "Не шевелись. Я освобожу тебя и наложу менее тугую связку, о'кей?".
Фокман кивнул, мысли его крутились вокруг только что увиденного за дверью.
"Никакой самодеятельности и не дури мне голову, — предупредил мужчина. — Помни, нож у меня".
"Понял".
Через мгновение руки Фокмана освободились. Он осторожно перевёл их вперед и пошевелил пальцами, пытаясь восстановить кровообращение.
Сторож развернулся, сел на ящик и держал нож наготове.
"Даю тебе шестьдесят секунд", — сказал он.
"Спасибо". Фокман скривился, когда в запястья и пальцы вонзились мучительные иглы возвращающейся чувствительности.
"Извини за напарника, — произнес мужчина. — Ожер бывает немного…
"Правильный литературный термин — "засранец", — ответил Фокман. Мужчина рассмеялся.
Они сидели молча, пока Фокман разминал кисти. Пальцы ног тоже онемели; кроссовки, в которых он выбежал из офиса, совсем не согревали.
"Не хочешь надеть куртку обратно, — спросил сторож, — перед тем, как я свяжу запястья?".
Фокман взглянул на валявшуюся на полу куртку.
Полувстав, полупригнувшись он неловко просунул ноющие руки в рукава и с наслаждением почувствовал тепло. Попытался застегнуть пуговицы, но оттаявшие пальцы не слушались. "Поможешь?" — спросил он, глядя на похитителя с ножом, сидевшего на ящике.
Тот покачал головой. "И выпустить оружие? Прости, приятель, не верю я тебе".
"Ты сильно преувеличиваешь мой геройский потенциал", — сказал Фокман, укутываясь в куртку. К его удовольствию, в кармане был телефон — именно там, где он его оставил.
"Ладно, — произнёс сторож. — Давай снова тебя зафиксируем".
"Можешь дать ещё минуту? Руки просто адски болят".
"Сейчас же", — приказал мужчина. — Поворачивайся".
Фокман повиновался, развернувшись на 180 градусов спиной к передней части фургона. В этом положении он отчётливо увидел через окно в задней двери здание Signature Aviation и парковку, где на холостых оборотах стоял внедорожник. Из выхлопной трубы валил густой дым, растворяясь в холодном утреннем воздухе. Дверь со стороны водителя была открыта, но сиденье пустовало — судя по всему, он находился внутри терминала.
"Пока оставлю не туго", — сказал мужчина, перевязывая запястья. — "Но когда вернётся напарник, придётся затянуть".
"Спасибо".
Закончив, сторож отошел, и Фокман слегка повернул запястья, удивившись, насколько свободны стяжки — можно было запросто высвободиться.
"Сейчас вернусь — нужник зовёт", — объявил мужчина, выходя через боковую дверь и закрывая её. Фокман повернулся и сквозь лобовое стекло наблюдал, как тот проходит перед фургоном, заходит в лес на несколько ярдов и расстёгивает ремень.
Он начал мочиться на дерево.
Поскольку Фокман редактировал все книги Лэнгдона о символах, знаках и скрытых смыслах, он не сомневался, как профессор классифицировал бы этот момент.
Фокман назвал бы его менее поэтично.
Попытка сбежать от вооружённых людей была сродни безумию... но не такому, как позволить увезти себя в другую страну без сопротивления. В худшем случае его поймают и всё равно загрузят в самолёт.
Через лобовое стекло Фокман видел, что мужчина всё ещё справляет нужду.
Фокман мгновенно принял решение, мысленно поблагодарив бесчисленные часы пробежек в Центральном парке.
Он схватился за ручку задней двери, нажал и бесшумно распахнул её. Затем он присел и резко выпрыгнул. Как только его ноги коснулись земли, он рванул с места в карьер по подъездной дороге, превозмогая боль в сведённых судорогой мышцах. Он был опытным бегуном, и его ноги легко выдержали внезапную нагрузку. Шерстяное пальто развевалось за ним, пока он набирал скорость, устремив взгляд на внедорожник с работающим двигателем вдали.
Фокман оглянулся и увидел, что его похититель неуклюже застёгивает ширинку, пытаясь пуститься в погоню.
Преследователь что-то кричал, когда Фокман приблизился к внедорожнику.
Раздался выстрел, и пуля прожужжала у самого уха Фокмана.
Фокман добежал до внедорожника, в прыжке рухнул на водительское сиденье, захлопнул дверь и рывком включил передачу. Он вдавил педаль газа в пол, машина рванула с визгом шин, перескочила через бордюр и, вильнув задком, выскочила со стоянки на Индастриал-авеню.
Удирая от Signature Aviation и своих похитителей, Фокман выхватил телефон из кармана пальто, поднёс к лицу и крикнул: "Эй, Сири! Позвони Роберту Лэндону!"
В сотне ярдов оперативник по имени Чинбург прекратил погоню, спокойно застегнул ширинку и наблюдал, как внедорожник исчезает в ночи. Когда машина скрылась из виду, он направился обратно к фургону.
"Чисто", — доложил он.
Его напарник с ёжиком, Ожер, вышел из укрытия."Телефон?"
"Всё согласно плану. Он забрал его."
"Хорошая работа."
Несмотря на многолетний опыт редактора триллеров, их пленник клюнул на простейший следственный приём — "Беглеца".
Никакого самолёта в Прагу не было. Они просто поставили фургон на подъездной дороге у Teterboro’s Signature Aviation, подсадили третьего оперативника под видом водителя и создали иллюзию идеального момента для побега.
Иногда перед побегом они устанавливали жучка на цель, но с Фокманом это было лишним — он и так нёс мощную двустороннюю радиостанцию с GPS: свой смартфон. Пока Фокман был в повязке, оперативники достали телефон из его пальто, подключили к ноутбуку, взломали пароль, загрузили специальное ПО и вернули телефон на место.
"Пошли сигналы", — объявил Чинбург, его лицо освещал экран iPad с полным интерфейсом слежки за телефоном Фокмана — геолокация, переписка, звонки и передача данных.
В динамике iPad раздался голос Фокмана, оставлявшего голосовое сообщение.
"Роберт, это Джонас... срочно перезвони! Ты в опасности — и Кэтрин тоже. Звучит безумно, но кто-то взломал наш сервер и удалил её рукопись... пока не знаю зачем. Меня буквально похитили на улице у офиса. Я сейчас позвоню Кэтрин, но тебе лучше оставаться на месте. Ни с кем не контактируй!"
Связь прервалась, и сразу же пошёл новый вызов.
На этот раз на автоответчик Кэтрин. Фокман, захлёбываясь, оставил похожее сообщение, но с одной добавкой.
"Кэтрин, — говорил Фокман, — эти типы утверждают, что ты распечатала рукопись сегодня утром? Если так, спрячь её в надёжное место — это наш последний экземпляр! Все остальные исчезли... в буквальном смысле. Перезвони, как получишь это."
Звонок завершился.
"Бонусная информация", — самодовольно сказал Ожер. "Подтверждение, что пражская рукопись —
"Финч будет доволен", — Чинбург достал телефон. "Сообщу ему."
Голова лейтенанта Павла еще пульсировала от удара огнетушителем, но эта боль была ничтожна по сравнению с тем, что он чувствовал, увидев на дне ущелья бездыханное тело своего дяди. Атташе посольства Майкл Харрис считал, что капитан прыгнул сам, но Павел знал правду.
Список преступлений Роберта Лэнгдона против ÚZSI стремительно рос после его выпада в отеле — сопротивление аресту, нападение на офицера, кража оружия ÚZSI, а теперь, если верить следам на обрыве, убийство капитана Яначека и бегство с места преступления.
Оставшись один в бастионе, Павел восстанавливал силы на роскошном диване в приемной Гесснер. Харрис дал ему пакет со льдом, велел не двигаться и отправился в посольство США, пообещав немедленно сообщить в штаб ÚZSI о смерти Яначека.
Он также знал, что Харрис врет; у атташе и в мыслях не было звонить. Он просто тянул время, чтобы посольство успело придумать свою версию, прежде чем ÚZSI узнает о смерти Яначека.
Павел уже достал телефон, чтобы позвонить самому, но, подумав, заколебался. Он не сомневался, что арест видного американца закончится, как всегда — раздражающе предсказуемо — вмешательством посольства США, которое возьмет дело под контроль и найдет лазейку, чтобы оставить ÚZSI с носом.
Пока никто не знал о смерти Яначека, а значит, у Павла был небольшой шанс самому разобраться с Лэнгдоном.
Формально Павел не имел достаточного звания для задуманного, но у него был личный телефон капитана Яначека, который он нашел на заснеженном обрыве.
Одной маленькой лжи хватит, чтобы все изменить. У Лэнгдона не будет места, где спрятаться.
Дана Данек вернулась в свой кабинет в посольстве, все еще кипя от ярости после столкновения в "Four Seasons". Призрачная женщина с Карлова моста до смерти напугала Дану, а это было нелегко.
Ревность Даны превратилась в бурлящую ярость.
Ответ, как знала Дана, уже ждал ее на компьютере — результаты поиска по лицу, которую она запустила почти час назад со скриншотом с Карлова моста.
Дана поспешила к компьютеру и села. Как и ожидалось, программа завершила анализ.
Дана смотрела на результаты вне доверии.
Поиск завершен
Совпадений: 0
У Даны никогда еще не случалось, чтобы поиск в базе не дал ни одного совпадения. В современном мире оставаться невидимкой, не оставив ни единого цифрового следа
Единственный способ остаться вне этой базы данных "Эшелон" — "цифровая чистка". Сеть принадлежала и управлялась США, а значит, американские власти могли создавать "невидимых людей", просто ограничивая выдачу результатов для
Дана вспомнила странный букет из красных, белых и синих тюльпанов, который видела в Королевском люксе. Эти цветы — стандартный приветственный подарок от посла США для VIP-персон, посещающих Прагу, и как PR-менеджер Дана отвечала за их доставку. Проблема была в том, что об
— Мисс Данек! — раздался женский крик из двери.
Дана резко обернулась, сразу узнав голос. — Госпожа посол?! Я как раз...
— Вы были в "Four Seasons"?!
Дана открыла рот, но слова застряли.
— Вы проследовали туда за мистером Харрисом?
— Нет! — выпалила Дана. — Ну, вроде... Я подумала...
— Вы подумали...
— Мисс Данек,
Пока такси с Лэнгдоном поднималось по поросшему лесом склону к Петршинской башне, он понял, что всё ещё сжимает в руке записку, подсунутую под дверь Саши.
Катерина у меня.
Приходи к Петршинской башне.
Тот, кто оставил послание, явно обладал мрачным чувством символизма: башня стояла на холме, печально известном своей кровавой историей смерти и человеческих жертвоприношений.
Согласно преданиям, на вершине Петршинского холма некогда стоял жертвенный алтарь, где языческие жрецы сжигали юных девственниц, дабы угодить своим богам. Жертвоприношения продолжались веками, пока христиане не взяли верх, разрушили алтарь и не воздвигли на его месте костёл Святого Лаврентия. Однако и по сей день на Петршинском холме регулярно вспыхивают таинственные пожары, которые некоторые считают делом рук призраков sacrificed женщин, сотнями блуждающих в этих лесах.
Водитель такси лет сорока с хвостиком ловко лавировал по серпантину Петршинского холма, украдкой поглядывая в зеркало заднего вида на своего пассажира. Мужчина сзади явно нервничал — вытягивал шею и тревожно щурился на вершину башни.
Пассажир был высоким темноволосым мужчиной, и хотя его американский акцент и дорогой свитер кричали
Пока такси карабкалось в гору, водитель весело постукивал по рулю в такт песне, звучавшей из его телефона. Играла его любимая старушка
Чешские правоохранительные органы внедрили эти раздражающие
"общественные оповещения", надеясь на помощь населения в работе местной полиции. Первыми такие сигналы получали сотрудники транспорта, аэропортов и местных больниц.
Раздражало, что большая часть Европы переняла американскую систему "AMBER Alert", несмотря на буквальное значение аббревиатуры: America’s Missing: Broadcast Emergency Response ("Пропавшие в Америке: Экстренное Радио оповещение").
Таксист потянулся, чтобы отключить оповещение и вернуться к песне, но мигающий баннер на экране заставил его замереть. Это было синее оповещение — крайне редкое для Праги. Обычно они были жёлтыми или серебряными — с просьбой помочь в поисках пропавшего ребёнка или дезориентированного пожилого человека. Синий цвет означал нечто гораздо более серьёзное — убийство сотрудника правоохранительных органов, а преступник всё ещё был на свободе.
Затем таксист увидел фото подозреваемого.
Поражённый, водитель быстро подтвердил догадку взглядом в зеркало. Затем спокойно взял телефон и набрал указанный в оповещении номер, размеренно передавая на чешском информацию ответившему офицеру.
Голова лейтенанта Павла пульсировала от напряжения, когда он выбежал из Бастиона Распятия и прыгнул за руль служебного седана УЗСИ. Синий сигнал тревоги, отправленный им с телефона Яначека, уже через несколько минут получил отклик — именно на телефон Яначека, как и задумывал Павел.
Роберт Лэнгдон направлялся к Петршинской башне, и хотя Павел не понимал причин, лучшего места для задержания американца и придумать было нельзя. Окрестности Петршинского холма были обширными и пустынными. И самое главное — в такой ранний зимний час там почти никого не будет.
Павел нашёл пистолет Яначека в бардачке. Засовывая оружие в пустую кобуру, он с наслаждением представлял, как символично будет выстрелить из пистолета капитана и убить хладнокровного убийцу Яначека.
В 1889 году, посетив Всемирную выставку в Париже и увидев впечатляющую башню Густава Эйфеля, городские власти Праги решили построить свою "миниатюрную" версию. Возведенная на Петршинском холме и завершенная в 1891 году, башня отнюдь не была миниатюрной — её высота достигала 60 метров, а сам холм возвышался более чем на 300 метров над уровнем моря.
Как и её парижский прототип, Петршинская башня была построена из стальных клёпаных балок с открытой решетчатой конструкцией. За исключением разницы в высоте, силуэты башен Парижа и Праги поразительно схожи, а явное отличие лишь в их основании: Эйфелева башня имеет квадратное, а Петршинская — восьмиугольное. Когда такси Лэнгдона наконец подъехало к окруженной лесом парковке у подножия Петршинской башни, он с тревогой оглядел пустынную местность в поисках признаков жизни.
Лэнгдон быстро расплатился, включив щедрые чаевые, и попросил водителя подождать. Таксист что-то пробормотал по-чешски, явно напряженный, и рванул с места, едва Лэнгдон вышел и закрыл дверь, оставив его одного на ветреной парковке.
Петршинская башня оказалась значительно выше, чем помнил Лэнгдон, и сегодня её силуэт, казалось, качался на фоне серого неба. Усыпанный снегом лес вокруг башни выглядел тихим и величественным, лишь несколько работников и служащих начинали свой день. Лэнгдон не видел ни Кэтрин, ни кого-то подозрительного. Пытаясь не думать о мрачной истории холма, связанной с человеческими жертвоприношениями, он быстро направился к башне, сжимаясь от боли в груди при мысли, что Кэтрин, возможно, находится где-то наверху… и жива.
У основания Петршинской башни располагался туристический центр — низкое восьмиугольное здание, гармонично вписанное между восемью массивными опорами. Крыша здания была покатой, а от неё вверх поднималась узкая шахта, ведущая к вершине башни.
Подойдя ближе, он услышал скрежет лифтовых механизмов и металлический лязг — кабина поднималась по шахте.
Он вбежал в зал для посетителей, восьмиугольное помещение, украшенное историческими фотографиями строительства башни. Зал был пуст, если не считать молодую сотрудницу, которая распаковывала коробки с пражскими сувенирами.
— Доброе утро, — ответил Лэнгдон. — Башня открыта?
— Только что, — ответила она. — Наверху всего два человека. Вам нужен билет?
Пульс Лэнгдона участился.
конкретной, но Лэнгдон не собирался рисковать. Мысль о том, что Кэтрин находится в руках какого-то безумца на открытой смотровой площадке сотни футов над землей, наполняла его ужасом.
Лэнгдон купил билет и стал ждать у дверей лифта. Где-то над ним вагон с грохотом спускался с верхнего уровня. Когда двери наконец со скрипом открылись, перед Лэнгдоном предстала крохотная кабинка причудливой формы, которая, казалось, не ремонтировалась с XIX века.
Инстинктивно он перевёл взгляд на ближайшую винтовую лестницу, перекрытую декоративным шнуром и табличкой: ZAVŘENO / ЗАКРЫТО. Другой знак предупреждал, что 299 ступеней очень крутые.
— Лестница открыта? — спросил Лэнгдон, надеясь, что служащий как раз собирается её открыть и ещё не убрал табличку.
— Закрыто на зиму, — ответила она. — Слишком ветрено… да ещё снег и лёд сегодня!
Глубоко вздохнув, Лэнгдон шагнул в лифт. Он нажал кнопку, и двери с визгом закрылись. Пока вагон трясся вверх, он сосредоточился на металлической табличке на стене, где загорались и гаснули красные огоньки, показывая этапы подъёма.
Чем выше поднимался лифт, тем сильнее Лэнгдон ощущал себя неподготовленным к тому, что или кто мог оказаться наверху. Он задавался вопросом, не был ли глупцом, отказавшись взять пистолет у Саши.
Когда лифт наконец замедлился и остановился, Лэнгдон собрался с духом и открыл глаза. Двери с грохотом разъехались, и его мгновенно охватило облегчение от вида открытого пространства, но уже в следующую секунду его сменило разочарование. На вершине башни стояла пара лет двадцати, индийского происхождения, счастливо фотографирующая Прагу.
Кэтрин здесь не было.
Лэнгдон заставил себя сохранять спокойствие; в конце концов, он покинул квартиру Саши сразу после получения записки и прибыл сюда очень быстро.
Ветер теперь дул ещё сильнее, и покачивание башни лишь усиливало тревожное состояние Лэнгдона. Пока он ходил по узкой смотровой площадке, опоясывающей лифт, он прошёл мимо спускающейся винтовой лестницы, вход на которую был перекрыт табличкой ПРОХОД ЗАПРЕЩЁН и зловещим изображением человека, сдуваемого ветром с башни.
Лэнгдон нашёл относительно укрытое место для ожидания, откуда открывался вид на леса Петршинского парка. В этом популярном туристическом месте было множество развлечений для детей: секретный сад, верёвочный городок, качели и карусель, которую как раз готовили к открытию. Его взгляд упал на далёкую церковь Святого Лаврентия, где когда-то находился древний языческий жертвенный алтарь, и Лэнгдон снова подумал о слухах про бродячих призраков и убитых девственниц.
Кэтрин читала лекцию в этом замке только вчера вечером, и теперь Лэнгдон задумался, не связано ли её похищение с тем, что она сказала тогда… или со своими научными исследованиями. Если это было так, он не имел ни малейшего представления, что именно.
Лэнгдону также пришла в голову другая мысль. Он начал сомневаться в подлинности записки с требованием выкупа за Кэтрин. Что-то в сообщении казалось подозрительным.
— Сэр? — прозвучал за его спиной голос.
Лэнгдон обернулся и увидел молодую пару индийцев. Женщина улыбалась и протягивала ему телефон. — Не могли бы вы нас сфотографировать? Я забыла селфи- палку в отеле.
Молодой человек виновато улыбнулся. — Извините. Это наш медовый месяц в Инстаграме.
Лэнгдон взял себя в руки. — Конечно.
Женщина поставила мужа у перил, встала рядом и дала Лэнгдону знак начинать. Сделав несколько снимков, он уже собирался вернуть телефон, но та попросила продолжить, пока они примеряли разные позы и выражения.
— У неё много подписчиков, — пробормотал мужчина, явно смущённый.
— Кажется, хватит! — протянула руку за телефоном женщина. — Дайте мне проверить!
Лэнгдон вернул ей устройство, заметив множество красных уведомлений во всех социальных сетях.
Она пролистала фото, кивая. — Они идеальны! — восторженно сказала она. — Спасибо!
Лэнгдон выдавил улыбку. — Поздравляю.
Молодожёны направились к лифту, проведя здесь ровно столько времени, чтобы сделать фотографии, и теперь, скорее всего, отправились к следующей точке для селфи. Порой Лэнгдону казалось, что единственная причина что-то
Когда двери лифта с шумом разъехались, Лэнгдона осенила мысль. — Прошу прощения, — окликнул он пару. — Могу я попросить об одной услуге?
Они замерли в дверях, удерживая их открытыми, и обернулись.
— Я должен был здесь встретиться с одной женщиной, — сказал Лэнгдон. — Но она не пришла. Сегодня утром я потерял телефон и хотел бы позвонить ей с вашего.
Женщина посмотрела на него, будто он попросил подержать её новорождённого, но после подталкивания мужа неохотно протянула телефон.
Под бдительным взглядом пары Лэнгдон быстро набрал номер, который не раз видел на стойке регистрации Four Seasons, и на первом же гудке услышал знакомый голос менеджера отеля.
— Спасибо, что позвонили в Four...
— Доброе утро, — перебил Лэнгдон. — Говорит Роберт Лэнгдон. Мне нужно срочно переговорить с Кэтрин Соломон. Это важно.
— О, здравствуйте, профессор. — Энтузиазм менеджера резко пропал. — Доктор Соломон, кажется, не в отеле. Она ушла сегодня утром, когда вы… плавали.
— Она не вернулась?
— Я её не видел, сэр. Попробую соединить с вашим номером.
Когда трубка в их номере зазвонила без ответа, Лэнгдону пришлось признать пугающую реальность: Кэтрин, возможно, не возвращалась сегодня в отель.
Гудки продолжались, а пара индийцев выглядела всё более нетерпеливой — они всё ещё держали дверь лифта и ждали.
— Дорогая! — вдруг воскликнул Лэнгдон, делая вид, что кто-то ответил. — Где
Мимикой показав, что ему нужно уединиться, Лэнгдон повернулся к ним спиной, отошёл за шахту лифта и немедленно открыл браузер.
Он был настолько поглощён утренним хаосом, что не соображал здраво, но красные уведомления от её приложений напомнили ему те же значки на его ноутбуке.
Если Кэтрин пыталась дозвониться ему утром без ответа, понял он, то скорее всего отправила письмо, которое он мог проверить с ноутбука.
Лэнгдон быстро зашёл в gmail.com и авторизовался в аккаунте. Входящие стали загружаться, но очень медленно.
Лифт гудел, явно протестуя против долгого ожидания. Наконец экран обновился, и появился список писем.
У вас 31 непрочитанное сообщение.
Он ругнулся на переполненный почтовый ящик и быстро пробежал по списку входящих от коллег, друзей и рекламы. Чем ближе к концу, тем меньше оставалось надежды.
И тут он её увидел.
От: Кэтрин Соломон
Время отправки — 7:42 утра, после её ухода из отеля, но до встречи с Гесснер. Странно — тема письма была пустой.
Сердце бешено колотилось, когда он открыл письмо. Внутри тоже не оказалось текста.
— Сэр? — раздался резкий голос рядом.
Лэнгдон поднял глаза и увидел молодого человека, обходившего шахту лифта.
— Что вы делаете?! — возмутился тот. — Вы сказали, что вам нужно позвонить! Вы роетесь в её...
— Нет! — перебил Лэнгдон. — Мне нужно проверить одно письмо. Извините, это очень важно. Он показал пустой экран. — Оно просто загружается. Я сразу верну.
— Верните
Лифт не прекращал гудеть.
Ветер усилился, и женщина стала звать мужа.
— Сэр! — Мужчина протянул руку, чтобы забрать телефон.
— Пожалуйста… секундочку, — сказал Лэнгдон, пока курсор крутился. — Мне
— Немедленно! — потребовал молодой человек. — Вы не имеете прав...
— Вот! — воскликнул Лэнгдон, когда изображение наконец появилось перед ним. Лэнгдон не был уверен, то ли ветер качнул башню, то ли его колени подкосились, но он почувствовал внезапную потерю равновесия. Изображение на экране было настолько неожиданным, что он никак не мог представить, чтобы Кэтрин прислала ему нечто подобное.
Лэнгдон долго смотрел на странное "послание", позволяя своей эйдетической памяти запечатлеть его. Затем он закрыл браузер и вернул телефон молодому человеку, который выхватил его и сердито зашагал прочь.
Спустя несколько секунд Лэнгдон услышал, как лифт начал спускаться.
Майкл Харрис стоял у двери квартиры Саши Весны, размышляя, сколько раз он уже оказывался здесь, испытывая стыд, и клялся себе, что
Собравшись духом, он громко постучал. Никто не ответил. Он попробовал открыть дверь и обнаружил, что она не заперта.
— Саша? — позвал он, входя в квартиру. — Я здесь!
Единственными признаками жизни стали Гарри и Салли, медленно вышагивающие к нему по коридору. Харрис зашел внутрь и закрыл дверь, чтобы кошки не убежали.
— Саша? Профессор Лэнгдон? Тишина.
Озадаченный, Харрис двинулся по коридору на кухню. Там его встретили три чашки для чая, а из чайника поднимался пар.
Когда он уже собирался повернуть назад, дощатый пол скрипнул у него за спиной, и в спину ударила резкая волна электричества. Парализованный, Харрис рухнул на колени, а затем на пол.
На несколько секунд его сознание помутнело, в ушах звенело, мышцы не слушались. Приходя в себя, он представил, что кто-то вышел из кухонного чулана и ударил его электрошокером.
— Са…ша! — попытался крикнуть он, но голос почти не слушался.
— Саша тебя не услышит, — раздался сверху глухой, низкий голос. — Там, где она сейчас, звуки не долетают.
Горячая волна боли — и мир погрузился в темноту.
Голем склонился над обездвиженным телом Майкла Харриса, лежавшего лицом вниз на деревянном полу. Разряд электрошокера Vipertek вырубил его. Оседлав мощное тело, Голем присел, достал тяжелый пластиковый пакет, найденный в чулане, и натянул его на голову Харрису. Туго закрутив пакет вокруг шеи, он перекрыл жертве кислород.
Спустя три минуты Голем ослабил хватку.
Саша оценила бы это. Голем запер ее и намеревался держать взаперти, пока не будет готов к финальному шагу.
Теперь, поднимаясь, он почувствовал, как Эфир сгущается, как часто бывало после значительных усилий. Он быстро достал металлический жезл, который носил с собой всегда.
—
Эфиру придется подождать. В этом
Единственной бумагой оказался листок с бланка Саши, украшенный котятами. Тем не менее, он написал короткое письмо и запечатал его в соответствующий конверт.
На конверте он размашисто вывел: начальнику Майкла Харриса.
Послу США Хайде Нагель.
Перед уходом Голем бросил конверт на безжизненное тело дипломата. Затем, оставив дверь квартиры Саши незапертой, он отправился домой.
Оставшись один на вершине Петршинской башни, Лэнгдон ухватился за перила смотровой площадки, пока холодный ветер хлестал по платформе. Хотя его взгляд был устремлен на город, припорошенный снегом, в воображении он видел не Прагу, а снимок, который Кэтрин прислала ему по электронной почте утром. Для Лэнгдона "эйдетическое" воспоминание было неотличимо от реального объекта. Его эйдетическая память позволяла точно и полностью воспроизводить зрительные образы, чье название происходило от греческого слова
Лэнгдон размышлял над изображением, которое она отправила — похоже, это был скриншот с ее телефона. На экране был загадочный набор из семи светящихся символов.
Лэнгдон сразу узнал древний язык, но не мог понять, при чем тут телефон Кэтрин.
Енохианский, часто называемый "ангельским языком", был "открыт" здесь, в Праге, в 1583 году двумя английскими мистиками, Джоном Ди и его партнером Эдвардом Келли. Предполагалось, что на этом языке медиумы могли общаться с духами и получать "мудрость из иного мира".
Единственная причина, по которой Кэтрин знала о его существовании, заключалась в том, что Лэнгдон рассказал ей об этом всего вчера. Гуляя по городу, они увидели афишу выставки под названием
"Они почти наверняка были парой шарлатанов-авантюристов, — сказал он ей. — Но в те времена их услуги пользовались огромным спросом, даже император Рудольф II нанял их, чтобы они вопрошали ангелов о мудрых политических решениях".
"Наши современные политики пробовали такой способ?" — с улыбкой спросила она.
"Это несложно, — ответил Лэнгдон. — Даже есть специальное приложение для телефона".
"Приложение эпохи Возрождения для общения с духами?!" — Кэтрин расхохоталась.
Лэнгдон взял ее телефон и быстро скачал бесплатное приложение. "Вот, теперь и ты можешь общаться с потусторонним миром".
"Это совершенно абсурдно".
"Абсурдно? — усмехнулся Лэнгдон. — Мы наконец нашли мистическое учение, в которое ты
"Очень смешно, профессор".
Лэнгдон поцеловал ее в щеку. "Ты очаровательна, когда скептична".
Теперь, дрожа от холода на вершине Петршинской башни, Лэнгдон предположил, что Кэтрин, должно быть, использовала переводчик енохианского, чтобы создать сообщение, а затем отправила ему скриншот.
Лэнгдона не забавляла мысль о том, что он читает язык духов, стоя на вершине холма, населенного призраками, в поисках исчезнувшей женщины. Вполне возможно, Кэтрин вовсе не шутила, а закодировала свое сообщение в целях секретности.
Проблема была в том, что любой, у кого есть словарь энохианского языка или приложение, мог легко его расшифровать.
Лэнгдон удерживал образ в памяти.
Перевод с энохианского на английский, по сути, был до абсурда простой схемой замены. Лэнгдона всегда настораживало подозрительное удобство, что мистический язык, открытый
Лэнгдон давно запомнил энохианский "ключ", и ему потребовались всего секунды, чтобы выполнить транслитерацию, преобразовав символы в сообщении Кэтрин в английские буквы.
Однако расшифрованный текст оказался бессмысленным.
LXXEDOC
Лэнгдон размышлял над этой наборной цепочкой букв, слегка напоминавшей римскую цифру, за исключением того, что буквы
К сожалению, если она ошиблась при переводе, она бы никогда не заподозрила, что ее сообщение неверно, потому что видела бы только символы, которые отправила ему.
Расстроенный, Лэнгдон уставился на лесной пейзаж за окном, пытаясь понять, как действовать дальше. В этот момент с деревьев сорвалась огромная стая птиц, поднявшись единой массой и повернув в один и тот же момент, слаженная, как единое целое.
— Разделение — иллюзия, — сказала она Джонасу за обедом в прошлом году, запуская завораживающее видео, где скворцы двигались как один. — Это явление называется синхронизацией поведения, и оно встречается по всей природе.
Она прокрутила несколько видеороликов — километровый косяк синих рыб, поворачивавших влево и вправо в идеальном ритме; бесконечное стадо мигрирующих газелей, прыгающих и скачущих синхронно; рой светлячков, вспыхивающих и гаснущих одновременно; гнездо с сотнями черепашьих яиц, вылупляющихся в течение секунд друг за другом.
— Невероятно, — сказал Фокман.
— Это никогда не перестает поражать, — ответила Кэтрин. — Некоторые традиционные ученые утверждают, что синхронизация поведения — это просто
— Ой, — сказал Лэнгдон.
— Именно, — с улыбкой ответила Кэтрин. — В нашей нынешней модели физики и реальности это неприемлемо. Вместо этого я бы сказала, что существует точка зрения, с которой такая синхронизация вовсе не кажется чудом. Если рассматривать стаю скворцов
Фокман выглядел заинтригованным.
— Я считаю, что то же самое верно и для каждого из нас, как для человеческих существ, — сказала Кэтрин, и в ее голосе зазвучал восторг. "Мы ошибочно представляем себя изолированными
Она коснулась планшета. "Хотя не верьте мне на слово. Вот одно из высказываний величайшего ума в истории". На экране появилась новая цитата Альберта Эйнштейна.
"Даже величайший учёный всех времён, — сказала Кэтрин, — утверждал, что наше сознание
Леонардо да Винчи говорил то же самое, вспомнил Лэнгдон.
"Подобные откровения провозглашались духовными пророками во все эпохи, — продолжила Кэтрин, — но сегодня всё больше квантовых физиков поддерживают идею взаимосвязи всех вещей… и всех людей". Она улыбнулась Фокману. "Признаю, сложно представить нашу связь с миром, который мы не
"А твои
Кэтрин улыбнулась, её глаза сверкали от возбуждения. "Господа, результаты этих экспериментов не только напомнят нам о нашей взаимосвязи. Они укажут путь к совершенно новому пониманию реальности и человеческого потенциала."
В этот момент пронзительный визг вернул Лэнгдона к холодному ветру на вершине Петршинской башни. На мгновение он подумал, что звук исходит от лифта, но вместо этого посмотрел вниз и увидел, как чёрный седан с громким скрежетом тормозит у подножия башни. Автомобиль выглядел зловеще знакомо. Эмблемы на дверях подтвердили это.
Лэнгдон не разглядел лицо человека в форме, выпрыгнувшего из машины далеко внизу и уже мчавшегося через парковку к башне. Но его мощное телосложение было не спутать ни с кем.
Как и крупный пистолет, зажатый в руке.
Лейтенант Павел ворвался в зал для посетителей Петршинской башни с пистолетом уже наготове.
Испуганная женщина отпрянула, выронив стопку брошюр, которые раскладывала в витрине. Она показала наверх в ответ на описание Лэнгдона. "Он поднялся наверх!" — воскликнула она, съёжившись.
Павел услышал, как в шахте задвигался лифт, звук становился громче.
Лифт издал сигнал, и Павел расставил ноги, подняв оружие. Когда двери разъехались, он увидел, что нацелился на молодую индийскую пару, которая в ужасе отпрянула при виде его пистолета.
"Вон!" — приказал Павел.
Пока пара поспешно удалялась, Павел ворвался в кабину и нажал единственную доступную кнопку — на верхний этаж. В его руке капитанский пистолет был заряжен и готов к стрельбе.
Поднимаясь, Павел метался по маленькой кабине, как зверь, пока наконец лифт не остановился и двери не раскрылись, освобождая его наружу. Он выскочил из лифта с поднятым оружием. Держа палец на курке, он резко обернулся влево и вправо, высматривая цель на площадке.
Лифт стоял открытым. И пустым.
Из-за напряжения пульсирующая боль в голове Павла внезапно усилилась, и вместе с ней накатила новая волна ярости. Завывая, резко дул ветер, но сквозь этот жалобный вой Павел различил ещё что-то — повторяющийся стук где-то под площадкой. На мгновение он подумал, что рабочий стучит по металлу, но звук был слишком учащённым.
И тут Павел заметил.
На верхней ступеньке спиральной лестницы, ведущей вниз, пластиковое
"ПРОХОД ЗАКРЫТ" валялось на полу… а на металлических ступенях остались свежие следы.
Павел прыгнул в лифт, когда двери уже начали закрываться. Даже если Лэнгдону удастся совершить опасный спуск, не сорвавшись с перил, внизу ему будет некуда бежать.
На шестидесяти футах ниже смотровой площадки Лэнгдон понял, что, возможно, совершил ужасную ошибку. Он мчался вниз по узкой открытой спиральной лестнице на опасно высокой скорости, почти не чувствуя сцепления под твёрдой подошвой своих туфель, которые громко лязгали по обледенелым металлическим ступеням. Где-то над ним лифт уже снова пришёл в движение, с грохотом спускаясь по закрытой шахте, вокруг которой по спирали бежал сам Лэнгдон.
Руки Лэнгдона быстро коченели, скользя по металлическим перилам с обеих сторон коварной лестницы — единственной опоре на этом опасном спуске. Наверху звук лифта становился все ближе, и Лэнгдон сомневался, успеет ли он добежать до низа. В случае ничьей победа досталась бы Павлу: у лейтенанта было оружие, и Лэнгдон сомневался, что удар по голове добавил Павлу самообладания.
Единственное убежище, которое Лэнгдон видел, — это Петршинский парк за зданием. А чтобы добраться до него, нужно было пронестись через здание для посетителей и выбежать раньше, чем откроются двери лифта.
Однако через мгновение он понял, что опоздал.
Пока он спускался по спирали лестницы, шахта лифта рядом с ним содрогнулась от характерного звука — скрежета кабины, проносящейся мимо.
Лейтенант Павла ворвался в здание для посетителей, как бык на арену. Сотрудница и индийская пара сжались в углу.
Он встал внизу спиральной лестницы и наставил оружие в пустоту, ожидая появления Лэнгдона. Однако через десять секунд осознал, что наверху
Гробовая тишина.
И тут... раздался глухой удар прямо над головой.
Лэнгдон жёстче, чем ожидал, приземлился на крышу здания для посетителей. Прервав спуск там, где лестница выходила на крышу, он ухватился за перила, закинул ноги вверх и влево, перелетел через низкое ограждение и не очень грациозно приземлился на покатую кровлю.
Перекатившись на живот, он скатился к краю, спустил ноги в желоб и прыгнул на землю с тыльной стороны здания. Лэнгдон предполагал, что его любительские акробатические трюки не остались незамеченными внутри, и, не теряя времени, ринулся в лес, удаляясь от башни как можно быстрее.
Не успел он отбежать и на тридцать ярдов, как услышал крики Павла и звуки его шагов по заснеженному лесу.
Неслось между деревьев, Лэнгдон испытывал тревожное ощущение, что Петршинская башня была ловушкой. Спустя несколько минут после его приезда появился ÚZSI. Может, ту записку оставил Павел?
Очевидно, Кэтрин здесь не было, да и вряд ли она тут вообще появлялась.
Ничто не имело смысла — включая её письмо на енохианском.
Впереди показалась поляна с несколькими аттракционами парка — каруселью, конюшней, розарием, часовней. Вырвавшись из леса, он выбежал на гравийную площадку, радуясь твёрдой почве, хоть и слышал тяжёлые шаги преследователя за спиной.
Лэнгдон промчался мимо конюшни и сада к часовне, чья крыша-бельведер исторически символизировала "убежище", однако висящий на двери замок говорил об обратном.Не сбавляя шага, он окинул площадь взглядом в поисках убежища. Впереди виднелись три здания, и решение пришло мгновенно.
Первые две постройки наверняка были заперты в этот час — Часовня Кальвари и Церковь Святого Лаврентия, оба здания являлись частью программы обращения этого языческого холма в христианство. Третье сооружение представляло собой безвкусный ярко-желтый замок из сказки, чьи бутафорские башенки украшали разноцветные гербовые знамена на зубчатых крепостных стенах. За поддельным подъемным мостом человек в средневековом костюме как раз поднимал железные ворота, видимо, открывая замок для посетителей. Над входом висел транспарант с надписью: VÍTEJTE/ ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ.
Был ли этот знак божественным подталкиванием в верном направлении или нет, Лэнгдону не оставалось иного выбора, кроме как спрятаться. Быстрый взгляд через плечо подтвердил, что Павел уже вышел из леса на дальнем конце площади и, кажется, сокращал расстояние. Собравшись с силами, Лэнгдон рванул через бутафорский подъемный мост, мимо ошарашенного служителя, врезавшись в небольшую приемную, где в пустой кассе висела табличка:
ZRCADLOVÉ BLUDIŠTĚ
Лэнгдон не понимал значения этих слов, но это не имело значения; в приемной имелся лишь один турникет, перекрывающий, по-видимому, единственный вход в замок — узкую арку, ведущую в темный коридор.
Шестеро мужчин стояли по кругу, равномерно распределившись вокруг Лэнгдона, и все пристально смотрели на него.
Что было еще страннее — все шестеро были его отражениями.
Теперь Лэнгдон понял значение ZRCADLOVÉ BLUDIŠTĚи отчаянно пожалел, что сделал другой выбор.
Фиолетовая подсветка квартиры Голема действовала успокаивающе после жестокого эпизода с убийством Майкла Харриса. Приняв быстрый душ и накинув халат, Голем теперь стоял на коленях в темном святилище перед своей
Стоя на коленях во тьме, он чиркнул спичкой и зажег три вотивных свечи, расставленные среди засушенных цветов на столе. Когда трепещущий свет стал ярче, он поднял глаза к фотографии, висящей над алтарем.
Голем с любовью улыбнулся ее лицу.
Черты лица женщины нельзя было назвать классически красивыми. У нее были ярко выраженные славянские черты, светлые волосы до плеч и сломанный нос... но Саша Весна была всем миром для Голема.
Хотя она этого не знала, их души столкнулись много лет назад в российской психиатрической больнице... в момент чудовищного насилия. Саша осталась одна и беззащитна, терпя жестокие удары от злобной ночной сиделки по имени Мальвина, когда Голем появился в палате, больше не в силах смотреть на это издевательство. Охваченный волной праведного гнева, он вмешался, нанеся сокрушительные удары и сломав сиделке шею.
К счастью, Саша была без сознания и так и не узнала, что произошло той ночью. Голем бесшумно растворился во тьме, оставшись незамеченным... но в тот момент их души навсегда переплелись, и он поклялся защищать ее.
До этого акта сострадания он был пустым сосудом, призрачным духом. Но в тот миг, словно пронзенный лучом энергии из иного мира, он ощутил начало своей жизни, сразу поняв, кто он и какую мистическую связь имеет с Сашей Весной.
До сегодняшнего дня Саша Весна не подозревала, что Голем вообще существует… уж тем более не знала, что он вовлечён в её жизнь, наблюдает из тени, защищая её невинную душу от жестоких ужасов этого мира.
Тело и разум Саши были искалечены Бригитой Гесснер. Майкл Харрис, с другой стороны, предал самое
— Майкл… — прошептал Голем всего двадцать минут назад, сжимая шею потерявшего сознание мужчины, плотно затягивая полиэтиленовый пакет на его лице. —
Голем безжалостно усилил хватку, чувствуя, как его пальцы впиваются в плоть Харриса.
— Саша будет убита, узнав о твоей смерти, — прошептал он, — но это ничто по сравнению с тем, как она воспримет
Когда пульс на шее Майкла Харриса стал слабым, Голем по собственному опыту смертей понял: сейчас душа мужчины покинет тело, зависнет в комнате и станет свидетелем собственной кончины.
Голем поднял глаза к потолку, обращаясь напрямую к Харрису. — Она ещё ребёнок, Майкл… Брошенная родителями… Заточённая в клинику… Заманенная в Прагу монстром. Каждый, кто был в её жизни, предал её…
Когда последняя искра жизни покинула тело Харриса, Голем наклонился и холодно прошептал те же слова, которые Саша шептала Майклу, когда он засыпал у неё на руках: —
Эта часть плана Голема завершилась успехом. Майкл Харрис был загнан в ловушку в одиночестве. Саша надёжно заперта. А американский профессор Роберт Лэнгдон был отвлечён. Лэнгдон не заслуживал смерти, но его присутствие в квартире Саши сделало бы убийство Харриса невозможным. И тогда Голем импровизировал, оставив записку у двери Саши, которая заставила Лэнгдона броситься на поиски Кэтрин Соломон.
Конечно, он не найдёт её на Петршинской башне.
— Кэтрин даже не подозревает, в какой опасности она находится… — сквозь боль прошептала Гесснер. — Люди, на которых я работаю… они не остановятся ни перед чем, чтобы заставить её молчать.
Стэдиум MetLife расположен в нескольких милях к югу от аэропорта Тетерборо в ист-Резерфорде (Нью-Джерси) и является одним из самых прибыльных стадионов мира. Домашняя арена для футбольных команд "Нью-Йорк Джайентс" и "Нью-Йорк Джетс" была спроектирована с учетом трансформации – еженедельно здесь меняют баннеры, логотипы на поле и схему освещения, переходя от синих цветов "Джайентс" к зелёным "Джетс" в зависимости от того, какая команда принимает матч.
Сегодня ночью безлюдный стадион, вырисовывавшийся по правую руку от Фокмана, казался ему чужим – потемневший материнский корабль, брошенный посреди бескрайней парковки. Он проверил по зеркалу заднего вида, не преследует ли его кто-то, и, убедившись, что вокруг никого нет, свернул на угнанном внедорожнике с шоссе 17, объехал стадион с тыльной стороны и припарковался на одном из почти тридцати тысяч свободных мест.
Он мчался на скорости девяносто миль в час, стискивая руль до белизны в костяшках, и нервы его были натянуты как струна. Эта передышка была более чем кстати, особенно когда тепло от подогрева сиденья наконец начало разливаться по телу.
Оказавшись в полном одиночестве на пустынной парковке, Фокман проверил телефон – Лэнгдон так и не перезвонил.
Фокман нажал кнопку обратного вызова, надеясь, что техник сможет пролить свет на происходящее. Алекс Конан ответил сразу же, с первого гудка.
— Мистер Фокман! Где вы были? Вы в порядке?!
— Я должен вас предупредить, — задыхаясь, продолжил Алекс. — Эти хакеры, которые удалили вашу рукопись… Думаю, они могут быть крайне опасными.
— И… Мне очень жаль, что приходится вам это говорить, но… — голос техника дрогнул, и Фокмана охватила тревога.
— Я… Кажется, они убили одного из ваших авторов. Редактору хотелось верить, что он ослышался.
Пока молодой техник делился тем, что ему удалось узнать, Фокман слушал в шоке, чувствуя, как подкатывает тошнота.
В миле от них, отслеживая телефон Фокмана с безопасного расстояния, двое оперативников — Оже и Чинбург — остановились на тихой жилой улице Ист- Резерфорда, рядом со стадионом MetLife. Они прослушивали звонок через iPad.
Услышанное встревожило и их.
С другой стороны, мистер Финч предельно ясно дал понять: возвращение рукописи Кэтрин Соломон имеет критическую важность. А Финч всегда добивается своего — любой ценой.
Исторический зеркальный лабиринт (Zrcadlové Bludiště) в Праге был построен в 1891 году к Юбилейной выставке и по сей день остаётся популярным местом среди туристов и детей. Хотя по современным меркам лабиринт невелик, его всё же легко заблудиться благодаря сбивающей с толку планировке и наклонным зеркальным стенам.
Роберт Лэнгдон застрял уже в первой камере… в окружении испуганных собственных отражений.
Лэнгдон бросился налево. Бежал, прижимая правую руку к стене, скользя пальцами по зеркалам.
Этому трюку он научился в детстве благодаря увлечению греческими мифами и легенде о Критском лабиринте с его Минотавром. Двойной топор
Достигнув следующего перекрёстка, Лэнгдон — без тени сомнения — продолжил бег с прижатой к зеркалу рукой, мгновенно свернув налево, доверяясь маршруту. Снова и снова он поворачивал, ведя рукой по стенам, углубляясь в лабиринт.
Где-то рядом слышалось тяжёлое дыхание Павла, иногда казалось — лишь в толщину зеркала от него. Лэнгдон двигался как можно тише, сознавая: если начальный выбор поворота налево был ошибкой, метод "руки на стене" приведёт его обратно по этому же коридору в
Лэнгдон вырвался в просторный зал с искривлёнными, будто в комнате смеха, зеркалами. Некоторые стояли отдельно, нарушая стратегию. Дыхание агента ÚZSI звучало пугающе близко. Осмотрев пространство, Лэнгдон заметил в конце коридора сероватый отсвет.
Но ему не суждено было пройти.
Справа впереди материализовалась массивная фигура лейтенанта Павла. Их взгляды встретились, и Павел поднял оружие, целясь Лэнгдону прямо в грудь.
— Стойте! — закричал Лэнгдон, резко останавливаясь и вздымая руки к небу. Но Павел нажал на спусковой крючок.
Грянул выстрел. Лэнгдон отшатнулся, ожидая удара, но вместо этого услышал звон разлетающегося стекла. Образ Павла рассыпался у него на глазах.
Где-то рядом Павел взревел от ярости.
Не теряя времени на разгадку запутанной системы зеркал, создавшей иллюзию их встречи лицом к лицу, Лэнгдон рванул вперед. Он вновь устремился к сероватому просвету, едва не врезавшись в очередное зеркало. Теперь он видел, что настоящий выход — прямо слева, и вырвался туда, прямо в свет.
Удлиняя шаг, он побежал по мощёной дорожке прочь от замка. Сзади послышались выстрелы и звон бьющегося стекла. Три выстрела. Похоже, лейтенант пробивал себе
Дорожка вильнула глубже в лес. Лэнгдон промчался мимо нескольких пожилых туристов, поднимающихся в гору. На мгновение ему показалось, что они
Лэнгдон никогда не пользовался этим подъёмником, но сейчас, кажется, была отличная возможность для первого раза. Двери как раз закрывались, когда он, запыхавшись, юркнул внутрь. Вагон тронулся вниз, и Лэнгдон осознал, что его решение зайти в зеркальный лабиринт, возможно, спасло ему жизнь.
Голем натянул резиновую шапочку на голову и достал из-под раковины ведро с влажной влтавской глиной. Пробив слой воды, он зачерпнул горсть шелковистой, размокшей массы. С ритуальной тщательностью начал наносить толстый слой на шапочку, затем своё лицо, покрыв всё, кроме глаз.
Только когда маска была готова, он открыл ящик и достал осколок зеркала — единственное зеркало в его доме. С помощью стеки он тщательно вывел на лбу три священные буквы.
אמת
В последнее время Голему довелось узнать истины сверх меры.
Он давно подозревал, что Бригита Гесснер не та самоотверженная благодетельница, какой её видела Саша. Желая узнать её получше, Голем устроил слежку за ней, стараясь понять источник её щедрости к Саше.
Что он открыл, оказалось шокирующим.
Он подумывал рассказать всё Саше, но такая правда могла её уничтожить.
Правда о Майкле Харрисе была ещё хуже. Голем видел, как тот рассчитывающе ухаживал за Сашей, и сразу раскусил его. Но наивная Саша не понимала, что такой мужчина, как Харрис, не выбрал бы её.
Проверяя глину вокруг рта и ноздрей, Голем с наслаждением вспоминал вчерашнюю встречу с Гесснер. Он преследовал её — на лекцию Кэтрин Соломон, потом в бар Four Seasons и, наконец, в её лабораторию... где жестоко расправился с ней и применил ошеломительно эффективную импровизированную технику допроса.
Вынужденное признание Гесснер заполнило пробелы в его понимании… и предательства оказались ещё более чудовищными, чем предполагал Голем. Она раскрыла личности своих влиятельных соучастников, а также леденящие детали того, что они построили под Прагой.
Threshold. ("Порог")
Голем был в ярости. Покинув её лабораторию, он немедленно начал планировать. Главой змеи оказался американец по имени Финч, которому Гесснер подчинялась напрямую. Финч действовал из безопасного офиса в Лондоне и перемещался по всему миру.
Гесснер выдала местонахождение подземного объекта, но, к сожалению, её личная карта доступа оказалась недостаточной для входа.
Когда Голем ступил в продуваемый ветром переулок возле своего дома, он почувствовал, как быстро сохнет на его лице влажная глина, стягивая кожу. Платформенные ботинки ещё не просохли с прошлой ночи, но он игнорировал дискомфорт. Враги могли следить за ним… и он не мог рисковать быть узнанным.
Он знал, что сегодняшняя миссия потребует исключительной сосредоточенности. Поэтому сначала ему необходимо было восстановить силы, посетив место, где он ощущал пульс самой мистической энергии Праги. Там, на освящённом поле мёртвых, Голем преклонит колени на холодную землю и почерпнёт силы у своего тезки и вдохновителя… у гóлема, бывшего прежде.
Пока Дана Данек поднималась по лестнице в кабинет посла США, у неё было ощущение, что этот вызов окажется последним. После гневной конфронтации по поводу её визита в Four Seasons и личных отношений с Майклом Харрисом посол развернулась на каблуках и исчезла.
— Войдите, — сказала посол. — И закройте дверь.
Дана повиновалась и повернулась к начальнице лицом.
Как всегда, манера поведения посла Нагель совпадала с её строгим гардеробом — никаких вольностей. Даже
Посол устремила на Дану взгляд поверх очков для чтения, которые всегда носили низко на носу. — Выключите телефон. Положите его на мой стол.
— Меня увольняют?
— Вас
— Вам нужно подписать
— Это соглашение о конфиденциальности. Оно означает, что вы не можете обсуждать то, что я вам сейчас расскажу.
— Конечно, мэм, просто я не уверена, что мне следует подписывать что-то, не...
— Хотите, чтобы
— Мисс Данек, — начала она, — ваш визит в Four Seasons был безрассудным… и неудачным. Вам не следовало видеть то, что вы увидели.
— Давайте будем честны, вы не забудете увиденное. И теперь у меня нет выбора, кроме как удостовериться, что вы
Лэнгдон сидел в конце вагона Петржинского фуникулера, пока почти пустой поезд спускался по крутому склону. Уверенный, что удалось уйти от Павла — по крайней мере, на время — Лэнгдон закрыл глаза и глубоко вздохнул, пытаясь осознать произошедшее.
Тот, кто заманил его на Петржинскую башню, явно знал о пропаже Кэтрин.
Лэнгдона мучило чувство вины за то, что он оставил юную русскую без защиты, хотя, судя по ее столкновению с Павлом, Саша Весна явно могла постоять за себя.
Мысли Лэнгдона вновь вернулись к единственной имевшейся у него зацепке — странному зашифрованному письму Кэтрин, присланному сегодня утром. Но и оно казалось бесполезным. Набор букв. Эта картина вновь возникла перед его мысленным взором.
Чтобы окончательно удостовериться в отсутствии ошибки, Лэнгдон снова провел транслитерацию по-енохиански, но вновь получил бессмысленный набор букв.
LXXEDOC
Лэнгдон еще раз провел транслитерацию, на этот раз в обратном порядке, и почти сразу понял, что его догадка была верна.
В его сознании возникло новое слово.
CODEXXL
Однако Лэнгдон по-прежнему не имел ни малейшего представления, к чему относился этот
CODEXXL
И вдруг его осенило — он понял, в чем ошибался.
Кэтрин имела в виду не CODE XXL… а CODEX XL.
Это была отсылка, которую Лэнгдон понял сразу — и Кэтрин тоже. "Codex XL" — кристально ясное указание на таинственный артефакт, находившийся прямо здесь, в сердце Праги. Они даже видели его вчера.
Официально известный как "Кодекс Гигас", эту книгу также называли "Библией Дьявола" – таинственный артефакт с причудливой, а по утверждениям некоторых – даже проклятой историей. Это самая большая книга в мире – почти метр в высоту и более полуметра в ширину, её вес составляет поразительные 75 килограммов. Хранится она обычно в Шведской королевской библиотеке, но сейчас её привезли в пражский Клементинум. Когда вчера Лэнгдон с Кэтрин осматривали экспонат, он упомянул, что кодекс имел более десятка различных исторических названий – так много, что один из его студентов в шутку окрестил книгу "Кодекс XL", намёкая на её гигантские размеры.
Пока поезд спускался с горы, Лэнгдон понял, что хитро зашифрованное послание Кэтрин, вместо того чтобы внести ясность, породило лишь новые вопросы.
Лэнгдон мысленно представил выставку, которую они посетили. Бесценная "Библия Дьявола" была заперта в массивной пуленепробиваемой и огнеупорной витрине в Клементинуме – примерно в полутора километрах от его нынешнего местоположения. Впервые он увидел кодекс годы назад в Швеции, в Королевской библиотеке, а узнав, что его привезли на выставку в Прагу, настоял на том, чтобы они с Кэтрин сходили посмотреть.
"
"Хватит, Роберт," – с улыбкой прервала она, ласково сжимая его руку. – "Ты покорил меня уже на ста шестидесяти ослах."
Он улыбнулся в ответ. – "Как видишь... я обожаю читать этот курс."
Всего месяц назад – в рамках курса
"Перед вами лист 290," – объявил он, демонстрируя странную иллюстрацию рогатого дьявола, неловко присевшего в нейтральной позе, совершенно обнажённого, если не считать белой набедренной повязки, прикрывающей срамное место. – "Именно с этой страницы произошло старейшее прозвище данной книги."
"Подгузниковый Дьявол?" – вставил один из звезд университетской команды по лакроссу, вызвав смех однокурсников.
"Хорошая попытка, Бугай," – спокойно сказал Лэнгдон. – "Её называют Библией Дьявола. На этом изображении Сатана носит набедренную повязку из горностая – символа королевской власти."
"Погодите... то есть изображение представляет Сатану как короля?" – удивилась одна студентка. – "На страницах Библии?"
"Бинго – благодарю за внимание к деталям," – сказал Лэнгдон. – "Это
"А Сатана поможет мне с экзаменами?" – задорно спросил парень из команды по лакроссу.
"Я сейчас заставлю тебя замолчать тем же способом, каким замолчал этот монах," – ответил Лэнгдон. – "Замурованием."
По отсутствующему взгляду студента Лэнгдон понял, что тот не знаком с термином. "
— "В стене"? — предположил кто-то из студентов.
— Верно. Иммурирование буквально означает "быть заживо замурованным в стену".
— Жуть, — заметил кто-то. — Как в
— Именно. — Лэнгдон кивнул, довольный тем, что студенты Гарварда всё ещё читают Эдгара Аллана По.
— Его замуровали за то, что он поместил Сатану в Библию? — спросил другой студент.
— Нет, — ответил Лэнгдон, — на самом деле, его замуровали за нарушение монашеского обета безбрачия. Но, согласно легенде, перед тем, как положить последний кирпич, монах взмолился о пощаде, и ему предложили шанс на покаяние.
Настоятель оставил последний кирпич незаложенным и сказал, что отпустит его только в том случае, если тот за одну ночь создаст книгу, содержащую все знания мира.
— Ну, это щедрое предложение, — пробормотал кто-то.
— Да, но утром, — продолжил Лэнгдон, — когда настоятель вернулся и заглянул в отверстие, пленник сидел верхом на массивном фолианте, объясняя, что продал душу дьяволу в обмен на книгу. Монаха немедленно освободили — в основном из-за ужаса, а "Библия Дьявола" мгновенно стала бесценным артефактом. В ранней истории её множество раз воровали, возвращали и закладывали, пока она не стала собственностью цистерцианских монахов в Седлеце. Может, вы слышали о них? Они прославились тем, что построили...
Лэнгдон переключил слайд, и, как всегда, вся аудитория отшатнулась.
— Что... за... хрень? — вырвалось у кого-то.
Перед ними было изображение алтаря из человеческих костей, над которым висела люстра, тоже из костей, а по бокам возвышались четыре массивные пирамиды из черепов и бедренных костей, всё это находилось в часовне, стены и потолок которой были полностью украшены человеческими костями.
— Костница в Седлеце, — сказал Лэнгдон. — Костехранилище. Здесь находятся скелеты примерно семидесяти тысяч человек, в основном жертв чёрной смерти. Если вы когда-нибудь окажетесь в Чехии, стоит посмотреть — это примерно в восьмидесяти километрах от Праги. Потрясающее место.
— Полный отврат, — пробормотал кто-то.
— "Memento mori", — сказал Лэнгдон. — Помни о смерти... и живи достойно.
Лэнгдон продолжил рассказ о том, как "Библию Дьявола" увезли из Седлеца, и со временем, в 1594 году, она оказалась в Праге, где хранилась в библиотеке императора Рудольфа II до 1648 года, когда была захвачена в качестве военного трофея Швецией и навсегда перемещена в Королевскую библиотеку в Стокгольме.
— Три с половиной века, — заключил Лэнгдон, — шведы выставляли этот манускрипт под охраной. Затем в 2007 году, после настойчивых просьб правительства Чехии, книга была временно возвращена в Прагу на четырёхмесячную выставку в Национальной библиотеке Чехии, где более ста тысяч человек пришли посмотреть на "книгу, написанную дьяволом".
— Много же доверчивых людей, — пробормотал парень с лассо.
Лэнгдон решил не упоминать миллионы людей, пересекавших континенты и океаны, чтобы увидеть такие чудеса, как Туринская плащаница, Лурд или бесчисленные статуи "плачущей девы Марии". Чудеса и тайны всегда были катализаторами надежды — "смягчителями реальности", как он их иногда называл.
— Но вне зависимости от того, верите ли вы в её божественное происхождение, — продолжил Лэнгдон, — в этой книге есть и другие значительные загадки. Одна из самых таинственных особенностей Codex Gigas — невероятное качество каллиграфии. Более десятка ведущих экспертов изучали манускрипт за последнее столетие — и каждый из них настаивает, что весь текст был написан одной рукой.
Лэнгдон сделал паузу, чтобы это осознали, но эффект не удался.
— Люди! — подстегнул он. — Книга такого объёма, длины и сложности потребовала бы примерно
— Ну, это уже более правдоподобно, чем за одну ночь, — заметил кто-то.
— Согласен, — сказал Лэнгдон, — но здесь возникает серьёзная нестыковка. В тринадцатом веке средняя продолжительность жизни составляла около тридцати лет — а на освоение художественного мастерства, проявленного в этой каллиграфии и иллюстрациях, ушла бы
Тишина.
— Итак, профессор... как вы думаете, что произошло? — наконец спросили из аудитории.
Лэнгдон задумался. — Понятия не имею, — честно признался он. — История полна необъяснимых аномалий, и это одна из них.
— Вот поэтому я и выбрал физику, — вставил тихий студент с первого ряда.
— Не хочу огорчать, — усмехнулся Лэнгдон, — но наука тоже далеко не всегда может объяснить аномалии. Может, расскажешь нам об эксперименте с двумя щелями? Или о проблеме горизонта? Или о коте Шрёдингера...
— Беру слова назад! — с улыбкой сдался парень.
— Наконец-то признаки разума, — заключил Лэнгдон под общий смех. — В любом случае, в 2007 году, когда украденный манускрипт временно передали Праге, шведы опасались, что чешское правительство может его не вернуть, но, как и обещали, артефакт возвратили, и в знак доброй воли теперь "Библия Дьявола" приезжает в Прагу на шесть месяцев раз в десять лет при условии, что её никогда не достают из защищённого стеклянного футляра.
Лёгкий толчок — фуникулёр остановился у подножья Петршинского холма. Лэнгдон задумчиво поднял глаза, всё ещё размышляя о манускрипте и послании Кэтрин. Она явно хотела, чтобы он вернулся к "Библии Дьявола", но Лэнгдону не было ясно, с чем связано её требование.
Нет причин... кроме одной.
Мост Джорджа Вашингтона — самый загруженный автомобильный мост в мире. Соединяя крутые скалы Нью-Джерси с берегами Нью-Йорка, его четырнадцать полос движения обеспечивают безопасный проезд более чем ста миллионам транспортных средств в год.
Однако сегодня, перед рассветом, Джонас Фокман был почти одинок на мосту, мчась в украденном внедорожнике к Манхэттену. Он то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, проверяя, не преследует ли его кто-нибудь. Он надеялся добраться до относительной безопасности здания Random House Tower до того, как кто-то сообщит о пропаже этого автомобиля.
Алекс, технический специалист PRH, только что сообщил ужасающие новости из Праги. Фокман мог лишь молиться о том, что в найденных IT-специалистом данных была какая-то ошибка.
— Теория, — сказала Кэтрин, — называется
— Ладно, — сказал Фокман, уже испытывая трудности с пониманием.
— В нелокальной модели, — продолжила она, — ваш мозг не
— Это было "проще говоря"? — Фокман выглядел озадаченным.
— Радуйтесь, — сказал Лэнгдон. — Она могла бы испортить обед, попытавшись объяснить триадическую вихревую парадигму размерности.
— Серьёзно, Роберт? — укоризненно сказала она. — Человек с вашим интеллектуальным уровнем должен уметь воспринимать девятимерную квантованную объемную реальность, встроенную в бесконечную непрерывность.
Лэнгдон закатил глаза. — Вот видите, о чём я?
— Дети, — поднял руки Фокман. — Не заставляйте меня останавливать машину. Лэнгдон наполнил их бокалы вином, пока Кэтрин продолжала.
— Вот самый простой способ это представить, — сказала она. — Посмотрите на эту колонку. — Она указала на миниатюрную беспроводную колонку, стоящую на полке и играющую классическую музыку. — Допустим, Моцарт перенёсся в будущее и оказался за нашим столом прямо сейчас — он был бы потрясён, услышав музыку из этой крошечной коробки. В его мире не было записей. Когда он слышал музыку,
Других вариантов в его представлении не было. Он никогда бы не догадался, что музыка, по сути, витает
Фокман оглядел комнату, представив её заполненной невидимыми радиоволнами.
— Мы могли бы попытаться объяснить Моцарту нашу реальность, — продолжила она, — но у него не было бы точек опоры для понимания. Даже первые примитивные технологии записи появились лишь спустя столетие после его смерти. Суть в том, что вот мы сидим здесь, в современном Манхэттене, но объяснение вам
За столом воцарилась тишина, пока идея осознавалась.
— Но в
Фокман на мгновение задумался. — Вы хотите сказать, что сознание — это как стриминговый сервис, на который подписан наш мозг?
— Очень близко… скорее, как бесконечно большой радиодиапазон. Представьте сознание бесконечным облаком радиоволн в этой комнате. Ваш мозг — приёмник… настроенный на свою уникальную станцию. В вашем случае, он настроен на станцию Джонаса Фокмана.
Редактор нахмурился. — Не хочу звучать как Моцарт, но это… кажется неправдоподобным.
— Я вас понимаю, — Лэнгдон обратился к Фокману. — Но справедливости ради, многие научные открытия вначале считались абсурдными или невозможными — гелиоцентризм, шарообразность Земли, радиоактивность, расширяющаяся Вселенная, теория микробов, эпигенетика и бесчисленное множество других. Исторически значимые истины часто начинают жизнь как абсолютно невозможные вещи. И то, что мы не можем представить,
— Тушé. — Фокман улыбнулся. — Мне бы лучше не спорить с гарвардским профессором.
— Думаю, Роберт хочет сказать, — предположила Кэтрин, — что пока мы ещё изучаем,
— Ну ладно…
— Кроме того, — добавила Кэтрин, — в отличие от Моцарта, вам повезло жить в мире, где вы ежедневно взаимодействуете с очень похожей моделью.
— Похожей на нелокальное сознание? — Фокман не видел параллелей в своей жизни.
— А если я скажу, — начала Кэтрин, — что смогу уместить
— Невозможно. Ложь.
Кэтрин подняла свой мобильный телефон. — Всё здесь. Что вы хотите узнать?
— Ловко… — усмехнулся Фокман. — Но эта информация не содержится
— Именно так, — она сказала, но он почувствовал, что его куда-то ведут. — Вы отлично подметили. А теперь, что если я скажу, что могу хранить
— Это та же самая концепция, — заявила она. "Немыслимый объем памяти человеческого мозга — это физическая
"Если только," согласился Фокмэн, "мозг не получает данные... из другого места." "Нелинейной
"Точно." Кэтрин улыбнулась. "Ваш мозг — всего лишь приемник — непостижимо сложный, невероятно продвинутый приемник — который выбирает,
"Древние явно так и считали," вступил Лэнгдон, видя бесчисленные исторические параллели. "Почти все мировые духовные традиции издревле отражали веру в универсальное сознание — Акашические записи, Универсальный разум, Космическое сознание, Царство Божие — это лишь несколько примеров."
"Именно!" сказала Кэтрин. "Эта "новая" теория на самом деле идет рука об руку с древнейшими религиозными воззрениями."
Она продолжила рассказ о том, как нелокальное сознание находит все больше подтверждений в открытиях из разных областей: физика плазмы, нелинейная математика, антропология сознания. Новые концепции вроде суперпозиции и квантовой запутанности раскрывают вселенную, где все существует одновременно везде и во все времена. Другими словами, природа нашей вселенной
"Но как какая-либо модель," возразил Фокмэн, "может объяснить, что обычный ребенок, получивший мячом по голове, просыпается виртуозным скрипачом?"
"Но ведь такое случается. Синдром внезапного саванта многократно задокументирован медициной."
"Да, я читал об этом," он усмехнулся, "и предпочитаю это игнорировать!"
"Вот именно..." сказала Кэтрин. "Так мы, люди,
"И вы считаете, что нелокальное сознание все это объясняет? Попасть в аварию и внезапно заговорить на беглом китайском?"
Кэтрин кивнула. "Да. Если ваш мозг — приемник, представьте его как старый автомобильный радиоприемник с механической шкалой. Обычно он настроен на станцию с классическим роком — четкий сигнал привычного содержания. Однажды вы наезжаете на кочку, радиоприемник вздрагивает. Шкала чуть смещается, и теперь вместе с роком вы слышите испаноязычного диктора совершенно другой станции."
Фокмэн выглядел скептически.
"Давайте по-другому," предложила Кэтрин. "Что требуется, чтобы стать виртуозным скрипачом?"
"Тренировки," ответил Фокмэн.
"А чтобы стать отличным гольфистом?" "Тренировки."
"И почему тренировки делают вас лучше в гольфе?"
"Помогают развить мышечную память. Оттачиваешь движение."
"Неверно," сказала Кэтрин. "Мышечной памяти не существует. Это оксюморон. Мышцы не запоминают. На самом деле, тренируясь, вы перенастраиваете
Фокмэн поморщился. "То есть, по-вашему, в универсальном сознании есть канал про гольф?"
"Я говорю, что все уже существует изначально... а тренировки помогают
"Ладно..."
"То же самое характерно для многих людей с синдромом Аспергера или аутизмом," добавила она. "У них могут быть высокоспециализированные приемники, дающие доступ к выдающимся способностям, но одновременно затрудняющие выполнение обыденных задач. Как если бы вместо очков человек носил
"Безусловно," ответила Кэтрин. ""Шестое чувство", которое мы приписываем ЭСВ, — всего лишь способность мозга улавливать обычно отфильтровываемую информацию. Согласно этой теории, интуиция или предчувствие — это как когда радио ловит обрывки чужой станции. А если мозг улавливает сразу несколько станций слишком отчетливо, это может вызывать сильную путаницу — шизофрению, диссоциативное расстройство, голоса в голове, множественные личности — все это находит объяснение."
"Увлекательно," вставил Лэнгдон. "А как насчет
"Иногда радиосигналы отражаются в атмосфере," ответила она, "создавая эхо и временные задержки. По этой модели они проявляются в виде дежавю или, наоборот,предвидения."
Фокмэн долго молчал, глядя то на Лэнгдона, то на Кэтрин. "Друзья мои," наконец сказал он с улыбкой, "пожалуй, это повод откупорить еще одну бутылку."
Теперь же, спустя год, сознание Джонаса Фокмэна — как бы оно ни работало — вернулось к шоссе перед ним. Несясь по верхнему ярусу моста Джорджа Вашингтона, Фокмэн не был уверен, на какую волну он настроился сегодня вечером, но действительно странную.
Он приблизился к середине моста, опустил окно, чтобы выполнить то, о чем просил техник PRH. "Избавься от телефона," сказал Алекс. "Очень вероятно, что его пеленгуют."
Неохотно Фокмэн швырнул телефон в ночь. Тот перелетел через ограждение и начал падение на 212 футов вниз, к водам Гудзона.
Пока телефон падал, Фокмэн вспомнил последние слова техника. "Постарайся вернуться как можно быстрее... Я выяснил, кто нас взломал."
Двери фуникулёра открылись у подножия Петршинского холма, и Лэнгдон вышел на станции Уезд, неожиданно оживлённом транспортном узле с такси, автобусами и трамваями. Стремясь максимально отдалиться от лейтенанта Павла, профессор оглядел возможные варианты.
Две его последние поездки на такси закончились неудачно, и он решил, что безопаснее будет сесть на трамвай и раствориться в толпе. Трамвай №22 был единственным, где выстроилась очередь пассажиров, и согласно табличке над лобовым стеклом он следовал в центр Праги.
Лэнгдону отчаянно хотелось верить, что послание Кэтрин — это зашифрованная просьба встретиться у Дьявольской Библии, однако он осознавал небольшую проблему: она отправила письмо более двух часов назад — задолго до открытия музея. Стандартное время работы пражских музеев — 10 утра, до которого оставалось ещё несколько минут.
Несмотря на терзавшие его сомнения, Лэнгдон сел на трамвай № 22 и направился в музей, где хранилась Дьявольская Библия. Пересекая реку, он надеялся найти то, что искал — как уже случалось много раз в его жизни — с помощью древней книги.
К тому времени, когда лейтенант Павел добрался обратно к своему седану у подножия Петршинской башни, голова у него пульсировала так сильно, что в глазах начало темнеть. Он устроился за рулём, закрыл глаза и обдумывал дальнейшие действия. Он чувствовал, что нуждается в медицинской помощи, но преследование Лэнгдона было неотложным делом, и он не собирался отступать — как не собирался бросать своего капитана.
Несмотря на репутацию профессора как мягкосердечного академика, он превратился в опасного и изворотливого преступника. Тем не менее, бежать ему оставалось недолго. Американец находился на свободе, и сообщения по "Синему оповещению" Павла продолжали поступать прямо в телефон капитана у него в кармане.
К сожалению, прежде чем другие — ÚZSI, посольство США, местная полиция — обнаружат, что Лэнгдон в розыске, пройдёт немного времени. Вскоре в дело включатся все эти организации, и они обратятся с Лэнгдоном куда мягче, чем он того заслуживает.
Павел понимал, что окно возможностей для мести быстро закрывается… и был лишь один способ по-настоящему почтить память капитана.
Кондуктор пражского трамвая №22 за свою карьеру повидала немало странностей. Обычно она бы не обратила внимания на легкомысленного туриста, одетого посередине зимы лишь в лоферы и свитер. Однако
Ночной сторож Марк С. Доул обожал свою работу в Random House Tower. Уже два года он занимался охраной этого здания, испытывая гордость каждый раз, когда надевал синюю куртку и форменную фуражку, занимая место за внушительной стойкой безопасности в вестибюле. Ему было двадцать восемь, и он пообещал жене, что к тридцати его переведут в дневную смену.
Одним из главных плюсов работы здесь была бесплатная библиотека для сотрудников — подвальное помещение, ломившееся от старых классиков до современных триллеров. За время работы Доул прочел уже больше трех десятков книг, а этой ночью он пробивался через "Гроздья гнева" Стейнбека, благодарный судьбе за работу, которая позволяла содержать семью и не зависела от капризов погоды.
Доул оторвался от книги, когда черный внедорожник резко затормозил у главного входа. Он никогда не видел ничего подобного, особенно в 3:48 ночи. Ещё больше его удивило, что за рулем был редактор Джонас Фокман. Доул не припомнил, чтобы Фокман когда-либо приезжал на работу за рулем, и, судя по его парковке, это было к лучшему.
Фокман теперь стоял перед электронной дверью, лихорадочно ощупывая карманы. Доул видел этот танец много раз.
Фокман ворвался в вестибюль, выглядев явно не в себе.
"Все в порядке, сэр?" — спросил Доул.
"Да, да", — ответил редактор, хотя выглядел он как раз наоборот. Его растрепанные волосы и изможденное лицо скорее напоминали человека, который всю ночь катался на американских горках в Кони-Айленде. "Я потерял рюкзак. В нем была карта доступа."
"Жаль это слышать. Я сделаю вам временную карту". Он достал чистую пластиковую карту и вставил в машину для намагничивания.
Фокман ждал, тяжело опираясь на стойку, с закрытыми глазами, глубоко дыша.
"Мистер Фокман?" — Доул наклонился. "Вы уверены, что всё в порядке?" Фокман открыл глаза. "Да, простите, Марк. Просто… долгая ночь."
"Работаете над сложной рукописью?" — спросил Доул, протягивая ему новую карту.
Редактор криво усмехнулся и направился к лифтам. "Этот проект оказался сложнее, чем ожидалось."
Оперативники Ожер и Чинбург, проследив сигнал от телефона Фокмана, догнали его угнанный внедорожник как раз перед тем, как он выбросил телефон в окно.Оттуда они незаметно проследовали за внедорожником до перекрестка Пятьдесят Шестой улицы и Бродвея, где тот сейчас был припаркован под углом перед башней RandomHouse.
Вопрос был в том, как действовать дальше.
Они остановились на противоположной стороне Бродвея, и Ожье снова вышел на защищенную связь с Финчем, который ответил резким "Говори".
"Сэр, — сказал Ожье, — мы потеряли аудио на редактора, но перехватили тревожную информацию. Похоже, техник из PRH узнал, что один из американцев в Праге мертв."
Финч на мгновение замолчал. "Откуда у него эти сведения?" — спросил он тоном, не выдававшим никаких эмоций.
Ожье пересказал, что они подслушали в разговоре между техником и Фокманом. "Это не ваше дело", — оборвал расспросы Финч. "Что-то еще?"
"Да, сэр", — сказал Ожье, приберегая худшее напоследок. "Техник также утверждает, что знает, кто стоял за взломом их серверов."
Финч резко вдохнул. "Передайте Чиннбургу."
Ожье перевел телефон в режим громкой связи и поднес к напарнику.
"Сэр, — сказал Чиннбург, — мы считаем, что информация техника ошибочна. Он не привел конкретных деталей, поэтому мы даже не знаем, в верном ли направлении он движется."
"Вы говорили со своей группой проникновения?" — потребовал Финч.
"Так точно, сэр. Только что. Они заверили меня, что взлом был чистым." Чиннбург замялся. "Однако они упомянули, что поскольку операция проводилась в крайне сжатые сроки, им пришлось пожертвовать избыточными мерами анонимности ради скорости и эффективности."
"Простите? Они пошли на
"Нет, сэр, они выполнили наилучшую возможную операцию в отведенное время.
Они уверяют, что уровень уверенности высок."
"Уровень уверенности высок?" — резко бросил Финч ледяным тоном. "По моему опыту, это фраза тех, кому как раз уверенности и не хватает." На линии повисла трехсекундная пауза. "Выясните, что знает этот техник... и нейтрализуйте угрозу
Связь прервалась.
Чиннбург выглядел потрясенным. "Черт."
Ожье казался позабавленным. "Уровень уверенности высок?" "Не будь мудаком."
Ожье бросил взгляд через дорогу на холл взмывающего вверх небоскреба. "Если Финчу нужна информация, придется проникнуть внутрь."
Установить, сколько именно знает техник, можно было бы просто — удаленно активировав микрофон телефона Фокмана и подслушав его предстоящий разговор. К несчастью, редактор предпринял первое за этот вечер проявление осведомленности о безопасности, и его телефон теперь покоился на дне Гудзона под мостом Джорджа Вашингтона.
Не видя иного выхода, Ожье разместил несколько предметов по отсекам своего черного тактического жилета и рюкзака. Технологичная часть вечера подошла к концу, а значит, пришло время запачкать руки.
Посол США Хайде Нагель стояла у окна своего кабинета и устало смотрела на отель "Алхимист" через улицу Тржиште. Только что закончив брифинг Даны Данек о секретной операции, на которую та случайно наткнулась утром, посол отправила пресс-секретаря в её офис ждать дальнейших указаний. Неудивительно, что Дана была напугана услышанным.
Тихий стук в дверь отвлёк Нагель. Она обернулась и увидела морского пехотинца США, стоявшего по стойке "смирно" в парадной сине-белой форме. Восемь морпехов охраняли посольство, обеспечивая безопасность дипломатических объектов США по всему миру.
— Госпожа посол, — сказал морпех. — У нас проблема.
Мужчина шагнул в кабинет. — Мэм, капитан УЗСИ Яначе́к объявил в розыск американского гражданина. — Он взглянул на записку. — Его зовут Роберт Лэнгдон.
Нагель закрыла глаза, не веря, что её угроза разоблачить Яначека не остановила капитана.
— И приказ о розыске уровня
— Что?! — взорвалась она. — Это гнусная ложь!
— Если мы немедленно не найдём Лэнгдона… — тихо сказал морпех, — его ликвидируют.
Нагель глубоко вздохнула и кивнула ему в знак благодарности. — Скоро будут указания. Закройте дверь на выходе.
Морпех развернулся и вышел.
Нагель немедленно позвонила мистеру Финчу через Signal.
— Говорите, — ответил он, подняв трубку после первого гудка. Нагель кратко обрисовала ухудшающуюся ситуацию в Праге:
Финч, как и ожидалось, взбесился. — Я думал, вы разобрались с УЗСИ! Что за халтурная операция у вас там идёт?!
— Это
Произнося эти слова, Нагель поняла, что перешла черту.
Голос Финча стал неестественно тихим. — Хайде, — прошептал он, опуская её официальный титул, будто напоминая, что она всего лишь пешка в его игре. — Советую помнить, кто поставил вас на эту должность… и
Полевой агент Хаусмор проспала меньше часа.
Теперь она стояла у раковины с покрасневшими глазами — её только что разбудил новый звонок от мистера Финча с обновлёнными распоряжениями.
Знания Хаусмор о пражской операции были "секторизованы". Хотя она знала, что Гесснер играл ключевую роль в "Пороге", ей также было известно, что подземный комплекс Финча находился в другом месте города.
Помимо нового указа, Финч сообщил ошеломляющую новость: он лично направляется в Прагу. Если сам Повелитель ехал в Прагу, значит, миссия определённо пошла наперекосяк.
Пока Голем пересекал Староместскую площадь, он прошёл мимо толпы туристов, столпившихся вокруг бронзовой статуи и потягивавших горячий
"Этот шедевр в стиле модерн, — вещал гид, — изображает лидера чешского реформаторского движения Яна Гуса, сожжённого на костре в 1415 году за отказ подчиниться папскому приказу".
Гид уже собирался продолжать, когда заметил мелькнувшую в стороне тёмную фигуру Голема. Хотя Прага кишит актёрами в костюмах, зарабатывающими на фото с туристами, гид явно решил устроить своим клиентам небольшое представление.
"Дамы и господа! — воскликнул он. — У нас сегодня неожиданный гость! Один из самых знаменитых пражских персонажей!"
Туристы обернулись, ожидая увидеть Ивана Лендла или Мартину Навратилову. Вместо этого перед ними возникло закутанное в плащ существо с обмазанным глинойлицом.
"Голем-монстр! — закричал мальчик. — Вы же только что рассказывали про него в синагоге!"
"Прекрасно, — повернулся к нему гид. — А помнишь, что означали еврейские буквы у него на лбу?"
"Правда! — ответил ребёнок. — Пока раввин не стёр одну букву и не убил его!"
"Отлично, — сказал гид, когда Голем прошёл мимо. — Что ж, фотосессия с големом сегодня не состоится, но кто назовёт
Никто не ответил.
"
Голем быстро покинул группу, выйдя с площади и направившись на север. Идя, он невольно задумался о Франце Кафке, вспомнив, как впервые увидел знаменитую
жутковатую статую писателя в Праге — безголового гиганта в плаще… несущего на плечах гораздо меньшего по размеру человека.
Голем сразу почувствовал родство с этой статуей.
Крошечный поддерживаемый человек олицетворял Кафку, которому в рассказе
"
Знакомый нёс Кафку, осознал Голем, подобно тому, как голем нёс еврейский народ.
Мысли о Саше вернули его к текущей задаче.
Она была не первой их жертвой… и не последней. Всё это нужно уничтожить.
Навсегда.
Лэнгдон шагал по тротуару к Клементинуму, вглядываясь в редкую толпу в поисках Кэтрин. Холодный ветер снова взметнулся вокруг него, пока он направлялся к астрономической башне музея, виднеющейся над другими зданиями менее чем в километре.
Он прошел мимо роскошного отеля Mozart Prague, где сам Моцарт давал множество частных концертов, и вспомнил, как однажды наблюдал, как его бледный фасад волшебным образом превратился в гигантские нотные станы, прокручивающиеся в такт усиленной записи
Проходя мимо отеля, Лэнгдон внезапно замедлил шаг, его внимание привлек рекламный киоск в крошечном парке. На плакате была изображена футуристическая армия солдат, марширующих по безжизненной планете. Над вооруженными воинами красовалось единственное слово, появление которого в этот момент показалось зловеще совпадением.
Halo.
Этот зловещий плакат, конечно же, отсылал не к сияющему символу просветленного разума, а к крайне популярной серии компьютерных игр, которая, по словам студентов Лэнгдона, умело обыгрывала символизм христианства , используя библейские термины вроде Ковенанта, Ковчега, Пророков и Потопа, а также множество других ученых религиозных отсылок.
"Похоже, мне бы это понравилось", — как-то сказал Лэнгдон своим студентам.
"Нет, не понравилось бы", — съязвил один из них. "Грубияны с перфораторами прикончили бы вас на месте".
Лэнгдон не понял, что тот имел в виду, но решил, что продолжит играть в онлайн-нарды.
И все же, в этот момент здесь, в Праге, появление слова
"С нимбами совершенно неправильно понимают, — сказала она. — Их всегда представляли как сияющие потоки света, окутывающие голову и изображающие энергию, исходящую
Лэнгдон изучал нимбы как важные религиозные символы много лет, но никогда не рассматривал их так, как только что выразила Кэтрин. Как и большинство людей, он всегда воспринимал нимбы как излучающие
В Деяниях 9 обращение апостола Павла по дороге в Дамаск описывается как результат всплеска энергии,
Нимб прочно ассоциировался с христианством, но Лэнгдон знал, что у него было множество более ранних воплощений — в митраизме, буддизме и зороастризме — которые изображали лучи энергии вокруг фигур. Когда христианство переняло символ нимба, лучи постепенно исчезли, уступив место простому диску, парящему над головой. Так важный символический элемент нимба был утрачен в истории, и Кэтрин считала, что утраченная версия могла бы подтвердить забытое знание и древнюю мудрость… утраченное понимание того, что теперь стало теорией нелокального сознания.
"Ты все еще не можешь до конца поверить в эту концепцию, да?" — игриво бросила она ему вызов. "Ты ждешь какого-то
Лэнгдон задумался. Научные модели никогда не
"Если ты спросишь меня, — сказала Кэтрин, — твоя эйдетическая память сама по себе должна быть достаточным доказательством, Роберт. Я знаю, ты веришь, что твой мозг
Внимание Лэнгдона привлекло. "То есть ты говоришь, что наши воспоминания функционируют как облачные вычисления? Все данные нашей памяти находятся
"
Лэнгдон рассмеялся. "Ну, у меня есть
"Хорошая попытка, профессор, — сказала она. — Но тебе придется подождать и прочитать книгу."
Как и многие великолепные здания Европы, Клементинум был возведён во славу христианского Бога.
Император Фердинанд I, желая усилить влияние католической церкви в Богемии, в XVI веке пригласил в Прагу членов активно развивающегося Общества Иисуса — иезуитов — и предложил им самый престижный участок земли в городе для строительства иезуитского колледжа. К концу века "Клементинум" — названный в честь святого Климента — стал одним из крупнейших архитектурных комплексов страны, уступая по размеру лишь Пражскому Граду.
Прославившись преданностью науке, университет Клементинума в итоге включил в себя Астрономическую башню высотой шестьдесят восемь метров, научную библиотеку с тысячами томов и необычный Меридианный зал, где с помощью геометрии и солнечного света каждый день определялся точный момент наступления полудня — эту официальную отметку времени хранитель времени отмечал пушечным выстрелом, извещая весь город.
В современную эпоху Клементинум в основном выполнял функции Чешской национальной библиотеки и исторического музея. Проницательные туристы, желавшие насладиться лучшими видами Праги, взбирались на Астрономическую башню Клементинума — их восхождение по 172 ступеням вознаграждалось потрясающими панорамами, а также захватывающей выставкой астрономических приборов XVIII века.
Роберт Лэнгдон, спеша к музею, не думал о бесчисленных сокровищах внутри, сосредоточившись только на Кэтрин и загадочном послании, которое привело его сюда. Проходя восточные ворота Карлова моста, Лэнгдон осознал, что идёт по той самой тротуарной плитке, по которой бежал всего несколько часов назад.
Было 9:55 утра, когда Лэнгдон подошёл ко входу в Клементинум и начал искать Кэтрин. Её не было, но к его удивлению, у главного входа он увидел входящую семью.
Поскольку Лэнгдону мелькнула надежда, что Кэтрин ждёт его внутри, он поспешил к дверям и с облегчением вошёл в тёплый вестибюль. Он ожидал увидеть музей почти пустынным в такой ранний час, но вместо этого холл был заполнен туристами; многие сидели на чемоданах, потягивая кофе и закусывая пончиками. Сцена больше напоминала зал ожидания аэропорта, чем прихожую монастыря иезуитов XVI века.
Бодрая сотрудница музея с улыбкой подошла к Лэнгдону. "Кофе?" Она протянула ему поднос с чашками.
Ошеломлённый, Лэнгдон с благодарностью принял горячий напиток, обхватив замёрзшими пальцами тёплый бумажный стаканчик. "Спасибо, но… что здесь происходит?"
Женщина кивнула в сторону баннера на стене.
Клементинум
Теперь открыто в 7 утра!
"Новая маркетинговая инициатива", — жизнерадостно пояснила она.
"Большинство рейсов из США приземляется в шесть утра, так что у туристов есть несколько часов в запасе, прежде чем они смогут зарегистрироваться в отелях.У нас есть бесплатный трансфер из аэропорта, камера хранения, кофе и пончики…
Замечание было бы более оскорбительным, если бы Лэнгдон не знал, что одна из самых популярных туристических достопримечательностей Праги — теперь подземный тир, где американцы могут совершенно легально стрелять из экзотического арсенала автоматического оружия.
Тем не менее, сейчас он почувствовал, как частичка головоломки встала на место.
Воодушевленный мыслью, что Кэтрин может быть где-то в этом комплексе зданий, Лэнгдон внимательно осмотрел переполненный холл, пытаясь разглядеть её густые темные волосы. Не увидев её, он поспешил к кассе, чтобы купить полный билет. Кассирша, кажется, на мгновение пристально его разглядела — почти с подозрением, — но без вопросов выдала пропуск. Лэнгдон прикрепил его к свитеру и поспешил вперёд, следуя через ряд роскошно украшенных коридоров к цели.
Особая выставка
Кодекс Гигас
(Библия Дьявола)
У входа в величественную библиотеку его остановил служитель. Проверив пропуск Лэнгдона, он прикрепил к нему красную наклейку.
— У вас есть час, сэр, — сказал служитель. — Приятного просмотра.
Лэнгдон и забыл, что доступ в Барочную библиотеку ограничен часовыми интервалами. Если Кэтрин отправила письмо изнутри… её отведённое время давно истекло.
Лэнгдон быстро шагнул внутрь, в то, что писатель Хорхе Луис Борхес однажды назвал "прекраснейшей библиотекой Европы".
Даже в своём нынешнем тревожном состоянии он не мог не застыть в немом восхищении перед этим залом. Это было длинное, узкое помещение, чьи потолочные фрески изображали божественно исполненные, светло-голубые просторы сияющего неба с херувимами, казавшимися невесомо парящими в вышине. Тромплёй создавал впечатление, будто
Поддерживая фрески, стены библиотеки представляли собой тридцатифутовые книжные полки с более чем двадцатью
Лэнгдон остановился, сделав несколько шагов в тишину, и окинул скопление людей в поисках хоть малейшего намёка на Кэтрин.
К
По мере продвижения вглубь библиотеки открылся вид на главный экспонат, окружённый посетителями.
Гигантский фолиант был помещён в прозрачный кубический футляр из плексигласа настолько большой, что он скореe напоминал зал для курения в аэропорту, чем защитный контейнер. Вокруг него толпились шепчущиеся туристы, фотографируясь и любуясь таинственным кодексом, раскрытым на знаменитой странице с изображением демона в набедренной повязке из горностаевого меха. Когда Лэнгдон прибыл, он едва взглянул на кодекс, вместо этого изучая лица в толпе.
Многие посетители всё ещё кутались в одежду, некоторые согревали дыханием руки. В Клементинуме библиотеку держали исключительно холодной — большинство сказало бы, что некомфортно холодной, как отметила вчера Кэтрин. Лэнгдон объяснил, что кураторы часто охлаждают самые многолюдные выставочные залы, чтобы туристы не задерживались — это обеспечивает быстрый поток посетителей, — приём управления толпой, заметил он, который позже переняли рестораны быстрого питания.
Несколько посетителей обернулись и с любопытством посмотрели на него. Парочка даже вгляделась пристальнее, будто узнала его. В остальном... никакой реакции.
Он окинул взглядом толпу, затем поднял глаза на пустую верхнюю галерею.
Смотритель подошел и с поднятым к губам пальцем зашикал на Лэнгдона. Это была все-таки библиотека. Лэнгдон понимающе кивнул и продолжил внимательно осматривать роскошный зал. После двух полных кругов он нигде не обнаружил и следа Кэтрин.
Его сердце сжалось при мысли о размерах города и скудных подсказках, которые он имел.
Водитель трамвая возле Национального театра сообщил, что Лэнгдон двигался на север вдоль реки.
Таксист на Площади Девы Марии заметил, как он вошел в Клементинум.
Павел поспешил внутрь музея и показал фотографию Лэнгдона женщине в билетной кассе, которая сообщила не только о том, что этот человек купил билет… но и точное место, где он сейчас, скорее всего, находится.
"
Ночной сторож Марк Дол знал практически всех, у кого был ключ-карта для доступа в Башню Random House, но двое мужчин, которые только что пропустили себя в просторное лобби, были ему незнакомы.
Само их появление среди ночи, сразу после драматичного визита Фокмана, было странным, но вид их черной военной экипировки вызвал у Дола тревогу.
— Господа! — воскликнул Дол, вскакивая на ноги. — Чем могу помочь?
— У вас чрезвычайная ситуация, — твердым голосом произнес мускулистый мужчина, быстро направляясь к стойке охраны. В руках он нес объемистый рюкзак. —
Долу потребовалось мгновение, чтобы осознать сказанное. Действительно, большинство небоскребов Манхэттена оснащено "демпфером колебаний" — массивным устройством на верхних этажах, которое стабилизирует здание, предотвращая раскачивание при сильном ветре или землетрясениях. В Башне Random House таким демпфером служил восьмисот тонный резервуар с водой, подвешенный на пятидесятом этаже.
— Вам нужно эвакуироваться, а мне — подняться наверх, — настаивал мужчина, подойдя к стойке.
— Но я непони...
Мелькнуло движение, и кулак обрушился на грудь Дола, вышибая воздух из легких. Охранник тяжело рухнул на спину, задыхаясь на полу, скрывшись за стойкой. Мгновением позже крупный мужчина опустился рядом, приставив ствол пистолета к его груди.
— Ни звука, — прошептал нападавший, выуживая мастер-карту из кармана формы Дола и перебрасывая ее через стойку второму.
Дол лежал неподвижно на полу, уставившись в потолок лобби. Он слышал быстро удаляющиеся шаги и знакомые звуки биперов — второй злоумышленник использовал карту, чтобы пройти через турникет и вызвать лифт.
— Просто лежи тихо, — шепнул человек над ним, — и с тобой все будет в порядке.
— Он стянул запястья Дола пластиковыми наручниками, подобрал каску охраны, надел её сам и спокойно занял место сторожа за стойкой, положив пистолет наколени.
В груди Дола жгло, пока он пытался отдышаться. Кто бы ни были эти люди, им потребовалось менее десяти секунд, чтобы захватить его пост и украсть карту доступа ко всему зданию.
На четвёртом этаже Джонас Фокман вышел из лифта и направился к стальной двери с надписью ЦЕНТР ЗАЩИТЫ ДАННЫХ. Для неё требовалась специальная карта, и он громко барабанил в неё, пока дверь не открылась, и не появилось знакомое лицо.
Алекс Конон выглядел так, будто только вышел из боя. — Слава богу, — сказал техник. "Ты вернулся."
"Что-нибудь известно о Лэнгдоне и Кэтрин?" — настаивал Фокман, все еще не оправившись от слов техника во время того тревожного звонка:
"Я всё объясню, — сказал Алекс, — но это хорошие новости. Никто не погиб. Я ошибался".
Фокман почувствовал волну облегчения, накатившую насквозь, и согнулся, опустив ладони на колени, делая глубокие вдохи.
"Лэнгдон — это тот, кого я принял за... мертвого, — продолжил Алекс, проводя Фокмана в центр безопасности. — Но я только что говорил с менеджером Four Seasons. Ситуация сложная, но он подтвердил, что Роберт Лэнгдон жив... хотя, похоже, у него неприятности с местными властями".
Ободренный хорошими новостями, он последовал за Алексом через лабиринт компьютерных стоек от пола до потолка, все они гудели. Они вышли в открытое пространство с просторным рабочим местом, уставленным мониторами, расставленными в виде полукруга. Перед экранами стояло несколько комфортных кресел с высокой спинкой. Фокману показалось, будто он попал в миниатюрный центр управления полетами.
На стене над рабочим местом висела большая иллюстрация: терпящий бедствие океанский лайнер... тонущий в море из единиц и нулей. Подпись гласила: УТЕКШИЕ БИТЫ ТОПЯТ КОРАБЛИ. Эта пародия на знаменитый лозунг Второй мировой напоминала о необходимости защищать данные на базовом уровне.
Алекс подвинул второе кресло к своему, и оба сели, повернувшись друг к другу. "Так... произошло многое, — техник выглядел мрачным. — Давай начну с самого начала".
Фокман знал, что начинать с начала — худший способ рассказывать историю, но промолчал.
"Я не хотел говорить обо всем этом по телефону, — начал Алекс, — но после вашего исчезновения я испугался и решил немедленно предупредить Кэтрин Соломон, что ее рукописи угрожает опасность... и что ей самой может грозить смертельный риск".
"Хорошо".
"Я достал ее личное дело, позвонил на мобильный, но мне не ответили. То же самое — с Робертом Лэнгдоном. Когда я не смог дозвониться ни до кого из вас, запаниковал и решил вычислить ваше местоположение через взлом ваших телефонов".
"Погоди... ты можешь так делать?"
"Не в
"Мне отчаянно нужно было найти кого-нибудь из вас, — сказал Алекс, — и я использовал пароль Лэнгдона, чтобы взломать его FindMy и определить его местоположение".
Техник набрал еще несколько клавиш, и на экране появилась карта Праги. "Согласно iCloud, — продолжил он, — телефон Лэнгдона был
— Он ткнул пальцем в крошечную синюю точку на карте. — А потом сигнал пропал. Фокман прищурился, разглядывая точку. — Простите? Это что, посреди Влтавы?
— Да! Учитывая, что на нас напали хакеры уровня спецслужб, — сказал Алекс, — а ты исчез, и Лэнгдон не отвечал…
— Ты решил, что он
— Я тоже так хотел думать, но если бы Лэнгдон
Фокман понимал, что сценарий тревожный, но прыжок Алекса от "последнего местоположения" телефона к убийству Лэнгдона был все же слишком поспешным. Хотя, возможно, не более поспешным, чем совпадение, что телефоны и Лэнгдона,
— Я знаю, ты думаешь, что я перегнул, — сказал Алекс, — но учитывая,
— Так кто же нас взломал? — потребовал Фокман, наклонившись вперед.
— Поэтому я и хотел поговорить с Кэтрин — узнать, не приходит ли ей в голову, кто мог на нее охотиться. Чтобы я мог создать алгоритм и искать цифровые следы.
— Но прежде чем я доработал алгоритм, сканирование FTK выдало результат. Один из индикаторов взлома совпал с записями в MISP, связанными с известными—
— Алекс, я вообще не...
— Тебе нужно знать только одно: те, кто атаковал PRH, спешили! Они сэкономили время, использовав часть
Внезапно техник вскочил и резко обернулся, вглядываясь вглубь серверной стойки, в сторону входа. — Эллисон?! — крикнул он.
Нервы Фокмана и без того были на пределе. "Кто такая Эллисон?"
"Мой босс. Либо она пришла рано, либо мне мерещится". Алекс встал, сверяясь с часами. "Ты слышал, как дверь пропищала?"
"Секунду", — сказал Алекс, исчезая в лабиринте компьютеров.
Через десять секунд техник вернулся с пожатием плеч. "Прости, сегодня я параною по полной". Он выглядел потрясенным, усаживаясь обратно. "Те, с кем мы имеем дело, — не те, кого стоит злить". Алекс подкатил свое кресло к ближайшему терминалу и знаком предложил Фокману присоединиться, что тот и сделал. "Сейчас покажу", — сказал парень, запуская браузер. "Ты не поверишь—"
Фокман резко схватил техника за руку, давая понять, чтобы тот замолчал.
"Какого чёрта?!" — отпрянул Алекс.
"Прости, — громко, но спокойно сказал Фокман. — Я просто хочу кое-что быстро проверить в сети".
Фокман поднес палец к губам, пристально глядя на молодого техника, призывая его молчать. Когда Алекс кивнул в знак понимания, Фокман взял клавиатуру. Браузер открыл стандартную страницу поиска, и Фокман быстро набрал запрос заглавными буквами:
Мы здесь не одни… следуй моей игре.
Техник резко повернулся к Фокману, в глазах мелькнул страх.
"Интересный сайт", — спокойно сказал Фокман, удаляя первое сообщение и набирая другое.
Кто стоит за взломом?
Лицо Алекса побледнело, когда Фокман отодвинул к нему клавиатуру. Глубоко вздохнув, техник послушно напечатал ответ.
Фкман изучил странное, разделённое дефисами слово, которое ввел Алекс. Оно было ему незнакомо. Он растерянно пожал плечами и беззвучно проговорил:
"Кто…это…такой?"
Алекс снова начал печатать — на этот раз короткую аббревиатуру. Фокман уставился на нее в немом шоке.
В любой другой день Фокман никогда бы не поверил тому, что только что появилось на экране, но учитывая всё, что произошло сегодня ночью, эта информация определенно давала ответы на многие вопросы.
Теперь вопрос заключался в том, что Фокман собирался делать со своей текущей ситуацией. Ответ, как он подозревал, крылся в его навыках ведения диалога… и в понимании тонкой разницы между двумя очень похожими словами.
Дезинформация и
Лэнгдон, находясь в барочной библиотеке, вглядывался в лица посетителей, раз за разом сканируя толпу, и наконец смирился с тем, что опоздал.
Прошло два часа с тех пор, как Кэтрин отправила ему зашифрованное письмо, велев прийти сюда. Даже если она и была здесь раньше, срок её билета истёк, и смотрители наверняка попросили её освободить помещение.
Лэнгдон опустил взгляд на "Codex Gigas", распахнутый в своём защитном стеклянном кубе; иллюстрация "Подгузникового дьявола", казалось, насмешливо смотрела на него. Всего вчера они с Кэтрин стояли на этом самом месте, взявшись за руки, увлечённо обсуждая загадки этой невероятной книги.
Кэтрин заинтересовала легенда о Библии Дьявола, но больше всего её воображение захватила архитектура самой роскошной библиотеки. Очарованная её красотой, она расспрашивала его о паркетном полу, фресках и о том, что она назвала "ложным балконом".
"Что значит
"Он же
Лэнгдон не мог не рассмеяться.
"Идём за мной", — шёпотом сказал Лэнгдон, незаметно кивнув направо. Он подвёл её к углу библиотеки и, убедившись, что остальные посетители увлечены Библией, осторожно потянул на себя секцию книжного шкафа. Шкаф бесшумно отворился, обнажив тёмную нишу, в которой находилась винтовая лестница, ведущая к проёму в полу балкона.
"Ну конечно, ты это знал", — пробурчала она, закатив глаза.
Тёплые воспоминания о вчерашнем дне рассеялись, когда вдруг в дверях библиотеки раздался властный голос.
Многие из чешских посетителей переглянулись в растерянности и тут же направились к выходу. Часть иностранных туристов, поначалу замешкавшись, последовала их примеру.
Он взглянул на толпу туристов, столпившихся у единственного выхода из библиотеки. Позади всех в дверном проеме стоял крепкого сложения мужчина в синей форме ÚZSI, наблюдая за эвакуацией... Внимательно разглядывая каждого проходящего, он даже задержал пару человек, чтобы рассмотреть их лица пристальнее.
Лэнгдон тут же узнал его.
Он не понимал, как тот так быстро — и так точно — выследил его, но факт оставался фактом: Павел методично прочесывал толпу.
Учитывая, что Павел уже стрелял в него в зеркальном лабиринте, нельзя было исключать, что он попросту пристрелит Лэнгдона как последнего посетителя библиотеки.
Он окинул зал взглядом в поисках укрытия — лишь ряд глобусов да прозрачный витринный короб для кодекса. Ни то, ни другое не сулило спасения. В отчаянии Лэнгдон поднял глаза на верхний балкон, затем перевел взгляд на книжный шкаф со створками в углу зала.
Даже если он поднимется на балкон, оттуда не было выхода.
Пока Павел его не заметил, Лэнгдон откололся от потока посетителей и двинулся обратно к книжному шкафу. Подбежав, он схватил дверцу и потянул на себя.
Дверца не поддалась. Озадаченный, он дернул сильнее.
Устанавливать замок на этом шкафу было верхом бессмыслицы, тем более что вчера, когда они с Кэтрин...
Его внезапно осенило.
Поразившись собственной догадке, Лэнгдон прильнул губами к перегородке и прошептал: "Кэтрин?"
Изнутри донеслось шуршание — словно кто-то развязывал удерживавшую дверь веревку. Мгновение спустя книжный шкаф распахнулся.
Лэнгдон увидел перед собой залитые слезами глаза Кэтрин Соломон.
Не раздумывая, он шагнул к ней в объятия, и шкаф захлопнулся за его спиной. Они стояли, обнявшись, в темноте крошечного прохода, а Лэнгдон слышал, как Кэтрин тихо рыдает.
"Слава богу, — едва выговорила она. — Я думала, ты погиб".
"Я здесь", — прошептал он в ответ.
В темноте ниши Кэтрин прижалась к Лэнгдону, крепко обхватив его, и ни один из них не проронил ни слова. Каким бы ни был хаос за пределами их укрытия, сейчас они были одни в этом мире — по крайней мере, на этот краткий миг, вместе и в безопасности.
Время, проведенное в убежище, казалось вечностью. Она дрожала за свою жизнь и была разбита от мысли, что могла потерять человека, в которого влюблялась. Разлука с ним стала бы жестоким ударом судьбы. Все эти годы Кэтрин не могла сопротивляться обаянию Роберта, но почему-то не позволяла их отношениям перейти в романтическое русло. Может быть, она боялась потерять его как друга, но всякий раз, когда их пути пересекались, в глубине души она задавалась вопросом: может, когда-нибудь, спустя десятилетия дружбы, наступит подходящий момент.
И теперь… наконец, этот момент
Переполненная эмоциями, Кэтрин крепче обняла Лэнгдона, наслаждаясь идеальным с ним совпадением и теплом его тела.
"Ты вся холодная, — прошептал Лэнгдон. — Ты в порядке? Где твое пальто?"
"Я использовала его, чтобы завязать дверь, — ответила она, объяснив, что одним рукавом привязала пальто к винтовым перилам, а другим — к ручке двери, чтобы никто не смог открыть книжный шкаф. — Эта ниша была единственным укрытием, до которого я смогла додуматься."
"Но
Кэтрин рассказала, как утром получила паническое голосовое сообщение от системного техника PRH по имени Алекс. Она перезвонила, и тот в ужасе предупредил, что кто-то взломал сервер PRH… и удалил все следы ее рукописи.
"Что?!" — Лэнгдон был потрясен. "Твоя рукопись
"Похоже на то, — сказала она. — Техник был в ужасе. Он сказал мне…" Кэтрин сделала паузу, голос ее дрогнул. "Роберт… он сказал, что думает, будто
Лэнгдон отстранился, пытаясь разглядеть ее лицо в темноте. "Он сказал, что я
"Он этого опасался, да, — ответила Кэтрин, голос ее дрожал. — Сказал, что отследил твой телефон до середины реки Влтава… и сигнал пропал. Я была так расстроена, что не смогла задать вопросы, а он велел немедленно избавиться от телефона, уйти с улицы и спрятаться в безопасном месте, пока не появятся новости. Проблема была в том, что он не мог связаться с нами, и казалось, что тот, кто удалил мою рукопись, охотится за всеми
Лэнгдон с трудом осознавал услышанное. Дж
"Понятия не имею, — она прижалась к нему еще сильнее, ее волосы пахнули сладко. — Я просто счастлива, что ты в безопасности."
"Кэтрин, — прошептал он. — Я тоже не понимаю, что происходит… но мне очень жаль, что тебе пришлось через это пройти." Он понимал, что должен рассказать о своей не менее хаотичной утрате, но пока не знал, как поступить. "Ты уверена, что рукопись…
"По словам Алекса, да, — ответила она. — Удалена со всех серверов. Хорошая новость в том, что этим утром, покидая отель, я заметила, что офис пуст, и воспользовалась моментом, чтобы распечатать копию рукописи для тебя."
Последние несколько дней Кэтрин почти была готова дать ему экземпляр для чтения, но издательский этикет требовал, чтобы первым ее увидел
"Я распечатала твой экземпляр, но когда собиралась подняться в номер и запереть его в сейфе, в отеле сработала пожарная тревога, и мне пришлось эвакуироваться!"
Лэнгдон с изумлением понял: Кэтрин была буквально в нескольких шагах, в бизнес-центре, когда он мчался через холл, дернув пожарный рычаг.
"Тот распечатанный экземпляр, — спросил Лэнгдон, не различая ничего в темноте. — Ты смогла его куда-то спрятать?"
"Он прямо здесь, в моей сумке! — ответила она. — Когда я сказала Алексу, что он у меня, тот сказал, что это может быть единственная уцелевшая копия, и велел отнести ее в надежное место, пока мы не разберемся. Я была неподалеку, так что пришла
Лэнгдон крепче обнял ее.
"Я верила, что ты жив, Роберт — я
"И ты отправила мне закодированное письмо перед тем, как избавиться от телефона, — сказал Лэнгдон, ощущая, как складывается картина."
"Да. Энохианский язык и кодекс XL. Это было самое странное сообщение, какое я могла придумать, но я знала, что ты поймешь."
Лэнгдон не мог не улыбнуться. "Это чертовски умно, Кэтрин Соломон."
"Было нетрудно, — она засмеялась и нежно поцеловала его в щеку. — Я просто спросила себя: как бы поступил
В коридоре за пределами Барочной библиотеки лейтенант Павел наблюдал, как последние туристы выходят наружу.
Пять минут назад Павел показал фотографию Лэнгдона смотрителю, проверявшему билеты у входа. Тот подтвердил: высокий американец действительно вошел в библиотеку незадолго до прибытия офицера и, насколько ему известно, еще не выходил.
"Здесь есть другой выход? — потребовал Павел. —
Павел шагнул внутрь и осмотрел длинное прямоугольное помещение. По сути, это был широкий коридор с высокими книжными шкафами вдоль стен — спрятаться было негде. Посередине зала стояли старинные глобусы, выстроенные по направлению к огромной прозрачной витрине — ни то, ни другое не могло служить укрытием.
Тут Павел заметил балкон.
Огибающая галерея библиотеки находилась достаточно высоко, чтобы Лэнгдон мог скрываться, просто лежа на верхнем ярусе. Павел осмотрел зал — ни лестниц, ни дверей, ведущих наверх, не было.
Он подозвал смотрителя и указал на балкон.– Как ты туда забрался? – тихо спросил он, возвышаясь над худощавым молодым человеком.
Экскурсовод нервно указал на угол библиотеки слева от входа. – Там дверь в книжном шкафу…и винтовая лестница за ней.
Павел взвесил варианты. – Опечатать библиотеку! – приказал он. – Выходите и заприте двери. Тот, кто заперт внутри, крайне опасен.
Экскурсовод побледнел и кивнул, тут же бросившись обратно в коридор и захлопнув двери за собой. Глухой удар прокатился по пустому залу, и Павел услышал, как несколько засовов щёлкнули на место.
Оставшись один, Павел развернулся и встретил взглядом безмолвный зал.
Историческая Староновая синагога укрылась в районе Йозефов — когда-то бывшем огороженной стеной еврейским гетто Праги. Как старейшая действующая синагога Европы, она с XIII века безмолвно наблюдала за изменчивыми волнами истории. Несмотря на испытания временем и бурные события, пережитые Прагой, синагога осталась нетронутой — свидетельство стойкости веры и традиции.
Согласно легенде, камни для этого храма были принесены ангелами из Иерусалима "с условием", что они вернутся в Иерусалим с приходом Мессии. Многие учёные считают, что это "условное" дарение — на иврите
Во многом, синагога была местом, где родился и сам Голем. Вскоре после прибытия в Прагу он бесцельно проходил мимо этого здания, когда услышал экскурсовода, рассказывавшего легенду о великом защитнике еврейского гетто — душе-хранителе, заключённой в тело глиняного чудища. История показалась ему знакомой и личной. Будто движимый неведомой силой, Голем вошёл в храм.
Внутри воздух был мёртво-неподвижен, насыщен почти мистической энергией. За алтарём возвышался священный ковчег, хранящий древние свитки Торы, вдохновлённые вечным диалогом земного и божественного. Голема успокоила тишина и приглушённый свет. Он сел на деревянную скамью, чью поверхность отполировали поколения верующих, и именно там, в мерцающем свете средневековых подсвечников, он взял информационный буклет… и начал читать.
Он не мог оторваться от легенды о големе и его
Поздним вечером Голем тихо читал текст рабби, купленный в магазинчике у синагоги. Поглощая древние слова, он, к своему изумлению, находил
Реальность имеет множество уровней.
Одинокая душа может слиться с другой, создав новое существо.
Души рождаются вновь и вновь.
В ту роковую ночь, изучая цикл перерождений, он осознал, что, как и первому голему, ему суждено было явиться в этот мир внезапно, с чётким осознанием себя, — чистая душа, пробудившаяся в физической оболочке, столь чуждой, что вызывала отвращение.
Он вспомнил тот первый миг в душном псих-лечебном учреждении, когда, вдохновлённый невыразимой жестокостью, Голем внезапно осознал себя и ощутил цель… возникающую из небытия… увидел беспомощную женщину, которую ночная сиделка избивала до потери чувств. Он бросился вперёд, повалил сиделку на пол и душил её без пощады, пока в ней не угасла жизнь.
Затем он склонился над жертвой, вкушая победу, окрылённый своим первым актом служения в этом мире. Женщина, которую он спас, была без сознания и не видела его подвига. Не почувствовала, как он перенёс её избитое тело на кровать, обработал раны и скрылся во тьме… начиная понимать, кто он и зачем был призван.
С тех пор он молча охранял её в стенах той тюрьмы, следя из теней, убеждаясь, что она в безопасности. И лишь той ночью в Праге, читая слова рабби Лива, Голем наконец осознал, почему еврейская легенда казалась столь знакомой… и истинную причину своего появления в Праге.
Он представил глиняного монстра, пробуждающегося без предупреждения, зная лишь, что он здесь, чтобы защищать.
Подобно древнему глиняному чудищу, Голем часто чувствовал себя изгоем, обречённым на одиночество. Он тоже боролся с безумием. Порой ему хотелось признания своих жертв, но это было не его уделом. И потому он оставался невидимым в её мире.
Сегодня перед ним стояла совершенно иная задача. Он убил её наставника и возлюбленного — двух монстров, злоупотребивших её доверием, — но Саша ни в коем случае не должна была узнать о его действиях.
Поэтому Голем решил, что нужно сделать. Он укрыл Сашу в темноте, где она будет счастливо не ведать о происходящем… и о том, что ему предстоит совершить.
Подходя к синагоге, он чувствовал тяжесть, и это бремя было не только духовным. Его плащ был полон — электрошокер Vipertek, выкидной нож и металлический жезл для управления Эфиром. Голем подозревал, что всё это ему понадобится.
Ещё не дойдя до храма, Голем резко свернул налево на Широкую улицу, направляясь сегодня не в синагогу, а на соседний участок — три акра земли, окружённые высокой каменной стеной.
То, что скрывалось за этими стенами, внушало благоговение и ужас, став известным на весь мир… как самое призрачное место на земле.
В других обстоятельствах лейтенант Павел, возможно, попытался бы оценить умиротворённую атмосферу этой древней библиотеки, но сегодня в его жизни не было места спокойствию. Ярость, нарастающая в нём, была не похожа ни на что, что он когда-либо ощущал.
—
Никакого движения.Тишина.
—
Павел медленно развернулся, позволяя оружию описать дугу по всему периметру галереи.
Ничего.
Направившись к углу зала, где, как указал смотритель, находилась потайная лестница, Павел бесшумно пересёк помещение и обнаружил часть книжного шкафа, незаметно превращённую в дверной проём. Он схватил маленькую латунную ручку и потянул, но дверь сдвинулась лишь чуть-чуть и замерла.
Он попробовал снова. Дверь была заперта изнутри.
Собравшись с силами, Павел рванул ручку изо всех сил, но дверь поддалась лишь на несчастный дюйм, прежде чем латунная ручка оторвалась от старинного книжного шкафа, отправив Павла кувырком назад на твёрдый паркет. Удар о пол пронзил его уже пульсирующий череп обжигающей болью.
Взбешённый лейтенант вскочил на ноги, направил пистолет на дверь книжного шкафа и нажал на спуск. Под громким эхом пуля пробила шкаф и с металлическим лязгом ударилась обо что-то на той стороне — возможно, винтовую лестницу, о которой говорил смотритель, ведущую на второй этаж.
Павел не услышал, как тело упало на пол. Он подумывал разрядить весь магазин в шкаф, но вовремя опомнился.
Павел опустил пистолет.
Если звук выстрела не заставил смотрителей прибежать, то уже ничего не заставит. Время работало на Павла, и у него уже созрел план.
У дальнего конца зала стояла старинная лестница, прислонённая к книжному шкафу. Предназначенная для доступа к верхним полкам первого этажа, она не доставала до балкона.
Его взгляд упал на прозрачную витрину в дальнем конце зала. Тяжёлый куб из плексигласа был почти такого же роста, как сам Павел, и выглядел пуленепробиваемым — идеальное основание для лестницы. Если Павел сможет дотянуться лестницей до балкона, он сможет перелезть через него, обойти вокруг к вершине винтовой лестницы… и атаковать сверху.
В нише Кэтрин и Лэнгдон в ужасе прижались друг к другу, только что услышав, как пуля влетела в тесное пространство и ударила в металлическую лестницу под ними. Все произошло мгновенно — яркая вспышка и оглушительный звон.
Минутой ранее, услышав голос Павла и хлопок запирающихся внешних дверей, Лэнгдон поспешно затянул длинное пальто Canada Goose Кэтрин вокруг перил как можно туже. Затем они поднялись на середину винтовой лестницы и замерли на площадке между этажами, чтобы в случае чего можно было быстро убежать либо вверх, либо вниз. Павел уже дал понять, что сначала откроет огонь, а вопросы задаст потом.
Лэнгдон размышлял, действительно ли травма головы сделала Павла неуправляемым, или же лейтенант получил официальное разрешение на применение смертоносной силы.
Лэнгдон понимал, что их единственная надежда — немедленно связаться с посольством или местной полицией. Проблема в том, что телефонов у них не было, и если они начнут кричать о помощи, Павел окажется единственным, кто их услышит.
— Ты в порядке? — прошептал Лэнгдон в темноте.
— Вовсе нет, — ответил голос Кэтрин. — А ты?
Лэнгдон нашел ее руку и сжал. — Ни с места. Останься на площадке. Я поднимусь и проверю, есть ли здесь другой выход.
В полной темноте Лэнгдон ощупью поднялся по узкой лестнице до самого верха, пока не нащупал над собой люк. Он мягко надавил, и небольшой деревянный квадрат приоткрылся.
Через щель хлынул свет. Лэнгдон прищурился, приподнимая крышку, пока его голова не оказалась на уровне пола. Выглядывая из-под люка, он осмотрел балкон в поисках возможных выходов — хотя бы окна, ведущего на крышу. Ничего. Лишь стены древних книг, упирающиеся в потрясающую фреску на сводчатом потолке.
Лэнгдон полностью открыл люк и осторожно опустил его на пол балкона. Поднявшись еще на одну ступеньку, он заглянул вниз через балюстраду. Внизу, в дальнем конце библиотеки, был виден Павел, стоящий спиной к Лэнгдону. Его лицо было прижато к витрине с Дьявольской Библией... будто он пристально изучал артефакт.
Лэнгдону не казалось, что Павел — человек, способный увлечься древним кодексом, особенно в такой момент. Но затем послышался пронзительный скрежет, и витрина сдвинулась на несколько сантиметров. Лэнгдон понял, что крепкий лейтенант вовсе не любуется кодексом, а пытается сдвинуть массивную витрину по полу.
Лэнгдона огорчили глубокие царапины, оставленные на великолепном паркетном полу, но куда сильнее его встревожила увиденная поблизости старинная лестница, лежащая на полу. В одно мгновение намерения Павла прояснились.
Лэнгдон напряженно искал решение, и его взгляд, как это часто бывало в поисках вдохновения, устремился вверх. Вглядываясь в разноцветное пространство фрески, протянувшейся над головой, он почувствовал, как целиком погружается в красоту этой работы — изображения иезуитских святых, углубленных в чтение и письмо среди облаков, подчеркивающих важность знаний.
Когда его взгляд скользнул по высокому изображению рая, он неожиданно задержался на странном объекте, затерявшемся среди клубящихся облаков на фреске.
Это был маленький металлический диск.
Лэнгдон знал, что этот металлический диск
Офицер Хаусмор, прибыв к Бастиону Распятия, обнаружила, что снаружи нет припаркованных машин, никаких признаков жизни, а входная дверь разбита.
Хаусмор с облегчением увидела, что стальная дверь с надписью ЛАБОРАТОРИЯ цела и заперта. Она прошла по коридору в приёмную и кабинет Гесснер.
Она позвонила мистеру Финчу через Signal и рассказала о своих находках.
"Мой самолёт только что вылетел из Лондона", — ответил Финч, и в его голосе звучало нехарактерное напряжение. — "Обезопасьте здание — никто не входит и не выходит. Применяйте смертоносную силу, если необходимо".
С этими словами он прервал связь.
На четвёртом этаже Random House Tower, спрятавшись в лабиринте гудящих серверных стоек, оперативник Чинбург подстроил наушники и сосредоточенно слушал разговор, который вёл примерно в сорока футах от него Джонас Фокман с Алексом Конаном.
Луч его лазерного микрофона был направлен на самую гладкую доступную поверхность — стекло, закрывавшее иллюстрацию тонущего корабля. Удобно, что на иллюстрации был изображён синий океан, на котором синяя точка света оставалась практически незаметной. Важнее было то, что картинка висела совсем близко к месту, где беседовали Фокман с техником, настолько близко, что звук их голосов вызывал микровибрации на поверхности стекла, которые, в свою очередь, вызывали микроколебания в лазерном луче. Интерферометр затем анализировал паттерны помех в световом луче и "переводил" колебания обратно в звук.
Где-то над Европой на своём частном самолёте мистер Финч слушал разговор в режиме реального времени через спутниковый канал и VoIP. Чинбург был уверен, что шеф останется доволен. До самого последнего момента вся команда переживала, что техник PRH и вправду мог найти способ идентифицировать Q как источник взлома.
Чинбург усмехнулся, с весёлым интересом слушая в наушниках, как редактор злится на молодого техника.
Чинбург, конечно же, слышал об этой неуловимой организации, известной среди хакеров как LibGen. Основанная более десяти лет назад российскими учёными, LibGen была крупнейшей в интернете "теневой библиотекой" пиратских академических и литературных работ. Несмотря на многочисленные судебные иски от крупных издательств, LibGen продолжала существовать благодаря гениально децентрализованной структуре зеркальных сайтов и резервных доменов.
Чинбург с облегчением осознал, что всё могло сложиться иначе. Его команда ускорила атаку, переработав уже имеющийся код, что в эту новую эпоху ИИ-улучшенного веб-сканирования потенциально могло привести к оперативному подразделению Q.
Чинбург предположил, что LibGen всё-таки пыталась взломать PRH недавно, и сегодня техник обнаружил цифровой артефакт от той старой атаки.
Фокман продолжал тарабанить над печально известной пиратской группой, пока техник яростно печатал, скорее всего, ища больше информации… или, возможно, составляя заявление об увольнении.
В этот момент Чинбург почувствовал вибрацию телефона и посмотрел на экран. Это было зашифрованное сообщение от мистера Финча, которому, по-видимому,
услышанного хватило.
Миссия выполнена. Уходим немедленно.
Внизу, в лобби, охранник Марк Дол, беспомощно лежавший за стойкой, всё ещё корил себя за то, что не справился с ситуацией лучше.
Мускулистый громила, занявший место Дола и прихвативший его служебную фуражку, сейчас просматривал телефон и бумажник Дола, делая заметки.
Дол жалел, что не догадался вызвать полицию, когда эти парни появились. Участок Мидтаун Норт был всего в нескольких кварталах, и полицейские могли бы приехать за считанные минуты.
Лифт щёлкнул, и Дол услышал, как второй злоумышленник возвращается в лобби.
— Всё готово, — сказал вошедший. — Они уверены, что мы книжные пираты — мы чисты.
— Забавно, — верзила развернулся и присел рядом с Долом. — Твои начальники ничего не понимают, Марк. Надеюсь, ты умнее… достаточно умен, чтобы никогда не упоминать, что мы здесь были.
Дол смотрел в его стальные глаза.
— Кстати, — добавил громила, — у тебя милые дети. Вижу, ты живешь в Sunset Park. Бруклин — не так далеко, а твой дом на Сорок шестой рядом с парком для детей. У тебя спокойная жизнь.
Дол понял намёк.
Мужчина поднял Дола на ноги, водрузил служебную фуражку обратно на голову, обрезал стяжки и оставил бумажник и телефон на стойке. — Никакого вреда. Теперь возвращайся к работе.
Дол наблюдал, как двое мужчин небрежно зашагали через лобби к четырём выходным дверям — двум распашным и двум вращающимся. Они направлялись к
распашной двери, через которую вошли, но прежде чем они дошли до неё, Дол нажал одну из двух кнопок под стойкой, тихо активировав все автоматические замки.
Верзила подошёл к распашной двери и обнаружил, что она заперта. — Эй, открой нам!
— Не могу, — солгал Дол.
Мужчина обернулся с недоверчивым видом. — Ты
— Нет, — сказал Дол. — Я имею в виду, что буквально
— Мы
—
— Тебе повезло, что мы спешим, — сказал мужчина, направляясь с напарником к одной из вращающихся дверей. Дол быстро снова нажал кнопку под стойкой, теперь тихо разблокируя все четыре двери.
Вращающиеся двери Random House Tower были большими, поэтому небольшие группы обычно оказывались в одном отсеке. Дол был рад заметить, что эти двое не стали исключением. Когда они зашли в один отсек и начали толкать дверь наружу, та стала вращаться против часовой стрелки. Доул спокойно наблюдал, его палец замер над кнопкой блокировки. Когда дверь завернула ровно на четверть оборота, он в третий раз нажал кнопку, снова активировав все замки. Вращающаяся дверь внезапно остановилась на середине поворота, заточив двух нападавших в крошечной стеклянной тюрьме.
Пока Доул набирал 911, в холле раздались приглушенные ругательства.
Лишь через две полные минуты после того, как исчезла точка лазерного микрофона и дверь щелкнула, Джонас Фокмен наконец закончил свою театральную тираду против пиратов LibGen, просто чтобы убедиться, что подслушивающий действительно ушёл. Было ясно, что пиратство книг тут ни при чём, но правда оказывалась куда тревожнее.
Фокмен всё ещё не мог прийти в себя от увиденной аббревиатуры, набранной Алексом, гадая, почему эта группа организовала международную кампанию против Кэтрин Соломон и её неизданной книги. У них определённо были ресурсы и влияние для этого.
С волной ужаса Фокмен осознал, что паника Алекса по поводу Роберта Лэнгдона и Кэтрин Соломон внезапно стала выглядеть куда правдоподобнее. Ему также пришло в голову, что взломавшие башню Random House наверняка пересеклись бы с добродушным ночным сторожем — Марком Доулом.
Фокмен тут же позвонил на пост охраны, чтобы проверить его. Нет ответа.
Ожидая худшего, Фокмен бросился к лифтам. Спустившись на первый этаж, он свернул за угол в холл, готовясь к самому плохому. Однако перед ним предстала совершенно спокойная и неожиданная картина. Ночной сторож Марк Доул был жив-здоров и невозмутимо давал показания двум полицейским.
Фокмен облегчённо вздохнул, увидев Доула целым и невредимым, после чего его внимание тут же переключилось на двоих мужчин в наручниках возле вращающейся двери — оба злобно смотрели на него.
Фокмен и представить не мог, что произошло, но даже не пытался скрыть своё удовольствие, подходя к задержанным, лежавшим на боку.
— Эй! Добро пожаловать в Random House! — восторженно воскликнул Фокмен. — Не знал, что вы, ребята, такие книголюбы.
— Вам не стоит этого делать, — прошипел Базкат, сверля его взглядом. — Вы не знаете, на кого мы работаем.
—
— Отвали! — вырвалось у того, глаза пылали яростью.
Фокмен присел и улыбнулся. — Знаешь, Баз, ходил бы ты в библиотеку так же часто, как в спортзал, понял бы, что у всех великих историй один конец. — Он подмигнул. — Плохиши всегда проигрывают.
Кэтрин с облегчением увидела, как Лэнгдон спускается с балкона, его силуэт выделялся на фоне тусклого света из люка, который он открыл наверху.
— Нам нужен огонь, — срочным тоном произнёс он, подойдя к ней на площадке. — Скажи, что у тебя есть зажигалка или спички.
— Прости,
—
— Я… не уверена, что у меня есть. Моя сумка внизу…
— Давай возьмём её — сейчас же!
С Лэнгдоном на пятках Кэтрин спустилась по лестнице, теперь понимая его логику. Если звук выстрелов не привлёк внимание сотрудников музея, то ничто другое не привлечёт… кроме, возможно, угрозы
Вчера, когда она была здесь с Лэнгдоном, он показывал ей тщательно выполненную фреску Яна Хибела на потолке, сокрушаясь по поводу трёх уродливых металлических дисков, установленных в 1970-х годах среди росписи. Теперь Кэтрин догадалась, что Лэнгдон, несмотря на их неприглядность, был рад присутствию этих дисков.
Достигнув нижней площадки, Кэтрин нашла свою сумку и взвалила её на первую ступень. Сегодня сумка была необычно тяжёлой — в ней лежала её рукопись (более четырёхсот страниц) и большая бутылка воды. Запустив руку в самый низ, она начала на ощупь перебирать содержимое в поисках чего-то, что могло бы разжечь огонь.
Кэтрин знала, что у неё нет ни спичек, ни зажигалки, но, как показывали многочисленные телепрограммы про выживание, огонь можно добыть с помощью самых обычных вещей — мобильника, лупы, батареек, стальной ваты. Тем не менее, перерыв сумку, она поняла, что это тупик.
— У меня ничего нет, — прошептала она Лэнгдону, стоящему на ступеньку выше.
— Ни спичек. Ни зажигалки. Телефон в мусорном баке. У меня перчатки, бальзам для губ, брошюра музея, батончик мюсли, бутылка воды…
— Батончик мюсли? Из отеля?
— Да. Из мини-бара.
— Он сгодится.
— Батарейки? — настаивал Лэнгдон. — Что-нибудь электронное? Фонарик, брелок, наушники, хоть что-то?
— Нет, Роберт, прости. — Она замолчала. — Хотя… в сумке есть встроенный Clutch. Я не знаю…
— Clutch? Что это?
— Зарядка для телефона, для сумок, — сказала она, раскрывая сумку. Отодвинув объёмную рукопись, она показала Лэнгдону торчащий из подкладки кончик кабеля.
— Типа маркетинговой фишки Cuyana, но удобно. Я зарядила его перед поездкой, но не знаю, насколько…
— Оставайся здесь, — сказал Лэнгдон, забирая сумку. — Через минуту скажу, что делать.
Без лишних слов он бросился обратно по винтовой лестнице.
Прошла минута, как он оставил её внизу, и теперь он сидел на корточках на площадке посередине лестницы. Он нашёл батончик мюсли и положил его рядом со стопкой страниц рукописи, которые уже отложил. Теперь он шарил по шёлковой подкладке сумки и наконец нащупал твёрдый прямоугольник в кармашке на липучке. Он вытащил его.
Поднеся Clutch ко рту, он зажал кабель между зубами, дёрнул сильно и оторвал штекер. Затем разъединил два провода, зачистил их зубами и на мгновение соединил оголённые концы.
В темноте на миг сверкнула яркая искра. Он надеялся, что этого будет достаточно.
Лэнгдон положил зарядку на страницы рукописи и взял батончик. Как он и предполагал, тот был в тонкой фольгированной обёртке. Он оторвал кусок фольги и отделил узкую полоску, закрутив её в тонкую нить между пальцами. Затем присоединил один конец нити к оголённому проводу, оставив другой свободным.
Теоретически, когда он соединит свободный конец и замкнёт цепь, электричество пойдёт по фольге. Будучи плохим проводником, фольга создаст сопротивление, что приведёт к нагреву… который в конечном итоге
К сожалению, ультратонкий материал прогорит за мгновение — недостаточно, чтобы зажечь ламинированную брошюру или даже тонкий лист рукописи. Если Лэнгдон хочет разжечь костёр, ему нужно что-то легко воспламеняемое.
Внизу лестницы Кэтрин испытывала всё большее беспокойство, молча ожидая дальнейших указаний от Лэнгдона.
Помимо шума от Лэнгдона наверху, Кэтрин слышала звуки из библиотеки — серию повторяющихся резких скрежещущих звуков — и Лэнгдон объяснил, что это переставляют витрину.
С возрастающим страхом она снова взглянула на металлическую решётку, где работал Лэнгдон. К её удивлению, свет, просачивавшийся сквозь сетку, внезапно изменился. Это уже не были блёклые лучи из люка наверху… это было мерцающее зарево.
Ошеломлённая, она затаила дыхание, ожидая…
Через несколько секунд зарево стало ярче, и Кэтрин наконец выдохнула с приливом надежды. Она не знала, каким скаутским трюком воспользовался Лэнгдон, но по мере разгорания пламени она видела, что пористая металлическая решётка, на которой он разжёг огонь, обеспечивала идеальную вентиляцию снизу.
Но её изумление быстро сменилось тревогой.
Пламя стремительно расширялось и теперь покрывало большую часть площадки. В нарастающем свете она увидела, что Лэнгдон сошёл с платформы и теперь стоял на коленях на ступеньках ниже, подпитывая огонь сбоку. Пламя разгоралось, и Кэтрин почувствовала, как воздух подул из-под двери книжного шкафа, поднимаясь по лестничной клетке, словно по дымоходу, подпитывая огонь.
Кэтрин знала, что первой ее мыслью должно было стать:
Ответ появился мгновением позже, когда частично обгоревший клочок бумаги медленно опустился сверху, приземлившись на ступеньки прямо перед ней. Обугленный кусочек белой бумаги был испещрен черным текстом, часть которого еще можно было разобрать. Кэтрин понадобилось лишь мгновение, чтобы узнать эти слова.
Она бросилась вверх по лестнице, умоляя его остановиться. По мере того как она поднималась к Лэнгдону, ей внезапно пришло в голову, что он велел ей оставаться внизу потому, что знал: она никогда не согласится с его планом.
Подойдя к площадке, она ощутила жар. Сквозь металлическую решетку она увидела нижнюю сторону стопки страниц рукописи, которую Лэнгдон бросал в огонь. Страницы горели быстро и ярко.
— Прекрати! — выдохнула она. — Это же
Лэнгдон взглянул вниз, его глаза сверкали в свете пламени. — Мы
— Но другой нет...
— Пожалуйста, послушай, — сказал он, продолжая подкидывать страницы в огонь. — Есть вещи, о которых я тебе еще не рассказал, но сегодня людей
— Боже мой, людей убили?! — переспросила она. — Из-за моей рукописи?!
— Кэтрин, профессионалы
— Бригита Гесснер
Лэнгдон мрачно кивнул. — Я не претендую на то, чтобы понимать, что происходит, но
У лейтенанта Павла от напряжения пульсировало в висках.
Он закончил передвигать по залу библиотеки огромную витрину и наконец установил ее под балконом. Прозрачный куб оказался значительно тяжелее, чем выглядел, и немалая часть веса, несомненно, приходилась на гигантский экспонат внутри.
Павел перевел дух, разглядывая сквозь толстое оргстекло нелепо большую книгу внутри куба. Ее слава привлекала толпы, но книга была раскрыта на странице с изображением полуголого дьявола в набедренной повязке.
Стремясь поскорее подняться на балкон, Павел достал лестницу и взгромоздил ее на крышку витрины, с удовлетворением отметив, что теперь она доставала до балкона.
Прежде чем вскарабкаться на витрину, Павел в последний раз окинул взглядом балкон — не образумился ли Лэнгдон и не высунулся ли. Когда его взгляд скользил по периметру зала, движущийся вдоль балкона, он внезапно остановился.
Павел надеялся, что это галлюцинация.
В дальнем углу балкона, над запертой нишей, из ниоткуда поднимался столб черного дыма… Он расползался к самой высокой точке сводчатого потолка… уже собираясь в темное облако, которое теперь медленно ползло по бесценной фреске.
Но было уже поздно.
В следующее мгновение завыли пожарные сирены.
Не прошло и нескольких секунд после срабатывания пожарной сигнализации, как лейтенант Павел услышал, как смотритель лихорадочно отпирает двери Барочной библиотеки.
Но, видимо, угроза пожара в древней библиотеке перевешивала даже приказы УЗСИ, и смотритель рванул внутрь, дико озираясь в поисках источника дыма.
Павел находился у дальней стены, взобравшись на витрину и готовясь подняться по лестнице на балкон. Смотритель его даже не заметил, сконцентрировавшись на столбе дыма над балконом. Он бросился к скрытому книжному шкафу, тщетно пытаясь его открыть.
Следом за смотрителем вбежали двое музейных работников с огнетушителями.
Они кричали друг другу и пробовали открыть потайную дверь, не повредив её. Безрезультатно. Однако дым, валивший через люк теперь, казалось, рассеивался так же быстро, как и появился.
Павел преодолел половину пути по лестнице, когда его заметил другой смотритель. Пожилой человек бросился к нему, ужаснувшись при виде человека на самодельной лестнице над бесценным экспонатом библиотеки.
Павел проигнорировал его, продолжая подъём.
Приближаясь к вершине, он почувствовал вкус дыма в лёгких. Мутная пелена сгустилась прямо над ним, у сводчатого потолка, хотя только что включились громкие вентиляторы и стремительно очищали воздух.
Добравшись до верха лестницы, Павел заглянул за перила балкона к дальнему люку. Он всё ещё был широко открыт. Дымовая уловка американца оказалась хитроумной, но вот-вот сыграла бы против него.
"Лейтенант Павел!" — раздался властный женский голос у входа. "На месте оставаться!"
Павел, стоя на верхней ступени, повернулся и приглядывался к библиотеке, несколько раз моргнув, пытаясь осознать увиденное. Призрак, движущийся к нему, выглядел настолько неожиданным и странным, что он задумался — а не галлюцинация ли это под влиянием дыма и черепно-мозговой травмы?
Приближающаяся женщина была элегантной темноволосой красавицей — несомненно, одна из самых впечатляющих женщин, которых Павел видел во плоти. Она шла на стройных ногах с осознанной грацией моделей на подиуме. Она запросто могла оказаться фантазией из "Дрим Зоны" Павла... если бы не одна проблема: по бокам от неё вышагивали два морпеха США в парадной форме посольства и с оружием.
На площадке винтовой лестницы Лэнгдон стоял над тлеющей горой пепла, убеждаясь, что ни единого уголька не осталось.
Чешская типографская бумага горела быстрее, чем ожидал Лэнгдон; на мгновение он испугался, что совершил ужасную ошибку и поставил под угрозу всю библиотеку. Огонь распространился за считанные секунды. Вставляя новые страницы, Лэнгдон также выдавил остатки воды из бутылки Кэтрин и швырнул пластик на рукописные листы, вызвав клубы чёрного дыма от плавящегося пластика. Лэнгдон редко цитировал Шекспира, но этот инцидент явно заслуживал великого барда.
Теперь же, убедившись, что ничего не забыто, он взвалил на плечо сумку Кэтрин, ощутимо полегчавшую без рукописи и воды. Она уже молча спустилась вниз, убитая гибелью своего труда. Лэнгдон не сомневался: она поймёт, что он сыграл на максимуме возможного.
Спускаясь по ступеням, Лэнгдон слышал несколько голосов у книжного шкафа, надеясь, что среди них сотрудники музея.
"Мистер Лэнгдон?!" — донёсся низкий голос сквозь дверь с американским акцентом. "Я капрал охраны посольства, Дадли Морган."
Лэнгдон и Кэтрин переглянулись в изумлении.
"Можете выходить, сэр", — заявил мужчина. "Гарантирую: лейтенант УЗСИ, угрожавший вам, разоружён, а тревога отменена".
Лэнгдон не знал, что такое "синяя тревога", но присутствие посольства определённо предпочиталось УЗСИ.
"Откройте дверь, сэр." Голос вежливый, но твёрже.
Кэтрин тут же принялась отвязывать рукав своего пальто от дверной ручки. "Постой!" — шёпотом остановил её встревоженный Лэнгдон. "Возможно, это переодетый УЗСИшник."
То ли десятник прочёл его мысли, то ли подслушал сквозь дверь — но сразу под ней приземлился пластиковый пропуск. В полумраке мелкий текст читался с трудом, но зато выпуклый
Снаружи книжного шкафа Дана Данек волновалась, ожидая, пока откроется потайная дверь. Не прошло и десяти минут, как посол Нагель вбежал в её кабинет с приказом — с сопровождением морпехов отправляться в Клементинум спасать американца.
Лейтенанта Павела уже увели из библиотеки в комнату для допросов, а его начальники получили уведомление. В УЗСИ взбесились, узнав о приказе "Вмешательство посольства США в официальный "Синий сигнал тревоги" — каковы бы ни были его причины — хотя у них не было выбора, кроме как немедленно выпустить "Опровержение тревоги".
Когда книжный шкаф наконец распахнулся, Роберт Лэнгдон шагнул вперёд, щурясь из тёмной ниши. Дана Данек с облегчением увидела, что он в безопасности, но была потрясена, появившись из тайника не один, а с женщиной. Дана мгновенно узнала это утончённое лицо.
Кэтрин Соломон.
Всё ещё дрожа после ледяной лестничной клетки, Кэтрин наслаждалась относительным теплом коридоров Клементинума, пока эффектная пресс-секретарь посольства, госпожа Данек, торопила их к выходу из музея.
Морские пехотинцы США обыскали нишу, сфотографировали кучу пепла на площадке и собрали обугленные обрывки страниц рукописи с пола. Их явный интерес к сгоревшим остаткам её книги — каким бы невероятным это ни казалось — похоже, подтверждал слова Лэнгдона о том, что её рукопись действительно была в центре сегодняшних событий.
Становилось всё очевиднее, что Лэнгдон, возможно, был прав: рукопись сделала их мишенями, а её уничтожение спасло им жизни.
Одна только мысль о том, чтобы писать книгу заново, наполняла Кэтрин тоской, которую она пока не была готова осознать. Лэнгдон предположил, что издательство PRH, возможно, сможет восстановить цифровую копию с взломанного сервера, или же хакеры запросят разумный выкуп. Она надеялась, что он прав. Или, быть может, Вселенная преподнесёт какой-нибудь неожиданный подарок.
Она не могла осознать, что Бригита Гесснер мертва, и Лэнгдон, судя по всему, ещё многое не рассказал о своём
Кроме того, что очень странно, когда Лэнгдон попросил у госпожи Данек телефон, чтобы позвонить Джонасу Фокману, она отказала, сказав, что посол настоятельно просил не выходить на связь с внешним миром, пока Кэтрин и Лэнгдон не будут в безопасности и не получат полный брифинг... ради их же защиты.
Лэнгдон шёл рядом с Кэтрин, и она потянулась к нему, взяла его за руку. Группа, сопровождаемая вооружёнными морпехами, вышла из музея через несколько дворов и арок на шумную Марианскую площадь. Прямо перед ними на резком ветру рвались флаги у здания Новой ратуши, а вдали становились слышны приближающиеся сирены. Их сопровождающие, тоже услышавшие сирены, теперь торопили их. Лэнгдон крепче сжал руку Кэтрин, и они поспешили за морпехами к ожидавшей машине.
Один из морпехов открывал дверь чёрного лимузина с логотипом посольства США на боку и двумя маленькими флажками на капоте — чешским и американским — оба красно-бело-синие. Лимузин уже привлекал изрядное внимание на площади.
"Простите за формальности, — сказала госпожа Данек. — Дипломатический транспорт обеспечивает защиту от местных властей. Посол счёл это разумным. Пожалуйста, садитесь".
По звукам приближающихся сирен Кэтрин поняла, что дипломатическая неприкосновенность может оказаться кстати.Однако, когда Кэтрин сделала шаг к машине, Лэнгдон незаметно удержал её, крепко сжав её руку.
Сирены звучали всё ближе.
— Мэм? — сказал морпех. — Вам обоим нужно срочно занять места в машине
Рука Лэнгдона оставалась неподвижной, его взгляд был прикован к американскому флагу, развевающемуся на капоте лимузина. Кэтрин не понимала, о чём он думает, но у неё сложилось впечатление, что Роберт сомневается, стоит ли садиться в машину.
— Садитесь, сэр! — вдруг скомандовал морпех, когда за поворотом показался ряд чёрных седанов с мигалками. — Немедленно!
Лэнгдон перевёл взгляд с флага на салон лимузина, а затем на мигалки приближающихся машин. Наконец, с видом человека, выбирающего меньшее из двух зол, он помог Кэтрин сесть в машину и последовал за ней.
Морпех захлопнул дверь как раз в тот момент, когда на место прибыл кортеж машин ÚZSI, оглушая окрестности рёвом сирен в холодном утреннем воздухе.
Дана Данек стояла на обочине и смотрела, как лимузин посольства умчался прочь. Она не поняла причин колебаний Лэнгдона, но теперь это уже не имело значения. Поскольку оба оказались под контролем посла, Дана выполнила свой долг.
Она уже позвонила послу Нагелю, и тот явно вздохнул с облегчением, узнав, что Лэнгдон и Соломон найдены живыми. Однако теперь у Даны появилась дополнительная информация — весьма тревожная информация — и она отошла в тихую нишу за статуей у здания мэрии, чтобы снова позвонить послу.
— Ещё кое-что, мэм, — сказала Дана, когда звонок перевели послу. — Я только что говорила с профессором Лэнгдоном, и он сказал, что очень беспокоится за безопасность Саши Весны… — Она замолчала, подавляя комок в горле. — …и Майкла Харриса.
— Харриса? — Нагель прозвучал удивлённо. — Лэнгдон объяснил, почему он беспокоится?
Теперь Дана знала правду об "отношениях" Майкла с Сашей Весной. И хотя она была рада, что эти связи не были его выбором, внутри её кипела ярость от того, что посол мог поставить его в такую ситуацию.
— У нас не было времени обсудить это, — ответила Дана, — но он сказал, что они с Сашей должны были встретиться с Майклом у неё в квартире, но что-то пошло не так. Лэнгдон настоял, чтобы я отправила кого-нибудь проверить их обоих. Он передал мне ключ от её квартиры.
— У Лэнгдона был ключ Саши?
Дана взглянула на безвкусный брелок "Crazy Kitten", который только что передал ей Лэнгдон. — Она настояла, чтобы он взял его — на случай, если ему понадобится надёжное убежище.
Посол необычно долго молчала. — Хорошо, — наконец сказала она. — Я отправлю Скотта Кербла за вами. Он сопроводит вас к Саше.
Несмотря на тёплый воздух, поступающий из дефлекторов лимузина, Кэтрин Соломон почувствовала, как её охватывает ещё больший озноб, пока она слушала рассказ Роберта о событиях утра.
— Боже, Роберт… Я не знаю, что сказать… — История о женщине на мосту, повторившей кошмар Кэтрин, лишила её дара речи.
Пока машина мчалась вдоль реки к посольству, Лэнгдон поделился ещё одной тревожной новостью — причиной своего колебания перед тем, как сесть в лимузин.
Пока Лэнгдон объяснял, Кэтрин поняла, что он столкнулся с тем, что ноэтисты называют "задержкой визуальной обработки" — обычным явлением для людей с эйдетической памятью. Поскольку эйдетическая память фиксирует огромный объем визуальной информации, мозг не успевает обрабатывать ее в реальном времени. Фактически большая часть визуальных данных, сохраненных эйдетической памятью, никогда не извлекается, если только человек
Герб посольства США на двери лимузина стал для Лэнгдона таким триггером — он вспомнил визитку с тем же гербом, которая сопровождала огромный букет красных, белых и синих тюльпанов, присланных в их отель американским посольством.
"Когда я вернулся в номер утром, — объяснил Лэнгдон, — эркерное окно было по-прежнему распахнуто, и я заметил, что визитка посольства лежала на полу. В комнате стоял холод, и ветер уже начал увядать цветы на подоконнике. Но когда я закрывал окно, то увидел среди стеблей тонкий металлический штырь с прозрачным пластиковым конусом на конце".
Лэнгдон провел рукой по темным волосам, словно восстанавливая детали воспоминания.
"В тот момент я не придал этому значения — подумал, что это датчик влажности или что-то незначительное — но после всего, что происходит сейчас, я вспомнил, что видел нечто подобное в Бостонском симфоническом зале… параболический микрофон, висящий над оркестром, чтобы улавливать малейшие нюансы музыки.
"Погоди… — запинаясь, проговорила Кэтрин. — Ты думаешь, наш букет
Лэнгдон кивнул. "Мы с тобой сидели рядом с этими цветами, когда ты рассказывала мне о своем сне. Другого объяснения нет. Если кто-то услышал, как ты описываешь..."
"Но в этом нет никакого смысла! — воскликнула она, качая головой. — Зачем
"Не знаю. Но я чертовски хочу спросить об этом посла, когда мы доберемся до посольства".
"Мы едем не в посольство, — сказала Кэтрин. — Я слышала, как Дана просила водителя отвезти нас в резиденцию посла".
Лэнгдон удивленно посмотрел на нее. "Почему"?
"Может, она подумала, что так будет радушнее?" — пожала плечами Кэтрин.
По тревожному выражению лица Лэнгдона она поняла, что он воспринял это изменение как все что угодно, но не гостеприимность. "Особая защита для граждан США действует только
Кэтрин почувствовала укол страха.
"По какой-то причине все это вращается вокруг твоей книги, Кэтрин". Лэнгдон наклонился вперед, не отводя взгляда. "Тебе нужно поговорить со мной. У нас есть всего пара минут наедине, и ты должна рассказать мне все. О чем рукопись? Что ты открыла?"
Кэтрин хотела, чтобы Лэнгдон прочел о результатах ее экспериментов и выводах во всех подробностях, но этой возможности больше не было.
"Хорошо, — прошептала она, придвигаясь ближе. — Я расскажу тебе".
В самом сердце фешенебельного торгового района Праги находится небольшой участок земли, нетронутый временем, окруженный каменной оградой. Пять столетий это священное место было немым свидетелем человеческой нетерпимости.
Перед ним расстилался мистический пейзаж, где надгробия стояли вплотную друг к другу — более двенадцати тысяч на этом крошечном пространстве. Древние камни теснились настолько плотно, что многие касались соседних... накренившись в разные стороны. Создавалось впечатление скорее складского двора для надгробных плит, чем священного места упокоения.
Невероятно, но на этом участке в три акра было погребено более ста тысяч тел. В XV веке евреи Праги находились на обочине общества, запертые в стенах своего гетто. Когда возникала необходимость хоронить усопших по еврейскому обычаю, власть имущие выделяли для этого лишь крохотный клочок земли.
Поскольку еврейская традиция запрещает эксгумацию захороненных, когда места на кладбище перестало хватать, старейшины просто подвозили новый слой земли, насыпая его поверх старого кладбища и поднимая древние надгробия на новый уровень. Этот процесс повторялся веками, с каждым разом образуя новый пласт захоронений и новые ряды памятников. В некоторых местах тела лежали
Прогуливаясь среди могил, Голем остановился у большого деревянного ларя и взял
Медленно продвигаясь вперед, Голем прокладывал путь среди хаотичного нагромождения надгробий, осторожно ступая по скользкой от мха брусчатке. Двигаясь к западной стене, на окраину кладбища, он направился к могиле раввина Лёва.
Надгробие раввина достигало почти двух метров в высоту и было украшено изысканным изображением льва — символом, отсылающим к его фамилии, "Лёв" или "Лев". Узкий выступ на вершине памятника был усеян десятками крошечных сложенных записок с молитвами, оставленных посетителями. Те, у кого не было бумаги, клали камешки — в соответствии с еврейской традицией.
Одинокий перед величественным надгробием, Голем благоговейно опустился на колени на холодную землю и раскрыл свой разум незримым связям мироздания... единению душ, которое столь многие не способны узреть... и отказываются принять.
Прошли минуты, и Голем почувствовал, как впитывает силу этого мистического места. Постепенно он стал ощущать нарастающее присутствие, и мощь первозданного голема поднялась из земли и наполнила его душу.
Когда посольский лимузин свернул налево на Манесов мост, Кэтрин достала из мини-бара бутылку колы Kofola и сделала долгий глоток. Лэнгдон терпеливо ждал, пока она смотрела на шпили Пражского града. Похоже, она собиралась с мыслями перед тем, как заговорить.
— Ладно, — Кэтрин поставила бутылку и повернулась к нему. — Существует научный феномен, называемый кризисом воспроизводимости. Ты слышал о нём?
Лэнгдон слышал этот термин от коллег с естественнонаучных факультетов. — Если я не ошибаюсь, он относится к экспериментальным результатам, которые были получены
— Именно так, — подтвердила она. — И за последние пятьдесят лет десятки высокоуважаемых учёных получили ряд лабораторных результатов, которые
— Это просто сводит с ума, — в голосе Кэтрин звучало раздражение. — Большинство этих невоспроизводимых результатов были получены в ходе тщательно спланированных, рецензируемых экспериментов, проведённых квалифицированными и уважаемыми учёными.
— И всё же их результаты дискредитированы?
— Полностью. В моей области идёт настоящая интеллектуальная война между локальной и нелокальной моделями сознания. Невозможность ноэтиков повторить определённые результаты стала боевым кличем материалистов по всему миру — скептиков вроде Гесснер, которые объявят твой эксперимент мошенничеством, а тебя — либо наивным шарлатаном, либо откровенным аферистом.
Лэнгдона это не удивило. В его области — истории религии — опубликованные утверждения безжалостно разоблачались как часть битвы между верующими и атеистами. Подлоги были обычным делом. Туринская плащаница — якобы погребальный саван Христа — по данным радиоуглеродного анализа датировалась периодом
— Есть
— Ганцфельд-эксперимент, — предположил Лэнгдон.
Кэтрин впечатлённо посмотрела на него."Ты знаешь об этом?"
"Только недавно узнал", — признался он. — После твоего поразительного рассказа о нелокальном сознании, я решил почитать работы в этой области."
"Я бы польстилась, — сказала она, — но подозреваю, ты просто проверял, не сошла ли я с ума."
Лэнгдон рассмеялся. "Вовсе нет. Мне действительно было интересно."
Эксперимент Ганцфельда, как он выяснил, заключался в том, что испытуемого помещали в камеру сенсорной депривации, а второго просили "мысленно передавать" ему образы. Эксперимент проводился многократно, и результаты убедительно подтверждали существование мысленной телепатии. Странно, но потрясающий уровень статистической достоверности, полученный в
"Если ты читал про Ганцфельд, — продолжала она, — то наверняка встречал и имя социолога Дэрила Бема — одного из самых ярых защитников этого эксперимента и автора нашумевшей статьи 2011 года "Ощущая будущее"."
"И это читал", — признал Лэнгдон, вспомнив интригующий подзаголовок:
"Экспериментальные свидетельства аномальных ретроактивных влияний на когнитивные процессы и эмоции".
В статье Бема описывался эксперимент, где участникам показывали список случайных слов, затем убирали его и просили воспроизвести как можно больше. На следующий день им давали небольшой набор слов, выбранных наугад из исходного списка, и просили их запомнить. Удивительно, но результаты первого дня четко показали: испытуемые гораздо лучше вспоминали те слова, которые увидят
Обеспокоенный, он показал данные Бема своему коллеге с физфака — выпускнику Оксфорда по имени Таунли Чизхолм, носившему бабочку. Тот, к удивлению, не смутился и заверил Лэнгдона, что "ретропричинность" действительно существует и была зафиксирована в ряде экспериментов, включая "квантовый ластик с отложенным выбором".
Чизхолм описал его как "усложненную версию классического опыта с двумя щелями". Оригинальный эксперимент, знал Лэнгдон, потряс мир, доказав, что свет, проходящий через барьер с двумя щелями, может вести себя
Модификация "с отложенным выбором", объяснил Чизхолм, использовала запутанные фотоны и зеркала, чтобы фактически "отсрочить" решение наблюдателя — наблюдать или нет — до
Позже, поискав информацию об эксперименте, Лэнгдон смог понять ровно столько, чтобы признать: некоторые очень умные люди действительно считают, что будущие события
"Признаюсь, — нахмурившись, сказал Лэнгдон Кэтрин, — одна только
"Ты не одинок, — ответила она. — Ты бы видел, как реагируют посетители на табличку у меня на столе. Там написано: "Сегодняшние события — результат завтрашних решений".
Как бы Лэнгдон ни пытался открыть свой разум ретропричинности, он не мог заставить себя принять эту идею. "Но время, движущееся
"Есть, но оно тебе понравится не больше, — сказала Кэтрин. — Другая возможность: все эти помешанные на 'вселенском сознании' личности правы... и вселенная действительно знает
У Лэнгдона начала болеть голова. "А как насчет твоей книги? Ты говорила о кризисе воспроизводимости... и о том, как он губит ПСИ и ноэтику?"
"Да, эта сфера страдает сильнее других, и это несправедливо. — Кэтрин сделала глоток. — Возьмем спорт. Если атлет показывает феноменальный результат на Олимпиаде и устанавливает мировой рекорд — нечто, чего раньше не случалось и что никто другой повторить не может — мы не утверждаем, что камеры нас обманули или зрители галлюцинировали. Мы просто воспринимаем это как выдающийся результат. То, что ты не можешь повторить нечто
"Верное замечание... но это спорт. А у нас наука.
"Да, и я согласна, что воспроизводимость разумна как критерий доказательства на
"Язык квантового мира, — ускорила темп Кэтрин, — это буквально язык
"Ладно, но сознание..."
"Сознание — не материальный орган в твоём теле. Оно существует в
петля обратной связи. Это как пытаться определить цвет своих глаз без зеркала. Сколько бы ты ни проявлял ума или упорства, ты не узнаешь, ведь не можешь разглядеть глаза глазами — так же как не можешь наблюдать сознание сознанием".
"Интересно. Ты пишешь об этом в книге?"
"Да, попутно доказывая, что требовать
Лэнгдон не знал, что ответить. Концепция была увлекательной, но после сегодняшних событий он ожидал чего-то более вызывающего... или опасного... что могло бы оправдать всё внимание к её персоне. "Так это основа твоего... открытия?"
"Боже упаси! — громко рассмеялась Кэтрин. — Я просто объясняла, почему сознание такая неуловимая цель. Моё открытие —
В Башне Рэндом Хаус раздался звонок лифта, и Джонас Фокман ступил на мозаику разноцветной плитки. Седьмой этаж напоминал попадание в параллельное измерение — место, где напряжение неизменно рассеивалось. Здесь не было упорядоченных стеллажей, приглушенных тонов и прямых линий, отличавших остальные этажи издательства. Седьмой представлял собой лабиринт пёстрых "рабочих капсул", украшенных мультяшными рисунками, надувными пальмами, креслами-грушами и плюшевыми игрушками.
Кроме причудливой атмосферы этого отдела, Фокман ценил здешнюю кофе- машину Franke A1000 с технологией FoamMaster — не чета капсульным Nespresso с других этажей. Порой поздно вечером он заходил сюда с рукописью, готовил двойной эспрессо и устраивался в кресле-мешке под присмотром огромного Винни-Пуха с одной стороны зала и хитрой ухмылки двухметрового Кота в Шляпе — с другой.
Сегодня, вдыхая аромат кофе из включающейся машины, Фокман пытался унять тревогу. Арест оперативников внизу должен был принести облегчение, но он не чувствовал удовлетворённости: местонахождение Роберта и Кэтрин оставалось неизвестным, и он всё отчаяннее хотел удостовериться в их безопасности.
Алексен Конон уже дал ответ на один мучительный вопрос:
Но ошеломляющий ответ породил новый вопрос.
Джонас Фокман составил план, чтобы раскрыть эту тайну.
Н
Кэтрин продолжила: "В модели нелокального сознания ваш мозг — это своего рода приёмник,
Лэнгдон знал, что большинство людей не осознают, что воспринимают лишь крошечную часть доступного диапазона частот и электромагнитного спектра; остальное проходит мимо нас, за пределами наших "настроечных регуляторов".
"Избирательное внимание — яркий пример мозговой фильтрации", — сказала Кэтрин. — "Это называют 'эффектом коктейльной вечеринки'. Представьте себя на многолюдной вечеринке: ваш мозг сосредоточен только на словах собеседника — но вот вам становится скучно, и внимание легко переключается на более интересный разговор в другом конце зала. Этот механизм позволяет отфильтровывать фоновый шум и не перегружаться каждым звуком в пределах слышимости".
"Привыкание — ещё один вид фильтрации", — продолжила Кэтрин. — "Повторяющиеся сенсорные сигналы блокируются мозгом настолько эффективно, что вы буквально перестаёте слышать гул кондиционера или чувствовать очки на носу. Этот фильтр настолько мощный, что мы можем искать по всему дому очки, которые буквально перед глазами, или телефон, зажатый в руке".
Лэнгдон кивнул. Он не ощущал часов Mickey Mouse на своем запястье уже десятки лет.
Концепция "фильтрованной реальности", знал он, была повторяющейся темой в древних писаниях. Индуистская Веданта, вдохновлявшая таких великих физиков, как Нильс Бор и Эрвин Шрёдингер, описывала физический разум как "ограничивающий фактор", способный воспринимать лишь часть универсального сознания, известного как
"А современная нейронаука", — продолжила Кэтрин, — "теперь выявила конкретный биологический механизм, посредством которого мозг фильтрует входящие данные". На её губах промелькнула лёгкая улыбка. "Он называется ГАМК. Гамма-аминомасляная кислота".
"Ясно". Лэнгдон вспомнил, что большая часть научной работы Кэтрин в аспирантуре была посвящена нейро
"ГАМК — замечательное соединение, химический посредник в вашем мозге, играющий критическую роль в регуляции мозговой активности. Но, вероятно, не так, как вы подумали. Конкретно, ГАМК — это
"То есть оно
"Именно. Оно фактически снижает нейронную активность и
"Пока всё логично..."
"ГАМК действительно привлекла моё внимание несколько лет назад", — продолжила Кэтрин с энтузиазмом. — "Я прочла, что мозг новорождённого содержит невероятно
"Тогда я начала исследовать дальше", — сказала Кэтрин, — "и обнаружила, что у тибетских монахов во время медитации также наблюдается исключительно высокий уровень ГАМК. Медитативный транс, по-видимому, вызывает всплеск этого тормозного нейромедиатора, который почти полностью останавливает нейронную активность, по сути отрезая внешний мир от мозга в состоянии глубокой медитации".
"Предположу, результаты не были шокирующими", — сказала Кэтрин, — "но они подали мне идею — концепцию человеческого сознания как
"Ворот, которые решают, сколько мира впустить".
"Точно, и примерно полтора года назад, во время дальнейших исследований ГАМК, я наткнулась на нейронаучную статью... написанную Бригитой Гесснер".
"Статья Гесснер", — рассказала Кэтрин, — "была о чипе против
"Происходит приступ."
"Да," — сказала она, отхлебнув глоток Kofola. "Электрический хаос эпилептического приступа — полная
Лэнгдон вспомнил свой недавний опыт с Сашей, а также описания, данные бесчисленными эпилептиками-визионерами в истории.
"И вдруг я задалась вопросом," — продолжила Кэтрин, — "
Лэнгдон пожал плечами. "Полагаю, естественный всплеск уровня ГАМК… усмиряет бурю?"
"Отличное предположение — я тоже так думала — это называется ребаунд-ингибицией, и это действительно происходит, но не сразу. Как выясняется, сначала происходит кое-что
"Похоже на то, как мы просыпаемся утром… открываем глаза
"Точно! Только в
"И этот
"Именно. ГАМК
"Мы мельком видим внешний мир."
"Да," — улыбнулась она. — "И, судя по всему, он прекрасен. Нефильтрованная реальность. Постиктальное блаженство. Чистое сознание."
"Чем больше я думала о ГАМК," — сказала Кэтрин, — "тем больше понимала, что ГАМК — это ключ, который я искала…"
"Ключ к…?"
Лэнгдон откинулся на мягком сиденье лимузина, осмысливая провокационную идею. "Ты предполагаешь, что вокруг нас есть реальность… которую мы не можем воспринять?"
"
На старом еврейском кладбище шум оживлённых улиц уже не доносился до сознания Голема… его разум ныне окутала желанная тишина. Стоя на коленях, он впитывал силу этого священного места… прислушиваясь к голосу своего предшественника.
Не имея собственного истинного места рождения, Голем считал этот уголок своим домом, возвращаясь сюда время от времени, когда ему нужна была сила.
Посещения этого места всегда возвращали ему равновесие и наполняли силой, но сегодня он чувствовал себя особенно укреплённым. Когда он открыл глаза и поднялся, чтобы встретить стоящую перед ним задачу, лёгкий ветерок прошелестел над кладбищем. Голем услышал голос первого голема… одно-единственное слово, шелестящее в голых ветвях над головой.
Он представил древние буквы на своём лбу. Истина его предназначения в этом мире заключалась в защите прекрасной души, у которой не хватало сил защитить себя. Истина была в том, что она не будет в безопасности, пока Голем не свершит свой акт возмездия.
"Есть только два пути," — прошептал ветер в деревьях. —"Истина или Смерть." Голем уже сделал свой выбор.
Лимузин приближался к фешенебельному району Бубенеч, и Лэнгдон понимал,что резиденция посла уже недалеко. Ошеломленный откровениями Кэтрин, он жаждал услышать продолжение.
— Эта мысль впервые посетила меня, — продолжала Кэтрин, — когда я изучала постприпадочные переживания
Лэнгдон подумал о
— Тогда я развила эту идею… и разработала необычный эксперимент. — Кэтрин тихо улыбнулась. — И тут все стало
— В процессе умирания, — продолжила Кэтрин, — я наблюдала резкий рост уровня ключевых нейромедиаторов — в том числе адреналина и эндорфинов, которые приглушают боль и помогают телу пережить стресс смерти. Иными словами, сенсорные системы отключались. Логично было предположить, что уровень ГАМК тоже повысится — чтобы отфильтровать переживания смерти по мере отключения мозга. — Кэтрин улыбнулась. — Но произошло обратное.
— Быть не может?
— Вместо этого, когда он умирал, уровень ГАМК
— И это… хорошо или плохо?
— Роберт, я бы сказала — чудесно! Это значит, что в процессе умирания фильтры нашего мозга открываются, и мы становимся радио, способным принимать
Лэнгдон вспомнил первую строчку из своего любимого романа.
— Более того, — продолжила она, — в последние шестьдесят секунд перед остановкой сердца мозг пациента был переполнен высокочастотными колебаниями, включая
— То есть он…
— Нет, при
Лэнгдону было известно, что концепция "полного воспроизведения жизни" встречается во многих религиях: Ангел Смерти показывал душе все её жизненные выборы как форму просветления и кармического урока.
— В определённый момент, — сказала Кэтрин, — сам
— И когда мозг окончательно умирает и больше не может ничего воспринимать… разве это не
Кэтрин задумчиво улыбнулась. — Мы уже знаем из околосмертных переживаний, что смерть подразумевает освобождение от физической формы… в сочетании с интенсивным чувством радости и связи со всем сущим. Если наше индивидуальное сознание действительно приходит извне мозга — как показывает столько ноэтических исследований, — то, на мой взгляд, это значит, что в момент смерти сознание просто покидает физический мир… и воссоединяется с целым. Тебе больше не нужно тело, чтобы
Хотя Лэнгдон и сомневался, продолжается ли сознание после смерти, он не сомневался в одном: если Кэтрин права насчёт того, что мозг фильтрует наше восприятие реальности, её открытие меняло всё. По сути, она утверждала, что все люди обладают аппаратом, необходимым для восприятия истинной природы Вселенной… но химически защищены от его использования… до момента смерти.
— Это потрясающе, — сказал он. — Хотя и представляет собой жестокую космическую "ловушку-22".
— В чём именно?
— Нам нужно
Кэтрин улыбнулась. — Роберт,
— Ты хочешь сказать, их фильтры ослабли?
— На время, да. И в тот момент они получили гораздо больше информации о Вселенной, чем доступно нам.
Лэнгдон вспомнил учёного Николу Теслу, чьи слова Кэтрин прислала ему после их первого разговора о нелокальном сознании:
— Ты когда-нибудь принимал наркотики, Роберт?
Неожиданный вопрос застал его врасплох. — Ты считаешь
— Галлюциногены, вроде мескалина, ЛСД, псилоцибина... ты знаешь,
Лэнгдону никогда не приходило в голову задуматься об этом. — Полагаю, они стимулируют воображение?
— Здравая догадка, — ответила она, — так и считает большинство, но, с другой стороны, никто раньше не додумался использовать магнитно-резонансную спектроскопию в реальном времени, чтобы наблюдать за мозгом в процессе воздействия психоделиков.
— Ты это
— Конечно, это был логичный следующий шаг в моём исследовании. Многие трипы включают внетелесный опыт, и мне было любопытно, как выглядит ГАМК- реакция в этот момент.
— Ну и?
Кэтрин засияла. — Как выясняется... так же, как и с исторически неверно понятым ореолом, мы всё время видели это наоборот. Галлюциногены не
Это было поразительное заявление, и Лэнгдон обдумывал его — что мозг имеет
Тема психоделиков, казалось, витала повсюду в последнее время; эксперты по здоровью со всех медиа внезапно принялись восхвалять достоинства "микродозинга" галлюциногенных грибов, провозглашая, что псилоцибин — панацея от тревожности, депрессии и рассеянности.
Один из коллег Лэндгона в Гарварде, писатель Майкл Поллан, недавно прогремел на заголовках со своим бестселлером №1 и документальным фильмом на Netflix о позитивной силе психоделиков,
Другой бостонский гуру в этой области, Рик Доблин, основал MAPS — Многодисциплинарную ассоциацию психоделических исследований, — которая привлекла более $130 миллионов на исследования психоделиков с впечатляющими успехами в лечении депрессии и ПТСР.
— Химия сознания, — сказала Кэтрин, — это не просто увлекательное упражнение в самопознании... это может быть тот сдвиг, который нужен человечеству, чтобы
Лэнгдон был заворожён её нестандартным мышлением.
— Подумай обо всех этих неуловимых состояниях просветления, которые мы жаждем, — сказала Кэтрин. — Расширенное сознание, вселенская связь, безграничная любовь, духовное пробуждение, творческий гений. Они кажутся недостижимыми — продуктами особых умов или редких переживаний. Но это не так! Мы
Лэнгдон почувствовал прилив любви и уважения к ней.
— Я знаю, — хмуро сказала Кэтрин, предвосхищая его мысль. — Это всё ещё не объясняет, почему всё это происходит... кому могло понадобиться уничтожить мою рукопись.
Ответ на
Лимузин свернул налево и притормозил перед каменной аркой и массивными чугунными воротами перед резиденцией посла. Надпись гласила: ВСЕ ПОСЕТИТЕЛИ ОБЯЗАНЫ ПРЕДЪЯВИТЬ ДОКУМЕНТЫ. Похоже, охранный протокол не распространялся на тех, кто находился в посольском лимузине, потому что ворота распахнулись, и морпех в караульной будке без колебаний пропустил их внутрь.
Лэнгдон смотрел на укреплённые стены, окружающие территорию резиденции, и гадал, какие ответы могут ждать внутри. Пока лимузин петлял по аллее, он заметил, что ворота уже плотно закрылись за ними. Им овладела некомфортная мысль.
Резиденция посла США в Праге, известная как Вилла Петшек, представляет собой роскошный дворец в стиле боз-ар, чье французское архитектурное великолепие дало ей местное прозвище
После того как Гитлер объявил о своем намерении превратить Прагу в "музей вымершей расы", Вилла Петшек была выбрана в качестве "трофейного шкафа" для демонстрации нацистского триумфа. Он приказал, чтобы все лучшие произведения искусства и мебель Петшека были помечены свастикой, каталогизированы и бережно хранились в подвале, чтобы выставить их после победы Германии.
Эта мысль вызвала у Лэнгдона тошноту. Он взглянул в окно, когда лимузин двигался по въездной аллее в обширный сад, окруженный высоким железным забором с заостренными вертикальными прутьями и камерами наблюдения. Он отметил, что выбраться из этой крепости будет так же сложно, как и попасть в нее.
"Боже мой", — прошептала Кэтрин, когда перед ними показался величественный особняк. "Это
Построенное на пологом выпуклом склоне, его роскошный фасад с колоннами простирался почти на сотню метров в длину и поднимался на три этажа, увенчанные медной мансардной крышей с остроконечными слуховыми окнами — настоящий европейский дворец.
"Теперь я понимаю, почему мои налоги такие высокие", — пошутила Кэтрин. "Мыразмещаем государственных служащих в частных дворцах..."
Лэнгдон однажды встречал Айзена и помнил, как тот рассказывал вдохновляющую историю о своей матери Фриде, выжившей в Освенциме, которая часто говорила: "Нацисты увезли нас из Чехословакии в товарных вагонах, а мой сын вернулся домой на "Борте номер один"".
"Всего за одно поколение", — подчеркивал Айзен.
Теперь, когда лимузин остановился под колоннами крыльца особняка, морпех на переднем сиденье выскочил, обошел машину и открыл им дверь.
"Осторожнее на ступеньках", — сказал он. "Мостовая скользкая после снега".
Ледяной ветер ударил в лицо, когда Лэнгдон и Кэтрин последовали за морпехом в небольшую овальную прихожую, где на ковре красовались символы американского орла и флага. Сверху цилиндрическая люстра отбрасывала солнечные блики на лепной потолок и стены, освещая суровый портрет посла США Хайде Нагель.
Лэнгдон сразу узнал Нагель по фотографиям. Женщине за шестьдесят, с серьезным выражением лица, её бледную кожу подчеркивала стильная иссиня- черная прическа с четкой прямой челкой.
Раздались шаги, и в комнату вошел добродушный пожилой мужчина в поношенном твидовом пиджаке, приветствуя их. Отпустив морпеха, он жестом пригласил Лэнгдона и Кэтрин следовать за ним в дом.
Пока они шли по широкому коридору, Лэнгдон почувствовал запах горящего дерева, но также уловил второй аромат, витавший в воздухе — отчетливый запах только что испеченного печенья с шоколадной крошкой.
Лэнгдон и Кэтрин последовали за мужчиной в просторную гостиную, где он усадил их перед только что разожжённым камином. На столе перед ними был сервирован небольшой фуршет — различные десерты, корзина с фруктами, кофейник, большая бутылка воды, две бутылки "Кока-Колы" и тарелка с домашним печеньем.
"Простите за эту мешанину", — сказал мужчина. "Госпожа посол только что сообщила мне о вашем приезде. Она на звонке и присоединится к вам через минут десять. Печенье только из печи, будьте осторожны — оно горячее".
С этими словами старик удалился, оставив Лэнгдона и Кэтрин одних перед камином с обильно накрытым столом.
"Ну что ж", — прошептал Лэнгдон. "Возможно, мы танцуем с дьяволом, но по крайней мере она — отличная хозяйка".
Наверху в Вилле Петшек посол Нагель повесила трубку и долго смотрела в окно своего кабинета. Укрытая снегом усадьба сегодня казалась ей чужой, даже одинокой. Почти три года этот дворец был ее домом, и когда она вспоминала свои первые месяцы в должности посла — свою наивность и оптимизм — она понимала, что все это давно растворилось в суровой реальности.
История с ÚZSI и Лэнгдоном теперь была закрыта. Официальная версия гласила, что капитан Яначек сфабриковал доказательства против двух известных американцев и, узнав, что его преступление раскрыто, покончил с собой у Бастиона Распятия.
Нагель пригрозила публичным расследованием, если ÚZSI не согласится на ее требования держаться
Теперь, отойдя от окна, Нагель резко переключилась на нерешенный вопрос — Роберта Лэнгдона и Кэтрин Соломон. На ее столе заработал принтер, выводя два документа, которые только что прислал мистер Финч.
Нагель взяла страницы, схватила черный лакированный карандаш с логотипом посольства США на столе и направилась вниз к своим гостям.
В гостиной, подкрепившись печеньем и крепким кофе, Лэнгдон почувствовал себя немного бодрее и готовым к любой участи, которая ожидала их у посла.
Он уже посоветовал Кэтрин больше не обсуждать их истинные мысли, как только они окажутся в резиденции.
Пока они ждали, Лэнгдон заметил через коридор формальную столовую. Он вспомнил документальный фильм об этом особняке и необычную историю, связанную со стульями в столовой.
Кэтрин резко вдохнула от неожиданности. "Что это, черт возьми, здесь делает?!" Лэнгдон поднял стул, внимательно изучая бирку. "Похоже, когда нацисты захватили Прагу и оккупировали эту виллу, они закаталогизировали всю мебель, чтобы впоследствии использовать ее в качестве музейных экспонатов. Эти бирки — оригинальные нацистские каталожные номера. Посольство решило оставить их на месте как напоминание об ужасах войны."
Позади них раздался голос: "Вижу, профессор разбирается в мебели."
Лэнгдон и Кэтрин резко обернулись и оказались лицом к лицу с послом США Хайде Нагель. Ее прямые челка и стрижка были сразу узнаваемы по портрету в коридоре. На ней был строгий черный костюм и ожерелье из разноцветных бусин.
У посла Нагель определенно не было улыбки на лице.
Лэнгдон поспешно попытался перевернуть антикварный стул обратно.
"Простите за это", — сказал он, аккуратно ставя стул наместо.
"Профессор, — резко произнесла посол, — если кому и надо извиняться, так это мне. Насколько я понимаю, правительство США обязано вам обоим чертовски хорошим объяснением."
Лэнгдон чувствовал себя дезориентированным, следуя за послом вместе с Кэтрин по элегантной изогнутой галерее южного крыла Пецшековой виллы. Извиняющийся тон вступления посла заставил Лэнгдона встревожиться — он прибыл сюда в состоянии повышенной готовности и не был настроен никому доверять.
Однако теперь этот момент теплоты миновал. Посол Нагель шла с такой целеустремленностью, которая казалась срочной, официальной и странно неуместной в ее собственном доме. Она не делала никаких комментариев, пока они проходили мимо музыкальной гостиной, будуара в золотых тонах и оранжереи с видом на террасу и зимний сад. У конца коридора она распахнула зеркальные двустворчатые двери, ведущие в небольшую библиотеку.
"Это самое уединенное место в доме, — сказала она, впервые заговорив с момента их ухода из столовой. — Здесь я веду все свои конфиденциальные переговоры. Подумала, что нам стоит поговорить именно здесь."
Уютная библиотека с деревянными панелями пропахла кожей и сигарами. В центре комнаты между стеллажами с антикварными книгами стояли два синих дивана, расположенные друг напротив друга под позолоченной люстрой. В углу у окна для чтения было поставлено потертое кресло с восьмиугольным столиком. Мраморный камин не топили, но внутрь были аккуратно уложены белоснежные березовые поленья.
По примеру посла Лэнгдон и Кэтрин разместились на одном из диванов, в то время как она сама села напротив них. До этого она несла с собой документы, которые теперь положила текстом вниз на кофейный столик между ними. Посол книзу положила официальную ручку посольства на бумаги, откинулась назад, сложила руки на коленях и выдохнула.
"Опустим формальности, — начала она. — Во-первых, я хочу сказать, как я рада, что вы оба в безопасности. Ваша ситуация с УЗСИ, мистер Лэнгдон, была особенно опасной, и я счастлива, что смогла вас защитить."
Посол на мгновение изучающе посмотрела на них, словно убеждаясь, что она завладела их безраздельным вниманием. "Я пригласила вас сегодня в мой дом, чтобы лично сказать то, что нужно сказать. Говоря предельно просто…
мосту была не предчувствием, а каким-то странным спектаклем, разыгранным в ответ на подслушанный сон Кэтрин.
— Приказ о слежке поступил сверху, — сказала посол, — и я его выполнила. Я предположила, что это для вашей защиты, и понятия не имела, что собранная информация будет использована так, что поставит вас обоих под удар. Это непростительно, и я беру на себя полную ответственность.
Кэтрин взглянула на Лэнгдона, и на её лице отразилось негодование. — Значит, вы всё-таки
— Прежде чем разыграете негодование, — ответила посол, и её голос стал жёстче,
— в мире сейчас опасные времена. Могу вас заверить, никого не интересуют ваши постельные привычки или подушечные беседы. Это устройство было установлено там в целях национальной безопасности.
— С уважением, госпожа посол, — как можно спокойнее произнёс Лэнгдон, — мы разве
— С уважением, профессор, — парировала она, — если вы думаете, что угрозы национальной безопасности имеют
Лэнгдон не припомнил, чтобы его когда-либо журили так лаконично. — Понятно. Пожалуйста… продолжайте.
— Во-первых, — сказала Нагель, — мне известно, доктор Соломон, что вы написали книгу, которая скоро выйдет в свет. Вам важно понимать, что существуют влиятельные структуры, которые считают, что эта книга, если её опубликуют, может представлять
— Как? — возмутилась Кэтрин. — Это книга о сознании человека!
Посол пожала плечами. — Этой информацией я не располагаю. Однако человек, который
Лэнгдон опешил. — Поговорить с нами — или допросить нас?
— Полагаю, и то, и другое, — ответила Нагель, твёрдо глядя на него. — Я обязана вас защищать, но мои полномочия ограничены.
— Насколько они могут быть
Хайде Нагель устало усмехнулась. — Дипломаты приходят и уходят, доктор Соломон. Постоянными игроками в правительстве являются те, кто принимает реальные решения, и, к сожалению, вам придётся иметь дело именно с
В голове у Лэнгдона мелькнуло несколько догадок, и он почувствовал нарастающее напряжение.
— Мне запрещено обсуждать что-либо более конкретное без предварительного выполнения формальностей. — Она наклонилась и перевернула два листа, лежащие на кофейном столике, пододвинув по одному каждому из них вместе с ручкой. — Стандартное соглашение о неразглашении — обязательство сохранить в тайне разговор, который вам предстоит с человеком, вскоре прибывающим. Как только подпишете, я смогу рассказать всё, что знаю.
Кэтрин потянулась за документом, но Лэнгдон, не отрывая взгляда от посла, тихо положил руку ей на запястье, останавливая. — Госпожа посол, поскольку эта ситуация явно касается книги Кэтрин, она не может подписать это, не проконсультировавшись с юристом или хотя бы с редактором. Если бы мы могли быстро воспользоваться телефоном, возможно...
— Это разумная просьба, — перебила она, — но я не могу её выполнить. Человек, который придет с вами говорить, дал мне четкое указание запретить любые внешние контакты до подписания соглашений о неразглашении и до его разговора с вами."
"Кто этот человек?" — спросила Кэтрин.
"Он представляется как мистер Финч, и это
"Не стоит, — сказал Лэнгдон. — Полагаю, там написано, что все, что мы обсудим на встрече, никогда не выйдет за пределы этой комнаты."
Нагель кивнула, начиная терять терпение. "Обычно в этом и смысл соглашения о неразглашении."
"Кем бы ни был мистер Финч, — сказал Лэнгдон, — если он не может даже разрешить нам воспользоваться телефоном, то, надеюсь, вы понимаете, почему нам сложно слепо довериться этой просьбе. Думаю, нам с Кэтрин лучше вернуться в отель."
Кэтрин выглядела пораженной его словами, как и посол Нагель, чья дипломатичная манера начала давать трещины. "Если вы действительно хотите уйти, — резко заявила Нагель, — у меня нет ни полномочий, ни желания удерживать вас против вашей воли, но я не думаю, что уход соответствует вашим интересам." Она замолчала, глядя прямо в глаза Лэнгдону. "Если откровенно, я не уверена, что вам будет полностью безопасно на улице."
"Буду столь же откровенен, — парировал Лэнгдон. — Я не уверен, что нам полностью безопасно и здесь."
Выражение лица Нагель теперь смешивало недоумение и возмущение. "Профессор, я надеялась, что мое признание о прослушке вашего номера купило мне немного доверия, но в свете..."
Тихий звук уведомления на телефоне Нагель прервал ее. Раздраженно она достала устройство и прочитала сообщение. Ее выражение сменилось с досады на явный ужас. Она ахнула, прикрыла рот рукой и вскочила на ноги, глаза широко раскрылись от эмоций.
"Я... так извините, — пробормотала она, опираясь на стол. — Мне нужно десять минут. Это сообщение... простите." С этими словами посол выбежала из комнаты, ее быстрые шаги эхом разнеслись по мраморному коридору.
Кэтрин выглядела встревоженной. "Не думаю, что это было притворство."
Лэнгдон думал так же, хотя политика и актерское мастерство были связаны теснее, чем кому-то хотелось бы признать.
"Ты был
"Той самой прослушке, о которой я сказал
Губы Кэтрин сжались в тонкую линию недовольства. "Боже, неужели ты правда думаешь, что она прослушивала собственный лимузин? Мы с тобой говорили о...
"Все, что я знаю, — ответил Лэнгдон, подбирая один из документов, — это то, что эти соглашения — ловушка." Он пробежал глазами текст, подтверждая свои подозрения. "Здесь сказано, что
"Они
"Еще как, если ты подпишешь этот документ." У Лэнгдона был друг, написавший триллер о крупной технокомпании, но публикацию заблокировали, потому что он подписал "стандартное соглашение о неразглашении" перед экскурсией по офису.
"Ну... — Кэтрин уставилась в пространство. — Это соглашение отвечает на один вопрос, который не давал мне покоя весь день."
"На какой именно?"
Она повернулась к нему. "Роберт, когда я узнала, что кто-то пытается уничтожить все копии моей рукописи, я не могла понять, почему их не беспокоит, что я могу просто
"Именно, — согласился Лэнгдон. — И мне не нравится, что мы находимся в частном доме, а не в посольстве США." Он указал на окно, откуда виднелись высокие ограждения. "Подумай. Выхода нет, телефоны запрещены, и какой-то странный тип собирается с нами говорить.
В выразительных карих глазах Кэтрин редко мелькал страх, но сейчас в них явно читалось беспокойство. "Меня пугает, — сказала она, — что никто не знает, где мы. И мы даже не знаем, в безопасности ли Джонас."
Лэнгдон встал. "Именно поэтому я убью двух зайцев одним телефоном." Она удивленно посмотрела на него. "Ты имешь в виду 'одним выстрелом'?"
Лэнгдон направился к старинному клубному креслу, чья кожаная обивка, как он заметил, была сильно продавлена от использования. "Она сказала, что эта библиотека — самая приватная комната в доме... и где она совершает все звонки. Так где же ее телефон?"
"У нее мобильный," — сказала Кэтрин.
Лэнгдон покачал головой. "Ее юридический атташе сказал мне, что для официальных дел требуется стационарный телефон."
Сев в потертое кожаное кресло, Лэнгдон огляделся, взгляд его упал на необычный приставной столик — восьмигранную колонну в стиле боз-ар, популярном в конце 1800-х во времена сухих законов. Ухватив край столешницы, он приподнял ее. Столешница откинулась, открывая углубление внутри. Как и предполагал Лэнгдон, в шкафчике находился не тайник с алкоголем, а проводной телефон посла.
Он достал аппарат и положил себе на колени. "Ты неисправим," — сказала Кэтрин.
"Просто удачная догадка." Лэнгдон поднял трубку, услышав гудок.
"Ты правда думаешь, что стоит звонить с этого телефона?" Кэтрин выглядела настороженной.
"Почему нет? — ответил он, набирая номер. — Это, наверное, самая безопасная линия в стране."
Двойной эспрессо придал Джонасу Фокману бодрости, и теперь он покинул детский отдел издательства, вернувшись в свой кабинет с четкой миссией —выяснить,
— Джонас! — знакомый баритон Роберта Лэнгдона прозвучал в комнате. — Слава богу, ты цел! Я звонил на твой мобильный и домашний. Что ты делаешь в офисе так рано?!
— Боже, Роберт… — сердце Фокмана бешено застучало. — Мы думали, ты…
— Я знаю, что ты слышал, — сказал Лэнгдон. — Кэтрин рассказала мне, но утонул только мой
— Кэтрин
— Да, и нам обоим приятно слышать твой голос. Последнее, что мы знали, ты пропал.
— Это долгая история, которую лучше рассказывать за мартини, — сказал Фокман. — Как ты, вероятно, уже знаешь, рукопись Кэтрин
— Слышал. Есть ли шанс восстановить резервную копию с сервера? Фокман взглянул на Алекса, и тот отрицательно покачал головой.
— Всё стёрто, — угрюмо ответил Фокман. — Не знаю, что сказать.
Лэнгдон вздохнул. — Жаль, что они не удалили
— Да… но и её тоже нет.
Фокман глубоко вздохнул. — Ладно, главное — вы оба в безопасности. С книгой разберёмся позже.
— Ну, поэтому я и звоню, — сказал Лэнгдон. — Я даже не
— Постой! Ты у американского посла?! — Фокман старался не выдавать панику.
— Роберт, я бы не стал доверять
— Эта организация называется In-Q-Tel.
— Никогда о них не слышал.
— Я тоже. Насколько я понял, это очень хорошо финансируемая венчурная компания, занимающаяся передовыми технологиями в основном в тени, так что неудивительно, что ты о них не знаешь.
— Но это не имеет смысла, — возразил Лэнгдон. — Венчурные компании не нанимают хакеров и полевых агентов.
— Думаю,
— Кто же это?
Фокман тяжело вздохнул. — Небольшая группа под названием ЦРУ. В трубке воцарилась тишина.
— Невероятно, — прошептал Лэнгдон, и голос его дрожал. — Непонятно, зачем ЦРУ понадобилась книга Кэтрин, но учитывая всё произошедшее, их след тут явно…
— Да ты
На экране была страница из "Википедии", которую Алекс, видимо, открыл, услышав про посла.
Статья состояла из нескольких страниц, и в тексте выделенные подчёркиванием фрагменты отмечали результаты только что проведённого Алексом поиска.
— О
В просторной ванной комнате своей резиденции посол Нагель сжала края мраморной раковины и стошнило. В сообщении, только что пришедшем от Даны, было всего три слова.
Майкл Харрис мертв.
В ужасе посол тут же извинилась и набрала Дану, которая сквозь слезы и панику сбивчиво объяснила детали. Оказалось, Дана с сопровождавшим ее морпехом нашли квартиру Саши незапертой. Кербл первым вошел проверить обстановку и сразу же наткнулся на тело в коридоре.
Несмотря на бурю эмоций, Нагель совладела с собой и отдала приказ Керблу — сохранить квартиру на замке и вызвать криминалистов для осмотра тела.
Что бы ни произошло в той квартире, ее первоочередной заботой стал подчиненный.
В отличие от многих послов, получивших должность благодаря крупным пожертвованиям в кампанию победившего кандидата, Хайде Нагель оказалась в нужном месте в нужное время.
Несколькими годами ранее, будучи главным юристом ЦРУ, она потеряла важный пакет секретных документов. Спецгруппа вломилась к ней домой и нашла документы в ящике стола. Неудивительно, что Нагель доставили на верхний этаж Лэнгли к шефу агентства.
Директор ЦРУ Грегори Джадд — бывший сенатор с невозмутимым, вдумчивым нравом, несмотря на репутацию перфекциониста. Опытные сотрудники поговаривали, что Джадд знает, где зарыты все кошки, потому что
— Халатность или измена? — потребовал директор, едва она переступила порог.
— Это была ошибка, сэр, — честно ответила она. — Документ, должно быть, случайно попал в мои бумаги. Я даже не подозревала, что он у меня.
Директор изучающе смотрел на нее. — Я склонен вам верить, но очевидно, вы не можете оставаться главным юристом, пока мы не выясним, как это произошло. Вы отправляетесь в бессрочный отпуск, а дело передается инспекторам.
— Сэр, я действительно...
— Немедленно, — безапелляционно заявил он. — Это милость, мисс Нагель.
Советую принять ее, пока я не передумал.
Прошла неделя, а Хайде Нагель все еще томилась дома — от скуки и профессиональной неопределенности.Ее дети уже давно выросли, а ее "роскошная квартира" после развода стояла пустой и навевала тоску, хотя раньше она этого не замечала — большую часть дня она проводила на работе.
В шестьдесят три года Нагель была слишком молода и амбициозна, чтобы уйти на пенсию, но уже слишком стара, чтобы начинать частную юридическую практику. Она раздумывала, чем занять себя теперь. Книжные клубы? Онлайн-знакомства? Все это звучало как ад.
И тогда раздался звонок, которого она никак не ожидала.
Через две недели директор позвонил, что было редким проявлением раскаяния.
"Мне жаль, как все получилось, Хайде, и я хочу исправить ситуацию".
"Как ты, наверное, знаешь, — сказал Джадд, — мы с избранным президентом старые друзья по школе. Сегодня утром он позвонил мне за советом по поводу ключевых назначений, включая пост посла США в Чехии. Я сказал ему, что учитывая растущее напряжение в регионе, ему нужен посол с глубокими познаниями в международном праве и опытом работы в развед-сообществе. Одним словом —
Решение было очевидным. Через четыре месяца пресс-релизы разослали, и Хайде Нагель оказалась в роскошной резиденции посла в Праге, руководила талантливыми сотрудниками посольства и занималась важной работой. Лучше всего было то, что каждый раз, бросая взгляд на замок, она чувствовала себя героиней сказки.
Но однажды ночью все изменилось.
Через месяц после назначения директор Джадд позвонил проведать ее, и после светской беседы сделал необычную просьбу. "Хайде, я хочу, чтобы ты поужинала с моим коллегой, который сейчас работает в Европе".
"Конечно, сэр", — ответила она, чувствуя, что это самое малое, что она может сделать для человека, который, по сути, спас ей жизнь. "Кто это?"
"Новый сотрудник европейского офиса In-Q-Tel".
Она хорошо знала In-Q-Tel — или просто "Q", как называли его сотрудники агентства, — засекреченное инвестиционное подразделение ЦРУ. Их теневая команда финансистов вкладывалась в технологии, которые считали важными для интересов ЦРУ и национальной безопасности — от механизмов анабиоза Biomatrica до микроскопической электроники Nanosys и квантовых вычислений D-Wave.
Не раз в качестве юриста ЦРУ Нагель консультировала директора по юридическим вопросам, связанным с "творческими инвестиционными методами" и "способами защиты активов" In-Q-Tel, но редко когда удавалось обуздать эту группу.
Их привычной вотчиной была Кремниевая долина.
В день встречи посол Нагель пришла раньше назначенного времени в выбранный ею ресторан — CODA — уютное заведение с превосходной чешской кухней. К ее удивлению, ее собеседник уже сидел за столом. Это был невысокий, подтянутый мужчина лет семидесяти с густыми серебристыми волосами. Он протирал очки, когда она подошла к столу.
Но Нагель жестоко ошиблась. Перед ней был Эверетт Финч — легендарный многолетний директор Управления науки и технологий ЦРУ. Команда Финча, наряду с тремя другими управлениями — Административным, Оперативным и Разведывательным — составляла четыре столпа Центрального разведывательного управления.
Единственное логичное объяснение, которое пришло в голову Нагель, заключалось в том, что директор Джадд по какой-то тайной причине нуждался в экспертизе Финча в Европе... и незаметно разместил его здесь, под прикрытием.
Подошел официант, подав им обоим аперитив — две крошечные чашечки нежного чешского грибного супа под названием
— Хайде... — сказал он, игнорируя ее официальный титул. — Надеюсь, вам нравится ваше посольство здесь?
— Да, — ответила она настороженно.
— Отлично. Он скупой улыбкой. — Думаю, пришло время узнать
Той ночью умерла наивная вера Нагель в случайность событий, приведших ее в Прагу.
Старая мальчишеская сеть поставила женскую пешку на нужную им позицию власти, и с тех пор Нагель была в ловушке. В конце концов ей стало ясно то, что должно было быть очевидным с самого начала — Финч подстроил её увольнение из ЦРУ, подбросив документы в её дом.
Когда Нагель в ярости потребовала у него объяснений, его ответ вверг её в ледяной ужас. Не проявляя ни малейших эмоций, Финч предъявил копии секретных документов, которые она якобы хранила у себя дома, и сообщил, что если эти копии когда-либо попадут в руки иностранных агентов, её заявления о "невинной ошибке" будут немедленно расценены как государственная измена.
Нагель пригрозила позвонить директору ЦРУ Джадду, но мистер Финч лишь поощрил её, заявив, что и Джадд, и президент в курсе этого плана, и звонок им только подтвердит, что она играет в высшей лиге, не имея союзников.
Возможно, Финч блефовал, но Нагель не могла рисковать и проверять на блеф таких людей, как президент США и директор ЦРУ, особенно когда на кону обвинение в измене... не говоря уже о совершенно секретном разведывательном проекте.
С того момента Нагель возненавидела Финча... и подчинялась ему.
Теперь, стоя одна перед раковиной в ванной, посол Нагель прополоскала рот и уставилась в свои уставшие глаза.
"Хватит", — громко сказала она.
Финч зашёл слишком далеко... перегнул палку.
Более двух лет Нагель искала любой выход из своей тюрьмы, но Финч никогда не оставлял ей ни малейшего шанса.
Голем почти ощущал дрожь предвкушения, приближаясь к Бастиону Распятия. По всем признакам, лаборатория Гесснер на вершине холма теперь была покинута, а значит, он наконец сможет забрать то, что не сумел добыть сегодня утром.
Карта доступа Гесснерa с RFID-чиком надежно лежала у него в кармане, и он рассчитывал, что на поиски последнего недостающего элемента уйдет не больше трех минут. Затем он покинет лабораторию и направится к конечной цели.
Идя к разрушенному входу бастиона, он вспомнил слова своего легендарного предшественника – пражского голема.
Голем избрал оба. Явить Истину.
Принять Смерть.
Голем умирал бесчисленное множество раз, но смерть никогда не была окончательной. В отличие от древнего голема, чья смерть стала концом, он по собственной воле переходил из этой формы в иную и обратно.
Порой он стирал с лба еврейскую букву
Несмотря на неожиданные препятствия сегодняшнего утра, Голем импровизировал удачно – защитил невинных... и уничтожил виноватых. Теперь пришло время закончить начатое.
Переступив порог лаборатории Гесснер, он с удовлетворением отметил, что изысканный вестибюль пуст. Лестница, ведущая в ЛАБОРАТОРИЮ, охранялась биометрическим сканером, но с отпечатком пальцев проблем не возникло – Саша давно и невольно предоставила ему доступ.
Голем двинулся к сканеру, его массивные ботинки громко хрустели битым стеклом на полу. Звук эхом разнесся по мраморному пространству.
Мгновение спустя Голем услышал другой звук, доносящийся из глубины коридора. Один-единственный, но такой узнаваемый – щелчок взводимого оружия.
Выбившаяся из сил от недосыпа офицер Хаузмор налила себе чашку кофе и устроилась у окна бастиона, любуясь видом на Пражский Град, мирно возвышавшийся вдали. Она пребывала в безмятежной задумчивости, когда неожиданный шум в коридоре заставил ее вздрогнуть, вскочить на ноги и машинально приготовить пистолет.
Теперь, будучи начеку, Хаузмор двинулась к входу с оружием наизготовку. Финч приказал ей охранять здание, и хотя он пообещал подкрепление, она понимала, что его прибытие ждать еще рано. Любой обученный военный, несомненно, предупредил бы о своем появлении.
Крадучись свернув за угол, Хаузмор увидела высокую фигуру в черном плаще с капюшоном. Он как раз распахивал тяжелую металлическую дверь, ведущую на лестницу в лабораторию.
Пришелец проигнорировал ее и мелькнул в дверце в тот самый миг, когда Хаузмор выстрелила. Пуля лишь лязгнула о металл, лишь слегка задев незнакомца. Она бросилась к двери, но та захлопнулась прямо перед ней, запираясь на засов.
Хаузмор прильнула к ударопрочному окошку и взглянула на лестницу. В ту же секунду она остолбенела. Окутанный плащом незнакомец смотрел прямо на нее... с другой стороны стекла. Его лицо имело фактуру потрескавшейся глины, напоминая лунную поверхность, а лоб покрывали древние письмена. Его ледяной взгляд изучающе скользнул по ней – точно запоминая черты лица, – после чего он развернулся и ринулся вниз по лестнице, скрываясь из виду в развевающемся плаще.
Хаузмор отступила назад, приводя мысли в порядок.
Она не знала, как взломщик обошел биометрический замок, но необходимо было срочно оповестить Финча. Хаузмор понимала, что здесь не было правительственного объекта, хотя в лаборатории Гесснер явно хранилось нечто важное – недаром Финч приказал охранять здание любой ценой. И на ее глазах
Как предположила Хаузмор, проникший злоумышленник был русским. Его холодные светлые глаза имели славянский разрез, а толстый слой маскировочной глины в соответствии с пражскими традициями "косплея" легко обманывал камеры с распознаванием лиц. Кроме того, русские мастера обходить биометрику с помощью копий отпечатков пальцев, изготовленных на УФ-принтерах.
Не спуская глаз с двери, Хаузмор нехотя убрала пистолет достала телефон. От этой новости Финч будет не в восторге. Ее руки слегка дрожали, и офицер решила повременить с неприятным разговором.
Продолжая следить за дверью, Хаузмор медленно двинулась назад по коридору к фойе.
Там, в относительной безопасности, развернувшись к лестнице, она несколько раз глубоко вдохнула, собралась с духом и начала набирать номер Финча.
Но судьба распорядилась иначе.
Внезапно кто-то оказался у нее за спиной.
Обжигающий разряд ударил ей в спину, сводя мышцы судорогой. Тело свело невыносимой болью, секунду спустя Хаузмор уже лежала на кафеле распластанной, а телефон укатился в сторону. Нападавший грубо перевернул ее, пригвоздив к полу.
Подняв взгляд, Хаузмор в ужасе поняла, что смотрит в бледные глаза того самого глиняного создания, только что скрывшегося на лестнице.
Словно порождение ночных кошмаров – он материализовался из воздуха прямо у нее за спиной!
Монстр взял ее за горло, дав вцепиться в нее в кафельный пол, и начал душить. Хаузмор попыталась было сопротивляться, но парализованные мышцы не слушались. Беспомощная женщина лишь ждала, в отчаянии цепляясь за сознание.
Минут двадцать спустя с зажатым горлом она начала понимать, что мышцы потихоньку возвращают управление. Но времени оставалось в обрез – зрение затягивала черная пелена.
Но её противник почти не шелохнулся.
Ощущение было странным — кожа этого глиняного человека оказалась совсем не такой, как она ожидала.
— Я не тот, за кого ты меня принимаешь, — прошептал монстр, глядя вниз в глаза Хаусмор, всё сильнее сжимая хватку. — Я — Голем.
Восемнадцатиметровый бассейн под виллой Петшека был построен в стиле традиционных римских терм. Окруженный двойным кольцом из сорока восьми колонн из красного мрамора, лазурно-белый бассейн отапливался двумя угольными печами и считался самой роскошной достопримечательностью особняка. Согласно легенде, бассейном пользовались всего один сезон, пока дочь Отто Петшека не подхватила в нем пневмонию и едва не умерла. Петщек немедленно приказал осушить бассейн и объявил его навеки запретной зоной.
Роберт Лэнгдон стоял у края пустого и забытого бассейна, осматривая подземное пространство в поисках любого выхода, кроме узкой лестницы, по которой они с Кэтрин только что спустились в отчаянной попытке найти путь из дома.
"Ну конечно, ты нашел
Лэнгдон надеялся, что лестница может вести в подвальный выход, чтобы они смогли бежать из резиденции посла, но в зале бассейна не было выходов.
Лэнгдон наполовину ожидал, что посол Нагель появится в сопровождении морского пехотинца США, но когда она спустилась по лестнице, она была одна. Без единого слова она подошла к тому месту, где они стояли, и подняла два договора о неразглашении, которые Лэнгдон и Кэтрин оставили неподписанными на журнальном столике. Затем она разорвала документы на кусочки, позволив им разлететься по пустой кафельной плитке бассейна.
Лэнгдон наблюдал в полной растерянности.
Полностью уничтожив бумаги, посол серьезно посмотрела на них обоих и приложила указательный палец к губам, призывая хранить молчание. Затем она достала свой телефон, нажала несколько кнопок и совершила исходящий звонок... включив громкую связь.
"Финч," ответил мужской голос, раздаваясь из динамика с легким потрескиванием. "Все под контролем?" В его голосе чувствовался американский акцент с легким южным оттенком.
"Да, мы просто ждем," ответила посол. "Как скоро вы будете здесь?" "Только приземлился. Буду там в течение часа."
"
"Если с Харрисом что-то случилось," ответил мужчина, "сейчас мы уже ничего не можем поделать. В любом случае, сейчас он, вероятно, уже не имеет значения. Он подтвердил для нас, что Саша молчит, и это—"
"Не имеет значения?!" возмутилась Нагель. "Майкл замешан в этом... по
"Забудь о Харрисе. Просто сосредоточься на текущей задаче. Кстати, где ты? Эхо какое-то."
"В ванной. Мне нужно было уединиться для звонка." "Где Лэнгдон и Соломон?"
"Я оставила их в библиотеке," сказала она, "и велела расслабиться до твоего приезда."
Лэнгдон удивленно посмотрел на Кэтрин.
"Ты им рассказала о слежке в отеле?" спросил Финч. "Да," ответила Нагель. "Как ты и предлагал."
"И сработало?" спросил мужчина. "Как по волшебству."
"Они оба подписали договоры о неразглашении?"
"Да," без колебаний сказала посол. "Ваши соглашения подписаны, запечатаны и лежат в моем личном сейфе."
"Отлично," сказал Финч с облегчением. "Будет хорошо иметь воздействие и на Лэнгдона."
Лэнгдон и Кэтрин сейчас смотрели друг на друга в полном недоумении.
"И чтобы точно убедиться," продолжал мужчина, "у тебя есть физическое доказательство, что рукопись сожжена?"
"Да, моя команда собрала единственные остатки — несколько обугленных фрагментов. Я отправлю фотографии."
"И ты говоришь, автор сожгла ее
"Я понимаю, что Лэнгдон и Соломон сожгли рукопись, потому что чувствовали угрозу со стороны вышедшего из-под контроля агента УЗСИ... и, конечно, со стороны
"Смелое решение," задумчиво произнес мужчина. "Я поверю в это, только глядя им в глаза. Если рукопись действительно уничтожена...
"Надеюсь."
"А Крепость Крест?" спросил мужчина. "Ты уверена, что УЗСИ согласились отступить? Я не хочу, чтобы кто-то был рядом с лабораторией Гесснер или ее работами."
"Подтверждаю. Сейчас там никого нет."
"Хорошо," сказал он с облегчением. "Мне нужно, чтобы ты немедленно отправила туда охрану из морской пехоты. Конечно, моя главная забота — это основное учреждение, но мы не можем допустить утечек и в крепости. Пусть твоя команда обеспечит безопасность, а я лично приеду и проверю после нашей встречи в твоей резиденции."
"Поняла," ответила Нагель. "Я немедленно отправлю туда команду." "До скорой встречи," сказал он.
Связь прервалась.
В наступившей тишине посол убедилась, что звонок действительно завершен, затем подняла глаза на Лэнгдона и Кэтрин и тяжело вздохнула.
"Что, черт побери, только что произошло?" потребовала Кэтрин.
Посол подняла глаза к вентиляционным отверстиям в потолке и, очевидно не желая рисковать быть подслушанной, провела Лэнгдона и Кэтрин в подсобное помещение бассейна, где единственная лампочка освещала два старинных чугунных бойлера, которые, несмотря на почти столетний простой, все еще пахли углем.
"Первое, что вам нужно знать," тихо начала посол, закрыв за ними дверь, "это что человек, с которым я только что говорила, работает в Центральном разведывательном управлении."
Лэнгдон шагнул назад, изображая удивление, хотя и был предупрежден Джонасом."Простите?"
Нагель кивнула. "Его зовут Эверетт Финч, и он ранее руководил Директоратом науки и технологий." Она сделала паузу. "Добавлю, что я тоже работала в ЦРУ. Я была юристом."
Теперь Нагель подтвердила то, что Лэнгдону сказал по телефону Факман — ЦРУ тихо управляет венчурной компанией In-Q-Tel, сокращенно Q, которая инвестирует в технологии национальной безопасности и жестко защищает свои вложения.
"ЦРУ управляет инвестиционным банком?" спросила Кэтрин.
"Больше из патриотизма, чем ради прибыли", — объяснила Нагель. "Бюджеты американских спецслужб сильно урезали в последние годы, а ЦРУ действуют под присягой защищать страну от
Пока Лэнгдон слушал, он понял, что проект, финансируемый через "Q", обходил бы все обычные конгрессовские проверки, связанные с черным бюджетом, то есть ЦРУ могло бы делать что угодно, не отчитываясь ни перед кем.
"Несколько лет назад директор ЦРУ перевел Эверетта Финча в Лондон и дал ему неофициальное назначение в европейской штаб-квартире "Q". Его обязанности засекречены, но, кажется, ему дали карт-бланш. И, как вы уже наверняка догадались, Финч всерьез обеспокоен рукописью Кэтрин."
"Почему?" — не отставала Кэтрин.
"Все, что я знаю, — ответила Нагель, — это то, что Финч считает вашу рукопись угрозой для одного из важнейших проектов "Q". По этой причине это считается вопросом национальной безопасности, что дает Финчу опасную свободу действий в том, как поступить с вами."
Лэнгдон чувствовал себя все более запертым в этом подвале без окон.
"Но
"Не знаю. У меня нет деталей. Только приказ — заставить вас подписать соглашение о неразглашении."
"Но если ЦРУ считает мою книгу угрозой национальной безопасности, — сказала Кэтрин, — почему бы просто не позвонить моему издателю, сослаться на безопасность и потребовать убрать опасные материалы?"
"Будучи бывшим юристом ЦРУ, — ответила Нагель, — могу сказать, что выделение
Лэнгдон знал, что она права. Ватикан часто совершал эту ошибку, подогревая продажи книг, объявляя их "антикатолическими" и запрещая верующим их читать.
"Вы читали это соглашение?" — спросил Лэнгдон.
"Общая устная форма, — кивнула Нагель. — Опасно расплывчатая. По сути, это значит, что у вас будет записанный разговор с Финчем, и все упомянутое в нем сразу станет "защищенной информацией". В зависимости от того, что Финч вам скажет, это соглашение может юридически заморозить книгу Кэтрин мгновенно и навсегда."
Мысли Лэнгдона вновь вернулись к тому, что говорила ему Кэтрин о своей рукописи и открытиях — мозговые фильтры, ГАМК, нелокальное сознание.
"Вы только что сказали, — настаивал Лэнгдон, — что мистер Финч считает книгу Кэтрин угрозой для ключевого проекта "Q"… что наводит на очевидный вопрос: вы знаете,
"Я знаю, что он связан с секретным объектом ЦРУ здесь, в Праге."
"В
Нагель раздраженно покачала головой. "Не знаю. Могу только сказать, что у объекта есть кодовое название. Они называют его "Порог"."
Мне предоставили очень мало информации, — сказала Нагель, пока они втроем сидели в тесной котельной под виллой. — В агентстве утверждают, что я изолирована в интересах моей же безопасности. Все, что я знаю, это то, что сам директор ЦРУ считает проект "Порог"
Это смелое заявление повисло в воздухе.
— И вы не вовлечены? — спросил Лэнгдон.
— Только как политический посредник, — ответила она. — Три года назад за моей спиной ЦРУ организовало мое назначение послом здесь, чтобы использовать меня как дипломатическую пешку — своего инсайдера в посольстве, который будет подчиняться Финчу и помогать обходить юридические препоны, связанные с тайным строительством объекта "Порог".
— И вы до сих пор не знаете, что это за операция? — удивился он.
Нагель покачала головой. — Я знаю, что это научно-исследовательский объект. Судя по немногим словам Финча и участию Бригиты Гесснер, я почти уверена, что они занимаются какими-то исследованиями мозга… возможно, связанными с человеческим сознанием, но усиленные меры военной безопасности говорят о том, что там происходит нечто большее, чем просто научное любопытство.
Кэтрин, кажется, была поражена. — Объект уже функционирует?
— Сооружение построено, но пока не запущено на полную мощность. Я знаю, что они проводили некоторые изолированные тесты… и, судя по всему, успешно, потому что сейчас активно готовятся к полноценной работе; персонал проходит обучение на территории США, и объект должен заработать в течение нескольких недель.
— И этот объект находится здесь, в Праге? — уточнила она.
Нагель запнулась, словно в последний раз решая, стоит ли раскрывать детали. —Технически
На мгновение Лэнгдону вспомнился нижний этаж маленькой лаборатории Гесснер. — Надеюсь, не в Бастионе Распятия?
— Нет, — ответила посол. — Это частная лаборатория Бригиты Гесснер. ЦРУ вложило средства в ее технологии, но "Порог" находится в другом месте. Недалеко от бастиона, но занимает более десяти тысяч квадратных футов площади.
Нагель пожала плечами. — Довольно просто — основная конструкция уже
Лэнгдону понадобилась всего минута, чтобы сложить пазл.
В 1950-х годах в Праге был построен один из крупнейших в Европе бомбоубежищ советской эпохи. Говорили, что огромная сеть сырых подземных камер вмещала около 1500 человек и включала собственную электростанцию, систему воздушной фильтрации, душевые, туалеты, зал для собраний и даже морг. Убежище давно забросили, хотя его часть до сих пор открыта для туристов.
— Убежище Фолиманка… — прошептал Лэнгдон, пораженный, понимая, что буквально несколько часов назад ходил прямо над этим бункером; он был скрыт под просторным парком Фолиманка.
Лэнгдон никогда не был внутри, но видел вход для туристов — бетонный туннель, разукрашенный граффити с изображениями ядерных взрывов и надписью KRYTFOLIMANKA, которую он сначала принял за
Хорошо известная туристам часть бункера — на восточной окраине парка Фолиманка — была относительно неглубокой, в неплохом состоянии и безопасна для посещения. Однако большая часть убежища уходила глубже и дальше в парк. За десятилетия этот огромный лабиринт туннелей и камер затопило; они пришли в упадок, были запечатаны и забыты.
Посол быстро объяснила, как ЦРУ удалось взять под контроль заброшенную часть бункера. Будучи членом НАТО, правительство США регулярно сотрудничало с Чехией в военных и политических вопросах. Иногда это включало помощь в гражданской инфраструктуре — в случае с парком Фолиманка решался вопрос, как спасти его территорию, которая, по словам властей, начала оседать, что создавало угрозу провала в разрушающиеся пустоты под ней.
"Кавалерией" выступил Корпус инженеров армии США, который проложил новый вход на западной окраине парка и начал многолетний проект по осушению, герметизации и укреплению обширной системы бункера.
Сейчас проект близок к завершению, но посол рассказала, что теории заговора против США все еще витают в воздухе:
Какой бы ни была правда, Лэнгдон не мог не восхититься дьявольски простой уловкой, хоть и с одним очевидным вопросом. — Зачем строить
— Довольно просто, — ответила Нагель. — Густонаселенные урбанизированные зоны обеспечивают камуфляж от спутникового наблюдения, чего не добиться при переброске материалов и персонала в пустыню. Сейчас многие развед-объекты переносят в города, а выбор места
Последнее заявление прозвучало зловеще. — Почему вы говорите нам все это? — удивился он откровенности посла.
— Да, — поддержала Кэтрин. — Это похоже…
— На измену? — Взгляд Нагель стал отстраненным. — У меня личные причины. Но что бы ни случилось со мной, поверьте — моей главной задачей будет обеспечить вашу безопасность.
Лэнгдон понимал, что осталось много вопросов, но склонялся к тому, чтобы доверять ей.
— Но я должна вас предупредить, — сказала Нагель, — вы имеете дело с могущественными силами. В орбите ЦРУ и "Порога" ставки невообразимо высоки — и, честно говоря, люди погибают. Она вздохнула и взглянула на Лэнгдона и Кэтрин; на мгновение ей, казалось, вот-вот заплачут. — Доктор Гесснер погибла прошлой ночью, но она не единственная жертва. Только что пришло известие, что мой юридический атташе Майкл Харрис найден мертвым полчаса назад."
Лэнгдону стало дурно при воспоминании о его общении с Харрисом в отеле всего несколько часов назад. "Мне так жаль", — прошептал он.
Нагель тихо объяснила, что тело Харриса было найдено в квартире Саши Весны, с которой у него были "ненастоящие" отношения — слежка по приказу мистера Финча, который хотел держать под контролем российскую ассистентку Гесснер. Местонахождение Саши оставалось неизвестным, но Нагель не питала оптимизма.
Лэнгдон тут же обеспокоился за безопасность Саши.
Посол сжала губы и тяжело вздохнула. "Я несу прямую ответственность за смерть Майкла Харриса… и буду нести этот груз вечно". Она подняла глаза, встретившись взглядом с обоими, и заставила себя выпрямиться. "Я не знаю, как начать искупать вину за Майкла и за слепое подчинение приказам Финча… кроме как сделать
"Как вы собираетесь это сделать?" — спросила Кэтрин.
"У нас есть три возможных шага, — сказала Нагель. — К сожалению, ни один вам не понравится. Первый вариант — самый безопасный. Я перепечатаю соглашения о неразглашении, вы подпишете их и проведёте встречу с мистером Финчем, как договорились, гарантируя ему желаемую молчаливость. Это выведет вас из-под его удара, но, скорее всего, означает, что вы никогда не сможете опубликовать свою книгу, а для вас, мисс Соломон, некоторые области исследований окажутся под запретом".
"Это вообще не вариант", — категорично заявила Кэтрин.
"Согласен, — сказал Лэнгдон. — Второй вариант?"
"Вариант номер два… — Нагель перевела взгляд с одного на другого. — У нас есть около часа до приезда Финча. Мы можем уехать прямо сейчас. Я отвезу вас в аэропорт, и вы улетите из страны. Последствия, конечно, будут… для всех троих. Но хотя бы выиграем время, чтобы найти другие решения".
"Например?" — спросил Лэнгдон.
"Во-первых, мисс Соломон может немедленно опубликовать свою книгу. Её выход даст определённый уровень иммунитета."
"Моей книги больше нет, — перебила Кэтрин. — На её восстановление уйдёт очень много времени".
"Даже если бы у неё была копия, — заметил Лэнгдон, — производство и публикация книги занимают месяцы. Не говоря уже о том, что такой шаг сделает её мишенью ЦРУ навсегда".
"В некоторой степени, да".
"Нет, спасибо, — сказала Кэтрин. — Мне не хочется до конца жизни оглядываться через плечо. Что за третий вариант?"
Нагель ненадолго замолчала, будто обдумывая детали. Когда она заговорила, её тон был деловитым, как у адвоката, консультирующего клиента. "В разведке есть лишь один настоящий источник власти.
Лэнгдон понял, что имеют дело с профессионалом.
— Я помогу вам, — ответила она. — Мы доверим все данные третьей стороне — например, внешнему юристу, — который создаст механизм: если с кем-то из нас что- то случится или мы перестанем выходить на связь, информация немедленно попадёт в прессу. Юристы называют это "оговоркой о несвоевременной смерти".
— По-простому — шантаж, — заметил Лэнгдон.
— Грубо говоря, да. Хотя это абсолютно законно.
Кэтрин отступила на шаг. — Вы предлагаете нам
— Называйте это информационным рычагом, мисс Соломон. Угрозы разглашения
— это язык, который эти люди понимают. Если они нападут на вас, то будет знать, что понесут урон. А значит, оставят вас в покое.
— И наоборот, — добавил Лэнгдон. — Вы храните их секреты в обмен на неприкосновенность.
— Взаимное гарантированное уничтожение, — сказал Нагель. — Проверенная модель. Если бы она не работала, ядерные державы запустили бы ракеты ещё в 1960- х. Но инстинкт самосохранения создаёт патовую ситуацию: мы просто соглашаемся не соглашаться.
Кэтрин всё ещё выглядела настороженной.
— Рычаги мгновенно снизят накал, — продолжал Нагель. — Агентству придётся отступить, перегруппироваться, дать всем время перевести дух и начать переговоры. Возможно, они даже скажут, что их не устраивает в вашей книге, а вы согласитесь это убрать. Этот путь хотя бы оставляет варианты. — Нагель поймал взгляд Кэтрин и удержал его. — И, надеюсь, вы понимаете, что я сильно рискую, помогая вам, мисс Соломон. А это делает меня вашим влиятельным союзником.
— Спасибо, — сказала Кэтрин, звуча всё более убеждённо.
Лэнгдону в целом нравилась эта идея, но реализация — совсем другое дело. — Не хочу портить настроение, — сказал он, — но что, если мистер Финч потребует показать подписанные NDA
— Скорее всего, так и будет, — ответил посол. — Я просто скажу, что знал о важности документов для его плана, поэтому отправил их с морпехом под дипломатической печатью в посольство, где их заперли в мой сейф. Ему придётся мне поверить… или перенести встречу в посольство, чего он точно
Лэнгдон обдумывал план, оставаясь настороже. Сложно представить, что они с Кэтрин смогут выудить у Финча достаточно информации, чтобы получить хоть какие-то рычаги.
— Вы сомневаетесь? — спросила Кэтрин.
Он взглянул на неё, всё ещё размышляя. — Прости, не думаю, что это сработает.
— Это три единственных варианта, — сказал Нагель.
— На самом деле есть
При заходе на посадку в аэропорт Вацлава Гавела реактивный самолет Cessna Citation Latitude мистера Финча пролетел над горой Билá-Гора. Интерактивная карта в салоне отметила, что вершина холма - это место битвы, где католики подавили Бохемское восстание 1620 года.
Снижаясь, Финч пристегнул ремень, чувствуя себя куда спокойнее, чем при взлете. Всего час назад операция казалась проваленной, но теперь, почти чудесным образом, хаос рассеялся. Взлом в PRH списали на известную пиратскую группу; Роберта Лэнгдона и Кэтрин Соломон уже нашли и взяли под охрану в Праге; подписаны договоры о неразглашении; все копии рукописи изъяты; а два оперативника в Нью-Йорке получили приказ свернуть операцию и соблюдать радиомолчание без дальнейших контактов.
Войны будущего будут иными, и Финч был выбран командовать авангардом. Штабом этой миссии стал "Порог"... и его руководство наделило Финча полномочиями делать все необходимое для защиты разрабатываемых там технологий.
"Порог" всегда будет под угрозой. Но одна из первых серьезных опасностей исходила от неожиданного источника еще до полного запуска центра.
Годы талантливая ноэтик находилась в списках наблюдения ЦРУ. В частности, ее исследования пересекались с проектами агентства. Несколько лет назад курирующая группа отметила расшифровку подкаста, где ее спросили об отношении к ученым-ноэтикам, ушедшим в военные исследования мозга. Ответ был однозначным: "Сотрудничество с военными противоречит всем моим принципам. Ни при каких обстоятельствах я не стану этого делать. Но этические исследования для всех... Их нельзя превращать в оружие."
Когда в агентстве узнали, что Соломон пишет книгу о сознании и заключила крупный издательский договор, Финч велел команде пристально следить за проектом и заблаговременно добыть черновик рукописи.
К удивлению, оперативники Финча сообщили, что рукопись Соломон создаётся необычным способом — полностью на частном сервере издательства, защищённом высочайшим уровнем безопасности. Этот факт, вкупе с другими тревожными элементами из прошлого Соломон, заставил Финча насторожиться, и он разработал запасной план.
Он поручил Бригите Гeсснер заманить ноэтика в Прагу, предложив ей престижное приглашение прочитать лекцию. Гeсснер должна была оценить лекцию, затем, за парой бокалов, попытаться выведать у Соломон информацию о её рукописи. Она также собиралась сделать редкое предложение дебютантке — "рекомендацию знаменитости", для которого потребуется предварительная копия книги Соломон. И наконец, Гeсснер должна была предложить экскурсию по лаборатории, предполагающую подписание краткого NDA... с несколькими незаметными пунктами, которые давали бы Финчу полный контроль над ситуацией в случае необходимости.
После встречи в Four Seasons Гeсснер отправила Финчу крайне тревожное сообщение:
Соломон отказалась. Предварительной копии не будет. NDA тоже отвергла.
Большая проблема — она мне солгала. Перезвоню через 30 минут.
В тот вечер Финч с тревогой ждал звонка Гeсснер. Звонка не последовало.
Прошло тридцать минут, затем час. Финч позвонил ей, но не получил ответа.
Два часа спустя, когда телефон наконец зазвонил, на линии был не Гeсснер, а его служба электронного наблюдения с экстренным сообщением:
Финч немедленно подключился к аудиотрансляции с микрофона, установленного в её апартаментах, который до сих пор не дал ценной информации. Он услышал, как Лэнгдон успокаивает Соломон после какого-то кошмара, обсуждая детали сновидения, разбудившего её. Затем Финч услышал нечто неожиданное и крайне тревожное — Лэнгдон заметил, что странные элементы её сна имеют логическое объяснение... включая появление "копья".
"Помнишь символ копья Велеса на пропуске Бригиты?" — спросил Лэнгдон. — "Мы ведь обсуждали его с ней всего несколько часов назад."
Финч не поверил своим ушам. Пропуск, о котором говорил Лэнгдон, был сверхзащищённой картой доступа
Ошеломлённый Финч достал свою идентичную карту и изучил её.
Надпись была нарочито нейтральной. На самом же деле, это было зашифрованное кодовое имя.
"Прага" в буквальном смысле означала "порог" — и эти высокотехнологичные карты были первой ступенью безопасности для доступа в подземный комплекс "Порог". А стилизованный символ копья Велеса в букве
Единственное объяснение, которое пришло в голову Финчу, было крайне тревожным. Возможно, он переоценил умение Гесснер хранить секреты. Она явно руководствовалась деньгами, это бесспорно, что облегчало для Финча управление ею, но у нее также был колоссальный эгоизм. Он задался вопросом, не сумели ли двое американцев ловко переиграть ее, воспользовавшись потребностью нейробиолога похвастаться, и уговорили
Финч ощущал, как виски пульсируют от нарастающего беспокойства, пока анализировал факты:
Чуть позже, продолжая следить за аудиопотоком, Соломон призналась в чем-то, что стало переломным моментом. "Я особенно взволнована сейчас, Роберт, — сказала она сквозь слезы. — Я наконец дала Джонасу зеленый свет начать редактирование сегодня. Он планировал распечатать рукопись и начать читать ее сегодня вечером, так что я нервничаю".
Это известие застало Финча врасплох.
Финч понял, что время и варианты исчерпаны. Он не хотел лишний раз привлекать внимание, взламывая издательство, но теперь ему срочно нужно было выяснить содержание книги…
Финч также осознал, что появилась еще одна проблема — партнер Кэтрин Соломон, Роберт Лэнгдон. Гарвардский профессор славился тем, что раскрывал секреты, которые никто не хотел раскрывать.
Времени было в обрез, но всю свою карьеру он готовился ко всем неожиданностям и действовал решительно. Он снял трубку и сделал несколько звонков, в том числе к полевому агенту Хаусмору, дав четкие инструкции по логистике и приказав оставаться наготове.
Незадолго до шести утра по пражскому времени хакеры Финча наконец передали ему зашифрованную версию полной рукописи Соломон. Он не собирался читать весь документ и начал с беглого просмотра оглавления. Он облегченно вздохнул, убедившись, что рукопись, на первый взгляд, действительно соответствовала предпубликационным слухам — она исследовала новую теорию сознания.
Для верности Финч провел электронный поиск по ключевым словам "ЦРУ" и "Порог", с облегчением убедившись, что ни одно из них не дало результатов.
Наконец, он ввел очень специфичный поисковый запрос — в надежде найти конкретный фрагмент информации.
Финч задержал дыхание и нажал Enter. Прошло целых две секунды безрезультатного ожидания, и он начал расслабляться.
И тут компьютер издал сигнал.
Поиск обнаружил совпадение почти в самом конце рукописи. Когда страница отобразилась, Финч наклонился вперед, глаза бегали по тексту. Он быстро понял, что это катастрофический расклад. Осознанно или нет, но Кэтрин Соломон вляпалась в серьёзные неприятности. Ее книга представляла собой серьёзную проблему.
Пока Финч оценивал ограниченные возможности управления кризисом, телефон оповестил его о новой плохой новости: Соломон получила доступ к серверу PRH из бизнес-центра Four Seasons, где сейчас
Такое действие казалось нарушением всех протоколов безопасности издательства, и Финча внезапно охватил страх, что Соломон узнала о взломе своей рукописи… и уже предпринимала меры для ее защиты.
Взволнованный, Финч в последний раз попытался дозвониться до Бригиты Гесснер, но попал сразу на голосовую почту. Гесснер пропала прошлой ночью… сразу после встречи с Соломон и Лэнгдоном.
Одно он знал наверняка.
У Финча были готовы решительные контрмеры как в Праге, так и в Нью-Йорке, которые можно было привести в действие одним словом.
Проанализировав ситуацию, он понял, что настал момент.
Он одновременно отправил зашифрованные сообщения своим оперативникам в обоих городах:
Исполнять.
Голем опустился на розовый мраморный пол, совершенно изнуренный после схватки. Собрав силы, чтобы передвинуть и спрятать тело, он с удовольствием отметил, что труп его жертвы оказался намного легче, чем был у Харриса. Без особых усилий он оттащил женщину и скрыл её за диваном у стены. Он подумывал забрать её пистолет, но у него никогда не было возможности научиться стрелять, да и электрошокер казался ему куда удобнее — простым и бесшумным.
Теперь Голем направился к настенной скульптуре и отодвинул массивное произведение искусства, открыв лифт, на котором несколькими минутами ранее поднялся, чтобы застать женщину врасплох. Перед ним светилась панель запроса кода безопасности, и он аккуратно ввёл семизначный пароль Гесснер, вспоминая её ужас прошлой ночью.
Пока лифт опускался на этаж, Голем закрыл глаза, с удовлетворением вспоминая свой метод допроса, в котором использовался аппарат, изобретённый самой жертвой. Капсула ЭПР Гесснер была предназначена для полностью обезболенных пациентов без сознания, работая в связке с фентанилом -сильнейшим обезболивающим в мире, который блокировал мучительные ощущения от промывания кровеносной системы ледяным солевым раствором. Однако Голем просто зафиксировал её в капсуле, пропустив анестезию, и закрепил её запястья и лодыжки мощными липучками. Катетеры аппарата были рассчитаны на бедренные артерии и вены, но он вставил их ей в руки — этого, как он и предполагал, хватало, чтобы поддерживать в ней сознание и продлевать агонию.
Лифт автоматически открылся перед лабораторией Гесснер, и Голем двинулся сквозь тусклый свет, его плащ развевался за ним, отбрасывая призрачные тени на каменные стены. На этот раз он был один в этом убежище, и никто ему не помешает.
Затем он направится к секретному объекту, известному как Порог.
Травма от похищения не ослабла для Джонаса Фокмана, и теперь, узнав, что Роберт и Кэтрин попали в резиденцию бывшего юриста ЦРУ, он мог лишь надеяться, что те последовали его совету и выбрались оттуда к чёрту.
Алекс Конан усердно стучал по клавиатуре ноутбука, углубленно изучая In-Q-Tel. Фокман страстно желал узнать, почему инвестиционная фирма так яростно противилась содержанию рукописи Кэтрин.
— Взгляни на это, — наконец произнёс Алекс. — Это частичный список частных инвестиций Q.
Фокман подскочил и заглянул в монитор через плечо техника, с недоверием разглядывая каталог фирмы. Там было более трёхсот записей, в основном написанных на непонятном ему языке.
MemSQL — синхронная аналитика Boundless Spatial
Xanadu — фотонные квантовые решения
Keyhole — геопространственная визуализация
zSpace — 3D голографическое моделирование
Список казался бесконечным.
— Всё, как я и ожидал, — сказал Алекс, бегло пробегая глазами по списку. — В основном здесь кибербезопасность, аналитика данных, визуализация, вычисления...
— А что насчёт нейробиологии или сознания —
— Возможно, я не уверен. Нужно проверить этот список через да... — телефон Алекса завибрировал, и он, взглянув на экран, глубоко вдохнул перед ответным звонком. — Эллисон, доброе утро. Я как раз...
Фокман услышал, как на том конце провода кричит директор по безопасности данных.
— Я понял, — спокойно сказал Алекс. — Я сейчас приду. — Он закончил разговор и поднялся. — Извини, меня вызывают на допрос.
Фокману стало жалко парня. Учитывая, что PRH взломало глобальное разведывательное агентство, это была не совсем честная борьба, но Алекс держался достойно.
— Вернусь, как смогу, — сказал техник, но вдруг остановился и быстро что-то набрал на ноутбуке. — Я скопировал и отправил тебе этот список. Загрузи его в DAP и ищи пересечения.
— Погоди! Что? Какой ещё DAP? У меня его нет!
— Нет,
Фокман понятия не имел, где их искать.
— Ладно, неважно, — махнул рукой Алекс. — Просто воспользуйся онлайн- сервисом — ChatGPT, Bard или чем-то подобным. Запроси анализ инвестиций Q и сопоставь их с темами, которые могут быть связаны с книгой доктора Соломон. Я вернусь, как только смогу.
С этими словами Алекс умчался.
Фокман остался один в своём кабинете, скептически глядя на компьютер. Конечно, он знал о приложениях искусственного интеллекта, но публично клялся никогда ими не пользоваться.
Но теперь он оказался на распутье. Открыв присланный Алексом список инвестиций Q, он представил себе чудовищные злоупотребления, которые теневая организация совершила против Кэтрин... против Роберта... и против него самого.
"Личный" внедорожник, прилагавшийся к резиденции посла, был ничем не примечательным кремового цвета Hyundai Tucson с чешскими номерами.
Хайде Нагель иногда использовала его для частых поездок за город на выходные. В последний раз она ездила в Лабиринт Тиса в Чешской Швейцарии — запутанную сеть пешеходных троп среди захватывающих дух песчаниковых образований, настолько инопланетных, что они даже появились в фэнтези-фильме
Выезжая из резиденции, теперь уже одна в своём внедорожнике, она ощущала тяжесть предательства, которое совершала, помогая этим двоим американцам. Она искренне надеялась, что Лэнгдон знает, что делает.
Нагель подъехала к воротам охраны и дважды посигналила. Морпех в будке вздрогнул у мониторов безопасности и поспешил к окну, выглядев удивлённым. Посол редко покидала резиденцию без предупреждения, редко на личном автомобиле, и никогда не сигналила.
— Прости, Карлтон, — сказала она, опуская стекло. — Просто мчу в посольство.
Забыла укол Энбрела. Чёртов снег играет с моим артритом злую шутку.
— Мэм, я могу послать кого-то...
— Проще самой. Лекарства в ящике моего стола, плюс нужно забрать документы. Я быстро.
— Конечно, мэм. — Охранник нажал кнопку, и ворота распахнулись. Он уже повернулся к мониторам, но Нагель остановила его.
— Ещё кое-что, Карлтон. Извини, у меня в библиотеке ждут два американских гостя, и ещё скоро должен подъехать мистер Финч. Я успею вернуться, но если он опередит меня, я попросила персонал устроить его в гостиной, пока я не вернусь. Просто хотела убедиться, что ты в курсе.
— Теперь
Нагель поблагодарила морпеха и собралась трогаться, но ворота, как она и планировала, начали закрываться автоматически. — Извини, — покачала она головой. — Эспрессо всегда делает меня болтливой!
Охранник улыбнулся. — Без проблем, мэм. — Он снова открыл ворота.
Нагель резко бросила сцепление, и Hyundai заглох. — Боже мой, как неловко. Я так редко сама вожу! — Она завела машину, но ворота успели закрыться вновь.
Всё повторилось, и на этот раз Нагель проехала. Она выехала на улицу Рональда Рейгана и свернула налево на Бубенечскую, надеясь, что её представление отвлекло охрану от мониторов достаточно долго, чтобы Лэнгдон и Соломон, услышав её сигнал, успели выйти из зимнего сада, пересечь газон и добраться до дальнего угла территории, где среди кованых ворот имелась потайная калитка, открываемая изнутри наружу, на улицу Чехословацкой Армии.
Как и ожидалось, объехав резиденцию, она увидела Лэнгдона и Соломон на углу, одетых явно не по погоде. Посол остановилась, и они запрыгнули в машину, Кэтрин показала Лэнгдону сесть вперёд.
Удаляясь от резиденции, все молчали. Казалось, все они начинали осознавать опасность плана Лэнгдона.
— Вполне вероятно, — говорил он им несколько минут назад в котельной, — что даже если мы встретимся с Финчем и он поверит, что мы подписали соглашения, он никогда ничего не расскажет о происходящем в "Пороге". Только так мы сможем узнать правду и достать доказательства, чтобы защитить себя — нам нужны документы и фото. — Он посмотрел на них. — Нам нужно
— Невозможно, — возразила Нагель. — Это даже не вариант.
— Почему? — настаивал Соломон. — Ты сама сказала, что объект пуст, все научениях.
— Да, но я не объяснила, насколько там суровая защита, — ответила Нагель. — Вход — это, по сути, укреплённый туннель с барьерами, камерами, вооружённой охраной и биометрикой.
— Как и ожидалось, — сказал Лэнгдон. — Но у меня есть план.
Теперь посол вела внедорожник всё дальше от резиденции, направляясь к южным окраинам Праги.
Чтобы Финч не смог отследить её незаконный отъезд, Нагель оставила дипломатический телефон в резиденции, подключённым к домашней сети. Вместо этого она достала старый личный Samsung, который включала только для музыки и сериалов.
Батарея Samsung была разряжена, но теперь заряжалась на приборной панели.
Нагель надеялась, что успеет сделать снимки в "Пороге" — если план сработает.
Лэнгдон пока не пояснил деталей, но чем больше Нагель думала о неприступности входа, тем меньше у неё оставалось оптимизма.
На запорошенной снегом взлётке аэропорта Вацлава Гавелла джет FinCitation приближался к частному терминалу, где его ждал Town Car для поездки в Прагу. Финч был доволен, что приземлился, и всё же не мог отделаться от ощущения, что в разговоре с послом что-то было…
С Нагель у них всегда было напряжение, но сегодня его что-то беспокоило. Он решил позвонить снова — просто убедиться, что она отправила охрану к Бастиону Распятия.
Однако на сотовый посол не ответила.
Бизнес-джет остановился, двигатели стихли, а тревога в груди Финча лишь усилилась.
На нижнем этаже Бастиона Распятия Голем натянул капюшон на покрытое глиной черепно лицо, готовясь к действиям. Он снова оказался в захламлённой комнате, где убил Бригиту Гесснер прошлой ночью, чьё бледное тело по-прежнему лежало в открытой капсуле ЭПР, залитой кровью. Здесь работали всего два человека — Гесснер и ее ассистент, и пока ни посольство, ни местные власти не могли получить сюда доступ.
На рабочем столе неподалеку Голем увидел кожаный портфель Гесснер, который он вскрыл прошлой ночью плоской отверткой, извлек оттуда черную RFID карту- ключ, хранившуюся в специальном кармашке под крышкой.
Но карты оказалось недостаточно; Гесснер умолчала об этом важном моменте прошлой ночью.
Для доступа к "Порогу" Голему требовался последний недостающий элемент.
Достав с полки увесистые кусачки, он подошел к капсуле ЭПР и опустился на колени рядом с бездыханным телом Гесснер.
"Для Саши", — прошептал он, бережно взяв мертвую руку доктора в свою.
Минуту спустя Голем уже вернулся в коридор, готовясь покинуть бастион. Теперь у него было все необходимое, чтобы проникнуть в "Порог"... и превратить секретный объект в груду развалин.
Кэтрин Соломон провела большую часть утра в одиночестве, прячась в темноте Барочной библиотеки Клементинума, пытаясь понять, кто мог нацелиться на её рукопись
Все согласились с предложенным Лэнгдоном планом — проникнуть на сам объект и добыть секретные данные, чтобы обезопасить себя. Но согласно Нагл, въезд в бомбоубежище представлял собой усиленно охраняемый спуск к КПП с видеонаблюдением, вооружёнными солдатами и биометрическим контролем.
Кэтрин начала подозревать, не был ли этот план Роберта гениальным блефом, чтобы сбежать из резиденции посла.
"Прежде чем мы двинемся дальше, — сказала Нагл, притормаживая на тихой улочке в жилом районе, — мне нужно услышать ваш план проникновения внутрь". Она поставила машину на стоянку и повернулась к Лэнгдону на переднем сиденье.
"Справедливо, — ответил Лэнгдон. — На самом деле всё довольно просто". Он сделал паузу, и на его губах появилась неуверенная улыбка. — Если моя логика верна".
Нагл не улыбалась. "Продолжайте".
В течение следующей минуты Лэнгдон детально изложил, как и почему, по его мнению, им удастся попасть в "Порог". Когда он закончил, вопросительное выражение Нагл сменилось шоком, отражая чувство удивления самой Кэтрин. Объяснение Роберта, в свойственной ему манере, было совершенно неожиданным... безупречно логичным... и удивительно простым.
"Не знаю, чего я ожидала услышать, — сказала Нагл, — но точно
"Думаю, они рассчитывают, что никому не придёт", — кивнул Лэнгдон.
Нагл переключила передачу и тронулась, теперь двигаясь быстрее, направляясь к реке. Больше никто не проронил ни слова.
На заднем сиденье Кэтрин испытывала нарастающее нетерпение при мысли, что она наконец узнает, чем её работа могла угрожать засекреченному проекту ЦРУ.
Кодовое название "Порог" звучало обобщённо и ни о чём не говорило, не раскрывая сути проекта ЦРУ. Похоже, так было принято, заключила Кэтрин, вспоминая список рассекреченных кодовых названий, которые мелькали в прессе: "Синяя Книга", "Артишок", "Мангуст", "Феникс", "Звёздные врата"...
В этот момент Кэтрин неожиданно уловила связь. "Психотроника", — произнесла она.
Нагл оглянулась через плечо. "Простите?" Лэнгдон тоже обернулся с недоумённым видом.
"Психотроника, — повторила Кэтрин. — Так русские называли свои ранние исследования паранормальных феноменов: чтение мыслей, ЭСВ, контроль сознания, изменённые состояния. Психотроника считается предшественницей современной ноэтики".
"Ах да, забыла этот термин, — сказала Нагл. — Россия вложила миллиарды долларов в психотронику во время Холодной войны — первую в мире 'нейро-военную' программу: контроль сознания, психонаблюдение, методики воздействия на мозг. ЦРУ, конечно, узнало об этом, запаниковало, вскочило на подножку и запустило собственную серию строго засекреченных нейро-военных исследований".
"И один из этих проектов, — добавила Кэтрин, — назывался "Звёздные врата". "Так и было, — подтвердила Нагл, добавляя газу, чтобы успеть на светофор на
оживлённом перекрёстке. — Но, как вам наверняка известно, "Звёздные врата" оказались провалом — самым позорным публичным провалом в истории агентства. Когда программа вскрылась, ЦРУ безжалостно высмеяли за трату миллионов на лженауку, фокусы и попытки создать 'магических шпионов-призраков'. В конце концов выяснилось, что русские нас дезинформировали, и нас дурачили, гоняясь за псевдонаучными идеями, которые никогда не могли сработать".
"Почему ты вспомнила 'Звёздные врата'? — спросил Лэнгдон. — Ты писала об этом в своём манускрипте?"
"Нет, — ответила Кэтрин. — Но мне кажется, что 'Звёздные врата' были одной из первых попыток проверить возможность нелокального сознания".
"Вот как? — Лэнгдон удивлённо поднял бровь. — Значит, ЦРУ действительно занималось нелокальным сознанием?"
"В некотором смысле да, — подтвердила Кэтрин. — 'Звёздные врата' разрабатывали невиданную ранее технику наблюдения под названием 'удалённое видение'. 'Наблюдатель' сидел в тихом месте, входил в транс, а затем выпускал своё сознание из тела... освобождая его от привязки к месту... и позволяя ему без усилий материализоваться в любой точке мира, чтобы 'увидеть' события в удалённой локации".
Лэнгдон скептически приподнял бровь.
"Конечная цель 'Звёздных врат', — добавила Нагл, — с военной точки зрения состояла в подготовке пси-шпиона, чьё сознание могло бы проникнуть в Кремль, наблюдать за заседанием, частным разговором или военным совещанием, а затем 'вернуться' и доложить увиденное".
"Да уж, трудно поверить, что ничего не вышло", — саркастично заметил Лэнгдон.
Кэтрин энергично подалась вперёд: "К твоему сведению, Роберт,
"Что? Я никогда не писал ни о..."
"Ты называл это 'астральной проекцией' и "свободным Ка".
Лэнгдон замер, склонив голову. "О...
"Ну ты же
Лэнгдон писал, что практика астральной проекции восходит к Древнему Египту, где пирамиды имели специальные шахты, позволявшие фараонам выпускать свою душу — Ка — к звёздам. Слово "Ка", отмечал он, часто ошибочно переводили как "душа", тогда как на самом деле оно обозначало "средство передвижения"... способ транспортировки сознания в другие места. Мудрость, которую фараоны обретали во время путешествий своей души к звёздам, стала возможной благодаря пониманию свободного Ка... иными словами — нелокального сознания.Как писал Лэнгдон, представление о "бессмертной, бестелесной душе" является универсальной константой для всех религий.
— Ладно, — смущённо ответил Лэнгдон, — но я пишу об исторических
Обычно Кэтрин ценила скептицизм Лэнгдона, так как он заставлял её глубже анализировать, но сегодня ей казалось, что он просто не хочет открыться очевидной для неё истине. Отец американской психологии Уильям Джеймс некогда сказал:
Уважаемые специалисты, такие как Гарольд Путхофф, Рассел Тарг, Эдвин Мэй, Дин Радин, Бренда Данн, Роберт Моррис, Джулия Моссбридж, Роберт Йан и многие другие, сделали удивительные открытия в таких областях, как физика плазмы, нелинейная математика и антропология сознания – все они подтверждали теорию нематериального сознания. Их популярные книги носили названия вроде
Кэтрин не слышала, чтобы какая-то из этих книг вызвала возражения со стороны ЦРУ. Да и с чего бы? Идея "разума, отделённого от тела", далеко не так экзотична, как принято думать. Миллионы людей, практикующих медитацию, уже соприкасаются с границами этого мира – они фокусируют сознание до тех пор, пока физическое тело будто растворяется, остаётся лишь разум, не привязанный к материальной оболочке. Среди медитирующих немногие овладевают "проекцией" – состоянием, когда сознание ощущает своё перемещение
Самое близкое к проекции, что довелось испытать Кэтрин – это "осознанные сновидения": странное состояние, когда во сне проявлялся механизм самостоятельно принимать решения.
Кэтрин знала: осознанные сновидения были известны в разных культурах веками, однако лишь в 1970-х психофизиолог Стивен Лаберж научно подтвердил их существование. Лаберж доказал, что осознавшие себя во сне люди могут через согласованные глазные движения сообщать исследователям о своём "пробуждённом" состоянии… пока их разум путешествует вдали от спящего тела.
Пробуждение во сне – это навык, доступный тем, кто стремится его освоить. Но даже те, кто не пытается специально, наверняка
Данные однозначно свидетельствуют: смерть сопровождается переходом через осознанный внетелесный опыт. При этом человек обычно воспринимает себя как разум, покинувший тело, – он парит над операционным столом, местом аварии или смертным ложем, наблюдая за теми, кто пытается его спасти или прощается со слезами. Тысячи оживлённых пациентов шокировали хирургов, точно пересказав разговоры и действия в операционной во время их клинической смерти – даже с заклеенными на случай операции глазами.
Истинная причина этих внетелесных видений до сих пор не установлена.
Подлинная природа смерти, знала Кэтрин, – это тайна, которую все мы жаждем постичь… в каждой культуре, каждом поколении, каждой эпохе. Однако, в отличие от большинства непостижимых тайн,
Посол Нагель осторожно преодолевала крутой поворот на Хотковой, когда ее личный мобильный телефон чирикнул на зарядном устройстве рядом. На мгновение она подумала, что незнакомый звук мог быть простым уведомлением о том, что телефон наконец-то ожил.
Но звонок продолжался. Нагель взглянула вниз и с удивлением увидела входящий вызов — первый за все время использования этого телефона, чей рингтон, как оказалось, был установлен на "сверчок".
Тем не менее на экране всплыло знакомое имя — СЕРЖАНТ СКОТТ КЁРБЛ— старший офицер ее охраны из морской пехоты. Нагель доверяла Кёрблу свою жизнь, но была потрясена, что он знает этот номер. Видя, что ей ничего не остается, кроме как ответить, она приняла вызов.
— Скотт?
— Госпожа посол! — вздохнул с облегчением охранник. — Прошу прощения за звонок на ваш личный номер. Я попробовал все остальные, но…
— Все в порядке, просто я не думала, что кто-то вообще знает об этом телефоне.
Что-то случилось?
— Ваша резиденция сообщила, — продолжил морпех, — что вы направляетесь в посольство за лекарством. Когда вас ждать?
Нагель обмякла над рулем.
— Я жду вас в посольстве, мэм, с вещью, которая, по-моему, вам необходима…
— Погоди, разве ты не должен быть с Даной и курировать изъятие тела мистера Харриса?
— Так и было, мэм, но я оставил Дану, чтобы вернуться в посольство и передать вам… — Кёрбл запнулся, несвойственным ему колеблющимся тоном. — Мэм, когда мы вошли в квартиру, на теле мистера Харриса лежал запечатанный конверт.
Нагель почувствовала, как ее словно пронзили током. — Прости? Какой конверт?
— Да, мэм. Судя по всему, его оставил там убийца мистера Харриса.
— Я не вскрывал. Решил незаметно изъять его и немедленно доставить вам. — Кёрбл снова замялся, понизив голос. — Конверт адресован именно…
— Мне?! — Нагель уронила телефон на колени, ухватилась за руль обеими руками и резко повернула влево, съехав с дороги всего за несколько мгновений до въезда на мост. Внедорожник затормозил на обочине Кларова, сразу за Мемориалом Крылатого льва.
Нагель снова подняла телефон. — Скотт, дай мне минутку.
Лэнгдон и Кэтрин, естественно, выглядели встревоженными. Нагель жестами дала понять, что ей нужно немного времени. Она заглушила двигатель, вышла из машины, подошла к набережной, прижав телефон к уху.
— Скажи мне, — рявкнула Нагель резче, чем хотела, — какого
— Не знаю, но явно предполагалось, что его найдут и передадут. На нем пометка: "Личное и конфиденциальное".
Порыв ветра с Влтавы пробрал Нагель до костей, пока она пыталась осмыслить ситуацию, только усложнившуюся.
— Мэм? — настаивал Кёрбл. — Я в курсе, что вы покинули резиденцию без сопровождения. В свете этого письма я вынужден настоять на вашем немедленном возвращении.
Нагель даже промелькнула мысль приказать сержанту вскрыть письмо и пересказать содержание, но она знала — он откажется. И будет прав. Она разговаривала по обычному телефону, а содержание письма известно лишь Богу. В голосе сержанта Кёрбла безошибочно читалась тревога, и она не сомневалась: если она не появится немедленно, он отдаст приказ всей охране начать поиски.
Нагель оглянулась на внедорожник. Лэнгдон и Кэтрин вышли и с беспокойством наблюдали за ней. В ухе снова раздался голос Кёрбла.
— Мэм? — настаивал он. — Я слышу, что вы на улице. Вы вышли по делам? Вопрос сержанта Кёрбла насчет "дел" означал, что, как любят говорить молодые, "ситуация ухудшилась". Это был заготовленный сигнал бедствия на случай опасности. Ей стоило сказать: "Да, я вышла по делам", и начался бы ад.
— Скотт, — ответила она, — ты же знаешь, у меня не бывает "дел". Отнеси письмо в мой кабинет. Я буду через десять минут.
— Спасибо, мэм. — Морпех прозвучало блегченно.
Нагель положила трубку и пошла к машине. Прямо рядом была улица Летенска, до посольства — всего восемь минут пешком. Но она определенно не могла взять туда Лэнгдона и Кэтрин.
— Что случилось? — спросил Лэнгдон, когда она подошла.
— Когда гром грянул… — начала Нагель, рассказав им о конверте. — Я понятия не имею, что там, но если через десять минут меня не будет в посольстве, охранники начнут обыскивать Прагу — а они не шутят. — Она протянула Лэнгдону ключи. — Без меня вам будет безопаснее.
— Есть новости о Саше?
— Нет, он бы упомянул. Я попрошу своего технического сотрудника проверить Сашу по системе распознавания лиц.
— А телефон? — спросила Кэтрин, показывая на старый Samsung в руке. — Для фото?
Нагель вздохнула. — Очевидно, он скомпрометирован. Я не знаю, можно ли его отследить, но лучше не рисковать. Да и вообще, если вы сделаете снимки, ЦРУ просто заявит, что это AI-подделка. Вам будет гораздо лучше раздобыть документы и вещественные доказательства.
— Хорошо, — сказал Лэнгдон. — Есть еще одна проблема. Я пообещал Джонасу Фокману позвонить ему после того, как выберемся из резиденции. Если он не получит
от меня вестей, то скоро свяжется с пражскими властями. Я ждал, когда ваш телефон зарядится, но теперь, когда мы знаем, что он небезопасен…
Какой у него прямой номер? — спросила Нагель, доставая из машины ручку и клочок бумаги. — Я позвоню ему с безопасной линии посольства. Или пришлю email…
— Он вам не поверит, — перебил Лэнгдон. — Он знает, что вы из ЦРУ. Он захочет услышать меня лично.
— На самом деле… — Лэнгдон задумался, строя планы. — Дай-ка сюда. — Он взял ручку и бумагу и начал писать. — Вот email Фокмана. — Профессор ненадолго закрыл глаза, словно формулируя сообщение в уме. — Хорошо, отправьте ему
Нагель скептически окинула абракадабру на листке. — Что это
— Просто отправьте, — ответил Лэнгдон. — Он поймет.
"Механические коробки передач надо запретить", — проворчал Лэнгдон, с трудом справляясь с рывками внедорожника, который дергано двигался на юг к парку Фолиманка.
"Или хотя бы мужчин, которые притворяются, что умеют ими управлять?" — поддразнила Кэтрин.
Лэнгдон невольно улыбнулся, благодарный за ее способность разрядить обстановку. Его мысли были заняты внезапным отъездом посла. Нагель подвергла себя огромному профессиональному риску, и он это ценил. Но больше всего его беспокоила их безопасность… и вопрос, почему книга Кэтрин оказалась в прицеле ЦРУ.
Оставалось надеяться, что его предчувствие насчет доступа в секретный комплекс не окажется самонадеянной иллюзией.
Подозрения Кэтрин относительно причастности программы "Старгейт" к их бедам казались Лэнгдону маловероятными. Он знал о дискредитированной программе не так много, но помнил, как даже Голливуд поиздевался над ЦРУ, выпустив фильм с Джорджем Клуни под саркастичным названием
Несмотря на скептицизм Лэнгдона относительно ясновидения, сама концепция насчитывала более семи тысяч лет. Древние шумеры писали о мистических "звездных путешествиях" — внетелесных опытах, когда их разум отправлялся к звездам, чтобы созерцать далекие миры.
Ранее Кэтрин упоминала о новом классе веществ —
Один из самых скандальных проектов ЦРУ, ставших достоянием общественности, носил кодовое имя MKULTRA — в его рамках студентам колледжей тайно давали ЛСД, чтобы изучить влияние наркотика на молодые умы. Жутковато, что одним из подопытных был студент Гарварда Тед Качинский, позже прославившийся как Унабомбер. Хотя ЦРУ утверждало, что ему не давали наркотиков, они признали применение "экспериментальных методов допроса", которые вполне могли повредить его рассудок.
Легенды о наркотиках в Гарварде на этом не заканчивались. Параллельно с MKULTRA психолог Тимоти Лири запустил печально известный Гарвардский Псилоцибиновый Проект, поощрявший студентов исследовать расширяющие сознание эффекты галлюциногенов:
— Мне любопытно, — сказал Лэнгдон, поворачиваясь к Кэтрин, которая смотрела в окно. — В своей книге... ты писала о химически индуцированных изменённых состояниях сознания?
— Конечно, — ответила она. — Как я уже упоминала, некоторые галлюциногены снижают уровень ГАМК в мозге, ослабляя его фильтрующий механизм. На мой взгляд, это означает, что внетелесные ощущения, связанные с галлюциногенами, — это отражение
Это звучало логично, и исторические прецеденты использования наркотиков как пути к просветлению, безусловно, существовали. От древних текстов
— Я никогда тебя не спрашивал, Кэтрин, — осторожно начал Лэнгдон, — связано ли твоё исследование сознания с тем, что ты сама принимаешь наркотики
Она повернулась и уставилась на него, явно забавляясь этим вопросом. — Роберт,
Лэнгдон улыбнулся и кивнул: — То есть, я понял, что это"нет".
— Извини, — смущённо сказала она. — У меня есть коллеги, которые ответственно экспериментируют с различными психоделиками, и в этом, конечно, есть своя польза. Меня просто беспокоит, когда молодые люди считают, что это
Лэнгдон плавно сбросил скорость, чтобы избежать столкновения с трамваем.
— Полагаю, ты спросил об этом, — сказала Кэтрин, — потому что думаешь, что
— Это кажется возможным, — ответил Лэнгдон. — Ты упомянула вчера на лекции о новых препаратах, которые, похоже, усиливают экстрасенсорные способности. Если учесть множество задокументированных случаев раскрытия преступлений благодаря экстрасенсам, несложно представить, что ЦРУ пытается разрабатывать наркотики для усиления этих способностей. Применение могло бы быть безграничным.
— Пожалуй, — согласилась она. — Но это не совсем передовая идея.
— Я действительно не думаю, что "Порог" связан с наркотиками, — сказала Кэтрин. — В моей рукописи о них почти ничего нет.
— Тогда каково твоё предположение? — спросил Лэнгдон, направляя внедорожник на юг вдоль реки к парку Фолиманка.
Кэтрин откинула голову на подголовник. — Полагаю, их интересуют мои эксперименты с
Лэнгдон вспомнил её тесты на прекогницию — когда мозг испытуемого реагировал на изображение
"Честно говоря, — сказал он, — я не уверен, что вообще понимаю ваш эксперимент по предвидению. Если мозг регистрирует изображение
"Сознание, создающее реальность. Да, это одна из возможных интерпретаций." "Вы в это верите?"
"Не совсем. По моей модели, ваш мозг не
Лэнгдон взглянул на неё. "Получает... откуда?"
"Из поля сознания, которое вас окружает. Хотя вам и
"Вот здесь я теряю нить... Если я лишь
"Верно. Но, возможно, свобода воли переоценена." "Как ты можешь вообще..."
Кэтрин наклонилась к водительскому сиденью и поцеловала его в губы. Затем откинулась назад, улыбаясь. "Я понятия не имею,
Лэнгдон задумался на мгновение и положил руку ей на бедро. "Полагаю, это требует дополнительного изучения."
Она рассмеялась. "Жаждете внетелесного опыта, профессор?"
"Если честно, для этого конкретного занятия я бы предпочёл остаться
"Не будьте так уверены, — сказала она. — Как выясняется,
Лэнгдон простонал. "Ты
"В этом случае да. Как вам известно, во время сексуальной кульминации разум переживает блаженный миг забвения, когда весь материальный мир исчезает. В каждой культуре оргазм считают самым интенсивным удовольствием, доступным человеку, — минутным освобождением от себя, временным исчезновением всех забот, боли и страха. Знаете, как называют это французы?"
"Да —
"Мрачновато. Но завораживает."
"Это наука, Роберт. Конечно, проблема оргазма в том, что он невероятно быстротечен. Через несколько секунд экстатического освобождения от всего ваш разум возвращается в тело, воссоединяясь с физическим миром со всеми его неизбежными страданиями, стрессами и чувством вины." Она улыбнулась. "Вот почему мы хотим повторять это снова и снова. Оргазм
Лэнгдон никогда не ассоциировал оргазмы ни со смертью, ни с припадками, и подозревал, что отныне эта мысль будет возникать у него в самый неподходящий момент.
"Вообще-то..." — Кэтрин наклонила голову. — "Меня осенила странная мысль."
"Лаборантка Гесснер, — сказала она, глядя на него. — Ты говорил, эта девушка страдает эпилепсией? И лежала в психиатрической клинике?"
"Именно."
Кэтрин нахмурилась. "Тебе не кажется странным, что ЦРУ позволило бы Гесснер нанять неквалифицированную
"Не вижу никакого риска, — возразил Лэнгдон. — Саша выглядела совершенно стабильной и явно не питала тёплых чувств к своей родине. Мне кажется, Гесснер взяла её из сострадания."
Кэтрин громко рассмеялась. "Роберт, ты восхитителен. Наивный, но восхитительный. Бригитта Гесснер — не хочу говорить плохо о покойных — была самовлюблённой эгоисткой и безжалостной дельфиной. Если она наняла необразованную русскую пациентку в свой ближний круг, значит, у Саши есть нечто, в чём Гесснер
"Ну, тогда я понятия не имею, что именно."
"А у меня есть догадка, — оживляясь, сказала Кэтрин. Глаза её загорелись. — Я вдруг подумала о том, что писала в своей рукописи."
"Именно?"
"Ты глубоко скептически настроен к дальновидению, — повернувшись к нему, продолжала она, — но если "Порог" хоть как-то связан с этим... тогда
"Каким образом?"
"Подумай! Основной навык человека с дальновидением — способность выходить за пределы тела. Но органические внетелесные переживания встречаются крайне редко, и мало кто может их
Лэнгдон вдруг понял, к чему она клонит. Эпилептические припадки описывались как мирное "отделение" от физического тела — по сути, кратковременное нетелесное сознание.
"Внетелесные опыты, — продолжила Кэтрин, — у
"Ты серьёзно считаешь, что Саша Весна — медиум-шпион на службе ЦРУ?.." "А почему нет?"
"Потому что я с ней общался. У неё брелок с безумным котиком! Она беззащитная душа."
"Беззащитная?!" возразила Кэтрин. "Ты сам сказал, что она ударила человека огнетушителем!"
"Технически да... но это было для защиты..."
"Роберт, возможно, Саша и не занимается дальновидением
"Это значимый факт", — сказала Кэтрин. "Трудно поверить, что Бригита Гесснер вытаскивала эпилептиков из психиатрических лечебниц и лечила их за собственный счет, чисто из добрых побуждений."
Лэнгдон вынужден был согласиться — это действительно не в её характере. Более того, он теперь понимал, что подопытный, взятый из
"Давайте на минуту предположим, — сказала Кэтрин, — что Гесснер набирала этих эпилептиков как испытуемых для "Порога". Это объясняет, почему она держала Сашу при себе."
"Чтобы наблюдать за ней."
"Именно. Дать ей несложную работу, квартиру, немного денег. Проще простого."
"Пожалуй…"
"А Дмитрий? — спросила Кэтрин, когда они приблизились к парку Фолиманка. — Где он сейчас? Остался в Праге?"
"Саша сказала, что он вернулся в Россию после того, как Гесснер его вылечила."
"Я в этом сомневаюсь. Возможно, так Саше сказала Гесснер, но если ЦРУ извлекло испытуемого из психиатрической больницы, вложилось в него, сделало участником сверхсекретной программы… неужели они просто отпустили бы его домой? В
Вход в "Порог" был уже близко.
У здания посольства США сержант Кёрбл стоял на тротуаре, зябну в парадной форме, высматривая приближающийся автомобиль. Когда же он наконец заметил посла, то с изумлением увидел, что она всего в десяти ярдах от него.
— Я знаю, Скотт, прости, — сказала она, поравнявшись с ним и стремительно пройдя мимо. — Мне просто нужен был воздух.
— Где ваш автомобиль?!
— Всё в порядке. Правда. Идемте за мной.
Уже два года сержант Кёрбл возглавлял охрану посла Нагель, но никогда не знал ее беспечной или капризной — или непостоянной. Смерть Майкла Харриса явно потрясла её до глубины души.
Поднявшись по лестнице в кабинет посла, Кёрбл ждал, пока Нагель скинет пальто, схватит бутылку воды и затем, к его удивлению, начнёт печатать на компьютере, тщательно сверяясь с бумагой, извлеченной из кармана пальто. Наконец, компьютер издал звук отправки письма.
— Хорошо, Скотт, — сказала она, обращая к нему всё своё внимание. — Я надеюсь, конверт чист?
— Полное сканирование, — заверил он, пропустив конверт через все процедуры проверки безопасности для входящей почты. — Посторонних веществ нет. — Он достал конверт из внутреннего кармана и положил перед ней.
Нагель подняла его. — Корзинка с котятами?
— Мэм?
— Убийца написал мне на бумаге с
— Да, мэм. Он взял бумагу из квартиры мисс Весны. Она, кажется, любит кошек.
Нагель схватила нож для вскрытия писем и аккуратно провела лезвием под швом конверта. Затем она извлекла лист такой же бумаги, сложенный пополам.
Сержант Кёрбл не видел, что было написано в письме, да и реакцию посла разгадать не мог. Но текст был явно короткий.
Через мгновение после прочтения она положила письмо текстом вниз на стол и подошла к окну. Минувших десяти секунд в тишине хватило, чтобы она обернулась к Кёрблу.
— Спасибо. Мне нужно побыть одной.
Вход в "проект реконструкции" убежища Фолиманка находился точно там, где указал посол Нагель — в промышленной части города, между железнодорожными путями, оживленной улицей и юго-западным углом парка Фолиманка.
Небольшой треугольный участок земли с входом, окруженный металлическим забором, носил название Острчилово площади. За годы это "пространство" сменило множество назначений — от неудачной детской площадки до импровизированного скейт-парка, а в последнее время стало пунктом сбора вторсырья. Однако последние несколько лет армия инженеров использовала его как плацдарм для "реставрации" пришедшего в упадок бомбоубежища 1950-х годов.
Кэтрин почувствовала нарастающее напряжение, когда Лэнгдон ехал вдоль высокого барьера — сплошной восьмифутовой стены с табличками,предупреждающими:
ВХОД ВОСПРЕЩЕН / ZUTRITT VERBOTEN / ENTRY FORBIDDEN
В конце стены Лэнгдон повернул налево и медленно проехал вдоль второй стороны треугольника, где был установлен большой информационный стенд с диаграммами и текстом, объясняющим происходящее за оградой:
Проект восстановления парка Фолиманка / Folimanka Park Recovery Project
Укрепленные ворота в стене были закрыты, и лишь небольшой участок их панели позволял разглядеть то, что находилось за ними. Двое солдат в черной форме патрулировали свежеуложенную дорогу, ведущую вниз к широкому арочному тоннелю, уходившему под парк Фолиманка. Вход в тоннель преграждали выдвижные стальные столбы.
— Какая внушительная охрана для проекта
Кэтрин в последний раз украдкой взглянула на вход в тоннель, когда они проезжали мимо. Кроме неприметных охранников у входа, она не увидела ни грузовиков, ни персонала — ничего. Казалось, посол был прав: Порог сейчас бездействует.
Лэнгдон повернул налево и поехал вдоль третьей, последней стороны ограждения, тянувшейся параллельно западной границе парка Фолиманка.
С помощью неоспоримой цепочки логических доводов Лэнгдон убедил посла, что "строительный вход" на западном краю парка Фолиманка — тот самый, что должен был стать главным входом по завершении проекта, — не единственный путь внутрь.
У "Порога" была вторая точка доступа… гениально замаскированная.
Более того, Лэнгдон точно определил, где она находится… и как в нее попасть.
Голем стоял один в помещении, непохожем ни на что, что он когда-либо видел или мог себе представить. Следуя подробным указаниям, которые он выбил из Гесснер прошлой ночью, его путь наконец привел его в это сюрреалистичное место.
Гесснер раскрыла все детали… и все же, увидев это своими глазами, Голем почувствовал дезориентацию, почти тошноту.
Саша была не первой жертвой проекта… и не стала бы последней.
Долгий путь Голема к этому моменту возмездия дался ему тяжело, и он почувствовал, как в нем поднимаются глубокие эмоции. Он также ощутил легкое, но отчетливое покалывание во всем теле — предупреждение.
В комнате начал оседать туман. Эфир сгущался.
Инстинктивно Голем опустил руку в карман плаща и достал металлический жезл.
Джонас Фокман нахмурился, глядя на последние результаты поиска ChatGPT.
Несмотря на разнообразные запросы и подходы, его попытки найти связь между работой Кэтрин и инвестициями In-Q-Tel не выявили ничего, кроме далеких от темы предложений, больше напоминающих бессвязную игру в "Чепуху", чем что-либо разумное — искусственное или нет.
Раздраженный, он оставил компьютер и подошел к окну, глядя на север по Бродвею в сторону Центрального парка. В рассветном свете на горизонте за "карандашными небоскребами" Биллонирс-Роу сгущались грозовые тучи.
Он постоял некоторое время, погруженный в мысли, и наконец вернулся к компьютеру, чтобы продолжить поиски. Садясь, он заметил новое письмо.
Строка темы удивила и обрадовала его.
Сообщение от Роберта Лэнгдона
Фокман ждал звонка уже больше часа и с растущим беспокойством думал, что в резиденции посла что-то пошло не так. Однако облегчение от того, что он увидел письмо, было недолгим. Несмотря на заголовок, Фокман заметил, что отправителем значится посол США Хайде Нагель... бывший генеральный юрисконсульт ЦРУ.
Фокман не мог придумать никого в Праге, кому он доверял бы меньше в данный момент. Если бы Роберт был в безопасности, посол мог просто позволить ему позвонить.
Он раздумывал, открывать ли сообщение, представляя вирус или очередной взлом, но на этом этапе решил, что терять уже нечего. Осторожно он открыл письмо, недоумевая при виде бессмысленной на первый взгляд цепочки букв.
ROT13EY&XFETHQ
Понадобилось мгновение, чтобы осознать, что первые пять символов
Этим автором был Роберт Лэнгдон.
Охваченный приливом надежды, Фокман схватил карандаш и применил простую схему расшифровки. Затем он посмотрел на результат.
RL&KSRGUD
Его недоумение длилось лишь мгновение, после чего он громко рассмеялся — наполовину от забавы, наполовину от облегчения.
Лэнгдон и Фокман часто сетовали на упадок письменной речи из-за распространения "смс-языка" с эмодзи и сокращениями. Тренд так огорчал Фокмана, что он даже написал об этом статью для
Всё ещё усмехаясь над посланием Лэнгдона, Фокман был соблазнен ответить:
Лэнгдон остановил внедорожник и поставил его на ручной тормоз. Он собрался с духом, прежде чем выйти из машины вместе с Кэтрин, прекрасно осознавая, что совсем скоро узнает, приведет ли его план к успеху… или к катастрофе.
Ветер на высоком хребте усилился, шурша в лесу у них под ногами. Лэнгдон на мгновение замер. Он взглянул на заснеженное пространство за деревьями — парк Фолиманка, — который тянулся на восток от гряды.
Бастион "Распятие" выглядел призрачно. Его контур резко выделялся на фоне темнеющего вечернего неба. Пока они с Кэтрин шли к главному входу, Лэнгдон почувствовал тень сомнения, но тут же напомнил себе, что привело его сюда.
Истина открылась ему у заброшенного бассейна в резиденции посла. Посол разорвал договоры о неразглашении, позвонил Финчу по громкой связи и убедительно солгал, что его указания выполнены. Затем, к удивлению Лэнгдона, Финч приказал Нагелю отправить морских пехотинцев к бастиону "Распятие" для охраны периметра.
Пока Лэнгдон размышлял, в голову пришла вторая мысль. Ранее Яначек сообщил ему, что система наблюдения Праги не подтвердила прибытие Кэтрин в бастион, потому что — к досаде капитана — вездесущая система камер столкнулась с беспрецедентной "мертвой зоной", затемняющей пространство вокруг лаборатории Гесснер.
Теперь все сложилось, и Лэнгдон начал сомневаться в статистической малой вероятности того, что частная лаборатория Гесснер расположена на хребте прямо напротив "Порога" — секретного проекта, в котором она работала.
Для Лэнгдона логика размещения секретного разведывательного объекта под парком Фолиманка была понятна — естественная маскировка, доступ к ресурсам, существующая инфраструктура, — но ему было сложно поверить, что "Порог" построен с единственной точкой доступа… только
Именно тогда посол сообщил неожиданный поворот: организация, которая тайно приобрела бастион для Гесснер, была не кем иным, как "Q". Инвестиционная фирма предложила ей здание в рамках приглашения в ЦРУ, соблазнив возможностью руководить институтом из такого уникального исторического места.
Большинство средневековых бастионов имели уникальную архитектурную особенность — потерну. От латинского "posterior" (задний), потерна буквально означала "чёрный ход" — потайной проход для аварийной эвакуации.
Как объяснил Лэнгдон, древний эстонский бастион в Таллине имел четырёхэтажную подземную потерну протяжённостью более мили, ведущую в подвал близлежащего монастыря. А в словенском горном замке Предъяма, по слухам, существовал шестиэтажный вертикальный ствол с примитивной лебёдкой-"лифтом" для доставки припасов, скота и подкреплений.
У Крестообразного бастиона, размышлял Лэнгдон, наверняка тоже должна быть потерна. И учитывая недавнее строительство в Фолиманке и масштабы проекта "Порог", логично предположить вертикальный ствол под бастионом.
Ранее, в машине, Лэнгдон показал Кэтрин и Нагелю на карте, что современная потерна — существовала ли она изначально или была пробурена строителями — должна опускаться прямо к границам парка Фолиманка и потенциально выходить к стенам бомбоубежища.
Расположение бастиона было идеальным. Удалённый и неприметный, институт Гесснер давал идеальное прикрытие — правдоподобное отрицание для всех, кто здесь появлялся: они просто работали в Институте Гесснер.
Кэтрин Соломон не верила своим глазам, следуя за Лэнгдоном по роскошному коридору из розового мрамора в просторный атриум с дорогой мебелью, впечатляющими картинами и панорамными окнами с видом на Прагу.
И всё же пространство ощущалось зловещим. Если предположения Лэнгдона верны, этот шикарный "Институт Гесснер" скрывает мрачный секрет — потайной вход в "Порог".
Лэнгдон направился к дальней стене и остановился вплотную к массивной скульптуре из сварных металлических блоков.
Кэтрин удивилась, когда Лэнгдон схватил скульптуру, сдвинул её в сторону, и та бесшумно скользнула по стене, открывая большую нишу с дверью лифта.
"Что такое?" — спросила она, оглядываясь. "Вон тот диван у стены... он криво стоит."
Кэтрин посмотрела на длинный белый диван.
"Утром он стоял ровно, когда я на нём сидел, — сказал он, не отрывая взгляда. — Не знаю, то ли я не заметил, то ли его сдвинули, или..." "Или ты забыл принять таблетки от ОКР?"
"Прости, — переключился он. — Эйдетизм иногда мешает."
"Видимо, — улыбнулась она. — Будем исправлять этот фэн-шуйный коллапс или всё-таки попытаемся найти эту лабораторию и спасти себе жизнь?"
"Ладно." Лэнгдон провел ее в слабо освещенную нишу.
Внутри Кэтрин заметила подсвеченную сенсорную панель рядом с дверью лифта. "Этой панелью пользуется только Бригита," — объяснил Лэнгдон. — "Так она попадает в свою личную лабораторию этажом ниже."
"Но ты считаешь, что есть еще один вход в Порог, скрытый где-то
"Да, более того, думаю, он прямо перед нами." Он указал на лифт. — "Если я прав, шахта уходит гораздо глубже — но чтобы спуститься в сам Порог, нужна RFID-карта, как та, что мы видели в портфеле Гесснер."
Он показал на изящную круглую панель из черного стекла, вмонтированную в стену прямо над клавиатурой. Кэтрин не заметила ее раньше.
"Я обратил внимание на считыватель утром, но только в резиденции посла понял его назначение. Тогда меня осенило, почему у Гесснер два способа доступа к одному и тому же лифту. Если я прав, то нам нужна только карта из ее портфеля, которую я видел ранее в ее лаборатории внизу."
Лэнгдон уже набирал код на панели.
"Так ты действительно
"
Лифт ехал подозрительно долго, но когда он прибыл, Кэтрин отметила несоразмерно большой размер кабины — странно просторной для личного пользования Гесснер.
Логика Лэнгдона пока не давала сбоев. Они вошли и спустились на один этаж.
Когда двери открылись, перед Кэтрин предстал длинный коридор с каменными стенами, полированными инкрустированными полами и современными точечными светильниками. Возникало ощущение, что Старый и Новый Свет достигли здесь какого-то неуклюжего компромисса.
Выходя, Лэнгдон указал на еще один считыватель RFID, и Кэтрин кивнула. Они двинулись вперед. Ей не хотелось видеть жуткую сцену впереди, которую Лэнгдон подробно описал, но ее уверенность в правильности его теории росла. Если он прав, план был прост: получив карту Гесснер, они спустятся к Порогу.
Они прошли мимо кабинета Гесснер и Саши, лаборатории МРТ-сканирования и двери с пиктограммой человека в VR-очках.
"Портфель Бригиты..." — голос Лэнгдона прервался. — "В конце коридора. Вместе с... ее телом."
Кэтрин взглянула на внезапно побледневшего Лэнгдона. "Ты в порядке?"
Он мрачно кивнул. "Спасибо. Просто... не хочу видеть ее снова. Сегодня утром, когда я увидел тело, то подумал, что это
Кэтрин обняла его за талию, вспоминая собственный ужас при мысли, что Лэнгдон утонул. В своих исследованиях она сталкивалась со смертью, но это всегда было мирным, ожидаемым процессом. Здесь все иное — насильственное, тревожащее. "Я стараюсь думать о теле как о пустой оболочке," — сказала Кэтрин. — "Уже не о человеке. Безжизненном манекене."
"Спасибо, учту," — ответил он, не выглядя менее встревоженным.
"Если подумать, как вид мы совершенно иррациональны в отношении тел. Даже когда от близких ничего не остается, мы бальзамируем, одеваем, хороним их, затем регулярно навещаем! Многие даже покупают роскошные гробы с мягкой обивкой, чтобы тело было 'удобно'."
Лэнгдон скептически улыбнулся. "Полагаю, это нужно скорее живым, чем мертвым."
"Да, но свидетельства переживших клиническую смерть ясно показывают: умирающие
"Может, подождешь здесь?" — предложил он, желая избавить ее от зрелища. — "Я мигом."
Оставив Кэтрин у входа, он поспешил внутрь, сознательно избегая взгляда на капсулу и направляясь к столу.
Кожаный портфель Гесснер, как и ожидалось, лежал там же. Лэнгдон думал, что придется взламывать замок, но обнаружил нечто неожиданное.
Застежки были уже оторваны... замок сломан.
Лэнгдон распахнул портфель: документы, папки, телефон — все на месте. Кроме одного. Карты RFID не было в защитном слоте. В панике он проверил слот — пусто. Перебрав содержимое дважды, он вынужден был признать горькую правду.
"Неважно," — мрачно сказала Кэтрин, неожиданно оказавшись рядом. Лэнгдон обернулся: она стояла у капсулы, глядя на тело.
"Карта Бригиты не помогла бы нам," — прошептала она. — "Она
"Что?" — Лэнгдон шагнул к ней.
"Она работает только при соприкосновении с ее пальцем." "Откуда ты знаешь?"
Кэтрин указала на окровавленные кусачки у капсулы. "Потому что тот, кто взял карту... взял и ее палец."
Оставшись одна в кабинете, посол задумчиво разглядывала записку, найденную на теле Майкла Харриса.
Лично послу США Хайде Нагель. Конфиденциально
Письмо было написано от руки, без подписи, и содержало всего две строки. Нагель перечитала его несколько раз, сбитая с толку содержанием. Она ожидала, что послание убийцы будет мрачным и угрожающим, и психологически подготовилась. Но записка оказалась краткой и удивительно сдержанной. Почти вежливой.
Пожалуйста, помогите Саше.
https://youtube/pnAFQtzAwMM
Озадаченная посол потянулась к клавиатуре и начала набирать присланный преступником URL-адрес. Будь файл на флешке или во вложении письма, Нагель никогда бы не открыла его на компьютере посольства, но публичная ссылка казалась безопасной.
Когда открылось окно YouTube, Нагель увидела любительское видео, снятое на мобильный телефон, возле какого-то длинного низкого контейнера, напомнившего ей военные транспортировочные контейнеры с жёстким корпусом, в которых перевозят тела павших. Но тело внутри
Ответ на вопрос появился мгновением позже, когда в кадре возник нападавший на Гесснер. Фигура в балахоне была закутана в черное, и, когда его лицо стало видно, Нагель буквально отпрянула от экрана. Лицо мужчины было покрыто толстым слоем глины, а на лбу проступали три буквы на иврите.
Нагель хорошо знала историю Праги, и у нее не было сомнений в том, что это было.
Когда видео подошло к своему ужасающему завершению, посол Нагель закрыла глаза. Она глубоко вдохнула, пытаясь осознать все, что только что услышала. Многое в признании Гесснер она не понимала, но одно было совершенно ясно. Секретный проект, в котором Нагель невольно участвовала, теперь мог стать достоянием общественности, и последствия были бы катастрофическими. Услышанное о программе вызвало у нее отвращение, и она только могла представлять, как отреагирует остальной мир.
Дрожа, Нагель потянулась к телефону.
Пришло время совершить очень опасный звонок.
Погруженная в бескрайнюю пустоту темноты, Саша Весна изо всех сил пыталась сориентироваться. Этот мир был для нее чужим.
Дезориентация и ощущение отрыва от собственного тела были для Саши привычными, но в таких состояниях она всегда оказывалась в полной темноте. Ни света, ни теней, никаких зрительных стимулов.
Несомненно свет. Тусклый, мягкий, далекий.
В своем затуманенном состоянии она не могла вспомнить, как оказалась в этом месте. Она чувствовала, что лежит на спине, и попыталась приподняться, но что-то тяжелое и неподвижное удерживало ее.
С нарастающей паникой Саша попыталась найти опору… но усилие лишь измотало ее, и свет стал тускнеть. Глубже, под ней, уже закрутилось обратное течение, размывая материальный мир, сковывавший ее. И тогда с непреодолимой силой волна накрыла ее, погрузив обратно в полную темноту.
Глубоко в недрах "Порога" Голем чувствовал себя лишь тенью самого себя.
Его тело все еще было в шоке.
Минуту назад, достигнув самой дальней камеры этого подземного сооружения, он испытал сильнейший эмоциональный всплеск. Знакомое покалывание в виске. Эфир сгущался… стремительно надвигался… готовый поглотить его целиком. Инстинктивно Голем сунул руку в карман плаща, чтобы достать металлический жезл, но с ужасом осознал, что жезла нет. Он вывалил содержимое карманов на пол, перебирая выпавшие предметы.
Голем понимал, что теперь полностью во власти своего состояния, и ему оставалось лишь принять неминуемый припадок. Он приготовился как мог – принял поспешные меры предосторожности, нашел безопасное место, чтобы лечь и избежать падения.
Конвульсии накрыли его с такой силой, что он потерял сознание.
Придя в себя, Голем не мог понять, сколько времени прошло. Ему потребовалось несколько минут, чтобы осознать, где он находится.
Наконец собрав силы, он поднялся в полный рост и снова оглядел потрясающее пространство вокруг. Создать нечто подобное в абсолютной тайне казалось почти невозможным, но теперь он понимал, кто стоял за всем этим.
Очнувшись от после припадочного оцепенения, Голем вернулся к тому месту, где высыпал содержимое карманов в поисках жезла. Встав на четвереньки, он стал собирать предметы один за другим, складывая обратно в карман: электрошокер Vipertek, пластиковую коробку, взятую с ближайшего рабочего стола (в ней раньше хранились гайки и болты, а теперь лежала черная RFID-карта Бригиты Гесснер… и ее отрезанный большой палец).
Как и ожидалось, отпечаток пальца Бригиты мгновенно активировал карту при соприкосновении.
Гесснер признала существование этой комнаты, и теперь, увидев ее своими глазами, Голем почувствовал новый прилив сил — ее нужно уничтожить. С еще большей решимостью он двинулся в самую дальнюю часть камеры, прошел сквозь стеклянную дверь и нашел то, что искал — нишу, отгороженную защитной решеткой.
За решеткой пол представлял собой металлическую платформу с надписью:
Системы / Коммуникации
Голем ступил на платформу и носком ботинка нажал на огромную красную кнопку в полу. Где-то внизу раздалось мягкое шипение воздуха, и платформа начала опускаться, унося его сквозь пол.
Спуск был коротким — метра три.
Когда платформа остановилась, замигали флуоресцентные лампы, освещая низкий коридор, который тянулся в обратном направлении, под сердцем сооружения. Пробираясь по тесному бетонному туннелю, Голем проходил механические блоки генераторов, насосов, вентиляционных установок и панелей управления, а также километры медных труб, воздуховодов и толсто изолированных проводов. Все это было соединено в единую экосистему, клокочущую, дышащую и мерцающую.
Несмотря на отсутствие персонала в "Пороге", сердце этого сооружения явно билось.
Кэтрин стояла у капсулы EPR, вперив взгляд в окровавленный обрубок кости — место, где у Бригиты отрезали большой палец прямо под суставом. Все мысли о входе в Порог мгновенно испарились... затоптанные ужасом от увиденного.
Зловещность отрезанного пальца меркла на фоне жуткой картины вокруг. Внутри капсулы лицо нейрофизиолога искривилось от муки, глаза смотрели в пустоту, губы оскалились. Кожа стала мертвенно-бледной. Запястья и лодыжки Гесснер были стерты до крови от попыток вырваться из липучек, а на обеих предплечьях грубо вживили катетеры. Один из них вырвался наружу, заливая руку застывшей темно-бордовой кровью.
Гесснер описывала этот прототип EPR как "модифицированный аппарат искусственного кровообращения", заменяющий кровь охлажденным физраствором, чтобы замедлить процесс умирания. Для такого обхода нужны как минимум два бедренных катетера.
Осмотрев установку, Кэтрин поняла: тот, кто это сделал, либо был полным профаном, либо намеренно хотел, чтобы процесс убил ее медленно, причиняя боль. Она содрогнулась, представив агонию Бригиты, если та не была под седативными. Да и сама машина выглядела как грубая кустарная поделка... точно не готовая к испытаниям на людях.
Когда Лэнгдон подошел, Кэтрин удивилась смартфону в его руке. — Это
Он кивнул. — Включен, но почти разряжен. Код от лифта его не разблокировал, но... — Он присел к капсуле, мрачно поднеся телефон к лицу Бригиты. — Интересно, распознает ли лицо разницу между живым и...
Телефон просигналил.
Лэнгдон встал и начал листать содержимое.
— Стой, что ты делаешь?! — воскликнула Кэтрин.
— Посол должен знать, что мы провалились, — тихо сказал он. — Мой план попасть в Порог зависел от этой карты...
— Отдай телефон! — Кэтрин протянула руку. — У меня есть идея...
Лэнгдон наблюдал, как Кэтрин быстро пролистывала устройства Гесснер.
— Бригита умна... и практична, — бормотала Кэтрин, перебирая экраны. — Это
—
— Клон NFC...
— Я не знаю...
— Near-field communication, — пояснила Кэтрин, продолжая поиски. — Технология для бесконтактного взаимодействия со сканнером RFID — Apple Pay, двери отелей, билеты в аэропорту.
Она скроллила дальше. — Сейчас большинство загружает
Логично, но Лэнгдон сомневался. — Ты правда думаешь, Бригита загрузила копию своей карты в
— Наоборот, — не отрываясь от экрана, сказала Кэтрин. — Цифровые копии безопаснее: взаимодействие шифруется, плюс можно настроить
Объяснение Кэтрин вселило надежду, но чем дольше она искала, тем мрачнее становилось ее лицо.
— Не знаю, — хмурясь, сказала она. — В ее кошельке полно карт, но ничего полезного. Вот кредитки... дебетовые... бонусные... удостоверение... доступ в гараж... проездные... спортзал... страховка...
— Спортзал, — перебил Лэнгдон. Кэтрин взглянула на него.
— Помнишь вчера? — настаивал он. — Когда я спросил о черной карте с копьем Vel? Она сказала, что это
Кэтрин вернулась к экрану, нажала на запись. Через мгновение на губах мелькнула улыбка. — Узнаешь? — протянула телефон.
Изображение клонированной карты не оставляло сомнений. Восторг Лэнгдона мгновенно угас при виде текста под ней.
ТРЕБУЕТСЯ ТРЕХУРОВНЕВАЯ АУТЕНТИФИКАЦИЯ
1) ПАРОЛЬ
— Я знаю только код от лифта, — сказал он. — Он не разблокировал телефон.
— Но здесь он может сработать, — настаивала Кэтрин. — Эта карта дает доступ в Порог — как и лифт — логично использовать тот же код.
314S159
Телефон весело пискнул, открыв следующий экран.
— Отлично! — воскликнул Лэнгдон. Вторая проверка оказалась проще.
2) РАСПОЗНАВАНИЕ ЛИЦА
Он снова поднес телефон к лицу Бригиты. Устройство пискнуло, открыв финальный запрос.
3) СКАНИРОВАНИЕ ПАЛЬЦА
Лэнгдон взглянул на искалеченную руку и замер. Кэтрин взяла телефон и, не колеблясь, приложила указательный палец.
После третьего сигнала он ожидал, что теперь можно вызвать лифт. Однако Кэтрин хмуро смотрела на экран.
— Плохие новости, — прошептала она. — Тут еще защита. — Она показала телефон. — Аутентификация действует десять секунд.
На экране таймер отсчитал до нуля. Карта деактивировалась, вернувшись к вводу пароля.
— И батарея вот-вот сядет, — добавила Кэтрин. "Буквально с минуты на минуту."
На мгновение Лэнгдон задумался, нельзя ли извлечь капельницу Гесснер, вынуть ее тело из капсулы и как-то донести до лифта.
"Мы должны найти способ проникнуть в "Порог", Роберт... Мы так близко!"
Слова Кэтрин, конечно, были метафоричны... и все же по какой-то причине он воспринял их буквально.
Усэйн Болт установил мировой рекорд, пробежав сто метров за 9,58 секунды.
Вернувшаяся Кэтрин отрицательно покачала головой, и Лэнгдон тут же изложил ей свой план.
"Ты часто бегаешь, Роберт, но в лоферах по полированному паркету?" "Стоит попробовать", - настаивал Лэнгдон. "Думаю, я смогу."
Кэтрин проверила заряд телефона и широко раскрыла глаза. "Тогда лучше получись с первого раза".
Она немедленно начала трёхэтапную авторизацию, пока Лэнгдон встал рядом, вытянув ругу как для эстафетной палочки. При третьем сигнале телефона она шлепнула гаджет ему в ладонь, и он рванул через комнату, крепко сжимая телефон. У двери он ухватился за косяк, рывком развернулся за угол и бросился в бешеный спринт по коридору, лоферы неуверенно цепляясь за гладкий паркет.
Лэнгдон пронесся мимо ванной, VR-лаборатории, томографа и кабинетов, уже замечая черный круг RFID-считывателя у лифта.
Приблизившись к лифту, он вытянул телефон перед собой... и увидел на экране обратный отсчёт.
Кэтрин вышла в коридор как раз, когда Лэнгдон на полной скорости врезался в дверь лифта и шлепнул телефон о считыватель. Он согнулся, опуская устройство, опершись руками о колени, пытаясь отдышаться.
Но когда она двинулась к нему, сгорбленная фигура Лэнгдона вдруг превратилась в силуэт при распахнувшихся дверях лифта, из которого хлынул свет.
"Ты сделал это!" - крикнула она, подбегая к Лэнгдону, который, тяжело дыша, удерживал двери.
"Что ж, профессор, - сказала она. - Я впечатлена." "Рад, что сработало... Второй попытки бы не было." "Телефон разрядился?"
"Нет...
Она улыбнулась, поцеловала его в щёку, и они вместе вошли в лифт. Дверь закрылась. Долгое время ничего не происходило.
И тогда Кэтрин почувствовала это... лёгкую невесомость в теле.
В сыром углу своего подвала директор ЦРУ Грегори Джадд обильно покрывался потом. До конца утренней тренировки на велотренажере Airdyne, который у него остался ещё со времён сенаторства, оставалось шесть минут. Его жена Маффи поставила для него новый Peloton в солярии, но Джадд предпочитал темноту и уединение. Утренние часы были временем для размышлений — обычно о том, как предотвратить глобальную катастрофу.
Когда зазвонил мобильный в держателе для стаканов, он удивился, увидев незнакомый номер. Этому номеру знали очень немногие, а тех, кто осмелился бы звонить до рассвета, было и того меньше.
Он перестал крутить педали, перевёл дух и ответил: "Да?"
"Доброе утро, директор", — прозвучал взволнованный женский голос. "Это Хайде Нагель из Праги".
"Хайде?" Звонок от бывшего старшего советника стал полной неожиданностью.
"Вы же теперь посол — зовите меня Грег".
"Никогда в жизни, сэр".
Он усмехнулся. "Ну хорошо, чем могу помочь?"
"Я хочу задать вам прямой вопрос", — начала она. "И была бы признательна за честный ответ".
Почувствовав тревогу в её взвинченном тоне, Джадд сошёл с велосипеда.
"Вообще-то я на мобильном, и вижу, что связь у нас не защищена, потому лучше бы позвонить со стационарного..."
"Я объяснила вашему дежурному, что я посол США, и это экстренная ситуация в сфере нацбезопасности".
"Экстренная ситуация? Хайде, в зависимости от того, что вы хотели обсудить, мы можем..."
"Мне следовало спросить вас об этом больше двух лет назад", — сказала она. "Но я спрашиваю сейчас". Не дав Джадду вставить слово, Нагель продолжила: "Закрытые документы, в изъятии которых меня обвинили из Лэнгли... Вы знали, что это подстава Q? Что меня использовали как марионетку в Праге?"
Джадд выдохнул — сохранять хладнокровие в стрессовых ситуациях было для него привычным делом. Он выбрал правду. "Да, Хайде, я знал".
Последующая тишина напоминала сгущающуюся грозовую тучу.
"Однако, — быстро добавил Джадд, — я узнал об этом
"Финч устроил это за вашей спиной?!"
"У него были полномочия действовать по своему усмотрению, — проговорил Джадд, шагая по подвалу. — Я был в ярости, когда узнал, но вы уже обосновались в Праге, да и соображения национальной безопасности в регионе имели значение. Взорвать ситуацию было контрпродуктивно. Вам из первых рук известно, насколько ценно для ведомства иметь своего человека в дипломатических кругах, который помогает разбираться в тонкостях зарубежной разведработы".
"Да уж, я была чертовски ценна для Финча и этого проекта — нажимала на дипломатические рычаги по первому требованию — резала бюрократию, обходила местные законы, подслушивала номера в отелях… принуждала Майкла Харриса следить за Сашей Весной".
"Вы знали, что я заставила Майкла работать на эту схему, исходя из заявлений Финча, что Саша — это
— Хватит. Я вешаю трубку.
— Это как-то связано с засекреченным объектом, который ты собираешься открыть под парком Фолиманка?
Директор Джадд замер на месте. — Посол Нагель, — ответил он, сохраняя максимум хладнокровия. — Понятия не имею, о чем ты говоришь, но предлагаю дать мне пятнадцать мин...
— Я отправила тебе ссылку на видео, — прозвучал ее каменный голос. — Получишь в офисе. И как только посмотришь, сделаешь кое-что для меня.
— С чего бы это? — бросил он вызов.
— Позвони мне после просмотра. Думаю, мои требования покажутся тебе разумными.
— Твои требования… А если я не смогу их выполнить?
— Ты директор ЦРУ. Для тебя почти нет ничего невозможного.
— Тогда это видео станет достоянием общественности, — равнодушно сказала она. — В нем подробная информация о твоем проекте, и содержание крайне неприятное. Торопись. Это публичная ссылка, и кто-нибудь ее рано или поздно найдет, скорее всего в ближайшие часы.
Хайде Нагель зашла слишком далеко. — Хайде, ты
— Я скачала файл и сделала копии. Много копий. Они в надежных руках.
— Ты с ума сошла?! — взорвался Джадд. — Я понимаю твой гнев, но с какой стати ты
— Потому что,
Джадд никогда не видел, чтобы Нагель теряла самообладание, и, честно говоря, это его напугало. Хайде Нагель была опасным противником.
— Я позвоню тебе в течение часа, — отрезала Нагель. — И если я исчезну, поверь, это видео появится в каждой новостной ленте на планете.
— Госпожа посол, я бы предложил...
Она уже положила трубку.
Нагель редко пила, особенно в середине дня, но сейчас стакан Бехеровки, налитый из офисного бара, казался оправданным. Ее руки все еще слегка дрожали, когда она села за компьютер и загрузила копию видео на рабочий стол. Для надежности она скачала вторую копию, назвав ее безобидно "Рецепты", и закопала глубоко в папках.
Затем она порылась в ящиках стола и нашла одинокую флешку — со старым PowerPoint к выступлению в Международной женской ассоциации Праги. Удалив презентацию, она скопировала видео с признанием Гесснер на флешку и поместила ее в дипломатическую папку формата А4 с печатью посольства.
Она застегнула папку на молнию и вставила пластиковое защитное кольцо в бегунок, зафиксировав его намертво. Затем заполнила поля маршрутизации, указывая адресатом…
Пока Нагель искала в кабинете надежное место для хранения запечатанной папки, она осознала, что
– Скотт! – крикнула она, направляясь к двери с мешочком в руке. Её охранник ждал снаружи и сразу же вошел.
– Мне нужно доверить тебе одно дело, – сказала она.
– Конечно, мэм, – он бросил взгляд на её руки. – Мешочек или коктейль?
Она опустила глаза.
– Конечно, мэм. – Он положил мешочек в нагрудный карман униформы и озабоченно посмотрел на неё. – У вас всё в порядке, мэм?
– Всё в порядке, спасибо. Смерть мистера Харриса меня немного… – Голос её оборвался. – Есть какие-то новости от криминалистов?
– Пока нет, мэм.
– Не могли бы вы связаться с мисс Данек и попросить её немедленно вернуться сюда?
– Конечно, мэм. – Морпех заколебался. – Но… должен предупредить, что мисс Данек была крайне расстроена, когда мы обнаружили тело мистера Харриса. Кажется, они были близки.
Сержант Кербл вышел, и Нагель вернулась к своему столу. Она сделала долгий глоток из бокала. Письмо убийцы Харриса лежало перед ней.
Голем проделал путь через узкий механизированный коридор, протянувшийся почти на сотню метров, подобно вытянутому позвоночнику под сердцем "Порога". Достигнув конца, он теперь стоял перед необычным порталом.
Дверь была стальной, овальной формы, без окон, с массивным штурвалом для герметизации. Она напоминала люк подводной лодки.
На табличке было написано:
SMES
Только для уполномоченного персонала
Накануне Гесснер раскрыл ему удивительную технологию, скрытую в этой уникальной камере. Утренний поиск Голема в сети предоставил всю остальную информацию, включая научное объяснение, почему аппарат расположен именно здесь.
Конструкция над ними была одним из немногих сохранившихся элементов бомбоубежища 1950-х годов, и туристы часто фотографировались на его фоне. Никто, конечно, не подозревал то, что недавно узнал Голем — объект был гениально перепрофилирован для нужд "Порога".
Голем на мгновение перевел дыхание, прежде чем повернуть штурвал. Без своей палочки ему приходилось быть осторожным — новый припадок здесь, в окружении стольких твердых поверхностей и острых углов, мог быть опасен.
Собравшись с силами, Голем крепко встал на ноги, ухватился за штурвал и потянул его против часовой стрелки. Колесо почти не поддалось, сдвинувшись всего на несколько сантиметров.
Он представил лицо Саши, и её невинность придала ему сил.
Стиснув зубы, он снова рванул штурвал.
Пока лифт продолжал погружаться в недра под Крепостью Распятия, Роберт Лэнгдон ощутил приступ тревоги. Он был настолько сосредоточен на задаче проникновения в объект, что толком не задумывался о маршруте, который придётся преодолеть.
Он также не имел ни малейшего представления, что их ждёт за дверями лифта. Посол говорила, что "Порог" ещё не функционирует в полную силу, и поэтому вряд ли они встретят охрану внутри. Но наверняка этого знать было нельзя.
Лэнгдон вновь вернулся к мысли о той жуткой загадке, которая возникла несколько минут назад.
Кэтрин переминалась с ноги на ногу в просторной кабине лифта. "Долгий спуск", — нарушила она тишину, видимо, нервируя даже себя этим бесконечным погружением.
Лэнгдон старался не задумываться об этом. "Телефон сел", — рассеянно заметил он, увидев погасший экран. Кэтрин забрала у него устройство и положила в свою сумку.
Наконец, лифт начал замедляться. Они прижались в углу кабины, вне поля зрения расходящихся дверей, пока кабина плавно останавливалась. Оба затаили дыхание.
Двери раздвинулись.
Съёжившись в углу, Лэнгдон и Кэтрин прислушивались к малейшим звукам или движениям снаружи, но ничто не нарушало тишину. Лэнгдон осторожно вытянул шею и выглянул наружу.
Там царила абсолютная тьма.
За узким лучом света из лифта Лэнгдон не видел абсолютно ничего. Он не подумал о том, что раз "Порог" ещё не функционирует, электричества может и не быть.
Сердце бешено застучало, когда он осторожно покинул лифт, делая неуверенный шаг в темноту. Прежде чем он успел коснуться пола, над головой ярко вспыхнули прожекторы, ослепив его. Он закрыл глаза, надеясь, что свет сработал от датчика движения… а не по команде расстрельной команды.
Постепенно он открыл глаза, всматриваясь в открывшуюся картину. Когда зрение восстановилось, он недоверчиво уставился вперед.
Они определённо покинули Крепость Распятия. Все следы старины и органики исчезли. Новый мир, в который шагнул Лэнгдон, был выверенным, футуристичным и чисто технологичным.
"Невероятно", — прошептала Кэтрин, выйдя следом. "Это выглядит дорого."
Лэнгдон предположил, что объект, видимо, финансируется через In-Q-Tel, вне бюджета, без контроля Конгресса.
Кэтрин ступила на узкую металлическую платформу перед лифтом, ошеломлённая окружением. "Это как… миниатюрная станция метро".
Вагон представлял собой длинную, узкую открытую платформу — скорее подвижный помост, чем вагон — с двумя скамьями напротив друг друга. В задней части находилось пространство для перевозки грузов, где сейчас были закреплены две инвалидные коляски.
Лэнгдон вспомнил, что под Капитолием существовала аналогичная подземная система. Но в отличие от старомодных трамвайчиков в Вашингтоне,
"На нашей стороне
Лэнгдон сразу понял, о чём она. Если транспорт здесь, значит, те, кто забрал карту Бригиты, уже побывали в "Пороге" и вернулись на нём обратно. "Ты права", — сказал он, слегка расслабляясь. "И сработали датчики движения, так что мы, кажется, одни".
Кэтрин поднялась на платформу, и Лэнгдон последовал за ней. Как только они оказались внутри, снизу донёсся низкий гул, и платформа слегка приподнялась.
"Маглев, — сказала Кэтрин. — У нас есть такая система в Калифорнии".
Как любой, кто в детстве играл с магнитами, Лэнгдон знал об отталкивающем эффекте одноимённых полюсов — в данном случае, силы, достаточной для левитации платформы и её "парения" практически без трения.
"Не вижу управления, — сказала Кэтрин. — Думаю, просто садимся?"
Другое объяснение было лишним, и Лэнгдон присел рядом с ней, оба смотря в правую сторону вагона. Через несколько секунд раздались три низких сигнала, и платформа начала двигаться, набирая скорость.
Помимо гула мотора, движение было бесшумным.
Разгон был на удивление плавным, и в считанные секунды они уже мчались через туннель, погружаясь во тьму, где царила тишину, лишь нарушаемая свистом проносящегося мимо воздуха.
Фара освещала лишь небольшой отрезок рельсы прямо перед вагоном. В темноте казалось, что они разогнались до пугающей скорости, что и мешало оценить пройденное расстояние.
Внезапно Кэтрин схватила Лэнгдона за руку и ахнула, указывая на туннель впереди.
Лэнгдон заметил это мгновением позже. Прямо по курсу, на этой одноколейной трассе, к ним приближался свет — ещё один транспорт, несущийся им навстречу.
Очевидно, они не должны были садиться на этот поезд.
"Тут должен быть аварийный тормоз!" — крикнула Кэтрин, оглядываясь вокруг. Лэнгдон в отчаянии смотрел по сторонам в поисках безопасного места прыжка, но бетонные стены плотно окружили их со всех сторон.
Ослепляющий луч фар мчался навстречу, и до лобового столкновения оставались считанные секунды. Лэнгдон и Кэтрин схватились за руки, готовясь к удару, но вдруг их вагончик плавно сместился влево, в то время как встречный поезд рванул в противоположную сторону. Состав пронесся мимо них в более широком участке тоннеля, после чего их вагон вернулся на прежнюю линию, и тоннель снова сузился до одного пути.
Лэнгдон выдохнул, сердце все еще колотилось в груди. "Это разъездной карман", - сказал он дрожащим голосом. "Автоматика".
Кэтрин облегченно вздохнула и сжала его ладонь.
Хотя разъезды позволяли обойтись без строительства двухпутного тоннеля, Лэнгдон только что оказался на несколько шагов ближе к смерти, чем ему бы хотелось.
Вагончик промчал еще с десяток секунд, затем начал замедляться и плавно остановился на такой же станции - безлюдной металлической платформе без каких- либо указателей. Когда они вышли, электронный гул стих, и транспортное средство опустилось на дюйма два в исходное положение.
"Двухвагонная система", - заметила Кэтрин. - "Значит, мы не можем быть уверены, что тот, кто вошел перед нами... уже ушел".
Он предположил, что теперь они находятся где-то под северной окраиной парка Фолиманка, примыкая к самым дальним секторам громадного бомбоубежища 1950-х годов.
Вместо лифтовых дверей на платформе был арочный проход. Лэнгдон и Кэтрин прошли сквозь него и увидели на пути внушительный КПП - рентгеновскую ленту, сканер тела, дополнительные биометрические системы, два поста охраны - сейчас все это пустовало.
До сих пор Лэнгдон нигде не видел надписей, подтверждающих, что это объект ЦРУ. Но у стеклянных дверей он разглядел аккуратно нанесенное трафаретом маленькое слово.
П
Лэнгдон потянулся к дверям, но они автоматически распахнулись, осветив коридор за ними. Свет здесь был мягче яростных прожекторов, виденных ранее. Две полосы приглушенной подсветки тянулись вдоль плинтусов, создавая впечатление взлетной полосы в аэропорту.
Безупречный пол был выложен черной терраццо-плиткой, напоминающей отполированный базальт. Стены имели серебристый металлический блеск, вероятно, хромированное покрытие, искрившееся в отражении напольной подсветки. Воздух был пропитан запахом свежей краски, бетона и моющих средств.
Быстро шагая, Лэнгдон и Кэтрин двинулись по коридору, их шаги гулко отражались от стен. Пройдя метров двадцать, они остановились на развилке, где вправо уходил ответвляющийся коридор. Выложенный бледно-зеленой плиткой, он был погружен в абсолютную темноту, и Лэнгдон различал в нем лишь несколько дверей кабинетов, за которыми зияла непроглядная тьма.
Надпись гласила: ТЕХПОДДЕРЖКА.
Внутренний голос подсказывал Лэнгдону, что рыться в кабинетах и файлах — пустая трата драгоценного времени. Им нужны были неопровержимые доказательства того, что происходило в "Пороге", и оставался лишь один путь.
Как нельзя кстати, на черной плитке перед ними Лэнгдон увидел крупную надпись: ОПЕРАТИВНЫЙ ЦЕНТР.
Пока они шли по длинному прямому коридору, впереди автоматически загорались половые светильники. Они подошли к алькову, где находилась массивная металлическая дверь с хорошо знакомым символом.
Неловко, но в 1902 году медицинская служба армии США по ошибке поместила
Кэтрин подошла и открыла дверь.
Лэнгдон последовал за ней в комплекс комнат, похожих на маленькую больницу. Кабинет медицинского оснащения был оборудован современной диагностической и визуализационной аппаратурой. Узкая кладовая была заставлена стеллажами с нераспакованными медицинскими принадлежностями. В отдельной палате с двумя койками и аппаратурой, изобилием которой не каждая реанимация могла похвастаться.
Жутковато, но дверь этой комнаты была подписана: РЕАБИЛИТАЦИЯ.
Углубившись дальше, они наткнулись на небольшой автопогрузчик с массивным ящиком в захватах. Кэтрин присела, чтобы прочитать надписи на ящике. "NIRS,— сказала она.— Спектроскопия ближнего инфракрасного диапазона. Высокотехнологичная визуализация в реальном времени".
"В медицинской клинике?" Лэнгдон ассоциировал NIRS с астрономией.
"Неврологи используют её для анализа мозговой деятельности, оценивая насыщение кислородом." Кэтрин поднялась на ноги, и в её глазах читалась тревога.
"Я не понимаю... Зачем ЦРУ понадобилось строить секретную клинику под парком Фолиманка?"
Лэнгдон размышлял о том же, когда подошёл к двустворчатой двери и осторожно приоткрыл её. Внутри было темно. Он открыл ещё немного — и свет внутри вспыхнул. Переступив порог, он очутился в предоперационной. Сквозь стеклянную стену в кабинете открывался вид на соседнюю комнату - ослепительно белую операционную. Там, зловеще нависая над операционным столом, висел аппарат, не похожий ни на что из виденного Лэнгдоном раньше.
"Я не знаю, что это за устройство..."— прошептал он, когда Кэтрин подошла сзади.— "Но выглядит оно устрашающе."
Пробка на Европейской улице тянулась бесконечно, и Финч прикинул, что до резиденции посла еще минут тридцать. Он надеялся, что Нагель создает Лэнгдону и Соломону максимально комфортные условия.
Нагель была ценным активом в Праге, и несмотря на ее обиду по поводу способа найма, она эффективно выполняла указания Финча и использовала дипломатические рычаги, когда это требовалось. Правда, она возражала против его приказа использовать Майкла Харриса для сближения с Сашей Весной.
- Зачем следить за Сашей? - спрашивала его Нагель. - Думаешь, она шпионка?
- Саша не шпионка, - честно заверил ее Финч. - И опасности она не представляет.
- Просто нужно держать ее под наблюдением... на всякий случай, - объяснил он.
Телефон Финча зазвонил - входящий вызов через Signal. Он предположил, что это Хаусмор с новостями из бастиона. Однако, увидев на дисплее имя звонящего, Финч выпрямился - на связь выходил его шеф.
- Грег, - спокойно ответил он, опуская формальности, обычно принятые при общении с директором ЦРУ. - Сюрприз.
- И неприятный, - резко парировал Джадд, явно не настроенный на светские беседы. - Дело касается Нагель. Она
- Давно знает. Как и ты.
- Как бы то ни было, я до сих пор возмущен тем, как ты ее завербовал.
- Я специально оставил тебя вне игры, Грег - для твоей же защиты, - сказал Финч.
- Чтобы оградить тебя от ответственности.
- Ценю это, но Нагель заслуживала лучшего.
- Лучшего, чем пост посла? Теперь она дипломат США! И служила нам в Праге просто великолепно. Взаимная выгода.
- Возможно, не такая выгодная, как тебе кажется. Она грозится раскрыть все, что знает о проекте.
Финчу показалось, что он ослышался. - Что ты сказал?
- Ты услышал.
- Угрожает раскрытием... Это бессмысленно.
- Она в бешенстве. И выдвигает требования.
- Но... она же
- Она заявляет, что у нее есть веские доказательства. Прислала в Лэнгли какое-то видео. Скоро поеду смотреть.
- Видео
- Я работал с ней годами, - сказал Джадд. - Она была чертовым главным юрисконсультом ЦРУ - Нагель
Финч ощутил, как неприятно сжался желудок.
- Пока никаких.
Финч задумался, правда ли это.
- Скоро поговорю с ней снова, - сказал Джадд. - Но если есть проблемы с безопасностью, решай их немедленно. Не стану напоминать, насколько катастрофичными будут последствия утечки сведений о проекте.
- Я лично занимаюсь этим. Только что прибыл в Пра... - Финч скривился, осознав, что сказал лишнее.
- Если ты в Праге, значит, уже
Как раз еду завершить дела.
- Позаботься, чтобы так и было. Лучше бы мне не жалеть о твоем назначении - это одна из важнейших операций агентства.
- Ты выбрал меня, сэр, потому что знаешь мои возможности.
- Именно... И кстати, - сказал директор, - предупреждаю. Если с Хайде Нагель что- то случится,
- Я не враг, - легкомысленно сказал Финч. - Я на твоей стороне.
- Берегись, - сказал Джадд. - Не испытывай мое терпение.
Связь прервалась, и Финч застыл в ошеломленном молчании, пока машина мчалась к Праге.
Потерявший терпение, он набрал номер посла Нагель.
Вызов сразу перешел на голосовую почту, не прозвонив ниразу.
Тревожно разволновавшись, он набрал Хаусмор в Крестообразном бастионе, и, к счастью, трубка стала звонить. Однако после восьми гудков перешла на автоответчик.
Финч сунул телефон в карман и надолго задумался, глядя на силуэты города за окном.
Затем принял решение.
- Меняем планы, - сказал он водителю. - Пропускаем резиденцию. Вези в Крестообразный бастион.
Машина, возвышавшаяся в центре подземной операционной, напоминала футуристическое орудие пыток. Четыре роботизированные руки с клешнеобразными пальцами выступали из сплетения кабелей, смонтированного на потолке прямо над единственной хирургической койкой.
Механические клешни готовы были вонзиться в того несчастного, кто окажется на каменном ложе внизу.
Но самое пугающее в этом устройстве было не роботизированные конечности, а система фиксации пациента. На койке висели десяток толстых липучих ремней, предназначенных обездвижить руки, ноги и грудь. А на одном конце койки металлическая дуга с пятью тонкими стержнями, расходящимися под разными углами — винтами для фиксации черепа. Лэнгдон содрогнулся. Он не мог себе представить ужаса оказаться пристегнутым здесь, с закрепленным черепом, пока механическое чудовище нависает над лицом.
— Невероятно... у них робот-нейрохирург, — сказала Кэтрин. — Первый такой назывался "да Винчи", ты наверняка помнишь.
Лэнгдон смутно припомнил газетные публикации.
Кэтрин подошла к фиксатору черепа, разглядывая торчащие винты. — Напоминает мой кошмарный сон.
— Пульт управления здесь, — Кэтрин подошла к стеклянной перегородке и заглянула внутрь.
Лэнгдон присоединился к ней. За стеклом три эргономичных кресла стояли перед мониторами с ЖК-козырьками для стереоскопического 3D-изображения. Рядом — безупречно выстроенная коллекция блестящих стальных устройств ввода: мышь, трекбол, электронный стилус, монтажный контроллер, консоль и джойстики. На подносе с пометкой HOLOGRAPHICKINETICS лежала пара сетчатых перчаток.
— Потрясающе, — прошептала Кэтрин. — Я знала, что роботизированная хирургия развивается, но это устройство опережает всё, что я когда-либо слышала, на годы вперёд.
Лэнгдон задумался, не Гёсснер ли его сконструировал.
— Боже, нет, — Кэтрин покачала головой. — Установка чипа RLS — элементарная процедура, это даже не нейрохирургия. Его просто помещают в углубление размером с большой палец; он не контактирует с мозгом. — Она снова подошла к устройству на потолке, осматривая его с разных углов. — Нет... это совершенно другой уровень. Это для
Лэнгдон кивнул, вспоминая, как держал голову Саши во время приступа. — В основном скрыты волосами, но да.Я предположил, что они были от травм, но позже она упомянула, что у Гесснер возникли небольшие осложнения при имплантации её чипа; операция прошла успешно… но оказалась чуть более инвазивной, чем планировалось.
"Чуть?" — Кэтрин снова взглянула на робота-хирурга. — "Эта машина не новая, её уже использовали, и мне неприятно это говорить, но Саша была бы идеальным испытательным субъектом. Наивная, без семьи, вряд ли будет задавать вопросы о последующих процедурах, рекомендованных знаменитым врачом, спасшим ей жизнь и теперь платящим ей зарплату".
Эта мысль показалась Лэнгдону отвратительной, но он заставил себя сосредоточиться на текущей задаче. — "Ты видишь здесь
Она покачала головой. — "Пока нет. И здесь нет ничего особенно компрометирующего, что можно было бы взять с собой в качестве доказательства их действий. Всё, что я могу сказать — они проводят очень сложные, внутренние операции на мозге".
Они быстро вышли из медицинского блока, вернувшись в коридор с чёрной плиткой, углубляясь дальше в "Порог".
Они достигли ещё одной ниши, в которой тоже была дверь, но эта дверь была покрыта толстым слоем акустического поролона.
— "Иммерсивные вычисления", — прочитала Кэтрин табличку рядом с дверью.
— "Это может быть что-то важное".
Не зная, чего ожидать, Лэнгдон последовал за Кэтрин в комнату, стены, потолок и пол которой, казалось, были покрыты чёрным ковром. Единственный свет исходил от приглушённой подсветки плинтусов, которая загорелась, когда они вошли.
Посередине комнаты стоял ряд из восьми необычно глубоких кресел с ремнями безопасности через плечо. Каждое из них покоилось на собственном клубке гидравлических рычагов и клапанов. — "Они на карданах", — сказал Лэнгдон. — "Эти кресла двигаются".
Кэтрин кивнула, приближаясь к ним. — "Иммерсивные вычисления — это, по сути, продвинутая виртуальная реальность. Движение этих кресел синхронизировано с изображениями и звуком, который подаётся в
Кэтрин направилась к компьютерному терминалу в конце комнаты. — "Данные, необходимые для запуска этих VR-симуляций, огромны, и, скорее всего, они работают на более мощной системе… например, на той". — Она указала на стеклянное окно с рядами компьютеров за ним. — "Хотя подозреваю, что доступ ко всему осуществляется здесь, с этого терминала". — Кэтрин села и включила компьютер.
Лэнгдон присоединился к ней, пока они ждали загрузки терминала. — "Ты упоминала VR в своей рукописи?"
Кэтрин взглянула на него и кивнула. — "Пару раз, да, но только вкратце. Я однажды участвовала в VR-эксперименте в Princeton Engineering Anomalies Research, и этот опыт повлиял на моё решение изучать нелокальное сознание. Так что я написала об этом".
— "Правда? Это кажется релевантным".
— "В принципе, возможно", — сказала она скептически. — "Но не..."
— "Расскажи", — настаивал Лэнгдон.
— "Ну… как ты знаешь, цель VR — по сути, обмануть мозг, заставив его
— "Я как-то пробовал виртуальный скалолаз", — сказал Лэнгдон. "Я буквально оцепенела от страха".
"Точно. Ваш разум
"Что это было?"
Она оторвалась от компьютера и улыбнулась. "Если говорить просто… я ощутила своё сознание — и оно было нелокальным".
Кэтрин никогда не забудет тот первый волшебный момент "отделения от себя". Этот опыт изменил её жизнь, укрепив её интерес к изучению сознания.
Эксперимент начался с того, что её преподаватель в Принстоне попросил Кэтрин встать одной в пустой комнате. По селектору он велел ей надеть VR-очки. Когда она это сделала, её мгновенно перенесло на огромный луг, где она стояла среди цветов и деревьев.
Картина была идиллической… с одним неожиданным поворотом. Она больше не была одна.
В двух шагах от неё стояла её точная…
Затем голос преподавателя по селектору велел Кэтрин протянуть руку и положить её на плечо своего призрачного двойника. Это смутило Кэтрин.
Эффект был совершенно дезориентирующим, и её мозг внезапно задался вопросом:
Вид её руки, лежащей на плече
В тот момент Кэтрин испытала блаженное ощущение, что её сознание свободно и не нуждается в физической форме для существования. Даже после возвращения к своему подлинному
Несмотря на мощный эффект, Кэтрин узнала, что иллюзию было довольно просто создать. Когда она надела VR-очки и встала на место, лаборант бесшумно вошёл в комнату и встал прямо перед Кэтрин. Когда она подняла руку, чтобы прикоснуться к своему "призрачному двойнику", Кэтрин невольно положила ладонь на плечо лаборантки, которая в тот же миг
Разумеется, это не был
Пока Кэтрин заканчивала свой рассказ, компьютер загрузился до экрана приветствия.
— Запаролено, — вздохнула Кэтрин. — Я этого боялась. Пока мы не знаем, какие симуляции они здесь проводят, нельзя даже предположить, связано ли это VR- пространство с моей книгой.
Лэнгдон опустился на металлический стул у стола и сделал несколько попыток угадать пароль. Безуспешно. В итоге он отрицательно покачал головой и поднялся. — Может, они симулируют внетелесный опыт? Как в твоем случае? Это ведь пересекается с эпилепсией, Сашей и удаленным набл...
— Верно, но... — Кэтрин внимательно осмотрела шлемы и кресла на шарнирах. — Чувство подсказывает, что здесь происходит нечто
Ее взгляд переметнулся к панорамному окну и компьютерному залу за ним. Она подошла и попробовала открыть металлическую дверь рядом, но та была заперта. Прижавшись лицом к стеклу, Кэтрин рассмотрела помещение: стойку с серверами, контейнеры с электронным оборудованием и холодильник с прозрачной дверцей, уставленный разноцветными флаконами.
И вдруг она резко отпрянула. — Что за чёрт?! Лэнгдон поспешил к ней. — Что там?
—
Лэнгдон всмотрелся в восемь передвижных стоек для капельниц из нержавеющей стали.
— Инфузионные системы, — взволнованно прошептала Кэтрин. — И холодильник полный препаратов! Здесь совмещают внутривенные препараты с виртуальной реальностью.
— И... это необычно?
— Очень! Такие эксперименты с двойным воздействием могут серьезно повредить мозг. Передозировка способна буквально изменить его физиологию...
— Изменить...
— Зависит от препаратов, — ответила Кэтрин, вглядываясь в стеклянный холодильник и безуспешно пытаясь прочитать этикетки. — Роберт, мне нужно попасть туда и выяснить,
Лэнгдон на секунду задумался, затем кивнул. — Отойди. — Он направился к столу,вернулся с тяжелым металлическим стулом и прицелился в окно.
— Погоди, ты что...
— Мы и так уже по уши влипли, — пожал он плечами. — Разбитое окно погоды не сделает.
С этими словами он развернул корпус и запустил стул в стекло, как молот в легкой атлетике. Стул врезался в окно, и стекло частично разлетелось вдребезги.
Кэтрин вздрогнула, ожидая срабатывания сигнализации, но в "Пороге" по-прежнему царила зловещая тишина.
Лэнгдон подошел к окну и локтем выбил оставшиеся осколки. Затем осторожно просунул руку, нашел ручку и открыл дверь изнутри.
— Не элегантно, но эффективно, — усмехнулся он. — Прошу вас, доктор.
- Как продвигается допрос? — спросил Фокман, когда Алекс Конан снова появился в его кабинете. Волосы техника казались еще более взъерошенными, и на мгновение Фокман задумался, не постарел ли парень с тех пор, как впервые заявился к нему прошлой ночью.
— Все нормально, — устало ответил Алекс. — Мой начальник знает, что я не виноват, но хочет поговорить с тобой. Я сказал, что ты уже ушел домой.
— Спасибо.
— Есть какие-то новости от Роберта Лэнгдона?
— К счастью, да. Он написал на почту. Они оба в порядке. Алекс удивился. — Он не
Фокман покачал головой.
— А список инвестиций In-Q-Tel? Есть пересечения с работами доктора Соломона?
— Нет. Искусственный интеллект выдал полную ерунду. Определенно не мой фаворит.
— Возможно, у меня кое-что есть для тебя, — он открыл ноутбук, который держал в руках. — Я подумал, что твой ИИ искал только то, что доктор Соломон
Фокман не знал о фракталах ничего, кроме того, что это замысловатые узоры из бесконечно повторяющихся элементов.
"Последние три года, — сказал Алекс, доставая телефон, — компания Q активно инвестировала во фрактальные технологии, а Кэтрин…" Он запустил видео и показал экран Фокману.
На экране появилась Кэтрин, сидящая на сцене вместе с другими спикерами и логотипом IONS за спиной. "Вы задаете интересный вопрос, — сказала Кэтрин, обращаясь к кому-то в зале. — Совпадение, но в книге, над которой я работаю, посвященной человеческому сознанию, я подробно
Фокман насторожился.
"Как вам известно, — продолжила она, — фракталы обладают удивительным свойством: каждый их фрагмент при увеличении оказывается точной уменьшенной копией целого — бесконечное повторение самоподобия. Другими словами, каждая отдельная точка содержит
"Вот суть", — сказал Алекс, останавливая видео.
Фокман сомневался. "Алекс, я сомневаюсь, что интерес ЦРУ к фракталам как-то связан с единством Вселенной и человечества".
"Согласен, но
"Логично", — согласился Фокман. "Я покопаюсь.Спасибо".
"Дай знать, если найдешь что-то. Мне надо бежать".
Специалист поспешил вернуться к допросу, а Фокман — к компьютеру. Снаружи дождь усиливался.
Кэтрин остолбенело смотрела на содержимое холодильника — в нем в огромном количестве были собраны сильнодействующие наркотические препараты. Помимо нескольких веществ, которых она не смогла опознать, Кэтрин увидела флаконы с диэтиламидом, псилоцибином и ДМТ — активными компонентами ЛСД, волшебных грибов и аяхуаски. Она также заметила контейнеры с дистиллированным экстрактом шалфея предсказателей и МДМА — оба вещества в такой форме являлись запрещенными.
Сочетанные VR/наркотические терапии строго регулировались в медицинской сфере, поскольку их последствия пока оставались неизученными. Во многих случаях совместная стимуляция оказывалась настолько мощной, что вызывала быстрые и непредсказуемые изменения структуры мозга. Нейробиологи уже начали фиксировать тревожащие структурные изменения в мозге молодых людей, совмещавших компьютерные игры с приемом дизайнерских наркотиков.
Новое поколение искателей острых ощущений надевало потребительские VR-очки и проводило часы, куря марихуану, виртуально паря в космосе... нюхая кокаин на виртуальных американских горках... или испытывая эффект "края" от различных наркотиков-дисторантов во время просмотра VR-порно. Бесчисленные предупреждения оставались гласом вопиющего в пустыне — переживания оказывались чрезвычайно аддиктивными.
В прошлом году на Кэтрин освистали, когда она объяснила аудитории технически подкованных геймеров, что длительное воздействие гиперреалистичных шутеров от первого лица не только формирует восприимчивость к откровенному контенту, но и
Освистали еще громче, когда она сообщила о новых исследованиях, согласно которым неутолимое потребление интернет-порнографии физически изменяет молодые умы — "по сути, наращивая мозоль на человеческом либидо", снижая чувствительность к реальному сексу. В результате возбуждение, даже у молодых людей, можно достичь лишь при помощи ошеломляющего количества и разнообразия стимулов.
Лэнгдон стоял рядом, изучая флаконы в холодильнике. — Для чего наркотики?
— Конкретно не уверена, но некоторые из этих субстанций — не шутки, сильнейшие галлюциногены. — Она огляделась, мысли теперь неслись галопом. — Если бы мне пришлось гадать, я бы сказала, что это помещение построено специально для одной цели:
— Извини —перепрограммировать?
Она кивнула. — Это называется нейропластичностью. Наш мозг физически
— Перепрограммировать мозг...
Кэтрин знала, что мозг гуру медитации, практикующего всю жизнь, анатомически уникален — годы медитации постепенно изменили его, давая возможность по желанию входить в состояние глубокого покоя. По сути,
— Роберт, мне пришло в голову: если "Порог" будет раз за разом погружать испытуемого в искусственно вызванное внетелесное состояние —
Ее слова повисли в тишине подземного помещения.
— Нелокальный... — наконец сказал Лэнгдон. — Это определенно перекликается с твоей книгой.
— Да, определенно.
— Саша никогда не упоминала ничего подобного.
— Она могла не помнить, даже не осознавать... — голос Кэтрин дрогнул, когда она указала в холодильник. — Видишь? Это рогипнол.
— Препарат для изнасилований на свиданиях?
Она кивнула. — Он серьезно ухудшает функции памяти и вызывает антероградную амнезию — подопытные сохраняют функциональность, но практически не могут вспомнить, что происходило.
Лэнгдон смотрел с ужасом. — Саша говорила, что у нее проблемы с памятью. Она думает, это из-за
— Возможно, так и есть, — ответила Кэтрин. — Но если Саше регулярно давали рогипнол, у нее должна быть серьезная потеря памяти... может, даже не осталось воспоминаний о посещении этого места.
— Может, поэтому в транспорте было кресло-коляска? Они могли возить Сашу туда и обратно?
— Вполне вероятно, — сказала Кэтрин. — Это заставляет меня вспомнить того эпилептика, о котором ты говорил — того, кого Бригита привезла из того же учреждения? Возможно, она сказала Саше, что он отправился домой, но эти наркотики невероятно опасны...
Лэнгдон уже направлялся к двери. — Все начинает обретать смысл, — сказал он.
— И если мы правы... и найдем доказательства, что ЦРУ экспериментирует над ничего не подозревающими подопытными...
Вернувшись в коридор, Лэнгдон рвался глубже на территорию "Порога". Основной коридор резко поворачивал направо, и он видел два меньших ответвления налево. Комплекс превращался в лабиринт.
Он понимал, что им нужно быть предельно внимательными, если они собирались отсюда выбраться.
На повороте они свернули направо, следуя главному коридору. Снова, как только они вступили в темное пространство, зажглись напольные огни.
Неподалеку двойные двери преграждали коридор. Лэнгдона успокоило, что овальные окна на дверях оставались темными — казалось, помещение за ними было неосвещенным.
Они вошли через двустворчатую дверь в новую темноту, и снова зажглись половые огоньки, обнажая очередной отрезок коридора. Но здесь что-то было иным…Воздух оказался примерно на десять градусов холоднее и отдавал легкой углекислотной ноткой, характерной для музейных помещений.
Второе, что заметил Лэнгдон: коридор был тупиковым. Слева, примерно посередине, находилась единственная ниша, которая, судя по всему, вела в еще один некий комплекс помещений.
Лэнгдон понял: если они не найдут то, что искали,
Продолжая идти, Лэнгдон пытался определить, в какой именно части под парком Фолиманка они сейчас находятся. Он разглядывал глухую стену в конце коридора, задаваясь вопросом: не бродят ли сейчас по ту сторону туристы в общедоступной части убежища…не подозревая о зловещем сооружении, скрытом буквально у них под боком.
Они свернули в единственную нишу и резко остановились. Перед ними была массивная стеклянная вращающаяся дверь с толстыми резиновыми уплотнителями для поддержания качества воздуха. Она напоминала вход в очередную лабораторию, но пространство за ней поглощала кромешная тьма.
— RTD, — прочитала Кэтрин нанесённые трафаретом три буквы над вращающейся дверью. — Звучит многообещающе.
— Разве? — Единственное, что ассоциировалось у Лэнгдона с аббревиатурой RTD
— это школьные уроки математики.
— Research and technical development — это европейский аналог R&D, — пояснила она, вглядываясь в тёмное стекло. — А значит,
Директор ЦРУ Грегори Джадд гнал джип Grand Cherokee своей жены по Джорджтаун-пайк в сторону штаб-квартиры Лэнгли. Его обычный водитель не был готов в этот ранний час, а Джадд не мог ждать. Несмотря на неприязнь к методам Финча, директор обязан был думать сначала о стране... и большинство американцев даже не представляли, каким угрозам она подвергалась.
В последние годы их врагам требовались лишь примитивные инструменты соцсетей, чтобы влиять на умы и решения миллионов. Его агентство фиксировало иностранное вмешательство в выборы, потребительские привычки, экономические решения и политические тренды. Но те атаки меркли перед надвигающейся бурей.
Русские, китайцы и американцы
Теперь, мчась к Лэнгли, он размышлял, что такого взрывоопасного посол Нагель отправила на его защищенный сервер, что могло бы поставить ЦРУ в безвыходное положение.
Он мог предположить лишь одно: она каким-то образом узнала, что они делали в "Пороге". Если это правда, Джадду придется сделать все возможное, чтобы заставить ее молчать. Разоблачение такой информации вызвало бы взрывной, всемирный резонанс.
Гонка пси-вооружений вышла бы из-под контроля.
Глубоко под парком Фолиманка Голем сидел, прислонившись спиной к тяжелой металлической двери, переводя дыхание.
Когда пульс замедлился, он осторожно поднялся и ухватился за массивный штурвал на двери. Затем со всей силы начал вращать его, пока не услышал, как сдвинулся тяжелый запор. Голем толкнул стальную дверь вовнутрь. Из темноты хлынул ледяной ветер, развевавший полы его плаща, когда он, опустив голову, шагнул сквозь герметичный проем. Зажегся свет, и он с усилием закрыл дверь.
Ветер мгновенно стих.
В укрепленном бункере стоял пронизывающий холод, но это была не система кондиционирования - внутрь просачивалась пражская зима. В потолке зияло круглое отверстие больше двух метров в диаметре, ведущее в вертикальную шахту, которая поднималась через несколько этажей земли к замаскированному выходу в центре парка Фолиманка.
Голем видел этот выход много раз.
Шахта выходила на поверхность, возвышаясь на три метра, и была увенчана перфорированным бетонным куполом. Десятилетиями для посетителей парка она напоминала гигантскую торпеду, торчащую из земли.
Путеводители честно называли ее вентиляционной шахтой заброшенного бомбоубежища, но несмотря на многочисленные просьбы убрать "торпеду" как напоминание о Холодной войне, анонимные художники нашли иное решение. Превратив ее объект искусства - в дань уважения голливудской звезде - дроиду R2-D2 из
R2-D2 стал достопримечательностью парка Фолиманка, перед чьим серебристо- голубым корпусом фотографировались туристы. Власти согласились сохранить объект: ведь первый термин "робот" придумал как раз чешский писатель Карел Чапек в пьесе 1920 года.
Конечно, внешне никто не догадался бы, что бывшая вентиляционная шахта теперь выполняла совсем другую функцию - служила аварийной системой, позволяя не воздуху
Монотонный стук дождя по окнам Фокмана будто аккомпанировал его провалу. Исследовав все фрактальные проекты In-Q-Tel, он так и не нашел ничего, что могло бы быть связано с записями Кэтрин.
Фокман раздраженно тряхнул головой, ощущая, как усталость проникает в кости. Он не мог знать наверняка, но подозревал, что причина атаки скрыта в чем-то более важном, чем фракталы.
Когда Лэнгдон и Кэтрин прошли через вращающуюся дверь в здание RTD, они оказались в небольшом предбаннике — безупречно чистом стеклянном помещении с полками для обуви, шкафчиками и набором крючков с белыми комбинезонами. Также здесь имелись два "воздушных душа" — закрытые кабинки с мощными струями фильтрованного воздуха, сдувающими частицы и загрязнения с одежды и кожи.
Только здесь "святилищем" было, судя по всему, то, что находилось за стеклянной стеной прямо перед ними, вход в которое отмечала вторая герметичная вращающаяся дверь вместо готической арки.
Кэтрин уже проходила через вторую дверь, и Лэнгдон последовал за ней. Галогенные лампы, вспыхнувшие над головой, были ярчайшими из тех, что ему доводилось видеть. Их сияние усиливалось содержимым комнаты: практически
— Это чистая зона, — сказала Кэтрин.
Ряд за рядом столов были уставлены идеально организованными инструментами, электронными устройствами и механизмами в защитных пластиковых кожухах. Компьютерные системы выглядели сложными, но все экраны оставались темными.
Кэтрин направилась к центру комнаты, а Лэнгдон двинулся вдоль боковой стены, остановившись у окна, чтобы заглянуть в соседнее помещение. За стеклом располагалась какая-то биологическая лаборатория — микроскопы, колбы, чашки Петри — большая часть оборудования была еще не распакована. У дальней стены — в собственном изолированном стеклянном боксе — стоял прибор, который Лэнгдон раньше никогда не видел.
Хрупкое на вид устройство состояло из сотен длинных стеклянных ампул, вертикально свисавших сквозь перфорированную платформу. Каждая, судя по всему, была соединена с корпусом машины сверху через тончайшую трубку. Это смутно напомнило Лэнгдону систему точного капельного полива, которую он когда-то видел на выставке индиго.
— Иди сюда, — позвала Кэтрин, стоя у большого устройства высотой около метра, напоминавшего какую-то футуристическую штуковину от Руба Голдберга. Лэнгдон подошел и стал разглядывать прибор.
— Это фотолитограф, — пояснила она.
Лэнгдон почувствовал, что его знание греческого вот-вот подведет. — Значит, это прибор… который пишет на камнях… светом?
— Точно, — кивнула она. — При условии, что свет — это глубокий ультрафиолет… а камень — это пластина из
— По моим предположениям, — сказала Кэтрин, — это имплантаты для
Мысль озадачила его, но он быстро уловил связь."Робот-нейрохирург…"
"Вот именно. Кажется, я ошибся, предположив, что он извлекает образцы мозга. Теперь очевидно, что этот робот предназначен для
В светлой комнате повисло тягостное молчание.
"Разве вы не говорили, что мозговые импланты — это
"Чипы против
Лэнгдон подумал о Саше, и его охватило смутное беспокойство. Он задался вопросом, не вживили ли ей экспериментальный чип — возможно, под видом лечения эпилепсии. Она и понятия не имела бы, что на самом деле находится у нее в голове… или даже что существует организация "Порог".
"Если Гесснер соврал, — сказал Лэнгдон, — и имплант, который она установила Саше, на деле оказался более продвинутым подчерепным чипом…"
"Тогда этот чип легко мог бы служить стимулятором RLS, контролируя эпилептические припадки Саши, но в то же время… обладать множеством других функций".
"Боюсь спросить… каких, например?"
Кэтрин постучала указательным пальцем по крышке фотолитографического аппарата, задумавшись. "Без осмотра чипа сказать невозможно, — ответила она. — Но похоже, они как раз начали их здесь производить. Думаю, Саша и тот другой подопытный, вероятно, были их первыми пациентами… пробным экспериментом и доказательством концепции перед тем, как вывести это производство на полную мощность".
Услышанное глубоко потрясло Лэнгдона.
"Что бы они ни делали, — продолжила Кэтрин, — всё прошло успешно, потому что "Порог" явно готовится к масштабной операции". Она оглядела комнату и нахмурилась. "К сожалению, здесь нет ничего конкретно компрометирующего. Мы лишь видим, что ЦРУ разрабатывает какой-то мозговой имплант — проект, который вряд ли кого-то удивит".
Лэнгдон читал достаточно научных статей, чтобы знать: вживляемые чипы, несмотря на ассоциации с киборгами и научной фантастикой, уже реальны и поразительно совершенны.
Такие компании, как Neuralink Илона Маска, работают с 2016 года над созданием так называемого H2M-интерфейса — "человек-машина", — устройства, преобразующего данные из мозга в понятный бинарный код. Первым серьёзным достижением Маска стала имплантация чипа Neuralink обезьяне, которую затем научили играть в компьютерную игру
Когда Neuralink наконец получил разрешение FDA на испытания на людях,тридцатилетнему парализованному Нолану Арбо имплантировали устройство PRIME,и оно чудесным образом вернуло пациенту значительную часть двигательных функций. К сожалению, через сто дней электронные нити чипа — металлические датчики, связывавшие чип с нейронами мозга, — отсоединились, видимо, отторгнутые биологическими нейронами, которые должны были контролировать. Тем не менее, это был огромный шаг вперёд.
Другие гиганты вроде Synchron Билла Гейтса и Джеффа Безоса, а также Neurotech от BlackRock создавали менее инвазивные, более специализированные чипы, обещая фантастические результаты: излечение слепоты, паралича, неврологических расстройств вроде болезни Паркинсона и даже возможность "печатать силой мысли".
Хотя Лэнгдон пока не понимал связи этой технологии с человеческим сознанием и работой Кэтрин, он не сомневался, что мозговые чипы критически важны для военной разведки — управление дронами силой мысли, телепатическая связь на поле боя, бесконечные возможности анализа данных. Поэтому неудивительно, что ЦРУ инвестирует в такие разработки колоссальные средства.
Лэнгдон вспомнил то, что видел в Барселонском супер-компьютерном центре, где моделирующее программное обеспечение предсказывало будущее развитие человеческого рода: ЛЮДИ СОЛЬЮТСЯ С ДРУГИМ БЫСТРО ЭВОЛЮЦИОНИРУЮЩИМ ВИДОМ… ТЕХНОЛОГИЕЙ.
— Хорошо, тогда ключевой вопрос: как это связано с вашей рукописью? — настаивал Лэнгдон, желая найти связь. — Вы писали о компьютерных чипах?
— Немного, — ответила она, явно раздражённая, — но там нет ничего, что могло бы заинтересовать или представлять угрозу для этой программы.
— Вы уверены?
— Да. Я упомянула мозговые импланты только в последней главе, и то в теоретическом ключе, как размышление о будущем ноэтической науки.
—
Лэнгдон как-то слышал, что технологии, доступные разведсообществу,
— Возможно, но не
Кэтрин вздохнула. — Это была фантазия, связанная с моими открытиями о ГАМК. Помните, мы говорили, что мозг — это приёмник… своего рода радио, улавливающее сигналы из окружающего мира — из Вселенной?
Лэнгдон кивнул. — А нейромедиатор ГАМК действует как
— Именно так, — подтвердила она. — Поэтому я предположила, что однажды, в далёком будущем, мы научимся создавать имплант, который сможет
— Невероятно, — сказал Лэнгдон. Сама мысль об этом была захватывающей. — И это ещё
— Боже, конечно нет! — воскликнула она, качая головой. — Самые передовые исследования ноэтики даже близко не подошли к этому. Для начала нам нужно было бы точно доказать теорию о Всемирном Сознании, или Акашическом Поле, или Anima Mundi — или как там ещё называют поле сознания, которое, как предполагают, окружает всё сущее.
— Во что
— Верю. Мы пока не можем
"И делает лёгкой мишенью для скептиков."
"Да. У нас нет количественного метода, устройства или технологии, способных принимать сигналы из космической сферы. Только
Лэнгдон смотрел на неё с благоговением. Идея Кэтрин была не просто несомненно гениальной — она могла наконец объяснить,
"Кэтрин, — проговорил он, — Threshold выводит изучение сознания на новый уровень, а твоя книга могла сорвать крышку с центрального элемента их секретной технологии."
"Нет шансов, — возразила она. — Как я уже говорила, чип, который я описала,
"Но научный прогресс ускоря..."
"Роберт, поверь мне, полная физическая интеграция недостижима. Это было бы равноценно подключению каждой отдельной лампочки на Земле к
"Как когда-то было невозможно расщепить атом..." — парировал Лэнгдон. — "Но наука имеет привычку находить решения, особенно при неограниченном бюджете. Вспомни Манхэттенский проект."
"Огромная разница... Ядерные технологии уже
"Наноэлектрический... что?"
"Вот именно — это даже не
"А создать искусственные нейроны нельзя?"
"Нет, мы даже близко не подошли. В прошлом году двое парней из Швеции потрясли мир, заставив венерину мухоловку открываться и закрываться с помощью химической стимуляции нейрона. Всего один бинарный импульс — и это вызвало научный шок по всему миру. Вот где находится современная наука, Роберт, и до искусственного нейрона её отделяют поколения разработок."
Лэнгдон уже направлялся к окну биологической лаборатории, которую заметил несколькими минутами ранее. "Теоретически, — спросил он, — как бы ты создавала искусственные нейроны...
Она задумалась. "Наноэлектрический биофиламент? Ну, это был бы биологический филамент, так что его пришлось бы
Лэнгдон остановился у окна и вгляделся в аппарат с сотнями длинных стеклянных пробирок и трубок. "В жидкой суспензии, я полагаю?"
"Да. Хрупкие микроструктуры всегда выращивают в суспензии."
"Тогда, думаю, тебе стоит подойти сюда, — сказал он, подзывая её к окну.
"Похоже, Threshold выращивает
Эверетт Финч ворвался в повреждённый вход бастиона Круцификс и ринулся по коридору в стеклянный атриум.
Пересекая зал, он почувствовал, как в кончиках пальцев активировались биометрические датчики карты, но резко остановился, вспомнив, что у Хаусмор — да и
В последний раз он набрал номер Хаусмор.
Едва Финч сделал звонок, как рядом запищал телефон.
Финч подошёл к дивану, но телефона не увидел. Звонок умолк, и он набрал снова.
Телефон снова запищал.
Финч присел, чтобы заглянуть под стильную мебель.
Вглядевшись в темноту, он мгновенно понял: на Трешхолд напали.
Навстречу ему смотрели мёртвые глаза — безжизненный взгляд его полевого агента Сьюзен Хаусмор.
В ледяном хранилище Голем созерцал мощную машину перед собой. Блестящий металлический корпус устройства представлял собой выпуклое кольцо из полированного алюминия, занимавшее почти весь бетонный зал. Пять метров в диаметре и метр в высоту — машина напоминала гигантский металлический пончик. Эта необычная форма — технически "тороидная", как Голем выяснил утром — оказалась самой эффективной для обмотки сверхпроводящих катушек, позволяющей создать магнитное поле, способное хранить колоссальные объёмы энергии.
Это был тайный источник энергии Трешхолда.
Этим утром Голем узнал: энергия, введённая в тороидальное магнитное поле, будет бесконечно циркулировать без потерь, и её можно отбирать по мере необходимости. Единственное условие — катушки должны оставаться холодными.
Критическая температура для катушек составляла около минус 260 по Цельсию, и если она повышалась даже незначительно, сверхпроводимость исчезала, и катушки начинали сопротивляться току. Это сопротивление вызывало стремительный нагрев, что, в свою очередь, увеличивало сопротивление, и за секунды лавинообразный процесс выходил из-под контроля... приводя к опасному явлению под названием
Чтобы предотвратить квенч, катушки непрерывно омывались самой холодной жидкостью на Земле.
Его взгляд переместился за СМЭС, в соседнюю камеру, где за решёткой из мю- металла стояли двенадцать аустенитных нержавеющих резервуаров с жидким гелием. Каждый из пятисот галонных криотермосов Cryofab был высотой с Голема и оснащался криогенным штыревым разъёмом и вакуумно-изолированными трубопроводами, по которым охлаждённая жидкость подавалась в SMES для поддержания сверхпроводников при низкой температуре.
По большинству параметров жидкий гелий безвреден — не взрывоопасен, не горит и не ядовит. Его единственная опасная особенность — самая низкая среди известных веществ температура кипения… морозные
Сам газ тоже безопасен, но опасность кроется в
При переходе в газообразное состояние объём гелия увеличивается в ошеломляющем соотношении 1 к 750. Это значит, что жидкий гелий в этом хранилище, если его выпустить, мгновенно превратится в объём газа, достаточный для заполнения
В закрытом пространстве новому объёму некуда деться, и рост давления произойдёт так быстро, что создаст "давленческую бомбу" — почти мгновенную, разрушительную силу, расширяющуюся во все стороны. В отчаянной попытке освободить место газ разрушит всё, что его сдерживает, создав ударную волну, подобную тактическому ядерному взрыву, уничтожая всё в определённом радиусе.
Для снижения риска все объекты, использующие жидкий гелий, включая больницы с аппаратами МРТ, обязаны устанавливать "аварийный вентиляционный канал" — трубу, ведущую через крышу здания, — чтобы в случае случайной утечки быстро расширяющийся газ имел безопасный
Голем вновь взглянул на двенадцать криотермосов Cryofab за SMES.
Как он узнал из интернета, катастрофические взрывы с жидким гелием случались часто — включая ракету Space X Falcon 9, Большой адронный коллайдер CERN и даже ветеринарную клинику в Нью-Джерси, где взорвался МРТ из-за небольшой утечки.
Голем знал, что если
Количество жидкого гелия, загружаемого в SMES в любой момент, составляет лишь малую часть общего объёма в хранилище. Голем не мог даже представить, что произойдёт, если
Такое никогда не случалось. Нигде. Никогда. Слишком много степеней защиты.
Гелиевые термосы были чрезвычайно прочны и имели множество защитных механизмов. Построенные как гигантские термосы, их двойные "сосуда Дьюара" использовали самый эффективный природный изолятор — чистый вакуум — чтобы жидкость внутри оставалась достаточно холодной и никогда не превращалась в газ. Для дополнительной безопасности каждый термос хранил жидкость под чрезвычайно высоким давлением. Это повышало точку кипения гелия, создавая больший запас до достижения критической температуры.
Последней мерой безопасности колбы был "разрывной диск" — крошечная медная пластина, встроенная в оболочку резервуара. Этот заранее ослабленный участок был рассчитан так, чтобы разорваться при чрезмерном внутреннем давлении… предотвращая катастрофический взрыв бака.
Хотя разрывные диски предназначались для разрыва
С учётом этих трёх защитных механизмов, вероятность одновременного выхода из строя нескольких резервуаров статистически приравнивалась к нулю.
Размышляя об ужасах, которые Threshold причинил Саше, Голем в последний раз окинул взглядом тихо гудящий SMES-агрегат, смакуя иронию. Эта машина была тайным источником силы Threshold… и вот-вот должна была стать орудием его уничтожения.
Кэтрин вошла в биолабораторию вместе с Лэнгдоном и внимательно изучала сложный аппарат перед ней.
Так всегда считала Кэтрин… но теперь в этом не была уверена. Хотя устройство действительно напоминало сложный гидропонный инкубатор, невооружённым глазом она не могла определить, что именно содержалось в пробирках с жидкостью.
Бóльшая часть постдипломной работы Кэтрин в области нейробиологии была посвящена нейрохимии — изучению химических механизмов, благодаря которым функционирует нейронная сеть мозга. Концепция искусственных нейронов впервые была предложена ещё в 1943 году американскими учёными Уорреном Маккаллоком и Уолтером Питтсом, но практическая
— Проверь мануалы, — сказала она, кивнув на книжный шкаф через всю комнату.
— Посмотри, нет ли там чего-то про этот инкубатор или то, что они здесь выращивают. Я поищу в ящиках.
Пока Лэнгдон направлялся к шкафу, Кэтрин принялась обыскивать ящики встроенного в рабочий стол шкафа. В большинстве скрупулёзных лабораторий, включая Институт ноэтических наук, для каждого проекта велся "протокольный журнал" — печатный набор методических указаний, обеспечивающий единообразие и воспроизводимость результатов. Именно его Кэтрин надеялась найти, однако в ящиках не обнаружила ничего интересного.
Лишь обнаружив потайной плоский ящик в столе, она наткнулась на кое-что многообещающее… в том числе массивный чёрный трёхкнопочный скоросшиватель. Хотя он был слишком толстым для искомого протокола, её бросило в дрожь, когда она увидела надпись на обложке.
Совершенно секретно
Собственность Центрального разведывательного управления
Кэтрин тут же водрузила папку на стол и раскрыла её.
Пробежав глазами первые страницы, она с изумлением узнала, что авторы этого досье представляли престижную шведскую Лабораторию органической электроники (LOE).
Заворожённо она листала разделы досье, читая заголовки. Многие темы ей были знакомы, но взгляд вдруг наткнулся на один — и кровь застыла в жилах.
Модуляция с помощью смешанных ионно-электронных проводящих полимеров
Одним из самых сложных препятствий на пути создания искусственного нейрона было воспроизведение "ионной модуляции" — уникальной способности нейрона активировать и деактивировать натриевые ионные каналы. И все же, если верить этому заголовку, модуляция ионов теперь стала возможна.
Сердце бешено колотилось, в то время как Кэтрин читала о решении проблемы модуляции от Threshold. Все в этом решении казалось ей совершенно логичным… почти слишком логичным… и чем дальше она читала, тем труднее ей становилось дышать.
— Кэтрин? — повторил Лэнгдон, подойдя к столу после того, как услышал ее прерывистый вдох. — Ты в порядке?
Но она не ответила, уставившись в папку и листая страницу за страницей, шепча что-то себе под нос.
Лэнгдон заглянул через ее плечо, пытаясь понять, что ее так взволновало, но заголовок страницы ничего ему не говорил.
Проходили секунды, и Лэнгдон почувствовал, что Кэтрин в легком шоке. Наконец он положил ей руку на плечо. — В чем дело?
Она резко повернулась к нему, и в ее глазах вспыхнул огонь. — В чем дело? Threshold использует синтезированный BBL в качестве органического электрохимического транзистора! Они превращают его в тонкую пленку и растворяют в метансульфоно...
— Помедленнее… что?
— BBL! Они используют его в
— Прежде всего, что такое BBL?
— Бензимидазобензофенантролин. Это высокопроводящий полимер, отличающийся исключительной прочностью и эластичностью.
— Хорошо, и…?
— И они применяют
Лэнгдону многое было непонятно, но он отчетливо видел: Кэтрин уверена, что нашла точку пересечения между ее рукописью и проектом Threshold.
— Кэтрин, — тихо произнес он, — можешь перевести дух и объяснить мне, что происходит, простыми словами?
Она кивнула, выдохнув. — Да, конечно. Говоря просто, в моей книге была теория о том, как эту технологию можно было бы
— То есть ты писала прямо об искусственных нейронах?
— Да. Когда я предложила гипотетический чип для регуляции ГАМК, я знала, что его невозможно создать без искусственных нейронов, поэтому включила свое предположение о том, как их можно будет создать в далеком будущем.
— Нет, нет, — она покачала головой. — Я не знаю,
"Эта технология нейронов — ключ к будущему. Она меняет всё".
Лэнгдон не сомневался, что она права; он не раз читал, как футуристы предсказывали, что прорыв в области искусственных нейронов откроет удивительную эру прямой связи между мозгами, усиления памяти, ускоренного обучения и даже возможности записывать свои сны ночью и воспроизводить их утром.
Больше всего Лэнгдона тревожил прогноз, названный "ультимативной социальной сетью" — люди будут делать полно сенсорные записи своих переживаний… и делиться своими личными "каналами" напрямую с другими умами. По сути, люди смогут переживать зрительные образы, звуки, запахи и ощущения чужого
Хотя Лэнгдон понимал, что это может стать поворотным моментом в истории науки, огромное значение открытия не занимало его мысли. Он куда больше сосредоточился на последствиях невероятного невезения Кэтрин.
Хотя совпадение было ошеломляющим, Лэнгдон знал, что клише "Великие умы мыслят одинаково" подтверждалось бесчисленное количество раз на протяжении веков; Ньютон и Лейбниц независимо изобрели исчисление; Дарвин и Уоллес одновременно пришли к идее эволюции; Александр Белл и Элиша Грей изобрели телефонные устройства и подали патентные заявки с разницей в несколько часов. Теперь, казалось, Кэтрин Соломон и ЦРУ независимо друг от друга нашли способ создания искусственных нейронов.
"Теперь всё встаёт на свои места…" — прошептала Кэтрин, устремив взгляд в пустоту. "Неудивительно, что я стала целью…"
"Невероятно неудачное совпадение", — сочувственно заметил Лэнгдон. "По крайней мере, теперь мы понима…"
"Это
"Они украли мой дизайн!" — повторила она.
За всё время знакомства с Кэтрин Соломон Лэнгдон никогда не слышал от неё ни одной неразумной претензии, что уж говорить о параноидальных выпадах. "Я не понимаю", — сказал он, пытаясь успокоить её улыбкой. "Ты пишешь эту книгу уже год, а программа "Порог" работает больше двадцати…"
"Я выражаюсь неясно", — оборвала она. В её глазах появилась решимость, которую он никогда прежде не видел. "В моей
Её слова внезапно стали Лэнгдону ясны. "Господи…
Она кивнула. "Да! Роберт, я впервые предложила — и
По ошеломлённому выражению лица Лэнгдона Кэтрин поняла, что он всё ещё пытается осмыслить то, что она только что ему сообщила.
— Это мой
— Значит, ты писала докторскую диссертацию об искусственных нейронах? — поинтересовался Лэнгдон.
— Не совсем. Я занималась нейробиологией, и моя диссертация называлась "Химия сознания" — научная работа о нейро-трансмиттерах и осознании, но в конце, как и в рукописи, я добавила раздел о
— И ты уверена… что это простое совпадение с разработкой ЦРУ?
— Роберт, нейроны в этой папке
Лэнгдон, похоже, убедился. — Вау… значит, получается,
— Я была
— Как и генная инженерия, беспилотные автомобили и искусственный интеллект, — парировал он. — Но вот мы здесь. Благодаря закону Мура.
— Двадцать лет назад в научной среде предполагали, что искусственные нейроны окажутся на
— Должен сказать, это было очень проницательно, — заметил Лэнгдон, по-прежнему впечатлённый. — ЦРУ, вероятно, работало над этим десятилетиями… и наконец добилось успеха. Вопрос авторства или признания заслуг — это уже другое дело.
— Меня просто интересует, как они
Лэнгдон пожал плечами. — Ну, это
— Вообще-то, — сказала Кэтрин, воспоминания нахлынули."Только сейчас до меня дошло…" Она замешкалась, задумавшись.
"Расскажешь по дороге", — поспешил Лэнгдон, подхватывая папку и направляясь к выходу. "Нам нужно убраться отсюда вместе с этим — и передать послу. Будем надеяться, этого достаточно."
Кэтрин перекинула через плечо сумку и последовала за Лэнгдоном через лабораторию, её мысли теперь метались. "С моей диссертацией произошло нечто странное. Я так и не поняла что именно, и не вспоминала об этом десятилетиями… но, возможно, это что-то объясняет."
"Что случилось?" — спросил Лэнгдон, пока они спешили через ярко освещённый компьютерный зал к вращающейся двери.
"Мой научный руководитель в Принстоне, — вспоминала она, — был
Лэнгдон обернулся. "Что такое?!"
Кэтрин закрыла глаза, не веря сама себе, и поставила сумку на рабочий стол. Среди всего этого хаоса она осознала это только сейчас. "Роберт", — прошептала она, открывая глаза и проводя рукой по густым тёмным волосам. "Есть куда
Сжимая пистолет SIG Sauer, забранный у полевого агента Хаусмора, Финч спрыгнул с транспорта "Порог" и помчался по знакомой платформе через безлюдный центр безопасности. Обнаружив тело своего коллеги в холле, он бросился в мастерскую Гесснер, где его худшие опасения подтвердились с пугающей ясностью.
Финч немедленно запросил подкрепление, но понимал, что с потерей местного полевого агента помощь придёт не скоро. Ситуация становилась всё тревожнее и деликатнее, и благоразумие требовало немедленных действий. Финч был первоклассным стрелком и вполне мог нейтрализовать любого, кто встретится на его пути.
Войдя в коридор OPS, он с облегчением отметил, что в этом секторе погас свет. Впрочем, он сам участвовал в проектировании этого подземного комплекса и знал, что освещение автоматически выключается каждые десять минут; темнота вовсе не гарантировала, что здесь никого нет.
Финч всё ещё не мог осознать, что Хаусмор и Гесснер были убиты. Ещё тревожнее казалась немыслимая личность убийцы. Вытаскивая тело Хаусмора из-за дивана, он с удивлением заметил на ковре металлический стержень от эпилепсии. Кто-то явно уронил его, а в "Крепость Распятия" когда-либо входили лишь двое больных эпилепсией — Саша Весна и Дмитрий Сысевич, оба из одного учреждения.
Мысль о том, что убийцей могла быть Саша, казалась невероятной. Гесснер всегда описывала её как тихую и добрую. С другой стороны, сегодня она якобы напала на оперативника ÚZSI, что свидетельствовало о её нестабильном состоянии. Её мозг испытывал колоссальную нагрузку, и нельзя было исключать психический срыв.
Он резко свернул направо в направлении BIO, с облегчением обнаружив, что операционная зона не освещена. Когда свет включился, все оказалось на своих местах. Финч бросил взгляд на робота-хирурга, свисавшего с потолка. До сих пор Гесснер использовала эту технологию лишь для двух операций на людях — одна прошла успешно, другая закончилась катастрофой.
Финч был не в настроении для сюрпризов и намеревался тщательно обыскать объект, начав с систематического осмотра медицинского блока, чтобы убедиться, что никто не спрятался под кроватью или в шкафу, дождавшись отключения датчиков движения.
Если кто-то проник в "Порог", Финч не позволит ему ускользнуть. Тот, кто увидел это место... не сможет выйти отсюда живым.
Глубоко в хранилище СМЭС Голем устремил взгляд в открытую вентиляционную шахту. Где-то высоко над ним едва угадывался пятнистый дневной свет, проникавший сквозь перфорации в купольной голове статуи R2-D2, расположенной несколькими этажами выше в парке Фолиманка.
По очевидным причинам такие аварийные вентиляционные отверстия всегда оставались
Собрав силы, Голем взобрался на гудящее металлическое кольцо. Верхняя часть была округлой и опасной, но его ботинки имели хорошее сцепление. Он чувствовал слабую вибрацию механизма, когда дотянулся до потолка и ухватился за выступающую рукоять. Эта рукоять приводила в движение систему блоков, перемещавших массивную металлическую пластину, закреплённую на потолке.
Квадратная стальная панель крепилась на направляющих с обеих сторон вентиляционного отверстия. Как гигантский люк, её можно было передвинуть на место с помощью рукояти и зафиксировать "барашками", герметизируя помещение.
Неудивительно, что на стальной пластине красовались ярко-красные предупреждающие надписи.
Nebezpečí! Nezavírat!
Опасность! Не закрывать!
Игнорируя предупреждение, Голем начал вращать рукоять. Через минуту хранилище станет герметичным.
Лэнгдон не мог представить, какой еще мотив мог быть у ЦРУ для уничтожения рукописи Кэтрин.
Кэтрин резко остановилась и повернулась к нему, ее лицо в резком свете галогеновых ламп выражало беспокойство. "Думаю, профессор Косгроув догадывался, что что-то не так, — сказала она. — После его спора с тем парнем из Стэнфорда он дал мне последнее задание перед тем, как я перешла из нейронауки в ноэтику. Это была необычная просьба".
"И что же он хотел, чтобы ты сделала?"
"Он настаивал, что каждому будущему ученому нужно пройти процесс оформления патента. Он сказал, что восхищается моим творческим подходом к искусственным нейронам, и даже если патент никогда не выдадут, сам процесс подачи заявки..."
"Погоди..." — перебил Лэнгдон. "Ты хочешь сказать, что подала
"Это было учебное
"Теперь я понимаю, — сказала Кэтрин, — что профессор Косгроув, возможно,
"Что твою технологию тайно присвоило ЦРУ?" "Украли, да."
"Но откуда Косгроув мог знать, что это сделало ЦРУ?"
"Для меня это загадка, — сказала Кэтрин, — но внутренний голос подсказывает, что он
"Это подозрительно."
"Да, и он очень настаивал. Помню, он говорил: 'Не
"У тебя осталась копия заявки?" — спросил Лэнгдон, понимая, насколько опасной могла быть эта бумага.
"Конечно, была... но все копии таинственным образом исчезли из моих файлов. Я думала, что потеряла их при переезде, но теперь..."
"Но вот что важно, — продолжила Кэтрин. — Тогда, годы назад, когда я получила отказ из патентного бюро, мне было смешно — четырнадцать страниц моих искренних научных изысканий с ярко-красным штампом ОТКАЗАНО на каждой странице. Я показала профессору Косгроуву, он не разделил моего веселья, но попросил оставить копию для потомков и 'когда я стану знаменитой'. Конечно, я согласилась."
"Значит, у
"Да, — голос ее дрогнул. — Когда он умер лет десять назад, его сестра пришла ко мне с запечатанным конвертом и сказала, что его последней волей было передать этот конверт мне." Голос Кэтрин сорвался. "Там действительно лежала моя старая отклонённая заявка — выцветшая, но целая."
"У меня дома, в столе, — ответила она. — Насколько я знаю."
"Нам нужно ехать, — Лэнгдон двинулся к двери. — Если ЦРУ узнает..."
"Есть еще кое-что. — Кэтрин смущенно замолчала, затем прямо взглянула на Лэнгдона. — Работая над заключительной главой о будущем ноэтики, я писала о своей юношеской мечте создать искусственные нейроны. Импульсивно решила включить в книгу свою неудачную заявку — все четырнадцать страниц с печатью ОТКАЗАНО — чтобы история моего провала могла вдохновить других молодых ученых, столкнувшихся с отказами."
Лэнгдон потерял дар речи.
Патент Кэтрин был бы опубликован в ее книге на всеобщее обозрение.
Дальнейших мотивов для отчаянных мер со стороны агентства не требовалось.
Лэнгдон мог лишь представить юридический кошмар ЦРУ, если бы организации вроде Федерации американских ученых обнаружили, что заявку известного ноэтика отклонили... а затем украли без ведома автора и возмещения.
Книга содержала смелое видение прорывной технологии — последнего элемента в гонке за интерфейс "мозг-машина". Пока что только ЦРУ обладало ей... но публикация Кэтрин все меняла.
Какую бы цель ни преследовали чипы ЦРУ, "Порог" давал им огромное технологическое преимущество.
Если ЦРУ решит коммерциализировать технологию H2M, фирма "Q" станет самым богатым венчурным фондом, способным финансировать любые операции. В любом случае, секретность была жизненно важна.
"Более того, — добавила Кэтрин, — это объясняет хвастовство Бригиты насчет своих
Лэнгдон хорошо это помнил. — А ведь ты утверждала обратное!
— Просто не хотела вдаваться в детали. Да и было это давно.
— Теперь понятно, почему Финч вчера впал в панику, — сказал Лэнгдон. — Гесснер наверняка сообщила ему, что ты не только отказалась подписать соглашение о неразглашении, но и отвергла её просьбу о раннем доступе к рукописи,
— Ну, теперь мы можем опубликовать это
— Что такое PALM?
— Фотоактивируемая локализационная микроскопия — метод визуализации мозга. В Threshold внедрили в искусственные нейроны флуоресцентные белки, чтобы буквально
— Подожди, в этой папке есть
— Ты слишком быстро её забрал, — она протянула руки за папкой. — Я покажу тебе.
Лэнгдон поспешно вернул ей папку. Несмотря на их догадки, что ЦРУ украло идею Кэтрин и создаёт искусственные нейроны, Лэнгдон пока не видел реальных
— Вот хороший пример, — Кэтрин раскрыла папку на столе.
Увидев изображение, Лэнгдон почувствовал и отвращение… и удовлетворение. Цветной снимок напоминал компьютерно обработанный рентген мозга внутри черепа. Ужасало, однако, то, что ещё
Под черепной костью в мозговой ткани располагался неожиданно крупный компьютерный чип. От чипа тянулся шнур к светящейся сетке флуоресцентных нитей, сплетённых в ажурную, похожую на волошку шапочку, обтягивающую верхнюю часть мозга.
— Эта нейросетка, — сказала Кэтрин. —
Лэнгдон с изумлением наблюдал, как она листает изображения, графики и заметки, фиксирующие прогресс имплантации. Записи вызывали тревогу, но настоящий шок его ждал, когда он заметил мелкую пометку внизу каждой страницы.
ПАЦИЕНТ №002 /ВЕСНА
— Саша… — прошептал Лэнгдон, и его худшие опасения подтвердились.
Лэнгдона тошно передернуло при виде густой сети щупалец, расползшихся по мозгу Саши, словно какой-то паразит. Ирония заключалась в том, что они с Кэтрин проникли в Threshold за компроматом… а оказалось, что самый убийственный компромат буквально снаружи, внутри головы Саши Весны.
— Что бы ни было в голове у мисс Весны, — сказала Кэтрин, — это далеко не просто лечение эпилепсии.
— Здесь есть что-то, что поясняет, как чип
— Ничего конкретного, — перелистывая страницы, ответила Кэтрин. — В этой папке только данные о нейроинтеграции, и, признаюсь, я поражена, как быстро они её добились.
— В каком смысле?
— Интеграции между чипом и мозгом, — объяснила она. — Когда искусственная нейросеть накладывается на живой мозг, этим элементам требуется время, чтобы слиться в единую систему. Нейропластичность — чудо, но она не происходит за ночь. Полная ситаксическая интеграция мозга с имплантатом займёт не меньше десятилетия — возможно, двух. Одно из главных препятствий, о котором я писала в диссертации.
— Какое решение ты предложила?
— Никакого, — ответила Кэтрин. — Только ждать. Для биологического роста нужно
— У меня другой вопрос, — сказал Лэнгдон. — Если Саша — пациент номер
Кэтрин подняла взгляд. — Верно, тогда кто же пациент номер
Она тут же начала листать папку в обратном направлении, ища сведения о пациенте номер один, которым, как предположил Лэнгдон, скорее всего был тот российский пациент-эпилептик Дмитрий из того же учреждения, что и Саша.
— Странно, — сказала Кэтрин. — Не вижу раздела с данными о других… О, подожди, вот он. Он намного короче. Я пропустила.
Раздел содержал общие данные, графики и не менее жуткий рентген мозга с имплантированным чипом и нейросетью.
Внизу страницы было написано:
ПАЦИЕНТ №001 / СЫСЕВИЧ
— Красивый мужчина, — сказала Кэтрин, остановившись на фото мужчины с выразительными чертами лица, квадратной челюстью и курчавыми чёрными волосами. Его славянские черты были крепкими и властными, но взгляд его глаз казался тревожно безжизненным. — У него, бесспорно, тот же чип, что у Саши, — продолжила Кэтрин, читая дальше. — Вот что странно — никаких данных после операции. Ничего.
— Обсудим по дороге, — Лэнгдон направился к вращающейся двери. — Нам нужно выбираться отсюда.
Кэтрин закрыла папку и сунула её в сумку через плечо. — Не хочу этого говорить, но его записи внезапно обрываются. Никакого дальнейшего наблюдения. Похоже, они имплантировали чип, и… что-то пошло не так. Возможно, он
Мысль была тревожной, но добавляла ещё больше козырей в их руки: если ЦРУ экспериментировало над ничего не подозревавшим российским пациентом- эпилептиком и
Вернувшись через вращающуюся дверь в коридор, Лэнгдон облегчённо заметил, что там по-прежнему никого не было: свет погас, пока они находились в лаборатории.
Освещение тут же включилось, и Лэнгдон с Кэтрин повернулись обратно к двойным дверям, через которые они вошли.
Они прошли всего несколько шагов, когда Кэтрин схватила Лэнгдона за руку. — Смотри! — прошептала она, указывая вперёд на двери с овальными окнами.
Лэнгдон тоже это увидел.
С другой стороны двери только что загорелся свет.
Закончив тщательный осмотр медицинского блока, Финч свернул за угол, где загорелась напольная подсветка, освещая путь к двустворчатой двери в конце коридора. Не доверяя случаю, он на мгновение заглянул в отдел иммерсионных вычислений, где с облегчением обнаружил, что все VR-кресла пусты, а шлемы аккуратно расставлены.
Затем он увидел опрокинутое офисное кресло.
И треснувшее стекло в окне компьютерного зала.
Обычно Финч бросился бы проверять компьютер, но его осенило куда более тревожное обстоятельство — запоздалое осознание того, что он мельком заметил в коридоре всего несколько мгновений назад... мягкий свет, пробивающийся через овальные окна двустворчатой двери.
В коридоре RTD горел свет.
Будь то уборщики, охранник или что похуже, Лэнгдон понимал, что им с Кэтрин нельзя допустить, чтобы их увидели. К несчастью, они оказались в тупиковом коридоре без выхода, кроме как вернуться обратно.
Лэнгдон бросился назад, к лаборатории RTD, надеясь найти укрытие, но поравнявшись с дверью в чистую комнату, увидел, что Кэтрин остановилась посередине коридора и показывает на пол. — Роберт, — прошептала она. — Следы от шин!
Лэнгдон уже замечал их раньше — потертости на полированном полу, оставленные протектором погрузчика.
К его недоумению, Кэтрин тут же рванула мимо него, жестом ведя следовать за ней к тупику.
Лэнгдон рванул во весь опор, поравнявшись с Кэтрин в пятнадцати ярдах от конца коридора. Он заметил фотодатчик и подбежал к нему, размахивая руками, чтобы активировать сенсор. Вся стена плавно сдвинулась влево, открывая еще один участок темного коридора.
Из проема потянуло ощутимо холодным воздухом.
Не сбавляя темпа, они с Кэтрин ворвались в проем и через несколько ярдов погрузились в полную тьму. Остановившись у металлического ограждения, они услышали, как стена за ними закрылась.
Приглушенный свет постепенно выхватил из темноты их окружение. К удивлению Лэнгдона, они оказались на бетонном пандусе, спускавшемся по периметру узкой шахты. Заглянув за ограждение в темноту внизу, он понял, что"Порог" гораздо больше, чем они видели... и продолжался в удручающем направлении.
Посол Нагель поспешно спускалась по мраморной лестнице посольства, ощущая небольшую шаткость в ногах, что было не удивительно, учитывая, что она только что надавила на директора ЦРУ и выпила послеобеденный коктейль.
Сержант Скотт Кербл пообещал сопровождать пресс-секретаря наверх для разговора с послом, но Дана так и не появилась. Странно, что и Кербл тоже пропал.
Когда Нагель добралась до офиса Даны, стройная пресс-секретарь сидела на полу, всхлипывая, и укладывала личные вещи в картонную коробку. Дана подняла на нее воспаленные от слез глаза, сверкнувшие презрением, и продолжила сборы.
Посол сделала короткую паузу, чтобы успокоиться. "Мисс Данек, Скотт Кербл просил вас прийти в мой кабинет?"
"Просил".
"И вы его проигнорировали?"
"Я больше на вас не работаю", — горько ответила она.
Нагель глубоко вздохнула, вошла и закрыла за собой дверь. "Дана, я вижу, ты расстроена. Я тоже очень любила Майкла Харриса, но..."
"
"Я
"С какой стати я
"Саша
"Почему она вам так важна?"
Нагель приблизилась и понизила голос до шепота. "Дана, мне стыдно в этом признаться, но как и Майкл… Саша — жертва моего правительства".
Статная девушка внезапно содрогнулась, обхватив себя руками и сжав челюсть, будто пытаясь сдержать слезы. Нагель вдруг вспомнила, что когда человек так ослепительно красив, как Дана Данек, легко забыть о его человеческой слабости.
"Я никогда больше не смогу вам доверять", — голос Даны дрогнул.
"Мне больше нечего терять", — ответила Нагель. — "Дана, я пытаюсь любой ценой вернуть душу. И, если это чего-то стоит, я только что сожгла последний мост. Я позвонила своему бывшему начальнику и пригрозила правительству США".
Дана выглядела скептически. "Бывшему начальнику? Вы угрожали директору ЦРУ?"
"Угрожала". Нагель искривилась в скупой улыбке. "Как я сказала — терять нечего. Я только что узнала шокирующие подробности о программе, в которой участвовала, и единственная моя надежда остановить это и доказать свою невиновность — видео с предсмертным признанием главного автор..."
"Госпожа посол?" — раздался позади мужской голос.
Нагель обернулась и увидела лицо сержанта Скотта Кербла, выглядывающего в щель приоткрытой двери.
"Люди обычно стучат", — резко бросила Дана.
"Скотт? — сказала Нагель. — Где
"Простите, мэм", — его голос звучал нехарактерно жестко. — "Боюсь, я получил приказ вас задержать".
Нагель взглянула на доверенного охранника, прекрасно понимая, что произошло.
"Приказ от директора ЦРУ?"
"Пройдемте".
"Вы не можете арестовать посла! — воскликнула Дана. — Она ваш начальник!" Кербл покачал головой. "Мы военные США".
Дана посмотрела на Нагель, та подтвердила кивком. К сожалению, охрана из морпехов получала приказы с самого верха. Посол теперь горько сожалела, что доверила Керблу дипломатическую почту.
"Госпожа посол?" — Кербл явно испытывал неловкость. — "Пожалуйста,пройдемте".
"Конечно, Скотт. Мне нужна минута. Мисс Данек увольняется, и я хотела бы попроща..."
"Руки вперед!" — прогремел низкий голос, когда дверь распахнулась, обнажив двух других морпехов за спиной Кербла. Похоже, они сочли своим долгом поддержать ведущего агента, чья вежливость ни к чему не привела.
"Наручники ни к чему", — сказала Нагель. — "Я пойду смирно, но мне нужно пару слов с мисс..."
"Невозможно", — рявкнул первый морпех, входя в кабинет. — "Покажите запястья, мэм".
Недоуменно Нагель взглянула на Кербла, чье выражение лица заметно ожесточилось в присутствии коллег.
"Подайте ему руки", — приказал Кербл. — "И никаких разговоров с мисс Данек. У нас приказ. Никаких контактов. Ваш кабинет опечатан, обыщем его и все посольство".
"Обыщем?" Нагель почувствовала, как теряет последний козырь. "Что…
Кербл проигнорировал вопрос и повернулся к Дане: "Мисс Данек, если вы увольняетесь, вам нужно немедленно покинуть посольство. Вы поняли?"
"Да… но..."
"Это ваши личные вещи в коробке?" Дана кивнула.
Кербл подошел к коробке, заглянул внутрь, затем мельком посмотрел на Нагель, встретившись с ней взглядом, пока морпехи занимались ее запястьями. Она видела, как Кербл наклонился к столу Даны, что-то написал на стикере, затем одним плавным движением вытащил из нагрудного кармана дипломатическую почту, которую дала ему Нагель, прилепил стикер и сунул пакет в коробку, запрятав его среди вещей Даны.
Невозмутимо Кербл вернулся к Нагель, теперь уже скованной нейлоновыми наручниками: "Госпожа посол, советую вам подчиняться без промедления. Это для вашей безопасности".
Прежде чем Нагель ответила, Кербл обернулся к Дане.
"Мисс Данек! — сержант говорил жестко, не оставляя сомнений, кто здесь главный. — Время вышло — забирайте коробку с вещами и немедленно покиньте здание!"
Дана выглядела испуганной, схватив картонную коробку и стремительно пройдя мимо закованного в наручники посла, направляясь прямиком к выходу.
Скотт Кербл наблюдал, как его подчиненные провожали посла по служебной лестнице в подвал. Проработав с дипломатами всю карьеру, Кербл не встречал никого, к кому испытывал бы большее уважение и доверие, чем к Хайде Нагель. Его импульсивное решение пойти против приказа и защитить её было рефлексом... инстинктом... и он совершил этот поступок, серьезно рискуя своей карьерой.
Директор ЦРУ Грегори Джадд не предоставил команде Кербла никаких подробностей — только прямой приказ: посла надлежало запереть в ситуационной комнате посольства под охраной и задержать до дальнейших указаний.
Что еще страннее — директор приказал тщательно обыскать личный кабинет посла, изъяв все цифровые носители — компьютеры, жесткие диски, DVD, USB- накопители и т. д. Это имело смысл только в двух случаях. Либо они подозревали Нагель в шпионаже, что было абсурдом, либо директор боялся, что у неё есть информация, компрометирующая само агентство.
Кербл был уверен, что всё, что директор надеялся конфисковать, только что покинуло здание... в картонной коробке у Даны Данек.
Кербл не имел понятия, что находится в том пакете, но знал, что Дана никогда не осмелится его вскрыть. Более того, директор ЦРУ был последним, кому она могла бы позвонить по этому поводу.
Чтобы полностью подстраховаться, Кербл прикрепил к пакету анонимную записку:
Д— Никому об этом не говори. С тобой свяжутся.
Кербл ничего не сказал коллегам. Он также не упомянул о странном поведении посла — включая её прибытие в посольство
Учитывая, что посол теперь под стражей, он посчитал разумным забрать её личный внедорожник с улицы и поставить во двор посольства вместе с остальным автопарком. Кербл направился в кабинет охраны, взял запасные ключи, которые хранились там на случай чрезвычайных ситуаций для всех автомобилей посольства. Затем он подошел к терминалу, чтобы определить местонахождение скрытого маячка, установленного на любом транспортном средстве, которое может перевозить посла. Кербл знал, что внедорожник где-то рядом, ведь посол вернулся в резиденцию пешком, но GPS-координаты сэкономят ему драгоценное время, которое он мог бы потратить на поиски по улицам.
Он подождал, пока активируется трекер. Когда на карте Праги появилась мигающая точка, Кербл растерянно уставился на экран. Машина явно
В нескольких этажах под землёй Голем шагнул в хранилище СМЭС по направлению к двенадцати криофабричным ёмкостям с жидким гелием. Каждый массивный бак сверху был оснащён усиленным электроразъёмом и клапаном, соединённым с изолированной трубой, ведущей к СМЭС. На стене рядом с резервуарами светилась панель управления со схемой всех двенадцати цистерн и их текущими параметрами.
Судя по всему, экран регулировал подачу гелия в каждый резервуар. Голем не имел ни малейшего представления, как пользоваться этой панелью, и не собирался выяснять. Его план не требовал тонкостей. Существовал куда более простой способ прекратить подачу переохлаждённой жидкости в СМЭС.
Он подошёл к первой цистерне — массивной каплевидной ёмкости из нержавеющей стали, превышающей его собственный рост. В полированной поверхности отразилось его лицо, покрытое засохшей глиной.
Как и ожидалось, в верхней части каждого бака, среди беспорядочного скопления разъёмов и клапанов, обнаружился
Согласно собранной им информации, медленная цепная реакция начнётся сразу после остановки подачи гелия: сверхпроводящие катушки станут нагреваться, теряя проводимость, сопротивляясь току… запуская смертельную петлю положительной обратной связи.
Нагрев Сопротивление Нагрев Сопротивление Нагрев…
Быстро расширяющемуся газу некуда будет деться, и чудовищное давление начнёт сжимать каждый квадратный дюйм этой герметичной камеры.
Голем глубоко вдохнул и окинул взглядом ряд резервуаров. Он уже видел, как давление в хранилище растёт… давит на толстые бетонные стены… заставляя разрывные мембраны каждого бака выходить из строя. И в одно мгновение около двадцати тысяч литров жидкого гелия окажутся на открытом воздухе.
Цепная реакция будет мгновенной и неудержимой — катастрофический взрывной процесс, столь же яростный и разрушительный, как детонация мощной боеголовки в этом замкнутом пространстве.
Спускаясь вниз, Лэнгдон с сожалением думал, что вместо крутого спирального спуска, ведущего ещё глубже под землю, им бы лучше выбраться через раздвижную стену
В лучшем случае тот, кто вошёл в Порог вслед за ними, не представлял угрозы, но Лэнгдон и Кэтрин не стали мешкать и начали спускаться, стараясь оторваться от преследования. Добыв наконец нужные доказательства, им оставалось лишь найти выход
Спиральный спуск привёл их к основанию пандуса как раз в тот момент, когда сверху донёсся пугающий звук — быстрые и чёткие шаги в жёсткой обуви по бетону, ускоряющиеся с каждой секундой. Это явно был не уборщик.
"Надо
У нижнего конца пандуса находилась ещё одна раздвигающаяся стена, точь-в- точь как та, что была выше. Они устремились через неё и очутились в жутковатом коридоре длиной около десяти метров. При тусклом свете матово-черные стены, потолок и пол создавали атмосферу скорее мавзолея, чем технологического объекта.
"Тут совсем другой мир…" прошептала Кэтрин.
Где бы они сейчас ни находились, Лэнгдон понимал, что у них есть меньше двадцати секунд, чтобы спрятаться. Спиральный спуск полностью дезориентировал его, и выход к Бастиону Распятия казался всё дальше с каждым шагом. Если их обнаружат так глубоко под землёй, думал Лэнгдон, вряд ли удастся быстро поднять тревогу и скрыться.
Они пробежали по мрачному коридору, справа миновав длинное окно, за которым в темноте мерцали зелёные и красные огоньки. Лэнгдон едва различал силуэты десятков массивных серверных стоек, заключённых в сетчатую клетку.
"Клетка Фарадея…" прошептала Кэтрин. "Это должны быть квантовые компьютеры".
Лэнгдон слабо разбирался в квантовых компьютерах, за исключением того, что они требуют защиты от космических лучей и другого излучения.
Пробегая мимо входа в серверную, Кэтрин не замедлила шаг, очевидно, интуитивно соглашаясь с Лэнгдоном: не стоит запираться в буквальном смысле в металлической клетке.
Коридор резко поворачивал налево, и, завернув за угол, они увидели мягкий свет, который освещал более длинный участок такого же чёрного коридора.
"Вон там!" прошептала Кэтрин, указывая на дальний конец зала.
То, что было впереди, действительно обещало луч надежды, но в этот момент Лэнгдон вновь услышал за спиной неоспоримые звуки приближающихся шагов.
Впереди коридор упирался в металлическую дверь, над которой была выведена надпись на самом универсальном и понятном языке в мире — символ, значение которого передавалось мгновенно.
Символ восходящей лестницы был долгожданным зрелищем, и Лэнгдон не сомневался: если подняться по ней обратно наверх, можно будет выбраться к выходу у Бастиона тем же путем, каким они пришли.
Впереди по коридору было ещё два входа, оба справа. Лэнгдон уже разглядел, что ни один из них не сулит спасения.
Первая дверь, совсем рядом, была помечена как КЛАДОВКА. Если она походила на медицинскую кладовку наверху, внутри окажется длинный лабиринт полок с датчиками движения и без выхода.
Вторая дверь, чуть дальше, была гораздо крупнее и утоплена в небольшую нишу. То, что скрывалось за ней, видимо, имело большую важность, потому что Лэнгдон уже разглядел на ней знакомое защитное устройство — круглую пластину чёрного стекла.
Шаги сзади становились громче.
Поравнявшись с кладовой, Лэнгдон резко остановился — его осенила мысль. Одной из величайших загадок сознания был вопрос о том,
Сейчас Лэнгдону было всё равно, кто прав. Источник его идеи не имел значения.
Важно было лишь то, что он вдруг точно понял, что делать.
Кэтрин обернулась к Лэнгдону, который открывал дверь кладовки. Было ясно, что пробежать незамеченными до лестницы в конце зала не удастся, но прятаться в кладовке казалось самоубийством.
Она бросилась останавливать его, но Лэнгдон уже шагнул внутрь. Лампы дневного света вспыхнули, освещая узкий лабиринт полок, убегающий в темноту. Не раздумывая, Лэнгдон схватил с полки бутылку жидкого чистящего средства и, словно игрок в боулинг, запустил её вдоль пролёта между стеллажами. Бутылка, не задев ничего по пути, проехала до самого конца, включая датчики движения в самых дальних уголках кладовки. Не дожидаясь, пока она достигнет стены, Лэнгдон выскочил обратно в коридор. Дверь он не закрыл до конца, оставив щель, через которую пробивалась полоска света в полумрак коридора. Затем он схватил Кэтрин за руку и потянул за собой как можно быстрее вперёд, к двери, ведущей к лестнице, которая всё ещё находилась в сорока метрах.
Они бежали, и её вдруг охватил оптимизм — она поняла хитрую задумку Лэнгдона.
Как она и предполагала, пробежав нишу со сканером RFID, Лэнгдон резко свернул направо, затянув её за собой в углубление. Ниша была мелкой — чуть больше полуметра глубиной — они развернулись и прижались спинами к холодному металлу двери, вытянувшись во весь рост, надеясь, что ниши хватит, чтобы их не заметили.
Через мгновение в коридоре раздались шаги и замерли. Наступила долгая тишина.
Затем Кэтрин услышала хорошо знакомый звук взводимого курка.
Глаза Джонаса Фокмана резко открылись, и он понял, что дремал за столом. Он не мог точно сказать, что разбудило его так внезапно — возможно, это был шум дождя, который теперь барабанил в его окно, — но вставая, чтобы размяться, он с тревогой ощутил, как по спине вновь пополз холодок страха.
Лэнгдон и Кэтрин стояли не шелохнувшись, плечом к плечу, почти не дыша. Их спины буквально прижались к стене, а точнее — к массивной металлической двери. Хотя им и удалось незаметно юркнуть в эту нишу, их появление сопровождалось предательским щелчком взводимого курка.
Лэнгдон замерев надеялся, что включенный свет в кладовой вызовет подозрения и туда отправятся с проверкой.
Если нет... они попали в ловушку.
Шаги снова послышались ближе. После нескольких напряженных секунд Лэнгдон увидел лучик надежды – слабый отблеск люминесцентного света на дальней стене.
Внезапно свет погас, и Лэнгдон услышал щелчок закрывающейся двери.
Большим пальцем Лэнгдон раскрыл зеркальце и осторожно высунул его на сантиметр за край ниши. В крошечном отражении он надеялся увидеть пустой коридор. Вместо этого обнаружилась недвусмысленная фигура, приближающаяся неслышными шагами. Пожилой мужчина в тёмном костюме, с седыми волосами и в очках.
Кто бы это ни был, его не удалось обмануть. Пистолет в его руке был направлен прямо на них.
Эверетт Финч всматривался вдаль над стволом наведённого пистолета SIG Sauer и осматривал коридор. Нарушитель был где-то рядом. Тот, кто проник на нижний уровень "Порога", явно пришёл не для того, чтобы прятаться в кладовой — у него иные цели.
Продвигаясь вперёд, Финч сосредоточился на единственном возможном укрытии — нише с правой стороны, достаточно глубокой, чтобы спрятать человека, прижавшегося к тяжёлой металлической двери.
Прижимаясь к левой стене, он двигался крадучись, не спуская пистолет с ниши. По мере приближения угол обзора увеличивался, открывая внутреннее пространство. Когда наконец показался левый край металлической двери, Финч резко сделал два шага вперёд, присев на корточки, и вынес руки с оружием, приготовившись стрелять.
К его удивлению, ниша оказалась пуста.
Лэнгдон и Кэтрин стояли лицом к лицу, сердца бешено стучали.
Секунду назад, прижавшись к массивной двери, Лэнгдон увидел в зеркальце приближающегося с пистолетом человека и инстинктивно отшатнулся. Грудь нажимала на стальную поверхность с такой силой, что ему казалось — он теряет равновесие. Но в глазах Кэтрин застыло изумление, и до него вдруг дошло.
Дверь за их спинами... поддалась.
Лэнгдон снова навалился на дверь, к нему присоединилась Кэтрин. Пружинный механизм сопротивлялся, но уперев ноги в пол, они толкнулись назад — дверь открылась. Это противоречило логике, учитывая RFID-сканер, но когда они проскользнули внутрь, Лэнгдон заметил в косяке кем-то втиснутый зелёный лоскут — явно, чтобы дверь не блокировалась.
Опасаясь стрелка в коридоре, Лэнгдон выдернул зелёный материал из паза и тихо отпустил дверь. Щёлкнул замок.
— Невероятное везение, — прошептал он, поражённый.
Но тревога Кэтрин не прошла. — Если только кто-то не позаботился о возможности
— О чём ты?
Она указала на второй RFID-сканер рядом с фикусом. — Для выхода тоже нужна карта, Роберт. Кто-то пытался удержать дверь открытой... а мы себя заперли.
Голем взялся за маховик четвёртого баллона с гелием и повернул его вправо, как делал это с первыми тремя.
То же самое он проделал с баллоном №5, медленно поворачивая рукоять. ВЫКЛ.
Голем шёл вдоль ряда, перекрывая один клапан за другим. Каждый отключённый баллон сопровождался сигналом на панели управления и автоматическим переключением потока на резервный.
Несмотря на жажду завершить начатое, он дышал медленно и глубоко, стараясь предотвратить новый приступ. Цель была близка, и он заставлял себя действовать осторожно. Закрывая очередной клапан, повторял в уме план побега.
Громкий сигнал тревоги отвлёк Голема. На панели мигали предупреждения, звук писка становился всё настойчивее. На экране значилось:
Голем глубоко вдохнул, в последний раз мысленно проверил план, затем взялся за маховик двенадцатого баллона.
Клапан остановился, полностью перекрыв поток.
В штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли директор Джадд сидел один в секретной комнате связи, обдумывая реакцию на увиденное в шокирующем видео. Техническая команда уже удалила его из сети, но это слабое утешение — человек, допрашивавший Гесснер, мог в любой момент выложить запись снова.
В случае утечки, сомнений не было – видео разлетелось бы по миру мгновенно. В нем не только был показан жестокий допрос известного ученого, но и содержалось признание, раскрывающее существование сверхсекретного разведывательного проекта США… включая его расположение… технологические прорывы… и использование недобровольных человеческих подопытных.
Последствия будут несопоставимы ни с чем, с чем когда-либо сталкивалось ЦРУ.
Лэнгдон оглядел маленькую комнату, в которую они с Кэтрин только что сбежали.
Помещение явно было уютнее стерильного коридора снаружи: тут лежал ковер, стояло несколько реалистичных искусственных деревьев и даже висели абстрактные картины. Впереди виднелся арочный проход, и Роберт с тревогой разглядывал его. За ним широкий бетонный туннель уходил влево и скрывался из вида. Три детали мгновенно вызвали у Лэнгдона дурное предчувствие.
Во-первых, в туннеле уже горел свет — бледно-голубой на серых стенах — что намекало на возможное присутствие кого-то еще. Во-вторых, пол туннеля уходил под уклон, и Роберт не решался углубляться
На мгновение Лэнгдон задумался, не лучше ли сдаться, но росло подозрение, что тот элегантный пожилой человек, преследующий их, и есть сам мистер Финч — человек, который, по словам посла, не брал пленных и ни перед чем не остановится ради защиты "Порога".
Лэнгдон догнал Кэтрин в туннеле, который привел их к очередному арочному порталу. Вход был обрамлен элегантным черным камнем, с широкой матовой стеклянной дверью. На полупрозрачной поверхности красовался знакомый символ:
Лэнгдон и Кэтрин переглянулись. Похоже, все, что они видели до этого — роботы- хирурги, VR-лаборатории, искусственные нейроны и чипы — было лишь прелюдией к тому, что ждало их за этой дверью.
На адреналине Лэнгдон подошел к двери и приоткрыл ее, чтобы заглянуть внутрь. К его удивлению, взгляд сам потянулся в направлении, которого он никак не ожидал на такой глубине.
Лэнгдон поднял глаза и увидел высокий купол потолка — вогнутый свод, мягко подсвеченный снизу. Круглый купол напомнил ему планетарий, хотя Роберт знал, чем это было раньше.
Лэнгдон когда-то видел другой секретный подземный купол — тоже принадлежавший правительству США — скрытый под полем для гольфа курорта Гринбриер в Западной Вирджинии. Более тридцати лет частное убежище от ядерного удара для Конгресса США, Бункер Гринбриер, оставалось одной из самых охраняемых тайн Америки, пока
Лэнгдон опустил взгляд и осмотрелся.
Ошеломлённая Кэтрин вошла вместе с Лэнгдоном под купол. На первый взгляд помещение напоминало командный мостик космического корабля из фантастического фильма.
В центре зала возвышалась круглая платформа, где двадцать современных рабочих мест располагались по кругу, все наружу. Каждая консоль представляла собой сложный кокпит — что-то вроде авиа-тренажёра.
Когда Кэтрин опустила взгляд на пол, она не сразу смогла понять, что перед ней. На мягком ковровом покрытии вокруг командного мостика был расположен целый венчик из блестящих металлических капсул, расходившихся лучами, как спицы колеса. Каждая глянцевая капсула напоминала образец современного искусства — минималистичную обтекаемую оболочку из чёрного металла длиной три метра, сориентированную на соответствующую консоль на мостике.
Озадаченная, она подошла к ближайшей капсуле и заметила, что верхняя часть каждой представляет собой выпуклую панель из тонированного стекла, настолько точно подогнанную, что швов не было видно. Она заглянула внутрь, но увидела лишь темноту.
— Что это? — прошептала Кэтрин, когда Лэнгдон подошёл к ней.
Он осмотрел капсулу и нажал на едва заметную кнопку в её боковой части. Раздался шипящий звук, будто сработал вакуумный клапан, и стеклянная крышка плавно поднялась на петлях. Внутри загорелся мягкий свет, открывая обитую мягкой тканью кабину, похожую на спальную капсулу будущего.
— Это более продвинутая версия, — сказал Лэнгдон, — той капсулы, что мы видели в лаборатории Гесснер.
Кэтрин кивнула, разглядывая крепления на липучках и разъём для капельницы. Эта машина явно унаследовала черты того примитивного прототипа, в котором они видели тело Гесснер... устройства для анабиоза, способного удерживать критически раненного пациента на грани смерти часами.
Более крупная и усовершенствованная модель оснащалась специальной подушкой-ложем с кожаной обивкой и отверстием, подогнанным под размер черепа. Отверстие очень напоминало "зондирующую полость" магнито-энцефалографа — область с магнитными датчиками для фиксации нейронной активности, — правда, Кэтрин предположила, что если здесь используются мозговые чипы, то отверстие скорее всего содержит технологию ближнего поля или сверхширокополосную связь, обычно применяемую для взаимодействия с имплантами.
В голове у Кэтрин закружилось, когда она начала осознавать истинное предназначение этого помещения. Невероятно, но она с Робертом как раз весь день обсуждала эту тему — изменённые состояния сознания, внетелесные переживания, психоделические трипы, эпилептическое постиктальное блаженство. В сознании всплывали обрывки понятий: фильтры восприятия, всеобщая связь, скрытые способности человека воспринимать гораздо более широкий спектр реальности.
Теперь она поняла: эти сияющие саркофаги — завершающий элемент исследовательского проекта, который ещё час назад она сочла бы абсолютной фантастикой.
Рядом с ней Лэнгдон оторвал взгляд от капсулы и окинул взглядом весь купол. — Но я не понимаю... для чего именно предназначена эта комната?
Ощущая серьёзность момента, Кэтрин протянула руку и тихо взяла его ладонь.
– Роберт, – прошептала она. – Они построили лабораторию смерти.
Пока Лэнгдон осознавал значение ошеломляющего откровения Кэтрин, в его голове роились новые вопросы.
— Мне нужно узнать
— Нам нужно двигаться, — торопливо произнёс Лэнгдон, нервно оглядываясь на вход.
Он быстро догнал её и указал на дальний край купола, где виднелась надпись СИСТЕМЫ/КОММУНИКАЦИИ. Вряд ли в подсобном помещении был выход, но там хотя бы можно было спрятаться, и лучшего варианта Лэнгдон не видел.
Они поспешили через лабиринт капсул, и на середине пути Лэнгдон разглядел, что доступ в техническую зону обеспечивался не через дверь… а через большой прямоугольный проём в полу.
Были ли там ступени, лестница или лифт, мысль спускаться ещё ниже не вызывала у Лэнгдона энтузиазма.
Как оказалось, спускаться всё равно не пришлось бы.
Позади них прогремел оглушительный выстрел. Грохот оружия разнёсся под куполом. Лэнгдон и Кэтрин резко обернулись, застыв на месте, когда к ним приблизился седовласый мужчина в тёмном костюме, держа оружие нацеленным на них.
— Доктор Соломон и профессор Лэнгдон, я полагаю? — спокойно произнёс он. Голос показался Лэнгдону знакомым — тот же южный акцент, что он слышал по громкой связи у посла.
— Вы играете в опасную игру, — сказал он, приближаясь. — Боюсь, для вас она закончится плохо.
Финч знал, что ничто не обескураживает так, как выстрел в замкнутом пространстве. В кино люди от этого бегут, но в жизни — цепенеют. Он с удовольствием наблюдал, как Лэнгдон и Соломон застыли на месте, подняв руки раскрытыми ладонями вверх — универсальный знак капитуляции. Его цели перешли в
— Положите сумку, доктор Соломон, — приказал он на случай, если там было оружие.
Соломон повиновалась, опустив сумку на пол. Финч заметил, что там лежит толстый чёрный файл… без сомнения, один из засекреченных документов, которые они собрали по пути.
По всем показателям, эти двое проникли в секретный правительственный проект и похитили материалы высшей степени секретности. Если Финч пристрелит их, расследования не последует, особенно учитывая, как далеко они проникли в охраняемый объект. По иронии, именно для
Тем не менее, Финчу нужны были их показания… чтобы выяснить, кто ещё вовлечён и как именно. Посол Нагель, безусловно, виновен — он не только перешёл Финчу дорогу, но и угрожал ведомству.
С тактической точки зрения, вести Лэнгдона и Соломон из здания под дулом пистолета было неразумно. Несмотря на отменную для семидесятилетнего форму, миниатюрный Финч вряд ли справился бы с шестифутовым Лэнгдоном в случае непредвиденного, а длинный путь к бастиону давал слишком много возможностей для неожиданного нападения. Запасной вход в "Порог" был ближе, но там шли строительные работы под охраной американских солдат. Появление Финча с двумя соотечественниками под прицелом вызвало бы лишние вопросы.
Допрос пройдёт в "Пороге", с гордостью решил Финч. Его объект обеспечивал полную секретность и
Медленно приближаясь к пленникам, Финч был уверен, что полностью контролирует ситуацию. Единственный его промах — незначительный — заключался в том, что он не проверил обойму в пистолете Хаусмора, но, не обнаружив следов перестрелки наверху, был почти уверен, что в SIG Sauer P226 почти полный магазин.
Финч предпочитал не применять оружие — по крайней мере, пока — но знал, что придётся, если Лэнгдон и Соломон решат напасть.
— Не нужно стрелять, — заявил Лэнгдон, когда Финч остановился перед ними с наведённым пистолетом. — Мы подпишем ваши документы о неразглашении. Скажите, что вам нужно.
— О, этот момент прошёл, — холодно ответил Финч. — Вы проникли в засекреченный объект и видели слишком много.
— Верно, — возмущённо сказала Соломон. — Я видела, как вы украли мой патент. Её бесстрашие показывало, что она ещё не осознавала всей опасности. — Мы ничего не крали, доктор Соломон, — спокойно произнёс он. — У вас не было патента.
Он, как вы помните, был отклонён.
— Но зачем все эти военные маневры?! — возмутился Лэнгдон. — Почему нельзя было просто связаться с Кэтрин или её издателем и объяснить...
— Потому что мы не самоубийцы, — резко оборвал Финч. — Спросите доктора Соломон, как она относится к передаче исследований военным. Она дала разгромное интервью на эту тему. Я не мог рисковать, что она сделает достоянием общественности интересы ведомства. К тому же, мистер Лэнгдон, у нас не было времени. Всё решилось вчера ночью очень быстро...
— Какие эксперименты вы здесь проводите?— Это что?! — Кэтрин не сдержала восклицания, разглядывая капсулы EPR с нескрываемым изумлением. — Вы изучаете
— Насколько глубоко вы хотите это узнать? — Финч зловеще кивнул в сторону ближайшей капсулы. — Забирайтесь внутрь — я покажу.
— В этом нет необходимости, — сказал Лэнгдон. — Забирайте свою секретную папку. Мы подпишем соглашение о неразглашении. Мы видели часть вашего объекта, но почти ничего не поняли.
Финч усмехнулся. — Умные люди притворяются глупыми? Это никогда не выглядит убедительно, профессор. Позвольте мне просветить вас.
— Пожалуйста, не надо, — сказал Лэнгдон. — Думаю, мы бы предпочли
— Ну, это кажется не совсем справедливым, — улыбнулся Финч. — Учитывая, что доктор Соломон помогла это
Голем уже ступил на пневматический подъемник, собираясь подняться обратно в купольный зал, когда раздался выстрел. Встревоженный, он тут же сошел с платформы и замер в тишине под проемом.
Разговор наверху был отлично слышен.
Вооруженный мужчина только что взял в заложники двух человек в куполе, назвав их доктором Соломон и Робертом Лэнгдоном. Голем понятия не имел, зачем эти американцы спустились сюда, но ни один из них не заслуживал смерти.
Однако человек с пистолетом, несомненно,
Вселенная только что преподнесла Голему неожиданный подарок — шанс устранить главного предателя Саши… человека, создавшего этот дом ужасов.
Какой бы заманчивой ни была перспектива убить Финча, задача казалась почти невыполнимой. У Голема оставался лишь электрошокер с единственным зарядом — никакого соперничества с огнестрельным оружием — а поднявшись на пневматической платформе, он окажется на виду в глубине купольного зала, полностью беззащитный.
Долгое ожидание здесь означало верную смерть, и он размышлял, не стоит ли ему вернуться по длинному служебному тоннелю к хранилищу SMES и попытаться остановить взрыв. Поворотный механизм герметичной двери требовал немалых усилий для закрытия при выходе, и он опасался, что для ее открытия у него просто не хватит сил.
Голем был готов отдать свою жизнь за мистера Финча, но понимал, что не может принимать это решение за Сашу. Если он не сбежит и не освободит ее, она больше никогда не увидит дневного света.
В призрачном свете купола, окруженные капсулами анабиоза, Роберт Лэнгдон стоял рядом с Кэтрин и изучал своего похитителя. Эверетт Финч оставался на безопасном расстоянии в пять ярдов, непринужденно опираясь о капсулу и не опуская пистолет.
Учитывая напряженность ситуации, спокойствие Финча казалось тревожным. В этом человеке чувствовалась ледяная отстраненность, которая говорила о том, что он способен на всё необходимое.
"Будущее будет принадлежать тем, кто создаст первый по-настоящему работающий интерфейс между человеком и машиной", — начал Финч. "Беспрепятственное общение между людьми и технологиями. Никаких клавиатур, голосового ввода, экранов… просто
Лэнгдон предполагал, что жизнеспособная технология H2M в неправильных руках может превратить самые страшные оруэлловские кошмары в безобидные фантазии.
"По этой причине, — продолжал Финч, — ЦРУ неустанно работало, чтобы не отставать от биотехнологических гигантов — Neuralink, Kernal, Synchron и других, — у которых есть бездонные финансовые запасы и одна цель: первыми создать мозговой имплант, способный к настоящей высокоскоростной коммуникации между человеком и машиной. К нашему счастью, все они столкнулись с одной и той же проблемой".
"Интерфейс, — сказала Кэтрин. — Как создать искусственные нейроны".
Финч кивнул. "У Neuralink были скромные успехи, но явно недостаточные. Недостающий элемент оказался проектом, над которым ЦРУ, к счастью, работает уже два десятилетия".
"Украденным из патента Кэтрин", — добавил Лэнгдон.
"Повторяю, у доктора Соломон нет никакого патента. Если бы он
"Что вы делаете с моей разработкой? — потребовала знать Кэтрин. — Что такое "Порог"?"
Финч свободной рукой снял очки и медленно потянул шею. "Доктор Соломон, вы, вероятно, помните, как Caltech создал имплант, который подключался к зрительной коре мозга и мог фактически "видеть" то же, что и его носитель".
"Конечно, помню, — ответила Кэтрин. — Имплант фиксировал оптические сигналы, проходящие через зрительный нерв, преобразовывал их и передавал в реальном времени".
Лэнгдон не был знаком с этой технологией, но она звучала как внутренняя камера GoPro — способ смотреть
"Агентство работало над чем-то подобным, — сказал Финч, — но гораздо более продвинутым — имплантом, который может фиксировать то, что воспринимается не
Для Лэнгдона фраза "внутреннее зрение" вызвала ассоциации с цветной точкой
"Ваше внутреннее зрение, профессор, — продолжил Финч, заметив его замешательство, — это механизм, с помощью которого ваш мозг видит
"Неужели вы действительно смогли создать… — Кэтрин замолчала, подбирая слова.
"Да, — ответил Финч с налётом гордости. — "Порог" создал имплант, который может видеть содержание внутреннего зрения. Теперь мы можем наблюдать полный спектр образов, возникающих в мозгу… видеть их в реальном времени, в мельчайших подробностях".
По ошеломлённому выражению Кэтрин Лэнгдон понял, что это был революционный прорыв в нейробиологии. Он знал, что учёный из Университета Киото недавно заявил о технологии, записывающей сны и воспроизводящей их в виде примитивного видео, но та методика была основана на ИИ, переводящем данные МРТ в приблизительные изображения. То, что описывал Финч, звучало как гигантский скачок.
Лэнгдон задумался, не связано ли это с идеей Кэтрин о мозге как приёмнике. Ведь если имплант может увидеть образ,
"Этот имплант… реально работает? — наконец выдавила Кэтрин. — Такая технология может перевернуть исследования сознания…"
"Безусловно, — согласился Финч. — Но "Порог" сосредоточен исключительно на национальной безопасности".
Лэнгдон увидел, как Кэтрин побледнела, оглядывая капсулы анабиоза под куполом. "Анабиоз… — прошептала она, поворачиваясь к Финчу с ужасом. — Вы доводите людей до грани смерти… и смотрите, что они
"В определённом смысле да, конечно, — ответил Финч. — Как вам хорошо известно, этот тонкий "порог" между жизнью и смертью — место поистине мистическое".
Финч сделал паузу, позволяя словам усвоиться.
Лэнгдон только сейчас осознал это значение термина.
"Оказываясь на грани жизни и смерти, люди
— Сложность в том, — сказал Финч, — что переживания, близкие к смерти, мимолётны и сбивчивы. Когда ты приходишь в себя и пытаешься их вспомнить, это похоже на попытку утром вспомнить сон: образы расплывчаты и быстро исчезают.
— И теперь вы можете
— Да, и более того, мы можем в реальном времени направлять разведчиков с
— Выходу из тела, — тихо сказала она. — Нелокальное сознание…
Лэнгдон вспомнил распространённые истории пациентов, "умирающих" на операционном столе, которых затем удавалось оживить, и они рассказывали, как парили над своими телами или над самой больницей.
— Именно так, — подтвердил Финч. — Когда испытуемый в одной из этих капсул оказывается на грани смерти, его сознание высвобождается. Мощный разум становится, если угодно… душой… сознанием
В мире Кэтрин внетелесные переживания являлись самым убедительным доказательством нелокального сознания, однако они были мимолётны и далеки от настоящих
— Что это за кабины? — спросила Кэтрин, указывая на возвышение.
— Верьте или нет, — ответил Финч, — это места для
Кэтрин уставилась на него, на мгновение потеряв дар речи. — Вы хотите сказать, что управляете...
Финч улыбнулся, явно наслаждаясь ее потрясением. — Я знал, что вы поймете, доктор Соломон. Вы абсолютно правы... Когда этот купол заработает на полную мощность, эти кабины обеспечат работу небольшого отряда пилотов, которые будут управлять целым флотом
Несмотря на веру Кэтрин, Лэнгдон все еще не мог принять, что сознание способно покидать тело и при этом оставаться достаточно связанным с физическим миром, чтобы его наблюдать. Как серьезный ученый, он считал своей обязанностью сохранять скептицизм и рациональность перед лицом суеверий — но в случае с "Порогом" он столкнулся с парадоксом.
Чтобы сохранять недоверие к заявлениям Финча, Лэнгдону пришлось бы отбросить логику и игнорировать растущую гору доказательств. Во-первых, существуют тысячи медицински зафиксированных случаев околосмертных переживаний, которые описывают
функционирует способами, которые мы пока не в силах осмыслить. В-третьих, зафиксированы тысячи случаев "паранормальных" явлений — телепатии, предвидения, медиумизма, общих сновидений, внезапного проявления синдрома саванта — явлений, невозможных в рамках привычной модели, которые требовали от Лэнгдона либо радикально изменить свои взгляды, либо записать их в категорию, которую он менее всего любил: "Чудеса". Учитывая все доказательства, его отказ поверить в работоспособность "Порога" был столь же рационален, как если бы он, наблюдая лунное затмение, настаивал, что Луна — это миф.
— Роберт... — Кэтрин повернулась к нему, и в ее голосе звучал восторг. — Это меняет все! Это уже не теория... это
Лэнгдон кивнул, пытаясь представить, что она сейчас чувствует, узнав об экспоненциальном прорыве в области, которую она изучала десятилетиями.
Кэтрин снова обратилась к Финчу. — Научное сообщество должно узнать об этом. Нойетика...
— "Порог" —
Взгляд Финча стал пронизывающим до неприличия. "Очень просто, мистер Лэнгдон. "Звёздные врата" никогда не давали осечки." Он по-прежнему держал пистолет наготове, жестом охватывая просторное помещение. "Они просто эволюционировали... во нечто гораздо большее."
В защищенной комнате связи штаб-квартиры ЦРУ директор Джадд нервно расхаживал, ожидая вестей из Праги. Подробная видео-исповедь Гесснер была катастрофой. В ней раскрывалось слишком много информации об их сверхсекретном объекте. Он только надеялся, что успеет вовремя замять это дело.
Концепция "Порога" была частью жизни Джадда уже несколько десятилетий, по крайней мере теоретически.
Когда молодой аналитик ЦРУ Грегори Джадд получил примерный набросок строительной площадки с необычными механическими кранами, его попросили сравнить рисунок со спутниковым снимком того же места. Как и следовало ожидать, изображения оказались практически идентичными. Логично предположив, что художник
На рисунке был изображен засекреченный российский объект в Сибири. Спутниковый снимок сделали
Однако вопрос оставался... Как такое возможно?
Вроде бы ответ пришел в 1976 году, когда советский эмигрант Август Штерн признался, что работал в сибирском центре пси-разведки, успешно "просматривавшем" сверхсекретный американский военный объект. Описание Штерна оказалось настораживающе точным... вплоть до рисунка плитки на полу.
Ощутив себя застигнутыми врасплох, ЦРУ немедленно запустило первую в стране программу удаленного наблюдения, стремясь повторить успех СССР. Замаскированный под академическое исследование при Стэнфордском университете,проект прошел ранние этапы под кодовыми именами Grill Flame и Center Lane, прежде чем в 1977 году официально стал называться "Звездные врата".
К удивлению ученых, первые участники программы — Инго Сванн, Пэт Прайс, Джозеф МакМонигл и другие — добились ошеломляющих успехов. Хотя стабильно достигать внетелесного состояния было сложно, они научились "проецироваться" и добывать поразительные разведданные.
"Тайфун" в Арктике; обнаружение разбившегося бомбардировщика Ту-95 в Африке; нахождение похищенного бригадного генерала Джеймса Л. Дозье в Италии; разоблачение полковника КГБ в Южной Африке и еще дюжина казалось бы невозможных результатов.
В 1979 году Комитет Палаты представителей по разведке провел закрытую демонстрацию удаленного наблюдения, оставив многих законодателей в шоке. Демократ Чарли Роуз заявил: "Если у русских это есть, а у нас нет — у нас серьезные проблемы".
Программа "Звездные врата" продолжалась в тайне до 1995 года, пока серия утечек не вызвала общественное возмущение. Выглядело это так, будто ЦРУ либо создавало армию пси-шпионов... либо транжирило налогоплательщиков на абсурдные эксперименты.
Вместо отрицания существования программы, агентство смущенно признало: да, "Звездные врата" существовали, но проект закрыт как провальный и пустая трата денег. Неправда, но надеялись, что признание утолит любопытство и убедит противников США не развивать пси-разведку.
Уловка сработала, хотя обидела вышедших на пенсию участников проекта.
Несколько человек написали книги:
Для агентства удобно, что, хоть в книгах и правда, звучало это так неправдоподобно, что почти никто не верил. Вместо судов и лишнего внимания, оно списывало это на фантазии неуравновешенных бывших сотрудников.
Но впереди были большие проблемы.
В 2015 году
Тревожно звучало описание "удаленного" рисунка легендарного Агента 001 — Джозефа МакМонигла. Он изобразил огромную подлодку с двумя корпусами на секретной верфи России. По данным
Будущий министр обороны Уильям Коэн сказал: "Концепция удаленного просмотра произвела впечатление... Изучение возможностей разума было и остается важным... Я поддерживал программу, как и сенатор Роберт Бёрд. Была группа людей, способных достичь особого уровня сознания."
После статьи Джадд столкнулся с валом документалок о "Звездных вратах". Особенно тревожным был фильм
На самом деле, удалённое видение тихо продолжало жить в стенах Лэнгли, SRI International и Форт-Мида. Дымовая завеса провала "Звёздных врат" позволила агентству втихомолку планировать будущее программы — лучше финансируемую, гораздо более защищённую и технологически продвинутую версию самой себя… глубоко под землёй, в мире, далёком от её запятнанного прошлого, и под новым кодовым названием.
— Директор? — раздался в переговорном устройстве трещащий голос. — Она на связи.
Джадд вышел из грёз, подняв глаза на видеопередатчик перед собой. — Спасибо, — сказал он. — Соедините меня.
Спустя мгновение печать ЦРУ на экране растворилась, сменившись дерзким лицом посла Хайде Нагель… в сопровождении двух морских пехотинцев США.
Кэтрин смотрела в дуло пистолета Финча, чувствуя, будто её резко вернули в реальность. Лаборатория смерти ЦРУ вовсе не занималась исследованиями сознания... Это был командный центр для нового ошеломляющего вида дистанционного видения, превращённого в оружие.
В мире нейтологии Кэтрин "Порог" стал бы величайшим триумфом. Ключом к пониманию нелокального сознания всегда было изучение внетелесного опыта, но на этом пути стояли две серьёзные преграды.
Первая заключалась в том, что состояния внетелесности редки, мимолётны и часто непредсказуемы. Лишь немногие особо одарённые личности способны "проецироваться по желанию", и даже они с трудом поддерживают это состояние больше минуты. Однако в "Пороге", используя капсулы Гесснер,
Вторая проблема касалась
Этот прорыв в исследовании сознания мог раскрыть глубочайшие тайны человеческого разума,
— Единственное, чего я не понимаю, — сказала Кэтрин. — Нейронный имплантат... Сетка интегрировалась так быстро...
— Я достаточно наслушался, — перебил Лэнгдон, бросая взгляд на пистолет Финча, всё ещё направленный на них. — Сэр, рукопись Кэтрин уничтожена. Она не будет публиковать книгу. Мы готовы подписать ваше соглашение о неразглашении. Можете убрать пистолет.
— В своё время, — ответил Финч, оглядываясь на дверь, словно ожидая кого-то.
— Рад, что доктор Соломон отметила столь быструю интеграцию её нейронной сетки.
— Решение, — похвастался Финч, — это наша новая методика "вынужденного сотрудничества" — своеобразный совместный поиск решения. Благодаря виртуальной реальности одна и та же задача одновременно подаётся и в
"А наркотики в VR-лаборатории? – спросила Кэтрин. – Полагаю, психоделики усиливают нейропластичность?"
"Именно, – ответил Финч. – Помимо стимуляции роста, они делают головоломки сложнее, заставляя мозг фокусироваться сквозь туман. Это как марафонец, который тренируется в утяжелённых кроссовках. Дополнительная нагрузка ускоряет адаптацию".
Кэтрин была поражена. "Вы не могли взять эту идею из моей диссертации, – сказала она. – Это была задумка Бригиты?"
"В значительной степени, да. С ней было не всегда просто, и мы расходились во взглядах по многим вопросам, но без неё мы не построили бы "Порог"".
"Диссертация Кэтрин, – потребовал объяснений Лэнгдон. – Как у ЦРУ оказался к ней доступ?"
"Через подачу на премию Блаватника, – сказал он. – Там всегда собираются самые смелые идеи самых ярких молодых умов. Поэтому ЦРУ в те времена следило, чтобы в жюри обязательно входил кто-то из Стэнфордского исследовательского института".
"Когда твоя диссертация не получила даже почётного упоминания, – продолжал Финч – твой профессор из Принстона – кажется, Косгроув – устроил жюри настоящий допрос, особенно судье от Стэнфорда. Он догадался о причастности SRI и понял, что лучше отступить и никогда больше не поднимать эту тему".
"Мы хотим уйти, – заявил Лэнгдон. – Сейчас же".
"Вы не в том положении, чтобы диктовать условия, профессор, – возразил Финч. – Вы проникли на сверхсекретный объект и нарушили множество законов. И если вы надеетесь, что посол придёт вас спасать, сомневаюсь, что у неё сейчас есть возможность свободно перемещаться".
"Если мы с Кэтрин исчезнем, – в голосе Лэнгдона зазвучала угроза, – это заметят
"Вы ничего не знаете о том, что случилось с Дмитрием".
"Мы знаем, что вы использовали его как подопытного кролика, – сказала Кэтрин.
– Как и Сашу Весну".
"Они жили в муках, – резко парировал Финч. – Гесснер спасла их. Она вылечила их эпилепсию и дала им жизнь".
"
"Профессор, – Финч перевёл пистолет на Лэнгдона. – Наверное, роскошь – жить в академических кругах и не сталкиваться с реальными проблемами нашей страны… не беспокоиться о тех, кто хочет уничтожить западный образ жизни. Мир крайне опасен, и такие, как я – единственная причина, по которой ваш Бостон до сих пор стоит. Я имею в виду это совершенно буквально".
"Возможно, это так, – ответил Лэнгдон, – но это не даёт вам права экспериментировать на людях без их ведома."
Финч уставился на него. — Высшая проверка совести человека — это его готовность пожертвовать чем-то сегодня ради будущих поколений, чьих слов благодарности мы не услышим.
— Если уж крадёшь цитату, — парировал Лэнгдон, — стоит понимать её смысл. Гейлорд Нельсон говорил о спасении окружающей среды, а не о жестокости с невинными людьми.
— Саша далеко не невинна, — сказал Финч. — Она убила доктора Гесснер.
— Это абсурд, — возразил Лэнгдон. — Саша обожала Бригиту. Не может быть.
— А ещё она прикончила моего оперативника наверху, — продолжил Финч. — Я почти не сомневался, что это
— Этот стимулятор
Финч резко обернулся и осмотрел комнату.
—
Акустика под куполом затрудняла определение,
— Где ты?! — крикнул Финч, не узнавая этот глухой мужской голос. В акценте явно слышались русские нотки. — Покажись немедленно!
Финч услышал слабое шипение воздуха — единственный звук, нарушающий тишину под куполом. Оно доносилось с задней части зала, позади Лэнгдона и Соломона. Когда его пленники повернулись на звук, Финч заглянул за них и понял, что шипение исходит от пневматического лифта, ведущего в технические помещения.
По мере подъема платформы все стали свидетелями зрелища, которое Финч не мог бы представить даже в самом страшном сне.
Из-под земли... поднималось чудовище.
Сначала показалось лицо — мертвенно-серая кожа без единой черты. Голова была лысой, скрытой под капюшоном черного плаща, а два холодных глаза будто приковались к Финчу и его пистолету. Когда скрытое плащом тело полностью появилось из лифта, его руки были раскинуты в стороны, демонстрируя голые ладони, словно Возносящийся Христос.
Когда платформа остановилась, фигура сошла на пол и двинулась к ним, тяжелые ботинки глухо ступали по ковровому покрытию. Все еще раскинув руки в жесте покорности, он шел между бесчисленных капсул, черный плащ развевался. Теперь Финч разглядел, что голова и лицо чудовища были покрыты толстым слоем глины или грязи, а на лбу что-то было начертано.
— Стой! — закричал Финч, наконец обретя голос, когда существо приблизилось уже метров на десять. — Ни шагу дальше!
Чудовище послушалось, замерло, руки по-прежнему раскинуты.
Финч шагнул правее, чтобы получить чистый выстрел мимо Лэнгдона и Кэтрин.
— Кто ты?!
— Ты предал доверие Саши, — раздался глухой голос под куполом. — Я ее защитник.
— Саша тоже здесь? — потребовал Финч.
— Нет, она в безопасности. Она больше не увидит ничего из этого.
— А
Тело чудовища внезапно дёрнулось, что, казалось, удивило его самого, но он взял себя в руки. — Я... — Голос сорвался, и на этот раз Финч заметил страх в его глазах. Руки, протянутые в жесте покорности, задрожали, и вся его решительность испарилась.
Внезапно чудовище рухнуло на пол, все его тело билось в конвульсиях. Оно перевернулось на спину, беспомощно дрожа на ковре.
Финч видел эпилептические приступы раньше, и хотя он не знал, кто это, присутствие этого человека объясняло, почему он нашел эпилептическую палочку наверху.
Чудовище тщетно рылось в карманах плаща, отчаянно пытаясь что-то найти.
— Это ты ищешь? — усмехнулся Финч, доставая металлическую палочку из кармана и приближаясь к беспомощной фигуре. — Скажи, кто ты, и я отдам её.
— Он не может говорить! — крикнул Лэнгдон. — Помогите ему, ради Бога!
— Хочешь свою палочку? — произнес Финч, нависая над фигурой, которая оказалась не в состоянии управлять своими судорожными движениями, а её голова уже билась об пол.
— Помогите ему! — закричала Кэтрин.
Всё ещё сжимая пистолет, Финч присел рядом с конвульсирующим телом и поднес палочку к его глазам. — Может, для начала ты расскажешь мне...
Финч не закончил фразу.
Молниеносным, тщательно скоординированным движением дрожащая фигура резко поднялась и, подобно змее, нанесла удар рукой в грудь Финча. Раздалось шипение, вспыхнул синий свет, и жгучая боль пронзила тело мужчины. Финч выстрелил в стену камеры, его тело на мгновение свело судорогой, и он рухнул вперёд. Нападающий ловко отступил, оставив его лицом вниз лежать на полу.
При падении Финч почувствовал, как хрящи в его носу раздробились. Боль была поистине невыносимой, непохожей ни на что, что он испытывал в жизни. Кровь заливала его лицо, обездвиженное тело перекатилось набок. Он увидел, как закутанная фигура легко поднялась на ноги и наклонилась, подбирая упавшие пистолет и палочку. Массивные платформенные ботинки оказались в сантиметрах от лица Финча. С трудом переводя дыхание, он попытался повернуть голову, скользя взглядом вверх по телу нападавшего, пока не увидел его лицо. Здесь его ждало новое потрясение — монстр, стоявший над ним, заставил Финча усомниться в том, что он всё ещё жив и не попал в ад.
Существо, глядевшее на него, едва можно было назвать человеком. Лицо его было землистым, изборождённым глубокими трещинами, словно сухая глина. На лбу зияло три глубоко прочерченных символа. В глазах твари не было ни капли жалости — её взгляд дал Финчу понять, что пощады ждать не приходилось.
Роберт Лэнгдон привык быстро анализировать сложную информацию. Но происходящее разворачивалось так стремительно, что он не успевал осмыслить ситуацию. Финч лежал на полу, дрожа и беспомощный. Закутанная фигура перед Лэнгдоном и Кэтрин выглядела словно костюмированный персонаж: голова и лицо покрыты плотным слоем глины, а на лбу были выведены еврейские символы.
אמת
Лэнгдон не очень хорошо читал на иврите, но эти легендарные буквы были ему знакомы. Они составляли слово "ЭМЕТ", и если эти символы высечены на лбу, их значение невозможно было перепутать.
Истина...
Прежде чем Лэнгдон успел осознать происходящее, в помещении раздался оглушительный вой сирены. Пронзительный звук тревоги вторгся в пространство купола, где замигали предупреждающие огни.
—
Лэнгдон ухватился за слабую надежду, что ослышался.
— Мы закрыли дверь с RFID! — сказала Кэтрин. — У нас нет карты, чтобы выйти!
— Подойдите сюда! — Человек в плаще наклонился над продолжавшим трястись Финчем. В замешательстве Лэнгдон поспешил к ним и замер, увидев, как монстр вытаскивает из карманов Финча бумажник и достаёт чёрную карточку с надписью "PRAGUE", точно такую же, какую носила Гесснер.
— У вас есть 20 секунд, — прокричал он, едва перекрывая вой сирены, и, схватив руку Финча, прижал его палец к поверхности карты, пока зелёный индикатор не загорелся. Он тут же передал активированную карту Лэнгдону. "Двадцать секунд! Бегите!"
"А как же
"Я — Голем", — ответил человек. "Я умирал уже много раз".
С Финчем, однако, дело обстояло иначе.
Голем склонился над своим окровавленным пленником… кукловодом, стоявшим во главе этого проекта. В мерцающем свете купола Порога существо подошло к ближайшей капсуле EPR, нажало кнопку открытия и подняло крышку. Затем он поднял хиленького человечка над краем капсулы и швырнул его внутрь, словно это был уже бездыханный труп.
Глаза Финча вылезли из орбит, и он начал потихоньку приходить в себя, но было уже поздно. Голем быстро пристегнул тяжелые липучки капсулы к его рукам и ногам, заточив пленника в гробоподобном чреве контейнера.
— Пожалуйста... остановитесь... — прохрипел мужчина, обретая дар речи.
Наклонившись к капсуле, Голем приблизил губы к самому уху Финча и прошептал: — Я бы хотел превратить твою кровь в лёд, дать тебе прочувствовать то, что я испытывал столько раз... но на это нет времени.
— Кто... вы... таковы? — запинаясь, выдохнул мужчина.
— Ты знаешь меня, — ответил Голем. — Ты
Финч уставился вверх, впиваясь взглядом в нападавшего, его глаза отчаянно вглядывались в лицо чудовища. Но Голем не собирался доставлять ему удовольствие разгадки.
Спокойно глядя на свою жертву, Голем произнёс последние слова, которые предстояло услышать этому человеку. Затем он нажал кнопку на боковой панели капсулы и с удовлетворением наблюдал, как прозрачная крышка-"крыло чайки" опустилась на место, замуровав Финча внутри и заглушив его крики ужаса, потонувшие в тревожном воем сирены.
Лэнгдон и Кэтрин вырвались в коридор за пределами куполообразного зала, едва успев разблокировать RFID-сканер картой Финча, как устройство деактивировалось и замигало красным в руке Роберта.
В унисон они повернули направо, устремившись к лестнице в конце коридора. Скорее всего, эти ступени были более быстрым путём к выходу, чем извилистый маршрут, по которому они вошли.
В хаотичных вспышках вращающихся сигнальных огней они достигли двери в конце коридора и поспешили в мрачную бетонную лестничную клетку. Взбегая по ступеням через две, Лэнгдон всё ещё слышал глухой голос покрытого глиной существа, которое помогло им сбежать.
Как знал Лэнгдон, одним из побочных эффектов страха — особенно страха
Он повёл их к верхней площадке, где они с Кэтрин, запыхавшись, оказались перед металлической дверью с надписью АДМИНИСТРАЦИЯ. Не раздумывая, Лэнгдон распахнул её, и они очутились в ковровом коридоре с дубовыми панелями. Исчезли холодные, стерильные углы операционного центра; это место скорее напоминало офис солидной юридической фирмы из Кембриджа.
Они бросились по коридору мимо переговорных, кабинетов и в лабиринт рабочих кубов. Здесь Кэтрин резко остановилась, схватив за руку и Лэнгдона. В дальнем конце помещения женщина в деловом костюме спешно собирала вещи со своего рабочего места. Очевидно, "Порог" сегодня не был полностью покинут. В этот момент к ней подбежали двое молодых людей в костюмах, жестами показывая следовать за ними. Все трое скрылись, не оглядываясь.
Когда те скрылись из виду, Лэнгдон и Кэтрин двинулись в том же направлении — предположительно, к главному входу, который они видели ранее на краю Фолиманковского парка. Лэнгдон заметил торец папки с грифом "Секретно", выглядывающий из сумки Кэтрин, и надеялся, что эвакуация создаст достаточно хаоса для незаметного побега.
"Там!" — крикнула Кэтрин, указывая на светящуюся табличку ВЫХОД в конце коридора.
Они распахнули двери и оказались в помещении охраны, похожем на пройденное ранее — с металло-детектором, рентгеновским конвейером и сканером. К счастью, поста не было, и они пронеслись через контроль, выбежав в, судя по всему, крупный подземный паркинг, почти пустой, за исключением нескольких строительных машин, пары автомобилей и крупногабаритного оборудования на платформах.
В пятидесяти ярдах впереди Лэнгдон увидел то, чего боялся никогда больше не увидеть.
В дальнем конце парковки арочный выход из бункера вел по наклонной дороге наружу. Трое сотрудников, которых они только что видели внутри, торопливо поднимались по склону и скрылись из виду. Лэнгдон и Кэтрин бросились к выходу, но пока они бежали, дневной свет стал меркнуть... проем начал сужаться.
"Стойте!" — крикнул Лэнгдон, его голос заглушил гул сирен. "СТОЙТЕ!"
Он понял, что они не успеют. Оставалось двадцать ярдов, когда полоска дневного света превратилась в тонкую нить и окончательно исчезла — проход захлопнулся с оглушительным гулом, запечатав их внутри.
На три этажа ниже, привязанный, словно опасный пациент психиатрической лечебницы, мистер Финч перестал сопротивляться. Он только с немым недоверием смотрел сквозь прозрачную крышку капсулы EPR на мерцающие огни аварийной сигнализации, скользившие по куполу над ним.
Эта общеобъектовая тревога подтвердила для мистера Финча две неотвратимые истины. Во-первых, последние слова его убийцы были правдой.
Идея установки сверхпроводящей магнитной системы накопления энергии принадлежала самому Финчу — это позволяло скрыть скачки энергопотребления Threshold во время операций, требующих огромных мощностей. Вместо того чтобы привлекать внимание местных энергосетей, Threshold незаметно забирал из сети небольшое количество энергии круглосуточно, накапливая ее в сверхпроводящих катушках для использования по мере необходимости.
Это была чрезвычайно стабильная и безопасная технология. По крайней мере, до тех пор, пока кто-то не решил превратить ее в оружие — как, впрочем, и большинство технологий.
Финч теперь понимал, что умрет, и заставил себя принять этот факт с той же отстраненной холодностью, с которой он подходил ко всем решениям и поворотным моментам в жизни. Осознав истинную личность своего убийцы, он почувствовал, будто оказался в классическом мифе.
Представляя SMES этажом ниже, Финч знал, что остались считанные секунды. То, что вот-вот произойдет, будет катастрофическим.
Последним звуком, который Финч услышал перед тем, как его барабанные перепонки лопнули, стал одиночный треск и разлетающиеся осколки крышки капсулы над ним. По мере того как его взгляд ускорялся вверх к куполообразному потолку, он не мог понять: то ли его дух вырывался из тела, то ли сам пол купола несся в небо. В любом случае боли он не чувствовал... лишь странное отстранение, пока его тело разрывалось ревущим белым ветром.
Ударная волна вырвалась из подземной темницы с невообразимой силой. Менее чем за десятую долю секунды она проломила пол купольной камеры, пронеслась по нижнему уровню Threshold, сравняла с землей лабораторию квантовых вычислений, а затем ворвалась наверх — в лабораторию RTD, медицинский центр и операционный блок, разрушая всё на своем пути. Разбухающее облако газа, всё еще расширяясь, распространялось во все стороны, ища путь наименьшего сопротивления.
Мгновение спустя этот путь был найден.
Нужно было сильно постараться, чтобы вывести из равновесия спецназовца.S. Marine. Тем не менее, сержант Скотт Кербл чувствовал себя более растерянным, чем за всю свою карьеру. Разворачивавшееся перед ним зрелище не имело аналогов среди всего, что он видел или даже мог вообразить.
Обнаружив внедорожник посла, скромно припаркованный среди деревьев на подъездной дороге к бастиону Крусификс, Кербл стоял на гребне хребта, пытаясь разобраться в ситуации, когда почва под ногами внезапно содрогнулась.
Первой мыслью было землетрясение, но сотрясение оказалось единичным, сопровождаемым глухим гулом из недр земли. Когда Кербл взглянул вниз на заснеженные просторы парка Фолиманка, раскинувшегося далеко внизу, он понял, что видит нечто совершенно иное.
В замедленной съемке центр парка, казалось, поднимался вверх, выгибаясь к небу огромным куполообразным бугром, будто исполинский подземный зверь пытался вырваться на свободу. Снег осыпался по склонам холма, а земля продолжала вздыматься все выше. Затем с оглушительным треском мощный гейзер белого газа прорвался сквозь поверхность земли, взметнувшись на сотни футов в воздух.
Ошеломленный, Кербл отшатнулся, пока столб пара поднимался в небо над парком. Оглушительный вой из-под земли длился всего несколько секунд, прежде чем стихнуть... вслед за чем раздался грохот обрушивающейся обратно земляной горы.
Он в немом неверии сделал шаг вперед и оглядел опустошение. На месте, где когда-то был центр парка Фолиманка, зияла глубокая воронка. В зияющей дыре виднелась искорёженная груда обломков и поднимающаяся пыль.
Спустя мгновение из парка поднялся ледяной, смертельный холод.
А затем, словно по волшебству, воздух вокруг кристаллизовался и наполнился снежинками, мелкие, как сахарная пудра.
За несколько секунд до взрыва, при оглушительном вое сирен, Лэнгдон и Кэтрин кричали о помощи, когда усиленная гаражная дверь захлопнулась, заперев их внутри. Отчаянно пытаясь быть услышанными, Лэнгдон распахнул водительскую дверь ближайшего седана и начал сигналить, но даже этот звук практически терялся в общем грохоте.
Теперь это уже не имело значения. Лэнгдон ощутил явные перемены в воздухе… внезапное давление в ушах, сопровождаемое первыми волнами низкого, гортанного воя.
То, что происходило у Предела… происходило
— Садись вперед! — крикнула Кэтрин, распахивая заднюю дверь седана и вскарабкиваясь внутрь. Лэнгдон прыгнул за руль, и они одновременно захлопнули двери. — Ложись и пристегни…
Стекла машины разлетелись вдребезги, и ледяной вихрь ворвался в салон. С силой проносящегося скоростного поезда ураган прокатился по гаражу, погасив весь свет и подбросив седан, словно игрушку. В одно мгновение они оказались в кромешной тьме вверх ногами, пока машину бросало из стороны в сторону по полу гаража.
— Кэтрин! — Лэнгдон закричал в оглушительном хаосе, вцепившись в руль и пытаясь удержаться, пока машину переворачивало. Говорят, что бочка на истребителе — самый плавный маневр, потому что центробежная сила прижимает тебя к креслу. Теперь Лэнгдон убедился в этом… по крайней мере, на несколько секунд.
А затем последовал удар.
Седан врезался во что-то неподвижное и резко остановился.
Лэнгдон сорвался с сиденья и с размаху упал грудью…
В ушах Лэнгдона звенело, и в кромешной тьме он полностью потерял ориентацию. Вокруг воцарился жгучий холод, хотя он чувствовал, что все еще находится внутри машины.
— Кэтрин? — робко позвал Лэнгдон.
Ответный голос был слабым, но совсем рядом. — Здесь. Лэнгдона охватило облегчение. — Ты в порядке?
— Не… уверена, — с трудом выдохнула она. — Ты… давишь на меня.
Лэнгдон осознал, что лежит прямо на ней. Аккуратно он перенес вес на одну сторону и откатился. Его плечо болезненно впилось в осколки разбитого стекла, и он снова переместился, пытаясь найти устойчивое положение. Приходя в себя, он понял, что машина, в которой они укрылись, перевернута, и теперь они лежат на потолке салона.
Продвигаясь в темноте, он наощупь добрался до рамы разбитого окна. Проем казался слишком узким, чтобы пролезть, и он продолжил ощупывать внутренности автомобиля, пока не нашел большую дыру — лобовое или заднее стекло.Ухватившись за край, он рванулся вперёд, протиснувшись в проём и вывалившись на твёрдый пол гаража.
Пол был скользкий и холодный, будто покрытый инеем. Лэнгдон развернулся на четвереньках и потянулся назад, к проёму.
— Кэтрин, сюда, — сказал он как можно спокойнее, с тревогой поинтересовавшись, не ранена ли она. — Ты можешь найти мою руку? Ты не пострадала?
В темноте слышалось её движение, и он продолжал говорить, направляя её. Наконец, их руки соприкоснулись. Пальцы Кэтрин были ледяными, она дрожала от шока. Осторожно он потянул её к себе, помогая выбраться из машины. Она тут же вскочила на ноги и крепко обняла его.
Обнимая её, Лэнгдон испытал чувство дежавю — снова сжимать её в холодной тьме, испытывая всепоглощающее облегчение от того, что она спаслась.
— Моя сумка... — прошептала она. — Я потеряла её...папку...
— Забудь, — он прижал её крепче.
Лэнгдон не понимал, что именно произошло и насколько велики разрушения, но подозревал, что в ближайшие дни правительству США придётся отвечать на множество вопросов. Возможно, теперь он и Кэтрин —
Финч потребовал назваться, и существо спокойно ответило:
Лэнгдон размышлял о Саше Весне, гадая, где она и жива ли вообще в этом городе. Он решил, что если они с Кэтрин выберутся отсюда целыми, то найдут Сашу и
— Смотри, — прошептала Кэтрин, положив руку ему на плечо и развернув в темноте. — Вон там.
Лэнгдон прищурился, но ничего не увидел. — Где?
— Прямо перед нами, — она слегка повернула его вправо. Теперь он различил.
Вдали, едва заметная сквозь оседающую пыль, в темноте мерцала тонкая полоска дневного света.
В любой другой день землетрясение в Праге стало бы главной заботой посла Нагель. Но сейчас толчки, которые она почувствовала, были пустяком по сравнению с разговором с директором ЦРУ Джаддом.
— Снимите с неё наручники, — приказал директор морским пехотинцам, как только установилась связь. — Встаньте у выхода. Никого не впускать и не выпускать.
Охрана подчинилась, и когда Нагель осталась одна, Джадд понизил голос: — Финч неконтролируем. Считайте это защитным арестом.
Без лишних объяснений директор начал монолог, пытаясь оправдать ужасающие признания Гесснер. Закончив, он наклонился к камере, и его выражение стало одновременно умоляющим и смертельно серьёзным.
— Мы в гонке вооружений, Хайде, — произнёс он. — И наши противники с каждым днём становятся сильнее и агрессивнее. Планы, которые готовятся против США, очень реальны и потенциально катастрофичны, и нам необходимо узнать о них
Самое опасное и этически сомнительное научное начинание в истории — создание атомной бомбы — было запущено по аналогичному обоснованию. Вне этических или политических споров, оставалось фактом, что обладание США бомбой
Нагель не мог даже представить, как это видео будет воспринято на мировой арене. Оно не только раскрывало существование шокирующей засекреченной технологии, но и обнажало ужасающую и непростительную правду: ЦРУ проводило эксперименты над похищенными русскими психиатрическими пациентами, один из которых, Дмитрий Сысевич, очевидно, погиб в ходе программы.
"Как вы, наверное, догадались, — сказал Джадд, — In-Q-Tel не имел к "Порогу" никакого отношения. Я разместил Финча в их лондонском офисе в качестве прикрытия и для оперативной поддержки, но он явно вышел за рамки полномочий." Директор выглядел сожалеющим. "Я не должен был давать ему такую власть."
Громкий стук в дверь отвлёк Нагеля, и один из охранников посольства заглянул в кабинет.
"Госпожа посол? — произнёс он, явно взволнованный. — Прошу прощения за беспокойство. Вам срочный звонок."
"Сержант Кёрбл, — ответил морпех. — Он сообщает о мощном подземном взрыве в парке Фолиманка."
В трехстах метрах от эпицентра разрушений подземный трамвайный тоннель, ведущий к бастиону Круцификс, уцелел более или менее целым, несмотря на отсутствие электричества и освещения. Небольшая платформа у входа в Порог была усыпана обломками и пылью.
На дне бетонного канала, в котором пролегали рельсы, шевельнулась фигура.
В полной темноте Голем медленно поднялся на колени, понимая, что ему повезло остаться в живых. Его бегство из Портала прошло не по плану, и он едва успел добраться до трамвая, когда взрывная волна швырнула его в бетонный канал.
Теперь вопрос был в том, сможет ли Голем выбраться из этой подземной могилы. Путь назад был несомненно разрушен и заблокирован завалами. Дорога вперед, через долгий, непроглядный тоннель, могла легко обрушиться от ударной волны, и не было никакой возможности узнать, уцелел ли лифтовый ствол, ведущий к бастиону Круцификс. Несмотря на глубочайшую усталость, Голем знал — он не может позволить себе погибнуть здесь.
Подгоняемый этой мыслью, Голем нащупал стену канала, оперся на нее рукой и двинулся вперед во тьму. Проводя рукой по стене для ориентира, он вошел в ровный ритм, его платформенные ботинки скребли по неровной поверхности, усыпанной обломками от взрыва, а ноги с каждым шагом становились все тяжелее.
Потрясенные и изрядно помятые, Лэнгдон и Кэтрин пробирались через мрачный гараж, обходя острые края развороченных машин и обвалившихся бетонных плит, направляясь к единственному источнику света — узкой полоске дневного света, становившейся ярче по мере оседания пыли.
Когда они наконец добрались до света, Лэнгдон увидел, что огромная раздвижная дверь гаража сошла с направляющих. Нижняя часть панели была выгнута наружу, образовав низкий узкий проход. Лэнгдон присел и заглянул внутрь, разглядев несколько метров наклонного въезда с той стороны.
Не зная, что их ждет снаружи, Лэнгдон решил пролезть первым. Он лег на бок и начал протискиваться в щель. Дюйм за дюймом он продвигался головой вперед. Проход оказался уже, чем он ожидал, и на середине пути новая волна клаустрофобии сжала его грудь. Отчаянно извиваясь, он наконец протолкнул бедра через преграду, развернулся на руки и колени и выкатился на свежий воздух.
Однако облегчение от освобождения быстро погасло — перед ним стояли двое солдат в черном, наставив автоматы на его грудь.
Прежде чем Лэнгдон успел предупредить Кэтрин, она уже протискивалась через проход, выскользнув на дорогу с гораздо меньшим усилием. Подняв голову, она увидела, как второй солдат перевел ствол на нее.
— Документы! — рявкнул он. — Немедленно!
Лэнгдон щурясь осмотрелся и увидел именно то, чего опасался — тщательно охраняемый строительный въезд, который они видели ранее, огороженный треугольником забора.
— Документы! — повторил солдат, делая шаг вперед. — Вам дается ровно...
— СТОЯТЬ, СОЛДАТ! — раздался властный американский голос сверху наклонной дороги. Важный морской пехотинец в парадной синей форме шагал вниз по склону. — ОНИ СО МНОЙ!
Ошарашенные охранники отступили от Лэнгдона и Кэтрин, обратились к пехотинцу, который, судя по всему, был старше по званию. Их разговор был краток, и оба солдата, явно недовольные тем, что их проигнорировали, отступили вверх по склону.
Лэнгдон был рад, что на него больше не направлены стволы, но теперь он опасался, что они с Кэтрин попали в еще более серьезную ситуацию.
Когда солдаты ушли, суровая манера пехотинца смягчилась, его дружелюбное выражение лица теперь контрастировало с чопорной формой. — Мистер Лэнгдон... мисс Соломон, — сказал он, помогая им подняться. — Я Скотт Кербл. Я работаю на посла Нагеля.
Лэнгдон надеялся, что он говорит правду. — Нам нужно увидеть ее немедленно.
Морпех уже собирался ответить, когда один из армейских охранников снова спустился по склону, сделал снимок всех троих и затем снова поднялся, набирая номер по ходу.
Кербл выругался себе под нос. — Мне нужно срочно вас отсюда вывезти.
— В посольство? — спросил Лэнгдон.
— Обсудим это в машине, — сказал он, направляясь вверх по склону. — За мной.
— Согласна, — сказала Кэтрин. — Если мы...
— Послушайте оба, — резко оборвал их морпех, разворачиваясь к ним и подаваясь ближе; дружелюбие исчезло. — Посол задержан по приказу самого директора ЦРУ. И я почти уверен, что
За рулём посольского седана Скотт Кербл мчался на север вдоль реки, возвращаясь обратно. В противоположном направлении спешили к парку Фолиманка машины спасателей.
На заднем сиденье Лэнгдон и Соломон погрузились в оглушённое молчание, увидев масштабы разрушений, которым они чудом избежали. От бомбоубежища осталась лишь зияющая пустота глубиной в несколько этажей, заваленная грудами камней, земли, искорёженного бетона и перекрученной арматуры.
Кербл не мог понять, что вызвало такой необычный взрыв. Насколько он мог судить, не было ни огня, ни высокой температуры — только холод. Ему было известно, что это бомбоубежище советских времён последние пару лет реставрировал Корпус инженеров американской армии, и уж точно там не должно было быть никаких взрывчатых веществ.
"Куда вы нас везёте?" — спросил Лэнгдон с заднего сиденья.
После взрыва, спускаясь с холма, Кербл позвонил Нагель, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке. Она как раз говорила с директором. Когда Кербл пояснил, что толчок был не землетрясением, а взрывом под парком Фолиманка, первые слова Нагель, странным образом, были вопросом о местоположении Лэнгдона и Соломон. Она приказала Керблу ехать на место и искать их.
Что бы ни происходило между послом и директором ЦРУ, Кербл уже час назад выбрал сторону, когда в мгновение ока решил тайно вынести дипломатическую почту Нагель из посольства. Это оказалось своевременным решением — директор почти сразу приказал обыскать апартаменты посла и её ближайших сотрудников, включая самого Кербла.
Направляясь к посольству, Кербл полагался на инстинкты: если его машину отслеживают, то передача Лэнгдона и Соломон в руки директора ЦРУ явно не была бы желательной для Нагель. Он также чувствовал, что американцы на заднем сиденье многое от него скрывают.
"Нам нужно уходить", — заявил Лэнгдон, и в его голосе, несмотря на обстоятельства, прозвучала неожиданная властность. — "Я не могу вдаваться в подробности, но поверьте: ваш посол в
"Если посол хочет пережить это — физически или политически, — сказал Лэнгдон, — то, я считаю, осталось только одно, что может ей помочь. И я полагаю, что могу это найти".
Несмотря на смелость заявления, Кербл почувствовал, что этот человек по крайней мере
"Это не
Кербл взглянул в зеркало заднего вида, встретившись глазами с профессором.
"Кто?"
"Её зовут Саша Весна, — сказал Лэнгдон, — и всё, что нужно послу, чтобы пережить этот шторм, находится в голове Саши".
На мгновение Кэтрин показалось, что Лэнгдон блефует, но его уверенный кивок говорил об обратном.
Гораздо убедительнее, чем утерянная при взрыве папка, сама
Теперь найти Сашу стало ещё важнее — разрушение "Порога" сделало их шаткое положение ещё опаснее. ЦРУ перешло в режим ликвидации последствий, и с учётом того, что все улики чудесным образом оказались погребены под парком, агентство постарается максимально быстро "зачистить" все хвосты.
Кэтрин представила того загадочного человека в плаще, которого они видели в
"Пороге". Он назвался "защитником Саши" и почти наверняка был Сысевичем — тем самым темноволосым русским эпилептиком, которого, как и Сашу, забрали из клиники. Его медицинская карточка на первый взгляд наводила на мысль о смерти, но сейчас стало ясно, что с ним произошло нечто
Кэтрин подозревала, что без психического заболевания здесь не обошлось.
"Роберт, — торопила Кэтрин, — ты правда знаешь, где найти Сашу?"
"Я только что догадался, — ответил он. — Она может быть только в одном месте… но чтобы её там найти, мне нужно попасть в её квартиру."
"Её там нет", — перебил Кербл. "Это я нашёл тело Харриса. Саши давно не было.
Наша группа быстрого реагирования забрала Харриса, заперла квартиру и ушла".
"Понимаю, — сказал Лэнгдон. — Но мне всё равно нужно туда попасть. Там есть кое-что, что может помочь. Как вы проникли в её квартиру?"
"Моя коллега Дана Данек. У неё был ключ".
"На брелке с сумасшедшим котёнком?" — уточнил Лэнгдон. Кербл обернулся: "Откуда ты это знаешь?"
"Потому что это
"Это невозможно, — сказал Кербл. — У Даны его больше нет". Лэнгдон тихо выругался. "У кого он теперь?"
Кербл полез в карман и перебросил Лэнгдону маленький предмет. "
Джонас Фокман лихорадочно пробежал глазами оповещение
С момента письма Лэндона прошло больше часа, и с тех пор от него не было вестей. Не в силах отогнать растущее беспокойство, Фокман набрал номер отеля Four Seasons в Праге и попросил соединить его с номером Лэндона.
Продвигаясь в полной темноте по узкому тоннелю, Голем вдруг уловил изменение в эхе своих шагов.
Ощупывая стену, он нашел выступ и с облегчением понял, что наконец добрался до трамвайной платформы под Крестообразным Бастионом. Выступ оказался на уровне глаз, выше, чем он ожидал, и придется подтянуться.
Он быстро снял тяжелый плащ и платформенные ботинки, сложив их у своих ног. Затем встал на этот импровизированный подстав, потянулся вверх и проверил высоту уступа. Прыгнуть нужно было так, чтобы можно было опереться локтями и предплечьями на платформу.
Мысль о ней придала Голему сил — он присел и прыгнул изо всех сил, едва сумев зацепиться. Изо всех сил перебирая уставшими ногами, он смог закинуть одну пятку на выступ. Преодолевая тяжесть и истощение, он втащил себя на металлическую платформу… и рухнул.
Почти целую минуту он лежал с закрытыми глазами, глубоко дыша.
Когда он наконец открыл глаза, Голем увидел нечто в темноте… крошечное светящееся кольцо.
Это была подсвеченная кнопка лифта Крестообразного Бастиона.
Кэтрин чувствовала беспокойство, когда они с Лэнгдоном вышли из посольского седана на холодный ветер у Староместской площади. По просьбе Лэнгдона сержант Кербл согласился высадить их здесь, прежде чем продолжить путь в посольство.
За последние несколько минут она заметила, что Лэнгдон странно уклончиво вел себя с морпехом, отказываясь раскрыть, где именно, по его мнению, находится Саша. Единственное, что он сказал — ему нужно попасть в её квартиру, чтобы найти что-то, что поможет. Кербл, казалось, понимал его, даже соглашался с логикой молчания.
Кэтрин чувствовала бы себя в безопасности, если бы Кербл пошел с ними, но ему явно нужно было вернуться в посольство. Казалось, он единственный союзник посла и считал своим долгом быть на месте, чтобы защитить её от директора ЦРУ всеми возможными способами.
— Посол будет благодарна вам за помощь, — сказал Кербл, приоткрыв окно, чтобы попрощаться. — Удачи.
— Спасибо за понимание, — ответил Лэнгдон.
— Опсековская секретность, — усмехнулся Кербл. — Вы могли бы стать морпехом.
— Пугающая перспектива, — Лэнгдон протянул руку через окно и пожал руку морпеха. — У меня есть ваш прямой номер. Я позвоню, как только что-нибудь найдем.
— Если мы найдем Сашу, — добавила Кэтрин, — мы отведем её в безопасное место, и у посла будут все козыри, чтобы защитить вас.
— Надеюсь, вы правы, — пробормотал Кербл. — Военные трибуны здорово портят выходные.
Когда машина морпеха скрылась из виду, Лэнгдон обнял Кэтрин за плечи и повел через оживлённую площадь. На противоположной стороне они прошли под аркой в лабиринт узких переулков. Когда шум площади остался позади, Кэтрин поняла, что наконец можно поговорить.
— Так что происходит? — выпалила она. — И куда мы идём? Где Саша?
— Мы идём в её квартиру, — ответил он. — Я понял, что Саша никуда не уходила.
Она
Кэтрин резко остановилась. — Но этот морпех только что сказал, что Саши там
— Он ошибается.
— Он сказал, что криминалисты обыскали квартиру!
— Да, но они не обыскали её
— Я не понимаю.
—
Кэтрин последовала за Лэнгдоном вглубь лабиринта переулков вокруг пражской площади.
— Ну, вот и всё, — наконец объявил Лэнгдон, останавливаясь перед ничем не примечательной дверью, которая выглядела точно так же, как все остальные двери, мимо которых они проходили.
— Ты уверен? — Кэтрин не видела ни номеров, ни каких-либо опознавательных знаков.
Лэнгдон указал на окно рядом с дверью, и Кэтрин с удивлением увидела, как на неё уставились четыре глаза. Две сиамские кошки внимательно смотрели изнутри, словно ждали возвращения хозяйки. Хотя это подтверждало, что квартира действительно принадлежала Саше, присутствие кошек только усилило недоумение Кэтрин относительно того, почему Лэнгдон думал, что здесь. — Роберт, эти кошки будто ждут, когда Саша вернётся домой.
— Да,
— Взгляни на этот переулок, — сказал Лэнгдон, обводя рукой пространство вокруг. — Помнишь, я рассказывал тебе о записке, которую подсунули под дверь Саши сегодня утром? Сразу же после того, как я прочёл её, я выбежал в
— И тут я понял, — продолжил Лэнгдон, — ответ был очевиден. Тот, кто оставил записку…
Кэтрин огляделась в замешательстве: —Где?
— Вот там, — Лэнгдон указал направление.
Взгляд Кэтрин проследовал за вытянутым пальцем Лэнгдона — он указывал на окна фасада здания прямо над квартирой Саши. Все верхние окна были заблокированы тяжёлыми деревянными ставнями.
— Квартира наверху, — пояснил Лэнгдон. — Гесснер говорил, что хозяйка владеет обеими квартирами и раньше жила там, ухаживая за больной матерью. Сейчас Саша использует нижнюю, а верхняя… пустует.
Кэтрин разглядывала закрытые ставнями окна пустующей квартиры и представила, как кто-то — вероятно, Дмитрий — подсовывает записку под дверь Саше и затем тихонько поднимается по лестнице, пока Лэнгдон тщетно обыскивает улицу.
Лэнгдон подошёл к входной двери здания — массивной деревянной, с диагональными рейками и защитной решёткой. Достав из кармана брелок
"Безумный котенок", он отпер дверь и ввёл Кэтрин в мрачный холл.
Несмотря на непримечательный вход, было видно, что Саша обустроила здесь свой дом. Её дверь находилась сразу справа, украшенная горшками с растениями, венком из глицинии и приветственным ковриком: ПРОТРИТЕ ЛАПЫ.
На задней стене холла располагалась небольшая кладовка, забитая старыми картонными коробками до самого потолка. К удивлению Кэтрин, Лэнгдон направился прямиком туда, остановившись в паре сантиметров от завала коробок, почти касаясь их грудью. Он задумчиво посмотрел наверх, будто изучая устройство ниши, одобрительно кивнул и подозвал её.
Когда Кэтрин подошла, Лэнгдон шагнул вправо и буквально растворился в настолько незаметном проходе, что его нельзя было разглядеть за стеной коробок и ниши. Удивлённая, она последовала за ним, протиснувшись в узкое пространство, повернула налево за стопкой коробок, затем снова налево и оказалась рядом с Лэнгдоном. В слабом свете, просачивающемся сквозь щели, она увидела, что они стоят у основания узкой лестницы, уходящей в темноту.
— Сначала я не заметил, что в этом холле нет лестницы на второй этаж. Затем я понял, что она
Кэтрин кивнула. "Спрятавшись в паре шагов. Очень ловко".
"Да, а после того как я помчался к Петршинской башне, он просто вышел из укрытия, зашёл в квартиру Саши и либо убедил её подняться наверх, либо каким-то образом вывел из строя. Так или иначе, он оставил её наверху, чтобы она не видела, как он убивает Харриса".
"Вот именно".
"Так как ты собираешься
"Постучу в дверь и надеюсь, что Саша меня услышит".
"И это твой план?" — возмутилась Кэтрин. "А если она под наркотиками и не слышит тебя? Или её связали, и она не может подойти к двери?"
Лэнгдон нахмурился. "Тогда у меня есть план Б".
Когда Лэнгдон начал подниматься по тёмной лестнице, он щёлкнул выключателем внизу, но ничего не произошло.
Кэтрин показала на потолочный плафон, который был пуст. "Нет лампочки".
Она уже собиралась предложить Лэнгдону зайти в квартиру Саши и поискать фонарик, но он уже двигался вперёд, в темноту, несомненно, стремясь выбраться из тесного коридора.
Темнота нравилась Кэтрин так же, как Лэнгдону — замкнутые пространства, но она заставила себя последовать за ним. Крепко держась за шаткие перила, она поднялась наверх и осторожно протянула руку, чтобы найти Лэнгдона на маленькой площадке. Он стоял перед единственной дверью в почти полной темноте.
"Саша?!" — крикнул он, стуча. "Эй?!" Тишина.
Он постучал сильнее. "Саша? Это Роберт Лэнгдон! Ты в порядке?" Всё так же тихо.
Лэнгдон попробовал открыть дверь. Заперто.
Постучав ещё несколько раз, он прижал ухо к двери и продержал так десять секунд. Наконец, он отступил и покачал головой. "Там полная тишина. Надеюсь, с ней всё в порядке".
"Какой там план Б?" — спросила Кэтрин в темноте. "Найти лом или молоток?"
"Может быть вариант проще", — задумался Лэнгдон. "Гесснер владела обеими квартирами и раньше жила над больной матерью…" Он, казалось, изучал ручку двери в темноте.
Кэтрин прищурилась, пытаясь разглядеть его действия. "Ты пытаешься вскрыть замок?"
"Не совсем", — ответил он. Он продолжал возиться, и вдруг она услышала щелчок цилиндра. Лэнгдон поднял ручку и слегка толкнул дверь. Та распахнулась.
Кэтрин уставилась на него. "Что только что произошло?"
Лэнгдон показал ей брелок "Безумный котик". "Гесснер жила здесь, владела обеими квартирами, её мать была больна — зачем усложнять, если можно было сделать
Дверь со скрипом открылась, и Лэнгдон с Кэтрин оказались перед абсолютной тьмой — что неудивительно, учитывая плотные ставни на окнах. Кэтрин потянулась внутрь дверного проёма, нащупала выключатель и щёлкнула им. Оба отшатнулись от неожиданности. Увиденная ими картина открывала чуждый мир.
Пустая квартира была залита жутковатым лиловым светом.
Голем смотрел на свое облепленное глиной лицо в зеркале, зная, что больше никогда его не увидит. Конец был близок, и, к счастью, это был именно тот конец, который он себе представлял.
Безопасно поднявшись в лабораторию Гесснер, он теперь находился на уровень ниже Крестообразного бастиона, в маленькой лабораторной уборной.
Умываясь у раковины, он разглядывал три грубо вырезанные на его лбу буквы на иврите. Они поблекли от пота и пыли, но могущественное древнее слово все еще звучало в нем.
Истина.
אמת
Голем всегда знал, что этот момент настанет.
Как когда-то сделал раввин Иехуда Лива, чтобы убить своего глиняного монстра и освободить его от службы, Голем теперь прижал указательный палец к засохшей глине — надавив на самую правую букву,
Согласно древнему ритуалу, сейчас на его лбу было написано совсем другое слово.
מת
Ивритское слово
Внешне Голем не ощущал разницы, и все же он чувствовал, как его внутренняя сущность, душа, сознание... начали изменяться. Он готовился навсегда расстаться с этим одолженным телом.
Голем умирал много раз и знал, что его суть продолжила бы существовать, но он также понимал:
Умер Порог.
Умерли мучители Саши. И скоро умрет сам Голем.
Отвернувшись от зеркала, Голем начал снимать оставшуюся одежду. Полностью обнаженный, он вошел в лабораторный аварийный душ и включил воду.
Тепловатая вода освежала его уставшую голову и плечи.
Принимая свое превращение, он опустил глаза и наблюдал, как потоки мокрой глины стекают по его бледной коже... длинные серые ручейки скользили в канализацию в последний раз.
Роберт Лэнгдон осторожно переступил порог светящейся квартиры, пытаясь осмыслить предстоящую картину. Верхняя квартира, казалось, освещалась исключительно ультрафиолетом, а её пустынный интерьер был погружён в призрачное лиловое марево. Стены, пол и потолок были выкрашены в сплошной чёрный цвет. В углу стояли дешёвые стул и стол, на котором находился стакан, наполовину заполненный водой.
Лэнгдону потребовалось всего мгновение, чтобы понять: загадочный жилец — Дмитрий Сысевич. Это осознание породило кучу неотвеченных вопросов, но Роберт был почти уверен, что этот человек сюда не вернётся.
Саша, вероятно, даже не догадывалась, что её квартира открывается тем же ключом, что и заброшенное помещение сверху. Но Дмитрий определённо знал об этом.
— Саша? — позвал он, продвигаясь вглубь комнаты. — Это Роберт Лэнгдон! Ты здесь?
Тишина. Воздух был затхлым, а полы скрипели под шагами его и Кэтрин.
— Саша?! — крикнула Кэтрин.
Планировка этой квартиры отличалась от сашиной, хотя была столь же скромной. Методично Лэнгдон и Кэтрин обыскивали помещение. Кухня оказалась пустой, в холодильнике не было ничего, кроме двух больших бутылок минеральной воды "Подьебрадка". В маленькой кладовке перед спальней висела лишь штанга с тремя пустыми вешалками.
Лэнгдон начал подозревать, что это помещение служило не для постоянного проживания, а скорее как странное убежище на случай беды.
— В спальне нет света, — заметила Кэтрин, щёлкая выключателем вверх-вниз. Лэнгдон подошёл к ней у входа в спальню. — Саша?
Не получив ответа, он прошёл мимо Кэтрин в темноту, нащупывая путь вперёд с вытянутыми руками в надежде найти окно и, возможно, открыть ставни. На середине комнаты он наступил на что-то мягкое — похоже, на подушку или коврик.
Позади раздалось шипение зажигающейся спички, и Лэнгдон обернулся, увидев, как Кэтрин склонилась над низким столиком, зажигая свечи. При свете пламени он разглядел нечто вроде алтаря с тремя свечами и композицией из засушенных цветов. Над ними на стене висела фотография женщины.
Лэнгдон мгновенно узнал блондинку на фото. — Боже мой… это Саша, — сказал он Кэтрин, подходя к жуткому "алтарю". Теперь он понимал, что чувства Дмитрия к Саше граничили с… одержимостью.
— Посмотри, — указала Кэтрин на большой коврик в центре комнаты.
— Наверное, он иногда здесь спал.
— Не думаю, Роберт. Это не для
Действительно, на полу лежал кожаный ремешок с пристёгнутым пластиковым шариком. Перфорированная неопреновая сфера позволяла заклятому человеку дышать. — Значит, это что-то вроде… комнаты для секса?
— Не думаю, что этот кляп для
Лэнгдон вспомнил защитную капу PATI из аптечки в своей аудитории. Эта перфорированная сфера служила той же цели.
— Дмитрий использовал эту комнату как безопасное место для припадков, — сказала Кэтрин. — Подушки опасны удушьем, а простыни могут запутаться. Это идеальная среда. Особенно в кляпе.
Лэнгдона удивляло, что обладатель эпилептического жезла Гесснер не стремился предотвращать приступы. Правда, некоторые эпилептики утверждали, что припадки давали им ясность ума и блаженство, ради которых стоило терпеть физические последствия. Видимо, жезл Дмитрия предлагал лучшее из двух миров.
Как бы то ни было, Лэнгдон понял одно: Саши здесь не было. Осмотрев ванную, он убедился, что и ванна пуста — если Дмитрий где-то спрятал Сашу, то явно не в этой квартире.
Светильники в ванной, как и во всей квартире, были оснащены ультрафиолетовыми лампами, отчего белая раковина и ванна светились. Но самое странное: зеркало над раковиной было снято, и в стене остались лишь дырки от шурупов.
Рядом с раковиной на полке Лэнгдон нашёл ручное зеркало, мастихин, миску для смешивания и стопку белых резиновых шапочек. Также он обнаружил три банки театрального грима UltraMud, на этикетке которых красовалось пугающее фото актёра с лицом, покрытым толстым слоем потрескавшейся грязи. Эффект был слишком знакомым.
Когда Лэнгдон окинул взглядом комнату, его внимание привлекло что-то светящееся в мусорной корзине под раковиной. Выглядело это как скомканная белая ткань, покрытая…
Встревоженный, он вытряхнул содержимое корзины в раковину и тут же понял свою ошибку. В ней лежала смятая белая шапочка, испачканная грязью.
Но, разглядывая шапочку, он заметил нечто блестящее — крошечное волокно на резине. Оно было настолько маленьким, что, не светись оно в ультрафиолете, Лэнгдон бы никогда его не увидел.
Он осторожно подцепил предмет и поднёс к свету. Сомнений не было, но Лэнгдон не мог понять, что он делает
И вдруг его охватил внезапный страх.
На своих лекциях о символизме Лэнгдон часто цитировал поговорку:
Теперь же, рассматривая крошечный предмет между пальцами, он боялся, что как раз переживает один из таких моментов.
Потеряв равновесие от внезапного прозрения, Лэнгдон опёрся рукой на раковину. В своем воображении он видел все кусочки головоломки, которые собрал за день. И вдруг они рассыпались в воздухе, фрагменты перемешались и снова упали на землю. Постепенно картина в голове Лэнгдона собралась по-новому.
Мысль, возникшая перед ним, была почти немыслима, и все же он интуитивно знал — это правда. Как и всякая чистая истина, она объясняла все вопросы… устраняла все несоответствия… и всё это время была прямо перед его глазами.
— Нелокальное сознание… — прошептал он. — Кэтрин была права.
— Я понял! — объявил Лэнгдон, выбегая из ванной и направляясь к выходу. — Нам нужно идти — потом объясню!
Когда она добралась до двери, Роберт уже несся вниз по темной лестнице. Настигнув его в прихожей, она увидела, что он стоит на коленях на коврике у двери квартиры Саши, словно пытаясь нащупать что-то под дверью.
— Это было даже
К изумлению Кэтрин, Лэнгдон несколько раз пытался просунуть записку под дверь, но каждый раз она упиралась в плотную резиновую прокладку, установленную для защиты от холода.
— Это было даже невозможно, — повторил Лэнгдон, наконец поднимаясь. — Я видел эту прокладку раньше, но не сообразил. Просто так записку сюда не засунешь!
— Понимаю это, — сказала Кэтрин, — но я всё же…
— Ты не видишь, Кэтрин? Записку оставили не снаружи… Тот, кто это сделал, был
По спине у нее пробежал холодок.
— Нет, — сказал Лэнгдон, и лицо его побелело. — Не в шкафу. — Он выглядел так, словно переживал одно из самых страшных потрясений в жизни. — В шкафу
— Что именно? Я не понимаю.
Лэнгдон поднялся. — Ты говорила об этом на своей лекции вчера вечером, — он пристально посмотрел на Кэтрин. — Ты описывала это как доказательство нелокального сознания… подтверждение того, что наш мозг — приемник, и если он поврежден, сигналы могут путаться…
— Ты про синдром внезапной гениальности? — удивилась она. — Ладно, но я не вижу связи…
— Нет! То, что ты сказала сразу
Кэтрин на мгновение задумалась, вспоминая последовательность своей лекции, и вдруг осознала, о чем говорит Лэнгдон. Лишь секунду спустя она поняла, что он пытается ей сообщить. — О… Роберт… неужели ты думаешь…
— Я нашел это в ванной, — сказал он, поднимая что-то крошечное, зажатое между большим и указательным пальцами. — Оно прилипло к его грязной ермолке.
Кэтрин увидела, что держал Лэнгдон.
Если он был прав, все их представления о фигуре голема рассыпались в прах.
Пар окутывал душевую лаборатории в Бастионе Круцификс. Голем запрокинул голову, наслаждаясь мягкими струями воды на лице. Он аккуратно провел ладонями по щекам, чувствуя, как с кожи сходят последние засохшие частицы глины... последние следы Голема растворяются без остатка.
Проводя руками по голове, он с досадой осознал, что от усталости забыл снять подшлемник. Нащупав кончиками пальцев край обтягивающей шапочки, он оттянул ее ото лба, морщась, когда она соскользнула назад, неизбежно вырвав несколько волос с корнем.
Голем бросил шапочку на пол и осторожно помассировал кожу головы, позволяя воде промыть густые волосы, смывая остатки грязи. Лишь убедившись, что вода, уходящая в слив, стала абсолютно прозрачной, он вышел из душа.
Завернувшись в полотенце, он остановился у раковины, уделив редкие мгновения изучению своего отражения в зеркале.
Глаза, смотревшие на него, были воспалены и усталы... лицо изрезано шрамами бурного прошлого. Он знал, что это некрасивое лицо, и все же оно было даровано ему.
Со временем Голем полюбил это лицо... как светлые волосы ниспадают на плечи, обрамляя наивные голубые глаза. Даже кривой нос теперь казался ему обладающим особым шармом. Он представил себе освещенную свечами фотографию на стене своей
— Саша, — прошептал он отражению. — Как бы я хотел, чтобы ты меня знала. Блондинка в зеркале не ответила.
Несмотря на физическое присутствие Саши в комнате, она ничего не слышала. Голем заключил ее в подобный сну поток, где она пребывала в блаженном неведении обо всем, включая саму себя.
Хотя они делили одно тело, Голем давно утвердил свое главенство, всегда оставаясь контролирующей силой, тщательно фильтруя то, что Саше позволялось видеть, помнить, понимать. Он делал это ради ее защиты, чтобы укрыть ее хрупкую душу. Он был сейфом для ее боли, армией для ее битв.
Голем никогда не забудет тот ужасающий момент в российской психиатрической клинике, когда душа Саши, больше не в силах терпеть страдания, отчаянно взывала к вселенной о помощи.
Лишь немногие помнят момент своего появления на свет, но Голем помнил. Он внезапно вспыхнул сознанием, пробудившись к чистейшему ужасу, обнаружив себя в теле, которое беспощадно избивали. Переполненный болью и яростью, он инстинктивно восстал, призвав силы, которые это тело никогда прежде не использовало, и сжал горло нападавшего. Стоя над безжизненным телом ночной сиделки Саши, Голем впервые услышал собственный глухой голос.
— Я твой защитник, Саша. Теперь ты в безопасности.
В прихожей перед квартирой Саши мозг Кэтрин Соломон отчаянно пытался упорядочить поток тревожных мыслей, вызванных словами Лэнгдона. Он был прав, утверждая, что в её вчерашней лекции упоминался синдром внезапного саванта — состояние, которое она считала явным доказательством нелокального сознания, когда повреждённый мозг принимает множество сигналов.
Он также
"Существует ещё одно любопытное расстройство, — говорила Кэтрин аудитории, — связанное с синдромом внезапного саванта, поскольку оно тоже указывает на способность мозга получать множество сигналов. Это явление известно под клиническим термином "диссоциативное расстройство личности" — хотя большинству оно знакомо как "раздвоение личности" — психологический феномен, проявляющийся в наличии
Как пояснила далее Кэтрин, это задокументированное во всём мире состояние чаще встречается у женщин и часто развивается как механизм защиты от повторяющегося физического или сексуального насилия. В большинстве случаев вторая личность проявлялась с целью
Эта вторая личность известна как альтер или "альтер-эго" и обычно появляется внезапно, как разрыв, во время острой травмы. Проявившись, альтер может затем поселиться в носителе навсегда, оставаясь на годы или даже всю жизнь в роли своеобразного защитника, поглощая самые тёмные воспоминания субъекта в форме избирательной амнезии — давая чистый лист для движения вперёд. Нередко защитное альтер-эго брало контроль над телом и становилось
Два самых необычных случая в истории были так тщательно документированы, что стали основой для бестселлеров
Психиатры резко расходились во мнениях о том, как такие поразительные различия между альтер-эго вообще возможны, а некоторые скептики даже обвиняли пациентов с ДРЛ в том, что они — искусные актёры, ищущие внимания. Однако, когда пациенты проходили строгие тесты с МРТ, детекторами лжи и сложными линиями допроса, результаты всегда были одинаковы — в одном теле действительно
Некоторые альтеры
Сейчас, стоя с Лэнгдоном в мрачном холле, Кэтрин почувствовала, как её внимание приковано к вытянутой из ермолки светлой пряди. Его вывод был шокирующим… и логичным.
Если Роберт прав, то найти Сашу уже не получится. Трагично, но психическое расстройство, возникшее, чтобы спасти жизнь Саши Весны, скорее всего, её и оборвало. Голем должно быть погиб во взрыве… унеся с собой и Сашу.
Голем закончил одеваться и придирчиво осмотрел себя в зеркале. Её образ всегда казался ему чужим, и всё же чаще всего в мире он существовал именно так — одетый как Саша, в одежду, которую она каждое утро надевала.
Сегодняшний наряд — джинсы, белая блузка, кроссовки и пуховик — были вещами, которые Голем оставил в офисе Саши именно для такого момента. Выглядело это непривлекательно, её волосы были спутаны и влажны, но это делало её жалкой фигурой… а ей отчаянно нужна была жалость.
Голем старался быть молчаливым партнёром в жизни Саши, скрываясь в самых глубинах её сознания, наблюдая, как она смело строит свою новую жизнь… жизнь, которую заслужила. Как любой заботливый защитник, Голем иногда вмешивался, чтобы оберегать Сашу. Он выходил вперёд и тихо брал управление, захватывая её тело, с лёгкостью подражая её голосу и манерам. Это делалось для её защиты… чтобы уберечь от опасных ситуаций, болезненной правды или сложных решений, к которым она была не готова.
Для Саши эти моменты были короткими провалами в памяти, похожими на то, как иногда, ведя машину, ты прибываешь в пункт назначения, не помня, как туда добрался. Она мирилась с временами возникающими пробелами. В последнее время вмешательства Голема стали реже, потому что Саша была счастливее, чем когда-либо.
Причиной её счастья был Майкл Харрис. Саша влюбилась.
Привлекательный атташе появился в её жизни случайно — во всяком случае, так казалось, и хотя Голема смущала их растущая физическая близость, он решил не вмешиваться. Саша заслужила первую любовь, а Майкл казался достойным человеком.
Как выяснилось, внешность обманчива.
Три недели назад Голем лежал на пеньковом мате в своей
Это был голос Майкла Харриса.
Ошеломлённый, Голем услышал телефонный разговор Харриса с послом США. Из беседы стало ясно не только то, что у Харриса были скрытые мотивы для дружбы с Сашей, но и что доброта её наставницы, доктора Бригиты Гесснер, тоже могла быть показной.
За считанные секунды Голем пересмотрел идеальную жизнь, которая, как он думал, досталась Саше. Он хорошо знал о множестве медицинских процедур, через которые она прошла, но до сих пор верил, что Бригита Гесснер исцелила её от недугов из добрых побуждений — и продолжала препаратами улучшать результат.
Теперь Голем увидел иную правду. С этого момента он почти всегда присутствовал, наблюдая глазами Саши, слушая, направляя и ожидая момента, чтобы раскрыть истину. Прошлой ночью он наконец воспользовался шансом, изолировав Гесснер в лаборатории и увековечив её предательство. Записанное признание Гесснер раскрыло всё… операции, импланты, смерть Дмитрия, психотропные препараты, мистера Финча, ЦРУ и их истинные цели в Праге.
Сегодняшний день, хоть и завершившийся триумфом, преподнёс немало неожиданных испытаний. Первым шоком для Голема стала встреча с офицерами ÚSZI у бастиона; вторым — увидеть Лэнгдона склонившимся над телом Гесснер; а третьим — вызванный, несомненно, первыми двумя — эпилептический припадок в лаборатории, который он не смог предотвратить.
Проблема припадков заключалась в том, что сознание Голема всегда перезагружалось в исходное
Этим утром, после припадка рядом с телом Гесснер, Голем с трудом вернул себе контроль и обнаружил, что его поддерживает Роберт Лэнгдон. Понимая, что путь к "Порогу" придётся отложить, Голем уговорил Лэнгдона бежать из бастиона — якобы с Сашей — но профессор всё это время, спускаясь по заснеженному склону к парку Фолиманка, находился под его незримым присмотром.
В квартире Саши скорое прибытие Харриса стало идеальным шансом наказать жестокого предателя, поэтому Голем отослал Лэнгдона подальше от опасности с помощью простой иллюзии — клочка бумаги, стука в дверь, мимолётного возвращения в ванную. Лэнгдон нашёл послание и выбежал в переулок в носках, даже не заметив, как Голем наблюдал за ним из окна Саши.
Менее часа назад, здесь в бастионе, на него напала женщина-оперативник, и он до сих пор видел её ошеломлённое лицо, когда она в отчаянии вонзила руки в грудь Голема… и наткнулась на мягкие очертания Сашиной груди.
И последнее испытание, случившееся внизу, у "Порога". Лишившись магнитного прута, Голем получил ещё один приступ и лихорадочно искал в купольном зале безопасное место, чтобы его переждать, в итоге забравшись внутрь одной из амортизированных капсул. Это было знакомое ему место.
Голем содрогнулся, вспоминая истинную суть экспериментов Гесснер — раз за разом доводить Сашу до края и возвращать обратно. Тогда он верил в её великодушие и старался впитывать всю боль этих событий сам, ограждая Сашу от ужаса и страха. К счастью, Саша не помнила, как много раз Гесснер вводил ей наркотики и перевозил через Порог, чтобы проводить различные эксперименты в операционной и капсульном отсеке.
Смутные проблески воспоминаний всё ещё преследовали его.
Будущее уже было близко — то будущее, которое он планировал для Саши, которое она заслуживала.
Лэнгдон стоял на кухне Саши Весны, все еще осмысливая то, что они с Кэтрин обнаружили. Два сиамских кота крутились у его ног, а воздух все еще был наполнен ароматом чая "Русский караван". И все же теперь ее дом казался ему совершенно чужим.
Это открытие было крайне тревожным, но психологическое состояние Саши объясняло множество вопросов — доступ Голема к Бастиону Распятия... потеря памяти Саши... странная квартира наверху... и, возможно, даже то, почему Лэнгдону дали ключ от ее квартиры и настоятельно попросили вернуться.
Кэтрин присоединилась к нему на кухне, осмотрев квартиру. "Интересно, — задумчиво произнесла она, — выбрал ли "Порог"
Хороший вопрос, и Лэнгдон предположил, что могло быть и то, и другое. "В любом случае, это непростительно. Думаю, с Дмитрием что-то пошло ужасно не так, и он мертв, как и указывали записи."
Между ними повисло долгое молчание, пока Лэнгдон разглядывал милые, почти детские украшения на кухне.
"А что насчет этих двоих?" — спросила Кэтрин, приседая и гладя ухоженных котов Саши. "Когда их в последний раз
"Я займусь этим", — сказала Кэтрин, забирая пакет. "Ты должен сделать звонок." Лэнгдон подошел к телефону на стене и набрал номер, который дал ему Скотт Кербл. Когда начались гудки, он задумался, что скажет, когда Кербл спросит о Саше Весне.
Лэнгдон вспомнил, как однажды читал о судебном деле по обвинению в изнасиловании против Уильяма Миллигана, который на детекторе лжи доказал, что не помнит преступлений. Оказалось, Миллиган страдал диссоциативным расстройством идентичности; один из его "альтер-эго" совершил преступления без его ведома. Миллигана оправдали и поместили в психиатрическую клинику.
До появления современной психиатрии людей с расщеплением личности нередко направляли к единственным доступным тогда специалистам — священникам. Церковь часто ставила им диагноз "одержимость демонами" и прописывала стандартное лечение: "экзорцизм." Благословенный обряд экзорцизма и по сей день регулярно совершается над людьми с психическими расстройствами. Хотя Лэнгдона всегда приводило в ужас это знание, он вынужден был признать, что объяснение Кэтрин о нелокальном сознании открыло новый ракурс.
— Здесь Кёрбль, — раздался в трубке знакомый голос, возвращая Лэнгдона в настоящее.
— Здравствуйте, это Роберт Лэнгдон.
— Мы ждали вашего звонка, сэр. Сейчас соединим с послом Нагелем.
Лэнгдон удивился, что посол свободна для разговора.
Видимо, в посольстве что-то изменилось.
— Профессор, — послышался в трубке голос посла. — Не передать, как я рада, что вы оба в безопасности. Скотт рассказал, что был… весьма близкий вызов.
— Ближе, пожалуй, и некуда, — отозвался Лэнгдон. — А мы слышали, вас задержал директор ЦРУ?
— Да, хотя директор Джадд утверждал, что это временная мера защиты для моей же безопасности.
— Вы ему верите?
— Мне
— Финч мёртв, — прямо заявил Лэнгдон. — Мы видели его у Порога перед взрывом. Кэтрин и я выбрались последними, а Финч...
— Понятно, — резко прервала она, и в голосе дрогнули нотки потрясения. — Не по телефону. Обсудим это лично.
— Нам есть что обсудить, — согласился Лэнгдон. — Посольство — безопасное место для разговора?
— Не уверена, — ответила Нагель. — Я бы предложила отель, но он слишком очевиден, и я не могу гарантировать нашу безопасность. Пока нет. — Она сделала паузу. — Вы знаете сталактитовую стену?
— Знаю, — удивился Лэнгдон её выбору столь публичного места… да ещё печально известного мрачной атмосферой. — Это недалеко от посольства, но не уверен, что—
- Приходите как можно скорее.
В штаб-квартире ÚZSI лейтенант Павел молча собирал последние личные вещи из своего шкафчика. После долгого допроса у нового начальника его понизили в звании и отправили в трёхмесячный отпуск с испытательным сроком.
Всё изменилось сейчас. Хотя воспоминания о том дне были смутными, Павел никогда не забудет образ своего дяди, лежащего мёртвым в ледяном овраге. Гибель капитана официально отнесли к несчастным случаям, и сколько бы Павел не хотел протестовать — это не имело смысла. Более того, расследование ÚZSI было остановлено американским послом, получившим все преимущества, разоблачив методы Яначека, которым он незаконно задержал двух видных американских граждан.
Павел вышел из здания и зашагал к автобусной остановке. На месте его ждала девушка. С приветливым лицом, она вызвала у Павела слабую улыбку.
—
Женщина тут же отвернулась и отошла на другой конец остановки. Павел внезапно ощутил себя неизмеримо одиноким в этом мире.
Когда подъехал автобус, Павел вошёл и направился в конец салона. Никто не поднял глаз, все пассажиры уткнулись в свои устройства. Он опустился на сиденье и достал телефон, машинально открыв Dream Zone — симулятор виртуальных свиданий.
На экране тут же появились несколько новых запросов, и Павел ожидал ту самую искорку теплоты, что всегда сопровождала надежду на новые возможности. Однако сегодня телефон был холодным в его руке. Он долго смотрел на яркий экран, а затем неожиданно для самого себя выключил его и засунул обратно в карман. Закрыв глаза, он прочитал молитву за дядю и прислушался к ровному шуму автобуса, увозившего его домой.
"Капельная стена" – одна из самых сюрреалистичных древних достопримечательностей Праги – напоминает величественный утес из расплавленной породы. Возвышаясь на сорок футов над Валленштейнским садом, этот загадочный памятник XVII века создает впечатление застывшего посреди потока каскада лавы, превратившегося в стену из текучих сталактитов, бугристых выступов и аморфных углублений.
Официально известная как Грот, она и по сей день остается одним из самых мистических мест Праги. Органичные изгибы каменной поверхности обладают почти фантасмагорическим качеством, и посетители любят разглядывать многочисленные гротескные лики, будто выглядывающие из стены. Веками церковные деятели требовали снести стену, утверждая, что она одержима злыми духами и привлекает их. Туристы часто жалуются на кошмары после посещения этого места, а несколько видных деятелей почувствовали тошноту, стоя перед ней.
Но посол Нагель к их числу не принадлежала.
Пока Нагель стояла в сгущающихся сумерках, в стене перед ней проявлялись новые лица. Она знала, что лишь малая часть видимых ею ликов была реальной –
Из своей работы в ЦРУ Нагель сделала вывод, что сторонники теорий заговора страдают своего рода когнитивной парейдолией, видя подозрительные закономерности там, где их нет... создавая порядок из хаоса.
Эверетт Финч был противоположностью. Он различал
"Совы спят", – прозвучал позади нее низкий голос, отражаясь от зловещей поверхности Капельной стены.
На мгновение Нагель подумала, что подслушала какой-то шпионский пароль, но, обернувшись, увидела два знакомых лица. Роберт Лэнгдон и Кэтрин Соломон приближались, проходя мимо садового вольера, где неподвижно сидели местные совы Валленштейна, спрятавшие головы в плечевые перья.
Нагель улыбнулась и пожала им руки, как всегда в сопровождении своего неутомимого телохранителя Скотта Кербла, который появился из тени и присоединился к группе. У Лэнгдона и Соломона по-прежнему не было пальто, но, к счастью, разговор не планировалось вести на улице. "Идите за мной", — сказала она, направляя их к Капельной Стене. "Поговорим внутри".
Лэнгдон поднял взгляд на массивный утес, явно озадаченный. "Внутри…
Без лишних слов Нагель провела группу к подножию стены и остановилась у крошечной деревянной двери — не выше четырех футов — окруженной пугающими образованиями, напоминающими черепа. Выражение недоверия на лице Лэнгдона достигло предела, когда Нагель достала ключ и отперла дверь.
Войдя внутрь, Нагель задумалась, что бы подумал Лэнгдон, узнай он, куда они направляются. За этой стеной, в одной из шести залов, освещенных свечами, профессор мог бы оказаться лежащим обнаженным на гранитной плите, пока облаченные в робы служительницы поливали его тело горячим воском.
Если память не подводила Лэнгдона, знаменитая Капельная Стена Праги была возведена у заднего фасада августинского монастыря XIII века — монастыря Святого Фомы — а значит, он только что прошел сквозь стену в древние, священные коридоры.
Как и многие монастыри Европы, эта величественная обитель была перепрофилирована для нужд все более секулярного мира. В данном случае она превратилась в отель Marriott — Augustine Luxury. Древняя монастырская пивоварня стала ультрамодным баром Refectory, а старинный скрипторий сохранился в первозданном виде, со старыми текстами, письменными принадлежностями и точильными камнями для перьев.
"Как можно тише", — прошептала Нагель, провожая их по узкому коридору к служебной двери. Когда она распахнула ее, Лэнгдон очутился в элегантном холле, где витали ароматы чайного дерева, ладана и эвкалипта.
"Вы привели нас в
— Монашеский Ритуал
"Здесь мы в безопасности", — прошептала она. "Персонал мне знаком, а стены звукоизолированы".
После этого Нагель жестом попросила их подождать, пока она скрылась внутри. Через несколько секунд она вернулась с брелком и провела их по коридору, где открыла один из приватных
Безоконный зал был стилизован под церковное помещение с мерцающими электрическими свечами, витражами и фоном из грегорианских хоралов. Как отметил Лэнгдон, эта музыка появилась на четыре века раньше самого монастыря. Но, анахронизмы aside, он мог представить себе места и похуже.
"Прежде всего, — сказала Нагель, сбрасывая зимнее пальто и жестом приглашая их сесть на удобные диваны, — я даже не могу представить, через что вам сегодня пришлось пройти. Я рада, что вы в порядке, и понимаю, что нам многое предстоит обсудить. Но прежде чем углубляться в детали, мне хотелось сообщить очень хорошие новости". Она устало улыбнулась. "Оказывается, компрометирующие доказательства, которые мы надеялись раздобыть о Threshold… Теперь они у нас
Нагель взглянула на них обоих, выглядев усталой, но полной энергии. — Как выяснилось, у нас есть ангел-хранитель. Точнее сказать, у Саши Весны есть ангел-хранитель.
Лэнгдона поразили эти слова. Он сразу же представил себе закутанную фигуру, назвавшуюся защитником и хранителем Саши.
— И её ангел-хранитель, — добавила она, — прислал мне
Нагель достала лист бумаги и положила перед ними. Увидев его, Кэтрин ахнула. Лэнгдон почувствовал, как его охватывает мороз, когда он прочёл написанное от руки послание на бланке с кошачьим принтом.
Пожалуйста, помогите Саше.
Посол быстро объяснила, что URL-адрес в сообщении ведёт к тяжёлой видео-исповеди, где Гесснер раскрыла всё, что знала о "Пороге" — испытания на людях, операции на мозге, импланты, психофармацевтика, околосмертные переживания, список причастных… весь ужас.
— Видео очень тяжёлое для просмотра, — сказала Нагель, — но его существование означает, что ЦРУ больше никогда не сможет преследовать вас.
Она дала им время осознать это.
— Я сохранила копию и сделаю резервные. Короче говоря, что бы ни случилось, это видео — всё, что вам нужно для страховки. — Её глаза блеснули в свете свечей. — Ваша атомная бомба.
— И
Нагель кивнула. — Хотя не уверена, насколько она нам понадобится. Директор, похоже, был так же шокирован, как и я, узнав о некоторых вещах, происходивших в"Пороге".
— Он
— Да, поэтому он мог
— В этом видео, — сказала Нагель, — доктор Гесснер признает, что я почти ничего не знала об истинной цели "Порога" и была бы в ужасе, узнав о его существовании. Полагаю, именно это признание стало причиной, по которой опекун Саши доверил видео
— Защитник Саши, — сказала Кэтрин. — Её "ангел-хранитель", как ты выразилась. Ты узнала, кто это?
— Точных доказательств нет, — ответила Нагель. — В видео он мельком появляется в маске, но у меня есть сильное подозрение, кто это мог быть.
Лэнгдон и Кэтрин удивленно переглянулись.
— Человек на видео, который пытал Гесснер, говорил с русским акцентом, — продолжила Нагель. — И сказал ей, что наказывает за предательство доверия Саши. Но в его ярости чувствовалось что-то личное… будто он и сам был подопытным "Порога".
— Директор сообщил мне, — продолжила Нагель, — что первый подопытный "Порога" тоже был русским и взят из того же учреждения, что и Саша. Его звали Дмитрий Сысевич. Финч утверждал, что он
— Учитывая содержание видео, — с сожалением сказала Нагель, — мы с директором пришли к выводу, что Дмитрий Сысевич, должно быть, выжил и вернулся, чтобы отомстить.
В тягостной тишине Лэнгдон взглянул на Кэтрин, их взгляды встретились. Оба понимали, что пришло время поведать послу правду.
— Мэм, — повернулся к ней Лэнгдон. — Человек, которого вы видели на видео… это
Послу Нагель было неясно, сколько времени прошло, когда группа выбралась через Сталактитовую Стену.
Она все еще не могла прийти в себя после того, что Лэнгдон рассказал о Саше, и хотя Нагель понимала, что со временем сможет принять правду
— Ты должна помнить, — настаивала Кэтрин. — Это была
Так или иначе, эта новость вызвала новую волну душившего ее чувства вины. Нагель ловила себя на мысли, что хочет попросить прощения у Майкла и Саши... но их обоих уже не было в живых.
Даже Валленштейнский сад теперь казался ей безжизненным — кусты роз укутаны в мешковину, а пруд осушен на зиму. Нагель сомневалась, что доживет до его весеннего возрождения. Всего несколько часов назад она обладала достаточным политическим весом, чтобы делать все, что пожелает, но теперь ей больше не хотелось быть послом США в Праге.
Вероятно, она подождет месяц, чтобы помочь посольству пережить текущий кризис, а затем подаст в отставку. Она понятия не имела, чем займется дальше, но чувствовала, что в ней еще осталась боевая жилка... и куда больше, что она могла бы дать этому миру.
Сейчас же ее самой насущной задачей было вернуть USB-накопитель, который Скотт Кёрбл ловко вынес из посольства в коробке с вещами Даны. Вскоре он должен был прийти к ней в квартиру, чтобы забрать его.
Выходя из сада, Нагель оглянулась на Лэнгдона и Соломона, шедших следом и тихо беседующих. Несомненно, оба были смертельно уставшими и нуждались в сне.
— Я отвезу их в отель, — сказал Кёрбл, словно прочитав ее мысли. — Сразу после того, как отвезу тебя в посольство.
Они вышли под свет уличных фонарей, и Нагель поняла, что больше всего будет скучать именно по Кёрблу. — Скотт, — тихо проговорила она. — Я прекрасно осознаю, на какой риск ты сегодня ради меня пошел... и я не воспринимаю твою преданность как должное.
Морпех улыбнулся ей — что случалось редко — и коснулся козырька фуражки. — Как и я
Лэнгдон давно считал, что самое тревожное и выразительное произведение искусства в Европе — это "
Лэнгдон не ожидал увидеть эту скульптуру во время нынешнего визита в Прагу, и всё же она промелькнула за окном посольского седана, когда они мчались по улице Уезд. Он хотел было показать её Кэтрин, но она уже спала, положив голову ему на плечо, а её растрёпанные волосы нежно касались его щеки.
После того как сержант Кербл отвёз посла в посольство, он теперь вёз Лэнгдона и Кэтрин на юг, вдоль Петршинских садов, направляясь в отель "Четыре сезона" и долгожданный отдых. Повернув налево на Легионов мост, Лэнгдон закрыл глаза и прислушался к ровному дыханию Кэтрин, утешаясь этим обнадёживающим звуком...жизни.
Сегодня понятие
Любопытно, что за последний год всё, что Лэнгдон узнал от Кэтрин о сознании, изменило его взгляд на смерть... заметно уменьшив страх перед старением и неизбежным концом. Если подход Кэтрин к нелокальности сознания окажется верным, то логично предположить, что какая-то часть Лэнгдона — его сущность, душа, разум... переживёт смерть тела и продолжит существовать.
Вчера, гуляя по Вышеграду, они случайно наткнулись на необычный и мрачный реликварий с человеческой лопаткой — якобы принадлежавшей святому Валентину, — и Кэтрин озадачила его на первый взгляд простым вопросом:
Никогда не задумываясь о смерти буквально, Лэнгдон растерялся и в итоге дал слабый, тавтологичный ответ, который ни за что не принял бы от своих студентов:
К его удивлению, Кэтрин сказала, что его ответ очень близок к официальному медицинскому определению:
"Смерть, — объяснила она, — не имеет ничего общего с
мозгом, подключённого к аппарату жизнеобеспечения — его тело технически ещё живо, но мы спокойно отключаем его. Без
"И обратное тоже верно, — продолжила она. — Парализованный в инвалидном кресле, потерявший физические функции всего тела, но сохранивший
Лэнгдон никогда не слышал, чтобы эту мысль выражали так.
"Роберт, — завершила она, — мы больше не можем игнорировать растущее количество доказательств, что сознание может существовать
Лэнгдон надеялся, что она права, и что смерть не так "окончательна", как думают большинство. Из глубин памяти всплыли древние поучения Асклепия:
В юности, изучая сравнительное религиоведение, Лэнгдон поражался
Более духовная сторона Лэнгдона частенько задавалась вопросом: может быть, древнейшее обещание вечной жизни на самом деле
"Эй, соня", — шепнул он Кэтрин. — "Мы приехали".
Фокман бросился к телефону. "Алло?!"
"Джонас, это Роберт", — прозвучал узнаваемый баритон. — "Я только что вернулся в отель. Менеджер сказал, ты звонил без остановки".
"Да, звонил! — воскликнул Фокман. — Этот взрыв в Праге? Я пережи..."
"Прости, мы в порядке".
Фокман облегчённо вздохнул. "Знаешь, Роберт, большинство авторов беспокоят меня, сдавая рукописи с опозданием, но у тебя раздражающая привычка..."
"Спасибо за заботу, — рассмеялся Лэнгдон, — но я был вдалеке от взрыва".
"Рад это слышать, даже если не верю, — сказал Фокман. — Я знаю твою склонность оказываться рядом с опасностью".
"А я знаю твою склонность к параноидальным предположениям".
Фокман усмехнулся. "Ответ слишком быстрый... даже для
"Потому что ИИ никогда не узнает, что ты отказался от одного из самых продаваемых романов последних двадцати лет, потому что автор злоупотребляет многоточиями".
"Эй! Я сказал тебе это конфиденциально!"
"Да, и я унесу это в могилу, — пообещал Лэнгдон. — Только не сегодня".
"Есть новости о рукописи Кэтрин?" — с надеждой спросил Фокман.
"Извини, — устало ответил Лэнгдон. — Жаль, что у меня нет хороших новостей..."
Было без семи семь, когда Лэнгдон выключил паровую душевую в королевском номере. Ночь только начиналась, но зимний мрак уже давно окутал Прагу, и они с Кэтрин договорились, что сразу лягут спать.
Обернувшись полотенцем вокруг бедер, Лэнгдон вышел из душа и увидел Кэтрин, погруженную в пенную ванну, с вытянутой стройной ногой и бритвенным станком в руке.
Кэтрин рассмеялась. "Нет, Роберт, мы
"Э-э…" — он замялся. — "Я просто думал… ты совсем вымоталась."
"Так и было. Но когда увидела, как ты залезаешь в душ, я проснулась." Она кивнула в сторону его подтянутого пресса. "Ты выглядишь неплохо, Аквамен… для человека твоего возраста."
"Моего
"Ты правда хочешь начать это?"
"Нет, дорогая… не хочу." Лэнгдон подошел к ванне, сел на край и нежно положил руку на шею Кэтрин. "Я хотел сказать, что ты прекрасна, умна, обаятельна, и я обожаю тебя." Он мягко поцеловал ее в губы. "И увидимся в постели."
Возможно, она любила Лэнгдона все это время, и наконец их ритмы совпали. Это уже не имело значения. Так или иначе, они были здесь и сейчас. Вместе.
Вытеревшись, она наклонилась под раковину и достала изящно упакованную коробку, спрятанную там ранее. В ней лежало самое элегантное нижнее белье, которое когда-либо покупала Кэтрин.
Последний раз проверив себя в зеркале, она открыла дверь в спальню, довольная, что Лэнгдон уже погасил свет.
Но единственным ответом был мягкий, размеренный ритм его тихого храпа.
В скромной квартире в районе Дейвице Дана Данек сидела в одиночестве на диване, смотря телевизионные новости. Американские военные теперь полностью взяли на себя ответственность за взрыв в Фолиманке, который, по их словам, произошел из-за большого запаса природного газа, привезенного инженерами для обогрева и просушки свежеуложенного бетона. По мнению многочисленных сторонних специалистов по строительству, такая техника весьма распространена, особенно во влажных подземных помещениях зимой, и это не первый подобный случай.
Несмотря на это, политологи начали сомневаться в этой версии. Как бы то ни было, независимо от причины взрыва, американские военные уже оцепили территорию и готовятся к масштабной операции по очистке.
— Мисс Данек? — раздался голос мужчины из прихожей после стука в дверь. — Это сержант Кербл.
Удивленная, она подошла и посмотрела в глазок. Действительно, это был старший офицер охраны посла.
Когда она открыла дверь, молодолицый морпех стоял на почтительном расстоянии. — Мисс Данек, — сказал он, — мне жаль беспокоить вас дома. Посол просила меня еще раз передать вам ее глубокие соболезнования в связи со смертью атташе Харриса. Вся миссия, конечно, потрясена, но госпожа посол сказала, что вы были с ним очень близки.
— Спасибо, Скотт.
— Еще я должен сообщить, что арест посла был недоразумением, и ее освободили с полными извинениями.
— Возможно, она об этом пожалеет, — сказала Дана, показывая на телевизор позади себя. — У нее теперь будет полно работы с этим. Ваше правительство уже под огнем критики.
— Да, вся эта ситуация немного…
— Отвратительна? — предложила Дана.
Кербл улыбнулся. — Я хотел сказать "политически неоднозначна".
— Тогда вам стоит занять мое место в PR.
— Вообще-то, — сказал он, — именно поэтому я здесь. Посол очень надеется, что вы вернетесь и займетесь PR в этом кризисе.
Дана рассмеялась. — Скотт, ты вообще в курсе, что сегодня со мной случилось?! Женщина ткнула мне пистолетом в лицо, моего парня задушили до смерти, посла США арестовали у меня на глазах, меня выпроводили с территории посольства, а парк Фолиманка взлетел на воздух! Я что-то забыла?!
Кербл вздохнул. — Прости, Дана, признаю, сегодняшний день был…
— Политически неоднозначным?
— Я хотел сказать "отвратительным".
Дана слабо улыбнулась. — Так что, черт возьми, происходит?
— Я не владею всей информацией. Лучше спросите у посла завтра, когда вернетесь на работу.
— Это твоя аргументация?
— Я никогда не был хорошим продажником. Подумай об этом, пожалуйста?
— Хорошо. Спокойной ночи.
Дана начала закрывать дверь, но Кербл сделал шаг вперед. — Вообще, я хотел спросить, могу ли я взглянуть на ту коробку.— Он указал в гостиную на коробку с ее личными вещами из офиса. — Думаю, там может быть дипломатический пакет, принадлежащий послу. Боюсь, я мог случайно положить его в вашу коробку. Можно войти?
Дана пережила множество паршивых попыток завлечь ее, и если бы она не питала такого уважения к сержанту Керблу, подумала бы, что это еще одна из них. Тем не менее, она жестом велела ему остаться у двери. — Я сама поищу.
Дана подошла к коробке и начала рыться в ней, пораженная, обнаружив запечатанный дипломатический пакет, адресованный послу Хейде Нагель. На пакете была прикреплена записка:
Д— Никому об этом не говори. С тобой свяжутся.
Дана резко повернулась к нему в шоке. — Это что еще такое?! И как он оказался в моей коробке?!
— Прости, — ответил он. — Я его туда положил. И теперь мне нужно его забрать.
В посольстве США Хейда Нагель сидела одна в своем кабинете и смотрела на пустой бокал с Бехеровкой. Она редко пила крепкий алкоголь, а уж тем более два коктейля за один день.
Она и директор достигли согласия — своего рода разрядки, — но даже несмотря на это, Нагель не собиралась просто так отдавать свой козырь и слепо ему доверять.
Кербл пошел забрать ее у Даны, и по звуку шагов на мраморной лестнице, он вернулся… вот только в дверях появилось не его лицо. Это был один из новобранцев морской пехоты посольства.
— Мэм? — неуверенно сказал молодой человек. — Простите, но у нас ситуация у входа, требуется ваше внимание.
— Никаких ситуаций на сегодня, — сказала она. — Пусть ваша команда разберется.
— Мы официально не уполномочены, мэм. Это
Нагель взяла листок и взглянула на два написанных от руки слова.
САША ВЕСНА
— Я не понимаю, что это, — раздраженно сказала она. — Я не говорю по-русски. Морпех выглядел озадаченным. — Она уверяла, что вы узнаете ее.
— Простите, кто?
— Русская у входа. Она просила поговорить с Майклом Харрисом.
— Я попросил ее написать имя. — Морпех показал на бумажку. — Думаю, произносится это как "Саша Весна".
Покидая квартиру Даны, сержант Кербл чувствовал себя опустошённым. Он включил автомобильное радио и увеличил громкость, чтобы не заснуть за рулём. Дипломатическая почта лежала на соседнем сиденье, и, как было приказано, он должен был доставить её послу немедленно.
Посреди огромного кругового перекрёстка на площади Витёзне Кербл почувствовал, как завибрировал телефон в кармане. Доставая его, он взглянул на экран — звонок с внутреннего номера посольства США.
"Кербл", — ответил он, убавив радио.
"Слава Богу, ты отвечаешь!" Женский голос был знакомым, но звучал непривычно взволнованно.
"Госпожа посол?" Кербл мгновенно насторожился. "Всё в порядке."
"Где ты сейчас?!" — перебила она.
Резкость посла была необычной, и Керблу показалось, будто она выпила, что также было не в её характере. "Я только что выехал из Дейвице, — ответил он. — У меня то, что вы просили, и я направляюсь..."
"Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал. Срочно".
Пока посол объясняла, инстинкт подсказывал Керблу, что в этой ситуации что-то серьёзно не так. "Мэм, я плохо вас слышу", — солгал он, активируя согласованный протокол безопасности. "Вы в городе? По делам?"
"Ради всего святого, Скотт! — в сердцах крикнула она. — Ты же знаешь, что я не бегаю по делам! Просто сделай, о чём я просила!"
Сердце посла Нагель бешено колотилось, пока она спускалась по мраморной лестнице в элегантное фойе посольства. Предбанник, отделяющий здание от улицы, всегда охранял морпех, но сегодня, как Нагель распорядилась несколькими минутами ранее, в фойе дежурили три крепко сложенных морских пехотинца. Юный капрал явно обрадовался, увидев её.
Охрана стояла рядом с новоприбывшей — белокурой женщиной в джинсах, пуховике и кроссовках. Её мокрые волосы до плеч были растрёпаны, а осанка ссутулена, будто от крайней усталости или даже ранения.
Нагель мгновенно узнала женщину — видела на фотографиях.
Появление здесь русской женщины — потрёпанной, но
"Мисс Весна, — вежливо произнесла посол, сохраняя дистанцию. — Я — посол Нагель. Мне сообщили, что вы ищете Майкла Харриса?"
"Да", — слабым голосом ответила женщина, её речь окрасил густой русский акцент. "Майкл мой друг. Он сказал, что если я окажусь в беде, мне следует прийти к нему сюда." Молодая женщина дрожала от холода, и её голос дрогнул. "И... Я думаю, я в беде."
"Он скоро вернётся?" — спросила Саша. "Майкл сказал, что я могу прийти без предупреждения, если мне будет угрожать опасность."
"
"Я не знаю!" — рыдания теперь душили её. "Я не понимаю, что со мной случилось! Я в растерянности, и я не помню... Я просто знаю, что мне нужно безопасное место!"
"Значит, ты просишь
"Я не знаю, что это," — сказала девушка, шагнув к Нагель. "Мне просто нужно."
"Мисс Весна," — Нагель вновь овладела собой. — "Я хочу вам помочь, но сначала вы должны очень внимательно меня выслушать. Это крайне важно."
Саша кивнула.
"Это посольство считается территорией США, и когда иностранец просит убежища на американской земле, мы называем это
Саша кивнула, показывая, что поняла.
"Правила таких собеседований," — продолжила Нагель, — "очень строги. Стандартный протокол в рамках Системы рассмотрения ходатайств об убежище предусматривает обязательную процедуру, которую мы называем 'контролируемым ограничением'."
Морпех, стоявший ближе всего к Саше, покосился на Нагель, что было неудивительно — посол явно импровизировала.
"Вы не в беде, мисс Весна, даже если вам так кажется. Контролируемое ограничение — неотъемлемая часть нашего протокола. Это мера предосторожности, обеспечивающая безопасность и вам, и сотрудникам посольств."
"Я понимаю," — Саша протянула руки, подставляя запястья. — "Вы можете меня ограничить."
"Благодарю за сотрудничество," — Нагель была удивлена такой покорностью. — "По нашему протоколу команда наложит ограничения. Вас поместят в безопасную запертую переговорную, где вам будет предоставлена еда, вода, доступ в туалет и медицинская помощь, если потребуется."
Морпехи замешкались, словно ожидая подтверждения, но стоило Нагель бросить на них ледяной взгляд, как старший капрал тут же действовал. За считанные секунды на запястья Саши были надеты стандартные гибкие наручники, и под конвоем её проводили за ограждение.
Нагель отошла в сторону, взглянула на часы. Было 20:30. "Я присоединюсь к вам, как только смогу, мисс Весна, но это может занять время. А пока персонал позаботится, чтобы вы были в тепле и сыты."
Саша шла мимо со слезами на глазах. "Спасибо за доброту," — прошептала она.
Нагель перевела дух и двинулась к выходу, осознавая, что перед ней встал ряд крайне неожиданных и серьёзных решений.
И времени на раздумья почти не было.
Тротуары Манхэттена блестели под ногами Фокмана, пока он поднимался по Бродвею. Послеполуденный дождь наконец прекратился, и настало время возвращаться домой.
Разговор с Прагой был коротким — Лэнгдон не решался много говорить по телефону. Он заверил, что они с Кэтрин в безопасности, и предупредил Фокмана, что они могут заехать в Нью-Йорк по пути домой, чтобы обсудить лицом к лицу всё, что произошло с рукописью.
Подходя к Колумбус-серкл, Фокман почувствовал землистый аромат тёмной обжарки и зашёл в самую оживлённую "Старбакс" в городе. Если хоть какой-то день и заслуживал дополнительной дозы кофеина для прогулки домой, то это был сегодняшний.
Профессор из Гарварда давно бойкотировал "Старбакс", осуждая их "вопиющее искажение классического символа".
Фокман усмехнулся, глядя на знакомый логотип, украшавший каждую кофейную чашку в заведении.
"Эта
Паря во тьме, Роберт Лэнгдон завис высоко над Прагой. Он смотрел вниз на Карлов мост, где далеко под ним мерцали газовые фонари, словно нити жемчуга, протянувшиеся через черную реку. Невесомый и отрешенный, Лэндон дрейфовал вниз по течению, перелетал через водопад, не испытывая эмоций, кроме смутного раздражения от далекого стука. Когда стук усилился, гравитация внезапно схватила его, и Лэнгдон почувствовал, как его тащит вниз в паническом свободном падении… ускоряясь к ледяной реке… пока он не разбил ее зеркальную поверхность.
Резко проснувшись, Лэнгдон сел в кровати, удивленный, что не осознавал, что все это — сон. Это казалось ему парадоксом — способность человеческого разума оказаться в очевидно невозможной ситуации и при этом воспринимать ее как реальность, игнорируя все несоответствия и даже не заподозрив, что это не
Теперь бодрый от адреналина после сна, Лэнгдон оглядел затемненный номер отеля. Все было тихо, кроме тихого дыхания Кэтрин рядом с ним. В воздухе витал запах ее экзотических духов, и Лэнгдон все еще ощущал роскошно мягкую ткань того, что было на ней, когда она сидела на краю кровати и шептала: "Прости, что разбудила вас, профессор…"
Эти ощущения еще не покинули его.
Тихо выбравшись из кровати, он накинул халат и вышел в гостиную люкса. К его огорчению, напольные часы показывали немногим больше девяти вечера.
Лэнгдон смотрел в эркерное окно, понимая, что его странный сон не был чем-то удивительным. Его мозг, вероятно, все еще пытался переработать травму от этого самого прыжка из окна в ледяную воду. Сны всегда завораживали Лэнгдона, и сегодня он был потрясен, когда Кэтрин заявила, что обнаружила, что
Невероятно, но ее эксперименты показали, что
Она объяснила, что умирание очень похоже на сон, описывая, как во сне мы часто воспринимаем себя невесомыми, бесплотными существами, способными проходить сквозь преграды, летать или мгновенно перемещаться — по сути, мы становимся сознанием без физической формы.
Лэнгдон все еще стоял у окна, когда в люксе разом зазвонили все телефоны. Он бросился к аппарату в гостиной и поднял трубку, надеясь, что звонок не разбудил Кэтрин.
"Мистер Лэнгдон, с вами говорит дежурный менеджер", — раздался знакомый голос. "Прошу прощения, если разбудил вас. Я стучал, но ответа не было".
"Не знаю, сэр", — ответил менеджер, явно взволнованный. "Здесь маршал Кербл из посольства США. Он говорит, что посол должен видеть вас немедленно".
В запертой переговорной посольства США Голем смотрел на наручники на своих запястьях.
Хотя Саша в данный момент была фактически заперта, Голем был уверен, что посол станет сочувствующим ей союзником.
"Посол Нагель ничего не знает!" — настаивал Гесснер. "Она была бы в ужасе, узнав, что здесь творится — она оказалась в Праге только потому, что Финч обманом втянул ее в эту работу!"
И он обратился к ней.
Без сомнения, посол пыталась понять, что именно означает "помочь Саше", но ей не потребуется много времени, чтобы осознать: существует лишь один возможный сценарий. Голем осторожно посеял эту мысль, и она уже пустила корни.
Минут назад посол произнесла то единственное слово, которое Голем хотел услышать.
Хайде Нагель посвятила всю свою профессиональную жизнь службе стране. Приученная думать прежде всего о высшем благе, она редко заботилась только о себе. Однако в этот момент Нагель думала исключительно о себе.
Она уже приняла решение уйти с поста посла и покинуть Прагу. Она хотела сделать это несколько лет назад, но теперь, совершенно неожиданно, ее изменившийся мир превратился в нечто иное. Финча не стало, а у нее теперь достаточно рычагов, чтобы пережить даже самый жестокий политический шторм.
К удивлению Нагель, уверенность в выживании не принесла ей утешения… лишь ощущение глубинной пустоты, уже несколько часов гложущее её изнутри.
И в этот момент Саша Весна вошел в парадные двери посольства.
Кэтрин Соломон казалось, что лишь несколько минут назад она была погружена в сладостный сон, только для того, чтобы снова очнуться в резком свете реальности.
Сержант Кербл только что доставил их в кабинет посла Нагель, которая стояла у бара и разливала по фарфоровым чашкам с гербом посольства три порции кофе. "Ещё раз извините за поздний звонок", — сказала она, — но, боюсь, за последний час ситуация резко изменилась, и мне нужно немедленно вас проинформировать. Информация как срочная… так и крайне деликатная."
"Вы рассказываете нам это
"Не доверяю", — ответила Нагель, — но всё изменилось. То, что я собираюсь вам рассказать, — это информация, которую я обязана также передать директору ЦРУ." Посол повернулась от бара, неся поднос с кофе в угол, где находились кресла. "Если он подслушивает, что ж, пусть."
"Что изменилось?" — потребовала Кэтрин, неловко ощущая, что их единственный союзник, возможно, пересматривает свои взгляды на их альянс.
"Запуталась целая цепочка событий", — сказала она, жестом приглашая их сесть, — поэтому начну с тех изменений, которые касаются вас напрямую." Кэтрин такой поворот не понравился.
"Мне сообщили, что группа спецназа ВС США уже вылетела с базы Рамштайн в Германии. Они приземлятся в ближайшее время для официального блокирования парка Фолиманка и начала зачистки." Нагель поставила кофе и села напротив них со строгим выражением лица. "Кроме того, я узнала, что группа специалистов ЦРУ вылетела из Лэнгли для тайного расследования
"С нас?!" — Кэтрин была шокирована.
Посол мрачно кивнула: "Армия США уже получила фото, подтверждающее, что двое гражданских — вы и профессор Лэнгдон — были замечены выходящими из здания через несколько минут после взрыва."
"Вы проникли в помещение незаконно", — продолжала Нагель, — а это уже делает вас подозреваемыми в саботаже. А учитывая ваш конфликт с агентством из-за манускрипта, который может служить мотивом для мести…"
"Но
"Да, у нас есть козыри. Я могу вас защитить. И я
"Есть", — ответила она, — и боюсь, он вам сначала не понравится. Поэтому перед тем, как объяснять, вы должны кое-что понять о ЦРУ… и о том, с чем мы имеем дело."
Кэтрин и Лэнгдон одновременно потянулись за кофе. Видимо, спать им сегодня не придётся.
"Разговаривая с директором", — продолжила Нагель, — "я получила подтверждение, что проект "Порог" — это продолжение работы, которую агентство вело десятилетиями, начиная с элементарных исследований дистанционного видения — проекта "Звёздные врата", о котором вы верно упомянули ранее. Однако со временем "Порог" превратился в нечто гораздо более масштабное — проект, призванный дать ответы на самые насущные вопросы, стоящие перед человечеством. Какова природа сознания? Может ли разум напрямую общаться с другими разумами? С машинами? На огромных расстояниях? Возможно, даже с другими измерениями?"
"С уважением", — вставила Кэтрин, — "но я не уверена, что военная разведка — лучший инструмент для исследования самых глубоких философских вопросов человечества."
Нагель сложила пальцы домиком и сузила губы. "Доктор Соломон, это не просто философские вопросы. Не обижайтесь, но вы с профессором Лэнгдоном позволяете себе изучать науку и историю в стенах университетов лишь по одной причине — благодаря усердию наших спецслужб. Я понимаю привлекательность чистой науки, но должен предупредить: именно её
Кэтрин собралась возразить, но посол, не отводя взгляда от учёной, продолжила: "Директор ЦРУ
Кэтрин пришлось признать, в этом доводе была логика.
"Гонка за освоение силы человеческого разума ничем не отличается", — продолжала Нагель. — "Россияне уже могут считывать мозговые волны ультразвуком. Китайцы заказывают нейроимпланты Neuralink тоннами. Выборы подвергаются влиянию ботов в соцсетях, а мы только что обнаружили в иностранных приложениях технологию контроля над сознанием. Поверьте, мы участвуем в
Посол откинулась на спинку кресла и отхлебнула кофе.
"Простите", — заговорила Кэтрин примирительным тоном, — "если мои слова прозвучали как неуважение к работе агентства или как незнание мировых процессов, я выразилась неточно. Я просто указала на фундаментальную проблему — занимать моральную высоту, проводя инвазивные операции на мозге людей без их ведома или согласия.
"И я с вами полностью согласен, — ответил Нагель. — Проблема в том, что директор Джадд так и не был проинформирован ни о гибели пациента, ни о методах Финча по добыче подопытных."
"Неужели вы и вправду
Нагель пожал плечами. "Информировал его Финч или нет, часто у директора ЦРУ просто нет выбора, кроме как закрыть глаза. В мире национальной безопасности
"Госпожа посол, — тихо сказал Лэнгдон. — И Кэтрин, и я понимаем сложность обязанностей ЦРУ, но вы вызвали нас сюда, чтобы сказать, что мы в опасности, и у вас есть план, как нас защитить… но он зависит от наших действий в ближайшие часы?"
"Да, — ответила Нагель, отставляя чашку. — Ситуация запутанная, но я поняла, что есть выход.
Лэнгдон выглядел неуверенным.
"Примерно полчаса назад, — сказала посол, — Саша Весна вошла в это посольство… совершенно живая."
Роберт Лэнгдон расхаживал по кабинету посла, пытаясь упорядочить мысли. Ошеломляющая новость о том, что Саша
Самая актуальная проблема —
Лэнгдона смущал тот факт, что Саша просила убежища у правительства, которое же её и истязало.
Лэнгдон вернулся на место рядом с Кэтрин, пока посол наливала кофе. "Сегодня ночью, — сказала посол, — доктор Соломон напомнила мне, что Саша и её альтер-эго — два
"Согласна, — сказала Кэтрин. — Она, вне всякого сомнения, жертва."
"И вот ещё
Пожалуйста, помогите Саше.
"Хотя я и не привыкла выполнять приказы убийц, — сказала посол, — я много думала об этой записке, и учитывая обстоятельства, помочь Саше кажется мне этически правильным."
"Сложность, конечно, в том, что Саша Весна — это два человека." Посол вздохнула и покачала головой. "Она и невинная жертва… и хитрый убийца. Невозможно предоставить убежище одной… и судить другую. Осознаёт Саша это или нет, но она укрывает опасного преступника. К тому же она обладает доступом к сверхсекретной нейрочиповой технологии и не может быть просто отпущена на волю."
По взгляду посла Лэнгдон понял, что проблема Саши, помимо исключительной сложности, была для неё глубоко личной.
"Ещё одна проблема, — продолжил Нагель, — в том, что у нас очень мало времени. Прага для Саши не безопасна. К утру посольство окажется под натиском международных запросов, возмущений и требований криминалистического расследования событий в парке Фолиманка. Отпечатки Саши по всему Крестообразному бастиону, вероятно, на нескольких трупах, а её лицо — или, вернее сказать,
"Как?" — спросил Лэнгдон.
"Наблюдение, утечка среди персонала или, скорее всего, GPS. Я не удивлюсь, если в чипе Саши есть какой-нибудь трекер."
"И, если уж на то пошло, — добавила она, — учитывая деликатность проекта… её чип может быть оснащён дистанционным механизмом уничтожения. Это стандартный протокол для передовых технологий — он встроен в спутниковые телефоны, подлодки… на случай, если технология попадёт в руки врага, который попытается скопировать её."
"Подождите, — перебил Лэнгдон. — Вы думаете, чип в мозгу Саши может быть дистанционно…
"Ну уж нет, ничего столь драматичного, — ответила Нагель, — но мне известно, что Q запатентовали кремниевые чипы с герметичным слоем плавиковой кислоты, которую можно активировать по телефонному вызову, чтобы растворить весь процессор."
"У неё в
"Вполне возможно, — согласилась Нагель, — но убийство Саши, полагаю, будет крайней мерой для агентства. Директор знает, что я сочту это грубым нарушением нашего соглашения, и ему известно, что у меня есть контрмеры. Сейчас моя главная задача — поддерживать с ним ясные линии коммуникации. Если холодная война и научила нас чему-то о взаимоуничтожении, так это тому, что
Выслушав всё, что балансировала посол, Лэнгдон был впечатлён ясностью её стратегического мышления.
"А видео? — спросила Кэтрин. — По-вашему, его хватит, чтобы удержать ЦРУ?"
"Само по себе, пожалуй, нет, — ответила она. — Но в сочетании со взрывом и смертью доктора Гесснер агентству будет сложно утверждать, что видео подделка. Даже если они попробуют, это бросит тень в направлении, крайне невыгодном для них."
"А как насчёт Саши? — спросил Лэнгдон, вспомнив, что единственный выживший испытуемый "Порога" сейчас заперт в комнате этажом ниже. — Вы верите, что видео защитит и
"Да, но оно ей не нужно, — сказала посол. — Саша находится под чрезвычайно редкой защитой — она куда ценнее для агентства
От этой мысли Лэнгдона пробрало холодом. "Так как нам уберечь Сашу от него?" Нагель глубоко вдохнула. "Мы не убережём."
Этот ответ застал Лэнгдона врасплох. "Прошу прояснить?" "Мы не," повторила она твёрдо.
"Посол Нагель," возразил Лэнгдон, повышая голос. "Вы предлагаете отдать Сашу обратно ЦРУ?"
"Именно это мы и сделаем. Другого выхода нет."
"Категорически нет!" воскликнула Кэтрин. "Threshold уже убила одного пациента! Вы
"Я
Посол выдержал паузу. Кэтрин откинулась на спинку кресла, молча тряся головой в знак протеста.
"Вот факты," ровным тоном заявил Нагель. "Саше Весне требуется высокоспециализированная помощь – как физическая, так и психиатрическая. Она доказала свою крайнюю опасность, что означает – все, кто будет участвовать в её лечении, должны проявлять осторожность и
Лэнгдон видел логику в её доводах, но по сути план посла сводился к тому, чтобы доверить Сашу тем самым людям, которые использовали её как подопытное животное. Рядом Кэтрин продолжала качать головой, явно не будучи убеждённой.
"Не поймите меня неправильно," продолжил Нагель. "Я не предлагаю вернуть Сашу в Threshold на прежних условиях.
Воцарилось долгое молчание. Лэнгдон ощущал себя в эпицентре архетипической битвы – дуализма Аполлона и Диониса, как называют его в мифологии – высшей формы внутреннего конфликта.
"Красивая картинка," нарушила молчание Кэтрин. "Но Саша не просила Threshold в своей жизни."
"Как и
Лэнгдон почувствовал настороженность.
"Я понимаю, что
"Честен?" — бросила вызов Кэтрин. — "Вы были его
Нагель пренебрежительно махнул рукой. — "Протокол DBD — дезинформация через обман. Это обычная тактика изоляции. Ложные нарративы защищают сотрудников, которым не нужно знать правду. Мы все лжем лучше, когда действительно
Трое сидели в роскошном офисе в тишине. "Не говоря уже о том, — добавил посол, — что практически в любом другом сценарии Саша останется без защиты — и вполне вероятно, будет задержана и осуждена за измену, терроризм и убийство."
Кэтрин медленно повернулась к Лэнгдону, ее взгляд все еще был нерешительным, но усталый кивок донес ясное сообщение.
Лэнгдон представил Сашу в заточении внизу, и его сердце сжалось. Несмотря на глубокие опасения насчет плана посла, Лэнгдон не видел лучшего варианта. Как ни
тяжело было признать, но самое безопасное место на земле для Саши Весны, вероятно, находилось в Лэнгли, Вирджиния. Для Лэнгдона это казалось парадоксальным — что угнетатели Саши теперь станут ее защитниками… но это было как-то… неизбежно.
Факт того, что Саша появилась у посольства, заставил Лэнгдона задуматься, не мог ли ее таинственный страж-голем уже все это продумать. Он предоставил Нагель рычаги влияния, необходимые для получения перевеса… а затем просто обратился с просьбой.
Теперь, когда Лэнгдон обдумывал все, что только что предложил посол, в его уме звучал один оставшийся без ответа вопрос.
Хотя посол Нагель никогда не изучала латынь, она узнала вопрос, только что заданный Лэнгдоном. Это был повсеместный боевой клич антиправительственных разоблачителей везде и всюду.
Это был справедливый вопрос, и он задавался все чаще. В данном случае ЦРУ будет охранять Сашу… но
Нагель осознала, что уже знает ответ, и когда она произнесла его вслух, в ее голосе прозвучала решительность, которой не было уже много лет.
"
Произнося эту клятву, Нагель ощутила внезапный прилив эмоций и поняла, что забота о Саше Весне может стать тем самым искуплением, в котором так нуждалась её израненная душа... Постепенным искуплением за её равнодушие и страх, за её роль во всех событиях, произошедших в Праге.
Лэнгдон в одиночестве спускался по мраморной лестнице возле кабинета посла, проводя рукой по железным перилам. Он чувствовал неуверенность в том, что его ждет — не только в ближайшие минуты, но и в грядущие месяцы.
— Высокую позицию можно защитить, только если ты действительно
Лэнгдон почувствовал, что ее слова были наполнены глубокой эмоцией.
— Чем больше я об этом думаю, — продолжила она, — тем сильнее верю, что это лучший исход для Саши, для ЦРУ и для нас самих. Но прежде чем я позвоню директору Джадду и объясню, что именно он будет делать для нас…
— Саша… — сказала Кэтрин. — Тебе нужно ее убедить.
Нагель кивнула. — Ее полное согласие с этим планом критически важно… Без него ничего не получится. Обещаю, что это агентство больше никогда не заставит ее — да и
Лэнгдон оценил это намерение. — Трудно сказать, согласится ли она.
— Думаю, ответ зависит от того,
— Я никогда не общалась с этой женщиной по-настоящему, так что нет, вряд ли, — ответила Нагель, пристально глядя на него. — Но подозреваю, что
Лэнгдон наклонил голову. — Прости? Ты хочешь, чтобы
Ранее Нагель упоминала, что ей понадобится его помощь, но он не ожидал такого.
— Из трех людей в этой комнате, профессор,
Эта мысль повисла в тишине. — Вообще-то, — возразил Лэнгдон, — сейчас я даже не уверен,
— В любом случае, — сказала посол, — с кем бы ты ни общался сегодня, ты был добр и помогал, и этот человек это заметил. В конце концов, он защитил тебя не один, а целых два раза.
— Саша показала, что доверяет тебе, — продолжила Нагель. — Мне любопытно, чисто гипотетически, что, по твоему мнению, убедило бы ее довериться нам, мне, этому плану и новой жизни в Америке?
Лэнгдон начал подозревать, что уговаривать ее может и не понадобиться. — Я бы просто напомнил ей, что это предложение во многом является исполнением ее мечты. И в зависимости от того, насколько она сама понимает случившееся с ней, я бы подчеркнул, что путь вперед потребует
Нагель и Кэтрин впечатленно переглянулись, и посол сказала: — Именно поэтому я и попросила
Лэнгдон приоткрыл дверь в дубовый конференц-зал посольства и заглянул внутрь. В дальнем конце длинного стола сидела одна Саша Весна. Ее светлые волосы были спутанными и мокрыми, лицо осунулось. На плечах лежало полотенце, перед ней стояла нетронутая еда. Руки, без сомнения, были связаны у нее на коленях.
Лэнгдон долго смотрел на нее, прежде чем войти и закрыть за собой дверь. Он медленно приблизился, слабо улыбаясь. — Привет, Саша.
Ее взгляд выражал скорее настороженность, чем радость.
— Я рад, что ты в безопасности, — сказал Лэнгдон, садясь в метрах десяти от нее.
— Спасибо, — ответила она, неопределенно глядя на него.
Лэнгдон вдруг понял, что встреча не будет такой теплой и трогательной, как предсказывала посол. — Саша, — начал он, — я здесь, потому что у меня есть важная информация для тебя, и я хочу убедиться, что передам ее… — он замолчал, подбирая слова, — так, чтобы тебе было максимально понятно.
— Хорошо, — равнодушно ответила она.
Лэнгдон собрался с мыслями и заговорил как можно спокойнее, несмотря на внутреннее напряжение. — Саша, я знаю, что сегодня ты пришла сюда за помощью. Рад сообщить, что посол очень
Выражение лица Саши слегка просветлело.
— Прежде чем я объясню тебе этот план, — сказал Лэнгдон, — прости, но мне нужно задать тебе необычный вопрос. Он может показаться странным… но твой честный ответ абсолютно необходим. Без этого ничего не получится. — Он замолчал, глядя ей прямо в бледные глаза. — Прости за вопрос, но я должен знать —
Девушка долго смотрела на Лэнгдона, затем покачала головой. "Нет", — ответила она глухим, отрешенным голосом. "Ради безопасности самой Саши я ещё не выпускала её".
Кэтрин резко поднялась с дивана в кабинете посла, осознав, что задремала. Роберт ещё не вернулся, а сама посланница стояла у окна, безучастно глядя в темноту. Услышав, как Кэтрин шевелится, Нагель обернулась и взглянула на часы.
— Полчаса, — сказала она. — Они всё ещё беседуют.
— Может, это хороший знак, — предположила Кэтрин. — Роберт может быть...дотошным.
— Я заметила, — Нагель подошла и села рядом. — Он уже отводил меня в сторону и допрашивал со
— Ну и? — с надеждой спросила Кэтрин.
Нагель покачала головой. — К сожалению, директор подтвердил, что оперативная группа Q уничтожила все экземпляры.
Кэтрин фыркнула. — Не верю.
— Увы, это правдоподобно. После WikiLeaks мы ввели жёсткие протоколы по немедленному уничтожению информации, которую агентство сочло опасной. Мне жаль, но книга действительно утрачена.
Кэтрин нервно теребила обивку дивана, стараясь не думать о потере. — Знаете, довольно иронично, что ЦРУ уничтожило книгу. На самом деле, содержащиеся в ней идеи могли бы дать агентству новый взгляд на теорию управления террором.
Нагель удивлённо подняла брови. — Вы писали о ТУТ?
— Это тесно связано с моей работой.
Теория управления террором использовалась военной разведкой для прогнозирования реакции населения на определённые угрозы. Её выводы хорошо изучены. Источники человеческой тревоги бесчисленны — страх ядерной войны, терроризма, финансового краха, одиночества — и всё же ТУТ установила, что главным страхом и сильнейшим мотиватором человеческого поведения является, без сомнения... страх смерти. Когда человек панически боится умереть, мозг применяет чёткие стратегии для "управления" этим ужасом.
В обычных обстоятельствах наше тягостное осознание неизбежности смерти — известное как "сальенс смертности" — компенсируется различными стратегиями: отрицанием, духовными практиками, медитацией и философскими размышлениями. Однако в экстремальных ситуациях — войнах, преступлениях, насильственных столкновениях — люди всех демографических групп ведут себя предсказуемо: либо сражаются до конца, либо спасаются бегством. Это классическая реакция "бей или беги", и военным стратегам особенно важно предугадать,
— Как выяснилось, — сказала Кэтрин, — реакция "бей или беги" не
— И это страх на основе логики, — заметила Нагель.
— Каждый день СМИ показывают нам ужасы, напоминая о разрушении окружающей среды, угрозе ядерной войны, надвигающихся пандемиях, геноцидах и бесконечных зверствах мира.
Нагель выглядел смущенным. "Готовимся к смерти...
"Думаю, ответ вас удивит, — сказала Кэтрин. — Он определенно удивил
"Простите?"
"Страх делает нас
"Это тревожно, — заметил Нагель. — Именно такое поведение провоцирует глобальные беспорядки, терроризм, культурный раскол и войны".
"Да, и оно же усложняет работу ЦРУ. К сожалению, это замкнутый круг. Чем хуже обстановка, тем хуже мы себя ведем. А чем хуже мы себя ведем, тем хуже становится обстановка".
"И вы утверждаете, что эта тревожная тенденция коренится в страхе человека перед смертью?"
"Это не
"...то мир стал бы намного лучше".
"Точно, — кивнула Кэтрин. — Как говорил великий чешский психиатр Станислав Гроф: "Искоренение страха смерти преображает способ бытия личности в этом мире". Он считает, что радикальное внутреннее преобразование сознания может быть нашей единственной надеждой пережить глобальный кризис, порожденный западной механистической парадигмой".
"Ну, если это правда, — Нагель подлила себе кофе, — может, стоит подсыпать в мировые запасы воды успокоительное".
Кэтрин рассмеялась. "Вряд ли Ксепакс решит экзистенциальные вопросы, но надежда уже близка".
Женщина приостановилась на середине глотка. "Да?"
"Как я писала в своей рукописи, я верю, что наши взгляды на смерть вот-вот изменятся. Ведущие ученые по всему миру всё больше убеждены: реальность вовсе
В голосе Кэтрин звучала страсть. "Только представьте.
Посол замолчала, и Кэтрин уловила в её глазах глубокое желание почувствовать обнадеживающие слова, несмотря на всё, что та повидала в этом мире. "Как же я надеюсь, что ты прав", — прошептала она.
Спустя мгновение Роберт наконец появился в дверном проеме. Нагель вскочила на ноги. "Как прошло?"
Он вошел с усталой улыбкой. "Госпожа посол, думаю, вам стоит позвонить директору".
Был поздний вечер в Лэнгли, штат Вирджиния, когда директор Грегори Джадд завершил свой второй видеозвонок за день с бывшим главным юрисконсультом Хайде Нагель.
С ясностью, смирением и удивительной эмоциональной открытостью Нагель поделилась с ним неожиданными событиями, касающимися Саши Весны, а также очевидными последствиями для неизбежного восстановления "Порога". Как любой хороший переговорщик, Нагель помогла Джадду прийти к
Директор не был учёным, но исследования ЦРУ о человеческом разуме, безусловно, открыли реальность, непохожую на всё, что Джадд мог представить в молодости. К счастью, задача Джадда заключалась не в понимании природы реальности, а в том, чтобы использовать её силу для наилучшего служения своей стране и её защиты.
Иногда Джадд позволял себе мечтать о будущем, где такие программы, как "Порог", раскроют доказательства взаимосвязи всех человеческих умов, открыв мировое сообщество, скреплённое не страхом и соперничеством, а эмпатией и взаимопониманием… мир, где концепция национальной безопасности останется лишь реликвией прошлого.
Но пока что впереди была работа.
Хайде Нагель стояла на взлетной полосе у частного терминала аэропорта имени Вацлава Гавела, ощущая тяжесть плана, который она привела в действие.
Это было верное решение, повторяла она себе.
Неподалеку Скотт Кербл сидел за рулем служебного седана посольства с работающим двигателем; в багажнике лежали вещевые мешки с наспех собранной одеждой и личными вещами Саши. Сама Саша спокойно сидела на заднем сиденье, все еще крепко зафиксированная гибкими наручниками, с сонным, но умиротворенным выражением лица, пока играла с двумя сиамскими кошками в переноске рядом.
Из ангара терминала выкатился небольшой частный самолет и направился к ним. Это был Citation Latitude, на котором ранее прилетел Финч. Пилоты получили прямые указания от самого директора ЦРУ — совершить "рейс-призрак" с двумя безымянными пассажирами на авиабазу Лэнгли в Вирджинии.
Наблюдая, как самолет приближается, Нагель ощущала растущее доверие к директору Джадду. Однако годы работы в ЦРУ научили ее опасности слепой веры. В мире национальной безопасности узы
Для подстраховки Нагель взяла из посольского хранилища четыре зашифрованных жестких диска IronKey с 256-битным ключом, загрузила на каждый копию видео допроса Гесснер и защитила каждый обязательным шестнадцати значным паролем, выбранным сегодня и известным только ей. Один диск был у нее в кармане, один — в личном сейфе, а остальные два уже запечатали в дипломатические пакеты, отправленные двум друзьям-адвокатам — в Европу и США — с инструкцией вскрывать пакеты
Главной непредсказуемой переменной в этой ситуации была Саша Весна и ее необычное состояние, делающее ее крайне ненадежной. Юной россиянке определенно требовалась психиатрическая помощь, но после всего пережитого она заслуживала дом, друзей, безопасность и шанс на более-менее нормальную жизнь. Ее защитная альтер-личность проявлялась лишь когда Саше причиняли вред, и план Нагель строился на том, чтобы этого избежать.
Посол торопилась отправить Сашу из Праги. В течение часа с авиабазы США в Рамштайне (Германия) должна была приземлиться целая армия для "восстановительных работ" на месте взрыва. Насколько понимала Нагель, обломки в кратере будут измельчены направленными микро-взрывами и залиты слоем бетона. Поверх ляжет гравий, затем плодородная почва и дерн.Если все пойдет по плану, уже через несколько недель газоны парка Фолиманка будут выглядеть так, будто здесь никогда ничего не происходило.
Когда Citation приблизился к стоянке, Кербл вышел из машины и подошел к Нагель. "Мэм, мисс Весна выглядит вполне довольной. Погрузить багаж?"
"Спасибо, Скотт, — ответила Нагель. — Ценю, что сопровождаешь ее. Разумеется, сохраняй меры предосторожности до передачи. На земле вас встретит команда директора и возьмет все под контроль."
"Конечно, мэм."
"Директор заверил, что лично встретит Сашу после посадки. Можешь передать ему это?" Нагель достала из кармана зашифрованный жесткий диск и протянула Керблу. "Он знает, что там. Скажи, это один из четырех. Если захочет проверить содержимое — пусть позвонит мне за паролем."
"Хорошо, мэм". Кербл убрал диск в карман и развернулся уходить.
"Хотя погоди, — поправила себя Нагель, — лучше скажи: это первые буквы каждого слова в его любимой цитате Киссинджера."
Кербл выглядел озадаченным и направился за багажом.
Подходя к самолету, Нагель надеялась, что Роберт Лэнгдон и Кэтрин Соломон теперь чувствуют себя увереннее. Оба были в полной безопасности — особенно учитывая, что один из самых влиятельных людей страны не мог допустить, чтобы с ними что-то случилось. Нагель поделилась с Джаддом мыслями Кэтрин о TMT и будущем, и он настолько заинтересовался, что спросил, согласится ли доктор Соломон присоединиться к команде Порога.
Саша Весна часто чувствовала, будто пробудилась от глубокого сна, упустив нечто важное. Обычно дни вроде сегодняшнего — с необычайно большими провалами в памяти — выбивали ее из колеи. Но сейчас, несмотря на смутные обрывки воспоминаний о событиях дня, она ощущала непривычное спокойствие. Внутренний голос, которому она научилась доверять, шептал: всё будет хорошо...
Полчаса назад Саша вынырнула из густого тумана сознания и обнаружила себя в наручниках на заднем сиденье теплого седана, с Гарри и Салли в переноске рядом. За рулем сидел мужчина в форме, а на переднем сиденье — представлявшаяся послом США женщина, развернувшаяся к Саше и подробно объяснявшая ситуацию.
Странно, но Саша не испытывала паники ни от наручников, ни от внезапного окружения незнакомцев. Она чувствовала себя готовой к этому моменту — внутренний голос убеждал, что всё это для ее же блага... и безопасности.
Посол извинилась за наручники и поспешный отъезд, дав детальные пояснения. Саша мало что поняла — что-то про политическое убежище, госдепартамент, полет над нейтральными водами, — но ей это было неважно. Она уловила лишь одно.
Внутренний голос призывал быть благодарной и покладистой, но Саше не нужно было это внушать. Америка была ее мечтой с детства, когда она засматривалась романтическими фильмами. Она гадала, сможет ли когда-нибудь увидеть Нью-Йорк: Центральный парк, деликатесную Katz’s и Эмпайр-стейт-билдинг.
Как именно всё это произошло, Саша не понимала. Может быть, это было связано с усердной работой на доктора Гесснер. Все, что Саша знала наверняка, — это что посол США сделал это возможным.
Сидя в одиночестве с кошками в уютном салоне седана, Саша ждала, когда туман в голове начнет рассеиваться. Она наблюдала, как морпех загружает ее вещи в самолет, и понимала, что в Праге для нее больше не осталось ничего. Без Бригиты у Саши не было ни работы, ни жилья, ни—
Вдруг Сашу осенило — она забыла еще кое-что, вернее, кого-то — Майкла Харриса.
Этот голос она слышала часто. Как объяснял Майкл, это была ее интуиция, высшее "я", подсознание. У каждого внутри есть такой голос, уверял он — часть души, которая шепчет, успокаивает и направляет. Саша напишет Майклу, как только устроится. С другой стороны, возможно, лучше было просто отпустить это. В последнее время она ощущала, что их романтическая связь, похоже, подходит к концу.
— Мисс Весна? — раздался голос за окном. Морпех вернулся и открыл ей дверь.
— Они ждут вас. — Он расстегнул её ремень безопасности и помог выйти из машины, затем наклонился внутрь и бережно достал переноску с животными. — Давайте устроим Гарри и Салли на борту, хорошо?
Она благодарно кивнула. — Спасибо,сэр.
— Можешь звать меня Скотт, — улыбнулся мужчина. — Я сегодня полечу с вами. Можно мне называть тебя Сашей?
— Конечно! — воскликнула она, чувствуя, как волнение нарастает по мере приближения к самолёту. У подножия трапа в одиночестве стояла посол, по- видимому, ожидая возможности попрощаться.
— Сержант Кербл, — обратилась посол, когда они подошли, — может, вы внесёте этих прекрасных кошек внутрь, а потом вернётесь за мисс Весной?
— Безусловно, мэм, — ответил он и, подняв Гарри и Салли по трапу, скрылся в салоне.
Посол внимательно посмотрела на Сашу с беспокойством. — Я знаю, всё это очень внезапно и трудно осмыслить. Ты в порядке?
Саша пыталась удержать равновесие в этом неожиданном водовороте благодарности, недоумения, восторга и неверия. Посол не раз повторяла, что в ближайшие дни всё начнёт обретать смысл. Она также обещала вскоре присоединиться к Саше в США — эта мысль наполняла Сашу глубочайшим спокойствием.
— Я… в порядке, — проговорила Саша. — Всё ещё в тумане. Но я знаю, как вы добры ко мне. — Она едва сдерживала слёзы. — Как мне вас отблагодарить?
Посол тоже заметно растрогалась. — Хочешь верь, хочешь нет, Саша… но ты уже сделала это.
Когда Саша окончательно разрыдалась, посол шагнула вперёд и обняла её. Этот долгий, тёплый объятия напомнили Саше те, что дарила ей мама, когда ей было всего четыре или пять… до того, как она стала сломленной девочкой. Столько, много лет её никто так не обнимал.
Зимнее солнце только что взошло над Прагой, его приглушенные лучи отражались в заснеженных шпилях городского силуэта.
Лэнгдон испытывал тревогу из-за последнего неоконченного дела, которое нужно было уладить перед тем, как они с Кэтрин улетят сегодня днем. Он гадал, как она отреагирует, когда он объяснит щекотливую ситуацию.
Полтора часа назад, после серьезного разговора с послом и неловкого прощания с Сашей, Лэнгдон и Кэтрин вышли из посольства и, по личной рекомендации Нагеля, прошли всего двадцать шагов через брусчатую площадь до отеля "Алхимист", чтобы попробовать их знаменитый "завтрак с просекко".
Отель размещался в безупречно отреставрированном барочном особняке XVI века, чей просторный внутренний двор каждую зиму превращался в каток, сверкающий под мерцающими огнями. Убранство столовой было сказочным: алые бархатные кресла, сверкающие венецианские люстры и позолоченные "коринфские" колонны с завитками, словно сошедшие со съемочной площадки сказочного фильма. За тихим столиком у окна с видом на каток Лэнгдон и Кэтрин закончили роскошный завтрак, завершившийся финиковыми клецками с золотой посыпкой.Насытившись и обстоятельно обсудив события утра, они теперь спокойно потягивали цикориевый
"Катающаяся
"Вряд ли", — ответила Кэтрин, когда девушка сбросила пальто, открыв обтягивающий костюм для фигурного катания, расшитый белыми пайетками и серебряным бисером.
Когда девушка вышла на лед, она выглядела странно неуверенной для кого-то с такой сложной экипировкой.
"Загадка раскрыта, — заявил Лэнгдон. — Инстаграм-фигуристка." "Новая реальность", — со смехом сказала Кэтрин.
"Тебя это не тревожит? — повернулся он к ней. — Молодые люди, постоянно транслирующие себя миру? Я вижу это каждый день в кампусе. Даже 'лучшие и ярчайшие' кажутся гораздо более заинтересованными в онлайн-мире, чем в
"Возможно, — отхлебнув чай, ответила она. — Но во-первых, это делают не
"Настоящий мир, где любовь выражают смайликами и измеряют в "лайках"?
"Роберт, когда ты видишь человека, прикованного к телефону, ты видишь кого- то,
Эти слова застали его врасплох.
"Виртуальный мир, — продолжила Кэтрин, — не привязан к твоему местоположению. Ты существуешь в нем как бесплотный разум… свободный от физических ограничений. Ты перемещаешься без усилий
Лэнгдон никогда не думал об Интернете в таком ключе, и это его одновременно потрясло и заинтриговало.
"Когда мы теряем себя в виртуальном мире, — сказала Кэтрин, — мы получаем опыт, во многом схожий с внетелесным переживанием: мы оторваны от физического, невесомы, но при этом соединены со всем. Наши фильтры исчезают… Мы можем взаимодействовать со всем миром через один экран и испытывать почти
Лэнгдон понял, что Кэтрин абсолютно права.
Она допила последний глоток
Лэнгдон откинулся на спинку стула, пораженный новаторскими идеями Кэтрин.
"Все это сводится к одной большой концепции, — страстно сказала Кэтрин. — Смерть — это не конец. Еще многое предстоит сделать, но наука продолжает находить доказательства, что за пределами всего этого
"И именно поэтому тебе все еще нужно опубликовать свою книгу!"
На лице Кэтрин промелькнула тень недовольства, и Лэнгдон пожалел, что не удержался. Тем не менее, он был рад узнать, что директор ЦРУ согласился
Лэнгдон заерзал, чувствуя себя виноватым.
"Ну что, — осторожно спросил он, — все еще хочешь увидеть Пражский замок перед вылетом?"
Кэтрин подняла глаза, явно радуясь смене темы. "Конечно. В день лекции я почти ничего не успела посмотреть, а ты говорил, что собор Святого Вита пропускать нельзя".
"Отлично", — сказал он, беря пальто. "Отсюда всего ничего до холма". Его мысли снова вернулись к предстоящему разговору. Он все еще переживал, как Кэтрин воспримет новость.
Кэтрин оглянулась в поисках официанта. "Я бы заплатила за завтрак, Роберт, но я потеряла сумку".
"Не беспокойся, — ответил он с улыбкой. — Мне сказали, что завтрак оплачивает посольство США."
Когда они вышли из отеля на утренний свет, Кэтрин и Лэнгдон оглянулись на окно кабинета посла, чтобы помахать ему в знак благодарности, но окно было темным. Судя по всему, отъезд Саши прошел гладко, и Хайде Нагель уже отправилась спать.
Посол пообещал, что сегодня утром в их отель доставят пакет с наличными на дорогу, двумя билетами в первый класс и дипломатическими письмами, которые гарантируют им беспрепятственное возвращение домой. "Это меньшее, что может сделать посольство", — сказала им Нагель, — "учитывая последние двадцать четыре часа".
Кэтрин последовала за Лэнгдоном в живописный переулок Выставиште, ведущий вверх к Пражскому Граду. Только они начали подъем, как Лэнгдон обнял ее за талию, поцеловал в щеку и притянул к себе. Они прошли не больше десятка шагов, когда Лэнгдон внезапно остановился, будто передумал идти дальше.
"Тебе тяжело подниматься в этой мешковатой куртке?" — поддразнила она, тыкая пальцем в его драгоценную пуховку марки Patagonia цвета киновари, которую Кэтрин не раз предлагала заменить на что-то из
"Нет…" Он закатал рукав, посмотрел на часы с Микки Маусом и нахмурился.
"Просто мне только что пришло в голову… У нас всего несколько часов до вылета, и есть кое-какие документы, которые мне нужно оформить перед отъездом. Может, встретимся там наверху?"
"Документы?" — удивилась она.
"Прости, — сказал он. — Я не хотел грузить тебя подробностями вчерашнего дня.
Все было хаотично, и остался один нерешенный вопрос".
Кэтрин насторожилась, особенно учитывая, что вчера утром Роберт эвакуировался из роскошного отеля и скрылся от чешской полиции. "Все в порядке, Роберт? Нам нужно обратиться к послу?"
"Все будет хорошо, — успокоил он. — Обещаю".
"Может, я пойду с тобой?"
"Спасибо, но я не хочу, чтобы ты пропустила эту прогулку". Он указал на дорожку в гору. "Здесь потрясающе красиво. Я возьму такси, улажу дело, и, если повезет, мы встретимся у замка примерно в одно время".
"Как скажешь, — ответила она, все еще нервничая. — Где встретимся?" Лэнгдон задумался. "У двери с семью замками".
Кэтрин уставилась на него. "Есть дверь… с
Он кивнул. "Одна из самых загадочных дверей во всей Европе. Спросишь на месте".
"Роберт, — запротестовала она, — может, встретимся у справочной, как обычные люди?"
"Потому что… — он поцеловал ее в щеку. — Быть обычным сильно переоценено".
Высоко над темной гладью океана Скотт Кербл ощущал, как его охватывает глубокая усталость. Пока самолет мчался на запад навстречу восходящему солнцу, он прошел в хвост салона, чтобы провести последнюю проверку перед тем, как закрыть глаза. Саша крепко спала.
Кербл уже снял с нее наручники, заменив их на один ножной браслет, пристегнутый к креслу. Он также выпустил Гарри и Салли из переноски, и теперь два сиамских кота дремали на сиденье рядом с ней, переплетясь в один пушистый комок и мурлыкая в унисон.
Кербл вернулся на свое место, снял пиджак и ощутил в кармане зашифрованный жесткий диск. Он вынул его и рассмотрел устройство, гадая, что же может быть на нем такого, что давало послу такую неоспоримую власть. Глядя на встроенную клавиатуру, он вспомнил, что должен сообщить директору о шестнадцати символьном пароле.
Кербл на мгновение задумался, затем достал телефон и спросил у ChatGPT, цитировал ли директор ЦРУ Грегори Джадд Генри Киссинджера в публичных выступлениях. Оказалось, Джад делал это много-много раз — всегда одну и ту же цитату — и обычно с предисловием: "Только Киссинджер мог выразить столь сложную истину всего в шестнадцати словах".
В дальнем кресле затемненного салона из теней возник Голем. Саша крепко спала, и Голем тихо проник на передний план ее сознания, открыл глаза и посмотрел в иллюминатор. Внизу была лишь тьма… великая пустота, разделяющая Старый Свет и Новый.
Америка станет для Саши новым началом… как это было для миллионов людей на протяжении истории. Вторым шансом. Голем наконец почувствовал уверенность, что его преданность и любовь к Саше будут вознаграждены.
Хотя Голем все больше убеждался, что Саша будет в безопасности под опекой посла, он не планировал покидать ее полностью. Пока нет. Он продолжит наблюдать из тени, с каждым днем отдаляясь чуть больше, становясь все меньшей частью ее
жизни, пока не превратится в тихий шепот в ее сознании. Мысль была немного грустной, но одновременно наполняла его чувством выполненного долга.
Хотя Голем знал, что может покинуть Сашу полностью, освободиться и вернуться в тот мир, откуда пришел, он чувствовал, что часть его навсегда останется с ней… ангелом-хранителем. Он будет проявляться тихо, как проявляются многие ангелы… инстинктом, предчувствием, внутренним знанием… полезным толчком от более опытной души, приходящим из другого мира.
Умиротворенный в душе, Голем закрыл глаза и позволил себе погрузиться в глубочайший сон, которого не знал уже очень давно.
Погружаясь в сон, его левая рука сама потянулась и нежно погладила двух мурлыкающих сиамских котов на сиденье рядом.
Поднявшись по крутому подъему на Замковую гору, Кэтрин остановилась, чтобы перевести дух и осознать грандиозность открывшегося перед ней сооружения. Пражский Град вовсе не был замком… Это был огромный укрепленный
Согласно рассказу Роберта, эта крепость на холме занимала более пятнадцати акров, включая четыре дворца, два зала собраний, тюрьму, оружейную палату, резиденцию президента, монастырь и пять отдельных церквей, среди которых находился один из крупнейших соборов мира — собор Святого Вита.
Двумя ночами ранее, когда Кэтрин приезжала сюда читать лекцию, её доставили на машине и провели во Владиславский зал через скромный колонный вход с южной стороны комплекса.
Доступ к замку преграждала массивная пятиэтажная стена, за которой возвышался частокол из острых кованых прутьев с воротами, охраняемыми двумя солдатами в форме с винтовками. Единственный проход во флангировали две огромные статуи мускулистых мужей, застигнутых в процессе избиения и протыкания копьями жалких смертных.
Она проскользнула через ворота и пробиралась через лабиринт дворов и тоннелей, пока не вышла на просторную площадь, вымощенную брусчаткой. Оказавшись на открытом пространстве, она непроизвольно подняла взгляд вверх, скользя по фасаду здания таких размеров, что невозможно было поверить, будто оно находилось
Всё, что она знала об этом соборе, — что Лэнгдон считал его архитектурным шедевром. Его любимой деталью была стометровая колокольня, где размещался один из крупнейших в Европе колоколов — семнадцатитонный гигант по имени Зигмунд. Его звон был настолько мощным, что колокол звонил только на Рождество и Пасху, опасаясь, что вибрации повредят древнюю башню.
Кэтрин задержалась, рассматривая массивную колокольню, а затем направилась ко входу, стремясь найти знаменитую дверь, которая, по словам только что опрошенного охранника, находилась внутри собора.
Интерьер собора Святого Вита полностью соответствовал ожиданиям Кэтрин — величественный, роскошный, подавляющий — как и любой другой европейский собор, который ей доводилось видеть. Она не могла понять, зачем люди столетиями строили эти святилища всемогущему, благосклонному Богу… в эпоху, когда чума, войны и голод убивали сотни тысяч верующих. Возникал вопрос: был ли их Бог равнодушен к человеческим страданиям… или бессилен их остановить. Но, по- видимому, обещание "вечной жизни" было неодолимой мазью, утоляющей всеобщий страх смерти.
— Часовня Вацлава, — прошептал он.
Пустая часовня оказалась потрясающе красивым помещением с серым мраморным полом и богато расписанными фресками стенами, устремлявшимися вверх на несколько этажей к сводчатому потолку. В центре часовни стоял огромный прямоугольный ярусный саркофаг, украшенный разноцветными камнями и увенчанный шатровым балдахином. Постройка выглядела настолько необычно, что Кэтрин пришлось прочесть табличку, прежде чем она поняла, что перед ней.
Как оказалось, этот саркофаг хранил останки знаменитого "короля", который на самом деле никогда им не был — добросердечного князя, ошибочно увековеченного как монарх в популярной английской рождественской песне. Кэтрин с удовольствием прочла, что место упокоения Доброго короля Вацлава
Кэтрин поспешила к двери, стоявшей в углу. Это была массивная плита серого металла, перекрещенная диагональными усиливающими полосами, закрепленными заклепками. Получившийся ромбовидный узор был украшен львами и орлами — символами с герба Чехии. Вдоль левой стороны двери располагался ряд затейливых замков. Неудивительно, что Кэтрин насчитала их семь — каждый был окружен бронированной пластиной.
Она оглянулась на пустую часовню и затем, чувствуя себя глупо, попробовала открыть дверь.
Подождав еще несколько минут без признаков Лэнгдона, она наконец вышла обратно в главный неф, чтобы присесть на ближайшую скамью. Было приятно дать отдых ногам, но тревога за Лэнгдона усиливалась.
Пытаясь отвлечься, она подняла глаза к главному алтарю — величественной конструкции из золотых ажурных шпилей на фоне витражей. Нельзя было отрицать, что это здание — потрясающее достижение человечества, величественное произведение искусства.
— Вот ты где! — раздался низкий голос через весь собор.
Она обернулась и увидела Лэнгдона, выходящего из часовни Вацлава и спешащего к ней, все еще закутанного в свою пуховку Patagonia. — Я не увидел тебя
внутри и испугался, что ты меня покинула, — сказал он, подбегая запыхавшимся. — Нашла дверь с семью замками?
— Да, — ответила она. — Каково же было мое удивление, что она
Лэнгдон улыбнулся, теперь выглядевший более расслабленным. — Ну, если хочешь, чтобы я ее открыл, мне придется сделать семь звонков — президенту, премьер-министру, архиепископу, управляющему, декану, мэру и председателю палаты.
— Даже спрашивать не буду, откуда ты это знаешь, Роберт. Ты разобрался с документами?
— Да, — ответил он. — Все готово.
Кэтрин почувствовала облегчение. — Собираешься рассказать, в чем там было дело?
— Расскажу... — ответил он, отвлеченно глядя на ближайшую кафедру. — Минуточку... — Он оглядел пустынный собор, затем снова взглянул на Кэтрин. — Сиди здесь — я хочу кое-что тебе показать.– Он направился к лестнице, ведущей на кафедру, и ловко переступил через бархатный шнур, перекрывавший вход.
– Роберт, что ты... – начала она.
Но он уже взбегал по винтовой лестнице. Достигнув вершины, он склонился над массивной раскрытой Библией на пюпитре – видна была лишь его голова. – Кэтрин, я хочу прочитать тебе несколько отрывков, – сказал он с искренней интонацией. – Просто открой сердце и послушай.
– Просто послушай, – настаивал он. – Я уверен, эти слова утешат твою душу.
Кэтрин в недоумении смотрела вверх, пока Лэнгдон усаживался поудобнее: снял дутый пуховик, бросил его на пол и перелистывал Библию, словно отыскивая определённый фрагмент.
Закончив подготовку, Лэнгдон откашлялся и вновь встретился с ней взглядом, прежде чем перевести его на пюпитр. Заговорив, он использовал свой фирменный баритон, звучавший чётко и звучно. – Сегодня доказано, – декламировал он с драматизмом, – что
Лэнгдон перевернул несколько страниц и продолжил читать. – Что ещё важнее, – вещал он, – мы зафиксировали неопровержимые
Кэтрин вскочила на ноги, наконец поняв, что именно он читает.
– Уровень ГАМК, – гремел его голос, – резко падает в предсмертные моменты, и вместе с этим ослабевает способность мозга отфильтровывать самые крайние грани человеческого опыта, обычно остающиеся за гранью восприятия.
Сердце Кэтрин колотилось, когда она взбегала по винтовой лестнице. – Роберт! – воскликнула она, добежав до кафедры и застыв в оцепенении при виде знакомой стопки распечаток, лежащих поверх огромной Библии. – Это же моя
– Похоже на то, – беззаботно усмехнулся он, и эта кривая улыбка растрогала её, как всегда.
Кэтрин теперь догадалась: должно быть, он всё это время прятал рукопись под пальто. – Но... – Она не могла подобрать слов. – Я думала... ты
– Одно лишь приложение с источниками, дорогая... – улыбнулся он. – Остальное я спрятал за старинными фолиантами на лоджии библиотеки.
Ошеломлённая Кэтрин вспомнила, как огонь, разведённый Лэнгдоном на металлической лестнице, пожирал бумаги, а обугленные клочья падали вниз. – Но... костёр был таким
– И
Кэтрин пыталась совладать с вихрем эмоций: облегчение, благодарность, неверие и даже досада.
Лэнгдон посмотрел на неё с искренним раскаянием. – Поверь, Кэтрин, я извёл себя, желая
Откровенно неважная лгунья, Кэтрин и сама это понимала... Наверное, он был прав.
– Надеюсь, ты простишь меня... – взмолился он. – Тяжело было хранить эту тайну. Кэтрин невозмутимо смотрела на него – затем шагнула ближе и обняла, растворившись в нём. – Документы... Вот как?
– Важные документы, – поправил он. – Слишком важные, чтобы сжигать.
Она крепче прижалась к нему. – Вот чего я понять не могу – как почтенный профессор Лэнгсон осмелился вырвать страницы из древнего фолианта?
–
Кэтрин рассмеялась. – Уверена, он имел в виду совсем другое.
– Наверняка, – согласился Лэнгдон, притягивая её ближе.
Кэтрин не помнила, сколько времени они простояли в объятиях на кафедре собора святого Вита, пока не зазвучали колокола. Она утонула в радости от возвращённой рукописи... и в нежности к человеку, которого держала в руках.
– Я люблю тебя, Роберт Лэнгдон, – прошептала она. – Прости, что так долго доходила до этого.
Роберт Лэнгдон проснулся под звуки военного барабана — одинокий ритмичный бой малого барабана, будто ведущий в бой небольшой отряд.
Открыв глаза, он увидел заснеженную поляну в парке. Вдали занимался рассвет, его первые лучи пробивались сквозь лабиринт небоскребов.
Барабанная дробь не стихала. Казалось, она звучит совсем близко.
Лэнгдон приподнялся на кровати и увидел, что Кэтрин уже проснулась. Она лежала рядом, облокотившись, с игривой улыбкой, её волосы были растрепаны. Она возилась со своим новым телефоном, и Лэнгдон понял, что барабанный бой доносился именно оттуда.
— Мне надоел "Утренний настрой" Грига, — сказала она. — Я сменила наш будильник.
Она невинно пожала плечами. — Возможно.
Оркестровая пьеса Равеля считается самой эротической классической композицией в истории. Её часто называли "идеальным саундтреком для любви". В течение пятнадцати минут настойчивый, пульсирующий ритм "Болеро" нарастал, пока оркестр не достигал фортиссимо, которое критики окрестили "оргазмом в до-мажоре".
— Утончённость — не твой конёк, — сказал Лэнгдон, забирая у Кэтрин телефон, прибавив громкость и игриво прижав её к кровати. Следующие десять секунд он просто смотрел ей в глаза, ничего не делая, лишь слушая дуэт флейты и барабана.
— Эм, Роберт? — наконец спросила Кэтрин. — Что ты делаешь?
— Жду вступления кларнета на восемнадцатом такте, — ответил он. — Я же не варвар.
Час спустя Лэнгдон и Кэтрин нежились в мягких банных халатах, наслаждаясь завтраком в номере под лучами солнца, которые лились на Центральный парк.
Тело Лэнгдона было полностью расслаблено, но ум его был беспокоен в предвкушении дневной встречи с Джонасом Фоукманом в здании Random House.
Книга Кэтрин надёжно хранилась в сейфе номера, перетянутая двумя толстыми резинками. Перед отъездом из Праги они сделали три копии: одну отправили Кэтрин, другую — Лэнгдону, третью — Джонасу. Надеюсь, они не понадобятся: издательство Penguin Random House находилось в нескольких кварталах.
— Ты уже придумала название? — спросил Лэнгдон. — Джонас обязательно спросит.
Кэтрин подняла взгляд. — Для моей книги? Пока нет...
— Я спрашиваю, потому что ты случайно обронила фразу в Праге. Она засела у меня в голове. Думаю, ты уже нашла идеальное название.
— Да?
— Ты сказала, что если наука докажет существование жизни после смерти, то мы должны кричать об этом с крыш домов.Ты назвал это секретом всех секретов… и утверждал, что это окажет огромное влияние на будущее человечества."
"Я помню."
Лэнгдон ждал. Казалось, и Кэтрин тоже. "Разве ты не слышишь?" — спросил он.
"
"Как
"Как бестселлер?" — подал голос Лэнгдон.
"Я хотела сказать "слишком помпезно"."
Он рассмеялся. "Ну что ж, мое предчувствие говорит, что в лобби Penguin Random House скоро освободят место на полке для ещё одной классики."
Глаза Кэтрин наполнились эмоциями. Она наклонилась вперед и нежно поцеловала его. "Спасибо, Роберт… за так многое."
Они долго сидели молча, наблюдая за суетливым миром за окном. Наконец Кэтрин поднялась и посмотрела на часы. "У нас есть пять часов, чтобы исследовать город," — сказала она. "Я приму душ, а ты будешь нашим гидом."
"Отлично," — ответил Лэнгдон, когда она направилась в ванную. "Начнём с Тринити-Черч. Потом кафедральный собор Святого Иоанна Богослова, Сэнт-Пэтрикс, Грейс-Черч, Клойстерс..."
"Роберт!" — Кэтрин резко развернулась. "Нет!"
"Шучу, дорогая," — улыбнулся он. "Доверься мне. Я точно знаю, куда тебя отвести."
Туристический корабль "Circle Line" рассекал неспокойные воды нью-йоркской гавани. На утреннем ветру одинокий орлан скользил у борта, высматривая в воде завтрак. На носу Катерина Соломон прижалась к Лэнгдону, наслаждаясь теплом его тела и солоноватым запахом морского воздуха.
"Невероятно, правда?" — прошептал Лэнгдон, когда они приблизились к месту назначения.
Перед ними, возвышаясь на триста футов над водой, стояла на собственном острове величественная фигура, излучающая почти божественную благодать. Вытянув правую руку, она держала пылающий факел, золотое пламя которого искрилось на утреннем солнце.
Чем ближе подплывал паром, тем четче Кэтрин различала детали потемневшей от времени меди статуи — разорванные цепи рабства у ее ног в сандалиях, изящные складки одеяния справедливости, скрижаль в левой руке с датой рождения нации, непоколебимый взгляд и утешительное выражение лица… и там, на ее голове, древний символ, ради которого Лэнгдон привел Кэтрин сюда.
Остроконечное сияние, венчающее Статую Свободы, — тот же атрибут, что на протяжении тысячелетий украшал головы просветленных умов. Семь лучей, каждый длиной более девяти футов, символизировали, как говорили, свет Просвещения, который будет исходить из этой молодой страны и осветит все семь континентов.
Глядя на Леди Свободу, Кэтрин слышала тихие отголоски голосов миллионов, прибывших сюда в погоне за мечтой.
Порывы ветра крепли, и Кэтрин нежно опустила голову на плечо Лэнгдона, её разум был ясен, как никогда. Она подняла на него взгляд. "Как бы хотелось остаться здесь навсегда".
"И я тоже", — улыбнулся он. "Но тебе нужно доставить книгу".
Серия «
Copyright © Эсми Де Лис, текст
© В оформлении макета использованы материалы по лицензии © shutterstock.com
© ООО «Издательство АСТ», 2025
Шрам на моей груди от пули служил вечным напоминанием о ней. Еще пара дюймов – и она убила бы меня.
Каждый раз, глядя на этот шрам, я вспоминал ту ночь, когда встретился с ней лицом к лицу, когда почувствовал ее холодный стальной взгляд. Она была смертоносна, но красива в своей решимости, как дикая кошка, загнанная в угол.
Я не мог сказать, что ненавижу ее, даже несмотря на то, что ее рука едва не отняла мою жизнь. Я восхищался ее силой, ее смелостью. Она могла бы стать кем-то другим, если бы не та жизнь, которая привела ее сюда, к этому моменту. Жизнь, которая сделала ее жестокой и неумолимой.
– Детектив Торн, вы думаете, что можете так просто сбежать от меня? – произнес я в ночную пустоту, глядя в окно ее дома. Ее силуэт мелькнул за занавесками, и я уловил слабый свет настольной лампы. Она не подозревала, как близко я находился. Это был вопрос времени – времени, которое я контролировал.
Вивиан думала, что следит за мной, что она охотник, но реальность была совсем иной. Она привыкла быть на шаг впереди своих врагов, но не со мной. Я уже знал ее слабости, ее страхи, ее одержимость этим делом.
Мои глаза задержались на окне, за которым ее мир казался таким спокойным. Она еще не знала, что спокойствие – это иллюзия. Вивиан будет бороться, как всегда, с яростью и смелостью, но на этот раз ставки будут выше.
– Не прячься от меня, Вивиан, – прошептал я, едва слышно для самого себя, обнажая зубы в смертоносной улыбке. – Я всегда рядом.
Ночь скрывала меня, а Вивиан была такой уязвимой в этот момент. Ее дом, ее безопасный уголок, казался мне хрупким убежищем, словно карточный домик, который можно разрушить одним движением. Я видел, как ее тень металась по комнате, будто она не могла найти покоя, как будто чувствовала мое присутствие, но еще не понимала, откуда грозит опасность. Она в свои двадцать пять лет была так страстно увлечена делом, что не замечала истины.
Я следил за ней с безмолвным восхищением и холодным расчетом. Ее поиски меня были тщетны, потому что я ближе, чем она могла себе представить. Каждый ее шаг, каждый вздох – часть игры, которую я начал, где она главная фигура.
Я улыбнулся, почувствовав, как адреналин разливается по венам. Мне нравилось наблюдать за ее привычками: как она закусывает губу, когда напряжена, как ее тонкие пальцы нервно теребят рукав или локон, как она иногда машинально взлохмачивает свои светлые волнистые волосы, на мгновение теряя контроль. Эти маленькие жесты выдавали ее, открывали внутреннее состояние, словно она разговаривала без слов.
Я наслаждался моментом, зная, что она еще не осознает, насколько я глубоко проник в ее жизнь. Она была моей. Моей главной добычей. Даже если еще не понимала этого.
Небо над Серемором[1] затянули тяжелые свинцовые облака, которые беспрерывно изливали моросящий дождь на улицы города. Это был тот тип дождя, который, казалось, проникал повсюду, просачиваясь через одежду и пропитывая холодом до костей. Лужи на мостовых уже давно слились в миниатюрные озера, а фонари светились приглушенным дымкой светом. Жители города шли с опущенными головами, прячась под зонтами, но ни один из них не удивлялся – дождь здесь был скорее не погодным явлением, а естественной частью жизни.
Детектив Вивиан Торн мчалась по темным переулкам Глухих улиц[2], скользя по мокрому асфальту. Ботинки впитали влагу и неприятно хлюпали, но ей было не до этого. Преступник мчался прочь, мелькая впереди теней зданий и отчаянно пытаясь уйти от преследования. Он знал – если Вивиан его настигнет, от правосудия не уйти.
Дождь усиливался с каждой секундой, превращая улицы в поток грязи и воды. Вивиан стиснула зубы и ускорилась, чтобы догнать преступника. Ее сердце колотилось в унисон с ударами ботинок о мокрый асфальт, но адреналин придавал ей сил.
Он свернул за угол – в маленький переулок, узкий, грязный и почти лишенный освещения. Преступник понимал, что, возможно, это ловушка, но у него не было выбора. Его дыхание было тяжелым, шаги замедлялись, он все чаще оглядывался назад.
Вивиан чувствовала, что вот-вот настигнет его. Она уже видела очертания его фигуры в тусклом свете уличного фонаря. Еще немного – и конец погони. Она потянулась к своему оружию, не спуская глаз с преступника. Он не должен был уйти.
Но как только она подумала, что все закончится, преступник резко развернулся. В его руках блеснул стилет. Дождевые капли стекали по лезвию, словно слезы, смешиваясь с грязью.
– Не делай этого, – крикнула Вивиан, ее голос прозвучал твердо, перекрывая шум дождя. Она держала пистолет наготове, целясь прямо в него. – Сдавайся, ты не уйдешь. Это конец.
Он замер, его грудь тяжело вздымалась от бега. Лицо скрывал черный дождевик с капюшоном. Преступник был загнан в угол, и у него не оставалось шансов. По крайней мере, так думала Вивиан.
Секунды тянулись бесконечно, дождь стучал по крышам и лужам, отражая напряженность момента. Детектив стояла неподвижно, ожидая его решения. Она знала, что еще один шаг с его стороны – и все может закончиться кровью. Но он так и не решился.
Преступник медленно повернулся спиной к ней, аккуратно убрав нож за пояс. Вивиан подумала, что он намеревается сбежать, и сделала предупредительный выстрел в небо.
– Стоять! Иначе следующий будет в голову, – пригрозила она, но ее слова казались такими тихими среди шума дождя.
Он взглянул на нее через плечо. И детектив Торн знала: он улыбается, он думает, что она блефует. Молодой детектив, который недавно окончил академию, не сможет выстрелить в человека на первом задании.
Преступник бросился вперед. Но он не знал, что Вивиан однажды приходилось стрелять в человека.
Она, не раздумывая, прицелилась и нажала на курок. Оглушительный выстрел разорвал шум дождя. Вивиан не дрогнула, хотя внутри все напряглось до предела. Пуля достигла цели – преступник пошатнулся, его ноги подкосились, и он рухнул на мокрую землю. Он издал надрывной крик. Детектив задела его плечо.
Струи дождя смывали кровь, которая начала стекать по асфальту. Вивиан медленно опустила пистолет, ее дыхание стало неровным. Адреналин, который гнал ее вперед в последние минуты погони, медленно начал отступать, оставляя лишь тяжесть от осознания того, что произошло.
Она уже стреляла в человека, но каждый раз это оставляло внутри что-то темное, что ей приходилось носить с собой. Вивиан мысленно услышала слова своего наставника из академии: «Если ты стреляешь – стреляй, чтобы убить, а не для устрашения». Тогда это казалось простым делом, но сейчас она не могла этого сделать.
Убив убийцу, ты сам становишься им.
Вивиан сделала шаг вперед, держа пистолет наготове, и посмотрела в лицо лежащему преступнику. Она присела на корточки, прицеливаясь. Тишина переулка, прерываемая звуками дождя, вдруг наполнилась глухим, зловещим смехом. Он смеялся. Но отчего? Безумие? Отчаяние? Безвыходность?
– Зейн Де Хаан, вы арестованы! У вас есть право хранить молчание… – начала она, но не успела договорить.
В одно мгновение, словно восставший из мертвых, Зейн вскочил на ноги с удивительной скоростью. Вивиан не ожидала такой атаки: он ранен, поэтому должен быть слабым. Но оказалось, что это не так. Он бросился на нее и повалил на землю, обеими руками схватив за горло. Его пальцы сжались как железные тиски, прижимая ее к холодному и мокрому асфальту. Удар был настолько резким, что она выронила пистолет, который с глухим звуком упал в лужу.
Она задыхалась. Каждая попытка вдохнуть становилась мучительной. Ее руки инстинктивно потянулись к его рукам, пытаясь ослабить смертельный захват, но хватка только усиливалась. Вивиан чувствовала, как ее сознание начинает затуманиваться. В ушах звенело, мир сужался до его безумного взгляда, до его рук, которые перекрывали ей дыхание.
– Запомни мое лицо, Вивиан Торн. Оно будет преследовать тебя во сне и наяву. И только Бог мне судья, ибо я буду максимально грешен в своих действиях, – произнес он, и в его тоне звучало что-то зловещее, что заставляло кровь стынуть в жилах.
Сквозь мутнеющее сознание, ощущая, как силы покидают ее тело, Вивиан все еще цеплялась за малейший шанс на спасение. Сильный ливень хлестал по лицу, затмевая обзор, превращая все вокруг в бесконечный поток воды и грязи. Она чувствовала, как мир вокруг сжимается в темный туннель, сосредоточенный на лице Зейна и его безжалостных руках.
Ее пальцы нащупали что-то твердое – это был камень, почти полностью скрытый на дне лужи. Слабым движением из последних сил она ухватилась за него. Мокрый и скользкий, камень едва держался в ее руке, но это было лучше, чем ничего.
Зейн, похоже, не замечал ее попыток, полностью поглощенный своей яростью. Каждая секунда могла стать для нее последней.
Набрав немного воздуха в обессиленные легкие, Вивиан сжала камень крепче и, собрав остатки сил, резким движением нанесла удар по его лицу. Зейн резко откинулся назад, хватка на ее горле ослабла. Она жадно глотала воздух, пока дыхание не пришло в норму. Гул в ушах утих, и мир возвращался к ней.
Сирены полицейских машин стали приближаться, красные и синие огни пронзили тьму переулка. Коллеги уже мчались к ней. Вивиан еще раз посмотрела на него – Зейн Де Хаан, известный как глава «Адских псов». Она, Вивиан Торн, помощница детектива, которая три месяца назад окончила полицейскую академию, поймала серийного убийцу.
Ее рука дрогнула, и она на миг закрыла глаза, давая себе небольшую передышку, прежде чем снова стать собранной и хладнокровной. Вскоре придется отвечать на вопросы, но сейчас, на долю секунды, она позволила себе почувствовать груз обстоятельств.
«Однажды я научусь жить с этим», – подумала она, хотя в глубине души знала, что так никогда и не привыкнет.
Полицейские схватили преступника и грубо приставили к стене здания. Один из них зачитал ему права. Но Зейн, казалось, не слушал, его взгляд был прикован к ней. Глаза, наполненные холодным блеском, словно смотрели сквозь нее, пронизывая до костей. Этот взгляд, полный безумия и какой-то темной радости, не предвещал ничего хорошего.
Зейн был полностью сосредоточен на Вивиан, и его ухмылка все шире расползалась по лицу, придавая ему пугающее выражение. Он словно хотел сказать какое-то последнее послание, но вместо слов было только молчание и жуткий взгляд, который обещал, что еще не все закончено.
Она почувствовала, как дрожь охватывает все тело, пробираясь по спине холодными волнами. Страх переплелся со странной уверенностью, что это не последняя их встреча.
– Детектив Торн!
Голос коллеги выдернул Вивиан из воспоминаний. Она медленно оторвала взгляд от окна, где виднелся тот самый переулок, в котором она столкнулась с Зейном Де Хааном двадцать пять месяцев и шесть дней назад. Несмотря на успешную поимку самого разыскиваемого преступника, после которой ее повысили, Вивиан все еще ощущала холод его взгляда, ту зловещую ухмылку, которая запечатлелась в ее сознании навсегда.
– Да? – отозвалась она, постаравшись вернуть себе привычное спокойствие, которое всегда скрывало ее внутренние тревоги.
Джонни Рейс, напарник детектива Торн, подошел к ее столу и положил на него папку с новым делом. Вивиан заметила, как он взглянул на нее с легким беспокойством, будто чувствуя, что ее мысли где-то далеко.
Джонни всегда чувствовал настроение своей коллеги. Он был очень добр к ней, несмотря на странные слухи. Говорили, что повышение Вивиан проплачено кем-то выше. Но кем? Ответа на этот вопрос не знала сама Вивиан. Это стало еще одной из многочисленных проблем, которая висела мертвым грузом на ее плечах. Сегодня ее взгляд был каким-то особенно отстраненным, а тень, мелькнувшая в ее глазах, указывала на то, что мысли возвращались к чему-то далекому и тревожному.
– Поступили новые сведения по делу «Адских псов». Кажется, они снова начали действовать. – Его голос звучал ровно, но Вивиан знала, что эта новость встревожила не только ее. «Адские псы» оставались одной из самых опасных преступных группировок, и, даже если Зейн за решеткой, они все равно продолжали свою деятельность.
Вивиан кивнула, принимая папку. Она знала, что, несмотря на два года спокойствия, тень прошлого снова начала ее преследовать. Внутри все закипало от волнения.
– Что на этот раз? – Вивиан подняла глаза на Джонни, держась внешне спокойно, но ее голос выдавал скрытое напряжение.
Джонни ненадолго задержал взгляд на папке, словно собираясь с мыслями.
– Убийство девушки в Сумеречном квартале, несколько крупных нападений на склады Блеклых огней[3], – начал он, открывая первую страницу. – Но, по информации, это не просто очередной рейд. Ударили по точкам, которые важны для торговли оружием. По-видимому, кто-то возрождает их операции и стремится вернуть «Адским псам» былое влияние.
Вивиан нахмурилась, ее взгляд снова потемнел.
– Убийство? Снова?
– У девушки в шее был обнаружен стилет, умерла от потери крови, но перед этим убийца изнасиловал ее.
Вивиан ощутила, как холод прошел по ее спине. Такие новости никогда не оставляли равнодушными, особенно когда это касалось невинных жертв. Она закрыла глаза на мгновение, стараясь собраться с мыслями.
– Даже если Зейн в тюрьме, они явно следуют его тактике. Но кто мог взять на себя руководство? Есть предположения?
Джонни кивнул:
– Пока точно не знаем, но говорят, что появился некий новый лидер, который действует еще жестче и изобретательнее. Есть сведения, что он тесно связан с оставшимися помощниками Зейна. Но и это еще не все. Похоже, у него есть цель – ликвидировать тех, кто когда-то стоял на пути их организации.
– Мы можем осмотреть тело? – поинтересовалась детектив, надеясь, что сможет найти хоть какие-то зацепки.
– К сожалению, нет. Это не наш район, – устало сказал Джонни.
– Чудесно, – усмехнулась Вивиан, пытаясь сохранить самообладание. – Значит, они возвращаются в игру. Мы должны положить этому конец, и на этот раз – окончательно.
– Есть какой-то план? – Он убрал локон светлых волос, который упал на его очки в черной оправе.
– Для начала мы наведаемся в гости к их бывшему лидеру, – спокойно произнесла Вивиан, хотя внутри нее все бурлило. Идея снова увидеть Зейна Де Хаана тревожила ее, но, возможно, это был ключ к пониманию того, что происходит.
– Думаешь, он заговорит? – Джонни поднял бровь, явно сомневаясь в этом, и судорожно закатал рукава белой рубашки.
– Не знаю. – Вивиан пожала плечами. – Но, если кто-то возрождает «Адских псов», Зейн наверняка об этом знает. Даже за решеткой он мог влиять на события.
Джонни кивнул, соглашаясь с ее рассуждениями, и они оба понимали, что разговор с Зейном будет непростым. Его манипуляции и способность играть на страхах людей всегда делали его опасным противником, даже когда он был под стражей.
– Ладно, – сказал Джонни, поднимаясь из-за стола. – Тогда поехали. Посмотрим, что он нам расскажет на этот раз.
Вивиан глубоко вдохнула и встала, готовая к новому раунду игры, которую Зейн так умело вел.
Стук каблуков по мраморному полу здания тюрьмы раздавался по всему коридору. Детектив Торн шла впереди, облаченная в черный классический костюм, словно жнец, что идет на встречу с покойной душой. Она уверенно шагала, и ее светлые волнистые волосы колыхались. Внешне Вивиан излучала непоколебимую решимость, но, стоило только увидеть воплощение ее кошмаров, она сразу выдала себя, нервно закусив губу.
– Доброго утра, мисс Торн! – Его голос, такой знакомый, прозвучал мягко и язвительно, словно Зейн приветствовал старого друга.
Он сидел за столом в комнате для допросов, его руки были скованы наручниками, но это ничуть не отнимало у него уверенности. Его черные волосы были уложены на правый бок, а челка ниспадала на надменное лицо. Темные татуировки выглядывали из-под ворота оранжевого тюремного костюма. Он смотрел на Вивиан с той самой ухмылкой, которая была с ней все эти годы, таившая в себе нечто темное, почти демоническое. Она почувствовала пробегающую вспышку ужаса на спине, но заставила себя оставаться внешне спокойной.
– Как же я рад, что вы не забываете обо мне. Прошло столько времени, а вы все так же… дьявольски привлекательны.
Вивиан напряженно сжала челюсти, ее взгляд, холодный как лед, встретился с его.
– Ты не представляешь, как мне бы хотелось забыть, – сдержанно произнесла она, скрывая дрожь в голосе. – Но, похоже, даже за решеткой ты продолжаешь оставлять за собой хаос.
Зейн наклонился вперед, его глаз, который был вертикально разрезан татуировкой в виде креста, блеснул опасным огоньком.
– Хаос – это лишь проявление порядка, скрытого под поверхностью. Ты должна это знать, Вивиан. В каждом из нас есть тьма… Вопрос лишь в том, как далеко ты готова зайти, чтобы ее обуздать.
Она сделала глубокий вдох, ощущая, как внутри закипает гнев. Он всегда умел играть на ее слабостях, и на этот раз она была готова к его манипуляциям.
– Кто за тебя продолжает эту грязную игру? – резко спросила она, ее голос был полон решимости. – Кто новый лидер? И зачем он хочет закончить начатое тобой?
Зейн усмехнулся, откинувшись назад, словно наслаждаясь ее отчаянной попыткой разгадать его планы.
– Ах, Вивиан… Если бы все было так просто. Когда мы смотрим в зеркало, видим лишь свое отражение, это говорит о нашем самолюбии. – Он наклонил голову, его взгляд стал почти задумчивым. – Но иногда стоит взглянуть глубже.
– Кто сейчас возглавляет «Псов»? Отвечай! – голос Вивиан прозвучал твердо, но внутри нее все сжалось. Она понимала, что столкновение с Зейном – словно танец на краю пропасти.
Он прищурился, усмехнувшись, и его лицо приняло хищное выражение. Де Хаан медленно наклонился вперед, его голос стал тягучим, словно яд.
– Полегче, плохой полицейский. Ты сейчас играешь со мной, Вивиан. – Он сделал паузу, словно наслаждаясь каждой секундой ее напряжения. – И знаешь, я от этого… буквально дико возбужден.
Звякнули наручники, когда он резко дернул рукой вперед – с такой силой, что цепи на его запястьях натянулись. Вивиан инстинктивно отшатнулась, не сумев скрыть внезапный страх. Это было лишь мгновение, но Зейн заметил ее реакцию, и его улыбка стала еще шире, почти триумфальной.
Его смех заполнил комнату, пронзительный и безумный, словно смех человека, который наслаждается тем, что держит других под контролем. Он запрокинул голову, как будто давал выход накопившейся энергии.
Не выдержав, Вивиан резко встала и направилась к выходу.
– Мисс Торн!
Зейн протянул ее имя с легким, почти насмешливым оттенком, и Вивиан почувствовала, как все внутри сжимается. Она остановилась, не поворачиваясь к нему и стараясь сохранить свою стойкость.
– Увидимся. – Его голос прозвучал с угрозой, оставляя в воздухе незримую тень. Он словно обещал ей еще одну встречу, еще одну игру, от которой было невозможно просто уйти.
Вивиан стиснула зубы, не давая эмоциям взять верх.
– Для тебя я – детектив Торн.
После чего она сделала шаг к двери и покинула комнату, чувствуя, как сердце колотится в груди. Она знала, что он не сдаст ни одного имени, но также понимала: их война еще не закончена.
Вечером Вивиан сидела за кипой бумаг у себя в маленькой однокомнатной квартире в Глухих улицах. Семьи и близких у нее не было. В детстве произошел страшный инцидент – она убила своего отца. Он безбожно пил и избивал ее мать до полусмерти. Вивиан было всего двенадцать лет, но ее отваги и смелости можно было позавидовать.
Она выкрала у отца пистолет, который он добыл на черном рынке, чтобы запугивать их с мамой, и сделала несколько выстрелов. Мать взяла вину на себя, чтобы защитить свою дочь, и села в тюрьму. Но через несколько лет Вивиан пришла весть, что мать повесилась.
С тех пор Вивиан жила словно с тенью прошлого, которая всегда была рядом, напоминая ей, кем она стала и через что прошла. Та ночь, когда она нажала на курок, изменила ее навсегда. С двенадцати лет ее жизнь превратилась в бесконечное столкновение с тьмой, как внешней, так и той, что обосновалась глубоко внутри.
Она выбрала профессию, где могла бы бороться за справедливость, как будто стремилась искупить ту роковую ночь. Ее путь стал бесконечной погоней за преступниками и, возможно, единственным способом найти внутренний покой. Она жила одна, в ее жизни не было места ни для семьи, ни для близких. Работа заполняла время и мысли, оставляя мало пространства для чего-то еще.
Теперь, сидя за столом в тускло освещенной комнате, она снова вернулась к прошлому. Каждая деталь дела «Адских псов», каждая улика и фотография словно напоминали, что ее борьба продолжается. Зейн был лишь воплощением того, с чем она сражалась, и, даже находясь в тюрьме, он продолжал будоражить ее внутренние страхи.
Вивиан закрыла глаза, чувствуя, как внутри поднимается волна боли. Она знала, что должна идти до конца – ради своей матери, ради той маленькой девочки, которой пришлось стать убийцей, чтобы защитить семью.
Внезапно раздался телефонный звонок. Среди бумаг она отыскала свой мобильник. Входящий вызов был от Джонни.
– Джонни, что случилось? – Детектив была встревожена поздним звонком от коллеги.
– Вив… – запыхавшись, произнес он, – Зейн сбежал!
– Что?! – Вивиан вцепилась в телефон, ее сердце застучало так громко, что она едва слышала слова Джонни.
– Он… каким-то образом устроил побег. Никто не знает, как ему это удалось. – Голос напарника был полон недоумения и ужаса. – Я сейчас у тюрьмы. Тут все вверх дном. Полиция ищет его, но он как сквозь землю провалился.
Ее мысли заметались. Зейн был гениальным манипулятором и, похоже, давно планировал это. Он играл в свою игру даже за решеткой, и теперь, когда он на свободе, последствия могли быть катастрофическими.
– Джонни, свяжись с начальством и организуй все возможные меры. Я выезжаю, – коротко бросила она, повесив трубку.
Секунда – и она уже металась по комнате, собирая необходимые вещи, не раздумывая. В голове гудело от тревоги и адреналина. Она знала: теперь все станет еще опаснее. Зейн на свободе – это кошмар, от которого она бежала все эти годы, и теперь он снова настиг ее.
Осенняя ночь была холодной, особенно после известия о побеге самого опасного преступника и личного кошмара Вивиан – Зейна Де Хаана.
Мигалки полицейских машин ярко освещали место. Тюрьма находилась на Дымчатых холмах[4]. Туман окутал местность, делая почти невидимым все вокруг. Царила суматоха: офицеры сновали туда-сюда, сотрудники пытались восстановить порядок, а тюремные ворота, казалось, совсем недавно распахнули настежь. Детектив Торн быстро припарковалась и выскочила из машины, сжимая одной рукой сумку со всеми необходимыми материалами, а другой запахивая пальто от пронизывающего холода.
Джонни уже ждал у входа в административное здание. Его вид был под стать общему хаосу: глаза красные от усталости, лицо напряженное, блондинистые волосы взъерошены.
– Вив, рад, что ты так быстро доехала, – сказал он, тыча рукой в сторону здания. – Нам нужно собрать всех, кто может быть полезен. Он успел улизнуть до прибытия спецназа.
Вивиан кивнула, быстрым шагом направляясь к группе офицеров, обсуждавших произошедшее. Она выслушала краткий отчет о случившемся: пропажу Зейна обнаружил охранник во время обхода.
– Здесь явно был кто-то, кто помогал ему снаружи, – заключила Вивиан, обменявшись взглядами с Джонни. – Он не мог организовать все это в одиночку.
Ее кровь горела от ярости и адреналина. Зейн стал не просто ее личной борьбой; теперь он угроза для всего города, и она должна была его остановить.
– Мы должны выяснить кто – и как можно быстрее. Свяжись с отделом по киберпреступлениям, пусть проверят активность в сети – возможно, они найдут следы переписки или планирования. Задействуй все СМИ. Пусть его лицо будет на всех экранах города, – инструктировала она Джонни, ясно осознавая, что с Зейном нельзя терять ни секунды.
Джонни кивнул, принимая указания, и тут же начал отдавать приказы другим офицерам, которые уже разбегались в разные стороны. Вивиан наблюдала за этой координацией с чувством настоятельной необходимости. Время работало против них, и каждая упущенная минута могла стоить кому-то жизни.
Она обратила внимание, что некоторые из коллег все еще ошеломлены дерзостью побега. Зейн всегда был на шаг впереди, и его умение играть на человеческих слабостях – его главное оружие.
– Нам нужно также проверить его личные связи, – продолжила Вивиан, теперь уже обращаясь к главе охраны тюрьмы, стоявшему поблизости. – Все, кто посещал его, каждая записка или посылка, которую он получал, – все должно быть под нашим микроскопом. Зейн, возможно, использовал старые контакты, чтобы организовать побег. Нужно допросить заключенных, с которыми он контактировал. Пообещайте им уменьшить срок или любое желание в рамках дозволенного. Разумеется, за ценную информацию.
– Я уже связался с внутренней службой безопасности, – ответил глава охраны, нервно качнув головой. – Они проверяют списки посетителей и записи звонков. Допрос будет завтра. Также были найдены двое охранников без сознания в КПП.
– Они мертвы? – испугалась детектив.
– Нет. Уже пришли в себя. Мы успели опросить их. Говорят, к ним ворвался мужчина в форме охранника. Точного описания они не смогли дать, говорят лишь, что у него были усы.
Вивиан ощущала, как адреналин наполняет кровь. Работа с информацией всегда обостряла чувства, а возможность раскрыть сложный заговор еще больше подстегивала ее решимость. Каждый фрагмент, связанный с Зейном и его планами, мог стать тем самым ключом к разгадке, которого им так не хватало.
Приняв решение задержаться, она обратилась к напарнику:
– Джонни, я останусь здесь и проведу обыск в камере Де Хаана. И принеси мне список охранников с фотографиями. Нам нужно опросить еще кое-кого.
Джонни кивнул.
– Будь осторожна, Вивиан. Если потребуется помощь, я буду на связи, – сказал он, передавая ей портативную рацию.
Она направилась в сторону тюремного блока, где располагалась камера, в которой буквально вчера сидел Зейн.
Зайдя внутрь, она сразу ощутила тяжелую атмосферу, царившую здесь. Камера была типичной, с металлической койкой – он даже умудрился ее застелить, словно насмехаясь над ними, – узким окошком под потолком и незначительными личными вещами. Но именно здесь она надеялась найти хоть что-то, связанное с затеями Зейна.
Внимательно осматривая каждый угол, Вивиан искала малейшие подсказки. На первый взгляд, ничего необычного не было заметно. Однако ее внимание привлек небольшой скол в стене около койки. Она надела перчатки и аккуратно провела пальцами по шершавой поверхности, пытаясь нащупать скрытые тайники или секретные записки.
После нескольких минут осмотра она заметила, что под матрасом нетипично выступала часть подкладки. Осторожно подняв ее, обнаружила тонкую тетрадь, скрытую между слоями ткани. Сердце Вивиан забилось быстрее.
Открыв тетрадь, она увидела нечто странное: страницы были заполнены детскими рисунками, которые на первый взгляд казались бессмысленными. Жираф, собака, кошка, снеговик.
Насколько было известно, Зейн Де Хаан до убийств вел отшельнический образ жизни, ни с кем не общался, работал на автозаправке. У него не было семьи, жены и детей. Он вырос в приюте, который покинул после восемнадцатилетия, и устроился механиком.
Вивиан обратила внимание на странный контраст между известной ей биографией Зейна Де Хаана и содержимым тетради, которая лежала у нее в руках. Рисунки, сделанные неумелой детской рукой, показались ей совершенно неуместными в контексте жизни Зейна.
Она попыталась осознать значение этих изображений. Хотя на первый взгляд казалось, что они просто случайны, ее интуиция подсказывала, что это может быть важная улика или шифр, скрывающий истинное сообщение. Возможно, Зейн использовал детские рисунки как маскировку, чтобы скрыть свои планы или контакты.
Вивиан подумала о том, что ее открытие может пролить свет на скрытую часть жизни Зейна или на его психологический портрет. Возможно, кто-то из его окружения, будь то в детском доме или на работе, оставил следы, которые объяснили бы эти картинки.
Она решила, что необходимо изучить прошлое Зейна более подробно, возможно, связавшись с приютом, где он вырос, или с людьми, знавшими его в тот период. Может быть, эти рисунки связаны с какой-то детской игрой или воспоминанием, о котором никто кроме него не знал.
Сначала стоит показать тетрадь специалисту по психологии преступников и криптографии. Возможно, опытный взгляд сможет расшифровать загадку, которая ускользала от очевидного понимания.
После изнуряющей рабочей ночи дико уставшая Вивиан возвращалась домой. Завтра ей предстоит допрос заключенных и отчет перед начальством. Последнее не придавало никакого оптимизма. Босс был требователен и скрупулёзен. Припарковав машину на ближайшей автостоянке, она пошла в сторону своего дома.
Ночи Серемора всегда были холодными, но необычайно красивыми. Небо, усыпанное миллиардами звезд, застилало весь город.
Вивиан остановилась на миг, подняв голову к небу, осознавая, как прекрасен этот момент: миллиарды звезд над головой, свежий воздух, тишина вокруг. Серемор славился именно холодными, почти мистическими ночами. Красота небесного свода казалась контрастом ее работе, погруженной в мрачные преступления и тайны.
Она глубоко вдохнула, отпуская хотя бы часть напряжения дня. Этот краткий момент покоя напоминал, что за пределами расследований и работы есть жизнь, что можно остановиться и найти немного счастья под звездами.
Подойдя к дому, она нащупала в кармане холодный металл ключей и уже собиралась открывать дверь, как тут боковое зрение уловило движение справа. Мелькнула тень среди деревьев. Было очень тихо, и каждый звук она слышала отчетливо.
Подсознательно ее рука скользнула к пистолету, который она всегда держала при себе, осторожно обхватив его рукоять. Она знала, что порой в ночи Серемора можно встретить бродяг или прохожих, но ее инстинкты подсказывали, что это не просто случайное присутствие.
Стараясь оставаться незамеченной, она сделала несколько шагов в направлении тени, затаив дыхание и сосредоточив слух. Больше никаких звуков не было слышно, но интуиция подсказывала, что кто-то все еще рядом и, возможно, следит за ней. Вивиан прекрасно понимала, что не может позволить себе игнорировать это.
Она остановилась за деревом, стараясь рассмотреть в темноте того, кто скрывался неподалеку. В этот момент кто-то снова шевельнулся, но на этот раз будто нарочно шумя, как бы провоцируя ее подойти ближе.
Сердце Вивиан билось с такой силой, что она слышала его удары, казалось, гулко отзывающиеся в ночной тишине. Холодный воздух Серемора, обычно освежающий, сейчас казался леденящим до костей. Она двигалась бесшумно, следя за каждым шагом и стараясь не выдать себя. Ее глаза привыкли к темноте, и она наконец уловила слабый силуэт, почти сливающийся с тенями деревьев.
Ее пальцы крепче обхватили рукоять пистолета, и она напряглась, готовая к любому повороту. Легкое дуновение ветра прошлось по листьям, добавляя еще больше напряжения. Неизвестность ситуации вызывала чувство тревоги и усиливала сосредоточенность.
Сделав еще шаг вперед, Вивиан прошептала:
– Кто здесь?
Но ответа не последовало, как и дальнейших движений со стороны источника звука.
Детектив, держа пистолет наготове, сделала рывок вперед, направив оружие перед собой. Она не знала, чего ожидать: может, это был всего лишь бродяга, возможно, кто-то следил за ней, или же это был неизвестный враг. Ночь вокруг будто сгустилась, обволакивая все в темный, почти осязаемый покров.
Вивиан замерла, не веря своим глазам. Вместо человека из тени вышел… черный доберман. Его фигура четко вырисовывалась в свете редких уличных фонарей. Собака стояла неподвижно, внимательно глядя на нее. Гладкая блестящая шерсть делала ее почти неотличимой от ночи, и лишь яркие умные глаза выдавали присутствие живого существа.
Вивиан облегченно выдохнула, опустив пистолет, и невольно улыбнулась.
– Ну и напугал ты меня, – прошептала она, глядя на добермана, который, казалось, совершенно не был настроен агрессивно. Напротив, в его взгляде читался интерес и, возможно, даже намек на дружелюбие.
Собака не двигалась, словно выжидая, что детектив сделает дальше. Вивиан наклонилась, протянув руку, и тихо произнесла:
– Откуда ты взялся, друг?
Доберман медленно подошел ближе, осторожно обнюхав ее протянутую ладонь, затем мягко ткнулся носом. В этот момент Вивиан почувствовала, как напряжение медленно уходит, и странное чувство облегчения охватило ее. Ночной гость, оказывается, был не таким опасным, как казалось вначале.
Вивиан коснулась ошейника, на нем было выгравировано имя: «Оникс».
– Приятно познакомиться, Оникс! – улыбнулась Вивиан.
Но ее улыбка вмиг пропала, когда она перевернула табличку с именем. На обратной стороне красовалась символика «Адских псов» – огненная морда собаки.
– Черт, – прошептала детектив, почти потеряв дар речи.
Этот символ нельзя было спутать ни с чем, и он нес неотвратимую угрозу.
Она почувствовала, как все ее тело напряглось. Оникс был не просто случайной собакой – он явно был кем-то направлен, возможно, выполнял роль связного или даже посланника.
Оникс рванул вперед, его мощное тело, словно сливаясь с тенью, исчезло в темноте улиц. Вивиан застыла, чувствуя, как реальность ускользает из-под ног. Только что она держала руку на ошейнике пса, и вот он исчез, оставив ее в густой тишине ночи, наполненной вопросами.
Ее разум отчаянно пытался осмыслить происходящее. Знак «Адских псов» на ошейнике, странное поведение собаки, ее поведение, напоминающее игру в кошки-мышки. Все это вызывало смесь страха и возбуждения, почти мистического трепета.
После бессонной и беспокойной ночи детектив Торн и ее напарник Джонни Рейс прибыли в районное управление полиции, где им предстояло провести допрос заключенных, каким-либо образом связанных с Зейном. Атмосфера в здании была напряженной: каждая деталь, включая голые серые стены и холодный свет, подчеркивала серьезность намеченного дела.
Торн шла впереди, держа в одной руке стакан с горячим эспрессо, а в другой – папку с досье заключенных, которые должны присутствовать на допросе. Ее светлые волосы, собранные в тугой пучок, колыхались в такт шагам, а объемная челка аккуратно очерчивала скулы. За время работы в полиции ей приходилось иметь дело со множеством преступников. Она подвергалась нападению, ей угрожали, желали смерти, но именно Зейн оставил кровавый след в ее душе.
Ее напарник, Джонни Рейс, шел следом, высокий и подтянутый, с длинной челкой и коротко подстриженными светлыми волосами и легкой улыбкой, которая сдержанно подчеркивала его дружелюбный и коммуникабельный характер. Но сейчас он был сосредоточен на предстоящем деле, хотя всегда старался сохранять спокойствие даже в самых сложных ситуациях. Он поступил в отделение вскоре после поимки Де Хаана. И только Вивиан заметила необычность его имени, на что напарник отвечал, что его отец – поклонник знаменитого детектива Джонни Рейса.
Они вошли в допросную, оборудованную стандартно: стол, два стула для детективов и один для подозреваемого, камера в углу, записывающая каждый момент. Первым был приведен заключенный по имени Макс Райф – мужчина среднего возраста, с усталым лицом и темными кругами под глазами.
Детектив Торн еще раз пролистала досье Макса, запоминая все детали: убийство жены на почве ревности, срок – двадцать лет, отбыл уже шесть. Это было немаловажной информацией, особенно учитывая тот факт, что он делил камеру с Зейном.
– Макс, – продолжила она после небольшой паузы, оторвав взгляд от досье и встречаясь с заключенным глазами, – ты и Зейн были в одной камере в течение какого времени?
– Немногим более года, – пробормотал Макс, пытаясь оставаться спокойным, но нервозность проявляла себя в мелких движениях.
– Значит, вы успели хорошо познакомиться, – отметила Торн, делая акцент на двух последних словах.
Макс усмехнулся, но это было скорее нервное действие.
– В таком месте всем приходится как-то ладить. Не хочешь же ты провести срок в постоянной напряженности.
Торн кивнула, показывая, что понимает его мысль, и сделала шаг вперед в своем допросе.
– Довелось ли вам знать, с кем встречался Зейн во время заключения? – продолжала она, тщательно подбирая слова, чтобы надавить на места, которые могли бы вызвать реакцию.
Собеседник Торн скрестил руки, напряженно глядя на детектива, словно взвешивая, сколько стоит сказать. Он закусил губу, избегая ее прямого взгляда, но через секунду нехотя произнес:
– Тут всем приходится с кем-то дружить, иначе долго не продержишься. Зейн был непростым парнем, выбирал окружение тщательно. Он знал, с кем можно вести дела и от кого держаться подальше. Был один тип, с которым он частенько пересекался, – Харви звать. Он гример. Не могу сказать, что именно их связывало, но вроде бы они несколько раз пересекались.
Торн прищурилась, переваривая информацию. Гример. Связь между Зейном и Харви становилась еще более запутанной. В таком месте, как это, человек с профессией гримера мог выполнять и более темные услуги: менять внешность, скрывать следы побоев, возможно, помогать с поддельными документами. Но почему Зейну понадобился гример?
– Гример, говоришь? – нарочито спокойно уточнила Торн, давая понять, что ее заинтересовала эта деталь. – В местах вроде этого гример может заниматься чем угодно, от обычной помощи до чего-то посерьезнее. Ты случайно не знаешь, зачем Зейну мог понадобиться такой контакт?
Собеседник пожал плечами, и в его глазах мелькнула тень неуверенности.
– Слушайте, я не в курсе всей подноготной. Но есть слухи, что Харви делает кое-что особенное для тех, кто хочет скрыться. Никаких подробностей, но он вроде как умеет «затирать» людей так, что и мать родная не узнает. Если Зейн что-то задумал… возможно, он готовил почву для побега или пытался стать невидимкой, если понимаете, о чем я.
Зейн замаскировался и под видом другого человека смог сбежать из тюрьмы. За эту зацепку стоит держаться.
– Благодарю за сотрудничество, – сказала детектив Торн, сдержанно кивнув, но внутри нее все бурлило. Теперь у нее была серьезная зацепка: Зейн, вероятно, уже давно не Зейн, а кто-то другой, кто покинул тюрьму, прячась за новой личиной. Если Харви помог ему исчезнуть, то ключ к его нахождению теперь лежал в темном ремесле этого гримера.
Другие заключенные, с которыми Вивиан пыталась вести допрос, словно замкнулись, не желая раскрывать ни слова полезной информации. Каждый из них, едва взглянув на нее, надевал маску равнодушия или легкой насмешки, будто знал нечто, чего не могла знать она. Вивиан ловила мельчайшие жесты: нервные движения пальцев, косые взгляды, сжатые губы. Каждый из допрошенных был настороже, не позволяя себе сказать лишнего, словно оберегая какую-то общую тайну.
Одни отмахивались от вопросов, лишь посмеиваясь в ответ: «Что ты хочешь услышать? Здесь каждый сам за себя». Другие делали вид, что ничего не знают, лишь смотрели ей прямо в глаза с пустым, непроницаемым выражением. Один из заключенных с кривой усмешкой заявил: «Ты думаешь, что мы просто так расскажем, что тебе нужно? Ты в сказку попала?» – и скрестил руки, намеренно больше не обращая на Торн внимания.
Однажды Вивиан уже видела такое – осознанное, осторожное молчание, когда каждый участник как будто молча поклялся не раскрывать тайну. Она поняла, что здесь ее навыки простого допроса были бессильны. Эти люди защищали что-то – возможно, из страха, возможно, из лояльности, а может, и потому, что знали, насколько опасно было бы раскрыть эту информацию.
Детектив, не желая больше терять время на молчаливых заключенных, быстро завершила допрос и вместе с Джонни отправилась к техникам, намереваясь проверить записи с камер видеонаблюдения. Она знала, что каждый угол тюрьмы покрыт камерами, фиксирующими движения как внутри, так и снаружи здания.
Она выдвинула жесткий запрос: предоставить видеозаписи со всех точек наблюдения за последние сутки и полный список сотрудников, покинувших здание в тот вечер. Вивиан была уверена, что в этой череде кадров, мельчайших движений и пересечений можно будет найти зацепку – нечто, что ускользнуло от внимания охраны или выглядело на первый взгляд совершенно незначительным.
Получив записи, они начали просматривать их, обращая особое внимание на моменты, когда любой человек пересекал контрольные точки. Каждый шаг сотрудников, каждый выход заключенных на прогулку или перемещение по коридорам тюрьмы – все стало объектом ее пристального анализа. Вивиан интуитивно почувствовала, что среди этих записей скрывается тайна Зейна. Ей оставалось лишь найти это маленькое, почти незаметное звено, которое указывало бы на точку исчезновения Де Хаана.
Но внезапно за день до побега на записи попал Зейн, который хитро помахал рукой и лукаво улыбнулся прямо в объектив. Затем он вошел в свою камеру. Внутри не было видеонаблюдения, таков был закон о конфиденциальности, ведь даже заключенные имеют на это право.
– Что за бред? – удивился Джонни, усмехнувшись.
Вивиан стало не по себе. Зейн знал, что записи будут просматриваться, и оставил ей послание. Но что оно могло значить?
Детектив Торн решила оставить просмотр записей на своего напарника и снова посетить камеру Де Хаана, чтобы найти хоть какую-то зацепку. Она вновь ворвалась туда и начала хаотично осматривать помещение. Ничего не изменилось, все было так же, как и в прошлый раз.
Эта мысль словно ударила Вивиан молнией. Она застыла, осознав, что могла упустить очевидную улику. Зеркало.
– Джонни, где в тюрьме может быть зеркало? – спросила она через рацию.
– Зеркало? Кажется, я видел его в кабинете начальника тюрьмы, – ответил напарник.
– Отлично! Встретимся там. Конец связи.
Детектив Торн направилась к кабинету, минуя два этажа и длинный коридор. Она ворвалась туда, ловя удивленные взгляды присутствующих.
– Прошу прощения, но мне нужно проверить ваше зеркало. Где оно? – Ее голос был резким и уверенным, не дающим места для возражений.
Все замолчали, а начальник тюрьмы, стоящий у стола, поднял брови. Он был явно озадачен ее требованием, но, не теряя лица, попытался уточнить:
– Но зачем вам? – Он не скрывал любопытства и настороженности. Очевидно, ожидал чего-то другого.
Вивиан, не отвлекаясь от задачи, ответила лаконично:
– Там возможны улики.
Ответ был коротким, но откровенным и не оставлял пространства для других вопросов. Начальник тюрьмы замер на мгновение, но, видя в глазах детектива решимость, лишь кивнул, а затем повел ее в глубь помещения, в небольшую внутреннюю комнату.
Там было темно, лишь одно тусклое свечение падало на старое зеркало, которое висело на стене. Вивиан подошла ближе, сердце забилось быстрее, когда она начала его осматривать.
Торн ощупала раму, проводя пальцами по холодному металлу, а затем перевела внимание на заднюю сторону зеркала, на скрытые углы и швы. Но с каждым движением она действовала быстрее, почти беспокойно, как будто что-то внутри заставляло торопиться.
Не хватало терпения, а каждый угол, каждая трещина в зеркале не приносили той информации, которую она искала. Вивиан схватила зеркало и с размаху, не думая о последствиях, разбила его. Осколки со звоном посыпались на пол, но в ее глазах не было паники. Вместо этого виднелась уверенность в том, что она на правильном пути.
Начальник стоял, не веря своим глазам, его лицо побледнело, а сердце забилось быстрее. Вивиан стояла посреди комнаты, окруженная осколками разбитого зеркала, взгляд ее был твердым и уверенным.
В тот момент вбежал Джонни – его дыхание было тяжелым, а глаза полны паники.
– Что случилось? – пролепетал он, не понимая происходящего. Он замер на пороге, заметив осколки стекла, разлетевшиеся по полу, и только тогда увидел Вивиан, стоящую в центре комнаты с по-настоящему жутким спокойствием на лице.
– Вот она, – уверенно произнесла Вивиан, не обращая внимания на растерянность Джонни.
Среди осколков лежала маленькая бумажка, сложенная в два раза. Вивиан ухватилась за нее, мысленно ликуя, что ее догадка подтвердилась. Она раскрыла ее и быстро прошлась взглядом по буквам, жадно поглощая информацию.
Стук металлических столовых приборов и глухие разговоры заключенных эхом разносились по тюремной столовой. Зейн, как обычно, сидел за столом и методично ел свою порцию – полусырые безвкусные макароны, посыпанные парой кусочков дешевой колбасы. Еда была однообразной, и к этому обеду он уже привык. Внешне казалось, что его это не беспокоит. Хотя за два года в тюрьме Де Хаан заметно исхудал, его мускулы оставались крепкими. Каждый день он тренировался, поддерживая себя в форме, зная, что это может стать его спасением.
Вдруг рядом возник массивный силуэт – заключенный ростом под два метра, плечи шириной почти на весь проход. Его тело было покрыто татуировками, будто сплошным слоем чернил, на котором виднелись причудливые узоры, символы и имена, замысловатые рисунки и даже мелкие шрамы. Лицо человека еще больше устрашало: от переносицы до подбородка простиралась черная линия, пересекающаяся с другими татуировками, придавая его взгляду жесткость и неумолимость.
У Зейна на лице тоже была татуировка – простой, но выразительный крест. Она пересекала левую бровь и ровно тянулась вниз, от уголка глаза до самой скулы. Этот крест добавлял взгляду резкости и почти животного магнетизма, что-то дикое и бесстрашное сквозило в его холодных глазах. Никто из заключенных не знал, что значит эта татуировка.
– Говори, Мор, – не глядя на того человека, приказал Де Хаан, продолжая спокойно доедать свой скудный обед.
– Босс, мы нашли его, – раздался грубый, чуть сиплый голос Мора.
Зейн кивнул, словно получая давно ожидаемое известие, затем, как хозяин положения, неторопливо вытер рот салфеткой и приготовился ждать. Мор, гигант с татуированным лицом, притащил за шиворот молодого человека, невысокого и худощавого, явно новичка. Парню было не больше двадцати, и его глаза метались в панике, а руки судорожно пытались вырваться из стальной хватки. Мор бесцеремонно бросил его к ногам Зейна. Большая часть заключенных оставалась равнодушной, лишь некоторые бросали любопытные взгляды, но никто не вмешивался.
– Как тебя зовут? – Зейн встал и посмотрел на парня сверху вниз.
– Х-харви, – пролепетал тот, голос его дрожал от страха.
Зейн, не спеша, опустился на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с Харви и встретиться с его испуганным взглядом. В этом движении ощущалась какая-то почти зловещая мягкость, предвещающая опасность, скрытую за его спокойствием.
– Мне бы пригодились твои способности, Харви, – произнес Де Хаан, пристально глядя на юнца, словно оценивая его возможности. – Сделаю тебе уникальное предложение: ты помогаешь мне, а я гарантирую тебе безопасность на весь твой отбываемый срок.
Харви сглотнул, его взгляд метнулся к огромному силуэту Мора, который стоял позади, скрестив руки на груди. Он понял, что отказ здесь вряд ли допустим.
– Согласен, – пролепетал он.
Зейн резко поднялся с места, его фигура, казалось, увеличилась в размерах в момент, когда он встал. Он был полон уверенности и властности, каждый его мускул выдавал привычную непоколебимую силу. Даже самая незначительная деталь, включая его татуировку, придавала образу нечто грозное и неотразимое.
– Отлично! – произнес Зейн, обращаясь к Харви, и его голос звучал четко, как удар молота по наковальне. – Приходи сегодня в туалет в 17:07. И ни минутой позже. Если опоздаешь – нашему соглашению конец.
Словно предостерегая о последствиях, он произносил каждое слово с такой точностью, будто от этого зависела не только судьба Харви, но и его собственная. Взгляд Зейна был проницательным, но в нем не было ни капли милосердия.
Внезапно к ним подошел охранник.
– Что тут происходит? Марш по камерам! – приказал он.
Зейн, не обращая внимания на сотрудника тюрьмы, развернулся и с грацией, присущей хищнику, вышел из столовой. Его шаги были уверенными, а внимание окружающих словно проводило его до самой двери. Заключенные, до этого равнодушные, сейчас перешептывались, гадая о том, что происходит. Некоторые восхищенно смотрели на Зейна, считая его лидером, другие – с опаской, видя перед собой чудовище, способное на все ради достижения целей.
Закрыв за собой дверь, он оставил в столовой лишь шепот и множество вопросительных взглядов. Словно ветер, он затушил пламя любопытства, оставив холодное чувство неясности и предвкушения, что же произойдет дальше.
В душевой комнате царила атмосфера напряженного ожидания. Ни один из заключенных не осмеливался войти, пока там мылся Зейн Де Хаан. Он стал безмолвным лидером среди преступников, человеком, которого все уважают и одновременно боятся. Его присутствие было настолько сильным, что даже звуки капающей воды казались слишком громкими в тишине вокруг.
Зейн стоял под ледяной струей, которая щипала кожу, но он не замечал этого. Вода была освобождающей, иногда даже утешительной, скользя по его рельефному торсу и утоляя напряжение, которое стало привычным после того, как его поймала она.
Вивиан Торн стала его предметом вожделения. Особым напоминанием ему служил шрам на плече от выстрела. Он помнил ту ночь очень хорошо.
Детектив преследовала его, а затем выстрелила. После этого Зейна мучило жгучее желание проникнуть в нее, в ее мысли, жизнь, как она проникла в него пулей.
Капли небольшими кристаллами стекали по его мускулистым бедрам, обманывая глаза игрой света.
С каждым днем он понимал, что это влечение непохоже ни на что другое. Его охватывало непонятное смешанное чувство – страсть, необходимость, которая сжигала его изнутри, заставляя думать о том, как бы он мог подойти к ней, как бы мог разрушить барьеры, которые она возвела. Зейн представлял, как он срывает с нее одежду и прижимает к стене и как она в ответ ласкает его торс, как жадно целует в шею – это была его особая эрогенная зона.
Зейн решил оставить небольшое послание, начать план по «проникновению». После душа, вновь надев свою тюремную робу, он начал представлять встречу с ней, ее испуганное лицо. Это дико возбуждало его, заставляло часто дышать, а низ живота – ныть.
Закончив, Зейн направился в свою тюремную комнату.
Губы растянулись в лукавой улыбке, когда он заметил камеру. Зейн помахал рукой. То, что он задумал, было рискованным шагом, но он готов пойти на него ради возможности познакомиться с ней поближе. Зейн почувствовал, как в нем поднимается азарт, как адреналин заливает кровь, распаляя воображение. Сердце колотилось, когда он думал о том, что сейчас она могла наблюдать за ним, не догадываясь о его намерениях.
Зейн мог бы показать ей гораздо больше, чем обычный жест рукой, но для этого нужно время.
Охранник каждый вечер совершал обход. И к счастью для Зейна, это был Ньютон, который всегда опаздывал. Де Хаан тщательно изучал смены охранников, наблюдал за их поведением и манерами общения. Он выбрал свою жертву, итогом чего стала хорошо продуманная стратегия. Несколько недель он копировал голос Ньютона, его движения, делая их почти идентичными.
По телосложению и росту они были схожи, поэтому, когда пришло время, Зейн был уже готов. Единственным отличием было наличие усов у Ньютона.
Он прятался в одной из кабинок в туалете и держал в рукаве стилет – свое коронное оружие, которым совершал прошлые преступления.
Через пять минут в дверь постучали. Зейн вышел. Это был Харви с небольшой сумкой в руках. Эту сумку смог передать ему подопечный Де Хаана, один из «Адских псов».
Харви выглядел напряженным, его глаза искали подсказки, как вести себя в этой ситуации.
– Сделал то, о чем я просил? – настороженно спросил Зейн, игнорируя нарастающее волнение.
– Да, – тихо ответил Харви, его голос едва слышно дрожал.
Харви открыл сумку и достал оттуда пару кистей и инструменты для гримирования. Мелкие детали, которые были необходимы для окончательного преображения, должны сыграть решающую роль. В воздухе чувствовалась напряженность, когда Зейн начал обдумывать все на свете: как будет реагировать Ньютон, как использовать внешность охранника себе на пользу.
– А теперь гримируй меня, – приказал Де Хаан. – И не забудь эти чертовы усы!
Харви принялся за работу, осторожно нанося слой грима Зейна. Он знал, что детали имеют значение: не только цвет кожи, но и выражение глаз, даже форма бровей. За эти несколько недель жизни в тюрьме он вдоволь изучил, как выглядит Ньютон, его мимику и привычные жесты. Он быстро, но старательно создавал образ.
– Все, готово, – произнес Харви с облегчением, отстраняясь, чтобы оценить результат.
Зейн посмотрел в зеркало, его ожидание перемен в жизни отразилось в глазах. Внезапно все стало проясняться. Он выглядел довольно правдоподобно, и за всю эту суету у него осталась только одна мысль: «Сейчас или никогда».
– Теперь уходи.
Харви послушался, молча собрал инструменты и вышел. Зейн проводил его взглядом и, как только дверь захлопнулась, приступил ко второй части плана.
Сосредоточившись, Зейн закрылся во второй кабинке из трех имеющихся. Он начал думать на полную мощность, когда вспомнил каждый шаг, который ему нужно было сделать.
Когда открылась дверь туалета, Зейн напрягся и приготовился. Он быстро достал из кармана кусок ткани, смоченный снотворным. Это специальное средство применялось для быстрого погружения в сон и было раздобыто его подопечным, которому Де Хаан успел доверить свои планы. Словно в замедленной съемке, он подготовил свою тактику.
Охранник, не подозревая о том, что его ждет, зашел в кабинку и уверенно расстегнул ширинку. В его сознании не было мыслей о том, что подобный спокойный момент может обернуться опасной ситуацией.
Не успел он даже осознать происходящее, как из соседней кабинки сверху спрыгнул Зейн. Уловив момент, он быстро прикрыл рот Ньютона рукой, прижимая к нему ткань, пропитанную быстродействующим снотворным. Не успев произнести ни слова, охранник судорожно цеплялся за воздух, но внезапно тело Ньютона осело на пол, как будто его просто выключили из реальности. Эффект снотворного был мгновенным; лицо охранника побледнело, и он потерял сознание, не успев даже попытаться сопротивляться.
Зейн, мгновенно оценив ситуацию, воспользовался моментом. Он чувствовал, как адреналин бурлит в его венах, и, несмотря на необходимость действовать быстро и тихо, его профессионализм позволил сосредоточиться на задаче. Он быстро снял одежду с охранника, стараясь делать это аккуратно, чтобы избежать шума, который мог привлечь нежелательное внимание.
Стремясь не потерять драгоценное время, Зейн убедился, что за пределами сортирной кабинки нет вообще никаких звуков. Каждый его шаг был выверен до мельчайших деталей: он не хотел опоздать. Сняв униформу охранника, Де Хаан аккуратно складывал вещи в сторону, чтобы в дальнейшем они не мешали.
Затем Зейн стремительно разделся сам, стараясь не повредить грим, который ему долго накладывал Харви для того, чтобы слиться с охраной. Не теряя времени, он быстро оделся в форму Ньютона.
Затем достал электронный пропуск охранника, на котором была его фотография, пистолет, рацию и ключи от машины. Вспоминая, как однажды Ньютон проболтался, что купил подержанный автомобиль марки Zeta Omni 187, Зейн запомнил каждую деталь. Теперь это будет его средством передвижения и возможным средством от погони, если все пойдет не по плану.
Собравшись, Зейн выглядел как любой другой охранник: усталым, но преданным своему делу. Он взглянул на Ньютона, который беспомощно лежал на плитке, и на мгновение ощутил небольшую долю сострадания. Но время не ждет, и компромиссы в этой игре неуместны.
Убедившись, что от него не осталось никаких следов, Зейн открыл дверь и стремительно шагнул в коридор, готовый к следующему этапу своего плана.
Зейн направился к первой камере. Достаточно было проверить несколько, чтобы не вызвать подозрений. Он знал, что сейчас ему необходимо пройти к первой камере, чтобы выполнить часть плана. Мысли о том, что он не может позволить себе ошибку, крутились в голове, и он постарался сохранять спокойствие, уверенно держась прямо и поднимая голову.
По пути он обдумывал, какие камеры должен проверить. Зейн знал, что достаточно будет взглянуть на несколько из них, чтобы создать иллюзию того, что он все делает по инструкции. Это помогло бы избежать ненужного внимания к своей личности. Он воспользовался моментом, когда коридор на секунду остался пустым, чтобы быстро проверить свою память на расположение камер и безопасных маршрутов.
Подойдя к первой камере, он остановился, приоткрыл окошко и прочистил горло, как это делал Ньютон.
– Обход, ребята! Несите сюда свои задницы, чтобы я вас всех видел!
Он проверил еще две камеры, задавая те же стандартные вопросы, хоть внутри его адреналин уже бушевал. В каждой комнате он наблюдал за охранниками, которые зачастую выглядели слегка нервозными.
Наконец, он дошел до своей камеры, где находился его сообщник Макс. Зейн открыл дверь и вошел, придавая своему голосу сильный авторитет.
– Эй, ты! Где твой сокамерник? – произнес он, пытаясь придать звучанию злую интонацию, словно собирался устроить разборку.
Макс, будучи довольно уверенным в себе, лишь пожал плечами.
Зейн коротко кивнул, но в голову к нему снова прокралась тревога. Ему нужно действовать быстро и хладнокровно. Невозможно оставаться в состоянии неопределенности, когда возникали такие ситуации. Он вытащил рацию, которая висела у него на поясе, зная, что должен создать хаос, чтобы все отвлеклись от его действий.
– Внимание всем постам! Пропал Зейн Де Хаан! – произнес он с явной тревогой в голосе. Он постарался вложить в слова всю ярость и страх, которые мог интонировать, чтобы убедить всех в истинности своих слов.
Тут же раздался гул сирен, и по округе начали скапливаться охранники, спеша к тем местам, где их могли вызвать. Звук сигнала пронзил атмосферу, обострив обстановку до предела. Зейн видел, как остальные охранники, испуганные ситуацией, начали врываться в камеры, и каждая секунда могла стать решающей.
Де Хаан влился в толпу охранников, которые бежали, чтобы перекрыть выходы. Звуки шагов, крики и тревожные сирены заполнили коридор, создавая атмосферу паники. На лицах охранников читалась настораживающая концентрация. Никто не замечал, как среди них движется тот, кого они искали. Зейн обеспечивал себе защиту, пряча свою сущность за напряженной рутиной поиска – он был частью их системы. Он с легкостью подстраивался под общий ритм, разглядывая лица «коллег», но упорно не подавая виду.
Несколько охранников завернули за угол, с Зейном остались всего лишь двое. Они уже приближались к выходу.
– Стойте! Я вижу его у лестницы! – закричал Де Хаан, смотря вверх и притворяясь будто видит самого себя. – Проверьте там! А я на КПП, предупредить наших!
Двое охранников, ведомые паникой и нервозностью, повелись на его уловку и бросились к лестнице, где, по словам Де Хаана, его нужно было искать.
Зейн, уверенный в своем решении, мгновенно направился к проходу, который вел к улице. Убедившись, что охранники были заняты поисками пропавшего Зейна в другом конце здания, он стремительно прокрался сквозь коридоры, стараясь не выдавать себя.
Коридор был полон теней, и он чувствовал себя спокойно, передвигаясь в укрытии. В его голове прокручивались мысли о том, насколько удачным был его обман – такой хаос открыл множество возможностей. Де Хаан понимал, что время работает против него, и, как только охранники поймут, что это была уловка, начнется настоящая суета.
Пробежав несколько метров, Зейн добрался до дверей, ведущих на улицу. Он на мгновение остановился, прислушиваясь к тому, что происходит снаружи. Никаких звуков тревоги, только гул движущегося транспорта вдали и ветер, шуршащий листьями. Стремительно открыв дверь, он вышел в вечернюю прохладу и бросил взгляд на КПП.
На посту стояли несколько охранников, и они выглядели настороженными, периодически переглядываясь. Зейн понимал, что просто так пройти мимо будет крайне сложно, но у него была мысль о том, как обойти их.
Он вошел в пункт.
– Зейн Де Хаан сбежал! Он на парковке! – как можно тревожнее произнес Зейн.
– Откуда такая информация? Нам ничего по рации не передавали, – нахмурил брови мужчина с бородой.
Зейн, почувствовав, что ситуация требует немедленных действий, резко вытащил пистолет из-за пазухи и приставил его ко лбу охранника. В воздухе повисла мгновенная тишина, и каждый в комнате замер в ожидании.
– Никому ни с места! – хрипло произнес Зейн, стараясь звучать уверенно и угрожающе. – У вас есть несколько секунд, чтобы сделать то, что я скажу, иначе я сделаю то, что должен.
Охранники обменивались испуганными взглядами, не зная, как правильно отреагировать. Бородатый охранник замер, его лицо побледнело, и в глазах отразился страх.
– Ты что, с ума сошел? – выдавил он, поджав губы, и в его голосе звучала паника.
– Открывай дверь и встань возле нее, – холодным тоном приказал Зейн, тыча пистолетом в бородача, чтобы второй охранник поторапливался.
Второй беспрекословно послушался, хоть и с опаской поглядывал на Зейна. Он нажал на кнопку, и двери с сигналом открылись.
Де Хаан ударил бородача по голове пистолетом, а после вырубил второго, пока тот не успел закричать.
Зейн ощутил прилив адреналина, когда вышел на свободу. Понимая, что охранники могут вскоре прийти в себя и подать сигнал тревоги, он стремительно направился к машине. Его мысли были сконцентрированы на том, как быстро выбраться из этой опасной ситуации.
Оказавшись у черного Zeta Omni 187, он открыл дверь и уселся за руль. Внутри автомобиля была тишина, а свет приборной панели мягко освещал его лицо. Зейн быстро завел двигатель, и рев машины наполнил воздух.
Он посмотрел в зеркало заднего вида, чтобы удостовериться, что его не преследуют, и резко вывернул с парковки Он знал, что время не на его стороне. Каждый момент колебался на грани между свободой и ловушкой.
Выехав с парковки, он мгновенно направил машину к ближайшему выходу. Крики и шум в тюрьме остались позади.
Зейн рассекал ночной воздух по дороге среди густого туманного леса. Тюрьма находилась на Дымчатых холмах, близ района Тихого берега[5], откуда чувствовался морской запах.
Согласно плану, Де Хаан должен был заехать в ближайший парк. Он оставил машину в лесу, так чтобы ее не заметили первое время, и пошел в назначенное место.
Зейн позволил себе ненадолго остановиться и оглядеться. Он заметил, что ночь окутала все вокруг, и только яркие фонари освещали путь. Долго находясь в замкнутом пространстве, он просто не мог насытиться ощущением свободы.
Тюремные стены, казавшиеся непроницаемыми, теперь теряли свою силу. Они дышали морем, которое колыхалось внизу.
Пройдя по тротуару, Зейн скользнул в тень. Его сердце все еще колотилось, но он знал, что нужно действовать быстро. Де Хаан вспомнил, что один из его бывших подручных обещал оставить сумку со всем необходимым.
Придя к заранее оговоренному месту, он наткнулся на небольшой сквер, скрытый густыми кустами и деревьями. Здесь было темно, и Зейн с облегчением заметил сумку, оставленную под одним из центральных деревьев. Он быстро подошел, внимательно оглядываясь, чтобы убедиться, что никто не наблюдает за ним.
Открыв сумку, увидел все, что ему нужно: поддельный паспорт с новым именем, сменную одежду, пачку сигарет, связку ключей и краску для волос.
Он знал, что не может оставаться здесь слишком долго. Время уходит, и каждый миг может оказаться решающим. Зейн быстро закрыл сумку, взял ее и направился к дороге.
Проезжали редкие машины, рассекая холодный ночной воздух. Де Хаан заметил вдалеке такси и помахал ему. Машина остановилась, открылась дверь, впуская Зейна.
Как только транспорт тронулся, внутри заиграло радио и веселый таксист заговорил:
– Нынче холодные ночи в Сереморе! Вы не здешний? Так легко одеты.
– Да, – отстраненно ответил Зейн, достав пачку сигарет из сумки. Он не хотел слишком сильно вникать в разговор, боясь, что большое количество слов может его выдать. Каждый разговор был еще одной потенциальной угрозой.
Зейн смотрел, как картинки за окном меняются, мелькая светом от фонарей. Мокрый асфальт блестел от редких капель дождя, которые успели упасть в течение ночи. Де Хаан устроился на сиденье, стараясь расслабиться.
Он глянул на поддельный паспорт. Его новая личность – Леон Блэйк. На фотографии был Де Хаан, но с некоторыми изменениями: отсутствовали татуировки, волосы не черного цвета, а каштанового. Эта внешность – лишь маска, чтобы выполнить настоящий план, ведь, совершая побег, Зейн имел четкую цель – узнать, кто стоит за новыми преступлениями некогда его организации «Адские псы». Перед уходом Де Хаан распустил всех верных псов, приказав никогда не заниматься прошлыми делами. И теперь, после того как до него дошли сведения, что «Адские псы» вновь в действии, Зейн не мог оставаться в стороне. Он найдет подражателя и убьет.
Таксист больше не донимал его вопросами, норовя скорее довести неразговорчивого пассажира до места назначения.
Зейн вышел у Сумеречного квартала[6], направляясь к многоэтажкам, которые были выполнены в готическом стиле. Высокие дома с остроконечными башенками и изогнутыми арками бросали тени на узкие улочки, создавая таинственную атмосферу. Улицы были усеяны мелкими камнями, а в воздухе витал легкий запах сырости, смешанный с ароматом разлагающихся листьев.
Он поглубже натянул воротник куртки, стараясь скрыться от холодного ветра, который пронизывал до костей. Сразу за домами полукругом тянулись деревья, словно стражи этого места, их силуэты выглядели особенно зловеще на фоне тусклого вечернего неба.
Заметив вывеску «Новые квартиры в Сумеречном квартале», он подошел к одной из многоэтажек. Это здание выделялось своей архитектурой: высокие окна с витражами, балконы с изогнутыми металлическими решетками и резные детали на фасаде.
Зейн вошел в подъезд, поднялся на лифте до своего этажа, стараясь сохранять спокойствие. Каждый раз, когда лифт останавливался, он ощущал, как гнетущая тишина окружающих стен наполняется быстрым стуком его сердца.
Выйдя на нужном этаже, он направился к двери своей квартиры. Держа в руках ключ, Зейн остановился на мгновение. Легкая дрожь пробежала по телу, когда он повернул ключ в замке.
В однокомнатной квартире было минимум мебели: кровать, небольшой шкаф, комод, стол со стулом.
Закрыв за собой дверь, Зейн почувствовал гудение тишины, окружающее его уютное укрытие, словно оно оберегало от опасностей внешнего мира. Де Хаан поставил сумку на стол, и в этот момент вес, который он нес на себе, показался невероятно тяжелым.
Уставший и изможденный, Зейн рухнул на кровать, старый матрас слегка скрипнул под его весом. Мягкая подушка обняла его голову, и беглец закрыл глаза, позволяя телу расслабиться после всех безумных событий. В душе все еще бушевал страх, но теперь это казалось чем-то второстепенным. Он сделал это. Он сбежал. Он свободен.
Постепенно в сердце появилось нечто неожиданное – долгожданное облегчение. Как будто затянувшаяся буря наконец стихла, и в этот момент он начал улыбаться. Сначала это была кривая и слегка неуверенная улыбка, отражающая смешанные чувства: и страх, и радость. Однако радость, постепенно охватывая его, стала выдавливать тень сомнений. Улыбка становилась шире, пока не достигла размеров, которые он сам считал безумными.
Зейн не мог сдержать смех. Это был не просто смех; это было освобождение, праздник внутреннего триумфа, который вырывался наружу. Он смеялся, не веря в то, что произошло. В его сознании всплывали образы охранников, которых он одурачил, и замешательство на их лицах, когда он действовал на предельной скорости, как если бы вся эта ситуация была лишь театральным представлением.
Он вспомнил, как остался в тени, как рискнул всем, чтобы осуществить этот побег. Каждое мгновение возвращалось к нему в этом безумном смехе, как могучая волна, накрывающая с головой. Зейн осознал, насколько безумно его поведение – сбежать из тюрьмы, да еще так хитро. И вот теперь он смеется над всем этим.
Смех разрывал тишину пустого помещения, эхом отдавался в его сознании, но это не пугало. Напротив, он чувствовал себя живым как никогда. Де Хаан положил руку на живот, который сотрясался от хохота, и это ощущение было странным и освежающим. Каждая пронзительная волна смеха как будто вычищала из его души остатки страха и неопределенности, оставляя только чувство силы и ликования.
Зейн встал с кровати, прислонившись к стене на мгновение, чтобы унять эмоции. Безумный смех прекратился, и на его лице задержалась улыбка – удивление и решимость боролись друг с другом. Внутри бушевала новая энергия – Вивиан Торн.
После опроса двух охранников из контрольно-пропускного пункта Вивиан почувствовала, как внутри нее нарастает напряжение. Она всегда справлялась с опасностью, но этот случай был чем-то иным. Мужчины указали на фотографию охранника – Ньютон Дан. Имя звучало в ее голове как тревожный сигнал, предостерегающий о возможной опасности. Он не только был одним из тех, кто следил за порядком в тюрьме, но и, судя по всему, мог быть замешан в чем-то более зловещем.
Однако находка ее коллег вскоре стала еще более тревожной. Ньютон был найден без сознания в сортире, усыпленный снотворным. Даже являясь представителем закона, он стал жертвой – и это вызывало у Вивиан недоумение и страх. Кто мог это сделать? Для нее это означало только одно – она стала частью игры, где ставки были слишком высоки.
После отчета начальству Торн вернулась за свой стол. Она внимательно еще раз рассмотрела записку, оставленную Зейном в камере. Послание, написанное на листке бумаги, внушало ей нешуточный страх. Он знал, где она живет, что значительно усложняло ее положение. Зейн не просто маньяк; он был охотником, хищником, объявившим настоящую охоту, и она оказалась его целью. Он придет за ней, и нужно быть готовой.
Детектив узнала по видеокамерам, что гример Харви заходил в тот же сортир, что и Зейн в 17:00, а спустя полчаса туда зашел Ньютон. Очевидно, именно тогда Зейн напал на охранника, а Харви до этого уже вышел без Зейна.
Ньютон совершил обход в положенное время, после чего заметил пропажу Де Хаана. Но Зейн так и не выходил из туалета, там нашли только охранника без сознания.
«Что, если Зейн и есть Ньютон?» – словно стрела, пронеслась мысль в голове Вивиан.
Она быстро набрала Джонни. Как только напарник ответил, детектив сразу приступила к делу.
– Джонни, раздобудь записи с камер видеонаблюдения парковки и…
– Уже, Вив, – перебил ее Джонни. – У меня не было доступа к компьютеру, поэтому я решил, что будет быстрее отправить флешку с записями курьером. Жди посылку.
– И еще кое-что: Ньютон очнулся?
– Да, мы опрашиваем его.
– Сообщи мне результаты, как закончите. – После этих слов Вивиан повесила трубку.
Как и говорил Джонни, через полчаса у входа в полицейский участок ожидал курьер. Снова ночная прохлада окутала тело Вивиан, заставляя покрыться мурашками и дрожать. Она встретила его и приняла маленькую посылку. После того как курьер ушел, детектив заметила боковым зрением движение справа. Кто-то метнулся за здание в страхе быть пойманным.
Вивиан подумала, что ей показалось, но решила перепроверить. Она положила посылку в карман черного твидового пиджака и направилась в сторону, где заметила тень. Ее рука плавно легла на холодную рукоять пистолета, готовясь к самому худшему.
Улицы пустовали, и только слабый свет от фонарей освещал дорогу. Но темный закоулок оставался в тени. Детектив Торн медленно приближалась к нему. Каждый шаг отдавался глухим звуком в сердце. Ботинки хлюпали по мокрому от недавнего дождя асфальту.
Но как только Вивиан завернула за угол, ее резко схватили за талию и зажали рот. Крик детектива погряз в тихом мычании. Она попыталась вырваться, но все попытки сопротивления пресек холодный металл на шее Вивиан. Нападающий держал ее сзади, и поэтому детектив не могла разглядеть его лицо.
Вивиан резко схватил зыбучий страх, что, словно песок, рассыпался по телу. Мысль о том, что она погибнет от рук какого-то бандита в подворотне, заставила это чувство проникнуть и укрепиться в ее подсознании.
Она чувствовала напряженные мышцы под одеждой, тепло, исходящее от него, несмотря на прохладную погоду Серемора, его горячее дыхание на своей щеке. Он стоял опасно близко, и это было огромной проблемой.
– Думала так быстро избавиться от меня? – Сердце Вивиан рухнуло, когда она услышала знакомый голос. Это был он. Зейн Де Хаан. Он пришел за ней. – Тебя было очень легко найти.
– Что ты хочешь от меня? – процедила детектив.
– Ничего, кроме тебя. – После этих слов он сжал ее талию сильнее и с тихим рыком вдохнул запах ее волос.
Вивиан почувствовала, как все внутри нее сжалось от ужаса. В этом мрачном закоулке, где слабый свет фонарей не мог прогнать тьму, она осознала, что ее время на исходе. Зейн всегда обладал ужасной способностью вторгаться в ее жизнь, и теперь он снова оказался рядом, как тень, которая никогда не покидала ее.
– Я не думал, что ты подойдешь, Вивиан, – прошептал он, и в голосе звучала смертельная уверенность. – Но теперь, когда ты здесь, я наслаждаюсь тобой.
Вивиан закусила губу, стараясь скрыть сковывающее волнение. Ее ум сработал на пределе возможностей. У нее не было шансов на побег, но детектив не могла позволить Де Хаану взять над собой верх. Каждое слово, произнесенное Зейном, действовало на нее как яд.
– Ты не сможешь меня напугать, – ответила она слегка дрожащим, но решительным голосом. – Я не оставлю тебя безнаказанным.
Зейн рассмеялся, его смех был полон насмешки и угрозы. Он наклонился ближе, и Вивиан ощутила его дыхание, горячее и подавляющее:
– Это ты еще не понимаешь, какую власть я имею. Я был в тени слишком долго, и теперь пришло время выйти на свет.
Она ощутила, как его руки сжимают ее еще сильнее, и ее охватила волна отчаяния. Каждое мгновение, проведенное в его захвате, казалось вечностью. Сердце стучало с такой силой, что ее грудь болезненно сжималась, словно она пыталась выпустить этот панический ритм наружу. Складывалось ощущение полной безысходности: официальная игра закончилась, и теперь она была лишь игрушкой в руках этого монстра.
Но внезапно, как будто в ответ на ее мольбы о спасении, нож, приставленный к ее горлу, исчез. Она почувствовала, как тяжесть его ладони соскользнула, и хватка ослабла. В этом мгновении надежда, казалось, зажглась вновь – разочарование и страх уступили место стремлению к жизни. Внутри раздался далекий, но настойчивый сигнал, что все еще возможно.
Ведомая инстинктами выживания, она резко обернулась, срываясь в сторону, и оглядела улицу. Пустота охватила ее, как плотное покрывало, словно из Вивиан вынули всю жизнь. Улицы оставались такими же бездушными, как и раньше: серые стены домов, потемневшие от времени, и блеклый свет фонарей, который не мог развеять мрак ночи. Ни единой души, ни звука, который бы нарушил эту клубящуюся тишину. Она была одна.
Единственным доказательством того, что что-то необычное здесь произошло, было ее сбившееся дыхание, которое эхом раздавалось в тишине. Каждый ее вдох казался громким и тревожным, как бы выдавая ее положение и эмоциональное состояние.
Вивиан бросилась к дороге, где мог бы скрыться Зейн, в надежде, что сможет догнать и поймать его. Ее мысли метались среди вспышек страха и ярости, но когда она оказалась на пустынной улице, то ощутила, как ее сердце забилось быстрее. Она протянула руки, и холодный ветер коснулся кожи, принося с собой лишь тишину и пустоту.
Ни единого автомобиля, ни звука, который мог бы подсказать направление. Она огляделась, стараясь поймать хоть какой-то намек на движение или следы, которые могли бы указывать на местонахождение Зейна. Все вокруг казалось непроницаемым мраком. Серые здания стояли как молчаливые свидетели.
Вивиан вспомнила детективную привычку: все углы, тени и возможные укрытия нужно было проверять. Она сжимала кулаки, чувствуя, как волнение и адреналин по-прежнему переполняют ее. Но пустота вокруг безжалостно подчеркивала безвыходность ситуации.
Из раздумий ее вырвал резкий телефонный звонок, который словно гремел в глухой тишине пустых улиц. Сердце ее по-прежнему колотилось в груди, а мысли кружились вокруг свежих переживаний, но звонок был настойчивым, как пожарная сирена, требуя внимания. Вивиан с трудом успокоила дрожащие пальцы и, стараясь игнорировать растущее волнение, несколько раз попыталась ответить на вызов. Только с третьей попытки ей удалось попасть по кнопке, и звук гудка первого соединения, наконец, оборвался.
– Вив, почему ты не брала трубку? – раздался тревожный голос напарника Джонни, и в его тоне ощущалась заметная паника.
Голос Джонни был знакомым и успокаивающим, но сейчас он звучал как знак тревоги среди хмурого мрачного окружения. Вивиан попыталась собрать свои мысли, чувствовала, как слова тянутся в горле, но воспоминания о Зейне по-прежнему давили на нее слишком сильно.
– Ты не поверишь, я… – начала она, но голос сорвался, не находя силы продолжить.
Недавние события свалились на нее, и Вивиан понимала, что теперь не может позволить себе растерянность. Ей нужно было сосредоточиться, чтобы объяснить другому, каковы обстоятельства.
– У нас убийство, Вив! Срочно приезжай! – опять заговорил Джонни, и в его голосе слышалась не только тревога, но и что-то еще – требование, желание, чтобы она немедленно отложила все остальное.
Эти слова сбили ее с толку. Она думала, что смогла бы отключиться от мысли о преступлении. Но нет. Мгновение назад она была почти жертвой, а теперь вновь втянута в водоворот событий, который напоминал о том, что, несмотря на опасность, ее место – на службе, а не на скамье зрителей.
– Где это произошло? – спросила детектив, и ее голос теперь звучал более уверенно, хотя в душе нарастало смятение.
– В старом складе на набережной, – ответил напарник, и она могла услышать, как его дыхание участилось от неумолимого стресса. – Мы уже на месте.
Это все, что ей нужно было знать. Вивиан мысленно перевела фокус на случай убийства; она тут же начала планировать свои дальнейшие действия. Последние мгновения напомнили ей, что быть детективом – значит не сдаваться даже в самые тяжелые моменты. Не имея времени на распри с собственными страхами, она уверенно шагнула вперед, готовая столкнуться с новой реальностью и новыми вызовами, какими бы они ни были страшными.
Морской запах смешался с запахом гнили, создавая жуткую атмосферу, которая сразу же накрыла Вивиан, как только она приблизилась к месту происшествия. Ветер доносил с набережной шорохи волн, но этот природный звук был заглушен мрачной реальностью, которая царила здесь. Место, где произошло убийство, было обведено красной лентой, и вдалеке, среди серых контейнеров и старых складских построек, виднелись статные полицейские.
Детектив Торн, ловко прибрав волосы за ухо, показала бейдж полицейскому. Его лицо отразило нейтральное выражение, словно он ожидал, что она предоставит необходимые документы. Вивиан мгновенно почувствовала себя в своей стихии, уверенность переполняла ее.
– Детектив Торн, – представилась она, и мужчина кивнул, пропуская ее через ограничительную ленту без единого слова.
Как только она оказалась за пределами зон отчуждения, к ней подошел Джонни. Ей в нос резко ударил запах мокрой шерсти. Это показалось немного странным. Он выглядел встревоженным, лицо было напряженным, а руки сжимали папку с документами так, что суставы побелели от давления.
– Что у нас? – спросила Вивиан, идя рядом с напарником по узкому проходу между старыми контейнерами.
– Жертва – местный рыбак по имени Луис Дельгадо. Его нашли здесь, в складском помещении, – ответил Джонни, указывая на темный проем впереди. – Судя по всему, убийство произошло несколько часов назад. У нас есть свидетели, которые утверждают, что слышали крики. И еще кое-что…
– Что?
Они достигли зоны преступления, и Вивиан замерла на мгновение, вдыхая тяжелый воздух, который был перенасыщен запахами моря и гнили. Песчаная часть набережной обрывалась у старого заброшенного склада, и здесь, в углу, развернулось истинное проявление ужаса. Перед ней лежало тело Луиса Дельгадо. Его лицо было искажено страхом и болью, а открытые глаза смотрели в пустоту, будто пытаясь понять, как и почему все это произошло.
Жесткие черты его лица говорили о последнем мгновении жизни, и оно застыло в неподвижности, создавая атмосферу безысходности. Вивиан на мгновение задержала дыхание, а затем ее взгляд метнулся к земле, где виднелись остатки гнилой рыбы. Они были разбросаны повсюду, иссохшие под ярким светом множества фонарей, и это лишь усиливало жуткое зрелище.
Вокруг царила тишина, лишь дальние звуки моря напоминали о жизненной активности за пределами этого мрачного места. Все внимание детектива сосредоточилось на теле. Из шеи Луиса торчал стилет – длинный и тонкий, с характерным лезвием, сверкающим под слабым светом. Знаменитый почерк Зейна Де Хаана.
«Неужели он снова начал убивать?» – подумала Вивиан, ощущая, как мрак накрывает ее изнутри. Мысли о том, что Зейн Де Хаан мог вернуться к своим извращенным играм, сжимали ее сердце в ледяном объятии. И его недавние слова были этому подтверждением.
Он не только убивал, но и сеял хаос, заставляя Вивиан и ее коллег вернуться к преследованию призрака, которого, казалось бы, удалось поймать.
Вивиан снова посмотрела на тело Луиса. Этот человек был реальным, его страшная судьба была непреложной истиной, и в ее душе поднялась волна гнева. Словно Зейн щелкнул пальцами и заставил ее забыть о том, что было раньше. Теперь она вновь ловила его на крючок, и это вызывало бурю эмоций в голове.
Что могло побудить его убить снова? Была ли это месть? Или желание запугать? Каждая мысль словно резала ее, направляя на потаенные тропы стратегии разоблачения. Вивиан чувствовала, что ей необходимо взять ситуацию под контроль, иначе она станет лишь пешкой в его игре.
Джонни приближался к следам на земле. Они были свежими и могли указывать на направление, куда мог уйти преступник.
– Нет никаких отпечатков. Мы лишь нашли следы у контейнеров, – сказал напарник, указывая на грязный грунт. – Но потом они теряются. Как будто преступник просто растворился в воздухе.
Вивиан прищурилась, стараясь вспомнить всю информацию. Эта ситуация была непростой. Убийца явно знал, что делает, и вся эта обстановка свидетельствовала о тенях, которые могут оказаться еще сложнее, чем просто дилемма с орудиями убийства.
– Нужно допросить всех, кто мог что-то слышать, – произнесла она, обводя взглядом темные углы склада. – И обязательно проверить записи с камер наблюдения. Если он ушел куда-то, мы должны знать куда.
Она сделала шаг к телу, сфокусировавшись на деталях: одежда жертвы, его руки, покрытые следами борьбы. Внутренний одержимый детектив вновь пробудил в ней страсть к расследованию.
– Нынче женщины весьма умны. – Послышался грубый мужской голос за спиной детектива. Она обернулась, и ее взгляд сразу же поймал большие карие глаза, которые смотрели на нее из-под густых, слегка изогнутых ресниц. Эти глаза излучали уверенность и загадку. Мужчина, которому они принадлежали, выглядел примерно на тридцать лет. Он был высоким и статным, его рост подчеркивал мощный силуэт, а уверенная осанка говорила о харизме.
Темные волнистые волосы были подстрижены и аккуратно уложены, но свободно касались краев шляпы, придавая образу некую дерзость. Шляпа – классическая, с широкими полями, что и добавляло загадочности. Этот элемент в одежде словно говорил о том, что мужчина предпочитает стиль, где пересекаются элементы ретро и современности.
Его лицо было симметричным и овальным, очерченным высокими скулами, которые выделялись на фоне его мягких черт. Смуглая кожа смотрелась непривычно, словно мужчина всегда находился под солнцем, что невозможно с нынешней погодой Серемора. Значит, он был нездешним. Тонкая полоса усов над губой придавала ему чуть-чуть игривый и дерзкий вид, который гармонировал с серьезностью и загадочностью всего облика.
Мужчина был одет в черное длинное пальто, элегантно обтягивающее фигуру и сделанное из густой ткани. Пальто придавало ему вид таинственного незнакомца, который только что вышел из детективного романа. Из-под пальто выглядывал ворот водолазки светлого оттенка, который контрастировал с темным цветом самого пальто, подчеркивая его утонченность.
Мужчина подошел ближе.
– Особенно те, кто носит этот прекрасный цвет волос, – саркастично произнес незнакомец, указывая рукой, которая была в черной кожаной перчатке.
Вив недовольно нахмурилась. Ее впервые оскорбляли из-за цвета волос. Но прежде, чем она собиралась ответить колкостью, вмешался Джонни.
– Это журналист новостного телеканала ТНС[7], – сказал он, слегка кивнув в сторону незнакомца. Его голос звучал уверенно и спокойно, как будто они встречались с этим мужчиной уже много раз, хотя сам Джонни явно не воспринимал журналиста с симпатией. – Мы сотрудничаем с ними.
Вивиан посмотрела на Джонни, ожидая, что он объяснит, о чем идет речь. В воздухе витала напряженность, и ее холодный взгляд вернулся к журналисту, который, казалось, наслаждался вызовом, чуть ухмыляясь правым уголком губ.
– Детектив Вивиан Торн, – представилась она, сдерживая раздражение. Ей не нравилось, когда люди пытались играть с ее самоуважением, и уж тем более не нравилось, когда это делали на рабочем месте.
– Алистер Броди, – произнес он, протянув руку. – Надеюсь, я смогу добавить немного остроты в ваши расследования.
Его рукопожатие было крепким, но не слишком настойчивым, и Вивиан почувствовала, как что-то внутри нее восстало против его неприкрытой наглости.
– Остроты нам и так хватает, – с легкостью ответила она, заставляя себя сохранять спокойствие. Она была детективом и не собиралась терять контроль из-за раздражающего шутника, даже если на его лице была уверенная улыбка.
Броди лишь усмехнулся, как будто находил этот обмен шутками забавным. Жизнь среди таких людей могла бы быть невыносимой, но Вивиан решила, что не будет позволять никому зацепить ее.
– У вас есть комментарии по поводу убийства? – спросил Алистер, подняв правую бровь с самодовольной усмешкой на лице и жаждая увидеть реакцию Вивиан.
– Откуда вы узнали, что это убийство? – детектив Торн с подозрением ответила вопросом на вопрос, ее голос прозвучал холодно и настороженно. Она могла ощущать, как напряжение между ними нарастает.
Алистер, не унимаясь, легонько пожал плечами, и выражение уверенности запечатлелось на его лице.
– А разве это не очевидно? – Его взгляд скользнул в сторону трупа, который неподвижно лежал на полу. – Следы борьбы, стилет в шее – это явные признаки классического убийства. – Он наклонился немного ближе, чтобы лучше разглядеть ужасающую сцену, а затем добавил с легкой колкостью: – И как детектив с таким проницательным зрением могла этого не заметить?
Недовольство блеснуло в глазах Торн. Она наморщила лоб, пытаясь сохранить хладнокровие, хотя Алистер продолжал ухмыляться, как будто это было обычным делом.
– Вы обвиняете меня в некомпетентности? – строго спросила она, прерывая тишину на мгновение. – Или просто хотите записать очередной сенсационный материал?
Алистер, чувствуя, что их беседа словно натянутая струна, рассмеялся:
– Я просто делаю свою работу, детектив. Читатели хотят правды. Убийство – это всегда привлекает внимание, не так ли? – Он сделал паузу, чтобы обдумать, как может повернуться дело, и добавил с наигранным благородством: – Но я здесь, чтобы помочь вам, если это потребуется.
Торн метнула в его сторону недоброжелательный взгляд, отказываясь поддаваться на провокации.
– Помощь от журналиста? – Ее голос стал еще более низким и твердым, как будто она воспринимала вопрос с глубоким пренебрежением. – Я не уверена, что это то, что мне сейчас нужно.
Каждое слово между ними было как острие ножа, несущее в себе напряжение, которое напоминало о риске, угасая, как солнечные лучи за полотном серых облаков. Алистер наблюдал за ее реакцией и вместо того, чтобы унять конфликт, лишь подстегивал его.
Ее взгляд упал на его острые скулы, четко очерченные и придающие его лицу выразительность. Вдруг она осознала, что Броди был весьма симпатичным молодым человеком. Он обладал притягательной харизмой, излучая уверенность, которая, вместе с его физическими данными, могла бы привлечь внимание многих. Однако это чувство симпатии тут же сменилось отрицанием, когда она вспомнила о его наглой заносчивости.
Каждое его слово звучало так, будто излишняя самоуверенность жила в его голосе. Алистер, казалось, пренебрегал мнением остальных и утвердительно заявлял о своих выводах, будто каждое его слово было прописано в реальном «Журнале успеха». Эта манера бесила ее, даже когда Вивиан не могла не признать его привлекательности.
– Тем не менее, если что-то вам все же станет интересно, вы знаете, где меня найти.
Джонни тихонько прокашлялся, пытаясь прервать напряженную атмосферу, которая, казалось, накалялась между его напарником и журналистом.
– Подождите, у нас есть дело, которое требует внимания, – сказал он, обращаясь к ним обоим. – Мы не можем терять ни минуты.
Вивиан с облегчением согласилась. Несмотря на ненасытный интерес Алистера и его провокации, у нее было больше задач, чем времени для игр. Она кивнула, смотря на Джонни.
– Ты прав. Нам нужна команда, и я надеюсь, что нам удастся работать вместе, – произнесла она, сжав зубы, чтобы сохранить нейтральность.
– Будем надеяться, что я оправдаю ваши ожидания, – добавил Броди, вновь усмехнувшись, словно наслаждаясь этой игрушкой, которую жизнь подарила ему в качестве нового вызова.
– Я начну с осмотра тела, – сказала Торн, наклонившись.
Джонни присел, чтобы помочь. По телу Луиса можно было видеть, что он сопротивлялся: на руках, голове и других частях тела присутствовали ссадины, следы драки, указывающие на то, что он отчаянно пытался защитить свою жизнь.
– Нужно собрать улики, – произнесла детектив, стараясь разорвать тишину. – Следует понять, кто мог видеть Луиса перед убийством.
Она обратила внимание на детали, собирая в своей голове картину происходящего: разложенные рядом с телом объекты, возможные следы борьбы. И наконец, ее взгляд снова скользнул к стилету.
Вновь этот угрожающий жест. Вивиан уже сталкивалась с ним в своем прошлом расследовании. Она прекрасно раскрыла это дело, чем заслужила повышение.
Но сейчас тень прошлого преследует ее в прямом и переносном смысле.
Джонни записывал в блокнот малейшие детали. Взгляд детектива Торн скользнул по его правой руке, что держала ручку. И внезапно для себя к ней пришло озарение. Вивиан резко вскочила на ноги, Рейс сделал то же самое, удивленный ее поведением.
– Если жертва сопротивлялась, значит, преступник напал спереди. Стилет воткнут с левой стороны, – озвучила свою догадку Вивиан.
– Значит, наш убийца – левша, – продолжил за нее Джонни, скользя холодным взглядом по месту преступления и собирая улики в уме, словно сумасшедший ученый.
Вивиан почувствовала, как внутри нее что-то перевернулось. Этот вывод, казалось, лишал детектива уверенности, подобно тому, как зыбкий песок уходит из-под ног. Она знала Зейна. Знала его методы, его стиль, но самое главное – его привычки. И эта новая деталь – левша – заставила ее встревожиться. Она могла быть не права, но инстинктивно чувствовала, что неосмотрительное обобщение не приведет к нужным результатам.
– Мне нужно кое-что проверить, – бросила она, останавливаясь, чтобы в последний раз взглянуть на тело Луиса. Она понимала, что все, оставшееся за пределами этого момента, подчинялось ее воле.
– Не задерживайтесь, Вивиан! Я буду ждать с нетерпением начала нашего сотрудничества! – крикнул Алистер, и в его голосе чувствовались нотки смеха.
Не обратив на это внимания, Вивиан стремительно направилась к своей машине, отрицая собственные чувства. Ее мысли кружились, как вихрь, сводя с ума. Она не могла оставить это просто так; не могла только на основании одной догадки предполагать, что это дело рук Зейна. Мысли о том, что старый враг снова на свободе, заставляли ее сердце биться чаще, но факты говорили об обратном. Зейн был правшой.
Открыв дверцу машины, она почувствовала свежий ветер, щекочущий лицо. Запах морского воздуха, смешанный с запахом старого металла ее автомобиля, казался успокаивающим, но сейчас его было недостаточно, чтобы усомниться в ее волнениях. Она включила зажигание, пока убеждение подводило ее к единому результату.
Нужно было нырнуть в прошлое. Дело Зейна. Детектив не могла позволить себе забыть о том, с чем они сталкивались. Вивиан вела свою команду годами. Она знала все его дела, всех его жертв, каждую деталь, но, несмотря на это, она осознала, что давно не погружалась в их изучение. А сейчас ее предчувствие подсказывало, что информация может оказаться в равной степени полезной и опасной.
В голове закрутилось множество мыслей. Она вспомнила о логове «Адских псов», старой базе данных, где хранились папки с записями, следами преступлений, списками людей, которые когда-то были под наблюдением. Логика требовала, чтобы Вивиан вернулась туда как сыщик, ищущий потерянные кусочки мозаики в хранилище своих воспоминаний.
«Адские псы» – преступная организация, орудовавшая целых пять лет в Сереморе, охватывая все мрачные уголки города и держа его жителей в постоянном страхе. Грабежи, контрабанда, вымогательство – ничего не было им чуждо. Были случаи, когда «Псы» врывались в дома, уничтожая все на своем пути, оставляя после себя горы обломков и проклятий от испуганных жителей, которые стали заложниками собственного города.
В центре этих бесчеловечных действий находился Зейн Де Хаан, предводитель «Адских псов». Его имя стало синонимом террора и бесстрашия. Зейн обладал магнетизмом, который привлекал к себе самых разных людей – от хищных мародеров до брошенных судьбой. Он был влиятельной и харизматичной личностью, что позволяло ему не только привлекать людей в свою организацию, но и удерживать их страхом.
Несмотря на все ужасы, которые он и его подельники распространяли по улицам Серемора, тщательно спланированные нападения и убийства привели к тому, что его организация достигла широкой известности.
Когда Зейна Де Хаана наконец поймали и осудили, жизнь в Сереморе коренным образом изменилась. За решеткой он стал объектом обсуждений и горьких спекуляций: был ли он настоящим монстром или просто жертвой обстоятельств, обрушившихся на него? Однако для горожан это уже не имело значения. Главное, что «Адские псы» прекратили свое существование.
После заключения Зейна организация угасла, словно спичка, которую потушили сильным порывом ветра. Глубокая тишина окутала город, и на улицах, которые когда-то наполнялись шепотом о предстоящих грабежах и насилии, теперь воцарилось спокойствие.
Тогда детектив Вивиан Торн горела этим делом. Ощущение драйва и энергии заполняло ее каждый день, как бодрящий эликсир, заставляя сердце колотиться быстрее. В ее уме не оставалось места для сомнений – она была полна решимости поймать Зейна Де Хаана, и это стремление становилось ее одержимостью. Он был не просто преступником для нее; он стал символом всего того, что она ненавидела в своей жизни: лжи, манипуляций и несправедливости.
В двенадцать лет, после ареста матери, Вивиан была определена в местный приют. Этот переломный момент стал началом самой трудной главы ее жизни, когда мечты о счастливом детстве разлетелись, как стеклянные осколки. Дети в приюте, не зная, что сказать, и стремясь найти в малом источники силы, заклеймили ее дочерью убийцы. Вивиан стала изгоем, козлом отпущения для детей, которые сами отчаянно искали утешение в обиде и злословии.
Их удары были мелкими, но больными. «Дочь убийцы!», «Такие, как ты, не должны жить!» – эти слова, как острые зубья, вонзались в ее душу. Она слышала, как некоторые из них говорили о ее матери в уничижительном тоне, без понимания и жалости. Каждый день превращался в испытание, в нежелательное повторение одного и того же – в незаслуженные обиды и унижения.
Вивиан холодно отвечала, стараясь не показывать свою уязвимость, но внутри нее пламя ненависти и гнева разгоралось все сильнее. Она ненавидела детей за жестокость, за неумение видеть за пределами своих страстей и предрассудков. В их глазах она была лишь тенью, насмешкой, постоянным напоминанием о том, как несправедлива жизнь. Пустота и одиночество казались тяжелыми и невыносимыми – эти чувства заполняли каждую мысль, когда Вивиан прокрадывалась в тишину своей комнаты.
Однажды, поддавшись волне эмоций, Вивиан решила противостоять своим обидчикам. Она встала на защиту своей матери, требуя уважения, которое, по ее мнению, та не заслуживала лишь по случайности. Но каждый шаг к борьбе только усиливал ненависть к ней и подстегивал циничные шутки, которые заполняли ее душу ядами.
Этот период закалил ее, помог сосредоточить всю ярость на единственной цели – защитить тех, кто, как и она, мог столкнуться с несправедливостью. Теперь, когда Вивиан стала детективом, поставив для себя цель, она увидела свою ненависть в другом свете. Это было не только желание отомстить, но и стремление предотвратить страдания других. Так, с этого момента, построив свою жизнь вокруг справедливости, Вивиан научилась превращать ненависть в силу и последовательность, и каждый раз, когда она выходила на след злодеев, ее желание поймать их лишь укрепляло ее решимость, как нельзя более личную и важную.
Детектив Торн направлялась в архив, чтобы достать прошлое дело Зейна Де Хаана. В коридорах полицейского управления звучали гулкие шаги, а вокруг царила тишина, нарушаемая лишь временами доносящимися голосами коллег, обсуждающих последние новости. Вивиан всегда чувствовала себя в архиве как дома – это было место, где хранились не только старые документы, но и тайны, ждущие своего времени.
Она быстро прошла мимо рядов полок, заставленных старыми папками и записями. Зейна Де Хаана знали все в их городе. Узнаваемый, харизматичный и в то же время загадочный, он, словно тень, следовал за многими событиями, которые происходили в последние годы. Убийства, исчезновения… даже если это имя не фигурировало в официальных отчетах, его присутствие всегда ощущалось.
Вивиан натянула перчатки, прекрасно понимая, что даже среди старых бумаг могут встречаться улики. Она приблизилась к картотеке, в которой хранились дела. Словно отдавая дань уважения, аккуратно перебрала карточки, пытаясь нащупать то самое дело.
Ее внимание привлекла старенькая папка с надписью «Де Хаан. Дело 2021 года». Она достала папку, села на пол и открыла ее, сразу же погружаясь в мир, который другие давно забыли. Внутри находились фотографии, заметки и отчеты – будто сама история шептала ей на ухо.
Внимательно просматривая страницы, Вивиан обратила внимание, что некоторые заметки были помечены выделителем. Это она делала, когда сдавала отчет.
Внутри было шесть дел. Шесть убийств, совершенных Зейном. Мотив этих преступлений был непонятен. Вывод был один: он психопат, жаждущий крови.
Первое убийство было совершено в доме жертвы в районе Шелест аллей[8]. Ею оказался старший сын президента корпорации Loren Group – Рамон Лоренцо. Видный человек, который всегда жертвовал на благотворительность. По утверждению знакомых и близких, у него не было врагов или недоброжелателей.
Вивиан достала его фотографию, сделанную после убийства криминалистами. Лоренцо нашли сидящим в кресле в брендовом дорогом костюме, который был весь пропитан кровью, словно после смерти тело специально перетащили. Рамона сначала жестоко избили. У него были сломаны тазобедренные кости, кисти рук и несколько ребер. А затем убийца кастрировал его и воткнул в шею стилет, после чего жертва умерла в страшных муках от большой потери крови. На лбу у него была выжжена морда собаки с языками пламени – символ «Адских псов». Такой знак присутствовал во всех злодеяниях, совершенных этой преступной организацией, – от мелких грабежей до убийств.
Стилет был воткнут справа. Все было верно. Убийца Рамона – правша.
Второе дело, касающееся Фелисити Монтгомери, выглядело не менее запутанным, чем первое. Ее имя не мелькало в заголовках газет, и многие горожане могли даже не знать, кем она была, если бы не трагедия, произошедшая в ее жизни. Фелисити, работающая секретарем в Loren Group, была близка к Рамону Лоренцо – их связывали годы сотрудничества и дружбы, хотя после смерти Рамона она неожиданно уволилась, и ее уход остался без объяснений.
В папке лежала ее фотография, полученная с места преступления. Сначала Вивиан заметила выразительные глаза Фелисити, которые смотрели в никуда. Через несколько дней после того, как ее тело нашли в собственной квартире, в местной газете появилось об этом сообщение. Метод убийства похож на первый: стилет в шее и выжженный символ на лбу. После этого пошли догадки о серийном убийце.
Фелисити была довольно успешной и умной женщиной, и ее связь с Loren Group открывала перед ней множество возможностей. По словам друзей и знакомых, она часто говорила о том, что собирается начать новую жизнь и покинуть город. Многие подозревали, что женщине угрожали и что она могла наткнуться на то, что стоило ей жизни. Однако никто не мог объяснить, почему она внезапно ушла с работы и что побудило ее сделать этот шаг.
Вивиан пролистала папку, и ее внимание привлекли заметки по делу. Бригада криминалистов задокументировала, что в квартире Фелисити не было ничего украдено, что указывало на то, что это было не ограбление. Сообщение о том, что ей угрожали, подтверждалось несколькими анонимными звонками на ее телефон. И хотя полиция сначала относилась к ним с подозрением, позже выяснили, что это совпадало по времени с ее увольнением. Скрупулезный анализ фактов позволил Вивиан почувствовать, что связь между Рамоном и Фелисити сейчас оживает, создавая возможные пересечения в их жизнях. Возможно, они оба знали что-то, и их убийства были частью гораздо более крупной схемы.
Вивиан также заметила среди находок запись с голосом Фелисити. Детектив включила диктофон.
«Он скоро придет за мной! Я должна рассказать правду про Loren Group, но мне страшно… Они… Они убьют меня!»
Запись прерывалась на самом интересном месте, и тут же возник вопрос: что за правду она хотела рассказать? При чем тут Loren Group?
После этой записи полиция допросила главу корпорации Иана Лоренцо, но из-за отсутствия весомых доказательств и ордера они не смогли добиться правды. Слова обычного гражданина были ничтожными по сравнению с мировой компанией, которая занималась торговлей нефтью.
Вивиан почувствовала, как холодок пробежал по спине. Эти два убийства были слишком похожи, чтобы быть случайными. Связь между ними, которую она прежде не смогла заметить из-за отсутствия должного опыта, становилась все более очевидной, и теперь предстояло найти ответы на главные вопросы: что связывало этих людей и как Зейн Де Хаан оказался вовлечен в эту загадочную сеть?
Третье дело казалось менее жестоким по сравнению с двумя предыдущими, однако не менее загадочным. Жертвой стал Мартин Грейвс, местный художник, известный своими яркими и провокационными работами. Он часто организовывал выставки в художественной галерее и имел своих почитателей, но и среди них находились недоброжелатели, которые не всегда одобряли его подход к искусству.
Тело Мартина было найдено в его мастерской, расположенной в старом здании возле набережной. Полиция не обнаружила других признаков насилия, только стилет в шее с правой стороны и символ «Адских псов». Снова.
Из заметок Вивиан стало ясно, что Мартин собирался провести выставку своих последних работ. Судя по разговорам с окружающими, он готовил новую картину, которая должна была взбудоражить общество. Некоторые говорили, что художник даже получал угрозы от людей, недовольных его эпатажным стилем.
Обсуждая этот момент с коллегами, она услышала упоминания о том, что Мартин был знаком с Зейном. На некоторых выставках их видели вместе, и, по всей видимости, их связывала общая социальная среда. Судя по всему, Зейн проявлял интерес к работам Мартина, возможно, даже планировал сотрудничество. Вивиан не могла не заметить, что их общение имело последствия.
Остальные три дела были совершенно не связаны с тремя предыдущими, и это создавало дополнительную интригу в расследовании. Первое из этих дел касалось убийства сына влиятельного бизнесмена и, как казалось, происходило в совершенно другой плоскости.
Майкл Адамс, молодой и богатый наследник, был найден мертвым в своей роскошной квартире. В отличие от Рамона Лоренцо и Фелисити Монтгомери, его жизнь была полна скандалов, старых долгов и нездоровых привычек. Он не стеснялся демонстрировать свое богатство. Его убийство имело все черты мести или разборки, возникшей из-за его образа жизни. Но вновь две детали выбивались из общей картины: стилет в шее и символ на лбу.
Следующей жертвой стал Джексон Ли, местный музыкант, известный своей эксцентричностью и авангардными выступлениями. Его тело нашли на подиуме после выступления. Снова стилет в шее, огромная потеря крови и символ «Адских псов».
Дело третьей жертвы, которое расследовала Вивиан, оказалось еще более запутанным. Это была возрастная дама по имени Эвелин Брайт, известная филантропка, которая всю жизнь поддерживала множество благотворительных инициатив. Ее нашли мертвой в собственном доме, и следствие быстро стало затягиваться. Эвелин потратила свою жизнь на помощь другим, и у нее не было ни врагов, ни недоброжелателей. Это дело стало настоящей головоломкой, в которой Вивиан искала ответ на вопрос: кто мог нанести вред человеку, чья жизнь была посвящена добру?
Каждое из этих трех дел имело свои уникальные особенности и тайны. Однако легко было заметить, что у них не было очевидных связей между собой и с тремя предыдущими убийствами. Это создавало сложность, перегибая линии совпадений между жертвами Зейна и его потенциальными мотивами.
Вивиан внимательно изучала папки и фотографии, проникаясь всей серьезностью ситуации. Единственное, что объединяло все три дела, – это коронный метод убийства Зейна Де Хаана: стилет, вонзенный с правой стороны в шею, и выжженный символ «Адских псов» на лбу. Повторяющийся мотив не мог быть простым совпадением, и теперь ее ум прорабатывал эту деталь в контексте новых жертв.
Чувство тревоги нарастало. Получалось, что все эти убийства с одинаковым почерком были совершены одним человеком, тогда как Луиса, еще одну жертву, убил кто-то другой. Эту версию следовало рассмотреть с особой внимательностью. Мог ли появиться подражатель, решивший скопировать стиль Зейна? При этом подражатель, как заметила детектив, скорее всего, был левшой, а все предыдущие жертвы Де Хаана были убиты правой рукой.
Вивиан взяла карандаш и начала делать заметки. Фактор левши был крайне важен. Зейн, как известно, был правшой, и его стиль отличал определенный подход, профессионализм и холодность. Однако если бы появился левша, который использовал бы такие же методы, это могло бы означать, что где-то в городе разыгрывались далеко не простые сценарии.
К концу дня детектив Вивиан Торн действительно чувствовала себя выжатой как лимон. Долгие часы размышлений, перепросмотра улик и попыток найти логическую связь между жертвами сделали свое дело. Глаза горели от усталости, а мысли путались в голове. Она решила взять несколько фотографий домой и после отдыха просмотреть их еще раз.
Перед тем как покинуть офис, Торн выключила компьютер и собрала свои вещи. Под мрак вечернего города она вышла на улицу, где холодный ветер приятно щекотал лицо, немного отводя мысли от тяжелого рабочего дня. Она решила, что заботиться о себе не менее важно, чем расследовать преступления.
На улице было по-прежнему тихо. Вивиан завела машину и выехала на перекресток. Перед глазами все еще стояли фотографии с мест преступлений, и в голове прокручивались свидетельские показания, но она понимала, что обязательно нужно отдохнуть.
Когда добралась до своей квартиры, Вив, не включая свет, рухнула на кровать. Но не прошло и минуты, как она начала принюхиваться. Запах моря и… собачьей шерсти?
Когда Вивиан поняла, что в квартире кто-то есть, ее сердце бешено заколотилось в груди, и она резко подорвалась с кровати. Торн чувствовала, как адреналин бурлит в ее венах, заставляя каждую мышцу напрячься. Запах моря и собачьей шерсти был ей знаком: это аромат, который она ассоциировала с одним преступником – Зейном Де Хааном.
Глядя вокруг, Вивиан вжималась в стену, приглядываясь к тени в углу комнаты. Она старалась сохранять тишину, чтобы не выдать свое местоположение. Поворачиваясь, прислушивалась к звукам, которые доносились в темноте. Внезапно ее телефон зазвонил и как гром среди ясного неба привлек шумом на себя внимание.
Детектив быстро потянулась к телефону и отключила его, потом затаила дыхание, вслушиваясь в тишину. В комнате по-прежнему витал этот странный аромат. Вивиан решила, что ей нужно действовать. Вскочив с кровати, вытащила пистолет. Она всегда держала его наготове.
Обернувшись, снова взглянула в шкаф, откуда доносился аромат. Тишина настигала ее, и Вивиан медленно начала подходить, стараясь не издавать никаких звуков.
Инстинкты говорили ей быть начеку. Двери были заперты, но сердце продолжало стучать, когда она открыла оконную занавеску. Внешний мир был спокойным, а в голове столпились вопросы. Как кто-то мог попасть в ее дом, не оставив следов? У нее не было объяснений, но сейчас самое важное – сохранить себя в безопасности.
Вивиан резко распахнула дверцы шкафа, ее сердце колотилось в груди от волнения и адреналина. Тишина в квартире внезапно показалась зловещей, и Торн уже была готова к любому неожиданному повороту событий. Пистолет, который она держала в руке, казался тяжелым, но в тот момент был единственным источником уверенности.
Дверцы шкафа с глухим стуком открылись, и ей на мгновение показалось, что пространство внутри скрывает тайны, которые неизбежно рушатся перед ней. Внутри стояли ее вещи – аккуратно сложенные одежда и книги, – ничего не предвещало опасности. Вивиан быстро осмотрела полки, разглядывая каждый предмет.
Но, кроме своих вещей, ничего не нашла.
Она с облегчением выдохнула, но в этот момент взгляд зацепился за небольшой, ровно сложенный лист бумаги, который значительно выделялся среди прочих предметов. Записка была положена на одну из полок – она казалась неприметной, но в то же время манила. Когда Вивиан потянулась к бумаге, то почувствовала, как внутри вновь закипают тревожные эмоции.
Руки дрожали, когда она вытянула записку. Глотая воздух, Торн заметила, что в горле пересохло, как будто от чувства предстоящей близости чего-то ужасного. Каждая секунда тянулась вечно, и детектив не могла оторвать взгляда от этого простого на первый взгляд листа.
В спешке раскрыла его, не в силах затаить нарастающее волнение. Когда записка развернулась, глаза пробежали по строчкам, и все вокруг словно замерло. Аккуратный, но и настораживающий почерк заставил ее сердце сжаться.
Вивиан забилась в угол своей квартиры, как пойманная дичь, а ее сердце бешено колотилось из-за нарастающего хаоса страха. Она сидела на полу, прижимаясь к холодной стене, и казалось, что мир вокруг нее сжался до размеров этой крошечной комнаты. В руке Вивиан крепко сжимала пистолет.
Она резко втянула воздух, когда подумала о том, что это за ситуация. Зейн знает, где она живет. Вивиан закрыла глаза, пытаясь на мгновение отстраниться от реальности, но запах, по-прежнему витая в комнате, вновь вернул ее к действительности. Это был знакомый аромат – смесь моря и… собачьей шерсти? Запах был резким, но в то же время зловещим – напоминанием о том, что она живет в постоянном страхе. Это было доказательство того, что кто-то пришел в ее дом, прошелся по ее жизни, оставив следы, которые никуда не денутся.
Зейн был здесь, у нее дома! Вивиан представила, как он шагал по ее квартире, изучая каждую деталь, каждую фотографию на стенах, каждую вещь, которую она так бережно хранила. Представила его уверенные движения, изучающие ее жизнь, и внутри нее все сжалось от ужаса. Зейн ушел не так давно, и, если остался его запах, значит, он был близко; возможно, даже уже был в других местах, которые она только может предположить.
Дрожь пробежала по телу, когда она услышала отголоски собственных мыслей, смешанных с тихими звуками улицы за окном. В тишине ее квартиры раздавался лишь треск старого деревянного пола, который словно намекал на то, что опасность может прийти в любой момент. Торн затаила дыхание, стараясь не шуметь, потому что каждая мелодия, каждый шорох могли выдать ее местоположение. Хоть Зейна сейчас не было здесь, чувство, что ее скоро найдут, никуда не делось.
Внезапно Вивиан сорвалась с места, словно пружина, сжатая до предела и готовая к стремительному выбросу. Колени дрожали, но этот адреналин подстегнул к действиям. Торн быстро подбежала к столу, чуть не споткнувшись о собственные ноги. Руки неловко метнулись к телефону, лежащему на гладкой поверхности, и, схватив его, она почувствовала, как холодный металл мгновенно охладил ее пыл.
Вивиан, почти не думая, начала делать фотографии квартиры. Она быстро щелкала кнопку камеры, фиксируя каждый угол, каждую деталь: обстановку комнаты, углы со следами ее жизни. Сердце стучало в такт этим действиям, когда она проходила в коридор, не оставляя ни одного сантиметра без внимания. Чувство тревоги пронзало каждую секунду, когда она старалась запечатлеть все – от уютного дивана до кухни с изящной посудой, от любимых книг на полках до маленьких деталей.
Только закончив фотографировать, Вивиан переключила внимание на экран телефона. Открыла сайт продажи недвижимости, где она сможет выставить квартиру. В голове блуждала одна мысль: Зейн не сможет ее достать, если не найдет.
Детектив мгновенно загрузила все фотографии, выбирая самые удачные ракурсы, которые показывали квартиру в лучшем свете. Вивиан потратила несколько минут на то, чтобы тщательно заполнить все необходимые поля: описание, планировка, цифры, которые могли привлечь внимание потенциальных покупателей.
Закрыв приложение, она отпустила телефон, который теперь казался избранником, дарующим маленький шанс на свободу. Оглядев комнату, Вививан поняла, что ее мир навсегда изменился. Каждая вещь здесь была связана с воспоминаниями, но сейчас это было лишь временным укрытием. Она понимала: если Зейн не сможет найти ее, у нее будет шанс выжить и использовать оставшееся время, чтобы разработать план по поимке сбежавшего преступника.
Стресс стремился наружу, как вулкан, готовый извергнуться. Вивиан почувствовала, как напряжение, которое она пыталась подавлять, вырывается наружу, и внезапно в горле защемило. Она издала нервный смешок, который прозвучал в тишине комнаты, как далекий отголосок безумия, смешавшись со звуками ее собственного дыхания.
Это был нервный смех, полный абсурда и отчаяния. Как будто она пыталась убедить себя, что все, что происходит, – это просто плохой сон, который в любой момент закончится. В такие моменты ей казалось, что смех – это единственный способ справиться с бесконечной завихренностью ее нынешней жизни. Но этот смех быстро сменился другой эмоцией – глаза наполнились слезами.
Слезы начали медленно катиться по щекам, как ручьи, вырывающиеся из источника. Она не могла сдержаться, и горькие чувства, которые Вивиан так долго пыталась скрыть, вдруг обрушились на нее. Эти слезы были проявлением не просто страха, но также и глубочайшего одиночества, утраты и безысходности. Каждый раз, когда она думала о том, что Зейн мог быть где-то рядом, глаза ее наполнялись слезами, выставляя напоказ все чувства, которые она прятала под маской хладнокровия.
Жизнь в одно мгновение перевернулась, и Вивиан почувствовала, как ее душа вырывается на свободу через эти слезы. Она знала, что должна быть сильной, но в этот момент позволила себе быть уязвимой. Каждый вдох был тяжелым, как будто мир давил на грудь. Слезы смешивались с тревогой, и в этом потоке она ощущала тяжесть всего, что произошло с ней за последнее время.
Вивиан позволила себе быть слабой сейчас. Все те эмоции, которые она подавляла, наконец, получили возможность прорваться наружу, и это было необходимо. Она не была супергероем; она была женщиной, которая пережила угрозу.
Но Ви знала, что эта слабость временная, как легкий туман, который вскоре рассеется. Завтра Вивиан снова станет хладнокровным детективом – тем человеком, который, словно скала, противостоит любым бурям.
Утром детектив Вивиан Торн решительно подошла к начальству, держа в руках записку, от которой зависело множество жизней. На лицах коллег читалось беспокойство, когда она развернула бумагу и озвучила содержимое. Обстановка в кабинете накаливалась с каждой секундой. В записке были угрозы, которые исходили от Зейна, и теперь каждый понимал, что закончилась очередь легкомысленного обращения с событием.
После обсуждения начальство пришло к решению: необходимо собрать команду из нескольких человек и отправиться в аэропорт, чтобы открыть так называемый «дьявольский ящик». Они обменивались взглядами, полными тревоги. Существовал риск, что внутри находилась взрывчатка или что-то еще более ужасное. Учитывая предстоящую операцию, требовались уверенные действия и предварительная подготовка.
– Я открою его сама, – уверенно заявила Вивиан, останавливая разговор. Говорила она с такой решительностью, что в комнате повисла гнетущая тишина. – Зейн связался со мной. Если ящик откроет кто-то другой, он может счесть это за неуважение и отреагировать опрометчиво. Официально я – его цель, и, если не учитывать это, у нас могут возникнуть серьезные последствия.
Взгляды остальных сотрудников метались между сомнением и уважением к ее решимости. Торн понимала, что с каждым словом убеждала их в своей правоте – в том, что у нее есть не просто профессиональный интерес, а личная связь с ситуацией.
– У нас нет времени, – произнесла она, упрямо вздернув подбородок. – Мы должны действовать. Я готова взять на себя эту ответственность.
Ее слова врезались в сознание коллег, и вскоре они согласились с ее мнением. Хотя у всех оставались сомнения, они знали, что Вивиан не просто пустословит.
Пока все покидали кабинет, ее мысли продолжали блуждать между страхом и решимостью. Ей не терпелось выяснить, что будет внутри ящика, и понять, какую игру затеял Зейн на этот раз.
– Надо же, кажется, ты ему нравишься, – пошутил Джонни, когда они уже вышли из кабинета командира, держа в руках записку.
Его шутка в какой-то степени сбила с толку, но Вивиан была не в настроении для легких разговоров. Она оглянулась на Джонни с недовольным выражением лица.
– Если ты считаешь преследование и угрозы романтичными, то у тебя явно плохо с психикой, – ответила Торн, строго взглянув на него. – Это не шутки и не игра. Зейн опасен. Я хочу закончить это раз и навсегда.
Джонни заметил, что шутка не была воспринята с улыбкой, и, пожав плечами, взглянул на детектива с серьезным выражением.
– А мне кажется, так поступает настоящий хищник, – сказал он, не сводя с Торн глаз. – Но ты права, действовать нужно быстро.
Вивиан посмотрела на Джонни с подозрением, но мысли о Зейне продолжали ее терзать. В голове все время звучало его имя, и каждый раз, когда она его вспоминала, сердце сжималось от тревоги. Ей нужно было сосредоточиться на задаче и оставить личные чувства в стороне.
– Нам нужно подготовиться, – сказала она, сделав шаг вперед. – Я предлагаю разделить обязанности. У кого есть какие идеи по безопасности? Нам нужно продумать каждую деталь.
Команда собралась вокруг нее, и вскоре в воздухе разгорелся спор по обсуждению тактики. Вивиан стремилась удерживать напряжение под контролем, стараясь не думать о возможных последствиях всех действий, если Зейн действительно замыслил что-то еще более зловещее.
– Нужно установить наблюдение, – предложил один из участников, поднимая руку. – Если Зейн захочет войти в здание аэропорта, мы должны знать об этом заранее. Обратим внимание на все подъезды и выходы.
– И нужно подготовить планы эвакуации, – добавила другая коллега. – Если что-то пойдет не так, мы должны быть готовы быстро действовать.
Вивиан кивнула, чувствуя, как ее уверенность растет с каждой новой идеей. Команда работала как единое целое, и это придавало ей сил. Страх все еще оставался на заднем плане, но теперь это был страх не перед Зейном, а перед возможными упущениями, которые могли стоить им дорого.
После обсуждения все начали готовиться к выезду, чтобы организовать запланированные мероприятия на сегодня. Вивиан глубоко вдохнула, посмотрела на коллег и поняла: они не просто члены команды, они ее опора. Если Вивиан должна выйти навстречу опасности, она будет не одна.
Собрав свои вещи, Торн покинула офис. Сегодня они откроют «дьявольский ящик» и обнаружат, какие ужасы там ждут. Но Вивиан знала одно: как бы ни сложилась ситуация, она готова встретить вызовы лицом к лицу.
Детектив Вивиан Торн стояла напротив здания аэропорта, ее сердце колотилось в волнении и ожидании. Множество вопросов роились в голове: что внутри ящика? какие ловушки могли быть приготовлены ей и ее команде? и что, черт побери, задумал Зейн на этот раз?
Она смотрела на массивное стеклянное здание – каждая панель отражала утреннее солнце, придавая ему смелый, почти зловещий вид. В воздухе витал запах бензина и свежей краски, создавая атмосферу, наполненную движением и жизнью, напоминая о малом количестве времени, которое у них оставалось.
Сотрудники службы безопасности аэропорта были в курсе дел полиции. Коллеги детектива уведомили их о предстоящей опасности.
Вивиан приложила руку к уху, поправляя беспроводной наушник.
– Меня слышно? – спросила она с легким напряжением в голосе.
Из динамика послышался четкий ответ:
– Слышим тебя, Вивиан. Готовы к действиям. Ты на связи.
Это был голос одного из членов команды детектива Торн, который находился в маленьком черном фургоне неподалеку. Чувствуя поддержку команды, она немного успокоилась, но понимала, что расслабляться рано. Вокруг все еще царила атмосфера напряженного ожидания, где каждый шаг мог привести к неожиданной опасности.
– Отлично, – ответила она, глядя на коллег, в том числе на напарника Джонни, который тоже был замаскирован под обычного гражданина, ожидая ее команд. – Мы подходим к зоне, где находится ящик. Прошу держать связь и быть наготове. Если что-то пойдет не так, сразу же сообщите.
Она сделала шаг вперед, уверенная в том, что все идет по плану. Вивиан знала, что у нее нет права на ошибку и что они все теперь стали частью этой операции. Их жизнь зависела от того, как быстро и эффективно они смогут действовать.
Коридоры аэропорта были полны людей, но Вивиан ощущала себя словно в лабиринте, где за каждым углом могла поджидать опасность. Она направилась к служебному входу, стараясь не привлекать лишнего внимания.
Еще раз проверив наушник, продолжила:
– Напоминаю, следите за движениями в зале и проходах. Если увидите кого-то, кто будет выглядеть подозрительно, немедленно дайте знать.
В этот момент она увидела, как Джонни начал внимательно разглядывать окружающих. Она заметила его настороженность и проследила за его реакцией.
– Что-то нашел? – спросила Вивиан, стараясь сохранить спокойствие.
– Ничего особенного, – ответил напарник, но его голос выдавал волнение. – Но кто-то смотрит на нас слишком пристально. Возможно, просто пассажир, но все же…
Вивиан сразу же насторожилась. Она знала, что они уже могут быть под прицелом. Если их заметят, это может закончиться плохо, особенно для нее.
– Не отвлекайся, – произнесла она твердо. – Просто держи глаза открытыми. Нам нужно найти ту ячейку.
Вивиан уверенно направлялась в секцию с ячейками, ее шаги звучали решительно и спокойно, несмотря на волнения внутри. С каждым шагом ее терзало жгучее желание узнать, что же Зейн оставил ей и какое значение это имеет для ее жизни и работы. Она обдумывала возможные сценарии – от безобидного до катастрофического – и понимала, что нужно быть готовой ко всему.
Коридор, по которому они шли, был заполнен звуками: капли воды с труб, шум двигателей, и где-то вдали звучали голоса работников аэропорта. Внутренний шум, казалось, усиливал ее беспокойство. Обдумывая следующее действие, Вивиан старалась сосредоточиться на технике безопасности и том, что есть на кону.
– Мы почти у цели, – произнесла она в спрятанный микрофон, проверяя, есть ли у них связь с оставшимися членами команды. – Подходите ближе. На этот раз нам нужно быть особенно осторожными.
Подойдя к ряду ячеек, детектив остановилась и осмотрела окружающее пространство. Ячейки выглядели обычными – металлические коробки, запертые на замок, с кодовыми дверцами.
Вивиан медленно двигалась вдоль стены, внимательно исследуя каждую ячейку, пока ее зрачки не остановились на заветной цифре. Сердце заколотилось, когда она наконец нашла это число, вырезанное на тусклой металлической поверхности. Ячейка выглядела неприметной, но именно она могла содержать ответы на все вопросы.
Вивиан вдруг стало не по себе: это число часто ассоциируется с чем-то зловещим. Тем не менее ее внутренний детектив, несмотря на все предостережения, взывал: «Ты должна открыть ее». Вивиан сделала глубокий вдох, чтобы успокоить себя, и наклонилась ближе к ячейке, изучая замок.
– Это он, – прошептала, подняв голову к команде. – Мы нашли ящик.
Ее голос отразился в холле, и она ощутила, как напряжение в воздухе возрастает. Все в команде замерли, их глаза устремились к коробке. Вивиан понимала, что сейчас нужно взять на себя инициативу.
Включив наушник, она связалась с Джонни:
– Держи связь и наблюдай за окружающими. Мы не можем позволить себе расслабляться.
Затем, собрав всю свою решимость, Торн поправила перчатки и, взяв инструменты для вскрытия ячейки, приготовилась сделать первый шаг к раскрытию тайны. Замок, казалось, сопротивлялся, и она злилась на себя за то, что не могла открыть его быстрее.
Вивиан еще раз сосредоточилась, ломая механизм замка. Желание узнать, что внутри, горело в ее груди. Она наконец услышала щелчок и почувствовала, как замок сдался. Дверца ячейки приоткрылась, и Вивиан резко отступила назад.
Там лежало несколько предметов, аккуратно уложенных друг на друга. Вивиан прищурилась, пытаясь рассмотреть детали. На верхнем слое находился старый, потрепанный блокнот, страницы которого были исписаны мелким почерком. Под ним лежал запечатанный конверт, на котором красовалась печать – знакомая ей печать, принадлежавшая Зейну.
Она осторожно достала блокнот и открыла его. Страницы были заполнены заметками, схемами и рисунками, которые, казалось, отражали мысли и планы Зейна. Вивиан быстро пролистала несколько страниц, и сердце забилось быстрее, когда она наткнулась на записи, касающиеся ее. Зейн следил за ней, фиксируя каждое ее движение, каждую деталь ее расследования.
– Вивиан, что там? – спросил Джонни, его голос звучал напряженно в наушниках.
– Он следил за мной, – произнесла она, не в силах скрыть шок в голосе. – Здесь есть записи о моих действиях, о том, что я делала. Он знал, что я ищу его.
Вивиан почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она знала, что Зейн был опасен, но осознание того, что он так близко следил за ней, вызывало мурашки. Она перевернула страницу и наткнулась на схему, изображающую аэропорт, с пометками, указывающими на различные точки – места, где она часто бывала.
– Это не просто записи, – продолжала Торн, ее голос стал более решительным. – Это план. Он готовит что-то большее.
Вивиан быстро положила блокнот обратно в ячейку и взяла конверт. Она разорвала его и достала содержимое – это флешка. Ее сердце забилось быстрее от тревоги. Что могло быть на этой флешке? Важные данные? Планы Зейна? Или что-то еще более опасное?
– Это флешка, – произнесла детектив, показывая предмет команде.
– Все, Вивиан, уходи, – ровным тоном сказал Джонни через наушник.
Детектив Торн аккуратно убрала все содержимое из ячейки, положив флешку и блокнот в сумку. Затем она закрыла ячейку, уверенно держа в голове мысль о том, что нужно изучить все подробнее в участке. Она знала, что самое важное – это сохранить собранные улики и найти время для их анализа.
Вивиан и ее команда медленно отошли от секции с ячейками, стараясь не привлечь к себе лишнего внимания. Она чувствовала, как адреналин все еще бурлил в крови; разум был сосредоточен, а интуиция подсказывала, что надо быть предельно осторожными.
Как только они вышли из коридора, Торн прокралась в толпу пассажиров, стараясь слиться с окружающими. Группы людей шли в разные направления, чтобы улететь в разные уголки мира, и Вивиан чувствовала себя среди них как рыба в воде.
Детектив Торн и ее коллеги без происшествий добрались до фургона, но Вивиан не покидало чувство, что все прошло слишком просто и быстро. Она огляделась вокруг, стараясь уловить хоть какие-то признаки того, что за ними могут следить. Внутри нее нарастало беспокойство, и инстинкты подсказывали, что это лишь временное затишье перед бурей.
– Все в порядке? – спросил Джонни, заметив ее напряженное выражение лица. – Ты выглядишь так, как будто увидела призрака.
– Я просто… чувствую, что это слишком легко, – ответила Вивиан, выходя из фургона и закрывая дверь. – Зейн не из тех, кто просто так сдается. Он может быть ближе, чем мы думаем.
Она понимала, что ситуация может измениться в любой момент. И предчувствие ее не подвело. Ощущение постоянной напряженности висело в воздухе как темная туча, готовая взорваться бурей. Вивиан, стоя на выходе из аэропорта и наблюдая за толпой, чувствовала, как ее волнение нарастает. Каждый шаг прохожих, каждый звук казался ей подозрительным.
Из множества людей, спешащих в разные стороны, ее внимание привлек один парень. Его фигура была заметно похожа на силуэт Зейна: широкий торс, крепкие плечи. Парень двигался с уверенной, привычной походкой, но что-то в его манере поведения не давало Вивиан покоя. Она не могла разглядеть его лицо, но внутреннее чутье подсказывало детективу: это был Зейн.
Чувствуя, как мрак охватывает сердце, Вивиан следила за ним. Парень внезапно оглянулся назад, и ее затмило чувство мгновенной тревоги. Его взгляд пересекся с ее, но в тот же момент он резко отвернулся. Вивиан инстинктивно поняла, что этот момент мог стать решающим.
– Зейн вышел из здания аэропорта! Я бегу за ним! – скомандовала она по связи, ее голос звучал решительно и уверенно.
Словно запустив механизм, она тут же сорвалась с места, яростно расталкивая людей впереди. Окружающие удивленно смотрели вслед, но она не обращала на них внимания. Ее цель была ясна и неотложна.
– Всем патрулям – на выход! Направляйтесь на северо-запад от аэропорта! – продолжала она.
Стремглав мчась по направлению к выходу, Вивиан проносилась мимо кафе, магазинов и стеллажей с газетами. У нее не оставалось времени на сомнения, на колебания или на страх. Внутри нее не было места для всего этого; ее мысли были сосредоточены на том, чтобы поймать Зейна.
Она прекрасно знала, что он мог ускользнуть в любую секунду, и это придавало ей сил. Вивиан не могла позволить себе потерять преступника из виду. Каждый шаг становился все более напряженным. Она обращала внимание на мельчайшие детали – на мгновения, когда Зейн поворачивал влево, смешиваясь с толпой, исчезая за углом, и выходил из ее поля зрения.
– Не дай ему уйти! – подгоняла она саму себя. Это не была просто охота за преступником. Это была личная битва, где на кону стояли жизнь и безопасность тех, кто мог оказаться на пути Зейна.
Когда Торн, стиснув зубы, мчалась за угол здания, ее сердце переполняло мужество. Детектив понимала, что у нее нет права на ошибку. У нее была только одна цель, и она сделает все, чтобы поймать Зейна, пока он еще в пределах досягаемости.
Завернув за угол, Вивиан остановилась, тяжело дыша. Здесь была развилка из двух дорог, и она не знала, какую выбрать.
К счастью, выбирать не пришлось. За спиной детектива послышался шорох, на который она моментально обернулась и на автомате вытащила пистолет.
– Тише-тише, детектив. – Зейн коварно улыбнулся и поднял руки вверх в притворном жесте, будто сдается. – Тебе не стоило собирать команду этих бездарей. Я знал, что ты придешь не одна, и поэтому подготовился.
– Ты знаешь, я могу выстрелить. – И в подтверждение своих слов Вивиан сняла пистолет с предохранителя. – Кончай свои игры! Скоро здесь будет полиция!
– Я не знаю, какие документы ты нашла, но у меня есть кое-что гораздо лучше, – проигнорировал ее Зейн, гордо задрав подбородок.
– Не валяй дурака. Ты оставил мне записку с номером ячейки?
– Я не имею к этому отношения.
– Тогда зачем ты здесь? Признайся! Ты убил рыбака и ту девушку?! – словно насмехаясь над ним, спросила детектив, все еще держа на прицеле Зейна.
– Я не убивал никого. Это сделал кто-то другой, – едва заметным поникшим тоном произнес Де Хаан.
– Все убийцы так говорят!
– Верно, ты мне не веришь, но поверишь в это. – Он достал из кармана толстовки несколько фотографий и кинул их на землю.
Вивиан сначала пренебрежительно посмотрела на них, но потом увидела рыбака и темную фигуру над ним. Этого на записях не было.
– Сегодня вечером мы встретимся с тобой, и я передам тебе записи, – нарушил молчание Зейн, его голос звучал уверенно, словно Де Хаан полностью контролировал ситуацию. Вивиан сразу почувствовала, как холод пробежал по ее спине. Зейн был не просто преступником, а хитрым манипулятором, который прятался за маской спокойствия.
– Ты не в том положении, чтобы ставить условия! – сдерзила она, стараясь придать своему голосу уверенность и решимость, которые на самом деле начали угасать. Каждое слово, произнесенное ей, достигало цели, но сквозь маску твердости проглядывали сомнения. Она знала, что Зейн, укутанный во тьму, как в покрывало, таит в себе опасность.
– А тебе нужны доказательства, детектив, верно? – продолжал он, его голос оставался ровным, но в нем чувствовалось высокомерие. – Расследование зашло в тупик? Нет никаких зацепок?
Эти слова, как нож, вонзились ей в сердце. Зейн был прав. Их расследование находилось в тупике, и Вивиан не знала, что делать. Каждый поворот событий ставил ее в положение, где она могла только терпеть его манипуляции и угрозы, но никак не могла взять инициативу в свои руки.
Она закусила губу, сдерживая всплеск гнева. Зейн использовал ее уязвимость, словно игрушку, и это выводило Вивиан из себя.
– Какое условие? – скрипя зубами, спросила детектив, ее голос отразил всю напряженность момента.
Продолжение разговора ощущалось как игра на грани, где каждая фраза могла привести к непредсказуемым последствиям. Она пыталась удержаться в рамках рациональности, но эмоции били ключом.
– Мы встретимся у тебя, – сказал Зейн, словно произнося приговор. Вивиан почувствовала, как ее сердце замерло. Это не просто встреча, это ловушка, в которую она могла попасть.
– Но я не могу просто так тебя впустить, – возразила Торн, строго держа взгляд на его выразительном лице. Зейн был хищником, понимающим каждую свою жертву, и Вивиан предстояло изучить каждый его ход.
– У тебя нет выбора, – резко ответил Де Хаан, и в его голосе прозвучала угроза, которую она не могла игнорировать. – Условия таковы: никаких подстраховок, никаких помощников. Только ты и я. Я дам тебе записи, которые ты так отчаянно ищешь.
Вивиан замерла, ее мысли крутились без остановки. Она знала, что это игра Зейна, его способ удерживать ее в напряжении, но невидимая нить шла от него к ней, обвивая ее разум и толкая в ловушку.
– Почему ты так уверен, что я соглашусь? – спросила Торн, стараясь сохранить в голосе хоть каплю самоуважения, хотя его намеки были неоспоримы.
– Потому что ты нуждаешься в этом, детектив, – произнес Зейн, и в его тоне прозвучала хитрость.
Звук сирен разрезал тишину, словно раскат грома в спокойный день. Он нарастал, отдаляясь и приближаясь, не оставляя выбора, – его пришли искать. Вивиан резко обернулась, ее сердце забилось быстрее, как в ожидании шторма. Она увидела своих коллег, бегущих к ней, их лица были напряжены, но полны решимости. Громкие шаги, крики и свистки создавали хаос, словно мир вокруг накалялся и пытался издать звук, чтобы предупредить о надвигающейся опасности.
Однако, когда она вновь вернула взгляд на прежнее место, где все еще сохранялся ядовитый след ее встречи с Зейном, его уже не оказалось. Пустота, в которой только что стоял этот человек, теперь казалась такой же холодной и бездушной, как сам асфальт под ее ногами. Чуяли ли ее коллеги, сколько тут было опасности, – этого она не знала.
Вивиан сделала шаг в сторону, готовясь сообщить, что Зейн исчез, но слова как будто застряли у нее в горле. А внутри ее снова зашевелились сомнения и гнетущая тревога. Как он мог так быстро скрыться? Она обвиняла себя в том, что не приняла необходимых мер, но в глубине души понимала: он всегда был мастером побега, четким и неподвластным.
– Вивиан! – закричал Джонни, его голос перекрывал звуки сирен. Он достиг ее и схватил за плечо, заставляя сосредоточиться. – Что произошло? Где он?
Она тряхнула головой, пытаясь осознать, как быстро развивались события.
– Он был здесь, – произнесла Вивиан. – Я разговаривала с ним. Он сказал, что хочет встретиться. И… и исчез. Я не успела его задержать.
Переполненные эмоциями и страхом, они взглянули друг на друга, и в их глазах отразилась общая тревога. Мгновение показалось вечностью, тишина между взрывами сирен была пропитана вопросами и неуверенностью. Все понимали: Зейн снова ускользнул от них, оставив за собой лишь угрюмый след незавершенной встречи.
– Ясно, мы упустили его, – объявил Джонни своим коллегам, его голос звучал как приговор. Вокруг послышались раздраженные возмущения полицейских, которые выражали недовольство и разочарование. Кто-то в сердцах ругался, кто-то бросал недовольные взгляды, но Вивиан уже не слышала их. Ее мысли были затянуты в непрекращающийся вихрь эмоций и предположений о предстоящей встрече с Зейном.
Она стояла в центре беспокойной толпы, но была словно в другом измерении. Вокруг нее люди обсуждали свои тактики, кто-то чертил на блокноте пути, которыми мог уйти Зейн, но все это казалось ей далеким и туманным. Ее разум, погруженный в беспокойство, воспринимал эти звуки как слабый фон, поток слов, который уже не касался ее. Вивиан все больше фокусировалась на мысли о Зейне.
Ее воспоминания о их разговоре снова и снова прокручивались в голове: его холодный голос, тот хитрый блеск в глазах, когда он сказал, что хочет встретиться, и, самое главное, его уверенность в том, что она не сможет избежать этого столкновения. Как будто Де Хаан всегда знал, какие кнопки нажать, чтобы вызвать реакцию. Страх перед возможной ловушкой поднимался в ней, все глубже проникая в сознание.
Вивиан закрыла глаза на мгновение, чтобы успокоить мысли, но ее чувства – беспокойство, гнев, решимость – все еще витали вокруг. Как можно довериться тому, кто в любой момент готов предать? Она знала, что такого, как Зейн, тяжело поймать, но сделает все, чтобы не потерять его снова.
Детектив Торн нервно щелкала ногтями, она стояла у окна, и ее тревожный взгляд был устремлен в ночь, которая постепенно накрывала город мягкой темнотой. Улица за окном была ярко освещена фонарями, но в душе Вивиан царило беспокойство, не позволяющее ей прийти в себя. Стены дома были знакомы и привычны, но сейчас они казались ей тюрьмой, из которой не было выхода. Подсознательно Вивиан вспоминала момент, который определил ее жизнь, ее выбор и ее борющуюся душу.
Эта привычка щелкать ногтями началась давно, с той самой холодной ночи, когда маленькая Вивиан решила, что больше не может терпеть. Она помнила, как охватывающее чувство страха и гнева переполняло ее, как будто мир вокруг замирал в ожидании какого-то решения. Она была всего лишь ребенком, но знала, что должна что-то предпринять, иначе ее жизнь и жизнь матери будут навсегда искалечены.
Пистолет отца, который он оставил, будучи нетрезвым от чрезмерного выпитого алкоголя, оказался в ее руках случайно. Вивиан всегда чувствовала, что в его присутствии что-то темное, опасное, словно тень, следовало за ней. Отец нередко возвращался домой в стельку пьяным, и каждый его приход наводил ужас на ее душу. Громкие крики, раскаты гнева – это было нормой. Он не просто бурчал, он избивал ее мать до потери сознания. Вивиан слышала, как мать плачет, и это пронзало ее сердце леденящим холодом.
Тогда, в тот зловещий вечер, маленькая Вивиан тихонько подошла к тому месту, где отец случайно оставил свое оружие после смены – он работал охранником. Пистолет, массивный и страшный, был его неприметным спутником, и когда она схватила оружие, то ощутила, как мир вдруг перестал вращаться. Она почувствовала мощь, но эта мощь напоминала ей о времени, когда слабость заставляла замирать от страха. За окном уже царила ночь, но внутри нее угрожающе светилось желание изменить ситуацию.
В тот момент Вивиан всеми силами хотелось положить конец насилию. Один выстрел, и все это может закончиться. Она думала о своей матери, о том, как та страдает. Вивиан не осознавала, что разрушается не только физическая боль, но и душевные страдания. Она знала, что дело не в том, кто оказался справа или слева; дело было в том, что у них не было выбора.
Один выстрел изменил ее жизнь раз и навсегда. Вивиан почувствовала, как пистолет выскользнул у нее из рук, когда увидела, как отец падает, и время словно замерло. Не было ни радости, ни облегчения – лишь пустота.
Отец умер. Мать Вивиан долго не знала, что делать. Она стерла отпечатки пальцев своей дочери с пистолета, нанесла свои и взяла всю вину на себя. Мать несла тайну, которую хотела спрятать от окружающих. Она отправилась в тюрьму, закрывшись в клетке, как в зоопарке, где не оставалось никакой свободы. Ответственность за смерть мужа висела на ней, словно свинцовая гиря. Вивиан осталась беззащитной, в неведении, потерянной и одинокой, как противостояние самого хаоса.
Жизнь оказалась суровой учительницей. Не в силах справиться с горем и чувством вины, мать закончила свои дни, выбрав один из самых трагичных путей – свела счеты с жизнью, оставив дочь на произвол судьбы.
Вивиан осталась одна, как призрак, скитающийся в забытых коридорах своего детства. Глубокая утрата оставила в ее сердце огромную дыру, и несмотря на то, что она еще была молода, девочке пришлось взять на себя груз, который никто не должен был носить.
Сейчас она стояла у окна, прислонившись к холодному стеклу. Вечернее солнце все еще сквозило через редкие облака, окрашивая небо в яркие оттенки оранжевого и розового, но для Вивиан этот свет казался мрачным и чуждым. Она не могла оторвать взгляд от темного горизонта, где, казалось, скрывались ее страхи и кошмары. Ближайшие часы перерастали в бесконечность, и каждый звук, доносящийся из-за окна, заставлял ее сердце биться быстрее.
Зейн Де Хаан. Это имя вызывало у нее дрожь в коленях, как будто само произнесение его нарушало некий запрет. Мужчина, который стал олицетворением ее самых глубоких страхов, – ловкий манипулятор, хладнокровный человек без совести, каждый миг которого был пропитан жаждой власти и контролем. Его умение принимать неожиданные решения делало его опасным противником. И в данный момент все мысли Вивиан крутились вокруг того, что именно задумал этот человек, когда решился прийти к ней.
Раздался звук, который заставил ее сердце подпрыгнуть, – стук в дверь. Вивиан замерла на месте, глаза ее расширились, а внутри все замерло. Это был он. Несколько мгновений в ней боролись желание открыть дверь и противоречащее желание скрыться от его взгляда. Она сделала глубокий вдох и постаралась привыкнуть к мысли: только Богу известно, что задумал этот маньяк.
Вивиан медленно отвела взгляд от окна, словно пробуждаясь от кошмара, и решительно подошла к дивану. Ее сердце бешено стучало в груди, но сейчас это был не страх – то была решимость. Торн знала, что приближается к пределу, и только она могла остановить этот кошмар.
Словно по команде, ее рука нащупала холодный металл пистолета, который она спрятала под подушкой. Момент на мгновение замедлился, когда детектив потянулась за ним. Каждое движение казалось весомым, как будто воздух плотнел и сгущался вокруг. Пистолет чуть скользнул в ее руке, и она крепче сжала рукоять.
Звуки стука в дверь становились все настойчивее, каждый удар был похож на призыв, требующий внимания. Как будто Зейн Де Хаан сам стучал не только в дверь, но и в ее рассудок, пытался проникнуть в самые глубины ее страха.
Стучащее сердце замирало от очередного удара в дверь, и Вивиан почувствовала, как охватывающее напряжение сковывает ее тело. Она осторожно подошла к двери, торопливо сглотнув комок, застрявший в горле. Взгляд ее сосредоточился на глазке – небольшом отверстии, через которое можно было заглянуть в коридор. Она наклонилась с надеждой увидеть знакомое лицо, но вместо этого увидела лишь синюю кепку, плотно закрывающую лицо человека, стоящего на пороге.
– Кто это? – настороженно спросила Вивиан, ее голос прозвучал чуть строго, чтобы скрыть внутреннюю дрожь.
– Вам посылка, мэм, – ответил голос снаружи, звучащий обыденно и нейтрально, но с долей настойчивости, которая заставила ее насторожиться.
Каждое слово, произнесенное этим голосом, поднимало в ней волнение. Она знала, что нужно быть осторожной, тем более когда в ее жизни вновь появился Зейн Де Хаан, о котором она все время думала.
– Оставьте за дверью, – произнесла Вивиан, стараясь подавить волнение.
– Тут нужна ваша подпись, – настаивал курьер, и в его тоне чувствовалась легкая настороженность, как будто он пытался выведать ее намерения.
С каждым мгновением ее решимость начинала дрожать.
«Что, если это подстава?» – мысль промелькнула в голове, как опасный шепот.
Вивиан спрятала пистолет за пазуху, чтобы не испугать курьера, но тревога никаким образом не отпускала ее. Каждый удар сердечного ритма резонировал с тишиной, окутывающей квартиру. Она снова прижалась к глазку. Мужчина стоял неподвижно, поджидая ее реакции, и Торн ощущала, как напряжение в воздухе становится почти осязаемым. Чудилось, будто сама тень покоится на его фигуре, словно предвещая что-то зловещее.
Ее разум метался между возможными сценариями – от беспечности курьера до неожиданных действий Зейна. Торн знала, что нужно открыть дверь, но страх глубоко засел в ее подсознании.
Вивиан сделала глубокий вдох, стараясь взять себя в руки, но тело ее предательски замерло на месте. Внутренний шепот предупреждал о том, что враг может скрываться под маской безобидности.
«Что, если это действительно Зейн или кто-то из его сообщников?»
Вивиан все еще не могла знать, чего от него ожидать, и это вызывало нестерпимое ощущение беспомощности.
– Я не могу вас впустить, – наконец произнесла она, стараясь, чтобы в голосе прозвучала решимость. – Оставьте посылку. Я не собираюсь ничего подписывать.
В ответ последовало молчание. Вивиан замерла, вслушиваясь в тишину, когда солнечные лучи начали падать сквозь окна, придавая комнате непривычный оттенок тепла. Но это тепло не смогло развеять страх, обостряя каждую ее мысль.
Рука все еще крепко держала пистолет. Вивиан просто должна была продолжать говорить, дышать, бороться за свою жизнь и безопасность.
– Хорошо, я оставлю посылку здесь, – произнес курьер, и в его голосе звучало легкое беспокойство, словно он не хотел задерживаться дольше, чем нужно. После этих слов послышался характерный шорох бумаги и картонных коробок, а затем – шаги, удаляющиеся по коридору. Вивиан прислушалась, пока звуки не утихли, и, убедившись, что курьер действительно ушел, почувствовала, как напряжение покидает ее.
Она медленно открыла дверь, осторожно поворачивая ручку, чтобы не издавать лишних звуков. Опуская взгляд, заметила, как свет из коридора мягко лился в ее маленькую квартиру, заполняя пространство теплой и привычной атмосферой. Сначала она только приоткрыла дверь, скрипнули петли, но затем решительно толкнула ее шире, впуская в дом этот легкий поток света.
В коридоре было тихо – лишь учащенное дыхание Вивиан наполняло воздух. Она шагнула на порог, ощущая, как холодный пол касается ее босых ног, подавая сигнал о том, что пора возвращаться к реальности. Она перевела взгляд на посылку, лежащую на полу, запакованную в коричневый картон.
Но внезапно кто-то с силой открыл дверь, и она резко распахнулась, ударившись о стену. Вивиан вздрогнула, ее сердце забилось быстрее. В проеме двери появился человек, его силуэт был смутным на фоне яркого коридорного света.
– Привет, детектив Торн! – громко произнес человек, снимая синюю кепку с головы и обводя взглядом комнаты. Это был Зейн Де Хаан, он был тем самым курьером, и в его глазах сверкали уверенность и легкая игривость, которые не предвещали ничего хорошего.
Не успев опомниться, Вивиан почувствовала, как ее затолкнули в глубь квартиры. Пистолет выпал и закатился под тумбу. В груди забилось сердце, и детектив инстинктивно отвернулась от гостя, пытаясь защититься. Ее мысли метались между удивлением и страхом.
Зейн, закрыв дверь на замок, остановился и обернулся к ней с озорной улыбкой. Он явно не собирался объяснять свои действия.
– Ты здесь одна? – начал Де Хаан, делая несколько шагов к ней, словно пытаясь максимально сократить расстояние. Вивиан ощутила, как что-то тревожное повисло в воздухе.
– Да, одна, как ты и хотел. – Она сделала несколько шагов вперед, чтобы встать почти вплотную с Зейном. – Я выполнила условия, теперь твой черед.
– Все доказательства в посылке, – произнес Зейн, кидая легкий взгляд в сторону коробки, которая по-прежнему лежала на полу. Ее картонный борт слегка помялся, как будто скотч не выдержал веса того, что содержалось внутри. Де Хаан смотрел на Вивиан с выражением самодовольства, его губы слегка ухмылялись, будто он испытывал какое-то тайное удовольствие от ситуации.
Вивиан, не отрывая взгляда от сумки с доказательствами, оценила, как она выглядит в его глазах. Совершенно не учитывая ее чувства, он будто играл в игру, зная, что у Торн выбора немного. Нельзя было доверять человеку, который слишком долго плыл в водах преступности и тьмы.
– Хорошо, но сначала…
Внезапно Вивиан резко достала наручники из кармана своего кардигана, ее действия были стремительными и уверенными. Она ловко прицепила один конец к запястью Зейна и, не медля ни секунды, второй конец застегнула на батарее, которая находилась в углу помещения.
Послышался его надменный смех, который раздался в тишине, как будто гость наслаждался ее решением.
– Очень предсказуемо, Вивиан, – произнес он с легким налетом насмешки, его глаза искрились, как будто Зейн знал, что так будет. – Не думал, что ты любишь играть в ролевые игры.
– А ты думал, я отпущу тебя после того, как ты явился ко мне? – с достойным тоном ответила она, ее голос был полон уверенности, но в то же время в подсознание закрадывалось сомнение.
Звякнули наручники, звук разразился в воздухе, как предвестие ее решимости. Запястье Зейна прижалось к батарее, а упругий металлический звук только подчеркивал новые обстоятельства. Вивиан сделала шаг назад, наблюдая за ним, как за хищником, прижатым к стене.
Зейн прищурился, по-прежнему при этом смеясь, но в его глазах было что-то другое – легкая нотка удивления, как будто даже он не ожидал, что она рискнет так радикально.
– Ты не совсем верно расставляешь приоритеты, – произнес он, глядя на ее лицо, в котором сквозило недовольство. – Это так неумно, Вивиан.
Она не ответила. Детектив кинулась к коробке, ее сердце стучало от волнения. Она опустилась на колени и принялась срывать упаковку, ее руки быстро работали, словно спеша открыть нечто важное. Каждый момент ожидания казался вечностью.
Наконец, когда упаковка исчезла, ей предстало содержимое. Внутри находились несколько файлов, толстая папка и USB-накопитель.
Вивиан медленно вытащила флешку из коробки. Холодный металл в ее руках словно напоминал о важности момента. Она вставила его в порт своего ноутбука. Устройство сразу же распознало флешку, и на экране появилось окно с несколькими файлами. Ее сердце забилось быстрее, когда она быстро нашла нужный видеоматериал.
Собравшись с мыслями, кликнула на файл, и на экране включилась запись. Вивиан потянулась к клавишам управления, выставляя изображение на полный экран.
Видео показывало темный пейзаж: кромешная ночь, слегка мерцающий свет фонаря освещал одно лишь место – уединенные склады, где темная фигура сливалась с тенью. Вивиан прикусила губу, ее напряжение нарастало, когда в кадре появился рыбак, который, казалось, был погружен в свои мысли, игнорируя окружающий его мир.
Неожиданно вторая фигура заслонила собой свет, и видно было, как она стремительно нацелилась на жертву. В момент нападения Вивиан почувствовала, как ее дыхание стало прерывистым. Убийца нанес удар, и в этот миг видео стало сосредоточено на его действиях. На секунду, когда луна пробилась сквозь облака, Торн разглядела силуэт, но его черты остались расплывчатыми.
Вивиан прижалась ближе к экрану, стараясь различить каждую деталь. И тогда она заметила его левую руку. Убийца с силой воткнул нож в шею рыбака, и это движение было зафиксировано в каждой детали. Этот единственный момент, когда блик света упал на его конечности, стал решающим. Это стало важным доказательством.
Зейн внимательно следил за ее действиями с восторгом и напряжением. Его дыхание стало чуть громче, когда он увидел, как Вивиан судорожно пытается сосредоточиться на изображении.
– Ты видишь, как он действует левой рукой? – произнес Де Хаан тихо, не отводя взгляда от экрана, когда Вивиан снова откинулась назад, переведя дух.
– Откуда у тебя эти записи? – насторожилась детектив.
– У меня есть свои источники, – уверенно ответил Зейн.
– И ты решил просто так мне это выложить? – ее голос звучал твердо, и она могла бы добавить еще множество вопросов, но решила дать ему шанс объясниться.
– Мне показалось, что если кто и сможет использовать эти данные, так это ты. – Он слегка наклонил голову так, словно бы эта ситуация его не смущала.
Вивиан напряглась, пытаясь проанализировать слова. Она знала, что его намерения не могли быть совсем уж бескорыстными, но в то же время в голосе Зейна звучала искренность.
– В любом случае это не меняет обстоятельств, – кислым тоном произнесла Вивиан. – Ты сбежавший преступник. И то, что мы с тобой здесь мило болтаем, делает меня соучастницей.
Зейн сжал челюсти и замолчал, обдумывая ее слова. Напряженная тишина заполнила комнату, и он понимал, что совсем не надеялся на ее прощение или одобрение. Вивиан равнодушно наблюдала за ним, ее лицо не выражало ни страха, ни жалости. Она была детективом, и в ее мире не было места темным секретам и неоправданным рискам.
– Да, я преступник, – тихо произнес Де Хаан, но его голос все еще оставался уверенным. – Но я пытаюсь разобраться в ситуации.
– И как ты себе это представлял? – Она не сдерживала иронии. – Прийти ко мне с уликами и думать, что я поверю тебе?
– Я понимаю, как это выглядит, – сказал Зейн, его тон стал грубее. – Но…
Вивиан отошла на шаг назад, пытаясь отстраниться от ситуации. Она знала, что у нее есть своя работа и что большинство людей воспринимает подобный альянс без вопросов. Но сейчас она чувствовала внутреннее сопротивление.
– Если ты действительно хочешь помочь, – произнесла Торн, – не тяни меня в свои дела. Я не буду покрывать твои ошибки, Зейн. У меня свои принципы, и я не собираюсь их нарушать, даже если это значит потерять возможность найти правду.
Зейн, осознавая, что ее слова ставят под сомнение его намерения, все же продолжал пытаться убедить детектива в своей искренности.
– Я могу помочь тебе разобраться в этом, но мне нужна твоя помощь, – упорно настаивал он, его взгляд был уверенным.
– Нет. Я звоню в полицию. – Она схватила телефон.
На лице Зейна заиграли желваки, взгляд наполнился неким холодом, он был зол, но она не обратила на это внимания.
– Ты можешь пожалеть об этом, – он словно прорычал эти слова.
– Ты не понимаешь, в какие сложности впутываешь меня, – произнесла она, все еще держа дистанцию. – Все твои игры с огнем могут закончиться катастрофой для меня. Я не хочу рисковать всем ради твоих сомнительных связей и подозрительных источников.
Зейн выпрямился, его выражение лица стало серьезным и отстраненным.
– Ты ведь сама знаешь, что это не просто игра. Этот человек убивает от моего имени. Он порочит его! – внезапно вспыхнул Зейн не свойственной ему реакцией, но спустя секунду он успокоился, выдохнув.
– Твое имя и так опорочено! – резко ответила Вивиан, чувствуя, как ее гнев и разочарование достигли предела. – Ты известен на всю Нуборию как беспощадный серийный маньяк! Куда уж хуже!
Зейн застыл в немом шоке, не ожидая такого резкого ответа. Она видела, как его глаза затуманились от сочетания боли и обиды, но не чувствовала понимания.
– Я не буду сотрудничать с убийцей! – продолжала она, не желая уступать, и нажала на телефоне кнопку вызова.
– Но ты ведь даже не попыталась найти мотивов убийств, – произнес Зейн. – Какой ты после этого детектив? – Его обидные слова на секунду заставили задуматься Вивиан. – Но я оставлю это здесь. Может, хотя бы это раскроет тебе глаза. – Он указал на папку с документами.
Вивиан отвернулась от Зейна, не желая больше разговаривать с ним, испытывая нарастающее огорчение и усталость от его непредсказуемости. Спустя секунды ей нужно было вернуть фокус. Она приложила телефон к уху, надеясь, что звонок в полицию даст ей хоть какое-то успокоение. Послышались гудки, и Торн начала настраиваться на разговор с оператором, когда внезапно ее внимание сосредоточилось на окружающей тишине.
Сначала она не обратила на это внимания, думая, что вправе провести несколько минут в уединении, привести свои мысли в порядок. Но чем дальше она уходила в свои размышления, тем более зловещей становилась эта тишина. Непривычный холодок пробежался по спине, когда почувствовала, как легкий ветерок подул из открытого окна, поднимая занавески, словно шептал о том, что произошло.
Обернувшись, Вивиан неожиданно наткнулась на наручники, которые остались одиноко висеть на батарее. Сердце ее заколотилось, и в одно мгновение она поняла, что именно это означало. Зейн сбежал. Снова. Прямо у нее из-под носа, оставив ее без объяснений и с горьким осадком разочарования.
Она резко выбежала в коридор, ее шаги отдавались громко, словно выражали внутренний хаос. Коридор встретил ее пустотой, которая казалась непривычной и нездоровой. Вдоль стен молчаливо тянулись двери с номерками.
– Зейн! – закричала она, голос раздавался пустым эхом, но никто не ответил. Появлявшаяся в сознании мысль о сбежавшем преступнике все больше давила на нее, отнимая уверенность. Вивиан снова посмотрела по сторонам, охваченная тревогой, но коридор оставался прежним – неприступным и молчаливым, как будто не хотел открывать свои тайны.
Недовольная собой и ситуацией, она, наконец, вернулась в квартиру, ощущая, как надежда покидает ее с каждым шагом. Внутри квартиры уже не было прежней атмосферы – она стала настолько тяжелой, что Вивиан не хватало воздуха. Каждый угол напоминал о том, что ее скорость и инстинкты оказались напрасными.
Обливаясь горечью, она посмотрела на наручники, висевшие на батарее, – этот металлический звук, застывший в воздухе, теперь звучал в ее ушах как предательство. Как она могла его упустить?
Что-то угрожающее затаилось в ее сознании. Вивиан знала, что теперь, когда Зейн снова на свободе, все только начинается. Зная его привычки, она понимала, что он может вернуться, а может и не вернуться. Поджимая губы, детектив сосредоточилась, нужно было быстрее найти его – время играло против нее. Торн должна была распутать эту необычную паутину, пока не стало слишком поздно.
Вивиан посмотрела на папку с документами, которую оставил Де Хаан, словно она была раскаленным углем, а не стопкой обычной бумаги. Внутри Торн вспыхнул конфликт, раздирая детектива на части: она металась между профессиональным долгом и стремлением сохранить свою безопасность. Но в тот момент, когда вопрос о доверии к Зейну вновь всплыл в сознании, будто вспышка молнии во тьме, она приняла решение, которое успокоило.
Вивиан направилась в ванную. Комната была небольшой, но уютной. Она включила свет, который мягко осветил стены, напоминая о уединении. Верхняя полка над раковиной была заставлена флаконами с косметикой и уходовыми средствами, но сейчас Торн была не заинтересована в их использовании. Взгляд детектива сосредоточился на зеркале, отражающем ее лицо, уставшее и полное размышлений.
Она поставила руки на края умывальника и посмотрела на себя, чувствуя, как в груди нарастает тяжесть. Смысл ее работы всегда заключался в том, чтобы защищать людей, но сегодня она ощутила, что нужно рисковать снова, погружаясь в мир преступности и тьмы, с которыми детектив уже слишком долго боролась.
Вода в раковине начала течь, создавая привычный звук, который поглощал пространство и помогал немного отвлечься от нарастающей тревоги. Она вдохнула и наклонилась к потоку воды, стремясь отвлечься. Как бы Вивиан ни старалась унять эмоции, мысли о Зейне и его просьбе о помощи продолжали плотно сидеть у нее в голове.
– Зейн Де Хаан, – произнесла шепотом его имя, как будто оно было заклинанием, которое могло разрушить ее мир. – Что же ты задумал?
Зачем он предложил ей помощь? Зейн сильно рисковал, придя сюда, но все же пришел. Почему? Можно ли доверять убийце? Ее инстинкты кричали, что это – ошибка.
Сделав еще один глубокий вдох, Вивиан погрузила руки в теплую воду, чувствуя, как та прогревает ее и успокаивает. Нужно было очиститься от давления, которое на нее оказывали обстоятельства и собственные сомнения.
Сидя на краю ванны и пропуская капли воды между пальцами, она задумалась о том, как избежать встречи с Зейном. Ей не нужны были проблемы, связанные с преступником. Она вновь вспомнила его неопределенный взгляд, когда Зейн упоминал о том, что за его действиями стоит нечто большее.
Но она знала: правильные решения не всегда приносят спокойствие. Может, это и было ее проклятием – искать правду, когда вокруг царила тьма. Вивиан вновь подняла голову и посмотрела на отражение в зеркале. Она пообещала, что не даст себя втянуть в его игры, даже если это означало, что она может упустить важную подсказку в деле.
Только время покажет, насколько это было правильным выбором. Она резко встала, выключила воду и, сделав шаг к выходу, осознала, что ее собственные решения порой становятся наиболее трудными, чем противостояние реальным преступникам. В ванной ей стало легче, но внутри оставалась тень неопределенности. Вивиан решила, что пока отложит вопросы о Зейне и сосредоточится на своем расследовании, не позволяя Де Хаану разрушить ее устоявшийся порядок.
– То есть вы утверждаете, что на вас напали сзади, и после этого вы проснулись в сортире в тюремной робе? – в пятый раз спрашивала Вивиан, потирая виски от перенапряжения.
Помещение, где она проводила допрос, было небольшим и довольно душным. Серые стены, обклеенные старыми плакатами о правилах поведения в полиции, казались ей удушающими, как и сама атмосфера. На столе перед ней лежали бумаги с записями допроса, а также ее собственные заметки – неясные каракули, отражающие ее внутренние мысли.
День выдался очень суматошным. Первое, что она сделала утром, – погрузилась в просмотр записей с видеокамер, которые находились в районе тюрьмы. Она нашла лишь момент, где машина охранника выезжает с парковки и теряется где-то в лесу. Вивиан сделала заметку, что нужно проверить эти окрестности, но предчувствие подсказывало ей, что это бесполезно.
Затем была встреча с начальством. Отчет об убийстве рыбака оказался не просто формальностью – ее жестко отругали за якобы невыполнение должностных обязанностей. За последние несколько месяцев Вивиан зарекомендовала себя как детектив, который ставит высокие планки и часто находит решение. Но в этот раз все шло не по плану, и ее коллеги демонстрировали недовольство, увеличенное давлением из-за нагрузки в работе. Детектив не решилась рассказать начальству о встрече с Зейном, подумав, что разберется с этим сама.
И последней каплей стал допрос охранника тюрьмы, который говорил о том, что ничего не помнил. Его невнятные ответы только усилили ее недовольство: он не только не мог рассказать о дне нападения, но даже не помнил дату.
Вивиан прикрыла глаза на мгновение, пытаясь сосредоточиться и собрать мысли. Легкие нажатия на виски помогали лишь на секунды, не больше. Она открыла глаза и взглянула на охранника, который, казалось, не понимал произошедшего.
– Вы уверены, что у вас нет ничего, о чем стоило бы сообщить? – спросил Джонни, который тоже присутствовал на допросе.
– Я вам уже все сказал, – буркнул охранник, явно уставший от беседы. – Я просто делал свою работу.
«А работа у вас, похоже, не очень хорошо выполняется», – подумала она, но при этом не стала высказывать свое неодобрение.
Вивиан вновь потянулась к своему блокноту с записями и зачеркнула карандашом строчки. Это была ее последняя попытка выяснить, не упустила ли она что-то важное.
– Но ведь у вас есть записи с камер. Там должен быть какой-то след, – настаивала детектив по мере того, как ее нервозность накапливалась.
Вопрос за вопросом она приближалась к своей грани, за которой все становилось только более запутанным. Она могла бы узнать, что произошло, но сейчас явно стояла на месте, как будто вязла в болоте.
Охранник развел руками в безнадежном жесте.
– Я не знаю, что вы хотите от меня. У меня нет ответов.
С тех пор как началась эта суматошная неделя, Торн только уставала от неуверенности, и вопрос о том, что могло произойти и как все это связано с делом, теперь затмевал рассудок. Ее инстинкты подсказывали, что что-то явно не так, и Вивиан понимала, что продолжать допрос – значит лишь тратить время.
Она собрала бумаги, оставляя охранника с мыслями о том, как много нужно сделать и как мало у нее информации. Джонни остался в допросной, уверив напарницу, что добудет информацию.
Выйдя в коридор, Вивиан почувствовала резкое головокружение, и внезапно все вокруг поплыло в глазах. Как будто реальность начала постепенно терять свои очертания, и она оказалась в плену мгновенной неуверенности. Сложные мысли о Зейне и его побеге сжимали ее разум, давили тяжелыми облаками тревоги на сердце.
В этот момент, когда ее ноги все еще находились на грани стабильности, она столкнулась с кем-то. Столкновение было не сильным, но достаточным, чтобы отвести ее от центра тяжести. Вивиан попыталась удержать равновесие, но было уже слишком поздно – она почувствовала, как потеряла опору.
Папки с бумагами, которые Торн держала в руках, выскользнули у нее из пальцев и с глухим треском упали на пол, разлетаясь в стороны, словно тихо кричащие о ее неосторожности. Листки бумаги, прежде заполненные буквами и цифрами, отразили всю ее хаотичную работу: допросы, отчеты, факты о Зейне. И теперь они разлетелись, закручиваясь в воздухе, создавая волнение среди тишины коридора.
Перед ней стоял Алистер Броди с недоуменным выражением лица, не успевший даже отпрянуть, когда она столкнулась с ним. На журналисте была белая рубашка, рукава закатаны по локоть, а первые две пуговицы расстегнуты. Его глаза расширились от удивления, а на лбу сквозил легкий слой пота, словно Алистер тоже испытывал панику от неожиданного столкновения.
– Простите, я… – начала Вивиан, одновременно пытаясь собраться и поднять свои бумаги с пола.
Ей было неловко, и этот момент показался смущающим на фоне всей уже существующей неразберихи. Устранение маленькой ошибки казалось задачей с непомерным весом, когда мысли о Зейне все еще кружили вокруг.
Алистер, по-прежнему ошарашенный, шагнул к ней, чтобы помочь. Он наклонился и подхватил несколько листков. Вивиан почувствовала, как ее лицо краснеет от растерянности и внутреннего стыда за такую неуклюжесть.
– Все в порядке? – спросил он, выпрямляя спину, и в его голосе звучало нечто ободряющее.
Вивиан кивнула, стараясь собраться с мыслями, которые в очередной раз распадались на куски.
– Да, все хорошо. Просто немного… Не важно, – произнесла она, пытаясь избавиться от ощущения, что этот момент был слишком незначительным на фоне ее текущих проблем.
Она наклонилась, чтобы собрать оставшиеся бумаги, и в этот момент взгляд Алистера встретился с ее. В его глазах было нечто большее, чем просто случайное беспокойство, – ей показалось, что он будто рассматривает ее, понимая, что здесь происходит гораздо больше, чем просто столкновение. Эта искра понимания пробежала между ними, вызывая желание поделиться всем, но еще было слишком рано.
– Детектив Торн? – Журналист ее узнал, и в его голосе прозвучал элемент уважения, который она не ожидала услышать в этой ситуации.
– Алистер Броди, – ответила она, выпрямляясь и принимая бумаги из его рук. У нее возникло легкое чувство признательности к нему за то, что он с готовностью помог. Даже в такой неловкой ситуации его присутствие оказалось поддержкой. – Что вы здесь делаете?
– Пришел брать интервью у одного заключенного, а у вас, вижу, дела не очень, – произнес он, и голос стал серьезнее, его наблюдательный взгляд не оставлял места для сомнений. – Зейн Де Хаан натворил немало дел, не так ли?
Вивиан тяжело вздохнула, зная, что ей не хочется обсуждать свои проблемы на публике. Но ее инстинкт подсказывал, что этот человек может помочь, если она только сумеет обнажить ситуацию так, чтобы не потерять привлекательно собранный вид детектива.
– Вы что-то знаете о нем? – произнесла она, стараясь переключить внимание на важные моменты.
– Давайте так, детектив. Я сейчас немного тороплюсь, но сделаю вам предложение: я вам даю информацию о Зейне, а вы мне кое с чем поможете. Идет?
Вивиан прикусила губу, размышляя над его предложением. В голове у нее метались мысли: будет ли правильным помогать журналисту? Она знала, что информация может иметь большую ценность как для нее, так и для Алистера – но какие будут последствия? Вивиан понимала, что работа журналиста заключается в том, чтобы выудить правду; и в мире, в котором она находилась, уверенность в том, что все будет под контролем, казалась крайне зыбкой.
– Хорошо, – наконец произнесла Торн, решив, что риск стоит того. Она не могла упустить шанс получить важные сведения.
– Встретимся завтра в казино «Серебряный тигр», – ответил Алистер, уже собираясь уходить, и его тон ясно давал понять, что он считает эту встречу важной и неизбежной.
– В казино? Но почему именно там? – воскликнула Вивиан, пытаясь задержать его, ее любопытство возросло.
Алистер обернулся, сделав пару шагов назад, и засиял белоснежной улыбкой, что резко контрастировала с его смуглой кожей, как лунный свет на темном фоне.
– Там очень весело, – с легким сарказмом произнес он и после этих слов подмигнул, будто предвещая, что жизнь не так уж плоха. Затем, чуть наклонив голову, он зашагал уже обычным шагом, словно сваливая с себя все заботы.
– Весело, ну как же, – усмехнулась Вивиан, ей стало немного легче после встречи с журналистом. Его игривый, но деловой подход вселил в нее определенную надежду, а разговор помог разрядить обстановку, хоть и на мгновение.
После долгого рабочего дня Вивиан наконец-то вернулась домой. Узкие улочки Серемора постепенно погружались в вечернюю тишину. Она купила продукты для ужина, ее любимое занятие – кулинария – позволяло расслабиться и отвлечься от профессиональных забот. В этот раз детектив решила порадовать себя чем-то особенным – насыщенным и вкусным блюдом, которое напомнит о простых радостях жизни.
Войдя в квартиру, она поставила пакет с продуктами на тумбу у двери и направилась к раковине, чтобы помыть руки. Приятная прохлада воды мгновенно сняла напряжение после долгого дня. В своих мыслях Вивиан прокручивала все детали расследования, образы зловещих событий и ее взаимодействие с Зейном. Завтра предстояло встретиться с Алистером, и это добавляло еще каплю волнения в ее будни.
После Вивиан вновь взяла пакет с продуктами. Но вдруг что-то соскользнуло с тумбы и в падении с глухим стуком ударилось об пол. Сердце на миг замерло – она быстро наклонилась, чтобы проверить, что именно упало.
Когда Торн увидела этот предмет, ее взгляд наполнился удивлением: это был конверт с документами, который принес Зейн. Она совершенно забыла о нем на фоне всех недавних тревог.
Вивиан почувствовала, как вселенная словно подталкивает ее к этому моменту. Волнение нарастало – сейчас самое время открыть его. Она аккуратно порвала край конверта и вытащила содержимое.
На свет вынырнула старая, слегка пожелтевшая фотография. На ней дюжина детей стояли вместе напротив здания с вывеской, на которой была надпись: «Приют Серемора». Вивиан не сразу поняла, что ее осыпало слоем воспоминаний. Она прищурилась и вгляделась в лица ребят, и вдруг сердце бешено заколотилось: среди них она узнала себя и мальчика, который был ее единственным другом на тот момент. Его звали Энтони. Даже на фотографии они стояли вместе, держась за руки, словно были одни против всего мира.
Ввиан вспомнила их первую встречу: она увидела, как после издевок приютских мальчишек он лежал на холодном полу, тихо плача. В знак успокоения Вивиан протянула мальчику леденец и одарила его улыбкой. С этого момента они не расставались ни на секунду, защищали друг друга. Но по достижению совершеннолетия жизнь разлучила их. Вивиан отправилась в полицейскую академию, а путь Энтони был неизвестен.
Вивиан почти прослезилась, вспоминая те теплые дни, проведенные с другом, но сдержалась. Она задумалась, глядя на фотографию. Вопрос будто эхом гремел в ее голове: «Откуда у Зейна фотография детей из приюта?»
Эта мысль будоражила, заставляя сердце стучать быстрее.
Зейн, человек, оказавшийся в центре шокирующих событий, мог знать что-то, о чем Вивиан даже не подозревала. Почему он держал у себя такую старую фотографию? Это было не просто случайное совпадение – она ощущала это инстинктивно. Возможно, у него были какие-то связи с прошлым, о которых она ничего не знала.
В биографии Де Хаана было написано, что он жил в приюте. Но странное несоответствие фактов привлекло ее внимание: когда она проверяла списки детей, зарегистрированных в этом приюте в те годы, имя Зейна отсутствовало. Это настораживало.
Как мог Зейн не быть в списке? Приют в Сереморе был единственным в округе; все дети, которых там держали в те годы, тщательно документировались. Если он действительно провел часть своего детства в этом учреждении, то его имя должно было быть в архивах. Вивиан вспомнила, как внимательно она просматривала их, когда вела дело Де Хаана, – не было никаких следов его пребывания. Тогда ей показалось это очень странным, но спустя время Торн забыла об этом, и ничто больше не напоминало ей.
Эта находка только усилила ее любопытство. Если бы Зейн жил в приюте, то какой-то документ или по крайней мере свидетельство об этом должно было оставаться. Возможно, он просто не числился в списках из-за какой-то административной ошибки? Или, возможно, провел свое детство в другом месте, а затем, когда его отправили в Серемор, его имя не внесли в официальные документы?
С другой стороны, это могло быть и чем-то более темным. Вивиан почувствовала холодок, пробегающий по спине. Что, если Зейн пытался скрыть что-то другое? Или, наоборот, раскрыть? Эти мысли беспорядочно сновали в ее голове, подталкивая к новым, еще более тревожным вопросам.
Но что же он пытается ей сказать? Вивиан намеренно обдумала все разговоры, которые они вели, его слова, его взгляд. Она проанализировала каждую деталь, которые казались незначительными в тот момент, но теперь начали складываться в общую картину. Возможно, Зейн знал что-то важное о событиях в Сереморе, о которых она даже не догадывалась. И возможно, эта тайна была связана с его прошлым, с его жизнью в приюте.
Выход был только один: вновь встретиться с Зейном. Это было опасно, особенно после его проникновения в ее дом и недавней встречи. Но жажда детектива узнать правду пересиливала здравый смысл. Вивиан понимала, что эта встреча может стать не только ключом к разгадке ее собственных вопросов, но и возможным шагом в помощи самому Зейну, который, казалось, прятал тьму в своей душе.
Она потянулась к другим бумагам в конверте, о которых почти забыла в своих размышлениях о фотографии. Вытянув несколько досье, она остановилась на мгновение, когда увидела их заголовки. Это были имена жертв Зейна, они запечатлелись в ее сознании, как колющее напоминание о том, что Де Хаан – убийца.
Вивиан быстро просмотрела страницы, и ее сердце забилось быстрее. Каждое досье содержало информацию о шести жертвах, их личные данные, обстоятельства смерти и краткие описания событий, которые случились до их исчезновения. Она почувствовала, как холодок пробирается по спине.
Что, если все эти жертвы были связаны между собой какой-то осью, центром, которым мог быть Зейн?
Детектив Торн знала дела жертв Зейна, но, когда она уже хотела отложить документы, ее взгляд зацепился за одну неприметную строчку. У всех этих людей было одно сходство: они все судились по одному делу – делу номер 5634.
В досье не было подробностей этого дела, и Вивиан ощущала, как любопытство разгорается внутри нее. Она точно помнила, что никогда не встречала дел с таким номером, и это было непривычно. Номер дела как бы вырывался из общей картины, словно один-единственный след из здания, из которого не видно выхода. Что могло быть настолько важным, чтобы объединить этих людей в одном процессе? Разум детектива разрывало от вопросов.
Не теряя времени, Вивиан схватила телефон и быстро набрала номер Джонни, который остался в полицейском участке. К счастью, она знала, что напарник всегда был на связи и готов прийти на помощь.
– Алло! – прозвучал немного удивленный голос Джонни.
– Джонни, ты ведь еще в участке? – спросила Торн, стараясь сохранить спокойствие в голосе, хотя внутри нее уже кипели эмоции. – Достань мне, пожалуйста, из архива дело под номером 5634.
Послышался шорох бумаги, потом голос Джонни вновь раздался:
– Подожди секунду, я проверю. – Пауза затянулась, и в этот момент детектив подумала о том, почему дело с таким номером вызвало у нее так много волнений?
– Вивиан, – снова прозвучал голос Джонни, но теперь он был более настороженным. – Я не нашел этого дела в архиве. Может, ты ошиблась с номером?
Ее сердце на секунду остановилось. Возможно, это была неудача, но не могла же она ошибиться?
– Нет, я уверена, что именно такой номер, – сказала она, стараясь не дать сомнению взять верх. – Проверь, пожалуйста, еще раз. Это дело должно быть тут, просто оно может быть в другом архиве или классифицировано.
Она услышала, как Джонни начинает листать бумаги, и в это время Вивиан раздумывала о том, что именно скрывает это дело. Почему оно не числилось в открытых архивах? Возможно, там были подробности, которые кто-то предпочел бы держать в тайне.
– Я вижу только несколько дел с похожими номерами, – продолжал Джонни, но его голос теперь был более задумчивым. – Но ничего конкретного про 5634. Слушай, может, это дело засекречено или отозвано из архива?
Другие варианты возникали в голове Вивиан, но она не собиралась сдаваться.
– Если его нет в архиве, попробуй поискать информацию по другим отделам или запросить в электронных системах, – сказала она решительно. – Это может быть важно для расследования.
– Ладно, подожди. Я попытаюсь выяснить, – ответил Джонни, и Вивиан почувствовала, как напряжение слегка утихло.
Она сбросила звонок и погрузилась в свои мысли, с беспокойством и осторожностью порой возвращаясь к досье. Почему никто не хотел, чтобы они исследовали это дело? Каковы были связи всех этих жертв с тем, что произошло в Сереморе?
Находясь на перепутье, Вивиан знала, что она может оказаться в центре сложной и опасной игры. Но она была готова идти до конца, чтобы узнать правду. Жажда раскрыть тайны и понять, что находится за заговорами, придавала ей сил, несмотря на то что страх иногда проникал в ее мысли.
После того как время ожидания прошло, снова позвонил Джонни.
– Ви, я тут навел справки. Это дело с пометкой «Совершенно секретно», и, возможно, оно находится в городском архиве. Но туда без ордера не пустят.
– Черт! – вырвалось у Вивиан, когда она поняла, как близко подошла к разгадке, но в то же время оказалась в ловушке. Все эти жертвы, эта загадочная связь… И именно теперь, когда она была готова узнать правду, появился этот непреодолимый барьер.
– Нужно ли мне идти к шефу и получить разрешение на ордер? – спросил Джонни, его голос звучал настойчиво.
– Нет, это может занять время, а у нас его нет. Может, мы сможем сами как-то взять информацию?
– Но это рискованно, Вивиан. Если мы попытаемся проникнуть в городской архив без ордера…
– Я знаю! – прервала она напарника, чувствуя, как внутри все кипело от волнения и решимости. – Встретимся завтра в семь вечера у архива. Решим, что делать, на месте, – произнесла Вивиан, обрывая разговор и оставляя Джонни в недоумении.
После того как она положила трубку, в ее голове закружились мысли. Это решение было рискованным, но сомнений не было – они не могли позволить себе упустить возможность узнать правду. С каждой минутой уверенность в том, что дело 5634 скрывало что-то важное, становилась все сильнее. Если эти люди действительно имели какое-то отношение к Зейну, она должна выяснить, что произошло.
Вивиан зарядила свой ноутбук и быстро начала искать информацию о городском архиве. Даже если их планировавшееся проникновение в архив было рискованным, ей нужно было подготовиться. Она искала схемы, правила доступа, возможно, могли помочь даже разговоры с бывшими сотрудниками.
Неожиданно для себя Вивиан обнаружила на главной странице сайта архива фотографию журналиста, с которым она недавно познакомилась, – Алистера Броди. Его улыбка, запечатленная на снимке, была радостной и уверенной, но в этот момент Вивиан почувствовала, как у нее внутри все перевернулось.
Алистера Броди не просто знали в журналистских кругах; он был главным спонсором архива и активно поддерживал разные инициативы, связанные с сохранением исторических данных и правды о преступлениях. То, что она видела его лицо сейчас, вызывало у нее смешанные чувства.
– Весьма удивительное совпадение, – произнесла Вивиан, прикусив губу, пытаясь унять волнение. Ее голова кружилась от множества мыслей, но одна из них была особенно настойчива: если Алистер может помочь, то она обязана сделать все, чтобы его уговорить.
Посещение казино «Серебряный тигр» теперь казалось более значимым. Это заведение было не только известным местом развлечений, но и притоном для самых разных людей – от завсегдатаев до влиятельных личностей. Зная, что у Алистера в этом заведении могли быть свои знакомства, она понимала, что это может быть их шанс.
Казино всегда было местом, где скрывались тайны и где можно было найти множество зацепок, прячущихся за игорным азартом. Все наряды и гламур лишь прикрывали собой мрачный мир интриг и секретов. Вивиан планировала не просто встретиться с Алистером, но и подговорить его помочь в их расследовании.
«Серебряный тигр» – название говорило само за себя. Это казино было настоящим символом роскоши и азарта, где каждый элемент обстановки стремился создать атмосферу безмятежности и ожидания удачи. Его название несло в себе мощь и величие, полностью оправдывая амбициозный концепт. Вся концепция заведения играла на контрасте между блеском и тенью, притягивая гостей, как мотыльков к огню.
Чтобы соответствовать неформальному, но обязательному дресс-коду казино, который предписывал серебряный цвет в одежде, днем Вивиан потратила немало времени на поиски идеально подходящего наряда. В магазине среди множества вечерних платьев разных цветов и стилей ей удалось отыскать то, что идеально подходило к образу «Серебряного тигра». Это было платье с серебряными пайетками, отливающими блеском с каждым движением тела, и свисающими у подола нитями из бисера, которые мягко колыхались, словно сквозь невидимую воду.
Платье облегало ее фигуру, подчеркивая изящные линии тела – тонкую талию и плавные изгибы бедер. Каждый шаг заставлял пайетки сверкать, как звезды ночью. Туфли на высоком каблуке соответствовали цвету платья и добавляли элегантности образу.
Вивиан стояла напротив здания казино «Серебряный тигр», погруженная в атмосферу ожидания и волнения. Вывеска с названием заведения сияла ярким серебряным светом, который отражался в ее глазах, словно маня в свой безмятежный мир азарта. Большие буквы, обрамленные огнями, вызывали в ней одновременно трепет и страх. Она впервые в жизни посещала подобное заведение.
Погода в Сереморе, к счастью, была теплой для осеннего вечера. Небо раскрасилось мягкими оранжевыми и розовыми оттенками заката, создавая идеальный фон для вечернего выхода в свет. В воздухе витал запах свежести, придавая особую притягательность моменту. Легкий осенний ветерок приятно ласкал ее лицо, чем-то успокаивая перед тем, как она зайдет в это заведение, полное невидимых опасностей и скрытых тайн.
Чтобы защититься от вечернего холода, Вивиан накинула на плечи легкий плащ. Он был из тонкой, но теплой ткани в темном оттенке, что гармонично сочеталось с ее нарядом. Плащ мягко укутывал ее фигуру, создавая образ уверенной и неприступной женщины.
Вивиан оглядела окружающую обстановку: люди, спешащие к казино, смеющиеся пары, полные ожидания вечерних приключений. Перед входом ее сердце забилось быстрее. Что-то внутри подсказывало, что сегодняшний вечер станет решающим, и она готова была встретить все, что ждет ее за этими дверями.
Сделав глубокий вдох и собравшись с мыслями, Вивиан поправила светлые волосы, которые уложила в низкий пучок, и уверенно направилась ко входу в казино.
Когда Торн вошла в казино, людская толпа и огни поразили ее воображение. Напольное покрытие отливало красно-золотистыми тонами, а сверкающие хрустальные люстры дарили окружающей обстановке и слушателям необъяснимое ощущение праздника. Ковры, расстеленные по залу, поглощали звук шагов, но, когда Вивиан двигалась, ее наряд звучал как легкий и нежный шепот.
Здесь танцевали дикие звуки, и, несмотря на благородство обстановки, в воздухе витала щекотливая доза азарта. Гостям, разодетым в блестящие наряды, хотелось забыть обо всех своих заботах. Площадки казино бурлили азартными играми; за столами люди смеялись, громко общались, искали удачу и наслаждались каждым мгновением.
Ее взгляд хаотично искал Алистера среди потока людей, заполнивших главный зал. Вивиан сняла легкий плащ и сдала его в гардероб, чувствуя, как пространство вокруг наполняется атмосферой азартной игры и праздничного веселья. Платье из пайеток блестело при каждом ее движении, словно отражая огни, льющиеся со всех сторон.
Пройдя через входную зону, Вивиан углубилась в зал, где находились игровые столы, яркие огни и множество людей, погруженных в свои дела. Любители игры делали ставки за столами блэкджека, рулетки, другие пытались поймать удачу в автоматах, в то время как группы друзей и пары азартно обсуждали свои планы на вечер. Звуки смеха, разговоров и стуков фишек создавали музыку беспокойства и надежды одновременно.
Чувствуя волнение, которое било в ней, как волны, Вивиан старалась сосредоточиться и сдержать адреналин. Каждый раз, когда она мельком видела мужчину, внешне похожего на Алистера, сердце ее резко замирало, но каждый раз возвращалось обратно к ожиданию, когда она осознавала, что это не он.
Детектив проскользнула мимо барной стойки, где заказавшие напитки люди наслаждались игрой и легкими закусками. Уголком глаза Вивиан заметила девушку в ярком платье, смеющуюся и размахивающую руками, и невольно отвлеклась на нее. Торн прикрыла глаза и сосредоточилась на поисках журналиста, представляя, как выглядел бы Алистер в этот вечер – возможно, в серьезном костюме с немного небрежным галстуком, как она его раньше видела.
Вивиан пересекла зал, изучая лица людей, пока не заметила толпу, собравшуюся у одного из игорных столов. Сердце забилось чаще, когда она подошла ближе и увидела его: Алистер, сосредоточенный на игре в блэкджек, словно был в своей стихии. Вокруг него царила атмосфера азартного восторга, и каждый его выигрыш вызывал неистовые крики радости и восхищения толпы.
Алистер был одет в блестящий серебряный пиджак с черным воротом, который подчеркивал его элегантный стиль и придавал особую насыщенность его образу. Темные штаны гармонично дополняли наряд, создавая контраст с ярким верхом. Его волосы, темно-каштановые, с легкими завитками, обрамляли лицо, придавая ему некую игривую дерзость. А бронзовую кожу нежно окутывали огни казино. Когда Алистер смеялся, Вивиан заметила, как его улыбка ослепительно сияет, а бокал с напитком в руках искрился в огнях казино.
На большом пальце и мизинце его рук сверкали серебряные перстни, которые придавали уверенности жестам и подчеркивали его статус. Уверенная осанка Алистера и выразительный взгляд резко выделялись на фоне общего буйства игроков и зрителей. В его манере держаться видна была легкость, с которой он играл, а также фантастическое обаяние, которое, казалось, притягивало к мужчине внимание всех вокруг.
Ее сердце трепетало от волнения. Она знала, что это тот момент, когда нужно подойти к нему, несмотря на всю игру и внимание, которое он привлекал. Вивиан сделала шаг вперед, проникая в толпу. Звуки фишек, летящих по столу, и разговоры участников затихли для нее, когда Торн сосредоточила все свои мысли на приближении к Алистеру.
Когда Вивиан оказалась рядом с ним, журналист, заметив ее, мгновенно прервал разговор с окружающими и обернулся к ней с изумленным выражением лица, но тут же улыбка вновь осветила его глаза.
– Вивиан! Ты пришла! – удивленно произнес он, будто только что увидел старого друга.
Вивиан не могла не заметить неформальное обращение Алистера и на секунду опешила, но решив, что не станет выяснять это на людях, продолжила общение.
– Я тебя искала, – ответила она, стараясь удержать спокойствие в голосе, хотя в душе у нее уже разгорались эмоции. – Нужно поговорить. Это срочно.
– О чем же? – Яркая улыбка блеснула на его лице, словно Алистера забавляла серьезность, с которой пришла Вивиан. Его игривый тон казался ей неподходящим в подобной ситуации, и это только усиливало ее раздражение.
– Ты знаешь о чем, – произнесла она, слегка приподняв бровь. Внутреннее беспокойство росло, и раздражение от беспечности журналиста начинало проявляться. – У нас был уговор.
– Ах, точно! Вспомнил, – притворно подмигивая, произнес Алистер, хлопнув в ладони, как будто только что пришел к какому-то важному осознанию. – Простите, дамы и господа! Но прекрасная леди хочет поговорить со мной наедине, – добавил он, обращаясь к толпе и сделав акцент на последнем слове, что вызвало смешки и шутливые упреки со стороны мужской половины, оказавшейся вокруг.
Вивиан недовольно вздохнула, сдерживая свое раздражение. Прошло совсем немного времени с тех пор, как она вошла в казино, а он уже успел стать локомотивом этого веселого времяпрепровождения. Не желая терять больше ни секунды, детектив без лишних слов потянула Алистера к выходу из круга восторженных зрителей, игнорируя их недоуменные взгляды и подшучивания.
– Нам нужно поговорить в более уединенном месте, – произнесла Торн, когда они вышли из поля зрения толпы, все еще чувствуя его игривый настрой.
– Расслабься, Вивиан, – остановил ее Алистер, его голос звучал мягко, но с легким оттенком настойчивости. Он встал между девушкой и выходом, словно на мгновение пресекая ее стремление к разговору. – Я в курсе про наш уговор, но сначала ты поможешь мне кое с чем.
Она нахмурила брови, ощутив подступающее неудовольствие.
– Снова эти условия, Алистер? Когда же мы… – начала она, но эту гневную браваду внезапно прервало нежное прикосновение его пальца к ее губам. Вивиан опешила от такого неожиданного жеста.
– Тише, – произнес Алистер шепотом, его голос был низким и интимным, словно они были единственными людьми в этом шумном зале. – Пойдем выпьем, – снова шепнул он, но уже на ухо, что заставило ее замереть на мгновение.
Вивиан была насторожена и сбита с толку, и тем не менее его манера общения вызывала в ней внутреннее волнение, которое она не могла игнорировать. Когда Алистер, вероятно, ждал ее ответа, у Торн возникло желание протестовать против его ненадлежащего поведения, но она не могла найти слова.
С довольной ухмылкой Алистер приземлился за барный столик, и Вивиан, все еще смущенная, оказалась рядом. Бармен, уже зная его предпочтения, быстро соорудил коктейль из крепких напитков, добавив яркие фрукты и лед, создавая веселое и манящее угощение.
Алистер повернулся к Вивиан с непринужденным выражением лица и протянул ей второй бокал, глядя с легким сомнением, словно искал одобрение.
– Я на службе. Не пью, – быстро отказалась детектив, стараясь подавить непонятное волнение внутри.
Алистер слегка вздохнул и поставил бокал на стол, поджимая губы, как будто ожидая ее дальнейшего ответа. Его глаза смотрели на Торн с легким вызовом и любопытством.
– Вивиан, жизнь слишком коротка, чтобы проходить мимо наслаждений, – произнес он, кивнув на стакан, – здесь и сейчас. Поговорим о деле, но сперва – немного расслабимся.
Он говорил это так уверенно, что, несмотря на ее колебания, в глубине души Вивиан чувствовала, что Алистер прав. Марафон поиска справедливости и расследований можно было ненадолго отложить. Вздохнув, Торн взглянула на его хитрое выражение лица и, хоть и с сомнением, решила: возможно, пара минут у них есть.
– Хорошо, – произнесла она, притянув бокал ближе. – Но только один.
С этими словами Вивиан подняла свой коктейль, и Алистер ответно сделал то же самое, их бокалы встретились с легким звоном – звуком, который ощущался как момент соглашения, какой-то небольшой передышки перед бурей. Вивиан не могла не улыбнуться, ощущая, как напряжение постепенно уходит.
– Почему ты решила стать детективом? – внезапно спросил Алистер, отпив напиток из своего бокала. Его голос звучал непринужденно, но в глазах сверкнула искра интереса. Он откинулся на спинку стула, обнажая всю свою уверенность, и наблюдал за Вивиан как за загадкой, которую стремился разгадать.
Она на мгновение замялась, сдерживая спонтанный ответ. Этот вопрос всегда приводил ее в замешательство: это не то, о чем она часто говорила, и, пожалуй, в завершении ее рассуждений нередко проскальзывала легкая ностальгия.
– Ну а ты? Почему ты посещаешь такие заведения? – парировала Торн, надеясь сместить фокус с себя на собеседника. Ей было любопытно, что на этот раз он скажет.
– Ты не ответила на вопрос, – произнес Алистер, скрестив руки на груди. В его тоне звучала настойчивость, и она понимала, что он жаждал глубже узнать ее внутренний мир.
– Ты же на мои не отвечаешь, – отмахнулась Вивиан, ее голос был полон иронии. Они оба знали, что это тактический ход, что добавляло жару их беседе.
Алистер рассмеялся, его смех был мелодичным и легким, как будто это была игра, в которую они оба играли.
– Слышишь этот шум? – Он придвинулся ближе.
Вивиан прислушалась, и ее внимание окутали звуки окружающего пространства: монотонное звяканье игровых автоматов, хоровой смех, радостные вскрики удачливых игроков, аплодисменты восхищенной толпы. Все это создавало атмосферу праздника и веселья, но в то же время было похоже на шумный вихрь, поглощающий все вокруг.
– Этот шум настолько громкий, что заполняет все твои мысли, – продолжал Алистер, причем его глаза сверкали от энтузиазма. – Хороший способ проветрить голову. А еще мне нравится выигрывать. Поэтому я прихожу сюда каждую пятницу, – сообщил он со скрытой гордостью, как будто это было его маленьким секретом.
– Но сегодня среда, – заметила Вивиан, и в ее голосе проскользнула легкая ирония. Она не могла не обратить внимание на его бодрое поведение, явно стремившееся изменить обыденность.
– Для тебя сделал исключение, – с улыбкой произнес Алистер, его уверенность внедрялась в окружающую атмосферу, как солнечный луч, пробивающийся сквозь облака.
Такое заявление вызвало у Вивиан смешанные чувства. Она испытывала легкую неловкость, что становилась частью его приятного безумия, но одновременно чувствовала, что это дало ей возможность вырваться из повседневной рутины. Этот вечер и разговор были больше чем просто обмен словами – это была попытка понять, кто находится под масками, которые они носили.
– В детстве я много раз встречалась с несправедливостью и поэтому решила, что буду сама нести справедливость в этот мир, – Вивиан ответила на вопрос Алистера.
Журналист встал со стула, его движения сочились уверенностью и элегантностью, словно он готовился представить свою даму обществу. Алистер подал руку Вивиан сдержанно и с той самой джентльменской грацией, которая пробуждала в ней легкое удивление.
– Дорогая Вивиан, – произнес он с улыбкой, – вы будете моей сопровождающей? – Его голос звучал в манерном тоне, который на мгновение отвлек ее от леденящей привязанности к долгу и обязанностям.
Несмотря на его обаяние, Вивиан не спешила принимать предложение. Она изучала его лицо, и в нем отражалась искренность, смешанная с некоторой долей игры. Ее задумчивый взгляд задержался на его ладони, протянутой к ней, но Торн была не готова однозначно ответить.
– В этом заключается моя помощь? – спросила она, все еще не принимая его руку.
– Да.
– И после этого ты расскажешь мне все, что знаешь? – вновь уточнила детектив, ее голос на этот раз был более настойчивым. Она не собиралась терять из виду цель своего визита, несмотря на то что оказалась в светлом и шумном мире.
– Непременно, – ответил Алистер, его улыбка стала еще шире. В глазах возникла искорка, говорившая, что он действительно собирается исполнить свое обещание.
Вивиан, все еще колеблясь между сдержанностью и желанием выйти за рамки привычного, наконец, решилась. Она взяла его за руку, и они вместе направились к игровому столу. Вокруг них продолжали звучать азартные крики и смех, подогревая кайф от игры, в которую они собирались вступить.
Алистер приземлился на один из стульев, изящно развернувшись, а Вивиан устроилась рядом. Контраст между его естественным обаянием и ее сдержанностью был поразительным.
– Мистер Броди, рад вас видеть! – громогласно произнес один из сидевших за столом, наклонившись вперед и обнажив белоснежные зубы в улыбке. – Вы уже с новой пассией, а на прошлой неделе была другая! – Его слова вызвали общее веселье, и смех за столом разразился многоголосым хоровым откликом.
Вивиан ощутила, как ее щеки начали гореть от стыда и обиды. Она не собиралась терпеть подобные унижения и уже начала подниматься со стула, готовая выразить свое недовольство; чувство собственного достоинства не позволяло смириться с такой игрой, в которой она стала объектом насмешек. Однако, прежде чем Торн успела сделать шаг, Алистер быстро отреагировал.
– Прошу выбирать выражения, мистер Лоренцо, – произнес он, повернувшись к собеседнику; голос Алистера звучал спокойно, но в нем было что-то угрожающее. – Она не моя пассия, это мой деловой партнер.
Слова Алистера прозвучали так, будто он объявил о начале новой игры, четко расставив все точки над «и». Вивиан ощутила прилив благодарности к нему, хотя внутреннее напряжение все еще оставалось. Она позволила себе ненадолго забыть, что присутствует в этом мире азартных игр и насмешек.
Мистер Лоренцо несколько мгновений смотрел на Алистера с изумлением; в его глазах заиграла искорка неожиданного уважения. Словно он только сейчас осознал, как неуместно его замечание. Зал поутих, и теперь они оба оказались в центре внимания, но уже не в уничижительном свете.
– Ну что ж, – произнес мистер Лоренцо, слегка потупив взгляд, – не хотел оскорбить. Начнем игру.
Вивиан, наконец, успокоилась. Но теперь ее беспокоило другое. Пока звуки игры и разговоров кружили вокруг, ее мысли уловили резкий поворот. Она вспомнила, кто такой мистер Лоренцо, и в ее голове пронеслась тревога.
Мистер Лоренцо. Глава корпорации Loren Group. Он отец первой жертвы Зейна Де Хаана – Рамона Лоренцо. Это сочетание фактов словно ударило ее, оставив в ступоре. Все звуки вокруг давно замерли, как будто мир утих для того, чтобы ее мысли могли глубже погрузиться в распутывание намеков и ассоциаций.
Она не могла отмахнуться от этого совпадения. Почему Торн теперь оказалась рядом с человеком, которого знали и боялись в связи с одним из самых тяжелых расследований, которые она вела?
Вивиан бросила взгляд на Алистера, который был погружен в игру и, казалось, не замечал ее нарастающего беспокойства. Интересен ли ему был мир, о котором она думала? Или он специально привел ее сюда, зная о ее связях и о том, что она проводила время, расследуя это дело? Вопросы колебались в ее голове.
С каким намерением Алистер действительно привел ее сюда? Она не могла этого игнорировать.
– Мистер Броди побеждает! – объявил крупье, и в воздухе раздались аплодисменты. Вивиан почувствовала, как нарастает напряжение в ее груди, но радость от выигрыша быстро угасла. Она резко встала со своего места, едва не опрокинув стопку карт.
Не обратив внимания на восхищенные взгляды игроков, она направилась к выходу, решив, что нужно вырваться на воздух и привести мысли в порядок. Но Алистер, мгновенно оценив ее действия, догнал и остановил девушку, положив руку на плечо.
– Вивиан, подожди! – Его голос звучал настойчиво, и она почувствовала, как ее сердце бьется быстрее от неспособности сбежать и скрыться от вопросов, которые нарастали внутри.
– Зачем ты привел меня сюда? – возмущенно спросила Вивиан, оборачиваясь к нему, готовая к объяснению, но в то же время боясь услышать нечто, что окончательно посеет в ее душе сомнения.
Алистер вздохнул, и в его глазах промелькнула цепь эмоций – от сожаления до решимости.
– Ты ведь просила информацию про Зейна. Этот человек – мистер Лоренцо, – сказал журналист, указывая на стол, где они только что играли, – подкупил местных властей, чтобы они скрыли дело 5634, в котором был замешан его старший сын.
Вивиан задержала дыхание, когда осознала, какое значение имеют эти слова. «Дело 5634». Эта фраза словно пронзила ее, и детектив почувствовала, как ее пыл немного угасает, когда новая информация начала укладываться в ее голове.
– Что это за дело такое? – спросила она, не ожидая ответа, но ее тон уже звучал более заинтересованно.
– Оно связано с Зейном, точнее, Зейн был жертвой в этом деле, – объяснил Алистер.
– Что? Зейн был жертвой? Но как? – Недоумение подняло в ней волну вопросов, которые требовали немедленного ответа.
– Это мы узнаем в городском архиве, – произнес Алистер, и на его пухлых губах появилась легкая улыбка. – Ты ведь собираешься туда?
– Как ты… Джонни! – Осознание моментально пришло в голову. Она вспомнила, как говорила с Джонни о своих планах. Она же не упоминала об этом при Алистере!
– Все верно. Мы ведь сотрудничаем, – завершил Алистер, его глаза словно искрились от предвкушения.
Вивиан почувствовала, как раздражение на мгновение улетучилось, когда ее охватило осознание: их сотрудничество не давало ей повода для недоверия. На самом деле это могло быть именно то, что нужно, чтобы разобраться в запутанной ситуации и узнать правду о Зейне.
– Хорошо, – наконец произнесла она, ее голос стал более уверенным. – Я направляюсь в архив. Если это правда, то мы должны выяснить, что произошло тогда.
Алистер улыбнулся и, казалось, разрядил напряжение между ними.
– Пошли, мой деловой партнер, я помогу тебе.
Джонни ждал у входа городского архива, пряча руки в карманы своих джинсов, стараясь защитить их от уже наступившего вечернего холода. Вокруг него постепенно сгущались сумерки, и уличные фонари начинали мягко светить, отражая теплый свет на серых плитах тротуара. Из-за ветра тянуло свежестью, заставляя Джонни слегка поежиться. Он поправил воротник куртки, стараясь скрыть от холода шею.
Недалеко от него возвышался массивный фасад архива, покрытый потемневшими камнями и старыми лозами, которые обвивали его, создавая вид внушительности и загадочности. Джонни отрешенно разглядывал старинные детали здания, уходя в размышления. Он знал, что этот вечер может оказаться решающим в их расследовании, и сама мысль об этом поднимала его дух.
Прошло довольно много времени, и Джонни уже начал волноваться. Вивиан уже должна была появиться, и острота тревоги в груди заставляла его вертеться на месте. Вдруг Джонни заметил их: Вивиан приближалась с уверенностью, характерной для нее, и рядом шагал журналист Алистер Броди. В его шаге было что-то непринужденное.
Джонни ненароком засмотрелся на Вивиан, когда она подошла ближе. Ее яркий макияж аккуратно подчеркивал естественную красоту: оттенок губной помады был подобран идеально к ее тону кожи, а легкий акцент на глазах придавал взгляду загадочности и уверенности.
Его мысли на мгновение унесло в сторону, когда Джонни задумался о том, какой яркой она была в сравнении с ее обычным деловым стилем. Вивиан выглядела так, будто была готова к любой ситуации, и это притягивало его внимание еще больше. Джонни почувствовал, как пульс учащается.
«Ты ведь всегда была такой замечательной», – пришло ему в голову, но внутренний голос был полон неуверенности. Джонни не мог отделаться от мысли о том, что их отношения с ней всегда были сугубо профессиональными. Но вдруг эта грань начала смазываться, и в воздухе витала совершенно другая энергия.
Когда Вивиан и Алистер подошли ближе, Джонни сжался, и его лицо изменилось, отразив внутреннее недовольство. Он не мог не чувствовать легкой ревности из-за их встречи. Джонни заставил себя здраво оценивать их отношения – лишь деловое сотрудничество, но то, с какой довольной улыбкой шел Алистер, заставляло нервничать.
– Я и не знал, что в архив нужно так наряжаться, – пошутил Джонни, пытаясь разрядить атмосферу и вернуть привычную легкость в разговор.
– Без комментариев, сержант Рейс. – Вивиан закатила глаза, но в ее голосе слышалась едва уловимая улыбка. Этот ледяной тон был знаком ему – она всегда использовала его, когда хотела сохранить определенную дистанцию или поправить своего партнера.
Джонни наблюдал, как Торн уверенно прошла вперед, и его провожающий взгляд задержался на ее фигуре, когда девушка открыла двери архива.
– Обычно, когда она обращается по званию, значит, не видать нам счастья, – шепнул он Алистеру, и его голос был полон иронии.
– Неужели? – отозвался Алистер с легкой усмешкой. В его тоне звучала игра, как будто он развлекается этим давно сложившимся сценарием между ними.
– Да, это как сигнал тревоги. Вивиан прямолинейна, и, если она называет меня сержантом, значит, дело серьезное, – с ухмылкой добавил Джонни, осознавая, что шутка, хотя и предназначалась для разрядки, также отражала его волнения по поводу того, что ждет их внутри.
Алистер в ответ только усмехнулся. Но его взгляд переместился на Вивиан, которая уже вошла в архив, не дожидаясь их. Она будто была погружена в свои мысли, и лишь легкое движение ее руки у двери показало, что детектив ждет их.
Небольшое фойе встретило гостей, когда они вошли в архив. Посреди помещения находилась стойка администратора, за которой сидела женщина средних лет. Она была сосредоточена на экране компьютера, записывая какие-то данные. В воздухе витала атмосфера спокойствия, прерываемая лишь тихим щелчком клавиш.
Однако, как только администратор заметила Алистера, ее лицо осветилось. Она моментально подскочила, как будто активировалась невидимая пружина.
– Добро пожаловать, мистер Броди! Что привело вас сюда? – мило поприветствовала она; ее голос звучал мелодично, словно женщина была приятно удивлена его появлением.
– Привет, Лора! – Алистер вальяжно облокотился на стойку, его уверенность была очевидной. – Нам нужен секретный отдел.
– Но… мне приказали никого не впускать туда, – заметила Лора, неожиданно потупив взгляд, и ее голос звучал взволнованно – в нем слышалась доля озабоченности.
Алистер с легкой усмешкой продолжал:
– С меня ужин при свечах, – подмигнул он, его обаяние словно окутывало всех вокруг.
Лора слегка зарделась, ее щеки стали розовыми, и она наконец улыбнулась. С легкостью, будто решила, что это не противозаконно, она достала связку ключей из ящика под стойкой.
– Ну, хорошо, – сказала она, видимо уступая обаянию Алистера.
Лица Вивиан и Джонни, стоящих немного поодаль, удивленно вытянулись. Эта сцена произвела на них впечатление: они не ожидали, что Алистер сможет так легко получить доступ к секретному отделу архива всего лишь с помощью чарующей улыбки и игривой шутки. Их удивление вскоре сменилось недоумением.
– Секретный отдел? – выдохнула Вивиан, бросив на Джонни быстрый взгляд. – Почему я об этом не знала?
Джонни, не найдя ответа, просто пожал плечами.
– Ну что, идем? – спросил Алистер своих товарищей, которые все еще пребывали в состоянии легкого удивления, когда Лора с трепетом передала ему ключи.
Джонни и Вивиан последовали за журналистом в глубь здания архива, петляя по узким коридорам, освещенным тусклым светом мягких старинных ламп. Стены были обложены деревом, а по углам стояли старые стеллажи с архивными папками и документами, с которых пыль медленно поднималась в воздух. Вокруг витал характерный запах бумаги и кожи – смесь историй, затаившихся в каждом экземпляре.
Алистер, уверенно шагая вперед, вел их через бесконечные ряды дверей, каждая из которых могла скрывать за собой множество тайн.
Дорога, по которой они шли, переходила из коридора в коридор под арочным потолком. Спутники наконец остановились перед дверью с надписью «Секретный отдел». Она выглядела внушительно.
Алистер вытащил один ключ из связки и с легким щелчком открыл дверь. Та медленно распахнулась, и они вошли внутрь, предвкушая что-то важное.
Сразу же внутри их встретила полутемная комната, где на стенах были развешаны карты, старинные фотографии и документы. Повсюду стояли большие деревянные столы со стопками файлов. В углу находился старый фонарь, который едва освещал тусклые очертания различных предметов.
– Вот мы и здесь, – произнес Алистер с некоторой гордостью, как будто показывал коллекцию раритетов. – Теперь можно начинать искать.
– Так, нам нужно дело 5634. Джонни, ты возьми правый стеллаж, я – центральный, – распорядилась Вивиан, ее голос звучал уверенно. – А Алистер… Ты нам и так помог… – добавила она с легкой улыбкой, подчеркивая, что их совместная работа была довольно продуктивной.
– Что ты! Я помогу. Возьму левый, – с небрежностью ответил Алистер. В его голосе звучало такое же обаяние, как и всегда.
– Спасибо. – Вивиан благодарно улыбнулась, глядя на журналиста.
Джонни направился к правому стеллажу, его взгляд пробегал по папкам и документам, которыми были заполнены полки, забытые временем и историей. Каждая папка хранила в себе воспоминания, необъяснимые факты и, возможно, скрытые улики, которые могли бы помочь им в расследовании.
Тем временем Вивиан, едва справившись с неудобным платьем, уселась перед центральным стеллажом и начала систематически просматривать папки. Некоторые из них были старыми и потертыми, с пожелтевшими страницами, но ее опыт и внимательность позволяли быстро находить нужные факты.
Алистер, облокотившись на левую полку, тоже принялся за дело. Его находчивость и интуиция в этом плане были на вес золота. Он поднимал документы, внимательно их изучал, пробегал взглядом по строкам и пытался понять, какие связи могут быть установлены.
Вивиан потянулась за очередной папкой, ее пальцы слегка дрожали от волнения. Она открыла ее и, глядя на содержание, удивленно раскрыла глаза.
– Дело 5634! Это оно! – воскликнула Торн, ее голос дрожал от напряжения и предвкушения.
Джонни и Алистер мгновенно обернулись к ней, внимая каждому слову. Вивиан перевернула несколько страниц, и ее взгляд начал быстро скользить по напечатанному тексту.
– Тут сказано, что Рамон Лоренцо был обвинен в убийстве и изнасиловании Тали Берд и убийстве ее сына Николаса Берда. – Вивиан на одном дыхании прочитала несколько строк. – Мартин Грейвс и Майкл Адамс являлись соучастниками. Свидетелем был Джексон Ли, он утверждал, что видел, как Рамон входил в квартиру Тали, но после изменил показания, сказав, что обознался. Эвелин Брайт, невеста Рамона, утверждала в суде, что ее жених – один самых добрых и честных людей, не способных на такие преступления. Дело было закрыто из-за недостатка доказательств. Подозреваемых отпустили, – прочитала Вивиан, после чего застыла в раздумьях.
– Их всех подкупили, – заключил Алистер с мрачной уверенностью. Его лицо отражало гнев, смешанный с разочарованием. – Все это выглядит как большой заговор. Деньги и власть – вот что действительно решает!
– Да уж! Этот Рамон явно лицемер, – добавил Джонни с горечью. – Как можно так ненавидеть мир, чтобы причинять другим боль, а потом заявлять, что невиновен?
– Рамон Лоренцо, Мартин Грейвс, Майкл Адамс, Джексон Ли, Эвелин Брайт. Вам не знакомы эти имена? – наконец заговорила Вивиан после долгого молчания.
– Жертвы Зейна Де Хаана, – озвучил ответ Джонни. – Но зачем ему убивать их? Да, по ним Серемор не плакал бы, но все же зачем?
– Месть? – предположила Вивиан.
– Возможно, – удивленно приподнял бровь Алистер. – Но нужно задать другой вопрос: что связывало Тали Берд и Зейна Де Хаана?
– Это нам и нужно узнать, – решительно заявила детектив Торн.
Вивиан почувствовала, как сквозь волнение пробежала дрожь предвкушения. Интуиция подсказывала ей, что они на правильном пути. Чтобы разгадать этот клубок тайн, нужно было подключить не только факты, но и чувства, эмоции, которые могли быть скрыты, но которые, возможно, раскроют правду.
После долгих часов пребывания в архиве детектив Торн чувствовала, как тяжесть усталости зажала ее в своих объятиях. Бесконечные поиски страниц и записей утомили ее, но необходимая информация, хоть и с трудом, начала вырисовываться на горизонте.
К счастью, Джонни был на машине и согласился подбросить Алистера, а затем и Вивиан.
Когда она вышла из машины, то заметила, что забыла надеть обувь. Она медленно шла по знакомой дороге босиком, держа в руках туфли. Каждый шаг по холодному асфальту будто напоминал о том, что она так устала, что забывала о простых вещах. Но в то же время это было освобождающе: ни одной лишней детали, только она, ее мысли и ощущение дороги под ногами.
Кое-как отыскав ключи, она уже почти открыла дверь своей квартиры, когда раздался знакомый голос за спиной:
– Восхитительно выглядишь, Вивиан.
Она замерла на мгновение. Это был Зейн. Сердце пронзила волна испуга, и адреналин внутри сжался в комок. Обернувшись, она увидела его стоящим в полумраке коридора, с расслабленным выражением лица.
Сначала ее реакции были инстинктивными, время на архивных складах и воспоминания о делах, которые были связаны с его именем, наталкивали ее на негативные мысли. Однако, вспомнив прочитанное сегодня, Вивиан взглянула на Зейна совершенно иначе. Теперь вместо обычной осторожности она почувствовала, как лед, окружавший ее сердце, начал таять. В его глазах она видела ту же усталость, что и у себя, а его обращение не выглядело как обычное лицемерие.
– Спасибо, – ответила она.
Внезапно на Вивиан напала сильная усталость. Она ощутила, как энергия покинула ее тело, и голова закружилась, словно она была в водовороте. Чувство сонливости накрыло, как густой туман, и ее настойчиво клонило в сон. Вивиан пошатнулась и придержалась за ручку двери.
– Ты в порядке? – спросил Зейн. Он подошел ближе, и Вивиан увидела на его лице искреннее беспокойство.
Но не успела она ответить, как перед ее глазами все поплыло. Перспективы размылись, и стены вокруг стали раскрашиваться в странные оттенки. Сначала все выглядело так, словно она смотрела на мир в старом кино: нечеткие очертания, дрожащие силуэты. Внутренний голос говорил ей, что нужно держаться, не падать, но силы утекали как вода сквозь пальцы.
– Вивиан! – Его голос стал громче, настойчивее, но ей было трудно сосредоточиться. Она сделала шаг вперед, но в следующий миг почувствовала, как теряет устойчивость.
Зейн подхватил ее, чтобы не дать упасть. Вивиан ощутила его крепкие руки, этот жест внезапно показался ей не только уверенным, но и успокаивающим. Его тепло, словно щит, окружало ее, и детектив хотела бы остаться в этом моменте дольше, чтобы не возвращаться к реальности.
– Все нормально, просто дыши, – произнес он со спокойствием, которого не хватало самой Вивиан.
Зейн, не теряя ни секунды, подхватил Вивиан на руки. Его хватка была крепкой и надежной, что придавало ей чувство безопасности даже в этот момент растерянности. Она невольно обняла его за шею, ее сердце колотилось от смешанных эмоций – от страха и удивления до нежелания чувствовать себя уязвимой.
Сделав шаг вперед, он ногой приоткрыл дверь, которая слегка скрипнула, как будто сопротивляясь вторжению. В воздухе повисло ощущение тревоги и спешки. Зейн вошел в квартиру, осторожно перенося Вивиан через порог.
Внутри ее квартиры царила тишина, разрываемая только легким шорохом их шагов. Зейн аккуратно перенес Торн на диван, обеспечив мягкое падение. Она почувствовала притяжение подушки, в которую углубилась, и это дало ей возможность расслабиться хотя бы на минуту. Вокруг все мерцало, и, кажется, ее сознание начало постепенно возвращаться, но все еще было сложно сосредоточиться.
– Просто отдохни, – тихо произнес Зейн, его голос стал таким непривычно мягким, что Вивиан почувствовала себя почти защищенной в этом мрачном мире. Он сел рядом с ней, на колени, и смотрел ей в глаза.
Вивиан уставилась на Зейна, не в силах понять, что именно он имел в виду. Его слова повисли в воздухе, как нечто неожиданное и ставящее с ног на голову все ее представления о нем. В голове возникли мысли о том, что он мог бы сказать, чтобы оправдать свои действия, но вместо этого Зейн привел ее к внутреннему конфликту, который Вивиан долго скрывала от самой себя.
– К чему эта забота? – недоумевала она, стараясь сохранить уверенность в своих словах, хотя в глубине души понимала, что ее охватывает внутреннее противоречие. – Я ведь могу арестовать тебя, могу посадить обратно в тюрьму. Зачем ты это делаешь?
Снова она почувствовала, как усталость начинает оставлять вязкое ощущение в голосе. В эти моменты, когда она смотрела на Зейна, возникало ощущение, что детектив несправедливо привела его к такому положению дел. Ожидая ответа, она заметила, что его взгляд оставался спокойным и уверенным.
– Может быть, потому что внутри тебя скрывается та маленькая Вивиан, которая была добра к растерянному мальчику из приюта? – произнес Зейн, и в его голосе прозвучала нотка мягкости, смешанная с мудростью, которую невозможно было не заметить.
Эти слова поразили Торн, как будто кто-то неожиданно открыл половинку ее души, о которой она давно забыла. Вивиан замерла, внимая его словам. Смешанные чувства заполнили ее, вытянув на поверхность воспоминания, которые она пыталась похоронить под слоями времени и профессионального цинизма. В памяти всплыло детство, когда она была совершенно другой – отзывчивой, легкой и полной надежды на мир вокруг, – до смерти матери.
Сила мысли заставила ее вспомнить того мальчика – Энтони. Он был не просто потерянным, он был частью ее маленькой вселенной. В тот момент, когда его жизнь обрушилась из-за автокатастрофы, она ощущала эту беду как свою и каждый день проводила с ним, стараясь заполнить его одиночество своей заботой. Их дружба стала опорой – для него, чтобы справиться с горем, и для нее, чтобы научиться быть светом в темные времена. Она рассказывала ему истории, рисовала с ним, подтолкнула его к смеху, когда он чувствовал себя обессиленным.
Но с тех пор, как она повзрослела, и жизнь укатила ее слишком далеко от сети тех милых связей, которые были так дороги, ее стремление к защите становилось более холодным, словно она сама затянула себя в броню. Когда Вивиан стала детективом, работа требовала от нее четкого разделения правды и лжи, анализа вместо эмоций. Она не позволяла себе слишком глубоко погружаться в чувства, словно это стало ее защитным механизмом. Но с этой защитой пришло и одиночество. Потеряв контакт с Энтони, она потеряла часть себя.
– Откуда ты это знаешь? – изумленно прошептала Вивиан, не в силах скрыть свои чувства. Последние слова Зейна затронули ее, вызвав поток таких давних эмоций, что она не могла сдержать слез, которые наворачивались на глаза. Слезы, которые она давно запечатала внутри, теперь, как река, хлынули наружу. Это было неожиданно и освобождающе, как будто темные облака, долгое время зависающие над ее душой, начали рассеиваться.
Вивиан колебалась. Чувства, которые она пыталась спрятать, начали пробуждаться, и в ее внутреннем монологе возникла борьба. Как можно быть доброй, если за этим следовало столько боли и страха, особенно к тому, кто так потерялся в своей жизни?
Пауза затянулась, и, пока Вивиан пыталась осмыслить его слова, она вдруг поняла, что ее чувства, возможно, не так уж и чужды. Она стала видеть в Зейне не только подозреваемого, но и человека с темным прошлым, который тоже искал место в этом мире. Эта связь стала путем к пониманию и, возможно, к чему-то большему.
Зейн поднялся на ноги, оставив Вивиан на диване, и его движения были невольно наполнены такой грацией и легкостью, что казалось, он существует вне времени и пространства. Его рука вдруг оказалась в ее ладони, теплые пальцы обвили ее собственные, как будто стараясь передать ту поддержку и заботу, которые она так долго игнорировала. В этот момент все вокруг словно затихло, и весь мир ограничился лишь ими двумя.
Он наклонился к ней, его губы едва коснулись ее кожи, оставив почти невесомый поцелуй. Это было не что иное, как легкое прикосновение, которое пронизало ее целебной энергией – сиянием, которое разбудило в ее душе давно забытые чувства. Вивиан почувствовала, как сердце забилось чаще, и она резко втянула воздух ртом.
– Отдыхай, детектив, – сказал Зейн тихим и хриплым голосом. Эти слова звучали как обещание того, что все будет хорошо, что она может отпустить все свои страхи и просто расслабиться.
После этих слов Зейн вышел из квартиры, и его шаги затихли, оставляя Вивиан в тишине, окутанной мягким светом уличных фонарей, пробивающимся сквозь занавески. Вивиан долго смотрела на дверь, за которой скрылся Зейн, и в этот момент ее мысли размылись. Она попыталась зацепиться за оставшиеся в сознании обрывки раздумий, но это оказалось бесполезно – все ее силы ушли. Как будто накопившаяся усталость, которую она долго не желала признавать, обрушилась на нее, и Торн мгновенно погрузилась в сон.
«Убийцу Луиса Дельгадо, местного рыбака, все еще не нашли. Полиция активно ведет расследование по этому делу», – вещал журналист из новостной программы, которую включила Вивиан перед выходом на работу.
Если Зейн не убивал его, это вдвойне усложняет положение. Нужно найти двоих. Но по какой-то неизвестной причине Де Хаан сам к ней шел. Вивиан не знала почему. Может, дело было в приюте?
Она нажала кнопку и отключила телевизор, но мысли ее не покидали. Если Зейн не убийца, то почему жертва убита так же, как и его прошлые? Что связывает их? Возможно, Зейн пришел к ней за помощью, которая могла пролить свет на его собственные терзания и на те тайны, которые, возможно, связывали их обоих.
Решив, что не будет сидеть сложа руки, Вивиан собрала свои вещи для работы и подошла к двери. В ее голове четко созревало одно решение: она должна узнать правду о Луисе Дельгадо, исследовать все его связи и, быть может, в конце концов найти Зейна, чтобы выяснить, почему он оказался втянут в эту историю.
Добравшись до участка, детектив Вивиан Торн встретила толпу журналистов, которые, словно коршуны, напали на нее с вопросами. Их микрофоны и камеры были направлены на нее, охотники за новостями размахивали блокнотами и пытались запечатлеть ее реакцию на щекотливые темы.
– Детектив, ответьте, правда ли, что сбежавший из тюрьмы Зейн Де Хаан снова убил? – напирал один из репортеров, его голос перекрывал остальных.
– Почему полиция бездействует? – добавил другой, его лицо было искажено ложным беспокойством, как будто убийства прямо сейчас происходили за их спинами.
– Будут ли еще жертвы? – словно в заключение, закричал третий, и в глазах его горела жажда сенсации.
Вивиан ничего не ответила им. Она чувствовала, как внутри нарастает напряжение: ей было противно видеть, как трагедия превращается в новость, как человеческие судьбы становятся объектом для манипуляций. Журналисты, такие жадные до информации, не понимали, что за каждым словом, за каждым вопросом стоят настоящие жизни, разрушенные горем и потерями.
Словно бы отгородившись от этой суеты, Вивиан молча зашла в здание участка. Дверь закрылась за ней с глухим звуком, отделив ее от волны вопросов и настойчивых взоров. Внутри детектив глубоко вздохнула, стараясь восстановить свое спокойствие и сосредоточиться на настоящем.
Здание было погружено в суету: коллеги спешили по коридорам, обсуждая новое дело и вытаскивая документы из ящиков. Вивиан взяла себя в руки и направилась к своему рабочему месту. Она знала, что в ее распоряжении есть информация, которая могла бы пролить свет на ситуацию с Зейном и убийством Луиса Дельгадо. Ей нужно было составить план действий, основываясь на фактах, а не на слухах.
– Детектив Торн, – позвал ее слабый женский голос.
Вивиан обернулась и оказалась лицом к лицу с женщиной, одетой в старый потертый плащ. В руках у нее была изношенная сумка; она держала ее так, словно это было единственное, что женщину сдерживало от падения. Черные, местами седые волосы были собраны в низкий хвост, а глаза были полны слез, которые готовились вырваться наружу. Опухшее лицо выдавало бессонные ночи.
Торн изнутри сжало от скорби, когда она поняла, кто стоит перед ней. Это была жена погибшего Луиса, женщина, которую она видела на похоронах, – сгорбленная и потерянная в своем горе, она выглядела так, словно сама жизнь оставила ее. Вивиан знала, что такое потерять близкого человека, и сейчас она вновь чувствовала это горе.
– Я… – Женщина задержала дыхание, стараясь собраться с мыслями, но слезы, как ручьи, потекли по ее щекам. – Я просто не могу понять, как это могло произойти. Почему он? Почему именно мой Луис?
Вивиан, внутренне сжавшись, подошла ближе. Ее сердце отзывалось на страдания этой женщины, и она могла лишь представить, сколькому должна быть подвергнута эта душа, которую настигло равнодушие судьбы. В голове Вивиан пронеслись образы: смеющееся лицо Луиса, прошедшего мимо, когда она останавливалась у рыбацкого тракта, или смех его детей, заполняющий дом. В этой женщине бурлила обида, и она искала ответы на вопросы, которые не могли быть точно определены.
– Я понимаю вашу боль, – прошептала Вивиан, взяв женщину за руку. – Я сделаю все возможное, чтобы найти правду. Я буду работать над делом, чтобы выяснить, кто это сделал с вашим мужем.
Женщина посмотрела на нее с надеждой, которая одновременно была пропитана горечью.
– Вы действительно это сделаете? Вы действительно найдете убийцу?
– Да, – уверенно ответила Вивиан. – Я обещаю. Убийство не останется безнаказанным.
Слезы продолжали течь по лицу женщины. Вивиан старалась донести это чувство, сжимающее ее сердце, до собеседницы. Она понимала, что это не просто дело – это были жизни, которые пересекались, и каждая из них заслуживала справедливости.
– Я знаю, что это не облегчает вашу боль, – продолжала Вивиан, – но есть несколько зацепок по делу Луиса, и мы сейчас работаем над ними.
Женщина, наконец собравшись, взяла себя в руки.
– Спасибо вам, детектив. Спасибо вам большое.
Жена Дельгадо ушла, и Вивиан проводила посетительницу сочувствующим взглядом. Ее плечи были согнуты под тяжестью горя, а шаги медлительны, словно сама жизнь отказывалась двигаться в ее душе. Торн еще долго смотрела, как женщина, ссутулившись, исчезает из поля зрения, и чувствовала, как в ее сердце поселяется тяжелое чувство потери и неизбежности. Этот образ откладывался в сознании, оставляя неизгладимый след, ведь каждая такая встреча приближала ее к пониманию того, что за каждым преступлением стоит реальная история с реальными страданиями.
Детектив Торн, встретив на себе взгляд других сотрудников, проследовала на свое рабочее место. Ноги, словно отяжелевшие, вели ее через полутемный коридор, наполненный звуками телефонных звонков, переговаривающихся коллег и щелчков клавиатур. Но в голове Вивиан бушевали собственные мысли, беспорядочно крутящиеся, как листья осенью, – ей нужно было сосредоточиться.
Сев за стол, Вививан осознала, что ее привычная территория казалась теперь совсем другой. На столе лежали документы по делу Луиса Дельгадо, обрывки информации и фото с места преступления. Вивиан открывала папки и, переворачивая страницы, пыталась найти что-то, что могло бы пролить свет на дело или полные загадок обстоятельства убийства.
К своему удивлению, она поняла, что не может избавиться от мысли о Зейне. Вопрос о его причастности и истинных намерениях все еще висел в воздухе. Если он не виновен, почему пришел к ней, и как все это связано? Вивиан резко вздохнула и переключила свое внимание на рабочий компьютер, надеясь, что это поможет отвлечься от навязчивых мыслей.
После убийства Вивиан начала собирать информацию о Луисе: последние звонки, его друзья, партнеры по бизнесу и даже те, кто мог состоять с ним во враждебных отношениях. Каждый день она просматривала новые отчеты и выкладывала перед собой все возможные связи, но, к сожалению, не находила ничего подозрительного.
По словам знакомых, Луис был добрым и отзывчивым человеком, отцом и мужем, которого все любили и уважали. В его адрес не было никаких нареканий, и никто не мог бы сказать, что с ним что-то не так. Вивиан говорила с его соседями, коллегами по рыболовному делу и даже с учителями его детей, и все они твердили одно и то же: Луис был примером того, что значит быть хорошим человеком. Этот несоразмерный резонанс только усугублял ее чувство беспомощности.
С каждым днем расследование становилось все более запутанным, превращаясь в тугую клетку, из которой не было выхода. Вивиан испытывала растерянность и напряжение, потому что каждая попытка разузнать что-то новое завершалась неудачами. Данные оказались сухими и неубедительными, а линиям, которые она проводила в своем разуме, не хватало связующих элементов.
Расследование зашло в тупик.
Дни текли, и, хотя Вивиан продолжала углубляться в работу, искренне желая найти хоть один знак, который мог бы указать на убийцу, ничего не выходило. Она часто возвращалась к мыслям о Зейне Де Хаане – его неожиданном визите, его странной связи с ее детством и том, что он мог знать или чувствовать о Луисе и его смерти. В голове у нее крутились разные варианты: может, он был каким-то образом связан с благосостоянием Луиса, а может, даже знал того, кто мог его убить.
Каждое утро и вечер, выходя из участка, она встречала группу журналистов, которые яростно задавали одни и те же вопросы: будет ли хоть какой-то прогресс, когда они увидят арест… Эти нападки лишь добавляли стресса, пока Торн отчаянно искала правду. В круговороте непонимания, противостоящих мнений и ярости общественности ее душа зябко сжималась.
В один из таких дней в участке внезапно раздался телефонный звонок. Трубку поднял начальник, и его лицо мгновенно изменилось, становясь серьезным и сосредоточенным. Он вскоре повернулся к Вивиан и Джонни, стоявшим рядом.
– У нас новое убийство, – коротко сообщил начальник, и в его голосе ощущалась тревога. – Это произошло неподалеку от пирса. По предварительным данным, жертвой стал человек, который, похоже, имеет отношение к Луису Дельгадо.
Вивиан почувствовала, как холодные ручейки страха и решимости пробежали по ее спине. Этот звоночек мог означать, что вся ситуация вокруг дела начинает обрастать новыми обличьями.
– Кто жертва? – спросил Джонни, обращая внимание на начальника.
– Это был Роберт Сандерс, близкий друг Луиса и, как стало известно, его бизнес-партнер, – ответил тот, поглаживая виски. – Мы отправляемся к месту происшествия. Вам нужно подготовиться.
По пути Вивиан размышляла о том, как важно выяснить, не связано ли это убийство с уже имеющимися данными о Луисе. Она не могла забыть слова жены Луиса – о его доброте, открытости и дружелюбии. Если Роберт действительно был его другом, то кто мог желать ему зла?
Приехав на пирс, они увидели, что место уже оцеплено полицейскими лентами и машинами с водителями в униформе. Вивиан глубоко вздохнула, прежде чем подойти к группе сотрудников. Поначалу они были заняты, но вскоре один, узнав детектива Торн, подошел к ней.
– Здесь, – сказал он, указывая на место, где лежал Роберт. – Его нашли в каюте прямо у пирса.
Вивиан и Джонни подошли ближе и увидели тело, покрытое простыней. Смерть выглядела страшной и мрачной, и это было ужасным напоминанием о том, что в их городе происходит нечто злое и опасное. Ее желудок сжался от страха и неприязни.
В голове крутилось множество вопросов. Какова была причина? Как это может быть связано с первым убийством?
Джонни осторожно убрал простыню, покрывающую тело Роберта Сандерса, и в воздухе повисла зловещая тишина. Вивиан, стоя рядом, почувствовала, как сердце забилось быстрее, ведь она знала, что сейчас окажется лицом к лицу с абсолютным ужасом.
Первое, что бросилось ей в глаза, – острый стилет, который был вонзен в шею жертвы. Лезвие блестело в тусклом свете, словно освещая всю сцену трагедии, и эта деталь вызвала в ее сознании шок. Кровь, стекавшая по шее, скапливалась лужей под стилетом, придавая всему происходящему ощущение чудовищности и насилия.
Лицо Роберта, изначально привлекательное и полное жизни, теперь было искажено ужасом. Глаза, широко распахнутые, как будто он все еще искал спасение за пределами этого мгновения, оказались наполнены паникой. Его рот был чуть приоткрыт, как будто мужчина пытался закричать, но не смог. Эти детали придавали ему дотоле невиданный, незаслуженный вид слабости.
Смотря на Роберта, Вивиан ощутила, как вскипает в ней гнев, и хитросплетение чувств неимоверно обострилось. Это был еще один человек, жизнь которого была забрана без причины, и детектив горько осознала, что лишь за несколько недель произошли две неописуемые трагедии.
Детектив сжала кулаки, собравшись с силами, посмотрела на Джонни и, отведя взгляд от тела, произнесла:
– Нужно поговорить с его близкими, выяснить, с кем он встречался. Мы должны найти какие-то связи между всеми этими событиями и понять, куда они нас ведут.
Джонни кивнул, понимая, что они только на пороге очередного этапа расследования и что каждое новое убийство обнажает новые грани этой запутанной истории.
Собрав все улики и досконально исследовав место преступления, Вивиан и Джонни вернулись в участок поздно ночью. Устало пробираясь по полутемному коридору, она ощущала, как ноги, словно грузовые машины, тянут ее вниз, а голова постепенно наполняется густым туманом. С каждым шагом все больше оседала усталость, и мысли начали путаться в действиях, проведенных за долгие часы расследования.
Когда они наконец добрались до дежурной части, темные залы участка выглядели еще более мрачными и угнетенными. На столах были разбросаны бумаги дежурных, а за окном раскинулась ночь, полная непредсказуемых тайн.
Вивиан включила компьютер и принялась анализировать собранные материалы. Она вздыхала, осознавая, что, как и в прошлом деле, отпечатков нет нигде. Это было ее второе столкновение с подобным случаем.
– Вот черт, – пробормотал Джонни, сидя рядом и рассматривая результаты экспертного анализа. – Никаких следов, никакой криминалистики… Если бы только мы нашли что-то…
Его голос звучал так же устало, как и ее собственные мысли. Вивиан кивнула, потирая ладонями виски, чтобы избавиться от нависшей тяжести головной боли. Она чувствовала, как ее глаза начинают слипаться, как будто они боролись с невидимыми цепями, стремясь вырваться из плена бессонных ночей и слабости.
– Нам нужно отдохнуть, – произнесла она с усталостью. – Мы не можем продолжать в таком состоянии. Нужно собраться с мыслями…
– Да, но… – начал Джонни, но она прервала его.
– Завтра мы продолжим, – сказала Вивиан решительно, хотя внутри нее все еще жила искорка сомнения. – Поспим, отдохнем.
Они начали собираться. Выключив везде свет, Джонни и Вивиан вышли на улицу. Ночной воздух был прохладным и свежим, а уличные огни светили тускло, освещая пустынные улицы города. Каждый шаг отзывался эхом, потому что в этот поздний час улицы выглядели заброшенными. Вивиан чувствовала, как усталость накатывает, но в то же время ее разум постепенно начинал проясняться, когда они подходили к своим машинам.
Перед тем как разойтись, Джонни неожиданно вспомнил кое-что и сказал:
– Кстати, Вив, помнишь, ты просила разузнать про Тали Берд и ее сына?
Она остановилась, обернувшись к напарнику с интересом.
– Ты что-то узнал? – В голосе Вивиан звучал легкий намек на надежду.
– Да, но совсем немного. Имя ее мужа – Энтони Берд.
– Энтони… – повторила она, словно это имя было для нее знакомым. Внутри как будто леденящий холод стал сковывать ее сердце. Неужели это тот мальчик из приюта?
Она стояла на месте, и, казалось, мир вокруг замер, в то время как события из прошлого вновь начали активно проявляться в ее сознании. С трудом удерживая эмоции на поверхности, Вивиан почувствовала, как внутреннее напряжение начинает нарастать, словно натянутый канат, который вот-вот порвется.
– Да, сложно сказать, почему его имя не числится в базе данных. Это очень странно, ведь он был военным. Мне сказал об этом наш начальник, он помнит его. Но после смерти жены Энтони без вести пропал, – продолжал Джонни, видя, как напряжение на лице Вивиан нарастает.
Ошеломительное осознание поразило ее до кончиков пальцев. Мурашки волной пронеслись по всему ее телу. Вивиан глубоко вздохнула, но воздух в легких был тяжелым, словно он ждал, чтобы выплеснуться худшими воспоминаниями. Она заметила, что сердце стучит так сильно, что ощущение пульса стало практически физической болью в груди.
– Спасибо, Джонни, – бросила детектив, ее голос звучал резко и вымотано, прежде чем она стремглав направилась к своей машине.
Секунды нарастали, как напряжение в воздухе, и, не желая задерживаться на месте, она резко дернула дверцу, усаживаясь в кресло, которое, казалось, также ощущало ее напряженность. Выдохнув, Торн ощутила, как сердце колотится, и, чтобы не предаться этим мыслям, переключила внимание на дорогу. Вивиан крепко сжала руки на руле, словно пытаясь найти в этом физическом акте поддержку для ее перегруженного разума.
Она умчалась по дороге, асфальт стонал под колесами, а ветер, проносящийся через неплотно закрытые окна, шептал что-то неясное, принося с собой облегчение и тревогу одновременно. Детектив чувствовала, как поток оставшихся впечатлений размывает ее сознание, и чем быстрее она ехала, тем труднее становилось взять под контроль все эти нахлынувшие мысли.
Вивиан была не в силах справиться с этой правдой. Каждый миг, проведенный за рулем, казался ей мукой. Она ощущала, как чувство вины и беспомощности, всплывшее из глубин ее души, сжимает сердце в ледяные тиски. Мысли о том, что, возможно, она испортила жизнь близкому человеку, словно острые иглы, пронзали ее сознание, разрывая на части все попытки найти спокойствие.
Внутри нее бушевал шторм. Она не хотела этой реальности, не хотела думать о Тали и Энтони, о том, как их судьбы переплетаются с ее собственной трагедией. Витать в этом хаосе было невыносимо, и для нее это стало как темное облако, накрывающее все на своем пути.
Вдруг, не удержавшись, она закричала в пустоту салона, и звук ее крика эхом отразился от стен. Слезы, которые так долго сдерживала, накрыли ее, как волна. Вивиан несколько раз сильно ударила по рулю, и это помогло ей вырваться из этого состояния. Но облегчение длилось недолго.
Сейчас, наедине со своим отчаянием, она знала, что должна найти в себе силы противостоять этой правде и принять ее. Возможно, именно это и станет началом ее исцеления. Она вновь взглянула на дорогу, свернула в сторону своего дома и припарковалась. Было плевать, что Вивиан нарушила правила дорожного движения. Сейчас это было совсем неважно.
Детектив уже отчаялась, когда ей показалось, что все потеряно. Она прислонилась к двери своей квартиры, закусив губу, и как будто только теперь осознала всю безысходность момента. Время медленно тянулось, было тягостно и глухо. Она готовилась вернуться на улицы города, снова погрузиться в робкие поиски, когда вдруг за спиной послышались шаги.
Этот звук, раскатистый и неумолимый, был таким знакомым, но столь странным в этот момент. Сердце ее екнуло, и Вивиан резко обернулась, ожидая увидеть знакомое лицо. Ноги задрожали от неожиданности, а дыхание перехватило, когда она заметила темную фигуру, подходящую к ней из полутьмы коридора.
– Что-то произошло? – спросил Зейн, наполненный нежностью и печалью. Это был он.
– Нет, ничего. – Ее голос был охрипшим от прошлых рыданий, она попыталась спрятать красные от слез глаза.
– Я лишь хотел убедиться, что ты дома.
Теперь все стало на свои места. Каждое его действие, каждое слово, полные заботы и нежности, приобрели другой смысл.
Сердце Вивиан забилось быстрее, когда она осознала, что единственный, кто мог мстить обидчикам Тали и ее сына, – это был ее муж. Эти мысли перешли в сознание, как мрачный туман, наполняя ее разум роем вопросов и догадок.
Зейн Де Хаан – жестокий серийный убийца. Этот факт был известен, шокировал многих. Но что, если все было не так просто? Что, если его действия – это месть за убийство жены и ребенка? Как много слез и боли стояли за его решением разрушить чужие жизни?
Глядя на Зейна, Вивиан осознала, что перед ней стоит не просто серийный убийца, а человек, который, возможно, сам стал жертвой обстоятельств. Какой ценой приходится расплачиваться за любовь и потерю? Она поняла, что, возможно, его жестокость прятала в себе ужасное горе, которое толкнуло его на путь мести.
Зейн Де Хаан, он же…
– Энтони, – прозвучал эхом надломившийся голос Вивиан.
Зейн замер, сжимая кулаки, его тело было напряжено, словно натянутая струна. Но в какой-то момент, когда Вивиан произнесла эти слова, в его глазах промелькнула искорка надежды. Он опустил голову вниз, как будто его гнетущая тяжесть становилась непосильной. В этот миг Зейн вдруг сорвался с места и устремился в объятия Вивиан.
Она не ожидала этого. Сердце ее заколотилось от неожиданности, когда он, потерянный и полный эмоций, погрузился в ее теплые объятья. Это было как столкновение двух миров: ее страх и его горе столкнулись с нежностью и пониманием. На мгновение им казалось, что все зло, вся боль уходят прочь.
Зейн прижался к Вивиан, и она ощутила, как его тело дрожит от напряжения. Внутри него бушевали лихорадочные эмоции, и в это мгновение она знала, что с ним происходит что-то большее, чем просто гнев или месть: это была жгучая, невыносимая боль, которую он скрывал долгие годы.
– Наконец-то ты узнала меня, – вырвалось из его губ, и Вивиан поняла, что Зейн открылся, сосредоточив всю свою хрупкость в этом простом признании. Она обняла его крепче, и в ее объятиях он нашел то, чего так долгожданно искал, – понимание и поддержку.
У Вивиан дрожали руки, когда она наливала кофе в чашку. Крепкий аромат медленно заполнил комнату, и, сосредоточив все свое внимание на этом привычном действии, она пыталась успокоить беспокойство, нараставшее внутри. Наконец, справившись с напитком, она подала его Энтони, стараясь улыбнуться.
– Спасибо, – сказал он, принимая чашку.
Детектив Торн присела рядом на диван и, скрестив ноги, посмотрела, как пенка от кофе плавно кружится в чашке. Время шло медленно, и в тишине звучало только их дыхание, переплетаясь с короткими глотками кофе.
Наконец, она подняла взгляд на Зейна и вздохнула, но не произнесла ни слова, так и не решившись задать главный вопрос. Он понял это и слегка улыбнулся правым уголком губ.
– Полагаю, у тебя есть вопросы?
Вивиан думала всего секунду.
– Ты мстил за смерть своей жены и ребенка?
После этого вопроса она не смогла сдержать слез.
Де Хаан посмотрел на Вивиан, его глаза были полны смешанных эмоций: тоски, боли и недоверия. Маска жестокости, которую он надел, чтобы прикрыть свои слабости, вдруг спала, и в этот момент он стал уязвимым.
– Наверное, большую часть истории ты уже знаешь, – произнес он задумчиво. Голос звучал хрипло, как будто каждое слово давалось ему с усилием.
– Да, но мне бы хотелось услышать это от тебя, потому что… потому что я не дала тебе возможности выговориться, – надломившимся голосом виновато произнесла Вивиан, опустив голову.
Зейн долго смотрел на нее, словно пытаясь найти в ее глазах сочувствие, которое избавит его от тяжести воспоминаний. Затем, вздохнув глубоко, он начал свою историю.
– Это произошло, когда я вернулся после трехмесячной службы. До этого Тали говорила мне, что к ней начал приставать один богатый мужчина, но я не придал этому значения. В один день, по словам криминалистов, она открыла ему дверь, но чуть позже я выяснил, что дверь была взломана. Рамон был одержим ею, преследовал, угрожал. Он даже не посмотрел, что она замужем и ее муж военный. А когда моя служба закончилась и я вернулся домой… увидел окровавленное голое тело своей жены. В другой комнате лежал мой сын. Они убили и его тоже, посчитав, что он может быть свидетелем. В тот день я пообещал себе во что бы то ни стало найти убийц и отомстить.
Его голос дрожал, когда Зейн произносил слова, полные ужасных воспоминаний. Вивиан почувствовала, как в груди у нее все сжалось от чужой боли, и она тихо сжала его руку в поддержке.
– В суде их оправдали. Отец убийцы подкупил судью, свидетеля и прокурора. Я обозлился. Я не мог здраво мыслить. Если правосудие их не наказало, тогда какой смысл жить правильно? – Энтони смотрел на Вивиан, словно пытаясь донести до нее всю истину.
– Я планировал месть пять лет. За это время я сумел стереть всю информацию о себе в базе данных, чтобы никто не смог узнать моего прошлого. Я создал «Адских псов». Они помогали не только мне. Они грабили многих коррумпированных политиков, и больше половины денег мы отвозили в приюты, в том числе и тот, где мы выросли. В то время я начал думать о тебе, где ты и что делаешь, как сложилась твоя жизнь. Я нашел тебя, следил за тобой. Защищал.
Он посмотрел в ее глаза, словно своими словами проникал глубже, в самую душу.
– После того как я… отомстил, моя миссия была завершена. Я знал, что ты расследуешь мое дело.
Вивиан почувствовала, как холодок пробежал по ее спине, и произнесла:
– Но почему ты не пришел ко мне тогда? Я… посадила тебя в тюрьму. Я могла убить тебя, так и не узнав, кто ты на самом деле. – Ее голос надрывался от нахлынувших слез, и в этот момент Вивиан поняла, что больше не может сдерживать эмоции, которые подавляли ее так долго.
Энтони взял ее руку в свою, его прикосновение было удивительно теплым и успокаивающим на фоне всего напряжения.
– Вивиан, – сказал он нежно, – все в порядке. Слышишь? – Он провел большим пальцем по ее щеке, смахивая слезу, и это простое действие вызвало в ее сердце бурю чувств – благодарность и сожаление одновременно.
– Я специально попался тебе, – продолжил Де Хаан, его голос был ровным, но таил в себе тяжесть скрытой боли.
– Но зачем? – Она не могла понять, почему он так поступил, почему не сбежал, не ускользнул от правосудия.
– Как я и говорил, моя миссия была завершена. Я мечтал вновь увидеть свою жену и сына. А смерть от твоей руки была бы лучшим благословением, – произнес он, и в голосе звучала боль, оживляя страшные воспоминания. Его слова, окрашенные горечью, заставили ее сердце сжаться.
– Но я не убила тебя… – Вивиан попыталась оттолкнуть от себя смятение. Она не могла ничего сделать, чтобы предотвратить это, не могла понять, не могла простить себя.
– Да, – грустно рассмеялся Энтони, – поэтому я делал все, чтобы ты меня возненавидела.
Она задумалась, и в ее мыслях пронеслись все его слова, действия, выходки, которые раздражали ее. Этот сдержанный сарказм, размышления о создании идеального плана – теперь все это казалось лишь хорошей актерской игрой, продуманным спектаклем, в котором она не была готова взять на себя главную роль.
– Прости меня, Вивиан, – произнес он, и в его глазах заиграла искорка надежды на прощение.
– Нет, это ты прости, – с трудом выговорила она, – прости, что не узнала тебя, ведь ты узнал меня сразу. Возможно, тогда бы все произошло иначе.
Энтони лишь отвел глаза, грустно улыбнулся и на мгновение замер, будто вся жизнь снова пронеслась перед его глазами, оставляя лишь тоску. Его печаль была ощутима, и Вивиан почувствовала, как это бремя вновь скользит между ними, как незримая нить, связывающая их судьбы.
– Поэтому ты оставлял те записки мне и приходил в мой дом?
Энтони был в замешательстве, поначалу не понимая, о чем она говорит. Его взгляд быстро скользнул по комнате, затем вернулся к Вивиан, как будто пытаясь найти хоть какие-то подсказки.
– Что? Записки? – его голос был полон недоумения, и даже страх, если прислушаться, можно было бы почувствовать в его интонациях. – В твой дом кто-то приходил?
Его слова потрясли Вивиан. Она на мгновение потеряла уверенность в своих предположениях, но быстро вернулась в исходную позицию. Мозг жадно искал подтверждения, что этот разговор не просто пустая трата времени.
– Это был не ты?! – Ее удивление было искренним, и даже в ее голосе прозвучала тревога.
Энтони же только покачал головой, а его лицо стало еще более напряженным. Он явно ничего не понимал. Вивиан молчала, собираясь с мыслями, потом встала с дивана и быстрым шагом подошла к тумбе, открыла ее и вытащила несколько листков бумаги.
– У тебя сохранились записки? – спросил он.
Энтони взял листки и, не торопясь, начал внимательно изучать. На его лице читалась настороженность, а когда он закончил, нахмурив брови, поднял взгляд на Вивиан. В его глазах что-то изменилось, что-то, что могло означать, что он все понял.
– Написано левой рукой, – произнес Зейн, словно делая важное открытие. – Это подражатель.
Слова Энтони повисли в воздухе, и Вивиан ощутила, как ее грудь сжалась от волнения. Это открытие пролило новый свет, заставляя Торн задуматься о том, кто мог быть так близок и настолько искусно маскироваться под Зейна, оставляя эти записки.
– А теперь что? – спросила она, искренне желая понять, что их ждет в будущем.
– Теперь нам нужно узнать, кто стоит за этими убийствами, – ответил Энтони, его голос вновь приобрел уверенность. – Убийца убивает ни в чем не повинных людей от моего имени, преследует и угрожает тебе. Ты в опасности, Вивиан, – произнес Энтони, вставая с дивана, эмоции переполняли его, словно буря.
Лицо его стало мрачным, а голос – темным и полным гнева. Зейн глядел в одну точку, как будто искал ответ на мучивший его вопрос.
Вивиан почувствовала всю его боль, она знала, что говорить о таких вещах было непросто. Она была готова слушать, как будто в их разговоре заключалась сама суть того, что им предстояло сделать.
– Дело не совсем простое, – сказала Вивиан, стараясь сохранить спокойствие. – У нас нет никаких зацепок. Я в тупике.
Сердце бешено заколотилось, когда она поняла, что стоит перед настоящей угрозой, и справиться с ней будет нелегко.
– По моим источникам, убийца собрал свою команду фальшивых «Адских псов», – продолжил Де Хаан, на миг прервавшись, чтобы перевести дух.
– Фальшивых? – переспросила Вивиан, ее глаза расширились от удивления. Это открытие шокировало ее, она начала ощутимо понимать всю сложность ситуации.
– Да, – подтвердил Энтони и, помедлив, добавил: – Они действуют от моего имени, но вместо того, чтобы защищать людей, как это делали мы, убивают ни в чем не повинных.
Вивиан задумалась над его словами.
– Но как нам доказать это? – спросила она, стараясь углубиться в детали плана. Она знала, что им нужен факт, который помог бы установить правду. – Нет никаких доказательств существования фальшивых «Адских псов».
Энтони отвел взгляд в сторону, и у него на лице отразилось нечто другое – решимость, которая медленно формировалась в его взгляде.
– Когда меня посадили, – объяснил он, – я распустил свою команду, оставив лишь одного приближенного. Он держал меня в курсе всего. Мы вновь возобновим «Адских псов», – заявил Энтони с блеском в глазах, присущим только его второй личности, Зейну Де Хаану.
– Но это будет значить, что я…
– Это не навредит тебе. Я помогу найти убийцу, а ты будешь нести справедливость, как и мечтала раньше. Неважно, в амплуа детектива или преступника.
Это заявление зазвучало для нее как вызов, который непременно следует принять. Она служит, чтобы справиться с преступностью, и теперь они должны объединить свои усилия не только для борьбы, но и для того, чтобы вернуть смысл организации, которая однажды была олицетворением защиты.
– Хорошо, – произнесла она, чувствуя, как сердце наполняется решимостью. – С чего начнем?
– Мне нужны мои «псы».
Морозный квартал[9] сегодня был гораздо холоднее, чем обычно. Темные облака, нависшие над городом, предвещали бурю, но никто не ожидал, что погода станет таким жестоким противником. Уличные фонари тускло освещали улицу, их свет отражался на льду, проложенном между трещинами асфальта. Ветер завывал, проникая под одежду, заставляя кожу покрываться мурашками. Это было место, где одиночество чувствовалось особенно остро.
Энтони стоял напротив здания, на котором висела вывеска «Частное детективное агентство Саманты Картер». Несмотря на холод, он не мог отвести взгляд от вывески. Буквы были ярко-рыжими и выделялись на фоне серых стен. Так же как и когда-то ее имя, это название вызвало у него воспоминания о том, как их пути пересеклись.
Здание выглядело уставшим: краска на окнах начала шелушиться, а само строение нуждалось в ремонте. В витрине не было никаких украшений, только кусок бумаги с указанием рабочего времени.
Ветер зловеще выл, поднимая с земли снежные комки и заставляя их вращаться. Энтони глубоко вздохнул, внутренне готовясь. Эта встреча была решающей не только для него, но и для всех пострадавших от рук тех, кто использовал его имя для нарушения законов. Скрип двери прервал размышления, и в этот момент все, что окружало Энтони, словно на мгновение остановилось. Из уютного теплого офиса, где свечи мягко мерцали, шагнула женщина – Саманта Картер. Она укуталась в свое изношенное драповое пальто, которое однозначно помнило лучшие времена, но при этом оставалось стильным и заметно подчеркивало ее индивидуальность.
Это было не просто пальто; оно несло в себе историю ее жизни, каждую складку на тканях можно было прочитать как главу из ее биографии. Темные, местами седые волосы развевались на ветру, как флаг, на котором были написаны долгие годы борьбы и переживаний. Морщинистое лицо женщины выражало смесь шока и удивления, но также и стойкость, которой она обладала. Саманта выглядела так, словно могла справиться с любой непогодой – в буквальном смысле, хотя бы потому, что знала, как защищать себя от ненастья; и в переносном, ведь ей приходилось сталкиваться с гораздо более серьезными бурями.
Саманта Картер, член «Адских псов», также известная как Тень, – эксперт по разведке и скрытности. Она пережила множество предательств, что сделало ее осторожной, но умной в выборе союзников. Рак крови унес жизнь ее одиннадцатилетней дочери.
Печаль и утрата, словно темные облака, сгустились над ее сердцем, заливая все в серую бездну. Это горе стало сильным ударом, от которого она долго не могла прийти в себя. Саманта часто думала о том, как могла бы помочь дочери, если бы знала тогда то, что знает сейчас. Это только усилило ее чувство вины и безысходности.
В попытках забыться и уйти от нескончаемой боли, она погрузилась в алкоголь. Это стало ее временной отдушиной, способом затушить невыносимые эмоции. Пьянство увело ее от реальности и, казалось, притупило боль, но по мере того, как алкоголь становился все более необходимым, жизнь все больше ускользала из ее рук. В конце концов последствия зависимости заставили оставить службу – тот мир, который когда-то определял ее, стал слишком тяжелым для переживания.
Это было тогда, когда ее жизнь пересеклась с Энтони. Он был как свежий вдох, как проблеск света в темном мире. Его убежденность и доброта привели ее к решению обратиться за помощью и начать лечение от алкоголизма.
Когда Саманта вышла на улицу, ветер шипел вокруг, играя с ее волосами и пробуждая в глазах искру, которая отразила долгие годы опыта и мудрости. Она всегда смотрела на мир с некоторой настороженностью, но в ее взгляде была и искра оптимизма – почти недостижимая, радужная надежда, которая никогда не угасала.
– Зейн? – Саманта его узнала, ее голос был одновременно мягким и сильным, как струны старого пианино, на котором играли мелодичную, но полную напряжения музыку. В ее интонации слышалось удивление: она не ожидала увидеть его здесь, и это чувство сделало момент более значимым.
– Привет, Сэм, – улыбнулся Энтони, его губы растянулись в теплой и знакомой улыбке, которая могла бы растопить даже ледяное сердце.
– Что ты тут делаешь? – спросила Саманта, стараясь скрыть свое волнение. Настоящее удивление от неожиданной встречи подчеркивала мелодичность ее голоса, но руки немного дрожали от холода Морозного квартала, и женщина сдерживала нервное движение.
– Решил вспомнить былое. Ты мне поможешь?
Энтони надел лыжную маску на лицо, плотно затянув ее, и посмотрел на себя в витрине магазина. Отражение показало молодого мужчину с темными глазами, скрытыми под черным щитом, и решительным выражением лица. Сердце быстро забилось в груди – адреналин наполнял его, впервые за долгое время заставляя Де Хаана чувствовать живость и азарт.
Толпа в торговом центре гудела, яркие огни и фоновая музыка создавали атмосферу праздника и веселья. Но для Энтони этот мир выглядел как лабиринт, который он должен был пройти. Сжав кулаки, он бросился вперед, прокладывая себе путь сквозь толпу. Люди не замечали его настойчивости, утомленные покупками, разговором и улыбками друг другу.
Вскоре его взгляд упал на богатого бизнесмена, который стоял у витрины, с интересом разглядывая очередной предмет роскоши. Статный мужчина был одет в дорогой костюм, а контролирующий взгляд выдавал его положение – возможно, хозяина нескольких успешных компаний. Возле него стоял телохранитель – крупный и мускулистый, с выражением, свидетельствующим о том, что он готов в любой момент вмешаться.
Энтони собрал все свои силы и смелость, быстро подбежал к бизнесмену, отцепляясь от толпы, и одним резким движением схватил его кейс. Мгновение замерло в воздухе – удивление на лице бизнесмена сменилось шоком, но было поздно. Энтони уже рванул в сторону.
Телохранитель заметил происходящее и, не задумываясь, побежал за ним. Крупный силуэт начал стремительно сокращать расстояние между ними. Энтони знал, что у него нет другого шанса. Нужно действовать сейчас. Они уже достаточно убежали.
Телохранитель схватил Энтони, как дикий зверь, и резким движением повалил на землю. Раздался глухой звук, когда Энтони ударился о пол и остался лежать на холодной плитке. Адреналин стучал в висках, а страх пробежал по его телу.
– Сдаюсь, Шторм! – весело прокричал он.
Энтони всегда умел находить выход из любой передряги, даже когда трудно, даже когда жизнь зависела от момента. Их взгляды пересеклись. Штормом телохранителя прозвали со времен формирования «Адских псов». Он на мгновение замер, а его брови поднялись от удивления, когда он собирался уже ударить вора.
– Зейн? – прошептал Шторм, слова вырывались из его уст, как будто он не мог поверить своим ушам.
Энтони, увидев, что это сработало, быстро снял маску. Под ней появилась довольная ухмылка. Он был рад, что давний друг не забыл его. Отношения между ними были такой сложной игрой, полной конфликта, но всегда основанной на доверии.
– Как поживаешь, Макс? – спросил Энтони, вставая на колени и вытирая с губ пыль.
Макс, телохранитель, не сумев сразу осознать происходящее, осторожно помог Энтони подняться на ноги.
– Что ты тут делаешь? – спросил он, стремясь вернуть серьезность ситуации, но в глазах все еще читалась недоумение.
– Я собираю «Адских псов», – ответил Энтони, его голос стал более уверенным, как бы раскручивая свое предложение. Он знал, что у Макса есть свои связи и способности, которые могут помочь делу. – Ты со мной?
Макс Тернер по прозвищу Шторм – тактический специалист и силовик. Ему нравится действовать быстро и эффективно, он всегда в центре событий.
Тишина восстала вокруг, словно сама сцена замерла, давая каждому время переварить свои мысли. Макс замолчал, раздумывая над предложением. То, что казалось простым призывом, на самом деле наводило на глубокие размышления о прошлом, о том, как сильно изменились их жизни с того времени, когда они сбежали от общих врагов и от одиночества.
– Зачем ты украл этот кейс? – снова недоумевал Макс.
– Иначе как бы я увел тебя из-под гнета этого скупердяя? – с ухмылкой ответил Энтони. Смех, который последовал, разразился как гремучий гром, – они понимали, что этот разговор лишь приправляет их общение легкой ноткой ностальгии. Оба знали: не будь с ними этой самой искры дружбы, возможно, дело закончилось бы именно здесь, в этом переполненном торговом центре.
– Но я не могу тебе помочь, Зейн. Моя работа хоть и скучная, но не нарушает закон. А работать с тобой – это играть с огнем. Прости, но нет, – ответил Макс, на его лице появилась тень серьезности. Он понимал все риски, связанные с тем, чтобы втянуться в сумасшествие, которое Энтони предлагал. Его жизнь, полная порядка и дисциплины, резко контрастировала с безрассудством друга.
– А если я скажу, что мисс Саманта Тень Картер с радостью согласилась работать со мной, ты передумаешь? – лукаво спросил Энтони, бросая вызов настороженному взгляду Макса.
Эти слова повисли в воздухе, словно молния, пронзившая их мир. Секунды замедлили свой ход, и вокруг все будто застыло. Макс замер в неподвижности, его глаза расширились от удивления, словно он только что увидел призрака. В памяти всплыли обрывки давно забытых моментов, связанных с Самантой, и сердце как будто сделало попытку выбраться из груди.
В его воспоминаниях Саманта всегда была загадочной и холодной женщиной – неземной красавицей с проницательным, пронизывающим взглядом. Она не нуждалась в чьей-либо защите и никогда не искала одобрения, считаясь независимой и сильной. Этот ледяной блеск в ее глазах завораживал всех, кто с ней сталкивался. Но для Макса это был не просто холодный образ; в ее войне с миром скрывалась тайна, которая вызывала в мужчине желание защищать ее, даже когда Саманта казалась недосягаемой.
Не так давно, зная, что его чувства к ней безнадежны, он пытался забыть о своей влюбленности. Говорил себе, что она – опасная игра, а их отношения были бы лишь приключением, за которое он заплатил бы слишком высокую цену. Тем не менее, воссоздавая в уме ее образ, Макс не мог избавить себя от тоски по той искре в их разговорах, от тех мимолетных взглядов, которые могли бы значить гораздо больше, чем слова.
Теперь, когда Энтони упомянул ее имя, весь этот водоворот воспоминаний вновь захлестнул его. Макс ловил себя на мысли, что для него подобные чувства были не чем иным, как запретной тоской. Каждый момент, проведенный с ней, был полон напряжения, смешанного с неудержимым влечением и чувством неопределенности. Были и мгновения, когда они смеялись вместе, и несколько случайных прикосновений, которые воспламеняли искру надежды и страха – настоящую бурю в его душе.
– Ты это серьезно? – спросил Макс, смеясь и одновременно пребывая в шоке от удивления. В его голосе звучал непокорный интерес; он начал осознавать, что предложение Энтони может быть не таким безумным, как он подумал изначально.
– Да, – подтвердил Энтони, радостно улыбаясь, будучи все еще полон энтузиазма. – Я задумал великое дело, и нам понадобятся лучшие из лучших. Неужели ты собираешься упустить такую возможность?
Макс замер, внутренне колеблясь. Он знал, что работать с Энтони означало взять на себя огромный риск, но вновь упустить Саманту Макс не сможет.
– Ладно, – наконец произнес он, вздохнув. – Я подумаю над предложением. Но если мы это сделаем, я хочу, чтобы все было по правилам. Я не собираюсь пускаться в безрассудство, как ты.
Энтони кивнул, понимая всю важность этой сделки.
– Друг, ну ты безумец! – Макс весело приобнял за плечи Энтони, указывая на кейс, который свидетельствовал о его сумасшедшем поступке.
Шторм пытался выглядеть строгим, но не мог сдержать радость от того, что их приключение только начинается. Энтони только засмеялся в ответ, его глаза сверкали, как звезды в ночном небе.
И они, радостно смеясь, вышли из торгового центра.
Следующим в команде был Виктор Ли, известный под прозвищем Шифр. Это имя было не случайным: он действительно обладал уникальными способностями в области информационных технологий и взломов, его знания о компьютерах и сетях могли бы соперничать с опытом специалистов в этой области, работавших десятилетиями. Виктор был настоящим мастером своего дела – специалистом по оборудованию, который мог создать или модифицировать любой гаджет под конкретные задачи команды.
Виктор мог извлечь информацию из любой цифровой среды, будь то сложная система безопасности, закодированные файлы или даже скрытые серверы в глубоком интернете. Он знал, как обойти защитные механизмы, и использовал свои навыки как для получения секретной информации, так и для защиты своих друзей. Его умение создавать специальные устройства – от миниатюрных записывающих диктофонов до дронов с камерами – делало его незаменимым в их операциях. Каждое устройство было тщательно продумано и разработано с учетом всех возможных ситуаций, о которых могли бы забыть менее опытные операторы.
Энтони нашел Виктора в маленьком, не слишком приметном магазине по ремонту сломанного оборудования, который располагался на тихой улочке в его районе. Магазин был завален старыми мобильниками, компьютерами и всевозможной электроникой, и его трудно было бы назвать привлекательным местом, однако в глубине этого хаоса находилось что-то удивительное.
С виду Виктор представлял собой молодого парня с худощавым телосложением, с легкой ненавязчивостью и небольшими очками, которые сочетались с его азиатскими чертами лица.
Ли был умен не по годам; в тринадцать лет он уже продемонстрировал свои таланты, изобретя устройство слежения в виде насекомого – миниатюрное устройство, которое могло легко замаскироваться, обеспечивая невидимое наблюдение за объектами.
Слова убеждения от Энтони Виктору были не нужны. Он в любом случае готов был помочь своему боссу, как только тот появился на пороге магазина. Энтони знал, что Виктор ждал этого момента, как только услышал о его проблемах. Молодой гений технологий казался готовым к любым вызовам, и его горящие глаза говорили о том, что он был полон решимости помочь.
Наконец, настал черед для последнего «адского пса». Энтони взял с собой Вивиан, и они пошли по узкой аллее, окруженной аккуратными жилищами с ярко окрашенными дверями и развешанными цветами, которые напоминали о спокойной жизни. Птички прыгали с ветки на ветку, наполняя воздух звонким щебетом, но в сердцах спутников тревога не стихала, а кипела, предвещая предстоящую встречу.
– Кто он? – спросила детектив Торн, прищурившись на Энтони, словно пытаясь разгадать загадку, скрытую за его словами.
– Он моя правая рука, – с легкой усмешкой ответил Энтони, – тот, кто держал меня в курсе всего, пока я был в тюрьме. И именно он помог мне сбежать оттуда, – игриво поиграл бровями, намекая на то, что союз с его правой рукой был не совсем легальным. Вивиан озадаченно посмотрела на Де Хаана, ее брови слегка нахмурились, когда она пыталась уловить смысл его слов.
Они подошли к дому; это была скромная двухэтажка со слегка облупившейся краской и маленьким садом, в котором царил немного запущенный, но все еще живой порядок. Энтони постучал пару раз, и за дверью послышались ленивые шаги, словно кто-то не хотел покидать уют своих снов.
– А вот и наш последний «адский пес»! – громко объявил он, придавая своим словам торжественный тон.
Вивиан округлила глаза, осознавая, что за этой дверью скрывается нечто неожиданное. Она ожидала встретить хмурого и сурового мужчину, но тот, кто появился на пороге, перевернул ее представления. Перед ними стоял заспанный, с опухшими глазами и в пижаме человек, чьи вьющиеся волосы торчали во все стороны, словно он только что выполз из своего уютного логова.
– Черт бы меня побрал! – воскликнула Вивиан. – Алистер?!
Алистер Броди, также известный как Игрок, – журналист, который выступал инсайдером для группы. У него есть связи, которые помогали находить информацию о преступлениях. Правая рука Энтони.
Энтони не смог сдержать улыбки, глядя на своего старого друга. Несмотря на разухабистый внешний вид и недовольное выражение лица, Алистер был человеком, который не раз выручал главу «Адских псов» из сложных ситуаций. Однако сейчас журналист выглядел так, словно его разбудили прямо из самой глубины ночи.
– Какого хрена, Энтони? – недовольно произнес Алистер, потирая заспанные глаза, не сразу осознав, что происходит. Он выглядел растрепанным, со всклокоченными волосами и небритыми усами, и в этот ранний час с трудом понимал, как его спокойный утренний ритм был нарушен.
Энтони, уверенно вошедший в дом своего друга, как будто это была его собственная крепость, лишь одарил Алистера лукавой улыбкой.
– Ты всегда был гостеприимным, Алистер, – произнес он, оглядываясь вокруг, словно наслаждаясь давно знакомой обстановкой. Солнце только начинало подниматься, пробиваясь сквозь окна и отбрасывая теплые блики на пол.
Вивиан, все еще пребывая в состоянии шока, почти механически последовала за Энтони, ее взгляд был полон недоумения и тревоги. Этот неожиданный визит стал для нее настоящим сюрпризом, и детектив не могла не задаться вопросом, что же именно происходит в этой ситуации?
– То есть ты все это время был с Энтони? – громко недоумевала детектив Торн, ее голос звучал резче, чем она, возможно, планировала. Ее интонация выражала не только удивление, но и некоторую долю недовольства, пронзающую обмен взглядами между двумя мужчинами.
Алистер, все еще рассеянный, с поднятыми бровями глядел на обоих так, словно хотел понять, каким образом они вломились к нему в дом да еще и разбудили его.
– Я тебе больше скажу: именно я помог Зейну сбежать из тюрьмы, – объяснил журналист, потирая пальцами виски, как будто мучился от похмелья.
Энтони, не желая упустить шанс обратить внимание на себя, расправил плечи и добавил с легкой ухмылкой:
– И держал меня в курсе всех дел.
Свет, проникающий через окна, подчеркивал его уверенность, придавая словам какой-то смелый оттенок. Алистер снова потер глаза и поплелся к столу, где стояла выпивка, а Вивиан с тревогой смотрела на них обоих, пытаясь осмыслить каждый новый факт. В ее голове, подобно калейдоскопу, смешивались разные чувства.
Она рухнула на диван, который находился рядом, и схватилась за голову, пытаясь унять накатывающую волну паники. Вивиан совсем не ожидала, что не заметит «адского пса» у себя под носом. Мысль о том, что такой опасный и хитроумный враг оказался так близко, ставила под сомнение ее карьеру детектива. В голове все путалось, а голоса казались гулкими и далекими.
– Не драматизируй, Вивиан. Все мы иногда ошибаемся, – пытался успокоить ее Алистер. Он наливал себе в бокал виски, его движения были уверенными и размеренными, но в глазах читалась доля понимания. – Виски?
Но его предложение никто не воспринял, и напиток остался без внимания. Вивиан не могла вырваться из своих мыслей, а Алистер лишь пожал плечами, сделав глоток алкоголя, прежде чем исчезнуть за дверью ванной комнаты.
Среди звуков льющейся воды она сидела в беспомощной тишине. Вивиан все еще пыталась осмыслить полученные удары судьбы, когда рядом с ней сел Энтони. Он приобнял девушку за плечи, стараясь принести хотя бы каплю утешения.
– Вивиан, – произнес он мягко, его голос был наполнен поддержкой и солидарностью. – Не имеет значения, знала ты о нем или нет. Мы поможем тебе поймать настоящего убийцу.
Его слова, словно живительная влага, затекли в сердце детектива. Она чуть-чуть подняла голову и взглянула на Энтони, в глазах которого светилось понимание и искренность. В этот момент, несмотря на все ее ошибки и недоразумения, она почувствовала, как ее трепетное чувство сомнения начинает потихоньку рассеиваться, словно утренний туман под лучами восходящего солнца.
Вивиан кивнула, позволяя себе немного расслабиться.
– У нас есть какой-то план?
– Для начала встретимся со всеми «псами» на одном из складов Блеклых огней. Это наша собственность, так что проблем возникнуть не должно.
Глава «Адских псов» стоял в центре огромного склада Блеклых огней, его проницательный взгляд сканировал пространство, улавливая каждую деталь сложившейся обстановки. Свет, пробивавшийся сквозь запыленные окна, играл на поверхностях грубых деревянных ящиков и старых металлических конструкций, создавая угрюмую, но выразительную атмосферу. Пахло сыростью, влажными бумагами и едва уловимым запахом ржавчины.
Коллеги собрались в неформальной обстановке, их разговоры замерли, когда Энтони начал говорить. Сосредоточенность сгущалась в воздухе, каждый из них понимал значимость предстоящей встречи и серьезность ситуации. Взгляд Энтони упал на Вивиан, которая внимательно оглядывала остальных. Она поймала его взгляд и кивнула, поддерживая.
– Обойдемся без приветствий. Все вы знаете, зачем пришли сюда, – начал главарь «Адских псов». Его голос звучал резко, но ясно, как сигнал тревоги. Энтони знал, что в таких обстоятельствах формальности не нужны. – Кто-то действует от нашего имени. Мои источники утверждают, что некто собрал свою команду «Адских псов».
В подтверждение своих слов он прикрепил на доску фотографию седовласого мужчины. Все присутствующие уставились на изображение, на котором был запечатлен человек с проницательным взглядом и ухоженной бородой.
– Это Фер Линкер – приближенный Иана Лоренцо, бизнесмен. По полученным данным, он имеет полный доступ ко всем подпольным организациям, кроме нашей. Следовательно, этот человек имеет дело с ними. В этом списке должны быть те, кого мы ищем, – продолжил Энтони, делая шаг назад и отводя руки от доски.
– Но как мы к нему подберемся? – раздался вопрос от Саманты, ее голос звучал уверенно, но в нем читалась определенная тревога. – Его, наверное, окружают толпы головорезов.
Макс, находившийся неподалеку, сразу узнал голос своей напарницы и повернул голову в ее сторону. Их взгляды встретились на короткую долю секунды, и оба обменялись улыбками.
– Завтра будет вечер в честь открытия новой выставки от молодых художников, он будет проходить в выставочном зале под названием… «Похоть». – Энтони остановил свой взгляд на Вивиан и слегка ухмыльнулся, увидев, как она вздрогнула. – Это место предназначено именно для таких встреч. Бизнесмены вкладывают свои средства только в тех, кому удастся их заинтересовать. В частности, это люди, которые ложатся под таких богатеев, – озвучил страшную правду Энтони, после чего среди коллег поднялась волна негодования.
– Что нам требуется? – произнес Энтони, снова подходя к доске, где были аккуратно развешаны фотографии и заметки. Все взгляды коллег устремились к выступающему в ожидании. Он прикрепил новую фотографию – это был снимок мобильного телефона, который оказался важной частью их расследования. Вместо привычных сцен с преступлениями на экране теперь доминировала эта вещь, как будто она сама по себе была главной фигурой мозаики расследования.
– Наша цель – этот телефон. Как мы к нему подберемся? – повторил глава «Адских псов» вопрос Саманты, на мгновение нервно перебирая мысли в голове. – Никак. Он сам к нам придет, – заинтриговал Энтони своих коллег, и в комнате как будто послышался тихий шепот. Всеобщее внимание сосредоточилось на каждом его слове в ожидании раскрытия тайны.
Энтони продолжил, уверенно переходя к следующим фотографиям, которые он прикрепил на доску. На них были изображены люди, смеющиеся и обнимающиеся с Фером Линкером, но центральной фигурой каждой из сцен была девушка с яркими рыжими волосами.
– Как известно, Фер любит девушек с ярко-рыжими волосами, – сказал он, подчеркивая важность этой детали. В его голосе звучала уверенность, а в глазах светился огонек идеи. – И молодых художниц.
Следующая группа фотографий, добавленная на доску, показывала Линкера в компании не только рыжеволосых дам, но и талантливых художниц. Запечатленные моменты были полны жизни: смех, креативные проекты, выставки. Каждая изображенная особа выглядела уверенной и обаятельной.
– Но где нам найти рыжеволосую художницу? – поинтересовался Виктор, поправляя большие очки на переносице, из-за чего они снова начали сползать по носу.
Энтони, не раздумывая, посмотрел на Вивиан, которая находилась среди коллег, и, решив, что это будет именно та самая кандидатура, жестом руки позвал ее из толпы. Торн замерла на мгновение, недоумевая и не веря своим ушам.
Словно невидимая сила вытолкнула ее вперед, и Вивиан шагнула в сторону, все еще с непониманием на лице, пока Энтони не подошел к ней ближе. Он взял ее за плечи и развернул лицом к коллегам, как бы представляя детектива как ценный трофей.
– Представляю вам нового участника «Адских псов» и рыжеволосую красотку – Вивиан Торн, – с энтузиазмом объявил Энтони, его голос звучал горделиво и уверенно.
Толпа радостно зааплодировала.
– Ты что, с ума сошел? – злобно шепнула она, ее глаза наполнились растерянностью и гневом от неожиданного поворота событий.
– Ты хочешь найти убийцу или нет? – аргументировал Энтони, не отводя взгляд от ее лица, полного колебаний. Вивиан почувствовала, как внутри бурлит волнение, смешанное с недовольством.
После небольшой паузы и внутренней борьбы она с трудом кивнула, смирившись с новой ролью. Хотя Вивиан и не желала возлагать на себя такую ответственность, ее дикое стремление к справедливости и желание найти убийцу взяло верх. Она понимала, что иногда для достижения цели необходимо рисковать, даже если это означает стать частью игры, в которой она никогда не хотела бы оказаться.
– Наша задача – заманить его в сети и украсть телефон, – продолжил Энтони. – Начнем!
Вивиан стояла напротив большого зеркала, не в силах отвести от себя взгляд. Ее новый облик отражал ту перемену, с которой она еще не совсем смирилась. Светло-бежевое платье обтягивало фигуру, подчеркивая изгибы, а глубокое декольте и открытая спина сделали ее еще более уязвимой в чужих глазах. Две тонкие бретельки едва удерживали ткань, словно намекали на риск, который она готова была взять на себя. Атлас струился вдоль тела, и, когда она поворачивалась, ткань обнажала бедра, заставляя сердце стучать быстрее.
Детектив взглянула на свои губы, пытаясь сосредоточиться. Но тревога, словно призрак, прочно завладела ее мыслями. Руки дрожали, когда она подняла тюбик красной помады, чтобы аккуратно обвести контуры губ. Но, стоя перед зеркалом, она чувствовала, что из-за волнения все равно не сможет сделать это аккуратно. Помада скользила, оставляя неровные линии, и после нескольких попыток Вивиан решилась отложить это занятие. Трудно было сосредоточиться, когда внутренний голос все время нашептывал о предстоящей опасности.
Она опустила руки и взглянула на свое отражение, пытаясь понять, что именно ее так тревожит. Этот новый огненный цвет волос или откровенное платье? Неловкость, которая охватила ее накануне, и осознание того, что она должна сыграть новую роль, давили на плечи. Вивиан знала, что этот наряд, как и ее образ, должны быть использованы, чтобы сблизиться с Фером Линкером, но от этого ей становилось только тревожнее.
Сделав глубокий вдох, Вивиан наконец отвела взгляд от зеркала. Ее мысли все еще были заполнены неуверенностью, когда раздался тихий стук в дверь, пересекающий пространство ее размышлений.
– Войдите, – произнесла Торн, стараясь сделать голос уверенным, хотя внутри все еще бурлило.
Дверь открылась, и в комнату вошел Энтони. В отличие от нее, он был в простой повседневной одежде: черное худи, поверх кожаная куртка и джинсы того же цвета, которые идеально подчеркивали его стройную фигуру и создавали эффект непринужденности.
Его взгляд скользнул по ее телу, останавливаясь на декольте, и в этот момент Вивиан почувствовала, как по ее коже пробежала волна напряжения. Его глаза будто бы хищно заблестели, пронизывая ее взглядом, от которого стало жарко. В нем проскользнула искра интереса, которая, казалось, оживила его татуировку на лице. Это был не просто случайный взгляд; это был взгляд, полный похотливого инстинкта.
В этот миг Вивиан поняла, что мужчина смотрит на нее как на потенциальную добычу, и это было одновременно захватывающе и тревожно. Энтони с легкой ухмылкой на губах чуть наклонил голову, как бы изучая Торн с разных сторон.
– Ну что, ты готова к встрече? – спросил он, а в голосе звучал оттенок игривости, который только усиливал эффект его проникающего взгляда.
Вивиан постаралась сглотнуть застрявший в горле ком, ощущая, как ее сердце учащенно застучало. Она не могла не заметить, как его присутствие наполняло пространство вокруг уверенностью и магнетизмом, и вдруг ей показалось, что именно этот момент и стал началом ее новой роли.
Смело, несмотря на внутреннее волнение, она попыталась ответить ему улыбкой, ощутив, как в груди разгорается пламя. В конце концов, она должна была быть той, кто возьмет в свои руки ситуацию, даже если это подразумевало стать объектом внимания самого хищного из «Адских псов».
– Очень волнуюсь, – честно ответила Вивиан, стараясь сдержать эмоции. – Словно это мое первое задание под прикрытием, – добавила она, нервно рассмеявшись, как будто сама не верила в свои слова.
Энтони, напрягая мышцы, медленно подходил ближе. Каждый шаг приближал его к Вивиан, и вскоре мужчина оказался в опасной близости. Вивиан могла чувствовать его тепло, и ей казалось, что у нее перехватило дыхание. Взгляд Энтони стал более серьезным, а его губы чуть приоткрылись, будто готовились произнести что-то важное.
– Это нормально, – произнес он, его голос был глубоким и полным уверенности. – Все мы возбуждены перед важным делом.
– А говоря «возбуждены», ты имеешь в виду… – начала Вивиан, но ее фраза осталась незаконченной, так как Энтони, словно не в силах себя сдержать, резко сорвался с места. Его губы накрыли ее, и Вивиан ощутила, как мир вокруг исчезает.
Страстный поцелуй захватил ее, будто унося в другую реальность. Она ответила ему с такой же силой, чувствуя, как в теле загорается огонь. Все, что она знала о своих страхах и неуверенности, словно рассыпалось в воздухе, улетучиваясь на фоне общего волнения. В их поцелуе была не только страсть, но и жесткость.
Энтони прижал ее ближе к себе, его руки уверенно обвили ее талию, и Торн почувствовала, как его тепло пронизывает ее до самой глубины. Их тела соприкасались, и в этом единении было что-то дикое и освобождающее, словно они оба погружались в океан эмоций, оставляя позади все внешние шумы и заботы.
Вивиан попыталась углубить поцелуй, ответив Энтони с еще большей настойчивостью. Ее ладони скользнули вверх по его спине, ощупывая рельефные мышцы под тканью худи. Ее пальцы зацепились за ткань, и она почувствовала, как он слегка напрягся, ответив на ее прикосновения. В этот миг каждая невиданная, неподконтрольная эмоция переполняла ее, и его присутствие становилось настоящей зависимостью.
В какой-то момент их губы оторвались друг от друга, но лишь для того, чтобы вложить в новые объятия всю ту страсть, которую они накапливали. Вивиан прижалась к нему еще сильнее, теряясь в его взгляде, который был полон желания и решимости. Энтони прикрыл глаза и глубоко вдохнул, как будто хотел запомнить этот момент – ее запах, ее горячее дыхание.
Вивиан чувствовала новое, неведомое волнение, которое разгоралась в ней, как громадная волна. Она знала, что это больше чем просто физическая связь. Это было взаимопонимание, стремление быть рядом, неприятие осторожности, которое так долго пугало ее. Она понимала, что, несмотря на опасность их текущей ситуации, сейчас они могли бы быть просто двумя людьми, наслаждающимися мгновением.
Соединившись снова, они обменивались поцелуями, которые становились все более настойчивыми. Вивиан посетила смелая мысль: было плевать на все проблемы, она хотела жить здесь и сейчас, даже зная, что за этой дверью их ждет реальность с ее испытаниями.
Энтони слегка отодвинулся, но лишь для того, чтобы взглянуть ей в глаза. Их взгляды встретились, и в его глазах она увидела отражение своих собственных чувств – желание, страсть и темное понимание того, что они по-прежнему находятся на грани риска.
– Ты готова? – спросил он, его голос был хриплым.
– Да, – на выдохе ответила Вивиан, все еще пребывая в состоянии эйфории после их безумства.
Энтони отступил на шаг, позволяя Вивиан немного прийти в себя после волнующего поцелуя. Он протянул к ней руку, как джентльмен, с искренней заботой и обещанием поддержки, что лишь добавляло значимость моменту. Его жест был одновременно простым и глубоким, демонстрируя не только готовность быть рядом, но и уважение к ней как к личности.
– Я буду рядом, – произнес он, его голос звучал уверенно и спокойно, словно обещая защиту от всего, что могло встретиться на их пути. В то время как его глаза сверкали решимостью, в них также читалось понимание и легкая озабоченность.
Вивиан, на мгновение растерянная, посмотрела на его руку, и сердце ее забилось быстрее. Не дождавшись, когда ее разум успеет осознать все чувства, она потянулась и вложила свою руку в его ладонь. Ее кожа касалась его, и Торн почувствовала, как его тепло охватывает ее, будто бы связывая обоих невидимой нитью, наполняя воздух вокруг энергией.
Они вышли из дома, и Вивиан почувствовала, как свежий воздух наполнил ее легкие, обрезая остатки волнения и оставляя только предвкушение. Перед ними стояла дорогая белая машина, гладкий кузов блестел на солнце, создавая эффектный контраст с яркостью окружающего мира. Авто выглядело впечатляюще, подчеркивая статус и уверенность его владельца.
Рядом с автомобилем стоял Алистер, облокотившись на капот с расслабленным видом. На нем был классический костюм черного цвета, который удачно обрамлял стройную фигуру. Контраст между цветом костюма и его яркими чертами лица подчеркивал уверенность, которую мужчина излучал. Вивиан заметила, как его вьющиеся волосы слегка развевались на ветру, а на губах играла легкая ухмылка.
Его поза была уверенной, как будто Алистер был не просто водителем, а человеком, от которого зависело многое. Он внимательно посмотрел на Вивиан, и в его взгляде проскользнуло что-то неясное, потому быстро отвел глаза в сторону.
Энтони с самодовольной улыбкой подошел к Алистеру, обменявшись с ним каким-то молчаливым приветствием. Вивиан, немного смущенная, ощутила, как в ней нарастает желание успокоить свои нервы, глядя на уверенную команду, которая настаивала на ее участии. Она знала, что вопросы и опасности поджидают их буквально за углом, а значит, ей нужно было собраться с мыслями и сфокусироваться на задаче.
Алистер, заметив ее задумчивый взгляд, слегка улыбнулся и продолжил говорить с Энтони, не забывая время от времени поглядывать на Вивиан, как будто был готов наброситься на нее.
– Алистер будет сопровождать тебя, – объявил Энтони, уверенно смотря Вивиан в глаза. Его голос звучал спокойно, но в нем чувствовалась легкая напряженность.
– Почему не ты? – спросила Вивиан, чуть приподняв бровь. Ей не нравилось, что Энтони собирался оставить ее с кем-то другим, хотя понимала, что ситуация требует осторожности.
– Фер знает меня в лицо и сразу догадается, – объяснил Де Хаан, слегка пожимая плечами. – Алистер с ним знаком, он представит тебя.
Вивиан кивнула, осознавая, что Энтони, как всегда, знал, что делает. Тем не менее ее сердце немного сжалось от мысли, что ему придется оставаться в стороне.
Энтони подошел к дверце пассажирского сидения и открыл ее, предлагая детективу сесть.
– Возьми это, – сказал он, выудив из кармана наушник и протянув его Вивиан. – Так ты будешь слышать меня.
Прежде чем сесть в автомобиль, она произнесла с легким вызовом:
– Я знаю, что это. Не учи меня.
Парни рассмеялись над ее дерзостью. Алистер, стоя рядом, с ухмылкой сказал:
– Храбро с твоей стороны, Вивиан. Мне нравится.
Когда он сел за руль и запустил двигатель, звук мотора заставил ее вздрогнуть от возбуждения. Мягкий рев мощного автомобиля наполнил салон, создавая атмосферу ожидания и напряжения. Вивиан надела наушник, но не включила его.
Алистер повел машину с привычной легкостью, а Вивиан вдруг ощутила смешанные чувства: волнение и легкую грусть. Она посмотрела в боковое зеркало и увидела, как фигура Энтони становится все меньше, пока не скрылась за углом. За его спиной оставалось множество событий, которые только предстояло пережить. Ощущение было, как будто она покинула маленький островок безопасности, в то время как вокруг опасности поджидали на каждом шагу.
– Все пройдет гладко. Главное, войти в образ, – уверенно произнес Алистер, улыбаясь и подмигивая Вивиан. Его спокойной уверенности было достаточно, чтобы разрядить обстановку, и Вивиан почувствовала, как ее собственное волнение немного отступает.
– Это тоже твой образ? – спросила она с лукавой улыбкой, приподняв бровь и бросив на водителя насмешливый взгляд.
Алистер нахмурился, как будто не совсем уловил ее мысль.
– Какой? – спросил он, смущенно покачав головой.
– Ну, этот образ дерзкого плейбоя, – пояснила она, изобразив на лице игривую гримасу.
Алистер расхохотался, его смех звучал искренне и тепло.
– Ты считаешь меня несерьезным? – спросил он, его глаза блестели игривым огнем.
– Возможно, чуточку, – ответила Вивиан, пожимая плечами, чувствуя, как легкая неловкость смягчается из-за шутки.
– И что мне сделать, чтобы ты поменяла мнение обо мне? – поинтересовался Алистер, иногда бросая на девушку взгляд.
Вивиан задумалась, внимательно посмотрев на него.
– Я даже не знаю, – произнесла она, слегка покручивая волосы на пальцах. – Раскайся, например.
– Ты что, священник? – ошарашенно спросил Алистер, его лицо искажали удивление и веселая насмешка.
– Нет, – рассмеялась Вивиан, – но, чтобы узнать человека лучше, надо услышать о его грехах.
– Я злоупотреблял алкоголем, проиграл кучу бабок в казино и ходил к проститут… – начал Алистер с серьезным видом, но его тон был фальшивым, и в глубине глаз снова играли искорки веселья.
– Нет! – прервала его Вивиан, весело улыбнувшись. – Я не о таких грехах, а о тех, о которых ты по-настоящему жалеешь.
Алистер задумался, его привычная игривость немного ослабела. Он задумался, как будто искал ответы среди улиц, скользящих мимо. Вивиан могла видеть, как репортер обдумывает ее слова, и это внезапно сделало его более человечным и открытым.
– Я посмел испытывать чувства к тому, к кому не следовало, – произнес Алистер, и вмиг его тон приобрел серьезность. Вивиан почувствовала, как в воздухе повисла тишина. Она посмотрела на его лицо и заметила, что в глазах собеседника мелькнула искра, которую она не ожидала увидеть. На мгновение ей показалось, что он действительно сожалеет об этом.
– К кому ты испытывал чувства?
Однако ответ так и не последовал. Вместо этого Алистер резко перевел тему:
– Время раскаяния закончилось. Мы приехали.
Вивиан испуганно посмотрела в окно автомобиля. Ее сердце пропустило удар, когда она увидела стоящее перед ними здание. Оно выглядело внушительно, но что-то в его облике отзывалось в ней тревожной ноткой. Двухэтажное здание со стеклянными окнами и дверями создавало впечатление роскоши, но вывеска, ярко светящаяся на фоне стекла, показала лишь одно слово – «Похоть». Это название как будто вонзилось ей в уши, вызывая отвращение даже к самому слову.
Алистер тем временем открыл спутнице дверь. Вивиан вышла из машины и почувствовала, как ее ноги слегка подкашиваются из-за напряженности момента, но она собрала силы и уверенно ступила на землю.
– Какой гений додумался так назвать выставочный зал? – спросила Торн, корчась от отвращения ко всему, что это место представляло, и к названию, почти вызывающему тошноту.
– Очень богатый гений, – ответил Алистер с легкой усмешкой, его голос звучал так, словно он заранее был готов к ее реакции. Спутник предложил ей взяться за его локоть, и Вивиан, напоминая себе о необходимости оставаться грациозной и уверенной, любезно приняла предложение.
Они двинулись ко входу в зал, и Вивиан старалась изо всех сил изображать изысканную леди. Ее наряд хотя и был стильным, внезапно показался ей недостаточно подходящим. Торн чувствовала, как напряжение сковывало ее движения. Но благодаря Алистеру, который, казалось, легко и непринужденно шел рядом, она стала замечать, как его решительность возвращает ей часть уверенности.
Когда они приблизились к входу, Вивиан вдохнула глубже, попыталась настроиться на нужный лад, стараясь игнорировать мощное волнение, которое охватывало ее с каждой секундой. Она знала, что должна сосредоточиться: предстояла важная встреча, и от того, как она себя будет вести, зависело многое.
– Готова? – спросил Алистер, бросив на спутницу взгляд, полный ожидания.
– Надеюсь, что да.
Включив наушник в ухе, Вивиан почувствовала, как моментально ее восприятие стало более острым. Она слышала шепот голоса Энтони, который делился с ней инструкциями и подсказками. Алистер уверенно повел ее внутрь зала.
На входе их встретили несколько картин, аккуратно выставленных в ряд. Вивиан сразу заметила, что стиль этих работ варьировался от абстрактного до реалистичного, но все они объединялись общей темой – откровенности и провокации. Независимо от своих эмоций, ей хотелось рассматривать каждую деталь, погружаясь в мир искусства.
Алистер, шагая впереди, привел ее к другим экспозициям, и они оказались перед группой скульптур, которые притягивали взгляд своим кричащим смыслом. Одна из них изображала совокупление мужчины и женщины, выполненное с поразительной реалистичностью. Каждая деталь – от выражения лиц до изгиба тел – словно говорила о страсти и уязвимости.
– Пикантно, – прокомментировал Алистер с легкой усмешкой, его голос был игривым. Вивиан не могла не заметить, как он явно обрадовался этому откровенному произведению искусства. Она же отреагировала на его шутку с легким смехом, хотя внутри ее все еще терзали смешанные чувства.
– Да уж, остаться незамеченным в таком месте будет очень просто, – откликнулась она, пытаясь шутить в ответ. Ее голос звучал чуть более уверенно, чем до этого, и Вивиан успела оценить, как забавные фразы помогают успокаивать нервное возбуждение.
– Наоборот, ты должна привлекать внимание, иначе Фер никогда не подойдет к тебе.
Они двигались дальше, осматривая остальные экспонаты. Вивиан старалась оставаться сосредоточенной, напоминая себе о своей цели.
Скульптуры вокруг продолжали удивлять своей неожиданной откровенностью и смелостью, и Вивиан ощущала, как они вызывают у нее странное сочетание восхищения и тревоги. Каждый объект казался окном в чужую жизнь, и она пыталась понять, какая история стоит за каждой работой.
Алистер заметил, как она внимательно изучает детали, и это как будто вдохновило его. Он наклонился к Вивиан и шепнул почти интимно, стараясь сделать так, чтобы никто их не слышал:
– Как насчет импровизации?
– О чем ты? – недоумевала Вивиан и на мгновение остановилась, пытаясь понять, что он имеет в виду.
Алистер лишь загадочно повел плечами, ухмыльнувшись так, что у Торн возникло подозрение, будто у него на уме был какой-то дерзкий план. Уверенность проявлялась в каждом его движении, и это наполняло ее азартом.
– Линкер в здании, – раздался голос Энтони в ее наушнике, его тон был четким и профессиональным.
– Понял, – ответил Алистер, обращаясь к Вивиан. – Это тебе. Просто воткни в телефон Фера, и мы получим все его данные. – Он протянул детективу флешку серебряного цвета, искрящуюся в тусклом свете выставочного зала.
Она кивнула и взяла ее, но, не найдя подходящего места, куда можно было бы ее спрятать, вложила флешку в свой бюст. Этот жест казался ей немного рискованным и провокационным.
Алистер, заметив это действие, произнес, не скрывая ехидства:
– Смотри, чтобы он не нашел ее.
– Прекрати! – толкнула она спутника в плечо с легкой улыбкой, но в ее голосе слышалась нотка раздражения. Вивиан ощущала, как на ее щеке заалел румянец, и это ее немного задевало. Зачем Алистер комментировал ее действия?
Он только рассмеялся в ответ, как будто просто наслаждаясь моментом – этой легкой игрой слов и эмоций, которую они так спонтанно разыгрывали.
– Нам пора, – решила она, чувствуя, что время тянуть больше нельзя.
Они направились в сторону другого зала, где должен был быть Линкер. Вивиан с натянутой улыбкой пыталась справиться с внутренним смятением, осознавая, что они находятся на грани чего-то важного и рискованного.
Наконец-то Вивиан заметила Фера. Он стоял немного в сторонке – статный мужчина средних лет с седыми волосами и бородой, обладавший харизматичной аурой. На первый взгляд он выглядел весьма симпатичным, невзирая на его сомнительное прошлое, и на мгновение Вивиан почувствовала, как его уверенность и мощь притягивают к себе.
Алистер и Вивиан решительно направлялись к Феру, но путь им преградили охранники. Массивные фигуры в темных костюмах стояли как живые барьеры, их выражения лиц были суровыми, а глаза внимательными, будто секьюрити были готовы мгновенно среагировать на любое движение, которое показалось бы им подозрительным. Фер, пожалуй, даже не замечал их; он был увлечен разговором с другим человеком и даже не поднял головы, когда Вивиан и Алистер приблизились.
– Импровизация, – прошептала она себе под нос, вспоминая недавние слова Алистера. Ее сердце забилось быстрее. Она понимала, что должна действовать быстро.
Не дождавшись, пока Броди решит, что делать дальше, Вивиан сорвалась с места. Она бегом направилась к дальнему углу зала, надеясь на удачу.
К счастью, она заметила небольшой набор для рисования, оставленный в одном из уголков, – чистый холст и краски, предназначенные для любого художника, который решит порисовать здесь, на месте. Это было неожиданным, но, возможно, это и был ее шанс.
Сев на стул, она постаралась сделать свою позу уверенной и элегантной, чтобы платье немного приоткрыло ее бедро. Оно легло на стул как фата, демонстрируя грацию и определенную игривость девушки. Вивиан схватила кисть в руки, чувствуя, как у нее появляется уверенность. Она была готова проявить свои таланты, не позволяя растерянности овладеть ею.
На мгновение Торн почувствовала, как окружающие звуки и суета зала стихли. Коснувшись холста, она начала рисовать широкими уверенными мазками. С каждым движением кисти она выстраивала нечто новое, отдаваясь процессу, как будто это было чем-то гораздо большим, чем просто рисование. В голове у нее роились мысли о Фере и той информации, которую им нужно было получить. Каждый штрих приносил ей полное ощущение свободы. Вивиан потратила мгновения на то, чтобы поймать внимание Линкера. Она бросила в его сторону быстрый взгляд и боковым зрением заметила, как Фер вышел из толпы. Его уверенная фигура выделялась среди прочих, седые волосы мягко сверкали на свету, а глаза наполнились интересом.
Сердце Вивиан замерло на секунду, когда она встретила его взгляд. В нем было что-то завораживающее – смесь любопытства и кривой усмешки, которая могла означать только одно: он заметил ее и был заинтригован. Однако детектив не поддалась искушению и не обернулась, не позволив соблазну отвлечь ее от этой игры. Вместо этого сделала вид, что безумно увлечена процессом рисования, погрузившись в свое изображение на холсте, словно она действительно была настоящим художником.
Закончив рисунок, Вивиан отложила кисть с легким чувством удовлетворения. Ее сердце по-прежнему бешено колотилось, но внутри уже ощущалась волна спокойствия. Она встала и медленно осмотрела толпу, которая собралась вокруг нее. Взгляды со всех сторон были прикованы к ее холсту, и в этом было что-то магическое – как будто она на мгновение стала центром вселенной, где ее искусство могло говорить громче слов.
Она повернула холст к зрителям, с гордостью показывая свою работу. Рисунок изображал женские гениталии, и этот выбор был тщательно продуманным актом провокации и откровенности. Ровные линии бедер, плавно перетекающие в округлую форму, резко контрастировали с буйством красок, которыми она заполнила фон, – яркие, насыщенные оттенки, словно воспевая жизнь и самореализацию, выплескивались в каждой части холста.
Разноцветные массы вокруг были словно бушующий океан, который окружал ее интимный и нежный объект изображения. Это было смелое и непримиримое высказывание, и Вивиан чувствовала, как легкая дрожь пробегает по ее телу, когда она осознавала, что произвела фурор.
Толпа замерла в ожидании, и в воздухе витал смешанный аромат восторга и удивления. Она могла заметить, как некоторые люди переглядываются, кто-то искренно улыбается, другие же выглядят в замешательстве или даже в возмущении. Но Вивиан не обращала на это внимания – ее взгляд был прикован к Феру.
Он подошел. На его лице расплылась блаженная улыбка. Галантно протянув руку, немного наклонил голову. Вивиан, не раздумывая, вложила свою руку в его. Линкер нежно оставил почти невесомый поцелуй на тыльной стороне ее ладони. Вивиан ощутила прилив раздражения.
Она решила не показывать свои внутренние переживания, стараясь сдержать всплеск эмоций, которые стремительно поднимались к горлу. Вместо этого улыбнулась в ответ, выдав из себя легкое «спасибо».
– Как тебя зовут? – произнес Фер, его голос звучал мягко и уверенно среди шума толпы.
– Элизабет, – быстро выдала Вивиан первое, что пришло в голову.
– Ты очень талантливая, Элизабет, – с игривой ухмылкой заметил Фер, его глаза искрились интересом. – Я готов обсудить инвестиции в твое творчество.
Это предложение повисло в воздухе, словно заманчивый плод, и Вивиан почувствовала, как ее сердце забилось быстрее. Она знала, что это шанс, который мог изменить все, – возможность погрузиться глубже в мир искусства, который ее захватывал, и потенциально получить поддержку от такого мощного человека.
– Мы можем обсудить это в более укромном месте, – ответила она, стараясь звучать уверенно. Внутри нее все еще трепетало волнение, но Торн понимала, что ей нужно взять на себя инициативу.
Фер, не колеблясь, взял ее за руку, его ладонь была теплой и уверенной. Он повел Вивиан из толпы. Они пробирались сквозь шум, эмоции и различные разговоры, которые разносились в воздухе.
По мере того как Вивиан поднималась по лестнице на второй этаж, она ощущала себя все более неуверенно. Каждый шаг становился все более тяжелым, ее мысли, казалось, запутывались, словно клубок ниток, который не удается распутать. В голове роились вопросы: «Как отвлечь его? Каким образом достать телефон?» Она помнила план, но, сконцентрировавшись на Фере, который шел рядом, вдруг почувствовала себя уязвимой и растерянной.
Свет второго этажа был мягким, но многогранным. Фер продолжал говорить с ней, голос звучал как мелодия, но в то же время его слова смешивались с ее собственными мыслями, и Вивиан не могла сосредоточиться. Они подходили к двери уединенного зала, где небольшие шедевры искусства старались донести важные идеи, и, возможно, именно здесь она могла бы создать скрытую возможность для действий.
Открыв дверь, Фер жестом пригласил Вивиан войти. Она шагнула внутрь, и внезапно ее охватило чувство неловкости. Сглотнув, она попыталась подавить поднимающееся волнение. Интерьер комнаты полностью отражал название этого заведения – нечто помпезное, близкое к интимной утонченности.
Комната была оформлена с вычурным вкусом: широкая двуспальная кровать с красным атласным постельным бельем привлекала внимание своими роскошными текстурами. Кремовые и бежево-золотые стены создавали ощущение тепла, а приглушенный свет придавал помещению загадочности, словно здесь было создано идеальное место для плотских утех.
Вивиан, несмотря на свою изначальную уверенность, вдруг ощутила легкий приступ тревоги. Она заметила, как мягкие тени играют на стенах, создавая настроение уединения, которое в этот момент казалось весьма двусмысленным. В углу стоял небольшой столик с двумя креслами, на котором была открыта бутылка вина и стояли два бокала, словно создавая идеальные условия для уединенной беседы.
В ее поле зрения мелькнула дверь, возможно, ведущая в ванную. Задумчиво обводя взглядом пространство, Вивиан пыталась выработать план.
Фер, заметив ее легкое замешательство, с улыбкой шагнул ближе. Его уверенность казалась подавляющей, и это подчеркивало ее собственное внутреннее тревожное состояние. Торн старалась сосредоточиться, но интимная обстановка все сильнее отвлекала ее от главной цели.
– Это место идеально подходит для беседы, – произнес он, его голос звучал низко и мягко, будто обволакивая, и это добавляло ей ощущение уязвимости. Вивиан попыталась улыбнуться, но внутри нее продолжала бушевать буря сомнений и вопросов.
Он неожиданно коснулся ее плеча. Вивиан изо всех сил сдерживала себя, чтобы не отпрянуть и не вырубить этого извращенца. Фер еще больше осмелел и начал целовать ее шею.
Она прервала порыв его страсти.
– Может, сначала в душ? – притворно улыбнувшись, предложила Вивиан. – Я буду ждать тебя здесь. – Она игриво приоткрыла ворот его рубашки.
Фер тихо усмехнулся, его взгляд был полон замысловатой уверенности. Он не сказал ни слова, лишь коротко взглянул на Вивиан с той самой ухмылкой, которая могла бы означать все что угодно – от игривой заинтересованности до какой-то скрытой угрозы. Его реакция была неожиданно спокойной, но в этом спокойствии было что-то завораживающее. Он развернулся и шагнул в сторону ванной, не сказав больше ничего. Его шаги звучали уверенно. После него осталась тишина, в которой Вивиан почувствовала, как напряжение все больше нарастает, наполняя пространство тревожным ожиданием.
Само собой, телефон был у него в кармане – Вивиан была в этом уверена. Она затаилась за дверью ванной, напряженно прислушиваясь. Ее дыхание было неглубоким, словно Торн боялась, что ее могут услышать. Журчание воды за ширмой послужило сигналом: Фер полностью занят своими делами и, скорее всего, ничего не заметит.
Она приоткрыла дверь настолько тихо, что даже скрип петель не нарушил тишину. Вивиан краем глаза увидела, что Фер находился за ширмой, а его одежда была раскидана беспорядочно, словно мужчина торопился ее снять. Пиджак лежал ближе всего, почти на краю стула, как будто подталкивал начать именно с него.
Вивиан сделала шаг внутрь, стараясь двигаться максимально бесшумно. Пол под ее ногами казался холодным и предательски скрипучим, но ей удалось подавить любые звуки. Ее пальцы, дрожа, потянулись к пиджаку. Она схватила его, быстро ощупывая карманы. Сначала внешние, затем внутренние. Пусто.
Ее губы слегка приоткрылись от разочарования, но она сдержала вздох. Телефона не было. Она тихо положила пиджак обратно, стараясь сохранить его положение, чтобы не выдать себя. Затем ее взгляд упал на штаны, небрежно сваленные рядом с креслом.
Нагнувшись, медленно придвинулась к ним, словно кошка, крадущаяся к добыче. Ее пальцы снова принялись искать, ощупывая ткань и проверяя карманы один за другим. Но и тут ничего не было. Никакого намека на телефон.
Вивиан почувствовала, как в груди поднимается паника.
«Где же тогда телефон?» – мелькнуло в голове. Сердце гулко заколотилось. Времени оставалось все меньше.
В этот момент вода в ванной перестала журчать. Тишина ударила по ее нервам сильнее любого звука. Нужно было срочно уходить. Вивиан бросила последний взгляд на комнату, пытаясь сообразить, где еще может быть телефон, но в голове пульсировала только одна мысль: «Уходи. Быстрее».
Она развернулась и направилась к выходу, стараясь не шуметь. Однако едва Вивиан успела сделать несколько шагов, сильная рука резко схватила ее за плечо.
– Не это ищешь, красавица? – Голос Фера раздался за спиной, глубокий и хрипловатый.
Вивиан замерла. Сердце теперь билось так громко, что ей казалось, Фер тоже его слышит. Она медленно повернула голову, чтобы встретиться с его взглядом. Его лицо было напряженным, но в глазах читалась злость. В руках Фер держал тот самый злосчастный телефон.
Ее рот приоткрылся, чтобы что-то ответить, но слова застряли в горле.
Алистер нервно топтался на месте у выхода, оглядываясь по сторонам. Его шаги были быстрыми, беспокойными, словно он пытался найти выход из ситуации, не понимая, куда именно двигаться. Время тянулось слишком долго, и его нервы начали подводить. Он несколько раз проверил свой телефон, но никаких сообщений или звонков не поступало. Его взгляд снова упал на часы. Сорок минут… столько времени прошло с того момента, как Вивиан исчезла. И за эти сорок минут не было ни одного известия о том, что с ней все в порядке. Это начинало настораживать.
Он несколько раз вздохнул, пробуя успокоиться, но каждый взгляд в сторону входа только поднимал тревогу. Наконец, из толпы появился Энтони. Он выглядел не менее взволнованным, чем Алистер. Лицо его было напряжено, а глаза – с выражением беспокойства, будто он тоже чувствовал, что что-то не так.
– Ее нет уже сорок минут, – произнес Алистер, пытаясь скрыть панические нотки в голосе, но все равно они проскакивали.
– Идем, – коротко ответил Энтони, жестом показывая, что они должны двигаться.
Оба быстрыми и уверенными шагами направились на второй этаж, прорываясь сквозь толпу, которая все равно не могла скрыть их волнения. Вивиан была с Фером. Но с каждым пройденным шагом ощущение тревоги нарастало. Слишком много времени прошло, а она так и не вернулась. Слишком много времени, чтобы оставаться в покое.
Энтони нервно стиснул зубы. Он знал, что чем дольше они ждут, тем больше вероятность, что ее раскроют. Но в этот момент его мысли все больше накрывались страхом. Что, если Вивиан уже в опасности? Что, если они опоздали?
Когда оба достигли верхнего этажа, перед ними возникли два охранника, стоявшие у двери комнаты, в которой, как предполагалось, могла находиться Вивиан. Секьюрити выглядели неприметно, но в их позах и взглядах была явная настороженность. Алистер мгновенно оценил ситуацию: слишком опасно терять время и нужно действовать быстро. Он молча указал на охранников, взгляд его был твердым, а тело напряжено, готово к действию.
Энтони хоть и был более спокойным, чем его друг, сразу понял, что нужно делать. Он кивнул, выражая полное согласие с планом. Это была одна из тех ситуаций, когда любое колебание могло стоить им слишком дорого.
Алистер не стал терять время на долгие размышления. Он резко шагнул вперед, размахнувшись, и с разбегу повалил одного из охранников. Мужчина даже не успел произнести ни слова, как оказался сбит с ног. Тело охранника с глухим ударом приземлилось на пол, и он оказался в нокауте, не в силах даже сдвинуться.
Пока один охранник был обезврежен, Энтони быстро улучил момент. Он не упустил шанс и, воспользовавшись замешательством второго охранника, стремительно атаковал его. Молниеносным движением вывел того из строя – хватка была быстрой, точной и решительной. Еще один охранник был нейтрализован до того, как успел подать сигнал или попытаться защититься.
Энтони и Алистер стояли в полной тишине, только их дыхание, тяжело разрывающее воздух, и звучание их шагов на покрытом ковре напоминали о том, как быстро прошла эта сцена. В это время никто не двигался – и на секунду они почувствовали, как вокруг все замерло.
Энтони, не произнося ни слова, шагнул вперед и подошел к двери. Он не стал долго раздумывать, его движения были уверенными, а взгляд сосредоточенным. Лишь одним жестом показал Алистеру следовать за ним. Время не позволяло терять ни секунды: они не могли позволить себе даже малейших промедлений.
Когда Энтони распахнул дверь, картина перед ними оказалась совершенно неожиданной. Вивиан стояла в центре комнаты, но вовсе не в том положении, которое они себе представляли. Вместо того чтобы быть пленницей, как они думали, Торн стояла напротив Фера, который был привязан к стулу. Его руки и ноги были плотно закованы тканями ее платья, длина которого превратилась в мини, а во рту был кляп, из-за чего узник не мог ни говорить, ни кричать.
Фер замычал, увидев их на пороге, его взгляд был полон удивления и, возможно, немного страха. Алистер и Энтони застопорились на мгновение. Они стояли в полном шоке, не в силах поверить своим глазам. Вивиан? Та самая хрупкая и нежная девушка, за которую они переживали, привязала огромного мужчину к стулу? Это было нелепо и абсолютно не похоже на ту картину, которую они себе рисовали в голове.
Вивиан, не обращая внимания на их ошарашенные взгляды, широко улыбнулась и как ни в чем не бывало с игривым взглядом протянула мобильник.
– Парни, я добыла телефон, – весело пропела она, словно только что вернулась с прогулки, а не со встречи, во время которой пленила сильного мужчину.
Ее легкость и уверенность в себе ошеломили обоих. Весь ее вид говорил о том, что Вивиан вполне довольна проделанной работой. Алистер и Энтони, несмотря на их недоумение, почувствовали, как смех и облегчение постепенно начинают вытеснять напряжение, которое они носили в себе.
Энтони решил проводить Вивиан до дома, чувствуя, что после всей этой напряженной операции ей нужно немного времени для себя. Машина остановилась возле ее дома, и оба вышли из автомобиля. Почувствовав вечерний холод, он решил накинуть на нее свою куртку. Вивиан, слегка уставшая, но довольная, шагала рядом.
Они подошли к двери квартиры, и Энтони остановился, чтобы обратить внимание Вивиан на себя.
– Ты сегодня хорошо справилась, – сказал он, – как настоящий «адский пес». Не каждый день увидишь, как хрупкая девушка может так уложить здорового мужика.
Вивиан едва заметно улыбнулась. Она сняла куртку и вернула Энтони. Приятный шлейф его духов все еще оставался на ней.
– Спасибо.
Энтони кивнул, глядя на Торн с уважением.
– Алистер разберется с Фером и передаст мобильник в штаб. Мы узнаем местоположение подражателей и найдем их. Ты не пострадаешь, я обещаю, – заверил он, как бы пытаясь снять с ее плеч последние следы беспокойства.
Вивиан снова слегка наклонила голову, но ее взгляд был направлен в пустоту, как если бы она пыталась обдумать его слова.
– Ты видел кляп у Линкера во рту? – вдруг спросила она, закусив губу, как будто сомневаясь, стоит ли говорить дальше. Мгновение молчания повисло в воздухе.
Потом, поддавшись какой-то искушенной решимости, она приподнялась на носочки, наклонилась к уху Энтони и тихо прошептала:
– Это были мои трусики.
Ее голос был мягким, но в нем звучала игривая провокация, словно Вивиан не только была уверенной в своих силах, но и наслаждалась этой властью. Энтони замер на мгновение, прежде чем его лицо начало расползаться в ухмылке. Она была коварной, томной, но в то же время сексуальной – именно так могла бы выглядеть улыбка мужчины, которому удалось покорить ситуацию.
Он не мог скрыть свою реакцию, его глаза загорелись азартом, а губы растянулись в хитрой улыбке. Вивиан, похоже, точно знала, как его зацепить.
Энтони не смог больше сдерживать свои чувства. С мгновенной решимостью он шагнул вперед и набросился на Вивиан, окружив ее своими руками так, что она оказалась в плотной ловушке его объятий. Его движения были стремительными, но уверенными, словно Энтони боялся упустить этот момент. Вивиан ощутила прохладную поверхность металлической двери у себя за спиной, контрастную жару, исходящему от их тел. Сердце ее забилось быстрее, и на мгновение время словно остановилось.
Их взгляды встретились, и в глазах читалась смесь удивления, страсти и давно скрываемых эмоций. Без единого слова, подчиняясь внутреннему порыву, их губы нашли друг друга. Поцелуй был глубоким и пылким, наполненным всеми чувствами, которые они так долго не решались выразить. Их губы сплелись в безумном танце, они растворились в объятиях друг друга.
Вивиан почувствовала, как мир вокруг исчезает, оставляя только их двоих в этом мгновении. Звуки города за дверью затихли, и казалось, что даже время замедлило свой ход. Ее руки поднялись, обвивая шею Энтони, прижимая его ближе. Его пальцы нежно скользнули по ее спине, вызывая легкий трепет.
Рука Энтони медленно спустилась вниз по спине Вивиан, ощущая мягкость ткани ее платья и тепло тела. Его прикосновения были одновременно уверенными и бережными, словно Энтони боялся спугнуть этот хрупкий момент. Он осторожно поднял край ее платья, позволяя своим пальцам коснуться обнаженной кожи бедра. Тепло ее тела и легкое дрожание под его пальцами вызывали в нем бурю эмоций.
Вивиан ощутила прохладу воздуха на открывшейся коже и горячее прикосновение его руки. Ее дыхание участилось, и из губ вырвался тихий стон, когда он коснулся ее. Сердце билось в груди как сумасшедшее, а кровь пульсировала в висках. В этот момент все ее чувства были обострены до предела.
Там, где его пальцы касались ее кожи, она уже чувствовала тепло и легкую влажность, вызванную их близостью и накопившимся желанием. Энтони нежно гладил ее, проводя пальцами по бедру, поднимаясь выше с каждым движением. Эти прикосновения были одновременно ласковыми и стремительными, отражая глубину его чувств.
Он склонился к ней ближе, мягко касаясь губами шеи. Его поцелуи были легкими, едва ощутимыми, но от этого еще более волнующими. Теплое дыхание обжигало ее кожу, вызывая мурашки по всему телу. Вивиан закрыла глаза, отдаваясь ощущениям, позволяя волне эмоций захлестнуть ее с головой.
Ее руки поднялись, обвивая шею Энтони, пальцы зарылись в волосы. Она притянула его ближе, желая ощущать Энтони рядом каждую секунду. Их тела прижались друг к другу, и Вивиан чувствовала биение его сердца, совпадающее с ритмом ее собственного.
Когда он погрузил один палец в нее, Вивиан запрокинула голову назад от наслаждения в немом стоне. Энтони стал медленно набирать ритм, глядя, как она блаженно стонет от его ласк.
– Давай, покричи для меня, – хрипло прошептал Энтони, зарываясь лицом в изгиб ее шеи. Его горячее дыхание обжигало ее кожу, вызывая по всему телу легкую дрожь.
Вивиан не могла сдержать себя. Она закричала, позволив своим чувствам вырваться наружу. Только для него. Ее голос звучал возбуждающе, наполняя воздух вокруг них страстью и желанием.
Энтони не замедлял движений, его руки уверенно скользили там. Он чувствовал биение ее сердца, синхронное с его собственным. Их тела двигались в едином ритме, пока волна наслаждения не захлестнула ее полностью.
Вивиан обессиленно опустилась, но Энтони крепко придержал ее, не позволяя упасть. Он взглянул в ее глаза, наполненные сиянием пережитых эмоций, и легкая улыбка тронула его губы.
– Ты потрясающая, – тихо произнес он.
Не отпуская ее, Энтони легко поднял Вивиан на руки. Она обвила его шею руками, доверчиво прижимаясь. С легким усилием он толкнул входную дверь ногой, открывая ее настежь. Шагнув через порог, они погрузились в уют домашнего тепла, оставляя позади прохладу ночи и шум внешнего мира.
Дверь тихо захлопнулась за ними, отрезая от суеты и даря уединение. Энтони аккуратно опустил Вивиан на мягкую кровать, а сам стал стягивать с себя одежду. Она закусила губу, когда наблюдала за ним. Высокий, широкоплечий, с рельефными мышцами, на которых были высечены черные татуировки. Его грудь вздымалась от тяжелого дыхания, вызванного мощным возбуждением.
Она лежала перед ним, словно самый сладкий десерт. Решив повысить его интерес, Вивиан коснулась себя ниже живота. Проводя двумя пальцами по лону, Торн испытывала неимоверное наслаждение, а когда Энтони смотрел на нее, оно усиливалось вдвойне.
Вивиан видела его желание в глазах и штанах. Было ясно, что Энтони дико желает ее, но ему словно нравилось искушать себя. Энтони опустился вниз.
– Ты заставляешь меня вставать на колени.
Он схватил ее за внутреннюю часть бедер и притянул к себе, из-за чего платье неприлично задралось почти до лопаток.
Энтони провел дорожку поцелуев по ее животу. Вивиан судорожно вздохнула, когда его губы коснулись там. Он проводил языком по разгоряченному клитору. Слегка всасывая, а потом отпуская.
Волна удовольствия снова настигла ее. Она не могла больше сдерживаться. Вивиан в порыве страсти схватила за волосы Энтони. Это возбуждало, дарило агонию наслаждения.
Затем он оставил ее, когда конец был так близок. Она разочарованно застонала. Звякнула пряжка ремня. Энтони накрыл ее своим мощным тяжелым телом и впился поцелуем.
– Ты уносишь меня в рай. – Он обжег ее шею горячим дыханием.
Энтони, возбужденный до предела, направил свой член в ее изнывающее тело. Он вошел в нее резко и почти болезненно. Вивиан закричала от безумного толчка, но это возбуждало ее сильнее.
– Как же я ждал этого, – прошептал он.
Энтони начал двигаться в ней. Рьяно. Безумно. Вивиан награждала его своими сладостными стонами. Она сжимала простынь, пока ее тело содрогалось от нахлынувшего оргазма.
– Энтони, – простонала Вивиан, поддаваясь вперед.
Он зарычал и, словно сумасшедший, усилил темп. Энтони двигался с неимоверной скоростью, стремясь подарить себе и Вивиан желанную разрядку.
После нескольких глубоких толчков его член внутри нее запульсировал. По ноге Вивиан потекла белая жидкость. В ушах зазвенело, а тело ослабло. Энтони, изможденный, лег на ее грудь, тяжело дыша.
Прошло несколько минут, пока они не пришли в себя. Энтони переместился на кровать рядом с Вивиан и обнял ее сзади.
– Я слишком долго сдерживался, – ухмыльнулся он, накручивая на палец ее рыжий локон.
– Это видно. – Она игриво рассмеялась.
Яркие лучи утреннего солнца проникали сквозь полупрозрачные шторы, заливая комнату теп-лым светом. Они скользили по стенам, играя отблесками на мебели, и наконец достигли большого окна, откуда открывался вид на пробуждающийся город. Птицы за окном уже вовсю пели свои песни, отмечая начало нового дня.
Энтони сладко спал на широкой кровати, укрывшись легким одеялом. Его темные волосы беспорядочно разметались по подушке, отдельные пряди ниспадали на лицо, придавая ему слегка неряшливый, но по-особенному привлекательный вид. Лицо было спокойным, а дыхание размеренным – казалось, что ничто не может нарушить его безмятежный сон.
Из кухни доносились тихие звуки – это Вивиан хлопотала, готовя завтрак. Аромат свежезаваренного кофе наполнял дом, смешиваясь с запахом теплых тостов и сладких фруктов. Она ловко нарезала их, раскладывая по тарелкам, и время от времени бросала взгляд в сторону спальни, улыбаясь своим мыслям.
Наконец, решив, что пора будить своего сонного гостя, Вивиан тихо прошла по коридору и заглянула в спальню. Она остановилась на пороге, любуясь картиной перед собой. Энтони выглядел столь мирно и привлекательно, что у нее невольно замерло сердце. Она подошла ближе и, присев на край кровати, нежно провела рукой по его щеке.
– Энтони, – мягко позвала Вивиан, склонившись к нему.
Энтони лишь слегка пошевелился, лениво хмыкнув во сне. Улыбнувшись, Вивиан легла рядом, опираясь на локоть, и нежно поцеловала его в щеку.
– Просыпайся, – прошептала она ему на ухо. – У нас впереди долгий день.
Энтони медленно открыл глаза, пытаясь сфокусировать взгляд. Он увидел рядом улыбающееся лицо Вивиан и не смог сдержать ответной улыбки.
– Доброе утро, – протянул он сонным голосом.
– Нам нужно идти, – ласково произнесла Вивиан, проводя пальцами по его волосам. – Кофе и завтрак уже готовы.
Он потянулся, ощущая приятную усталость в мышцах, и снова прикрыл глаза.
– Можно я проведу здесь остаток своих дней? – сонно пролепетал Энтони, улыбаясь уголками губ.
Вивиан рассмеялась, ее смех прозвучал как мелодия в тишине комнаты.
– Это было бы заманчиво, но у нас есть дела, которые не могут ждать, – ответила она с игривой ноткой в голосе, вставая с кровати.
Энтони открыл глаза и посмотрел на нее. Пряди его темных волос ниспадали на лицо, придавая ему легкую небрежность. В сочетании с его расслабленным видом и обнаженным телом, едва прикрытым одеялом, он выглядел невероятно притягательно.
Слегка приподнявшись на локтях, Энтони посмотрел на Вивиан, которая стояла у окна, задумчиво глядя на городские пейзажи. Лучи солнца играли в ее волосах, создавая вокруг девушки ореол света. Ему захотелось сохранить этот момент навсегда.
– Давай, – тихо произнес Энтони, привлекая ее внимание, – сходим на свидание. Как только все закончится.
Вивиан обернулась, удивление отразилось на ее лице. На мгновение она задержала дыхание, чувствуя, как сердце сжалось в груди. Предложение Энтони было таким простым и естественным, но она понимала, насколько это сложно в их ситуации. Ведь Энтони разыскивала вся страна. Они были втянуты в водоворот событий, где каждый шаг мог стать последним.
Вивиан понимала, что они попросту не смогут этого сделать. По крайней мере, не сейчас. Но, глядя в его глаза, полные надежды и искренности, она не смогла заставить себя отказать ему. Вивиан улыбнулась, стараясь не выдавать своих внутренних переживаний.
– Хорошо, – ответила она, позволяя легкой улыбке коснуться ее губ. – Но место выбираю я.
Энтони, довольный, поплелся в ванную комнату. После чего они вместе позавтракали. Атмосфера была непринужденной. Они смеялись, шутили и даже кидались едой.
Но вдруг резкий звук телефона разорвал тишину и добрую атмосферу. Энтони, взглянув на экран, нахмурился и быстро поднял трубку. Его выражение лица мгновенно изменилось: на предвещающее беспокойство вместо игры и смеха. Он стал серьезным, отвечая на вопросы, и Вивиан, почувствовав напряжение в воздухе, замерла, прислушиваясь к разговору.
– Ребята нашли их базу, – сказал он, быстро перебрасываясь фразами с собеседником. Он стал натягивать на себя одежду, ловко справляясь с пуговицами и джинсами, его движения были быстрыми и уверенными.
– Иди скорее. Мне нужно в участок. Я не появлялась там несколько дней, – сказала Вивиан, когда он завершил свой короткий, но более чем информативный разговор.
Энтони, наконец, повернулся к ней и, не раздумывая, наклонился, чтобы поцеловать.
– Я вернусь как можно быстрее, – тихо произнес он, окидывая ее взглядом, в котором читались и забота, и легкая тревога.
Вивиан кивнула, чувствуя, как на сердце становится тяжело от мысли, что он снова уходит.
– Будь осторожен, – произнесла она, стараясь скрыть волнение в голосе.
Энтони на минуту молча заключил ее в объятия. Вивиан осталась неподвижно стоять на месте, мысли закружились в бесконечном потоке, когда дверь за Энтони закрылась; она осталась наедине со своими переживаниями и тревогами.
Через несколько минут после того, как Энтони ушел, Вивиан решила заняться уборкой на кухне. Она поставила пустые тарелки в раковину и начала мыть их, прислушиваясь к тишине, которая окутала квартиру.
Вдруг раздался резкий звонок в дверь, который прервал ее размышления. Вивиан остановилась, вытирая руки о полотенце. «Он что-то забыл?» – мелькнуло у нее в мыслях, и Торн быстро направилась к двери, надеясь увидеть Энтони.
Однако на пороге стоял не он. Перед ней оказался Джонни, старый друг и коллега. Его лицо было серьезным, а в глазах читалось беспокойство.
– Джонни? – удивленно воскликнула Вивиан, не ожидая его появления. – Что ты тут делаешь?
Она отступила в сторону, давая понять, что гость может войти. Внутри нарастало чувство неловкости: у нее не было времени на встречи и разговоры, особенно сейчас.
Он медленно прошел в комнату, задерживая взгляд на грязной посуде, которую Вивиан не успела убрать.
– Ты здесь не одна? – спросил Джонни, всего лишь одним вопросом разрывая тишину, которая повисла между ними.
– Одна, – без всяких сомнений ответила Вивиан, складывая руки на груди и смотря куда-то вдаль. Она старалась выглядеть уверенно, но в глубине души нарастало беспокойство. – Зачем ты пришел? Я ведь все равно собиралась на работу.
– Тебя не было несколько дней. Я заволновался. – Вивиан заметила, что голос Джонни почти не дрогнул, как это было обычно, а его тяжелый взгляд был направлен на нее. Это не было похоже на привычный разговор между ними.
– У меня было важное задание, – поспешила оправдаться Вивиан, но ее глаза выдавали чувство вины. Она не могла бы бездумно игнорировать то, что у нее действительно были проблемы, и они касались не только ее.
– И ты отправилась на задание без своего напарника? – Джонни указал на себя, сверля ее взглядом. Его глаза, полные напряженности, ловили каждый ее жест, каждое движение. В тот момент казалось, что Джонни уже знал всю правду о ней, и это вызывало у Вивиан внутри комок тревоги.
– Джонни, я не понимаю, к чему ты клонишь, – произнесла она, настраиваясь на уровень открытого общения. Внутри нее что-то щекотало, предвещая плохое.
Но что-то в нем было не так. Ранее Джонни был светлым и открытым парнем, всегда готовым поддержать ее и рассмешить. С ним Вивиан чувствовала себя легко, словно они могли делиться своими секретами без сомнений. Но теперь все будто перевернулось с ног на голову. Перед ней стоял совершенно не тот Джонни Рейс, которого она знала.
– Я хочу, чтобы ты сказала мне правду, – произнес он, его голос стал глухим и напряженным. – Почему из твоего дома сегодня вышел Зейн Де Хаан – самый разыскиваемый преступник страны?!
Это было как удар молнии. Вивиан замерла, сердце забилось чаще. Она была уверена, что смогла бы скрыть все следы своих действий, но похоже, что ни одно ее движение не осталось незамеченным.
В ее голове все смешалось, и, осознавая, что стоящие перед ней проблемы уже не могут быть проигнорированы, Вивиан опустила взгляд на пол.
Она понимала, что обман и недосказанность уже не работали. Внешний мир все глубже погружался в их жизнь, и Джонни находился в центре всего этого. У нее не было выбора, кроме как ответить, но каким образом начать объяснять все тонкости ее жизни с Энтони и их общим окружением?
– Джонни, – тихо начала детектив, стараясь поймать взгляд собеседника, – прошу тебя, дай объяснить. – Вивиан сделала шаг вперед, крепко сжав руки, будто это могло помочь ей удержать свою правду.
Он покачал головой, его лицо стало еще более суровым, и она заметила, как в его глазах мелькнуло беспокойство.
– Это погубит тебя, Вивиан, – произнес Джонни, энергично ободряя ее уйти с этого опасного пути.
Она глубоко вздохнула, чувствуя, как напряжение сжимает грудь, и попыталась объяснить:
– Да, я совершила много ошибок за всю свою жизнь, – признала Вивиан, но затем продолжила, настойчиво указывая на то, что было важно: – но моя ошибка не в том, что я встала на сторону преступника. Моя ошибка в том, что я не дала ему высказаться, не поняла его мотивов.
– Теперь Зейн для тебя святой? – бросил Джонни, его голос был полон иронии и недовольства. Он не мог поверить в то, что она говорит.
– Нет, ты не понимаешь, – настаивала Вивиан, чувствуя, как волнение нарастает. – Зейн – это Энтони Берд, муж Тали Берд. Он убил тех людей, потому что они были ответственны за изнасилование и убийство его жены и сына. Они заслуживали смерти.
Ее слова повисли в воздухе, и Вивиан почувствовала, как в ней нарастает гнев и восстает чувство справедливости. Она не собиралась защищать действия Де Хаана, но в этой истории было нечто большее, и она хотела, чтобы Джонни это понял.
В то же время он неожиданно громко засмеялся. Но его смех был колким и холодным, как зимний ветер, проникающий сквозь одежду.
– Ты это только сейчас поняла? – спросил напарник, его слова сквозили полным презрением. Вивиан почувствовала, как его реакция ранит ее, и у нее на мгновение перехватило дыхание.
– Нет, – бросила Вивиан, ее голос теперь наполнился волнением. – Но только теперь я начинаю понимать, как важна эта правда. Зейн – тоже жертва.
Джонни явно не хотел ее слушать – его щеки раскраснелись от гнева, и в воздухе висело ощущение, что он готов вспыхнуть в любой момент. Внутри него бушевала буря эмоций, и Вивиан знала, что с каждым словом его ярость возрастала. Он бродил по комнате, не находя себе места, как если бы воздух становился слишком плотным и тяжелым.
И вдруг в порыве гнева он схватил вазу, стоявшую на столе, и с силой разбил ее о пол. Стекло разлетелось на мелкие осколки, и звук удара громко резонировал в тишине комнаты. Вивиан испуганно вздрогнула, с ужасом наблюдая, как осколки зловеще сверкнули в свете. Это было нечто совершенно неожиданное и неописуемо пугающее.
– Джонни, прекрати! – закричала она, стараясь остановить его порыв ярости. Торн шагнула ближе, надеясь, что сможет его успокоить, но вместо этого Джонни лишь еще больше разозлился.
– Заткнись! – рявкнул он, и Вивиан почувствовала, как его гнев обрушивается на нее. Его слова пронзили ее, как острые лезвия, и прежде, чем Торн успела среагировать, Джонни резко поднял левую руку и дал ей пощечину.
Сильный удар заставил Вивиан потерять равновесие, и она упала на пол, сердце забилось молотом в груди. Она не могла поверить, что напарник, тот, с кем она делила трудности, кому доверяла свою жизнь, настолько обезумел, что поднял руку на нее.
На ее щеках запекся жар от удара, а в душе разразилась буря недоумения от предательства. Она взметнула руки в попытке защитить себя, но это казалось бесполезным. Вивиан не могла понять, как их разговор дошел до такой точки; все, что они обсудили, казалось, вылилось в немыслимое насилие.
Джонни отвернулся, он нервно чесал шею, будто пытаясь снять с себя бремя внутренних переживаний. Это были последствия нервного стресса, который она могла распознать, но раньше никогда не замечала за ним подобного поведения.
И тут поняла, что он чешется левой рукой. И ударил ее тоже левой.
«Либо я была слишком невнимательной, либо он мастерски скрывал это от меня», – мелькнула мысль в голове. Вивиан не могла понять, зачем Джонни скрывался. Это казалось парадоксом, особенно с учетом всей серьезности ситуации.
– Ты – левша, – прошептала свою догадку Вивиан.
– Вообще-то я амбидекстр. Знаешь, это даже хорошо, – вдруг произнес Джонни, его голос звучал немного холодно. – Я думал пощадить тебя, но сейчас ты ясно дала понять, что этого делать не стоит.
На его лице появилась странная ухмылка, когда напарник достал из кармана ткань и белый флакон. Вивиан ощутила, как страх охватил ее с головы до ног. Он намочил ткань содержимым, и через комнату донесся резкий, едкий запах. Внутри нее произошло что-то ужасное.
– Что ты делаешь? – Вивиан ошарашенно взглянула на Джонни снизу вверх, пытаясь найти в его глазах хоть какое-то объяснение, которое бы могло ее успокоить. Но на его лице не было ничего, кроме безразличия.
Джонни не ответил, а только приближался. И в этот момент паника охватила ее целиком.
Вивиан не могла оставаться здесь. Инстинкты самосохранения взывали к ней. В последний момент, собирая оставшиеся силы, она вскочила на ноги и бросилась в сторону, надеясь вырваться из этой ужасной ситуации. Но Джонни оказался быстрее. Он схватил ее, игнорируя все попытки сопротивления.
– Нет! Джонни, не делай этого! – закричала Вивиан, отчаяние пронизывало ее голос. Ее попытки борьбы с ним были бесполезными; он был слишком силен.
Белая ткань с ядом приблизилась к ее лицу, и Вивиан попыталась отвернуться, но все произошло слишком быстро. Она едва успела выдохнуть, когда Джонни прижал ее к своему телу, плотно держа ткань у ее рта. Торн почувствовала, как тело начинает ослабевать, силы покидали ее. Беспокойство и страх уступили место гнетущему чувству тяжести, и она не могла сдержать слез.
В конце концов мир вокруг начал размываться, словно в тумане. В последнем отчаянном усилии Вивиан попыталась закричать, но ее голос провалился в пустоту и тело постепенно расслабилось. Ее сознание погрузилось в черную бездну.
Вивиан постепенно начинала приходить в себя. Ее сознание вновь обретало ясность, и она поняла, что окружение пронизано неприятным запахом сырости и затхлого воздуха. Вдалеке доносился тихий монотонный звук капающей воды, который казался ей одновременно успокаивающим и тревожным, создавалось ощущение, что время здесь остановилось.
Пока ее глаза адаптировались к полутьме, Вивиан начала различать очертания помещения. Она поняла, что находится в небольшом узком пространстве, которое больше походило на заброшенный склад, нежели на что-то другое. Стены были серыми и покрытыми плесенью, а потолок, низкий и неопрятный, исчезал в тени. На полу валялись старые коробки, некоторые из которых явно давно никто не трогал. Ослепительная полоска света пробивалась сквозь трещину в стене.
Собрав все силы, Вивиан попыталась двинуться, но тут же почувствовала, что ее движения ограничены. Она была крепко привязана к стулу, и эта мысль вызвала прилив паники. Ее руки были скованны веревками, и каждая попытка выбраться лишь усиливала их давление на кожу. Она попыталась тронуться, ощутив холодный металл стула под собой. Внутри ее бушевала буря эмоций: страх, гнев, смятение.
Внезапный звук ключа, поворачивающегося в замке двери, заставил Вивиан испугаться. Она немного дрогнула. Дверь медленно приоткрылась, и в комнату вошел Джонни – или, по крайней мере, тот, кого она привыкла называть этим именем. За его спиной толпились несколько мужчин с грозными лицами.
Однако это был не тот Джонни, которого она знала. Перед ней стоял человек, внушающий страх своим присутствием, – совершенно незнакомый, с холодным стеклянным взглядом. Вдруг выбежал пес – внушительный доберман с темными глазами. Вивиан мгновенно узнала его: это был Оникс, тот пес, который был около ее дома.
Джонни, одетый в стильный черный костюм, который подчеркивал его статную фигуру, коварно улыбнулся, словно зная что-то, чего еще не знала Вивиан. Он взял один из стульев и медленно, с явным удовольствием сел напротив, словно тестируя ее реакцию.
– Что тут происходит? – с недоумением произнесла Вивиан, пытаясь понять, к чему все это ведет.
Джонни махнул рукой своим головорезам, и они, словно по команде, удалились за дверь, громко ею хлопнув, оставив их одних в этой мрачной обстановке. Напарник тяжело вздохнул, окидывая ее взглядом, начиная с запятнанной одежды и заканчивая нервно трясущимися ногами.
– Что на тебя нашло, Джонни? Ты ведь не такой, – с надеждой в голосе попыталась вразумить его Вивиан, ее сердце колотилось от страха и растерянности.
– Ты не знаешь, какой я, – холодно отозвался он, его лицо сделалось напряженным.
В этот момент Оникс подошел ближе к Джонни, и тот, не отрываясь от Вивиан, начал чесать собаку за ухом. Этот жест был каким-то странным, почти угрожающим, но не собаке, а ей.
– Не узнаешь его? – произнес Джонни с темной усмешкой, как будто предвидя, что вскоре произойдет.
Вивиан замерла, в голове пронеслись шокирующие мысли. Она наконец осознала, что это действительно он – тот, кто подражал и притворялся. Джонни собрал фальшивую группу «Адских псов», и, к ее ужасу, это все не случайно. Он – убийца, замешанный в убийстве, о котором она даже не догадывалась. Это Джонни начал ей угрожать, оставляя записки, которые будто бы пришли от Энтони. Сердце Вивиан забилось быстрее: все было намного сложнее, чем она могла предположить.
И тот запах, что она ощущала рядом с ним, был знакомым и тревожным. Это был запах собаки. Как она могла не догадаться раньше?
– Нет, – отрицательно качая головой, прошептала Вивиан своим мыслям. – Этого не может быть. Ты ведь не мог этого сделать. – Невольно вырвался нервный смешок, который она не могла сдержать.
– Весело, правда? – рассмеялся Джонни, словно сумасшедший. – Ты бы никогда не догадалась.
– Но зачем ты это делаешь? Зачем ты убил этих людей? – Ее голос дрожал от гнева и недоумения.
– Вивиан, это было ради тебя, – уверял ее уже не Джонни, его глаза блестели опасным огоньком безумия.
– Что? – Она не могла поверить его словам, в голове все смешалось.
– Два года назад ты была так увлечена делом Зейна. Точнее, Энтони. И я подумал, что тоже хочу быть частью твоей жизни. Я хотел, чтобы ты так же была озабочена
– Твоего брата? – Ее голос стал тихим, как будто Вивиан боялась услышать ответ.
– Да, первая жертва в деле 5634, Рамон Лоренцо.
– Ты… неужели ты… – Ее слова застряли в горле, она была не в силах произнести всю правду.
– Я младший сын Иана Лоренцо, Йен Лоренцо, – произнес бывший напарник с гордостью, словно это было его достижение.
Вивиан оказалась не в силах справиться с этой шокирующей правдой. Он обманывал ее все это время. Все его слова поддержки, добрые поступки и моменты, проведенные вместе, – это было лишь притворство. Он спланировал все это, ведомый своим безумным желанием отомстить.
Она прикрыла глаза, и слезы потекли по щекам. Вивиан больше не могла сдерживаться. Друг и напарник предал ее, и это было невыносимо. Она отвернулась, не желая больше видеть его лицо.
Тонкие пальцы Йена взяли ее за подбородок и грубо повернули лицо к себе.
– Пока рано плакать, Вивиан. Все только начинается, – произнес он с холодной улыбкой, и в его голосе звучала угроза, от которой у нее по спине пробежал холодок.
Энтони находился на базе, где команда активно отслеживала местоположение их подражателей. Атмосфера была напряженной, каждый понимал, что от их действий зависит не только успех операции, но и безопасность людей.
– Виктор, получилось? – беспокойно спросил Энтони, его голос выдавал тревогу.
Виктор, сосредоточенно глядя в компьютер, быстро печатал, его глаза были прикованы к экрану.
– В телефоне было много информации о подпольных организациях, – начал он, не отрываясь от работы. – Но я вычислил те, которые мелькали в день убийства, и нашел их адрес.
– Отлично! – обрадовался Энтони, похлопав Виктора по плечу. – Алистер, собери всех. Мы выезжаем!
Внезапно раздался звонок мобильного телефона Энтони. Он посмотрел на экран и увидел, что звонит скрытый номер. Внутри мгновенно зашевелилось беспокойство.
Энтони нажал на кнопку ответа, его сердце забилось быстрее.
– Браво, Зейн Де Хаан! Или, вернее сказать,
Страх и гнев пронзили разум Энтони, он не мог здраво соображать, его мысли путались в хаосе.
– Кто это?! – закричал он в трубку, сильно сжав телефон в руках, его голос дрожал от ярости.
– У меня есть зритель, – продолжал незнакомец, его голос звучал с ухмылкой.
После этих слов послышался шорох, и Энтони замер в страшном ожидании, его сердце замирало от ужаса.
– Гадкий ты ублюдок! Пусти меня! – послышался голос Вивиан, полный отчаяния и страха.
Энтони почувствовал, как его охватывает паника. Он знал, что время на исходе и что он должен действовать быстро, чтобы спасти ее.
– Принеси мне телефон в течение часа, – раздался холодный голос с другой стороны. – Никакой полиции, никаких твоих дружков. Иначе она отправится к твоей жене и сыну. Адрес ты уже знаешь. Время пошло.
Слова прозвучали как приговор. Энтони застыл на месте, держа телефон в руке, словно тот был раскаленным. Его разум метался между паникой и яростью. Времени на размышления не оставалось. Он сорвался с места, стремительно направившись к своему шкафчику.
Быстро схватив пистолет, несколько стилетов и телефон, о котором говорил незнакомец, Энтони уже был готов действовать. Его движения были четкими, как у хищника, и молниеносными, словно в этом моменте сосредоточилась вся его жизнь.
– Ты правда пойдешь один? – раздался голос Алистера. Тот стоял в дверях, его лицо выражало тревогу.
– Да, – коротко бросил Энтони, даже не глядя на друга. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, как у человека, принявшего неизбежное решение.
– Но это самоубийство! – Алистер шагнул вперед, пытаясь остановить его. – Ты же знаешь, что они могут тебя убить!
– Передай все данные в полицию, как только я уйду, – холодно сказал Энтони, оборачиваясь к нему. – И не смейте идти за мной. Я не хочу, чтобы вы пострадали из-за меня.
– Это слишком опасно! – Алистер повысил голос, почти кричал. – Мы команда, ты не должен брать все на себя!
Энтони остановился, его рука уже лежала на дверной ручке. Он обернулся, и в его глазах читалась боль, загнанная глубоко внутрь.
– Я не потеряю еще раз близкого человека, Алистер. Я не совершу ту же ошибку. – Его голос был глухим, но в нем чувствовалась железная решимость.
На мгновение в комнате повисла тишина. Энтони не ждал ответа. Он резко распахнул дверь и вышел, его шаги эхом отдавались в коридоре.
Алистер стоял неподвижно, сжимая кулаки. Он знал, что Энтони сдержит слово: глава «Адских псов» не позволит больше никому страдать из-за себя. Но от этого не становилось легче.
Снаружи уже начинало темнеть. Холодный ветер ударил в лицо Энтони, когда он вышел на улицу. Его пальцы крепко сжимали телефон. Время неумолимо шло вперед, а он знал, что должен успеть.
Вивиан все так же сидела на стуле в углу небольшой комнаты, ее руки были скованы за спиной, а ноги связаны тугими ремнями. Воздух был спертым, пахло пылью, деревом и слабым оттенком сигаретного дыма. Она пыталась сосредоточиться, отключить боль в теле, но ее внимание привлекли голоса за дверью.
Один из них принадлежал Йену – этот холодный, чуть насмешливый тембр она бы узнала где угодно. Но второй… Он был знакомым, словно отголосок прошлого, застрявший в памяти, но Вивиан никак не могла вспомнить, кому он принадлежал.
– Приведи наследника в дом, и тогда я подумаю над твоими выходками. – Мужской голос звучал твердо и грубо, в нем чувствовалась скрытая угроза.
– Но его преступления ты скрывал и не требовал ничего взамен! – раздался раздраженный ответ Йена, в его голосе сквозила ярость.
– Не смей мне перечить!
Следом раздался громкий хлопок двери в другой комнате, заставивший Вивиан вздрогнуть. Тяжелые шаги приближались, и через несколько секунд дверь в ее комнату с силой распахнулась.
Йен вошел внутрь. Он выглядел раздраженным: его челюсти были сжаты, а пальцы нервно потирали виски, словно он пытался унять ноющую головную боль. Его дыхание было неровным, тяжелым, почти рычащим. Йен метался по комнате, он не находил себе места, словно зверь, загнанный в ловушку.
Вивиан подняла голову и посмотрела на него с насмешкой. Она узнала голос второго мужчины – это был Иан Лоренцо. Благодаря Алистеру Вивиан смогла оживить память.
– Что, отец больше не будет потакать твоим капризам? – усмехнулась она, ее голос был пропитан сарказмом.
Йен замер, его взгляд вспыхнул гневом. На мгновение в комнате повисла зловещая тишина.
А затем он ее ударил.
Его ладонь со всей силой обрушилась на ее щеку, заставив голову Вивиан дернуться в сторону. В глазах потемнело, а резкая боль пронзила лицо, оставляя после себя жгучее, пульсирующее ощущение. На губах появился солоноватый привкус крови.
– Не испытывай мое терпение, Вивиан, – прошипел Йен, наклоняясь ближе. В его глазах плескалось что-то опасное, почти безумное.
Но она не отвела взгляд. Даже с болью, даже в плену она не собиралась показывать свой страх.
– Что-то твой дружок задерживается, – с насмешкой протянул Йен, лениво облокотившись о стену. Его голос звучал спокойно, почти беззаботно, но в глазах искрилась угроза. – Может, поторопим его?
Он медленно вытащил из внутреннего кармана блестящий стилет и с ухмылкой начал крутить его в руках. Лезвие сверкнуло в тусклом свете лампы, словно предвещая беду. Йен шагнул ближе к Вивиан, наклонился и потряс ножом перед ее лицом, явно наслаждаясь каждым моментом.
– Повеселимся? – произнес он с тихим, почти шепчущим коварством, его тон намеренно провоцировал.
Вивиан, хоть и была связана, подняла голову и посмотрела бывшему напарнику прямо в глаза. Ее взгляд был полон ненависти и презрения.
– Пошел ты к черту, – процедила она сквозь зубы, а затем резко плюнула ему в лицо.
На долю секунды Йен застыл. Его лицо исказилось от гнева, а затем он вытер плевок рукавом и зловеще рассмеялся. Этот смех был холодным, лишенным всякой человеческой теплоты.
– Ах ты, дрянь, – прорычал он, стиснув зубы. Его руки больше не дрожали от злости – наоборот, в его движениях появилась пугающая уверенность.
Йен схватил Вивиан за руку, вывернув ее так, что девушка зашипела от боли. Затем, не колеблясь ни мгновения, он провел лезвием вдоль ее предплечья. Лезвие оставило за собой тонкую, но глубокую линию, из которой тут же начала сочиться кровь.
Вивиан закричала, не в силах сдержать боль. Она сжала пальцы в кулак, пытаясь хоть как-то заглушить ощущение жгучей рези, но кровь продолжала капать на пол, образуя темные пятна.
Йен, довольный произведенным эффектом, наклонился к ней ближе.
– Вот так-то лучше, – прошептал он, его голос был пропитан ядом. – Посмотрим, сколько еще твой герой будет тянуть время, зная, что каждая минута стоит тебе крови.
Он убрал стилет и отступил на шаг, с удовольствием наблюдая за ее страданиями. Но Вивиан, несмотря на боль, подняла голову. В ее глазах горела ярость, а в уголках губ играла тень упрямой улыбки.
– Ты пожалеешь, что не убил меня сразу, – выдавила она сквозь боль.
Йен нахмурился, но ничего не ответил. Он только усмехнулся, вернувшись к своему месту у стены, где начал беззаботно покачивать нож в руке, словно хищник, который ждет, когда жертва перестанет сопротивляться.
Внезапно за дверью раздался шум драки и приглушенные крики. Что-то громко упало, словно чье-то тело ударилось о стену, а затем послышался хруст – возможно, от разбитого предмета. Вивиан напряглась, из последних сил пытаясь сосредоточиться. Ее сознание уже начинало затуманиваться от потери крови, но эти звуки внушили ей слабую искру надежды.
– Ну что, продолжим? – зловеще произнес Йен, обернувшись на секунду в сторону двери. Его лицо исказилось от раздражения, но он быстро вернул себе самообладание. Он снова наклонился к Вивиан, ухватив ее за вторую руку.
– Нет… – выдохнула она, но сил сопротивляться уже не оставалось.
Йен жестко удерживал ее руку, и холодное лезвие снова вонзилось в кожу. Стихийный порез, нанесенный с безжалостной уверенностью, вскрыл второе предплечье. Тонкая линия тут же наполнилась алой кровью, которая начала быстро стекать вниз, оставляя багровые следы на ее запястье и капая на пол. Боль вспыхнула с новой силой, заставляя Вивиан закричать.
– Кажется, ты уже не такая смелая, – ухмыльнулся Йен, наблюдая за тем, как Торн оседает. Ее дыхание стало частым, неровным, а голова тяжело склонилась на грудь. Слабость захлестнула ее, кровь продолжала хлестать, пропитывая рукава.
Но в следующую секунду дверь с грохотом распахнулась, снесенная мощным ударом. Йен резко повернулся, а его ухмылка исчезла, уступив место растерянности.
На пороге стоял Энтони. Его глаза метались по комнате, но тут же остановились на Вивиан. Он увидел ее связанной, ослабевшей, с кровью, стекающей по рукам. Эта картина была невыносима. Его лицо исказилось от гнева – настоящего яростного гнева, который был способен разрушить все на своем пути.
– Ты… – только и успел вымолвить Йен, но закончить он не смог.
Энтони с рыком набросился на него. Его движения были быстрыми и яростными, как у дикого зверя, защищающего свою стаю. Он ударил Йена так сильно, что тот отлетел назад, ударившись о стену. Стилет выпал из его руки, звякнув об пол.
– Ты – труп! – прорычал Энтони, снова бросаясь на противника. Его кулак с громким звуком встретился с лицом Йена, отчего тот вскрикнул. Кровь хлынула из носа Йена, но Энтони не остановился. Он сжал его воротник, притянув Йена ближе, и ударил снова, вложив всю свою ярость в этот удар.
Йен попытался вырваться, но силы были неравны. Энтони казался неудержимым: каждое его движение было наполнено гневом и решимостью. Вивиан, прищурив глаза, наблюдала за происходящим. Она хотела закричать, чтобы Энтони остановился, но из-за слабости могла лишь шептать его имя.
– Энтони… хватит… – прошептала она, но ее голос был слишком слабым, чтобы он услышал.
Его гнев продолжал бушевать. Только увидев, как Йен окончательно ослабел, Энтони остановился, тяжело дыша. Он бросил врага на пол, где тот остался лежать, еле шевелясь. Затем Энтони повернулся к Вивиан и быстро подбежал к ней.
– Держись, Вивиан. Я вытащу тебя, – произнес он, пытаясь казаться спокойным, но в его голосе дрожало отчаяние.
Его руки торопливо развязывали веревки, которыми она была связана. Кровь с ее рук продолжала стекать, оставляя следы на его одежде. Он сжал зубы, понимая, что каждая секунда важна.
Энтони с легкостью взял на руки Вивиан, чувствуя, как она почти не держится на ногах. Ее взгляд блуждал, расфокусированный, словно она наблюдала за миром сквозь мутное стекло. Быстрым шагом Энтони нес ее к выходу из пропахшего порохом и кровью складского помещения. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом смерти и гари. На полу безжизненно лежали те самые головорезы, истекающие кровью, со следом стилета в шее, которые еще недавно были воплощением угрозы. Теперь они выглядели жалкими, словно простые марионетки, нитки которых оборвала чья-то рука.
Вдалеке раздался вой сирен, эхом прорываясь сквозь ночь. Звук обострял тревогу, но для Энтони он стал проблеском надежды. Он наклонился ближе к Вивиан, его голос был настойчивым, даже дрожал от страха.
– Вивиан, не теряй сознание. Ты слышишь меня? Слышишь? Я вытащу тебя. Я обещаю, только держись, прошу, – шептал он, продвигаясь вперед, спотыкаясь об обломки и обугленные балки.
Вивиан с трудом подняла голову, ее губы едва размыкались.
– Я… не могу… – Слова сорвались с ее уст почти неслышным шепотом. Ее силы уходили как песок сквозь пальцы.
Энтони огляделся, в отчаянии всматриваясь в темноту. Его голос прорезал ночную тишину.
– Кто-нибудь! Помогите! – закричал он так громко, что на мгновение даже сирены показались тише. Его крик был полон мольбы, надежды и упрямства. – Помогите! – повторил он, но внезапно все изменилось.
Хлопок выстрела раздался столь резко и неожиданно, что Вивиан, казалось, даже не сразу поняла, что произошло. Энтони дернулся, словно его тело пронзила невидимая сила, и затем рухнул вместе с ней на холодный бетонный пол. Его глаза потускнели, а из груди, туда, где пуля прошила сердце, начала стремительно растекаться кровь, сливаясь с алыми следами на полу. Вивиан упала вместе с ним, но физическая боль, которую она испытала, была ничтожной по сравнению с тем, что только что произошло.
– Нет… – едва выдавила из себя Вивиан, ее голос был слабым, дрожащим. Она пыталась подползти к Энтони, но ее тело утратило последние силы.
Вой сирен стал громче, все ближе. Но теперь для Вивиан этот звук был лишь отголоском умирающей надежды. У нее не было сил, но она старалась не терять последние остатки сознания.
Йен шагнул к Вивиан, его движения были быстрыми, почти хищными. Она попыталась отползти назад, но ноги и руки ее не слушались. Все тело казалось тяжелым, а рана, из которой кровь текла ручьями, делала ее все слабее с каждым мгновением. Прежде чем Вивиан успела что-то сказать или сделать, он оказался рядом. Его сильные руки подхватили ее, будто девушка весила не больше пера.
– Пусти! – закричала она слабеющим голосом, извиваясь в его хватке. Ее руки пытались оттолкнуть врага, но удары были настолько слабыми, что он едва замечал их. – Ты… ты убил его…
Ее голос задрожал, и в нем слышались слезы, ярость, боль. Она продолжала бороться, пытаясь вырваться, но кровь, капающая на бетон, говорила одно: времени у Вивиан оставалось все меньше. Она все же попыталась ударить его в грудь, но ее силы иссякали с каждой минутой.
Йен не ответил. Его лицо оставалось хладнокровным, почти нечитаемым, но в глазах проблескивало что-то странное – смесь страха и беспокойства. Он держал Вивиан крепко, несмотря на ее отчаянное сопротивление.
Ее взгляд упал на фигуру Энтони. Его тело лежало на холодном бетоне, неподвижное, словно сломанная кукла. Свет падал на его лицо, застывшее в последнем мгновении, когда жизнь покинула главу «Адских псов». Его глаза были все еще открыты, глядя куда-то в пустоту. Взгляд, который когда-то излучал тепло и заботу, теперь был холодным, как сама смерть.
– Энтони… – Голос Вивиан сорвался на хриплый шепот. Она не могла отвести глаз от его фигуры, которая казалась все дальше и дальше, словно исчезала в какой-то страшной бездне.
Слезы текли по ее лицу, смешиваясь с потом и кровью. В этот момент она не чувствовала ни страха, ни боли – только пустоту. Эмоции, казалось, покинули ее, оставив только боль утраты, настолько пронзительную, что даже ее слабое тело не могло справиться.
Йен продолжал идти, унося детектива прочь, но она уже не сопротивлялась. Ее руки безвольно упали, а голова чуть опустилась, но взгляд остался прикованным к Энтони. Вивиан чувствовала, как мир вокруг нее становится все туманнее.
Здание было охвачено напряженной тишиной, которую нарушил грохот шагов ворвавшихся спецназовцев. Их черные шлемы и оружие поблескивали в приглушенном свете коридоров. Они двигались быстро, прикрывая друг друга, и вскоре добрались до большого зала. В центре на холодном полу лежало тело мужчины. Лицо было скрыто под кровавыми пятнами, одежда испачкана, но все указывало на то, что это Зейн Де Хаан.
– Цель нейтрализована, – сухо произнес один из командиров, подавая сигнал остальным. Однако ни звука, ни малейшего движения больше не выдавало присутствия других людей. Команда начала осматривать помещение, не подозревая, что за пределами их поля зрения события развивались с головокружительной скоростью.
На улице, у заднего входа, Йен спешно вышел из здания, держа на руках Вивиан. Ее лицо было бледным, а тело – неподвижным. Она потеряла сознание, ее дыхание было едва уловимо. Йен аккуратно уложил ее на заднее сиденье минивэна, стараясь не причинить еще больше боли. Его движения были быстрыми, но удивительно осторожными, словно он боялся, что Вивиан может сломаться от одного неверного прикосновения.
Его лицо было напряженным, в глазах читалась смесь страха и беспокойства. Звук сирен и удаляющиеся голоса спецназовцев подстегивали его. Йен обошел машину, быстро сел за руль и вставил ключ в замок зажигания.
Именно в этот момент он заметил фигуру неподалеку. Это был Алистер. Его лицо выражало тревогу, он оглядывался, пытаясь найти выход, через который вышел Йен. Его взгляд упал на минивэн, и репортер понял, что именно в эту машину Йен только что сел. Понимание быстро сменилось действием – Алистер зашагал к машине, а затем побежал.
Йен увидел это и понял, что времени на конфронтацию нет. Он рисковал, оставаясь здесь еще хоть на минуту. Не раздумывая, Йен резко нажал на педаль газа. Машина рванула с места, резина взвизгнула, оставляя след на асфальте.
Алистер побежал за автомобилем, его лицо было искажено гневом и отчаянием.
– Стой! – закричал он, но звук его голоса потонул в шуме мотора и визге шин.
Минивэн, набрав скорость, скрылся за углом, оставив Алистера стоять посреди улицы. Его руки были сжаты в кулаки, грудь тяжело вздымалась.
– Черт! – выругался Алистер. – Виктор, пробей номер минивэна, – тяжело дыша, произнес он во встроенный в наушник микрофон.
Вивиан медленно приходила в сознание. Первое, что она ощутила, была адская боль в голове – как будто кто-то ударил ее чем-то тяжелым. Боль была тупой, но глубокой, пронизывала череп, раскалывая мысли на части. Она попыталась пошевелиться, но в голове все плавало, и перед глазами все расплывалось, как если бы ее сознание было затуманено мраком.
Когда зрение начало возвращаться, Вивиан попыталась сосредоточиться. Постепенно очертания стали четче, а мир вокруг – более реальным. Вскоре она поняла, что лежит в какой-то комнате. Простая, но аккуратно обставленная спальня. Белое постельное белье, старое дерево на полу и едва заметные следы пыли на поверхности стола. Но ее внимание моментально привлекли наручники, которыми она была прикована к кровати. Холодный металл тянул ее руки, как будто напоминая о том, что девушка теперь здесь не по своей воле.
Она потянулась, пытаясь встать, но чувствовала, как что-то тянет ее назад. Пришлось делать усилие, чтобы поднять голову и оглядеться. Наручники, скованные с тяжелой металлической цепью, ограничивали движения. Ее предплечья были замотаны бинтом. Пробудившееся чувство тревоги стало нарастать с каждым мгновением.
Ее мысли вернулись к событиям, предшествовавшим этому моменту, – к Йену, к Энтони, к той зловещей ночи, когда Джонни, ее напарник, явил ей настоящее лицо. Она пыталась понять, что именно произошло, но разум был помутнен, а воспоминания терялись в смутных кадрах, как если бы кто-то сжигал их на пленке. В ее голове крутился лишь один вопрос: «Где я?»
С каждым вздохом боль в голове становилась менее интенсивной, но Вивиан все равно чувствовала тяжесть, будто у нее не было сил даже на простое движение. Ее глаза снова скользнули по комнате, но не могли найти ответов. Как только она попыталась сесть, наручники сдержали ее движения, и тело снова рухнуло на мягкую подушку, словно каждый ее шаг был заранее продуман, а выход из этого положения – невозможен.
Вивиан попробовала сесть еще раз. Каждое движение давалось с трудом: мышцы болели, а руки, прикованные к кровати, все еще чувствовали холодный металл. Наконец, собрав остатки сил, она сумела сесть. Ее дыхание было сбивчивым, как у человека, только что вынырнувшего из-под воды. Сердце гулко билось в груди, пока она осматривала комнату.
Обстановка казалась незнакомой. Грубая деревянная мебель, приглушенный свет, исходящий от настольной лампы в углу. Окно с плотно задернутыми шторами, через которые не проникал ни один луч солнца. Воздух был тяжелым, с легким запахом сырости и чего-то металлического. Эта комната выглядела обычной, даже обыденной, но для Вивиан она была словно тюрьмой. Все здесь казалось пропитанным чужой волей, от которой у нее по спине пробежал холод.
Она попыталась проанализировать, что же произошло. Мутные кадры событий всплывали в памяти, словно отрывки плохо смонтированного фильма. Ее разум вернулся к последним мгновениям, которые она могла вспомнить. Энтони… Его лицо было последним, что стояло перед ее глазами. Он тащил ее на себе, пытаясь спасти, а затем… затем все растворилось в хаосе. Вивиан внезапно осознала, что он умер. Воспоминание о его неподвижном теле, лежащем на холодном бетоне, проткнуло ее как нож.
Слезы наполнили ее глаза. Она не могла сдержать их, но в то же время отчаянно пыталась подавить рыдания. В ее сознании пронесся страх: «А вдруг здесь кто-то есть?»
Эта мысль была словно удар молнии. Она быстро оглянулась по сторонам, вслушиваясь. Комната оставалась безмолвной, только ее дыхание нарушало мертвую тишину.
Она с трудом подавила рыдания, но слезы продолжали течь по щекам. Тело Вивиан дрожало – от усталости, боли, страха и горя. Она глубоко вдохнула, стараясь успокоиться и вновь сосредоточиться.
«Почему я здесь? Кто приковал меня? Это был Йен? А если нет?»
Мысли путались, и каждое мгновение она чувствовала, как сознание вновь готово провалиться в хаос.
Вивиан опустила голову, закрыв лицо ладонями. Ее пальцы касались холодного металла наручников, будто напоминания о том, что она больше не принадлежит самой себе. Она знала одно: нужно выбираться. Но как? И что, если за дверью ждет тот, кто ее сюда привел?
Вивиан сидела, ее тело сотрясалось от усталости и боли, как если бы она провела целую вечность в этой неподвижной позе. Спина ныла оттого, что она не могла изменить положение, а руки, прикованные наручниками, казались выжатыми, как тряпка. С каждым вздохом было все труднее оставаться в сознании – ее мышцы болели, а тело, как и разум, тянуло к тому, чтобы просто сдаться, закрыться от этого мира. Но она не могла. Внутри горела надежда, несмотря на все испытания.
Время тянулось мучительно медленно. Возможно, прошло уже несколько часов. Вивиан не могла сказать, сколько именно. Единственным звуком, который нарушал тишину, были ее сбивчивое дыхание и легкое потрескивание пыли в воздухе, словно сама комната была старой и заброшенной. В ее голове все смешивалось, воспоминания о том, что произошло с Энтони, о тех событиях, которые не давали ей покоя, вновь накатывали, и слезы снова готовы были пролиться.
Но вот когда казалось, что все вокруг уже готово поглотить ее, она услышала звук. Он был слабым, но отчетливым: скрип замка входной двери. Вивиан вздрогнула, и ее сердце пропустило пару ударов. Она часто заморгала, пытаясь прогнать с глаз растерянность, которая накрыла ее. Тревога сжала горло, дыхание стало учащенным и прерывистым.
Шаги. Громкие, четкие, резкие, словно похоронный звон, который приближался с каждым моментом. Вивиан почувствовала, как ее тело напряглось, каждый ее нерв сжался, как натянутая струна. Кто-то приближался. Она не могла даже представить, что сейчас будет. Страх сжимал грудь, мысли путались. Все тело сжалось в ожидании.
Дверь с тихим скрежетом распахнулась, и в проеме показалась фигура. Силуэт был знакомым, и Вивиан не ошиблась. Это был Йен. Его лицо оставалось таким же, как она запомнила: холодным, со сложночитаемым выражением, но в его глазах теперь невозможно было что-то узнать. Внутри Вивиан всколыхнулась новая волна эмоций. Ее сердце сжалось от беспомощности.
Йен стоял в дверном проеме, оценивая ее взглядом, почти молча. Он замер на секунду, словно все еще решая, что делать дальше, а потом, шагнув в комнату, закрыл за собой дверь. Комната наполнилась его присутствием, и Вивиан почувствовала, как воздух стал плотнее. Шаги его, точные и уверенные, нарушали ее тишину. Но как бы она ни старалась, не могла отвести взгляд от его лица. Слишком много всего было в нем: угрозы, страха, боли, а может быть, и чего-то еще, чего она не могла понять.
– Ты… – Ее голос был хриплым, прерывистым от тяжелого дыхания. Слезы снова наполнили ее глаза, но Вивиан пыталась сдержать их. Боль была настолько реальной, что казалось, она поглотит ее целиком.
Йен шагал медленно, приближаясь к кровати. Его лицо было все более напряженным, но Вивиан уже не могла понять, что именно он собирался делать. Чего хотел от нее теперь?
Вивиан почувствовала, как напряжение внутри ее тела нарастает, а слезы все сильнее тянутся к глазам. Она сжала зубы, пытаясь держать себя в руках, но это было сложно – слишком много боли и страха. Руки, прикованные к кровати, отнялись, а спина уже не чувствовала поддержку, в которой она так отчаянно нуждалась. Взгляд ее был остекленевший, но все же Вивиан смогла заметить, как Йен приблизился к ней, его фигура становилась все более четкой, поглощая все вокруг.
Когда он вошел в комнату, ее сердце начало биться быстрее. Торн пыталась сосредоточиться, но ее тело было слабым, а разум – сбивчивым. Йен же, казалось, спокойно вошел в пространство как хозяин этой комнаты. Его взгляд не был жалостным – скорее, в нем было нечто новое, неуловимое. Вивиан заметила, как бывший напарник скользнул по ней взглядом, оценивающим, но все равно холодным.
Она не могла больше молчать. Все чувства взорвались внутри, и, не сдержавшись, Торн произнесла:
– Отпусти меня, ублюдок!
Ее голос был хриплым и яростным, словно в нем смешивались последние остатки силы, желание сбежать и отчаяние. Она дернула руками, но металлические наручники, прикованные к кровати, издали резкий звон, как предупреждение, что все попытки тщетны.
Йен не отреагировал на ее слова сразу. Он только тихо усмехнулся, и это насмешливое выражение на его лице заставило Вивиан еще больше взорваться изнутри. Он спокойно подошел к деревянному стулу, стоящему у стены, взял его и развернул спинкой к себе. Осторожно опустился на стул, его руки обвили спинку, словно привыкшие к этому положению. Его взгляд оставался таким же холодным и немного усталым, как и его движения.
– Ты всегда была такая дерзкая, – произнес Йен тихо, но с каким-то едва уловимым удовлетворением. Его глаза, полные усталости, смотрели на нее с интересом. Йен, казалось, был готов к этому противостоянию, словно он предсказал каждое ее слово.
Торн вновь почувствовала, как этот взгляд проникает в самую душу. Он смотрел на нее без привычной наивности, как смотрел напарник Джонни, без той доброты, без искры в глазах. Ей было тяжело осознавать, что Джонни, которого она знает, всего лишь играл с ней. Моменты радости, печали, гнева, счастья – все было притворство.
Вивиан сжала челюсти и вновь постаралась сдержать эмоции под контролем. Ее взгляд был неотрывно прикован к его фигуре. Она не могла дать знать, как ее пугает его присутствие.
– Чего ты хочешь? Зачем привез меня сюда?
Но сразу же, как только эти слова сорвались с губ, она поняла, как глупо поступила. Йен был психопатом, и с такими людьми нужно быть осторожными. Вдруг ее мысли пронзила новая тревога. Ответ Йена был моментальным, и его голос звучал неожиданно мягко:
– Я совершил ошибку, – сказал он, встал с места и быстро подошел к кровати. Он опустился рядом с Вивиан, неожиданно близко, почти настойчиво, и, не сказав ни слова, коснулся ее щеки. Его прикосновение было легким, почти нежным, но она почувствовала, как кожа напряглась под его пальцами. Вивиан замерла, не понимая, что происходит.
– Прости меня. – Его голос был теплым, но в нем сквозила тревога и отчаяние. – Дай мне еще один шанс.
От этих слов Вивиан пронзила дрожь. Испуг и безысходность поглотили ее. Но прежде, чем она смогла понять, что происходит, Йен обезумел. В его глазах вспыхнула ярость, и он внезапно схватил ее за горло, стиснув шею в своих руках.
– Отвечай! – закричал он, усиливая хватку.
Вивиан едва могла дышать, ее грудь сжалась, а легкие не могли вдохнуть достаточно воздуха. Она с трудом прохрипела, из последних сил пытаясь говорить, чтобы выжить:
– Хорошо… – едва не задохнувшись, прошептала она, ощущая, как ее тело начинает терять силы, а глаза мутнеют.
Йен резко отпустил ее шею, и Вивиан, словно из глубокой пропасти, начала ловить воздух. Резкий кашель вырвался из ее груди, и она не могла сдержать его, из-за чего в груди защипало. Каждый вдох был мучительно трудным, как если бы легкие снова учились дышать, а грудная клетка была переполнена невыносимой болью. Вивиан нервно сглотнула, чувствуя, как ее горло жгло, а в глазах туманилось от слабости и страха.
Йен, наблюдая за ее состоянием, только ухмыльнулся. Его лицо вновь приобрело холодное спокойствие, а в глазах мелькала некая самодовольная тень, словно он был удовлетворен результатом своего контроля над жертвой.
– Отлично, – произнес он с усмешкой, как будто только что добился чего-то значительного. – Хочешь есть? Я купил пиццу.
Ее мысли снова перескочили, словно лошадь. Пицца? Все, что она могла думать в этот момент, – как бы выжить, как бы не взорваться эмоциями или не оказаться в еще более страшной ситуации. Вивиан вяло кивнула, не смея открыть рот больше, чем было необходимо. Противостояние с ним – это не то, что она могла себе позволить, если хотела продолжать жить. А жить ей нужно было, хотя бы чтобы найти выход из этого кошмара.
Ее тело было еще слабо от того, что пережило. Сил не было, а внутренние раны – психологические и физические – болели намного сильнее, чем любые внешние травмы. Но в эту минуту Вивиан понимала одно: для выживания ей нужно просто подчиняться, терпеть, глотать боль и страх. Резкое противодействие или попытка сопротивляться – это было бы самоубийством.
Йен встал и пошел к двери. Его шаги были уверенны, как всегда, и Вивиан, все еще дрожа, следила за ним взглядом, пытаясь поймать хотя бы маленькую деталь, которая могла бы помочь ей понять, что именно Йен задумал.
Он вернулся с коробками из-под пицц и положил их на стол.
– Я сказал нашим коллегам, что ты приболела. Можешь не волноваться, что тебя будут искать, – спокойно произнес он.
Ее сердце невольно сжалось. Йен сказал это так, как будто это было самым естественным делом в мире. «Наши коллеги…» – эти слова эхом отразились в ее голове. Это значит, что ее исчезновение никто не заметит? Что ее никто не будет искать?
Она почувствовала, как руки снова начинают трястись, а страх проникал в каждую клетку ее тела. Вопросы накапливались, но ни один из них не мог получить ответа. Йен говорил, что никто не будет искать ее. Но кто-то же должен был знать, кто-то должен был искать ее, а если нет – то что это значит?
Ее взгляд не отрывался от Йена, но в голове уже мелькали мысли: что, если она не выйдет из этой комнаты, если ее никто не будет искать, она может стать невидимой для всего мира? Вивиан пыталась удержать контроль над собой, но на этом фоне ее тело все больше напрягалось от страха, а разум метался, пытаясь найти способ выйти из этой ловушки.
– Освободи меня, пожалуйста. Руки сильно болят, и… я хочу принять душ, – произнесла Вивиан с трудом, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Она боролась с собой, чтобы не выдать того страха и боли, что терзали ее изнутри. Каждое слово было вырвано с трудом, но она знала, что, возможно, это единственный шанс на облегчение.
Йен, стоявший в нескольких шагах от Вивиан, посмотрел на нее как-то задумчиво, будто взвешивал просьбу, оценивая ее искренность. В его глазах не было ничего, что могло бы говорить о сочувствии или понимании. Он был как камень, и этот взгляд не оставлял ей надежды на что-то большее, чем холодная расчетливость.
– Хорошо, – наконец, ответил он, и эти два слова вызвали у Вивиан странное облегчение. Но то, что последовало за ними, заставило ее сердце снова сжаться.
Йен подошел ближе, его шаги были тяжелыми, а дыхание – ровным и спокойным. Он наклонился, и их лица оказались буквально в нескольких сантиметрах друг от друга. Вивиан почувствовала его дыхание на своей коже, и ее сердце стало биться быстрее.
– Но учти, – его голос прозвучал как ледяное предупреждение, – если ты попытаешься сбежать, я догоню тебя. А снаружи лес, который я знаю как свои пять пальцев.
Ее сердце пропустило удар. Лес. Все, что Вивиан могла представить, – это безжалостное пространство, в котором она, не зная маршрута, не будет иметь ни единого шанса на выживание. Она кивнула, чувствуя, как горло сжимается от страха. Каждое его слово было угрозой, и Торн понимала, что она для него всего лишь игрушка.
Йен, не отрывая взгляда от ее лица, достал ключ. Вивиан почувствовала, как его пальцы легко обхватывают металл наручников, и с каждым его движением ее руки, наконец, освобождались. Сначала было только облегчение – наручники больше не сковывали ее движения, и руки свободно опустились вниз. Но с этим освобождением пришло и чувство уязвимости. Теперь ей было еще сложнее контролировать свою реакцию на все, что происходило.
Йен открыл наручники, и с этим жестом все стало еще более реальным, чем раньше. Вивиан осознавала, что теперь она не будет просто связана. Теперь она была в его власти по-настоящему.
Он стоял рядом, его взгляд был как будто все тот же – холодный, рассудительный и немного насмешливый. Но это была не насмешка, это было осознание того, что она зависела от него в этот момент, и Йен наслаждался этой властью.
Вивиан, освобожденная, сделала несколько шагов, но тут же ощутила, как напряжение в ее теле отступает, заменяясь слабостью. Она дрожала, но старалась скрыть это, не показывая Йену, что уязвима. Она знала, что любой неверный шаг может стоить ей жизни.
Йен стоял, наблюдая за Вивиан, как хищник за своей добычей. В его взгляде не было ни намека на усталость или сочувствие – только холодная уверенность. Он знал, что держит ее в руках, что ее каждый шаг, каждая попытка сделать что-то, будет под его контролем. Он наблюдал, как Торн пытается освободиться, как ее тело, освобожденное от наручников, все равно остается сдержанным, как будто каждое ее движение просчитано, каждое ее желание быть свободной все равно попадает в ловушку его власти. Йен словно щадил ее, давая мнимую свободу, предоставляя иллюзию выбора, но на самом деле Торн была совершенно зависима от него.
Вивиан, чувствуя это, держалась за стену, как за единственную опору в этом мире. Ее ноги дрожали, и каждый шаг отдавался болезненной слабостью, как будто ее тело не справлялось с нагрузкой. Она направилась к двери, прижимаясь к холодной поверхности, словно это было единственное место, где она могла найти хоть какое-то укрытие от его взгляда.
Сердце Вивиан колотилось, каждый вдох был тяжелым, будто воздух давил на грудную клетку. Она знала, что Йен наблюдает за каждым ее движением, и, хотя он не проявлял явной агрессии, ощущала, как его глаза следят за ней, как его присутствие наполняет пространство. Вивиан добралась до двери, почти вбив свои пальцы в холодный металл, и открыла ее с такой поспешностью, будто боялась, что в любой момент Йен может сорваться.
Когда она оказалась внутри, поспешно закрыла дверь за собой, пряча глаза от его взгляда. Комната была тесной и мрачной, но Вивиан не обращала внимания на детали. Внутри было только одно – душ. Ее тело горело от усталости, от боли и страха, и ей нужно было хоть немного облегчения, хоть небольшая пауза, чтобы собраться.
Она не успела даже расслабиться. Закрыв глаза, Вивиан почувствовала, как слезы подступили к глазам, но не могла позволить себе дать волю чувствам. Ощущение одиночества, уязвимости и безысходности захлестывало ее с головой. Она сжала зубы, чтобы не заплакать, и сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь восстановить контроль.
Но даже здесь, в уединении, ее не покидало чувство, что Йен где-то рядом, что его тень продолжает висеть над ней.
– Ешь, – приказал Йен.
Он сидел напротив, наблюдая за каждым ее движением. Его взгляд был безжалостным, а поведение – будто бы спокойным, но внутри все кипело, как в котле.
После душа Вивиан села за стол, но ни о каком аппетите не было и речи. Вся эта ситуация, вся боль, все напряжение оттого, что она оказалась в ловушке, и каждый ее шаг, каждый ее выбор, даже если он казался независимым, – все это было уже частью игры, которую вел Йен. Ей было тошно, и не только от запаха пиццы, но и от самой идеи обеда в этой комнате, в которой не было ничего нормального. Вивиан закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться и не дать эмоциям взять верх, но ее тело реагировало на все остальное – на внутреннюю боль, на физическое истощение.
Тем не менее она заставила себя взять кусок пиццы, ощущая, как он распадается во рту, сухой и безвкусный, словно в ее горле застрял камень. Вивиан прокашлялась, пытаясь не выплюнуть все обратно, и медленно откусила, но ее желудок сопротивлялся. Он был пуст, как сама ее жизнь в этот момент.
Йен не отводил глаз. Он сидел неподвижно, как статуя, наслаждаясь ее борьбой с собой, с ситуацией, с тем, что она не могла контролировать.
– У меня болят раны. Мне нужно поменять бинты, – сказала Вивиан, указывая на свои предплечья, где от его жестоких рук остались следы. Она не могла больше скрывать, что ей больно, но одновременно пыталась сохранить достоинство, не поддаваясь на его провокации. Вивиан не хотела выглядеть еще более уязвимой, чем она уже была.
Йен лишь хмыкнул, как если бы он знал, что она ждет чего-то большего. Но вместо этого произнес:
– Ешь. – Этот приказ был как последний гвоздь в ее гробу, ее страдания и боль стали чем-то второстепенным, как часть общего сценария, который он выстроил для нее.
Вивиан нервно выдохнула, ощущая, как высохший кусок пиццы застревает в ее горле. Она давилась, пытаясь проглотить, но ее тело, усталое и ослабленное, не слушалось. Раны на ее руках, которые он оставил, напоминали о том, что ее жизнь была в его власти. И каждый его взгляд, каждое его слово – это было давление, которое невозможно сбросить.
Йен откинулся на спинку стула, его взгляд стал немного отстраненным, словно мужчина с удовольствием размышлял над тем, что вот-вот скажет.
– Мой отец пообещал мне наследство в обмен на внука, – произнес он с такой холодной уверенностью, как будто это был самый естественный и логичный ответ. Вивиан попыталась переварить его слова, но они звучали так, как будто мир вокруг нее рушится, как будто ее роль в этой истории не была решена случайно.
Йен продолжил, не обратив внимания на ее реакцию:
– Поэтому я решил, что мать моего будущего ребенка должна быть умной. – Его слова были пронизаны холодным расчетом. Он словно выстраивал ее как идеальный элемент в своей системе. Вивиан не была для него человеком, а скорее инструментом для достижения цели.
Йен немного наклонился вперед, и его взгляд стал еще более настойчивым.
– Красивой.
Затем его пальцы скользнули по ее щеке, его прикосновение было мягким, даже нежным. Он будто бы пытался показать ей, что это не совсем насилие, что есть некая искренность в этом жесте. Но Вивиан чувствовала, что в этих действиях скрывается нечто опасное.
– И сильной, – сказал Йен с самодовольной ухмылкой, которая не оставляла места для сомнений. Он явно наслаждался этим моментом, своим превосходством. Его слова были как осуждение, как приговор, не оставляющий места для выбора.
Вивиан попыталась что-то сказать, но его движения были быстрее. Йен потянулся к ней, и она, инстинктивно отпрянув, почувствовала, как сердце сжалось от страха. Но Йен не дал ей времени. Грубо схватив за подбородок, он насильно поднес ее лицо к своему, и их губы встретились с жестокой силой. Вивиан не успела отреагировать, ее тело напряглось, а его руки стали ловушкой, которой она не смогла избежать.
Вивиан почувствовала, как его поцелуй был не просто актом страсти, а утверждением его власти. Он как будто хотел сказать: «Ты не можешь уйти, ты не можешь сопротивляться». Вивиан ощутила, как ее дыхание стало тяжелым, и в ее душе снова возникло желание вырваться, почувствовать хоть малую долю свободы, но она знала, что в этой комнате, с этим человеком ее силы были беспомощны.
Она пыталась противиться, но Йен продолжал, его губы плотно сжались на ее, не давая ни единого шанса для побега, для сопротивления.
Вивиан пыталась вырваться, ее руки были напряжены, ее тело сопротивлялось, но силы были неравны. И вдруг, ощущая этот момент слабости, она сделала решительный шаг.
Сердце билось в груди, как молот, она рванула, вырываясь из его хватки и бросаясь к двери. Ноги едва удерживали ее, но девушка была полна решимости выбраться из этой комнаты, из его ловушки. Каждый ее шаг был как последний шанс на спасение. Вивиан почувствовала, как ее пальцы касаются двери, и открыла ее с громким скрежетом.
Но Йен был быстрее.
Ее запястье оказалось в его железной хватке, и боль от его сжимающих пальцев мгновенно пронзила ее. Вивиан закричала, ее тело отреагировало на эту невыносимую боль, но она не успела сделать ничего, чтобы вырваться. Он буквально втащил девушку обратно в комнату, прижимая к себе, и ее грудь сжалась от страха и беспомощности.
Без всякого предупреждения Йен повалил пленницу на кровать. Вивиан ощутила, как ее тело, словно тряпичная кукла, упало на сырые простыни, и сразу же почувствовала его тяжесть рядом.
Она почувствовала, как его руки грубо заломили ее запястья, прижав их к кровати. Его пальцы были как железные, сжимающие ее руки в хватке, не давая ни малейшего шанса на свободу. Вивиан вся напряглась, но ее силы были слишком малы для того, чтобы вырваться. Она сжала зубы, чтобы не выдать свою слабость, но ее тело не могло скрыть страха, который с каждым моментом становился все более ощутимым.
Йен наклонился к ней, его лицо было близко, и ее дыхание стало тяжелым от близости его тела. Он поднимал ее лицо, его взгляд был холоден и сосредоточен, а его губы нещадно касались ее шеи, медленно и властно. Вивиан почувствовала, как его губы скользят по ее коже, как его дыхание обжигает шею. Каждое прикосновение, каждый его поцелуй был как метка, как утверждение его контроля над ней. Он не спешил, наслаждаясь моментом, его поцелуи становились все более настойчивыми, переходя от нежных к жестким, как если бы он пытался взять не только ее тело, но и ее душу.
Ее сердце бешено колотилось, а тело, как бы против своей воли, сотрясалось от напряжения и страха. Она не могла избавиться от чувства, что была полностью его пленницей, что каждый ее момент борьбы, каждая попытка вырваться только усиливали его власть. Она почувствовала, как его губы жгут ее шею, как его дыхание становится все более быстрым и глубоким, а его руки, все так же сжимающие ее запястья, не отпускают ее.
Вивиан хотела вырваться, хотела найти силы в себе, но ее тело было уже слишком измотано. Все, что она могла, – это терпеть, ощущать, как ее каждый вдох становится все более трудным, как его поцелуи разрывают ее внутренний мир.
Алистер нервно сжимал руль своего автомобиля, его пальцы побелели от напряжения. Дорога тянулась впереди пустая и бескрайняя, но его мысли были так же тяжелы, как и этот долгий путь. Алистер потратил два часа, чтобы добраться до дома, который вычислил Виктор, а этот путь не приносил облегчения. Каждый оборот колеса был как удар, который репортер не мог избежать. Вся ночь ушла на то, чтобы взломать телефон, который Энтони оставил им, и результат оказался пугающим. Информация была запутанная, но одно было ясно: Вивиан в опасности.
В списке числился младший сын Иана Лоренцо – Йен. Он был не просто сыном, а фигурой, чье имя, несмотря на его относительную молодость, влекло за собой целый спектр ожиданий и неприятных ассоциаций. В отличие от старшего брата, который был человеком действия, с резким, порой даже жестоким подходом к жизни, Йен всегда оставался в тени, и никто не знал его настоящего лица.
Его единственная собственность, которая была указана в списке, представляла собой не что-то выдающееся или заметное на первый взгляд. Это был небольшой дом – довольно неприметное строение на окраине города, обрамленное заброшенными участками и заросшими дорожками.
«Адские псы» готовились к операции по спасению Вивиан, и каждый был сосредоточен на своей роли в этом, но напряжение в воздухе было осязаемым, как густой туман.
– Алистер, расслабься, – произнес Макс, его голос был спокойным, но в нем чувствовалась скрытая тревога. Макс оглянулся на заднее сиденье, где ехала Саманта. Она не проронила ни слова с тех пор, как они выехали, ее глаза были прикованы к экрану планшета, на котором мелькали карты и схемы. Саманта не показывала своих эмоций, но напряженная поза выдавала, что она тоже была далеко не спокойна.
Атмосфера в машине была напряженной. Каждое слово звучало слишком громко, каждое движение было слишком резким. Макс знал, что, если Алистер не успокоит свои нервы, он не сможет сосредоточиться на главном – их операции. Они все знали, что время на исходе, что Вивиан могла быть в любой момент на грани жизни и смерти и что их шанс на успех таял с каждым мгновением. Но, несмотря на все усилия Макса и других, Алистер не мог избавиться от ощущения тяжелого камня в груди.
– Я убью его, – процедил он сквозь зубы.
– Это в случае, если мы найдем их там, – неожиданно вклинилась Саманта.
– Найдем. Я в этом уверен.
Вивиан лежала на кровати, ее тело казалось пустым и изможденным, как опустошенный сосуд. Глаза, широко раскрытые и тусклые, смотрели в пустоту, не видя ничего, только затемненное пространство вокруг. Она не могла оторваться от этого ощущения, что она больше не существует в этом мире, что ее душа куда-то исчезла, растворилась в боли и унижении. Все ее силы ушли, исчезли, оставив только оболочку, которая все еще чувствовала физическую боль, но не могла выразить ее ни словом, ни движением.
Прошло некоторое время, прежде чем Вивиан осознала, что рядом с ней был не просто чужой человек, а тот, кто когда-то был близким. Джонни, ее напарник, тот, с кем она когда-то делила теплые моменты жизни, с кем обсуждала планы, кому доверяла свои тайны, с кем сидела за кружкой пива, смеясь и обсуждая все, что происходило вокруг. Сейчас его присутствие было невыносимо чужим, его тень на фоне ее страха и боли становилась все больше, поглощая все вокруг.
Йен стоял у окна, размеренно куря сигарету, выпуская клубы дыма, которые медленно окутывали пространство, как та тьма, которая окутала ее душу. Вивиан едва могла повернуть голову, ее мышцы были измотаны, каждое движение доставляло боль. Но все, что она могла, – это смотреть на него, слабо зацепившись за реальность, которую он ей навязал.
Йен не спешил. Он был спокоен, его лицо – незаметно, его выражение – холодное. Он казался таким же чужим, как и все, что происходило вокруг. Он просто стоял, иногда поглядывая на Вивиан, но не тем взглядом, который она когда-то видела, – интересующимся, заботливым или хотя бы сочувствующим. Нет. Его глаза были невыразительными, как если бы Йен наблюдал за чем-то далеким, что его не трогало.
– Я ведь предупреждал тебя, что поймаю, – сказал он наконец, его голос был равнодушным, как если бы мужчина говорил не с человеком, а с предметом, с которым нужно было подытожить завершенное дело. Он потушил сигарету, оставив в воздухе еще несколько клубов дыма, которые плотно заполнили пространство.
Вивиан не ответила. У нее не было сил. Она не могла думать, не могла отвечать. Даже если бы и хотела, ее слова просто не рвались на свободу. Она ощущала лишь глубокую пустоту, которая пронзала ее изнутри, оставляя только холодное отчаяние и беспомощность.
Не было смысла говорить. Она это знала. Каждое слово, каждое движение – все бессильно перед тем, что произошло.
– Иди в душ. Мы скоро продолжим, – его голос был холоден, и эти слова прозвучали как приказ. Йен произнес их таким тоном, что Вивиан буквально почувствовала, как воздух вокруг стал еще более тяжелым. Она вздрогнула, но не встала, не послушалась его. Вместо этого, словно пытаясь скрыться от всего происходящего, еще сильнее закуталась в одеяло. Но этот жест, возможно, последний, на который она решилась, только разозлил его.
Йен сделал несколько шагов в ее сторону, и Вивиан услышала его шаги, тяжелые и уверенные, как предвестие того, что ее сопротивление не имеет значения. Она уже знала, что он не оставит выбора, что ее желания не имеют силы против его воли.
– Нет! Я не хочу больше! Оставь меня в покое, пожалуйста! – Вивиан вырвала эти слова с усилием, ее голос был подавлен отчаянием, но в нем все же звучала слабая надежда, что хоть что-то остановит его. Она не хотела идти в душ, не хотела больше этого. Но ее слова словно, не доходя до его сознания, просто растворялись в холодной пустоте.
Йен не слышал ее, не замечал ее боли. Он не спешил, но его действия были точны и решительны. Он подошел к Вивиан, схватил ее за руку, с силой вырывая из укрытия одеяла, и, не давая ни малейшего шанса на сопротивление, потянул ее к ванной комнате. Она пыталась вырваться, но его хватка была непреклонной, как оковы. Вся ее борьба казалась бессмысленной, и Торн знала, что не сможет победить его.
Йен затащил ее силой в ванную, ее тело сопротивлялось, но его хватка была непоколебимой, как железный обруч. Вивиан пыталась вырваться, пыталась найти хоть каплю силы, чтобы противостоять, но ее силы были на исходе. Его шаги звучали тяжело и решительно, как приговор, который она не могла избежать. Он вытолкнул ее под струи холодной воды, не давая возможности даже вздохнуть.
Душ был включен на полную мощность, и холодный поток воды сразу накрыл ее, словно ледяная волна. Вивиан вздрогнула от резкости, ее кожа буквально запылала от холода. Она вскрикнула, и звук ее голоса, смешавшийся с шумом воды, затонул в ванной, как будто не было больше ничего, кроме этой ледяной реальности. Она попыталась прикрыться руками, словно это могло остановить его, но это было бессмысленно. Вода катастрофически хлестала по телу, заставляя ее задыхаться, и холод проникал в самые глубины ее души.
Йен стоял перед ней, его лицо было бесстрастным, как всегда, его глаза не выражали ни сострадания, ни злости – только холодную решимость. Он смотрел на нее как на что-то, что нужно было привести в порядок.
– Я сказал тебе идти в душ! Значит, надо идти в душ! – Его голос был низким и строгим, как железный замок, который не может быть взломан. Его слова были как приговор, который она должна была исполнить, даже если ее тело отказывалось слушаться.
Вивиан пыталась бороться с потоком воды, но с каждым вдохом ей становилось тяжелее. Холод пронизывал до костей, и даже ее отчаяние было заблокировано этим постоянным шумом воды, который заглушал ее мысли. Она задыхалась, хватала воздух, пытаясь найти в себе силы для сопротивления, но не могла.
В ванной, где холодная вода, словно ледяной нож, безжалостно хлестала по ее телу, Вивиан вдруг услышала грохот снаружи. Это был странный, неожиданный звук, как если бы что-то разрушалось или ломалось. Она с трудом попыталась уловить суть происходящего, но мгновенно почувствовала, как поток воды прекратился. Ледяная вода больше не касалась ее тела, и Йен, который только что стоял перед Вивиан с безжизненным взглядом, резко вышел из ванной. Вода продолжала шумно падать на плитку, но все внимание теперь было на том, что происходило за дверью.
Затем послышались громкие шаги и голос, полный ярости:
– Кто вы такие?! – крикнул Йен, не понимая, что происходит, не ожидая нападения.
И тут же получил ответ:
– Мы – «Адские псы», ублюдок! – Прозвучал голос Алистера, полный презрения и силы. Он, как всегда, был наготове, его слова не оставляли сомнений в намерениях.
В этот момент последовали удары – сначала мощные, глубокие, словно сотрясавшие землю. Йен кричал, но его голос терялся в грохоте. Он был сбит с ног, и с каждым движением этих людей его власть, его контроль над ситуацией таяли, как снег под палящим солнцем.
– Где Вивиан?! – спросил кто-то из нападавших, и этот вопрос заставил сердце девушки замереть, а она, подбежав к двери, медленно вышла из комнаты, не веря своим глазам. Она чувствовала, как дрожат ее ноги, и даже не могла сразу понять, что происходит. Это все казалось нереальным, как в плохом сне.
На пороге стояли Макс, Саманта и Алистер – те, кто был рядом с ней, но не в этот момент. Макс и Саманта с оружием, нацеленным прямо на Йена, стояли как скала, готовые защитить ее до последней капли крови. Алистер, не теряя времени, уже сбил Йена с ног, и издалека можно было слышать звук удара.
– Вивиан, – обеспокоенно сказал Броди, его голос звучал так, словно он только что прошел через настоящий ад, но теперь его единственная цель была помочь ей. Он оттолкнул Йена в сторону и подбежал к Торн.
Вивиан не могла поверить своим глазам – спасение пришло. Но ее эмоции, подавленные болью и страхом, взорвались. Слезы хлынули рекой, и она рухнула на пол, не в силах встать. Все, что она пережила, все эти ужасы, растворились в том моменте. Она спасена.
Тем временем Йен попытался сбежать. Но его движение остановили Макс и Саманта.
– Куда собрался, малыш? – ухмыльнулась Сэм, ее голос был полон презрения и злости. Она ударила Йена ногой в живот, и он согнулся, едва сдерживая боль.
Вивиан сидела на полу, ее тело все еще трясло, но теперь это был другой страх, страх, от которого можно было освободиться.
Алистер снял с себя черную кожаную куртку, она была слегка помята от напряженных действий, но он не думал об этом. Без единого слова аккуратно накинул ее на плечи Вивиан, как будто пытаясь защитить ее от всего, что произошло. Хрупкие плечи девушки теперь скрывались под тяжестью ткани, но этот жест был чем-то большим, чем просто предоставление тепла. Это символ его заботы, его вины и его чувства ответственности за нее.
– Прости меня, прости, что так поздно. – Его голос был тихим, полным искреннего сожаления. Алистер обнял ее так, будто она была самым хрупким и ценным существом на свете. В его объятиях Вивиан почувствовала не просто физическую поддержку, но и что-то гораздо большее – огромную силу, которая была готова защитить ее от любого страха.
Торн не смогла ничего сказать в ответ, просто стояла, сдерживая слезы, в его руках. Она чувствовала, как ее тело начинает расслабляться, как твердое, но теплое прикосновение Алистера стирало все ужасные воспоминания последних минут. Он помог ей подняться, мягко отведя ее от пола, как будто боясь, что она снова упадет.
– Пошли отсюда. – Его голос был решительным, но в нем также звучала нежность, которая словно обвивала ее, давая силу двигаться вперед. Алистер приобнял девушку за плечи и повел к выходу. Каждый шаг, который они делали, был полон какого-то молчаливого согласия, что теперь все будет иначе. Он был ее щитом.
Вивиан едва ли могла удержать мысли, когда ее глаза случайно встретились с фигурой Йена. Он стоял, удерживаемый Максом и Самантой, его взгляд был беспомощным, словно мужчина не понимал, что произошло и что с ним будет. Вивиан остановилась на мгновение, ее дыхание сбилось.
– Подождите, что вы будете с ним делать? – Ее голос дрожал от эмоций.
– Мы убьем его, – ответил Макс, не скрывая своих намерений. Он был настроен решительно, как всегда, когда речь шла о справедливости и мести.
Саманта стояла рядом, ее лицо не выражало ни сожаления, ни страха. Она была спокойна, как всегда, но ее слова прозвучали с добавлением некоторой провокационной иронии.
– У тебя есть идея получше, дорогая? – Ее взгляд был немного насмешливым, но в нем тоже была скрыта опасность. Вивиан почувствовала, как ее реакция начала медленно обретать форму.
Но Торн не сразу ответила. Она смотрела на Йена, на его бессильное лицо, и ее сердце колотилось, как в первые моменты страха. Этот человек, который был частью ее страха и боли, теперь стал для нее всего лишь фигурой в ее собственном освобождении. У нее были свои мысли, и они весьма жестоки.
– Да, – ухмыльнулась Вивиан.
Йен лежал на кровати, его руки и ноги были надежно прикованы, каждая часть его тела обездвижена. Он не мог пошевелиться, даже попытаться встать. В его глазах читалась полная беспомощность – он понял, что его судьба теперь зависит от тех, кто стоял рядом. Его тело было словно застывшим в ужасе, а взгляд – затуманенным, будто пытаясь найти хоть одну искру надежды. Но его глаза, полные страха, не встречали ничего, кроме холодного безразличия.
Саманта тихо и уверенно подошла к Вивиан и протянула ей стилет – тонкое оружие с гладким и острым лезвием, будто предназначенное для того, чтобы безжалостно закончить дело. Вивиан взяла его в руки, ее пальцы чуть дрожали, но она быстро сосредоточилась, сжав рукоять. Стилет был холодным, как ее собственные мысли, но с каждым ее движением холод стал нарастать. Все вокруг, включая ее собственное сердце, как будто замерло.
Вивиан медленно, почти неохотно сделала шаг вперед. Каждое ее движение было пронизано молчанием, как будто сама тишина в комнате ожидала чего-то неизбежного. Она наклонилась, приблизившись к лицу Йена, его дыхание было тяжелым и нервным. Он не мог говорить, во рту был кляп, но в его глазах было что-то – возможно, сожаление, или страх, или попытка понять, что произошло, как все это пришло к такому моменту.
– Ты будешь умирать медленно и мучительно.
Она стояла рядом с ним, как тень, готовая завершить то, что было начато. В ее глазах не было ни боли, ни гнева, а лишь неизбежность. Вивиан занесла стилет, готовая исполнить свою роль в этом моменте, и, прежде чем она успела опустить оружие, комната словно наполнилась одним-единственным смертельным ожиданием.
Вивиан воткнула стилет в шею Йена. Тот начал задыхаться, кровь полилась из его раны, окрашивая постельное белье в алый цвет.
– Встретимся в аду, тварь!
Вивиан медленно отступила, ее взгляд был холодным и отрешенным. Она больше не смотрела на Йена, которого оставляла истекать кровью на кровати. Его хриплый, рваный вдох эхом разносился по комнате, смешиваясь с капающим звуком крови, стекающей на деревянный пол. Кожа на ее руках казалась ледяной, а пальцы все еще чувствовали холод металла стилета, словно оружие оставило след не только на ее коже, но и в ее сознании.
Торн отвернулась, словно вырывая себя из этого момента, из этого места, из прошлого, которое связывало ее с человеком, умирающим на кровати. Ноги медленно повели ее прочь, к двери, где стоял Алистер. Его глаза были наполнены смесью тревоги и решимости. Он ничего не сказал, лишь тихо приобнял девушку за плечи. Его жест был мягким, почти нежным, но в нем ощущалась сила, которой Вивиан сейчас не хватало. Она позволила вести ее, чувствуя, как его тепло заменяет ту пустоту, что разрывала ее изнутри.
Сзади осталась сцена, будто вырезанная из фильма: кровать, потемневшие пятна крови и фигура Йена, застывшая в последних конвульсиях. Макс и Саманта стояли у двери, наблюдая за этим с выражением удовлетворенного торжества. Они принесли канистры с бензином и начали обливать мебель, пол и другие вещи. Закончив, Саманта ухмыльнулась, ее глаза искрились злорадством. Макс выдохнул, с довольным видом переглянувшись с напарницей.
– Ну что ж, дело сделано, – усмехнулся он, бросив последний взгляд на тело.
Макс бросил зажигалку на пол. Вокруг вспыхнул огонь, забирая все тяжелые воспоминания с собой.
Они двинулись к выходу следом за Вивиан и Алистером. Саманта поправила свои волосы, как будто все, что только что произошло, не оставило на ней ни следа. Макс закрыл за собой дверь, бросив взгляд через плечо, словно оставляя это место в прошлом, как старую ненужную главу.
Ветер слегка колыхал волосы Вивиан, но Алистер держал ее крепко, будто оберегая от любой тени, что могла бы на нее упасть. Они молча шли прочь от дома, не оборачиваясь. Макс и Саманта шагали позади, продолжая обмениваться довольными взглядами, как будто унесли с собой часть своей победы.
Все сели в машину и уехали. Дом остался позади – погруженный в пламя и пропитанный кровью.
Алистер выключил телевизор, допивая бокал с алкоголем.
Прошло полгода с похорон Энтони. И они с Вивиан больше не виделись. Алистер пытался быть рядом. Он приходил к ней, настаивал, чтобы Торн вырвалась из этого невидимого заключения, в которое она себя загнала. Но ее сопротивление было как стена – холодная, крепкая, не поддающаяся ни малейшему ослаблению. Вивиан игнорировала его, не отвечала на звонки, не открывала двери, не ждала. Похоже, что в ее жизни не было места для всего, что напоминало о жизни до того момента, когда ее мир разрушился.
Вивиан ушла из полиции. Она заперлась в своей квартире, как в клетке, из которой не было выхода. Она стала тенью самой себя, скрываясь от внешнего мира, поглощенная собственными демонами и болью утраты. С каждым днем ее присутствие становилось все менее ощутимым для всех вокруг. Это было не просто горе – это была полная апатия к жизни, к будущему, к тому, что могло бы быть.
Алистер продолжал существовать. Но все чаще он чувствовал, как его собственная жизнь превращается в нечто пустое, холодное и лишенное смысла.
Алистер стоял перед дверью Вивиан, глядя на нее с таким напряжением, будто мог заставить дверь открыться силой мысли. Пальцы непроизвольно теребили край куртки, в голове крутились десятки слов, которые он мог бы сказать. Но все они казались бессмысленными. Дождь снаружи моросил, оставляя капли на его волосах и плечах, пока Алистер ждал, не зная, услышит ли она его за этой дверью или снова проигнорирует.
– Привет, – наконец вымолвил он, голос был тихим, но срывался, выдавая внутреннее волнение. – Я больше не буду убеждать тебя выйти… Просто хотел кое-что оставить.
Он медленно вытащил из кармана конверт. Бумажные края были слегка помяты, но конверт все еще выглядел важным. Алистер продолжал держать его в руках, словно проверял, стоит ли вообще делать этот шаг. Но он уже решил.
– Мне это передал Энтони перед тем, как… – Он запнулся, сглотнув ком в горле. – Перед тем, как все случилось. Я надеялся, что передам его тебе лично, что смогу увидеть, как ты прочитаешь это… Но, похоже, это не моя роль.
Его голос на последней фразе стал почти шепотом. Алистер наклонился и осторожно просунул конверт под дверь. Он видел, как тот плавно скользнул по полу, останавливаясь у порога.
– В общем… твое дело – открывать или нет. Прощай, Вивиан, – произнес Алистер почти на выдохе, оборачиваясь, чтобы уйти. Его шаги были тихими, как будто он боялся потревожить тишину этого момента.
С другой стороны двери Вивиан сидела на полу, опираясь спиной о стену. Ее взгляд был направлен в пустоту, а в ушах гудела тишина, лишь иногда нарушаемая шумом дождя за окнами. Когда Алистер ушел, она заметила конверт. Он лежал совсем рядом, чуть в стороне, но казалось, что между ними целая пропасть.
Несколько мгновений она просто смотрела на письмо, как будто ожидала, что оно исчезнет, что его не существовало вовсе. Но конверт оставался, спокойный, неподвижный, как молчаливый свидетель. Ее рука, дрожащая, словно по собственной воле, потянулась к нему.
Яркое солнце заливало улицы Серемора, делая город удивительно оживленным после долгих дней дождей и серости. Теплый свет играл на окнах, отражаясь в чистых лужах, которые еще помнили недавние ливни. Воздух был наполнен ароматом свежести и легкости, которые в этот момент могли подарить только первые дни ясного неба.
Алистер, сидя у себя дома, лениво пролистывал старую газету, когда раздался неожиданный стук в дверь. Глухой, но решительный, ровно три раза, и этот звук заставил мужчину вздрогнуть. Газета выпала из рук, и Алистер торопливо поднялся. Сердце забилось чуть быстрее – то ли от удивления, то ли от предчувствия. Он открыл дверь, и его взгляд на мгновение застыл.
На пороге стояла Вивиан. Ее силуэт был освещен ярким солнечным светом, отчего она казалась почти нереальной. Она выглядела иначе, чем он ее помнил: в глазах – свет, а уголки губ тронула едва заметная улыбка, словно лучи этого самого солнца затронули ее изнутри. На девушке была кожаная куртка, будто она собиралась в путь. Ее взгляд был прямым, чуть лукавым, как у человека, который снова обрел смысл жизни.
– Вивиан? – произнес Алистер, пытаясь осознать реальность происходящего. Его голос был тихим, но в нем звучало удивление, смешанное с радостью.
Она слегка наклонила голову, ее улыбка стала чуть шире.
– Пора собрать «Адских псов», – сказала она, как будто это было самое обыденное заявление в мире.
Алистер остолбенел. Эти слова, давно забытые, прозвучали как эхо прошлой жизни, словно их вырвали из времени, которое они похоронили. Его брови слегка приподнялись, а затем Алистер, наконец, улыбнулся. Непроизвольно, широко, по-настоящему.
– Ты серьезно? – Он посмотрел на нее, не скрывая удивления, но в его голосе уже звучал азарт.
– Как никогда, – твердо ответила Вивиан, ее глаза блеснули решимостью.
Алистер кивнул, его улыбка стала такой же дерзкой.
– Тогда я с тобой.
Элли, Чарли, Джейку и Дейзи
©M.H. Eccleston, 2022 This edition is published by arrangement with Hardman and Swainson and The Van Lear Agency LLC
©Белеванцев А., перевод на русский язык, 2023
©Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2024
Астрид повернула «мини» на широкую буковую аллею, и показался Шерборн-холл. Огромный трехэтажный особняк из красного кирпича венчала крутая крыша, украшенная башенками, парапетами и рядами гаргулий. Сквозь разросшийся плющ подмигивал блестящий медный громоотвод. Дом смахивал на георгианского щеголя – расфуфыренного и сильно постаревшего, но по-прежнему старающегося обратить на себя внимание.
Паркуясь возле деревянной будки привратника, Астрид размышляла о том, что почти ничего не знает про «Английский фонд». Коричневые дорожные указатели с дубовыми листьями, приглашающие в принадлежащие Фонду достопримечательности, встречались в сельской местности часто. Однако до сегодняшнего дня Астрид их не посещала. Мама, правда, состояла в рядах его фанатов. Однажды она сказала: «„Английский фонд“ олицетворяет все, что есть приличного в Англии». И потом что-то добавила про «безупречно чистые туалеты». Стоит держать это про запас, если вдруг собеседование забуксует.
Мужчина, словно вшитый в твидовый пиджак, вышел из будки и указал на боковую часть дома. Шурша гравием под каменным взглядом гаргулий, Астрид прошла по тропинке до таблички «служебный вход». Не успела она постучать, как дверь распахнулась, появилась молодая девушка-ассистент и представилась как Эмили. Она провела гостью в дирекцию в темпе, намекавшем, что опаздывать не стоит.
Крессида Джайлз сидела за широким столом красного дерева. За сорок, светлые волосы чуть выше плеч идеально подстрижены. Мазок бордовой помады гармонирует со строгим темно-синим костюмом.
– Итак… – Она сдвинула назад ободок для волос и широко улыбнулась. – Большое спасибо, что пришли, Астрид.
– Ну что вы.
– Замечательно. – Крессида пробежала взглядом по экрану ноутбука. – Давайте распечатаем ваше резюме. Посмотрим, чем вы занимались.
В углу зашумел принтер – лишь он с ноутбуком были в комнате современными. Мебель позднего георгианского периода, похоже, собрали со всего дома. По стенам висели старые портреты в тяжелых рамах, но Астрид не смогла узнать ни одного художника. Хозяйка кабинета подошла к принтеру и вернулась с двумя листочками бумаги. Она водила пальцем по резюме, иногда прерываясь, чтобы взглянуть на Астрид.
– Художественный факультет Эдинбурга… стажировка в Брера в Милане… – Крессида склонила голову набок, будто можно было проверить написанное, взглянув на посетительницу. – Восемь лет реставратором в Национальной галерее…
– На данный момент это все, – подсказала Астрид.
– Весьма впечатляюще, – широко улыбнулась Крессида. – Я могу проверить ваши рекомендации?
Астрид вспомнила, что одним из рекомендателей все еще числился Саймон.
– Разумеется. – Рекомендации ведь никогда не проверяют, правда?
– Потрясающе.
Крессида отложила резюме.
– Я по-быстрому пробегусь по статистике нашего легендарного Фонда. Но вы наверняка уже всё знаете.
– Конечно, но с удовольствием услышу еще раз от вас.
– Прекрасно. – Крессида сдвинулась на краешек стула. – Фонд владеет пятью сотнями домов-музеев, замков, памятников, добром такого типа. Почти шесть миллионов членов. Шестьдесят пять тысяч волонтеров. Полно народу, но, как я говорю… – Крессида сплела пальцы и изобразила, будто не может их расцепить. – Мы одна большая семья. – Она развела руки и помахала пальцем. – И я в восторге, что меня сюда назначили руководителем отдела по маркетингу наследия.
Астрид раньше не встречались люди с таким уровнем оптимизма. Ему сложно было соответствовать.
– Круто, – сказала она, чуть приподняв сжатую в кулак руку.
– Итак, Астрид. – Крессида уперлась в нее взглядом. – Что самое важное в маркетинге наследия?
– М-м-м… наследие?
– Нет, это число посетителей – проходимость, как говорят в нашем бизнесе. – Эта часть собеседования явно позволила Крессиде оседлать любимого конька. – Вы знаете, что Фонду уже сто двадцать пять лет?
– Да, конечно.
– И пора ему подстраиваться под всех. – Крессида выделила последнее слово, будто Астрид нужно было его повторить.
– Всех, – повторила Астрид.
– Именно. В дирекции хотят увеличить поток посетителей в Шерборн-холле, и я этого добьюсь. – Она встала и ткнула пальцем прямо в собеседницу. – Вот как, Астрид, я думаю это сделать…
Раздался стук в дверь, и стремительно вошедшая в кабинет женщина в одежде викторианской кухарки весело сказала:
– Извините, что прерываю.
– О, привет, Дениз. – Крессида снова села.
– Просто хотела сообщить… Итальянский джентльмен с экскурсии откусил в кладовой от восковой селедки.
– О боже… – Крессида скривилась.
– С ним все в порядке. Просто чтоб вы знали.
– Спасибо, что держишь в курсе.
Дениз скрылась за дверью.
– Это Дениз, наш волонтер. Она очаровательна. Хорошо, на чем мы остановились?
– Вы добьетесь увеличения потока.
– Спасибо, Астрид. В общем, нам нужно привлечь посетителей разных возрастов, устроив побольше мероприятий. Они часто организуются при поддержке какого-нибудь бренда, и не все этим довольны. Может, вы слышали, как сопротивлялись «Охоте за яйцами с Кэдбери»?
– Честно говоря, не припоминаю.
– Ну, многие наши члены посчитали ее уж слишком коммерческой. Не тем, чем должен заниматься Фонд. – Крессида выдвинула верхний ящик стола и достала стопку писем. – Смотрите. – Она начала зачитывать небольшую записку нежного кремового цвета: – «Мы с женой вышли из Фонда после пятидесяти трех лет членства. Когда нам понадобится парк развлечений, мы поедем в „Диснейуорлд“».
Она взяла следующее письмо.
– А вот сразу по делу. «Сотворивших это ждут горящие угли ада. Искренне ваш, преподобный Лайонел Армитаж».
– Видимо, людям не нравятся перемены.
– В точку, Астрид. – Крессида постучала себя по виску. – Непредвзятое мышление. Людей это пугает. – Она опустила стопку назад в ящик. – Ага… – Вместо писем в ее руке появился блестящий негнущийся листок. – Вот он – «основополагающие ценности Фонда». Мне нужно вам их зачитать. Готовы?
– Я вся внимание.
– Отлично. – Она прокашлялась. – Это вдохновлять людей. Любить памятники. Думать на перспективу и… – Она скосила взгляд на листок. – М-м-м, простите, наш ламинатор слишком греется, здесь он заплавил. Думаю, основное мы сказали.
Она спрятала листок обратно и захлопнула ящик. Скрипнула дверь, и в проеме показалась голова Дениз.
– Простите, забыла спросить. Мне заполнить наши стандартные формы о происшествии?
– Если можно, Дениз. Спасибо.
– А селедка-искусительница, с ней что делать?
– Реши сама.
Голова исчезла. Крессида расправила плечи.
– Я устроилась сюда три месяца назад и сразу написала в общей рассылке, что у меня «правило открытых дверей». Не стучите – заходите сразу.
– Такое может аукнуться.
– Я допускала подобное.
Астрид поерзала на стуле. Прошло уже пять минут, а про ее работу не было сказано ни слова.
– Крессида, могу я узнать, зачем конкретно вам нужен реставратор?
– Понимаете… – Крессида взглянула на дверь. – Давайте пройдемся и поговорим.
Через боковой выход они прошли в обнесенный стеной сад. Дорожка, выложенная кирпичом «в елочку», вилась мимо треугольных грядок, окаймленных низкой лавандой. Из земли торчали аккуратные ряды рассады. Подписанные от руки таблички сулили морковку, карликовую фасоль и пастернак. Нигде не было ни единого сорняка.
Крессида говорила взахлеб. Кухонный огород, объяснила она, – это только небольшая частичка поместья на триста пятьдесят акров, которое находилось во владении семьи Шерборнов с середины XVII века. Не так давно нынешняя леди Шерборн, уже двадцать лет как вдова, с неохотой решилась ужаться. Она согласилась продать Фонду большую часть здания с условием, что сама сможет остаться жить в восточном крыле. Фонд также договорился о покупке части картин из семейной коллекции.
В конце концов, когда собеседницы миновали арку в тисовой изгороди и вышли к садам, задачи Астрид прояснились. Лучшая десятка картин станет ядром выставки «Сокровища Шерборн-холла», которая, Крессида совершенно не сомневалась, будет «блокбастером» в календаре событий Фонда. Только требовался реставратор, чтобы придать картинам идеальный вид. Немного почистить, чтобы они засияли. Астрид не сказала почти ничего. Но не беда, ведь ее резюме, по словам Крессиды, «говорило само за себя», и, если ее все устраивает, она принята.
– Ух ты, да, я согласна. – Астрид неловко протянула руку, чтобы стукнуться кулачками. Не то чтобы она обычно так делала, но событие того стоило. Она обошла всех конкурентов за двадцать минут. Или больше никто не откликнулся?
– Потрясающе, – сказала Крессида, потирая костяшки пальцев. – Так, я понимаю, что уже пятница, но не могли бы вы подскочить завтра и сразу начать работать? Я очень хочу поскорее все запустить.
– Ну, основные реставрационные инструменты у меня с собой, так что вполне могу.
– Отлично. И поздравляю с назначением.
По дорожке перед домом заскрежетали колеса. Старый «лендровер» затормозил и остановился, подняв облако пыли. Из водительского окна высунулась пожилая женщина в яркой, в цветочек косынке и что-то прокричала одной из посетительниц. Та немедленно закрыла стоящему рядом ребенку уши ладонями. «Лендровер» взревел и умчался по гравию, вынудив людей отпрыгнуть на обочину.
– Кто это был? – спросила Астрид.
– Это леди Шерборн.
– Любопытно.
Астрид смотрела, как «лендровер», побуксовав, скрылся за углом дома.
– Да, забыла вас спросить, – сказала Крессида. – Что вас сюда привело – в такую даль?
После паузы Астрид ответила:
– Сложно объяснить.
Астрид стояла у панорамного окна своей квартиры и наслаждалась видом – потрясающим, как и всегда. Над городом нависала гряда облаков. На востоке стремилась к устью Темза, грязно-коричневая после недели весенних дождей. Через мосты тянулись ленты из машин и фургонов – живой пейзаж, обрамленный серым алюминием с голубоватым отливом. Окна, как и всё в квартире, рассчитывались до мельчайших деталей. Ни единого компромисса. Бюджет пришлось выбрать до предела, но, как она убеждала Саймона, вполне можно все сделать идеально.
Источником вдохновения послужил гостиничный номер в Милане – целиком, от темно-орехового пола до столиков в стиле ар-деко. Пару штрихов она добавила от себя. Скажем, диванные подушки с геометрическим принтом она подсмотрела в Elle Decoration, а золоченое зеркало-солнце нашла на рынке Портобелло[10]. Единственным вкладом Саймона была картина, его свадебный подарок четыре года назад – полностью белая с напечатанными жирным черным шрифтом вехами их отношений. «Айви»[11] – первое свидание, «Кипр» – первый совместный отпуск, «„Бар Гарри“[12], Венеция» – там он сделал предложение. По меркам Саймона, довольно безвкусное полотно. Но оно напоминало Астрид о стольких романтических моментах, что постепенно она его полюбила.
В кармане зазвонил телефон, прервав ее грезы. Городской номер с незнакомым кодом. Она нажала «Отклонить вызов» и засунула телефон обратно. Кто сейчас вообще пользуется городскими линиями? Она посмотрела на часы. Нужно было разобрать рабочую почту. Просмотреть стопку писем из прихожей. Но это может подождать. День в ее распоряжении – Саймон вернется только завтра вечером, и на сегодня она все распланировала.
В частном спортзале для жильцов она позанимается часок на велотренажере. Скорее всего, в одиночестве. Большую часть квартир скупили иностранцы, живущие в них лишь изредка. Сестра однажды ей сказала, что с учетом жилищного кризиса это просто позор.
– Квартиры для них – как банковские ячейки, только из стекла и стали.
– Клэр, – ответила она, – эти квартиры – произведения искусства. Вот что люди покупают на самом деле.
После тренировки она выпьет восстанавливающий яблочно-кейловый смузи из фреш-бара, потом в зале же примет душ. Нет смысла изнашивать собственную ванну. Затем закажет еду – за углом появился южнокорейский фастфуд, отзывы восторженные. В винном шкафу бутылка «Монраше Премьер Крю» слезно молила, чтобы ее открыли.
Но было нечто, чего она ждала больше, чем спорта, еды или вина. Ее постыдная тайна. В полвосьмого она включит телевизор, растянется на диване и посмотрит последний выпуск «Собаке нужен дом». Это была ее любимая передача, хотя даже в просмотре канала, на котором она выходит, Астрид никогда бы не созналась. Она уже прочитала анонс: «Сегодня: Пэм из Норфолка подружилась с мопсом по кличке Тоби благодаря прогулкам и шорти[13]». Мечты о собаке разбивались об аллергию Саймона – он чесался, едва подумав о псе. Поэтому «СНД» – так передачу называли поклонники – это максимум, на который Астрид могла рассчитывать.
Она пошла в ванную за болеутоляющим. Стала иногда побаливать голова, что Астрид списывала на кондиционер. Похоже, он сушил воздух сильнее обычного. Консьерж Франсуа обещал «эскалировать» ее жалобу до уровня руководства управляющей компании, так что скоро все выяснится. В шкафчике с лекарствами лежала свежая упаковка «Нурофена». Астрид наполнила чистый стакан водой, выдавила таблетку – и та вместе с водой провалилась в желудок. Затем рассмотрела себя в зеркале. Пора бы подровнять волосы, придать форму светлому бобу. В остальном она выглядела нормально, может, немного уставшая. Скоро короткий отпуск на Кипре – отпраздновать четвертую годовщину. Последнее время они слишком много работают. Капелька солнца пойдет им на пользу.
Астрид направилась к выходу из ванной, грея ноги на теплом полу. Затем остановилась. Что-то привлекло ее взгляд – золотой блеск на самой границе слива. Она подошла и заглянула за стеклянную ширму. Да, там что-то было. Если смотреть в слив строго вниз, видно отчетливо. Звенья цепочки. Девушка снова подошла к шкафчику, достала пинцет и вернулась к душу. Встав на четвереньки, она ухватила конец цепочки и аккуратно ее достала. Это оказался браслет. И он был чужой.
Внезапно пришло чувство, будто ее сейчас вырвет. Астрид скрючилась на мраморной плитке, пытаясь сдержать подступающую волнами тошноту. Через пару минут она встала и дождалась, пока комната перестанет вращаться. Саймон бы ей никогда не изменил. Ведь так? Только не ее Саймон.
По дороге на кухню Астрид постепенно осознавала, что он был в душе с другой женщиной. Чем больше девушка отгоняла эту мысль, тем больше картинок рисовало воображение. Влажные объятия, браслет соскальзывает с дрожащей руки. Нет, должно быть какое-то объяснение. Четыре года брака. Зачем ему отбрасывать их прочь?
Она бережно положила браслет на мраморную столешницу. Руки затряслись. Медленный вдох через нос, тихий выдох. Этому учили на модных занятиях по йоге. Посчитать от десяти до одного. Высвободить негативную энергию.
Когда руки перестали дрожать, она пошла к буфету в прихожей за старым рабочим чемоданчиком. Сделанный из черной кожи, размером он был с докторский саквояж. Кое-где потертый – оттого, что его много лет таскали по разным работам. Она положила его на стол и щелкнула латунными застежками.
Откинувшуюся крышку заполняли два лотка с закрепленными в них стеклянными пузырьками с растворителями, лаками и красками. На каждом красовалась маленькая, от руки надписанная бирка. Основная часть чемоданчика была поделена на отсеки с ватой, одноразовыми перчатками, скальпелями и прочими инструментами. Астрид выудила лупу и навела ее на браслет. На его внутренней стороне виднелась печать с цифрами 950, что означало практически чистое золото в двадцать три карата. По крайней мере, так заявлялось.
Она снова залезла в чемоданчик и достала маленький матово-черный брусок. Взяв браслет, она сильно потерла цепочкой о брусок, пока на его поверхности не блеснуло желтое пятно. Затем она выбрала бутылочку с надписью «14 карат» на этикетке и аккуратно капнула на пятно растворителем. Постепенно мельчайшие блестящие частички проступили в жидкости, словно крошечный снежный шар. Ясно – браслет меньше четырнадцати карат. Она повторила процедуру с десятикаратным растворителем. На этот раз жидкость осталась чистой. Следовательно, браслет золотой, пробой между десятью и четырнадцатью карат. Дешевка. Подделка. Чей же он и когда был оставлен в квартире?
Астрид убирала все назад в чемоданчик, продумывая возможные версии, а в груди у нее росла острая сосулька страха. Итак, сегодня среда. Последний раз она была в душе в понедельник, когда пропустила тренировку. В тот раз она бы наверняка заметила браслет.
Уборка приходила утром в пятницу, так что это не они. С прошлого года, как они с Саймоном сюда въехали, на ночь никто не оставался. Близких друзей у нее было только двое, и они жили в Лондоне. Клэр живет в Слау и ни разу не забредала внутрь М25[14]. Мама не наденет дешевые драгоценности даже в гроб, а папа сидит сиднем на своей испанской вилле и хлещет дешевую риоху.
Выходит, это Саймон позвал кого-то домой. Сосулька подросла. Сердце забилось быстрее. Он уехал по делам во вторник после обеда, и они – кто бы это ни был – должны были прийти в понедельник между восемью утра, когда она ушла из квартиры, и половиной седьмого вечера, когда вернулась с работы. За это время гостья приняла душ. И наверняка не одна. О боже, они спали в ее кровати?! Картинки, заполнявшие мозг, становились все ужаснее. Нет, нужно что-то предпринять. Перестань ломать голову и действуй. Вот именно. Тогда еще есть шанс, что все объяснится.
Она захлопнула чемоданчик и стала тщательно обыскивать квартиру, начиная с кухни. В холодильнике не было ничего необычного. В посудомойке – три грязных бокала, из которых она пила сама. Кофемашина Nespresso без единого пятнышка. Они оба не пили кофе. Машину подарили на свадьбу, и ее не стали выбрасывать, потому что она подходила к черно-металлической плите KitchenAid, также нетронутой.
В спальне она поискала под кроватью сброшенную одежду. Пусто. К счастью, постельное белье только утром вернулось из прачечной, что позволяло избежать унизительного осмотра. В шкафу она обыскала пиджаки Саймона. Тоже ничего подозрительного. И обход гостиной улик не добавил.
В прихожей тоже ничего не нашлось, кроме стопки нераскрытых писем в верхнем ящике комода. Саймон предпочитал сам вскрывать всю их почту, но за последние пару недель у него явно не доходили руки. Наверху лежала открытка – глянцевое фото пляжа – с надписью «Привет из Испании». От папы, державшего дочь в курсе «новостей»: проблемы с крышей виллы, поездка на местный «раанык» – рынок? Видимо, да. Было что-то про дядю Генри, но разобрать слов она не смогла. Папин почерк становился все запутаннее и угасал в серповидном пятне от вина. Остальные письма выглядели как счета, и Астрид оставила их в ящике.
Пододвигая диван назад к стене и поправляя подушки, она думала о том, что шансов найти улики больше нет. Но она уже знала достаточно. Придется это принять: он ей изменил. Мысль о нем с другой была невыносима. Омерзительна. Забирая полотенце из ванной, Астрид не смотрела на душ. Она хлопнула дверью и пошла в спальню за спортивной одеждой.
В спортзале никого не было. Она выбрала велотренажер в углу и настроила на «невысокие холмы». После получасовой выматывающей езды к гневу добавилось новое чувство: разочарование. Именно горькое разочарование. Он ее подвел. Это не входило в их пятилетний план и тем более в планы этого года. Нужно было решить: уйдет ли она из-за его романа?
До сих пор они были счастливы. Безмятежно счастливы. Им нравилось одно и то же: искусство, еда, путешествия. И друг друга они любили – с самого первого вечера, когда встретились в переполненном баре в Блумсбери и он прошептал ей на ухо, что никогда не встречал никого красивее. Их жизнь, работа, эта квартира – они так упорно трудились. Вместе. Он говорил, что она – его продолжение.
Дорожка на экране тренажера пошла в гору. «Давай, Астрид», – промычала она, сильнее крутя педали. Последний рывок через гребень холма, и она решила, что будет делать. Завтра, когда Саймон вернется, она ему все выскажет. Он извинится, спишет все на мгновенное помутнение ума и будет умолять о прощении. А другой женщине, если она еще рядом, укажет на дверь. И после юбилейной поездки на Кипр все постепенно встанет на свои места. Может, это и есть нужный им тревожный звонок. Ну что же, вызов принят. В конце концов их брак станет только сильнее.
Конечно, Клэр будет в шоке, что Астрид сразу не выгнала Саймона. «Как ты могла его простить? Если б я поймала Уоррена в душе с другой…» Но Клэр необязательно об этом знать. Никому не нужно. Разве Джине сказать – только ей можно открыться. То, что нужно. Картинка на экране застыла – 34 минуты 15 секунд, новый личный рекорд.
Ровно в полвосьмого Астрид устроилась смотреть «Собаке нужен дом». Она свернулась калачиком в углу дивана, натянув шерстяное покрывало до самого подбородка. В руке большой бокал с вином. Она не знала, хватит ли ей душевных сил, чтобы досмотреть передачу. Зачем Саймон все испортил?
Последние пять минут передачи занимал ролик про день, проведенный Пэм вместе с Тоби: Пэм неловко бросает мяч, Тоби катается с песчаной дюны. Затем следовало финальное объявление. Примет ли Пэм Тоби как своего Питомца Навеки? Астрид сжала край покрывала. Да, Пэм сделает все правильно. Должна сделать.
– Конечно, возьму, – выдохнула Пэм.
Тоби пулей помчался к новому хозяину с выражением полнейшего счастья на своей песочной морде. Пэм схватила его в объятия… и Астрид зарыдала. Слезы текли по щекам, вино из бокала залило диван. Целых пять минут безудержного плача.
Рядом завибрировала диванная подушка. Астрид вытерла глаза тыльной стороной руки. Опять тот самый городской номер. Точно спам. «Тьфу!..» Она швырнула телефон через всю комнату и поплелась на кухню подлить вина.
На работу Астрид обычно ездила на метро. Станция «Ватерлоо» за углом от дома, потом две остановки под Темзой до «Чаринг-Кросс». Но сегодня утром девушка решила пройтись. Не тот день, чтобы лезть под землю.
По пешеходной части железнодорожного моста в обе стороны текла толпа. На двух скоростях. Прибывшие на Ватерлоо шли навстречу ветру, стремясь на север. Туристы заметно медленнее – на юг. Под ними всеми преодолевал течение прогулочный кораблик. Далеко в небе к востоку в аэропорт Лондон-Сити заходил на посадку самолет. По рельсам рядом прогрохотал поезд. Все было в движении. Лондон просыпался, поигрывал мускулами. То, что Астрид нужно сегодня, – затеряться среди незнакомцев и городского шума.
Она шла дальше к Трафальгарской площади, мимо огромных бронзовых львов, охраняющих колонну Нельсона. Впереди возвышалась над площадью Национальная галерея. Лавируя между группами туристов, девушка поднялась по ступеням из песчаника, удовлетворенная тем, что вчерашнее решение сохранить брак не ослабло. Вечером Саймон вернется и объяснится. Она почти с нетерпением ждала его униженных извинений. Затем продолжится совместная жизнь. Золотой браслет лежал в сумочке. По пути домой Астрид остановится на мосту и выбросит его в реку. Это будет символично. Новое начало.
Отдел реставрации выглядел как продвинутая химическая лаборатория. Хорошо освещенный, с яркими белыми стенами. Толстая труба из серебристой фольги шла вдоль потолка и разделялась на отростки, нависавшие над пятью стальными столами. На доске на дальней стене разместились разнообразные инструменты, от миниатюрных отверток до болторезов. И повсюду, прислоненные к стенам или стоящие на мольбертах, были картины. Портреты, пейзажи, натюрморты, батальные сцены. Обнаженная фигура, застенчиво отворачивающаяся от окна.
Астрид повесила пальто на один из крючков рядом с дверью. В углу за столом уставился в монитор молодой человек. Копна иссиня-черных волос подрагивала в такт металлическому ритму, доносящемуся из наушников. Он заметил Астрид, только когда она встала практически вплотную к нему.
– Привет, Астрид. – Он крутанулся на кресле и снял наушники. – Как дела?
– Все нормально, спасибо, Мураки.
– Саймон еще не вернулся?
К вопросам коллег о Саймоне Астрид относилась недоверчиво. Иметь мужем руководителя отдела реставрации не способствовало сближению с людьми. Ну или они чересчур старались. Мимоходом бросали: «Пойдем выпьем», затем добавляли: «И если хочешь, зови Саймона», будто эта мысль только пришла им в голову. Но Мураки был слишком ценным сотрудником, чтобы беспокоиться насчет мнения начальства.
– Вернется сегодня вечером. Неважно. – Она указала на монитор, заполненный зубчатыми цветными полосками. – Проба Тициана?
– Да, она.
Астрид присмотрелась к изображению. Взяла со стола карандаш и провела его острием вдоль белой линии на экране.
– Видишь? На нижнем слое нет угля.
– Поразительно, да? Без эскиза, сразу на холсте.
– Вижу… гениально. – Она выпрямилась и повернулась, чтобы отойти.
– Постой, – позвал Мураки.
Она обернулась.
– Смотрел вчера фильм с актрисой, которая тебя напоминает.
– Правда? Как ее зовут?
– Понимаешь, – Мураки качнулся назад на кресле, – я вроде как заснул до титров.
– Серьезно?
– Да ты ее знаешь. Такая клевая красотка.
– В самом деле?
– Как Грейс Келли.
– Ух ты, Грейс Келли, – она сделала пируэт, – это мне подходит.
– Только ты постарше.
– Постарше? Мураки, ты знаешь, что в этом месяце Саймон проводит твою аттестацию? Одно мое слово, и ты пропал, – сказала она, стараясь казаться невозмутимой.
– Точно-точно. Но я же талант и виртуоз, да? Значит, детка, я неуязвим, – хихикнул он и крутанулся на кресле, сделав полный оборот.
– Мураки, может, родители привели тебя по программе «Покажите детям свою работу» и потом забыли забрать?
Мураки подмигнул и отвернулся к монитору.
– Увидимся, неудачница.
– Увидимся.
Остаток утра Астрид чистила автопортрет Уильяма Добсона[15]. Ватными дисками с растворителями она постепенно раскрывала оригинальные цвета. Представляла, как художник стоял и рассматривал себя в зеркале. Был ли он доволен увиденным? Вероятно, нет – он не обольщался. Непослушные волосы, большой нос, рябой, как и вся кожа.
Прослеживая каждый мазок, она ощутила проворство руки мастера – ему не терпелось окончить картину. Но он потратил много времени на глаза. Изумрудные, блестящие из-за мимолетных касаний кистью. Ничтожная белая точка добавляла взгляду огня.
Астрид любила такие дни. Тихие дни, когда слышно только урчание металлических труб, втягивающих воздух. Она с головой погружалась в работу, наблюдая, как постепенно оживает полотно, будто бы само, без ее помощи. А сегодня это позволяло ненадолго забыть о Саймоне. После тщательной очистки левого зрачка Добсона его настроение переменилось. Теперь он будто улыбался, хотя рот она еще не трогала. Возникло чувство радостного возбуждения. Благодаря ей спустя четыреста лет кто-то снова улыбается.
В двенадцать двадцать она отставила портрет в сторону и направилась на третий этаж, к собственным обеденным залам Национальной галереи. На полпервого Астрид забронировала столик на двоих – пообедать с Джиной, и очень этого ждала. Они не виделись с тех пор, как подруга ушла из отдела работать в фешенебельную галерею на Кинг-роуд. Дату обговорили за несколько недель и ни разу не перенесли. С другими так, чтоб встречу пару раз не отложили, случалось редко. Люди бывали заняты. Кто-то, по мнению Астрид, не менял планы до последнего на случай, если подвернется что получше. Только не Джина. На Джину можно положиться.
На входе метрдотель, худой мужчина с темными прилизанными волосами, просматривал книгу бронирований. На стук каблуков Астрид по паркету он выпрямился, словно выдра, услышавшая лязгнувшее ведро смотрителя.
– Ох, Астрид, какая приятная встреча! – Такого приветствия можно было ожидать, если пару месяцев назад вы без вести пропали в море и надежды уже не оставалось. – Пожалуйста, проходите.
Он провел ее к столику возле огромного, во всю стену ресторана, окна.
Отодвинул кресло.
– Ваш муж присоединится к вам?
– Не сегодня.
– Превосходно. – Он наклонился убрать стоящий напротив второй бокал для вина.
– Нет, простите, – Астрид подняла руку, – скоро придет моя подруга.
– О, конечно. – Он вернул бокал. – Как ее зовут?
– Джина Руссо.
– Превосходно. Я принесу вам воды со льдом и, когда мисс Руссо придет, провожу ее.
– Большое спасибо.
Астрид взяла за краешек салфетку, встряхнула ее и расправила на коленях. Покрутила на свету столовые приборы – безукоризненно чистые. Бокал тоже. Она откинулась в кожаном кресле и посмотрела на Трафальгарскую площадь. Мысленно взяла колонну Нельсона, будто шахматную фигуру, и двинула ее по улицам. Вдаль по Уайтхолл, сквозь остроконечные крыши Парламента, затем через Вестминстерский мост, разумеется, обогнув по пути свой жилой комплекс на набережной. Наконец, к Южному Лондону, сливавшемуся со смогом на горизонте.
– Астрид!
– Джина!
Джина наклонилась обнять подругу, когда та еще не успела подняться, и придушила ее своей шерстяной шалью. Астрид выпуталась.
– Ты смогла приехать.
– А как иначе. – Джина прошла к противоположной стороне стола, где уже стоял метрдотель, готовый пододвинуть кресло. – Прости, что опоздала. Не могла поймать «Убер».
Она села и откинула с лица непослушный локон медового цвета. Если не считать волос, девушки были поразительно похожи. Рост пять футов шесть дюймов, светло-голубые глаза и смуглая кожа. Их вечно принимали за сестер, и Астрид никого не поправляла.
– Дамы, желаете воды? – Не дожидаясь ответа, метрдотель стал наполнять стаканы из оловянного кувшина. Он выпрямлял его точно в тот момент, когда пара кубиков льда и кружочек лимона выскальзывали в стакан. – Я подойду, когда будете готовы заказать.
– Мне нужно немного времени, – сказала Астрид.
– Разумеется. – Метрдотель отошел.
– Видишь ли, – Астрид подалась вперед, – Саймон всегда заказывает за меня.
– Правда? – Джина попыталась устроилась в кресле поуютнее. – Очень мило с его стороны.
– Ага, он точно знает, что мне понравится. Впрочем, неважно, – она потянулась и сжала руки Джины, – я так рада тебя видеть.
– И я.
– Расскажи мне все, что случилось новенького. Как там в вашей галерее?
– Ужасно. Им бы только продать побыстрее. Они заполучили Рембрандта на гаражной распродаже и дали мне две недели на реставрацию – очень уж им деньги нужны.
– Рембрандт? И они тебе доверили?
– Ага. – Джина хихикнула. – У них крупный покупатель из Сингапура, которому картина нужна немедленно. Поэтому у меня стоят над душой и все время спрашивают, когда уже будет готово.
– Тебе надо уволиться. Возвращайся в музей.
– Не беспокойся, я с ними справлюсь.
Они засмеялись, переходя к привычной дружеской болтовне.
– Выпьем чего-нибудь нормального? – предложила Астрид.
– Отличная идея.
– Давай же сделаем это.
– По коктейлю?
– Однозначно.
Метрдотель вернулся с кувшином и долил воды. Он дождался паузы в разговоре.
– Вы готовы сделать заказ?
– Думаю, уже пора, – сказала Джина, беря меню. – Астрид, ты готова?
– Пожалуй, возьму что-нибудь мясное. Саймон настаивает, что нам надо стать вегетарианцами, чтобы спасти планету.
– Да ты что?
– Меня это просто убивает. С правильным соусом я могу и туфли съесть. Постарайся ему не проболтаться, он будет страшно зол.
– Обещаю.
Метрдотель предложил три блюда, подробно описывая, как шеф-повар будет их готовить. Астрид выбрала третье – курицу «Монте-Карло». Калорийную, но явно стоящую того, чтобы себе ее позволить.
– Отличный выбор, – сказал метрдотель, принимая у Астрид меню. – Если членская карта у вас с собой, могу записать счет на нее.
– Конечно.
Она поставила на колени сумочку и стала в ней рыться, доставая по несколько вещей за раз и кладя их на стол. Небольшая косметичка. Ключи от квартиры. Браслет из душа в прозрачном пакетике с застежкой… Джина внезапно протянула к нему руку.
– Где ты это взяла?
– Что-что?
– Это мой браслет.
Астрид сидела на скамейке возле пруда в Сент-Джеймсском парке, не очень понимая, как там оказалась. Она помнила, как схватила браслет и встала из-за стола. Что она тогда сказала Джине? Промямлила, что ей нужно на свежий воздух, а дальше? Еще помнила, как прислонилась к стене в коридоре, мечтая, чтобы перестали подкашиваться ноги. Словно бурное течение пыталось затянуть ее под воду.
Помнила, как брела, спотыкаясь, по музею и застряла в кучке школьников с одинаковыми голубыми рюкзаками. Потом оказалась на солнце.
Посмотрев на часы, Астрид увидела, что уже почти два. Возвращаться в лабораторию не имело смысла. Но и сидеть тут дальше, думая по кругу одно и то же, невозможно. Саймон и Джина. Ну почему именно она? Единственная близкая подруга. Только-только Астрид осознала, что у мужа роман, и со всем справилась, так ведь? А теперь еще и это. Такое не прощается.
Астрид вытерла рукавом слезы. Спустя минуту подавила новый приступ рыданий. Она не могла больше плакать. Только не после вчерашнего вечера. Саймон и Джина… слезы вернулись. Гулявшая рядом парочка задержала на ней взгляд. Затем они крепче взялись за руки и прибавили шаг. Будто горе было заразным.
Неподалеку мужчина в ярко-желтом сигнальном жилете выгребал мусор из урны. Он замер и уставился на Астрид. Отлично, она превратилась в официальный памятник. «Брошенная женщина в парке – НЕ ПРИКАСАТЬСЯ».
В сумке завибрировал телефон. Снова вчерашний номер. Она глубоко вздохнула и собралась, держа палец над кнопкой «Принять вызов». «Ну что ж, – буркнула она, – сам напросился».
И опустила палец.
– Мне все равно, что вы продаете, мне это не нужно. Уберите меня из вашей базы и никогда больше не звоните. Вам ясно?
После паузы послышался мужской голос:
– Прошу прощения, вы – Астрид Киснер?
– Да.
– Меня зовут Энтони Даттон, я из «Даттон и Паркер, поверенные». Вы получили документы, которые я выслал по почте?
– Ой, простите, – Астрид выпрямилась, – я давно не просматривала письма. Скажите, пожалуйста, о чем идет речь?
Снова пауза.
– Миссис Киснер, я советую вам прочитать эти документы как можно быстрее.
Вернувшись в квартиру, Астрид достала из комода стопку писем. Первые два оказались счетами, которые она уже оплатила онлайн. Она разорвала их пополам и выбросила в корзину для бумаг. Дальше лежало письмо с данными бронирования поездки на Кипр и двумя билетами на самолет. Годовщина. Четыре года. Они не смогли продержаться даже четыре года. Билеты были порваны на мелкие клочки и отправились вслед за счетами.
Следующее письмо было явно поважнее. Конверт из качественной светло-кремовой бумаги, адрес написан от руки. Причем перьевой ручкой – точки были четкими и жирными.
Астрид открыла конверт и прочитала адрес в верхнем углу: «Даттон и Паркер, поверенные. Пул, Дорсет. DH14 8XG». Затем выхватила глазами из послания самое важное. Судя по всему, с ней уже давно пытались связаться по поводу смерти дяди Генри. Она вздохнула, ощутив укол скорби даже сквозь боль от предательства Саймона. В детстве она очень любила дядю. Несколько раз ее семья проводила лето у него в Дорсете. Дядя был художником-пейзажистом, причем очень хорошим. Во время каникул он учил ее всему, что умел сам. Как смешивать краски. Выбирать кисти. Запечатлевать на холсте шторм или восход солнца. Те летние месяцы, когда они вместе рисовали в его саду, были счастливейшими в ее жизни. Из-за него она стала реставратором.
Потом ее отец и дядя из-за чего-то поругались, и больше Астрид с ним никогда не встречалась. Как и с другими распрями внутри ее семьи, причины остались неизвестны.
Похоже, нашлось объяснение последней открытке от папы. Новости про дядю Генри спрятались в каракулях.
Астрид, присев на краешек дивана, прочитала письмо внимательнее. Там говорилось, что поверенные уже писали ей в прошлом месяце и теперь беспокоятся об улаживании формальностей с имуществом. Не могла бы она заполнить присланные ранее формы как можно скорее?
Как и следовало ожидать, в оставшейся стопке нашелся второй кремовый конверт. Письмо из него все полностью проясняло. Завещание дяди объявляло ее, «Астрид Киснер (в девичестве Астрид Свифт)», единственной наследницей. После уплаты всех налогов и пошлин ей оставалось его основное жилье, «Приют кроншнепа, Хэнбери, Дорсет». Даттон и Паркер будут «полностью к ее услугам для утверждения завещания и передачи собственности». Письмо заканчивалось витиеватой подписью «Э. Даттон».
Клэр дядя Генри ничего не оставил. Правду сказать, они не были близки. Но папе? Странно. Чтобы увериться, она перечитала последний раздел. Так и есть, дядя Генри оставил ей свой дом – насколько она помнила, очень большой. Красивый каменный особняк с видом на реку, не меньше пяти спален. И недалеко от Лондона, что еще повышало его стоимость.
Все обдумав, Астрид сложила бумаги в сумочку. Саймон вернется через пару часов, значит, ехать в Дорсет нужно прямо сейчас. Она вступит во владение домом и останется там до его продажи. Затем выкупит долю Саймона в квартире. Оба вложили в нее все свои сбережения, да еще взяли на двоих солидную ипотеку. Сам он ее выплатить не сможет, так что придется ему продать Астрид свою долю. Тогда она вернется в Лондон и найдет новую работу.
Астрид почувствовала угрызения совести. Умер дядя Генри, добрый, замечательный человек, а она думает только о наследстве. Но, рассуждала она, сегодня необычный день. Этот внезапный подарок небес означал, что ей теперь есть куда пойти. Нет нужды проводить еще одну ночь в этой квартире. Ходить крадучись, думать, чем и где они тут занимались. Отмывать душ. Дядя Генри любил черный юмор, а это было очень смешно. Достойная месть гаденышу-мужу.
Астрид посмотрела на часы: полтретьего. Она набрала номер поверенного и стала обходить спальню, уже прикидывая, какую одежду стоит взять с собой. На том конце сняли трубку.
– Энтони Даттон, слушаю вас.
– Добрый день, это Астрид Киснер. Послушайте, я прошу прощения, что накричала на вас. Вы застали меня в неудачный момент.
– Ничего страшного, миссис Киснер. Вы прочитали письма?
– Да, прочитала. Если вам удобно, я могла бы подъехать ближе к вечеру и со всем разобраться.
– Ближе к вечеру? Сейчас посмотрю. – Послышался приглушенный скрип выдвигаемого ящика и шелест бумаг. – Мне подходит. Заезжайте до половины шестого, и мы всё оформим.
Она повесила трубку и завела новый контакт в телефоне: Э. Даттон, поверенный Генри.
Затем достала с верхней полки гардероба чемодан. Тот, который брала для отпусков короче недели, но длиннее выходных. Чемодан был с твердым черным корпусом и маленькими колесиками по углам. Она собрала с десяток нарядов, быстро просмотрев вешалки и перебрав ящики. Взяла и несколько шикарных вещей: серый брючный костюм Armani и любимое черное миди-платье Chloé. Слишком круто? Ничего подобного. Скоро она станет владелицей загородной усадьбы, и выглядеть нужно соответствующе.
Обувь – ежедневные туфли с ремешком, кроссовки Asics, элегантные лодочки для выхода в свет. Остальное – набор не самой формальной офисной одежды. Приталенные рубашки, брюки, несколько кашемировых джемперов.
Наконец из глубины шкафа Астрид достала желтый бумажный пакет. Внутри находилась ее последняя запретная покупка: шелковое бледно-голубое коктейльное платье от Стеллы Маккартни – куплено за полцены на распродаже в Selfridges. Только это не помогло бы заполучить одобрение Саймона. Муж сказал бы «слишком откровенное» или что-то в этом роде. Поэтому она заплатила своей кредиткой. На общем счете оно никак не засветилось.
Чемодан был почти полон. Свободного места оставалось ровно на ноутбук, зарядку и всякие мелочи. Обязательно «Шанель № 5». «Хорошая парфюмерия – тайное женское оружие», как говорила мама.
И старый рабочий чемоданчик Астрид забрала из кухни. Он был слишком ей дорог, чтобы оставить. Полностью все сборы заняли минут пятнадцать – почти на час меньше, чем ее предыдущий рекорд.
В гостиной она достала из комода блокнот. Занесла ручку над верхним листком. Не усложняй, Астрид. Без истерики.
«Саймон, надеюсь, оно того стоило». Задумалась. «Можешь считать это моим заявлением об уходе». Она достала из сумочки браслет и положила возле записки. Рядом легло обручальное кольцо.
Она вернула сумочку Mulberry на плечо и осмотрела комнату. Когда она вернется, квартира будет принадлежать ей. Вся целиком. Обстановку хорошо бы сменить. Диван, ковры, столики, картина «особых мест». Как же грустно. «„Бар Гарри“, Венеция». «Прокат лодок в Гайд-парке». «Амстердам». Теперь пусть Джину туда водит.
Астрид пошла в ванную, взяла зубную щетку Саймона и пять минут очень тщательно вычищала ею унитаз.
Выехать из Лондона оказалось легче, чем она предполагала. В три она уже была за рулем, а через двадцать минут оказалась на практически свободном шоссе. По «Радио 3» шел «Полуденный концерт», изредка прерываемый командами навигатора: «Оставайтесь на эм-три», «Держитесь правее на эм-двадцать-семь»…
Номера шоссе не вызывали никаких ассоциаций – со времен тех самых детских каникул она здесь не ездила. Как странно, что возвращаться довелось спустя десятилетия, одинокой и безработной. Чтобы привыкнуть, понадобится время. Впрочем, сказочное богатство не повредило бы. Она сделала обдув потеплее, двадцать два градуса, и перестроилась на съезд с шоссе.
Офис Даттона и Паркера находился в маленьком городке на окраинах Пула, над китайским рестораном в ряду магазинчиков, половина которых явно не работала. Их окна покрывала белая смывающаяся краска, мешающая заглянуть внутрь. Астрид толкнула дверь и начала подниматься по узкой лестнице.
На небольшую площадку второго этажа вышел дородный мужчина, закрыв собой и так с трудом просачивающийся свет.
– Вы миссис Киснер?
– Да, это я.
– Заходите, – сказал он и скрылся в своем офисе.
Когда Астрид вошла, он уже сидел за столом. Достав из кармана полосатого пиджака платок, поверенный промокнул каплю пота на виске и улыбнулся – видимо, довольный, что взял верный тон авторитетного юриста.
– Пожалуйста, садитесь, – приглашающе повел рукой он.
– Спасибо. – Астрид уселась на вращающееся кресло напротив стола и огляделась. Все вокруг было не первой молодости. Красный ковер протерся около дверей. Металлические шкафы для документов в царапинах и вмятинах. Новым выглядел только диплом юриста, висевший прямо над лысиной мужчины.
– Добро пожаловать в «Даттон и Паркер». Я Энтони Даттон – отвечаю за Даттона.
– А кто отвечает за Паркера?
– Никто, – он засмеялся, – две фамилии звучат солиднее. Вам не кажется?
– Ну, меня вы провели.
– Именно. – Даттон с трудом выбрался из кресла и подошел к полке, заставленной одинаковыми папками-регистраторами. – Ну вот.
Розовыми пальцами он выцепил одну из них и положил на стол возле кучки печенья с предсказаниями. Поверенный заметил взгляд Астрид, брошенный на печенье.
– Хотите одно?
– Нет, спасибо.
– Как пожелаете. – Он достал из папки стопку документов. – Сожалею, что мне довелось сообщить вам о смерти дяди, – торжественно произнес он. – Никто из родных не мог вас оповестить?
– Разве что папа.
– Да?
– Он прислал открытку, может, там написано. Но у него такой ужасный почерк, что наверняка сказать трудно.
– Ясно. – Он разломил в ладони печенье, достал сложенную бумажку и скомкал ее, не читая. Затем, не донося руку до рта, забросил в него пару кусочков. – В общем, у него случился сердечный приступ. Вышел прогуляться, – он щелкнул пальцами, – ну и вот.
– Не худшая смерть.
– Несомненно. Его обнаружил фермер – в поле, с улыбкой на лице. Так мне сказали.
– Пожалуй, это утешает.
Внизу раздался глухой крик, а потом стук половника о сковородку. Хозяин кабинета взглянул на настенные часы. Была почти половина шестого.
– Паспорт у вас с собой?
Она полезла в сумочку за паспортом и аккуратно провела его по столу, лавируя между крошками от печенья. Даттон раскрыл документ на первой странице и внимательно рассмотрел фотографию, время от времени переводя взгляд на девушку перед собой.
– Да, это точно вы. – Он вернул ей паспорт, после чего подписал несколько лежавших на столе бумаг. Затем положил их в прозрачный файл и пододвинул к ней. – Ну вот. Сделано на все сто.
– Сколько я вам должна?
– Ничего – ваш дядя заранее оплатил юридические услуги.
– Отлично. Тогда я пойду.
Она сложила файлик в сумочку и встала. Поверенный проводил ее вниз по лестнице и вышел вместе с ней на улицу. К двери китайского ресторана подошел мужчина и помахал им. Даттон поднял в ответ большой палец и повернулся к Астрид.
– Ах да, чуть не забыл. – Он достал из кармана связку ключей. К ним был привязан пробковый шарик размером с небольшое яблоко. – Ваши ключи, – сказал он, опуская связку ей в ладонь. – Могу ли быть еще чем-то полезен?
– Я думаю выставить все на продажу. Вы могли бы помочь с документами?
– Буду очень рад. Даттон и Паркер, – он подмигнул, – к вашим услугам.
– Только Даттон.
– М-м-м… да, хорошо.
Она смотрела, как он неторопливо заходит в ресторан. Заходящее солнце освещало черепичную крышу, в воздухе было разлито тепло. Чувствовалось, что погода не переменится. Астрид подбросила ключи на ладони. Дом принадлежал ей. «Спасибо, дядя Генри», – произнесла она вполголоса.
Она посмотрела документы и набрала в навигаторе «Уиндмилл-лейн, Хэнбери». Тот быстро нарисовал широкую дугу немного в стороне от побережья. Трасса снова была свободна – сначала Астрид ехала по второстепенным шоссе, проходящим через маленькие городки, потом снова к морю по узкой извилистой дороге, вдоль которой сверкала яркой зеленью высокая живая изгородь. Через несколько миль открылась широкая пойменная долина. Черно-белые коровы, толстые, как шмели, паслись среди пучков высокой травы.
На всё ушло меньше двух часов, если не считать заезда к поверенному.
Для продажи это очень выигрышный момент. Два часа от Лондона. Идеально для семьи, ищущей место для выездов из города на выходные. Рядом вся инфраструктура. Живописное побережье. К тому моменту, как «мини» остановился на небольшой парковке в конце дороги, в голове Астрид уже почти составилось риелторское объявление.
Судя по деревянному указателю, Уиндмилл-лейн продолжалась за железными воротами. Запертыми. Ничего, Астрид скопирует ключ у соседей. Пока просто нужно попасть в дом до темноты, чтобы было время осмотреться. Взяв с пассажирского сиденья сумочку, девушка прошла к багажнику и выволокла оттуда чемодан. Выдвинув ручку, она протащила его через зазор между живой изгородью и воротами. Оказалось, что дальше смог бы проехать только внедорожник – не улица, а грунтовка со стоящей в глубоких колеях водой. В рекламном тексте лучше этого не упоминать.
Вскоре дорога уперлась в реку и потянулась вдоль нее вверх по течению. Астрид шла дальше, колесики чемодана оставляли в грязи змеившийся трамвайный путь. Через сотню ярдов показалась обшарпанная лодочная мастерская. С десяток старых парусных лодок возвышались на деревянных поперечинах, еще несколько – на бетонном спуске, плавно уходившем под воду. Поодаль стоял длинный сарай-эллинг с ржавой жестяной крышей. На двустворчатой двери висел старый деревянный судовой руль с выведенной краской надписью «Арчер и сыновья». Над одной из лодок склонился мужчина и шлифовал ее борт специальной машинкой, слишком поглощенный своим занятием, чтобы заметить Астрид.
Дорога держалась вдоль берега, заросшего камышом высотой по грудь. Встречались видавшие виды деревянные пристани с пришвартованными лодками. Стало еще грязнее. Иногда лужи разливались через всю дорогу – приходилось поднимать чемодан и их перепрыгивать.
В конце концов проход снова перегородили ворота. По другую их сторону начиналась узкая верховая тропа и стоял указатель «Хэнбери, 0,5 мили». Астрид взглянула на телефон – сети не было. Облако мошкары следовало за девушкой с тех пор, как она вышла из машины. Отмахнувшись от них, Астрид пошла назад к мастерской.
Мужчина все еще занимался лодкой. На нем были штаны с накладными карманами и темно-синий джемпер с дырками на локтях.
– Простите?
Он не поднял взгляда, хоть Астрид и произнесла это, стоя прямо у него за спиной. Девушка хлопнула в ладоши.
– Простите!
Выключенная шлифовальная машинка, содрогнувшись, остановилась.
На вид мужчине было около сорока, волосы русые, слегка вьющиеся и выгоревшие на кончиках. Лицо загорелое, с пятидневной щетиной, в которой застряло на подбородке немного опилок. Тонкая серебряная цепочка висела поверх выреза джемпера. Астрид поморщилась. Цепочка поверх джемпера? Какая безвкусица.
Он широко улыбнулся, и уголок губ коснулся пятна смазки на щеке. Затем оглядел девушку сверху донизу и захохотал так, что даже закашлялся. Астрид не помнила, когда в последний раз совершенно незнакомый человек в открытую над ней потешался. Скорее всего, никогда.
– Что смешного?
– Простите, пожалуйста. – Он подавил хохот, затем ткнул пальцем вниз и снова зашелся смехом. – Господи, что за обувь!
Опустив глаза, она обнаружила свои новенькие белые кроссовки заляпанными грязью.
– О нет.
Она поскребла кроссовкой о пучок высокой травы, но только размазала мокрый грунт дальше. Астрид почувствовала, как кровь прилила к щекам.
– Да, так вот, – выдавила она, – «Приют кроншнепа». Знаете такой?
– Ага.
– Не будете любезны сказать, где это?
– Вы новая хозяйка? Нам тут не нужно, чтобы шастали все подряд.
Астрид достала ключи на пробковом шарике и побренчала перед лицом собеседника.
– Довольны?
– Ладно. – Он снял рабочие перчатки и положил на край лодки. Руки под ними оказались крупные и мозолистые. Кончик ногтя большого пальца правой украшало багровое пятно. – Это в самом конце дороги.
– Нет его там.
Он причмокнул.
– Да там он, лапочка.
– Лапочка? Чего?!
Мошкара вернулась. Астрид замахала перед собой.
– Четыре мили в час.
– Простите?
– Если идете быстрее четырех миль в час, мошкаре не удается вас догнать. Ну или стойте смирно, может, вы ей наскучите.
– Спасибо, очень интересно. Теперь еще раз – «Приюта кроншнепа» в конце дороги нет.
– Вы, наверное, проглядели.
– Проглядела? – Мошкара заструилась в сторону от реки. – Любопытно. В общем, я его не проглядела, я не идиотка. Дом вообще трудно проглядеть.
– То есть вы очень наблюдательны?
– Не без того. На самом деле, хоть вас это и не касается, я реставратор и детали подмечаю отлично.
– Потрясающе, – протянул он. – Ну тогда валяйте. – Он встал, вытянув руки по швам, как на опознании в полиции. – Что скажете обо мне?
– Если вы настаиваете. – Она сделала глубокий вдох. – Вы явно не преуспеваете. Скорее всего, вы самый несмышленый из сыновей Арчера. Тот, которому не хватило мозгов уехать.
Он выпятил грудь и ухмыльнулся.
– Еще что-нибудь?
– Еще вы пьете на работе, чтобы забыть, что застряли на этой захолустной свалке. Поэтому и попали молотком по пальцу.
– Не угадали.
– Да ладно?
– Гаечным ключом, – засмеялся он. – Ладно, моя очередь.
– Что ж, это будет честно, – приняла вызов Астрид.
– Вы из тех, кто считает себя настолько значительным, что не видит нужды работать над собой, – кстати, это отстой. Вы такая зажатая, что выиграете конкурс по колке грецких орехов попой. Даже мошкара не выносит, когда вы рядом. – Он указал на ее кроссовки. – И никогда не бывали за городом. Вы что, не слышали про резиновые сапоги?
– Это все?
– Нет. Вы ужасно, ужасно невоспитанная. Кто же хлопает в ладоши, чтобы привлечь внимание? Это сработает разве что в ресторанах, куда вы обычно ходите, лапочка, а здесь – нет.
– Вы закончили? – Она подумала, что нужно было подольше его критиковать.
– Почти. Вы ничего не знаете о свойствах пробки.
– Пробки?
Он потянулся и взял ее связку ключей.
– Пр-р-ро-о-обки. – Он покачал шариком у нее перед лицом, словно пытался загипнотизировать кошку, и Астрид выхватила у него связку. – В чем же основное свойство пробки?
– Она не тонет.
– Именно. Поэтому, если уроните ключи за борт, сможете их вернуть.
– За борт? – Колени стали ватными. Она едва могла смотреть в ухмыляющееся лицо собеседника.
– Точно. «Приют кроншнепа» – это лодка.
До сих пор Астрид особо не обращала внимания на пришвартованные лодки. Шагая назад по дороге, она судорожно высматривала названия на бортах. Первая посудина была чуть больше шлюпки и называлась «Поминки по Финнегану». Девушка с облегчением выдохнула. Следующая, красно-синяя «Афродита», походила на те, что встречаются на каналах. На переоборудованном буксире рядом с ней красовалась белая надпись «Мисс Шкод, Ницца». Дальше стояла двухмачтовая лодка с рубкой, борт которой был выпачкан чем-то зеленым так, что название удалось найти и разобрать с трудом. Вот и оно – «Век моря не видать».
Астрид шла дальше, не замечая, что колесики чемодана забились грязью и тащатся прямо по лужам.
Поблизости от вторых ворот камыши выросли так высоко, что за ними было ничего не видно. Она остановилась и присмотрелась. Обнаружился полускрытый проход с узкими мостками. Подняв чемодан, Астрид стала пробиваться через заросли. Сердце застучало. Должно быть, здесь.
После десятка шагов мостки уперлись в воду, повернули влево и пошли вдоль деревянной лодки. Та сидела высоко в воде, плавно приподнимая нос навстречу течению, булькавшему по бокам. Словно перевернувшаяся на спину толстая черепаха, греющаяся на солнышке.
Эта лодка оказалась побольше остальных, в длину футов тридцать, но выглядела не лучше. Хлопьями облезал покрывающий обшивку лак. Окна рубки затянула пыль. Вокруг мачты обернут выцветший красный парус. Повсюду Астрид замечала повреждения от непогоды. А потом увидела название. Под крышей рубки висела лопасть от весла с написанными краской словами «Приют кроншнепа».
Подул ветер, верхушки камышей задвигались. Лодка чуть качнулась, снова булькнуло. Замечательно, теперь еще и лодка над ней смеется. Девушка поставила чемодан на сходни и посмотрела на часы – почти половина восьмого. Саймон уже должен был вернуться домой и обнаружить записку. В Лондон возврата нет. Лучше всего переночевать здесь, пока она не придумает новый план. За минувшие годы множество людей говорили ей расслабиться и плыть по течению. Но если ты не хочешь плыть туда, куда течение тебя несет? Вот как сейчас. Поэтому и нужно всегда иметь план.
Она перевалила чемодан через релинг лодки и поспешно перешагнула просвет над водой. Стая рыбок шарахнулась от ее тени и опустилась на дно реки, поблескивая в темноте. Палуба пошатнулась у нее под ногами, в коленях отдалось дрожью. Релинг был слишком низким, чтобы за него держаться, и девушка быстро села прямо на палубу рядом с пахнущей рыбой старой ловушкой для омаров.
Узкий трап вверх вел к рубке, короткий пролет вниз – к деревянной двери. Астрид положила чемодан на колени, проехалась на пятой точке вперед и спустила ноги в проем. Ну хоть с дороги ее видно не было.
На двери висел замок. Повозившись с ним пару минут, она услышала щелчок и открыла дверь плечом. Из сумрака потянуло слабым затхлым запахом соли и старых книг. Астрид нащупала выключатель, и каюту залил желтоватый свет.
Девушка тяжело опустилась на нижнюю ступеньку, но не потому, что лодку качало. Картина вокруг лишила ее всех сил. Такое даже гениальному риелтору трудно продать. Под иллюминатором находились крошечная раковина и сушилка. Напротив них к полу был привинчен потрепанный стол, окруженный с трех сторон скамьей. Все вместе занимало большую часть пола. «Уютно, как дома?» Пусть попробуют. «Ужасно тесно» больше похоже на правду.
Вся каюта – с треть ее лондонской кухни, только на кухне у нее не стояла кровать. В задней части на возвышении из досок лежал матрас. Рядом с ним висели книжные полки, занавешенные рыболовной сетью. Девушка встала и пошла к скамье. Пол застилал потертый персидский ковер.
Она села и огляделась, пытаясь осмыслить увиденное. Не было никакого роскошного дома в деревне. Только старая неказистая лодка на реке, названия которой она даже не знала. «Не лучшим образом ты сработала, Астрид», – прошептала она. Ну вот, уже сама с собой разговаривает. Тут поможет только одно. Приличная еда и очень большой бокал забористого вина Нового Света.
В угасающих лучах солнца Астрид пошла по тропинке вверх по течению. Та привела ее к горбатому каменному мостику. Городок Хэнбери расположился на другом берегу реки. Практически он состоял из единственной улочки из коттеджей с видом на мощеную набережную и нескольких магазинчиков, среди которых были газетная лавка и парикмахерская «Завей и покрась». Обе были закрыты. Свет горел лишь в окне самого высокого здания в конце улочки.
Она добрела до него и всмотрелась в висевшую на двери табличку. Под изображением рыбака в цилиндре шла надпись «Снасти рыболова». Снаружи стояла грифельная доска с рекламой: «Отличный эль и еда. Бесплатный Wi-Fi». Астрид расправила плечи. Еда, вино и бесплатный Wi-Fi. Может, сегодняшний день все-таки не будет полной и окончательной катастрофой.
Зайдя, она прошла в дверь, обозначенную «Зал», и оказалась одна в теплой, обшитой деревянными панелями комнате. Каменный пол, несколько столов. Повсюду висят рыболовные принадлежности. На стенах – наборы блесен в рамках, металлические приманки и куски веревки, завязанные разными узлами. Под каждой балкой – бамбуковые удочки и катушки. Над камином в стеклянном ящике – чучело рыбы оливкового цвета с вытянутой зубастой мордой. Блестящий глаз монстра изучал орудия, обеспечившие поражение его рода.
– Чего хотите? – Из боковой двери, шаркая, вышла и встала за латунную стойку пожилая женщина. У нее были седые волосы с жесткими кудряшками и бледное лицо, проигравшее долгую битву с притяжением и напоминавшее небольшой оползень на меловой скале.
– Ой, здравствуйте. – Астрид подошла к барной стойке.
– Так чего? – устало сказала женщина.
– Сейчас посмотрю. – Девушка оглядела паб. Винного шкафа нигде не было.
Женщина вытерла руки о цветастый передник и достала стакан из-под ряда пивных кранов.
– Нет, простите, – поспешила добавить Астрид, – я бы хотела бокал вина.
– Вина бы хотели, – вздохнула женщина. – Ладно, у нас есть домашнее белое и красное.
– А откуда красное? – спросила Астрид по возможности спокойно.
– Вроде бы австралийское. Сейчас посмотрю на коробке.
– На коробке? Постойте, я… Э…
Поздно. Хозяйка уже стояла в углу и нажимала костлявым пальцем кнопку на пластмассовом кранике коробки с вином. Нетвердой походкой она вернулась с бокалом.
– Это все?
– Можно посмотреть меню?
– Конечно, можно. – Она вытащила одну черную папку из стопки за баром. – Только сегодня еды уже не будет.
– Правда?
Хозяйка покосилась на настенные часы, сделанные из медного водолазного шлема. Они показывали четыре минуты девятого.
– Кухня закрывается в восемь.
– Что, неужели совсем ничего нет?
– Ну… – Женщина втянула воздух тонкими губами. – В холодильнике завалялось полпирога со свининой, но, честно говоря, не знаю, сколько он там лежит. Так что сами решайте.
– Пожалуй, не стану рисковать.
– Еще есть чипсы.
– Какие?
– Картофельные.
– Великолепно. Ну что ж, тогда два пакета чипсов.
Хозяйка зашаркала в сторону и выудила из плетеной корзины два пакета. Пододвинула их по стойке.
– Все равно ведь спросите: пароль от вайфая – «Халявщик сорок четыре», с большой буквы «ха».
Астрид заплатила, забрала вино и чипсы и пошла к столу у камина. С двух сторон стола стояло по церковной скамье. Она села, сняла блейзер Burberry и повесила на спинку.
Вино оказалось именно таким плохим, как она ожидала. Но оно было теплое и быстро прогнало ее дурное настроение. С тех пор как она уехала из Лондона, эсэмэс от Саймона не было. Обычно из командировок он присылал их по несколько раз на дню. Спрашивал, где она, все ли в порядке. Очень заботливо с его стороны. Значит, сейчас он решил сочинить длинное письмо. Может, даже с извинениями. Осознал, чего лишился, да и бросил Джину.
Она подключилась к сети Wi-Fi и стала ждать, пока загрузится почта. Почувствовала, как застучало сердце. Из своего ящика за ней наблюдала важная щука. Маленькая позолоченная табличка сообщала, что щуку поймали в 1964 году в реке Фрум.
В телефоне ничего.
Рыба весила 36 фунтов.
Ничего.
А это много для щуки?
Еще глоток вина. Ничего.
Наверное, из мелких чучел не делают?
Телефон завибрировал. В папке «Входящие» стали появляться новые письма.
Дрожащим пальцем она покрутила список. Было письмо от Мураки с темой «У тебя все в порядке?». Как мило – с этим она разберется позже. Что-то официальное из отдела кадров. Немного спама, а потом единственное письмо от Саймона с темой «Re: твоя записка». Она нажала на экран и сделала глубокий вдох.
«Астрид, мне очень жаль».
Она допила бокал. Начало хорошее.
«Но не будем себя обманывать – думаю, мы оба понимали, что дела наши с некоторых пор идут неважно. На самом деле я уверен, что однажды мы оглянемся и поймем, что это было к лучшему. А пока будем здраво смотреть на ситуацию и искать наилучший выход для нас обоих. Джина страшно расстроена и надеется, что когда-нибудь вы снова сможете общаться. Я передал кадрам твое заявление об уходе, поэтому на работе скандалов никаких не будет. Давай поговорим, когда ты успокоишься. Где бы ты сейчас ни была, надеюсь, у тебя все в порядке. Саймон».
Ее щеки вспыхнули от гнева. Это была неправда. Дела шли отлично, пока он не решил запрыгнуть на ее лучшую подругу. Чья это вообще была идея? Его или ее? Да и какая разница? Они оба ее предали. От мысли, что они сейчас вместе, в их квартире, Астрид хотелось кричать во весь голос.
Надо вдохнуть, сосчитать от десяти до одного, десять, девять… Проклятье! Как смеет Джина говорить, что расстроена? Это не она осталась одна. На лодке. Астрид почувствовала в уголке глаза слезу и быстро стерла ее рукавом.
– Лапочка, ты в порядке?
Астрид подняла голову. Рядом стояла молодая женщина тридцати с лишним лет с жизнерадостным, открытым лицом. Блестящие, спадавшие на плечи волосы с одной стороны украшали две цветные косички. На ней была бесформенная синяя толстовка с логотипом «Шелл-Бич-кафе».
– Простите?
– Аллергия, да? В это время года она ужасна. Хочешь, таблетку дам? – Она посмотрела на пустой бокал Астрид. – Если не собираешься здесь застрять. Или не за рулем, конечно. – Она заговорщицки оглянулась через плечо, хоть там никого и не было. – Правда, местный полицейский здесь же выпивает и не цепляется, если только едешь не быстрее десяти миль в час. – Она кивнула на бокал. – Еще хочешь?
– У меня все хорошо, спасибо, – сказала Астрид.
– Да ладно, у тебя красное? – Она взяла бокал Астрид и пошла к стойке, не дожидаясь ответа.
Астрид взглянула на дверь. Только компании сейчас не хватало. Может, унести ноги? Сказать, что идет в туалет, и не вернуться? Она смотрела, как хозяйка высвобождает из винной коробки блестящий пакет и выжимает в бокал все остатки. Придется бросить блейзер, но, пожалуй, оно того стоит. Правда, наверняка это единственное место в округе с приличным Интернетом.
Поздно – молодая женщина возвращалась, неся через зал бокал вина и пинту медового цвета пива. Она поставила напитки на стол.
– Двигайся. – Она всунулась на скамью рядом, зажав блейзер раньше, чем Астрид успела его спасти. – Ну, чтобы всё. – Она чокнулась с Астрид. – Меня Кэт зовут.
Астрид пожала протянутую руку.
– Астрид Киснер.
– Знаю, племянница Генри Свифта. Переехала на его старую лодку.
– Новости быстро расходятся.
– А то. – Кэт отхлебнула пива и вытерла рукавом полоску пены с губ. – Да, очень сожалею о твоей утрате.
– Спасибо. Правда, я с ним общалась только в детстве.
– Я тоже не очень-то с ним общалась. Видела иногда, как гуляет, но он держался особняком. – Она допила пиво. – Ладно. Ну и как тебе Хэнбери?
– Ну, сервис немного шокирует, – сказала Астрид, кивая на хозяйку за стойкой, вытиравшую стакан влажным кухонным полотенцем.
– Долли? Вообще-то она душка. Чтобы ей понравиться, нужно всего лишь с пяток лет быть завсегдатаем.
– Честно говоря, не думала настолько задерживаться. Устрою продажу и вернусь в Лондон. Мой муж сейчас там.
– То-о-о-очно, – протянула Кэт. – Муж.
Астрид выпрямилась.
– Это что значит?
– У тебя на пальце след от обручального кольца. – Кэт постучала пальцем по носу. – Я все вижу.
– Нет-нет, оно у ювелира. Камень нужно укрепить.
– Ну, конечно.
Кэт подалась вперед и вытащила парочку чипсов из пакета на столе. Астрид посмотрела на блейзер на спинке скамьи. Смят и со сплющенным воротником. Успеет ли она схватить блейзер и добежать до двери? Кэт снова откинулась назад. Или уж пожертвовать им? Только вот нет денег. Ни на новый блейзер, ни на то, чтобы выкупить долю Саймона в квартире.
– Хотя вот по моему опыту, – заговорила Кэт, – нет смысла продолжать отношения, если что-то пошло не так. Это как доставать из холодильника скисшее молоко.
– Молоко?
– Да, если молоко скиснет. Ставишь его зачем-то обратно в холодильник. А когда достаешь, на вкус оно еще хуже.
– Ты что, так делала?
– Много раз.
– Что ж, интересная аналогия. Но, как я сказала, я замужем, и мы счастливы. – Ни за что на свете она не будет предметом деревенских сплетен.
– Понятно. В любом случае это не мое дело.
На матовое дверное стекло упала тень. Дверь распахнулась, и вошел крупный мужчина в потрепанном твидовом пальто и с белой собачкой на поводке. Румяные щеки опирались на седые усы, спускавшиеся к обширной бороде. Он шел, кренясь как вперед, так и из стороны в сторону. Словно два невидимых грузчика кантовали шкаф. Великан добрел до женщин, почти касаясь лысиной балок.
Кэт хлопнула в ладоши.
– А вот и он. Бездомный Санта.
Тот расхохотался.
– А вот и она. Водоросль. – Он отстегнул поводок, и собачка побежала обнюхивать каменный пол.
Астрид посмотрела на Кэт.
– Водоросль?
Кэт покачала головой.
– Пустяки.
Мужчина устроился в кресле напротив.
– Мы зовем ее Водоросль, потому что даже приливу не удается вытащить ее на свидание. – Он снова захохотал.
– Ну ты засранец. – Кэт хихикнула и повернулась к Астрид. – Кстати, это неправда, просто у меня высокая планка. – Она повернулась к мужчине, который никак не мог отсмеяться. – Познакомься с новоприбывшим жителем Хэнбери – Астрид.
– Привет. – Астрид протянула руку.
– Лучше не надо – заливал в «Дефендер» масло от жарки. – Он схватился за ремень и поддернул брюки. – Меня зовут Граб. А вы Астрид, да? Вы унаследовали старый плавучий дом Генри?
– По всей видимости.
– Она из Лондона приехала, – вставила Кэт.
– Лондон, а? Знаете, как мы здесь зовем людей из Лондона?
– Как?
– Олухи.
– Олухи?
– Это значит «обломался в Лондоне – уезжай в Хэнбери».
– Вот оно что, – неуверенно сказала Астрид.
– Не берите в голову, просто шутка. Ладно, – он посмотрел на пустые стаканы, – повторим.
– Не стоит, правда. – Астрид прикрыла рукой бокал. – Мне в самом деле нужно…
Граб всунул пальцы в углы рта и свистнул в сторону барной стойки. Долли выплыла из боковой двери, словно фигурка в часах с кукушкой.
– Пинту «Бэджерс» и дамам повторить, – прокричал он.
Подбежав к ногам Астрид, собачка склонила голову набок и тихонько заскулила.
– Ну давай, – сказал Граб, помогая ей забраться на скамью.
Она немного покрутилась и улеглась, положив голову к Астрид на колени. Та осторожно погладила шерстяной чубчик между ушей.
– Похоже, вас кое-кто любит, – сказал Граб.
Собака закрыла глаза. Сквозь ткань платья девушка ощущала тепло ее подбородка.
– Хорошо, что хоть кто-то, – ответила она.
Даже три бокала вина не помогли Астрид заснуть. Лежа на альковной кровати под лоскутным одеялом, найденным в деревянном сундуке, она пыталась забыть проведенный в пабе вечер. Она никогда не встречала таких людей. Словно персонажи Майка Ли[16], одну из картин которого она посмотрела по абонементу Британского института кино. Нереально прямодушные. Кэт рассказывала о самых интимных эпизодах своей жизни и ожидала от новой знакомой того же. За столом беседовали, не понижая голоса. Хохотали во все горло над собственными шутками, словечки из которых надо было оставить в семидесятых. Граб разок даже назвал свою знакомую «лакомой пышечкой». Астрид сказала, что это «чрезвычайно неуместно», а он ответил: «Классная шутка!» – и засмеялся еще громче.
Сквозь занавески на иллюминаторах струился лунный свет. Она натянула одеяло на голову – оно слегка пахло табаком – и почувствовала, что высунулись ноги. Она подогнула колени. Если бы только вернуться в свою квартиру, к белью из египетского хлопка. Обволакивающей темноте. Ароматам сандалового дерева и ванили. Тихому дыханию Саймона. Этому всему взаправду конец?
Снаружи ветер шелестел камышом. Или кто-то через него пробирался? Она свернулась еще теснее. Из отдаленного леса послышался крик совы. Другая ответила с противоположного берега реки. Они не замолкали. Туда-сюда. Неужели совам столько всего нужно обсуждать? Астрид бы надо поспать. Пусть всего-то два-три часа. Но что, если она крепко заснет, а лодка начнет тонуть? Или развяжется причальный канат и ее вынесет в море? Можно неделями болтаться по Атлантике, пока не явятся спасатели.
Остаток ночи девушка все засыпала и просыпалась, покуда рядом не прошла какая-то лодка. Волна от нее качнула каюту, и висящие на крючках жестяные кружки забренчали. Снаружи доносилось неторопливое чавканье. Астрид выглянула из иллюминатора и увидела шеренгу толстых коров, набивающих травой и так уже полные рты. Было двадцать минут восьмого. Она чувствовала себя разбитой. Но оставаться в постели смысла не было. Солнце встало, и было чем заняться: в голове зрел новый план.
Среди лихорадочной вечерней кутерьмы ее посетила идея – и неплохая. Лодка наверняка чего-то стоит. Вполне крепкая – более того, классической постройки. Надо только ее подновить, и какой-нибудь богатенький яхтсмен ее с руками оторвет. Тогда Астрид сможет снять жилье в Лондоне – ненадолго, пока не сторгуется с Саймоном насчет продажи квартиры. Одна проблема, свободных денег сейчас немного – все сбережения ухнули в семейное гнездышко. В принципе, пока приходится оставаться здесь, имеет смысл попытаться найти подработку. Наверняка в округе есть поместья с художественными коллекциями, нуждающимися в наведении лоска.
Девушка вылезла из кровати и, выпрямившись, попыталась покрепче упереться ногами в ковер. Может, сказывалось похмелье, но теперь лодка казалась устойчивее. Ванная комната уместилась в отсеке размером с платяной шкаф. Вода была не сильно теплее вчерашнего вина. Даже если прокрутишь белый пластиковый диск вправо до упора, получишь только тепловатый дождик.
Взять косметичку Астрид забыла, и пришлось воспользоваться пристроившимся на полочке крошечным квадратным мылом. Вскорости оно стерлось до размера мятной конфеты, которые обычно подают после ужина. Счастье еще, что полотенце с собой. Девушка вытерлась, стараясь, чтобы локти не касались стен, усеянных черными пятнышками плесени. Вздрогнула, когда колено оказалось в опасной близости от крышки унитаза. Затем вылезла из душа и быстро оделась, доставая вещи прямо из чемодана. Наверняка тут есть фитнес-клуб, куда можно вступить. Ежедневно повторять сегодняшний опыт с мытьем не хотелось.
Астрид пошла вдоль берега в сторону Хэнбери, чехол с ноутбуком покачивался на плече. В дневном свете город выглядел симпатичнее, чем она ожидала. Здания были сложены из кремового, словно бы сияющего изнутри камня. На крышах встречались и новая солома, и нарядная черепица. Все подоконники украшали вазоны с зеленовато-желтыми нарциссами и разноцветными тюльпанами. Астрид сверилась с картой местности и обрадовалась, обнаружив недалеко библиотеку. По всей видимости, там будет Wi-Fi, и она сможет прочитать почту и поискать работу. То есть ей не придется возвращаться в «Снасти рыболова» с риском наткнуться на Граба и Кэт.
Библиотека находилась в конце узкого переулка, поднимавшегося от набережной, – белое, ощетинившееся перилами здание из пеноблоков. Ко входу вел длинный пандус. Чуть позже девяти, а народу уже полно. Оставался единственный свободный стол, рядом с плотно забитыми полками под табличкой «Крупный шрифт». На обложке «Книги месяца» высокий корабельный плотник в распахнутой рубашке сжимал в объятиях ошеломленную доярку.
Астрид уселась и с нетерпением подключилась к бесплатному Wi-Fi. Сигнал был хороший, и почта грузилась быстро. Первым во входящих появилось письмо от Саймона, отправленное в 2:12. Бессонница, вызванная чувством вины от его прошлого письма? Не похоже. Тема «Привет» и единственная фраза: «Знаешь, где лежат таблетки для посудомойки?» Так, это пропускаем. Следующее – многословное, полное канцелярита письмо от отдела кадров. Посыл его был в том, что она ушла сама и тем самым де-факто разорвала трудовой договор. Значит, зарплата в этом месяце – последняя. Теперь и впрямь нужно найти хоть какую-то работу.
Она зашла на «Реставратор» – веб-сайт и форум для хранителей и реставраторов. Раньше она заглядывала туда где-то раз в неделю, узнать новости или посоветоваться. Теперь впервые зашла в раздел объявлений о найме. Для Дорсета – она теперь точно знала, что пока побудет тут, – вариантов оказалось немного. Несколько предложений об оценке частных коллекций. И краткосрочная вакансия в Шерборн-холле – одном из поместий «Английского фонда». Подробностей никаких не было, только пометка, что успешный соискатель должен «обладать высокой квалификацией и приступить к работе как можно скорее». Она посмотрела дату объявления. Висит уже несколько недель – скорее всего, шанс упущен. Но попробовать стоит. Астрид заполнила форму, прикрепила резюме и с силой хлопнула крышкой ноутбука, вызвав приглушенные цоканья языком из-за газет.
Возвращаясь через город, она зашла в газетную лавку, оказавшуюся по совместительству аптекой. С десяток людей терпеливо ждали в очереди, пока мужчине у кассы в мельчайших подробностях объясняли, как наносить кошке мазь от глистов. Астрид взяла простое мыло и шампунь и поискала на стеллажах хороший увлажняющий крем. Она особо не красилась, но зато тратилась на La Mer. Такого здесь, конечно, не найдешь. Но не было даже Clinique или Neal’s Yard.
– Попробуйте вот это.
Астрид обернулась и оказалась лицом к лицу с девушкой с выкрашенными в синий цвет волосами и пирсингом в носу. Та протягивала тяжелую зеленую баночку:
– Защитное масло для рук «От садовника».
– Ой, нет, мне нужен крем для лица.
Помощница продавца внимательно прочитала этикетку.
– Думаю, можно рискнуть.
– Хорошо. – Поколебавшись, Астрид взяла баночку.
Девушка была так приветлива, что ей было очень трудно отказать. Она выбрала еще лиловый лак для ногтей.
– Я сама им пользуюсь. – Она радостно улыбнулась, а значит, Астрид придется купить и этот совершенно ужасный лак.
Она встала в очередь, зажатую между конвертами и пакетами с одной стороны и газетами и журналами – с другой. Взяла «Пербек[17] Таймс» – там могла найтись реклама местных фитнес-клубов; постепенно очередь продвинулась.
Проходя по какому-то из переулков, Астрид наткнулась на магазин с товарами для туристов. Купила спальный мешок и надувную подушку – пока сойдет. И трекинговые ботинки. Довольно грубые и скучные, зато в таких не страшно наступить на что угодно.
По дороге к мосту завибрировал телефон. Она достала его и обрадовалась, увидев несколько палочек сигнала. Нужно запомнить: мобильный Интернет есть в трех шагах к югу от каменного креста, стоящего в центре набережной.
Это оказалось письмо от Крессиды Джайлз, главы отдела маркетинга, Шерборн-холл. Как быстро. Похоже, Крессида жаждала встретиться: «Если сможете, сегодня до конца дня». Некоторое время Астрид размышляла, не повременить ли с ответом. За эти недели они явно никого не нашли и уже должны были отчаяться. Но и она отчаялась. Не до игр. Она ответила, что скоро приедет.
После собеседования Астрид решила вернуться на лодку и обдумывала за рулем, как повернулись обстоятельства. Все шло замечательно. Новая работа сойдет за запланированный творческий отпуск и не станет черной дырой в резюме. Зарплата тоже неплохая. Девушка терпеть не могла торговаться и потому обрадовалась, когда услышала почти ту же ставку за неделю работы, что получала в Лондоне.
Она аккуратно прошла крутой поворот и сбросила скорость. В глубоком ущелье между гор виднелись руины замка. Большая его часть развалилась на крупные глыбы, будто какой-то великан схватил его и раскрошил в кулаке. В картинке было что-то знакомое.
Дорога резко пошла вниз, «мини» рванул вперед, и к Астрид внезапно пришло воспоминание. Ей двенадцать лет, она на пассажирском сиденье другой машины, ее босые ноги на приборной панели орехового дерева. За рулем дядя, окно открыто, теплый ветерок треплет льняную рубашку с разноцветными пятнами краски на рукаве.
Воспоминаниям положено быть туманными. Так показывают в фильмах. Но она видела ясно: загорелое лицо, открытая улыбка. Слышала смех, будто дядя сидел около нее. Он только что отпустил шуточку, которую она не совсем поняла, но все равно рассмеялась за компанию. На заднем сиденье подавил смешок папа. Рядом с ним мама скрестила руки на груди и фыркнула: «Какая пошлость».
Дорога снова пошла вверх, и воспоминание исчезло, словно опустившись на дно. С момента приезда она впервые серьезно задумалась о дяде. С ним было так весело в детстве. Почему же они с папой поссорились? И как вышло, что дядя Генри стал жить на лодке вместо того большого загородного дома – вспомнить бы, где он находился?
Вода в реке спа́ла, и лодка опустилась ниже уровня мостков. Астрид перешагнула через релинг и остолбенела – дверь в каюту была полуоткрыта. Девушка проверила, в кармане ли ключи – они лежали там. Она точно помнила, что заперла дверь перед уходом. Кто-то забрался на лодку. Кто-то находился там прямо сейчас.
Астрид оглядела палубу в поисках чего-то, что могло бы послужить оружием. Ничего, только кучка плавника. Самая крупная деревяшка казалась слишком легкой, чтобы нанести хоть какой-то урон. Но не отступать же. Девушка спустилась на цыпочках по ступенькам и тычком палки распахнула дверь.
Навстречу повернулась жизнерадостная физиономия.
– Эй, на палубе! Здорово, подружка! – Кэт стояла возле плиты и лопаточкой ворошила что-то на сковородке.
– А, это ты. – Астрид спрятала деревяшку за дверь. За все время жизни в Лондоне к ней никто даже без приглашения не заходил. И уж тем более не вламывался внутрь и не становился к плите. – Как ты сюда попала? – спросила Астрид, садясь за стол.
– Нашла запасной ключ под одним из цветочных горшков.
– Буду знать.
– Решила зайти поинтересоваться, как твои дела. – Кэт достала из верхнего шкафчика тарелки и принесла их на стол. Поставила одну перед собой, другую напротив. – Затем подумала о раннем ужине и в итоге накупила много лишнего. Ну вот… – Она положила возле каждой тарелки вилку с ножом. – Типа почему бы что-нибудь тебе не приготовить, и если появишься – отлично. А нет, так сама все съем. В общем, беспроигрышная ситуация.
– Разумно.
Когда гостья отошла к плите, Астрид быстро осмотрела столовые приборы. Вернувшись со сковородкой, Кэт выложила на тарелки по полукруглому конвертику, посыпанному ярко-оранжевой хлебной крошкой.
– Это эмпанады?
– Импер… что? Нет. Ты никогда не пробовала хрустящих блинчиков[18]?
Астрид покачала головой.
– Точно не пробовала?
– Думаю, я бы запомнила. – Астрид уставилась на конвертики. – Как может что-то съедобное иметь такой оранжевый цвет… и не быть апельсином?
– Тебе понравится. Это просто бомба. – Кэт подошла к духовке и распахнула стеклянную дверцу. Достала противень с жареной картошкой и ссыпала ее на тарелки. – А полюбуйся на этих красоток. Словно золотые слитки фараонов.
Добавив к картошке по солидной порции комковатой зеленой массы, бывшей, судя по стоявшей рядом открытой консервной банке, гороховым пюре, Кэт напыщенно произнесла:
– Боны плети!
– Ты хотела сказать bon appétit. Это по-французски.
– Вот оно что. В общем, налетай.
Астрид посмотрела, как Кэт набросилась на еду, каждый раз набирая на вилку поровну картошки, пюре и блинчиков. Сама она робко отрезала уголок оранжевого нечто и прожевала. Блинчик был наполнен каким-то сливочно-грибным соусом, сгустившимся вокруг таинственных кусочков мяса. И это оказалось едва ли не самым вкусным из того, что Астрид пробовала за всю жизнь. Учитывая, что за прошедшие сутки она съела лишь два неполных пакета чипсов, да еще весь этот стресс, – ровно то, что нужно. Ели молча, Кэт что-то мурлыкала с полным ртом. Когда тарелки опустели, она вычистила свою пальцем и облизала его. Астрид аккуратно положила нож с вилкой посередине своей.
– Слушай, Кэт, это было превосходно. Спасибо.
– На здоровье. – Кэт отодвинула тарелку.
– Я забыла вчера спросить. Чем ты занимаешься?
– Занимаюсь?
– В смысле работы.
– А, да в общем всем подряд. Выгуливаю собак. Собираю фрукты. По выходным работаю у брата в кафе на пляже. – Она покрутила разноцветную косичку, свисающую из-за уха. – Еще такие косички делаю на музыкальных фестивалях. Хочешь, могу тебе сделать.
– Очень любезно. Но не стоит.
– Не волнуйся, это бесплатно.
– Спасибо, давай лучше не сейчас.
Астрид встала и собрала со стола тарелки. Иллюминатор над раковиной был открыт, и в каюте стало прохладно и хорошо. Кэт пододвинулась в угол и поставила ноги на скамейку.
– Тебе точно нужно назад в Лондон? Как раз тебя нам тут не хватало – капельки гламура.
– Гламура? Серьезно? Знаешь, я бы и рада остаться, но мне нужно отремонтировать лодку и вернуться домой.
– Правда?
– Да. Пожалуй, даже сама займусь.
Кэт с шумом втянула воздух сквозь зубы.
– Тут серьезный ремонт нужен. Может, новый двигатель.
– Думаешь?
– Да, я всю жизнь возле лодок. Над этой придется серьезно поработать, если хочешь за нее что-то выручить.
Астрид поставила тарелки с приборами в раковину, в пластмассовый тазик. Не было никакого смысла смотреть, есть ли тут посудомойка. Девушка открыла кран с горячей водой и вниз по борту пробежал воющий звук. Затем в трубах застучало, будто нечто внутри стен гонялось за крошечным привидением.
– Видишь, водопровод твой накрылся, – прокомментировала Кэт.
Астрид закрутила кран.
– Знаешь кого-нибудь, кто может все починить?
– Кобб может.
– Кобб?
– Держит тут рядом лодочную мастерскую.
Астрид нахмурилась.
– Кобб? Так, значит, его зовут? Нет, этот болван пусть даже не суется.
Кэт восторженно хлопнула ладонью по столу. Задребезжали жестяные кружки.
– Болван? – Она засмеялась. – Серьезно? Милая моя, Кобб здесь – самый свежачок. Толпа народу обнюхивала это деревце.
– Чудный образ, благодарю.
– А ему до этого и дела нет. Только прошел мучительный развод. Ужас – бывшая его фургон забрала.
– Досадно – но работы я ему не дам. Он так со мной разговаривал, Кэт, ты бы слышала. Ни за что не буду иметь с ним дела.
– И куда ты тогда пойдешь?
– В другую мастерскую.
– Астрид, ты не сможешь вот так взять и поплыть в Пул.
– Не смогу?
– Нет, конечно. Лодка не в том состоянии. Так что или он, или никто.
– Ну тогда никто. – Астрид понимала, что упрямится, но ничего не могла поделать. Что-то в этом человеке ее страшно бесило. Она поставила на стол пакеты со своими городскими покупками и быстро сменила тему: – Кстати, я только что устроилась на работу на пару месяцев.
– Круто! Куда?
– В «Английский фонд». На реставрационный проект в Шерборн-холле.
– А-а, «Английский фонд», – презрительно протянула Кэт.
– А что? Ты что-то имеешь против Фонда?
– Еще как имею. Сдается мне, что они чересчур о себе возомнили. Всем-то они тут владеют. Это как мафия, только с девонширским чаем[19].
Астрид скептически взглянула на нее.
– Что, правда мафия?
– О-о-о, – присвистнула Кэт, – ты и половины не знаешь. Я читала, что на текущем счете Фонда просто так болтается не меньше миллиарда фунтов.
– И где ты такое прочитала?
– В Интернете.
– Понятно.
Астрид стала распаковывать туристическое снаряжение. Не дожидаясь ночи, она расстелила на кровати спальный мешок и положила надувную подушку. Кэт полезла в другой пакет.
– Масло для р-р-р-рук – от садовника, – сказала она, растягивая звук «эр». – Классно выглядит, давай попробуй.
Она передала баночку Астрид, которая открыла ее и щедро зачерпнула.
– Очень густое, – прокомментировала она, втирая масло в кожу.
– А вот это шикарно! – Кэт достала лиловый лак для ногтей и поднесла его к свету. – Какой роскошный тон.
– Я не собиралась его брать.
– Вот что, – сказала Кэт, схватив Астрид за запястья и потянув ее к себе через стол, – я тебе покрашу ногти. Будешь вся потрясная. А после пойдешь и поговоришь с Коббом. Хорошо?
Мастерская пустовала. Слышалось лишь постукивание снастей по лодочным мачтам. Астрид пробиралась к эллингу, что-то бормоча себе под нос. Конечно, Кэт права – только он может все сделать. Ее передернуло. Если уж перед ним извиняться, то лучше покончить с этим прямо сейчас.
Перед входом разлилась масляная лужа. Яркие синие и зеленые круги расходились по ней, напоминая павлиньи перья. Астрид переступила через лужу и заглянула внутрь. Кобб стоял у верстака, заваривая зажатый в тисках кусок металла. В окошке шлема отражались танцующие белые искры.
– Привет…
Никакой реакции.
– Кобб?
Он отложил паяльную лампу, снял шлем и подошел к ней.
– Чего вы хотите?
Он был выше, чем ей помнилось. Хорошая осанка для человека, который вечно над чем-то сгорблен. А джемпер тот же самый. И серебряная цепочка все так же висит поверх выреза.
– Я бы хотела извиниться. – Она протянула руку. – Кажется, у нас как-то сразу не заладилось.
Он попытался пожать ее руку, но та тут же выскользнула из его ладони.
– Простите, – смутилась Астрид, – это из-за такой масляной штуки…
– Масло? – Он вытер свою руку о штаны. – Кто же мажет руки маслом?
– Да нет, это вроде молочка, – промямлила она.
Он уставился на нее в замешательстве.
– Молоко?
– В общем, просто не обращайте внимания.
– Хорошо. Так чего же вы хотите?
– Хочу? Ах, да. Насчет моей лодки. Думаю о продаже, и нужен кто-то, кто привел бы ее в порядок.
– Вы уезжаете – это досадно.
– Правда?
– Да, я побился об заклад в пабе, что вы продержитесь не меньше месяца.
– Очень смешно.
Тут она вспомнила, что им рассказывали на семинаре «для будущих руководителей». Прием, которым можно добиться от человека того, чего хочешь. Игра на самолюбии. В случае Кобба, очевидно, оно держится на его искусстве ремонтника. Она провела рукой по релингу ближайшей лодки.
– Прекрасная работа. – Она глубокомысленно кивнула. – Кобб, вы настоящий мастер.
– За эту я еще не брался. – Раздражающая ухмылка вернулась.
– Послушайте, – Астрид чуть не сорвалась на крик, – можете помочь или нет?
– Трудно сказать. – Широко шагая, он прошел мимо нее в сторону воды.
Она поспешила за ним и догнала возле бетонного спуска.
– Только посмотрите, – сказал он, глядя вдаль на широкое устье. Отлив обнажил низкие островки. Из грязи торчали почерневшие останки затонувшей лодки. Над отмелью носились маленькие белые птички. – Для глуши совсем неплохо, правда?
– Очаровательно, – ответила она без выражения.
Он уселся на перевернутую гребную лодку, снял перчатки и позволил им упасть на землю.
– Я вашу лодку знаю как свои пять пальцев. Работал над ней с отцом двадцать лет назад. До того, как ее купил ваш дядя. Вы в курсе, что вам досталось?
– Без понятия.
– Девятитонник от «Хиллъярд»[20]. Спущена на воду в Литтлхэмптоне. Хорошие, устойчивые лодки – безопасные, но не очень быстрые. Знаете, как о них шутят?
– Нет, конечно.
– На ней не утонешь, но вот с голоду помереть можно. – Кобб хлопнул по борту лодки, на которой сидел, и громко рассмеялся.
– Не понимаю, что тут смешного. – Она подождала, пока он угомонится, потом скрестила руки на груди. – Думаете, выйдет дорого?
– По-разному может быть. – Он причмокнул.
– Как именно?
– Ну вы хотите, чтобы я прочистил трюмные льяла[21]?
– Возможно.
– Проложил новый топливопровод?
– Допустим.
– Перебрал двигатель? Новый гельмпорт[22]?
Она подняла руки вверх.
– Послушайте, вы прекрасно понимаете, что я не имею ни малейшего понятия, о чем вы говорите.
– Я просто пытаюсь помочь.
– Ничего подобного. Вы наслаждаетесь происходящим.
Он качнулся назад и снова засмеялся.
– Вы правы, я от души забавляюсь.
– Фу. Низкий вы человек. – Она развернулась и пошла через двор.
Подождав, пока она чуть отойдет, он окликнул ее:
– Астрид!
Она остановилась и обернулась.
– Что?
– Как-нибудь взгляну на вашу лодку. Может, смогу ее подлатать.
– Ладно. То есть спасибо.
– Не за что. – Кобб подобрал перчатки и пошел обратно в мастерскую.
Девушка смотрела, как он уходит. Он шагал к ангару, насвистывая себе под нос. Явно считает, что одержал верх. Ничего. Если он сдержит слово, то она все же добьется от него, чего ей нужно. Итак, новая работа и новая лодка. План определенно воплощался в жизнь. Досадно, что успех не с кем было отпраздновать. Кэт ушла «кое-что сделать», как она выразилась. Библиотека закрылась в полшестого, уже больше часа назад, так что посмотреть онлайн «Собаке нужен дом» не выйдет. Значит, будет спокойный вечер наедине с собой.
Астрид обшарила буфет нового жилища в поисках чего-нибудь легкого на ужин. Она снова проголодалась – наверное, дело в свежем воздухе. Нашлось два подходящих продукта: банка тушеной фасоли, смешанной с колбасками, и пакетик «Смэш» – картофельного пюре быстрого приготовления, куда, судя по инструкции, нужно просто добавить кипятка. Саймон бы не одобрил. Его правило – «свежее и натуральное». Сейчас вечер пятницы. В какой ресторан он пойдет? С ней, надо полагать?
Нет, хватит. Нужен вечер без мыслей о Саймоне. Здесь поможет крепкий алкоголь. Астрид порылась в глубине буфета и нашла початый бренди. Сняла жестяную кружку с одного из крючков, щедро плеснула туда из бутылки и выпила залпом.
Хоть с плитой и пришлось повозиться, еда была готова меньше чем за десять минут. А съедена еще быстрее. Сочетание оказалось куда вкуснее, чем девушка предполагала. Она отодвинула пустую тарелку, встала и изобразила чересчур предупредительного официанта: «Как вам понравился „Смэш“, мадам?»
Она театрально вздохнула. «Божественно! Лучше не едала». Тарелка громыхнула о раковину. «Не желаете ли еще дешевого бренди?»
«Вообще-то не стоит… Но с другой стороны, мне немного грустно, и я снова разговариваю сама с собой, так что почему бы и нет». Она наполнила кружку и принесла к кровати.
Изучила полки за рыболовной сетью. Странная смесь: детективы с тиснеными позолоченными названиями, антологии стихов, книги по краеведению, справочники о природе и таблицы приливов за последние двадцать лет. Девушка взяла «Пербек Таймс» и, не переодеваясь, забралась в спальный мешок. Сначала на глаза попалась статья про обвалившуюся в море часть утеса. На фотографии под текстом была деревянная загородка с прибитым к ней предупреждающим знаком. Статью «Закрыт сбор на ремонт церковной крыши» сопровождал снимок викария, держащего громадный чек.
Вскоре подействовали бренди и свежий воздух, и слова стали расплываться. Викарий вальсирует со своим большим чеком. «Где же обналичивают гигантские чеки? В гигантских банках? Хр-р-р…» Она бросила газету на пол и закрыла глаза. Лодка мягко покачивалась. Шелестел камыш. Через реку переговаривались совы, а девушка спала.
На следующий день Астрид отправилась в Шерборн-холл в лучшем настроении, чем бывало у нее за долгое время. Благодаря бренди ей удалось как следует выспаться. Спальный мешок оказался вполне удобным, а душ даже вполне приятным – после того как она нашла нужное положение крана смесителя.
Она шла по дорожке от парковки Шерборн-холла, неся в руке рабочий чемоданчик. Странное ощущение – снова начинать с ним вольнонаемную работу после долгих лет в штате Национальной галереи. Эмили встретила новую сотрудницу у служебного входа натянутой улыбкой. Из собранных в аккуратный хвост волос не выбивалась ни одна прядка. Ассистентка протянула Астрид бейдж на зеленой ленточке и сообщила, что носить его нужно все время. «Таков протокол», – добавила она серьезно. Стало понятно, что Эмили переняла много маркетинговых фразочек Крессиды. Астрид обернула бейдж ленточкой и положила в карман.
Внутри дом был так же великолепен, как и снаружи. В каждой комнате отражалась роскошная жизнь целых поколений. На стенах висели огромные гобелены и старые семейные портреты Шерборнов. Женщины в пышных платьях. Мужчины с охотничьими ружьями и сидящими у ног спаниелями со стеклянными взглядами. Сувениры со всех концов света. Шкафчики, изящно инкрустированные перламутром, кровати с балдахинами, китайские вазы. Трофеи, добытые в бесчисленных заграничных поездках.
Девушки поднялись по широкой мраморной лестнице на второй этаж и свернули в длинную анфиладу, выходившую окнами на регулярный сад. Астрид отстала, чтобы рассмотреть большую бело-голубую чашу. Она была расписана пагодами и гуляющими по бамбуковым опушкам гейшами.
– В этой чаше, – послышался отрывистый голос, – когда-то держали золотых рыбок. – Со стоявшего в тени стула поднялся мужчина. Флисовая кофта нефритового цвета мешковато висела на его худощавом теле. Из-под нее выглядывала отутюженная белая рубашка и галстук в красную и синюю полоску, как предположила девушка, полковой[23]. – Считается, что это ранняя династия Цин. Начало тысяча шестьсот девяностых.
Астрид улыбнулась мужчине. Она бы дала ему семьдесят с небольшим.
– Да. – Она наклонилась и рассмотрела чашу внимательнее. – Подглазурная роспись синим кобальтом… скорее всего, вы правы.
– Я впечатлен. – Мужчина просиял, седые усы разъехались к уголкам рта. – Коллега-специалист.
– Нет-нет. Я почти ничего не знаю о фарфоре. Я реставратор, первый день здесь работаю.
– Поздравляю! Моя специальность – военная история, я младший лейтенант в отставке. Служил рядом, в казармах «Алленби».
– Что вы говорите?!
Незаметно подошла Эмили.
– Гарольд… – строгим голосом начала она.
– Что?
– Астрид – наш сотрудник.
– Разумеется.
Бывший военный отступил и со скрипом уселся. Астрид не поняла, шел ли звук от старинного стула или от его коленей.
– Приятно познакомиться, Гарольд, – сказала она.
– Взаимно. Если вам понадобится что-нибудь узнать о доме, найдите меня.
– Найду, – бросила она, торопясь за Эмили.
В конце комнаты та сняла с крючка красный бархатный канат, они вошли в дверь с надписью «Для сотрудников» и оказались в длинном коридоре.
– Так Гарольд – волонтер? – спросила Астрид.
– Да, их всего несколько человек. Любители истории, в основном пенсионеры. Некоторые засыпают в комнатах, где потеплее. Дети думают, что это аниматроники[24], и тыкают, пытаясь их запустить.
– Ужас какой.
– Еще бы. Вот поэтому бейдж сотрудника нужно носить на виду. А то волонтеры на тебя накинутся. Крессида говорит, он для них как чеснок.
– А, ясно. – Астрид достала бейдж на ленточке из кармана и повесила на шею.
– Отлично. И помните, что бейдж служит пропуском на все объекты, принадлежащие Фонду, а также дает пятнадцатипроцентную скидку в сувенирном магазине и кафе «Апельсиновый сад».
– Поняла.
Они дошли до двери в самом конце коридора. Эмили достала связку из двух ключей и вставила больший в солидный врезной замок.
– Крессида просила передать, что, если выходите, дверь обязательно нужно запирать. – Она отдала Астрид ключи и достала из пиджака белый конверт. – А здесь список картин.
– Спасибо. – Астрид взяла конверт.
– Отлично, тогда я вас оставлю, – сказала Эмили и развернулась – ее «конский хвост» издал вполне различимый свист.
Распахнув дверь, Астрид шагнула в светлую просторную комнату. Освещение поступало из высокого окна, составленного из небольших стеклянных ромбов. Девушка положила свой чемоданчик на широкий деревянный стол – единственный предмет обстановки – и подошла к окну. Взгляд сверху позволял проникнуть в замысел создателей сада. Каждая из дорожек между бордюров и клумб вела к той или иной достопримечательности: статуе, фонтану, кипарису. Затейливая, извилистая планировка заманивала посетителей сначала в одну сторону, потом в другую. Это был и сад, и игра. Головоломка, участники которой не осознавали, что играют.
В дальней стене комнаты была еще одна дверь. К ней подошел второй ключ, и Астрид оказалась в помещении поменьше и потемнее. Там пахло сырой шерстью. Окон не было, с потолка свисала голая лампочка. Прислоненные к стенам, в пять или шесть рядов стояли картины. Почти все – в массивных золоченых рамах. В дальнем углу были аккуратно сложены свернутые холсты. На Астрид нахлынуло возбуждение. Такой трепет, подумалось ей, чувствует исследователь, проникший в чью-то давно утерянную гробницу.
Следующие несколько часов ушли на перемещение в большую комнату примерно половины картин. Астрид раскладывала их на столе и делала пометки в списке, полученном от Эмили. Реставратор выудила из чемоданчика цифровой фотоаппарат и сфотографировала полотна спереди и сзади. Сначала – общий план, затем, используя специальную переносную лампу, более детальные снимки. В процессе девушка проверяла, нет ли повреждений, записывала, что нужно будет исправить и какие материалы и оборудование придется заказать.
Несколько работ принадлежали известным мастерам. Остальные – пейзажи местных художников, о которых она не слыхала, или стандартные венецианские виды без подписи. В целом коллекция была в хорошем состоянии. На акварелях, составлявших примерно ее треть, сказался возраст. Цвета помутнели, сделав летние деньки облачными, а спокойные моря – зловещими. Картины маслом были поярче, лак на них держался хорошо. На некоторых была копоть от камина или блестело жирное пятно – это просто отчистить. Работы предстояло много, но если плотно заняться пятью-шестью лучшими картинами да прибавить несколько местных пейзажей, то Фонд получит свою выставку.
Астрид так увлеклась работой, что не заметила, как перевалило за четыре часа дня. Пора устроить поздний обед – только бы найти путь наружу. В коридор выходило множество одинаковых на вид дверей. В конце концов она оказалась на свежем воздухе и пошла по указателям к кафе «Апельсиновый сад».
Идя вдоль высокой тисовой изгороди, она заметила на дорожке следы. Остановилась посмотреть. Это были мокрые отпечатки, оставленные кроссовками или ботинками. Нога взрослая, след протектора не очень четкий. Странно: светило солнце, и луж поблизости видно не было. Девушка пошла по следам в ту сторону, откуда они тянулись. Вскоре они свернули в арку в живой изгороди. Через проем была протянута цепь, с которой свисала табличка «Вход запрещен». Астрид сняла цепь с крючка, прошла и вернула ее на место.
Тропинка некоторое время вилась мимо деревьев, потом стала подниматься и уперлась в стоящее на полянке строение с куполообразной, поросшей мхом крышей. Оно было примерно шести футов высоты, с приоткрытой низкой деревянной дверью. Рядом расположилась нарисованная от руки табличка: «Ледник. Осторожно: крутые ступеньки». Девушка шагнула внутрь и глубоко вдохнула. Воздух был холоднее, чем снаружи, – по ощущениям, градусов на пять.
Идя по следам, она спустилась по закручивающимся вправо каменным ступенькам. Через десяток шагов лестница закончилась горизонтальным выступом с преграждавшими путь металлическими перилами. За ними вниз, в широкий колодец, шел новый пролет. Астрид встала у ограждения и вгляделась в темноту. До дна колодца – футов десять. В его центре лежала кучка одежды. Девушка высунулась дальше за перила, ожидая, пока привыкнут глаза. Сердце застучало. Одежда была на кого-то надета – и этот кто-то не двигался.
Астрид повесила сумочку на плечо и аккуратно спустилась по металлической лестнице, начинавшейся по другую сторону перил. Дно колодца составлял сероватый лед, частично растаявший. Девушка медленно продвигалась вперед, ступни стало покалывать от затекшей в туфли холодной воды. И вот труп совсем близко – не было никаких сомнений, что человек мертв. Бледная кожа, глаза – это мужчина, чуть за шестьдесят – открыты и не моргают. Да и, так сказать, язык тела: стопа, повернутая под невозможным углом, перекрученная шея, раскинутые руки – снежный ангел, брошенный перед наступлением оттепели. На часах – 16:29.
Астрид никогда не видела настоящих мертвецов. Разумеется, на картинах она их видела тысячами. У итальянских мастеров, любителей навести ужас, с их святыми и мучениками. Нежная алебастровая кожа, ручьи багрянца. Может, потому девушка не была сейчас так уж потрясена. Ей приходилось внимательно изучать множество нарисованной плоти. Безусловно, умершего, кто бы он ни был, очень жаль, но она не запаниковала и сама же этому удивилась. Она не просто сохраняла спокойствие. Если уж совсем по-честному, она испытывала жгучее любопытство.
Прямо перед ней был настоящий, невыдуманный детектив. Она с детства их обожала. Может, потому и стала реставратором. Ведь эта работа заключалась в том, чтобы снимать наносные слои и видеть вещи яснее. Раскрывать истину.
Кто это? Как он там оказался? Был ли это несчастный случай? Она не сомневалась, что сможет ответить на эти вопросы, если приложит усилия и потратит время. А местные полицейские только все запутают, если они вроде тех людей, с кем она здесь уже сталкивалась раньше. Раз уж так вышло, то почему бы не сделать все как надо. Пять минут с телом – все, что ей нужно. Что от этого изменится?
Астрид огляделась. Стены из красноватых кирпичей скреплены серым раствором. Тело лежало прямо под перилами. Наверное, оттуда мужчина и упал. Или его столкнули? Кто-то спускался вниз его осмотреть. Это объясняет мокрые следы, ведущие вверх по лестнице и по дорожке.
Она встала на колени рядом с телом. Не было времени, чтобы сходить за чемоданчиком в комнату с картинами. К счастью, в кармане нашлась пара одноразовых перчаток. Девушка надела их и двумя пальцами нажала на шею сбоку, под линией подбородка. Чтобы удостовериться. Кожа была холодной.
Включив фонарик на телефоне, Астрид провела им вдоль всего тела. На мужчине были рыжеватые броги, бордовые вельветовые брюки и темный шерстяной пиджак. Руки изящные, с чистыми ногтями. Изнутри манжет виднелись размазанные белые отметки. Она полезла в сумочку за чем-нибудь, чтобы взять образец.
Нашла старый чек и стала дергать за нити на манжетах пиджака, ссыпая частички белого вещества в середину бумажки. Затем сложила ее и спрятала обратно. В кармане пиджака мужчины нашелся плоский бумажник. Там не было денег, только пара кредитных карточек. На всех стояло имя «Д. Девайн».
Она прислушалась – не слышно ли шума со стороны лестницы. Тишина. Все равно лучше побыстрее. Выглядеть будет так себе, если в первый день работы тебя найдут сидящей на корточках над мертвецом. Она включила вспышку на телефоне и сделала несколько снимков тела с близкого расстояния. Затем парочку кадров издалека – показать положение тела относительно стен. Готово. Посмотрела на часы – 16:34. Пять минут. Еще через три она уже покинула ледник и вернулась на главную аллею. Приготовила телефон, чтобы сфотографировать следы, но их уже не было. Не сразу девушка сообразила, что под теплым солнцем они просто испарились. Она выругалась про себя. Это была важная улика, и она исчезла.
Астрид пошла назад к особняку. Правильнее всего было бы сразу рассказать Крессиде о теле – дальнейшее та взяла бы на себя. Не наблюдая вокруг ни души, Астрид срезала дорогу по газону, хотя табличка рядом советовала девушке так не поступать. На полпути что-то привлекло ее внимание. Из одного из окон верхнего этажа за ней наблюдала неясная фигура. Разглядеть что-то не получалось – солнце било в глаза. Астрид остановилась и приложила ладонь ко лбу, чтобы их прикрыть. Но теперь окно опустело. Человек растворился в темноте. Если это был человек.
Крессида металась взад-вперед позади своего стола. Она сжала голову в ладонях и этим напомнила Астрид «Крик» Эдварда Мунка.
– Не-ет, – стонала хозяйка кабинета, – это ужасно.
Астрид сидела по другую сторону стола.
– Это не очень хорошо.
– Не очень хорошо?! Это катастрофа. – Крессида проскользнула в свое кресло и уставилась на Астрид. – У нас только начинается высокий сезон. Пиковая проходимость.
– Мне не кажется, что люди будут винить Фонд.
Крессида оживилась.
– Вы так думаете?
– Разумеется. Скорее всего, это несчастный случай.
– Но даже если так, это все равно плохо. – Крессида вскочила и закружила по комнате. Когда она возвратилась к своему креслу, ее хорошее настроение опять улетучилось. – Нет, нет. Фонд не допускает несчастных случаев. Они случаются во всяких мастерских типа «Сделай сам» и загородных супермаркетах. – Она покачала головой. – Я видела данные опроса фокус-группы по словам, ассоциирующимся с Фондом. Это нечто вроде «уютный» и «гостеприимный». А не «трагедия» и «смерть».
Астрид смотрела, как Крессида ссутулилась, теряя все силы. Было ясно: если смотреть с ее точки зрения, репутация Шерборн-холла и – больше того – ее собственная драгоценная должность поставлены на карту.
– Послушайте, Крессида, думаю, все будет нормально. Дело в том, что перед ледником есть предупреждающая табличка.
– Точно есть?
– Да, я уверена. Там написано не наклоняться через перила. А это значит…
– Это значит, – воскликнула Крессида, хлопнув в ладоши, – что Фонд не несет ответственности. Если посетители не следуют указателям и лезут через перила, это не наша вина. – Крессида улыбнулась. – Спасибо, Астрид.
– Пожалуйста. – Астрид взглянула на настенные часы. – Что ж, уже почти пять часов… Если вы не возражаете…
– Да, да, конечно. Я дам полиции ваш адрес на случай, если они захотят пообщаться.
– Разумеется. – Астрид встала и пододвинула стул обратно к столу. – О, и предупредите их, что это лодка. Ее трудно найти.
– Вы живете на лодке?
– Да. Это длинная история.
Воскресенья прошлой жизни проходили по одному сценарию. Поздний завтрак с Саймоном: кофе, бейглы с копченым лососем, выпечка с Боро-маркета[25]. Затем посещение какого-либо музея или галереи. Прогулка в парке или по набережной, потом домой, чтобы сходить в тренажерный зал, и вечерний выход. Иногда встреча с друзьями, обычно его. Или только они вдвоем – радостные оттого, что можно побыть вместе. Болтали о том, что случилось за неделю на работе, что интересного встретилось из искусства.
Саймон выбросил на ветер что-то волшебное – как бы он ни приукрашивал свой роман. А теперь ей предстояло провести воскресенье самой по себе. Первый раз за долгие годы, и потому она чувствовала опустошенность. Тем более на эти выходные планировался праздник – поездка на Кипр.
Она за секунду проглотила оставшийся кусок пиццы. Вчера Астрид добыла ее из глубины морозильной витрины на ближайшей автозаправке и разогрела на гриле. «Счастливой годовщины, Астрид», – сказала она, вытирая руки о кухонное полотенце.
В лондонской квартире она бы тщательно выбрала наряд. Аккуратно уложила бы волосы. На лодке это все не имело смысла. Позавтракать холодной пиццей и праздно поваляться казалось в порядке вещей. Правда, теперь появилась тайна ледника, которую нужно было расследовать. Да еще это прекрасно отвлечет от мыслей о неудавшемся браке и о лживом ублюдке-муже.
Крессида, разумеется, желала отмахнуться от случившегося, списав все на несчастный случай. Но, обдумывая все с утра на свежую голову, Астрид уже не была так уверена в этой версии. Металлические перила доходили взрослому человеку до пояса – достаточно, чтобы не свалиться вниз случайно. Для этого нужно было далеко высунуться. Или чтобы кто-то хорошенько подтолкнул сзади.
Порывшись в чемоданчике, Астрид достала металлическую ложку, стеклянную бутылочку с соляной кислотой и образец – все, что ей было нужно. Она развернула свой «пакетик для улик» и аккуратно высыпала белые частички в ложку. Теперь кислота – пятипроцентного раствора хватит. Капелька прозрачной жидкости упала из бутылочной пипетки на образец и спустя мгновение зашипела и окрасилась в серый цвет. Мел – обычный, которым пишут на школьной доске.
Астрид распахнула дверь каюты и выбралась на палубу. Утро сверкало, как только что отчеканенная монета. Солнце испарило туман с воды, и открылось лазурно-голубое небо. За цветочными горшками обнаружился старый горный велосипед. Отлично, значит, будет долгая велосипедная прогулка. Возможность кое-что обдумать. Девушка подняла велосипед, перетащила его через релинг и покатила по мосткам. Мысли бежали впереди. Как мел попал на пиджак Девайна? Когда – до падения или после? В леднике мела не было. В общем, сначала нужно было разузнать, кто такой Д. Девайн.
Добравшись до тропинки, она вспомнила: Кэт говорила, что по выходным работает в пляжном кафе. Может, она знает? Наверняка ведь знакома со всеми в округе. Тем вечером в «Снастях рыболова» на ней была толстовка с надписью «Шелл-Бич-кафе». Итак, решено: утром неспешно прокатиться на велосипеде вниз к морю. После обеда – поразнюхивать среди местных.
Астрид оседлала велосипед и нажала на педали. Виляя, он съехал на обочину. Сделала еще попытку и почти сразу же засела в камышах по другую сторону. Она не ездила на велосипеде с детства. Похоже, поговорка врала – разучиться кататься вполне возможно.
Мимо мастерской она так и прошла пешком – на случай, если Кобб на месте. Чуть дальше опять попробовала поехать. В спортзале тренажеры прикручены к полу, да и передач там не было. Как же они работают? Она понажимала наудачу все переключатели. Педали стрекотали на полной скорости, а велосипед едва ехал. Затем они будто бы застряли – приходилось напрягать ноги изо всех сил. В конце концов нашлось положение где-то между этими двумя, и Астрид решила настройки больше не трогать. Подойдет для рядовых склонов, а если встретится крутой холм, она слезет с велосипеда и сама закатит его наверх.
Путь шел вдоль реки, покуда та, достигнув устья, не стала разветвляться. Тогда тропинка запетляла через сосновый лес. Постепенно навык возвращался, руль дергался все меньше, и Астрид прибавила скорость. Приходилось объезжать корни, выступающие на тропинке, как вены. «Шур-шим, шур-шим», – пели шины, прыгая по пухлым сосновым шишкам. В целом совсем не так расслабляюще, как ожидалось. На велотренажере нужно было просто следить за экраном. Здесь же приходилось все время смотреть под колеса, а стоило поднять голову, прямо на тебя летел пейзаж. Видимо, придется потратиться на шлем.
Через десять минут Астрид выехала на вересковую пустошь. Тропа изменилась, она пошла по укатанному торфу и белому песку с галечными отметинами. Девушка слезла с велосипеда и дала ему упасть в гудящий от пчел вереск. Ландшафт постепенно спускался к морю. Он был расчерчен тропинками, связывавшими между собой рощицы, заросшие болотца и облачка желтого дрока. За пустошью виднелся широкий залив, разбитый на кусочки лесистыми островами и бурлящими проливами. Вдалеке, в узкой его части, отходил на противоположный берег паром. Через его кильватерный след к морю пробивался другой паром, в три раза больше первого. На той стороне пролива к скалам прилепилось белое здание. Отличное место для гостиницы, если это именно она.
Астрид глубоко вдохнула. В воздухе чувствовались сосновая смола и сладковато-кокосовый запах дрока. По пути сюда тщательно обдумать Дело – так девушка решила его называть – не вышло. Пришлось сосредоточиться на том, чтобы не упасть. Но сама по себе прогулка того стоила.
Девушка снова взобралась на велосипед и проехала по гребню холма до перекрестка. На обочине стоял деревянный столб с направленными в разные стороны указателями. «Эгглстон Рок», «Ист Крич», «Уорт Матреверс»… – названия будто из Средиземья. У основания столба нашелся указатель «Шелл Бич», направленный вниз. Дальше велосипед катился под уклон, и в конце концов Астрид оказалась в мрачном овраге, ведущем к морю. По обеим сторонам темнели высокие папоротники, местами – с блестящими оливково-зелеными языками. Остальные растения только возрождались к жизни – зеленые костяшки прорывали слои мертвых листьев.
«Шелл-Бич-кафе» обнаружилось в самом низу дорожки, на границе песка. Оно занимало собранный из старых досок деревянный вагончик с навесом из парусины. Конструкция чуть склонялась к морю, будто, выброшенная штормом, она страстно желала снова отправиться в плавание. На стоявшей на песке металлической доске были нарисованы леденцы и мороженое. Перед вагончиком расположились корзины, наполненные пластиковыми лопатками, трепетавшими на морском ветерке яркими вертушками и рыболовными сачками на бамбуковых ручках. Кэт нашлась внутри – поставила локти на прилавок и углубилась в журнал.
– Привет!
Кэт подняла голову.
– Привет, это ты!
– Так и думала, что найду тебя здесь. – Астрид прислонила велосипед к стенке кафе.
Кэт нырнула под прилавок и выпрямилась, держа в руках банку апельсиновой «Фанты» и шоколадный батончик в фиолетово-красной упаковке с надписью Chomp[26] на боку.
– Прошу. За счет заведения.
– Очень мило, спасибо. – Астрид взяла и то и другое, а Кэт опустила на окошко продавца жестяной ставень.
Позади Астрид послышался тихий вздох.
Там стоял рыхлый мальчик, из одежды на котором были только мокрые, покрытые песком плавки.
– Закрыто, – сказал он.
– Хочешь такой? – Астрид протянула ему батончик.
Мальчик скривился.
– А у вас есть «Твирл»[27]?
– Я что, похожа на Вилли Вонку[28]?
Мальчик смерил ее взглядом.
– Немного. – Он взял батончик и неслышно удалился в сторону переполненного пляжа.
Кэт вышла из двери сбоку.
– Пойдем отсюда.
Они пошли по верхушке дюн мимо пляжных домиков пастельных цветов. Вскорости толпы отдыхающих стали редеть. Большинство, казалось, как увидели песок, решили дальше не идти. Уже в ста ярдах от кафе на пляже была только горсточка людей. Девушки присели во впадине в дюнах, Астрид открыла банку «Фанты», на которой было написано «продажа поштучно запрещена»[29]. Вкус сладкий и терпкий – то, что нужно после долгой велосипедной прогулки.
– Кэт, много утром было работы?
– Могло быть и больше. Рядом есть еще кафе, от «Английского фонда». Все туда ходят.
– В самом деле?
– Да, и там все сильно дороже. Я этого не понимаю. Люди отваливают пять фунтов за мешочек ирисок только потому, что на нем красуется чертов дубовый лист.
– Очень странно.
– Выжимают все соки из простых людей, как по мне. Неправильно это. – Она сбросила босоножки. – Тебе стоит с ними потолковать, когда там будешь.
– Посмотрю, что можно сделать. – Астрид сняла туфли и погрузила ступни в песок. Тонкой струйкой он просачивался между пальцев, подобно теплой воде. Как можно было забыть, что это так приятно? Да и сам этот пляж? Она наверняка бывала здесь с дядей. Может, еще получится вспомнить. – Кстати, Кэт, – лучше поскорее с этим разделаться, – знаешь кого-нибудь по имени Д. Девайн?
– Сейчас подумаю. Хм, должно быть, это Джеральд Девайн. Он держит в городе магазин антиквариата. Близко его не знаю. Что тебя интересует?
Астрид надеялась, что Кэт не станет спрашивать. Насчет Саймона она ей так и не призналась, и добавлять к этому еще одну ложь считала неправильным. Она знала, как это больно, когда тебе лгут. С другой стороны, хотелось выиграть время для расследования, пока по деревне не поползли слухи.
– Ну, я нашла в Шерборн-холле его бумажник, надо бы вернуть.
– Ясно. Он владелец «Девайн-Антик». Рядом с церковью. Если поторопишься, застанешь его там сегодня днем.
– Спасибо, поеду тогда попозже. – Она смотрела на море. Ветер гонял рябь по мелководью. – Кэт, твой брат, который владеет кафе, – вы много общаетесь?
– Да, он хороший. У меня четверо братьев и куча дядей с тетями. Большая-большая семья.
– Это же здорово?
– Нормально. Только все помнят твои косяки и не дают о них забыть. «Ой, Кэти, – она усилила свой акцент, – помнишь, как ты в школе подожгла мусорные баки? Или тот случай с коровой и сидром? Ага, ага». – Она фыркнула себе под нос, вспоминая прошлое. – Неважно. А у тебя как?
– У меня маленькая семья. С довольно прохладными отношениями, если начистоту.
– Расскажи.
– Папа был арт-дилером. Очень его люблю, но он вышел на пенсию и уехал в Испанию, так что мы не видимся. Прохлаждается, попивает вино и крутит черно-белые видеокассеты с записями полковых оркестров. С дядей они давным-давно рассорились, из-за чего – не знаю. Потому отца и в завещании нет. – Она бы никогда так не разоткровенничалась со случайным знакомым. Но Кэт, похоже, не из тех, кто станет осуждать. – Мама живет в деревне в Нортумберленде, в большом доме. Разговаривает только с собаками – считает, что они ее понимают. И с малым народцем, что присматривает за домом.
– Малый народец? Гномы, что ли?
– Нет, местные умельцы, которые занимаются бытом. Сантехники, садовники – она их зовет «мой малый народец». Вообще у меня еще есть сестра, но мы почти не общаемся. Когда папа бросил маму, она встала на его сторону. Хотя мы все знаем, что виновата «ужасная Дженнифер». Это его вторая жена. Она давно сбежала.
– Да уж, ну и дела, – улыбнулась Кэт. – Хотя бы есть твой муж.
Астрид уперлась пятками в песок. По дюне заструился крошечный песочный оползень, словно унося с собой часть ее.
– Да, хотя бы есть мой муж.
Они поболтали еще. Столько Астрид уже давно ни с кем не разговаривала. Потом Кэт поднялась и отряхнула песок с джинсов:
– Пора возвращаться. Вдруг брат появится.
Кэт шла вперед через дюны. Астрид держалась сзади, стараясь не наступать на торчащие из песка острые травинки. Когда они дошли до кафе, она выбила песок из туфель и обулась. Кэт зашла в боковую дверь, и через минуту ставень пополз вверх. На пляже несколько отдыхающих услышали звук и направились в их сторону. Рыхлый мальчик скатился с надувного крокодила и после хитрого маневра оказался впереди всех.
– Спасибо, Кэт. Увидимся.
– И тебе спасибо.
Обратный путь занял в два раза больше времени. Ехать надо было почти все время в гору, жарило солнце. А еще иногда приходилось останавливаться и проверять указатели. В однообразной пустоши даже солнечным днем было тяжело сориентироваться. До лодки она добралась к пяти, заскочила выпить воды и пешком отправилась в город.
«Девайн-Антик» находился в глубине переулка рядом с церковью и парковкой. Дверь была заперта, свет выключен. Девушка всмотрелась в эркерное окно шириной почти во весь магазин. Внутри наблюдался сумбур из темно-коричневой мебели и напольных часов. На мольбертах стояли картины, в основном на сельскохозяйственную тему – ничего ценного, впрочем, как и все остальное в магазине. Россыпь безделушек на столике – медные щипчики для свечей, фарфоровые собачки, каменные бутылочки из-под имбирного пива – то, что можно купить на распродаже имущества разорившейся гостиницы на побережье. На подоконнике стояли в ряд пыльные рюмки для шерри. На ножке одной из них висела этикетка с ценой в три фунта – весьма оптимистично.
В углу окна Астрид заметила муху, запутавшуюся в клочке паутины. Жертва жужжала и кружилась, затягивая нить. Внутри зажегся свет. С той стороны двери послышались шаги и звук поворачивающегося в замке ключа. Астрид шагнула обратно в переулок. Что можно сказать – это явно не Джеральд Девайн.
Появившийся мужчина повернулся запереть дверь. Лет двадцати пяти, не больше, с рыжеватыми волосами, подстриженными на затылке как по линейке. Движения юноши были точными и быстрыми, будто он торопился заняться делами поважнее. Дверь заперта. Ключ в карман. Крутой разворот на каблуках.
– Кто вы? – сказал он безразличным тоном.
– А вы кто? – бросила она в ответ.
Он пропустил вопрос мимо ушей.
– Вы здесь отдыхаете?
– Нет, я по делу.
– Что за дело?
– Не ваше.
Он не уступал. Обойти его не хватало места.
– Позвольте, я пройду?
– Пока нет. Я сержант Харпер. Отдел расследований Дорсета.
Сердце ее замерло, хотя почему, она не понимала. В конце концов, ничего дурного она не сделала.
– Это не тот момент, когда вы достаете бумажник с полицейским значком?
– Если вас это разговорит. – Он полез в карман куртки и достал кожаный бумажник. Как и следовало ожидать, внутри оказался золотистый щит.
– Другое дело. Всегда было интересно, как оно бывает, – сказала она. – Хорошо, я Астрид Киснер. Я работаю реставратором в Шерборн-холле.
– Астрид Киснер?
– Совершенно верно.
– Отлично, сэкономите мне поездку. Мне нужно получить ваше заявление.
Харпер проводил ее к скамье у самого выхода с церковного кладбища. Они были там одни – по крайней мере из живых. Перед церковью находился небольшой участок из обшарпанных надгробных камней. От времени часть наклонилась и ушла в землю, некоторые упали и лежали плашмя в нескошенной траве. Молодые люди дошли до скамьи, Харпер сел. И раскрыл блокнот еще до того, как Астрид успела сесть рядом.
– Значит, вы реставратор. – Промелькнула улыбка. – Не очень понимаю, что это значит.
– Я восстанавливаю картины. Чиню их, очищаю. Что-то в этом роде.
– Какая замечательная профессия. – Улыбка исчезла. Этап разговора с «хорошим полицейским» выглядел оконченным. – Когда вы нашли тело, вы отметили время?
– Было четыре часа двадцать девять минут.
– Значит, шестнадцать двадцать девять. – Харпер записал время, золотое кольцо с печаткой поблескивало на мизинце. Единственная эффектная вещь в облике сержанта. Остальное все чистое и опрятное. Темные, отутюженные брюки со стрелками, черные матовые ботинки. Если не хватает ума, хотя бы выгляди как умный. Так ведь говорят? – Редко кто отмечает, который час.
– Правда?
– Человек, нашедший тело, обычно в состоянии шока. Он бежит за помощью.
Астрид пошевелилась.
– Ну, я думала, что это может оказаться важным.
– Думали? – Он снова стал писать.
Астрид заглянула посмотреть, что он пишет, но почерк оказался слишком мелким и путаным. Вопросы продолжались, и ко всем она была готова. Нет, она не видела никого рядом с ледником, и никто не выходил оттуда перед тем, как нашла тело. Нет, она ничего не трогала и не брала. Да, она сразу пошла докладывать Крессиде.
Юный полицейский захлопнул блокнот и встал.
– Есть еще вопрос. – Он поджал губы, словно удивился пришедшей мысли.
Серьезно? Все, кто смотрел детективы по телевизору, догадаются, что сейчас будет вопрос с подвохом. Астрид подумала, что Харпер смотрел детективов больше, чем многие другие.
– Вы знали умершего?
– Нет.
– Но вы были возле его магазина – «Девайн-Антик». Откуда вам известно, что покойный – Джеральд Девайн?
Косая тень церковного шпиля едва заметно сдвинулась к скамье. В воздухе похолодало.
– Местные сплетни. Быстро распространяются.
– Но его имя знаю только я, по обнаруженным на теле вещам. И я точно не сплетничал. – Харпер сжал руки в замок и подмигнул.
Астрид редко бывала так недовольна собой. Как она могла так ошибиться? Конечно, никто не мог знать, что это Девайн, если он не рылся в карманах покойника.
– Астрид, вы ничего не забыли мне сообщить?
– Я рассказала все, что знаю.
– Тогда я должен вам напомнить, что создавать помехи исследованию места преступления – это правонарушение.
– Значит, вот что вы думаете? Что это преступление, а не несчастный случай? – Она удержалась от того, чтобы подмигнуть в ответ.
– Это возможно. – Он потер подбородок. Еще один жест, который он явно оттачивал перед зеркалом. – Ну и зачем убивать дружелюбного владельца местного магазина?
– Ума не приложу.
– Вот-вот, – сказал он, – не приложите. – Он наклонился к ней. Стало заметно раздражение от бритья под подбородком. Дешевый станок. Наверное, перед выездом побрился в участке по-сухому. – Так почему бы вам не оставить расследование специалистам?
– Так и сделаю… А когда они приедут?
Он рассыпался короткими сдавленными смешками.
– Очень хорошо, правда, очень хорошо. – Он достал карточку из верхнего кармана. – Не забудьте, если вспомните что-то, что я должен знать… Смело звоните.
– Разумеется.
Она взяла карточку и стала смотреть, как он уходит. Когда он вышел в переулок, она спрятала карточку в бумажник.
Астрид пошла по дороге, широкой дугой огибающей город, чтобы снова не наткнуться на Харпера. Она была довольна, что в конце концов его переиграла. Если не считать одного промаха, она узнала от сержанта больше, чем он от нее. Нужно, конечно, было ему рассказать про мокрые следы на дорожке. Но она ему не доверяла. На ум пришла еще одна мамина фразочка – изворотлив, как одноглазый кот. Почему он шарил в магазине втихую, в одиночку, еще и в темноте? Что искал? Может, все и безобидно – просто молодой полицейский, путающийся в первом настоящем деле.
А может, Кэт права? Может, в «Английском фонде» есть и темная сторона – «мафия с девонширским чаем», как Кэт выразилась. Пожалуй, это уже перебор, но мало ли что. Если и вправду на счетах Фонда миллиард фунтов, кто знает? Харпер мог покрывать каких-нибудь шишек. Как бы то ни было, пока она не перешла ему дорогу, можно бы и продолжать расследование. Кому это повредит?
Сорок минут спустя, когда она дошла до реки, солнце опустилось за холмы. Небо заиграло янтарными и персиковыми оттенками. Мягкая акварель и плоская колонковая кисть – так бы она стала его рисовать. Если бы не бросила. Когда имеешь дело с выдающимися мастерами, понимаешь, насколько любительская твоя собственная работа – так неизменно говорил Саймон. Саймон… она не вспоминала мужа с самого момента утром, когда Кэт его упомянула. Расследование отвлекло ее от него. К тому же оказалось отличным развлечением. Разбирать улики, сужать круг подозреваемых – кому бы не понравилось?
Свою лодку она заметила с другого берега через проем в камышах. Крупные буквы на борту «Приют кроншнепа». Впервые Астрид смотрела на нее издалека. Выглядело очень симпатично. Нос разрезал течение, расходившееся за лодкой золотыми и черными полосами. Мачта стояла строго вертикально – темная линия, упирающаяся в закат.
Через десяток минут девушка была на борту. Вверх по течению к набережной, через мост и вниз по дорожке вдоль берега. Астрид с трудом различала, куда идти. Левая рука вытянута в сторону, чтобы не свалиться в камыши, правая касается изгороди. Как же она в первую ночь вернулась из паба? Она взобралась на борт, заперла за собой дверь. Сняла туфли. Опустила маленькие занавески на иллюминаторы.
Приятно было вернуться – в целости и сохранности.
Без двадцати девять утра с бейджем на груди Астрид шагала по анфиладе второго этажа Шерборн-холла. Был и более короткий путь к ее рабочему месту. Если бы только она не решила сделать крюк, чтобы поговорить с Гарольдом. Для посетителей дом открывался только через десять минут.
Как она и думала, бывший военный сидел возле двери комнаты, где они впервые встретились.
– Доброе утро, Астрид. – Он медленно поднялся.
– Доброе утро, Гарольд. Будет ли мне уместно задать вам пару вопросов?
– Разумеется, буду рад. Для этого я здесь.
Она прошла к окну. Когда она обернулась, он уже стоял в центре комнаты, большие пальцы засунуты в карманы блейзера.
– Зоркие кинозрители наверняка узнают эту комнату по фильму «Темный рыцарь», – медленная, продуманная речь, сглаживающая углы в рассказе, тысячекратно им повторенном слово в слово.
– Извините, Гарольд, я только…
Он заговорил обычным голосом:
– Ужасное кино. Думал, оно про рыцаря. Но нет. Оказалось, про человека, наряжавшегося летучей мышью.
– Да, правда.
Гарольд обрел публику и не собирался ее терять.
– Авторы фильма сняли эту комнату в качестве библиотеки поместья Уэйнов, из которой был ход в пещеру летучих мышей. Хотя там почему-то не оказалось ни одной летучей мыши. Только не слишком пригодные для езды автомобили и резиновые костюмы.
– Простите, Гарольд, – она подняла руку, – у меня есть всего пара минут.
– Конечно. – Он подошел к окну и встал рядом с ней.
Она показала на дорожку, ведущую в лес через арку в тисовой изгороди.
– Вон та дорожка сквозь изгородь.
Гарольд прищурился.
– Да?
– Это единственный способ попасть в ледник?
– Единственный.
– Значит, по-другому в лес не выйти?
– Нет. Все вокруг огорожено, чтобы посетители не могли бесплатно зайти на территорию.
– Понятно. А почему ледник закрыт для посещения?
– Закрыт? Нет, он открыт в течение всего дня.
– В самом деле? Я видела табличку «закрыто» в проеме изгороди.
– Ну, ее должны были убрать. Помещение недавно отреставрировали до полностью рабочего состояния. Этой зимой на пруду вырубали лед и клали туда, в точности как в георгианскую эпоху. Понятно, холодильников тогда не было. – Он посмотрел на часы, черный кожаный ремешок которых свободно болтался на его бледном запястье. – Пожалуй, мне пора вернуться на место.
– Еще лишь один вопрос.
– Давайте.
– Верхний этаж дома открыт для посещения?
– Верхний этаж? – Гарольд замешкался. – Нет, уже многие годы как нет.
– Он запирается?
Гарольд снова посмотрел на часы.
– Да. Правда, я не имею понятия, где ключи. Почему вы спрашиваете?
– Ну… да нет, я знаю, это ерунда.
– Давайте, Астрид. Мне можно рассказать.
– Ладно, на днях я была в саду и мне показалось, что я видела в окне человека.
– Человека? – Он покачал головой. – Знаете, Фонд хранит там гору мебели. Может, это была игра света.
– Похоже, вы правы.
– Послушайте, мне действительно нужно бежать. – Гарольд встревоженно улыбнулся и направился к двери. Походка мягкая и выверенная. Он обошел половицу, скрипнувшую под ногами Астрид. – Простите, что не могу остаться поболтать, – сказал он. – Но в комнатах должен все время кто-то находиться.
– Чтобы встретить посетителей?
– В основном, но также с точки зрения страховки. Если кто-то попытается схватить антикварные предметы. Правда, не знаю, сработает ли. Я еще вполне бодр, но вот как Маргарет валит домушника на пол, представить не могу. А вы?
– Я с ней незнакома.
– Только перенесла операцию на бедрах.
Они дошли до двери.
– Спасибо, Гарольд. Вы очень мне помогли.
– С удовольствием. Кстати, если вам не хватает общества, волонтеры обедают в подвале, в старой бойлерной. Уверен, что и остальные будут рады познакомиться.
– Спасибо, постараюсь.
Он уселся, положил руки на колени и стал смотреть на дверь в ожидании первых посетителей.
На пути в свою временную мастерскую Астрид обдумывала полученные от Гарольда сведения. Дело, как она его называла, становилось все увлекательнее. Допустим, человек в окне мог ей привидеться. Но в одном она теперь уверена. Тот, кто вошел в ледник после Девайна, повесил на изгородь табличку «Закрыто». Значит, этот человек не хотел, чтобы его побеспокоили. Потом он вернулся в сады тем же путем, раз из леса не было другого пути.
Сложность в том, что это мог быть любой из сотен людей, оказавшихся в усадьбе в тот день. Посетитель, сотрудник или волонтер – любой мог незаметно уйти в лес. Где же ей теперь искать? Пока что след испарился, как мокрые отпечатки на дорожке.
Остаток утра Астрид проработала над второй половиной коллекции. В размеренном темпе она изучала картины, фотографируя, делая заметки, откладывая в сторону все, что потенциально могло стать гвоздем выставки. В конце концов она обнаружила, что искала. Завернутый в белую ткань небольшой пейзаж, примерно двенадцать на десять дюймов. Серое море и волны, бьющиеся о высокие утесы. Заросли деревьев вдоль мыса. На краю утеса – белый мазок, изображающий здание, видимо, маяк. Она проверила подпись, хотя уже знала, что увидит. И точно, на оливковой краске было нацарапано «Джон Констебл».
Она хотела сделать снимки, но руки затряслись. Это было чересчур волнительно. Пейзаж был меньше, чем обычно у Констебла, не такой яркий, как сделавшие его знаменитым картины с мельницами и соборами. Работы на полдня, не больше. Может, черновой эскиз для большой картины, которую он так и не собрался написать. Не лучшая его работа, но почти наверняка принадлежит ему. Если Фонд заплатил за нее меньше полумиллиона, это удачная сделка.
Астрид посмотрела в список. Картина нашлась на оборотной стороне, датирована Астрид выпрямилась и победно взмахнула кулаком. Раньше она так не делала, но сейчас был момент не хуже других. Она не просто поработает с картиной Констебла – с ней связана история. Картины всегда становились прекраснее, если за ними стояли истории, а здесь она была о любви.
Выставка Крессиды вполне может оказаться «блокбастером». Астрид оставила картину на столе и собрала сумочку. Время обедать.
В конце концов кафе «Апельсиновый сад» нашлось позади огорода, в том же здании, что и конюшня. Народу было полно. Люди толпились возле зоны подачи горячих блюд. Семьи в длинной очереди терпеливо ждали, чтобы попасть в комнаты попрохладней. Впереди ребенок выбирал перекус.
– Это уже шесть предметов, Джош, – прошипела его мама. – Положи йогурт на место.
– А можно вместо него взять еще чипсов?
– Давай, только быстро. – Она оттащила Джоша от прилавка, и к кассе приблизилась другая семья. – Извините.
– Да все нормально, – ответил чей-то папа позади нее.
Но было заметно, что ничего не нормально. Все были напряжены. Обстановка как перед бунтом в тюремной столовой. Астрид быстро перешла вперед и купила первый попавшийся сэндвич. Пожалуй, лучше пообедать с волонтерами.
Следуя по указателям на бойлерную, она прошла по подвальному коридору мимо пустых винных погребов, миновала канат ограждения и завернула за угол. Толкнула большую кремовую дверь, и ее сразу окружило теплое, уютное облако из пара с запахом кофе и шортбреда. В центре комнаты стоял длинный стол. За ним сидел Гарольд с пожилой женщиной, поедающей какие-то коричневые комки из пластикового контейнера. На ней было яркое платье неопределенного кроя, напомнившее Астрид цветущие кустарники из сада.
– Вы пришли. – Гарольд встал, взял ее под локоть и подвел к женщине-кусту. – Маргарет, это моя новая приятельница Астрид, реставратор. Я тебе о ней рассказывал.
Женщина всмотрелась в нее. Словно морской угорь, выплывающий из расщелины в скале.
– Я не буду подниматься – это все бедра.
– Маргарет – специалист по георгианскому этикету и моде, – сказал Гарольд.
– Только георгианское. Викторианское по мне чересчур уныло. – Женщина поднесла ко рту ложку коричневой еды.
– Как увлекательно, – сказала Астрид. – Я очень люблю георгианскую эпоху.
Гарольд отошел к углу, где стояли микроволновка, сушилка с чашками и серебристый водонагреватель с черным краном снизу.
– Кофе, Астрид?
– Если не сложно. Просто с молоком. – Астрид устроилась за столом на свободном стуле. – Сегодня из волонтеров только вы?
– К сожалению, – сказала Маргарет. – Волонтеров теперь только трое: я, Гарольд и Дениз. Сейчас довольно трудно нанять новых. Так что на время наших перерывов на чай и кофе приходится огораживать канатами часть комнат.
– В саду тоже есть волонтеры, – добавил Гарольд, подливая молоко в серо-зеленую кружку. – Но они работают только до обеда.
– Волонтеры в саду почти все работают неполный день, – презрительно сказала Маргарет. Она выскребла ложкой угол контейнера. – Думаю, много проку от них не получишь. Если есть вопросы по дому – спрашивайте нас.
– Так и сделаю, обещаю.
Нажав на крышку, Маргарет закрыла пустой контейнер и отодвинула его в сторону.
– Так зачем Фонд реставрирует картины?
– На Рождество хотят устроить выставку – «Сокровища Шерборн-холла».
– Я так понимаю, одна из творческих идей Крессиды? – Гарольд поднял брови.
– Да, она ее организует, – сказала Астрид.
– Буэ, Крессида. – Маргарет изобразила, что ее вырвало в ладонь.
– Маргарет не из поклонников Крессиды, – прокомментировал Гарольд.
– Я поняла, – подавив улыбку, ответила Астрид.
Гарольд принес кружку с кофе и поставил перед ней.
– Спасибо. – Астрид отхлебнула.
Гарольд сел рядом.
– Берите печенье, бесплатно, – он показал на банку, – один из бонусов.
– Спасибо, возьму попозже.
– Не знаете, сколько они заплатили за картины? – спросила Маргарет. – Я слышала, что около миллиона.
– Честно говоря, понятия не имею. Моя задача только их реставрировать. – Астрид открыла сумку и достала из нее сэндвич.
– Что можно сказать точно – леди Шерборн очень нуждалась в деньгах, – сказала Маргарет.
– В самом деле? – заметила Астрид.
– Конечно. После смерти мужа у бедной старухи не было и ночного горшка, чтобы отлить. Пришлось заплатить огромный налог на наследство. Она и сейчас на мели.
– Мы же точно не знаем, правда, Маргарет? – попытался смягчить Гарольд.
– Это факт. – Маргарет потянулась к банке и двумя пальцами достала палочку шортбреда. – И как она злится, что по ее дому свободно гуляет публика! Я слышала, что она толкнула ребенка просто из-за какой-то шутки.
– Послушай, Астрид наверняка неинтересны эти пересуды, – сказал Гарольд.
Но Астрид было очень интересно. Просто она хорошо это скрывала.
– Я совсем не возражаю, честно.
Она ела сэндвич, пока парочка обсуждала неиссякаемый поток сплетен. В разговоре чувствовался ритм, который появляется только с близкими друзьями. У каждого была роль: Гарольд – голос благоразумия, Маргарет – судья, присяжный и палач. Ее самые едкие ремарки целили в заправил из центрального офиса Фонда в Лондоне и, если брать ближе, в Крессиду, которая возмущала ее еще больше, чем Дениз.
Несмотря на все их возмущение, Астрид не сомневалась, что не было места, где они бы хотели оказаться больше, чем здесь. В подвале старинного особняка, «на самом деле принадлежащего волонтерам», как они не раз повторили. Если б волонтеры не задавали нужный уровень, они ручались, здесь бы все развалилось.
В самый разгар оживленной дискуссии насчет последних изменений в оплате проезда волонтерам – прибавили пять пенсов на милю, если приезжаешь на велосипеде («Бесполезно», – отрезала Маргарет), – на буфете затрещала тяжелая рация. Послышался серьезный, размеренный голос:
– Ответьте. Дениз – волонтерской комнате.
Гарольд взял рацию и отчетливо сказал: «Это Гарольд. Прием». В глазах его загорелся огонек, будто он вспомнил успешные маневры армейских времен.
Все молчали, ожидая ответа Дениз. Рация несколько раз щелкнула.
– Боже мой, – покачал головой Гарольд. – Она забыла, что не нужно нажимать на кнопку. Этот комплект уже при последнем издыхании, и так слышно все, что говорят.
Маргарет постучала ложечкой по банке с печеньем.
– Скажи ей, что у нас запасы на исходе.
Гарольд сжал рацию.
– Дениз, можешь, пожалуйста, принести еще печенья со склада? Прием.
Тяжелое дыхание, потом еще щелчки, наконец затрещал голос Дениз:
– Иду. Прием.
– В конце-то концов, – пробормотал Гарольд, положив рацию на бок и накрыв кухонным полотенцем, – пора ее починить.
– Пора починить Дениз, – проворчала Маргарет.
– Маргарет, это уже грубовато. – Гарольд повернулся к Астрид. – Не волнуйтесь, это лишь дружеское соперничество. Видите ли, Дениз и Маргарет претендуют на одну и ту же работу. Проводить по вечерам закрытые экскурсии для важных гостей.
– Оплачиваемая работа в «Английском фонде», – сказала Маргарет, меланхолично вздыхая, – встречается так же часто, как зубы у кур. Тем более Дениз уже отдали рождественские смены в сувенирном магазине. – Маргарет выпрямилась с помощью трости, лежавшей до того под столом. – Чертова несправедливость.
– Все так, Маргарет, все так, – вздохнул Гарольд, поправляя полосатый галстук перед зеркалом над раковиной.
Было уже почти два часа, обед закончился. Очень познавательно. Проблемы с деньгами у леди Шерборн, нелюбовь к Дениз и Крессиде у Гарольда с Маргарет. Кэт с удовольствием бы все выслушала. Она бы только уверилась в мнении, что Фонд – рассадник интриг и скандалов. В действительности это были безвредные офисные сплетни, ничего более. Ведь так?
Астрид задумалась, что бы она сделала, если бы они стали ее расспрашивать. Сколько смогла бы рассказать о своей лондонской жизни и о том, как здесь очутилась? Вопросов не было, и она выдохнула. Смерть в леднике тоже не упоминали. Новости распространялись медленнее, чем она думала. Ну или Харпер решил не расследовать дело досконально. У магазина Девайна он проговорился, что ледник – место преступления. Почему же там сейчас все не затянуто желто-черной лентой? Так показывают в телешоу. В будущем придется присматривать за Харпером.
Астрид решила коротко записать важные обстоятельства Дела, пока не забыла. И перед возвращением в хранилище зашла в сувенирный магазин – он находился в том же здании, что и конюшня с кафе. Отыскала раздел канцелярии – угол между полкой валлийских товаров, забитой чатни и вареньями, и вешалкой с кардиганами пастельных тонов.
Широкий ассортимент блокнотов. Большинство – сделанные со вкусом обложки с линогравюрами, на которых зайцы прыгали по кукурузным полям или ту́пики сидели на скалах. Но все они были слишком малы, а бумага внутри чистая или в клетку.
В итоге где-то в глубине она нашла официальный блокнот One Direction[30]. Немного пыльный, ну и бойз-бенд на обложке (а очевидно, четверо подростков, уставившихся в никуда, было именно им) не то, чего ей бы хотелось. Но бумага в линейку и размер подходящий. Плюс восьмидесятипроцентная скидка.
Кассирша, женщина средних лет в блузке с принтом Уильяма Морриса[31], взяла блокнот у Астрид с выражением омерзения на лице. Такое могло быть у санинспектора, выудившего мертвую крысу из-за холодильника.
– Простите, не понимаю, как он там оказался – у нас недавно была инвентаризация.
Заплатив за блокнот и красивую серебристую перьевую ручку, Астрид нашла скамейку под каштаном. Откинула первую страницу, написала «Что известно» и дважды подчеркнула.
Под этим заголовком она изложила обстоятельства смерти Девайна и обнаружения меловых отметин. Последнее обвела кружком и провела стрелку к слову «улика». Следующую страницу озаглавила «Подозреваемые», но писать туда было нечего. Разве что «сержант Харпер», удостоившийся на этом этапе двойного вопросительного знака. Она уставилась на почти пустую страницу. Начало не из лучших. Но все же начало.
В нижнем углу страницы красовалась голова Гарри из One Direction и сообщался первый из серии «забавных фактов»: у певца была боязнь четвероногих, появившаяся после того, как в десять лет на него напал козел.
– Что скажешь, Гарри? – прошептала Астрид.
– Привет.
Астрид вскочила. Перед ней стояла Эмили, прижимая к груди пачку писем.
– Круто. – Эмили показала на блокнот. – Я обожала One Direction.
– М-м-м… и я, – сказала Астрид.
– В универе были моей любимой группой. Потом Зейн[32] ушел и все испортил. – Она вздохнула.
– Знаю, ужасная трагедия.
– Ну да ладно, – снова оживилась Эмили. – Полагаю, вы не видели Маргарет?
– После обеда нет, к сожалению.
– Ничего страшного. У меня для нее письмо. Положу в ее шкафчик в волонтерской комнате. – Она помахала письмом. – До встречи, Астрид.
– До встречи, Эмили.
Астрид смотрела, как Эмили идет через двор и по дорожке назад к дому. Затем захлопнула блокнот.
До конца дня Астрид изучила оставшиеся картины. Теперь она хорошо представляла, какие десять картин взять для выставки. Обнаружилось несколько ярких штормовых пейзажей, которые тоже попали в список. Но ничего, что превзошло бы Констебла. Она сложила свои принадлежности и решила, что пора закругляться.
Должно быть, Крессида слышала, как она шла по коридору. Не успела Астрид пройти мимо двери, как та распахнулась и бодрый голос произнес:
– Как хорошо, это вы. – Крессида поманила ее. – Заглянете на минутку?
Астрид зашла внутрь. Крессида торопливо обошла ее и плотно закрыла дверь.
– Полагаю, вы не общались с прессой по поводу несчастного случая в леднике? – Она выделила голосом слова «несчастный случай», будто хотела внедрить их Астрид прямо в мозг.
– Я разговаривала только с полицией. Вчера они взяли у меня заявление.
– А они не говорили, ну… что у Фонда могут быть проблемы?
– Нет, ничего подобного.
– Слава богу. – Крессинда вздохнула. – Мы не можем допустить, чтобы нашему бренду нанесли ущерб.
– Уверена, что не нанесут.
– Превосходно. – Крессида пришла в свое обычное настроение. Она снова обошла Астрид и открыла дверь. – Не буду вас задерживать.
Астрид осталась стоять.
– Вообще-то, у меня есть и другие новости. Среди картин я обнаружила превосходного Констебла.
– Констебл?.. Отлично. – Крессида рассеянно перебирала свое ожерелье из тяжелых аметистов. – Простите, я ничего не понимаю в искусстве.
– Не вы занимались покупкой коллекции?
– Нет, все организовал центральный офис.
– Ладно, в общем, это прелестная работа, и ее стоит сделать центральным экспонатом выставки. Возможно, с ней связана романтическая история.
– Сногсшибательно, тогда я на вас полагаюсь. – Крессида открыла дверь пошире. – Прекрасного вечера, Астрид.
– Вам тоже. – Астрид вышла в коридор и закрыла за собой дверь.
Если Астрид что-то и любила по-настоящему – даже больше, чем выглаженные хлопковые простыни, – это пустую папку «Входящие» электронной почты. Мысль о накопившихся за последние дни письмах страшно нервировала ее. Бывало, проходя мимо столов коллег, она замечала сотни непрочитанных сообщений. Приходилось делать усилие, чтобы промолчать.
Она приехала в библиотеку за двадцать минут до закрытия, села за привычный стол и раскрыла ноутбук. К ее облегчению, в папке «Важное» рабочей почты был только с десяток писем. У отдела кадров явно не дошли руки закрыть ей доступ.
Первое письмо было от Мураки, он спрашивал, все ли у нее в порядке. Она поблагодарила за беспокойство и написала, что скоро все объяснит. Как бы ей хотелось рассказать ему, что она по уши в расследовании убийства! Еще горстка рабочих писем от коллег из других отделов – они явно были не в курсе ее ухода. Она все удалила – больше не ее забота – и просмотрела двадцать два письма в папке «Спам», первым из которых было «Врачей потрясло это домашнее средство от лишая».
Она уже собиралась очистить папку, когда заметила внизу списка письмо с темой «Скрытые признаки приближающегося развода».
Палец, занесенный для удаления, остановился. Что, если она все это время заблуждалась в своем браке? Поверить трудно, но проверить стоит.
Она открыла письмо, и появилась фотография Бренды Голден, эксперта по отношениям – женщины в очках и с сильной завивкой. Рядом помещалось фото двух фигурок со свадебного торта, повернутых друг к другу спиной. Ниже шли вопросы, которые, как обещала Бренда, обнажат любые трещины в вашем браке.
Первый гласил: «Что он последний раз дарил вам на день рождения?» Астрид забарабанила пальцами по столу. Саймон вручил ей подарочную карту «Амазон». И ничего такого в этом нет – она могла купить то, что ей на самом деле хочется. Бренда не соглашалась: «Неромантичный подарок может означать, что ваша личная жизнь уже не та, что прежде».
Следующий вопрос. «Будет ли муж первым, кому вы доверитесь?» Нет, это была бы Джина. Астрид почувствовала укол грусти и поскорее перешла к следующему вопросу.
Но по мере того, как множились вопросы, росло и число найденных Брендой признаков проблемного брака.
«Вы ссоритесь?» Совсем нет, подумала Астрид. Это хороший знак? Судя по всему, тоже нет. Ссоры показывали, что «между вами еще есть искра».
Она откинулась на стуле и стала бормотать себе под нос. Ведь никакой научной основы здесь нет? По всей видимости, нет – Бренда Голден носила очки, но степени по психологии у нее не было.
Впрочем, разницы никакой – браку Астрид пришел конец. Ее муж, человек, которого она любила, ее бросил. Ради ее лучшей подруги, которой она тоже лишилась. Астрид села на руки, чтобы они перестали трястись. Так, только не плакать. Только не здесь.
Кто-то сказал ей однажды, что переживать разрыв – это как стоять спиной к океану. Думаешь, что все в порядке, но время от времени тебя сбивает с ног волной. Как сейчас. Горе снова ее расплющило. А довериться некому. Вот что самое худшее. Джина сейчас с Саймоном. Словно переживаешь два разрыва сразу, и непохоже, что оправишься хоть от одного из них.
Астрид очистила папку «Спам». Затем заказала материалы, необходимые для реставрации, адресом доставки указав «Крессида Джайлз, Шерборн-холл». Стала убирать ноутбук, и в голову ей пришла одна мысль. Уже прошло четыре дня, а Саймон не связался с ней и ничего не объяснил. Когда они в следующий раз встретятся – ого-го! Будет огромный публичный скандал. В ресторане выльет на голову кувшин с водой. Или поднимется у него на лекции и скажет всем, какое же он первосортное дерьмо. Что-то в этом роде. Но сейчас хватит просто ответов. Уж это она заслужила. Она взяла телефон, проверила, что библиотекарь не подсматривает, и написала сообщение. Палец дрожал над экраном. Давай, Астрид.
«Саймон, ты трус… Скажи, зачем ты это сделал?»
Воздух над тропинкой вдоль реки благоухал. Живую изгородь усеивали мелкие белые цветы. Между ними неловко сновали черные мухи с длинными, свисавшими вниз задними лапками. Шумели на ветру камыши, из которых стаями вспархивали маленькие коричневые птички. Словно горсть семян, брошенных вверх. Двигалось все. Жужжало, гудело, заполняло все кругом. Вдалеке переливался на солнце церковный шпиль. Раннее английское лето. Сколько таких чу́дных дней она упустила, пока усердно работала?
На лодке она повернула ключ в замке и распахнула дверь. На верхней ступеньке лежала белая квадратная открытка. Должно быть, ее просунули под дверь. Девушка аккуратно подняла ее за уголок и прочитала написанные черным маркером слова: «Я ЗНАЮ, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С ДЕВАЙНОМ. ВСТРЕТИМСЯ НА ПАРКОВКЕ АРНЕ В 18:00».
Она сидела в машине и задавала маршрут до Арне. Это оказался заповедник, который выдавался в залив Пул. Туда вела единственная дорога, которая проходила через лес и оканчивалась парковкой. Времени было без двадцати шесть. Навигатор обещал пятнадцать минут в пути – раздумывать некогда. Как и рассказать кому-нибудь, куда она едет, – а если бы и рассказала, ей бы наверняка отсоветовали. Встречаться в лесу с незнакомцем, обладающим информацией об убийстве, – может ли это быть хорошей мыслью? Но смерть Д. Девайна требовала ответов, а искать их было больше негде.
Сейчас в нее никто не верил. Поэтому она хотела раскрыть Дело. Так ведь говорили в телевизионных шоу? Раскрыть Дело… полностью и до конца. Ее брак потерпел фиаско, но здесь она подобного не допустит. Она хотела всем показать, что кое-чего стоит. Особенно Саймону. Она проверила телефон. Ее сообщение оставалось без ответа.
Парковка Арне оказалась просто квадратом сухого грунта, размером приблизительно с теннисный корт, окруженным высокими буками. На ней только одна машина, голубой универсал «вольво». Вымыта до блеска, на задней полке шляпа-панама – не похожа на машину преступника. Несколько минут спустя на ведущей из леса дорожке показался мужчина средних лет в бордовых брюках и открыл «вольво». Палкой для ходьбы он сбил грязь со своих туристических ботинок, после чего уехал.
Единственным признаком цивилизации остался бревенчатый домик с табличкой «Информационный центр» на двери. На окне логотип «Английского фонда». Астрид вышла из «мини» и зашагала через парковку. На дорожке показалась семейная пара и, не прерывая разговора, прошла мимо. Теперь девушка осталась одна. Не слишком ли рискованная затея?
Она уже было решила вернуться к машине, когда из домика вышел мужчина и помахал ей, подзывая к себе. Невысокий, где-то пять футов шесть дюймов. Худощавый. Лет шестьдесят, с седой козлиной бородкой. Одет в оливковые походные штаны с квадратной заплатой на колене и зеленую флисовую кофту. Она смерила мужчину взглядом. Если понадобится, она его одолеет.
Пока она шла к нему, он осмотрел парковку за ее спиной.
– Будете только вы? – Голос высокий и гнусавый.
– Да, я одна. Но я сказала другим, что сюда приеду.
– Вы молодец, – пробормотал он, явно озадаченный. – Тогда пойдемте.
На спине у него был старый брезентовый рюкзак. По тому, как он качался, стало понятно, что внутри что-то тяжелое. Она поискала в карманах что-нибудь острое. Что угодно. Но там был лишь брелок от машины.
– Нам лучше держаться поближе к парковке, как вам кажется?
– К парковке? Совсем нет. Нам нужно углубиться в лес. – Он уставился на нее. – Вам это неудобно?
Пора решать. Нужно получить ответы, или расследование окончится. Кто-то другой, возможно, Харпер, все разгадает.
– Хорошо. – Ее губы пересохли. – После вас.
Она держалась позади, глядя, как рюкзак покачивается на спине мужчины. Вскоре он остановился на развилке, и ей пришлось его догнать. Направо дорожка вилась между деревьями и возвращалась на открытое место. Вдалеке блестело море. Налево она углублялась в буковый лес.
– Побыстрее, – сказал он, направляясь по левой дорожке.
– Конечно, – ответила она, держась в нескольких ярдах позади.
Он обернулся.
– Вам знакомы эти леса?
– Да, очень хорошо их знаю.
– Отлично. Здесь можно заблудиться в ста ярдах от информационного центра. – Он перешагнул через бревно, в рюкзаке звякнул металл. Она посмотрела вокруг. Никого не было видно.
Они дошли до низины, и мужчина сошел с тропы. Он внимательно рассмотрел пятнистые от теней деревья.
– Вот оно, – сказал он, снова зашагав по тропинке.
Метров через двадцать он остановился возле упавшего дерева, покрытого темным мхом. Наклонился и провел рукой за бревном. Затем помахал ей. Она помедлила, но назад пути не было. Нужно посмотреть, что он увидел. Когда она оказалась в нескольких метрах, он поднял руку.
– Осторожно. Стойте там. – Он достал из кармана красный перочинный ножик.
– Если я не вернусь до темноты, мои друзья будут очень волноваться, – предупредила она.
– Все займет не больше часа. – Он раскрыл маленькое лезвие и встал на колени. – Вот превосходный экземпляр. – Он указал на кремового цвета гриб, что высовывался из опавших листьев. Аккуратно срезал гриб у основания и поднял в руке, держа за ножку в пятнистом свете. – Это гиднум репандум. Ежовик желтый.
– Простите, зачем вы мне его показываете?
Он в очередной раз уставился на нее.
– В смысле?
– Вы заманиваете меня в лес и потом показываете гриб?
– Я не понимаю.
– Ну же, признавайтесь, что вы задумали. – Она шагнула назад, готовая убежать.
Мужчина приподнял ножик.
– Я признаюсь вам, мадам… Это экскурсия по собирательству еды. А грибы – чуть ли не лучшее из того, что можно съесть.
– Экскурсия? По собирательству? – Астрид расхохоталась. – Вот умора! – Она ловила ртом воздух.
– Что с вами?
Она взяла себя в руки.
– Я думала, вы написали мне записку.
– Записку?
– Ничего, простите. Меня зовут Астрид. – Девушка протянула руку.
Мужчина осторожно пожал ее.
– Эрик Уэйнрайт. Обычно на прогулку приходят несколько человек, так что вам повезло – я провожу ее только для вас.
– Знаете что? Мне и правда повезло. Пожалуйста, Эрик, расскажите мне еще про желтый ежовик.
– Обязательно. – Он сложил крохотный ножик и спрятал его в карман. – Как и все грибы, это просто плодовое тело большого организма. Остальное – мицелий, распределенный по кругу под перегноем. Вы стоите в центре такого круга.
Она посмотрела вниз и на одном и том же расстоянии от себя заметила еще несколько кремовых грибов.
– Поэтому ступать нужно аккуратно. Теперь смотрите. – Он поднял гриб и помахал им. Даже с единственным посетителем он наслаждался собой. Он передал ей гриб. – Понюхайте и скажите, что чувствуете.
Она поднесла гриб к носу и вдохнула.
– Немного пахнет землей. И орехами. – Она еще раз потянула носом. – Легкий запах огурца.
Собиратель захлопал в ладоши.
– Отлично! У вас замечательный нюх на грибы, Астрид.
– Спасибо. Честно признаться, мне такое говорят впервые.
Он снял рюкзак и поставил его на землю. Растянул веревочную завязку, достал льняной мешочек и положил туда гриб.
– Сейчас мы соберем еще несколько таких. Затем постараемся найти пару рыжиков. Звучит увлекательно, Астрид?
– Знаете, да, весьма увлекательно.
Они шли дальше по тропинкам, рассекающим высокие, по грудь, папоротники. По ярким полянкам. Мимо давно упавших деревьев с торчащими в небо изломанными сучьями. Песни птиц отражались от крон. По дороге Эрик показывал семейки грибов, торчащих из листьев или вытягивающих кружевные манжеты из сырых бревен. У некоторых были аппетитные имена: «древесная курица», «грошовая булочка», «говяжий гриб»[33]. «Съедобные и очень вкусные», если верить Эрику. Остальных, сказал он, нужно избегать любой ценой, особенно которые с белой бородкой, если одних имен было недостаточно, чтобы вас отпугнуть. «Ангел-разрушитель», «отравитель», «обманный аметист»[34] – три гриба, которые он считал «особенно противными».
Через час они вышли на узкий пляж – огромный залив Пул лежал перед ними. К острову неподалеку были пришвартованы яхты. За всю прогулку она не видела ни одного человека. Только Эрика. Скрестив ноги, он уселся на песок и разложил вокруг грибы. Он не мог бы больше смахивать на эльфа, даже если бы сидел на красно-белом мухоморе.
– Сейчас, Астрид, я думал приготовить часть грибов. Это входит в экскурсию. – Он достал из рюкзака маленькую чугунную сковородку.
– Так это была сковородка. – Она рассмеялась.
– Ну да, сковородка. В общем, я бы порезал ежовик, добавил немного масла, дикого чеснока, может, щепотку критмума[35] с берега. М-м-м-м… – Он сморщил нос, будто пробуя будущее блюдо. – Буду рад, если вы присоединитесь, но боюсь, что друзья ваши станут беспокоиться.
– Пожалуй. – Звучало очень аппетитно, и она уже проголодалась, но что она ему скажет? Что она думала, что он устроил ей ловушку и собирался прикончить, потому что она слишком много знала? – Честно, Эрик, я бы очень хотела. Но мне правда пора возвращаться, они действительно беспокоятся.
– Я понимаю. – Эрик стал доставать остальные продукты. Полбутылки бренди. Кусочек масла в баночке из-под варенья. – Главное, помните, что я вам говорил. Никогда не берите больше, чем вам нужно. Тогда хватит на всех.
– Огромное вам спасибо, Эрик. Я чудесно провела время. Да, – она похлопала по карманам в поисках бумажника, – сколько я вам должна?
– Что вы, ничего, – отмахнулся он. – Ничего не нужно. Это часть программы «Английского фонда».
– Как мило. Ну что ж, еще раз спасибо. – Она оглядела пляж, затем посмотрела на тропинку, уходящую назад в лес.
– Да, до парковки быстрее всего дойти вдоль пляжа. Потом свернете направо.
– Да, конечно, – сказала она, подбоченившись. – Теперь припоминаю.
И пустилась в путь по пляжу. Вокруг по-прежнему никого. На сушу была вытащена маленькая весельная лодка с написанным на борту названием «Морской бриз». Больше никаких признаков жизни. От леса струился запах сосновой смолы. Где-то в глубине деревьев, воркуя, порхала птица. Желудок Астрид заурчал в ответ. Пора добыть собственную пищу. В этот раз на тарелке.
«Снасти рыболова» выглядели в точности как в первый вечер. Хотя там, подумалось ей, ничего не изменится и за десятилетие. Рестораны, которые она посещала в Лондоне, все время изменяли меню, следуя за гастрономическими трендами или обновляя антураж. При взгляде на пустой зал казалось, что здесь разве только раз в год протирают стеклянный ящик с чучелом щуки. Долли принесла бокал коробочного вина, пока Астрид в баре читала меню.
– Уже выбрали? – резко спросила она.
Астрид подавила желание легонько подуть, чтобы посмотреть, поднимется ли у нее пыль из волос.
– В фиш-энд-чипс, – она снова взглянула в меню, – что там за рыба?
– В панировке.
– Я имею в виду, какая именно рыба?
– Без понятия. Я ее не ловила, дорогуша.
– М-да, помогло. – Она закрыла меню. – Ладно, пусть будет фиш-энд-чипс.
Астрид снова выбрала столик у камина. Еду подали через десять минут. Долли поставила тарелку и достала из кармана передника горсть красно-голубых пакетиков.
– Кетчуп, если нужно, – сказала она, бросив их маленькой кучкой на столе.
Еда была удивительно вкусной. Рыбу, судя по всему, пикшу, только выловили. Ломтики картошки с неснятой кожурой приятно хрустели. Ярко-красный кетчуп привнес живое пятно цвета. Девушка отодвинула тарелку и откинулась на скамью.
Вечером все прошло хорошо. Хотя чем больше она раздумывала, тем лучше понимала, что испытывала судьбу. Пришел Эрик-собиратель, но кто же должен был ее встретить? И что бы случилось, если бы они в самом деле встретились? В следующий раз она обязательно кому-нибудь расскажет, куда идет. Приятно, когда есть кому довериться, разделить напряжение.
Она достала телефон и набрала сообщение, пока не передумала: «Привет, Кэт. Я в „Снастях рыболова“. Можно угостить тебя выпивкой?»
Если она вправду объяснит, как важно держать все в тайне, то можно будет рассказать Кэт. Ведь так? Телефон завибрировал.
«Буду через пять минут. Пинту „Бэджерс“. Спсб».
Астрид подождала, пока Кэт наполовину прикончит свою пинту, затем убедилась, что Долли не слышит.
– Послушай, Кэт, – начала она, наклонившись вперед. – Хочу тебе кое-что рассказать.
Кэт придвинула свою скамью ближе к столу.
– Кажется, я знаю, о чем ты, – прошептала она.
– Знаешь?
– Джеральд Девайн, да? – Кэт прекратила шептать и заговорила чуть более сиплым голосом, чем обычно: – Слышала, что он свалился вниз головой в Шерборн-холле. Все знают.
– Откуда?
– Кто-то знал водителя «скорой», что его увезла. Затем рассказали Хизер, которая держит «Ти-Кейк-Макс», кафе на главной улице. У Хизер семейные сложности, поэтому она со всеми болтает. – Кэт покачала головой. – Правду сказать, сплетни здесь невыносимы.
– В самом деле? – Астрид сдержала улыбку и отхлебнула большой глоток вина из бокала. – Так или иначе, мне неловко, что я еще на пляже тебе все не рассказала.
– Не волнуйся, я понимаю. – Кэт постучала пальцем по носу. – «Английский фонд» держит тебя мертвой хваткой.
– Хваткой?
Кэт сжала кулак, будто выдавливала последние капли из лимона.
– Как в тисках.
– Нет, что ты. В общем, Кэт, если я тебе расскажу, обещаешь никому ни слова?
– Конечно, – выдохнула та. – Ни единой душе.
Астрид обстоятельно объяснила, что произошло. Как обнаружила тело в леднике, про мокрые следы на дорожке и записку, приведшую ее в Арне. По ходу рассказа Кэт сидела с широко раскрытыми глазами. Время от времени вставляла «не может быть!» или просила повторить особо сочные подробности. Когда Астрид закончила, Кэт осушила стакан и положила руки на стол.
– Говорила тебе, что случится нечто в этом роде.
– Если честно, Кэт, не думаю, что ты это предсказала.
– Не ровно это. Но я говорила, что ничего хорошего не будет. – Она схватила одинокий кусок картошки с тарелки Астрид, погрузила его в лужицу кетчупа и закинула в рот. – Но есть и хорошие новости – ты правильно сделала, что со мной поделилась. Я поспрашиваю в деревне.
– Знаешь, это совсем необязательно.
– Да? Только попробуй меня остановить. Будем как Тельма и Луиза[36].
– Вроде для них добром все не кончилось.
– Тогда Кегни и Лейси[37].
– Кэт… – вздохнула Астрид. – Хорошо, поспрашивай. Но тебе нужно быть чрезвычайно осмотрительной.
– Чрезвычайно осмотрительной. – Кэт сымитировала, как застегивает себе рот на молнию.
– Меня уже предупреждал этот полицейский, Харпер.
– Да ладно. – Кэт взяла бумажную салфетку, вытерла пальцы и скомкала ее на тарелке. – Не стала бы о нем беспокоиться. Он новичок. Не словит и простуды, сидя c голым задом на леднике.
– Может, ты и права. Посмотрим.
Шаркая, к столу подошла Долли и забрала тарелку.
– Все у вас хорошо?
Астрид взглянула на Кэт, которая сидела очень прямо с каменным лицом.
– Все отлично, спасибо, – медленно сказала та и подмигнула Астрид.
Может, и не стоило рассказывать Кэт. Если Астрид хочет опередить Харпера, нужно хранить все в тайне, а шансов, что Кэт не проболтается, никаких. Но зато Кэт – самый занятный и открытый человек из всех, кого Астрид встречала.
Долли забрала опустевшие бокал и стакан.
– Повторить?
Астрид улыбнулась.
– А что, давайте!
Было десять минут десятого, до садов Шерборн-холла уже добрались первые посетители. Из высокого окна ее рабочей комнаты Астрид смотрела, как они растекались по дорожкам. Дети бежали впереди родителей. Парочки рассаживались по скамейкам. Кто-то наклонялся через невысокие живые изгороди, чтобы прочитать таблички. Садовник вышел вперед, готовый подробнее рассказать про растения. Все раскланивались и благодарили друг друга. Сложно было вообразить что-то столь же благообразное. Тем более представить, что два дня назад здесь случилось нечто настолько мрачное. Возвратится ли убийца? Может, он уже появился, чтобы разобраться, исследуется ли место преступления?
Цепь в тисовой арке сняли. Несколько человек прошли по дорожке в сторону ледника. Даже если расследование и проводили, все очень быстро убрали. Для Фонда все шло своим чередом.
Астрид открыла окна. День был ясный, и света для работы хватало даже без заказанной галогеновой лампы – Эмили пообещала «следить за доставкой». По крайней мере можно заняться очисткой второстепенных полотен. Астрид не смогла сдержаться, чтобы не взглянуть еще разок на Констебла. Подтащила стол к окну и развернула ткань, обернутую вокруг картины.
Девушка держала ее в руках и, как и два дня назад, дрожала от волнения. Разложила ткань на столе и перевернула картину рисунком вниз. На реставраторской работе почти сразу усваиваешь, что тыльная сторона может рассказать не меньше, чем сам холст. Особенно рама.
На этой обнаружилась единственная этикетка, на верхнем крае. Со временем она стала желтовато-коричневой, но слова различимы: «Томас Эгню и сыновья. Галереи Олд-Бонд-стрит, Лондон».
Логично. «Эгню и сыновья» – почтенная галерея, специализировавшаяся на старых мастерах. Должно быть, в какой-то момент картина прошла через них.
Астрид достала лупу и исследовала раму из светлой сосны подробнее. Время и на ней оставило свои следы. Из других отметок обнаружились инициалы «Л. Б. К.», написанные твердым карандашом, и описание: «Уэймутские скалы, 1816».
В списке картин стояла та же дата, год медового месяца. Это подтверждает романтическую версию о том, как страсть к живописи отвлекла Констебла от его молодой жены.
Маслом Констебл чаще всего рисовал на холсте, натянутом на подрамнике, который затем закреплял в деревянной раме. Здесь же была сплошная доска – тонкая, вся в царапинах и следах от булавок. Тоже логично. Вряд ли Констебл повез бы подготовленные холсты из Лондона. Быть может, он нашел эту доску в доме викария? Есть шанс что-то разузнать, если удастся извлечь картину из рамы.
Доску удерживали по углам черные гвоздики. Девушка пошла к чемоданчику достать щипчики с тонкими кончиками. Наклонившись над ним, она почувствовала, как ее шеи коснулся поток холодного воздуха. Повернувшись к двери, она ахнула от неожиданности. Посередине комнаты, опираясь на трость, стояла женщина и смотрела в окно. Она была в приталенном твидовом пиджаке, кремовых брюках для верховой езды, невысоких коричневых ботинках и зеленом с золотом шелковом шарфе Hermes, завязанном под подбородком. Незваная гостья медленно подошла к окну, не обращая на Астрид никакого внимания.
Та смогла рассмотреть ее. Ослепительно-белые, невесомые, словно сахарная вата, волосы. Тонкие брови дугой нарисованы темным карандашом. Прямо под ушами, будто приливная отметка, проходила граница светлого тонального крема, ниже которой свисали жемчужины грушевидной формы.
– Добрый день, – сказала Астрид. Женщина поджала губы, не отрывая взгляд от окна. – У вас все в порядке?
Все так же пристально смотря в сад, она спросила:
– Вы знаете, что это была за комната?
– К сожалению, нет.
Она повернулась лицом к Астрид.
– Моя детская. Ребенком я сидела у этого окна и смотрела, как меняются времена года. Если мне хотелось цветов определенного оттенка, давали указание главному садовнику. Они сажали то, что я попросила. И я могла рисовать пейзажи. – На мгновение детские воспоминания смягчили гостью, но прежняя бесцеремонность почти сразу вернулась. – А теперь только посмотрите. Семьи. Тележки с мороженым. Просто омерзительно.
– Вы, по-видимому, леди Шерборн?
– Она самая.
Затем она пробурчала что-то вроде «стл». Она имела привычку глотать часть гласных.
– Стул?
– Именно это я и сказала.
Астрид принесла и поставила возле окна деревянный стул. Леди Шерборн опустилась на него и продолжила:
– Вы художник?
– Я в самом деле рисую… по крайней мере, раньше рисовала. Но здесь я чищу и реставрирую картины. В конце года организуют выставку.
– В самом деле? – Женщина скрестила руки на груди.
– Кстати, пока вы здесь, – Астрид подошла к отобранным ею картинам, – могли бы вы рассказать, где висели эти картины? Мне это очень помогло бы понять, как лучше их почистить. – Она взяла написанную маслом картину с лилиями в вазе, которые пожелтели из-за потемневшего лака.
Леди Шерборн всмотрелась в картину.
– Эта висела над камином.
– Очень важные сведения. Я полагала, что здесь собралась копоть.
Астрид стала показывать другие картины. Леди Шерборн припомнила где-то половину из них. «В доме было полно картин, – объяснила она, – и коллекция постоянно менялась. Чтобы покрыть счета за обслуживание, муж часто их продавал», – добавила она с легким оттенком раздражения.
Через несколько минут леди Шерборн стала ерзать на стуле. Астрид торопливо достала Констебла.
– Можно еще спросить вот об этой?
– Что ж, если нужно.
– Помните что-нибудь?
– Она висела в одной из спален. Больше ничего не знаю.
– Понятно. Просто мне кажется, что она станет центральным экспонатом.
– Нет, что вы. – Леди Шерборн показала тростью на другую картину у стены. – Вот эта должна быть гвоздем выставки.
Это был ростовой портрет – девушка примерно двадцати лет в светло-голубом бальном платье. Она властно смотрела из рамы. Астрид поднесла картину поближе и прислонила к столу. Она и близко не попадала в список кандидатов. Однообразные, безвольные мазки, слишком приукрашивающие. Подобный эффект достигается в фотографии, если на объектив надеть марлю.
– Честно говоря, она немногого стоит.
– Вы так думаете? – сухо спросила леди Шерборн.
– Пожалуй. Краски довольно тусклые, поза театральная. А сам объект… Она красивая, но такая суровая!
Леди Шерборн поднялась со стула.
– А вы знаете, что это за объект?
– Не знаю.
– Это я. Картину написали для моего дебютного бала.
Чтобы выиграть время, Астрид снова рассмотрела полотно, чувствуя затылком горящий взгляд леди Шерборн. Затем обернулась.
– Мне очень жаль. – Она нервно засмеялась. – Но я ведь сказала, что вы были очень красивы.
Леди Шерборн встала перед картиной и приняла ту же позу, словно любовалась собой в зеркале.
– Была?
Астрид сделала серьезное выражение лица.
– Простите, конечно нет. И сейчас тоже.
Леди Шерборн взяла трость. Костяшки пальцев побелели на серебряной рукояти.
– Если эта выставка имеет отношение к истории Шерборн-холла, портрет должен занять на ней центральное место. Оно принадлежит хозяйке дома, а не какому-то посредственному пейзажу. Так что займитесь его чисткой.
– Не уверена, что здесь последнее слово за мной.
– Уж позаботьтесь, чтобы было за вами. – Прищурившись, она посмотрела на Астрид. – Да, и мой браслет, который на картине, мне никогда не нравился, так что поменяйте и его. Добавьте побольше блеска. Но одно должно быть ясно – мой портрет займет почетное место.
Она указала тростью на Астрид, затем направилась к двери.
Астрид прошла по коридору в волонтерскую комнату. Обед в хорошей компании казался привлекательнее, чем чистка юной леди Шерборн. Рано или поздно сделать это придется – хозяйка поместья явно привыкла добиваться своего. Но сейчас можно полакомиться «тройным обедом пахаря[38]» из «Апельсинового сада». Другой плюс – полная банка такого печенья, которое бы Саймон не одобрил. Ничто так не портило удовольствие от хорошего печенья, как причитания сидящего напротив Саймона. Что ж, его здесь нет, а значит, она съест столько печенья, сколько пожелает.
Она посмотрела в телефон. Ответа от Саймона тоже нет.
– Я заметил, вы беседовали с леди Шерборн? – Гарольд пододвинул свой стул ближе.
– Заметили? – переспросила Астрид.
– Ну да. Я совершал небольшой моцион – только никому ни слова! – и видел, как она выходила от вас.
– Да, я с ней познакомилась. Пугающая женщина, вы согласны?
Маргарет загнула уголок в книге о георгианских гобеленах и отложила ее в сторону.
– «Смертоносная» было бы более уместно.
– Помните, я реставрирую коллекцию картин, которые она продала Фонду? – сказала Астрид. – В общем, там есть ее портрет в образе молодой дебютантки. И она хочет, чтобы он стал гвоздем выставки.
– Еще бы ей не хотеть, – фыркнула Маргарет.
– И еще – это вам наверняка понравится. Она даже хочет, чтобы я вписала туда браслет помоднее.
– Правда? И вы напишете? – спросил Гарольд.
– Наверное. – Астрид посмотрела на их горящие любопытством лица. – Это все часть работы. Самые известные картины по всему миру нередко подправляли.
– Это правда, «Мону Лизу» изменяли много раз, – сказал Гарольд.
– Да, так и есть. Так что добавить браслет не принесет особого вреда. Картина не очень ценная – скорее дорога как память.
– Вы еще добавьте на заднем плане небольшого лорда Шерборна, который зовет на помощь.
– Ну в самом деле, Маргарет, – ахнул Гарольд, – это уже чересчур. Лорду Шерборну было восемьдесят семь лет. Если в восемьдесят семь упасть с мчащейся лошади, шансы не то чтобы большие.
– М-да, но сперва объясните, почему лошадь понесла? – с дьявольской улыбкой спросила Маргарет.
Гарольд неодобрительно покачал головой.
– Ну полно тебе, Маргарет. Все деньги и так были у леди Шерборн. Она бы ничего не выиграла. – Он повернулся к Астрид. – Мне так жаль, вы, наверное, думаете, что мы ужасные сплетники.
– Ничего подобного. – На самом деле она считала, что они замечательные сплетники – и очень полезные. Несколько лишних пар глаз и ушей в доме. Но о расследовании она им рассказать не могла.
Беседа спокойно журчала, пока не подошла к щекотливому вопросу предстоящей «реконструкции Английской революции».
– Разумеется, с учетом моего военного прошлого, – Гарольд выпрямился, – я был идеальной кандидатурой в организаторы.
Похоже, Крессида мечтала поставить галочку напротив пункта «Ожившая история». И на эти выходные лужайка перед особняком превратится в аутентичный военный лагерь круглоголовых[39]. Поставят палатки, полевую кухню, покажут оружие и рукопашную схватку силами местного общества военных реконструкторов.
– Они все играют в регби и могут быть немного несдержанными, – сказал Гарольд. – Но не волнуйтесь, я буду все контролировать. Я младший лейтенант в отставке, – как минимум в пятый раз добавил он.
К несчастью, Крессида также заказала надувной замок, чтобы, как она выразилась, «привлечь семьи». Эта историческая вольность не ускользнула от волонтеров.
– Чертов надувной замок, – раздухарилась Маргарет. – Ну правда, какой смысл все восстанавливать до мельчайших деталей, когда на фоне будет вырвиглазных оттенков надувной замок?
– Понимаю, что вы имеете в виду, – сказала Астрид.
– Это только верхушка айсберга, – встрял Гарольд. – «Английскому фонду» стоит поднапрячься.
– Крессидур-ра, – выдохнула Маргарет.
Обсуждение надувного замка продолжалось, пока в рации не затрещал голос Дениз. Волонтеры торопливо засобирались. Было ясно, что они хотят уйти до ее прихода. Только зачем и почему? Астрид почувствовала, что пришла пора для новой страницы в блокноте One Direction, озаглавленной «Враги и друзья».
Но если они хотели избежать встречи с Дениз, то ничего не вышло. Минутой спустя она влетела внутрь. На ней был тот же наряд кухарки, что и в прошлый раз, и то же жизнерадостное выражение на лице.
– Всем привет, – сказала она, направившись прямо к Астрид. – Вы Астрид, верно? Меня зовут Дениз, кажется, я вас видела, когда заходила в офис Крессиды.
– Верно. Вы принесли восковую селедку.
– Ой, не напоминайте.
Астрид засмеялась.
– Хорошо, не буду.
– Дело в том, – не останавливалась Дениз, – что раньше я показывала старинную стряпню с настоящими продуктами. А потом появилась Крессида и заявила, что надо все делать из воска для безопасности и охраны здоровья. – Она покачала головой. – Как же мне сделать георгианский «гроб»[40] без настоящей муки?
– Гроб? – спросила Астрид.
– Это пирог такой, – ответила Дениз.
– Хорошо бы Крессида оказалась в настоящем гробу, – пробормотала Маргарет.
– Хорошо бы, – поддержала Дениз. – Безо-пасность и охрана здоровья. Да с ней тут будет еще больше несчастных случаев. Помяните мое слово.
– Да, я вам верю. – Астрид протянула руку. – Рада познакомиться, Дениз.
Дениз пожала ей руку.
– Ага, очень приятно наконец пересечься. Я обычно обхожу дом, держу связь с волонтерами в садах. Я координатор волонтеров, если вдруг не знали.
– Мы все в курсе. – Гарольд закатил глаза. В бойлерной его превзошли званием, и он явно был недоволен. – Что ж, назад на наши посты, – сказал он, протискиваясь мимо Дениз к двери.
Маргарет собрала свои книги и с трудом поднялась.
– Что слышно от Крессиды насчет надув-ного замка?
– Вроде бы по-прежнему в планах, – ответила Дениз.
– Можете передать ей от меня, что это чертово позорище, – сказала Маргарет.
– Обязательно передам, – пообещала Дениз, отступая к вешалке для пальто.
Гарольд повернулся от двери.
– Я знаю, Дениз, это сложно. Но в этом суть лидерства. Кто-то рожден для него. А кто-то нет, – сказал он, поправив свой полковой полосатый галстук.
Для обратной дороги навигатор предложил другой маршрут. На привычном уже пути произошла авария и скопились пробки. Новый пролегал по маленькой извилистой дороге, шедшей ближе к гавани. Астрид не торопилась: окно опущено, ветер ерошит волосы. Такую езду любят показывать в рекламе автомобилей, но в жизни она случается редко.
На крутом повороте промелькнуло нечто, заставившее девушку надавить на тормоза. Ворота подъездной дорожки. Два безыскусных кирпичных столба с белыми каменными шарами наверху, посередине – черные железные ворота, сейчас приоткрытые. Картина эта вызвала к жизни очередное детское воспоминание. Астрид остановила автомобиль. У дядиного дома стояли такие же колонны.
Она сдала назад, припарковала «мини» на обочине за несколько ярдов от въезда и вышла. Ни на колоннах, ни на воротах не было никаких имен. Она толкнула створку и ступила на гравийную дорожку. Впереди стоял красивый трехэтажный дом. Зеленовато-голубой. Дядин дом был белым. Но дверь оказалась та же – лакированная, насыщенно-зеленого цвета.
Не было видно машин, в окнах не горел свет. Она глубоко вдохнула и постучала. Подождала с минуту, переминаясь с ноги на ногу. Никто не вышел. Можно по-быстрому оглядеться – вреда ведь не будет.
Она открыла калитку, за которой начиналась каменная дорожка, выходившая на большую лужайку. Руки Астрид дрожали. Тот самый дом, без всякого сомнения. Каждый шаг в сторону лужайки вел дальше в ее детство. Она почти ощущала ремешки сандалий, которые тогда носила. Вот и знакомая яблоня – только теперь она стала раза в два больше. Смешиваясь с настоящим, восставали из прошлого картинки, запахи, шумы…
Отдых в траве.
Гудение пчел в цветах.
Закрыв глаза, она снова услышала его голос. Он произносил мягко и медленно:
– Отлично, Астрид. Давай начнем.
Он был рядом. Синяя блуза выпачкана краской. Перед ними стоял мольберт с чистым холстом.
– Взгляни мельком на этот вид.
– Хорошо.
Он протянул палитру, и она покрутила кисточкой в пятне аквамарина.
– На детали пока не обращай внимания. Найди крупные формы и пойми, как они связаны между собой.
Она свободными завитками повела кисть, намечая линию горизонта.
– Позже мы добавим деталь, которая раскроет всю правду. Но не сейчас.
Она разбросала облака по небу, уже нарисованному в ее мыслях.
– Прекрасно, у тебя талант, Астрид. – Его рука лежала у нее на плече, такая же теплая, как солнце, согревающее ей лоб, – радость детского лета, собранная в одном мгновении. Она крепче зажмурила глаза, удерживая рядом счастье – счастье, подобного которому, как она сейчас понимала, с тех пор ей не привелось испытать.
– Чем могу помочь? – Другой, незнакомый голос выдернул ее в реальность.
Она резко обернулась. У задней двери дома стоял мужчина средних лет в летних брюках и розовой рубашке. Ногой он придерживал поставленный на землю холщовый пакет для покупок.
– Вы заблудились?
Астрид подошла к нему.
– Здравствуйте – и простите. Я немного полюбопытствовала.
Он явно не понял.
– Я проезжала мимо и узнала место, где бывала ребенком. Мой дядя Генри здесь жил. Пару раз я проводила у него лето. Он недавно умер.
– Соболезную.
– Спасибо.
Он улыбнулся.
– Хотите осмотреть дом? Будем рады. Правда, мы с Джессикой многое сильно переделали, так что вы можете его и не узнать.
– Нет, что вы. Я хотела только заглянуть в сад.
– Может, чаю?
– Вы очень добры, но я не могу. – Она подошла к гравийной дорожке и встала перед ним. – Если можно, только один вопрос.
– Конечно.
– О дяде… Вы не знаете, почему он продал дом?
– Ой, дайте подумать. – Он глубоко вдохнул. – Прошло больше пятнадцати лет, так что точно не помню. Вроде бы наш юрист говорил, что он хочет более простой жизни. Может, купить лодку. Мы с ним лично не встречались.
– Понятно. Наверное, мне пора.
– Извините, что не смог помочь. Приезжайте в любое время, если еще что-то понадобится.
– Хорошо, спасибо.
Астрид бросила последний взгляд на сад, еще раз поблагодарила мужчину и пошла к машине.
Ведя «мини» дальше, Астрид поняла, что возвращаться в дядин дом не будет. Она увидела все, что нужно. Воспоминания о саде лучше не затенять настоящим. Правда, вопросов теперь стало больше. Почему он отсюда уехал? Дом идеален для художника, красивые деревья и вид на реку. Может, картины не продавались и пришлось радикально сократить размеры жилья? Папа мог знать, но если и так, вряд ли он ей расскажет.
Она вспомнила, как однажды насела на него, желая получить ответ. Почему они так сильно рассорились? В конце концов, они же братья. Он сказал ей «не совать нос, куда не следует». Было обидно. Затем он напомнил, что она тоже с сестрой в плохих отношениях, так в чем же разница? И это было еще обиднее, потому что он попал в точку. Казалось, с сестрой у них нет ничего общего. Астрид отмахнулась от этой мысли. Ей нужно наладить отношения с семьей, но не сейчас. Сейчас надо сосредоточиться на Деле.
На последнем повороте в сторону дома мысли ее переключились на расследование. Что насчет леди Шерборн? Правда ли она так «смертоносна», как говорила Маргарет? Хозяйка поместья выглядела скорее одинокой и озлобленной тем, что ее золоченая жизнь тускнеет, а красота увядает. Могло ли это пошатнуть ее эмоциональное равновесие? Или, если быть точнее, пошатнуть равновесие Девайна. Может, он продавал какой-то ее антиквариат и надул с деньгами? А может, она так разгневана на Фонд, завладевший ее любимым домом, что готова на все, лишь бы его опозорить. Ох, все это, если уж осмелиться сказать начистоту, восхитительно волнует.
Астрид прошла по сходням. Кобб стоял в моторном отсеке на корме, насвистывая что-то себе под нос. Он был в чуть розоватой футболке. Мама однажды сказала Астрид, что очень легко понять, долго ли мужчина живет один. Надо просто посмотреть, сколько у него голубоватых или розоватых предметов одежды, пострадавших оттого, что кто-то не делит стирки на «цветные» и «белые». Не то чтобы мама занималась домашним хозяйством. Для этого у нее был «малый народец». По крайней мере, до развода, пока папины дела шли хорошо.
Кобб потянулся за лежащим наверху инструментом и снова согнулся под палубой.
– Привет, Кобб.
– Привет, Астрид.
Он подтянулся на край люка, ноги все еще болтались над отсеком. Ей понравилось, как мускулы напряглись у него на руках. Жаль, что он такой заносчивый. Лучше остаться приятелями – ей нужно починить лодку.
– Кобб, вам принести попить? Чай, кофе?
– Не нужно. – Он взял тряпку и вытер руки. – Хотите услышать плохие новости или хорошие?
– Давайте сначала хорошие, может, тогда плохие не покажутся так уж плохи.
Он усмехнулся.
– Ладно. Хорошая новость – хорошее состояние двигателя. Кое-что нужно поменять, но ничего не проржавело.
– Отлично. Теперь плохие.
– Нужно сделать массу других вещей. Нужна новая помпа. Новые аккумуляторы. Не мешало бы и топливные шланги поменять. – Он причесал пятерней свои волосы.
– Сколько будет все вместе? – «Вот так, Астрид, – подумала она. – Веди себя по-деловому, а не пялься».
– Сейчас вам лучше бы присесть.
Астрид оглядела корму. В углу нашлось складное брезентовое кресло – таким, как показывают, пользуются режиссеры на съемочных площадках. Она разложила его, смахнула сухие листья и уселась.
Кобб в изумлении уставился на нее.
– Да это просто присказка. Чтобы вроде как не свалиться от шока.
«Бог мой, ну он и зануда».
– Ну вот я сижу, теперь говорите.
– Хорошо. Это грубая оценка. С учетом всех запчастей и моей работы вам потребуется где-то шесть кусков, чтобы привести ее в полный порядок.
Астрид сглотнула. Почти все ее сбережения. Но сделать придется, иначе не выручить нормальные деньги. Она натянула свою лучшую улыбку.
– Это не слишком ужасно. Я боялась, что выйдет сильно дороже.
– Ну тогда восемь кусков. – Он расхохотался. – Шучу. Нет, правда, должно выйти около шести. Потом я вам все точно посчитаю.
– Отлично. И сколько времени это займет?
– После того как достану запчасти – около месяца.
– Понятно, думаю, смогу на столько задержаться. – Она встала и протянула руку. – Договорились, Кобб.
Он схватился за нее, решив, что Астрид хочет помочь ему выбраться из моторного отсека. Потянул к себе, и ей понадобилось собрать все силы, чтобы ноги не заскользили в его сторону.
– Спасибо, – сказал он, вскарабкавшись на палубу. – Да, если вы завтра здесь, можем вывести ее в залив.
– Правда? – Астрид почувствовала, что ее голос звучит слишком высоко. И заинтересованно. – Если только вы свободны. – Она чуть снизила голос.
– Разумеется. Мне нужно посмотреть, как она ходит.
– Давайте, – пожала она плечами. – В какое время?
– Прилив около десяти утра. Сможете отпроситься с работы?
– Конечно. – Она не могла нормально работать с картинами, пока не прибудут заказанные материалы, так что вполне можно сделать перерыв. – Договорились.
– Хорошо. – Он закрыл люк моторного отсека. – Тогда я подойду.
Присев, Кобб стал складывать инструменты. Она стояла над ним.
– Ради интереса. Вы, конечно, понимаете, что называете лодку «она», «ее»[41]. Знаете, как так вышло, что лодки оказались женского рода?
– Слышал об этом. – Он убрал волосы с висков. – Потому что непредсказуемы?
– Нет, Кобб, не поэтому. Потому что давным-давно необразованные моряки верили в мать-природу и отождествляли с ней лодку, от которой зависела их жизнь. Верили, что вездесущая богиня их спасет.
– Да, этого я не знал.
Он продолжал убирать инструмент. Она заметила, что его тонкая серебряная цепочка зацепилась за воротник футболки. Ох уж эта цепочка, она по-прежнему ужасна. Почему же Астрид хочется протянуть руку и ее коснуться? Нежно запрятать назад в футболку. Эта мысль напала внезапно. Нет. Нет… Она чуть не произнесла это вслух. Ужасная идея.
Он закрыл крышку ящика с инструментами.
– Увидимся тогда завтра в десять.
– Договорились, в десять.
Еще один теплый вечер. Слишком уж он хорош, чтобы сидеть в каюте. Что Астрид нужно, так это пропустить стаканчик на летней террасе «Снастей рыболова». Не то чтобы есть выбор, куда пойти. Бумажник, ноутбук, телефон – взяла. Запереть дверь, ключи в сумочку. Она собралась за две минуты. Этот рекорд легко не побить.
Идя по набережной, она заметила, что Кэт уже пришла. Она сидела за столом – одном из тех, что выставили наружу под кашпо с цветами.
Астрид торопливо подошла.
– Привет, Кэт.
Та подняла голову от телефона.
– Здорово, Астрид. Получила мое сообщение?
– Нет, давно связи не было. Просто догадалась, что ты придешь сюда. – Она села на скамейку напротив. В кармане пискнул телефон.
– Похоже, это оно, – сказала Кэт.
Астрид достала телефон и прочитала сообщение вслух.
– «Встретимся в „Снастях“ – есть новости по делу. Кэт». – Она подняла голову. – И еще там эмодзи с быком, у которого из ноздрей валит пар. Замечательно.
В центре стола стояла жестянка с торчащими оттуда ножами и вилками. Кэт отодвинула ее в сторону и наклонилась вперед.
– Хочешь узнать, что я обнаружила?
Астрид отложила телефон.
– Давай.
– Ну, я поспрашивала вокруг. Разумеется, была осмотрительна. Как ты и сказала.
– Отлично.
– Говорят, Девайн был по уши в долгах. Магазин оказался в тяжелом положении, и он наодалживал у людей, которые хотели вернуть свои деньги. Вроде тех, с которыми лучше не связываться.
– Как зовут этих людей?
– Точно не знаю. – Кэт сделала глоток из стакана.
– Точно не знаешь?
– Ну, это мне рассказал Фрэнк, а он, если честно, довольно плутоват. Продал моему брату генератор, который оказался украден со стройки в Уорт-Матреверс.
– Кэт, нам нужны факты.
– Конечно, конечно. Я же говорю – про долги все железобетонно.
Астрид вздохнула.
– Тогда ладно.
Она достала блокнот.
У Кэт загорелись глаза.
– Ух ты, блокнот One Direction. Обожала их.
– Пока Зейн не ушел, потом все покатилось под гору.
– И не говори, – сказала Кэт, качая головой.
– Хорошо. – Астрид посмотрела на первую страницу, всю покрытую каракулями и стрелочками. – Давай пройдемся по тому, что нам известно. – Она вытянула ручку из переплета. – Девайн упал и разбился в леднике. Перила там надежные и довольно высокие, так что будем предполагать, что его столкнули.
Кэт глубокомысленно кивнула.
– Знаешь, что говорила моя мама? Предположить – дважды пол-лжи сложить.
– Слушай, моя тоже так говорила!
– Да все мамы так говорят.
– Неважно. Давай не будем принимать мам в расчет и предположим, что его столкнули. – Астрид стала подчеркивать некоторые слова. – Тот, кто его столкнул, должен был договориться с ним о встрече в леднике. Как бы еще он там оказался?
– В точку.
– Что делает все преднамеренным.
– Имеешь в виду… – Кэт заговорила своим особым грубым голосом, – убийс-ство?
– Да, Кэт, убийство. – Конечно, убийство – вещь ужасная. Но произнести это слово оказалось на удивление приятно. Оно так легко соскользнуло с языка. – Потом убийца спустился проверить, что Девайн и вправду мертв, ну или что-то забрать. В процессе и ноги замочил. Затем он вышел из ледника, проверил, что в арке висит табличка «не входить», чтобы посетители туда не попали, и пошел в сады. Согласна?
– Ага. Но вот что я не могу понять…
Дверь паба открылась, и появилась Долли. Она подошла к их столику.
– Есть будете?
Кэт покачала головой. Астрид тоже.
– Пока нет, спасибо.
Долли забрала жестянку с приборами.
– Тогда домашнее красное и «Бэджерс»?
– Знаете, я попробую что-нибудь полегче. Раз уж мы сидим снаружи, – сказала Астрид.
– «Палец адмирала» всего лишь четырехпроцентный, – сказала Долли.
– Четыре процента? Звучит прелестно. Тогда пинту его.
Принесенной тряпкой Долли провела по столу. Ее рукава на локтях были потерты так же, как релинг на лодке Астрид. Девушки ждали, пока Долли закончит, сгорая от нетерпения дальше обсуждать Дело. Та повернулась к Астрид.
– И не беспокойся – напитки за счет заведения. После испытаний, которые тебе выпали, лапочка. Наткнуться на этого мертвеца. – Она вытряхнула тряпку на набережную, вылетели крошки. – Страшное дело, – пробормотала она и ушла в паб.
Астрид скрестила руки на груди и уперлась взглядом в Кэт.
– В самом деле? Не ты сказала, что никому не проговорилась?
Кэт подняла руки вверх.
– Сорвалось с языка.
– Кэт!
– Не переживай. Только ей, и она никому не расскажет.
Астрид вздохнула.
– Ладно. Где мы остановились?
– Я говорила, что не могу понять, как это все связано со смертью Эрика-грибника?
Астрид резко выпрямилась.
– Что! Эрик мертв?!
– Ш-ш-ш, – прошипела Кэт. – Потише.
Астрид свирепо уставилась на нее.
– Почему ты мне сразу не рассказала?
– Забыла. Ты вообще хочешь знать, что случилось?
– Спрашиваешь.
– Ладно. Кто-то из «Твитчеров Пербека» нашел его на пляже сегодня утром, на рассвете.
– «Твитчеры Пербека»?
– Да, высматривают птиц. Орнитологи. Думают, он по ошибке съел ядовитый гриб. Он достал маленькую сковородку и их приготовил.
Ручка выпала из пальцев Астрид.
– Отравился?
– Что с тобой, Астрид?
– Да знаешь… – Астрид заколебалась. – Он, э-э-э… он спросил, не хочу ли я поесть вместе с ним.
– Да ты что?! Ты была прямо на волоске!
– Ага. Он начал готовить грибы, которые мы насобирали. Достал сливки и масло.
– О-о-о, сливки и масло. – Кэт причмокнула. – Это плохо, что мне сейчас сильно захотелось есть?
– Не очень хорошо.
– Прости. – Она покачала головой, будто хотела прогнать образ грибов, побулькивающих в сливках. – Ладно. Что бы сделали Кегни и Лейси?
– Не знаю, Кэт. Но это важное событие. По-моему, так они говорят – важное событие. – Она снова взяла ручку. – Вопрос в том, почему Эрик спутал ядовитый гриб со съедобным? Уж от него я этого не ждала.
– Без понятия – даже специалисты иногда путаются.
– Правда?
– Здесь полно народу, который ходит за грибами. Иногда съедают что-то не то.
Астрид вздрогнула. Что-то под столом потерлось ей о ноги. Она посмотрела вниз и увидела белого песика с дрожащей от возбуждения нижней челюстью.
– Привет тебе, – сказала она, похлопав по скамье рядом с собой. – Запрыгивай.
Песик прыгнул на скамью, повертелся немного и улегся, положив морду на лапы. Астрид потрепала жесткую голову, отчего собачьи уши встали торчком.
– Привет всем, – пророкотал голос позади. К ним шел Граб, руки засунуты в карманы длинного дождевика. – Смотрю, вы начали пораньше.
– За пять минут до тебя, парень, – сказала Кэт.
Граб опустился на краешек скамьи. Астрид почувствовала, как ножки скамейки поднимаются в воздух. Для равновесия она сдвинулась на противоположный край. Граб похлопал песика по спине.
– Молодчина, Барашек. Устраивайся поудобнее.
– Барашек? Почему вы его так назвали?
Граб достал из кармана поводок-рулетку и положил на стол.
– Когда он был щенком, упал в ванну для дезинфекции овец. Неделю ходил ярко-голубой. Только уши не пострадали.
Астрид посмотрела на Барашка. Он кивнул, словно подтверждая рассказ. Граб достал распухший от каких-то бумажек кошелек.
– Заказали выпить?
– Да, уже несут.
– Прекрасно. Послушайте, Астрид. – Он повернулся к ней и снял солнечные очки. Она заметила, что левая дужка держится за счет согнутой скрепки. Голос был мрачный. – У вас все нормально? Такое ужасное испытание.
Астрид сверкнула взглядом через стол.
– Кэт?
– Что? – невинным тоном произнесла та. – Конечно, я все Грабу рассказала. Он же никому не скажет.
– Так и есть, ни слова. – Граб поднес к губам толстый палец.
– Видишь, – сказала Кэт.
– И бедняжка Эрик, – добавил Граб. – Это же еще больший шок, да?
– Еще и Эрик? Послушайте, – она повернулась к Грабу, а затем к Кэт, – теперь уж надо все оставить между нами, понимаете?
– Разумеется, – подтвердил Граб. – Что в «Снасти» попадает, в «Снастях» и остается. – Граб встал, и Астрид торопливо подвинулась на середину, чтобы удержать скамью. – Пойду напомню про выпивку и принесу миску воды для Барашка. Потом поделюсь с вами своей теорией.
Астрид подождала, пока Граб отойдет, затем погрозила Кэт пальцем.
– Что? – все так же невинно сказала та.
– Знаешь что, Кэт Бейсин? – вздохнула Астрид. – Ты не сможешь сохранить тайну даже ради спасения собственной жизни.
– Прости. – Кэт помолчала. – Так что, берем сэндвичи или как?
Астрид посидела недолго – максимум часа полтора. Выпила две пинты и съела пару сэндвичей, очень вкусных. Моясь в душе, она продолжала обдумывать разговор в пабе о смертях Девайна и Эрика. Обсуждение шло по сужающейся спирали. Граб и Кэт сначала высказывали свои теории, а затем взаимно их опровергали.
Граб считал, что идея Кэт об опасных врагах Девайна – «полная чушь». А предположение Граба, что Эрик покончил с собой, – «смерть от грибов» – было разбито Кэт в пух и прах. «Чепуха!» Никто, и Астрид тоже так считала, никто бы по своей воле не расстался с жизнью таким способом – по словам обоих, смерть была бы медленной и мучительной.
Она переоделась ко сну и стала рассматривать полки с книгами. Ожидания оправдались – там нашелся справочник грибов Британии. Она вытащила его из-под рыболовной сети и залезла в спальный мешок. В справочнике были картинки сотен грибов, очень красиво нарисованные акварелью. Съедобных и ядовитых, прорастающих из листьев, торчащих из ветвей. Скрупулезно запечатленных с различных углов, чтобы наверняка их распознать в полевых условиях.
Разделы были озаглавлены «Съедобные и вкусные», «Несъедобные», «Ядовитые», «Смертельные». В последнем разделе большинство грибов выглядели болезненными и тошнотворными. Но не все. Некоторые были очень похожи на своих товарищей в «Съедобных и вкусных». Аппетитный цезарский гриб как две капли воды походил на ангела-разрушителя. Красноватую говорушку – помечена как «съедобная» – очень легко спутать с мрачной беловатой. Но Эрик был совсем не глуп. У ядовитых грибов почти всегда есть белые пластинки, и об этом он ее сразу предупредил.
Кто бы мог подумать, что именно Эрик так ужасно ошибется? Наихудший исход, описанный в справочнике, вселял ужас – настоящий медицинский кошмар: отказ печени, судороги, паралич. Иногда, казалось, безжалостная болезнь отступала – симптомы через несколько дней прекращались, но потом яд внезапно наносил смертельный удар. Самые ядовитые грибы содержали мускарин, опасный токсин. Их жертва выделяла излишек жидкости. Последние часы жизни утекали с потом, слезами и слюной.
Астрид закрыла справочник и распахнула иллюминатор, чтобы проветрить в каюте. Она уронила книгу на пол рядом с кроватью. Широко зевнув, она закрыла глаза и попыталась подумать о чем-нибудь приятном. Милые летние пейзажи. Любимые картины. Но она знала, что, даже если утром ничего не вспомнит, ночью ее посетят странные грибные сны.
Кобб говорил, что прилив будет в десять утра. Оставалось время хорошенько вымыть лодку изнутри. Не то чтобы она хотела поразить Кобба – ему нет нужды спускаться в каюту. А даже если и спустится, не все ли равно, что он подумает.
Для начала она пошла к шкафчику под раковиной. Кобб просто не в ее вкусе. Слишком простецкий. Эта рисовка, словно он главный герой в фильме про ковбоев. Пристально смотрит на нее, будто она дура. Так грубо. Глаза, правда, красивые. Ореховые, с вкраплениями светло-желтого. Широкие плечи… В животе затрепетало. Наверное, несварение. Должно быть. Она не доставит ему удовольствия понять, что она, ко всему прочему, на него еще и запала. «Не доставим же, Астрид?» – сказала она себе, открывая шкафчик.
Внутри стояло оранжевое ведро с чистящими средствами для всего на свете: дерева, стекла, сантехники. Плюс разные щетки и мешки для мусора. Она достала ведро и все из него вынула, думая, с чего бы начать. В лондонской квартире с уборщиками она не встречалась. Они приходили, когда ее не было. Все сияло, будто по волшебству. «Трудолюбивые эльфы» – так Саймон их называл.
Сразу после переезда в квартиру она убиралась сама – ей это нравилось. Делать что-то своими руками. Затем Саймон сказал, что уборка – это «несколько ниже их достоинства». Тем все и кончилось.
Она надела желтые резиновые перчатки. Сняла занавески с иллюминаторов и сложила в черный мешок для мусора вместе с постельным бельем и грязной одеждой. Потом отвезет в химчистку – неважно, где она здесь находится. Астрид попшикала стеклоочистителем на иллюминаторы и натерла их до блеска сухой тряпкой.
Для душа и туалета девушка использовала другой очиститель. Раковину и буфет вымыла химическим средством с таким острым запахом, что у нее закружилась голова. Стол обработала солидной порцией воска, втерев его в столешницу мягкой желтой тряпкой. Спустя полтора часа Астрид выпрямилась и с гордостью осмотрела результаты своих трудов. Нигде ни пятнышка. «Молодец, Астрид», – прошептала она.
Напоследок она подняла персидский ковер, чтобы отнести его на палубу. Повесить на перекладине мачты и выбить пыль палкой. Сворачивая ковер, она что-то заметила. Посредине каюты между половицами торчал сложенный листок бумаги. Она его развернула. Черными чернилами было написано: «Дорогая Астрид, ты внизу у лестницы. Дядя Генри».
Она села за стол и рассмотрела записку, покрутив ее в руках. Бумага выглядела новой. Чернила ясные и четкие – скорее всего, перьевая ручка. Сообщение оставлено недавно. Астрид сняла резиновые перчатки и бросила их в ведро. Конечно, дядя не имел в виду настоящую лестницу – тогда что это значило? И почему настолько таинственно? Почему он не мог просто сказать, что нужно сделать?
Послышался глухой удар по металлической крыше, а потом хриплое восклицание: «Вы готовы?»
По словам Кобба, стояла идеальная погода для проверки лодки – ясно, ни ветерка.
– Вы привезли с собой хорошую погоду, Астрид, – сказал он, отвязывая канат от причала. – С вашего приезда не было ни капли дождя. Может, ваше появление не такое уж… хм… – стушевался он.
– Простите, Кобб, я не расслышала.
Он подошел к стоящей у штурвала Астрид.
– Хотя знаете, что говорят?
– Что?
– В спокойном море хорошим моряком не станешь.
– Ох, Кобб. Только вы хотели сказать что-то приятное и просто не смогли выговорить, – засмеялась она.
Он протянул руку. На мгновение ей показалось, что он хочет дотронуться до нее. Затем он попросил:
– Ключи?
Она почувствовала, как вспыхнули щеки.
– Вот.
Она уронила связку с пробковым поплавком ему на ладонь, стараясь не встречаться с ним взглядом.
Перед ними была деревянная панель, на которой находилось с десяток разных приборов. Портативная радиостанция, маленький черно-белый экран и несколько круглых шкал, помеченных белыми числами, плавно переходящими в красные.
– Должна вам сказать, что я никогда не управляла лодкой, – призналась Астрид. – Такое ощущение, будто я опять сдаю экзамен на права, только в космическом корабле.
– Ха! Ничего, наловчитесь.
Он повернул ключ, и позади кормы послышалось низкое урчание. Кобб перевел вперед рычаг, и лодка словно приподнялась над водой. Будто проснулась и стремилась в дорогу. Он по-настоящему знал свое дело. Это впечатляло. Она схватилась за поручень, надеясь, что он не обернется и не застигнет ее заглядывающейся на него. Но он сосредоточился на том, чтобы держать лодку ближе к берегу.
– Куда бы вы хотели пойти?
Ее озарило.
– Можем доплыть до Арне? – Отличный шанс исследовать место гибели Эрика-грибника. Может, найдутся улики.
– Арне? Вам там что-то нужно?
– Ничего особенного, просто видела на карте.
– Куда хотите, – пожал он плечами.
Пониже шкал находился маленький, похожий на руль карта с рукоятками по ободу, деревянный штурвал. Кобб мягко крутнул его, и лодка стала сворачивать в сторону устья. Один оборот в другую сторону – лодка пошла по прямой.
– Хотите вместо меня?
– Что? – Она постаралась унять нахлынувшую панику. – Управлять лодкой?
– Рано или поздно придется научиться.
– Тогда ладно. – Она шагнула вперед и взяла штурвал.
– Тогда уж и пара советов. – Он сдвинул вбок одно из передних окон. – Видите два бакена?
Вдали виднелась пара буев, сделанных из черного металла с конусами сверху – на одном красный, на другом зеленый.
– Да, вижу.
– Мы выходим на открытую воду, так что зеленый должен быть по правому борту.
– Поняла.
– Отлично. Теперь мысленно проведите линию посередине между ними – там самая глубокая часть пролива.
Она робко повернула штурвал, и лодка чуть-чуть сменила курс.
– Надо гораздо больше, Астрид. Это непохоже на руль в машине. Крутите сильнее и затем ждите реакции лодки.
Она крутанула штурвал на полный оборот, подождала, и лодка повернула в сторону пролива.
– Мне смотреть на компас? – Она указала на прибор, похожий на снежный шар с висящим внутри маленьким компасом.
– Не нужно – сегодня видно, куда мы идем. Когда пройдем бакены, держите курс на выбранную точку на горизонте. Например, на вон ту седловину.
Лодка продвигалась по воде, сзади нее веером расходились горбатые волны. Кобб изучал приборы, иногда постукивая по ним костяшкой пальца.
– Все в порядке? – спросила Астрид.
– Ага, неплохо.
Прошли фарватерные буи, покачнувшиеся вместе со своими якорными цепями на волне, поднятой «Приютом кроншнепа». На обоих прозвенело по заржавленному колоколу, словно желая им счастливого плавания. Астрид прокрутила штурвал в ладонях и подождала, пока нос лодки не указал на горный кряж. Спустившись по ступеням, Кобб вышел на корму.
– Эй, – позвала она, не отводя взгляд от горизонта, – вы куда?
Он улыбнулся.
– Астрид, у вас получается.
Она смотрела, как он идет вдоль борта. Он не спотыкался, пробираясь между тросами. Ей все еще приходилось держаться за поручни, даже когда лодка была пришвартована. Кобб же будто не покидал суши. Он стал бухтовать тросы, наматывая их себе на локоть, затем аккуратно сложил у борта.
Когда все было сделано, он вернулся в рубку.
– Астрид, не нужно, чтобы повсюду валялись тросы. Особенно если вы ходите в море одна. – Он помолчал. – Хотя вам не стоит одной ходить.
– Правда? – Астрид подняла бровь. – Не сомневаюсь, что я со всем разберусь.
– Нет, нельзя, – непреклонно ответил он, – мне нужно убедиться, что мотор надежен. И вам необходимо выучить, как пользоваться приборами.
– Кобб, это моя лодка.
– Не вопрос. Только помните: ходишь по той же воде, что потом тебя поглотит.
Она застонала.
– У вас еще много морских поговорок?
– Наслушаетесь, пока не пообещаете не выходить в море в одиночку.
Она открыла второе окно. Ветер ерошил ей волосы.
– Уговорили, – сказала она. – Обещаю, что не буду.
– Хорошо. – Он взял штурвал и повернул на пол-оборота в свою сторону. – Дело в чем, тут есть сильные течения, про которые вы не знаете. Во время отлива вся вода устремляется в пролив между Сандбэнкс и Шелл Бич. Это между вон тех островов… Видите? – Он показал куда-то вдаль.
Она могла различить отдельные острова, когда ехала по вересковой пустоши на велосипеде. На уровне воды они сливались в полоску из деревьев и низких утесов. Она всмотрелась вдаль, стараясь сложить кусочки головоломки.
– Да, рядом с большим островом.
– Точно. Через пролив ходят большие паромы во Францию и Испанию, а цепной паром его пересекает. Там очень опасно в отлив.
– Поняла.
Она обвела взглядом залив. Прекрасный пейзаж, но она здесь по делу – разобраться, откуда появился убийца Эрика. На парковке тогда других машин не было, так что, видимо, он пришел на лодке. Может, даже живет на островах.
– А на островах кто-то живет?
– Часть принадлежит «Английскому фонду», какие-то в личном владении. – Кобб указал на ближайший слева остров. – Это остров Зеленый, там никто не живет.
Остров, до самого берега поросший сосной, тянулся всего на несколько сот ярдов. От следующего его отделял узкий пролив. Тот остров был больше раза в два, на каменистый берег спускался желтовато-апельсиновый утес. Деревянный причал выдавался далеко в воду.
– А вон тот? – спросила Астрид.
– Это остров Длинный. Там с десяток домов.
– Длинный и Зеленый? Очень оригинально.
Он рассмеялся.
– Зато вы сразу понимаете, что есть что. – Он снял свою потрепанную кепку и повесил на компас. Там, где кепка обхватывала голову, волосы встопорщились. Он глубоко вдохнул. – Отлично, такой курс и держите.
Она слегка подвернула штурвал, а он пошел на корму.
Они плыли, Астрид посматривала вбок на море. Временами вода была совершенно прозрачной. Глубокой. Темные лоскуты водорослей колыхались на дне. Затем стало мелко и илисто, волны от лодки плескались на песчаных отмелях. Мелкие болотные птицы вспархивали, когда приходила волна, а затем снова садились, втыкая в ил ярко-оранжевые клювы.
Кобб все время копался в моторе. Иногда раздавался треск, и голубоватый дымок поднимался от кормы с уровня чуть выше ватерлинии. Немного погодя мотор стал менее бурно реагировать на его вмешательство. Кобб опустил люк и подошел.
– Отлично, ведите ее к берегу.
Когда оставалось ярдов тридцать, он поднял руку.
– Глушите мотор.
Астрид опустила рычаг, и лодка замедлилась, чуть погрузившись в воду. Когда она остановилась, Кобб приставил большой палец к кнопке возле штурвала.
– Это спуск якоря.
Он нажал кнопку, и с носа послышался скрежещущий металлический звук от вытравливающейся якорной цепи.
– Прекрасно. Хотите что-нибудь выпить?
Тыльной стороной ладони он вытер пот со лба.
– Да, воды, пожалуйста.
Внизу в жилом помещении девушка налила пару стаканов воды из бутылки в холодильнике. Ей пришло в голову, что она только что переплыла залив в собственном доме. Как странно, что раньше она этого не осознавала. Но как волнующе. Можно просто поднять якорь и уплыть – не надо собираться. Не надо ждать, пока Саймон возьмет отгул, а потом распорядится, куда они поедут. Впервые за долгие годы она делала ровно то, что хотела.
Лодка мягко покачивалась. Астрид потратила столько времени, сидя в квартире и наблюдая из панорамного окна, как жизнь проходит мимо. Теперь девушка окунулась в нее с головой. Залив, река… открытое море. Все они были связаны друг с другом. Ждали, пока их исследуют.
На палубе Кобб разложил кресла и повернул их в сторону суши. Астрид подала ему стакан и села рядом. Перед ними простирался пляж Арне. Место, где Эрик развел костер, было немного в глубине.
– Кобб, а мы можем подобраться поближе?
– Нет, слишком мелко, даже во время прилива. Вам нужен тузик.
– Тузик?
– Маленькая гребная шлюпка-ялик. В мастерской у меня есть одна старая, можете взять.
– Спасибо. – Она осушила стакан. – То есть нужно встать здесь на якорь, догрести в шлюпке до берега и вытащить ее?
– Точно.
Астрид припомнила последние минуты встречи с Эриком. Она оставила его у костра и пошла по пляжу. Вроде на песке не было других следов. Но и то сказать, с чего бы она стала их искать? Если она права и Эрика отравили, убийца наверняка пришел по воде. В заливе стояла яхта значительно больше ее лодки. А на берег, вспомнила она, вытащили шлюпку. Она прикрыла глаза. Что было написано на борту? Не вспоминается. Пока нет.
– Все нормально, Астрид?
Она открыла глаза.
– Да, спасибо. Все хорошо.
– Насчет мотора. Выслушаете меня?
– Давайте.
Он поставил стакан на палубу.
– Он в неплохой форме. Я угадал – со всеми запчастями выйдет примерно шесть кусков, может, семь.
Семь тысяч? Это уже выходило за ее бюджет. Но почему она не могла отказать? Потому что хотела увидеть его снова? Она прогнала эту мысль.
– Значит, это хорошие новости.
Он наклонился и потер низкий поручень, шедший вдоль борта. На пальцах остался большой лоскут высохшего лака.
– Хотите, чтобы я отшкурил деревянные части и все покрасил?
– Нет, внешним видом я займусь сама.
– Серьезно?
– Да, я художественный реставратор. Я восстанавливаю картины. Здесь та же задача, только масштаб больше и материалы другие. Краска, лак…
– Рад за вас. Тогда я завезу вам ящик с шлифовальной машинкой и инструментами.
– Спасибо.
Она посмотрела на отмель. Косяк серых рыб патрулировал проемы между островами камышей, плавники медленно и безмятежно скользили по поверхности воды. Как и взгляд Кобба.
– Кобб, вам всегда нравилось море?
– Да, и лодки. И рыбачить. Ребенком я проводил на воде больше времени, чем на суше. Я учился читать по таблице приливов. – Он фыркнул. – По крайней мере, мне так рассказывали.
– Насчет рыбалки – здесь хорошие места?
Он обернулся к ней.
– Вам правда интересно? Или спрашиваете из вежливости?
– Я же невежливая, помните? – Она засмеялась. – Нет, правда интересно.
На самом деле ей нравилось слушать, как он говорит. Когда он с ней не спорил и не выпаливал указания насчет лодки, то говорил красивым голосом. Глубоким, мягким, слова наплывали друг на друга нежным потоком.
– Здесь слишком мелко. И рыба мелкая, в основном кефаль. Поймать сложно – капризная, а во вкусе чувствуется ил. Лучше ловить окуня в проливах поглубже.
– Надо попробовать.
Пока они сидели, вода начала потихоньку отступать. На отмели камыши выступили еще на несколько дюймов.
– Ваша семья давно занимается лодками?
– Три поколения. Дед купил землю и сделал мастерскую. Папа работал там всю жизнь.
– А когда вы заняли место отца?
– Уже лет десять как. Я путешествовал, а эти места будто звали меня назад. Два моих брата не заинтересовались. Так что работу получил самый несмышленый сын. – Он ткнул ее локтем.
– Извините за эти слова, – смущенно сказала она. – Не лучшее начало, да?
– Нет, – рассмеялся он, – но самые лучшие путешествия и начинаются трудней всего. По крайней мере, так у меня случалось.
Это ли он имел в виду?
– Может быть, – тихо сказала она.
Они сидели молча. В воздухе сгущалось напряжение. Смена погоды? Или оно возникало между ними? А он тоже почувствовал?
Она смотрела вперед, избегая взгляда Кобба. Рыба уплыла в безопасность глубоких вод. Вскоре киль лодки ляжет на песок. Тогда они застрянут. Придется сидеть здесь до следующего прилива. Целые часы наедине. Он уж точно это понимает. Она закрыла глаза и стала ждать, чувствуя, как бьется сердце.
Вскоре он встал и посмотрел за борт.
– Пора отправляться.
Дядя Генри ей написал – если так можно сказать. Небрежным почерком, на листочке, но хоть как-то. В тот первый день, когда она встречалась с Даттоном, то подумала: странно, что дядя не оставил ей никакого письма. Если один человек завещает другому все, что нажил, разве не стоит объяснить почему? Но никаких бумаг совершенно точно не осталось. Даттон был уверен. Выходило, что дядя хотел общаться с ней этими записками.
Она стояла на парковке и в десятый раз крутила листочек в руках. «Астрид, ты внизу у лестницы». И это все.
Как он догадался, что она здесь задержится? И задержится достаточно надолго, чтобы самой убраться на лодке. Она же могла сразу ее продать, и новые владельцы записку бы не нашли или не поняли.
Другой, жутковатый вопрос – как он узнал о своей близкой смерти и сразу составил завещание? Даттон говорил, что оно было написано примерно год назад. Значит, дядя Генри очень хотел побыстрее все устроить. Она в последний раз взглянула на листок и спрятала его в карман походных брюк.
На телефоне она поискала «Твитчеров Пербека» и сразу нашла их сайт. На домашней странице начинали с «большого пернатого привета» всем, кто интересуется птицами Дорсета. Особенно новичкам. Девушка закрыла страницу и набрала телефонный номер. Через секунду ответил низкий голос:
– Глен Мейнард слушает.
– Добрый день, меня зовут Астрид Киснер. Мне бы хотелось с кем-то поговорить о… – О чем она хотела поговорить? Об убийстве? Лучше перейти к нему постепенно. – Меня интересуют птицы.
В трубке прошелестело:
– Отлично! Вы хотите записаться на курс наблюдения за птицами?
– Пока не знаю, может быть. Сначала хотела с вами пообщаться, если вы не очень заняты.
– Мы с Филли, моей женой, будем вечером в засидке[42] на острове Браунси. Вам удобно?
– Прекрасно. В какое время?
– Скажем, в пять?
– Договорились. До встречи.
Глен сказал, что, если повезет, ей понадобится минут сорок, чтобы добраться до Браунси. Нужно было сесть на два парома: большой цепной до Сандбэнкс и затем маленький до острова. Значит, она за день сплавает на трех разных судах – пожалуй, больше, чем за всю жизнь.
Из-за пересадки между паромами машину пришлось оставить на парковке на восточной стороне пролива и пройти оттуда пешком.
Она встала в короткую очередь. Семьи – дети в шортах, сжимающие в руках ведра и пластмассовые лопатки, и родители, сгибающиеся под тяжестью сумок с полотенцами. Велосипедисты в полной экипировке – логотипы Team Ineos[43] на костюмах, зеркальные очки, розовые шарфы-трубы. Туристы с палками для ходьбы. Бегуны с ранцами. Желающих просто расслабиться на природе видно не было.
Машины заезжали в центр судна, а пассажиры забирались по трапам на верхнюю палубу. Через несколько минут металлический пандус, лязгнув, поднялся, и паром выбрался на открытую воду. Она смотрела сверху, как волны бьют в борт. Кобб был прав, во время отлива течение тут было очень сильное.
Паром плыл пять минут, не снижая скорости. Мелкие лодки ждали, пока он пройдет, затем прятались за кормой. Или делали рывок, чтобы прошмыгнуть перед носом.
После прибытия пассажиры торопливо прошли по сходням и разбрелись кто куда. Многие отправились на пляж позади мола. Велосипедисты понеслись по дороге через сосновый лес, желая опередить автомобили. Небольшая группа направилась к паромчику желто-бананового цвета, который назывался «Служанка Пула». Астрид последовала туда же и встала в очередь. Вдоль нее шел билетер в ярко-оранжевом спасжилете, открывавшем красноватые загорелые руки с бледными татуировками. Астрид показала бейдж «Английского фонда».
– Подходит, – пробурчал мужчина.
– Ой, можно спросить? Засидки для наблюдения за птицами. Как туда пройти?
– Ага, идите по указателям к лагуне в восточной части острова. Не пропу́стите.
– Спасибо.
«Служанка Пула» направилась против течения обратно в залив. С сиденья Астрид возле перил было хорошо видно с десяток больших домов, стоящих вдоль короткого выступа береговой линии, – судя по всему, самое выгодное место. Это были особняки из стали и дымчатого стекла. Ухоженные лужайки спускались к частным причалам, у которых стояли высокотехнологичные яхты. От картинок такого рода агенты по недвижимости во сне слюни пускают.
Спустя десять минут кораблик пришвартовался у деревянного причала, шедшего от круто спускавшегося к воде пляжа из крупной округлой гальки. Слева высился замок из красного кирпича. Справа у самой воды выстроились в ряд коттеджи. Впереди, перекрывая путь, стоял информационный центр «Английского фонда». И снова бейдж сработал как пропуск на территорию, вскорости превратившуюся в тенистый лес.
Как и сказал билетер, лагуну оказалось найти легко. Подробные указатели и новая дощатая дорожка, вилявшая между деревьев. Астрид заплатила «добровольный взнос» в два фунта и на развилке свернула к птичьей засидке, спрятанной в глубине леса. Внутри было пусто. В сторону воды смотрел ряд маленьких открытых окон. На стене висел плакат со всеми видами птиц, которых можно было тут увидеть. Рядом доска для «недавно опознанных птиц» – все записанные мелом названия были девушке незнакомы.
Перевозчик.
Малый зуек.
Лебедь-кликун!
Восклицательный знак? Явно очень редкая.
Дальше в лагуне сотни белых птиц прогуливались по илу, высоко поднимая ноги. Стая серых пернатых побольше пронеслась над водой. В чем смысл наблюдать за ними? Назавтра улетят бог знает куда. А можно просто сказать, дескать, видел такую птицу. Кто проверит?
Со скрипом открылась дверь, и в нее пролезли двое. Схожего телосложения – высокие и худые. И одеты были похоже, в камуфляжные флисовые куртки и панамы от солнца. Мужчина держал сложенный штатив, к которому был прикручен фотоаппарат с объективом длиной не меньше фута. Он был накрыт такой же камуфляжной тканью, какая пошла на куртки. Стоит этой компании залезть в подходящие кусты, и их не будет видно.
– Астрид?
– Глен?
– Да-да.
Пара приблизилась, держа руки за спиной. Словно две цапли, выискивающие дорогу через илистый пролив.
– А это моя жена, Филли. – Глен показал рукой на женщину. Где-то за пятьдесят, но младше мужа как минимум лет на десять.
– Здравствуйте, Астрид, – поздоровалась она и через плечо всмотрелась в список замеченных птиц. – Ой, Глен, взгляни. Лебедь-кликун. Дорогой, ты в это веришь?
– Сильно сомневаюсь, – поднял он бровь. – Его можно увидеть только под конец осени. Думаю, кто-то подшутил. – Он снял тряпку с крючка возле доски и стер строчку. – Понимаете, Астрид, лебеди прилетают зимовать. А птицы, которых вы сейчас видите, живут здесь круглый год – в лагуне они могут переждать прилив.
– Буду знать, – сказала Астрид.
Филли подошла к окну, приставила к глазам бинокль и медленно обвела горизонт.
– Крачки, бекасы… хм-м, колпиц нет, – хмыкнула она.
Глен наклонил голову к Астрид.
– Так вы говорили, что интересуетесь наблюдениями за птицами?
– Ну, э-э-э… – Она пыталась вспомнить что-нибудь про птиц. Хоть что-то, чтобы поддержать разговор. Последние замеченные ею птицы были шайкой голубей, копающихся в урнах на Трафальгарской площади. Собственно, и все. – Честно признаться, я хотела вас спросить кое о чем еще. Это очень деликатный вопрос.
– Деликатный?
– Да. Может быть, вы были в Арне вчера утром? Я слышала, что кто-то из вашего клуба обнаружил тело мистера Уэйнрайта.
Филли опустила бинокль. Линзы оставили у нее следы вокруг глаз, и это усиливало ощущение необычности происходящего.
– Все верно, это были мы. Но не знаю, можно ли об этом рассказать, если только вы не близкий родственник?
– Ну, как сказать. Дело в том, что я была с ним тем вечером до того, как он умер.
– Вот оно что. – Филли понимающе улыбнулась. – Вам нужно хранить все в тайне?
– В тайне? – Она в точности понимала, что имеет в виду Филли. – Да, именно. Пусть это останется между нами.
– Не беспокойтесь – нам известна репутация Эрика у женщин. Так ведь, Глен?
– Да все про него знают.
– В самом деле? – заинтересовалась Астрид.
– Именно. Эрик был очень привлекательным мужчиной.
– Ты так думаешь, Филли? – спросил Глен.
– Конечно. Он был очень обаятельным. И знал о грибах больше всех в округе. – Она повернулась к Астрид и сказала: – Не волнуйтесь, мы никому не расскажем. Так ведь, Глен?
Глен с энтузиазмом кивнул.
– Спасибо вам за понимание, – слабо улыбнулась Астрид. Похоже, легенду надо поддержать – по-другому разузнать об Эрике не выйдет. – Так во сколько вы его нашли? – Она приложила руку ко лбу. Трагическая поза, лучше всего подходящая богине с шедевра эпохи Возрождения. – То есть нашли моего дорогого Эрика.
Филли торопливо обошла ее и прикрыла дверь засидки.
– Что же, – сказал Глен, – мы слыхали, что там в округе видели провансальских славок. Это милые маленькие птички. Очень мелодично поют. Филли отлично им подражает, если захотите услышать.
– Может, в другой раз.
– Разумеется, – продолжил он. – В общем, мы были на пляже около шести утра – с первыми лучами солнца. Мы шли по дорожке и увидели на песке что-то вроде кучи одежды.
– Но это была не одежда, – подхватила Филли. – Это оказался Эрик. Без всяких сомнений. Глаза уставлены в небо.
– Было ясно, что реанимировать его смысла нет. Он там уже порядочно пролежал.
– Ярдах в тридцати мы нашли его рюкзак и остатки кострища с прошлого вечера.
– То есть он шел по пляжу от костра? – уточнила Астрид.
– Очень нетвердо, скорее пошатывался, – ответил Глен. – Филли, как думаешь?
– Так и есть. Следы шли змейкой по песку.
– Понятно. Можно еще вопрос? Когда вы его нашли, заметили что-то необычное?
Они посмотрели друг на друга, словно решая, стоит ли выдавать все, что знают. Глен кивнул, и Филли набрала в грудь воздуха.
– Ну выглядело так, будто он плакал.
– Плакал?
– Да, – сказала Филли, – щеки мокрые от слез.
– Филли, а рубашка? – Глен подтолкнул ее.
– Ах да, рубашка… она была мокрой от пота.
Астрид вернулась в информационный центр и достала телефон. Нашла в бумажнике визитку сержанта Харпера и набрала номер. Нужно все ему рассказать. Может, это побудит его действовать.
– Астрид Киснер? – четко ответил он. Очевидно, нашел время занести ее в список контактов.
– Сержант Харпер, у меня есть информация об Эрике Уэйнрайте. Мужчина, скончавшийся в Арне в понедельник вечером.
В трубке раздался вздох.
– В самом деле?
– Да, сведения, которые доказывают, что он был отравлен.
– А как вы их получили?
– Я была с ним в тот вечер, когда он умер.
Послышался приглушенный разговор, будто сержант обратился к сослуживцу. Наверное, попросил ручку. Затем его тон стал более озабоченным:
– Где вы сейчас?
Когда паром подошел, Харпер ждал ее у спуска. Он не надел форму – только темные отглаженные брюки и белая рубашка с закатанными рукавами, обнажающими бледные руки. Какое облегчение – ужасно стыдно, когда в потоке пассажиров тебя останавливает полицейский.
Когда она дошла до конца сходней, он подвел ее к скамейке, обращенной в сторону пролива. Достал блокнот и перелистал до чистой страницы.
– Итак, вы сказали, что были с мистером Уэйнрайтом вечером понедельника незадолго до его смерти. Это правда?
– Да. Кто-то оставил на моей лодке записку с просьбой о встрече в Арне. – Она достала листочек из кармана брюк. Харпер выдернул его у нее из пальцев. – Разве вы не сложите ее в прозрачный пластиковый пакетик? Не отдадите на исследования?
Он пропустил вопросы мимо ушей.
– Вы отправились на это тайное свидание в Арне и встретили мистера Уэйнрайта?
– Правильно. Хотя он точно не был человеком, которого мне нужно было встретить. Он проводил свою обычную экскурсию по сбору грибов и решил, что я пришла на нее. Мы гуляли в лесу примерно с час и вышли на пляж. Там он предложил приготовить часть найденных грибов.
– И вы остались их есть?
– Нет, нет. Я и так заняла немало его времени. Я вернулась в Хэнбери и пошла выпить с подругой.
– Что за подруга?
– Кэт Бейсин.
– Бейсин? – Его лицо скривилось, словно он откусил от кислого яблока.
– Вы ее знаете?
– Нет, мы не встречались. Но я пару раз имел дело с ее братьями.
Мимо них прошел человек с удочкой в руке. В другой он нес ведро с чем-то, что пахло как высушенные на солнце сардины. Он осторожно спустился по валунам мола и начал закреплять между ними удочку.
– На чем мы остановились? – спросил Харпер. – Да, так когда вы расстались с мистером Уэйнрайтом?
– Примерно в двадцать минут восьмого. Когда я пришла в «Снасти рыболова», еще не было восьми.
Он записал услышанное в блокнот. Больше на странице почти ничего не было.
– Теперь давайте расскажу, как я поняла, что Эрика отравили.
– Пожалуйста.
– Так вот, на прогулке в лесу он рассказывал свои правила сбора грибов и как отличать ядовитые. Говорил, что никогда не берет грибы с белыми пластинками. Такие грибы могут содержать мускарин – это ядовитый токсин. Он был очень настойчив.
Сержант снова стал записывать, но что именно, она снова не могла разобрать.
– В общем, основной симптом отравления мускарином – выделение излишней жидкости. Слезы, пот… Вы видели на пляже его тело?
– Видел.
– И оно все было в поту, так?
Он закрыл блокнот.
– А откуда это знаете вы, миссис Киснер?
– Я только что разговаривала с орнитологами-любителями, которые его нашли.
Опять лицо как после яблока, еще более кислого.
– Понятно. В чем же ваша гипотеза? – Он откинулся на спинку скамейки. Его песочные волосы, заметила она, совпадали цветом с терракотовой плиткой в гостинице «Гавань» за его спиной.
– Вот в чем. Я подозреваю, что между смертью Девайна и Эрика есть связь. Обе случились во владениях «Английского фонда». Обе выглядят как несчастный случай. Вам нужно разобраться, у кого из имеющих отношение к Фонду мог быть мотив убить их обоих.
– Эм. Вэ. Эс.
– Что? Вы подозреваете участие вооруженных сил?
– Нет, эм-вэ-эс – это полицейский термин, – бесстрастно сказал он. – Мотив. Возможность. Способ. Три ключевых момента любого преступления.
МВС. Это хорошо – нужно обязательно использовать.
– Сержант Харпер, когда вы будете расследовать оба убийства?
– Так вы думаете, что это убийства?
– Да, Девайна столкнули вниз, и он погиб. А Эрик никогда бы не отравился ядовитыми грибами по ошибке. Потом, есть эта записка. – Она забрала у сержанта записку и спрятала в сумочку. – Кто-то хотел сообщить мне, что происходит, но почему-то не появился.
– В самом деле? – Харпер выдал резкий смешок, больше похожий на свист. – Знаете, миссис Киснер, в чем моя гипотеза?
Она покачала головой.
– Вы – скучающая статусная жена, приехавшая из Лондона организовать себе из лодки дом выходного дня. Вам нечем больше заняться, кроме как выдумать таинственное преступление, чтобы заполнить время между покупками всякой мореходной всячины.
Астрид нахмурилась.
– Статусная жена?
– Я навел справки. Вы замужем за начальником большой лондонской галереи.
– Я усердно трудилась, чтобы там получить работу!
Он поднялся, руки в карманах. Из-за солнца она не могла разобрать выражения на его лице. Но слышала презрение в его голосе.
– Как скажете, миссис Киснер.
– Прекрасно, но вам нужно это расследовать, что бы вы обо мне ни думали.
– Не нужно. Перед нами два нелепых случая. Кто-то высовывается за перила в леднике. Гид по ошибке съедает ядовитый гриб. Вот и все – между ними нет никакой связи. Разве только, – он упер палец в подбородок, будто ему пришла внезапная мысль, – вы были и там, и там, так ведь?
– Я была знакома только со второй жертвой, и то меня туда заманили запиской!
– Все это вздор. Давайте просто остановимся на двух несчастных случаях. И будем надеяться, что вы не отметитесь в других… ради вашей же пользы. – Он повернулся и зашагал к парковке.
Она сжала кулаки. Бр-р-р! Все прошло не по плану.
Большой паром медленно приближался к гавани. Две громадных цепи, проходивших под ним, вибрировали и грохотали на бетоне. Приближаясь к спуску, паром еще замедлился, и по бетону заскрежетала металлическая плита. Затем она полностью остановилась. Мужчина в запачканном поло помахал водителям в центральном отсеке, и они стали заводить свои машины. Волна ударила о валуны мола. Рыбак взял ведро и снасти и пошел искать местечко получше.
Надо идти, чтобы успеть на второй паром и вернуться к машине. Следующий будет через полчаса. Но ей было нужно все обдумать. Статусная жена? Да как он посмел. Кэт была права – он некомпетентен. Мистер Голый Зад, сидящий на своем леднике.
Астрид потребовалось не меньше десяти минут, чтобы успокоиться насчет Харпера и направить мысли в другое русло. Тот, кто заманил ее в Арне, должен был знать, что она расследует смерть Девайна. Она думала, что действует крайне осторожно, но кто-то явно заметил. Кто же это был?
Астрид проснулась без пятнадцати девять утра. В Лондоне, встав так поздно, она бы непременно почувствовала себя виноватой. Здесь же это было очаровательно и по-декадентски. Лежа в кровати, она потянулась; остатки сна улетучились, прежде чем она смогла собрать их воедино. Она оделась, сделала себе кофе в любимой жестяной кружке и поднялась на палубу. Устье реки затянуло туманом. Первый облачный день с ее приезда. Но все-таки прекрасный. Прохладный, пасмурный. Ее окутывал влажный воздух. Хороший день, чтобы поработать с портретом леди Шерборн.
До обеда она тщательно вычистила лицо, волосы и платье на портрете. Фон она оставила нетронутым, чтобы казалось, что заново отреставрированная фигура неподвластна времени. Леди Шерборн это точно понравится. Во второй половине дня дорисовала к браслету с десяток бриллиантов квадратной огранки. Использовала акварель, поэтому их легко можно будет убрать, если леди их не одобрит. Когда все было закончено, Астрид приставила картину к стене и полюбовалась своей работой. Не то чтобы сложная, но сделана хорошо. Девушка выглянула в сад. Если б только Харпер был так же прилежен в расследовании. Ледник как следует так и не осмотрели. Слава богу, что хотя бы она хочет добраться до самой сути Дела.
На следующий день она встала еще позже. Девять часов давно прошло, когда звонок Эмили прервал ее сон. Доставили реставрационные заказы, и не могла бы Астрид «заскочить в офис Крессиды» и забрать их. Хорошие новости. Теперь есть все, что нужно, чтобы работать над Констеблом.
На пути в офис Крессиды девушка поняла, что еще не заходила на другую половину Шерборн-холла. Час был относительно ранний, и посетители пока не заполонили дом. Прекрасное время, чтобы там пробежаться.
Из фойе она пошла налево по коридору и свернула в первую попавшуюся дверь. В середине комнаты стояли две пожилые пары, снаряженные для простой туристической прогулки, и громко смеялись. Перед ними была Маргарет. Она размахивала руками и говорила взахлеб. Астрид обнаружила вдоль стены обитую кожей скамейку, села и стала наблюдать.
– Понимаете, Маргарет, – сказал мужчина с седой козлиной бородкой, посмотрев на бейдж волонтера, – это столовая, но здесь нет большого стола.
– Что, попались на удочку? Это все чепуха из «Аббатства Даунтон». Длинный стол с этим, как там его, во главе.
– Хью Бонневилль, – подсказала одна из женщин.
– Он самый. Нет, здесь все было значительно раньше. Это георгианская эпоха – с тысяча семьсот четырнадцатого по тысячу восемьсот тридцать седьмой. Аристократы-георгианцы – бесстыжие негодники, – фыркнула Маргарет. – Они пили, заводили романы и были страстными игроками. Поэтому под ужин они приказывали слугам расставить карточные столы с учетом числа гостей. Ели по-быстрому и сразу убирали посуду, чтобы начать играть. В карточные игры типа фараона или в кости. Они были так одержимы игрой, что не ходили в туалет. Видите эти ширмы? – Она показала на пару черных инкрустированных перегородок в углу. – Они заходили за них и делали свои дела в горшок. Официанты потом выливали содержимое в туалет.
Четверо посетителей снова засмеялись. Маргарет заметила Астрид у стены.
– Пожалуй, я немного передохну. Хорошего вам дня в Шерборн-холле.
Гости поблагодарили ее и пошли к выходу. Маргарет, улыбаясь, смотрела им вслед. Такой Астрид еще ее не видела.
– Доброе утро. – Волонтер присела рядом на скамейку.
– Маргарет, вы были великолепны!
– Да ладно, просто я здесь уже давно, – стушевалась та. – Чем могу помочь, Астрид?
– Знаете, собиралась зайти к Крессиде и решила сначала походить по этой части дома.
– Ой, вы не могли бы спросить ее, что там с проведением частных экскурсий?
– Конечно.
– Не то чтобы у меня есть шанс.
– Почему же?
Маргарет потупилась.
– Да они отдадут их кому-нибудь молодому и энергичному вроде Дениз. – Она причмокнула. – Я слишком стара – и к тому же меня не замечают.
– Это неправда. – Астрид подождала, пока Маргарет не поднимет голову. – Я же только что видела вас в деле. Да эти посетители у вас с ладони ели.
– Да, гости меня ценят… Ну а Фонд? Мне он очень нравится, это величайший мировой институт. Но они позабыли о рядовых волонтерах вроде меня. Иногда хочется, чтобы случилось что-нибудь способное сбить с них спесь.
– В каком роде?
– Просто мысли вслух. Забудьте, что я это говорила.
– Конечно.
– В любом случае, – Маргарет смотрела, как в комнату заходит следующая группка посетителей, – мне пора вернуться к работе.
Она стала подниматься. Астрид взяла ее под руку и помогла встать.
Крессида наклонилась над стоящей под окном большой чугунной батареей.
– Вечно не могу выставить нужную температуру, – сказала она, плотнее запахивая верблюжье пальто. – Рамы здесь закрашены, так что или замерзаешь, или поджариваешься. – Она покрутила сбоку регулятор и похлопала по батарее. – О, прекрасно, она работает.
Астрид осмотрелась. В углу были аккуратно сложены картонные коробки.
– Это реставрационные принадлежности, что я заказывала? Эмили сказала, что их уже привезли.
– Думаю, да. Я попрошу ее вам помочь. – Она набрала сообщение и устроилась за столом. – Астрид, как дела с коллекцией?
– Отлично, спасибо. Я случайно встретила леди Шерборн, и она очень хочет, чтобы на выставке был ее портрет. Мне пришлось сказать, что мы, наверное, можем это устроить.
– Отчего бы и нет. Занесу в список. – Крессида переставила пару предметов на столе. Сегодня она казалась рассеянной: бессмысленно ровняла лежащие на столе бумаги, складывала ручки в подставку.
– И хорошие новости насчет Констебла, – добавила Астрид. – Картина в отличном состоянии, нужно только немного почистить поверхность.
– А? Ах да, суперклассно, – сказала Крессида, срывая с доски ярко-розовый стикер.
– И история о медовом месяце Констебла тоже отличная. Для выставки я что-нибудь напишу – про любовь, вдохновлявшую одного из величайших художников-романтиков Англии.
Крессида подняла голову от стикера.
– Изумительная идея. Если получится как можно скорее прислать пару абзацев, я перешлю их дизайнерам, и их добавят в промоматериалы.
– Конечно. Да, и Маргарет спрашивала насчет работы по частным экскурсиям. Есть новости?
– Маргарет?
– Она волонтер.
– Понятно. Нет, эти экскурсии передали компании «Легаси Экспириенс». Если она попросит о собеседовании, с ней свяжутся.
Открылась дверь, и появилась Эмили с чашкой кофе в одной руке и блюдцем с печеньем в другой. Она торопливо подошла и поставила все на стол.
– Я достала ваши любимые печенья амаретти[44].
– Эмили, ты такая душка. – Крессида повернулась к Астрид. – Она самая потрясающая помощница.
Референт расплылась в улыбке.
– Астрид, вам принести кофе?
– Спасибо, не стоит. Мне уже пора.
Крессида сделала глоток кофе и закрыла глаза от наслаждения.
– Ровно то, что мне было нужно. Спасибо, Эмили. – Она поставила чашку. – Будь умницей, помоги Астрид с коробками.
– Конечно, – сказала Эмили. – Для этого я здесь.
Девушки шли по коридору, каждая держала по коробке. Эмили еще сияла от услышанной похвалы.
– Она потрясающая, да?
– Да, она замечательная.
На Эмили был чем-то знакомый синий костюм, хвост держала бархатная резинка в тон. Сами волосы каштановые, роскошные и блестящие, как на упаковке дорогой краски. Астрид поняла, что ни разу не поинтересовалась у Эмили о ней самой. И не сомневалась, что Крессиде это тоже не пришло в голову.
– Эмили, вы учились в лондонском универе?
– Да, три года, гостиничный менеджмент.
– Вам понравилось?
– Честно признаться, не очень.
– Ой, правда?
Возле поворота они замедлили шаг и аккуратно пронесли коробки мимо стола с большой вазой.
– Я родилась и выросла в Дорсете. Жила на ферме и в городе очень скучала по деревенской жизни. Так что после выпуска сразу вернулась и начала искать работу.
– Наверное, вы были рады устроиться в Фонд.
– Да, это сбывшаяся мечта, – улыбнулась Эмили, на щеках выступил розоватый румянец. – Сейчас у меня идет стажировка, но я очень хотела бы перейти в штат.
В мастерской она осталась у двери, пока Астрид не попросила поставить коробку на стол.
– Еще раз большое спасибо за помощь.
Эмили внимательно смотрела на завернутую в ткань картину Констебла.
– Ничего, что я спрашиваю… Это Констебл? Слышала, Крессида о нем говорила.
– Да, это он. – Астрид развернула ткань и поставила картину в центр стола. – Пример небольшого пейзажа, скорее всего написан с натуры. Кстати, – Астрид шагнула в сторону, когда референт подошла, – вы же здесь родились, может, знаете, где это?
Эмили всмотрелась в картину.
– Да, примерно в пяти милях к западу отсюда по побережью. Это залив перед самым Уэймутом.
– Можете сказать точно, где художник должен был находиться, чтобы написать этот вид?
Снова Эмили всмотрелась в картину, затем покачала головой.
– Странно. Чтобы нарисовать именно так, ему надо было выйти в море.
– В самом деле?
Она показала на скалистый выступ.
– Да, я знаю этот пляж. Он должен был оказаться ярдах в ста от берега.
– Вы уверены?
– Абсолютно. – Она посмотрела на часы и вернулась в режим безупречного помощника. – Мне пора. У Крессиды длинный список дел для меня.
– Конечно, Эмили. Спасибо за ценную информацию.
Когда она ушла, Астрид открыла коробки, нашла галогеновую лампу и закрепила на штативе. Надела новую налобную лупу и подошла к Констеблу. Художник был в числе ее любимых – тот, кто задался целью запечатлеть английскую погоду в ее серых, угрюмых тонах. Жизнь, прошедшая в мучительных раздумьях об игре теней на дубовых листьях и о лугах с высокой травой. Он хотел перенести вас к себе. Чтобы вы почувствовали дуновение ветра. Увидели проблеск света в ветвях. Художники того времени часто рисовали небо сплошной краской. Их облака были статичными пухлыми подушками. Но не у Констебла – его облака двигались. Воздух, плывущий сквозь воздух. Невесомый, подгоняемый приближающимся штормом.
Она наклонилась и стала рассматривать мазки. Картины Констебла были живыми. Как и люди на них, и животные. Лошади стряхивали росу со спины. Мельничные колеса, поскрипывая, крутились в прозрачных ручьях. Астрид легко коснулась утеса на мысу и провела пальцем по рельефу краски. Затем отдернула руку, как будто трогать было слишком холодно. Картина не казалась живой. Мазки размеренные и осторожные. Никаких беззаботных завитушек. Возможно, в тот день художник писал без вдохновения? Или его молодая жена, машущая с дорожки, отвлекала его. Девушка рассматривала полотно, и ширилось ощущение какой-то неправильности. Нет, картина была хороша. Просто недостаточно хороша для мастера в самом расцвете таланта. А потом Астрид заметила кое-что еще. Нечто более тревожное. Высыхая, лак всегда образует рисунок. Паутину из случайных трещин, известных как кракелюры. За десятилетия лак погружается в краску под ним. Получается отпечаток, который сложно скопировать. За двести лет трещины должны стать более замысловатыми. Более случайными, чем здесь. Эти слишком правильные – признак того, что картину искусственно состарили, применив какой-то процесс быстрой сушки.
Достав слабый растворитель, девушка нанесла его на тампон и обработала один участок картины, медленно двигая тампон по кругу. Вата изменила цвет на светло-серый. Стало лучше видно, как ведет себя лак. Он не просочился в трещины краски. Значит, его нанесли недавно. Объяснение могло быть только одно – картина была поддельной.
Астрид подошла к окну. Капли дождя стекали точно по оконным ромбам. В каком-то смысле и новое открытие было волнующим – сопоставимо с тем, как когда она нашла картину и решила, что это подлинник. Она обнаружила подделку первый раз в жизни – сомнений, что это подделка, почти не оставалось. Леди Шерборн будет довольна. Теперь-то уж она станет гвоздем выставки. Но как же Фонд? Если они действительно заплатили те деньги, о которых шли сплетни, то их ждет ужасный конфуз.
Она разложила лист бумаги и перевернула картину. Длинноносыми плоскогубцами вытащила черные гвоздики, и рама отделилась от доски. Перевернув картину, можно было изучить ее край, ранее скрытый рамой. Цвета оказались такими же, как и по всему полотну. Так не могло быть – скрытая от солнца в течение двух веков, краска должна выглядеть ярче и свежее. Теперь сомнений не осталось. Но лучше на всякий случай взять пробы.
Острие скальпеля нацелилось в самый угол доски и содрало лоскуток лака с поверхности. Воспользовавшись щипчиками, девушка опустила его в маленький прозрачный пластиковый пузырек для образцов. Если в Лондоне проведут анализ – наверняка Мураки сможет помочь, – она получит нужное ей неопровержимое доказательство.
Астрид подошла к окну. Дождь кончился. Гряду облаков, плотных, словно дым от костра, прогнала кобальтовая синь. Облака Джона Констебла. Он бы смог задержать это мгновение навечно. Настоящий Констебл бы смог.
Астрид боялась, что ее новости вызовут у Крессиды нервный срыв. Только этого ей и не хватало после таинственной смерти на территории Фонда. Но, выслушав, что Констебл оказался подделкой, Крессида не особо удивилась.
– Астрид, вы полностью уверены?
– Практически. Я пошлю образец в Национальную галерею, и химический анализ станет неопровержимым доказательством.
– Прекрасная идея.
Эмили стояла позади них и орудовала отверткой в проеме рядом с закрашенной рамой окна. Отвертка все время выскальзывала у нее из рук и с грохотом падала на батарею. Крессида повернулась.
– Эмили, милая, давай потом.
– Конечно.
– Может, пока разберешь почту?
Референт положила отвертку на подоконник и взяла стопку писем со стола Крессиды. Затем села на стул в углу.
– Так на чем мы остановились? – бодро уточнила Крессида.
– Я хотела спросить, – сказала Астрид, – вы знаете, кто устанавливал авторство картины, когда Фонд ее покупал?
– Да, мы попросили независимых экспертов оценить коллекцию. – Крессида приложила руку ко рту. – Неужто оценщики так сильно ошиблись?
– Похоже на то.
– Ух, – присвистнула она. – Дорогая ошибка. Надеюсь, из-за нее никто не попадет в переплет. Хотя, в конце концов, это проблемы центрального офиса, правильно? Мое дело только передать. Так, Астрид?
С тех пор как узнала новости, Крессида впервые обеспокоилась.
– Думаю, вам ничего не грозит.
– Фух, – вздохнула она. – Вы не подумайте, в центральном офисе все классные. Гарриет, Джаспер… Но если ошибаешься, отвечаешь сам.
– Наверное. Так насчет оценщиков – вы не знаете, кто это был?
– Без понятия. Я же сказала, коллекция ко мне никакого отношения не имела.
Она встала и обошла вокруг стола. Пару секунд спустя Эмили уже спешила открыть дверь.
– Ладно, я пойду, – сказала Астрид.
– Превосходно, – кивнула Крессида. – Спасибо за информацию о картине. Только держите все в тайне, пока нет стопроцентных доказательств.
– Так и сделаю. Мне дальше реставрировать коллекцию?
– Да, конечно. Нам нужно организовать выставку в любом случае.
Астрид вернулась в свою мастерскую и собрала вещи, не забыв образец лака и рабочий чемоданчик. Невозможно было сосредоточиться на других картинах. Все мысли только о Констебле. Кто же и когда его подделал?
На второй вопрос ответить легче – не так давно, если учесть, насколько равномерной была яркость краски. Состарили картину, высушив лак, очень быстро. Скорее всего, феном. А копоть добавили, подержав несколько часов над дымом. Следующий вопрос, нуждавшийся во всестороннем исследовании, – подделку продали семье Шерборн или в роли олухов выступил «Английский фонд»?
Из угла комнаты на девушку смотрел портрет леди Шерборн. Астрид подошла и подняла его. В свои восемнадцать леди была потрясающе красива. Утонченная. Загадочная. По ее позе становилось ясно, что она это прекрасно понимала, как и то, какую власть в высшем свете даст ей красота. Как говорила мама, «выживают, Астрид, только красавицы». Каков же выход из положения, когда власть эта уходит? Надо бы выяснить.
Место обитания леди Шерборн оказалось найти несложно. Во владениях Фонда везде встречались ясные и четкие указатели, радостно сообщавшие, как пройти к разным интересным местам – сад трав, храм Пана, фонтан «Ракушка», – а попутно предлагавшие множество способов облегчить кошельки гостей. Каждую сотню ярдов попадались грифельные доски с искушающими надписями: «Восхитительное органическое мороженое из Дорсета», «Девонширский чай: подаем весь день в кафе „Апельсиновый сад“».
Но ближе к западному крылу появлялись указатели, больше подходящие для разметки минных полей. «Опасно – не заходить! Частное владение». Эффект должен был усилить силуэт служебной собаки на желтом фоне.
Не отступив, Астрид открыла тяжелую деревянную дверь в красно-кирпичной стене. Под мышкой девушка несла портрет леди Шерборн. За дверью оказался мощеный двор, который накрывала тень от высоких конюшен, покрытых поросшей мхом черепицей. Ржавый флюгер в виде гончей крутился на ветру. В конюшне примостился уже знакомый Астрид старый «Лендровер Дефендер».
Девушка прошла через двор к темно-зеленой двери. С обеих сторон к ней поднимались короткие каменные лестницы. Никаких перил. Видимо, здесь гостю полагалось спешиваться, чтобы потом слуги отвели лошадь в конюшню. Только вот не теперь. Лучшие времена этого места давно прошли. Краска с двери отставала хлопьями размером с лист падуба. Плющ толщиной с руку у основания захватил почти всю боковую стену. Он годами взбирался вверх, загораживая окна, запуская ногти в водосток.
Дом стоял тут уже пять веков. Теперь природа заявляла на него права. Сколько бы Фонд ни заплатил за картины и поместье, на ремонт принадлежащей леди Шерборн части дома оставалось совсем мало. Маргарет права – леди Шерборн была на мели.
Астрид поднялась по ступенькам и обнаружила полускрытый в плюще латунный дверной звонок. Она нажала на кнопку – послышалось металлическое дребезжание, и из плюща вылетела стайка воробьев. Через минуту дверь медленно отворилась, и оттуда выглянула леди Шерборн.
– Я ж вашим говорила, просто оставьте посылку на лестнице.
Девушка шагнула вперед.
– Это я, Астрид – реставратор.
Леди Шерборн открыла дверь чуть пошире.
– Ах да. Думала, это из «Амазона». Вечно они хотят, чтобы я расписалась в их электронной штуковине.
Астрид подняла картину.
– Я закончила работать над вашим портретом и подумала, что вы захотите взглянуть.
– Быстро же вы, – сказала леди Шерборн.
– Это была несложная очистка и подрисовка.
Леди Шерборн скрестила руки на груди.
– Несложная, значит.
– Конечно. Такая прекрасная картина, что исправлять было почти что нечего.
– Хм. – Губы чуть искривились в призрачной улыбке. – Тогда вам лучше зайти.
Астрид торжественно провели по темному коридору, делавшему резкий поворот направо, в гостиную с высоким потолком. Если «Снасти рыболова» считать алтарем искусству рыбной ловли, то здесь находился музей охоты. В нем было все, за чем имело смысл гнаться по лесам и полям, а затем пристрелить. На обшитых панелями стенах – разнообразные головы: олень, антилопа, что-то вроде буйвола… Рога, поодиночке и парами, всевозможных размеров и форм.
Над камином висела большая картина маслом, изображающая охоту на лис. Ничего особенного – обычные всадники с красными лицами и в красных пальто несутся в погоне по полю. Других картин на стенах не было – их явно сняли. Тут и там на панелях темнели прямоугольные следы. Остальную комнату заполняли антикварные предметы: напольные часы, китайские горки, буфет красного дерева, уставленный безделушками и фотографиями в тяжелых серебряных рамках. В вазе Lalique поникли увядшие цветы. Хлама было не меньше, чем в антикварном магазине Девайна. Только здесь антиквариат настоящий, который стоил больших денег, точнее, мог бы стоить в хорошем состоянии. Все было истерто и покрыто пылью.
Леди Шерборн обошла выщербленный дубовый стол, стоящий возле камина. На ковре перед огнем лежала толстая собака. Женщина переступила через нее.
– Бога ради, Бизер, ленивая ты дворняга. – Леди повернулась к Астрид. – В свое время был изумительным псом.
Девушка прислонила портрет к столу и подошла к собаке.
– Привет, парень. – Пес чуть приподнял морду, открыл затуманенный глаз, затем снова закрыл. – Какой он породы?
– Бигль. Сколько у нас было верховых прогулок, да, Бизер? – Уголок собачьей морды изогнулся в улыбке – если допустить, что собаки улыбаются. – Вы охотитесь?
– Нет. – Астрид оглядела висящие в комнате головы и рога. – Не думаю, что я могу убить что-то живое.
Леди Шерборн фыркнула.
– Лично мне кажется, что современное поколение очень мягкотелое. Дети торчат за этими экранами. Меня забрызгало кровью на первой охоте в пять лет. Первого оленя на двадцать два очка[45] подстрелила в девять. Все, что вы здесь видите, – мои личные трофеи. Я все еще охочусь, а я… – она осеклась, поняв, что чуть не выдала свой возраст, – уже немолода.
Астрид рассматривала сцену охоты на картине. Проблеск рыжего на изгороди и сужающееся кольцо из своры гончих.
– Мне не кажется это честным. Шансы неравны. Одна лиса и все эти люди.
– У-у-у. – Леди Шерборн скрестила руки и присела на краешек стола. – Вы прямо как эта ужасная Крессида.
– Крессида?
– Маркетинговая женщина. Взяла и сняла охотничьи трофеи по всему дому. Сказала, что в наше время они «не имеют никакого значения». Поэтому я их сюда и забрала.
– Понятно.
– По мне, так она просто кассир – и только. – Леди Шерборн разрядила в Крессиду еще не все стволы. – Рассиживается тут, словно хозяйка. Ни малейшего понятия ни об истории дома, ни о трудах, что вложила наша семья, дабы поставить огромное хозяйство на должный уровень. «Английский фонд» – те вообще настоящие грабители. – Она подошла к корзине для дров, достала полено и бросила на тлеющие уголья. – Вот я и застряла здесь. – Леди Шерборн стала расчищать стол, сметая в сторону бумаги и отодвигая чернильницы и промокашки. – Так, теперь давайте посмотрим мой портрет.
– Конечно. – Астрид сняла ткань с картины и положила ее на стол.
Леди Шерборн наклонилась над холстом. Она ничего не говорила. Затем медленно протянула руку и погладила нарисованный локон.
– Божественно, – прошептала она. Затем коснулась уже своей головы и накрутила прядь над ухом. – Мой дебютный бал. Помню каждую секунду, каждый танец. Цветы в зале. Все говорили, какая я красивая.
– Я так рада, что картина возвращает вам счастливые воспоминания.
– Да, очень счастливые. – Ее плохое настроение смягчилось печалью. От этой части прошлого веяло нежностью. – Куда уходит время, Астрид?
Девушка пожала плечами.
– Кто знает, – сказала она, хоть ответа и не требовалось. – А как вам драгоценности? На браслете стало больше камней, и я добавила жемчужные сережки-капли.
Леди Шерборн вытерла уголки глаз.
– Да-да, отлично. Так гораздо внушительнее, вам не кажется?
– Рада, что вам нравится. Я недавно реставрировала автопортрет, но там герой картины… эм-м, уже не с нами.
Леди Шерборн подняла бровь.
– Неужели? – Вернулись неприветливые манеры. – Теперь о главном, вы убедили Крессиду включить мой портрет в выставку?
– Да, я обо всем договорилась.
– Прекрасно. – Она взяла картину и поставила ее в кресло. – До того времени я его оставлю. Побудем вместе. Если мы закончили, мне нужно погулять с Бизером, пока он до вечера не поселился у камина.
– Собственно, я еще хотела спросить о Констебле.
Леди Шерборн взяла тяжелую трость из стоявшего у камина медного ведерка.
– Я рассказала все, что знаю.
Астрид подошла к ней.
– Если б вы только могли подсказать, когда ее купили? Остались документы?
– Нет, никаких документов нет.
– Тогда, возможно, это копия?
– Копия? – заворчала леди Шерборн. – Конечно, это оригинал. Наша семья покупала только в лучших галереях по всему миру.
– Извините.
– Ах вот он где. – Из ящика стола она вытащила поводок.
– Что вы еще знаете о картине?
– Нам пора.
Астрид преградила ей путь.
– Только пара деталей. Тогда я смогу дальше работать над выставкой, и в главном здании будет полно гостей, все будут восхищаться вашим портретом… ваша светлость.
Астрид подумала, не хватила ли она со светлостью через край. Но леди Шерборн приняла все за чистую монету.
– В нашей семье картина уже давно. Ее выбрал дедушка, он был известный коллекционер. Вроде бы она есть где-то на фотографии.
Она подошла к каминной полке и осмотрела стоящие там позолоченные рамки. Их было столько, что они перекрывали друг друга. Аккуратно высвободила одну.
– Вот она. – Леди Шерборн поставила фотографию на стол. – Это мой дедушка. Здесь ему лет пятьдесят.
Астрид изучала черно-белый снимок. На нее смотрел мужчина с надутой грудью и чрезвычайно сердитым лицом. На стене за его спиной висели картины, среди которых был и Констебл. Даже на черно-белой фотографии можно было различить скалы над морем.
– Боюсь, это все, что есть, – сказала леди Шерборн.
– Вполне достаточно. Спасибо вам.
– Браво. Теперь проводите себя к выходу.
– Конечно. – Астрид направилась к двери. Позади клацнул пристегиваемый поводок, послышалось «Идем, песик», затем негромкий протестующий лай – Бизер неохотно поднимался с нагретого коврика.
Астрид взглянула на телефон проверить, какой сегодня день недели. Пятница. Такое случилось впервые. В Лондоне она ни разу не теряла счет дням. Неделя была полностью распланирована: встречи, обеды, тренировки в зале. Тренажеры – вот о них она не жалела. Если вдуматься, зачем только тратить на них столько времени, загоняя себя до безумия, да еще и за деньги? Когда можно было, как сейчас, прокатиться на велосипеде или просто прогуляться вдоль реки? Саймон приглядывал и за ее тренировками.
– Помнишь, как ты хорошо выглядела на свадебных фото? – говорил он. – Ты же хочешь такой и остаться, а?
Никаких больше тренажеров. Только прогулки и велосипед. Кроме того, по словам Кэт, на спортзал здесь похож разве что класс зумбы – в церкви по вторникам. И, типа, лучше туда не ходить – викарий уж слишком всех мучил.
Перед тем как вернуться на лодку, Астрид решила заглянуть в комнату волонтеров. По пути она размышляла о фотографии с картиной. Почти наверняка леди Шерборн права – вряд ли ее семья купила бы подделку. Значит, с оригинала написали точную копию. Но когда именно?
В волонтерской никого не оказалось. Банка с печеньем нетронута, электрический чайник выключен. И это без десяти два. Удивительно.
Из лежащей на буфете рации послышался тихий звук переговоров. Девушка взяла ее и нажала кнопку сборки.
– Алло, это Астрид, я в волонтерской. Есть кто на связи?
Было слышно, как Дениз где-то завершает разговор. Щелчок.
– Это Дениз, мы все на лужайке перед домом. Приходите к нам. Прием.
«Невозможно, чтобы сады могли стать еще прекраснее, чем сейчас», – подумала Астрид, выйдя из особняка. Побеги, листва, толстые бутоны заполонили клумбы. Всевозможные оттенки в неистовой гонке роста. Розовато-лиловые и оранжевые розы цеплялись за шпалеры. Куст из белых цветов с желтыми сердцевинами раскинулся на кирпичной кладке. Впереди на посыпанной гравием дорожке остановилась пожилая пара: они изучили таблички перед цветами, а затем украдкой отщипнули и спрятали в сумку один побег.
На главной лужайке обнаружилось нечто похожее на старомодный скаутский лагерь. Шесть сливочного цвета палаток – по три с каждой стороны. Они были сделаны как вигвамы: широкий круг в основании, на макушке короной деревянные шесты. Из откидного входа ближайшей палатки вышла Дениз и заторопилась к Астрид. На волонтере был привычный наряд кухарки, в руке планшет для бумаг.
– Ну как вам?
– Замечательно. Завтра военная реконструкция?
– Верно. – Она обвела рукой пространство. – Перед собой вы видите ту же сцену, что встречала сторонников Кромвеля на их долгом марше к Лондону. Следуйте за мной. – Она пошла вдоль палаток. – Я займу вот эту и буду показывать, как выпекали хлеб. Крессида в конце концов сдалась и разрешила мне использовать настоящие продукты, потому что палатка считается наружным пространством.
– Прекрасные новости!
– Так и есть. Я покажу вам, как именно люди пекли хлеб, – ее голос стал как бы нереальным, – в те стародавние времена.
В следующей палатке Дениз подняла откидной полог и закрепила его застежкой. Внутри, рядом с квадратной деревянной рамой, на которой был натянут кусок ткани, сидела Маргарет. На полу валялись мотки шерсти и стеклянные банки с голубым и пурпурным красителем.
– Давай же, сволочь, – ворчала она, пытаясь вставить в ткань веретено.
– О, Ма-ар-гар-рет, – сказала Дениз, – а что за красоту ты нонче будешь ткать?
Маргарет сердито посмотрела на нее поверх рамы.
– Дениз, угомонись.
Та отстегнула полог и дала ему упасть.
– Пойдем дальше, Астрид. Маргарет тут несколько занята.
Следующая палатка была больше остальных. Ее поставили у края лужайки, которая отсюда резко спускалась вниз, футов на восемь, к открытому полю. Стоящий внутри длинный стол заполняло оружие: арбалеты, мечи, пики. На торец стола опирался Гарольд. Он обернулся поздороваться.
– Астрид, Дениз! Добро пожаловать в оружейную палатку. Ну как вам?
Астрид осмотрелась. В глубине вешалка с одеждой – все, что может надеть солдат в бою. Задняя стена занята полковыми флагами.
– Впечатляет.
Дениз осторожно взяла палку с присоединенной к ней короткой цепочкой. На конце был утыканный шипами шар.
– Гарольд, этой штукой можно и убить.
– Не волнуйся, это все копии. И конечно же я буду за всем присматривать на случай детишек с шаловливыми ручками.
Дениз провела пальцем по лезвию меча.
– Все в порядке, достаточно тупое. Придется вписать это в оценку рисков для Крессиды.
– Будь добра, Дениз. – Гарольд повернулся к Астрид. – Надеюсь, вы сможете завтра прийти.
– Собиралась.
– Отлично. Я договорился с несколькими парнями из общества реконструкторов в Пуле. Они будут демонстрировать рукопашный бой каждый час, начиная с десяти утра.
– Не беспокойтесь, я приду.
– Прекрасно. Да… сейчас покажу еще кое-что. – Гарольд отошел к вешалке и вернулся с тяжелой рубашкой с короткими рукавами. Он расчистил место на столе и разложил ее. – А вот в чем я специалист – это кольчуга.
Астрид провела по рубашке рукой. Ее составляли тысячи маленьких металлических колец.
– Какая искусная работа, отлично сделано!
– Спасибо, Астрид, – просиял Гарольд. – Все звенья я выковал из проволоки толщиной в шесть сотых дюйма. И все заклепки.
– Ого, сколько же это заняло?
– Примерно девять месяцев. – Он поднял кольчугу. – Под эту тунику надевают стеганый дублет. Вместе они остановят любую стрелу из применявшихся в семнадцатом веке.
– Вы, оба, – Дениз стояла в проеме, – только посмотрите на это.
Они выстроились перед палаткой. На лужайку сдавал задом белый фургон. Сбоку крупными стилизованными под воздушные шарики буквами было выведено «Борнмутские надувные товары». Из кабины выпрыгнул голый по пояс лысый мужчина. Дениз шумно выдохнула.
– Невероятно.
– Невероятно, – эхом откликнулся Гарольд.
– Простите, а что это мы видим? – уточнила Астрид.
– Это надувной замок, Астрид.
– Ах да.
Мужчина улыбнулся и помахал им. Дениз и Гарольд демонстративно скрестили руки на груди. К ним торопилась Маргарет – Астрид раньше не видела, чтобы она так быстро двигалась. Маргарет встала рядом и сердито посмотрела на фургон.
– Возмутительно, – прошипела она.
– Знаю, – пробормотала Дениз. – Как называется эта штука, Крессида вечно говорит, что она нужна?
– Наследие, – подсказал Гарольд.
– Точно, – хмыкнула Дениз. – И она заказала надувной замок! После всех наших усилий создать исторически точную обстановку.
– Знаете, как я сделала голубую краску для шерсти? – спросила Маргарет.
Все покачали головой.
– Смешала индиго со своей мочой. И, думаете, я три недели писала в ведро ради того, чтобы Фонд заработал пару фунтов на надувном замке?
– Ох, Маргарет. – Дениз прикрыла рот рукавом. – Стоит вписать это в формы безопасности и охраны здоровья.
Маргарет сжала трость.
– Сейчас я скажу все, что думаю.
– Маргарет, не надо, не вмешивайся. – Гарольд положил ей руку на плечо.
– Ладно. Но это еще не конец, попомните мои слова. – Она повернулась и зашагала к своей палатке.
– Пожалуй, мне пора, – неловко сказала Астрид.
– Да, хорошо. – Гарольд по-прежнему смотрел вперед. – Увидимся завтра.
Женщина на почте пообещала Астрид, что уже завтра посылка с образцом лака дойдет до Национальной галереи.
– Мы же почта, нам все по плечу, – сказала она с уверенностью лучших мотивационных спикеров.
Астрид немного волновалась, что ставит Мураки в неловкое положение, но он сам настойчиво предлагал помочь. Уже через пару дней она точно узнает, подделана ли картина. И если это так, она столкнулась с весьма злодейским заговором. Появилось слишком много вопросов, ответы на которые она сама найти не могла. Харпер сбросил ее со счетов как «заскучавшую статусную жену» – ей до сих пор было неприятно, – но она даст ему последний шанс.
Она раздобыла новую информацию для обмена: Констебла подделали. Quid pro quo. Она расскажет про подделку и про мел, а сержант в ответ поделится тем, что знает. Не сможет не поделиться. Уже пять часов, если не тянуть, она застанет его на работе и выяснит, что ему известно. Если хоть что-то известно.
Полицейский участок Пула сильно походил на библиотеку в Хэнбери: приземистое здание из пеноблоков, построенное в пятидесятых. В вестибюле так же висели плакаты. Среди них была схема организации соседских дозоров, таблица из снимков анфас разыскиваемых преступников, предупреждение, что летом не нужно запирать собак в машинах.
Астрид рассматривала плакат, на котором мужчина в балаклаве всаживал лом в автомобильное стекло. Подпись гласила: «Не оставляйте в автомобиле ценные вещи». Неужели преступники вправду носили шерстяные балаклавы? Может, это добрый самаритянин прервал лыжную прогулку, чтобы спасти изнывающего от зноя пса? Вряд ли, но ничего нельзя исключить. Так в эти дни работал мозг Астрид. Она думала как сыщик.
– Вы что-то хотели? – Из передней части комнаты отдался эхом низкий голос. За стойкой, отделявшей заднюю треть комнаты, стоял полицейский. Лысый, с массивной, как глыба, головой. Розовая шея выпирала из воротника, словно верхушка маффина.
Астрид подошла.
– Я ищу сержанта Харпера.
Услышав имя, он хмыкнул.
– Харпа? Уверены?
– Да, сержанта Харпера.
Он снова хмыкнул и неторопливо прошел к двери, ведущей в просторный офис. Девушка заметила несколько пустых столов с компьютерами.
– Эй, Харп, – прокричал лысый внутрь, – тебе сегодня повезло. С тобой желает поговорить дама.
Спустя минуту в двери появился Харпер и кивнул Астрид. Первый полицейский отступил назад и смотрел, как тот выходит из-за стойки вперед.
– Вот он, инспектор Лопух.
Харпер завел Астрид за стойку.
– Здесь будет потише. – Он указал на стулья рядом с автоматом для напитков. – Не обращайте внимания на коллегу, рабочие подколки.
– Ладно, – сказала Астрид. – Вы, наверное, удивляетесь, зачем я пришла.
– Не особенно. Вы же по делу «Английского фонда»?
– Да, и у меня есть важная информация. – Она замолчала, давая ему шанс вставить слово. Но он лишь покачал головой. – И я думала, что мы, ну, можем обменяться данными. Вы мне, я…
– Я же говорил, – перебил он, – я записал ваше заявление – больше от вас ничего не нужно.
– Сержант Харпер, – настойчиво продолжила она, – позвольте напомнить, что убийца еще на свободе и снова может нанести удар.
– Нанести удар? – сказал он голосом, пронзительным не то от раздражения, не то от неприятного впечатления от Астрид – ей было трудно определить. – Миссис Киснер, это не телевизионное шоу. Я тщательно расследую это дело, и о результатах вы узнаете одновременно с общественностью.
Она придвинула стул к нему ближе, смяв квадрат ковролина.
– Ладно, я все равно вам расскажу. Потому что это крупный прорыв.
– В самом деле?
– Да. Я обнаружила, что в Шерборн-холле подделана очень ценная картина.
Появился проблеск интереса.
– Подделка? Вы уверены?
Астрид заколебалась.
– Пока не полностью. Но я ожидаю доказательств со дня на день.
Сержант вздохнул.
– Что ж, когда будете уверены, дайте знать.
Харпер собирался встать, но другой полицейский направился к стоящему рядом с ними автомату и стал возиться с кнопками, явно стараясь включиться в разговор. Харпер уперся взглядом в коллегу.
– Я возьму куриный суп, – сказал лысый полицейский, нарочито выделив «п» в слове «суп». Он взглянул на Астрид: – Не хотите? Супа.
– Не дай бог. Кто ж ест суп из автомата?
– Какая бойкая, – пробормотал он вполголоса и стал забрасывать мелочь в щель монетоприемника.
Пока они ждали, когда любитель супа уйдет, Астрид осознала, насколько Харпер его моложе. Пожалуй, чуть старше двадцати, полицейскую подготовку прошел совсем недавно.
– Давайте дальше, не обращайте на меня внимания, – сказал лысый полицейский, подмигивая Астрид.
Она повернулась к Харперу.
– Потом еще белые отметки на рукаве Девайна. Вы же их видели?
– Конечно. Как-то вы раньше не упоминали, что обследовали тело.
– Вылетело из головы.
Автомат задребезжал, и из него выскочил пластиковый стаканчик. Потом зашипел пар, распространяя слабый куриный запах.
– Я сама проверила, и это оказался мел.
– Точно, мел. Полностью согласен, – горячо добавил Харпер, поглядывая на коллегу. – Ровно это сказали мои криминалисты.
Полицейский постарше расхохотался.
– Мои криминалисты! – Он взял стаканчик с супом. – Ну ты насмешил. – И ушел назад к стойке.
– Говорил же, рабочие подколки, – сказал Харпер. Но она видела, что насмешка его ранила. Уши его сильно покраснели. Он закрыл блокнот и встал. – Спасибо, что пришли. Дайте знать, если будут новости.
– Хорошо, – ответила она.
Так вот оно что. Харпер не пытался скрыть улики ради важной персоны. И он не некомпетентный. Просто младший полицейский с работой не по силам. На него свалилось важное дело, но для его расследования не хватало полномочий. А если Харпер не может разобраться, придется ей. Только она может поймать убийцу. Она вышла из участка. В телесериале в этот момент ее бы окликнул толстый шеф полиции. А потом сказал, что хоть она и реставратор, из нее бы вышел «чертовски хороший сыщик». Чертовски верно, вышел бы.
Кэт откинулась в складном кресле, стоящем на корме, выпила до дна тонкую голубовато-серебряную банку энергетика, смяла ее в кулаке и понимающе кивнула.
– Астрид, я же тебе говорила – в «Английском фонде» все насквозь гнилое.
Та отхлебнула кофе.
– Кэт, прежде чем мы обсудим твои мысли по поводу случившегося, можно задать один вопрос?
– Что угодно.
– Ты веришь, что люди были на Луне?
Кэт наклонилась и пошарила в белом пластиковом пакете, стоявшем у ног.
– Не могу поверить, что ты об этом спрашиваешь.
– Ну так что?
– Конечно нет, ты же видела фотографии американского флага. Он развевается, а всем известно, что на Луне нет ветра.
– А Элвис жив?
– Скорее всего. – Кэт достала маффин в полиэтиленовой упаковке и протянула ей.
– Спасибо. – Астрид взяла маффин. – Послушай, Кэт, я что хочу сказать – давай сейчас не отвлекаться на заговоры, сосредоточимся на фактах. Ладно?
– Ладно.
Астрид развернула маффин и осторожно откусила бочок. Закрыла глаза от наслаждения.
– М-м-м, это потрясающе.
– Банан с ириской, – сказала Кэт. – Я их таскаю из кафе. Входят в топ-пять списка вкусняшек Кэт Бейсин.
– Отличный выбор. – Астрид уничтожила остаток маффина в пару укусов. – Итак, что нам известно? Всего за несколько дней во владениях «Английского фонда» произошли два убийства: одного человека столкнули вниз, и он умер, другого отравили. Сразу после этого в Шерборн-холле обнаружилась подделка дорогой картины. – Астрид аккуратно сложила упаковку и положила на палубу рядом с собой. – В Фонде не случается ничего плохого, так ведь, Кэт?
– Поэтому люди туда и идут.
– Значит, эти три необычных случая должны быть связаны.
– Несомненно. Учти, Девайн занимался антиквариатом. Наверняка он имел отношение к поддельной картине.
– Да, связь просто бросается в глаза. Но магазин его был явно на грани банкротства. Если он заработал на подделке, то хорошо скрыл свою прибыль.
Кэт потянулась к сумке за следующим энергетиком.
– Кэт, тебе точно можно еще? Туда кладут всякие вредные штуки.
– Этот последний. Помогает мне думать. – Она постучала по лбу, потом открыла кольцо на банке.
– Ладно. Давай пройдемся по подозреваемым. Что нам нужно? – Астрид посмотрела вниз на свою сумочку.
– Сверимся с One-D?
– Точно. – Астрид потянулась к сумочке, достала блокнот One Direction и быстро пролистала до страницы откуда-то из середины. Сверху страницы стояло «Мотив, Возможность, Способ», а ниже была таблица из «подозреваемых». – Итак. – Она постучала пальцем по странице. – Крессида, мой босс?
– Виновна, – прокричала Кэт. – Замешана по уши.
– Кэт! Ты же ее никогда не видела.
– Хорошо-хорошо, – сконфуженно сказала та.
– Волонтеры делают из нее монстра, но мне кажется, что она славная. Слегка одержима маркетингом – ну так это ее работа. И про живопись она не знает абсолютно ничего.
– Это точно?
– Да, считает Холмса каким-то Констеблем[46], – рассмеялась Астрид.
– Похоже, это шутка про искусство.
– Ага, и очень удачная. – Астрид стряхнула с брюк крошки от маффина. – Теперь обсудим волонтеров.
– Повтори, это кто?
– Ну, есть Дениз. За тридцать, бодренькая, двое других ее не выносят. Она не любит Крессиду, поскольку та ввела кучу новых правил по безопасности и охране здоровья. И теперь ей нельзя проводить кулинарные мастер-классы. Потом Гарольд – бывший военный, может нуждаться в деньгах. И Маргарет – старше всех, подвержена вспышкам гнева. Эти двое тоже недолюбливают Крессиду. Но вот в чем дело – они все не кажутся злодеями, способными на крупный подлог и убийство.
– Может, они притворяются? Чтобы вызнать, как ты продвинулась в расследовании.
Астрид достала ручку и рядом со списком волонтеров сделала пометку – держать врагов поближе. Ей хотелось вычеркивать имена из списка, сужать круг подозреваемых. Но пока не хватало оснований.
– Что насчет Харпера? – спросила Кэт.
– Ничего, он просто младший полицейский.
– Коп-новичок. Давай говорить как профи, Астрид.
– Давай. Ну да, он новичок. Я сейчас ездила к нему в участок, и там над ним все смеются. Если честно, было его очень жаль. – Астрид ткнула пальцем в уголок блокнота. – Кстати, на секунду, забавный факт про One Direction: у Луи в правом ухе все время шумит из-за орущих фанатов.
– Знаю такое.
– Молодец. Дальше, что с леди Шерборн?
– Виновна.
– От нее мурашки по коже. И в доме полно оружия. Но как бы она узнала, как отравить Эрика грибами?
– А ты уверена, что его отравили?
– Абсолютно. – Астрид наклонилась к сумке, достала записку и протянула Кэт. – И вот про это не забывай. Кто-то что-то знал, но в тот день не появился. Или появился, но в последний момент передумал.
Кэт покрутила записку в руке.
– Видела кого-нибудь на парковке? Ну или в лесу?
– Нет… разве что большую яхту в заливе за Арне. А на пляже стояла шлюпка, наверное, с нее. Она называлась… называлась… – Она ударила кулаком в ладонь. – Есть! На борту было написано «Морской бриз».
– «Морской бриз»? – Кэт покачала головой. – Не слыхала. Что могу сказать, все модные яхты швартуются на пристани в Сандбэнкс.
– Это куда ходит цепной паром?
– Да, «Королевский клуб моторных яхт». Очень понтовый. Стоит как-нибудь проверить.
– Неплохая мысль. Попробую вечером там поразнюхивать.
– Я бы с тобой поехала, но у меня смена в «Снастях». Долли поехала на остров Уайт навестить сестру.
– У Долли есть сестра?
– Ага, и она еще грубее Долли.
– Вот это да, куда уж больше! – Астрид встала. – Пойду еще за кофе, хочешь что-нибудь?
– Нет, не нужно.
Астрид спустилась в каюту и быстро сделала кофе – насыпала из банки растворимые гранулы, молока не надо, просто и приятно. Когда она вернулась на корму, Кэт смотрела на устье.
– Здесь вокруг чертовски красиво, правда?
Кэт такая жизнерадостная. Если подумать, Джина ни разу не сказала что-то хорошее. Ни о вещах, ни о людях. Астрид раньше не замечала, но ведь у Джины скверный характер. Это же очевидно, ведь она сбежала с мужем лучшей подруги. Саймон не отвечает на сообщение… Сколько уже? Четыре дня. Это плохо. Но то, что Джина ни разу не дала о себе знать… Это совсем уж бессердечно.
– Астрид, что с тобой?
– Все нормально. – Та выдавила улыбку и чокнулась жестяной кружкой с банкой Кэт. – Ну давай.
– Ну, чтобы всё!
Они сидели в тишине и наслаждались видом. В конце концов Астрид заговорила:
– Знаешь, муж от меня ушел.
– Знаю, – сказала Кэт, не отводя взгляд от реки. – Поняла еще, когда мы только встретились.
– Поэтому ты так добра со мной?
Кэт повернулась. Ее рот растянулся в улыбке.
– Разве что поначалу. Но потом я поближе с тобой познакомилась. Ты потрясающая, даже когда сама того не видишь.
– И ты, Кэт.
– О-о-о. Спасибо, подруга. – Она игриво ущипнула Астрид за плечо. – Знаешь, кто бы ни был твой муж, он просто лопух, что тебя бросил.
– Там все немного сложнее. Но спасибо. – Она хлопнула в ладоши. – Слушай, не хочешь сходить на эту военную реконструкцию завтра в Шерборн-холле? Я могу привести гостя.
– Ну давай. Мужики выбивают душу друг из дружки – что тут может не понравиться?
Послышался шум подвесного мотора, и из-за поворота реки возникла серая надувная лодка. Кэт выпрямилась и смахнула крошки со свитера.
– Держись, Астрид. Прими оживленный вид.
Астрид всмотрелась вдаль. На задней скамье лодки сидел Кобб, держа руку на руле.
– День добрый, моряк! – закричала Кэт.
Тот прикоснулся к козырьку кепки. Лодка все так же рассекала волны в сторону мастерской.
– Правда, Астрид, непременно повидай его и обговори починку лодки.
Астрид заерзала на стуле.
– На самом деле он уже согласился.
– Ах так?
– И мы выходили в море проверить, как она.
– Ух ты, я-то думала, что он, как ты выразилась, болван. – Кэт округлила рот в деланом удивлении.
– Что тут сказать. Может, он не так уж и плох.
Астрид шла к выходу с парковки вдоль выстроившихся в ряд модных автомобилей: новейшие «ягуары», спортивные машины с открытым верхом, затонированные в цвет черные «ренджроверы». Кризис среднего возраста здесь бросался в глаза, и это еще она не дошла до яхт.
Она оставила слева лодочную мастерскую, огромную, как самолетный ангар, и прошла через арку, над которой нависал сине-белый герб. По его краям вокруг сплетенных якоря и вымпела вилась надпись «Королевский клуб моторных яхт». Впервые за неделю Астрид нарядилась: платье-футляр сливочного цвета от Тьерри Мюглера. Ощущение, словно она идет собеседоваться на нежеланную работу. Проведя рукой по волосам, она нащупала косички, которые ей сделала Кэт. Совсем про них забыла. Затем Астрид опустила солнечные очки и уверенным шагом прошла через арку.
Пристань окружал широкий деревянный променад. Вдоль него бортами к берегу стояли белоснежные сияющие яхты. Астрид шагала, стараясь не попасть каблуком в зазор между досками. Не то чтобы кто-то за ней наблюдал – все яхты казались пустыми. Они безмолвно смотрели в собственные отражения.
Дальше от берега цвет воды резко менялся на бирюзовый – больше глубина, сильнее течение. Там стояли на якоре лодки поменьше и понеряшливее. Покачивались на швартовых канатах, кивая большим яхтам.
На полпути вглубь пристани Астрид приметила яхту, которую видела тогда около Арне. К мачте все так же был привязан красный парусный чехол. Яхта была огромная – раза в три больше ее собственной лодки. Все белое, хромированное, новенькое. Палуба недавно отлакирована. На носу большими позолоченными буквами сияло название «Морской бриз» – то же, что и на закрепленной у борта шлюпке.
С релинга свисала небольшая табличка «Продается» с номером телефона. Астрид полезла в сумочку за блокнотом. Подняв голову, она увидела молодого человека, который смотрел на нее с палубы. У него были длинные выгоревшие волосы, синяя спецодежда и невысокие резиновые сапоги желтого цвета.
– Вы что-то хотели, мэм?
– Ничего, я только записываю номер. Яхта все еще продается?
Он кивнул.
– Да, владелец сейчас на веранде. Можете с ним поговорить.
– На веранде?
Он показал на стоящее чуть в стороне от берега здание.
– Клубная веранда. Спросите Стиви Грешингэма.
«КОРОЛЕВСКИЙ КЛУБ МОТОРНЫХ ЯХТ» – огромные белые буквы на синем клубном здании. Шести футов высотой, протянувшиеся на сотню футов над раздвижными окнами верхнего этажа. По-видимому, достаточно большие, чтобы их было видно издалека, если вы прибываете со стороны воды. Или чтобы напомнить всем в радиусе трех миль, что это за место. Если бы здания говорили, это бы орало сиреной на весь залив.
Веранда наверху размером с теннисный корт была заставлена столиками и скамейками. Там было всего человек десять, в основном пары среднего возраста, с обязательным серебряным ведерком для вина посередине стола. В ближнем к воде углу сидел человек в ярко-розовой рубашке поло и обтягивающих белых шортах. Он уткнулся в газету.
Она подошла, но даже когда ее тень упала на газету, он не отвлекся. Водя пальцем по строчкам, он читал последнюю страницу. На левой руке сверкали золотые перстни-печатки.
– Стиви Грешингэм?
Он повернулся к ней и утомленно вздохнул. Розоватое лицо, веки, нависающие на глаза, прячущиеся в тени от седой челки.
– Ладно, доставайте телефон.
– Простите?
– Покончим с этим. – Он встал и прислонился к стеклянному ограждению, рубашка натянулась поверх округлого живота. – Становитесь сюда, – сказал он, похлопав по перилам рядом с собой. Астрид осталась на месте. – Ну же. – Он протянул вбок руку. – Не стесняйтесь.
– Что?
Он был сбит с толку.
– Вы селфи хотите или нет?
– С чего бы это?
Он наклонил голову вбок.
– Вы же знаете, кто я?
Астрид покачала головой.
– Стиви Грешингэм. Саутгемптон. «Чайки»[47]… – продолжал он, надеясь, что одно из слов всколыхнет ее воспоминания. – Отчеты о матчах. Менеджер Англии?
– Вы управляли Англией? Кажется, это бы я запомнила.
– Футбол… менеджер английской футбольной команды.
Он снова сел. Перед ним стоял наполовину заполненный янтарной жидкостью высокий пивной стакан. Стиви без труда опустошил его одним глотком. Астрид заметила, что костяшки пальцев у него грубые и все в шрамах.
– Вы правда ничего не знаете о футболе? – недоверчиво спросил он.
– Не знаю. Ни разу не смотрела.
– Почему нет?
– Не понимаю, чем он привлекает. Толпа мужчин с чересчур высокой зарплатой гоняется за мячом. В чем смысл?
Он посмотрел поверх нее в сторону официантки, стоящей у дверей клуба.
– Тогда зачем вы здесь? – Он поднял стакан и потряс им – официантка кивнула и вошла внутрь. Астрид заметила, что на внутренней стороне предплечья у него была полустертая татуировка. Просто герб – наверное, футбольного клуба. Слова снизу так расплылись, что стали нечитаемыми.
– Из-за вашей яхты… думаю, не купить ли ее.
– Тогда садитесь. – Он указал на скамью напротив. Астрид поставила сумочку и уселась. – Что вас интересует?
– Для начала, почему продаете?
– Честно говоря, не особо ходил под парусами. Все это снаряжение просто лежит без дела – канаты и прочее.
– Логично.
– Поэтому мы берем моторную яхту, думаю, что «Сансикер»[48]. Моя хозяйка хочет побольше места внизу, чтобы принимать гостей. И Джеймс останется с нами.
– Джеймс?
– Парень, который смотрит за яхтой. Он делает абсолютно все – просто отдает мне ключи, и мы отправляемся. У вас тоже яхта?
– Да, жилая лодка, «Хиллъярд», девятитонник.
– Мне ничего не говорит, – пожал он плечами.
– Я стою у Арне. Знаете где это? – Она внимательно на него смотрела.
– Примерно. – Он сложил газету и показал ей куда-то в залив. Перед ними был остров Браунси, впереди него – лагуна, где наблюдают за птицами. – Через вон тот пролив, возле того небольшого зеленого острова вдалеке, да?
– Все верно. Вы там бывали?
– Да, – безучастно ответил он. – Ходил туда несколько дней назад.
– Понятно. Просто так? – Она сняла солнечные очки и снова пристально посмотрела ему в лицо. Вдруг оно дрогнет, он выдаст себя.
– Просто развеяться. Только там можно найти хоть немного спокойствия. Понимаете, я здесь знаменитость и не могу свободно пойти погулять. – Он хмыкнул и покачал головой. – Вы правда ни разу не смотрели футбол?
– Сложно поверить, но так и есть.
Пришла официантка. На ней была синяя юбка в цвет эмблемы клуба и накрахмаленная белоснежная блузка. Она сняла стакан пива с круглого подноса и поставила на стол.
– Пожалуйста, Стиви.
– Спасибо, дорогуша.
Она забрала пустой стакан.
– Погоди. – Он покрутил пальцами перед Астрид. – Хотите тоже?
– Нет, спасибо.
Он втянул пену сверху стакана и похлопал себя по животу.
– Великолепно. Итак, если футбол вам не нравится, то что же нравится?
– Много всего. Вкусная еда. Физкультура. А моя настоящая страсть – изящные искусства.
– Ага, искусство? Моя хозяйка его обожает. Она сколотила состояние на перепродаже.
– А что именно?
– Современные штуки. Как его фамилия? Парень, который маринует акул.
– Дэмьен Хёрст.
– Он самый. Купила парочку его крутящихся картин. Честно говоря, я и сам не хуже нарисую. Но она заработала на них кучу денег. И так же вышло с американцем, который делает надувные игрушки из стали. Джефф… – Он щелкнул пальцами, пытаясь вспомнить фамилию.
– Кунс?
– Да, наверное. Они выглядят как настоящие, но на самом деле тяжеленные. Когда племянники приезжали погостить, вечно пытались спихнуть ее в бассейн.
– Что это было? Собака? Дельфин?
– Лобстер. Через год жена его продала и сорвала куш.
Астрид села на свои руки. Она чувствовала, как в висках стучит кровь.
– И она покупает их только из-за денег?
– Конечно. Ей они тоже не особо нравятся. Но они всегда приносят прибыль. Лобстером мы оплатили ипотеку за дом. – Он ткнул большим пальцем в сторону ряда домов вдоль воды.
– А изобразительным искусством она занимается?
– Изобразительным?
– Старые мастера. Портреты, пейзажи, английские классики.
– Нет, она говорит, на этом рынке сложнее заработать. Ладно. – Он сложил газету. – Теперь я расскажу вам о яхте.
Астрид сняла очки и положила их на стол.
– Да, давайте про яхту.
– Так, ей семь лет… вроде бы. Шесть кают. Прекрасная отделка. Двигатель просто мечта. Я рассчитываю где-то на полмиллиона. – Теперь он внимательно ее рассматривал.
Она даже не вздрогнула.
– Полмиллиона? Звучит приемлемо. Стоянка включена?
– Здесь заплачено за десять месяцев и членство в клубе. У меня есть пристань там у дома, но Джеймсу проще приглядывать за ней здесь.
– Ясно. На выходных пойдете на ней?
– Нет, я уеду. Полуфинал Лиги чемпионов с «Барселоной».
– В самом деле?
К ним приближалась парочка. Они не спускали глаз со Стиви и подталкивали друг друга локтем, каждый держал телефон. Астрид встала.
– Спасибо, что уделили время, – сказала она.
– Не стоит благодарности. Но знайте, – он притянул ее за локоть и зашептал, – если вам не нужна яхта, я буду очень недоволен. – Медленное рычание с трудом превращалось в членораздельные слова. – Что я не терплю, так это журналистов, сующих нос в мою личную жизнь. Ясно?
Астрид отстранилась, и на его лице появилась невинная улыбка.
– Я не журналистка.
– Тогда нет проблем. – Он помахал парочке. – Фанаты, что поделаешь.
– Да, что поделаешь.
Она смотрела, как он встает спиной к ограждению и раскрывает руки. По обе стороны втиснулась парочка. Они что-то пробормотали Астрид, когда она уходила, видимо, просили их сфотографировать втроем. Но задерживаться она не собиралась.
Кэт отодвинула пассажирское кресло назад до упора – голые ступни лежали на бардачке, пальцы с лиловыми ногтями упирались в лобовое стекло. Часы на приборной панели показывали только начало десятого.
– Думаешь, он лжет?
Астрид крепче взялась за руль, плавно ведя «мини» через поворот.
– Не знаю, Кэт. Звучит подозрительно – он говорит, что просто хотел спокойно погулять по Арне, отдохнуть от фанатов. С другой стороны, когда к нему подходили за селфи, он выглядел очень довольным.
– Такие они, звезды.
– А в конце он стал мне угрожать. Обвинил в том, что я журналист.
– Ну, пресса его не очень-то жалует. – Кэт раскрыла бардачок и покопалась в глубине. – У тебя случайно нет там ничего вкусненького?
– Нет, прости. Не волнуйся, вскоре добудем чего-нибудь в Шерборн-холле. Пресса не жаловала – что ты имеешь в виду?
Кэт захлопнула бардачок.
– Прошлое у него немного темное. В молодости сидел в тюрьме за мошенничество – не выносит, когда это вспоминают в газетах. Пару раз дрался с журналистами.
– Ого, вот видишь. – Астрид забарабанила пальцами по рулю. – Бывший преступник. Склонен к насилию. Жена торгует искусством. Может, сорвалась сделка с поддельным Констеблом, и он решил отомстить?
– Не-а.
– Почему?
– Ну, понимаешь… – Кэт нажала на кнопку на двери и держала, пока окно не открылось наполовину. Подуло свежестью, и она опустила веки. – Это же Стиви Грешингэм.
– И что?
– Этот парень – легенда.
– Может быть, но он все равно попадает в список подозреваемых.
– Ладно. Надеюсь, это не он. – Кэт заложила руки за голову. – Лучшего менеджера «Чайкам» не найти.
От главного входа к ним спешила Эмили. Она немедленно вручила им гостевой билет для Кэт.
– Я взяла на себя смелость и оставила вам места на первое представление.
– Спасибо, Эмили, очень приятно, – сказала Астрид.
– Они в первом ряду, так что вы и ваша… – она оглядела Кэт, которая была одета в выцветший джинсовый комбинезон с нарисованными фломастером цветами, – гостья будете сидеть впереди.
– Класс. – Кэт завела большие пальцы за лямки комбинезона. – Первый ряд – всё на высшем уровне.
– Наслаждайтесь. – Эмили убежала.
На лужайке перед особняком уже собралось не меньше сотни людей. Перед каждой демонстрационной палаткой стояла небольшая очередь. А перед надувным замком – очень длинная и сплошь из детей. Замок был огромный, ярко-желтый, по углам башенки, колеблющиеся на ветру. На одной из них была грубо нарисованная картина, изображавшая рыцаря, смотрящего вверх на высовывающуюся из окошка женщину с длинными волосами.
Посередине прыгали с десяток детей, отскакивая от стен. Половина плакали. Чья-то мама сняла обувь и ползала на четвереньках, пытаясь достать свое чадо. Под ее весом центр замка просел, и на нее скатилось несколько малышей. Маленький мальчик въехал ей в голову.
– Послушай, – сказала Кэт, – я пойду поразнюхиваю в леднике.
– Зачем?
– Ну, место преступления, все такое. Может, ты не заметила улику.
– Хорошо, он в лесу. – Астрид показала на арку в изгороди. – Только быстро, а то пропустишь представление.
Она смотрела, как Кэт уходит. Когда та исчезла в проеме, с другой стороны лужайки появилась леди Шерборн. Она шагала, отгоняя посетителей тростью. Астрид собиралась подойти и поздороваться, когда путь ей преградила Дениз.
– Это так ужасно, да? – Ее взгляд был прикован к надувному замку. – Здоровенное страшилище.
– Да, очень вульгарно. Но детям вроде как нравится.
– Пожалуй… Теперь пойдемте со мной. – Дениз направилась к первой палатке. Перед ней стоял стол, на котором лежало с десяток круглых темно-коричневых буханок с завитком из муки на макушке. Некоторые были сверху надрезаны крестом, и казалось, что они сейчас лопнут.
– Да вы времени зря не теряли, – сказала Астрид, надеясь, что ей не предложат попробовать.
– Я их пекла все утро в настоящей глиняной печи семнадцатого века. – Дениз показала на сводчатое сооружение внутри палатки, в глубине которого алели догорающие угли.
Пара с двумя детьми, чьи носы едва поднимались над столом, подошла поближе. Дениз вручила ребенку одну буханку, и тот с трудом ее удержал. Он опустил буханку обратно на стол, послышался глухой стук.
– Это французский рецепт – хлеб без замеса[49], – сказала Дениз. – Им можно накормить целую армию в походе.
– А еще им можно стрелять из пушек, – предложила Астрид.
Дениз неприветливо посмотрела на нее.
– Простите, Дениз, продолжайте, пожалуйста.
– В общем, в те давние времена, – Дениз обращалась к родителям, – не было сухих дрожжей. Что же тогда делали? – Почти без паузы Дениз стала отвечать на свой вопрос: – Я вам скажу. Использовали пивные дрожжи, которые являются побочным продуктом при варке пива. Сначала рожь нужно…
– Извините, Дениз, – сказала Астрид, – я еще хотела со всеми поздороваться до начала представления.
– Конечно, еще увидимся, – ответила та.
В следующей палатке Астрид обнаружила Маргарет, склонившуюся над ткацким станком. Ее окружали дети, старавшиеся разглядеть, что она делает.
– Р-разойдитесь, – буркнула Маргарет. Дети сдвинулись еще сильнее, смеясь – как им казалось – над актрисой, изображавшей сердитую старую ткачиху.
Астрид вышла обратно на солнце.
В последней палатке Гарольд хлопотал над солдатским мундиром.
– О, Астрид, потрясающе. Вы пришли.
– Я бы ни за что не пропустила такой важный для вас день.
– Благослови вас бог. – Он взглянул на часы. – Вам стоит поскорее усаживаться. Начинаем через пару минут.
Она заторопилась из палатки к первому ряду сидений, на которых стояли белые карточки «Зарезервировано». На одной было приписано «Гость», но Кэт еще не пришла. Астрид села рядом. Со стороны лужайки появилась Крессида и заняла место по другую сторону от гостевого.
– Как замечательно, – сказала она, оглядываясь вокруг, чтобы полюбоваться толпой. Все остальные стулья были заняты. Люди стояли в конце рядов, сидели в проходах, скрестив ноги.
– Хороший сбор.
– Просто фантастика. И выйдут отличные фото для журнала, – показала она на фотографа на лужайке. Тот направлял камеру на зрителей и щелкал затвором.
– Надувной замок тоже популярен, – сказала Астрид. Очередь к замку уже тянулась вдоль изгороди.
– Да. Он помогает привлечь молодые семьи. Для нас сейчас это основная демографическая группа. – Крессида снова повернулась лицом к полю. – Знаете, мне прямо не терпится увидеть, что подготовили волонтеры.
– И мне.
Кэт пронеслась вдоль первого ряда и втиснулась между Астрид и Крессидой.
– Уже началось? – спросила она.
– Вот-вот, – прошептала Астрид.
Из крайней слева палатки раздалась барабанная дробь, и в проеме показался невысокий мужчина в длинном кожаном плаще. Промаршировал по лужайке, отбивая простой ритм на маленьком барабане, закрепленном на уровне пояса ремнями через плечо. Остановился в центре лужайки и убрал барабанные палочки в карман. Спустя мгновение из оружейной палатки выплыл Гарольд в темно-синем костюме. Он подождал, пока утихнет шум, и поднес ко рту микрофон.
– Доброе утро! – раздался его громкий голос. – То, что вы видите вокруг, видели летом тысяча шестьсот сорок второго года подходящие к городу солдаты Оливера Кромвеля. Они шли разграбить Пул, который был надежной опорой роялистов. Вот эти солдаты, – он повернулся к палатке. – Эти круглоголовые, – сказал он громче.
После паузы из палатки выскочил большой краснолицый мужчина, одетый в тунику горчичного цвета, оловянный нагрудник, кожаные сапоги по колено и миндалевидный металлический шлем. Он прошел на середину лужайки, позвякивая мечом на бедре. Затем повернулся к зрителям и упер руки в бока.
Гарольд отошел в сторону и осмотрел его сверху донизу, словно портной с Сэвил-роу, собирающийся снять мерку с внутренней стороны ног.
– В действительности ни у круглоголовых, ни у роялистов не было устоявшейся униформы, – сказал он в микрофон. – Многие носили то, что смогли достать, а оружие подбирали в местах предыдущих сражений. – На надувном замке все еще прыгали с десяток детей. Гарольд неодобрительно посмотрел на них и повысил голос: – Чтобы не запутаться, солдаты носили на шляпах или шлемах какое-нибудь растение или ветку.
Солдат снял шлем и расправил ветку с листьями, вставленную за ободок. Фотограф встал на колено и направил на него камеру. Кэт помахала фотографу, тот помахал ей в ответ. Она пихнула в бок Астрид.
– Знакомый кореш, его зовут Пит.
– Ага, – сказала Астрид.
Гарольд показал рукой на палатку, и оттуда тяжело вышел еще один человек. На нем была кольчуга в виде жилета поверх зеленой туники и оловянный шлем, как у первого солдата.
– И вот появляется враг, – прокричал Гарольд, – солдат-роялист Карла Второго.
Второй солдат важно выступил вперед, обнажил меч и погрозил им зрителям. Он скорчил гримасу и рыкнул.
Зрители зашикали. Гарольд помахал им.
– Не стоит, в самом деле, у нас же тут не спектакль.
– Еще какой! – прокричала Кэт. В толпе раздался взрыв смеха.
Гарольд покраснел и стал говорить дальше:
– Итак, солдат победнее не мог позволить себе мушкет, поэтому должен был хорошо владеть фехтованием на мечах.
Круглоголовый одним взмахом обнажил меч и приготовился к сражению с роялистом. Они медленно ходили по кругу друг напротив друга, соприкасаясь остриями мечей.
Гарольд отошел подальше, продолжая комментировать:
– Обратите внимание, как бойцы присматриваются друг к другу. Стараются найти слабые места в доспехах противника.
Роялист сделал выпад и ударил круглоголового мечом по шлему, так что тот сполз ему на глаза. Толпа загудела. Круглоголовый поправил шлем, пока роялист наслаждался аплодисментами, но только несколько секунд.
Круглоголовый шагнул вперед и с громовым лязгом ударил мечом плашмя по наспиннику роялиста. Тот упал на колени. Толпа взревела громче, Кэт ударила кулаком по ладони.
– Давай, чувак, – закричала она.
Бойцы снова встали друг напротив друга. Теперь более осмотрительные, они описывали круги по лужайке, мечи скрежетали один о другой. По непреклонным выражениям лиц было понятно, что игры кончились. Ради собственной безопасности Гарольд отошел подальше.
Круглоголовый сделал выпад в кольчугу роялиста, но тот отразил его удар поворотом меча. Почти без паузы роялист побежал вперед и пнул противника по голени. Круглоголовый стонал от боли и перепрыгивал с ноги на ногу. Затем он собрался и тоже пнул оппонента, но уже значительно сильнее.
Кэт давно встала с места, подбадривая бойцов криками после каждого удара. Остальные зрители тоже вскочили и направили телефоны на сражающихся солдат: выпад здесь, выверенный удар там, битва становилась все яростнее. Довольно долго они били и колотили друг друга от души, а Гарольд, качая головой, наблюдал за ними издалека.
Крессида наклонилась к Астрид.
– Очень правдоподобно.
– Да уж, – сказала Астрид.
Перевеса не было ни на чьей стороне, пока круглоголовому не удался мощный удар по шлему роялиста, оставивший в металле глубокую вмятину. Роялист отступил к переднему ряду сидений, оказавшись всего в нескольких футах от них троих. В воздухе раздался резкий свист. Меч выпал из руки роялиста, и он сразу прижал ее к груди.
Вместо того чтобы ликовать, круглоголовый молча смотрел, как его противник, шатаясь, прошел чуть вперед и упал на колени на краю лужайки. Сначала с него свалился шлем. Затем тяжелый металлический жилет стал перевешивать, как в игрушке-пружинке, перетягивая его на другую сторону невысокой изгороди, ограничивающей лужайку. В конце зрители увидели, как исчезают из виду сапоги.
Толпа безумствовала не меньше минуты, топоча ногами и требуя продолжения. Последней кончила аплодировать Кэт.
– Вот это да, просто потрясающе. – Она повернулась к Астрид, которая не сводила взгляда с верха изгороди. – Все в порядке?
Астрид медленно встала.
– Не знаю.
Она заметила, что Гарольд очень обеспокоен. Он быстро направился к центру лужайки.
– Мы заканчиваем демонстрацию рукопашного боя. Конечно, в действительности роялисты победили в этой битве. Но теперь… В общем, ладно. Спасибо, что пришли.
Зрители стали расходиться, все еще возбужденно переговариваясь. Астрид, Кэт и Крессида подбежали к Гарольду, и они вместе заглянули за изгородь. На них смотрел бледный, тихо стонущий роялист. Он лежал на спине, рука зажимала конец короткой стрелы, торчащей из диафрагмы. На металле блестело маленькое пятно масляно-красного цвета.
Гарольд покачал головой.
– Кольчуга в шесть сотых дюйма должна была остановить стрелу. Очень странно.
– Гарольд, я вызову скорую, – сказала Астрид.
– Да, Астрид, хорошая мысль.
Астрид и Кэт стояли на гравийной дорожке и смотрели, как взлетает вертолет скорой помощи. Крессида незаметно улизнула в свой офис, без сомнения, чтобы придумать, как выставить себя невиновной. Второй несчастный случай в Шерборн-холле. И от него будет нелегко отмахнуться.
На высоте в пятьдесят футов над лужайкой вертолет выпрямился и зарокотал к берегу. Воздушная волна прошла по изгородям и снесла несколько складных стульев. Толпа, все еще возбужденная зрелищем боя, радостно зашумела.
Девушки смотрели, как вертолет исчезает вдали, пока шум его мотора не затих. Кэт уперла руки в бока.
– Что я могу сказать. В качестве зрелища аудиторию это покорило.
Астрид и Кэт сидели около кафе за маленьким столиком в тени фи́гового дерева. Народу почти не было – толпа еще не разошлась с лужайки. Большинство остались посмотреть, что еще покажут на празднике. Астрид купила две банки лимонного напитка с покрытыми фольгой крышками и надписями на итальянском. Еще она взяла две маленькие упаковки органического мороженого с кусочками натуральных медовых сот. Кэт поглощала мороженое пластиковой ложечкой в форме лопатки.
– Сколько оно стоило?
– Три фунта за упаковку.
– Я же говорила. – Кэт набрала полный рот, тщетно стараясь притвориться, что ей не нравится. – Они загоняют тебя в угол. Я вот беру за упаковку фунт и двадцать пенсов, а моя в два раза больше, да еще с шариком жвачки на дне.
– Тогда тебе нужно поднять цены.
– М-м-м, почему бы и нет. – Кэт почти доела, Астрид только приступила к своему мороженому. – Ладно, это что было вообще?
– Что-то невероятное, правда ведь? – сказала Астрид. – Счастье, что стрела вошла неглубоко и с ним все будет в порядке. Я говорила с Гарольдом, волонтером, который все организовал. Бедняга.
– Гарольд или роялист?
– Да оба. Пока больше не будет никаких исторических реконструкций. Крессида за этим проследит.
– Это женщина, которая сидела рядом с тобой?
– Да, она ярый поборник безопасности и здравоохранения.
Кэт выуживала из упаковки остатки мороженого.
– Понятно. Так как же в реконструкцию попала настоящая стрела?
– Вообще Гарольд сказал, что это была арбалетная стрела. Она лежала на столе в последней палатке вместе с другим оружием. Стрелявший должен был пробраться в палатку, пока все отвлеклись на представление.
– Это твоя версия?
– Давай я покажу. – Астрид доела мороженое и поставила упаковку на стол. – Вот это палатка.
Затем она придвинула две банки с фольгой к боковой стороне упаковки.
– А это два солдата, роялист и круглоголовый.
– Ты еще долго? Я пить хочу.
– Одну минуту. А вот это, – она достала из кармана упаковку салфеток и положила позади банок, – это зрители. Я сижу на первом ряду, рядом Крессида и роялист. – Она подвинула банку к салфеткам. – Роялиста отбросило назад от удара круглоголового, а затем в него попадает стрела.
– Ты уверена? Разве его отбросила не попавшая в него стрела?
– Абсолютно. Я услышала свист стрелы после звука удара.
– И что ты думаешь?
– Вот моя гипотеза. – Астрид взяла банку и передала Кэт. Та стала снимать фольгу с крышки. – Целью был не роялист, он просто случайно оказался на траектории выстрела.
– Кто же был целью?
– У меня два варианта. Первый – надувной замок.
Раздалось шипение напитка, когда Кэт открыла кольцо. Она отхлебнула.
– Надувной замок? Ты серьезно?
– Волонтеров страшно возмущал этот замок. Может, кто-то решил его продырявить.
Кэт покачала головой.
– Только представь заголовки: «Роялист госпитализирован от стрелы, выпущенной в надувной замок „Английского фонда“».
– Знаю, звучит нелепо. – Астрид открыла свою банку. – Но учти, что раньше могли быть заголовки вроде «Грибник отравился загадочным грибом» и «Торговец антиквариатом разбилcя при падении в леднике».
– Точно подмечено. Так кто из волонтеров под подозрением?
– Гарольд чист – он был на сцене. Остаются Дениз и Маргарет.
– Хорошо. А второй вариант?
Астрид сделала медленный глоток и почмокала губами.
– Ну стрела могла предназначаться Крессиде.
– Да ты что!
– Она тут не пользуется популярностью, волонтеры ее не выносят. А у леди Шерборн она вообще вызывает отвращение.
– В итоге, – Кэт откинулась на стуле и осмотрелась вокруг, – возможность была у всех пришедших сегодня в Фонд. Гости, служащие, леди Шерборн… – На гравийной дорожке к кафе выстроилась очередь. Почти все в ней уткнулись в телефоны, наверняка просматривая записанные ролики с инсценировкой боя. – В палатку мог зайти кто угодно.
– Пожалуй, ты права. – Астрид выпрямилась. – Слушай, твой знакомый фотограф, Пит. Не мог он что-то заснять?
– Хорошая мысль. Я с ним свяжусь и попрошу просмотреть снимки.
– Спасибо, Кэт. – Астрид заметила, что одно семейство направилось к их столику. – Кстати, что думаешь насчет ледника? Есть идеи?
– Ах да. Честно говоря, там довольно страшно.
– И все?
– Ты права, перила там высокие, случайно не упадешь. Девайна точно столкнули. Без сомнения.
Семья встала вплотную к столику. Мать громко вздохнула.
– Что ж, придется ждать на солнцепеке, пока кто-нибудь любезно не освободит место, – пробормотала она в их сторону.
– Кэт, наверное, нам лучше пойти.
– Подожди минутку, не стоит торопиться, – ответила Кэт, сплющивая в ладони банку.
Обеденное время уже подходило к концу, но Кэт совершенно не торопилась на пляж. Хоть она и жаловалась, что Фонд «задушил» местные кафе, рабочий график «Шелл-Бич-кафе» был более чем свободный.
Они посидели еще пару минут, и семья стала кружить возле другого столика. Затем девушки встали и решили пока разойтись, Кэт согласилась подождать у машины, пока Астрид заберет кое-что с рабочего места.
По дороге за вещами Астрид обдумывала произошедшее, пытаясь сложить все в цельную картину. На данный момент случились две смерти и покушение на убийство, а также обнаружена подделка картины. Все эти преступления должны быть связаны. Наверняка все началось с подделки Констебла. Если продать полотно под видом подлинника, можно выручить несколько сотен тысяч фунтов – достаточно, чтобы пойти на что угодно, чтобы замести следы. Но какая здесь связь с Девайном, Эриком и, самое странное, утренним выстрелом из арбалета?
Запищал телефон. Пришло письмо от Крессиды с пометкой «срочно». Пока что так были помечены все ее письма независимо от содержания. Письмо состояло из одной фразы: «Завтра у меня в офисе, в десять утра».
Вряд ли встреча будет о том, как замолчать «несчастный случай» с арбалетом, так Крессида наверняка его назовет. При сотнях свидетелей, вооруженных телефонами, все непременно окажется в местных газетах. Стоит чуть подождать, и она сама в этом убедится.
Астрид завернула за угол и пошла по дорожке вдоль фонтана с ракушкой. Это была большая мраморная скульптура, установленная в центре круглого пруда. На бортике, уткнувшись в телефон, сидел мужчина. На плечи небрежно наброшен бежевый джемпер. Рукава падают на белоснежную льняную рубашку.
Она резко остановилась. В вырезе рубашки висели солнечные очки в тонкой оправе. Ray-Ban Aviator, дорогие. Она точно знала, ведь это она ему их купила.
– Саймон?
Он убрал телефон в карман брюк и закинул ногу за ногу.
– Астрид? – Он неторопливо осмотрел ее снизу вверх, начиная с обуви. – Я едва тебя узнал. Это что, косички?
– Саймон? – Она не сводила с него глаз и дважды назвала по имени. Твердить его имя, пока он сидит на фоне огромной элегантной ракушкой, – не таким ей виделся план мести. – Как ты меня нашел?
– Я же регистрировал твой телефон в приложении «Найди свой телефон». Если вдруг потеряешь, я смогу его отыскать, забыла?
– Ты все время знал, что я здесь, в Дорсете?
Он кивнул.
– Тогда почему ты сразу не приехал? Или не ответил на сообщение? Порвал со мной и бросил общаться – и это с собственной женой.
– Тебе правду?
– Обычно говорят о правде, когда хотят солгать. – Она покрутила косичку. Они ей понравились – неважно, что ему-то нет. – Но продолжай, Саймон, давай выскажись.
Он снял с рубашки солнечные очки и аккуратно надел, прижав пальцем к самой переносице.
– Понимаешь, мне надо было многое обдумать. Потеряв тебя, я совершил ужаснейшую ошибку. Я хочу, чтобы ты вернулась.
Астрид скрестила руки на груди.
– Ну и зачем ты изменил мне с Джиной?
– Я задаю себе этот вопрос ежедневно, ежечасно. Зачем? Зачем, Саймон? – Словно в наказание, он ударил себя по ладони кулаком.
Астрид медленно захлопала в ладоши.
– Это было потрясающе, Саймон, шоу высшего класса!
Он оскорбленно посмотрел на нее.
– Но это правда… Астрид, я хочу, чтобы ты вернулась.
– Какого ч… чтобы я вернулась? – Она чуть было не поперхнулась словами. – Этого не будет, Саймон.
– Просто начнем сначала. На этот раз никакой лжи.
– Ну что ж, раз ты настроен откровенничать, ответь на пару вопросов.
– Без проблем.
– Вы с Джиной – когда это началось?
– Астрид, нет смысла обсуждать детали.
– А мне кажется, есть. – Астрид ощутила подступающий гнев. Она сфокусировала его в сжатых кулаках. – Так скажешь или нет?
Он покачал головой.
– Отлично, тогда можешь подниматься и убираться назад в Лондон. Все кончено.
– Вообще я тут на пару дней задержусь.
– Зачем?
Он провел рукой по колену – на нем были темно-синие джинсы. Вряд ли он их купил, он не носил джинсы. Наверное, Джина повлияла.
– Ко мне обратились за вторым мнением насчет Констебла.
Сердце Астрид на секунду остановилось.
– Констебла?
– По истории движения твоего телефона было видно, что ты здесь работаешь. Поэтому я связался с твоим боссом – с Крессидой, – и она все рассказала мне о Констебле. Тогда я предложил дать заключение.
– Потому что ты считаешь, что я неспособна сделать свою работу?
– Ничего подобного. Ты отличный реставратор – я хорошо тебя выучил.
– Послушай-ка, Саймон. Ничему ты меня не выучил. Кроме одного – не верить ничему, что выходит из твоего тонкогубого рта. У тебя черное, твердокаменное сердце, и если бы я только могла безнаказанно утопить тебя в этом фонтане, я бы не раздумывала ни секунды.
– Закончила?
Астрид посмотрела на безупречные сады. «Английский фонд» – слишком изысканная атмосфера для ссоры. Наверняка это напечатано мелким шрифтом где-нибудь в условиях членства. Не красть черенки растений. Не пререкаться.
Она понизила голос:
– Даже не близко, Саймон. По каким-то извращенным причинам ты приехал сюда и пытаешься разрушить мою жизнь. Но я не позволю тебе и никогда к тебе не вернусь, ясно?
– Астрид, ты все неверно поняла. Я объясню, – он поднял руку, – но только когда ты будешь не так волноваться.
– Волноваться, фр-р-р!
– Вот про это я и говорю. Послушай, Астрид, давай встретимся, когда ты успокоишься. Я живу в гостинице «Гавань» – можем там пообедать.
– Только если там подают крысиный яд.
Саймон покачал головой и цокнул языком.
– Право, Астрид, ты выше этого.
В ссорах он всегда сохранял спокойствие. В прошлом она восхищалась тем, как он бесстрастно разбирал всех по косточкам. Сейчас это выводило ее из себя.
– Астрид, давай завтра у Крессиды вести себя прилично.
– Так вот в чем причина встречи – в Констебле.
– Да, я выскажу свое мнение о картине.
– Отлично. А до тех пор исчезни.
Саймон безмятежно улыбнулся.
– Ох, Астрид. – Он встал и зашагал вперед по дорожке.
Она его окликнула:
– Подожди.
Он обернулся.
– Саймон, этому конец?
– Чему?
– Вы с Джиной расстались?
Он смерил ее взглядом, в котором было нечто среднее между жалостью и симпатией.
– Да, разумеется.
На дорожке появился садовник. Он уловил их настрой и, не поднимая глаз, медленно, почти на месте развернул свою тачку. Астрид подождала, пока он не скроется из виду.
– Она ведь бросила тебя?
Он снова покачал головой, будто не веря своим ушам.
– Я сам положил всему конец, честно.
И он удалился по дорожке.
Она смотрела, как он уходит, не зная, верить ли этим словам. На нем были бордовые мокасины, проглядывали голые лодыжки. Без носков? Тоже новинка. Вот он идет, ее уже почти бывший муж, который перестал носить носки, чтобы казаться на десять лет моложе.
Подождав, пока успокоится сердце, она направилась в сторону парковки. Когда она туда дошла, злость ее улеглась до пяти или шести баллов по шкале гнева. Раньше она боялась с ним повстречаться, но это оказалось не очень мучительно. Кажется, раны начали затягиваться.
Дойдя до машины, она увидела Кэт, которая откинулась на капот и нежилась на солнышке.
– Поехали, Кэт, я готова.
Та беспокойно посмотрела на Астрид.
– Все нормально?
– Не очень. Только что повстречала привидение.
– Ух ты! – выдохнула Кэт. – Я один раз видела привидение. Оно жило в старом пабе в Уорт-Матреверс, и ночью я услыхала такой звук, вроде ударов…
– Да нет, понимаешь, Кэт… это кое-что из моего прошлого.
– Поняла, ну что ж… – Кэт обняла Астрид за плечи. – Если хочешь поговорить об этом, я рядом.
– Спасибо.
– Пойдем сегодня в «Снасти». Почему бы не пропустить по паре пива?
– Честно говоря, сегодня я занята и завтра тоже. Давай во вторник?
– Пойдет. Только я уже договорилась посидеть с Грабом. Нормально?
– Конечно. В тесноте, да не в обиде.
Возвращаясь на лодку, Астрид сделала крюк к газетному киоску – купить вечерний выпуск местной газеты. Интересно, попала ли туда новость об арбалетном происшествии в Шерборн-холле. Попала – на передовицу в раздел экстренных новостей. Два абзаца под фотографией взлетающего с лужайки вертолета скорой помощи. Заметка заканчивалась цитатой Крессиды, что вероятность подобного рода события «чрезвычайно мала» – это уж точно! – и что «этим летом непременно стоит посетить Шерборн-холл».
Астрид приготовила себе кофе и десять минут искала, нет ли в газете упоминаний о других смертельных происшествиях в Фонде – гибели Девайна и Эрика-грибника. Их не было. Но зато в конце газеты, в новостях светской жизни, нашлось нечто, привлекшее ее внимание. Фотография Стиви Грешингэма, общающегося с гостями на «вечеринке в честь покупки „Английским фондом“ художественной коллекции леди Шерборн» – так гласила подпись. Так, так. Значит, Стиви, ты кое-что понимаешь в изящных искусствах?
Постепенно обретал черты новый план – так, мини-план. На завтрашней встрече она не только покажет Саймону, какой она прекрасный профессионал, но и точно укажет местонахождение подлинника картины – в доме Стиви Грешингэма на Сандбэнкс. Чем больше она обдумывала свою теорию, тем более правдоподобной та казалась. Стиви подходил по всем трем пунктам – М, В и С. Есть связи с Фондом. Заработал кучу денег на торговле искусством. Живет не так далеко от Шерборн-холла. Мог заполучить подлинник, дать кому-нибудь написать копию, а затем подменить – и никто бы не заметил. Конечно, кроме нее.
Она подошла к полкам у кровати и стала вести пальцем по книгам, пока не нашла нужной – «Таблицы приливов» за последний год. Грешингэм уехал на выходные – так он ей сказал, – поэтому действовать надо сейчас. Она пойдет на лодке к Сандбэнкс, пришвартуется на его причале и поразведает вокруг. Влезать в дом нужды нет – снаружи он почти целиком из стекла. Достаточно ли футбольный менеджер глуп, чтобы повесить на стену украденный шедевр? Раз он называл Дэмьена Хёрста «парнем, который маринует акул», все может быть.
Она раскрыла лежащую на столе таблицу приливов. Каждая страница была устроена одинаково – на каждую неделю года нарисована сетка с группой волн, на которых отмечены гребни и подошвы. Внизу шел мелкий текст – время захода солнца, местные течения… Она зажмурилась и закрыла книжку. Наверное, не стоит рисковать.
Потом она увидела розовый уголок, высовывающийся между обложкой и первой страницей. Она вытащила карточку – точно такую же, как записка дяди Генри, лежавшая под ковром. Та же ручка. На этот раз надпись гласила: «Астрид, поднимай паруса – удача сопутствует храбрым. Дядя Генри».
Астрид перевернула карточку – на той стороне ничего не было. Теперь все прояснялось. Дядя ободрял ее на каждом новом шагу. Первую записку она нашла потому, что решила убраться в лодке так тщательно, что выбила ковры. Теперь она сверялась с временем прилива, потому что хотела отправиться в плавание одна. Раньше она удивлялась, что вместе с завещанием он не оставил письма. Вот что он сделал взамен – спрятал везде записочки, чтобы ее поддержать. Она улыбнулась – каким же ловким и умным он был. Астрид снова взяла таблицы – конечно, она во всем разберется. Перелистала их до сегодняшнего дня. Полная вода – высшая точка прилива – будет примерно через двадцать минут. Пора отправляться.
На палубе она быстро прошла вдоль борта, отцепила канат и небрежно бросила его на корме. Лодку стало медленно относить от причала, Астрид торопливо вернулась к штурвалу и запустила двигатель.
Пока корма поворачивалась в сторону залива, она прикинула, где проходит линия между красным и зеленым буями, и прибавила газу. Лодка приподнялась в воде и понеслась вперед. За мастерскую – к счастью, там не было видно Кобба – и на открытую воду, в залив.
Там, где причал уже не укрывал лодку, дул свежий ветер. Даже холодный. На крючке под приборной панелью Астрид нашла старую куртку из вощеного хлопка. Надела ее, закатала рукава и затянула пояс на талии. Впереди на мысу еще светило солнце. Тени от облаков бежали по пустоши, которая из багряной превращалась в серую. Впереди лежали острова Зеленый и Круглый. За ними в низком свинцовом облаке, пришедшем с моря, спрятался остров Браунси. Темнота словно бы просачивалась в залив, хотя до захода солнца оставалось еще два часа.
Через двадцать минут Астрид обошла Браунси, и слева показался причал «Английского фонда». Справа на самом конце полуострова цепной паром входил в док. Путь свободен – прибавить скорости, и попадешь в главный пролив. Лодка стала ударяться о волны посильнее, вверх взлетала водяная пыль, омывавшая корму. Астрид задвинула окошко над штурвалом и наглухо застегнула куртку.
Преодолев пролив, она развернула лодку по течению, потом снизила скорость. Дома вдоль берега оказались значительно больше, чем представлялось. Трехэтажные, большинство – с балконами со стеклянными ограждениями, шедшими вокруг всего дома. На каждом этаже огромные окна, в которых отражался залив – и богатство хозяев. Четыре миллиона фунтов – начальная цена.
Дом Стиви Грешингэма был одним из самых больших. Огромный параллелепипед из дымчатого стекла и шероховатого бетона, классический баухаус – сложно поверить, что у Стиви такой хороший вкус. Наверное, с деньгами можно купить и архитектора со вкусом. Астрид пришвартовала лодку к понтону и уверенно прошла по лужайке, сделанной из ярко-зеленой искусственной травы. На одном конце стояли белые пластиковые ворота. В середине нарисован круг с чайкой – без сомнения, эмблемой его любимой футбольной команды.
На передней террасе она сцепила ладони в трубочку, уперлась ими в стекло и посмотрела внутрь. На стене висел большой плоский телевизор, перед ним стоял белый кожаный диван. Больше на стенах ничего не было. Подальше сбоку дома нашлась стеклянная дверь, через которую гостиную было видно под другим углом. Снова никаких признаков картин. Астрид раскатала рукав куртки поверх пальцев и попыталась повернуть ручку двери. Заперто.
Через пару секунд над ее головой раздался звуковой сигнал. Она посмотрела вверх и увидела высоко на стене маленькую желтую коробочку. Сбоку на ней был силуэт собаки, а снизу моргал красный огонек. Пора уходить.
На понтоне привязанная к столбу веревка уже натянулась. Должно быть, прилив сменился отливом. Она подала лодку вперед, чтобы трос немного провис, затем бросилась к столбу отвязать трос. Затем поспешила обратно к приборам – лодка уже скреблась о причал, красные пластиковые буи терлись о борт.
Астрид крутила в руках штурвал. Боролась с течением, чтобы направить нос от берега. Волны ударяли о борт – у нее получилось. Но теперь лодка развернулась слишком сильно. Девушка дернула штурвал в обратную сторону и толкнула рычаг газа до упора. Двигатель издал резкий треск. «Не-е-ет», – выдохнула она. Над задней частью лодки поднялся завиток черного дыма. Уменьшить газ, затем снова прибавить. Раздался дребезжащий звук, будто выдвигаешь ящик со столовыми приборами. Потом тишина. Если не считать ее собственного голоса: «Черт побери!»
На приборной панели все стрелки вернулись к нулям. Огонек под ключом зажигания погас. Астрид снова и снова поворачивала ключ – ее охватывал страх. Ее уже пронесло мимо двух домов на берегу. Лодка стала неуправляемо дрейфовать боком. Девушка чувствовала, что корпус лодки под ногами сотрясает течение.
В заливе цепной паром двигался по своему маршруту через пролив. Несколько секунд Астрид следила за ним, пытаясь понять, как быстро он приближается. И решила, что достаточно, чтобы ей оказаться прямо в точке столкновения. Две лодки стояли против течения, ожидая прохода парома. Мужчина за штурвалом одной что-то ей крикнул, но она не смогла разобрать слов. Цепной паром шел дальше по курсу, его трубы дымились. Он наполовину пересек пролив и не думал останавливаться. Не пройдет и минуты, как она врежется в борт парома.
На его верхней палубе у ограждения собрались люди и показывали в ее сторону. Как остановить лодку в течении? Поднять паруса она не успеет – да если бы и успевала, она не знает, как это сделать. Для якоря здесь явно слишком глубоко.
Она оставила штурвал и побежала на корму. Быть может, капитан парома ее заметит? Она помахала обеими руками. «Помоги-ите-е!» Ее крик унесло ветром. Значит, уже все. «Астрид, – прошептала она, – что ты наделала на этот раз?»
– Бросай конец!
Она посмотрела в сторону борта. Кобб стоял на корме своей шлюпки, держа руку на руле подвесного мотора.
– Бросай трос, быстро! – Кобб подрулил ближе, почти прижавшись к ее борту.
Она собрала трос в свободные кольца и кинула.
Он нашел конец троса и обвязал вокруг задней шлюпочной банки. Девушка знала, что паром уже недалеко, – в груди отдавался монотонный шум его двигателя. Слышались удары волн о его корпус. Но она не нашла в себе сил оглянуться.
Кобб сжал ручку газа, трос натянулся. Понемногу нос ее лодки вернулся в течение и встал в одну линию за шлюпкой. Кобб вывернул газ, вода между лодками забурлила и запенилась. Подвесной мотор оказался мощнее, чем выглядел. Вместе лодки медленно отходили от парома. Дома на берегу отступали. И дальше – через пролив в спокойные воды залива, преследуемые волной от парома.
Когда они оказались рядом с лагуной острова Браунси, Кобб выключил подвесной мотор и поставил шлюпку борт о борт. Астрид подошла к релингу.
– Спасибо, Кобб.
Он вскарабкался на палубу и сразу пошел в рубку. Астрид нагнала его.
– Как ты узнал, что я здесь?
– Хотел заскочить на твою лодку, а ее не было. Решил посмотреть, нет ли тебя в заливе. – Он повернул ключ в замке зажигания и хмыкнул.
– Думаешь, я так не делала?
Он насупился.
– Говорил тебе, на ней плавать небезопасно.
– Ну да. – Она скрестила руки. – Мне нужно было кое-что сделать.
Он постучал костяшкой пальца по указателю уровня топлива. Стрелка лежала на нуле.
– Ты понимаешь, что, если бы я тебя не спас, ты была бы под тем паромом?
– Кобб, я не просила меня спасать.
– Что, правда?
Он пошел на корму, встал на колени и открыл крышку моторного отсека. Астрид смотрела, как он ощупывает какие-то клапаны.
– Ящик с инструментами. Маленький разводной ключ, – сказал он, не поднимая глаз.
Она пошла к ящику и вытащила первый попавшийся на глаза гаечный ключ.
– Оно?
– Да. – Он протянул руку, и она хлопнула ключом по его ладони. – Хорошо еще, что я добрался до тебя первым, если б капитан порта тебя заметил, были бы большие проблемы. И за такое полагается большой штраф.
– Послушай, Кобб, я же сказала, я не беспомощна.
– Вдруг ты меня одурачила. – Он повернул ключом где-то внутри отсека, проворчал что-то себе под нос и выпрямился.
– Понял, в чем дело?
– Думаю, да. – Он вытер руки о рабочую одежду. – Топливный шланг отошел от муфты. Если по-простому, ты плыла на том топливе, что осталось в трубке. Только подождать, и двигатель заглохнет. – Он взял крышку и приладил ее на место. – Астрид, ты копалась в движке?
– Нет.
– Когда я последний раз смотрел, все было в порядке.
– Кроме тебя, Кобб, тут никто не копался.
– Эй, послушай, можешь говорить про меня что хочешь, но в движках я понимаю.
– Не сомневаюсь, – подтвердила она. – Не стоит сердиться.
– Я не сержусь, Астрид.
– Вот и хорошо. Мне заводить лодку?
– Не надо, я тебя отвезу.
Он прошел мимо нее и опустился в шлюпку, избегая встречаться с девушкой взглядом. Ну и ладно. Хорошо, пусть он ее спас. Но если это он вначале испортил двигатель, он и виноват. Она пошла на корму и села в раскладное кресло. И он сердился, что бы он ни говорил.
Когда они вернулись на реку, он отвязал трос от шлюпки и закрепил на причале. Уже почти стемнело. По широкой дуге он вывел шлюпку в устье, оставив на воде глубокий след. И не обернулся. Упрямый… и сердитый.
Ближе к утру Астрид проснулась от ночного кошмара. Шторм, она свалилась с лодки и стала тонуть. Она была уже под водой, клубок водорослей опутал ей ноги, мешая всплыть на поверхность. Неудивительно, если вспомнить чуть было не случившуюся накануне трагедию.
Астрид встала, распахнула все иллюминаторы и широко вдохнула. По бортам лодки воздух пах по-разному. Со стороны берега запах был сухой и сладковатый, с реки – соленый и сырой. Мурашки от кошмара прошли, на смену им пришло возбуждение от предстоящего утра. Схожее волнение она чувствовала, когда ехала в аэропорт, чтобы лететь в отпуск – с собранными еще с вечера чемоданами.
Просигналил телефон. Эсэмэс от Мураки: он провел тесты присланного образца и пришел к однозначному выводу – лак современный. Она поблагодарила его и написала, что скоро свяжется.
День обещал быть хорошим. Саймон может озвучивать свое мнение о Констебле. Но теперь у нее есть доказательства. Это совершенно точно подделка, и Саймону придется с этим согласиться. Окончится его поездка в Дорсет, предпринятая ради опеки над ней. Bon voyage, дорогой.
Астрид приняла душ, оделась, впихнула в себя пару тостов с маслом и приехала в Шерборн-холл за несколько минут до десяти.
Саймон прибыл значительно раньше нее. Он стоял, опираясь на край стола Крессиды, и заканчивал историю о своем споре с одним из членов королевской семьи, Астрид слышала ее кучу раз и знала, что это минимум на десять минут.
– Это поразительно, – восхитилась Крессида, хлопая в ладоши, – просто потрясающе.
– Такая у нас работа, – сказал он, поигрывая рукавами бежевого джемпера, наброшенного на плечи.
Весь наряд на нем был такой же, как и вчера. Стоило ему подобрать одежду так, что всё вместе, как он выражался, «просто работало», – он сразу покупал по три экземпляра каждой вещи. Затем он вешал наряды в шкафу по «квадрантам» на каждый сезон. Раньше это казалось логичным. Теперь же – раздражающим.
– Отлично! Итак, начнем? – Астрид уселась.
– Давайте, – сказала Крессида.
Саймон полез в портфель и достал толстую пачку офисной бумаги с заметками. Затем подошел к картине Констебла, которая стояла у окна на мольберте.
– Итак, эта картина – «Уэймутский пляж», датирована тысяча восемьсот шестнадцатым годом. Великолепный образец, – сказал он, словно аукционер, представляющий картину потенциальным покупателям. – Перед продажей «Английскому фонду» ее оценивали частные дилеры «Хэссокс и Коул» с Бонд-стрит. К счастью, Джеймс Хэссокс – мой добрый друг, и он предоставил мне полный доступ к их исследованию и тестам.
– Добрый друг? Вот не знала, – сказала Астрид.
– Астрид, пожалуйста.
– Не обращайте на меня внимание.
– Кстати, Астрид, я объяснил Крессиде наше положение. На случай каких-либо треволнений.
Крессида посмотрела на них и сочувствующе кивнула.
– Саймон, пожалуйста, продолжай.
Он разделил пачку бумаги и положил одну половину на угол стола.
– Крессида, это ваши копии результатов исследований, которые я провел.
– Спасибо, Саймон, – сказала Крессида.
– Итак. Одно из исследований – дендрохронологическое, оно используется, чтобы определить возраст рамы картины по виду годичных колец древесины. Результат этого исследования с учетом отметок на раме и подписью показывает, что рама подлинная. – Он посмотрел на Астрид. – Астрид, ты согласна?
– Да, возраст рамы с точностью до десяти лет соответствует оригинальной картине.
– Превосходно. – Он снова стал просматривать заметки. – Дальше инфракрасная спектроскопия – это исследование применяют, чтобы определить состав краски в образце. Связывающие пигменты, такие как льняное масло и яичный белок.
– Как увлекательно, – кивнула Крессида.
– Честно говоря, Крессида, совсем нет, – сказала Астрид. – На самом деле это очень скучно.
– Спасибо, Астрид. – Саймон еще пролистал заметки. – В общем, мы ищем составляющие краски, которой, как нам известно, пользовался художник. Хорошие новости – химический состав краски на этом полотне имеет особенности, присущие именно Констеблу.
Астрид улыбнулась про себя.
– Хочешь здесь дополнить, Астрид? – сказал Саймон.
– Нет, нет. Продолжай.
– Есть еще несколько исследований – ультрафиолет, цифровые отпечатки. Хэссокс очень тщательно подошел к делу, и… – Саймон положил свою часть заметок на стол, – все подтверждает, что это подлинная работа Джона Констебла.
– В самом деле? Вы уверены? – Крессида поднялась со стула и повернулась к Астрид: – Я не понимаю… Вы сказали, что это подделка.
– Потому что так и есть. – Голос Астрид дрожал от возбуждения. – Саймон, ты не прав. Мазки слишком осторожные – они не выглядят как рука мастера.
– Ты уверена?
– И я отправила на исследования образец лака, и выяснилось, что лак современный.
– Кто делал исследование?
– Неважно, главное, что это без сомнения доказывает, – Астрид указала на картину, – что это не подлинный Констебл.
– Ладно, ребята, берем тайм-аут, – сказала Крессида. – Что это? Подделка или оригинальная вещь?
– Мне очень жаль, Крессида, – сказала Астрид. – Очевидно, Саймон приехал сюда только затем, чтобы попробовать меня унизить. Это довольно прискорбно.
Саймон покачал головой.
– Пожалуйста, Астрид, не теперь.
– Хорошая попытка, Саймон. – Она встала и уверенно подошла к мольберту. – Все понятно, даже если просто на нее посмотреть. – Она приблизила лицо к картине. Море, фигура на тропинке, мыс с маяком. Нежно провела пальцем по холсту. Затем отдернула руку, словно от электрического удара. – Ой, что это. – У нее в прямом смысле отвисла челюсть.
Несколько мгновений она смотрела на оставшуюся часть картины. Скалы, дорожка, облака. Особенно облака. Они были потрясающие. Невесомые. Светящиеся. Словно кто-то дотянулся палочкой до неба, свернул их, будто сахарную вату, и нанес на холст. Это был шедевр – на эту картину дохнул Господь. Ни малейшего сомнения – это подлинный Констебл.
– Что случилось, Астрид? – спросила Крессида.
Та не могла отвести глаз от холста.
– Это невозможно. Это не та картина, над которой я работала.
– Прости? – сказал Саймон.
– Ее подменили… это подлинник, – выговорила Астрид, опускаясь обратно на стул.
– Ах, и ты сделала фотографии этой загадочной подделки? – спросил Саймон.
– Ну… – до нее вдруг дошло. – Нет, не сделала. Я так обрадовалась, когда ее нашла, что даже не могла твердо держать фотоаппарат.
Саймон покачал головой.
– Честно, Астрид, я в тебе разочарован. – Он стал складывать заметки в портфель. – И кто же ее подменил?
– Я не знаю. Я имею в виду…
– Понятно. – Крессида открыла ноутбук. – Саймон, что мы будем делать?
– Ну, если позволите… У вас на руках крупная художественная находка. Надо показать ее прессе как можно быстрее.
– Отличная идея. Здесь у нас особый случай – я устрою пресс-конференцию во вторник. Приглашу все крупные газеты и телевидение.
Саймон обошел сзади ее стол. Они разговаривали, будто Астрид в комнате не было.
– И это будет хорошим способом разрекламировать всю выставку, которая пройдет позже в этом году. Я с огромным удовольствием проведу презентацию.
– Это было бы великолепно, спасибо. – Крессида начала печатать на ноутбуке.
– Да, и я могу закончить реставрацию коллекции. Я возьму отпуск и останусь подольше.
– Закончить мою работу? – Астрид вскочила. Тормоза слетели. – Да ты шутишь, черт возьми.
– Для протокола, – Саймон повернулся к Крессиде, – могу я отметить, что Национальная галерея давно прервала все отношения с Астрид? Она не говорила?
– Хватит уже, Саймон, мерзавец! – сказала Астрид.
– Нет, Астрид, вы не говорили. – Крессида достала телефон. – Похоже, под вашей работой Фонд должен подвести черту.
– Минуточку, – запротестовала она.
Крессида набрала номер.
– Астрид, мне очень жаль, но, кажется, это лучший выход.
Трубку взяли.
– А, Эмили, – сказала Крессида с обычным своим воодушевлением. – Можешь заглянуть в офис и помочь Астрид с вещами? Она нас покидает.
В мастерской Эмили с Астрид молча собрали ее вещи. Эмили сложила штатив, Астрид убрала рабочие материалы в чемоданчик. Эмили заговорила первой – они уже прошли половину коридора:
– Как, останетесь в Дорсете и будете жить на вашей лодке?
– Не знаю. Нужно побыть в одиночестве, чтобы определиться с планами.
– Уверена, вы во всем разберетесь.
– Спасибо. – Они проходили мимо стола с китайской вазой. – Погодите, мне еще нужно попрощаться с Гарольдом.
– Конечно, я пока отнесу вещи к машине.
– Спасибо, Эмили.
Гарольд был на обычном посту в галерее. Он сидел, положа руки на колени и глубоко задумавшись. Пришлось несколько раз позвать его по имени, прежде чем он очнулся.
– Ой, Астрид! Неудачно вышло на выходных, да?
– Конечно. Как ваш друг?
– Уверенно идет на поправку, слава богу. Его планируют выписать сегодня после обеда. Ужасно себя из-за всего этого чувствую.
– Гарольд, ну что вы, – она положила руку ему на плечо, – не стоит. Ваша кольчуга спасла ему жизнь.
– Наверное, – слегка улыбнулся он. – Правда, теперь реконструкций долго не будет – Крессида их запретила.
– Меня она тоже сейчас не жалует. Не буду вдаваться в детали, но, по правде говоря, я сегодня работаю последний день.
Он поднялся со стула.
– Нет, нет. Этого не может быть.
– К сожалению.
– Мне так жаль! Очень рад, что познакомился с вами.
– И я тоже. Вы попрощаетесь за меня с Маргарет и Дениз?
Он протянул руки по швам, словно ему отдавали приказ.
– Сделаю. – Он отвел в сторону локоть, будто хотел предложить ей руку. – А теперь, Астрид, не позволите ли проводить вас?
– Гарольд, вы такой джентльмен! – Она взяла его под руку, и они направились к двери.
Они шли по коридору, Астрид замедлила шаг, чтобы Гарольд не отставал. В молчании они дошли до поворота. С правой стороны была дверь, проходя мимо которой Астрид ощутила на шее легчайшее дуновение ветерка. Не сильнее, чем поцелуй холодного воздуха. Она остановилась и высвободила руку.
– Эта дверь, куда она ведет?
– Полагаю, на третий этаж.
– Да, кажется, вы говорили… – Она вспомнила, как шла через лужайку и ей показалось, что кто-то наблюдает за ней из окна третьего этажа. Астрид протянула руку и медленно открыла дверь. – Вроде бы вы говорили, что эти двери всегда заперты?
– Да, должны быть.
Астрид сделала шаг через порог.
– Взглянем по-быстрому?
– Не стоит… Мне кажется, это плохая мысль.
– Да что они сделают? Уволят меня еще раз?
Астрид стала подниматься по узкой лестнице, Гарольд почти не отставал. Крутые ступеньки шли вверх, затем, изгибаясь, поворачивали в коридор, уставленный мебелью. Ее придвинули вплотную к стенам, и остался узкий проход, через который приходилось протискиваться. Астрид шла на слабый запах чая и еды.
Коридор заканчивался просторной комнатой с большим квадратным ковром на полу. Вокруг ковра была расставлена различная мебель: шкаф, кресло с подголовником, раскладная кровать со стопкой книжек поблизости. У стены стояли маленькая походная печка и включенный в розетку чайник на коротком шнуре.
Астрид сразу все поняла. Кто-то тайком здесь ночевал. А взглянув на лицо Гарольда, одновременно выражавшее стыд и замешательство, она догадалась, кто это был.
– Гарольд?
С опущенной головой он прошел мимо нее и присел на краешек кровати. На ней были аккуратно разложены подушка и спальный мешок.
– Вы же никому не расскажете?
– Что не расскажу?
Он оглядел комнату.
– Астрид, я здесь живу. Когда вечером все расходятся, я незаметно прячусь за поворотом и остаюсь здесь. – Он достал из кармана тяжелый ключ. – Похоже, утром я забыл запереть дверь.
– Понятно. И давно вы так?
– Начал с год назад. Изредка ночевал. А затем я как-то устроился с удобством и остался.
– Вам некуда больше пойти, Гарольд?
– Когда-то я жил в бунгало. Потом сестра заболела, и я продал его, чтобы оплатить лечение. А моя армейская пенсия невелика.
Астрид поставила сумочку.
– Не бойтесь, я все понимаю.
– Нет, я объясню. – Была задета его гордость. – Я знаю, что не должен был так поступать. Но разве это справедливо? Такой большой дом, а в нем полно пустых комнат, и эта прекрасная мебель просто пылится.
– Конечно, несправедливо. – Астрид подошла к окну и выглянула. Открывался великолепный вид на сады. – Значит, в тот день, когда я увидела в окне силуэт, это были вы?
– Да, я. Простите, что не мог открыть вам правду.
– Ничего, я понимаю. Не беспокойтесь, Гарольд, я никому не скажу.
– Спасибо, Астрид. Сделать вам чаю?
Гарольд указал на чайник. Рядом с ним стоял изысканный серебряный поднос с чашками из костяного фарфора[50]. Она хмыкнула – он и вправду устроился как дома.
– Спасибо, но не стоит. Мне и вправду надо идти.
– Пока не ушли, мне вам надо еще кое-что сказать.
– Давайте.
– Не только я один остаюсь в доме. Бывали вечера, когда этажом ниже я слышал шаги. Кто-то сидел на предметах мебели. Даже ложился на кровати. Я, конечно, никогда так не делал.
– Интересно. А голоса вы не слышали?
– Нет, никогда. Я запираюсь и сижу очень тихо, пока они не уйдут. Понимаете, я знаю, как вести себя тихо.
Астрид вспомнила, как при их первом разговоре Гарольд шагнул в сторону, чтобы обойти расшатавшуюся половицу. В этом старом доме он знал все про каждую доску, каждый гвоздь, каждый звук.
– Хорошо. Спасибо, что рассказали.
Он поднялся с кровати.
– Пожалуйста. Если вдруг заглянете, я всегда здесь. В смысле, внизу, на своем стуле. – Голос его снова увял. До него дошла вся истинность этих слов. Он будет здесь. В углу той комнаты, где после двух часов пополудни тень от большой портьеры поворачивается и укрывает его. И он ждет, вдруг кто-то захочет задать вопрос. Ждет, пока станет нужным.
Она сделала несколько шагов к двери, затем остановилась.
– Кстати, Гарольд, – она коснулась ручки на двери, – у всех дверных ручек в доме я заметила одну странность. С одной стороны двери они очень замысловатой формы, как цветок ноготка. А с другой стороны – самые обычные. Отчего так?
– О, это любопытно. – Он снова приободрился. – Понимаете, в старые добрые времена в доме у каждой двери стоял слуга. И все, что им надо было делать, это открывать дверь перед Шерборнами. – Он подошел к другой стороне двери. – Слуга стоял с этой стороны и брался за простую ручку. Ему не нужно было касаться фигурной ручки.
– Вот это да, потрясающе!
– Спасибо. – Он не двигался с места, не желая прощаться.
– Вот видите, Гарольд, – вы нужны этому дому. Вы, и Маргарет, и Дениз – все волонтеры. Вы – самая суть «Английского фонда». Не забывайте это.
– Не буду.
Астрид поставила рабочий чемоданчик за дверью каюты, снова заперла ее и вернулась на дорожку. Обочину заполонили высокие растения с толстыми зелеными стеблями, поднимавшимися к зонтикам кремовых цветов. Между ними сновали пепельные пчелы. Вдали в солнечном свете блестел церковный шпиль.
Раннее английское лето. Бывала ли она настолько несчастна в такой чудный день?
Она решила пройтись по дорожке, не сворачивая в город, – разузнать, куда она ведет. Выгулять свою новую грусть. Ощутить ее на плечах и осознать, что может выдержать ее вес. Только Астрид показалось, что все потекло своим чередом, вернулся Саймон и снова ее предал. Он даже забрал ее новую работу. Сколько еще из ее жизни он хотел украсть? А сколько в ней оставалось?
Астрид шагала по дорожке. Прошла мимо моста и оказалась на лугу. Впереди через высокую траву вилась река. Она текла медленно и была совершенно прозрачная. Сразу под водой течение змеило ленты ярко-зеленой травы. Милле мог бы написать здесь свою «Офелию»[51]. Тонущую. Безмятежную. Платье медленно тянет ее вниз.
Девушка сняла свитер и пошла дальше. Нет, Саймон не увидит, как она тонет. Рукавом свитера она вытерла уголок глаза. Ее последняя слеза из-за Саймона. Однажды она возьмет реванш, и он будет так же сладок и свеж, как и эта река.
В конце луга Астрид перешла по ступенькам через изгородь. Дорожка стала у́же и меньше исхожена. На пути росли полевые цветы. Шагая, Астрид раздумывала над поворотами Дела. Сегодня она видела подлинного Констебла. В какой-то момент его подменили копией, над которой она работала, – это казалось несомненным. Кто же знал, что она обнаружила подделку? Она рассказала только Крессиде, но с учетом ее болтливости слухи наверняка разошлись мгновенно. Саймон? Нет, похоже, что он просто приехал и тут же схватился за шанс проломить себе путь назад в ее жизнь – даже если в итоге это значило снова ее разрушить.
У кого же до сегодняшнего дня хранился оригинал? Это должно быть рядом, раз картину подменили в последний момент. Возвращаться и искать в доме Стиви Грешингэма смысла не было. Пришлось бы вламываться внутрь, а охраняется он очень серьезно.
Она шла через рощицу, в которой дорожка превратилась в узенькую тропинку из высохшей грязи. Так же высыхал и ручеек из улик. Одни и те же вопросы по кругу. Кто столкнул Девайна? Кто знал, как отравить Эрика? Или как стрелять из арбалета?
Тропинка поднималась и поворачивала в сторону от долины. Река превратилась почти в ручей и перекатывалась по камням где-то внизу между деревьями. Астрид продолжала идти. Мимо старой церкви, мимо старой фермы за толстой каменной стеной, через открытые ворота, через новые изгороди и ступеньки. Выше и выше, пока не открылся вид над деревьями в долине. Ответов так и не было.
Из кармана брюк раздался сигнал. Сообщение от Харпера. И уведомления о голосовой почте, видимо, тоже от него.
«Астрид, позвоните мне. Это срочно».
Она села на траву и набрала номер. Трубку взяли сразу – голос звучал серьезно, и было ясно, что сержант не прикидывается.
– Где вы? – спросил он.
– Прогуливаюсь. В паре миль к западу от Хэнбери.
– Отлично. Встретимся на набережной как можно скорее.
Когда она оказалась на площади, он уже сидел на ступенях под каменным крестом. Она присела рядом и сняла обувь.
– Харпер, что все это значит?
Он оглядел пустынную площадь.
– Разве вы не ждали моего визита? После вчерашнего происшествия?
– С арбалетом?
– Да, оказывается, вы там сидели прямо в первом ряду.
– Там было полно других людей, если только вам не кажется, что я виновата в случившемся.
– Нет. – Он повернулся к ней с озабоченным видом. – Астрид, я считаю, что вы были целью.
– Что?
– Тот, кто стрелял из палатки, хотел убить вас, а солдат просто оказался помехой.
Горло Астрид сжалось. Она с трудом сглотнула, стараясь избавиться от возникшего в нем комка.
– Я предполагала, что стрела предназначалась Крессиде. Поверьте, она там не пользуется популярностью.
– Вряд ли. Мисс Джайлз сказала, что вы сидели слева от нее.
– Правильно.
– Я проверил угол, под которым летела стрела, – она предназначалась вам.
Она вздрогнула. До сих пор расследование было просто головоломкой, которую нужно разгадать. Занимательной игрой с другими людьми. А сейчас оно становилось слишком уж реальным. Двигатель лодки умышленно вывели из строя – это было предупреждением? А арбалет? Теперь за ней пришли по-настоящему?
– Давайте, Харпер. Рассказывайте.
Он достал из кармана блокнот и перелистнул с десяток страниц.
– Итак, выстроим порядок событий. Сначала в леднике вы наткнулись на тело Девайна и сразу же сообщили о случившемся.
Астрид кивнула.
– Затем отравление Эрика Уэйнрайта. Виновный – неважно кто – последовал за вами в лес, чтобы от вас избавиться. Предполагалось, что и вы съедите отравленные грибы.
– Предполагалось, что я их тоже съем?!
– Скорее всего. Убийца знал, что в конце экскурсий Эрик всегда готовил то, что собрал. Похоже, он улучил момент и подложил ядовитые грибы тайком Эрику в рюкзак. Затем, – он снова посмотрел в блокнот, – когда покушение в Арне сорвалось, убийца повторил попытку на реконструкторском бое в Шерборн-холле.
Ум Астрид работал на бешеной скорости, сопоставляя все известные данные – как наверняка сделал и Харпер; какой-то другой вывод казался ей невозможным.
– Что ж, Харпер, похоже, вы правы.
– Спасибо, – самодовольно улыбнулся он. – Неплохо для деревенского копа.
– Увидим, – рассмеялась она, скорее из-за нервов. Прямо сейчас кто-то мог за ней наблюдать. Планировать свой следующий шаг. Астрид обвела глазами площадь, немногих людей, сидевших на скамейках. Взглянула вверх на окна. Снова вздрогнула. – Зачем кому-то меня убивать?
– Потому что кому-то кажется – или он знает наверняка, – что вы обнаружили улики, доказывающие его вину. Астрид, – он отложил ручку, – вы от меня ничего не скрыли? – Вернулся серьезный тон. – Повторюсь, если сейчас все не расскажете, потом вам же будет хуже.
Астрид заколебалась.
– Ладно, кое-что есть.
– Говорите. – Он потянулся за ручкой.
– Вам понадобится чистая страница.
Она рассказала все, что знала. Как спустилась в ледник и проверила кошелек Девайна, затем все про выставку, леди Шерборн, поддельную картину, про то, как сегодня утром в офисе Крессиды появился подлинник. Харпер молча записывал до тех пор, пока она не перешла к своей теории, что владельцем подлинника мог быть Стиви Грешингэм.
– Не исключено. Я еще раз посещу мистера Грешингэма.
– Еще раз?
– Да, Астрид. – Он постучал ручкой по нижней губе. – Не спросите, зачем я туда ездил?
– Нет, вы же и так расскажете.
– Расскажу. Его камеры наблюдения зафиксировали, как вы шныряете вокруг дома. Помните такое?
– Ах да. – Она пожала плечами.
– Я ему сказал, что вы ничего плохого не хотели. Просто глупенькая туристка, глазевшая на дорогие яхты. Он сказал, что примерно так и думал и что больше ничего предпринимать не будет.
– Я не такая.
– Конечно, – он подмигнул, – я так и предполагал. Просто старался избавить вас от проблем.
– Спасибо, Харпер.
– Рад помочь. Он согласился не подавать иск. На самом деле он был польщен.
Астрид продолжила свой рассказ. Про то, как повредили двигатель на ее лодке – скорее всего, намеренно (мысленно она добавила это к списку навыков потенциального убийцы). Про то, как из Лондона приехал ее муж, чтобы оценить картину. Как утром ее уволили.
Харпер слушал, не перебивая. Он все записал, отложил блокнот с ручкой и медленно выдохнул.
– Буду откровенен, я считаю, что ваша жизнь и сейчас под угрозой. Но, увы, никакой круглосуточной охраны я вам дать не могу. На данном этапе мое начальство ничему не поверит. Когда вы были в участке, то, наверное, поняли, что всерьез меня не воспринимают.
– Поняла. Мне очень жаль. Ничего, я уверена, что вас скоро повысят.
– Спасибо, – улыбнулся он. – Итак, у вас есть куда уехать на время?
Астрид вытянула ноги и почувствовала, как они устали. Она уже вообще от всего устала. Но сбегать она не собиралась. Нет, она останется. Показать, что дядя был прав. Показать, что Саймон ошибался. Она потерпела неудачу в браке. Но тут неудача ее не устраивала.
– Нет, Харпер, я не уеду. Я пройду все до самого конца.
Она думала, что тот будет спорить, но он не стал.
– Пусть так.
– Все-таки, значит, не скучающая статусная жена?
– Похоже, нет, – засмеялся он. Затем встал. – Хорошо. Я вам советую поставить на дверь крепкий навесной замок. И на моторный отсек. Буду работать по тому, что вы рассказали. Посмотрим, что удастся обнаружить. И, Астрид, – уже уходя, обернулся он, – желаю успеха.
Астрид смотрела, как он шел через площадь, и повторяла самое важное из его слов, чтобы лучше уложить в голове. Кто-то хотел ее убить. Но ведь в каком-то смысле это продвижение вперед. Значит, насчет подделки она была права. И насчет многого другого. Кто-то решил, что она слишком близко подошла к истине. А теперь, какова бы ни была опасность, она подойдет еще ближе.
На почте она выбрала упаковку простых открыток и три конверта. Заплатила за них и за черный фломастер и нашла укромное местечко рядом с упаковочной зоной. Надо сузить круг подозреваемых. Этим способом она исключит троих, или одного поймает.
На каждом листке большими печатными буквами она написала: «МНЕ ВСЕ ИЗВЕСТНО. В СРЕДУ. ЛЕДНИК. 16:45».
Она отыскала адреса леди Шерборн, Крессиды и Грешингэма, разложила открытки по конвертам и вернулась на кассу за марками первого класса. Преступник сам написал ей записку, так что, может, он не выдержит и попадется на удочку. Вдруг она осознала, что могут прийти все сразу, втроем в одно и то же время. И что тогда? Ее рука застыла возле щели почтового ящика. Нет, она доведет все до конца, невзирая на риск. Она отправила письма и пошла в магазин хозтоваров.
По дороге отправила Кэт сообщение. Та непременно захочет участвовать в раскрытии Дела. Но надо позаботиться, чтобы подруга была в безопасности.
«Поставила ловушку убийце. Ты свободна в среду днем?»
Звякнул телефон с ответным сообщением. Лаконичное «Да!» и длинная строка из эмодзи, от вытянутого вверх большого пальца до кота с глазами в виде красных сердечек. Астрид послала второе сообщение, в котором просила никому не говорить, даже Грабу, когда они все встретятся в пабе. В ответ пришел огромный «большой палец».
Астрид купила два солидных хромированных замка и повесила их на дверь каюты и на машинный люк. На палубе стоял деревянный ящик с инструментами. Наверное, их оставил Кобб. Что-то рядом с ящиком привлекло ее взгляд – проблеск серебра. Она встала на колени. Это была цепочка Кобба, видимо, свалилась с шеи. Она взяла ее, покрутила в руке и положила в карман.
На минуту она задумалась, не обыскать ли лодку, чтобы найти остальные записки от дяди Генри. Обыскать сверху донизу. Затем осознала, что находила записки, когда продвигалась дальше в своей жизни. Она затеяла генеральную уборку лодки, потому что решила остаться на ней жить. Проверяла таблицы приливов, потому что решила в одиночку на ней пойти. Она не найдет других записок, пока не будет готова их понять.
В мастерской Кобба не было. Она подошла к эллингу и заметила под дверью свет. На резкий стук с той стороны послышалось слабое «Входите». Толкнув дверь, она почувствовала на лице дуновение теплого воздуха. Пахло древесным дымом, солью и сосновой смолой. Пахло им.
Комната была обшита светлыми сосновыми досками. Простая столешница из цельного куска дерева следовала всем изгибам неровной стены. Разумеется, Кобб сделал ее своими руками. Впереди длинная раздвижная стеклянная дверь вела на дощатую террасу, примыкавшую к реке. Он сидел в кожаном кресле и читал журнал о яхтах.
– Привет, Астрид.
– Извини, если помешала. Ты занят?
– Совсем нет. – Он отложил журнал и потянулся. – Давай сделаю тебе кофе.
– Спасибо, не стоит.
– Как хочешь, я все равно себе еще сделаю. – Он подошел к старой газовой плите и зажег спичку над конфоркой. Затем взял потрепанный чайник и поставил его над голубым огоньком. – Точно не будешь?
– Абсолютно, не могу задержаться. – Она оглядела комнату. Та была раза в два больше ее каюты, в основном за счет высокого потолка. Ближе к двери располагалась лестница на другой этаж, Астрид смогла разглядеть там только краешек кровати. – Кобб, это потрясающе. Ты все сам сделал?
– Нет, я нанял дизайнеров по интерьеру из Борнмута, – хмыкнул он. – Обычно они работают со знаменитостями, но для меня сделали исключение.
– Как же, – рассмеялась она. – Когда ты уже перестанешь меня дразнить?
– Когда ты перестанешь быть смешной, – улыбнулся он. – Итак, что я могу для тебя сделать?
– Ну вообще… я хотела извиниться за вчерашнее. Обвинила тебя, что испортил двигатель.
– Да забудь. – Он взял банку с кофе и открыл крышку. Высыпал в кружку добрую порцию гранул. – Пока тебя не было, я исправил топливопровод. Оставил у тебя на лодке инструменты.
– Да, я видела. Спасибо. – Она сунула руку в карман и нащупала серебряную цепочку. Потом затолкнула ее поглубже внутрь.
– Так твой муж тебе поможет?
Астрид сделала глубокий вдох.
– Нет никакого мужа. – Ну вот, она это сказала. Ощущение, будто вытащила занозу. – Вообще муж есть, его зовут Саймон. Но мы расстались. Это длинная история.
Он взял чайник и налил в кружку кипятка.
– Люблю длинные истории. Пойдем на воздух.
Они сидели на стульях на террасе, и она рассказывала, как обнаружила, что браку ее пришел конец. Он слушал, прихлебывая кофе, иногда потирал колено тыльной стороной ладони. Когда она закончила, он отставил кружку к ногам.
– Мне очень жаль, – сказал он, – я знаю, как это больно.
– С каждым днем все меньше, – сказала Астрид, вдруг поняв, насколько это верно. И неожиданно. – Каждый день я чувствую себя сильнее.
Он скрестил руки на груди, глаза смотрели вперед.
– В конце концов, все мы лишь люди… опьяненные мыслью о том, что любовь и только любовь исцелит нашу надломленность.
– Здорово. Это Китс?
– Без понятия, это надпись с одного магнита[52] на моем холодильнике.
– Ох!
Сквозь просвет в камышах можно было наблюдать за устьем. Мимо них в сторону залива неторопливо проплыла лодка. Астрид подождала, покуда она скрылась. Девушка наслаждалась тишиной. И напряжением, усиливающимся между ними, как за несколько минут перед бурей. Наконец она заговорила:
– Кобб, а у тебя как? Что случилось?
– Три года назад прошел через тяжелый развод. – Он нарочито вздрогнул, как будто все вернулось. – Мы были женаты лет десять. И я думаю, что все шло не так с самого начала.
– Тогда почему вы оставались вместе?
– Понимаешь. – Он запнулся, словно прикидывал, сколько ей можно рассказать. – У нее были, скажем так, эмоциональные проблемы, и мне казалось, что я могу их исправить. Потому что я мог исправить все остальное. – Он потянулся в кресле. – В общем, у нас есть сын, Джейсон, ему девять. Ради него мне пришлось все поддерживать. Обычная история.
– Бывает.
Она знала, что сейчас будет.
– Что у тебя? Дети есть?
Вот оно. Не то чтобы ее это беспокоило. Она никогда не считала, что упускает шансы иметь семью. Но почему-то других людей это всегда волновало.
– Нет, я надеялась сначала завести собаку. Но не вышло.
Он расхохотался.
– Ты очень смешная.
«А ты слишком красив, чтобы это было тебе на пользу», – подумала она.
Что ж, определенно пора было уходить. Она встала, он проводил ее до двери. Тут она вспомнила.
– Слушай, хотела тебя спросить насчет Генри. Он оставил мне записку, а я не понимаю, что она значит.
– Давай.
– Там было только: «Астрид, ты внизу у лестницы».
– Внизу у лестницы?
– Это все.
– Любопытно. – Он скрестил руки на груди. – Думаю, он хочет, чтобы ты попробовала улучшить себя.
– Улучшить себя?
– Да, я хорошо знал Генри. Он все время рассказывал, каким хорошим ребенком ты была – лучше не встречал. И вот ты приехала…
– Давай, Кобб, не держи в себе.
– Ты оказалась грубая. Чванливая. Зажатая, будто ракушками обросла. И невозможно поверить, что это та самая Астрид, о которой он говорил без умолку. Когда мы встретились, ты была…
Она подняла руку.
– Я поняла.
– Хорошо. Прости. Но теперь я знаю тебя лучше. Ты очень классная.
– Спасибо, Кобб. И ты тоже. – Она вышла на солнечный свет и обернулась. – Послушай, завтра я уеду на лодке – надо кое-что проверить. Не надо бежать меня спасать.
– Уверена? Прошлый раз ты сотворила знатную суматоху.
– Это правда, и сейчас тоже может выйти бардак. Но, Кобб, пусть это будет мой собственный бардак.
– Понял. – С минуту он не сводил с нее глаз, будто вдруг увидел что-то новое. – Тогда, Астрид, желаю успеха.
Астрид проснулась сразу после десяти и еще час валялась в постели. Перед сегодняшними приключениями нужно было как следует отдохнуть. Прошлым вечером она сверилась с таблицами приливов и определила, что лучшее время для отплытия – пять часов пополудни. До того оставалось выучить все рифы и сигнальные буи по маршруту.
К счастью, у дяди Генри были всевозможные лоции и карты, которые могли понадобиться для плавания вдоль южного берега. Она сняла с полки несколько штук и разложила на столе.
Она напрягла все усилия, будто готовилась к экзамену, – прервалась только на обед и потом еще на час покататься на велосипеде. Поэтому, когда она встала за штурвал и перевела вперед ручку газа, она была уверена, что подготовилась так тщательно, как могла. Все остальное приходилось на долю удачи.
Цепной паром стоял в доке со стороны Сандбэнкс – значит, достаточно времени выйти в море. Плавно крутя штурвал, она взяла курс на запад. Вокруг было спокойно. Только несколько быстрых катеров пронеслись между ней и большими буями, ограждавшими фарватер пролива.
Вскоре она вышла в открытую воду, с волнами в пару футов высотой. Лодка взваливалась на каждую и, несмотря на легкую бортовую качку, оставалась на курсе. Там, в заливе, вода пахла илом. Здесь был соленый морской воздух. Живительный. Астрид дышала полной грудью. На корме размеренно урчал двигатель. Перед носом лодки низко над водой пролетел баклан, почти касаясь кончиками крыльев самого верха волн.
Дорога заняла около часа. Сначала мимо гряды меловых столбов, торчащих из моря, – «скал старого Гарри», как было указано на прикрепленной перед ней морской карте. Затем мимо отвесных скал, усеянных белыми точками птиц. Пещеры, дугообразные заливы. Поля травы и пшеницы, словно лоскутное одеяло, свешивающееся до самой кромки воды.
Астрид замедлила ход лодки и стала рассматривать мыс, пытаясь узнать нарисованный Констеблом пейзаж. «Приют» находился слишком далеко в море. Девушка проверила карту – впереди было мелководье. Подвинула лодку чуть вперед. Полоса бурых водорослей, словно огромные ремни из горчичного цвета травы, облепила корпус. Назад теперь дороги не было.
Ближе к скалам – где-то за двести ярдов – картина стала более знакомой. Девушка заключила пейзаж впереди в воображаемую рамку. В нее попали извилистая тропинка, поднимавшаяся по холму, и скалы размером с дом внизу утеса. Астрид заглушила двигатель и бросила якорь. Да, это было оно. Пожалуй, Констебл вышел на лодке в точности сюда. А теперь что?
– Давай, дядя Генри, – прошептала Астрид. – Я тут для тебя лезу по лестнице. – Она закрыла глаза и вспомнила то последнее лето, когда его видела. Они рисовали в саду. Она ясно видела холст перед ними. Каждую деталь. Деталь, – вот оно! – добавить последнюю деталь, которая раскроет всю правду. Где же тогда эта деталь?
Она снова открыла глаза и всмотрелась в пейзаж впереди нее, не пропуская на мысу ни одной скалы или складки суши. Где же деталь? Вверх по тропинке к гребню холма. Свет стал мягче. У нижних облаков появился розоватый оттенок. Все еще ничего. Немного правее по краю утеса… Вот оно, белое здание! Просто пятнышко вдалеке, но она смогла рассмотреть, что это такое, – это маяк.
Внизу, в каюте, она подошла к дальней стене. В самой середине в рамке висела карта маяков южного побережья. До сих пор она даже не взглянула на нее. Девушка вела пальцем вдоль черно-белой береговой линии, пока не нашла вход в залив, а оттуда еще миль пять к западу. На краю утеса был нарисован крошечный маяк. «Уэймутский сигнальный огонь». Снизу подписана дата постройки. Астрид ахнула. «1956 год». Маяк построили через сто двадцать лет после смерти Констебла.
Оставалось единственное объяснение. Написавший подделку приплывал сюда на лодке, видел маяк и добавил эту деталь и на копию, и на подлинник.
Астрид сняла карту в рамке и положила ее на стол лицевой стороной вниз. На обороте снова оказалась надпись, сделанная рукой дяди Генри. Та же черная ручка. В этот раз записка была такая: «Молодец, Астрид. Если хочешь узнать ВСЁ, спроси Барашка».
Обратная дорога показалась вдвое короче. Мозг так лихорадочно работал, что в сгущающихся сумерках девушка почти не замечала ориентиров. Выходит, Констебла скопировал дядя Генри. Разве не так? Но на лодке не было ни намека на его собственные картины. Люди, с которыми она общалась, ни разу не видели его за работой. Да и зачем вообще дорисовывать на обе картины, и на копию, и на подлинник, современный маяк – его совершенно точно найдут, как только любую изучит эксперт.
Если это дядя Генри, значит, все последние месяцы, даже годы он всем сердцем верил, что этим экспертом окажется она. Одна крупная ставка на то, что она разгадает загадку. А теперь Астрид должна получить ответ у собаки. У собаки!
Уже стемнело, когда она вернулась в залив. Она держалась между мигающими красными и зелеными огнями в заливе. Вода быстро отступала, но она не сомневалась, что вернется назад в полной сохранности. И не сомневалась, что завтрашний день будет очень удачным. На этот раз она докажет, что Саймон неправ.
Было непривычно стоять у входа для посетителей «Английского фонда» в очереди за билетами.
– Не хотите ли прямо сейчас стать членом Фонда? – сказала женщина в светло-коричневой панаме, пытаясь всучить ей листовку.
– Попозже. – Она сделала несколько шагов, затем остановилась и обернулась к женщине. – Хотя, пожалуй, давайте.
В фойе появился указатель на стойке: «Пресс-конференция, 11:30». Красная стрелка была направлена дальше по коридору. Астрид пошла в ту сторону и встала в небольшую очередь у входа в библиотеку.
Внутри комнату заполняли складные стулья. Почти все уже были заняты. Впереди чуть сбоку она заметила несколько телекамер на штативах. За ними застыли в ожидании прилично одетые журналисты. В самом центре стояли деревянная кафедра и накрытый белой тканью мольберт.
В дальнем конце переднего ряда Астрид углядела свободное сиденье. Она направилась к нему. И боковым зрением отметила Крессиду, вставшую со своего места дальше в том же ряду. Крессида преградила ей путь до того, как она успела сесть.
– Извините, Астрид, только по приглашению.
– А у меня есть вот это. – Она достала карточку из тонкой бумаги. – Кажется, это «временное членское удостоверение». Разве вы можете выгнать члена Фонда?
Лоб Крессиды рассекла морщина.
– Пожалуйста, Астрид, сейчас не время скандалить.
Девушка шагнула вперед.
– Почему же, по мне так сейчас отличный момент для скандала. – Она ткнула большим пальцем в сторону журналистов. – Камеры все запишут. Правда, плохо скажется на посещаемости, вам не кажется?
Крессида обернулась на журналистов.
– Ладно, тогда прошу, – сказала она и медленно отошла назад вдоль ряда.
Астрид уселась и осмотрелась вокруг. В основном в комнате были посетители. В первом ряду сидели еще несколько журналистов, сжимавших в руках телефоны и блокноты. Позади расположилась леди Шерборн, смахивавшая с твидовой юбки собачьи волоски и нетерпеливо посматривавшая на часы.
Ровно в половине двенадцатого в комнату уверенным шагом вошел Саймон и встал за кафедру. Он выдал зрителям масляную улыбку и разложил свои заметки. У стены журналисты подошли к камерам и занялись настройками.
Он подождал, пока они подготовятся, затем обратился к аудитории:
– Дамы и господа, добро пожаловать в Шерборн-холл… – Он сделал паузу, явно в ожидании аплодисментов. – Ну что же, – снова улыбнулся и плавно обвел взглядом комнату справа налево. (Улыбка сразу увяла, когда в конце ряда он заметил Астрид.) – Итак, – пошуршал заметками, – меня зовут Саймон Киснер. Я глава отдела реставрации Национальной галереи в Лондоне. И впервые сегодня, – повернулся к накрытой тканью картине, – я расскажу про одну из важнейших, как мне думается, художественных находок последнего времени.
Сзади громко запыхтела леди Шерборн. Она явно догадалась, что скрытая тканью картина недостаточно велика, чтобы быть ее портретом.
Саймон продолжал презентацию. Он объявил, что таинственная картина станет гвоздем будущей выставки «Сокровища Шерборн-холла». Явно довольная рекламой, Крессида едва заметно показала ему два больших пальца. Дальше он раскрыл подробности процесса реставрации и как он «помог этой изумительной картине выйти в свет». О роли Астрид не было сказано ни слова.
Вскорости члены Фонда заерзали на сиденьях. Саймон заметил, что теряет аудиторию.
– Итак, – сказал он, сделав широкий жест рукой в сторону мольберта, – позвольте представить вам одну из лучших, по моему мнению, работ Джона Констебла.
Он шагнул вперед, взялся за угол ткани и стянул ее с картины. В конце комнаты застонала леди Шерборн.
– Этот прелестный пейзаж написан в тысяча восемьсот шестнадцатом году и изображает уэймутские скалы – они находятся поблизости отсюда. В это время у художника был медовый месяц, и здесь вы видите фигуру, взбирающуюся по тропинке. Я полагаю, это Мария, его молодая жена.
Астрид поежилась – он заполучил ее заметки о медовом месяце Констебла. И все же сейчас он будет прилюдно унижен. Такие вот причудливые повороты судьбы.
– В конце презентации мы раздадим информационные материалы, но, может быть, уже сейчас есть вопросы?
Астрид подняла руку вверх. Саймон оглядел комнату, остановив свой взгляд задолго до ее места в первом ряду. Сидевшие подальше журналисты тоже подняли руки. Он быстро ответил на их вопросы, которые все касались молодости Констебла и предполагаемой стоимости картины. Саймон сказал, что точно назвать ее сложно, и опять подчеркнул, что это «важная находка». Затем он стал собирать свои заметки.
Астрид ему помахала. Он увидел ее боковым зрением.
– Пожалуй, сейчас самое время заканчивать, – сказал он, торопливо засовывая бумаги в портфель.
Астрид поднялась с места.
– Простите, у меня есть вопрос.
– Да-да, нам правда пора закругляться, – сказал он, не поднимая глаз. – Надо дать фотографам сделать снимки картины.
– Нет, я подняла руку в самом начале. – Она почти что кричала.
Он оглядел комнату. Все смотрели на нее.
– Конечно, спрашивайте, пожалуйста.
– Хорошо. Этот Констебл. Вы уверены, что это не подделка?
– Что? – Он фыркнул. В аудитории раздалось несколько смешков. – Разумеется, это не подделка.
– И вы ручаетесь своей репутацией?
– Безусловно. Я потратил много времени на эту картину, и все результаты исследований подтверждают ее подлинность.
– Но тогда, – она сделала шаг вперед, стоящие в углу камеры повернулись вслед за ней, – как вы объясните вон то здание на утесе?
– Хм-м? – Он приблизился к картине.
– На мысу. Это ведь маяк?
Он нацепил очки для чтения и наклонился вперед.
– По всей видимости, да.
Астрид скрестила руки на груди.
– Собственно, я вам могу точно сказать, что это. Это Уэймутский сигнальный огонь – и он был построен в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году.
Саймон стоял к ней спиной. Но она знала, что он не улыбался – она только что стерла улыбку с его лица. Сейчас он размышлял над тем, как обернуться с наиболее величественным выражением лица. Затем найти ближайший выход.
Зрители стали шептаться, шум быстро усиливался.
– В тысяча девятьсот пятьдесят шестом. Но ведь это невозможно. – Астрид притворилась, что потрясена. – Вы же сказали, что подлинник был написан в начале девятнадцатого века. А к моменту постройки маяка Констебл уже сто двадцать лет как умер, верно?
Саймон медленно повернулся лицом к публике, нижняя губа чуть подрагивала. Если бы это поймать в кадр – цены бы не было.
– Не сомневаюсь, что объяснение есть, – сказал он.
– Давайте, мы вас слушаем, – не сдавалась Астрид.
Саймон взял портфель и мельком взглянул в сторону выхода. Справа от Астрид вскочил на ноги журналист.
– Так это подделка или нет?
На самом деле это не имело значения. На мольберте могла стоять и копия, и оригинал – маяк был нарисован на обоих картинах. В этом была вся прелесть.
Фотографы стали толкаться, чтобы заснять Саймона. Сзади кто-то выкрикнул: «Давайте отвечайте на вопрос!»
Астрид неторопливо прошла между рядами и покинула библиотеку, сопровождаемая раскатом низкого смеха, отдававшегося в ушах.
На парковке она уперлась спиной в теплый металлический бок «мини» и стала не спеша осознавать свой триумф. Да, она представляла себе, как будет приятно отомстить Саймону. Но это оказалось настолько приятно, что даже пощипывало на языке. Может ли стать еще лучше? Увидим.
Из-за высокой живой изгороди за парковкой, спотыкаясь, вышел на солнечный свет Саймон. Он оглянулся посмотреть, не идет ли кто за ним, затем зашагал в ее сторону. Остановился рядом с перекошенным от ярости лицом.
– Теперь ты счастлива?!
– А как же, в экстазе.
– Ты же понимаешь, Астрид, что ты там натворила? Погубила мою репутацию!
Астрид достала брелок с ключами и открыла машину.
– Нет, Саймон, ты сделал это сам. – Она обошла капот и подошла к водительской двери. – Пока, Саймон. Мои поверенные свяжутся с тобой по поводу развода.
– Поверенные?
– Даттон и Паркер. Берут дорого, но того стоят.
– Брось, Астрид. Нам надо все обсудить.
Из угла парковки послышался возглас. Два фотографа с камерами в руках направлялись к Саймону по кратчайшей траектории. Астрид села в машину, заперла центральный замок и завела мотор. Саймон задергал ручкой пассажирской двери.
– Астрид! – умолял он, прижав лицо к окну.
Она нажала на газ и выехала с парковки, не дав себе труда посмотреть в заднее зеркало.
– Объясни еще раз. – Кэт сидела за барной стойкой в «Снастях рыболова», локти на столешнице. – Всего есть две картины, так?
– Да, подлинник и копия. – Астрид сделала большой глоток красного вина. – У написавшего подделку художника должен был быть доступ к подлиннику. Он дотошно его скопировал и затем пририсовал одну деталь – маяк – на обе картины.
Граб играл в дартс. Он стоял на ковре сразу за полоской из малярной ленты.
– Но ведь, – спросил он, поднимая дротик, – он знал, что это обнаружат?
– Ага, – хмыкнула Кэт. – Любой дурак сразу поймет, что маяку не две сотни лет.
– Спасибо, Кэт, – рассмеялась Астрид.
– Прости, в общем, ты меня поняла. Зачем ему было так рисковать, когда в остальном копия очень правдоподобная?
– Наверное, затем, чтобы покупателя подделки можно было уличить.
– Звучит логично, – кивнула Кэт.
Граб швырнул дротик в мишень. Он ударился во внешнее проволочное кольцо и отскочил. Под столом засуетился Барашек.
– Послушайте, Граб. – Астрид подождала, пока он поднимет дротик. – Вы с дядей были хорошими друзьями. Может, вы знаете, не был ли он замешан в этом деле?
– Откуда у вас такие мысли?
– Видите ли, он оставил мне след из записок.
– Записок?
– Да, карточек с сообщениями. Как будто вел меня к истине.
Граб потер бороду.
– Ну вообще, Генри был одним из самых близких моих друзей. Он бы мне сказал, если бы подделывал картины. – Он швырнул еще дротик. Тот полетел слишком низко и попал в зону удвоения сектора три. – Уже получше, – вздохнул он. Собрался для последнего броска.
– Значит, обычно картины подделывают ради денег? – спросила Кэт.
– Не всегда. Большей частью художники просто хотят доказать, что они не хуже старых мастеров. Или шокировать художественный истеблишмент.
– Ес-сть! – закричал Граб. Последний дротик торчал в яблочке. Он повисел совсем чуть-чуть, наклонился и упал на пол. – Ах ты ж! – Граб схватился за голову обеими руками.
– Никогда не целься в яблочко, – сказала Кэт, – дротик там не держится.
Астрид помахала Долли, которая что-то оттирала в раковине позади бара. Она устало подошла.
– Всем повторить?
– Будьте так добры, Долли, – сказала Астрид, доставая кошелек.
Граб собрал дротики и повернулся к хозяйке.
– Долли, каковы шансы заполучить новую мишень для дартса?
Она уставилась на него.
– Может, еще поставить в саду джакузи? Специально для тебя, Граб.
Тот пожал плечами и положил дротики на полку с грифельной доской. Барашек наблюдал за ним из-под стола, затем запрыгнул на скамейку рядом с Астрид.
– Ну не знаю, Барашек. – Она нежно почесала у него за ушами. Он сел прямо и посмотрел на нее. Кривая улыбка чуть тронула его мордочку. – Ты что думаешь?
Пес уперся в нее взглядом, затем начал лизать ей руку.
Подошел Граб.
– Вы вдвоем не разлей вода.
– Он очень милый.
– Хотите как-нибудь с ним выйти?
– На прогулку?
Барашек хныкнул и забегал кругами по скамейке.
– Ах да, первое правило ухода за собакой. Никогда не произносите вслух слово на букву «П», пока не готовы на нее идти. – Он посмотрел на Барашка. – Попозже, дружище.
Тот снова устроился на скамье, положив на лапы шерстистый подбородок.
– С удовольствием, – сказала Астрид.
– В четверг? Часов в пять? Заскочу с ним на лодку после работы.
– Четверг? – Астрид посмотрела на Барашка. – Да, думаю, я буду на месте.
Следующим утром Астрид задала себе работу на лодке. Сначала отскребла с палубы самые большие хлопья лака. После протянула удлинитель из каюты и подключила эксцентриковую шлифовальную машинку, которую ей одолжил Кобб. Машинка ездила по поверхности, гудела, жужжала на все лады и выбрасывала облако легкой пыли. Дерево после нее было мягкое и блестело.
Шлифуя, девушка задумалась о Саймоне и своем браке. Четыре года, полные счастья. Так ей представлялось. Если он считал, что с браком неладно, он должен был ей сказать. Они могли попробовать все исправить. Но нет – он избрал легкий выход, через роман. Она заслуживала серьезного объяснения.
Она взяла телефон и набрала сообщение. Если он хочет встретиться, пусть это будет завтра или никогда: «Гостиница „Гавань“, в 12:30». Через минуту он ответил коротким «Ок». Отлично. Она узнает все ответы. И наконец сможет жить дальше.
Астрид все шлифовала, не замечая, как летит время. Было пять минут четвертого, когда она снова посмотрела на часы. Пора убрать инструменты, сделать пару сэндвичей и дождаться прихода Кэт.
Та появилась из камышей в половину четвертого. На голове у нее был большой серо-белый платок, явно сделанный из простыни.
– Что думаешь? – Она завернула лицо в ткань так, что торчал только нос. – У меня инк-гнет-то.
– Думаю, что ты как Лоуренс Аравийский перед песчаной бурей.
– Ой! – Кэт стянула шарф пониже. – Это совсем чересчур?
– Хм-м-м… вроде того. Кэт, давай я принесу тебе сэндвич, а план расскажу в машине.
Пока они ехали в Шерборн-холл, Астрид объяснила, что отослала Крессиде, леди Шерборн и Стиви Грешингэму одинаковые записки с просьбой о встрече в леднике. Преступнику понятно значение этого места, и он обязательно придет выяснить, что известно отправителю. Она не сказала Кэт, что могут явиться все трое. Кэт тогда попытается ее отговорить, а сейчас она отступать не собиралась.
Только она замолчала, как Кэт хлопнула в ладоши и потерла ими друг о друга.
– О-о-о, это будет великолепно!
Тут она заметила блокнот One Direction, который торчал из лежащей между сиденьями сумочки Астрид, и вытащила его.
– Запишем это все?
– Ах да, он уже кончился.
Кэт полистала страницы. Все они были заполнены заметками и стрелочками.
– Ну и ладно. – Она захлопнула блокнот. – Мальчики, мы вами гордимся! – Она поцеловала обложку и убрала блокнот в бардачок.
Астрид хихикнула, стараясь не отвлекаться от дороги.
– Так ты поняла план?
– Ага, это медовая ловушка, а мы – большой горшок с медом.
– Вроде того – только, Кэт, я собираюсь туда одна.
– Нет, нет, это слишком опасно.
– Если преступник увидит, что я не одна, то может запаниковать, и мы упустим удобный случай. – Астрид притормозила перед поворотом. – Я бы тебя попросила собрать волонтеров. Будете отрядом спасателей на случай, если станет опасно.
Кэт непонимающе посмотрела на нее.
– Волонтеров?
Как и договаривались, Дениз и Гарольд ждали их у фонтана с ракушкой. Дениз была одета в джинсовый комбинезон, в одной руке фонарик, в другой – рация. Гарольд был в полном армейском камуфляже. Он шагнул вперед и поднял руку. Астрид заметила у него под глазами две широкие полоски, нарисованные жженой пробкой.
– Кто идет? Друг или враг? – сказал он, хоть было еще светло.
– Друг. Это я, Астрид.
– Есть, проходите. – Он отступил назад.
– Кэт, это Дениз и Гарольд.
– Приятно познакомиться, ребята, – сказала Кэт.
Гарольд схватил Кэт за руку и энергично пожал.
– Военный в отставке, отслужил сорок лет.
– Здорово, мой брат тоже был в армии.
– Молодец! Сколько сроков он отслужил?
– Нисколько – его выставили спустя три месяца. Правда, не по его вине. Случилось так, что…
– Извини, Кэт, – перебила Астрид, – давай сосредоточимся.
– Без проблем.
Астрид огляделась.
– Так, а где Маргарет?
– Не в курсе, – ответила Дениз. – В последний раз видели ее в бойлерной.
Астрид посмотрела на часы.
– Ничего, время у нас еще есть. Пойду позову ее. Подождите меня здесь.
Астрид медленно открыла дверь бойлерной. Услышала тихие всхлипы и только затем увидела Маргарет. Та сидела на стуле перед шкафчиками и медленно покачивалась.
– Маргарет?
Она не ответила. Астрид подошла поближе и увидела, что в руках у той письмо, а на полу валяется разорванный конверт.
– Привет. – Астрид пододвинула другой стул и села рядом. – Всё в порядке?
Маргарет вздрогнула.
– А, это вы.
Астрид покопалась в сумочке и нашла маленький пакетик салфеток. Вытащила одну и дала Маргарет. Та промокнула глаза.
– Пришли дурные известия?
– Дурные? Нет, что вы. Удивительные. – Она повернулась лицом к Астрид. – Работа, куда я устраивалась. Экскурсии для важных гостей. – Она снова взглянула на письмо, словно не веря своим глазам. – В общем, меня взяли. Даже без собеседования, видимо, я идеально подошла.
– Это замечательно! – Астрид помедлила. – Но почему тогда вы плачете?
– Понимаете… – Маргарет глубоко вздохнула с таким шумом, будто из тракторной покрышки выпустили воздух. – Потому что это моя первая в жизни работа. Астрид, мне семьдесят шесть лет, и я не заработала еще ни пенни.
– Как так?
– Видите ли, мой покойный муж был врачом… – Она остановилась.
– Маргарет, если не хотите, не надо рассказывать.
– Нет. – Она подняла взгляд. Глаза ее были красными от слез. – Нет, я хочу. Я вышла замуж молодой и сразу родила. Так мы решили: я смотрела за домом и детьми, он занимался карьерой и нас содержал.
– Наверное, так тогда обстояли дела у многих женщин.
– О да. Другое поколение. Вам повезло, Астрид, сейчас у вас есть выбор.
– Наверное, повезло…
– Видите ли, никому я особо не была интересна. Скажем, гости на вечеринках – в основном мужчины… все время меня перебивали.
Астрид потянулась к ее руке. Маргарет вложила свою руку в ее ладони.
– Потом муж умер, и наши друзья, тоже семейные пары, просто испарились. Я чувствовала себя полной невидимкой. И потому я пришла сюда, в Шерборн-холл. Чтобы разговаривать с людьми, чтобы им было интересно то, что я хочу сказать.
Астрид пожала ей руку. Рука была теплая и шершавая. Только подушечки больших пальцев гладкие. Вся жизнь в работе, которая не оплачивалась до настоящего момента.
– На этой работе вас ждет невероятный успех.
Маргарет помахала письмом.
– И денег заработаю. – Она засмеялась, словно большего вздора в жизни не произносила.
– Маргарет, я так за вас рада. Вы это заслужили.
– Спасибо. – Она пожала руку Астрид в ответ.
– Насчет вашего мужа – мне очень жаль.
– А, не стоит. Он был бабник. Ну правда, лез на все, что движется. Я по нему совсем не скучаю.
Обе расхохотались.
– Маргарет, ну вы даете. – Астрид помогла ей подняться. – У нас тоже есть для вас работа. Поймать убийцу.
У фонтана с ракушкой Астрид объяснила волонтерам план. Если их и смутила рискованность затеи, виду они не подали. Все трое стали все больше оживляться при мысли о том, что устроят убийце западню. Особенно Маргарет, расхаживавшая туда-сюда по гравию, – бедро у нее совсем восстановилось.
– Да, Дениз, можно мне взять твою рацию?
– Разумеется.
– Хорошая мысль, Астрид, – шагнул вперед Гарольд. – В бою хорошая полевая связь важнее любого оружия.
Дениз достала рацию из передника и протянула Астрид.
– Отлично, без двадцати пять я пойду с ней в ледник. Вы, ребята, подходите через пару минут и побудьте в садах. Оттуда все будете слышать.
– Понятно, – кивнула Кэт.
– Спорим, это Крессида, – сказала Маргарет, ввинчивая трость в гравий.
– Скоро узнаем. – Астрид посмотрела на часы. – Пожалуй, мне пора.
Астрид встала сбоку тисовой изгороди и подождала, пока с лесной тропинки уйдет последний посетитель. Когда все они скрылись из виду, она закрыла проем цепочкой и пошла к леднику.
Она медленно спускалась по лестнице, глаза привыкали к сумраку. Там никого не было. Она проверила, горит ли на рации зеленый огонек, и убрала ее в сумочку. Затем передвинула сумочку в тень у стены.
Со времени ее последнего прихода сюда лед еще немного растаял. Темное озерцо уже подошло почти к самым стенам. Над ним у кирпичной кладки высилось лишь тоненькое ледяное кольцо. Астрид вздрогнула. Отвесное падение в темноту на целых двенадцать футов. У Девайна не было особых шансов. Толчка сзади он не ожидал.
Прождав минут двадцать, она почти уже сдалась. Затем услышала шаги сверху лестницы. Преступник пришел. Она отступила от перил.
Четыре… Пять… Шесть… Твердый стук шагавших по камню сапог становился громче – оставалось еще шесть ступенек. Ближе к повороту шаги замедлились.
Она увидела на поручне руку. Несколько массивных колец на пальцах сияли в отраженном от стены свете.
Астрид вгляделась в фигуру.
– Леди Шерборн?
– Астрид? – Леди Шерборн поставила трость у перил. – Лучше бы это оказалось важным, – проворчала она. – У меня есть дела и поинтереснее, чем шастать по ледникам.
Астрид вышла из тени и остановилась у лестницы.
– Вы знаете, зачем я послала записку?
Леди Шерборн вздохнула.
– Без понятия. Если это такая шуточка, позволь, я лучше поковыляю обратно.
– Шуточка? – В тусклом свете Астрид вгляделась в леди Шерборн. Она была явно раздражена, что пришла. – Да, пожалуй, – чувство облегчения снова ее покидало. – Я зря потратила ваше время. Извините, пожалуйста.
Леди Шерборн подошла к перилам и выглянула.
– Ого, сюда положили льда.
– Да, и он не особо тает. – Астрид отступила вбок, чтобы леди Шерборн могла пройти мимо нее.
– Тут внутри холод держится круглый год. – Леди повернулась в сторону лестницы и стала подниматься, продолжая говорить: – Помню, когда я была моложе, сюда клали огромное количество льда. – Она не оборачивалась. Было ясно, что, когда она говорит, собеседник должен следовать за ней. – Его использовали для вечеринок на лужайке.
Астрид посмотрела на часы. Уже было поздно ждать кого-то еще. Она заторопилась вслед за леди Шерборн.
– Но ведь были же холодильники?
– Да, дорогуша, это было не настолько давно.
– Знаю, – пробормотала Астрид. – Простите.
Вместе они вышли наружу и зашагали по тропинке.
– Понимаете, – говорила леди Шерборн, – лед брали из озера в январе или феврале. Если катаешься на коньках, надо было смотреть в оба, чтобы не свалиться в прорубь. Затем лед складывали до лета, когда будет больше приемов на свежем воздухе.
Астрид первой подошла к изгороди и отодвинула цепочку для леди Шерборн.
– Фонтан наполняли льдом для шампанского. Делали ледяные скульптуры. Замечательное время. Летней ночью сады были… – Она огляделась вокруг. Последние посетители ушли. Стояли полная тишина и порядок.
– Вот это было детство так детство, – сказала Астрид.
– Да, – тихо ответила леди Шерборн.
Астрид посмотрела на дорожки. Кэт и волонтеров не было видно. Конечно, они поняли, что мчаться ей на помощь не нужно, и ушли в бойлерную.
– Простите еще раз, леди Шерборн, что вытащила вас сюда.
– Да, к чему вообще была эта записка?
– Это касается поддельной картины. Я думала…
– Понимаю. Вы думали, что я столкнула вниз того антиквара?
Астрид поерзала ногами по гравию.
– Откуда вы знаете?
– Меня допрашивал юный полицейский.
– Харпер?
– Может быть. – Она спросила с ноткой гордости в голосе: – Вы и вправду считали, будто я его убила?
– Ну да, в числе подозреваемых вы были среди первых.
– Вы льстите мне, считая способной на убийство. – Она протянула руку. – Надеюсь, вы его поймаете.
– Спасибо. – Астрид пожала ее руку и услышала, как старческие кости издали легкий хруст. – И если позволите, я хотела бы дать вам совет.
– Пожалуйста, – подняла бровь леди Шерборн.
– Сады здесь такие красивые, правда?
Леди Шерборн кивнула:
– Очень.
– На вашем месте после ухода посетителей я бы наслаждалась ими сполна. Ведь все то, что вы с детства любили, осталось на месте. Просто за этим ухаживает кто-то другой.
Леди медленно выдохнула – отголосок одышки от подъема по лестнице.
– Да, надо бы… пока еще есть время.
Астрид смотрела, как леди Шерборн возвращается по дорожке к своей части дома. Можно было вычеркнуть ее из списка подозреваемых. Остальным, в том числе волонтерам, пока там придется побыть. Дело еще далеко от разрешения.
Солнце за садами глубже опустилось в сельский пейзаж. Было предзакатное время идеального света – дом и окрестности купались в мягком сиянии. С минуту она впитывала это в себя. Наверняка она здесь в последний раз. Возвращаться особых причин нет. Отдаст рацию волонтерам и попрощается.
Обходя край изгороди, впереди она увидела шагавшую к дому Эмили. Астрид догнала ее уже возле боковой двери.
– Эмили?
Та обернулась.
– А, привет, Астрид, – радушно сказала она. – Рада вас видеть. Вы зашли погулять в садах?
– Что-то в этом роде. А вы?
Эмили показала свернутый постер.
– Вот, исполняю задание Крессиды – у ассистентов выходных не бывает. Вы не против, если мы пойдем дальше?
– Конечно.
Они зашли в дом и двинулись по коридору вглубь. Затем Эмили остановилась. Постучала сбоку по черепаховому ободку для волос.
– Ах да, чуть не забыла. Вы же оставили наверху кое-какие художественные принадлежности. Собиралась вам написать.
– Да, может быть. Я уезжала в такой спешке.
Эмили посмотрела на часы.
– Знаете, можем забрать их прямо сейчас, если хотите.
– Конечно, в смысле, если вы не против.
– Без проблем. Пойдемте.
Они поднялись по двум лестничным проемам на второй этаж и пошли через дом. По дороге через анфиладу комнат Астрид задерживалась оглядеться в последний раз. Золоченая библиотека, длинная комната с панорамным видом на сад…
– Все нормально? – Эмили придерживала очередную дверь.
– Да, простите. – Астрид повернулась и вошла в охотничью комнату.
Эмили закрыла за ней дверь. Шторы были опущены, оставался только узкий зазор. Прямоугольник слабого света, словно рука, тянулся вперед, забирался по деревянным панелям, ища пропавшие охотничьи трофеи.
У окна Эмили отодвинула шторы, и комнату заполнил последний вечерний свет. Она отомкнула защелку и распахнула окно.
– Очень красиво, правда?
Астрид присоединилась к ней.
– Да, словно этот дом был построен вокруг прекрасного сада.
– Согласна. Мне, пожалуй, не стоит вам говорить, но я часто бываю здесь одна, когда работаю допоздна. Сижу на стульях, – она хихикнула, – иногда даже лежу на кроватях.
Астрид вспомнила, что говорил ей Гарольд. Что по ночам кто-то гуляет по дому. Теперь все встало на свои места.
– Вы же никому не скажете?
– Конечно нет, Эмили.
Та отошла к следующей двери. Астрид стояла у окна и наслаждалась видом. В сумочке запищал телефон. Не доставая, она повернула его экраном к себе. Это было сообщение от Кэт.
«Тусуюсь в бойлерной с волонтерами. Когда закончишь, встретимся внизу».
Она пролистнула ниже.
«Да, мне только что написал Пит, мой друг-фотограф, он снимал, когда стреляли из арбалета. Он заметил кого-то в глубине палатки».
И еще ниже.
«Это была женщина с волосами, собранными в конский хвост».
– Все нормально? – сказала Эмили с другого конца комнаты.
– М-м-м, да. – Астрид с трудом могла говорить. – Слушайте, уже становится поздно. Давайте я заберу вещи утром.
– Это займет лишь минуту. – Эмили пристально посмотрела на нее.
– Нет, давайте уже пойдем назад.
Эмили повернула ключ в замке.
– К сожалению, надо с этим разобраться прямо сейчас. – Она подошла к бархатному шнуру, который отделял мебель от остальной части комнаты, отстегнула его и убрала в сторону.
Астрид прошла к другой двери – еще не повернув ручки, она знала, что и та окажется запертой.
Когда она возвратилась, Эмили была рядом с креслами, стоявшими перед камином. Над каминной полкой на стене висело оружие – скрещенные мечи, ружья, штыки. Она протянула руку вверх, сняла с крючков штык и прислонила к ближайшему креслу.
– Иди сюда, – сказала она и села. – Поставь сумочку на стол.
Астрид посмотрела на остальные стены. На них не было ничего, чем можно было бы защититься. Она подошла и поставила сумочку на разделявший их низкий столик.
– Хорошо, теперь садись, – сказала Эмили.
– Спасибо, – ответила Астрид.
Эмили открыла сумочку и высыпала все на стол: телефон, кошелек, духи Chanel. Потянулась за телефоном и выключила его. Затем взяла рацию и медленно приложила палец к губам. Нажала на кнопку выключения сбоку.
– Довольно громоздкая, нет?
Астрид пожала плечами.
– Наверное, нечаянно взяла.
– Ну еще бы. – Эмили положила штык поперек колен. Он был длиной с фут – блестящая сталь и острое, как у бритвы, лезвие. – Ладно, пора с этим покончить, – сказала она своим обычным тоном жизнерадостной деловитости. Несла ли она постер Крессиде или заказывала новые бейджи, Эмили без остатка посвящала себя работе. Похоже, Астрид была ее следующим заданием.
Астрид откинулась назад в кожаном кресле. Боковым зрением она пыталась найти рядом что-то, что могло послужить оружием. Посередине между ними, рядом с камином стояло железное ведро с кочергой.
Эмили перехватила ее взгляд, дернувшийся к ведру. Она стремительно выбросила руку и схватила ручку ведра. Подтянула его поближе, неодобрительно покачивая головой.
– Лучше не стоит, Астрид, – сказала она, снова положив на штык обе руки. – Не забывай, я росла на ферме. Привыкла иметь дело с оружием и инструментами.
Астрид наклонилась вперед.
– Не против, если я соберу остальное в сумочку?
– Пожалуйста.
Астрид сложила свои вещи в сумочку, Эмили покручивала в руках штык.
– Ребенком я использовала похожую штуку, чтобы купировать хвост у ягнят.
– Купировать?
– Обрезать. Это фермерский сленг.
– Понятно. Фермерский сленг? – Астрид откинулась в кресле. – Значит, в нем-то все и дело, Эмили?
– Нет-нет. Я просто помогаю Крессиде. Облегчаю ей жизнь. – Эмили положила штык на стол. – С этим поддельным Констеблом Крессида попала в переплет. Она его заказала у твоего дяди, чтобы продать подлинник.
– Почему у него?
– Она мне говорила, что видела его пейзажи – они блестящие. Когда она предложила ему взять шедевр и написать с него копию, он пришел в восторг – думал, это просто игра.
– Но Крессида же мне говорила, что ничего не понимает в живописи.
– О нет, она хорошо в ней разбирается. И знает цену Констеблу. Эта картина могла принести кучу денег. А Крессиде были нужны деньги. Эти ее прекрасные наряды совсем не дешевые.
– Наша хитрюга Крессида.
– Согласна, мне очень повезло на нее работать. Как думаешь?
– Вы хорошо друг другу подходите.
Эмили улыбнулась.
– Спасибо, Астрид.
– Как же планировалась эта кража века?
– Очень просто. Копию собирались отдать на выставку. Стоило бы ей оказаться вывешенной на публике, и никто бы ничего не узнал. В смысле кто бы выяснил, что крошечный белый мазок – это отдаленный маяк, построенный после смерти Констебла?
– Я.
Эмили сжала руки.
– Вот надо было тебе все испортить, да?
Астрид подметила, что у Эмили были более мускулистые руки, чем она думала. И вообще многое в Эмили теперь бросалось ей в глаза. В голосе скрывалась легкая западная картавость. Одежда нарочито простая – тусклая и сдержанная. У нее хорошо получалось быть незаметной.
– Должно быть, это тебя раздражало.
– Немного. Тебе надо было только слегка почистить картины, чтобы их можно было повесить на стены. Затем Крессида бы продала подлинник. Покупатель уже был наготове, и сделка бы состоялась через пару дней. Но тут ты обнаружила подделку, и Крессиде пришлось снова подменить картину.
– То есть она еще ее не продала Стиви Грешингэму?
– Стиви кому? Нет, картина должна храниться под замком у нее в офисе. В ожидании выставки.
Астрид наклонилась вперед – чуть ближе к штыку. Рука Эмили мгновенно дернулась, схватила оружие и снова положила его на колени:
– Ты очень проворная, Эмили, так?
– Да. – Она наклонилась вперед в кресле. – Всегда на шаг впереди.
– Безупречная, вечно занятая маленькая помощница.
Эмили наклонила голову вбок:
– Это так мило.
Пока что все колкие реплики Астрид были восприняты как комплименты. В голове у Эмили что-то сломалось, и достучаться до нее было невозможно. Сейчас Астрид стоило получить ответы на все вопросы, пока – она сглотнула – пока Эмили не выполнила последний этап своего плана.
– Значит, Крессида не имела отношения к убийствам – ты все сделала без ее ведома?
– Да, моя работа – приводить за ней все в порядок, своими силами. Я перехватила твое приглашение прийти в ледник сегодня после обеда.
– И все началось с Девайна?
– Верно, он предоставил раму для картины. Она должна была быть аутентичной – примерно того же времени.
– Тогда понятно! – Астрид подняла указательный палец. – Мел на его рукаве попал туда с рамы. Это аукционные отметки, которые ты стерла.
– Так и есть, ты молодец. Но вот незадача – в Девайне проснулась алчность. Когда он узнал, что рама предназначается для ценной картины Констебла, он запросил больше. Пятьдесят тысяч – за старый кусок дерева? Крессида отказалась, и он стал угрожать шантажом. Тогда я решила навести порядок.
– На шаг впереди.
– Точно. Я написала ему записку, что передам деньги в леднике, – и с ним произошел небольшой несчастный случай. – Она вздохнула. – Но затем появилась ты и стала везде шнырять.
Астрид снова заглянула в сумочку и достала первую записку, в которой говорилось о встрече в Арне.
– Это ведь твой почерк?
– Да, я знала, что ты прежде не обращала внимания, как я пишу. Я же просто скромный референт, так ведь, Астрид?
В комнате похолодало. Из камина немного дуло. Эмили была права – Астрид ее просмотрела, как и все остальные.
– Пожалуй, не обращала.
– Ничего. – Эмили обмахнула колено, будто оскорбление находилось там. – Так вот, я направилась к Арне. Собиралась сказать тебе, что в лесу нужно кое-что посмотреть, затем проверить, что рядом никого нет, и с тобой покончить. И что ты думаешь? Появляется этот старый бродяга, и вы вдвоем идете собирать грибы.
– Эрик Уэйнрайт.
– Так его звали? В общем, повезло, что я многое знаю о грибах – собирала их на ферме. Вот я и положила в его сумку пару ангелов-разрушителей, пока вы рядом в подлесках искали грибы. Я знала, что к вечеру он предложит их приготовить. В Фонде он занимался этим много лет.
– Но перед готовкой он же мог заметить, что грибы ядовитые?
– Конечно. Но он уже определил, что все грибы из сумки съедобные, так что я надеялась, что он просто вывалит их на сковородку. Что и произошло. Наверное, мне повезло. Если, разумеется, не считать того, что ты их не ела.
– И ты думала, что это приемлемо? Убить ни в чем неповинного человека только для того, чтобы отделаться от меня?
– Ну да. – Казалось, Эмили удивил сам вопрос.
– А реконструкция сражения – еще один посторонний человек путался под ногами?
– Парень-реконструктор? Да, ты была у меня на мушке, а он шагнул назад и оказался на линии огня.
– А лодка? Это ты вывела из строя мотор?
– Опять верно. Я хорошо разбираюсь в двигателях.
К Астрид пришло еще воспоминание – они в коридоре, Эмили помогает ей отнести к машине рабочие инструменты. Она спрашивала, останется ли Астрид на лодке. Значит, она шныряла вокруг нее.
– Проклятье, я должна была догадаться, когда ты говорила про мою лодку. Откуда ты могла про нее знать, если только за мной не шпионила?
– И не говори, – сказала Эмили, закатывая глаза. – Я очень на себя сердилась.
– Ну, никто не идеален.
– Но знаешь, тогда я только пыталась отпугнуть тебя. Думала, прочтешь записку и перестанешь лезть не в свое дело. Но нет, вышло как вышло.
– Прости, наверное, я очень любопытна. – Астрид сложила записку в сумочку. – Надо отдать тебе должное, ты очень многое умеешь делать.
– Спасибо. Ровно так же Крессида отзывалась о моем резюме. «Разносторонний», это слово она использовала. Я была «разносторонний кандидат». – Она крепче схватила штык и встала. – А теперь давай-ка подойдем к окну.
– К окну?
– Именно, иди же. – Эмили махнула штыком в направлении сада.
Астрид встала, повесила сумочку на плечо. Половицы скрипели, когда она шла через комнату. Тень от люстры из оленьих рогов растянулась, как трещины на льду пруда. Она скользнула взглядом по верхним углам комнаты. Камер видеонаблюдения там не было – в этом Эмили удостоверилась заранее.
– Это потребует объяснений, ведь так, Эмили? В смысле, сейчас ты что придумаешь?
– Ну да, – Эмили подошла к окну, открыла защелку и потянула на себя целую створку. – Как раз к этому подбиралась. – Она достала из кармана и показала небольшую карточку. На ней был какой-то текст. – Я составила для Крессиды список того, что ей надо сказать. Основные моменты, чтобы мы всё одинаково понимали.
– Очень по-деловому. – Астрид встала у окна.
Эмили посмотрела на карточку, чтобы освежить память.
– Тогда резюме. Ты, твой муж и дядя все придумали, – читала она. – Муж одолжил картину у своего друга, который делал исследования по подтверждению подлинности. Дядя Генри написал копию. Ты ее реставрируешь, и все остается в тайне, деньги делятся между вами. Но затем… опа! Муж с тобой разругался, и ты решила свести с ним счеты и его опозорить.
– Как ты узнала, что мы расстались?
– Видела тебя на лодке – плачущую, грустную женщину.
– Ох, от этого больно. Но неважно, Эмили, очень неплохо. – Она выглянула в окно. В садах было безлюдно. – А потом что?
Эмили убрала карточку в карман.
– Потом я, как обычно, работала допоздна и обнаружила, как ты пытаешься украсть подлинного Констебла. – Она показала пальцем вдоль стены. Там стояла накрытая тканью картина.
– Это она там?
– Да, я, кстати, сделала дубликаты ключей от офиса Крессиды и от ее шкафа. Говорю же, я все предусмотрела. – Она постучала пальцем по виску. – Что дальше – я заперла обе двери и дала тебе отпор. И в поисках выхода ты вылезла на оконный карниз… – Она взглянула на часы. – Пожалуй, нам надо поторопиться. Сейчас мне бы уже пора звонить в полицию.
– Хорошо, так ты хочешь, чтобы я вылезла из окна на карниз?
– Будь так добра. – Эмили сжала штык и выставила его перед собой. – А если захочешь свалиться добровольно – милости прошу.
Астрид подошла чуть ближе к окну. Под ним шел каменный карниз шириной дюймов в двенадцать. Упасть с него означало пролететь вниз тридцать футов до гравийной дорожки.
– Теперь положи сумочку, – сказала Эмили.
– Ладно. – Астрид сняла сумочку с плеча. – Но ты не против, если я надушусь?
– Тебе обязательно?
– Я пообещала себе, что если соберусь умирать, то сначала надушусь «Шанель № 5». Знаешь, что говорила моя мама?
Эмили пожала плечами.
– У мамы было множество поговорок. Все они не стоили внимания, кроме одной. – Она залезла в сумочку и достала флакон «Шанель». – Если женщина не пользуется духами, у нее нет будущего. – Астрид отвернула крышку. – Эмили, ты же не пользуешься духами?
– Нет. А сейчас поторопись. – Эмили крепче сжала штык.
– Но это не обычный парфюм, а настоящие духи. Ты знаешь, Эмили, в чем отличие?
– Расскажешь мне с карниза.
Астрид вылезла в открытое окно, одной рукой держась за край оконной рамы, а другой сжимая флакон. Она чувствовала, как дувший изнутри дома воздух толкал ее наружу.
– Разница в содержании ароматических масел. Их концентрация в духах значительно выше – доходит до сорока процентов.
Эмили уперла руки в бока.
– Как увлекательно.
Единым движением Астрид запрыгнула обратно внутрь комнаты и распылила флакон в глаза Эмили. Та сморщилась от боли и, выронив штык, закрыла руками лицо.
– А еще унция духов стоит дороже на двести фунтов.
Астрид пнула ногой штык. Грохоча по половицам, он откатился через всю комнату. Эмили встала на четвереньки, все еще ослепленная, и стала искать штык руками – как котенок, который ловит шарик с колокольчиком.
В дверном замке заскрежетал ключ. Через секунду дверь распахнулась, и в комнату ворвалась Кэт со сжатыми кулаками.
– Где она?!
– Не беспокойся, все под контролем, – сказала Астрид. – Сними только вон тот гобелен – мы ее завернем.
Эмили все еще ползала по полу, воя от боли. Кэт потянулась за углом гобелена. В комнату вбежали Гарольд с Дениз и мгновенно оценили ситуацию. Но Дениз, казалось, была больше шокирована тем, что делает Кэт.
– Нет, нет, постой! – закричала она. – Это фламандский, семнадцатый век.
Кэт отпустила гобелен. Эмили потерла глаза и поднялась на колени.
– Быстрее давайте что-то другое. – Астрид подошла к камину и вытащила коврик, лежавший между двумя креслами. – Дениз, это пойдет?
– Супер, – сказала та, – этот из «Икеи». Ужасная тайна Фонда, одна из многих.
Подняв облако пыли, Астрид взмахнула ковром и опустила его на врага. Подбежал Гарольд и сел сверху, вжав Эмили внутрь складок. Присоединилась и Кэт, сев на нечто, что могло быть головой преступницы.
– Молодчина, Астрид, – сказала Кэт. – Мы все слышали по рации. Похоже, она никогда не выключается.
– Знаю. Спасибо всем за поддержку! – Астрид посмотрела на Дениз и Гарольда, которые сияли от гордости.
В дверях появилась тяжело дышащая Маргарет.
– Простите, я опоздала, подъемник на лестнице не работает. Я жаловалась на него начальству, пока не охрипла. – Шаркая, она подошла ближе и ткнула в ковер тростью. – Эмили, так ты там внутри?
Из-под ковра раздался приглушенный стон. Маргарет оглядела комнату. Ее взгляд остановился на отстегнутом возле камина бархатном шнуре.
– О нет! – ахнула она. – Эмили, ты столько всего наделала, а теперь еще и это. – Она подошла к шнуру и пристегнула его на место, затем вернулась к ковру. – Никому нельзя заходить за шнур, никому! – Маргарет отвесила энергичный удар по самому выпирающему из-под ткани бугру. Эмили издала пронзительный вой. Теперь стало очевидно, что там голова.
– Ну что ж, – сказала Астрид, – кто будет звонить в полицию?
Частный причал гостиницы «Гавань» притаился за выдававшимся в пролив бетонным волнорезом. Она пришвартовалась и зашагала вдоль променада. Рядом стояло несколько знаков «Причал только для постоянных посетителей». Если будут задавать вопросы, она прикинется одним из них. Но никто ничего не спросил. День был жаркий. Слишком жаркий, чтобы спорить. А вот огненная разборка с Саймоном ожидалась с высокой вероятностью.
Десять минут назад он прислал сообщение, что сидит снаружи. Столик прямо у входа. Она пошла через ресторан и зашагала вдоль столов, расставленных у беленой стены. Кожа чувствовала тепло шелкового коктейльного платья от Стеллы Маккартни. Астрид была рада, что его надела. Как и пара гостей мужского пола. Мужчина средних лет сдвинул назад свою кепку и следил, как девушка шла по проходу. Женщина, которая была с ним, что-то прошипела. «Да нет… Я не…» – пробормотал он. Хотя очевидно, что он – да.
Саймон был за столиком в самом углу. Он аккуратно достал из ушей AirPods, сунул их в верхний карман белой льняной рубашки и медленно встал, раскрыв объятия.
– Астрид…
– Не стоит, Саймон, – сказала она, проскальзывая на свое место.
– Хорошо, понял. Это круто. – Он снова сел и пристально посмотрел на нее, слегка наклонив голову. – Я имею в виду платье… Не припомню, чтобы мы его покупали.
– Я тоже не припомню.
– Ну, ты выглядишь великолепно, – сказал он, отбрасывая назад челку, – просто великолепно.
Легким движением Астрид сняла сумочку с плеча.
– Саймон, ты тоже прекрасно выглядишь. – Это было правдой. За неделю он загорел, и ему это шло. Он стал выглядеть сильно моложе и спортивнее. – Обещаешь, что на этот раз расскажешь всю правду?
– Обещаю, – ответил он, перекрестив сердце большим пальцем.
– Что ж, ладно, давай начнем с Констебла. А потом поговорим о нас.
– Я слушаю.
– Ты же не имел к этому отношения?
– Астрид, ну конечно, я в этом не замешан. – На столе стояла бутылка минеральной воды. Он наполнил ее стакан, затем свой. – Ты же понимаешь, что для меня этот спектакль обернулся полным конфузом?
– Я рада – в этом была вся задумка. – Она отпила воды. «Хорошее начало, Астрид». – Полиция тебя допрашивала?
– Да, устроили допрос с пристрастием. Этот юный сержант…
– Харпер.
– Точно, Харпер. Он даже посадил меня в камеру на несколько часов.
– Бедный Саймон. – Она посмотрела вдаль на залив. В полуденном солнце блестела вода. Настало время для вопросов «о нас». По столику прошла тень.
– У вас все хорошо? – Над ними стоял официант в черном поло с вышитой на плече надписью «Ресторан „Пойнт“». – Что будете из напитков?
Саймон поднял руку.
– Спасибо, воды пока достаточно.
– Отлично. Вам нужно время определиться?
– Да. – Астрид сделала вдох. – Дело в том, что мой муж изменял мне с лучшей подругой. Ну, бывшей лучшей подругой. Так что перед едой я попытаюсь выжать из него хоть какое-то извинение.
– Л-л-ладно, – улыбнулся официант. – Десяти минут хватит?
– Супер! – улыбнулась Астрид в ответ.
Саймон подождал, пока официант отошел достаточно далеко.
– Астрид… ты способна сохранять спокойствие?
– Не волнуйся, я буду спокойна, пока ты будешь мне отвечать.
– Прекрасно. Что же ты хочешь узнать? – Он уселся поглубже.
– Ты и Джина – сколько это длится?
– Три месяца. Мы уже расстались.
– Кто же начал?
– Думаю, мы оба. Как-то само собой вышло.
– Почему ты так поступил?
– Астрид, я задаю себе этот вопрос каждый день. Я глубоко сожалею о том, что сделал, и я очень виноват. – Он протянул руку. – Пожалуйста.
– Нет. – Она оттолкнула руку.
– Все совершают ошибки. Это и было такой ошибкой – худшей из тех, что я совершал. Но я могу все исправить. Астрид, я безумно хочу тебя вернуть.
– Ха! Как ты можешь так говорить после того, как из-за тебя я потеряла работу? Затем ты торжественно прибыл сюда и угробил и следующую работу. – Она наклонилась вперед. – Более того, присвоил результаты моего труда. Невероятно!
– Астрид, Астрид… – сказал он с виноватым лицом. – Я был травмирован твоим отъездом, сбит с толку. Ну и сорвался, наверное. – Он медленно наклонился и взял ее за руку.
– Саймон, прекрати.
Он погладил ее палец там, где четыре года находилось обручальное кольцо. След от него был уже едва заметен.
– Не будем отказываться от брака из-за одной-единственной ошибки. У нас было все. Прекрасная квартира, друзья, работа, о которой ты всегда мечтала… Она все еще тебя ждет. – Он наклонился вперед еще сильнее, и до нее донесся запах его одеколона. Ваниль и можжевельник, она была от него в восторге. Саймон это знал, потому и надушился. Он играл нечестно.
Она вырвала руку.
– Нет, Саймон! То, что ты сделал, было непростительно. – Ее голос дрожал. – Ты мне столько боли причинил.
– Я знаю, но мы с этим справимся. Астрид, послушай, во всех отношениях случаются взлеты и падения. – Он пододвинул ближе свой стул. – Все дело в том, что ты бездну времени занималась классическими картинами. Сводящие с ума образы романтической любви – Венера и Марс, Парис и Елена. Настоящие отношения не такие. В них всегда бывают напряженные моменты. Надо просто простить и двигаться дальше.
– Но я изо всех сил старалась тебя забыть. Изо всех сил. – Она закрыла глаза и снова почувствовала легкий запах одеколона, а с ним пришло воспоминание. Пять лет тому назад, когда они впервые встретились в баре, набитом битком. Когда он шептал ей на ухо. Она открыла глаза и хотела что-то сказать, но не могла выдавить ни слова.
– Астрид, давай начнем сначала. Начнем заново. – Он полез в карман и достал ее обручальное кольцо. Положил его на стол между ними. – Наши отношения будут крепче прежнего.
Она медленно потянулась вперед и пододвинула к себе кольцо.
– Надень его, Астрид.
Большим и указательным пальцами она взяла кольцо и повернула его на свету. Оно было теплым на ощупь. Самая привычная из ее вещей.
– Вот так. А потом проведем чудесный день. Я закажу тебе еду и выберу вино тебе по вкусу. – Он взял меню и раскрыл его.
– Закажешь еду? – Она помедлила. – Ты ведь всегда заказываешь мне еду.
– Я знаю, что тебе нравится.
– Нет. Нет, Саймон. – Она положила кольцо на стол. – Ты не потому так поступаешь.
– Именно потому. Потому что я тебя люблю.
– Но ведь это во всем. Следишь за мной через телефон. Когда уезжаешь по делам, шлешь сообщения и спрашиваешь, где я. Да и это платье. – Она сжала между пальцами складку шелка на бедре. – Мне пришлось его от тебя прятать, потому что ты бы меня осудил. Это не любовь, Саймон, это контроль.
– Это несправедливо.
– Ничего подобного! – фыркнула она. – Я не хочу, чтобы все было как у Венеры с Марсом, я просто хочу сама заказывать себе долбаную еду. – Она сняла солнечные очки и убрала их в сумочку, потому что хотела ясно его видеть. В последний раз. – Не верится, что я так долго не могла этого понять. Самая большая подделка из всех была у меня прямо под носом – и это ты, Саймон. – Она встала.
– Ты куда? – Он вскочил.
– Я иду на свою лодку и отплываю.
– Лодку? Не думал, что ты можешь управлять лодкой.
– И я не думала. Как знать, на что еще я способна без тебя. – И она ушла, не оборачиваясь. Лучше всего, если бы напоследок у него в ушах звенела реплика про подделку. Но и про лодку получилось очень неплохо. Да и в целом все прошло просто великолепно.
Граб вместе с собакой пришел на лодку сразу после пяти. Он передал Астрид мешочек со всякими принадлежностями: короткий поводок, пожеванный теннисный мяч, лакомства в форме косточек. Граб назвал их «взятками».
Она все рассказала о прошедшем вечере, и он слушал, не прерывая, пока она не дошла до того, как на Эмили набросили ковер и дело было сделано. Тут он положил ей руку на плечо.
– Значит, ты победила. Я тобой горжусь.
– Спасибо, – сказала она.
– А твой босс, Крессида? Она арестована?
– Да, мне звонил Харпер. Сказал, она согласилась встретиться в своем офисе. К его приходу она уже собралась и была готова с ним идти.
– Очень организованна.
– Еще как. – Она засмеялась. – Я только недовольна, что моему – уже скоро бывшему – мужу ничего не грозит.
– Замешан твой бывший муж?
– Он тоже реставратор. Приехал из Лондона оценить Констебла. Но, похоже, к подделке не имел отношения.
– Значит, все кончено? Ты знаешь все ответы.
– Почти все. – Она взглянула на Барашка, послушно сидевшего на палубе. – Почти.
Граб пожелал им удачи и отправился в обратный путь по дорожке.
Пес следил, как он уходит, затем потрусил к Астрид и сел у ее ног, ожидая команды.
– Ну что ж, Барашек, куда пойдем? – Тот лишь пристально посмотрел на нее.
Может, нужно четче говорить? Как разговаривают в отпуске английские туристы, когда спрашивают дорогу у местных. Даже если им отвечают, что не говорят по-английски, они все равно повторяют вопрос погромче. Потом начинают объясняться знаками.
Астрид встала перед собакой на четвереньки.
– Куда. Ты. Хочешь. Пойти? – громко спросила она, указывая рукой на пейзаж вокруг.
Барашек склонил голову набок. Астрид залезла в пакет и достала поводок. Увидев его, собака перескочила через релинг и потрусила по мосткам.
– Что, Барашек, не любишь поводков? – пробормотала она.
Астрид догнала пса на дорожке. Он бежал на несколько ярдов впереди и все время на нее оборачивался, пока она не убрала поводок обратно в пакет. Тогда он побежал быстрее, зигзагом пересекая дорожку и обследуя кустарник. Было видно только, как трясутся и колышутся верхушки купыря, словно зонтики в грозу. Затем он снова выскочил на дорожку и помчался вперед.
Они шли той же дорогой, по которой пару дней назад она гуляла в одиночку, – только иногда чуть отходили в сторону. Барашку все хотелось исследовать – он хорошенько обнюхал и купы папоротника, и упавшие деревья, и коровьи лепешки. От фермы он держался как можно дальше, осторожно прошмыгнув мимо по другой стороне тропинки. Может, именно там он свалился в яму для овец?
Где-то через час они добрались до раскинувшихся на холмах полей, под которыми лежала долина, а за поворотом реки был укрыт Хэнбери. Астрид присела и достала пакет, что ей дал Граб. Внутри она нашла тонкий, жирный кусок вяленого мяса. Барашек придерживал его на траве обеими лапами, будто тот мог убежать. Пока пес жевал угощение, Астрид гладила рукой его теплую макушку. Как он стал для нее таким близким, хотя вместе они пробыли совсем мало?
Когда Барашек догрыз оставшиеся от мяса хрящи, он поднялся и пошел обратно к подножию холма. Они возвращались тем же путем, сначала через лес, затем по тропинке. На лодке он перемахнул через релинг и развалился на теплом, гладком дереве, постепенно восстанавливая дыхание. Она спустилась в каюту и налила себе стакан холодной воды. Ему – половину глубокой миски. Что ж, если прогулка должна была оказаться последним кусочком пазла, она не удалась. Глупая мысль. Насчет дяди у нее было множество вопросов, и они остались без ответов. Но часы общения с Барашком того стоили. Пора было его вернуть. Тут она поняла, что не знает адрес Граба. Они все время встречались в «Снастях рыболова».
Она подождала, пока собака напьется, и потянулась за латунным медальоном, висевшим на ошейнике. Спереди стояло имя – Барашек. Она повернула в руке медальон. С обратной стороны был адрес: «„Приют кроншнепа“, Хэнбери. Владелец Генри Свифт».
Она резко выдохнула: «Генри!» Скрестила руки на груди и посмотрела вниз: «Барашек?» Он снова стал лакать воду. «Ты собака Генри?»
Барашек оторвался от миски и поднял голову. С усов ему на подбородок потекла вода. Имя Генри явно всколыхнуло у него множество воспоминаний – и, похоже, все были приятными. Он встал и оглядел лодку.
– Ничего, все хорошо. Миленький, все в порядке. – Из пакета она достала еще одно лакомство и бросила на палубу. Пес набросился на него и принялся жевать.
Затем она снова взяла медальон и стала внимательно рассматривать обратную сторону. Угол был запачкан краской. Белой, как облако. Она торопливо спустилась в каюту и принесла рабочий чемоданчик. Этой краской красили лодку? Или забор? Или писали картину?
Она достала пузырек, на этикетке которого было написано «Хромат серебра». Капнув прозрачной жидкости на подушечку большого пальца, она потерла белое пятнышко на медальоне. Палец окрасился в яркий красный цвет, будто его укололи иголкой. Значит, в краске содержался оксид цинка. Это были цинковые белила, необходимые любому серьезному художнику. Должно быть, дядя Генри рисовал ими волны и облака. И маяк. Он написал поддельного Констебла. Эмили сказала правду.
Барашек повернулся на бок и почесал задней лапой розовый животик. «Барашек? – сказала она самым ласковым, самым властным голосом. – Где дядя Генри?» Она вспомнила, что так говорили в телесериале «Лесси»[53], который она смотрела в детстве. Лесси вечно куда-то неслась и находила горящий сарай или упавшего в колодец ребенка. Полный вздор. Но сейчас Астрид не оставалось ничего другого. Барашек повернулся на лапы и вскочил. Отряхнулся и потрусил по мосткам.
Девушка пошла за ним, он свернул налево на дорожку. Догнала она его, когда он уже был у мастерской. Не обращая внимания на обочины, пес пронесся по центру тропинки, пересек бетонный спуск и подбежал сбоку к большому эллингу. Там была дверь, которую раньше она не замечала. Он сел на ступеньку и посмотрел вверх на Астрид.
– Уверен?
Барашек поскреб снизу двери. Астрид два раза постучала, затем отступила и стала ждать. В конце концов Кобб открыл дверь. Он посмотрел на нее, потом опустил взгляд на собаку.
– Ладно, – кивнул он. – Тебе лучше зайти.
Когда она оказалась внутри, Кобб подошел к неструганой деревянной лестнице, идущей наверх. Жестом он показал, что Астрид должна пойти первой. Она стала подниматься по ступеням. Впереди уже взбирался Барашек.
На верхнем этаже с потолка свисал шнур. Она потянула за него, раздался щелчок, и что-то загудело. Наверху загорелись три лампы, расположенные в ряд. Она прошла в центр комнаты и медленно повернулась, чтобы все рассмотреть. Это была мастерская художника. У стены стояло несколько картин, в основном пейзажи. В углу простой деревянный стул, перед ним мольберт. Весь пол забрызган разноцветными пятнами краски.
– Теперь понимаю, – сказала Астрид. Она подошла к пейзажу с рекой. Там был нарисован знакомый поворот – отсюда выше по течению. – Здесь он писал?
– Да, я разрешил ему использовать помещение. На лодке не было места.
Она смахнула пыль с картины.
– Он был прекрасный художник, да?
– Невероятный. Мог заработать кучу денег. Но ему было наплевать. Раздавал картины каждому встречному.
– Значит, ты знал, что он подделал Констебла?
– Да, он мне все рассказал. – Кобб подошел к окну и раздвинул занавески. Открылся вид до самых холмов над городком. – Таков был его замысел. Понимаешь… – Он запнулся.
– Кобб, сегодня я хочу узнать все до конца.
Он кивнул.
– Тогда ладно. У него были проблемы с сердцем. И на всякий случай он хотел оставить все тому, кого любил больше всех. Говорил, что он и твой отец не ладили – разругались насчет чего-то, про что он не мог мне рассказать.
– Похоже на правду.
– Оставалась ты, его любимая племянница. Генри написал завещание, где ты была единственной наследницей. Затем эта женщина из маркетинга Фонда…
– Крессида?
– Точно, Крессида. Предложила ему написать копию Констебла, и он сразу согласился. Но сказал, что добавит деталь, которая все раскроет. Для Генри это была игра. Как и все прочее. Как записки, что он тебе оставил.
– Внизу у лестницы?
– Да, это тоже с магнита для холодильника. Дай принесу.
– Не стоит, правда.
Но он уже направился к лестнице и стал спускаться. И вернулся с книгой в руке.
– Должно быть здесь.
Он показал ей обложку. Это была антология поэзии.
– Ты же сказал, что это с магнита? Не считала…
– Не считала меня заядлым читателем, а?
– Ну, наверное, – смущенно сказала она.
Он нашел в алфавитном указателе нужное место, затем быстро отлистал страницы назад.
– Ну вот, Уильям Йейтс. – Он подал ей книгу.
Она хотела прочитать стихотворение, но он ее опередил.
– Не видно путь, и снова я внизу, – заговорил он очень нежно. Слова лились неторопливым ручьем. – У лестницы – она в душе растет из грязи, сора, смерти и забот[54].
Его голос затих, и ей стало грустно. Не из-за стихотворения, а потому, что он замолчал. У Кобба и правда был очень красивый голос.
– Кобб, это прекрасно, – сказала она.
– Йейтс написал эти строчки, когда у него закончились идеи – он оказался в тупике. Внизу у лестницы.
– Начал заново?
– Именно. Точно как ты. Генри мне рассказывал про твой удивительный талант художника, который ты выбросила на ветер. И взамен получила серьезную работу в галерее. Жена босса. Модная квартира у реки.
– Так и есть. – Она подошла к стулу у мольберта и села. Провела пальцем по полке, которая держала холст. – Все, что я здесь делала после приезда. Было чувство, что он на меня смотрит. Как я убиралась на лодке, как на ней плавала, как нашла в море вид с картины Констебла. Но остальное… он оставил мне загадку?
– Да. Но не для того, чтобы ты нашла подделку. А для того, чтобы нашла саму себя, какой ты когда-то была. Так он сказал. Он хотел, чтобы ты была той самой счастливой, прекрасной девочкой, с которой он проводил давние летние месяцы.
С минуту Астрид сидела молча.
– Теперь понимаю. – Она повернулась к Коббу, который сидел к ней спиной и смотрел на открывавшийся вид. – И ты все знал с самого начала?
– Да. Мне правда очень жаль. – Он повернулся к ней. – Я скверно себя чувствовал, потому что не мог тебе сказать. И Граб тоже. Генри рассказал все только нам двоим. И настоял, чтобы мы держали все в тайне.
– Не беспокойся. Прости, что я тебя недооценивала.
– Ничего, все так делают. – Он пожал плечами. – Да, он тебе оставил еще кое-что.
– Правда?
– Ну на самом деле, это кое-кто. – Кобб подошел к дальней стене. Там под старой батареей лежал Барашек. Кобб взял его на руки и прижал к груди. Пес пристально смотрел на Астрид. – Теперь он твоя собака. Если хочешь.
– Разве он не собака Граба?
– Граб за ним присматривал – для тебя. До сегодняшнего дня. – Кобб опустил Барашка на пол. Тот медленно подошел к Астрид. – Ну то есть если хочешь.
Астрид встала на колени перед Барашком и почесала его под подбородком. От удовольствия тот закрыл глаза.
– Конечно хочу.
Вместе они вернулись к двери, и, когда открыли ее, Барашек побежал через мастерскую обратно к лодке. Астрид вышла на свет и обернулась к Коббу. Он облокотился о косяк. Руки в карманах. На свою беду, слишком красив. Но не в этом дело. Он самый правдивый из известных ей людей. Который точно знает, каков он на самом деле. Которому можно доверять.
– Слушай, Кобб, может, как-нибудь выпьем вместе?
– Только ты и я?
– Ты и я.
– Дай подумать. – Он потер подбородок. – Надо проверить мое расписание. Почему бы и нет? – Он ухмыльнулся ровно так, как особенно ее раздражало, и закрыл за собой дверь.
Она ненадолго задержалась, не желая уходить. Это мучительное чувство, когда ты не сделал того, что хотел. Только в этом случае она чего-то не сказала. А сказать она хотела то, что думала на самом деле. Что он удивительный. Ей хотелось схватить его за плечи и зацеловать. И не отпускать. Однако она ничего не сказала, но ничего страшного в этом не было. Потому что время еще есть. Теперь у нее полно времени.
Уже семь дней стояла ясная солнечная погода. Лето обещало быть самым жарким за последние много лет. Люди вокруг говорили, что она «привезла им погоду». Раньше о себе такого Астрид не слышала: что для других людей она – источник света. Только сейчас, когда была счастлива. Словно ей подкрутили настройки яркости.
Она махала прохожим, которые шли мимо лодки. Останавливалась поболтать с хозяевами собак, вместо того чтобы поскорее пройти мимо. Барашек радовался встрече с любым псом. Он был готов нарезать круги вокруг всякого существа, покрытого шерстью, – хоть маленького, хоть большого.
Астрид усердно трудилась над «Приютом кроншнепа», который на глазах становился заметно чище и красивее. Теперь она не работала в «Английском фонде», и времени было предостаточно. В центральном офисе ей предлагали вернуться, но она отказалась. Шерборн-холл остался в прошлом. Они согласились оплатить полную стоимость ее контракта, и пока денег хватало. В качестве ответной любезности она аккуратно удалила маяк с подлинника Констебла. Это было нетрудно: дядя Генри писал акварелью. Картина теперь вернулась к своему первозданному облику.
Еще она наконец собралась написать папе. Она рассказала все про дядю Генри и про то, как он оставил ей «Приют кроншнепа». В письмо она вложила эскиз лодки, который сделала тушью и акварелью. И она послала открытку Клэр. Просто извинилась за то, что с ней не общалась. Для начала неплохо.
Сержант Харпер тоже был в отличном настроении. Он заглянул к ней субботним утром. Он был в темно-синих шортах с отутюженными стрелками, указывающими прямо на его бледные колени. Все в участке, сказал он, пели ему хвалу. Преступления эти оказались самыми громкими за долгое время, и участие Харпера в расследовании не осталось незамеченным. Поговаривали, что его вне всякой очереди переведут в борнмутское отделение.
Харпер признался, что преуменьшил роль Астрид в деле, но не сомневался, что она не будет против. Если начистоту, он сказал начальству, что уже какое-то время следил за Эмили и Крессидой. «Готовый схватить», – сказал он и махнул рукой, будто это была лапа с когтями, так что Барашек нырнул под складное кресло Астрид.
Астрид ответила, что будет очень рада, если все заслуги припишут Харперу, – и не покривила душой. Карьера музейного реставратора ее больше не интересовала, и этому она тоже была очень рада. Приятно думать, что она подтолкнула карьерный рост Харпера. Самое главное, в общем, что Дело закрыто. Тем более что полиция так и не знала, кто подделал Констебла. «Если бы мы только знали», – сказала она с улыбкой. «Если бы», – ответил он и, пожав плечами, закрыл блокнот, словно это был его подарок – не задавать больше вопросов.
Он ушел за полчаса до того, как стали прибывать первые гости. Сначала появился Мураки – он протискивался через камыши, прижимая к груди чемодан, и изумленно оглядывался вокруг.
– Что это, Астрид? – сказал он, поднимаясь на борт и тут же спотыкаясь.
– Это жилая лодка, Мураки, а не погибшая Атлантида.
– Да, но живешь на ней ты. – Он поставил чемодан. – В смысле, ты последняя, от кого я бы ожидал переезда на лодку.
– Очень рада тебя видеть, – обняв его, сказала она.
Следующей пришла Кэт в элегантном черном платье и широкополой шляпе – впервые на ее одежде не было ни логотипов местных компаний, ни надписей фломастером.
– Гламурно же будет?
– Пожалуй.
Кэт заметила Мураки, исследующего переднюю часть лодки. Она облизнулась.
– Послушай, Астрид, где ты его скрывала?
– А, это Мураки, мой друг, вместе работали в галерее. Иди познакомься.
Кэт отряхнула юбку и удалилась на нос.
Потом появились волонтеры. Маргарет захватила последнее складное кресло и, не успев поздороваться, затребовала чаю с тремя ложками сахара.
– Привет, Астрид, знаешь, что ей дали ту работу по частным экскурсиям?
– Да, она сказала. Разве не классно?
– Замечательно, – подтвердила Дениз. – Я очень рада, что взяли ее, а не меня. Мне теперь дают больше смен в сувенирном магазине, так что все отлично.
Спустя минуту прибыл Граб в шортах карго и синей гавайской рубашке. Барашек потерся о его ноги. Астрид посмотрела на них обоих.
– Граб, спасибо, что разрешили его забрать. Вы не слишком по нему скучаете?
– Да ну, Астрид, ему у вас будет намного лучше. Я не могу с ним много гулять. – Барашек вернулся под кресло Астрид. – Но я всегда могу забежать на минутку.
– В любое время.
– И еще одно, – сказал Граб, ломая руки. – Мне очень жаль, что я не мог объясниться раньше. Генри заставил нас поклясться, что мы сдержим тайну.
– Слушайте, не волнуйтесь по этому поводу. Кобб мне все объяснил.
– Кстати, вы справились превосходно. Я знал, что у вас получится, – сказал он и прошел мимо нее на нос лодки.
Следующим был Энтони Даттон. Он забрался на борт и тут же заметил стоящий на корме ящик с инструментами.
– Кстати, Астрид, – сказал он, указывая на ящик, – если вы ремонтируете лодку своими руками, можете учесть расходы при самостоятельной подаче налогового вычета. Я с радостью заполню за вас все бумаги.
– Буду знать, – ответила Астрид.
Наконец появился Кобб в выходных черных брюках и выглаженной голубой рубашке. Он рассмотрел недавно покрытую лаком палубу, пробормотал «отличная работа» и прошелся по лодке оценить все остальное, что сделала Астрид. Затем подтянул носовой канат и встал к приборной панели рядом с ней. Они молчали, пока не достигли первых буев.
– Выглядишь стильно, – сказала она.
– Решил поднапрячься. – Он провел по волосам пятерней. – Думал еще причесаться… Но знаешь, жизнь слишком коротка.
– Это правда. – Она огляделась. Все сидели на палубе и смотрели, как мимо проплывают острова. – Жизнь слишком коротка, ее не стоит проводить рядом с теми, кто заставляет мечтать о том, чтобы день быстрее закончился.
Он кивнул, обдумывая ее слова.
– Это из стихотворения?
– Нет, Кобб, это как раз с магнита для холодильника.
Он засмеялся, затем провел рукой по шее.
– Погоди. – Она сунула руку в карман и достала серебряную цепочку. – Я ее нашла на лодке пару недель назад.
– Пару недель? – В уголке рта появилась легкая улыбка.
Она расстегнула замочек и надела цепочку ему на шею.
– Да. – Она почувствовала, что краснеет. – Но вообще, она тебе очень идет. – Большим пальцем она провела по его шее. Рука его поднялась и сжала ее руку. Затем он нежно поцеловал ее пальцы.
– Астрид, – сказал он.
– Что?
– Я никуда не денусь.
Она отвернулась, чтобы скрыть огромную дурацкую ухмылку на своем лице. Он взял штурвал и направил нос лодки по центру между буями.
– Пора вывести ее в море, согласна?
Все вместе они шли по променаду к гостинице «Гавань». Астрид заговорила с официанткой, которая, глядя ей через плечо, с озадаченным видом считала, сколько прибыло гостей. Быть может, она не могла понять, как перезнакомилась друг с другом такая пестрая компания. В конце концов девушка улыбнулась и проводила их к ряду небольших столиков, которые в итоге сдвинули вместе. Затем пошла принести для Барашка миску с водой.
Все расселись. По бокам Астрид оказались Кэт и Мураки. Взгляд Мураки блуждал по заливу. Целая флотилия лодок, яхт, гидроциклов, толкаясь, пробиралась вперед по неспокойному морю.
– Впечатляюще, Астрид. Не подозревал, что это так близко от Лондона.
– Понимаю. Приезжай сюда почаще.
– Так и сделаю, – ответил Мураки. – А что там вдали, на горизонте?
Прищурившись, Астрид посмотрела на солнечный свет. Далеко в море виднелась длинная узкая полоска земли.
– Никогда раньше не замечала. Кэт, ты знаешь?
– Конечно, – сказала Кэт, – это остров Уайт. Никогда на нем не была, но, говорят, там очень красиво.
– Может, как-нибудь отправлюсь туда.
Астрид повернулась к остальным. Кто-то открыл меню и хмуро изучал цены. Маргарет, качая головой, вела пальцем по списку. Астрид постучала по бокалу ножом. Все повернулись в ее сторону.
– Друзья, послушайте, я угощаю, это мой праздник. – Послышался ропот протеста. – Я не шучу и очень обижусь, если вы не закажете то, что хотите.
Через пару мгновений они снова стали читать меню. Кэт уже дошла до раздела «Фирменные блюда».
– Замечательно, – она щелкнула пальцами, – у них есть омар!
– Тебе нравятся омары? – сказала Астрид.
– Не знаю, никогда не пробовала. Но как-то в детстве я купалась на отмели, и один меня ущипнул.
– На отмели?
– Да, ну то есть наверняка это был омар. Как бы то ни было, сейчас время расплаты.
Пришла официантка и приняла заказ на напитки. Когда их принесли и раздали, Гарольд помахал Астрид с другого конца стола.
– Астрид, как насчет тоста?
– Ах да, пожалуй. Надо бы. – Она взяла за ножку свой бокал вина, встала и повернулась ко всем лицом. – Есть человек, которого сегодня нет с нами. И тем, кто его знал, его сейчас очень не хватает. – Она заметила, как Кобб и Граб переглянулись и кивнули. – Человек, который видел жизнь как игру. И наслаждался каждый день, играя в нее. – Она подняла бокал. – За дядю Генри!
– За дядю Генри, – эхом откликнулись они и чокнулись друг с другом. Затем снова начали болтать, и шум разговора накладывался на рокот волн, бивших в скалы под ними.
Официантка, стоявшая у невысокой стены, подошла к Астрид.
– Как будете платить, мадам? Картой или наличными?
– Картой, пожалуйста. – Она потянулась к сумочке и достала из кошелька кредитную карту. – Хотя, знаете, не могли бы вы записать все на мой номер? Я живу здесь с мужем, он оплатит окончательный счет.
– Разумеется. На какое имя?
Она показала кредитку.
– Астрид – миссис Астрид Киснер.
– Хорошо, мадам. – Официантка отошла.
Мураки и Кэт уставились на Астрид.
– И это последний раз, друзья, – сказала Астрид, – когда я называюсь этим именем.
© Тора С., Якушева М., перевод на русский язык, 2023
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2025
© Макет, верстка. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2025
Маме и папе
Астрид швырнуло назад, она ощутила резкую боль в затылке – ударилась о деревянное сиденье шлюпки – и упала за борт.
Тело сковал холод.
Плыви.
Ни ноги, ни руки не слушались.
Плыви.
Пожалуйста.
Плыви…
Намокшая одежда тянула вниз. Сделать вдох напоследок. Набрать как можно больше воздуха.
А затем вода сомкнулась над головой Астрид. Она смотрела вверх. Тусклый свет пробивался сквозь туман. Чуть правее виднелся киль. Сколько времени ей осталось?
Тридцать секунд.
В ее возрасте. С ее физической формой. Так сказала Джейн. Потом воздух в легких закончится. Их заполнит морская вода.
Двадцать пять.
Так все и закончится? Здесь?
Вроде бы сейчас жизнь должна промелькнуть перед глазами. Все значимые моменты, плотно смонтированные в один видеоролик на ускоренной перемотке. Но вместо этого – лишь тоска, обжигающая, как холодная вода.
Двадцать.
За всю жизнь по-настоящему Астрид любила только одного человека. И он любил ее. Не муж. Не любовник. И не друг. Это был ее отец – и никто другой.
И сейчас она представляла именно его. Одна-единственная картинка. Вот что, оказывается, видишь в такой момент.
Ее рука в его руке. Первый день в начальной школе. Позже, на полпути к двери класса, Астрид вдруг развернулась и побежала обратно. Отец обнял ее. Поцеловал в лоб – успокоил: все будет хорошо. Папа всегда рядом.
А теперь она больше его не увидит.
Десять.
Боль сжала тисками грудную клетку.
Сердце бешено колотилось.
Днище закрыло свет.
Плыви. СКОРЕЕ!
Астрид дернула ногами. Рывок вверх. Гребок обеими руками. Синхронно. Наконец-то… Она пробиралась сквозь толщу воды наверх. Казалось, голова вот-вот взорвется.
Один…
Последний…
Гребок…
Вынырнуть на поверхность. Шумно втянуть воздух, открыв рот словно для крика. Жадно вдохнуть. Еще и еще, пока легкие не перестанет саднить.
Держа голову над водой, Астрид медленно развернулась. Над морем по-прежнему висел туман. Видимость не больше десяти футов. Теперь шлюпка оказалась слева. Астрид размеренными мощными рывками двинулась в ту сторону. Где-то во мгле, меньше чем в миле находился остров Уайт. Только это слишком далеко – не доплыть.
Надо попасть обратно на яхту… И разобраться с той парочкой.
Июль почти закончился, прошло больше трех месяцев с тех пор, как Астрид переехала в Хэнбери. Все сходились на том, что лето выдалось одним из лучших за многие годы. Долгие безоблачные дни. Легкий бриз. Ни капли дождя. Только Долли жаловалась, что приходится постоянно поливать цветы в ящиках на окнах паба «Снасти рыболова». Остальные наслаждались идеальным британским летом.
Устроившись в складном стуле на дощатом причале, Астрид поставила в подлокотник чашку с поздним утренним кофе. Здесь высокие заросли камышей отбрасывали больше тени. Воду в устье реки как будто бы покрывала глазурь. Штиль и зеркально гладкое море – это ноль по шкале Бофорта. Девушка вы́читала про шкалу силы ветра в одной из найденных в каюте книг. Некоторые фразы оттуда звучали как настоящие стихи.
«Лицо обдувал ветер».
«Приводит в движение лопасти».
«Свистит в проводах».
Свистит в проводах? Как красиво!
За лето Кобб научил Астрид премудростям хождения под парусом. Показал, как работают всевозможные навигационные приборы. Как читать метеоданные и карту течений. Как вязать морские узлы и рыбачить. Астрид с удовольствием осваивала эти премудрости. Благодаря тайным знаниям и жаргону она ощущала себя настоящим моряком. Скорость движения по воде измеряется в узлах. Веревки – это концы. Но если они закреплены за паруса, то называются фалами или шкотами. Не путать с гротами – это паруса. Кто сказал, что все должно быть логично?
А еще сводка погоды для судоходства на «Би-би-си радио 4». После новостного блока диктор зачитывал метеопрогноз для водных объектов Великобритании. Раньше, до появления у нее собственной лодки, Астрид ничего в нем не понимала. Слушала, потому что ей нравилось, как звучат названия – они убаюкивали.
Малин. Бейли. Фицрой. Роколл[55].
Когда-то они напоминали ей имена, которые могли бы давать своим детям знаменитости. Теперь она знала, где находится большинство этих морских районов.
Кроме того, она теперь могла дать пару советов о жизни на судне. При бакштаге[56] можно не использовать мотор, кроме случаев крайней необходимости. Вино в коробках практичнее бутылок. Коробки надежно стоят на столе. В отличие от бутылок – те, как только поднимается волна, принимаются «танцевать» на полках или падают. Хлопья можно есть в любое время дня. Интересно, так Астрид теперь неряха или моряк? Она не понимала, да и какая разница. «Приют кроншнепа» – лучшее место, в котором ей довелось жить. Вокруг ни души, а море под килем принадлежало только им с лодкой.
За это ей стоило сказать спасибо дяде Генри. Он завещал ей лодку и шанс найти другую себя. Иногда Астрид посещали мысли, что, возможно, стоит даже поблагодарить бывшего мужа за измену. Странная, наверное, идея! Но ведь именно его поступок заставил девушку оставить прежнюю работу, покинуть Лондон и обрести совершенно новую жизнь и новых друзей за его пределами.
Нет уж, подумала Астрид, Саймон все-таки подлец. А новая жизнь – целиком ее заслуга.
Девушка допила кофе и встала. Пора выходить в море. Судя по облакам над бухтой, поднимался бриз. Едва Астрид отвязала последний швартовый, как из камышей на причал вышел мужчина. Он был одет в джинсы и синий с отливом пиджак, который вполне мог быть верхом от костюма. Портфель из коричневой кожи дополнял образ незнакомца.
– Астрид Свифт? – прокричал он.
– Это я.
– Энди Марриот. У. Эн. Тэ. Эс.
Аббревиатуру он проговорил медленно, как будто хотел подчеркнуть серьезность цели своего визита. Управление по налогам и таможенным сборам Ее Величества. Налоговый инспектор. Не самый желанный гость. Особенно в воскресенье.
Астрид кинула конец обратно на пристань. Без единого вопроса чиновник выпустил из рук портфель, цокая казаками по деревянному настилу, шагнул к тросу и привязал его к пирсу. Крепкий двойной выбленочный узел – надо же.
Получив приглашение на борт, гость запрыгнул на палубу, разложил стул и сел. На крупной брови собралась капля пота. Инспектор смахнул ее тыльной стороной ладони.
– Прекра-а-асно, – протянул он и осмотрелся. Его редеющие волосы уже тронула седина. Остатки шевелюры были собраны на макушке в короткий хвост.
– Хотите что-нибудь выпить, мистер Марриот?
– Нет, спасибо. Я выпил пару бокалов «Пино Гриджио» на набережной.
– Я имела в виду чай или кофе. Но вы молодец, рада за вас!
Гость был слишком поглощен изучением лодки, чтобы ответить.
– Отличное судно – классика, – сказал он, затаив дыхание.
– Занимаетесь яхтингом? – она устроилась напротив.
– Занимался в детстве. Был «Лазер». Вышел бы на нем снова. Хотя, может, его и парусником-то не назовешь. – Он говорил быстро и отрывисто. Перескакивал между предложениями, словно не знал, как их закончить. – «Сансикер». Вот это мечта! Да? Джакузи на верхней палубе. Да-а-а… – он повел плечами, представляя картинку.
– Итак, Энди, чем обязана? – Астрид подумала, что, пожалуй, стоит побыстрее разделаться с этим. После увольнения из Национальной галереи она не слишком много думала на тему правильной уплаты налогов. Сойдет ли занятость за алиби в таком деле?
– Астрид, – сказал Энди серьезным тоном. – Я изучил ваше финансовое положение – дела ваши идут неважно.
– Да? – Она вздохнула.
– Шутка! – Он расхохотался над собственной остротой, покачивая головой. – Подумал, что это разрядит атмосферу.
– Прекра-а-асно, – протянула она.
Гость скрестил ноги, и из-под задравшихся штанин почти полностью показались голенища ковбойских сапог. Затем расстегнул пиджак. Подкладка оказалась малиново-розовой.
– Я знаю, о чем вы думаете.
– Сомневаюсь.
– Вы думаете, что такой парень, как я, забыл в налоговом управлении. Угадал?
Нет. Она думала о двух совершенно других вещах. Первая – вероятно, шутку «дела ваши идут неважно» он разыгрывал каждый раз. Вторая – почему он так вырядился? А эта прическа? Как будто он насмерть сбил головой белку, и ее тушка медленно стекала по его затылку.
– На какие только безумные дорожки меня не заводила жизнь, Астрид! – продолжил он. – Поработать ди-джеем на Ибице – было! Открыть ресторан мексиканской уличной еды в Челтнеме[57] – было! Стать банкротом – было и снова было.
– И после этого вы попали в налоговую сферу?
– Ага, мне потребовалось остепениться ради самого себя. Но знаете, с ума сойти, куда могут завести все эти налоговые расследования. Недавно, например, я работал с несколькими ПНБ на круглую сумму.
– ПНБ?
– Постановления о необъяснимом благосостоянии. Когда сверхбогатые люди пытаются спрятать свои деньги. Яхты, суперкары, лужайки для гольфа. Они не могут объяснить, как их получили, и мы собираемся это забрать. В итоге меня переманили на должность налогового инспектора по наследственному имуществу.
– И поэтому вы здесь? Чтобы проверить мое недавнее наследство? – Астрид вздрогнула. Мысль о том, что ее красивую лодку могут забрать, была невыносима.
Энди почувствовал ее состояние.
– Ну что вы, речь не о вашем наследстве. У вас все путем. – Он снова расплел ноги. – Ну-ка, Энди, соберись, – ругнул он самого себя. – Итак, мне поставили задачу провести оценку налога на наследство в большом поместье на острове Уайт. Есть дом, пара лодок, деньги и акции. И коллекция произведений искусства. Поэтому я здесь.
– Какие произведения искусства?
– Маринисты. Не позднее тысяча девятисотого.
– Я специализируюсь на реставрации, а не на оценке.
– Знаю.
Он потянулся за портфелем, расстегнул молнию и, вытащив лист бумаги, протянул его Астрид. Имена художников – одних из самых известных представителей направления. Луни[58], Миндерхаут[59], Кармайкл[60]. «Это было бы интересно», – подумала она. Но решила изображать спокойствие.
– Впечатляет, – сказала она равнодушным голосом.
И продолжила изучать список, слушая инспектора, уточняющего детали. Оценкой будет заниматься другой специалист. Если девушка согласится, ей надо будет посчитать стоимость реставрационных работ, которые понадобятся, чтобы выставить картины на торги в лучшем виде. Это называется ожидаемой ценой. УНТС питало надежды выручить большие деньги.
Астрид перевернула листок. На обороте список продолжался – еще примерно десяток картин. Итого в сумме около сорока. Реставрационные работы от нее не требовались, а значит, это займет порядка двух недель. Идеально. Деньги, полученные в Шерборн-холле, довольно скоро закончатся, а до раздела имущества после развода еще далеко.
– Хорошо, возможно, мне это интересно.
– Превосходно.
И он рассказал всю историю и какую роль Астрид предстоит в ней играть. Основную часть наследства составлял большой прибрежный особняк, который назывался Нидлс-Ай. В нем находилась коллекция картин. И особняк, и картины принадлежали предпринимателю и увлеченному мореплавателю Дэвиду Уэйду. Умер он в возрасте далеко за семьдесят, давно разведенным, и все его имущество перешло к единственной дочери Селесте, светской львице и экологической активистке, которой сейчас около двадцати пяти лет.
Астрид быстро посчитала. Мать девушки явно гораздо моложе ее отца, а значит, речь шла о больших деньгах. Никакого осуждения. Просто так уж оно происходило обычно.
Плата за услуги консультанта предлагалась отменная. Втрое больше обычной ставки, что, как сказал Энди, объяснялось срочностью задания.
– Работу надо сделать срочно, и Баста Раймс.
– Баста Раймс?
– Ну, это… Рэпер такой.
– Все ясно, – ответила Астрид.
Он распахнул полу пиджака. Точь-в-точь как спекулянты из старых черно-белых фильмов, торгующие крадеными часами. Инспектор достал из кармана пиджака на розовом подкладе перьевую ручку. А затем – два экземпляра контракта. Астрид тут же их подписала, ведь это еще одна возможность провести время с чудесными произведениями искусства. А если бы она взяла паузу на раздумья, то дала бы задний ход, руководствуясь неверными соображениями. Дело в том, что ей нравилось быть тут, на лодке, вместе с Коббом.
Астрид записала телефонный номер. Она должна будет позвонить Селесте, чтобы та организовала визит в дом.
Энди забрал свой экземпляр контракта и сказал:
– Теперь вы работаете на Королеву. Никто не может помешать вам исполнять свои обязанности. А если кто-то и попытается, покажите вот это. – Он протянул девушке письмо, где наверху, рядом с золотым оттиском короны, значилось «УНТС». – Это письмо на фирменном бланке, которое как бы говорит: «Отвали, чувак!» – Встав, он рассек ребром ладони воздух, изображая жестом прием кунг-фу.
– Спасибо, я это учту.
Она аккуратно сложила письмо и засунула в карман походных брюк. Затем пошла провожать Энди до дороги. По пути он снял пиджак и, удерживая его на одном пальце, перекинул через плечо.
– У вас есть еще вопросы?
– Почему вы выбрали меня?
– Ах да. Я был на пресс-конференции в Шерборн-холле. Пришел узнать, сколько стоил этот Констебл[61]. Так, для информации. – Он подмигнул. – А затем вы в присутствии мужа показали, что картина – фальшивка. Я сказал себе: «Ого, Энди, да она смелая. Ей можно доверять». Поэтому, когда подвернулась эта работа, я подумал про вас.
– Я польщена.
– И вам, вероятно, нужны эти деньги.
Его рот скривился в полуулыбке. Словно бы демонстрируя хорошего и плохого Энди одновременно. Так показалось Астрид.
– А вам откуда знать?
– Я проверил ваше досье. Заметил, что вы перешли со штатной работы на самозанятость. Ваш доход сильно упал.
– Вы очень заботливы, Энди, спасибо. Но я согласилась на эту работу во имя искусства, а не из-за денег.
– Настрой что надо! – Он топнул каблуком, подняв облако пыли. – Ну, мне пора уматывать. Удачи на острове.
И он зашагал по дороге – довольный, насколько это применимо к налоговому инспектору. Честно говоря, он и должен был быть доволен. Он ее уговорил. Инспектор Управления службы по налогам и таможенным сборам – звучало весьма авторитетно.
Следующие полтора дня Астрид провела в сборах. Она позаботилась о том, чтобы водяные цистерны на лодке были заполнены, а аккумуляторы заряжены. Закрепила на палубе горный велосипед. Основательно закупилась провизией: много жестяных банок с измельченными томатами в собственном соку и томатным пюре, сухие макароны, хороший темный шоколад, печенье (по большей части из песочного теста), молоко с долгим сроком хранения и запасные аккумуляторы для фонарей. Кто знает, вдруг возле бухты Ярмут-Харбор, ближайшей марины от Нидлс-Ай, не найдется ни одного приличного магазина?
Она также приобрела карту туристических маршрутов острова Уайт и навигационную карту окружающих его морских районов. Остров имел форму неправильного ромба. Слегка вытянутого, будто кусок сливочной помадки сначала отщипнули, а затем сплюснули между большим и указательным пальцами.
Крупнейший прибрежный город – Каус. Он располагался на северной вершине ромба и смотрел на широкий пролив Те-Солент, разделявший острова Уайт и Великобритания. Ярмут, на порядок скромнее по количеству населения, находился значительно западнее вдоль пролива, в устье реки Яр. Примерно в миле от него в море уходил конусообразный мыс, который заканчивался грядой острых скал, известных под названием Нидлс. Возможно, задумалась Астрид, дом поэтому и носил имя Нидлс-Ай? Потому что из него открывался вид на эти скалы? Вряд ли особняк назвали из-за библейской притчи[62]. В конце концов, богатый человек не захочет иметь постоянное напоминание о том, как трудно ему войти в Царство Божие.
Примерно час Астрид прокладывала навигационный маршрут от Хэнбери до Ярмута. На путешествие уйдет полдня. Она позвонила своей лучшей подруге Кэт и рассказала, что уезжает на какое-то время, и они договорились встретиться ранним вечером в пабе «Снасти рыболова». Пропустить стаканчик-другой по этому поводу.
За несколько недель до этого Астрид предложила Кэт все свои дизайнерские платья, так как все равно носила теперь только одежду для мореплавания и спорта. Кэт не взяла ни одного, потому что, как она заявила, ей негде было их «выгуливать». Астрид пришлось отвезти их в местный благотворительный магазин, помогавший животным. Подруги согласились, что у какого-нибудь старого осла запросы гораздо выше, чем у Кэт. Не в пример выше, добавила Астрид. После этого они громко расхохотались и шумно разлили пиво.
Кэт согласилась забрать «Шанель № 5». Духи ей понравились. «Их аромат напоминает освежитель воздуха „Фебриз“, только в более изысканном варианте», – ее слова. Астрид с радостью от них избавилась. Этому аромату суждено теперь напоминать ей о том, как она защищала свою жизнь, стоя на подоконнике второго этажа Шернборн-холла. Про попытку кражи Констебла, которую девушка предотвратила, вышло всего несколько репортажей, и ни в одном из них Астрид не упоминалась – какое облегчение! Похоже, вся эта история осталась в прошлом.
Подруги сидели друг напротив друга за одним из уличных столов «Снастей». Каждая держала по пинте свежего «Бэджера»[63]. Астрид сделала пару затяжных глотков.
Кэт покачала головой:
– Поверить не могу – остров Уайт.
– Это не другая планета, Кэт.
– Немного другая. – Та поджала губы. – Другая вселенная, затерявшаяся во времени. Если над ними пролетает самолет, они дружно прячутся по домам и наглухо запирают двери. Очень странное место.
– Я думала, ты никогда там не бывала.
– Не бывала. Слышала. От тех, кто там бывал. – Кэт поежилась. – То есть от тех, кто вернулся оттуда.
– Кэт, я знаю, что ты просто пытаешься меня отговорить. Но мне надо ехать.
– Ты меня раскусила!
Астрид протянула руку через стол, и подруга пожала ее.
– Не волнуйся, я вернусь через пару недель.
Они болтали примерно час, пока солнце не стало опускаться за гряду холмов за рекой. Пришло время уходить. Астрид собиралась отчаливать рано утром, чтобы поймать первый прилив. Кэт поняла, что вот-вот придется прощаться, подняла полиэтиленовый пакет, стоявший у нее в ногах, и протянула подруге:
– Астрид, несколько презентов на дорожку.
– М-м-м, как приятно, Кэт, – сказала та, открывая пакет. Пошарив рукой, она по очереди достала подарки. Первой попалась серая футболка с круглой мордашкой улыбающейся мультяшной девочки, над головой которой полукругом располагалась надпись: «Маленькая мисс Всезнайка». – Очень смешно, спасибо, Кэт.
– Это с пляжа. Когда он пустеет, я всегда отправляюсь на разведку, вдруг что найду. Ну знаешь, пока не заявилась банда с металлоискателями. Они стервятники, Астрид, сущие стервятники.
Затем Астрид достала маленький кошелек из китайского шелка с вышивкой – пустой, если не считать забившегося в складки песка.
– Милый, – сказала Астрид.
– Когда я его нашла, в нем было пять фунтов. Понятное дело, я их потратила – не сдавать же его в полицию, верно? У них есть дела поважнее… Не волнуйся, это не с пляжа, – прокомментировала она появление последнего предмета – небольшого флакончика дезодорант-спрея.
Астрид медленно прочитала на этикетке:
– «Гарантия защиты на сорок восемь часов».
– Неплохо, да?
– Сорок восемь часов. – Астрид помолчала. – Я вот думаю… При каких обстоятельствах человек не будет мыться два дня?
– Возможно, музыкальный фестиваль? Отключение электричества?
– Но что делать, если воздержание продлится дольше сорока восьми часов? Скажем, три дня?
– Не знаю. Побрызгаться еще раз?
– Ты считаешь? Это даст еще сорок восемь часов?
– Думаю, да.
– Почему бы тогда не продолжить? И перестать мыться навсегда.
– Неплохая идея.
Обе прыснули со смеху.
– В любом случае, – сказала Астрид, когда они успокоились, – тебе не стоило тратиться на дезодорант для меня.
– Я и не тратилась. Он валялся у меня в ванной комнате. Я использовала его всего лишь пару раз и подумала, что он может тебе понравиться.
Будь это кто-то другой, Астрид бы сразу вернула подарок. Но ведь это Кэт, друга лучше нее и пожелать нельзя. Она сидела напротив, в «вареной» футболке, которую носила этим летом почти каждый день. С очень довольным выражением на лице. Астрид сунула дезодорант в сумку и улыбнулась:
– Спасибо… Очень любезно с твоей стороны.
Они допили пиво, собрали вещи и обнялись. Кэт спросила:
– Кобб расстроился из-за твоего отъезда?
– Кобб? – Астрид нахмурилась.
Кэт уставилась на нее.
– Астрид?! Ты что, не сказала ему?
– Пока нет.
– Почему?
Астрид и сама не очень понимала, почему ничего не сказала Коббу. Или где-то глубоко внутри понимала, но не хотела смотреть правде в глаза. Они с Коббом чудесно проводили время. Виделись каждый день. Ночами болтали на палубе. Читали друг другу стихи. Нежились в объятиях в каюте. Все было идеально. И так далеко от реальности.
В последних лучах заходящего солнца девушка шла по тропинке к своей лодке. Растения по обочинам уже начали сохнуть и желтеть. Стебли дикого кервеля истончились и шелестели на ветру. Июль – последний по-настоящему теплый и сказочный месяц лета. Перед тем, как прохладный ветер станет намекать на грядущие холода, а год начнет обратный отсчет. Конец чего-то блистательного. Возможно, им с Коббом суждено было быть вместе только этим летом.
Она толкнула дверь лодочной мастерской. Кобб никогда ее не запирал. Барашек, пес, который достался Астрид от дяди Генри, спал, свернувшись калачиком в корзине на кухне. Очевидно, без сил после целого дня «охоты» в зарослях. Когда хозяйка вошла, он навострил одно ухо, но сразу снова сомкнул веки. Кобб читал, устроившись на стуле около воды. Увидев девушку, он отложил книгу. Всмотрелся в лицо Астрид.
– Все хорошо?
– А что, настолько заметно?
Она вышла к нему на пристань и рассказала о новой работе, о том, что отходит на следующий день с первым приливом. Он сказал, что рад за нее. Что будет скучать, но две недели пролетят быстро, и при этих словах она вздрогнула – и знала, что он это заметил. Еще он сказал, что она не решалась смотреть ему в глаза с того самого момента, как вошла.
Она села на стул рядом с ним и посмотрела на воду – полный штиль. Она подбирала правильные слова. Но Кобб начал первым.
Она хотела сказать ему, что все в порядке. Что после ее возвращения они продолжат с того момента, на котором остановились. Но это значило отложить разговор, а чем дальше, тем было бы труднее.
Она глубоко вздохнула.
– Понимаешь, Кобб, мы провели чудесное время вместе. Знаешь, я была так счастлива, даже не верится, что все это в действительности. – Она повернулась лицом к нему. – Это было чудесно. Как сюжет из книжек в мягкой обложке в разделе любовных романов местной библиотеки.
– Не знаю такого раздела.
– У них слащавые названия и обложки. Наша называлась бы «Яхтсмен и художница». Разлетелась бы как горячие пирожки.
– Выходит, людям нравятся такие сюжеты?
– Да. Потому что в них можно скрыться от реальности. – Она глубоко вздохнула. – Я пытаюсь сказать, что, может быть, нашей истории суждено остаться лишь летним романом.
– «И так недолговечно лето наше!»[64]
– Бр-р-р! – Она сморщила нос и рассмеялась. – Ну что ты за человек! Я тебе про любовные романы в мягкой обложке, а ты мне про сонеты Шекспира.
Его волосы были зачесаны назад. За лето они отросли, и новая прическа очень ему шла, что совсем не облегчало дело.
– Слушай, – он наклонился вперед и накрыл ладонью ее руку, – не волнуйся. Просто будь честной со мной, Астрид. Тогда больно не будет.
Она вздохнула еще глубже.
– У меня только-только закончился ужасный брак. Я даже не знала, насколько он ужасен, пока не ушла от мужа. А затем я встретила тебя, и ты удивительный. Но какая-то часть моего сердца все еще разбита. Я не знаю какая. Но я не смогу дать тебе что-то большее, пока ее не залатаю.
– Я разве просил от тебя чего-то большего?
– Нет, не просил.
– Возможно, ты слишком много думаешь, Астрид Свифт. Как всегда.
– Да, я все задаюсь вопросом, почему я так много думаю, – усмехнулась она.
– Ага, отлично. – Он хмыкнул. Затем положил ладонь на щеку Астрид, и та не отстранилась. – Как скажешь, меня устроит любое твое решение. Я все понимаю – мы просто встретились не в очень подходящий момент, так?
Она кивнула. Он убрал руку, и ей захотелось снова ощутить тепло его кожи.
– Пусть у нас всего лишь летний роман, разве от этого он стал менее приятным?
Она вздохнула.
– Спасибо, Кобб.
– Спасибо?
– За то, что ты – это ты. За то, что даешь мне возможность быть собой. – Она встала и взяла его за руку. – Даже если это летнее приключение, ведь технически лето еще не кончилось, так?
Она потянула его на кухню, и, прокравшись мимо Барашка, они поднялись в спальню.
Она проснулась задолго до рассвета. Без будильника. Тревожить Кобба не хотелось, да и накануне вечером они сказали друг другу все нужные слова.
Покидая Саймона и свою лондонскую квартиру, Астрид сначала злилась, а позже почувствовала, что вырвалась на свободу. От Кобба же она уходила скрепя сердце. Им было очень хорошо вместе – просто сейчас неудачное время. В каком-то смысле от этого не легче. Непростым стало и расставание с Барашком. Но здесь песику лучше. Он много времени проводил на свежем воздухе – гулял, где хотел. Следующие две недели она проведет за работой в особняке, и ей пришлось бы оставлять собаку в лодке одну на целый день. Очень скоро они снова встретятся.
Вернувшись к себе, девушка переоделась в обычную судовую одежду, заварила кофе в термосе и поднялась в рубку. Рассвет еще не занялся. Пришлось включить красную лампочку над панелью управления, чтобы видеть навигационные карты. В темноте красный свет лучше белого. Так ночное зрение быстрее адаптируется. Этому Астрид тоже научилась за последние несколько недель.
Разложив карту, она провела пальцем по маршруту, который проложила накануне. Под рукой пестрели контуры, нанесенные разными оттенками синего. Чем темнее – тем глубже. По краям участков нанесены мелкие цифры. Глубина в метрах. Несколько отрицательных чисел на карте указывали на песчаные отмели и рифы, обнажавшиеся во время отлива. Тут и там виднелись крошечные стрелки направления течений.
«Приют кроншнепа» шел на моторе, пока не преодолел добрую часть глубоководного канала в устье залива Пул. Чуть забрезжил рассвет. Под грядой пушистых облаков горизонт зарделся розовым. По правому борту остался песчаный изгиб Шелл Бич. Где-то там магазинчик Кэт. Шесть утра. Подруга поднимет ставни на окнах не раньше, чем через несколько часов.
Оставив позади последний сигнальный буй в канале, Астрид заглушила мотор и распустила грот, взяв курс на восток. Поднялся юго-западный ветер в пять узлов. Благодаря приливу она должна была прибыть на место еще до обеда.
Три часа спустя на горизонте показался силуэт острова Уайт с низкими зелеными плечами, раскинувшимися над морем. Девушка впервые видела вживую скалы Нидлс. Над водой поднималось три иззубренных меловых утеса. Она с восхищением, не отрываясь, смотрела на них. Пейзаж открывался величественный. Древние скалы. Горная порода, заботливо созданная временем. Которая спустя миллионы лет снова погрузилась под воду под воздействием волн и гравитации.
Астрид сверилась с картой. Изобаты плотными кольцами обхватывали все три скалы. Маленькие стрелки, которые показывали направление течений, стайками расходились во все стороны, образуя похожие на ураганы завихрения.
До Нидлс оставалась еще примерно миля, течение уже уносило «Приют» в этом направлении – это ощущалось, – словно кто-то невидимый схватил судно за киль. Положив лодку на курс в сторону острова, Астрид построила маршрут по более глубокой части моря.
Спустя час она подошла ко входу в бухту Ярмут. На западной стороне высился сплошной деревянный забор, за которым укрывались понтонные катера и лодки. Восточная была оборудована бетонным спуском. В док заходил большой сине-белый паром с надписью «Уайтлинк» на борту. Сразу за доком расположилось большое белоснежное здание отеля, перед которым к морю выходила стена с большими буквами «Георг». Рядом вглубь пролива на двести ярдов вытянулся деревянный пирс.
Астрид встала в очередь за другими судами в устье бухты. Спустя пару минут мимо прошел компактный серый надувной катер. У штурвала стоял молодой человек в зеркальных солнечных очках. Он прочитал название ее парусника, сверился с планшетом, закрепленным под рукой и прокричал:
– Вы не забронировали место!
Астрид покачала головой. Она крайне редко испытывала желание выглядеть немощной, но сейчас был как раз один из таких случаев. Куда она отправится, если ее не пустят в бухту?
– Я прошу прощения. Не знала, что нужно бронировать, – демонстрируя растерянность, сказала она.
Собеседник уставился на девушку с недоверием. Затем, после недолгих раздумий, рукой пригласил ее следовать за его суденышком и, очертив точный полукруг, повел «Приют кроншнепа» в бухту.
Марину заполняли суда. Сверкающие белизной одномачтовые яхты, низко осевшие в воде. Деревянные кеч-парусники, как у нее, но в лучшем состоянии. Большие двух- и трехуровневые моторные круизные яхты с изящной мебелью, расставленной в носовой части перед дверьми из дымчатого стекла, ведущими в столовую. Астрид держалась за штурвал и, двигаясь вдоль ряда высоких судов, замедлила ход. Она наклонилась, чтобы проверить, равномерно ли развешены кранцы вдоль борта. Если она заденет любую из этих яхт, ремонт будет стоить больше, чем весь ее парусник.
Катерок повернул вглубь бухты, и Астрид последовала за ним, двигаясь вдоль ряда пришвартованных судов. Пара, сидевшая на корме за круглым столиком с ведерком для льда посередине, приветствовала ее, подняв бокалы. Какой-то мужчина в кресле сложил газету и наблюдал, как скользит мимо ее парусник. Бухту наводнили деньги. И если судить по названиям – «Текущий счет» и «Морской залог», например, – бо́льшая часть этих денег пришла из банковского сектора.
Скоро большие суда закончились, и «Приют» оказался в лагуне с полупресной водой. Причалы здесь были старые и ветхие. Лодки гораздо меньше. Исключительно парусники. Некоторые выглядели так, будто не выходили в море годами. Проводник в зеркальных солнечных очках указал Астрид на место для швартовки в углу. Сообщил, что вскоре объявится капитан порта и решит вопрос с оплатой. После чего ретировался, не отреагировав на прощальный взмах рукой.
Последнее незанятое место – самое удаленное от входа в марину. Из этой точки были хорошо видны излучины реки Яр, лес по обеим сторонам долины и высокий крутой мыс.
Река шириной в пару сотен футов медленно несла свои воды. Дойдя до нижней точки, отлив сменился приливом. Вода постепенно опутывала серыми щупальцами топкую приливную зону по обоим берегам. Стайка черно-белых птиц со звонким чириканьем вышагивала среди ила и желто-зеленого морского укропа. Пахло бурыми водорослями и панцирями крабов.
– Да. – Астрид втянула воздух. – Это как раз то, что нужно.
Она спустилась в каюту и налила в чашку остатки крепкого кофе из термоса. Насыпала в тарелку мюсли, залила их молоком длительного срока хранения, наскоро поела и отправилась исследовать город.
Летний сезон был в разгаре, и Ярмут показался во всей красе, готовый очаровывать гостей. Здания, выкрашенные в пастельные тона – голубые, желтые, розовые. Гирлянды, крест-накрест растянутые над узкими улицами. Яркая пена цветов в подвесных кашпо. Чары действовали. Люди заполонили переулки и главную улицу. В основном пары и семьи, которые каждые несколько ярдов останавливались, чтобы поглазеть на витрины с окаменелостями, сладостями и драгоценными камнями. Обычные сувенирные лавки-приманки для туристов вперемешку с десятком дорогих интерьерных салонов и магазинов одежды для более состоятельных местных.
Набережная привела Астрид на мощеную площадь. В дальнем ее конце стояла приземистая церковь, а у входа на городской пирс находилось кафе «Кумушка». По периметру площади распределилась дюжина магазинов и три паба, самый большой из них – «Горн» – в здании постоялого двора из массивных камней, с фахверком из темных балок в тюдоровском стиле над входом.
Астрид собиралась перейти на другую сторону площади, как вдруг путь ей преградил мужчина. Чуть старше шестидесяти. Белые волосы зачесаны назад. Под клювообразным носом раскинулись седые усы аккуратной формы. Казалось, каждая деталь его облика сообщала, кто здесь главный. Строгая осанка. Ладно сидящая рубашка в мелкую бело-голубую клетку, застегнутая на все пуговицы и туго натянутая на широкой груди под лямками кожаного рюкзака.
– Вы здесь живете? – спросил незнакомец, вытаскивая листовку из стопки, которую держал в руках.
– Можно сказать, я здесь ненадолго по работе, – ответила Астрид.
– Отлично. – Он протянул ей листовку с изображением велосипеда, перечеркнутого по диагонали красной линией. Текст пестрел разными шрифтами, в основном заглавными буквами, со множеством восклицательных знаков. В глаза бросалась фраза «ЯРМУТ ГОВОРИТ НЕТ!».
– Спасибо, не надо.
Она попыталась вернуть листовку. Он ее не взял.
– Контактная информация городского совета на обороте.
– Нет, правда, не надо.
Этому мужчине она выделила совсем небольшой запас вежливости. Он очень быстро его расходовал. Вскоре придется достать из закромов «Да отвали ты!». Она попыталась шагнуть на тротуар, чтобы его обойти, но обладатель черных брогов плавным движением сделал шаг в ее сторону, а затем приставил вторую ногу. Это было похоже на изящное танцевальное па, которое он, возможно, выучил на уроке сальсы, где его не очень-то радушно принимали.
– Я опаздываю, – сказала Астрид.
– Нам нужно это остановить.
– Остановить что?
Он сощурил свои темные глаза.
– Велосипедную дорожку.
– Велосипедную дорожку?
Он вздохнул от нетерпения.
– Городской совет хочет забрать парковочные места на Хай-стрит и построить велосипедную дорожку. Это обескровит местный бизнес. Помяните мое слово, – он помахал пальцем перед ее лицом, – если совет добьется своего, повторится история с лежачими полицейскими на Вентнор-авеню. А мы знаем, чем все закончилось.
– Мы знаем?
– Мы знаем. Черт знает чем.
Местный активист увидел проходящую мимо пару и сдвинул пальцем верхнюю листовку в пачке. Астрид воспользовалась этим шансом и ускользнула от него через площадь, а когда убедилась, что он вне поля зрения, скомкала листовку и отправила в ближайший бак для раздельного сбора мусора.
Бесцельное блуждание по улицам помогло ей избавиться от воспоминания о приставучем седом незнакомце. Наконец она вышла к автомобильной парковке в бухте и дороге, ведущей к устью реки – там, где стоял ее парусник. Ложиться спать было еще рано, поэтому она решила идти дальше вверх по течению до самой долины.
Дорожка петляла между илистыми поймами. В какой-то момент она резко поворачивала на запад и переходила в мостки, проложенные через болотистую местность среди камышовых зарослей. Через десять минут быстрой ходьбы Астрид выбралась из кустарника и продолжила путь по лесу. Когда роща закончилась, девушка оказалась на развилке. Дальше путь вел либо в сторону мыса, либо на запад, в рощу на другой стороне долины. На обочине стоял деревянный указатель со знакомыми дубовыми листьями и желудями – логотипом «Английского фонда». Надпись гласила: «Поместье Эбботсфорд – ½ мили».
Солнце все еще палило. Не помешало бы укрыться в тени деревьев. А затем выпить чего-нибудь в кафе на территории поместья – раз это объект «Английского фонда», то и кафе там есть наверняка. Астрид нащупала в рюкзаке членскую карточку Фонда и направилась в сторону поместья.
Эбботсфорд уступал размерами Шерборн-холлу. Примерно с четверть от него. Впрочем, поместье обладало собственным непревзойденным очарованием. Вход на территорию располагался в середине длинной хозяйственной постройки. По другую сторону находилась зона, усыпанная гравием, и окруженный низким забором особняк с садом. Двухэтажное здание с остроконечной наклонной крышей из каменной черепичной плитки. Наследие тюдоровского стиля выдавали маленькие квадратные окна, а по разнообразию фронтонов и высоких труб, более поздним пристройкам и следам реставрации можно было судить, что дом пережил пожары, локальные войны и нескольких владельцев. По другую сторону ведущей к особняку дороги расположилась деревня в несколько домишек с церковью у зеленой лужайки. За ней вдалеке сияло бликами море. Неправдоподобно живописный пейзаж. Словно материализовавшееся воплощение чьих-то летних грез.
Астрид отправилась через сад на поиски кафе. Широкие цветочные бордюры взрывались яркими красками. По краям газонов росли алые и оранжевые лилии. Над ними парили облака высоких белых ромашек и синих дельфиниумов.
Тропинка вилась под высокими арками живой изгороди. Мимо фонтанов, мраморных статуй, каменных скамеек и композиций из ящиков-клумб с разнообразными травами. Наконец показался указатель в виде черной меловой доски с рекламой кафе и меню горячих и холодных напитков. Ледяных, если улыбнется удача.
Было непонятно, в какую сторону идти. Указатель не вносил ясности, и, блуждая по разным частям сада, Астрид окончательно потерялась. Повернув направо в какой-то проем, она вышла на мозаичную площадь с каменной скамьей в углу, на которой сидела девушка в черном платье и высоких ботинках на шнуровке. Она работала за деревянным мольбертом с рукояткой для регулировки высоты. Рядом стояло инвалидное кресло.
Астрид приблизилась. Она как раз собиралась спросить, как найти кафе, но тут ее взгляд упал на холст. Картина поразила ее до глубины души. Не в последнюю очередь из-за контраста с окружающим пейзажем. В центре композиции была изображена женщина-воин в кожаном одеянии, за тяжелым блестящим мечом в одной ее руке тянулось облако пыли. Другой она удерживала на поводке дракона в три раза большее нее самой. Из ноздрей чудовища валил дым. На заднем плане тлели под свинцовым небом руины особняка.
– Хм, это… мрачнее, чем я ожидала. – Астрид разглядывала композицию. – Но знаете что… Это сказочно талантливо.
Девушка подняла глаза. Совсем юная – не больше двадцати лет. Платье с черным винтажным кружевом. На губах – темно-фиолетовая помада, в тон пряди волос, спадающей на одну сторону лица.
– Спасибо, – сказала художница тихо. – Вы так думаете?
Она положила кисть на край мольберта. Тонкие пальцы унизаны кольцами в форме черепов и пауков.
– Извините. Мне не следовало прерывать вас во время работы. – Астрид сделала шаг назад. – Но честное слово, это гениально.
– Спасибо. – На этот раз, кажется, девушка поверила в искренность похвалы. – Я увлекаюсь компьютерными играми. Мне нравится рисовать любимых персонажей и пейзажи. Это Морриган из Dragon Age.
– Да?
Астрид ничего не знала про игры. Впрочем, неважно. Зато она много знала о композиции. Она снова подошла ближе и стала изучать полотно. Да, оно было написано мастерски. Существует так называемое правило трете́й. Это техника всех великих живописцев. Холст разделяется на три части по вертикали и горизонтали. В точках пересечения линий художник помещает те объекты, к которым хочет привлечь внимание зрителя. Но когда реставратор принялась объяснять это правило девушке, та лишь покачала головой.
– Неужели я это сделала? – сказала она, глядя Астрид в глаза, так что та смогла оценить их карий с зеленоватым оттенок.
– Да, совершенно точно.
Девушка пожала плечами.
– А я и не знала. В смысле, я просто рисую.
– Что ж, у вас врожденный талант к живописи. Поверьте мне, я реставратор и провела много времени с шедеврами. – Она протянула руку: – Меня зовут Астрид.
Юная художница пожала ее.
– Меня зовут Рен.
– Красивое имя.
– Как у птицы[65]. Папина любимая птичка. – В том, как она это произнесла, слышалась некоторая горечь. Как будто этот комплимент был ей не по вкусу. На подлокотнике инвалидного кресла висела сумка для холста. Девушка стала собирать в нее краски и кисти. – Мне пора. Он приедет за мной через двадцать минут. – Она вытащила холст из-под зажимов и свернула его в рулон. – Послушайте, раз вы специалист в живописи, приходите к нам – познакомитесь с остальными.
– С остальными?
– Да, нас четверо. Небольшой клуб любителей искусства. Мистер Ригби, управляющий поместьем, разрешает нам использовать бывшую дворницкую как студию. И выставлять картины в зоне администратора. Вдруг кто-то захочет их купить.
– Хорошо, – сказала Астрид. – Я как-нибудь зайду.
– Нет-нет, – запротестовала Рен. – Все сейчас там.
– Сейчас? – «Как любезно с ее стороны», – подумала Астрид. Однако она устала, и ее мучила жажда. – Спасибо, но мне пора. – Улыбаясь, она почувствовала сухость на губах. И заметила, что пересаживающаяся в кресло Рен сильно расстроилась. – Там найдется стакан воды?
– Конечно.
– Отлично. – Астрид подхватила мольберт. – Показывайте дорогу.
Дворницкая находилась примерно в сотне ярдов от входа и прижималась вплотную к буковой изгороди. Двадцать футов в длину, каменное основание, облицована почерневшим деревом. Одностворчатые окна по обе стороны от двери и покатая жестяная крыша.
Внутри тоже было скромно. Дощатый пол. Железная печка в углу. Высокий комод с дверцами в нижней части и заставленными банками с красками и лаками рядами полок сверху.
В помещении находились трое. Двое мужчин сидели в обшарпанных кожаных креслах, женщина стояла у дальней стены.
– Всем привет. – Астрид неопределенным жестом махнула присутствующим.
Объехав ее, Рен направилась к раковине со словами:
– Это Астрид. Эксперт по изобразительным искусствам. Может научить нас чему-нибудь полезному.
Мужчина из ближайшего к Астрид кресла поднялся. Стройное сложение, ладный черный пиджак, короткие седые волосы и проницательный взгляд голубых глаз.
– Очень приятно. Меня зовут Кабир. – Он взял стул из холстины, стоявший в углу, и тыльной стороной ладони стряхнул с него пыль. Затем поставил его рядом с Астрид. – Эксперт нам здесь не помешает.
– Спасибо, – поблагодарила Астрид, усаживаясь. – Правда, я не эксперт по живописи. Я занимаюсь реставрацией. Но у меня есть опыт и с изящными искусствами.
– Изящные искусства? – усмехнулся второй мужчина. – Здесь такое особо не водится. – Он рассмеялся, и под его румяными щеками, всего на несколько оттенков светлее его футболки, образовались морщинки. – Без обид.
– Какие обиды, – отозвался Кабир с улыбкой. – Астрид, я недавно вышел на пенсию. Много лет работал врачом общей практики. Живопись – мое новое хобби.
– Мы все любители, – сказал второй мужчина, его мощные волосатые руки свисали по бокам кресла. – Кроме Рен. Удивительный талант. – Он потянулся к стоявшему у него в ногах термосу и освежил содержимое серебристой кружки. – Нет, правда, Рен, я не знаю, как тебе это удается.
– Спасибо, Фрэнк, – ответила Рен, набирая воду в стакан.
Все это время стоявшая у стены женщина переминалась с ноги на ногу и ждала, когда ее представят.
Кабир повернулся к ней:
– Это Аннабель, она приехала сюда на сезон.
На Аннабель была черно-белая полосатая толстовка. На шее повязан синий шарф. В духе Пикассо во время студийной фотосессии. Творческий образ дополняла прическа – темные волосы в пучке, скрепленном желтым карандашом ТМ.
– У нас с мужем здесь в Ярмуте летний дом. А живем мы в Лондоне.
– Лондон? – переспросила Астрид. – Я там жила раньше.
– Правда? А где? – поинтересовалась Аннабель, теребя кончик шарфа.
– У меня была квартира в районе Саут-Банк.
Аннабель скосилась на Фрэнка – хотела проверить, заметил ли он, что у них с Астрид есть что-то общее.
– Ого… Здорово. У нас дом в Блумсбери. Отличное расположение и недалеко от центра, если…
– У меня для вас анекдот про Лондон. – Фрэнк явно не хотел слышать продолжение. – Знаете историю про дворецкого и лорда? Дворецкий раздвинул шторы, а лорд, посмотрев на туман, сказал: «Сегодня смог». – Он сделал паузу, внутренне группируясь, чтобы сказать концовку. – «Поздравляю, сэр», – ответил дворецкий.
Астрид, Кабир и Рен взорвались хохотом. Аннабель к ним не присоединилась. Она стояла, скрестив руки на груди, с кислым выражением лица.
– У нас в компании Фрэнк за главного шутника, – сообщила она. – Вы к нему привыкнете.
Рен вернулась к Астрид и протянула стакан воды. Та поблагодарила и принялась пить, стараясь делать это не слишком жадно. Она осушила стакан до дна и отдала Рен, чтобы та снова его заполнила.
– Да, – сказал Фрэнк. – Ну а у меня шале в скалах Тотленда.
– Шале? – Аннабель повернулась к Астрид. – Звучит так экзотично, не правда ли? Так по-швейцарски. В реальности же это просто припаркованный фургон.
– Вообще, – Фрэнк облизал губы, – если бы не богатенькие приезжие, мы, местные, могли бы позволить себе покупать здесь дома.
– Послушайте, – сказал Кабир, пытаясь потушить назревающий спор, – давайте не будем о нас. Лучше послушаем о вашей работе, Астрид.
Ее профессия всегда вызывала любопытство. Временами она удивлялась этому. Людям со стороны работа реставратора казалась весьма загадочной. Если бы они только знали, какой это кропотливый труд. Иногда час за часом приходилось очищать картины и по миллиметру снимать лак.
Рен подала еще один стакан воды. Его Астрид выпила медленнее, делая перерывы, чтобы рассказать новым знакомым о своей работе и контракте в Нидлс-Ай. История произвела на них впечатление, хотя это и не было целью гостьи.
– Ну что ж, – закончила она, надеясь сменить тему. – Каким видом живописи вы занимаетесь?
Кабир вернулся к своему креслу и показал практически законченный акварельный пейзаж с изображением дома и парка. Яркая картина, наполненная солнечным светом. Похожие виды продавались в магазине у входа.
– Знаю, – пожал он плечами. – Скучновато. Но я только начинаю.
– Нет-нет, – запротестовала Астрид. – Картина прекрасна. Знаете, мне кажется… – Она поставила пустой стакан. – В следующий раз неплохо бы выделить что-то на первом плане. Возможно, некоторые цветы на клумбах. Детали особняка, проглядывающего сквозь листву.
– Хороший совет, спасибо, – кивнул Кабир.
– А я люблю рисовать вот такие сюжеты. – Аннабель встала и показала свою картину размером с большую открытку. Акварельный пейзаж речного берега. Поток ярко-голубой воды в окружении тростниковых зарослей. Прямо в центре картины, расправив крылья, парил зимородок. – Мне нравится добавлять в композицию птиц в полете. Это связывает… – Она жестом завязала узел. – …пейзаж и природу.
Фрэнк вытянул шею, чтобы лучше видеть, и произнес:
– Хм, каковы шансы нарисовать с натуры зимородка, летящего тютелька в тютельку в центре композиции?
– Знаешь, Фрэнк, эта композиция очень популярна в интернете, – Аннабель кивнула Астрид. – У меня магазин на сайте Etsy. Зимородки очень хорошо продаются.
Астрид заметила, что Рен сдерживала усмешку.
Аннабель не унималась:
– Кстати, Фрэнк, а когда ждать твое творение? Ты пока ничего не нарисовал.
Губы Фрэнка растянулись в улыбке. Казалось, ни одно ее слово не могло пробить его броню.
– Всему свое время, Аннабель. Я жду, когда меня посетит муза.
– Да? – фыркнула та. – И когда же открываются местные пабы?
– Послушайте, – Кабир встал между ними, – у меня прекрасная идея, Астрид. Почему бы вам не присоединиться к нашему Клубу любителей искусства? Большинство из нас собираются здесь после обеда, поэтому, если у вас есть свободное время, приходите. Поможете нам советами, пока мы будем рисовать.
Астрид колебалась. Неизвестно, сколько свободного времени у нее будет в следующие две недели. А так не хотелось разочаровать этих людей. И тут она увидела, что Рен сложила руки в немой молитве. И Астрид согласилась. Она подумала, что знакомства на острове ей не помешают.
– Но я здесь всего на пару недель, – добавила она.
– Ну и славно, – сказал Кабир. – Будет здорово, если все это время мы сможем наслаждаться вашей компанией.
Ее решение присоединиться к Клубу любителей искусства Эбботсфорда, как они себя называли, подняло всем настроение. Фрэнк и Аннабель даже перестали задирать друг друга. Все принялись собираться. Первой ушла Рен, и спустя несколько минут Астрид попрощалась со всеми, пообещав вскоре появиться снова.
Покинув импровизированную студию, она увидела у входа в поместье кафе – аккуратную деревянную хижину на колесах с крышей из блестящего гофрированного железа и темно-зеленым навесом. Перед хижиной, прямо на гравии, стояло несколько столиков. Жажду девушка утолила, но успела проголодаться, поэтому взяла кекс и кофе, чтобы подкрепиться перед обратной дорогой на причал. Было почти половина шестого – кафе закрывалось. Устроившись за одним из столиков, она наблюдала, как расходятся последние посетители.
Она увидела, как Рен выехала на автомобильную парковку перед бывшей хозяйственной постройкой на входе и приблизилась к старому черному минивэну, из которого ей навстречу вышел водитель, предположительно ее отец. Хотя Астрид сидела слишком далеко и не могла расслышать слова, было очевидно, что он распекает Рен. Он посмотрел на часы. Развел руками и сказал что-то, что заставило Рен опустить взгляд вниз, на камушки под колесами. Затем он помог ей сесть на пассажирское сиденье, погрузил инвалидное кресло в багажное отделение, и минивэн уехал.
Астрид проснулась оттого, что «Приют кроншнепа» медленно отрывался от илистого дна и терся о причал. Накануне вечером она вернулась рано. День выдался тяжелым, а хотелось иметь свежую голову, приступая к работе в Нидлс-Ай. Девушка договорилась встретиться с Селестой Уэйд у ворот дома ее покойного отца в десять часов. Значит, оставалось немного времени, чтобы успеть доделать кое-какие дела. Навести порядок на лодке, удалить несколько электронных писем, поборов сомнения, и написать отцу в Испанию.
Это письмо станет уже третьим за лето. Предыдущие два остались без ответа, а это странно даже для отца. Обычно он находил время, чтобы черкнуть пару строк в открытке. Девушка организовала пересылку в Хэнбери всей корреспонденции, приходившей на ее старый лондонский адрес, так что ответы никак не могли затеряться.
Она написала письмо – кратко рассказала о новой работе – и попросила отправить пару строк в ответ. Просто сообщить, что у него все в порядке. Затем она впервые за несколько месяцев взяла свой черный рабочий чемоданчик и отправилась в путь.
Особняк Нидлс-Ай находился на противоположной стороне Ярмута, на берегу, в сотне ярдов от городского пирса. Астрид пошла самым прямым путем. Через автомобильную парковку порта, затем по Хай-стрит – заглянула на почту купить марки, – дальше извилистыми узкими улочками до идущего вдоль высокой ограды проезда, спускавшегося к самой воде. На полпути вниз она увидела в стене железные ворота. Их запирала тяжелая цепь с висячим замком. Астрид заглянула через решетку. Широкая подъездная дорожка вела к большому белому дому с колоннами, украшавшими первый этаж. Второй и третий опоясывали единые балконы. Торец был обращен к воротам, а центральная часть особняка выходила на море, словно оно было зрительным залом, а дом – расправившим могучую грудь оперным певцом.
Ровно в десять из боковой двери дома появилась молодая женщина и направилась к воротам. Должно быть, Селеста Уэйд. Высокого роста – почти шесть футов, с миндалевидным лицом и длинными волосами медового оттенка. «Какая красавица», – подумала Астрид. Да, для современного романа такой эпитет не годился. Но это не отменяло самого факта. Это было такой же частью действительности, как черно-белое платье-шифт в горошек и большая сумка из парусиновой ткани, висящая на плече Селесты. Она напоминала Джули Кристи[66] в молодости. Держалась так же естественно, словно не осознавала свою красоту или же не придавала ей ни малейшего значения.
Возле уха она держала розово-золотистый смартфон.
– Эм, да… орхидеи. Нет, мы не можем. Их привезут из-за границы. Расстояния чудовищные. – Она манерно тянула звуки, что выдавало престижное образование. – Не кладите трубку. – Она отняла телефон от уха и откинула волосы с плеча. – Астрид?
Та кивнула.
Селеста снова прижала телефон к уху и достала из сумки связку ключей.
– М-м, да… веганские канапе. Никаких суши. Впрочем, поставщикам об этом известно. – Она открыла ворота и виновато улыбнулась, как будто изо всех сил пыталась завершить этот телефонный разговор. Затем жестом пригласила Астрид следовать за ней к дому.
Они шли по подъездной дороге, Астрид на несколько шагов позади. Перед особняком вместо сада был лишь небольшой газон, достигающий толстой каменной стены у воды. Насколько девушка смогла увидеть, за домом зелени было гораздо больше. Огромные клумбы пересекали газонные дорожки. Разбитый вокруг сад переходил в березовую рощу, идущую вдоль берега.
Селеста закончила звонок и положила телефон в сумку.
– Прошу прощения.
Астрид остановилась и окинула взглядом сад.
– Там, за домом, очень красиво.
– Честно говоря, я не провожу много времени в саду. – Телефон в сумке Селесты зазвонил снова. – Если бы я собиралась тут оставаться, воссоздала бы уголок дикой природы с местными растениями. Извините, мне надо ответить. – Она потянулась за телефоном.
Приняв звонок, Селеста продолжала разговаривать, пока они, зайдя в дом, не поднялись на два пролета до маленькой площадки без окон.
– М-м… Если без шуток, – хозяйка вернула телефон в сумку, – эта Каус-Уик… какое-то безумие.
Она покрутила пальцем у виска.
– Каус-Уик? – спросила Астрид. – Что это?
Селеста изумленно смотрела на нее.
– Вы серьезно?
– Хм… да. Что такое Каус-Уик?
– Ну, всего лишь самый известный фестиваль мореплавания в мире.
И Астрид выслушала краткий обзор мероприятия. Семидневная регата начиналась через три дня, в субботу. Тогда понятно, откуда такие сложности с местом для швартовки в бухте, подумала Астрид.
Селеста объяснила, что на остров хлынут «знаменитости и люди с капиталом». На этих словах она подняла брови. Она занималась природоохранной благотворительностью и хотела завязать несколько важных знакомств.
Астрид подождала, пока хозяйка завершит речь, затем поставила на пол свой рабочий чемоданчик и произнесла:
– Я хотела сказать, что сожалею о вашей утрате. Очевидно, ваш отец был выдающейся личностью.
Селеста поджала губы.
– Вы очень добры. – Ее голос дрогнул. Она раскрыла сумку, достала пластиковую бутылку с водой, открутила крышку и сделала глоток. – Да, он был невероятным человеком. Сейчас увидите. – Она изобразила подобие улыбки. Затем подошла к двери и открыла ее.
Комната длиной примерно пятьдесят футов занимала весь верхний этаж, высокие, от пола до потолка окна выходили на Те-Солент. Битком набитый всевозможными предметами, зал напоминал провинциальный музей. Десятки масляных картин, развешанных так плотно, что между ними едва просматривались деревянные панели стен. Расставленные повсюду резные гальюнные фигуры[67] русалок и божеств, модели яхт в стеклянных витринах, корабельные штурвалы, медные колокола, подзорные трубы, компасы и лакированные деревянные судовые рули.
В центре стоял длинный стол из орехового дерева, отполированный до такой степени, что в нем отражался потолок. Астрид подняла голову – с балок свешивались морские сигнальные флаги. Под самой крышей, на стропилах, висела байдарка из тюленьих шкур. Астрид обошла вокруг стола и вернулась к Селесте, которая так и стояла у двери.
– Кажется, ваш отец был увлеченным коллекционером?
– О да. Определенно.
Она нерешительно шагнула вперед, скрестив руки на груди, как будто что-то в комнате заставляло ее чувствовать себя не в своей тарелке. Наверное, боль от утраты все еще слишком сильна, решила Астрид.
– Он купил дом после продажи бизнеса в Ист-Каусе, – продолжила Селеста. – «Навигационные приборы Уэйда». – На последнем слове она повысила голос, как будто задавала вопрос.
– Извините, никогда не слышала.
– Это была очень известная компания… По крайней мере на острове Уайт. – Она обвела взглядом комнату. – Он любил все, что связано с морской историей и мореплаванием. Когда ему нездоровилось и он не мог выйти в море, он сидел здесь, «на сигнальном мостике», как он это называл, и наблюдал за кораблями в проливе.
Астрид посмотрела в большое окно. Отсюда открывался головокружительный панорамный вид на большую часть залива Те-Солент, от самой северной точки острова до форта Виктория и замка Херст на южном берегу Великобритании на западе. На этом отрезке, вероятно, дрейфовало не меньше двух сотен лодок, катеров и яхт.
– Итак, Астрид… Я была так занята, что даже не уточнила, почему вы здесь. Мне просто позвонили из УНТС и сказали, что вы приедете.
Астрид рассказала о поставленной перед ней задаче. Она должна написать заключение о реставрационных работах, требующихся, чтобы подготовить предметы искусства для продажи. Так УНТС сможет рассчитать их самую высокую цену.
– Не понимаю, – удивилась Селеста, – почему они не могут оценить картины сейчас?
– Речь идет о потенциальной цене. Не имеет значения, оставите ли вы их себе или продадите без реставрации. Кажется, они называют это ожидаемой ценой.
Селеста пожала плечами:
– Хорошо. В смысле, я буду рада сбыть их и жить дальше. Деньги не так уж важны для меня.
Астрид присмотрелась к полотнам на стенах. Все они изображали сюжеты, связанные с мореплаванием, или морские битвы.
– В этой комнате собраны все предметы искусства?
– Да, думаю, здесь собрано все более или менее ценное.
Телефон в сумочке Селесты разрывался, и Астрид видела, что хозяйке не терпелось взять трубку.
– Я понимаю, у вас очень много дел. Вы можете оставить меня здесь, а я приступлю к работе.
– Договорились. – Селеста достала из сумочки второй комплект ключей. – Вы можете приходить и уходить в любое время. Освещение работает по таймеру, поэтому, если вы останетесь допоздна, свет будет включаться автоматически.
– Освещение по таймеру?
– В этом большом доме никто не живет, поэтому желательно поддерживать ощущение присутствия. Он находится на береговой линии: любой может пришвартовать здесь свое судно или рыскать поблизости.
– Никто больше не будет приходить?
Селеста мельком посмотрела на экран умолкнувшего телефона.
– М-м… нет. Был садовник, но мы больше не нуждаемся в его услугах.
– Понятно.
– Поэтому весь дом в вашем распоряжении. Перед уходом не забудьте задергивать шторы.
Пока Селеста не покинула «сигнальный мостик», Астрид удалось выведать больше подробностей о ее экологической благотворительности. Дочь Дэвида Уэйда боролась с загрязняющим моря пластиком. Очевидно, речь шла о гигантских объемах. Образующий водовороты пластик непрерывно распадается на мельчайшие частицы. Регата Каус-Уик, как объяснила Селеста, была хорошей возможностью привлечь к проблеме внимание яхтсменов, а также заарканить кого-нибудь из представителей крупного бизнеса в качестве спонсоров других местных проектов, которыми занималась Селеста, – очистка пляжей и морские заповедники. «Пусть даже для этого придется лечь в постель с каким-нибудь магнатом», – добавила она с ноткой отвращения.
Астрид стала невольным слушателем заготовленной агитационной речи. Впрочем, та произвела должное впечатление. Селеста ответила на очередной звонок. Беззвучно попрощавшись, Астрид проследила взглядом, как та неспешно выходит из дальней двери.
В комнате стояла абсолютная тишина. Девушка вдруг заметила у окна кожаное кресло-качалку. Должно быть, в последние годы отец Селесты сидел в нем, окутанный воспоминаниями о морских походах в окружении своих сокровищ.
В рабочем чемоданчике Астрид отыскала свернутую пылезащитную льняную ткань. Расстелила ее на одном конце длинного стола из орехового дерева – не хотела повредить старинную мебель. Поставила на стол рабочий чемоданчик, выложила ноутбук и увеличительное стекло.
Затем бегло осмотрела все полотна. Ни одной картины с сухопутным сюжетом. Разве что кое-где небольшой кусок побережья на переднем плане – контрабандисты, разгружавшие судно при лунном свете, или скалистый выступ, о который разбивались волны. Однако большинство полотен изображали море, небо и все состояния погоды, от штиля до смертоносного шторма. Парусники, мерно качавшиеся на воде в летний день, и галеоны на гребнях вздымающихся волн с острыми белыми шапками, напоминавшими айсберги.
Девушка присмотрелась к сигнатуре на одном из полотен. Кит Шеклтон[68], потомок исследователя Эрнеста Шеклтона[69]. Художник изобразил темно-синие глубокие воды Антарктики. Над волнами, почти касаясь пены кончиком крыла, парил альбатрос.
Еще одно имя. Хендрик ван Миндерхаут – «1632–1696», как гласила небольшая золотистая табличка под сюжетом с китовой охотой. Центральный персонаж картины – моряк в весельной лодке, нацеливший гарпун на показавшегося из воды кита. И какого кита! Гигантского! Куполообразная голова, глянцевое тело. Между изогнутыми гарпунами, щетиной торчащими из чернильно-черной головы, бьет струя воды. Колосс распахнул пасть, приготовившись заглотить лодку. Такой зверь достоин был стать главным героем историй, которые вполголоса пересказывали моряки в трюмах или тавернах, освещаемых маслом, добытым из его же плоти.
Примерно половина картин изображала морские сражения. Были представлены все основные столкновения с участием британского военно-морского флота. Больше всего Астрид нравился динамичный сюжет «Битвы у Нила» Томаса Луни[70], известного художника, который оставил после себя три тысячи картин, несмотря на артрит, искореживший его руки.
Самое крупное в коллекции полотно изображало Трафальгарское сражение. Написанное в тысяча восемьсот двадцатом году другим Томасом – Томасом Баттерсвортом[71], бывшим моряком, который принимал участие в Наполеоновских войнах. Судя по детальной прорисовке кораблей и энергии боя, переданной на холсте, художник бывал в самой гуще сражений. В центре сюжета – военный корабль Нельсона «Виктори» в абордажной сцепке с французским судном «Редутабль». Между бортами двух кораблей повисли клубы дыма от пушечных выстрелов.
Рядом с «Виктори» изображен «Отважный» с изрешеченными лохмотьями парусов. Позже Уильям Тёрнер[72] напишет картину, на которой буксир под золотистые лучи закатного солнца везет «Отважный» для утилизации на верфь, расположенную на Темзе. К тому времени Нельсон уже давно покинул этот мир. Погиб от ружейной пули на палубе «Виктори».
В общей сложности коллекция включала примерно сорок полотен, почти все кисти известных художников. Даже без Тёрнера это собрание по праву могло считаться одной из лучших в мире коллекций картин маринистов. Главным образом восемнадцатого и девятнадцатого веков. Пропитанных чувством патриотизма эпохи, когда Британия повелевала морями. Это место понравилось бы отцу Астрид. Они с Дэвидом Уэйном мгновенно нашли бы общий язык. Она легко могла представить, как те сидят здесь, распивая стаканчик-другой в честь страны и Королевы.
Остаток дня Астрид занималась составлением описи картин. Фиксировала имена, даты, размеры. Это успокаивало. Девушка вспомнила, за что так любила свое дело, – чувство безмятежности. Сейчас в ее распоряжении была целая частная галерея, и никто ее не беспокоил.
Поглощенная картинами, она не замечала, как пролетает время. Прошло не меньше четырех часов, прежде чем резкое чувство голода прервало ее мыслительный процесс. Кажется, пора было заканчивать. Астрид навела порядок, задернула шторы и отправилась на поиски еды.
Вернувшись в город, она оценила варианты. В баре «Горн» по-прежнему не было свободных мест, как и за всеми уличными столиками у пабов. Эти места она отмела. Затем заметила длинную очередь в переулке – выглядело многообещающе, но оказалось, что она вела всего лишь к лавочке с мороженым под названием «Скупс».
Девушка уже собиралась пойти на Хай-стрит, как вдруг вспомнила про кафе «Кумушка» у входа на пирс. По счастью, несколько столиков там оставались свободны.
Астрид села и пару минут сидела неподвижно, с удовольствием наблюдая за туристами, гулявшими по пирсу. Установленный на входе ящик для пожертвований, несмотря на зазывающую надпись «1 фунт», оставался без внимания. В основном здесь отдыхали семьи. Родители размеренно подходили к перилам пирса, чтобы сделать фото, пока их дети, убежав далеко вперед, наполняли прозрачные пластмассовые ведра, в которых угадывались очертания крабов разных оттенков желтого… Девушка была так захвачена наблюдениями, что открыла меню, только когда к ней подошла молоденькая официантка.
– Вы уже выбрали? – Официантка завела за ухо прядь светлых волос. Остальные были собраны в два низких хвостика.
– Что вы рекомендуете? – Голод не позволял привередничать.
– «Макдоналдс», – засмеялась официантка.
Астрид засмеялась в ответ и посмотрела на табличку с именем, прикрепленную к белой футболке:
– Очень смешно, Мелоди.
– Спасибо.
– Сезонная работа?
– Вроде того. Собираюсь пробыть тут пару недель. Заработаю денег, чтобы хватило на билеты до Майорки и на травку. – Мелоди снова захихикала. Затем бросила взгляд через плечо. – Между нами: здесь думают, что я останусь.
– Я могила. – Астрид подмигнула. Почему люди вдруг стали с ней откровенничать? Впрочем, ей это нравилось. С тех пор как Саймон исчез из ее жизни – прошлой жизни, – она поняла, что любит людей.
– Вообще-то, – сказала Мелоди, – еда здесь в самом деле неплохая. Особенно сэндвич с крабовым мясом.
Астрид указала в сторону пирса. Примерно в двадцати ярдах от берега, возле увешанных ведрами перил с левой стороны, расположилась группа ребятишек.
– Мясом местных крабов?
– Нет-нет… Они ловят прибрежных крабов. Эти для еды не годятся – мелковаты.
Девушки наблюдали, как трое мальчишек быстро прошли по пирсу и остановились у перил справа, напротив первой группы. Они стали распаковывать свои снасти. Один вскрыл упаковку бекона.
Мелоди сказала:
– Знаете… на другой стороне им бы повезло больше. Вот где крабы обитают. В скалах и водорослях, как они любят. А здесь ничего не поймать.
– Вы про ребят справа?
– Да, я все время за ловцами крабов наблюдаю. Поговорю с этими через минуту. – Она забрала меню и ушла.
Астрид откинулась на стуле и принялась наблюдать за троицей. Перекинув через перила ведро на леске, они набрали в него воды и вытянули наверх. Затем открыли небольшую белую сетчатую ловушку на оранжевой бечевке. Положили внутрь полоску бекона. Закрыли крышку и опустили через перила.
В самом конце пирса, то есть где-то ярдов в двухстах от берега, стоял посреди воды сине-белый домик. Укрытие на случай непогоды. В середине пирса пара рыбаков сидели на ящиках, наблюдая за заброшенными на глубину удочками. Астрид снова посмотрела на троицу мальчишек. Один, переставляя руки, вытягивал бечевку. Поймал что-то. На сетке повис зацепившийся клешней оливковый краб. Мальчик завизжал от радости и, подержав добычу над ведром, бросил ее в воду.
Второй мальчишка опустился на колени и наблюдал, как краб плавает по кругу в ведре. Его друг что-то крикнул. Перетащив через перила веревку, он вытянул еще одного краба примерно такого же размера. Мальчишки не прогадали: следующие три минуты они вытаскивали одного краба за другим. Ведро быстро заполнялось. В нем уже было больше членистоногих, чем воды. Один из мальчишек опустил в море еще одно ведро и наполнил его. Теория Мелоди, что правая сторона пирса не слишком хороша для ловли, не оправдывала себя.
Кто-то из мальчишек слева заметил везение троицы справа. К ним присоединились девочки более младшего возраста, и с двух сторон от троицы забросили свои ловушки новенькие. Им тут же улыбнулась удача. Скоро все дети – их было более десятка, – расталкивая друг друга, стремились пробраться к популярному месту.
Крабов хватало на всех. Не проходило и минуты, чтобы кто-нибудь не вытаскивал из воды ловушку – часто с двумя или тремя ракообразными – и снова забрасывал ее в море. В этом краболовном угаре несколько жертв, брошенные мимо ведра, отползли и, проскользнув в проемы между досками, бултыхнулись обратно в море. Затем у одного из мальчишек – рыжеволосого паренька лет тринадцати – корзина застряла. Он подергал ее, пытаясь отцепить. Однако веревка не двигалась. На помощь пареньку пришел отец с телосложением бодибилдера. Прилагая заметные усилия, он медленно вытягивал то, за что зацепилась на дне тонкая бечевка, резавшая ему ладони.
– Ну же! – прокричал мужчина, отклоняясь. Шагая назад, он понемногу вытягивал груз. При этом он почти дошел до противоположных перил и не мог видеть, что показалось на поверхности. Зато увидели дети – и хором ахнули.
– Да что за… – Рыжеволосый мальчик застыл с открытым ртом.
Дети отпрянули от перил. Затем медленно подались вперед. Все с открытыми ртами.
К перилам подошла пара взрослых – им стало интересно, что так привлекло детей. Пара сразу же отвернулась, поспешив прочь по пирсу. Оправившись от первого шока, дети принялись подпрыгивать и хлопать в ладоши с задорными выкриками.
Астрид, поддавшись порыву, медленно встала. И быстро зашагала ко входу на пирс. Однако другие посетители кафе опередили ее. Подойдя к перилам, она остановилась за толпой зевак, выстроившихся полукругом.
Раздался пронзительный крик.
Пробравшаяся вперед девочка подросткового возраста, перекинувшись через перила, смотрела в воду. Астрид протиснулась рядом с ней и увидела то, на что смотрели остальные. Тело мужчины. Вернее, его верхняя половина, удерживаемая плотно натянутым оранжевым шнуром. Руки всплыли на поверхность по обеим сторонам туловища.
Астрид удалось разглядеть рубашку в мелкую голубую клетку. Лямки кожаного рюкзака. Но не лицо. Его покрывали крабы. Сплошная кишащая масса панцирей и клешней.
Отец рыжеволосого мальчика, перехватывая руками, тянул оранжевую бечевку, пока не увидел свой улов.
– Господи… – Он осекся, разжав ладони. Тело медленно ушло обратно под воду.
Мелоди, оказавшаяся рядом с Астрид, произнесла:
– Вот это да!
– И не говорите.
Официантка скорчила рожицу:
– Ну что? Как насчет сэндвича с крабовым мясом?
Вернувшись на лодку, Астрид налила себе красного вина из коробки. Обычно так рано она не пила, но сейчас без парочки бокалов не обойтись – необходимо успокоиться. Не каждый день видишь, как со дна моря поднимают труп. Особенно труп человека, которого ты видела накануне. Та же рубашка и кожаный рюкзак. Без сомнений, это был он – старик, вручивший ей листовку на краю городской площади. Кто же это?
Запустив ноутбук, Астрид подключилась к Wi-Fi администрации порта. Сигнал был хороший; и она очень быстро выяснила имя, набрав в строке поиска «ярмут», «велосипедная дорожка» и «активный протест».
Виктор Лич, семьдесят один год, пенсионер и «местный активист». Так его описывал «Айл-оф-Уайт Курьер», которому было за что поблагодарить мистера Лича. За многие годы он написал в эту газету не один материал. Никогда не отказывался позировать для фотографий – стоя на коленях около выбоин на дороге и указывая на камеры видеонаблюдения. Охотно раздавал гневные комментарии о планах местного городского совета. Особенно когда дело касалось дорожного строительства.
Последним делом мистера Лича стала борьба с планами обустройства велосипедной дорожки на главной улице Ярмута. На одном из снимков он стоял с листовками на том же углу, где они встретились. Та же одежда, те же сияющие черные броги. То же неумолимое выражение лица. Виктор считал эту схему «лишь цветочками». Не пояснялось, правда, какие «ягодки» ожидались впереди.
Спустя еще полчаса поиска по сети стало понятно: яростное сопротивление Виктора встречали абсолютно все планы городского совета Ярмута по дорожному строительству – от изменения схем движения транспорта на участках возле школ до лежачих полицейских.
Кроме того, складывалось впечатление, будто многие разделяли эти взгляды. В сети сохранилось немало фотографий, на которых Виктор выступал перед толпой протестующих с самодельными плакатами. Или стоял с увесистой петицией на крыльце здания городского совета. Виктор Лич был своего рода местной знаменитостью. Если вообще не единственной знаменитостью Ярмута.
Снова наполнив стакан, Астрид вернулась за ноутбук, и ее внимание привлекла статья под названием «Собака на парковке магазина „Сейнсбери“: нужда заставила». Это, без сомнения, могло означать как минимум два варианта. Собаку бросили на парковке. Либо она там нагадила. В любом случае история далеко не самая захватывающая. Если такое выходило на страницах «Айл-оф-Уайт Курьер», понятно, почему они были счастливы, когда им звонил Виктор и рассказывал об очередном «фиаско» городского совета.
Астрид продолжила поиски и нашла о мистере Личе еще кое-что. До выхода на пенсию он работал сертифицированным специалистом по оценке недвижимости и провел на острове всю жизнь. Их с женой Синтией дом располагался на Мерривейл-роуд (номер не указан) – тупиковой улице с видом на бухту в восточной части города.
Блуждая по сети после очередной порции вина, Астрид оказалась на странице онлайн-магазина Marks & Spencer, где принялась покупать подарки на Рождество, до которого оставалось еще очень много времени – ей определенно пора было проветриться. Удалив из корзины «Роскошное шоколадное полено – 12 порций», она закрыла крышку ноутбука и отправилась на палубу, снова наполнив стакан.
Прилив почти закончился. Обнажая заиленные щупальца в приливной зоне, солоноватая вода еще отступала. Устроившись на складном стуле, Астрид наблюдала, как вода, издавая булькающие звуки во влажном воздухе, уходила и скоро едва покрывала дно в боковых руслах.
Как Виктор Лич оказался здесь, в этом районе, а не в четырехстах ярдах отсюда? Она точно видела, откуда выплыло его тело – прямо из-под пирса. Но в каком месте он упал в воду? И из-за чего? Лучше было не лезть не в свое дело – Астрид это знала. Но, честно говоря, в последний раз, когда девушка проявила любопытство, в итоге все сложилось как нельзя лучше. Она вытянула ноги и сделала глоток вина. Если так подумать, вообще-то она в одиночку раскрыла убийства в Шернборн-холле. И если бы не она, вор вышел бы сухим из воды, а жемчужиной последней выставки «Английского фонда» оказался бы поддельный Констебл. На самом видном месте!
Должно быть, у нее талант в таких делах. И если бы она смогла докопаться до причины смерти Виктора, это стало бы утешением для его вдовы, пусть Синтия – бедная Синтия! – пока не знала о своем статусе. Астрид подумала, что расследовать это преступление было ее долгом. По телу разливалось тепло, но не столько от вина, сколько от осознания, что она задумала совершить правое дело.
Торговый флаг Британии[73] намотался на релинг. Не вставая со стула, она дотянулась до него и расправила полотно, перекинув через ограждение.
– Вот так-то. Теперь все в лучшем виде, – раздался голос с понтона.
Астрид обернулась: сверху на нее смотрел мужчина высокого роста, не ниже шести футов. В треугольном вырезе черного джемпера виднелась белая рубашка и галстук; мужчина стоял, заложив большие пальцы в карманы черных брюк.
– Джим Макки, капитан порта, – сказал он дружелюбно. У него было грубое лицо с тяжелыми веками и копна зачесанных назад светлых волос. Он выставил руку козырьком у лба, защищая глаза от солнца. Выглядело так, будто он неумело отдавал честь. – Не возражаете, если я поднимусь на борт?
– Конечно нет! Я Астрид. – Она встала со стула, но держалась на ногах нетвердо.
Гость ловко перешагнул через релинг. Его брюки были заправлены в короткие зеленые резиновые сапоги. Он осмотрел парусник, одобрительно кивая головой.
– Откуда вы прибыли?
– Из залива Пул.
– Должен сказать, вам повезло найти место для швартовки. Учитывая, что грядет Каус-Уик.
– Знаю. Я понятия не имела.
– Не имели понятия? – Он моргнул от изумления.
Сначала Селеста, теперь он, подумала Астрид. Это что, преступление – не знать про этот чертов фестиваль парусного спорта?
Джим указал на свободный раскладной стул. Астрид кивнула, гость разложил его и сел, предварительно отряхнув холстину тыльной стороной ладони.
– Все места забронированы на несколько месяцев вперед. Кто-то отменил бронь в последний момент, и только поэтому вам удалось найти место для швартовки.
– Что ж, значит, повезло. Хотите вина? – Она приподняла пустой стакан.
– Нет-нет, я на работе, – сказал он, выставив в ее сторону ладонь. – Не очень удачная идея.
«Для вас, может, и не очень», – подумала Астрид. Она была рада – приятно провести вечер на паруснике не в одиночестве. Спустившись в каюту, она налила очередную порцию – последнюю, пообещала она сама себе, – и, вернувшись на палубу, села на стул.
– Ну, добро пожаловать на остров Уайт, – произнес капитан порта.
– Будем здоровы! – Астрид подняла стакан, расплескав вино на брюки. – Опля!
– М-м, да… эм… – Джим понаблюдал, как она растирает красное пятно, натянув рукав на тыльную сторону ладони. – Астрид, знаете ли вы что-нибудь про остров?
– Немного. Слышала, у вас до сих пор в ходу черно-белые телевизоры, но это меня просто пытались отговорить от поездки.
– Не волнуйтесь. Мы уже много лет смотрим цветные передачи. – Он придвинулся ближе к ней вместе со стулом. – Тогда вот вам пара интересных фактов.
Астрид поставила стакан в подлокотник стула и выровняла ноги, чтобы поймать равновесие. Вино ударило ей в голову.
– Валяйте, Джим.
– Хорошо… Знаете ли вы, что на острове Уайт расположено самое маленькое графство Англии?
Она заметила, что он говорил громче других. Может быть, потому что ему приходилось перекрикивать ветер на кораблях?
Гость продолжил:
– Но только во время прилива. Во время отлива самым маленьким становится Ратленд.
– Ого, надо же! – оживилась она.
Он продолжил сыпать фактами, словно гид, проводивший первую в своей жизни экскурсию. Например, в среднем на острове одна тысяча девятьсот двадцать три солнечных часа в год. А еще каждый год количество туристов на острове в двадцать один раз превышало число местных жителей.
– Божечки, – сказала она.
Коренные жители получили прозвище «паклеголовые» – из-за того, что занимались конопаткой, или запечатыванием стыков в корпусе деревянных судов. Между предложениями Джим издавал смешок, который раскатистой волной переходил в хохот. Спустя десять минут Астрид почувствовала, что обстановка стала достаточно непринужденной, и она могла, не вызывая подозрений, перейти к теме, которая ее неотступно волновала: Виктор Лич и его бесславная смерть в воде. Другой возможности могло не представиться.
Астрид кивнула рукой в сторону пирса. Уходя, она видела, что он опустел. Полиция опечатала вход. На спуске стояла машина скорой помощи.
– А вот… Я заметила, что сегодня закрыли пирс. Что-то случилось?
– К сожалению, да, – сказал он серьезно.
– Правда? А что? – Она была сама невинность.
– Ну… – Он помедлил. – К сожалению, я не могу сказать вам. Я разговаривал с полицией, и они предпочитают не разглашать детали происшествия.
– Все понятно, – улыбнулась она. – Но разве у вас нет полномочий проводить расследование? Как у капитана порта?
– Кое-какие полномочия имеются.
– Например?
Он слегка приосанился.
– Я уполномочен проводить расследования или задерживать суда, – сказал он серьезно. – Плюс я могу вынести предупреждение и задержать любого в приливной зоне бухты.
– А пирс входит в эту зону?
– Полагаю, технически входит. – Он встал со стула. – Что ж, мне пора возвращаться к обходу. Заходите в здание администрации, как будет время, и мы уладим вопрос с оплатой. У нас можно принять горячий душ, а в магазинчике «Тысяча мелочей» найдутся чипсы «Кеттл». – Радушный веселый Джим вновь вернулся.
Капитан порта перешагнул через релинг и пошел по деревянному настилу.
– Погодите… – Она поднялась со стула и неуклюже перебралась через ограждение. Это была его вотчина – он знал здесь каждую лодку. Все течения. Кто, как не он, мог выяснить, что случилось с Виктором Личем? И вот Джим уходил. Она ускорила шаг и догнала его в конце деревянного настила, там, где начиналась дорога. – Мистер Макки.
Он остановился.
– Прошу прощения, я правда не могу сказать больше.
Астрид стояла в нерешительности – кажется, все средства были исчерпаны. Разливаясь по желудку, вино согревало грудь. Подпитывая, возможно, костер самой блестящей в ее жизни идеи.
– Джим. – Она достала из кармана брюк письмо, которое ей вручил Энди Марриот. – Я не собиралась пользоваться служебным положением, но в действительности я здесь по заданию от УНТС. Важное дело.
– Вот оно что, – прошептал он.
Развернув письмо, она показала его Джиму. Однако почти тут же убрала, чтобы он успел увидеть только эмблему с изображением короны.
– Почему вы не сказали раньше?
– Хотела решить, можно ли вам доверять. – Она сложила листок и засунула обратно в карман. – И теперь уверена, что можно.
– Спасибо вам… Хм. Ваше полное имя?
– Астрид Свифт.
– Как к вам обращаться? Детектив?
– Нет, просто Астрид. Лишние формальности нам ни к чему. – Она помолчала. – Итак, по версии полиции, Виктор погиб в результате несчастного случая.
– Виктор Лич. Да, именно так они и считают. – Его глаза заблестели. Все сомнения улетучились. – Полиция полагает, что он трагически утонул.
– Понимаю. – Она перешла на американский акцент. – «День выдался прекрасный, бухты открыты, и люди чудесно проводят выходной», – произнесла она, комкая слова. Искаженная цитата из «Челюстей», одного из ее любимых фильмов. Выдала первое, что пришло на ум. Вот что бывает, когда почти все время проводишь в одиночестве. Заржавевшие тормоза не срабатывают вовремя. Вино из коробки только усугубляло ситуацию.
– Не понял.
– Так говорил мэр в фильме «Челюсти», чтобы не распугать туристов. Ну, когда акула начала есть людей. Понимаете, о чем я?
– Не особенно.
Астрид на минуту задумалась. О чем это она? Ах да!
– Видите ли, Джим, грядет Каус-Уик. Для местных предприятий на кону очень многое. Городу дурная слава сейчас совсем не на руку.
– Так вы знали про регату? – Он прикрыл рот ладонью, чтобы сдержать возглас удивления.
– Конечно! Кто же про нее не знает? – Она фыркнула, немного громче приличного.
Джим бросил тревожный взгляд на деревянный настил, который вел на автомобильную парковку. Убедившись, что вокруг никого нет, он снова успокоился.
– Вы считаете, что смерть Виктора была неслучайной?
– Мы пока не знаем. – Астрид потерла подбородок. – Я имею в виду, что полиция, возможно, не сильно старается докопаться до правды.
Он явно заглотил наживку.
– Но ведь в Хэмпшире одно из лучших подразделений полиции в графстве, – сказал он с округлившимися глазами.
– Да, они отличные ребята. Гордость правоохранительных институций. – Это название она просто-напросто выдумала, но Джим, кажется, даже не заметил. – Не забывайте, что все решения принимают на самом верху. Не могу разглашать имена, Джим.
– Конечно.
– И они бы предпочли замять дело. На кону репутация всего острова. – Ну все, точка невозврата пройдена.
– Вы с ними общались?
– С полицией? Эм… нет. Все слишком сложно. Так бывает с ПНБ.
– ПНБ? – Джим был в замешательстве.
– Постановления о необъяснимом благосостоянии. Богатство заставляет людей поступать очень неправильно. Поверьте мне.
– Я верю. – Он вздохнул. – Точно верю.
Пожалуй, Джим – самый доверчивый человек, которого Астрид встречала на своем жизненном пути. Или самый наивный. Пока они шли до здания администрации порта, стало очевидно: он не сомневается, что она работает в вышестоящем ведомстве, даже на более высоком уровне, чем полиция. У автоматических дверей капитан порта остановился и чистосердечно выложил свой план. У него была пара своих людей в полиции, и он собирался задать им несколько вопросов, не привлекая внимания. Провести собственное расследование.
– Джим, вы облечены полномочиями. Давайте их используем, – сказала Астрид, сжимая кулак, словно в нем были обстоятельства дела.
Она поняла, что идея пришлась ему по душе, увидев, как он повторяет ее жест. Он подался вперед.
– Не могу не отметить… Старый, видавший виды парусник. Отличное прикрытие, Астрид.
– Ну конечно. Мне приятно, что вы так считаете. – Астрид почесала нос, чтобы спрятать улыбку.
Возвращаясь обратно на лодку нетвердой походкой, Астрид стала думать, что обвести Джима вокруг пальца было дальновидным шагом. Очень дальновидным. Сама она не могла бы раздобыть сведения у полиции. А он может. Он может поспрашивать разных людей, не привлекая внимания. Поработать дополнительным радаром… маяком… или что там есть в бухте.
Это стоило отметить последним бокалом на сон грядущий. Выдавить остатки вина из серебристого пакета внутри коробки. Вне всяких сомнений. Одна из самых гениальных ее идей.
Астрид разбудило похмелье. Ощущения такие, будто кто-то скребет по внутренней поверхности черепа ржавой ложкой. В сознании также пульсировала мысль – соврать Джиму было ужасной идеей. На самом деле ужасной. О чем она только думала? Он наделен полномочиями… Что он там говорил? Проводить задержания? Именно это он и сделает – посадит ее в тюрьму, как только узнает, что она всего лишь реставратор. В лучшем случае выгонит ее из бухты. Определенно, следующие несколько недель нужно его избегать.
Она встала и медленно добралась до раковины, стараясь держать голову максимально ровно, потому что каждое движение отдавало скребущей болью. Выяснилось, что пакет в коробке вмещает больше, чем можно было подумать. Вернее, его дно. Если хорошенько отжать все до последней капли. Набиралось не меньше двух стаканов. Она достала жестяную кружку, наполнила водой и бросила туда «Берокку» из буфета. Положила поверх руку, потому что шипение таблетки входило в резонанс с пульсирующей болью в висках.
Выпила витамины, а затем еще две кружки воды. Взяла смартфон. В электронной почте обнаружилось сообщение от еще одной огромной ошибки в ее жизни – бывшего мужа Саймона. Девушка выпятила нижнюю губу и издала низкий горловой звук, имитируя тошноту.
Да, подумала она. Детская реакция. Но с некоторых пор она автоматически реагировала так каждый раз, когда видела его имя на экране телефона.
В теме значилось: «Планы на квартиру». Опершись на стол, чтобы сохранять равновесие, она прочитала текст письма. Похоже, цены на недвижимость в Лондоне росли, и поэтому продавать квартиру было бы «безумием». Саймон предлагал сохранить жилье до тех пор, пока цены не стабилизируются. Возможно, пустить туда жильцов. Оформляя развод, они решили все вопросы, кроме квартиры, – последний камень преткновения, и потом Астрид будет совершенно свободна. Она подумала, что, возможно, таким образом он пытается удержать ее в своей жизни. Если и так, ее это не интересовало.
Она выключила телефон и вернулась в кровать, чтобы поспать до тех пор, пока не почувствует себя человеком (примерно до 10:15), чтобы выйти в люди.
Астрид вернулась в Нидлс-Ай и провела на «сигнальном мостике» целых четыре часа, составляя более детальную опись коллекции. Бо́льшая часть неплохо сохранилась. Лучше, чем можно было ожидать от масляной живописи маринистов.
Часто такие сюжеты привлекали купцов, морских офицеров, матросов – людей, так любивших море, что они всегда держались недалеко от побережья, где под воздействием соленого воздуха картины покрывались трещинами и деформировались. Судя по маркировкам на оборотной стороне, многие из полотен Дэвида Уэйда ранее принадлежали галереям Европы и США. Его зал с плотными шторами тоже сделал свое благое дело. Значительных реставрационных работ проводить не потребуется.
Астрид решила закончить с описью и исследовать дом. Просто убедиться, что в других комнатах не осталось ничего ценного, пусть Селеста и утверждала, что это так. Астрид не терпелось разведать обстановку в особняке с того момента, как она переступила его порог.
Надев рюкзак, она начала со второго этажа. Все комнаты там были обустроены под спальни – три гостевых и главная в дальнем от лестницы конце дома. Мебель покрыта белой материей, занавески задернуты. Включая свет поочередно в каждой комнате, она осматривала их, не переступая порог. Запустение перешло и на стены дома. Обои на стыках отклеивались. Картин нигде не было, поэтому девушка спустилась ниже.
Оказавшись на первом этаже, она прошла через большую кухню в передней части дома. Дизайн помещения был выполнен в стиле шейкер[74], а над кухонным островом в центре рядами висели медные сковороды. На этом же этаже располагалась отдельная столовая. А также библиотека, заставленная книгами в кожаных переплетах, и элегантный салон с мягкими диванами с вишневой обивкой. Вполне уютная атмосфера, несмотря на устаревшую обстановку. Дом, словно застывший в девяностых годах, напоминал обложку журнала «Сельская жизнь».
В дальнем крыле располагались еще две комнаты, закрытые. Наконец она нашла кабинет Дэвида Уэйда, из которого открывался вид на сад на заднем дворе. Здесь стоял письменный стол, кресло на колесиках, шкаф для хранения документов и два пустых стеллажа. На ковре – коробки со спешно упакованными вещами.
Над столом висела картина – первая, которую Астрид увидела с тех пор, как покинула «сигнальный мостик». Небольшая лодка около берега. На веслах сидят две светловолосые девочки. Не писали ли эту картину с фотографии? Она присмотрелась. Дети были очень похожи, с небольшой разницей в возрасте. Она бы дала им лет шесть и восемь.
Астрид сняла картину со стены и положила на письменный стол. Подписи не было. Достаточно качественное исполнение. Явно семейный портрет. Она рассмотрела девочек. У той, что постарше, справа, был знакомый оттенок волос и миндалевидное лицо. Почти наверняка юная Селеста. А вот вторая девочка… Подруга? Склонившись над портретом, Астрид бережно обвела пальцем контур ее лица. Форма такая же, как у Селесты. Значит, сестра. Если так, почему Астрид об этом не знала? Потому что не было повода спросить.
Цвета вокруг фигуры младшей девочки выбивались по тону. Под светом от люстры на потолке стало видно: по полотну шла заплатка, напоминавшая по форме цифру семь. Горизонтально она шла над головой девочки, продолжаясь над левым плечом, а дальше загибалась вниз между фигур вплоть до борта лодки. Судя по всему, таким образом кто-то заделал повреждение холста. Однако это надо было проверить.
Астрид быстро вернулась на «сигнальный мостик». Порылась в рабочем чемоданчике и нашла лупу и ультрафиолетовый фонарик – черный прямоугольник размером с коробок каминных спичек. Прихватив их, она вернулась в кабинет и подошла к окну, чтобы задернуть портьеры. Вдали у окраины рощи она, как ей показалось, заметила движение. Тень, промелькнувшая за деревом.
Девушка прищурилась. После многочасового изучения мелких деталей иногда требовалось время, чтобы навести резкость при взгляде вдаль. Когда Астрид снова посмотрела в сад, тень исчезла. Хотя она могла оказаться лишь игрой воображения.
Плотно задернув занавески, Астрид выключила верхний свет. Затем зажгла ультрафиолетовый фонарик в руке. Комната наполнилась мягким голубым свечением. Девушка направила его на портрет, лежавший на столе. Ее догадка оказалась верной. Заделка. В ультрафиолетовом свете более поздние наслоения выглядят темнее. Кусок, похожий на цифру семь, оказался более свежим красочным слоем, который закрывал какое-то повреждение.
Астрид положила фонарик в рюкзак и вернулась к окну, чтобы отдернуть занавески. Затем она снова подошла к столу и перевернула картину. Чтобы как следует рассмотреть холст, она раздвинула клинья подрамника и вытащила подложку. Вот оно, повреждение. Холст был порван. Какой-то неизвестный коллега заклеил прорыв по всей длине заплатками из холстины, наподобие тканых пластырей, которые накладываются на крупные порезы. Если надо подвести края встык.
С помощью лупы удалось разглядеть, что повреждение имело непростую структуру. Сначала чем-то острым сделали прокол. В этом месте края рассеченных нитей были ровными. Судя по разлохмаченным нитям ниже по линии повреждения, при разрыве полотна применили большое усилие.
Дыхание Астрид участилось. За этим повреждением что-то скрывалось. Его нанесли в порыве ярости. Сначала картину ударили острым предметом. Ножом? А затем, пальцами раздвинув края пробоины, резко рванули вниз. В гневной попытке уничтожить картину. Девушка перевернула полотно и снова стала изучать фигуры детей. Они напоминали ангелочков. Двое невинных малышей, наслаждающихся солнечным летним днем. Что за ярость, что за ненависть могла заставить кого-то сотворить с картиной такое? Вполне возможно, этому было какое-то разумное объяснение. Но в тот момент ничего в голову не приходило.
Несколько часов непрерывного изучения насыщенных оттенков синего и серого на полотнах коллекции сотворили чудо. К тому моменту, как Астрид вернулась на лодку, от похмелья почти не осталось следа. Никакого вина всю неделю. Так девушка пообещала самой себе. И в этот раз она была настроена серьезно.
Спустившись в каюту, она заварила в чашке крепкий кофе, который взбодрил ее еще больше. Ну что ж, значит, пять дней. Пять дней без вина, подумала она, – ее решимость улетучивалась. Достав телефон, она набрала в поисковике «селеста уэйд» и «сестра». Уже через десять минут она знала всю историю в изложении новостных изданий. Весьма трагическую историю.
У Селесты была сестра Харлоу. На пару лет младше. Гениальная яхтсменка, которой предрекали титул следующей чемпионки в гонках среди женщин. Гордость острова. Но три года назад, накануне самой крупной регаты Каус-Уик – состязания, которое она предположительно должна была выиграть, – девочка исчезла с лица земли.
Вечером она вышла на «Морской пене», и больше их не видели. В последний раз девушку и ее яхту заметили в районе скал Нидлс. Три недели спустя Харлоу официально объявили пропавшей без вести в море. В интернете сохранился снимок ее отца в черном костюме во время поминальной службы спустя еще месяц. Фотограф подловил его, выходящего из церкви, с небольшого расстояния. Бледное, осунувшееся лицо. Раздавленный горем человек. Разгневанный тем, что газетчик украл этот интимный момент его жизни.
Не в силах больше смотреть на эти статьи и фотографии, Астрид быстро прокрутила страницу браузера, терзаясь чувством вины. Если бы она знала о трагедии этой семьи, то, возможно, не принялась бы с таким энтузиазмом рыскать по дому. Бедная Селеста Уэйд – она потеряла сестру. Такую трагедию пережить непросто – Селеста, должно быть, очень сильная. Вероятно, окунувшись в благотворительную деятельность, она обрела новый смысл жизни.
Астрид решила в ближайшее время позвонить своей сестре. Снова укол совести. Все эти годы Астрид была не самой внимательной сестрой. Но по крайней мере Клэр жива, и можно попробовать загладить вину.
Половина четвертого. Все еще достаточно времени дойти до Эбботсфорда. Возможно, кто-то из участников Клуба любителей искусства сейчас в студии – Астрид необходимо развеяться. Она надела легкую непромокаемую куртку. Над мысом собрались серые тучи. Закрыв замки, девушка отстегнула горный велосипед на палубе, перекинула через ограждение и выкатила его на пристань.
Когда Астрид парковала велосипед у входа в поместье, с неба моросил холодный дождик. Она поспешила в бывшую дворницкую. Фрэнк, как и в прошлый раз, сидел в стоящем в углу кожаном кресле. Аннабель и Рен работали за мольбертами. Под теплые приветствия Астрид повесила куртку на колышек у двери и достала блокнот для рисования.
Аннабель вернулась к разговору с Фрэнком – очевидно, в раздраженных тонах.
– Так вот, Фрэнк… – сказала она, не отрывая взгляда от холста, – ты считаешь, что знаешь, чего хотят женщины?
Тот причмокнул:
– А как же!
– Что ж, давай, просвети нас.
– Ну, судя по моему тридцатилетнему опыту в строительной отрасли… – он закинул ногу на подлокотник кресла и сплел пальцы рук, – женщина хочет туалет на первом этаже с режимом экономичного слива на четыре с половиной литра. Белый «Опель-Астра» перед гаражом. Ну и еще трали-вали, когда ей припрет. – Он посмотрел на Рен. – Прошу прощения за мой французский.
– Не обращайте на меня внимания. – Рен продолжала заниматься картиной.
– Не могу поверить, Фрэнк, – тяжело вздохнула Аннабель. – И это нам говорит мужчина, у которого было три брака?
– Так и есть. Потому и знаю – из горького опыта. – Он поднял глаза к потолку. – Женщины как ураган. Знаешь почему?
– Даже страшно подумать, – сказала Аннабель.
– Так вот… – он задержал дыхание, – они возникают как неукротимый вихрь. А покидая, уносят дом и машину.
Он разразился смехом секунд на двадцать, а Аннабель, качая головой, резкими от раздражения движениями рисовала выдру, плывущую в лучах отраженного заката.
– Какая сексистская чепуха, – пробормотала она.
Астрид решила не вмешиваться. Она открыла чистую страницу в блокноте, достала из сумки карандаш и спросила:
– Фрэнк, ты не против, если я тебя нарисую?
– Валяй, Астрид. – Он откинулся в кресле, все еще посмеиваясь над своей шуткой.
Дверь распахнулась, и на пороге возник грустный Кабир – воротник поднят, мокрые пряди волос свисают со лба. В руке холст. Поплывшие от дождя краски грязным пятном собрались внизу полотна. Он приложил картину к стене и немного отошел.
– А знаете, так даже неплохо, – сказал он удрученно.
– Не волнуйся, Кабир, – сказала Астрид, – нарисуешь еще лучше.
– Спасибо. – Кабир отошел к комоду, включил чайник и вытер лицо и руки полотенцем.
Аннабель достала из сумки жестяную банку и сняла крышку. Внутри было нарезанное прямоугольниками, пропитанное чем-то сладким овсяное печенье «флэпджек»[75].
– Угощайся. – Она протянула банку Кабиру. – Попробуй печенье. Я испекла его сама по рецепту Делии Смит[76]. Делия никогда не подводит.
Кабир взял квадратик печенья и протянул банку остальным. Рен и Астрид взяли по одному. Фрэнк привстал из кресла, забрал банку и, поставив ее на коленях, выбрал самый большой кусок.
– Аннабель, тут есть орехи?
– У тебя на них аллергия? – спросила она.
– Да.
– В таком случае не помню.
Фрэнк положил печенье обратно в банку и вытер руки о штаны. Аннабель, улыбаясь сама себе, взялась за прорисовку выдры.
Какое-то время разговор вертелся вокруг общих тем. Обсудили творения членов Клуба и то, что ни одна из картин, выставленных в зоне администратора, не продалась. Астрид рисовала Фрэнка. Хорошая модель. Его характерное живое лицо всегда краснело, когда он смеялся. А это происходило часто. Он мог бы быть идеальным героем сюжетов на картинах Хогарта[77], подумала Астрид. Затем стук дождя по металлической крыше стих, и у нее возникла мысль выйти на улицу, пока окончательно не стемнело.
Но в сарае было так уютно, а печенье было таким вкусным, что уходить совсем не хотелось. Даже Фрэнк заявил, что «рискнет», и медленно съел кусочек печенья, поминутно останавливаясь, чтобы проверить пульс. После чего облизал пальцы и сказал с плохо скрываемым ликованием:
– Вы в курсе, что этот старикан Виктор Лич свалился в воду?
Они были в курсе. С момента, когда выловили тело мистера Лича, прошло всего двадцать четыре часа, но так или иначе новость разнеслась по городу. Аннабель прочитала в группе курортников в мессенджере. Рен рассказала, что ее отец, проходя мимо входа на пирс, узнал новость от полицейского. Кабир подслушал, как об этом говорил администратор спортивного центра. А Фрэнк узнал о происшествии в пабе. Для Ярмута случившееся стало настоящей сенсацией. Единственной сенсацией. Виктор Лич был легендарной фигурой на центральной улице – он постоянно раздавал листовки о своей очередной кампании. В дождь и в снег.
Слушая остальных, Астрид сохраняла невозмутимое выражение лица. Подмечая любую полезную информацию. Им показалось, что она в замешательстве.
– Прости, Астрид, – сказал Кабир. – Вероятно, ты понятия не имеешь, о ком мы говорим.
– На самом деле… – Ей бы все равно не удалось скрыть от них то, что она знала. И она рассказала. Все без исключения. Как столкнулась с Личем на городской площади. Как на следующий день сидела в кафе «Кумушка» и стала свидетелем суматохи на пирсе. Не утаив ни одной детали, она описала, как тело вытащили из воды с крабами на лице.
В этом месте Рен опустила кисть и воскликнула:
– Да ладно! Лича съели крабы?
– Не совсем так, Рен, – поправила ее Астрид. – Причиной смерти, вероятно, стало утопление. Крабы присоединились позже.
Все это время Фрэнк, сидя в кресле, барабанил пальцами по подлокотнику и внимательно слушал. Но Аннабель, казалось, увлеклась этой историей даже больше остальных. Она театрально вздрогнула, а потом выдала очередь вопросов. В каком настроении был Виктор за день до смерти? Могла ли Астрид сказать, сколько времени его тело провело в воде? Она фотографировала?
Выяснилось, что гостья острова была страстной поклонницей криминальных сериалов. Только за эту неделю она запоем посмотрела восьмой сезон «Безмолвного свидетеля»[78] в записи – в ее летнем домике интернет был так себе. Астрид удивилась. Это не сочеталось с магазином на сайте Etsy и овсяным печеньем по рецепту Делии. Ну да ладно, у всех свои интересы, подумала девушка.
Один Кабир хранил молчание. Когда Астрид закончила отвечать на вопросы Аннабель, он поднял указательный палец:
– Вообще-то Виктор Лич был одним из моих пациентов.
– Ого, продолжай, – воодушевилась Аннабель, – какая у тебя версия? У него случился сердечный приступ и он упал с пирса? Да?
Кабир покачал головой:
– Нет-нет, ты просишь меня раскрыть конфиденциальную информацию пациента. А это противоречит врачебной этике.
– Прошу прощения, – сказала Аннабель.
– Но только если бы я по-прежнему занимался практикой, – продолжил он. – А я уже на пенсии. – Он встал перед всеми. – Мистер Лич был в довольно хорошей форме для своего возраста. Большинство моих пациентов были примерно того же года выпуска, скажем так. Они горстями глотают таблетки со статинами и омегой-три. В отличие от Лича. Он приходил крайне редко, и то лишь чтобы похвастаться богатырским здоровьем. Поэтому нет – я не могу представить, чтобы у него случился сердечный приступ.
Казалось, шестеренки в голове Аннабель закрутились с удвоенной силой.
– Ты можешь переговорить с коронером? – спросила она.
– Аннабель, прости, я не понял зачем, – сказал Кабир.
– В случае подозрительной смерти расследование проводит коронер. Ты мог бы попробовать взглянуть на его заключение?
У Кабира на лице появилось сомнение.
– Я был всего лишь его лечащим врачом общей практики, поэтому сомневаюсь.
Астрид подняла глаза от блокнота и увидела, как Фрэнк тихо повторяет слово «подозрительная». Эта мысль витала в воздухе, но облеченная Аннабель в слова, она стала реальной. Астрид почувствовала облегчение оттого, что не одинока в своем мнении насчет этой смерти. В глубине души девушка задавалась вопросом, не стала ли она сама чрезмерно подозрительной. Из-за вина, которое затуманило ее трезвое суждение. Но все собравшиеся в сарае были абсолютно трезвы. И правы – людей с крепким здоровьем обычно не выносит на мелководье под пирсом.
Освещение в сарае постепенно тускнело. Все стали собираться. Астрид закрыла блокнот для скетчей и положила в рюкзак. Когда она прощалась со всеми, они дружно благодарили ее за принесенную пикантную сплетню. Фрэнк даже проводил ее до велосипеда.
– Астрид, есть планы на завтрашний вечер?
– Вроде нет.
– Отлично, у меня есть билет на торжественное открытие Каус-Уик. В Нортвуд-хаус. Большой статусный дом. Бесплатный алкоголь. Страшно модное мероприятие.
– Можешь так не стараться. Мне уже нравится. Я согласна.
– Хорошо. Это не свидание или что-то в этом роде. Не какие-то шуры-муры. У меня просто свободный билет, потому что мой приятель отвечает за организацию банкета, и я, ну… Больше мне никто не пришел в голову.
– Что ж, спасибо. Хотя… – Она сделала паузу. – Должна сказать, ты не похож на завсегдатая таких мероприятий, Фрэнк. Я вижу тебя скорее с бокалом эля за игрой в дартс.
Он засмеялся. Они продолжили путь к автомобильной парковке через арку в хозяйственной постройке.
– Да уж, видишь ли, дело в том, что я надеюсь встретить там своего кумира.
– Кто это?
– Гэбриел Трантер. – Он замолчал, словно имя должно было вызвать какую-то реакцию.
Астрид покачала головой.
– Гэбриел Трантер, – повторил он.
– По-прежнему ни о чем не говорит.
– Хорошо. Трантер вроде как самый известный человек на острове Уайт. Гениальный бизнесмен. Создал «Мистраль Индастриз». И он заряжен по полной – суперъяхты, дома и все такое. – Лицо Фрэнка снова покраснело. – Тебе надо прочитать его книгу «Как получать от жизни все: 67 секретов успеха». Она снесет тебе крышу.
Астрид разблокировала велосипед, продолжая вежливо слушать. Фрэнк, самый приземленный человек, которого она встречала на своем пути, был одержим Трантером. По словам Фрэнка, он обязан своему кумиру всем успехом, которого добился за последнее время. С тех пор как Фрэнк прочитал пять лет назад «Как получать от жизни все», его строительный бизнес пошел в гору. Теперь вместо наружных работ, о которых Астрид даже никогда не слышала, – «расшивка», «мощение» – он выполнял загадочные внутренние работы – «затирка», «люкарна», а размер его дохода почти вызывал у него чувство вины за неуплату налогов.
– Эта книга изменила меня, – говорил Фрэнк. – Я не стал работать больше. Я стал работать лучше. – («Должно быть, мотивационная цитата из книги», – подумала Астрид.) – Я большой должник Трантера. И я хочу поблагодарить его лично, если завтра вечером он придет на мероприятие.
– Фрэнк, ты меня удивил, – призналась она. – Не думала, что ты можешь интересоваться книгами о самопомощи.
– Ты просто его не знаешь, Астрид, – вздохнул Фрэнк. – Увидишь сама.
Они договорились встретиться на следующий день у билетной кассы парома «Уайтлинк» к востоку от бухты. В восемь часов. Чтобы взять такси до Кауса на стоянке перед зданием. Астрид была в предвкушении. Когда еще доведется побывать на одном из самых крупных светских мероприятий регаты Каус-Уик?
Астрид не поехала обратно в сторону долины, а вместо этого направилась в сторону мыса. Дождевые облака снесло дальше по побережью и снова потеплело. Она ехала на восток по заросшей тропе в сторону берега. До заката было еще несколько часов. Самое подходящее время насладиться долгим летним вечером.
Проехав двадцать минут – почти все время накатом: ноги свешены по бокам от педалей, теплый ветер играет в волосах, – она достигла небольшого городка, укрывшегося в уютной бухточке под названием Фрешуотер. Небесно-голубой лоскут воды, обрамленный песчаным пляжем. Она нашла на променаде фургон с пиццей, купила маленькую «Маргариту» и устроилась на песке. Уминая пиццу, Астрид размышляла о том, что другие говорили сегодня о Викторе Личе.
Хорошо, что она поделилась с ними тем, что знала. Хорошо, что они согласились – его смерть вызывала большие сомнения. Должно быть, кто-то избавился от него по какой-то причине. И она должна была выяснить кто. Да, проснувшись в то утро, после того как накануне вино и ложь Джиму лились рекой, девушка пообещала себе не совать нос в чужие дела.
Однако некоторые вопросы так и остались без ответа. Кто, как не она, мог их найти? У нее были нужные навыки, инструменты для проведения экспертизы и необходимая поддержка в виде группы любителей искусства – на всякий случай.
Приземлившаяся на ближайший столб чайка навела на Астрид желтый глаз. Та прикончила последнюю корочку и отряхнула руки, подняв их вверх, показывая – есть больше нечего. Птица, однако, не шелохнувшись, продолжала слежку. По какой-то причине Астрид почувствовала себя не в своей тарелке. Пустой изнутри, хотя и только что поела.
Может быть, причина крылась в интересе, который она питала к расследованию смерти Виктора? И к порезанной картине в Нидлс-Ай? На самом деле – и эта мысль причиняла боль – Астрид была одинока. Закончив четырехлетний брак, она сразу же ринулась в отношения с Коббом. Может быть, чересчур поспешно. И теперь, сидя на этом пляже, она как никогда остро ощущала, что совершенно одна в этом мире. Кэт в Хэнбери, родственники разбросаны по Британии и Испании, и они не поддерживают связь.
– Прекрати, Астрид, – пробормотала девушка самой себе, – мы никогда не жалели себя, не будем и начинать.
«Если расследование было всего лишь способом отвлечься… – размышляла она. – Чтобы не думать об остальном». Что ж, так тому и быть. Возможно, расследование убийства – самый надежный способ из возможных. Астрид встала, и чайка сорвалась с места в поисках другой жертвы.
Когда девушка доехала до мостков, проложенных через приливную зону, уже почти стемнело. Небо налилось глубоким серым цветом. Опасаясь сбиться с пути и заехать в болото, Астрид сошла с велосипеда и покатила его рядом с собой. Спустившись с мостков, она замерла на мгновение, стоя в окружении высоких камышовых зарослей. Она была уверена – за ней кто-то шел, хотя она и не слышала звука шагов.
Добравшись до развилки с дорогой, ведущей к реке, Астрид боковым зрением уловила какое-то движение. Из рощи медленным шагом вышел человек. Высокий. В бейсбольной кепке. И наглухо застегнутой темной куртке. Разглядеть лицо было невозможно – уже стемнело.
Он мог свернуть на дорогу к саду, в сторону особняка. Но не свернул. А продолжил путь вниз к реке и теперь шел за Астрид. Слишком далеко, однако, в темноте не разглядеть. Девушка знала, что некто рядом – следит за ней. Ее плечи напряглись. В затылке покалывало.
Астрид снова тронулась по мосткам: одна рука удерживает руль велосипеда, другая – на перекладине. В воздухе, совершив кульбит, метнулась летучая мышь. Словно черная вспышка, нарушившая шелестом покой этого вчера. Девушка слышала собственное дыхание.
Возможно, она паниковала?
Потому что было темно?
Может, следовало вступить в открытое противостояние?
Она лихорадочно думала.
Примерно в сорока ярдах от границы зарослей камыша мостки уходили под углом вправо. Астрид быстро повернула, но сразу резко остановилась и обернулась. В этот момент она услышала звук шагов преследователя по настилу. Сначала скрип стал реже, а затем и вовсе прекратился – человек явно не достиг поворота.
– Эй! – позвала она.
Тишина.
Астрид ускорила шаг. Она почти бежала, больше не оглядываясь. Пару раз она уже возвращалась этим маршрутом. Но в этот раз, хотя она и бежала, дорога казалась длиннее. Может, бросить велосипед и спрятаться в зарослях камыша? Снова неудачная идея. Глубина топкого ила может доходить до пояса, и тогда она застрянет здесь. Готовенькая добыча для охотника.
Наконец камыши закончились, и девушка снова оказалась на сухой земле. Огни города виднелись в полумиле. Забравшись на велосипед и с усилием нажимая на педали, Астрид поехала прочь от болота – десять, двадцать, тридцать ярдов, и тут она резко нажала на тормоза и развернула велосипед.
Теперь город стал ближе и света стало больше – она могла рассмотреть фигуру, стоявшую в просвете между зарослями. Она не двигалась. Руки в карманах. Стоит, склонив голову, словно не имея возможности пересечь границу и перейти в другой мир. Так делали вампиры – герои древних легенд. «Ну все, я точно схожу с ума», – подумала Астрид.
Несколько секунд они стояли прямо друг напротив друга – человек смотрел на нее из темноты капюшона. А затем кое-что произошло. То, чего девушка не ожидала.
Фигура выставила руку ладонью вперед. Подержала в таком положении минуту. Зачем? Чтобы показать: знаю, что меня заметили? Что это не важно? Потом сделала несколько шагов назад и растворилась в темноте.
Астрид не пошла сразу к «Приюту кроншнепа». Если за ней продолжат следить, то узнают, где она живет. Вместо этого она немного побродила по Ярмуту. Город гудел. Из баров и ресторанов на мощеные улочки высыпали люди. Над уличными столиками кафе были растянуты гирлянды фонарей. Вечерний Ярмут не уступал дневному по красоте.
Когда она вернулась на лодку, то чувствовала себя немного лучше. Возможно, она просто перенервничала из-за темноты. Человек, который за ней следовал, направлялся в город, как и она. Он не хотел, чтобы кто-то испугался, встретив его в темноте, поэтому ушел обратно. Не более того.
С широкой и тихой улицы Мерривейл-роуд открывался вид на море. Крутой склон на южной стороне порос кустами ежевики, подвязанными к высокому проволочному ограждению. На другой стороне в ряд выстроились одинаковые белоснежные коттеджи с красными черепичными крышами. Перед каждым из них располагался аккуратный квадратный газон и мощеный подъездной путь. На окнах виднелись плакаты с текстом «Ярмут говорит НЕТ объездной дороге!» или «Факты, а не ложь». Астрид явно попала по адресу.
Было рано – немногим больше девяти часов. Как-то один человек сказал Астрид, что, если планируешь сделать то, что делать совсем не хочется, не стоит тянуть. Тогда быстрее разделаешься. Поэтому утром она отправилась на эту улицу сразу после пробуждения. Чтобы не передумать.
Пройдя примерно половину улицы, она увидела пожилую женщину, склонившуюся над клумбой с геранью. Женщина обрывала сухие цветы и складывала их в мешок для раздельного сбора мусора с логотипом городского совета. Астрид спросила, знала ли та Виктора Лича.
– А, Виктор? Да, – сказала женщина, медленно поднимаясь. – Ужасно, не правда ли?
– Конечно, – согласилась Астрид.
– Какая страшная смерть – утонуть. Сегодня утром я была на аквааэробике для пожилых в культурном центре и не могла думать ни о чем другом. Бедный, бедный Виктор. – Казалось, она сейчас расплачется. – Что мы теперь будем делать с объездной дорогой?
– Объездной дорогой?
– Да, если ее построят, каретам скорой помощи придется добираться дольше. Так говорил Виктор. Она отрежет нас от мира, и что потом? – Уверенным тоном женщина выливала на нее быстрый поток слов. О том, как Виктор боролся за своих соседей. Как он общался с городским советом от их имени.
Астрид поддакивала в ожидании паузы, чтобы спросить, как пройти к его дому. Однако к ним незаметно подошла еще одна женщина, седовласая, с клетчатой сумкой на колесиках, и присоединилась к славословию.
– Виктор был святым при жизни, – сказала она.
– Вот именно, – поддержала первая женщина.
– Виктор был единственным человеком, который заступался за нас. Ко мне три раза в неделю приходит социальный работник. Как бы он добирался до меня, если бы городской совет построил объездную дорогу?
Астрид посмотрела в конец улицы. Та упиралась в дорогу, которая вела в город. Непонятно, что могло помешать машине заехать сюда. А еще непонятно, почему велосипедные дорожки или лежачие полицейские, а также другие нововведения, против которых боролся Виктор Лич, могли сделать их жизнь хуже.
Почему они все верили ему? Астрид заметила у забора пару низкорослых тисовых деревьев. Суровые ветра скрутили стволы этих коротышек. И тут она все поняла.
Летом здесь было чудесно. Однако как только наступала зима… Когда дети, которых родители оставляли на бабушек и дедушек во время каникул, возвращались в школу… Когда из-за северных морских ветров по утрам на облысевшие газоны стелился туман, а двойные стекла дребезжали… Когда казалось, будто жители находились в плену на острове, отрезанном от мира штормовыми нагонами… В это самое время появлялся Виктор. Он приходил к соседям домой. Подвозил в город. Всегда был готов поддержать разговор и горько посетовать об ужасах нововведений во имя прогресса. Для них он стал местным героем.
В конце концов Астрид удалось выведать у собеседниц адрес Виктора, и она отправилась на поиски дома номер семьдесят шесть. Личи жили в одном из самых больших коттеджей на улице – здание белого цвета, отделанное декоративной штукатуркой с каменной крошкой, с большим эркером рядом с ярко-красной дверью. Между ухоженным газоном и аккуратным живым бордюром из декоративных растений шла вымощенная плиткой дорожка. Она упиралась в подъездную аллею, на которой стоял припаркованный бордовый универсал.
Изнутри, в окошке наверху двери, были вставлены три открытки. Одна с рисунком совы под словами «Районный наблюдательный совет». Силуэт служебной собаки – «Дом на сигнализации». И открытка с изображением папы римского. Астрид, правда, не знала, какого из них. Они в своих митрах все были на одно лицо. За этой мыслью последовал моментальный укол стыда. Впрочем, она собиралась сделать кое-что похуже – выудить полезную информацию у женщины, которая только что стала вдовой.
Девушка поднесла палец к звонку. И не успела нажать кнопку, как увидела сквозь стекло женщину, приближающуюся к двери шаркающей походкой. Чуть за семьдесят, седые волосы уложены в пучок. Светлые глаза на круглом лице. Дверь открылась, прошелестев по стопке счетов и писем на коврике.
– Здравствуйте, Синтия. Я пришла выразить свои соболезнования, – сказала Астрид серьезным тоном.
– Входите, пожалуйста, – безучастно ответила хозяйка.
Что ж, пока все идет неплохо, подумала Астрид. Ей удалось попасть внутрь. Теперь надо просто сохранять спокойствие. Выяснить необходимую информацию и уйти.
Она прошла за Синтией по коридору в кухню, которая выходила окнами в сад, такой же опрятный, как и газон впереди дома.
– Сделаю чаю. – Потянувшись к настенному буфету, хозяйка достала незатейливый чайник. Все это время она продолжала говорить. Сама задавала вопросы и отвечала на них. В очередной раз повторяла десятки фраз, произнесенных ею в разговорах о муже за последние сутки.
Астрид стояла у стены, стараясь скрыть волнение за обеспокоенным видом.
– Все так добры. Все эти карточки с соболезнованиями. У меня уже вот такая стопка в гостиной. – Синтия приставила ладонь к талии. – И цветы. Цветы… очень красивые. Я понятия не имела, что его так ценили, – сказала она, глядя на буфет, где в разнообразных вазах и банках стояли десятки букетов, некоторые так и не распакованные из целлофана.
– Какое великолепие, – поддержала Астрид.
Синтия составила на металлическом подносе чайник, две расписные чашки из тонкого китайского фарфора и сахарницу с кусковым сахаром.
– Ведь он был местным активистом.
Астрид кивнула:
– Он не сидел на месте.
– Да. И говорил, что борьба не закончена. Велосипедная дорожка на центральной улице. Лежачие полицейские. Объездная дорога – по этому поводу он испытывал крайнюю досаду. А теперь… – Поднос в ее руках дребезжал. – Это все так… так…
– Чудовищно.
– Чудовищно. Да, невероятно чудовищно, – она посмотрела на поднос, удостоверившись, что ничего не забыла. – Пойдемте в сад?
На террасе Синтия поставила поднос на круглый металлический стол. Недалеко располагались стулья, очевидно из того же комплекта. Не дав Астрид возможности предложить свою помощь, Синтия подхватила в каждую руку по стулу и поставила их у стола. Она сильнее, чем можно подумать, отметила Астрид.
Переставляя посуду с подноса, Синтия говорила обо всех хлопотах, которые ей предстояли в связи с гибелью Виктора, – платежках, страховке, банковских счетах. Всей этой «вотчине Виктора». В какой-то мере его жена была потрясена из-за того, что теперь приходилось брать на себя все эти хозяйственные хлопоты.
Только после того, как Синтия налила им по второй чашке чая, а солнце показалось из-за ветвей одинокой яблони внизу сада, хозяйка спросила Астрид о ней самой.
– Я все о своем да о своем. Забыла спросить – откуда вы знаете Виктора?
– Простите, я толком не представилась. Меня зовут Астрид Свифт.
– Синтия.
– Что ж, Синтия, – она остановилась на мгновение, чтобы сглотнуть комок вины, – я помогала Виктору с листовками. Чтобы остановить строительство велосипедной дорожки. Полная нелепость. В смысле… Я имею в виду… что он был настоящим мастером агитации. Я и не вмешивалась в эту часть работы.
Синтия положила в чашку кусок сахара.
– Ясно. Я думала, вы оба принимали участие.
Астрид старалась не выглядеть так, будто она лукавила.
– Нет-нет. Этим занимался только Виктор. Он придумывал все плакаты, листовки. – Она сделала глоток чая. – Каждую неделю он ходил в ведомства городского совета, чтобы проверить, подана ли заявка на перепланировку.
– Правда?
Разговор постепенно перетекал в нужное Астрид русло: как, по мнению Синтии, ее муж стал кормом для крабов под местным пирсом. Естественно, не в такой циничной формулировке.
– Скажите, Синтия, Виктор говорил, куда он собирался вечером в день исчезновения?
– Он только сообщил, что собирается прогуляться, – ответила она живо.
– Он говорил где?
– Нет, – Синтия допила остатки чая.
– А когда собирался вернуться?
– Нет. И надо было знать Виктора. Я понимала, что не стоит вмешиваться. Я подумала, что он лег спать в другой комнате, потому что не хотел меня будить. Только утром я поняла, что домой он так и не вернулся.
Астрид положила обе руки на колени под столом. Пытаясь определить подходящий момент для следующего вопроса. Синтия вылила в чашку остатки со дна чайника, и Астрид спросила непринужденным тоном:
– А полиция? Они что-нибудь рассказывали вам о ходе расследования?
– Не слишком много. У них по-прежнему нет полной картины. Они не знают, когда или где он упал в воду тем вечером. Ни в центре города, ни в бухте нет камер видеонаблюдения. У Виктора был пунктик – он заставил городской совет убрать их отовсюду. Он ненавидел их. «Большой Брат совсем свихнулся» – так он говорил. – Синтия посмотрела в сад. Солнце уже поднялось над самыми высокими ветвями яблони. – Ведь если бы в ту ночь работали камеры, они могли бы запечатлеть последние моменты его жизни. Может быть, он бы не погиб. А это, если подумать, очень…
– Иронично?
– Нет, грустно.
– Точно, грустно, – Астрид отметила про себя, что пора расстаться с привычкой заканчивать за других предложения.
Синтия поменяла позу и взяла чайник.
– Хотите еще чаю?
Астрид картинно посмотрела на наручные часы.
– Вы очень добры, но мне надо идти. – Она узнала все, что хотела.
Они обе встали и прошли через кухню. Хозяйка остановилась у стола и указала на большой раздутый черный мусорный мешок в углу. Сказала, что сложила туда одежду Виктора, чтобы отвезти в благотворительный магазин на главной улице.
– Синтия… знаете, я могла бы сделать это за вас. Чтобы вам не пришлось ехать.
– Правда? – Она улыбнулась.
– Конечно. Я сейчас как раз направляюсь в город.
Они шли по коридору в тишине, Астрид с черным мешком впереди себя. У выхода Синтия опередила ее, чтобы открыть дверь. Они обе недолго постояли на крыльце, молча перетаптываясь на лежавших в ногах счетах. Затем Синтия мягко спросила:
– Астрид, вы когда-нибудь теряли очень близкого человека?
– Очень близкого? Нет, не теряла.
– Просто я хотела кое-что спросить.
– Что же?
Синтия сделала вдох.
– Это всегда так будоражит?
Только когда Астрид удалилась довольно далеко от этой тупиковой улицы и сидела на лавочке в парке под холмом, до нее дошел истинный смысл ответа Синтии. «Будоражит». Почему она выбрала именно это слово? Неужели она рада тому, что ее муж погиб? Было ли это достаточным основанием, чтобы включить ее в список подозреваемых – список, в котором пока нет ни одного имени?
Чем больше Астрид думала об этом, тем более убедительной ей казалась идея. Вскоре девушка стала представлять, как Синтия шла следом за своим до тошноты уважаемым мужем в безупречно свежей рубашке – ведь именно в ее зону ответственности входила монотонная стирка и глажка, – а затем с удовольствием столкнула его с пирса.
Поездка к Синтии оказалась не напрасной. Астрид узнала один важный факт. В городе не было камер видеонаблюдения, и поэтому местная полиция не располагала записью последних минут жизни Виктора. В отличие от полиции в любом другом городе. В любом городе, где нет Виктора Лича местного разлива.
И, конечно, девушка раздобыла еще кое-что, возможно, полезное. Одежда Виктора. Кажется, Синтия спешила от нее избавиться. Ни малейшего желания оставить пару вещей на память о муже. Астрид водрузила черный мешок на колени и нетерпеливо его открыла.
На самом верху лежал темно-зеленый пиджак. Она проверила карманы, но ничего не нашла. Как и в карманах трех пар элегантных брюк, обнаруженных в мешке ниже. Кроме этого, в нем лежали рубашки и джемперы – полдюжины свитеров с треугольным вырезом и клетчатых рубашек, включая рубашку в мелкую клетку, которая была на нем в день их встречи на городской площади. Рубашка чистая и выглаженная – видимо, побывала в стирке уже после того, как ее вернула полиция, – поэтому улики не сохранились.
Пока Астрид копалась в мешке, на нее не отрываясь смотрела женщина, качавшая на качелях ребенка. Она неодобрительно мотнула головой. Астрид и без ее осуждения все понимала: она пробила новое дно. Копалась в вещах недавно умершего человека. Но если она сможет найти хоть какую-то зацепку, которая поможет разгадать загадку его исчезновения, ей простятся все грехи. Миссис Лич будет рада… или арестована. Предугадать было сложно.
На дне мешка нашлась пара туфель. Девушка видела именно их на Викторе в тот день, когда столкнулась с ним на площади. Блестящие черные броги. Сухие. Наверное, тем вечером он переобулся, прежде чем отправиться на прогулку и в конечном итоге оказаться в воде.
Она посмотрела на подошвы. Задники сильно стоптаны – еще бы, столько ходить по городу. Астрид присмотрелась. В выемке около каблука присохла глина. То же самое на втором ботинке.
Астрид поводила по краю ногтем большого пальца: грязь стала крошиться. Она подняла ботинок выше. Четко различимый желто-коричневый цвет – близкий к оттенку натуральная сиена. Его использовал в своих подмалевках Леонардо да Винчи. Натуральная сиена, умбра и охра, нанесенные тонкими слоями, позволяли добиться золотистого свечения кожи. Да Винчи был художником и геологом. Он знал, что оттенки землистых тонов содержат оксид железа и темнеют со временем. Поэтому использовал их с осторожностью.
Открыв рюкзак и выудив кошелек из китайского шелка, Астрид достала из него чек. Соскребла образец глины, плотно свернула бумажку и положила обратно.
На главной улице она сдала одежду в магазин благотворительной организации, помогающей собакам, – у Барашка будет повод повилять хвостом. Женщина за стойкой прощупала мешок и одобрительно кивнула. Затем Астрид несколько минут изучала плотные ряды одежды на вешалках. Вечером она собиралась на церемонию открытия Каус-Уик, а вся ее приличная одежда осталась в другом благотворительном магазине, в Хэнбери. Простая текстильная сумка через плечо и черное коктейльное платье, почти новое. Идеальный пример того, как одежда обретает вторую жизнь. Селеста бы ею гордилась.
Остаток дня выдался довольно спокойным. Астрид пополнила запасы в маленьком супермаркете без названия на Хай-стрит, сделала пару кругов в бухте и вздремнула пару часов, чтобы зарядиться энергией перед грядущим вечером.
В восемь Фрэнк, широко улыбаясь, подошел к билетной кассе парома «Уайтлинк». Он основательно подготовился. Черный костюм, накрахмаленная белая рубашка. Мягкий галстук из жатого бархата был похож на мясистую бабочку, укрывшуюся от дождя под подбородком.
– Добрый вечер, Фрэнк. Великолепно выглядишь, – поприветствовала его Астрид.
Он медленно прокрутился вокруг своей оси, а затем осмотрел девушку сверху вниз.
– Ты тоже неплохо намарафетилась, Астрид.
– Спасибо, Фрэнк. – Судя по заломам на плечах его пиджака, костюм несколько лет провисел на вешалке без дела. Астрид разгладила складки рукой. – Выглядишь на миллион долларов.
– Отлично, потому что… знаешь… – Он замялся. – Если Трантер тут, я хочу произвести на него хорошее впечатление.
– Да он и правда настоящий герой для тебя.
– Еще какой.
Фрэнк достал из внутреннего кармана книгу. Под заголовком «Как получать от жизни все» была размещена фотография мужчины в темной водолазке и джинсах. Черные как смоль волосы, ровный загар. Скрещенные руки. Мужчина выразительно смотрел с обложки.
– Можешь положить к себе? – спросил Фрэнк. – Я попрошу у него автограф.
– Конечно. – Астрид взяла книгу. Твердый переплет. Зачитанные до дыр страницы вываливаются, если не прижимать обложку руками. Девушка положила сокровище Фрэнка в сумку, и они отправились на стоянку такси.
Поездка заняла около получаса. Всю дорогу Фрэнк оживленно болтал с таксистом о Трантере. Водитель – такой же его поклонник – приписывал бизнесмену весь свой успех. Очевидно, среди мужчин-предпринимателей определенного возраста здесь на острове Трантер имел репутацию бизнес-гуру.
Водитель высадил их у ворот Нортвуд-хауса. Остаток пути они прошли пешком по гравийной подъездной аллее, освещаемой живым огнем, разведенным в серебристых ведерках.
Через главный вход постоянно прибывали гости. В основном парами. Некоторые в торжественных нарядах. Мужчины в смокингах, женщины в вечерних платьях. Астрид не прогадала, выбрав маленькое черное платье.
Однако не все были одеты по случаю. Многие пришли в одежде для яхтинга. Футболки Ralph Lauren с поднятыми воротниками. Характерные красные жилеты – здесь неуместные. Так вот в чем секрет богатых людей, подумала Астрид, – им плевать на правила с высокой колокольни.
– Ну что, пойдем за напитками, – предложил Фрэнк, облизываясь.
Через большое фойе они прошли в зал для приемов, куда, судя по всему, направлялись почти все гости. Вдоль одной из стен стояло несколько высоких столиков, большинство людей свободно бродили по залу, оживленно беседуя. Как будто они все знакомы друг с другом. Что, кстати, было не исключено.
Фрэнк повел Астрид к панорамному окну, в угол зала. Они оказались рядом с дверью, из которой официанты и официантки выносили подносы с напитками и канапе.
– Отличная точка. – Он посмотрел в сторону двери. – Еда и напитки пойдут прямо к нам в руки.
– А ты все продумал, Фрэнк.
– Астрид, бесплатного сыра не бывает, – сказал Фрэнк. Официант в черной униформе с застегнутыми до самого верха пуговицами проплыл мимо с черным лакированным подносом. На нем выстроилась батарея бокалов с шампанским. – За исключением мероприятий Каус-Уик. Тогда бесплатно абсолютно все, главное – знать правильных людей. – Он дотянулся до подноса и поднял два бокала. – Спасибо, приятель, – сказал он официанту.
Астрид обвела взглядом просторный зал, освещенный огромной люстрой. Она подумала, что не посещала такие гламурные мероприятия с… пожалуй, никогда.
– Здесь здорово. Спасибо, что пригласил, Фрэнк.
– Пожалуйста. – Он протянул ей бокал. – Будем здоровы.
Она сделала большой глоток. Пузырьки щекотали нос, алкоголь сразу ударял в голову, растворяя последние очаги напряжения прошедшего дня.
– Марочное шампанское… Красота. – Она вспомнила предыдущий вечер. Про себя она окрестила его «вечером позора со вкусом коробочного вина». – Правда, мне не стоит терять голову, Фрэнк. Прошлой ночью я слегка перебрала.
– Не волнуйся. Все под контролем.
В дверном проеме возникла официантка. В руках она несла поднос в форме черной палитры, удерживая его большим пальцем через отверстие посередине. Вокруг него были расставлены канапе.
– Кр-р-у-уто! – пропел Фрэнк. – Я голоден как волк. – Он потянулся и ухватился за палец официантки. Она не произнесла ни слова. Оба смущенно смотрели друг на друга.
– Фрэнк, мне кажется, это палец девушки.
Он присмотрелся к подносу.
– Надо же. Точно. – Фрэнк разжал хватку. – Прошу прощения. – Он улыбнулся официантке, которая выглядела совершенно невозмутимой. – Слушай, дорогуша. Я заберу этот поднос. Избавлю тебя от него.
– Как скажете, – кивнула официантка.
Фрэнк взял поднос и поставил на подоконник.
– Великолепно, – вздохнула Астрид, – пожалуйста, поблагодари своего друга за то, что достал билет.
– Брайан… да, конечно. Он паклеголовый, как и я. Самый большой доход в течение года он получает во время таких сборищ на Каус-Уик.
Астрид обвела взглядом зал.
– Еще бы.
Повсюду мелькали отблески роскоши. Часы Rolex и Cartier на запястьях. Логотипы на кепках и рубашках, доставшихся их владельцам бесплатно на эксклюзивных мероприятиях – Гран-при Монако, Уимблдон, даже турниры по конному поло. Здесь отдыхали представители богатейших кланов. И знали, что компания подобралась им под стать.
– Знаешь, кому бы здесь понравилось, Фрэнк? – спросила Астрид.
– Кому же?
– Аннабель. Она бы чувствовала себя здесь как рыба в воде. Среди сильных мира сего, собравшихся на регату Каус-Уик. Ты не думал ее пригласить?
Фрэнк сморщил нос.
– Не-а.
– Почему ты так сильно ее не любишь?
Фрэнк, однако, не слушал. Он смотрел поверх ее плеча на дверь кухни. Он ждал, когда снова выйдет кто-то из официантов.
– Фрэнк, ответь же. Мне интересно.
– Хорошо… Я тебе скажу. – Он посмотрел на нее. – Потому что она сноб.
– Согласна.
– Ужасный сноб. – Он покачал головой. – Однажды я рассказал ей про своего племянника. Он бариста. Ну знаешь, работает в кофейне.
– Ясно.
– Она подумала, что я сказал «барристер»[79], страшно обрадовалась. Захотела познакомить с ним свою дочь. Я дал ей номер. А потом вдруг она узнала, что он работает в «Старбаксе», начала странно вести себя и звонить не стала.
Астрид рассмеялась.
– Да, история так себе. – Она замолчала, задумавшись, стоит ли говорить то, что она хотела сказать. – Знаешь, Фрэнк, не так уж давно я сама была немного… скажем так, нетерпимой к людям. А все потому, что глубоко внутри я была несчастна. Я просто тогда этого не понимала.
– Что ж, сочувствую тебе. – Он приблизился и положил руку ей на плечо.
– Не волнуйся. Это в прошлом.
– Рад за тебя.
Он тут же убрал руку и потянулся за канапе.
– Просто хочу сказать – я была заносчивой, потому что моя жизнь казалась мне лучше, если внутри себя я принижала людей. Возможно, то же самое происходит с Аннабель. Просто догадка.
Фрэнк медленно кивал.
– Вроде подходит. Я попробую быть с ней помягче.
– Спасибо, – улыбнулась она. – Но только смотри, сам не меняйся, потому что ты чудесный.
– Спасибо, подружка. – Он отправил в рот два последних канапе. – А сейчас пойду отолью.
– Что?
– Пойду в уборную. – Он вытер руки о штаны и протиснулся в толпу.
Астрид взяла еще один проплывающий мимо бокал шампанского и устроилась на широком подоконнике. Ей здесь нравилось. Хотя бы разок в жизни повращаться в обществе супербогатых людей. Бесплатное шампанское и канапе. Пара, стоявшая рядом с ледяной скульптурой, смотрела на нее в упор. Может быть, они понимали, что ей здесь не место. В таком случае лучше чем-нибудь себя занять – почитать книгу Трантера, например. Вести себя как они – делать вид, будто ей плевать с высокой колокольни.
Произведение Гэбриела Трантера представляло собой смесь из фактов его биографии и мудрых изречений о том, как добиться успеха в бизнесе. Судя по вклейке с глянцевыми фотографиями, все его старания окупились. На этих снимках Гэбриел стоял за штурвалами разных суперъяхт. Сидел за рулем приземистых суперкаров. Выныривал из панорамных бассейнов – демонстрируя прорисованные мускулы, полученные в основном благодаря персональным тренерам и диетологам.
В первой главе рассказывалось, что его семья была довольно благополучной. Мать работала администратором. Отец владел салоном подержанных автомобилей в Энфилде, на севере Лондона. Когда Гэбриелу, его единственному сыну, исполнилось восемь лет, отец продал бизнес и переехал на остров Уайт, где оба заразились парусной лихорадкой.
Фотографии в книге изображали молодого Гэбриела вместе с отцом на различных судах, от деревянных швертботов до яхт. Гэбриел взрослел, и вместе с ним росли суда – в конечном итоге он стал владельцем тридцатифутовой яхты, неоднократно побеждавшей в местных регатах.
Затем Астрид по диагонали прочитала раздел с бизнес-рекомендациями. В названии каждой главы значилась какая-либо персональная мантра Гэбриела.
«Страх блокирует денежный поток». Глава про риски, на которые он шел, управляя своими первыми предприятиями по разработке программного обеспечения.
«Покупайте слух. Продавайте новость». В этой главе было что-то про криптовалюты.
Ей потребовалось всего десять минут, чтобы ухватить суть книги. Довольно немудреную. Пойми, чего ты хочешь. Затем хорошенько потрудись, и, возможно, ты это получишь. Все просто. Но надо было точно знать свои желания – в тот момент Астрид испытывала желание выйти на свежий воздух.
Она встала и прошла в поисках выхода в сад. В конце концов она добралась до небольшого круглого зала с белыми колоннами, которые поддерживали голубой сводчатый потолок. Через маленькое круглое отверстие в его центре смотрел зрачок ночного неба.
Астрид уже собиралась выйти на улицу, как вдруг в зал вошел мужчина с бритой головой и осмотрелся вокруг. Он был похож на боксера – грубые, рихтованные черты лица, – жизнь его явно побила. Резкость, которая не сочеталась с его черным дизайнерским костюмом.
Он кивнул, как будто удовлетворенный, что в зале находились лишь Астрид и еще пара человек. Затем отошел в сторону и дал дорогу другому мужчине. Тот был выше среднего роста, но выглядел гораздо ниже своего приятеля-боксера. Синие джинсы и простая черная футболка.
Астрид достала книгу. Посмотрела на фотографию на задней обложке. Он. Те же волосы, черные как смоль. Тот же ровный загар. Кумир Фрэнка стоял в центре зала, подбоченившись и одобрительно кивая. Словно принимал решение о покупке этого места.
– Мистер Трантер. – Астрид сделала шаг в его сторону.
Боксер преградил ей путь. Гэбриел заметил, что у нее в руке, и сказал боксеру не волноваться. Астрид протянула Трантеру книгу. И ощутила прилив гордости. Фрэнк будет счастлив, увидев, что она взяла автограф у его кумира. Боксер потянулся в верхний карман, достал серебряную ручку и протянул ее Трантеру – тот открыл книгу:
– На чье имя подписать?
Он слегка проглатывал звуки в разговоре. Легкий намек на акцент, который она уже слышала здесь, на острове. Однако он маскировался за округлыми гласными – Трантер явно прошел курс по технике речи для дикторов.
– Фрэнку.
– Фрэнку?
– Это мой друг. Он сказал, что вы изменили его жизнь.
– Мне очень приятно слышать такие отзывы. Знаете, – он постучал кончиком ручки по нижней губе, – потому я этим и занимаюсь. Чтобы отдавать. – Гэбриел поставил размашистую подпись на второй странице. – А что думаете вы? Понравилось?
– Не очень, – хмыкнула Астрид.
Он склонил голову и пристально на нее посмотрел.
– Вы точно ее читали?
– Бегло.
Он протянул ей книгу.
– Что вам не понравилось? Только честно. Я не обижусь.
– М-м-м… С чего бы начать… – Она залпом допила остатки шампанского. – История вашей жизни достаточно интересная. Но вся эта часть про самопомощь – полная чепуха, согласитесь.
Он продолжал смотреть на нее.
– Идея о том, что мы должны постоянно гнаться за успехом. Потому что только он позволит нам подтвердить собственную ценность и подарит нам счастье. – Приближаясь к сути, она оживилась. – И предприниматель-миллионер собирается показать, как этого достичь. Я имею в виду… это же чепуха.
Он улыбнулся совершенно невозмутимой улыбкой.
– Миллиардер… Но, пожалуйста, продолжайте.
– А заголовки? – Она пролистала несколько страниц в поисках примера. – «Поступайте так, словно уже богаты». Это совершенно невозможно. Ну, например, мне бы явно удалось сэкономить на такси сюда, если бы я могла поступить так, как будто умею летать.
– Вы закончили? – Он скрестил на груди руки.
– Нет. У всех в жизни бывают неудачные периоды, но работать над этим нужно самому. А не следовать правилам бизнесмена, который подстроил способ мышления под свою успешную карьеру, потом засунул это все под обложку и попросил за это… сколько там? – Она глянула на задник. – Шесть фунтов девяносто девять пенсов. Но вообще… я могу ошибаться. – Астрид и сама удивлялась этой тираде. Но она делала это совершенно искренне. Она продолжила: – Если вы так богаты, мистер Трантер…
– Гэбриел.
– Неважно. – Глоток воздуха. – Если вы так богаты и деньги больше не имеют значения, а все, что вас интересует, – это «отдавать», тогда ваше сочинение было бы бесплатным. Разве не так?
Он покачал головой.
– Послушайте… – начал он.
Именно так выражаются политики в интервью на радио, подумала Астрид. Когда хотят уйти от ответа на сложный вопрос. Они говорят: «Послушайте» – и меняют тему, чтобы заставить собеседника почувствовать вину за якобы глупый вопрос.
– И все-таки я права?
– Послушайте, – повторил он, – кажется, читая по диагонали, вы упустили истинный посыл книги.
– Да? – Она положила книгу в сумку. Если Трантер потребует ее вернуть, Фрэнк никогда этого не простит.
– Именно. Я имею в виду, что сначала нужно разобраться, чего вы хотите на самом деле. Сконцентрироваться на этом. – Он приложил руку к груди, как будто делал признание. – Да, для меня это деньги. Но дело вовсе не в нулях на банковском счете. Они просто символизируют, что мой упорный труд принес свои плоды.
Завершив медленный обход зала, боксер вернулся и встал рядом с Трантером.
– Но счастье ведь не в деньгах, – заявила Астрид.
– Конечно. Однако приятнее лить слезы, катаясь на суперъяхте, чем на велосипеде.
– Допустим. Пошловато, правда. Но спорить не буду.
– И да, у меня есть суперъяхта. На случай, если вы хотели спросить.
В зал вошла пара. Они заметили Гэбриела и потянулись за телефонами. Наведя их, они сделали несколько снимков. К ним подошел боксер и произнес что-то, заставившее их тут же опустить камеры.
– Как вас зовут? – спросил Трантер.
– Астрид.
– Астрид, так вот… Вы ходите под парусом, Астрид?
– Да. У меня деревянный кеч. Классика.
– Отлично. – Он потер пальцы, и она заметила кольцо на его мизинце. Изумруд квадратной огранки. – А знаете, почему мне нравится ходить под парусом?
– Любите галеты?
– Нет. Потому что я могу контролировать в своей жизни все. Кроме двух вещей. Одна из них – погода. Я выхожу в море – и прилив переходит в отлив, ветер меняет направление. Я в полной власти этих стихий.
– Хорошо, а какая вторая вещь, которую вы не можете контролировать? – Она поправила сумку на плече. – Надеюсь, это не то, о чем я подумала.
– Такие женщины, как вы.
– Фу… Вы все-таки это сказали. – Астрид изобразила на лице тошноту. – Будь этот бокал побольше, я бы использовала его вместо рвотного пакета.
Трантер, казалось, не обиделся. Так оно и было – деньги и власть облекали людей в броню безразличия.
– Если вам интересно выйти в море на одной из моих яхт, с удовольствием приглашаю вас на борт. – Он переглянулся с боксером и кивнул. Сигнал, что им пора уходить.
– Спасибо, но я, пожалуй, откажусь.
– Что ж, возможно, вы передумаете. – Он щелкнул пальцами, и боксер достал из кармана пиджака белую визитку. – Было приятно с вами познакомиться, Астрид.
– Рада, что хотя бы кому-то встреча понравилась, – ответила Астрид.
Трантер улыбнулся, а затем направился в следующий зал.
Боксер вручил ей визитку и наклонился ближе.
– Это личный номер Гэбриела. – У него был низкий и хриплый голос, как и его лицо, тоже много видавший. – Так что без передачи, – прохрипел он.
Когда мужчины удалились, Астрид нашла выход в сад. Вечерний воздух благоухал. Пахло скошенной травой. Гости, устроившись на пледах для пикника, наблюдали, как в бухте туманно, словно светлячки, мерцают фонари на мачтах.
Пританцовывая, подошел Фрэнк с парой бокалов.
– Определенно последний, – сказала она, взяв бокал.
Ее спутник извинился за то, что исчез. Случайно встретил своего друга Брайана, и они разговорились. Когда Фрэнк устроился рядом, Астрид достала книгу.
– Подарок для тебя, Фрэнк. – Она протянула книгу. – Ее подписал сам Гэбриел.
У него отвисла челюсть.
– Не может быть! Ты что, встретила его?
– Да.
– И как он тебе? Что-то с чем-то, правда?
– Да… Что-то с чем-то.
Хорошо бы продолжить работу над оценкой коллекции. Это была первая мысль, пришедшая в голову Астрид на следующее утро. В последнее время ее многое отвлекало. Загадочная гибель Виктора Лича, Клуб любителей искусства, знакомство с городом и эпизодическое потребление вина и шампанского в большом количестве.
И все же она не пожалела, что побывала на мероприятии в Нортвуд-хаусе. Они с Фрэнком еще пару часов проболтали, сидя на газоне, а потом взяли такси до Ярмута. Всю дорогу Фрэнк не выпускал автобиографию Трантера из рук, ни на секунду не переставая задавать вопросы про своего кумира. Она не решилась рассказать, что тот пригласил ее выйти в море на одной из его яхт; впрочем, она и не собиралась соглашаться.
По мнению Астрид, этот человек был воплощением пошлости – ходячий лубок. А уж на борту собственной роскошной яхты он, должно быть, совершенно невыносим. Едва успев вернуться на «Приют», она получила от него сообщение. Какая-то чепуха про то, как «классно» было познакомиться и что им нужно «поднять паруса в ближайшее время». Что-то в этом роде. Она быстро просмотрела сообщение, а затем отправилась спать, даже не собираясь отвечать.
Примерно в половину десятого утра Астрид пришла на «сигнальный мостик» в Нидлс-Ай. Разложила на столе рабочие инструменты. И принялась изучать коллекцию, воображая, будто оказалась в престижной галерее. Ей нравилось разыгрывать в грезах такие сцены. Как будто она изучает картины, чтобы купить что-то лично для себя.
– Астрид, – сказал воображаемый владелец галереи приторным тоном, – как приятно видеть вас вновь.
Девушка не ответила. Он – плод ее фантазии, и она не обязана быть вежливой со слащавыми владельцами галерей. Прогуливаясь вдоль стен, она задумчиво потирала подбородок. Она остановилась напротив симпатичной картины с насыщенной композицией вблизи побережья Англии. Несколько кораблей теснились у входа в бухту. На золотой плашке значилось: «Отплытие из Дувра», Джон Уилсон Кармайкл.
– Она называется «Отплытие из Дувра», – произнес вкрадчивый голос у нее в голове.
– Спасибо, Лоуренс, я пока в состоянии прочитать надпись.
– О, прошу меня простить.
Следующую реплику Астрид сказала вслух:
– Я беру ее. Запишите на мой счет и организуйте доставку на дом сегодня вечером.
Хотя диалог и вышел с легким нафталиновым душком, она развлеклась.
Как и почти все экспонаты в коллекции, картина Кармайкла была в хорошем состоянии. В одном месте изменился красочный слой – он стал более плоским и выцвел. Опытный реставратор легко решит эту проблему с помощью промасливания.
Хуже всего сохранилось полотно с изображением кораблей в голландском порту руки Виллема ван де Велде Младшего[80]. На пожелтевшем лаке образовался сильный кракелюр – его нужно было снимать. Астрид просунула кончик скальпеля под край скола на лаковом покрытии – участок был совсем небольшим, величиной со спичечную головку. Он отслоился, обнажив голубую точку на небе. В этом случае работа займет много времени – кропотливый процесс реставрации, которым, к счастью, будет заниматься кто-то другой.
Астрид проводила различные тесты на крошечных участках картин. Делала фотографии и все результаты заносила в ноутбук. Увлекшись работой, она не заметила, как пролетело время.
В начале четвертого ее сосредоточенность нарушил скрип двери на первом этаже. Она отложила блокнот и прислушалась к шагам – кто-то пересек холл и стал подниматься по лестнице, ведущей к залу.
В груди ощущался прилив паники. После того как за ней следили накануне вечером, нервы были ни к черту. Кто мог бы бродить по дому? Она поспешила к двери, чтобы запереть ее, но не успела – та распахнулась.
– Селеста, это вы, – выдохнула Астрид, почувствовав, как сердцебиение становится более ровным.
– Здравствуйте, Астрид. – Селеста сняла большие солнечные очки и встряхнула волосами. На ней была длинная белая мужская рубашка с джинсовым поясом. На плече – любимая парусиновая сумка. – Не хотела вас напугать.
– Нет-нет, все хорошо, я просто задумалась.
– Я гуляла по саду и увидела в окне, как вы работаете. Подумала заглянуть, чтобы проверить, как у вас дела.
– Работа продвигается – сделано больше половины. – Астрид пошла обратно к столу и начала собирать инструменты, складывая их в рабочий чемоданчик.
Селеста подошла ближе.
– Ах да, я собиралась кое-что сказать. – Она порылась у себя в сумке и достала свой телефон. – Видела ваше фото со вчерашнего вечера. А вы, оказывается, темная лошадка!
– О чем вы?
Селеста дотронулась пальцем до экрана телефона и развернула его в сторону Астрид.
– Вуаля… вы и Гэбриел. Во всех лентах Инстаграма[81].
На фотографии Астрид стояла рядом с Трантером с бокалом шампанского в руке. Она вспомнила про пару, делавшую снимки. Должно быть, они разместили их в интернете.
– Вы дружите с Гэбриелом? – спросила Селеста, бросая телефон обратно в сумку.
Астрид рассказала о случайном знакомстве и разговоре. Об автографе, который она попросила для своего друга. Селеста слушала рассказ с напряженной улыбкой на лице.
– В любом случае вам повезло, – сказала она.
Астрид отметила нотки ревности в ее голосе.
– Да что вы! Он меня совсем не интересует в этом смысле.
– Меня тоже, – возразила Селеста, – просто он мог бы быть очень полезен для моей благотворительности.
Астрид продолжила собирать вещи, а Селеста немного рассказала про свою работу. Местные добровольцы под ее началом собирали пластик на побережье, а затем делали из него разнообразные предметы – например, кофейные чашки, тарелки и украшения. Затем Селеста продавала их на своем сайте под этическим брендом ФЭП – «Фантастика из экопластика».
– Вся прибыль реинвестируется в другие природоохранные проекты на острове, – сказала Селеста, перебирая колье, которое, как оказалось, было изготовлено из видавших виды колпачков от ручек. – Например, по сохранению местной морской травы.
Теперь Астрид чувствовала себя виноватой. Она не только нагрубила кумиру Фрэнка в мире бизнеса – она могла бы замолвить словечко за Селесту. Астрид защелкнула рабочий чемоданчик.
– Знаете, Селеста, когда я встречаю таких людей, как вы, которые пытаются сделать мир лучше, – я всегда чувствую свою вину за то, что не делаю больше.
Селеста оглядела ее с головы до ног. Вся чистая одежда кончилась. Поэтому Астрид пришлось надеть подаренную Кэт футболку с надписью «Маленькая мисс Всезнайка».
– Не знаю. Кажется, у вас прочные экологические ценности.
– Вы так думаете?
– Да. Например, ваша одежда…
– М-м?
– Эта старая футболка. Большинство людей давным-давно ее выкинули бы. Где вы ее взяли?
– Валялась на пляже.
– Вот видите. – Селеста хлопнула в ладоши. – А ваш отказ от косметики? Почти никаких средств для волос. Астрид, да вы не оставляете в окружающей среде почти никакого следа.
Говоря это, она так тепло улыбалась, что было сложно не принять ее слова как комплимент.
– Эм-м… Спасибо.
Астрид оставила чемоданчик под столом, и, покинув «сигнальный мостик», они направились на первый этаж. У двери кабинета Дэвида Уэйда Астрид остановилась.
– Селеста, я могу вас кое о чем спросить?
Селеста остановилась и сделала несколько шагов назад.
– Про картину в кабинете вашего отца.
– Хорошо. – Селеста дотронулась до дверной ручки. – Давайте зайдем.
Она открыла дверь и включила свет.
На несколько секунд хозяйка застыла в дверном проеме, с грустью оглядывая комнату. Возможно, подумала Астрид, ей вспомнилось, как здесь работал ее отец. Селеста глубоко вздохнула, а затем прошла в комнату.
Астрид обошла письменный стол и остановилась у группового портрета на стене.
– Вы можете рассказать мне об этой картине?
Селеста поставила на стол парусиновую сумку.
– Да, она нарисована по заказу моего отца. Я не помню имя художника. Меня он писал с фотографии и… – Ее голос затих.
– Простите за вопрос.
– Нет-нет. Все в порядке. – Селеста через силу улыбнулась. Она обошла стол, не отрывая взгляда от портрета. – Мне здесь, наверное, лет восемь. Она на пару лет младше. Мы обе ходили под парусом, но у нее, конечно, был настоящий талант к этому.
Селеста избегала называть сестру по имени. Казалось, она наткнулась на узел, который не в силах развязать. Астрид поднесла руку к картине и пальцем аккуратно обвела место заделки повреждения.
– Я заметила, что картина подвергалась реставрации.
– Вы очень наблюдательная.
– Наметанный глаз реставратора. Вы знаете что-нибудь об этом повреждении?
– Да, картину ударили ножом.
– Ножом?
– Мой отец… после того как Харлоу исчезла. – Она произнесла имя, и напряжение у нее в плечах частично ушло. – Вы знаете, что случилось, Астрид?
– Да. И мне страшно жаль.
– Спасибо, это очень любезно с вашей стороны. – Она присела на край стола. – Отец винил себя в случившемся. Жалел, что научил ее ходить под парусом. А затем так упорно требовал от нее завоевать титул чемпионки регаты. Мой отец был очень целеустремленным человеком и предъявлял к своим детям высокие требования. – Она придвинула к себе фарфоровую вазочку в китайском стиле с сине-белым рисунком, служившую подставкой для ручек. – Утрата Харлоу сломала его.
– Но ведь он не был в этом виноват?
– Нет, но вы знаете… В состоянии скорби на ум приходят странные мысли. – Селеста отыскала среди ручек золотистый канцелярский нож. Точная уменьшенная копия фехтовальной шпаги, примерно пять дюймов в длину. Гарда под маленькой кожаной рукояткой не давала пальцам соскользнуть на острие. – Так вот, однажды вечером он выпивал здесь в одиночестве. И ударил картину вот этим. – Она помахала ножиком.
– Не понимаю.
– Он пытался вырезать лодку. Злился на себя за то, что посадил нас в нее тогда, много лет назад. Его самое горькое сожаление в жизни. – Селеста опустила шпагу в вазочку. На глаза девушки навернулись слезы.
Астрид обошла стол.
– Прошу прощения, что завела этот разговор.
Селеста вытерла глаза.
– Простите, я все еще не могу к этому привыкнуть.
– Пожалуйста, не извиняйтесь.
Астрид почувствовала, что слишком сильно разбередила рану Селесты. И отошла от картины, не зная, что сказать. Воздух в комнате казался гораздо холоднее. Селеста посмотрела ей в глаза:
– Вы знаете, я бы сделала что угодно, чтобы вернуть ее.
– Уверена в этом.
– Мы не всегда ладили. Знаете же, как это бывает… между сестрами.
Астрид кивнула:
– Знаю.
– Или чтобы узнать, что случилось с ней тем вечером. Но ничего не поделаешь, – сказала Селеста, стряхнув мрачное настроение, – я должна смотреть вперед. Продолжать отдавать себя охране окружающей среды.
– Тогда из этого может выйти что-то хорошее?
– Да, – сказала она. Затем привстала на цыпочки и сняла картину. Поставила ее лицевой стороной к стене.
Девушки хранили молчание, пока не попрощались у ворот.
В городе было тихо. Лишь несколько человек прогуливались по Хай-стрит. В «Кумушке» официант собирал со столов меню, поглядывая на юг.
Астрид проследила за его взглядом. Над холмами повисла тяжелая гряда низких темных облаков. Пока ясно. Но погода вот-вот испортится – первое ненастье с тех пор, как девушка приехала на остров. Она сверилась по приложению «Би-би-си Погода». Две капли на черном облаке. Надвигался сильный шторм, гонимый ветром со скоростью сорок миль в час. Улицы стремительно пустели.
В марине судовладельцы суетились на палубах, перевязывая узлы или убирая мебель. Астрид быстро шла через парковку, опустив голову. Она уже почти дошла до дороги, как вдруг услышала, что кто-то ее окликнул. Угловым зрением она увидела идущего прямо к ней Джима.
Недалеко от нее, рядом со скамейкой, стояла серебристая скульптура животного, похожего на слизняка. Огромные серебристые блестящие глаза точь-в-точь как автомобильные диски. Тут же была установлена информационная табличка. Девушка подошла к ней и принялась читать – давала себе шанс собраться с мыслями на случай, если Джим намеревался обсудить с ней, что она делала в УНТС. А судя по его быстрым шагам по мостовой, как раз это ей и предстояло.
– Астрид!
Скульптура оказалась увеличенным изображением крошечного животного, в течение многих лет подтачивавшего деревянные сваи в марине. Установлена в честь завершения капитального ремонта бухты.
– Астрид!
Та продолжала читать. Торжественную церемонию открытия посетил популярный телеведущий программ о садоводстве Алан Титчмарш. На черно-белой фотографии, сделанной в две тысячи восьмом году, он сидел верхом на скульптуре.
– Астрид?
– Здравствуйте. Простите, Джим, – сказала она спокойным тоном, – не заметила вас.
– Я увидел вас из окна кабинета. Подумал, надо поговорить.
Она наклонилась над табличкой, читая текст второй раз.
– Кажется, эти древоточцы наделали здесь шуму.
– Да-да… У вас есть время, чтобы выслушать мои выводы по делу Лича?
Астрид прекратила читать. Он провел собственное расследование гибели Лича. Стоило послушать.
– Конечно! Для вас у меня всегда есть время, Джим.
– Понятно, хорошо… – Джим смотрел на ее футболку «Маленькая мисс Всезнайка».
– Итак, что вам удалось найти? – Астрид подвела его к скамейке, и они сели.
– В общем, я поспрашивал людей… – Он резко повернулся к ней. – Простите, вы разве не будете за мной записывать?
Настоящий агент УНТС, наверное, держал бы в руках блокнот, подумала Астрид. У нее в рюкзаке лежал только блокнот для эскизов с портретом Фрэнка на первой странице. Соображай быстрее.
– Нет-нет, Джим. Все здесь. – Она постучала пальцами по виску.
– Очень впечатляет.
На территорию парковки заехал безбортовой грузовик с прицепом-платформой. Он развернулся перед спуском и сдал назад, чтобы подъехать ближе к краю воды. Джим подождал, пока водитель не заглушил двигатель.
– Так вот, – продолжил капитан порта, – я поговорил со старшим следователем, которого поставили на это дело. Они не считают смерть Лича подозрительной.
Астрид ничем не выдала удивление.
– Почему это?
– Они все еще ждут полное заключение по результатам вскрытия. Но сейчас какие-либо видимые признаки телесных повреждений отсутствуют. Нет ни кровоподтеков. Ни ран. Они говорят, что, скорее всего, он упал в воду и тяжелый рюкзак утащил его на дно. Он был битком забит листовками о его последней кампании.
– Велосипедная дорожка на главной улице?
– Понятия не имею. Это важно?
– Посмотрим. – Астрид кивнула с экспертным видом, но шестеренки у нее в голове бешено крутились. Она знала, что должна во всем признаться Джиму. Он порядочный человек. Но она не могла устоять против желания выудить у него побольше информации.
– Так вот, – продолжил Джим, – полиция говорит, что листовки в рюкзаке разбухли от воды. И потянули его на дно. Если бы до этого он раздал их больше, то, возможно, сейчас был бы среди нас.
– Мир очень несправедлив, – сказала она мрачно.
Из стоящего напротив грузовика выбрался водитель. Он выглядел как культурист. Белая футболка, обтягивающая бугры мускулов. Из-за объемных мышц у него не получалось держать руки по бокам. Локти торчали в стороны, как будто он нес два невидимых, свернутых в рулоны ковра. Он подошел к краю воды и облокотился о задний край платформы.
Джим еще несколько минут рассказывал Астрид про окончание своего разговора со старшим следователем. Она больше не услышала ничего, что могло бы помочь в расследовании дела. Полиция не знала, в каком месте Виктор упал в воду. Свидетели, которые могли заметить его в вечер смерти, не объявлялись.
– Между нами, – сказал Джим заговорщически, – думаю, что расследование зашло в тупик.
– Почему вы так говорите?
– Не поймите меня неправильно, они все замечательные ребята. Просто… – Он осекся. Не хотел показаться чересчур жестким.
– Ну же, Джим. Мне можно доверять. – Она подтолкнула его локтем в области ребер. Возможно, чуть-чуть перестаралась.
– Хорошо, – сказал он, немного отодвинувшись. – Допустим, если бы я вел расследование, я бы все сделал по-другому. Я бы начал с объявления в крупных местных СМИ – призвал бы аудиторию предоставить информацию. Газеты, телевидение, радио. Плакаты на фонарных столбах. Перевернул бы каждый камень! Но тут такое дело… – Он скрестил ноги и зажал двумя пальцами залом на брюках. – Как сообщил мне старший следователь с особым удовольствием, раз они не знают, упал ли Виктор в воду на территории марины, дело не входит в мою юрисдикцию.
Последние слова он произнес медленно и с ударением – видимо, это была цитата.
– Джим, вы никогда не хотели пойти работать в следственные органы?
– У-у-у, Астрид, вы открыли ящик Пандоры. Длинная история, но однажды, после ухода из торгового флота, я пытался поступить в полицию, и мою кандидатуру отклонили.
Астрид вдруг поняла, почему Джим ей помогал. Он хотел что-то доказать. Возможно, потому что, кроме золотистых полосок, нашитых на рукавах, он носил на плечах груз обиды.
Из-за статического электричества в воздухе челка Астрид непослушно торчала в разные стороны. Шторм был все ближе. Со стороны бухты к заднему борту прицепа, стоявшего у спуска в воду, двигалась надувная лодка. Джим всмотрелся в долину. Вдали над рекой повисли серые полотна дождя.
Астрид подумала, через несколько минут он дойдет и сюда. Надо было срочно узнать, какие версии родились у Джима.
– Так что же случилось, по вашему мнению?
Он чмокнул губами.
– Я не верю, что он упал в воду с пирса или где-то в марине.
– Почему?
– Ему пришлось бы перелезть через перила. Его обязательно заметили бы из отеля «Георг». На той стороне в парке есть уличный пивной бар, в котором всегда много посетителей. Что касается бухты, то сейчас в ней пришвартовано более двух сотен судов. Опять же, без свидетелей бы не обошлось.
– Но где в таком случае это произошло?
– Думаю, он оказался в воде в Яре, выше по течению. Какое-то время проболтался в реке, пока его не принесло в бухту. А потом, возможно, паром вытолкнул его из устья порта. Рейсы ходят двадцать раз в день. Создают сильное подводное течение.
Астрид содрогнулась. Она представила, как тело Виктора болталось под водой среди глухо позвякивающих якорных цепей пришвартованных в бухте судов. Стоило переключить воображение.
– Может быть, дальше вниз по побережью?
– Возможно. – Он кивнул. – К востоку или западу. Там бывают поперечные приливные течения.
Надувная лодка медленно скользила по воде, приближаясь к спуску. Молодой мужчина, возможно, сын культуриста, выключил мотор и спрыгнул на берег. Вдвоем они затащили лодку на прицеп и притянули стропами. Когда они уехали, Астрид встала. Пришло время уходить. Лучше не испытывать удачу, подумала она.
– Спасибо, что поспрашивали. Полезно знать, в какую сторону движется расследование полиции.
Джим встал.
– Рад стараться. Надеюсь, вы не будете возражать, если я спрошу, есть ли у вас собственные теории?
– Пока рано говорить окончательно, Джим, но, скажем так, по моему мнению, ваше суждение попало точно в цель.
– Это хорошо, – кивнул он.
Около скульптуры вредителя они разошлись в разные стороны. Он догнал ее у дороги – она как раз собиралась перейти на другую сторону.
– Послушайте, если отделу специальных расследований УНТС станут известны новые подробности дела, вы же мне сообщите?
– Конечно. Мы всегда в поиске хороших агентов.
– Спасибо, Астрид. – Его лицо осветилось улыбкой. – Спасибо большое.
Астрид вернулась на лодку как раз вовремя. Как только она закрыла дверь каюты и щелкнула включателем, по металлической крыше застучал дождь. Словно включился вместе со светом.
За секунды стук превратился в бесконечное стакатто. Из переполнившихся узких сливных желобов вода стекала по окнам, размывая очертания долины и холмов. Поднялся ветер. «Приют кроншнепа» бился о причал.
Но Астрид вполне устраивало ее убежище. Пережидать шторм лучше в бухте. Она готовила ужин – в меню паста болоньезе с томатами и чесноком. Пар от закипающей в кастрюле воды окутал каюту теплым облаком. Стук дождя по крыше идеально сочетался с классической музыкой на радио. Звучал Вагнер – одна из его кипучих симфоний.
С Джимом она зашла слишком далеко. Снова. И в этот раз она не могла оправдаться тем, что перебрала вина. Она должна была ему во всем признаться. Но непреодолимо хотелось узнать, что ему известно о смерти Виктора Лича. Не самый лучший ее поступок, подумала она. Особенно учитывая, что он рассказал, как сильно хотел бы работать оперативником, а она вроде как сказала ему – на самом деле пообещала, – что все устроит. Ей оставалось только надеяться, что все забудется и он никогда не узнает, кто она такая на самом деле.
Снаружи бушевал шторм. Астрид выкрутила громкость приемника. Ударные дошли до кульминации и слились с громом, прокатившимся по долине. Над маршами сверкнул разряд молнии, осветив каюту через иллюминаторы, словно фонарем. Сегодня она будет крепко спать в своей кровати. Под звуки шторма и в полной безопасности.
На следующий день мир словно заново родился. Астрид ехала по долине на велосипеде – воздух после шторма был бодрящим и чистым. Она быстро катилась по мосткам, объезжая заторы из древесины и сухого тростника, намытые рекой. Вода отступила. Вышло солнце. Девушка чувствовала себя такой же свежей, как бледно-голубое небо.
Чувство вины за то, что она ввела в заблуждение Джима, никуда не делось. Но этого было недостаточно, чтобы прекратить собственное расследование загадочной смерти Виктора Лича. И оно по-прежнему необходимо ей, чтобы отвлечься. И по-прежнему это не очень работало.
Почему буквально все казалось ей подозрительным? Однажды в школе-пансионе учитель географии сказал:
– Свифт, у тебя острый ум, но ты слишком часто используешь его, чтобы совать нос не в свое дело.
Позже его арестовали за растрату школьного фонда на поездки, поэтому он не просто так ей это сказал. Но отчасти он был прав.
Требовалось еще два дня, чтобы закончить отчет по коллекции Дэвида Уэйда, и после этого у нее останется время, чтобы разобраться со случаем Лича. Хотя сейчас информации для продолжения расследования недоставало. Девушка заехала в поворот по грохочущим под колесами доскам.
Желто-коричневая глина на ботинках. О чем это говорило? Судя по тому, что Астрид узнала о Личе, он был привередливым человеком, знающим себе цену. Вряд ли такой стал бы бродить по илистым полям. Чем больше она думала об этом, тем отчетливее понимала, что грязь имела очень специфический цвет. Она не встречала ничего подобного в окрестностях Ярмута, которые уже основательно исколесила.
Проснувшись сегодня, она нашла в телефоне сообщение от Фрэнка. Он предлагал всем собраться в сарае раньше, чем обычно, примерно в обед, и обсудить свои картины. Правда, сам он не сделал ни одного мазка. Что ж, у нее оставалось целое утро, чтобы исследовать мыс. Внимательно осмотреть местность и, возможно, найти желто-коричневую глину.
Когда она доехала до крайней точки мыса, небо усыпали пухлые белые облака. Она называла их «облаками Симпсонов» – точь-в-точь как в заставке сериала. В этот раз она решила поехать на запад. Вверх по пологому склону, в сторону Нидлс.
Когда дорога пошла вниз, девушка увидела высокий сетчатый забор. За ним находилась приземистая кирпичная наблюдательная башня, которая гармонично смотрелась бы в послевоенном восточном Берлине. Два этажа, серая крыша треугольной формы. Башню окружала толстая бетонная стена. На белом флагштоке развивался маленький голубой флаг.
Астрид поставила велосипед у забора и прочитала прикрепленную к сетке табличку. «Станция береговой охраны Нидлс». Под этой надписью – несколько телефонных номеров и текст, сообщавший, что работа наблюдательной башни обеспечивалась силами добровольцев. Сбоку крепился металлический ящик для пожертвований. Астрид нашла в рюкзаке свой кошелек из китайского шелка и стала шарить в нем в поисках мелочи. Найдя лишь двадцатифунтовую банкноту, она вытащила ее, чтобы было удобнее продолжать поиски монет.
– Это та-а-а-к щедро с вашей стороны, – произнес чей-то бас сбоку.
Повернув голову, девушка увидела полного мужчину в белой рубашке с коротким рукавом и черным галстуком. Он улыбался.
– Да нет, дело в том… – Она помахала банкнотой.
Он подошел ближе – розовые щеки и белая бородка клинышком, блеск в глазах.
– Так щедро. – Двумя пальцами он вытащил банкноту из ее рук и отправил в ящик. – Спасибо, дорогая моя. Мы существуем только за счет пожертвований.
– Пожалуйста, – сказала она, сохраняя спокойствие. Удастся ли позже просунуть руку в это узкое отверстие?
– Вы ходите под парусом?
«Может быть, поможет палочка со жвачкой на конце?»
– Эм-м… что, простите?
– Вы ходите в море?
– Да. – Астрид застегнула молнию кошелька и положила его обратно в рюкзак. – Я прибыла из Пула на прошлой неделе. Пришвартовалась в Ярмуте.
– В таком случае не хотите ли вы осмотреть станцию? Это самое малое, что мы можем предложить за двадцать фунтов.
– Что ж, давайте. – Она поглядела на велосипед. – Ничего, если я пристегну велосипед к забору?
– Конечно нет.
Он открыл ворота в сетчатом заборе и направился в сторону башни. По пути кратко представился. Его звали Патрик Касл. Карьера кока на корабле оборвалась, когда он поскользнулся на банке с тушенкой в кладовой. Из-за полученной травмы ему пришлось подать рапорт на пять лет раньше срока, и теперь он мучился от ноющей боли в коленной чашечке. В холодную погоду боль усиливалась. Впрочем, сегодня она его не беспокоила. Ловко забравшись по лестнице, он открыл дверь.
В застекленном с трех сторон помещении самая широкая часть выходила на море. Внутри стоял большой письменный стол от стены до стены с картами, приборами, телефонами и коротковолновыми радиоприемниками. Женщина с каре – крашеная блондинка с седыми корнями – внимательно смотрела на монитор компьютера сквозь очки для чтения.
– Джейн, как обстановка? – спросил Патрик.
– В бухте Скрэтчеллс перевернулся каяк. Но им удалось быстро поставить его обратно на киль. – Она вздохнула, почти не скрывая разочарования. – Я не стала сообщать об инциденте.
– Вот этим-то мы здесь и занимаемся, Астрид. Мы ведем наблюдение и, если кто-то попадает в беду в море, вызываем береговую охрану.
– У вас много оборудования, – сказала Астрид, заглядывая Джейн через плечо. На экране была выведена карта побережья и района моря под ними. На воде выделялись красные силуэты судов с линиями, обозначавшими проложенный ими курс.
– Это правда, – кивнул Патрик, – но из всех приборов этот – самый важный. – Он приложил палец в угол глаза. – Мои окуляры.
Джейн засмеялась. Хотя явно слышала это много раз.
– Полагаю, летом больше всего работы? – спросила Астрид.
– О да. – Он втянул воздух, не размыкая зубы. – Организаторы морской рыбалки для туристов и яхтсмены выходного дня. Прибавьте сюда гидроциклистов, сапсерфингистов, даже детей на надувных матрацах, и, скажем так, в иные дни забот полон рот. Так ведь, Джейн?
– Настоящий ералаш. – Джейн не отрывала взгляд от монитора. – Как огромная тарелка бульона, в которой вместо гренок плавают идиоты.
Парочка явно собой наслаждалась. Наслаждалась ими и Астрид. И подумала, что, возможно, это даже стоило той двадцатки.
Она сделала шаг вперед и посмотрела на воду далеко внизу. В день своего прибытия на остров она шла в этом же районе, держа курс на север. Теперь, с высоты, ей все стало понятно. Нидлс представляли собой отломившийся от утеса остроконечный хвост, далеко уходивший в море. Даже с расстояния в полмили хорошо просматривались течения, кружившие вокруг трех скал. За маяком белые шрамы разрывали пласты нефритовой воды. Волны вдруг то набегали из ниоткуда, то вновь разглаживались, исчезая в серо-зеленых воронках.
– Здесь действительно сложная система течений, – сказала Астрид.
– Один из самых опасных участков для судоходства в мире. – Патрик встал рядом с ней у окна и показал пальцем на запад. – Между нашим и основным островом происходят мощные приливы. На востоке и западе. И они не всегда случаются поочередно. – Он вытянул руки, как будто держал что-то большое и тяжелое. – Представьте себе длинный продолговатый аквариум, наполовину заполненный водой. Представили?
– Да.
Он поднял левую руку.
– Вы поднимаете его с одной стороны, вода еще не перелилась на другую сторону, – он поднял правую руку, – а вы поднимаете вторую сторону, и потоки воды сталкиваются. То же самое происходит и там. Добавьте к этому еще скалы и обломки десятков кораблей.
– Обломки кораблей?
– Да, смотрите сами. – Он подошел к биноклю, установленному на штативе. Настроив прибор, он отступил и пригласил Астрид взглянуть. В воде у самой поверхности переливался некий предмет темно-серого цвета, по форме напоминавший торпеду. Волна на мгновение обнажила ржавый металл. А затем снова его накрыла.
– Что это? – спросила она, не отводя взгляд от моря.
– Это остов «Эс-Эс Варвасси», – ответил Патрик. – Грузовой корабль, затонувший в тысяча девятьсот сорок седьмом году. Он держал путь из города Алжир в Саутгемптон и попал в шторм. И с тех пор утащил на дно десятки других судов.
– Кошмар! – Астрид отошла от бинокля. – А если бы, скажем, человек оказался за бортом в этом районе, сколько бы он продержался?
Сидевшая в кресле Джейн повернулась к ним и тихо присвистнула.
– Вопрос на миллион долларов.
– Вы обратились по адресу! – Патрик усмехнулся. – Совершенно случайно Джейн специализируется на утоплениях. Да, Джейн?
– Да, я вроде как эксперт по утоплениям, не постесняюсь такого хвастовства. Это целая наука.
– Хорошо, – сказала Астрид, – предположим, некто упал в воду сегодня после обеда. Сколько у него есть времени?
Взяв ручку, Джейн, словно указкой, покачала ей в сторону Астрид.
– Все не так-то просто. Патрик, ты не возражаешь? – Женщина встала со своего места, и Патрик заменил ее за компьютером. Она подошла к Астрид. – Зависит от множества факторов.
– Например?
– Итак. В это время года, в самый разгар лета, температура самая высокая – около шестнадцати градусов по Цельсию. Но это все равно холодно. В воде ваше тело быстро теряет тепло. В тридцать два раза быстрее, чем на воздухе. Знаете ли вы что-нибудь про гипотермию?
– Не очень много, простите.
– Не стоит извиняться. Мало кто знает. – Она положила ручку в верхний карман. – Температура тела почти тридцать семь градусов. Если она опускается ниже тридцати пяти градусов – дела плохи. Мышцы перестают слушаться. Мозг переохлаждается и начинает принимать неверные решения. Ясность утрачивается. Наступает спутанное сознание.
– Но хотя бы примерно вы можете сказать? – спросила Астрид.
– К сожалению, нет. – Джейн была непоколебима. – Это зависит от стольких факторов! Условия в море. Физическая форма. Наличие спасательного жилета.
– Давайте попробуем так, – не сдавалась Астрид. – Приведу вам пример. Женщина падает в воду в такой день, как сегодня. Море спокойное. Спасательного жилета на ней нет…
– Хм, проблема в том, – перебила ее Джейн, – что не так много исследований проводилось в отношении женщин. Объектом большинства исследований является так называемый «стандартный человек». Представляете?
– Вполне. Именно поэтому и кричат «человек за бортом».
– Верно подметили! – Джейн рассмеялась.
Патрик поднял глаза от экрана и пробормотал что-то вроде «Ну начинается». Но Джейн не заметила и продолжила.
– Давайте возьмем вас в качестве примера, Астрид.
– Давайте. – Астрид вытянулась перед ней.
– Хорошо. – Джейн отступила назад и осмотрела Астрид с головы до ног. – Средний рост. Худощавое телосложение. Хороший индекс массы тела.
– Это важно?
– Это один из важнейших факторов, который определяет вероятность выживания. Жировые ткани эффективно сохраняют тепло. Человек телосложения Патрика мог бы продержаться на воде в три раза дольше. Без обид, Патрик.
Патрик захихикал.
– Какие обиды, Джейн.
Джейн еще раз осмотрела Астрид от макушки до пяток.
– От полутора до двух часов максимум.
– А что потом?
– Вы уйдете под воду. Глядя на вас, я бы сказала, что вы можете задержать дыхание примерно на тридцать секунд. Не больше – тридцать секунд перед тем, как в ваши легкие попадет столько соленой воды, что наступят необратимые изменения. – Джейн потерла руки. – Именно поэтому нельзя недооценивать море. Оно может погубить кого угодно.
Астрид посмотрела на воду. В сторону острова по небу плыло облако. Его тень скользила по изумрудной поверхности. Вдруг в голову девушки пришла одна мысль.
– Даже Харлоу Уэйд?
Патрик выпрямился.
– Вы знали Харлоу? – спросил он серьезным тоном.
– Нет, мы не были знакомы.
Атмосфера в помещении изменилась. Джейн подошла к столу и стала наводить порядок.
– Вообще… – Астрид подумала показать им письмо УНТС. Однако так и не решилась: она уже неоднократно попадала из-за этого в переделки. – Я знаю ее сестру, Селесту.
– Понял, – Патрик смягчился. – Хотите кофе?
– Если можно.
Джейн снова принялась изучать монитор – Патрик заваривал кофе в углу около раковины. Он принес чашку с изображением оранжевой шлюпки и приставил два стула к столу с картами.
Патрик сделал большой глоток.
– Харлоу Уэйд никогда сама не попала бы в чрезвычайную ситуацию на море. Она была слишком умелой яхтсменкой.
– Вы ее знали? – спросила Астрид.
– Время от времени я встречал ее в доке Ярмута. Она и человеком была чудесным. Горожане очень ей гордились. На следующий день она должна была прийти первой в регате Фастнет. В этом никто не сомневался. – Он тронул себя за костяшки пальцев, воскрешая в памяти историю, которую хотел забыть. – В тот вечер была моя смена.
– Вы видели ее парусник?
– Нет. Вероятно, она обошла Нидлс на безопасном расстоянии.
– А сигнал о бедствии?
– Не поступал.
Оба наблюдали за тем, как какое-то судно приближалось к месту столкновения волн. Патрик встал на несколько секунд, положив руку на бинокль. Судно подпрыгнуло на волнах, окативших его палубу. После чего его вынесло в более спокойные воды.
– Как вы думаете, что тогда случилось? – спросила Астрид.
– Ее парусник так и не нашли, должно быть, затонул где-то. Внезапно, в ясную погоду. Знаете, какая у меня версия?
– Какая?
– Контейнер для перевозок.
– Контейнер для перевозок?
– Да, иногда контейнеры, стоящие на палубах больших грузовых кораблей, соскальзывают в море. Чаще всего они тонут, однако в зависимости от содержимого они могут дрейфовать в море, показывая только верхушку, словно айсберги. У них острые углы, и в случае столкновения судна с таким контейнером пробоина обеспечена. Кроме судов со стальными корпусами.
– А судно Харлоу?
– У нее была яхта из армированного углеродного волокна. Прочная, но не на случай столкновения с контейнером. Вот моя версия. Ее судно получило повреждение ниже ватерлинии, и вода заполнила трюм так быстро, что она не успела послать сигнал бедствия… Но знаете… – он пожал плечами, – строить догадки бессмысленно. Случилась трагедия – вот и все.
Астрид задала еще несколько вопросов. Патрик отвечал нехотя. Конечно, какое-то объяснение случившемуся существовало, но он отказался от идеи его искать. Допив кофе, он подошел к книжной полке у дальней стены и вытащил картонную папку зеленого цвета. В ней лежали вырезки из газет – он готов был отдать ее Астрид, если ей хотелось прочитать все, что публиковалось об этом случае.
– Рад от нее избавиться, – сказал он, передавая ее Астрид.
Астрид попрощалась с Джейн, и Патрик проводил девушку до сетчатого забора. Открыл ворота.
– Сообщите, если узнаете, что случилось с бедной девочкой.
Она пожала ему руку и пообещала держать в курсе.
Астрид направилась вниз по дорожке, которая прижималась к краю поросшего травой склона. Крутой спуск был оборудован бетонными ступенями с металлическими поручнями. В траве рядом проходила вытоптанная смельчаками узкая меловая тропа. Астрид выбрала ступеньки, остановившись после первой, чтобы полюбоваться видами.
Внизу, там, где кончался мыс, располагалась забетонированная площадка. На краю стояло квадратное здание из красного кирпича. За десять минут девушка спустилась вниз и, перейдя через мост над рвом в скалистом грунте, зашла в ворота. На указателе значилось: «Старая батарея Нидлс». Еще один объект «Английского фонда». Отлично – значит, до кафетерия и еще одной чашки крепкого кофе рукой подать.
Площадку окаймляли фестоны бетонных заглублений. На справочной табличке сообщалось, что во время Второй мировой войны они использовались для артиллерийских орудий. Орудия не сохранились, в отличие от поворотных рам, на которые они устанавливались. Направленные в сторону моря, на врага, который сюда так и не добрался.
Астрид прошла через площадку к зданию из красного кирпича. Как и следовало ожидать, на втором этаже находилось кафе. Стены вдоль лестницы заполняли пропагандистские плакаты времен Второй мировой. Призыв «Копай ради победы» на фоне корзин с пузатыми корнеплодами. Профиль Черчилля с летающими «Спитфайрами» на заднем плане. Женщины в форме, отдающие честь. Это место понравилось бы ее отцу. Оно было пропитано духом патриотизма и агитации. Впрочем, сейчас не до размышлений об отце. Сначала надо разобраться с материалами о Харлоу Уэйд.
Забрав на кассе свой заказ – кофе и черничный кекс, Астрид уселась на высоком стуле у окна, откуда открывался вид вниз, на скалы Нидлс. В кафе почти никого не было.
Она выложила папку на барный стол с ламинированным покрытием. Внутри оказались разложенные в хронологическом порядке вырезки из газет. Сначала попадались статьи из всех местных изданий, затем, по мере того как новость разносилась по стране, материалы и из центральных газет.
Девушка бегло просмотрела заголовки – настроение в публикациях менялось от ужаса («Юная талантливая яхтсменка пропала без вести в море») до смирения («Береговая охрана: шанса найти Харлоу Уэйд живой – нет»). От статьи к статье надежда таяла. А скудные факты уступали место домыслам и скорби.
Теперь она гораздо лучше понимала, что случилось, чем после быстрого поиска в сети пару дней назад. Пришло время копнуть глубже – восстановить в голове последовательность событий. Она открыла папку на первой вырезке и внимательно прочитала каждую статью. Вот как разворачивалась трагедия.
Примерно в 16:30 Харлоу Уэйд на своем судне «Морская пена» отошла от частного причала на территории Нидлс-Ай.
Она сказала отцу, что собирается выйти в море на пару часов, чтобы проверить парусник. Собиралась дойти до скал Нидлс и вернуться обратно. На следующий день начиналась регата Фастнет, и девушка хотела убедиться, что все идет по плану. Это стало последним разговором отца с дочерью.
Причин для волнения не было. Хорошая видимость. Ветер южный, со скоростью всего от пяти до шести узлов. Харлоу без труда могла проложить путь на запад, мимо залива Алум в сторону Нидлс.
Последний раз ее видели в 17:Томас Дэйвисон на борту яхты среднего размера «Эджиан» держал путь в залив Алум, где собирался пришвартоваться на ночь, и видел Харлоу у штурвала парусника «Морская пена». Они помахали друг другу. Дэйвисон шел в тридцати ярдах от нее – достаточно близко, чтобы заметить несколько подробностей.
Первое – отсутствие на Харлоу спасательного жилета; она тогда надела черную бейсболку и красную жилетку для яхтинга. Жилетка была ее любимой, бренда Musto.
Второе – Харлоу не была пристегнута к релингу. Когда она повернулась в сторону Дэйвисона, чтобы махнуть ему рукой, он точно видел, что страховочного линя не было.
Согласно расчетам, с учетом метеоусловий и уровня воды, «Морская пена» могла бы поравняться с Нидлс примерно в 17:При спокойном море у службы береговой охраны нет причин наблюдать за каждым проходящим судном.
В следующие несколько дней газетчики хватались за любую подробность. Журналисты опросили десятки друзей семьи Уэйдов. Все отзывались о Харлоу как о девушке, которая любила парусный спорт. Любила жизнь и надеялась завоевать первенство в своем классе в регате, которая начиналась в Каусе на следующий день после ее исчезновения.
А сорок восемь часов спустя была найдена ее черная бейсболка.
Некий мужчина, зарабатывающий выгулом собак, рано утром, примерно в 07:00, шел с псом по галечному пляжу вдоль замка Херст по другую сторону пролива, на острове Великобритания. На его глазах бейсболку прибило к берегу. Он подобрал ее и решил оставить себе. Однако заметил на бирке с размером подписанное ручкой имя – «Харлоу Уэйд».
К тому времени новость уже разнеслась по округе, и мужчина узнал имя. Он оставил кепку там, где нашел, и вызвал полицию, которая прибыла на место немедленно. Это единственный найденный предмет с судна «Морская пена». Кепка. Лежащая на мокрой серой гальке.
Астрид оторвалась от папки. Кофе стоял почти нетронутый и уже остыл. Она заказала еще одну чашку, размяла руками затекшую шею и вернулась к вырезкам.
В следующем репортаже приводилось несколько комментариев Патрика. Тот рассказал журналисту то же самое, что поведал Астрид на наблюдательной башне, за исключением версии про контейнеры для перевозок. По его словам, случай получался загадочный. Харлоу была выдающейся яхтсменкой. Не имелось никаких оснований предполагать, что она могла бы не вернуться на берег. И хотя журналист упорно добивался от Патрика большего, тот стоял на своем. Строить догадки бессмысленно. Однако журналистов это не могло остановить.
Спустя семьдесят два часа после того, как отец Харлоу сообщил о ее пропаже, служба береговой охраны прекратила поиски. В тот момент и начали зарождаться разнообразные теории. Одна из них стала особенно популярной. Астрид видела, что газетчики склоняли читателей к наиболее привлекательной, по их мнению, версии: Харлоу, возможно, свела счеты с жизнью.
Многие репортеры встречались с Дэйвисоном и спрашивали, мог ли он судить о настроении девушки по тому краткому мгновению, когда он видел Харлоу за штурвалом. Он не мог. Они «вежливо махнули» друг другу. Она улыбнулась, и он снова повернулся к штурвалу. Это все, что он мог сказать. Он не заметил ничего необычного в тот момент и не поменял своего мнения.
В следующее воскресенье вышло несколько длинных статей о Харлоу в центральных газетах. Астрид силилась вспомнить – возможно, она читала об этой истории, но не запомнила, потому что та была связана с парусным спортом. Воскресные издания создали Харлоу безупречный образ. «Яхтенный гений». «Примерная ученица» с высочайшими оценками. Любимица других учеников и учителей в частной школе на острове. «Идеальная сестра». К статьям прилагались фотографии маленьких Харлоу и Селесты в лодке. В том числе снимок, скорее всего, послуживший вдохновением для морского портрета девочек, обнаруженного Астрид в поместье Нидлс-Ай.
Печатали и совместные семейные фотографии Уэйдов – Харлоу и Селесты с отцом на яхтах всех мастей. Несколько кадров с торжественных церемоний, на которых Харлоу, совсем еще подросток, получала награды. Ей прочили первенство в регате – отец бы ей гордился. Зачем совершать самоубийство? Это казалось невозможным. В любом случае произошла настоящая трагедия. Бедная девочка, думала Астрид. Такая потеря.
Допив кофе, она пошла вверх по дорожке, зажав папку подмышкой. В бумагах не было ничего, что помогло бы приблизиться к разгадке. Никому бы не помогло. Тысячи людей читали те же самые материалы – других не было – и не нашли ответа. Произошел несчастный случай в море, возможно, по вине контейнера-убийцы. Никто не знал. Три года, четыре тысячи приливов и отливов спустя… Правда канула в море.
Астрид выбросила материалы в мусорный бак рядом с забором из рабицы. Папка не тяжелее пары глянцевых журналов. Но, оставляя ее тут, девушка чувствовала, что ей стало легче. Затем она отстегнула велосипед и поехала вниз по дороге к поместью Эбботсфорд.
Прежде чем отправиться в импровизированную студию, Астрид решила пройтись по саду. Посмотреть, как он пережил шторм. Она зря волновалась. Цветочные клумбы выглядели еще прекраснее. На зелень травы то тут, то там накатывали волны всех цветов радуги – голубые, желтые, красные. Изгородь после живительного дождя радовала глаз сочностью изумруда. Рядом с грядками, где росли травы, девушку окутал аромат шалфея, розмарина и тимьяна.
Единственное, чего ей не хватало сейчас на лодке, – горшочков с зеленью. Их пришлось оставить на причале в Хэнбери. Кобб обещал поливать их, так что с ними все будет хорошо. Кобб – впервые за несколько дней она вспомнила о нем. Да и то только из-за заботы о растениях. Возможно, пришло время признать – это был всего лишь летний роман.
Впереди на тропинке она увидела высокого, плотно сложенного мужчину в длинном вощеном плаще – в просвет между полами плаща и ботинками виднелись лишь несколько дюймов бордовых вельветовых брюк. Он был примерно шести футов ростом; лицо покрывала седая щетина, гармонировавшая с его коротко стриженными волосами. Стоя у клумбы, он срезал засохшие цветки георгинов и бросал их в зеленую пластмассовую тачку рядом с собой.
Он на минуту остановил на ней свой изучающий взгляд. Когда клумба осталась далеко позади, мужчина с тачкой догнал Астрид и окликнул:
– Эй, здрасьте.
Она остановилась и обернулась.
– Вы… м-м… – Он щелкнул пальцами, силясь вспомнить имя. – Это же о вас только и говорят ребята из Клуба любителей искусства?
– Астрид Свифт.
– Точно! – Он указал на ее волосы. – Косички. Я обещал ребятам поздороваться с вами, если мы встретимся.
– А, точно. Все время забываю про них. – Она запустила пальцы в волосы. Косички у Кэт получились что надо. Продержались все лето и даже не растрепались. – А вы, наверное, мистер Ригби?
– Он самый. Хьюго Ригби – управляющий поместьем.
– Приятно познакомиться.
Он бросил секатор в тачку.
– Обычно я сам садом не занимаюсь, но сейчас у нас нехватка рабочих рук. Вообще-то я нигде не могу найти Сайласа, нашего нового садовника. Вы случайно не видели его? Худой, светлые волосы.
– К сожалению, нет.
– Ну, ничего страшного. – Хьюго вытер руки о плащ. – Вы направляетесь в сторону вестибюля?
– Да, а затем в дворницкую.
– Как удачно, – сказал он. – Я вас провожу.
Их путь лежал через арку, оплетенную вьющейся розой с желтыми цветками. Астрид остановилась и понюхала один из них. Она почувствовала аромат фиалок и лимона. Он был настолько чудесный, что она невольно закрыла глаза. Затем повернулась к Хьюго:
– Сад выглядит изумительно. Это так здорово.
– Спасибо. – Он приосанился. – Мне повезло здесь работать.
– Клубу любителей искусства тоже повезло, что им разрешили заниматься здесь живописью.
– Нет, не говорите так! – Он замахал руками. – Мне очень приятно, что вы здесь собираетесь. Таким мне и хочется видеть Эбботсфорд. Чтобы посетители, завернув за угол, могли встретить художника за мольбертом, во власти своей музы.
– Хорошая идея, – одобрила она.
Хьюго выдохнул от облегчения.
– Приятно слышать. Видите ли, начальство считает меня брюзгой. Слегка старомодным.
– Уверена, вы ошибаетесь.
– Нисколько, Астрид. Но за некоторые вещи стоит бороться. – Он подошел к табличке, торчащей на углу клумбы. – Вот, например.
Астрид наклонилась и присмотрелась. Над рисунком пчелы было написано «Танцуй как пчелка».
– Простите, на что здесь надо смотреть?
– Танцуй как пчелка. – Он сделал ударение на «танцуй».
– И?
– Меня заставили их поставить! Во все парки «Английского фонда» была отправлена служебная записка с распоряжением установить интерактивные таблички для детей.
– Вот оно что.
Хьюго вытащил табличку из земли и поднял ее, держа за деревянный колышек, словно транспарант во время протестного марша:
– Почему бы просто не наблюдать за пчелами, черт возьми? Пусть они и танцуют?
– Наверное.
Над бровью Хьюго повисла капля пота. Астрид пыталась понять, в каком случае он заведется сильнее – если она согласится с ним или если будет спорить?
– Согласна.
– Хорошо. – Его щеки порозовели. – Они и в лесу везде расставлены. «Попрыгай как белочка». «Построй вигвам из сухих веток и палок». А что, если дети не хотят, Астрид?
Астрид подумывала сказать ему, что он преувеличивал масштабы проблемы. Что плохого в нескольких табличках, которые вовлекают детей в игру? Они же никак не вредят саду, ведь так? Но Хьюго, похоже, не был настроен на компромиссы.
– То же самое с социальными сетями. – Слова «социальные сети» он жестами заключил в кавычки, как будто говорил о чем-то воображаемом. – По мнению головной конторы, я должен строить отношения с посетителями. Размещать твиты каждый день… или вроде того. – Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание. – Единственный человек, с которым я нахожусь в отношениях, – это миссис Ригби, и это наше личное дело.
– Кажется, большинство компаний вынуждены заниматься подобными вещами.
– Но мы «Английский фонд». Мы не похожи на другие компании, Астрид. – Он пожал плечами. – Знаю-знаю… Я брюзга. Мне надо… – Он затих. На минуту создалось впечатление, будто он собирается поменять мнение. Как будто ему никак не поддавался ржавый ключ, застрявший в замочной скважине. – Нет-нет… – он бросил попытки. – Без традиций нельзя. Сад существует в этом виде со времен Елизаветы. И люди его любят. Я это знаю, потому что каждый вечер уношу домой гостевую книгу и читаю отзывы посетителей. Это согревает меня перед сном. Это и еще миссис Ригби.
А это он зачем сказал? Возможно, нервы. Мистер Ригби был очень напряжен.
– М-м-м, да. – Интонация Хьюго осталась безжизненной – шутка не подняла его настроение. Он посмотрел на табличку с рисунком пчелы, которую держал в руках. – Отнесу ее в кабинет. Я их собираю отовсюду, а Сайлас расставляет снова. Они ему нравятся, – проворчал Хьюго. – Он здесь всего пару дней, а уже наводит свои порядки.
Кажется, пришло время оставить Хьюго наедине с табличкой. Девушка попрощалась с ним, и он склонил голову.
– До свидания, Астрид! – сказал он серьезным тоном и с высоко поднятой головой зашагал в сторону вестибюля на входе.
Хьюго Ригби хорошо бы смотрелся здесь четыреста пятьдесят лет назад. Она так и видела его прогуливающимся по саду в длинной накидке с меховой оторочкой. Владелец поместья.
– Не забудьте оставить отзыв в гостевой книге, – прокричал он, махнув рукой через плечо, будто бросал косточку идущей следом за ним гончей.
В дворницкой находился только Кабир. Он стоял у шкафа и доставал из выдвижного ящика свои художественные принадлежности.
– Привет, Астрид, – поприветствовал он ее. – Как тебе шторм? – Он покачал головой, выражая изумление.
– Да уж, что-то невероятное.
– Я думал про тебя. – В его голосе послышалось беспокойство. – Каково тебе было на паруснике?
– Спасибо, Кабир. Все хорошо. На лодке безопасно, как и в обычном доме.
Достав блокнот для рисования, Кабир пролистал его, открыв на последнем рисунке. Она заглянула ему через плечо – быстрый карандашный набросок. Очертания крыши дома, возвышающегося над живой изгородью, цветочный бордюр, протянувшийся до теплицы среди овощных грядок.
– Кабир, отличная работа. Тебе удалось построить гармоничную композицию, – сказала она.
– Вышло неплохо, наверное. – Он слабо улыбнулся. Высочайшая степень похвалы, которую он позволял по отношению к самому себе.
Астрид засунула большие пальцы под лямки рюкзака.
– Не возражаешь, если сегодня я составлю тебе компанию в саду?
– Конечно нет. Я был бы этому рад.
В студии появился Фрэнк. Аннабель шла в двух шагах позади него. Он придержал для нее дверь, и Аннабель едва заметно вздрогнула от удивления.
Фрэнк видел, что Астрид обратила внимание на его жест и подмигнул ей.
– Аннабель, ты же меня знаешь… Неизменно джентльмен.
Та недоверчиво посмотрела на него.
– Спасибо, Фрэнк.
Астрид и Кабир подождали, пока эти двое возьмут свои принадлежности для рисования, чтобы вместе отправиться в сад. Разговор снова зашел о шторме, разыгравшемся накануне вечером. Аннабель его почти не заметила:
– К счастью, я живу в доме с толстыми каменными стенами, поэтому ничего не слышала.
Отправившись утром проверить свое шале, Фрэнк обнаружил, что ветром сорвало спутниковую тарелку. «А значит, – простонал Фрэнк, – придется вызывать человека из „Скай“». В результате разговор плавно перешел к Аннабель и ее новой цифровой телевизионной приставке, которая стала настоящим откровением.
– Первые несколько недель я по привычке не переключала дальше «Би-би-си Четыре», – рассказала она. – Но однажды вечером случайно села на пульт, на экране появился трехзначный номер, и… – она драматично изобразила удивление, – это был другой мир.
– Какой мир? – спросил Кабир.
– Да просто… – На мгновение она запнулась. – Очаг бескультурья. Документальные фильмы о людях со странными недугами. Люди с оранжевыми лицами, которые продают швабры и уродливые украшения. Мужчины все время смеются и подначивают друг друга. Кажется, канал называется «Дэйв»?
– Мне нравится «Дэйв», – сообщил Фрэнк.
– Даже не сомневаюсь. – Аннабель положила в сумку несколько перьевых ручек с цветными чернилами. – Но зачем вообще называть телевизионный канал «Дэйв»? Почему не Сид и не Алан?
Все молчали.
Аннабель была в ударе:
– А знаете эту функцию задержки вещания на час, если вдруг вы что-то пропустили? Есть у некоторых телеканалов.
Все кивнули.
– На канале «Дэйв» она тоже есть и называется «Дэйв Жа Вю», – она вскинула руки, как будто это была самая большая нелепость, о которой она когда-либо слышала.
– Между прочим, забавно, – усмехнулся Фрэнк. – Это напоминает название состояния, когда ситуация вроде уже случалась раньше.
– Это я поняла, Фрэнк, – ответила Аннабель сдержанно. – Я хочу сказать, что если ты не особенно стремишься включить телевизор вовремя, то второго шанса насладиться пирожным тебе давать точно не стоит.
– Аннабель, это не торжественный ужин. Это просто телек, будь он неладен. Проблема в том, что ты…
– Вот что, ребята, – вмешался Кабир, – почему бы нам не выйти на свет?
Они подхватили свой инвентарь – инструменты для рисования, сумки и складные стулья – и дружно направились к выходу. В этот раз Фрэнк не придержал дверь перед Аннабель. Астрид подумала, что оттепель в этой холодной войне наступит еще не скоро.
Впрочем, Астрид и сама хорошо знала подобные телеканалы. Она провела так много одиноких вечеров в своей лондонской квартире, бесконечно переключаясь между «очагами бескультурья». Так она открыла для себя шоу «Собаке нужен дом» – кстати, как-нибудь неплохо будет посмотреть новые выпуски, подумала она.
Дойдя до конца гравия, Фрэнк и Аннабель разошлись в разные стороны. Рен не было – она предупреждала, что, возможно, не придет. Это зависело от того, сможет ли ее подбросить отец.
Астрид и Кабир, петляя по саду, дошли до небольшого газона в юго-восточной части. Они уселись на скамейку, и Астрид достала из рюкзака блокнот для рисования и карандаши. Кабир согласился быть моделью, и она ждала, пока он установит свой мольберт.
– Кабир, почему ты захотел заняться искусством?
– То, что я делаю, настолько плохо? – Он засмеялся.
– Вовсе нет. Я не устану говорить – тебе надо перестать принижать свои достоинства. Уверенность… вот секретный ингредиент живописи.
Он установил на мольберте незаконченный рисунок.
– Видела эти маленькие флуоресцентные кружочки, которые клеят в галереях на проданные картины?
– Маленькие наклейки?
– Именно. Вот чего я хочу.
– Маленькую наклейку?
– Очень смешно, – снова засмеялся он. – Я хочу написать картину, вывесить ее на продажу, чтобы кто-то пришел и подумал: «Хочу купить эту картину». А потом чтобы на нее приклеили маленькую наклейку.
– Как символ того, что ты что-то продал?
– Для меня это нечто большее. – Он поставил коробку с акварелью на полку мольберта и открыл крышку. – Если кто-то купит мою работу в галерее за приличную цену, я точно буду знать, что создал настоящее произведение искусства. – Он замолчал и кивнул. – Вот чего мне всегда хотелось.
– Уверена, так и будет.
Астрид начала рисовать эскиз, а Кабир продолжил раскладывать принадлежности на мольберте. Кисть с ворсом соболя, квадратный лоскут белой ткани, стеклянная банка, наполовину заполненная водой. Он сел на несколько минут, чтобы полюбоваться открывавшимся видом. И продумать переходы цвета и форм.
Потянувшись было за банкой, Кабир убрал руку. Его взгляд задержался на чем-то впереди.
– Ты это видишь, Астрид? – Он показывал на изгородь вдалеке.
Астрид прекратила рисовать и встала. Да, она тоже это видела. В небо тонкой струйкой поднимался дым. Она бы его не заметила, если бы он не контрастировал с темным лесом на склоне холма. Повернувшись к Кабиру, она увидела, что он встал.
– Это праздничные костры? – спросил он.
– Похоже на то. – Астрид принюхалась. – Пахнет горелым.
Они дошли до проема в изгороди. Впереди среди грядок стояла теплица. Огород поднимался по пологому склону к большому подсобному сооружению, укрытому ветвями дуба. Вокруг ни души.
Из-под двери теплицы клубился дымок. Астрид вышла вперед и, аккуратно пробравшись между тыквами, подошла ближе. Она заглянула через стекло. Из-за дыма ничего было не разглядеть.
Кабир тронул пальцами металлическую ручку. Она оказалась не горячей, можно взяться. Отступив, прямой рукой он распахнул дверь, и наружу вырвались клубы дыма. Они подождали, пока он, поднявшись, рассеется в воздухе, – теперь стало хоть что-то видно, и они рискнули войти.
Внутри все еще было сумрачно. К едкому запаху примешивались и другие ароматы. Сладковатый землистый запах листьев и перегноя. И какой-то еще. Тошнотворно резкий.
С двух сторон стояли высокие этажерки с рассадой в горшках. Ростки помидоров ползли вверх по веревкам, подвязанным к крыше. В дальней части теплицы в клубах дыма виднелась темная фигура.
– Эй! – Астрид прошла вперед. Она слышала стук собственного сердца.
Кабир открыл вентиляционное окно в скатной крыше, и остатки дыма потянуло наружу.
– О боже… – Астрид остолбенела.
На металлическом стуле, схватившись за подлокотники, сидел мужчина. Его безжизненный взгляд был направлен в сторону выхода.
Кабир повернулся к Астрид.
– Ты как?
– Все хорошо… Не волнуйся. – Она подошла ближе и внимательно рассмотрела мужчину с ног до головы.
Стильные черные туфли на липучках.
Грязные рабочие брюки.
Простая белая футболка.
У нижнего края футболки вертикальная черная подпалина длиной пару дюймов. Как будто кто-то пытался поджечь ткань, но она не занялась.
Кабир склонился над мужчиной.
– Надо убедиться. Но думаю… – Договаривать не имело смысла. Человек был мертв.
Кабир приложил пальцы к его шее, прямо под челюстью. Через пару секунд бывший врач отнял руку и большими пальцами опустил веки покойника. Теперь мужчина выглядел умиротворенно. На вытянутом худом лице – спокойствие. Голова с копной белоснежных волос, похожих на пену для бритья, располагалась идеально прямо.
На полу с одной стороны от стула лежали сгоревшие до черных лохмотьев обрывки газеты. Догорал последний уцелевший кусок треугольной формы. Астрид затоптала его ногами, пока пламя не разошлось. Затем встала на цыпочки и открыла еще два вентиляционных окна. Они с Кабиром подождали, пока весь дым вытянет наружу из теплицы.
– Мы его знаем? – спросил Кабир.
– Мне кажется, это Сайлас – садовник. Чуть раньше сегодня я столкнулась с мистером Ригби, и он говорил, что ищет его. Описал – высокий, светлые волосы.
– Понятно. – Кабир посмотрел на часы. – Два ноль пять. Они будут задавать вопросы… Я про полицию.
– Так и будет, – сказала Астрид, а Кабир направился к двери. – Кабир, подожди. Давай внимательно осмотрим помещение.
Кабир остановился.
– Давай. Вреда не будет.
Астрид подошла к трупу. На гладком восковом лице она увидела небольшой синяк – еле заметное затемнение чуть ниже линии роста волос. В ее кармане лежал телефон, но делать фотографии показалось неуместным.
Девушка стояла сбоку от стула. Вокруг него было не обойти – спинка примыкала к каркасу теплицы. И тут она заметила красноватые отметины на коже садовника, прямо над воротником футболки. Филигранный узор, похожий на лист папоротника, который распустился у него за правым ухом. Прямо на коже. Будто рисунок. Кабир стоял рядом и тоже рассматривал отметины.
– Как странно, – сказала Астрид.
Она нашла в кармане карандаш. Поддела кончиком воротник футболки и потянула его на себя. Они оба присмотрелись к коже под футболкой. Растительный узор спускался по шее и шел до груди. Астрид поддела карандашом нижний край футболки. Узор был и там. Должно быть, он шел по всему телу от шеи до бедер.
– Так, что у нас тут есть еще?
Вдвоем они тщательно осмотрели все помещение теплицы. Поискали следы или отпечатки пальцев на стеклах. Перевернули все горшки на полках. Ползая на коленях, проверили земляной пол. Они работали быстро. Аккуратно. Оба понимали, что делали. Пытались зафиксировать в памяти обстановку, чтобы позже обсудить все детали. Искали улики.
Они закончили, когда часы Кабира показывали 14:Ничего примечательного они не нашли. Вообще ничего. Они вышли, прошли до арки в живой изгороди и перегородили ее скамьей, чтобы закрыть путь для посетителей.
Кабир позвонил в полицию. Пояснил, что он врач на пенсии. Что нет необходимости вызывать скорую помощь – нужно просто прислать кого-то, чтобы провести осмотр места происшествия и забрать тело.
Он закончил разговор и откинулся на спинку скамейки.
– Астрид? – сказал он. – А ты точно реставратор?
Она засмеялась. И сразу же почувствовала укол вины за эту реакцию. Этот несчастный садовник! Наверное, опять нервы сдают, подумала она.
– Кабир, это длинная история.
– У нас есть время.
Она рассказала ему про расследование в Шерборн-холле. Как обнаружила тело антиквара Девайна в леднике. Как жалела, что не провела больше времени в месте, где, как оказалось позже, совершилось преступление. Полиция тоже не собрала все улики. Это значило, что дело можно было распутать быстрее. В этот раз она не совершит те же ошибки.
– Просто на всякий случай, – закончила она.
– На всякий случай?
– Всего одна деталь может решить исход дела.
– Я под впечатлением. Там, в теплице, ты сохраняла спокойствие. Мы бы не увидели отметины на теле, ведь я собирался уходить.
На парковку у входа заехало несколько машин. Из них вышли родители с детьми и, подойдя к зданию с кассой, встали в очередь. Откуда им было знать, что в этот чудесный день на исходе лета из маршрута детской интерактивной игры с охотой за табличками пришлось исключить зону теплицы и огорода?
– Эти отметины, – сказала Астрид, – они очень странные, так ведь?
– Да, но я знаю, откуда они взялись.
– Правда?
– Однажды мне доводилось такое видеть. Я знаю, что случилось с садовником, – сказал он, глядя ей в глаза. – Его ударила молния.
Через дорогу от входа в сад стояла симпатичная каменная церковь. С западной стороны к ней прижималось кладбище с хаотично разбросанными мшистыми надгробиями. С восточной располагалась зеленая зона отдыха с каменным крестом и несколькими скамейками.
Астрид, Фрэнк и Аннабель теснились на ближайшей к дороге скамейке. Рен с ними не было. Ее отец заехал на парковку, увидел, что поместье закрыто для посещения, и сразу уехал. Оттуда, где сидели члены Клуба, хорошо просматривалась задняя часть главного дома, а также все происходящее на огороде. На котором до сих пор царило оживление.
Сначала прибыли два офицера полиции в форме. Молодой парень и женщина – старше по возрасту и, видимо, по званию. Кабир встретил их у проема в изгороди – он один должен был рассказать о находке. Они с Астрид решили, что так будет лучше. Именно он позвонил в службу экстренных вызовов, и какой смысл давать одинаковые показания. Астрид привела Фрэнка и Аннабель во двор церкви и рассказала о чудовищной находке, в том числе о версии Кабира с ударом молнии, которая, казалось, была единственно возможным объяснением произошедшего.
Сотрудница полиции какое-то время разговаривала с Кабиром. Молодой полицейский стоял рядом и конспектировал их беседу в блокноте. Затем появился мистер Ригби, и, хотя он и представился, каждый раз, когда он начинал говорить, молодой человек прекращал записывать.
Спустя еще десять минут появился мужчина в белом халате с чемоданом, фотоаппаратом и штативом. Сотрудники полиции проводили его до дорожки, ведущей к теплице. Он надел пару медицинских перчаток и вошел в помещение. Сквозь стеклянные панели виден был лишь его темный силуэт, который, изредка наклоняясь, перемещался по помещению.
Фрэнк открыл сумку и достал оттуда нечто прямоугольное, завернутое в фольгу.
– А вы знали, что вероятность смерти в результате нападения акулы выше, чем от удара молнии?
– Фрэнк, это правда? – спросила Астрид.
– Похоже на то, – сказал Фрэнк, разворачивая упаковку; внутри оказалась пирамида сэндвичей из белого хлеба и розовой ветчины. Он отделил самый верхний и передал его Астрид.
– Спасибо, Фрэнк. – Она ужасно проголодалась: мистер Ригби закрыл кафетерий сразу же после того, как узнал новость, и распустил персонал по домам.
Аннабель тоже взяла сэндвич – с опаской, – и они продолжили наблюдать.
Затем появился мужчина с черным чемоданом – его тоже провели через проем в изгороди.
– О-о, начинается! На место прибыл криминалист, – заявила Аннабель авторитетно.
– Аннабель, ты знаешь, как полиция проводит работу на месте преступления? – спросила Астрид.
– Только из телесериалов. В моем любимом сериале сюжет построен вокруг дерзкой героини-коронера и ворчливого копа.
– Кто бы сомневался, – сказала Астрид.
– Да уж, – ответила Аннабель. – Он называется «Коронер». От некоторых сцен бросает в дрожь, но я не в силах оторваться.
– На самом деле… – Фрэнк глубоко задумался, – если ты живешь вдали от моря, акулам тебя никак не достать.
– О чем это ты, Фрэнк? – спросила Аннабель.
– Про то, что умереть от молнии более вероятно, чем от нападения акулы. Ну разве что ты швейцарский фермер. В таком случае стоит опасаться коров. Так что это утверждение… м-м-м. – Он замолчал. А затем добавил: – Эй, я знаю шутку про человека, которого ударила молния на поле для гольфа. Хотите расскажу?
– Фрэнк, – возмущенно проговорила Аннабель, – момент не слишком подходящий. И мы на территории церкви.
– В шутке и священник есть. Это меняет дело?
Аннабель покачала головой. Фрэнк вопросительно посмотрел на Астрид.
– Давай потом, Фрэнк?
Оба сотрудника полиции стояли в ожидании у двери теплицы. Внутри криминалист делал снимки. Время от времени теплицу, словно фонарь, освещала вспышка.
– Интересно, используют ли они эти штуки с синим светом? – спросила Аннабель.
– На самом деле этот свет называют черным. Это коротковолновое ультрафиолетовое освещение, – уточнила Астрид.
– Ого… расскажи, – тонким голоском попросила Аннабель.
– Я использую такой свет для сканирования картин – чтобы выявить следы недавней реставрации. Или увидеть более раннюю версию картины под верхним слоем краски.
– Как это работает? – Аннабель впервые оторвала взгляд от сада, с тех пор как они устроились на скамье, и нетерпеливо посмотрела на Астрид.
– А вот как. Некоторые предметы светятся в ультрафиолете. Например, определенные минералы в масляных красках, особенно свинец. А еще бытовая химия – моющие средства, тоник, антифриз. Они тоже светятся. Конечно, на месте преступления обычно ищут другие вещества.
– Ты имеешь в виду кровь и… – Аннабель перешла на шепот, – и физиологические жидкости.
Фрэнк оживился:
– В этих детективных сериалах всегда одно и то же. Герои входят в помещение. Любое. Кухня, библиотека… неважно. А затем они включают этот фонарь с синим светом, и пятна повсюду. На стенах. На шкафу.
– Фрэнк, прошу тебя… – запротестовала Аннабель.
Но Фрэнк продолжал:
– Как будто официант пробегал мимо и опрокинул поднос с супом.
Аннабель содрогнулась от отвращения.
– Ну спасибо, Фрэнк.
У входа на парковку на другой стороне дороги показался Кабир. Он посмотрел в обе стороны, хотя за то время, пока они сидели на лавочке, мимо проехала всего пара машин. Он быстро подошел к скамейке. Все потеснились, чтобы дать ему место.
– Спасибо, что пообщался с полицией, Кабир, – сказала Астрид.
– Не за что.
– Что они сказали?
– Ничего особенного. Я поделился с ними, что уже видел жертв удара молнии. Именно поэтому у меня не возникло никаких сомнений насчет этого случая. Они взяли мои контакты и сказали, что, возможно, свяжутся.
Члены Клуба не отрываясь смотрели вперед. Как бы жутковато это ни звучало – Астрид это понимала, – она ждала, когда будут выносить тело из теплицы. Они все ждали. Фрэнк передал Кабиру через остальных сэндвич, и тот моментально с ним расправился.
– Как думаешь, Кабир, они захотят поговорить со мной? – спросила Астрид.
– Я упоминал тебя, но, по-видимому, это их не сильно заинтересовало. Они считают это происшествие аномальной случайностью. Что, вероятно, соответствует действительности.
– Ты так думаешь? – спросила Астрид.
– Похоже на то. Вчера после обеда была гроза, и Сайлас решил укрыться в теплице. Металлический стул соприкасался с металлическим каркасом. Поэтому, когда молния попала в теплицу, у него не было шансов. Он оказался не в то время и не в том месте.
– А какова наша версия относительно времени смерти? – спросила Аннабель.
Она впервые использовала слово «наша». Однако это прозвучало совершенно естественно. Здесь, на этой скамейке, у них и правда возникло чувство единения.
– Так, – сказала Астрид, – на яхте было видно, что молния пришла со стороны мыса. Помню, я посмотрела на часы на радио – было четыре пятнадцать. Или около того.
– Я был в Ярмуте, сидел в пабе «Адмиральский герб», – подхватил Фрэнк. – Примерно в миле отсюда. Буря началась в четыре тридцать. Помню, как сказал Деррику, владельцу паба, что без пострадавших не обойдется. Значит четыре пятнадцать похоже на правду. – Он прикончил последний сэндвич и скомкал из фольги шарик. – Кабир, а что происходит с человеком при ударе молнии?
– Хм… – Кабир вытянул ноги, пытаясь разогнать кровь. Вчетвером на лавочке стало еще теснее. – Вообще-то, как повезет. Любые последствия – от легких ожогов до, скажем, того, что произошло с Сайласом. Напряжение в разряде молнии достигает десяти миллионов вольт. Возможны глубокие ожоги мышечной ткани, особенно вблизи костных структур. Они обладают самым высоким сопротивлением электричеству.
– Потрясающе, – манерно протянула Аннабель.
Кабир продолжил:
– Удар молнии может спровоцировать остановку сердца. Или поджарить мозг. В результате он перестанет посылать сигналы остальным частям тела.
– Какие сигналы? – спросил Фрэнк.
– Например, о том, что нужно не забывать дышать.
Все трое скорчили гримасы и почти синхронно сделали вдох.
– А от чего зависит, отделается ли человек легкими травмами или погибнет? – спросила Астрид.
– Обычно от проводимости. Скажем, от того, надел ли человек обувь на резиновой подошве или резиновые сапоги.
Астрид воспроизвела в памяти обстановку внутри теплицы. Она отчетливо помнила стильные черные ботинки на липучках и резиновой подошве Сайласа. Это показалось странным. И его чистую белую футболку. Все это не вязалось с его грязными рабочими брюками. Другой обуви или одежды в теплице не было видно. Значит, он переоделся до того, как там укрыться.
Подъехавшая по дороге карета скорой помощи завернула на парковку. Сирена была отключена. Члены Клуба дружно наблюдали, как два врача в зеленых комбинезонах выкатили из задних дверей носилки и, маневрируя по саду, двинулись в сторону теплицы. Они затащили носилки внутрь, а когда вышли, на них лежал Сайлас, укрытый голубой простыней.
Через несколько минут карета скорой помощи уехала, по-прежнему без сирены. Оба сотрудника полиции и криминалист вышли на парковку. Мистер Ригби выскочил из вестибюля, чтобы их проводить: он махал вслед их машинам, как будто прощался с родственниками, которые покидали его дом после длительного и приятного пребывания и вскоре должны были вернуться. Хотя очевидно, что они не вернутся. На дорожке не натянули преграждающую путь черно-желтую ленту. Теплицу не укрыли белым защитным брезентом. Они закончили тут свои дела.
– Ну что, все? – спросил Фрэнк. – Дело закрыто.
Он как будто читал мысли Астрид.
– А вот и нет! – С трудом выбравшись из тесно сидевшей компании, Аннабель встала с лавочки. Она повернулась к остальным: – Мы должны провести собственное расследование.
Астрид ждала, что кто-то начнет возражать. Например, Фрэнк мог раскритиковать эту идею, в очередной раз затеяв привычные препирательства с Аннабель. Но они все согласно кивнули. Тщательно обдумывая эту мысль. Понимая, что они не в силах отказаться от этого приключения. Именно поэтому детективные сериалы имели такую популярность – в реальной жизни мало кому выпадает расследовать смерть при загадочных обстоятельствах.
«Ультрафиолетовый фонарик!» – вспомнила Астрид. Она демонстрировала Селесте принцип его работы на их с сестрой совместном портрете. И вместо рабочего чемодана положила его в рюкзак. Покопавшись, она достала приборчик и теперь держала его перед собой на вытянутой руке.
– Это то, о чем я думаю? – воскликнула в предвкушении Аннабель.
– Именно, – ответила Астрид. – Фонарик криминалиста.
На парковке остались только их машины. Белый автофургон Фрэнка, черный «приус» Кабира и лимонно-желтый «битл», который Аннабель окрестила «Солнечный пони».
Мистер Ригби прочесал сад и, убедившись, что на территории никого нет, запер ворота бывшей хозяйственной постройки на входе и с ревом уехал на своем «ягуаре». Наверняка, увидев их машины на парковке, он подумал, что они куда-то ушли. Может быть, на пляж, на который можно было пройти по дорожке от церкви. Перед тем как уехать, он выставил у входа указатель «Сад закрыт», подперев его дорожным конусом.
Как только «ягуар» исчез из виду, все четверо быстро поднялись с лавочки. Они прекрасно осознавали серьезность того, что собирались проделать, но это не особенно их волновало. Незаконное проникновение на территорию владения «Английского фонда» и осмотр места смерти. Про такое не напишешь в гостевой книге.
Они решили подняться по дорожке через лес, а затем проникнуть в сад с другой стороны долины. Грунт был сухой, и они продвигались очень быстро. Сначала по узкой дороге между кронами росших с обеих сторон берез – глубокой, изъезженной колее на шесть футов ниже обочины. Вероятно, это была старая вьючная тропа, которую столетиями топтали копыта лошадей и ноги путников.
Затем компания свернула на узкую тропу, которая петляла по ковру прошлогодних зимних листьев. Поверх втоптанного в землю старого забора из сетки рабицы. Затем пошла по более широкой дороге под гору. Наконец они добрались до указателя с дубовыми листьями и желудями. Они снова были на территории «Английского фонда».
Когда члены Клуба поравнялись с огородом, Астрид вышла вперед и повернулась к ним лицом.
– Думаю, можно не тратить время на теплицу. Мы основательно ее изучили. Верно, Кабир?
Тот кивнул.
– Хозяйственную постройку, напротив, стоит осмотреть, – продолжила она. – Полиция даже не потрудилась туда зайти.
Все согласились; Астрид забралась в заросли и, придерживая ветки, пропустила остальных. Она нагнала их у постройки и открыла дверь.
Как только они вошли, в нос ударил запах плесневелой земли и старой древесины. Еле уловимо пахло чем-то резким и химическим, вероятно, от банок с краской на полке у дальней стены. К двум другим стенам были приставлены садовые инструменты – лопаты, вилы и садовые ножницы. И деревянный ящик, заполненный металлическими лопатками и перчатками.
– Что конкретно мы ищем? – спросил Фрэнк, закрывая дверь.
– Не знаю, – сказала Астрид, обводя взглядом помещение. Свет, проникавший через единственное окно, позволял ясно видеть вокруг. На крючке сбоку от двери висел вощеный плащ. – Я проверю карманы.
Астрид не пришлось говорить остальным, что делать. Работа нашлась для каждого. Кабир направился к полкам и принялся передвигать банки с краской. Фрэнк осматривал стены и полы. Аннабель обследовала садовые инструменты, проводя пальцем по краю полотен и лезвий, чтобы проверить их остроту или, как, очевидно, она думала, смертоносное действие.
Ничего любопытного не обнаружилось. Астрид взяла грязный пакетик семян, который нашла в кармане плаща, и положила обратно.
– В таком случае пора пускать в ход ультрафиолетовый фонарик, – с воодушевлением сказала Аннабель.
Астрид сняла вощеный плащ с крючка и завесила окно. Помещение погрузилось в темноту, и лишь тонкая полоска света пробивалась в щель под дверью. Кабир нашел старый мешок из-под картошки и заткнул им щель – теперь стало совсем темно.
– Отлично, – сказала Астрид, доставая из кармана фонарик. Она включила его и подняла – мягкий голубой свет дымкой заполнил помещение. Она медленно повернула фонарик по кругу, остановившись на Аннабель. Ее ожерелье светилось неоновым синим цветом.
– Ого, смотрите, – удивилась Аннабель, перебирая пальцами камни в ожерелье.
– Это же янтарь, верно? Янтарь как раз из тех минералов, которые светятся флуоресцентным светом.
– Да, это янтарь. Мне привез его муж из командировки в Прагу. Камни…
– Аннабель, всем плевать, – раздался голос в темноте.
– Фрэнк, я все слышала! – воскликнула Аннабель.
– Так, давайте сконцентрируемся. – Астрид направила свет на полки. Несколько этикеток на банках с красками ярко вспыхнули белым неоновым цветом. Подойдя ближе, она прошлась фонариком по обеим стенам. Возле пола. Направила вверх, на потолок. Ничего. Ни одной точки или пятна. Ничего подозрительного. – Сожалею, но мне кажется, мы ничего не найдем, – сказала она, резко опустив руку.
– Постой, – прошептал Кабир. – Там в углу, около двери, что-то было.
Они все посмотрели в угол. Несколько секунд их зрение привыкало. За сваленной в кучу мешковиной они увидели бледное сияние. Астрид подошла, отбросила мешковину, взяла обнаруженную там пару ботинок и подняла их. Светящимися предметами оказались белые спортивные носки – в каждом ботинке. Она выключила фонарик.
– Фрэнк, снимешь плащ с окна?
Свет заполнил сарай, и они зажмурились. Астрид внимательно рассмотрела ботинки и сказала:
– Это всего лишь носки. В некоторые стиральные порошки добавляют флуоресцентные красители.
– Интересный факт – подошел бы для викторины в пабе, – отметил Фрэнк.
Астрид поставила один ботинок на пол и перевернула второй. В выемке между каблуком и подошвой застряла желто-коричневая глина. Такая же грязь присохла на кромке между верхом ботинка и подошвой. Девушка сковырнула ногтем кусочек глины под каблуком и растерла между пальцами. От возбуждения по телу побежали мурашки. Наконец-то, подумала она. Первая улика, которая свидетельствовала о том, что смерти Виктора и Сайласа связаны.
– Что это? – спросил Кабир. Он заметил, что Астрид улыбается про себя.
– Точно такую же грязь я нашла на ботинках Виктора Лича. Тех, в которых он был в день смерти.
И Астрид рассказала, как ездила в дом на тупиковой улице, чтобы встретиться с вдовой Виктора. Как предложила той отвезти мешок с его одеждой в благотворительный магазин. Как изучила содержимое мешка. Она не стала пускаться в детали в этой части истории, так как не была уверена, что они одобрят обман новоиспеченной вдовы. Оказалось, ей не стоило волноваться. Они все сказали, что сделали бы то же самое.
– Итак, что нам дает эта новая информация, Астрид? – спросила Аннабель.
– Это означает, что Виктор и Сайлас посещали одно и то же место.
– Продолжай… – Аннабель круговыми движениями подмахивала ладонью в ее сторону. Как будто пыталась заставить Астрид произнести вывод, к которому пришла сама.
– И в течение сорока восьми часов после этого оба были мертвы.
– И это значит?
– Да, в общем…
– И это значит… – Аннабель вышла на середину помещения, – что мы имеем дело с двойным убийством!
Она подняла руки. Словно чемпионка по гимнастике после только что совершенного идеального приземления. В ожидании объявления судейских оценок.
– Погодите… Погодите… – Кабир приглушил радость победы Аннабель. – Мы кое-что не учли, так ведь?
– Именно. – Астрид знала, к чему он вел.
Кабир продолжил:
– В Сайласа попала молния. Именно так он и погиб. Прости, Аннабель, но чтобы такое подстроить, надо быть богом.
– Видимо, да. – Аннабель, признав поражение, вернулась к полкам и рассеянно взяла красную бутылку удобрения для помидоров.
Астрид нашла в рюкзаке свой кошелек из китайского шелка и достала из него очередной чек.
– В любом случае мы сильно продвинулись. Нам нужно узнать, откуда взялась эта глина. – Она положила несколько крупинок грунта в середину чека и свернула его.
Аннабель поставила на место бутылку и подошла к ней.
– Хорошая мысль, – сказала она, наблюдая, как Астрид складывает бумажный квадратик в кошелек. – Правда, это лучше бы сложить в прозрачный пакет с застежкой. Но уж как есть.
Они продолжили обсуждать желто-коричневую глину – откуда она могла взяться. Фрэнк давно занимался строительством на острове, но он никогда не встречал глину такого цвета. Кабир сказал, что он исходил весь остров вдоль и поперек и никогда не видел ничего подобного. Где-то залегал пласт редкой глины. Но где?
Пока они разговаривали, Фрэнк достал рулетку, которая, по его словам, всегда лежала у него в кармане, и сделал замеры помещения. Он пояснил, что это никак не связано с делом. Ему нужен новый сарай, а у этого были идеальные пропорции.
Они выбрались на свет и закрыли за собой дверь.
– Итак, достаем телефоны, – Аннабель запустила руку в свою сумочку от Орлы Кили и достала розовый смартфон. – Знаете, что нам нужно сделать?
Все посмотрели на нее непонимающе.
– Нам нужно создать группу в «Ватсапе». – Она сделала паузу. – Давайте назовем ее «Клуб любителей искусства и расследований».
Встав на рассвете, Астрид поехала на велосипеде к мысу. Она почти не спала – одни и те же мысли крутились в голове без конца. Удар молнии. Подстроить невозможно? Глина. Совпадение слишком невероятное, чтобы его игнорировать?
В глубине души она признавала, что до сих пор просто хотела видеть смерть Виктора подозрительной. Ей нужно было отвлечься от собственных проблем. А теперь сомнений не осталось. Вокруг творилось что-то жуткое.
Она проехала последние сто ярдов привычного маршрута. Крутую тропу усеивали острые обломки известняка. Зато никакой грязи. Где же та желто-коричневая глина? Та, в которую наступил совершенно здоровый мужчина перед тем, как утонуть. Там, где не было ни души.
Глина, в которой испачкался и садовник. А потом встретил смерть от удара молнии.
Глина откроет истину. Она ключ к разгадке.
Астрид добралась до вершины холма, и перед ней предстал остров Уайт. Ее любимый местный пейзаж. Все уголки этой части острова видны как на ладони.
На юге – отвесные скалы и аспидно-серый Ла-Манш.
На западе – мыс, который вздымается вверх, а затем резко обрывается к островам Нидлс.
На юго-востоке – луг, спускающийся к белому скалистому склону, разбитому водами бухты Фрешуотер. Будто выстиранное белье сняли с веревки и пришпилили к земле.
На севере – пролив Те-Солент в утреннем тумане. Вклинивается в щербатые заливы Тотленд, Ярмут и Алум. Кое-чего она раньше не замечала. Со стороны залива Алум была автостоянка и несколько белых зданий. Над скалой нависала опора канатной дороги, спускавшейся к морю. Видимо, какой-то парк развлечений.
Астрид снова села на велосипед и направилась по травянистой тропинке на восток; теперь ехать стало легче. В воздухе стоял аромат белого клевера и ванили от кустов колючего дрока.
Низко над травой сновали ласточки, ловя мух у коровьих лепешек. Птицы взмывали над обрывом и, опуская крылья, резко поворачивали назад. Ласточки проводят большую часть жизни в воздухе. Так было написано в одной книге дяди Генри. Они совершают перелеты в Африку и обратно, питаются и спят на лету. Недавно Астрид нашла молодую ласточку в поле недалеко от Хэнбери. Та по какой-то причине упала на землю и не могла подняться в воздух. Астрид посадила птицу на каменную ограду и дождалась, пока она наберется сил и улетит. Возможно, и эта ласточка тоже была здесь. И летела вниз по склону с Астрид наперегонки.
У памятника Теннисону девушка сбросила скорость. Затем свернула на север и поехала по тропе между кустов дрока, мимо ферм и пшеничных полей, подпрыгивая на выбоинах, пока не добралась до мутной реки Яр – к лодке она вернулась примерно к семи.
Астрид съела на завтрак миску пшеничного печенья – размером и текстурой оно походило на губку для мытья посуды, но с молоком и нарезанным бананом оказалось довольно вкусным. Затем девушка закончила портрет Кабира, который едва успела набросать накануне. Поскольку было еще рано, у нее оставалось время проверить в интернете теорию Фрэнка о том, что акулы опаснее молний. Как выяснилось, он неправ. Хотя и недалек от истины.
В среднем за год от удара молнии в мире погибает около двух тысяч человек. Акулы уносят примерно полдюжины жизней. Удивительно, но коровы в пять раз опаснее акул. «Может, поэтому швейцарские фермеры надевают коровам на шеи колокольчики, – подумала Астрид. – Чтобы услышать, если рогатая подкрадется».
Пора было идти работать.
Астрид залила кофе в термос и пошла на главную улицу купить уже ставший привычным обед – «бизнес-ланч» в таинственном супермаркете. Сэндвич, снек и напиток на выбор из холодильного шкафа в конце зала стоили вместе три фунта стерлингов. Конечно, задача была проста – выбрать то, что стоит по отдельности как можно дороже. Зачем брать за фунт бутерброд с яйцом и кресс-салатом, если есть «тройной сыр» за два? Кроме того, нужно взять огромный пакет чипсов из тортильи и самый дорогой энергетический напиток. Натуральный. А не тот, из-за которого тянет кататься на сноуборде или вопить на всю улицу.
Астрид удалось собрать обед на 6,27 фунтов – и заплатить в итоге три. Своего рода маленький триумф, благодаря которому она вышла из магазина в приподнятом настроении. Кэт бы ею гордилась. Астрид отправила подруге открытку с острова, и они обменялись кучей сообщений. Хотя о том, что ее втянули в очередное расследование, Астрид не упоминала. Позже они наверстают упущенное. Увы, от отца до сих пор не было ответа.
К четырем дня, спустя семь часов работы подряд с тридцатиминутным перерывом на обед, Астрид сфотографировала и осмотрела последнюю картину. Она отошла от длинного стола и хрустнула костяшками пальцев. Теперь оставалось лишь написать отчет для Энди Марриота.
Дальнейшее зависело от Селесты, единственной наследницы поместья Уэйдов. Она могла бы выплатить то, что хотела получить налоговая служба, а затем продать коллекцию вместе с домом. Астрид сняла со стола пылезащитную ткань, сложила и убрала в чемоданчик. Затем направилась к двери. Прошла под каноэ из тюленьих шкур и вымпелами, свисающими с балок. Затем миновала гальюнные фигуры по обе стороны двери и спустилась на два лестничных пролета.
На первом этаже она остановилась. Не покидало ощущение, что уходить слишком рано. Впервые осматривая дом, она обнаружила две запертые комнаты. Возможно, стоит проверить их еще раз.
Ближайшая была по-прежнему заперта. Астрид, повинуясь инстинкту, провела рукой по верху дверной коробки. И вскоре действительно ощутила под пальцами холод металла – нашелся маленький ключ. Она вставила его в замок и повернула. Дверь скрипнула, Астрид протянула руку и нащупала выключатель. Перед ней была узкая комната, синие бархатные занавески на окне закрывали вид на сад позади дома.
У дальней стены стояла кровать. Без постельного белья. Чехлы защищали от света и пыли только кресло и шкаф. Словно кто-то начал укрывать мебель, но передумал и ушел. Комната принадлежала подростку. Астрид поняла это с первого взгляда. На письменном столе среди смешных фигурок и пушистых ручек лежат учебники. Стены увешаны плакатами. С парусными лодками, рассекающими волны высотой с дом. Покоряющими нефритовые моря. И карта мира с красными булавками. Настенный календарь, открытый на августе 2018 года.
Не раздавалось ни звука. Дом спал – и ждал, чтобы его разбудили. Чтобы заново покрасили. Чтобы помыли окна, впустив солнечный свет. Чтобы въехала другая семья и написала для него новую историю.
Он в ожидании. Совершенно неподвижен. Лишь кирпичи, стекло и обои. Безжизненный, ведь в этой комнате все замерло. Комнате Харлоу Уэйд.
В городе царило оживление, чему Астрид была весьма рада. Найдя комнату Харлоу, она ушла из дома и даже не обернулась.
Шагая по главной улице, Астрид на другой ее стороне увидела покидающую магазин Рен. Та направлялась на площадь. Астрид прибавила шагу и догнала коляску девушки.
– Привет.
Рен подняла на нее глаза и улыбнулась.
– Привет, Астрид. Как дела?
– Хорошо, спасибо. А ты чем занимаешься?
– Покупаю принадлежности для рисования. – Она похлопала по большой черной папке. – Нужно обновить портфолио.
Астрид взглянула на часы – половина пятого.
– Не хочешь пить? Или поесть?
Они сели за столик около «Кумушки». До закрытия оставалось всего полчаса, и зал уже опустел. Девушки решили заказать кофе с пирожными. Астрид настояла на том, чтобы угостить Рен, – «Мне в удовольствие, не спорь», – поскольку она порядочно сэкономила на обедах. Она объяснила свою тактику, Рен вежливо выслушала, а затем сказала:
– Я уже давно так делаю.
– Правда? – Астрид неожиданно для себя слегка расстроилась. – Удалось набрать больше, чем шесть двадцать семь?
– Ага, шесть и пятьдесят девять – если взять ветчину и тройной сыр.
– М-м… Умно.
Они обе рассмеялись. Мелоди подошла к их столику, чтобы принять заказ: два кофе и два кусочка «Красного бархата», который она порекомендовала. День подходил к концу, поэтому она отрезала большие куски торта – «теперь-то экономить ни к чему».
Когда официантка ушла, Астрид попросила Рен показать портфолио. Та медленно протянула папку через стол. Пока Астрид листала работы, Рен сидела молча, крутя серебряные кольца на пальцах. И старалась не смотреть Астрид в глаза.
В папке оказалось множество набросков и картин, от фрагментов пейзажей и деталей деревьев и цветов до полноразмерных композиций. Королевы-воительницы позируют на фоне ночного неба, украшенного бледными лунами. Драконы ловят гоблинов когтями. Наверное, Рен вдохновлялась видеоиграми, о которых Астрид никогда и не слышала. На каждом следующем листе рисунки становились все лучше, а техника увереннее. Рен справлялась с чем угодно.
– Ты знаешь, что ты блестящий художник, Рен?
– Ох… Спасибо, – сказала Рен, не поднимая глаз.
– Нет, это действительно так, – отрезала Астрид. – И я хочу, чтобы ты не сомневалась в себе.
Рен убрала волосы с лица и посмотрела на нее.
– Хорошо, не буду.
– Ты отлично владеешь многими техниками. Акварелью, маслом, тушью. И во всем виден твой собственный стиль. – Астрид стала убирать рисунки обратно в папку. – Что ты собираешься делать с таким талантом, Рен?
Та пожала плечами.
– Будешь куда-то поступать?
– В конце лета меня ждут в Королевском колледже искусств в Лондоне.
– Ого, – присвистнула Астрид. – Одно из лучших учебных заведений в Британии.
Рен взяла папку со стола и положила рядом с собой. Она позволила волосам снова скользнуть ей на глаза.
– Вряд ли я туда поеду.
– Как это?
– Сложно объяснить. – Рен отодвинулась от стола и посмотрела на море.
– Рен, послушай. Это не мое дело, но я должна тебе сказать: ты обязана туда поступить. У тебя невероятный талант, нельзя растрачивать его попусту.
Мелоди снова подошла к ним, на сей раз неся перед собой поднос.
Рен прошептала:
– Посмотрим.
В ее голосе звучала неуверенность. Затем она облокотилась на край стола и потерла руки.
– Выглядит аппетитно, – сказала она, пока Мелоди расставляла перед ними чашки и тарелки с тортом. Дискуссия о художественном колледже явно закончилась.
С минуту они ели молча, и торт понемногу возвращал Рен к ее обычному восторженному состоянию.
– Неплохо, да? – спросила Астрид.
– Великолепно.
Их телефоны запищали одновременно. Обе вскинули брови. Астрид полезла в сумку. Рен достала свой из кармана под подлокотником кресла. Они прочитали сообщение, затем Астрид проговорила:
– Значит, насчет чата Аннабель не шутила.
Рен зачитала вслух, хотя Астрид на своем экране видела то же самое: «Добро пожаловать в Клуб любителей искусства и расследований! Здесь будет собрана вся информация, улики и теории о смертях Виктора Лича и садовника Сайласа».
– Смерть садовника… – ошеломленно произнесла Рен.
Астрид отложила телефон.
– Я как раз собиралась тебе рассказать. Вчера сады были закрыты не просто так. Произошло кое-что очень странное.
Следующие пять минут Астрид описывала случившееся. Начиная с того, как они с Кабиром нашли в теплице тело Сайласа. И заканчивая необычной грязью на его ботинках, такой же, как на обуви Виктора Лича.
Рен проглотила остатки своего торта. Она провела по тарелке пальцем и облизала его.
– Будет здорово. Вместе мы точно сможем решить загадку.
Астрид положила вилку на тарелку и скрестила руки на груди.
– А вот я не уверена, что затея хорошая.
Они дружно схватили телефоны.
– Ну, началось, – сказала Рен. – Фрэнк в чате.
– Ситуация выходит из-под контроля, – прокомментировала Астрид. – Я уже наврала с три короба капитану порта – даже не спрашивай! – и не хочу больше привлекать внимание.
– Я же говорила, – сказала Астрид. – Скоро начнется полная неразбериха. А у меня – большие проблемы.
– Да ладно тебе, Астрид. – Рен молитвенно сложила руки. – Будет весело.
– Что-то я сомневаюсь…
Мелоди подошла забрать тарелки и пустые чашки. Сказала, что кафе закрывается, однако они могут оставаться сколько захотят. Пока она говорила, их телефоны неистово гудели. Астрид оплатила счет, оставив щедрые чаевые.
Рен поблагодарила ее и тут же вернулась к чтению сообщений:
– Кабир заинтересовался.
– Видишь ли, Астрид… Эти люди многое умеют. – У Рен от волнения блестели глаза. Было приятно видеть ее приободрившейся. – Вместе мы справимся с головоломкой.
Астрид смиренно подняла руки вверх.
– Хорошо, сдаюсь.
– Так-то лучше! – Рен печатала сообщение, проговаривая его вслух. – «Астрид сейчас со мной, и мы определенно участвуем. Да здравствует Клуб!»
Затем она выставила вперед кулак, чтобы Астрид стукнула по нему своим. Взгляд Рен упал на ее часы.
– Ой, мне пора.
– Отец тебя заберет?
– Нет-нет. Он не знает, что я здесь. На автобусе доберусь.
– Хорошо, увидимся позже.
Рен развернулась и покатила по тротуару к автобусной остановке. Зеленый двухэтажный автобус с надписью «Южный Вектис» на боку как раз остановился у обочины. Водитель вышел и помог Рен попасть в салон. Телефон Астрид издал несколько гудков. Очевидно, новость о том, что группа укомплектована, всех воодушевила.
Астрид не могла не признать, что каждый из них вносит свою лепту. У нее есть навыки искусствоведческой экспертизы, Фрэнк и Рен знают все о местных, Аннабель… Ну, возможно, Аннабель поделится какими-нибудь полезными знаниями из телесериала. Если сможет немного расслабиться. И поладит с Фрэнком. Тогда, вероятно, что-то из этой команды и получится.
Астрид осталась за столом, довольная тем, что ей больше не нужно никуда идти. Она достала альбом для рисования и набросала по памяти портрет Рен. Затем вытянула ноги и просто сидела, глядя на последние золотые лучи солнца. Она посмотрела на ограждение пирса. Поручни почти на уровне груди. Могла ли Синтия Лич перебросить через них мужа? Она достаточно сильна, чтобы, нисколько не напрягаясь, поднять два металлических садовых стула, а как насчет рослого мужчины? Еще один вопрос.
К свободному столику подошла семья из пяти человек. Они отодвинули стулья и сели, отец семейства торжественно положил на середину стола белый полиэтиленовый пакет. Каждому досталось по коробке с фиш-энд-чипс. Астрид наблюдала, как дети рвут бумажные обертки и запускают руки в еду.
Десять минут спустя из кафе показалась Мелоди. Она заперла боковую дверь, прошла мимо входа на пирс, миновала ряды припаркованных машин. Достигнув каменного стапеля, она остановилась и бросила быстрый взгляд через плечо. Затем словно крадучись спустилась к берегу.
Астрид сочла ее поведение странным. Мелоди дважды проверила, не следят ли за ней. Достаточно веская причина начать слежку. Астрид собрала свои вещи и направилась к пирсу.
Она перегнулась через ограждение справа. На полоске берега внизу следов Мелоди не оказалось. До воды было всего двадцать ярдов. Так что Мелоди никак не могла пойти в ту сторону. Видимо, она свернула и зашла под пирс.
По другую сторону от пирса находился еще один небольшой участок галечного пляжа у подножия веранды отеля «Георг». Мелоди не видно. Значит, она под пирсом.
Большие деревянные доски настила были плотно подогнаны друг к другу и заглянуть под пирс не удалось. До Астрид лишь доносился плеск волн о скалы. Она покинула пирс и пошла по маршруту Мелоди мимо припаркованных машин и вниз по стапелю.
Путь преграждала груда камней. Астрид перелезла через них и постояла, часто моргая, пока глаза привыкали к темноте. Мелоди сидела на сухом песке, прислонившись спиной к гладкому камню. Она выдохнула облако серого дыма. Астрид уловила запах марихуаны.
– Не возражаешь, если я к тебе присоединюсь?
Мелоди смотрела прямо перед собой, на небольшие волны вокруг пирса.
– Конечно… – сказала она сонно. – Я освобожу место.
Она подвинулась, и Астрид села рядом с ней. В пяти ярдах впереди по песку неслись легкие волны, гул эхом отражался от досок над головами.
– Симпатичное местечко, – сказала Астрид. – Будь я подростком, пришла бы в восторг.
– Я люблю здесь курить. – Мелоди сделала долгую затяжку, кончик сигареты светился оранжевым. Затем девушка выпустила дым из носа. – Спускаюсь сюда после смены, чтобы снять напряжение.
Над ними по доскам шла семья. Было прекрасно слышно, как ребенок выпрашивает у родителей шоколад.
– Вот это акустика, – заметила Астрид.
– Да, здорово. Можно послушать, что говорят люди… если нужно настроиться. – Она уперлась каблуками в песок. – Ты когда-нибудь работала официанткой?
– Одно или два лета в университете. Платили неплохо. Но клиенты…
– И не говори.
– Они по большей части вполне нормальные. Но бывают такие парочки…
– Которые на свидание приходят, да?
– Да, хуже не придумать. – Астрид прислонилась спиной к камню. – Особенно мужчины. Сначала просят попробовать вино, потом делают вид, что оно никуда не годится, и требуют заменить. Приносишь то же самое – и им все нравится.
Мелоди усмехнулась.
– Хочешь затянуться? – Она предложила Астрид сигарету.
– Нет, спасибо. Не по мне.
– Ну ладно.
– И еще это их щелканье пальцами, – продолжила Астрид. Она понизила голос. – «Могу я получить чек?» – Она засмеялась. – Как будто застряли в голливудской романтической комедии из девяностых.
– И не говори, – повторила Мелоди. – А теперь все помешаны на аллергии.
– Правда?
– Ага, мы в кафе уже с ног сбились. Приходится. Орехи. Молоко. Пшеница. Все предусмотрели? Тогда придет посетитель с аллергией, о которой никто никогда не слышал. Как сегодня. Одна напыщенная мадам… Вся из себя яхтсменка. Вроде бы остановилась в Каусе. Я, говорит, умру, если съем каперсы.
– Каперсы?
– Ага. Что бы это ни было. Я ей, мол, впервые такое слово слышу. А она мне: «Ну, тогда я не собираюсь играть в русскую рулетку с вашим салатом „Нисуаз“». Встает и выбегает за дверь. – Мелоди запрокинула голову и разразилась смехом. Затем она вдруг перестала смеяться и уставилась на доски над головой, как будто не понимая, почему ночью не видно неба. Она повернулась к Астрид. – Извини, а мы знакомы?
– О, ты нас обслуживала минут десять назад.
– Извини. Тяжелый выдался день.
– И я была здесь несколько дней назад. Когда обнаружили тело в воде. Помнишь?
– Помню ли я? – Мелоди выпрямила спину. Ее глаза широко распахнулись. – На острове годами не происходит ничего, а потом – на тебе. Невероятно. Как те крабы. Ты когда-нибудь смотрела «Смертельный улов»?
Астрид покачала головой.
– Телешоу о глубоководной рыбалке. Когда из моря вытаскивают большие клетки, и в них, ну… крабы. Полно крабов. И здесь то же самое… Его лицо. Потрясающе. – Она держала сигарету между большим и указательным пальцами. Оранжевый огонек уже подбирался к ее коже. – Да уж. – Она швырнула окурок в воду, которая тут же поглотила его и унесла в море.
– Так вот, Мелоди…
– Что?
– Ты видела раньше человека, которого вытащили из воды? Может, он слонялся по пирсу?
Мелоди дернула носом. Сказала, что не может вспомнить. Что каждый день приходило много клиентов, и она изо всех сил старалась их забыть. Кроме того, по ее признанию, большую часть времени она была «под травой».
Вода отступила далеко, почти до минимального уровня. Хотя на глаз трудно определить. В тот день Астрид подумывала выйти в море, потому заглянула в карты. Отлив в 17:Но потом она встретила Рен, а потом наблюдала за Мелоди и в итоге оказалась под пирсом.
Официантка встала, стряхнула крошки марихуаны со своей толстовки и попрощалась. Затем она снова уточнила, не работает ли Астрид на «федералов». Астрид ответила отрицательно, предполагая, что имеется в виду полиция. Мелоди еще раз попрощалась, потом заговорила о своей работе и коллегах, большинство из которых ей нравились. Затем она вытянула руку вперед и сделала круговое движение, которое, казалось, удивило ее не меньше, чем Астрид.
– Пока.
– Пока, Мелоди.
Астрид проводила взглядом Мелоди, которая старалась идти по песку, наступая в свои же следы, и снова прислонилась к скале. Место и впрямь хорошее. Открывался вид на все побережье. Вдоль дамбы до самого Нидлс-Ай. За ним – частная пристань, выступающая из садов полуострова.
Море отступило настолько, что под дамбой показалась полоска суши. Теперь при желании можно пройти весь путь до пристани Нидлс-Ай. Любой мог покинуть главную улицу и попасть в сады. Например, Виктор.
Астрид стала пробираться по камням у подножия морской дамбы. Она держала хороший темп и примерно через пять минут уже оказалась на частной пристани. Поднявшись по трапу, девушка недолго постояла там, размышляя – если тем же маршрутом шел Виктор, что он сделал дальше? Куда завело его любопытство? Пристань хорошо видна из дома. Так что, если только его не охватил неожиданный приступ смелости, он, вероятно, решил бы поскорее укрыться в зарослях рододендронов впереди.
Кусты с плотно сложенными листьями достигали в высоту более десяти футов. Астрид зажмурилась, закрыла лицо рукой и двинулась вперед; ее чемоданчик то и дело цеплялся за ветки. Пройдя сквозь заросли, она наклонилась. Под навесом из листьев было много места. Из центрального ствола росло множество ветвей, похожих на скрученные веревки. Некоторые опускались на голую землю, будто ища опоры, а затем снова поднимались. Она перешагнула через ветки и вышла обратно на свет.
Там был луг. В форме широкого большого пальца, вытянутого к морю. В нескольких ярдах справа виднелась узкая тропинка. Она тянулась от просвета в кустах – вероятно, там пройти было проще всего. Астрид шагнула на тропинку и вышла на луг. Вокруг шелестела трава высотой по колено. Тропа вела через нее к участку размером с половину теннисного корта, на котором кто-то явно поработал косой. Заметить площадку можно было, лишь подойдя вплотную.
А посередине Астрид увидела продолговатый свежевскопанный участок. Со сторонами примерно три фута на семь. Размер могилы. Сердце девушки пропустило удар. Неподалеку лежали комья земли. Некоторые из них были желто-коричневыми – точно такого же оттенка, как грязь на обуви Виктора и Сайласа.
Астрид удалось добраться до пляжа у пирса до того, как вода достигла дамбы. Еще двадцать минут ушло на то, чтобы вернуться к лодке. Оказавшись на борту, она положила на стол чемоданчик и открыла его дрожащими руками. Жаль, что остальные не увидят. Всем, особенно Аннабель, наверняка хотелось бы поучаствовать. Через несколько минут Астрид узнает, существует ли связь между смертью двух мужчин и таинственной могилой, которую она только что нашла.
Она достала из чемоданчика:
– бутылку прозрачного растворителя;
– маленькую стеклянную пипетку;
– увеличительное стекло;
– ножницы;
– три кисти для акриловых красок, размер четвертый, средний;
– три неглубоких склянки;
– три небольших квадратных листа белой акварельной бумаги.
Аккуратно разложив все это на столе – по склянке и кисти рядом с каждым листом бумаги, – она поискала в сумочке три образца, хранившихся в конвертиках из чеков. Она взяла первый, с надписью «Сапоги Виктора», осторожно его развернула и постучала по бумаге, чтобы отлипли частички земли. Затем она поднесла конвертик к первой склянке и кончиком кисточки смахнула в нее образец. Ту же процедуру она проделала с двумя другими, убедившись, что объем везде одинаков.
Теперь растворитель. Две капли в каждую склянку. Закрыть крышкой и энергично встряхнуть. Астрид уже видела, что цвет жидкостей получился одинаковым – насыщенного маслянистого янтарного цвета. Ее сердце снова заколотилось. Однако для полной уверенности требовался еще один эксперимент.
На листах акварельной бумаги она раствором из образцов нарисовала квадрат. Каждый раз она использовала другую кисть и прокрашивала бумагу до самого края. Через минуту они высохли. Астрид положила их рядом друг с другом так, чтобы края листов соприкасались.
Взяв лупу, она изучила переход цвета от одного листа к другому. И в обратную сторону. Они ничем не отличались. Хотя стопроцентно подтвердить это мог только масс-спектрометр. Однако и двух проверок сейчас было достаточно. Она села, чтобы успокоиться.
Сомнений нет. Виктор и Сайлас стояли на свежевскопанной земле возле луга. Спрятанного за кустами. Затем, сорок восемь часов спустя, они оба погибли. И только она, Астрид Свифт, это заметила. Вовремя. Прежде чем доказательства исчезнут и правда покроется наростами времени. Могила все еще там. Но что или кто покоится под землей?
Астрид поспешно набрала ответ. Она видела, что Аннабель печатает, и не хотела, чтобы та увела разговор в сторону. Или чтобы Аннабель взяла бразды правления – расследование вести не ей.
Рен прислала черно-белую гиф-картинку с бледным вампиром, поднимающимся из гроба, – Астрид опознала кадры из старого фильма «Носферату». Затем высказалась Аннабель.
Следующее сообщение Аннабель появилось почти мгновенно.
Аннабель некоторое время не отвечала, пока Астрид и остальные в потоке сообщений составляли план. Они собирались раскопать могилу (все согласились, что это могила). Причем действовать решили тем же вечером, пока доказательства «не канули», как выразился Кабир. От этой мысли, которую потребовалось дополнительно пояснить, всем стало не по себе.
Фрэнк пообещал принести кое-какой инвентарь: лопаты, фонарики, веревки. Кабир написал, что будет вовремя, хотя предлог для позднего променада он придумал с трудом. Он предпочитал пока «жену не посвящать». Фрэнк стал шутить о посвящении, однако его остроты висели в чате без ответа, поскольку остальные обсуждали, впервые ли Кабир упомянул, что женат.
Потом Рен заявила, что сбежит из дома и приедет в город на автобусе. Встретиться предполагалось у ворот Нидлс-Ай. Время встречи менялось несколько раз, прежде чем все четверо договорились – в девять вечера, сразу после наступления темноты. Они ждали реакции Аннабель, которая в конце концов справилась с раздражением.
Все знали, что в последней фразе она лукавит. Ей не терпелось найти и положить в пакет что-нибудь жуткое.
Примерно через два часа Астрид свернула в переулок рядом с Нидлс-Ай. Там она увидела стоящую в темноте Аннабель. Та подняла воротник пальто и вышла под свет уличного фонаря, словно героиня детективного фильма в жанре нуар.
– Как дела, Аннабель?
– Лучше и быть не может, Астрид. Все происходящее так… – Она расплылась в глуповатой улыбке. Астрид тоже нравилось проводить ночные раскопки, но Аннабель испытывала куда больше удовольствия. – Не верится, что мы здесь. Расследуем преступление.
Астрид прислонилась к воротам:
– Может, даже убийство.
– Верно, это еще лучше, – подхватила Аннабель. – Только я вот все думаю. Есть ли у нас хоть один подозреваемый?
– Что касается смерти Виктора, есть Синтия.
– Его вдова?
Астрид рассказала, что Синтия, похоже, чуть ли не вздохнула с облегчением после смерти мужа. Аннабель нисколько не удивилась. Теперь Синтия могла выйти из тени властного супруга и хоть раз оказаться в центре внимания. Достаточно ли такой причины для убийства? Аннабель в этом не сомневалась.
– Значит, она главная подозреваемая, – сказала она, потирая руки. – А что тогда с Сайласом?
– Мистер Ригби.
– Ладно. Я слушаю. – Аннабель и бровью не повела.
– Я встретила Ригби в саду, и он жаловался на новые таблички. Те, что для детей. Знаешь – полетай как пчелка. Что-то в таком духе.
– О, мне они очень нравятся!
– Да, и Сайласу тоже нравились. Мистер Ригби их убирал, а Сайлас возвращал на место. Ригби это очень раздражало. – Произнеся предположение вслух, Астрид поняла, насколько оно абсурдно. Убить из-за табличек.
А вот у Аннабель опять не возникло ни тени сомнения.
– Это мотив. Не будем его отметать. – Она улыбнулась. – Ты молодец.
Астрид впервые разговаривала с Аннабель наедине. Сейчас та вела себя гораздо дружелюбнее.
За углом послышались шаги. Астрид чувствовала, как по рукам бегут мурашки. После захода солнца стало намного холоднее. Она полезла в сумку и достала флисовую кофту с длинными рукавами, купленную недавно в благотворительном магазине.
Из-за угла показались Рен и Фрэнк. На его плече висела старомодная холщовая спортивная сумка. Оттуда торчало несколько деревянных рукояток. На коленях у Рен лежала корзина с фонариками и походными лампами. Когда они приблизились, Астрид как раз натягивала кофту.
– Какой чудесный вечер, – сказал Фрэнк, швыряя сумку на землю. – Принес пару лопат. Кирку. И веревку.
– Веревку? – переспросила Астрид.
Фрэнк потер руки.
– Мы же не знаем, что там. Вдруг что-то тяжелое?
От этой мысли теперь сложно было отмахнуться. В земле может лежать что-то тяжелое, и им, вероятно, придется вытаскивать это с помощью веревок. Затея стала казаться всем менее заманчивой, поэтому они обрадовались, когда из-за угла появился Кабир и общее настроение изменилось.
Его наряд сгодился бы для теннисного турнира: выглаженные белые брюки, белая рубашка, кремовый свитер с V-образным вырезом. В одной руке он нес черную спортивную сумку. В другой – теннисную ракетку, которой весело им помахал. Они молча стояли и глазели на него.
– У вас что-то случилось? – спросил он с тревогой.
– Ну, э-э… – Аннабель оглядела его с ног до головы. – Ваш наряд…
– Да, точно. – Он похлопал по рукаву свитера. – Извините, я иногда и забываю, что на мне одежда.
– А почему на вас именно эта одежда, Кабир? – уточнила Рен.
– Ну, на самом деле я сказал Джин, своей жене, что сегодня вечером пойду на очередную тренировку по теннису в спортивном центре. Что я считаю приемлемым. Секреты сохраняют брак. Верно? – Он показал им большой палец вверх, но времени ответить не дал. – В любом случае я очень рад уйти из тенниса. Он мне не дается. Вторая подача не получается, даже говорить о ней не хочу. – Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание. – Извините за бессвязную речь, просто очень приятно быть здесь. А вам?
– Конечно, – сказала Рен, включив фонарик и подсветив им свое лицо снизу. – Это все даже слишком захватывающе, – простонала она.
– Хватит, – одернула ее Аннабель, – нужно сосредоточиться.
Властная Аннабель вернулась.
Рен выключила фонарик:
– Есть.
– Отлично. Итак, все знают план? – спросила Астрид, стремясь перехватить лидерство у Аннабель.
Все кивнули.
– Тогда… давайте действовать. – Астрид выудила ключ из кармана.
– Подожди, – подал голос Фрэнк. – Надо сверить часы.
– Э-э… Зачем? – спросила Аннабель. – Мы же не будем разделяться?
– Нет, не будем, – подтвердила Астрид.
– Хорошо, – пробормотал Фрэнк. – Хотя, может, и стоило бы.
– Ладно, за дело.
Астрид вернулась в переулок и открыла железные ворота. Все прошли внутрь и дождались, пока она снова закроет замок.
Впереди темнел дом, конек крыши почти сливался с чернильным небом. Единственными пятнами света были слабые отблески от острова Великобритания на севере. Члены Клуба прошли по гравийной дорожке в дальнюю часть сада. Стояла кромешная темнота. И тишина – если не считать хруста гравия и грохота от сумки Фрэнка.
В окне наверху вспыхнул свет.
Рен прошептала:
– Там кто-то есть?
– Нет-нет, – успокоила Астрид, – просто несколько лампочек с таймером. Чтобы дом не выглядел пустым.
– Теперь уже можно зажечь фонарики? – спросила Аннабель.
– Да, можно, – сказала Астрид. – Мы далеко от ворот.
Рен включила свой. Она порылась в своей корзине и раздала фонарики остальным. Астрид шла впереди, освещая дорогу. Аннабель, Рен и Фрэнк следовали за ней, а Кабир замыкал цепочку. Он направил луч фонаря в сад, подсветив серебром верхушки деревьев. Высоко в ветвях раздался треск, вниз посыпались листья.
– Боже, – голос Кабира дрогнул. – Что это?
– Что-то живущее на дереве, вероятно, – отозвался Фрэнк. – Знаю, предположение дикое, но все же.
– Не обращайте на него внимания, доктор, – сказала Аннабель.
– Пожалуйста, зовите меня Кабир.
– Послушайте, друзья. – Астрид остановилась и повернулась к ним. – Волноваться нам не о чем. Так что постарайтесь сохранять спокойствие.
Казалось, она пытается убедить саму себя. Пробираться к могиле в кромешной тьме, честно говоря, было жутковато.
Нервничала не только она. Аннабель оглядывалась через плечо при каждом звуке. Или замирала, глядя на свет в окне, будто дом мог ей подмигнуть. Рен и Кабир не проронили ни слова. Только Фрэнк с виду хранил спокойствие. Он насвистывал что-то себе под нос, спортивная сумка покачивалась на плече – вылитый моряк, сошедший на берег в увольнение.
Они остановились, когда тропа достигла просвета среди рододендронов. Он зарос, ветви с двух сторон от прохода сплелись вместе. Астрид шагнула вперед и встала, прижавшись спиной к холодным листьям, чтобы остальные могли протиснуться.
На другой стороне они выстроились перед лугом. Астрид огляделась и нашла тропинку к вскопанной земле. Воздух будто налился влагой и отяжелел. При каждом шаге приходилось словно проталкиваться сквозь холодный поток.
– Вот она. – Астрид указала лучом фонарика на землю.
Фрэнк положил сумку на траву и ослабил завязки. Высыпал содержимое – две заостренные лопаты, кирку и моток толстой веревки. Он поднял одну из лопат:
– Кто возьмет?
Кабир снял лист со своего свитера.
– Извини, мне надо соблюдать осторожность. Иначе Джин спросит, почему я пошел играть в теннис, а вернулся весь в грязи.
– Простите, – сказала Аннабель. – Я бы не хотела пачкаться, с вашего позволения. Я второпях смогла найти только новые туфли.
– Хорошо, – кивнула Астрид. – Тогда вы все направьте фонари на землю, пока мы с Фрэнком копаем.
Она спрятала фонарик в карман, взяла у Фрэнка лопату и подошла к могиле.
– Прежде чем вы начнете, – сказала Рен, – откуда мы знаем, что это могила?
– Посмотри сама. – Астрид достала и включила фонарик и подсветила вскопанный прямоугольник. – Размеры в точности как у могилы, верно?
Остальные пробормотали что-то в знак согласия. Астрид указала на кучу земли рядом. Кое-где виднелись комья, разрезанные под прямым углом с одной стороны.
– Вот, видите? Копали вручную, с помощью острой лопаты. Ты согласен, Фрэнк?
– Определенно.
– Еще взгляните сюда. – Астрид направила луч чуть в сторону. Трава была примятая и грязная. – Видите грязь? И если часть выкопанного не поместилась – значит, что-то бросили в яму.
– Предположительно, – перебил Фрэнк.
– Предположительно, – повторила Астрид. – И мы должны выяснить, что там.
Она опустила фонарик на траву. Луч был направлен на могилу. Она взяла лопату и воткнула ее в землю. Остальные встали полукругом, как цапли вокруг пруда с золотыми рыбками.
– Хочу спросить еще кое-что, – сказал Кабир.
– Спрашивайте. – Фрэнк взялся за лопату обеими руками.
Кабир продолжил:
– Мы точно, я имею в виду, на сто процентов уверены, что затея хорошая?
Астрид потерла шею – кожа была холодной из-за влажного воздуха. Или она просто холодела от страха перед тем, что они могут найти.
– Я уверена. И сделать все нужно сегодня, – сказала она, надавливая ногой на лопату и вгоняя ту глубоко в землю.
Рен вынула из корзины пару походных ламп, которые, по ее словам, нашла в гараже у отца. Кабир поставил их с двух сторон от вскопанного участка. Их мягкого желтого света хватало, и в фонариках отпала необходимость. Остальные трое от скуки начали включать и выключать свои фонарики, направлять лучи на ветки или на причал.
Когда-то Астрид помогала дяде в его саду. Они сажали цветы и кустарники. Теперь, когда она стала значительно старше, управляться с лопатой было проще. Фрэнк тоже копал мастерски. Он пояснил, что раньше владел садовым участком, пока его не отобрали за поджог автомобильной шины. К тому же он провел немало раскопок на строительных площадках, так что «это все детские забавы».
Они оба работали методично, отбрасывая землю подальше от ямы, чтобы она не сыпалась обратно. После дождя земля была влажная и тяжелая. По крайней мере, первые шесть дюймов. Потом она стала суше и легче. Всего за полчаса Астрид и Фрэнк выкопали яму до колен.
Астрид села передохнуть. Фрэнк потыкал дно лопатой, проверяя, не упрется ли она во что-нибудь. Подул легкий ветерок, небольшие волны разбивались о дамбу.
– Я что-то слышала, – прошипела Аннабель, направляя фонарик на волны. Луч растворялся в темноте, не достигая цели.
– Не кричи так громко, Аннабель, успокойся, – сказал Фрэнк. – Я думал, тебе нравятся наши «Чисто английские убийства».
– Здесь не то же самое, что смотреть сериал по телевизору, Фрэнк.
– В Эбботсфорде ты так не нервничала, – добавил он.
– Не сравнивай. Сейчас мы стоим в темноте и раскапываем… – она вздрогнула, – …что-то.
– Скорее уж кого-то, – уточнил Фрэнк.
– Верно подмечено, – сказала Рен, направляя луч фонарика на ботинки Фрэнка. – Так что будем делать, когда найдем тело?
– Давайте решим, когда найдем, – сказала Астрид, снова принимаясь за работу.
Через несколько минут появились трудности. Они наткнулись на слой более тяжелой и липкой глины. Астрид провела большим пальцем по краю лопаты. Попросила Рен посветить ей на руку и растерла грунт между пальцами.
– Видишь, – сказала она, – желто-коричневая. Как и глина на ботинках Сайласа и Виктора. Думаю, мы у цели. – Астрид успела сделать еще пару взмахов лопатой, а затем ее ослепил яркий луч.
– Осторожней, – сказала она, быстро моргая.
Рен и Аннабель направили фонарики в сторону моря. Из пролива подплывала лодка. Однако мощность их фонариков не позволяла разглядеть ее как следует.
– Астрид? – пробормотала Аннабель. – Дело плохо.
– Фрэнк… выключи лампу, – сказала Астрид.
Фрэнк бросил лопату, выпрыгнул из ямы и погасил лампы. Они слушали, как нарастает гул мотора. Затем он стих – лодка подплыла к пристани. Рен, Кабир и Аннабель направили свои на нее фонарики, их свет окутал ее призрачной дымкой. Какая-то надувная лодка. Больше ничего увидеть не удалось. Темная фигура прошла на нос и бросила веревку на причал.
– Выключите фонари, – прошептала Астрид.
Они погрузились во тьму. Все часто заморгали, чтобы глаза быстрее к ней привыкли. Они по-прежнему ничего не видели, только слышали шаги, поднимающиеся по лестнице на пристань.
Послышался сухой скрежет веревки по дереву – кто-то привязывал лодку. Тяжелые ботинки застучали по доскам настила. Кто-то быстро шел прямо к ним.
– Надо уходить, – прошептала Аннабель.
– Поздно. – Астрид схватила лопату обеими руками и встала, широко расставив ноги. Фрэнк рядом с ней принял такую же позу. Остальные выстроились позади. Вторая линия обороны. Кабир достал из чехла теннисную ракетку и вооружился ею, как битой.
Стук каблуков стал тише. Теперь их обладатель шагал по тропинке. Всего в двадцати футах.
Аннабель бормотала: «Нет, нет…» В ее голосе проступали истеричные нотки. Темная фигура приближалась. Незнакомец был около шести футов ростом. Широкоплечий.
В правой руке он что-то нес. Вскоре он достиг участка со скошенной травой. И все еще направлялся прямиком к ним.
Все пятеро сгрудились вместе, тяжело дыша. Никто не издавал ни звука.
Незнакомец остановился в нескольких футах. Он наверняка слышал их тяжелое дыхание… и медленно поднимал предмет в руке. Потом – щелк!
Все вокруг залил яркий свет.
Тишину прорезал громкий голос:
– Ну и что за игры вы тут устроили?
Астрид подняла руку, чтобы защитить глаза от света. Незнакомец направил прожектор на землю.
– Джим… это вы?
Астрид сидела перед столом в кабинете Джима. Он сидел напротив. Молча. Он ничего не сказал с тех пор, как она вошла две минуты назад, только жестом пригласил сесть. И она тоже ничего не говорила.
Она читала в журнале статью о том, что часть человеческого ума называется «мозгом шимпанзе». Это импульсивная часть. Когда нас обвиняют в неправоте, в нашей голове возникает шимпанзе, который принимается бурно возражать. Через некоторое время включается другая, более разумная часть мозга. Она успокаивает шимпанзе и извиняется. Астрид знала, что ее шимпанзе крупнее, чем у других. Она всегда быстро занимала оборонительную позицию. А потом долго приносила извинения.
Но когда Джим поправил галстук и снова устремил на нее строгий взгляд, она поняла, что шимпанзе спрятался в уголке ее сознания. Почел за лучшее не встревать. Она влипла в большие неприятности, и настало время принимать последствия.
Наконец Джим положил ладони на стол и сделал глубокий вдох носом.
– Астрид, вы понимаете, что могло случиться с вами и вашими друзьями? – Его вопрос не предполагал ответа. – Размахивать лампами и фонарями рядом с судоходными путями. Знаете, насколько это опасно?
– Нет, простите.
– Какая-нибудь лодка могла принять ваши огни за маяк. Она могла врезаться в камни. Люди могли утонуть. – Он схватился за голову и тяжело вздохнул.
Астрид промолчала. «Лучше пусть выговорится», – подумала она.
Джим встал и начал ходить по комнате.
– Моя обязанность как капитана порта – обеспечивать соблюдение правил судоходства в пределах приливной зоны этой бухты. Я мог бы… – Он сделал паузу и погрозил ей пальцем. – Я мог бы арестовать вас, Астрид. Но знаете что?
Она опустила взгляд на стол. На нем было три предмета. Большой черный степлер. Лоток для документов, заваленный бумагами. И фотография семьи в серебристой рамке: Джим в центре, обнимает двух высоких мальчиков-подростков. Справа к нему прильнула миниатюрная блондинка.
– Но поскольку вы работаете для налоговой, эту выходку я спущу вам с рук.
– Спасибо… Хм, очень любезно, – сказала она, пытаясь скрыть удивление. Возможно, у нее не такие большие неприятности, как она думала.
– Кто вам помогал, Астрид?
– Кто помогал?
– Да, с вами были еще четыре человека.
– Информаторы.
– Информаторы?
– Да, видите ли… – Во рту у нее пересохло. – Несколько местных жителей снабжали меня информацией по этому делу.
– Включая Пита Сампраса?
– Его зовут Кабир. Он местный врач – очень полезный источник. Мне бы хотелось рассказать вам больше, Джим. Но, к сожалению, я не могу.
В ее голосе послышалась дрожь. Дрожь легкого сомнения, однако он сразу ее уловил.
– Неужели? – Он посмотрел на Астрид с подозрением.
Она поерзала на стуле.
– Ну, уже поздно. Наверное, пора мне вернуться на лодку.
– Дайте мне письмо.
– Какое?
– То, которое вы показали мне при первой встрече.
Астрид медленно вытащила листок из кармана и протянула через стол. Джим начал читать. Он медленно поднял руку и прижал пальцы ко лбу между бровями, словно пытаясь ослабить растущее там давление.
Астрид вспомнила случай, когда директриса зашла в класс рисования и увидела собственный портрет, который изображал ее не слишком лестно. С бородавками и не только. Она смотрела на рисунок с тем же выражением лица, что и Джим на письмо – и Астрид знала, что произойдет дальше. Вот только не будет смеха надоедливой Кэти Уорбертон, сидящей позади.
Он с такой силой хлопнул письмо на стол, что рамка для фотографий упала. Астрид протянула руку, чтобы ее поднять:
– Я сейчас…
– Нет, не надо… Просто… – пробормотал он. – Пусть лежит.
Астрид снова откинулась на спинку стула.
– Итак… Здесь говорится, что налоговая дает вам право выполнять работу в качестве реставратора произведений искусства в Нидлс-Ай. Вот и все. Это предел ваших полномочий. – Он сложил лист пополам. Снова и снова он проводил большим пальцем по сгибу, его лицо все сильнее краснело, а затем он швырнул бумагу обратно Астрид. – Здесь ни слова о том, чтобы среди ночи играть с друзьями в землекопов. Я прав, Астрид?
– Да, вы правы, – тихо сказала она. Хорошо, что получать выволочку осталась только она. Джим отпустил остальных по домам, когда они подошли к воротам. А ее позвал в свой кабинет. – Но дело в том…
– В чем еще? – Его голос звучал скорее устало, чем сердито.
– Дело в том… – Теперь, когда Джим выплеснул гнев, появился шанс объяснить ему свою теорию. – Джим…
– Что?
– Могу я подробно рассказать вам, что нас привело вечером на луг?
– О, разумеется. Сейчас всего-то десять часов вечера, – обреченно произнес он.
Астрид выложила ему все, что знала. Каждую зацепку, от наблюдения за тем, как тело Виктора Лича вытаскивают из воды, до обнаружения глины на лугу в Нидлс-Ай. Той же, что была и на ботинках Сайласа, садовника, который устроился на работу в «Английский фонд» после ухода из Нидлс-Ай. Теперь они оба мертвы – и, скорее всего, убиты. Она знала, что глина – ключ к разгадке. Поэтому сегодня вечером Астрид вернулась на луг с друзьями, чтобы все выяснить.
Он слушал с каменным лицом.
– Как я предполагаю, в яме лежит что-то очень важное. – Она сделала паузу для драматического эффекта. – Или лучше называть ее могилой?
– Нет, пусть будет яма.
– Хорошо. Яма… а не могила, вы правы. Мы пока не знаем.
– Зато вы знаете, кто стоит за убийствами? – спросил он с ноткой сарказма.
– Я еще не уверена.
– А как насчет «Английского фонда»? Он снова в центре паутины лжи и убийств?
– Не в этот раз.
– Не в этот раз! – Он расхохотался. – Надо же! Думаю, я услышал достаточно. – Он встал и подошел к двери. Затем демонстративно распахнул ее и шагнул в сторону. – Пр-р-рошу освободить помещение.
Астрид встала и сделала пару шагов к нему.
– Вы не станете меня арестовывать?
– Нет. – Он сунул руки в карманы. – Час уже поздний. А мне вставать рано.
– Спасибо, Джим. – Она прошла мимо него и оказалась в холодной темноте ночи.
Некоторое время он хранил молчание. Просто стоял у порога. Затем устало вздохнул.
– Если вам нужен совет, то займитесь лучше реставрацией картин. Нечего тут расследовать, Астрид. Никто не виноват – кроме разве что природы. Один утонул. Другого ударила молния.
Астрид пожала плечами.
– Может быть.
– Нет-нет. Вы так ничего и не поняли. – Его лицо снова покраснело, гнев вернулся. – Это эффект Даннинга-Крюгера, и вы сейчас на пике глупости.
– Эффект кого?
– Не важно… Поищите в интернете. – Он схватился за дверную ручку. – Давайте на этом закончим, а? – И он захлопнул за собой дверь.
План был не очень удачный. Она признает это первой. Астрид лежала в постели, приступив ко второй порции красного вина, и размышляла о прошедшем вечере. Нет, план был совсем неудачный. А какого результата она ждала в случае успеха? Найти тело? Вероятно, от раскопок на лугу следует отказаться. Они успели углубиться до плотной нетронутой глины, так что в яме больше ничего не должно быть.
Астрид оставила один из иллюминаторов открытым, через него медленно заливался внутрь прохладный соленый воздух. Полезно, чтобы освежить голову. Пока тело млело в спальном мешке, уши покалывало от холода. Она сделала еще глоток вина, теплого, с дубовыми нотками. Затем взглянула на телефон.
Все члены Клуба написали сообщения, чтобы узнать, все ли хорошо и не выгнал ли ее Джим. Она поблагодарила их за заботу. Сказала, что Джим в ярости, но ничего предпринимать не собирается, и все могут вздохнуть свободно. Они договорились встретиться на следующий день после обеда и обсудить дело. Как будто могли быть другие темы для беседы. Астрид хотела уже выключить телефон, когда вспомнила о словах Джима. Теория Даннинга и кого-то там.
Даже с половиной названия она быстро нашла нужные статьи в интернете. Эффект Даннинга-Крюгера – психологическая теория, согласно которой люди переоценивают свою компетентность в какой-либо сфере. Начав изучать предмет, мы чувствуем себя экспертами. И только когда углубляемся в тему, теряем былую уверенность и понимаем, как много еще необходимо узнать. Нашелся и весьма наглядный график. Всплеск уверенности назывался «пиком глупости». По словам Джима, на нем Астрид и находилась.
– Ну да, конечно, – фыркнула она. Ее внутренний шимпанзе, который во время обличающей тирады Джима вежливо сидел в углу, теперь разошелся не на шутку. – Пик глупости, – пробормотала она.
Грубо, ничего не скажешь. Она прекрасно разбиралась в искусстве и химии. Если уж на то пошло, она обладала острым аналитическим умом. Еще упрямством, вероятно. И любопытством, несомненно. Однако из нее вышел бы очень хороший следователь. Вот почему, что бы ни говорил Джим, она не собиралась останавливаться. Просто надо держаться от него подальше, и все.
Астрид одним глотком допила вино. Поставила пустой стакан на выступ возле книжного шкафа и забралась в спальный мешок.
Майкл Бубле?[82] Ей приснился Майкл Бубле, хотя до Рождества еще далеко. Видимо, из-за красного вина и холодного воздуха. Бубле скользил по сцене в блестящем сером костюме. Мурлыкал песню в стоячий микрофон. Подмигивал зрителям. А потом он вдруг послал ей воздушный поцелуй.
Астрид отпила кофе и вздрогнула. Очень странно.
В иллюминатор у нее за спиной постучали. Снаружи в него заглядывал Фрэнк.
Когда она поднялась на палубу, он уже стоял там. Уперев руки в бока. Он присвистнул в знак восхищения.
– Очень неплохо, и впрямь неплохо.
– Доброе утро, Фрэнк, – сказала она ровным тоном.
– Как ты, Астрид?
– Все хорошо, лишь пытаюсь забыть сон о Майкле Бубле.
– Ясно.
– К счастью, я проснулась до того, как появился Джордж Клуни и они начали за меня драться.
Он несколько секунд стоял в растерянности. Потом хлопнул в ладоши.
– Вот и славно. Позволишь мне осмотреться?
Тщательно изучив каюту – Фрэнк проверил кран в раковине, постучал по деревянным панелям, включил и выключил свет, – он сел у стола и вытянул руки вдоль спинки дивана.
– Здесь очень, очень мило, Астрид.
– Спасибо. – Она подошла к чайнику, чтобы приготовить заказанный им кофе. С молоком. Сахара две ложки с горкой.
– Знаешь, что я думаю о хождении под парусом? – сказал Фрэнк.
– Что же?
– Все равно что езда на автомобиле, только с тошнотой. Но это… – Он обвел каюту взглядом. – Настоящий шик. Ты прекрасно поработала.
– На самом деле заслуга не моя. Я унаследовала яхту от дяди, это он потратил уйму времени на ремонт.
– Что ж, получилось замечательно. Видишь ли, у меня была маленькая лодка. Ничего особенного. Двадцать футов. Место для безделья. Продал ее и купил взамен шале. – Он похлопал по скамейке. – На суше оно привычнее.
Астрид поставила чашку с кофе на стол и села напротив Фрэнка. Они переключились на события прошлого вечера. Фрэнк был слегка разочарован тем, что Джим его отпустил. Из-за ареста его бы исключили из присяжных, чему Фрэнк бы только обрадовался.
Они оба согласились – Клуб расследований должен продолжить работу. Днем они собирались обсудить это полным составом, но Фрэнк не сомневался, что все поддержат такое решение. По его словам, когда они расстались с Астрид у ворот, Кабир и Рен выразили прежнюю заинтересованность. Только Аннабель немного нервничала – ей не хотелось иметь судимость, поскольку на сайте Etsy есть правила на этот счет. Впрочем, она все равно склонялась к тому, чтобы рискнуть.
Допив кофе, Фрэнк сказал:
– Знаешь, я все думал о том участке, который мы раскапывали вчера. Вряд ли там могила.
– Правда? – Астрид села прямо. – Тогда что это?
– Пробная траншея для фундамента.
– Что?
– Когда строишь здание, нужно выкопать пробный участок котлована, чтобы проверить грунт. Я немало строек повидал и знаю, о чем говорю. В общем…
Фрэнк продолжал говорить, но Астрид не понимала почти ничего. Ее мысли постоянно возвращались к одному произнесенному им слову – «здание». Она подняла руку.
– Фрэнк, погоди немного. Какое здание?
– Э-э, что? Ах да, надо выкопать пробную траншею, чтобы увидеть, какой грунт будет под фундаментом. Прежде чем подавать заявку на разрешение.
– Стоп, стоп… – Астрид снова махнула рукой, как учительница, вытирающая доску тряпкой. – Разрешение на строительство?
– Так, Астрид, – фыркнул Фрэнк. – Ты дашь мне объяснить или так и будешь руками размахивать?
– Дам тебе объяснить, – сказала она. И откинулась на спинку дивана, плотно сомкнув губы.
– Хорошо… Как я и говорил. Если планируется строительство, особенно на побережье, необходимо проверить грунты. Надо убедиться, что они достаточно устойчивы и выдержат фундамент с нагрузкой от здания. Раскопанная земля, которую мы видели прошлой ночью. Это не могила, Астрид. Это пробная траншея.
– Звучит логично.
Астрид ничего не знала о строительстве. Зато она могла представить, сколько здесь будет стоить земля под застройку. Широкий, ровный участок земли. Высоко над ватерлинией.
Они выпили еще кофе и обсуждали новую идею, пока она не превратилась в факт. «Могила» была не чем иным, как пробной траншеей. Полуостров отлично подходит для строительства. За такой участок любой застройщик «выложил бы последний грош», как выразился Фрэнк. Три акра, прямо у моря. Они бы стоили целое состояние. Если добиться разрешения.
– Это и нужно проверить, – сказал Фрэнк. – Загляни в градостроительный департамент в Ньюпорте. Посмотри, не подавал ли кто-нибудь заявку на этот участок.
– Ты подал превосходную идею, Фрэнк. – Астрид хлопнула рукой по столу. – И знаешь почему?
Фрэнк пожал плечами:
– Удиви меня.
– Потому что, по словам его вдовы, Виктор Лич наведывался в департамент каждую неделю.
– Виктор Лич?
– Да, так сказала Синтия. Он регулярно проверял последние поступления заявок. Может, он что-то обнаружил?
– Возможно. – Фрэнк допил вторую чашку кофе. – Когда хочешь съездить?
Она потянулась за телефоном. Достала из кармана письмо от налоговой. Теперь оно стало немного потрепанным. Хотя все равно выглядело внушительно.
– Попробую прямо сейчас договориться о встрече. – Она показала Фрэнку письмо. – В рамках срочного расследования для налоговой службы.
– Отлично. Мой «Мондео» на парковке. Я тебя отвезу.
В среднем за год солнце на острове Уайт светит тысяча девятьсот двадцать три часа. Так сказал Джим при первой их встрече.
Сидя в офисе градостроительного департамента Ярмута (кабинет 317, третий этаж, у лифта), Астрид ясно понимала, что сквозь единственное окно перед ней солнце проникало лишь немногие из этих часов. Стоял полдень. На небе ни облачка. Однако в кабинет попадала, пересекая угол стола и едва доползая до засохшего цветка в углу, только узкая полоска света.
Виной тому было высокое здание из красного кирпича, построенное всего в десяти ярдах от департамента. Оно заслоняло полнеба, а в тени образовалось мрачное пространство, служившее автостоянкой. Именно там сидел в машине Фрэнк и слушал радио. «Как же застройщику выдали разрешение?» – подумала Астрид.
Не будь у нее много других вопросов, она бы спросила насчет соседнего здания Беккета. Так он представился, когда они познакомились. Не пояснив, имя это или фамилия.
Он стоял на низком табурете у стены, целиком занятой стеллажами. Верхняя часть его головы блестела лысиной. Та выступала из мохнатой седой шевелюры, словно птица отложила большое яйцо в маленькое гнездо.
– Документы расставлены в алфавитном порядке. И вот здесь… – он указал на левый угол верхней полки, – …здесь, здесь и здесь… – его палец обвел еще три полки, – …заявки на разрешения, которые оспаривал Виктор Лич. – Он вынул одну папку и шагнул с табурета.
– Понятно. Спасибо, что так быстро согласились встретиться, – сказала Астрид.
– Будет вам, – отмахнулся он. – Такова моя работа. – Он положил папку на стол и сел в кресло. – Вы знали мистера Лича?
– Нисколько.
– Повезло. Не человек, а большая заноза. – Неуверенная улыбка исказила бледное лицо. Как будто Беккет вдруг осознал, что теперь, когда Виктора нет, может наконец высказаться. – Он жаловался на любой наш проект. Любой. Без десятка его письменных апелляций даже лампочку в уличном фонаре заменить бы не удалось.
– А вы не думали о том, чтобы нанять его на работу?
– Лучше пусть гадит под нашим присмотром, чем где-то тайком… Такая логика?
– Ну, почти.
– Нет, он хотел оставаться независимым голосом. Привлекать нас к ответственности. Хотел убедиться, что «демократия на местах работает». Он так сказал. – Чиновник вытянулся в кресле. – Разумеется, дело вовсе не в демократии.
– Да?
– Да, дело в жажде власти и внимания. Жажде славы. – Он поднял руки перед собой и развел их в стороны, как будто наклеивал вывеску над входом в кинотеатр. – «Шоу Виктора Лича. Самый долгий спектакль на острове Уайт».
– Да, возможно, вы правы. Я была в предместье, где он жил, и он там своего рода местный герой.
– Настоящий символ поколения. Здесь их прозвали «яраны».
– Яраны?
Беккет объяснил, что любой житель острова старше семидесяти лет получал бесплатный проездной на автобус. Однако пользоваться им разрешалось только после половины десятого утра.
– Поэтому многие обладатели пропусков заходят в автобусы утром и спрашивают водителя: «Неужтоярано?» – произнес Беккет, не делая пауз между словами.
– Ясно, – сказала Астрид, – местный жаргон. Спасибо.
– Не за что. – Беккет потер угловатый подбородок. – А теперь… давайте посмотрим, на что Виктор жаловался в последний раз. – Он открыл папку и тут же снова ее захлопнул. Видимо, у него много чего накипело. Беккету из-за Виктора Лича явно пришлось проводить в этой мрачной комнате гораздо больше времени, чем ему хотелось. Неделю за неделей. Теперь он освободился. Ну, освободился для других важных дел из папок на стеллажах: разрешений на пристройку чердака, покраску бордюров и прочего. – Хотите… я расскажу, как он добивался своего?
– Да, конечно.
– Хорошо. Виктор приезжал сюда каждую неделю. Обычно в полпятого в пятницу. Требовал показать последние заявки на строительство. Затем он уходил и начинал распространять дезинформацию среди своих соседей. О том, как ужасен будет новый пешеходный переход, или велосипедная дорожка, или что-то еще. Он сеял панику и получал что хотел.
– Каким образом?
– Ну, в общем… Он нацеливался на… – Беккет замер, подбирая правильные слова, – скажем, на самых впечатлительных жителей.
Астрид поняла, о ком он говорит. О пенсионерах с тихих улочек на холме.
– Они не так глупы.
– А я и не утверждаю обратного, Астрид, – сказал он. – Они просто больше… боятся перемен. Виктор умел вызвать в них гнев и беспокойство. Затем уверял, что лучше всего будет засыпать департамент электронными письмами и подробно описать нам свои чувства. – Беккет сделал паузу, чтобы перевести дух, а затем продолжил. – Следующий шаг – организовать петицию. Виктор ходил по домам, собирал подписи. Вот тогда он мог потрясать этой бумагой и говорить: «Смотрите, департамент должен прислушаться… – Чиновник поднял палец вверх. – …к гласу народа». – Румянец залил его бледные щеки.
– Невероятно. Спасибо за…
– Нет-нет. Я еще не закончил. – Беккет глубоко вздохнул. – Видите ли, Виктор затем обращался в местные газеты. Только вот газеты никогда не сообщают фактов – что, скажем, пешеходный переход на самом деле нужен. Или что велосипедная дорожка помогает людям вести здоровый образ жизни. Нет, они лишь трезвонят о «разногласиях». – Снова воздетый к небу палец. – Они публикуют серию заметок, разжигая возмущение. Хотя сами знают, что в этих новостях ни слова правды. Но правда никого и не волнует.
– У газетчиков даже есть поговорка, – сказала Астрид. – Ложь обойдет полмира, пока правда надевает сапоги.
– Совершенно верно. – Беккет подкатился на кресле ближе к столу. – Так мы и получаем политические горячие пирожки. А чувства жителей «попираются городской администрацией». И все в таком духе. Конечно, администрация не верит ни единому слову. Зато боится потерять голоса избирателей на следующих местных выборах. Поэтому требует свернуть проект от греха подальше. И – та-дам! – на сцену выходит Виктор, благоухая розами. – Беккет провел рукой по столу, как будто только что показал карточный фокус.
– Значит, вы говорите… – Астрид подалась вперед, – что Виктор Лич втягивал в конфликты целый город только ради славы?
– Именно. – Беккет хлопнул в ладоши. – Впрочем, он уже мертв.
Отведя душу, чиновник оживился. Он явно уже давно ждал возможности рассказать свою теорию хоть кому-нибудь. Теперь он снова обратил свое внимание на бумаги. Напевая веселый мотивчик, он достал бежевую папку и пролистал документы.
По его словам, это были заявки на разрешения на строительство. Еще одна копия хранилась на компьютере, однако по закону все бланки подавались в бумажном виде. Папку в его руке следовало считать последним полем битвы Виктора Лича. Беккет быстро скользил взглядом по страницам, бормоча себе под нос:
– Запрос на разрешение доступа. Датирован 26 июня. Угу… для прибрежного комплекса. На полуострове у Нидлс-Ай.
– Нидлс-Ай? – Астрид резко выпрямилась.
– Да, у гавани Ярмута. – Он отделил один лист от рукописного документа и протянул его через стол.
Астрид взяла документ и изучила, чувствуя покалывание в пальцах. Действительно – Нидлс-Ай. Под кратким описанием, которое прочитал Беккет, прилагалась карта полуострова с красной точкой посередине. Именно там, где находилась пробная траншея.
– Что именно там собираются строить?
Беккет взял документ и перечитал его. На этот раз медленно.
– Так… Формулировка расплывчатая. Понимаете, это предварительная заявка. Вначале заявитель платит лишь за обсуждение потенциальных проблем. Чтобы понять, велика ли вероятность получить разрешение, пока еще не потрачены деньги на архитекторов и геодезистов.
– И Виктор видел этот документ?
– Да. – Беккет взял лист, исписанный от руки. – Это его первая жалоба. Без сомнения, первая из многих. – Беккет просмотрел письмо, выбирая отдельные фразы. – «Бельмо на глазу». «Кошмар на побережье». «Должно быть стыдно». – Он сложил письмо. – На самом деле, все как обычно. – Он собирался положить письмо обратно в папку. Но потом передумал. – Глупость какая. Зачем теперь его хранить, верно?
Он скомкал бумагу и швырнул в мусорную корзину у своих ног. На его лице сияла улыбка.
– А кто подавал заявку? – спросила Астрид так спокойно, как только могла. Она знала, что приближается к еще одной важной разгадке.
Беккет проверил все бланки из папки, но ничего не обнаружил. Тогда он решил посмотреть платежную квитанцию на компьютере, чтобы узнать, указано ли там имя.
Он открыл ноутбук и подождал, пока тот загрузится. Полоска солнечного света выскользнула из окна, и теперь кабинет освещался лишь экраном монитора. Беккет постучал по клавиатуре тонким указательным пальцем. Наконец чиновник произнес:
– Что ж, ясно. Вот компания, которая оплатила пошлину. Хотите знать название?
– За этим я и пришла.
– Хорошо. – Беккет хрустнул костяшками пальцев. – Фирма называется «Мистраль Индастриз».
В «Мондео» было жарко. Теплый воздух, вырывавшийся из дефлектора на приборной панели, имел горьковатый маслянистый запах. Астрид закрыла дефлектор и опустила стекла, а Фрэнк дернул рычаг и включил вторую передачу, чтобы преодолеть холм. Где-то в железных недрах машины заскрежетали шестерни.
По крайней мере, в новой теории случившегося все шестерни вращались как надо. Астрид излагала факты один за другим. Фрэнк слушал, не сводя глаз с дороги.
Факт: Виктор Лич видел заявку на разрешение застройки рядом с Нидлс-Ай.
Факт: он ходил осматривать пробную траншею за день до своей смерти.
Факт: на следующий день его нашли мертвым. Утонувшим под пирсом.
Скрежет становился громче.
Взобравшись на холм, Фрэнк переключил передачу. Спидометр показывал пятьдесят миль в час. Достаточно, чтобы вызвать вибрацию в обшивке дверцы со стороны водителя.
– Значит, есть связь с «Мистраль Индастриз», – сказала Астрид. – Нам нужно…
Пятьдесят пять миль в час – дребезжание стало громче.
– Подожди. – Фрэнк потянулся к дверце. Достал пустую банку из-под газировки, смял ее и аккуратно положил назад в карман на дверце, где уже лежали старые газеты. Шум стих. Впрочем, тут же раздался стук из бардачка. – А это мои дорожные леденцы. – Фрэнк наклонился, положив одну руку на руль, и открыл бардачок. Вытащил круглую банку с конфетами. Стук прекратился. – Хочешь?
– Спасибо. – Астрид взяла леденец. Затем протянула другой Фрэнку. В бардачке лежала книга «Как получать от жизни все» Гэбриела Трантера, подписанная им на вечеринке по случаю открытия регаты. Астрид вытащила томик из бардачка и посмотрела на фотографию на обложке.
Фрэнк угадал ее мысли.
– Я знаю, о чем ты думаешь, и лучше забудь. Трантер никогда бы не стал участвовать в такой авантюре.
– Почему ты так уверен, Фрэнк?
Он сбросил скорость.
– Ну… Он уже очень богат. Местный герой. На данном этапе карьеры ему хитрить незачем. У него и так есть все, чего душа пожелает.
– Но заявку подавала компания «Мистраль Индастриз».
– Огромная компания, Астрид. Он никак не может знать, чем занимается каждый сотрудник в его фирме.
– Хорошо, Фрэнк. Посмотрим, что думают другие.
Аннабель стояла у буфета, и над кружкой в ее руке поднимался пар.
– Я о Гэбриеле Трантере даже не слышала. – Она швырнула чайный пакетик в мусорное ведро. – Кто это?
Взяв автобиографию Трантера, которую принес из машины, Фрэнк протянул ее Аннабель.
– Вот Гэбриел Трантер, – сказал он с нажимом.
Аннабель покосилась на фотографию.
– Впервые вижу.
Фрэнк закатил глаза.
– Хорошо бы тебе ее прочитать, Аннабель. На самом деле… – он положил книгу на буфет, – …ее должен прочесть каждый.
– Он как Джефф Безос с острова Уайт. – Кабир сидел около мольберта и ложкой ковырял тайскую лапшу с карри – купленную по рекомендации Астрид, – благодаря которой в комнате витал легкий аромат лемонграсса.
– А кто такой Джефф Безос? – спросила Аннабель.
– «Амазон», – сказала Астрид.
– Лысый такой, – уточнил Фрэнк.
Аннабель покачала головой.
– Хочет всех отправить в космос, – добавил Кабир.
– Давайте я просто признаю, что ни о ком из них не слышала, – сдалась Аннабель. – Сэкономим время.
– Вопрос в том, – Кабир постучал ложкой по нижней губе, – стал бы настолько влиятельный и богатый человек, которому есть что терять, ввязываться в историю с убийством?
– Я так и сказал Астрид в машине, – согласился Фрэнк.
– У Трантера много компаний, – продолжил Кабир. – Он, вероятно, и не в курсе всего, что в них происходит.
– Снова, – сказал Фрэнк. – Так я и говорил в машине. Возможно, он даже не знает об этом разрешении на строительство.
– Ну да, невинная овечка, – хмыкнула Аннабель.
Фрэнк возмущенно тряхнул головой.
– Овечка… Ха!
Затем он целую минуту молчал – верный признак того, что он дуется.
Астрид и Фрэнк уже ввели всех в курс дела. За исключением Рен, которая так и не появилась. А остальные радовались, что расследование стало продвигаться. После неудачной вылазки в Нидлс-Ай и выговора от капитана порта они практически потеряли надежду. Теперь же появились новые улики и зацепки – например, связь с «Мистраль Индастриз». Казалось, вот-вот всплывут и другие интригующие детали.
– Знаете, а ведь когда я столкнулась с Гэбриелом Трантером на вечеринке, он пригласил меня выйти под парусом.
– Да ладно! – Фрэнк подпрыгнул в кресле. – Ты об этом не упоминала.
– Прости, – с невинным видом сказала Астрид.
– И ты собираешься принять приглашение?
Три пары глаз неотрывно смотрели на нее.
Послышался хруст гравия под чьей-то тяжелой поступью. Кабир, сидевший ближе всех к двери, выглянул наружу.
– Приготовьтесь, это Ригби.
Все поспешили занять позиции. Кабир и Аннабель взяли кисти и подвинули стулья к мольбертам. Астрид достала из сумки альбом для рисования. Фрэнк порылся в ящике и нашел блокнот и ручку. Он упал в кресло как раз в тот момент, когда в дверном проеме показалась голова мистера Ригби.
– Ах… Как отрадно видеть моих замечательных художников, погруженных в работу.
– О, мистер Ригби. – Аннабель притворилась удивленной. – Это вы.
– Извините, я ненадолго. – Он вошел в полутемную комнату. – Знаете, сегодня прекрасная погода. Не хотите порисовать на улице? «На пленэре», как говорят во Франции.
– Нет, нам и здесь хорошо, – сказал Фрэнк, увлеченно водя ручкой по блокноту.
Остальные сосредоточились на своих рисунках. На Ригби даже не взглянули. Ждали, когда он наконец уйдет.
– Что ж, не буду мешать потоку вдохновения. – Он отступил было назад, но затем положил руку на дверной косяк и снова перешагнул через порог.
Кабир искусно замаскировал разочарованный стон кашлем.
– Происшествие с садовником просто ужасное, вам не кажется? – спросил управляющий.
Никто не ответил. Все склонились над работой. Астрид начала рисовать Аннабель. Потом Фрэнк нарушил молчание:
– Ничего не поделаешь, такое иногда случается.
– Но не то чтобы часто, если говорить откровенно, – сказал мистер Ригби. – Я, например, никогда раньше не слышал, чтобы молния ударила в человека.
– По статистике попасть в зубы акуле вероятность больше, – сказал Фрэнк. – Вот почему… – Остальные повернулись к нему. – Впрочем, это не важно. – И он продолжил водить ручкой в блокноте.
– Ладно. – Мистер Ригби хлопнул в ладоши. – Я вас, пожалуй, оставлю.
Когда он сделал несколько шагов по гравийной дорожке, Кабир закрыл дверь и повернулся к Астрид.
– Ты должна отправиться в плавание с Трантером.
– Да, Астрид, – поддержала Аннабель. – Carpe diem.
– Карпе́дием? – Фрэнк выглядел озадаченным. – Карпа едим?
– Нет, Фрэнк, – ответила Аннабель. – Это значит «лови момент». – Она повернулась к Астрид, молитвенно сложив ладони. – Ты просто обязана согласиться.
Астрид видела нетерпение на их лицах.
– Хорошо, так и быть. Но он такой нелепый.
Фрэнк пробормотал что-то вроде «Ты и сама не образец для подражания, милая».
Астрид сделала вид, что не слышит.
– Не знаю, смогу ли хотя бы притвориться, что он мне нравится.
– Тем не менее, – сказал Кабир, – нам нужно выяснить, почему в заявке указана «Мистраль Индастриз».
Астрид вздохнула. Кабир, конечно, был прав.
– Можно взять с собой устройство для прослушивания, – сказала Аннабель.
– Прослушку? И где нам ее взять? – спросил Фрэнк.
– Понятия не имею, – ответила Аннабель.
– Хорошо, я приму приглашение Трантера, – заявила Астрид. – Вы счастливы?
Они были счастливы. Даже очень. Особенно Фрэнк, который предложил пойти с Астрид. Она тактично намекнула, что мысль не слишком хорошая. Фрэнк предпринял последнюю попытку, пообещав вести себя «тише воды, ниже травы». Мол, посижу молча в укромном уголке. Однако Астрид не поддалась на уговоры. Вытянуть из Трантера информацию будет проще, если они останутся наедине.
Следующие десять минут члены Клуба обсуждали, что и как должна спросить Астрид. Нужно было соблюдать осторожность – Аннабель и Кабир ясно это понимали. Фрэнк хранил молчание. Он уныло сидел в кресле, понурив голову. Второй раз он упускал возможность встретить своего бизнес-кумира.
Астрид закончила свой набросок и попрощалась. Остаток дня она собиралась потратить на отчет о картинах Нидлс-Ай. Она села на свободную скамейку в саду и достала телефон.
Найдя сообщение от Трантера, которое оставила без ответа, она скопировала номер и дождалась гудков; ее взгляд упал на особняк за изгородью. Видеть она могла только дымоход и сверкающий на солнце молниеотвод. Еще один ясный день. Уже неделю после грозы стояла солнечная погода. Возможно, прогулка на яхте окажется даже приятной.
После нескольких гудков включилось сообщение автоответчика. «Это Гэбриел. Очень жаль, но я не могу ответить на ваш звонок». Голос такой слащавый, что прилипал к уху. «Оставьте сообщение, и я скоро вам перезвоню».
Астрид напомнила про знакомство на вечеринке. Извинилась за то, что не ответила на сообщение. И сказала, что ей хотелось бы отправиться на прогулку под парусом, если предложение еще в силе. Быстро добавила: «До скорого!» Должно сработать. До регаты осталось не так много времени. Хорошо бы она сыграла им на руку.
Девушка спрятала телефон в рюкзак и направилась через сад к автостоянке. Когда она отстегивала свой велосипед от перил, к ней приблизилась Рен.
– Привет, Астрид. Уже уходишь? – В ее голосе слышалось разочарование.
– Да, пора бежать. Извини. Хотя… – Астрид понизила голос, – …история получила развитие. Остальные тебе все расскажут.
– О-о-о… Прекрасно, – промурлыкала Рен, направляясь в сторону флигеля.
Краем глаза Астрид заметила минивэн отца Рен. Тот сверлил ее взглядом. Она покатила велосипед к выходу и дошла до середины парковки, когда мужчина отстегнул ремень безопасности и вышел из машины.
Не было никакого сомнения, что это отец Рен. Похожее лицо в форме сердца. Длинные темные волосы с пробором по центру, зачесанные назад и убранные в хвост серебряной заколкой. Он быстро пошел в сторону Астрид, поджатые губы демонстрировали решительность.
Астрид остановилась. Подождала, пока он приблизится, и весело произнесла:
– Привет, я Астрид.
– Я знаю, кто вы, – сказал он. Акцент был такой же, как у Рен, хотя в тоне чувствовалась натянутость. – Уж я-то знаю, кто вы… – Он сделал паузу, явно пытаясь сдержать гнев. – Рен все о вас рассказала. Как вы давали ей советы по поводу картин.
– Верно. У нее настоящий талант. Вам так не кажется?
Она увидела, как костяшки его пальцев побелели над серебряными кольцами в виде змей. Он сунул руки в карманы, словно для них обоих было лучше, чтобы они остались там.
– Да, она одаренная. И я это знаю, потому что с ней живу. – Он шаркнул ботинком по гравию. – А вы нет.
– Вы правы. Тем не менее я уверена, что растрачивать ее талант попусту как минимум жаль.
– Вы намекаете, что ей надо поступать в художественный колледж в Лондоне. Верно?
– Да, верно.
Он слегка оскалился. Из садов все еще выходили люди. Астрид радовалась, что они с отцом Рен не наедине.
– В колледж она не поедет.
– Почему?
– Послушайте. – Он покачал головой. – Я вам ничего объяснять не обязан. Я ее отец и знаю, что для нее лучше.
– Вы уверены?
– Да, уверен. – Он отступил на несколько шагов, грозя ей пальцем. – А вам лучше заняться своими делами.
Затем он развернулся на каблуках и пошел обратно к машине. Астрид заметила под задним стеклом квадратную табличку с надписью «Частные перевозки». Он, видимо, работал в службе такси.
(«Лучше держаться подальше от Джима», – подумала Астрид. И от его кабинета.)
Она ответила смайликом в виде большого пальца вверх. Отложила телефон. А через минуту пришло еще одно сообщение.
Астрид замерла. Как ему ответить? Что кто-то из сотрудников его компании выкопал яму на чужом участке? И что Астрид хочет выведать, в курсе ли Трантер?
Девушка начала печатать.
Ответ пришел почти сразу.
Итак, о встрече с Трантером она договорилась. Астрид села на велосипед и поехала к себе.
Астрид положила блокнот для рисования на стол в каюте и открыла его на чистой странице. Девять утра. Пора составить список дел.
Раньше она составляла его регулярно, но перестала, потому что никогда не выполняла все записанное. Порой даже до половины не добиралась. Обычно в конце дня она добавляла в список несколько простых задач, чтобы отметить галочкой хоть что-нибудь. Например, положить носки в ящик. Выпить вина. Моргать.
Сегодня Астрид ощущала прилив энергии, достаточной на все дела из списка. На столе стоял термос с кофе, поэтому ей не приходилось вставать и включать чайник. Рядом лежала новая упаковка песочного печенья. Иллюминаторы были открыты. Ветер поднимал на реке волны, которые, встречаясь с бортами лодки, успокаивающе шуршали. День обещал быть очень продуктивным.
Написав список из дюжины пунктов, она сразу же приступила к их выполнению.
Первое – разобраться с «подарочком» от бывшего мужа Саймона. С его электронным письмом по поводу квартиры. Если подумать, с финансовой точки зрения имело смысл квартиру сохранить. Если она действительно приносила больше денег, чем работа Астрид, как выразился Саймон.
Она открыла электронную почту на телефоне и перечитала письмо. Сухое «дорогая Астрид». Покровительственное «я знаю, что для тебя лучше». Все в его духе. Он всегда писал в такой манере, когда хотел ее к чему-то принудить.
Однажды начались вечерние «деловые встречи», после которых он приходил домой и торопливо засовывал рубашку в стиральную машину. И как только Астрид не заметила, что у него роман на стороне? Красных флажков было «больше, чем на параде в Китае», – так однажды сказала ей Кэт.
Отвечать Астрид не захотелось. Саймон вполне мог еще подождать, а она перешла к следующему пункту – Кэт. Астрид написала веселое письмо, поделилась мелкими подробностями своей жизни на острове. О коллекции картин. О своих наблюдениях за местными. О моряках, конечно! И ни слова об убийствах. Ведь разгадки еще не найдены.
Номер три – Кобб – дружеская открытка. Только приветствие. И пара строк из стихотворения «Перейдя черту», которые высечены у подножия памятника Теннисону на мысе.
Теннисон написал стихотворение на закате жизни. Так он молил Бога пустить его на небеса. Так что цитата, пусть и не идеально, но подходила случаю. Астрид скучала по Коббу – но не настолько, чтобы мечтать о совместном будущем. Она не сомневалась, что он поймет метафору.
Затем она пробежалась по списку. Оплатить пошлину за швартовку в порту. Еще два счета – за телефон и страховку яхты. Отменить кое-какие подписки. Продлить членство в «Английском фонде» – меньшее, что она могла сделать, учитывая, как много времени там проводила.
В списке значилось еще одно дело.
Астрид обвела имя ручкой. Отец Рен не стеснялся в выражениях. Займитесь, мол, своими делами. Но прав ли он, ограничивая свою дочь? Да, у Астрид нет детей. Однако от этого ее суждения обретают еще больший вес. Определенно. Независимый сторонний наблюдатель, способный указать на очевидное. Рен должна поступить в художественный колледж. Или она будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.
Ручка зависла над надписью «Рен». Астрид обвела имя еще пару раз и бросила ручку. В этом деле нужно поставить точку. Лично.
Тупик Вордсворт-клоуз находился в центре переплетения улиц, по форме напоминающего крендель. Все они были названы в честь поэтов. Хотя трудно представить, подумала Астрид, что Уильям Вордсворт мог сочинять стихи, бродя одиноко, как облако[83], по этим улицам. Дома на них стояли довольно симпатичные. Маленькие и узенькие. С пропорциями как у крошечных домиков в настольной игре «Монополия». Построенные из блестящего красного кирпича, с окнами в белых рамах. Прекрасные дома для молодых пар, которые в итоге там же и будут доживать свой век – из-за стремительного роста цен на жилье.
Девушка протиснулась мимо серебристого фургона, припаркованного наполовину на тротуаре. Она следила за номерами домов, ища девяносто седьмой. Она гордилась тем, как заполучила адрес. Рен указала свою фамилию в «Ватсап» – Петерсон. Ее отец был таксистом. Поиск на сайте Регистрационной палаты быстро дал результат.
Астрид прошла мимо универсала «вольво» с лестницей на крыше. Затем мимо трех фургонов с названиями компаний на боках: «Автозапчасти 24/7», «Паровая чистка», «Гав-гав – выгул собак». Страшный сон для Аннабель. Сейчас она бы возмущалась, что «нынче все вокруг продается». Астрид сама придумала эту реплику, однако Аннабель наверняка не стала бы возражать. Честно говоря, с полгода назад Астрид и сама произнесла бы что-то такое же презрительное. Но то была прежняя Астрид.
Ладно, дома не помешало бы покрасить. Газоны перед ними давно не видели газонокосилок. Зато здесь жили люди, которые ежедневно трудятся не покладая рук. Молодые семьи. Они совсем не похожи на жителей бунгало на Мерривейл-роуд, которые от безделья вынуждены возиться в саду.
В конце концов Астрид нашла нужный дом. Минивэн отца Рен на подъездной дорожке. Пологий пандус, ведущий к входной двери.
Астрид позвонила. Никто не открыл. Она чуть отступила и осмотрелась. Минивэн подогнали ближе к эркеру, чтобы его задняя часть не перегораживала тротуар. Астрид протиснулась между передним бампером и подоконником, приложила ладонь козырьком ко лбу и заглянула внутрь дома. Свет не горел. Она не рассмотрела ничего, кроме очертаний дивана.
По другую сторону от бампера нашлась деревянная калитка. Она легко распахнулась в узкий проулок, тянущийся вдоль дома. В конце виднелся небольшой сад. Точнее – неухоженная лужайка, окруженная высоким забором из деревянных панелей, пахнущих креозотом. К задней части дома был пристроен деревянный навес, затенявший внутренний дворик с бетонным полом. Из садовой мебели там стояли только белые пластиковые стулья и стол.
Астрид собиралась уходить, когда увидела выходящего из сарая в глубине сада отца Рен. Он заметил ее, мотнул головой, затем повернулся спиной, чтобы запереть дверь сарая. Астрид сняла рюкзак, села на один из пластиковых стульев и стала ждать, пока мужчина пересечет лужайку.
– Чувствуйте себя как дома, – бросил он.
– Я звонила.
В руках он держал моток зеленого кабеля, усеянного разноцветными лампочками. Отец Рен начал распутывать провода и раскладывать гирлянду на бетоне.
– На следующей неделе у Рен день рождения. Я устраиваю для нее вечеринку-сюрприз. Несколько друзей. Барбекю.
– Очень мило.
– Вы знали, что у нее день рождения?
Астрид покачала головой. Похоже, она угодила в ловушку.
– И все потому, что вы ничего не знаете о моей дочери. Верно? – Ловушка захлопнулась.
– Я знаю, что у нее потрясающий талант. И в Королевском колледже искусств, как нигде в Британии, умеют взращивать такие таланты.
– Да, вы и вчера это говорили. – Он начал крепить гирлянду к одному из столбов навеса. Дойдя до верха, он перекинул провода через балки и оставил их свисать. – И я не передумал. Идея не очень хорошая.
Астрид отметила, что он использовал слово «я», когда говорил о решениях относительно будущего дочери. Не «мы». Позволял ли он ей хоть что-нибудь решать самой? Астрид оглядела сад. Несколько штрихов явно добавила Рен. На стене керамическая маска Зеленого Человека. Высокая скульптура в виде поганки на клумбе. Казалось, в доме живут только отец и дочь. И уже довольно давно.
– А что думает ее мать? – Астрид тут же пожалела, что задала этот вопрос.
Ее сверлил холодный взгляд.
– Кто?
– Мать Рен.
– Мы живем вдвоем. Об этом вы тоже не знали. – Он поднялся на белый пластиковый стул и стал наматывать гирлянду на другой столб.
– Чем будет заниматься Рен, если не поедет учиться?
– У нее все будет хорошо. На острове много работы. Особенно летом. А искусство по-прежнему останется ее хобби.
– Хобби. Я думаю…
– Нет, хватит. – Он слез со стула. – Вы знаете, почему не можете успокоиться? – В его голосе зазвенело напряжение.
– Объясните мне. Я заинтригована, – сказала она, скрестив руки на груди.
– Потому что любите вмешиваться в жизнь других людей. Не зная, что для них лучше. – Он продолжал крепить гирлянду, даже не глядя на Астрид. – Я отец Рен. Я знаю, что для нее лучше – быть здесь. У себя дома. И не нужно соблазнять ее надеждами на поступление в какой-то там лондонский колледж.
– Вы держите ее в клетке.
Он выпустил гирлянду из рук.
– Вы даже не представляете, как тяжело Рен в быту. – Еще немного, и он бы сорвался на крик. – Как она выживет одна в большом городе?
Астрид встала. Она хотела сказать только одно. Ей нужно было донести до отца Рен свою мысль, пусть даже он с ней не согласен.
– Я не знаю вашего имени.
– Майкл.
– Что ж, Майкл. – Она глубоко вздохнула. – Я думаю, вы прикрываетесь ее инвалидностью. Не хотите ее от себя отпускать. Я вас прекрасно понимаю. Она чудесная, и вы хотите, чтобы она была всегда рядом. Но вы мешаете ей стать той, кем она может стать, и однажды горько пожалеете.
Он и бровью не повел – не стал даже вникать в смысл ее слов.
– У вас есть дети, Астрид?
– Нет.
– Тогда вы понятия не имеете, о чем рассуждаете.
– Думаю, все родители через это проходят. Все боятся отпускать детей в большой мир.
– Знаете, чем вы могли бы помочь, Астрид?
– Чем же?
– Наведите порядок в собственной жизни. Ну, заполните дыры, вылечите травмы или что там у вас. Прежде чем решать проблемы других людей, разберитесь сначала со своими. И желательно не втягивая мою семью. Вы меня поняли?
Он подошел к розетке и включил гирлянду. Лампочки засветились.
– Прекрасно… – Он отступил назад и с удовлетворением оглядел свою работу. – Да, Рен понравится. Вы согласны? – спросил он беззаботно, как будто они ни о чем другом и не говорили.
– Непременно.
Астрид надела рюкзак и ушла.
В конце улицы стоял указатель с надписью «Гавань Ярмута – 3/4 мили». Он указывал на узкий переулок. С одной стороны высился вдоль домов забор из деревянных панелей. С другой стороны до самого горизонта простирались пшеничные поля. Астрид толкала велосипед вперед, пока не миновала забор. Там она увидела скамейку с видом на поля. Она села, закрыла глаза и вдохнула свежий воздух. Попыталась прожить свою печаль.
В поле рос дуб. Фермер посеял вокруг него пшеницу, и тот стоял посреди зеленых колосьев. Астрид неотрывно смотрела на дерево. Смотрела, как ветер колышет листья. Как трепещут перышки на птичьем крыле.
Ее задело. То, что сказал отец Рен. Потому что он прав. Она уже призналась себе. Вместо того, чтобы справиться со своим одиночеством, она вмешивалась в жизнь других людей. Пыталась изменить Фрэнка, чтобы он ладил с Аннабель. Начала расследовать смерть Виктора Лича. Так ведь проще. Поощряла Рен поехать в художественный колледж. Нет, подумала вдруг Астрид, в этом она права. И она не отступит.
Путь до «Приюта кроншнепа» занял меньше пятнадцати минут. Войдя в каюту, она выключила телефон и сунула его в тумбочку у раковины. Чтобы избежать искушения. Ей хотелось сосредоточиться на отчете о коллекции картин. И забыть о расследовании и о том, что сказал Майкл.
Работа спорилась. Астрид загружала фотографии. Писала, как отреставрировать каждый предмет для выгодной продажи. Требуемое время, материалы и затраты, а также то, насколько может увеличиться цена. Как и просил Энди Марриот.
Она оторвалась от ноутбука почти в четыре часа. Без малого половина картин была внесена в отчет. Девушка размяла шею и плечи. Затем съела на обед – очень поздний – бутерброды с сыром. Переоделась. Пришло время встретиться с Трантером и выяснить, что ему известно.
В Каусе к парусному спорту относились серьезно. Автомобиль, который за ней прислали, оказался большим шикарным «Рендж Ровером» с черными тонированными стеклами. Впрочем, пока он полз по набережной, заполненной людьми, мало кто уступал ему дорогу. На машины здесь особого внимания не обращали. Это был город лодок. Сотни блестящих яхт стояли в бухте или вдоль пристаней, которые широким изгибом тянулись до места, где море переходило в полноводную реку Медина.
На другой стороне дороги, вдалеке от воды, тянулись ряды отелей, многоквартирных домов и яхт-клубов. Последние выделялись. Это были трех- и четырехэтажные таунхаусы с черными металлическими балконами, на которых сидели, глядя в бинокли на море, члены клубов. Впереди, пока машина замедляла ход, показался самый величественный из них.
Выглядело так, будто на мысе наспех возвели французский замок. Те же круглые башни с коническими крышами и плющ, вьющийся по кирпичной кладке. От бульвара здание отделяла высокая каменная стена, огибающая мыс. Перед клубом стояла мачта, на которой развевались корабельные вымпелы, а навес в бело-голубую полоску затенял большую террасу. Астрид собралась посмотреть в интернете название яхт-клуба, но вспомнила, что согласилась не брать с собой телефон.
Водитель не проронил и пяти слов с тех пор, как встретил ее у кассы парома. Кивок и «мадам», когда открывал для Астрид дверцу с пассажирской стороны. Односложные ответы на пару вопросов. Вскоре девушка оставила попытки. И стала не без удовольствия смотреть в окно на проносящийся мимо сельский пейзаж.
Остановившись у тротуара, водитель вышел и открыл дверцу машины. Астрид спросила его о «за́мке».
– Это Британское общество яхтсменов, – ответил он, удивившись ее неведению.
Он проводил ее до пристани, где другой мужчина в черной рубашке-поло с надписью «Мистраль» на воротнике встретил ее и повел к катеру. Водитель показался болтуном на фоне нового провожатого – тот лишь молча стоял за штурвалом, глядя через плечо Астрид.
В пятистах ярдах от берега катер замедлил ход. Впереди покачивалась на волнах яхта Трантера – все ее шестьдесят футов, от кормы до носа. Полностью белоснежная, если не считать темно-синей полосы вдоль корпуса и трех прямоугольных тонированных иллюминаторов под ней. Перед каютой, укрытой стеклянным куполом, высилась серая мачта. Катер поднимал волны, и яхта, стоящая на якоре, слегка кивала. Словно проснулась, почувствовала запах соли и теперь рвалась в путь.
Катер обогнул ее корму и остановился. Платформа была опущена чуть выше ватерлинии, чтобы открыть отсек для хранения. Внутри лежала надувная лодка, а сбоку виднелась стальная лестница на палубу. Сопровождающий встал у платформы, а Астрид перешла на яхту и поднялась по лестнице. Катер развернулся и с ревом помчался обратно в гавань.
Трантер ждал девушку наверху у лестницы. На нем была черная водонепроницаемая куртка и такие же брюки.
– Добро пожаловать на борт.
Астрид оглядела лодку.
– Хорошо, ты выиграл. Это невероятно.
На самом деле она не хотела этого говорить, чтобы не показать ему своего восторга. И все же она пришла в восторг – но не от Трантера, а от яхты. Та была великолепна.
Палубы обшиты панелями из тика. Лазерная резка и безупречность. Деревянная обшивка словно струилась вдоль обоих бортов и плавно вливалась в колодец кабины, а затем в рубку. Вход в каюту ярко светился. Так в пиратских фильмах блестит сундук, полный золотых монет.
– На этой яхте ты будешь участвовать в гонке Фастнет?
– Нет-нет. В гонке будет участвовать «Мистраль–2». Настоящая океанская гоночная лодка.
– И где же она?
– Сейчас она в сухом доке в Ист-Каусе. Мы проводим испытания нового руля. А это… – Он направился к каюте, и Астрид последовала за ним. – Это одна из лучших в мире парусных яхт. «Халберг-Расси–64». – Он похлопал по стальному поручню. – Создана для полного комфорта. Но отлично ходит в любую погоду. Да… Невероятная лодка. – Он спустился в кокпит глубиной около трех футов. – Ты готова?
– Как и всегда, – сказала она, спускаясь вслед за ним.
В центре находился огромный штурвал с шестью рукоятями. Его колесо обтягивала бежевая замша. Перед ним располагалась панель управления в форме буквы «Т». Над ней висел плоский монитор. Слева были радиоприемники и панели навигации. Справа – серебристый рычаг двигателя и ряд красных и зеленых кнопок размером с мандарин. Трантер нажал одну из кнопок, и платформа позади медленно поднялась, закрывая отсек с лодкой.
– Бокал вина?
– Э-э… Пожалуй, нет.
– Уверена?
– Ну ладно. Белое, если есть.
– Яхта оборудована винным погребом, так что есть.
– Как я сразу не догадалась, – со смехом сказала Астрид. – В таком случае мне бокал белого бургундского.
– Думаю, тебе понравится «Пюлиньи-Монраше».
– Да, наверняка.
Настала его очередь смеяться.
– Ты думала, я не знаю, что такое белое бургундское. Угадал?
– Может быть.
– Сегодня ожидаются еще проверки, Астрид?
– Посмотрим. – Флиртовать ей не нравилось. Но лучше пусть он считает ее кокеткой, чем шпионкой.
Трантер повернулся к двери каюты и свистнул. Почти мгновенно появился широкоплечий парень. Трантер поднял два пальца.
– Два бокала белого бургундского. Спасибо, Кристо.
– Я думала… – Астрид надеялась, что удивление не слишком проступает в ее голосе. Было в этом парне что-то пугающее. – Я думала, мы здесь вдвоем.
– А, да. Извини. Для лодки такого размера нужна команда из трех человек. Ничего?
– Конечно, ничего страшного.
– Мы с Кристо прошли через огонь и воду. Это удивительная история.
Она почему-то сомневалась.
– С удовольствием послушаю.
Пусть он себе болтает. Разомлеет, прежде чем она перейдет к выполнению плана.
Трантер задумчиво посмотрел на дверь каюты.
– Он пришел на мой семинар. Отдал за него свои последние деньги. Он поверил в меня, и я взял его под крыло. В этом весь я.
– Повезло тебе.
Трантер протянул руку между рукоятями штурвала и нажал кнопку. Со стороны носа яхты послышался металлический грохот – поднялся якорь. Трантер продолжил рассказ.
– Его бизнес обанкротился, когда лопнул очередной экономический пузырь. А я предложил ему работу в одной из моих технологических компаний, и вскоре Кристо стал одним из ближайших моих соратников.
– Счастливчик.
– Точно. Впрочем, он заслужил. Имеет два инженерных образования. И весьма изобретателен.
Лодка сместилась на добрых двадцать ярдов в сторону, хотя ветер был слабым. Астрид взглянула за борт и увидела плывущий к ним комок водорослей, который, извиваясь и крутясь, скользнул под корпус.
– В заливе, очевидно, сильный прилив, – сказала она.
– Так и есть. Нам пора отправляться. – Трантер включил зажигание и потянул на себя серебристый дроссель двигателя. Яхта двинулась вперед, издавая мерный гул, похожий на песню кита в глубоководье.
– Ты не будешь включать компьютерную навигацию? – спросила Астрид.
– Не сегодня. – Он повернул руль. – Мы совершим настоящее плавание. Выйдем в открытое море. Поймаем волну. Почувствуем ветер.
– Но там полно рифов и затонувших кораблей.
– Да ладно тебе, успокойся, Астрид. Слишком много стало технологий. Теперь у всех приложение для навигации в телефонах. А как же старое доброе плавание под парусом? Ты согласна, Астрид?
– Да, согласна. Я не так давно хожу под парусом, но очень люблю смотреть погоду и сверяться с картами.
– Вот об этом я и говорю. – Он щелкнул пальцами. – Слушай… А ты взяла телефон?
– Нет, оставила дома.
– Фантастика! Цифровой детокс. Ни с чем не сравнимое ощущение, да?
– Да, наверное.
– Без всяких «наверное». Здесь… – он снял руку с руля и указал на горизонт, – …ты свободна. Ты ни для кого не доступна.
Несколько минут спустя Кристо принес два бокала вина и, не говоря ни слова, вручил их Трантеру и Астрид. Они чокнулись. Трантер поставил бокал на край рулевой панели. Астрид свой продолжала держать в руке. Лодка плыла дальше, и уже показались зубчатые стены замка Херст на другой стороне пролива. Астрид нехотя признала, что прогулка выдалась замечательной. Холодное бургундское. Мягкая погода. На мостике яхты, стоившей столько же, сколько лондонская квартира девушки. Легко понять, почему многие о такой жизни мечтали. Изнурительно работали или обманывали, чтобы ее заполучить. Однако Астрид нельзя расслабляться. Другого шанса узнать, что известно Трантеру об участке у Нидлс-Ай, может не представиться.
– Хорошо, что у тебя много свободного времени, – сказала она. – Я имею в виду, что ты управляешь огромной компанией. Она не требует постоянного контроля?
– Нет. Мне повезло, Астрид. Вокруг меня много людей, которым я могу доверять. Это еще один мой бизнес-секрет.
– Знаю. «Собери вокруг себя хороших людей и отправляйся в путь с ними вместе». – Одна из немногих фраз, которые Астрид запомнила, листая его книгу.
– Ничего себе! – Он повернулся к ней. – Ты читала книгу?
– Не смогла удержаться.
Он слегка повернул штурвал и взглянул на верхушку мачты, где ветер трепал маленький флажок.
– Рад слышать. Что тебе понравилось?
– Часть о том, как ты строишь бизнес-империю. Масштабы впечатляют – СМИ, программное обеспечение, хедж-фонды. И никакого строительства, что меня удивило.
Она внимательно смотрела на него. Трантер не отреагировал.
– Почему? – сказал он спокойно.
– «Мистраль» могла бы наделать шуму на рынке недвижимости. – Астрид подбиралась ближе. Подталкивала его в нужную сторону. – В остальном твоя компания соответствует всем тенденциям в бизнесе.
– Подожди-ка. – Он перестал наблюдать за флажком. – Ветер достаточно сильный, чтобы поднять паруса. Юго-западный. Мы можем пойти левым галсом мимо Нидлс.
– Отличная мысль.
Трантер отпустил дроссельную заслонку, и двигатель заглох. Нажал зеленую кнопку. Из-под мачты послышалось жужжание, и из выреза между мачтой и гиком поднялся небольшой треугольник серого мелкосетчатого паруса. Треугольник расширялся, разрезая небо, пока, туго натянутый, не выгнулся под напором ветра. Яхта на несколько градусов накренилась. Трантер повернул штурвал на четверть оборота, и лодка устремилась вперед, рассекая носом волны.
– Впечатляет. – Астрид смотрела на паруса.
– Все автоматизировано, – сказал он. – Самая передовая модель.
Других яхт поблизости видно не было.
«Ветер слишком слабый, – подумала Астрид, – если только парус у яхты не размером с теннисный корт». На юге оранжевый шрам скалы над заливом Алум переходил в белый мыс, медленно сужавшийся к Нидлс. Низко над красно-белым маяком висели серые облака.
– Итак, «Мистраль» и строительство. Почему ты спрашиваешь?
– О, до меня дошли слухи, вот и все, – небрежно бросила она.
– Какие слухи?
– О том, что «Мистраль» покупает землю на острове.
– Где ты это услышала?
– Да везде. Остров маленький.
Астрид допила вино и поставила свой бокал рядом со вторым. Трантер до сих пор не сделал ни глотка. Он расправил плечи и вздохнул.
– Хорошо, Астрид. Я буду честен. Ведь это, как ты знаешь, мое кредо. Честность. – Он пристально смотрел на нее. – Что именно ты хочешь знать?
– Э-э… Что, прости? – Астрид отвлеклась. Кристо вышел из каюты и направился к корме корабля. В руке он нес оранжевый спасательный жилет.
– Я не против все тебе рассказать, – устало произнес Трантер. – Я действительно планирую строительство на мысе у Нидлс-Ай.
– О, правда? – небрежно бросила Астрид, скрывая волнение. – Что хочешь построить?
– Яхт-клуб. – Он сделал паузу. – А вообще – нечто большее. Будет круто. Ультрасовременное оборудование. Самый роскошный клуб на острове.
Астрид видела, как Кристо шарит в кармане спасательного жилета. Внутри него мигнул зеленый огонек.
– Звучит здорово. Бросишь вызов яхт-клубам Кауса?
Астрид рассеянно смотрела на воду. Будто ей не очень интересно. Что, разумеется, было совсем не так. Трантер признавался в содеянном.
– Точно. Я бы никогда не вступил в эти напыщенные клубы.
– А Селеста Уэйд?
– А что с ней?
– Она унаследовала поместье. Ты с ней сотрудничаешь?
– Вроде того, – сказал он ровным тоном. – Она думает, что в здании будет какой-нибудь центр экологического просвещения. Но с этой проблемой мы разберемся, когда придет время.
– С проблемой?
– Планы иногда меняются, верно? Например, если с Селестой не удалось связаться. – Он пристально посмотрел на Астрид. Вглядывался в ее лицо. Искал то, что ее выдаст.
Он махнул рукой Кристо, который стоял у релинга, держа спасательный жилет над водой. Кивнул. Кристо бросил жилет в море. Тот покачивался на волнах, уплывая от лодки в сторону Великобритании, и маленький зеленый огонек окрашивал воду вокруг жилета.
– Зачем он выбросил жилет? – спросила Астрид.
– Потому что жилет твой.
– Я не понимаю, – пробормотала она.
– Хорошо, позволь объяснить, – сказал Трантер, взмахнув руками, будто готовясь произнести речь. – В спасательном жилете есть индивидуальный радиомаяк. Сейчас он включен, поэтому спасательные службы получат сигнал об утопающем.
– Сигнал «Человек за бортом»?
– Да. – Трантер сделал паузу. – Точнее – женщина за бортом.
Астрид поднялась по ступеням и подошла к краю палубы. Оранжевый жилет теперь превратился в точку. Огонек подмигивал, мелькая между волнами.
– Гэбриел. Я никому не скажу.
– Секундочку. – Он повернул штурвал, и лодка встала против ветра. – Давай проложим новый курс. Включу автоматический режим. – Он нажал очередную кнопку и убрал руки со штурвала.
Астрид чувствовала, как внутри нарастает паника, сжигающая алкоголь.
– Обещаю, Гэбриел, – взмолилась она. – Никто ничего не узнает.
– Слишком поздно, Астрид. Извини. Через пять минут ты свалишься за борт. Но вот беда. – Он приложил палец к подбородку. – Спасатели будут искать тебя в другой стороне. – Он выглянул за борт. Яхта подпрыгивала на высоких волнах. – Здесь течение меняется. Оно ведет прямо в море. Я эти воды знаю лучше всех.
Она тоже знала их. По картам. И он был прав.
– Тебя унесет в сторону Атлантики. И больше мы никогда тебя не увидим. – Он вытянул руки вперед, словно принимая на семинаре аплодисменты от благодарных слушателей.
– Подожди… Гэбриел…
– Да. – Он указал на нее, как будто выбирая среди публики. – Говори.
– Ты ради этого участка пойдешь на убийство?
– Да, – произнес он, словно любой другой ответ казался ему абсурдным. – Поскольку я всегда получаю, что хочу. – Он отвернулся от нее, посмотрел на часы, затем махнул рукой Кристо, который терпеливо сидел в углу кормы. – Кристо! – Гэбриел показал ему пять пальцев. – Пять минут. Кристо кивнул и тоже взглянул на часы. – Ладно, у меня дела. – Трантер встал за штурвал.
– Ответь еще на пару вопросов… пожалуйста.
Он замер. Улыбнулся. Как будто семинар уже закончился – но ведь он же Гэбриел Трантер, а публика требует внимания.
– Хорошо. Только недолго. Потом нужно плыть дальше.
– Ладно. – Астрид подошла ближе, опустив глаза, чтобы взглянуть вниз. В обшивке под приборной панелью была крышка. Отделение для вещей? Возможно, там найдется то, чем она сможет защищаться. – Начнем с Виктора Лича. Почему ты его убил?
– Лич? – недоуменно переспросил Трантер.
– Местный активист. Утонул под пирсом.
– Ах да. – Он провел ладонью по волосам. – Местный святоша. Как мне сказали, он что-то вынюхивал в строительном департаменте. Собирался начать кампанию против строительства нового клуба.
– Ты сам его убил?
– Конечно нет. – Трантер засмеялся. – Как я уже говорил – «Окружи себя людьми, на которых можно положиться».
– Кристо?
– Да, Кристо. Он следил за ним. Видел, как тот шныряет по садам Нидлс-Ай. Лич нашел пробную траншею, которую мы выкопали.
Еще один быстрый взгляд вниз. На дверце серебряная ручка, без замка. Надо лишь повернуть. И потянуть. Должно получиться. Хоть бы получилось.
– Мы хотели просто его предупредить, – продолжил Трантер. – Однако он заявил, что народ молчать не заставишь. В общем, нес какую-то возвышенную чушь. Кристо сцепился с ним на пристани в саду, и он упал. Видимо, прилив унес его под городской пирс.
– А Сайлас, садовник?
Кристо посмотрел на часы.
– Три минуты, – пробормотал он.
Три минуты на то, чтобы обдумать план. Одновременно беседуя с Трантером.
– Ты и от него избавился?
– Нам пришлось, – сказал Гэбриел. – Он вернулся, чтобы забрать какие-то инструменты, и заметил Кристо, идущего к пристани. Последовал за ним и увидел, как Кристо и Лич боролись на пристани. Когда обнаружили бы тело, он бы обратился в полицию. Вот мы и приняли меры.
Гэбриел подробно описал произошедшее. Как они с Кристо отправились к поместью Эбботсфорд и ждали, пока садовник закончит работу. Они сидели в машине и видели, что надвигается гроза. Они отслеживали изменение погоды по приложению в телефоне.
Астрид взглянула на небо. Рядом с портом, в пятистах ярдах, стояла гряда облаков. Ветер стихал.
Трантер с видимым удовольствием продолжал рассказ. Кристо, по его словам, ушел в сарай, чтобы разобраться с Сайласом. Спрятался за стеллажами и ждал, планируя задушить садовника подобранным там же кабелем. Однако из-за грозы Сайлас забежал лишь для того, чтобы переобуться. Пока он шел на парковку, начался сильный дождь. Тогда он и укрылся в теплице.
Астрид всячески изображала заинтересованность, а сама изучала приборную панель с кнопками. Пыталась вспомнить порядок, в котором Гэбриел их нажимал. Оставалась одна минута. Не более.
История Трантера близилась к развязке. Он сказал, что Кристо увидел вспышку молнии позади дома. Именно тогда ему пришла в голову идея обставить смерть как несчастный случай. С помощью плоскогубцев он снял с конца найденного недавно кабеля оболочку, обнажив провод. Затем присоединил его к основанию громоотвода. Проложив кабель вдоль живой изгороди, прикрепил к металлическому каркасу теплицы.
– Молния ударила, и прямо в яблочко, – Трантер хлопнул в ладоши, – бац! У садовника не было шансов.
– Кристо у нас работник месяца, да?
– Я же говорил. Умный парень. И чрезвычайно изобретательный.
Кристо поднялся на ноги. Он размял шею, как боксер перед боем.
– Подождите. Пожалуйста, еще один вопрос, – взмолилась Астрид.
Трантер махнул рукой Кристо, и тот застыл на месте.
– Только быстрее.
– Как насчет меня? Все это тоже спланировано заранее?
Он кивнул.
– Но как ты выяснил, что я узнала о строительстве?
– У меня есть человек в департаменте.
– Беккет?
– Не знаю… Никогда не спрашивал его имя. – Он нетерпеливо поерзал. – Послушай, Астрид, ты только не обижайся. Но ты же знаешь…
– Да-да. Ты всегда получаешь то, что хочешь.
Он самодовольно улыбнулся.
– Верно… – Трантер взял два бокала – один так и остался полным, – обошел штурвал и спустился по ступенькам. Войдя в каюту, он нажал кнопку на стене, и за ним закрылась дверь из деревянных планок.
Астрид втянула носом воздух. Он был соленым и наэлектризованным. Это придало ей сил. Именно в этот момент она приняла решение. Решила выжить. Она составила план и собиралась его воплотить. Ничего сложного.
Крышка ящичка.
Надавить.
Повернуть ручку – до щелчка.
Открыть.
Бросив взгляд через плечо, она увидела приближающегося Кристо. Он был уже на полпути к ней.
В ящике лежал запасной синий кранец, моток белой веревки и желтая сигнальная ракета размером с рулон фольги. Она вынула ее и отложила в сторону. Обыскала дно шкафчика. Нашлись кое-какие инструменты. Плоскогубцы. Кисть. И – наконец что-то полезное! – большой гаечный ключ. Идеально.
Схватив его, Астрид поспешила к закрытой двери в каюту. Вставила гаечный ключ между планками и надавила со всей силы.
Кристо остановился, наблюдая.
– Не усложняй мне задачу еще больше, – произнес он.
Он впервые заговорил в ее присутствии. Астрид удивилась. Голос мягкий, приятного тембра. И тон почти извиняющийся.
– Ты не обязан этого делать, Кристо.
– Я выполняю приказы Гэбриела, – равнодушно сказал тот, спускаясь к ней.
– Тогда тебе нужно меня поймать, дружок.
Она вылезла на правый борт и отступила к краю палубы. Вокруг купола каюты располагались длинные световые люки. Астрид видела Трантера внизу. Сидя на кремовом диване, он смотрел в экран стоящего на столе ноутбука. Поднял голову и раздраженно взглянул на нее. Вот она – эмоция. Раздражение из-за того, что Астрид еще жива.
Она медленно продвигалась спиной вперед, в сторону носа. Кристо следовал за ней, держась на расстоянии десяти футов. Он оставался предельно спокоен. Ведь, как они оба знали, бежать было некуда. Вокруг – много миль холодного моря, ждущего свою жертву. Никто не услышит ее крик. С тем же успехом можно плавать в космосе.
Шаг второй – заманить противника в нужное место.
Назад, назад, по чуть-чуть. Если она оступится, все будет кончено. Она пятилась, пока не оказалась на уровне мачты. Астрид схватилась за нее правой рукой и быстро скользнула на другой борт яхты.
Сейчас Кристо не мог ее видеть за парусом. Она что было сил помчалась обратно к штурвалу. Кристо, обогнув наконец мачту и увидев Астрид, на секунду остолбенел. Поняв, что его обманули, он стиснул кулаки. Вот куда она хотела его заманить. В яму злости – тогда он совершит ошибку.
Она встала на краю кокпита, посмотрела Кристо в глаза и хлопнула по крыше каюты.
– Давай, Кристо. Ты можешь больше!
Она снова хлопнула по крыше. И еще. Затем пошла вперед. Шаг за шагом к краю каюты.
Она взглянула на парус. Ветер был слабый, но устойчивый – в самый раз.
– Ты готов, Кристо? – пробормотала она себе под нос.
Она уперлась обеими руками в крышу каюты и прыгнула. Влево. Вправо. Быстрые движения сделали свое дело – Кристо, как кошка, которую дернули за хвост, вскочил на крышу и направился к Астрид.
Астрид проворно спустилась в кокпит и нажала кнопку автоматической навигации. Внутри мачты что-то задребезжало, и штурвал сдвинулся в ее руках. Яхта снова ожила.
Кристо замер. На его лице читалась растерянность.
Астрид повернула штурвал. Против часовой стрелки. Яхта накренилась на левый борт. Парус затрепетал, напрягся, как мышцы лошади, готовящейся прыгнуть через высокий забор, и металлический гик рассек воздух.
Кристо не успел среагировать. Он едва смог понять, что происходит, когда гик ударил его по голове. Удар пришелся над виском, раздался глухой стук, и голова Кристо качнулась в сторону.
Сделав почти полный оборот, мужчина упал на спину. Теперь он лежал, растянувшись на краю палубы. Рука на релинге. Практически без сознания.
Дверь каюты грохотала и скрипела, но подъемник не срабатывал. Гаечный ключ держал ее на месте. Девушка слышала, как Трантер что-то кричит. И стучит по деревянным планкам.
Астрид подняла голову – Кристо теперь сидел, потирая висок. Он опустил руку, и его ладонь оказалась темно-красной. Он с недоумением уставился на нее. Примерно в трех дюймах над его ухом виднелся ярко-розовый треугольник. От него ручеек крови стекал вниз по шее на воротник рубашки.
Астрид подхватила желтую сигнальную ракету у своих ног и выбралась из кокпита. По пути она нажала кнопку управления платформой. Гидравлика зашипела, и платформа медленно опустилась до уровня воды.
Кристо все еще сидел, прижав ладонь к голове. Позади него гряда облаков затянула небо, словно серый занавес. Она была всего в сотне ярдов и приближалась.
Астрид спрыгнула с нижних ступенек лестницы на платформу. Нырнула в пространство корпуса и бросила ракету в надувную шлюпку. Пришло время для третьего шага.
Убраться подальше.
Вернуться к большому течению, которое приведет ее к цивилизации.
Использовать сигнальную ракету, чтобы позвать на помощь.
На носу надувной лодки была серая пластиковая ручка. Ухватившись за нее, Астрид вытащила лодку на платформу. Затем столкнула в воду, которая теперь стала стеклянно-спокойной. Опершись одной рукой на платформу, девушка прыгнула в шлюпку.
Грозовой фронт уже поглотил яхту, серый туман клубился и сгущался вокруг нее, так что даже название «Мистраль» на корме было не разглядеть. Какая все-таки чудесная яхта! Трантеру будет чем хвастать перед своими сокамерниками. Вот кто вскоре будет его окружать.
Астрид села на деревянную скамью в центре лодки и нашла лежащие рядом весла. Они легко врезались в уключины. Повернувшись спиной к носу, она погрузила весла в воду, и надувная лодка медленно отплыла от платформы. Несколько ударов веслами – и она свободна. Еще несколько сотен – и она окажется в потоке, который унесет ее в безопасное место.
Вдруг лодка остановилась, будто натолкнувшись на стену.
Астрид пришлось схватиться за скамью, чтобы не упасть от резкого толчка. Она снова взялась за весла. Сделав пару взмахов, она поняла, в чем проблема. К надувной лодке был привязан трос. Видимо, другой его конец крепился к платформе. Астрид попыталась развязать узел. Увы, сколько бы она ни дергала, тот не поддавался.
– Ну же! – прошипела она.
Слишком туго. Вдруг трос медленно натянулся. Кто-то тащил ее лодку обратно к яхте. Очевидно, Кристо пришел в себя.
Астрид отчаянно теребила узел. Он не поддавался. Теперь еще и приходилось одной рукой подтягивать трос, чтобы ослабить. Она почувствовала, как он дрогнул в ее ладони. Кристо тащил ее на яхту. Астрид прыгнула на нос надувной лодки и схватила сигнальную ракету.
Сжав ее обеими руками, она попыталась прочесть инструкцию. Мелкие буквы расплывались перед глазами. Сбоку была нарисована красная стрелка, указывающая на белую пластиковую крышку на конце. Наверное, оттуда пойдет дым. Наверное. На другом конце ракеты она увидела короткий красный шнур.
Еще один рывок троса. Еще на ярд ближе. Она уже слышала тихий голос в тумане. Издевательский.
– Астрид! Будь хорошей девочкой! – Он почти пропел эти слова.
– Давай, Кристо, – отозвалась она. – Ты можешь больше.
Трос дернулся, взметнув в воздух брызги. Лодка рванулась к яхте… Астрид швырнуло назад, она ощутила резкую боль в затылке – ударилась о деревянное сиденье шлюпки – и упала за борт.
Тело сковал холод.
Плыви.
Ни ноги, ни руки не слушались.
Плыви.
Пожалуйста.
Плыви…
Намокшая одежда тянула вниз. Сделать вдох напоследок. Набрать как можно больше воздуха.
А затем вода сомкнулась над головой Астрид. Она смотрела вверх. Тусклый свет пробивался сквозь туман. Чуть правее виднелся киль. Сколько времени ей осталось?
Тридцать секунд.
В ее возрасте. С ее физической формой. Так сказала Джейн. Потом воздух в легких закончится. Их заполнит морская вода.
Двадцать пять.
Так все и закончится? Здесь?
Вроде бы сейчас жизнь должна промелькнуть перед глазами. Все значимые моменты, плотно смонтированные в один видеоролик на ускоренной перемотке. Но вместо этого – лишь тоска, обжигающая, как холодная вода.
Двадцать.
За всю жизнь по-настоящему Астрид любила только одного человека. И он любил ее. Не муж. Не любовник. И не друг. Это был ее отец – и никто другой.
И сейчас она представляла именно его. Одна-единственная картинка. Вот что, оказывается, видишь в такой момент.
Ее рука в его руке. Первый день в начальной школе. Позже, на полпути к двери класса, Астрид вдруг развернулась и побежала обратно. Отец обнял ее. Поцеловал в лоб – успокоил: все будет хорошо. Папа всегда рядом.
А теперь она больше его не увидит.
Десять.
Боль сжала тисками грудную клетку.
Сердце бешено колотилось.
Днище закрыло свет.
Плыви. СКОРЕЕ!
Астрид дернула ногами. Рывок вверх. Гребок обеими руками. Синхронно. Наконец-то… Она пробиралась сквозь толщу воды наверх. Казалось, голова вот-вот взорвется.
Один…
Последний…
Гребок…
Вынырнуть на поверхность. Шумно втянуть воздух, открыв рот словно для крика. Жадно вдохнуть. Еще и еще, пока легкие не перестанет саднить.
Держа голову над водой, Астрид медленно развернулась. Над морем по-прежнему висел туман. Видимость не больше десяти футов. Теперь шлюпка оказалась слева. Астрид размеренными, мощными рывками двинулась в ту сторону. Где-то во мгле, меньше чем в миле, находился остров Уайт. Только это слишком далеко – не доплыть.
Надо попасть обратно на яхту… И разобраться с той парочкой.
Вернуться в шлюпку не составило труда. Как только рука схватилась за борт, желание выжить придало сил. Адреналин же не давал замерзнуть.
Сигнальная ракета так и лежала на дне. Астрид снова ее подняла. Трос, привязанный к корме, безвольно повис. Кристо, вероятно, услышал, как она упала в воду, и не стал вытягивать лодку на платформу.
Она позвала его сквозь туман:
– Привет, Кристо. Я все еще здесь.
Все равно что ждать, пока акула клюнет на наживку. Через несколько секунд трос дернулся, потом натянулся струной. Кристо тянул лодку в сторону яхты. На этот раз более плавно. Освоился.
Астрид опустилась на колени перед скамьей, сняла белый колпачок с конца ракеты и подняла ее перед собой. Одна рука на шнуре. Полная готовность.
Один заряд.
Один шанс.
– Все кончено, Астрид. – Его голос всего в нескольких футах.
Корма лодки уперлась в край платформы. Неясная фигура двинулась вперед, и туман спал с ее плеч, словно плащ. Кристо усмехался. В руках он держал крюк, удерживавший шлюпку. Отбросив его в сторону, Кристо вцепился в борт и рывком втянул ее на платформу.
Девушка упала на спину. Подняла сигнальную ракету в вытянутой руке и дернула за шнур. Из ракеты раздался треск, а потом…
Из ракеты с резким свистом вырвался оранжевый огненный шар. Он летел по прямой, как лазерный луч. Яркий, оранжевый с золотом, нацелившийся в грудь Кристо. Тот застонал и отшатнулся назад, внутрь яхты, стряхивая искры со своей рубашки. Они падали на платформу и танцевали у его ног.
Спрыгнув со шлюпки, Астрид промчалась мимо него к лестнице. Она бросила в Кристо ракету – из нее валил оранжевый дым, он смешивался с туманом, образуя клубящееся оранжевое облако. Она взлетела на палубу прежде, чем Кристо успел найти первую ступеньку лестницы. Прямо к панели управления. Астрид нажала кнопку, и платформа поднялась над водой. Кристо оказался заперт, как мошка внутри венериной мухоловки.
Она слышала, как он кашляет внизу. И яростно топает ногами. Трантер все еще колотил в дверь каюты, но открыть ее не мог. И на что эти альфа-самцы рассчитывают? К чему столько шума, если вы уже проиграли?
Астрид дождалась, пока они оба успокоятся. И признают свое поражение. Затем сверилась с электронной картой, завела двигатель и развернула яхту, направив ее обратно к острову.
Астрид простояла под душем добрых двадцать минут, греясь под струями горячей воды. Наконец она перестала дрожать. Затем прокрутила в голове все, что произошло за вечер. И снова вздрогнула.
Трантер пытался ее убить – так запросто, словно она и человеком не была. Как удалить пятно с костюма. Гэбриел поручил Кристо грязную работу и продолжил заниматься привычными делами. Потому что не мог и предположить, что она будет сопротивляться. Унизительно.
Астрид уткнулась лбом в стенку душевой кабины, позволяя горячей воде стекать по спине. Кабина наполнилась паром. Это успокаивало. Быть в воде. На этот раз ее ноги стояли на твердой земле. Она прошептала:
– Ты молодец, Астрид.
Она действительно справилась. Поймала Трантера в ловушку. Обезвредила Кристо одним залпом из сигнальной ракеты. Добралась на яхте до Ярмута, по пути вызвав полицию по рации.
У входа в гавань ее ждал катер. На борту находились двое мужчин и одна женщина, все в полицейской форме. Ей сказали бросить якорь. Что она и сделала. Таких размеров яхта в крошечную гавань просто не поместилась бы.
Затем женщина-полицейский поднялась на яхту и помогла Астрид спуститься в катер. Астрид нашла в шкафчике запасную куртку и надела ее прямо на мокрую одежду. От ветра куртка спасала, но холод все еще пробирал до костей. Двое других полицейских остались на яхте, чтобы разобраться с Трантером и Кристо.
На катере женщина распаковала серебристое фольгированное одеяло и протянула его Астрид. Такие раздают измотанным бегунам в конце марафонов. Она накинула одеяло на плечи и плотно закуталась. Руки тоже спрятала под него. Женщина спросила, не ранена ли Астрид. Та отрицательно помотала головой, и они помчали на катере к пристани.
Прямо у воды стояла машина скорой помощи с открытыми задними дверцами. Два фельдшера в зеленых комбинезонах с множеством карманов вышли и помогли Астрид забраться в кузов. Обе женщины, блондинки, с одинаковыми прическами – возможно, сестры. И голоса у них были добрые. Они осмотрели Астрид. Пульс. Стетоскоп к груди. После каждого теста их лица становились все менее обеспокоенными. Они задавали ей вопросы.
– Вы глотали воду?
– Нет.
– Вы уверены?
– Да. Конечно.
Они выглядели довольными. Та, что казалась старше, рассказала о вторичном утоплении. Морская вода в легких – значит, дело плохо. Дыхательные пути воспаляются. Чувствуешь себя хорошо, а через час, уже на суше, начинаешь задыхаться.
Затем они посветили Астрид в глаза фонариком. Младшая из фельдшеров надела перчатки и прощупала шишку на голове Астрид от падения на скамью. Она разделила волосы. Осмотрела место удара.
– Вот и все, – сказала она, – шишка небольшая.
Теперь они шутили и смеялись.
– Полный техосмотр, – сказала старшая. – От Национальной системы здравоохранения на колесах.
Астрид оглядела машину скорой помощи: трубки, дефибрилляторы, прозрачные коробки из плексигласа, полные игл и бинтов. Повезло, что ей все это не понадобилось. Фельдшеры согласились, мол, очень повезло. Теперь ей разрешили вернуться к лодке или, если была готова, дать показания женщине-полицейскому, которая ждала снаружи.
Девушка решила дать показания. Чтобы поставить точку. Они сели на ближайшую скамейку, и женщина в форме записала рассказ в блокнот. Она почти не перебивала, только несколько раз выразила сочувствие. Иногда она спрашивала, правильно ли поняла слова Астрид, и качала головой, поражаясь тому, через что Астрид пришлось пройти. Через полчаса они закончили. Женщина закрыла блокнот и посоветовала Астрид отдохнуть. Принять горячий душ. Постараться восстановить душевные силы.
Горячая вода заканчивалась. Астрид еще увеличила температуру для последних секунд в душе. Теперь она чувствовала себя сносно. По крайней мере, физически. А вот ее разум… В нем пролегла тонкая трещина. Астрид была так близка к смерти – оставались считаные мгновения. И никакого умиротворения. Никаких бескрайних полей и залитых солнцем холмов. Никаких колосьев, щекочущих пальцы.
Это было… Она сдержала слезы. Это было… грустно.
Она вышла из душа. Потом оделась и заварила крепкий кофе. Она видела своего отца таким, каким запомнила его в детстве, потому что лишь тогда она по-настоящему знала его. Жизнь шла своим чередом. Его проблемы мешали им общаться, и теперь она вообще не могла с ним связаться. Он за сотни миль от нее. Сестра и мать тоже где-то далеко. Впрочем, надо решать вопросы по одному.
Астрид позвонила отцу на домашний телефон. Звонок сорвался. Возможно, он сменил номер. Она отправила сообщение сестре, Клэр.
Пришло время подышать свежим воздухом. Астрид пошла по тропе вверх по течению. Когда тропинка вывела к помосту, она вспомнила, что в первый вечер здесь за ней кто-то следил. Темная фигура тогда скользнула в камыши. Наверное, один из приспешников Трантера. Скорее всего, шпионили с тех самых пор, как Астрид приступила к работе в Нидлс-Ай. Вот откуда он узнал, что послать за ней машину нужно в гавань Ярмута. А ведь она никогда не говорила Трантеру, где живет. Надо было раньше догадаться.
На развилке она свернула не направо, в сторону поместья Эбботсфорд, а налево. Тропа зигзагом шла вверх по лесу и выходила на нижний выступ мыса. Астрид посидела на траве, глядя на море. Попыталась выбросить из головы все мысли о Трантере, о расследовании, об отце. Прочувствовать момент, горячее дыхание настоящего. Счастье оттого, что осталась жива.
Полчаса спустя, около половины девятого, она вернулась в гавань. Астрид пересекла автостоянку и пошла в сторону города. Ложиться спать она была не готова. Затем она увидела на пристани то, что остановило ее. Посреди леса из белых мачт одна возвышалась над остальными. Там, пришвартованная в конце пристани, стояла яхта Трантера. На борту никого не было. Полицейские, вероятно, позже ее куда-то отбуксируют, подумала Астрид. Может, выставят на продажу, ведь его бизнес-империя теперь на грани краха. И все благодаря Астрид.
Она была так занята поздравлениями самой себя, что не заметила, как из своего кабинета вышел Джим. Он позвал ее, попросил войти и скрылся в здании.
Джим оставил дверь открытой. Астрид вошла и закрыла ее за собой.
– Здравствуйте, Астрид. Садитесь, – сказал он, не глядя ей в глаза.
Он напустил на себя занятой вид, перекладывал вещи на столе и первые несколько минут вел светскую беседу о регате и погоде.
«Неудивительно, что он так нервничает», – подумала Астрид. На него свалилось важное уголовное дело. Джим не хотел допускать ошибок. Много лет он работал разве что со страховыми претензиями из-за помятого корпуса, и вдруг пришлось заниматься двумя убийствами и покушением.
В конце концов он достал из верхнего ящика новый блокнот и вытащил ручку из стакана на столе.
– Итак, полиция передала мне ваше заявление. Я успел его прочитать и теперь хотел бы обсудить. Чтобы во всем удостовериться.
– Удостовериться?
– Да. Может, вы вспомнили какие-нибудь новые подробности? Или хотите что-то изменить?
– Нет, мои показания вполне исчерпывающие.
– Иногда по прошествии времени события могут предстать в совсем ином свете.
– В ином свете? – Она скрестила руки на груди. – Нет. Я ничего менять не собираюсь.
Он кивнул, затем достал из ящика тонкую картонную папку зеленого цвета.
– Хорошо, дайте мне минуту, чтобы вспомнить детали. – Он вынул два или три листа рукописных заметок. Те, что сделала женщина-полицейский. Он стал их просматривать, скривив губы.
– Как думаете, когда будет суд? – спросила она.
Он помолчал, дочитывая страницу.
– Какой суд?
– Над Гэбриелом и Кристо… Когда их будут судить?
Он шагнул к окну и открыл его. В комнату ворвался ветер. Джим стоял, прислонившись к подоконнику.
– Астрид… – Он покачал головой. – Многое из того, что вы рассказали полиции, довольно противоречиво.
– Противоречиво? – Она почувствовала, как жар обжигает щеки. – Вы хотите сказать, что я лгу?
– Вы так возмущены, будто никогда этого не делали.
– Постойте, вы серьезно?.. – Она осеклась.
– Вы сказали мне, что работаете в налоговой агентом под прикрытием. Помните?
– Конечно. Тогда я допустила ошибку. Выпила в тот день лишнего.
– Правда? – сказал он понимающе.
Астрид заметила, как черный «Рендж Ровер» въехал на парковку и остановился там, где его не было видно из окна. Джим вернулся к столу и сел. Затем провел пальцем по странице, ища нужную строку.
– Вы говорили, что выпили на яхте Гэбриела бокал вина. Только один?
В комнате стало будто не хватать воздуха, даже при открытом окне.
– Джим… – Она сдержала гнев. Ее слова должны звучать разумно. – Джим, я выпила один бокал. Затем Гэбриел заявил, что я слишком много знаю и от меня нужно избавиться. А потом спустил на меня Кристо.
Джим посмотрел на часы над дверью. Затем бросил последний взгляд на папку и закрыл ее. В приемной снаружи послышались шаги.
– Один бокал. Честно! – с мольбой произнесла она. – Я говорила чистую правду.
Джим не слушал. Он встал из-за стола и отряхнул свитер.
В дверь резко постучали.
Потом Джим сказал: «Входите».
А потом вошел Гэбриел Трантер.
И Астрид показалось, что она снова тонет.
Она встала со своего места и отошла к окну. Подоконник был на уровне пояса. В случае опасности она сможет выбраться наружу. Затем она за окном примерно в двадцати ярдах увидела черный «Рендж Ровер». Кристо стоял у водительской двери. Он лениво теребил белую марлевую повязку на руке. Если он заметит Астрид, та окажется в ловушке. Бежать можно лишь в одном направлении. С другой стороны находилась гавань.
Когда она повернулась к Джиму, тот пожимал визитеру руку и что-то бормотал извиняющимся тоном. Трантер молча сел во второе кресло у стола.
– Не волнуйся, Астрид, – сказал Джим. – Мы только поболтаем по-дружески.
Трантер сочувственно ей улыбнулся.
Астрид прислонилась к подоконнику.
– Что он здесь делает? – Она указала на Трантера.
– Вот что, Астрид. – Джим подошел и встал рядом с Трантером. – Гэбриел любезно согласился снять с тебя все обвинения.
– И в чем же он меня обвинял? – фыркнула она.
– Ты повредила яхту. Запустила в нее сигнальную ракету.
– Вы оба не в своем уме.
Джим вздохнул и повернулся к Трантеру:
– Мне очень жаль, Гэбриел. Знаешь, ты не обязан здесь быть.
– Потому что обязан сидеть в тюрьме! – крикнула Астрид.
Трантер поднял руку.
– Ладно, я не собираюсь предъявлять обвинения, и Кристо тоже. Однако ты должна признать, что на самом деле произошло на яхте, Астрид.
Астрид взяла себя в руки.
– Я точно знаю, что произошло. Ты пытался меня убить.
– Я? Убить тебя? – Трантер засмеялся.
– В прошлый раз такой самодовольный смех я слышала от бывшего мужа. Он тоже пытался уличить меня во лжи. Больше это не повторится. Я знаю, что произошло на яхте. Поначалу мы общались по-дружески, он показывал мне свою огромную яхту. – Она говорила быстро, прекрасно понимая, что он ждет ее промашки. – Мы выпили по бокалу вина.
– Несколько бокалов.
– Один бокал.
– Я показал полицейским пустую бутылку. Они знают, что я не пью. Кристо тоже.
– Один бокал, – повторила она. Жар снова прилил к щекам. – Тогда я спросила тебя, почему «Мистраль Индастриз» подала заявку на строительство. Спросила о смерти Виктора Лича. И тогда ты во всем признался.
– В чем признался?
– В том, что ты от него избавился. Заметал следы. То же самое и с Сайласом – он видел, как Кристо убил Виктора Лича, и вы боялись, что он пойдет в полицию.
Трантер ответил:
– А я-то надеялся, ты осознаешь, каких глупостей натворила. Когда оправишься от похмелья. Тебе же не впервой. Джим сказал, что ты выпить любишь.
До этого момента Джим наблюдал за их перепалкой, засунув руки в карманы. Ничего не говоря. А теперь вклинился в диалог:
– Ты же любишь выпить, Астрид?
– Ну и что с того?
Трантер повернулся к Джиму:
– Спокойно. Я таких женщин видел. И не раз. Они, скажем так, не знают меры.
Астрид отчаянно хотелось выругаться. Громко. Но ей удалось сдержаться.
– Послушайте, Джим, я не была пьяна. Он просто вылил вино из бутылки.
– Астрид, пожалуйста. Хватит. – Джим обошел стол и достал из ящика еще одну зеленую папку. – Гэбриел изложил мне свою версию событий. Поскольку вы дали показания уже в гавани, мне нужно сообщить полиции Гэмпшира, какая версия заслуживает доверия больше.
– Нет, подождите. Вы должны меня выслушать. – Она шагнула вперед. – А как насчет спасательного жилета? Кристо выбросил его за борт, прежде чем яхта покинула главное течение.
– При чем тут жилет? – спросил Джим.
– Они включили радиомаяк, и жилет должен был плыть к большому острову. Чтобы спасатели искали меня там. – Они оба внимательно наблюдали за Астрид. Прислушивались, выискивали нестыковки. – А меня хотели бросить в воду, достигнув другого течения.
Джим протянул ей зеленую папку.
– Я знаю, я читал показания. И все это как-то… надуманно.
– Но это правда.
– Еще кое-что не сходится. – Джим сверился с записями. – Когда вы решили, что вам грозит смертельная опасность, почему не позвонили в полицию?
– У меня не было телефона.
– Неужели?
– Да. Он сказал не брать с собой телефон. Мол, цифровая детоксикация или что-то такое. Очевидно, тоже часть плана.
Трантер ее перебил:
– Ладно тебе, Астрид. Телефон у тебя был. Ты все время просила сделать селфи вместе. Я даже чувствовал себя неловко.
– Ничего подобного я не делала! – взвыла Астрид.
– Ладно, ладно… – Джим швырнул папку на стол. – Вы уже высказались, Астрид. А теперь давайте послушаем, как запомнил события мистер Трантер. – Джим улыбнулся, а затем добавил слащаво: – Гэбриел, окажите нам любезность.
Трантер закинул ногу на ногу. Затем начал медленно говорить.
– Как вы знаете, я очень известный и очень успешный человек. Не хочу хвастать…
– Ха! – хмыкнула Астрид. – Еще как хочешь!
– Астрид! – рявкнул Джим. – Позвольте мистеру Трантеру закончить.
– Спасибо. – Гэбриел положил руки на колени и продолжил: – Как вы понимаете, я получаю много знаков внимания от противоположного пола. Поэтому, когда Астрид попросила взять ее на прогулку под парусом, я насторожился.
Астрид прижалась спиной к подоконнику, чтобы боль отвлекла ее от нестерпимого желания закричать.
– Она назвала себя опытным моряком, – продолжил Трантер, – и я согласился. Хотел приятно провести время. Поначалу все шло хорошо. А потом вино ударило ей в голову. Я открыл для нее бутылку, и Астрид ее осушила еще до того, как мы вышли в главное течение.
Он врал не краснея, а Джим внимательно слушал, время от времени неодобрительно качая головой. Трантер отверг все обвинения в свой адрес, свалив всю вину на Астрид. Мол, она сама сняла спасательный жилет и случайно уронила его в море. Взбесилась, когда он не поддался на ее приставания. Тут Астрид стиснула кулаки так, что ногти вонзились в ладони.
Потом Трантер заявил, что спустился в каюту, намереваясь приготовить ей кофе, и Астрид воткнула в дверь гаечный ключ, заперев его внутри. Кристо с трудом оторвал ее от штурвала, и тогда она забралась в надувную лодку, потеряла равновесие и упала в воду. Забравшись в лодку снова, она выпустила ракету в Кристо, хотя он пытался ей помочь.
В этом рассказе он представал пострадавшим и ни в чем не повинным, а Астрид – обиженной и мстительной. И Джим верил каждому слову.
– Но, как я уже сказал, – Трантер скрестил ноги и уставился на Астрид, – я готов все забыть. И ты тоже прости и забудь, Астрид. Согласна?
– Ни за что! – кричала она. – Ты пытался меня убить, и я добьюсь, чтобы ты сел за решетку.
Трантер повернулся к Джиму.
– Я сделал что мог…
– Да, знаю, – посочувствовал Джим. – Ты сделал даже больше.
Астрид понимала: спорить бесполезно. Джим уже слышал историю Трантера и сразу проглотил наживку вместе с крючком и грузилом. Девушка, обойдя обоих по широкой дуге, направилась к двери. Остановилась, держась одной рукой за ручку, а другой указывала на Трантера.
– Держись от меня подальше. К твоему преданному психопату тоже относится. Понял?
– Не волнуйся, я к тебе близко не подойду. Я в Каусе еще на пару дней, потом уеду на гонку. А вот если ты снова будешь меня преследовать, я точно подам в суд.
– Ха! – Астрид сжала кулаки. – По доброй воле я к тебе не приближусь.
– Ну, я добавлю на всякий случай, Астрид. – Джим убрал папки и стоял, положив руки на стол. – Тебе следует покинуть гавань. Давай договоримся, что ты уедешь с первыми лучами солнца?
– Не волнуйтесь. Я уеду.
Она выскочила за дверь, оставив ее открытой. Затем прошла по коридору, который вел к выходу с другой стороны от автостоянки. Она нашла у реки скамейку и села. Обхватив голову руками, Астрид чувствовала, как по ее пальцам медленно текут гнев и боль.
Астрид понимала, что из гавани надо убраться. Но она не собиралась покидать остров – пока Трантер не получит по заслугам. По словам Фрэнка, Трантер пришвартовался в излучине реки выше по течению, чтобы не платить портовые сборы. Нашел секретное место. Ну, теперь это и ее секрет.
Она отсоединила кабель. Аккумуляторы на лодке зарядились почти полностью. Резервуары для воды были тоже практически полные. Запасов еды – консервов, молока, макарон и свежих овощей – хватит на пару недель. Астрид размотала веревки на корме и носу лодки. Табличка с названием «Приют кроншнепа» сияла в последних лучах заката. Дядя Генри оставил в придачу к лодке еще и загадки, которые нужно было разгадать.
Это уже второе для Астрид расследование. И она собиралась довести дело до конца. Пусть Трантер попробует от нее отмахнуться, удалить пятно с пиджака. Он еще не встречал никого вроде нее. Она никогда не сдастся. Никогда не сломается. Верно, Астрид? «Ты сможешь», – говорила она себе, бросая веревку на палубу и перелезая через ограждение.
День быстро угасал. Пятна света от машинных фар прыгали по большому арочному мосту. Вдалеке мигали красным, зеленым и белым габаритные огни лодок. На «Приюте» Астрид огни включать не стала. Вдруг кто-то наблюдает за ней из камышовых зарослей? Один из шпионов Трантера. Она была почти уверена, что больше сам он не возьмется за грязную работу. Завтра он вернется в Каус для подготовки к гонке. Впрочем, он всегда может подослать к ней кого-нибудь еще.
Астрид выглянула через окно рубки и взяла курс на реку впереди. Вода сверкала серебром на фоне темных зарослей тростника. С каждым поворотом ширина русла все сужалась. Вдруг она услышала, как по килю шуршит ил. Начался отлив. Теперь в гавань ей не вернуться. Такой поворот событий не входил в ее планы.
Через сотню ярдов река стала немного шире. Когда лодка вошла в глубокие воды, двигатель загудел басовитее. Затем Астрид увидела широкий выступ на русле, дальний берег которого покрывала роща деревьев. Астрид сбавила скорость до двух узлов, и теперь под лодкой илистая поверхность воды лишь едва колыхалась.
Почти в полной темноте девушка заметила пристань. Простой деревянный пирс шириной фута четыре, торчащий из зарослей. Она заглушила двигатель и повернула лодку к причалу. Вокруг ни огонька. Под серым небом, усыпанном звездами, холмы и деревья казались темными, как школьная доска.
Течение прижало лодку к деревянному помосту. Бросить якорь. Привязать носовой трос к видавшему виды столбу. На Астрид мгновенно навалилась усталость. Девушка спустилась в каюту, скользнула в спальный мешок и заснула, даже не успев его застегнуть.
Выйдя ранним утром из каюты, Астрид оценила, насколько удачно пришвартовалась. Лодка идеально вписалась в изгиб старой пристани. Нос вклинился в высокие заросли камышей. Корму затенял густой тростник, растущий из воды. Как будто «Приют кроншнепа» сам выбрал причал, устроился поудобнее и потерся о столбы, почесывая бока.
Астрид обошла палубу. Судно было полностью скрыто от чужих взглядов. Камыши заслоняли даже дощатый настил на дальнем берегу. Она осмотрела пристань. Та разваливалась. Кое-где не хватало досок. Астрид почувствовала себя в безопасности, чего ей и хотелось после вчерашних событий. Никто не сможет ее здесь найти. Даже во время прилива глубины едва хватало, чтобы проплыла лодка. Кто-то мог бы подобраться через лес. Но тогда ее защитит старая пристань. В темноте будет трудно не провалиться в щели.
Девушка поджарила два тоста и толстым слоем намазала на них клубничный джем, чтобы поднять уровень сахара. Нужно было взбодриться, поэтому кофе она тоже сделала крепче обычного. Сидя за столиком в каюте, она взялась за телефон. Сначала заблокировала номер Трантера. На всякий случай. Затем просмотрела чат Клуба любителей расследований.
Вчера вечером на него обрушился шквал сообщений. Всем хотелось знать, как прошла ее встреча с Трантером под парусами. Когда она не ответила, сообщения прекратились. Никто особенно не волновался. Да и с чего бы им волноваться? Астрид плавала на яхте самого респектабельного человека на всем острове. Кто мог подумать, что он решит ее убить средь бела дня? Вот почему было так обидно. Трантер знал – ей никто не поверит. Его слово против ее. Джим своим примером это вчера показал.
Она отправила в чат сообщение. Ей поверят хотя бы они.
Все четверо сразу ответили и согласились прийти. Они, очевидно, не выпускали телефоны из рук, ожидая известий.
Остаток утра Астрид потратила на то, чтобы дописать отчет для налоговой. К полудню он был закончен, и она приготовила обед. Лучший тост с сыром – тертый чеддер на толстом ломте цельнозернового хлеба, с капелькой соуса табаско. Можно питаться сыром и хлебом, пока они свежие. Неизвестно, когда она попадет в город. Только когда так или иначе разберется с Трантером.
В половине двенадцатого она надела походное снаряжение. Потом заперла лодку и выбралась на пристань. Она осторожно зашагала вперед, держась рукой за столбики и проверяя каждую доску ногой, прежде чем перенести на нее свой вес. Кое-где девушке приходилось перепрыгивать дырки в настиле, и, достигая другого края, она вздыхала с облегчением. В конце причала росла большая ива, ветви которой свисали до самой воды. Астрид раздвинула завесу из листьев и протиснулась между ветвей.
В тени ничего не росло. Под ногами лежал черный ковер из опавших прошлой осенью листьев. Она шла дальше, переступая через торчащие корни. Вдыхая прохладный воздух с запахом влажной земли. Словно в этих тенистых зарослях долго лежал, мерно дыша, покрытый мхом великан.
Наконец Астрид нашла едва заметную тропинку, усеянную отпечатками оленьих копыт. Видимо, животные ходили по ней к иве на водопой, подумала девушка. Значит, они выведут ее на юг, к долине. Астрид направилась от реки по тропе, которая становилась все суше, пока не вырвалась под солнечный свет, а перед ней не замаячил мыс. Впереди лежала тропа, которая тянулась через лес к поместью Эбботсфорд. Оно показалось десять минут спустя.
Все уже сидели в дворницкой. Полукругом, не спуская глаз с двери. И даже не пытались сделать вид, что занимаются живописью.
– Ну? – спросила Аннабель, как только Астрид переступила порог.
Астрид встала перед ними и рассказала всю историю. Как Трантер признался, что заставил своего помощника Кристо убить Виктора и Сайласа. И как она чуть не стала следующей жертвой, но с трудом отбилась. Как вернулась в гавань и обнаружила, что Джим, капитан порта, встал на сторону Трантера. Члены Клуба слушали в потрясенном молчании, пока она не закончила говорить.
Затем тишину нарушил Кабир:
– Судя по всему, нелегко тебе пришлось. Рад, что ты осталась цела и невредима, Астрид.
Все горячо с ним согласились. Аннабель подошла и обняла ее, что оказалось приятно, хотя и неожиданно. Фрэнк принес стул, и Астрид рухнула на него. Выговорившись, она почувствовала, будто подвела случившемуся итог. Разумеется, так и было. «А на какое продолжение рассчитывать?» – подумала она. Трантер богат и влиятелен. Доказательств она не заполучила, и никто ей не поверит. Он победил, пусть это и несправедливо.
Кабир прочитал ее мысли:
– Прости, Астрид. Я не понимаю, как нам его одолеть.
Фрэнк потянулся к ящику и достал автобиографию Трантера. Он схватил ее обеими руками и покачал головой:
– Я в отчаянии. А ведь я на него разве что не молился.
Астрид попросила у него книгу.
– Оставь себе, – сказал он, протягивая ей томик.
Она уставилась на заголовок.
– Как получать все, – пробормотала она и положила книгу на колени. – Послушайте меня. – Она выпрямила спину. – Выскажемся по очереди. Чего мы хотим?
– Э-э… А зачем? – спросила Аннабель.
– Доверься мне, – сказала Астрид. – Я имею в виду, в глубине души. Чего желает каждый из нас?
– От этого будет толк? – спросил Кабир.
– Надеюсь. Не мог бы ты начать, Кабир?
Тот не колебался ни секунды. Повторил то, что раньше уже говорил Астрид. Он хотел увидеть свою картину с маленьким стикером «Продано» в углу.
– Тогда я бы понял, что я настоящий художник, – заключил он.
Остальные бормотали слова одобрения.
– Прекрасное начало, – сказала Астрид. – Кто следующий? Рен?
– Поступить в художественный колледж, – ответила Рен. – Хотя ты и так это знаешь.
Астрид кивнула и повернулась к Аннабель, которая разглядывала пол у себя под ногами и попросила:
– Можно сначала дать слово Фрэнку?
– Конечно… Фрэнк.
Фрэнк набрал воздуха.
– Гидромассажная ванна.
– И все? – спросила Аннабель.
– Ага, хочу джакузи для своего шале. Тогда я буду счастлив.
Все посмотрели на Аннабель, ерзающую в кресле. Из нее явно рвались наружу какие-то слова. Все сверлили ее взглядами, пока она не сдалась.
– Ладно, ваша взяла. – Она поднесла руки к лицу, тихо простонала и наконец выдала: – Ничего. Вот так. Совсем ничего.
– Ничего? – переспросил Кабир.
– Именно. У меня есть все, чего хочу. Вот почему я сноб.
Фрэнк приподнял бровь, что не укрылось от Аннабель.
– Да, Фрэнк, я знаю про свой снобизм. И мне он нравится. – Она подошла к чайнику и включила его. Потом начала возиться с чашками. – Чашки тут просто ужасные. Лучше бы из костяного фарфора. – Она поморщилась. – Видите ли, я ничего не могу с собой поделать. Но дело в том… Я понимаю, как мне повезло. Потому что у меня есть все это. – Она обвела взглядом собравшихся. – Я искренне люблю ваше общество. В том числе и твое, Фрэнк. Хотя мне трудно это признавать.
– Ого, так держать, Аннабель, – подмигнул ей Фрэнк.
– Что ж, весьма показательно, – добавила Рен. – Например, Круэлла де Виль убивает щенков лишь потому, что ей одиноко.
Аннабель рассмеялась.
– Вышло резковато.
Астрид снова взяла в руки книгу.
– Тогда вот моя теория. Я думаю, Трантер не добился того, чего хотел. – Она полистала страницы. – У него, на первый взгляд, есть все. Слава. Яхты. Особняки. Но этого мало, правда? Он не может остановиться. Ведь в глубине души знает: кое-чего он получить не может. Он просто хочет забыть, что у него нет по-настоящему желанного.
– Прекрасно, Астрид. – Кабир даже зааплодировал. – Тогда его целеустремленности можно позавидовать. Будь Трантер доволен собой, ему бы не приходилось так лезть из кожи вон.
Рен спросила:
– Даже если мы угадали, как это поможет нам его победить? Мы же стремимся победить, да?
– Еще как стремимся, – согласилась Астрид. – Вероятно, в книге есть подсказка. Его слабость. Секретное оружие против него или что-то еще. Сейчас надежда только на нее. – Она протянула книгу Фрэнку. – Ты сможешь поискать?
– Нет необходимости, – покачал головой он. – Я знаю текст как свои пять пальцев.
– Хорошо, тогда что там может оказаться полезным? – спросила Астрид.
Фрэнк начал с подробного жизнеописания Гэбриела Маркуса Трантера. Ранние годы в Лондоне. Его семья. Отец, научивший ходить под парусом. Успех в бизнесе. Все внимательно слушали. Надеялись услышать какую-нибудь зацепку.
– Расскажи подробнее о его отце, – попросил Кабир.
– Почти всегда причина в отношениях с отцом, верно? – сказала Астрид.
– Обычно да, – ответил Кабир. – Похоже, Трантер был очень привязан к своему.
– Еще как, – подтвердил Фрэнк. – Я бы сказал, Трантер поставил отца на пьедестал. Вообще-то…
– Продолжай, – подбодрила его Астрид.
– Я помню, он упомянул в книге, что его отца не приняли в Британское общество яхтсменов в Каусе. По какой-то причине его занесли в черный список, и это не давало Трантеру покоя.
– Правда? А мне говорил, что у него нет времени на напыщенные клубы. – Астрид полистала книгу в поисках фотографий.
Рен подняла руку.
– А что такое британское…
– Общество яхтсменов, – перебила ее Аннабель, – самый престижный парусный клуб в Британии. Если не во всем мире.
– Шикарный, наверное, – сказала Рен.
– Точно, – продолжила Аннабель. – В нем состоят члены королевской семьи, воротилы бизнеса, адмиралы. Сливки высшего общества и парусного спорта.
– А это означает, – добавил Кабир, – что просочиться туда невозможно.
– Возможно, – сказала Аннабель, – если доверите дело мне, поскольку я знаю все о социальной лестнице. Люди на ее верхних ступенях настолько верны этикету и правилам, что отрицают существование нарушителей. Именно поэтому мы сможем туда попасть. – Она достала из сумки ключи от машины и махнула Астрид рукой. – Идем, я поведу.
Аннабель остановила машину возле своего «летнего домика» в Каусе. Розовая двухэтажная вилла с террасой стояла на небольшой улочке, ведущей от набережной.
Внутри все было обставлено аккуратно и со вкусом. Чувствовалось, что дизайнер интерьеров постарался на славу. Аннабель провела Астрид к гардеробной в спальне и велела выбрать «что-нибудь поэлегантнее». Наряд, подходящий для послеобеденных коктейлей, как заверила Аннабель, дает повод для вступления в яхт-клуб.
Астрид перебрала летние платья на вешалках. Почти все от известных брендов. Память вернула Астрид в те времена, когда гардероб ее лондонской квартиры ломился от модных вещиц. Теперь нарядная одежда исчезла. А вот с квартирой еще предстояло разобраться. Чтобы наконец избавиться от Саймона. Девушка выбрала легкое платье-рубашку пурпурного цвета, с маленькими желтыми цветочками. Затем поменяла походные ботинки на изящные сандалии.
Аннабель ждала ее на бирюзовом диване в гостиной, глядя в телефон. Она оторвалась от экрана.
– Гораздо лучше. – Она запустила руку в стеклянную вазу на журнальном столике и вынула пару солнцезащитных очков. Их круглые стекла были размером с маленькое блюдце. – Надень-ка.
Астрид надела очки и покружилась.
– Идеально. Вылитая Одри Хепберн.
– Спасибо. – Она села рядом с Аннабель и взглянула на ее телефон. – Что нашла?
Аннабель объяснила, что в клубе есть комитет, который рассматривает заявки на вступление. Комитет состоит из мужчин. И почти всем уже за шестьдесят. Аннабель показала фотографии членов комитета.
– Ладно, посмотрим, сможем ли мы сегодня наткнуться на кого-нибудь из этих красавцев.
– А что потом?
– А потом мы… – Аннабель разглядывала снимок сурового мужчины в военно-морской форме. – Нет, они нам ничего не скажут…
– Наверное, нет. – Астрид пересела на край дивана. На кофейном столике перед ней лежала стопка глянцевых журналов. Она взяла верхний – свежий номер американской «Ярмарки тщеславия» – и полистала. – Если только я не представлюсь журналисткой из светской хроники.
– О, отличная мысль, – сказала Аннабель.
Астрид проворковала тягучим голосом:
– Привет, я Астрид Свифт. Светский репортер из «Я-а-армарки тщесла-а-авия-а-а».
– Гм… Акцент сомнительный.
– Да, в этом и смысл, – сказала Астрид.
– Что ж, затея может удаться.
– Может… И давай посмотрим правде в глаза… – Она встала с дивана и расправила подол платья. – Других идей у нас нет.
Первая часть плана прошла гладко. Аннабель оказалась права. Они проехали вдоль гавани, потом через открытые металлические ворота с золотыми буквами «БОЯ» в центре и мимо пункта охраны. Никто им и слова не сказал.
Через парадную дверь непрерывным потоком входили и выходили гости. Некоторые явно провели большую часть дня на воде. Молодые моряки носили темно-синие флисовые куртки, парусные брюки и зеркальные солнцезащитные очки. Яхтсмены более солидного возраста щеголяли в блейзерах и брюках-чиносах, а над их розовыми щеками возвышались черные очки классической формы. Женщины предпочитали легкие платья с цветочным узором и широкополые шляпы. Аннабель сжала руку Астрид и, хихикая, прошептала:
– У нас получилось.
– Я знаю, давай следовать плану, – тихо ответила Астрид.
Они проскользнули в холл. Мужчина в черном костюме, сидевший в кресле, приподнял бровь. Вероятно, он даже что-то произнес. Возможно, несмелое, скрипучее «извините». Однако они уже скрылись из виду. Они пробирались через толпу, мимо людей и их чемоданов. Шагали по вытертому персидскому ковру. Мимо комодов из красного дерева у стен. Мимо черных досок с длинными списками победителей регат и гонок. Мимо застывших портретов пожилых членов клуба – череда моржовых усов и кепок, рук в карманах и лиц, на которых написано «Когда мы уже, черт подери, закончим?».
Астрид не спускала глаз с двери в сад. Еще несколько шагов, и они вышли на солнечный свет. Ее сердце стало биться ровнее. Аннабель взяла со стола у дорожки пару бокалов шампанского и протянула один Астрид.
– Я же говорила!
Они чокнулись бокалами.
Сад ярусами спускался к валу. Вдалеке стоял белый шатер, а перед входом – несколько круглых столов. Все заняты. Гости, которым не хватило мест, слонялись по лужайке или сидели на склонах, попивая пиво или шампанское и глядя на море. Между ними лавировали официанты в костюмах-тройках, записывая заказы в белые блокноты.
Аннабель что-то сказала. Астрид не слушала. Она смотрела на яхту Трантера, пришвартованную в гавани. По палубе сновали несколько человек в форме. Разглядеть, был ли среди них хозяин яхты, она не смогла. Аннабель проследила за взглядом Астрид.
– Лодка Трантера? – спросила Аннабель.
– Ага. – Астрид отпила из бокала. – Разве это справедливо?
– Конечно нет, – горячо подхватила Аннабель. – Он убил двух человек. Пытался убить тебя. И он не выйдет сухим из воды только потому, что известен.
– Неуязвимых людей не бывает, – согласилась Астрид. – Я об этом много фильмов смотрела. Давай взглянем еще раз на фотографии.
Аннабель достала телефон и просмотрела фотографии комитета. Обвела взглядом толпу и гостей за столиками.
– Словно охота на богачей, – пробормотала она. – А, вот с кого мы начнем. – Она с лукавой улыбкой указала на стол перед шатром. – Тим Фезерстоун, секретарь комитета.
Мужчина в синем пиджаке, белой рубашке и розовом галстуке сидел один. Из-под белой матросской фуражки падали волны седых волос.
– Я постою здесь для поддержки, на всякий случай, – выдохнула Аннабель. – Удачи.
Астрид сделала глубокий вдох и подошла к столу. Перед мужчиной стоял высокий стакан. Пустой, на дне остались только два наполовину растаявших кубика льда и долька лимона. Рядом на столе лежали цифровой секундомер, бинокль и блокнот, исписанный рядами цифр и имен.
– Простите за опоздание, Тим, – со смехом проговорила Астрид.
Он поднял глаза. Его узкое загорелое лицо напоминало о каменных статуях с острова Пасхи. Тим тоже провел немало времени, глядя на море. В уголках его глубоко посаженных глаз виднелись морщины.
– Извините… Мы знакомы?
Астрид села рядом с ним и положила на стол телефон.
– У нас с вами на три часа назначено интервью. Франческа Смит. Журнал «Ярмарка тщеславия». – Смит? Астрид мысленно себя отругала. Банальщина, однако больше ничего в голову не пришло. От волнения она с трудом могла говорить.
– Боюсь, я ни о каком интервью не знаю.
– О, его организовала ваша пресс-служба. Наверное, в суматохе вам забыли сообщить. – Она начала искать в телефоне функцию диктофона. Опять же, надо было подготовиться. – Итак, с чего бы…
– Послушайте, Франческа. Лучше я сразу вас предупрежу. Клуб не нуждается в громкой рекламе. Я имею в виду, – он указал на лужайку, где яблоку негде было упасть, – что участников клуба и так достаточно.
– Однако я уверена, что нашим читателям не терпится узнать о том, как проходит в этом году неделя регаты.
– Нет, извините, но вы зря тратите время. Я вынужден отклонить ваше предложение. – Он отодвинул стул и встал.
– Я так и знала! – У стола возникла Аннабель. – Это и правда вы! – Аннабель наклонилась и поцеловала Астрид в щеку. Затем повернулась к Тиму. – Простите, что прервала вашу беседу. Я не могла не подойти. Именно она… – Аннабель осеклась.
– Франческа, – выручила ее Астрид.
– Конечно, извините, – улыбнулась Аннабель. – Франческа брала у нас с мужем интервью на Бермудских островах о местном яхт-клубе.
– Королевский яхт-клуб в Гамильтоне? – спросил Тим с каменным лицом.
– Э-э, хм. Да, верно, – подтвердила Аннабель.
– Я часто там бываю. Странно, что не встречал вас прежде. – Он оглядел ее сверху донизу. – Вы были гостями по чьему-то приглашению?
– Да, гостями, – подхватила Аннабель. – Мы были гостями семьи Кромби.
– Кромби?
– Да-да. Ричарда и Минти. Вы, должно быть, о них слышали. Минти все знают. – Настороженность Тима испарилась. Он не собирался признавать, что не знает кого-то, кого знали все остальные.
– Ричард и Минти, конечно. – Он оживился. – Да, они такие весельчаки!
– Что ж, не буду отнимать ваше время. – Аннабель потрясла руку Астрид. – И все же спасибо за чудесную статью. Прочла с огромным удовольствием. Клубный комитет тоже был в восторге. Удачи, Тим.
И Аннабель проследовала по дорожке к столику с напитками. Когда Астрид повернулась, Тим снова сидел на своем месте, отодвинув блокнот в сторону.
– Прошу, садитесь, Франческа. Извините за возникшую путаницу. Я готов ответить на любые вопросы.
Астрид наконец нашла функцию голосовой записи и положила телефон на стол посередине между ними, что, по ее мнению, создавало впечатление профессионализма. В юности она подумывала стать журналисткой. В ее школе выступал с речью кто-то из «Би-би-си». Теперь она пыталась сообразить, какой вопрос она, или, точнее, настоящая журналистка, должна задать первым. Вдруг ее осенило. Три буквы – ГПЧ. На всех хороших интервью следует спрашивать: где, почему, что. Она нажала кнопку записи.
– Итак, Тим, скажите, что вам нравится в Британском обществе яхтсменов?
Первый вопрос оказался удачным. Тиму многое нравилось, но с оговорками. По большей части связанными с едой. Он подробно описал лучшие блюда, которые подавали в клубе. В основном ему казалась вкусной еда, напоминавшая о школьных годах. Сладкие пироги из песочного теста. Пастушьи пироги. Соусы чатни и варенье, как он с благоговением произнес, готовились прямо в клубе командой лучших поваров.
Затем последовал рассказ о здании клуба. Просторные комнаты для тех, кто желал остаться на ночь. Библиотека. Ужин. Роскошь загородного дома, но на берегу моря. Астрид взглянула на телефон. Прошло семь минут, а она все еще не перешла к теме яхтинга.
– И, по-видимому, чтобы стать членом клуба, нужно иметь лодку? – спросила она.
– Не обязательно. Наши правила требуют лишь того, чтобы вы активно занимались яхтингом. Или когда-то достигли высот в парусном спорте.
– Ясно. А как происходит голосование за новых членов? – с невинным видом спросила она.
– О, процедура должна оставаться в секрете. – Он потянулся за пустым стаканом и жестом подозвал официанта. – Франческа, не хотите чего-нибудь?
– Нет, благодарю.
Когда подошел официант, Тим заказал повторить напиток. Двойной джин с тоником. «Гордонс» и «Швеппс» без сахара. Две дольки лимона. Два кубика льда. Так он любил. И здесь, казалось, он намеревался получать ровно то, что хотел, – без оговорок.
Официант удалился, и Астрид спросила:
– Гэбриел Трантер состоит в клубе?
– Нет, – резко ответил Тим. – Почему вы спрашиваете?
– Он успешный бизнесмен. Один из любимых сыновей острова. Я считала его идеальным кандидатом в члены клуба. Удивлена, что он не подавал заявку.
– Кто сказал, что он не подавал заявку?
Астрид сохраняла невозмутимое выражение лица.
– А он все-таки подавал?
Тим взглянул на секундомер.
– Подождите минутку. – Он поднял бинокль и посмотрел через него на залив.
Вот-вот должна была начаться гонка. Сорок маленьких яхт, выстроившись в ряд, покачивались на волнах у стартовой линии, будто их удерживало невидимое силовое поле.
Толпа заполнила набережную. На волноломе стояли небольшие позолоченные пушки, обращенные в сторону моря. Неподалеку мужчина в белой фуражке сверился с секундомером, затем кивнул – и одна из пушек выпустила в воду столб серого дыма. Зрители на берегу закричали. Яхты вдали настроили паруса и понеслись вперед, ловя ветер.
Тим отложил бинокль.
– Извините, на чем мы остановились?
– Гэбриел Трантер.
– Трантер?
Официант подошел и положил на стол треугольную салфетку. Затем поставил на нее джин с тоником. Тим поднес стакан к губам, сделал большой глоток и удовлетворенно улыбнулся.
– Вы рассказывали о заявке Трантера, – напомнила ему Астрид.
– Ах да. Точно. – Он вернул стакан на стол. – Гэбриел Трантер довольно настойчиво добивался членства в БОЯ.
– Неужели? – Астрид вспомнила слова Трантера о том, что он не хочет иметь ничего общего с яхт-клубами Кауса. Значит, убийца еще и любит приврать. Неудивительно.
– Да. Предлагал купить для клуба оборудование. Внести благотворительные пожертвования. Увы, таким образом действовать не следует.
– А как следует действовать?
– Секрет в том, – Тим сплел пальцы, – чтобы соответствовать клубу. Нельзя просто купить себе место. Не поможет даже известность.
– Значит, и отец Трантера тоже. Не соответствовал. – Она скопировала его жест.
– Боюсь, что так.
– И как Трантер отреагировал на отказ?
– Франческа, это должно остаться между нами… – Он подтолкнул к ней телефон. Затем показал, будто застегивает рот на молнию. Астрид выключила запись. – Комитет рассматривает возможность предоставить Гэбриелу Трантеру членство в клубе.
– Он знает?
– Еще нет. Видите ли…
Большой глоток джина с тоником. Астрид радовалась, что он пил за двоих. Теперь он утратил всякий самоконтроль.
– Хотя он довольно, скажем так, противоречивая фигура, мы должны признать его вклад в мир яхтинга. В конце концов, мы в эпицентре этого спорта. – Тим сделал паузу. – Итак, завтра, если он выиграет гонку Фастнет, мы предоставим ему членство. Прошу никому об этом не говорить.
– Конечно. – Астрид взяла телефон и положила его в сумку. – Ни одной живой душе.
Тим еще раз взглянул на секундомер. Затем взял со стола блокнот.
– Извините, мне нужно отлучиться. Вернусь через минуту.
Астрид наблюдала, как он пересек лужайку и направился к набережной. Он шел сквозь толпу с уверенным видом. Кому-то улыбался. Кого-то похлопывал по плечу. В этом мире он чувствовал себя как дома. Здесь находилось средоточие его жизни. В «вороньем гнезде» лучшего в мире яхт-клуба.
Место, где не существовало бытовых забот, с которыми сталкивались обычные люди. Ни коммунальных счетов. Ни будильников. Чистка одежды, еда, исполнение любых прихотей – обо всем заботился персонал. Сегодня вечером, подумала Астрид, Тим будет лежать в своей постели, положив голову на две пуховые подушки. Шторы в цветочек плотно задернуты, чтобы не проникал лунный свет. Он будет мечтать о завтраке – тостах с домашним вареньем, которое в серебряном горшочке принесет официант, одетый в костюм-тройку.
Тима было легко презирать. За все, что он имел. Еще проще над ним смеяться. Впрочем, зависть, говорят, плохая подруга. Он правдами и неправдами добился своего и получил то, что хотел. Связи, положение в обществе, статус, и где-нибудь наверняка висела табличка с его именем золотыми буквами и надписью «Секретарь клуба».
В общем, Тим обладал всем, чего хотел Трантер. Астрид понимала, насколько это злило Трантера. У него были все деньги мира, но одобрения среди себе подобных он так и не получил. Клуб, которым управляли богатые люди, существовал для богатых людей и их гостей. А Трантер остался снаружи. Она посмотрела на его яхту в гавани. Единственный раз, когда он оказался за бортом. И это, должно быть, его гложет.
Астрид встала из-за стола и прошла через толпу к главному зданию. Аннабель последовала за ней. Обе молчали, пока не отошли подальше от ворот. Затем Аннабель схватила Астрид за руку и сказала:
– Уф… Обошлось без последствий.
– Да, как ты и говорила, – ответила Астрид. – А что за Минти ты упомянула?
Аннабель засмеялась.
– В любой компании найдется какая-нибудь Минти.
– Так или иначе, ты сыграла роль превосходно.
– Спасибо.
– А я узнала кое-что весьма интересное о Трантере. И очень многообещающее.
Они вернулись в дом Аннабель – Астрид нужно было переодеться и выпить крепкого кофе, чтобы успокоить нервы. Известие о том, что Трантер хотел, причем отчаянно, вступить в Британское общество яхтсменов, стало прорывом. Но как его теперь использовать? Они словно получили новое оружие, но без инструкции. Если он завтра выиграет гонку, его мечта наконец осуществится. У него будет все.
Астрид остро ощущала несправедливость происходящего.
– Что нам теперь делать с Трантером? – спросила Астрид, когда Аннабель въехала на парковку у поместья Эбботсфорд.
– Понятия не имею. – Аннабель заглушила двигатель. – Во всяком случае, пока идей нет. Мы как в детективном сериале. Подошли к финалу. После рекламы страховки и шампуня для ковров что-то обязательно произойдет.
– Ты правда так думаешь?
– Да, недавно в сериале «Коронер» видела. В эпизоде, где убили кукольника. И выяснилось, что убийцей была мэр города. А потом ее саму убивают.
– Я тоже смотрела.
– И в конце убийцей оказалась дочь. Спрятала ингалятор матери.
Астрид вспомнила сюжет.
– Да, она еще матери креветку в булочку подсунула. Чтобы спровоцировать приступ астмы.
Они посидели пару минут, обдумывая сюжет сериала. Затем Астрид нарушила молчание:
– Честно говоря, я не вижу, чем это нам поможет, Аннабель.
– Да, я тоже. Но все-таки не сдавайся, Астрид.
– Не волнуйся, я не отступлю. – Астрид открыла дверцу машины. – Ладно, я вернусь к лодке через лес. Так безопаснее. Напишешь в чат, если заметишь кого-нибудь подозрительного?
– Конечно. – Аннабель на мгновение замялась. – И, прежде чем ты уйдешь, я хочу кое-что сказать.
Астрид убрала руку с дверцы.
– Помнишь, ты спрашивала, чего мы все хотим?
– Разумеется.
– Так вот, сегодня я получила то, чего всегда хотела.
– Да? А я думала, у тебя все есть.
– И я так думала. Но одной мелочи не хватало. Я до недавнего времени этого не осознавала. – Аннабель откинулась на спинку сиденья. – Только что я стояла на священной лужайке Британского общества яхтсменов с бокалом холодного шампанского. – Она зажмурилась, будто снова пробуя шампанское. Затем открыла глаза и вздохнула. – Это воспоминание останется со мной навсегда. Спасибо, Астрид.
– Почему ты благодаришь меня?
– Потому что все случилось благодаря тебе. Без тебя я бы не осмелилась туда войти.
– Как и я без тебя, – сказала Астрид.
Астрид прошла по тропе через лес к высокой части долины. Было около шести, стоял прекрасный летний день. Голубое небо. Пухлые белые облака. Вечер слишком хорош, чтобы сидеть на лодке.
Достигнув возвышенности, она остановилась, чтобы перевести дух. Астрид было здесь хорошо. На этом мысе. На этом острове. Только давило ощущение, что ее время на острове Уайт заканчивается. Скоро закрытие Каус-Уик. Трантер уйдет безнаказанным, если она не придумает, как его остановить.
Ей будет не хватать членов Клуба любителей расследований, однако наступало время перемен. Начался прилив – и он звал ее с собой. Но куда? В Хэнбери, где ее ждали Кэт, Барашек и Кобб? Нет. Она повернулась к морю за скалами. На юг. Далеко на юг. В Испанию, навестить отца, что давно следовало сделать.
Она снова двинулась в путь, но вскоре заметила, что у нее развязался шнурок. Наклонившись, она заметила краем глаза какое-то движение. Примерно в пятидесяти ярдах от склона. Человек в черных брюках и черной толстовке, на голове капюшон. Держась за ней на расстоянии, он явно не хотел его сокращать. Когда она встала и притворилась, что снова любуется видом, фигура в черном застыла. Потом спряталась за высоким кустом дрока. Слежка.
Ладно, подумала Астрид. Трантер прислал шпиона. И она собиралась спутать ему карты. Было светло, и, в какую бы сторону она ни пошла, тропа выведет к людям. Которые могут стать свидетелями. Если соглядатай решит не просто смотреть, а действовать.
Девушка затянула лямки рюкзака и пошла к кусту. Когда она была в тридцати ярдах, незнакомец высунул голову, увидел ее и быстро ретировался. К тому времени, как Астрид добралась до куста, шпион оказался далеко впереди и спешил по узкой тропе, пересекавшей склон мыса по диагонали. Астрид ускорила шаг. Человек в черном тоже пошел быстрее. Время от времени он оглядывался, убеждаясь, что цель не слишком близко.
Сначала крутая тропа шла по каменистому склону. Затем выровнялась, пролегая вдоль кукурузных полей и ощипанных коровами пастбищ. Затем тропа спустилась к дороге. На другой стороне виднелась автостоянка парка развлечений у островов Нидлс. Человек в черном замешкался у обочины, не зная, куда идти дальше. Астрид сократила разрыв – между ними было всего двадцать ярдов. Ее ладони вспотели. Она готовилась к схватке. Однако шпион пересек дорогу, свернул с холма и вошел в парк.
Место оказалось популярным. Мимо белоснежных киосков с билетами на аттракционы ходили сотни туристов. Астрид не сводила глаз со своей цели. Чтобы ни с кем не столкнуться, фигура двигалась вдоль белого забора. По другую его сторону находился аттракцион. Гигантские чайные чашки, в которых сидело по несколько малышей, медленно вращались, поблескивая на солнце.
Путь шпиону преградила пара державшихся за руки влюбленных. Он промчался между ними, словно бегун, разрывающий финишную ленту. Когда вслед за ним пробежала и Астрид, мужчина крикнул: «Эй, что за шутки!»
Дальше был небольшой гоночный трек. Группа детей носилась по дорожкам на маленьких оранжевых джипах. Над треком нависали гигантские пластиковые динозавры. Астрид нырнула под шею диплодока и прибавила шаг. Фигура в черном обогнула семью из шести человек и направилась к двери в магазин. Астрид последовала туда же, едва успев прочитать вывеску: «Алумское стекло».
Внутри оказалась большая мастерская стеклодувов. В дальнем конце зала светились две печи. Перед одной из них стоял мужчина в кожаном комбинезоне, наматывая сгусток расплавленного стекла на металлическую трубку. Помещение было битком набито людьми, желавшими посмотреть, как выдувают стекло.
Фигура в черном уже протиснулась в середину зала. Астрид пробиралась вдоль задней стены, то и дело задевая чьи-то сумки и локти. Повторяя извинения, она добралась до сувенирной лавки.
Там продавали разные стеклянные вещицы. На полках выстроились вазы, украшения, статуэтки в виде маяков всевозможных расцветок. Астрид огляделась. Черный капюшон мелькал в следующем проходе.
Она свернула за угол. Шпион стоял в десяти футах от нее.
– Попался, – прошептала Астрид.
Он в тупике. Проход с другой стороны преграждала пара, любовавшаяся пресс-папье в форме чайника. Астрид шагнула вперед – погоня завершилась.
Раздался звон стекла. Взмахнув рукой, человек в черном опрокинул на пол множество маяков. Шум привлек внимание покупателей. В суматохе шпион ускользнул. «Какая подлость!» – подумала Астрид, пятясь и проходя мимо кассира, бормочущего: «И кто же заплатит за погром?»
На улице Астрид обвела взглядом парк, ее паника нарастала. Он не мог уйти. Наконец она его увидела. Человек в черном стоял на деревянной смотровой площадке, нависавшей над скалами. Он натянул капюшон на лоб, чтобы тень скрыла лицо, и спокойно кивнул. Словно говоря, что она неплохо держится. Это определенно был тот, кто преследовал ее однажды ночью. То же спокойное высокомерие.
Астрид медленно пошла к нему, слегка разведя руки. Словно ковбой, готовый к перестрелке. Если он побежит на нее… влево… вправо – она его схватит. И тогда она… Человек в черном снова исчез. Быстро свернул влево и прошмыгнул к другому аттракциону. Над дверью табличка: «Канатная дорога».
Когда Астрид туда добралась, шпион стоял в двадцати футах впереди нее у киоска с билетами. Он обшарил карманы. Протянул деньги в окошко. Теперь она его точно догонит. И тут Астрид тихо застонала.
Откуда-то прибежали с десяток ребят в одинаковых голубых футболках и выстроились перед автоматом. Черная фигура уже прошла через турникет. Мимо Астрид протиснулась женщина в бежевой панаме, сыпавшая извинениями.
– Пропустите нас, пожалуйста. Спасибо, – сказала она, встав перед вереницей детей.
– Да, конечно, – сказала Астрид, глядя на прейскурант над киоском. Билет в одну сторону стоил три фунта. Дети прошли через турникет. Астрид видела за их спинами, как человек в черном, не оглядываясь, опустился в кресло фуникулера.
Минуту спустя Астрид стояла в нарисованном на земле квадрате и ждала, пока ее подхватит следующее металлическое кресло. Сотрудница парка опустила защитную планку, кресло с грохотом покатилось вперед и соскользнуло с платформы.
Астрид не боялась высоты. Она несколько раз каталась на лыжах в горах, поэтому к фуникулерам успела привыкнуть. Поэтому сейчас совершенно не волновалась. Конструкция была довольно простой. Два сиденья и перекладина для ног. Дети впереди завопили от восторга, когда кресла взмыли выше, прогрохотали мимо опоры и перелетели через утес.
Далеко внизу под ногами Астрид заметила на краю утеса целую гору бейсболок. Видимо, головные уборы срывал поток воздуха со скалы. Через шесть пар кресел впереди нее сидел человек в черном. Он держался за перекладину и смотрел прямо перед собой. На этот раз ему не скрыться. Определенно. На западе виднелся полумесяц галечного пляжа, упиравшийся в крутой утес. То же самое на востоке. Рядом со станцией фуникулера находился деревянный пирс. От него как раз отчаливал пассажирский катер, наверное, с обзорной экскурсией вокруг Нидлс. Значит, по воде шпиону тоже не сбежать. Теперь она могла расслабиться. Он в ловушке.
Скалы слева от нее сильно отличались от тех, что под мысом. Они были не из твердого известняка, а из цветного песчаника. Розовые пятна перетекали в желтые и оранжевые. У подножия скалы виднелась заградительная лента. Наверное, чтобы люди не отламывали куски цветного песчаника самостоятельно, а покупали в магазине.
Несколько минут спустя кресло, в котором сидел человек Трантера, достигло причала. Сотрудник аттракциона подошел, чтобы убрать защитную планку. Однако человек в черном жестом его остановил. Мужчина отступил назад. Шпион остался в кресле. Развернувшись вокруг большого металлического колеса, он начал обратный путь. Хороший ход. Но игра еще не окончена.
Астрид вынула из кармана телефон и включила камеру. Через несколько секунд человек в черном окажется совсем рядом. И он понял ее намерения. Туго затянул шнурок на капюшоне и повернулся к Астрид спиной. Когда шпион пролетел мимо, их разделяло всего десять футов. Астрид сделала пару фотографий. Пробовала его окликнуть. Увы, шпион не оглянулся.
Добравшись до площадки, Астрид сразу помахала работнику парка:
– Я остаюсь.
Он кивнул в ответ.
На обратном пути она хорошо видела человека впереди. Дети в голубых футболках сошли внизу, поэтому между ней и шпионом были только пустые кресла. Она старалась дышать глубоко и ровно, чтобы замедлить пульс. Человек в черном дважды завязывал шнурки. Готовился к побегу.
Когда его кресло пролетело мимо опоры, Астрид начала считать. Остановилась, когда ее кресло достигло той же точки. Двадцать пять секунд. Большая фора. Но она упускать шпиона не собиралась.
Как только его кресло оказалось над площадкой, человек в черном убрал защитную планку и бросился к выходу. Через двадцать пять секунд Астрид помчалась за ним. Повернув за угол, она увидела, как шпион перепрыгнул через турникет на выходе и рванул в парк.
Астрид подбежала к турникету и попыталась пройти. Он не открылся.
– Ну же! – крикнула она.
– Могу я посмотреть ваш билет? – сказала девочка-подросток из киоска.
– Что? Да, конечно. – Астрид сунула билет под стекло и толкнула турникет. Он не поддавался.
– С вас три фунта за обратную дорогу, – сказала девочка.
– Что? Я ведь уже…
– У вас билет в одну сторону. – Девочка прижала билет к стеклу. – За вторую поездку еще три фунта.
Астрид рылась в карманах, оглядывая парк. Она почти кричала от злости. Шпион растворился в толпе. Она нашла деньги и оплатила билет. Увы, когда она прошла через турникет, стало ясно, что возможность упущена. Шпион удрал.
Она прислонилась к столбу и посмотрела фотографии, хотя уже понимала, что они бесполезны. Пара смазанных снимков спины в черной толстовке. Астрид поникла. Она почти его поймала.
– Хотите выкупить свою фотографию?
К ней подошел еще один подросток, высокий бледный мальчик. Летом этим островом заправляют школьники, подумала Астрид.
– Какую фотографию?
– Вы, наверное, не видели объявление. На вершине холма установлена камера, которая фотографирует всех на обратном пути. На память.
Астрид рассмеялась.
– Вот это удача!
– Любите фотографироваться? – равнодушно спросил мальчик.
– Даже не представляешь насколько.
Он указал на видеоэкран высоко на стене. Затем сел за стол, на котором стоял ноутбук. Когда мальчик просматривал фотографии на компьютере, они появлялись и на экране. Вскоре нашелся снимок Астрид. Она глядела вперед с решительным выражением лица.
– Вот и ваша, – сказал мальчик. – Номер 1167.
– Отлично. Послушай… – Она подошла к его столу, натянув самую обаятельную свою улыбку. – Могу я получить фотографию другого человека?
– Наверное.
– Это мой партнер. Он захотел поехать отдельно. Сидел на шесть кресел впереди меня.
Мальчик открыл фотографию человека, сидевшего перед ней. Снимок получился отчетливым.
– Это она? – спросил мальчик.
– Э-э… Да, она. – Астрид не могла оторвать взгляд от экрана.
На нем была Харлоу Уэйд.
Астрид стояла у выхода с фотографией в кармане. Она снова вынула снимок и посмотрела на него, не веря своим глазам. Словно поддельная викторианская фотография с нарисованным призраком. Уму непостижимо – Харлоу Уэйд жива. Это означало, что нужно немедленно сообщить эту новость кое-кому. Причем лично. Астрид достала телефон и нашла номер Селесты.
Нужно было успеть на встречу и вернуться к лодке засветло. Астрид написала сообщение заглавными буквами. О том, что им необходимо увидеться прямо сейчас, срочно. Мол, при встрече все объясню. Селеста ответила мгновенно. Она разговаривала по телефону почти непрерывно, так что ничего удивительного. Встретиться договорились у Нидлс-Ай через полчаса.
Астрид ждала у черных железных ворот. Наконец из-за угла дома появилась Селеста. Она выглядела взволнованной, постоянно то поправляла сумку на плече, то трогала свою соломенную шляпу.
– Прости, я опоздала. Принимала гостей, не сразу смогла вырваться.
– Суматошная Каус-Уик.
– Да уж… Каждый год одно и то же.
Астрид размышляла, как преподнести Селесте новость. Ее пропавшая сестра чудесным образом объявилась живой и здоровой. Обрушить на девушку правду или как-то подготовить?
– Ну, неделя почти завершилась. Остался один день.
– Еще один день. – Селеста драматично вздохнула. – И можно будет отдохнуть.
– Да, верно… Прости, что вызвала тебя так внезапно. И за туманное сообщение.
– Ничего страшного.
– Дело в том… – Астрид замялась. – В общем, на этой неделе за мной кто-то следил.
– Да ты что! Ты не пострадала?
– Нет, все хорошо, – ответила Астрид. Смягчить удар, похоже, не получится. Она чувствовала себя полицейским, стучащим в чью-то дверь, чтобы сообщить нечто ужасное. По крайней мере, Селесту новость должна обрадовать. – Ладно, просто скажу как есть. За мной следила… Это была Харлоу.
– Харлоу? – Селеста опешила.
– Вот, я покажу.
Астрид достала из кармана фотографию с канатной дороги и протянула Селесте. Та сняла сумку с плеча и поставила у стены. Затем взяла фотографию и стала ее разглядывать. Ее глаза наполнились слезами. Слезы вскоре превратились в рыдания.
– Тише, тише, – говорила Астрид, ведя девушку за руку к стене.
Какое-то время они сидели, прислонившись спинами к кирпичной кладке. Сомнений быть не могло – на фотографии Харлоу. Сестру не обманешь. Астрид тоже не сомневалась ни секунды. У пассажирки в кресле фуникулера было такое же миндалевидное лицо. Те же четко очерченные скулы. Харлоу почти не изменилась за три года, прошедшие с ее исчезновения.
Селеста протянула фотографию Астрид, но та не стала ее забирать. Снимок принадлежал Селесте. Та прижала его к груди, затем снова посмотрела на него, качая головой.
– Не верится.
– Мне тоже.
– Ты с ней говорила?
Астрид объяснила, что Харлоу наблюдала за ней издалека, и поначалу не было понятно, кто это. Сегодня она объявилась снова и сумела ускользнуть от Астрид в парке аттракционов. Селеста задумчиво молчала. Астрид нарушила тишину:
– Думаю, она вернулась на остров и, возможно, готова наладить общение.
– Тогда мне нужно лишь подождать. Пока она не будет готова. – Селеста вытерла глаза рукавом.
– Мне очень жаль.
– Нет, нет… Новости чудесные, – сказала она, опять прижимая карточку к груди.
Астрид пришла в голову странная мысль. Приходил ли еще кто-нибудь в такой же восторг от фотографии с фуникулера на острове Уайт?
– Можно тебе кое в чем признаться? – спросила Селеста.
– В чем угодно.
– В детстве мы с Харлоу не всегда ладили. Ну, ты понимаешь. У сестер всегда так.
– Да, мне ли не знать.
– Только когда она ушла из моей жизни, я осознала, как сильно скучаю. Больше всего я боялась, что она умерла, даже не догадываясь, что… – Она опять вытерла слезы тыльной стороной рукава. – …что я люблю ее.
Астрид стиснула ее запястье.
– По крайней мере, теперь ты знаешь, что она цела и невредима. Уверена, скоро ты сможешь все рассказать ей самой. – Она поднялась на ноги. – Я пойду, Селеста. Тебе наверняка хочется все обдумать и осознать.
– Спасибо, Астрид. Знаешь, что я собираюсь сделать?
Астрид покачала головой.
– Повешу снимок в ее комнате. – Она помахала фотографией. – Если Харлоу свяжется с тобой, передай, что я жду ее дома.
– Хорошо. – Астрид порывалась рассказать Селесте о Трантере. О том, как он планировал ее обмануть. – Теперь ты оставишь дом себе? И не будешь застраивать сады?
Селеста склонила голову набок, видимо, недоумевая, откуда Астрид узнала об экоцентре.
– Застраивать? О нет… Теперь я не стану продавать дом. Это наш дом. Мой и Харлоу.
– Думаю, это правильное решение, – сказала Астрид.
Что же делать с Трантером? Пожалуй, главная мысль, которая крутилась в голове Астрид с тех пор, как она оставила Селесту у Нидлс-Ай. В обратном автобусе до парка аттракционов, во время долгой прогулки до мыса и назад через лес к лодке девушка могла думать только о том, насколько жизнь несправедлива. Завтра у Трантера большая гонка, а потом он покинет остров. Время заканчивалось. И закончились идеи для мести.
Начался прилив. Во время последнего прилива Астрид перочинным ножиком сделала пометку на столбе. Вода как раз поднялась до нее. На девушку накатило беспокойство. Кто-то мог подплыть со стороны реки.
Астрид сидела на палубе в закатном свете, со стаканом в руке и коробкой вина у ног. Смотрела на изгиб реки вниз по течению. Она проверила время. Всего через час вода упадет настолько, что можно будет расслабиться. Ива шелестела на ветру. И тут появилась лодка.
– Что на этот раз? – произнесла Астрид вслух.
Сначала над зарослями тростника показалась мачта. Лодка медленно шла на моторе. Затем из-за поворота вынырнул нос корабля, направлявшегося дальше по течению. Это был бермудский шлюп. Около двадцати футов длиной. Над спуском в каюту темно-синий брезентовый навес. Позади него кто-то стоял у штурвала. Астрид поднялась на ноги. Она пока не могла разглядеть лицо.
Лодка вышла на середину реки. Затем двигатель заглох, и течение понесло шлюп к лодке Астрид.
Астрид вспоминала, куда положила перочинный нож. В ящик возле раковины. Времени спуститься в каюту не было. Человек на шлюпе оставил штурвал и шел к ней с тросом в руке. Потом он сбросил капюшон с головы.
– Не возражаешь, если я поднимусь на борт?
– Нет, Харлоу.
Та бросила ей конец, и Астрид привязала его к крепительной утке на носу. Затем вывесила кранцы за борт, как раз когда шлюп течением подтолкнуло к «Приюту кроншнепа». Харлоу закрепила еще один конец на корме, перепрыгнула через релинги и поднялась на лодку Астрид.
– Выпьешь? – спросила та.
– Почему бы и нет. – Голос девушки был ниже, чем у сестры. Менее лощеный. Словно Харлоу никогда и не получала дорогостоящего престижного образования.
Астрид спустилась в каюту и принесла еще один стакан. Большой. Нечасто выпадает шанс разговаривать с человеком, пропавшим без вести в море три года назад. Ей предстояло услышать ответ на одну из самых больших загадок парусного спорта за последнее время.
Харлоу придвинула стул и села лицом к своему шлюпу. Ее волосы были коротко острижены и покрашены в темно-каштановый цвет. Астрид села рядом с ней и наполнила стакан из коробки с вином. Затем вручила его Харлоу.
– Твое здоровье, – протянула та, поднося вино к губам.
Астрид наполнила свой стакан и сделала из него долгий глоток.
– Итак, – сказала она. – Где же тебя носило, Харлоу Уэйд?
– У тебя есть время?
Астрид встала, натянула теплую толстовку и опустилась обратно в кресло.
– Столько, сколько нужно.
Астрид чувствовала: Харлоу давно хотела кому-нибудь рассказать свою историю от начала до конца. Видимо, она повторяла ее в мыслях так часто, что слова лились свободным потоком. Все началось за пару месяцев до Каус-Уик три года назад. Как сказала Харлоу, она проснулась утром и увидела очередную статью о себе в местной газете. О ней снова писали как о следующем чемпионе острова Уайт по парусному спорту. Может, даже всей Британии. Прочтя статью, Харлоу почувствовала себя странно. Как будто часть ее отобрали. Чтобы продавать подороже. Давление от всеобщих ожиданий, особенно отцовских, постоянно росло.
Здесь возникла единственная пауза в ее рассказе – когда она впервые упомянула отца. Харлоу допила вино и поставила стакан у ног. Она подбирала точные слова, чтобы соблюсти справедливость по отношению к нему. По ее мнению, он был хорошим человеком. Но легко поддающимся на манипуляции. Трудоголиком, устанавливающим недостижимые стандарты – для себя и для нее. Он отчаянно хотел, чтобы она выиграла Каус-Уик. На кону стояла репутация семьи. Для Харлоу бремя оказалось слишком тяжелым. Особенно в сочетании с экзаменами, «непутевым» парнем и прочими атрибутами жизни девочки-подростка. Все предохранители вышли из строя. Если бы она ничего не предприняла, то просто-напросто взорвалась бы. Однако Харлоу нашла решение. Она все спланировала за несколько дней до гонки. Инсценировала свою смерть и уплыла.
– Неужели ты не видела другого выхода? – спросила Астрид.
– Тогда не видела. – Харлоу тяжело вздохнула. – Теперь, конечно, я понимаю, что могла бы поступить по-другому. А тогда… что-то во мне сломалось. Надо мной повисла темная туча, и мне пришлось как-то из-под нее выбираться.
– Кто-нибудь еще знал?
– Сайлас. – Казалось, она вот-вот заплачет. Очевидно, Харлоу знала о его смерти. О смерти, в которой виноват Трантер. – Сайлас был моим другом, он меня понимал.
– Соболезную твоей утрате.
– Спасибо, – проговорила она, собираясь с силами. – Мы все продумали. За день до моего отъезда он купил провизию для лодки. Карты. Воду. Несколько сотен евро. Он также нашел человека, который сделал мне фальшивый паспорт. Хотя я никогда не спрашивала, кто это был. А вечером того же дня я, не оглядываясь, уплыла в сторону Нидлс.
– Твою бейсболку нашли по другую сторону пролива три дня спустя. – Астрид снова наполнила ее стакан. – Ты сама бросила ее в воду?
– Да. Как раз перед тем, как покинула Те-Солент. Я подумала, все поверят, что я утонула, если найдут какой-то предмет одежды.
– Умно…
Харлоу продолжила свой рассказ.
– Я проплыла мимо Нидлс как раз в тот момент, когда начало темнеть. Погасила все огни. Стоял туман, но, ориентируясь на маяк, я добралась до залива Фрешуотер, обогнув побережье. Тогда Сайлас приплыл ко мне на надувной шлюпке, чтобы изменить лодку.
– Изменить?
– Да, мы изменили название. И паруса. Повесили другие кранцы. Когда в международных портах объявили о моем розыске, я уже пересекла Ла-Манш и плыла к Бискайскому заливу. Я ускользнула. Легко и просто.
– Куда ты направилась потом?
– На юг Испании. Подрабатывала в порту. Чистила лодки. Стояла за стойкой в баре. Паспорт у меня никто не спрашивал, а с новой прической и цветом волос меня стало невозможно узнать. Я исчезла с лица земли.
У Астрид накопилось много вопросов. И Харлоу охотно на них ответила. Первые шесть месяцев она не хотела читать о себе. Затем нашла английскую газету и увидела, что ее исчезновение оставалось чуть ли не на первой полосе. Тогда она узнала и о смерти отца. По ее словам, она прошла через «тяжелые, темные времена». Из-за чувства вины ей казалось, что теперь она не имеет права возвращаться на остров. Но потом, через пару лет, она начала понимать – нельзя прятаться вечно. Поэтому она была тут. Когда Каус-Уик закончится, мир парусного спорта перестанет лихорадить. Будет подходящий момент для возвращения домой.
– Почему ты рассказываешь это мне? – спросила Астрид.
– Потому что я следила за домом и видела, как ты там работаешь. Я решила рискнуть и довериться незнакомке.
– Что ж, спасибо за доверие. Я так рада, что ты цела и невредима.
– Благодарю.
Воздух дышал прохладой. Камыши позади них шуршали от порывов ветра. Ива, вздрогнув, уронила в воду горсть листьев. Первый шепот осени. Астрид нашла свой телефон в рубке и вернулась в кресло. Харлоу сидела, поджав под себя ноги. Астрид понимала, что будет дальше.
– И когда ты собираешься рассказать миру о своем возвращении?
– Не знаю… Думаю, скоро.
– Сначала нужно увидеться с Селестой.
Харлоу медленно выдохнула, ее дыхание превратилось в белесое облачко.
– Я жалею, что не сказала ей раньше. Но я даже не знала, скучает ли она. Мы не всегда сходились во мнениях.
– Послушай. – Астрид повернулась к Харлоу. – Я говорила с твоей сестрой. И она очень по тебе тоскует. Я знаю, вы не всегда ладили, но она тебя любит.
– Сомневаюсь.
– Харлоу… Я поняла, кто ты, после погони в парке аттракционов. Я рассказала Селесте, и она обрадовалась. Велела передать, что будет дома каждый день. Ждать тебя. Когда ты будешь готова.
– Приятно слышать. – На губах Харлоу появилась легкая улыбка. – А ведь я так и не знаю твоего имени.
– Астрид.
– Хорошо, Астрид. У меня вопрос.
– Слушаю.
Харлоу оглянулась на камыши.
– Почему ты скрываешься?
Астрид рассказала свою историю. О том, почему прячется в излучине реки. Ей не нравилось называть себя беглянкой. Скрываться казалось проявлением трусости, а она уж точно трусихой не была. Харлоу выслушала, как проходило расследование. Как Астрид узнала, что Гэбриел Трантер убил и Виктора Лича, и Сайласа – ну, по крайней мере, отдал приказ своему помощнику. И как Трантер пытался убить и Астрид, когда она узнала о планах на строительство яхт-клуба у Нидлс-Ай.
Харлоу молчала, обдумывая услышанное. И когда Астрид закончила, сказала:
– Ему это с рук не сойдет. Правда?
– Возможно. – Астрид скрестила руки на груди и вздохнула. – Я все еще не теряю надежды на победу. Но у меня против него есть только информация – о том, что его примут в Британское общество яхтсменов. Если он завтра выиграет гонку.
– А он выиграет. Он вложил кучу денег в свою лодку.
– Знаю. – Астрид сделала паузу. – Итак, у меня есть информация… Это оружие, вот только я не знаю, как им пользоваться.
– Подожди, – с улыбкой проговорила Харлоу. – А он еще не в курсе?
– Нет.
– Тогда у тебя и впрямь есть оружие.
Перед сном Астрид долго лежала, прислушиваясь к скрежету кранцев с обоих бортов покачивающейся на ветру лодки. Старый причал с одной стороны и лодка Харлоу, уткнувшаяся в бок «Приюта кроншнепа», с другой. Было приятно знать, что она там. Иметь компанию. Харлоу ушла из дома подростком, а вернулась мудрой не по годам. Астрид прокрутила в голове слова Харлоу о Трантере. И у нее родился план.
Она потянулась к телефону, лежавшему на выступе, нашла номер Трантера, разблокировала его и набрала сообщение.
Ответ пришел через пару секунд. Цифровой детокс – ага, как же. Ну и лицемер.
Она ждала, представляя, как он сидит в каюте своей огромной яхты. Поглаживает козлиную бородку. Он должен проглотить наживку. Должен… Есть!
Она предложила встретиться завтра в безопасном месте. Написала, чтобы он пришел один. Вход на пирс Ярмута в 9:00 утра. Так он успеет на дневную гонку.
Когда Астрид выключила телефон, она вдруг поняла. Она не давала Трантеру свой номер. Видимо, он сам навел справки – у владельцев медиакомпаний свои преимущества. «Ненадолго», – подумала Астрид, натягивая спальный мешок до подбородка.
Утром она покинула лодку так тихо, как только могла. Не хотелось будить Харлоу.
Когда Астрид пришла к пирсу в девять часов, он ее уже ждал. Стоял сразу за входом, опершись на ограждение и глядя на воду, – видимо, прикидывал, как пройдет гонка через несколько часов. На нем была черная водолазка с длинными рукавами. С логотипом «Мистраль–2» на рукаве. Вероятно, собирался сразу после встречи пойти к своей гоночной лодке. Астрид остановилась чуть поодаль, он повернулся и осмотрел ее с ног до головы.
– Без телефона?
Она решила надеть простую футболку и шорты без задних карманов, чтобы телефон негде было спрятать. Астрид медленно повернулась, ощущая на себе его взгляд. Он кивнул:
– Хорошо. Так что там с БОЯ?
– Скоро узнаешь. – Пирс пустовал. Но в кафе «Кумушка» большая часть столиков была занята, так что на этот раз, если он что-нибудь выкинет, будут свидетели. – Сначала я задам несколько вопросов.
– Валяй, если хочешь.
– Хочу. – Она подошла ближе. Остановилась в паре футов от него. – Я хочу знать, почему ты пытался меня убить.
– Мы же это уже проходили, – сказал он скучающим тоном. – Мне нечего добавить.
– Придется повторить. Мне нужно признание – на сей раз средь бела дня.
– Ха, – фыркнул он. – Любишь ты драматизировать. Глупая, самонадеянная женщина. Зачем совать нос в чужие дела, а потом жаловаться, что тебя по этому носу щелкнули?
– А кто жалуется?
– Ты. Потому и пришла. Хочешь выжать из меня извинения. Я же тебе говорил – ничего личного.
– Ничего личного?
– Это бизнес.
– Ну ладно. Тогда и про вступление в БОЯ ты ничего не узнаешь. – Она стояла, наблюдая, как он мучительно обдумывает положение. У нее было то, чего он хотел.
Трантер прикусил нижнюю губу.
– Хорошо, – прошипел он. Затем он посмотрел на часы и начал рассказ. Описал в подробностях оба убийства и признал, что идея принадлежала ему. Хотя за ее воплощение в творческой манере отвечал Кристо. – Вот еще одно золотое правило бизнеса, Астрид. Окружи себя людьми, которым доверяешь и которым можно поручить работу. Береги их – они на вес золота.
Гэбриел был предельно серьезен. Затем сказал, что Астрид стала помехой и от нее пришлось избавиться.
– Строительство яхт-клуба. Неужели ради него стоило убивать?
– О да! – Он взглянул на сады у Нидлс-Ай. – Клуб получился бы роскошным. Эксклюзивное членство. Рестораны. Спортзал. Контракты с телевидением для освещения гонок. Он стал бы центром парусного спорта на острове.
– Ничего себе! – Она присвистнула. – Тебя не пустили в местный яхт-клуб, и ты в отместку решил построить собственный?
Он склонил голову набок.
– Что?
– Все ведь из-за того, что твоему отцу не дали членство в Королевской яхтенной эскадрилье. Я права?
– Молодец… Вижу, прочитала мою книгу.
– Скорее просмотрела по диагонали.
– Его должны были принять в клуб. И меня тоже. Я такого не забываю.
– Может, там тоже ничего личного? – Она засмеялась. – Просто бизнес.
Он взглянул на часы.
– Слушай. У меня скоро гонка. Если не можешь сообщить ничего важного, не трать больше мое время.
Он сунул руки в карманы и стал нетерпеливо топтаться на месте. Всем видом показывал, что собирается уходить. Впрочем, Астрид это не убедило. Он примчался на встречу перед большой гонкой. Отчаянно хотел услышать то, что ей известно. Она решила помучить его еще немного.
– Да, на днях я ходила в клуб, там устраивали прием на свежем воздухе. Хорошо там, правда? – Она потерла подбородок. – Ах да, тебя же ни разу не приглашали.
– Говори уже! – рявкнул он.
– Ладно, ладно. Итак, хорошая новость – тебя примут в Британское общество яхтсменов.
– Серьезно? – У него отвисла челюсть. – Ого… Надо же! – Он отошел на несколько шагов, а затем вернулся, хлопая в ладоши. Вдруг появился проблеск беспокойства. – И ты уверена? Это не досужие сплетни?
– Нет. Я разговаривала с секретарем клуба. Тебе собираются предоставить полноправное членство. Но при одном условии.
– Ну конечно. – Улыбка сползла с его лица.
– Да. Ты должен выиграть гонку Фастнет.
– Всего-то? – с облегчением воскликнул он, опять став самодовольным Трантером. – Значит… Скоро я буду членом Британского общества яхтсменов. – Название клуба он проговорил медленно. Словно примерял. Затем он снова посмотрел на часы. – Мне пора.
– Подожди. – Она протянула руку, чтобы его задержать. – Еще я хочу рассказать, кто ты на самом деле.
– Ну давай.
– Ты мужчина-ребенок, Трантер. Альфа-самец-ребенок, который так и не вырос. Случайно разбогател и купил игрушки побольше. Мужчина, который оставляет записки на салфетках официанткам вдвое моложе себя. И ты никогда не будешь счастлив. Я таких уже немало повидала.
Он расхохотался.
– Астрид… Мне правда пора бежать. Нужно выиграть гонку.
Он торопливо зашагал в сторону городской площади. В тени стоял черный внедорожник с тонированными стеклами. Трантер открыл пассажирскую дверь и сел на сиденье, а Астрид провожала автомобиль взглядом, пока тот не скрылся из виду.
Во время разговора Астрид сохраняла спокойствие, а теперь ее руки затряслись от волнения. Потому что она справилась. Точнее – они справились. Астрид сошла с пирса и, дойдя до стоянки, свернула налево к стапелю.
Отлив закончился, и галечный пляж высох. Из-под пирса выбрались Фрэнк, Рен, Аннабель и Кабир.
– Привет! – сказала Астрид. – Ну что, записали?
Все дружно подняли свои телефоны.
– Мы все записали, – подтвердил Кабир.
– Джим, я не знаю, что еще тут можно добавить. – Астрид нажала кнопку паузы на телефоне Кабира.
Джим откинулся на спинку стула. Он кивнул и глубоко вздохнул, признавая свое поражение.
– Хорошо. – Он встал. – Ты была права насчет Трантера. Извини.
– Ох, какое было последнее слово? – уточнила Астрид. – Не расслышала. Наверное, морские брызги в ухо попали.
– Да, да, – Джим сдержал смех. – Прости, Астрид.
– Отлично. Как мы теперь поступим?
– Тебе нужно прислать мне запись на эту электронную почту. – Он нашел в ящике стола визитную карточку и передал ее Астрид. Пока она отправляла запись, Джим взглянул на медные часы на стене. – Гонка начнется примерно через час. Я позвоню в полицию. Может, успеют взять его еще до старта. – Он встал из-за стола и проводил ее до двери. – Полицейские не имеют права подняться на его яхту и произвести арест. Будем надеяться, что он не успеет скрыться.
Джим повернул дверную ручку, и из коридора послышался топот. Когда он распахнул дверь, члены Клуба любителей искусства и расследований стояли в стороне с невинным видом, будто и не пытались подслушать разговор. Астрид представила их Джиму. Он пожал всем руки и поблагодарил. Он вернулся в свой кабинет, а затем, когда они прошли несколько ярдов по коридору, крикнул:
– Эй, Астрид!
– Что?
– Не покидай остров. Теперь полицейские захотят тебя выслушать.
– Хорошо. Спасибо, Джим.
На стоянке Астрид вернула Кабиру телефон. Осталось совсем немного. В полиции получат запись признания Трантера. Затем отправят к нему полицейский катер в самый суматошный день в году. В последний день регаты, когда все участники соревнований и моряки-любители выйдут на лодках в бухту.
Они молча шли через парковку. Праздновать было рано. И все слишком нервничали, чтобы разойтись по домам. Фрэнк предложил:
– Почему бы нам не пойти в «Адмиральский герб»?
– А что там, Фрэнк? – спросила Рен.
– Хороший маленький паб на тихой улочке. Я знаком с хозяином. Попрошу его включить телевизор. Выпьем пива и посмотрим в прямом эфире, как арестуют Трантера.
– Обычно ты говоришь и делаешь одни глупости, – презрительно сказала Аннабель. – Но иногда даже тебе приходят в голову блестящие идеи.
Она засмеялась. Фрэнк раздулся от гордости.
– Тогда идем. Не отставайте.
«Адмиральский герб» находился всего в десяти ярдах от Хай-стрит, но в мрачном переулке, в конце которого стояли черные мусорные баки на колесах. Торговля шла, судя по всему, не слишком бойко. Хотя гостей там принимали тепло.
Их встречал хозяин, такой же пухлый и обаятельный, как кувшины Тоби[84] на полке позади него. Увидев Фрэнка, он просиял. На крючках над стойкой висели оловянные кружки. Хозяин взял одну и, не спрашивая, чего Фрэнк хочет, начал наполнять кружку пенящимся пивом из крана с надписью «Белая белка».
Остальным он налил то же самое – главным образом потому, что больше в пабе, очевидно, ничего из напитков не осталось. Только для Аннабель, которая была за рулем, хозяину удалось найти банку диетического лимонада в пыльной картонной коробке на полу. Сбоку на ней значилось: «Поштучно не продается». Хозяин сдул с банки пыль и отдал ее Аннабель.
– Спасибо, – сказала Аннабель. Она весь день проявляла чудеса выдержки.
Все взяли свои кружки и направились к скамейке из красного дерева с высокой спинкой, стоявшей у ниши в стене.
– Тут так необычно, Фрэнк, – сказала Аннабель, шагая по потертому ковру. Она наступила в липкое пятно, и дорогая туфля чуть не слетела с ее ноги. И даже тогда она не отреагировала. Аннабель продолжала хвалить Фрэнка. – Очаровательное место – как будто сидишь в трюме маленького галеона.
Так и было. Повсюду стоял морской антиквариат. Поплавки из цветного стекла, вымпелы в рамах, снасти и блоки, а также тяжелая веревка, обвязанная вокруг балки на потолке. Будто «сигнальный мостик» из Нидлс-Ай пытались уместить в багажнике автомобиля. Впрочем, обстановка казалась гораздо мрачнее. Желтоватый свет едва пробивался сквозь пыльные окна, отчего и впрямь чудилось, что сидишь под палубой старого корабля.
Справа в углу стоял телевизор. Старый, видавший виды. Размером с большую коробку. По просьбе Фрэнка хозяин включил его. Экран остался темным, не считая белой горизонтальной полосы посередине. Хозяин хлопнул по телевизору ладонью, и он заработал. Выбрав местный канал на панели, хозяин дал Фрэнку пульт, чтобы регулировать громкость, и ушел. Поскольку паб пустовал, жаловаться на громкий звук было некому. Фрэнк пошел к стойке, чтобы поболтать с хозяином.
На экране показывали залив с высоты. У причалов сгрудились лодки. Лучшие гоночные яхты, в основном однокорпусные. Все с убранными парусами. Пока. Члены экипажей в форме определенного цвета – черной, красной, оранжевой – суетились на палубах, завершая приготовления. На бортах красовались названия дорогих брендов парфюмерии, часов, виски, домов моды. Двое ведущих, женщина и мужчина, кратко описывали лодки. Их размер, экипаж, прочие мелочи. Говорили и о шансах каждой на победу.
Все четверо уже почти осушили свои кружки, а лодки Трантера все не было видно. Затем репортаж сменился картой, показывающей маршрут гонки. Сначала через канал Нидлс. Вдоль южного побережья Англии. Затем на северо-запад от оконечности Корнуолла. Серединой трассы была назначена скала Фастнет у южной оконечности Ирландии. Так гонка и получила свое название. Участники огибали скалу и отправлялись в Плимут.
Фрэнк вернулся за столик с улыбкой на лице.
– Угадайте, что произошло! Я заказывал себе еду… Кстати, вы что-нибудь хотите?
Все дружно помотали головами.
– В общем… – продолжил он. – Я разговаривал с Дереком, и у него есть приятель, который продает джакузи.
– Что? – сказала Астрид, не отрывая глаз от экрана. – Джакузи?
– Да, им уже пользовались… И в трубе скопились водоросли, потому что насос сломан. Но Дерек считает, что это можно исправить с помощью очистителя.
– Поздравляю, Фрэнк, – сказала Рен. – Отличная новость.
– Я на седьмом небе от счастья! – ответил Фрэнк. – Уже потерял всякую надежду. Однако порой в игру вступает ее величество Судьба. Проблема лишь в том, как доставить джакузи в Тотленд…
– Прости, Фрэнк. – Кабир направил пульт на телевизор, увеличивая громкость. – Вот лодка Трантера.
Теперь с воздуха снимали «Мистраль–2», «одну из самых больших и высокотехнологичных гоночных яхт в мире», как с благоговением объяснили комментаторы. Выглядела она впечатляюще. И не только из-за размеров – чуть меньше ста сорока футов в длину, что вдвое больше, чем у других участников гонки, – но и благодаря дизайну. Яхта была полностью черной. Одиночная мачта высилась перед рубкой размером с небольшую автостоянку. Тонкие и острые как бритва кили-плавники вспарывали воду. Элегантностью и внушительной мощью яхта походила на военный истребитель-невидимку. Среди белых лодок и деревянных классических яхт она выделялась, словно косатка среди тюленей.
– «Мистраль»? – спросил Фрэнк. – Надо было назвать ее «Дементором»!
Все засмеялись, кроме Астрид, которая хмуро смотрела в телевизор. Камера снимала палубу. Около двадцати членов экипажа, одетые в черное, сидели на краю лодки, свесив ноги. Трантер стоял у штурвала в дальнем углу. В той же униформе, в которой приходил на пирс. Член экипажа рядом с ним смеялся, будто услышав смешную шутку.
Члены Клуба заказали еще пива и продолжили смотреть репортаж. Гонка лодок самого большого класса должна была начаться минут через двадцать, в половине первого. На Астрид снова накатило отчаяние. Ощущение несправедливости. Неужели Трантер снова улизнет? Полиции нигде не видно. Она написала Джиму сообщение о том, что они смотрят гонку в «Адмиральском гербе». Спросила, есть ли новости.
До начала оставалось десять минут, полицейский катер так и не появился. Зато благодаря комментаторам они знали о лодке Трантера все. Площадь парусов равна восьми теннисным кортам. Ультрасовременный корпус из углеродного волокна. Идеально оборудованная машина для шестисот восьми миль гонки.
– Раздражает, – сказал Кабир.
– До тошноты, – согласилась Рен.
Дерек подошел с большой тарелкой картофельного пюре с сосисками и поставил ее перед Фрэнком, который его поблагодарил, а затем провел целую минуту, перемешивая пюре с подливкой, будто замешивая бетон. Аннабель посмотрела на часы.
– Теперь и я начинаю волноваться.
– Да ладно вам, – сказал Кабир. – Не выпустят его из гавани. Правда?
Наконец камера взяла более широкий план. На экране появилась полицейская надувная лодка, мчавшаяся к яхте Трантера. Все за столом закричали.
– Попался, гаденыш! – громче всех вопил Фрэнк.
Астрид молчала. Она знала – ликовать еще рано.
Они наблюдали, как полицейская лодка лавирует между большими яхтами. «Мистраль–2» стояла на якоре перед остальными. Покачивалась на волнах. В лодке находились трое полицейских в форме. Два спереди, один у двигателя. Надувная лодка повернулась к корме яхты. Астрид встала и обошла стол.
– Арестуйте его наконец, – прошептала она.
Полицейский, сидевший в передней части лодки, встал и крикнул что-то члену экипажа «Мистраль–2». Палуба находилась выше уровня воды на добрых десять футов. Член экипажа подошел к Трантеру. Тот оставил штурвал и приблизился к краю палубы. Спокойно посмотрел вниз.
Дверь паба распахнулась, и вошел Джим. Он увидел их в углу, посмотрел на Астрид, стоящую сбоку от стола. Коротко поздоровавшись с остальными, он подошел к ней.
Она отвернулась от телевизора.
– Привет, Джим. Получил сообщение?
– Да, и пришел прямо сюда.
Джим объяснил, что не сразу смог связаться с начальством в полиции Гэмпшира. Чего и следовало ожидать. Был самый напряженный день в году. Но как только полицейские послушали признание Трантера на пирсе, тут же начали действовать. Отправили катер. Как Джим и предполагал, правила задержания на воде довольно сложны. Закон запрещает полицейским забраться на борт и надеть на преступника наручники. И Трантер это знал. В своем плавучем замке он был королем. Сердце Астрид замерло. Трантер отрицательно помотал головой в ответ на слова полицейских, затем вернулся к штурвалу.
У всех за столом вырвался разочарованный стон. Они сидели неподвижно. Озадаченные тем, что увидели. И все чувствовали одно и то же.
– Это все, Джим? – спросила Астрид.
– Возможно. Хотя… Еще посмотрим.
Теперь по телевизору показывали фасад Британского общества яхтсменов – мужчина прикреплял зеленый флаг к веревке у основания деревянной мачты. Рядом с ним стоял еще один мужчина с папкой в руках. За ними виднелись золотые пушки.
Первый мужчина покосился на часы.
Поднял палец.
Кивнул и…
Бу-у-ум!
Ближайшая пушка выплюнула столб серого дыма. Первый мужчина поднял зеленый флаг на мачту, и камера вновь переключилась на залив.
«Мистраль–2» показала не лучшую скорость на старте. Пара яхт поменьше быстро подняла паруса и вырвалась вперед. «Мистраль–2» снимали крупным планом. Ее серый парус медленно поднялся расширяющимся треугольником, почти заполнившим экран. Парус наклонился от ветра. Лодка накренилась на несколько градусов и поплыла, рассекая волны.
– И что теперь, Джим? – спросила Астрид.
Тот молчал. Просто смотрел на экран. Как и все остальные. «Мистраль–2» набрала скорость. Трантер стоял у штурвала и отдавал приказы команде. Полицейский катер остался на месте, потерпев неудачу. Вскоре он развернулся и с ревом помчался обратно к берегу.
Когда Джим заговорил, Астрид видела, что он старается не показывать своего разочарования. Ради нее.
– Боюсь, Астрид, сейчас… все складывается не в нашу пользу. Как только он отойдет на двенадцать морских миль от берега, он покинет пределы британских вод. Власти не смогут ничего сделать, пока Трантер не вернется в Плимут через пару дней.
– Только он туда не вернется, да? – сказала Астрид.
– Почему?
– Он сбежит. Вы думаете, человек, владеющий такими деньгами, попадет в тюрьму? Нет, не верю. – Она покачала головой. – Он прекрасно понимает, что на берегу его будут ждать.
– Может быть. Скоро увидим.
– Бесполезно. – Астрид отвернулась. Не хотела показывать, насколько она расстроена.
Она купила всем еще по кружке пива. Позволила себе выплеснуть гнев. Успокоившись, снова уселась за стол, чтобы досмотреть репортаж о гонке. Все выглядели одинаково обескураженными. Даже Фрэнк, так и не успевший пообедать.
– Это неправильно, – пробормотал он, отодвигая тарелку на середину стола.
К этому моменту «Мистраль–2» уже намного опережала конкурентов, ее огромные паруса ловили самый слабый ветер. Нос рассекал волны, зеленая вода катилась по черному корпусу. Затем, когда он поравнялся с Нидлс, события стали развиваться так, как предсказывала Астрид.
Грот начал опускаться. Яхта легла на воду, замедлив ход. Несколько лодок обогнали ее с обеих сторон. Камера взяла крупным планом Трантера, стоявшего у штурвала. Он разговаривал со своим помощником. Они о чем-то спорили. Даже на расстоянии по жестам Трантера было ясно, что спор жаркий. Гэбриел отошел к дальнему релингу. Впервые за полчаса гонки комментаторы потеряли дар речи. Астрид произнесла вместо них:
– Он снимается с гонки.
– Ты как в воду глядела, – сказал Джим.
Все молча наблюдали, как яхта остановилась. Она легла в дрейф, мягко покачиваясь на волнах. Другие лодки пролетали мимо, за исключением одной, которая подошла вплотную к «Мистралю–2», а потом заглушила двигатель. На ее борту виднелась знакомая надпись – «Хальберг-Расси».
– Он хочет перейти на другую лодку, – сказала Астрид.
– Серьезно? – спросила Рен.
– Смотри сама.
Камера снимала Трантера – он ждал, пока платформа «Хальберга-Расси» не уперлась в борт «Мистраля–2». Тогда Гэбриел застегнул молнию на куртке и проворно перебрался на другую яхту. Члены экипажа покинули свои позиции и растерянно бродили по палубе, не понимая, почему их бросили.
На экране показалась задняя часть «Хальберга-Расси». У штурвала стоял Кристо. Трантер похлопал его по спине и направился вниз, в каюту. Двигатели «Хальберга-Расси» заработали, яхта обогнула нос «Мистраля–2». Затем пролетела мимо других участников гонки, мимо островов Нидлс и ушла в открытое море.
Кабир нарушил молчание.
– Куда он теперь?
– В Монако, наверное, – сказала Астрид. – У него там дом. Я наводила справки. Он живет там, чтобы платить меньше налогов.
– Полиция его и там найдет, правильно? – спросила Рен.
– Боюсь, нет, – ответил Джим. – Сначала его придется экстрадировать в Великобританию, что практически невозможно.
– Погодите. Он не может просто… – Фрэнк запнулся. – Просто так уйти от закона.
– Извини, Фрэнк. Думаю, он все может, – проговорила Астрид.
На пути в поместье Эбботсфорд – Аннабель за рулем, Рен на пассажирском сиденье, остальные сзади – в машине царило уныние. Никто не предполагал такой концовки – злодей не должен уплывать на яхте в закат, ну или в зенит.
Астрид наблюдала, как мимо проплывает знакомый пейзаж. Трантер выйдет сухим из воды. Сначала будет скандал. Он отсидится в своем налоговом убежище в Монако. Переждет бурю. Будет в своих СМИ публиковать ложные новости, чтобы перебить настоящие. Как Астрид сказала Беккету, ложь обойдет полмира, пока правда надевает сапоги.
Они заехали на парковку и решили пойти в дворницкую выпить кофе. Достали коляску Рен из багажника. Кабир сказал, что отлучится на минуту и скоро их догонит. Аннабель закрыла машину и вместе с Фрэнком пошла по саду.
Астрид и Рен уже повернули к студии, когда подъехал минивэн. Он пристроился на свободное место, и вскоре из машины вышел Майкл. Он помахал дочери, подзывая ее к себе.
– Мне пора, – сказала Астрид, перекидывая рюкзак через плечо.
Рен посмотрела на нее.
– Нет, ты идешь со мной, – строго сказала она. Затем она направилась к отцу. Он открыл боковую дверцу минивэна, однако Рен отмахнулась от него и направилась к выезду с автостоянки.
Астрид и Майкл догнали ее на обочине. Отец хотел помочь ей пересечь дорогу, но она, оглядевшись по сторонам, поехала дальше. Рен остановилась, только добравшись до скамейки в зоне отдыха.
– А теперь садитесь.
Астрид и Майкл уселись на противоположных концах скамьи, стараясь не смотреть на Рен и друг на друга.
Рен сплела пальцы.
– Итак, пришло время поговорить о художественном колледже.
– Дома поговорим, – сказал Майкл. – Наедине. Это семейное дело…
– Нет, пап… – перебила его Рен. – Дома ты убедишь меня сделать то, что хочешь ты. А я запрусь в своей комнате и буду играть в видеоигры. Которые я люблю. Но тогда я так и просижу там всю жизнь. Играя в видеоигры.
Майкл открыл было рот, но поймал холодный взгляд Рен и осекся.
– Давай заново, ладно?
Ее отец торжественно кивнул.
– Мы поговорим о художественном колледже, но сначала о тебе, папа. – Она сделала паузу. – Я тебя люблю.
Он передвинулся к центру скамейки.
– Рен. Зачем на людях-то?
– Папа, я из поколения зумеров. Мы публично признаемся в любви. И от этого никто не умирает. И не перебивай меня. Я люблю тебя, папа. Ты заботился обо мне с тех пор, как ушла мама. Ты – вся моя жизнь.
– А ты моя жизнь, Рен.
– А теперь ты, Астрид.
– Гм-м, слушаю, Рен. – Астрид нервно улыбнулась.
– Мы с тобой не очень хорошо знакомы, так?
– Да.
– Мы немного поболтали, вместе рисовали и попили кофе. Однако мы с тобой почти не знакомы. – Рен приблизилась. – И все же, Астрид, я знаю, кто ты. Ты действительно хороший человек. Догадываешься, почему я в этом уверена?
– Честно говоря… понятия не имею.
– Потому что ты никогда не видела его. – Она похлопала по подлокотникам своего кресла. – Ты видела только меня. Кресло работает как фильтр. Привлекает ко мне самых добрых людей. А до грубых и неприятных мне дела нет. А ты, Астрид… Всегда желала мне только добра. Спасибо тебе.
– Ох, я боялась, что ты меня отругаешь. – Астрид просияла.
– Я еще не закончила.
Астрид откинулась на спинку скамьи.
– Ты приходила ко мне домой, чтобы поговорить с отцом о колледже. Я права?
– Я лишь хотела помочь.
– Я тебя о помощи не просила, а значит, ты влезла в чужие дела.
– Прости, – сказала Астрид.
– Итак, слушайте. Я ценю и уважаю вас обоих. Теперь вы это знаете наверняка. Однако впредь я буду принимать решения сама.
Астрид и Майкл сидели, затаив дыхание. Рен продолжила:
– И я собираюсь поступать в художественный колледж. Решение окончательное.
Майкл вернулся на край скамейки и провел руками по волосам. Он действительно был похож на Рен. Особенно в хорошем настроении.
– Ладно, Рен, я согласен. Тебе надо поступить в колледж. Проблема в том, что у нас нет таких денег. На обучение ты получишь кредит. А вот жилье нам не по карману.
– Тогда в следующем году, – тихо сказала она. – Я найду работу. Две работы.
– Это Лондон, Рен, – сказал Майкл. – Не представляю, как собрать нужную сумму.
Он положил руку ей на плечо, Рен склонила голову и закрыла глаза, пытаясь смириться с неудачей.
– Слушайте. – Астрид встала. – У меня есть предложение. Не так давно я рассталась с мужем. Лучше бы он распался на атомы и развеялся по ветру, но, к сожалению, все еще ходит по земле в человеческом облике. И настаивает, чтобы я не продавала нашу шикарную квартиру в Темсайде. – Она покопалась в своем рюкзаке. Наконец выудила оттуда связку ключей. – И вот что я сделаю. – Она бросила ключи Рен.
– Как это понимать? – спросила Рен.
– Ключи от моей квартиры. Я хочу, чтобы ты жила там бесплатно. Мой бывший муж возражать не посмеет. И вы тоже не вздумайте. У меня есть недостатки, знаю, и я буду с ними бороться. Но я из того поколения, которое всегда добивается своего. А сейчас я хочу, чтобы ты жила в моей квартире. Вот тебе мое решение.
Нижняя губа Рен дрожала так сильно, что она не могла произнести ни слова. Она протянула руку Астрид и прошептала «спасибо».
Астрид стиснула ее ладонь.
– Хорошо, договорились.
Трава сияла в лучах вечернего солнца. Сады через дорогу переливались яркими красками. Красивое место. Красивый остров. Вот почему нужно уезжать, подумала Астрид. Однажды приходит понимание – пора.
– Послушай, Рен, у меня есть твой номер. – Астрид надела рюкзак. – Я напишу тебе о квартире, когда разберусь с документами. – Она сделала паузу. – Я не умею прощаться. Так что просто пойду. Прежде повидаюсь с остальными. Но мы скоро свяжемся, хорошо?
Рен показала ей пальцами букву «V», знак победы или мира. Затем Астрид оставила их с отцом наедине.
По дороге она думала о Синтии Лич. О том, что она сочла смерть мужа «будоражащей». Астрид начала ее понимать. После смерти Виктора миссис Лич оказалась в центре всеобщего внимания. Цветы. Звонки. Открытки с соболезнованиями. К ней приходили даже незнакомцы вроде Астрид. Синтия Лич снова почувствовала себя живой. Однажды она вернется к прежнему состоянию. Когда-нибудь после похорон. Однако теперь она наслаждалась. Говорила со всеми, кто готов был слушать. В кои-то веки слушали ее, а не Виктора.
Фрэнк сидел на обычном месте, растянувшись в кресле, с кофейной кружкой на подлокотнике. Аннабель сидела за мольбертом и вставляла свою последнюю акварель – выдры на закате – в простую картонную рамку. Астрид вошла и стала готовить всем чай и кофе, чтобы вытеснить выпитое в пабе пиво.
Вдруг вошел Кабир, на его лице читалось искреннее удивление. Он поднял указательный палец. На кончике был маленький ярко-оранжевый кружок – наклейка.
– Свершилось, – сказал он.
– Что свершилось? – спросила Аннабель.
– Я ходил узнать насчет картин, выставленных на продажу. Кто-то купил одну из моих работ, акварельные домики. Кому-то они так понравились, что за картину заплатили… – Он замолчал и повернулся к Астрид. – Надеюсь, это не твоих рук дело?
Астрид замотала головой.
– Клянусь, нет. Теперь ты настоящий художник.
– Не верится! Моя мечта сбылась.
Он пошел к стулу, все еще с оранжевой наклейкой на пальце.
Астрид пришла в голову мысль. Все они получили то, что хотели. Кабир продал свою картину. Аннабель провела день в яхт-клубе. Фрэнк нашел себе джакузи. Рен едет в колледж. Было приятно видеть их счастливые лица. Трантеру никогда не испытать таких эмоций.
– Мне вдруг пришло в голову, – сказала она. – Насчет Трантера. Думаю, все закончилось хорошо.
– Ну не знаю, – протянул Фрэнк. – Я бы предпочел увидеть его за решеткой.
– Это было бы справедливо, – сказала Астрид. – Однако он получил наказание гораздо суровее. Трантер больше всего в мире хотел лишь одного. Вступить в БОЯ. Тогда он бы действительно выиграл. Увы, иногда тот, кто считает себя победителем, даже не видит финишной ленточки.
– Мне нравится, – сказал Кабир.
– И мне, – согласилась Астрид. – Не помню, кто мне это сказал. Но это правда. Трантера теперь никогда не примут в клуб. Он лишился мечты из-за своей жадности и подлости. И винить он может только себя.
– Неважно, куда его занесет, – сказал Кабир. – Все вокруг будут знать, что он замешан в темных делишках. Он станет парией.
– Пираньей? – переспросил Фрэнк.
– Парией, Фрэнк, – сказала Астрид. – То есть изгоем. Его выгонят из каждого клуба и ресторана в Монако. Таким, как он, нигде не рады.
Все с ней согласились. У Трантера был шанс. Доказать, что он лучший. Исправить несправедливость, с которой столкнулся его отец. И он все испортил.
– Да уж, почувствовать вкус победы, исполнив мечту, – Кабир поднял палец с наклейкой, – и тут же все потерять. Он будет жалеть до конца своих дней.
Астрид кивнула.
– Каждый день.
– Ой, – сказала Аннабель, – извините, что меняю тему. Ты не заметил, что-то из моих картин купили, Кабир? Простите, я не хотела испортить момент.
– Я не посмотрел, – ответил Кабир. – Давайте вместе сходим и проверим.
Все встали и направились к двери. Кроме Астрид. Остальные думали, что она последует за ними, поэтому не оглядывались.
Она нашла в рюкзаке блокнот для рисования и осторожно вырвала листы с портретами. На оборотах написала дату и слова «Первое раскрытое дело Клуба любителей искусств и расследований». Затем она оставила рисунки на мольберте Аннабель, где их обязательно заметят. Ожидая, пока члены Клуба отойдут от флигеля, Астрид смотрела в открытое окно на крыше. Небо было бледно-голубым.
Жизнь людей не похожа на мозаику. Так однажды сказал ей Саймон – мол, все кусочки никогда не сложатся в единую картину. Впрочем, он никогда не посвящал себя чему-либо без остатка. Она верила, что сейчас в ее жизни чего-то не хватает. Маленького синего кусочка неба, который нужно вставить на место. Подойдет ли он идеально? Возможно, нет. Однако пришло время выяснить. Ей нужно было навестить отца. Чтобы наладить отношения.
На лодке ее ждали запасы еды и питья. Баки с водой наполнены, аккумуляторы заряжены. Она вполне могла пройти долгий путь вдоль западного побережья Франции, ни разу не бросив якорь. Астрид обшарила книжные полки. Дядя оставил морские карты всей Европы. Все они были изрядно потрепаны. Довелось ли ему обогнуть Европу? Или побывать в Испании?
Астрид составила маршрут. Шестьдесят пять морских миль до мыса Гаага, выпирающего в пролив Ла-Манш. Потом на юго-запад, через Нормандские острова, вокруг скалистого побережья Бретани и вниз, в сторону Испании. Лучше всего плыть ночью, когда вокруг меньше паромов, пересекающих Ла-Манш. Она приготовила кофе и отнесла его в рубку вместе с картами и красным фонарем. Затем подошла к лодке Харлоу.
В открытую дверь каюты было видно Харлоу, слушающую радио. Астрид постучала по дверному косяку, и Харлоу поднялась на палубу.
– Уходишь? – спросила она.
Астрид рассказала ей о своем плане. Харлоу одобрила:
– Нет ничего лучше ночного плавания.
Астрид развязала конец на корме, а Харлоу на носу. Они стояли в центре шлюпа, течение реки все еще мягко сталкивало борта лодок.
– Ты слышала о Трантере? – спросила Астрид.
– Да, слушала радио. Он снялся с гонки. Больше его ни в одну регату не пустят. – Харлоу смотала трос и бросила его на палубу. – Похоже, в конце концов ты победила.
– Похоже на то. – Астрид подняла трос. – А ты готова сообщить миру, что жива?
– Через пару дней. Обещаю. – Харлоу передернула плечами. – Как же не хочется привлекать внимание прессы!
– Думаю, не стоит преувеличивать. Многие люди все еще горюют по тебе. Даже совершенно незнакомые. Остров будто так и не пережил общую утрату.
– Правда? – Харлоу выглядела изумленной.
– Да. Все будут рады, что ты цела. Они поймут.
– Ты так думаешь?
– Определенно. И первым делом ты навестишь сестру, верно?
Харлоу скрестила руки на груди и смущенно улыбнулась.
– Хорошо, Астрид. Я найду общий язык с Селестой. Обещаю.
Астрид перешла на «Приют кроншнепа», и Харлоу завела двигатель. Ее лодка двинулась вперед. Вдруг Астрид кое-что вспомнила. Она подошла к корме и крикнула Харлоу:
– Окажи мне услугу. Можешь передать привет Патрику и Джейн на сторожевой вышке береговой охраны?
– Патрику и Джейн?
– Да, они добровольцы. И попрощайся с ними от моего имени.
– Конечно, Астрид.
Астрид подождала, пока шлюп Харлоу не отошел подальше, чтобы у нее было пространство для разворота. Она плыла вперед, пока лодка не поймала течение, и медленно развернулась. Харлоу свистнула. Астрид, держа штурвал, повернулась, и Харлоу крикнула ей вслед:
– Счастливого плавания, Астрид!
– И тебе, Харлоу!
Подул сильный бриз. Поднялись небольшие волны. А на них много барашков из пены – четыре балла по шкале Бофорта. Паруса наполнились. Лодка рванула вперед, стремясь одолеть несколько миль до темноты.
Других судов на воде не было. Все море принадлежало ей одной, до самых островов Нидлс, где зазубренные скалы сияли медью в лучах вечернего солнца.
Красно-белый маяк, яркий, как пляжный зонтик.
Остров – ярко-зеленый ромб среди грифельно-серого моря. Прилив. Самое маленькое графство Англии. Оно становилось все меньше с каждой минутой, с каждой пройденной милей, пока «Приют кроншнепа» плыл на юг, и его хозяйка ни разу не оглянулась.
Перевод с итальянского Оксаны Рогозы
Москва 2025
На белой доломитовой скале — огромные квадраты знаков. Инспектор Стуки с трудом оторвал взгляд от полуобнаженной китайской сопрано, стоявшей с ним рядом, и спросил сам себя: откуда в затерянном уголке Доломитовых Альп могла оказаться универсальная схема решения всех проблем?
Это правда: он слишком устал от мира с таким количеством вопросов, на которые не находилось ответов. Но, проследив взглядом путь, обозначенный стрелками, Cтуки вдруг осознал, что кричит: «Я не согласен! Это только для того, чтобы переложить на нас ответственность…»
— Инспектор, скорее, сюда! Спускайтесь же, вам говорят! Она бешеная!
— Антимама! — простонал Стуки, отчаянно пытаясь впечатать в память подробности наскального изображения, которое стремительно таяло. Он резко распахнул глаза и свирепо уставился на окно.
— Инспектор Стуки! Инспектор Стуки!
Со двора доносилась оглушительная какофония звуков. Какой контраст с голосами оперных певцов, которые вчера вечером услаждали его слух в сопровождении переливов бессмертной музыки Моцарта.
Инспектор отбросил одеяло.
«Антимама! Обязательно так орать? — с раздражением подумал Стуки. — Дайте мне несколько минут, чтобы спокойно проснуться, и еще — на пару-тройку отжиманий, пока на кухне варится кофе. Позвольте мне взглянуть на себя в зеркало, перед тем как начать бриться. Я хочу иметь возможность насладиться мыслью о том, что и эту ночь мы тоже пережили. Ведь это уже немало, в наше-то время, когда ни в чем нельзя быть уверенным наверняка».
Стуки запахнул халат и выглянул в окно, щурясь от яркого света. Окутанная аурой мистической визуальной неопределенности, внизу волновалась группа из пяти или шести человек. В гомоне соседей он расслышал голоса сестер из переулка Дотти. Они были возбуждены больше всех.
— Спускайтесь, инспектор!
— Мне на работу только после обеда. Я собирался побаловать себя сытным завтраком, потому что решил снова вернуться к вечерним пробежкам.
— Именно сегодня?
— Да, сегодня вечером.
— Мы нуждаемся в сильной руке закона… — заверещала младшая из сестер.
— А я здесь при чем?
— …представителем которого вы являетесь! Или в нашем переулке живут и другие полицейские? Скорее, не теряйте времени!
Стуки потер глаза, пытаясь прогнать остатки сна. Моцарт. Это все его вина. Чертов гений.
Соседи не переставали кипятиться, показывая пальцами на что-то, маячащее в другом конце переулка. Инспектору не удалось разглядеть из окна, что конкретно, но было ясно, что именно оно вызывало у присутствующих панический страх.
— Где ваш пистолет? — крикнул один из соседей.
— Зачем он вам?
— Придите сюда и исполните свой долг! У собаки синьора Баттистона бешенство.
— Что?
— Эта псина попыталась укусить мальчика, который шел в школу.
— Мальчишка, должно быть, ее дразнил?
— Поторопитесь! Наши жизни в опасности! — завопили сестры Сандра и Вероника.
Они были напуганы, но самое главное — гараж, в котором стоял их красный «мини», находился как раз в той стороне. Полицейский только фыркнул в ответ.
Когда инспектор Стуки вышел на улицу, толпа соседей бросилась к нему и в мгновение ока оказалась за его спиной. Примерно в тридцати метрах от подъезда Стуки разглядел стоящее посреди улицы испуганное мохнатое существо с ошейником, от которого по земле тянулся кожаный поводок. В этом ходячем недоразумении инспектор узнал пса синьора Баттистона.
— Я слышал, что на северо-востоке страны было выявлено несколько случаев бешенства среди домашних животных, — вполголоса проговорил кто-то из соседей.
— Наши города захлестнула эпидемия! — вскричала Сандра. — Все владельцы собак обязаны делать своим питомцам прививку от бешенства. К сожалению, многие этим пренебрегают, пытаясь сэкономить несколько евро.
— А где жертва нападения? Где мальчик? — стал оглядываться по сторонам Стуки.
— В школе, — ответила Вероника. — Он пошел исполнять свой долг.
— Антимама! — воскликнул Стуки. — Если на собаке ошейник с поводком, то куда девался синьор Баттистон?
Инспектор бросился бежать, ловко перепрыгнув через светлый меховой комок, и исчез за углом.
Синьор Баттистон лежал рядом с мусорным баком. Скорее всего, старику стало плохо, когда он прогуливался со своей дворняжкой по кличке Арго, направляясь к старинным городским стенам Тревизо. Стуки пощупал пульс: жив! «Крепкий старикан, — подумал инспектор. — В конце концов, альпийский стрелок[85] старой закалки не может умереть в тот момент, когда ведет свою собаку опорожнить кишечник».
— Вызовите скорую! — закричал полицейский, обернувшись к сбившимся в кучу соседям, которые с опаской приближались к месту происшествия.
«Никакой он не бешеный», — подумал Стуки. Пес, по всей вероятности, попытался привлечь внимание школьника. Мальчишка, наверное, отшвырнул его ногой, а Арго, недолго думая, тяпнул хулигана за пятку, это он умел.
— Вспышка бешенства на северо-востоке страны — это не выдумка, — с виноватым видом проговорил один из соседей, в то время как остальные в молчании провожали удивленными взглядами удаляющуюся машину скорой помощи.
Сандра и Вероника взглянули на инспектора как на святого Мартина — героя, которому ничто не может помешать совершать добрые дела.
— Сомневаться в Арго! — с упреком произнес инспектор Стуки. Этот пес в своей жизни и ящерицы не обидел.
Соседи стыдливо потупились. Всем им не раз приходилось видеть синьора Баттистона бредущим вдоль каштановой аллеи по направлению к городским стенам с этим самым псом на поводке.
— А этот ваш мальчик — отъявленный обалдуй, — добавил Стуки.
— Он сын нашей подруги. Бедняжка только что пережила довольно непростой развод, и сейчас у нее огромное множество проблем.
Нашли тему для разговоров — проблемы знакомых. Важны решения, в мире не хватает правильных решений, и весь вопрос в том, где их искать.
— И какие же у нее проблемы?
— Начальник — тиран, бывший муж не платит алименты, сын не хочет учиться и ведет себя отвратительно. В школе мальчика даже оставили на второй год.
— И, выбирая между верным псом и хулиганом, вы предпочли встать на сторону последнего? — сказал Стуки, обвиняющим жестом указывая на обеих сестер.
— Да что вы понимаете в подростках?
— И в жизни разведенных женщин.
«Начинается, — подумал Стуки, — добавьте еще: и в избирательном влиянии гиперопеки на процент неприспособленных к жизни в человеческом обществе индивидуумов». Инспектор даже не захотел слушать перечисление всех причин, по которым Микеланджело, сын подруги сестер из переулка Дотти, так бездарно распоряжался своей жизнью.
— Я быстро перевоспитаю этого вредителя, — сказал Стуки. — Вот пусть только явится из школы.
Микеланджело всегда ходил в школу одной и той же дорогой: до конца переулка Дотти, затем вдоль старинных стен и галопом до классического лицея[86]. Отправляясь утром на работу, инспектор уже несколько раз встречал подростка на своем пути.
Днем, когда ученики возвращались из школы, Микеланджело так и не появился. Стуки подумал, что тот, должно быть, догадался, какую поднял суматоху. Может быть, мальчишка и до школы-то сегодня не дошел, а сейчас где-то бродил по Тревизо, опьяненный радостью оттого, что отправил старого маразматика в преисподнюю, тем самым понизив средний возраст населения города. Старики только искажают статистику.
Стуки решил, что встретится с парнем завтра утром.
Инспектор позвонил в больницу, чтобы узнать, как чувствует себя синьор Баттистон. Ему ответили, что тот в реанимации в кардиологическом отделении.
— Угрозы для жизни нет, — добавил врач.
Конечно, доктор не мог этого знать, но старый вояка придерживался мнения, что жизнь в любой момент находится под угрозой, и поэтому уже давно перестал о чем-либо беспокоиться.
На воротах дома Стуки разглядел приклеенную скотчем записку сестер: «Собака Баттистона у доктора Анабанти. Позаботьтесь о ней».
— Я? — удивился Стуки. — А я-то тут при чем?
К сожалению, в их переулке все немного пользовались добротой инспектора. И на этот раз чувствительное сердце Стуки не позволило ему уклониться от поручения.
Инспектор Стуки направился к располагавшемуся неподалеку дому доктора Анабанти. По дороге инспектор стал подыскивать в уме доводы в пользу приобретения собачьего корма — того ужасного месива, приготовленного из остатков инопланетян, павших в неистовых полярных штормах. Соображений на этот счет у Стуки оказалось совсем немного.
Доктор Анабанти был довольно странным типом, и кто знает, подумал Стуки, сумел бы Арго приспособиться к его астральным ритмам и целебным снадобьям или нет. Вряд ли пес синьора Баттистона смог бы оценить по достоинству суп из крапивы или гранулы Arsenicum album от генитального зуда. У инспектора сжалось сердце, когда он представил себе собачку, подозрительно обнюхивающую кость из древесины бузины и печально взирающую на миску с овощным пюре.
Дверной звонок в квартире Анабанти представлял собой длинную веревку, дернув за которую посетитель обнаруживал, как из прорези в двери выезжает табличка: «Дамы и господа! Постарайтесь не беспокоить меня по пустякам». Нужно было потянуть за шнурок еще раз, чтобы преодолеть это препятствие и услышать звон колокольчика где-то в глубине квартиры. Если фитотерапевт был дома, он не спеша подходил к двери и открывал очень неохотно. Стуки уже привык к таким странностям синьора Анабанти.
Из квартиры раздавался звонкий лай Арго, который не показался Стуки таким уж несчастным. Открыв дверь, доктор Анабанти в течение нескольких секунд молча разглядывал инспектора, будто обдумывая диагноз.
— Вы все еще принимаете Silybum marianum? — наконец произнес гомеопат.
— Сейчас гораздо реже.
— Я так и думал! Это весьма заметно по цвету вашей кожи. Ваша печень…
— Моя печень работает нормально! — воскликнул Стуки, выходя из себя.
— Это пока. Но ваш образ жизни приведет вас к тому…
— Арго! Привет, малыш! Как твои дела?
Песик прошмыгнул между ног доктора Анабанти. У Арго были маленькие острые зубки, к белизне которых даже синьор Карузо, стоматолог, живущий по соседству, не смог бы придраться.
— Что мы с ним будем делать? — спросил Стуки, показывая на собачку.
— Что значит «мы»? Я завтра уезжаю в горы на пять дней, поэтому вам придется забрать его к себе.
— Мне?
— Да, вам. Как я смогу заботиться о собаке, если буду в горах?
— Доктор, — умоляюще проговорил Стуки, — вы ставите меня в очень затруднительное положение.
— Вот и отлично! Разделим наши с вами трудности пополам. Мне ведь тоже будет нелегко там, среди горных вершин, с моими-то коленными суставами.
— А зачем же вы тогда туда едете?
— Потому что я люблю горы и считаю, что невозможно понять, как устроен мир, оставаясь на равнине, как это делаете вы и вам подобные, — назидательно проговорил Анабанти и, чтобы закончить дискуссию, поправил ремень на брюках.
Инспектор Стуки с семенящим вслед за ним Арго медленно шел по переулку, размышляя, как лучше поступить. Его единственный родственник, продавец ковров дядя Сайрус, не испытывал особой любви к животным, и уже так случилось однажды, что вверенная ему на несколько дней собака сбежала и оказалась в собачьем приюте.
Между тем Арго совсем не было дела до затруднений инспектора: он весело семенил рядом со Стуки, виляя хвостиком.
Полицейский вспомнил, что у сестер из переулка Дотти, Сандры и Вероники, был богатый опыт в плане содержания домашних животных. В разное время у них жили кошки, черепахи, экзотические рыбки и даже индийский черный дрозд. Тем не менее, принимая во внимание качество их мебели, Стуки было трудно представить, чтобы соседки согласились приютить собаку с таким характером, как у Арго. При желании этот милый пушистик мог бы с успехом заменить дробилку для сахарного тростника где-нибудь на плантациях Карибского побережья.
— Арго, мне очень жаль, но я вряд ли смогу оставить тебя у себя. Наверное, мне придется хорошенько тебя упаковать и спрятать под кроватью твоего хозяина в реанимации.
Песик сильнее завилял хвостом. Интересно, что Арго хотел ему этим сказать?
Рабочий день инспектора Стуки, наполненный отчетами, телефонными звонками и беседами с агентом Ландрулли, выдался на редкость монотонным и скучным. Но вечер в компании с Арго прошел на удивление приятно. Когда Стуки вывел собаку во двор, из окна выглянули вездесущие Сандра и Вероника. Инспектор постарался проигнорировать их насмешки и колкие замечания. «Аргошка-толстозад» — так прозвали пса зловредные соседки, вероятно завидующие той неожиданной дружбе, которая завязалась между двумя мужчинами, пусть и разных биологических видов.
— Антамама! Дамы, что вы себе позволяете?
— Аргошка-толстозад! Аргошка-толстозад! — продолжали издеваться сестры.
— Он останется у меня до тех пор, пока не вернется синьор Баттистон, — уточнил полицейский, возмущенный этими эпитетами в адрес существа, которое смотрело на него обожающим взглядом.
— С вами? И чем вы будете его кормить? Крекерами?
Вот вредины!
— Я куплю мясо.
— О-о-о! Нежное филе для Аргошки-толстозада.
Вредные, злые и ревнивые.
Инспектор Стуки поджидал Микеланджело на углу переулка. Он посмотрел на часы: парень должен был появиться с минуты на минуту.
Микеланджело тащился, низко опустив голову, тяжелый рюкзак висел у него на одном плече. Стуки внимательнее пригляделся к подростку: довольно высокий, вид угрюмый, но лицо чистое, без прыщей и других проблем с кожей. Такой точно все держит в себе, вооружившись гормонами, как ручными гранатами. Штаны свободные и мешковатые, шнурки на кроссовках развязаны. Микеланджело не смотрел по сторонам и казался ужасно рассеянным. Стуки подумал, что вчера он мог просто случайно столкнуться с известным ворчуном Баттистоном, и из-за этого произошла ссора.
— Эй, молодежь!
Микеланджело прошел мимо, не удостоив инспектора даже взглядом.
— Молодой человек, — еще раз позвал инспектор, шагая рядом с мальчиком и положив руку ему на плечо.
— Руки прочь, а то мало не покажется! — крикнул подросток.
Слегка озадаченный Стуки не смог сдержать смех.
— И что ты мне сделаешь?
— Покалечу.
— Чем?
— Голыми руками.
— Какими? Этими? С твоими-то мускулами?
— Предупреждаю: я занимаюсь тай-чи.
— Неужели? И как долго?
— Целый месяц.
— Да ты что! И тебя уже научили калечить людей?
Микеланджело резко остановился и спросил:
— Вы тот полицейский, который живет в начале переулка Дотти?
— Инспектор Стуки.
— Между прочим, старик уже был без сознания, когда я там проходил. А эта псина на меня зарычала.
— И ты оставил пожилого человека лежать на земле, не оказав ему помощь?
— Тогда бы я точно опоздал в школу. И потом, у меня разрядился мобильник.
Стуки внимательно посмотрел на мальчишку. Микеланджело ответил ему решительным взглядом. «Бедные учителя, — подумал Стуки, — одного такого на класс вполне достаточно».
— Ну конечно, ты ведь никогда не опаздываешь в школу, да?
— Естественно.
— И старик, в конце концов, мог бы жить поосторожней, тогда бы у него и проблем было меньше, так?
— Вы просто читаете мои мысли.
— Слушай, Микеланджело, когда синьор Баттистон придет в себя, я с ним обязательно побеседую. И если окажется, что это ты виноват в случившемся, мало не покажется
— Вы ошибаетесь, — коротко ответил мальчишка и отвернулся, как бы говоря, что разговор окончен. Стуки позволил Микеланджело уйти, иначе тот действительно рисковал заявиться в школу после звонка. Инспектор тоже терпеть не мог тех, кто опаздывал.
В полицейском управлении царила невероятная суматоха. На улице мимо инспектора Стуки промчалось несколько полицейских машин с включенными сиренами.
— Что происходит? — спросил Стуки дежурного.
— Ничего особенного, — ответил дежуривший полицейский. — Один выживший из ума старик угрожает поджечь дом престарелых. Под зданием обнаружили утечку дизельного топлива из подземных труб. Капля за каплей, причем течет уже неизвестно сколько. Когда старик об этом узнал, он каким-то образом сумел незаметно для всех вырыть во дворе яму, напихал туда своих пижам и сейчас угрожает поджечь все зажигалкой. Дед хочет вернуться к себе домой. По-моему, ничего он не подожжет. Вы как думаете, инспектор?
— Если вытекла целая лужа горючего, некоторый риск есть, — ответил Стуки.
— Тогда сегодня на ужин в доме престарелых будет фламбе, — сострил дежурный.
— Ландрулли тоже с ними?
— Нет, из наших только Спрейфико и Белладонна. Ландрулли на своем рабочем месте.
У себя в кабинете инспектор Стуки уселся в любимое кресло на колесиках. Честно говоря, кресло было совсем старое и невероятно скрипучее, но теперь не те времена, чтобы привередничать. Стуки немного поездил в кресле по комнате. Что-то такое витало в воздухе, инспектор это чувствовал. Он снова вспомнил о Микеланджело. Что могло сделать мальчика таким колючим? А как насчет него самого, инспектора Стуки? Каким подростком он был? Довольно проблемным, если быть откровенным.
«Интересно, каким в подростковом возрасте был Ландрулли?» — подумал Стуки, исподтишка наблюдая за подчиненным, который с невозмутимым видом листал сводку новостей.
— Нашел что-то стоящее?
— Одна ясновидящая предсказывает сильное наводнение, — ответил Ландрулли, склонившись над страницей местной хроники. Полицейский агент зачитал инспектору Стуки несколько строк из газетной статьи: журналист комментировал заявления вещуньи с осторожным скепсисом.
— Ну вот, — проворчал Стуки, — уже и гадалки рвутся в метеорологи. Ландрулли, когда именно на нас обрушится стихия?
— В ближайшие дни, инспектор.
— А что, если это будет новый Всемирный потоп? Грехов-то у всех нас, сам понимаешь… Кстати, Ландрулли, ты умеешь плавать?
— Умею, и довольно неплохо.
— На спине тоже?
Их болтовню прервал телефонный звонок.
— Спрейфико дал себя поджечь, как последний дурак! — прокричал в трубку взволнованный агент Белладонна.
Инспектор Стуки вскочил с кресла.
— Это невозможно! Спрейфико сделан из асбеста, он огнеупорный.
— Ничего подобного! Он схватил старика за руку в ту самую секунду, когда тот поджигал пижаму, пропитанную горючим. Они оба поджарились, как два початка кукурузы.
— Белладонна! Если это шутка…
Но Стуки знал, что агент Белладонна отличался патологической серьезностью и никогда не позволял себе шутить, особенно на работе. Чтобы вернуться домой, старик привел в исполнение свои угрозы, и лужайка перед домом престарелых превратилась в горящую саванну. Со Спрейфико в роли жареного дикобраза.
— В каком состоянии находится агент Спрейфико?
— У него ожог правой руки, части правого плеча и подбородка с правой стороны. Борода с той стороны тоже сгорела.
Спрейфико без его фирменной бородки? Зрелище не для слабонервных!
Стуки подумал о синьоре Баттистоне, который попал в реанимацию из-за сердечного приступа, о сумасшедшем старике из дома престарелых и об ожогах агента Спрейфико. Местным врачам в ближайшее время будет чем заняться.
Во время обеденного перерыва инспектор Стуки вернулся домой, чтобы покормить и выгулять своего нового подопечного. Из больницы не было никаких новостей. Синьор Баттистон по-прежнему находился в реанимации. Это все, что ему смогли сообщить.
— Вы ведь ему не родственник?
— Нет, у синьора Баттистона нет родных.
— Вот именно.
— Что — вот именно?
Впрочем, самое главное, что синьор Баттистон был жив, и врачи обещали поставить его на ноги. Так что скоро соседи опять увидят старика на прогулке со своим четвероногим другом.
Стуки посмотрел на Арго, задорно грызущего сухой собачий корм, сделанный, судя по цене, не иначе как из ламантина. Или, на худой конец, из северного оленя. Такая гадость, намешано неизвестно что. Инспектор ощутил легкие угрызения совести и протянул псу кусочек сыра Азиаго. Арго улыбнулся. Антимама! Собака, которая умеет улыбаться! Всеми семьюдесятью двумя зубами, как голливудские актеры в ретрофильмах.
«А он знай себе улыбается», — подумал Стуки и снова вспомнил про синьора Баттистона. А вдруг… В конце концов, с нашим-то здравоохранением… Ведь может произойти все что угодно: врачебная ошибка, нежелательные побочные эффекты лекарственных препаратов или просто такая судьба. Тогда Стуки придется — с большим сожалением, конечно — оставить пса себе.
Стуки пристегнул поводок и повел собаку к городским стенам.
В таком случае, у него просто не останется другого выбора. И ему наплевать, что об этом скажут сестры из переулка Дотти.
Антимама…
Старый вояка Баттистон выздоравливал. Инспектор посчитал своим долгом навестить соседа в больнице, а заодно и своими глазами увидеть, есть ли у него шанс стать хозяином Арго.
Просьбу инспектора Стуки перемолвиться парой слов с синьором Баттистоном врачи приняли без энтузиазма. В конечном счете они дали полицейскому несколько минут при условии, что пациент будет отвечать лишь отдельными словами. Такой уговор был для Стуки вполне приемлем: ему было достаточно даже кивка головы, чтобы понять, был ли Микеланджело причастен к несчастному случаю или нет. И пусть только окажется, что виной всему — соседский мальчишка, тогда уж Стуки ему задаст! Никакая мама не поможет, как и заступничество соседок, потому что молодежь необходимо воспитывать, прежде чем выпускать на улицу без намордника.
На все вопросы Стуки синьор Баттистон издавал только слабый хрип, который по звучанию отдаленно напоминал слово «собака».
Антимама.
— С вашей собакой все в порядке, — заверил старика Стуки.
Сосед вздохнул, взгляд его увлажнился.
— Она сейчас у меня. Не волнуйтесь, я не забываю с ней гулять, — добавил полицейский. — Ваш пес в отличной форме.
По щеке старого альпийского стрелка покатилась скупая мужская слеза.
— Скажите, в том, что с вами произошло, виноват Микеланджело?
Синьор Баттистон отрицательно замотал головой.
— Вы уверены?
На этот раз пациент энергично закивал.
На выходе из больницы инспектора Стуки ожидал Ландрулли с коробкой шоколадных конфет для пострадавшего Спрейфико. Он и Баттистон — двое потерпевших, не сдающихся под натиском жизненных бурь. Если задуматься, это весьма важное качество в наши дни. Полицейские зашагали по лабиринту коридоров, следуя указателям и забредя сначала в какую-то кладовую, а потом приехав на лифте не на тот этаж. В конце концов в одной из палат они обнаружили сидящего на кровати Спрейфико с забинтованной рукой и половиной бороды, отчего его лицо выглядело незавершенным, будто фраза без глагола.
— У меня боевое ранение, инспектор.
— Ты сильно обжегся?
— Это потому, что я такой волосатый, а от волос на теле загорелась и рубашка.
— Тебя же скоро выпишут? Дня два-три полежишь, подлечишься… Так?
— Ко мне приходил комиссар Леонарди, он сказал, что я не должен ни о чем беспокоиться. Меня заменит агент Сперелли.
— Сперелли? — опешил Стуки. — Но в этом нет никакой необходимости!
Агент Ландрулли безмятежно взирал на инспектора Стуки.
— Если вдруг вам понадобится помощь, на это есть Сперелли.
Антимама.
«Этот Сперелли проводит больше времени в спортзале, чем на работе. Тоже мне, король бодибилдинга. У него же бицепсы вместо мозгов, — подумал Стуки. — Чем он может мне помочь? Разве что поделиться информацией, как накачать брюшной пресс».
Глаза у агента Спрейфико заблестели: очень уж его веселило замешательство начальника.
— Бог знает когда меня еще отсюда выпишут, инспектор, — подлил он масла в огонь.
— Да ты ведь не так сильно и обжегся. Подпалил несколько волосков на руке, только и всего. Неделя, дней десять максимум, и ты снова сможешь приступить к работе. Я тебя подожду, Спрейфико.
— А если в это время произойдет какое-нибудь убийство? Все-таки, инспектор, я думаю, что агент Сперелли может вам понадобиться.
— Да не будет у нас никакого убийства за десять дней, — проворчал Стуки.
Приглашения на ужин от сестер из переулка Дотти инспектор Стуки получал довольно регулярно. Тем не менее на этот раз оно застало полицейского врасплох. Никакого особого повода, как сказали ему Сандра и Вероника, так, одна малюсенькая просьба, небольшая проблема, к решению которой нужно подойти со всей деликатностью. Соседки настаивали на том, что это дело можно обсуждать только сидя за столом, не на пустой желудок, конечно же, и желательно выпив по капельке хорошего вина.
По такому случаю инспектор купил две бутылки: одну — красного, другую — белого, потому что вкусы у сестер на этот счет не совпадали.
Стуки бросил взгляд на изысканно накрытый стол. Даже слишком, подумал инспектор: вышитые салфетки ручной работы, букет тепличной сирени в дорогой керамической вазе, оригинальная солонка и прочие безделушки, найденные на антикварных рынках.
— О чем вы хотели со мной поговорить? — спросил Стуки еще до того, как передал соседкам вино.
— Сперва вымойте руки! Кто знает, к каким только трупам вы сегодня прикасались! — ответила Сандра.
Вероника, не проронив ни слова, внимательно наблюдала за инспектором, будто просвечивая его рентгеном в поисках глубоко спрятанных эмоций и размышлений. Женщина поджала губы и прищурилась, анализируя полученную информацию. Казалось, она обладала способностью одной силой мысли определять даже уровень холестерина в крови, а также состояние атланта, первого шейного позвонка, и находящегося с ним рядом эпистрофея.
Стуки уселся за стол и вдруг понял, что предметом разговора и последующей просьбы будет соседский мальчишка. Об этом свидетельствовали величие ростбифа и инженерная точность, с какой на белоснежной скатерти были размещены столовые приборы.
«Ну естественно, — подумал Стуки, — что же еще можно обсуждать в эти дни?»
Не говорить же о старом Баттистоне, которого сестры в его возрасте в упор не замечали. И, конечно же, не о его верном четвероногом друге, которого соседки несправедливо обвинили в распространении бешенства.
— Шесть или семь ломтиков, инспектор? Добавить вам соуса? — роль гостеприимной хозяйки пришлась Сандре весьма по душе.
Стуки открыл бутылку каберне.
— Вы хотите поговорить со мной о Микеланджело?
— Мальчику нужна поддержка, — вздохнула Сандра, накладывая гостю запеченую в духовке картошку и луковый гратен.
— Ему нужен опытный наставник, — добавила Вероника.
— В то утро, когда эта развалина Баттистон попал в больницу, бедный мальчик сильно перенервничал.
— Бедненький, — съязвил Стуки.
— Так и есть! И потом, повсюду эти старики, требующие к себе слишком много внимания. Не может же весь мир остановиться, только чтобы ублажать тех, кто и так уже одной ногой в могиле. Дорогу молодым, им принадлежит будущее!
— Значит, вы утверждаете, что этот хулиган перенервничал?
— В среду, за день до происшествия, у ребенка случился конфликт с учительницей. Этот вопрос даже обсуждался в школе на педсовете.
— Какой кошмар! Я уже должен прослезиться?
Сестры сделали вид, что не заметили сарказма.
— А вчера днем маме Микеланджело сообщили, что мальчика отстраняют от занятий. На четырнадцать дней, начиная со следующего вторника.
— Антимама! Что такого он натворил? Изнасиловал школьную доску?
— Он назвал учительницу…
— Как?
— …старой шлюхой.
— Настоящий джентльмен, как я посмотрю.
Стуки сидел за столом, скрестив руки на груди.
— Расслабьтесь, инспектор, вам нет необходимости защищаться, — сладко промолвила Сандра.
Стуки действительно чувствовал себя немного напряженно. Ведь можно бы было вежливо улыбнуться, непринужденно разрезая ростбиф, и, спокойно и отчетливо выговаривая каждое слово, сказать: «Я тоже считаю, что мальчику необходим наставник или старший товарищ, который мог бы служить ему примером для подражания. Сам я, к сожалению, не могу вам в этом помочь по причине большой занятости на работе».
Скрещенные на груди руки, миг затуманенных мыслей, задумчивый взгляд — все это указывало на то, что судьба Микеланджело неизвестно по какой причине была Стуки небезразлична. Сестры мастерски уловили его настроение.
— Совершенно не обязательно проводить с ним каждый день, — начала Сандра.
— Хватит двух, максимум трех раз в неделю, — вступила в атаку Вероника.
— Вы бы могли, допустим, когда-нибудь взять мальчика с собой на работу.
— Будто бы это такая школьная практика. Например, научить парня снимать отпечатки пальцев.
— Или можно посадить Микеланджело за коммутатор, чтобы он принимал телефонные звонки от граждан. Ведь это принесет двойную пользу!
— Вы сейчас серьезно?
— Абсолютно! Это значительно улучшит качество обслуживания населения, не обременяя при этом налогоплательщиков.
— Интересное решение проблемы.
Соседки молча наблюдали за Стуки. За многие годы сестры довольно хорошо его изучили. Этот на первый взгляд брутальный полицейский имел сердце мягкое и отзывчивое, которое всегда откликалось на зов о помощи. Естественно, нужно было умело бросить ему вызов, ловко заманив туда, где Стуки разглядел бы проблему для решения и ощутил блеск славы. А еще на руку сыграет возможность обнаружить следы подлинной человеческой ДНК и, конечно же, превосходный пирог с ревенем и грецкими орехами в качестве награды.
На втором куске пирога инспектор стал выказывать признаки согласия.
— На самом деле, такая возможность есть, — сказал Стуки. — Я позвоню директору школы и предложу ему совместить временное исключение Микеланджело из школы с общественно-полезной работой в полицейском участке. Сейчас мне пришло на ум, что в результате внештатной ситуации у нашего нового агента Сперелли, возможно, будет немного свободного времени. Пока он сам будет включаться в работу, сможет вовлечь в нее и подростка. Вместе они могут разбирать бумаги, составлять картотеку, классифицировать…
— Вы еще скажите «вытирать пыль», — произнесла Сандра с легкой ироничной улыбкой на губах. — Будьте серьезнее, инспектор!
— Помогите нам разорвать цепь несчастий! — воскликнули сестры в унисон.
Тема была для Стуки довольно чувствительной. Наверное, даже слишком. Сестры из переулка Дотти знали его как свои пять пальцев.
Дождь лил, не переставая. Не обычный, моросящий, на который никто не обращает внимания. Эта падающая с неба вода, казалось, пропитала собой все вокруг с вездесущностью налогового инспектора. Дождь барабанил по крышам и мостовым, заливал асфальтированные автомобильные стоянки и забитые мусором канализационные люки. Вода стекала по берегам рек, о которых уже давно никто не заботился, и наполняла каналы, обслуживание которых в наши дни обходится слишком дорого. «Да поможет нам Бог!» — с такими словами в церквях большей части региона Венето священники все чаще стали обращаться к своим прихожанам.
Инспектор Стуки нашел зонтик, притаившийся на верхней полке шкафа в прихожей. Старый, со сломанной спицей, из-за которой вода с одной стороны лилась водопадом. Стуки постоянно забывал его починить или выбросить. У инспектора не было никакой особой причины хранить эту вещь, он просто к ней привык.
Микеланджело жил за рыночной площадью. Они с мамой занимали небольшую часть дома, выходившего на тихую и неприметную улицу неподалеку от ворот Фра Джокондо. Был почти полдень, когда Стуки позвонил в домофон. В ответ он услышал адский грохот рок-музыки и через несколько секунд — голос подростка, объявившего, что никого нет дома.
— Тогда и меня у твоей двери нет, — ответил ему инспектор. — Так что если тебя нет дома, ты спокойно можешь мне открыть, потому что я, которого здесь тоже нет, не войду.
Еще немного подумав, Микеланджело все-таки решил открыть полицейскому. Он появился перед Стуки в шортах и майке и вопросительно посмотрел на инспектора.
— Я позвонил директору школы и взял тебя на поруки. Имей в виду, ты под строжайшим наблюдением.
— Директор не отвечает на телефонные звонки в воскресенье.
— Нам все отвечают. Завтра ровно в пятнадцать ноль-ноль я жду тебя в полицейском участке.
— Но завтра же праздничный День Всех Святых, выходной.
— У полиции не бывает выходных, да и ты не святой.
Мальчишка, похоже, не особо удивился такой новости. Сестры из переулка Дотти, конечно же, сразу доложили матери Микеланджело об их договоренности со Стуки, а та все передала сыну.
— Я не виноват, — сказал Микеланджело.
— В чем?
— В том, в чем меня обвиняют.
— Ты считаешь, что невиновность — это преимущество?
Парнишка с любопытством взглянул на инспектора.
— Хотя, если честно, я не так уж невиновен.
— Что ты такого натворил? Не травку же продавал?
Микеланджело фыркнул:
— Травка для слабаков. Я такого не одобряю.
— А что тогда?
— Подворовывал, так, по мелочи, — ответил мальчишка с пренебрежением, которая возмутила инспектора.
— То есть ты всего-навсего мелкий воришка?
— Ничего подобного! Я — дестабилизатор!
— Антимама! Это еще что такое?
Микеланджело ухмыльнулся. Да, он воровал, но это не имело никакого отношения к посягательству на частную собственность, желанию обладать вещами или присвоением себе чужого. Все это в наши дни среди молодежи цветет пышным цветом. Нет, у Микеланджело была особая миссия: лишать обыденность ее нормальности.
— Чудесно! Но с какой целью?
— Чтобы управлять человеческой тревожностью, зачем же еще?
Парень уносил с собой мелкие предметы и разные бытовые мелочи: шурупы и болты, садовые флюгеры, почтовые ящики и дверные номера. Он ловко проникал в неохраняемые дворы, чтобы стащить пару очков, оставленных на скамейке, открытую книгу или зарядное устройство для сотового телефона. Предметы, не обладающие особой экономической ценностью, но отсутствие которых не остается незамеченным: «Дорогая, ты не знаешь, куда я подевал свои очки? — Понятия не имею. — Странно, мне казалось, что я оставил их в саду…»
— А это дело моих рук! — восторженно говорил Микеланджело. — Я внедряюсь в ткань бытия и вытягиваю из нее одно волокно за другим.
— Волокно реальности! Антимама, как интересно!
— Я хочу железно убедить всех нормальных, что кто-то в состоянии пересекать их пространство и может воздействовать на них, когда и как ему этого захочется.
— Гениально! — воскликнул Стуки. — Так жертвы твоих краж будут представлять себе невидимые порталы…
— Да, именно!
— Ночных крылатых существ и разные другие фантазии. Сущностей, прибывающих из далеких миров, действующих на земные пространство и время, чтобы поколебать нашу уверенность, а с ними и наш мир.
— Молодец, центурион, соображаешь!
«Я тебе покажу „центуриона“», — подумал инспектор.
— Чушь собачья! — уверенно заявил Стуки.
Но все то, о чем рассказывал Микеланджело, заставило полицейского призадуматься.
— После второй пропажи люди начинают думать, что это дело рук дьявола или шутки инопланетян, — продолжал развивать свою мысль школьник. — И будут жить в тревоге.
— Из-за мысли о дьяволе?
— В том числе.
— Почему бы им не подумать на такого идиота, как ты?
— Слишком сложно. Люди предпочитают дьявола. Так им подсказывает интуиция. Если некий предмет тебе нравился или облегчал жизнь, значит, тот, кто у тебя его отнял, действует на стороне зла. Все очень просто.
— То есть ты провоцируешь у людей страх перед дьявольщиной.
— Плевать я хотел на дьявола! Я дестабилизирую человеческий разум.
— Вот это поворот! Таким образом, — добавил инспектор, — те десятки обращений граждан, которые наводнили полицейское управление за последний год, — твоя работа?
— Моя и таких, как я. Нас много, да будет вам известно.
«Да, таких же чокнутых, — подумал Стуки. — Если, конечно, все, что ты здесь наплел, — правда».
— Завтра жду тебя на работе, — сказал полицейский, завершая дискуссию.
Арго ожидал инспектора, сидя на коврике. Увидев Стуки, пес радостно заулыбался.
«Кто знает, едят ли собаки мясо лосося?» — подумал полицейский, открывая баночку собачьих консервов. Он все еще не доверял собачьему сухому корму. Консервы для собак тоже не внушали Стуки особого доверия: ему даже не хотелось думать о том, что могло быть намешано в этих одинаковых кусочках, приправленных морковкой и горошком из непроданных упаковок с просроченными замороженными овощами.
Арго до отвала наелся лосося, как какой-нибудь норвежский медведь.
Инспектор Стуки вышел из дома, ведя на поводке собаку синьора Баттистона. Двое под потрепанным зонтом со сломанной спицей. Арго не имел ничего против того, чтобы полицейский отвел его в участок. Там он надеялся обнюхать все углы, покрытые криминальной пылью, и, может быть, даже обнаружить следы преступников. Стуки понимал, что это не самое подходящее место для собаки, но другого выхода у него не было. Он и так делал все что мог и в этой ситуации решил чередовать: один день Арго остается дома, в другой Стуки берет его с собой на работу.
Инспектор устроил пса в своем кабинете. Ландрулли бросил на Арго рассеянный взгляд, продолжая листать газету. Полицейский агент всегда с удовольствием читал местную хронику: ему нравилось быть в курсе всех городских новостей. Самые увлекательные из них Ландрулли потом вслух зачитывал коллегам.
У инспектора Стуки намечался не самый приятный день. Вместе с агентом Сперелли ему предстояло патрулировать территорию вокруг выезда с автомагистрали, в то время как дождь продолжал лить как из ведра.
— Агент Сперелли по вашему приказанию прибыл.
— По какому моему приказанию? — спросил Стуки, разглядывая полицейского.
Сперелли был на десять сантиметров ниже Ландрулли и имел бицепсы размером с тыкву.
— Это я к тому, инспектор, что я готов выполнять ваши распоряжения.
— Что-то я в этом сомневаюсь, — проворчал про себя Стуки.
Агент Сперелли служил в полицейском управлении Тревизо уже почти год. О нем отзывались как о весьма решительном парне и как о полицейском современных взглядов. Ничего общего с поколением, которое привыкло взвешивать все за и против и приводить к общему знаменателю законность и человечность: два понятия, которые совсем не обязательно противопоставлять друг другу. Сперелли отличался атлетическим телосложением и стремительностью в движениях; другими словами, он очень подходил к работе в системе безопасности, особенно с нелегальными мигрантами.
— На сегодня нет ничего интересного, — сказал Стуки. — Мы будем кататься на патрульной машине.
Сперелли водил автомобиль умело, лучше агента Ландрулли, имевшего за рулем вид не умеющего переходить дорогу маленького мальчика, которого оставили одного у пешеходного перехода. Стуки краем глаза наблюдал за своим напарником, делая вид, что контролирует выезд со скоростной магистрали. Он бросил рассеянный взгляд на разросшиеся вокруг магазины и торговые центры.
— Это не-места, — невозмутимо проговорил агент Сперелли.
— Что? — повернулся к нему Стуки.
— Искусственно созданные сооружения, которые через некоторое время потеряют свою значимость.
«Не-места», «потеряют значимость» — все это звучало довольно странно в устах атлетически сложенного агента Сперелли. «Так значит, этот клоун-силач, прежде чем начать со мной работать, поспрашивал у коллег, о чем можно и о чем нельзя говорить „с этим чудаковатым инспектором“», — подумал Стуки, развесилившись. Действительно, у Сперелли были такие стальные мускулы, что ему ничего не стоило сказать: «Какие классные все эти супермаркеты, и плевать я хотел на тех, кому они не нравятся», давая таким образом понять, что, когда у тебя достаточно мышечной массы, тебе может нравиться все что угодно и ты никому ничего не должен объяснять. Ведь только одним ударом кулака полицейский агент мог бы вогнать Стуки в землю сантиметров на двадцать. Но нет! Вместо этого Сперелли пытался рассуждать о не-местах.
Антимама! Безусловно, в том, чтобы именовать торговые центры в честь художников или давать им названия цветов, должна быть некая доля садизма. Видимо, для привлечения мотыльков-покупателей. Или, может быть, потребители думают, что мастера живописи на том свете радуются, видя себя в окружении моющих средств и томатного соуса?
Впрочем, подумал Стуки, эти рассуждения совершенно бесполезны. Кому какое дело до названия супермаркета?
— Инспектор, заедем на автомойку? Машина вся в грязи.
— Подожди-ка, который сейчас час?
— Почти три.
— Я сам этим займусь, Сперелли. Возвращаемся на базу.
— Микеланджело, во сколько мы должны были встретиться?
— В три.
— И сколько сейчас на твоих часах?
— А у меня их нет.
— На моих уже пятнадцать минут четвертого.
— Может быть.
— Послушай, парень, давай поступим следующим образом. Ты сохранишь у себя в мобильнике мой номер телефона и в те дни, когда мы должны встречаться, будешь звонить мне ровно в семь тридцать утра и повторять: я должен быть сегодня в полицейском участке в такое-то время. Договорились?
— Если вы настаиваете.
— Давай быстро, я тебя жду. Сегодня мы будет мыть полицейские машины. Это чрезвычайно важная работа.
— Чистить коповозки? — обрадовался Микеланджело. — Я мигом!
Стуки думал насолить этим мальчишке, но получилось наоборот: поручение явно пришлось ему по вкусу.
Инспектор Стуки спросил агента Пасетти, не сможет ли он присмотреть за подростком. К примеру, они с Микеланджело могли бы вместе провести тест-драйв автомобиля, который полицейские оставили на автомойке для проверки. Агент Пасетти считался в округе величайшим механиком всех времен. Кончики его пальцев были чувствительнее, чем у ювелира, а машины, к которым он прикасался, превращались в настоящие сокровища. «С Пасетти ты летаешь», — так говорили между собой полицейские. Само собой, не слишком быстро, зато безопасно.
Стуки проводил Микеланджело на автомойку, которая обслуживала полицейские машины. Механики поначалу были против: не положено. Стуки им ответил, что они совершенно правы, но, может быть, только на этот раз у них найдется какая-нибудь машина, которая нуждается в воде и мыле.
Микеланджело оказался довольно прилежным. Он тщательно надраил полицейский автомобиль и, будто этого не достаточно, дотошно описал Стуки все дефекты машины, многое повидавшей на своем веку и изрядно изношенной, со множеством царапин, указывающих на невнимательность или усталость, и каких-то насекомых в зазорах радиатора, которые напоминали о патрулированиях за городом.
Инспектор Стуки помрачнел: у мальчишки обнаружился неожиданный потенциал.
— Хорошо, Микеланджело, на сегодня все. Увидимся в среду, ровно в восемь часов.
— Почему не завтра?
— Завтра мы заняты.
— Чем?
— Исполнением своего профессионального долга.
— Какого?
— Арестовывать преступников, составлять рапорты, не бросать на ветер деньги граждан и вызывать в них чувство защищенности.
— И все это в каком порядке?
Невыносимо!
Стуки счел себя обязанным рассказать сестрам из переулка Дотти о своем первом дне с Микеланджело. Инспектор решил сделать ответное приглашение на ужин и, что было бы неплохо, приготовить какое-нибудь блюдо иранской кухни. Конечно, не без помощи дяди Сайруса, которого Стуки попросил освежить его память в плане рецепта. Он пошел в ковровую лавку дяди Сайруса и нашел старика, как и всегда, сидящим на кипе ковров. Дядя был одет в праздничные одежды.
— Если мне суждено умереть сегодня, — сказал старый иранец, — я хочу, чтобы смерть застала меня в одежде моей родины. Любой другой наряд был бы неуместен.
— Но, дядя, тебе ведь не обязательно умирать именно сегодня и именно здесь.
— Я предпочел бы умереть в моей лавке.
— Почему?
— Здесь я счастлив. А умереть счастливым — это большое дело.
— Без сомнения. Кстати, дядя, мне нужен рецепт одного иранского блюда. Такого, чтобы произвело впечатление.
Сайрус предложил племяннику приготовить горме-сабзи из риса, говядины, фасоли и огромного количества трав, которые дяде присылали из Ирана. Стуки мысленно рассчитал необходимое на это время: часа два, а может быть, и три. Ничего не поделаешь: приготовление блюд иранской кухни требует много времени. Сложно, но он должен успеть. Между тем дядя Сайрус рассказывал Стуки, как в Иране готовят горме-сабзи: рис промывают, чтобы удалить часть крахмала, и медленно доводят до готовности в кастрюле, на дне которой выложены ломтики картофеля, которые не позволяют рису прилипать ко дну посуды и в процессе приготовления становятся золотистыми и хрустящими. Отдельно на слабом огне тушится мясо с фасолью и с измельченной пассерованной зеленью.
Стуки вспомнил, как его мама Парванех готовила это блюдо. Оно издавало восхитительный пряный аромат, «запах высоких нагорий», как называла его мама, вдыхая который маленький Стуки начинал воображать восточный город, которого никогда не видел, с такими узкими улочками, что по ним можно было двигаться только гуськом…
Дядя Сайрус вручил племяннику бумажные пакетики с травами и специями, которые бережно насыпал из емкостей, хранившихся у него в морозилке. Внезапно о чем-то вспомнив, старый иранец вернулся в кладовку. Как оказалось, дядя пошел на поиски стеклянной банки, внутри которой лежало множество каких-то темных шариков. Инспектор не сразу догадался, что это такое.
— Сушеные лимоны, — ответил на его вопросительный взгляд дядя Сайрус.
— Естественно, как же без них, — улыбнулся Стуки.
Лимоны пустыни, высушенные на солнце и превратившиеся в маленькие комочки неправильной формы.
— Их нужно варить вместе с мясом, — пояснил дядя Сайрус.
Сушеные лимоны придавали блюду тот необычный кисловатый вкус, который так нравился инспектору. Истинное наслаждение для вкусовых рецепторов!
Сандра и Вероника оценили ужин довольно сдержанно: фасоль не входила в число их любимых блюд. Зато им очень понравилась картофельная корочка со дна кастрюли.
Иранская еда оказалась легкой и питательной.
— Будто мы ничего и не ели, — сказали гостьи, прихлебывая коньяк, предложенный им Стуки.
— Как вы думаете, инспектор, мы сможем помочь мальчику? — сменила тему разговора Сандра.
— В чем? — спросил инспектор.
— Обрести спокойствие и без потерь пережить переходный возраст.
— Не сомневайтесь, — уверил женщину Стуки.
— Когда вы снова с ним встречаетесь? — поинтересовалась Вероника.
— В среду.
— Так поздно? — ахнули сестры. — Может, вы решили его бросить, инспектор? Кстати, что вы вообще думаете о Микеланджело?
— На первый взгляд — мальчишка сырой, как недопеченное тесто.
— А на второй?
— По-моему, в нем что-то есть.
Стуки посмотрел на Арго, дремавшего на ковре. Наверное, сестры навевали на пса скуку. «Это потому, что ты их плохо знаешь», — подумал инспектор, мысленно обращаясь к своему четвероногому другу.
— Нет, Ландрулли, я не смотрел вечерние новости, — ответил на входящий звонок инспектор Стуки.
— Вода поднимается! — возбужденно сообщил подчиненный.
— И что с того?
— Разве вы забыли, инспектор?
— Что я должен помнить?
— Статья в газете, я вам читал. Ясновидящая, которая предсказала наводнение.
— А, гадалка! Что ж, в МЧС она бы сделала карьеру.
— Это точно! — хмыкнул Ландрулли.
На самом деле, пока Стуки готовил горме-сабзи, он как раз смотрел телевизионный репортаж с места событий. Сцены разбушевавшейся водной стихии произвели на инспектора впечатление и рассердили его. Стуки находил невыносимыми всю эту болтовню о необходимости защиты территории, о связи со своей землей и декламирование поэм о реках. Пустые слова. В реальности же имелись захламленные водные артерии, новые ежегодные обещания и закатанные в асфальт благие намерения. Канавы засыпались так, будто там хоронили жертв чумы, а о реках забывали, словно о престарелых родственниках. И все потому, что те, кто занимаются организацией восстановительных работ, попросту заинтересованы в катастрофах. На людских проблемах растут карьеры, и это совсем не сложно, когда контроль поручен экспертам, анализ — бездушной аппаратуре, а интерпретация результатов утопает в вязких дебрях политики.
Даже пушистый комок по кличке Арго был рассержен до крайней степени. Он вцепился зубами в персидский ковер, нанеся ему непоправимый вред: ближе к центру образовалась дыра диаметром с дыню. Какая печальная судьба для великолепного ширазского ковра ручной работы. Дядя Сайрус умрет от горя, если узнает. Впрочем, он и так со дня на день собирался умереть. Старик переживал трудный период, погружаясь в воспоминания о былой любви и борясь со страхом смерти. Несколько вечеров назад Сайрус рассказал племяннику одну историю из своей жизни. Стуки казалось, будто он смотрит фильм прошлых лет в старом кинотеатре: черно-белое изображение и жесткий звук, напоминающий жужжание ткацких станков в Тегеране.
…Молодой Сайрус Мадани в седле своего скутера ждет на углу одной из улиц Тегерана. Из-за угла появляется прекрасная девушка. Глаза молодого человека сверкают, он выпячивает грудь с видом настоящего покорителя сердец. Лаская взглядом нежную волну девичьих волос, которая мягко колышется при каждом ее шаге и с ароматным шорохом падает на девичьи плечи, Сайрус ощущает, как сердце помимо его воли начинает биться сильнее.
— И тогда я приблизился к ней и спросил: могу ли я любить тебя?
Инспектор Стуки так и подпрыгнул на стуле, пораженный внезапным поворотом событий.
— Так и сказал? Но это же совсем не по-ирански.
— Ты прав, это больше подходит жителям Запада.
— Дядя Сайрус, что ты имеешь в виду?
— Прямолинейность и дерзость. А в любви не бывает прямых линий.
Стуки поудобнее уселся на стуле, словно призывая дядю Сайруса продолжать свой рассказ. Инспектору нравились такие мемуары. Сайрус вздохнул.
…Этот дивный цветок обитал в районе Хиябун Шива, в нескольких кварталах от моего. В последующие дни я постарался выяснить, кем был и где именно жил этот ангел. Тут я мог рассчитывать на помощь верных друзей. Так я узнал, что девушку звали Сюзанна-Лилия. Не потому, что она была чиста как этот цветок, а из-за ее красоты. Я горячо желал встретиться с нею. И вот однажды я увидел Сюзанну на скамейке в большом парке. Она сидела там со своей подругой. Я встал неподалеку, притворяясь, что мне нет до них никакого дела. Девушки стали бросать на меня быстрые взгляды. Они тихо переговаривались и смеялись, словно две ласточки. Я принял правила игры. Я был молод, но мне было известно, как это делается: поднять глаза к облакам, обвести взглядом все вокруг, пристально посмотреть в глаза твоей красавице и потом снова на небо. По опыту я уже знал, что это работает. Подруга Сюзанны поднялась со скамейки и приблизилась ко мне. Они принесла мне послание от Сюзанны-Лилии. Мое сердце было готово выпрыгнуть из груди, но я притворился слегка отстраненным. «Я знаю, кто такая Сюзанна», — сказал я и назвал адрес, полученный от моих информаторов. Я бахвалился этими своими знакомыми, играл роль умудренного опытом мужчины. С запиской в руках я продолжал наблюдать за девушкой, неподвижный, как тысячелетняя скала в горах Альборз.
— А дальше? Чем все закончилось? — спросил Стуки, которому не терпелось узнать окончание этой восточной сказки.
Дядя встал и стал бродить по лавке в поисках щетки для расчесывания ковровой бахромы.
— Чем закончилось, чем закончилось, — проворчал старый иранец. — Как все истории большой любви в Иране.
— А как заканчивается большая иранская любовь? — спросил Стуки. — Что было написано в той записке?
Дядя Сайрус был тронут искренним интересом племянника.
— В записке было сказано: да, ты можешь меня любить.
— Но это же чудесно! — воскликнул инспектор Стуки. У него возникло желание обнять старого последователя господина Моссадека[87].
— Вот только с того дня я больше никогда ее не видел, — произнес дядя Сайрус. — Я искал мою Сюзанну, но так и не нашел.
— Что случилось, дядя?
…Ты знаешь, что я покинул страну, когда к власти пришел шах. Я смог вернуться в Тегеран только после его падения, через несколько лет и на очень короткое время. Я пошел в мой район и, стоя в дверях своего старого дома, увидел приближающуюся ко мне женщину. Она была в чадре и поприветствовала меня с изяществом и элегантностью. Женщина спросила, не я ли синьор Сайрус Мадани. На мой утвердительный ответ она сообщила, что ее зовут Симин и что она подруга бедной Сюзанны. Я побледнел, сделавшись белее мела. Я спросил ее, почему она так сказала: бедная Сюзанна. В ответ женщина объяснила мне, где на Мессгарабадском кладбище искать могилу ее подруги. «Если ты захочешь ее навестить», — добавила она.
Еще Симин рассказала, что за несколько часов до несчастного случая, который унес ее в могилу, Сюзанна вспоминала обо мне. «Какой хороший человек Сайрус, я счастлива, что познакомилась с ним», — так она сказала.
Стоя у ее могилы, я вслух спросил Сюзанну, могу ли я еще ее любить. Слезы текли по моим щекам, словно вода в реке Дарбанд. На могильной плите было высечено: «Если ты придешь навестить меня, приходи с любовью». Я упал на колени рядом с могилой, потрясенный этой фразой. У меня было такое чувство, будто я заблудился в темном лесу. Я потерял ощущение времени, и только лилово-красные, шумящие на ветру клены напомнили мне, что весна давно прошла и что наступила осень. В усыпальнице, где нашла последнее пристанище Сюзанна-Лилия, я оставил букет прекрасных белых лилий.
Стуки даже прослезился, слушая эту историю. Он спросил дядю, была ли в его рассказе мораль. Сайрус вернул себе ясный взгляд, хитро улыбнулся и произнес: бывают дни, когда ты наполовину жив, а наполовину — мертв.
Логова лисиц и норы сомов превратили берега рек в подобие швейцарского сыра, а нашествие множества нутрий, числом более, чем количество работников в китайских швейных мастерских, лишь усугубило этот процесс.
Власти не знали, что еще можно сказать по поводу причин наводнения. А ведь было бы достаточно после двух дней непрекращающегося ливня просто прогуляться по полям, чтобы увидеть, как реки вышли из берегов и вода стремительно прибывает в города. Казалось, она сбилась с пути и устремилась к людям за помощью, вопрошая: «В какой стороне море?»
Стуки выключил телевизор. С гримасой отвращения он покосился на банку варенья. Ничего не поделаешь, сегодня утром у него все валится из рук. Инспектор выглянул в окно и увидел приближающегося к дому доктора Анабанти. Тот наверняка пришел забрать Арго.
— Я вернулся и готов приступить к своим обязанностям, — сказал фитотерапевт.
Он выглядел отдохнувшим. Впрочем, Стуки не помнил, чтобы Анабанти когда-нибудь перенапрягался.
— Как прошла ваша поездка, доктор?
— Мне пришлось возвращаться из Доломитов на пароме. Никогда в жизни не видел столько воды. Если так и дальше пойдет, вместе с ледниками растают сами горы.
— Будем надеяться, что нет.
— Я знал, что нас ждет весьма непростое время. Этот год был не из лучших для Humulus lupulus.
— Для дикого хмеля?
— Да, я собираю его весной в оврагах. И если бы это хоть иногда проделывали наши политики, они бы научились сопоставлять информацию о росте дикого хмеля с данными о валовом внутреннем продукте. И тогда бы они лучше понимали, что творится в стране.
— Согласен, очень серьезная теория. Но вы, как я понимаю, здесь из-за собаки? Я должен вернуть Арго?
— Естественно! — снисходительно улыбнулся фитотерапевт. — Речь идет о пространственно-временной когерентности. Я принял собаку раньше вас и должен вернуть ее синьору Баттистону. Кстати, как он там?
— Идет на поправку, — вздохнул Стуки.
Все это время Арго прятался за инспектором, что не ускользнуло от внимания Анабанти.
— Вижу, вам удалось завоевать сердце животного. Поздравляю!
— Ну что вы, — засмущался Стуки.
— Данный факт отменяет необходимость пространственно-временной когерентности. Эмоциональная связь — явление более высокого порядка, которому я не могу противиться.
— Это означает, что Арго может остаться у меня? — спросил Стуки, и сердце его радостно забилось.
Фитотерапевт рассеянно кивнул головой. Он уже погрузился в свои размышления, лавируя среди астральных сил и эфирных сущностей.
— Ах да, продолжайте принимать Silybum marianum для печени.
Возможно, его вывело из задумчивости это слово, а может быть, что-то еще. Взгляд Анабанти упал на пса, свернувшегося клубочком возле кресла. Арго выглядел каким-то слишком спокойным.
— Почему собака такая заторможенная?
Инспектор это тоже заметил.
— Если честно, я не знаю. До вчерашнего дня она скакала, как кенгуру.
— Чем вы ее кормили?
Стуки с трудом попытался восстановить меню Арго.
— Лосось, печень кролика.
— Что еще? Наверняка было что-то еще.
— Арго немного пожевал персидский ковер.
— Безнравственный вы человек! — воскликнул Анабанти. — Персидские ковры чрезвычайно вредны для домашних собак. У бедняги непроходимость кишечника.
— Вы в этом уверены?
Доктор Анабанти деликатно и умело пальпировал живот Арго. Собака выглядела так, словно была сделана из поролона.
— Окклюзия! — поставил диагноз Анабанти.
— Антимама! И что теперь делать? — спросил Стуки, начиная всерьез волноваться.
— Вазелин! Срочно!
— В каком смысле?
— Десять миллилитров внутрь натощак, каждые двенадцать часов. И контролировать опорожняемость кишечника.
В полицейском управлении агенты Сперелли и Ландрулли обсуждали местную прессу. Целых полстраницы газеты было посвящено молодой девушке, которая утверждала, что к ней явилась Дева Мария, чтобы предупредить о наводнении. Вначале общественность, в том числе и верующие, скептически восприняли оба заявления. Однако с течением времени все большее количество граждан склонялось к мнению, что А. З. (таковы были инициалы девушки) могла действительно иметь особый канал связи с небесной канцелярией или, по крайней мере, обладать особой чувствительностью — и это подтверждалось обширными территориями, залитыми водой. В газете была даже небольшая фотография окруженной деревьями лужайки, где, по утверждению ясновидящей, к ней явилась Мадонна.
— Что вы, ребята, на это скажете?
— Тайна, — произнес Ландрулли.
— В смысле?
— Тайна веры. Но, инспектор, вы что, уже уходите?
Стуки показал полицейским агентам баночку вазелина, купленную в аптеке по дороге на работу.
— У меня проблемы, — произнес Стуки, не отдавая себе отчет в двусмысленности ситуации, но сразу же поправился: — То есть у собаки, за которой я сейчас присматриваю, похоже, имеются кое-какие неприятности с кишечником. Я зашел вас предупредить, что вернусь домой, чтобы хорошенько провазелинить моего четвероного друга.
— А, понятно, — ответили полицейские, — а то мы уже бог знает что подумали.
— Я быстро: одна нога здесь, другая там. У нас есть что-то срочное?
— Ничего такого, что могло бы сравниться по срочности с вашим делом, инспектор, — заверил начальника Ландрулли.
В эту самую секунду в кабинет ворвался комиссар Леонарди и возбужденно провозгласил:
— Скелет! Нашелся скелет!
— Где?
— В земле.
— Это понятно, комиссар, где именно его нашли? В каком месте?
— В Моргано, — понизив голос, произнес Леонарди, называя городок, в окрестностях которого были найдены человеческие останки. — Там, где влажные земли пропитаны туманными парами и подземные воды поднимаются на поверхность, словно кроты.
Стуки немного опустил стекло автомобиля и тут же громко произнес:
— Соус из баклажанов! Курочка-гриль с шалфеем и розмарином!
Но было бесполезно выискивать в памяти ароматы, способные противостоять действительности: разносящийся на всю округу смрад свинарника ощущался слишком сильно. Какой странный запах: сладковатый, прогорклый и маслянистый, он оставлял в памяти только одну мысль: никогда больше здесь не проезжать. Каждый день по этой местности перевозили тонны муки, сухого хлеба и перуанских кормов. «Свиная кишка» — так в народе прозвали эту дорогу. Звучит как оскорбление, но на самом деле это был самый короткий путь к свежему воздуху.
Рано утром хозяин свиной фермы вышел осмотреть свой участок, граничащий с небольшой речушкой. Сильные дожди превратили ее в бурный поток, который слизал голый, без единого деревца берег. Податливая земля обрушилась, и многие метры берега и самого участка просто исчезли. Уровень воды снизился примерно на метр, и размеры образовавшейся пропасти фермера просто ошеломили. Впрочем, не больше, чем видневшиеся из земли кости.
Свинарь, знавший толк в костях, сразу понял, что это точно не коровий или собачий скелет. Он разглядел человеческий череп и подумал, что нужно звонить не ветеринару, а в полицию. Полицейские не заставили себя долго ждать, включенными сиренами оповестив о своем приближении всю округу.
Одна полицейская машина осталась на окружной дороге. Другие автомобили с прибывшими в них судмедэкспертами и магистратом остановились во дворе заброшенного дома. Все присутствующие были заметно возбуждены. Место, где был обнаружен скелет, оцепили, и начались работы по извлечению останков. На это требовалось время, так как приходилось работать по колено в грязи и под вновь начавшимся дождем. То тут то там замелькали зонты и дождевики.
Стуки поздоровался с магистратом, которую он прозвал «Стальная леди». Вместе с Ландрулли и Сперелли инспектор с интересом наблюдал за медленной и кропотливой работой своих коллег. Каждое их движение было чрезвычайно деликатным и тщательно фотографировалось.
Свинарь, одетый в синий рабочий комбинезон, с важностью отвечал на вопросы полицейских. Ему нечего было скрывать, он так сразу и заявил об этом: мне нечего скрывать!
— Даже секретные ингредиенты смеси для откорма свиней? — спросил, подходя к нему, Стуки.
Мужчина взглянул на инспектора и прищурился, будто пытаясь на глаз определить его вес. Примерно семьдесят восемь килограммов. Что такой мог понимать в технологии откорма?
— У нас все натуральное.
— Ваши свиньи того же мнения?
— В каком смысле?
— Каждое утро, когда вы, синьор…
— Франко.
— …когда вы, синьор Франко, наполняете завтраком корыта ваших подопечных, они тоже восклицают: «Какая натуральная еда!»? Что они вам говорят?
— Они довольно хрюкают.
— Это понятно, свиньи всегда довольны. Они ведь и не догадываются о существовании сосисок.
Стуки оставил мужчину с полицейскими агентами. Промышленные животноводы его раздражали, и инспектор ничего не мог с этим поделать. Хотя, возможно, всему виной был запах.
В задумчивости почесывая затылок, Стуки пошел обратно к заброшенному дому. Он прикинул в уме, что тот находится примерно в сотне метров от места обнаружения скелета, по течению реки. Инспектор измерил расстояние, шагая под зонтом и считая вслух: девяносто шесть шагов. Остальные полицейские смотрели на него с немного снисходительными улыбками: «Стуки, как всегда, в своем репертуаре. Ему бы фасоль выращивать, а не в полиции работать», — так, наверное, они о нем думали.
Инспектор Стуки покинул огороженную территорию и пошел вдоль длинных свинарников, время от времени заглядывая внутрь. Все-таки странный взгляд у свиньи. Кажется, глаза у них чуть блестят. Кое-кто утверждает, что свиньи чуют ночь, как и волки, и что, находясь еще в своих клетках, они за несколько дней начинают предчувствовать электрическое жужжание шипа, который в итоге их оглушит. «Потому что этим все и закончится, — подумал Стуки. — Ударом электрического тока. После большого количества натурального корма».
Инспектор присел на прицеп. Тело, зарытое в поле. Кто знает, сколько оно там пролежало?
— Как давно вы разводите свиней? — крикнул он приближающемуся хозяину свинофермы, сопровождаемому агентом Ландрулли.
— Лет пятнадцать, — ответил мужчина.
— А этот дом… он давно необитаем?
— Больше двадцати лет точно.
— Участок принадлежит вам?
— Я его арендую, — ответил мужчина и добавил, что наследники все никак не могли между собой договориться, иначе он давно бы эту землю выкупил и, может быть, стал бы разводить кур.
— Ландрулли, выспроси у него все хорошенько! — снова крикнул инспектор Стуки и задумался, сидя на прицепе с сеном. Или соломой? В руках инспектор по-прежнему держал зонт.
Дома Арго даже облизал шприц, так ему понравился вазелин. Ах, какое началось движение!
Средства массовой информации в эти неспокойные дни действовали словно на передовой. Журналисты постоянно направлялись в затопленные районы, чтобы показать в своих обзорах смытые речные берега, городские улицы, покрытые водой и мешками с песком, усталые лица людей и предметы быта, унесенные наводнением и всплывшие в самых невероятных местах. Кое-где вышел на поверхность зарытый в землю мусор — забытые тайные свалки, неожиданно оказавшиеся у всех на виду. К счастью, вода пощадила кладбища, и кости дорогих покойников не валялись по побережьям с риском в следующем сезоне превратиться в сувениры для туристов.
Вероятно, чтобы держать под контролем нарастающую людскую тревогу, обнаруженному скелету местная пресса уделила довольно много внимания. Локальное телевидение показало репортаж, снятый на ферме, вблизи которой были найдены человеческие останки. Даже региональные новости, впечатленные связью между наводнением и показавшимися из-под земли костями, посвятили этой истории несколько секунд.
Все чувствовали, что полиция оказалась на пороге пугающего открытия. Особенно это стало очевидно, когда один из журналистов, сумевший добиться от снимаемого крупным планом свиновода лишь фразы «я ничего не знаю», не смог справиться с дрожью, от которой его микрофон ходил ходуном. В этот самый момент он посвящал зрителей в тайну заброшенного дома: около двадцати лет назад это место стало свидетелем семейной трагедии, когда один из сыновей по неясным причинам убил свою младшую сестру.
Начальник полицейского управления, импозантный мужчина, отлично смотревшийся на экране телевизора, прокомментировал находку всего несколькими словами. Тем не менее выражение его лица ясно дало понять гражданам, что это дело не останется нераскрытым. Газеты и телевидение, со своей стороны, не могли предложить публике никаких версий, за исключением сатанизма.
Начальник полиции крайне не любил решать важные дела до обеда. Однако на этот раз, идя вразрез со своими привычками, он созвал следственную команду у себя в кабинете уже рано утром. Ровно в восемь ноль-ноль к окошку дежурного приблизился Микеланджело. Дежурившему полицейскому ничего не оставалось, как позвонить инспектору Стуки. Застигнутый врасплох посреди важного заседания, Стуки не мог сходу придумать, чем занять подростка. Выйдя на минуту в коридор, инспектор решил довериться внезапному вдохновению.
— Сегодня ты будешь поднимать боевой дух стражей порядка. Садись на стул возле кофейного автомата, того, что напротив миграционного отдела. Твоя задача — решать возникающие проблемы.
— Какие проблемы?
— Бывает, что автомат не выдает пластиковую палочку для размешивания сахара, в другой раз машина может его вообще не насыпать. Возможно, кому-нибудь из служащих захочется капельку молока в кофе, у кого-то может упасть стаканчик. Ты будешь решать все эти вопросы. Я доверяю тебе коробку с пакетиками сахара, пластиковые чайные ложки и пачку молока длительного хранения: в конце концов, полицейским не обязательно пить свежее молоко. Ты меня понял?
— И вы вот так впускаете меня в полицейский участок. А вдруг я из Аль-Каиды[88]?
— Действительно, в твоих штанах может поместиться северокорейский корвет. Ты хоть знаешь, что такое Аль-Каида?
— Это же основа основ.
— Основа? Тогда я — высота. Что такое высота помноженная на основание?
— И разделить пополам?
— Естественно. Так что это?
— Я знал… я сейчас вспомню. Вы что, мне не верите?
— Ладно, ты вспоминай, а мне нужно идти. Да, кстати, запомни: чайные ложки должны храниться в стакане.
В ходе встречи с подчиненными начальник полиции дал несколько очевидных рекомендаций, а затем передал слово комиссару Леонарди. Тот не стал ходить вокруг да около и сразу посвятил коллег в подробности дела. У скелета отсутствовали обе ступни, а в теменной области черепа было обнаружено отверстие. Нельзя исключать, что речь шла об огнестрельном оружии. Комиссар вздохнул: это могло быть ритуальное убийство. Он показал присутствующим отчет двухлетней давности о небольшой группе сатанистов, собиравшихся как раз неподалеку от места, где были найдены останки. Это запросто могло быть их рук дело, на эту мысль наводило отсутствие у скелета ступней. Естественно, нужно было дождаться более точной информации от судебного антрополога.
— Инспектор Стуки, как вы, готовы взять на себя сатанистов? — спросил Леонарди.
— Если это необходимо. Как вы мне посоветуете себя с ними вести: нежно или решительно?
— Очень нежно, мы же еще не разобрались, с чем мы столкнулись. Может быть, многие из них за эти годы уже удалились на покой, а мы своими разговорами, сами того не желая, разбудим их дьявольский аппетит.
«Антимама», — подумал Стуки и бросил быстрый взгляд на агента Сперелли, который в этот самый момент сосредоточенно напрягал бицепсы, будто прямо сейчас собирался вступить в схватку с демонами.
— Мы совсем не планируем воевать с приверженцами Сатаны, — сказал агенту инспектор Стуки в машине. — Мы только проверим, живы ли они еще, не скучно ли им, как и нам, на этом свете и сохранилась ли у них привычка встречаться при свете свечей, стоящих в подсвечниках из собачьих черепов.
Среди лиц, упомянутых в отчете Леонарди, были менеджер по газоснабжению и совсем молоденький монтажник газовых котлов. Пометки комиссара в отчете ничего не разъясняли конкретно, но все же давали понять, что речь шла о некоем пролетарском сатанизме. Все члены группы были далеки от клики нотариусов, банкиров или врачей частной практики, которым больше не достаточно их земной власти и они хотят расширить ее какой-то темной абракадаброй с единственной целью: чтобы денежные поступления на их счета продолжали расти и становились более существенными.
«Конечно, — подумал Стуки, — если среди сатанистов с яхтами вдруг оказался бы какой-нибудь высокопоставленный руководитель электросетей, нынешних носителей света, это дало бы повод задуматься о последовательности в поведении человеческих существ».
— Инспектор, давайте допросим тех двоих и узнаем, насколько их затянула вся эта дьявольщина.
Стуки взглянул на агента Сперелли.
— Естественно, мы так и поступим. Кстати, спроси у них заодно, в какое время принимает Сатана, потому что у меня побаливает плечо и думаю, мне могли бы помочь горячие ванны.
— Тогда как?
— Достаточно будет поговорить с соседями этих ненормальных. Желательно пожилыми.
— Да тут же все держат рот на замке.
— А ты найди подходящего собеседника и задай правильные вопросы. В этом наше с тобой искусство. Или нет?
Пожилой приходской священник был похож на старого огромного морщинистого морского льва. Он сидел на крепком деревянном стуле, и его тело свешивалось через края. Пастор с удивлением взглянул на полицейских, затем коснулся распятия, висевшего на его широкой, обтянутой темным свитером груди.
— Сатанисты? Как вы думаете, что могут говорить об этом в городе? Демоны — дело серьезное.
— А те двое? — спросил Стуки, стоя посреди кабинета пастора.
— Заблудшие овечки. Потерянные души.
— Кем потерянные?
— Мной, конечно же, — очень спокойно ответил святой отец. — Мы, служители церкви, первыми несем ответственность за верующих. Нам не удалось донести до них истину, и их души, лишенные божественных указаний, блуждают во тьме.
— То есть в темноте? Я слышал, в городе поговаривают, что кое-какие из ваших сограждан встречаются ночами на кладбище.
— Уж я точно не собираюсь подниматься посреди ночи с постели, чтобы это проверить. Я знаю, что в той стороне есть заброшенный фруктовый сад, в нескольких сотнях метров от кладбищенской ограды. Кажется, иногда там шастают какие-то личности. Сатанизм? Может быть, эти люди просто имеют привычку засиживаться допоздна в тавернах.
— Другими словами, вас это не беспокоит?
— Меня больше беспокоит телевидение. Есть некоторые передачи…
— Они вреднее, чем сатанисты? — недоверчиво спросил Стуки.
— Гораздо вреднее. Для Сатаны души бедных пенсионеров не столь привлекательны, как те, которые он может затуманить при помощи телевидения.
— Все зависит от телевизионного рейтинга.
— Да, это так.
Микеланджело подошел к заданию ответственно. Время от времени к кофейному автомату подходили полицейские, в том числе работающие и на других этажах. «Наверное, здесь кофе вкуснее», — подумал подросток. Приходил и начальник полиции, которого Микеланджело узнал по его элегантности. Начальнику нравился кофе с большим количеством кипятка и сахара. Мальчика совсем не смущали все эти мужчины и женщины в полицейской форме, а тем более в гражданской одежде. Но ему было понятно, что все они заняты чрезвычайно важным делом.
Парнишка с успехом разрешил некоторые небольшие недоразумения, прежде всего — отсутствие пластиковых палочек. Взамен он предлагал полицейским ложечки, которые держал в стакане, как посоветовал ему инспектор Стуки. Еще Микеланджело выдал несколько пакетиков сахара. «Сахароза, дисахарид», — освежил в памяти информацию лицеист. По неведомой причине на каждые семь стаканчиков кофе приходился один без сахара. Вот такая кофейно-сахарная математика. Инспектор Стуки, прежде чем уехать с агентом Сперелли, тоже выпил кофе. Обычный эспрессо. До того как сделать первый глоток, инспектор почему-то долго разглядывал содержимое пластикового стаканчика. Микеланджело внимательно прислушивался к тому, о чем переговаривались между собой полицейские. Подросток догадался, что тот, который стоял рядом с инспектором Стуки, был комиссар Леонарди. Он пил кофе без кофеина, который ради солидарности взял для себя и агент Ландрулли. Уныло скривившись, помощник инспектора глотал эту темную, обманчиво крепкую жидкость, будто хлебал помои.
Выращивание киви было прекращено несколько лет назад. Стуки подумал, что, наверное, этот фрукт просто вышел из моды. Не так давно вы могли купить киви везде и их использовали повсюду, в том числе пускали на сок и дольками подавали к аперитиву. Ящики с киви на местных рынках и вдоль дорог продавались напрямую от производителей. Тысячи матерей и отцов возвращались домой к своим детям, неся в руках коробку с бархатистыми коричнево-зелеными фруктами. Находились даже такие, которые ели киви вместе с кожурой. Все были убеждены, что потребляют концентрат витамина С, тонизирующий и очищающий кишечник экзотический фрукт. В те времена нередко случалось общаться с друзьями и замечать черные семена киви, застрявшие у них между зубами. Однако гастрономические тренды, как и любые другие, постоянно меняются, оставляя позади себя когда-то незаменимые, а теперь позабытые продукты, среди которых и киви.
Сад киви без регулярной обрезки превратился в густые и темные джунгли. Градозащитные сетки удерживали растения в клетках, и разросшиеся побеги, словно руки, давили на них изнутри, будто пытаясь вырваться на свободу. На ветвях висело множество плодов, которые никто и не думал собирать. «Какое расточительство», — подумал Стуки, увлекая за собой Сперелли к дыре в заборе. С деревьев капала вода, будто с потолка глубокой карстовой пещеры.
Полицейские нашли место, где собирались предполагаемые сатанисты. Здесь стояло несколько расшатанных стульев, на низких деревянных столбах были различимы оплывшие огарки свечей.
— Знаешь, что мы с тобой сделаем? — обратился Стуки к агенту Сперелли.
— Что, инспектор?
Стуки в раздумье почесал лоб.
— А вот увидишь.
Полицейские вернулись к машине, оставленной на стоянке, прилегающей к кладбищу.
Стуки думал о записывающих устройствах и микрофонах. Что толку обсуждать это со Сперелли, здесь был нужен агент Спрейфико, но тот прохлаждался на больничном.
— Спрейфико, ты должен как можно скорее вернуться к работе! Обратись к целителям, смотайся в Лурд[89], в общем, делай что хочешь, но ты мне срочно нужен.
Дом Спрейфико находился недалеко от стадиона: крохотная квартирка, которую он делил со своей подругой.
— Это просто подруга, инспектор, ничего такого, — уточнил полицейский агент. — Она работает официанткой в ночном баре — в заведении для вампиров и алкоголиков-лунатиков.
Спрейфико откупорил бутылку холодного пива и неуклюже пытался открыть одной рукой пакетик с орешками. Инспектор бросил взгляд на подбородок агента, на правой стороне которого уже начинала пробиваться щетина. «Хороший знак!» — подумал Стуки. К сожалению, обширная повязка на правой руке подчиненного не оставляла никаких надежд на его скорое выздоровление.
— Если только… — воскликнул Стуки, вспомнив о докторе Анабанти и его магических снадобьях. — Я отведу тебя к врачу, который творит чудеса.
— Я, инспектор, в чудеса не верю.
— Антимама, ну тебе трудно, что ли? Может быть, у него есть какая-нибудь чудодейственная мазь, которая вырастит тебе новую кожу за двадцать четыре часа. Ты приступишь к работе, Ландрулли сможет вздохнуть свободнее, Сперелли вернется к своему патрулированию, и мне наконец удастся сконцентрироваться.
— На чем?
Хороший вопрос!
— На истории о скелете.
И Стуки рассказал своему подчиненному все, что было известно на данный момент.
— Может быть, это застреленная проститутка? — предположил Спрейфико. — Вот увидите, инспектор, это дело вы быстро раскроете.
— Не знаю… В любом случае, ты мне нужен.
Спрейфико в задумчивости пососал щеку, поглаживая отрастающую бороду, которая с правой стороны была еще в зачаточном состоянии, но уже казалась более густой, чем прежде, как это случается с эвкалиптовыми лесами после пожаров.
— Я выздоравливаю, инспектор.
— Я смотрю на тебя, Спрейфико, и вижу тебя уже здоровым, — сказал Стуки, всем своим видом выражая крайнюю нужду, словно просящий милостыню нищий монах.
Полицейский агент молча кивнул головой.
— Кстати, Спрейфико, хотел спросить. У тебя сохранились те микрофоны, с помощью которых ты прослушивал уроки пения пары, живущей над твоей квартирой?
— Я никогда не был замечен в подобных преступлениях, инспектор.
— Бесполезно отпираться, агент Спрейфико! Твоя подруга мне призналась, что у тебя есть микрофоны с усилителем, цифровые диктофоны и другие гаджеты.
— Надо будет порыться в шкафу, возможно, я кое-что забыл вынести на свалку.
— Я хочу установить микрофоны на кладбище.
— Где?
— Точнее, в заброшенном фруктовом саду возле кладбища. Ты знал, что если деревья киви не обрезать, они начинают расти, как лианы из фильма ужасов?
Инспектор Стуки рассказал своему подчиненному об отчете Леонарди, о поклонниках дьявола и о слухах, какие ходили о них в городе. Кое-кто из жителей полагал, что так называемые сатанисты могли быть замешаны в темных делах вроде этого, с найденным человеческим скелетом.
— Ты установишь микрофоны, и, когда они опять соберутся вместе, откупорят бутылки с пивом или граппой, мы услышим все вплоть до движения жидкости по их пищеводам. Так, Спрейфико?
— Нужно будет устанавливать аппаратуру в темное время суток, так я понимаю?
— Разве это может нас остановить? Ты и я, в темноте, в джунглях киви рядом с кладбищем. Конечно, нужно быть настороже, чтобы не попасться на глаза волку с семенами киви в зубах. Ты любишь киви, агент Спрейфико?
— Не очень. Вы что, хотите сделать это уже сегодня вечером?
— А чего тянуть, Спрейфико? Давай все быстро сделаем, пока дождь опять не зарядил. Нам нужно найти какую-нибудь зацепку, которая бы исключила версию с сатанистами. Я убежден, что она ошибочна, но необходимо это доказать, поэтому, Спрейфико, помоги по-дружески.
— А если там, среди деревьев киви, нас будут поджидать сатанисты?
— Я захвачу с собой святой воды.
— Может быть, лучше пистолет?
— А смысл? Сатана же бессмертен. Иначе на кого люди будут сваливать вину за все свои беды?
Микеланджело стоял в нескольких шагах от светофора на обочине дороги, огибавшей городские стены. Наступил вечер, и автомобилисты включили фары. Мальчишка развлекался тем, что жестом правой руки подавал знак водителям, оповещая их о том, что фары не работают. Стискивая губы в попытке сдержать улыбку, подросток с удовольствием наблюдал за изумленными лицами автовладельцев и их судорожными попытками включить и выключить свет.
Микеланджело дестабилизировал. Он начинал с мелочей, вроде того чтобы подкинуть оставшиеся с Масленицы замороженные блинчики, которые мама хранила в морозилке, на чей-то порог в канун Рождества или рождественский пирог — на Пасху.
А все потому, что он не хотел быть похожим на всех остальных молодых людей северо-востока страны, одержимых приобретением вещей и поиском высокооплачиваемой работы. На тех, которые смотрят соревнования по мотокроссу и заезды «Формулы-1» по субботам, играют с друзьями в футболи пьют спритц[90]. Он не желал бездарно тратить свою жизнь на то, чтобы казаться достаточно стильным и ощущать себя частью группы. Короче говоря, он, Микеланджело, никогда не станет делать что-либо только потому, что так принято проводить время у молодежи на северо-востоке Италии. Или на северо-западе, если бы он там родился.
Микеланджело дестабилизировал, и это было его персональной войной против обыденности. Той заскорузлой и серой нормальности, напоминающей кучу гравия, скользящую вниз по склону. Жизнь — парнишка был в этом уверен — подобна сходу камней в горах: все давят друг на друга и сдерживают один другого. Если не хочешь быть задавленным, ты должен освободиться ото всех и спуститься в долину гигантскими скачками, смеясь в лицо жизненным трудностям. Передвигаться, катясь и падая, со скоростью валунов, без боли, без страха, возможно теряя несколько капель крови. Но это не страшно, вид собственной крови всего лишь напоминает нам о том, что все мы по большей части сделаны из жидкости и рано или поздно испаримся.
Микеланджело позабавило выражение лица автомобилиста, которому он сделал знак рукой включить фары. Водитель сбавил скорость, убедился в том, что все исправно и послал мальчишке ответный жест, чтобы тот убирался к чертям.
Возможно, подумал Микеланджело, он так и сделает.
Даже в темноте агент Спрейфико ловко справился с задачей.
— Ты уверен, что их не нужно устанавливать поближе? — прошептал Стуки.
— Этот микрофон улавливает шелест крыльев ангела на расстоянии ста пятидесяти ярдов.
— Как ты сказал? Ярдов?
— Да.
— А это сколько?
— Откуда мне знать, инспектор? Думаю, примерно как у нас тут.
— Послушай, Спрейфико, у меня есть идея, — сказал Стуки. — Когда мы соберем доказательства, давай не будем сразу убирать микрофоны, а еще немного послушаем, о чем они говорят. Мало ли, вдруг они будут обсуждать акции электроэнергетического сектора, эта информация может быть нам с тобой полезна.
— А что, так можно?
Спрейфико что-то настраивал, прикреплял, тестировал, время от времени кивая головой в знак одобрения.
— Инспектор, кто знает как, тот сделает, — важно промолвил полицейский агент.
— Антимама, сатанисты! — вырвалось у Стуки, когда он услышал голоса в наушниках, переданных ему Спрейфико.
Стуки показалось, что он различает слабое мерцание свечей между деревьями.
— Вы читали в газетах? Ту историю про кости?
— А как же!
— Чуть что, сразу виноваты сатанисты!
— Не говори! Может, это сделали негры или марокканцы. Или каннибалы.
— Ага, и кости — остатки их обеда.
— Точно.
Дз-з-з, скрип-скрип, шмяк.
— А я говорю, что у дьявола преимущество.
Чпок, бульк-бульк-хлоп.
— Перед кем?
— Перед чужеземцами.
Щ-щ-щ, глот-глот-глот.
— А разве чужаки — не порождение дьявола?
Дз-з-з.
— Нет, иностранцы против дьявола.
— Как это? Значит, они на стороне добра?
Хлоп-хлоп, тр-р-р.
— Нет, они зло, но это зло против дьявола.
— Тогда я совсем ничего не понимаю.
Чпок, дз-з-з, щ-щ-щ.
— Что тут понимать? Нужно действовать!
— Точно!
— А как?
— Подавая пример. Скажем, как та марокканка, которая говорит, что видела Мадонну.
Чпок, бульк-бульк, глот.
— И что?
— Можно одним выстрелом убить двух зайцев.
— В смысле?
— Мы изгоним из нее Мадонну.
Тр-р-р, дз-з-з, ток, ток.
— Отличная идея!
— Передай граппу.
Чпок, бульк, глот.
Дежурный полицейский сообщил Стуки, что его спрашивал мальчик по имени Микеланджело. Мальчишка смотрел на инспектора вызывающе, как бы предупреждая, что нет такой работы, которая могла бы его испугать.
— Что ж, я думаю, ты уже готов, — прошептал Стуки с таким видом, словно раскрывал самую сокровенную из тайн полицейского участка. — Сегодня я отведу тебя в архив удостоверений личности.
Это было сказано таким тоном, что Микеланджело, который даже не понял, о чем речь, воскликнул:
— Нет, только не это!
Дело о найденном во время наводнения скелете жители города приняли близко к сердцу: было немыслимо оставить его без имени или хотя бы без какой-нибудь зацепки по поводу того, кому он принадлежит. Десятки граждан почувствовали себя обязанными оказать помощь в расследовании, в итоге на полицейский коммутатор обрушилась лавина телефонных звонков.
«Хорошо, синьор, я понял: это кости старого альпийского стрелка, который вернулся с Русского фронта и был убит своей неверной женой. Как? Украинский солдат? Прибывший с немцами и убитый партизанами за то, что приставал ко всем особям женского пола в радиусе двадцати километров, включая болотных черепах? Да, синьора, я записал». Создавалось такое впечатление, что вся равнина кишела останками «славных воинов».
«Ах вот оно что! Скелет пастуха, убитого в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году неизвестными». Далее следовало перечисление имен и фамилий, а также кличек всех коров пород фризская и cимменталь, мясо которых продавалось на местном рынке. «Вы точно уверены, что это тунисский официант, замешанный в гомосексуальных связях? Останки двух наркоторговцев? Спасибо, синьора, я все записал».
Кроме этого, было бесчисленное множество костей тещ, зятьев, управляющих железных дорог, водителей автобусов и даже домработницы пастора из города Фельтре, бог знает как оказавшей в этих землях.
Дежурный по отделению тщательно записал все сообщения, некоторые из которых были анонимными. Затем он с некоторым удивлением выслушал просьбу одной синьоры срочно поговорить с начальником полиции о найденном скелете. По тону ее голоса полицейский понял, что та намеревалась сообщить что-то важное.
Начальник внимательно выслушал женщину и несколько минут находился в задумчивости. Потом он вызвал к себе комиссара Леонарди.
— Вы знаете, кто такая Аличе Бельтраме? — спросил он протягивающего ему для приветствия руку комиссара.
Леонарди вздрогнул, ударившись коленом о край письменного стола.
— Бель…
— Бельтраме, Аличе, — резко повторил начальник.
На что Леонарди пробормотал жалкое «это невозможно».
Они разговаривали не менее получаса. В итоге было решено немедленно собрать всех сотрудников на срочное совещание, что до крайности взволновало отдел по расследованию убийств.
— Аличе Бельтраме, — медленно произнес начальник полиции, пытаясь понять по выражению лиц полицейских, помнит ли кто-нибудь это имя.
Никто не проронил ни звука.
— Я говорю, что найденный скелет может принадлежать некой Аличе Бельтраме. Господа, вспоминайте! Дело женщины из Тревизо, бесследно исчезнувшей в августе двухтысячного года.
Раздался гул голосов, но никто не задал ни одного вопроса. Только удивленный Стуки смог произнести:
— Как вы об этом узнали? Не от ясновидящей ли?
Начальник полиции колебался.
— Я что, похож на человека, который прибегает к подобным методам? Некоторое время назад позвонила одна синьора по фамилии Фортуна и заявила, что скелет на самом деле принадлежит пропавшей Аличе Бельтраме.
— На каком основании она это утверждает?
— Она сказала, что у нее есть надежный источник информации, но ничего не стала объяснять. Она настаивает на том, чтобы мы приехали к ней домой. Что ж, мы поедем и все проверим. Немедленно!
— И чтобы ни одно слово не просочилось в прессу, — предупредил коллег комиссар Леонарди.
На протяжении всего совещания он не сводил глаз с начальника полиции, то краснея, то бледнея, будто камбала, переползающая с одного места на морском дне на другое.
Поговорить с синьорой Фортуной было поручено инспектору Стуки.
— Ты со мной, Ландрулли?
— Если бы! Комиссар Леонарди дал мне задание найти все, что касается дела Бельтраме. Инспектор, агент Сперелли свободен, если что.
«Сперелли, Сперелли! Он почему-то всегда оказывается свободным. Наверное, потому, что его никто не хочет в напарники», — подумал Стуки, в очередной раз сожалея об агенте Спрейфико, который мог бы справиться с заданием Леонарди гораздо лучше, чем Ландрулли.
Полицейские сели в машину, Сперелли на место водителя. Агент вел автомобиль молча, время от времени бросая взгляд на профиль задумавшегося инспектора.
Городок, в котором жила синьора Фортуна, находился примерно в пятнадцати километрах от Тревизо. Ее дом прятался в конце такой узкой улочки, что, казалось, она могла бы пройти сквозь игольное ушко. Сквозь ограду на дорогу уныло смотрел крохотный садик с полусухой ивой и единственной клумбой, превращенной в грядку, на которой росли радиккьо и капуста. У Стуки дрогнули руки, когда он увидел нарисованное на стене лицо Мадонны — похоже, рисунок был сделан цветными мелками. Тот, кто это нарисовал, не был опытным художником, но ему удалось превосходно передать деликатную нежность лица Девы Марии. Почти лазурный цвет ее глаз напоминал прозрачность чистых родников, теплые слезы и детское изумление.
Инспектор приблизился к входной двери и постучал. Ему открыла пожилая женщина. Рядом с ней стояла девушка, возраст которой Стуки не смог точно определить. Лет пятнадцать, наверное. Небольшого роста, худенькая, темные ресницы обрамляют глубоко посаженные, слегка воспаленные глаза. Девушка обнимала женщину за талию.
— Инспектор Стуки.
— Антония Фортуна, — представилась синьора. — А это Аиша. Это она мне сказала. — добавила женщина скороговоркой, будто хотела поскорее сбросить с себя тяжелую ношу.
Они все еще стояли у дверей.
— От кого ты все узнала? — спросил девушку Стуки, вынужденный сразу перейти к делу.
— От Девы Марии.
Инспектор застыл в изумлении: этого еще не хватало! Так значит, это о ней писали все местные газеты и говорили даже сатанисты, хотя Аиша уж точно не была дочерью шведской принцессы. Стуки предположил, что у девушки могли быть кое-какие проблемы с головой.
— Погодите-ка, — сказал инспектор Стуки, обращаясь к синьоре Фортуне, — это та самая провидица, которая предсказала наводнение?
Женщина с удовлетворенным видом кивнула головой.
— Ее и в тот раз предупредила Мадонна. Но Аише никто не поверил, и в газетах этому посвятили всего несколько строк. Вы видите, как мы все за это наказаны? Какая катастрофа! Если бы власти сразу приняли информацию к сведению, они бы смогли предотвратить…
Стуки почувствовал себя не в своей тарелке.
— Я бы хотел кое-что уточнить у Аиши по довольно деликатному вопросу, — сказал он.
— Я понимаю, — произнесла женщина, впуская полицейских в дом.
Cтуки жестом пригласил Сперелли следовать за собой. Синьора Фортуна провела полицейских на кухню и усадила за стол. Сама она осталась стоять у дверей. Инспектор окинул взглядом выцветшие стены с развешанными на них старинными фотографиями.
— Хотите кофе? — предложила синьора и, не дожидаясь ответа, обратилась к девушке: — Аиша, приготовь, пожалуйста, кофе. Покрепче.
Женщина повернулась к полицейским.
— У меня стали трястись руки, — добавила она, подняв их на уровне лица.
Действительно, кисти ее рук немного подрагивали.
Инспектор Стуки молча наблюдал за женщиной и девушкой. Он пришел к выводу, что между ними царило определенное согласие. Аиша достала из шкафчика кофеварку, аккуратно насыпала в нее молотый кофе и деликатно придавила его ложечкой. Когда марокканка, приблизившись к нему с сахарницей, спросила, сколько ложек сахара он предпочитает, инспектор решил, что пришла пора задать несколько вопросов.
— Итак, Аиша, ты утверждаешь, что найденный скелет принадлежит Аличе Бельтраме?
— Да.
«Какой необычный у нее голос», — подумал Стуки, но так и не смог определить, чем именно.
— А ты знаешь, кто это?
— Нет.
— А как ты узнала ее имя?
Аиша посмотрела на синьору Антонию. Потом на Стуки. Казалось, взгляд ее темных глаз спрашивал: «Как ты можешь мне не верить?»
— Ты знала о найденном скелете? Может быть, ты читала об этом в газетах?
— Нет.
— И тебе было сообщено, что это скелет незнакомой тебе женщины, которую зовут Аличе Бельтраме, так?
— Да.
«Временами создается впечатление, что этот голос принадлежит взрослой женщине», — мелькнуло в голове у Стуки.
— Хорошо, мы проверим, — сказал Стуки, обращаясь к синьоре Фортуне.
— Это не нужно, — сказала Аиша. — Матерь Божья никогда не ошибается.
Девушка выглядела довольно уверенной в себе. «Даже слишком», — подумал инспектор.
Полицейские молча пили кофе, рассматривая старую мебель, треснутые чашки, слегка пожелтевшие стены и большое распятие, висевшее на стене рядом с холодильником.
— Синьора, я бы хотел поговорить с вами наедине, — проговорил Стуки и сделал знак Сперелли оставаться с Аишей.
— Можно же провести анализ ДНК, — сказал инспектору в машине агент Сперелли. — Давайте заедем к родственникам этой Бельтраме, сделаем, что полагается, а затем сравним ДНК их и скелета. Так мы сразу возьмем быка за рога.
— Слушай, Сперелли, ты веришь в явления?
— Я нет. А вы, инспектор?
— Жизнь полна самых разных явлений. Полярное сияние, атомные частицы, сны, видения в тумане. Все эти феномены являются частью нашего бытия. Они есть, но их сущность обычно от нас скрыта. До тех пор, пока по таинственным причинам они вдруг нам не откроются.
— Может быть. Но ведь она не говорит, что к ней явился, к примеру, Элвис Пресли. Почему именно Мадонна?
— Аиша даже нарисовала ее на стене. Ты обратил внимание?
— Да. Хорошо рисует девчонка, нечего сказать.
— А в Мадонну ты веришь, Сперелли?
— В общем, да.
— Ландрулли верит.
— Что вы заладили: Ландрулли, Ландрулли…
— Да уж. Слушай, Сперелли, у меня такое ощущение, что ты считаешь, будто девушка лжет. А если бы ее звали не Аиша, а, например, Джузеппа? Ты бы ей поверил?
— Может быть.
— Приходской священник тоже сомневается. И из верующих ей почти никто не верит.
— Меня это не удивляет.
— В этом мне призналась синьора Фортуна. Я не хотел спрашивать при Аише, чтобы не смущать ее. Уже несколько месяцев, как девушка рассказывает, что к ней явилась Мадонна, но очень немногие приняли ее слова на веру. Именно поэтому синьора сразу сообщила в газеты, когда марокканка предсказала наводнение. Но это тоже не сильно помогло.
— Инспектор, как такое вообще возможно, чтобы Мадонна являлась мусульманке? Это неправдоподобно.
— Сперелли, ты думаешь, что Дева Мария является только тем, кто в нее горячо верит?
— По-моему, да.
— То есть, по-твоему, болельщик «Интера» не может поспорить, что матч выиграет «Ювентус»? Не знаю, понятен ли мой пример.
— Не совсем.
Инспектор Стуки погрузился в молчание. Полицейский вспомнил, что, когда он спросил синьору Фортуну, слышала ли та когда-нибудь о Аличе Бельтраме, в лице женщины что-то дрогнуло, но она ответила:
— Нет, я никогда не слыхала это имя.
— Сперелли, как тебе удалось накачать такие бицепсы?
— Я тренируюсь в свободное время, инспектор, — ответил агент, наконец-то улыбаясь.
Стуки тоже немного расслабился. Как и комиссар Леонарди, после того как выслушал их отчет о разговоре с Аишей и синьорой Фортуной.
— Стуки, над тобой просто подшутили, — усмехнулся он. — Мадонна как источник информации! Как можно верить в подобную чепуху?
Успокоенный комиссар Леонарди даже стал вести себя гораздо вежливее со своими подчиненными. «Мадонна? Прекрасно! Это означает, что нет никакой серьезной причины предполагать связь между найденным скелетом и пропавшей Аличе Бельтраме. Просто отлично! Почти чудесно!» Да и как могло быть иначе — ведь он в свое время поработал над этим делом очень усердно. Их полицейское управление провело весьма тщательное расследование. Повеселевший Леонарди взял на себя смелость лично проинформировать начальника полиции, заверив его в том, что заявления синьоры Антонии Фортуны повели бы их по ложному следу.
— К большому сожалению, — добавил комиссар Леонарди и улыбнулся от своей шутки.
Комиссар все еще улыбался, когда ему вручили отчет судебного антрополога. Настроение Леонарди резко испортилось. В отчете значились: все зубы в прекрасном состоянии, если не считать трех маленьких пломб, возраст, судя по морфометрическим данным, от тридцати пяти до сорока пяти лет, рост около метра семидесяти сантиметров. Несомненно, скелет принадлежал женщине. На нем сохранились остатки одежды: скорее всего, белая хлопчатобумажная рубашка и темные брюки. Никаких следов носков, обуви или украшений. Ступней у скелета тоже не было.
Возраст соответствовал возрасту Аличе Бельтраме, которой на момент исчезновения было тридцать семь лет. Таким образом, пока нельзя было с точностью утверждать, что Аиша ошибалась.
Синьорина Аличе Бельтраме вышла из дома 14 августа 2000 года, чтобы отправиться на прогулку в горы. Она собрала рюкзак и надела подходящую к случаю одежду и обувь. Аличе вела активный образ жизни и регулярно ходила в горы, иногда в компании, но чаще в одиночестве. Ее сестра Беатриче Бельтраме утверждала, что Аличе вышла из дома около пяти утра. Женщина могла сказать это с точностью, потому что в то время не спала, так как уже много лет страдала бессонницей и вставала очень рано. Кроме того, в то утро она и сама собиралась уехать на море. Беатриче сварила кофе для себя и для сестры. Аличе в тот день была одета в черные хлопчатобумажные брюки, кроссовки, белую рубашку поло и свитер цвета морской волны. На запястье у нее были старые часы «Омега», принадлежавшие их отцу, на безымянном пальце правой руки двойное обручальное кольцо из белого и желтого золота. Аличе планировала возвратиться вечером 15 августа, но домой она так и не вернулась. Семья, обеспокоенная невозможностью связаться с Аличе, заявила о ее исчезновении только утром 16 августа.
Комиссар Леонарди зачитывал вслух документы из объемистой папки, собранной им десять лет назад. Он занимался этим делом вместе с двумя коллегами, которые уже вышли на пенсию и коротали время за шахматами и визитами к окулисту. В тот раз они так ничего и не нашли. «Полное фиаско!» — подумал Стуки, понимая причину смущения Леонарди. Речь шла о молодой женщине из превосходной семьи: солидное состояние, накопленное за счет многочисленных магазинов и квартир, оставленных им в наследство отцом. Доход от них Аличе делила с матерью и старшей сестрой, но управляла этим бизнесом сама, получив на это благословение от главы семейства перед его смертью.
Помимо этого, Аличе Бельтраме открыла собственное дело — туристическое агентство с интригующим названием «Аличе и страны чудес».
— Деловая женщина, — прокомментировал Леонарди. — И к тому же довольно свободных взглядов, — добавил он, подмигнув.
Автомобиль синьоры Аличе Бельтраме был обнаружен несколько дней спустя в районе железнодорожного вокзала Тревизо. Скорее всего, до гор женщина не добралась, хотя полностью исключить этого не удалось. Ее рюкзак так никогда и не нашли.
— И кто знает, действительно ли в нем была одежда для прогулок в горах или что-то другое, — в задумчивости добавил Леонарди.
— Правильно ли я вас понял, комиссар? Вы полагаете невозможным, что человек, исчезнувший таким образом, будет вдруг случайно обнаружен зарытым в землю с дыркой в голове в нескольких десятках метров от свинарника?
— Стуки, ради бога! Сейчас я еще ничего не полагаю. Но мы не будем тревожить ее родственников до тех пор, пока не получим более точную информацию о найденных останках.
— Антрополог кое-что нам уже сообщил. Не могли бы мы начать, действуя чрезвычайно деликатно, разумеется?
— Нам потребуются доказательства, которых у нас пока нет.
— Типа ДНК? — спросил Сперелли.
— Если это будет необходимо.
Стуки фыркнул.
— Он еще и фыркает! — возмутился Леонарди.
— Нельзя даже нанести визит вежливости? — поинтересовался Стуки.
Комиссар Леонарди устало вздохнул.
— Ладно, Стуки, идите, если вам так хочется. Но ваше посещение должно быть настолько деликатным, чтобы мать и сестра обратили на вас не больше внимания, чем на монаха-францисканца, собирающего пожертвования для бедных сироток.
«Ромовая Куба». Вместительные кубики с волнистыми и слегка вызывающими гранями из превосходного шоколада с большим количеством ямайского рома внутри. Их продавала синьора Мария в магазинчике рядом с площадью Синьории. Стуки запасался этим лакомством лишь тогда, когда чувствовал, что его начинает обволакивать некий внутренний холод, вызванный множеством мыслей и забот. Эти шоколадные конфеты нравились Стуки не только за их вкус: завернутые в алую шелестящую обертку, они ласкали взгляд.
Услышав от стоявшего у ее прилавка Стуки, что тот хочет купить целых тридцать штук — вдвое больше, чем обычно, — синьора Мария поняла, что их ожидают не самые лучшие времена.
Все дело было в том, что сегодня рано утром Стуки резко проснулся в тот самый момент, когда пытался уклониться от острого лезвия ножа, приближающегося к его горлу. Во сне он инстинктивно наклонил голову. «Сначала тебе придется отрезать мне подбородок!» — закричал он.
Стуки, весь в поту, боролся с простыней. Ужасное ощущение, когда вам во сне перерезают горло. Антимама, даже твои собственные сны больше тебя не уважают.
Стуки поискал глазами будильник: почти шесть. Он побрел на кухню, сварил себе крепчайший кофе, достал из ящика стола чайную ложку и выругался при виде ножей. Инспектор открыл крышку кофеварки и стал вдыхать аромат кофе, как вдыхает пар от горячей картошки человек с простудой. Внезапно Стуки понял, что ему необходимо навестить родственников Аличе Бельтраме. Но не раньше, чем он съест парочку ромовых кубиков…
На момент исчезновения сестры Беатриче Бельтраме было сорок восемь лет. Всю свою жизнь она проработала учительницей и собиралась вскоре выйти на пенсию.
— В конце этого учебного года я навсегда закрою школьный журнал и похороню в недрах своей памяти звук школьного звонка.
— Вы хотите сказать, что не можете дождаться выхода на пенсию? — спросил Стуки элегантную синьору, наливавшую ему кофе.
В свою чашечку женщина долила немного граппы.
— Понимаю, что это больше пристало старым альпийским стрелкам или железнодорожным рабочим, — сказала она, поймав на себе удивленный взгляд инспектора, — но, уверяю вас, в каждой благородной даме есть немного от грубоватого мужчины. Не терпится ли мне уйти из школы? Вполне возможно. В наше время попадаются совершенно невыносимые подростки. Я уж не говорю о родителях.
Беатриче наблюдала за инспектором Стуки поверх очков, висящих на позолоченной цепочке. Возможно, своим приходом он отвлек ее от чтения.
— Я проверяла тетради, сегодня у меня свободный день. На самом деле, вам повезло, что вы застали меня дома.
— Что правда, то правда.
— По телефону вы сказали, что хотели бы поговорить о моей сестре Аличе. Должна вам признаться, я удивлена. Честно говоря, после стольких лет я уже не ожидаю ничего нового.
— Время от времени мы пересматриваем старые нерешенные дела, надеясь, что что-то всплывет, — солгал инспектор.
— И как, всплыло?
За слабой улыбкой и нарочито рассеянным взглядом женщины Cтуки ощутил острый интерес. Беатриче взглянула на ботинки полицейского, а затем стала внимательно рассматривать его руки, следуя взглядом за пальцами и исследуя их один за другим, будто каждый из них жил своей собственной жизнью.
— Вас еще мучает мысль о том, что произошло?
— Вы спрашиваете меня, можно ли с таким смириться?
— Да.
— Иногда мне кажется, что Аличе здесь, рядом, и что она зовет меня, — сказала синьорина Бельтраме и грустно вздохнула. — Воспоминания нанизываются одно на другое, даже отрывки из воспоминаний. Они обрываются, перемешиваются и снова соединяются между собой. Для моей матери все гораздо хуже. Для нее будто не прошло и дня: она все еще ждет возвращения дочери.
— Каким человеком была ваша сестра?
— Я думаю, многое вы уже и сами поняли, от полиции ведь ничего не скроешь.
— Сейчас меня интересует ваше мнение. После стольких лет ожидания.
— Странно.
— Почему?
— Вы думаете, что со временем Аличе как бы отдалилась от нас и теперь предстает перед нами в ином свете? Или я ошибаюсь?
— Я убежден, что по прошествии времени воспоминания видоизменяются, как облака: растворяются, а затем из ничего слагаются снова. Они словно переписываются заново, и в результате может случиться, что наш взгляд на кого-то меняется.
— Она была… очень сильной женщиной. Сильной и…
— И?
— Как оказалось, очень раскованной. Но вы это и без меня знаете, вы ведь наверняка изучили дело моей сестры. Полиция проверила всех ее… друзей. Возможно, слишком деликатно, — добавила Беатриче.
— В каком смысле?
— Нельзя сказать, что полицейские проявили особое усердие в работе над этим делом. Я понимаю: стоял август, время отпусков. Если с вами случится беда в августе, это действительно большая проблема.
Синьорина Бельтраме внимательно следила за выражением лица Стуки.
— Впрочем, к чему я все это вам рассказываю? Так вы говорите, в деле Аличе есть что-то новое?
— Да, ранее неизвестная информация. Но позвольте мне пока не вдаваться в подробности. И, наверное, вы правы: в свое время в ходе расследования полиция не проявила должной настойчивости.
— Если и вы так считаете…
Как ни странно, но у Стуки больше не осталось аргументов. Он решил импровизировать.
— А ваша сестра не могла куда-то уехать, чтобы начать новую жизнь в другом месте?
— Нет! — резко ответила Беатриче.
— Как по-вашему, что произошло?
— Трагическое событие.
— Убийство?
— Какое-то насилие, боюсь, что так.
— Вы сразу об этом подумали, когда Аличе не вернулась домой?
— Моя мать так сразу и сказала, что с ней случилось что-то плохое.
— Откуда подобные подозрения? Кто-нибудь ненавидел вашу сестру?
— Убивают ведь не только из ненависти. Я бы сказала, даже наоборот.
— Из-за любви?
— Не мне вам объяснять, что некоторые виды любви действуют словно яд. А Аличе умела быть довольно язвительной, особенно с мужчинами, и могла сильно кого-то раздражать.
Стуки надолго замолчал, пристально наблюдая за женщиной.
— Инспектор, если вы полагаете, что я ревновала к своей сестре, то вы правы. Перед Беатриче Бельтраме, то есть мной, мужчины никогда роем не кружили. Аличе же была красивая, как Бриджит Бардо. Но, несмотря на вполне понятную ревность, меня действительно не особо волновало то, чем занималась она. Мужчины, в конце концов, не так уж интересны сами по себе, и их отсутствие можно с успехом заменить, используя некоторые стратегии приспособления.
— Я с вами полностью согласен, — произнес Стуки.
— Вы сообщите нам, если появится что-то важное? — спросила Беатриче, помолчав.
— Конечно, синьора, — ответил инспектор, прощаясь и выходя из дома на улицу.
В газетном киоске на площади Синьории инспектор Стуки купил по номеру всех местных газет. На первой полосе каждой из них была одна и та же новость. «Есть ли имя у скелета?» — вопрошали заголовки. Инспектор пролистал хронику и нашел статью, посвященную найденным останкам. Имя там действительно было: Аличе Бельтраме, черным по белому. Кроме того, журналист в подробностях описал неудавшееся расследование по делу о ее исчезновении, проведенное десятью годами ранее.
Неужели кто-то из полицейского управления слил информацию в газеты? Вряд ли, слишком быстро. Это ни к чему бы не привело, а только взбудоражило бы жителей города.
Владелец газетного киоска прокомментировал новость такими словами:
— Вы не поверите, но с того самого момента, когда обнаружили скелет, у меня было предчувствие, что он мог принадлежать пропавшей Аличе Бельтраме.
— Как вы сказали? Предчувствие?
— Ощущения. Я ведь знал ее, бедняжку. Иногда Аличе покупала у меня утреннюю газету.
— Антимама! Здесь все что-то чувствуют. Не город, а обитель экстрасенсов, — вполголоса пробормотал Стуки.
— Инспектор! Инспектор! Вы можете это подтвердить? Скелет действительно принадлежит синьорине Бельтраме? — закричал газетчик вслед удаляющемуся Стуки.
— А не пошли бы вы… — огрызнулся полицейский, отходя от киоска и пытаясь себе представить, что подумает о нем Беатриче Бельтраме, когда откроет газету.
Ему не хотелось допускать мысли, что женщина уже все знала и хладнокровно играла с ним роль. Что ж, она решит, что он — человек с чувствительностью разбитого термометра, мужчина с лицом из комка соды, и достаточно ложки уксуса, чтобы оно растаяло. Чтобы немного успокоиться, Стуки достал из кармана шоколадный кубик с ромом.
В полицейском управлении все, начиная с начальника и заканчивая самым молодым и неопытным агентом, метались как угорелые. Полицейские единодушно сходились в одном: кто бы такое ни сделал, с его стороны это было крайне непредусмотрительно, потому что могло привести к самым неожиданным последствиям. Для средств массовой информации эти бедные кости стали своего рода символом наводнения. Они сложились в идеальный образ: вот тайна, которую нужно разгадать, преступление, которое необходимо раскрыть, справедливость, дождавшаяся своего часа. Что-то в конечном счете простое и понятное. Причины наводнения и его последствия свелись в итоге к вопросу о костях. Гениальное решение проблемы!
Опрошенный журналист был достаточно немногословен и отвечал довольно расплывчато. Сначала он отнекивался, ссылаясь на конфиденциальность источников, но потом все-таки признался, что в понедельник утром в редакцию поступил анонимный звонок.
Начальник полицейского управления и комиссар Леонарди посинели, как куст гортензии, щедро удобренный солями железа.
— Это сделал доктор Панцуто, точно говорю! — воскликнул Леонарди.
Он имел в виду судмедэксперта, с которым сотрудничало их полицейское управление, когда приходилось работать с костями с более или менее свежим мясом. Могло ли такое случиться?
— Уверен, — продолжал комиссар. — Этот журналист — его племянник. Он о чем-то проговорился, сам того не желая, бедняга, — добавил Леонарди, пытаясь смягчить свои слова.
— Как он мог узнать имя той, кому принадлежит скелет, изучив только кости и уверившись в отсутствии ступней? — спросил Стуки.
— А разве мы не поручили это дело нашему антропологу, доктору Салмази? — прорычал начальник полиции.
— Да, но Панцуто тоже взглянул, «одним глазком», как он выразился, — очень любопытный старик. Салмази же перфекционист. Он дал нам пока только кое-какие указания и предоставил самую общую информацию. Никаких полетов фантазии: он подготовит для нас полный отчет в течение недели, — сообщил Леонарди.
— Перфекционист? А что он собрался делать так долго? Мы ведь его не просим сообщить нам длину аппендикса покойной.
Начальник полиции все никак не мог успокоиться. Потом, будто пораженный какой-то мыслью, он произес:
— А что, если та синьора сама сообщила в газеты? Она мне первому назвала имя Аличе Бельтраме. Да, могу поспорить, что так оно и есть!
— Стуки, вы с ней разговаривали, как думаете — такое возможно? — спросил Леонарди.
— Боюсь, что на самом деле синьора желает прославить девушку, которая живет у нее в доме.
— В каком смысле?
— Комиссар, вы знаете о том, что имя Бельтраме синьоре Фортуне поступило… сверху?
— О чем это вы? Это что еще за история?
Начальник заметно напрягся.
— Леонарди, что происходит? Вы меня заверили в том, что это была ложная информация! — заорал начальник полиции.
Его взгляд, обращенный к комиссару, метал громы и молнии. Леонарди побелел как полотно. Он сильно затряс головой, словно отгоняя любопытную летучую мышь.
«Печальная история», — подумал инспектор. Он знал, что пожилая женщина взяла к себе девушку-марокканку, потому что ее родители бедствуют: у них четверо детей, и вся семья живет на одну зарплату отца-каменщика.
— И от какого же важного лица поступило это сообщение? — грозно спросил начальник.
Стуки подумал, что он, скорее всего, недооценил ситуацию. Вначале все показалось ему глупым недоразумением. И, возможно, глупым оно было, но инспектор больше не был уверен в том, что проиходящее можно было назвать недоразумением.
— Довольно важная личность, — медленно произнес Стуки, — Дева Мария собственной персоной.
В кабинете воцарилась настороженная тишина. Казалось, можно было наблюдать, как постепенно высыхает на воздухе роговица слишком широко распахнутых глаз начальника управления. Комиссар Леонарди поднес руку к сердцу в попытке предотвратить приступ стенокардии, как это с ним случалось только в самые трудные моменты его карьеры.
— При чем здесь Дева Мария? — робко спросил кто-то.
— Синьора Фортуна, — начал терпеливо объяснять Стуки, — взяла к себе из одной марокканской семьи девочку по имени Аиша. Эта малолетка утверждает, что с ней разговаривает Мадонна и что в одно из своих посещений она назвала имя женщины, скелет которой мы нашли. Я с Аишей побеседовал, но эта история меня не убедила.
— Хорошо, — раздраженно проговорил начальник, — допустим, девчонка — мифоманка, и все это ей внушила старуха, которая помнит о деле Бельтраме. Заварить такую кашу, чтобы только нас запутать! Это же надо додуматься!
— В конце концов… — вздохнув, начал инспектор, но остановился, пораженный какой-то внезапной мыслью.
— Продолжайте, Стуки. Что вы хотели нам сказать? Ну же, напрягите свои мозги. Иначе со всеми этими исчезновениями нам, служителям порядка, придется признаться перед гражданами, что мы верим во все эти явления.
— Явления? — переспросил Стуки.
— Да, инспектор. Мы так им и скажем: «Да здравствуют явления!»
Начальник произнес это таким тоном, будто выдал самый удачный лозунг последнего десятилетия. По крайней мере, для полицейского управления Тревизо.
Жилище марокканца Набиля Заири, отца Аиши, занимало половину старого деревенского дома. Всего несколько километров отделяли его от того места, где их дочь Аиша жила в компании синьоры Антонии. Вокруг дома было множество заросших деревьями оврагов: здесь выращивали тополя для производства бумаги. Влажные, когда-то болотистые земли идеально подходили для этой цели. В этих местах водились рыбы, амфибии, птицы и браконьеры с их охотничьими собаками.
Полицейская машина со Стуки и Сперелли на борту медленно приблизилась к дому. Окинув взглядом двор, инспектор заметил все признаки бедной жизни: белье, вывешенное на веревке, натянутой между двумя деревьями, старые поломанные игрушки, брошенные во дворе, найденный на свалке велосипед. В углу двора высилась куча хвороста для растопки, который семья собирала в оврагах и тополиных рощах в субботу днем и в воскресенье утром.
На синьоре Заири был старый выцветший фартук. Женщина ответила полицейским, что мужа нет дома. Она рассказала, что отцу Аиши пока удавалось найти кое-какие небольшие подработки, но в январе они собираются возвращаться в Марокко, потому что работы на всех не хватает. В Италии останется только их старший сын, который работает на стройке.
— Аиша не хочет уезжать, я не знаю, что с ней делать, — посетовала женщина.
Отец семейства хотел увезти на родину семью целиком. Десять лет назад он решил, что все они переезжают в Италию, а теперь все должны были вернуться в Марокко.
— Все домой, — развела руками синьора Заири.
Стуки спросил ее, сколько Аише лет. Женщина сообщила, что той уже исполнилось шестнадцать.
— По ней не скажешь, — удивленно произнес Стуки.
— Ей именно столько, — серьезно ответила женщина
— Сперелли, — сказал инспектор Стуки уже в машине, — ты, молодой и красивый, побеседуй с Аишей. Пусть она расскажет тебе все поподробнее: где, когда и сколько раз к ней являлась Мадонна, что она говорила девушке, и что та ей отвечала. А я возьму на себя синьору.
Однако дома никого не оказалось. Инспектор несколько раз позвонил в дверь, но безрезультатно. Заглянув сквозь оконные занавески, они убедились, что дом пуст. Возможно, синьора Антония с Аишей отправились в город за покупками.
— Может быть, девчонка ходит в школу? — предположил агент Сперелли.
Полицейские нашли их в маленькой пекарне на центральной площади. Синьора, казалось, даже не удивилась, когда увидела перед собой полицейских. Аиша же, наоборот, ахнула от неожиданности и прижала к себе сумку с покупками.
— Ты не ходишь в школу? — спросил девочку агент Сперелли.
— Я уже закончила восемь классов.
— Я хотела записать ее в школу туризма, но возникли кое-какие трудности, — вмешалась в разговор синьора Антония.
— С ее семьей, не так ли?
— Что вы можете знать о семье Аиши? — раздраженно ответила женщина.
Ничего. Он действительно ничего о ней не знал.
«Нет, с ней надо по-другому», — сказал себе Стуки. Затем, увидев, что Сперелли заговорил с Аишей, инспектор Стуки повернулся к пожилой синьоре.
— Скажите, это вы рассказали журналистам о том, что найденный скелет может принадлежать Аличе Бельтраме?
Женщина вызывающе кивнула. Ее глаза, казавшиеся Стуки почти желтыми, неестественно блестели.
— Так вы намеревались привлечь внимание к Аише? Реклама — надеюсь, это слово вас не оскорбит?
— Вы можете наконец понять или нет? Это была Мадонна. Аиша обладает даром чувствительности и такой чистотой, которую вы даже представить себе не можете, — сейчас женщина почти кричала.
— Реклама, — сухо повторил Стуки.
Голова синьоры Антонии еле заметно дрожала.
— Да перестаньте! Девочка, которая разговаривает с Мадонной? Серьезно? — не удержался Стуки.
Его собственный вопрос показался инспектору довольно глупым. Они молча смотрели друг на друга. Ведь нельзя же выкручивать руки пожилой синьоре, чтобы заставить ее сказать правду.
Ладно, Стуки, проехали.
— В прошлый раз вы мне сказали, что Аиша помогает вам по дому и что семья Заири согласилась, чтобы девочка жила у вас в обмен на жилье и еду. Все это якобы потому, что они в такой ситуации, когда на один рот меньше — это уже большая помощь. Аиша с вами почти два года, правильно?
— Да.
— Вы даете какую-нибудь денежную компенсацию семье Заири?
— Нет.
— Совсем ничего за всю ту помощь, которую девочка оказывает вам по дому?
— Аиша не прислуга. Она мне как дочь! — всерьез рассердилась женщина.
«Ее крики, наверное, слышны и в соседнем городе», — подумал инспектор.
— И вы так поступаете с дочерью? Заманиваете ее в это осиное гнездо? Сообщаете о девушке в газеты, чтобы все вокруг узнали о ее видениях? Зачем вы это делаете, синьора Фортуна?
На этот раз ему не удалось быть менее прямолинейным, как это принято у иранцев. Ситуация представлялась ему следующим образом: он, Стуки, настойчиво колотил в дверь синьоры, а она запиралась от него на все засовы. Стуки словно видел эту толстую и прочную дверь. По тону голоса Аиша поняла, в каком направлении развивался разговор, и смотрела на них с беспокойством…
— Ты поинтересовался у девушки, где именно к ней являлась Мадонна? — спросил инспектор агента Сперелли, когда они возвращались в полицейский участок.
— Она мне объяснила, как туда добраться. Это недалеко от их дома, возле речки под названием Силе. Девчонка сказала, что это место непорочно и там она разговаривает с Мадонной.
Непорочное место, антимама!
Вернувшись в полицейское управление, инспектор Стуки узнал от Ландрулли, что кто-то прислал им несколько заслуживающих внимание фотокопий.
— Фотокопий чего?
Ландрулли судорожно сглотнул.
— Комиссар считает, что это могут быть листки из записной книжки Аличе Бельтраме.
— Слушай сюда! Эти кости — не Бельтраме.
Стуки держал телефон на расстоянии от уха, но затем хриплый голос звонившего его заинтриговал. Казалось, он доносился из маленькой, темной, прокуренной комнаты, словно говорили в микрофон самой большой радиостанции мира под названием «Радио Правда».
— Кто вам дал мой номер телефона?
— Это неважно. Тебя должно волновать только, кому принадлежат кости.
— Как вы узнали мой номер?
— Ты уже знаешь, кто покойник, или пока только предполагаешь?
— Я повторяю: откуда у вас мой телефон?
— Слышь, Стуки, я давно слежу за твоими подвигами. Инспектор-полукровка, всегда готовый бороться за справедливость.
— Кто дал тебе мой домашний номер? — прорычал Стуки.
— Все можно найти, если хорошо поискать. Рано или поздно все выходит на поверхность, даже закопанный скелет.
Стуки хотелось спросить имя у звонившего. Но он знал, что это бесполезно.
— Это останки Аличе Бельтраме, — механически проговорил инспектор, — как об этом сообщили в газетах.
— Ты в этом уверен, Стуки?
Инспектор молчал.
— Так, значит, и у тебя кое-что не сходится?
— А у тебя?
— У меня все всегда сходится. Поэтому-то я уверен, что это не ее скелет.
— Ты кто?
— Зови меня Герпес.
— Зостер?[92]
— Естестественно, как же иначе? Симплекс[93] звучит недостаточно агрессивно. Могу тебе сообщить, чтобы ты немного успокоился, что я живу в районе Монфумо. Знаешь, где это?
— Да.
— Я читаю газеты и смотрю телевизор. Но я привык думать собственной головой.
— И что же ты надумал?
— На этот раз дело действительно запутанное. Оно тебе не по зубам, Стуки. Я поспорил, что ты его не раскроешь.
— Что значит поспорил? Ставку сделал?
— Естественно. А ты не знал? Нас не так уж мало — тех, кто делает ставки на раскрытие полицией преступлений. На этот раз я поставил против тебя.
— Ты правильно поступил, Герпес. Очень правильно.
— Тебе что, не нравится побеждать?
— Не особенно.
— А что тебе нравится?
Стуки повесил трубку.
Кости не Бельтраме: трепло! «Здесь все всё знают, — подумал Стуки, — начиная от гадалок и заканчивая вирусами». У этого типа была тысяча способов узнать номер телефона: от сестер из переулка Дотти, у доктора Анабанти, зубного врача или даже того мальчишки, Микеланджело. Да это и не важно, Стуки волновало другое. Его весьма напрягало, если, конечно, это было правдой, существование подпольного букмекерского бизнеса. Граждане, делающие ставки на эффективность закона или на безнаказанность преступников, — разве это нормально?
Стуки чувствовал, как от этих мыслей у него повышается холестерин даже без сыра. Но стоило поторопиться: перед работой нужно еще проводить Микеланджело в архив удостоверений личности, пыльное полуподвальное помещение, заставленное картотечными шкафами и коробками с документами, которые предстояло разобрать и заархивировать. Согласно инструкции, муниципалитет каждого района направлял в главное полицейское управление белый бланк с фотографией и личными данными всех, кто запрашивал удостоверение личности. До некоторых пор процедура имела смысл. Со временем стало невозможно содержать в порядке все эти бумаги, которые только накапливались и покрывались тонким слоем пыли.
Первое впечатление Микеланджело от этого места, полученное два дня назад, было не из самых приятных. Стуки открыл ключом дверь архива, включил свет и, введя парня в пыльное помещение, объяснил, что нужно делать.
Микеланджело ненавидел пыль. В раздражении мальчишка пару раз пнул ногой один из ящиков так сильно, что его кроссовка, которую он носил незашнурованной, улетела в дальний темный угол комнаты. Однако, отыскав и надев ее, парнишка постепенно успокоился и стал один за другим открывать ящики картотеки. Он представил себя великим завоевателем: сотни местных жителей у его ног. Микеланджело вообразил, что он вдруг нашел страну изобилия, и внезапно это место наполнилось для него очарованием. Мальчик даже засмеялся от удовольствия, вытаскивая из картотеки слегка помятые и пожелтевшие бланки. Он принялся рассматривать фотографии горожан, увековеченных с глупым выражением лица. Все еще улыбаясь, Микеланджело разложил на полу дюжину карточек, составив нечто вроде футбольной команды Тревизо.
Привлекательные и не очень, лысые, усатые, старые, молодые, а также очень красивые девушки. По мановению руки Микеланджело карточки оживали, и жители начинали разговаривать между собой, выбирая себе собеседников в соответствии со своими странностями. Некоторые из них безбожно ругались, в то время как другие жаловались на жизнь. Подросток прикинул, что уже давно так не веселился.
Инспектор спешил, у него была масса незразрешенных дел. Он наскоро попрощался с Микеланджело и оставил его в помещении одного.
— Ты ведь знаешь, что делать? — спросил Стуки, прежде чем закрыть за собой дверь.
— Прекрасно знаю, — ответил Микеланджело.
Он возбужденно прошелся вдоль длинных шкафов с документами. Карточки были расположены в алфавитном порядке в соответствии с фамилиями. Мальчик поискал букву «Б». Граждан с фамилией Бельтраме, которые подавали заявки на продление удостоверения личности, было несколько. Подросток обнаружил среди них свою учительницу — ненавистную Беатриче Бельтраме. Целых пять бланков с пятью разными фотографиями. По ним было понятно, что уже с молодости женщина обладала изяществом носорога — не то чтобы уродливая, но симпатии она не вызывала, это уж точно. Еще была какая-то Бельтраме Аличе: рост метр семьдесят два, волосы светлые, глаза голубые, профессия — туроператор. Она выглядела как настоящая телезвезда, еще круче Мартины, председателя школьного комитета, а та была просто сногсшибательная. Микеланджело обратил внимание, что эта Бельтраме родилась 7 мая, в день почитания Девы Марии. Эту дату он хорошо запомнил, потому что его негодяй-отец тоже родился в этот день, но в случае последнего ни о каком почитании не могло быть и речи.
В обеденное время местные телеканалы показали репортаж о юной провидице, которая могла бы помочь раскрыть тайну найденного скелета. Перед видеокамерой Аиша Заири выглядела одновременно испуганной и вызывающей. Она говорила медленно, отчетливо выговаривая слова.
— Дева Мария явилась мне, — сказала девушка, твердо глядя прямо в объектив, — чтобы эта душа наконец обрела покой.
Тут уж пришло время секретарю епископа позвонить в полицейское управление. От имени своего начальства он попросил проявить осторожность и не связывать спорные заявления предполагаемой провидицы с таким деликатным делом, как случай с обнаружением человеческого скелета. Начальник полиции лично заверил монсеньора в том, что никто в этом деле не сумеет действовать более предусмотрительно и осторожно, чем вверенное ему учреждение.
— Осторожно, но под сильнейшим давлением, — ворчал Леонарди. — Вы понимаете, Стуки, что произойдет, если эта девчонка вдруг окажется права? Это вам не наводнения предсказывать. Тогда нас накроет настоящее цунами. Что мы знаем о женщине, у которой живет Аиша?
Агент Ландрулли поискал о ней информацию и высказал предположение, что, судя по всему, синьора Антония Фортуна была далеко не мелкой рыбешкой. Она стала своего рода представительницей жителей района, в котором жила. Женщина много лет проработала на почте, превратившись в эксперта в области марок, почтовых штемпелей и заказных писем. К тому же она была специалистом по почтовым облигациям еще в те времена, когда их выпускали под двузначные проценты. Выйдя на пенсию, синьора Антония решила, что еще многое может сделать для своих сограждан. Так она перешла от заказных писем к рекомендательным.
Синьора Фортуна за умеренное и спонтанное вознаграждение помогала жителям района с оформлением пенсий, получением водительских прав и разного рода лицензий, добывала для них всевозможные справки и разрешения — то есть всячески способствовала своим согражданам в преодолении насущной проблемы крючкотворства государственных учреждений, которой всегда хватает с избытком. Все в округе знали, что синьора Антония обладает талантом стучаться в нужные двери и ожидать, не всегда терпеливо, у дверей необходимых кабинетов. Другими словами, она на несколько десятилетий опередила появление ассоциаций по защите прав граждан.
Синьора Антония Фортуна, в девичестве Бальдо, даже представить себе не могла судьбу, которая ожидала ее семью. Много лет ей пришлось ухаживать за мужем-инвалидом и за сыном, который вел жизнь не совсем умеренную, пока оба не оставили ее, преждевременно отправившись на тот свет. Муж — поскользнувшись в ванной, сын — не справившись с управлением на крутом повороте во время одной из своих ночных автомобильных гонок. Страшная трагедия!
Знакомые синьоры Фортуны, замечая ее потухший взгляд, сошлись во мнении, что пережить можно одну потерю, но не две. Второй траур сразил женщину. Ее дни проходили в постоянных молитвах и посещениях кладбища. У людей сжималось сердце при виде синьоры Антонии, некогда яркой и остроумной женщины, которая теперь полностью замкнулась в себе и отстранилась от активной жизни.
— А потом она привела к себе домой марокканскую девушку, — сказал Стуки, взглянув на комиссара Леонарди.
— Да, Аишу Заири. Ей нужна было помощь по дому.
— Ей нужно было о ком-то заботиться.
— Послушайте, я подумал еще вот о чем.
— О чем?
— О тех листках из записной книжки.
— Ах да, записная книжка, — произнес Леонарди, делая вид, что совсем об этом забыл.
— Ландрулли сказал мне по секрету, что в участке только об этом и говорят. Ходят разговоры, что…
— …эта записная книжка может принадлежать Аличе Бельтраме. Это я навел их на такую мысль.
— На каком основании вы можете это утверждать? У нас есть образец почерка синьорины Бельтраме?
— Скорее всего, нам нужно будет провести графологическую экспертизу. Но, согласитесь, подпись «Аличе» уже наводит на мысль.
— Там есть подпись?
— Да. Но и это еще не все. В текстах упоминаются представители определенных профессий, — произнес комиссар, но тут же спохватился.
— И что с того?
— Скорее всего, речь идет об очень известных в городе гражданах.
— И это значит…
— …что нам следует действовать очень осторожно.
— Комиссар! — взорвался Стуки. — Не хотите ли вы сказать, что перспектива нарушить покой важных городских мужей вас пугает?
— Это не страх. Скорее, я бы назвал это осмотрительностью. Вы же не хотите, чтобы мы подняли шум на пустом месте? Сначала необходимо во всем разобраться.
— Мы хотя бы имеем представление о том, кто прислал нам эти опусы?
— Нет. Ажиотаж вокруг имени Бельтраме растет, и вполне естественно, что кто-то хочет этим воспользоваться. Или вы думаете, что записная книжка все это время находилась в руках родственников, но только сейчас, по прошествии десяти лет, они решили вытащить ее на свет?
— Разве ничего из этого не всплыло десять лет назад?
Леонарди надолго погрузился в молчании.
— Практически ничего. Ох, если бы эти листки попались мне в руки в то время, когда мы расследовали исчезновение Аличе Бельтраме!
— То есть вы считаете, что записная книжка до самого конца находилась у Аличе? По-вашему, ею мог завладеть убийца?
— Я этого не исключаю.
— И он обнародует эти материалы только сейчас? Но с какой целью?
— Скорее всего, чтобы сбить нас со следа, расширив список подозреваемых.
— Вы уже все прочитали, комиссар?
— Конечно.
— И как вам? Там что-то пикантное?
— Мне кажется… даже не знаю, как назвать… Что-то едкое, жалящее, вскрывающее тайные пороки лиц, которых все привыкли уважать.
— Все они были любовниками Аличе Бельтраме?
— Возможно.
— Можно мне почитать? — спросил Стуки.
— Хорошо, я приготовлю для вас фотокопии. Ах да, доктор Салмази изволил сообщить мне из своей антропологической пещеры, что ему нужно еще пару дней и потом он всех нас просветит.
Стуки понимал, что совсем забросил Арго, резко уменьшив количество и время прогулок, и что попросту избавился от Микеланджело, отправив его в архив удостоверений личности.
Надышавшись тоннами пыли, во второй половине дня парнишка появился в кабинете инспектора Стуки, чтобы услышать, что тот очень занят.
— Чем? — спросил Микеланджело.
На что этот наглый полицейский с красивыми темными глазами нахмурился и сказал, что ничего не знает и ничего не скажет.
Подобное невнимание к нуждам ребенка вскоре дошло до ушей сестер из переулка Дотти, которые не упустили возможности устроить инспектору выволочку. Не успел Стуки вставить ключ в замочную скважину двери подъезда, как услышал раздавшийся с балкона приторно-сладкий дуэт голосов. «У меня проблемы», — подумал инспектор.
Из квартиры инспектора Стуки доносился радостный собачий визг. Полицейский поспешил к себе, надел на собаку поводок и отправился с ней на прогулку. Пес носился по двору, словно ракета, но, заслышав голоса сестер, остановился как вкопанный.
— Вы уже бросили его на произвол судьбы? — раздался голос старшей сестры.
— Кого? — инспектор сделал вид, что не понимает.
— Мальчика, кого же еще?
— А, Микеланджело…
— Вы знаете, его мама нам звонила, потому что она переживает.
— И что же ее так взволновало?
— Не стоит иронизировать, инспектор. Мы посоветовали нашей подруге прийти и лично поговорить с вами.
— Со мной?
— Мы дали ей ваш номер телефона. Она вам позвонит.
Антимама, что это значит? Стуки в замешательстве уставился на смеющегося пса.
— Нет ничего смешного, псина, — проговорил полицейский. — Ты еще не знаешь человеческих мам. Они опаснее любой водородной бомбы.
— Пойду приготовлю себе что-нибудь на ужин, — сказал Стуки, обращаясь к Сандре и Веронике.
— Идите, идите, — откликнулись соседки, — мама Микеланджело сама с вами свяжется, не беспокойтесь.
Стуки включил телевизор, чтобы узнать последние новости. Инспектор немного пощелкал пультом, выбирая между национальными программами и местными сетями, пока не наткнулся на передачу одной молодой, но уже довольно известной тележурналистки. Сегодня она брала интервью у синьоры Бельтраме, матери пропавшей Аличе. Стуки никогда раньше не встречал эту женщину и постарался как следует запомнить ее лицо. Синьора Бельтраме отвечала на вопросы журналистки довольно монотонно и односложно. Да, они слышали о найденном скелете. Нет, никто из представителей властей с ними не связывался. Да, у них есть доверенный адвокат, который поможет им в этом деле. Глядя прямо в камеру затуманенными глазами, мать Аличе высказала надежду на то, что правда наконец выйдет наружу и правосудие победит. Всем своим видом женщина выражала немного боли и много беспокойства.
Стуки достал из холодильника сыр, отрезал кусок хлеба и открыл бутылку темного пива. Он вынул из духовки остававшийся там со вчерашнего дня кусок соленого пирога и откусил его, предварительно сделав большой глоток пенящегося напитка. Он все еще жевал пирог, поэтому подождал, прежде чем ответить на телефонный звонок. «И если это опять Герпес Зостер, — подумал инспектор, — я отвечу ему, выпустив на свободу струю газа, которая одиноко бродит в моих внутренностях. Потому что это уже ни в какие ворота…»
— Синьор Стуки?
— Да, это я.
— Меня зовут Елена, я мама Микеланджело. Вы не могли бы уделить мне десять минут вашего драгоценного времени? Я бы хотела поделиться с вами кое-какими своими соображениями по поводу моего сына.
— Если честно…
— Если, конечно, это возможно. Я не хочу вам мешать.
— Когда?
— Я нахожусь недалеко от вашего дома.
Антимама!
Дверной звонок прозвенел очень деликатно. Женщина, представшая перед инспектором, оказалась замечательным образчиком генотипа ХХ. Она, как на глаз прикинул Стуки, сменила за свою жизнь тридцать шесть календарей, может, тридцать восемь. Нет, скорее тридцать шесть. Стуки так и остался стоять с недонесенным до открытого рта куском сыра азиаго. Опомнившись, он быстро спрятал его за спину, немного стыдясь: сыр, холестерин, закупорка артерий. Этот логический ряд можно было продолжить многими видами будущей гипофункции. Не самая хорошая реклама для его мужественности.
— Приятно познакомиться, Елена. Я — мама Микеланджело.
Ну, понеслось.
— Да, он немного обиделся, но ведь это так естественно: мальчик сразу к вам привязался. И это невероятно: после того как его отец нас бросил, во всех взрослых мужчинах Микеланджело видит врагов. Однако могу себе представить, что человек с вашим опытом, тот, который знает, что такое жизнь и какой важной она может быть… как не привязаться?
— Синьора…
— Вы же понимаете, как для подростка важна мужская фигура, пример для подражания, пусть даже временный. Поверьте, я вполне отдаю себе отчет, что не могу претендовать на то, что вы все свое время посвятите Микеланджело. Я это знаю и понимаю вас. Но ваши соседки, Сандра и Вероника…
— Синьора…
— Да, именно они вселили в меня надежду, что задача вам под силу, потому что вы прежде всего обладаете достаточной чувствительностью и уделяете внимание ближним. Вы харизматичны и умеете расположить к себе. Когда я рассказала подругам о моих проблемах с моим Микеланджело, с моим сыном, у которого такой бунтарский характер, что ни одна мать не справится, Сандра и Вероника вспомнили о вас, и мы вместе решили, что, возможно…
— Стоп!
— Что, простите?
— Вы вместе решили? Что именно, синьора?
— Что вы сможете вытащить мальчика из той ямы, в которой он оказался. Его оставили на второй год, он постоянно раздражен, ненавидит весь мир и не умеет общаться.
— Я? За несколько часов, проведенных с ним в полицейском участке?
Синьора Елена застыла на полуслове, пораженная тоном полицейского. Сейчас Стуки напоминал ей матроса, собирающегося отплыть к дальним берегам, не помня ни о своих привязанностях, ни об обещаниях. Глаза женщины заблестели.
— Нет, я хочу сказать, — пошел на попятную Стуки, — что за эти пару дней с Микеланджело я только прозондировал почву, чтобы понять, что он за человек. И сейчас я обдумываю стратегию. Я собираюсь поручить ему дело, которое бы заставило парня почувствовать себя действительно нужным. Вот почему я не давал о себе знать. Кроме того, в эти дни я слишком занят. Мы работаем над довольно деликатным расследованием.
— И вы вовлечете в эту работу Микеланджело? — теперь глаза женщины сверкали, словно радужные крылья бабочки.
— Привлекать его к расследованию мы, конечно, не можем, но, возможно, какая-нибудь важная для нас вспомогательная работа для мальчика найдется.
Они расстались, испытывая облегчение. Стуки ощущал себя подавленным великодушием материнского сердца, женской красотой и видом деликатных нежных рук. Она, в свою очередь, убедилась, что этот надежный и полный обаяния полицейский в состоянии хоть немного поднять настроение ее сыну. Ведь было бы достаточно подтянуть его всего на несколько сантиметров, чтобы тот смог наконец выбраться из ямы.
— Слушай сюда, вы должны все отрицать.
Хриплый голос. Герпес. Зостер.
— И вам здравствуйте! Отрицать что?
— Девчонка, которая утверждает, что разговаривает с Мадонной, врет. Тот скелет — не Бельтраме. Слышь, Стуки, не теряй времени на эту ерунду.
— Если ты в этом уверен…
— Ты мне не веришь? Это очень плохо. Слушай, я много чего знаю.
— Например?
— Что Бельтраме не умерла. Она живет где-то за границей.
— Серьезно?
— Ты мне не доверяешь?
Действительно. Антимама, тип, который нашел номер телефона полицейского, следит за ходом расследования и пытается повлиять на его результат, наверняка что-то знает.
— Герпес, назови мне число, которое я загадал.
Хриплый голос умолк.
— Вот видишь! У тебя нет никаких особых способностей, и никакой правды ты нам открыть не можешь.
Стуки отключился. Он не собирался тратить время на анонимных, возможно, уже вышедших на пенсию хрипунов.
Стуки встал под обжигающе горячий душ. Это не помогло ему полностью расслабиться, и когда некоторое время спустя инспектор позвонил в домофон сестер, он сделал это даже слишком решительно.
— Хорошо, я согласен, — сказал Стуки выглянувшим из окна соседкам. — Я буду возиться с мальчишкой, но в обмен на одну услугу с вашей стороны. И еще мне нужен совет.
Женщины пришли в восторг.
— Я не могу брать с собой на работу Арго, потому что, боюсь, мне придется часто отлучаться из управления и есть риск, что его прикуют наручниками к батарее.
«Главным образом потому, что пес имеет раздражающую всех привычку грызть ножки письменных столов», — подумал Стуки.
— Бедняжка! — заохали Сандра и Вероника.
— Не могли бы вы уделить ему немного вашего времени? Собаку нужно будет покормить, вывести во двор и еще желательно иногда его гладить. Арго, конечно же, будет оставаться в моей квартире. Я прошу вас об этом от всего сердца, — добавил инспектор.
— Тогда давайте показывайте! — воскликнули соседки.
— Что? — опешил Стуки.
— Где вы храните собачий корм. А вы о чем подумали?
Стуки сделал вид, что не расслышал.
— Еще вы хотели спросить у нас совета, — напомнили сестры.
— Об этом мы поговорим сегодня вечером.
Инспектор попрощался с Арго, вручая его соседкам.
— Будь мужчиной! — прошептал Стуки на ухо псу, и ему показалось, что тот его понял.
«Кто знает, что думает доктор Анабанти по поводу чудесных явлений Девы Марии?» — размышлял Стуки. Сам инспектор таким заявлениям никогда не верил, и было совершенно бесполезно пытаться его переубедить. Но у его соседа, скорее всего, найдется какое-нибудь оригинальное объяснение.
Инспектор дернул за длинную веревку дверного звонка, и появилась уже знакомая ему надпись: «Дамы и господа! Постарайтесь не беспокоить меня по пустякам». Стуки потянул за шнур второй раз. Раздался звук колокольчика, и немного погодя послышалось шарканье тапочек по полу и бесконечная серия щелчков многочисленных дверных задвижек и замков. Доктор Анабанти высунул нос на улицу, поднял глаза к небу и предсказал, что в ближайшие дни их ожидают сильные грозы и бури.
— Ну, это не страшно. Мы пережили настоящий библейский потоп, — ответил Стуки.
— При чем тут это? Проходите.
— Я займу у вас совсем немного времени. Мне бы хотелось услышать ваше мнение по одному вопросу, — сказал Стуки.
Инспектор чуть было не добавил, что кофе он уже выпил, но фитотерапевт опередил его, сообщив, что только что приготовил очищающий травяной чай.
— Это очень поможет вашей печени, — сказал Анабанти.
— В чем?
— Избавиться от всего, чем она перегружена.
Анабанти проводил инспектора на кухню — небольшую комнатку довольно спартанского вида, оборудованную лишь самым необходимым: доктор был не из тех, кто приглашает гостей на ужин. Сосед нацедил для инспектора чашку темной жидкости. Стуки улыбнулся. Надо улыбаться доктору Анабанти, когда тот потчует отварами и настоями.
— Чем я могу быть вам полезен? — спросил Анабанти.
— Я хотел узнать ваше мнение по поводу возможности бесед с Девой Марией.
Фитотерапевт сделал глоток травяного чая и прополоскал им горло.
— Постарайтесь точнее сформулировать ваш вопрос.
— На ваш взгляд, все ясновидящие попросту не дружат с головой или же они в самом деле являются проводниками в потусторонние миры?
— Стуки, позвольте мне начать издалека. Видите ли, мы все рождены, чтобы верить. Мы не можем избежать стремления воспринимать мир как нечто целое, состоящее из серии намеренных замыслов. Это — процесс нашего умственного развития. Вера в сверхъестественное приходит легко и интуитивно. Человеческий разум в своем обычном и естественном функционировании избегает напряженной работы, ведущей к усталости от размышлений, и оставляет большую часть нейронов в покое, как деньги на депозитном счете. К примеру, мысль о том, что раз существуют сложные организмы, то кто-то должен был их спроектировать и создать, проста в понимании и интуитивна.
— Да, да, хорошо. Но при чем здесь Мадонна?
— Потерпите немного, мы к этому придем. Сотворение мира единой высшей сущностью вынудило бы разум избрать серый путь асексуального размножения, по крайней мере, в долгосрочной перспективе.
— Как вы сказали? Асексуальный?
— Да, Стуки, тот, которым размножаются, например, бактерии, если для вас так будет понятнее. Сама по себе эта форма репродукции интересна, но эволюционно примитивна. Если бы все организмы размножались таким образом, мир стал бы слишком однородным.
— Я не совсем понимаю.
— Уж не думаете ли вы, что мы можем еще две тысячи лет верить, будто добрый Господь лично вдыхает свою душу в каждого новорожденного ребенка? Эдакий регулировщик, организующий передвижение душ с неба на землю и с земли на небо?
— Это не так?
— Не проще ли решить, что он однажды вдохнул душу во всю материю, сделал ею матерью и что так на Земле зародилось все живое? Жизнь — это творение, а материя — это утроба. И именно почитание символа матери приводит нас к Деве Марии.
— Я так понимаю, сегодня вы верующий.
— Если вам так угодно.
— Куда делось все ваше научное высокомерие? Вы забыли, как советовали мне спросить у креационистов[94], почему их Бог оставил на груди у мужчин соски?
— Послушайте, Стуки, чтобы иметь возможность восхищаться соборами и слушать григорианские песнопения, нам как биологическому виду пришлось заплатить кое-какую цену.
— Перевести рациональность в креативность, вы это имеете в виду? Иначе мы были бы простыми обезьянами без шерсти, но с кариесом?
— Таковы законы энергии: она может только трансформироваться.
— И это действительно работает?
— Стуки, не будьте циником.
— Не понимаю, что в этом циничного?
— Это работает, Стуки, — должно работать. Невероятное искусственное оплодотворение, первое в истории, дало невообразимый толчок креативности, породив чрезвычайно сложные религиозные верования, которые существуют уже тысячи лет. И на данном этапе они необходимы, потому что без них человек ужасен. В процессе эволюции человечество сможет избавиться от верований, которыми оно напиталось. Только тогда мы будем вынуждены изменить то, что казалось нам незыблемым. Мы эволюционируем, понимаете? Очень медленно, но непрерывно.
— Хорошо, но как же ясновидящие?
— Человеческий мозг видит то, что хочет и что может увидеть. Вы поняли, Стуки?
«Он считает их больными на всю голову», — подумал инспектор.
— Однако, — сказал доктор Анабанти, — по-моему, вопрос о Мадонне проще. Всем нам нужна абсолютная любовь, потому что земная любовь всегда относительна. Небесные отец и мать — это эликсир любви.
Инспектору Стуки нравились такие разговоры с доктором Анабанти, даже пусть он никогда не знал наперед, куда рассуждения фитотерапевта могут завести. Уже завтра тот мог запросто объявить себя агностиком, атеистом, а может, и тем и другим одновременно. Сегодня ветер дул в сторону веры, и доктор Анабанти поплыл в этом направлении.
Стуки подошел к дому Микеланджело и позвонил в домофон. Подросток вышел на балкон со своим обычным недовольным видом.
— Поторопись! — приказал ему инспектор, показывая мальчику зонт и жестом давая понять, что они опаздывают.
Елена открыла входную дверь. Стуки отпрянул: с сонным видом и в этой мужской рубашке она была так же опасна, как инъекция антибиотика при температуре тела в тридцать шесть градусов. Максимум в тридцать шесть и два.
Микеланджело обратил внимание, что эти двое слишком неподвижно смотрели друг на друга. Парнишка был в толстовке и кепке, и Елена посоветовала ему одеться потеплее: на улице шел сильный дождь. Не слушая маминых советов, Микеланджело выскочил из дома и зашагал рядом с инспектором, которому ничего не оставалось, как предложить подростку защиту своего зонта со сломанной спицей.
Инспектор Стуки торопливо попрощался с Еленой, в то время как мальчик с интересом рассматривал большую сумку, которую держал при себе инспектор.
— Оружие?
— Что-то вроде того, — кивнул головой Стуки. — Здесь инструменты, которые тебе понадобятся для работы.
— Но сегодня же воскресенье!
— Эту работу можно выполнять только в воскресенье.
Микеланджело стиснул челюсти.
— Я знаю, что твой отец вас бросил, — произнес Стуки, помолчав.
— Это вам рассказали те две сплетницы из вашего подъезда?
— Не совсем. Я спрашиваю не потому, что хочу вмешиваться в твою жизнь.
— А я ничего и не скрываю. Этот потаскун испарился с румынской шлюхой.
— Эй, малыш, выбирай выражения! — возмутился инспектор.
— И умудрился выродить такую же идиотку, как он сам.
— В смысле? У него есть дочь?
— Сейчас ей уже шесть, она на одиннадцать лет меня младше. Если я ее встречу — придушу. Все равно мы оба еще несовершеннолетние.
— Придушишь? Твоими могучими руками? Так я тебе и поверил.
— Вы меня еще не знаете. Ну так что за работа?
— Тебе у нас в управлении скучно?
— Мне вообще не бывает скучно.
— Это хорошо, но все-таки немного развлечения не повредит. Хотя бы в воскресенье и только сегодня утром. Я хочу, чтобы ты занялся культурной деятельностью.
— Что я должен делать? Петь?
Инспектор передал подростку сумку. Внутри были наждачная бумага, кисти и растворитель. Культурная миссия заключалась в том, чтобы убрать несколько надписей на стенах в окрестностях школы.
— Я не собираюсь это делать, — заявил Микеланджело.
— А придется.
— Я ненавижу чистить стены.
— А писать на них?
— Мне плевать на эти каракули.
— Значит, ты сможешь с легкостью от них избавиться. Раз тебе на них плевать, значит, и симпатии они у тебя не вызывают. Вот и отлично!
Стуки посмотрел вслед удаляющемуся Микеланджело. Края его брюк промокли, и мальчишка волочил ноги, словно тянул за собой гири.
— Может быть, тебе будет удобнее в нормальных брюках? — крикнул ему Стуки.
— Узкие брюки придумало ваше поколение, чтобы уменьшить нашу способность продуцировать сперматозоиды, — ответил Микеланджело, не оборачиваясь.
«А ведь в этом что-то есть», — подумал Стуки.
Послеобеденное время лениво скользило на подшипниках скуки. Поступающих в отделение телефонных звонков было на удивление мало. Возможно, магнитные бури на Солнце утратили свою интенсивность или пояса Ван Аллена[95] снова заработали, не позволяя высокоэнергетическим частицам добраться до Земли, чтобы возбуждать буйнопомешанных, изгонять домашних мышей, приумножать количество гениев и, главное, порождать лавину всяких «я вроде бы что-то видел», когда любая тень, каждый скрип, шорох и даже самая обычная отвертка принимают формы многочисленных, разнообразных и неминуемых опасностей. Все мы знаем, что преступления и магнитные силы идут рука об руку.
Стуки еле сдерживал зевоту, когда в его кабинет ворвался Ландрулли и объявил, что в городе нашли еще фотокопии.
— Другие фотокопии из записной книжки Аличе Бельтраме?
Антимама!
— Где и кто их обнаружил?
— Сегодня утром официант одного из баров увидел листки на уличных столиках. Похожие на те, какие он нашел пару дней назад. На всякий случай мужчина решил отнести их в полицию.
— Антимама! Фотокопии уже на столе Леонарди?
— Естественно.
Стуки ожидало очередное патрулирование с агентом Сперелли.
— Сегодня вести машину буду я, — сказал инспектор, — а ты держи связь с полицейским участком.
Он сразу же погрузился в задумчивое молчание. Стуки представлял себе, как искры объективных доказательств и интуиции соединялись в его сознании мимолетными нейронными мостиками, которые тут же распадались и в мгновение ока складывались в новые комбинации. Притихший Сперелли не смел беспокоить своего начальника.
Отвлекшись, Стуки принялся размышлять над тем, не использовали ли сестры из переулка Дотти Микеланджело в качестве приманки, чтобы поймать его самого на живца. Они что, действительно думают, что он не в состоянии понять всех их хитростей и, как дурак, попадется на удочку Елены Разведенной, Елены Нуждающейся в помощи, Елены Матери, исполненной чувства долга? Неужели он, взрослый и состоявшийся мужчина, станет выбирать себе эмоциональные страдания, руководствуясь рекламными акциями, скидками, распродажами и другими уловками, словно в дискаунтере? Елена…
— Стуки хочет знать, где вы сейчас находитесь и как продвигается работа.
Разговаривая по телефону со сослуживцами, Сперелли напускал на себя вид крутого парня, который имел право оказывать на них давление. При этом полицейский агент исподтишка поглядывал на инспектора Стуки.
— Мы делаем свое дело, — сухо ответил агент Ландрулли.
— Поторопитесь!
Ландрулли пробормотал несколько слов на своем родном неаполитанском наречии, которых Сперелли не понял. Затем Ландрулли сообщил ему промежуточные результаты расследования.
— Что говорят в управлении? — спросил Стуки агента Сперелли, очнувшись от своих размышлений.
— Обсуждают новый элемент, который раскопали наши парни: один из наследников земельного участка, где нашли человеческие кости, числится последним официальным кавалером Аличе Бельтраме. Десять лет назад он проходил по делу в качестве свидетеля.
— И это значит, что…
— …он знал жертву и скелет был найден на его земле.
— Интересный поворот. Нужно будет проверить, закопал ли он ее на своем участке или вторгся на чужую территорию. Если так, то положение подозреваемого значительно ухудшается. Ты со мной согласен, Сперелли?
— Мы все проверим, — отчеканил полицейский агент.
В полицейском управлении комиссар Леонарди и агент Ландрулли продолжали рыться в бумагах.
— Да здравствуют явления! — время от времени повторял Леонарди, копируя начальника полиции.
Было очевидно, что комиссару неприятно перечитывать свои старые рапорты. Он предпочел бы, чтобы нынешняя рабочая гипотеза оказалась ошибочной. Ведь если окажется, что кости действительно принадлежат Бельтраме, тогда всем станет ясно, что десять лет назад он что-то упустил. В тот раз и сам Леонарди, и его коллеги склонялись к мысли, что исчезновение Аличе Бельтраме было бегством экстравагантной натуры. Кто знает — может быть, она отправилась в Индию, ничего не сказав ни строгой матери, ни высокомерной старшей сестре. Такой представлялась ему эта семья: замкнутый женский мирок, богатый и буржуазный, где единственной женщиной, умеющей держать все под контролем, была самая молодая и энергичная из них, мечтавшая о побегах — и не только романтических. Вокруг нее вертелось множество случайных знакомых, бойфрендов и любовников, большей частью посредственных и лишенных глубины. Работая над делом Бельтраме в прошлом, комиссар Леонарди был убежден: рано или поздно мать и сестра ему позвонят и скажут, что расследование можно закрывать, потому что они получили письмо, которое все прояснило. И что тогда он сможет наконец расслабиться и позабыть об этом деле, ведь целых пять месяцев Леонарди имел довольно тесные отношения с призраком синьорины Аличе Бельтраме. Но шли дни за днями, и вскоре комиссар в очередной раз убедился, что жизнь никогда не останавливается и что, сойдя с любого движущегося средства, включая саму жизнь, ты просто растворяешься во тьме.
У вошедшего в кабинет к Стуки комиссара Леонарди был мутный взгляд и темные круги под глазами.
— О каком новом элементе идет речь? — спросил инспектор.
— Джакомо Бенвенью. Врач. Впрочем, «элемент» не такой уж и новый: я уже встречался с ним сразу после исчезновения синьорины Бельтраме. Не думаю, что его стоит рассматривать как одну из версий.
Стуки ничего не ответил.
— Как же это все меня бесит! — воскликнул Леонарди, выходя из комнаты.
Сестры из переулка Дотти были убеждены, что инспектор, уже ставший жертвой прекрасных глаз Елены, просто нуждался в небольшом утешении — дружеской беседе, которая развеяла бы его сомнения по поводу чувств женщины. Ох уж эти мужчины! Их страхи всегда приходится устранять женщинам, а иначе они наотрез отказываются строить любые отношения.
Чтобы хоть немного скрасить сырость вечера, соседки приняли Стуки с большой теплотой. Каково же было удивление сестер, когда вместо того, чтобы всплакнуть на их дружеском плече, полицейский начал расспрашивать о некой Аличе Бельтраме.
— А это еще кто? — воскликнули разочарованные Сандра с Вероникой.
— Женщина из Тревизо, бесследно исчезнувшая около десяти лет назад.
Сандра как будто что-то такое припоминала.
— Может быть, вы читали об этом в газетах или видели репортаж по телевизору? На днях был найден скелет, который мог бы принадлежать синьорине Бельтраме.
— Инспектор, мы не тратим свое время на телевизор. Жизнь проносится, словно один миг.
Стуки попытался обобщить основные факты этого дела. Затем он рассказал сестрам о страницах дневника. Вчера вечером инспектор прочитал их все несколько раз, даже вслух, пытаясь представить, каким тоном могла бы это сказать Аличе. Ироничным? Горьким? Жестоким? Стуки не мог ответить на этот вопрос. Если говорить откровенно, кое-где полицейский даже улыбнулся. Мужчины, что тут можно добавить? Сестры широко раскрыли глаза от удивления, услышав, насколько свободны были нравы Аличе Бельтраме. Вот это да! Есть чему поучиться!
— Вы действительно ничего о ней не слышали?
Вероника ответила, что десять лет назад она была моложе и наивнее, чем теперь.
— Сандра, у вас ведь столько знакомых.
Сандра заметила, что и она десять лет назад была моложе.
— Понимаю, — произнес Стуки и показал соседкам копии листов из записной книжки Аличе, которые, как предполагалось, были связаны с ее исчезновением.
— Надеюсь, что вы поможете мне установить личности мужчин, основываясь на их, скажем так, не совсем обычных описаниях.
— Сколько у нас на это времени?
— Я оставлю вам фотокопии, и мы все обсудим завтра вечером, — ответил Стуки.
Инспектор посмотрел на Арго, пережившего первый день забот соседок. Собака улыбалась, но поменьше.
Доктор Салмази, известный также как Барбаросса из-за своих вьющихся волос и как Висельник из-за длинной и тонкой шеи, после обстоятельного доклада мировому судье и самому комиссару полиции наконец встретился со следователями, занимавшимися делом Бельтраме. Судмедэксперт подготовил для них подробный отчет и теперь хотел эффектно его презентовать. Опершись о письменный стол комиссара Леонарди, он терпеливо ждал, пока сотрудники отдела по расследованию убийств опустят на стулья свои ягодицы. Вместо того чтобы заговорить о костях, доктор Салмази вдруг начал спрашивать полицейских, видели ли они ту или иную картину Перуджино, Рафаэля и Боттичелли[96]. Собравшиеся стали недоуменно переглядываться.
— Эти драгоценные полотна объединяет одна деталь, — как ни в чем не бывало продолжал судмедэксперт. — На них изображены персонажи с небольшими, но очевидными анатомическими аномалиями рук и ног.
— При чем тут это? — фыркнул Леонарди, хорошо знакомый со странностями доктора Салмази.
Вместо ответа Барбаросса поднял открытую ладонь левой руки и добавил сразу после мизинца указательный палец правой.
— Шесть пальцев, — торжественно объявил он, — но только на нижних конечностях.
Стуки заметил, что еще раньше и доктор Панцуто, их патологоанатом, предвидел кое-какие странности в связи с отсутствием у скелета ступней.
— Молодец Панцуто, — проговорил Салмази, все еще блаженно улыбаясь.
В полицейском управлении все терпеть не могли, когда он так улыбался — пророк костей, эксперт по челюстям и реберным дугам.
— В соответствии с инструкциями, которые были направлены вашему покорному слуге компетентными органами, для поиска соответствия между характеристиками найденного скелета и субъекта женского пола, идентифицированного как Аличе Бельтраме, семь-ноль-пять — шестьдесят три, я должен был получить доступ к приватной информации, и в частности к медицинской карте, хранящейся в архиве хирургического отделения больницы.
Салмази на секунду остановился, оглядывая полицейских одного за другим.
— В медкарте пациентки Аличе Бельтраме с диагнозом гексадактилия[97] зафиксировано, что она перенесла хирургическую операцию, которая была проведена…
— Когда?
— Шестого апреля тысяча девятьсот шестьдесят шестого года, то есть в возрасте трех лет.
— О-о-о-о!
— Кроме того, гексадактилия была…
— Что? Что? — раздался хор голосов.
— Ну, вы поняли.
— Не тяните кота за хвост, Салмази! — взорвался Леонарди, который смотрел на всех блуждающим взглядом и был чрезвычайно возбужден, так как впервые слышал об этих анатомических подробностях Аличе Бельтраме.
— На обеих ногах, как этого и следовало ожидать.
У всех, включая Стуки, вырвалось невольное «ах!».
— При гексадактилии, разновидности полидактилии, — между тем продолжал судмедэксперт, — недостаточно избавиться от лишних пальцев. При этой аномалии могут наблюдаться различные сопутствующие дефекты костей, а также неврологические патологии, которые тоже необходимо учитывать.
— Такие были? — спросил Стуки.
— Я пока не могу этого исключить, — ответил Салмази. — Хирургическая операция была проведена на обеих стопах, но у скелета, который вы мне предоставили, отсутствуют эти части тела, начиная от щиколоток и ниже, если вам так будет понятнее. Кроме того — и это, на мой взгляд, весьма странно, — кости, которые я исследовал, оказались, скажем так, слишком уж чистыми.
— Этого не может быть! — единогласно заявили сотрудники убойного отдела.
— По моим оценкам, учитывая минерализацию, природный состав почвы, ее влажность и другие параметры, которыми я не хочу вас утомлять, кости пролежали в этой земле не более…
— Сколько? Говорите! — не выдержал Леонарди.
— …трех или четырех лет, плюс-минус месяц.
— Но это невозможно!
— То есть вы хотите сказать, что, если бы это был скелет Бельтраме, он сначала находился где-то в другом месте, а может, и не в одном, в течение примерно семи лет, — спросил Стуки, который начинал кое-что понимать.
— О-ля-ля, инспектор! — доктор Салмази улыбнулся, как игуанодон, решивший позавтракать.
— Они переместили тело из одного места, которое показалось им ненадежным, в другое, которое посчитали более подходящим. И во время этого переселения скелет потерял ступни, — предположил Леонарди.
— Мы продолжаем детально изучать скелет, в том числе и для того, чтобы ответить на этот вопрос, — заверил всех доктор Салмази.
— Однако, — продолжал судмедэксперт, — еще более странным оказалось отверстие в черепе рядом с венечным швом, которое мы первоначально приняли за пулевое.
— А разве это не так? — раздался голос одного из полицейских агентов.
— Мы совершенно уверены, что отверстие было просверлено в черепе при помощи самой обычной дрели. Кроме того, его расширяли постепенно, с каждым разом используя насадки все большего диаметра.
— Какой ужас! — вскричал Ландрулли, и лицо его позеленело от подступающей к горлу тошноты.
— Мучительная пытка? — спросил Леонарди, дышавший как кузнечные мехи.
— К счастью, ничего подобного, — успокоил всех доктор Салмази. — Череп продырявили уже post mortem[98].
Все посмотрели друг на друга в замешательстве.
— Таким образом, отсутствие ступней не позволяет нам на данный момент установить, действительно ли этот скелет принадлежит синьорине Бельтраме. Даже если многие характеристики костей совпадают, как, впрочем, и одежда, остатки которой были обнаружены на скелете, — она соответствует той, которую описали члены семьи, — подвел итог Леонарди.
— Необходимо учитывать, — прервал его Салмази, — что на волокнах найденной одежды не было обнаружено следов органического материала, а некоторые вещи вообще отсутствовали, как тот же голубой свитер и обувь. Так было отмечено в полученном мной отчете.
— Вот тебе и родственнички! — возмутился Леонарди, рассерженный тем, что ни мать, ни сестра пропавшей Аличе ни словом не обмолвились о гексадактилии.
— Нет, вы только подумайте! — добавил он, — Воровство костей! Как будто кто-то взял себе на память жуткий сувенир. Никто из местных на такое не способен. Мы не такие, правда, Стуки? Скажите — вы, повидавший на своем веку немало убийц.
— Действительно.
— Действительно что, Стуки?
— Но ведь кто-то же это сделал, — произнес инспектор.
В душе Леонарди бушевала буря. Детали, которые сообщил им доктор Салмази, фотокопии листков из записной книжки, ходившие по городу, эти отсутствующие ступни: у комиссара было такое ощущение, будто десять лет назад он потратил свое время впустую. А все потому, что семья Бельтраме выдала им только минимум информации, которая была лишь надводной частью айсберга. Комиссар Леонарди ощутил на себе невыносимую тяжесть. Всю эту шумиху вокруг дела Бельтраме нельзя было игнорировать. «Пора заканчивать и выходить на пенсию», — с горечью подумал следователь.
Поднявшись со стула, он крикнул присутствующим:
— Начинаем снова с семьи!
Все понимали, что Леонарди отчаянно храбрился.
— Сперелли, садись сюда ко мне.
Стуки смотрел на полицейского агента, который сидел в баре на площади Синьории через несколько столиков от него.
— Не сяду, инспектор. Я понял, что я вам не нравлюсь.
Надо же, какой обидчивый!
— Сперелли, мы сюда не жениться пришли. Выпьем вместе кофе и снова пойдем работать.
— Нет, я буду пить мой кофе здесь, один.
— Ну, как знаешь. Скажи, что ты думаешь о ходе расследования?
— Скелету отрубили ноги, чтобы было труднее его опознать. Если мы найдем ступни и они будут со следами шестипалости, тогда мы можем быть уверены, что это скелет синьорины Бельтраме.
Стуки взял свою чашку кофе и приблизился к столику Сперелли.
— А если они не найдутся?
— Тогда у нас не будет такой уверенности.
— Как ты считаешь, кто-то сделал это, чтобы усложнить нам работу в случае, если бы труп был найден?
— Конечно.
Стуки вернулся за свой столик.
— Ты читал листки из дневника Аличе, которые дал Леонарди?
— Естественно, в полицейском участке все их читали. В них море ненависти к мужчинам, вот что.
— Тебе это показалось ненавистью?
— Еще бы! Она терпеть не могла мужчин.
— Всех?
— Без исключения.
— Может быть, в чем-то мы это заслуживаем?
— Нет.
— И как тогда можно объяснить эту всеобъемлющую ненависть к мужчинам у Аличе Бельтраме?
— Сумасшедшая. В мире полно сумасшедших.
— Ну приехали.
Инспектор Стуки пристально рассматривал остатки кофе на дне чашки. Так он пытался дистанцироваться, чтобы представить себе женщину в полном расцвете своей красоты и женственности, которая рано утром отправляется на прогулку в горы и встречает на пути собственного убийцу. Где-то там начинается мучительный процесс выхода из жизни, сопровождаемый страхом, растерянностью, возможно, болью. Глаза женщины закрываются навсегда, не давая ей возможности проститься со своим миром. Молекулы тела, постепенно отдающие тепло окружающей среде. И кто-то, отрезающий женщине ступни ног.
«Отрежьте ей ноги!»
Стуки обнаружил, что его кофе совсем остыл. Холодный кофе отвратителен.
Комиссар Леонарди вместе с агентом Ландрулли встретились с матерью и сестрой Аличе Бельтраме, чтобы сообщить им о возобновлении расследования. Комиссар спросил их согласия провести анализ ДНК, который бы развеял любые сомнения. Он также попросил у родственников образец почерка пропавшей Аличе. Мать развела руками: у нее не осталось практически ничего, что было написано рукой младшей дочери. Школьные тетрадки и университетские конспекты в свое время выбросила сама Аличе. Пытаясь вспомнить, женщина ушла в другую комнату и вернулась оттуда, неся в руках открытку, которую Аличе подписала для мамы в день ее день рождения.
Комиссар Леонарди прочитал текст поздравления и пристально взглянул на женщин. Он чувствовал себя обязанным задать им этот вопрос, даже если это было совсем не просто.
— Синьоры, почему вы ничего не сказали мне по поводу… врожденного дефекта синьорины Аличе.
— Какого дефекта? — откликнулись мать и сестра.
— Шестипалости на ногах, — чрезвычайно вежливо произнес Леонарди.
— Гексадактилии, — прошептала Беатриче.
— Мы не думали, что это настолько важно. В конце концов, хирургическая операция все исправила, — ответила мать Аличе, слегка дрожа.
— Не настолько важно? — переспросил Леонарди, изо всех сил пытаясь сдержать себя.
— Для человека, пропавшего без вести. Если бы вы нашли тело, тогда мы бы вам сказали, — сухо произнесла мать.
Комиссар не нашелся с ответом. Он показал женщинам листки записной книжки и дал почитать. Читая, мать и сестра качали головами, вздыхали и даже несколько раз охнули. В определенный момент они отказались читать дальше и на вопрос Леонарди ответили, что ничего не знали о существовании такого дневника и не могли себе представить, откуда взялись эти фотокопии.
— Это унизительно, — прошептала мать Аличе.
— Я вас понимаю, — ответил ей Леонарди.
Из того, что помнила Беатриче, Аличе никогда не вела дневник. Тем не менее она подтвердила, что это почерк ее сестры. Старшая синьора Бельтраме сидела в кресле молча, поникшая и немного отстраненная: седые волосы аккуратно уложены, губы слегка подведены. Она накрыла ноги синим пледом, сказав, что чувствует себя неважно. Впрочем, ей уже много лет нездоровилось.
— Аличе ведь была моей дочерью, — добавила женщина.
«Это так понятно», — подумал Леонарди, воспринявший эти слова как прощание. У двери он шепнул синьорине Бельтраме, надеясь, что мать не услышит и не расстроится, что в ближайшие дни он вызовет ее в полицейский участок, чтобы вместе просмотреть записи, сделанные десятью годами ранее, и дополнить их в свете новых событий.
Агенту Ландрулли не терпелось поскорее выйти из этого мрачного дома, заваленного всяким хламом и пропитанного запахом лекарств. Казалось, хозяйки хранили абсолютно все, не решаясь что-либо выбросить, — возможно, в глубине души надеясь, что рано или поздно все исчезнет само собой и останутся только голые белые стены.
— Мне не нравится это расследование, — сказал Ландрулли комиссару, когда они отошли от дома.
— Расследования не обязаны нам нравиться.
— Но тогда, как мне кажется, мы бы работали лучше, — проговорил полицейский агент.
Задумавшись, инспектор Стуки долго смотрел на заброшенный дом. В руках он держал выписку о регистрации земельного участка, на котором были найдены человеческие кости.
На этот раз Стуки удалось отделаться от агента Сперелли. Тот спросил:
— Хотите, я пойду с вами, инспектор?
— Нет-нет, Сперелли, не беспокойся. Я только прогуляюсь по участку, где был похоронен скелет, и взгляну на дом семьи Бенвенью.
Cтуки попытался вообразить, как выглядел этот дом шестьдесят или семьдесят лет назад. Наверное, в этом месте располагался колодец, теперь исчезнувший. Был и фруктовый сад со старыми деревьями, и, возможно, маленький виноградник, от которого в наше время не осталось и следа. А здесь должен был расти орех, ведь перед крестьянскими домами всегда растут величественные ореховые деревья. Все это из раза в раз повторяется, и ничего из этого нельзя было бы назвать эстетически банальным. Такая организация отвечает конкретным потребностям: фрукты, вино, масличные культуры, птичий двор. Сообщество живых существ, крепко связанных друг с другом потребностью в пище и небольшом доходе.
Инспектор узнал, что раньше эта местность принадлежала крупной сельскохозяйственной компании, прекратившей свое существование много лет назад. Земля была продана и поделена между несколькими владельцами и арендаторами, среди которых был уже знакомый Стуки свинарь. Соседний участок земли достался семье Бенвенью. Обычная семья: отец, мать и пятеро детей. Жаль только, что второй сын, обезумевший, как бочка с вином, превратившимся в уксус, убил свою младшую сестру. Ему в ту пору было двадцать пять лет, ей — шестнадцать. Без ненависти, просто сильный удар по голове. Никто такого и представить себе не мог. Парня нашли сидящим на кровати, а его сестра лежала на полу мертвой.
Вполне понятно, что родители больше не захотели оставаться в этом доме. Через несколько месяцев все уехали. Впоследствии семья разделилась: мать и отец поселились недалеко от учреждения, куда поместили их сына-убийцу, двое других детей разъехались по миру. Старший сын оказался в Канаде, третий ребенок — дочь — вышла замуж и уехала к родственникам в Австралию, в Квинсленд. В Италию они больше никогда не возвращались. Установив расстояние между собой и смертью, они словно заткнули уши ватой от воспоминаний. Четвертый ребенок в семье Бенвенью, Джакомо, жил в Италии. В то время, когда исчезла Аличе Бельтраме, он заканчивал медицинский университет и числился среди тех, кто часто навещал ее в последние месяцы перед исчезновением.
«И однажды, благодаря наводнению и хозяину свинофермы, скелет вышел на поверхность, — подумал Стуки. — А вот, кстати, и он сам. Антимама».
Свинарь шел навстречу инспектору, ведро с комбикормом в его руке раскачивалось, словно маятник. Узнав Стуки, мужчина остановился.
— Когда вы здесь поселились, дом Бенвенью уже пустовал? — спросил его Стуки, не теряя времени на приветствия.
— Опять вы? Вообще-то, я работаю, мне некогда время терять.
— Ничего страшного, вашим свиньям не повредит немного нагулять аппетит, пока вы будете беседовать со мной.
— Но я уже рассказал все, что знал. Какой смысл повторять одно и то же? — проворчал свинарь. — Как я уже сказал полицейским в прошлый раз, я купил здесь шесть участков земли за несколько лет до той трагедии и засадил их кукурузой и свеклой.
— Правильно ли я вас понял: вы работали на своих полях, а там, неподалеку от вас, жила семья Бенвенью?
— Ну да! Пару лет мы были соседями. Потом случилось то, что случилось.
— Вы бы не могли напомнить?
— Сумасшедший сын убил свою сестру. Поэтому они и бросили дом.
— Вы были не против приобрести их землю, правильно говорю?
— Да, я им так и сказал. Но Бенвенью не были заинтересованы в сделке. Впрочем, это трудно было назвать выгодным предложением: за те деньги они вряд ли смогли бы возместить свои убытки.
— Как по-вашему, какой была семья Бенвенью?
— Их отец был фермером, как и я.
— То есть простые люди, у которых в доме сумасшедший, вы это хотите сказать?
— Более или менее.
— Они выращивали овощи, как и вы?
— Я прежде всего животновод.
— За эти годы кто-нибудь из них сюда возвращался?
— Ни единая душа.
— Тем не менее кто-то здесь побывал, раз в этом поле было погребено тело.
— В газетах писали, что она была женщиной из хорошей семьи.
— Вы читаете газеты?
— То, что пишут об этом деле, — да.
«О, чувствительный свинарь!» — подумал Стуки, выслушивая предположения фермера о том, как кому-то удалось пройти незамеченным мимо свинарника и его дома, чтобы закопать тело.
— За домом Бенвенью начинается проселочная дорога с небольшим мостиком через ручей, которая выходит на шоссе. Они пришли оттуда, уверен.
— Я схожу проверю, — сказал Стуки.
Свинарь с интересом взглянул на инспектора.
— Мне бы кого-то с вашими мускулами. Двое индийцев, которые мне помогают, с трудом держаться на ногах. У них меньше сил, чем у новорожденного поросенка.
Через несколько минут Стуки вернулся. Все было точно так, как описал фермер.
— Таким образом, за последние два года вы не видели никого, кто бы проходил мимо вашего дома с большим мешком на плечах? Вы думаете, что это случилось раньше и что они пришли со стороны проселочной дороги. Правильно я вас понял?
— Вы полицейский, вы знаете, что говорите. Могу сказать только за себя: лично я никого не видел. Знаю только, что еще осенью пять лет назад там, где нашли скелет, была посадка из ольхи и кленов. Я выкорчевал их бульдозером. Значит скелет похоронили позже. Им даже, можно сказать, повезло, потому что земля была уже мягкой.
— Естественно, они не могли похоронить тело посреди поля, иначе вы бы вытащили его плугом, когда готовили землю под кукурузу.
— Понятное дело.
— Поэтому тело закопали у самого берега, чтобы вы его не потревожили.
— Видите, как вы начинаете понимать?
— Однако ноги найденного скелета, плюс-минус сантиметр, находились на возделываемой территории. Как вы думаете, вы не могли случайно отрезать ступни скелета плугом?
— Я никогда не замечал ничего такого на поверхности земли.
— Это точно?
— Клянусь своими лучшими свиноматками.
В тот вечер, открыв холодильник, инспектор заглянул в контейнер с сыром, чтобы убедиться, что тот был полон. Это его успокоило. По правде говоря, нельзя было сказать, что холодильник Стуки выглядит типично по-холостяцки, когда на полках царит пустота и можно палить из пистолета, не рискуя во что-нибудь попасть. Он был наполнен умеренно, с адекватной долей утешающих продуктов. Другими словами, еды не слишком много, что было бы неразумно, потому что на горизонте не предвидится голода, но и не слишком мало, иначе его желудочные соки оказались бы в одиночестве, которое Стуки считал одним из самых труднопереносимых. Вопреки тому, что думали о нем сестры, в его тележке в супермаркете можно было увидеть не только несколько баночек йогурта, лезвия для бритья и три бутылки темного пива, одна упаковка за раз. Там были еще сливочное масло, сливки, белое вино, радиккьо и кусок ветчины.
Прислонившись к открытой дверце холодильника, Стуки вдруг вспомнил о скелете с врожденной шестипалостью и отсутствующими ступнями. И, будто этого было недостаточно, ему пришла на ум Аиша. Инспектор откупорил бутылку пива, потом еще одну. Сегодня ему это было просто необходимо. Ясновидящая, антимама.
Вероника с Сандрой несколько раз перечитали фотокопии предполагаемой записной книжки Аличе Бельтраме, но так ничего и не вспомнили. Пока ничего. Возможно, речь шла о слишком важных мужчинах, недоступных для сестер из переулка Дотти, даже если им, как Стуки точно знал, в свое время приходилось вращаться в определенных кругах. Соседки пообещали, что наведут справки, и это обнадеживало. Впрочем, десять лет в мире любви и привязанностей — весьма большой срок. Даже воспоминания о невероятно красивых женщинах и мужчинах со временем тускнеют.
Еще инспектор Стуки спросил сестер, что, по их мнению, может означать фраза «любовь растворяется в воде».
— Любовь есть любовь! — ответили женщины хором.
Ну и как это понимать? Антимама.
Стуки достал из кухонного шкафа пачку спагетти. Подумав немного, он вытащил из нее одну спагеттину и раскрасил ее красным фломастером. В сопровождении верного Арго полицейский направился в спальню, положил тонкую красную палочку на середину прикроватной тумбочки и высыпал на нее все оставшиеся в пачке спагетти.
«Вот так задачка!» — сказал себе инспектор. Он посмотрел на пса, который, как показалось Стуки, улыбнулся ему в ответ.
— Арго, как ты считаешь, это скелет Бельтраме?
Инспектор ясно увидел, что собака смеялась.
Агент Ландрулли прошмыгнул в кабинет инспектора Стуки, как саламандра по раскаленному песку. Он был порядком возбужден. Полицейскому понадобилось несколько секунд, чтобы отдышаться, затем он протянул Стуки свежие газеты.
Газетные заголовки были весьма красноречивы: «Таинственная записная книжка Аличе Бельтраме!», «Адвокат, мэр, агент по недвижимости: кто из них на самом деле причастен к исчезновению Аличе?»
— Антимама! Получается, что фотокопии разослали и в редакции газет.
— Леонарди совсем потерял голову. Он увяз в своем старом расследовании и никак из него не выберется.
Стуки лично наблюдал, как комиссар Леонарди перечитывал отчеты по делу Бельтраме, восхищаясь собственной методичностью и способностью не отвлекаться на второстепенные предположения.
— На самом деле, отвлекаться просто необходимо.
— Вы правы, инспектор, — ответил Ландрулли.
— Леонарди не способен дать задний ход, это все знают. Комиссар идет только вперед.
— Вот увидите, Леонарди в конце концов сбросит на вас все расследование.
— Главное, Ландрулли, чтобы мы это дело раскрыли.
— Будто бы это так легко сделать, — проворчал полицейский агент.
— Совсем не легко, наоборот. Каждое новое расследование — та еще головоломка. Кстати, Ландрулли, а ты сам как думаешь? Это скелет Бельтраме?
— Инспектор, я думаю так же, как вы.
— Тогда порядок! Есть что-то новое об агенте Спрейфико?
— Он все еще на больничном.
— Сколько можно? Мы здесь все больные — так что нам теперь, всем дома сидеть?
Стуки схватил листок бумаги и нарисовал на нем ступню с шестью пальцами. Он стал лихорадочно обводить красным стержнем лишний мизинец.
Что сказал доктор Салмази? Полидактилией страдают только 0,1%, максимум 0,2% населения планеты. Немного? На первый взгляд, да. Но когда дело касается больших чисел, это не так уж мало. Из шестидесятимиллионного населения Италии это по крайней мере шестьдесят тысяч человек. Из восьмидесяти тысяч жителей Тревизо — около восьмидесяти. Конечно, при условии, что этот алгоритм работает именно так и что в данном случае можно использовать статистику.
— Ландрулли, ты в своей жизни видел кого-нибудь с шестью пальцами?
— Нет, только с четырьмя сосками, инспектор.
— Мы сейчас о другом. Мне тоже никогда не приходилось встречать кого-то с полидактилией.
Стуки стал записывать на листке бумаги: для Спрейфико это был скелет застреленной проститутки, для Сперелли — Аличе Бельтраме, как и для Аиши с ее Мадонной. Для Герпеса Зостера — категоричное «нет», а Леонарди вообще желал бы сейчас оказаться где-нибудь в другом месте. Ландрулли думал так же, как он, Стуки. А у него самого были на этот счет две-три пока еще довольно расплывчатые идеи.
Учительница Бельтраме катила на велосипеде с нахмуренным видом военачальника, в корзинке перед велосипедным рулем лежала стопка ученических тетрадей. Спрятавшийся за углом Микеланджело потерял дар речи, когда увидел, как она мчится в школу на велосипеде. Этим утром подросток решил незаметно проследить за учительницей, чтобы изучить ее привычки. Ведь должна же быть у этой женщины какая-нибудь рутина: остановиться у газетного киоска, чтобы купить утреннюю газету, выпить чашечку кофе в баре, бросить беглый взгляд на витрины магазинов, поздороваться с кем-то из знакомых. Он изучит каждую деталь, а потом тщательно подготовит свою месть. Так для себя решил Микеланджело: он за себя отомстит. Но что может заставить страдать эту злыдню? Поджечь ее любимый бар? Или замуровать в киоске продавца газет? Впрочем, зная Беатриче Бельтраме, вряд ли ее что-либо тронет: она будет спокойно наблюдать за умирающим газетчиком и агонизирующим барменом тем же строгим и полным вызова взглядом, которым обводит класс во время контрольной.
Калитка дома Бельтраме снова открылась, и оттуда неуверенной походкой вышла пожилая синьора в темно-бежевом плаще с пухлой черной сумкой в руках.
«Это, должно быть, родственница Бельтраме», — подумал мальчик.
«Следить за старухой слишком легко», — сказал себе Микеланджело, которому пришлось замедлить шаг, чтобы оставаться в тени колонн и не быть замеченным. Тем более что в удобных брюках и с завязанными шнурками он двигался гораздо свободнее и даже мог без труда перебегать с одной стороны улицы на другую.
Между тем пожилая женщина продолжала свой путь, не отвлекаясь на витрины баров и магазинов и не оглядываясь по сторонам. Когда она прошла мимо одного из известных в Тревизо клубов для зажиточных пенсионеров, Микеланджело задумался. Он удивленно смотрел на спину в бежевом плаще, которая казалась ему заряженной неестественной энергией. Походка женщины была нетвердой, это правда, но темп — словно у бегуна. В ее черной сумке, должно быть, лежали вещи поважнее, чем ободранный кошелек с несколькими монетами для случайных подаяний. Если задуматься, он никогда не видел, чтобы остеопорозные старухи носили такие толстые сумки. В голове у Микеланджело вертелся вихрь из предположений о ее содержимом. Ведь обычно выходят с пустой сумкой, чтобы потом наполнить ее покупками. Если только… ну конечно! У старухи там корм для кошек! Парнишка рассмеялся: он следил за одной из тех выживших из ума старушенций, которым нечего делать, кроме как подкармливать котов и кошек всего района. Подросток презрительно поджал губы. Таким, как она, и в голову не приходит, сколько ни в чем не повинных животных, например кенгуру и им подобных, убивают каждый год с благородной целью изготовления кошачьих консервов.
Поглощенный этими мыслями, мальчик не заметил, как потерял старушку из виду. Он видел, как родственница Бельтраме вышла на площадь Синьории, но потом словно сквозь землю провалилась. Напрасно Микеланджело искал ее взглядом: такое впечатление, что старуха знала тайные подземные ходы. Подросток ускорил шаг и стал переходить площадь, внимательно оглядываясь вокруг. Наконец вдалеке он заметил женщину, которая, озираясь по сторонам, разбрасывала какие-то листки под окнами домов, опускала их в почтовые ящики и даже оставила несколько возле банкомата. И все это рядом с площадью Синьории, в самом сердце города.
Микеланджело понял: он следил за женщиной, которая принадлежала к подпольному комитету стариков. А в листовках они могли требовать для себя, например, бесплатные вставные челюсти.
Пока старушка продолжала свою таинственное занятие, мальчик подобрал один листок и увидел, что тот представлял собой фотокопию рукописной страницы.
— Какие глупости! — воскликнул Микеланджело, прочитав несколько строк.
Стуки поджидал учительницу Бельтраме на выходе из школы. Инспектор предложил проводить ее до дома, и женщина согласилась. Беатриче шла рядом с ним, молча ведя свой велосипед и почти не глядя на полицейского.
— Надеюсь, вы на меня не в обиде, — проговорил Стуки. — Когда мы виделись в прошлый раз, я не мог вам всего рассказать по причине конфиденциальности расследования, вы ведь понимаете.
Неподвижно стоя на тротуаре в ожидании зеленого света светофора, синьорина Бельтраме сказала, что они с матерью были крайне разочарованы поведением полиции.
— Вижу, вы, полицейские, никак не можете распрощаться с вашими дурными привычками, — язвительно произнесла женщина.
— Какими именно? — спросил Стуки.
— Избегать решительных действий, например.
— Я согласен, что со стороны это может выглядеть именно так.
— Сомневаюсь, что вы бы удосужились сообщить нам, что из-за найденного скелета возобновили дело Аличе, если бы не эти разбросанные по городу листки.
Беатриче взглянула на инспектора с откровенной враждебностью.
— На самом деле, мы ждали выводов антрополога, но, к сожалению, они пока не окончательные. Несмотря на это, мы решили возобновить расследование.
— И на том спасибо. У вас есть какие-нибудь новости?
— Кое-что. Послушайте, вы действительно ничего не знали об этом своего рода реестре романтических связей Аличе?
— Нет. Я уже говорила об этом вашим коллегам.
— Я знаю. Но мне подумалось, что в присутствии вашей матери, из уважения к ней, вы, возможно, не хотели посвящать нас в подробности сентиментальной жизни вашей сестры.
— У меня нет секретов от мамы.
— Эти записи, которые, как вы сами подтвердили, были сделаны рукой Аличе, представляют собой своего рода любовный дневник?
— Мне он больше напоминает журнал учета погрузки и разгрузки какого-нибудь склада.
— Вы были знакомы с кем-либо из тех, кто встречался с вашей сестрой?
— У Аличе не было привычки представлять родственникам свою коллекцию мужчин.
— Таким образом, те заметки могут быть о, как бы это выразиться…
— О случайных любовниках.
— Джакомо Бенвенью, он тоже подпадал под эту категорию?
— Он…
— Вы знали его, не так ли?
— В то время я проходила курс лечения, и Аличе возила меня в клинику. Моя сестра познакомилась с Бенвенью, он там работал. Они встречались несколько месяцев, пару раз Бенвенью заезжал за ней к нам домой. Наша мать терпеть его не могла.
Учительница и инспектор посмотрели друг на друга. Стуки чувствовал, что между ними что-то идет не так, как бы ему хотелось.
— У вашей сестры красивый почерк, — произнес полицейский.
— Инспектор…
— Стуки.
— Хорошо. Да, у моей сестры был прекрасный почерк. Когда она в чем-либо проявляла усердие, ее нелегко было превзойти.
— А это часто случалось?
— Дома — нет. Лично со мной она перестала соревноваться еще со школьных времен, когда я помогала ей учить латынь. Вы видите, как вся эта история возвращает нас в прошлое? Скажите, есть ли надежда?
— Узнать, кому принадлежит скелет, и избавить вас от сомнений?
— Да.
— Я думаю, есть, — чересчур поспешно ответил инспектор.
— Заходите, заходите, Стуки.
Леонарди сел, но сразу же резко вскочил, чтобы проверить, плотно ли закрыта дверь.
— Ну что? Вы теперь поняли, что дело Бельтраме было запутанным с самого начала?
Инспектор и комиссар пристально взглянули друг на друга.
— Хорошо. К чему скрывать? Эта история мне не нравится и никогда не нравилась. Семья Бельтраме меня раздражает. Это их высокомерие…
— В нашей работе такое случается.
— Стуки, иногда я размышляю о том, влияют ли на нас преступления, над раскрытием которых мы работаем. А еще задаю себе вопрос: в состоянии ли мы при этом полностью избавиться от наших человеческих симпатий и антипатий?
— Иногда нет.
— И все же, клянусь вам, Стуки, мы трудились не покладая рук. Нами самым тщательным образом были опрошены все, с кем общалась Аличе Бельтраме. Десятки людей. И должен вам сказать, что семья, по крайней мере в начале, не слишком-то стремилась с нами сотрудничать.
— Как же так, комиссар?
— Я думаю, все дело в матери Аличе. По-моему, она так и не смогла принять того, что произошло. Конечно, они были вынуждены сообщить нам имена нескольких, назовем их так, друзей дочери. С некоторых смущением, это понятно. И почти сразу же на нас обрушилась их критика и посыпались недовольные замечания. И когда эти два генерала, мать и сестра, пришли к заключению, что мы вряд ли раскроем дело, как будто все это можно было решить за несколько недель, они буквально захлопнули перед нами двери. Представьте себе, они даже обратились к частному детективу, вот так они доверяли полиции. И потом, у Аличе Бельтраме была та болезнь, психическое расстройство с пугающим названием.
— Да, я прочитал в бумагах: нарциссическое расстройство личности.
— Вы знаете, что это значит? Существует такое нарушение психики, и у Бельтраме были все его признаки. В связи с этим Аличе даже ходила к психотерапевту. Мы с ним побеседовали и собрали свидетельства о ее высокомерии, эгоцентризме, ненасыщаемой потребности в восхищении и отсутствии сострадательной чувствительности по отношению к другим людям.
— То есть эмпатии, — задумчиво произнес Стуки.
— Так объяснил нам психолог, который консультировал нас в первые месяцы работы.
— Другими словами, вы хотите сказать, что нарцисс, когда решает исчезнуть, чаще всего делает это для того, чтобы привлечь к себе внимание, и устраивает все так, чтобы не сходить со сцены хотя бы… десять лет? И рано или поздно он вернется, чтобы всех поразить?
— Вот! Я именно так и подумал. Вы ведь помните, что Аличе Бельтраме организовывала разные путешествия? Она вполне могла подготовить одно и для себя. Стуки, поверьте мне: я был уверен, что она появится снова, смеясь над всеми нами. И прежде всего — надо мной.
Стуки молча наблюдал за комиссаром. Леонарди больше не сдерживался.
— Вы слыхали, как прозвали Аличе ее мужчины?
— Нет.
— Самка богомола. И это о многом говорит.
— А вы знаете, комиссар, что самка богомола — это единственное насекомое, которое может поворачивать голову на сто восемьдесят градусов? Может быть, Бельтраме называли так потому, что эта женщина была в состоянии замечать все вокруг?
Леонарди умолк.
— Вам удалось что-нибудь обнаружить о Джакомо Бенвенью? — спросил Стуки.
— А, последний кавалер. Что, по-вашему, здесь можно найти? Когда все произошло, он был на отдыхе в одной из туристических деревень Тосканы. Естественно, мы проверили. В том числе и потому, что нам прислали три анонимных письма, в которых утверждалось, что Бенвенью был причастен к исчезновению Аличе Бельтраме.
— Вы им не поверили?
— Знаете, в письмах эта уверенность основывалась на том, что Бенвенью происходил из семьи, отмеченной преступлением. Естественно, полиция не может потворствовать подобным предрассудкам: сумасшедшая семья — значит, все сумасшедшие!
— Нет конечно.
— Джакомо Бенвенью — еще молодой, но знающий свое дело доктор. Открою вам секрет: моя жена несколько лет спустя стала его пациенткой. Знали бы вы, как успешно Бенвенью лечит иглоукалыванием некоторые виды женской астении!
— Он такой хороший иглотерапевт?
— Замечательный!
— Комиссар, знаете, что я подумал? Возможно, и мне была бы полезна пара сеансов иглоукалывания. Однако вам не кажется это подозрительным, что скелет пропавшей женщины обнаружили в земле, принадлежавшей ее последнему бойфренду?
— Это проклятое место. Вы лучше меня знаете, сколько странных личностей тянутся к подобным местам. Поэтому-то я и послал вас проверить сатанистов.
Комиссар вздохнул и развел руками.
— Как бы мне хотелось доказать, что Аличе Бельтраме сбежала по собственной воле! Я был бы просто счастлив.
Леонарди тяжко вздохнул.
— Стуки, я хочу передать вам все материалы — все, что я до сих пор обнаружил, — сказал комиссар, опускаясь в кресло. — Возможно, нам стоит взглянуть на это дело с другой стороны.
Инспектор Стуки слегка кивнул.
— Послушайте, комиссар, лично вам нравится то, что пишет Бельтраме? — спросил он прежде, чем вернуться в свой кабинет.
— Нет, у меня это вызывает отвращение. А у вас?
— Я для себя пока не понял.
В своем кабинете Стуки порылся в шкафу с документами, а затем бегло просмотрел папку, в которую Леонарди складывал вырезки из газет о деле Бельтраме и другие разрозненные материалы. Инспектор задержал взгляд на одной из фотографий Аличе: красивая женщина с волнистыми пепельно-русыми волосами до плеч смотрит вдаль, будто различает там какую-то тень и размышляет, сможет ли та до нее добраться. Не грустная, не веселая — нежная и чуть задумчивая. Стуки попытался прочитать что-то в больших светлых глазах Аличе, прикрыв на фотографии рукой ее рот и нос, но взгляд женщины оставался непроницаемым.
Инспектор Стуки открыл рекламный проспект туристического агентства «Аличе и страны чудес». Он постарался представить, каково это — заниматься любимым делом, не заботясь о деньгах, которых в семье Бельтраме было в достатке благодаря сдаваемым в аренду квартирам. В свое время Леонарди и его коллеги тщательно проверили турагентство: постоянных клиентов, наиболее частые маршруты, банковские операции. Суммы, с которыми имела дело Аличе, были довольно внушительными. Эта женщина обладала поистине множеством достоинств. За это-то, как пришел к убеждению Стуки, Леонарди ее и невзлюбил с самого начала расследования, а поведение родственников Аличе только усугубило ситуацию. Комиссару были больше по душе обычные жертвы и хрестоматийные злодеи, от которых знаешь, чего ожидать. Белое или черное человечество, такое простое и понятное.
По правде говоря, Стуки тоже предпочел бы, чтобы все было предельно ясно. Точнее, к этому нужно было стремиться, потому что — инспектор был в этом уверен — мир, белый или черный, серый, голубой или любой другой, надо прежде всего понять. Именно в этом заключается главная трудность.
Стуки пришел на площадь Дель Грано. Конечно же, он не рассчитывал найти здесь туристическую фирму Аличе, ведь прошло уже десять лет после исчезновения ее владелицы. И действительно, по этому адресу теперь располагался магазин интимной одежды. Это выражение Стуки всегда находил довольно нелепым: что может быть интимного в нижнем белье? Что уж тогда говорить об аптеке, где можно купить слабительное. Или антидепрессанты. Лично он считал, что самые интимные, в полном смысле этого слова, места — это аптека и церковь.
Хозяин бара рядом с магазином прекрасно помнил синьорину Бельтраме. Ее агентство было открыто для клиентов только три дня в неделю: в понедельник и в среду — после обеда, в субботу — утром и днем.
— Какой была Аличе Бельтраме? — спросил мужчину инспектор Стуки.
— Она была неординарной женщиной.
— В смысле экстравагантной?
— На работе — не думаю. Даже если она организовывала довольно необычные путешествия.
— Какие, например?
— За несколько месяцев до своего исчезновения синьорина Бельтраме предложила эксклюзивный тур.
Бариста кивнул головой на изображение Девы Марии, висевшее на входе в его заведение.
— И в чем же была его особенность?
— Аличе трудилась над организацией тура по местам явлений.
— Каких явлений?
— Явлений Мадонны. Только в Венето их было девять. Вы ведь слышали об этом, не так ли?
— Так, кое-что, — уклонился от ответа Стуки.
— Синьорина Бельтраме разрабатывала маршрут, который включал в себя все девять святых мест, договаривалась с гостиницами, ресторанами и даже музеями и концертными залами.
— Антимама.
— Кроме того, она занималась созданием индивидуального пешеходного тура, такого как Путь Сантьяго-де-Компостела[99]. Или автобусного, в зависимости от пожеланий клиентов.
— А вы сами ездили в такое путешествие?
— Я — нет. Собирался поехать со всей семьей, но не успел: синьорина Бельтраме пропала раньше.
— Вы сказали «пропала». Как вы думаете, Аличе сейчас живет где-то в другом месте или, к сожалению, ее уже нет в живых?
— Я думаю, последнее.
— Лично вы отправились бы в пешее паломничество по Венето?
Владелец бара вышел из-за барной стойки и показал Стуки свою правую ногу.
— У меня одна нога короче другой. Это не мешает мне ходить на почту, чтобы оплачивать счета, но пешеходный маршрут — не для меня.
— Вы слышали, чтобы кто-нибудь интересовался именно пешим туром?
— По словам самой синьорины Бельтраме — сотни человек. «Они накинутся на меня, чтобы отправиться в такое путешествие. Я заткну за пояс Компостелу и даже Меджугорье[100]», — так она говорила.
— И Меджугорье тоже?
— Конечно! Впрочем, сам я там никогда не был.
— Почему?
— В том месте, ну, вы меня понимаете…
— Не совсем.
— Там, мне кажется, поклонение какое-то… слишком уж чрезмерное. Это как добавить слишком много алкоголя в коктейль. Легко переборщить.
Стуки заказал себе кофе.
Чрезмерное поклонение, кто бы мог подумать.
— У турагентства Бельтраме было много клиентов? — уже выходя из бара, спросил инспектор.
— Достаточно. Особенно мужчин. Сами понимаете, как нам, мужчинам, нравится путешествовать, — подмигнул бариста.
— Еще как понимаю! — ответил Стуки.
Инспектор Стуки пошел в сторону центра города, радуясь тому, что у него, по крайней мере, с ногами все в порядке. Возможно, когда-нибудь он пройдет весь Путь Сантьяго-де-Компостела, и пусть все верующие узнают, что хорошая физическая форма тоже может творить чудеса.
Стуки прилег на кровать. Арго спал с ним рядом на покрывале. Инспектор открыл толстую папку и достал рекламный проспект турагентства «Аличе и страны чудес». Его лозунг гласил: «Я увезу вас дальние края». Стуки понравилось: коротко и ясно. Инспектор стал водить пальцем по рекламным предложениям: маленькие городки в Коста-Рике, Бразилии, Боливии, Португалии и Намибии. Кто мог выдержать два-три месяца в таких затерянных местах? Стуки сам не заметил, как уснул, и ему приснились крошечные высокогорные деревушки, затерянные среди облаков.
— Что?
Еще до того, как попытаться осмыслить слова агента Сперелли, сказанные по телефону, Стуки бросил взгляд на часы. Была почти полночь.
— В него стреляли. Полчаса назад.
— В кого?
— В синьора Джампаоло Масьеро, агента по недвижимости.
«Первый в записной книжке Бельтраме», — мелькнуло в голове у Стуки.
— Убит?
— Нет, даже не ранен. Пуля его не задела, но сильно напугала.
— Попытка ограбления? — с надеждой спросил Стуки.
— Вряд ли, — ответил агент Сперелли.
— Вы сделали все, что полагается в таких случаях?
— Конечно. Спокойной ночи, инспектор.
— До завтра, Сперелли.
Стуки откинулся на подушку. Он спросил себя, так ли это необходимо, ведь время позднее, но затем все-таки позвонил сестрам.
— Это не у вас была подруга, которая занималась религиозным туризмом?
Вероника, удивленная таким поздним звонком инспектора и самим вопросом, не знала, что ответить.
— Вы что, хотите, чтобы мы вас и с ней познакомили?
— Мне нужна кое-какая информация.
— Это так срочно? Вообще-то, мы уже спали.
Но соседки все-таки сообщили Стуки имя подруги и дали ее номер телефона.
— И еще. Вы подумали обо всей этой истории про любовь, растворяющуюся в воде? — Стуки решил воспользоваться моментом, раз уж он позвонил.
— Что тут думать? Любовь есть любовь, — ответила Вероника за обеих.
— Ну уж нет. Я к вам сейчас поднимусь, и мы поговорим.
Инспектор Стуки и сестры из переулка Дотти не сомкнули глаз почти до утра. Были выпиты литры обязательного в таких случаях травяного чая с боярышником и пассифлорой, чтобы хоть немного успокоить нервы. Но как ни старались они понять, о ком писала Аличе в своем дневнике, результата так и не добились.
Сандра и Вероника попытались воспротивиться такому ночному времяпрепровождению. Что толку ломать голову в поисках тайного смысла фразы «любовь растворяется в воде»? Соседки хотели говорить о другом. Например, о Елене. Вероника и Сандра несколько раз пробовали перевести разговор на эту тему.
— Как она вам показалась, инспектор?
— Только не говорите, что мама Микеланджело вам не понравилась! Мы уверены, что дела обстоят как раз наоборот, — подмигивали друг другу сестры.
Но Стуки не позволил сбить себя с толку. Инспектор попытался проанализировать постоянно повторяющуюся фразу из записной книжки синьорины Бельтраме с научной точки зрения.
— В нашем случае вода выступает в роли растворителя, а любовь — вещества, которое в ней растворяется. Поскольку вода — это полярный растворитель, значит, и любовь должна обладать электрическим зарядом. Другими словами, она тоже полярна и заряжена противоположно, а иначе она бы в воде не растворялась.
— Растворенное в воде вещество мы больше не видим, можно сказать, что оно исчезает, его больше нет, — заметила Вероника.
— То есть, чтобы раствориться, нужно исчезнуть, — продолжила Сандра.
— Тем не менее растворенное вещество изменяет свойства того, в чем растворяется. Обе субстанции трансформируются, становятся не такими, как прежде, — рассуждал Стуки.
— Как вы думаете, кто в нашем случае вода? — проговорила Вероника, с трудом сдерживая зевоту.
— И все же любовь остается любовью — ее невозможно объяснить логически, — подвела итог Сандра, давая понять инспектору, что разговор пора заканчивать.
— Эта Аличе Бельтраме, кажется, слишком уж увлекалась психоанализом, и это мешало ей просто наслаждаться любовью, — заключили сестры.
— Ясно. Потому что любовь есть любовь, — смиренно ответил Стуки.
Он решил предпринять последнюю попытку:
— А вдруг в этих словах вообще нет никакого смысла? Что, если это всего лишь детский стишок, мантра, намек на надвигающееся безумие?
Инспектор перевел взгляд на сестер: те, тесно прижавшись друг к другу, мирно спали на диване.
Синьор Масьеро уверял, что ему никто не угрожал и врагов у него тоже не было. Он напрягал свою память, но никак не мог представить себе причины этого выстрела, даже весьма отдаленные. Агент по недвижимости надеялся — или нет, он был практически уверен, — что его просто с кем-то перепутали.
Полицейские поинтересовались у Масьеро, не было ли среди жильцов его дома людей, которым кто-то мог мстить или стремиться их наказать. Без всякой задней мысли агент по недвижимости стал перечислять имена своих соседей — нотариусов, юристов и предпринимателей. По его мнению, все они с большим уважением относились к закону и этическим нормам.
Стуки медленно читал рапорт. Инспектору с трудом удавалось держать глаза открытыми. Строчки текста изгибались, подобно пространству под воздействием силы гравитации.
Масьеро заявил, что вышел из агентства по недвижимости на улице Буранелли в двадцать два часа тридцать минут. Закрывая ворота арки, он услышал позади себя глухой звук выстрела. Инстинктивно мужчина бросился на землю. Нет, он никого не заметил и звука удаляющихся шагов тоже не слышал. Масьеро сообщил, что остался лежать на земле в течение многих минут, ошеломленный и, возможно, на некоторое время потерявший сознание. Мужчина был очень напуган.
— Масьеро, Масьеро, — повторял Стуки, читая бумаги, собранные его коллегами.
Крупные сделки с недвижимостью, обширные владения, наполняющие мир торговыми точками, дисконтными магазинами и конференц-центрами. Естественно, последних было намного больше, чем проводимых в них конференций.
«Скорее всего, господин Масьеро перешел кому-то дорогу, — подумал Стуки. — Хотя, возможно, и нет». А что, если этот факт был как-то связан с гуляющими по городу листками из записной книжки Аличе Бельтраме? Неужели кто-то узнал его по описаниям и показал на него пистолетом закону и общественному мнению?
Инспектор Стуки решил лично осмотреть место происшествия. Он отправился в центр города пешком. Входная дверь агентства по недвижимости располагалась почти в самом конце великолепной арки. Стуки сделал вид, что вставляет ключ в замочную скважину и обернулся. Оглядевшись вокруг, он решил, что, если бы стреляли из-за колонн, пуля должна была попасть в точку недалеко от ворот. Только в том случае, если бы стрельба велась из центра арки, пуля могла затеряться по другую сторону — во дворе агентства. Пулю пока не нашли, поэтому есть вероятность, что злоумышленник стрелял холостыми.
Углубленный в размышления Стуки продолжил свой путь. Недалеко от площади Синьории он зашел в бар выпить кофе и разговорился с официанткой. Они принялись обсуждать передовицы газет, разложенных рядом с кассовым аппаратом. Все заголовки статей были посвящены необычному дневнику любви Аличе Бельтраме. Официантка сказала, что она тоже видела эти листки, которые уже несколько дней подряд появлялись в городе словно ниоткуда.
— Но только я их не брала в руки, инспектор.
— Почему? Разве вам не было любопытно?
— Очень! Но откуда я знаю, вдруг их чем-то обработали?
— Чем?
— Туберкулезной палочкой, например.
Стуки достал из кармана одну из фотокопий, развернул ее и, пытаясь подобрать подходящий тон голоса, прочитал: «Я сказала это и агенту по недвижимости. У него были длинные руки, черные глаза, выпирающий пупок и вальгусная деформация большого пальца ноги. Он мне напоминал прекрасный экземпляр самца богомола. Это очень приятные насекомые: взрагивающая грудь, длинные и тонкие верхние конечности, заостренные плечи…»
Официантка засмеялась:
— Браво, инспектор! Бедные мужчины Тревизо!
— Вы узнали этого агента по недвижимости?
— Если честно, нет.
— Не так-то легко, правда?
— По правде говоря, не очень.
— Вы уверены, что он вам никого не напоминает? Например, господина Джампаоло Масьеро?
— Прочтите еще раз, инспектор, — попросила официантка.
Стуки перечитал описание мужчины-богомола.
— Синьор Масьеро — один из наших постоянных клиентов. Весьма элегантный мужчина. Его жена — женщина определенного типа. И по-моему, я узнаю́ ее по описанию…
Подумав еще немного, официантка уверенно кивнула головой.
— По-моему, это о ней…
Инспектор Стуки перешел мост Мальвазии, дошел до моста Сан-Франческо и, побродив немного, направился к рыночной площади. На большом пустыре, служившем жителям города автомобильной стоянкой, полицейский слегка замедлил шаг, а затем решительно двинулся в сторону ворот Фра Джокондо. В нескольких сотнях метрах отсюда жил этот чудной Микеланджело. «Почему бы не стянуть с мальчишки одеяло и не сбросить его с кровати?» — подумал Стуки.
Ему открыла дверь Елена. Волосы повязаны косынкой, в руке — флакон моющего средства.
— О-о-о! — воскликнула она. — Прошу прощения за мой внешний вид. Я занимаюсь уничтожением микробов, обитающих в душевой кабинке. Это наш домашний Вьетнам, но мы не такие кровожадные, какими нас, домохозяек, изображает реклама.
Стуки, сделавший вид, что совсем не обратил внимания на то, как выглядела женщина, протянул ей руку и спросил про Микеланджело.
— Спит еще, — ответила Елена. — Сегодня ночью он вернулся домой довольно поздно. Обычно только в субботу я не могу уложить его спать в приличное время. С каждым днем мне все труднее с ним справляться, — пожаловалась женщина и вздохнула.
Визит инспектора застал ее врасплох, однозначно. Елена переминалась с ноги на ногу и, вероятно, задавалась вопросом, не слишком ли старомоден ее длинный свитер. Хорошо, что хоть косынка немного скрывала ее неуложенные волосы.
— Он что-то натворил? — спросила Елена.
— Нет, ничего такого.
— Хоть это радует, — сказала мама Микеланджело и улыбнулась. — Хотите войти?
— Если я не помешаю…
— Нет конечно.
Стуки оказался в гостиной, заставленной темными кожаными диванами и красными креслами. На окнах висели белые вышитые занавески ручной работы. На стене выделялась большая вертикальная картина — букет красных роз в серой вазе.
— Какое необычное изображение, — заметил Стуки, приблизившись, — листья роз рельефные.
— Ничего особенного. Бумага, краска, — ответила Елена. — Хотите кофе?
В углу комнаты, у окна, стоял деревянный стеллаж, заставленный горшками с кактусами.
— Мясистые растеньица. Вот вроде и питаются скромно, а все равно толстые, — сказала Елена, проследив за взглядом инспектора.
— Ну да, — сказал слегка смущенный Стуки.
— Совсем как я.
— Но вы ни капельки не толстая! — воскликнул полицейский.
— Это вы еще не присмотрелись ко мне повнимательнее. Есть жирок, есть, — засмеялась Елена.
— Послушать вас, женщин, вы бы уничтожили все жиры мира. Только представьте: жить без сливочного масла и сыра. Кошмар!
— О да! А заодно я бы избавила мир и от углеводов. Это же предатели! Ты и не замечаешь: одна конфетка здесь, печенька там. А потом весы тихо сходят с ума.
— Бедные весы!
— А как вам удается с ними справляться?
— Мне?
— Я вижу, вы в отличной физической форме. Никаких излишков.
— В каком смысле?
— Жировых отложений, я имею в виду.
— А, это. Щитовидка сжигает все, как доменная печь.
Стуки как бы невзначай бросил этот огненный намек, пытаясь понять, была ли перед ним деликатная натура, избегающая всякого упоминания о пламени, горении, кипении, полыхании и любых других аспектах термодинамики любви.
Любви, Стуки? О чем ты думаешь?
Мужчина глубоко вздохнул. Елена это заметила.
— Ах да, кофе! Вам нравится кофе с женьшенем?
— Не знаю, но я всегда готов к экспериментам, — ответил Стуки и почему-то почувствовал неловкость.
Инспектор слышал, как она звенела ложками на кухне. Очень тихо звенела. Стены в доме были тонкими, и, наверное, Елена не хотела, чтобы Микеланджело их услышал. Впрочем, возможно, она на самом деле была деликатным человеком.
Стуки пристально изучал комнату, словно выискивая подсказки. Вернувшаяся с кухни Елена заметила, что он продолжает рассматривать уголок с кактусами.
— Вы когда-нибудь видели, как цветут кактусы? — спросила мама Микеланджело, протягивая инспектору довольно большую чашку. Стуки осторожно понюхал: от напитка исходил странный сладковатый аромат.
— Конечно!
— И даже те из них, чье цветение длится несколько часов, максимум день?
— А вот такого не припомню.
— Обычно они цветут летом. Но в этом году кактусы, вероятно, забыли.
— Жаль, — произнес Стуки и сделал маленький глоток кофе с женьшенем.
— Если вдруг они все-таки решат зацвести, я обязательно приглашу вас посмотреть. Завораживающее зрелище.
— Буду рад.
— Вы не любите кофе с женьшенем, правда?
Стуки сделал последний глоток.
— Не нравится?
— Что, простите?
— Женьшень.
Ловушка. Инспектор решил, что в этой ситуации он должен действовать как иранец. Разумеется, он не получил настоящего персидского воспитания. Для Стуки оно ограничилось лишь несколькими историями, рассказанными его мамой Парванех. Стуки не хватало влияния восточных мужчин, и для этого было недостаточно романтических повествований его дяди Сайруса Мадани. Впрочем, они тоже бывали полезны.
«Бывают дни, когда и медвежья шкура — сувенир», — вспомнил Стуки старинную персидскую пословицу
— Бывают дни, когда кофе с женьшенем просто великолепен, — произнес Стуки, сопроводив это высказывание одной из своих самых обаятельных улыбок.
Елена рассмеялась. И сразу же они оба подумали, что на этот раз Микеланджело точно про снется.
— Да, говори, Ландрулли.
Стуки пожалел, что взял с собой телефон.
— Хозяину свинофермы проломили голову.
— Что-о-о?
— Вчера, около полуночи. Какой-то неизвестный нашел его и вызвал скорую.
— Антимама! Увидимся на месте.
— Если кактусы зацветут, я обязательно приду на них взглянуть, — пообещал Стуки на прощание.
Двое индийских рабочих держались поближе к свинарнику и ни за что не хотели приближаться к дому.
«Если бы свинарь нормально им платил, — подумал инспектор, — они не были бы такими тщедушными. То, что удавалось сэкономить на заработной плате, хозяин свинофермы терял в плане производительности труда, это факт».
— Думаете, фермера наказали за то что нашел скелет? — спросил инспектора агент Ландрулли.
— Все возможно. Ему сильно досталось?
— Резкий удар по голове, ну и …
— Спасибо, Ландрулли, можешь не продолжать. Когда это произошло?
— Сегодня ночью. Кто-то позвонил в скорую, сказал, что нашел тело мужчины, и назвал адрес.
— Это не могли быть индийцы?
— Они говорят, что ни при чем. Еще они рассказали, что вчера поздно вечером приезжала какая-то машина, а через некоторое время они услышали сирену скорой помощи.
— Понятно. Врачи оказали ему медицинскую помощь, а потом известили полицию. Наши коллеги и судмедэксперты уже предоставили свои заключения?
— Все сделано, инспектор.
— Чем ему проломили голову?
— Судя по всему, лопатой.
— Нашли?
— Нет. Впрочем, что свинаря ударили по голове лопатой — это версия врачей скорой помощи.
— Уже и врачи записались в следователи! — проворчал Стуки, пристально наблюдая за индийцами. Странно, что они, такие худые, не трясутся от холода.
Двое рабочих на ломаном итальянском сообщили, что не видели подъехавшую к дому машину, а только слышали звук мотора. Они спят внутри склада, который находится за свинарником. Заслышав сирену скорой помощи, они выбежали на улицу и обнаружили за рядами поддонов лежавшее на земле тело хозяина фермы.
— Машина была поздно ночью, — сказал один из индийцев.
— Во сколько?
— В половине двенадцатого.
— Как долго она здесь пробыла?
— Наверное, мало. Но мы точно не знаем, мы спали.
— И часто к хозяину приезжали по ночам машины? — спросил Стуки.
— Иногда бывали гости.
— Ландрулли, продолжай ты. Я схожу навестить хрюшек.
Внутри свинарника Стуки не заметил ничего необычного. Он бросил взгляд на свиней: животные уже были накормлены и лениво подремывали. В какой-то момент инспектору показалась, что поросячьи пятачки искривляются в сардоническую улыбку, словно говоря: «И поделом ему!»
Инспектор вышел через заднюю дверь. «Если бы со мной был Сперелли, — подумал Стуки, — я бы послал его осмотреть проселочную дорогу, выходящую на шоссе. Мне она представляется весьма криминальной». Однако агента Сперелли с ним не было, и Стуки пришлось идти самому. Несмотря на то, что земля была достаточно влажной, отчетливых следов обуви инспектор не нашел. Точнее, он не нашел вообще никаких следов.
— Вопрос о религиозных турах невозможно раскрыть в двух словах, тем более по телефону.
Женщина говорила весьма сдержанно, словно ей поручили составить список чудесных явлений на ближайшие двадцать лет.
«Чертовы сестры! — подумал Стуки. — С какими странными типами мне приходится общаться по их вине».
Синьорина Марини вместе со своими деловыми партнерами занималась логистикой духовности. Специализированный сегмент крупного туристического агентства, работающего по всему миру. Они перемещали верующих из Патагонии до Сант-Антонио в Падуе[103], из Валь-д’Аосты[104] к Падре Пио в Апулии[105] и оттуда прямиком в Лурд. Другими словами, даешь каждому верующему свое святое место, где он мог бы засвидетельствовать силу собственной веры.
Инспектору Стуки пришлось пойти в турагенство, дождаться своей очереди, устроившись в удобном кресле напротив большого фикуса в кадке, а затем с улыбкой усесться перед миниатюрной блондинкой с острым носом и в очках как у гинеколога.
— Вы ведь понимаете, что мы организуем туры в десятки религиозных и молитвенных мест и перевозим тысячи и тысячи людей, — начала она.
Как выяснилось, верующие чаще предпочитают путешествовать на автомобильном транспорте и гораздо реже — по железной дороге. «Оказывается, религиозное поклонение — дело не такое уж экологичное», — подумал Стуки.
— А есть ли у вас…
— Пешие туры? — опередила инспектора туроператор.
— Да.
— Есть, конечно. Путь Сантьяго-де-Компостела, Дорога францисканцев[106]… Или у вас на примете что-то особенное?
— Меня интересует пешеходный маршрут по святым местам региона Венето. У вас есть что-нибудь подобное?
— Мы как раз над этим работаем.
— А другие турагентства уже предлагали что-то похожее?
— Нет, насколько мне известно.
— Но такие идеи у кого-то уже были?
— Не уверена. Впрочем, одних идей недостаточно, важно уметь их продвигать, а для этого необходимо иметь нужные связи.
— Связи?
— Ну да, контакты с определенными религиозными структурами.
— Скажите, а что произойдет, если одно гипотетическое турагентство похитит перспективную идею у конкурентов? Есть ли риск, что на это последует бурная реакция или даже месть?
— Вы шутите? Наша сфера, в целом, мирная.
— Вы сказали «в целом». Понимаю. Посмотрим, сможете ли вы мне помочь еще вот в чем. На ваш взгляд, есть ли среди святых мест Венето что-то действительно значимое, такое, что могло бы побудить верующих преодолеть свою лень и отправиться в долгое пешее путешествие?
— Ничего сравнимого с Сантьяго-де-Компостела.
— А какая-то особая святыня, которая может потрясти душу?
— Вы к чему ведете? — спросила синьора Марини.
— Я имею в виду такое место, посетив которое неверующий человек мог бы прийти к вере.
— Даже не знаю. Может быть, храм Мадонны Караваджо[107].
— Чем он отличается от других?
— Туда со всей Италии везут одержимых и бесноватых. Там совершенно особенная атмо сфера.
Ну вот, только особенной атмосферы им и не хватало! Инспектор записал адрес храма на брошюрке о маршруте Тревизо—Фатима[108].
Храм не отличался ни впечатляющими размерами, ни особым великолепием. Молчаливо возвышаясь над окружающим ландшафтом, он одиноко стоял у древней дороги, извилистой, словно река. Единственным напоминанием о современном мире были автомобильные парковки, расположенные по обеим сторонам дороги.
У подножия широкой лестницы храма инспектор Стуки на мгновение заколебался. У него не было опыта посещения подобных мест. Полицейский не был уверен, что сумеет проникнуться атмосферой. Стуки остановился на пороге церкви. Изнутри доносился ритмичный приглушенный шум.
Инспектор Стуки медленно вошел в церковь и вдруг заметил, что шагает осторожно, почти на цыпочках. Он увидел сидящих на скамьях или молящихся на коленях людей, в основном пожилых мужчин и женщин. Одна прихожанка стояла перед алтарем и называла по очереди имена святых, а остальные повторяли за ней хором: «Молись за нас!» У Стуки возникло странное ощущение, будто эти люди находятся не в церкви, а плывут на плоту среди бушующих волн океана. А может быть, это был взвод солдат, стоящих на страже городских ворот и не позволяющих врагу прорваться в город? Ему было ясно одно: там, снаружи, был переменчивый мир, а здесь, внутри церкви, царило совершенно особое состояние души. Там — опасности и страдания. Здесь — исцеление.
Стуки присел на скамью в последнем ряду и украдкой стал рассматривать сидящего рядом с ним маленького человечка с четками в руках. Дыхание незнакомца было сбивчивым, а лицо раскраснелось, словно от напряжения. Стуки предположил, что этот человек шел по жизни, получая от нее пинки и затрещины, и, возможно, явился сюда попросить у жизни пощады.
— …молись за нас.
— Извините, — прошептал Стуки.
— …молись за нас.
— Вы часто сюда приходите?
— …молись за нас.
— Вы здесь, чтобы о чем-то попросить?
— …молись за нас.
В глазах человечка с четками стояли слезы.
Пистолет в одной руке и лопата в другой. Пистолет и лопата: были ли они связаны? Комиссар Леонарди поочередно изображал то выстрел из пистолета, то удар лопатой. Он смотрел на своих людей, ожидая ответов. Комиссар пробормотал про себя, что синьор Масьеро как пить дать вляпался в какую-то историю, ведь в его работе легко оступиться и принять неосмотрительное решение, которое могло кому-то очень не понравиться. На рынке недвижимости в настоящий момент столько проблем — неудивительно, что нервы у всех на пределе.
Стуки особо не прислушивался к разговорам Леонарди. Сидя за своим письменным столом, инспектор читал вслух информацию, добытую для него агентом Ландрулли.
«Многие медицинские синдромы, такие как синдром Эллиса — ван Кревельда, синдром Барде — Бидля, трисомия по тринадцатой паре хромосом, синдром Дауна, могут включать в себя в качестве одного из симптомов полидактилию. У пятнадцати процентов детей, родившихся с лишними пальцами, выявляются и другие аномалии. Рождение ребенка с полидактилией должно насторожить врачей, так как существует реальная возможность возникновения проблем со здоровьем, которые могут проявляться на протяжении всей жизни».
— Что ты обо всем этом думаешь, Сперелли?
— Вряд ли это случай синьорины Бельтраме.
— Наверное, нет.
— Хотя, может быть, этим можно объяснить ее странности.
— Ты имеешь в виду побег из семьи? А не ты ли совсем недавно утверждал, что Аличе не скрылась по собственной воле, а была убита?
— Сначала она сбежала, а потом ее убили.
Антимама.
У Стуки перед глазами все еще стояла комната хозяина свинофермы, вся обклеенная плакатами с женскими грудями самых разных размеров. Вполне возможно, что мужчину в тот вечер посетила фея любви. На этот раз желанной гостье не повезло: она увидела перед собой не клиента с зашкаливающими гормонами, а лежащее перед домом тело. Скорее всего, после недолгих размышлений о том, как быть дальше, ночная утешительница из чувства лояльности к клиенту решила все-таки позвонить в скорую помощь.
Состояние потерпевшего стабильное, как сказали врачи, но дела у него идут не очень хорошо, это факт. Если свинарь и выживет, кто знает, как у него будет работать голова и можно ли надеяться, что он вспомнит того, кто на него напал. Потому что, как им сообщили судмедэксперты, фермер, скорее всего, видел нападавшего в лицо: удар был нанесен спереди, целились в висок.
Лопата с коротким черенком, размышлял Стуки. Чтобы такой воспользоваться, после того как целый вечер просидел в засаде у свинарника, совсем не обязательно иметь размах рук баскетболиста или весить как регбист — достаточно быть ловким, быстрым и решительным.
Агент Ландрулли передал инспектору список входящих и исходящих звонков из мобильного телефона владельца свинофермы. Стуки обнаружил, что свинарь несколько раз звонил семье Бельтраме.
— Какое отношение имеет к этому Беатриче Бельтраме? — воскликнул Сперелли, двигаясь по кабинету зигзагами, словно кобра. — А! Понял! — воскликнул полицейский агент. — Синьорина думает, что свинарь может быть как-то связан со смертью ее сестры, и она захотела его наказать.
— Ты думаешь, Бельтраме считает его сообщником?
— Да!
— Ландрулли, а ты как думаешь?
— Если бы свинарь был в этом замешан, зачем ему было заявлять о нахождении скелета?
— Действительно, зачем, Сперелли?
— Зачем-зачем... Угрызения совести, вот зачем! Наводнение размыло все вокруг, и фермер понял всю несправедливость преступления, которое совершил. И совесть его не выдержала. Теперь понятно?
— Сомневаюсь, — вполголоса произнес Ландрулли.
— По-твоему, Сперелли, хозяин фермы прекрасно знал, что там, под землей, спрятан скелет?
— Да.
— И как все это может быть связано с синьором Масьеро? — вклинился в разговор Леонарди.
— Понятия не имею, — ответил Стуки.
Инспектор дал задание агентам Ландрулли и Сперелли еще раз встретиться с матерью и сестрой Аличе Бельтраме. Он строго-настрого приказал им вести себя с женщинами осторожно и предусмотрительно, потому что полиции обязательно нужно было выяснить, почему фермер им звонил. Прежде всего необходимо было получить ответ на этот вопрос.
Микеланджело узнал двух полицейских, стоящих у ворот дома Бельтраме. Его пробрала радостная дрожь. Последние несколько дней парнишка приходил сюда, чтобы убедиться, что старая Бельтраме и на этот раз отправится разбрасывать по городу листовки. Ему пришлось признать, что с этим заданием старушенция справлялась довольно умело. Она даже приобрела определенное уважение в глазах Микеланджело. Подросток решил, что если однажды они встретятся — он за рулем автомобиля, а старая Бельтраме на пешеходном переходе, — то, пожалуй, он ее пощадит.
Наблюдая за домом, Микеланджело вообразил, что ненавистная училка, Беатриче Бельтраме, что-то натворила в школе и родители учеников за ее жестокость заявили на учительницу в полицию. И теперь полицейские агенты приехали арестовать ее и заковать в наручники. Микеланджело приготовил свой мобильник: он увековечит эту сцену и отправит ее путешествовать по Всемирной паутине. «Полиция в доме у Бельтраме: учителя тоже нарушают закон!» — так он прокомментирует это видео.
Подросток был весьма разочарован, когда менее чем через час полицейские покинули дом Бельтраме. Они казались довольно задумчивыми, но даже не подумали вывести с собой преступницу с педагогическим образованием. Телефон в руках Микеланджело застыл в воздухе. К тому же только сейчас он понял, что страшно опаздывает. Инспектор Стуки ждал его в управлении ровно в пятнадцать ноль-ноль, а было уже полчетвертого. Микеланджело подумал пропустить сегодняшнюю встречу с полицейским, но мальчику не хотелось, чтобы у Стуки создалось впечатление, будто он не в состоянии ни учиться, ни выполнять те глупые задания, которые ему поручали.
Ведь если задуматься, он только впустую растрачивал свою молодость на массу бессмысленных дел. Ничего общего с тем, что могло бы обогатить его внутренний мир — как, например, путешествие в Гималаи, поездка в Касабланку, переход через пустыню в Намибии и все те замечательные приключения, которые он каждый день видел в фильмах на коммерческом канале. Неповторимый и манящий мир был так близко — стоило только протянуть руку, а вместо этого он должен был ходить в школу, а теперь еще и терпеть присутствие грубоватого инспектора-всезнайки.
Паренек вздрогнул, увидев выходящую из ворот дома Беатриче Бельтраме. Похоже, она торопилась, потому что довольно резко захлопнула калитку. Следить за учительницей оказалось гораздо труднее, чем за ее матерью. Женщина двигалась уверенно, но настороженно и часто оглядывалась по сторонам, поэтому Микеланджело пришлось держаться далеко позади. Следуя за ней по пятам, он дошел до самой больницы и даже решил зайти следом. Но было действительно слишком поздно, и Микеланджело подумал, что рискует тем, что инспектор Стуки, чего доброго, заставит его чистить ботинки всем агентам мобильного отряда, работавшим в вечернюю смену.
На вопрос Микеланджело, на месте ли инспеткор, дежурный ответил утвердительно, но его взгляд не предвещал ничего хорошего: в полицейском управлении все уже знали о подростке и его школьных неприятностях, а также о том, как инспектор Стуки относился к опозданиям.
Было почти четыре часа, когда Микеланджело постучал в дверь кабинета Стуки.
— Это невозможно! — воскликнул инспектор.
Он был не в духе, потому что результаты длиннейшего отчета антропологов о найденных костях его совсем не радовали.
— Все-таки не зря тебя исключили из школы, — не удержавшись, злорадно произнес инспектор. — На месте твоих учителей я бы вообще отправил тебя на целый месяц работать на рудники.
— Даже так? — ухмыльнулся школьник. — Отличный пример ответственного взрослого. Когда налицо столкновение идеологий и у вас заканчиваются аргументы, вы прибегаете к деспотизму.
— Антимама! Что ты такое городишь?
— Да-да, совсем, как та училка, из-за которой меня отстранили от занятий.
— У нее точно были причины. Кстати, что такого ты натворил?
— Ничего особенного. Очевидное злоупотребление властью.
— А мне сказали, что ты ее оскорбил.
— Я всего лишь сказал правду.
— Тебя отстранили на целых четырнадцать дней!
— Совершенно несправедливо!
— Как зовут эту учительницу?
— Беатриче Бельтраме.
Стуки застыл на месте.
— Бельтраме?
— Ну да. Коза еще та! Вы должны были ее…
— Мы?
— Арестовать! Но ваши коллеги ушли, поджав хвосты.
— Ушли откуда?
— Из ее дома.
— Ребенок, ты что творишь?
Микеланджело молчал, что-то обдумывая.
— Я кое-что знаю про Бельтраме, — наконец выпалил он.
— Что именно ты знаешь? — медленно произнес Стуки.
— Я вам скажу, — после недолгого молчания ответил подросток, — но только если вы пообещаете не заводить шашни с моей мамой.
Антимама!
— У меня такого и в мыслях не было.
— Ни сейчас, ни в будущем, понятно?
— Не бойся, такой опасности нет. Выкладывай, что ты знаешь про Бельтраме?
— Поклянитесь!
— Не буду я клясться! Этого еще не хватало!
— Значит, вы врете!
Стуки с удовольствием дал бы этому юнцу пинка под зад. У инспектора было желание оставить его здесь одного, со всеми его прыщавыми подростковыми секретами, даже если у Микеланджело не было никаких прыщей. Но Стуки понимал, что им необходима информация. Он пробормотал что-то о том, что в данный момент был не готов вкладываться в отношения, поэтому ни в коей мере не претендует на сердце Елены. Микеланджело продолжал недоверчиво качать головой, все еще сомневаясь. Но тем не менее он рассказал инспектору, что видел: как старая Бельтраме разбрасывала по городу листки с написанными в них глупостями про мужчин.
Стуки посмотрел на мальчика в замешательстве: это еще что за история?
— Честное слово! — с жаром выпалил подросток.
Антимама, как такое было возможно?
Инспектор попытался дозвониться до Ландрулли, тот как раз возвращался в полицейский участок вместе с агентом Сперелли. Разговор с Беатриче Бельтраме дал результат: женщина сообщила, что хозяин свинофермы звонил ей, чтобы выразить соболезнования на случай, если выяснится, что найденные на его участке кости принадлежат их родственнице.
— Этот факт вам не кажется странным? — спросили учительницу полицейские агенты.
— Всего лишь трагическое совпадение, — ответила Бельтраме.
По словам Ландрулли, она, казалось, была не особо поражена тем, что случилось с фермером, скорее, удивлена.
— Как ты думаешь, ее удивление было искренним? — несколько раз переспросил полицейского агента инспектор.
Прежде чем уйти, они немного постояли у дома Бельтраме. Как объяснил инспектору Ландрулли — чтобы увидеть, как Беатриче Бельтраме на это отреагирует. Чуть позже агенты увидели, как она вышла из дома и направилась в больницу. Она собиралась навестить хозяина свинофермы, но к нему не пустили врачи.
— Вы не заметили поблизости мальчика? Того, вы его знаете, Микеланджело, с которым мне приходится возиться, чтобы защитить его от не самых лучших проявлений подросткового возраста.
Нет, полицейские агенты его не видели.
Антимама. Значит, Микеланджело все выдумал?
Это был один из тех редких вечеров, когда перед ужином ему требовалось немного коньяка на донышке бокала и шоколадный кубик с ромом. Подумать только: синьора Бельтраме распространяет по городу фотокопии листков из дневника своей дочери. Если, конечно, Микеланджело не насочинял. «От такого всего можно ожидать, — сказал себе Стуки. — В любом случае, завтра стоит послать Сперелли проследить за старой Бельтраме».
Инспектор вздохнул и бросил взгляд на дремавшего на ковре Арго. Соседи поговаривали, что старый Баттистон на днях вернется из больницы домой. Кто-то уже навел порядок в его квартире, и, кажется, старику наняли сиделку-молдаванку, которая будет ухаживать за ним в период реабилитации. «А эта псина спит как ни в чем не бывало», — подумал Стуки. Он понюхал остатки коньяка в бокале и взял сотовый. Инспектор решил позвонить Елене. Что такого она могла сказать своему сыну, чтобы тот отважился предложить ему подобный обмен?
— Алло, Елена…
— Инспектор! Вы знаете, а я как раз собиралась вам звонить. На кактусах появились крохотные бутоны. Так что до цветения осталось совсем чуть-чуть. Вы придете, если я вас приглашу?
— Я? Даже не знаю… Мы сейчас очень заняты с одним расследованием… которое никак не хочет раскрывать нам свои секреты.
— Нет такого расследования, которое смогло бы устоять перед вами, — проговорила Елена.
— Вы мне льстите, — ответил Стуки и одним глотком допил коньяк.
— Ой, какая я глупая! Это же вы мне позвонили! Должно быть, вы хотите сказать мне кое-что по поводу Микеланджело?
— Это так.
— Говорите, я вас слушаю.
Инспектору было неловко об этом спрашивать, но для себя он решил прояснить ситуацию до конца.
— Скажите, вам приходилось говорить обо мне с вашим сыном как-то необычно? — попытался сформулировать свой вопрос Стуки.
— Простите, в каком смысле?
— Ну, не знаю, что-то вроде «Какой милый этот инспектор!»
— Если честно, я вас таким не считаю.
Получай, Стуки! Сам напросился!
— Тогда, может быть, вы говорили каким-то особым тоном?
— Это как?
— «Ты виделся сегодня с инспектором?» — произнес Стуки, растягивая слова и пытаясь скопировать манеру Елены.
— У меня нет привычки разговаривать как влюбленная дурочка.
— Тогда все в порядке. Ваш сын сам все понял.
— Что понял, инспектор? — спросила мама мальчика, но Стуки сделал вид, что не расслышал.
— Очень проницательный мальчишка, нечего сказать.
— Если завтра кактусы зацветут, придете на них взглянуть?
Осеннее солнце поддалось внезапной усталости, и на горные вершины опустились снег и холод.
Стуки открыл створки шкафа, отыскивая теплую куртку. Инспектор никогда не перекладывал в шкафу сезонную одежду. На полках хаотично и бессистемно громоздились самые разные вещи, будто пытаясь предугадать капризы погоды и внезапные изменения климата. Стуки отодвинул несколько льняных пиджаков и старое, довольно потертое пальто, которое он любил как ценную книгу. В ту самую секунду, когда мужчина обнаружил то, что искал, в его уме мелькнула мысль: «С какой стати мне подписывать своим именем то, что я записываю в личной записной книжке? Ведь я и так знаю, что текст написан мной».
Инспектор вспомнил слова Микеланджело о Бельтраме. Этот малолетка додумался прятаться за их домом, чтобы следить за женщинами, и это еще раз подтверждало, что причины его ненависти к учительнице были глубоки. У самого Микеланджело, скорее всего, были не все дома, и Стуки не мог исключать, что подросток банально нафантазировал, чтобы хоть как-то навредить ненавистной училке. Доверять во всем, без сомнения, подростку было нельзя. Надо сегодня обязательно послать агента Сперелли, чтобы тот разобрался в ситуации.
Была пятница — день, когда у учительницы Бельтраме не было уроков. Инспектор решил воспользоваться этим обстоятельством и сходить в школу. Он хотел поговорить кое с кем и понаблюдать — разумеется, весьма деликатно, ведь такие места сами по себе довольно непросты. Нужно суметь найти подходящего человека и задать правильные вопросы, чтобы получить нужные ответы.
Стуки подождал, когда прозвенит звонок на перемену. Во время перемены всегда царит хаос, и он мог бы сойти за рабочего, загружающего в торговые автоматы пакетики с чипсами, или, на худой конец, за недовольного родителя.
Оглядевшись по сторонам, инспектор решил, что техничка, демонстрирующая свое властное присутствие в школьном коридоре, была именно тем человеком, которого он искал. Стуки дождался, когда прозвенел звонок на урок и ученики и учителя вернулись в классы, и приступил к делу. Для начала он, совсем как в американских фильмах, показал женщине свое полицейское удостоверение.
— Наркотики? — деловито спросила техничка.
— В следующий раз, — строго отчеканил Стуки.
— Значит, до вас все-таки дошли наши сигналы о странностях с туалетной бумагой, — радостно воскликнула женщина.
— О чем вы говорите?
— Каждое утро я лично разношу туалетную бумагу во все туалеты в школе, а на следующее утро ее уже нет. У меня имеются кое-какие соображения на этот счет, — произнесла техничка, настороженно осматриваясь вокруг.
— Вы кого-то подозреваете?
— Несомненно! Это проделки подсобного рабочего, который убирается в школе днем. Либо у него проблемы с кишечником, либо он перепродает туалетную бумагу, одно из двух.
— Или вы покупаете ее слишком мало, — предположил инспектор.
Техничка заметно сникла.
— Впрочем, я здесь по другому делу, — продолжил Стуки. — Мне нужно задать вам несколько вопросов об одной учительнице. Сами понимаете, это дело конфиденциальное и разглашению не подлежит.
Женщина подняла на Стуки честные глаза и прошептала, что она всегда умела хранить секреты, особенно те, которые могли повлечь за собой отставку министра просвещения.
— Очень хорошо, — ответил инспектор.
Они разговаривали минут десять, стоя возле кофейного автомата. Как отметил про себя Стуки, кофе здесь был намного хуже, чем у них в полицейском управлении. Ландрулли от такого просто упал бы в обморок.
Для начала Стуки попросил техничку рассказать ему подробнее о сути конфликта между Микеланджело и учительницей Бельтраме.
— В школе было организовано воспитательное мероприятие на тему СПИДа, — начала женщина. — Совсем молоденькая докторша вела с подростками медицинские разговоры про секс и средства предохранения, ну, вы понимаете. Она принесла с собой презервативы, некоторые из них были разноцветные. Мальчишки на перемене стали их надувать и разбрасывать по классу. Докторша рассердилась и послала за классным руководителем.
— То есть за Беатриче Бельтраме.
— Та в ярости врывается в класс…
— А этот дурачок Микеланджело?
— Сначала он запихал весь мел в синий презерватив, сказав, чтобы они не писали на доске всякую чушь. Потом стал скакать по партам, играя с тем, что он называл воздушными шарами любви. Весь класс, разумеется, ему буквально аплодировал.
— Представляю, как рассердилась Бельтраме.
— Да, и накричала на всех, а особенно на Микеланджело. А тот ей ответил что-то вроде того, — техничка церемонно потупила глазки, — что таким старым шлюхам, как она, вообще не место в школе.
Последние слова женщина произнесла с нескрываемой радостью.
«Вот хулиганище!» — подумал Стуки о Микеланджело.
Техничка заверила инспектора, что Беатриче Бельтраме очень уважаема своими коллегами и что со своими учениками она строга, да, но справедлива.
— Единственное, что я заметила, — продолжила техничка, чувствуя непреодолимую потребность исполнить свой долг, — что учительница Бельтраме делает слишком много фотокопий, за счет школы между прочим. Что же касается ее прямых профессиональных обязанностей — лично я ничего плохого о ней сказать не могу, ведь с современными подростками не так-то просто общаться. Думаю, что синьорина Бельтраме ждет не дождется, когда сможет выйти на пенсию.
— Инспектор! Они цветут! То есть… почти. Приходите! Вы сможете?
Елена. Стуки задержал дыхание.
— Когда?
— Сегодня? Или вы заняты?
— Хорошо, я приду, — сказал Стуки.
Что ему еще оставалось делать?
Едва он отключился, как сотовый телефон снова зазвонил.
«Что еще она забыла?» — подумал Стуки, взволнованный полученным приглашением.
— Микеланджело? Конечно же, я жду тебя в управлении. Ты хочешь продолжать работу в архиве? Хорошо, договорились.
Все-таки ему тогда пришла в голову потрясающая идея. «Очарование удостоверений личности и на него подействовало», — подумал Стуки. Когда инспектор только-только начинал свою карьеру в полиции, он с удовольствием ходил в архив, выискивая среди множества копий удостоверений личности фотографии подозреваемых в совершении преступлений. Стуки казалось, что он имел доступ к бог знает каким секретам, хотя речь шла о вполне открытой информации. Тем не менее система, связывающая лицо человека с его данными, вызывала у Стуки восторг. Ему казалось, что он проникал в самую суть людей: кто они, какие у них лица, где они живут и чем занимаются.
Недалеко от полицейского управления Стуки заметил Микеланджело. Вид у подростка был довольно унылый. Инспектор вспомнил, что через несколько дней мальчику предстояло вернуться в школу и, должно быть, эта мысль не доставляла ему никакого удовольствия.
— Мне рассказали, какой спектакль ты устроил в школе, — сказал мальчишке Стуки. — Бьюсь об заклад, что в тот момент ты чувствовал себя героем: вывести из себя старую деву из хорошей семьи, саму сдержанность и поджатые губы. Как смело!
— В школе нас пичкают бесполезной информацией, как гусей грецкими орехами. Чтобы защититься от метеоритного дождя, нам предлагают зонтик. Я не могу с этим смириться! — сегодня утром Микеланджело явно был в ударе.
— Я заживо замурую тебя в архиве, — прошипел Стуки.
— По-любому лучше, чем в школе.
Микеланджело подозрительно взглянул на инспектора.
— А вы чем будете заниматься этим утром?
Стуки на секунду заколебался. Он понял подоплеку этого вопроса.
— Я буду работать.
— Моя старушка сегодня утром была вся на нервах, — как бы между прочим заметил мальчик.
— Серьезно?
— Я подозреваю, что она ждет кого-то в гости.
— Послушай, Микеланджело, не то чтобы для меня это было так уж важно…
— Что?
— Кем работает твоя мама?
— А вам зачем?
— Чтобы точнее оценить твой культурный уровень. Чтобы узнать тебя получше.
— Ага, чтобы быстрее съесть тебя, Красная Шапочка!
— Вот дурак!
— Она сажает деревья или что-то в этом роде.
«Мне это не так уж важно…» Ложь!
Стуки позвонил в дверь дома Елены, радуясь, что вовремя отправил Микеланджело в архив. Да, пожалуй, радость — подходящее слово, чтобы описать то, что он сейчас чувствовал.
Елена через дверь попросила инспектора подождать пару минут. Она озабоченно взглянула на кактусы, цветки которых почти распустились, и понюхала воздух, стараясь уловить их аромат. Что-то такое чувствовалось, хотя и довольно неопределенное. Но ведь все не может быть идеально. Поправив локоны, Елена открыла инспектору дверь.
Стуки стоял на пороге, засунув руки в карманы кожаной куртки. Казалось, он сейчас достанет ключи от рая или, на худой конец, от своего старого мотоцикла «Морини». Мужчина был заметно смущен. Инспектор совсем не разбирался в ботанике, и ему не так часто доводилось вести разговоры, сидя напротив горшков с кактусами. Растения показались Стуки покрупнее, чем они были несколько дней назад. Полицейский присмотрелся получше: заметно крупнее, если уж на то пошло.
— Кажется, они немного подросли, — произнес Стуки.
— Это эффект цветения: растения выглядят более эффектно. Вы заметили, какие нежные у них цветки?
Без сомнения, цветы были просто великолепны, но инспектор продолжал оценивать размеры четырех кактусов, красовавшихся перед этой странной парой двуногих существ.
— Простите, но я вынужден настаивать. Эти кактусы намного больше тех, которые я видел в прошлый раз. Тот же вид, это правда…
Елена широко раскрыла глаза, делая вид, что очень удивлена, но тут же расхохоталась.
— Я их специально заказала. Если бы я ждала, когда зацветут мои кактусы, тогда бы вы… тогда бы я…
— Тогда что?
— Я бы еще целый год прождала, — ответила Елена, разглаживая рукав свитера. — Мне и так пришлось ожидать несколько дней, потому что такие кактусы не очень легко найти, они довольно редкие.
Ну и дела! Стуки потерял дар речи.
— Какие «такие»? — только и сумел вымолвить инспектор
— С бутонами. Мне пришлось хорошо постараться. К счастью, с моей профессией…
— Ты работаешь в питомнике? — спросил Елену Стуки, на замечая, что перешел на «ты».
Елена рассмеялась.
— Если бы! Я бедный инженер и работаю в компании, которая занимается вопросами экологии.
— Микеланджело сказал мне, что ты сажаешь деревья.
— Для него все, что касается окружающей среды, имеет отношение к деревьям. Конечно, мне приходится иметь дело со многими компаниями, работающими в этой сфере.
— Но даже тебе было нелегко найти кактусы с бутонами.
— Да, особенно этого вида.
Со Стуки это не так часто случалось — даже, можно сказать, никогда такого не было, чтобы женщина пригласила его посмотреть цветение кактусов. У его мамы Парванех много лет жил в доме кактус перуанского происхождения под названием эспостоа. Это было довольно экстравагантное растение, похожее на большой, мохнатый, ощетинившийся шипами кокон, выросшее намного больше, чем предсказывали продавцы. «Синьора, не беспокойтесь! Поставьте его в угол комнаты, кактус не вырастет больше метра в высоту». На самом деле, он вымахал чуть ли не под два метра и почти касался потолка.
— Чем именно занимается инженер-эколог? — спросил Стуки.
— Я пытаюсь сделать так, чтобы мир не стал хуже.
— И получается?
— О да! Даже если тех, кто ему вредит, гораздо больше, чем тех, кто о нем заботится.
— То есть, можно сказать, что твоя работа не решает проблемы.
— Так же, как и твоя работа следователя. Найти убийцу не лишит его стремления убивать.
— Согласен.
— Кофе?
Стуки слышал, как Елена открывала и закрывала ящики на кухне.
— Сфотографируешь для меня цветущие кактусы? — крикнула она ему.
— Мне нечем фотографировать.
— А сотовый?
— Мой? Он у меня допотопный.
— Это ты еще моего не видел, — отозвалась Елена.
Женщина вышла из кухни, неся на миниатюрном подносе кофейник, две чашечки и сахарницу.
— Послушай, я хотел тебя спросить, — проговорил Стуки. — Почему ты не пригласила меня посмотреть на цветы вечером? Так сказать, в свете вечерней зари.
— Вечером Микеланджело дома.
Такая близость их лиц, такое мягкое касание теплых, податливых губ со вкусом кофе…
Это был поцелуй, стремительно распахнувший заржавевшие врата памяти, читающий дневник первой любви, теплый и уютный, как старое, одно на двоих, бабушкино одеяло, интимный, как общее дыхание, ароматный, как только что распустившийся цветок, и бесконечный, как безбрежная гладь океана.
Это всего лишь поцелуй, Стуки!
Несколько секунд они не шевелились.
«Завтра возьму выходной на весь день», — решил инспектор.
Комиссар Леонарди не поверил своим ушам. Что? Они в самом разгаре такого сложного расследования, а он, Стуки, вздумал отдыхать?
— Всего один день, — настаивал инспектор Стуки.
— И какие же у вас неотложные дела? — язвительно спросил Леонарди, зная наперед, что ответа он не получит.
Шагая по коридору, Стуки блаженно улыбался. Он встретился взглядом с агентом Сперелли, который поднял вверх большой палец: все окей!
— Так, значит, это старая Бельтраме распространяет фотокопии по всему городу? — спросил Стуки.
— Нет, — ответил Сперелли, — она вышла из дома вместе с дочерью, но вскоре они расстались, и мать пошла одна в продуктовую лавку за покупками.
— Вы не подумали проследить и за учительницей тоже?
— Вы нам не сказали…
«В таком случае, ты это заслужил, — подумал инспектор. — Вы все это заслужили: чтобы я сел в кресло и больше пальцем не пошевелил. Ну и получайте!»
— Дядя, что ты мне посоветуешь приготовить? Из иранской кухни.
Сайрус посмотрел на племянника с подозрением: он сразу все понял.
— Особый повод?
— Обычный гость, дядя.
— Такого всегда знаешь, чем угостить. Ты ждешь в гости женщину?
— Ладно, ты угадал. Так что я могу приготовить?
— Чтобы полностью завоевать ее расположение, — сказал дядя Сайрус, — ты должен умело сочетать горячую и холодную пищу. Помни: вкусная еда способна сломить любое сопротивление в любви.
— Тогда что? Мясо?
— Почти все холодное, как и огурцы.
— Хорошо. Что еще? Рис?
— Горячий. Как и баранина.
— Не думаю, что она любит баранину.
— Каштаны и рис горячие.
— Отлично! Значит, рис с мясом, и на десерт глазированные каштаны.
Стуки задумался, все ли необходимые продукты были у него в доме. На всякий случай по дороге с работы лучше заглянуть в продуктовую лавку. Он воспользуется оказией и зайдет навестить вернувшегося из больницы старика Баттистона, а заодно и выяснит, пора ли ему с Арго готовиться к расставанию.
На балкон квартиры Баттистона вышла полная сиделка-молдаванка. Она посмотрела на Стуки не очень приветливо. Инспектор попытался объяснить женщине цель своего посещения, но та ничего не захотела слушать. Жестом она велела Стуки убираться, будто тот был назойливым, ходящим по домам страховым агентом.
— Синьора, я ничего не продаю. Господин Баттистон желает получить свою собаку обратно?
— Ничего не знаю. Уходите.
— Значит, мне можно пока держать Арго у себя?
— Идите, я сказала, мне некогда с вами разговаривать.
— Понятно. Ну, смотрите, если что — пес у меня. Я Стуки.
Агенты Ландрулли и Сперелли удивленно уставились друг на друга. Они только что прочитали газетную статью под заголовком: «Сенсация! Найденный скелет не принадлежит Аличе Бельтраме!». Так утверждала другая предсказательница, довольно известная в определенных кругах. О том, что все — газеты, полиция и первая ясновидящая — ошибаются, ей, как оказалось, тоже шепнула Мадонна.
Ландрулли что-то невнятно пробормотал. Сперелли чертыхнулся.
— Именно сегодня, когда нет Стуки, — проворчал Ландрулли.
— У инспектора какие-то проблемы?— спросил Сперелли.
— Нет, насколько мне известно. Он просто решил отдохнуть.
— Что мы будем делать?
Оба понимали, что необходимо что-то предпринять. Может быть, позвонить агенту Спрейфико, ведь он уже завтра выходит на работу. А еще в больницу, чтобы узнать, не очнулся ли владелец свинофермы.
Спрейфико ответил им, что чувствует себя как новенький и готов приступить к своим обязанностям, но не раньше завтрашнего утра. Врачи не сообщили полицейским ничего обнадеживающего. Никто пока не мог с точностью сказать, будет ли фермер в состоянии разговаривать, когда выйдет из комы.
Ландрулли вздохнул и предложил Леонарди отправить кого-нибудь навестить и эту прорицательницу, чьи заявления противоречили словам первой.
— Отличная идея! — поддержал его комиссар. — Вот сам этим и займись. И агента Сперелли с собой захвати.
Конечно, как же без Сперелли! Прежде чем уехать, полицейские попросили своего коллегу — агента Пасетти — проверить их служебную машину.
Ландрулли вел автомобиль спокойно и неспешно, в то время как агент Сперелли чуть ли не грыз от нетерпения автомобильное сиденье. Наконец полицейские выехали за город, и машина начала медленно подниматься по извилистой горной дороге. Буквально на глазах окружавшие их облака превращались в грозовые тучи, и уже через несколько минут хлынул дождь, а порывистый ветер подхватил и закружил по дороге опавшие листья.
Крутой подъем довольно сильно напрягал Ландрулли, которому на каждом повороте мерещилось, что колеса машины теряют сцепление с дорогой и что они вот-вот сорвутся в пропасть. Отчаявшийся Сперелли заставил напарника остановиться, едва дорога стала шире.
— Поменяемся местами, — сказал он, решив, что теперь сам поведет автомобиль.
Ландрулли заглушил мотор, отодвинул сиденье и выбрался из машины, чтобы сесть с другой стороны. За эти несколько секунд, обходя автомобиль, полицейский агент промок до нитки. Ландрулли сел в машину, проклиная всех и вся, в том числе и своего спутника. Не обращая на напарника особого внимания, Сперелли повернул ключ зажигания. Мотор продолжал громко рычать, но не заводился. Ни к чему не привели и все последующие попытки, словно какой-то автомобильный демон выпил аккумуляторную жидкость со всей ее серной кислотой.
— И кому пришла в голову эта гениальная идея ехать именно сегодня? — рявкнул Сперелли.
Не ответив, Ландрулли достал из-под сиденья запасной дождевик и стал разворачивать его медленно и методично. Он кое-как натянул на себя помятый плащ, а затем протянул своему коллеге маленький карманный зонт.
Как отступающий из русской деревни вражеский патруль, они мрачно брели под проливным дождем и сильными порывами ветра, вырывающими зонтик из рук Сперелли. Дождевик Ландрулли мог защитить его разве что от утренней росы. Его напарник истерично засмеялся, увидев, как тот напрасно пытается натянуть на голову капюшон.
К тому моменту, как полицейские добрались до дома ясновидящей, они выглядели как два уставших морских льва. Открывшая им женщина взглянула на агентов полиции без тени удивления. В полном молчании они провела их через коридор, где молились, ожидая своей очереди, несколько старушек.
— Через несколько минут она вас примет, — сказала женщина слегка хрипловатым, как у известной радиоведущей, голосом. — И не трудитесь показывать провидице свои удостоверения, она прекрасно знает, кто вы, — добавила женщина, оставив полицейских в полном замешательстве.
Мужчины провожали ее взглядом, пока женщина возвращалась на свое рабочее место у входной двери. Сев за стол, она продолжила принимать телефонные звонки, отвечая тем же невероятно привлекательным тембром.
Когда из-за закрытой двери раздалось громкое «Входите!», агенты Ландрулли и Сперелли вздрогнули от неожиданности. Полицейские переглянулись, словно решая, кто из них должен идти первым. Наконец, вспомнив о силе своих бицепсов и о том, что он в состоянии поднимать двадцатикилограммовые гири значительное количество раз, агент Сперелли попытался встать. Однако его колени предательски задрожали, так, что даже Ландрулли это заметил.
Комната ясновидящей оказалась почти пустой. Ожидая перед дверью, полицейские представляли себе гигантские изображения Мадонны и освещенные толстыми свечами алтари. Но из обстановки в кабинете были только простой письменный стол и скромное изображение Девы Марии у окна, с несколькими зажженными свечками и висящими на стене четками.
И, конечно, в комнате находилась она — женщина средних лет, с розовым и свежим лицом, невысокого роста, с коротенькими, сложенными на груди ручками и с умиротворенным и чуть снисходительным взглядом. Ее тело оставалось на удивление неподвижным. У входящих создавалось странное впечатление, что за ними наблюдали издалека, будто женщина была лишь вместилищем взгляда, исходящего от звезд. Ландрулли мог поклясться, что ощущает паривший в воздухе святой дух Мадонны. Полицейскому привиделось, что от глаз ясновидящей струится странный свет. Он чувствовал себя так, будто через этот взгляд все его грехи, недостатки и просчеты отправлялись в края абсолютного прощения. Даже тот случай, когда он переборщил с лимончелло[109]. Слишком переборщил, а потом ехал на машине домой с легкостью человека, одержимого пляской святого Витта[110].
— Располагайтесь, — произнесла женщина, едва заметно шевеля пальцами.
Свободный стул был только один, и агент Сперелли остался стоять у стола по стойке смирно.
— Так, значит, ты, — указала она на Ландрулли, — веришь в Мадонну, а твой друг нет?
— Я тоже верю! — запротестовал Сперелли, но женщина не обратила на него ни малейшего внимания, полностью сосредоточившись на Ландрулли.
— Сынок, я знаю, что ты здесь по поводу найденного скелета. — Провидица подождала, пока полицейский агент кивнул головой. — Он не принадлежит той женщине, о которой все говорят. Это не ее скелет. Сынок, — задушевно добавила она, — Мадонна никогда не лжет.
— К сожалению, синьора, — попытался возразить ей ошарашенный Ландрулли, кое-кто утверждает, что имя Аличе Бельтраме назвала как раз Дева Мария.
— Сынок, Мадонна не может говорить вещи, которые взаимоисключают друг друга.
— Почему мы должны верить именно вам? — вклинился в разговор Сперелли.
Предсказательница и на этот раз его проигнорировала, продолжая обращаться исключительно к Ландрулли.
— Сынок, твоя мама тебе когда-нибудь лгала? Например, когда она говорила, что высокая температура спадет и тебе станет лучше, неужели она тебя обманывала?
— Нет, синьора, — тихо произнес Ландрулли.
— А когда ты решил перевестись в Парму, не она ли тебе сказала, что ты больше не вернешься работать в Неаполь? Разве в этом она тебе солгала?
Ландрулли судорожно сглотнул. Как она могла узнать? Откуда ей известно, что раньше он служил в полицейском отделении Пармы и что на самом деле, когда он уезжал из Неаполя, его мать сказала, что ему больше никогда не придется работать в этом портовом городе?
— Тогда… чей это скелет?
— Этого Мадонна не захотела мне сообщить. Но я продолжаю терпеливо ждать, когда она решит меня просветить.
Выходя из комнаты, агент Ландрулли перекрестился.
Пока полицейские разговаривали с ясновидящей, тучи рассеялись и ветер развеял дождевую влагу. Не обращая внимания на еще мокрую одежду, Сперелли и Ландрулли бодро зашагали к машине, и дело было не только в том, что дорога шла под гору. В какой-то момент агенту Ландрулли пришла в голову невероятная мысль, и на его губах заиграла улыбка. Когда его напарник снова попытался завести мотор служебного автомобиля, на этот раз это удалось ему без труда.
— Я так и знал! — воскликнул Ландрулли. — Я так и думал, что на этот раз машина заведется.
— Ты уверена? — тихо спросила Вероника у сестры, шпионившей за кем-то с балкона.
— Полной уверенности у меня нет. Но мне так показалось. Сейчас свет выключен, даже тот, что у входа. Он делает так, когда хочет всех уверить, что в квартире никого нет.
— А ты точно видела, что он вошел, Сандра?
— Я видела, как за ним закрылась дверь.
— И тебе показалось, что он был не один, а с женщиной?
— Да, я хорошо рассмотрела светлую юбку. Насколько я знаю, инспектор Стуки юбок не носит.
— У Елены полно светлых юбок.
— Знаю.
— То есть ты хочешь сказать, что он наконец-то решился?
— Давно пора!
— Такой хороший человек этого заслуживает.
— Кто? Инспектор?
— Нет, Елена. Она, бедняжка, достойна того, чтобы иметь с собой рядом порядочного мужчину.
Ландрулли в растерянности посмотрел на агента Сперелли.
— Он даже на звонки не отвечает. Мы его потеряли.
— Я же тебе говорил, что у инспектора проблемы…
Микеланджело проснулся слишком рано и с ощущением пустоты в животе. Он еще немного полежал в кровати, напряженно прислушиваясь. В доме царила абсолютная тишина. Мальчик поискал сотовый телефон, который ночью держал под подушкой. Половина восьмого, а его мама еще не встала. Не было слышно привычных утренних звуков: стука щетки по плинтусу, звона вымытой и расставляемой по шкафам посуды и фонового шума телевизора, включенного на канале утренних новостей.
Заложив руки за голову, Микеланджело широко открыл глаза, вглядываясь в полумрак. Время неумолимо двигалось вперед, и уже завтра он должен вернуться в тюрьму под названием «школа», где придется лицезреть эту мерзкую Бельтраме. Впрочем, в их семейке все такие! Он расскажет полиции, что видел в комнате у училки. Обязательно расскажет! Но в обмен он потребует, чтобы ему разрешили не возвращаться в школу. В конце концов, это можно оформить как временную подработку. Он мог бы навести порядок у них в архиве — за определенную плату, конечно же. Пусть только дадут ему возможность, он из архива конфетку сделает. Они еще повесят на дверь благодарственную табличку в его честь.
Микеланджело улыбнулся, вспоминая свою игру с бланками удостоверений личности. Ему показалась забавной идея переписать адреса и выкрасть несколько старых фотографий, чтобы затем подбросить их в почтовые ящики ничего не подозревающих граждан. Мальчишка живо представил себе их изумление, когда, открыв почтовые ящики, чтобы забрать письма и газеты и выбросить рекламные проспекты, они найдут на дне собственный портрет в паспортном формате — с улыбкой двадцатилетней давности, с волосами, возможно, иного цвета, с другим макияжем и выражением лица. Они подумают, что одна комета, сотканная из времени, коснулась их домов и необъяснимым образом сделала их моложе. И тогда они побегут в дом, чтобы посмотреть на себя в зеркало, и заплачут от разочарования.
— Инспектор?
Стуки кашлянул, прочищая горло.
— Да?
— Вы уже проснулись?
— Почти.
— Вы хотя бы в состоянии рассуждать здраво?
— Слушай, Микеланджело… что ты хотел?
— Разве не вы мне говорили звонить вам каждый раз, когда я должен прийти в полицейское отделение?
— Ты прав, эта великолепная идея принадлежит мне.
— Но я звоню вам не только поэтому. Вы хотите узнать другие подробности о семье Бельтраме? Вас это еще интересует?
— Только, пожалуйста, никаких фантазий.
— Ну вот, я так и знал! Вы мне не поверили, когда я рассказал, что старая Бельтраме разбрасывала по городу фотокопии. А это правда.
— Ты хоть одну из них подобрал?
— Конечно. И я их даже прочитал. В них написана всякая ерунда о мужчинах. Вот послушайте: «Любовь растворяется в воде. Как соль и сахар. Но в определенных пропорциях. В противном случае образуется осадок, то есть избыток. У М. всего было в избытке. Как, впрочем, у всех поденок. Это удивительные насекомые, во взрослом состоянии они прекрасны. Но, как известно, любая красота недолговечна».
Стуки вскочил из-за кухонного стола, за которым сидел, ожидая, когда сварится кофе.
— Это что еще за шутки?
— Кофе без сахара, — крикнула Елена из ванной.
Стуки попытался скрыть ее голос кашлем, но Микеланджело все-таки его услышал.
— Вы не один, инспектор?
— Тебе какое дело?
— Я услышал женский голос.
— Не иначе, Девы Марии. Где ты нашел эту фотокопию?
— Этот голос…
— Ты, кажется, что-то говорил о Бельтраме?
— Мне показалось, что это голос…
— Ты хочешь сказать, что у тебя есть доказательства того, что эта старая Бельтраме разбрасывает по городу фотокопии страниц из записной книжки ее дочери?
— Я пробрался в дом Бельтраме.
— Ты ненормальный? — воскликнул Стуки. — И что ты там нашел? — спросил он несколько секунд спустя.
— Невероятные вещи. Но я не могу обсуждать это по телефону.
— Антимама! Прямо сейчас я не могу, я приду к тебе домой через час. Все, пока.
«Вот это поворот!» — подумал Стуки.
— Тебе звонили с работы?
— А? Да, что-то в этом роде. Я должен идти.
— Но мне еще нужно одеться.
— Не торопись, делай все спокойно, будто ты сидишь на берегу океана и наблюдаешь за играющими в воде дельфинами. Когда будешь уходить, просто захлопни за собой дверь.
— Мы увидимся завтра?
Стуки застыл на месте. Выражение глаз Елены было непередаваемым.
Озабоченный инспектор Стуки прибыл в полицейский участок и обнаружил, что агенты Ландрулли и Сперелли были взволнованы не меньше, чем он.
— Наконец-то вы вернулись! — воскликнули подчиненные.
— Антимама, парни! Я всего лишь взял выходной! Один-единственный! Я ведь не отправился в кругосветное путешествие.
Только Спрейфико выглядел так, будто его только что вынули из подарочной упаковки. Казалось, он даже прибавил в весе на домашних харчах и лицо его приобрело нежно-розовый оттенок. Живот полицейского заметно округлился, скорее всего в результате напряженных тренировок с пультом от телевизора, лежа на диване.
— Вы не представляете, что вчера с нами произошло! — ринулся с места в карьер Ланрулли. — Ясновидящая, дождь, заглохший мотор — проклятие какое-то. Эта предсказательница знала все обо мне и моей матери. Еще она сказала, что это не скелет Бельтраме и горе тому, кто думает иначе! А потом, как по волшебству, машина снова завелась.
— Подожди, Ландрулли. Расскажи все по порядку.
— Инспектор, мотор служебной машины завелся сам по себе, без всякого вмешательства! Это чудо! — не мог успокоиться полицейский агент.
— Чудо или электрические контакты?
— Чудо! — уверенно провозгласил Ландрулли, тараща на инспектора свои темно-карие глаза, блестящие, как у ребенка во время первого причастия.
— Сперелли, а ты как думаешь? Электрические контакты, не правда ли?
— Кто может знать наверняка, инспектор?
— Вы что, с ума здесь все посходили? — рассердился Стуки. — Тайны, чудеса. Давайте лучше займемся делом. Я только что разговаривал по телефону с доктором Салмази. Я хочу с ним встретиться и высказать судмедэксперту мою догадку: этот скелет мог быть куплен и закопан на участке Бенвенью несколько лет назад. Скорее всего, он не принадлежит Аличе Бельтраме.
— Вот видите, инспектор! И вы согласны с тем, что через ясновидящую сообщила Мадонна.
— Антимама, Ландрулли! Что ты такое говоришь?
— А что? Эта предсказательница уже и раньше заявляла в прессе, что этот скелет не имеет отношения к Бельтраме, и вчера она подтвердила это мне и агенту Сперелли.
— Ну если так… — только и смог вымолвить инспектор Стуки.
— Вы поняли?
— Что?
— Что Дева Мария никогда не лжет?
— Ладно, оставим это. А еще я подозреваю, что это мать Бельтраме разбрасывает по городу фотокопии листков из записной книжки младшей дочери.
— Апперкот![111] — присвистнул Спрейфико.
— Но как ей такое могло взбрести в голову? — удивился Сперелли.
— Эти женщины наврали нам с три короба, — пробормотал Стуки, усаживаясь за свой письменный стол, вокруг которого разместились полицейские агенты.
— Мы их арестуем? — с надеждой спросили Спрейфико и Сперелли.
— За что? — отозвался Стуки. — Что мы можем им предъявить?
— Тогда что же нам делать?
Коллеги инспектора заметно приуныли. Стуки вышел из кабинета, не произнеся ни слова.
У доктора Салмази не было особого желания встречаться с инспектором Стуки. Все-таки было воскресенье, а он в выходные привык вставать не раньше одиннадцати. Но Стуки так настаивал, что антрополог был вынужден согласиться, потребовав в обмен на встречу обильный завтрак в баре на площади Синьории.
Как заметил Стуки, Салмази стал отращивать бороду. Курчавые волосы морковного цвета на щеках придавали его лицу странную округлость и огненную яркость, когда на них падал солнечный свет.
— Вам нужен человеческий скелет, Стуки? Я правильно понял?
— Да. Я поискал в интернете, но нашел только пластиковые модели. Если нельзя получить весь скелет, дайте хотя бы позвоночник.
— Я могу подарить вам два позвонка: у меня есть несколько образцов первого и второго шейных позвонков. Те, знаете, которые чаще всего создают людям проблемы.
— Атлант и эпистрофей, правильно?
— Точно! Когда мой собственный череп вынужден вертеться, как стрелка компаса, я при первых же болезненных ощущениях втыкаю в них иголки.
— И помогает?
— Незамедлительно. Стуки, зачем вам человеческий скелет?
— Просто из любопытства.
— Странно, а мне кажется, что у вас есть на это и другие причины.
— Доктор, скажите, легко ли найти скелет женщины определенного возраста, перенесшей операцию по удалению лишних пальцев на обеих стопах?
— Это довольно трудно.
— Но возможно?
— Вероятно, да. Но, боюсь, на это потребуется много времени.
— Даже годы?
— Запросто.
— Лично вы в какие двери посоветовали бы стучаться?
— Прежде всего, в исследовательские учебные центры. Потом, существует подпольный рынок. Вы не представляете себе, сколько людей увлечены коллекционированием человеческих костей, особенно если в них есть что-то необычное.
Стуки не отрывал взгляда от бороды доктора Салмази.
— Доктор, я не хочу напрягать вас деталями расследования, но ответьте мне, пожалуйста, на такой вопрос: вы думаете, наш скелет, который вам пришлось досконально изучить, сначала спрятали в одном месте, а потом перенесли в другое?
— Я еще не полностью закончил анализировать материал, поэтому думать я буду после. Впрочем, моя интуиция, к которой я никогда не прислушиваюсь, отвечает мне, что нет, этот скелет был похоронен только там, где мы его нашли.
Стуки кивнул.
— Когда вы все тщательно проанализируете, вы удивитесь, если вдруг окажется, что этот скелет не принадлежит Аличе Бельтраме?
— Не думаю, что меня бы это удивило. Совсем наоборот: многие детали указывают именно на такой поворот.
— И вы бы не удивились, если бы этот скелет оказался купленным, например, в даркнете?
— Совсем нет.
— Если можно, я еще раз воспользуюсь вашим удивлением. Как вы думаете, кто-то мог приобрести человеческий скелет, в общих чертах похожий на скелет Аличе Бельтраме, и потом дрелью просверлить в черепе дырку, чтобы навести нас на мысль, что жертву застрелили? Это похоже на правду?
— Так, как вы рассказываете, — да.
— Доктор, вам очень идет борода…
В дверь квартиры, где жил Микеланджело, позвонили. Увидев инспектора, Елена не смогла скрыть удивления.
— Уже настало завтра? — спросил она.
— Я должен кое о чем переговорить с твоим сыном, — ответил Стуки.
Инстинктивно Елена загородила собой дверной проем.
— Я предчувствовала, что это не продлится долго, — печально произнесла она.
— Что?
— Дружба между взрослым и подростком.
— Не бери в голову, Елена, все гораздо проще. Микеланджело должен мне кое-что сообщить, важное, как он сказал.
Вышедшему из своей комнаты подростку инспектор Стуки сказал почти дружески:
— Пойдем прогуляемся, заодно и поговорим.
— Вы знаете, пробраться в дом Бельтраме было совсем не трудно, — сообщил мальчик, когда они со Стуки оказались на улице.
— Да что ты говоришь!
— В пятницу утром старуха вышла из дома вместе с училкой. Эти дурынды забыли закрыть дверь на веранду. Я предполагал, что вы мне не поверите по поводу разбросанных по городу фотокопий, поэтому решил добыть доказательства. Я забрался к ним во двор со стороны соседнего дома. Всего-то нужно было перелезть через невысокий забор. Для такой обезьяны, как я, дело секундное.
— Да, ты действительно ловкий, как макака, особенно сейчас, когда на тебе нормальные штаны.
— Я обошел весь дом. И знаете, что я нашел в комнате у училки?
— Откуда мне знать?
— Кучу бумаг на ее письменном столе. Десятки исписанных страниц с одним-единственным словом. Эта ведьма тренировалась подделывать чью-то подпись. Семья мошенников!
— Подожди! Объясни все по порядку и в мельчайших подробностях.
— Значит так: я вхожу с веранды, прохожу через кухню, мельком осматриваю гостиную, а затем поднимаюсь по лестнице на второй этаж. Там уже я обследую все внимательно — я же пришел, чтобы найти на них компромат. Еще я хотел кое-что переставить, передвинуть, унести с собой какую-то мелочь, к примеру рулон туалетной бумаги или кофейную чашку, ну, я вам рассказывал зачем. Захожу в комнату училки. Я понял, что это ее комната, потому что там полно книг. Я сажусь за ее письменный стол и вижу перед собой эти листки, на которых написано: Аличе-Аличе-Аличе…
— Антимама! Постой, ты ничего не перепутал? На всех листах было только одно слово «Аличе»?
— Что я, читать не умею, что ли? Еще на столе лежала записная книжка.
— Ты и в нее заглянул?
— Так, пролистал. Там было полно рисунков каких-то странных существ, похожих на насекомых, и подписи к ним. Все насекомые были с огромным…
— Чем?
— Членом, инспектор.
— То есть рисунки были вульгарными?
— Не знаю. Член вульгарный?
— Это смотря как изобразить. Однако на листках, которые кто-то разбрасывает по городу, нет никаких рисунков.
— Нет.
— Надеюсь, на письменном столе ты оставил все как было?
— Естественно.
— Слава богу.
— Вы что, думаете, я шныряю по домам, чтобы красть у людей записные книжки со всякой ерундой?
— Нет, такой, как ты, этого никогда не сделает.
— Зато такой, как я, взял вот это! — сказал Микеланджело, доставая из кармана лист бумаги, на котором было множество строчек с одним словом: Аличе.
У следователей был только один образец почерка пропавшей женщины — подписанная рукой Аличе поздравительная открытка, которую дала полицейским ее мать. В материалах первого расследования Стуки тоже ничего не обнаружил. Инспектор знал, что по окончании учебы в классическом лицее Аличе Бельтраме поступила в университет на факультет естественных наук, но высшее образование так и не получила. Стуки пришло на ум, что в университетских архивах должны быть какие-то бумаги, подписанные Аличе Бельтраме. Кроме того, чтобы открыть собственное туристическое агентство, ей наверняка пришлось оформить множество бумаг для предоставления в торговую палату. Завтра он поручит Сперелли проверить свою догадку.
Еще инспектор Стуки вспомнил, что подпись Аличе должна быть на бланках выдачи удостоверений личности в архиве полицейского управления. Он спустился в архив и поискал в картотеке под буквой «Б», но не нашел ничего, относящегося к семье Бельтраме. «Ну и как это понимать?» — удивился Стуки.
— Инспектор?
— Я ищу копии удостоверений личности Аличе Бельтраме.
Микеланджело молчал.
— Зачем они вам? — наконец произнес подросток.
— Уж точно не для моей персональной коллекции.
— Вам пригодились добытые мной доказательства?
— Вообще-то, да. Но сейчас мне нужны карточки Бельтраме. Признавайся!
— Я их уже выбросил.
— Ты хочешь, чтобы я тебя отлупил? — заорал Стуки. — Ты в своем уме? Красть документы из полицейского отделения! Что ты собирался с ними делать? Продать русской мафии?
— Зачем они нужны русской мафии?
— Это я к слову, — попытался успокоиться инспектор. — Срочно отыщи бланки, а не то…
— Ладно. Я просуну их вам под дверь, как только смогу.
— Арго, ты хочешь вернуться к дедушке Баттистону?
Пес ничего не ответил. Он смеялся.
Взгляд Микеланджело был прикован к окнам в поисках невидимой лестницы, которая увела бы его далеко отсюда, в архив удостоверений личности в полицейском управлении. Он сидел в классе за последней партой и чувствовал себя явно не в своей тарелке. Ведь ему приходилось прозябать среди этих ничтожных, инфантильных подростков, которые позволяли собой манипулировать и свято верили, что их персональное личностное взросление должно обязательно пройти через исторические хроники, алгоритмы, формулы и правила грамматики. Для Микеланджело слова учителей были не больше чем раздражающим фоновым шумом.
Мальчик с затаенным беспокойством ожидал звонка. Следующим был урок Бельтраме. Наконец он решился и вежливо попросил разрешения выйти в туалет. Учительница итальянского недовольно поджала губы, но ученик сделал вид, что дело не терпит отлагательств.
В туалете Микеланджело открыл окно и вылез наружу. С той стороны двора забор был довольно высоким, но это его не испугало. Он больше ни за что не вернется в этот сумасшедший дом. Ни за что и никогда!
Парнишка не нашел в себе смелости явиться в полицейский участок к инспектору Стуки: тот наверняка бы не оценил его очередной выходки. Микеланджело отправился бродить по городу, который оставался равнодушным к его проблемам и в это утро понедельника жил своей привычной жизнью: оживленные бары, переполненные тротуары и неизменная толпа туристов на площади Синьории. Сам не зная как, Микеланджело оказался у дома Бельтраме. Поддавшись внезапному порыву, он проверил почтовый ящик, толкнул железную калитку и, убедившись, что та заперта, не долго думая, позвонил в домофон. И вдруг, как сумасшедший, стал лихорадочно нажимать на кнопку звонка.
Появившаяся в дверях синьора Бельтраме не произнесла ни слова. Прищурив глаза, она рассматривала подростка, словно пытаясь его узнать.
— Ты принес покупки?
— Да, — произнес удивленный Микеланджело.
— И сыр тоже?
— Нет, сыра у меня нет.
— А ведь я его заказывала.
— Мне не дали.
Женщина на мгновение задумалась.
— Может быть, это я забыла заказать, — произнесла Бельтраме и жестом пригласила мальчика войти.
Микеланджело поднял свой рюкзак над головой, словно хотел показать, что покупки в нем. «Дестабилизировать, — напомнил себе подросток. — Сейчас я ее как следует дестабилизирую».
Синьора Бельтраме впустила мальчика в дом и, показав рукой, в каком направлении идти, велела ему оставить покупки в кухне на столе.
— Ты новенький?
— Да.
— Тебе платят?
— Мало.
Микеланджело поставил рюкзак на кухонный стол и стал медленно открывать его. Принюхавшись, он ощутил затхлый запах старых вещей и другой, смутно ему знакомый. Боли? Мальчик выложил на стол свои учебники.
— Латынь, — произнес он.
— Но она совершенно несъедобна, — ответила женщина, качая головой и пристально вглядываясь в Микеланджело.
— История?
— Я ее не перевариваю.
— И я тоже.
— Я заказывала молоко, хлеб, рис, оливковое масло и стиральный порошок. А еще сыр, хотя, наверное, я ошиблась. Мне не нужно ни латинского языка, ни истории. Мальчик мой, что-то не так?
Микеланджело не ожидал, что старая Бельтраме окажется такой: деликатной и ранимой, с нежной морщинистой кожей и взглядом влажным, но не злым. От нее даже не исходило дурного запаха, как от большинства стариков.
— Да! Все не так! — выпалил подросток.
Он понял, что с ней не нужно говорить об учительнице, ее дочери, потому что пожилые родители не всегда виноваты в том, какими становятся их взрослые дети. Или, может быть, потому что на самом деле его мучило совсем другое, а не то, что произошло в школе. Те самые отвратительные экзистенциальные вопросы, которыми терзаются эти паршивые философы.
— Хочешь чаю?
— Лучше мартини.
— Ты прав, это намного лучше.
«Классная старушенция!»— в восхищении подумал Микеланджело.
Они приготовили для себя два мартини и пили их, сидя на диване. Она рассказала ему, что переживает трудный период. Микеланджело мрачно кивал головой, словно ветеран войны во Вьетнаме. В какой-то момент синьора Бельтраме сказала, что и это пройдет, потому что все всегда проходит.
— Запомни это! — добавила женщина.
Микеланджело не совсем понял, что именно она хотела этим сказать. Он посмотрел на синьору, пожав плечами.
— Я потеряла дочь, но постепенно обретаю душевный покой, — проговорила Бельтраме и налила еще мартини себе и Микеланджело.
Подросток рассказал ей о своем решении больше не возвращаться в школу, потому что, откровенно говоря, она не дала ему ничего, там он лишь продолжает терять время.
— А какое время ты уже потерял? — поинтересовалась синьора Бельтраме.
— То, которое унес с собой мой отец, когда бросил нас с мамой.
Микеланджело сам удивился тому, что сказал.
— Ты прав, — согласилась женщина, — есть люди, которые, уходя, крадут твое время. Время идет вперед, но уже без тебя. А ты всего лишь наблюдаешь жизнь со стороны.
— Правда! — воскликнул Микеланджело и, сам от себя этого не ожидая, вдруг спросил синьору, чем он может ей помочь. — Не с покупками, — уточнил он.
— На самом деле, есть кое-что, — задумчиво произнесла мать Бельтраме. — Моя старшая дочь отказывается это сделать. У меня есть старый пистолет, остался от моего покойного мужа. Я хочу, чтобы ты выстрелил в одного человека. После ты можешь оставить пистолет себе, чтобы выстрелить в твоего отца. Если, конечно, захочешь, — добавила пожилая женщина.
Микеланджело застыл с бокалом мартини в руках и открытым от удивления ртом. «Во дает бабулька!» — подумал он.
— Между предсказательницами началась настоящая война, — Ландрулли с презрением швырнул газету на стол.
В эту самую секунду дверь распахнулась.
— Он пришел в себя! — громогласно объявил Спрейфико. — Врачи говорят, что фермер в состоянии отвечать на вопросы полиции.
На одной служебной машине полицейские помчались в больницу. Прежде чем впустить их в палату господина Палаццоло, двое молодых врачей предупредили, что беседа должна быть короткой, вежливой и спокойной, чтобы не тревожить больного.
— Всего лишь несколько минут, — добавили врачи.
— Заходите вы, Стуки, — сказал инспектору комиссар Леонарди. — И помните о вежливости.
— Не волнуйтесь, комиссар, я это умею — я все-таки наполовину иранец.
Агенты Спрейфико и Ландрулли согласились, что никто в полицейском участке не был столь вежлив, как инспектор Стуки.
На голове у мистера Палаццоло красовалась внушительных размеров повязка. От фермера во все стороны тянулись многочисленные трубочки. Он взглянул на инспектора, явно не узнавая. Стуки это не удивило: как пояснили врачи, зрение фермера, особенно того глаза, со стороны которого пришелся удар, значительно ухудшилось. Этот глаз был синим и опухшим.
Стуки взял стул, стоявший в углу палаты, и сел возле кровати больного.
— Вас ударили лопатой? — спросил инспектор шепотом.
Свинарь кивнул.
— Это сделали ваши индийцы?
Фермер отрицательно покачал головой.
— Только не говорите, что это сделали свиньи.
Услышав это слово, свинарь вздрогнул и попытался приподняться в кровати. Стуки поправил ему подушку.
— Это был…
— Кто?
— Мои работники… их капо[112].
— Тоже индиец?
— Да. Он пришел сказать мне, что я не забочусь о его земляках, и потребовал больше денег, — медленно проговорил фермер.
— Еще бы, ваши свиньи жиреют, а работники еле держатся на ногах.
— Они не зарабатывают даже на хлеб, который едят. Разве вы не видите, что происходит с теми из них, кто жиреет? Я держу индийцев на диете для их же блага.
— Вы и с капо повздорили?
— Скелет, полиция — все только отвлекали меня от работы. А тут еще этот стал наезжать. У меня в тот вечер была назначена галантная встреча. Я хотел привести себя в порядок…
— Вы хотели подготовиться ко встрече с путаной?
— Я ударил его по лицу.
— А он вам ответил лопатой.
— Вы и моих работников теперь арестуете?
— Увидим.
— Прошу вас, подождите, пока меня не выпишут из больницы. А иначе кто будет кормить моих свиней? Без еды они сожрут друг друга.
— Посмотрим, что можно будет сделать.
— Если вы мне в этом поможете… я вам кое-что скажу.
— Что?
— Пообещайте мне, что вы спасете моих свиней.
— Хорошо, обещаю.
— Я не знаю, кто закопал этот скелет. Это правда. Но года четыре назад, рано утром, на участке Бенвенью я видел одного светловолосого мужчину.
— И это вам показалось странным? Почему?
— Дело было в январе, никто не ходит на поля зимой. Я видел, как он долго бродил по участку.
— Вы сказали, у него были светлые волосы?
— Да, на вид лет тридцать, рост высокий. Одет был шикарно. А потом, в мае, когда я пахал, приблизившись к берегу, на котором больше не было деревьев… честно говоря, кое-какие кости вышли наружу.
— Так вот куда делись ноги! Сатанисты ни при чем!
Выйдя из палаты после разговора с фермером, Стуки не удостоил своих коллег даже взглядом, и ни у кого не хватило смелости его о чем-нибудь спросить. Все молча двинулись к автомобильной стоянке. Усевшись в машину, полицейские с нетерпением ждали, когда инспектор Стуки им обо всем расскажет. Но тот молчал. Инспектор расположился на заднем сидении возле Спрейфико, Ландрулли за рулем и комиссар Леонарди с ним рядом. Первым не выдержал Леонарди.
— И чего нам теперь ожидать? — проговорил он, пристегивая ремень безопасности.
— История такова, — начал Стуки. — Аличе Бельтраме, молодая женщина из Тревизо, не вернулась домой из поездки в горы. Она была особой довольно ветреной, славилась свободой взглядов и вертела своими многочисленными поклонниками, как хотела. Неудивительно, что поначалу никто, — в этом месте Стуки бросил быстрый взгляд в сторону комиссара Леонарди, — никто не придал этому факту должного значения. Потом, по прошествии некоторого времени, женщину стали считать пропавшей без вести. Вы следите за ходом моей мысли?
В ответ Стуки услышал лишь неразборчивое мычание.
— Одно из сотен исчезновений, тысячи в масштабах всего континента. Далее происходит вот что. Однажды, благодаря случившемуся в этих местах наводнению, выходит на поверхность похороненный три или четыре года назад скелет. Его нашли на участке, принадлежавшем одному, предположительно последнему, бойфренду синьорины Бельтраме.
— Все это нам уже известно, — не выдержал комиссар Леонарди. — Расскажите, что нового вы узнали.
— Я предполагаю, что кто-то, подозревающий связь между исчезновением Бельтраме и владельцем земельного участка Джакомо Бенвенью, где-то добыл скелет, похожий по своим анатомическим особенностям на скелет Аличе Бельтраме, и закопал его на поле, которое принадлежит ее последнему поклоннику. Нужно сказать, что найти похожий скелет — дело не из легких, и на это потребовалось довольно много времени.
— И кто же этот «кто-то»? — язвительно спросил Леонарди.
— Хозяин свинофермы рассказал, что видел одного блондина, бродившего по полю. Дело было в январе, и это показалось ему подозрительным.
— Это означает, что свинарь не при делах? — воскликнул Спрейфико.
— Похоже на то. Его оглушил лопатой капо индийских работников за то, что владелец свинофермы недостаточно хорошо обращался с его соотечественниками. А еще добавлю, что фотокопии страниц из записной книжки разбрасывала по городу мать Бельтраме, а подписывала их именем Аличе ее сестра, Беатриче Бельтраме.
Полицейские загалдели, переговариваясь между собой.
— А вот это, Стуки, большой шаг вперед, — удовлетворенно заметил Леонарди. — Хвалю! Кстати, откуда вы все это знаете?
— У меня имеются личные источники информации.
Стуки снова подумал о том, что рассказал ему Микеланджело: о записной книжке с непристойными рисунками насекомых, но решил пока об этом не упоминать.
Леонарди покачал головой.
— Почему Бельтраме сразу не показали нам эту записную книжку?
— Единственное объяснение, которое мне приходит на ум, — это то, что во время первого расследования тетради у них еще не было. Скорее всего, она попала к ним в руки несколько лет спустя. Вы следите за ходом моей мысли?
— Конечно, инспектор.
— Однако мне кажется, — произнес Стуки, как бы рассуждая сам с собой, — что существует больше одной записной книжки.
— Судя по вашим словам, — заметил комиссар Леонарди, — можно подумать, что вся эта махинация была организована матерью и сестрой Аличе Бельтраме.
— И это они наняли кого-то, чтобы тот закопал скелет? — недоверчиво произнес Ландрулли?
— Так или иначе, они могли поместить скелет в землю и терпеливо ждать, что там он дойдет до кондиции, чтобы потом судмедэксперты хорошо поломали над этим голову, — не слишком уверенно проговорил Стуки.
— Значит, они порядочно над нами поиздевались, — мрачно произнес Леонарди, — а мы не можем даже с точностью установить, жива ли еще Аличе Бельтраме.
— Как кот Шрёдингера, — пробормотал Стуки.
— При чем здесь кот мэра Берлина[113]? — вскипел Леонарди.
Комиссар вспомнил о мужчинах, в которых стреляли.
— А выстрелы? Они тоже не имеют никакого отношения к делу?
Никто не знал ответа на этот вопрос.
— Инспектор, как вы думаете, обе ясновидящие в сговоре с семьей Бельтраме? — спросил Ландрулли.
— Этого я еще не знаю, — ответил Стуки.
— Он не знает, — фыркнул комиссар Леонарди.
— Да, многие вещи мне еще неизвестны. Пока.
— Послушайте, Стуки, в газетах пишут, что между двумя провидицами вспыхнул спор о том, чей это скелет. Если я вас правильно понял, вы считаете, что марокканка ошибается?
— Вероятно, мать и сестра Бельтраме ей заплатили, — предположил Спрейфико.
— Все может быть, — рассеянно ответил Стуки. — Тогда откуда у старшей ясновидящей такая уверенность, что молодая ошибается? — стал рассуждать вслух инспектор.
— Потому что у нее есть канал связи с божественным миром! — уверенно заявил Ландрулли, которому нелегко было забыть тайну автомобильного двигателя, который сначала заглох, а потом снова завелся.
— Ну раз ты так считаешь…
— Что мы будем делать, комиссар? — спросил агент Ландрулли, обращаясь к Леонарди.
— Лично я вызвал бы в полицейский участок Беатриче Бельтраме и как следует ее допросил. Что вы на это скажете, Стуки?
— Давайте пока возьмем под наблюдение их дом — разрешение судьи на это мы без труда получим. И, по-моему, стоит немного прижать Джакомо Бенвенью. За это время, я надеюсь, нам удастся собрать больше информации — все, что можно еще накопать по делу Бельтраме, в том числе и до исчезновения Аличе.
По выражению лица комиссара Леонарди было ясно, что он все еще сомневается.
— А вы сами как собираетесь действовать?
— Я займусь таинственным, блуждающим по полям блондином. А еще завтра я переговорю со старшей ясновидящей.
Ландрулли вздрогнул, Сперелли заметно заволновался.
— К ней я пойду один, — уточнил Стуки.
— Ты не голодна? Давай поужинаем вместе. Если, конечно, Микеланджело нам позволит.
Стуки тут же пожалел о том, что сказал, и рассердился на себя за это. «Как это неэлегантно!» — подумал инспектор.
— Естественно, я пошутил, — поспешил исправить ситуацию Стуки. — Но твой сын в самом деле ревнует, как панда к своим любимым бамбуковым побегам. Он подожжет мой мотоцикл, если узнает, что мы с тобой встречаемся.
— По-моему, он знает, — немного подумав, сказала Елена.
— Не уверен.
— Точно знает. А если нет, то я ему скажу.
— Это не очень хорошая идея. Давай еще немного подождем.
— Как всегда, мужчины предпочитают ждать какого-то счастливого стечения обстоятельств.
— Тебе не стоит ни о чем беспокоиться, я сам ему скажу в свое время.
Елена говорила с инспектором Стуки по телефону, но тому казалось, будто она находилась с ним рядом. Вот что его особенно в ней поразило. Ее красота — да, конечно. Но было что-то еще, некий уникальный талант, который Стуки мог бы назвать способностью быть близкой. Эта женщина умела находиться рядом с мужчиной. И дело было совсем не в том, чтобы делить пополам тяготы жизни. Рано или поздно все проблемы решаются. Ее умение было совсем другого свойства. Стуки пришел на ум вопрос комплементарности, когда две части разной формы соединяются вместе, образуя единое целое. Кому-то это могло показаться абстрактной моделью, одной из тех вещей, о которых говорят, не понимая смысла. Но для Стуки было очевидно, что мужчина и женщина всегда имеют определенную степень комплементарности. И между ним и Еленой эта степень была высока, инспектор это чувствовал.
«Стуки, — сказал он себе, — мужчины никогда не спускаются слишком глубоко в недра чувств. В шахтах они добывают уголь, золото и алмазы, но редко стремятся искать любовь в глубоких безднах или, наоборот, в высоких сферах, если только не на словах. И ты, Стуки, точно такой же».
Они договорились встретиться у главного собора. Инспектор стер пыль со своего «Морини» и нашел запасной шлем для Елены.
Она села на мотоцикл не без колебаний:
— Ты хорошо водишь?
— Отлично! Как экстремальный гонщик, — ответил ей Стуки, подмигнув и нажав на газ.
Отъезд был стремительным. Человек, сидящий на ступеньках церкви, доброжелательно улыбнулся им вслед. Елена прижалась к инспектору, крепко, но в то же время мягко обняв его сзади. Если бы Стуки мог закрыть глаза и позволить своему старому железному другу самому мчаться по знакомым улочкам, ему бы удалось снова увидеть тело Елены. Он бы проследил за всеми изгибами и впадинками — сначала глазами, а потом кончиками пальцев…
Они ужинали в старинной таверне, выходящей на площадь со сказочно красивой баркессой[114].
— Иногда я приезжаю сюда, чтобы полюбоваться закатом. Сажусь за столик на улице и провожаю взглядом садящуюся за дома звезду.
— М-м-м… Не Солнце, а именно звезду. Да ты романтик! — выдохнула Елена.
Еще он любил затеряться среди холмов на берегах Силе, отдыхая на старых усталых скамейках в излучинах реки. Стуки признался, что ему нравится всматриваться в речное дно, позволяя воде запечатлеть на своей поверхности изображение маленького человечка, который подзаряжается от нее энергией.
— Маленький человечек… — эхом повторила женщина.
Их бокалы коснулись друг друга. Прежде чем поставить на стол свой бокал и не дожидаясь, пока Стуки спросит сам, Елена вдруг сказала, что все закончилось по вине кружевных женских трусиков.
— Что? — ошарашенно спросил Стуки.
— Мне было двадцать девять лет, нашему с ним ребенку восемь.
— Антимама! Так, значит, тебе не тридцать шесть, а тридцать восемь, — притворно ужаснулся Стуки.
— Почти тридцать девять. Он ушел от меня, потому что, собираясь на прогулку с подругами, я надела кружевные стринги, которые он сам мне подарил, — сказала Елена. — Такое впечатление, что некоторые мужчины думают, будто стринги обладают особой энергетикой, что в них у женщины мгновенно повышается либидо и она сразу становится голодной, как саранча или прожорливая куница. И что каждый мужчина, попадающий в поле зрения такой женщины, автоматически превращается в ее добычу, крохотную мушку, комара, мышонка для удава.
Елена отвела взгляд.
— Да уж… — только и смог вымолвить Стуки.
— Конечно же, трусики были только предлогом, — добавила Елена.
— Он использовал свою ревность словно дубинку.
— Да, наверное. Мы поженились, когда нам было по двадцать. Два глупых студента, которые считали себя взрослыми.
— Думаю, дело не только в этом.
— Ты знаешь, почему заканчивается любовь?
— Миллионы людей во всем мире задаются этим вопросом, но никто еще не нашел ответа.
— А что думаешь лично ты, Стуки? Почему любовь уходит?
Никогда не отвечайте на подобные вопросы. Никогда!
«Удивительно, как стало сложно ужинать с предпринимателями, — рассуждал сам с собой директор банка Фердинандо Каберлотто. — Каждый из них начинает просить для себя какого-нибудь одолжения. А одолжения в наши дни оказывать нелегко. Самая лучшая еда от таких просьб становится неудобоваримой». При этой мысли Каберлотто приложил руку к животу, как бы ища облегчения: подобные ужины он переваривал с трудом.
Пистолетный выстрел раздался у банкира за спиной. Господин Каберлотто инстинктивно обернулся. На своем веку директор банка перевидал столько минусовых балансов и слез банкротов, что теперь его едва ли можно было чем-либо смутить. Банкиру показалось, что на противоположной стороне улицы мелькнула фигура, быстро исчезнувшая за углом. Каберлотто застыл, пытаясь обрести ясность мысли. Его трясло, но он постарался успокоиться: в конце концов, они даже не попали в стеклянное окно у входа в дом.
Стуки просматривал газеты, хотя это было совсем неуместно, и даже комиссар Леонарди делал инспектору знаки, чтобы тот сосредоточился на деле. Директор банка, господин Каберлотто, заслуживал всего полагающегося ему внимания со стороны полиции, куда он обратился накануне вечером, сразу после случившегося. Дежурный полицейский тщательно собрал все показания и предложил банкиру дождаться утра в помещении полицейского управления. Однако Каберлотто решил переночевать в гостинице неподалеку. В восемь утра он уже сидел в кабинете комиссара полиции.
Стуки, казалось, был загипнотизирован дорогими часами банкира — элегантными и, конечно же, из чистого золота, а также его очками в великолепной массивной оправе. Инспектор обратил внимание на светлый плащ Каберлотто, который он, Стуки, был бы в состоянии приобрести, только отдав две свои тринадцатые зарплаты.
Полицейские агенты говорили о том, что, должно быть, злоумышленник плохо прицелился и, вообще, стрелял не слишком хорошо, раз постоянно промахивался. Как и в прошлый раз, гильз от пуль найти не удалось.
— Вы знакомы с господином Масьеро? — спросил Стуки.
Комиссар бросил на него негодующий взгляд. Директор банка слегка кивнул.
— Вы его близко знаете или по работе пересекались?
— И то и другое, — ответил Каберлотто своим типичным голосом ипотечного кредитора с переменной процентной ставкой. — Почему вы меня об этом спрашиваете, агент…
Банкир замялся и взглянул на Леонарди, которого, очевидно, знал.
— Инспектор Стуки, — откликнулся полицейский. — Не могли бы вы уточнить, о какой именно работе идет речь?
— Финансирование и капиталовложения, — коротко ответил банкир.
Было заметно, что эти вопросы не только раздражали управляющего банком, но и усиливали его подозрительность. Каберлотто не мог знать, что такое же несчастье постигло синьора Масьеро, поскольку следователи действовали с максимальной осмотрительностью и не сообщали эту новость в газеты. Сам Масьеро предпочел не привлекать излишнего внимания к произошедшему инциденту. В конце концов, это могло оказаться всего лишь чьей-то глупой шуткой.
Фамилия Масьеро вызвала в голове у директора банка кое-какие ассоциации, что было заметно по его лицу. Каберлотто явно занервничал. Он крутил на руке часы, а положенная одна на другую нога дрожала, будто парус во время морского шторма.
— Вам что-нибудь известно о фотокопиях, которые кто-то разбрасывает по городу?
— Я не понимаю, о чем вы говорите.
Стуки показал банкиру стопку фотокопий страниц из записной книжки Аличе Бельтраме. Инспектор вытащил из нее один листок.
— Прочтите, пожалуйста, вот эту, о директоре банка. Вам это никого не напоминает?
Продолжая читать, Каберлотто снял часы, сверил время и стал крутить крохотные золотые колесики.
— Весьма отдаленно и если задействовать воображение… да, это мог бы быть я, — неуверенно пробормотал он.
— Вы были знакомы с синьориной Аличе Бельтраме? — спросил комиссар Леонарди, который больше не мог оставаться в стороне.
— Да. Некоторое время мы встречались.
Директор выглядел смущенным, но не так сильно, как при упоминании синьора Масьеро.
— Ваши отношения можно было назвать стабильными?
— Я думаю, инспектор Стуки, что синьорина Бельтраме не была ни с кем в подобных отношениях.
— Да, она же была самкой богомола.
— Простите, как вы сказали?
— Вы не знали, что ее так называли?
— Кое-что я об этом слышал, сейчас припоминаю.
— Вы знали об этой, так сказать, книге любви Аличе Бельтраме?
— Нет. Впрочем, ее существование меня не удивляет: с некоторыми эмансипированными дамами определенный риск есть всегда.
Продолжая беседу с директором банка, полицейские смогли получить некоторые дополнительные сведения об Аличе Бельтраме, не имеющие, впрочем, особого значения для расследования, а также узнать кое-что о его деловых отношениях с агентом по недвижимости, господином Масьеро. Леонарди посоветовал Каберлотто остаться еще на несколько дней в отеле, где тот ночевал, пока полицейские не организуют скрытое наблюдение за его домом, как это уже было сделано с агентством по недвижимости господина Масьеро.
Когда директор банка ушел, полицейские молча взглянули друг на друга. Леонарди пальцем переворачивал страницы газеты. Ладрулли молчал, Сперелли тоже. Вся команда не знала, что и думать. Стуки поднялся с места и объявил, что едет к старшей ясновидящей. Ландрулли, осознав, куда именно тот собирался отправиться, заметно заволновался.
— Инспектор, будьте осторожны, — предупредил начальника агент Сперелли.
Прочитав прогноз погоды, он посоветовал Стуки взять с собой теплый плащ из тех, которые были у них в участке, а также зонт.
— И положите в багажник запасной аккумулятор, — настаивал Ландрулли, — хотите, я сам отнесу его в машину?
— Спокойно, парни, я ведь не в Ирак уезжаю.
— Это были бы цветочки! — проворчал Ландрулли.
— У вас что, совсем крыша поехала? — не выдержал Стуки. — Что там может быть такого опасного? Ведунья?
Инспектор Стуки вышел из кабинета, не взяв ни одного из предложенных ему защитных средств. Он отказался даже от медальона с изображением Девы Марии, который ему — на самый крайний случай — попытался вручить агент Ландрулли.
— Вам придется подняться высоко в горы, — закричал он, выбежав за Стуки в коридор.
— Как высоко, Ландрулли?
— Очень высоко, почти в небо, инспектор.
В воздухе ощущалось приближение зимы. Холодный ветер гнал по небу тяжелые сизые тучи. Трогаясь с места, служебный автомобиль закашлялся. Перед выходом из полицейского управления Стуки попытался позвонить предсказательнице, чтобы предупредить ее о своем визите, но так и не дозвонился.
Инспектор выехал за город и стал подниматься по горной дороге. Как рассказывали старожилы, во время последней войны в этих местах шли ожесточенные партизанские бои. «Странно, — подумал Стуки, — что Мадонна явилась в таком кровавом месте».
Стуки с осторожностью преодолевал крутые повороты, время от времени обгоняя редких, столь же осмотрительных водителей. Дорога оставляла желать лучшего. Два автомобиля, движущиеся в противоположных направлениях, при встрече едва не касались друг друга. Услышав звук клаксона, предупреждающий о приближении другой машины, Стуки остановился на небольшом расширении дороги. Мотор полицейского автомобиля заглох и больше не заводился.
Стуки вышел из машины, осмотрел место стоянки и взглянул на небо, казавшееся плотным, как пудинг. Грозовые облака в вышине уже тянули короткую соломинку, решая, какое из них выльет на землю первое ведро воды. Или, возможно, они уже давно все решили, учитывая, что капле воды требуется четверть часа, чтобы долететь до земли с высоты тысячи метров. Может быть, кто-то еще думает, что дождя не будет, но кубометр капель уже мчится к нему, как рой шершней.
Самая быстрая из них попала инспектору прямо в глаз. «Капля-спринтер», — подумал Стуки. Он понял, что дорога к дому ясновидящей будет длинной и мокрой, поскольку, вопреки тому что подсказывала ему память, в машине не было даже тени зонта. «Ни тени зонта… Как это странно звучит!» — принялся рассуждать Стуки. Инспектор застегнул куртку на шее и засунул руки в карманы. Частые капли дождя кололи его в лицо. «Вот же скотство! — простонал Стуки. — Был бы у меня с собой портативный фен, я бы всем показал!» Подняв голову, инспектор увидел в небе стаю ворон. Сильный порыв ветра швырнул брызги ледяной воды ему в лицо. Стуки постарался взять себя в руки. Он подумал, что при такой температуре и влажности в его мускулах образуется столько молочной кислоты, что мышечные волокна превратятся в мраморную крошку. Инспектор представил себе, как порыв ветра, словно легкий вздох ведуньи, сталкивает его вниз по склону и грибы-редуценты разлагают его тело в течение нескольких минут. Мужчина почувствовал, как мышцы его ног напряглись…
Обитель ясновидящей представляла собой простой одноэтажный дом, выкрашенный в бледно-желтый цвет. У входной двери была оборудована стеклянная веранда с множеством растений в больших горшках. Перед домом, со стороны горы, находилась небольшая парковка, на которой могло разместиться около десятка автомобилей. Даже в такую ненастную погоду сюда уже добрались с полдюжины истинно верующих.
Стуки, промокший до нитки, как курица без защитного слоя жира, поднялся на веранду и приоткрыл дверь. Он увидел длинный коридор со стоящими вдоль стен стульями и сидящими на них молчаливыми пожилыми людьми, которые терпеливо ожидали, когда ясновидящая их примет. Маленькая женщина за столом спросила инспектора, была ли ему назначена встреча.
Глаза Стуки расширились: ему был знаком этот хриплый голос. Герпес Зостер? Полицейский не удержался и чихнул. Женщина строго взглянула на Стуки.
— Вам была назначена встреча? — повторила она свой вопрос.
— Если честно, нет.
Ассистентка предсказательницы продолжала смотреть на инспектора не слишком дружелюбно.
— Вам не было назначено…
— Нет.
— Хотите, я вас запишу?
— Мне нужно поговорить с синьорой.
— Только по предварительной записи.
— Тогда запишите меня прямо сейчас. Это очень срочно.
— Я спрошу, сможет ли она вас принять.
— Скажите ей, что я инспектор Стуки.
Вероятно, в этом не было необходимости. Назвав себя, инспектор хотел избежать неприятного сюрприза: «А, это вы, инспектор Стуки, тот, который наполовину иранец. Вашу маму звали Парванех, а папа был геологом…» Нет, он не хотел так рисковать. Стуки сел на свободный стул среди старушек, шепотом читавших молитвы. Полицейский закрыл глаза, поддавшись внезапной усталости…
Немного погодя женщины, сидевшие рядом, заметно оживились. Они поднялись со своих стульев неожиданно синхронно. Некоторые из них поспешили к двери, другие стали закрывать окна. Стол и стулья были мгновенно придвинуты к двери, чтобы забаррикадировать вход. Одна старушка задрала свитер и вытащила большой американский револьвер. Две другие открыли встроенный в стену шкаф, доставая охотничьи ружья и заряжая их картечью, предназначенной для охоты на кабанов. Вокруг раздавались крики:
— Атеисты идут!
Маленькая женщина с хриплым голосом отдавала приказы и раздавала большие ручные гранаты. Из щелей окон можно было видеть, как наступали вооруженные до зубов рационалисты, разведенные, математики, скептики, атеисты, логики и продавцы земного счастья. Старушки стали палить из ружей и револьверов, устроив настоящую бойню.
— Входите!
От неожиданности Стуки подскочил на стуле и распахнул глаза. Фраза была произнесена таким тоном, что полицейский сразу понял: приглашение было адресовано именно ему.
Женщина, которая приняла Стуки в этой почти пустой комнате, смотрела на него доброжелательно и чуть заметно улыбалась.
— Инспектор Стуки, из полицейского управления Тревизо, наполовину иранец. Мою маму звали Парванех, — выпалил полицейский на одном дыхании.
— Я знаю, инспектор, что вы пытались до меня дозвониться. К сожалению, мой телефон был почти все время занят. Я вижу, ваше дело не терпит отлагательств.
— Синьора, я бы хотел кое-что прояснить по поводу найденного пару недель назад скелета.
— Меня, конечно, не удивил ваш визит, но я уже все рассказала вашим коллегам.
— Я знаю. Вы сделали вполне определенное заявление, и проведенный нами анализ биологического материала подтверждает его достоверность. Тем не менее мы задаемся вопросом, каким образом вы пришли к такому заключению. Вы ведь наверняка проинформированы, что была сформулирована и другая гипотеза.
Женщина, продолжая улыбаться, слегка кивнула.
— Другая и ошибочная.
— Если, как вы обе хотите нас уверить, источник информации у вас был один и тот же, тогда кое-что не сходится.
Улыбка на лице женщины стала еще лучезарнее.
— Не каждый в состоянии иметь подлинный канал связи с божественным.
— То есть у вас он есть, а у Аиши, другой предсказательницы, его нет. Вы это хотите сказать? Что Аиша лжет?
— Я не знакома с этой девушкой лично.
— Не думаю, что можно полностью исключить вероятность того, что Мадонна общается и с ней тоже.
— Вы правы. Дева Мария является многим верующим. Однако, божественные послания необходимо уметь интерпретировать. Скорее всего, девушка что-то неправильно поняла.
— Тогда как получается, что в вашем случае информация о скелете была четкой и неопровержимой.
— Информация? Думаю, это слово в данном контексте не слишком уместно. Речь идет о неких звуковых волнах со смыслом, которые под божественным руководством складываются в моем сознании в слова.
— Правильно ли я вас понял? До вас доносятся лишь некоторые звуки, которые в вашей голове составляются в предложение: «Найденный скелет не Аличе Бельтраме». Так?
— Примерно так.
— Вы были лично знакомы с синьориной Бельтраме?
Предсказательница едва заметно напряглась. Взгляд Стуки стал пронизывающим, казалось, что через глаза женщины он проникал в ее мозг и сердце.
— Ей как-то понадобилась моя помощь. Всего один раз.
— Вы говорили с Аличе?
— Только однажды, повторяю вам это. По духовному вопросу.
— В чем была его суть?
— Женщина искала свой путь, а я всего лишь подсказала ей несколько возможных направлений. Больше я ничего не могу вам сказать.
— Когда именно Аличе была у вас?
— В начале лета, я это хорошо запомнила.
— Еще один вопрос. Как ваша версия событий попала в газеты?
— Журналисты сами меня спросили. Если бы я знала, что имеется противоположное мнение другой ясновидящей… Как ее зовут, Аиша?
— Да.
— Я бы никогда не стала публично ее опровергать. Я желала донести людям только то послание, которое пришло ко мне.
— Понимаю.
— Это воля нашей госпожи.
«Что-то ваша госпожа слишком увлеклась расследованием», — подумал Стуки, но не осмелился произнести это вслух.
— Обладая скромным даром проницательности, — продолжила провидица. — я чувствую в вас страх перед любовью. Не сопротивляйтесь, инспектор, позвольте ей овладеть вами.
Губы предсказательницы сложились в тонкую ниточку. Стуки посмотрел на часы и стал прощаться. Женщина протянула ему свою необычайно мягкую и теплую руку, и на мгновение это действительно напомнило инспектору прикосновение его мамы Парванех. Стуки попытался на глаз определить возраст ясновидящей, но это оказалось не так просто.
За дверью инспектора ожидала ассистентка с хриплым голосом. Она проводила полицейского до выхода.
— Герпес Зостер, — прошептал Стуки, но женщина, похоже, его не поняла.
Скорее всего, это была не она. Ее голос был выше, и в нем не было тех командирских ноток, как в том, другом. Женщина продолжала хмуро смотреть вслед инспектору, пока тот не исчез из виду, скрытый завесой дождя.
Только когда Стуки спустился на несколько сотен метров, он вспомнил о заглохшем автомобиле, и у него вырвалось проклятие. Ноги инспектора замерзли. «Так же, как и мои нейроны», — подумал Стуки, у которого зуб на зуб не попадал. Однако, как это случилось с агентами Сперелли и Ландрулли, машина ожила, как только инспектор повернул ключ зажигания. Он несколько раз нажал на педаль газа и стал спускаться по направлению к Тревизо.
— Один поцелуй, всего один.
— Нет, Елена, пожалуйста, не сегодня. Только что у меня на работе случился очередной бардак, и моя голова дымится, как самовар.
Поспешный поцелуй напротив Порта Санти Кваранта.
В ночной тишине раздались два выстрела. В Джакомо Бенвенью выстрелили дважды, когда он садился в машину на стоянке возле своего частного кабинета иглотерапии. Было темно, но Бенвенью мог бы поклясться, что видел мелькнувшую перед ним фигуру в плаще и с пистолетом в руках. Услышав первый выстрел, иглотерапевт оцепенел от страха, а затем упал на землю, когда раздался второй. Еще лежа на асфальте, Бенвенью вызвал полицию. Полицейские нашли мужчину в сильном возбуждении в его кабинете и доставили в участок, где их уже ждали следователи. Комиссар Леонарди принял иглотерапевта весьма любезно.
Джакомо Бенвенью был высоким, как фонарный столб. Стуки посмотрел на врача снизу вверх, разглядывая его щеки с трехдневной щетиной цвета соли с перцем. Ноги мужчины были на удивление длинными, так же, как и руки. Длинные пальцы рук казались такими тонкими, что инспектор боялся их сломать, когда пожимал иглотерапевту руку. Кто знает, была ли такая деликатность необходима для того, чтобы умело вводить иглы в тела пациентов?
Джакомо Бенвенью, словно полноводная река, выплеснул на окружающих свое удивление этим, на его взгляд, необъяснимым жестом. Ведь у него не было врагов — напротив, многие люди ценили иглотерапевта за профессионализм. С членами своей семьи Бенвенью тоже не имел никаких трений. Врач эмоционально всплеснул руками, издав приглушенный всхлип: он совершенно ничего не понимал!
— Вы, наверное, помните, — начал Леонарди, — исчезновение женщины по имени Аличе Бельтраме. И, конечно же, вы уже слышали об обнаружении скелета, личность которого до сих пор выясняется, на участке земли, принадлежащем вашей семье.
— Я узнал об этом из газет и телевидения. Знаете, я до сих пор не могу спокойно смотреть на этот дом: трагедия, поразившая мою семью много лет назад, оставила глубокий след в моей душе.
— Понимаю, — проговорил комиссар. — Кстати, как нам стало известно, вы были последним, кто состоял в отношениях с синьориной Бель траме.
— Вы считаете, что в меня могли стрелять по этой причине?
— Я только говорю, что может существовать связь между скелетом, захороненным на вашей земле, отношениями с пропавшей женщиной и событиями прошлой ночи.
Бенвенью молчал, напряженно сжимая руки.
— Вы знакомы с господами Масьеро и Каберлотто?
— Я знаю их как профессионалов своего дела.
— И только?
— У обоих были отношения с Аличе Бельтраме, — нехотя признался Бенвенью.
— А вы откуда это знаете? — вмешался в разговор Стуки.
— Аличе не стеснялась рассказывать мне о своих любовниках. Как-то она проговорилась, что делает заметки о разных типах мужчин, которых категорически следует избегать.
— И о вас тоже?
— Надеюсь, что нет.
— Но вы не рассказывали нам ничего подобного десять лет назад, — возмутился Леонарди.
Длинные ноги мужчины чуть заметно дрогнули.
— Тогда мы все были в полной растерянности. Думаю, что и для вас тоже это расследование было не из легких.
— А сейчас все прояснилось? — спросил Стуки.
Инспектор пристально взглянул на Джакомо Бенвенью и увидел его во фруктовом саду под вишневым деревом, где тот срывал ягоду за ягодой. Такой вот любитель вишен. У Стуки от любопытства зачесался нос.
— Могу ли я спросить вас, господин Бенвенью, как долго продлились ваши отношения с Аличе Бельтраме?
— Мы встречались восемь месяцев и расстались примерно месяца за три до ее исчезновения.
— Это было решением синьорины Бельтраме?
Бенвенью едва заметно вздохнул и кивнул головой.
— Без явной причины?
— Любовь растворяется в воде жизни. Так часто повторяла Аличе.
— Вы думаете, что вода для Бельтраме была жизнью? — спросил Леонарди, проявляя неожиданный интерес.
— Связь с Аличе Бельтраме заставила вас страдать? — вклинился в разговор Стуки.
— Я всегда знал, что у нее были одновременно и другие романы.
— Понимаю.
— После нашего разрыва она почти сразу же стала встречаться с одним из моих друзей.
— А вы ведь и этого нам не сообщили десять лет назад.
— Нет.
— Почему?
— Я не думал, что мой друг имел какое-то отношение к исчезновению Аличе, и не хотел вводить в заблуждение следователей. Я могу отвечать только за себя.
— Ах вот оно что! А теперь вы, значит, думаете, что ваш друг как-то может быть к этому причастен? За десять лет вы пришли к противоположному заключению, правильно я говорю?
— Да. Боюсь, что Витторио что-то знал. И, может быть, даже больше, чем «что-то».
— Витторио?
— Витторио Фортуна. К сожалению, он умер около четырех лет назад. Погиб в автомобильной катастрофе.
— Антимама! Виновник уже наказан судьбой. Универсальная справедливость жизни.
— Я прошу вас мне поверить. Я много думал о том, как изменился Витторио после исчезновения Аличе.
— Вы продолжали с ним общаться даже после того, как женщина предпочла его вам?
— Мы виделись несколько раз.
— И вы смогли так хорошо разглядеть все эти изменения?
— Так это происходило у всех на виду. Витторио начал пить и даже хуже. Казалось, будто он терзался угрызениями совести или носил в душе тяжкое бремя вины. В конце концов мы потеряли друг друга из виду.
— А этот Витторио Фортуна, — спросил Стуки, — как получилось, что вы стали такими близкими друзьями?
— Он был неплохим человеком, очень сердечным. Витторио привел в мой частный кабинет множество клиентов — определенного уровня. Он был знаком со многими важными людьми в городе и вращался в их среде. Не стану от вас скрывать, что частенько мы с ним ходили играть в казино.
«Такими пальцами, — подумал Стуки, — вероятно, легко поймать удачу за хвост и обогатиться. Или, наоборот, напропалую швырять деньгами налево и направо».
— Если я вас правильно понял, — подытожил комиссар Леонарди, — резкие изменения в поведении вашего друга вы объясняете тем, что он совершил преступление. И вы сообщаете нам это только сейчас, после того, как в вас стреляли?
— Я отдаю себе отчет, что со стороны это может выглядеть именно так.
На несколько мгновений наступила тишина. Полицейские обменялись быстрыми взглядами.
— Последний вопрос, — произнес Стуки. — Синьор Бенвенью, для вас Аличе Бельтраме тоже была самкой богомола?
Мужчина ответил, не задумываясь:
— Нет, только не для меня!
— Послушайте, — спросил Леонарди, вплотную приближаясь к Бенвенью, — попытайтесь ответить откровенно: кто мог в вас стрелять?
«Международные фармацевтические компании, специализирующиеся на производстве обезболивающих препаратов», — подумал Стуки.
— Без сомнения, какой-то ненормальный. Я убежден, что у меня нет врагов. Могу вам с уверенностью сказать, что, шагая по жизни, я был очень осторожен, чтобы не нажить их себе.
— То, что с вами произошло, не должно выйти за пределы этих стен, — предупредил иглотерапевта Леонарди.
— Мне нечего скрывать! — возмутился Бенвенью.
— Не нужно ничего скрывать, но и давать интервью газетчикам тоже не стоит. Прошу вас от этого воздержаться, — сказал Стуки.
Агент Сперелли проводил синьора Бенвенью домой и остался дежурить у его дома. Полицейские уже убедились, что все выстрелы были холостыми, поэтому ни Масьеро, ни Каберлотто не подвергались реальной опасности. Угрозы для жизни Бенвенью тоже не было. А был кто-то, кто хотел напугать этих мужчин и, возможно, напомнить им о чем-то важном.
— Вы поняли? — спросил коллег Стуки. — Этот Витторио — сын синьоры Фортуны.
Инспектор распорядился, чтобы назавтра ему предоставили об этом молодом человеке всю информацию, которую удастся найти, включая его собственные отчеты о беседах с синьорой Антонией Фортуной. Сам Стуки собирался еще раз побеседовать с Беатриче Бельтраме, на этот раз весьма откровенно. Инспектор чувствовал, что время для этого настало. Но сначала ему нужно было переговорить с агентом Пасетти.
Инспектор Стуки пошел разыскивать агента Пасетти. «Кто бы мог подумать, — размышлял он, — что у одного из наших агентов был дядя, которого церковь причислила к лику блаженных».
Стуки подождал, пока полицейский агент вымоет грязные руки. Пасетти по праву считался магом моторов, однако он никогда не отказывался и от мелкого ремонта автопарка полицейского участка: залить машинное масло, проверить аккумулятор или систему зажигания, заменить лампочки в фарах.
Стуки решил начать издалека.
— Твой дядя был монахом-францисканцем, добрым человеком, который молился Богу и вырезал из дерева статуи. Но это еще не все. Он обладал даром исцелять людей, и за эти чудесные исцеления церковь причислила его к лику блаженных. Все любили твоего дядю. Я даже слышал, что после его смерти началась небольшая смута: люди церкви спорили, где должны находиться мощи блаженного. Говорят даже, что однажды ночью монахи из его ордена выкрали тело с кладбища, где твой дядя был похоронен, чтобы он всегда оставался рядом с ними.
— Откуда вы все это знаете, инспектор? — спросил Пасетти дрогнувшим голосом.
— Люди рассказали.
— И почему вас так заинтересовал мой дядя?
— При нашей работе очень важно быть в курсе всех деталей, ты ведь это понимаешь, правда?
Агент Пасетти молчал.
— Блаженный дядя — дело, безусловно, необычное. Но и разговаривать по телефону с известной провидицей тоже не входит в список повседневных дел, верно? Лично ей позвонить, чтобы предупредить о приезде полиции. В этом, конечно, нет ничего криминального, Пасетти.
— Ландрулли и Сперелли сами ко мне пришли перед отъездом, чтобы я проверил их служебный автомобиль. Лично я считал, что посещение предсказательницы — не самая удачная идея, я им так и сказал.
— Значит, по-твоему, затея была не очень?
— Да. Преступления не имеют отношения к благочестивым людям.
— Поэтому ты ее предупредил.
— Конечно. Я знаком с синьорой, потому что иногда обращаюсь к ней за утешением.
— Понимаю. И ты подробно объяснил предсказательнице, кто именно к ней едет.
— Она сама меня спросила.
— Слушай, Пасетти, как считаешь: ты правильно поступил, заблокировав машину твоих коллег?
— Это была просто шутка! Небольшое устройство, которое, как только машина остановится, выводит из строя мотор на четверть часа. Но затем автомобиль снова заводится без проблем.
— Молодец, Пасетти! А моя машина? Опять твои шуточки?
— С вашей я ничего не делал, инспектор, клянусь!
— Клянешься могилой твоего блаженного дяди?
— Даже им самим, если хотите.
Сидя за столиком в баре неподалеку от того места, где раньше находилось туристическое агентство Аличе Бельтраме, Стуки удовлетворенно улыбался. Он частично разгадал тайну внезапно заглохших моторов. Точнее, только одного. Инспектору хотелось верить, что Пасетти был с ним не до конца откровенным. Оставалась еще нерешенной загадка записных книжек Аличе Бельтраме. Стуки с раздражением отметил, что эти страницы ускользали от него, словно разлетающийся по городу вирус гриппа.
Если хорошо присмотреться, Беатриче Бельтраме была не так уж некрасива. Взглянув на нее внезапно, прежде чем она, словно защищаясь, придавала своему лицу высокомерное выражение и причудливо наклоняла голову, избегая взгляда собеседника, можно было уловить в ее чертах проблески наследственной красоты. Стуки смотрел на Беатриче, которая вышла из ворот лицея с высоко поднятой головой, уверенно ведя свой велосипед. Инспектор жестом попросил учительницу подождать, заметив, что она на секунду заколебалась и велосипед накренился, как будто собирался выскользнуть из ее рук.
— Мне нужно задать вам еще несколько вопросов, — сказал Стуки и предложил повести ее велосипед.
Бельтраме отказалась, крепко сжав пальцами руль.
— Это не такое трудное дело, чтобы замедлять работу мозга, — сухо ответила женщина.
Стуки принялся делиться с ней некоторыми своими умозаключениями, а также рассказывать о результатах расследования — по крайней мере, о тех, которые касались непосредственно семьи Бельтраме.
— Нам известно, что фотокопии страниц записной книжки по городу распространяете вы, — уверенно заявил инспектор.
Выражение лица Беатриче не изменилось. Было понятно, что она не из тех, кого легко запугать.
— Вы с вашей матерью препятствовали расследованию, пытаясь повлиять на его ход. Вами были оклеветаны невинные граждане.
— А, эти… — рассеянно проговорила синьорина Бельтраме.
— Мы пришли к выводу, что вы во всем замешаны.
— В чем именно?
— Кстати, почему вы не делали фотокопий непристойных рисунков? Это было недостойно семьи Бельтраме?
— Откуда вы знаете о рисунках Аличе?
Стуки не ответил.
— Пойдемте перекусим, — предложил мужчина.
Инспектор Стуки и синьорина Бельтраме зашли в небольшое кафе со шведским столом, укрывшееся под городскими арками. Все уличные столики были заняты большой компанией: молодые люди держали в руках бокалы с вином, наслаждаясь аперитивом. Однако внутри заведения оставалось немало свободных мест. Они расположились в самом уединенном углу зала. Стуки, ничего не сказав своей спутнице, пошел со своей тарелкой к шведскому столу и наполнил ее ризотто с мясом и радиккьо. Затем он попросил бармена открыть бутылку красного вина из тех, что были выставлены на витрине. Учительница Бельтраме сидела за столом, держа спину чрезвычайно прямо, и молча наблюдала за действиями полицейского. Наконец, демонстративно пожав плечами, она поднялась и подошла к столу с разнообразными блюдами. Вернувшись, Беатриче поставила перед собой тарелку с зеленым салатом и куском сыра. Инспектор Стуки принес два стакана и налил в них вина. Мужчина поднял свой стакан.
— За Аличе!
Не ожидавшая этих слова синьорина Бельтраме вздрогнула всем телом.
— Где она? — тихо спросил учительницу Стуки.
Женщина не отвечала.
Инспектор стал с аппетитом есть рис.
— Вы знаете, я уже давно не чувствовала себя такой живой, как в эти последние дни, — произнесла Бельтраме.
Стуки кивнул головой, тем самым давая понять, что он предполагал нечто подобное.
— Два года ждать хоть какого-нибудь знака. Любого. Два нескончаемых года с матерью, которая постепенно теряет связь с реальностью. Если бы и я продолжала надеяться, это бы не закончилось никогда.
Женщина отложила в сторону нож и вилку.
— А потом мы отправились забрать вещи из агентства Аличе, почти уверенные в том, что она уже никогда не вернется, и нашли ее записную книжку. И, представьте себе, до этого полиция там все перевернула вверх дном. Тетрадь лежала на дне коробки со старыми рекламными проспектами. Ее не обнаружил даже частный детектив, который был с нами в течение почти двух лет — моя мать не доверяла полиции. Синьор Валлезани помог нам многое понять об Аличе.
— Подождите! Но это не та записная книжка, фотокопии которой разошлись по городу.
Бельтраме вздохнула.
— Ту, о которой вы говорите, прислали нам по почте много месяцев спустя. В ней были заметки о мужчинах, которые и вы тоже читали.
— Это написала ваша сестра?
— А кто же еще? Когда моя мать увидела первую записную книжку со всеми этими вульгарными рисунками, она была потрясена до глубины души. Потом она прочитала записки из второй тетради и поняла, что ее девочка потеряла разум из-за мужчин, которые ее только использовали. Неудивительно, что Аличе принялась высмеивать их своими рисунками и язвительными заметками. Моя мать от горя совсем помешалась.
— Таким образом, у Аличе было два любовных дневника: в одном были рисунки, а в другом — слова. Верно?
— Да.
Стуки медленно покачал головой.
— Нет, синьорина Бельтраме, что-то тут не складывается. Две такие разные тетради никак не могли бы ужиться вместе. Если только они не принадлежат двум разным людям. Вы уверены в том, что заметки в тетради, которую вам прислали по почте, писала именно ваша сестра? Кто мог вам ее прислать?
— Убийца.
— Кто он?
Учительница Бельтраме судорожно сглотнула.
— А теперь, Беатриче, попытайтесь сказать мне правду, — тихо произнес инспектор.
Казалось, у женщины больше не было сил сопротивляться. Бельтраме до боли сжимала руки. Ее застывший на уровне груди инспектора взгляд медленно скользнул по линии его плеча и остановился на шее.
— Вы знаете, что значит провести собственную жизнь с матерью, которая то впадает в безумие, то выходит из него? Каждый прожитый день ни на миг не отдалял нас от трагедии. Это был изнурительный путь к цели, но мы знали, что никогда ее не достигнем. Тогда я сказала себе: должно быть решение! И мне удалось его найти. Более того, я смогла убедить в этом свою мать. Используя рисунки Аличе, мы превратили их в список обвинений против того мерзкого мира мужчин, с которыми моей сестре пришлось иметь дело.
— И что вы планировали делать с этим, как вы выражаетесь, списком обвинений?
— Не знаю, мы с мамой подумывали отправить это в газеты. У нас не было четкого плана. Что-то действительно изменилось, когда я начала писать, используя материал Аличе. Мне хотелось подражать сестре во всем, даже ее почерку, чтобы глубже проникнуть в ее мир. Наконец-то я почувствовала облегчение. Мне не стыдно в этом признаться: я наслаждалась, когда писала. Да, мне нравилось, и чем больше я писала, тем больше мне хотелось продолжать. Это бессмысленное занятие стало для меня возможностью не думать ни о чем другом. Шансом проработать свое горе. Так я надеялась занять свой ум до выхода на пенсию. А моя мать, думала я, рано или поздно смирится с тем, что произошло, и проведет остаток дней, сидя в кресле перед телевизором.
— А идея со скелетом? Она тоже принадлежит вам?
— Какая идея со скелетом?
— К найденному скелету ваша сестра не имеет никакого отношения.
Стуки скрестил руки на груди и молча смотрел на женщину, пытаясь угадать, что в тот момент проносилось в голове у Бельтраме.
— Это невозможно, — заикаясь, проговорила она.
— То есть это сделали не вы? А я уже было подумал, что это был элегантный способ подставить Джакомо Бенвенью.
— Что вы такое несете? — возмутилась Бельтраме. — Вы думаете, что мы были бы в состоянии хладнокровно разыскивать скелет, похожий на скелет моей сестры, но принадлежащий другой умершей женщине? Вы можете представить меня и мою мать закапывающими в землю человеческий скелет? Ночью…
— Конечно, ночью, иначе бы вас заметили, — проговорил инспектор. — Появление скелета стало для вас неприятным сюрпризом, не так ли?
— Кошмарным! Проклятое наводнение.
— Вот уж точно!
— За пренебрежительное отношение к кому или чему бы то ни было приходится расплачиваться. Всегда.
— И появление этого скелета подтолкнуло вас к тому, чтобы распространять по городу фотокопии записок, которые на самом деле писали вы, подражая почерку сестры. И добавив подпись «Аличе».
— Мне никак не удавалось подделать ее подпись. Вы видели, какая она странная? Задача оказалась довольно сложной. Однако повторяю вам: к обнаруженному скелету мы с матерью не имеем никакого отношения.
Беатриче Бельтраме пристально посмотрела на Стуки. Инспектор вдруг ощутил нараставшее в нем раздражение.
— Вы хотели вынудить полицию возобновить расследование или просто возбудить любопытство жителей города? Прочитав записки, лично я узнал Масьеро и Каберлотто.
Бельтраме не ответила.
— А может быть, после того, как вы сделали это, вам захотелось пойти дальше? Возможно, вам было недостаточно того чувства облегчения, в котором вы сейчас признались. Вы захотели большего?
— Моя мать поверила, что это скелет Аличе. И решила, что по прошествии стольких лет настало время действовать. Я не смогла ее отговорить. Это было невозможно.
— Как вам удалось убедить синьору Фортуну назвать имя Аличе?
— Какую еще синьору Фортуну?
— Ту, у которой живет юная предсказательница-марокканка по имени Аиша.
Бельтраме отрицательно покачала головой. Да, она читала об этом в газетах, но подумала, что речь шла о какой-нибудь мифоманке, даже если заявления девушки в тот момент играли им на руку. Они с матерью стали распространять по городу фотокопии и послали их в газеты, чтобы у горожан сложилось впечатление, что вместе со скелетом на поверхность вышла правда.
— Вы слышали, что произошло с Масьеро, Каберлотто и Бенвенью?
Бельтраме не ответила.
— Вы понимаете, что своими записками вы могли спровоцировать преступника?
— Если бы не я, моя мать собственноручно бы застрелила Бенвенью.
— Чем?
— Это я так, к слову. Мама была уверена, что если бы ее муж, мой отец, был жив, он непременно бы это сделал. Она меня не знаю сколько раз просила избавиться от Бенвенью.
— Одна только ваша мать считала, что виноват Джакомо Бенвенью?
— Да, она всегда была в этом уверена.
Стуки задумался. Он налил себе красного вина и поднес стакан к губам.
— Когда мы с вами встретились впервые, вы сказали, что не верите, будто ваша сестра исчезла по собственной воле. Вы предполагали, что с ней произошла какая-то трагедия. И все же я убежден, что Аличе хотела уехать далеко отсюда. Или я ошибаюсь?
— Это не секрет. Она ненавидела окружающую ее обстановку и, скорее всего, семью тоже. Наверное, Аличе считала себя выше нас и хотела изменить свою жизнь.
— Ваша сестра говорила вам о своем намерении уехать?
— У нее не было привычки делиться со мной планами.
— Тогда что же она говорила? — воскликнул Стуки, хватая учительницу за руку.
Бельтраме бросила на него испепеляющий взгляд, и инспектор сразу же раскаялся в своей импульсивности.
— Попытайтесь вспомнить, синьорина. Возможно, утром того дня, когда Аличе пропала, она сказала вам что-то важное?
— Нет, ничего. Она со мной даже не попрощалась.
— Вы рассказали об этом комиссару Леонарди десять лет назад?
— Я много чего ему рассказала.
Инспектор замолчал.
— Вы нас теперь арестуете? — спросила женщина.
У Стуки пропало желание ей отвечать. Он понял, что не хочет вообще никого видеть.
Инспектор Стуки отклонил приглашение Елены на ужин. Он молча слушал доклад агента Ландрулли о том, что удалось раскопать о Витторио Фортуне. Прежде всего, выяснилось, что никто из окружения мужчины толком не знал, чем тот занимался на самом деле. Кое-кто утверждал, что Витторио был водителем, но полицейские так и не узнали, где и на кого он работал. Синьора Фортуна заявила, что ее сын не был знаком с Аличе Бельтраме. И что она сама впервые услышала ее имя только от Аиши, а той его сообщила Мадонна.
Беатриче проснулась посреди ночи. Легкий сон улетучивался постепенно, и когда часовая стрелка приблизились к цифре пять, женщина уже лежала в постели с широко открытыми глазами. Она бесшумно встала, открыла ящик комода и достала пневматический пистолет, из тех, какие используются для отпугивания бродячих собак и диких животных. Бельтраме решила, что избавится от него по дороге в школу. В нем больше не было необходимости. Шума она наделала, на кого-то из любовников сестры нагнала страху. Беатриче была удовлетворена. Особенно ей понравилось видеть их распростертыми на земле. Такие важные мужчины — и хватило одного лишь звука выстрела, чтобы у них подкосились ноги.
Учительница положила пистолет в сумку с книгами и задумалась, о чем она может поговорить сегодня со своими учениками. Беатриче хотелось рассказать о себе, о том, как неудержимо меняется ее жизнь. Женщина чувствовала необходимость поделиться с кем-то тем, как много нитей наконец оказалось у нее в руках и как они складываются на ее глазах в узор, не лишенный своеобразной красоты.
Синьорина Бельтраме подумала, что сегодняшний урок она с удовольствием посвятила бы Лукрецию[115]. Настроение было вполне подходящим. Лукреций, почему бы и нет? Он был любимым автором Аличе, когда та училась в лицее.
«У инспектора Стуки в руках много разных зацепок, — подумала женщина, — но нет ничего действительно важного. Как, впрочем, и у того, другого, — Леонарди. Они думают, что достаточно надеть полицейскую форму и получишь в дар волшебную подзорную трубу, которая позволяет смотреть в даль и в глубину. Но это не так. Жизнь — штука сложная, дорогие мои. Уж кому-кому, а мне это хорошо известно».
Она спустилась в кухню сварить себе кофе. Ее мать спала. Беатриче всегда завидовала матери из-за ее способности ни при каких обстоятельствах не терять сна, как будто игнорируя любые страдания и мировые проблемы. Могло произойти все что угодно, а мать Бельтраме по ночам спала.
Отец Беатриче был совсем другим. Удачливый предприниматель, наживший солидный капитал, он всегда был занят — даже слишком, по мнению жены и дочерей. Но таков бизнес: либо слишком много, либо ничего. Здесь бесполезно ожидать нужных пропорций. Отец Бельтраме считал себя человеком из стали. И, скорее всего, таким он и был. Отцу не хватало гибкости, потому-то он и сломался. Его смерть стала для всех большой неожиданностью.
Нет, у полицейских на нее ничего не было. Беатриче добавила в кофе несколько крупинок сахара. Ничего по-настоящему значимого.
Конечно, если бы Витторио Фортуна был еще жив, ситуация была бы очень запутанной. И опасной. Потому что он обладал взрывным характером, который с трудом сдерживал. И когда плотину прорывало (а время от времени такое случалось), чего только он не вытворял. Но мужчина погиб, и лично для нее это было большой удачей. Ей, можно сказать, повезло. Синьорина Бельтраме вспомнила, как Витторио пришел к ним домой через несколько месяцев после исчезновения Аличе. Он показался Беатриче невероятно красивым, и на мгновение она с привычным чувством тонкой и меланхоличной зависти подумала о еще одном мужском сердце, разбитом ее сестрой. В тот раз Витторио намеками дал им понять, что считал исчезновение Аличе чем-то ужасным, возможно криминальным.
«Криминал», — прошептала Беатриче, поставив кофейную чашку в мойку. Утром ее вымоет мать Бельтраме. Не дай бог лишить ее этих маленьких повседневных обязанностей. Подумать только: когда-то она была энергичной и уверенной в себе женщиной с сильным характером.
«Да уж, — подумала Беатриче, — в нашей семье у всех сильный характер». И у Витторио Фортуны он тоже был не слабым. «Я считаю, что ваша сестра стала жертвой преступления, и догадываюсь, кто преступник», — так он ей сказал.
Беатриче могла поклясться чем угодно, что в тот момент не испугалась: ее вообще было трудно чем-либо испугать. Услышав эти слова, она ощутила себя так, будто ее ударили кулаком в живот, и инстинктивно погладила себя в области желудка.
Синьорине Бельтраме показалось, что она снова слышит этот голос и видит горящий взгляд Витторио, его волнение, напряженные мускулы и сжатые кулаки.
Беатриче понимала, что должна его спросить. Она не могла сделать вид, что ей не интересно. Ее матери, к счастью, в тот момент не было дома: она пошла куда-то со своими подругами.
— И кто же, по-вашему?
— Джакомо Бенвенью, — воскликнул мужчина, — иглотерапевт и любовник вашей сестры.
— Как вы можете такое утверждать?
— Я знаю, я знаю, — повторял Витторио, почти задыхаясь.
— Если вы так уверены, сообщите в полицию, — холодно произнесла Беатриче.
— У меня нет доказательств, — ответил мужчина, — и, боюсь, они мне не поверят. Я не из тех, кто вызывает доверие. Сделайте это вы, семья. Назовите следователям это имя, и его арестуют.
Беатриче взглянула на мужчину почти ласково, как на того, кто бредит. Бедный Витторио Фортуна, надо же, какое воображение! На мгновение ей показалось, что Витторио владеет какой-то тайной, которую не решается высказать. Он попытался объяснить, сумбурно и многословно, что многие люди сами желают исчезнуть, по разным причинам. И вдруг, словно решив, что больше не может этого скрывать, Витторио объявил, что Аличе поручила ему сопровождать ее за границу, в место, неизвестное никому.
Беатриче бросило в жар. Женщине показалось, что ее сердце как будто растворилось. Чтобы немного прийти в себя, она стала прислушиваться к слабым звукам, доносившимся с улицы: к шуму мусоровозов, первых автомобилей.
О, Витторио оказался весьма изобретательным! Когда мужчина понял, что семья Бельтраме, ссылаясь на отсутствие доказательств, не предпримет никаких действий, он проявил инициативу и отправил в полицию три анонимных письма. Убедившись, что и это не произвело должного эффекта, Витторио снова пришел в дом Бельтраме. На этот раз чтобы сообщить, что у него есть гениальный план, как вывести на чистую воду Бенвенью.
— Я ничего не хочу знать, мне это не интересно, — ответила ему Беатриче. — Я собираюсь держаться подальше от всего этого. Наша семья желает только одного: забыть все и позволить времени наконец нас исцелить. Витторио, поверьте мне, время нас излечит.
— Ничего подобного! — крикнул он в ответ. — Времени не существует, есть лишь только наши поступки.
Бельтраме улыбнулась: сейчас она была уверена в том, что этот белокурый красавчик довел свой план до конца. Беатриче посмотрела на часы: было почти шесть. Женщина вернулась в свою комнату и начала одеваться. Завтра она отнесет записную книжку в полицейский участок. Конечно, ей было жаль с ней расставаться, но порой жертвы неизбежны.
«Странный мужчина этот Стуки». Елена посмотрела на себя в зеркало. Она слегка повернула голову, воображая, что на кончике ее носа есть невидимая кисточка, и стала рисовать ею в воздухе восьмерки — сначала вертикальные, а затем горизонтальные.
— Скорее всего, я в своей жизни никогда не встречала нормальных мужчин, — произнесла Елена вслух.
По словам ее подруг, Сандры и Вероники, Стуки был своего рода мужским парадоксом: он любил женщин, как мужчина, и завидовал им, как на это способна только женщина. Будто бы он действительно в них что-то понимал! «Мужчин, которые понимают женщин, в природе не существует, — сказала себе Елена. — Это нонсенс!» Взять, к примеру, Сильвио, ее бывшего мужа. Он имел смелость утверждать, что никто не в состоянии понять женскую душу лучше, чем он. Именно так и говорил! Сильвио был театральным актером, а еще он писал пьесы, в которых сам играл, сам себе аплодировал и сам же себя критиковал. Он имел привычку корректировать пьесы прямо по ходу спектакля, перекраивая свои реплики в уверенности, что придумал другие, еще более гениальные.
Инспектора Стуки никому и в голову бы не пришло назвать комедиантом. Он часто выглядел рассеянным, и нельзя было сказать, чтобы он придерживался какого-нибудь сценария. Создавалось впечатление, что инспектор размышляет о нескольких вещах одновременно и задает вопросы, которые, на первый взгляд, совсем не относятся к делу. Иногда Елене казалось, что Стуки ее совсем не слушает. Было очевидно, что он не верил словам, точнее, тому, что истина может передаваться лишь звуками. Стуки кружил вокруг объекта, искал подтверждений, чтобы докопаться до сути, но делал это не как полицейский, а, скорее, как человек благоразумный, возможно, немного застенчивый. Тот, который пытается избегать ошибок или хочет помешать другим поддаться утонченному обаянию тщеславного обмана.
Елена вздохнула. Она ощущала в Стуки некую упругую энергию. Инспектор оказался намного сильнее, чем ей это показалось вначале. Не только физически, но характером. Он деформировался, растягивался, закручивался, но затем высвобождал энергию и добирался туда, куда нужно, достигал того, что ему было необходимо. Эту энергию особенно ярко выражали его руки. Для Елены такие ощущения были абсолютно новыми. Никогда раньше ей не приходилось задумываться о притягательной силе рук. У всех людей имеются свои сильные стороны. Однако Елене никогда не приходило в голову, что красивые руки могут оказывать такое же воздействие, как роскошные волосы, пристальный взгляд или чувственные губы…
Елена первой взяла Стуки за руку. Ну хорошо, допустим. Каждая женщина прекрасно знает, что прикоснуться к руке мужчины — это как попросить его перевести спутницу через бурную реку по шаткому мостику. Но в тот момент со Стуки она почувствовала себя так, будто находится в теплом гнездышке. Звучит немного глупо и по-детски, но ощущение было именно таким: уютное гнездышко. Крохотное, подвешенное в воздухе защищенное пространство, находясь в котором можно улыбаться и не бояться быть самой собой.
Странный мужчина этот Стуки. С такими крупными коленями и ступнями, с бицепсами как у уличного пацана, тренирующегося с боксерской грушей в гараже. В одежде, которая явно ему не подходит, с дырявыми носками и потрескавшимся от старости ремнем. И это выражение — «Антимама!» Интересно, что на самом деле оно означает?
Вот уж действительно странный! Прежде всего — потому что ему, как никому другому, удавалось ее рассмешить. Они с инспектором часто смеялись. Елена подумала, что с таким мужчиной, как Стуки, стоит просто наслаждаться моментом, не строя никаких планов, будто каждый раз покупаешь билет просто до ближайшей остановки, а потом — до следующей.
Женщина заправила волосы за уши и, улыбнувшись, похлопала себя по щекам. «Елена, Елена, мужчины — не такая уж необходимость, — сказала она себе. — Впрочем, одиночество тоже не единственный вариант».
Стуки оглядел кушетку, а затем перевел взгляд на длинный белый халат доктора Бенвенью. По телефону инспектор пожаловался на ноющую боль в правой ноге, и иглотерапевт согласился провести для Стуки экстренный сеанс иглоукалывания.
— Мне бы не хотелось, чтобы вы подумали, будто я пользуюсь случаем, — произнес Стуки, ложась на кушетку. — Просто о вас все так хорошо отзываются, даже комиссар Леонарди, поэтому я и решился… Я как-то стараюсь избегать лекарств.
Джакомо Бенвенью молча кивнул, продолжая что-то сосредоточенно искать в контейнерах с иглами.
— Как давно болит?
— Три или четыре дня.
— Когда я приходил к вам в управление, она вас уже беспокоила?
— Еще как!
— Покажите, в каком месте боль наиболее сильная?
Стуки провел пальцем вдоль правого бедра до колена.
Бенвенью сжал губы.
Инспектор исподтишка наблюдал за его удивительно длинными и тонкими пальцами.
— С вами абсолютно все в порядке, — проговорил Бенвенью.
— Как вы можете такое утверждать?
— Я понял по тону вашего голоса.
— Вы настолько чувствительны?
— Работа такая.
— Это потому, что вы должны уметь воспринимать тонкие энергии, правильно?
— Более или менее.
— Знаете, в ту ночь, когда в вас стреляли, я был удивлен, как хорошо вы справились с паникой. Если бы это случилось со мной, я бы гораздо дольше приходил в себя.
— У вас очень нервная работа. У меня — нет.
— Лечить людей и быть ответственным за чье-то здоровье ненамного легче, чем быть полицейским.
Бенвенью не ответил.
— Сейчас я введу несколько игл, чтобы уменьшить вашу тревожность, — предупредил пациента иглотерапевт.
— Хорошо, — пробормотал инспектор, — очено хорошо.
В приоткрытое окно дома в переулке Дотти вливался тот полный свежести воздух, который рождается из сочетания солнца в долинах и первого снега на вершинах гор. Стуки выглянул в окно — в этот час на улице было безлюдно. Еще не до конца проснувшись, инспектор побрел на кухню, чтобы приготовить себе кофе. Он насыпал в кофеварку ароматный коричневый порошок и в тот самый момент, когда собирался зажечь газ, услышал звонок домашнего телефона. «Елена», — подумал Стуки. Немного помедлив с ответом, инспектор снял трубку. На другом конце провода раздался голос агента Сперелли.
— Мы едем домой к синьоре Фортуне. Нам только что позвонила живущая с ней марокканка и сообщила, что синьора умерла. Кажется, упала с лестницы, мы не смогли всего разобрать. Вы с нами, инспектор?
«Антимама! Светопреставление какое-то!» — пронеслось в голове у Стуки. Инспектор чувствовал, как все вокруг него стремительно ускоряется, словно химическая реакция с добавлением катализатора.
— Еще приходила синьорина Бельтраме и принесла вам записную книжку. Что мне с ней делать?
— Оставь тетрадь на моем письменном столе, Сперелли.
Стуки в два глотка проглотил горячий кофе, но ощущение холода его не покидало.
Накрытое простыней тело женщины лежало на тротуаре как раз под нарисованной на стене Мадонной. Рядом с домом стояла машина скорой помощи, окруженная небольшой толпой зевак.
Агенты Сперелли и Спрейфико находились уже на месте. Комиссар Леонарди и агент Ландрулли, которые сегодня не дежурили, тоже были предупреждены.
-— Хотите взглянуть? — сросил инспектора Спрейфико. — Голова раскололась, как арбуз.
— Нет уж, спасибо, — ответил Стуки.
Чтобы избавиться от всплывшей в воображении картинки, инспектор перевел взгляд на рисунок Мадонны на стене. Он заметил длинную толстую царапину, под которой проглядывала штукатурка. Полоса начиналась с правой стороны лба и перечеркивала все лицо Девы Марии, доходя до ее левого плеча.
— Что говорит девушка? — спросил Стуки.
— Мы не можем ее нигде найти, инспектор. В доме сейчас находится священник.
— Ясно. Вы хорошо все вокруг обыскали?
— Лучше некуда.
— И к ее родителям сходили?
— Пока нет.
— Так чего вы ждете? Второго пришествия?
Уже знакомый Стуки приходской священник уныло сидел в кухне на стуле. Он был глубоко потрясен. Патер одним из первых прибыл на место происшествия — это он вызвал полицию. Тело синьоры Фортуны обнаружила супружеская пара, которая возвращалась с утреннего богослужения. Они проезжали мимо на своем старом выцветшем автомобиле — из тех, которые никогда не удается объехать. Женщина, бросив рассеянный взгляд в сторону дома, заметила распростертую на земле фигуру. Машина резко развернулась и помчалась к дому священника, чтобы поднять тревогу.
— Какая трагедия! — время от времени неутешно повторял патер. — Бедная женщина, она сделала людям столько добра, а в жизни видела только несчастья: сначала осталась вдовой, затем погиб в аварии ее единственный сын. — Священник показал пальцем на висевшую на стене фотографию молодого мужчины. — Его звали Витторио, — проговорил патер.
— Витторио Фортуна, — прошептал Стуки, ощущая, как его неумолимо затягивает водоворот событий.
— Вы его знали? — удивленно спросил инспектора священник.
— Нет, но я много о нем наслышан. Он был… довольно неспокойным парнем.
— Да, наверное.
— В смысле жизнь, которую он вел, нельзя было назвать праведной.
Патер вздохнул, пытаясь собраться мыслями.
— Вы правы. Ангелом он уж точно не был. Скорее, дьяволенком.
— Святой отец, что вы думаете о случившейся трагедии?
— Ума не приложу, кто мог такое совершить. В каком мире нам приходится жить? — запричитал патер.
— Прошу вас, не разбавляйте мои вопросы еще более сложными. Вы хотите сказать, что никак не могли такого ожидать?
— Конечно нет. Синьору Антонию все очень любили.
— Даже после заявлений жившей у нее марокканки?
— Что вы имеет в виду?
— Возможно, кто-то посчитал их обеих шарлатанками и захотел наказать.
— Господь с вами!
— Или все-таки попытка ограбления? Из дома ничего не пропало?
— Я не знаю. Синьора Фортуна жила очень скромно. Не думаю…
— Послушайте, не исключено, что это преступление имеет причины, уходящие корнями далеко в прошлое. Больше я пока ничего не могу вам сказать. А, еще! Скажите, что вы подумали, когда впервые услышали обо всех этих видениях Мадонны, которые, по словам Аиши, были у нее уже много месяцев?
— Что, по-вашему, я мог подумать?
— Например, что ей никто не поверит, потому что Аиша мусульманка.
— При чем здесь это?
— То есть Мадонна может явиться кому захочет? Или я ошибаюсь?
Было заметно, что священнику не нравится этот разговор. Стуки понял это по тому, как патер то и дело крепко скрещивал под сутаной ноги, будто хотел раздавить ими голову приближающегося зверя.
— Видите ли, — заговорил он неохотно и словно надеясь, что инспектор его не услышит, — Аиша уже и в прошлом выказывала некоторые… как их назвать… странности. Почти год назад, примерно в это же время, через синьору Фортуну в нашем приходе распространилась весть о том, что девочка по особому запаху, исходящему от тела человека, может определить, куда он попадет после смерти — в рай или в ад. Представляете? Такая детская глупость, что я на нее даже внимания не обратил — с оглядкой на постоянные выходки молодежи, о которых мы слышим каждый день. Впрочем, нашлись и такие, которые стали приходить в дом синьоры Антонии, чтобы девочка их понюхала. Но и в этом я не увидел ничего страшного. Потом эти люди стали задавать девочке вопрос: сколько времени мне осталось до того, как я попаду в рай или ад? Понимаете? Многие верующие моего прихода и не только стали приходить в дом синьоры Фортуны, чтобы узнать, когда настанет их последний час. В основном старики, но попадались и вполне здоровые молодые люди. И они раздули такой такой ажиотаж, что я посчитал своим долгом публично вмешаться.
— Произнеся проповедь с кафедры?
— Да.
— Помогло?
— Пятерым-шестерым, не больше.
— Что ж, статистически приемлемо. И что потом?
— Постепенно все сошло на нет. А в мае этого года Аиша стала утверждать, что разговаривала с Мадонной. И не где-нибудь, а у истока реки Силе.
— Вы в это, естественно, не поверили.
— Во что именно?
— В то, что Мадонна явилась мусульманке.
Священник умолк.
— Или вы априори не верите всем тем, которые называют себя ясновидящими и утверждают, будто имеют канал связи с божественным миром? В самом деле, слишком много развелось людей, которые видят ангелов и Деву Марию. Вы не находите, что от этого религия становится как-то уж слишком горизонтальной, чрезмерно демократичной? Лично я убежден, что вера должна оставаться вертикальной, а иначе Церковь уподобится сети супермаркетов.
Священник поспешил закончить разговор:
— Все не так просто, инспектор. Эта земля с давних пор считалась загадочной: слишком много подземных вод, бьющих из-под земли родников и непроглядных туманов. Чего только не происходило в этих местах и… не вынуждайте меня говорить больше, — сказал священник и перекрестился.
Вошедший в дом агент Спрейфико сообщил, что Аиша к родителям не возвращалась и те были крайне встревожены.
— А если ее похитили? — спросил взволнованный патер.
Стуки фыркнул.
— Спрейфико, сходи посмотри, здесь ли ее велосипед.
— Велосипеда нет, инспектор! — закричал Спрейфико.
— Сперелли! — в свою очередь крикнул Стуки, — ты помнишь, что рассказывала девчонка: где именно ей являлась Мадонна?
— Я вам объясню, — поспешно сказал священник, который больше не мог выносить всего этого хаоса.
Река на равнине не бросает свои воды через валуны и не крушит берега. Она не рождается высоко в горах, под самым небом, чтобы затем стремительно кинуться вниз, словно мальчишка, рискнувший бегом спуститься с откоса — сверкая пятками и задыхаясь от быстрого бега. Равнинная река — это жидкий крот, который скрытно движется в толще земли, среди гравия. Ее воды распадаются на слои и собираются вновь — тихо, чтобы услышать звуки наверху: дороги, поля, тракторы и шаги, скрип цепей и ворот. И только когда река чувствует, что достаточно поняла мир, она выходит на поверхность, обнаруживая свои прозрачные воды и прося нас почитать ее источники как священные.
Инспектор Стуки припарковал служебную машину рядом со знаком «Въезд запрещен». Перед ним простирались истоки реки Силе. Выйдя из автомобиля, полицейский огляделся. Он представил себе Аишу, едущую на велосипеде по этой узкой дороге с вековыми тополями по обеим сторонам. Ночью. Могло ли такое случиться? Должно быть, лежа в своей постели, девушка услышала шум, вышла из комнаты и обнаружила тело синьоры Фортуны. Аиша в страхе присела, но, увидев, что ничего не происходит, вскочила на велосипед и помчалась в единственное место, где, по ее мнению, она будет в безопасности. Это был не ее старый дом, где она когда-то жила с родителями, братьями и сестрами, а поляна, на которой она разговаривала с Мадонной. Антимама…
К источникам вела тропинка, обрамленная дубами и ольхой. В этом месте царила неотразимая поэзия, написанная красками заката, приглушенным шорохом листьев в верхушках деревьев, криками птиц, кваканьем лягушек и осознанием того, что сквозь наши тела беспрепятственно пролетают нейтрино[116] Вселенной, делая нас чуть прозрачными и немного беззащитными.
Инспектор надеялся услышать родники — бурление выходящей на поверхность воды, как звук свободы. Возможно, много лет назад вода в этих местах неукротимо вырывалась из-под земли, как весна. Теперь же оставались лишь робкие лужицы с едва заметными пузырьками: источники реки Силе существовали скорее на указателях, чем в реальности.
И тут он увидел дерево — величественный дуб, из тех, какие редко встретишь свободно растущими на равнинах: они обычно живут лишь как заключенные, в парках. Пройдя под развесистой кроной, Стуки вышел на другую тропинку, которая, пробиваясь сквозь терновник и заросли ежевики, вела к лугу, не знавшему плуга уже лет пятьдесят, а может, сто, а то и вовсе никогда. В дальней части луга обнаружился маленький алтарь с мерцающими свечами, букетами цветов и горшочками с растениями у подножия статуи. «У юной провидицы, похоже, есть свои приверженцы», — подумал Стуки. Из-за обильной росы на лужайке отчетливо виднелась длинная полоса — след от колес велосипеда. Значит Аиша была здесь этим утром. Судя по всему, она отошла от импровизированного алтаря и теперь блуждала где-то среди деревьев и оврагов.
Стуки вернулся по своим следам, размышляя об увиденном. Вдруг, в тот самый момент, когда полицейский проходил под гигантским дубом, ему на голову упал с высоты огромный сук. Удар был настолько силен, что инспектор, словно подкошенный, рухнул на мягкую, темную болотистую землю. Свет в его глазах померк.
«Всего хорошего, Стуки!» — захихикал какой-то из его нейронов.
— Он здесь! — закричали Ландрулли и Сперелли, бросившись наперегонки к старому дубу.
Очнувшийся инспектор тяжело дышал и тихо стонал:
— Антимама, антимама…
— Что случилось? — спросил Ландрулли, опускаясь перед Стуки на колени.
— Кто… кто… кто вы?
— Как, инспектор, вы нас не узнаете?
— Инспектор? Разве я не комиссар?
— Нет, комиссар — Леонарди.
— А ты кто?
— Издеваетесь? — проговорил, задыхаясь от быстрого бега, Сперелли, румяный, как спелая хурма.
— Какой удар, парни! Бедная моя голова!
Инспектор Стуки взглянул наверх, стараясь рассмотреть что-то среди ветвей и понять причину случившегося — что именно вызвало импульс, отключивший его мозолистое тело. Впрочем, Стуки не был уверен, что правильно помнил названия анатомических структур мозга.
Инспектор, поддерживаемый агентом Ландрулли, медленно сел.
— Вызвать подкрепление? Или, может, машину скорой помощи?
— Дайте мне лучше бинокль, — ответил Стуки, потирая выскочившую на голове шишку, — потому что девчонка где-то здесь. Не знаю, как ей удалось взобраться на дерево, должно быть, она проворная, как белка. Когда я проходил под деревом, Аиша на меня что-то сбросила, а потом сбежала. Наверное, она приняла меня за преступника и решила, что тот выследил ее и пришел закончить дело. Сперелли, посмотри там, со стороны нижних ветвей, нет ли признаков того, что кто-то спускался с дерева?
— Да, инспектор, есть следы на земле, и валяется толстый сук.
Сперелли отошел подальше, осматривая заросли ежевики, и через несколько десятков метров заметил узкий проход, ведущий на небольшую поляну, где лежал брошенный велосипед.
— Я нашел велосипед! — закричал полицейский агент.
— Молодец, Сперелли! Теперь даже в Больцано знают, что он нашелся, — пробормотал инспектор.
Он прошептал находившемуся рядом с ним агенту Ландрулли:
— Аиша где-то рядом, я чувствую.
Стуки попытался подняться, и после нескольких неудачных попыток это ему удалось. Шишка на голове инспектора росла буквально на глазах.
— Вы что, думаете, она вас действительно не узнала? — прошептал ему Ландрулли так тихо, что Стуки начал переживать, не повредился ли у него слуховой нерв.
— Что мы теперь будем делать? — спросил подошедший к ним агент Сперелли, держа в руках велосипед Аиши.
— Велосипед мы пока оставим здесь, прямо под этим деревом. А ты, Сперелли, раздобудь себе бинокль и спрячься вблизи алтаря. Она вернется, вот увидишь.
— Хорошо, инспектор, но все-таки тут что-то не так, — с сомнением в голосе произнес Ландрулли. — Если девчонка не виновата и если она кого-то боится, то почему не выходит к нам? Ведь только мы можем ей помочь.
— Ландрулли, ты забыл о Мадонне.
— По-вашему, Аиша что-то знает о преступлении?
— Голову даю на отсечение, — сказал Стуки и задумчиво потер макушку. — Однако я думаю, она сначала хочет понять, что может произойти в ближайшие несколько часов.
— И она придет спросить об этом у Мадонны?
— Что-то мне подсказывает, что именно так и произойдет.
Полицейские медленно двинулись к машинам, замыкающим шел Сперелли.
Сам того не желая, инспектор вдруг осознал, что это место словно создано для тихого и искреннего поклонения Деве Марии. Все вокруг — от умиротворяющей тишины до особого дыхания природы — не только побуждало к мольбам, но и наполняло души чувством святости. Ведь жаловаться на жизнь мы все умеем, а вот изумляться ее мудрости способны немногие.
Тело синьоры Фортуны уже увезли. У ее дома собралась большая толпа. Соседи и знакомые погибшей держались на почтительном расстоянии, охваченные одновременно любопытством и страхом. Их совсем не успокаивало присутствие полицейских, продолжавших методично осматривать место происшествия. Стуки знал по опыту, что большая часть собранных материалов позже окажется на столах их отдела, лишь усилив хаос, царивший сейчас в его голове.
Инспектор Стуки снова вошел в дом, чтобы подробнее изучить кое-какие детали. Он задержал взгляд на фотографии сына синьоры Фортуны, Витторио — светловолосого красавца, похожего на ее покойного мужа. Стуки забрал с собой два снимка. Затем инспектор открыл шкафы в спальне и начал просматривать одежду, вещь за вещью. На прикроватной тумбочке женщины лежало с десяток листов с молитвами к Деве Марии.
Стуки вышел на улицу. Его взгляд упал на ухоженные огородные грядки. Неожиданно для него самого сердце инспектора сжалось от жалости.
«Сильный удар по голове тупым предметом, вероятно металлической трубой», — услышал полицейский голоса судмедэкспертов. Они говорили между собой сдержанным и профессиональным тоном, как люди, привыкшие к таким вещам. «Ко всему можно притерпеться, — подумал Стуки, — к любой работе. Привыкаешь настолько, что все в конце концов становится привычным. Это и есть адаптация. Результат эволюции. Чертова эволюция среди этих скрипучих калиток, парковок, огородных грядок и прочего барахла…»
— Елена, я чувствую, что мне необходимо на время закрыться в доме. Я буду выжимать все, что смогу из своих нейронов.
— Тогда я тоже приду. Мы закроемся в квартире вдвоем. Я как раз взяла работу на дом: мне нужно закончить довольно сложный проект. Ты будешь думать, как поймать преступников, а я — как улучшить работу водопроводных сетей.
— Говорю тебе, это была она! На этот раз я ее точно увидела, — объявила сестре Вероника.
— Все идет по плану, — проговорила Сандра и прилегла на диван. У нее ныли плечи от напряжения, а ноги — от долгого стояния за занавеской. Вероника достала из холодильника бутылку шампанского. В конце концов им удалось пристроить этого меланхоличного и нерешительного полицейского.
— Наконец-то! — прошептала Сандра с легким оттенком сожаления.
Что это была за ночь!
Елена с распущенными волосами сидела в кровати с ноутбуком и комментировала вслух свои расчеты по орошаемым территориям, потребностям полей в воде, объемам полива и недостаткам проточного орошения, сопровождая все это массой инженерных терминов. Она усердно работала над завершением предварительного исследования по вопросам экономии воды с использованием подземной ирригации. Стуки, лежа на спине, свесил ногу с кровати, словно загорал на палубе парусника, лавирующего среди океанских островов. Инспектор перебирал в уме скелеты, пистолеты, предсказательниц и массу услышанной им за эти дни лжи. Мужчина закрыл глаза, прислушиваясь к невнятному бормотанию Елены. Внезапно перед его внутренним взором возник пронизывающий взгляд Аличе Бельтраме.
Елена встала с кровати и стала рассматривать рассыпанные на тумбочке спагетти. У Стуки внутри что-то дрогнуло: он знал, как далеко могут завести женщину ее мысли. Сейчас Елена обязательно задастся вопросом, что делает на тумбочке у полицейского красная спагеттина? Потом она возьмет ее кончиками пальцев: в конце концов, в этом действии нет ничего необычного, и Стуки подумал, что ему нечего будет на это возразить. Но вместо этого Елена внимательно изучила положение тонкой красной палочки, затем собрала все остальные спагетти и бросила их обратно на тумбочку. Теперь нужно было постараться, чтобы извлечь из-под них красную спагетину.
Оставшись один, Стуки принялся считать минуты, не сводя глаз с светящегося циферблата часов. Странные все-таки создания эти минуты: они держатся за руки, как молекулы воды, и одна тянет за собой другую. И так без конца.
Стуки не смыкал глаз уже много часов подряд, полностью поглощенный непростым делом Бельтраме. Инспектору удалось распутать несколько сложных узлов, но некоторые вопросы все еще оставались нерешенными, ожидая своего часа. Стуки включил настольную лампу и посмотрел на спагетти, лежавшие на тумбочке: совсем другая история! И все же чего-то тут явно не хватало…
Зазвонил телефон.
— Нет, только не синьора Фортуна! — послышался в трубке хриплый голос.
— Герпес?
— Мать Витторио! Ты, Стуки, должен был это предвидеть.
— Так, значит, Витторио работал на тебя?
Витторио, блондин: именно его хозяин свинофермы заметил на участке Бенвенью. Тот, который приводил клиентов к иглотерапевту и ходил с ним играть в казино. Витторио, последний кавалер Аличе Бельтраме. Далеко не ангел, скорее, дьяволенок, как выразился о нем патер.
Стуки резко прервал причитания звонившего.
— Аличе Бельтраме приняла решение навсегда исчезнуть и обратилась за этим к тебе, верно? Она не хотела, чтобы ее нашли, и ей на помощь ты послал Витторио.
На другом конце провода раздавалось прерывистое дыхание.
— Витторио много чего для меня делал.
— Например, помогал некоторым людям испариться?
— В этом людям нужно немного помочь, если они не хотят, чтобы их обнаружили.
— В том числе и Бельтраме?
— Ты даже не представляешь, сколько людей хотят что-то сделать незаметно для окружающих. К примеру, доставить на другой конец света ценную картину, отправиться в путешествие, не привлекая внимания, или тайно встретиться с кем-то, чтобы об этом никто не узнал.
— Таким людям помогал Витторио?
— Я! Витторио был только исполнителем. Впрочем, должен признать, что он всегда действовал весьма осторожно и умело. Однажды его помощь понадобилась кое-каким клиентам агентства Бельтраме.
— Вы помогали преступникам или порядочным гражданам?
— Слышь, Стуки, за кого ты меня принимаешь? Преступники сами могут о себе позаботиться. Мы помогаем хорошим людям.
— Исчезнуть?
— И что в этом такого? Разве мы не имеем права жить где и как нам хочется? Однако все нужно делать правильно, иначе спецслужбы и частные сыскные агентства тебя сразу вычислят и приведут домой на коленях.
— А сейчас ты меня послушай, Герпес. Вот что на самом деле произошло. Четырнадцатого августа в пять часов утра всем нам известная женщина выходит из дома. Она паркует свою машину возле железнодорожного вокзала, часть дороги проходит пешком и чуть дальше, в условленном месте, встречается с Витторио, который отвозит ее в тайное убежище, где она переодевается и избавляется от личных вещей, по которым ее могут опознать. Витторио вручает ей поддельные документы и отвозит ее к границе. По крайней мере, так должно было произойти. Но в тот раз случилось непредвиденное.
— Проезжая по скоростной дороге, Витторио заметил, что за ними следует какой-то автомобиль, — продолжил хриплый голос. — Как он мне потом рассказал, машина была черного цвета, но было еще темно, и Витторио не смог ее хорошо разглядеть. Автомобиль держался на определенном расстоянии, и когда Витторио притормозил, то же самое сделал и водитель другой машины. Ситуация была весьма деликатной.
— Витторио знал, как справляться с нестандартными ситуациями, не так ли? — проговорил Стуки.
— О, если бы это касалось только его, он бы вытащил замаскированного преследователя из машины и разобрался с ним.
— Замаскированного, говоришь?
— Витторио заметил, что на голове водителя была шляпа с широкими полями, полностью скрывавшая лицо.
— Продолжай.
— Аличе Бельтраме пришла в неописуемое волнение. Весь план мог провалиться, если бы выяснилось, что за ними едет кто-то из ее знакомых. Она настояла на том, чтобы Витторио свернул на заправку.
— И темная машина повернула за ними.
— Витторио не смог унять женщину. В конце концов ему как-то удалось убедить ее незаметно покинуть машину. Витторио хотел отвлечь преследователя и увести его за собой, чтобы затем в уединенном месте решить проблему по-мужски. Он опустил переднее сиденье, чтобы казалось, будто пассажир спит.
— Это было ошибкой!
— Слушай дальше. По словам Витторио, они с Бельтраме договорились, что она дождется его возвращения. Однако по глупости и вопреки процедуре Витторио сообщил Бельтраме место, куда он должен был ее отвезти, и оставил номер телефона для контакта. Так он хотел ее успокоить. Эта оплошность стала для них роковой.
— Туда Аличе так и не попала, верно?
— А ты как думаешь?
— Молодцы, нечего сказать! Отличная работа!
— Давай только без сарказма!
— Кто бы говорил! — ответил Стуки.
— Как бы то ни было, Витторио уехал, оставив Бельтраме на заправке. Ему показалось, что машина двинулась за ним, но это было не так. Тогда на первом же выезде с дороги Витторио повернул обратно и вернулся назад, но женщину так и не нашел. Через несколько дней в новостях он услышал об исчезновении Аличе, но в полицию, естественно, не пошел.
— Еще бы!
— Витторио надеялся, что с той работой, которой она занималась, ей как-то удалось самой организоваться.
— Ты думаешь, Витторио рассказал тебе правду?
— Бельтраме была уверена, что за ней ехал кто-то, кто ее знал. Она попыталась замести свои следы, и кто знает, куда ее занесло. Слышь, Стуки, она хотела исчезнуть навсегда. Я думаю, что в конце концов она сама все устроила. Это не первый раз, у нас такое уже случалось. Конечно, происшествие сильно потрясло Витторио. С того дня он очень изменился и никогда уже не стал прежним.
— А теперь ты меня послушай, Герпес: если Витторио стал другим, вполне возможно, что он совершил преступление.
— Ты о чем?
— Тем августовским утром он увидел перед собой обнаженной самую красивую женщину в своей жизни, и у него возникли определенные желания.
— Нет! Нет!
— Сначала он попытался по-хорошему, но Аличе было не до него. Тогда он взял ее силой: их ведь все равно никто не мог услышать в этом тайном месте. Между ними что-то произошло, и Витторио ее убил. Что ты на это скажешь, Герпес, могло такое случиться?
Стуки почти кричал, и сердце его бешено колотилось.
— Ты был уверен в том, что эти кости не Бельтраме, с того самого момента, когда впервые мне позвонил. Знаешь почему? Потому что этот идиот Витторио именно тебя и попросил найти ему подходящий скелет. И дал тебе все размеры: грудь — бедра — талия. Скажешь, нет?
Герпес молчал.
— Сам знаешь, что хорошему подчиненному начальник всегда поможет, — наконец произнес он. — Витторио понадобился скелет белой женщины определенного роста, максимум сорока лет.
— Что ты сказал? Повтори!
— Зачем я буду тебе повторять? В точности такого скелета, как хотел Витторио, не было.
— А он ничего тебе не говорил об особенностях строения ступней Аличе? О пороке развития?
— Только этого еще не хватало! Витторио и так задал мне задачку! Он прождал довольно долго, и ему пришлось довольствоваться тем, что мне удалось найти.
«То есть Витторио ничего не знал о полидактилии Аличе Бельтраме», — мелькнуло в голове у Стуки.
— Значит, ты помогаешь людям, да, Герпес?
Антимама…
Не сдержавшись, инспектор отшвырнул в сторону телефонную трубку.
Стуки решил не идти сегодня в полицейское управление. Там все под контролем: Сперелли сидит с биноклем в засаде возле дуба, Ландрулли занимается останками несчастной синьоры Антонии, агент Спрейфико и комиссар Леонарди допрашивают семью Заири, которые вполне могли обвинять пожилую женщину в том, что их дочь Аиша не хотела жить с ними.
Стуки почувствовал сильный голод. Моцареллы, вот чего ему сейчас хотелось! Но только не той, которую продают в супермаркетах.
Стуки прошел несколько километров пешком, чтобы купить моцареллу из молока буйволиц, разводимых в долине реки По. От соседей он узнал об одной местной ферме, где держали несколько экземпляров этих мощных черных животных с изогнутыми рогами, производительниц питательного и жирного молока. Из него фермеры изготовляли замечательно вкусный сыр, который буквально таял во рту. Магазинчик при ферме открывался в полдевятого утра. К тому времени у дверей магазина образовывалась внушительная толпа пенсионеров и домохозяек, приехавших сюда даже из провинций Тренто и Беллуно. Все они терпеливо ждали в очереди, чтобы купить несколько белых волокнистых шариков неправильной формы. Стуки стал прислушиваться к разговорам. Среди ожидавших открытия магазина были не только те, кто брал моцареллу для себя, но и кто покупал ее для соседей, для праздничного стола, чтобы угостить друзей и даже для встречи людей, родившихся в 1970 году[117].
— Неплохой год, — кивнул Стуки организатору ужина.
Пока инспектор расплачивался, держа в руках свой пакетик с сыром, погруженным в сыворотку, словно плод в амниотическую жидкость, ему пришло в голову несколько идей. Одна из них показалась полицейскому особенно значимой…
Стуки словно дрозд притаился среди ветвей дуба на высоте двух метров над землей. Все его тело занемело. Шелест сухих листьев над головой производил на мужчину странное впечатление. Инспектор сомневался, что сможет уловить легкие шаги Аиши — его слух был не настолько острым. Он лишь надеялся, что, чувствуя себя в безопасности, девушка решит пройти к алтарю по проторенной дорожке.
Инспектор пришел сюда ближе к вечеру, ступая на цыпочках, будто Аиша могла услышать шум его шагов, как маленький индеец, прижав ухо к земле. Сперелли выяснил, что этой ночью девушка ночевала в одном из разбросанных по округе сараев, предназначенных для хранения инструментов. Она устроилась рядом со старыми граблями и лопатами под железным навесом, обнесенным ржавой проволочной сеткой. На самом деле, это было не так уж далеко от импровизированного алтаря Мадонны, но нужно знать, как туда добраться, шагая по затерянным в лесу тропинкам, перепрыгивая через рвы и обходя заросли колючих кустарников.
Инспектор уловил внизу быстрое движение, и через несколько секунд он увидел Аишу. О ее приближении возвестили крики птиц, Стуки не смог различить каких. Мужчина подождал, пока девушка пройдет под дубом и направится в сторону алтаря. Теперь Стуки видел ее со спины. Не теряя времени, полицейский стремительно спустился с дерева и громко крикнул:
— Я инспектор Стуки!
Девушка не застыла в неподвижности, как рассчитывал инспектор. Она пустилась бежать, и Стуки, выругавшись, сказал себе: «Вот сейчас мы и проверим, сможет ли молочная кислота взять верх над моими мощными мышцами».
Аиша двигалась настолько легко, что казалась почти невесомой, даже если инспектору как-то удавалось делать так, чтобы дистанция между ними не увеличивалась. По крайней мере, до тех пор, пока, подвернув ногу, Стуки не споткнулся и не рухнул на траву.
Пробежав еще несколько метров, марокканка остановилось.
— Это знак Мадонны, — крикнула она.
— В том, что я упал? — спросил Стуки.
— Так она сообщила, что вы не можете причинить мне зла.
— Еще как могу! Я ведь полицейский.
— Прежде всего вы человек.
— Синьору Фортуну столкнул с лестницы тоже человек? Мужчина?
— Да.
— Ты могла бы его опознать?
— Я не успела его рассмотреть. Я увидела только спину, когда он убегал по улице.
— Мужчина был высокий?
— Средний.
— Ты в этом уверена?
— Да.
— Синьора была с ним знакома?
— Я не знаю.
Аиша подошла ближе.
— Очень больно?
— Ничего страшного, — ответил Стуки, вставая и пытаясь идти. Он сделал несколько быстрых шагов, притворяясь, что с ним все в порядке. — Я всего лишь поскользнулся.
— Нет, это была Мадонна.
— Ну, как знаешь, — не стал спорить с ней Стуки.
Они стояли лицом друг к другу. Солнце садилось. Вокруг темнели очертания деревьев. Вездесущая влага выползала из своего логова и проникала глубоко в тело, пробирая до костей. Огни импровизированного алтаря зыбко дрожали. Стуки и Аиша смотрели на них, словно завороженные.
— Я отвезу тебя в полицейское управление, — очнувшись, проговорил Стуки.
Он хотел добавить, что это безопасное место, но Аиша энергично замотала головой — она боялась полиции.
— Они отправят меня домой к родителям! — воскликнула девушка.
— Разве ты не вернешься с ними в Марокко в январе? — спросил Стуки.
— Я не хочу уезжать. Я не знаю, что меня там ждет.
— А ты уверена в том, что тебя ожидает здесь?
— Синьора Фортуна меня любила, — печально проговорила девушка.
Антимама. Полицейский подумал, что ему во что бы то ни стало нужно забрать ее с собой в участок. Видимо, Аиша это почувствовала. Она заволновалась, лихорадочно оглядываясь в поисках пути к отступлению. Стуки крепко схватил марокканку за руку. Девушка сдалась и сникла.
— Если вы пообещаете меня отпустить, я дам вам то, что вам нужно, — тихо проговорила Аиша.
Стуки почувствовал себя неуютно: кто знает, что было у нее на уме. Мужчина огляделся по сторонам. Марокканка вынула из кармана маленький тканевый мешочек и достала из него ключ. Девушка немного осмелела.
— Если вы не заберете меня в полицию, я дам вам это, — сказала Аиша, показывая ключ инспектору.
— Зачем он мне?
— Это ключ от почтового ящика синьоры Антонии, в котором она хранила свои секреты. Она сама мне об этом сказала.
Стуки сглотнул. Он подождал несколько мгновений, прежде чем взять ключ.
Инспектор решил заехать в ближайший городок, чтобы накормить Аишу. Они остановились в нескольких километрах от истоков реки, на той самой площади с баркессой, которая так нравилась Стуки.
Сидя за деревянным столом и наблюдая, как Аиша доедает свой бутерброд и допивает апельсиновый сок, инспектор представлял себе, что на этой круглой площади скрыты все фрагменты, составляющие решение. Даже так: решение уже было готово и парило в воздухе, а ему оставалось лишь вдохнуть его.
Со стаканом пива в руке инспектор Стуки вышел из таверны, остановился у двери и, глубоко вдыхая вечернюю прохладу, стал думать обо всем, что рассказала ему марокканка. Он в красках представил себе ссору посреди ночи, когда синьора Фортуна, вероятно услышав какой-то шум, вышла из дома. Мысленным взором Стуки увидел мужчину, рассекающего ножом лицо Мадонны на стене и скрывающегося в темноте ночи. А еще ключ, который пожилая синьора всегда хранила под подушкой и который Аиша, убегая, забрала с собой.
— Зачем ты взяла ключ?
— Мне подсказала Мадонна, — восторженно произнесла девушка.
Инспектор старался плохо о ней не думать, но это давалось ему нелегко. А что, если Аиша, как только ей представилась такая возможность, попросту украла ключ, чтобы заполучить содержимое почтового ящика? И никакая она не ясновидящая!
Должно быть, эти мысли отразились на лице инспектора, потому что взгляд Аиши потемнел. Девушка сжала кулаки и сказала, что ей холодно, очень холодно. Полицейский прислушался к ее голосу. «Девчонка, без сомнения, умная, — подумал инспектор, — с этими ее лисьими глазками. Впрочем, здесь кроется нечто большее», — сказал себе Стуки.
Инспектор знал, что с Аишей им прибавится хлопот, ведь девушка была несовершеннолетней, а он хотел избежать осложнений. Тем не менее Стуки чувствовал, что марокканка может быть им весьма полезной.
«Я отвезу ее в участок, — мысленно повторял себе инспектор Стуки по дороге в Тревизо. — Я сдам ее в полицию. Ясновидящая, как бы не так!»
Однако при въезде в город инспектор поймал себя на мысли о том, что задается вопросом, согласятся ли соседки Сандра и Вероника приютить у себя Аишу хотя бы на пару ночей. В тот момент Стуки сам не мог объяснить себе причины своих поступков.
Почти все воскресенье Стуки и Елена провели за городом. Проезжая по тихим холодным долинам реки Пьяве, они добрались до города Фельтре. Сидя на главной площади под лучами бледного солнца, мужчина и женщина наслаждались живописными видами. Затем пара отправилась бродить по узким улочкам в направлении городка Азоло. Стуки не покидало ощущение, что он приближается к концу своей одиссеи. Инспектор решил, что по такому случаю нужен изысканный ужин с хорошим вином и особенной атмосферой.
В восхитительном ресторанчике с видом на старинную церковь Стуки сообщил Елене, что теперь все встало на свои места. «Почти», — уточнил он после третьего бокала красного вина, столь же ароматного, сколь и коварного…
Заметив инспектора у ворот дома, сестры из переулка Дотти приуныли. На их лицах читалось неподдельное разочарование. Сандра открыла полицейскому дверь и покачала из стороны в сторону указательным пальцем, выражая свое несогласие. Аиша так пришлась соседкам по душе, что они ни за что не хотели с ней расставаться. Еще бы! Менее чем за сорок восемь часов, которые девушка провела с ними, она угадала, что одна из сестер по знаку зодиака Скорпион, а другая — Стрелец. Кроме того, Аиша каким-то образом узнала, что Вероника в своей жизни не выкурила ни одной сигареты и что обе соседки сидели на диете. Но главное, что заинтриговало Сандру и Веронику, — это ее вдохновляющие предсказания об их будущем: они выйдут замуж в один и тот же день за очень известных мужчин и что самое невероятное — за братьев.
— Вы приведете ее к нам сегодня вечером? — в один голос спросили сестры.
— Не думаю, — коротко ответил инспектор.
— Совершенно особенная девочка, — сказала Вероника.
— Я тоже так считаю, — согласился с ней Стуки.
Ключ, который Аиша дала инспектору, открывал ячейку в почтовом отделении, где синьора Фортуна проработала много лет. «Полиция!» — объявил Стуки. Две сотрудницы испуганно кивнули. Они с беспокойством наблюдали, как инспектор открывал ключом дверцу ячейки. Девушки тихо переговаривались между собой: они знали, кому она принадлежала, и весь город был наслышан о трагической гибели синьоры Антонии.
Внутри ячейки Стуки обнаружил три маленькие коробочки. В одной из них были золотые часы «Омега» с выгравированной на обратной стороне корпуса надписью: «Анджело Бельтраме, 1926 — Аличе Бельтраме, 1963». Во второй коробочке лежало кольцо, сделанное из двух обручальных — одного из желтого и другого из белого золота. Из последней коробки Стуки достал несколько фотографий какой-то автозаправочной станции, сделанных с разных ракурсов.
Инспектор протер глаза. Антимама.
Аиша ждала его в одной из прилегающих к площади улочек, рядом с припаркованным автомобилем. Стуки показал девушке часы синьорины Бельтраме. Марокканка осторожно взяла их в руки и стала внимательно рассматривать.
— Теперь ты убедилась, что синьора Фортуна ее знала?
Аиша слегка пожала плечами.
— Ей было хорошо известно, кто такая Аличе Бельтраме, — повторил Стуки.
— Лично я ее никогда не видела.
— Это синьора Антония попросила тебя сказать, что скелет принадлежит Аличе?
Аиша отвернулась к окну, не желая отвечать. Она все еще держала в руках золотые часы.
— У нее были светлые глаза и полная голова мыслей, — произнесла марокканка.
— Антимама, баста! — вышел из себя полицейский.
— Мысли, полные красок, как у человека, который любил жизнь, — ничуть не смутившись, продолжила Аиша. — Аличе нравилось жить.
Инспектор внезапно успокоился. Именно так: женщине нравилось жить.
— Мы возвращаемся на площадь с баркессой. Мне срочно нужно выпить кофе.
Они сидели за столиком под арками, молча наблюдая за начавшимся легким дождем. Аиша ела круассан, откусывая от него большие куски.
— Инспектор! К нам поступил анонимный звонок. Кто-то сообщил, что за домом семьи Заири валяется окровавленная железная труба. Мы едем туда.
— Точно труба, Ландрулли?
— Да, и это может быть тот самый тупой предмет, каким ударили синьору Фортуну.
Стуки взглянул на Аишу.
— Какая у тебя семья? — спросил он.
Девушка пожала плечами.
— Нормальная.
— Ландрулли, — сказал инспектор, четко произнося слова, — проверьте все, что касается трубы, но пусть Спрейфико еще раз побеседует с сатанистами, с теми, с которыми мы уже знакомы. А ты проверь, было ли у кого-то из семьи Бельтраме разрешение на использование оружия, а затем приходите ко мне со Сперелли. Принесите мне папку со всеми документами по делу, которые собрал Леонарди, другую — с протоколами заявлений членов семьи Бельтраме, она лежит на моем столе. И захватите с собой записную книжку, которую принесла в полицию Беатриче Бельтраме.
— А вы сейчас где?
— Ландрулли, — ответил Стуки, — мы на площади с баркессой. Я уверен, что ответы на все вопросы где-то здесь, они незримо парят в воздухе.
«Они решат, что у меня поехала крыша, — подумал инспектор, — что я сошел с ума в этом мире неистовых безумцев, как те лемминги, мчащиеся к обрыву, словно поезда». Время от времени перед броском в пустоту у некоторых из этих крохотных зверьков случается видение: они мысленно поднимаются над своим существованием и видят его сверху: всю жизнь, движущуюся как по рельсам. И тогда они радикально решают ее изменить.
Аличе Бельтраме пришла в голову блестящая мысль: подзаработать на религиозном туризме, эксплуатируя искреннюю душу верующих. С присущим ей прагматизмом Бельтраме тщательно изучает места паломничества, оценивает возможности и подсчитывает предполагаемую прибыль. Но однажды она оказывается в небольшой церквушке — месте слез и очищения души. Возможно, Аличе даже удалось увидеть какого-нибудь одержимого или просто больного эпилептика, которому пытались помочь. Суть в том, что среди всего этого смятения ее вдруг накрывает волна благодати. Вся жизнь женщины разворачивается перед ее мысленным взором, и Аличе начинает видеть обратную сторону вещей. Хотя, возможно, она всегда ее чувствовала: экстравагантность, поиски смысла, умение видеть сущность мужчин и попытка их классифицировать — все это могло быть проявлением того самого чувства, доступного лишь тому, кто пытается понять себя и жизнь.
Вот почему Аличе захотела исчезнуть. Навсегда разорвать связь с этим навязанным ей миром и отыскать другие места и других людей. Она упорно ищет и находит возможность, как это можно осуществить. Но кто-то очень не хотел, чтобы она уезжала.
Еще были синьора Фортуна с Аишей. Конечно же, женщина солгала ему, когда сказала, что не была знакома с Аличе Бельтраме. Золотые часы, которые хранила синьора Антония, остались ей от сына, а тот, в свою очередь, получил их от Аличе в тот момент, когда она избавлялась от вещей, по которым ее могли опознать.
Стуки увидел пытавшихся припарковаться Ландрулли и Сперелли. За рулем сидел Ландрулли, поэтому все маневры были медленными и выверенными до миллиметра. Как только они остановились, Сперелли выпрыгнул из машины, отыскивая взглядом инспектора.
— Мы нашли трубу! — возбужденно объявил агент и стал рассказывать начальнику об обыске в доме Заири.
— Говори тише! — шикнул на него Стуки, украдкой взглянув на Аишу, чтобы понять, слышала ли она что-нибудь.
Трубу нашли за домом, рядом со старым бидоном с керосином. Криминалисты уже принялись за работу.
— Что семья?
— Мы с ними побеседовали.
— Что они говорят?
— Родители Аиши не смогли сказать ничего определенного, но выглядели весьма напуганными. Впрочем, это понятно: если окажется, что на трубе кровь синьоры Фортуны, у них намечаются большие проблемы. На всякий случай мы установили за ними наблюдение.
— А как дела у Спрейфико с сатанистами? — спросил Стуки у подошедшего с толстой папкой под мышкой Ландрулли.
— Он сказал, что вы приказали ему оставить на месте несколько микрофонов и записывающих устройств. В настоящий момент Спрейфико сидит за своим компьютером и слушает записи.
— Хорошо. Пусть слушает внимательно. Ты выяснил, было ли у кого-то из семейства Бельтраме разрешение на ношение оружия?
— Как сказал комиссар Леонарди, у их отца, Анджело Бельтраме была лицензия на пистолет «Беретта».
— Ясно. Значит, теперь нам нужен ордер на обыск в доме Бельтраме. Будем искать пистолет, пневматику, шумовой отпугиватель собак и все в этом роде. И еще возьмем записную книжку Аличе, ту, что с рисунками.
— Наконец-то! — воскликнул Ландрулли.
— Мы готовы, — сказал Стуки, взяв папки с документами и направляясь с Аишей обратно в таверну.
— Вы что, останетесь здесь? — одновременно спросили оба агента.
— Естественно, — ответил инспектор Стуки.
— Вы будете работать посреди площади?
— Конечно, а что тут такого?
В таверне инспектор нашел спокойный уголок и уселся за деревянный стол. В который раз он принялся перечитывать документы комиссара Леонарди. Время от времени Стуки бросал быстрый взгляд на Аишу, разговорившуюся с каким-то стариком, явно завсегдатаем заведения. Один из посетителей узнал в девушке «ту самую ясновидящую-марокканку». Присутствующие начали спрашивать Аишу, как получилось, что Мадонна для передачи своего послания выбрала именно ее, мусульманку? Было очевидно, что девушке не особо верили и почти все были настроены скептически. Впрочем, люди беседовали с ней добродушно, и Аиша прекрасно держала лицо. Кто-то спросил, знала ли она молитвы, и Аиша ответила утвердительно. Инспектор заметил, что посетители таверны слушали девушку с интересом, и это его порадовало.
— Мы почти у цели, — время от времени повторял про себя Стуки.
Инспектор надеялся, что ничего не ускользнуло от его внимания, а еще — что он ничего не притягивал за уши. «Ты не можешь знать все в этой жизни, даже если ты полицейский», — сказал себе Стуки.
Он как раз заказал себе бокал вина, когда ему позвонил радостный Спрейфико. В аудиозаписях были найдены явные указания на причастность к делу сатанистов. Эти разбойники решили пойти ночью и стереть со стены изображение Девы Марии, созданное Аишей, но что-то пошло не так. Спрейфико с агентом Белладонной навестили этих типов и нашли одного из них с поцарапанным лицом, что само по себе выглядело как признание. Их только что доставили в полицейский участок для допроса. Голос докладывавшего обо всем этом агента Спрейфико вибрировал от радости.
— Инспектор, мы выжмем из них признание, вот увидите!
— Спрейфико, не забудь: не стоит упоминать аудиозаписи. Ты понимаешь, о чем я?
— Инспектор, не беспокойтесь, я прекрасно знаю, что нельзя шпионить за гражданами.
— Вот именно. Добивайтесь чистосердечного признания.
— Будет сделано, инспектор.
С наполненным наполовину бокалом вина и увесистой папкой в руках Стуки подошел к столику, за которым сидела задумавшаяся о чем-то Аиша. Инспектор сел рядом с девушкой. Он достал из папки фотографию Витторио Фортуны, а из своего бумажника — фотокопию удостоверения личности Беатриче Бельтраме, полученную от Микеланджело. Стуки положил их перед Аишей.
— Как по-твоему, эти люди знали друг друга?
Аиша взяла в руки две фотографии и повернулась к окну, чтобы рассмотреть их получше.
— Они много раз разговаривали друг с другом.
— Ты в этом уверена?
— Да.
— Имя женщины тебе назвала синьора Фортуна?
— Нет.
— Если ты еще раз скажешь, что это была Мадонна, знай, что я тебе не верю.
— Мне сказал синьор Витторио.
Антимама!
— Ты шутишь?
Девушка равнодушно пожала плечами.
Слегка озадаченный и с легким чувством раздражения Стуки заплатил за сэндвич для Аиши и, выйдя из таверны, стал прохаживаться под арками, что-то бормоча себе под нос. В этот момент зазвонил его сотовый телефон.
— Инспектор! В доме мы нашли только записную книжку. Никакого пистолета, — услышал он голос Ландрулли.
— Даже пневматического?
— Нет. Мать Бельтраме сказала, что ее муж сам избавился от пистолета перед смертью, много лет назад.
— Великолепно! Как они на это отреагировали?
— Старая Бельтраме обвинила нас в том, что мы покрываем этого убийцу Бенвенью. Как она нас только не называла! Она кричала, что в этой стране нет справедливости.
— Ну еще бы! А Беатриче? Как она себя вела?
— Она сказала, что нам должно быть стыдно. Больше ничего.
— Она нервничала?
— Не очень. Мне даже показалось, что наш приход ее не особо удивил.
— Хорошо. Теперь отправьте агента Сперелли на помощь Спрейфико, разбираться с сатанистами. Скажи ему, что я в него верю. Записную книжку Аличе оставь на моем письменном столе, а сам сходи к Бенвенью. Попытайся подробно разобраться в его отношениях с Витторио Фортуной после исчезновения синьорины Бельтраме. Намекни ему, что в него стреляла учительница Бельтраме, и как бы между прочим поинтересуйся, собирается ли он на нее заявить. А еще постарайся выяснить, были ли знакомы Витторио Фортуна и Беатриче Бельтраме. Спроси у Леонарди, известно ли нам, какая машина была у сестры Аличе десять лет назад. И не забудь сказать Бенвенью…
И Стуки что-то прошептал полицейскому агенту на ухо.
— Ты все запомнил?
— Инспектор, можете на меня рассчитывать.
Сатанисты капитулировали к вечеру. Во многом это была заслуга агента Сперелли, который так яростно стучал кулаком по столу, что тряслись стены, а также его привычке по поводу и без повода упоминать анализы ДНК. Первым он загнал в угол мастера по ремонту газовых котлов, того, у которого было расцарапано лицо. Сперелли заявил, что анализ ДНК биологического материала, обнаруженного под ногтями жертвы, станет неопровержимым доказательством его вины, и посоветовал сотрудничать со следствием. Тогда, возможно, получится рассмотреть версию о непредумышленном убийстве. Ведь понятно, что они не хотели убивать синьору Фортуну. Мужчина вспомнил о своих клиентах, прикинул, через сколько лет он сможет вернуться к работе, и согласился с доводами полицейского.
В ночном выпуске новостей уже полным ходом рассказывали о блестящем раскрытии жестокого убийства. Хвалебные речи в адрес следователей, заявления комиссара Леонарди, и на этом — всем спокойной ночи.
Стуки выключил телевизор. Сразу после ужина инспектор отвез Аишу к ее родителям. «Хотя бы на несколько дней, — как сказал себе Стуки. — С полицейской охраной у дома она там точно будет в безопасности». От Ландрулли новостей пока не было. Стуки лег на кровать и открыл дневник Аличе.
Рисунки женщины были довольно остроумны и весьма красноречивы: насекомые с человеческими чертами, в одежде и без, с физическими недостатками, обнажающими уродства души изображенных мужчин. Под каждым рисунком Стуки заметил непонятные сочетания букв или цифр. Инспектор предположил, что некоторые числа могли быть датами начала или окончания отношений, а аббревиатуры представляли собой какой-то загадочный код, и, вероятно, ни мать, ни сестра Аличе так и не смогли его расшифровать. Изображения были забавными, язвительными, злыми, но в то же время в них чувствовалось сострадание. Многие мужчины обладали неоспоримыми недостатками, космическими пустотами, глубиной, измеряемой в нанометрах. Стуки поймал себя на мысли, что начинает понимать, как эти наблюдения Аличе смогли настолько увлечь ее сестру, что та затерялась в этом мире карикатурных мужчин и в океане воды, растворяющем поддельную любовь, как написала Аличе под своими рисунками.
Елена пригласила Стуки на ужин, но он попросил ее прийти к нему домой. Услышав на лестнице легкие женские шаги, инспектор подождал, пока Елена позвонит в дверь. Стуки помедлил еще несколько секунд, надеясь, что соседки на этот раз все хорошо рассмотрят и прекратят за ними шпионить хотя бы на время. Все они нуждались в спокойствии и возможности расслабиться. «Всем нам сейчас необходимо немного тишины», — подумал Стуки.
Елена рассказала инспектору, что уже несколько дней Микеланджело был просто неуправляемым. Все ему было не так. Мальчик постоянно заводил разговор о своем отце, об украденном времени и о других странных вещах.
— Помню, в университете мы решали невероятно сложные задачи Сен-Венана[118] с девятью переменными. Интересно, а сколько переменных в жизни? Наверное, так много, что не имеется даже решений.
— Микеланджело немного странный, — шепнул ей на ухо Стуки.
Ему хотелось, чтобы Елена продолжала говорить — инспектору нравилось, когда она рассказывала ему о сыне. Стуки лег на диван — мужской вариант спасательной шлюпки.
Ландрулли сидел с Джакомо Бенвенью до полуночи, пока тот все ему не рассказал. Как Стуки и предполагал, известие, что в него стреляла, пусть даже холостыми, лично синьорина Бельтраме, а не какой-нибудь нанятый за несколько евро косовар, сильно встревожило иглотерапевта. Мужчина внезапно и с болезненной ясностью осознал то, о чем раньше лишь смутно догадывался: мать и сестра Бельтраме испытывали к нему жестокую и непреходящую ненависть. Бенвенью понял, что все эти годы он пребывал в иллюзии, полагая, что их неприязнь со временем исчезнет, как затухающий условный рефлекс или та самая игра в козла отпущения, которая так популярна и никогда не выходит из моды. На деле иглотерапевт столкнулся с чувствами сложными, как множественные переломы, и плотными, словно застарелые грыжи. Именно поэтому Джакомо Бенвенью и решился рассказать все вплоть до последней запятой этому полицейскому-неаполитанцу — слегка неуклюжему, но настойчивому и методичному. После этого Бенвенью ощутил невероятную легкость — так, наверное, чувствовали себя его пациенты, когда он втыкал длинные иглы в узлы их энергетических меридианов, направляя потоки позитивной энергии.
Ландрулли несколько раз перечитал свои записи. Полицейский агент представил, как инспектор Стуки будет слушать его, впитывая информацию, словно морская губка воду, и отфильтровывая каждую деталь. Если инспектор сказал «мы почти у цели!», значит, действительно оставалось совсем чуть-чуть и, кто-знает, может быть, то немногое, чего не хватало, и было сейчас в его записях. Ландрулли блаженно улыбнулся.
Они договорились встретиться на площади Синьории, на углу улицы Кальмаджоре. С этого места открывался замечательный вид на всю площадь. Стуки пришел на встречу первым. Он жевал жареные каштаны, что было показателем вполне понятной нервозности. Ландрулли позвонил начальнику, сообщив, что ему наконец-то удалось припарковаться и что он направляется к месту встречи. Стуки прождал подчиненного довольно долго и не сказать чтобы терпеливо.
— Ну что? — сразу приступил к делу инспектор.
— Я все изучил как под микроскопом.
— И что ты обнаружил?
— Очень интересные вещи.
Они сели за столик в баре. В попытке избежать очередного разочарования в кофе, который готовят на севере Италии, Ландрулли заказал большую чашку ячменного напитка. Стуки округлил глаза, но промолчал.
— Первая интересная вещь, — начал полицейский агент, — заключается в том, что синьорина Бельтраме испытывала определенную симпатию по отношению к доктору Бенвенью. Можно представить, что́ она почувствовала, когда ее сестра, лишь однажды появившись в кабинете иглотерапевта, сразу же завладела его сердцем.
— Так уж и сразу.
— Кажется, синьорина Бельтраме завоевывала мужские сердца быстрее, чем продвигались войска Наполеона. Бенвенью признался, что перед Аличе было невозможно устоять. Она была словно вулкан, извергающий жизненную энергию и сметающий любое сопротивление на своем пути. По словам иглотерапевта, он никогда не питал иллюзий, что их связь перерастет во что-то большее, — наоборот, ожидал, что Аличе может бросить его в любой момент.
— Хорошо. Что дальше?
— Бенвенью утверждает, что не слишком дорожил этими отношениями и не особо в них вкладывался. Поэтому, когда Бельтраме с легким кокетством попросила познакомить ее с красивым блондином Витторио Фортуной, который иногда заходил к иглотерапевту, Бенвенью понял, что их с Аличе роман подходит к концу.
— Аличе и Витторио стали встречаться?
— Бенвенью считает, что да. Но он не смог сообщить никаких деталей, которые могли бы это подтвердить. Иглотерапевт точно знает, что они иногда виделись. Однажды он видел, как они ужинали вместе.
— А на самом деле Витторио был нужен Аличе по причинам, далеким от любви. Кстати, как насчет секретного вопроса, который ты должен был задать Бенвенью? Я так понимаю, к тому моменту ты еще этого не сделал?
— Нет, инспектор.
— Продолжай.
Ландрулли заглянул в свою записную книжку.
— Затем Аличе Бельтраме исчезла, и это вызвало настоящий переполох. Все были в замешательстве и недоумении. Началось расследование, в ходе которого полиция допросила и Бенвенью, но имя Витторио Фортуны тогда не всплыло. Как сказал иглотерапевт, сам Витторио повел себя довольно странно: через несколько месяцев после исчезновения Аличе он стал расспрашивать Бенвенью, где он был и что делал в тот роковой день. Витторио обвинял друга в том, что тот всегда чрезмерно ревновал и все контролировал.
— Другими словами, он связал Бенвенью с исчезнованием Аличе.
— Витторио высказывал это иглотерапевту не один раз.
— Без причины?
— Бенвенью, хоть и неохотно, признал, что характер у него сложный и что любовные отношения вселяют в него страх и изрядную дозу неуверенности в себе. Понятно, что связь с такой женщиной, как Аличе Бельтраме, не излечивает от подобных напастей. Бенвенью, однако, утверждает, что он достаточно зрелый человек и был таким десять лет назад, чтобы понимать, что с Аличе невозможно было построить прочные и долгосрочные отношения. По крайней мере, нормальным мужчинам это было не под силу.
— Нормальным, говоришь?
— Так он выразился.
— Что дальше?
— Бенвенью сказал, что Витторио Фортуна вел себя с ним весьма агрессивно. В конце концов иглотерапевт начал его избегать, уверенный в том, что Витторио стал злоупотреблять алкоголем и принимать наркотики. По словам Джакомо Бенвенью, все это почти наверняка и было настоящей причиной трагической смерти Витторио. Бенвенью рассказал об их последней встрече спустя примерно два года после исчезновения Аличе. Иглотерапевт случайно заметил Витторио недалеко от своего места работы, и у него сложилось впечатление, что бывший друг за ним шпионил. В тот момент Бенвенью пришло на ум, что ему уже и раньше случалось испытывать ощущение, будто за ним кто-то следит.
— В тот раз Витторио что-то ему сказал?
— Только одну фразу: «Ты из той семьи!»
— Вот оно что! Брат сумасшедшего убийцы. Получается, по мнению Витторио Фортуны, виноват был Бенвенью.
— Может, и так. Затем я кое о чем его спросил.
— Ты задал ему секретный вопрос?
— Это потом, инспектор.
— А, ты, наверное, поинтересовался, был ли Витторио знаком с Беатриче Бельтраме?
— Бенвенью не сомневается, что Витторио был в их доме после исчезновения Аличе. Он точно не знает, с какой целью, но предполагает, что, возможно, его друг ходил к матери и сестре синьорины Аличе, чтобы выразить им свои соболезнования.
— Интересно, почему Бенвенью был так в этом уверен?
— Потому что фразу «ты из той семьи» иглотерапевту каждый раз бросала в лицо мать Бельтраме, когда он пару раз нашел в себе смелость к ним пойти.
— Антимама! Эта же фраза была и в анонимных письмах. «Ты из той самой семьи, семьи сумасшедших!» Ландрулли, ты мне наконец скажешь, как отреагировал Бенвенью на секретный вопрос?
— Теперь скажу.
— Давай!
— Я спросил у него: «Простите, синьор Бенвенью, — так, как это сделали бы вы, инспектор, — когда именно Витторио Фортуна признался вам, что Аличе решила бросить все и уехать?»
— Так и спросил?
— Точно так. Бенвенью побледнел и, заикаясь, ответил, что это случилось однажды вечером, когда его друг был явно под кайфом. «Твоя бывшая пассия собирается сделать ноги и оставить нас всех в дерьме», — сказал Витторио Фортуна.
— Так и сказал?
— Дословно.
— Бенвенью совсем не это говорил нам раньше: он утверждал, что почувствовал, как изменился его друг после исчезновения Аличе Бельтраме. Джакомо Бенвенью тогда сразу понял, что произошло что-то серьезное, и хотел оставаться в стороне, опасаясь быть замешанным или заподозренным.
— Отлично, Ландрулли, — сказал Стуки.
Им овладело необъяснимое чувство горечи.
— Мы у цели, инспектор?
— Почти. Нужно увязать кое-какие детали, и будем передавать дело в прокуратуру. Тогда мы наконец-то сможем вздохнуть свободно.
Стуки достал из бумажника три фотографии, найденные в почтовой ячейке синьоры Фортуны.
— Передай их Сперелли, пусть поищет эту станцию техобслуживания. По-моему, она должна находится где-то в районе Падуи. Прокатитесь к тому месту, потом мне расскажешь. — Инспектор посмотрел на часы, — Ландрулли, где ты сегодня обедаешь?
— В пиццерии с друзьями, — ответил полицейский агент.
Не так давно Ландрулли познакомился с группой неаполитанцев, которые регулярно ходили есть пиццу в разные пиццерии Тревизо. Правда, только в те из них, в которых официанта называют не иначе как дон Рафаэле, а все официантки быстрые и пышнотелые. Выходцев из Неаполя можно узнать по их совершенно особому говору, цвету кожи, круглым лицам, а также по тому, как они медленно жуют, заметно наслаждаясь едой, по большей части жареной: овощи, пирожки, картошка и даже пицца. Неаполитанцы поджарили бы и пиво, если бы это было возможно.
— А вы, инспектор? — спросил Ландрулли.
— Еще не знаю. Сначала я должен выгулять собаку.
— Она еще с вами?
— Я же не могу оставить Арго с больным восьмидесятилетним стариком. Кем бы я был после этого?
Скрестив ноги, Стуки сидел на каменной ограде и наблюдал за псом, который носился вокруг, словно кварк в женевском ускорителе частиц[119]. «А что, если именно собаки поняли все в этой жизни? — размышлял инспектор. — Может быть, это их жизнь настоящая, а наша — всего лишь театральное представление».
Инспектор Стуки ощутил, как в кармане куртки, будто маленький лягушонок, забарахтался сотовый телефон. Он позволил лягушонку немного поплавать в этом маленьком теплом пруду.
— Слушаю.
— Ты должен срочно приехать!
— Елена?
— Это катастрофа! Микеланджело сказал, что видел в ресторане своего отца с новой женой и их дочерью и что его отец держал женщину за руку.
— Рано или поздно это должно было случиться.
— Он вернулся домой за пистолетом!
— Каким пистолетом?
— Он сказал, что у него есть пистолет!
— Вот идиот! Антимама! Но… откуда у него может быть пистолет?
— Микеланджело настаивает, что у него есть оружие. Мне удалось запереть его в комнате, и я побежала звонить тебе. Но он пробрался через террасу и спрыгнул на крышу гаража.
— Где находится этот ресторан?
— Есть одна неаполитанская пиццерия… в сотне метров от полицейского участка.
«Антимама! — мелькнуло в голове у Стуки, — та самая, где сегодня обедает Ландрулли. Этот малолетний дурак сначала выстрелит в отца, а потом и в полицейского агента, который, ничего не подозревая, лакомится там изысками своей родины».
— Последний вопрос, Елена. Какие штаны сегодня на твоем сыне? Обычные или те, которые как будто вот-вот с него свалятся?
— Откуда я знаю? — закричала женщина, и в ее голосе послышались истерические нотки. — Кто вообще смотрит на штаны в такие моменты?
— Арго, я отправляюсь на спецзадание, — сказал Стуки, — а ты оставайся здесь и охраняй территорию от продавцов травки и проституток.
Инспектор показал пальцем на привязанную к столбу собаку проходившей мимо семейной паре и, не говоря ни слова, бросился бежать. Он понял, что не успеет добраться до пиццерии раньше подогреваемого гормонами подростка. Стуки попытался остановить пару автомобилей, но безуспешно. В третьей попавшейся ему машине сидел довольно энергичный молодой человек, который невероятно обрадовался возможности подвезти полицейского. С выражением счастья на лице он то и дело резко нажимал на газ, словно участвовал в ралли.
— Полегче, — раз за разом повторял ему Стуки.
— Разве мы не торопимся?
— Да, но…
— Тогда для нас не существует ограничений скорости!
Через несколько минут инспектор Стуки оказался у пиццерии. Микеланджело нигде не было видно. Инспектор представил себе, как парень шагает, чеканя шаг, по каменной мостовой, словно легионер на марше. Кто знает, какие мысли проносятся у него в голове?
Инспектор спрятался за углом. Оттуда хорошо просматривался вход в пиццерию.
— Вот он! — мысленно воскликнул Стуки. — Вы только посмотрите на этого мстителя: штаны волочатся по асфальту, того и гляди спадут.
Инспектор преградил мальчишке дорогу.
— Мне сказали, что у тебя в кармане пистолет.
Микеланджело бросил на полицейского мрачный взгляд и решительно кивнул.
— Где ты взял оружие?
— Мне дала его та сумасшедшая Бельтраме.
— Видно, она нашла еще одного ненормального.
— А хотя бы и так!
— Ну, допустим, ты временно сошел с ума. Однако я всегда считал тебя человеком слова. Это что же получается: на словах ты полмира убиваешь-душишь голыми руками, а как касается дела — так сразу переходишь к огнестрельному оружию?
— А что такого?
— Я только хочу сказать, что ты казался мне рыцарем, мушкетером, защищающим честь женщины. А ты, оказывается, всего лишь обыкновенный бандит с большой дороги. Тот, который стреляет из-за угла.
— Ничего подобного! Я приставлю ему пистолет ко лбу и выстрелю.
— У-у-ух! Он выстрелит! И навсегда окрасишь свои руки кровью? Ты же называл себя дестабилизатором, а на самом деле ты всего лишь тот, кто палит в ворон. Еще один герой, пытающийся избавиться от проблем при помощи оружия.
— Я дестабилизирую его навсегда!
— И это ты называешь «дестабилизировать»? Истинный дестабилизатор выше этого. Он добивается всего сам, своими нервами и интеллектом, а не с помощью кусочка свинца. Впрочем, я не уверен, что ты на такое способен.
Микеланджело что-то передвигал в кармане куртки.
— Вот если бы ты достиг в чем-то реальных высот — это да, это дестабилизация! Однозначно выбил бы отца из колеи! Тогда он действительно пожалеет, что тебя оставил! К примеру, ты откроешь молекулу счастья и тебе дадут Нобелевскую премию, а он подумает: «Какого сына я упустил!» Да он будет просто бредить и не спать ночами, начнет пить…
— Правда? Вообще-то, он и так пьет…
— Антимама! Тем более! А потом вообще сопьется с горя, начнет видеть игуан в унитазе и кричать, что в его теле кишат африканские черви.
— Те, которые выходят из кишечника по ноге?
— Те самые!
— Круто!
— Сумей выразить свою гениальность, сделай это прежде всего для самого себя, тогда и мир вокруг тебя расцветет, и это точно взорвет твоему отцу мозг.
Мальчик задумался.
— Дай мне пистолет, Микеланджело.
— Только если вы перестанете встречаться с моей матерью.
— Антимама! Опять ты с этой историей! Между мной и Еленой ничего нет.
— Не рассказывайте мне сказок. Я знаю, что между вами любовь.
— Что? — опешил инспектор.
— Думаете, я совсем ничего не вижу, да?
— Ты забываешь, что я наполовину иранец, — произнес Стуки.
— И что это меняет?
— А то, что мы, иранцы, очень серьезно относимся к любви.
— Вы все врете!
— Тогда я расскажу тебе историю одной иранской любви. Дай мне пистолет!
Микеланджело вынул руку из кармана.
— Нет никакого пистолета. Я оставил его дома.
— Так ты не собирался стрелять в твоего отца?
— Не знаю. По крайней мере, не сегодня.
— Послушай, Микеланджело, что мы, иранцы, думаем о любви. Это случилось с моим дядей Сайрусом, когда он был молодым и жил в Тегеране…
И инспектор рассказал мальчику историю любви юного иранца к девушке по имени Сюзанна-Лилия.
— То есть вы, иранцы, толком не встречаетесь?
— Это метафора, Микеланджело.
— Я вам не верю.
— Твое право.
Инспектор проводил мальчика до дома. Полицейский решил унести с собой старый пистолет, «беретту», магазин которого оказался пустым. Выходя из квартиры, Стуки с театральной осторожностью положил пистолет в карман.
Инспектор Стуки поспешил к городским стенам, чтобы забрать Арго. Собаки нигде не было.
Стуки помчался в переулок Дотти. Он так энергично дернул за веревочку звонка у дома доктора Анабанти, что надпись «Дамы и господа! Постарайтесь не беспокоить меня по пустякам» застряла, а сам шнурок оборвался.
Фитотерапевт решительно открыл дверь, готовый противостоять хулиганам тройной порцией настоя из лопуха и артишоков.
— Это вы?
— Арго похитили!
Увидев инспектора, доктор Анабанти мгновенно расслабился и с усмешкой спросил:
— И кто, по-вашему, это мог сделать? Повар китайского ресторана?
— А я откуда знаю?
— Но вы же полицейский!
— Помогите мне его отыскать, — взмолился Стуки.
Вдвоем они направились к месту выгула собак, но их поиски не увенчались успехом. Пес как сквозь землю провалился. Стуки казалось, что его молчаливый смех эхом разносится по городу.
— Ты спас моего сына!
— На самом деле, это не совсем так.
Стуки посмотрел на бутылку, которую Елена вложила ему в руки.
— Нет, правда, шампанское по такому поводу…
— Кстати, Микеланджело попросил тебе передать, что не хочет видеть тебя в качестве своего отца.
— Я с ним полностью согласен.
— Он говорит, что ты старый холостяк, и считает, что такие, как ты, не могут ужиться в семье.
— В чем-то он прав.
— Еще мой сын сказал, что, если бы вы подрались, он бы тебе показал.
Ну уж нет! Есть вещи, с которыми мужчина никак не может согласиться!
— Он? Мне?
— Конечно!
Стуки засмеялся, но почти сразу стал серьезным.
— Имей в виду, что за Микеланджело еще нужно присматривать. Сейчас он как лодка, плывущая по воле волн. Мы должны быть начеку.
Елена кивнула, с удовлетворением отметив про себя это «мы».
— А как твои дела? — сменила она тему разговора. — Ты закончил расследование?
— Можно сказать — да. И если уж откровенно, одну блестящую идею подсказала мне именно ты.
— Я?
Голос женщина звенел от счастья.
Агенты Ландрулли и Спрейфико прибыли в дом Бельтраме и вежливо попросили Беатриче поехать с ними в участок, чтобы прояснить некоторые вопросы. Женщина заметно колебалась, явно стараясь выиграть время и понять, о чем идет речь. Полицейские ответили, что ей все объяснит комиссар Леонарди. На самом деле, так было задумано, чтобы дать Стуки возможность поговорить с матерью Бельтраме наедине. Инспектора весьма заинтересовал тот факт, что, как сообщил ему комиссар Леонарди, десять лет назад у Беатриче был черный «Гольф».
Инспектор Стуки позвонил в дверь. Ему пришлось ждать довольно долго. Синьора Бельтраме сначала выглянула на улицу через полуоткрытую ставню на втором этаже, а затем через занавески на первом. Накрапывал мелкий дождик и, чтобы не намочить документы Леонарди, Стуки держал увесистую папку под курткой, карман которой оттягивала старая «беретта». Инспектор позвонил снова. Пожилая женщина наконец открыла дверь и застыла на пороге, настороженно глядя на полицейского.
— Мне необходимо с вами поговорить.
Молчание.
— Не через дверь, — продолжил инспектор, делая шаг вперед. — Синьора Бельтраме…
— Я не хочу слышать ничего плохого о своих дочерях.
— Я не собираюсь говорить о них плохо. Мне только нужно кое-что у вас спросить.
Женщина впустила полицейского в дом и повела его по коридору. Ее сгорбленная спина перед ним словно говорила: ну-ка, попробуй ударь меня, трус!
Синьора Бельтраме заставила Стуки сесть в кресло, а сама осталась стоять у двери. Мужчина чувствовал себя немного смущенным, но только до тех пор, пока не положил на стоящий перед ним журнальный столик пистолет.
— Это пистолет вашего мужа. Вы дали его подростку, — с упреком сказал полицейский.
Бельтраме тяжко вздохнула. Она понимала, что отпираться бесполезно.
— И не важно, что пистолет был разряжен, — добавил Стуки.
Женщина ответила не сразу.
— Это невозможно. Мой муж держал пистолет всегда заряженным, и после его смерти к оружию никто не прикасался.
— В отчетах комиссара Леонарди, написанных десять лет назад, — слегка прочистил голос Стуки, — имеются ваши показания с первого дня расследования. Однако синьорину Беатриче опросили только семнадцатого августа во второй половине дня. Почему?
— Она была на море. Аличе уехала в горы, а Беатриче — на морское побережье. Моя старшая дочь позвонила мне из гостиницы вечером пятнадцатого августа и сказала, что вернется восемнадцатого числа. Шестнадцатого августа, когда Аличе не вернулась домой, я позвонила Беатриче. Она убедила меня пойти в полицию, а сама вернулась домой той же ночью.
— В отчетах указано, что ваша дочь Беатриче в то утро попрощалась с сестрой, которая вышла из дома и больше не вернулась.
— Да, Беатриче всегда встает очень рано. А потом она отправилась на море.
— Вы видели, как Беатриче уезжала?
— Когда я встала, ее уже не было.
— Вы забеспокоились, когда Аличе не вернулась в обещанный срок, потому что она всегда была пунктуальной?
— Если честно, нет.
— Тогда почему?
— У меня было неспокойно на душе.
— На это были причины?
— Аличе тогда переживала трудный период.
— Понимаю. А пистолет? Вы отдали его мальчику, не проверив, заряжен ли он?
Мать Бельтраме закатила глаза. Стуки почувствовал, как что-то внутри нее дрогнуло и стало медленно распадаться на куски. Инспектор понял, что почти достиг своей цели. Он взял пистолет и положил обратно в карман куртки. Затем полицейский показал синьоре фотографию Витторио Фортуны.
— Вы когда-нибудь видели этого мужчину?
— Он пришел к нам домой, представился другом Аличе и стал расспрашивать, получили ли мы от нее известия и были ли какие-нибудь новости в расследовании.
— Но никаких новостей не было.
— Нет. Потом он еще раз приходил, но и в тот раз не было ничего нового.
— На днях я должен буду еще раз с вами побеседовать, — сказал женщине Стуки и попытался пожать ей руку.
Тем временем в полицейском управлении комиссар Леонарди пытался добиться признания от Беатриче Бельтраме. Он настойчиво требовал объяснить, зачем, по ее мнению, кто-то стрелял холостыми патронами в предполагаемых любовников Аличе. В частности, в Джакомо Бенвенью. Бельтраме не сообщила полицейским ничего нового. Она лишь признала, что фотокопии рукописных листков, распространяемые по Тревизо, были делом ее рук и старшей Бельтраме. Беатриче продолжала настаивать, что делали они это исключительно для того, чтобы подтолкнуть полицию к действию и выявить новые детали, которые могли бы ускорить расследование. Комиссар продолжал давить на Бельтраме с одной-единственной целью: подготовить почву для вопроса о черном «Гольфе» — машине, принадлежавшей Беатриче в то время, когда пропала без вести ее сестра.
— Скажите, а почему вы продали вашу машину, которой было всего два года, причем только через месяц после исчезновения Аличе? — перешел в наступление Леонарди.
Бельтраме заметно растерялась.
— Разве это запрещено? — удивленно спросила она.
— Нет, конечно.
— Мне машина была не нужна: я пересела на велосипед задолго до этого события.
— А не потому ли, что автомобиль слишком о многом вам напоминал?
Под пристальным взглядом комиссара полиции женщина чуть заметно задрожала. Похоже, она была не готова к подобным вопросам.
— Не понимаю, почему я должна реагировать на ваши нелепые умозаключения?
Стуки бесшумно вошел в кабинет комиссара Леонарди. В коридоре инспектора встретил агент Спрейфико и ввел его в курс дела. Сидевший рядом с Леонарди агент Ландрулли наблюдал за возрастающей тревогой женщины с выражением жалости на лице. Стуки наполнил стакан водой и протянул его Беатриче Бельтраме.
— Я расскажу вам, как все было на самом деле, — спокойно произнес инспектор.
И он начал рассказывать всем присутствующим, как в тот злополучный день Беатриче Бельтраме, вместо того чтобы отправиться на море, последовала за Аличе на своей машине, проследив за ней до автозаправки. Она не поддалась на обман с отъездом автомобиля, выследила сестру и заставила ее сесть в автомобиль.
— Боюсь, единственным человеком, перед которым Аличе трепетала, были вы.
Беатриче Бельтраме закрыла глаза.
— Проехав несколько километров, вы съехали со скоростной дороги, — как ни в чем не бывало продолжал Стуки. — Синьорина Бельтраме, вы попытались убедить Аличе вернуться домой или хотели сопровождать ее в то тайное место, куда она направлялась?
Ответа не последовало.
— Однако Аличе так никогда и не попала ни домой, ни в тайное убежище, — между тем продолжал инспектор. — Началось мучительное для вашей семьи расследование: грубые полицейские, копавшиеся в грязном белье, и масса других неприятностей. Но вы знали, что, если терпеливо ждать, все это рано или поздно закончится. Так бы и случилось, если бы не один молодой человек, красивый блондин, которого вы тем памятным утром увидели за рулем автомобиля, увозившего Аличе. Мужчина просто потерял покой. Он признался вам, что был знаком с вашей сестрой, и стал утверждать, что в ее исчезновении виноват человек, которого Аличе хорошо знала. Представляю, как у вас в тот момент упало сердце. На миг вам показалось, что он вас узнал, несмотря на широкополую шляпу и темноту. Но уже через несколько мгновений стало понятно, что молодой человек попросту решил, что родным Аличе известно больше, чем следователям. Он хотел восстановить справедливость. Он и вам с матерью так говорил?
Беатриче Бельтраме не отвечала. Она выглядела отстраненной, будто спряталась от всего мира за опущенными веками.
— Витторио Фортуна приходил к вам в дом еще раз, не так ли?
Молчание.
— Прошло много месяцев. Эти некомпетентные полицейские все так же блуждали во тьме. Вам даже показалось, что они постепенно ослабили хватку и все меньше искали вашу сестру. Лицо Аличе Бельтраме превратилось в одну из множества фотографий пропавших без вести людей. Возможно, Витторио Фортуна был настолько наивен, что сам вам рассказал о своей роли в этом деле. Скорее всего, он кое в чем признался и своему другу, Джакомо Бенвенью.
В чем-чем, а в уме вам, Беатриче, трудно отказать. Вы сразу сообразили, что рано или поздно Фортуна сам себя погубит и что достаточно просто держаться от него подальше, чтобы не рисковать. Бедный Витторио изобретает своего рода троянского коня в виде скелета и закапывает его на участке Бенвенью. Кто знает, куда бы парня занесло с этой глупой выдумкой, если бы он не погиб в автомобильной катастрофе некоторое время спустя, в одну жаркую и насыщенную винными парами майскую ночь. Вот это удача! Все могло разрешиться само по себе, пропасть в никуда и закончиться ничем. Если бы не это проклятое наводнение. Какое разочарование!
— Знак! — вырвалось у Ландрулли, по телу которого невольно пробежала дрожь.
— Однако я хочу заметить, что такая умная женщина, как вы, должна была это предвидеть. Помните, у Фалеса[120]: «Вода — основа жизни, она внутри нас и ищет нас». Особенно в наших местах, где вода — это все. Иногда мне кажется, что Фалес, сам того не подозревая, был немного венецианцем. Так или иначе, но в ноябре бурлящая, полная гнева вода не только вынесла на поверхность скелет, но и стала связующим звеном, соединившим его с владельцем свинофермы, а того — с блондином Витторио Фортуной, который был связан с Бенвенью, хорошо знавшим вашу сестру Аличе. И уже через нее мы вышли на вас. Это было неизбежно, потому что, как известно, каждая капля воды всегда возвращается в море.
Стуки помолчал.
— Вы даже позволили себе роскошь четыре раза выстрелить в любовников вашей сестры, просто ради собственного удовлетворения.
Бельтраме вздрогнула и устремила взгляд на инспектора.
Стуки сел напротив: ему хотелось заглянуть в ее глаза. Лично он никогда не верил, что глаза — это зеркало души. Скорее, это страницы книги. Читая в глазах Беатриче Бельтраме, инспектор как будто увидел витрину парикмахерской в маленьком городке, с выцветшей старомодной вывеской и расклеенными по стенам рекламными плакатами. На одном из них Стуки прочитал надпись: омолаживающие кремы для мужчин и женщин. Инспектор разглядел за стеклом хозяйку салона — с морщинками на лице, этими следами времени, потраченного на многолетнее стояние за спинами клиентов и выслушивание их нескончаемой болтовни. Жизнь, написанная на чужой бумаге. «Есть вещи, которые нам неподвластны», — пронеслось в голове у Стуки.
— А где же тело? — вызывающе спросила Бельтраме. — Вы его нашли?
— Мы знаем, где его искать, — спокойно ответил Стуки, и все присутствующие полицейские открыли рты от изумления. Все, кроме Спрейфико, которому Стуки поручил поиск кое-какой информации, а полицейский агент добыл ее быстро и эффективно. Впрочем, осмотр места, проведенный Сперелли, оказался тоже весьма полезен, это нужно было отметить.
«Чрезвычайно полезен», — подумал инспектор.
Ближе к полудню Стуки пошел навестить семью Заири. Дверь была приоткрыта, и родители Аиши пригласили его войти в дом. Вся семья собралась у обеденного стола. Мать суетилась у плиты, отец устало сидел на стуле, а Аиша чистила картошку.
Стуки протянул отцу Аиши пакет с хлебом и сыром.
— Мне нужна твоя помощь, — сказал инспектор, обращаясь к девушке.
Она положила на стол нож и изучающе взглянула на Стуки.
Какую роль во всем этом деле играла Аиша? Стуки размышлял об этом не один раз. Говоря по правде, ни во что сверхъестественное полицейский не верил. Мистика, оккультизм — все это было не для него. Однако инспектор не мог отрицать, что существуют вещи, недоступные нашему пониманию, которые некоторым образом встраиваются между пластами реального. Те, которые можно обнаружить только в инфракрасном или ультрафиолетовом диапазоне. А еще, возможно, глазами Аиши. Впрочем, умом инспектор понимал, что дорожка, на которую вели его эти рассуждения, была тоньше, чем нить для блефаропластики. Тем не менее, когда в уме у Стуки сформировалась эта идея, он не отбросил ее как нечто бесполезное и не стоящее внимания.
Инспектор знал, что Аличе Бельтраме вышла из дома около пяти утра. Еще ему было известно, что солнце в середине августа всходило примерно в шесть двадцать. Поэтому Витторио Фортуна не мог хорошо рассмотреть человека за рулем следующей за ними машины и едва различал ее цвет. Фотографии станции техобслуживания, которые хранила синьора Фортуна, позволили Стуки определить точное место на шоссе, где Витторио и Аличе остановились — примерно в двадцати километрах от города. Инспектор был уверен, что все случилось вскоре после этой остановки, всего в нескольких километрах от автозаправки.
— После обеда я бы хотел забрать Аишу с собой на несколько часов, — сказал Стуки родителям девушки.
Отец лишь развел руками, а мать опустилась на стул, не сводя глаз с полицейского.
— Аиша Заири! — произнес Стуки самым торжественным тоном, какой только смогли произвести его голосовые связки. — Возможно, ты самая обыкновенная лгунья и подрастающая мошенница. Может быть, ты и меня обманываешь, как уже обманула приходского священника, журналистов, что брали у тебя интервью, и верующих, которые тебе доверяли. Если это так, ты, скорее всего, попадешь в ад, мусульманский или христианский, я не знаю какой, но… антимама! Ведь Беатриче Бельтраме действительно виделась с этим несчастным Витторио, у меня есть неопровержимые доказательства, и ты не могла этого выдумать. Аиша Заири! В этот раз я готов тебе поверить. Каким-то образом, благодаря твоей необычайной чувствительности, ты видишь перхоть еще до того, как она образуется, и тебе под силу почувствовать волю к жизни умершего человека. И я почему-то уверен, что ты сможешь мне помочь.
Девушка посмотрела на Стуки очень серьезно.
— Я не умею чувствовать перхоть.
Инспектор Стуки молча вел машину, мысленно прокладывая маршрут от железнодорожного вокзала Тревизо до станции техобслуживания на скоростной дороге. Добравшись до цели, полицейский припарковал автомобиль на стоянке и достал фотографии. Внимательно сопоставив их с видом за окном, он отметил, что за десять лет здесь кое-что изменилось, но в целом все оставалось достаточно узнаваемым. Стуки снова продолжил путь и минут через двадцать съехал с автомагистрали, оказавшись среди полей, которые обычно тянутся вдоль главных дорог. За все это время Аиша ни разу не посмотрела в окно. Опершись на дверцу машины, она тихонько напевала.
— Сколько времени ты живешь в Италии? — спросил ее Стуки.
— Больше десяти лет.
— Ты хочешь здесь остаться?
— Да.
— В этой стране жить непросто. Чем бы ты хотела заниматься?
— Я хочу рисовать на стенах Мадонну. Можно жить, рисуя на стенах?
— Мадонну?
— Да.
— Не думаю.
— Почему?
Инспектор не знал ответа на этот вопрос. Внезапно Стуки почувствовал, что ему больше не хочется ни о чем ее расспрашивать. Аиша поняла, что так полицейский пытался сосредоточиться на мыслях, которые рождались у него в голове.
— Какое место мы ищем? — через некоторое время спросила Аиша.
Стуки крепко сжал руль. Все тщательно обдумав, он пришел к заключению, что преступление было совершено в салоне автомобиля. Долго ехать с находившимся рядом телом сестры было бы крайне трудно. Как и избавиться от трупа, не имея с собой хотя бы лопаты. Оставалось надеяться лишь на какое-нибудь укромное место поблизости или на удачу. На удачу в особенности.
Как доложил агент Сперелли, осмотр местности подтвердил предположения инспектора. И сейчас Стуки лично во всем убедился. Съехав с автомагистрали, они оказались среди однообразных плоских полей, где не было ни рек, ни других водоемов. Агент Спрейфико тщательно изучил информацию о водных ресурсах этой территории. Он обнаружил, что здесь проводились восстановительные работы: устаревшая оросительная система заменялась на более эффективную подземную ирригацию под давлением. Старые бетонные конструкции и длинные серпантины каналов, перемежающиеся резервуарами цилиндрической формы глубиной около трех метров и диаметром полтора метра, были отправлены на покой.
Стуки представил себе, как потрясенная и растерянная Беатриче Бельтраме ехала вдоль нескончаемых кукурузных полей. Наконец, свернув на одну из проселочных дорог, она остановилась, намереваясь избавиться от тела Аличе. В полном одиночестве, накануне Феррагосто[121], задыхаясь в густых, как тропические леса, зарослях кукурузы, женщина осмотрелась вокруг. Ее взгляд остановился на ирригационных сооружениях и бетонных каналах, заброшенных еще с весны. Пройдя несколько метров, Беатриче наткнулась на колодец-резервуар. Его отверстие располагалось на уровне канала, примерно в пятидесяти-шестидесяти сантиметрах над землей. Заглянув внутрь, Бельтраме увидела, что резервуар пуст.
Беатриче притащила сюда тело сестры и в приступе безумия сбросила его в колодец. Скорее всего, она попыталась засыпать отверстие землей, взятой с окружающих полей. Однако ей пришлось дождаться 16 августа, чтобы вернуться на это место с лопатой и другими инструментами и закончить начатое.
Стуки с Аишей двигались очень медленно. Мимо них, мигая фарами, проехали несколько машин. Марокканка молчала. На пути инспектора уже попалось несколько проселочных дорог, но он искал следы оросительных сооружений, которых пока не видел. До самого горизонта тянулись пустые и голые поля — кукурузу собрали еще в сентябре.
Инспектор посмотрел на Аишу, надеясь, что девушка подаст ему какой-либо знак. А что, если он ошибся и у марокканки не было никаких особых способностей? Вероятнее всего, она, как и многие другие, только бахвалилась. А слова, как известно, стоят дешево.
Стуки начал опасаться, что ирригационные сооружения были демонтированы спустя несколько лет после убийства, а колодцы просто засыпали песком, потому что извлекать их из земли обошлось бы слишком дорого. В таком случае никто бы не заметил, что внутри одного из резервуаров покоилось тело женщины, сначала присыпанное землей, а затем прикрытое ветками и мусором, которые день за днем приносила сюда дождевая вода.
Ни малейшего знака. Вероятно, ему стоило вернуться сюда с командой рабочих, но инспектор сомневался, что в администрации города прислушаются к его доводам, базирующимся только на умозаключениях.
Вдруг краем глаза Стуки заметил, как девушка вздрогнула и выпрямилась на сиденье. Аиша стала пристально вглядываться в окно, не сводя глаз с узкой тропинки, в самом начале которой росло дряхлое ореховое дерево, измученное возрастом и частой обрезкой. Тропинка тянулась через поле метров на триста, затем резко сворачивала налево и шла вдоль неглубокого рва, возле которого виднелись остатки опор ирригационных каналов.
Стуки резко затормозил. Аиша показала пальцем туда, где тропинка совершала крутой поворот.
— Там! — глухим голосом произнесла девушка.
Полицейский, будто чемпион по бегу, добежал до места за считанные секунды. Инспектор увидел верхний край колодца. С него сняли только первое, возвышающееся над землей цементное кольцо, остальная часть резервуара оставалась в почве.
— Там! — повторила Аиша, которая видела Мадонну, а возможно, и не только ее.
Стуки подождал, пока специалисты определили точное местоположение тела, а затем встал позади экскаватора, словно за катафалком. Машина снимет только верхний слой земли, потом наступит очередь команды копателей.
Когда экскаваторщик завершил свою часть работы, двое совсем молодых парней спустились в яму, двигаясь, как заметил Стуки, с чрезвычайной деликатностью. «Все-таки, среди молодежи иногда попадаются и нормальные люди», — подумал инспектор. Он наблюдал, как с лопат копателей падали комки земли, сначала светло-серые, а потом более темные. Комиссар Леонарди и агент Ландрулли молча стояли возле ямы.
Стуки знал, что тело Аличе уже видоизменилось, превратившись в прах. Таков круговорот веществ в природе: минеральные соли обогащают почву. Растворимые в воде, как самые обыкновенные соль и сахар.
Когда один из копателей закричал, что видны кости, и все бросились к яме, Стуки развернулся и медленно пошел прочь. Настало время Аличе наконец обрести покой. И ему, Стуки, тоже был необходим отдых.
Леонарди выслушал признание Беатриче Бельтраме. Твердым и ясным голосом женщина рассказала о том, как все произошло. О том, как она пыталась уговорить Аличе вернуться домой. О своем страхе навсегда остаться один на один с сумасшедшей матерью. И о двух нечаянных выстрелах из отцовского пистолета. Беатриче понятия не имела, что пистолет был заряжен, уверенная в том, что ее мать не держала бы в доме боевое оружие.
— Моя мать не должна была хранить в доме заряженный пистолет! — выкрикнула женщина в ярости.
Если у тебя осталась хоть капля любви ко мне… ты не выстрелишь.
Если у тебя осталась хоть капля любви ко мне… останься.
Если у тебя осталась хоть капля любви ко мне… ты позволишь мне уехать.
Если у тебя осталась хоть капля любви…
— Ее пальцы сами нажали на курок.
— Как это — сами, Ландрулли?
— Аличе боялась своей сестры больше, чем смерти. От этого Беатриче буквально потеряла разум. Это и есть сила зла, инспектор.
— Зла? Ты говоришь, зла? — не выдержал Стуки. — Зло — это пепел, оставшийся после того, как были сожжены все мосты. Оно создано из проблем, которые человек больше не в состоянии разрешить.
По словам Беатриче, причиной, по которой ее сестра хотела все бросить и начать жизнь заново, был совсем не экзистенциальный кризис и не какой-то мистический опыт. Аличе досконально изучила окружавших ее людей и решила, что хочет сама выбирать, с кем ей жить.
— Аличе Бельтраме не собиралась ни в Меджугорье, ни в другое святое место, как думали вы, инспектор.
— Нет?
— Кажется, она направлялась в крошечную деревушку во Франции, но я еще не выяснил, куда именно.
— Понимаю. Работая над подготовкой своих эксклюзивных религиозных туров, синьорина Бельтраме имела возможность поближе познакомиться с такими местечками, где люди жили просто и неторопливо.
— И как это им только удается, инспектор?
— Не знаю, Ландрулли. Однако получается, что Бельтраме стреляла в свою сестру, потому что та хотела жить без забот?
— Инспектор, вы ведь тоже слышали, как Беатриче произнесла такую фразу: если здоровые уедут, оставив сумасшедших одних, чем все это закончится?
— А правда, Ландрулли, чем это могло бы закончиться?
— Кто может знать, инспектор?
— Кстати, Ландрулли, как ты думаешь, почему Беатриче не избавилась от орудия преступления? Странно, что она его сохранила.
— Это был пистолет ее отца. Бельтраме ни за что бы с ним не рассталась.
Инспектор Стуки никогда не брился по вечерам, но сегодня был особый случай. Он встал перед зеркалом, намылил щеки и принялся искать бритву.
Инспектор решил, что завтра они со всей командой отметят успех. Он подумал, что будет рад увидеть даже агента Сперелли, у которого было много мускулов и мало мозгов, но, в конце концов, под хорошим руководством он тоже был неплох. А сегодня вечером Стуки пригласил в ресторан Елену и ее странного сыночка, если, конечно, тот согласится пойти с ними и наблюдать, как они с Еленой воркуют друг с другом, будто два влюбленных голубка. Стуки в этом сильно сомневался.
Чуть раньше, когда на часах было ровно девятнадцать ноль-ноль, в дверь его квартиры позвонил доктор Анабанти. Сначала фитотерапевт порассуждал о будущем планеты и других не менее важных вещах. Затем он перешел к делу, сообщив, что видел, как сиделка мистера Баттистона выгуливала собаку. Так вот куда делся Арго! Пес попросту вернулся домой.
Стуки наконец-то нашел бритвенный станок и тщательно, до последнего волоска, выбрил лицо. Затем он нанес на кожу увлажняющий крем и надел свежевыглаженную рубашку и элегантный пиджак. Инспектор был уверен, что произведет прекрасное впечатление. В конце концов, каждый мужчина знает, когда настает момент показать себя с лучшей стороны.
— Добрый вечер, синьор Баттистон. Я пришел узнать, как вы себя чувствуете, — проговорил инспектор Стуки, пытаясь обойти полную молдаванку, которая преграждала собой дверной проем.
Старый альпийский стрелок взглянул на Стуки, затем перевел взгляд на собаку, всем своим видом словно говоря: «Выкладывай все как есть».
— Вы пришли спросить об Арго? — спросил старик сиплым голосом.
— Я вот что хотел сказать, — Стуки прочистил горло. — Всем нам когда-нибудь придет время умирать. Я подумал… если что… не согласитесь ли вы оставить мне в наследство вашего пса? Сразу признаюсь: в эти дни мне было нелегко с ним справляться. И я отдаю себе отчет, что это создаст мне определенные трудности. Но обещаю вам, что смогу организоваться, — выпалил полицейский.
Синьор Баттистон продолжал с нежностью смотреть на свою собаку.
— Что скажете? — спросил его инспектор.
— Жаль все-таки умирать… — еле слышно ответил старик.
Прекрасна и удивительна материя живых камней, доставляемых из Ровиньо и Бриони…[122] Они белые, напоминают мрамор, но тверды и прочны до такой степени, что остаются неизменными очень долго, невзирая на разрушительное действие льда и солнца.
© Marcos y Marcos 2009
© Оксана Рогоза, перевод на русский язык, 2024
© Издание на русском языке. Livebook Publishing LTD, 2025
Оно шипит и пенится.
…Во сне инспектор Стуки выливал пробирки с соляной кислотой на горы бикарбоната кальция. Еще немного, и вся планета покрылась бы маленькими пузырьками, но полицейского отвлек от этого глупого занятия очень далекий звук телефонного звонка.
– Прелесть моя! Пока ты там у себя с девушками прохлаждаешься, я здесь гробы заколачиваю.
Антимама! В этот утренний час это мог быть только Скарпа. Стуки потряс телефоном в воздухе.
– Я знаю, что ты меня слышишь! Тебе доставили мои материалы?
– Какие именно? – осторожно спросил Стуки.
– У нас большие проблемы… здесь, в Венеции.
– Серьезно? Нет, я ничего не получал.
– Послушай, когда все получишь, почитай и скажи, что ты об этом думаешь, – умоляющим тоном произнес инспектор Скарпа, предки которого были с Пеллестрины, родственники жили в Кьодже[124], а сам он проживал и работал в Венеции.
За последние два дня Скарпа несколько раз позвонил к ним в полицейское управление, и домой к Стуки тоже.
Окончательно проснувшись, Стуки опустил ноги на ковер, попеременно закрывая ладонями то правый, то левый глаз. Несколько быстрых упражнений на растяжку и сразу на кухню, пить кофе. Несмотря на внезапный подъем от звонка Скарпы, Стуки чувствовал себя отдохнувшим и свежим, как игристое вино.
Инспектор надел мокасины на босую ногу (никаких носков!) и натянул на себя какую-то одежду. Стуки подумал, что сравнение с игристым вином вышло весьма удачным. Ему захотелось захватить эту метафору с собой на рынок, в тот восхитительный хаос, который царил в Тревизо между площадями Дель Грано и Буркьеллати, недалеко от средневековых стен города. Переулок Дотти, где жил Стуки, находился практически в двух шагах от рынка. Небольшая прогулка вдоль базарных рядов среди спешащих по делам женщин: из Белоруссии, Молдавии, Украины, Туниса и, естественно, местных – из Тревизо. Столько красивых девушек и женщин в одном месте! На миг Стуки показалось, что все они слегка колеблются в воздухе. Инспектор подумал, что это могло быть то особое предчувствие, то неожиданное настроение, внезапное ощущение гармонии при виде волос, плеч, рук нежнее бабочек и каблуков, взывающих к мести. Стуки почувствовал легкое подрагивание этой оранжереи цветущих ресниц и изогнутых, жестоких и казавшихся порой немного мужскими губ. Полицейский даже на некоторое время позабыл о срочности дела, ради которого его дядя Сайрус вызывал его к себе в ковровую лавку.
Соблазнившись ароматом, исходящим от фруктовых рядов, Стуки захотел купить дыню. Продавец попытался убедить Стуки попробовать ее. Прежде чем инспектор успел отказаться, мужчина быстрым движением ножа отрезал тонкую оранжевую пластинку.
– Не слишком ли рано для дынь? – попытался оказать сопротивление Стуки.
– Вот попомните мои слова: она и после кофе восхитительна! – настаивал на своем продавец – мужчина крепкого телосложения, брови которого напомнили инспектору два кустика лишайников.
– Это биодинамический продукт? – спросил Стуки.
Торговец застыл с ломтиком дыни в руке.
– Не волнуйтесь, – ответил он, – нас бы об этом обязательно предупредили перед погрузкой. Все это выращено на земле, нет ничего динамического.
«Да уж, – подумал Стуки, пробуя дыню на вкус, – “биодинамический” – не то слово, которое может произвести впечатление на рынке».
С двумя дынями в пакете инспектор Стуки дошел до лавки дяди Сайруса, пройдя пешком почти через весь город. Как всегда, старик восседал на кипе ковров, но сегодня рядом с ним сидел какой-то господин.
– Одна дыня для тебя, – сказал Сайрусу Стуки, протягивая пакет.
– Белая?
– Нет, оранжевая.
– Они не умеют выращивать дыни, – проворчал дядя Сайрус и кивком головы указал на мужчину, будто говоря: это он, только что прибыл.
«Антимама! Он не должен был приехать в сентябре?» – задал немой вопрос инспектор.
Прибывший оказался двоюродным братом Стуки по имени Ростам. На вид лет пятьдесят, высокий и плотный. Пучок волос на голове, но усы и борода подстрижены аккуратно и изящно, как их носят только в тех странах, где умеют жить неторопливо. Ворот рубашки, естественно, застегнут на все пуговицы до самой шеи. И огненный взгляд почти черных глаз.
– Он не говорит по-итальянски, – сказал дядя Сайрус, – зато в совершенстве владеет французским.
Стуки стал исподтишка разглядывать своего кузена, пытаясь угадать его мысли. Затем, не переставая при этом улыбаться Ростаму, инспектор решительно увлек за собой дядю Сайруса к витрине магазина. Стуки кое-что уже слышал о Ростаме: какой-то родственник, оставшийся в Тегеране, сын Мехрангиз, сестры его матери, и господина Эстандиара. У Ростама, помнил Стуки, было еще три брата: Арман, Армин и Ариан. Ростам посылал дяде Сайрусу по три письма в неделю, пока тот не пригласил его в Тревизо, в Италию, почти в Европу.
– Почему он решил к тебе приехать? – спросил Стуки дядю.
– Дела сердечные, – прошептал Сайрус с тем выражением лица, с которым говорил о коврах не очень высокого качества.
– Но он же старше меня! Любовные проблемы, в его-то возрасте? Научила его жизнь чему-нибудь или нет? – воскликнул Стуки шепотом.
– Любовь! – вздохнули оба.
– Ростам остановится у тебя?
– Как это возможно? Ситуация очень деликатная, – дядя Сайрус замялся.
Инспектор взглянул на бедного Ростама в замешательстве.
Дядя Сайрус некоторое время пристально смотрел на Стуки, затем перевел взгляд сначала на витрину, а потом на краешек ковра.
– У Ростама имеются некоторые недоразумения с женщинами, – прошептал он, – у тебя есть время?
Стуки покачал головой.
– Я должен рассказать тебе историю Ростама. Может быть, ты поймешь, в чем проблема.
– Нет, нет, не сейчас! В другой раз! Мне пора домой, меня ждут сразу несколько неотложных дел.
Завидев входящего в подъезд инспектора Стуки, синьорина Сандра бросилась вниз по лестнице к нему навстречу с пакетом и квитанцией в руках. В пакете пара брюк, их подшила для инспектора швея Марианжела, которую Сандра как-то раз сама порекомендовала Стуки нежным шепотом. Эта швея была довольно любопытным существом: она выполняла все как ей заблагорассудится, так что выходило то слишком длинно, то слишком коротко. Никогда еще не случалось такого, чтобы все было сделано строго по снятым меркам.
У Марианжелы всегда была наготове очередная отговорка:
– Это вы, инспектор, слишком задержали дыхание – плохо затянули ремень – в прошлый раз вы были в других ботинках, а теперь собираетесь носить брюки с этой обувью.
И это еще она не упоминала о тазобедренных суставах!
– У всех у нас одно бедро выше другого, – говорила швея.
– А разве вы не должны корректировать подобные дефекты? – как-то спросил ее Стуки.
– Вы хотите, чтобы я напоминала клиентам об их физических недостатках? – возмутилась женщина.
Стуки сунул пакет под мышку.
– Еще я за вас расписалась, – захлопала ресницами Сандра.
– А конкретнее?
Женщина протянула полицейскому мятую бумажку.
– Если вы отправили заказное письмо с уведомлением о вручении, тот, кто его получил, должен был расписаться, – затараторила Сандра, и ее волосы, собранные красной резинкой в хвост, заколебались в такт словам.
Стуки взглянул на квитанцию: порядок, телефонная компания приняла извещение. Инспектор знал, что в этой среде проблемы с тарифами, контрактами и оплатой были не редкостью, и он вряд ли с состоянии что-то изменить, но ему нравилось время от времени выражать свое несогласие. Стуки было недостаточно вежливости работницы телефонной службы, отвечающей откуда-то из Бутана и радостно сообщающей ему, который валился с ног от усталости: «Добрый вечер! Меня зовут Лусилла. Чем я могу быть вам полезна?» Кто знает, почему им можно было дозвониться только поздно вечером или ночью, в любое другое время суток служба поддержки клиентов была недоступна.
– Спасибо, синьорина Сандра, – сказал Стуки, вынув у нее из рук, не без некоторого усилия, квитанцию и пряча ее в карман.
Стуки только сейчас вспомнил, что он хотел зайти в полицейское управление и узнать, передали ли ему по внутренней почте пакет от инспектора Скарпы. Лучше проверить самому: с внутренней почтой никогда нельзя быть уверенным на сто процентов.
Инспектор улыбнулся синьорине Сандре и задержался на несколько секунд у двери своей квартиры, наблюдая, как женщина поднималась по лестнице, слегка покачивая бедрами, уверенный в том, что ей будет приятен этот невинный интерес.
Свидание вечером в китайском ресторане с открытой кухней, где при желании можно было заказать и суши. Четыре пароварки, жареные креветки с пророщенной зеленью и кисло-сладким соусом номер семь и, что инспектору очень пришлось по вкусу, мягкое влажное полотенечко. Во всем этом есть только одно «но»: если на несколько мгновений вы оставите тарелку и опустите столовые приборы, чтобы передохнуть, то сами не заметите, как окажетесь на улице, предварительно оплатив счет.
Она положила себе в тарелку спринг-роллы и паровые конвертики с овощами. Стуки подумалось, что в этом кроется какая-то эстетическая потребность, эдакая необходимость визуального порядка: два одинаковых золотистых ролла и два конвертика, тугих, как тканевые мешочки, наполненные лавандой.
Ее волосы были собраны в пышный хвост. «Как у английской лисы», – подумал Стуки. Она и ела как англичанка – совсем не обращая внимания на еду. Два года жизни в Лондоне полностью растворили в себе три предыдущих года в Париже. И только ее цепкий взгляд остался прежним: она сразу обратила внимание на то, как были подшиты его брюки.
– Ну, кому же охота следить за одеждой! – произнесла она, улыбаясь, и в глазах ее заплясали теплые искорки.
– Швея, которая делала работу, – дама довольно своеобразная, – стал оправдываться Стуки, – единственный плюс: обходится она мне совсем недорого.
Она пробудет в Венеции несколько дней. Восточные языки, контракты, переводы, клиенты – обычные атрибуты рабочей командировки.
– Как ты меня нашла? – спросил ее Стуки.
– В Венеции многие знают, где тебя искать.
– Так уж и многие?
– Два человека как минимум, и они полны сожалений о прошлом. Видимо, ты оставил о себе незабываемые воспоминания.
– Да нет, просто Венеция здесь рядом, вот и все.
Разговаривая о том о сем, оба не могли избавиться от впечатления, что они продолжают изучать друг друга. Казалось, каждый из них должен был знать о другом все. Однако они не переставали исподтишка вглядываться друг в друга, пытаясь выхватить существенные детали, кружили вокруг привязанностей, области чувств и ее производных вплоть до того, что ловили себя на мысли о том, что задаются вопросом: интересно, сколько ложечек сахара кладут в кофе их новые возлюбленные?
Стуки проводил ее до машины. «Созвонимся». Взгляд инспектора задержался на тонкой щиколотке между педалью сцепления и тормозом. Машина плавно тронулась и быстро набрала скорость, немного притормозив у «лежачего полицейского».
Стуки оседлал свой старый мотоцикл «Морини». Он пересек Терральо[125] и после нескольких извилистых поворотов въехал на мост Свободы. Этот «служебный вход» в город всегда вызывал в нем восторг, потому что демонстрировал ночную Венецию во всей красе. Стуки поехал дальше, до площади Рима, замедляясь на подъеме и потом спускаясь во весь опор; подъемы и спуски, лишь слегка касаясь города, но ощущая его всеми органами чувств и словно узнавая заново, будто после долгой разлуки.
Возвращаясь домой вдоль Терральо по направлению к Тревизо, Стуки принялся считать стоящих вдоль дороги путан, как дети считают украшенные к Рождеству иллюминацией деревья.
Агент Ландрулли размышлял над тем, принимать ли ему приглашение на необычную рок-вечеринку: хорошая музыка на стыке 60-х и 70–х, исполняемая блюстителями закона. Идти не особо хотелось, ведь в те годы его даже не было на свете.
Агенту Ландрулли вдруг нестерпимо захотелось пиццы: такой, какую делают только в Неаполе. Не так давно он открыл для себя уголок своей родной земли на окраине Тревизо, у въезда на Терральо. В этом заведении можно было хорошо поесть, приятно пообщаться и вообще неплохо провести время, если, конечно, не быть слишком требовательным ко вкусу кофе и не придираться к так называемым неаполитанским сладостям.
Агент Ландрулли даже завязал знакомство с одной из официанток. Девушка тоже была с юга Италии – из Казерты.
– Позвольте вам сказать: у вас поистине королевская осанка, – осмелился сделать ей комплимент Ландрулли, намекая на знаменитый королевский дворец в окрестностях Казерты.
Девушке комплимент явно пришелся по вкусу. Полицейский стал питать надежды и прождал ее до конца смены, выпив одну за другой несколько чашечек кофе. Под конец он, тараща глаза, чтобы не заснуть, стал похож на большого филина – все, чтобы только проводить девушку до дома. Один из официантов его даже поблагодарил, ведь до этого, если их смена заканчивалась поздно вечером, тому всегда приходилось подвозить девушку до Местре. Исподтишка официант сделал Ландрулли знак пальцами, что исполнял это только за «спасибо».
Агент Ландрулли никогда не принимал необдуманных решений. Он подвез девушку к ее дому. Она на секунду замерла, прежде чем выйти из машины, и на прощание поцеловала молодого человека в щеку. Полицейский завел двигатель и поехал назад, останавливаясь на светофорах и исправно притормаживая на поворотах. Ландрулли снова выехал на Терральо, ведя машину медленно и методично, как он это делал всегда.
В какой-то момент его взгляд случайно упал на другую сторону магистрали. С левой стороны он разглядел тропинку, поднимающуюся к железнодорожному полотну. В темноте ему показалось, что на асфальте кто-то зашевелился. Ландрулли резко затормозил и остановился. Этот кто-то стал медленно подниматься. Полицейский подсветил дорогу фарами.
Он различил силуэты двух женщин. Одна из них лежала на асфальте, и полицейский не мог ее хорошо рассмотреть. Другая, очень тонкая, почти прозрачная, босая и в крошечной мини-юбке, казалась почти девочкой. Ландрулли выскочил из машины и бросился к ним на помощь. Босоногая женщина вскочила и отступила назад, схватив туфли. Она держала их перед лицом на вытянутых руках, длинные каблуки были похожи на носы карнавальных масок.
– Что случилось? – крикнул полицейский и бросился к женщине, лежащей на земле.
Другая забормотала что-то на непонятном ему языке.
Ландрулли увидел большое пятно вязкой крови, которое медленно расползалось под головой лежащей женщины. Полицейского охватила дрожь. Его первым порывом было повернуть ей голову, зажать чем-то рану, чтобы остановить кровотечение. Однако Ландрулли опустился на колени рядом с телом женщины и коснулся ее шеи. Ему показалось, что он слышит легкое биение крови, которое чем дальше, тем становилось все слабее, будто голос человека, спускающегося в подземелье.
– Она уходит! – воскликнул он в отчаянии, всеми силами пытаясь себя контролировать. – Неаполь, Парма, Тревизо, пицца, ветчина, просекко.
Но на этот раз этот персонально разработанный им метод экстренного самоуспокоения не имел никакого эффекта. В сильнейшем возбуждении полицейский протянул руку и схватил вторую женщину. Она показалась ему худенькой, как птичка, и легкой, как мешочек с перьями.
Это были две очень молодые азиатки, скорее всего, китаянки. Ландрулли выхватил из кармана сотовый телефон, но батарея оказалась разряженной. Агент проводил девушку до своей машины.
– Кто это сделал? Ты видела?
Девушка, похожая на бледное рисовое зернышко, отрицательно покачала головой.
– Я знаю, что ты все видела. Мне ты можешь сказать. Я из полиции. Понимаешь? По-ли-ци-я.
Молчание.
– Это был один из клиентов?
И на этот раз никакого ответа. Ландрулли посадил девушку в машину, а сам побежал по направлению к перекрестку в надежде найти помощь. Несмотря на его отчаянные знаки, никто так и не остановился. Тогда, не долго думая, агент Ландрулли рванул на середину проезжей части.
– Ты что, ненормальный? – крикнул ему молодой водитель под громкий визг тормозов.
– Да, а еще я из полиции. У вас есть телефон?
– Что случилось?
– Это вас не касается. Дайте мне телефон!.. Алло? Это агент Ландрулли, да, мне нужна скорая.
Впрочем, это уже не поможет…
– Инспектор Стуки? Я вас разбудил? Произошла весьма неприятная история.
На другом конце провода послышалось неясное мычание.
– Мертвая девушка. Я вступил на ее кровь… нечаянно, – Ландрулли с ужасом смотрел на свои ботинки. – Вам бы подъехать сюда… ситуация довольно запутанная…
– Антимама!
– На этот раз это произошло со мной… Она умерла у меня на руках.
В воскресенье утром в полицейское управление прибыла культурный медиатор, госпожа Чэнь Янь. Она принесла с собой букетик душистых цветов, который вручила девушке-китаянке. Женщины долго общались на своем языке. Стуки и Ландрулли находились в той же комнате, прислушиваясь к этому суровому, как им казалось, разговору: медиатор говорила быстро и сухо, будто отдавала приказания, а молодая девушка отвечала мягко и кратко, как послушная ученица. Госпожа Чэнь Янь, похоже, не смогла многого извлечь из этого скудного диалога. Нет, две девушки не принадлежали к местной китайской общине. Их привезли на грузовой машине издалека – из Милана. Еще девушка запомнила, что на заднем стекле грузовика был голубой крест.
– Из Милана на Терральо? Это странно, – сказал Стуки.
– Точно так, из Милана.
– А что мы знаем о водителе?
– Она говолит, что это он лазбил голову длугой девушке.
– Антимама! Водитель! Он подбирает девушек в Милане и выбрасывает одну из них из машины в десяти километрах от Тревизо.
– Да, да!
– Она сказала, как именно это произошло?
– Она не помнит – спала в глузовике. А когда плоснулась, машина уже стояла, а ее подлуга с лазбитой головой.
– И она воспользовалась моментом, чтобы выбраться из грузовика.
– Да, так.
– Она помнит, как выглядел водитель? Высокий, низкий, черный, белый, итальянец…
– Да, итальянец.
– Мы знаем, кто эта девушка? Она вам что-нибудь рассказала о себе?
– Нет, она ничего о себе не сказала.
– Ну что, Ландрулли, в этот раз нам придется нелегко, – произнес инспектор Стуки.
Перед глазами сидевшего за столом полицейского агента всплыло нежное лицо убитой девушки.
– Это всегда сложно, – ответил он.
– Итак, что мы имеем? Грузовик из Милана движется по Терральо. Предположим, что он должен был съехать с автомагистрали в Местре. Водитель пропустил развязку и около полуночи оказался на дороге, которая ведет из Местре в Тревизо. После того как выгрузил тело девушки, он мог снова вернуться на автомагистраль.
– Но инспектор, не так уж много грузовых автомашин движется ночью по дороге из Милана, а с голубым крестом на стекле – еще меньше.
– Возможно, ты прав.
– Еще у меня такое впечатление, что водитель хорошо знал эту местность. Место, где он оставил девушек, – одно из немногих, где удобно припарковаться даже на крупногабаритном транспортном средстве. Потом эти два пятна крови: одно в начале дороги, другое немного впереди, а между ними – капли. Я наступил на первое кровавое пятно. Мои ботинки в судмедэкспертизе.
– Ты думаешь, Ландрулли, водитель выбросил ее из машины уже умирающей, а затем оттащил тело на несколько метров в сторону железной дороги?
– Да, чтобы те, кто будет проезжать по автомагистрали, ее не сразу заметили.
– Он мог бы бросить ее в овраг, там, неподалеку. Было бы даже надежнее. Она и весила-то как пакет картошки, он дотащил бы ее без труда.
– Он спешил.
– Останавливает грузовик у въезда на трассу, выгружает тело, относит его к железной дороге и оставляет посреди проезжей части. И ты говоришь, он торопился?
– Мне так кажется.
– А другая девушка? Почему водитель ее не тронул?
– Когда он вылез из кабины, чтобы избавиться от тела, второй китаянке удалось сбежать, а потом она вернулась, чтобы помочь подруге. Там я их и нашел.
– Не знаю, Ландрулли… Давай так. Ты и агент Спрейфико займетесь дальнобойщиками. Спрейфико добудет их имена и адреса, а ты с ними побеседуешь.
– А вы?
Стуки отрицательно покачал головой. Скарпа звонил ему из Венеции на коммутатор полицейского управления уже три раза.
– Пришла папка с материалами?
– Да, агент Сфризо оставил ее на моем столе, прежде чем укатить в отпуск. Везет же некоторым!
– Ты уже просмотрел документы?
– Если честно – нет. У меня были более срочные дела.
– Понимаю. Но хотя бы полчаса у тебя найдется? Давай встретимся на железнодорожном вокзале в Местре. Я хочу попросить тебя об одной услуге…
Как сказал Скарпа, речь шла об очень важном деле.
Прошло больше года с тех пор, как он в последний раз был на станции в Местре. И дело даже не в том, что ему вообще не нравились вокзалы, особенно в это время дня. Он обратил внимание на довольно странную босую англичанку, интуитивно для себя отметил, что две слоняющиеся без дела личности – скорее всего, воры-карманники, проводил взглядом чернокожего, идущего с мусорным пакетом в руках по направлению к женщине, натирающей полы. Интересные типы. Скарпа тоже был еще тот тип.
Стуки и Скарпа учились в одной и той же высшей школе полиции, оба начали службу в полицейском управлении Венеции и в течение трех лет вместе патрулировали улицы города. Затем один за другим перешли в отдел антитеррористической безопасности. Ловили «красно-черных скандалистов», как их называли. Очень распространенное в те времена явление, в последующие годы постепенно вышедшее из моды.
Бомбы в школах. Точнее телефонные звонки, предупреждающие о заложенной взрывчатке то в одном, то в другом учебном заведении. Незадолго до начала их службы в полиции по Италии прокатилась волна таких телефонных сообщений с последующей эвакуацией, протестами, расследованиями, листовками и публикациями в прессе. Всегда находились шутники, имитаторы и просто ненормальные. Потом, постепенно, все сошло на нет. И Скарпа со Стуки решили податься в уголовный розыск.
Стуки сразу спросил коллегу, с собой ли у него пистолет.
– Зачем тебе? – поинтересовался Скарпа, поздоровавшись с инспектором за руку.
– Лолли-поп, лолли-поп, лолли-поп – бам, и все!
– Забудь! Идем лучше в бар, он через дорогу.
– Дело касается моей кошки, – стал объяснять Скарпа инспектору Стуки, пока они переходили дорогу по пешеходному переходу.
– Кошки? При чем здесь твоя кошка?
– А притом, – ответил Скарпа.
«Ну, кошка так кошка, – подумал Стуки. – Хорошо, что не жена и семейные проблемы, иначе я бы придушил его на месте».
– Ее пронзили стрелой из арбалета.
– Ты шутишь?
– Ничуть. Две недели назад. Насквозь. На нашем балконе.
– Не верю.
– Стреляли снизу вверх, а это почти десять метров. Кошка свернулась калачиком на балконных перилах. Черная кошка… ночью.
– Кошка твоей жены?
– Моя! Этот урод затаился в переулке, прицелился из арбалета и проткнул ее насквозь. Кошка закричала как резаная, и я проснулся. Было около двух часов ночи. Она умерла у меня на руках.
– Ты кого-нибудь видел?
– Никого!
– И кого же нам ловить?
– Ума не приложу.
– Может, кто-то из соседей решил за что-нибудь тебе отомстить?
– Не думаю, тем более что застрелили не только мою кошку. Уже было несколько подобных случаев в разных частях города.
– Пострадали только кошки?
– Нет, еще голуби. И несколько почтовых ящиков. Даже наоборот: сначала почтовые ящики. А еще раньше – мусорные баки.
– Он тренировался. Новоявленный Вильгельм Телль, чтоб его. Один из тех типов, которым нравится коллекционировать мишени. А кошек сколько?
– Минимум пять, и это только в моем районе. Кстати, я больше не живу на Кампо-Сан-Поло[127]. Пока дело касалось чужих котов, меня это не особо трогало. Когда он замочил бездомного рыжего котяру, который каждое утро под окнами орал свои серенады, я был даже рад. Он и к моей Африке приставал.
– К твоей кошке?
– Да, к ней, покойнице. Вот уж точно, когда дело касается лично тебя, сразу меняешь точку зрения.
– А от меня ты чего хочешь?
Скарпа огляделся по сторонам, на секунду задержав взгляд на группе иностранных туристов, бравших штурмом барную стойку.
– Как, по-твоему, Стуки, это дело рук кого-то из местных? Чокнутый?
– Трудно сказать.
– Что тебе подсказывает твоя легендарная интуиция?
– Этот тип действует по определенной схеме.
– Я точно так же подумал! Значит, не сумасшедший?
– Передвигаться по городу с арбалетом! Нужно знать, в какое время и в каком месте это делать. Потом, нужно уметь хорошо стрелять, чтобы попасть в черную кошку ночью и с расстояния в десять метров.
– Именно!
– И что из всего этого следует?
– У меня родилась одна идея! Я взял еще двух котов и уже несколько дней подряд выношу их вечером на балкон. Так, чтобы это выглядело как вызов. Но пока я еще не оставлял их на балконе на ночь. В общем, я хочу его спровоцировать.
– Поосторожнее с провокациями ненормальных.
– Сегодня вечером я вынесу животных на балкон, и сам там останусь – сделаю вид, что читаю. Так я его еще больше спровоцирую. Потом я притворюсь, будто что-то забыл в квартире и оставлю котов на балконе одних, и…
– А я буду караулить внизу человека, вооруженного арбалетом.
– Точно! Вдвоем мы его сразу поймаем. Ты и я – как в старые добрые времена!
– Я понял, будем ловить на живца. Скарпа, не факт, что твой план сработает. Кто знает, сколько других котов в твоем районе этой ночью могут стать мишенью.
– Да в нашем районе не так уж много котов. Вот увидишь, он клюнет. Ну что, согласен?
Скарпа с надеждой смотрел на Стуки.
– Такие вещи нужно обсуждать с глазу на глаз, поэтому я по телефону тебе ничего не сказал, – добавил он.
– Значит, мы будем действовать вдвоем, и это дело много времени не займет, – стал рассуждать Стуки, когда они возвращались на платформу.
– Нет, конечно. Ассоциация «Стуки – Скарпа», помнишь? Непобедимая парочка! Еще до того, как ты эмигрировал в полицейское управление Тревизо вслед за первой встречной юбкой.
«Лолли-поп, лолли-поп, лолли-поп», – продолжал крутиться в голове у Стуки навязчивый мотивчик. Инспектор попытался выиграть время.
– Я сейчас расследую новое дело, которое отнимает у меня много времени.
– Да я сам все как следует подготовлю, и за пару дней мы его поймаем. Твое новое дело совсем не пострадает. Кстати, что за дело?
– Мертвая китаянка. А ты что, ничем сейчас не занят? Я в газете читал о том норвежце, четыре или пять дней назад.
– Норвежец? А, да, мы расследуем. Сделай одолжение, посмотри материалы, которые я тебе выслал, и в следующий раз, когда мы с тобой увидимся, поделись соображениями. Идет?
– Кстати, Скарпа, где именно ты сейчас обитаешь?
– В районе площади Иезуитов.
Будильник на мобильнике все еще трезвонил, когда пришел входящий звонок от инспектора Скарпы.
– Приезжай сегодня в Венецию, надо поговорить. Я жду тебя на Кампо-Санта-Маргерита.
– Посмотрим, я пока занят, – ответил Стуки.
Целое утро инспектор Стуки с агентом Спрейфико работали не покладая рук. Нескончаемые списки дальнобойщиков, крупные транспортные компании, перевозящие грузы из Милана в Тревизо. Тыча пальцем в карту, Спрейфико повторял, что разыскивать водителя грузовика, опрашивая народ вдоль дорожной магистрали, – все равно что искать иголку в стоге сена.
– Их слишком много, – настаивал полицейский и сосал щеку, словно карамельку.
Стуки беспокоило душевное состояние агента Ландрулли. Инспектор лично отнес ему кофе, который приготовил собственноручно. Стуки даже сам добавил сахара и помешал чайной ложечкой в чашке, прежде чем поставить ее на стол перед подчиненным.
Ландрулли окинул начальника взглядом белого медведя, плывущего на льдине в безбрежном океане.
– Ну ты даешь. Это ведь далеко не первый твой труп, – заметил Стуки.
– Нет, инспектор, – Ландрулли сделал вид, что очень обрадовался кофе.
– И даже не второй.
Стуки хотел продолжать и про третий, а потом четвертый, но вовремя спохватился. Он знал по опыту, что дело здесь совсем не в цифрах. У каждого из них был свой, особенный покойник, который каким-то образом сделался ближе, чем все остальные. Остывшее тело, забравшее с собой частичку их душевного тепла.
– Ты обязательно найдешь этого подонка, Ландрулли. Вот увидишь!
– Уж лучше бы я в тот вечер пошел на рок-вечеринку.
– И что – ты думаешь, ничего бы не произошло? Что все это из-за тебя? Ландрулли, выбрось эти глупости из головы. Соберись!
По мнению Спрейфико, агент Ландрулли был не в состоянии настолько завоевать доверие дальнобойщиков, чтобы те всё ему рассказали.
– Ты собрался выдать себя за одного из них, как секретный агент? – поддернул Спрейфико своего сослуживца. – Ты уже придумал себе легенду? Что ты перевозишь, кур или свиней? Или клубничку? – сострил Спрейфико, намекая на официантку из Казерты, о которой Ландрулли имел неосторожность ему рассказать, поэтично сравнив девушку с ароматной клубникой.
Внедриться в среду дальнобойщиков означало нелегкую работу на трассе Милан – Венеция, на заправочных станциях и в придорожных кафе. У полицейских была пока лишь одна-единственная зацепка – голубой крест на стекле грузового автомобиля. По мнению Спрейфико, опросить всех водителей и работников местных транспортных компаний было нереально.
На выходе из полицейского управления Стуки остановил дежурный.
– Инспектор, мне только что позвонили. Комиссар Леонарди и начальник управления хотят вас видеть. Сегодня до полудня.
Антимама! Его вызывает сам начальник полицейского управления! Загадочная мертвая китаянка – этого босс никак не может оставить без внимания.
Стуки вернулся в кабинет и снова вызвал к себе агентов Спрейфико и Ландрулли.
– Что я должен говорить начальнику управления? – спросил инспектор.
Ландрулли принес карту автомагистрали Милан – Венеция, на которой были обозначены все автозаправочные станции.
– За два-три дня я их проверю.
– Слишком долго, Ландрулли, – вмешался в разговор Спрейфико. – Да и бесполезно – как пальцем в небо.
– Почему?
– Как ты это себе представляешь? Будешь останавливать все грузовые машины? Их слишком много.
– Не все, а только те, на которых есть голубой крест.
– Бесперспективно.
– Слушайте, – вмешался в перепалку полицейских агентов Стуки, – сейчас я пойду и попытаюсь успокоить начальство. Ты, Ландрулли, завтра попробуй поработать на трассе. К вечеру я жду от тебя подробный отчет о проделанной работе. Договорились? Кстати, вы нашли туфли погибшей девушки?
– Нет, инспектор. Мы прочесали всю прилегающую территорию, но ничего не обнаружили.
– Странно, – произнес Стуки.
Агент Спрейфико продолжал водить пальцем по спискам и что-то бормотал себе под нос.
– Спрейфико, как ты думаешь, эти разноцветные кресты, где дальнобойщики их берут?
– Иногда они сами их делают.
– Может быть и так. Или?..
– Или где-то покупают.
– Возможно, мест, где продают подобные товары, не так уж много.
– Инспектор, а не лучше ли изучить записи видеокамер на автомагистрали?
– Конечно! Сразу после беседы с продавцами.
Бо́льшую часть дня Стуки провел с культурным медиатором и молодой китаянкой. Девушка призналась, что ее зовут Хуан Хуан, и что убитую звали Джушоу. В остальном она продолжала хранить молчание. Так, девушка ничего не рассказала о том, как и почему они с подругой оказались в грузовике, движущемся по дороге из Милана в Венецию. Впрочем, о водителе китаянка кое-что сообщила: это был молодой человек, точный возраст она уже не смогла объяснить, но вспомнила, что тот был крупного телосложения и темноволос.
Через культурного медиатора Стуки попытался у нее расспросить, были ли у мужчины какие-то особые приметы: пирсинг, необычные предметы одежды, кольца на руках или что-то еще, но девушка только качала головой.
В конце концов, даже синьора Чэнь Янь, похоже, потеряла терпение и строго ее отчитала, но ответа так и не добилась.
– Что вы ей сказали? – спросил женщину инспектор.
– Говолить плавду!
– А она существует?
– В каком смысле?
– Правда. Она в этом деле есть?
Вечером путешествие от Тревизо до станции Санта-Лючия в Венеции. В этот час здание железнодорожного вокзала показалось инспектору на редкость безлюдным. «Антимама, – подумал Стуки, – венецианцы редеют, как войска под бомбами в окопах Первой мировой войны».
Выйдя на привокзальную площадь, Стуки ощутил знакомую ему радость: от аромата горячих камней, от вида проснувшихся ног, готовых бродить по узким улочкам, которые он хорошо знал, и уверенно шел по ним на место встречи – Кампо-Санта-Маргерита. На площадь с вращающейся скамейкой, которой на самом деле никогда не существовало. Но это была мечта Скарпы из прошедших счастливых времен: сидеть на такой скамейке и провожать взглядом всех женщин – справа, слева, сзади, со всех сторон. За спиной был рыбный прилавок, а слева, не доходя до мостика, – бар с самым алкогольным ассортиментом в городе.
– Ты уже поужинал? – спросил его Скарпа и, увидев, что инспектор покачал головой, потащил его к маленькому бару, где один тощий бармен, по виду житель Кьоджи, добавлял в вино разноцветные алкогольные напитки. – Я почти закончил с приготовлениями.
– Серьезно?
– Кот-актер и кот-дублер. Завтра можем начинать.
– Почему завтра?
– Я тебе не сказал, что уже три ночи подряд я вижу одного типа под моими окнами.
– И ты думаешь, что это он. Почему ты так решил?
– Он стоит и смотрит на мой балкон, на котором гуляют коты.
– Довольно слабая улика.
– Он целится пальцем.
– Это уже убедительнее.
Стуки молча смотрел на Скарпу.
– Что теперь не так?
– Я задаюсь вопросом, почему я помогаю тебе с твоей нелепой затеей.
– Мы ведь друзья.
– Вряд ли этого достаточно.
– Ну, тогда именно потому, что эта затея – нелепая.
Скарпа привел инспектора в маленький трактир на Кампьелло-деи-Морти[130]. Он представил Стуки трактирщика, который, по словам Скарпы, был его другом. Стуки пришлось признать, что предпочтения его коллеги в дружбе со временем изменились. Еще ему подумалось, что Скарпу все больше начинала привлекать безумная сторона человечества.
– Эй, барабашки! – поприветствовал полицейских хозяин заведения и между прочим поинтересовался, не хотят ли они после ужина перекинуться в картишки.
Скарпа предложение отклонил.
– Дайте-ка угадаю, – сказал трактирщик, усаживаясь за их столик, – вы бы с удовольствием поели поленты[131] с крабами. Мне очень жаль, но в этот период крабов не достать. У твоего друга и так вид как у вареной рыбы, поэтому я могу предложить вам лазанью.
– Лазанью? А может быть, что-то из местной кухни? – заискивающе спросил Скарпа.
– Понятно. Ты уже докатился до гастрономического шовинизма, – произнес хозяин таверны, обмахиваясь салфеткой в ожидании, пока Стуки решит, что будет заказывать.
– Нет, сегодня вечером мне совсем не хочется лазаньи, – выпалил инспектор, тщетно пытаясь заручиться поддержкой Скарпы.
Трактирщик немного обиделся и демонстративно принялся наводить порядок на других столиках: переставлял стаканы, выравнивал столовые приборы, проверял масленки и перечницы.
– Он бывший заключенный, – прошептал Скарпа.
– Плевать. Я не хочу лазанью в такую жару.
– Серафино, две лазаньи. Порцию побольше для инспектора. И кувшин красного вина.
Трактирщик расцвел и бросился на кухню выполнять заказ.
– Нужно быть терпимее и помогать реинтеграции бывших заключенных в социум. Кроме того, у него проблемы с головой, – понизил голос Скарпа.
– По-моему, у тебя тоже.
– Стуки, так как тебе мой план? – резко поменял тему разговора Скарпа. – Я все продумал, вот послушай. Стрелок может подойти только с одной из трех сторон: пройдя по одному из двух мостов или с Фондамента-Нова[132]. В любом случае, он затаится под моим балконом. После ужина я покажу тебе свой дом и место для твоей засады: со всеми удобствами, на расстоянии всего трех метров от него, чтобы в нужный момент броситься и схватить преступника. Я сначала поднимусь в квартиру, повключаю-повыключаю свет, а потом спущусь в подъезд и буду наготове на тот случай, если злоумышленник попытается убежать.
– У тебя есть кое-какие предположения, кто бы это мог быть, я правильно понимаю?
– Более или менее.
– Какой-то сосед?
– Нет, я тебе уже сказал.
– Кто-то, кому ты перешел дорогу?
– Не совсем.
– Значит, кому мы оба перешли дорогу.
– В некотором роде.
– Так вот почему ты меня вовлек! Думаешь, это кто-то из старых знакомых?
– Ты помнишь грека?
– Нет.
– Ты должен его помнить. Один из тех университетских студентов-скандалистов.
– Это же было сто лет назад!
– Он в нашем районе открыл кебаб-бар с одним иранцем.
– Иранец? Я не предам своего соотечественника! И что дальше?
– Грек до сих пор меня помнит.
– Я не понял.
– Я как-то зашел туда съесть бутерброд. Он мне сказал, что есть вещи, которые нельзя забыть.
– А ты что?
– Ничего особенного. Все как обычно в подобных случаях…
– Скарпа, антимама! Ты, скорее всего, перестарался.
Под лазанью и красное вино они стали делиться воспоминаниями о совместных годах службы: бомбы, кражи, наркотики. Еще немного красного вина, чтобы вспоминалось легче: продавец газетного киоска, их тайный осведомитель, и старый сапожник на Калле-Галеацца[133], который уже переселился в мир иной.
– Помнишь барменшу на площади Сан-Панталон, рыжую, которая на каждое Рождество наряжалась Санта-Клаусом? Та, с буферами, – стал жестами объяснять Скарпа.
– Кое-что припоминаю.
– Ее уже нет.
– Умерла?
– Эмигрировала. В Барселону.
– А учитель Джеретто? Который потом перешел на работу в газовую службу – ходил по домам снимать показания счетчиков. Каждый камень в Венеции знал. Ты его давно видел? – спросил Стуки.
– Джеретто… что-то не припоминаю.
– Ну как же? Маленький человечек, регулярно приходил в полицию писать заявления на тех, кто расписывался на монументах. Он еще всегда носил с собой лупу, чтобы рассматривать фасады церквей.
– А, точно! У него еще была записная книжка, в которой он фиксировал все, что происходило в городе. Приходил и зачитывал: случилось то-то и то-то. Да, конечно… постой, я его уже года три не встречал.
– Скарпа, у тебя еще есть парусная лодка?
– Как ты резко перескакиваешь с одной темы на другую! Нет, я ее продал, и довольно выгодно, надо сказать. Сейчас у меня моторная… для встреч на островах.
Потом были набережные каналов, уставшие ноги, натертые мозоли и инспектор Скарпа, который явно что-то не договаривал. Но, несмотря на все неудобства, прогулки по городу для Стуки были лекарством еще с подросткового возраста: прикоснуться к нагретой солнцем стене, подняться на мост, заглянуть во внутренний дворик через прутья железной ограды. Положительные вибрации, наполняющие силой. Ни в каком другом городе в мире нет подобных энергетических потоков, которые порождают не хаос и беспорядки, а воспоминания. Стуки, который возвращается с рыбного базара. Стуки, который с набережной смотрит на остров Сан-Микеле[134] и на свою тетю, бредущую на кладбище, здесь и на другом краю города – на улице Неисцелимых[135]. Что может быть выразительнее такого названия? Потому что неизлечимо больные любят жизнь до самого последнего дня, до самого последнего мгновения.
– Скарпа, ты что-то темнишь.
– Смотри, Стуки, я живу вон там, – с этими словами инспектор Скарпа показал другу балкон своей квартиры на третьем этаже.
Набережная канала, на которой они стояли, носила название Фондамента Зен[136]. Скарпа указал Стуки на арку, из которой тот должен будет наблюдать за происходящим вокруг.
– А почему именно завтра?
– Завтра в кебаб-баре выходной день. Мою Африку застрелили тоже в их выходной.
Это было логично.
Сидевший на коврах дядя Сайрус был настолько худым, что его белоснежная рубашка, застегнутая на шее, казалась на несколько размеров больше. Старик открыл потрепанную тетрадку и послюнявил карандаш, приготовившись записывать фамилию человека, который содержал кебаб-бар вместе с греком.
– Ты должен выяснить, хороший ли человек этот Мустафа, – сказал ему Стуки, – вы, иранцы, все друг друга знаете.
– Не все те, кто спустился с гор, дышали чистым воздухом! – произнес загадочную фразу дядя Сайрус и с элегантной медлительностью стал записывать нужную информацию.
Дядя Сайрус строго посмотрел на племянника.
– Помни, что и ты наполовину иранец. Я и тебя знаю.
– Когда ты сможешь мне что-то сообщить?
– Я должен позвонить. По телефону проще. Иначе мне придется кое-кого навестить. И, сам знаешь, слово за слово…
– Почему бы тебе не поручить это Ростаму? Так у него будет возможность познакомиться с окружением.
– Нет, у Ростама нет опыта в итальянских делах.
– Но ведь речь идет об иранце.
– Иранец в Италии – это другое. Ростам в этом совсем не разбирается.
– Ты успеешь к полудню?
– Во второй половине дня.
– А раньше никак?
– Привезли новые ковры. Мне нужно с ними побеседовать. Я должен внимательно выслушать то, что они хотят мне рассказать. Я не уверен, что закончу до полудня.
– Хорошо, я тебе позвоню.
– Сегодня вечером, если у тебя будет время, я бы хотел рассказать тебе историю Ростама.
– Сегодня, к сожалению, никак – на работе завал.
Стуки прикрыл за собой дверь и обвел взглядом мост Мальвазии. Сделав большой визуальный глоток города, инспектор зашагал в сторону полицейского управления.
На работе Стуки поспешил уверить начальника, что расследование продвигается. Дядя Сайрус позвонил ему раньше, чем он ожидал. Старик сообщил, что Мустафа был чист, как промытый в проточной воде рис. Его дед работал таксистом в Тегеране.
– А это важно?
– Кто много лет водит такси в Тегеране, непременно знает, как устроен мир. И не совершает глупостей.
– И это качество автоматически передалось его внуку?
– Конечно! У него даже есть брат в Америке, в Лос-Анджелесе.
– Понимаю.
– Он компаньон грека.
– Я знаю. Грек тоже чист, как промытый рис?
– Я не уверен. Мне сказали, что он развелся с женой.
– Это плохая новость?
– Это значит, что человек не умеет принимать правильные решения.
– Спасибо, дядя, ты мне очень помог.
Вернувшись в свою квартиру в переулке Дотти, Стуки нашел пару удобных кроссовок, бросил на кровать легкую куртку, футболку и пошел в душ. Шум воды не мог заглушить громкие любовные вздохи, которые доносились из квартиры сестер. Таким образом, и он, и одна из соседок в очередной раз были вовлечены в неделю страсти: Стуки по причине звуковых волн и тонких стен, а одна из женщин – по пылкости чувств. Было отчего беспокоиться! По причине своей природной стыдливости Стуки никогда не пытался ни посмотреть на мужчину, которому повезло на этот раз, ни определить, кому именно принадлежат эти звуки: Сандре или Веронике. Он и так побаивался встречаться с соседками, вместе или по отдельности, с их лукавыми улыбками и взглядом кота, приносящего в подарок ящерицу человеку, который его кормит.
Инспектор Стуки вышел из дома пораньше и, дойдя до железнодорожной станции, сел в ближайший поезд до Венеции. Скарпа ждал его в двадцать два ноль-ноль, а сейчас не было еще и восьми вечера.
Инспектор вышел из вагона, и его увлекла за собой многочисленная людская толпа, спешащая к выходу из вокзала. Спустившись по лестнице, Стуки не пошел в направлении Страда-Нова, как большинство туристов, а повернул направо к Понте-дельи-Скальци[137]. Он немного прошел по прямой и на половине улицы свернул налево. Так он срезал весь район Санта-Кроче и вышел на канал Гранде у парома, рядом с рыбным рынком. Инспектор намеревался идти до дома Скарпы пешком. У Стуки был повод пройтись: он хотел подумать. Его не убедила вся эта история с греком, убитым из арбалета котом и ловлей злодея на живца. Но Скарпа смотрел на него такими честными глазами, в которых не было ни тени лжи и даже сомнения.
Стуки обратил внимание, что хозяин маленькой лавочки со старинной вывеской «Молочная» оставил снаружи висеть на веревочках пучки веников и метлы. Они тихонько раскачивались от гулявшего по набережным ветерка, деревянные ручки негромко перестукивались. Эта простая мелодия постепенно растворялась в многогранной тишине Венеции, в которой не было громких звуков, присущих другим городам, а слышался лишь тихий шелест звуковых волн, похожих на напевы морских эльфов.
Инспектор бродил по опустевшим улицам. Над его головой развевались квадратные метры нижнего белья: человеческие оболочки из хлопчатобумажных тканей, походившие на экзоскелеты бабушек, дедушек и детей, развешанные на открытом воздухе, как сигнальные флаги. Стуки вспоминал знакомые ему улицы, набережные каналов, мосты и переулки. Там, где память его подводила, приходил на помощь инстинкт первопроходца, потому что ориентироваться в Венеции не так уж сложно: этот город – всего лишь гигантский дом на сваях, который просто задержал дыхание, чтобы удержаться на поверхности.
Инспектор проводил глазами гондолу, переправлявшую туристов на другой берег канала Гранде. Стуки вспомнил, как однажды, еще будучи ребенком, он плыл в гондоле и представлял себя капитаном дальнего плавания. В тот момент мальчику было совсем не важно, что рядом с ним сидел пожилой господин с маленьким чемоданчиком, а напротив расположились две шумные американки, которые то и дело сильно кренили гондолу на один бок.
Стуки перешел мост Иезуитов и продолжил путь, оглядываясь вокруг. Он дошел до Фондамента-Нова, затем вернулся назад, на Фондамента Зен, и остановился, не доходя до угла. На другой стороне небольшого канала располагалось здание с выкрашенными в красный цвет стенами. Стуки поднял глаза на верхние этажи и сфокусировал взгляд на балконе Скарпы. Ему неожиданно пришла в голову мысль, что из-за тяжести орудия арбалетчику, вероятно, придется при стрельбе опереться о стену.
Стуки двинулся дальше, снова перешел мост и прошел несколько метров по набережной канала. Он сел на ступеньки позади газетного киоска. Внезапные легкие порывы ветра доносили сюда обрывки фраз, строки из песен и время от времени – запах еды, причем настолько явственный, что можно было различить отдельные специи.
В одном из окон на верхнем этаже зажегся свет. Кастрюля, растительное масло, луковые слезы – представил себе инспектор Стуки. Сегодня ночью у него по плану Скарпа, и, будто этого было мало, в Тревизо его ждало дело убитой китаянки – прекрасная перспектива! Стуки недоумевал: как он здесь оказался? Наверное, все дело в том, подумал инспектор, что Скарпа принадлежал к тому узкому кругу людей, которым лично он, Стуки, был не в состоянии сказать «нет». Он мог потянуть с ответом и заставить себя поупрашивать, но был не в силах отказать своему другу. Для этого инспектор был слишком к нему привязан.
Непростое это дело – привязанность. Наверное, это каким-то образом связано с нашими прошлыми воплощениями, с ДНК или с расположением планет, а может быть, и с хаотичным движением невидимых вооруженному взгляду частиц. Или причина кроется в чувстве ответственности за другого человека, в желании его защитить? Конечно – и Стуки это прекрасно осознавал, – примером честности и порядочности Скарпа никогда не был. Ему не раз и не два приходилось прохаживаться дубинкой по бокам неспокойных фанатов, в те времена, когда они дежурили на стадионах во время футбольных матчей. Если смотреть вглубь и не вестись на его честный взгляд, в Скарпе всегда было нечто неопределенное, некая склонность к розыгрышам, желание замутить воду и стремление все запутать. Стуки многое знал о личной жизни друга: жена, заместительница жены, многочисленные сердечные подруги и под конец очередное возвращение в семью и клятвы в верности у какого-нибудь алтаря, может быть, даже в церкви Святого Марка. Кто знает, возможно, именно эта кошка, царство ей небесное, каким-то образом способствовала сохранению зыбкого равновесия в неустойчивом браке его коллеги? Когда Скарпа выказывал любовь к животным? Он любил их разве что в виде жаркого.
Стуки вытянул ноги и уселся поудобнее. Ему пришел на ум Ландрулли. Как он там справляется на заправочных станциях вдоль автомагистрали?
«Да ладно, ему это пойдет на пользу», – подумал инспектор.
Потом он позвонил Скарпе.
– Я уже у твоего дома, за газетным киоском.
– Тебя кто-нибудь видел?
– Кто-нибудь – это кто?
– Из окон.
– Не думаю.
– Я спускаюсь.
Шаги Скарпы были слышны на расстоянии многих метров, никак нельзя было сказать, что он тихо крадется по камням. Скарпа уселся рядом с другом.
– Стуки, зачем ты сюда пришел? Мы разве не договаривались встретиться на Кампо-Санта-Маргерита?
– Ты боишься, что нас с тобой кто-нибудь увидит? Этот грек живет здесь неподалеку?
– Нет, но лучше все-равно держаться подальше друг от друга. Было бы лучше…
– Я тебя скомпрометировал?
– Кто знает? – проговорил Скарпа. – Пойдем лучше что-нибудь выпьем.
– Ты назначил время для начала операции?
– Стуки! Как много ты задаешь вопросов!
– В одиннадцать? В полночь? Потому что, знаешь ли, я завтра работаю.
– Прижимайся поближе к стене, – предупредил его Скарпа, – а то водой обольют.
Друзья прошли по набережной канала и завернули в темную подворотню. Арки, двери, латунные дверные ручки, каменные стены, окружавшие нарядные внутренние дворики с ухоженными старыми деревьями, которые, судя по коре, вполне могли помнить эпоху футуристов, а может, и что-то более древнее.
Бар находился на другой стороне моста. Тот из клиентов, кто был недостаточно внимателен, имел все шансы после последней ступеньки оказаться сразу у барной стойки. Пиво, ликеры, темные стулья, высокие и неудобные. Каждый столик не больше шахматной доски и посетителей как сельдей в бочке.
Друзья протиснулись сквозь толпу клиентов заведения, главным образом англичан, и устроились за столиком в углу.
– Чем ты сейчас занят?
– Старыми делами.
– Какими именно?
– Разными…
Скарпа схватил с подноса официанта два бокала темного пива.
– Стуки, ты замечал, что каждый раз садишься спиной к стене? Не изменяешь старой привычке?
– Как и ты – привычке накачивать пузо пивом.
– Да я так… всего один бокальчик.
– Значит, сейчас ты расследуешь смерть туриста из Норвегии и другие похожие случаи?
– А, так ты все-таки прочитал материалы, которые я тебе выслал!
– Если честно, только пролистал. В последние дни на меня столько всего навалилось! Ты подозреваешь, что их всех убили?
– Прежде всего, я считаю, что эти случаи как-то между собой связаны. Все остальные в полицейском управлении полагают, что у меня не все дома.
– И они правы.
– И ты туда же? Пять смертей с девяносто седьмого года, последняя чуть меньше года назад. Все туристы, и все утонули в лагуне.
– Антимама! Кое-что из сводки новостей я припоминаю. Я тогда еще жил в Венеции, а не среди виноградников. Ты забыл?
– Нет, конечно.
– И, если я правильно помню, никаких улик, по крайней мере, в первых двух случаях, не нашли. Разве они не утонули?
– Теоретически речь идет об утоплении, ведь в их легких обнаружили воду.
– Значит, есть вероятность, что утопили всех пятерых?
– В некотором роде.
– Как это понимать? Или… Вот уж правду говорят: если ты дурак – сиди дома!
– Шутишь? Естественно, у двоих был довольно высокий процент алкоголя в крови.
– А пьяному легко потерять равновесие.
– У третьего был довольно обширный ушиб головы.
– Упал, ударился головой и скатился в воду.
– Четвертый, без сомнения, просто утонул. Но пятого точно убили, я в этом уверен на сто процентов!
– И откуда эта уверенность?
– У нас есть показания свидетелей, которые слышали ночью крики, именно в том месте, где утром было найдено тело. Пятая жертва закричала, прежде чем оказаться в воде: «Пульчинелла, Пульчинелла», или что-то в этом роде.
– Антимама! Ты пошел в обратном направлении: начал с единственного случая, который, судя по всему, был настоящим убийством, и пытаешься найти связь этого преступления с другими происшествиями, которые вполне могли случиться по неосторожности. Несчастные путешественники, окончившие свою жизнь в соленой воде.
– А тебе, видимо, эта связь кажется совсем неправдоподобной? Что говорит твоя интуиция? Не могло такого произойти?
– Скарпа, давай не будем себя обманывать! Вероятность убийства низка. Статистически риск погибнуть от огнестрельного или холодного оружия весьма невысок. А такой способ убийства, как удержание своей жертвы под водой в течение некоторого времени, – ну какой убийца в наши дни его выберет? Это слишком большая редкость. Знаешь, что бы сказал мой друг Дарвин?
– Опять этот Дарвин! – проворчал Скарпа.
– Он бы выразился так: если ты прогуливаешься пьяным вдоль каналов, значит, ты совсем не заинтересован в том, чтобы выиграть в доме престарелых кубок долгожителя.
– И что теперь? – Скарпа в два глотка допил пиво, и Стуки последовал его примеру. – Не забывай, что есть еще норвежец. Случай совсем свежий, произошел всего несколько дней назад.
– Он тоже утонул?
– Умер, естественно, в воде. Но есть нюансы, о которых я сейчас не могу тебе рассказать, и они подтверждают мои гипотезы.
– Гипотезы? И как давно ты развиваешь эти… гипотезы?
– Уже довольно давно.
– Это не в твоем стиле.
– Я изучал эти дела более двух лет. Загадочные смерти, которые были идентифицированы как несчастные случаи. А когда ты серьезно над чем-то работаешь, то кое-что замечаешь.
Стуки задумался.
– Четыре первых туриста, которых нашли в лагуне, – англичанин, немец, американец и русский. Угадай, кто был пятым? – продолжал инспектор Скарпа.
– А я откуда знаю?
– Француз!
– Что-то вроде репрезентативной выборки.
– Точно! Видишь, у тебя чутье! Все потерпевшие представляют страны, из которых в Венецию приезжает больше всего туристов.
– Скарпа! А норвежец? Какая с ним связь? Или он виноват в росте цен на нефть?
– Ты рассуждаешь как представители власти: не дай бог спугнуть курицу, которая несет золотые яйца! Уберите туристов, и Венеция сдуется, как воздушный шар без горячего воздуха. Ты только представь: скукожатся церкви Сан-Марко, Сан-Заккария, Санта-Мария-Формоза. И останется только один маленький воздушный шарик. Ты тоже так считаешь?
– Уже поздно, почти полночь. Пойдем начинать игру? – произнес Стуки, которого изрядно утомила болтовня коллеги.
На обратном пути снова приходилось держаться поближе к стенам, чтобы не рисковать быть облитыми водой.
– Берегись сумасшедшего! – воскликнул Скарпа, показывая вверх.
Наверху открылась балконная дверь, из нее вышел пожилой мужчина и запел.
– Тенор, – улыбнулся Стуки.
– На пенсии.
– Хорошо поет.
– Я его знаю, он служил в театре «Ла Фениче»[138], но не как певец.
На мосту, неподалеку от подъезда Скарпы, инспектор Стуки остановился. Друзья договорились, что Скарпа сделает вид, будто вернулся домой один. Через несколько минут Стуки очень осторожно подошел к подъезду и затаился у двери. Если верить Скарпе, в доме жило всего несколько человек. Инспектор несколько раз повернул ключ в замочной скважине и, затаив дыхание, открыл дверь. Еле слышный скрип – и полицейский оказался в темном подъезде рядом с велосипедами и мигающим допотопным электрическим счетчиком. Стуки обратил внимание на острый запах: плесени и краски, машинного масла и заброшенности. Откуда-то издалека раздавалось приглушенное мяуканье кота: Скарпа, скорее всего, привязал его к балкону.
Стуки услышал наверху шум и напрягся: кажется, кто-то идет. В то же время и с улицы послышался звук торопливых шагов. Они доносились справа, в этом не было никаких сомнений. Стуки схватился за дверную ручку и приготовился, вглядываясь в темноту. Он услышал, как сверху открылась дверь, и послышалось характерное шуршание, будто кто-то спускался по лестнице и что-то тянул по полу.
– Бабуля! Вернись в дом! – крикнул кто-то.
Стуки на секунду отвлекся, а затем резко повернулся к открывающейся двери. Спина! Какой-то человек, спиной к нему – руки подняты, будто он что-то в них держит. Стуки резко распахнул дверь и бросился на мужчину, который, услышав скрип, обернулся. Инспектор налетел на него, чуть не свалив с ног.
– О, черт! – чертыхнулся мужчина и пустился бежать.
– Антимама! – заорал Стуки во все горло.
Встревоженный Скарпа выскочил из подъезда, в котором поджидал коллегу, бросился по направлению к площади Иезуитов и увидел Стуки, зажимавшего рукой левое плечо.
– Он меня продырявил, – проговорил инспектор, скрипя зубами.
– Ка… как это – продырявил?
– Он в меня выстрелил. Из арбалета. Антимама, как больно!
Скарпа протянул к другу руки, взгляд как у лунатика. Ноги его дрожали.
– Кто это был? Ты его хорошо рассмотрел? Какой он: высокий, низкий, белый, черный?
– Антимама! Ты должен отвести меня в больницу. Насадил на вертел как, жаркое! Скарпа, скорее, мне надо к врачу.
– Хорошо, я вызову скорую.
– Пока они приедут, пока меня погрузят. Нет, дойдем пешком, тут два шага, давай быстрее.
– Не может быть! Он правда выстрелил? – воскликнул инспектор Скарпа. – Он… он в тебя попал? Это кровь? – заорал полицейский, увидев капающую из-под пальцев Стуки алую жидкость. – Сюда, сюда, – бормотал Скарпа, обхватив Стуки за талию и почти приподняв его.
– Полегче, больно!
– Так… давай… идем в больницу Святых Иоанна и Павла. Стисни зубы. Может быть, все-таки вызвать скорую?
– Не надо, дойдем.
Друзья заковыляли по улице, названной в честь Девы Марии[140].
– Долго еще?
– Ты, случайно, не собираешься грохнуться в обморок, как поэт перед прививкой?
– Просто моя кровь мне может еще понадобиться.
– Зажми рану сильнее.
– Зачем?
– Так кровотечение оста… Стуки! Вечно ты надо мной смеешься!
– Ты еще и не того заслуживаешь. Помнишь апрель девяностого года?
– Нет.
– Здесь, в Венеции. Кто-то позвонил из ближайшей к школе телефонной будки и предупредил о заложенной в здании бомбе. И нам с тобой пришлось целую неделю дежурить около того телефона-автомата. И вдруг, в одно грозовое весеннее утро, ты объявил, что знаешь, как найти виновника. Ты куда-то испарился и через полчаса повел меня к школе, из которой в тот момент выводили учеников из-за очередного предупреждения о минировании.
– Точно! Все мокрые от дождя, как лягушата. И из окна школы напротив один парень кричит девушке на улице: «В этот раз это не я!»
– Ты мне сказал: смотри, вот он, наш телефонист. И это был именно он, влюбленный по уши и срывающий уроки в школе, где училась его девочка, чтобы пойти с ней погулять в парке.
– Мы его тогда просто отпустили. Что еще с ним было делать?
– Так это ты позвонил тогда в полицию? Допустил, чтобы детей вывели на улицу в такую погоду?
Скарпа начал что-то пространно объяснять о стратегиях расследования и о своих осведомителях, но Стуки его уже не слушал. Инспектор как-то странно стал всматриваться вдаль: временами ему казалось, что у моста сидит сама Дева Мария в развевающемся на ветру плаще и смотрит на них ласковым взглядом.
– Стуки, а помнишь польских монахинь?
– Каких именно?
– Которые из под полы торговали реликвиями.
– Нет, сейчас не припомню. Какая длинная Венеция, когда теряешь кровь, – процедил сквозь зубы Стуки.
– Потерпи, мы уже у моста Пиован.
– Сколько ступенек в этом городе! Я начинаю понимать туристов.
– Держись, друг, уже немного осталось. Мы на Калле-Ларга-Джачинто-Галлина. Ты помнишь, кто это – Джачинто Галлина?[141]
– Та, которая в бульоне?[142] – заплетающимся языком спросил Стуки.
– Ну все, дошли, – пытался подбодрить друга Скарпа, который уже практически тащил Стуки на себе.
– Лошадь… она шевелится.
– У памятника Коллеони?[143] Нет, она стоит смирно. Это ступени шатаются.
– Дурак.
– Стуки!
– Мы уже на площади Дзаниполо?..
– Я что, вырубился?
– Да, ты был в обмороке.
– Не может быть!
– Ты, Стуки, как только увидел двери больницы, сразу потерял сознание. Я донес тебя на руках до скорой помощи, как свою невесту. Медсестры, наверное, кое-что о нас подумали.
– Ты им хоть объяснил?
– Как смог.
– И что дальше?
– Тебя положили на каталку.
– Антимама!
– Не переживай, я никому не скажу.
– Скарпа, этот грек… иди и сию же минуту его арестуй.
– Да, да, хорошо. Но сейчас успокойся, тебе нельзя волноваться. Рана не очень серьезная, но представляет определенный интерес. Так доктор говорил. Еще он сказал, что стрела повредила ключицу.
– Мне придется здесь остаться?
– Только на несколько дней. Представь себе, я уже заказал нам ужин в таверне на завтрашний вечер, думал отпраздновать наш с тобой успех. Печень по-венециански…
– Ты уже составил рапорт?
– Естественно. С бумажками полный порядок.
Сидя на больничной кровати, Скарпа смотрел на Стуки с унылым видом удрученного родственника: руки на коленях, плечи ссутулились.
– Подожди, Скарпа, а почему грек, если это был он, говорил на чистом венецианском наречии?
– Ну, он здесь живет уже много лет и любит поговорить.
– Понятно.
– Я зайду к тебе сегодня вечером. Может быть, мы придем с Микелой, моей женой. Тебе что-нибудь принести? Кроме твоего начальника я должен еще кого-то предупредить?
Стуки отрицательно покачал головой. Он сам был в состоянии об этом позаботиться. Еще не хватало давать Скарпе номера телефонов или сообщать любую другую информацию. Его коллега все делал с такой энергией и энтузиазмом, что дядю Сайруса от его ярких описаний мог хватить инфаркт, старика не спасла бы даже магическая аура его ковров. Из окна больничной палаты Стуки наблюдал, как инспектор Скарпа вышел из больницы и неуверенной походкой двинулся в направлении своего дома.
Никогда раньше инспектор Стуки не бывал в больнице в качестве потерпевшего. Тем более в такой, как эта, – похожей на нечто среднее между колледжем и монастырем бенедиктинцев. Стуки никогда в жизни не приходилось лежать, словно камбала на дне океана, на подъемной кровати с капельницей в вене. Необходимость оставаться в этом месте вызывала у инспектора такое внутреннее нервное возбуждение, от которого конь статуи Коллеони давно бы пустился в галоп.
Своей левой руки Стуки совсем не чувствовал. Из-за антибиотиков, как сказала медсестра. Пальцы руки шевелились еле-еле, как несчастные щенки, оставленные в коробке под палящим солнцем. И где-то внутри тела, чуть пониже ключицы, в том месте, куда проникло острие стрелы, поселилась боль.
– Повезло, что стрела не зашла глубже, – сказал хирург. – Она попала по косой, очень даже косой, к вашему счастью. Так она причинила не слишком много вреда. Можете быть спокойны, до свадьбы заживет.
Гордясь своим остроумием, врач заулыбался. Стуки этого не оценил.
– Можно мне посмотреть на стрелу? – спросил инспектор.
– Вы серьезно?
– Абсолютно.
– Мы ее сразу же передали полиции, как и положено в таких случаях. Что именно вас интересует? Я вот этими самыми руками вытащил из вашего тела инородный предмет.
– Спасибо, доктор! Как она выглядела? То есть стрела серьезная или так себе?
– А я откуда знаю? Я не разбираюсь в оружии, я врач.
– Может быть, это была одна из тех стрел, которыми стреляют по мишеням на ярмарках?
– И это было бы неплохо, правда? Или вы хотели, чтобы вас пронзили стрелой Робина Гуда?
– Разумеется, нет.
Когда доктор ушел, Стуки вспомнил, что ему нужно предупредить дядю Сайруса и, может быть, позвонить сестрам из переулка Дотти и попытаться их успокоить. Своим предупреждающим звонком он надеялся разбавить весь тот водопад заботы, который, он знал, ему еще предстоит испытать.
Он уже представлял себе: «Ах, инспектор, почему вы нам ничего не сказали? Вы рискуете жизнью, а мы здесь красим ногти и укладываем волосы, вместо того чтобы дежурить у вашей постели. Что о нас подумают соседи?»
С дядей Сайрусом тоже нужно быть поосторожнее. Главное – не вдаваться в подробности: у старика больное сердце.
– Я в больнице в Венеции, – сказал Стуки дяде, когда после неимоверного количества длинных гудков тот, наконец, ему ответил. – Так, ничего особенного, ежегодное обследование, рутина. Лег в больницу, чтобы не мотаться туда-сюда до тех пор, пока будут готовы анализы. Сказали максимум два дня, но ты же знаешь, они здесь особо не торопятся. Почему не в Тревизо? Наше управление прикрепили к этой больнице. Вообще, всем полицейским Восточного Венето делают анализы в больнице Венеции, говорят, чтобы оптимизировать работу и сократить расходы. Так рациональнее. Почему я никогда не возил
За годы полицейской службы инспектору Стуки много раз приходилось беседовать с потерпевшими в больницах. А его единственное личное воспоминание, в котором присутствовали запах антисептика и белые халаты, было связано с днем, когда толстый врач вырвал маленькому Стуки гланды. Это случилось именно здесь, в больнице Святых Иоанна и Павла. Стуки вспомнил свою маму, которая привела его сюда за руку, сказав, что они идут за мороженым.
– Такая длинная дорога, чтобы купить мороженое? – удивлялся Стуки, топая по мостам и набережным каналов.
По тому, как синьора Парванех сжимала его руку, Стуки стал догадываться, что мама от него что-то скрывала.
– Я хочу шоколадное, – сказал он, чтобы прозондировать почву.
– Хорошо, – ответила мама.
– И фисташковое, – добавил Стуки, радуясь, что мама не возражает.
Но когда он высказал новое желание – ванильное мороженое – и мама снова согласилась, вот тут он понял, что это какая-то ловушка. Стуки замедлил шаг, но синьора Парванех, несмотря на свой небольшой рост и худобу, обладала силой ветра с высоких нагорий и последние метры площади Дзаниполо протащила его буквально на руках…
– Что ты здесь делаешь? – задумавшийся Стуки подпрыгнул от неожиданности и уставился на человека, заглядывающего в палату.
Инспектор не запросил никакой охраны: в конце концов, очень немногие знали о том, что он лежал в больнице. Стуки подумал, что, скорее всего, это был один из слоняющихся по больнице выздоравливающих пациентов.
– Отдыхаю, – ответил Стуки, приподнявшись на подушке.
– Из твоего окна виден Сан-Микеле?
– «Остров мертвых»? Не думаю.
– В таком случае, мне очень жаль, но это означает, что у тебя ничего серьезного.
– Я этому рад.
– Это как посмотреть. Может быть, кто-то в жизни уже так настрадался, что не отказался бы от панорамы Сан-Микеле. Я знал многих, которые просили у врачей палату с видом на остров.
– Что касается меня, то я стараюсь наслаждаться жизнью. Как умею.
Мужчина осторожно приблизился к кровати Стуки. Он внимательно осмотрел края чистой простыни, обратил внимание на отсутствие личных вещей на тумбочке и на другие мелочи, по которым можно было заключить, сколько дней человек уже пролежал в больнице.
– В свободное время я гуляю по палатам. Тебя только недавно привезли. Ты знаешь, здесь кормят просто отвратительно. Хуже, чем в Южной Африке.
– А вы что, были в Южной Африке?
– Бывал. Занимался кукурузой.
– А вы, собственно, кто?
– Морган-Полторашка.
– То есть?
– Одна нога с половиной.
– Морган…
Мужчина, светлые растрепанные волосы которого очень напоминали солому, некоторое время хранил молчание, сложив руки за спиной.
– Морган… как пират? – спросил Стуки.
– Именно.
– Где вы потеряли половину ноги?
Морган оглянулся по сторонам и даже выглянул в коридор.
– Ее съела гиена. Но я не уполномочен об этом говорить.
– Почему?
– Потому что это государственная тайна.
– Понимаю. Вы здесь для операции?
– Нет. Я здесь из-за малярии.
Стуки заерзал на подушке. Держать голову приподнятой было довольно неудобно.
– Малярия – это которая из-за комаров?
– Из-за плазмодиев. Насекомые анофелесы, другими словами, малярийные комары, чересчур им доверяют. Никогда не верьте слишком маленьким существам!
В течение нескольких секунд Морган пристально смотрел на инспектора, а затем исчез в дверном проеме.
Несколько дней в этой больнице? Стуки почувствовал судорогу в пальцах ног, будто кто-то невидимый загибал их кверху, сначала все сразу, а затем каждый палец поодиночке.
Визит Скарпы в тот вечер сильно взволновал инспектора Стуки.
Он заслышал своего друга еще из коридора: тот обходил палату за палатой и справлялся о состоянии здоровья каждого пациента.
– Ты уже поправляешься, – заявил Скарпа, усаживаясь на кровать.
Он смотрел на Стуки с некоторой нерешительностью, которая как-то не вязалась с его обычной экспансивностью. Стуки в задумчивости почесал шею. Некоторое время друзья молчали.
– Знаешь, все, что со мной произошло, – это так странно! – наконец проговорил Стуки. – Кто стреляет в котов, обычно не стреляет в людей. Почему ты пришел без жены? – добавил он.
– Она на дежурстве.
– О чем это я? А, да! Кто стреляет в котов, обычно не стреляет в людей. Скорее всего, тот парень не хотел в меня попасть. Я много чего передумал и попытался мысленно реконструировать все произошедшее. Скажи, как выглядит грек?
Скарпа отвел глаза:
– Довольно полный.
– Значит, не он. Этот был худой.
– Ты уверен?
– По-моему, тот мужчина просто резко обернулся, когда я оказался у него за спиной. У меня сложилось впечатление, что в последнюю секунду он даже попытался поднять арбалет вверх, чтобы меня обезопасить, а выстрелил случайно. Траектория по косой в направлении снизу вверх.
Стуки ждал, что на это скажет Скарпа, но тот только хмыкал в ответ. Его нижняя челюсть двигалась то вправо, то влево. Плохой знак.
– Скарпа, ты подозревал человека, который не имеет к делу никакого отношения.
Инспектор Скарпа покраснел как вареный рак.
Как только в больнице настал час посещений, у постели Стуки материализовались сестры из переулка Дотти. Они принесли «дорогому инспектору» маленькую бутылку лимончелло и несколько книг.
– Я не останусь в больнице надолго, – стал отказываться Стуки, – да и пища здесь очень легкая, так что в дижестивах нет необходимости.
Вероника погрозила инспектору пальчиком. Принимая во внимание место, где находилась, она постаралась смягчить выражение своего несогласия, но все же высказала его довольно решительно.
– Лимончелло – это антисептик, – заявила она.
– Немного алкоголя придаст вам бодрости, – добавила Сандра, усаживаясь на кровать.
– Мы попросили выходной на работе, но нам дали всего полдня. Жаль, что мы не можем остаться, а то бы с удовольствием составили вам компанию, – защебетала Вероника.
– Поболтать с друзьями вам, несомненно, пойдет на пользу. Психологически это должно быть ужасно.
– Что именно, синьорина Сандра?
– Быть почти убитым!
– Но меня никто не собирался убивать.
– Не пытайтесь нас успокоить! Впрочем, возможно, вы этого не осознаете. У вас посттравматическое расстройство, так психика защищается от негативного опыта.
– Синьорина Сандра, уверяю вас…
– Сандра, перестань, пожалуйста. Не тревожь инспектора. Не видишь – он волнуется? Давайте лучше поговорим о ваших планах на будущее, – обратилась к Стуки Вероника. – Когда вас выписывают?
– Думаю, завтра или послезавтра.
– Боюсь, что на первых порах вам будет нелегко управляться с домашними делами.
– Не думаю, что это такая уж проблема. Рука у меня сейчас почти не болит, – и в доказательство Стуки пошевелил кистью, пока еще весьма осторожно и неуклюже.
– Конечно же, вам понадобится помощь. Женская рука… – Вероника мечтательно посмотрела на Стуки.
Обе сестры уже предвкушали возможность обосноваться в квартире Стуки на довольно продолжительный срок. Они будут мыть ванную комнату, наводить порядок в спальне инспектора и на его письменном столе, угощать мужчину разными вкусностями, а может быть, даже готовить у него на виду, пока тот сидит за столом в кухне и наблюдает за ними, а они нарезают, помешивают, добавляют специи и, наконец, дают ему пробовать приготовленную еду на кончике ложки.
Для этого Стуки, естественно, придется открыть рот. И не просто немного раздвинуть губы, как делают те, кто принимает лекарство. Он должен будет раскрыть рот пошире, как птенец королевского орла, когда его крылатая мать приносит ему на завтрак целую мышь.
– Взаимовыручка, – в унисон произнесли сестры.
Стуки взглянул на обеих женщин, преданных и вместе с тем вероломных. Невероятно, что за столько лет ни одному мужчине не удалось их обуздать. Не говоря уже о том, что не родился еще на свет тот, кто смог бы их себе подчинить. Или хотя бы заключить пакт о сосуществовании. Сандра и Вероника, он знал это, забраковали порядочное количество здоровых носителей Y-хромосомы, оставив за спиной шлейф из разбитых сердец неопытных маменькиных сынков, а также любителей амурных похождений.
– Жизнь покажет, – неопределенно ответил Стуки, предпочитая сейчас с сестрами не спорить.
Сандра и Вероника удовлетворенно улыбнулись, посчитав, что кое-чего они уже достигли. А может быть, женщинам попросту доставляло удовольствие видеть молодого и полного сил полицейского в состоянии вынужденной зависимости. Прийти на помощь тому, кто обычно помогает другим, им казалось делом весьма гуманным. И возбуждающим.
Ландрулли весь день колесил по автодорожным сервисам вдоль магистрали Милан – Венеция. Полицейский прибыл на место рано утром. Его взору предстали полчища грузовиков, аккуратно выстроившихся на стоянке на ночь. Некоторые водители уже проснулись и с полотенцами на шее направлялись к умывальникам. Тут были дальнобойщики со всего мира: поляки, голландцы, турки, боснийцы, иранцы, греки. Бесконечный перечень номерных знаков. Кабины транспортных средств напоминали маленькие гостиные, оборудованные всем необходимым, а также сувенирами всех мастей: одеялами, фотографиями, вымпелами, гербами, амулетами и изображениями святых. Каждый предмет со своим смыслом, и все они – как напоминание о том, что путешествие обязательно включает в себя возвращение.
Грузовых машин с итальянскими номерами было немного. Это весьма обрадовало Ландрулли, который, проходя между рядами этих исполинов на колесах, чувствовал, что начинает задыхаться. Полицейский агент ощущал на себе враждебные взгляды дальнобойщиков, которые в то время еще только просыпались. Иногда стекла машин опускались, и к Ландрулли обращались с вопросами на непонятном ему языке. Полицейский очень решительно делал странные знаки руками – потом, не мешайте! Ему было не до них.
Если итальянских грузовиков не так много, подумал Ландрулли, то с разноцветными крестами будет всего два-три, не больше. Однако он насчитал их не меньше дюжины. Такие кресты попадались даже на машинах с исламским полумесяцем и на грузовиках из Восточной Европы. Ландрулли обратил внимание на украинский грузовик с ярко-зеленым крестом. Судя по всему, у дальнобойщиков они были в моде. Полицейский вытащил из кармана брюк купленную накануне в супермаркете записную книжку, снял с нее целлофановую пленку и стал записывать номера машин с цветными крестами. Потом он зарисовал некоторые из них и обозначил примерные размеры.
Некоторые шоферы, опершись на руль, посматривали на полицейского не совсем дружелюбно. Ландрулли ответил им таким же насупленным взглядом. И он, и водители хорошо знали, что по этим асфальтовым артериям путешествуют самые разные проявления Добра и Зла, и что на борту грузового автомобиля можно найти не только товары в картонных коробках…
Полицейский записал дату, время и поспешил в бар, где устроился возле небольшой компании итальянских дальнобойщиков, которые зашли выпить кофе перед дальней дорогой.
Стуки открыл глаза. Во сне к нему приходила маленькая мертвая китаянка, в то время как агент Ландрулли блуждал на автозаправке в окрестностях Саленто. Инспектор повернул голову и увидел на тумбочке букет цветов. Он проспал больше двух часов, точнее два с половиной. Меньше чем через полчаса начнут разносить еду: бульон, вареную морковь и сыр страккино, так было написано в меню.
До того как Стуки заснул, у него состоялся разговор с лечащим врачом, который поклялся инспектору своими детьми, что завтра его обязательно выпишут. Потом, вспомнив, что завтра суббота, доктор поправился: в понедельник, после утреннего обхода.
– Вы поклялись своими детьми! – запротестовал Стуки.
– Вообще-то, они пока только в проекте. Мне не хватает второй половины хромосомного набора, и я еще не определился с выбором.
– Вы лжец, доктор!
– А чего вы от меня хотите? Чтобы я отправил вас домой делать самому себе перевязки? Все равно две-три недели больничного у вас в кармане.
…Стуки посмотрел на цветы. Маленький подсолнух, две желтые розы, остальные белые. Стуки терялся в догадках, от кого он мог получить такой букет. Может быть, Микела, жена Скарпы, заходила его навестить, пока он спал?
В палату заглянул мускулистый медбрат.
– Все в порядке?
– Вы видели, кто принес эти цветы.
– Одна синьора.
– Она назвала свое имя?
– Нет, но она сказала, что вернется.
Сидя за столиком в углу палаты, инспектор Стуки созерцал поднос с ужином. Он попытался добродушно улыбнуться скромному страккино, завернутому в невзрачную белую обертку. Стуки деликатно помешал бульон, прозрачный как вода на Мальдивах. Макаронные звездочки поднимались со дна тарелки и по движению ложки пускались в пляс, а потом, весело кружась, вновь опускались на дно. Кто знает, подумал Стуки, приходила ли когда-нибудь в голову физикам мысль изучить динамику макарон в бульоне?
– Ты читаешь свое будущее в супе? Это искусство почти утеряно, – услышал он знакомый голос над своей головой.
Стуки вздрогнул. Она стояла прямо перед ним. Роскошные волосы, как всегда, собраны в хвост. Вложена в свое черное платье, словно жемчужное ожерелье в бархатный футляр. Натуральный жемчуг, разумеется. Стуки смотрел на нее, блаженно улыбаясь. Ему вдруг подумалось, что он любил ее, как любят маленький остров: принимая его за целый мир, поддаваясь иллюзии, что раз его можно пересечь из конца в конец пешком, то легко понять его весь целиком, любое душевное состояние и каждое желание.
– Тебе Скарпа сказал, что я здесь?
– Глупая статейка в газете. Полицейский из Тревизо пострадал при загадочных обстоятельствах. Имени не называлось, но я кое-кому позвонила.
– Цветы от тебя?
– Нужно будет попросить медсестру принести вазу.
Она села на второй стул. Стуки отодвинул поднос.
– Врач мне сказал, что рана не опасная. Так что ты не умрешь.
– Ты думала, что-то серьезное? Так вот почему ты принесла цветы.
– Действительно, в случае чего я смогла бы оставить их на твоей могиле.
– И что бы ты посоветовала написать на памятнике?
– Что ты невыносим.
– Есть такое.
– Женоненавистник.
– Совсем чуть-чуть.
– Плохо целуешься.
– Это неправда!
– И храпишь.
– Вранье!
– А еще я очень сомневаюсь, что ты в состоянии вызвать сочувствие у какого-либо человеческого существа.
– Но ты же не человек. Ты – богиня!
– А ты льстец!
Они рассмеялись. Старая игра. В тот их самый последний раз, когда еще между ними была страсть, Стуки, проснувшись утром, уловил аромат домашнего хлеба. Она любила готовить, а Стуки нравились женщины, которые умеют готовить, в этом они друг другу подходили. Он никогда ей этого не говорил: хорошая кухня, как и любовь, зависит от химии. Или все же от алхимии?
– Ты можешь мне рассказать, что с тобой случилось? – попросила она, не отрывая взгляда от ложки в бульоне.
– Ерунда!
– Ты не в состоянии двигать рукой, и это по-твоему ерунда?
– Боюсь, что так. Ты не представляешь, как меня это бесит.
– Что именно?
– Все. И прежде всего я сам.
– Я не понимаю.
– Забудь, эти глупости не стоят твоего внимания. Как работа?
– Хорошо.
– Ты почти закончила?
– Более или менее.
– Скоро уезжаешь?
– Еще несколько дней, и я смогу вернуться домой.
«Не стоит этого делать», – подумал Стуки, но было уже слишком поздно. Он произнес:
– Ты не могла бы мне помочь с китайским языком?
Стуки понял, что она согласилась без энтузиазма, только из вежливости. Возможно, она ожидала чего-то другого, и ее желание превратилось в надежду. Женщина продолжала пристально на него смотреть. Стуки смутился и улыбнулся. В голове у него всплыло воспоминание. Они вдвоем. Стол, кухня, толстый ковер на полу в гостиной. И он, ощущающий себя как слепой космонавт, который пытается войти в контакт с инопланетным разумом. И это оказалось совсем не легко – с тем, чем обладал он. Главное – быть принятым. Рука, губы и каждый сантиметр кожи – очень осторожно, чтобы все не закончилось неприятием и отторжением. Шанс слиться воедино и почувствовать себя спасенным. И ощущение свободного падения, одного на двоих.
Многие из нас в детстве мечтали стать космонавтами. Поистине захватывающее зрелище взлета космических кораблей, оглушительный рев мощных ракетных двигателей и фантастическая идея отключения гравитации внутри металлической утробы, которая несет нас к другим мирам. Хрупкая привилегия пуповины, на которой мы подвешиваем себя в звездной пустоте, как конечная из связей, как возможность в последний раз побыть ребенком в контакте с матерью. Что ощущают люди, парящие в невесомости? И как измерить ту радость, когда спускаемый аппарат с космонавтами на борту отстыковывается от орбитальной станции, чтобы вернуть их на Землю?
Она не хотела шатких равновесий. Эта женщина возвращала его к силе трения и гравитации, к плотности, которая разбавляется расстоянием. А он балансировал, как эквилибрист на канате, натянутом над пропастью. Мужчина подумал о сердцах космонавтов: наверное, в состоянии свободного падения они замирают именно так.
…Несколько мгновений Стуки не мог понять, где находится, настолько он растворился в своих воспоминаниях. Как глупо!
…Он бы согласился даже заплатить, если она пожелает. Такая мысль мелькнула у него в голове.
Стуки стоял в коридоре больницы в нескольких шагах от лестницы и тайком разглядывал мужчину, который тщетно пытался вставить монету в прорезь кофейного автомата.
– Вам помочь?
Мужчина обернулся, и инспектор увидел правую сторону его шеи, обезображенную ожогом. Огонь затронул также ушную раковину и верхнее веко. Оно походило на слишком маленькую шторку над правым глазом, который от этого казался неестественно выпуклым и круглым.
– Не берет монету…
– Дать вам пятьдесят центов? – спросил Стуки, засовывая руку в карман пижамы, которую ему принес Скарпа, – в полосочку, совсем как у заключенных.
– Зачем?
– Автомат принимает монетки в пятьдесят центов.
– Ах, вот оно что! – произнес мужчина, показывая на ладони пятьсот доисторических лир.
– Эту вы можете отнести коллекционеру.
– Мне дал ее бывший продавец птичьего корма. С тех пор как на площади запретили кормить голубей, он подхватил тяжелую болезнь и не сегодня-завтра собирается отбыть. У него в тумбочке полно монет, на целую тонну кофе хватит.
– Его выписывают?
– Ничего подобного. К утру умрет.
– Значит, его положили у окна с видом на остров Сан-Микеле?
– А вы откуда знаете?
– Интуиция. Вы сами здесь по какой причине, если не секрет?
– Малярия.
– В больнице есть еще один, который лечится от малярии.
– Рефоско. Но он хочет, чтобы все его звали Морганом.
– Как вы заразились малярией?
– Это не совсем малярия. Нас лечат от побочных эффектов лекарства, которое мы принимали для профилактики. То, которое дают белым людям, когда они едут в Африку. Я должен был ехать туда с Морганом.
– С синьором Рефоско?
– С ним. На Мадагаскар.
– И чем вы будете заниматься на этом острове?
– Тем же, что мы делали, когда были в Южной Африке. Морган выращивал кукурузу, а ваш покорный слуга предотвращал оползни. Я специалист по валунам и камнепадам. Падение точечного и эллипсоидного блоков, барьеры от камнепадов и другие инженерные конструкции, оползни, анализ склонов, защитные сооружения…
– Вы так же хорошо разбираетесь и в жизненных обвалах?
– Еще бы! Если понять все, или почти все, о скольжении, перевертывании и качении, можно избежать многих неприятностей. Начиная с родственников.
– Но не лекарств.
– Его побочные эффекты чудовищны.
– В каком смысле?
– Галлюцинации. И леденящий душу страх.
– Страх чего?
– Всего! Ощущение паники, которую нет возможности контролировать. И настигает внезапно: во время разговора с друзьями, за столом…
Стуки опустил в щель монеты на два стаканчика кофе, один он протянул мужчине. Со своим стаканчиком в руке инспектор уселся на ступени лестницы. Кто-то прошаркал тапочками по коридору. Скрип колесиков тележки, и снова тишина.
– Как вас зовут?
– Элвис. Но все называют меня Жанна Д’Арк.
– Вы шутите?
– Из-за ожогов, вы же наверняка их заметили. У меня в жизни были разные моменты, остались такие вот напоминания.
– Это случилось до или после валунов?
– До. Намного раньше.
– Боюсь, что и в моей жизни настал, как вы выразились, момент.
Мужчина приблизился и тоже сел на ступеньку, чуть повыше Стуки. На руке, державшей стаканчик с кофе, также были следы от ожога.
– Однако жизненные моменты бывают разные. И если, как в моем случае, уже ничего не изменить, те стоят дороже.
– Вы правы, Элвис.
– Слышите, какая тишина?
– Да.
– Сегодня ночью двое или трое уйдут. Каждую ночь по двое-трое, в звенящей тишине. Вас это не впечатляет?
– Не очень. Я думаю, созерцать в последние дни остров мертвых – хорошая подготовка. А вас это пугает?
– Очень.
– Это физиология. Круговорот веществ в природе. Разновидность обновления. И потом, в этой больнице люди умирают с комфортом, – попытался ободрить собеседника Стуки. – А ваши ожоги… несчастный случай?
– Не совсем, – ответил Жанна Д’Арк, стыдливо прикасаясь к шрамам.
– Несчастный случай на работе?
– Нет.
– Значит, вы сами себя подожгли… случайно, не из-за несчастной любви? – решился спросить Стуки, вращая стаканчик с остатками кофе.
– Вы не представляете, какая вонь! Мне самому было противно.
«Из-за любви», – подумал Стуки.
– Что бы ни было, а любовь нас всех изматывает.
Жанна Д’Арк вздрогнул.
– Как и всё в этой жизни. А любовь особенно!
– Значит, вы не из тех, для кого любовь – это ложе из розовых лепестков, на котором отдыхают наши гаметы?
– Ни в коем случае!
– Погодите-ка! По-вашему выходит, что глубинная сила любви заключается в стремлении любого мужчины и каждой женщины найти свою половинку, чтобы восстановить себя, заново открыть свое первоначальное единство?
– Вы шутите? Мне и в голову не придет считать смыслом любви надежду сделать всех нас асексуальными, как бактерии!
– Однако мы с вами уже не юноши. И кое-что в этом деле понимаем.
– Сколько мне лет, на ваш взгляд?
Стуки подумал о том, что страдания мужчины могли состарить его гораздо раньше. Он попытался исправить положение.
– Вы, скорее всего, еще студент университета.
– Да прям-таки, студент!
В коридоре на мгновение замигал свет.
– Вы знаете, мы с Морганом нашли способ незаметно выходить из больницы.
– У входа же стоит охранник.
– Ха! Охранник! Мы неуловимы.
Морган и Жанна Д’Арк, а за ними Стуки, крадучись, прошли через несколько больничных отделений. Они постарались не попасться на глаза медсестрам, ходившим в этот час по коридорам в поисках нежданных ночных посетителей. Всегда есть риск, что в здание с улицы проберется какой-то ненормальный, чтобы украсть лекарства, деньги или что-то из личных вещей пациентов.
Еще, утверждал Морган, нужно опасаться кошек, точнее прибольничных котов, разгуливающих по территории. Их можно узнать по цветным ошейникам, которые собственноручно надел на них главврач. По словам Моргана, коты шпионили за больными и, если замечали что-то странное, сразу мчались сообщать об этом врачам. И назавтра провинившимся назначали довольно болезненные процедуры.
Беглецы спустились вниз по ступенькам и пошли по длинному, чрезвычайно живописному переходу, который соединял больницу с церковью Святых Иоанна и Павла. Перед ними высилась широкая величественная лестница, ведущая к административным этажам. Ночные искатели приключений проскользнули в боковую дверцу и попали во внутренний дворик больницы. Сюда выходили двери кабинетов амбулатории.
«Какая красота! – подумал Стуки. – Здесь, должно быть, даже эндоскопия в радость».
Был поздний вечер. Руку инспектора поддерживала фиксирующая повязка, от этого мужчина чувствовал себя калекой. Ему никогда еще не приходилось не иметь полной власти над какой-либо частью своего тела.
Как скучающие подростки, они расположились за пустым столиком кондитерской на площади Дзаниполо. Заведение уже давно закрылось, наклоненные к столам стулья будто предупреждали: не садитесь! А они их не послушались и уселись.
– Вы, господин Рефоско… или Морган?
– Морган.
– Вы, Морган, разбираетесь в кукурузе, насколько я понял?
– Кукуруза – самый неутомимый путешественник в мире растений, она разъезжает повсюду.
– И что такого особенного в кукурузе?
– Как вам объяснить… вы представляете себе ее репродуктивный аппарат?
– Приблизительно.
– Мужские органы растения имеют форму метелки, а женские собраны в початок, похожий на большую морковку, завернутую в листья. Не знаю, понимаете ли вы, о чем я?
– Ботанике плевать на условности, – кивнул головой Стуки, разглядывая коня статуи Коллеони.
Бронзовый полководец, гордо выпрямившись в седле, обозревал старинную площадь сверху.
– Интересно, что он оттуда видит? – спросил Морган.
– Кто?
– Всадник.
Морган-Рефоско и Жанна Д’Арк поднялись со стульев. Стуки, угадав намерения своих спутников, попытался их отговорить.
– Не поступайте как туристы, – сказал он. – Некоторые из них перелезают через металлическое ограждение и взбираются на пьедестал статуи. А те, кто поспортивней, пытаются даже добраться до лошади, словно скалолазы.
Морган подставил соединенные ладони под ногу Жанны Д’Арк, и тот, подпрыгнув, ухватился за колонну. Но не удержался и, потеряв равновесие и заорав так, что его, должно быть, было слышно у церкви Реденторе[145], как подбитый голубь, грохнулся на мостовую.
– Рука! – закричал мужчина, в то время как Морган пытался оттащить его от монумента с такой быстротой, будто эта зона была радиоактивной.
Стуки здоровой рукой ощупал кисть потерпевшего.
– Перелом, – поставил диагноз инспектор.
Запястье Элвиса раздувалось буквально на глазах, как воздушный шар на взлетно-посадочной полосе в аэропорту Скио[146].
– Нам придется возвращаться через приемное отделение, – добавил Стуки.
Завидев странную троицу в пижамах, охранники подумали, что у них начались галлюцинации.
– Мы лунатики, – объявил им Морган и проговорил название своего отделения, номер палаты и диагноз.
– Если вы лунатики, как вы можете все это помнить? – спросил их один медбрат.
– Элементарно! Мы сейчас находимся в фазе быстрого сна, – не растерялся Жанна Д’Арк.
Медбрат в отчаянии схватился за голову.
Рано утром Стуки позвонил агенту Ландрулли. Он сообщил подчиненному, что пришлет к ним в полицейское управление свою знакомую, чтобы та послушала, о чем на самом деле беседуют между собой госпожа Чэнь Янь и девушка-китаянка.
– А она хорошо знает китайский?
– Достаточно.
«Подруга инспектора», как переименовал ее для себя Ландрулли, пришла точно в назначенное время. Не считать же за опоздание какие-то десять минут, на них никто даже внимания не обратил, а все благодаря высоким каблукам, которые делали ноги стройнее. В глубинных центрах мозга Ландрулли зародились и стали подниматься на поверхность кое-какие комментарии и эпитеты, но полицейский агент благоразумно удержал их при себе. «Какая красавица!» – эта мысль почему-то постоянно вклинивалась в поток сознания Ландрулли. Проявилась она и в его рукопожатии, которое, на взгляд всех присутствующих, было слишком продолжительным.
Агент Спрейфико называл женщину «уважаемая синьора». Он несколько раз подмигнул Ландрулли, но тот его проигнорировал. Полицейские зашли в кабинет, где их ждали молодая китаянка и культурный медиатор, которую вызвали по телефону. Агент Ландрулли объяснил госпоже Чэнь Янь, что ему нужно кое-что уточнить, и вручил ей список вопросов. Культурный медиатор быстро пробежала их глазами и приготовила ручку, чтобы записывать ответы.
Начался уже знакомый всем ритуал: госпожа Чэнь Янь суровым тоном задавала очередной вопрос, а девушка отвечала, ее ответы были краткими и неуверенными.
Подруга инспектора сидела молча. Она вполне могла сойти за рядового работника полицейского управления. Казалось, что разговор женщину совсем не занимал. Культурный медиатор время от времени что-то медленно писала на листе бумаги, который ей дал Ландрулли, а потом задавала девушке очередной вопрос.
Наконец она вручила полицейским свои записи. На этот раз молодая китаянка сообщила цвет брюк водителя грузовика. Она не назвала ни одного дорожного указателя по дороге от Милана до Венеции, но хорошо помнила название китайского ресторана в Милане. Убитая подруга родилась в Китае, в том же городе, что и она сама. В Италии девушка жила уже восемь месяцев, и за все это время она ни разу не выезжала из Милана. Молодая китаянка не помнила, сколько пообещал водитель за ее услуги, и не знала, куда делись туфли на высоком каблуке, принадлежавшие ее погибшей подруге.
Когда они остались одни, Ландрулли стал выразительно поглядывать на знакомую инспектора Стуки, но та не произносила ни слова. Можно было подумать, что она мысленно переслушивала весь диалог от начала до конца.
– Культурный медиатор с вами не вполне откровенна, – наконец произнесла женщина. – Она подсказывает девушке, как отвечать.
Ландрулли раздраженно прищелкнул языком.
– Думаю, что все происходило немного не так, как они говорят, – продолжила женщина.
– Объясните, что вы имеете в виду, – попросил ее Спрейфико и, сам того не замечая, стал сосать щеку.
– Они говорили полунамеками. На мой взгляд, девушка, скорее всего, сама непроизвольно что-то натворила. В какой-то момент медиатор упомянула о водителе и произнесла следующую фразу: «Даже если это не тот человек, который выпустил стрелу из лука, быть может, он больше всех повинен в смерти оленя».
– Вы хотите сказать, что водитель грузовика может быть ни при чем?
– Лично я считаю, что он кое в чем повинен, но не в том, в чем его обвиняют. Однако для того, чтобы эту загадку разгадать, нужен полицейский, а не специалист по восточным языкам.
– Больше ничего?
– Она спросила, когда за ней приедут, чтобы отвезти ее домой.
– Куда домой?
– В Падую. Ее подруга тоже жила в этом городе. Молодая китаянка повторила это дважды.
– Антимама, здесь просто волшебно! Я бы хотел, когда придет момент, умереть в этом месте, обнимая стоящие вдоль галереи статуи и бросив последний взгляд на расписные потолки. Но сегодня я больше не могу здесь оставаться. Все-таки, это праздник Реденторе[148], доктор!
Инспектор Стуки с надеждой посмотрел на врача, но тот отрицательно покачал головой.
– Синьор Стаки…
– Стуки.
– Об этом и речи быть не может. Мы вернемся к нашему разговору в понедельник. Запаситесь терпением и ведите себя хорошо. Хотя бы вы, полицейский, уважайте установленные правила. Сегодня ночью один, скажем так, не слишком умный пациент прокрался через запасную дверь в город, неудачно упал и сломал кисть руки. Мы просто не умеем следовать правилам, вы не находите?
– Есть немного. Все мы, в той или иной степени, страдаем от этой серьезной дисфункции, – ответил Стуки.
– Как вы сказали? Дисфункция?
– Да, социальная.
Доктор осмотрел рану полицейского и нашел, что заживление идет как нельзя лучше. Чтобы ускорить выздоровление, он посоветовал инспектору начинать в качестве гимнастики понемногу шевелить рукой и плечом. Как только прием закончился, Стуки сразу последовал совету врача. Было больно, но все работало.
– Вы правы, сегодня праздник Реденторе. Он вам тоже дорог? – спросил доктор, прежде чем выйти из палаты.
Стуки кивнул. Он не участвовал в Королевской ночи праздника Реденторе уже лет семь или восемь, но в детстве отец всегда брал его с собой. Как и многие другие венецианцы, они выходили в лагуну на лодке, украшенной огнями и цветами, в компании друзей и бросали якорь со стороны Джудекки. Ближе к вечеру лодка лениво покачивалась на волнах, взрослые начинали пить, болтали о том о сем, а дети сидели, свесив ноги в воду. После заката, когда на всех судах зажигались огни и начинался большой водный пикник, Стуки фантазировал, что может обежать весь залив Святого Марка, перепрыгивая с одной лодки на другую. Праздник приобрел для Стуки новый смысл, когда он вырос и мог проводить Королевскую ночь с друзьями. Молодые люди гуляли по городу, переходили плавучий мост Реденторе[149], а на рассвете, уставшие и пьяные, засыпали прямо на мостовой площади Санто-Стефано.
Выходивший из палаты Стуки врач чуть было не столкнулся в дверях с запыхавшимся инспектором Скарпой. Где бы его друг ни появлялся, подумал Стуки, он всегда приносил с собой хаос и беспорядок. Не произнеся ни слова, Скарпа стал взволнованно ходить из одного угла комнаты в другой. Под мышкой он сжимал какую-то папку.
– Скарпа, сядь, ты меня раздражаешь.
– Я не спал всю ночь.
– Садись, тебе говорят.
– Я должен тебе это сказать.
– Что «это»? Каким идиотом оказался твой знакомый, который согласился участвовать в фарсе с арбалетом? Он, случайно, не наш коллега?
– Нет, нет, не переживай. Он не полицейский. А как ты догадался?
– И чего ты хотел этим добиться?
– Я знал, что у него был арбалет, купленный на ярмарке. Он должен был только показаться на одну секунду и убежать. Представь, он участвует даже в Венецианском марафоне, поэтому я его и выбрал. А он растерялся: ты настиг его как ураган. Оказывается, ты все такой же быстрый, как и в дни нашей с тобой молодости. Так вот! Мой знакомый резко обернулся и испугался, ты на него наскочил, и он случайно выстрелил. Какое счастье, что арбалет был почти игрушечный!
– Ничего себе счастье!
– Тебе, можно сказать, повезло.
– Зачем ты все это затеял?
– Вот зачем! – Скарпа бросил на кровать папку. – Здесь вся собранная информация о погибших в последние годы туристах. Я тебе звоню, а ты не отвечаешь. Я высылаю тебе распечатку материалов, но они тебя не интересуют. Что я должен был делать? Тогда мне пришел в голову план, как заманить тебя в Венецию хотя бы на несколько дней. Если он прогуляется по родным улицам, сказал я себе, ему обязательно захочется мне помочь.
– Значит, ненормального, который стреляет из арбалета в кошек, в природе не существует.
– Конечно, нет! В Венеции и котов-то в наши дни почти не осталось.
– То есть ты подумал, что я, увидев убегающего парня с арбалетом, скажу тебе: «Скарпа, я не вернусь на родину просекко, пока мы не схватим этого сумасшедшего!» Так, что ли?
– Примерно так.
– Скарпа, если я сейчас отволоку тебя на Торчелло[150], прикую к тому, что все считают троном Атиллы[151], чтобы ты не смог освободиться, и оставлю тебя там высыхать, как треску на солнце, под вспышками фотоаппаратов туристов, ты будешь считать меня садистом?
– Я понимаю твою точку зрения, однако…
– Однако что?
– Стуки! Без тебя я не смогу избавиться от этого наваждения! Ты не понимаешь? Сейчас еще этот норвежец. Интерпол рвет нас на части, Норвегия грозит направить в лагуну сто кораблей викингов и оккупировать Кьоджу.
Стуки молча смотрел на мужчину гигантского телосложения, который в душе оказался беспомощным, как ребенок.
– Почитай хотя бы материалы. Тебе все равно здесь делать нечего, а так хоть занятие будет.
– Скарпа, я серьезно подумываю о том, чтобы подать на тебя рапорт.
– Хорошо, хорошо, главное – почитай.
Стуки пододвинул к себе объемную папку, и Скарпа поспешил открыть ее, передавая ему один листок за другим.
– Что это?
– Письма в редакцию «Газеттино»[152] начиная с июля восемьдесят девятого года. Опубликовано было только одно из них, самое первое.
– Цензура?
– Не в этом дело. Они совсем не обязаны публиковать все, что приходит в редакцию, ты это хорошо знаешь. Тот, кто их посылал, воодушевленный первой публикацией, продолжал регулярно писать им, и его не останавливало, что больше ничего не напечатали.
– А как эти письма оказались у тебя?
– Их сохранил один журналист, естественно, со многими другими письмами, более или менее странными. Своего рода коллекция. Скажем, это было его хобби.
– Это он рассказал тебе об этой корреспонденции?
– Не совсем. Я заметил расклеенные по городу манифесты, в которых высмеивались туристы. Я их сфотографировал и задумался: кто за всем этим стоит? Мне пришло в голову, что тот, кто их написал, вполне мог выразить эти свои идеи и другим, более кардинальным способом. Пару лет назад я зашел в издательство газеты и там познакомился с господином Зорзи.
– Который передал тебе письма.
– Да, с ним. Писем было несколько десятков. Я выбрал те из них, которые, на мой взгляд, могут быть связаны с мертвыми иностранцами. Они написаны одним человеком. Обрати внимание, как он подписывается под каждым текстом. Даже у господина Зорзи возникли кое-какие подозрения в связи с погибшими туристами.
– Что же, по-твоему, из себя представляет этот защитник Венеции от варваров-туристов?
– Я перебрал многих подозреваемых, принимая во внимание их уровень культуры, знание языка и умение выражать свои мысли.
– И у тебя в голове уже есть несколько имен, так?
– Думаю, я довольно близок к разгадке.
– Кстати, Скарпа, как мы назовем этого преступника?
– В смысле?
– Ты забыл, что мы с тобой всегда давали прозвища подозреваемым?
– Кэри Грант, Даниэле Манин[153], близнецы Ромул и Рем[154] – я прекрасно помню! Но главным выдумщиком среди нас был ты, поэтому я предоставляю тебе эту честь – выбрать ему подходящее прозвище.
– Буффало Билл![155]
– Почему именно он?
– Возможно, это из-за лекарств, но мне вдруг вспомнилась фотография Буффало Билла в гондоле. Ты знал, что он посетил Венецию весной одна тысяча девятьсот шестого года?
– Что он здесь делал?
– Буффало Билл с сотней индейцев приехал из Америки в Италию в рамках своего европейского турне. Цена билета, чтобы посмотреть на символ и легенду Дикого Запада, доходила до восьми лир.
– Немалая в те времена сумма.
– Еще бы! Однако стоит заметить, что на наших с тобой предков Буффало Билл совсем не произвел впечатления. «Ну и рожи!» – говорили они об индейцах, а самого Коди прозвали «Бруффоло[156] Билл».
– Венецианцы!
– Представь, он приехал в Венецию после своего выступления в Падуе. В гондоле Буффало Билл с кольтом, его любовница и несколько индейцев. Площадь Святого Марка, канал Гранде, все как положено. Только вот закончилось это не очень хорошо[157]. Скарпа, я заметил, что часто все именно так и заканчивается среди каналов Венеции.
– Возможно. Но я все-равно не понимаю, какое это имеет отношение к мертвым туристам?
– Если предположить, что на этот раз ты говоришь мне правду, все это может быть делом рук такого крутого парня, как Буффало Билл.
– Крутого парня, говоришь? Только один он не мог…
– Ты это о чем?
Скарпа резко замолчал, а затем, улыбаясь, произнес:
– Поправляйся и выходи из больницы, Стуки, мне нужна твоя помощь.
– Я не уверен, что чем-то смогу тебе помочь.
– Сможешь! Сам я не справлюсь.
Кто знает, сказал ли инспектор Скарпа эту фразу случайно или все эти годы бережно хранил ее в памяти.
«Сам я не справлюсь!» – этот крик вырвалася у Стуки, когда он и Скарпа прибыли на место той страшной аварии. Они только-только начали знакомиться с территорией, патрулируя город на материковой части и в окрестностях порта Маргера[158]. Два чрезвычайно тяжелых года, ничего общего с пешим патрулированием Венеции, во время которого они прогуливались по городу как два сизых голубя.
Агенту Стуки только предстояло открыть дверь автомобиля, но ему уже стало понятно, что ребенку, который вылетел вперед с заднего сиденья, уже ничем нельзя помочь.
– Сам я не справлюсь! – закричал Стуки в тот единственный раз, когда его не держали ноги и когда он пожалел о своем выборе, проклиная полицейскую форму и свой профессиональный долг.
Скарпа, который в тот момент помогал раненым из другой машины, приказал ему действовать, сжав кулаки. Но у Скарпы было на пару лет больше опыта. Немного терпения, и ты еще и не такое увидишь, особенно на дорогах. И твой желудок преобретет клеенчатую выстилку, дай только срок.
Стуки всеми фибрами души ненавидел автокатастрофы: покореженные машины и изувеченные тела по вине кретинов, которые бросают вызов не только правилам дорожного движения, но и закону гравитации, трению и сцеплению с дорогой, а также всем другим законам физики.
В тот раз Скарпа пошел ему навстречу, ласково ущипнул за нос, словно говоря: спокойно, я рядом. Он сам открыл дверцу разбитой машины, а затем повел Стуки в маленький бар напротив фабрики выпить чего-нибудь покрепче. Они сидели среди рабочих в синих комбинезонах, вдыхая дым от сигарет и фабричных труб, смотрели друг другу в глаза и чувствовали на себе взгляды «людей с мозолями даже на заднице», как выразился о них Скарпа, чтобы его рассмешить.
– Ты в первый раз видишь смерть так близко?
– Если не считать моей мамы Парванех, то да, – ответил другу Стуки, и сделал бармену знак повторить.
…Стуки, как кардинал, жестом дал понять инспектору Скарпе, что время посещения истекло. Внезапно заболела рука: возможно, для первого раза он слишком переусердствовал с гимнастикой.
После обеда настала очередь дяди Сайруса. Стуки увидел старика у своей кровати, воротник белой рубашки накрахмален так, что стоял, как стена.
– Кто тебе гладит рубашки?
– Я сам.
– Тебе не обязательно было приходить.
– С анализами закончили?
– Ты приехал на поезде? Я надеюсь, ты не пешком шел сюда с вокзала? Здесь все ездят на вапоретто.
– Я не сяду на корабль, который должен проплывать под мостами.
– Это не корабль. И под мостами он проходит без проблем. Ты устал?
– Почему ты не двигаешь левой рукой?
– Дядя. Что ты можешь для меня сделать в этой ситуации – это сидеть на груде твоих ковров, сохраняя спокойствие. Так я буду доволен и не стану волноваться. Ты не должен ни о чем беспокоиться, понял?
Дядя Сайрус слегка кивнул головой.
– Каждый остается там, где ему лучше, – сказал старик. – Тебе дают чай?
– Нет. К сожалению, чай здесь невкусный.
– В хорошей больнице и чай должен быть хорошим.
– Здесь у нас не так. Как дела у Ростама?
– Я его не взял с собой. Не нужно ему тебя здесь видеть.
– Правильно. Ты оставил его в лавке?
– Да. Но я позаботился о том, чтобы никто не вошел, пока меня нет. Я повесил табличку: «Господин Сайрус Милани находится в другом месте».
– Значит улучшений нет?
– Никаких, к сожалению. Ему нужна жена, – как бы между прочим произнес дядя Сайрус, словно расстелил красивый ковер перед новым покупателем.
– Он приехал в Италию, чтобы жениться?
– Хочешь, я расскажу тебе историю Ростама?
– Нет, не сейчас. Я очень устал. Дядя Сайрус, я хочу попросить тебя об одном одолжении. Сходи, пожалуйста, в переулок Дотти и положи записку в почтовый ящик квартиры, которая находится над моей. Я хочу предупредить моих соседок, что вернусь в понедельник, и что врач прописал мне строжайший покой. Я тебе сейчас ее напишу. Ты окажешь мне эту услугу?
Старик кивнул.
– А ты найдешь Ростаму женщину?
Стуки решил проводить дядю до выхода на улицу, чтобы тот не заблудился в переходах больницы. Стоя на пороге, инспектор объяснил Сайрусу, что тому надо направо и указал на мост, который нужно перейти. Стуки смотрел на дядю Сайруса, который шел маленькими шагами, прямой, как шест. На мосту старик на мгновение обернулся. Стуки сомневался, что дядя его видит, но на всякий случай помахал ему рукой. Инспектор постоял еще немного у главного входа, наблюдая за потоком людей на площади Дзаниполо: все эти движущиеся ноги, быстрые, спешащие, дрожащие, стройные и не очень. Шаги гуляющих, беседующих и влюбленных. Его взгляд ненадолго задержался на обнимающейся, несмотря на жару, парочке.
Вернувшись в палату, Стуки бросил рассеянный взгляд на папку, которую оставил Скарпа. Десятки фотокопий писем. Инспектор начал читать кое-какие из них. Потом ему подумалось, что сегодня суббота, он в больнице Венеции, почти здоровый, и во всем городе чувствуется атмосфера праздника Реденторе.
Стуки решил пойти в город. Наплевать на правила и тайком сбежать из больницы. В конце концов, он же итальянец.
За ужином Стуки сделал вид, что ест, ковыряя ломтики жареного, или, скорее, вареного, мяса. Когда больничная суета стала постепенно затихать, он решил, что пора одеваться. В маленьком шкафчике стояли его туфли и висели на вешалке брюки, но футболка, которая была на нем в момент инцидента (Стуки отказывался называть по-другому то, что с ним случилось) была порвана и залита кровью. Скарпа принес коллеге только пижаму. Выйти на улицу в пижамной куртке в бело-синюю полоску было немыслимо. Стуки вспомнил, что Морган примерно одного с ним телосложения. Может быть, он одолжит ему футболку или рубашку?
Крадущимися бесшумными шагами, словно опытный лазутчик, Стуки пробрался к палате Моргана, но она была пуста.
«Куда он мог подеваться в этот час?» – подумал инспектор, начиная нервничать. Вполне возможно, что Морган находился уже на берегу лагуны в предвкушении праздничного фейерверка. Стуки неохотно открыл шкаф, чтобы поискать себе что-нибудь подходящее из одежды. Внутри, прислоненный к стенке шкафа, стоял протез ноги. «Значит, он где-то неподалеку», – подумал Стуки. Как раз в этот момент Морган медленно вошел в палату, опираясь на костыли.
– Что вы здесь делаете? – резко спросил он Стуки, заметив открытый шкаф и протез ноги на виду.
– Мне нужна футболка или рубашка. Я подумал, не могли бы вы мне ее одолжить. Я верну вам ее выстиранной и выглаженной.
– Вам зачем?
– Я хочу пройтись.
– Ах, разбойник!
– А вы, кстати, куда ходили в таком виде?
– Ставил ловушку.
– В каком смысле?
– Есть одна симпатичная медсестра…
– И вы ходили без вашего протеза?
– Нужно всегда выбирать подходящую ловушку. Медсестры обладают эмпатией, они всегда жалеют человека с таким серьезным физическим недостатком, как мой.
– Морган, вы неисправимы!
– Что вы скажете, если и я пойду с вами?
– Чтобы и вы себе что-нибудь сломали, как бедный Жанна Д’Арк? Уж простите великодушно, но я, наверное, откажусь.
– Тогда я не дам вам одежду. У меня есть одна супермодная рубашка фиолетового цвета, еще та ловушка!
– Хорошо, хорошо! Но хотя бы наденьте свой протез.
– Естественно! Я быстро, вы и глазом не успеете моргнуть.
Когда две тени, крадучись, проскользнули через служебный выход, пробило одиннадцать часов. Беглецы остановились за статуей Коллеони, чтобы отдышаться, а затем двинулись по направлению к площади Санта-Мария-Формоза. Морган шагал довольно быстро, казалось, ему совсем не трудно было поспевать вслед за Стуки, который хотел как можно скорее установить некоторую дистанцию между ними и возможными криками врачей и медсестер. Конечно, шагая быстро, Морган стучал протезом по камням мостовой и на мостах движения мужчины казались довольно скованными, но в остальном он справлялся довольно прилично.
– На случай, если мы с вами потеряем друг друга в толпе. Давайте встретимся возле больницы около двух. Что скажете? – сказал Морган.
– Отличная идея!
– Я надеялся, вы мне ответите, что хотите провести время в моем обществе.
– Если честно, ни в чьем обществе я не нуждаюсь.
– Ну, тогда вы составьте мне компанию. Знаете, тот препарат от малярии… и все эти анализы.
– Ваш друг Жанна Д’Арк кое-что рассказал мне о ваших проблемах.
– О моих проблемах? А он вам рассказал о своих жутких кошмарах? Уже два месяца Элвису снится, что его выкрали пластические хирурги и пришили ему лицо старого негра. Это что-то невероятное! Человек просто в ужасе.
– А у вас что?
– Кое-какие недомогания.
– Какие именно?
– Ну хорошо: галлюцинации! Теперь вы довольны? Да вообще, кто сказал, что все на свете нужно называть своими именами?
– Только не говорите, что вы видите Микки Мауса, гуляющего по площади Святого Марка.
– Нет, конечно! И придет же такое в голову! Ко мне приходит Нельсон Мандела.
– Кто?
– Вы прекрасно знаете, кто это.
– Да, да, но он к вам приходит… как это?
– Каждый вечер, когда я выхожу в город, мне переходит дорогу Мандела. Идет, заложив руки за спину, смотрит на меня и жестом приказывает мне молчать.
– Каким жестом?
– Поднося палец к губам.
Фейерверк начался еще до полуночи. Переходя плавучий мост, соединяющий остров Джудекка с Венецией, Морган затерялся в толпе, и вскоре Стуки потерял его из вида. Внезапно в небе вспыхнул разноцветный огненный водопад. Инспектор, как и все вокруг, поднял глаза к небу, мгновенного забыв не только бедного Моргана, которого поглотила людская волна, но и все свои проблемы. Золотистый шлейф медленно спускался с небес, вслед за ним замерцали серебристые потоки. Это чудесное зрелище приносило ощущение удивительной гармонии с миром. Как только людям удалось создать такое волшебство? Еще в те времена, когда Стуки учился в университете, на занятиях по химии они использовали смеси солей, которые при обработке серной кислотой загорались разными цветами, испуская немного густого дыма, что было не менее увлекательно, чем огонь. Студенты развлекалась тем, что делали длинные дорожки из этих солей, целые трассы, вспыхивающие множеством оттенков, и соревновались друг с другом, у кого выйдет красивее. Небесное световое шоу, подумал Стуки, обладает удивительным свойством вызывать чувство умиротворения и свободы, создавая временную и иллюзорную уверенность в торжестве света над тьмой. Как будто, зажигая и бросая эти бенгальские огни с дальнего балкона с видом на Вселенную, сама бесконечность могла заметить нас и упомянуть в своих мемуарах.
Когда игры пиротехников закончились, очарованный Стуки перешел через плавучий мост в обратном направлении, высматривая Моргана в толпе. Но того нигде не было видно. «Может, он ждет меня на набережной Дзаттере?[161] – подумал полицейский. – Возможно, этот чудак нашел себе компанию или удобный наблюдательный пункт». Стуки решил, что они правильно сделали, договорившись встретиться рядом с больницей, чтобы потом вместе тайком пробраться в свои постели.
Инспектор побродил поблизости от моста Академии, затем, обойдя группы туристов, свернул в один из переулков и направился к площади Дзаниполо. Но и там он не нашел Моргана: ни у больницы, ни у статуи Коллеони, ни среди гуляющего по площади народа.
С легким чувством тревоги и с едва уловимым ощущением вины инспектор Стуки пошел обратно, подумав, что Морган, вероятно, будет возвращаться той же дорогой, которой они шли к лагуне. В конце инспектор решил ждать его, как они и договаривались, у статуи Коллеони. То и дело зевая, Стуки наблюдал за редеющими прохожими. Площадь постепенно пустела, и тишина окутывала даже коня статуи…
Этот город оставался для Стуки родным.
Венеция его детства была увлекательной повестью, в которой все было понятно.
Домики из одеял, дорогие сердцу люди, спящие рядом, сложенные в стопку книги. И наряду с этими обыденными вещами, ребенком он явственно ощущал таинственное непрекращающееся перемещение неких невесомых сущностей, которые через буи, воткнутые в песок лагуны, поднимались на крыши, влетали и вылетали из слуховых окон, покачивались на карнизах, спускались по дымоходам в камины, чтобы неожиданно появиться на другой стороне улицы. Эта особая субстанция пропитывала камни города и делала их органическими, живыми. Вся Венеция казалась Стуки гигантской живой клеткой: цитоплазма, митохондрии, движущиеся хлоропласты. Лист, автотроф, артишок Святого Эразма, морская спаржа, тростник, склоняющийся под ветром сирокко…
Морган появился совсем с другой стороны, а не там, где ожидал его Стуки. Он тащился, волоча за собой протез ноги. Заметив инспектора, мужчина стал размахивать руками, как человек в море.
– Мертвец, мертвец, – вполголоса повторял Морган.
Стуки даже не сразу понял, что тот говорил.
– Мертвый! Там, на улице, – воскликнул Морган, схватив инспектора за больную руку.
Стуки зашипел, как локомотив.
– Вы с ума сошли?
– Там мертвец, на углу набережной.
– Что? Труп?
– Я чуть не потерял свою деревяшку, когда удирал. У меня так тряслись руки, что даже не знаю, правильно ли я ее прикрепил? Мне кажется, нога пяткой вперед.
– Тот человек точно был мертв?
– Мертвее не бывает. В пакете.
– Пойдемте.
– Э нет, с мертвецами я никаких дел иметь не хочу.
– Постойте! А это не может быть очередной вашей галлюцинацией? Может быть, это был родственник Манделы?
– Нет, я уверен.
– Тогда мы должны пойти посмотреть. Я поведу вас.
Морган понял, что Стуки даже понес бы его на плече – здоровом, разумеется. К счастью, он довольно много весил.
Морган тащился, бормоча себе под нос что-то о мертвеце в пакете. Он рассказал, как наткнулся на труп, и что это, на его взгляд, было тело мужчины. Как он понял? Пакет немного сполз, и было видно одежду.
– Какая именно одежда? – поинтересовался Стуки.
– Льняная, я думаю. Темно-синий пиджак, нет, не совсем синий. Такой, более живой, яркий синий цвет.
– Живой цвет на мертвеце? – спросил Стуки
– Да, я вспомнил название: синий кобальт.
– А обувь?
– Я ее не видел.
– У него на теле были раны?
– Я его особо не рассматривал.
– Вы его трогали?
– Вы с ума сошли! Я сразу же убежал.
– Вы говорите, у него и на голове был пакет.
– Да, мусорный.
– То есть лица его вы не видели?
– Я никогда не трогаю пакеты с мусором.
Они перешли железный мостик Понто-деи-Конзафельци и вышли на улицу Брагадин. Вокруг не было ни души.
– Чуть дальше, – прошептал Морган, останавливаясь.
– Хорошо, я пойду вперед, – сказал Стуки и свернул на улицу Лонга-Санта-Мария-Формоза.
– Он там, чуть ниже моста, возле черных дверей, – проговорил Морган.
Инспектор Стуки перешел мост и оказался на набережной Каваньис. Ни у черных ворот, ни поблизости он ничего не обнаружил.
– Идите сюда, не бойтесь, здесь нет ни живых, ни мертвых.
Морган стал медленно приближаться, передвигая свою деревянную ногу как плуг. Протез казался ему тяжелее глыбы мрамора.
– Этого не может быть! – воскликнул мужчина, пытаясь открыть черные двери, будто предполагаемое тело могло находиться внутри здания.
– Это была галлюцинация, – решил Стуки.
– Нет! Нет!
Морган внезапно заковылял вдоль канала. Он с трудом взобрался на мост и закричал, показывая на черную воду:
– Его бросили в канал!
– Морган…
– Так и было, говорю я вам! Я побежал в сторону Санта-Мария-Формоза и немного заблудился. Мы вернулись вместе где-то через полчаса. За это время они все спокойно обтяпали.
– Послушайте…
– Труп на дне! Как старый велосипед.
Озадаченный Стуки решил позвонить Скарпе.
– Прости, я, наверное, разбудил Микелу?
– Не волнуйся, не разбудил. Говори, что случилось?
– Я знаю, что поздно, но дело безотлагательное. Мне нужен твой совет. Здесь рядом со мной один тип, который принимает лекарства. Нет, я не в больнице, я тебе все потом объясню. Так вот, у тех, кто принимает эти препараты, в качестве побочного эффекта могут наблюдаться галлюцинации. Да, он тут, со мной, он тоже лежит в больнице. Этот парень утверждает, что видел труп на набережной Каваньис.
– Погоди! Ты мне звонишь с набережной канала, из-за галлюцинаций и в… в три часа ночи?
– Он сказал, что видел труп. Мы вернулись, но тела там уже не было.
– Ты соображаешь, который час?
– …Но тут рядом есть мост. Он говорит, что тело могли бросить в воду.
– Он говорит, он говорит…
– Да, и, несмотря на его галлюцинации, я думаю, в этом стоит разобраться.
– И что я, по-твоему, должен сделать? Примчаться к вам на набережную?..
– Сейчас сюда подъедет мой друг, – сказал Стуки Моргану, закончив разговор с инспектором Скарпой. – Коллега. Он в этом лучше разбирается.
– В чем? – спросил Морган, слегка всхлипывая.
«Действительно, в чем?» – подумал Стуки.
– Сложно сказать.
Когда минут через двадцать на место происшествия прибыл Скарпа, Морган еле держался на ногах. Коллега инспектора Стуки принес с собой веревку и несколько крюков. Скарпа двигался медленнее, чем обычно, и поэтому как будто занимал еще больше места, чем всегда.
– Сейчас мы проверим вашу историю про единорога. Если тело на дне канала, мы его выудим.
И не дожидаясь ответа, Скарпа взошел на мост и принялся вращать веревку с крюком, словно ковбой лагуны.
– Ловись рыбка большая-пребольшая, – бормотал он.
– Тебе помочь? – спросил Стуки.
– Не надо. Лучше скажи, как ты собираешься вернуться в больницу в такой час?
И мгновение спустя:
– Есть! Что-то тяжелое! Отойди.
– Подожди, – сказал Стуки, взбегая на мост. – Если это действительно тело, мы рискуем его повредить.
– И что теперь прикажешь делать? – обернулся к нему Скарпа.
– Подождем отлива.
– Стуки!
– По-другому никак. Смотри, вода уже убывает.
– Убывает? – в отчаянии проговорил Морган. – Понадобятся почти два часа.
Он, Морган, знал все о приливах и отливах. Они с Жанной Д’Арк выходили в море с рыбаками ради развлечения, это было их страстным увлечением, – рассказывал он полицейским, зевая.
– Вы, Морган, можете пока поспать. Мы с инспектором Стуки и сами справимся, – сказал Скарпа, удерживая веревку натянутой.
Стуки о чем-то задумался.
– Если мы обнаружим тело пропавшего туриста, это подтвердит мои догадки. Кто может потеряться среди каналов, если не турист, да еще выпивший, – рассуждал Скарпа.
– Так вот почему ты все-таки решил нам помогать, несмотря на вероятность галлюцинаций. Ты учуял след?
– Какой еще след? Ты прочитал то, что я тебе принес?
– Читаю.
Если бы в тот момент их кто-нибудь увидел, он бы поклялся всеми святыми, что повстречал трех сумасшедших, сбежавших с острова Сан-Серволо[162]. И что двое из них держали на поводке канал. Ведь в Венеции подобное уже случалось: кое-кто удерживал на веревке фонтаны, деревянные сваи в лагуне и даже мраморных львов.
Когда отлив достаточно понизил уровень воды, двое полицейских стали осторожно тянуть за веревку. Из воды показался силуэт старой кухонной раковины, зацепившейся за крючок.
– Вот так труп! – присвистнул Стуки, а Скарпа в ответ только фыркнул, словно тюлень.
Ближе к вечеру инспектор Скарпа пришел в больницу, чтобы допросить господина Рефоско: Моргану пришлось сообщить свою настоящую фамилию, а также имя, место работы и адрес. Побеседовав с врачами, Скарпа попросил принести ему медицинскую карту больного. Инспектор нашел господина Рефоско в состоянии нервного возбуждения и заставил его лечь в постель. Сам он сел за столик и стал молча разглядывать допрашиваемого.
Рефоско нервно сглотнул.
– Вы утверждаете, что видели мертвеца?
– Мне кажется, да.
– Вам кажется?
– Да.
– Остроумно. Вы, конечно, понимаете, что дача ложных показаний – не самая хорошая идея. Особенно для того, кто собрался ехать за границу.
Рефоско еще больше разволновался.
– А вы откуда знаете?
– У нас есть свои источники информации.
– Я еду на Мадагаскар по работе.
– И я в настоящий момент работаю, а вы зачем-то все усложняете.
– Я не хотел вам мешать.
– Что вы можете сказать о случившемся?
– Ничего, кроме того, что я уже рассказал.
– Так, значит, вы уверены в том, что видели? Это не могли быть галлюцинации, которые, я знаю, у вас случаются и по причине которых вы проходите терапию в этой больнице.
– Наверное, могли.
– И вы нас побеспокоили, меня и инспектора Стуки, из-за галлюцинаций?
– Но они были очень реалистичны.
– О чем это вы?
– О галлюцинациях…
Позже инспектор Скарпа зашел в палату к Стуки и рассказал ему кое-какие подробности о Моргане. По профессии тот был агротехником и сотрудничал с известными международными компаниями, специализирующимися на агротехнологиях. А тот другой, Заппалорто, действительно оказался инженером с большим опытом работы в сфере падающих масс. Инспектор побеседовал и с ним тоже. Скарпа предупредил Стуки, что, на его взгляд, эти двое были не так просты, и от них всего можно было ожидать.
– Да перестань, – не поверил Стуки. – Я тебе не рассказывал, что Морган ставит ловушки на медсестер?
– Ну как знаешь.
– Что он еще тебе сказал?
– Остальное тебе известно. У Рефоско явно не все дома. Я попросил его пока никуда из города не уезжать.
– Это все, что мы о нем знаем?
– Из важного для нас – пока все.
– Еще эти его галлюцинации…
Все представлялось Стуки довольно запутанным.
«Десять часов двадцать две минуты, пациент выписан».
Главврач больницы пожелал Стуки всего наилучшего и больше к ним не возвращаться. Доктор пожал на прощание полицейскому руку и намекнул, что от него не ускользнуло произошедшее накануне вечером. Крепко сжимая ладонь инспектора, врач повторил: «Стуки, берегите себя и больше к нам не попадайте. И оставьте в покое арбалеты».
Скарпа ждал друга у выхода из больницы. Он был заметно возбужден.
– Расследование возобновилось, – сообщил он Стуки и добавил, что о норвежце им удалось собрать уже довольно много информации. – Не буду тебя утомлять своими разговорами, – сказал Скарпа и как бы между прочим произнес: – Там, где он упал в воду, было сильное течение. Официальная причина смерти – утопление.
– Что значит «официальная»? Начал – договаривай.
– Знаешь, Стуки, я не могу отделаться от мысли, что их топит в каналах какой-то псих. Это уже его шестая жертва, если не больше.
– Есть что-то еще?
– Да. Впрочем, это конфиденциальная информация. Мы не можем сообщать ее тому, кто не участвует в расследовании. Так что ты решил?
– Мне нужно закончить кое-какие дела в Тревизо, – все еще колебался Стуки.
– Почему бы тебе не поручить их твоим бравым парням? Перебирайся сюда, ты ведь на больничном. Отдохнешь, а заодно и мне поможешь.
Скарпа схватил друга за руку, умоляюще заглядывая ему в глаза. В памяти у Стуки пронеслись незабываемые венецианские ночи, плавно переходящие в утра, когда они, молодые агенты полиции, заканчивали патрулирование материковой части Венеции за рулем полицейского автомобиля. К тому часу они со Скарпой были сыты по горло шатающимися по городу пьяницами и водителями, ездящими с выключенными фарами. Друзья разговаривали о регби, женщинах, а еще о происхождении жизни:
– Стуки, ну почему ты не веришь, что это сделал Бог?
– Наверное, кое-что он все-таки сделал, – рассуждал Стуки. – Но я одного не могу понять: как Бог внедрил в наши тела такие большие молекулы? Вспомни только о сложнейшей белковой молекуле гемоглобина, которая содержит железо. Не могли же все тяжелые частицы образоваться в одно и то же время и в одном и том же месте.
– Поэтому Бог и дал начало эволюции. Сначала черви, а мы потом, чтобы подождать, когда будут готовы такие молекулы, логично?..
Стуки ответил Скарпе, что с удовольствием бы ему помог, но как быть со всеми бюрократическими осложнениями? Кто сообщит об этом начальнику полицейского управления, возьмет на себя разговор с комиссаром и с начисляющим командировочные бухгалтером?
– И где я буду жить в Венеции?
– Все эти вопросы мы решим. А остановиться ты можешь на одной из служебных квартир.
– Ну уж нет! Я не буду спать среди полицейских.
– Я найду, где тебя поселить.
– У тебя? Твоя Микела будет заставлять меня мыть унитаз четыре раза на дню.
– Я не имел в виду свой дом. И, если честно, сейчас между мной и Микелой имеются кое-какие разногласия. Но у меня есть тетя, которая живет на острове Джудекка, одна в практически пустой квартире.
– Что значит «практически»?
Сев на поезд, Стуки почувствовал, что может расслабиться. По пути на станцию Скарпа всячески пытался на него надавить и во что бы то ни стало добиться согласия. Его друг прекрасно понимал, что, как только за спиной Стуки со свистом закроются двери вагона, к тому вернется его обычные ясность ума и прагматизм.
На расстоянии то особое, присущее только этому городу воздействие на человека немного ослабевало. Больше не чувствовалось характерного трепета ног и желания ходить с поднятой головой, а глаза держать широко открытыми, чтобы ничего не пропустить.
В Тревизо Стуки оказался во власти привычных ритмов. Сердце больше не замирало, и инспектор сказал себе, что ему незачем возвращаться в Венецию. В конце концов, это были проблемы инспектора Скарпы, а все остальное лучше оставить в прошлом.
Не было и часа дня, когда Стуки вставил ключ в замочную скважину двери своей квартиры в переулке Дотти. Он открыл окна, чтобы проветрить комнаты. Холодильник был отключен, остатки сливочного масла в масленке больше напоминали сметану. Наверное, автоматический выключатель отреагировал на грозу и никто не додумался его опять включить. В морозилке лед превратился в воду – обычная метаморфоза, переход из одного агрегатного состояния в другое.
Стуки поднял рычаг рубильника, и в комнате загорелся свет и заиграла громкая музыка. Наверное, это дядя Сайрус забыл их выключить, когда зашел проверить, все ли в порядке. Они с дядей еще в прошлом году на всякий случай обменялись ключами своих квартир. Скорее всего, Сайрус зашел в квартиру в то самое воскресенье, когда был здесь, чтобы оставить записку соседкам Стуки.
Сестры! Яркая, как вспышка молнии, мысль пронзила мозг Стуки. Он испугался, что только от одного упоминания женщины вдруг материализуются на пороге его квартиры. Инспектор бросился выключать свет и радио. Но было уже поздно. Стуки услышал торопливую дробь каблуков по лестнице, и через мгновение в квартире раздался звонок.
– Инспектор! Вы вернулись? – услышал он голос Сандры, младшей из сестер.
У него мелькнула почти детская мысль затаиться и не отвечать. Разве они не читали его записку? Или дядя Сайрус забыл выполнить поручение?
Дверной звонок сделался более настойчивым. Стуки в нерешительности обвел взглядом комнату. Казалось, даже мебель кричала ему: не открывай!
– Да. Кто там?
– Вероника! Инспектор Стуки уже дома! – раздался радостный женский крик.
Шум шагов на лестнице, и сразу же голос старшей сестры за дверью:
– Как вы себя чувствуете? Я бы не советовала вам включать музыку так громко, а иначе после всех этих лекарств у вас заболит голова.
– Вам уже сняли швы?
– Вам назначили уколы?
– Что вы делаете, чтобы разрабатывать руку?
– Инспектор, мы приготовили для вас обед.
Обед? А и вправду, почему бы и нет? Больничное меню, хоть и сбалансированное с точки зрения правильного питания, но, что касается цвета, запаха и, самое главное, вкуса, оно явно оставляло желать лучшего. С этим не поспоришь.
Стуки открыл дверь. Сандра радостно бросилась ему на шею и звучно поцеловала мужчину в щеку. Вероника повела себя не столь эмоционально и, наполнив взор страстью, ограничилась прикосновением к его руке чуть повыше локтя. Инспектор почувствовал кожей, как от этого места к раненому плечу распространяется тепловое излучение, чтобы в мгновение ока уничтожить последнюю горстку микробов.
– Добро пожаловать обратно в Тревизо! – в один голос воскликнули сестры.
Ведя Стуки в свою квартиру, они обрушили на него водопад слов.
– Осторожнее на ступеньках, инспектор!
– Полегче-полегче, не нагружайте так руку, ей необходимо хорошо восстановиться.
– Проходите, инспектор, не стесняйтесь. Чувствуйте себя как дома.
Через несколько минут Стуки уже сидел за столом с оранжевой тканевой салфеткой на коленях и созерцал многообразие приготовленных специально для него блюд: хорошо охлажденное гаспачо, фаршированные сыром проволоне и анчоусами цветки кабачков, жаренные в кляре, карпаччо из лосося с кабачками, белое вино, клубничный мусс и целый термос кофе.
– Все биопродукты, кроме кофе, – с гордостью сообщили сестры.
– Выпьете немного граппы?[172]
– Одну капельку, пожалуй, можно.
– Только капельку? Вы должны набираться сил, инспектор.
– Я так и сделаю.
– Пообещайте! – с чувством произнесла Сандра.
– Это и в моих интересах тоже.
– Вы, мужчины, не умеете о себе заботиться, – сказала Вероника.
– Не все.
– Прочтя записку, которую принес ваш дядя, мы разработали меню на неделю. После, мы уверены, вы уже сможете ухаживать за собой сами. Вот только…
– Подождите! Постойте…
– …мы не знали, нравится ли вам сыр с грушами и едите ли вы стейк-тартар с рукколой?
– Сандра! Вероника! – воскликнул Стуки в попытке умерить их поток заботы.
– А я тебя предупреждала: никакого сырого мяса! – упрекнула сестру Сандра.
Обе женщины казались очень озабоченными.
– Я вам премного благодарен за сегодняшний обед, но с завтрашнего дня я собираюсь со всем справляться сам.
Женщины переглянулись между собой, подмигивая друг другу.
– Все вы, мужчины, очень боитесь зависимости от женщины-матери. Вы правы, инспектор, это большой риск. Знаешь, Сандра, как мы поступим?
– Мы будем приносить и обед, и ужин к нему домой.
– Так инспектор будет чувствовать себя свободным и самостоятельным.
– И не будет видеть в нас образ матери.
– Ну что, инспектор, вы согласны?
Ближе к вечеру инспектора Стуки пришли навестить агенты Ландрулли и Спрейфико. Со дня смерти девушки-китаянки Ландрулли выглядел больным и, казалось, даже похудел.
– Ландрулли, ты ешь что-нибудь или нет?
– У меня пропал аппетит.
– Я понимаю, что этот опыт стал для тебя травмирующим, но ты должен перестать жать на педаль тормоза и позволить жизни идти вперед.
Спрейфико, как это иногда с ним бывало, сам того не замечая, начал сосать щеку.
– Инспектор, та синьора, ваша знакомая, случайно, не участвовала в конкурсе красоты?
– Спрейфико, хочу тебе напомнить, что финал конкурса красоты «Мисс Италия» состоится только в сентябре. Она смогла вам помочь?
– Сейчас нам известно, что потерпевшая жила в Падуе и что все случилось немного не так, как они нам рассказывают.
– Весьма важная информация. Это многое проясняет, включая поведение культурного медиатора. Давайте-ка подытожим, что нам удалось узнать об этом деле.
Стуки почувствовал глубокое несоответствие этого «нам» с реальным положением вещей. Ведь ему практически не пришлось поучаствовать в расследовании, пусть даже не по его вине.
Спрейфико кратко перечислил начальнику аспекты расследования, над которыми они сейчас работали. Прежде всего, видеозаписи камер на дороге, по которой двигался грузовик. Некоторые из них предоставила автодорожная служба, другие, правда не совсем четкие, Ландрулли достал на станциях техобслуживания. Потом полицейские составили список грузоперевозчиков, работающих на участке Милан – Венеция. Ландрулли удалось собрать несколько десятков показаний на автозаправках. А еще они узнали имя убитой девушки.
– Ландрулли, что говорят водители грузовиков?
– Они не очень охотно идут на контакт. Им нет дела до убитой китайской проститутки.
– А голубые кресты на стекле?
– Всего подобных крестов я насчитал около тридцати. Самые популярные – красные и голубые. Я все зафиксировал, и сейчас мы проводим проверку.
– Неплохо, ребята! Судя по всему, это дело непростое, но вы двигаетесь в правильном направлении.
Зазвонил телефон. Стуки долго не снимал трубку, о чем-то задумавшись.
– Скарпа? Есть новости о норвежце?
Стуки выслушал ответ молча.
Арвид Берге, банкир из Осло. Кое в чем замешан. Скарпа принялся объяснять в деталях, но у инспектора Стуки перед глазами еще стояли подробности дела китайской проститутки Хуан Хуан. Инспектор бросил быстрый взгляд на подчиненных.
– У вас есть планы на вечер?
Поначалу сестры выглядели не совсем довольными тем, что с инспектором остались ужинать его коллеги. Кроме того, стол на кухне у Стуки был рассчитан только на него одного: миска супа или макарон, две пачки крекеров, что еще нужно холостяку? Тарелки, стаканы и столовые приборы на пятерых не оставили ни одного свободного миллиметра скатерти. Подносы с едой пришлось расставлять по комнате где придется.
Рядом со Стуки сидела возвышающаяся над ним синьорина Вероника. По правилам гостеприимства инспектор взял для себя стул от письменного стола, который был немного ниже кухонных. Возможно, по этой причине Стуки казалось, что женщина над ним доминирует. Но даже так он был выше агента Спрейфико.
В ходе вечера, во многом благодаря разнообразным изысканным блюдам, любовно приготовленным Сандрой и Вероникой, беседа приобрела довольно непринужденный характер. Поверхностное знакомство, которое установилось между женщинами и двумя полицейскими в тот раз, когда сестры из переулка Дотти помогли им выследить одного мошенника, послужило трамплином к оживленным разговорам, которые, казалось, никогда не закончатся.
Воспользовавшись каким-то предлогом, Стуки вышел из-за стола, чтобы понаблюдать за своими гостями с определенной дистанции. У него сложилось впечатление, что эти две пары неплохо смотрелись вместе. Впрочем, кому-то агент Спрейфико мог показаться слишком молодым по сравнению с синьориной Вероникой.
Инспектор Стуки убрал в холодильник остатки ужина и поставил в раковину перевернутую пустую бутылку от вина. Мужчина вспомнил, что посудомоечная машина не сливала воду, а он так и не позвал мастера, чтобы ее починить. У них на работе был один, агент Сфризо, он справлялся с любым электробытовым прибором, как некоторые дети с кубиком Рубика. Но Сфризо вернется из отпуска только в первых числах августа. И Стуки ничего не оставалось, как самому мыть тарелки и кастрюли, стараясь делать это как можно тише, чтобы сестры, не дай бог, не услышали звона керамики и не заявились к нему в фартучках с вышитыми на них грибочками.
Осторожно расставляя чистые кастрюли в кухонном шкафу, инспектор Стуки принял решение завтра же отправиться в Венецию. Он должен быть честен перед самим собой: дело об утонувших туристах его заинтриговало. Стуки чувствовал, что каждый атом его интуиции ощущал на себе притягательность этого расследования, даже если механизм такого воздействия был для инспектора не совсем понятен.
«Просто потому, что страна Норвегия заслуживает уважения», – объяснил Стуки сам себе свое неожиданное решение.
– Скарпа, – сказал Стуки по телефону, – если ты сможешь организовать все так, чтобы мне это засчитали как рабочую командировку, то я приеду. Да, и не забудь сообщить комиссару Леонарди. Все ясно?
– Яснее не бывает!
– Вы не любите китайцев! – заявил ему Ландрулли.
– Я уезжаю только для того, чтобы поправить свое здоровье, – ответил Стуки.
– В Венецию?
– Да, в Венецию.
Стуки зашел в полицейское управление, чтобы привести в порядок документы и сообщить агентам Ландрулли и Спрейфико о своем решении. Ему пришлось разбудить инспектора Скарпу, чтобы узнать точный адрес, где он будет жить в Венеции. Еще не до конца разобравшись, о чем речь, сонный Скарпа пробормотал: «Арвид Берге, известный банкир из Осло, его компания предоставляет коммерческую и финансовую информацию».
– Ландрулли, с чего ты взял, что я не люблю китайцев? Потому что я не лезу из кожи вон, чтобы узнать, кто убил ту девушку?
– Именно поэтому!
Агент Ландрулли имел довольно воинственный вид: ладони сжаты в кулак и прижаты к бокам, вены на мускулистых руках вздулись. Стуки подождал несколько секунд, размышляя о том, смог бы такой парень, как Ландрулли, ему врезать? А еще о том, как бы сложилась его, Стуки, жизнь, если бы в его детстве допускались игрушки, поломанные в гневе, ложка супа, вылитая на скатерть, и брошенный на родителей рассерженный взгляд? Вместо этого Стуки, вспоминая о своем детстве, ощущал запах миндаля, домашнего хлеба и выпечки.
– Ландрулли, ты прекрасно знаешь, что можешь звонить мне в любое время дня и ночи. Я вас не бросаю, но за мной имеется один моральный долг, который я должен отдать. По крайней мере, я так это вижу.
– Я не понимаю, инспектор.
– Не ты один, от меня тоже кое-что ускользает.
И как вспышка перед глазами: шелест волн и тускло светящаяся сквозь туман лампа у ворот монастыря на острове Сан-Франческо-дель-Дезерто, в сердце лагуны.
– Да, чуть не забыл. Если вы будете поддерживать знакомство с синьоринами Сандрой и Вероникой, вполне возможно, что вам со Спрейфико не придется всю неделю заботиться о своем пропитании. Представь: целую неделю!
– Посмотрим, – ответил все еще мрачный агент Ландрулли.
Сестры из переулка Дотти внушали мужчинам страх, в этом не было сомнений.
Стуки живо уложил свои вещи в маленький чемоданчик для коротких путешествий: полдюжины футболок, несколько пар носков, трусов и пара брюк. На станции в Венеции его уже поджидал инспектор Скарпа. Он в возбуждении вырвал из рук Стуки чемодан, объявив, что не хочет, чтобы его друг перетруждался. По дороге Скарпа сообщил Стуки, что тетя с нетерпением ждет гостя в своем доме на острове Джудекка.
– Сначала поселим тебя к ней, а потом сразу в управление.
– Тетя твоя или твоей жены?
– Моя, моя! Не женщина, а настоящий гондольер.
Скарпа кратко посвятил Стуки в курс того, что полиции удалось узнать о норвежском банкире, и вручил ему фотографию погибшего. Очень импозантный мужчина: красный галстук, очки в темной оправе. Арвид Берге прилетел в Италию рейсом Осло – Милан второго июля и добирался до Венеции поездом. По дороге он остановился на одну ночь в весьма известной и очень дорогой гостинице в городе Дезенцано-дель-Гарда, на берегу озера Гарда.
На следующее утро норвежец выехал в Венецию, где, как это ни странно для людей его круга, он не поселился ни в одном из роскошных отелей, таких, например, как «Бауэр»: пять звезд, в двух шагах от площади Святого Марка, приватная пристань для гондол. Банкир зарегистрировался в одной уютной гостинице на другой стороне канала Гранде, недалеко от церкви Санта-Мария-делла-Салюте. Номер был забронирован на десять суток, господин Берге должен был вернуться в Норвегию тринадцатого числа.
– А ночью седьмого июля банкир утонул. У него была семья?
– Жена. Детей не было. Родственников мы сразу же оповестили. Жена на опознание не приехала и сейчас добивается репатриации тела. Это будет возможно в ближайшие дни, все формальности практически улажены. В Венецию приезжал брат погибшего. Он сделал все, что полагалось. Это он нам сообщил, что Арвид был в Италии в бизнес-командировке. Подтверждения из банка пока не поступало.
– А как Арвид Берге проводил эти дни в Венеции? Чем занимался?
– В гостинице говорят, ничем особенным. Вел себя как самый обычный турист. Вообще господин Берге был довольно необщительным человеком. Вставал поздно, не завтракал, гулял по городу и вел больше ночной образ жизни. Он заранее оплатил полный пансион, но ни разу в гостинице не ужинал.
– Нашли что-то стоящее внимания, в его комнате или личных вещах?
– Ничего существенного. Деловая пресса на разных языках. Билеты на поезд и самолет. Презервативы.
– А как насчет деловых встреч?
– Возможно, он занимался этим днем.
– Послушай, Скарпа, а те нюансы, о которых ты мне говорил? Которые наводят тебя на мысль, что банкир не просто споткнулся?
Скарпа огляделся по сторонам.
– У него были переломаны пальцы рук. Будто кто-то по ним хорошо потоптался. Вероятно, когда банкир, уже находясь в воде, цеплялся за набережную.
Пока друзья ожидали переправы на набережной Дзаттере, Скарпа пытался найти дом тети по силуэтам крыш на острове Джудекка. Наконец он указал Стуки на одно из зданий, попутно сообщив ему о проблемах с крышей, с террасой и с дверным звонком, который трезвонит, когда захочет.
– Ты ее точно предупредил?
– Конечно! Она ждет тебя с распростертыми объятиями. Я рассказал ей о тебе много хорошего.
В салоне вапоретто сидели милые старушки с продуктовыми сумками, на палубе веселилась молодежь, а в проходной части парома толпились туристы, готовые сразу же, как только судно пришвартуется, выскочить на пристань. Стуки созерцал канал Джудекки, теряясь в воспоминаниях. Гудение маневрирующего судна, матрос, бросающий канат с невозмутимостью монаха, шум шагов выходящих и поток ног входящих пассажиров. Сойдя с парома, друзья зашагали довольно быстро. Подгоняемый любопытством, Стуки ускорял шаг.
– Ты будешь спать в мансарде.
– Хорошо.
– Другого жилья не было.
– Без проблем.
– Тетя тебя не побеспокоит.
«Меня зовут Елена» – так было написано на белой пластиковой карточке, похожей на те, которые носят участники какой-нибудь важной конференции, прикрепив их на лацкан пиджака. С маленькой фотографии улыбалась бабушка с распахнутыми, как у удивленного ребенка, глазами.
Синьора Елена оказалась миниатюрной, сухонькой и морщинистой старушкой с таким крючковатым носом, что только объем седых волос немного скрадывал эту доминирующую над всеми остальными черту лица. Еще этот криво приколотый бейджик на коричневой кофте. Улыбнувшись, Стуки сделал вид, что не обратил на него внимания.
Скарпа представил тете своего друга. Старушка пожала руку инспектору Стуки и сразу же подула на ладонь.
– Там была пыль, – сказала она.
«Довольно резвая старушенция», – подумал Стуки.
Синьора Елена повела их по неярко освещенной лестнице, шагая по всем правилам: крепко держась за поручни, сгибая колени и аккуратно ставя ступню. Шаг за шагом, все движения точны и продуманны.
– Ты уверен, что я ей не помешаю? – прошептал Стуки, глядя в спину инспектора Скарпы.
– Абсолютно.
Когда компания добралась до лестничной площадки, синьора Елена, взявшись за дверную ручку, на секунду задумалась.
– «Игры без границ» уже закончились?
– Да, тетя.
– А «Волшебник Альверман»?
– Тоже закончился.
– И чем же все кончилось? – с любопытством спросила старушка, повернувшись к Стуки.
– Если честно, не знаю. Я пропустил последнюю серию.
Войдя в квартиру, они зашагали по блестящим венецианским полам, проходя по комнатам, заставленным довольно потертыми кожаными диванами. На многочисленных полках и полочках стояли вазы, стаканы, кувшины и декоративные тарелки. На стенах висели гравюры, компасы, секстанты и барометры в каждом углу. В квартире обитало с полдюжины кошек, и все вокруг было пропитано запахом йода, этого старинного лекарства наших бабушек.
Синьора Елена, больше не обращая внимания на гостей, удалилась на свой маленький балкон и стала возиться с цветами: передвигать с места на место горшки с геранями и поливать так обильно, что из-под них ручьями потекла вода.
Помещение, отведенное Стуки, которое Скарпа помпезно назвал мансардой, оказалось самым обычным чердаком. Поднявшись по узкой винтовой лестнице, инспектор оказался в комнате, высота потолка которой не доходила до двух метров. Из мебели имелись только кровать, прикроватная тумбочка и шкаф. На внутренней дверце шкафа висело зеркало. Из небольшого слухового окна виднелся противоположный берег и колокольня Святого Марка, а еще – проходящие время от времени круизные лайнеры: при желании можно было хорошо разглядеть все детали одежды путешествующих на них туристов.
Стуки заверил Скарпу, что как только он разложит вещи в шкафу и поближе познакомится с синьорой Еленой, то сразу же придет к ним в полицейское управление. Инспектор некоторое время посидел на кровати, которая под тяжестью его тела прогибалась, как гамак. Он услышал, как Скарпа попрощался с тетей. В течение нескольких минут не раздавалось ни звука, затем Стуки различил шорох крадущихся шагов по винтовой лестнице.
– Подождите, я спущусь, – крикнул инспектор.
– Уже прошел.
– Что?
– Поезд.
– Какой поезд?
– В десять двадцать четыре. А сегодня к тому же высокое давление.
– Синьора Елена…
– Это же я! – воскликнула старушка, показывая ему бейджик.
– Конечно, я знаю. По поводу еды не беспокойтесь.
– Хотите, я приготовлю для вас фрикандо́?[173]
– Нет, спасибо. Я не буду пользоваться кухней, может быть, иногда сварю себе кофе. Что касается времени моего возвращения, я обещаю не шуметь, чтобы вас не потревожить.
– Когда выйдете на улицу, будьте осторожны с чайками. Они ведут себя не совсем дружелюбно.
– Хорошо, я запомню.
– И, если вас это не очень затруднит, можете сыграть для меня в спортлото?
Стуки удивленно посмотрел на листок бумаги, который синьора Елена протягивала ему слегка дрожащей рукой. На нем довольно красивым почерком были выведены цифры: 8–53–55. Особенно понравилась инспектору толстенькая, как матрешка, восьмерка.
Синьора смотрела на Стуки невинным взглядом, и ему, в конце концов, пришлось задать судьбоносный вопрос:
– Сколько евро вы бы хотели поставить?
– Как вы сами решите, – ответила старушка.
Ее взгляд оставался незамутненным, как чистейшее стекло.
Очередь в первом попавшемся Стуки лотерейном киоске на набережной Дзаттере напоминала ему колонию стрижей: пожилых, болтливых, и мечтающих выиграть тысячу лет пожизненной ренты. Маленький человечек за прилавком помог инспектору заполнить карточку, не переставая почесывать брови и удивляться его некомпетентности в этом вопросе.
– Ставьте точки здесь, здесь и здесь, – показал он пальцем. – «Двойка», «тройка», «колесо Венеции» и сумма. Сколько вы хотите поставить?
– А сколько нужно?
Колония пожилых стрижей заколебалась, явно забавляясь.
– Вы сегодня чувствуете себя удачливым? – спросил продавец.
– Более или менее.
– Тогда ставьте десять евро.
– Давайте двадцать, – сказал Стуки, ожидая и дождавшись возгласов одобрения со стороны дам преклонного возраста.
Полицейское управление Венеции теперь находилось недалеко от площади Рима – место удобное и практичное, но с точки зрения эстетики довольно неприглядное. Было намного лучше, когда оно располагалось в районе Сан-Лоренцо: среди дворцов и церквей, но вдали от шума площади Святого Марка.
Прежде чем проводить его в свой кабинет, инспектор Скарпа представил Стуки комиссару и всем коллегам. Кабинет Скарпы был даже хуже, чем его собственный в Тревизо: казенная мебель из ДВП, кипы бумаг повсюду и криво повешенный на стене постер футбольной команды, выигравшей в 1999 году чемпионат мира.
Скарпа весь светился от радости. Он показал на толстую папку: дело норвежца Арвида Берге. Человек принципов. Без сомнения, один из самых компетентных и высокооплачиваемых профессионалов в банковской сфере. Из тех, которые не скупятся на чаевые официантам.
– Принципиальный, говоришь? Это наталкивает меня на мысль о том, что в деле могут быть и другие повороты, кроме твоего таинственного охотника на туристов.
– Я уверен, это серийный убийца.
Скарпа резко умолк. Он вспомнил, что это слово теперь лучше не произносить в присутствии Стуки.
– Серийные убийцы – это миф. Как снежный человек, марсиане или лох-несское чудовище. Конечно, они не дотягивают до уровня эльфов и фей, для этого нужны более креативные умы.
– Знаю, знаю. У меня случайно вырвалось, – отозвался Скарпа.
– А о той его ночи в Дезенцано нам что-нибудь известно?
– Мы провели проверку.
– И что?
– По сути, речь идет о, скажем так, галантной встрече.
Стуки помолчал, разглядывая футболистов на плакате.
– Не такой уж он человек принципов, как я посмотрю. Или до такой степени любит озеро Гарда?
– Но это ведь только детали, они не особо существенны. Если бы ты прочитал внимательно то, что я тебе дал! – с упреком проговорил инспектор Скарпа.
– Я бы убедился? Ты это хочешь сказать? Что ты считаешь важным? Письма, написанные почти двадцать лет назад, которые никого не заинтересовали? Их даже в газете не захотели печатать.
– Ты сейчас рассуждаешь не как полицейский.
– Тебе хочется за кем-нибудь поохотиться? Найти что-то сенсационное? Чтобы больше никаких патрулирований набережных под палящим солнцем?
– А смерть этого норвежца – тоже, по-твоему, ничего стоящего?
– Возможно.
– Тогда зачем ты приехал? Чтобы увидеть, как я блуждаю в потемках? Тебе это доставляет удовольствие?
– Скарпа, успокойся! Я постараюсь тебе помочь. Но буду работать по своему методу.
– А если ты что-нибудь обнаружишь? Ты знаешь, что босс хочет во что бы то ни стало держать бразды правления в своих руках? Тебе придется подробно докладывать обо всем, что ты накопаешь.
– Я не собираюсь никому переходить дорогу, будь спокоен.
– А сейчас ты куда?
– Гулять.
– И бросишь меня одного? – снова вспылил Скарпа. – Тогда лучше бы ты оставался в Тревизо, среди твоих разукрашенных милашек.
Но это извержение вулкана под названием «Скарпа» не произвело на инспектора Стуки никакого впечатления.
Стуки позвонил в дверь дома на улице Санта-Марта. Звук звонка показался инспектору очень далеким, будто выходящим из-под земли. Почтовый ящик был пуст. Этикетка с именем на нем, должно быть, была обновлена недавно: зеленая пластиковая полоска, еще не успевшая выцвести. «Это вселяет надежду», – подумал Стуки. Балкон был распахнут настежь, на подоконнике тянулся к солнцу хилый кустик базилика.
Скорее всего, учитель Джеретто не умер, а только в очередной раз пошел бродить по городу. В конце концов, это у него получалось лучше всего. Вся страсть ученого мужа уходила в камни.
Учитель был роста ни низкого, ни высокого и, несмотря на почтенный возраст, не казался старым. Даже наоборот: его можно было назвать молодым, но молодостью не физиологической, а душевной. Знавшие его ближе утверждали, что по образованию учитель Джеретто был геологом, но всегда проявлял большой интерес к культуре, особенно к архитектуре. А работал он уже многие годы на одну газовую компанию, где все его благородное искусство ограничивалось проверкой счетчиков газа. Сам о себе Джеретто говорил так: «Я магистр простых чисел, а в наш век, согласитесь, это уже немало». Особенно инспектору Стуки запомнилась большая лупа, которую учитель Джеретто постоянно носил с собой в кармане синей куртки, верхнего элемента рабочего костюма, и использовал для снятия показаний счетчиков то в одном, то в другом районе города. Еще он всегда ходил в синем фетровом берете с эмблемой в виде эдельвейса.
«Какая прекрасная работа! – говорил бывший учитель. – Она оставляет мне достаточно свободного времени, чтобы поболтать с домохозяйками и полюбоваться фасадами церквей. Вот почему я всегда ношу с собой лупу – чтобы рассмотреть детали. И потом, домохозяйкам ведь тоже может быть полезен человек с лупой, – пояснял он, – когда, например, не получается вдеть нитку в иголку, или в палец вонзится заноза, или рыбная косточка. Только представьте: в деликатный женский пальчик с накрашенным ноготком».
«Слушайте город!» Эту фразу Джеретто часто повторял инспектору, когда тот заходил к учителю узнать, что творится в Венеции. Другими словами, собрать информацию о чем-то или о ком-то.
– Вы сконцентрированы на людях, – говорил он, – а нужно слушать город. От него не ускользает ни одна деталь. Прошлое навсегда остается рядом с нами, оседая в толще трахита[174] и красного песчаника.
Все, что Стуки знал о Венеции, он узнал от учителя, по совместительству газовщика, прогуливаясь вместе с ним по городу, или засиживаясь в типичных венецианских трактирах «Бакари». На столике перед ними стояли стаканы «кинг-конга», смеси рома и мараскино. Учитель пил понемногу, ведь он был на работе.
Стуки оставил для Джеретто записку со своим номером телефона: «Здравствуйте, учитель! Я ненадолго вернулся в Венецию. Если можете, позвоните».
Гостиница, в которой снимал номер норвежский турист, очаровательно затерявшаяся среди других исторических зданий, находилась напротив Палаццо Барбаро, знаменитого венецианского дворца на канал Гранде. Стуки не мог не признаться, что он полицейский, иначе от персонала гостиницы он получил бы информацию только о времени завтрака, да и то на английском. Инспектору рассказали, что норвежец выходил из гостиницы днем и возвращался поздно ночью. Стуки попросил детально описать, как банкир одевался, носил ли с собой чемоданчик или сумку, записную книжку или другие аксессуары.
Выйдя на улицу, Стуки медленно пошел к мосту Академии и остановился у первого газетного киоска. Он поинтересовался у продавца, были ли у них в продаже иностранные печатные издания.
– Какие именно? – спросил молодой человек, высунувшись из окошечка, словно черепаха из панциря.
– «Геральд Трибьюн», «Экономист», что-то в этом роде. Пресса для банкиров.
– У нас есть только «Вельт». Может, позже привезут.
– Вы когда-нибудь встречали этого господина? – спросил Стуки у продавца и показал ему фотографию норвежца, полученную от инспектора Скарпы.
– А, утонувший банкир! Меня о нем уже спрашивала полиция. Я видел этого мужчину пару раз.
– Он был один?
– Да, шагал куда-то по своим делам.
– Вы не заметили в нем ничего странного?
– Что вы имеете в виду?
– Допустим, у него заплетались ноги? Или, может, он подозрительно оглядывался по сторонам? Или шел очень быстро, будто опаздывая на работу?
– Ходил он довольно быстро, это правда. Вон по той стороне, – газетчик показал рукой на набережную напротив киоска.
Этой дорогой, подумал Стуки, он мог направляться к Академии изящных искусств или, перейдя мост, пойти по одной из многочисленных улочек, ведущих на площадь Святого Марка.
У основания моста на раскладном стуле сидел продавец сувениров, наряженный в костюм гондольера. Он с интересом наблюдал за проходившими перед ним представителями разных стран. Инспектор Стуки показал мужчине фотографию норвежца. Торговец схватил флажок Серениссима и стал обмахиваться им, как веером, делая вид, что внимательно изучает снимок.
– Он выглядел так, будто участвовал в соревновании: шагал через две ступеньки.
– Настолько спешил?
– Я бы сказал, он был полон энтузиазма. Элегантный мужчина, полный энтузиазма, – уточнил торговец.
– А как вам удалось его так хорошо запомнить?
– Я помню всех, кто здесь проходит. У меня нет других развлечений, кроме как наблюдать за туристами. Конечно, те, которые не демонстрируют пивной живот или подмышки, запоминаются лучше. Тела все более или менее одинаковые, а хорошая одежда всегда разная.
– А знаете, ведь вы правы.
– Послушайте, если вас интересует мое мнение, то, пожалуй, я вам его скажу, и даже бесплатно. Некоторые из туристов, после того как продегустируют изысканности наших виноградников, чувствуют себя такими же невесомыми, как ходивший по воде Иисус, и верят, что у них тоже так получится. А этого делать не рекомендуется, они ведь не Иисус Христос.
– Как говорят: если ты дурак, лучше сиди дома.
– В точку.
Стоя на мосту Академии и наблюдая за гигантским немецким догом, тащившим на поводке свою миниатюрную хозяйку, Стуки задал самому себе вопрос: куда мог направляться норвежский банкир импозантной внешности полной энтузиазма походкой? Что его звало? Любовь? Восхитительная возлюбленная, ждущая своего кавалера у окна, скрываясь от любопытных глаз за вышитыми занавесками?
– Стуки! Инспектор Стуки!
Инспектор резко обернулся. Тембр голоса показался ему знакомым. Он наводил на мысль о телефонных звонках, о негромких беседах в очереди из желающих подать заявление, о скрипении принтера и створок шкафа, в котором висит полицейская форма.
Голубая рубашка, черные сандалии, копна темных волос, пружинистая походка. Женщина имела насупленный вид служащего, проверяющего документы ночью в подземном переходе в районе железнодорожного вокзала.
– Меня прислал к вам инспектор Скарпа. Агент Тереза Брунетти, – отрекомендовалась женщина и сжала в рукопожатии руку Стуки не хуже орехокола.
Стуки застыл с открытым от удивления ртом, и не только потому, что не ожидал ее появления. Судя по всему, этот плут Скарпа с легкостью догадался, с чего Стуки думает начать и где его искать.
– Я тоже расследую смерть господина Берге, – пояснила Тереза Брунетти, и по лицу ее скользнула быстрая, едва заметная улыбка.
– Но я здесь на реабилитации. И сейчас практически не связан с полицейским управлением.
– Давайте не будем терять времени на пустую болтовню, – отрезала агент Брунетти. – Я должна показать вам один дом. Он имеет отношение к делу Берге. Речь, как вы понимаете, не идет о простой экскурсии по городу.
И увидев, что Стуки все еще колеблется, Тереза добавила:
– Мы в полицейском управлении не имеем привычки посвящать в детали расследования первого встречного. Необходимо строго придерживаться инструкций.
Указания изо рта женщины еще лились рекой, но Стуки больше не слушал. В крайнем изумлении он смотрел на агента Терезу Брунетти: пухлые губы, пулеметная очередь слов. Воображение рисовало Стуки картины одна красочнее другой. Вот он ищет и находит притаившегося в расщелинах камней инспектора Скарпу. Стуки крепко хватает его за горло и начинает медленно сдирать с вырывающегося Скарпы кожу, чтобы вывесить ее как напоминание рядом со списком вещей, которые нельзя делать ни в коем случае. По всей вероятности, эта женщина находилась в самом центре паутины, сплетенной Скарпой: коты, арбалеты и женщины-полицейские, обжигающие, как соленый ветер Венеции. И все для того, чтобы удержать его в этом городе. Стуки тяжело дышал, и совсем не от быстрой ходьбы.
Минут через двадцать агент Брунетти указала ему на одно из зданий на площади Сан-Фантин.
– Третий этаж, – уточнила женщина.
– Что мы должны делать?
– Ждать.
– До каких пор?
– И вы еще спрашиваете? С вашим-то опытом? Впрочем, если устанете, можете прогуляться к театру «Ла Фениче», дом виден и оттуда тоже.
Антимама! Крепкий орешек! Умная, скользкая, как угорь, и уверенная в себе. Стуки обратил внимание на ее мускулистые загорелые руки. Непроизвольно в мозгу всплыл вопрос: а ноги агента Терезы Брунетти такие же мускулистые? «Хватит, Стуки, прекрати!» – одернул он сам себя и, чтобы отвлечься, стал перечислять в уме: «Арвид Берге, женат, детей нет, жена не захотела приехать на опознание, известный банкир, богатый, любил прогуливаться по улицам Венеции, пока однажды ночью не утонул в окрестностях…»
– Где вы нашли труп норвежца?
– В районе Сан-Барнаба.
Стуки осенило:
– Если я не ошибаюсь и если мы здесь не толчем воду в ступе, банкир Арвид Берге был в нашем городе не в первый раз, и очень может быть, что кто-то из Венеции ездил в Осло, так сказать, с ответным визитом.
Тереза Брунетти бросила на инспектора быстрый взгляд, но, прежде чем она успела ответить, произошло нечто неожиданное. Лицо женщины запылало, и она начала надувать щеки и пыхтеть, как древесная лягушка в брачный период.
– У вас все в порядке, агент Брунетти?
– Приливы, – с трудом произнесла женщина и затрясла воротом рубашки.
– Какие еще приливы? – чуть было не слетело с языка Стуки, но какое-то бессознательное чувство благоразумно подсказало ему не спрашивать никаких разъяснений.
– Кто эта личность, за которой мы следим? – осмелился задать вопрос инспектор по прошествии нескольких минут.
С ироничной улыбкой и без единого слова Тереза кивком головы указала на площадь, будто призывая Стуки обратить внимание на расположение места, красоту зданий, и даже совершенно особый запах – аромат престижа.
– Дама из Дезенцано. Стрекоза с озера Гарда.
– Замужем?
– Еще как!
– Агент Брунетти, как в полицейском управлении вышли на эту женщину?
– Это было несложно, инспектор. Господин Берге прибыл из Осло в Милан второго июля в тринадцать сорок. В аэропорту он взял такси и доехал до Центрального вокзала, где в шестнадцать тридцать пять сел на поезд до станции Пескьера, как это доказывает железнодорожный билет, найденный в его номере. На вокзале банкира встретила эта дама и отвезла на своей машине в дорогую гостиницу в Дезенцано. Они забронировали два отдельных двухместных номера. Но за ужином их видели вместе, а синьора, как вы, инспектор, сами убедитесь, имеет очень запоминающуюся внешность.
– Скажите, агент Брунетти, лично вы разделяете идею инспектора Скарпы о серийном убийце иностранных туристов? Преступления, поставленные на поток.
– Вы лучше меня знаете инспектора Скарпу, – ответила Тереза, – он известен своим упрямством. Однако…
– Однако что?
– Я не могу утверждать, что он ошибается. У меня не было возможности изучить во всех подробностях дела других погибших туристов. Скарпа передал мне его записи, но там были материалы расследования только начиная с француза Осписа Дюфура. Десять месяцев работы, плюс сверхурочная. Что касается дела норвежца, я думаю, в нем мелькает силуэт рогов и попахивает местью.
– Значит, дама из Дезенцано замужем за одним из сильных мира сего?
– Несомненно. Ее муж занимается политикой.
– На высоком уровне?
– Высочайшем, я бы сказала.
– А мы зачем за ней следим?
– Таков был приказ инспектора Скарпы. Уфф! – агент Брунетти вновь отпрянула от инспектора Стуки. – Как на раскаленной сковородке, – произнесла она, отдуваясь.
– Гормоны… – пробормотал Стуки.
– Если вы произнесете это слово еще раз, клянусь, я надену на вас наручники за попытку сексуального домогательства.
Увидев лицо Стуки, женщина лукаво улыбнулась, с легкостью признав, что да, кое-какие колебания настроения у нее имеются. Тереза стала объяснять, что у нее непростая наследственность в гормональном плане и что уже в сорок пять лет у нее начались некоторые изменения, которые значительно усложнили ей жизнь. В отличие от ее бабушки по материнской линии, у которой, как утверждала сама старушка, никогда не было менопаузы. Бабушка не призналась в этом даже на смертном одре в возрасте девяноста лет.
– Генетика – вещь коварная, – проговорил Стуки.
– Это правда.
– Вот она! – прошептала агент Брунетти, и Стуки прищурился, пытаясь разглядеть высокую фигуру женщины в легком развевающемся платье.
Тщательно заперев за собой входную дверь, женщина надела темные очки, поправила ремешок сумки на правом плече и зацокала каблуками по мостовой на длинных ногах.
– Настоящий жираф! – охарактеризовала ее Тереза. – Таких высоких мужчин-политиков в наших местах точно нет.
– Вы в этом уверены, агент Брунетти? – спросил Стуки.
– Абсолютно. Наверное, с высоты лучше видна общая стратегия. Думаю, мужчинам-политикам нравится, когда их женщина ясно различает направление их идей.
– Понимаю.
Следовавшие за высокой женщиной агент Брунетти и инспектор Стуки увидели, как та перешла мост и ненадолго вошла в один из палаццо полюбоваться старинными лютнями и скрипками, а затем вышла и снова зашагала по набережной.
Агента Брунетти настиг еще один приступ самовоспламенения, причем такой интенсивности, что Тереза была вынуждена сделать знак инспектору Стуки продолжать слежку без нее.
– Не волнуйтесь, у меня есть ваш номер телефона. Я догоню вас через несколько минут.
Тем временем женщина-жираф завернула за угол и скрылась в одном из узких переулков. Стуки поспешил за ней, держась поближе к витринам магазинов и стенам домов и притормаживая каждый раз, когда женщина бросала взгляд то направо, то налево.
– Инспектор! – услышал он голос за своей спиной.
В дверном проеме крохотной таверны Стуки увидел Моргана и Жанну д’Арк. Мужчины радостно махали ему руками. Инспектор приложил палец к губам, призывая их молчать. Но никто из двоих, судя по всему, этого не понял. Жанна д’Арк махал даже рукой в гипсе, так ему хотелось быть замеченным.
Друзья выбежали из таверны и радостно спешили навстречу Стуки, в то время как расстояние между инспектором и дамой из Дезенцано с каждой секундой все возрастало, пока, наконец, повернув налево, женщина не скрылась из вида.
– Антимама! – воскликнул Стуки, хотя в глубине души он понимал, что ничего ужасного не произойдет и расследование особо не пострадает.
Агент Брунетти в это время пыталась справиться с последствиями гормональной встряски и не могла прийти ему на помощь.
Морган-Полторашка приближался к инспектору Стуки довольно резвой походкой. Со стороны небольшая скованность в движении его поврежденной конечности была едва заметна. Приблизившись, Морган и Элвис – Жанна д’Арк с чувством пожали инспектору руку и кратко посвятили его в курс своих новостей. Нежелательные симптомы противомалярийной профилактики врачам удается держать под контролем. У Элвиса осталось только еле уловимое чувство тревоги. Морган от галлюцинаций практически избавился, а сейчас он был занят тем, что ставил ловушку на одну из официанток таверны. Возможно, последнюю до его поездки на Мадагаскар.
– Когда вы отчаливаете?
– Тридцатого.
– Пункт назначения – Фианаранцуа[175]. Впрочем, все зависит от вашего коллеги Скарпы, разрешит ли он нам уехать, – проговорил Морган.
– Ясно, – произнес Стуки.
– Выпьете с нами, инспектор? Мы угощаем, – стали приглашать его друзья.
– А заодно я проверю, сработала ли моя ловушка, – добавил Морган.
Официантка оказалась довольно приятной пражанкой с замечательно красивыми руками.
– Вы заметили, – обратился к своим знакомым Стуки, – что в Венеции сейчас довольно много горничных и официанток из Чехии и Литвы?
– Но не у всех такие великолепные руки, – ответил Морган, не отводя взгляда от женщины, которая с ловкостью передвигалась между столиками.
Еще несколько минут они порассуждали о тех, кому выпадает удача иметь красивые руки. Это вопрос генетики, или все же играет роль хороший характер и спокойный нрав их обладательницы? Или все дело в качестве увлажняющего крема, как считал Жанна Д’Арк.
– Она мне улыбнулась, – Морган подмигнул Стуки.
– Однако тот мертвец в ночь праздника Реденторе, – сменил тему разговора инспектор, – я из-за вас попал в неловкую ситуацию.
– А что мертвец? Я ни на чем не настаивал. И вообще, скоро я буду на Мадагаскаре.
– Как это понимать, Морган?
– А так, что мертвому уже ничем не поможешь.
– Это да, но все-таки…
– Он точно там был. Я его даже потрогал, чтобы проверить пульс.
– Вы его трогали? В тот вечер вы мне об этом ничего не сказали.
– Я перенервничал.
– Как именно вы его потрогали?
– Пощупал очень основательно.
– И куда могло подеваться тело, как думаете? Или вы все еще слишком нервничаете, чтобы задаваться этим вопросом?
– Когда я оттуда удрал, его оттащили к другому каналу и бросили в воду.
– Видимо, к телу привязали груз, иначе…
– …он давно бы нашелся. Бедняга!
Это было сказано таким тоном, что Стуки не удержался и спросил:
– Вы были с ним знакомы?
Морган застыл с открытым ртом. Он повернулся, чтобы позвать официантку, но та была занята с другими клиентами.
– Не совсем, – наконец произнес Морган.
– А мне почему-то кажется, что вы его знали, – произнес Стуки.
– Только в лицо.
– Морган! Так, значит, вы все-таки сдвинули мусорный пакет с лица покойника, чтобы понять, кто он. И ничего нам не сказали!
– Со всеми этими галлюцинациями я совсем запутался.
Официантка принесла напитки и соленые орешки. За окном на тротуаре важно ходили голуби и прыгали воробьи. Если бы они находились на площади Дзаниполо, Морган нашел бы чем отвлечь инспектора. Но компания оказалась внутри таверны, и Морган чувствовал, что от Стуки ему не уйти, даже если тому понадобится забаррикадировать для этого дверь или порвать на мелкие кусочки его билет на Мадагаскар. А туда Моргану поехать очень хотелось: пофотографировать лемуров с узорами на хвостах, полюбоваться лесными пожарами, от которых ночью становится светло как днем, увидеть плантации сахарного тростника, из которого делают ром, и ряды кукурузы насколько хватает глаз.
– Я встретил этого парня в одном книжном магазине, куда я зашел, чтобы купить карту Мадагаскара, что-нибудь об истории острова и словарь.
– Дальше.
– Ну, вот он там стоял: бритая голова, очки в золотистой оправе и одет довольно прилично – в черный льняной костюм и мокасины. А да, на левой скуле у него был шрам. Не слишком большой, но довольно заметный.
– Итальянец?
– Не знаю. Он просто рассматривал книги. Возьмет в руки одну книжку, перелистает, поставит на место и берет другую. Я пару раз прошел возле него, но он ни разу не поднял на меня глаза.
– Где находится этот книжный магазин?
– На небольшой площади под названием Дель Тинтор. Кстати, очень близко от места, где я нашел труп. Знаете, где это?
– Нет, но я найду. Так, значит, через несколько дней вы будете на Мадагаскаре?
– Да, – откликнулся Жанна Д’Арк, явно довольный предстоящей перспективой.
– А на Мадагаскаре есть валуны?
– Полно́! И там они тоже, как и во всем мире, скользят, теряют равновесие и падают. Валуны везде ведут себя одинаково.
– Скользят, теряют равновесие и падают, – сам не зная почему, Стуки повторил в уме эти три глагола.
Стуки решил особо не заморачиваться: в конце концов, валуны сами знали, как им передвигаться, а может быть, и как найти дорогу к морю.
– Мы еще услышимся до вашего отъезда? – спросил Стуки и записал номера телефонов обоих знакомых.
Инспектор был уже на набережной, когда взволнованная Тереза Брунетти настигла его со спины.
– Я вам звоню уже целых пятнадцать минут! Только не говорите мне, что вы отключили мобильник! – набросилась на него женщина.
– У меня разрядилась батарея, – попытался оправдаться Стуки и только ухудшил этим свое положение, потому что, по мнению агента Брунетти, такая ситуация для полицейского была абсолютно недопустима.
Тереза так сильно сжала свои красивые губы, что они стали похожи на береговую линию Венецианской лагуны. С трудом сдерживая проклятия, она глянула на Стуки с таким осуждением, будто видела перед собой беспечного туриста, шагающего по деревянному помосту в день, когда Венеция не затоплена водой.
– Я так понимаю, подозреваемую вы упустили. Поэтому вы выключили телефон! Могли хотя бы мне сообщить, в какую сторону она пошла? Я бы ее перехватила. Я знаю несколько мест, где женщина обычно бывает.
– Если бы вы мне все подробно объяснили, я бы и сам мог ее перехватить. Я тоже хорошо знаю город и…
– Да что вы можете знать о Венеции? – с презрением фыркнула Тереза Брунетти.
Вернувшись поздно вечером в квартиру на острове Джудекка, Стуки застал синьору Елену за прослушиванием классической музыки. «Бах», – определил Стуки, но синьора возразила ему, что это Лучано Паваротти.
– И все же я почти уверен, что это Иоган Себастьян Бах, – произнес Стуки.
Тогда синьора Елена подошла к проигрывателю, чтобы проверить, и тут же согласилась со Стуки, а еще сообщила ему, что этот композитор хорошо ей знаком, ведь она принимает капли Баха для улучшения памяти.
За ночь синьора Елена несколько раз вставала и принималась бродить по дому. Стуки то просыпался, то засыпал опять, погружаясь в сон, а потом резко выныривая из него, словно катаясь на американских горках.
Уже под утро к нему во сне пришла агент Брунетти. Одежды на женщине было немного, зато на руках обнаружились боксерские перчатки. Интересно, что это могло означать на языке снов?
«Да что вы можете знать о Венеции?» – так сказала ему Тереза. Фраза довольно невежливая и весьма неприятная. Как можно говорить такое ему, который родился в Венеции и у которого этот город, можно сказать, отпечатался в гипофизе? Что он мог знать о Венеции? И это говорит она, которая сама может оказаться из Тосканы, Лигурии или, чего доброго, из Трентино. Только сейчас Стуки осознал, что он ровным счетом ничего не спросил у агента Брунетти о ней самой. «Вот уверен, она из Трентино, – подумал инспектор. – Все они такие зануды!» Они не могут понять, что означает для венецианцев их город. Неслучайно в соревнованиях по спортивному ориентированию среди каналов Венеции[176] жители этого региона Италии никогда еще не выигрывали. Часто побеждают финны – наверное, потому, что они воспринимают Венецию всего лишь как карту: север, юг, запад, восток. Их не отвлекают от цели тысячи воспоминаний о прогулках по Венеции, они не представляют себе, что значит затеряться в этом городе и желать только одного: не находиться как можно дольше.
Антимама! Однако кое в чем агент Брунетти была права. Если он не вспомнит все, что знает о Венеции, исходив ее вдоль и поперек, шаг за шагом, то он ничего не добьется. Ему необходимо выудить из памяти все знакомые лица, рассеянные по венецианским улочкам, лавочкам и трактирам. Антимама! Самому ему не справиться. Он должен поговорить с учителем. Даже если тот всегда предпочитал разговорам молчание, погруженный в созерцание мрамора и вулканических пород…
Еще лежа в постели, инспектор Стуки услышал мелодию, которая вполне могла быть звуком дверного звонка. Затем послышалось шарканье тапочек синьоры Елены и сразу другой шум, будто какой-то предмет со стуком покатился по лестнице. Стуки посмотрел на часы: не было и половины восьмого. Не так уж рано, для кого-то даже поздно, но не для того, кто, к примеру, всю ночь проездил на велосипеде по бескрайним холмам Словении.
– Инспектор Стуки! – раздался снизу голос, который явно не принадлежал синьоре Елене.
Стуки быстро натянул на себя одежду, пригладил волосы, используя вместо расчески пальцы, и левой рукой потрогал щетину на лице. Надо бы побриться, но голос снизу снова позвал его, на этот раз довольно настойчиво.
– Иду! – отозвался инспектор.
– У меня для вас важная новость, – голос принадлежал агенту Терезе Брунетти.
Он увидел ее у подножия лестницы. Женщина помогала синьоре Елене собирать на полу какие-то камешки.
– Это почечные камни всей нашей семьи, – объявила старушка, показывая ему дно коробки.
– Всплыло тело! – объявила агент Брунетти.
– Ничего себе новость! – присвистнул инспектор Стуки.
– В Рио-делла-Тетта[177].
– Пойдемте.
– Сначала помогите мне собрать эти камни, иначе старуха споткнется и упадет.
– Агент Брунетти, вы бы не могли быть немного повежливее?
– Не думаю, что я кого-то здесь оскорбила.
Тереза Брунетти потащила его в полицейское управление с быстротой эфиопского марафонца, которому осталось всего несколько секунд до установления мирового рекорда.
Инспектор Скарпа с раннего утра заседал с важным полицейским начальством. Еще один покойник в канале, и почти сразу же после последнего утонувшего туриста. Скарпа, а также все его коллеги все больше убеждались в том, что дело совсем не в скользких набережных и градусах алкоголя. Однако предпринять какие-то шаги без консультации с начальством инспектор Скарпа, понятное дело, не мог. Кроме того, нужно было согласовать, какую информацию и в каком объеме сообщать журналистам. Начальник полицейского управления настаивал, чтобы расследование было максимально ускорено, с другой стороны, необходимо самым тщательным образом все внимательно оценить и взвесить…
– Вот так, Стуки, нам приказывают ускориться. И никого не интересует, что мы и так из кожи вон лезем, – Скарпа уныло посмотрел на друга; под глазами черные круги, словно колеса велосипеда. – Несколько лет я пытался расследовать это дело, ничего не упуская из виду, а они мне говорили, что нельзя делать поспешных выводов, которые могут ввести в заблуждение, и всячески меня тормозили и сдерживали. Но начиная со смерти месье Дюфур все как с цепи сорвались и стали меня торопить. Сейчас я, оказывается, должен ускориться еще больше. Молодцы, нечего сказать!
Скарпа бросил взгляд на Терезу, сидевшую в единственном достойном этого названия кресле, положив ногу на ногу и слегка покачивая левой ступней. Скарпа попросил агента Брунетти ввести Стуки в курс дела.
Погибший – некий Филипп Жюппе́, француз, проживающий в Венеции почти двадцать лет. Разведен. Занимался скупкой и продажей произведений искусства и был завсегдатаем венецианских баров. Водил знакомство с довольно важными персонами, среди которых был и начальник полиции.
– Причина и время наступления смерти известны? – спросил Стуки.
– Два-три дня назад. Утопление, мы в этом почти уверены. Ждем окончательного ответа от судмедэкспертов. У погибшего обнаружили обширные переломы костей черепа, возможно, француз с силой ударился об угол.
Стуки молчал, ожидая, что еще скажет инспектор Скарпа.
– Конечно, тот парень, как его?..
– Господин Рефоско.
– Да, он. В ту ночь он, по всей вероятности, что-то видел.
– Похоже.
– Я было подумал, что он чего-то обкурился. А оно, видишь, как повернулось. Ну ничего, я за него хорошенько возьмусь.
– У жертвы был на голове пакет, когда тело выловили из воды?
Скарпа подскочил как ужаленный, подмигнув агенту Брунетти.
– Тереза, ты видишь, каков наш инспектор! В данном случае он применил интуитивный подход, – и, обращаясь к Стуки: – Нет, никаких пакетов. Почему ты спросил?
– Я подумал, что, проломив французу голову, любой, кто бы это ни совершил, попытался бы сделать так, чтобы не оставлять по дороге кровавых следов.
– А может быть, двое уже находились на мосту, и между ними завязалась потасовка, отсюда и переломы. Жаль, что биологических следов уже не собрать, там за последние дни столько туристов потопталось. Ноги господина Жюппе были привязаны к бетонной подставке для зонтов. Груз так себе. Тело отнесло водой метров на десять от моста Конзафельци, откуда его, по всей вероятности, сбросили, и через некоторый промежуток времени частично всплыло.
Скарпа выдал всю информацию на одном дыхании. Агент Брунетти, которую поразил очередной гормональный прилив, вызвалась сходить за кофе.
– Сначала норвежский банкир, а вот сейчас этот француз, – подытожил Стуки.
– Да уж! Многонациональный город! – откликнулся Скарпа.
– Однако этот француз – он ведь не совсем турист. Даже, я бы сказал, совсем не турист.
– Может быть, преступник услышал, как тот говорил по-французски, и понял, что он не местный. Французы есть французы.
– Да, но привязанный к ногам груз – это уже из другой оперы.
Стуки умолк. Он подумал, что должен был рассказать инспектору Скарпе о своем последнем разговоре с Морганом. Но ему самому еще не все было ясно, и Стуки решил пока ничего не говорить.
– Будем копать, – ворчливо произнес Скарпа. – А что делать? Но мы все узнаем, можешь быть спокоен.
– Если предпочитаешь, мы можем поделить с тобой работу, – сказал Скарпа, обращаясь к другу.
В этот самый момент Стуки пристально смотрел в глаза агенту Терезе Брунетти, которая протягивала ему стаканчик кофе. Женский взгляд цвета лесного ореха оставался безмятежен. Ожидая ответа Стуки, инспектор Скарпа не смог скрыть лукавой улыбки. Но ответа так и не последовало.
– Ладно, – произнес Скарпа, – я займусь Рефоско, агент Брунетти остается работать над делом норвежца, а ты, Стуки…
– Я бы предпочел посмотреть все материалы, а не только те, которые мне дал ты. Все, что было собрано о туристах, которых кто-то, по твоей версии, превратил в трупы, чтобы освободить венецианские набережные от их назойливого присутствия.
– Что значит «все»?
– Медицинские заключения, персональные данные, протоколы расследований. Твои личные заметки, замечания комиссара полиции, карту города с указанием мест, где были найдены тела…
– Хорошо, хорошо. Где ты предпочитаешь этим заниматься: в моем кабинете или освободить для тебя комнату?
– …или я унесу все это с собой!
– Это невозможно!
– Ты мне не доверяешь? – возмутился Стуки.
– Так ты меня подставляешь. Если об этом кто-нибудь узнает…
– А ты держи рот на замке, никто и не узнает. Здесь я не смогу работать, эта обстановка меня не вдохновляет.
– Но это же огромная куча бумаг – три толстенных папки.
– Я достаточно силен.
Инспектор Скарпа, запустив руки в волосы, стал бегать по кабинету, натыкаясь на углы письменного стола.
– Я не могу их вручить тебе прямо сейчас. У меня на руках нет всех необходимых документов. Я подготовлю для тебя сумку и поручу кому-то тебе ее принести.
– Это могу сделать я, – вмешалась в разговор агент Брунетти. – Куда я должна доставить материалы, инспектор?
– Я буду ждать вас в кафе на набережной Дзаттере, – ответил Стуки.
Стуки увидел приближающуюся к кафе Терезу Брунетти. На плече женщина несла большую сумку с тремя розовыми папками, набитыми документами.
Они двигались в потоке туристов с притворной беззаботностью и могли бы сойти за двух судебных курьеров, которым поручают доставлять в разные места важные юридические документы. Стуки, бросив быстрый взгляд на бедра Терезы, подумал, что агент Брунетти могла бы стать одной из самых привлекательных судебных курьеров. «Красивая, – признал Стуки, – только слишком уж принимает себя всерьез, совсем как те женщины, которые хотят во что бы то ни стало доказать, что они лучше мужчин. Подобное соревнование не имеет смысла».
Агент Брунетти проводила инспектора Стуки до острова Джудекка. Инспектор почувствовал, что Тереза хотела поделиться с ним какими-то размышлениями, своей оценкой обстановки. Стуки не без удовольствия осознал, что женщина потихоньку начинает спускаться со своего пьедестала. Не успел он это подумать, как Тереза опустила руки, цвет ее лица изменился на ярко-красный, и, отпрянув от Стуки, она стала отдуваться.
– Опять? – робко спросил Стуки.
Он хотел посоветовать ей пользоваться веером, но по взгляду Терезы понял, что идея не очень хороша.
Стуки вытащил из сумки папки с документами, сердечно попрощался с Терезой и позвонил в дверь приютившей его тети инспектора Скарпы.
Синьора Елена, по-видимому, стояла по ту сторону двери, открывшейся раньше, чем инспектор Стуки смог оторвать взгляд от удаляющейся фигуры агента Терезы Брунетти.
– Синьора Елена!
– Я как раз закончила готовить фрикандо́. Хотите попробовать?
– Нет, спасибо.
– Вы знаете, я так ничего и не выиграла в лотерею.
– Мне очень жаль.
– Вам жаль? Вы поставили не на те номера, вот что!
– Но вы же сами мне их написали! – запротестовал Стуки, пытаясь протиснуться в квартиру.
– Э нет, молодой человек! Я дала вам правильные номера, а вы поставили на неправильные. Так не делается.
Все еще с папками в руках и начинающим ныть плечом инспектор снова побрел к лотерейному киоску. На лежащей в его кармане записке, которую ему вручила синьора Елена, фломастером были выведено: 53, 55, 8. Стуки попытался объяснить старушке, что это были те же числа, на которые она просила его поставить в прошлый раз, но синьора это категорически отрицала. В пункте продажи лотерейных билетов к этому факту отнеслись с пониманием и даже попытались инспектора поддержать:
– Вот увидите, эти номера еще вернутся.
Добравшись наконец до своей комнаты, Стуки бросил папки на кровать и вспомнил недобрым словом Скарпу. Инспектор прилег на постель и попытался расслабиться. Он чувствовал, что его нервы натянулись, как струны. Стуки помассировал руками раненое плечо и шею, показал язык всем идиотам в мире, а затем приступил к делу.
Он разложил перед собой на полу подробную карту Венеции и погрузился в работу так, как это с ним уже давно не случалось. Материалов действительно было много. Первым делом Стуки выписал все даты подозрительных смертей. В 1997 году погиб англичанин, в 1998-м – немец, в 2001-м – американец, в 2003-м – русский и в 2007 году – первый француз. Читая отчеты, полицейский узнавал метод расследования инспектора Скарпы, который был Стуки хорошо знаком: смещение акцентов, упор на отдельные моменты, догадки и выводы, основанные на аналогиях. По манере вести расследование Скарпа больше походил на строителя мостов, чем на следователя. Тем не менее то здесь, то там, Стуки казалось, что нечто выходит на поверхность. Даже если это что-то сразу снова погружалось на дно, какое-то движение все-равно ощущалось.
На русского и англичанина Стуки не поставил бы и ломаного гроша. Ничего не намекало, пусть даже очень смутно, что речь не о несчастном случае. Борис Менделеев, большой любитель азартных игр и завсегдатай казино, как это обозначил Скарпа. По показаниям швейцара, русский турист в тот вечер в гостиницу вернулся пьяным. Через некоторое время он опять куда-то ушел. Этот факт швейцар очень хорошо запомнил, потому что, по его словам, он ухмыльнулся и подумал про себя, что русский возвращался в гостиницу за деньгами. А через четверть часа тот же швейцар вышел на улицу и обнаружил в канале труп русского туриста.
А вот дела норвежца и последнего француза, господина Филиппа Жюппе, действительно вызывали подозрения. До него был другой француз, Оспис Дюфур. «Ах, Франция!» – на секунду отвлекся инспектор.
Читая и перечитывая документы, Стуки не заметил, как наступил вечер. Инспектор склонился над картой Венеции, изучая места, где были найдены тела туристов. Англичанина прибило к набережной Скьявони, недалеко от Понте-делла-Пьета. Немца нашли у моста Санта-Фоска, со стороны набережной Вендрамин. Американец Нэш был найден рядом с мостом Трех арок в канале Каннареджо, русский – в канале Сан-Моизе и француз Дюфур – в водах канала Сан-Маркуола. Стуки считал, что все эти места обязательно должны что-то означать. Ведь в Венеции в каждом камне заложен свой смысл.
Стуки прилег на кровать. Лежа на спине, инспектор смотрел в крохотное оконце, стекло которого казалось ему тонкой пленкой между ним и венецианским небом. Стуки надеялся, что его не станут одолевать воспоминания. Мужчина знал, что этот город имеет над ним восхитительную и в то же время пугающую власть. Мысли скользили как капли воды по стеклу, когда на нем конденсируется пар: трогательные оконные слезы, радостно бегущие по гладкой прозрачной поверхности.
Сидя на кровати, Стуки пролистал еще несколько бумаг, кое-что перечитал, отметил важные места и записал свои размышления на полях какого-то рапорта: крошечные астериски, стрелки, вопросительные знаки. Запомнить бы самому, что они означают.
Инспектор не заметил, как задремал. Когда через некоторое время Стуки резко вынырнул из сна, попав в водоворот мыслей, он обнаружил, что бумаги в беспорядке валяются вокруг кровати, а в комнате работает разведгруппа синьоры Елены. Инспектор шикнул на усатых шпионов, не обративших на него ни малейшего внимания. Животные пристально вглядывались в пространство и созерцали невидимые человеку сущности. В ногах кровати сидел большой белый кот, но Стуки не заметил, чтобы он добродушно улыбался, как должен поступать в полночь любой уважающий себя представитель семейства кошачьих. Инспектор сложил в порядке все бумаги, аккуратно уложил их в папки и, стараясь не скрипеть лестницей, спустился вниз, намереваясь незаметно выйти на улицу.
Но не успел Стуки открыть дверь и выйти на лестничную площадку, как услышал за спиной голос синьоры Елены:
– Держитесь подальше от темных переулков и безлюдных мест. В этот час по городу ходит Полуночный человек.
– Как? Полуночный?
– Он не любит чужаков.
– Но я ведь не чужой!
– Все так говорят. Но Полуночного человека не обманешь.
Через несколько минут появился вапоретто, курсирующий между островом Джудекка и набережной Дзаттере. В это время суток он был практически пуст, если не считать одного парня, явно перебравшего с алкоголем. Он во что бы то ни стало хотел надраить палубу невесть откуда взявшейся у него шваброй. Довольно энергичный на вид матрос убеждал молодого человека оставить палубу в покое. В воздухе ощущался запах потасовки. Парень замахнулся на матроса шваброй, но тот с невозмутимым видом схватил нарушителя порядка за руку и повалил. Потом как ни в чем не бывало матрос отшвартовал концы.
– Часто такое случается? – спросил Стуки.
– Что? – матрос был непроницаем, как гранит.
– Проблемы с пассажирами.
– Каждый день. Причем самые разные.
– Какие, например?
– Хулиганы. К вечеру они активизируются. Попадаются и такие, которые ведут себя неадекватно. Но мы, матросы, знаем, как с ними обходиться.
Стуки зашагал по деревянному причалу. «Какие чудесные эти пирсы, – сказал он себе, – твердые, крепкие и надежные, настоящие порталы странствий: для ожидания, для обдумывания мыслей, для неподвижного любования деталями». Стуки представлял себя мореплавателем и покорителем островов. Его всегда привлекала эта иллюзия перемещения между мирами: острова – как планеты, мосты – как туннели между временем и пространством для мгновенного перехода на неизвестные орбиты и в новые измерения при помощи какой-нибудь антигравитационной катапульты.
Стуки медленно шел, дотрагиваясь до стен, с особой нежностью прикасаясь к самым старым и разрушенным эрозией камням, которые, как ему представлялось, больше всего нуждались в защите. То, что он прочитал в материалах дела смешивалось у него в голове с информацией, которую он добыл от Моргана. Инспектор и сам не заметил, как оказался у книжного магазина, где Морган встретил господина Жюппе, француза, смерть которого наверняка была насильственной.
Стуки вдруг понял, что пришел сюда, плутая по самым темным переулкам города. В этот час вокруг не было ни души. Конечно, в других, центральных, районах в это время еще вовсю бурлила ночная жизнь: прогулки, встречи, разговоры, открытые увеселительные заведения с посетителями всех сортов. Потрясающее биологическое разнообразие Венеции.
Но были в городе и другие уголки, похожие на темные катакомбы, трущобы с тем характерным запахом плесени и зыбким, как морской туман, воздухом, по которому Полуночный человек мог бы запросто перемещаться, никем не замеченный. Да и разве можно верить своим глазам ночью в Венеции?
С моста Конзафельци инспектор Стуки смотрел на развилку, дававшую начало двум небольших каналам: слева Сан-Джованни-ин-Латерано и справа – Рио-делла-Тетта, того самого, из которого выловили труп француза. Стуки перешел мост и двинулся по улице Брагадин – узкой каменной кишке, ведущей на более широкую Санта-Мария-Формоза. Стуки дошел до набережной Каваньис, где, как утверждал Морган, он нашел тело в мешке для мусора. И дальше по улочке Делла Мадонета до Колле-Ларга-Сан-Лоренцо.
По правую руку, в глубине улицы, виднелась колокольня греческой церкви. Утонувший француз жил в следующем за ней доме. Стуки вернулся на мост и снова прошел той же дорогой. На этот раз инспектор засек время, которое ему на это понадобилось. Стуки задумался: был ли месье Жюппе убит поблизости от своего дома? Но почему тогда убийца не воспользовался ближайшим каналом Сан-Лоренцо, довольно широким и достаточно глубоким, который, по мнению Стуки, весьма подходил для сокрытия следов преступления.
Возможно, злоумышленник предпочел избавиться от тела в более укромном месте, ведь нужно было еще привязать к мешку груз. Встреча с Морганом стала для убийцы полной неожиданностью. Найти подходящий груз по дороге было не так просто: инспектору не встретилось ни одной таверны или бара, рядом с которыми можно было позаимствовать цементную подставку для зонта. Ближайшее подходящее место – кондитерская на площади Дзаниполо. Стуки проверил, но там все было на своих местах.
Потом инспектор Стуки направился к книжному магазину, расположенному на маленькой площади Тинтори с видом на набережную Лунга-Санта-Мария-Формоза. Смоковница у входа уже многое говорила об экстравагантности его владельца, так же как и написанная кривыми буквами приколотая на двери записка, предупреждавшая посетителей о присутствии довольно агрессивных мам-кошек. Но главной достопримечательностью книжного магазина была полная книг гондола, стоявшая в самом центре длинного помещения. Стуки подумал, что по ценности она могла приближаться к убранству церкви Сан-Заккариа.
Владелец магазина, сидящий за импровизированным кассовым аппаратом, оглядел Стуки с ног до головы, не оставляя ни на секунду книгу, которую держал перед носом. В голосе мужчины, ответившего на вопрос инспектора, чувствовалась некоторая нерешительность. Впрочем, предположил Стуки, книготорговец, скорее всего, просто не мог оторваться и хотел дочитать страницу до конца.
Владелец магазина нехотя поднялся, расправил подтяжки, встряхнув при этом густыми седыми волосами. Он подвинул очки на носу и бросил быстрый взгляд на дверь, желая удостовериться, что тем временем в магазин не зашел особо важный покупатель. Нет, он не помнил этого парня, фотографию которого показывал ему инспектор.
– Он точно француз? – спросил книготорговец.
– Из Марселя, – ответил Стуки. – Мы располагаем информацией, что он здесь бывал.
– Вы представляете, сколько клиентов приходит сюда каждый день? И если бы я всех их внимательно разглядывал, когда бы я находил время читать? Почти все из них ходят кругами, листают книги, прицениваются, некоторые улыбаются, когда замечают необычное название на обложке. Но только немногие из посетителей магазина что-нибудь покупают. Этих я обычно хорошо запоминаю. И спрашиваю, откуда они. А еще интересуюсь, кто их любимый писатель, книги какого издательства они предпочитают и о чем любят читать. Эта информация помогает мне ориентироваться на книжном рынке, а еще когда я приобретаю издания с рук. Я не из тех, кто покупает книги на вес!
Стуки походил среди книжных полок: книги по истории Венеции, фотоальбомы с видами города, учебники по гидродинамике, кулинарная книга с рецептами рыбных блюд, карта Венецианской лагуны, книги о кораблях, гребле и парусном спорте.
– Я точно знаю, что этот мужчина сюда заходил, – настаивал на своем Стуки.
– Вы знаете! – продавец попытался улизнуть, двинувшись вдоль борта гондолы и прижимая к груди толстую книгу в серой обложке. – Если вы все знаете, почему тогда меня спрашиваете?
Стуки решил немного ослабить хватку. Инспектор обошел гондолу с книгами с другой стороны. Он дотронулся до дерева, из которого та была сделана, и притворился, что с интересом изучает книжные новинки. У входа в магазин стояло кресло, рядом была большая корзина с книгами. Стуки расположился в кресле, делая вид, что занят своими мыслями. Через некоторое время инспектор услышал, как книготорговец начал что-то бормотать себе под нос. Он то открывал, то закрывал кассу, а затем принялся переставлять книги на полках, решив расставить их по цвету обложек.
– Вы специально хотите ввести нас в заблуждение? – проговорил Стуки.
– Не говорите глупостей, – взревел мужчина. – И лучше уходите, – добавил он.
– Я уверен, что вам сейчас не по себе, вы же явно расстроены. Вы ведь прекрасно помните этого француза, который утонул в двух шагах отсюда – в Рио-делла-Тетта. Вы ведь читали об этом в газете, не правда ли? Он был вашим клиентом, и из-за всего того, что говорят о книготорговцах, вы опасаетесь, что вас осудят.
– А что такого особенного о нас говорят?
– Что вы завалены огромным количеством посредственных книг, отсюда проистекает ваше раздражение. По сути, вы чувствуете себя обычными торгашами – продать во что бы то ни стало! А когда кто-то очень раздражен…
– При чем здесь это?
– Скажите, господин Филипп Жюппе был хорошим покупателем?
– Француз? Совсем нет. Приходил, листал книгу за книгой и почти ничего не покупал. Скряга.
– Он искал что-то особенное?
– Здесь все что-нибудь ищут. Вы в том числе.
– Он с кем-то встречался?
– В магазине – нет.
– А в другом месте? Снаружи? На площади?
Продавец книг почувствовал себя загнанным в угол. Он схватил какой-то журнал и стал обмахиваться им в надежде немного освежиться. Нервным жестом мужчина поправил подтяжки, и оттопырил одну из них большим пальцем, будто уцепившись за спасательный круг.
– Случалось, он кое с кем заговаривал.
– Общительный парень, как я посмотрю. А с кем именно господин Жюппе вел беседы?
– Я не всех их знаю! Иногда он толковал с парнем, который возит вещи в лавку антиквара. Ту, которая находится в конце улицы.
– Почему вы вспомнили именно о нем?
– Этот Жюппе имел свои привычки. Он часто прогуливался вниз по улице, доходя до площади Санта-Мария-Формоза. Тот парень иногда подвозил на своей тачке материалы реставраторам неподалеку, так что их с французом пути пересекались.
Антиквар был такого же цвета, как и его рамы для картин, только выглядел более элегантно: с белым носовым платком в кармане пиджака и с тонкими, словно лишенными костей, запястьями.
Продолжая рассматривать гравюры, лежавшие перед ним на столе, – взгляд деликатный, но максимально внимательный к малейшему темному пятнышку, – антиквар рассказал Стуки о Джакомето, грузчике, который ходил по городу с тележкой и выполнял кое-какие поручения – его и некоторых других антикваров. Джакомето – парень что надо, потому что случайному человеку они бы ни за что не доверили транспортировку ценных вещей, с учетом всех этих ступенек и туристов, которые не смотрят себе под ноги. Не какой-нибудь утырок, который хочет поскорее отделаться от работы. Антиквар так и сказал – «утырок», не смутившись всех этих старинных картин и драгоценных предметов из орехового дерева и венецианского стекла.
– Вы знаете, где я могу его найти?
– Сейчас вряд ли: в это время его не бывает в городе. Но после обеда Джакомето должен доставить мне одну вещь.
– Где он живет?
Мужчина дал Стуки номер телефона и адрес: Каннареджо[182], улица Турлони, неподалеку от набережной Ормезини.
– Это за мостом Люстрафери? – спросил Стуки.
– Да, там, – кивнул антиквар, – но кто знает, бывает ли когда-нибудь этот Джакомето дома.
Шагая по набережной Ормезини, получившей свое название от персидских шелковых тканей из Ормуза, небольшого портового городка на юге Ирана, Стуки почувствовал в себе биение материнских генов. Инспектор остановился выпить пива, расположившись на деревянном стуле рядом с мутными водами канала. Стуки спросил у бармена о Джакомето, который жил в нескольких шагах отсюда. Несколько секунд бармен с каменным лицом наливал в бокал красный пенистый напиток. Потом он медленно переместил американскую жевательную резинку за правую щеку и поднял на Стуки глаза.
– Вы вернулись работать в Венецию? – узнал инспектора бармен.
– Всего лишь временное сотрудничество, назовем это так.
– Сколько времени прошло? Восемь? Девять лет? Вы уже комиссар?
– Инспектор. Скажите, вы знакомы с Джакомето?
– Все его зовут Медведем, инспектор. Разве вы его не помните? Тот, который каждый вечер ввязывался в драку.
– Медведь? Кажется, я что-то начинаю припоминать. А сейчас где я могу его найти?
– У него нет родственников. Один как перст.
– Он заходит сюда промочить горло?
– Каждый вечер.
– Тогда я его подожду.
– Принести закуску?
Инспектор Стуки зашел внутрь бара и сел за столик у окна с бокалом пива и тарелкой мясных фрикаделек. По набережной проходили пожилые венецианки с пустыми хозяйственными сумками и через некоторое время возвращались с полными. Работающие венецианцы спешили по своим делам, а отдыхающие счастливчики не спеша входили и выходили из баров. Затерявшись в своих каталогах человеческих существ, Стуки услышал, что его зовет бармен, произведя инспектора уже в комиссары. Со стороны моста, толкая перед собой тачку, показался тот, кого все называли Медведем. Бармен жестом указал на него инспектору.
– Так вот ты каков! – вполголоса проговорил полицейский, разглядывая сухую и мускулистую, как у албанского борца, фигуру мужчины.
– Приветствую! – поздоровался со всеми Джакомето.
– Я хочу тебя кое о чем спросить.
– Только быстро, – огрызнулся Медведь.
Лохматая голова, загоревшее, довольно рано постаревшее лицо. Обращали на себя внимание глаза: жестокие глаза ребенка, такие яркие и решительные, что Стуки с трудом выдержал взгляд.
– Я угощу тебя пивом. Кто хорошо пьет, тот хорошо спит, – попытался разрядить обстановку инспектор и ногой пододвинул к Джакомето плетеный стул.
Тот сел, сделав вид, что падает назад: стул опасно накренился, но в последний момент мужчина выправил его движением спины. Медведь заулыбался, и Стуки заметил, что у него не хватало нескольких зубов.
– Кто хорошо спит, плохого не думает.
– Я хотел спросить тебя о французе, – не стал ходить вокруг да около Стуки. – Покойном, – добавил он.
Джакомето ответил, что кое-что читал в газетах. Он залпом выпил свое пиво, не отводя от полицейского взгляда. Стуки показал Медведю фотографию.
– Жюппе, этот недотепа?
– Ты его хорошо знал?
Мужчина рыгнул, не утруждая себя ложной скромностью.
– У него здесь были дела.
– Какие дела?
– Бизнес.
– А ты откуда знаешь о бизнесе господина Жюппе?
– Ну ты даешь! Откуда-откуда. Я хожу на мягких лапках, а не лежу тюфяком на диване, как мертвец. Я все подмечаю и точно знаю, кто чем живет. На нашей улице Жюппе перепродавал…
– Антиквариат?
Медведь расхохотался и, словно актер на сцене, обернулся к посетителям бара и подмигнул.
– Антиквариат! Умора! – продолжал представляться Джакомето. – Дома. Недвижимость, – пояснил он, отсмеявшись, с еще блестящими от выступивших слез глазами. – А еще он пытался наложить лапу на магазины и важные реставрационные объекты.
– Торговец недвижимостью?
– Главный помощник. Понимаете, о чем я?
– Тот, кто искал подходящих клиентов?
– Точно! Как охотничья собака.
– А кто охотники?
– Важные люди.
– Например, банкир? Может быть, норвежский?
– Эскимосские, китайские, нефтяные и много еще какие.
– Ты и с ними тоже общался?
– Я хожу то здесь, то там и знаю много чего. Например, кто из какого дома собирается на днях отправится к праотцам.
– И они тебе платили за информацию.
– Так, давали иногда кое-что. Четыре сольдо.
«Как бы не так!» – подумал Стуки. Но кто его знает, возможно, Медведь занимался этим не только ради денег, а из-за своего рода мести за рано выпавшие зубы и кожу, высохшую от светящейся в его глазах ненависти. По этой причине мужчина накачивал свои мускулы. Стуки обратил внимание на татуировку, которая была у Джакомето на плече – немного выцветшая фигура Корто Мальтезе[183].
– Еще по одной? – спросил Медведь, гоняя по столу пустой стакан.
– Мне нет. Ты возьми себе еще пива, я заплачу.
Стуки шагал по набережной Каннареджо. Продавец газетного киоска у входа в Гетто[184], его доверенное лицо из былых времен, сидел в своей низкой и глубокой клетушке среди пачек газет и журналов, груды гаджетов и зонтов, подвешенных к потолку. В углу гудел огромный вентилятор, вращая свои гигантские, словно у вертолета, лопасти.
Продавец газет совсем не удивился, увидев Стуки. Все рано или поздно возвращаются в Венецию. Да, он хорошо помнил американца, которого нашли утонувшим возле моста Трех арок. Интурист проживал в скромной гостинице, находившейся неподалеку. На протяжении целого месяца газетчик видел его каждое утро прогуливающимся перед киоском: высокий, как гренадер, и довольно тупой.
– В каком смысле? – спросил Стуки.
– Из тех, которые постоянно оглядываются вокруг с потерянным взглядом. Мне запомнились его ступни – огромные, как две индейские пироги. Представьте, он приехал в Италию из Америки, чтобы поработать в Государственном архиве. Скорее всего, он был из тех, которые помешались на прошлом, знаете таких? Разные архивы для этих идиотов – рай на земле.
– Он нарушал общественный порядок? Может быть, возвращался в гостиницу пьяным? – спросил инспектор.
Киоскер ответил, что американец вел себя как самый обычный не совсем воспитанный турист, который литрами пьет пиво, а затем мочится у стены. Газетчик собственными глазами видел это однажды вечером, уже после закрытия киоска, там, внизу, – около Сакка-ди-Сан-Джироламо[185]. Знаете, наверное, этот парень так увлеченно работал целый день в архиве, что даже забывал сходить в туалет. Он носил очки, а если у кого слабое зрение, запросто может случиться несчастье, в темноте каналы ведь не светятся.
Стуки сделал несколько шагов в указанном мужчиной направлении, затем свернул на Калле-Лонга-де-ле-Пенитенти и остановился неподалеку от скамейки, на которой о чем-то оживленно спорили несколько стариков. Языки, судя по всему, у них были хорошо подвешены. Такие все видели и все замечали. Инспектор с интересом прислушивался к их разговорам о погоде, старых и новых временах, недавно умерших знакомых, собственных проблемах со здоровьем, а также о спорных решениях правительства и международном положении. И, как же без этого, пожилые венецианцы на чем свет стоит ругали туристов. Примерно через час в голове у инспектора Стуки отложился очень подробный перечень всех прегрешений, которые позволяют себе туристы в этом красивейшем городе.
Зазвонил телефон. Скарпа!
– Как тебе работается с Терезой? Она справляется?
– В общем, да. У нее неплохо получается.
– Смотри, обращайся с ней хорошо. Кстати, вы что-нибудь обнаружили?
– Ничего стоящего внимания.
– Это точно? Начальник полиции нервничает.
– Как и положено любому начальнику. Убийц мы пока не нашли. Если не считать нескольких чаек, которые пробили клювами черепушки умирающим голубям.
– Я иду по следам Рефоско, – сообщил Скарпа, – этот тип явно что-то скрывает…
Потом Стуки позвонил Терезе Брунетти и договорился встретиться с ней на площади Санта-Мария-Формоза.
– Хорошо, – ответила Тереза, – я буду ждать вас там. Кстати, а вы знали, что в конце семнадцатого века в тех местах была организована великолепная охота на медведей и быков в честь великого герцога Тосканского Фердинанда?
– Нет, я никогда об этом не слышал.
– Вот видите, я была права, когда говорила, что вы ничего не знаете о Венеции!
Женщина подходила спортивной, даже, как подумал Стуки, немного мужской походкой. Увидев инспектора, она стала идти медленнее, слегка покачивая бедрами. Приблизившись, Тереза Брунетти бросила на мужчину довольно неприязненный, по его мнению, взгляд.
– У меня есть идея, – сказал Стуки. – Даже несколько.
– У меня тоже, – ответила Тереза.
Несколько секунд они смотрели друг на друга, будто решая, кому начинать.
– Послушайте, агент Брунетти, если говорить откровенно, у меня такое ощущение, что я в попытке приблизиться к цели лавирую среди песчаных отмелей.
– Другими словами, ничего конкретного у вас пока нет. А вот мне удалось обнаружить, что норвежский банкир был владельцем целых шести квартир в центре города. Все зарегистрированы на его имя.
– И сам он при этом останавливался в гостинице?
– А что вас удивляет? Все квартиры сдавались в аренду. Я подготовила для вас список квартиросъемщиков. Но это еще не всё. Две из этих квартир норвежцу продал господин Жюппе, последний из погибших.
– Антимама!
– И тот другой француз, месье Оспис Дюфур, судя по всему, был тоже заинтересован в их приобретении. По крайней мере, он вел переговоры о сделке. Об этом нам сообщил директор гостиницы, где останавливался господин Дюфур, когда мы проводили обыск в его номере.
– А кто были прежние владельцы квартир, которые приобрел норвежец?
– Все – люди довольно преклонного возраста. И одинокие.
Инспектор Стуки и агент Брунетти отыскали свободную скамейку. Стуки это давно заметил: самые правильные мысли приходили к нему, когда он сидел в расслабленной позе и лениво наблюдал за прохожими или посетителями какого-нибудь заведения.
– Вы помните, что означает слово «конзафельци»?
– Название моста, рядом с которым обнаружили мертвым туриста из Франции? Нет, не припоминаю. Кстати, раз уж вы так хорошо в этом разбираетесь, я хотел спросить: Рио-делла-Тетта – это как-то связано с женской грудью?[186]
– Нет, конечно! Я же говорила, что вы ничего не знаете о Венеции. Здесь каждое название неслучайно и имеет свою историю. Было в Венеции такое знатное семейство – Тетта – родом из города Шибеник, который находится на побережье Далмации в Хорватии.
– Может быть, перейдем на «ты»?
Тереза Брунетти слегка кивнула головой. Стуки продолжал:
– Таким образом, если между погибшими туристами есть связь, это означает, что гипотеза Скарпы разбивается о прибрежные скалы. Или же безумец, который топит туристов в венецианских каналах, все-таки существует?
– Или одно, или другое?
– По-моему, между первыми четырьмя смертями нет никакой связи. Ситуация меняется с последним трио: двумя французами и норвежским банкиром. Правильно я рассуждаю?
– Да, но связь между французами довольно условна. Мы с инспектором Скарпой не смогли найти ничего стоящего. Лишь господин Жюппе мог как-то пересекаться с норвежским банкиром.
– Махинации с недвижимостью в нашем случае могут стать довольно правдоподобной гипотезой, – начал Стуки.
– В каком смысле?
– Допустим, что Арвид Берге приобрел объект, который нельзя было покупать. Могло такое случиться?
– Да, могло.
– Обворовывать беззащитных стариков…
– Ты считаешь, что кто-то захотел их защитить? Что-то с трудом верится.
– Почему, Тереза?
– На первый взгляд, все сделки кажутся законными. Документы были оформлены по всем правилам. Купля-продажа осуществлялась по средней рыночной цене, более или менее. Квартирная плата выплачивалась регулярно.
– Могут же быть какие-то наследники, внучатые племянники, например. Никто из них не обращался в полицию с подозрением, что у их родственника обманом выманили квартиру?
– Ууффф!
– Что такое?
– Тебе не жарко? Давай пересядем в тень, – попросила Брунетти.
– Понимаю. Пошли отсюда, – сказал Стуки и, посмотрев женщине в глаза, спросил: – Ты замужем?
– Уже четыре года, как свое отвоевала, – был ответ.
– Поужинаешь со мной завтра вечером?
Рано утром инспектору Стуки позвонил Скарпа. Его друг возбужденно прокричал в трубку новость: оказывается, Рефоско в свое время провел несколько свадебных церемоний в Палаццо Кавалли.
– Он один из банды, я в этом уверен, – заявил Скарпа.
– Какая еще банда? – спросил Стуки, безуспешно пытаясь вырваться из объятий сна.
Скарпа сообщил, что скоро приедет обсудить ход расследования, и отключился.
Стуки в одних трусах стал спускаться по винтовой лестнице на кухню, чтобы сварить себе кофе. У подножия лестницы, вцепившись в перила, стояла синьора Елена. Выражение ее лица показалось Стуки довольно угрожающим. Или это была всего лишь игра света и тени? У ног синьоры сновали вездесущие коты, их хвосты яростно хлестали воздух.
– Доброе утро, синьора Елена!
– Вы только проснулись?
– Вчера я лег довольно поздно.
– Как и туристы, развлекавшиеся в мексиканском ресторане у меня под окном. Один из них, по крайней мере, был наказан. Он заснул на набережной, его схватили и бросили в воду.
– Вы шутите?
– Нет, что вы! Вы не знали, что на счету у каждого уважающего себя венецианца есть хотя бы один закопанный в огороде?
– Один кто?
– Турист, кто же еще?
– И у вас тоже?
– Я сейчас вам кое-что покажу.
Старушка сделала знак Стуки, приглашая его следовать за собой. Коты не отставали от синьоры Елены ни на шаг. Она провела инспектора через террасу, шагая мимо горшков с лимонными деревьями и вьющихся по каменным стенам лиан. К одной из стен была прикреплена деревянная лестница, ведущая в длинный и узкий огород: миниатюрные грядки с помидорами, несколько кустов баклажанов, зеленый ковер из переплетенных листьев клубники и тот самый, встречающийся повсюду, салат с дырявыми листьями, который огородники в конце концов оставляют расти, как ему захочется, из чувства сострадания, к радости множества улиток, которые со временем превращают зелень в подобие кружев, которыми славится остров Бурано.
Нахмурившись, синьора Елена стала осторожно спускаться по лестнице. Оказавшись в центре огорода, она указала Стуки на большую каменную ванну с водой.
– Там их двое, – тихим голосом произнесла старушка, показывая узловатым пальцем в сторону ванны.
– Два туриста? – голос инспектора выражал шутливое недоверие.
– Один из Болоньи, другой из Рима, – серьезно ответила синьора, кивая головой. – Но, скорее всего, в этой сырости от них уже мало что осталось.
– Это, случайно, не вы сделали? – продолжал шутить Стуки.
Синьора Елена бросила на инспектора полный возмущения взгляд. Стуки даже показалось, что старушка сделалась еще суше и тоньше.
– Это работа Полуночного человека!
– Да кто он на самом деле такой, этот ваш Полуночный человек?
Вопреки здравому смыслу, полицейский почувствовал, что где-то в глубине его души зашевелился страх. «Придумается же такое», – попытался совладать с собой Стуки. Инспектор взглянул исподтишка на синьору Елену. Женщина показалась ему мрачной и чрезвычайно серьезной. Старуха стала медленно обходить каменную ванну. В ее тяжелых шагах Стуки послышалось что-то зловещее. «Какие-то уж слишком темные у нее помидоры», – подумал инспектор.
– Синьора Елена, а как действует Полуночный человек? Он убивает туристов и приносит их в огороды местных жителей?
– Нет, нет. Венецианские семьи подсказывают Полуночному человеку подходящее наказание для туристов.
– Я… я не понимаю. Как они общаются с Полуночным человеком? Не хотите ли вы сказать, что простые венецианцы контактируют с преступником? С убийцей?
– Э нет. Никто и никогда еще не видел Полуночного человека. Но в этом и нет необходимости. Достаточно написать свои пожелания в записке и оставить ее в специальном месте. Полуночный человек получит послание и… ррраз!
– Что «раз»?
– Чаще всего он бросает их в воду. Вода венецианской лагуны не любит чужаков.
– И что потом?
– Когда тела всплывают, их забирают и закапывают в огороде.
Стуки, сам того не замечая, застыл с открытым ртом. Он не сводил глаз с синьоры Елены. В этот момент старушка его почти пугала. «Наверное, Скарпа пошел в нее, – подумал Стуки. – Все-таки есть у них в семье ген безумия, а то и не один».
Инспектор Стуки проводил пожилую даму в дом, поддерживая ее под руку на лестнице и внимательно следя, чтобы синьора не оступилась. Впрочем, лестница казалась довольно крепкой, надежной и хорошо установленной, будто ее делали специально для стариков.
На кухне Стуки налил в кофеварку воды, насыпал молотого кофе и включил газ. Через несколько минут послышалось бормотание кофеварки, и по всей квартире распространился аромат свежеприготовленного кофе.
Стуки поставил перед коллегой чашечку с темным дымящимся напитком.
– Послушай, Скарпа, я закончил работу с материалами об утонувших туристах.
– Наконец-то! Ты ведь заметил, правда? Признайся, что ты тоже о ней подумал.
– Ты имеешь в виду особую банду? Объединение безумцев, которые мстят туристам?
– Да.
– Не один, а несколько убийц? Другими словами, нет никакого Буффало Билла, действующего на набережных Венеции.
– Буффало Билл есть, но он не один. Если честно, я думал, что ты догадаешься.
– Местные умалишенные?
– Точно! Как твой Рефоско. Он один из них, вот увидишь, я его прижму к ногтю.
– А кто командует этими сумасшедшими?
– Кто знает, может, это бывший уполномоченный современного магистрата по водным делам[188].
– Антимама! И как ты это себе представляешь? Как чиновнику-пенсионеру могла прийти в голову идея сотрудничать с сумасшедшими преступниками, чтобы отомстить туристам?
– Насколько я понял, этот человек любит свой город больше всего на свете, как те дожи, которые когда-то правили Венецианской республикой. Такие воспринимают нашествие туристов, как Наполеон – шестерых каменщиков. Ты помнишь эту историю?
– Каменщики, которые после падения Серениссима ходили по городу и сбивали льва Сан-Марко с гербов семей венецианских патрициев?
– Да. Саранча, уничтожающая историю города, его душу.
– И ты считаешь, что из-за такой великой любви к Венеции уполномоченный магистрата по водным делам принялся убивать туристов?
– Возможно, только тех из них, которые чем-то серьезно навредили городу.
– Знаешь, сколько туристов пришлось бы тогда замочить?
– Да просто напугать, чтобы другим неповадно было. Показательные убийства.
– И как они выбирали своих жертв? Видели туриста, который мочился в канал или блевал с моста, шли за ним и сталкивали несчастного в воду?
– Точно! Я именно так все себе и представляю.
– А почему до сих пор никто не взял на себя ответственность за эти совершенные акты мести? Чтобы все приезжающие в Венецию знали, чем они рискуют, если, например, бросят на землю бумажную салфетку, в которую был завернут кусок пиццы.
– Они делали это не напрямую, а через письма в редакцию «Газеттино».
– Значит эти письма писал твой уполномоченный магистрата по водным делам?
– Все может быть. Я пока не на сто процентов уверен. И потом, были еще расклеенные по городу манифесты.
– Да о чем ты говоришь! Кто из туристов вообще их читает? А из писем было опубликовано только одно.
Скарпа на секунду умолк, скривив губы.
– Уж не думаешь ли ты, что письма распространялись среди населения и переходили из рук в руки? – продолжал Стуки.
– А что? Фотокопии писем могли раздавать в особого рода трактирах, среди студентов университета, в некоторых музеях. Я знаю, например, что каждый последующий манифест появлялся на доске объявлений в Музее естественных наук раньше, чем на колонне Горбуна с Риальто[189].
– Не верю!
– Клянусь тебе.
– Тогда почему вы их еще не поймали?
– Сопоставляя факты, я думаю, что нам удалось идентифицировать некоторых преступников. Все есть в моих записях. Но я убежден, это еще не все. И, самое главное, у меня нет неопровержимых доказательств. Ни одной зацепки.
– А что, если ты просто поддался фантазиям?
– Я уверен, что нет.
– Например, в деле Жюппе есть некоторые нестыковки. Его нельзя назвать туристом.
– По-моему, в тот раз преступники просто ошиблись. Возможно, они торопились. Убийство Арвида Берге было как раз в их стиле.
– Но, если не ошибаюсь, бывший уполномоченный магистрата по водным делам уже умер.
– Семь месяцев назад. В декабре.
– А его предполагаемая банда все равно продолжала свое дело?
– Так в этом и суть! После смерти их предводителя я сказал себе: теперь они утекут от меня, как песок сквозь пальцы. Организация распадется. Они больше не станут этим заниматься. Помню, я даже комиссару так сказал, и начальнику полиции. После Дюфура все мое расследование рисковало закончиться ничем. Но преступники выбрали себе нового главаря, и следующей их жертвой стал норвежец Арвид Берге.
– А буквально через несколько дней еще одна жертва? Второй француз.
– Возможно, они немного поменяли стиль. Стали более агрессивными, учитывая нынешние времена.
– Ну, не знаю.
– Я надеялся, хоть ты мне что-нибудь подскажешь. Заметишь то, что проглядел я, – проговорил Скарпа. – Что среди каналов и набережных Венеции твоя, Стуки, знаменитая интуиция позволит нам посмотреть на это дело с другой, неожиданной, стороны. Я подумал, что следы от убийства норвежца могут завести нас вглубь всего дела и привести к его истокам.
– Хочешь сказать, я тебя разочаровал? – спросил Стуки.
– Нет, что ты! Каждый из нас делает то, что может.
– По-твоему, я должен все бросить?
– Нет, нет, я ведь знаю, что Стуки никогда не сдается.
Заговор! Вот над какой версией работал сейчас инспектор Скарпа. Это было гораздо серьезнее сговора испанцев, которые в семнадцатом веке договорились, если Скарпа не ошибался, с французами и голландцами, поджечь Арсенал[190] и монетный двор, а еще, если все сработает, похитить убранство Дворца дожей.
Другими словами, подумал Стуки, инспектор Скарпа считал возможным сговор жителей Венеции с преступной бандой, которая в бессонные ночи нападала на прогуливающихся по городу туристов и растворяла их в мутных водах лагуны. После разговора с другом в душе у Стуки осталась некоторое беспокойство, причину которого он так и не смог себе объяснить.
В кухне, выпрашивая еду, мяукали коты синьоры Елены. Инспектор Стуки решил детально осмотреть местность вокруг греческой[191] церкви Сан-Джорджио, где жил француз Жюппе. Было бы полезно также послушать, о чем говорят местные жители, подумал Стуки, это могло бы помочь ему составить свое мнение. Стуки пробежал глазами подготовленный агентом Терезой Брунетти список квартир, которыми владел Берге. Пришло время проверить, каким образом банкир их приобрел, чтобы понять, насколько хорошо норвежец разбирался в торговле недвижимостью.
Стуки повел Терезу Брунетти на ужин в тот самый трактир, где они были с инспектором Скарпой. На этот раз меню предлагало блюда армянской кухни, о чем сообщил хозяин заведения, который встретил инспектора Стуки как своего старого знакомого.
– Закуска тоже армянская? – спросил Стуки.
Не удостоив инспектора ответом, трактирщик водрузил перед ними тарелочки с чем-то, названном в меню «мусс из баклажанов». Агент Брунетти никогда раньше не бывала в этом заведении. Как видно, инспектор Скарпа не позаботился о том, чтобы познакомить свою коллегу с самыми странными местами Венеции. Это успокоило Стуки, в уме которого уже стали зарождаться кое-какие подозрения. Трактирщик поставил на стол корзиночку с хлебом. Тереза передвинула ее, разместив между собой и инспектором, ровно посередине стола.
– Лично мне версия о торговле недвижимостью не кажется убедительной, – сказала Брунетти. – В Венеции все это находится в руках больших агентств. Конечно, кое-что может от них ускользнуть. Но трудно представить, чтобы существовала некая организация, подбирающая крошки с их стола, которую за это приговаривают к наказанию.
– Иногда такие дела могут проворачивать сами агентства.
– Как это? Я не совсем понимаю.
– Если кто-то из них начнет обслуживать маленький параллельный рынок, это может очень не понравиться остальным торговцам недвижимостью.
– Да уж. За два года норвежский банкир приобрел шесть квартир. И все у частных лиц и без посредников.
– Тереза! Я вот о чем подумал. А что, если в деле замешана и женщина-жираф?
– Вполне возможно. Эти двое находятся в любовной связи, Арвид Берге начинает часто приезжать в Венецию и влюбляется в город и его дворцы.
– А подруга норвежца, которая знает, как это работает, снабжает его информацией и, возможно, даже сводит его с французом Жюппе, который как раз знаком с важными людьми.
– Банкир заключил несколько сделок, и, наверное, это кое-кому не понравилось.
Инспектор Стуки и агент Брунетти согласно закивали головами.
– Ты в курсе, что норвежец сдавал квартиры только женщинам? – спросил Стуки.
– Да, мы это знаем.
– Вы их проверили?
– Так, кое-что. Не думаешь ли ты, что они создали комитет жилиц и совместными усилиями подготовили и провели операцию по ликвидации квартировладельца?
– Кто их знает.
– А женщина-жираф? Как она тебе? – спросила агент Брунетти. – Красавица, да? – добавила она в ответ на молчание Стуки.
Стуки поднялся, чтобы оплатить счет. Трактирщик заговорщицки подмигнул инспектору.
– Синьора что надо. Жена?
– Нет, к сожалению. Она меня не хочет, – вздохнул Стуки.
– А я вас хорошо запомнил! – похвалился трактирщик.
– А я запомнил даже то, что когда мы с другом были здесь в прошлый раз, вы назвали нас барабашками.
– Это ж я по дружбе! Инспектор Скарпа благородный человек. Все мы, венецианцы, из благородных.
– Помните, после обеда вы хотели сыграть с нами в карты?
– Перекинуться с друзьями в картишки, только и всего. Хотите рюмочку коньяка перед романтической прогулкой?
Гуляя с Терезой по живописным улочкам города, Стуки размышлял о том, что глагол «гулять» в разных местах приобретает различный смысл. Не говоря уже о прогулке в горах. Наверное, все зависит от способа ходьбы: как ты ставишь ногу, что находится рядом, впереди и позади, что движется вместе с тобой и что остается неподвижным.
Агент Брунетти шла рядом со Стуки. Не слишком близко, но инспектор кожей чувствовал присутствие женщины. С неожиданным юмором Тереза рассказывала ему о свечах, которые она зажигала в разных церквях Венеции: церковь Капуцинов, Санта-Фоска, церковь Святой Магдалины, Мадонна-дель-Орто, Санта-Мария-деи-Мираколи, Санта-Мария-делле-Пенитенти, Санта-Мария-дельи-Скальци, Санта-София – все в районе Каннареджо. То есть самое настоящее паломничество ради одной-единственной просьбы: чтобы эти сумасшедшие гормоны успокоились или хотя бы немного умерили свой пыл.
– В августе, когда их хозяйка пойдет в отпуск, возможно, и гормоны тоже немного угомонятся.
– Хорошо бы.
Тереза Брунетти поведала инспектору о некоторых своих подругах, которые испытывали те же трудности, что и она сама. Несмотря на всем известное отсутствие солидарности между женщинами, подобные проблемы, надо сказать, объединяют. По другим вопросам дамы, возможно, продолжают ссориться, но в этом деле их солидарность велика.
– Биологическая, я бы сказал, – отозвался Стуки. – Наверное, все дело в биоритмах.
– Да уж. Мы с подругами только и обсуждаем, что шкалу Фаренгейта и необходимость вызывать пожарников, не знаю, понятен ли намек.
– Вполне.
– А еще спорим о том, какие приливы легче: утренние, когда только проснулась, дневные, в обеденный перерыв, или ночные. О, эти, на мой взгляд, хуже всего: сначала ты варишься в котле с потом, а потом мерзнешь, как на арктическом ветру.
– А твои подруги как считают?
– В этом они со мной полностью согласны.
Позже, когда они вошли в круг света от фонаря, Тереза в упор спросила Стуки, чем лично для него является любовь.
– Любовь – это?.. Как бы ты ответил на этот вопрос?
Он находит Терезу очень сексуальной – вот что крутилось в голове у инспектора в эту минуту. Стуки сделал вид, что обдумывает, как ей ответить.
– Любовь… хороший вопрос.
Губы агента Терезы Брунетти притягивали мужчину, как хищное растение насекомых. Глаза женщины не давали Стуки покоя. Есть люди, которые время от времени отодвигают плотные завесы со своей души и невольно позволяют другим заглянуть внутрь и увидеть себя в интимной обстановке: с полотенцем на мокрых волосах, в мятой пижаме и теплых носках, показывают кусочек кожи в потаенных уголках тела, улыбку без причины…
«Нельзя же разговаривать с женщиной, как с мужчиной, – подумал Стуки. – Мы обладаем разными знаниями». Женщины знают все о половом отборе: о великолепии разноцветного хвоста самца павлина, о размерах мужских особей пауков-скакунов. И все это они познают инстинктивно, у них нет необходимости изучать предмет с опорой на разум. Разговаривать о любви с женщиной – это как кривая между спросом и предложением. Это самоубийство.
– Любовь, – промямлил Стуки, – это прекрасное чувство.
Он вдруг ощутил на своих плечах всю накопившуюся за эти дни усталость.
– О да, конечно, как моя любовь к голубям, – ответила Тереза.
К счастью для Стуки, агент Брунетти в свободное время посвящала себя спасению раненых и больных голубей в составе волонтерской организации. Тереза изучила все о голубях города, начиная с их латинского названия – Columba livia. Судя по ее рассказам, она отлично разбиралась в биоритмах птиц, знала их повадки и места поселения голубиных колоний по всей Венеции.
Инспектор зевнул.
– Больше всего голуби любят территорию между Сан-Марко и Фондамента-Нова. Ты знаешь, где это?
– Знаю, – ответил Стуки.
Инспектор с трудом подавил зевоту.
– Голубям нравятся сады Святой Елены и другие места в городе, где много зелени. А вообще, быть голубем в Венеции не так уж легко.
– Серьезно? – произнес Стуки, изо всех сил изображая заинтересованность.
– Иногда, правда, когда птица очень тяжело больна, нам приходится прибегать к эвтаназии.
– Эвтаназия для голубей. В этом что-то есть…
Глаза Стуки слипались настолько, что, казалось, были в состоянии пропускать только по одному фотону за раз. И то если задрать голову.
Стуки проснулся с ощущением, будто его мозг залит аммиаком. С невероятным трудом инспектор разлепил веки – он, который каждый новый день встречал с энтузиазмом, ведь ему удалось пережить еще одну ночь.
Стуки пошарил рукой по полу в поисках папок с документами. Пусто.
Антимама! В замешательстве он свесил голову с кровати – ничего! Полицейский пулей вылетел из постели и полез под кровать. Но и там он ничего не нашел. На прикроватной тумбочке лежали несколько бумаг, которые инспектор вчера вынул из папки и собирался перечитать перед сном, но так до них и не добрался. Голова Стуки гудела, словно на нейроны головного мозга была вылита целая бутылка сульфитов. Что такое он вчера пил?
Пока Стуки второпях одевался, он повторял про себя то, что запомнил из дела об иностранных туристах, соревнуясь с тревогой, которая прилагала все усилия, чтобы инспектор вспомнил как можно меньше. Раннее старческое слабоумие, излишки просекко, пропажа документов расследования. А что, если их украли? Но кто? И самое главное – зачем?
В папках инспектора Скарпы были отчеты о расследованиях и карточки с информацией на каждого подозреваемого, попавшего в поле зрения полиции. Первым шел сам журналист Зорзи, однако он умер больше года назад. Далее следовали двое или трое служащих гостиниц, где останавливались погибшие туристы, и крупье казино. Еще были уполномоченный магистрата по водным делам, реставратор мебели, продавец овощей и фруктов, развозивший и продававший свой товар с лодки, сотрудник Государственного архива, хранитель знаменитого музея венецианского искусства Ка-Реццонико. Стуки обнаружил фотографии нескольких старых знакомых еще по делам с бомбами: к ним Скарпа питал особую привязанность. Досье завершала целая компания дебоширов: работник железной дороги, который не раз привлекался за драки с туристами, пара членов клуба гребли и некоторые другие, данные о которых Стуки пока не мог восстановить в памяти. Все – люди с накачанными мускулами и мощными спинами. «Точно! – вспомнил Стуки. – Среди них был еще матрос вапоретто по имени Николо Эриццо. Мастер боевых искусств, на него не раз поступали жалобы за грубое обращение с пассажирами, особенно с немцами».
– Синьора Елена! Синьора Елена! – позвал Стуки.
Куда могла запропаститься эта странная женщина? Может быть, она и взяла документы?
А на матроса стоит обратить особое внимание. За годы работы он перевидал множество приезжих и имел возможность наблюдать за ними и слушать их разговоры. Каждый матрос на вапоретто наверняка имеет свое личное мнение о туристах в Венеции. Впрочем, эти суда плавают по большим водным артериями и не могут заходить в каналы помельче. Преступник должен быть из тех, кто исходил Венецию вдоль и поперек и отлично знает все закоулки города. Эриццо был уроженцем Венеции, но давно жил на материке, в Местре. Возможно, поэтому Скарпа оставил версию с матросом, впрочем, как и со всеми другими подозреваемыми, каждый из которых завел инспектора в тупик.
– Синьора Елена!
Но старушка как сквозь землю провалилась. Если это она взяла бумаги, зачем они ей понадобились? Искать номера для лотереи?
Скарпа был убежден, что разгадку странных смертей нужно искать в письмах в редакцию «Газеттино». Что это своего рода код. Выданный непроизвольно. Или же, наоборот, вполне осознанный и хорошо продуманный план операции, который есть у каждого уважающего себя преступника.
Стуки пришел в крайнее возбуждение. Могло так случиться, что кто-то зашел в квартиру ночью? И если да, то кто? Кто знал о папках с документами? Очень немногие. Агент Брунетти, Скарпа и его сумасшедшая тетушка. Хотя, вспомнил Стуки, с папками его видели и в лотерейном киоске. Это, наверное, было неосторожно с его стороны.
Стуки соглашался со многими замечаниями своего коллеги. Писатель, графоман или кто-то еще, но тот, кто писал эти письма, был далеко не глуп. Скорее, наоборот. Этот человек хорошо знал историю Венеции и исходил город во всех направлениях. Блуждая по набережным, он все замечал и вполне мог проследить за кем считал нужным, чтобы удостовериться, уважительно ли тот относится к его городу. Этот тип идентифицировал себя с Венецией, с ее населением и биоритмами. Вполне возможно, что он гулял с блокнотом, в который записывал свои наблюдения, и как опытный эксперт, по многим признакам, а не только по языку, узнавал, из какой именно страны были приехавшие туристы.
Кроме того, как это следует из писем, этот человек проявлял интерес к свадебным церемониям, одной из мировых столиц которых была Венеция. Скарпа попытался покопаться и в этой среде, однако граждане, которых наделяли полномочиями проводить обряд бракосочетания, оказались людьми вне всяких подозрений. Конечно, у них была большая команда помощников, но проблема заключалась в том, что те не оставляли явных следов своего пребывания. Кроме того, как отметил Скарпа, на церемонии могли присутствовать и обычные граждане, оказавшиеся там из любопытства. Тому же господину Рефоско, как выяснил инспектор Скарпа, не раз приходилось вести свадебную церемонию. Стуки улыбнулся: интересно, пробовал ли Морган ставить ловушки на молодых и симпатичных невест?
Стуки нашел синьору Елену на террасе, где старушка старательно поливала цветы. Терраса, лестница, ведущая в огород, всегда открытый дом. Унести документы, пока он крепко спал, не представляло особого труда.
– Синьора Елена, – Стуки попытался подобрать слова, – вчера вечером или ночью кто-то приходил?
– Сюда?
– Да.
– А почему вы спрашиваете?
– Из моей комнаты кое-что пропало.
– Мне показалось, что около трех ночи заходил Полуночный человек.
– Что он здесь делал?
– Я знаю, что он пил анисовую настойку.
– Анисовую настойку? Сегодня ночью?
– Только капельку. Он оставил стакан на кухне.
– А вы его, случайно, не видели? Он не нес с собой толстые папки с документами?
– Не могу вам сказать. Я же не пила с Полуночным человеком.
Стуки вышел через покосившуюся деревянную дверцу и оказался на огороде за домом синьоры Елены. Чтобы открыть дверь, нужно было приложить усилие, она скребла землю, но не скрипела. Эта дверь была единственным реальным препятствием на пути в дом. Ловкому человеку не составило бы никакого труда подняться по лестнице из огорода на террасу, а затем попасть в комнату. Инспектор Стуки огляделся по сторонам. Среди грядок он разглядел несколько валяющихся листов бумаги.
Сойдя с катера на набережной Дзаттере, инспектор Стуки подошел к расписанию рейсов. Прошлой ночью в половине первого он сел здесь на вапоретто до Джудекки. Под взглядом агента Терезы Брунетти, которая смотрела на него, словно на хомячка в колесе, которого парализовало прямо у нее на глазах. Следующий вапоретто от Дзаттере до Джудекки шел в 2:20 и возвращался обратно в 3:30. Трудно себе представить, чтобы злоумышленник добирался до острова вплавь: матрос на вапоретто его бы обязательно заметил. Стуки зашел в бар, сел за столик и заказал кофе. Он засмотрелся на пенку в чашечке с эспрессо. Воздух, жидкость, поверхностное натяжение. Что он теперь скажет Скарпе?
Чтобы отвлечься от гнетущих мыслей, инспектор попытался сконцентрироваться на информации из записок инспектора Скарпы.
Писака, как Стуки для себя прозвал автора писем в редакцию, имел довольно неоднозначное отношение к туристам. Иногда он их люто ненавидел, а временами старался понять. Стуки чувствовал, что за всем этим скрывалось что-то еще. То, чего он не нашел в записях Скарпы. Но что? Стуки попробовал представить, как могли выглядеть его пыхтящие от напряжения нейроны. Бросающиеся от одного синапса к другому нейромедиаторы создавали такой переполох, что инспектору не удавалось ничего разобрать.
Давай, Стуки, соображай!
Итак: между 1989 и 1997 годами, несмотря на письма, не было зафиксировано ни одного акта насилия. Где в это время была банда уполномоченного магистрата по водным делам? Стуки задумался. Возможно, какие-то незначительные эпизоды все-таки были: подготовительные операции, обучение будущего убийцы или будущих убийц. Полиция не могла такого исключать.
Конечно, даже если Писака был замешан в убийствах, он не был человеком, действующим по наитию, из тех, которые способны проломить человеку голову за нечаянно сказанное слово или утопить его в канале только потому, что с юго-востока дует сирокко. Нужно бы проверить, имели ли место другие, менее серьезные эпизоды агрессии по отношению к туристам, если, конечно, они были зарегистрированы.
Стуки довольно долго обдумывал, стоит ли запрашивать эту информацию и как сообщить Скарпе о пропаже документов.
Терезу Брунетти привел в изумление телефонный звонок Стуки с просьбой отследить экипаж вапоретто, выполнявшего вчера последний рейс между набережной Дзаттере и островом Джудекка. Кроме того, в архиве полицейского управления она должна была поискать заявления с 1989 по 1997 год о нападениях, преследованиях и актах агрессии с туристами в качестве потерпевших. Все это нужно было проделать, ни слова не говоря инспектору Скарпе. Тереза попросила Стуки повторить все еще раз.
– Ты что, записываешь наш разговор?
– Нет, меня просто удивила твоя просьба.
– Что именно тебе кажется в ней странным?
– Расследование находится в руках Скарпы.
– Мы все в его руках.
– Что это значит, Стуки?
– Знаешь, что однажды сказал Эдисон?
– По какому поводу?
– Об изобретениях, разного рода открытиях и других результатах научно-технического прогресса.
– Что результат зависит на один процент от вдохновения и на девяносто девять процентов от вложенного в это дело труда.
– Точно. Но два процента вдохновения все-таки лучше. И поверь мне, Тереза, мои два процента говорят, что приступая к этому делу, мы не должны бояться запачкать руки.
Через несколько часов агент Брунетти перезвонила Стуки, чтобы доложить о результатах своих изысканий. Женщина говорила четко и кратко. Приставания, драки, мошенничество, завышенные счета, несколько краж. На ее взгляд, ничего особенного, что могло вы выходить за рамки обычной жизни любого туристического города: довольно цивилизованного, местами немного грубоватого, который хоть и кусает иногда, но не наносит смертельных ран туристам, избравшим его целью своего путешествия.
– За исключением двух случаев, – продолжала Тереза. – Второй – в последний вечер карнавала начала второго тысячелетия, когда несколько десятков человек, наряженных Пульчинеллами, безобразничали на площади Святого Марка.
– Как будет «Пульчинелла» по-французски?
– Полишинель, если я не ошибаюсь.
– Так вот что кричал в ночь своей смерти господин Дюфур!
– А первый случай, – сказала Брунетти, – произошел в ночь на четырнадцатое июля восемьдесят девятого года.
– На концерте «Пинк Флойд» на площади Святого Марка? – воскликнул Стуки.
– Да. В следующие несколько дней в полицию обратилось множество людей. Нападения и агрессия. Многие из тех, кто был на концерте, заснули прямо на улицах города. Кое-кого из них оттащили к каналу и бросили в воду. Других поливали водой с балконов. И этим еще повезло, потому что были и жертвы самого настоящего физического насилия: пинки, пощечины, избиение палками. Пусть даже и чисто символически, потому что серьезных травм зафиксировано не было.
– Я могу получить копии заявлений?
– Я подготовлю, из самых значимых, конечно.
– И еще: не могла бы ты узнать, на какой линии вапоретто работает матрос Николо Эриццо?
– Будет сделано.
Коренастый, похожий на древнеримского воина, матрос Николо Эриццо стоял, расправив широкие плечи, и следил за высадкой и посадкой пассажиров. Вид его мощной фигуры невольно внушал уважение: по-военному хмурый взгляд, закатанные рукава рубашки открывают мускулистые руки.
Стуки взошел на вапоретто, но остался стоять на палубе. Когда судно отчалило, матрос скрылся в кабине капитана. «Могу поспорить, – подумал Стуки, – что ему оттуда хорошо видны все пассажиры. Наметанный взгляд сразу узнает среди них туристов. А еще приметит, как они путешествуют: одни, в паре или в группе. Может так случиться, что на последнем рейсе кто-то из приезжих будет возвращаться навеселе. Это может навести на кое-какие мысли, особенно когда видишь, как какой-нибудь подгулявший турист одиноко бредет по набережной, держась за стены».
Стуки проплыл на вапоретто по всему маршруту до конечной остановки – острова Сан-Джорджо. Каждый раз, когда судно причаливало к пристани, инспектор становился свидетелем одного и того же спектакля: гул мотора, бросание швартова, спешащие в противоположных направлениях человеческие тела и лица. И возвышающаяся над людским потоком фигура матроса, словно высеченная из мрамора. Стуки показалось, что в самом воздухе ощущался дух стойкости и мужества. В мужчине действительно было что-то от воина. Ничего общего с теми, кто, например, стоит за конвейерной лентой на фабрике, асфальтирует дороги или меняет автомобильные шины в автомастерской. Воображение рисовало инспектору Стуки, что там, над кабиной капитана вапоретто, развевается знамя и слышатся едва различимые звуки битвы. Вот уж действительно: вид глиссирующего корабля, разрезающего волны грудью, порой способен заставить нас почувствовать себя героями.
Стуки увидел идущую по площади Санта-Мария-Формоза Терезу Брунетти. Женщина обмахивалась несколькими листами бумаги, как веером. Приблизившись, агент Брунетти вручила их инспектору.
– Копии заявлений.
Жестом показав направление их дальнейшего движения, инспектор Стуки погрузился в чтение.
– Что именно мы ищем? – спросила Брунетти.
Пробежав глазами три четверти первой страницы, Стуки показал пальцем на одно имя, которое встречалось и на других страницах тоже.
– Джакомо Дона, известный больше как Джакомето, по прозвищу Медведь.
– И что мы теперь будем делать? – задала вопрос Тереза.
– В каком смысле? – спросил Стуки.
– Дело принимает совсем другой оборот, согласен?
– Ты права. Давай-ка мы с тобой проверим еще вот что…
Солнце склонялось к закату. По каменной брусчатке Кампо-Сан-Пьетро, где когда-то жил уполномоченный магистрата по водным делам, разбегались тоненькие трещинки тени. Инспектор Стуки поговорил об этом уважаемом человеке с хозяином бара на площади и с несколькими пожилыми людьми, сидящими за барным столиком. Затем Стуки позвонил адвокату и инженеру – двум своим хорошим знакомым еще по старым временам. Оба охарактеризовали чиновника несколькими емкими прилагательными: безупречный, честный, неподкупный, решительный. Иными словами – человек старой закалки. Возможно ли, чтобы при его руководстве существовала преступная группа, члены которой похищали на улицах Венеции незадачливых туристов и за неподобающее поведение приговаривала их к вечности в холодных водах лагуны?
По просьбе инспектора агент Брунетти раздобыла имена и номера телефонов дежурной бригады вапоретто последнего ночного рейса. Несмотря на сдержанность матроса, Стуки удалось вытянуть из него кое-какие невнятные признания. Между набережной Дзаттере и комплексом Дзителле[192] на острове Джудекка гораздо больше движения наблюдалось ночью. Особенно много было молодежи, ночующей в хостелах.
– Среди гуляющих местные попадаются?
– Совсем немного.
Потом Стуки отправился на площадь Иезуитов. Он подождал, пока в квартире Скарпы погаснет свет. Через минуту его друг вышел из дома. Стуки немного проводил его, оставаясь незамеченным, а затем вернулся к дому и затаился у входной двери.
Инспектор Скарпа проделал большую работу по расследованию дел о погибших туристах. И вдруг, по неведомой причине, решил все бросить. «Этот оболтус во что-то вляпался», – подумал Стуки. Сам он решил во что бы то ни стало продолжить расследование. Но как это сделать? Антимама! Как?
Инспектор Стуки дождался, когда поздно ночью вернулся Скарпа. В полном одиночестве, как чайки, неподвижно сидящие на верхушках свай, расставленных вдоль Венецианской лагуны. Ощущая некую внутреннюю тревогу, Стуки поспешил в ближайший бар и обратился к одной из девушек, сидящих за столиком:
– Вы бы не могли позвонить для меня по этому номеру телефона и попросить Микелу? Это вопрос жизни и смерти, – добавил Стуки, подыскав самую очаровательную из своих улыбок.
– Микела здесь больше не живет, так ответил мне мужской голос, – сообщила девушка Стуки, взглянув на него понимающим взглядом.
Значит, у его коллеги с женой не просто какие-то проблемы. Они разъехались. В голове у Стуки сложилась вполне определенная мысль, но какая-то часть его разума все еще отказывалась ее принять.
– Антимама, Стуки! Ты должен выяснить, в чем тут дело! – сказал себе инспектор.
Скарпа раньше проживал на Кампо-Сан-Поло, и вполне возможно, что Микела осталась жить там. Его друг никогда бы себе не позволил причинить жене неудобства.
Микела даже не пригласила инспектора в дом. Она разговаривала со Стуки с балкона, и тому приходилось задирать голову, стоя на тротуаре. Женщина всегда говорила громко, это Стуки помнил, но сейчас она разговаривала таким тоном, будто была обижена на весь мир и прежде всего – на саму себя. Ей слишком часто приходилось прощать этого негодяя. А она ему так верила!
– С таким, как Скарпа, невозможно жить! Его никогда не было рядом. Такое чувство, что он был женат не на мне, а на своих странностях. К тому же он ужасно храпел.
– Храпел? – только и смог вымолвить Стуки в ответ на эту тираду.
– Как паровоз! – решительно кивнул женщина.
– Он сам решил уйти? – спросил Стуки.
– Нет, я его выставила, два года назад. Через моих знакомых я даже помогла ему подыскать квартиру. Хотя лучше бы я оставила ему эту, раз уж меня хотели отсюда выселить.
– Мне очень жаль, Микела. Сейчас проблема решена?
– Надеюсь. Увидим, что получится.
– В случае чего, ты всегда можешь временно переселиться к Скарпе.
– Чтобы видеть его каждый день на общей кухне? Нет уж, я никому не позволю выжить меня отсюда. А они пытаются сделать это самыми разными способами. Ну ничего, пусть! Я ни за что не соглашусь переселиться из этого места на материковую часть Венеции, причем за город.
– За городом не так уж плохо.
– Там полно пыли и муравьев.
– Пожалуй.
– Дом, квартиру в котором мне предложили, стоит как раз напротив фабрики. Чтобы каждое утро любоваться из окна фабричными трубами и иметь в качестве соседей весь этот сброд? Я скорее умру!
– Ты права…
– Скарпа хочет оставить мне ту конуру, где он сейчас живет, и переселиться на Джудекку к его выжившей из ума тетке.
– К синьоре Елене?
– К ней. Помешанная, как и все в их семье. Сначала старуха надеялась, что мы заберем ее к себе, потому что ей, видите ли, было одиноко. Она ненормальная, а не одинокая. Как ты думаешь, могли бы они со Скарпой ужиться вместе?
– Вы с ним хоть иногда видитесь?
– Он часто звонит. Спрашивает всегда об одном и том же.
– О чем?
– Поеду ли я с ним в морское путешествие на его паруснике, когда он его выкупит. И с чего это Скарпа так уверен, что ему удастся вернуть лодку?
– Он все время проводил на работе? Поэтому вы расстались?
– На работе? Ха-ха-ха! Да он прохлаждался в казино среди путан, этот подонок. Он все еще путается с той славянской шлюхой?
– Не знаю. Не думаю, – сказал Стуки.
Бедная Микела! В прошлом, когда они со Стуки еще общались, это была довольно приятная женщина. Большие голубые глаза, ласкающие взглядом льняную скатерть и фарфоровый чайник, на шее жемчужное ожерелье. Несколько раз они втроем выходили в лагуну на парусной лодке. Микела была из тех синьор, которые пользуются тканевыми салфетками даже в походе. Стуки хорошо помнил мясную запеканку, которую жена Скарпы собственноручно готовила для пикника.
Инспектор всегда считал, что такая женщина была не для Скарпы. Микела хотела сделать из мужа истинного аристократа и настаивала, чтобы тот по любому поводу надевал пиджак. А Скарпа в душе был матросом с галер. Они с Микелой оказались слишком разными, и их каким-то чудом сложившийся семейный союз выглядел довольно нелепо.
Вдобавок ко всему, Микела хотела ребенка. Скарпа говорил, что его сперматозоиды были огромными, как головастики, но редкими, как краснокнижные звери. Врачи сразу предупредили семейную пару, что им будет не так-то легко произвести на свет наследника, Скарпу в миниатюре. Со временем Микела завела себе кошек. Особенно ей были по душе длинношерстные породы. По правде говоря, Стуки никогда не мог представить себе Микелу мамой. Впрочем, наверное, она могла бы быть одной из тех восторженных матерей, которые возят ребенка на море и сидят с малышом на коленях, устремив задумчивый взгляд к горизонту, словно стараясь разгадать, что готовит им будущее.
– Ты вернулся в полицейское управление Венеции?
– Нет, я здесь проездом.
– Так ты не работаешь со Скарпой?
– Я ему только кое в чем помогаю.
Сидя на ступеньке у подножия колодца на Кампо-Сан-Поло, Стуки размышлял. Официант пиццерии с пивоварней, куда полицейский зашел освежиться, сообщил ему, что муж синьоры Микелы иногда к ней приходит.
– Они больше не живут вместе, – уточнил парень.
К Микеле, по словам официанта, приходили и другие мужчины, которых он не знал.
– В конце концов, это не мое дело, – добавил официант и через секунду продолжил: – Один из них бывает довольно часто, наверное, он синьоре Микеле нравится. Другой, похожий на банкира, появляется только иногда. С ним синьора всегда спорит.
– А какие дела могут быть у банкира к синьоре Микеле?
– Этим всегда до всего есть дело.
– Может быть, это был ее коллега, бухгалтер?
– Ага, или гинеколог…
Во второй половине дня инспектору позвонил Скарпа и предложил вместе поужинать. «Чтобы подвести итоги расследования», – объяснил он. Стуки приглашение отклонил. Инспектор извинился и сказал, что им с агентом Брунетти пока не удалось обнаружить ничего существенного, и к тому же он чувствовал себя крайне уставшим.
– Ты – устал? Да кто в это поверит? – съязвил Скарпа.
– Я отвык от прогулок по Венеции.
– Или есть что-то еще? – в голосе инспектора Скарпы внезапно зазвучал металл.
Таким в былые времена Стуки знавал своего коллегу: сейчас в нем чувствовался его внутренний железный стержень.
– Это ты мне скажи, – в ответе Стуки послышались стойкость и прочность титана.
– Смотри ты, сладенький мальчик обиделся!
– Не называй меня сладеньким мальчиком!
– Ладно, Стуки, проехали. Ты же понимаешь, что на меня давят. Комиссар полиции совсем взбесился. У этого француза, Жюппе, было в городе множество влиятельных знакомых, которые считали его своим, в смысле почти венецианцем.
– Мы все выясним, Скарпа, будь спокоен. Послушай, я хотел тебя спросить о французе и любовнице норвежского банкира. Они могли пересекаться? Вы это проверили?
– Да, проверили.
– И что же?
– Они встречались. Филипп Жюппе был вхож во все светские гостиные Венеции.
– Как по-твоему, политик знал о похождениях жены? Все эти поездки в Осло. Не самое притягательное место для туристов
– Не думаю, чтобы ее муж что-то подозревал. У таких, как он, на это нет времени.
– Еще один момент. Ты как-то упоминал о нотариусе, у которого Жюппе и норвежец оформили сделку на куплю-продажу недвижимости. У вас есть его имя?
– Естественно.
В почтовом ящике на улице Санта-Марта было пусто: записка, которую Стуки оставил учителю в прошлый раз, исчезла. Однако Джеретто ему так и не перезвонил. Стуки несколько раз нажал кнопку домофона. Безрезультатно. Тогда инспектор позвонил в квартиру этажом ниже. Из окна выглянула пожилая женщина. Стуки спросил ее об учителе, соседка ответила, что тот ушел на прогулку. На листке бумаги Стуки написал несколько имен и вопрос, знает ли Джеретто что-нибудь об этих людях. И снова попросил учителя ему перезвонить.
Чувствуя сильную усталость, Стуки решил, что на сегодня с него хватит, и собрался укрыться ото всех в своем жилище на острове Джудекка. Проходя мимо комнаты синьоры Елены, инспектор увидел старушку, погруженную в сложные математические расчеты, которые всякий раз приводили ее к одному и тому же результату: числам 8, 53 и 55 – священной триаде ее персональной лотереи.
В тишине дома Стуки явственно различал голоса, раздававшиеся снизу, с набережной. Он попытался пробраться в свою мансарду незамеченным, но не тут-то было. Синьора показалась в проеме двери своей комнаты, в руках она держала клочок бумаги с уже известными инспектору цифрами.
– Вы точно поставите именно на эти номера? – недоверчиво спросила старушка.
– Конечно! В лотерейном киоске на набережной Дзаттере.
– В этой шарашкиной конторе? Вот почему я до сих пор ничего не выиграла! Нет, туда нельзя. Вы должны пойти к Альфио на площадь Санто-Стефано.
Стуки безропотно взял записку и поднялся к себе на чердак. Инспектор прилег на кровать и только успел поднять взгляд к темнеющему за слуховым окном небу, как ему позвонил агент Ландрулли.
– Инспектор? Кажется, у нас получилось…
Стуки сел на ближайший поезд до Тревизо.
– Приходите оба ко мне домой, – сказал он агенту Ландрулли, – я не могу заявиться в полицейское управление таким калекой.
Стуки расслабился в пассажирском кресле, глядя на темнокожую девушку, сидевшую напротив. Вдруг будто лампочка зажглась у него в мозгу. Почему в бумагах инспектора Скарпы было так мало информации об Осписе Дюфуре? И эта лакуна, судя по всему, была далеко не единственной.
Стуки набрал номер Терезы Брунетти.
– Почему смерть Дюфура так обеспокоила всех в полицейском управлении?
– Начальника управления, ты хочешь сказать? Если честно, я не знаю. Скорее всего, какое-то указание свыше.
– Расскажи, что ты запомнила об этом французе?
– Пятьдесят шесть лет. Родился и проживал в Марселе. Его отец владел компанией по аренде контейнеров.
– Да, да, я это тоже помню. Как часто он бывал в Венеции?
– Мы обнаружили, что Оспис Дюфур приезжал в город три-четыре раза в год в течение шести или семи лет.
– Что он здесь делал? У француза были контакты в порту? Что вы нашли у него в гостиничном номере?
– В основном Дюфур приезжал в Венецию ради игры в казино. Многие найденные в его комнате элементы указывают на то, что он был страстным игроком.
– Ясно. А кто ходил искать ответы в казино? Ты или Скарпа?
– Я тоже там была, но всего пару раз. В основном этим занимался инспектор Скарпа.
– Хорошо. Что-то еще?
– Не уверена, что это важно. Представляясь посетителям казино, Оспис Дюфур прибавлял к своей фамилии дворянский титул.
– Какой именно?
– Маркиз.
– Просто маркиз или маркиз и что-то еще?
– Еще «Сан» и что-то.
– Сан?
– Сан.
Ощущение легкого ветерка из лагуны в волосах…
– Может быть, де Сен-Руан?
– Да, кажется, так.
«К нему бы это идеально подошло», – подумалось инспектору.
– А, еще! Можешь мне снова добыть фотографии всех погибших, включая Жюппе?
Агентам Ландрулли и Спрейфико не удалось остаться незамеченными. Двое застывших в неподвижности полицейских под их домом подействовали на сестер из переулка Дотти как телеграмма с хорошими новостями. Они распахнули балкон, и шторы выпорхнули наружу, лаская теплый вечерний воздух. По комнатам разнеслось щебетание звонких женских голосов.
Свернув за угол, инспектор Стуки сразу заметил ожидавшую его маленькую компанию: Сандра и Вероника с несколькими баночками варенья в руках и Ландрулли со Спрейфико с толстыми папками под мышками.
Первым делом инспектор обратил внимание на сияющий вид агента Ландрулли. Полицейский выглядел так, будто ему сделали пару переливаний крови – его группы, разумеется, – и подарили еще пару сеансов загара. Даже Спрейфико, как показалось Стуки, немного прибавил в весе.
– Это жидкость, инспектор, – стал оправдываться полицейский агент, – два или три арбуза, они скоро выйдут.
Все заметили, что агент Ландрулли необычайно возбужден. Ему хотелось бы самому, вместо Стуки, поскорее открыть дверь, пригласить гостей в дом, усадить их на диван и рассказать им всем новости. Стуки сделал все спокойно: открыл окна, впустил свежий воздух, проверил холодильник, заглянул в ванную.
– Ну что, ребята, вам есть что мне рассказать?
– Пока вас не было, знаете, что я подумал, инспектор?
– Ты о чем, Спрейфико?
– Я решил проверить записи всех видеокамер, расставленных вдоль Терральо и в окрестных городах.
– Неплохая мысль!
– Виллы, автозаправки, светофоры, банки…
– И как это пришло тебе в голову? – спросил Стуки.
Он знал ответ на этот вопрос, но так между ними было заведено.
– Потому что ваша подруга, та, очень красивая… Повезло же вам, инспектор! – не удержался Спрейфико, но тут же взял себя в руки. – Она помогла нам понять, что водитель грузовика, скорее всего, был из местных. Так, Джек?
Ландрулли кивнул. «Ну вот, теперь еще и Джек», – подумал Стуки и улыбнулся.
– И что ты обнаружил, Спрейфико?
– Кучу изображений. Грузовик остановился как раз напротив банка, на снимке был отчетливо виден фрагмент его передней части. Время примерно совпадало с тем, которое обозначила девушка-китаянка.
– Мы увидели, как водитель вылезает из кабины, – вступил в разговор агент Ландрулли, – и направляется к мусорному баку, который стоит как раз между банком и расположенным рядом зданием. Мы подумали, что так мужчина решил избавиться от туфель убитой китаянки.
– Ландрулли, на снимке был различим номерной знак транспортного средства?
– К сожалению, нет. Но голубой крест на стекле был хорошо заметен. Поэтому я решил проверить, улица за улицей, всех водителей грузовиков, которые живут в радиусе десяти километров. Обнаружил четверых. А когда я увидел того парня, то сразу понял, что он имеет отношение к этому делу.
– Интуиция, – произнес Стуки.
– Да, интуиция! – повторил Ландрулли, блаженно улыбаясь.
– Расскажи инспектору, как все произошло. Что это была не совсем вина водителя, – напомнил Спрейфико.
– Да тут особо нечего рассказывать, – от волнения у Ландрулли чуть-чуть дрожал голос.
Водитель остановил свой грузовик у дороги. Скорее всего, он знал, что там обычно стоят проститутки. Вероятно, мужчине хотелось немного расслабиться после длинного и утомительного дня, нескончаемых и невообразимо скучных очередей, когда в течение многих и многих часов ты видишь только задницу впереди стоящей машины. И когда дальнобойщик заметил двух китаянок, он решил немного поразвлечься.
– Кто из вас хочет пойти со мной? Ты? Знаешь, мне больше нравится твоя подруга. Нет, я не люблю сразу с двумя… – говорил мужчина из окна грузовика.
Потом водитель открыл дверь машины и показал на одну из проституток. Та китаянка, которую он выбрал, сняла туфли на высоких каблуках, чтобы было удобнее взбираться по лесенке. Поднимаясь, одной рукой она держалась за поручень, в другой руке у нее были туфли. Но когда девушка была уже одной ногой в кабине, дальнобойщик передумал и позвал другую. Первая китаянка рассердилась и не хотела слезать. Ее подруга приказала ей спускаться, но та ни в какую. Тогда стоявшая внизу проститутка схватила другую за лодыжку и стала тянуть ее вниз. Девушка не смогла удержаться на лестнице и упала назад, ударившись головой об асфальт. А ее туфли так и остались в кабине у водителя.
– Глупая случайность, – произнес Стуки.
– Молодая китаянка все подтвердила, – кивнул головой Ландрулли.
– Вот почему культурный медиатор пыталась ей помочь.
– Преступление раскрыто, инспектор!
– Молодец, Ландрулли! Молодец, Спрейфико!
Как ни странно, Сандра и Вероника, слушая этот рассказ, не проронили ни слова.
– Бедные девочки, – вздохнули они в конце. – Вот они, мужчины! – добавили сестры, обведя присутствующих испепеляющими взглядами.
– Мы не такие, – попытался оправдаться за всех Ландрулли.
– Дамы! – обратился к соседкам Стуки. – Я уверен, что у вас есть другие, более важные дела. Не смею вас задерживать. Да и мне необходимо кое-что обсудить с моими парнями в мужской компании.
«Мужская компания!» – Стуки тут же пожалел о том, что сорвалось у него с языка.
Но разве сестры из переулка Дотти могли просто так взять и покинуть место, где мужчины обсуждали такие интересные вещи?
– Никаких неотложных дел, не беспокойтесь, инспектор, – с улыбкой проговорила Вероника.
– Сегодня же воскресенье, выходной, – как ни в чем не бывало добавила Сандра.
Агент Спрейфико развел руками, как бы говоря: что тут можно поделать?
Стуки варил кофе, размышляя о том, как и в какой последовательности лучше изложить факты о венецианском деле. Некоторых аспектов инспектор решил коснуться лишь слегка. В конце концов, ему самому было еще не все до конца понятно.
Сестры уселись на красный кожаный диван, словно в первом ряду театрального партера. Стуки представил, как нейроны в их головах сбегаются со всех сторон, дрожа от любопытства.
Инспектор расставил перед гостями кофейные чашки, блюдца, разложил ложечки и поставил на стол сахарницу. Затем он вернулся в кухню, чтобы помешать кофе в кофеварке, которая только-только начинала бормотать. Аккуратно разливая по чашечкам темную жидкость, Стуки начал рассказывать об утонувших туристах: очередность смертей, даты, связанные с этим события и все, что им удалось узнать о французе Жюппе и норвежце Арвиде Берге из Осло.
– Замечательный город! – прокомментировала Сандра, которая любила путешествовать.
– А как были связаны между собой норвежец и француз? – раздался голос Спрейфико.
– Только через куплю-продажу домов.
– Инспектор, я знаю. Это сделал кто-то из агентства по торговле недвижимостью.
– Вряд ли, Спрейфико.
– Что объединяло всех погибших туристов? – спросила Вероника с видом студентки, конспектирующей лекцию.
– Если быть совсем точными, француз Жюппе жил в Венеции уже двадцать лет. Среди остальных мы не нашли практически ничего, что бы их могло связывать.
– А это не могут быть просто несчастные случаи?
– Ландрулли, я тоже постоянно задаю себе этот вопрос. Но только не с французом Жюппе.
– Может быть, во всем виновата любовь? Венецианцы, я говорю это по собственному опыту, большие ревнивцы и собственники.
– Сандра, вы хотите сказать, что пятеро или шестеро мужчин утопили в канале своих соперников в любви?
– Или это были мужья, которые так избавились от любовников своих жен.
– Любовников?
– Да, я так себе их и представляю: все такие молодые, сильные и красивые!
Ресницы Сандры затрепетали. Вероника кивала головой, соглашаясь с мнением сестры.
– Мне так не показалось. Туристы были разного возраста. Русскому вообще под шестьдесят.
– И в шестьдесят можно быть еще полным сил.
– Не забывайте о письмах, которые в течение многих лет присылали в редакцию «Газеттино». Все они на одну и ту же тему: туристы, разрушающие Венецию, и как бы с ними поступил загадочный автор этих посланий.
Стуки передал присутствующим привезенные с собой копии писем.
– А я с ним согласен! – вдруг заявил Спрейфико, читая одно из них. – Туристы точно клопы, – добавил агент.
– Инспектор! – синьорина Вероника резко вскочила с дивана. – Но я… это письмо…
– Какое письмо? – быстро спросил Стуки.
– Вот это, подписанное Джино Росси. То, в котором рассказывается о чайках и летающих крысах.
– Что с ним? Ну говорите!
– Не хочу хвастаться, но должна вам сказать, что мне однажды пришлось быть членом жюри одного из литературных конкурсов. Меня попросил об этом один хороший друг. Это был довольно увлекательный опыт.
– Вы что-то говорили о письме.
– Ах да! Настолько необычный рассказ трудно было не запомнить.
Стуки не мог поверить в такую удачу. Он схватил фотокопии письма и передал их агентам Ландрулли и Спрейфико.
– Знаете, как действуют эти конкурсы? – продолжала Вероника. – Члены жюри делят между собой все конкурсные работы, читают каждый свои и выбирают победителя в своей группе. Потом все члены жюри читают выбранные работы. Это не так-то просто, знаете ли. Колоссальное умственное напряжение. Но тот рассказ про чаек и летающих крыс я прочитала дважды.
– Но где… когда?
– Литературный конкурс на свободную тему, организованный…
– Кем?
– Одним рестораном! Очень знаменитым. Туда приезжают и президенты, и разные министры, там есть гостиница, сауна, поле для гольфа… Конкурс был два года назад, если не ошибаюсь.
– Вероника, вы помните фамилию автора?
– А я ее и не знала. Каждой конкурсной работе присваивался порядковый номер. Полный список был только у председателя жюри. Однако я знаю, что рассказ не занял ни одного из пяти призовых мест.
– А-а-а, – разочарованно произнес инспектор.
– Я это точно запомнила, потому что председатель, говоря об этом рассказе, произнес, что магистрат не прошел и в этом году.
– Магистрат?
– Ну да, так он называл уполномоченного магистрата по водным делам. Бывшего, потому что тот был уже на пенсии.
Магистрат по водным делам… магистрат по водным делам… Не обращая внимания на гостей, Стуки схватил телефон. Все услышали, как он забормотал:
– Ну, давай же, отвечай, агент Брунетти. Ты что, гоняешься за своими голубями? Или опять очередной прилив?
– Какой еще агент Брунетти? – подозрительно спросила синьорина Вероника. – Это… женщина? – в ее голосе послышалась паника.
– Вы что, в Венеции работаете с женщиной? – ледяным тоном спросила Сандра.
– Да, но ей сто лет в обед, – ответил инспектор.
– И таким старым позволяют работать в полиции?
– Видишь, Сандра, кто защищает наших граждан? А мы ведь платим налоги…
– Хватит! – не выдержал Стуки.
– Ну вот! Он уже в нее влюблен! – провозгласили сестры хором.
– Что вы несете?
– Да-да-да-да! – пропели Сандра и Вероника.
Тереза Брунетти не отвечала. Стуки решил как можно скорее вернуться к венецианскому расследованию.
– Ландрулли, во сколько отходит первый поезд на Венецию?
Усердный Ландрулли полез за информацией в телефон.
– Дядя Сайрус, ты мне гарантируешь, что Ростам в совершенстве знает французский?
– Как Ив Монтан!
– Послушай, ты мне как-то рассказывал, что кое-какие наши родственники ездили в казино в город Сари возле Каспийского моря.
– Да, братья твоего дедушки.
– То есть мы в нашей семье знаем, что такое казино, так?
– Если уж на то пошло, я тоже за свою жизнь посетил несколько игорных заведений в разных уголках света.
– Правда? Тогда ты, наверное, знаешь, как играть в шмен-де-фер?
– Приблизительно.
– В таком случае попроси, пожалуйста, Ростама сделать доброе дело для семьи. Он должен будет сходить в казино Венеции…
– Но Ростам не знает дороги.
– Не переживай, я его отвезу.
– А что Ростаму делать в казино?
– Он должен будет подойти к столам, за которыми играют в шмен-де-фер, много говорить по-французски, представиться маркизом де Сен-Руан, близким другом Осписа Дюфура, и сказать, что он надеется быть таким же везучим в игре, каким был его друг.
– Там играют на деньги. Кто-то должен будет…
– Двести дам ему я, и двести, если можешь…
– Когда?
– Завтра вечером. Я буду ждать его на вокзале в Венеции. Объясни Ростаму в двух словах, как играть в шмен-де-фер. И моего братца обязательно нужно переодеть. Купи ему хорошую белую рубашку и пусть сходит к парикмахеру, приведет в порядок бардак на голове.
Агент Брунетти с нетерпением ждала Стуки в кафе на площади Сан-Тома́. Чтобы скоротать время, женщина стала просматривать свои записи – результаты проверок, которые она провела по просьбе инспектора. Если говорить откровенно, кое-какие из действий Стуки казались Терезе бессмысленными или совсем не относящимися к делу. Однако она выполнила все его поручения и, самое главное, ни словом не обмолвилась своему непосредственному начальнику, инспектору Скарпе, о том, как его коллега вел расследование. Скарпа попытался настаивать, но Брунетти ограничилась лишь общими фразами:
– Мы проверяем все контакты Жюппе и Берге.
Тереза Брунетти чувствовала себя так, будто ее разрывали пополам. Она видела в этом глупое мужское соперничество, инфантильный спор, кому быть первым. А ее, Терезы, роль в этой детской игре заключалась в том, чтобы подавать мячи и позволять другим забивать голы. «Но кому подавать мяч – это я определю сама!» – так решила для себя Брунетти.
Тереза не сводила глаз с инспектора Стуки. Он появился на площади внезапно, выйдя с одной из прилегающих улочек, и направился к бару. В белой футболке мужчина был больше похож на гондольера на отдыхе, а не на полицейского. Или на кого-то из тех лентяев, которые только делают вид, что заняты неотложными делами, доставляя ценные пакеты и важные послания из одной части города в другую, а сами тем временем оседают в трактирах, кабаках и в других подобных заведениях.
– Миссия выполнена, – отрапортовала агент Брунетти, подождав, пока Стуки расположится за барным столиком спиной к стене.
Тереза сообщила инспектору, кто был владельцем квартиры, в которой жила Микела, жена инспектора Скарпы, когда именно ей отправили уведомление о выселении и в какие сроки она должна была освободить жилплощадь. Об антикваре, с которым разговаривал Стуки, агент Брунетти не нашла ничего компрометирующего. Родом из богатой семьи потомственных венецианцев, водит дружбу с нужными людьми: адвокатами, магистратами…
– Как ты сказала? Магистраты?
– Ну да, их несколько. Но антиквар также слывет человеком, который защищает обездоленных, таких, например, как этот Джакомето Дона по прозвищу Медведь. О нем, кстати, я нашла довольно много информации.
В прошлом Джакомето считался нарушителем спокойствия. На его счету много всякого. Однако в последние четыре-пять лет Дона стал уж очень законопослушен: ни с кем не спорил, а если и выпивал, то никогда больше не устраивал драк и скандалов, как когда-то.
– В прошлом он весьма часто попадал в полицейский участок и проходил подозреваемым по нескольким делам, – рассказывала Тереза. – Помнишь дело о краже меховых изделий? На суде адвокат рассказал присутствующим о жизни Джакомето, как в детстве тот попытался стянуть какой-то инструмент на стройке, и один из каменщиков проломил ребенку голову кирпичом. Очень душещипательная история.
Джакомето пролежал без сознания целый день, и с тех пор у него что-то случилось с головой. Любой проходимец мог внушить ему что угодно и убедить его совершить любой проступок: украсть меха, избить полицейского, который не так с ним заговорил, угнать у таксиста машину, чтобы покататься. Впрочем, отец Джакомето был сделан из того же теста: в пятидесятые годы он шнырял на лодке по лагуне, занимаясь контрабандой сигарет.
– Как дела у твоих голубей?
– Летают.
Стуки не захотел остаться в Венеции на обед. Перед отъездом он еще раз зашел к учителю Джеретто. Вторая записка, которую Стуки оставил в почтовом ящике, исчезла. Ни на что не надеясь, инспектор позвонил в домофон. Уже знакомая ему синьора ответила, что ее сосед отправился на прогулку. Однако на этот раз женщина сбросила полицейскому из окна конверт, который учитель попросил ее передать «красивому молодому человеку, похожему на актера». Стуки поймал письмо на лету.
Инспектор вспомнил, как много лет назад Джеретто заходил к ним в убойный отдел и принимался перечислять имена тех, кто расписывался на памятниках и стенах исторических зданий. Стуки и его коллеги всякий раз пытались объяснить учителю, что их отдел этим не занимается. На что тот убежденно отвечал, что все должны этим заниматься, потому что люди размножаются, а исторические памятники нет.
Стуки прочитал письмо учителя Джеретто. Действительно, он был на похоронах уполномоченного магистрата по водным делам, очень известного в городе. И многие лица из списка, который оставил учителю Стуки, тоже там были, в том числе инспектор Скарпа. По поводу женщин, которые снимали квартиры у Арвида Берге, учитель написал только одно слово: карампаны. Ни для кого не секрет, чем в Венеции занимаются карампаны[193].
Инспектор Стуки вернулся на Джудекку. Он зашел в дом со стороны огорода и остановился перед каменной ванной с водой. Им овладело острое желание схватить лопату и выкопать туристов.
«Эта старуха и не на такое способна», – подумал Стуки.
Синьора Елена наблюдала за инспектором с террасы в окружении своих котов со стоящими трубой хвостами. Стуки представил, как по ночам, когда все крепко спали, эта старушка – божий одуванчик впитывала из венецианского воздуха магическую силу, благодаря которой обретала способность перемещать по всему дому тела туристов, выносить их на своих плечах на террасу, спускаться с ними по лестнице, чтобы похоронить их под ванной в собственноручно вырытой для этой цели глубокой яме.
– Как вы себя сегодня чувствуете, синьора?
– Вы сыграли для меня в лотерею?
– Конечно.
– И мы выиграли?
Стуки на секунду заколебался.
– Пятьдесят евро, синьора.
– Не очень-то много. Почему вы так мало поставили?
– Пока я плыл на вапоретто, у меня украли почти все деньги. Но сейчас я поднимусь к себе и принесу вам ваш выигрыш.
– Я же вас предупреждала, что на вапоретто воруют! Не иначе, дело рук этих вшивых туристов.
– Ну, не факт, – попытался успокоить ее Стуки, пока они взбирались по винтовой лестнице. – В Венеции тоже не все жители святые.
– Это правда! В некоторых районах живут одни проходимцы.
– Не говорите так.
– Мой друг-судья именно так их и называл: проходимцы!
– У вас был друг-судья?
– Да, но он уже умер.
– Мне очень жаль.
– Судья по водным делам.
– Как вы сказали? Не бывает судей по водным делам.
– А он был судья, я это хорошо помню. Все преступления на воде – на вапоретто, вдоль каналов, в порту – были в его компетенции.
– Разве что так.
– А еще мой друг расследовал убийства Полуночного человека.
– Правда?
– Да. Но я его попросила не сажать Полуночного человека в тюрьму, иначе кто будет наказывать плохих туристов?
– И он вас послушался?
– Конечно, мы ведь были большими друзьями. Я приглашала судью со всей семьей на ужин три раза в год. Он приходил с женой, двумя детьми и с внуком, сыном старшей дочери, его единственным наследником. Впоследствии этому мальчику пришлось многое перенести.
– Наркотики?
– Нет, другое. Юноша сам себя поджег. Судья так страдал! Они потратили целое состояние, чтобы дать ему новое лицо, но ничего не помогло. Видели бы вы этого молодого человека, как он ужасно выглядит.
– Антимама! Поджечь самого себя. От несчастной любви, наверное?
– От любви? Ничего подобного! У него были правильные номера, и он их не сыграл. Такая трагедия!
– Ах, это!
Инспектор Стуки и синьора Елена посмотрели друг на друга.
– Скажите, этот ваш друг, он точно был судьей? Не магистрат по водным делам?
– Судья, я вам говорю.
– Понятно.
Кузен Ростам ожидал инспектора Стуки на лестнице вокзала Санта-Лючия. В новой белой рубашке мужчина казался официантом, который в прошлом работал охранником. Но волосы он все-таки привел в порядок. Увидев подходившего к нему Ростама, Стуки приободрился: кузен шел быстрым, уверенным шагом и имел хорошую осанку. Никак нельзя было сказать, что он зарабатывал себе на жизнь тем, что продавал автомобильные запчасти, что бы это ни означало в таком городе, как Тегеран.
– Салам, – поприветствовал родственника Ростам, – S’il vous plaît, parlez-vous français, oui?[194]
Из того, что в этом понимал Стуки, его кузен действительно хорошо говорил по-французски: бегло и с прекрасным произношением. При этом Ростам слегка жестикулировал поднятыми и раскрытыми ладонями, словно молясь. Так его французский звучал еще более убедительно, с легким оттенком духовности.
Чтобы поддержать разговор, Стуки на чистом итальянском языке стал объяснять кузену, что тот должен будет делать. Ростам уже получил исчерпывающие объяснения от дяди Сайруса, который заставил племянника повторить все несколько раз, чтобы убедиться, что тот все хорошо запомнил.
Кузену нужно было пройти к столу, за которым, во главе с господином Вианелло, шла игра в шмен-де-фер. Далее Ростам должен был время от времени ставить по минимуму и при этом много говорить по-французски, рассказывая любые бредни по поводу месье Осписа Дюфура. Другими словами, как можно больше действовать на нервы крупье и игрокам, подмечая малейшие детали того, как они реагируют на его слова. В том числе и упорное молчание.
– Oui, allez![195] – сказал кузену Стуки, глядя на него с легким беспокойством.
…Из казино Ростам вышел очень довольный. Он выиграл восемьсот евро и блаженно улыбался. Мужчина осмотрелся в надежде увидеть Стуки. Подождал несколько минут, глядя на выходящих из заведения посетителей, а потом зашагал по улице. Инспектор Стуки, наблюдал за кузеном с противоположной стороны улицы. В какой-то момент ему показалось, что один тип, появившийся ниоткуда, стал двигаться по следам Ростама. Стуки осторожно пошел за ним. Может быть, из-за еле слышного шума шагов, но незнакомец неожиданно ускорил шаг, обогнал Ростама и растворился в темноте венецианской ночи.
Антимама!
– Мерси, – сказал Стуки, подойдя к кузену.
Инспектор объяснил ему жестами, что тот должен будет по телефону рассказать о своих наблюдениях дяде Сайрусу. Потом Стуки снял родственнику номер в гостинице, где он мог бы провести остаток ночи, так как следующий поезд в Тревизо отправлялся только утром. А сам исчез среди каналов и темных набережных. В голове у инспектора роилось множество мыслей.
Есть момент дня, словно подвешенный в воздухе, – раннее утро, когда кажется, что тишина и свет неразрывно связаны между собой. Эти мгновения наполнены иллюзией, что мир постоянен, что в нем все обнимается, переплетается и взаимопроникает: люди, деревья, камни, жидкости и воздушные пары. Когда грезится, что вы слышите шуршание камней в Доломитах, которые очень медленно, песчинка за песчинкой, разрушаются и уносятся реками в море.
Это не щедрость: горцы не любят тех, кто приходит с равнин, предъявляя права на их старинную геологическую собственность. Горы не любят равнину, а реки не любят море, в котором исчезают навсегда. Реки подчинены законам движения жидкостей и силе гравитации. Буйные потоки восстают, грохочут и пытаются выйти из русла, которое им предоставила равнина, – все это для того, чтобы как можно дольше не впадать в море. А изгибы рек – это естественная попытка отдалить момент своего конца.
Укрепляя берега рек, человек вручает их морю. Когда море и река договариваются о временном перемирии, рождаются лагуны – места, где конфликты утихают, где реки и море перенимают друг у друга ритм постепенного смешивания через приливы и отливы. Тот, кто управляет лагуной, управляет всей этой территорией. Кто теряет власть над лагуной, у того не будет земель, которыми нужно управлять.
Стуки сидел на скамейке на набережной Дзаттере и смотрел на лежащий напротив остров Джудекка. Этой ночью он прошагал многие километры по погруженным в сон улицам Венеции. Инспектор пытался вообразить, о чем мог тревожиться тот, кто правил этим великолепным городом, и представлял, какая тоска охватывала этого человека по вечерам. В темноте самых мрачных ночей он, должно быть, казался себе каменотесом в каменоломне и фантазировал, что это он вымостил камнем каждую пядь дорог. И что пышные дворцы, возведенные из нескольких слоев компактных, низкопористых пород, с облицовкой из веронского красного мрамора и гладкими каменными полами из брекчии[197] – тоже его работа. Словно настоящий эксперт, правитель даже произносил подходящие случаю термины, проверяя качество материалов, которые он один за другим помещал в свои сны. Вот крохотное отверстие в мраморе, будто оставленное камнеедом, – так называемое «тароло», и твердые узелки конкрементов, окруженные более рыхлой породой.
В самое последнее мгновение, уже перед пробуждением, наступал миг разрушения. В то время как сон постепенно растворялся в волнах звуков, внезапное дуновение ветра касалось этих шероховатых поверхностей, вода проникала в них, и фантастическое каменное место разбухало и неизменно распадалось на части. Каждое утро, охваченный ужасом, правитель стучал по стенам своей спальни с криком: «Город! Что с городом?»
Стуки вспомнил, как в детстве он думал, что его мама Парванех умела превращаться в ящерицу. Мальчику казалось, что именно так маме удавалось утром выскользнуть из дома, чтобы погреться на солнышке, застывая на спинках скамеек вдоль набережных Венеции. Мамы не было до самого вечера, пока не приходил с работы отец и они со Стуки не отправлялись ее искать. Они находили Парванех у лагуны. Женщина позволяла шуму воды заворожить себя, будто водная стихия была в состоянии сообщить ей какой-то секрет, код жизни, числа удачи.
Стуки смотрел на чирикающих воробьев, которые, словно бросая вызов гравитации, прыгали по самому краю набережной. Инспектор прислушивался к шуму шагов вечно спешащих куда-то людей. Утратившее свою стабильность человечество, неустойчивое и торопливое, поверхностное и потерянное.
Когда маленький Стуки сопровождал маму на прогулку и она разрешала ему погулять поблизости, не уходя слишком далеко, мальчик иногда пробирался украдкой в здание Дворца правосудия. Длинные коридоры, залы с большими окнами и осыпавшейся по некоторым углам штукатуркой. И те высоченные потолки, из-за которых у подсудимых, вероятно, складывалось впечатление, что их судят великаны.
Время от времени родители отпускали Стуки на рыбалку. Случалось, что его подвозили лодки, которые везли товары на острова Мурано, Бурано и еще дальше. Но гораздо чаще Стуки можно было увидеть с удочкой на одной из набережных города. Мальчик забрасывал леску, предварительно нанизав на крючок протухших креветок, которых выпрашивал на рыбном базаре. Стуки ловил камбалу, но для него это было только поводом прийти сюда, чтобы услышать эхо двигателей кораблей, пересекающих Адриатику, а еще – чтобы понаблюдать за людьми, замершими на деревянных и каменных мостах. Стуки наслаждался любопытством взрослых, которые на мгновение останавливались заглянуть в ведерко, в котором плавала его добыча. Заслышав звон колоколов, Стуки воображал, как он парит на крыльях чайки, лавируя между воздушными вихрями и гребнями волн.
Инспектор Стуки посмотрел на часы: время уже было подходящим. Немного хриплым ото сна голосом дядя Сайрус рассказал племяннику все, что ему поведал Ростам. Кузен отнесся к своему заданию очень ответственно. Прежде всего, он завел знакомство с крупье, которому при каждом удобном случае напоминал про Осписа Дюфура. Ростам смог убедить всех присутствующих в том, что француз был не только его компаньоном по бизнесу, но и очень близким другом, чуть ли не братом, и что он хорошо знал всех детей Дюфура. А еще был наслышан о невероятном везении в игре своего друга. И что он тоже хотел выигрывать как Дюфур, тогда бы уж он не поскупился на чаевые.
– Как отреагировал на это господин Вианелло?
– Даже глазом не моргнул. Мило улыбался в ответ.
– Улыбался?
– Так сказал Ростам.
– Что-то еще?
– Его немного раздражало, когда Ростам называл себя маркизом чего-то там.
– Маркизом де Сен-Руан?
– Да, им.
– Так, говоришь, господину Вианелло это не очень пришлось по душе?
– Твой кузен утверждал, что тот каждый раз морщился.
– Выйдем в лагуну? Прогуляемся?
Инспектор Стуки позвонил Скарпе и понял, что его друг тоже провел бессонную ночь. Коллега объяснил Стуки, где пришвартована его моторная лодка. В этот час в лагуне можно было встретить довольно много людей, возившихся с моторами или парусами. Кто-то из них даже ночевал в своих плавучих домах, из которых в этот час поднимался наверх аромат свежесваренного кофе.
– Я захватил с собой воду, – сообщил Скарпа, доставая небольшую морозильную камеру.
Стуки подождал, пока его друг проделал все необходимые проверочные операции, положил подушку у руля и, наконец, отдал концы. Затарахтел мотор, и лодка осторожно и деликатно заскользила среди других судов.
Несмотря на то что размеры лагуны несопоставимы с размером Земли – всего лишь точка на карте, не больше! – навигация по ней восстанавливает нужную перспективу. Очертания отмелей кажутся далекими, как звезды, а морской горизонт ощущается даже тогда, когда он еще не различим невооруженным глазом.
– Я покажу тебе фламинго на розовом озере, – сказал Скарпа.
Коллега рассказывал Стуки, что совсем недавно, лавируя среди песчаных отмелей поблизости от острова Бакан, ему удалось увидеть вблизи черных и даже морских крачек, хотя он полагал, что эти птицы уже давно улетели поближе к дельте реки По.
Отлив обнажил чрево лагуны. Илистые отмели посылали ароматический сигнал крылатым обитателям: цаплям, бакланам, лысухам, уткам, радостным оттого, что сезон охоты закончился. Лимониум окрасил побережье лагуны в ярко-фиолетовый цвет. В стремительных водоворотах, словно жидкое серебро, двигалась кефаль.
Если бы они прибыли сюда рано утром, когда отлив был еще более заметным, они бы увидели гребцов лагуны – собирателей моллюсков с длинными деревянными граблями, а также забытых богом рыбаков, заснувших в своих лодках или сидящих в мраморной неподвижности в надежде, что клюнет кит или, на худой конец, тунец.
Они плыли практически в полной тишине, иногда переговариваясь отдельными словами или даже слогами, как настоящие моряки. И вдруг их взору предстали фламинго: на длинных, словно ходули ногах, машущие крыльями в розовом отсвете. Солнце продолжало свое величественное восхождение, сопровождаемое пением птиц: слияние универсального языка с венецианским диалектом, как чудо смешения вод.
– Выпьешь немного воды? – сказал Скарпа, протягивая другу бутылку пива.
– Ты знаешь, что я заходил к Микеле, на площадь Сан-Поло?
Скарпа чуть не выпустил из рук руль.
– На мой взгляд, она неплохо справляется, – добавил Стуки.
– Да, довольно хорошо, – отозвался Скарпа. – У нее даже появился мужчина, специалист по театру, почти актер.
– Твоя жена пошла по твоим стопам?
– Шутишь? Микела – серьезный человек.
– Если бы ты не был такой обезьяной, возможно, между вами все могло бы сложиться иначе.
– Может быть, ты и прав.
– Ты ревнуешь ее к этому почти актеру?
– Я? Перестань! Он хороший человек, я узнавал.
– Ясно. Ты за ними шпионил.
– Профессиональная деформация.
В течение нескольких минут никто из приятелей не проронил ни слова.
– Ты знал, что уполномоченный магистрата по водным делам был знаком с твоей тетей Еленой? – спросил Стуки.
– Нет, не знал.
– Они довольно близко дружили.
– Ты их обязательно достанешь, Стуки!
– Кого?
– Тех, из банды.
– Ты прав. Мы их достанем, Скарпа, мы их достанем…
Блики на воде. Нос лодки, рассекающий воды лагуны. Песчаные отмели.
«Скорее всего, они еще не уехали!»
Инспектор Стуки с нетерпением ожидал звонка от агента Брунетти. Тереза должна была найти адрес Заппалорто по прозвищу Жанна д’Арк, который, если верить синьоре Елене, поджег себя, потому что не сыграл в лотерею счастливые числа. И совсем не из-за любви – впрочем, кто бы мог знать наверняка?
Стуки ходил взад и вперед по набережной Дзаттере, заставляя разлетаться стайки воробьев, сидящих по краям канала, словно воздушные гимнасты на трапеции.
– Он снимает какую-то конуру на Калле-делла-Ка-Матта, это по пути к району Санта-Марта, – раздался голос агента Брунетти.
– Замечательно! – ответил инспектор.
– Ну что, чемоданы собраны? – спросил Стуки, когда Жанна д’Арк наконец открыл ему дверь после почти полдюжины звонков.
– Мы уезжаем сегодня вечером, инспектор. Мне очень приятно, что вы зашли со мной попрощаться. Хотите, сходим к Моргану, выпьем по последней рюмашке в вашей компании.
– Почему бы и нет? Заодно и поболтаем.
Стуки решил начать издалека: с чувства, которое заставило страдать этого мужчину. Попытаться сжечь себя заживо от любви к женщине! До этого друзьям никогда еще не приходилось вести такой глубокий разговор. Инспектор Стуки чувствовал, что в этой ситуации нужно действовать чрезвычайно деликатно – все-таки огонь есть огонь.
– Она из Голландии, – начал рассказывать Жанна д’Арк, избегая взгляда Стуки, – жила с родителями и братом на корабле, стоявшем на якоре в порту Венеции. Судно было их домом. Семья путешествовала по морям, надолго останавливаясь в приморских городах Европы. Они пробыли в Венеции год.
– Еще бы! В таком-то городе! – воскликнул инспектор.
– Венеция им очень нравилась. Мать хотела остаться здесь подольше, может быть, еще на год, но судном управлял отец, который, наверное, боялся, что якорь заржавеет. Поэтому одним прекрасным утром он приказал всем собираться в дорогу.
– И эта новость потрясла вас до глубины души.
– Мы встречались с ней почти восемь месяцев, и она ни слова мне не сказала. Помню, я стоял на пирсе и старался привлечь внимание девушки: мне хотелось пригласить ее на прогулку. Вдруг вижу: судно начинает слегка вибрировать и медленно отходит от пристани.
– Как топором отрубила, – откликнулся Стуки.
– Пока корабль все дальше удалялся от берега, я безостановочно махал ей рукой. Рядом со мной одна женщина что-то чистила на пирсе, возле нее стояла бутыль с денатуратом. Я хватаю эту бутылку и бегу, бегу по пристани насколько хватает сил, чтобы…
– …поджечь самого себя.
– Я думал, что так она меня точно заметит. Как горящий в ночи факел…
– Те, кто уходят, часто предпочитают не оглядываться назад, – произнес Стуки.
– Я потерял сознание и ударился лицом о доски причала. Я, знаете ли, не выношу боли.
– С болью ужиться нелегко. Ваш дедушка тоже стал ее жертвой.
– Магистрат?
– Да. Между прочим, очень известная личность в городе. Я много о нем наслышан.
– Это правда. Мой дедушка был необыкновенным человеком. А еще он очень меня любил. Конечно, не так, как водную сеть Венеции, за которой следил.
– Представляю, какая это ответственность.
– Двести семьдесят тысяч квадратных километров водной поверхности. Крестоносец. Сейчас таких нет.
– «Оплот. Шахтер из Кандии»[198].
– Да, это был один из его самых любимых литературных персонажей. Если бы у моего дедушки были такие же крепкие плечи, как его моральные убеждения, он достиг бы замечательных высот в спорте.
– Расскажите мне больше о вашем дедушке. Каким он был?
– Может быть, я говорю так, потому что все еще люблю его. Мой отец его терпеть не мог. Он считал, что тот был излишне жестким и слишком принимал себя всерьез. Дедушка был очень верующим человеком: каждое воскресенье его можно было встретить в церкви Сан-Франческо-делла-Винья. И это тоже не нравилось моему отцу.
– Представляю, как страдал ваш дедушка, когда с вами случилось такое несчастье.
– Это произошло двенадцатого июля девяносто седьмого года. Мне было двадцать два года. Если бы это было в его власти, дедушка собрал бы по миру всех голландцев и…
– Что?
– Конечно, когда дедушка выходил из себя, он наводил ужас. Придя навестить меня в больницу, он сказал: «Ты, конечно, псих. Но тот, кто так заканчивает историю любви, будь то мужчина или женщина, не достоин называться человеком».
– Красиво.
– Да уж. И самое главное – не поспоришь.
– Однако ваш дедушка никогда не причинил бы вреда никому из туристов. Или я ошибаюсь?
– Нет, конечно. Письма, которые он отправлял в редакцию, были всего лишь мистификациями. Он любил пошутить, чтобы заставить других задуматься. В последние годы мы писали эти письма вместе. Так весело!
– А их не публиковали.
– Нет. Нельзя слишком иронизировать над туристами.
– Кажется, я начинаю понимать, почему вы стали специалистом по оползням и камнепадам.
– Я делаю все от меня зависящее, чтобы никто от них не пострадал.
Инспектор Стуки почти не слушал Моргана с его рассказами о ловушках на женские сердца в последние перед отъездом дни и о тех, которые он намеревался расставлять вдоль побережья Мадагаскара среди туземок и наследниц французских колониалистов.
Инспектору крепко впечатался в память образ старого командора шлюзов и дамб, управляющего приливами и отливами. Стуки представил, как тот шагает вдоль каналов Венеции и плачет при виде сузившейся и загаженной мусором лагуны, будто этот удивительный человек кожей чувствовал страдание каждой капли воды, которая текла по поверхности земли или просачивалась вглубь.
– Не забывайте народную мудрость, – сказал им Стуки на прощание. – Кто едет в дальние края, обязательно меняется. А тот, кто уезжает дураком, таким и остается. Привет Мадагаскару!
Это остров вызывал у инспектора горячий интерес, как и Коста-Рика. Впрочем, как и весь мир.
– Тереза, я хочу подарить тебе этот веер, надеюсь, ты на меня за это не рассердишься. Он пропитан охлаждающей жидкостью и действует на все виды гормонов. Так ты сможешь сохранять спокойствие и не отвлекаться, пока я буду рассказывать тебе обо всем, что понял.
Стуки и агент Брунетти обошли по периметру площадь Санта-Мария-Формоза, затем женщина потащила инспектора на скамейку и раскрыла веер с нарисованными на нем иероглифами
– Я вернулся на Кампо-Сан-Поло, где живет Микела, со всеми теми фотографиями погибших туристов, которые ты мне дала. И я клянусь тебе, я тебе клянусь, – воскликнул Стуки, – я был уверен, что местные жители узнают на фотографии Берге. Я не сомневался, что банкир вел и там свой бизнес, а квартира Микелы как раз подходит к случаю.
– Знаешь, это похоже на правду. Жюппе наверняка продал бы квартиру норвежцу, потому что ему как владельцу квартиры уже почти два года не удавалось выселить оттуда жену инспектора Скарпы.
– Верно, с тех пор как она осталась одна в этой квартире, – продолжил Стуки. – И действительно, как только я показал фотографию Жюппе, официант из бара на площади узнал в нем мужчину, с которым спорила Микела. Я обрадовался и решил спросить в газетном киоске, есть ли у них иностранная пресса. И оказалось, что да, есть. Прекрасно! Я подумал, что банкиру понравилась бы эта маленькая деталь. Тогда я показал владельцу киоска фотографию Арвида Берге, но тот сразу замотал головой, будто понюхал рыбу из супермаркета.
– Он не узнал его?
– Сказал, что никогда его не видел. Тогда я показал газетчику фотографию Дюфура. По его словам, француз приходил сюда несколько месяцев назад, причем не один раз.
– Оспис Дюфур?
– Да, он. Я снова показываю ему фотографию Жюппе. Продавец газет ответил, что видел его вместе с Дюфуром, они разговаривали с Микелой.
Веер Терезы Брунетти лихорадочно мелькал, словно лопасти вентилятора. Стуки рассказывал дальше.
– Потом я пошел к нотариусу, у которого Берге и Жюппе оформляли документы на куплю-продажу квартир. И оказалось, что и Дюфур с Жюппе тоже оформляли бумаги.
– Только Дюфур стал кормом для рыб, так и на закончив сделку.
– Точно! А что касается квартиры Микелы, Берге оказался ни при чем.
– Таким образом, – заключила агент Брунетти, – ты хочешь сказать, что вся эта озабоченность по поводу смерти Дюфура была связана лишь с тем, что он вел дела с Жюппе, который, в свою очередь, хорошо знал начальника полиции? А бедного Берге замочили, как селедку в рассоле, за его связь с женщиной-жирафом? И что Жюппе был убит при содействии…
– Кого?
– Скажи ты. Лично у меня не хватает на это смелости.
– У меня тоже.
Покупая веер для Терезы Брунетти, Стуки разговорился с продавщицей сувениров. Женщина рассказала полицейскому, что три нарисованных на веере иероглифа выражали японскую концепцию творчества. Инспектору это понравилось. Еще ему понравилась продавщица. Особенно когда женщина захотела во что бы то ни стало объяснить Стуки, что означала каждая идеограмма в отдельности: наблюдать, разделять и соединять.
– Это точно? – спросил Стуки.
– Более или менее, – улыбнулась продавщица.
– Потому что в этих трех словах заключен универсальный метод расследования преступлений.
– Вы полицейский? – спросила женщина.
Стуки задумался и не ответил. Инспектор размышлял о том, что сейчас, когда он разделил целое на множество элементов, необходимо снова соединить их между собой. А это, пожалуй, было труднее всего.
Стуки ждал инспектора Скарпу на скамейке на площади Святой-Маргариты. Скарпа опаздывал, и, честно говоря, Стуки даже не был уверен, что его коллега придет. Однако, зная своего друга, он был готов поспорить, что тот крошечный полицейский, который дежурил в миниатюрном полицейском участке в каком-то из отделов головного мозга инспектора Скарпы, все-таки примет вызов.
Наверное, нелегко быть человеком высокого роста. Когда ты маленький, то находишься ближе к центру тяжести Земли, и мысли от этого только выигрывают: они становятся конкретными и заземленными. Совсем другое дело, когда головной мозг находится высоко, там, где гравитация ощущается гораздо меньше. Естественно, с точки зрения физики разница минимальна, но ведь наш мозг – это крайне чувствительный механизм, и он неизбежно улавливает такие изменения. Чем дальше от земли, тем больше мысли и идеи стремятся ввысь и улетучиваются сразу после рождения. Поднимаешь глаза к небу – а они уже там, среди облаков. Мысли и идеи ведь сделаны не из глины, известняка, камней или кирпичей. Они созданы из легчайшей субстанции: эфира, гелия, водорода и невесомых паров.
Скарпа подошел к нему со спины. Странно, как это Стуки его раньше не заметил. Волосы взлохмачены, дышит тяжело, но не потому, что спешил, а из-за вулкана чувств, сжимающих артерии.
– Все началось с Осписа Дюфура, я прав?
…В то время Скарпа расследовал гибель русского, тогда еще последнего из утонувших туристов. В целях расследования ему приходилось бывать в казино. Хотя, возможно, в игорное заведение Скарпа ходил, подчиняясь своим желаниям, из-за той зависимости от азартных игр, которая была прописана в рецессивных генах всей его семьи. Не суть. Инспектору Скарпе довелось присутствовать при нескольких шумных препирательствах Дюфура с крупье, в частности, с господином Вианелло, который даже на рабочем месте не особо выбирал выражения.
В одну из темных венецианских ночей, выйдя из казино, француз утонул в канале. Не прошло и часа после трагедии, как инспектор Скарпа прибыл на место происшествия. Как только он увидел труп француза, на Скарпу, по его словам, нашло озарение.
– Понимаешь, Стуки? Я понял все, будто это произошло на моих глазах. Такая удача!
– Надо же, Скарпа, как тебе повезло!
– Все собранные улики совпали в один момент. Я наконец-то понял правду о подозреваемых. Но для этого мне пришлось изрядно попотеть прежде. Одной удачи недостаточно, ты это знаешь лучше меня.
– Конечно! Один процент удачи и девяносто девять процентов тяжелого труда.
– Я проявил максимум терпения с Вианелло, и мне удалось вычислить часть банды. Собираю показания, узнаю адреса. И когда я уже был практически готов насыпать соли на хвост этим пройдохам…
– …случилось непредвиденное.
– Умирает уполномоченный магистрата по видным делам. Я был на его похоронах, и всех их видел, тех и других…
– Однако Берге не был связан с квартирой Микелы. Здесь ты ошибся.
– Как ты обо всем догадался? – спросил Скарпа и посмотрел на свои руки. Он развернул крупные ладони так, словно собирался читать дневник или рецепт пирога счастья. – Ты знаешь, что такое любовь, Стуки?
Странно, но инспектор Стуки не чувствовал негодования. Если честно, он не был даже удивлен. В голосе полицейского сквозило разочарование, но он знал, что сможет это пережить.
– Скажи мне ты, Скарпа.
– Это как веревка, которой альпинисты привязываются друг к другу.
– Веревка?
– Да, между мной и Микелой.
– С твоей стороны веревка была что-то уж слишком длинной.
Это правда, Скарпа и его жена никогда не понимали друг друга до конца. Кроме того, у него были и другие женщины, «твои другие», как называла их Микела.
– Но для меня они ничего не значили. Как, впрочем, и я для них. Ты думаешь, Стуки, я этого не понимал? Мы с Микелой существовали рядом друг с другом, как два маленьких острова.
Стуки подумал, что и ему была близка идея о людях как островах.
– Мы возводили между нами только временные мосты, как тот, который устанавливают на время праздника Реденторе. Сегодня есть, а завтра нет. Возможность вспомнить, откуда ты родом, но у которой есть свой срок. Однако, как бы то ни было, Микела оставалась под моей защитой. А я уважаю взятые на себя обязательства.
– Я знаю, – отозвался Стуки.
– Они хотели выставить ее на улицу, понимаешь?
Стуки промолчал.
– Она связалась с тем почти актером, который оформляет сцену в театре. Но дать Микеле дом – для такого, как он, это уже было слишком сложно. Протянуть руку помощи своей женщине, попавшей в беду!
Стуки пристально смотрел на своего друга.
– Ты же говорил, что он хороший человек.
– Мы все хорошие люди.
Скарпа много раз следил за ними, когда те прогуливались по улицам Венеции. «Почти актер» шагал и играл роль. Руки его порхали, он то обнимал Микелу, прижимая к себе, то отдалялся от нее и вставал перед ней с поклоном. Та еще кукла! Бедная Микела.
Каждый вечер этот тип возвращался в свой чистенький дом к жене, которая ходила за покупками и готовила ему ужин. Душ, фен и лосьон после бритья по утрам. Микеле он не помогал материально, но приносил ей театральные сценарии и играл перед ней роли, которые в театре доставались другим. Коломбина и Панталоне![199]
– А когда его возлюбленную выбросили бы на улицу, куда бы он ее привел? В театральную гримерную? На галерку зрительного зала? Ты можешь мне на это ответить?
Стуки дал своему другу выговориться. Он наконец-то понял, почему в документах расследования не было абсолютно никакой информации про Дона по прозвищу Медведь. Ни строчки. Скарпа позаботился о том, чтобы убрать все, что касалось Джакомето, прежде чем давать Стуки читать бумаги.
Инспектор Скарпа смотрел на Стуки потухшим взглядом.
– Скарпа, ты бы смог застрелить Дона, чтобы от него избавиться? Ты бы выстрелил в Медведя?
С грустью в душе Стуки проводил Скарпу в полицейское управление, где тот сделал спонтанные заявления. Комиссар полиции глотал слюну на протяжении всего допроса, закончившегося выдачей ордера на арест Джакомето Дона. В последний раз Медведя видели недалеко от его дома. Возможно, тот начал кое-что подозревать: полицейские потратили на поиски целый день, но Медведя не нашли. Домой Джакомето так и не явился. Не было Дона и в тех местах, где он обычно появлялся в течение дня: никто не видел его самого, и не слышал тарахтения его тачки по мостовой. Джакомето инстинктивно почувствовал нечто, носившееся, как чайка, в морском воздухе, и затаился. «Что хорошего есть в Венеции, – подумал Стуки, – так это то, что жители не только рассказывают тебе о других, но и другим докладывают о тебе».
«Медведь – это и есть Полуночный человек», – заключил Стуки. Он стал размышлять над тем, брать ли ему с собой агента Брунетти. Кто знает, достаточно ли быстро она бегает?
– Очень быстро! Хочешь, поспорим?
– На короткие дистанции – возможно. Я посмотрю на тебя, когда тебе придется пробежать всю улицу.
Впрочем, у патрулирования в паре были свои преимущества.
– Микела ожидала, что Скарпа решит ее проблему с квартирой, – сказала Тереза.
– Да, так оно и было.
– Скарпа рассчитывал, что ему как полицейскому господин Жюппе пойдет навстречу, но тот не собирался этого делать.
– Ублюдок.
– Ты слышала, что сказал Скарпа? Что Жюппе заявил ему, будто уже продал квартиру одному весьма важному покупателю, поэтому назад дороги не было.
– Он сказал это, чтобы Скарпа ему больше не надоедал. Тот, наверное, его просто преследовал.
– Как Скарпе пришло в голову разбираться, кем был этот таинственный покупатель, и вообще, совать нос в дела Жюппе?
– Так он обнаружил, что француз продал два дома норвежскому банкиру и стал собирать информацию и о нем: о его собственности, как тот ею распоряжался и кому сдавал. А еще инспектор Скарпа выяснил, что женщина-жираф была любовницей норвежца.
– Каким образом?
– Не забывай, что Скарпа полицейский, у него чутье.
– Несмотря на это, дальше он стал совершать одну глупость за другой.
– Точно!
– Как, например, фотографировать банкира, гуляющего с любовницей по улицам Венеции, и пытаться его этим шантажировать. Снимки в обмен на отказ приобретать квартиру, в которой жила Микела.
– Мне кажется, я даже слышу его голос: «Забудь о квартире моей жены, иначе у тебя будет много проблем!» Должно быть, банкир смеялся над ним, как сумасшедший.
Ведь Арвид Берге не боялся скандала, его это ничуть не волновало. «От этого пострадает только ваше мужское достоинство», – так ответил он инспектору по-английски. Скарпа его в целом понял – как и то, что Берге не зря считался одним из самых влиятельных финансистов и что крутыми могут быть не только гангстеры, но и банкиры тоже.
– Мне все равно трудно представить, что Скарпа был настолько глуп, чтобы в итоге послать фотографии мужу-политику, – произнесла Брунетти.
– И тем не менее он это сделал.
– Так кто же все-таки убил норвежца? Кто-то из банды или обманутый муж?
Стуки молчал. В памяти у него всплыли последние слова инспектора Скарпы, которые тот сказал своему другу при прощании: «Ты, Стуки, должен был узнать, был ли Берге убит кем-то из банды. Для этого я тебя и позвал, потому что только ты в состоянии это сделать»,
– Стуки, по-твоему, это было дело рук банды?
– Скарпа, банда не мстит за рогоносцев. Они считают, что защищают Венецию.
– Но ты же знаешь, кого норвежец селил в свои квартиры. Когда он у себя в Осло жарил на гриле филе лосося или рога северного оленя, он точно хвастался друзьям, что в Венеции у него есть шесть прекрасных квартир с шестью отличными шлюхами внутри. Ты ведь тоже так думаешь?
– Пять. Шестая была подставным лицом и находилась в его личном пользовании.
– Но остальные были шлюхами!
– Или женщинами довольно свободных взглядов.
– В конце концов, роль Буффало Билла взял на себя Скарпа, а я только создавал ему алиби, – вздохнул Стуки.
– Я не понимаю.
– Тереза, я должен был только подтвердить факт существования банды во главе с уполномоченным магистрата по водным делам. Скарпа нарочно подсунул нам те два трупа: банкира, потому что хотел верить, что тот стал жертвой возродившейся банды, и Жюппе.
– Смерть Жюппе была ошибкой человека, который настолько запутался, что принял саму проблему за способ ее разрешения.
– Это ты о Дона?
– О нем.
– Конечно, если убийства Берге и Жюппе были раскрыты только после того, как к расследованию подключился ты, это означает, что ты все сделал правильно.
– Ты хочешь сказать, что я лучше Скарпы?
– Нет, я хочу сказать, что он считает тебя хорошим полицейским.
– Скарпа тоже неплохой полицейский. Проблема в том, что он оставляет желать лучшего как человек. Если бы можно было быть полицейским без того, чтобы оставаться человеком…
– Но это невозможно.
– Агент Брунетти, я думаю, что людям нужно перестать рассказывать себе сказки о том, что человеческие существа сложны, полны оттенков и удивительны даже в проявлении зла. Многие люди просто психически больны. Они воспитывают и обучают других душевнобольных, и когда их количество становится значительным, все общество начинает двигаться в сторону безумия, лишенного всякого смысла, поскольку управляется оно психически нездоровыми людьми.
– Ты злишься на Скарпу?
«На Скарпу, этого идиота!» – подумал Стуки, но не произнес этого вслух.
– Как ты думаешь, куда делся Дона? – спросила агент Брунетти.
– Он однозначно знает в Венеции все ходы и выходы: хранилища, подвалы, склады… Кстати, ты помнишь цементную подставку для зонта, привязанную к ногам Жюппе вместо груза?
– Конечно!
– Я никак не мог понять, откуда она взялась. И вот, прошлой ночью, мне пришла в голову мысль сходить посмотреть, есть ли у кондитерской на площади Дзаниполо склад в районе моста Конзафельци.
– И что, есть?
– В нескольких метрах от моста. А для такого, как Медведь, открыть любую дверь – пара пустяков.
– А что, если Дона затаился на каком-нибудь складе?
– Но сегодня ночью он выйдет, чтобы убедиться, что его не предали.
– А если сбежит на материк?
– Я думаю, что если бы Джакомето захотел сбежать, он рванул бы через Адриатику. Направился бы в края пиратов, а не к фермерам, которые выращивают кукурузу. Тереза, как по-твоему, что бы сделал Скарпа с Медведем?
– Ты меня спрашиваешь, мог ли Скарпа как-то заставить Джакомето молчать?
– Он позволил взять себя. Может, это и есть способ? Что-то здесь не сходится, я не уверен, – пробормотал Стуки. – Я обязательно должен поговорить с учителем, – заявил инспектор Стуки, зная наперед, что Тереза его не поймет.
– Но так мы только потеряем время! – запротестовала агент Брунетти.
– Возможно, – ответил Стуки.
Он все-таки взял Терезу с собой. Вместе они пошли к дому учителя Джеретто. Стуки остановился поблизости от дома и попросил агента Брунетти позвонить в домофон.
– А что я должна сказать, если кто-то выйдет?
– Если выйдет мужчина, скажи, что тебя посылает Стуки, и спроси у него, где может прятаться такой, как Медведь. Учитель знает все потаенные уголки города. Он может дать нам дельный совет.
– А почему ты сам не пойдешь?
– Потому что я понял, что учитель не хочет со мной встречаться.
Нажав на кнопку домофона, Брунетти застыла в ожидании. Через пару минут инспектор заметил в окне какое-то движение, кажется, даже послышался чей-то голос, но со своего наблюдательного пункта Стуки не смог ничего разобрать. Наконец дверь открылась, и Тереза исчезла в подъезде.
Женщина оставалась в доме больше часа и вышла оттуда почти бегом. Стуки ждал ее на углу дома, его горло сжимала тревога.
– Ну что?
– Ты знал, что он ходит на костылях?
– Антимама! Но почему?
– Не знаю. Джеретто почти ничего не сказал о себе. Впрочем, как и о тебе.
– Представляю…
– Я рассказала ему то, что знала и спросила его о Джакомето Дона. Учитель его знает. «Мелкий шулер», – так он отозвался о Медведе. И сказал, что тот может прятаться вокруг Арсенала или, еще проще, внутри любимой церкви его командора – уполномоченного магистрата по водным делам.
– Сан-Франческо-делла-Винья, – Стуки вспомнил свой разговор с Элвисом.
– Да, наверное.
– Я пойду к церкви, а ты иди к Арсеналу. Первый, кто обнаружит Медведя, звонит другому. Договорились?
– А у меня есть выбор?
Строгая и величественная, церковь Сан-Франческо-делла-Винья располагалась в достаточно уединенном месте, вдали от городского шума. Стуки предположил, что, скорее всего, она уже закрыта, но тут же вспомнил, что Медведю, словно черному ангелу, ничего не стоило проникнуть в любое пространство; его бы не остановило, что перед ним святое место.
Вдыхая запах нагретых солнцем камней, Стуки медленно продвигался вдоль фасада церкви. Инспектор дотронулся до ручки двери: как он и предполагал, дверь была заперта. Боковая дверца еле заметно дрогнула: похоже, открыто. Стуки стало немного не по себе. Он тихонько толкнул дверцу носком ботинка, стараясь смотреть по сторонам боковым зрением. Как легчайший вздох, Стуки проскользнул в темноту, усеянную огненными точками. Вокруг царила абсолютная тишина.
Медведь изо всех сил сдерживал прерывистое дыхание. Он увидел проблеск света от открывшейся двери и замер в ожидании. Джакомето еще не решил, как поступить: то ли спрятаться, то ли попытаться тайком улизнуть.
– Я должен перед тобой извиниться. Я совсем не хотел попасть в тебя из арбалета.
Каждое сказанное слово разносилось по церкви гулким эхом.
Значит, это Дона в него стрелял? Но тогда… Скарпа не поступил бы так неосторожно, используя Медведя во второй раз.
– И это я заходил к тебе ночью. Мне помог мой друг, владелец таверны, который добавил тебе в питье кое-что, для лучшего сна. Помнишь? Кто хорошо пьет, тот хорошо спит.
– Так это ты выкрал папки с документами Скарпы?
– Славного и отважного командора Скарпы!
– Зачем они тебе понадобились?
– Так, просто. Захотелось немного развлечься. Было забавно наблюдать за тобой все эти дни.
– Или же – чтобы проверить, не было ли в тех бумагах и твоего имени тоже. Вдруг Скарпа собирался тебя выдать?
– Может быть.
– Чтобы понять, был ли он действительно хорошим командором?
– Да, да.
– Скарпа никогда бы не стал вашим предводителем!
– А я говорю, что стал бы, – в голосе Дона не слышалось уважения, скорее, угадывалась ирония.
– Ты так уверен, что держал его за яйца? За ту услугу, которую ты оказал его жене?
– Браво! – Джакометто несколько раз медленно хлопнул в ладоши. – И как же ты догадался?
– Ты бы точно не захотел потерять такого клиента, как Жюппе, лишь бы только дать выход своему гневу. Нужно смотреть шире, правда?
– Синьора сама пришла ко мне с просьбой как-то повлиять на этого мерзавца – владельца квартиры. Она сказала, что и она, и ее муж уже на грани, и что со всеми этими туристами, которые падают в воду, одним больше, одним меньше…
– Ты сделал это, потому что предполагал шантажировать Скарпу? Ты хотел заставить инспектора принять на себя командование бандой.
– Кто хорошо спит, плохо не думает.
В темноте голос Джакомето стал постепенно удаляться.
– Кто плохо не думает, плохого не делает, – откликнулся Стуки.
– Кто плохого не делает, попадает в рай!
Стуки понял, что Медведь решил воспользоваться запасным выходом. Инспектор бросился вдогонку, натыкаясь в темноте на какие-то препятствия.
– Брунетти! Он здесь, в церкви Сан-Франческо. Я пытаюсь его задержать, – телефон в руках у Стуки слегка дрожал.
– Я знаю, он только что побежал в сторону церкви Санта-Джустина.
– Как? Разве ты не в Арсенале?
– Я знала, что ты отправишь меня в наименее вероятное место. Скотина, как и все мужики!
Стуки выскочил на улицу. Вдалеке он увидел фигуру агента Брунетти, бегущую что было сил. Впрочем, давайте говорить откровенно: Тереза бегала как женщина, а Медведь – как мужчина. Не как два легкоатлета, а как обычные мужчина и женщина, которые пытаются догнать друг друга. Одним рывком Дона оставил агента Брунетти далеко позади, и дистанция между ними продолжала увеличиваться. Тереза продержалась какое-то время, но вскоре схватилась за селезенку, которая, вероятно, приобрела у нее размеры плода на седьмом месяце беременности.
– Откуда-нибудь выбежит, – сказала Брунетти инспектору по телефону, отдуваясь от смеси гормонов и углекислого газа.
Стуки подумал, что теперь расстояние, разделяющее его и Медведя, было длинным, как свадебное путешествия туарега, – уж очень быстро Джакомето бегал. И даже сам Стуки, хоть он и мужчина, и полицейский, вряд ли догнал бы его. Инспектор стал лихорадочно думать, куда может направиться такой, как Медведь, когда понял, что его песенка спета и что он может опять загреметь в тюрьму, причем на этот раз не за четыре меховых воротника или за грубость полицейскому, а за убийство.
Инспектор увидел, как Дона выскочил на перекресток и через секунду исчез, будто Нельсон Мандела в галлюцинациях Моргана-Рефоско, как Полуночный человек синьоры Елены, или словно ночные призраки в полях во времена его детства: тени, которые никогда не показывали Стуки своего лица.
Инспектор попытался вспомнить, что находится в той части города, куда побежал Дона. Если бы Стуки был на месте Джакомето, он бы двинулся в сторону набережной Дзаттере, до Фондамента-дельи-Инкурабили. Но тогда все, что ему бы оставалось, – это броситься в канал напротив Джудекки, пробраться на один из тех больших кораблей, которые плывут в Грецию, и закончить свои дни на каком-нибудь Ионическом острове, продавая туристам мусаку. А с той стороны, где скрылся Медведь, была только Фондамента-Нова.
– Я направо, ты налево, – скомандовал Стуки, когда агент Брунетти наконец-то до него добралась.
Край лагуны, кромка воды, с видом на материк, – там, прижавшись к какой-то стене, их ждал Джакомо Дона по прозвищу Медведь. Увидев приближающихся к нему полицейских, он закричал:
– Они думают, что все мы созданы специально для них? Что жители города – всего лишь марионетки, Пульчинеллы, дежурящие у входа в гостиницы и рестораны? Что эта красота принадлежит им? А мы все, в ожидании чаевых, готовы им прислуживать? С протянутой рукой и в смиренном поклоне, словно нищие? Это наш город!
Глаза Медведя вылезли из орбит.
– Он был построен нашими предками, которые для этого вступали в схватку с морем. И только они знают, сколько соли им пришлось съесть. Это их ноздри с трепетом вдыхали соленый воздух, а глаза всегда были устремлены к горизонту, – устало продолжал Дона. – А эти приезжают сюда и требуют, чтобы мы изменились для них. Чтобы мы называли Long River[200] наш канал Гранде! Они бы с радостью поселили всех нас, венецианцев, в гетто, на задворки, а ведь когда-то там, в Серениссима, жили именно иностранцы!
У Стуки все перевернулось внутри. Нет, его не пугала ярость Медведя. Инспектор вдруг понял, что он столкнулся с человеком, которого невозможно переубедить, с тем, который умел убивать и делал это без колебаний.
Внезапно Медведь ринулся на инспектора Стуки и ударил его ногой, особо не разбирая, куда попал, и тут же бросился в рукопашную. Он схватил Стуки за рубашку, а затем, вцепившись в горло, повалил полицейского на землю.
«Надо же! – пронеслось в голове у Стуки. – Этот человек намеревается меня задушить. А ведь он сильный, как тягловая лошадь». Инспектор чуть было не засмеялся вслух от этой мысли. Внутри он разразился истерическим смехом, будто пытаясь таким образом напрячь мышцы шеи, чтобы защитить трахею и позволить воздуху и впредь беспрепятственно проникать в легкие. Но когда Медведь большими пальцами стал давить на кадык, Стуки решил, что ему был слишком дорог этот признак мужественности. Инспектор напрягся и ударил Джакомето головой в лицо. Тот заорал, не отпуская своей жертвы и представляя себя героическим защитником города, который держит в руках котел с раскаленной смолой или приготовился обнажить меч перед турком. Стуки попытался перевернуться на бок, чтобы Медведь потерял равновесие и ослабил хватку на его шее. Инспектору удалось приподняться.
Они прыгали друг перед другом, как два сверчка в любовном танце. Когда позади Дона появилась агент Брунетти, крича что-то, чего никто из них двоих не смог разобрать, Стуки ударил Медведя коленом в живот. Лицо Джакомето было залито кровью, изо рта вырывались проклятия и кровавая пена. Брунетти стукнула Дона по голове рукояткой пистолета. Медведь отключился, будто игрушка, у которой разрядились батарейки.
– Так у тебя все-таки есть пистолет! – прохрипел Стуки.
– Сам бы ты не справился.
– В конце концов, мы бы сошлись на мировой. Мне не хотелось делать ему слишком больно.
Тереза Брунетти не спала всю ночь. Стуки тоже не сомкнул глаз. Около четырех утра он попросил Терезу отвезти его на Джудекку на полицейской машине.
Наверное, синьоре Елене тоже не спалось, потому что Стуки обнаружил старушку со всеми ее котами на кухне.
– Я скоро уезжаю в Тревизо.
– Вам у меня было скучно?
– Что вы, синьора, совсем нет.
– Это из-за котов? Не всем нравятся эти животные.
– Нет, они мне не мешали.
– Знаете, кто мне сегодня приснился? Полуночный человек!
– Серьезно? Он вам что-то сообщил во сне?
– Да, сказал, что закопанных в огороде туристов нужно оставить на месте. И что со мной ничего плохого не случится.
– Он прав, синьора, вам не о чем волноваться.
– Прежде чем вы уедете, может быть, у вас найдется минутка зайти в лотерейный киоск Альфио на площади Санто-Стефано?
– Конечно! – устало улыбнулся Стуки.
Женщина протянула ему пластиковую коробочку с порцией фрикандо́.
– Это вам в дорогу.
В полицейском управлении при встрече со Скарпой никто не улыбался. Начальник полиции пожал инспектору руку в знак уважения, но в его жесте не чувствовалось теплоты.
Без сомнения, жена Скарпы знала о расследовании. Муж и жена, конечно же, его обсуждали. Скарпа, возможно, поделился с Микелой своими тревогами, и у него могло вырваться, что самым лучшим средством против Жюппе были кое-какие крутые парни, орудующие в городе.
– Что еще за парни? – так, наверное, спросила его Микела, думая о своем.
– Вроде Джакомо Дона, – мог ответить Скарпа, – как матрос Эриццо, как некоторые чистые и несгибаемые венецианцы. Одним словом – сумасшедшие…
Шагая на вокзал, Стуки сказал агенту Брунетти:
– Тебе еще многое предстоить сделать.
– Медведь ничего не скажет.
– Но сейчас ты знаешь гораздо больше и, рассматривая добытую Скарпой информацию под другим углом, возможно…
– Я буду звонить тебе и спрашивать совета.
– Да и Тревизо не так уж далеко – с точки зрения географии, я имею в виду.
Уникальная особенность Венеции в том, что ее прошлое разрушается гораздо медленнее, чем окружающее настоящее, которое с самого начала задумано так, чтобы длиться как можно меньше. Как ремешок для часов, например. Камни Венеции постепенно крошатся и превращаются в прах, но все же не так быстро, как цемент.
Стуки подумал, что Венеция похожа на гигантскую морскую черепаху. Инспектору пришла на ум Гарриет, которую, согласно легенде, Дарвин привез с Галапагосских островов в Лондон. Интересно, что Гарриет сказала бы ученому, если бы обладала даром слова?
…Стуки представил себя, Ландрулли и Спрейфико матросами, драющими палубу на стоящем в бухте на якоре корабле «Бигль». Бескрайняя необъятность небесной лазури и бархатная водная гладь до самого горизонта. У борта стоит натуралист и путешественник Чарлз Дарвин. Он тщательно зарисовывает в блокнот клювы галапагосских вьюрков. Птички с беспокойством следят за Гарриет. Благодаря мудрости своих прожитых лет черепаха обладает тайной способностью осязать работу ума гениального ученого и предвосхищать мысли, к которым тот еще только приближается.
Чарлз хотел бы спросить у вьюрков: зачем вам такие клювы? Наблюдая за птицами, натуралист рассеянно гладит шероховатую поверхность черепашьего панциря. «Гарриет, Гарриет», – зовет он ее по имени, прежде чем отправиться на прогулку со своей тростью. «Вот сейчас у него крутится в голове та самая мысль», – думает Гарриет. Ей не хочется произносить это слово даже себе самой. Черепаха пытается догнать удаляющегося Дарвина, но ее не пускает веревочка, которой животное привязано к деревянному выступу бортовой обшивки.
Чарлз, ты хорошо просчитал все последствия своего открытия? Исключить из мира Бога, я это имею в виду. Ты только представь, как Ему это не понравится. У Бога свои привычки, он, можно сказать, консерватор. В течение многих и многих веков, если не тысячелетий, Он есть там, где есть. Он гораздо старше любой черепахи. Да что я говорю, именно Он ведь и создал всех черепах.
Чарлз, не поддавайся обаянию простых логических заключений: особей рождается больше, чем выживает и доживает до репродуктивного возраста, окружающая среда оставляет наиболее пригодных для существования, изменения передаются последующим поколениям… А что ты, собственно говоря, хотел? Чтобы ели жесткое мясо старых тюленей и тысячелетних чаек, а не нежных ягнят и сочные яйца термитов? Уж не думаешь ли ты, что богатые наименее приспособлены быть бедными, а карлики устроены так, чтобы им было удобнее смотреть себе под ноги? И ты действительно хочешь убедить меня в том, что истинное наследие любого отца – противопоставленный большой палец, а не накопленное имущество?
В конечном счете, сама по себе идея о ком-то, кто всех нас создал, не так уж вредна. Вам, людям, был даже дан бонус – свобода воли. Это могло бы объяснить самоубийства. Подагра? Свобода воли. Мазохизм? Свобода воли.
И знаешь кто может помочь понять идею о свободной воле? Динозавры! Попробуй-ка объяснить исчезновение динозавров с точки зрения эволюции. Да, да, изменения климата, падение астероида и разные другие гипотезы. Все не то! Это был первый эксперимент со свободной волей: это был тест. Бог сказал этим гигантам: «Делайте, что хотите, ешьте, кого хотите, весь мир у ваших ног». В результате динозавры вымерли. Ты понял теперь глубинный смысл свободы воли? Это путь спасения для мира, потому что тот, кто ею злоупотребляет, заканчивает тем, что начинает мнить себя Богом и падает в бездну.
Поверь мне, Чарлз: такой замысел мог родиться только у Бога!»
– Ростам уехал во Францию, – сообщил Стуки дядя Сайрус. – Он намерен открыть там школу крупье при казино «Муничипаль» в Экс-ан-Провансе.
От этой новости Стуки почувствовал облегчение.
– Почему он решил уехать? – ради приличия спросил он дядю.
– Ты ведь так и не нашел ему женщину, – был ответ. – Хочешь услышать историю Ростама?
Стуки кивнул головой и взгромоздился на груду ковров. Сайрус, налив для них обоих чай, сел рядом с племянником. Инспектор прищурился, пытаясь представить себе улицы Тегерана, которые он никогда в жизни не видел…
Ростам и его отец ехали в машине на базар. Дорога шла через район Мейдане-Шах.
– Сынок, – понизив голос, сказал отец, – сейчас здесь живут босяки, но когда-то это место было довольно известным, его даже называли Воротами Тегерана.
Мейдане-Шах находится на пути к храму шаха Абдол-Азима, роскошному мавзолею примерно в десяти километрах от города. Большую часть района занимали трущобы, где жили бывшие крестьяне, поселившиеся на южных и юго-восточных окраинах Тегерана после Белой революции, осуществленной шахом и горячо поддержанной американским президентом Киссинджером в далеком 1963 году.
Из окна автомобиля Ростам наблюдал за женщинами в разноцветных чадрах. Когда машина останавливалась на светофорах, мальчик мог разглядеть, что некоторые из них носили чадру вывернутой наизнанку. Ростам осмелился и спросил у отца, что это могло означать, но тот ничего не ответил, и мальчик догадался, что его вопрос был неуместен.
Несколько дней спустя, когда в элегантном «мерседесе» с инкрустацией из слоновой кости отец и сын пересекали перекресток под названием Серайе-Сайрус, мужчина внезапно остановил машину перед аб-Анбаром – специальным сооружением для сбора и хранения пресной питьевой воды. Почти бегом он спустился по ста пятидесяти довольно крутым ступеням. С трудом добравшись до основания лестницы, Ростам увидел своего отца сидящим с трубкой в руках. Мужчина произнес:
– Присядь со мной рядом, сын мой, я должен тебе что-то сказать.
Немного помолчав, отец спросил мальчика:
– Тебе удалось рассмотреть лица женщин, чадры которых были надеты наизнанку?
– Нет, – ответил Ростам.
Мужчина искоса взглянул на сына, скрываясь за густым облаком дыма.
– Эти женщины – ангелы на одну ночь, – наконец произнес отец.
Слегка заикаясь от волнения, Ростам спросил, как такое было возможно, чтобы ангелы в цветных покрывалах спокойно ходили по улицам? И самое главное – почему только одну ночь?
Отец объяснил мальчику, что женщины, живущие в районе Шахр-е Ноу, продавали свое тело, чтобы осчастливить несчастных мужчин. И так как мужчины уходили от них счастливыми, для него эти женщины были ангелами, способными умилостивить демона несчастья. Отец спросил Ростама, понял ли он что-нибудь. Мальчик ответил, что этих женщин нужно уважать, потому что в обмен на несколько туманов[201] они делали грустных мужчин счастливее.
Но про себя Ростам решил как-нибудь пробраться в этот закрытый район и похитить одну из женщин-ангелов. Эта юношеская мечта повлияла на всю его дальнейшую жизнь.
По прошествии нескольких лет, когда Ростам учился на третьем курсе естественно-научного лицея, он стал подрабатывать в аптеке, находившейся напротив Дворца нефти[202]. Владелец аптеки, доктор Акопян, был человеком немногословным и страдал ожирением и метеоризмом. Он ничему не учил Ростама, но при каждом удобном случае критиковал юношу и вообще был с ним довольно груб.
Через несколько месяцев Ростам познакомился с Курошем – молодым человеком из провинции на несколько лет его старше. Как и подобает провинциалу, Курош на все в городе смотрел с открытым ртом своими косящими в разные стороны глазами.
Каждый вечер после работы Курош ждал Рустама у входа в аптеку. Друзья шли в заведение господина Хачатуряна и оставались там надолго: жевали сосиски, запивая их пивом «Шамс», и закусывали фисташками. Один раз, выпив лишнего, Ростам рассказал Курошу о том памятном разговоре с отцом и о женщинах – ангелах на одну ночь.
– Ты знаешь, как туда добраться? – спросил его Курош.
– Знаю, – ответил Ростам.
Здесь же, за бокалом пива, друзья стали обсуждать план, как им обмануть охранника на входе и проникнуть в этот райский сад, ведь для несовершеннолетних вход в район ангелов был строго воспрещен.
Раздобыть фальшивые усы было не так-то просто. Курош вспомнил, что рядом с кинотеатром «Лалех-Зар» располагалась лавка масок и костюмов. Друзья решили поискать там. Ростам набрался смелости, вошел в лавку и поздоровался со своим акцентом жителей старейших кварталов Тегерана.
– Чем я могу вам помочь? – подскочил к нему продавец.
– Мне нужна пара усов и борода, как у Хо Ши Мина, для школьного спектакля.
Ростам стал примерять накладные усы, пока не нашел подходящие, в то время как борода Хо Ши Мина ему не очень нравилась. Радостный, он вышел из магазина, обдумывая, где бы достать подходящий к случаю пиджак, и решил одолжить его у старшего брата.
В тоскливый пасмурный вечер четверга Ростам и Курош направились в сторону Шахр-е Ноу. Они демонстративно закурили сигареты с мятой, проигнорировав жандармов, дежуривших у входа, и поспешно зашли внутрь. Но шагов через двадцать Ростам почувствовал, как кто-то ударил его по щеке. Он обернулся и увидел охранника, который ругал его на чем свет стоит. Ростам со всех ног бросился бежать, а жандарм гнался за ним еще пять километров.
Их план провалился. В течение нескольких следующих месяцев друзьям ничего не оставалось, как только провожать взглядом красивых женщин, особенно иностранок. Разочарованный Ростам даже посоветовал Курошу наведаться в Шахр-е Ноу без него, ведь тот, в конце концов, был уже совершеннолетним. Но Курошу не хотелось идти туда одному.
Случилось так, что вскоре Ростам поехал навестить своих родственников в одну деревню в долине горы Алванд. В доме своего двоюродного брата он познакомился с парнем, который только что демобилизовался со службы в императорской жандармерии. В его в комнате висел увешанный медалями мундир.
Ростаму пришла в голову гениальная мысль. Он попросил у жандарма в отставке взаймы его полицейскую форму, для школьного театра, разумеется.
– Да забирай ее хоть насовсем, – ответил ему парень, – я уже сыт по горло той жизнью.
Несколько дней спустя Ростам поделился с Курошем своим новым планом, как проникнуть в Шахр-е Ноу.
– Ты наденешь форму жандарма, и мы разыграем небольшое представление: ты привел меня в бордель на опознание женщины легкого поведения, которая украла у меня часы, приставая ко мне возле кинотеатра «Рекс». Эти часы я будто бы стащил у одного господина, который меня опознал, а ты привел меня туда из тюрьмы для малолетних, чтобы арестовать «ангела одной ночи».
С колотящимся сердцем и потея от страха, Курош спросил Ростама, не слишком ли это опасно. Но тот ответил, что если хорошо подготовиться, то все пройдет отлично.
У одного своего одноклассника, отец которого работал в полиции, Ростам выпросил чистый бланк полицейского управления Тегерана, а у жандарма полиции, которому он помогал подготовится к экзамену, попросил печать. Жандарм ограничился тем, что поставил на бланке штамп. И вот однажды вечером Ростам пришел домой к Курошу, который жил на окраине Тегерана недалеко от кладбища Месскарабад. Он принес с собой полицейский мундир: Курош не мог в это поверить.
– Теперь все зависит только от нас! – возбужденно проговорил Ростам.
Он убедил Куроша коротко подстричься, как было принято у военных, а сам побрил голову, как это делали в тюрьме. Друзья несколько раз отрепетировали свои роли. Наконец они почувствовали себя готовыми и решили дождаться дождливого темного вечера, чтобы привести свой план в исполнение.
И вот такой вечер настал. Курош даже смог где-то раздобыть наручники и в такси надел их на Ростама. Он отлично вошел в роль и вел себя совсем как жандарм. Курош приказал таксисту отвезти их в Шахр-е Ноу. У парня на поясе висела дубинка, но он был без оружия, потому что сопровождал несовершеннолетнего.
Таксист высадил их у входа в закрытый район. На них стали оборачиваться прохожие, и друзья испугались, что их кто-нибудь узнает. К счастью, этого не случилось. Курош лихо отдал честь дежурившим на входе жандармам, и те ему ответили.
– Какое невезение! – пожаловался им Курош, закурив сигарету. – Именно на меня должны были это повесить, и как назло, в ночь с четверга на пятницу[203], когда я должен быть дома в ожидании рождения моего второго сына.
Охранники пропустили их, ничего не заподозрив и с осуждением поглядывая на Ростама. Друзья вошли внутрь в восемь вечера и целых четыре часа ходили по домам этого «города в городе». Дети, слоняющиеся от дома к дому, мадамы, выплескивающие чашки с водой на двери комнаты, за которой уединилась пара, как предупреждение о том, что время истекло. Поток клиентов, полуобнаженные дамы, прозрачные халаты. Женщины из самых разных слоев общества. У Куроша и Ростама от всего увиденного пошли кругом головы. Более того, никто и не пытался их остановить. Молодые люди делали вид, что ищут женщину с фотографии, которую Курош держал в руке. Сначала фальшивый полицейский показывал фото мадам, и те, прежде чем сказать «нет», делали вид, что что-то припоминают и предлагали мужчинам войти то в одну комнату, то в другую.
Вдруг из одной двери вышла стройная девушка с горящими от возбуждения миндалевидными глазами. Ростам застыл на месте. Он решил, что девушка не могла принадлежать к такой среде. Несколько секунд они смотрели в глаза друг другу. Юноше казалось, что перед ним явился ангел, а во взгляде девушки сквозило желание защитить этого мальчика.
Отделавшись от Куроша под каким-то предлогом, Ростам отдался женщине, утонув в глубине ее глаз. Она стыдливо накрыла плечи радужной шелковой накидкой, но прозрачная ткань не смогла скрыть темный ореол груди. Около полуночи у задыхающегося от счастья Ростама в голове было только одно имя – его сообщила ему не девушка, а мадам: Сюзанна.
– Сюзанна, mon amour…
– И что было дальше? Мой кузен ее похитил? – спросил Стуки, слушавший рассказ дяди, затаив дыхание.
– Все именно так и произошло, – ответил Сайрус.
Ростам подождал, пока наступила глубокая ночь и охранники уснули, а потом послал своего друга за мотоциклом. Курош его спросил:
– Эй, Ростам, ты хоть умеешь водить мотоцикл?
– Еще как! – ответил Ростам.
– А на самом деле он не умел! – высказал предположение Стуки.
– Проблема была совсем не в этом. Слушай дальше, – ответил дядя Сайрус, энергично тряся головой.
Курошу удалось выполнить просьбу друга. Он оставил мотоцикл с работающим двигателем на площади. Ростам привел туда свою любимую, пообещав мадам, собиравшейся уже кричать «караул!», большую сумму денег, вовремя упомянув имя своего отца. Сонные жандармы не обратили на парочку никакого внимания. Ростам и Сузанн оседлали тарахтевший мотоцикл, который сначала вздрогнул, а затем резко рванул с места, чтобы через несколько минут затеряться среди улочек Тегерана.
Ростаму казалось, что его целовали звезды и ветер. Он чувствовал руки своей любимой, обнимающие его за талию, ощущал ее аромат и все нажимал на газ. Тегеран – не такой уж большой город. Юноша решил направиться на юг, в сторону Персидского залива, или в Афганистан. Все знают, что из Афганистана можно ехать куда угодно. Туда, где они будут счастливы: он и его нежная Сузанн.
– А вместо этого?
– На пути мотоцикла неожиданно возникла какая-то повозка. В этот миг у Ростама в глазах стояли слезы – то ли от ветра, то ли от счастья…
– Что с ними произошло?
Ростам ударился головой и впал в кому, из которой вышел только через месяц. Он сам рассказывал, что от удара его подбросило высоко в воздух, и целые сутки он летал на волшебном ковре.
– Ну конечно, куда же на Востоке без ковра-самолета!
– Так рассказывал Ростам.
– Я так понимаю, что когда мой кузен наконец проснулся, Сюзанны и след простыл? Или весь этот месяц она преданно просидела у его изголовья?
– Все оказалось гораздо прозаичнее.
– Антимама!
Сначала Сюзанна каждый день приходила в больницу навещать Ростама. Бедняжка! Она даже разговаривала с юношей, пока тот был в коме.
В этой больнице работал молодой врач. Один из тех медиков, которые только и умеют, что с неутешным видом сидеть у постели больного. А если их спрашивают, что с пациентом, они в молчании глубокомысленно качают головой. Такие диагнозы и ты, Стуки, мог бы ставить.
– Неужели Сюзанна влюбилась в этого неразговорчивого врача?
– Что тут скажешь, мальчик мой…
– Из-за его белого халата?
– И из-за стетоскопа, висевшего у врача на шее. По крайней мере, так говорил Ростам. Он утверждал, что даже из комы прекрасно рассмотрел этот стетоскоп.
– По этой причине Ростам такой… странный?
– Думаю, что да. Впрочем, после этой истории он еще дважды женился. Поэтому он и сбежал из Ирана.
– Но ты же мне говорил, что из-за любви. И что Ростам ищет себе женщину.
– По-моему, его может спасти только женщина. Кто знает, может быть, следующая будет та самая… А вообще, если честно, я надеялся, что, пока ты будешь искать женщину для Ростама, то найдешь ее и для себя тоже.
– А может быть, и тебе стоит подыскать себе женщину, дядя?
– Что ты, ведь мне и жить-то осталось всего ничего.
«Ну да, конечно…» – подумал Стуки и улыбнулся.
Серия «Звезды мирового детектива»
Перевод с английского Ольги Лютовой
Серийное оформление Вадима Пожидаева
Оформление обложки Виктории Манацковой
Иллюстрация на обложке Екатерины Бороздиной
© О. И. Лютова, перевод, 2015
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020
Издательство АЗБУКА®
В память о моей маме,
Руби Цзюйчун Том
В ту самую ночь, когда тринадцатилетняя Клэр Уорд из Итаки должна была бы умереть, она стояла на оконном карнизе своей спальни на третьем этаже и пыталась решить, стоит ли прыгать. Внизу, примерно в двадцати футах, росли давно отцветшие лохматые кусты форсайтии. Они смягчат падение, однако переломов костей, скорее всего, не избежать. Клэр перевела взгляд чуть дальше, на клен, на прочную ветвь, изгибавшуюся дугой всего в паре футов от нее. Такой прыжок Клэр еще ни разу не совершала – просто не было острой необходимости. До нынешнего вечера ей удавалось выскальзывать из входной двери так, что никто не замечал. Однако времена легких побегов закончились, потому что теперь за ней следит Нудный Боб. «С этого момента, юная леди, – заявил он, – вы остаетесь дома! Нечего бежать по темному городу, словно дикая кошка».
«Если в этом прыжке я сломаю себе шею, – решила Клэр, – виноват будет Боб».
Да, ветка клена и впрямь недалеко от нее. Клэр есть куда пойти, с кем встретиться, и она не может до бесконечности торчать здесь, взвешивая свои возможности.
Девочка пригнулась, изготавливаясь к прыжку, и внезапно замерла – из-за угла, сверкая фарами, выехала машина. Словно черная акула, внедорожник скользнул у нее под окном и медленно проехал по тихой улице, будто разыскивая нужный дом. Не наш, решила Клэр, – в обиталище ее приемных родителей, Нудного Боба и такой же нудной Барбары Бакли, никогда не появлялось интересных посетителей. У них даже имена были скучными, что уж говорить о беседах за ужином. «Как прошел твой день, дорогой?» – «А твой?» – «Погода улучшается, верно?» – «Не передашь мне картошку?»
В их заумном педантичном мире Клэр была чужой – ребенком, которого они не понимали, несмотря на все старания. А Боб и Барбара очень старались. Клэр должна была бы жить у художников, актеров или музыкантов, у тех, кто не спал по ночам и умел веселиться. У таких же, как она сама.
Черная машина исчезла. Теперь – или никогда.
Клэр сделала глубокий вдох и прыгнула. Летя во тьме, она чувствовала, как ночной ветер свистит в ее длинных волосах. Клэр перемахнула на клен грациозно, словно кошка, и ветка вздрогнула под ее весом. Проще простого. Девочка перебралась чуть пониже, к следующей ветке, и уже собралась было прыгнуть, как перед ней опять возник внедорожник. Урча двигателем, автомобиль снова проскользнул мимо. Девочка наблюдала за ним, пока внедорожник не исчез за углом, а затем соскочила на влажную траву.
Клэр оглянулась на дом, ожидая, что сейчас из передней двери вылетит Боб и примется орать: «Немедленно вернитесь домой, юная леди!» Однако фонарь на крыльце так и не включился.
Можно начать ночные похождения.
Девочка застегнула молнию на своей фуфайке с капюшоном и направилась в торговый район города, в самую гущу событий, если это, конечно, можно так назвать. В нынешний поздний час улица была тихой, а большинство окон – темными. Здесь повсюду стояли почти пряничные домики, идеальные, словно с картинки; эту улицу населяли профессора колледжей и безглютеновые мамаши-веганки, все как одна состоящие в книжных группах[205]. «Десять квадратных миль, окруженных суровой действительностью», – ласково описывал Боб свой город, однако и он, и Барбара чувствовали себя здесь прекрасно.
А где чувствовала себя прекрасно Клэр, она не знала.
Широко шагая и разбрасывая изношенными сапогами сухую листву, девочка перешла улицу. Через квартал от нее в озерце фонарного света курили трое подростков – два парня и девчонка.
– Привет! – крикнула им Клэр.
Тот парень, что повыше, помахал ей рукой.
– Привет, Клэр Эклер. Я слышал, тебя снова засадили в четыре стены.
– Секунд на тридцать примерно. – Девочка взяла прикуренную сигарету, которую подал ей парень, глубоко затянулась и радостно выпустила дым. – И какие же у нас планы на сегодня? Что будем делать?
– Я слышал, будет вечеринка, там, у водопадов. Но нам придется найти машину.
– А как же твоя сестра? Она могла бы нас довезти.
– Не, ключи от ее машины забрал папа. Давайте потусуемся здесь – вдруг еще кто объявится. – Парень умолк и, нахмурившись, взглянул через плечо Клэр. – Ой-ой. Погляди, кто прибыл.
Девочка обернулась и раздраженно застонала – прямо возле нее у тротуара притормозил темно-синий «сааб». Пассажирское окошко опустилось, и Барбара Бакли скомандовала:
– Клэр, полезай в машину.
– Но я просто тусуюсь с друзьями.
– Сейчас почти полночь, а завтра нужно идти в школу.
– Но ведь я не делаю ничего противозаконного.
– Немедленно полезайте в машину, юная леди! – повелел Боб Бакли с водительского сиденья.
– Вы мне не родители.
– Но мы несем за тебя ответственность. Наша задача – правильно воспитать тебя, именно это мы и пытаемся сделать. Если ты немедленно не отправишься с нами домой, ты… ты пожалеешь!
«Ага, так страшно, я вся трясусь», – подумала Клэр. Она хотела было рассмеяться, но вдруг заметила, что Барбара в халате, а Боб не причесан – волосы на одной половине его головы были взлохмачены. Супруги так торопились за ней, что даже не успели одеться. Оба выглядели куда старше и изнуренней, чем обычно; взъерошенная парочка среднего возраста – из-за Клэр им пришлось подняться с постели, и завтра они проснутся без сил.
– Я понимаю, что мы тебе не родители, Клэр, – устало вздохнула Барбара. – Понимаю, что тебе очень не нравится жить у нас, но мы стараемся делать все, что можем. Поэтому, пожалуйста, сядь в машину. Здесь небезопасно.
Клэр с раздражением глянула на друзей, забралась на заднее сиденье «сааба» и хлопнула дверцей.
– Всё? – спросила она. – Довольны?
Боб обернулся к девочке.
– Да дело-то не в нас. Дело в тебе. Мы поклялись твоим родителям, что всегда будем присматривать за тобой. Если бы Изабель была жива, она страшно расстроилась бы, увидев тебя сейчас. Вот такую – неуправляемую и все время злую. Клэр, тебе представился второй шанс, и это настоящий подарок. Не бросайся им, пожалуйста. – Боб вздохнул. – А теперь пристегнись, хорошо?
Если бы он злился, если бы орал на нее, Клэр было бы проще. Но Боб смотрел на девочку так печально, что она почувствовала себя виноватой. За то, что вела себя как стерва, что бунтовала в ответ на добро. Ведь семейство Бакли не виновато в гибели ее родителей. И в том, что жизнь ее пошла кувырком, – тоже.
Они отъехали. Клэр обхватила себя руками – девочка раскаивалась, но была слишком горда, чтобы попросить прощения. «Завтра я буду с ними нежнее, – решила она. – Помогу Барбаре накрыть на стол, а может быть, даже помою Бобу машину. Потому что, черт возьми, его тачке это не помешает».
– Боб, – спросила Барбара, – а что там делает эта машина?
Зарычал двигатель. Светящиеся фары с грохотом уткнулись прямо в них.
– Боб! – завизжала Барбара.
От удара ремень безопасности больно врезался в грудь Клэр, и ночь взорвали жуткие звуки. Бьющееся стекло. Сминаемый металл. И чей-то плач, хныканье. Открыв глаза, Клэр увидела, что мир перевернулся, и поняла: хнычет она сама.
– Барбара! – шепотом позвала девочка.
Она услышала приглушенный хлопок, затем еще один. Почувствовала запах бензина. Ее удерживал ремень безопасности и так сильно врезался ей в ребра, что Клэр с трудом дышала. Девочка нащупала замок. Ремень, щелкнув, расстегнулся, и она сильно ударилась головой – боль стрельнула в шею. Клэр чудом удалось вывернуться и оказаться в положении лежа – так она видела разбитое окно. Запах бензина усилился. Девочка изогнулась, чтобы добраться до окна; она представляла себе страшный жар и плоть, запекшуюся у нее на костях. «Вылезай, вылезай же! – скомандовала она себе. – У тебя еще есть время спасти Боба и Барбару!» Клэр ударила кулаком по оставшимся истрескавшимся фрагментам стекла, и они рассыпались по мостовой.
В поле зрения Клэр возникли две ступни – ноги остановились напротив девочки. Она пристально вгляделась в мужчину, перегородившего ей выход. Но лица не увидела – только силуэт. И пистолет.
С ревом и визгом шин на них помчалась другая машина.
Клэр рывком спряталась в «сааб», вернувшись в безопасное место, словно черепаха, укрывающаяся в своем панцире. Отстранившись от окна, девочка накрыла голову руками и стала ждать: отзовется ли выстрел болью на этот раз? Почувствует ли она, как пуля разорвется в ее черепе? Девочка так плотно свернулась калачиком, что слышала лишь собственное дыхание, шум собственного пульса.
Она не сразу разобрала, что кто-то зовет ее по имени.
– Клэр Уорд? – Голос был женским.
«Наверное, я умерла, – решила девочка. – И со мной говорит ангел».
– Он ушел. Теперь ты спокойно можешь выйти наружу, – сообщил ангел. – Но тебе нужно поторопиться.
Клэр открыла глаза и сквозь пальцы посмотрела на лицо, показавшееся в проеме разбитого окна; женщина глядела на нее вполоборота. Тонкая рука потянулась к девочке, но та отстранилась.
– Он вернется, – заверила женщина, – надо поторапливаться.
Клэр ухватилась за протянутую руку, и незнакомка вытащила девочку наружу. Когда Клэр оказалась на мостовой, разбитое стекло зазвенело под ней, словно ливень, бьющий в окно. Девочка слишком резко села, и ночной пейзаж поплыл вокруг. Она лишь успела ухватить взглядом неясные очертания перевернутого «сааба» и снова опустила голову.
– Встать можешь?
Клэр медленно подняла взгляд. Женщина была одета во все черное. Волосы, светлые и настолько блестящие, что в них отражался слабый свет фонаря, были собраны в хвост.
– Кто вы? – прошептала девочка.
– Как меня зовут, не имеет значения.
– Боб… Барбара… – Клэр взглянула на перевернутый «сааб». – Мы должны вытащить их из машины! Помогите мне!
Девочка подползла к водительской дверце и резко распахнула ее.
На мостовую вывалился Боб Бакли, его широко распахнутые глаза ничего не выражали. Клэр посмотрела на оставленное пулей отверстие в его виске.
– Боб, – простонала она. – Боб!
– Ему уже нельзя помочь.
– Барбара… А как же Барбара?
– Слишком поздно. – Женщина ухватила Клэр за плечи и с силой встряхнула. – Они погибли, понимаешь? Они оба погибли.
Клэр покачала головой, не отрывая глаз от Боба. От лужи крови, которая, словно темный нимб, расплывалась вокруг его головы.
– Этого не может быть, – прошептала девочка. – Это не могло повториться.
– Пойдем, Клэр. – Незнакомка схватила ее за руку и помогла подняться на ноги. – Пойдем со мной. Если, конечно, хочешь остаться в живых.
В ту ночь, когда Уилл Яблонски должен был бы умереть, он стоял в темноте на одном из полей Нью-Гемпшира и искал пришельцев.
Для своей «охоты» мальчик собрал все необходимое оборудование. Например, десятидюймовый добсоновский телескоп, зеркало которого он собственноручно отшлифовал три года назад, когда ему было всего-навсего одиннадцать лет. Это заняло у Уилла два месяца: начав с грубой наждачной бумаги зернистостью 80, он продолжал придавать форму стеклу и полировать его все более и более мелким наждаком. С папиной помощью он соорудил свою собственную альт-азимутальную монтировку. Двадцатипятимиллиметровый окуляр Плёссла был подарком дяди Брайана, он же помогал Уиллу вытаскивать все это оборудование в поле после ужина, в те дни, когда небо было ясным. Однако дядя Брайан был жаворонком, а не совой, вот почему к десяти вечера он заканчивал все дела и ложился спать.
Поэтому тем вечером, как и почти каждую безлунную ночь, когда небо не закрывали облака, Уилл стоял один на поле, расположенном позади фермерского дома его тети и дяди, и пытался отыскать вверху косматых пришельцев, которых иначе называют кометами. Если мальчик когда-нибудь обнаружит новое небесное тело, он будет точно знать, как его назвать. Комета Нила Яблонски, в честь погибшего отца. Астрономы-любители постоянно открывают новые кометы, почему бы четырнадцатилетнему подростку не сделать то же самое? Папа как-то сказал ему, что для этого необходимы лишь упорство и натренированный глаз, а еще – большая удача. «Это похоже на поиски сокровищ, Уилл, – говорил папа. – Вселенная напоминает пляж, а звезды – словно песчинки, скрывающие за собой то, что ты ищешь».
Охота за сокровищами не надоедала Уиллу. Мальчик с неизбывным восторгом ожидал момента, когда они с дядей Брайаном вытащат оборудование и установят его под темнеющим небом; каждый раз он предвкушал, что эта ночь та самая, именно сегодня он обнаружит Комету Нила Яблонски. И тогда все его старания оправдаются, а бесчисленные ночные бдения принесут плоды – бдения, во время которых он подкреплял силы горячим шоколадом и сладкими батончиками. Тогда незряшными покажутся даже оскорбления, нанесенные бывшими одноклассниками из Мэриленда: «Толстяк! Зефирный Стэй Пафт!»[206]
Охота за кометами – не то увлечение, которое сделает человека загорелым и подтянутым.
Сегодня, как всегда, Уилл начал поиски вскоре после наступления сумерек, потому что кометы особенно хорошо видны сразу после заката или перед восходом солнца. Дневное светило зашло уже несколько часов назад, однако косматых шариков мальчик так и не приметил. Он увидел несколько прошедших над его головой спутников и один метеор, вспыхнувший на долю секунды, но больше ничего необычного в этом участке неба не появилось. Уилл направил телескоп на другой участок, и тут же в поле его зрения появилась самая нижняя звезда Canes Venatici – созвездия Гончих Псов. Мальчик вспомнил ту ночь, когда отец впервые сказал ему, как оно называется. Ту самую холодную ночь, когда они не ложились до рассвета, попивали напитки из термоса и ели…
Внезапно Уилл дернулся и, обернувшись, посмотрел назад. Что за шум? Какое-то животное – или это просто ветер шелестит в ветвях деревьев? Он замер, прислушиваясь, однако ночь стала какой-то неестественно тихой, такой тихой, что громким казалось даже его собственное дыхание. Дядя Брайан утверждал, что в здешнем лесу нет ничего опасного, но сейчас, во тьме, оставшемуся в одиночестве Уиллу на ум пришла целая куча зубастых чудовищ. Черные медведи. Волки. Пумы.
Мальчик с тревогой повернулся к своему телескопу и немного изменил поле зрения. И вдруг в окуляре возник косматый шарик. «Я нашел ее! – обрадовался Уилл. – Нашел комету Нила Яблонски!»
Нет. «Нет, дурачок, – мысленно обратился к себе мальчик, – это не комета». Поняв, что он смотрит на шаровое скопление М3, Уилл разочарованно вздохнул. Любой нормальный астроном сразу узнал бы это скопление звезд. Слава богу, он не бросился будить дядю Брайана, чтобы показать ему находку, – вот было бы неудобно!
Треск ветки снова заставил его обернуться. В лесу какое-то шевеление. Там определенно что-то есть.
Взрыв отбросил его вперед. Мальчик ничком упал на устланную дерном землю и некоторое время лежал, оглушенный ударом. Мигнул какой-то свет, затем стал ярче; Уилл поднял голову и увидел, что лесная чаща озарилась мерцающим оранжевым сиянием. Мальчик ощутил жар на своей шее, словно на него дыхнуло какое-то чудище. И обернулся.
Фермерский домик был объят огнем, языки пламени взметнулись вверх, словно пальцы, скребущие по небесам.
– Дядя Брайан! – заорал Уилл. – Тетя Линн!
Мальчик помчался к дому, но путь преградила огненная стена, и жар заставил Уилла отступить – жар такой силы, что у мальчика пересохло в горле. Отшатнувшись, Уилл споткнулся и, задыхаясь, ощутил запах собственных опаленных волос.
«Позови на помощь! – велел себе мальчик. – Позови соседей!» Уилл повернулся к дороге, но, пробежав всего несколько шагов, остановился.
Ему навстречу шла женщина. Незнакомка, одетая во все черное, поджарая, как пантера. Ее светлые волосы были убраны в хвост; свет мигающего фонарика добавлял остроты чертам ее лица.
– Помогите! – закричал Уилл. – Мои тетя и дядя… Они в том доме!
Незнакомка взглянула на здание, почти полностью поглощенное огнем.
– Прости. Но уже поздно.
– Нет, еще не поздно. Мы должны спасти их!
Женщина грустно покачала головой:
– Я не в силах помочь им, Уилл. Зато тебе я помогу. Я могу спасти тебя. – Она протянула мальчику руку. – Пойдем со мной. Если, конечно, хочешь жить.
Некоторых девчонок очень украшает розовый цвет, и они, нацепив кружева и банты, шуршат себе шелковой органзой и при этом выглядят очаровательными и женственными.
Джейн Риццоли не относилась к их числу.
Она стояла в комнате мамы, пристально разглядывая в зеркале собственное отражение в полный рост, и думала: «Пристрелите меня! Пристрелите немедленно!» Платье-колокол цвета ярко-розовой жвачки, с вырезом, отделанным широченной оборкой, которая по размеру вряд ли уступала клоунскому воротнику. Пышная юбка из бесконечных рядов нелепых оборок. Пояс вокруг талии, завязанный огромным бантом. Даже Скарлетт О’Хара ужаснулась бы.
– О, Джени, смотри-ка! – воскликнула Анжела Риццоли, радостно хлопнув в ладоши. – Ты так красива, что теперь произведешь даже бо́льший фурор, чем я. Ты ведь в восторге, верно?
Джейн сощурилась – она была настолько потрясена, что не могла произнести ни слова.
– Конечно же, тебе придется надеть туфли на высоком каблуке, чтобы получился комплект. Думаю, подойдут атласные шпильки. А еще нужен букет из розовых роз с гипсофилой. Или это уже не модно? Как думаешь, с каллами или чем-то в этом роде я буду выглядеть более современно?
– Мам…
– Мне придется немного ушить талию. Как так получилось, что ты похудела? Плохо питаешься?
– Ты серьезно? Неужели ты действительно хочешь, чтобы я надела это платье?
– А в чем дело?
– Оно же… розовое.
– И ты в нем прекрасно выглядишь.
– Ты
– Я шью точно такое же маленькое платьице для Реджины. Вы будете просто прелестны! Мама и дочка в одинаковых платьях.
– Реджина прелестна, а вот я – нет.
У Анжелы начала подрагивать губа. Знак не менее зловещий, чем первое трепетание на сигнальном табло ядерного реактора.
– Я все выходные трудилась над этим платьем. Собственными руками делала каждый стежок, пришивала каждую оборочку. А ты не хочешь его надевать даже на мою свадьбу!
Джейн нервно сглотнула.
– Я этого не говорила. Вернее, имела в виду не совсем это.
– Ну я же вижу по твоему лицу! Оно тебе совершенно не нравится.
– Нет, мам, это
Опустившись на кровать, Анжела испустила вздох, достойный умирающей героини.
– Знаешь, возможно, нам с Винсом нужно было просто сбежать. Это всех обрадовало бы, правда? Тогда мне не пришлось бы сражаться с Фрэнки. Не пришлось бы волноваться, кого включили, а кого не включили в список приглашенных. А тебе не пришлось бы надевать это ненавистное платье.
Джейн уселась на кровать рядом с мамой, и органза раздулась у нее на коленях, словно огромный шар сахарной ваты. Риццоли примяла ее кулаком.
– Мам, ты даже толком не развелась. Свадьбу можно планировать сколько угодно. Тебе не кажется, что в этом есть своя прелесть? Никуда не нужно торопиться.
Услышав звонок в дверь, Джейн подняла глаза.
– Винс не хочет ждать. Знаешь, что он мне сказал? Говорит, хочу заявить свои права на невесту. Разве не прелесть, а? Я чувствую себя как в той песне Мадонны. Словно я снова девственница.
Джейн даже подскочила.
– Пойду открою дверь.
– Нам нужно было просто взять и пожениться в Майами! – крикнула Анжела в спину дочери. – Это было бы куда проще. Да и дешевле, потому что не пришлось бы кормить всех родственников!
Джейн открыла дверь. На пороге стояли двое мужчин, которых ей совсем не хотелось бы видеть этим воскресным утром.
– Это еще что за уродское платье? – усмехнулся ее брат Фрэнки, заходя в дом.
Вслед за ним вошел отец Риццоли, Фрэнк-старший, и объявил:
– Я пришел поговорить с твоей матерью.
– Пап, сейчас не лучший момент, – возразила Джейн.
– Я пришел. Значит, момент подходящий. Где она? – спросил Фрэнк, оглядывая гостиную.
– Не думаю, что мама захочет говорить с тобой.
– Ей придется это сделать. Пора положить конец безумию.
– Безумию? – возмутилась Анжела, выходя из своей комнаты. – Это кто тут толкует о безумии?
– Фрэнки говорит, ты действительно занимаешься этим, – ответил отец Джейн. – Ты правда собралась выйти за того человека?
– Винс предложил. Я согласилась.
– А как же тот факт, что мы все еще женаты?
– Это всего лишь бумажная волокита.
– Но я не подпишу документы.
– Что?
– Я сказал, что не подпишу бумаги. И ты не выйдешь замуж за этого типа.
Анжела потрясенно усмехнулась:
– Но ведь это же ты ушел от меня.
– Я не знал, что ты изменишься и соберешься замуж!
– А что я должна была делать – сидеть и тосковать из-за того, что ты ушел от меня к ней? Я еще молода, Фрэнк. И нравлюсь мужчинам. Они хотят спать со мной!
– Боже мой, мама! – простонал Фрэнки.
– И знаешь что? – не унималась Анжела. – У меня никогда не было такого хорошего секса!
Джейн услышала, что в маминой комнате зазвонил ее телефон. Не обратив на него внимания, Риццоли схватила отца за руку:
– Папа, думаю, тебе лучше уйти. Пойдем, я провожу тебя.
– Я очень рада, что ты ушел от меня, Фрэнк, – продолжала Анжела. – Я снова начала жить и узнала, что значит быть желанной.
– Ты моя жена. И все еще принадлежишь мне.
Мобильный Джейн, ненадолго умолкнув, снова начал настойчиво звонить: не обращать внимания было невозможно.
– Фрэнки, – взмолилась она, – помоги мне, ради всего святого! Уведи его из дома.
– Пойдем, пап, – сказал Фрэнки, хлопнув отца по спине. – Пойдем выпьем пивка.
– Я еще не закончил.
– Закончил, закончил, – возразила Анжела.
Джейн помчалась в мамину комнату и выудила из сумочки свой разрывающийся мобильный.
– Риццоли, – сказала она, стараясь не обращать внимания на ругань в коридоре.
– Ты нам нужна, – объявил детектив Даррен Кроу. – Когда ты сможешь приехать?
Никаких тебе вежливых преамбул, никаких «пожалуйста» и «не могла бы ты?» – Кроу был, как обычно, очень мил.
– Я сегодня не на вызовах, – не менее грубо ответила Джейн.
– Маркетт собрал три команды. Дело веду я. Фрост только что прибыл, но нам понадобится женщина.
– Я не ослышалась? Ты действительно сказал, что тебе нужна помощь женщины?
– Послушай, свидетель настолько потрясен, что почти ничего не говорит. Мур уже пытался беседовать с парнишкой, но считает, что тебе повезет гораздо больше.
«Парнишка». От этого слова Джейн замерла.
– Ваш свидетель – ребенок?
– На вид лет тринадцать-четырнадцать. Он один выжил.
– А что случилось?
В трубке были слышны чьи-то отдаленные голоса, до Джейн донеслись отрывистый диалог специалистов, работавших на месте происшествия, и эхо многочисленных шагов, отражавшееся от пола с твердым покрытием. Она прекрасно представляла себе, как Кроу со своей голливудской стрижкой важно расхаживает посреди всей этой суеты, выпятив грудь и расправив плечи.
– Да тут долбаная кровавая баня, – сообщил он. – Пятеро убитых, из них трое детей. Младшей девочке едва ли восемь лет исполнилось.
«Я не хочу это видеть, – подумала Джейн. – Особенно сегодня. Да и в любой другой день».
– А где вы? – заставила она себя выговорить.
– Дом находится на Луисбург-сквер. Тут до черта новостных фургонов, так что тебе придется припарковаться в квартале-другом отсюда.
Джейн удивленно моргнула:
– Это произошло на Бикон-Хилле?
– Да, богатых иногда тоже грохают.
– А кто погибшие?
– Бернард и Сесилия Акерман, пятьдесят и сорок восемь лет. И три их приемные дочери.
– А выживший мальчик? Тоже их сын?
– Нет. Его зовут Тедди Клок. Он несколько лет жил у Акерманов.
– Жил у них? Он что, родственник?
– Нет, – ответил Кроу. – Они взяли парня на воспитание.
Оказавшись на Луисбург-сквер, Джейн заметила среди группы машин Управления полиции Бостона знакомый черный «лексус» и сразу же поняла, что судмедэксперт Маура Айлз уже на месте происшествия. Судя по количеству новостных фургонов, все бостонские телевизионщики собрались здесь. Ничего удивительного – даже лучшие районы города вряд ли были под стать этой площади, с ее потрясающим сквером, настоящей жемчужиной, и роскошными деревьями, увенчанными пышными кронами. Особняки в неогреческом стиле, обступающие парк, населяли потомственные и новые богачи, в них хозяйничали магнаты – владельцы корпораций, бостонские аристократы и бывший сенатор. Но даже в этот район порой наведывалось насилие. «Богатых тоже иногда грохают», как сказал детектив Кроу, однако, когда такое происходит с толстосумами, на это все обращают внимание. За лентой полицейского оцепления, в толпе, зеваки пихали друг друга, пытаясь отвоевать лучшие места. На Бикон-Хилл часто приводят туристические группы, и сегодня эти туристы наверняка оправдают свои затраты по полной программе.
– Эй, смотри! Это же детектив Риццоли.
Джейн заметила, что к ней направляются телекорреспондентка и оператор, и подняла руку, желая показать: никаких вопросов. Они, конечно же, не обратили на это никакого внимания и последовали за Джейн на другую сторону площади.
– Детектив, мы слышали, что остался свидетель!
– Полиция. Дайте пройти, – бормотала Джейн, пробираясь сквозь толпу.
– Верно ли, что охранная система была включена? И ничего не украли?
Чертовы корреспонденты знают больше ее. Риццоли нырнула под ленту, ограждавшую место преступления, и назвала патрульному, что стоял на посту, номер своего отдела. Так полагалось по протоколу, хотя полицейский прекрасно знал Джейн и даже успел отметить ее имя на своем планшете.
– Надо было видеть, как эта девица гонялась за детективом Фростом, – усмехнувшись, сказал патрульный. – Он походил на испуганного кролика.
– Фрост в доме?
– Как и лейтенант Маркетт. Вот-вот приедет комиссар, и я не удивлюсь, если здесь появится мэр собственной персоной.
Джейн оглядела внушительный четырехэтажный особняк из красного кирпича и пробормотала:
– Ничего себе!
– Полагаю, он стоит пятнадцать-двадцать миллионов.
«Стоил – до того, как сюда въехали призраки», – подумала Джейн, разглядывая красивые эркеры и богато украшенный фронтон над массивной парадной дверью. За этой самой дверью таятся кошмары, с которыми у Риццоли не было сил встречаться. Три мертвых ребенка. Вот в чем проклятие материнства – каждый погибший малыш носит лицо твоего собственного чада. Натягивая перчатки и бахилы, Джейн пыталась запастись и эмоциональной защитой. Как строитель, надевающий шлем, Джейн облачилась в свою собственную защитную форму и только после этого вошла в дом.
Она посмотрела вверх – на лестницу, взлетавшую на высоту четвертого этажа, к застекленному куполу, через который в здание золотым дождем проливался дневной свет. Эхо многочисленных голосов, по большей части мужских, доносилось с верхних этажей, усиливаясь в лестничном колодце. Из прихожей, даже вытянув шею, Джейн не смогла никого увидеть, только услышала голоса, напоминавшие бормотание призраков – обитателей дома, который за век своего существования служил приютом для многих душ.
– Беглое знакомство с жизнью другой половины населения, – произнес мужской голос.
Джейн обернулась и увидела детектива Кроу, стоявшего в дверном проеме.
– И ее смертью, – добавила она.
– Мы устроили мальчика у соседей. Тамошняя хозяйка любезно позволила ему побыть в ее доме. Ребенок знает эту женщину, и мы решили, что там ему будет удобнее отвечать на наши вопросы.
– Сначала мне нужно понять, что произошло в этом доме.
– Мы как раз пытаемся разобраться.
– А что, высшее начальство действительно появится здесь? Я слышала, сюда едет комиссар.
– Ты только посмотри на этот дом. С деньгами можно многого добиться, даже если ты уже умер.
– Откуда у этой семьи состояние?
– Бернард Акерман – бывший инвестиционный банкир. Владелец этого дома во втором поколении. Его семейство – большие филантропы. Назови любой благотворительный фонд, и он наверняка получал от них средства.
– Так как все это случилось?
– Может, просто устроим экскурсию? – Кроу, взмахнув рукой, указал на комнату, из которой пришел. – И ты расскажешь мне, что ты думаешь.
Не то чтобы мнение Джейн сильно волновало Даррена Кроу. Когда Риццоли только поступила в отдел убийств, они отчаянно конфликтовали, и презрение Кроу было очень заметно. Джейн до сих пор улавливала следы этого презрения в смехе коллеги, тоне его речи. Если когда-то ей и удавалось завоевывать уважение в его глазах, оно всегда было временным, и вот сейчас Риццоли представилась возможность в очередной раз утратить его.
Джейн последовала за Кроу через гостиную с двадцатифутовым потолком, витиевато украшенным херувимами, виноградными лозами и розетками из золотых листьев. Едва ли ей удалось бы полюбоваться этим потолком или картинами на стенах, потому что Кроу направился прямиком в библиотеку, где Джейн увидела лейтенанта Маркетта и доктора Мауру Айлз. В этот теплый июньский день Маура облачилась в блузу персикового цвета – весьма нехарактерный оттенок для человека, обычно отдающего предпочтение мрачным черным и серым тонам. Доктор Айлз, с ее геометрической прической и правильными чертами лица, выглядела женщиной, которая вполне могла бы жить в подобном особняке, окруженная живописью и персидскими коврами.
Они стояли среди книг, расставленных на полках красного дерева, которые занимали все стены – от пола до потолка. Некоторые тома вывалились на пол неподалеку от седовласого мужчины, который лежал тут же ничком; одна его рука, задранная вверх, прислонилась к шкафу, будто бы даже после смерти он тянулся за какой-то книгой. На погибшем были пижама и тапки. Пуля пробила кисть его руки и лоб, а на полке, прямо над телом, кожаные корешки книг забрызгала кровавая клякса. Убитый поднял руку, чтобы загородиться от пули, решила Джейн. Он видел ее. Знал, что сейчас умрет.
– Моя оценка времени смерти совпадает с тем, что сказал вам свидетель, – сообщила Маура Маркетту.
– Значит, ранним утром. После полуночи.
– Да.
Присев на корточки возле трупа, Джейн изучила входное отверстие.
– Девять миллиметров?
– Или, возможно, три пятьдесят семь, – сказала Маура.
– Ты не знаешь? У нас нет гильз?
– Во всем доме не нашли ни одной.
Джейн удивленно подняла глаза:
– Ух ты, какой аккуратный убийца! Убирает за собой.
– Аккуратный во многих отношениях, – заметила Маура, задумчиво глядя на покойного Бернарда Акермана. – Быстрое и верное убийство. Минимум беспорядка. Как и наверху.
Наверху, подумала Джейн. Дети.
– Все остальные члены семейства, – проговорила Риццоли куда более прозаичным тоном, чем позволяли ее эмоции, – умерли примерно в то же время, что и господин Акерман? Была ли некоторая отсрочка?
– Моя оценка весьма приблизительна. Для точного ответа нужна более детальная информация от свидетеля.
– Которую для нас раздобудет детектив Риццоли, – объявил Кроу.
– Откуда ты знаешь, что мне больше повезет с мальчиком? – удивилась Джейн. – Я ведь не умею творить чудеса.
– Мы рассчитываем на тебя, потому что нам не с чем работать. Всего несколько отпечатков пальцев на ручке двери. Никаких признаков насильственного вторжения. А охранная система была выключена.
– Выключена? – Джейн бросила взгляд на труп. – Похоже, господин Акерман сам впустил убийцу.
– А возможно, он просто забыл включить ее. Потом услышал шум и спустился вниз проверить, все ли в порядке.
– Ограбление? Что-нибудь пропало?
– Шкатулку с драгоценностями, принадлежавшую госпоже Акерман, похоже, никто не трогал, – сообщил Кроу. – Его бумажник и ее сумочка так и лежат в спальне на комоде с зеркалом.
– А вообще – ходил ли убийца в их спальню?
– О да. Он был там. Он заходил во все спальни.
Джейн уловила зловещую нотку в голосе Кроу. И поняла: наверху ее ждет нечто куда более страшное, чем эта залитая кровью библиотека.
– Я могу проводить тебя наверх, Джейн, – спокойно предложила Маура.
Вслед за подругой Джейн вернулась в прихожую; обе женщины молчали, словно это суровое испытание легче было переносить без слов. Поднимаясь по лестнице, Джейн повсюду, куда ни глянь, замечала сокровища. Антикварные часы. Картина с изображением женщины в красном. Риццоли автоматически отмечала про себя все это, даже готовясь к тому, что ждало ее на верхних этажах. В спальнях.
Преодолев последние ступени лестницы, Маура свернула направо и отправилась в комнату, которая располагалась в самом конце коридора. Через открытую дверь Джейн увидела своего напарника детектива Барри Фроста; его руки обтягивали зловеще-багровые перчатки. Он стоял, прижав локти к бокам; такую позу инстинктивно принимает любой полицейский на месте преступления, чтобы избежать перекрестного загрязнения. Увидев Джейн, Барри печально покачал головой; его взгляд будто бы говорил: «Я тоже не хотел бы находиться здесь сегодня, в такой погожий денек».
Риццоли шагнула через порог и чуть было не ослепла от солнечного света, струившегося в комнату через огромные окна во всю стену. В этой спальне занавески были не нужны, потому что окна выходили на огороженный забором двор, где листва японских кленов отливала оттенком красного вина и во всей своей красе цвели розы. Однако внимания Джейн требовали вовсе не они, а труп женщины. Сесилия Акерман, в бежевой ночной сорочке, лежала в кровати на спине; одеяло закрывало ее до плеч. Она выглядела моложе своих сорока восьми лет, отдельные пряди ее волос были искусно окрашены в светлый тон. Глаза Сесилии были закрыты, а лицо казалось до жути безмятежным. Пуля вошла чуть выше левой брови. Округлый след от пороха на коже говорил о том, что это контактная рана: когда нажали на спусковой крючок, дуло было прижато ко лбу женщины. «Ты спала, когда убийца выстрелил, – решила Джейн. – Ты не кричала и не сопротивлялась, ты не представляла опасности. Но незваный гость все-таки вошел в эту комнату, подошел к постели и выстрелил тебе в голову».
– Будет еще хуже, – пообещал Фрост.
Риццоли взглянула на своего напарника. В резком утреннем свете его лицо казалось осунувшимся. Но в глазах Барри Джейн заметила не просто усталость, – то, что Фрост увидел, потрясло его.
– Комнаты детей находятся на третьем этаже, – будничным тоном сообщила Маура. Она сказала это так, словно была агентом по недвижимости, описывающим особенности роскошного дома.
Джейн услышала скрип над головой, шаги членов еще одной команды, которая передвигалась по комнатам, расположенным этажом выше, и внезапно вспомнила тот год, когда еще в старших классах школы помогала устраивать дом ужасов на Хеллоуин. Они разбрызгивали красную краску и изображали нарочито жуткие сцены, куда более жуткие, чем в этой спальне с безмятежной покойницей. Действительность способна ужасать и небольшим количеством крови.
Маура направилась к выходу из комнаты, тем самым показывая, что все важное здесь они уже увидели и теперь пора двигаться дальше. Джейн пошла вслед за ней к лестнице. Золотистый свет струился вниз сквозь застекленную крышу, и создавалось ощущение, будто они поднимаются по райским ступеням, однако этот путь вел совсем в другое место. Туда, куда Риццоли вовсе не хотелось попасть. Нехарактерная для Мауры летняя блузка казалась крайне неуместной – примерно как ярко-розовый наряд на похоронах. Пусть это была всего лишь незначительная деталь, однако она досаждала Джейн и даже раздражала ее: ну почему сегодня утром, в тот день, когда погибли трое детей, подруга выбрала именно этот жизнерадостный цвет?
Женщины достигли третьего этажа, и Маура грациозно отступила в сторону, приподняв обтянутую бахилой ступню над каким-то препятствием на лестничной клетке. Только когда Джейн добралась до последней ступени, она увидела маленькую – до слез – фигурку, накрытую пластиковым покрывалом. Опустившись на корточки, Маура приподняла кончик этого савана.
Девочка лежала на боку, свернувшись в позе эмбриона, так, словно пыталась укрыться в безопасной материнской утробе, о которой у нее остались смутные воспоминания. Кожа ребенка носила кофейный оттенок, а черные волосы были заплетены в мелкие косички, украшенные яркими бусинами. В отличие от убитых, оставшихся на нижних этажах, эта малышка была афроамериканкой.
– Убитая номер три – восьмилетняя Кимми Акерман, – объявила Маура бесстрастным и невыразительным голосом; от этого голоса Джейн, которая пристально глядела на мертвого ребенка, коробило все больше и больше.
Такая малышка! Девочка в розовой пижаме с крошечными танцующими пони. Возле трупа на полу остался отпечаток узкой обнаженной ступни. Слишком мала для мужской. «След Тедди», – поняла Джейн.
– Пуля пробила затылочную кость девочки, но наружу не вышла. Судя по углу, стрелявший был выше и целился со спины жертвы.
– Девочка не стояла на месте, – тихо произнесла Джейн. – Она пыталась убежать.
– Если судить по ее позе, в тот момент, когда в нее выстрелили, девочка, похоже, убегала в одну из комнат на третьем этаже.
– Выстрелили ей в затылок.
– Да.
– Кто, черт возьми, способен на такое? Убить ребенка!
Маура вернула на место покрывало и выпрямилась.
– Вероятно, она что-то видела внизу. Лицо убийцы. Возможно, это и послужило мотивом.
– Да прекрати ты свои логические размышления! Тот, кто это сделал, вошел в дом с готовностью убить ребенка. Стереть с лица земли целую семью!
– Я ничего не могу сказать о мотиве.
– Только о характере смерти.
– И это убийство.
– Ты так думаешь?
Маура нахмурилась:
– Почему ты злишься на меня?
– А почему все это тебя не трогает?
– Ты считаешь, это меня не трогает? Думаешь, я могу смотреть на этого ребенка и не чувствовать того, что чувствуешь ты?
Некоторое время женщины пристально глядели друг на друга, стоя по разные стороны от тела девочки. Это было еще одно напоминание о пропасти, которая пролегла между ними с тех недавних пор, когда Маура дала свидетельские показания против одного бостонского полицейского, показания, из-за которых он оказался в тюрьме. Предательство в среде правоохранителей быстро не забывают, однако Джейн всеми силами хотела заделать трещину, возникшую в их дружбе. Но просить прощения было сложно, да и времени прошло немало, и трещина укрепилась, словно прошла по бетону.
– Просто… – Джейн вздохнула. – Я терпеть не могу, когда такое случается с детьми. От этого мне хочется кого-нибудь задушить.
– Значит, нас двое.
Эти слова были произнесены тихо, но Джейн заметила, как в глазах Мауры мелькнул металлический проблеск. Да, ее подруга была в ярости, только она лучше маскировала свои эмоции и держала их под строгим контролем; точно так же Маура держала под контролем и все остальное в своей жизни.
– Риццоли! – окликнул коллегу детектив Томас Мур, стоявший в дверном проеме. Как и Фрост, он выглядел подавленно, словно этот день состарил его на десятилетие. – Ты уже говорила с мальчиком?
– Еще нет. Сначала я хотела посмотреть, с чем нам приходится иметь дело.
– Я пробыл с ним целый час. Он не произнес ни слова. Госпожа Лайман, хозяйка соседнего дома, сказала, что, когда мальчик только появился у нее на пороге в восемь утра, он был почти в кататоническом состоянии.
– Тогда ему, видимо, нужен психиатр.
– Мы вызвали доктора Цукера, и социальный работник уже едет сюда. Но я подумал, что Тедди, возможно, поговорит с тобой. Ты ведь сама мать.
– Что видел этот мальчик? Ты знаешь?
Мур покачал головой:
– Надеюсь только, что он не был в этой комнате.
Такого предупреждения было достаточно, чтобы пальцы Риццоли похолодели под латексными перчатками. Мур – высокий мужчина, и его фигура почти полностью закрывала дверной проем, словно он пытался уберечь коллегу от ожидавшего ее зрелища. Томас молча отступил в сторону.
В углу на корточках сидели две сотрудницы криминального отдела; когда Джейн вошла в комнату, они подняли головы. Обе были молоды, представительницы новой волны женщин-криминалистов, которые теперь доминировали в этой области. На вид ни та ни другая не могли еще иметь детей и знать, каково это, прижиматься к разгоряченной щеке больного ребенка или впадать в панику при виде открытого окна или пустой колыбели. Материнство несет с собой целую кучу страхов. В этой комнате один из таких ночных кошмаров стал реальностью.
– Мы считаем, что эти убитые – дочери Акерманов, десятилетняя Кассандра и девятилетняя Сара. Обе они приемные, – объяснила Маура. – Поскольку девочки встали с кроватей, их наверняка что-то разбудило.
– Выстрелы? – тихо спросила Джейн.
– О выстрелах в этом районе никто не сообщал, – возразил Мур. – Видимо, использовали глушитель.
– Но этих девочек что-то встревожило, – продолжала Маура. – Что-то заставило их выбраться из постелей.
Джейн не двинулась со своего места возле двери. Некоторое время все молчали, и она поняла, что коллеги ждут, когда она подойдет к телам, выполнит свою полицейскую обязанность. Но именно этого ей и не хотелось делать. Риццоли заставила себя приблизиться к съежившимся трупам и опуститься на корточки. «Они умерли, обнимая друг друга», – поняла Джейн.
– Если судить по их позам, – снова заговорила Маура, – похоже, что Кассандра пыталась закрыть собой младшую сестру. Две пули сначала прошли сквозь тело Кассандры, а потом пробили Сару. Затем в голову каждой девочки был сделан завершающий контрольный выстрел. Судя по виду, их одежду не трогали, так что я не наблюдаю явных признаков сексуального насилия, но это придется подтвердить на вскрытии. Оно начнется чуть позже, сегодня днем, если, конечно, ты хочешь присутствовать, Джейн.
– Нет. Я не хочу присутствовать. Я вообще сегодня не должна была работать.
Риццоли резко развернулась и пошла прочь из комнаты; ее бахилы шуршали по полу – Джейн торопилась покинуть место, где умерли две свернувшиеся клубочком девочки. Однако по пути к лестнице она снова увидела труп самого младшего ребенка. Восьмилетней Кимми. Куда ни глянь в этом доме, подумала Риццоли, от всего сжимается сердце.
– Джейн, ты как? – спросила Маура.
– Кроме того, что я мечтаю разорвать этого подонка на части?
– Я чувствую то же самое.
«Тогда тебе куда лучше удается скрывать это», – подумала Джейн. И взглянула вниз, на покрытое простыней тело.
– Я смотрю на этого ребенка, – тихо произнесла она, – и вижу свою дочку. Ничего не могу поделать.
– Ты же мать, это вполне естественно. Послушай, на вскрытие придут Мур и Кроу. Так что тебе не обязательно присутствовать. – Маура глянула на часы. – День будет длинным. А я еще не собрала вещи.
– Ты на этой неделе едешь в школу к Джулиану?
– Сегодня я во что бы это ни стало должна уехать в Мэн. Две недели с мальчиком-подростком и его собакой. Даже и не знаю, чего ждать.
У Мауры не было своих детей, откуда ей было знать? У нее и шестнадцатилетнего Джулиана Перкинса не было ничего общего, кроме испытаний, которым они подверглись прошлой зимой, пытаясь выжить в условиях дикой природы Вайоминга. Маура была обязана жизнью этому мальчику и теперь пыталась заменить ему утраченную мать.
– Ну что я могу рассказать тебе о мальчишках-подростках? Дай-ка подумать, – произнесла Джейн, пытаясь помочь подруге. – У моих братьев были вонючие ботинки. Они спали до полудня. И ели примерно двенадцать раз в день.
– Метаболизм пубертатного периода у мужчин. Они ничего не могут поделать с этим.
– Ого! Да ты и правда превратилась в мамашку!
Маура улыбнулась:
– На самом деле это очень приятно.
Однако материнство несет и кошмары, напомнила себе Джейн, отворачиваясь от тела Кимми. Она с радостью уходила вниз по лестнице, с радостью покидала этот дом ужасов. Когда Риццоли в конце концов снова вышла на улицу, она сделала глубокий вдох, словно стремилась вытеснить из своих легких запах смерти. Полчища представителей массмедиа разрослись еще больше, телекамеры, словно стенобитные орудия, выстроились по периметру места преступления. Кроу был в центре внимания – детектив Голливуд работал на публику. Никто не заметил, как Джейн проскользнула мимо и зашагала к соседнему дому.
На веранде, с широкой улыбкой наблюдая за представлением Кроу перед камерами, стоял патрульный полицейский.
– Как думаете, кто будет играть его в кино? – поинтересовался он. – Брэд Питт достаточно красив?
– Сыграть Кроу ни у кого красоты не хватит, – фыркнула Риццоли. – Мне нужно поговорить с мальчиком. Он в доме?
– С офицером Васкес.
– Мы ждем еще психиатра. Так что, когда доктор Цукер появится, пропустите его в дом.
– Есть, мэм.
Джейн вдруг поняла, что она до сих пор не сняла перчатки и бахилы, надетые на месте преступления. Она стянула их, сунула в карман и позвонила в дверь. Через мгновение на пороге возникла красивая седовласая женщина.
– Госпожа Лайман? – осведомилась Джейн. – Я детектив Риццоли.
Женщина кивнула и жестом пригласила войти.
– Поторопитесь. Я не хочу, чтобы нас увидели эти ужасные люди с камерами. Они так вторгаются в частную жизнь!
Джейн переступила порог дома, и хозяйка быстро закрыла дверь.
– Мне велели ожидать вас. Хотя я не очень понимаю, как вам удастся разговорить Тедди. Милейший детектив Мур был столь терпелив с ним…
– Где Тедди?
– В оранжерее. Бедняжка не сказал мне почти ни слова. Просто явился сегодня утром к моей парадной двери, еще в пижаме. Я только взглянула на него и сразу поняла: произошло что-то ужасное. – Хозяйка повернулась. – Вон туда.
Джейн последовала за госпожой Лайман в вестибюль и посмотрела вверх на лестничный колодец, абсолютно такой же, как в доме Акерманов, словно это было зеркальное отражение. Как и дом соседей, жилище Лайманов отличало наличие изысканных и дорогих на вид картин.
– Что он сказал вам? – поинтересовалась Риццоли.
– Он сказал: «Все умерли. Они все умерли». И это все, что он сумел вымолвить. Я увидела кровь на его босых ногах и тут же позвонила в полицию. – Женщина остановилась перед входом в оранжерею. – Сесилия и Бернард были хорошими людьми. Сесилия так радовалась, когда наконец получила то, что хотела, – полный дом детей. Они уже начали процедуры по усыновлению Тедди. А теперь мальчик снова остался совсем один. – Госпожа Лайман немного помолчала. – Знаете, я не против оставить его здесь. Парнишка знает меня и знаком с этим домом. Сесилия наверняка хотела бы, чтоб так и было.
– Это великодушное предложение, госпожа Лайман. Но у социальной службы есть приемные семьи, специально подготовленные для того, чтобы принимать травмированных детей.
– Ох! Что ж, это всего лишь идея. Поскольку я уже знаю мальчика.
– Тогда вы можете рассказать мне о нем побольше. Есть ли что-то, что поможет мне установить контакт с Тедди? Чем он интересуется?
– Он очень тихий. Любит книги. Сколько я ни приходила к соседям, он все время сидел в библиотеке Бернарда, среди книг по римской истории. Можно попытаться растопить лед разговором на эту тему.
«Римская история, – подумала Джейн, – да, в этом я дока».
– А что еще его интересует?
– Садоводство. Он любит экзотические растения из моей оранжереи.
– А спорт? Можно с ним поговорить о «Мишках»?[207] Или о «Патриотах»?[208]
– О, это ему неинтересно. Он слишком утонченный.
«Значит, я пещерный человек», – заключила про себя Риццоли.
Госпожа Лайман собралась было открыть дверь в оранжерею, но тут Джейн спросила:
– А что с его настоящими родителями? Как он оказался у Акерманов?
Госпожа Лайман снова повернулась к Риццоли:
– А вы ничего не знаете?
– Мне сказали, что он сирота и родственников у него нет.
– Вот почему все это так сильно потрясло Тедди. Сесилия очень хотела, чтобы мальчик заново научился жить, получил возможность быть по-настоящему счастливым. Не думаю, что теперь это когда-нибудь получится. Теперь, после того как все повторилось.
– Повторилось?
– Два года назад Тедди и его семья путешествовали на паруснике и встали на якорь у острова Сент-Томас. Ночью, пока все спали, кто-то проник на судно. Родителей Тедди и его сестер убили. Застрелили.
Во время последовавшей паузы Джейн вдруг поняла, как тихо в доме. Настолько тихо, что следующий вопрос она непроизвольно задала почти шепотом:
– А Тедди? Как ему удалось выжить?
– Сесилия говорила мне, что мальчика нашли в воде, он плыл в спасательном жилете. И еще, что он не помнил, как попал в воду. – Госпожа Лайман бросила взгляд на закрытую дверь оранжереи. – Теперь вы понимаете, насколько все это потрясло его. Потерять родных жутко и один раз. А если это произошло повторно? – Женщина покачала головой. – Такое не в силах вынести ни один ребенок.
Для травмированного ребенка трудно было бы выбрать более умиротворяющее место, чем оранжерея госпожи Лайман. Из этого полностью застекленного помещения можно было смотреть на огороженный сад. Лучи утреннего солнца струились в окна, питая влажные заросли вьюнов, папоротников и деревьев в кадках. Джейн не приметила мальчика среди этой буйной растительности, зато увидела женщину-полицейского, тут же поднявшуюся из ротангового кресла.
– Детектив Риццоли? Офицер Васкес, – представилась она.
– Как Тедди? – осведомилась Джейн.
Васкес бросила взгляд в угол, где ползучие растения вытянулись вверх, сформировав прочный навес, и прошептала:
– Он не сказал мне ни слова. Только все время будто бы прячется и хнычет.
Лишь после этого Джейн узрела длинную тонкую фигурку, сидевшую на корточках под беседкой из вьюнов. Мальчик согнулся, обхватив ноги и прижав их к груди. Риццоли сказали, что ему четырнадцать, однако парнишка, одетый в блекло-синюю пижаму, выглядел гораздо моложе; его лицо закрывала светло-каштановая челка.
Джейн опустилась на колени и подползла к ребенку, поднырнув под стебли вьюнов и продвинувшись чуть глубже в сень растений. Пока она усаживалась рядом в его зеленом убежище, мальчик не сдвинулся с места.
– Тедди, – обратилась к нему Риццоли, – меня зовут Джейн. Я пришла помочь.
Парнишка даже не поднял глаз, не произнес ни слова.
– Ты ведь просидел здесь довольно долго, правда? И наверняка голоден.
Неужели он и правда едва заметно шевельнул головой? Или это просто трепет, сейсмические колебания в ответ на боль, глубоко скрытую в маленьком, хрупком теле?
– Как бы ты отнесся к шоколадному молоку? А может, хочешь мороженого? Не сомневаюсь, в холодильнике у госпожи Лайман оно есть.
Казалось, мальчик еще больше замкнулся, свернувшись в такой тугой комочек, что Джейн испугалась: а вдруг им никогда не удастся его расправить? Из-под зарослей вьюна она тайком бросила взгляд на Васкес; та стояла и внимательно смотрела в их сторону.
– Не могли бы вы покинуть нас? – попросила Риццоли. – Думаю, сейчас нас двоих слишком много в этом помещении.
Васкес вышла из оранжереи, закрыв за собой дверь. Минут десять-пятнадцать Джейн молчала, она не только не вымолвила ни слова, но даже не посмотрела в сторону мальчика. Они сидели бок о бок, этакие молчаливые компаньоны, и в помещении слышались лишь тихие всплески воды в мраморном фонтане. Опершись спиной на стену беседки, Риццоли взглянула вверх, на изогнутые дугами ветви растений над головой. В этом райском саду, спрятанном от холода, пышно разрастались даже банановые пальмы и апельсиновые деревья, и Риццоли представила, каково это, войти сюда в какой-нибудь зимний день, когда на улице валит снег, и вдохнуть аромат теплой земли и зеленых растений. Вот что можно купить за деньги, подумала она. Вечную весну. Джейн не сводила глаз с потолка, откуда проливался солнечный свет, но прекрасно слышала дыхание сидевшего рядом парнишки. Оно замедлилось и успокоилось по сравнению с тем, что было всего несколько минут назад. Джейн слышала шорох листвы – мальчик устраивался поудобней в этой беседке из вьюнов, – но удержалась от соблазна посмотреть на него. Она вспомнила об оглушительных истериках, которые ее двухлетняя дочь устраивала на прошлой неделе; тогда малышка Реджина беспрестанно визжала: «Хватит смотреть на меня! Хватит смотреть!» Джейн и ее муж Габриэль смеялись, но это еще больше бесило Реджину. Даже двухлетнему малышу не нравится, когда на него глазеют, и он негодует, что кто-то вторгается в его личное пространство. Поэтому Джейн пыталась не вмешиваться в жизнь Тедди Клока, а просто сидела рядом в его зеленой пещере. И, даже услышав его вздох, Риццоли постаралась не отвести взгляда с пятен солнечного света на зеленом ветвистом потолке.
– Кто вы? – Эти слова были сказаны почти шепотом.
Джейн заставила себя не шевелиться, постаралась выдержать долгую паузу.
– Я Джейн, – так же тихо ответила она.
– Но кто вы?
– Я друг.
Парнишка вздохнул, но слишком устало и понуро для четырнадцатилетнего мальчика.
– Нет, вы не друг. Я вас знать не знаю.
Риццоли обдумала слова ребенка и вынуждена была признать, что он прав. Она из полиции, и ей нужно что-то узнать у мальчика, и как только она узнает это, тут же передаст его соцработнику.
– Ты прав, Тедди, – созналась Джейн, – на самом деле я не совсем друг, я детектив. Но я очень хочу помочь тебе.
– Никто не может мне помочь.
– Я могу. И сделаю это.
– Тогда и вы тоже погибнете.
От этого утверждения, произнесенного таким ровным тоном, у Джейн по телу пробежали мурашки. «Вы тоже погибнете». Риццоли повернулась и пристально взглянула на парнишку. Он не смотрел на нее, а просто мрачно глядел куда-то вперед, слово бы в свое безнадежное будущее. Голубые глаза Тедди были настолько светлыми, что даже казались сверхъестественными. Его светло-каштановые волосы выглядели очень тонкими, словно кукурузные рыльца, а одна слабая прядь спадала на бледный выпуклый лоб. Мальчик был бос; он покачивался вперед-назад, и Джейн, заметив кровавые пятна под ногтями пальцев его правой ноги, вспомнила следы, уходившие от лестничного пролета, от тела восьмилетней Кимми. Чтобы сбежать из дома, Тедди пришлось ступить в лужу ее крови.
– Вы и правда хотите помочь?
– Да, обещаю.
– Я ничего не вижу. Я потерял их, но боюсь вернуться и поискать.
– Поискать что, Тедди?
– Мои очки. Думаю, они в моей комнате. Я наверняка забыл их в своей комнате, но точно не помню…
– Я найду их для тебя.
– Потому-то я и не могу сказать вам, как он выглядел. Потому что я не смог его увидеть.
Джейн затихла, боясь прервать мальчика. Она опасалась, что любое ее слово, любое движение могут заставить парнишку отступить, спрятаться в панцирь, наподобие испуганной черепахи. Риццоли ждала, но слышала лишь всплески воды в фонтане.
– О ком ты говоришь? – наконец спросила она.
Мальчик взглянул на Джейн, и его глаза, казалось, озарились изнутри каким-то синим огнем.
– О человеке, который убил их. – Тедди осекся, будто эти слова застряли у него в горле, в тонком всхлипе. – Мне бы очень хотелось помочь вам, но я не могу. Не могу, не могу…
Материнский инстинкт заставил Риццоли раскрыть объятия, и мальчик бросился в них, прижался к ее плечу. Она обнимала ребенка, а парнишка сотрясался так сильно, что, казалось, его тело вот-вот развалится, словно Джейн – единственная сила, не дающая разломаться этой костлявой фигурке. Пусть Тедди не был ее сыном, но в тот момент, когда мальчик прижимался к ней, когда его слезы падали на ее блузу, Джейн до мозга костей чувствовала себя его матерью, готовой защитить ребенка от всех чудовищ в этом мире.
– Он никогда не остановится. – (Джейн чуть не пропустила эти слова, сказанные ей в блузу.) – В следующий раз он найдет меня.
– Нет, не найдет. – Джейн схватила его за плечи и мягко отстранила, чтобы посмотреть в лицо мальчика. Длинные ресницы отбрасывали тень на белые, словно напудренные, щеки подростка. – Он не найдет тебя.
– Он вернется. – Тедди обхватил себя руками, внутренне возвращаясь в какое-то далекое безопасное место, где его никто не достанет. – Он всегда возвращается.
– Тедди, мы сможем поймать и остановить его только в том случае, если ты поможешь нам. Если ты расскажешь мне, что случилось прошлой ночью.
Джейн увидела, как худенькая грудь парнишки приподнялась, однако вырвавшийся из нее вздох показался ей слишком уж усталым и подавленным для такого юного возраста.
– Я был в своей комнате, – прошептал парнишка. – Читал одну из книг Бернарда.
– И что произошло потом? – надавила Джейн.
Тедди пристально взглянул на нее своими призрачными глазами.
– Потом все и началось.
Когда Джейн вернулась в особняк Акерманов, из дома вывозили последнее тело – труп ребенка. Риццоли остановилась, пропуская проезжавшую мимо каталку, колеса которой поскрипывали по блестящему паркету, и ничего не смогла с собой поделать – у нее перед глазами возник образ дочери: Реджина, лежащая под простыней. Вздрогнув, Джейн обернулась и увидела спускавшегося по лестнице Мура.
– Мальчик поговорил с тобой?
– И сказал мне достаточно, чтобы стало ясно: он не видел ничего из того, что могло бы помочь нам.
– Значит, ты добилась большего, чем я. У меня было предчувствие, что ты найдешь подход.
– Это вовсе не означает, что я прямо такая белая и пушистая.
– Но он ведь поговорил с тобой. Кроу хочет, чтобы с ним общалась главным образом ты.
– Я что, стала теперь официальным детским переговорщиком?
Мур, словно бы извиняясь, пожал плечами:
– Кроу ведет это дело.
Джейн взглянула на лестницу, в сторону верхних этажей; там теперь царила странная тишина.
– Что здесь происходит? Где все?
– Занимаются версией домработницы, Марии Салазар. У нее есть ключи и пароль системы безопасности.
– Они ведь и должны быть у домработницы.
– Оказалось, у нее есть еще и мужчина с проблемами.
– Кто такой?
– Незарегистрированный иностранец по имени Андрес Сапата. У него в Колумбии целый послужной список. Ограбление со взломом. Контрабанда наркотиков.
– А что-нибудь насильственное?
– Нам об этом неизвестно. Но тем не менее.
Джейн пристально посмотрела на антикварные часы – мимо такой штучки не прошел бы ни один уважающий себя грабитель. Она вспомнила и о том, что слышала раньше: сумочка Сесилии и бумажник Бернарда были в их спальне, а к шкатулке с украшениями никто не притрагивался.
– Если это ограбление, – проговорила она, – то что же забрал преступник?
– Из такого огромного дома с таким количеством ценностей? – Мур покачал головой. – Единственный человек, кто может сказать нам, что пропало, – домработница.
А она теперь вроде как подозреваемая.
– Я хочу подняться и осмотреть комнату Тедди, – сказала Джейн и направилась вверх по лестнице.
Мур не пошел за ней. Оказавшись на третьем этаже, Риццоли обнаружила, что она совсем одна – уехала даже команда криминалистов. В прошлый раз Джейн лишь бросила взгляд в открытую дверь, теперь же вошла внутрь и медленно оглядела идеально прибранную комнату Тедди. На письменном столе, повернутом к окну, лежала стопка книг; многие были старыми и, судя по всему, любимыми. Джейн взглянула на названия: «Военные технологии древности», «Введение в этноботанику», «Руководство по криптобиологии», «Александр в Египте». Риццоли вряд ли предположила бы, что четырнадцатилетний подросток станет читать такую литературу, однако Тедди не был похож на парнишек, которых ей приходилось встречать ранее. Телевизора в комнате она не увидела, зато на столе, рядом со стопкой книг, стоял открытый ноутбук. Джейн ударила по одной из клавиш, и экран ожил, показывая интернет-страничку, которую Тедди смотрел последней. Это был поисковик «Гугл»; Тедди забил в него вопрос: «Убили ли Александра Великого?»
Судя по идеальному порядку на столе, по ровной стопке книг, парнишка был помешан на аккуратности. Карандаши в выдвижном ящике стола были заточены, словно копья, готовые к бою, скрепки и степлер лежали строго в соответствующих отсеках. Ему всего четырнадцать, а он уже страдает от безнадежного обсессивно-компульсивного расстройства. Именно здесь парнишка сидел накануне в полночь – так он сказал Джейн, – когда уловил едва слышные хлопки и крики Кимми, бежавшей вверх по лестнице. Склонность к аккуратности заставила парнишку закрыть книгу «Александр в Египте», даже несмотря на то что он был испуган. Мальчик понимал, что означают эти хлопки и крики.
«То же происходило и раньше, – говорил Тедди. – Эти же звуки я слышал на корабле. Я знал, что это выстрелы».
Здесь не было иллюминатора, сквозь который можно было бы вылезти, – из комнаты на третьем этаже не так-то просто сбежать.
Поэтому парнишка выключил свет. Он слышал крики девочек, слышал новые хлопки и спрятался туда, куда в первую очередь заберется любой испуганный ребенок, – под кровать.
Обернувшись, Джейн увидела идеально гладкое покрывало, белье, заправленное так же идеально, как на солдатской койке. Неужели навязчивая аккуратность Тедди, страдающего обсессивно-компульсивным расстройством, заставила его так убрать кровать? Если да, это, скорее всего, спасло ему жизнь. Тедди прятался под кроватью, а убийца вошел и зажег свет.
«Черные ботинки, – рассказывал парнишка. – Я видел только их. У него были черные ботинки, и он стоял прямо возле моей кровати».
Возле кровати, на которой в полночь никто не спал. Видимо, незваный гость решил, что ребенок, живущий в этой комнате, той ночью отсутствовал.
Убийца в черных ботинках вышел за порог. Проходил час за часом, но Тедди оставался под кроватью, съеживаясь от каждого скрипа. Ему показалось, будто шаги возвращаются – тихие, почти бесшумные, – и он вообразил, что убийца все еще в доме, ждет его.
Парнишка не знал, который час, когда он заснул. Тедди сказал лишь одно: когда он проснулся, светило солнце. Только тогда мальчик, одеревенелый и измученный оттого, что полночи провел на жестком полу, все-таки выполз из своего убежища. В окно он увидел госпожу Лайман, работавшую в своем саду. Поблизости находилось безопасное место, в соседнем доме жил человек, к которому он мог обратиться.
Так он и поступил.
Джейн опустилась на колени и заглянула под кровать. Зазор между матрасом и полом был таким узким, что Риццоли ни за что не уместилась бы в нем. Однако испуганному парнишке удалось втиснуться в это узкое – теснее гроба – пространство. В полутьме, глубоко под кроватью, Джейн разглядела какой-то предмет, и ей пришлось лечь и уткнуться лицом в пол, чтобы дотянуться и ухватить его.
Это были пропавшие очки Тедди.
Джейн снова поднялась на ноги и напоследок оглядела комнату. Хотя в окно струился яркий солнечный свет и на улице было по-летнему тепло – двадцать четыре градуса, в этих четырех стенах она почувствовала озноб и поежилась. Странно, что этого холода не ощущалось в тех комнатах, где погибли члены семейства Акерман. Нет, казалось, только здесь все еще сохранялся ужас событий прошлой ночи.
Здесь, в комнате мальчика, который остался в живых.
– Похоже, Тедди Клок – самый несчастный мальчик на планете, – заметил детектив Томас Мур. – Если хорошенько подумать обо всем том, что с ним произошло, перестанешь удивляться его серьезным эмоциональным проблемам.
– Начнем с того, что он вряд ли когда-нибудь был нормальным, – сказал Даррен Кроу. – Мальчишка очень странный.
– Странный – в каком смысле?
– В четырнадцать лет он не занимается спортом. Не смотрит телевизор. Каждый вечер и по выходным сидит, ссутулившись, у своего компьютера и стопки старых пыльных книжек.
– Некоторые люди не увидят в этом ничего странного.
Кроу обернулся к Джейн:
– Ты провела с ним больше всего времени, Риццоли. И должна признать, что с парнишкой не все в порядке.
– Это по твоим стандартам, – отозвалась Джейн. – Тедди куда умнее.
Над столом пронеслось несколько «ого!» – это оставшиеся четыре детектива приготовились наблюдать реакцию Кроу на не слишком завуалированное оскорбление.
– Есть совершенно бесполезное знание, – огрызнулся Кроу. – И к тому же есть мудрость улицы.
– Парнишке всего четырнадцать, а он сумел пережить два массовых убийства, – заметила Джейн. – Не стоит рассказывать мне, что у мальчика нет житейского опыта.
Исполняя обязанности руководителя команды детективов, работавших по делу Акерманов, Кроу вел себя еще резче, чем обычно. Утреннее совещание команды шло уже час, и все его участники были на грани. За последние тридцать с чем-то часов после убийства Акерманов истерия прессы только нарастала, и сегодня, проснувшись, Риццоли наткнулась на заголовок материала одной желтой газетенки: «Кошмар на Бикон-Хилле», там же была и фотография главного подозреваемого – Андреса Сапаты, пропавшего дружка домработницы Акерманов. Это был преступник со стажем, раненный во время ареста в Колумбии, да и лицом он походил на убийцу. Сапата был нелегальным иммигрантом, привлекался к ответственности за ограбление со взломом, а отпечатки его пальцев обнаружились и на кухонной двери, и на кухонных столах дома Акерманов. Для ордера на арест у них было достаточно оснований, но вот насчет приговора Джейн очень сомневалась.
– Не стоит рассчитывать, что Тедди поможет нам обвинить Сапату, – проговорила Риццоли.
– У тебя полно времени, чтобы его подготовить, – ответил Кроу.
– Он не видел лица.
– Но наверняка видел что-то, что понадобится нам в суде.
– Тедди куда более ранимый, чем ты воображаешь. Не стоит надеяться, что он станет свидетельствовать в суде.
– Да боже мой, ему ведь всего четырнадцать! – рявкнул Кроу. – Когда мне было четырнадцать…
– Не надо мне рассказывать. Ты душил питонов голыми руками.
Кроу подался вперед:
– Я не хочу, чтобы это дело развалилось. Нам нужно расставить все по полочкам.
– Тедди на полочку не поставишь, – возразила Джейн. – Он ребенок, а не кастрюля.
– И к тому же с травмированной психикой, – добавил Мур. Он открыл папку, с которой пришел на совещание. – Я еще раз переговорил с детективом Эдмондсом с Виргинских островов. Он передал мне по факсу дело об убийстве семьи Клок, и…
– Они были убиты два года назад, – прервал коллегу Кроу. – На чужой территории, даже в чужой стране. Какая связь с нашим преступлением?
– Возможно, никакой, – согласился Мур. – Но эта информация свидетельствует о душевном состоянии мальчика. Объясняет, почему он так подавлен. То, что случилось с ним на Сент-Томасе, не менее ужасно, чем здешние события.
– И то дело так и не раскрыли? – поинтересовался Фрост.
Мур покачал головой:
– Однако оно хорошо освещалось прессой. Помню, я читал о нем тогда. Американская семья отправилась в идеальное путешествие и была убита на своей семидесятипятифутовой яхте. Притом что на Виргинских островах уровень преступности в десять раз превышает наш, даже там это массовое убийство потрясло всех. На самом деле все произошло на островах Капелла, чуть дальше от Сент-Томаса. Клоки – Николас, Аннабель и их трое детей – жили на борту своей яхты «Пантомима». Они встали на якорь в тихой бухте, чтобы переночевать, поблизости не было ни одной яхты. Пока они спали, убийца – или убийцы – проник на судно. Началась стрельба. Крики и вопли. Затем был взрыв. По крайней мере, именно так Тедди позднее рассказывал полиции.
– А как ему удалось выжить? – осведомился Фрост.
– Во время взрыва он потерял сознание, поэтому в его воспоминаниях есть черные дыры. Но последнее, что он припомнил, – это голос отца, велевшего мальчику прыгать. Когда Тедди очнулся, он был в воде, в спасжилете. Ныряльщики нашли его на следующее утро в окружении обломков «Пантомимы».
– А его родные?
– В водах проводилась большая поисковая операция. В итоге обнаружили тела Аннабель и одной из девочек. Вернее, то, что от них осталось, после того как акулы сделали свое дело. Вскрытие показало, что обеих убили выстрелом в голову. Тела Николаса и еще одной дочери так и не нашлись. – Мур раздал коллегам копии отчета. – Лейтенант Эдмондс считает это дело самым жутким из всех, которые он расследовал. Семидесятипятифутовая яхта – соблазнительный объект для нападения, так что он считает мотивом ограбление. Вероятно, убийца или убийцы забрали с судна все ценные вещи, а затем взорвали его, стремясь уничтожить улики, чтобы полиции не за что было зацепиться. Дело так и осталось нераскрытым.
– По этому делу мальчик тоже не может припомнить ничего полезного, – заметил Кроу. – Что, с этим ребенком действительно не все в порядке?
– Тогда ему было всего двенадцать, – ответил Мур. – Но он, конечно же, умен. Я звонил его бывшей соседке в Провиденсе, там семейство Клок проживало до того, как отправиться в путешествие на яхте. Она сказала, что Тедди считали одаренным ребенком. В школе мальчик учился по ускоренной программе. Да, у него не было друзей, имелись проблемы с адаптацией в коллективе, однако его ай-кью превышало результаты ровесников баллов на десять.
Джейн вспомнила о книгах, которые она видела в комнате мальчика, и о тех узких специальных темах, которым они посвящались. Греческая история. Этноботаника. Криптозоология. Риццоли сомневалась, что большинство четырнадцатилетних мальчишек вообще когда-нибудь слышали о таких предметах.
– Синдром Аспергера, – предположила она.
Мур кивнул:
– Это и сказала соседка. Супруги Клок показывали Тедди врачу, и тот сказал, что у мальчика нет проблем в развитии, но он не реагирует на некоторые эмоциональные сигналы. Именно поэтому ему трудно заводить друзей.
– А теперь у него никого не осталось, – проговорила Джейн.
Она вспомнила, как мальчик прильнул к ней в соседской оранжерее. И снова почувствовала прикосновение его шелковистых волос к ее щеке, вспомнила запах сонного ребенка, который исходил от его пижамы. Джейн задумалась о том, как мальчик привыкает к спешно найденной приемной семье, в которую его определили соцслужбы. Вчера вечером, прежде чем возвратиться домой к дочке, Риццоли заехала в новый дом Тедди, чтобы отдать ему очки. На этот раз мальчик оказался у пожилой семейной пары, у многоопытных приемных родителей, которые долгие годы растили попавших в беду детей.
Однако взгляд, которым Тедди проводил Джейн, когда она выходила за дверь, заставил бы сжаться сердце любой матери. Мальчик смотрел так, словно она была единственной, кто мог его спасти, но все равно бросала его у чужих людей.
Мур залез в свою папку и достал оттуда распечатку рождественской открытки с надписью: «Семейство Клок желает вам веселых праздников!»
– Это последняя весточка, полученная соседкой от семьи Клок. Электронная открытка, отправленная спустя месяц после того, как семья Тедди уехала из Провиденса. Они забрали троих детей из школы, выставили дом на продажу и всей семьей отправились в кругосветное путешествие на яхте.
– На семидесятипятифутовой яхте? – Фрост был впечатлен. – А денежки-то у них были! Чем они зарабатывали?
– Аннабель была домохозяйкой, а Николас работал финансовым консультантом в какой-то фирме в Провиденсе. Соседка не смогла припомнить название.
Кроу рассмеялся:
– Да уж, должность финансового консультанта очень ассоциируется с деньгами!
– Радикальный поступок, верно? – сказал Фрост. – Взять и внезапно сжечь все мосты. Все оставить и утащить семью на яхту.
– Именно так и считает соседка, – подтвердил Мур. – К тому же это случилось внезапно. Аннабель вообще ничего не говорила о путешествии заранее, только накануне отъезда сказала. Это заставляет задуматься.
– О чем? – не понял Кроу.
– А может, эта семья от чего-то бежала? Боялась чего-то? Вдруг два нападения на Тедди все-таки связаны?
– Нападения с интервалом в два года? – Кроу покачал головой. – Насколько нам известно, семейство Клок знать не знало Акерманов. Общее между ними только одно – мальчик.
– Просто это беспокоит меня. Вот и все.
Джейн это тоже беспокоило. Она смотрела на рождественскую фотографию – вероятно, последнюю фотографию семьи Клок. Каштановые волосы Аннабель, слегка отливавшие золотом, были забраны наверх, и эта прическа казалась небрежно-элегантной. Ее лицо с нежно изогнутыми бровями, словно вырезанное из слоновой кости, могло бы украсить полотно любого средневекового художника.
Николас был блондином атлетического телосложения; казалось, лимонно-желтая рубашка поло трещит на его внушительных плечах. Квадратный подбородок и прямой взгляд – похоже, этот мужчина создан для того, чтобы защищать свою семью от любой опасности. В тот день, когда была сделана эта фотография, когда этот человек, улыбаясь, обнял жену своей мускулистой рукой, он еще не мог представить, какие ужасы ждут их впереди. Свою собственную водную могилу. Убийство жены и двоих детей. В тот момент фотокамера запечатлела семью, которой не нужно было бояться будущего, их глаза и улыбки ярко светились оптимизмом, и будто бы этот свет отражали рождественские украшения, развешенные у них за спиной. Даже Тедди, стоявший позади младших сестренок, судя по всему, был полон оптимизма. Трое детей-ангелочков с одинаковыми светло-каштановыми волосами и большими голубыми глазами. Все они улыбались и чувствовали себя прекрасно в безопасном семейном мирке.
А Джейн подумала, что Тедди никогда больше не окажется в безопасности.
Маура ехала в машине с открытым окном, и в салоне веяло летними ароматами. Несколько часов назад она миновала побережье Мэна и теперь двигалась в северо-западном направлении, к плавно скатывающимся холмам, туда, где послеполуденное солнце окрашивало золотом сенные поля. Затем вдруг ее обступил лес, заросли были такими густыми, что казалось, будто внезапно наступила ночь. Несколько миль она проехала, не увидев ни одной встречной машины, и даже задумалась: а вдруг свернула куда-то не туда? Здесь не было ни домов, ни подъездных дорожек, ни единого указателя, свидетельствующего, что она двигается в правильном направлении.
Маура уже собралась было развернуться, когда дорога вдруг оборвалась возле каких-то ворот. Над ними красовалась арка со словом, написанным изящными переплетенными буквами: «Вечерня».
Выйдя из своего «лексуса», доктор Айлз хмуро воззрилась на запертые ворота, обрамленные массивными каменными колоннами. Она не увидела никакой кнопки внутренней связи, а ограда из кованого железа, насколько хватало взгляда, тянулась по обе стороны глубоко в лес. Маура вынула свой мобильный, чтобы позвонить в школу, но здесь, в лесной чаще, сигнал отсутствовал. Лесную тишь лишь подчеркивало зловещее пищание комара, и Маура, внезапно ощутив укус, хлопнула себя по щеке. А затем пристально взглянула на пугающие кровавые разводы. Ее обволакивало облако голодных комаров. Доктор Айлз собралась было вернуться в машину, когда вдруг увидела, что к другой стороне ворот подъезжает гольфмобиль.
Из машинки выбралась знакомая молодая женщина и помахала Мауре. Лили Соул, тридцати с небольшим лет, одетая в узкие синие джинсы и зеленую ветровку, выглядела куда лучше и счастливее, чем тогда, когда они виделись с Маурой в последний раз. Собранные в свободный хвост каштановые волосы Лили теперь поблескивали золотыми прядями, а на щеках появился здоровый румянец, какого не было на бледном худом лице, которое Маура запомнила в то кровавое Рождество, в момент их первой встречи по делу об убийстве. Жестокая концовка того расследования чуть было не стоила жизни им обеим. Однако Лили Соул, всю свою жизнь убегавшая от вымышленных и реальных демонов, отличалась удивительным умением выживать, и, судя по счастливой улыбке, ей таки удалось удрать от ночных кошмаров.
– Мы ждали вас раньше, доктор Айлз, – сказала Лили. – Рада, что вы все же успели до темноты.
– А я уже боялась, что мне придется перелезть через ограду, – призналась Маура. – Мобильный здесь не ловит, и я не смогла бы позвонить.
– Ах, ну мы же знали, что вы приедете. – Лили набрала код на клавиатуре замка. – У нас по всей дороге установлены датчики движения. И камеры тоже, но вы их, вероятно, не заметили.
– Для школы слишком уж много охранного оборудования.
– Все это для безопасности студентов. Вы же знаете, как Энтони относится к охране. Ему всегда кажется мало. – Лили посмотрела на Мауру сквозь прутья ограды. – В этом его отношении нет ничего удивительного. Если учесть, что всем нам пришлось испытать.
Пристально посмотрев в глаза Лили, Маура поняла, что не все ночные кошмары оставили эту женщину. Их тень еще была с ней.
– Но ведь прошло почти два года, Лили. Разве еще что-нибудь случилось?
– Пока нет, – зловеще произнесла Лили, открывая ворота.
Точно такое же заявление сделал бы и Энтони Сансоне. Преступления оставляют вечные шрамы на тех, кто остался в живых, таких как Лили и Сансоне; их обоих преследовали жуткие личные трагедии. Для них окружающий мир всегда будет местностью, кишащей опасностями.
– Езжайте за мной, – велела Лили, садясь в гольфмобиль. – До замка нужно проехать еще несколько миль по этой дороге.
– А разве вы не должны запереть ворота?
– Они закроются автоматически. Если вам понадобится уехать, на этой неделе код замка на воротах и парадной двери школы – сорок пять девяносто шесть. Цифры меняются каждый понедельник – мы объявляем их за завтраком.
– Значит, студентам код тоже известен.
– Конечно. Ведь ворота не для того, чтобы держать нас взаперти. Они для того, чтобы не пускать к нам внешний мир.
Маура снова забралась в «лексус». Когда она проезжала между колоннами-близнецами, ворота уже начали постепенно закрываться. Пусть Лили заверила Мауру, что никто не собирается запереть ее за этими воротами, прутья кованого забора наталкивали на мысль о тщательно охраняемой тюрьме. Они напомнили ей о лязге металла и лицах людей, смотрящих на нее через решетку.
Гольфмобиль Лили вел Мауру по узкой дороге, прорубленной в лесной чаще. В мрачной тени деревьев особенно выделялся ярко-оранжевый гриб, прильнувший к стволу почтенного дуба. Где-то высоко, в кронах деревьев, порхали птицы. На одной из веток уселась, помахивая хвостом, рыжая белка. И какие же звери появляются здесь, в глухих лесах Мэна, с наступлением тьмы?
Лес расступился, освободив место небу, и перед Маурой показалось озеро. Вдалеке, за беспросветно-темными водами, виднелось здание «Вечерни». Лили назвала его замком, и строение, возведенное на чистом граните, выглядело именно так. Стены соорудили из этого же серого камня – они словно выросли из горы.
Женщины въехали во двор через арку, и Маура припарковала свой «лексус» возле поросшей мхом стены. Всего час назад казалось, что на улице лето, однако, когда доктор Айлз выбралась из машины, воздух был холодным и влажным. Глядя на высокие гранитные стены, на покатую крышу, Маура представила, как вокруг самой высокой башенки кружат летучие мыши.
– О чемодане не беспокойтесь, – сказала Лили, вытаскивая его из багажника «лексуса». – Мы оставим его прямо здесь, на ступенях, а господин Роман отнесет его в вашу комнату.
– А где же все студенты?
– Бо́льшая часть студентов и персонала разъехались на лето. Остались только два десятка ребят и основной состав работников; они живут здесь круглый год. А на следующей неделе вас с Джулианом ждет настоящая тишина, поскольку всех остальных детей мы везем на экскурсию в Квебек. Позвольте мне быстренько показать вам школу, а затем я отведу вас к Джулиану. У него сейчас урок.
– Как у него дела? – поинтересовалась Маура.
– О, он по-настоящему расцвел, с тех пор как попал сюда! Не сказать, что он очень любит занятия в классе, однако мальчик находчив и замечает то, что упускают другие. А еще он защищает младших, всегда следит за ними. Настоящий опекун по характеру. – Лили умолкла. – Однако нам он стал доверять не сразу. Это и понятно, если вспомнить, что ему пришлось пережить в Вайоминге.
Да, Маура прекрасно понимала. Они с Джулианом перенесли все это вместе – боролись за жизнь, не зная, кому доверять.
– А вы, Лили? – спросила Маура. – Как ваши дела?
– Я теперь на своем месте. Живу в этом прекрасном замке. Учу замечательных детей.
– Джулиан рассказывал, что на занятиях вы строили римскую катапульту.
– Да, когда проходили приемы ведения осады. Студенты очень увлеклись процессом. И к сожалению, разбили окно.
Женщины поднялись по каменной лестнице и оказались у двери – такой высокой, что в нее спокойно прошел бы великан. Лили снова набрала код замка. Массивная деревянная дверь распахнулась очень просто, от легкого толчка, и, переступив порог, спутницы оказались в холле с высоченными арками, обрамленными старым деревом. С потолка свисала железная люстра, а над ней, в арке, красовалось, словно разноцветный глаз, круглое витражное окно. В этот мрачный вечер сквозь него проникал лишь слабый мутноватый свет.
Маура остановилась у подножия массивной лестницы и залюбовалась гобеленом, висевшим на стене, – выцветшим изображением двух единорогов, отдыхающих в беседке из фруктовых деревьев и лоз.
– Это и в самом деле замок, – проговорила она.
– Построенный примерно в тысяча восемьсот тридцать пятом году неким Сирилом Магнусом, страдавшим манией величия. – Лили с отвращением покачала головой. – Он был железнодорожным магнатом, страстным охотником, коллекционером искусства и, если верить большинству свидетельств, порядочной сволочью. Этот замок замышлялся как его личная резиденция. Проектировался в готическом стиле, которым Магнус так восхищался во время путешествий по Европе. Гранит добывали в пятидесяти милях отсюда. Балки – из старого доброго мэнского дуба. Когда тридцать лет назад «Вечерня» купила это здание, оно было в очень приличном состоянии, так что почти все здесь – оригинальное. Сирил Магнус в течение нескольких лет достраивал замок, и в нем легко потеряться. Поэтому не удивляйтесь, если заблудитесь.
– Этот гобелен выглядит средневековым, – сказала Маура, указывая на изображение единорогов.
– Так и есть. Он привезен из виллы Энтони, что во Флоренции.
Мауре приходилось видеть сокровищницу, состоящую из картин XVI века и венецианской мебели, которую Энтони Сансоне держал в своем особняке на Бикон-Хилле. Она нисколько не сомневалась, что его вилла во Флоренции столь же огромна, как и это здание, а произведения искусства, хранящиеся в ней, впечатляют еще больше. Однако эти стены отличались от теплых, выкрашенных в медовые оттенки тосканских строений, здешние стены из серого камня испускали холод, который невозможно было развеять даже в солнечный день.
– А вы бывали там? – поинтересовалась Лили. – В его доме во Флоренции?
– Меня не приглашали, – ответила Маура, а про себя добавила: «Видимо, в отличие от вас».
Лили задумчиво взглянула на собеседницу.
– Не сомневаюсь, это дело времени, – проговорила она и повернулась к тому, что представлялось Мауре обшитой панелями стеной. Лили надавила на одну из панелей – та распахнулась, обнажив дверной проем. – Это вход в библиотеку.
– Вы что, пытаетесь спрятать книги?
– Нет, это просто одна из странностей постройки. Полагаю, старина Сирил Магнус любил сюрпризы, поскольку это не единственная дверь, замаскированная под нечто иное.
Лили провела гостью по коридору, в котором не было окон; темные панели на стенах еще больше подчеркивали его полумрак. Оказавшись в самом дальнем конце коридора, женщины вошли в комнату с высокими окнами-арками, пропускавшими серый свет угасающего дня. Маура удивленно вглядывалась и ряды книжных полок, взлетавших вверх на три этажа, к самому потолку-куполу; штукатурка там была украшена изображением пушистых облаков на голубом небе.
– Это самое сердце «Вечерни», – объяснила Лили. – Наша библиотека. В любое время, днем или ночью, студенты могут приходить сюда и брать с полки любую книгу – конечно, если они готовы обращаться с ней уважительно. А если они не могут найти необходимое в библиотеке… – Лили подошла к противоположной стене и открыла дверь, за которой скрывался десяток компьютеров. – На крайний случай всегда есть доктор «Гугл». – Она с презрением закрыла дверь. – Но в самом деле, кому нужен Интернет, когда здесь настоящие сокровища. – Лили жестом указала на три этажа книг. – Целое собрание многовековой мудрости под одной крышей. От одного взгляда на это у меня слюнки текут.
– Вы говорите как настоящий преподаватель классической истории, – заметила Маура, разглядывая корешки.
«Женщины Наполеона». «Жития святых». «Египетская мифология». Она остановилась, наткнувшись на одно из названий – черный кожаный корешок с золотыми буквами: «Люцифер». Книга будто бы взывала к ней, требуя внимания. Маура вынула издание и пристально взглянула на истертый переплет с тисненым изображением присевшего на корточки дьявола.
– Мы считаем, что знания необходимы все без исключения, – тихо пояснила Лили.
– Знания? – Маура поставила книгу на полку и посмотрела на собеседницу. – Или суеверия?
– Неплохо понимать и то, и то, вы так не думаете?
Маура прошлась по залу, мимо рядов длинных деревянных столов и стульев, мимо нескольких глобусов, изображавших мир, каким его представляли в разные века.
– Если только вы не преподаете это как систему фактов, – проговорила она, остановившись, чтобы рассмотреть глобус 1650 года с неправильными очертаниями континентов и многочисленными неизвестными и неоткрытыми землями. – Тогда получается суеверие. Миф.
– На самом деле мы учим их вашей системе верований, доктор Айлз.
– Моей системе верований? – Маура удивленно посмотрела на Лили. – Это какой же?
– Научной. Преподаем им химию и физику, биологию и ботанику. – Лили бросила взгляд на старинные дедовские часы. – Кстати, именно ею Джулиан сейчас и занимается. Урок вот-вот должен закончиться.
Женщины вышли из библиотеки и вернулись в холл по отделанному темными панелями коридору, а затем поднялись по массивной лестнице. Проходя под гобеленом, Маура заметила, что он слегка колеблется на каменной стене, словно в здание ворвался сквозняк; казалось, единороги ожили и теперь вздрагивают под развесистыми фруктовыми деревьями. Возле окна лестница поворачивала, и Маура обернулась полюбоваться видом на лес, раскинувшийся вдали. Джулиан рассказывал ей, что школа окружена чащей и до ближайшего городка нужно ехать несколько миль. Только сейчас она поняла, насколько в действительности изолирована «Вечерня».
– Никто сюда не доберется, – тихо проговорил голос, он был настолько близко, что Маура вздрогнула. Полумрак скрадывал черты стоявшей в арке Лили. – Мы сами обеспечиваем себя едой. Разводим птицу ради яиц и коров ради молока. Отапливаем здание собственной древесиной. Нам совершенно не нужен внешний мир. И здесь я впервые чувствую себя в безопасности.
– Здесь? В лесу с волками и медведями?
– Мы с вами прекрасно знаем, что существуют вещи куда более опасные, чем волки и медведи за воротами.
– Разве вам не полегчало, Лили?
– Я по-прежнему думаю о том, что произошло, каждый день думаю. О том, что он сделал с моими родными, со мной. Но то, что я здесь, мне очень помогло.
– Помогло ли? Или здешняя изолированность только усиливает ваши страхи?
Лили в упор взглянула на Мауру:
– Здоровый страх перед окружающим миром помогает некоторым из нас оставаться в живых. Этот урок я заучила два года назад. – Лили продолжила подниматься по лестнице, мимо мрачноватой картины, изображавшей трех мужчин в средневековых одеждах; без сомнения, еще одно пожертвование из семейного собрания Энтони Сансоне.
Маура подумала, что неугомонные студенты каждый день носятся мимо этого шедевра, и задалась вопросом: сколько миллисекунд продержалось бы такое полотно в обычной школе? А еще она вспомнила о библиотеке с бесценными томами в коже с золотым тиснением. Разумеется, студенты «Вечерни» – уникальная группа детей, раз им доверяют такие сокровища.
Женщины поднялись на второй этаж, и Лили указала вверх, на третий.
– Жилые помещения находятся на следующем этаже. Комнаты студентов – в восточном крыле, спальни для учителей и гостей – в западном. Вы будете жить в старой части западного крыла, там в каждой комнате прекрасный камин. Летом это лучшее место во всем здании.
– А зимой?
– Зимой оно необитаемо. Если, конечно, вы не хотите всю ночь бодрствовать, подбрасывая поленья в огонь. Мы закрываем эту часть замка, когда наступает холодная зима. – Лили повела гостью по коридору второго этажа. – Давайте поглядим, закончил ли старина Паски.
– Кто-кто?
– Профессор Дэвид Паскантонио. Он преподает ботанику, клеточную биологию и органическую химию.
– Достаточно сложные предметы для старшеклассников.
– Старшеклассников? – Лили рассмеялась. – Мы начинаем давать эти предметы в средних классах. Двенадцатилетние куда умнее, чем принято считать.
Женщины проходили мимо открытых дверей и пустынных классов. Маура краем глаза увидела человеческий скелет, висевший на стенде, лабораторный стол и подставки для пробирок, настенную распашную таблицу, изображающую этапы мировой истории.
– Раз у вас начались летние каникулы, меня удивляет, что до сих пор идут какие-то занятия, – призналась Маура.
– В противном случае нам пришлось бы иметь дело с двумя десятками студентов, сходящих с ума от скуки. Нет уж, мы пытаемся чем-нибудь занимать их серые клеточки.
Они свернули за угол и наткнулись на огромную черную собаку, развалившуюся перед закрытой дверью. Завидев Мауру, пес тут же задрал голову и, бешено размахивая хвостом, устремился к ней.
– Ого! Волк! – Маура рассмеялась, когда пес поднялся на задние лапы. Две огромные передние легли ей на плечи, а влажный язык смачно мазнул по лицу. – Я смотрю, манеры твои не улучшились.
– Он явно счастлив видеть вас снова.
– И я тоже рада видеть тебя, – прошептала Маура, обнимая собаку.
Пес снова опустился на четыре лапы и – Маура готова была поклясться – улыбнулся.
– Тогда здесь я вас и оставлю, – сказала Лили. – Джулиан с нетерпением ждал вашего приезда, так что почему бы вам просто не войти в класс?
Помахав рукой на прощание, Маура так тихо проскользнула в классную комнату, что никто и не заметил ее появления. Она остановилась в уголке, наблюдая за тем, как лысый профессор в очках быстро пишет мелким почерком недельное расписание на грифельной доске.
– Ровно в восемь утра мы собираемся у озера, – проговорил он. – Если опоздаете, вы действительно останетесь в школе. И упустите возможность увидеть редкий экземпляр аманита биспоригера[209], который только-только вырос после недавнего дождя. Прихватите с собой сапоги и дождевики. Возможно, будет грязно.
Даже со спины Мауре не составило труда отыскать среди студентов, собравшихся вокруг демонстрационного стола профессора Паскантонио, Джулиана «Крыса» Перкинса. В свои шестнадцать лет он уже был сложен как взрослый мужчина, с широкими плечами, которые казались еще более мускулистыми, чем были в момент их последней встречи. На эти самые плечи она опиралась прошлой зимой, когда они вместе боролись за жизнь в горах Вайоминга, и эта борьба сковала их крепкими и долговечными узами. Джулиан стал Мауре почти сыном, ближе она никогда не сходилась с ребенком, и сейчас с гордостью наблюдала, как прямо он стоит, как внимательно слушает, даже несмотря на то, что профессор Паскантонио жужжит, словно комар.
– Я хочу, чтобы вы сдали доклады о ядовитых растениях к пятнице, до того как большинство из вас уедет на экскурсию в Квебек. И не забудьте о викторине по угадыванию грибов, которая будет в среду. Все свободны.
Повернувшись, Джулиан заметил Мауру и просиял. В два шага он оказался возле нее, уже раскрыв руки для объятия. Однако в последний момент, понимая, что на него смотрят одноклассники, Джулиан передумал и просто быстро уткнулся ей в щеку и неуклюже похлопал по плечу.
– Наконец-то вы приехали! Я ждал вас целый день.
– Что ж, теперь мы пробудем вместе две полные недели. – Маура откинула темную челку со лба парнишки и чуть задержала руку на его щеке, где с удивлением нащупала первые намеки на щетину. Уж слишком быстро он взрослел.
Джулиан вспыхнул от ее прикосновения, и Маура вдруг поняла, что некоторые студенты остались в классе и теперь стоят, наблюдая за ними. Большинству подростков неинтересен даже сам факт существования взрослых, но одноклассникам Джулиана, казалось, было любопытно, что это за чужачка вторглась в их мирок. По возрасту они были средне- и старшеклассниками, и одежда их тоже разнилась – от рваных джинсов на светловолосой девочке до парадных брюк и оксфордской куртки на одном из мальчишек. Все они глазели на Мауру.
– Вы судмедэксперт, – проговорила девочка в мини-юбке. – Мы знали, что вы приедете.
Маура улыбнулась:
– Джулиан рассказывал обо мне?
– Да почти все время. Вы будете у нас преподавать?
– Преподавать? – Маура взглянула на Джулиана. – Вообще-то, не собиралась.
– Мы хотели бы послушать о судебной патологоанатомии, – заявил мальчик-азиат. – На биологии мы вскрываем лягушек и зародышей свиней, но это простая анатомия. Это не так круто, как то, что вы делаете с мертвецами.
Маура оглядела нетерпеливые лица детей. Как и в случае с прочей публикой, их воображение разжигали многочисленные телесериалы о полицейских и детективные романы.
– Я не уверена, что это подходящая тема, – призналась Маура.
– Потому что мы дети?
– Судебная патология – предмет, который обычно читают студентам-медикам. Даже взрослые в большинстве своем находят эту дисциплину неприятной.
– А мы так не считаем, – заверил азиат. – Но может быть, Джулиан не рассказывал вам, кто мы.
«Чудаки», – усмехнулась про себя Маура, наблюдая за тем, как выходят из зала одноклассники Джулиана; процессия сопровождалась шарканьем и скрипом половиц. В воцарившейся тишине Волк тоскливо взвизгнул, помчался к Джулиану и лизнул его руку.
– «Кто мы такие»? Что он имел в виду? – поинтересовалась Маура.
– Как и подавляющее большинство его одноклассников, – ответил вместо мальчика преподаватель, – юный господин Чинн включает сначала рот, а затем уже мозг. В попытке расшифровать болтовню подростка нет абсолютно никакого смысла. – Мужчина угрюмо воззрился на Мауру поверх своих очков. – Я профессор Паскантонио. Джулиан говорил, что вы приедете на этой неделе, доктор Айлз. – Преподаватель бросил взгляд на парнишку, и его губы изогнулись в полуулыбке. – Кстати, он прекрасный студент. Ему бы только поработать над орфографией, делает безнадежно много ошибок. Но лучше других замечает в лесу необычные образцы растений.
Пусть комплимент был сдобрен критикой, Джулиан широко улыбнулся.
– Я работаю над орфографией, профессор.
– Хорошо вам погостить у нас, доктор Айлз, – пожелал Паскантонио, собирая с демонстрационного стола свои записи и образцы. – К счастью для вас, в это время года здесь тихо. Не так много ребятишек топочут, словно слоны, вверх и вниз по лестницам.
Маура заметила горстку сиреневых цветов, которую профессор держал в руках.
– Аконит.
Паскантонио кивнул:
– Аконтиум. Прекрасно.
Она осмотрела другие образцы растений, выложенные на столе профессором.
– Наперстянка. Фиолетовый паслен. Ревень.
– А это? – Преподаватель поднял ветку с засохшими листьями. – Будет совсем замечательно, если вы скажете, с какого цветущего кустарника она взята.
– С олеандра.
Паскантонио взглянул на собеседницу; в его глазах вспыхнул интерес.
– Который не растет в здешнем климате, но вы все равно узнали его. – Профессор почтительно наклонил лысую голову. – Я потрясен.
– Я выросла в Калифорнии, там олеандр встречается повсюду.
– Подозреваю, что, кроме всего прочего, вы занимаетесь садоводством.
– Но лишь как любитель. Я патологоанатом. – Маура бросила взгляд на образцы, собранные на столе. – Все это – ядовитые растения.
Профессор кивнул:
– И некоторые из них так красивы. Мы выращиваем аконит и наперстянку здесь, в нашем цветнике. Ревень растет в огороде. А фиолетовый паслен с такими прекрасными цветочками и ягодками вылезает повсюду, словно сорняк. Вокруг нас – красиво замаскированные орудия смерти.
– И вы учите этому детей?
– Им такие знания необходимы ничуть не меньше, чем всем остальным. Это напоминает им о том, что мир природы, как вам прекрасно известно, опасен. – Паскантонио переложил образцы на полку и принялся собирать свои записи. – Приятно познакомиться с вами, доктор Айлз, – добавил он и повернулся к Джулиану. – Господин Перкинс, визит вашей подруги не может служить оправданием для несданной домашней работы. Это я так, чтобы не оставалось неясностей.
– Да, сэр, – мрачно ответил Джулиан. Серьезное выражение его лица продержалось до того момента, пока профессор Паскантонио не удалился по коридору на достаточное расстояние и уже не мог их слышать. Тут парнишка громко рассмеялся. – Теперь вы понимаете, почему мы прозвали его Ядовитым Паски.
– Да, кажется, приветливым его не назовешь.
– Нет. С большим удовольствием он беседовал бы со своими растениями.
– Надеюсь, другие твои преподаватели не такие странные.
– Здесь они все странные. Именно поэтому тут так интересно. Как говорит мисс Соул, нормальное – это скучно.
Маура улыбнулась пареньку. И снова коснулась его щеки. На этот раз он не отстранился.
– Похоже, тебе здесь нравится, Крыс. Ты со всеми ладишь?
– Куда лучше, чем дома.
Дома, в Вайоминге, Джулиана никто не щадил. В школе он был записным двоечником, над ним издевались, его высмеивали; он был известен не достижениями в учебе, а стычками с законом и драками на школьном дворе. Казалось, в свои шестнадцать лет он был создан для тюремной камеры.
Так что, говоря о странностях, Джулиан был в чем-то прав. Он никогда не был нормальным и уже не станет таким. Брошенный родной семьей, оказавшийся в одиночестве в диких местах, он научился полагаться только на себя. Он убил человека. И хотя это убийство было самообороной, проливая чужую кровь, ты меняешься раз и навсегда, и Маура не раз задумывалась, насколько сильны мучащие его воспоминания.
Джулиан взял ее за руку:
– Пойдемте, я покажу вам школу.
– Госпожа Соул показала мне библиотеку.
– А в своей комнате вы уже были?
– Нет.
– Она в старом крыле, куда селят всех важных гостей. Именно там останавливается господин Сансоне, когда навещает нас, хотя его давно уже не было. В вашей комнате большой каменный камин. Когда приезжала тетя Брайаны, она забыла открыть дымоход, и помещение наполнилось дымом. Пришлось эвакуировать все здание. Так что вы не забудьте, ладно? О дымоходе.
«И не опозорьте меня», – хотел сказать парнишка.
– Я не забуду. А кто такая Брайана?
– Просто одна девочка.
– Просто девочка? – Темноволосый, с пронзительным взглядом, Джулиан постепенно становился красивым мужчиной; когда-нибудь он будет привлекать много женского внимания. – Поподробней, пожалуйста.
– В ней нет ничего особенного.
– Это ее я только что видела на уроке?
– Да. У нее длинные черные волосы. И очень короткая юбка.
– А! Ты имеешь в виду хорошенькую.
– Ну, видимо.
Маура рассмеялась:
– Да ладно тебе! Только не говори, что ты этого не заметил.
– Ну заметил, конечно. Только она все-таки зараза. Пусть даже мне жаль ее.
– Жаль? Почему?
Джулиан бросил взгляд на Мауру:
– Она оказалась здесь, потому что убили ее маму.
И тут Маура пожалела, что с такой беспечностью стала интересоваться подружками Крыса. Мальчишки-подростки были для нее загадкой – неуклюжие создания с большими ногами и вскипающими гормонами, порой такие беззащитные, а порой – холодные и очень отдаленные. Пусть Мауре страшно хотелось стать ему матерью, но идеально справиться с этой задачей ей не удастся – по-настоящему, у нее никогда не появится материнский инстинкт.
Маура молча шла за Джулианом по коридору третьего этажа, увешанному картинами с изображением средневековых деревень, столов с угощениями и Мадонны с Младенцем и ликом оттенка слоновой кости. Комната, предназначенная для доктора Айлз, располагалась почти в самом конце коридора. Переступив порог, Маура увидела, что ее чемодан уже на месте и поставлен на специальную полку вишневого дерева. Из полукруглого окна открывался вид на обнесенный оградой сад с каменными статуями. На ограду, словно вражеская армия, напирал лес.
– Ваши окна смотрят на восток, так что завтра утром вы сможете встретить красивый рассвет.
– Здесь отовсюду открываются прекрасные виды.
– Господин Сансоне решил, что вам понравится эта комната. Она самая тихая.
– Он бывал здесь в последнее время? – поинтересовалась Маура, по-прежнему стоя у окна, не оборачиваясь к Крысу.
– Он приезжал примерно месяц назад. Господин Сансоне всегда присутствует на заседаниях школьного совета «Вечерни».
– И когда же очередное заседание?
– Теперь только в следующем месяце. – Джулиан помолчал немного. – Он ведь нравится вам, верно?
Молчание разоблачало Мауру.
– Он проявлял великодушие, – как ни в чем не бывало ответила она. И повернулась лицом к парнишке. – Мы оба ему очень обязаны.
– Неужели вы можете сказать о нем только это?
– А что же еще?
– Ну вы же спрашивали меня о Брайане. Я подумал, что могу спросить о господине Сансоне.
– Я поняла, – призналась Маура.
Но этот вопрос повис в воздухе, и она не знала, что ответить. «Он ведь нравится вам, верно?»
Маура обернулась и взглянула на украшенную богатой резьбой кровать с пологом на четырех столбиках, на дубовый гардероб. Вероятно, этот антиквариат тоже из дома Сансоне. Пусть этого человека сейчас не было здесь, Маура во всем чувствовала его влияние – от бесценных произведений искусства до библиотечных книг в кожаных переплетах. Уединенность замка, запертые ворота и ведущая к ним частная дорога отражали отношение Сансоне к вопросам безопасности. Над камином висело неприятное напоминание. Портрет маслом, изображавший высокомерного мужчину в охотничьем плаще – на плече у него лежала винтовка, а сапог свой он поставил на убитого оленя.
– Это Сирил Магнус, – пояснил Джулиан.
– Человек, построивший замок?
– Он очень любил охоту. На чердаке полно чучел животных – он свез эти трофеи со всего мира. Раньше они висели в обеденном зале, а потом доктор Уэлливер сказала, что все эти головы портят ей аппетит, и попросила господина Романа снять их. Они долго спорили о том, превозносят ли трофеи насилие. В конце концов директор Баум заставил всех голосовать, даже студентов. И тогда головы сняли.
Маура не знала людей, о которых рассказывал парнишка, – очередное грустное напоминание, что она не имеет отношения к здешнему миру Джулиана, что теперь у него есть своя собственная, независимая жизнь. Она уже чувствовала себя брошенной.
– …и теперь доктор Уэлливер и господин Роман спорят о том, нужно ли учить студентов охотиться. Господин Роман говорит «да», потому что это древнее искусство, но доктор Уэлливер считает это варварством. Тогда господин Роман указал, что доктор Уэлливер ест мясо, а потому сама становится варваром. Черт, как же она рассвирепела!
Пока Маура вытаскивала из чемодана джинсы и сапоги для прогулок, вешала в гардероб блузы и платье, Джулиан болтал о своих одноклассниках и учителях, о катапульте, которую они соорудили на занятиях у госпожи Соул, об экскурсии на природу, когда в их лагерь забрел черный медведь.
– И я готова поклясться, что именно ты прогнал его прочь, – с улыбкой сказала Маура.
– Нет, его напугал господин Роман. Ни один медведь не станет связываться с господином Романом.
– Значит, он и вправду страшный человек.
– Он лесничий. Вы познакомитесь с ним сегодня вечером, за ужином. Если он появится.
– Он может обходиться без еды?
– Он избегает доктора Уэлливер из-за ссоры, о которой я вам рассказывал.
Маура закрыла ящик туалетного столика.
– И кто же такая эта доктор Уэлливер, которая испытывает ненависть к охоте?
– Она наш психолог. Я хожу к ней каждый четверг.
Обернувшись, Маура нахмурилась:
– Зачем?
– Затем, что у меня есть проблемы. Как и у всех здесь.
– О каких проблемах ты говоришь?
Парнишка с удивлением взглянул на Мауру:
– Я думал, вы знаете. Именно поэтому я здесь, именно поэтому все наши студенты попали в «Вечерню». Потому что все мы отличаемся от обычных детей.
Маура вспомнила занятие, на котором только что побывала, вспомнила два десятка студентов, собравшихся вокруг демонстрационного стола Ядовитого Паски. Они показались ей обычными, среднестатистическими американскими подростками.
– И чем же вы таким отличаетесь? – спросила она.
– Тем, как я потерял маму. По этой же причине все здешние ребята отличаются от других.
– Остальные студенты тоже потеряли родителей?
– Некоторые – да. А другие – братьев или сестер. Доктор Уэлливер помогает нам справляться с яростью. Ночными кошмарами. «Вечерня» учит нас, как защититься.
Маура подумала о том, как погибла мама Джулиана. Подумала о том, как насилие наносит отпечаток на родню, округу, целые поколения. «„Вечерня“ учит нас, как защититься».
– Говоря, что другие ребята потеряли родителей, братьев или сестер, – догадалась Маура, – ты имеешь в виду, что…
– Убийство, – ответил парнишка, – вот что нас объединяет.
Сегодня в обеденном зале появилось новое лицо.
Джулиан несколько недель рассказывал об этой гостье, докторе Айлз, и о том, как она работает в бостонском бюро судмедэкспертизы – режет мертвецов. Он ни разу не обмолвился о том, что она еще и красавица. Худая, темноволосая, со спокойным внимательным взглядом, она так походила на Джулиана, что их вполне можно было счесть матерью и сыном. К тому же доктор Айлз и смотрела на Джулиана так, как мама глядела бы на сына, – с очевидной гордостью ловя каждое его слово.
Больше никто и никогда не будет смотреть так на меня, подумала Клэр Уорд.
Сидя, как всегда, подальше от других, в уголке, она наблюдала за доктором Айлз, за тем, как изящно эта женщина орудовала ножом и вилкой, разрезая мясо. С этого стола Клэр было видно все, что происходит в обеденном зале. Одиночество ее не беспокоило – в такой ситуации ей не нужно было вести бессмысленные разговоры и она могла спокойно наблюдать за тем, что делают другие. К тому же в этом углу ей было удобнее всего – девочка сидела спиной к стене и к ней никто не смог бы подкрасться.
Сегодня на ужин давали консоме, молодой зеленый салат, говядину по-веллингтонски с жареной картошкой и спаржей и лимонную тарталетку на десерт. Это означало, что придется жонглировать целой кучей ложек, вилок и других приборов, что страшно смутило Клэр месяц назад, когда она только приехала в «Вечерню». В доме Барбары и Боба Бакли в Итаке ужинали обычно куда проще, пользуясь только ножом, вилкой и парочкой бумажных салфеток.
Там никогда не ели говядину по-веллингтонски.
Клэр тосковала по Бобу и Барбаре куда больше, чем могла себе представить. Скучала по ним почти так же, как по своим родителям, которые умерли два года назад и оставили после себя до боли мутные воспоминания, день за днем все больше ускользавшие от нее. А вот гибель Боба и Барбары до сих пор мучила Клэр: девочке было больно, потому что все это случилось из-за нее. Если бы она не выскользнула из дома тем вечером, если бы Бобу и Барбаре не пришлось искать ее, они остались бы в живых.
«Но теперь они умерли, – подумала Клэр, – а я ем лимонную тарталетку».
Девочка опустила вилку и пристально взглянула вдаль, но не на студентов, которые в большинстве своем не обращали на нее внимания, так же как и она на них. Клэр снова сосредоточила внимание на столе, за которым сидели Джулиан и доктор Айлз. Женщина, разрезающая мертвецов. Обычно Клэр избегала смотреть на взрослых, потому что они заставляли ее нервничать и задавали слишком много вопросов. Особенно доктор Анна Уэлливер, школьный психиатр, с которой Клэр проводила послеобеденные часы каждую среду. Доктор Уэлливер была милой женщиной, полненькой и кудрявой, этакая добрая бабушка, но все время задавала одни и те же вопросы. Есть ли у Клэр проблемы со сном? Что она помнит о своих родителях? Стали ли реже сниться кошмары? Словно разговоры и размышления об этом способны были прогнать жуткие сны.
«У всех здесь есть кошмары», – подумала девочка.
Окидывая взглядом обеденный зал и всех своих однокашников, Клэр замечала то, что обычный наблюдатель, вероятно, упустил бы. Девочка видела, как Лестер Гримметт поглядывает на дверь, чтобы убедиться – путь к отступлению свободен. Замечала, что предплечья Артура Тумза покрывают уродливые шрамы от ожогов. Что Бруно Чинн с бешеной скоростью засовывает еду в рот, опасаясь воображаемого похитителя, который может отнять ее у него. «Все мы меченые, – подумала она, – но некоторые наши шрамы заметнее прочих».
Клэр коснулась своей метки. Она была спрятана под длинными светлыми волосами – рубец на том самом месте, где хирурги рассекли кожу ее головы и распилили череп, чтобы удалить кровь и осколки пуль. Этот шрам не был виден окружающим, но девочка никогда не забывала, что он там.
Лежа без сна прошлой ночью, Клэр потерла рубец и задумалась: а как выглядит мозг, находящийся под ним? Неужели на мозгах тоже бывают шрамы, напоминающие этот узловатый участок кожи головы? Один из врачей – девочка не помнила его имя, в той лондонской больнице их было полным-полно, – говорил, что детский мозг заживает лучше взрослого, мол, ей повезло, что в нее стреляли, когда ей было всего одиннадцать лет. Этот глупый врач на самом деле употребил слово «повезло». В общем и целом он был прав насчет выздоровления. Клэр могла ходить и говорить, как все остальные. Но учеба теперь доставала, потому что она была не в состоянии сосредоточить внимание на чем-либо дольше чем на десять минут и слишком быстро теряла самообладание, да так, что пугалась и стыдилась собственных приступов гнева. Пусть она выглядела невредимой, но Клэр знала, что это не так. Девочка знала, что именно из-за этой травмы лежит сейчас без сна среди ночи. Как обычно.
Не было смысла терять время в кровати.
Клэр встала и включила свет. Три ее соседки уехали домой на лето, поэтому сейчас комната принадлежала ей одной и Клэр могла уходить и приходить так, что этого никто не замечал. Через несколько секунд девочка оделась и выскользнула в коридор.
Именно в этот момент Клэр заметила отвратительную записку, приклеенную ей на дверь: «Трозг мавмирован!»
Опять эта сучка Брайана, решила девочка. Та самая Брайана, которая шептала «тормоз» каждый раз, когда Клэр проходила мимо, та, что истерически хохотала в классе, когда Клэр спотыкалась о чью-нибудь оперативно подставленную ногу. В ответ Клэр подложила ей в кровать пригоршню склизких земляных червей. Вопли Брайаны стоили ее усилий!
Клэр оторвала записку, вернулась в свою комнату за ручкой и быстро приписала: «Погляди-ка лучше на свое постельное белье». Клэр на ходу прилепила записку на дверь Брайаны и продолжила путь мимо спален других студентов. Ее тень порхала по стене лестничного колодца так, словно это какой-то дух, ее двойник, спускался по ступеням рядом с ней. Клэр переступила порог главного входа и вышла на лунный свет.
Ночь оказалась до странности теплой, а ветер нес аромат сухой травы, словно дул он откуда-то издалека, где пахнет прериями, пустыней и теми краями, куда она никогда не попадет. Клэр сделала глубокий вдох и впервые за весь день почувствовала себя по-настоящему свободной. Свободной от занятий, учителей, которые наблюдали за ней, от Брайаны с ее издевками.
Клэр спустилась вниз по каменным ступеням – в ярком лунном свете она хорошо видела, куда ступает. Впереди раскинулось озеро, и рябь на его воде, словно усыпанной стразами, звала и манила девочку. Она уже начала было снимать футболку, стремясь погрузиться в шелковистые воды.
– Ты снова вышла, – проговорил чей-то голос.
Обернувшись, Клэр увидела отделившуюся от дерева фигуру. По коренастому силуэту девочка тут же узнала, кто это. Уилл Яблонски вышел на лунный свет, и Клэр увидела его щекастое лицо. Ей стало любопытно: а знает ли мальчик, что за его спиной Брайана шепчет «большая белая булка»? «Это у меня с Уиллом точно общее, – подумала она. – Мы не крутые».
– Что ты здесь делаешь? – поинтересовалась Клэр.
– Я смотрел в телескоп. Но теперь взошла луна, так что я уже упаковал его на ночь. – Мальчик указал на озеро. – Вон там, у воды, очень хорошее место. Удобно изучать небосвод.
– А что ты там ищешь?
– Комету.
– Ты уже видел ее?
– Нет, я имею в виду новую комету. О которой еще нигде не сообщалось. Астрономы-любители постоянно обнаруживают такие кометы. Например, есть парень по имени Дон Махольц, он обнаружил целых одиннадцать штук, а ведь он такой же любитель, как я. Если я смогу обнаружить комету, мне нужно будет назвать ее. Например, комета Когоутека, или комета Галлея, или комета Шумейкеров – Леви.
– И как же ты назовешь свою?
– Комета Нила Яблонски.
Клэр рассмеялась:
– Да уж, звучное имечко!
– Я не считаю его таким уж плохим, – тихо возразил мальчик. – Это в память о моем папе.
Услышав печаль в голосе парнишки, Клэр пожалела, что рассмеялась.
– Ну да, думаю это очень даже неплохо. Назвать комету именем твоего папы, – проговорила она. Даже несмотря на то, что «комета Нила Яблонски» и правда звучит глупо.
– Я видел тебя здесь несколько дней назад, – сказал мальчик. – А что
– Я не могу заснуть. – Клэр повернулась к воде и представила, что переплывает озера, океаны. Темные воды не пугали ее, а, наоборот, бодрили, словно она была русалкой, возвращающейся домой. – Я почти не сплю. С того самого момента…
– А кошмары тебе снятся? – осведомился Уилл.
– Я просто не могу спать. Потому что у меня поврежден мозг.
– Что ты имеешь в виду?
– У меня есть шрам на голове, вот здесь, где врачи распиливали мой череп. Они вытаскивали осколки от пуль, и там все повредилось. Я не могу спать.
– Люди должны спать, иначе они умирают. Как ты без этого обходишься?
– Я просто-напросто не сплю столько, сколько остальные. Несколько часов, не больше. – Клэр вдохнула пахнущий летом воздух. – И все равно я люблю ночь. Люблю тишину. Мне нравится, что кругом звери, которых не увидишь днем, – например, совы и скунсы. Иногда я иду гулять в лес и вижу, как светятся их глаза.
– Ты помнишь меня, Клэр?
Вопрос, который мальчик задал так тихо, заставил ее удивленно обернуться.
– Я ведь вижу тебя каждый день на занятиях, Уилл.
– Нет, я имею в виду – ты помнишь, что видела меня еще где-то? До того, как мы оказались в «Вечерне»?
– Я тебя раньше не знала.
– Ты уверена?
Клэр пристально взглянула на Уилла в лунном свете. И увидела большую голову с круглым лицом. В этом была особенность Уилла – он казался очень большим, от головы до громадных ступней. Большой и мягкий, как зефирка.
– О чем это ты?
– Когда я только приехал сюда и увидел тебя в обеденном зале, у меня появилось это странное чувство. Как будто бы я встречался с тобой раньше.
– Я жила в Итаке. А ты где?
– В Нью-Гемпшире. С тетей и дядей.
– Я ни разу не была в Нью-Гемпшире.
Уилл придвинулся к девочке так близко, что его большая голова закрыла восходящую луну.
– А раньше я жил в Мэриленде, два года назад, когда мама и папа были еще живы. Это говорит тебе о чем-нибудь?
Клэр покачала головой:
– Я бы не запомнила. Я своих-то маму и папу с трудом вспоминаю. Какие у них были голоса. Как они смеялись и чем пахли.
– Это ужасно грустно. Грустно, что ты не помнишь их.
– У меня есть альбомы с фотографиями. Но я редко их смотрю. Будто бы разглядываешь изображения чужих людей.
От прикосновения Уилла девочка вздрогнула и отшатнулась. Ей не нравилось, когда к ней прикасались. Не нравилось с тех пор, как она пришла с себя в той лондонской больнице; там прикосновение означало очередной укол иглы, то, что кто-то еще, пусть даже с хорошими намерениями, снова причинит боль.
– «Вечерня» должна теперь стать нашей семьей, – пояснил он.
– Ага. – Клэр фыркнула. – Доктор Уэлливер постоянно об этом толкует. Что мы большая счастливая семья.
– Приятно в это верить, верно? Что все мы заботимся друг о друге.
– Конечно. А еще я верю в зубную фею. Люди не заботятся друг о друге. Они только о себе заботятся.
Между деревьями мелькнул луч света. Клэр развернулась, заметила подъезжавшую машину и вдруг помчалась к ближайшим зарослям кустарника. Уилл последовал за ней, шумно, словно лось, передвигая своими огромными ногами. Он плюхнулся рядом с Клэр.
– Кто это приехал в такое время? – прошептал он.
Во дворе остановился темный седан, из него вышел мужчина, высокий и стройный, как пантера. Незнакомец не задержался возле автомобиля, а в ночь он вглядывался так, словно во тьме мог обнаружить нечто невидимое для всех остальных. На один безумный момент Клэр даже подумала, что он смотрит прямо на нее, и опустилась чуть ниже, чтобы спрятаться от всевидящего взора под кустом.
Парадная дверь школы распахнулась, выпустив во двор свет, и на пороге возник директор Готфрид Баум.
– Энтони! – крикнул он. – Спасибо, что приехал так быстро!
– Тревожные обстоятельства.
– Судя по всему. Заходи, заходи. Твоя комната готова, и тебя ждет ужин.
– Я поел в самолете. Нам нужно перейти прямо к делу.
– Разумеется. Доктор Уэлливер отслеживала бостонские события. Она может посодействовать, если это необходимо.
Парадная дверь захлопнулась. Клэр поднялась на ноги – ей стало любопытно, кто же такой этот странный гость. И почему директор Баум казался таким встревоженным.
– Сейчас я осмотрю эту машину, – сказала девочка.
– Не надо, Клэр, – запротестовал Уилл.
Но она уже приближалась к седану. Капот был еще теплым с дороги, вощеная поверхность поблескивала в лунном свете. Девочка прошлась вокруг автомобиля, поглаживая его рукой. По эмблеме на капоте она поняла, что это «мерседес». Черный, гладкий, дорогой. Машина богача.
И конечно же, автомобиль был заперт.
– Кто он? – поинтересовался Уилл.
Мальчик наконец-то нашел в себе смелость выйти из-за куста и теперь остановился возле Клэр.
Она взглянула на западное крыло, где в освещенном окне на мгновение мелькнул силуэт. Затем вдруг занавески задернулись, и больше ничего видно не было.
– Мы знаем, что его зовут Энтони.
Той ночью Мауре не удалось крепко заснуть.
Вероятно, дело было в незнакомой постели, а может, всему виной здешняя тишь, такая глубокая, что, казалось, сама ночь, ожидая чего-то, затаила дыхание. Когда она проснулась в третий раз, уже взошла луна; она светила прямо в ее окно. Маура не стала задергивать шторы, чтобы впустить свежий воздух, и теперь ей пришлось выбраться из кровати, чтобы с помощью штор отгородиться от света. Задержавшись у окна, она взглянула на раскинувшийся внизу сад. Он тонул в лунном сиянии; каменные статуи светились, словно призраки.
«Неужели одна из них только что пошевелилась?» – не поверила своим глазам Маура.
Она стояла, вцепившись в занавески, и пристально глядела на статуи, которые напоминали шахматные фигуры в окружении стриженых кустов. На фоне этого призрачного пейзажа двигалась тонкая фигурка с длинными серебристыми волосами и изящными, как у нимфы, конечностями. По саду прогуливалась девочка.
По коридору мимо ее двери заскрипели шаги. До Мауры донеслись мужские голоса.
– …мы пока не уверены, реальна ли угроза, однако доктор Уэлливер, похоже, убеждена в этом.
– Судя по всему, полиция контролирует ситуацию. Нам остается только наблюдать и ждать.
«Я знаю этот голос», – подумала Маура. Она натянула халат и открыла дверь.
– Энтони! – позвала доктор Айлз.
Энтони Сансоне повернулся к ней лицом. Весь в черном, он стоял рядом с Готфридом Баумом, который был куда ниже его; в слабоосвещенном коридоре Сансоне казался жутковатой, почти зловещей фигурой. Маура обратила внимание на его помятую одежду, усталые глаза и поняла: путешествие было долгим.
– Простите, если я разбудил вас, Маура, – извинился он.
– А я и не знала, что вы собираетесь приехать в школу.
– Мне необходимо решить несколько вопросов.
Сансоне улыбнулся, но усталая улыбка не коснулась его глаз. В коридоре чувствовалось напряжение, которое настораживало Мауру. Его можно было заметить по лицу Готфрида Баума и по холодной отстраненности, с которой Сансоне обратился к доктору Айлз. Он никогда не был открытым, приветливым человеком, и Маура порой даже задумывалась: а вдруг он ее терпеть не может? Сегодня скрытность Сансоне казалась совершенно непробиваемой.
– Мне нужно поговорить с вами, – сказала она. – Насчет Джулиана.
– Разумеется. Может быть, утром? Я пробуду здесь до вечера.
– Вы приехали так ненадолго?
Он пожал плечами, словно извиняясь:
– Я бы с радостью пробыл здесь дольше. Но свои опасения вы всегда можете обсудить с Готфридом.
– У вас есть какие-то опасения, доктор Айлз? – удивился Готфрид.
– Да, есть. Они касаются того, почему Джулиан оказался здесь. Ведь «Вечерня» не просто интернат и не просто пансион, верно?
Маура заметила, что мужчины переглянулись.
– Эту тему лучше оставить до завтра, – решил Сансоне.
– Мне очень нужно обсудить ее. Пока вы снова не исчезли.
– Мы обсудим ее, обещаю. – Он отрывисто кивнул. – Доброй ночи, Маура.
Озадаченная его отстраненностью, Маура закрыла дверь. В последний раз они беседовали всего два месяца назад, когда он привез Джулиана к ней домой на каникулы. Они немного постояли на веранде, улыбнулись друг другу, и, казалось, Сансоне не хотел уезжать. «А может, мне просто померещилось? – засомневалась Маура. – Разве я когда-нибудь разбиралась в мужчинах?»
Список ее свершений на этом поприще выглядел печально. Последние два года она никак не могла выпутаться из отношений с недоступным для нее человеком; Маура знала, что эта история плохо кончится, но, словно наркоманка, была не в силах устоять. К этому, собственно, и сводится влюбленность – к тому, что мозг подвергается воздействию наркотиков. Адреналина и дофамина, окситоцина и серотонина. Гормональное бешенство, воспетое поэтами.
«Клянусь, на этот раз я буду умнее», – заключила Маура.
Она вернулась к окну, чтобы задвинуть занавески и отрезать лунный свет, еще один известный источник безумия, прославляемый теми же самыми безмозглыми поэтами. Только потянувшись к занавескам, она вспомнила о фигуре, которую приметила раньше. Бросив пристальный взгляд в сад, Маура увидела статуи на фоне серебристого пейзажа, состоявшего из теней и лунного света. Никакого движения там не было.
Девочка исчезла.
«А была ли она там?» – задумалась Маура следующим утром, выглянув в то же самое окно и увидев садовника; он сидел на корточках, сжимая в руке садовые ножницы. Громко и с удовольствием закукарекал петух, провозглашая свои полномочия. Утро казалось совершенно обычным – светило солнце, снова и снова кричал петух. А вчера ночью под лунным светом все казалось совершенно неземным.
Кто-то постучал в дверь. Это была Лили Соул, которая весело приветствовала ее словами:
– Доброе утро! Мы собираемся в антикварном зале. Присоединяйтесь, если хотите.
– А что это за собрание?
– Оно касается ваших тревог по поводу «Вечерни». Энтони сказал, что у вас есть вопросы, и мы готовы ответить на них. – Лили указала в сторону лестничного колодца. – Это внизу, прямо напротив библиотеки. Там нас ожидает кофе.
Зайдя в антикварный зал, Маура поняла, что ее ожидает нечто большее, чем кофе. Вдоль стен были расставлены стеклянные шкафы, наполненные артефактами – резными фигурками и каменными орудиями труда, наконечниками стрел и костями животных. Пожелтевшие таблички говорили о том, что это старинная коллекция; возможно, она принадлежала еще Сирилу Магнусу. В любое другое время она наверняка постояла бы возле этих сокровищ, но сейчас за массивным дубовым столом уже сидели пять человек, требовавших ее внимания.
Поднявшись со своего стула, Сансоне сказал:
– Доброе утро, Маура. Вы уже знакомы с нашим директором, Готфридом Баумом. Рядом с ним госпожа Дюплесси, преподаватель литературы. Наш профессор ботаники, Дэвид Паскантонио. А это доктор Анна Уэлливер, психолог нашей школы. – Жестом он указал на улыбающуюся ширококостную женщину, сидевшую справа от него.
Доктор Уэлливер, на вид шестидесяти с небольшим лет, с непослушной гривой седых кудряшек, в старомодном платье с воротничком-стоечкой, походила на стареющую хиппи.
– Прошу вас, доктор Айлз, – проговорил Баум, указывая на кофейник и блюдо с круассанами и джемами, – угощайтесь.
Когда Маура заняла место рядом с директором Баумом, Лили поставила перед ней дымящуюся чашку кофе. Маслянистые круассаны выглядели очень соблазнительно, однако Маура, глотнув кофе, сосредоточила внимание на Сансоне, который глядел на нее с противоположного конца стола.
– У вас есть вопросы по поводу нашей школы и студентов, – начал он. – Вот люди, которые могут на них ответить. – Кивком он указал на сидевших за столом компаньонов. – Пожалуйста, Маура, скажите, что вас волнует.
Официоз, не характерный для Энтони, а также вся обстановка – шкафы с диковинками и малознакомые люди – нервировали ее.
– Я полагаю, «Вечерня» не подходит для Джулиана, – так же торжественно произнесла Маура.
Директор Баум удивленно приподнял брови:
– Разве он сказал вам, что ему здесь плохо, доктор Айлз?
– Нет.
– Вы считаете, что ему плохо?
Она немного помолчала.
– Нет.
– Тогда что же вызывает ваши опасения?
– Джулиан рассказывал мне о своих соучениках. Сообщил, что очень у многих родственники умерли насильственной смертью. Верно ли это?
Баум кивнул:
– Верно, у многих.
– У многих? Или у большинства?
Он примирительно пожал плечами:
– У большинства.
– Значит, это школа для пострадавших.
– Бог мой, не для пострадавших, – возразила доктор Уэлливер. – Нам больше нравится считать их
– Вы здесь именно поэтому, доктор Уэлливер? Чтобы заниматься их особыми эмоциональными потребностями?
Доктор Уэлливер наградила ее снисходительной улыбкой.
– Во многих школах есть психологи-консультанты.
– Но они не берут специалистов в штат.
– Верно. – Психолог обвела взглядом своих коллег. – Мы с гордостью можем сказать, что в этом смысле мы уникальны.
– Уникальны потому, что специализируетесь на травмированных детях. – Маура оглядела стол. – Точнее, вы их набираете.
– Маура, – заговорил Сансоне, – организации, занимающиеся защитой детей по всей стране, отправляют детей к нам, поскольку мы можем предложить то, на что не способны другие школы. Чувство защищенности. Осознание порядка.
– И осознание призвания? На самом деле вы ведь это пытаетесь им внушить? – Маура бросила взгляд на лица всех шестерых, сидевших за столом. – Вы члены Общества Мефисто. Верно?
– Может быть, не станем менять тему? – предложила доктор Уэлливер. – И сосредоточимся на том, что мы делаем здесь, в «Вечерне»?
– Я как раз и говорю о «Вечерне». Ведь вы используете ее, чтобы завербовать солдат для параноидальной миссии вашей организации.
– Параноидальной? – Доктор Уэлливер изумленно усмехнулась. – Такой диагноз я вряд ли поставила бы кому-нибудь из сидящих в этом зале.
– Общество Мефисто считает, будто зло реально. Вы полагаете, что человечество под ударом и ваша задача защитить его.
– Неужели вы думаете, что мы здесь занимаемся
– Профессор показывал им ядовитые растения.
– Именно поэтому они и проявляли любопытство, – заметил Паскантонио.
– Потому что подтекст – убийство? Какими растениями можно умертвить.
– Это ваше толкование. Другие посчитали бы это занятие уроком безопасности. Как узнать то, что может принести вред, и избежать этого.
– Что еще вы здесь преподаете? Баллистику? Криминалистику?
Паскантонио пожал плечами:
– На уроке физики все это вполне уместно. Почему это вызывает у вас возражения?
– Я возражаю, потому как вы используете детей, чтобы удовлетворить собственные интересы.
– В борьбе против насилия? Против зла, которое человек причиняет человеку? – Паскантонио фыркнул. – Вы говорите так, будто мы насильно даем им наркотики и готовим бандитов.
– Мы помогаем им оправиться, доктор Айлз, – проговорила Лили. – Мы знаем, что такое пострадать от преступления. Мы помогаем им найти смысл в боли. Такой же, какой находим сами.
«Мы знаем, что это такое», – сказала она. Да, Лили Соул действительно знает: всех ее родных убили. И Сансоне тоже потерял отца в результате убийства.
Глядя на лица всех шестерых собравшихся здесь людей, Маура ощутила холодную волну догадки.
– Каждый из вас потерял кого-то, – поняла она.
Готфрид печально кивнул.
– Жену, – пояснил он. – Вооруженное ограбление в Берлине.
– Сестру, – подхватила госпожа Дюплесси. – Ее изнасиловали и задушили в Детройте.
– Мужа, – склонив голову, тихо произнесла доктор Уэлливер. – Его похитили и убили в Буэнос-Айресе.
Маура повернулась к Паскантонио, но тот молча смотрел в стол. Он не ответил на вопрос, но в этом не было необходимости. Ответ был написан у него на лице. Внезапно Маура вспомнила о своей сестре-близняшке, убитой всего несколько лет назад. И вдруг поняла: «Я ведь тоже принадлежу к их кругу. Оплакиваю родственницу, погибшую насильственной смертью».
– Мы понимаем этих детей, – продолжила доктор Уэлливер. – Именно поэтому «Вечерня» – лучшее место для них. А может быть, единственное. Все мы похожи. Мы одна семья.
– Пострадавших.
– Не пострадавших. Мы смогли выжить.
– Пусть ваши студенты сумели выжить, – ответила Маура. – Однако прежде всего – они просто дети. И не способны сделать самостоятельный выбор. Не способны возразить.
– Возразить – против чего? – удивилась доктор Уэлливер.
– Против вступления в вашу армию. Вы ведь так о себе думаете – как об армии праведников. Собираете травмированных и превращаете их в воинов.
– Мы воспитываем детей. Учим, как отвести от себя беды.
– Нет, вы держите их там, где они никогда не смогут забыть о своих бедах. Окружая их другими пострадавшими, вы отбираете у них возможность увидеть мир таким, каким его видят обычные дети. Вместо света они видят тьму. Они видят зло.
– Потому что оно существует. Зло, – прошептал Паскантонио. Он сидел на своем стуле, сгорбившись и по-прежнему не поднимая головы. – Доказательства они получают из собственного опыта. Они просто видят то, что, как им уже известно, существует. – Медленно подняв голову, профессор посмотрел на Мауру очень светлыми влажными глазами. – Точно так же, как и вы.
– Нет, – возразила она. – То, что я вижу по работе, – результат насилия. А то, что вы называете злом, – всего-навсего философский термин.
– Называйте как хотите. Эти дети знают правду. Она прожгла след в их памяти.
– Мы обеспечиваем их знаниями и навыками, с помощью которых можно изменить этот мир, – разумно проговорил Готфрид. – Мы вдохновляем их на действия точно так же, как другие частные школы. В военных академиях обучают дисциплине. В религиозных школах – набожности. В колледжах делают упор на науку.
– А в «Вечерне»?
– Мы учим сопротивляемости, доктор Айлз, – ответил Готфрид.
Маура обвела взглядом стол, всех этих миссионеров. А завербованы ими травмированные и уязвимые дети, у которых не было выбора.
Она поднялась с места:
– Джулиану это не подходит. Я найду для него другую школу.
– Боюсь, вы не можете принимать такие решения, – возразила доктор Уэлливер. – У вас нет официального опекунства над мальчиком.
– Я буду ходатайствовать перед властями штата Вайоминг.
– Насколько я понимаю, вы имели такую возможность полгода назад. И отказались от нее.
– Потому как считала, что эта школа подходит для него.
– Это место действительно подходит ему, Маура, – вмешался Сансоне. – Будет ошибкой забрать его из «Вечерни». И вы об этом пожалеете.
Неужели в его голосе послышалось предостережение? Маура попыталась догадаться по лицу Энтони, но, как и прежде, не сумела.
– Это зависит от Джулиана, вы так не думаете? – проговорила доктор Уэлливер.
– Да, разумеется, – согласилась Маура. – Но я обязательно расскажу ему, что именно думаю обо всем этом.
– Тогда я посоветовала бы вам немного подождать, чтобы понять, чем мы здесь все-таки занимаемся.
– Я
– Вы только вчера приехали сюда, доктор Айлз, – возразила Лили. – Вы не видели того, что мы можем предложить детям. Вы не гуляли в нашем лесу, не осматривали конюшню и ферму, не наблюдали за тем, каким навыкам здесь обучаются. От стрельбы из лука и выращивания собственной еды до выживания в условиях дикой природы. Я знаю, вы ученый. А раз так, разве вы не должны в своих суждениях основываться на фактах, а не на эмоциях?
Этот вопрос остановил Мауру, потому что Лили сказала правду. Она еще не изучила «Вечерню». Она понятия не имела, найдется ли для Джулиана заведение лучше этого.
– Дайте нам шанс, – попросила Лили. – Не торопитесь, познакомьтесь с нашими студентами, и вы поймете, почему «Вечерня» – то самое место, где им могут помочь. Для примера – мы только что приняли двух новеньких. Оба выжили в двух разных массовых убийствах. Сначала умертвили их настоящих родителей, а затем – приемных. Можете представить, насколько глубоки их травмы, если они дважды осиротели и дважды выжили во время убийств? – Лили покачала головой. – Я не знаю школы, в которой их боль поняли бы так же хорошо, как у нас.
«Дважды осиротели. Дважды выжили», – мысленно повторила Маура.
– А эти дети, – тихо спросила Маура, – кто они?
– Имена не имеют значения, – ответила доктор Уэлливер. – Значение имеет лишь то, что им
– Я хочу знать, кто они.
Настойчивое требование Мауры, похоже, очень удивило преподавателей. Ненадолго в зале повисло молчание, а затем Лили спросила:
– Почему их имена имеют для вас значение?
– Вы сказали, их двое.
– Девочка и мальчик.
– И их дела связаны?
– Нет, Уилл приехал из Нью-Гемпшира. А Клэр – из Итаки, штат Нью-Йорк. Почему вы спрашиваете?
– Потому что совсем недавно я провела вскрытия членов одной семьи из Бостона, убитых в результате вторжения в их дом. Выжил всего лишь один человек – приемный сын. Мальчик четырнадцати лет. Мальчик, осиротевший два года назад, когда убили всю его семью. – Доктор Айлз окинула взглядом потрясенные лица людей, сидевших за столом. – Он точно такой же, как двое ваших студентов. Дважды осиротел. Дважды выжил.
Для встречи заведение было весьма странным.
Джейн остановилась на тротуаре, разглядывая затемненные окна; на них, поверх изображения пышногрудой женщины в шароварах, по трафарету золотыми, как бы рваными буквами было выведено: «Арабские ночи». Дверь внезапно открылась, и из нее, споткнувшись, вышел мужчина. Он немножко покачался, щурясь на дневном свете, затем нетвердым шагом двинулся по улице, распространяя позади себя кисловатый запах выпивки.
Когда Джейн вошла в заведение, ей в нос ударил еще более сильный спиртной дух. Внутри царила полутьма, так что Риццоли едва различила силуэты двух сгорбившихся у барной стойки мужчин, потягивавших свои напитки. Обитые бархатом диванчики возле столов украшали безвкусные разноцветные подушки и верблюжьи колокольчики, и Джейн уже ожидала увидеть позвякивающую девушку, исполняющую танец живота, с коктейлями на подносе.
– Налить вам что-нибудь, мисс? – выкрикнул ей бармен, и двое посетителей, резко обернувшись, уставились на Риццоли.
– Я пришла на встречу, – ответила она.
– Думаю, вам нужен вон тот парень за дальним столиком.
– Я здесь, Джейн! – раздался чей-то голос.
Она кивнула бармену и отправилась к дальнему столику, за которым, утопая в пухлых бархатных подушках, сидел ее отец. Перед ним на столе стоял бокал с напитком, похожим на виски. Еще и пяти-то не было, а он уже пил. Такого Джейн раньше не видела. Впрочем, в последнее время Фрэнк Риццоли делал много такого, на что, как полагала Джейн, до этого он не был способен.
Например, ушел от жены.
Джейн скользнула на диванчик напротив отца и чихнула, устраиваясь на пыльном бархате.
– Какого черта мы встречаемся здесь, пап? – поинтересовалась она.
– Здесь тихо. Удобно разговаривать.
– Это здесь ты зависаешь?
– С недавних пор – да. Хочешь выпить?
– Нет. – Джейн взглянула на стоявший перед ним бокал. – И что это за ерунда?
– Виски.
– Нет, я имею в виду – что это за ерунда с выпивкой до пяти часов?
– А кто, черт возьми, выдумал это правило? Что такого волшебного в этом времени – пять часов? И потом, ты ведь знаешь, как в песне поется. Всегда есть место, где пять часов. Умный мужик, этот Джимми Баффетт.
– А разве ты не должен быть на работе?
– Я сказал им, что заболел. Так что подай на меня в суд. – Фрэнк глотнул виски, но удовольствия, видимо, не получил и поставил бокал на место. – Ты теперь не слишком-то много со мной разговариваешь. Обидно это.
– Я перестала тебя узнавать.
– Я твой отец. Это нельзя изменить.
– Да, но тебя будто подменили. Ты делаешь то, что мой папа – мой прежний папа – никогда не сделал бы.
Фрэнк вздохнул:
– Безумие.
– Вот это, пожалуй, правильно.
– Нет, именно так. Похотливое безумие. Гребаные гормоны.
– Мой прежний папа никогда так не выражался.
– Твой прежний папа теперь сильно поумнел.
– Неужели? – Джейн откинулась на спинку диванчика, и от пыли, поднявшейся с бархатной обивки, у нее запершило в горле. – Именно поэтому ты хочешь снова общаться со мной?
– Я никогда не обрывал отношений. Это сделала ты.
– Трудно их поддерживать, когда ты живешь с другой женщиной. Бывало, что ты и не звонил вовсе, даже раз в неделю. Чтобы справиться хотя бы о ком-то из нас.
– Я не осмеливался. Ты слишком разозлилась на меня. И приняла мамину сторону.
– Ты станешь винить меня за это?
– У тебя двое родителей, Джейн.
– Но один из них ушел. Разбил маме сердце и сбежал со шлюшкой.
– Сдается мне, что твоя мама вовсе не так уж переживала.
– Знаешь, сколько месяцев она мучилась, прежде чем дойти до нынешней ситуации? Сколько ночей напролет она проплакала? Пока ты тусовался с этой не-пойми-кем, мама силилась постичь, как ей прожить в одиночку. И она поняла. Надо отдать ей должное: мама приземлилась на лапы и прекрасно себя чувствует. Можно сказать, отлично.
Казалось, эти слова прозвучали для отца как удар, будто бы Джейн в самом деле обрушила на него кулак. Даже в полумраке этого коктейльного зала было заметно, как сморщилось его лицо, как опустились плечи. Фрэнк уронил голову на руки, и Джейн услышала нечто похожее на рыдание.
– Пап? Папа!
– Ты должна остановить ее. Она не может выйти за этого мужчину, не может.
– Папа, я… – Джейн посмотрела вниз, на мобильный, который вибрировал у нее на поясе. Быстро глянув на дисплей, она поняла, что звонят откуда-то из Мэна, номер незнакомый. Она подождала, пока сработает автоответчик, и снова переключила внимание на отца. – Папа, что происходит?
– Это была ошибка. Если бы я мог повернуть время вспять…
– А я думала, ты помолвлен с этой, как ее…
Он сделал глубокий вдох:
– Сэнди разорвала помолвку. И выкинула меня вон.
Джейн не произнесла ни слова. Некоторое время слышалось лишь позвякивание кубиков льда и потряхивание шейкеров в баре.
Не поднимая головы, Фрэнк пробормотал куда-то себе в грудь:
– Я живу в дешевой гостинице, тут, за углом. Поэтому и попросил тебя о встрече в этом месте, ведь теперь я здесь и зависаю. – Он изумленно усмехнулся. – В гребаной коктейльной «Арабские ночи»!
– Что у вас произошло?
Он поднял голову и посмотрел в глаза дочери:
– Просто жизнь. Скука. Не знаю. Она сказала, что я за ней не поспеваю. Будто бы я веду себя как старый пердун, которому каждый вечер подавай готовый ужин, а она должна быть служанкой.
– Возможно, ты наконец оценил маму.
– Ну да, никто не сможет превзойти маму в готовке, это, черт возьми, правда. Так что, вероятно, я действительно был не прав, ожидая, что Сэнди будет ей соответствовать. Но понимаешь, не стоило сыпать соль на рану. Называть меня
– Ай! Наверное, это больно.
– Мне всего-то шестьдесят два! Оттого что она лишь на четырнадцать лет младше, Сэнди не становится юной девицей. Но именно таким она меня считает, слишком старым для нее. Слишком старым и потому ненужным… – Фрэнк снова уронил голову на руки.
Похоть угасает, а потом ты видишь своего нового восхитительного любовника при ярком дневном свете. Видимо, Сэнди Хаффингтон проснулась как-то утром, взглянула на Фрэнка Риццоли и заметила морщины на его лице, обвисшие щеки. Когда гормоны улеглись, ей остался шестидесятидвухлетний старик, дряхлеющий и лысеющий. Она подцепила чужого мужа, а теперь ей захотелось выкинуть добычу.
– Ты должна помочь мне, – проговорил он.
– Тебе нужны деньги, папа?
Фрэнк резко вскинул голову:
– Нет, об этом я не прошу! У меня есть работа – зачем мне нужны твои деньги?
– Тогда что же тебе нужно?
– Мне нужно, чтобы ты поговорила с мамой. Сказала ей, что я жалею.
– Она должна услышать это от тебя.
– Я пытался сказать ей, но она не захотела выслушать меня.
Джейн вздохнула:
– Хорошо, хорошо, я скажу ей.
– И… и спроси у нее, когда я смогу вернуться домой.
Джейн уставилась на отца.
– Ты шутишь!
– Почему у тебя такое лицо?
– Ты думаешь, мама позволит тебе переехать назад?
– Полдома принадлежит мне.
– Да вы убьете друг друга!
– Не хочешь, чтобы твои родители снова были вместе? Разве дочь может говорить такое?
Джейн сделала глубокий вдох, и, когда она заговорила, слова прозвучали четко и ясно.
– Так, значит, ты хочешь вернуться к маме и жить как прежде. Ты это хотел сказать? – Она потерла виски. – Черт побери!
– Я хочу, чтобы мы снова стали семьей. Она, я, ты и твои братья. Вместе отмечали бы Рождество и День благодарения. Чтобы мы были вместе во все другие прекрасные праздники и прекрасные ужины.
«В основном прекрасные ужины», – поняла Джейн.
– Фрэнки на нашей стороне, – продолжал отец. – Он хочет, чтобы это случилось. И Майк тоже. Нужно только, чтобы ты поговорила с ней, потому что тебя она слушает. Попроси ее взять меня назад. Скажи, что все должно быть именно так.
– А как же Корсак?
– А кого он волнует, черт возьми?
– Они помолвлены. И планируют пожениться.
– Твоя мать еще не разведена. Она по-прежнему моя жена.
– Тут дело только в документах.
– Тут дело в семье. В том, как
«Семейством Риццоли», – повторила про себя Джейн. И задумалась о том, что это значит. Это их история. Все праздники и дни рождения, которые они отмечали вместе. Воспоминания, принадлежавшие только их семье. За этим стояло нечто сакральное, нечто, что невозможно просто так отбросить; Джейн была достаточно сентиментальной – она тосковала по этой утрате. И вот теперь есть возможность восстановить, склеить все это заново, чтобы мама и папа опять были вместе, как прежде. Фрэнки и Майк хотят этого. Папа хочет этого.
А мама? Чего же хочет она?
Джейн вспомнила о розовом свадебном платье из тафты, которое Анжела с такой гордостью показывала ей. Вспомнила, как они с Габриэлем последний раз приходили к маме на ужин; тогда Анжела и Корсак хихикали, словно подростки, и наступали друг другу на ноги под столом. Глядя на сидевшего напротив отца, Джейн не могла припомнить, чтобы он хоть когда-нибудь наступал маме на ноги под столом. Или хихикал. Или шлепал Анжелу по попе. Она видела перед собой усталого, разбитого мужчину, сделавшего ставку на чудаковатую блондинку и проигравшего. «А если бы я оказалась на месте мамы, – задумалась Джейн, – приняла бы я его обратно?»
– Джени? Поговори с ней от моего имени, – взмолился Фрэнк.
Риццоли вздохнула:
– Ладно.
– Поторопись. Не то она слишком сблизится с этим подонком.
– Корсак не подонок, папа.
– Откуда ты знаешь? Он пришел и забрал то, что ему не принадлежит.
– Он пришел, потому что появилось свободное место. Ты ведь понимаешь, верно, что многое изменилось с тех пор, как ты бросил ее? Мама изменилась.
– Я хочу вернуть ее такой, какой она была. Я сделаю все, что угодно, чтобы она была счастлива. Скажи ей это. Скажи, что все будет как в старые добрые времена.
Джейн взглянула на свои часы:
– Пора ужинать. Мне нужно идти.
– Обещаешь сделать это для своего старого папы?
– Да, обещаю. – Она соскользнула с дивана, радуясь возможности сбежать от этих пыльных подушек. – Береги себя.
Отец улыбнулся ей, впервые с того момента, как Джейн пришла сюда; появился слабый намек на привычную самонадеянность Фрэнка Риццоли. Папа восстанавливает свои владения.
– Так и сделаю. Особенно теперь, когда я знаю, что все будет хорошо.
«Я не стала бы на это рассчитывать», – подумала Джейн, выходя из «Арабских ночей». Она с ужасом думала о беседе с Анжелой, страшилась ее реакции. Вероятно, начнутся крики. Каким бы ни было мамино решение, кому-то оно обязательно принесет страдания. Либо Корсаку, либо папе. А ведь Джейн уже начала привыкать к мысли, что Корсак станет членом семьи. Большой человек с большим сердцем, он любит Анжелу, в этом нет никаких сомнений. «Кого же ты выберешь, мама?» – задумалась Джейн.
Ощущение приближающейся беседы мучило Джейн по дороге домой, портило настроение во время ужина, купания Реджины и других вечерних ритуалов – чтения книжки и пяти поцелуев на ночь. Когда Джейн наконец-то закрыла дверь в комнату Реджины и отправилась на кухню, чтобы позвонить Анжеле, она чувствовала себя словно человек, которого отправляют в камеру смертников. Она сняла трубку, снова повесила ее и, вздохнув, опустилась на кухонный стул.
– Ты ведь понимаешь, что тобой манипулируют, – сказал Габриэль. Он закрыл дверцу посудомоечной машины и запустил программу. – Ты не обязана делать это, Джейн.
– Я обещала папе, что позвоню ей.
– Он совершенно спокойно может позвонить Анжеле сам. Несправедливо втягивать тебя в это. Их брак – это их проблема.
Застонав, Джейн уронила голову на руки.
– А потому она становится моей.
– Я просто скажу как есть. Твой папа – трус. Он наделал делишек, а ты должна все исправлять.
– А вдруг только я и могу это исправить?
Габриэль сел, оказавшись за кухонным столом рядом с женой.
– Как? Уговорить ее принять отца назад?
– Я не знаю, что лучше.
– Твоя мама должна решить это сама.
Джейн подняла голову и посмотрела на мужа.
– Как думаешь, что ей нужно делать?
Габриэль задумался под гудение и плеск посудомоечной машины.
– Похоже, сейчас она очень счастлива.
– Значит, ты голосуешь за Корсака.
– Он порядочный человек, Джейн. Он добр к ней. И не станет ее обижать.
– Но он мне не отец.
– Именно поэтому тебе не стоит в это ввязываться. Тебя заставляют принять ту или иную сторону, и здесь твой отец не прав. Смотри, как он заставляет тебя переживать.
Через некоторое время Джейн выпрямилась.
– Ты прав. Я не должна была это делать. Скажу ему, чтобы он сам позвонил маме.
– Не чувствуй себя виноватой. Если твоей маме понадобится совет, она у тебя сама спросит.
– Да. Да, я скажу ему. Только вот, черт возьми, какой у него там новый номер?
Джейн полезла в сумочку и выудила из нее мобильный, чтобы посмотреть на список контактов. Только теперь она заметила уведомление на дисплее: «Одно новое голосовое сообщение». Тот самый звонок, который Джейн отправила на автоответчик, когда говорила с отцом.
Она включила воспроизведение и услышала голос Мауры: «…сюда двоих детей, девочку по имени Клэр Уорд и мальчика по имени Уилл Яблонски. Джейн, их истории аналогичны истории Тедди Клока. Родных отца и мать убили два года назад. Приемных родителей убили только в прошлом месяце. Не знаю, связаны ли эти дела, но, черт возьми, это очень странно, как думаешь?»
Джейн дважды воспроизвела запись, а затем набрала номер, с которого звонила Маура.
– Школа «Вечерня», – ответил женский голос после шести гудков. – Доктор Уэлливер слушает.
– Это детектив Джейн Риццоли, Управление полиции Бостона. Мне нужна доктор Маура Айлз.
– Боюсь, она на озере, отправилась на вечернюю прогулку на каноэ.
– Я попробую позвонить ей на мобильный.
– Мобильные у нас не ловят. Именно поэтому она звонила вам со стационарного номера.
– Тогда, пожалуйста, попросите ее перезвонить мне, когда будет удобно. Спасибо.
Джейн повесила трубку и еще некоторое время глядела на свой телефон, ненадолго позабыв о родителях. Вместо них она задумалась о Тедди Клоке. «Самый несчастный мальчик в мире» – так назвал его Мур. Однако теперь Джейн знала, что есть еще двое таких, как он. Три несчастных ребенка. А может, есть еще дети, о которых она не знает, приемные дети, живущие в других городах, сироты, за которыми всё еще охотятся.
– Мне нужно уйти, – сказала Риццоли.
– Что происходит? – поинтересовался Габриэль.
– Мне необходимо увидеть Тедди Клока.
– Какая-то проблема?
Джейн схватила ключи от машины и направилась к двери.
– Надеюсь, нет.
Было уже темно, когда Риццоли добралась до находившегося на окраине города дома приемной семьи, куда на время определили Тедди. Белый дом в колониальном стиле был старым, но аккуратным; он стоял чуть в стороне от дороги, закрытый деревьями с пышной листвой. Джейн припарковалась на подъездной аллее и вышла на улицу, в теплый вечер, пахнувший свежескошенной травой. Дорога была тихой – машины лишь изредка проезжали мимо. Сквозь деревья с трудом можно было разглядеть свет в окнах соседнего дома.
Джейн поднялась на крыльцо и позвонила в дверь.
Ее открыла госпожа Нэнси Иниго, вытиравшая руки о кухонное полотенце. На ее улыбающемся лице виднелись следы муки, из косы выбились пряди седых волос. Из дома доносился аромат корицы и ванили, и Джейн услышала девичий смех.
– Вы прибыли в рекордный срок, – заметила Нэнси.
– Прошу прощения, если мой звонок встревожил вас.
– Нет, мы с девочками прекрасно проводим время, выпекая печенье для школы, как в старые добрые времена. Мы только что вытащили первую порцию из духовки. Входите.
– У Тедди все в порядке? – тихо спросила Джейн, заходя в прихожую.
Нэнси вздохнула:
– Боюсь, сейчас он прячется где-то наверху. У него нет настроения помогать нам на кухне. Как приехал, он все время такой. Ужинает, потом идет в свою комнату и закрывает дверь. – Женщина покачала головой. – Мы спрашивали психолога, можно ли выманить его наружу, например сократить время, которое он проводит у компьютера, чтобы мальчик вышел к нам и пообщался с семьей, но она сказала, что еще слишком рано. А может, Тедди боится привязаться к нам из-за того, что случилось с бывшими… – Нэнси осеклась. – Так или иначе, мы с Патриком решили его не торопить.
– А Патрик дома?
– Нет, он на футбольной тренировке с Тревором. С четырьмя детьми спокойно не посидишь.
– Вы просто молодцы, понимаете?
– Нам всего-навсего нравится быть с детьми, – усмехнулась Нэнси. Они вошли на кухню, где две девочки лет восьми вдавливали формочки для печенья в раскатанное тесто. – Мы как начали брать их к себе, так и не можем остановиться. Знаете ли вы, что мы вот-вот отправимся на четвертую свадьбу? В следующем месяце Патрик поведет к алтарю еще одну приемную дочь.
– Значит, у вас скоро прибавится внуков.
Нэнси широко улыбнулась:
– Ради этого все и затевалось.
Джейн оглядела кухню – на рабочих поверхностях лежало множество тетрадей с домашними заданиями, учебников и писем. Счастливый беспорядок хлопотливого семейства. Однако она видела, как внезапно может исчезнуть
– Я пойду наверх повидаться с Тедди, – сказала она.
– Вверх по лестнице, вторая комната по правой стороне. Та, в которую закрыта дверь. – Засунув в духовку еще один противень с печеньем, Нэнси обернулась и взглянула на Риццоли. – Не забудьте постучать. В этом смысле он очень привередлив. И не удивляйтесь, если мальчик не захочет говорить. Дайте ему немного времени, детектив.
«Возможно, времени-то у нас и нет», – подумала Джейн, поднимаясь по лестнице на второй этаж. Особенно если происходят нападения на другие приемные семьи. Остановившись у двери в комнату мальчика, Джейн прислушалась, ожидая, что до нее донесутся звуки радио или телевизора, однако за дверью царила тишина.
Она постучала.
– Тедди! Это детектив Риццоли. Можно мне войти?
Через мгновение замок щелкнул, и дверь открылась. В щели показалось бледное совиное лицо Тедди; мальчик часто замигал, а его очки съехали набок, словно он только что проснулся.
Джейн вошла в комнату. Тедди стоял молча; в своих свободных футболке и джинсах он напоминал безмолвное пугало. Комната оказалась весьма приятной – стены выкрасили в лимонно-желтый цвет, а занавески украшали изображения африканской саванны. На полках стояли детские книжки для разных возрастов, на стенах висели забавные плакаты с портретами героев «Улицы Сезам»; подобная отделка, конечно, уже не подходила такому умному четырнадцатилетнему мальчику, как Тедди. Джейн задумалась о том, скольким другим травмированным детям служила убежищем эта комната, сколько детей обрело уют в безопасном мире, созданном семейством Иниго.
Мальчик по-прежнему молчал.
Джейн опустилась на стул возле ноутбука Тедди; заставка на его дисплее рисовала геометрические фигуры.
– Как ты? – спросила она.
Тедди пожал плечами.
– Почему бы тебе не присесть, чтобы мы могли спокойно поговорить?
Послушно опустившись на кровать, парнишка съежился, словно хотел стать как можно более маленьким и незначительным.
– Тебе нравится у Нэнси и Патрика?
Тедди кивнул.
– Может быть, тебе чего-нибудь надо и я могу это тебе привезти?
Мальчик покачал головой.
– Тедди, неужели ты не хочешь ничего сказать?
– Нет.
Ну наконец-то он произнес хоть что-то, пусть даже всего одно слово.
– Ладно. – Джейн вздохнула. – Возможно, мне нужно сразу перейти к делу. Мне требуется кое о чем тебя спросить.
– Я больше ничего не знаю. – Казалось, парнишка еще больше ушел в себя и пробормотал куда-то себе в грудь: – Я рассказал все, что помнил.
– И помог нам, Тедди. Действительно помог.
– Вы ведь его не поймали, верно? И поэтому хотите, чтобы я рассказал что-то еще.
– Дело не касается той ночи. И даже тебя не касается. Это насчет двух других детей.
Мальчик медленно поднял голову и воззрился на Джейн.
– Я не единственный?
Она пристально взглянула в глаза, такие бесцветные, словно прозрачные; казалось, Джейн может посмотреть сквозь ребенка.
– А ты думаешь, есть еще такие же дети, как ты?
– Не знаю. Но вы только что сказали, есть еще двое. Что у нас с ними общего?
Пусть мальчик говорил немного, однако он явно умел слушать и понимать куда больше, чем думала Риццоли.
– У меня нет точной уверенности, Тедди. Вероятно, ты поможешь мне ответить на этот вопрос.
– Кто они? Эти другие дети?
– Девочку зовут Клэр Уорд. Ты когда-нибудь слышал это имя?
Парнишка некоторое время обдумывал ответ. С кухни донесся стук закрываемой духовки и визг девчонок – звуки счастливого семейства. Но в комнате Тедди царила тишина – мальчик размышлял. В конце концов он едва заметно покачал головой:
– Не думаю.
– Ты не уверен?
– Все возможно. Так обычно говорил мой папа. Но я не уверен.
– Еще есть мальчик по имени Уилл Яблонски. Это имя тебе о чем-нибудь говорит?
– Его родных тоже убили?
От вопроса, заданного так тихо, у Джейн разболелось сердце за этого ребенка. Материнский порыв заставил ее сесть поближе и обхватить рукой до ужаса худые плечи мальчика. Он сидел рядом, напрягшись, словно ее прикосновение – некая неприятность, которую нужно вытерпеть. Но Джейн не убрала руку; они сидели на кровати, как два компаньона, объединенные трагедией, необъяснимой для обоих.
– Мальчик жив? – тихо поинтересовался Тедди.
– Да, жив.
– А девочка?
– Оба они в безопасности. И ты тоже, обещаю тебе.
– Нет, я – нет. – Мальчик взглянул на Джейн ясным, прямым взглядом; голос его звучал по-деловому. – Я умру.
– Не говори так, Тедди. Это неправда и…
Джейн осеклась, поскольку свет внезапно погас. В темноте она слышала, как громко и часто дышит парнишка, и почувствовала, что ее собственное сердце бешено колотится в груди.
– Детектив Риццоли! – позвала с кухни Нэнси Иниго. – Думаю, мы устроили короткое замыкание.
«Конечно же, в этом все дело, – успокоила себя Джейн. – Короткое замыкание. Такое часто случается».
Треск разбиваемого стекла заставил Джейн вскочить на ноги. В ту же секунду она расстегнула кобуру и положила руку на свой «глок».
– Нэнси! – закричала она.
Бешеные шаги застучали вверх по лестнице, и в комнату ворвались две девочки; вслед за ними раздалась более тяжелая поступь Нэнси Иниго.
– Звук донесся из передней части дома! – воскликнула она. Ее голос почти потонул в испуганном хныканье девочек. – К нам кто-то влез!
И они оказались в ловушке на втором этаже. Сбежать можно было только из окна комнаты Тедди, но в этом случае пришлось бы прыгать с большой высоты.
– Где ближайший телефон? – шепотом спросила Джейн.
– Внизу. В моей комнате.
Мобильный Джейн лежал в ее сумочке, которую она оставила на кухне.
– Сидите здесь, – приказала Риццоли. – Заприте дверь.
– А что будете делать вы? Детектив, не оставляйте нас одних.
Но Джейн уже выходила из комнаты. Она слышала, как у нее за спиной тихо закрылась дверь, как Нэнси щелкнула замком. От него, конечно же, пользы не будет, он сможет задержать преступника всего на несколько секунд – на время, которое понадобится, чтобы вышибить хлипкую дверь.
«Но сначала ему придется пройти мимо меня», – подумала Джейн.
Сжимая оружие, она неслышно двигалась по коридору. Тот, кто разбил стекло, хранил молчание. Риццоли слышала только собственное сердцебиение и пульсацию крови в ушах. У лестницы она остановилась и села на корточки. Дальше она не пойдет. Только дурак станет преследовать убийцу во тьме, а для нее главное – защитить Нэнси и детей. Нет, она будет сидеть здесь и перехватит его, когда он начнет подниматься по лестнице. «Иди к мамочке, подонок!» – мысленно позвала Джейн.
Ее глаза наконец привыкли к темноте, но Риццоли могла различить только силуэт перил, уходящих вниз, на первый этаж. Помещение озарялось лишь слабым светом, проникавшим сквозь окно первого этажа. Где же он, где? До нее не доносилось ни звука; кругом все было неподвижно.
«Может быть, он уже не на первом этаже, – подумала Джейн. – Может быть, он уже здесь, стоит за моей спиной».
Она в ужасе развернулась, но не увидела позади никакого чудовища.
Джейн вновь переключила внимание на лестницу, и в этот момент в окно проник свет от фар подъезжающей машины. Дверцы автомобиля захлопнулись, до Риццоли донеслись детские голоса; на крыльце раздались шаги.
– Эй, Нэнси! Что там со светом? – крикнул мужчина. – Я привез половину футбольной команды; они хотят печенья.
Вторжение бегущих мальчишек по звуку напоминало топанье стада; в темноте раздавались их крики и гиканье. По-прежнему сидя на корточках на верхней площадке лестницы, Джейн опустила оружие.
– Господин Иниго? – позвала она.
– Ау! Кто это там, наверху?
– Детектив Риццоли. У вас мобильный с собой?
– Да. А где Нэнси?
– Мне нужно, чтобы вы набрали девять один один и вывели мальчишек из дома.
Окно в кабинете на первом этаже было разбито, и его осколки сияли, словно разбросанные по полу бриллианты.
– Судя по всему, место вторжения преступника – здесь, – предположил Фрост. – Дверь черного хода была приоткрыта; видимо, через нее он и ушел. Вероятно, приезд господина Иниго и шумных ребятишек выгнал его окончательно. А чтобы потушить свет, преступнику нужно было всего-навсего попасть в гараж, открыть электрический щит и вырубить главный переключатель.
Джейн опустилась на корточки, чтобы рассмотреть дубовый пол, на котором остался едва заметный отпечаток испачканного в земле ботинка преступника. Через открытое окно до нее доносились голоса криминалистов, изучавших почву двора на предмет отпечатков ног; на подъездной аллее в патрульной машине шипело и трещало радио. Успокаивающие звуки. Однако, глядя на отпечаток на полу, Джейн снова чувствовала учащенный пульс и запах собственного страха, разливавшийся во тьме. «Ну почему мне не удалось обезвредить его!» – сожалела она.
– Как он нашел мальчишку? – спросила Риццоли. – Откуда, черт возьми, он узнал, что Тедди здесь?
– У нас нет уверенности, что он искал Тедди. Возможно, кто-то просто решил влезть в этот дом.
– Ну тебя, Фрост. – Джейн взглянула вверх, на своего напарника. – Ты ведь сам в это не веришь, правда?
Последовала тишина.
– Нет, – признался Барри.
– Откуда-то он узнал, что мальчик здесь.
– Эта информация могла просочиться из соцслужбы. Из бостонского полицейского управления. Случайно это могло всплыть из целого ряда источников. А может быть, сегодня вечером преступник приехал сюда за тобой. Тот, кто видел тебя на месте происшествия, знает, что ты работаешь по этому делу.
Джейн припомнила свою поездку к семейству Иниго, раздумывая: было ли что-то необычное, замечала ли она свет каких-нибудь фар в зеркале заднего вида? Но фар было множество, а движение в Бостоне не прекращается ни на секунду. Если убийца ехал за мной, значит он знает мою машину.
У нее зазвонил мобильный. Джейн выудила его из сумочки, увидела на дисплее номер с кодом Мэна и сразу же поняла, кто звонит.
– Маура? – произнесла в трубку Риццоли.
– Доктор Уэлливер передала мне, что ты получила мое сообщение. Серьезное совпадение, верно? Еще двое детей, похожих на Тедди Клока. Что ты думаешь об этом?
– Думаю, что у нас здесь проблема. Кто-то только что пытался напасть на Тедди.
– Опять?
– Преступник даже забрался в дом. К счастью, здесь оказалась я.
– Ты в порядке? А мальчик?
– Все нормально, только преступник сбежал. Теперь нам придется искать более безопасное место для парнишки.
– Я знаю одно безопасное место. Здесь.
В комнату вошел криминалист, и, пока они с Фростом обсуждали отпечатки пальцев на подоконнике и двери черного хода, Джейн молчала. Нападение потрясло ее. Теперь она подозревала всех, даже специалистов, с которыми работала. Если за мной никто не ехал, значит о местонахождении Тедди кто-то проговорился. Человек, который прямо сейчас, возможно, работает на месте происшествия.
Джейн вошла в ванную и, закрыв дверь, продолжила беседу.
– Расскажи мне, какая там ситуация, – попросила она. – Там все защищено?
– Место изолированное. Сюда ведет всего одна дорога, и заканчивается она закрытыми воротами. На всей протяженности пути – датчики движения.
– А что вокруг вас?
– Тридцать тысяч акров частного леса. Конечно, кто-то может сюда забрести, но ему придется попасть в само здание. Здесь массивная дверь с кодовым замком. Все окна достаточно высоко от земли. И потом, здесь есть сотрудники.
– Сборище учителей? О да, это успокаивает.
– Здесь есть лесник, он защищает территорию, и он вооружен. Школа вполне автономна, у них есть собственные ферма и источник энергии.
– И все-таки речь идет об учителях. А не о телохранителях.
– Джейн, все они – члены Общества Мефисто.
Эта фраза заставила Риццоли умолкнуть. Странноватая группка Энтони Сансоне отслеживала насильственные преступления по всему миру, отыскивала данные о почерках убийц, пытаясь обнаружить доказательства, что зло реально. Что оно угрожает всему человечеству.
– Ты никогда не говорила, что этой школой управляют они.
– А я и не знала, пока не приехала сюда.
– Они создатели теории заговора. Им за каждым углом чудятся страшилища.
– Возможно, в данном случае в этом есть смысл.
– Только не надо изрекать библейские истины. Пожалуйста, только не ты.
– Я сейчас не о демонах. Просто происходит нечто не поддающееся объяснению, нечто объединяющее этих детей. Школьный психолог отказывается рассказать все подробно, ссылаясь на врачебную тайну. Однако Лили Соул поведала мне о Клэр и Уилле достаточно, чтобы понять: эти преступления похожи. Возможно, «Вечерня» – единственное место, где эти трое детей окажутся в безопасности.
– Школа, которой руководит организация параноиков.
– Это делает их идеальными опекунами. Они выбрали это уединенное место, потому что могут защитить его.
В дверь ванной постучали.
– Риццоли! – позвал Фрост. – Соцработник приехала забрать мальчика.
– Никому его не отдавай!
– Что я должен ей сказать?
– Погоди, я выйду через минуту. – Джейн снова сосредоточила внимание на телефоне. – Маура, я не очень уверена, что Сансоне и его окружению можно доверять.
– Ты ведь знаешь, что он ни разу не бросал нас в сложных ситуациях. К тому же у этих людей куда больше ресурсов, чем у бостонского управления, даже если оно все соберет воедино.
Да и утечки информации там не будет, решила Джейн. Вряд ли найдется место, где можно надежнее спрятать мальчика от этого мира.
– Как туда добраться? – спросила она.
– Найти дорогу непросто. Мне придется сбросить тебе по почте объяснения.
– Сбрось. Поговорим позже. – Джейн нажала на отбой и вышла из ванной.
В гостиной рядом с Фростом ее ожидала соцработница.
– Детектив Риццоли, – начала она, – мы нашли новое размещение для…
– Я договорилась о другом месте для Тедди, – сообщила Джейн.
Соцработница нахмурилась:
– Но я думала, что мы сами разместим его.
– Возможно, сегодня вечером Тедди был целью нападения. А это значит, что возможны и другие попытки. Вы ведь не хотите, чтобы убили другую приемную семью, верно?
Женщина прижала руку ко рту:
– О боже! Неужели вы правда считаете…
– Вот именно. – Джейн взглянула на Фроста. – Удостоверься, пожалуйста, что семейство Иниго отправится сегодня в какое-нибудь безопасное место, ладно? А я заберу Тедди.
– Куда?
– Я позвоню тебе позже. А сейчас я пойду наверх, чтобы собрать его сумку. Потом мы с ним слиняем отсюда.
– Хотя бы намекни мне куда.
Джейн посмотрела на соцработницу, которая наблюдала за ними, открыв рот.
– Чем меньше людей знает, тем это безопаснее, – сказала она, а про себя добавила: «Для нас обоих».
Джейн до рассвета ехала в северном направлении, постоянно поглядывая в зеркало заднего вида. На заднем сиденье всю дорогу спал Тедди. Они ненадолго завернули к ней домой, где Риццоли сунула в дорожную сумку необходимую одежду и туалетные принадлежности, а затем продолжили путь. Габриэль хотел, чтобы Джейн сначала как следует выспалась и выехала уже при свете дня, однако Риццоли стремилась побыстрее увезти Тедди из Бостона.
И конечно же, она ни за что в жизни не позволила бы мальчику остаться в ее квартире и вообще – поблизости от ее семьи. Джейн видела, что случилось с людьми, давшими Тедди приют. Казалось, смерть ходила за ним по пятам, размахивая косой и убивая всех, кто оказывался рядом. Ей не хотелось, чтобы эта коса замахнулась на тех двоих, кто был для нее дороже всего на свете.
Поэтому она усадила мальчика в машину, сунула в багажник свои вещи, и в полвторого ночи они уже покидали северные окраины Бостона. Уезжали прочь от ее семьи.
В этот поздний час машин на дороге было немного, и Джейн приметила только несколько передних фар ехавших за ней автомобилей. Она следила за их продвижением. Сразу после Согаса от нее отстали элегантные галогеновые фары. Еще через двадцать пять миль их примеру последовали фары внедорожника. Когда Джейн переехала мост Киттери и оказалась на территории штата Мэн, было уже почти три часа ночи и машин позади не осталось вовсе, однако Джейн не прекращала поглядывать в зеркало, не прекращала искать преследователя.
«Убийца был там, в доме», – стучало у нее в голове. Джейн видела отпечатки его ботинок внизу, знала, что он прошел по первому этажу, но с верхней части лестницы не увидела даже его тени. Сколько она просидела на корточках, ожидая, что преступник появится на ступенях? Когда адреналин затопит твои вены, когда ты вот-вот столкнешься лицом к лицу с собственной смертью, даже шестьдесят секунд могут показаться вечностью. Риццоли не сомневалась, что просидела там пять минут, а может, и дольше. Этого времени было достаточно, чтобы убийца обыскал первый этаж и переключил свое внимание на второй. Но он этого не сделал. Что остановило его? Неужели почувствовал, что на верхней площадке лестницы его ждет офицер полиции? Неужели понял, что ситуация изменилась не в его пользу, что теперь простая расправа превратится для него в битву с не менее опасным противником?
Через плечо Джейн бросила взгляд на мальчика. Тедди свернулся калачиком, словно эмбрион, крепко прижав к туловищу тонкие ручки и ножки. Как большинство других детей, он спал крепко, и, судя по всему, вчерашние ужасы не врывались в его сны.
Когда, пробиваясь сквозь редеющие облака, на небе появилось солнце, Джейн все еще сидела за рулем. Она опустила окно и вдохнула запах влажной земли, увидела пар над разогретым на солнце асфальтом. Она сделала всего лишь одну остановку, чтобы заправиться, выпить кофе и зайти в туалет. Тедди все это время спал.
Даже несмотря на кофеиновую встряску, Джейн постоянно сражалась со сном, изо всех сил стараясь сосредоточиться на финальном отрезке дороги. Она так измучилась, что забыла позвонить и предупредить о своем приезде, как советовала ей Маура. Когда Риццоли вспомнила об этом и достала телефон, сотовый сигнал уже пропал, и она не сумела известить сотрудников школы о своем прибытии.
Впрочем, это уже не имело значения – кто-то ждал ее у запертых ворот. Огромный, словно медведь, мужчина закрывал въезд; он выглядел крайне угрожающе в своих вылинявших джинсах и походных сапогах. С его кожаного пояса свисал огромный охотничий нож с жуткими зазубринами, блестевшими на утреннем солнце. Джейн затормозила прямо перед ним, однако человек не поморщился и не отступил, он по-прежнему стоял, скрестив руки на груди, неподвижный, словно скала.
– Объясните цель вашего визита, мэм, – потребовал незнакомец.
Джейн, нахмурившись, взглянула на блочный лук и колчан со стрелами, висевший на плече у мужчины, и задумалась: а вдруг она свернула куда-то не туда? Вдруг оказалась на землях деревенских бандитов? Но тут она взглянула вверх, на арку из кованого железа, и увидела надпись: «Вечерня».
– Я детектив Риццоли. В школе меня ждут.
Незнакомец подкрался к пассажирскому окну и взглянул на спящего мальчика.
– Это юный господин Клок?
– Да. Я привезла его в школу.
Тедди наконец-то зашевелился на заднем сиденье. Заметив глядевшего на него дикаря, мальчик испуганно взвизгнул.
– Спокойно, сынок, – голос великана звучал удивительно нежно для такого свирепого с виду человека. – Меня зовут Роман, я школьный лесничий. Приглядываю за этой чащей. И за тобой тоже пригляжу.
– Вас надо называть «господин Роман»? – поинтересовалась Джейн.
– Можно просто Роман, – прорычал великан, распахивая ворота. – Проедете три мили и окажетесь у озера. Замок прямо за ним. Они ожидают вас. – Мужчина махнул рукой, давая сигнал проезжать. – Двигайтесь медленно, не сбейте волка.
Джейн подумала, что лесничий имеет в виду пса по имени Волк, принадлежавшего Джулиану Перкинсу. Но, проехав всего сто ярдов и свернув на лесной дороге, Риццоли резко затормозила, потому что волк – настоящий волк – вместе с двумя волчатами, чьи шкурки ярко переливались на солнце, медленно двинулся ей наперерез.
– Где это мы? – удивленно пробормотал Тедди.
– Не в городе, ясное дело. – Риццоли проводила взглядом волчье трио. – Представляю себе газетный заголовок, – пробурчала она. – «Бостонского полицейского сожрали волки».
– Они не едят людей.
– Ты это точно знаешь, да?
– Их здесь наверняка подкармливают.
– Наверняка?
– Наверняка.
– Это не очень-то успокаивает. – Джейн повела машину дальше, размышляя, какие еще сюрпризы могут поджидать ее в лесу. Медведи. Пумы. Единороги. В этом диком месте, в этой непроходимой чаще, казалось, могло появиться все, что угодно.
Теперь сидевший позади Тедди окончательно взбодрился и стал пристально глядеть в окно – так, будто окружающее его увлекало. Может быть, здесь, в непроходимых лесах, мальчику было самое место. Здесь Джейн впервые услышала от него куда больше, чем два коротких предложения.
– А здесь есть другие ребята? – спросил он.
– Конечно, это же школа.
– Но ведь сейчас лето. Разве они не разъехались на каникулы?
– Это школа-интернат. Некоторые ребята живут здесь весь год.
– У них разве нет родных?
Джейн немного помолчала.
– Не у всех.
– Так, значит, они все время здесь живут?
Риццоли бросила взгляд через плечо, но мальчик не смотрел на нее; он был сосредоточен на густой зеленой завесе, которая закрывала весь обзор за окном.
– По-моему, здесь неплохое место, красивое, – сказала она. – Как думаешь?
– Да, – ответил парнишка. И добавил тихо: – Мне кажется, здесь он меня не отыщет.
Клэр первая заметила приезд новенького. Из окна на лестнице она проследила, как хэтчбек проехал в каменную арку школьных ворот и остановился во дворе. Из него показался водитель – крепкая женщина с непослушными темными волосами, одетая в синие джинсы и ветровку. Она остановилась и потянулась, словно вела машину очень долго, а потом подошла к багажнику и вынула из него два небольших чемоданчика.
Распахнулась задняя пассажирская дверь, и из салона выбрался еще кто-то. Мальчик.
Клэр прижалась к стеклу, чтобы как следует разглядеть его, и увидела яйцевидную голову со светло-каштановыми волосами и чубчиком сверху. Паренек напомнил ей Пиноккио – ножки и ручки, словно деревянные, передвигались какими-то механическими рывками. Прищурившись, парнишка взглянул вверх на здание, и его лицо показалось Клэр таким бледным, что она подумала: наверное, так выглядят вампиры. Или люди, которых слишком долго держали взаперти в подвале.
– Эй, смотрите-ка, Ночная Вошка.
Знакомое оскорбление заставило Клэр напрячься. Обернувшись, она увидела, что Брайана и ее воображалы-подружки торопятся вниз по лестнице на завтрак. Эта троица – золотые девочки, команда принцесс с блестящими волосами и безупречными зубами.
– Что там такого интересного на улице? – поинтересовалась одна из принцесс.
– Может, она выискивает новое место для сегодняшней охоты на личинок.
– Эй, Брайана, погляди-ка, – сказала другая принцесса. – Это новый парень, о котором мы слышали.
Отодвинув Клэр в сторону, три девчонки столпились у окна.
– Это ему-то четырнадцать? – поразилась Брайана.
– Вы о нем слышали? – спросила Клэр.
Брайана не обратила на нее внимания.
– Какая тростинка! Он выглядит лет на десять.
Во двор из здания школы вышли директор Баум и доктор Айлз, чтобы поприветствовать прибывших. По тому, как здоровались женщины, было понятно, что они уже знакомы.
– Он похож на насекомое, – заявила одна из принцесс. – На ужасного богомола.
Рассмеявшись, Брайана взглянула на Клэр:
– Эй, Ночная Вошка, похоже, только что приехал твой новый парень.
Спустя полчаса Клэр еще раз увидела его на завтраке. Мальчика посадили за стол рядом с Джулианом – там ели старшие ребята. Видимо, поэтому новичка и посадили там, чтобы в день приезда кто-то за ним приглядывал. Он казался потрясенным и немного испуганным, словно только что приземлился на чужой планете. Каким-то образом паренек почувствовал, что Клэр смотрит на него, и, обернувшись, пристально уставился на девочку. Он смотрел на нее долго, словно, кроме нее, его никто не интересовал. Словно заметил другую такую же неудачницу, как и он сам. Настойчивый звон бокала для воды, по которому стучали чайной ложкой, заставил всех переключить внимание на учительский стол. Громко скрипнув стулом, директор Баум поднялся со своего места.
– Доброе утро, студенты, – начал он. – Не сомневаюсь, что вы заметили: у нас появился новый ученик. С завтрашнего дня он начнет ходить на занятия. – Директор жестом указал на Пиноккио, который вспыхнул от внезапного пристального внимания. – Надеюсь, вы окажете ему теплый прием. А еще я надеюсь, что вы помните, каково вам было в момент приезда, и попытаетесь сделать так, чтобы Тедди прекрасно провел свой первый день в нашей школе.
Тедди – без фамилии. Клэр удивилась, что директор Баум опустил такую важную деталь. Девочка стала изучать новенького еще внимательнее, так же, как он наблюдал за ней, и заметила, что губы парнишки изогнулись в улыбке, но такой неуверенной, что Клэр даже засомневалась, видела ли она ее. Клэр удивилась: почему из всех девочек, сидевших в зале, он сосредоточился именно на ней? Три принцессы были куда красивей, да и сидели ближе к нему. Ведь я просто школьная чудачка – девочка, которая вечно говорит что-нибудь не то. Девочка с дырой в голове. «Так почему же ты смотришь на меня?» – мысленно поразилась Клэр.
От этого она чувствовала и неудобство, и приятное волнение.
– О-о-о, смотрите. Он
– Оставь меня в покое.
– Может, у вас родятся хорошенькие маленькие жучата.
Не произнеся ни слова, Клэр взяла в руку стакан с апельсиновым соком и выплеснула его на Брайану. Сок оставил пятна на джинсах со стразами и новеньких балетках ее врагини.
– Вы видели это? – заголосила Брайана. – Вы видели, что она сделала со мной?
Не обращая внимания на яростные взвизгивания, Клэр поднялась и направилась к выходу. По пути девочка заметила широкую улыбку на прыщеватом лице Уилла Яблонски; он с хитрым видом показал ей большой палец. Ну вот, этот – точно чудак, такой же, как она. Возможно, именно поэтому Уилл всегда так хорошо к ней относился. В этой школе уродов, где никто не слышит твоих криков, чудакам приходится держаться вместе.
Новый мальчик тоже не сводил с нее глаз. Тедди Без Фамилии. Клэр чувствовала, как он провожает ее взглядом.
Но поговорить с ним она смогла только следующим вечером. По четвергам Клэр работала в конюшне, и сегодня она чистила жеребца по кличке Плам Крейзи[210], одного из четырех коней, принадлежавших «Вечерне». Из всех обязанностей, которыми обычно загружали студентов, только эта не вызывала у Клэр протеста, даже несмотря на то, что приходилось убирать стойла и таскать тюки со стружкой. Лошади не жаловались. Они не задавали вопросов. Они просто следили за ней своими кроткими карими глазами и доверчиво позволяли прикасаться к себе. Клэр тоже доверяла им, хотя Плам Крейзи – эта гора мускулов с острыми копытами – весил добрую тысячу фунтов и ему достаточно было просто лечь и повернуться в стойле, чтобы раздавить девочку насмерть. Рядом кудахтали и хлопали крыльями курицы, петух Герман издавал отвратительные хриплые крики, однако Плам Крейзи стоял себе спокойно и только иногда ржал, одобряя действия Клэр, которая чистила скребком его бока и круп. Поскрипывание резиновых зубьев действовало гипнотически и очень успокаивало. Девочка сосредоточилась на своем занятии и даже не сразу поняла, что кто-то стоит у нее за спиной. Только выпрямившись, она внезапно заметила Тедди, который смотрел на нее через дверь стойла. Клэр так испугалась, что чуть было не уронила скребок.
– Что ты здесь делаешь? – рявкнула она. Не самое ласковое приветствие.
– Извини! Я просто хотел… мне сказали, что я могу… – Мальчик бросил взгляд через плечо, словно надеясь, что его кто-нибудь спасет. – Я люблю животных, – наконец выговорил он. – Доктор Уэлливер сказала мне, что здесь есть лошади.
– А еще коровы и овцы. И эти тупоголовые курицы. – Клэр бросила скребок в висевшее тут же ведро, и он с громким стуком упал на дно. Звук получился очень резким, словно девочка злилась, но она не была злой. Просто она не любила неожиданностей. Тедди уже попятился назад от двери стойла.
– Эй! – окликнула Клэр, пытаясь сгладить ситуацию. – Ты хочешь его погладить? Его зовут Плам Крейзи.
– Он кусается?
– Не-а, он всего-навсего большой ребенок. – Клэр ласково потрепала коня по шее. – Правда ведь, Плам?
Тедди осторожно открыл дверь стойла и вошел внутрь. Пока он поглаживал коня, Клэр снова достала скребок и принялась чистить животное. Некоторое время они не произносили ни слова, просто молча стояли, вдыхая аромат свежей сосновой стружки и теплый запах лошади.
– Меня зовут Клэр Уорд, – представилась девочка.
– А меня – Тедди.
– Ну да, я слышала это за завтраком.
Мальчик коснулся лошадиной морды, и Плам Крейзи внезапно тряхнул головой. Вздрогнув, Тедди поправил очки на переносице. Даже во мраке стойла Клэр видела, насколько он бледный и худой; казалось, его запястья тонки, словно веточки. Однако глаза паренька привлекали внимание – большие, с длинными ресницами, – создавалось ощущение, что мальчик умел рассматривать все одновременно.
– Сколько тебе лет? – поинтересовалась Клэр.
– Четырнадцать.
– Правда?
– А почему ты удивляешься?
– Потому что я на год младше тебя. А ты кажешься таким… – Она хотела сказать «маленьким», но в последний момент на ум пришло более приятное слово. – Застенчивым. – Она бросила на него взгляд поверх лошадиной спины. – А у тебя есть фамилия?
– Детектив Риццоли просила никому ее не называть.
– Ты имеешь в виду женщину, которая привезла тебя сюда? Она детектив?
– Да.
Собравшись с силами, Тедди снова дотронулся до лошадиной морды, и на этот раз Плам Крейзи, тихо заржав, принял ласку.
Клэр прекратила чистить коня и переключила все свое внимание на мальчика.
– И что же случилось с
Тедди не ответил, а просто посмотрел на нее своими огромными прозрачными глазами.
– Здесь разговоры об этом в порядке вещей, – подбодрила Клэр. – Все это обсуждают. В этой школе хотят, чтобы ты выставлял свою боль напоказ.
– Так обычно советуют психотерапевты.
– Да, знаю. Мне тоже приходится с ней разговаривать.
– А тебе-то зачем нужен психолог?
Клэр опустила скребок:
– Затем, что у меня дыра в голове. Когда мне было одиннадцать, кто-то убил моих маму и папу. А потом выстрелил мне в голову. – Девочка повернулась к Тедди. – Поэтому-то я и хожу к психологу. Я должна справляться с травмой. Даже несмотря на то, что я ничего не помню. Ничегошеньки.
– Они поймали его? Человека, который в тебя стрелял?
– Нет, он до сих пор на свободе. Возможно, он меня ищет.
– Откуда ты знаешь?
– Просто в прошлом месяце это случилось снова. Убили моих приемных родителей, и поэтому я оказалась здесь. Потому что здесь безопасно.
– Меня тоже привезли сюда поэтому, – тихо произнес он.
Клэр пристально посмотрела на него уже по-новому, понимая паренька гораздо больше, и увидела трагедию, написанную на этих бледных щеках, в этих светлых глазах.
– Тогда ты попал, куда надо, – проговорила она. – Это единственная школа для таких детей, как мы.
– Ты хочешь сказать, что все ребята здесь…
– Ты сам узнаешь, – ответила Клэр, – если, конечно, побудешь здесь подольше.
Свет, попадавший в стойло благодаря низкой двери, куда-то пропал.
– Вот ты где, Тедди. А я искала тебя, – сказала детектив Риццоли. Заметив Клэр, она улыбнулась. – Уже заводишь друзей?
– Да, мэм, – ответил Тедди.
– Мне не хочется мешать, но доктор Уэлливер должна поговорить с тобой прямо сейчас.
Мальчик взглянул на Клэр, и девочка ответила на его немой вопрос, беззвучно пошевелив губами: «Психолог».
– Она хочет задать тебе всего несколько вопросов. Познакомиться с тобой поближе. – Детектив Риццоли открыла дверь стойла. – Пойдем.
Тедди вышел, закрыв за собой дверь. Обернувшись, он прошептал Клэр:
– Я Тедди Клок.
Он и выглядит как Тедди Клок, подумала Клэр, наблюдая за тем, как удаляется парнишка. Выйдя из стойла, она покатила прочь тачку, наполненную грязной подстилкой для лошадей, что лежала на полу. В сарае надоедливый петух снова докучал своим соседям, гоняясь за осажденной курицей и клюя ее. Даже курицы могут проявлять жестокость. Они такие же подлые, как люди, решила Клэр. Нападают друг на друга и даже убивают друг друга. Внезапно девочка пришла в ярость, увидев, как несчастная курица сжимается от нападок петуха Германа.
– Оставь ее в покое! – Клэр хотела было ударить птицу, но Герман, хлопая крыльями, удачно увернулся и с пронзительным криком ринулся прочь. – Петух-подонок! – заорала она. Обернувшись, девочка заметила одну из принцесс в загоне для скота; та смеялась над ней. – Чего тебе? – рявкнула Клэр.
– Это всего-навсего петух. Что у тебя за проблема, тормозила?
– Будто бы кому-то есть до этого дело, – пробормотала Клэр, уходя прочь.
Ветер бился в окна кабинета доктора Анны Уэлливер, и отсюда, из высокой башни, Джейн видела, как с гор скатываются черные облака, неумолимо приближаясь к замку. Собиралась летняя гроза, порывы ветра заставляли Джейн нервничать. Они с Маурой наблюдали за тем, как доктор Уэлливер ставит на поднос чашки и блюдца. Вид на улицу был пугающим, зато внутри башни располагалось уютное помещение с диваном в цветочек, ароматическими палочками и хрустальными шарами, висящими в оконных проемах; тихое прибежище, где травмированный ребенок может свернуться калачиком в просторном кресле и поделиться своими самыми большими страхами. От аромата ладана комната больше походила на гостиную какой-нибудь эксцентричной дамы, играющей роль Матушки-Земли, чем на кабинет врача, однако доктор Уэлливер, с ее седыми волосами, бабушкиными платьями и ортопедическими туфлями, как раз таки и была эксцентриком.
– У меня было примерно сорок восемь часов, чтобы понаблюдать за мальчиком, – сказала доктор Уэлливер. – И, надо сказать, у меня есть опасения.
Электрический чайник на приставном столике зашипел, забурлил, и женщина поднялась, чтобы налить кипящую воду в фарфоровый заварочный чайник.
– Что за проблемы вы увидели? – поинтересовалась Джейн.
– Внешне он вроде бы замечательно осваивается. Похоже, первый день занятий пришелся ему по душе. Госпожа Дюплесси говорит, что Тедди читает куда более серьезную литературу, чем полагается в его возрасте. Господин Роман убедил его выпустить пару стрел на занятиях по стрельбе из лука. А вчера вечером я обнаружила его в компьютерном зале за просмотром роликов на «Ютубе».
Джейн взглянула на Мауру:
– Здесь нельзя звонить по мобильному, но можно висеть в Сети?
– Против века цифровых технологий не попрешь, – усмехнувшись, заметила доктор Уэлливер. Она тяжело уселась в кресло, и ее платье, словно палатка, вздулось на пухлом теле. – Конечно, мы блокируем неподобающие сайты, и наши студенты знают, что нельзя сообщать любые личные данные. Местонахождение, имена. В целях безопасности.
– Особенно в случае с этими детьми, – заметила Маура.
– Я пыталась сказать, – снова заговорила доктор Уэлливер, – что Тедди, чисто внешне, прекрасно адаптируется в новом окружении. Похоже, он даже кое с кем подружился.
– Так в чем же проблема? – не унималась Джейн.
– В ходе нашей с ним вчерашней беседы я обнаружила, что многого о своей родной семье он не помнит или не хочет помнить.
– Вы ведь знаете, есть причина, почему он не может помнить ту ночь, когда они погибли.
– Я знаю, что членов его семьи убили на борту парусного судна у острова Сент-Томас. Я в курсе, что там был взрыв, отчего Тедди потерял сознание. Но я невольно задаюсь вопросом: только ли этот взрыв виноват в провалах его памяти? Когда я спрашиваю его о родных, он постоянно уходит от ответа. Уклоняется. Говорит, что голоден или хочет в туалет. То и дело он упоминает своих родственников, используя настоящее время. Он просто-напросто не хочет справиться со своей утратой.
– Ему было всего двенадцать, – сказала Маура. – Совсем еще ребенок.
– Прошло два года. Достаточно времени, чтобы осознать свою утрату, так же как это сделали другие наши студенты. С Тедди придется серьезно поработать. Вывести его из этой стадии отрицания. Чтобы он смирился с потерей семьи. – Женщина посмотрела на Джейн. – Хорошо, что вы привезли его сюда, детектив. Надеюсь, вы его здесь и оставите.
– Это была мера крайней необходимости, – объяснила Джейн. – Не мне решать, где он останется надолго.
– Вчера вечером школьный совет «Вечерни» единогласно постановил принять Тедди, все расходы оплачены. Пожалуйста, сообщите об этом администрации штата Массачусетс. Мы хотим оказать помощь.
– А знаете, как вы в самом деле можете оказать помощь? – спросила Джейн. – Расскажите мне о двух других студентах. Клэр Уорд и Уилле Яблонски.
Уэлливер поднялась, чтобы разлить травяной чай, который заваривался в чайнике. Она молча наполнила чашки гостий, а затем, вернувшись на место, размешала в своей чашке несколько ложек сахара с горкой.
– Щекотливое это дело, – наконец проговорила она, – раскрывать секретную информацию о наших студентах.
– У меня тоже щекотливое дело, – возразила Джейн. – Я пытаюсь уберечь Тедди от смерти.
– С чего вы взяли, что эти трое детей как-то связаны?
– Жутковатое совпадение, – ответила за подругу Маура. – Я именно потому и позвонила Джейн, что здесь слишком много параллелей. Уорды, Яблонски и Клоки, три совершенно разные семьи, были убиты в один год. Более того, в течение одной недели. Теперь, спустя два года, их дети, оставшиеся в живых, снова подверглись нападениям. С интервалом в несколько недель.
– Да, я соглашусь – это действительно странно.
– Это куда больше, чем просто странность, – возразила Джейн.
– Но всего-навсего совпадение.
Джейн подалась вперед, чтобы заглянуть в глаза доктору Уэлливер.
– Почему вы так запросто отметаете вероятность, что связь существует?
– Потому что эти семьи погибли в совершенно разных местах. Родные Тедди Клока умерли на паруснике у Сент-Томаса. Родителей Клэр застрелили в Лондоне.
– А родителей Уилла? Семью Яблонски?
– Они погибли во время крушения частного самолета, в Мэриленде.
Джейн нахмурилась:
– Я считала, что их убили. А это больше похоже на несчастный случай.
Отвернувшись, доктор Уэлливер взглянула на стеклянную дверь, которая выходила на крышу; там ветер носил дождевую пыль.
– Вероятно, я и так очень многое вам рассказала. Это мои пациенты, и они доверяют мне свои тайны. Я связана правилами конфиденциальности.
– А знаете, – ответила Джейн, – ведь я могу просто поднять телефонную трубку и позвонить в правоохранительные органы. Я могу сама узнать все подробности. Так почему бы вам не упростить мне жизнь и не рассказать обо всем? Эта авиакатастрофа была несчастным случаем?
Некоторое время доктор Уэлливер молчала, взвешивая свой ответ.
– Нет, она не была несчастным случаем, – наконец ответила психолог. – НКБП[211] заключил, что это была диверсия. Но опять же никаких очевидных связей с двумя другими семьями не просматривается. Если не считать характера смертей.
– Простите, что я говорю это, – возразила Джейн, – но делать подобные выводы – моя работа, а не ваша. Скорее всего, это совпадение, но я обязана воспринимать ситуацию так, будто все три истории связаны. Ведь если я что-нибудь упущу, могут погибнуть три ребенка.
Отставив в сторону чашку, Уэлливер некоторое время изучающе глядела на Джейн, словно пытаясь оценить ее решимость. В конце концов она поднялась и, шаркая, направилась к шкафу с папками, где отыскала какую-то карту.
– Самолет с семейством Яблонски упал вскоре после взлета, – сказала она. – Как раз в этот момент им управлял Нил Яблонски. На борту были только он и его супруга. Поначалу сочли, что это несчастный случай. – Психолог принесла папку к столу и передала Джейн. – А потом НКБП обнаружил на останках следы взрывчатых веществ. Следователи пытались найти мотив, отыскать хоть какую-то причину, почему покушались именно на эту семейную пару. Ответа так и не обнаружилось. К счастью, их сын Уилл в тот день не был на борту родительского самолета. Он решил провести выходные с дядей и тетей и заняться выполнением научного проекта.
Открыв папку, Джейн внимательно изучила форму школы «Вечерня» для поступающих.
«Четырнадцатилетний белый юноша; родных в живых не осталось. Направлен штатом Нью-Гемпшир после пожара подозрительного происхождения, погубившего его тетку и дядю, Брайана и Линн Темпл, которые выполняли функции опекунов после смерти родителей юноши, случившейся два года назад…»
Джейн прочитала следующий абзац и подняла глаза на Уэлливер, добавлявшую в свою чашку с травяным чаем уже четвертую ложку сахара.
– Этого парнишку некоторое время подозревали в том поджоге, в Нью-Гемпшире?
– Полиции пришлось рассмотреть и эту версию, поскольку Уилл был единственным, кто выжил после пожара. Мальчик сказал им, что стоял на улице и смотрел в телескоп, когда дом взорвался. Проезжавшая мимо автомобилистка увидела языки пламени и остановилась помочь. Именно она и привезла мальчика в больницу.
– Мальчик
– И отец, и дядя Уилла – ученые из НАСА. Оба работали в Центре космических полетов имени Годдарда в Мэриленде. Нет ничего удивительного в том, что Уилл увлекается астрономией.
– Значит, этот парнишка ботан, – поняла Джейн.
– Можно и так сказать. Именно поэтому полиция считала его подозреваемым, пусть даже недолго, потому что он, конечно же, в состоянии соорудить бомбу. Только у него не было мотива для этого.
– Или его не обнаружили.
– Если верить моим наблюдениям, Уилл очень послушный мальчик и легко обучаемый, особенно хорошо у него идет математика. Никакой агрессии я в нем не увидела. Общаться ему несколько затруднительно. В Нью-Гемпшире дядя и тетя обучали его на дому, так что он мало общался со сверстниками. Вероятно, это одна из причин, почему ему трудно заводить друзей.
– Из-за чего он обучался на дому? – поинтересовалась Маура.
– В Мэриленде у него были проблемы. Бедного мальчика обзывали, над ним издевались.
– Почему?
– Из-за его веса. – Доктор Уэлливер оглядела свою собственную дородную фигуру, лишь частично замаскированную платьем просторного кроя, какие она обычно носила. – Я сама большую часть жизни боролась с избыточным весом и знаю, что это такое, когда тебя высмеивают. Дети способны проявлять особую жестокость, сосредотачиваясь лишь на том, что Уилл большой и несколько неуклюжий. Мы всегда вмешиваемся, если над нашими студентами издеваются, но мы не всеведущи. Несмотря на разнообразные насмешки, Уилл всегда весел и добродушен. Проявляет доброту к младшим. Ему можно доверять, и он никогда не влипает в неприятности. – Доктор Уэлливер немного помолчала. – В отличие от девочки.
– Клэр Уорд, – догадалась Джейн.
Уэлливер вздохнула.
– Наша маленькая ночная странница. – Психолог с усилием поднялась с кресла и снова отправилась к шкафу, чтобы отыскать карту Клэр. – Зато этот ребенок – наша постоянная головная боль. В большинстве случаев сложности связаны с неврологическими проблемами.
– Что вы имеете в виду под неврологическими проблемами?
Выпрямившись, Уэлливер посмотрела на Джейн:
– В тот вечер в Лондоне, когда на ее родителей напали, Клэр была с ними. Каждому из них выстрелили в голову. И только Клэр выжила.
Откуда-то издалека раздались раскаты грома, небо зловеще потемнело. Бросив взгляд на свое предплечье, Джейн увидела, как волоски на нем встали дыбом – будто бы ее кожи коснулся ледяной ветер.
Уэлливер положила перед Риццоли папку Клэр.
– Это случилось, когда их семейство направлялось к машине после ужина в ресторане. Отец Клэр – Эрскин Уорд, сотрудник дипломатической службы, работавший в Лондоне, Риме и Вашингтоне. Мать – Изабель, домохозяйка. Поскольку Эрскин работал в посольстве США, было подозрение, будто он стал жертвой террористического акта, но в итоге полиция заключила, что это сорвавшееся вооруженное ограбление. Клэр не смогла помочь следствию, потому что не помнила нападения. Она вспоминает только, как очнулась в больнице после операции.
– Если учесть, что этой девочке выстрелили в голову, сейчас она кажется удивительно нормальной, – заметила Джейн.
– На первый взгляд она действительно совершенно нормальна. – Уэлливер посмотрела на Мауру. – Даже вы не сразу заметили дефекты, верно, доктор Айлз?
– Нет, – призналась Маура. – Они едва уловимы.
– Когда в ее голову выпустили пулю, – снова заговорила Уэлливер, – это привело к так называемому диасхизу. По-гречески это означает «раскалывание». В одиннадцатилетнем возрасте ее мозг все еще оставался относительно пластичным, а потому большинство функций восстановились. Ее речевые и двигательные функции фактически в норме, как и память. Если не считать того лондонского вечера. До нападения она прекрасно училась, даже считалась одаренной. А теперь, боюсь, ей никогда не стать первой ученицей.
– Но ведь она в состоянии вести нормальную жизнь? – спросила Джейн.
– Не совсем. Как большинство пациентов с травмами мозга, она импульсивна. Лезет на рожон. Говорит что-то, не думая о последствиях.
– Типичная характеристика подростка.
Доктор Уэлливер понимающе усмехнулась:
– Верно. Подростковый мозг – сам по себе диагноз. Но я не думаю, что Клэр с возрастом изменится. Ей всегда будет сложно контролировать свои импульсы. Она выходит из себя, может ляпнуть первое, что пришло в голову. Из-за этого уже возникали проблемы. Она постоянно враждует с одной здешней девочкой. Все началось с обзывательств и гадких записок. Дошло до подножек и пинков. А затем до порчи одежды и подкладывания червей в кровать.
– Напоминает меня и моих братьев, – заметила Джейн.
– Однако вы, я надеюсь, переросли это. А Клэр всегда будет прыгать, даже не посмотрев, что внизу. Это особенно опасно, учитывая ее другую неврологическую проблему.
– Это какую же?
– У нее полностью нарушен цикл сна и бодрствования. Такое случается со многими пациентами, перенесшими травмы головы, однако, как правило, их мучает чрезмерная сонливость. Они спят больше обычного. У Клэр по какой-то причине результат оказался парадоксальным. Она беспокойна, особенно по ночам, когда, судя по всему, ее состояние обостряется. Похоже, ей необходимо всего лишь четыре часа сна в сутки.
– В день приезда, – сказала Маура, – я видела ее в саду. Время было далеко за полночь.
Уэлливер кивнула:
– В это время она особенно активна. Словно ночное существо. Мы называем ее нашей полуночной бродягой.
– И вы позволяете ей просто так бродить в темноте? – поразилась Джейн.
– Когда она еще жила в Итаке, ее приемные родители так и не смогли покончить с этим. Они пытались лечить девочку, запирали двери, угрожали наказанием. Всю оставшуюся жизнь такое поведение будет преобладать в жизни Клэр, и ей придется научиться справляться с этим. Здесь не тюрьма, и мы решили, что не будем обращаться с ней как с заключенной.
– И что, поэтому надо разрешать ей бегать в одиночку по ночам?
– К счастью, в лесах Мэна не так уж много серьезных опасностей. Здесь нет ни ядовитых змей, ни крупных хищников, а наши черные медведи боятся нас куда больше, чем мы их. Самая серьезная опасность – наступить на дикобраза или заработать растяжение лодыжки, угодив ногой в нору какого-нибудь зверька. Такова натура Клэр, и ей придется жить с этим заболеванием. Честно говоря, бродить по лесу куда безопасней для нее, чем по любому большому городу.
С этим заявлением Джейн никак не могла поспорить – уж она-то прекрасно знала, где обитают самые опасные хищники.
– А когда она закончит «Вечерню»? Что будет с ней после этого?
– Когда настанет время заканчивать учебу, ей придется самой принимать решения. А пока мы обучаем ее науке выживания. Это наша цель, детектив. Именно потому и существует наша школа – чтобы дети сумели найти свое место в мире. В том мире, который не был добр к ним. – Уэлливер указала на шкаф с папками. – У нас десятки студентов, подобных Клэр; иные были так травмированы, что с трудом говорили, когда только прибыли сюда. Или с криками просыпались по ночам. Но дети быстро оправляются. Если им правильно помочь, они способны вернуться в норму.
Джейн открыла папку с делом Клэр. Как и в случае с Уиллом, в нем содержалась первичная психологическая оценка доктора Уэлливер. Джейн перелистнула страницу, чтобы ознакомиться с заключением полицейских следователей Итаки.
– Как получилось, что Клэр стала жить именно в этой семье, у супругов Бакли?
– Боб и Барбара Бакли были друзьями родителей Клэр, и в завещании мама и папа девочки назначили их опекунами своей дочери. Собственных детей у Бакли не было. Когда супруги взяли Клэр к себе, у них появилось много проблем.
Внимательно проглядев краткий полицейский отчет о гибели супругов Бакли, Джейн подняла глаза на Мауру:
– Кто-то протаранил их машину. И убил обоих выстрелами в голову.
– Разумеется, это походило на целенаправленное убийство, – подтвердила Уэлливер. – Но у супругов Бакли не было врагов, что делает вероятной возможность нападения именно на Клэр, так как она тоже сидела в машине.
– И как же тогда девочка выжила? – удивилась Джейн.
Доктор Уэлливер пожала плечами:
– Божий промысел.
– Прошу прощения?
– Спросите у Клэр, и она расскажет, как на самом деле все случилось. Она не могла выбраться из машины. Услышала выстрелы. И увидела убийцу, который стоял совсем рядом. Но тут появился кто-то совсем другой. Клэр описывает ее как
– Полиция говорила с этой женщиной? Она-то видела убийцу?
– К сожалению, женщина исчезла сразу после прибытия полиции. Никто, кроме Клэр, ее не видел.
– Может быть, ее и не существовало, – предположила Маура. – Может, она была лишь в воображении Клэр?
Доктор Уэлливер кивнула:
– У полиции были сомнения по поводу таинственной женщины. Однако они нисколько не сомневались, что это была расправа. Именно поэтому Клэр привезли в «Вечерню».
Джейн закрыла папку и взглянула на психолога.
– Тут возникает другой вопрос. Как именно это произошло?
– Ее направили к нам.
– Уверена, штат Нью-Йорк в состоянии присмотреть за своими детишками. Зачем направлять ее в «Вечерню»? И как здесь оказался Уилл Яблонски из Нью-Гемпшира?
Доктор Уэлливер не смотрела на Джейн, вместо этого она сосредоточила свое внимание на одном из кристаллов, висевших на окне. В солнечный день этот кусочек кварца наверняка сеял по комнате радуги, но сегодняшним серым утром он казался нейтральным и не хвастался волшебством преломления света.
– У «Вечерни» есть определенная репутация, – проговорила доктор Уэлливер. – Многим здешним детям мы предоставляем возможность учиться и проживать у нас совершенно бесплатно для администрации их родных штатов. Правоохранительные организации всей страны знают о том, как мы здесь работаем.
– Потому что Общество Мефисто повсюду, – поняла Джейн. – Так же, как ваши шпионы.
Уэлливер поймала взгляд Риццоли.
– Мы с вами на одной стороне баррикад, – спокойно заверила она. – Никогда не сомневайтесь в этом.
– Меня напрягают только теории заговоров.
– Можем мы хотя бы договориться о том, что безвинным необходима защита? Что пострадавшим нужно помочь выкарабкаться? В «Вечерне» мы делаем и то, и то. Да, мы отслеживаем преступления по всему миру. Как и другие ученые, мы ищем в них сходство. Мы ведь и сами пострадали, но решили нанести ответный удар.
В дверь постучали, и все три женщины обернулись как раз в тот момент, когда в помещение заглянул невысокий худощавый азиатский мальчик.
Доктор Уэлливер приветствовала его материнской улыбкой.
– Здравствуй, Бруно. Ты чего-то хотел?
– Мы нашли кое-что в лесу. На дереве, – выпалил мальчик.
– В лесу полно деревьев. Что такого особенного в вашем?
– Мы даже не знаем, что это значит, а девчонки… Они все орут… – Бруно сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и Джейн вдруг заметила, что мальчика трясет. – Господин Роман говорит, что вы должны прийти туда прямо сейчас.
Доктор Уэлливер в тревоге поднялась с места:
– Проводи нас.
Вслед за мальчиком женщины шумно прошествовали вниз по трем лестничным пролетам. На улице ветер растрепал Джейн волосы, и она пожалела, что не взяла с собой куртку. Темные тучи, которые из башни казались далекими, теперь висели у них почти над головами. Риццоли слышала поскрипывание и стон деревьев, ощущала в воздухе запах приближающегося дождя. Они направлялись в лес вслед за мальчиком, который предпочитал идти по непротоптанным дорожкам. Заслышав треск ломающихся под ногами людей веток и шуршание прошлогодней листвы, птицы умолкли. По лесу разносились теперь только звуки шагов и шум ветра в ветвях деревьев.
– Мы заблудились? – поинтересовалась Джейн.
– Нет, просто срезали немного, – ответила доктор Уэлливер. Несмотря на свое объемистое платье, она умудрялась спокойно пробираться по лесу и неуклюже шагать за мальчиком, который напоминал мчавшегося впереди лесного духа.
Лес превращался в чащу, ветви деревьев уже почти полностью закрывали небо. Утро было в самом разгаре, однако здесь, в лесу, дневной свет сменился сумеречным мраком.
– Этот парнишка и вправду в курсе, куда идти?
– Бруно прекрасно знает дорогу. – Доктор Уэлливер указала на сломанную ветку у них над головами.
– Он оставил метки по пути?
Психолог бросила взгляд на Джейн:
– Не стоит недооценивать наших студентов.
Замок пропал из виду. Теперь со всех сторон, насколько хватало взгляда, стояли одни лишь деревья. Много ли они прошли – полмили, больше? И вот так-то он срезал путь? У Джейн развязались шнурки, она нагнулась, чтобы снова завязать их. Выпрямившись, Джейн увидела, что остальные уже прошли шагов на десять вперед и практически скрылись из виду. Если она останется здесь одна, возможно, ей придется блуждать несколько дней, чтобы выбраться из леса. Риццоли прибавила шаг, чтобы нагнать спутников, и сквозь заросли кустарника пробралась на маленькую полянку, где уже стояли остальные.
Под великолепной ивой расположились профессор Паскантонио и лесник Роман. Неподалеку стояла кучка поеживавшихся на ветру студентов.
– …вообще ничего не трогали. Оставили в том же виде, в каком нашли, – говорил Роман доктору Уэлливер. – Будь я проклят, если я знаю, что это означает.
– Дурацкая выходка, – фыркнул Паскантонио. – Вот что это такое. Дети вытворяют черт-те что.
Доктор Уэлливер приблизилась к иве и пристально посмотрела вверх, на ветви дерева.
– Нам известно, кто это сделал?
– Никто не сознался, – прорычал Роман.
– Все прекрасно знают, кто это сделал, – сказала темноволосая девочка. – Кто же еще? – Шатенка указала на Клэр. – Прошлой ночью она снова выбиралась на улицу. Я видела ее в окно. Это
– Ничего такого я не делала, – отозвалась Клэр. Она в одиночестве стояла у кромки леса, сложив руки на груди, словно стремилась защититься от обвинений.
– Ты ведь
– Брайана, – вмешалась доктор Уэлливер, – без доказательств мы никого не обвиняем.
Джейн пробралась сквозь сборище студентов и преподавателей в попытке разглядеть, что их привлекло. К нижней ветке ивы были подвешены, словно самодельные рождественские игрушки, три куклы из хвороста и шпагата. Приблизившись на несколько шагов, Джейн поняла, что на одной кукле юбка из коры березы. Женщина. Куклы из хвороста болтались на ветру, словно маленькие жертвы какого-то палача; на всех виднелись брызги, напоминавшие следы крови. Высоко, в кроне ивы, закаркали вороны. Джейн подняла глаза и увидела источник этих брызг – распространяя запах разложения, он висел у Риццоли над головой. Джейн с отвращением попятилась, не отрывая взгляда от тушки, что висела вверху.
– Кто обнаружил это? – осведомилась доктор Уэлливер.
– Все вместе, – ответил Роман. – Каждые несколько дней я вожу их по этой тропе и показываю, как меняется лес. Первыми их увидели вон те девочки. – Он указал на Брайану и двух других девиц, которые, казалось, все время толклись рядом с ней. – Никогда еще не слышал такого истерического визга. – Вытащив нож, великан обрезал веревку, на которой висела тушка, и мертвый петух плюхнулся на землю. – Будто бы они никогда не ели куриного мяса, – проворчал лесник.
– Это Герман, – пробормотал какой-то мальчик. – Германа убили.
И не просто убили, подумала Джейн. Распороли ему брюхо. Вытащили его внутренности и оставили на съедение воронам. Это уже не просто глупая детская выходка, от такого Джейн вдруг начало мутить.
Доктор Уэлливер окинула взглядом студентов, съежившихся под первыми каплями дождя.
– Кто-либо знает что-нибудь об этом?
– Я не слышала его крика сегодня утром, – сказала одна из девочек. – Герман всегда будит меня по утрам, а сегодня не разбудил.
– Я ходил по этой тропе вчера во второй половине дня, – добавил Роман. – Здесь ничего не висело. Наверное, это появилось вечером.
Джейн посмотрела на Клэр.
Дождевые капли уже начали оставлять мокрые пятна на платье доктора Уэлливер, но она лишь оглядела вставших в круг студентов и развела руки, словно стремясь обнять всех, кто нуждается в ласке.
– Если кто-то захочет обсудить это со мной чуть позже, мои двери всегда открыты для вас. Обещаю: что бы вы ни сказали мне, это останется между нами. А теперь, – психолог вздохнула, взглянув на хмурое небо, – почему бы вам не отправиться в обратный путь?
Студенты начали покидать полянку, но взрослые остались возле ивы. И только когда дети ушли достаточно далеко и уже не могли ее услышать, доктор Уэлливер тихо произнесла:
– Это меня очень встревожило.
Маура опустилась на корточки рядом с растерзанным петухом.
– У него сломана шея. Видимо, это его и погубило. Но зачем было выпускать ему кишки? Оставлять здесь, чтобы все его увидели? – Она взглянула на доктора Уэлливер. – Это что-то означает.
– Означает, что у вас тут есть какой-то больной щенок, – заметила Джейн. Она посмотрела вверх, на фигурки из хвороста. – А это что означает? Какие-то жуткие куклы вуду. Зачем она сделала это?
– Она? – удивилась доктор Уэлливер.
– Ну конечно, Клэр отрицает это. Но ведь дети постоянно обманывают.
Доктор Уэлливер покачала головой:
– Из-за травмы мозга она стала импульсивной. Но из-за нее же девочка практически лишена способности к обману. Клэр говорит только то, что думает, даже несмотря на то, что это доставляет ей массу неприятностей. Она отрицает свою вину, и я ей верю.
– Тогда кто же из них сделал это? – спросил Роман.
– А с чего вы решили, что это студенты? – прозвучал голос у них за спинами.
Обернувшись, они увидели Джулиана; мальчик стоял у кромки опушки. Он вернулся так тихо, что взрослые не услышали.
– Вы почему-то предполагаете, что виноват кто-то из нас, – проговорил Джулиан. – Это несправедливо.
Доктор Паскантонио рассмеялся:
– Но в самом деле, вы же не считаете, что это мог сделать преподаватель?
– Помните, сэр, что вы говорили нам о слове «предполагать»? Что оно заставляет нас делать лажу?
– Джулиан! – одернула его Маура.
– Но профессор говорит именно так.
– Куда же вы все-таки клоните, господин Перкинс? – поинтересовался Паскантонио.
Джулиан выпрямился:
– Я хочу забрать тело Германа.
– Оно уже разлагается, – ответил Роман. Подняв тушку петуха за веревку, на которой она висела, мужчина бросил ее в лес. – Вороны к нему уже приложились, позволь им закончить дело.
– Ну хорошо, а кукол из хвороста я могу забрать?
– Скорее, я просто сожгу эту чертовщину. Забудь об этом.
– Если вы их сожжете, сэр, загадка все равно останется.
– Зачем они тебе, Джулиан? – осведомилась Маура.
– Потому что сейчас мы все переглядываемся и подозреваем друг друга. Думаем, кто же настолько ненормальный, что способен на это. – Юноша взглянул на доктора Паскантонио. – Это вещественное доказательство, и «Шакалы» могут проанализировать его.
– Кто такие «Шакалы»? – спросила Джейн. Она посмотрела на Мауру, но та покачала головой: видимо, доктор Айлз была столь же озадачена, как и Риццоли.
– Это криминалистический клуб нашей школы, – объяснила доктор Уэлливер. – Основан много лет назад нашим бывшим студентом Чаком Шакманом.
– Поэтому он и называется «Шакалы», – добавил Джулиан. – Я его новый президент. Наш клуб как раз занимается такими вещами. Мы уже изучали брызги крови, следы шин. Мы сможем проанализировать и этот вещдок.
– О, я все поняла! – Рассмеявшись, Джейн бросила взгляд на Мауру. – Это новый сериал. «Место преступления. Старшая школа».
– Ладно, парень, – согласился Роман. Вытащив свой охотничий нож, лесничий потянулся вверх и срезал кукол с ветки. Затем протянул их Джулиану. – Они твои. Работай.
– Спасибо вам, сэр.
Загремел гром. Лесничий взглянул вверх, на небо.
– А теперь нам лучше отправиться в замок, – сказал он. – Чую, идет гроза. И никто не знает, куда она может ударить.
– Это сделала ты?
Клэр ожидала такого вопроса. Когда они еще стояли там, на полянке, и, разинув рты, глядели на то, что свисало с ветвей ивы, девочка поймала взгляд Уилла и прочла этот вопрос в его глазах. Теперь, когда они шагали по тропе в стороне от других ребят, парнишка украдкой приблизился к ней и прошептал:
– Они говорят, это сделала ты.
– Они идиоты.
– Именно это я им и сказал. Но ты ведь
– Я же тебе говорила. Я не сплю. Я не могу спать.
– А почему бы тебе в следующий раз не разбудить меня? Мы можем вместе потусоваться.
Клэр остановилась у водотока. Капли дождя плюхались им на лица, отбивая такт по листве.
– Ты хочешь тусоваться со
– Я смотрел прогноз погоды. Завтра ночью обещают чистое небо. Ты сможешь посмотреть в мой телескоп. Я покажу тебе очень крутые галактики. Уверен, они тебе понравятся.
– Ведь ты же меня совсем не знаешь, Уилл.
– Я знаю тебя куда лучше, чем ты думаешь.
– Ну конечно. Типа мы лучшие друзья навеки. – Клэр не хотела сарказма, но слова уже вылетели, и она не могла вернуть их, пусть даже ей очень этого хотелось. Она с радостью не говорила бы очень многого из того, что уже сказала.
Девочка прошла еще несколько шагов по тропе и вдруг поняла: Уилла нет рядом. Обернувшись, она увидела, что мальчик остановился и пристально уставился на ручей, туда, где вода плескалась и покрывалась рябью на камнях.
– А почему бы и нет? – спокойно спросил он и взглянул на Клэр. – Мы не такие, как все. Мы с тобой оба…
– Шизанутые.
– Я не это имел в виду.
– Ну, я-то точно шизанутая, – не унималась девочка.
– Почему ты говоришь так?
– Все так говорят, включая моего психотерапевта. Хочешь доказательств? – Клэр схватила Уилла за руку и прижала ее к шраму на своей голове. – Чувствуешь? Там они распиливали мой череп. Из-за этого я не сплю по ночам, словно вампир. Потому что у меня травма черепа.
Мальчик даже не попытался высвободиться, как ожидала Клэр. Его рука задержалась в волосах девочки, пальцы поглаживали шрам, ставший меткой ее чудаковатости. Пусть он толстый и прыщавый, зато у него красивые глаза, внезапно заметила Клэр. Нежные, карие, с длинными ресницами. Уилл продолжал смотреть на нее так, будто пытался догадаться, о чем она думает на самом деле. Пытался понять все то, о чем девочка боялась рассказать ему.
Клэр отпихнула его руку и двинулась прочь. Она так и шла, пока тропа не закончилась у кромки озера. Остановившись там, девочка пристально посмотрела вдаль, поверх воды, растревоженной дождевыми каплями. В надежде, что Уилл пойдет за ней.
А вот и он, остановился прямо рядом с Клэр. С озера подул зябкий ветер, и девочка, задрожав, обхватила себя руками. Казалось, Уилл не замечает холода, несмотря на то что одет в одни джинсы и влажную футболку, которая подчеркивала все непривлекательные выпуклости его пухлого туловища.
– Больно было? – спросил он. – Когда в тебя стреляли?
Клэр машинально подняла руку и дотронулась до места, где была рана. До небольшой вмятины, с появлением которой закончилась ее нормальная жизнь, жизнь девочки, спавшей по ночам и получавшей хорошие оценки. Девочки, которая никогда не говорила то, чего не надо, как раз тогда, когда это совсем ни к чему.
– Не знаю, – ответила она. – Последнее, что я помню, – ужин в ресторане с мамой и папой. Они хотели, чтобы я попробовала что-то новое, а меня тянуло на спагетти. Я не унималась, все твердила, спагетти да спагетти, и в конце концов мама попросила официанта принести мне то, что я хотела. Это последнее, что я помню. Мама была раздражена моим поведением. Я ее разочаровала. – Клэр провела рукой по лицу и почувствовала на щеках теплые влажные полоски.
На пруду закричала гагара. От этого одинокого нездешнего звука у Клэр к горлу подступил комок.
– Я очнулась в больнице, – продолжала она. – Мои мама и папа умерли.
Уилл так нежно дотронулся до нее, что Клэр засомневалась: а вдруг это ей показалось? Он провел пальцами по ее лицу едва ощутимо, словно перышком. Клэр подняла голову, чтобы взглянуть в карие глаза Уилла.
– Мне тоже не хватает мамы и папы, – признался он.
– Жутковатая школа с жутковатыми детишками, – сказала Джейн. – Каждый из них со странностями.
Женщины сидели в комнате у Мауры, придвинув стулья поближе к очагу, где горел огонь. А за окнами хлестал дождь и ветер сотрясал рамы. Джейн переоделась в сухое, однако казалось, что сырость пронизывает ее до костей и даже языки пламени не в силах дать тепла. Поплотнее укутавшись в свитер, Джейн посмотрела на картину маслом, висевшую над очагом. Это был портрет джентльмена-охотника, гордо стоявшего рядом с убитым оленем; ружье было перекинуто у него через плечо. Мужчины и их трофеи.
– Я бы использовала другое слово, – ответила Маура. –
– Ты имеешь в виду детей?
– Да. Они одержимы преступлением. Насилием. Неудивительно, что они кажутся тебе странными.
– Стоит только объединить кучку таких детей, ребят с серьезными эмоциональными проблемами, и это лишь усилит их странности.
– Возможно, – согласилась Маура. – Но здесь единственное место, где они могут получить одобрение. От людей, которые их понимают.
Джейн не ожидала, что Маура скажет это. Маура, которая сидела сейчас у огня перед Риццоли, казалась совершенно иной женщиной. Ветер и влага превратили безупречно гладкие черные волосы Мауры в клочки спутанной соломы. Клетчатая фланелевая рубашка была не заправлена в брюки, а отвороты синих джинсов – покрыты пятнами засохшей грязи. Всего несколько дней в Мэне, и доктор Айлз превратилась в совершенно незнакомого для Риццоли человека.
– Чуть раньше ты говорила мне, что хочешь забрать Джулиана из этой школы, – напомнила Джейн.
– Говорила.
– Так что же заставило тебя передумать?
– Ты же видишь, как ему здесь нравится. И он отказывается уезжать. Он сам сказал мне это. В шестнадцать лет он уже прекрасно знает, чего хочет. – Отхлебнув чая из своей чашки, Маура взглянула на подругу сквозь завитки пара. – Помнишь, каким он был в Вайоминге? Дикий зверь, постоянно затевавший драки и друживший с одной лишь собакой. А здесь, в «Вечерне», он нашел друзей. Здесь ему самое место.
– Потому что все здесь с заскоками.
Маура улыбнулась, глядя на огонь:
– Возможно, именно это объединяет нас с Джулианом. Потому что у меня свои заскоки.
– В хорошем смысле, – быстро добавила Джейн.
– Это какой же такой хороший смысл?
– Хм. Упорство. Надежность.
– Послушав тебя, можно заключить, что я – немецкая овчарка.
– И честность. – Джейн немного помолчала. – Даже если из-за нее можно потерять друзей.
Маура опустила взгляд в чашку:
– За этот грех я буду расплачиваться вечно. Так ведь?
Некоторое время женщины молчали и в комнате были слышны лишь удары капель в окно и шипение огня. Джейн не могла припомнить, когда в последний раз они сидели вот так вдвоем и спокойно разговаривали. Риццоли уже упаковала свою сумку – сегодня вечером ее ждали в Бостоне, – но она будто бы и не собиралась уезжать. Она осталась сидеть в этом кресле, потому что не знала, когда им снова выпадет такой шанс. Жизнь слишком часто напоминает полосу препятствий. Телефонные звонки, семейные проблемы; другие люди постоянно мешают – и на месте преступления, и в морге. А сегодня, в этот серый день, не было ни звонящих телефонов, ни стука в дверь, но между двумя женщинами повисло молчание, груз недосказанного, скопившийся за последние недели, с тех пор как из-за свидетельских показаний Мауры одного полицейского посадили в тюрьму. Подобное предательство бостонские правоохранители так просто не спускали.
Теперь на месте любого происшествия Мауре приходилось терпеть ледяное безмолвие и враждебные взгляды. На ее лице сейчас отражалось напряжение. При свете, падавшем от камина, глаза казались запавшими, а щеки – осунувшимися.
– Графф виновен. – Пальцы Мауры сильнее сжали чашку. – Я и сейчас дала бы такие же показания.
– Ну конечно же дала бы. Ты делаешь это всегда – выкладываешь правду.
– Ты так говоришь, будто это дурная привычка. Тик какой-то.
– Нет, чтобы сказать правду, необходима смелость. Мне, как твоей подруге, стоило вести себя иначе.
– А я-то уж и не думала, что мы с тобой теперь подруги. И вообще, что я способна сохранить хоть каких-нибудь друзей. – Маура пристально посмотрела на огонь, словно в языках пламени можно было найти ответы на все вопросы. – Может быть, мне стоит просто взять и остаться здесь. Стать отшельницей, живущей в лесах. Здесь такая красота. Я могла бы провести остаток дней в Мэне.
– Но ведь ты живешь в Бостоне.
– Похоже, Бостон меня так и не полюбил.
– Города не способны любить. Любят только люди.
– И только люди способны предать. – Прищурившись, Маура взглянула на огонь.
– Такое может произойти в любом месте, Маура.
– Бостон суров. Холоден. Перед тем как переехать туда, я слышала о скрытных жителях Новой Англии, но никогда по-настоящему не верила в это. А когда я оказалась в Бостоне, у меня сложилось ощущение, что ради простого знакомства с людьми мне нужно раскалывать лед.
– Ты это и про меня тоже?
Маура посмотрела на Джейн:
– И про тебя тоже.
– А я и знать не знала, что от нас исходит такое. Здесь ведь не солнечная Калифорния.
Маура снова переключила внимание на языки пламени.
– Я не должна была уезжать из Сан-Франциско.
– Но теперь у тебя есть друзья в Бостоне. У тебя есть я.
Улыбка изогнула краешек рта Мауры.
– По тебе я буду скучать.
– В Бостоне ли проблема? Или только в одном известном его жителе?
Им не нужно было произносить имя; обе подумали об отце Даниэле Брофи, человеке, который привнес в жизнь Мауры и радость, и печаль. О человеке, который, вероятно, так же глубоко переживал их запретную связь.
– В тот самый момент, когда я решаю, что наконец переболела, – призналась Маура, – думаю, что выбралась из своей норы на солнце, я опять вижу его на месте происшествия. И мои раны снова обнажаются.
– Трудно избежать встречи, если вы оба работаете на одном и том же месте происшествия.
Маура горько усмехнулась:
– Хорошенький способ построить отношения! На месте трагедии!
– Вы же расстались, верно?
– Да. – Маура умолкла. – И нет.
– Но вы не вместе?
– И я вижу, как сильно он страдает из-за этого. Боль написана у него на лице.
«И у тебя тоже», – подумала Джейн.
– Именно поэтому я должна уехать из Бостона. Вернуться в Калифорнию… Или поехать куда-то еще.
– И это все решит?
– Возможно.
– Вас будут разделять две тысячи миль, но они же будут отделять тебя от всего того, с чем ты сроднилась за последние несколько лет. От твоего дома, коллег. Друзей.
– От друга. В единственном числе.
– Ты не была на панихиде, которую мы организовали, когда думали, что ты погибла. Когда думали, что это твое тело лежало в том гробу. Маура, зал был полон людей, которые уважают тебя. Которым ты небезразлична. Да, возможно, мы не умеем демонстрировать свои эмоции. Возможно, долгие зимы добавляют нам сварливости. Но мы тоже способны на чувства. Несмотря на то, что живем в Бостоне.
Маура продолжала пристально глядеть в камин; языки пламени медленно умирали, оставляя лишь тлеющие угли.
– А я знаю человека, который очень расстроится, узнав, что ты собралась вернуться в Калифорнию, – сказала Джейн. – Он знает, что ты думаешь об этом?
– Он?
– О господи, не изображай дурочку! Я же видела, как он смотрит на тебя. Именно поэтому Сансоне и Брофи так не любят друг друга. Из-за
Маура взглянула на Джейн; в ее глазах вспыхнуло удивление.
– Энтони Сансоне никогда не входил в список твоих любимцев.
– К вопросу о шизанутых. Он ведь еще и член странноватого Клуба Мефисто.
– Но теперь ты говоришь, что из-за него я должна остаться в Бостоне.
– О нем стоит подумать, верно?
– Ух ты, как повысилось твое мнение о нем!
– По крайней мере, он доступен. – «В отличие от Даниэля Брофи», – могла бы добавить Джейн, но в этом не было необходимости. – И он к тебе неравнодушен.
– Нет, Джейн. – Маура откинулась на спинку своего кресла. – Равнодушен.
Джейн нахмурилась:
– Откуда ты знаешь?
– Женщина всегда знает. – Маура снова отвела взгляд; словно мотылек, он стремился вернуться к умирающему пламени. – В тот вечер, когда я приехала сюда, Энтони тоже явился.
– И что произошло?
– Ничего. На следующее утро мы совещались с преподавателями. А потом он снова уехал, на этот раз в Лондон. Он всего-навсего фантом, то появляющийся, то исчезающий из моей жизни.
– Сансоне всегда поступал именно так. И это не означает, что у него нет интереса к тебе.
– Прошу тебя, Джейн. Не уговаривай меня на очередной безнадежный роман.
– Я всего-навсего пытаюсь уговорить тебя не уезжать из Бостона.
– Потому что Энтони настолько хорошая партия?
– Нет, потому что ты нужна Бостону. Потому что ты самый толковый медэксперт, с которым мне доводилось работать. А еще – потому что… – Джейн вздохнула. – Я чертовски скучаю по тебе, Маура.
Березовое полено наконец рассыпалось на мелкие кусочки, превратившись в созвездие тлеющих угольков. Только этот звук, а также стук капель за окном нарушали тишину в комнате. Маура сидела неподвижно и спокойно – до такой степени, что Джейн начала сомневаться: расслышала ли ее подруга то, что было сказано. И имеет ли это значение для Мауры? Но тут доктор Айлз посмотрела на Риццоли. В глазах Мауры блеснули слезы, и Джейн поняла: ее слова очень много значили.
– Я приму это к сведению, – пообещала Маура.
– Да, прими, пожалуйста. – Джейн снова взглянула на часы. – Мне нужно ехать.
– Тебе обязательно выезжать сегодня?
– Я хочу хорошенько покопаться в делах Яблонски и Уордов, а это означает, что придется иметь дело с разными штатами и конторами. К тому же придется возиться в одиночку, поскольку Кроу не хочет напрасно тратить на это рабочую силу.
– У детектива Кроу отчаянно не хватает воображения.
– Ты тоже это заметила? – Джейн поднялась. – Я буду звонить каждый день, чтобы убедиться в безопасности Тедди. Сообщи мне, если возникнут какие-либо проблемы.
– Расслабься, Джейн. Для него здесь самое безопасное место.
Риццоли вспомнила въезд, закрытый воротами, обособленность этой территории. Тридцать тысяч акров диких лесов. И подумала о тех, кто неусыпно охранял все это, об Обществе Мефисто. Есть ли место безопаснее для ребенка, которого преследуют, чем рядом с людьми, знающими, насколько опасным бывает мир?
– Я довольна тем, что увидела, – проговорила она. – Встретимся в Бостоне.
По пути к выходу из замка Джейн задержалась, чтобы еще раз проведать Тедди. Он был на занятии, и Риццоли не стала его беспокоить, просто понаблюдала с порога классной комнаты за тем, как Лили Соул, взмахивая руками и подскакивая, демонстрировала преимущества испанского меча, которым пользовались римские легионеры. Тедди был увлечен – его тело подалось вперед, словно он стремился спрыгнуть с места и включиться в бой. Лили заметила Джейн и кивнула, словно говоря: «Он будет в порядке. Все под контролем».
Только этого Джейн и надо было.
Оказавшись на улице, Риццоли спешно добежала под дождем до своей машины, сунула дорожную сумку на заднее сиденье и уселась за руль. Отирая мокрое лицо, она залезла в карман за четырехзначным кодом охранной системы, без которого нельзя было выехать за ворота.
«Все под контролем», – вспомнила она.
Но, выезжая из двора через арку, вдали, в лесу, Джейн заметила нечто, привлекшее ее внимание. Среди деревьев стоял какой-то человек. Он находился так далеко, что Риццоли не смогла различить его лица, только фигуру. Его одежда была пестрой, серо-коричневой, как и стволы окружавших его деревьев.
Дорога уводила ее как раз в сторону незнакомца, так что по пути Джейн поглядывала на человека, удивляясь его статичной позе. Затем дорога ненадолго вильнула в сторону, лишив ее обзора, а когда заросли снова появились в поле зрения, там уже никого не было. Джейн увидела лишь обрубок мертвого дуба, испещренный лишайником и издолбленный дятлами.
Риццоли остановилась на обочине дороги и опустила окно машины. Посмотрела, как дождь стучит по листве и ветки дергаются на ветру. Никто не наблюдал за ней из лесу, только мертвый обрубок дерева прикидывался опасным.
«Все под контролем», – снова вспомнила она.
Тем не менее Джейн не могла расслабиться, даже миновав ворота и направившись по лесу в южную сторону, к ферме. Возможно, всему виной был неослабевающий дождь и темные облака, низко повисшие над горизонтом. А может, одинокая дорога с заброшенными домами, у которых были заколочены окна, а веранды давно прогнулись. Казалось, здесь случился конец света, а она единственная осталась в живых.
Звонок телефона развеял эту иллюзию. Я снова вернулась в цивилизацию, подумала Джейн, отыскивая в сумочке мобильник. Сигнал был слабым, его едва хватало для разговора, но Джейн сумела различить прерывавшийся голос Фроста.
– По твоему последнему имейлу… говорил с Управлением полиции Хиллсборо…
– Хиллсборо? Это насчет тетки и дяди Уилла Яблонски?
– …говорит, что это странно… хочет обсудить…
– Фрост! Фрост!
И вдруг его голос зазвучал очень четко и ясно. Наконец-то случилось чудо и появился хороший мобильный сигнал.
– Он понятия не имеет, что все это значит.
– Ты говорил с полицейским из Хиллсборо?
– Да. С неким детективом Дэвидом Дж. Уайманом. Он сказал, что это дело с самого начала показалось ему странным. Я сообщил ему о Клэр Уорд, и детектив
– Ты можешь подъехать ко мне в Нью-Гемпшир? – спросила Джейн.
Последовала пауза, Фрост понизил голос:
– Не получится. Кроу хочет, чтобы мы сосредоточились на поисках Андреса Сапаты. Я сегодня в засаде. У квартиры домработницы.
– Кроу до сих пор считает, что мотивом было ограбление?
– По бумагам, Сапата – отличный вариант. Уже совершал ограбления в Колумбии. У него был доступ и возможности. И на кухонной двери есть отпечатки его пальцев.
– Кое-что не дает мне покоя, Фрост. Эти трое ребятишек.
– Слушай, раньше завтрашнего дня тебя здесь никто не ждет. У тебя есть время для небольшого обходного маневра.
Джейн собиралась приехать домой на ужин с Габриэлем, поцеловать на ночь Реджину. Но теперь, кажется, ей придется ехать в Нью-Гемпшир.
– Ни слова не говори Кроу.
– Я и не собирался.
– И вот еще что. Пробей ППНП[212] по массовым семейным убийствам. Особенно по тому году, когда погибли Уорды, Яблонски и Клоки.
– С чем мы работаем, как ты думаешь?
– Не знаю. – Джейн взглянула вперед, на блестевшую от дождя дорогу. – Но как бы там ни было, это дело начинает пугать меня.
Когда Джейн затормозила на подъездной аллее, дождь уже перестал, но гнетущие серые тучи продолжали висеть над головой, а с деревьев по-прежнему капало. Другие машины поблизости не стояли. Риццоли выбралась из своей и направилась к тому, что когда-то представляло собой фермерский домик дяди и тети Уилла, Брайана и Линн Темпл. В дюжине ярдов от нее стоял нетронутый сарай, но сам дом представлял собой лишь кучку обгоревших балок. Джейн постояла возле этих останков и, слушая доносившийся со всех сторон звук капающей воды, почти ощутила запах гари, до сих пор исходивший от углей.
По гравию зашуршали чьи-то шины. Обернувшись, Риццоли увидела темно-синий внедорожник, остановившийся позади ее «субару». Выбравшийся из автомобиля мужчина был в желтом дождевике, который висел на его дюжей фигуре, словно четырехместная палатка. Казалось, у него все огромное – и лысая голова, и мясистые кисти рук; пусть Джейн не боялась этого человека, в здешних глухих местах она особенно остро ощущала его физическое превосходство.
– Детектив Уайман! – позвала она.
Широкими шагами мужчина двинулся в ее сторону, разбрызгивая лужи сапогами.
– А вы, наверное, детектив Риццоли. Хорошо ли доехали из Мэна?
– Влажновато было. Спасибо, что встретились со мной. – Джейн бросила взгляд на развалины. – Вы это хотели мне показать?
– Я подумал, что сначала нам нужно встретиться здесь, пока еще не стемнело. Чтобы вы смогли осмотреться.
Некоторое время они молча стояли рядом, оглядывая разрушенный дом. На поле, расстилавшемся за ним, вдруг показался олень; он совершенно бесстрашно уставился на людей. Видимо, этот красавец еще не был знаком со звуком переламываемого ружья, с ударами пуль.
– Судя по всему, они были вполне законопослушными гражданами, – заметил детектив Уайман. – Тихими. Содержали свой дом в порядке. Никогда не попадали в поле нашего зрения. – Он умолк и с иронией покачал головой. – Полагаю, это и есть определение законопослушных граждан.
– Так, значит, лично вы не знали Темплов?
– Я слышал, что одна семейная пара снимает старый дом Макмюррея, но ни разу не встречался с ними. Похоже, у них не было постоянной работы, так что в городке мало кто с ними познакомился, не считая агента по недвижимости. Ей они сказали, что хотят тихой жизни на природе, там, где их племянник сможет постоянно находиться на свежем воздухе. Работники автозаправки, продавцы из магазинов то и дело видели их, но для всех остальных семейство Темпл оставалось невидимым.
– А что же их племянник Уилл? У него ведь наверняка были друзья.
– Обучался на дому. Ему так и не представилось случая пообщаться с местными ребятишками. Кроме того, у меня создалось впечатление, что он в некотором смысле отличается от них.
– Что вы имеете в виду?
– Ну, вроде большой и неуклюжий. Настоящий ботан, если вы понимаете, о чем я. В ту ночь, когда все произошло, он, по его собственным словам, стоял на этом поле. – Уайман указал на пастбище, где лениво бродил одинокий олень. – Расположил свой дорогущий телескоп и смотрел на звезды, или что-то в этом роде. Ах да, я только что вспомнил: он искал кометы. – Уайман усмехнулся. – Так вот, у меня двое своих подростков. Субботним вечером им и в голову не пришло бы стоять в поле без всякого телевизора и «Фейсбука».
– Значит, Уилл просто так стоял на поле в одиночестве и смотрел в небо. И тут дом взорвался.
– Что-то в этом духе. Я предположил, что это просто несчастный случай. Камин, бытовой газ или нечто подобное. Потом начальник пожарной службы все проверил и обнаружил следы поджога. Вот тогда-то мы и заявили в главный криминальный отдел штата. Все это есть в моем отчете. Я привез вам один экземпляр. Он в машине.
– А их племянник, Уилл? Что вы думаете о нем? Ну, то есть, кроме того, что он ботан?
– Я, конечно же, пристально изучил этого парнишку. Поразмышлял о том, были ли у него конфликты с тетей и дядей, хотел ли он вырваться из-под их контроля. Но у нас нет сомнений: мальчишка не мог сделать ничего подобного.
– Вы же только что сказали: он умник. Он вполне мог узнать, как сделать бомбу.
– Да, но не такую.
– А что в ней особенного?
– Во-первых, это был семтекс.
Джейн удивилась:
– Пластиковая взрывчатка?
– Весьма сложное устройство. Если верить ФБР, компоненты французского производства. Четырнадцатилетний парнишка вряд ли стал бы использовать такое, чтобы убить свих тетю и дядю.
Нахмурившись, Джейн взглянула на почерневшие балки. И пришла к единственно возможному выводу: «Это дело рук профессионала».
– Расскажите мне о семействе Темпл, – попросила Риццоли.
– Они были единственными живыми родственниками мальчика. Линн Темпл – сестра его мамы. Работала библиотекаршей неподалеку от Балтимора. Брайан Темпл был физиком, служил в НАСА, Центре Годдарда в Гринбелте, штат Мэриленд, там же трудился и отец Уилла, Нил Яблонски. Мужчины были друзьями и коллегами, обе семейные пары тесно общались. После того как родители парнишки погибли в авиакатастрофе, Линн и Брайан стали опекунами Уилла. Что произошло после этого – загадка.
– Что вы имеете в виду?
– Спустя несколько дней после гибели родителей Уилла Линн и Брайан уволились со своих мест работы. Раз – и Брайан ушел со своей службы в НАСА, где проработал двадцать лет. Они собрали вещи, сдали мебель на хранение и уехали из Балтимора. А через несколько месяцев поселились здесь.
– И не работали? На что же они жили?
– Еще один хороший вопрос. После смерти Темплов на их банковском счете осталась сумма в пятьсот тысяч долларов. Что ж, я знать не знаю, как платят в НАСА, но заначка неплохая, даже для физика.
Смеркалось. Из леса вышли еще два оленя, самка и самец, но эти животные вели себя осмотрительно – внимательно наблюдали за людьми, осторожно, шаг за шагом, выходя в поле. Вот наступит сезон охоты, и эта мера станет дополнительной гарантией безопасности, способом сохранить жизнь. «Но если вы попадетесь на глаза охотнику, – подумала Джейн, – вас ничто уже не спасет».
– От чего убегали Темплы? – спросила она.
– Не знаю. Ясно одно: они действительно убегали. Возможно, знали что-то о той авиакатастрофе.
– Почему же тогда не обратиться в полицию?
– Понятия не имею. Полицейский из Мэриленда, с которым я говорил, тот, что расследовал гибель семейства Яблонски, судя по голосу, потрясен не меньше моего.
– А Уилл знает, почему тетка и дядя перевезли его сюда?
– Они сказали ему, что Балтимор опасный город, а им хотелось бы жить в каком-нибудь более спокойном месте. Вот и все.
– И вот чем это закончилось, – проговорила Джейн, думая о рухнувших балках и жгучих языках пламени. Жуткая смерть у кромки тихого леса.
– Да в том-то и дело, что этот городок действительно безопасен, – заметил Уайман. – У нас есть алкоголики, садящиеся за руль, подростки, вытворяющие черт-те что. Порой случаются ограбления со взломом, или какие-нибудь супруги друг с другом грызутся. Вот и все, что можно найти в наших полицейских бумагах. Но это… – Полицейский покачал головой. – Мне никогда не доводилось сталкиваться с подобным. И надеюсь, больше не доведется.
На поле появилось еще несколько силуэтов. Целое стадо оленей беззвучно двигалось сквозь сумерки. Для городской девчонки вроде Джейн это зрелище казалось волшебством. Здесь, где даже дикие олени чувствовали себя в безопасности, семейству Темпл, должно быть, показалось, что подходящее убежище найдено. Место, где можно осесть, оставаясь неизвестными и незаметными.
– То, что парнишка выжил, – просто везение, – проговорил Уайман.
– А вы уверены, что это только везение?
– Я же говорю, совсем недолго я и вправду считал его подозреваемым. Вынужден был, это же часть привычной работы. Но парнишка на самом деле был потрясен. Мы обнаружили его телескоп в поле – прибор по-прежнему стоял на том самом месте, где, по словам мальчика, он его оставил. В тот вечер небо было кристально чистым, именно в такие вечера люди расчехляют телескопы. К тому же мальчишка прилично опалился, пытаясь спасти дядю и тетю.
– Насколько я понимаю, в больницу его доставила проезжавшая мимо мотоциклистка.
Уайман кивнул:
– Женщина проезжала мимо и увидела языки пламени. Она отвезла его в неотложку.
Обернувшись, Джейн взглянула на дорогу.
– Последний дом, который я видела, находится примерно в миле отсюда. Эта женщина живет где-то поблизости?
– Не думаю.
– Вы не знаете?
– Нам не удалось поговорить с ней. Она оставила мальчика у врачей и уехала. Продиктовала медсестре свой номер, но тут возникла какая-то путаница. Когда мы позвонили туда, в Нью-Джерси, трубку снял какой-то парень. Он не имел ни малейшего понятия, о чем мы толкуем. В тот момент мы вовсе не считали, что это преступление. Думали, это несчастный случай, так что охота за свидетелями не была для нас первоочередной задачей. Только позже, после того как стало известно о семтексе, мы поняли, что имеем дело с убийством.
– Возможно, она что-то видела в тот вечер. Может, даже проезжала мимо убийцы.
– Нам так и не удалось отыскать ее. И парнишка, и медсестра неотложки описывают ее как худую блондинку лет сорока. Это описание подходит к той женщине, которую мы видели на записи с камеры видеонаблюдения больницы. – Уайман взглянул вверх. Принялся накрапывать слабый дождик. – Так что эта загадка по-прежнему остается загадкой. Вся история напоминает айсберг – из воды видна только небольшая часть. А то, что в глубине, нам увидеть не удается. – Детектив натянул на голову капюшон, чтобы защититься от дождя. – У меня в машине папка для вас. Почему бы вам не проглядеть документы? Позвоните, если будут вопросы.
Джейн взяла из рук детектива толстую пачку документов.
– Если честно, у меня уже есть вопрос. Почему Уилл оказался в «Вечерне»?
– Я думал, вы как раз оттуда едете. Разве они вам не объяснили?
– Школьный психолог сказала, что Уилл был направлен туда агентством вашего штата.
– Его направили в эту школу чертовски быстро, на моей памяти такое впервые. На следующий день после пожара, когда парнишка был еще в больнице, мне позвонили из администрации губернатора. Они поместили мальчика под особую охрану. Потом прибыл какой-то тип в машине без всяких отметок, сгреб парнишку в охапку и был таков.
– Какой-то тип?
– Высокий темноволосый мужик. Одетый во все черное, как вампир.
Весь в черном. «Энтони Сансоне», – поняла Джейн.
– Итак, я объявляю это заседание «Шакалов» открытым, – провозгласил Джулиан.
Маура наблюдала за тем, как шестеро парнишек заняли свои места в кабинете химии. Поскольку все они в обеденном зале сидели за одним столом с Джулианом, Маура уже выучила их имена. Во втором ряду устроился Бруно Чинн, который, казалось, ни минуты не мог усидеть спокойно и даже сейчас ерзал и дергался на своем стуле. Зато Артур Тумз, сидевший рядом с ним, хранил неподвижность; опаленные руки он положил на стол перед собой. Шрамы на кистях мальчика, как объяснили Мауре, появились в результате пожара, который устроил его собственный отец. У двери расположился Лестер Гримметт, парнишка, одержимый идеей быстрых путей для побега. Быстрый побег через окно однажды спас ему жизнь, так что теперь он всегда-всегда выбирал места, расположенные поблизости от выхода. А в первом ряду сидели два новых члена «Шакалов», Уилл Яблонски и Тедди Клок. Их истории Маура знала даже слишком хорошо.
Шестеро мальчишек – шесть трагедий, подумала Маура. Однако жизнь продолжается, вот они сидят – лишь некоторые со шрамами, но все сильно пострадавшие. Этот клуб – способ пережить потери, дурные воспоминания; способ заставить даже этих беспомощных детей чувствовать себя бойцами.
Правда, для борцов с преступностью они выглядели достаточно бледно.
Только Джулиан выделялся – высокий, внушительный президент клуба, он и выглядел соответственно. Хотя Джейн отнеслась к «Шакалам» презрительно, как к подражанию сериалу «Место преступления», было ясно, что Джулиан серьезно относится к роли президента клуба. И все остальные мальчишки, собравшиеся в зале, также были серьезны.
– «Шакалы», сегодня среди нас человек,
«Мой друг». Два простых слова, но для них обоих в этих словах заключался глубокий смысл. Маура с улыбкой поднялась и обратилась к членам клуба с тем же уважением, с каким они смотрели на нее.
– Спасибо за представление, Джулиан. Как уже было сказано, я патолог. Работаю с мертвыми. Изучаю человеческие останки на секционном столе и рассматриваю ткани под микроскопом, чтобы понять причину смерти людей. Наступила ли она в результате прогрессировавшей болезни. Или ее причиной стали травмы, токсины. Яды. Поскольку у меня медицинское образование, я могу проконсультировать вас на тему… – Маура осеклась, заметив какое-то движение в коридоре. Там мелькнула копна светлых волос. – Клэр! – позвала доктор Айлз. – Хочешь к нам?
Все мальчишки тут же обернулись на дверь. Клэр не удалось ускользнуть незамеченной, поэтому она пожала плечами – так, будто ей в любом случае нечем было бы заняться. Девочка шагнула прямиком к первому ряду и с безразличным видом плюхнулась рядом с Уиллом. Парнишки стали пялиться на экзотическое существо, только что забредшее в их владения. Маура подумала, что Клэр Уорд и вправду странная девочка. Светлые, почти белые волосы и бесцветные ресницы делали ее какой-то потусторонней, похожей на лесную нимфу. Однако скучающее выражение лица и сутулость выдавали типичного американского подростка.
Клэр оглядела безмолвных мальчишек:
– Парни, вы хоть что-то делаете на этих своих заседаниях или просто глазеете друг на друга?
– Мы как раз собирались обсудить то, что обнаружили на иве, – сказал Джулиан.
– Я не имею к этому никакого отношения. Несмотря на все разговоры.
– Мы рассматриваем вещественные доказательства, Клэр. Обращаем внимание только на них. – Парнишка взглянул на Мауру. – Я думал, раз уж вы специализируетесь на медицине, вы можете начать с рассказа о причине смерти.
Маура нахмурилась:
– О причине смерти?
– Петуха! – выкрикнул Бруно. – Нам уже известно, что это было убийство. Или убой – как там говорят о птице? Но
Маура оглядела лица смотревших на нее ребят. Они не шутят, решила доктор Айлз. Они и вправду относятся к этой истории как к убийству, которое нужно расследовать.
– Вы ведь осматривали его, – напомнил Артур, – верно?
– Лишь мельком, – призналась Маура. – До того, как господин Роман выкинул останки. И лишь в том, что касается положения его шеи. Я бы сказала, она явно сломана.
– И что же – смерть наступила от удушения или от повреждения спинного мозга?
– Доктор Айлз только что сказала, что шея была сломана, – напомнил Бруно. – Я бы назвал этот случай неврологическим, а не сосудистым.
– А что там с оценкой времени смерти? – поинтересовался Лестер. – Вы знаете, когда наступила смерть?
Маура переводила взгляд с лица на лицо, поражаясь такому количеству вопросов.
– Время смерти – всегда очень непростой вопрос, если не было свидетелей. В случае с людьми мы опираемся на несколько показателей. Температура тела, трупное окоченение, трупные пятна…
– Вы когда-нибудь пробовали делать биохимический анализ стекловидного тела птичьего глаза? – осведомился Бруно.
Маура пристально взглянула на парнишку:
– Нет. Нет, не могу такого сказать. Признаюсь, в куриной патологии я не очень разбираюсь.
– Ну, в таком случае мы хотя бы знаем причину смерти. Но зачем было разрезать его? Зачем было выпускать ему кишки и вешать на дерево?
«На полянке я задала тот же самый вопрос», – вспомнила Маура.
– Этот вопрос останется в деле, – объявил Джулиан. – А пока займемся материальными доказательствами. Я вернулся в лес и попытался отыскать тело, но, думаю, его утащил какой-нибудь падальщик, поэтому мы не сможем изучить останки. Я также пытался найти следы обуви возле курятника, но, увы, дождь смыл практически все. Так что, полагаю, пора перейти к тому, что отыскали вы, ребята. – Он взглянул на Бруно. – Хочешь быть следующим?
Бруно направился в переднюю часть класса, а Маура опустилась на свое место, ощущая себя ученицей, которая не сделала домашнее задание. Она даже не представляла, что расскажет этот юркий, дерганый, невысокий Бруно. Он натянул латексные перчатки и засунул руку в пакет из коричневой бумаги. Оттуда показались три куклы из хвороста, по-прежнему висевшие в своих веревочных петлях. Мальчик положил их на лабораторный стол из нержавеющей стали. Какие же они банальные, подумала Маура, поглядев на них еще раз. В ярком флуоресцентном освещении класса рыжевато-коричневые пятна казались брызгами грязи, а вовсе не следами крови. Когда куклы качались на ветру, свисая с ивовых ветвей, они выглядели жуткими. Теперь они утратили свою силу, превратившись всего лишь в то, чем и были на самом деле, – в связки хвороста.
– Перед нами вещественные доказательства А, Б и В, – заявил Бруно. – Фигурки человечков, один из которых, похоже, женского пола, а два других – мужского. Они сплетены из различных веток и коры при помощи шпагата. Я рассматривал именно шпагат. Убежден, что он сделан из джута. Я также обнаружил образцы этого же самого шпагата в конюшне, там им связывают охапки сена, которым кормят лошадей. – Запустив руку в карман, парнишка выудил образец веревки. – Видите? Такая же. Из нашей конюшни! – Он сел на свое место.
– Артур, ты следующий? – спросил Джулиан.
– Я идентифицировал хворостинки, – объяснил Артур, поднявшись. – С юбкой из коры все было просто. Это береза бумажная, американская белая береза. Вычислить хворостинки оказалось сложнее. Получилось, что здесь два вида. Судя по гладкой зеленой коре и остреньким почкам, я заключил, что это фраксинус нигра, черный ясень. Другие хворостинки мне удалось идентифицировать из-за сердцевины, напоминающей звездочку. Полагаю, это тополь бальзамический. Все эти деревья растут у реки.
– Отличная работа, – похвалил Джулиан.
Пристально глядя на Артура, который возвращался на свое место, Маура подумала: «Этот пятнадцатилетний парнишка знает о деревьях куда больше, чем когда-либо узнаю я». Оказалось, что «Место преступления. Старшая школа» гораздо более серьезная затея, чем представлялось сначала.
Лестер поднялся со своего стула, но в переднюю часть класса не пошел. Он остался прямо возле выхода – там мальчик чувствовал себя в безопасности.
– Я ознакомился с веревкой, при помощи которой жертву подвесили на ту высокую ветвь. Мне пришлось вернуться и забраться на дерево, чтобы достать этот экземпляр, поскольку жертву – Германа – в лесу нам найти не удалось.
– И что же ты узнал об этой веревке? – поинтересовался Джулиан.
– Это белый нейлоновый плетеный шнур диаметром четверть дюйма. Многофункциональный, хорошей прочности. Не гниет и не плесневеет. – Лестер немного помолчал. – Я обыскал всю округу, чтобы обнаружить источник. И нашел в сарае целую катушку этой веревки. – Мальчик сел на свое место.
– Итак, мы установили, что все материалы, необходимые для изготовления кукол, можно обнаружить прямо здесь, на территории школы. Хворостины. Шпагат. Веревка. – Джулиан окинул взглядом класс. – Теперь нам предстоит самое сложное – ответить на вопрос, заданный Лестером чуть раньше: зачем? Зачем кому-то понадобилось убить петуха, разрезать ему живот и выпустить кишки? Зачем нужно было вешать его у той тропы, по которой мы ходим каждый день? Там, где мы наверняка заметим его? – Парнишка ожидал ответа.
– Кто-то решил привлечь внимание, – предположил Артур.
– А может, он ненавидит петухов? – заметил Бруно, многозначительно поглядев на Клэр.
– Это какой-то религиозный обряд, – предложил свою теорию Уилл. – Как в сантерии. Они ведь убивают куриц, верно?
– Какой-то психопат убивает животных ради развлечения, – высказал предположение Лестер. – Вероятно, ему это нравится. Может, он ловит от этого кайф, что означает: он сделает это снова. – Лестер умолк. – В следующий раз, возможно, он убьет уже не курицу.
Последняя фраза погрузила класс в молчание.
Тишину прервал Тедди.
– Думаю, он хотел что-то этим сказать, – проговорил мальчик.
– Что именно? – поинтересовался Джулиан.
– Хотел о чем-то сообщить. Пытался предупредить. – Голос Тедди опустился до шепота. – Разве никто больше не задается вопросом, почему кукол три?
Маура взглянула на кукол из хвороста. А затем перевела взгляд на Клэр, сидевшую в первом ряду между Уиллом и Тедди.
«Один женского пола, а два других – мужского», – вспомнила она слова Бруно.
– Что-то я путаюсь в географии, Риццоли, так что тут мне понадобится твоя помощь, – сказал детектив Кроу. – Когда я проверял последний раз, Нью-Гемпшир к нам не относился.
Джейн окинула взглядом детективов, собравшихся за столом на рабочее совещание. Прямо напротив нее сидели Фрост и Мур, однако ни тот ни другой, казалось, этим утром не собирались сражаться с Кроу. И вообще, похоже, все члены команды устали от конфликтов. Кроу всех под себя подмял, и лишь она одна готова была схлестнуться с ним. Кажется, только Риццоли и получала удовольствие от убийственного, затяжного боя.
– Я только что перечислила все параллели с делом Акерманов, – ответила она. – Супруги Яблонски погибли два года назад от взрыва бомбы, в своем самолете.
– Который разбился в Мэриленде, – заметил Кроу.
– А еще два года назад были застрелены родители Клэр Уорд…
– В Лондоне, – рассмеялся Кроу. – Ради всего святого, это было в другой стране.
– …и оба эти события произошли на той же неделе, когда было совершено нападение на семью Тедди Клока возле Сент-Томаса. Три семьи, Кроу. Все они убиты с интервалом в несколько дней. Прошло два года, и единственные уцелевшие члены этих семейств снова пережили нападения. Такое впечатление, словно кто-то стремится стереть с лица земли целые династии. А эти трое ребятишек должны умереть последними.
– Чего ты добиваешься, Риццоли? Хочешь полететь в Мэриленд и возглавить тамошнее расследование?
– Для начала неплохо было бы слетать в Мэриленд.
– А потом куда, в Лондон? Бостонское управление будет в восторге, когда придется все это оплатить. Да, не забудь о Сент-Томасе. Кто-то ведь должен проверить и это происшествие.
Фрост поднял руку:
– На Сент-Томас поеду я.
– Я не напрашиваюсь на увеселительные поездки в Лондон и Сент-Томас, – возразила Джейн. – Я просто хочу немножко поработать с этим. Думаю, что здесь есть связь, которую мы пока не видим. Нечто объединяющее семейства Уорд, Яблонски и Клок.
– Грандиозный международный заговор, – сыронизировал Кроу. – Точно.
– Эти связи требуют более детального рассмотрения.
– Нет. Мы по-прежнему концентрируемся на Андресе Сапате. Он вдруг куда-то исчез, а по мне, это указывает на его вину. – Кроу взглянул на Фроста. – Что у нас есть по его телефонным разговорам?
Фрост покачал головой:
– Он не говорил по мобильному телефону с того момента, как убили Акерманов. Думаю, он избавился от него или уже укатил в Колумбию. Звонки Марии не показались мне подозрительными.
– В таком случае она общается с ним каким-то иным способом. По электронной почте. Через посредника. Так что переходим на друзей ее друзей. Какие-нибудь сведения после сегодняшних новостей поступали?
Мур кивнул:
– Мы пытаемся проверять все звонки от населения.
– Вы ведь знаете, как говорил мастер Йода. «Не пытайтесь делать. Делайте». – Кроу взглянул на часы и резко поднялся, поправляя галстук. – Меня ждет репортер, – пояснил он и вышел из зала.
– Как думаете, не пора ли расширить этот дверной проем? – спросила Джейн. – А то ведь у него так башка раздуется, что он не будет проходить в дверь.
– Думаю, уже поздно, – ответил Мур. Даже он, известный своим легендарным терпением, собирал бумаги и засовывал их в портфель с выражением отвращения на лице. Последнее время он много говорил об отставке; возможно, именно это дело заставит его хлопнуть дверью.
– Что ты думаешь о Сапате? – поинтересовалась у него Джейн.
– У Андреса Сапаты есть все, что Кроу предпочитает видеть в подозреваемом. Доступ, возможность ограбить, послужной список. И никакого вида на жительство.
– Непохоже, чтобы он убедил тебя в своей правоте.
– Но и достаточных оснований опровергнуть это у меня нет. Так что пока мы ищем Сапату.
Захлопнув портфель, Мур поплелся к двери походкой усталого бюрократа.
– Бог мой, – проговорила Джейн, обращаясь к Фросту. – Что это с ним?
– Да ты просто не представляешь, что тут творилось последние несколько дней, – отозвался Фрост. – Тебе не пришлось наслаждаться обществом Кроу.
Джейн продолжала сидеть, постукивая ручкой по папкам, которые принесла на совещание. Она подумала о тех долгих часах, что потратила на изучение материалов по семействам Уорд и Яблонски.
– Фрост, скажи же мне, что я права. Что во всем этом есть нечто странное.
– Странное действительно есть.
– Спасибо.
– Но это еще не означает, что существует связь и с нашим делом. Я прочесал ППНП. Взглянул на список сотен истребленных семей по всей стране. Должен с огорчением заявить, что у наших трех семейств слишком много собратьев по несчастью.
– Но эти три семьи выделяет то, что на них нападали по два раза. Словно старуха с косой не желает успокоиться, пока не доведет дело до конца. Как это объяснить?
– Не каждое сумасшествие можно объяснить. Иногда это просто так, и точка.
– Мне этот ответ не нравится. Подобные вещи я говорю своему ребенку.
– И Реджина не против, верно?
– Но это не означает, что я не против.
У Джейн зазвонил мобильный. Она увидела на дисплее имя Кроу и застонала. Закатила глаза, посмотрела на Фроста и ответила:
– Риццоли.
– Сапату видели на квартире в Роксбери. Сначала там выследили Марию, а потом и этот чертов дебил появился. Подъезжайте сюда, мы заходим.
Десять минут спустя Джейн и Фрост, затормозив у ограды из сетки-рабицы, вылезли из машины. Кроу уже прохаживался неподалеку с важным видом, словно генерал Макартур[213], наставляющий свои войска – детективов Арбато, Мура и двух патрульных полицейских.
– Главный вход за углом, – пояснил Арбато, указывая на четырехэтажное многоквартирное здание из красного кирпича. – Кахилл наблюдает за парадной дверью. Но подозреваемый пока не выходил.
– Вы уверены, что это Сапата? – спросил Мур.
– Если это не он, значит у него есть двойник. Мария вышла из автобуса в двух кварталах отсюда и направилась прямиком к этому дому. Через полчаса Сапата по той вон парковке вошел в здание.
– У вас есть список жителей? – осведомилась Джейн.
– Да, в доме двадцать четыре квартиры, две из них пустуют.
– Латиноамериканские имена есть? – поинтересовался Кроу. – Этих нужно проверить в первую очередь.
– Вот так создается психологический портрет преступника! – рассмеялся один из патрульных.
– А ты подай на меня в суд.
– Можно мне взглянуть на этот список? – попросил Фрост и начал просматривать фамилии. – Здесь проживает некто Филбрук.
– Да уж, действительно латиноамериканец! – сказал патрульный.
– У Марии есть сестра. – Фрост оторвал глаза от списка. – Она замужем за Филбруком.
– Ну, значит, нашли, – обрадовался Кроу. – Какая квартира?
– Здесь написано «двести десять».
– Это наверняка задняя часть здания, – проговорил Арбато. – Для входа внутрь нужно набрать один-два-семь.
– Арбато! – рявкнул Кроу. – Ты и эти двое полицейских остаетесь на выходах. А все остальные – за мной.
Любой, кто заметил бы, как Кроу, Мур, Фрост и Джейн направлялись к главному входу в дом, мог понять: сейчас что-то произойдет. Но жители квартиры 210, окна которой выходили на другую сторону, были слепы к приближающейся опасности. У входа Кроу набрал клавиши с цифрами 1, 2, 7, и замок, звякнув, открылся. Когда Джейн вслед за ним вошла в здание, ее сердце громко билось, а руки начали потеть. Все может пройти легко, а может превратиться в кровавый кошмар. Поэтому сейчас, возможно, последнее мгновение, когда она еще способна слышать, как ее ботинки ступают по обшарпанным ступеням, ощущать тяжесть «глока» в своих руках. Чуть впереди виднелась спина Фроста; под рубашкой на его спине выпирал кевларовый жилет. Все эти детали она подмечала моментально, на раз-два, с десяток мелочей за мгновение.
Они добрались до второго этажа. Квартира 210 находилась дальше по коридору. Дверь у нее за спиной внезапно открылась, и Джейн развернулась, выкинув вперед оружие. На нее смотрела молодая женщина, сжимавшая в руках младенца. Темные глаза незнакомки расширились от ужаса.
– Не выходить! – зашипела Джейн. В ту же секунду женщина, отступив назад, захлопнула дверь.
Кроу уже стоял возле квартиры 210. Он помешкал, оглядывая свою команду.
– Риццоли, – прошептал он. – Твой выход. Проведи нас в эту квартиру.
Джейн знала, почему Кроу выбрал ее. Женское лицо и женский голос пугают куда меньше. Она сделала глубокий вдох и нажала на кнопку дверного звонка. Приблизилась к глазку, чтобы полностью закрыть собой обзор. К сожалению, при таком раскладе тем, кто находится внутри, куда проще разнести ей голову. По ту сторону глазка она заметила движение – на Джейн кто-то смотрел.
Дверь распахнулась. На пороге возникла латиноамериканка – круглолицая женщина лет сорока, настолько сильно походившая на домработницу семейства Акерман, что Джейн сразу поняла: перед ней сестра Марии.
– Госпожа Филбрук? – осведомилась Риццоли.
Женщина заметила, что в коридоре стоят еще несколько детективов, и закричала:
– Мария!
– Вперед, вперед! – рявкнул Кроу, протискиваясь мимо Джейн и врываясь в квартиру.
И тут началось – все одновременно. Детективы носились по квартире. Сестра Марии кричала по-испански и рыдала. Пробегая в располагавшуюся рядом комнату, Джейн мельком заметила покрытый пятнами ковер, полосатый диван, манеж.
«Дети, – поняла она. – В этой квартире есть дети».
Джейн рванула в спальню; тамошние шторы создавали такой густой полумрак, что она не сразу разглядела силуэты съежившихся в уголке фигур. Женщина прижимала к себе двух малышей; она обхватила их так, словно собиралась своей собственной плотью оградить их от беды.
«Мария», – узнала Джейн.
Чьи-то шаги застучали по металлу.
Риццоли нырнула в соседний дверной проем, во вторую спальню; там Мур силился открыть окно, выходившее на пожарную лестницу.
– А Сапата? – спросила Джейн.
– Помчался вверх по лестнице!
«Почему вверх?» – удивилась про себя Риццоли.
Она высунула голову в окно – Арбато и Кахилл, стоявшие в проулке внизу, уже выхватили оружие. Поглядев вверх, Джейн увидела троих коллег, гнавшихся по лестнице за подозреваемым. Она помчалась назад – пробежала по квартире и оказалась у лестничного колодца. Если Сапата добрался-таки до крыши, она сможет перехватить его здесь. Джейн понеслась, перепрыгивая через две ступени зараз. На бегу она заметила, как дверь резко распахнулась, а потом снова захлопнулась, и помчалась вверх по последнему пролету с бешено бьющимся сердцем и часто вздымающейся грудью.
Рванув через чердачную дверь на крышу, Риццоли оказалась в ярком свете дня и увидела, как Сапата, перевалив через парапет, приземлился на крышу обеими ногами.
– Стоять! – заорала Джейн. – Полиция!
Сапата остановился, уставившись на нее. В руках у подозреваемого ничего не было. На Сапате были вылинявшие джинсы и мятая рубашка с порванным рукавом. Несколько секунд они пробыли на крыше вдвоем. Риццоли заметила отчаяние в глазах латиноамериканца, проследила за тем, как оно сменилось мрачной решимостью.
– Руки вверх! – заорал Кроу в тот момент, когда они с Фростом оказались на крыше.
Сапате некуда было бежать. Женщина-полицейский стояла перед ним, за спиной – еще двое офицеров, и все вооружены. Джейн заметила, что у Сапаты трясутся ноги – так, словно он вот-вот упадет на колени и сдастся. Подозреваемый поразил ее следующим шагом.
Он прыгнул влево и помчался к краю крыши. В сторону узкого проулка между двумя зданиями. Только по-настоящему чемпионский прыжок помог бы человеку преодолеть это расстояние.
И все же он прыгнул, бросившись с кромки крыши к соседнему зданию. На какое-то мгновение показалось, что он повис в воздухе, его тело изогнулось в ласточкином прыжке, который чуть было не перенес его через бездну.
Джейн подобралась к краю крыши. И увидела, что Сапата отчаянно цепляется за водосточную трубу соседнего здания и болтает ногами на высоте четвертого этажа.
– Боже, да он рехнулся! – воскликнул Фрост.
– Арбато, бегите к соседнему зданию! – скомандовал Кроу сверху.
Двое полицейских помчались на другую сторону проулка.
Все еще вися на водосточной трубе, Сапата попытался подтянуться, зацепиться ногами за стену и оттолкнуться. Он взмахнул одной ногой, но не достал до верха. Взмахнул другой. И как раз в тот момент, когда его ступня в ботинке оказалась на крыше, водосточная труба оторвалась от нее.
Джейн закрыла глаза, но это не помогло ей отгородиться от звуков: треска рухнувшего металла и удара, с которым тело Сапаты грохнулось на тротуар.
Откуда-то донесся женский вопль.
Мария Салазар, ссутулившись и опустив голову, сидела за столом в комнате допросов. Из ее глаз лились слезы. Наверное, в молодости она слыла невероятной красавицей. И теперь, в свои сорок четыре года, она была по-прежнему красива. Однако, глядя из другой комнаты, сквозь прозрачное зеркало, Джейн видела седые корни в волосах Марии; руки, которыми женщина опиралась на стол, до локтей были округлыми, полными, но жилистыми от долгих лет работы по дому. Сколько обид накопилось в ней, пока она терла, скребла и мела полы в чужих домах? Неужели, вытирая пыль с антикварной мебели Акерманов или водя пылесосом по их персидскому ковру, она никогда не задумывалась, что одна лишь их картина, одно лишь изумрудное ожерелье из шкатулки госпожи Акерман способны прекратить ее финансовые муки?
– Ни разу, – простонала Мария в соседней комнате. – Я ни разу не украла.
Кроу, который в этот раз играл роль злого полицейского в противовес доброму полицейскому Муру, наклонился поближе к женщине и, не скрывая агрессии, оскалился:
– Ты отключила охранную систему для своего дружка.
– Нет.
– Оставила кухонную дверь открытой.
– Нет.
– Обеспечила себе железное алиби, приглядывая за детьми сестры, а тем временем Андрес проник в дом Акерманов. В ту ночь он хотел их просто ограбить или планировал убийство с самого начала?
– Андрес никогда и пальцем никого не тронул!
– Отпечатки его пальцев есть на кухонной двери. Они есть
– Он принес мой мобильный! В то утро я оставила его дома, поэтому Андрес входить в дом.
– И оставил отпечатки пальцев на кухне?
– Я наливать ему кофе. Я мыть плиту, а он сидит минутку.
– И госпожу Акерман это не настораживает? Чужой человек на ее кухне?
– Она не возражать. Госпожа Акерман всегда добрый ко мне.
– Да ладно! Неужели Акерманы не были такими же засранцами, как и все остальные богачи? Почти ничего не платили тебе за то, что ты, стоя на коленях, драила их туалеты?
– Нет, они относиться ко мне хорошо.
– У них была куча денег, а ты посмотри на себя, Мария. С трудом оплачиваешь счета. Это ведь так несправедливо. Ты заслуживаешь большего, верно?
Она покачала головой.
– Вы все придумывать. Это неправда.
– Правда в том, что в Колумбии у Андреса была судимость. Контрабанда наркотиков. Кража.
– Но он никогда никого не убивал.
– Всегда бывает первый раз. Наверное, это соблазнительно, когда речь идет о таких богачах, как Акерманы. И у них столько хороших вещиц – иди и бери. – Из коробки, которую он прихватил с собой в комнату для допросов, Кроу вынул пакетик с вещдоком. – Мы нашли это в твоей квартире, Мария. Чудесные жемчужные серьги. На какие деньги ты их купила?
– Госпожа Акерман подарила их мне. На Рождество.
–
– Подарила.
– Они стоят около пятисот долларов. Хорошенькая премия.
– Они надоесть ей. И она сказала, я могу их взять.
– А может, она вдруг обнаружила, что ты украла их? Может, именно поэтому Андресу пришлось убить их? Чтобы они замолчали и ты не попала в тюрьму?
Мария подняла голову; ее припухшие глаза были влажными, а лицо раскраснелось от ярости.
– Да вы дьявол!
– Я всего-навсего стараюсь сохранять порядок в городе.
– Придумывая ложь? Вы не знаете меня. Не знаете Андреса.
– Я знаю, что он совершал преступления. Знаю, что он бегал от нас. А это говорит о его вине.
– Он боялся.
– Чего?
– Колумбии. Он не мог вернуться в Колумбию. Его убили бы там.
– Значит, он решил умереть здесь?
Мария уронила лицо на руки.
– Он хотел жить, – зарыдала она. – Хотел, чтобы его оставили в покое.
– Скажи правду, Мария.
– Это и есть правда.
– Скажи правду, или… – Кроу осекся, когда Мур тронул его за плечо.
Двое мужчин не обменялись ни словом, однако Джейн видела, как они взглянули друг на друга. Видела, что Мур неодобрительно покачал головой, а Кроу ответил на это свирепым взглядом.
Внезапно Кроу выпрямился.
– Подумай хорошенько, Мария, – заключил он и вышел из комнаты.
– Черт! – пробормотал Фрост, стоявший за спиной у Джейн. – Вот уж точно говнюк на стероидах.
Сквозь зеркальное стекло Джейн наблюдала за сидевшими в другой комнате Марией и Муром. Он не утешал ее ни жестом, ни словом, а она продолжала рыдать, обхватив себя руками, словно пытаясь сдержать вздрагивания собственного тела.
– Здесь недостаточно доказательств, – сказала Джейн.
– А как же пальчики на кухонной двери? – отозвался Фрост. – И то, что он бегал от нас?
– Уймись. Ты говоришь, как Кроу.
– И еще серьги. Кто станет дарить домработнице такую дорогую вещь?
– Может быть, это правда. Возможно, госпожа Акерман была щедрой женщиной. Мы не сможем доказать обратное. И потом, вспомни их дом, вспомни все те вещи, которые мог бы украсть Сапата, будь это настоящее ограбление. Даже шкатулку с драгоценностями никто не тронул.
– Его спугнули. И он сбежал, так и не успев ничего прихватить.
– Разве это звучит правдоподобно? Такое должно тебя настораживать. Уж меня-то это точно настораживает.
В соседней комнате Мария медленно поднялась на ноги, опираясь на руку Мура.
– Мура это тоже настораживает, – заметила Джейн, наблюдая, как детектив провожает женщину к двери.
– Проблема в том, что тебе больше не от чего оттолкнуться. Только нехорошие ощущения.
Ощущений, конечно, было недостаточно, но Джейн не могла игнорировать их. Они – привет от подсознания, как бы говорящего тебе: что-то упущено, некая важная подробность, способная изменить ход расследования.
Способная изменить чью-то жизнь.
У Джейн зазвонил телефон. Когда она увидела на дисплее имя абонента, у нее снова возникло недоброе чувство.
– Фрэнки, – вздохнув, ответила она в трубку.
– Я дважды звонил тебе, но ты не отозвалась.
– Я была занята.
«Преследовала подозреваемого. Видела, как погиб человек», – мысленно прибавила Риццоли.
– Ага, ну да, только теперь уже поздно. Тут такое!
– Что происходит?
– Мы у мамы, и только что приехал Корсак.
– «Мы»? Ты хочешь сказать, что и папа там?
– Да. И все орут друг на друга.
– Боже мой, Фрэнки. Ты должен разнять папу и Корсака. И вытащить кого-нибудь из них на улицу.
– Джейн, клянусь, они убьют друг друга.
– Хорошо, хорошо, я сейчас приеду. – Риццоли повесила трубку.
– Не забывай. Нет ничего опаснее, чем семейный конфликт, – напомнил Фрост, который, кажется, даже и не собирался предлагать помощь.
– Остается только надеяться, что мне не придется вызывать адвоката.
– Для папы?
– Для себя. После того, как я убью его.
Выходя из машины, Джейн уже слышала крики. Она промчалась мимо трех хорошо знакомых ей машин, которые были припаркованы под очень странными углами возле дома ее мамы, и заколотила во входную дверь. Потом постучала еще раз, потому что никто не ответил; видимо, они оглохли от собственного шума.
– Ну наконец-то прибыла полиция, – сказал дребезжащий голос у нее за спиной.
Обернувшись, Джейн увидела соседку Анжелы, госпожу Камински, которая стояла на тротуаре возле дома. Эта женщина выглядела древней старухой уже двадцать лет назад, и два десятилетия ничего не изменили: казалось, она так и застыла навеки со своей хмурой физиономией.
– Соседи совсем от рук отбились, – сообщила госпожа Камински. – Сплошное распутство с какими-то чужими мужиками.
– Прошу прощения? – возмутилась Джейн.
– Твоя мать раньше была приличной. Добропорядочной замужней женщиной.
– Папа ушел от нее.
– И что, из-за этого можно сорваться с цепи?
– Это кто сорвался с цепи? Моя мама?
Входная дверь отворилась.
– Слава богу, ты приехала! – воскликнул Корсак. – Двое на одного! – Он схватил Джейн за руку. – Скорее, помоги мне!
– Видишь? – проговорила госпожа Камински, указывая на Корсака. – Это о нем я тебе толкую.
Вслед за Корсаком Джейн вошла в дом, с радостью закрыв дверь, чтобы не чувствовать осуждающего взгляда соседки.
– Что ты имеешь в виду – двое на одного?
– Я тут в гордом одиночестве. Твой папа и Фрэнки изо всех сил пытаются уговорить твою маму бросить меня.
– И что она говорит?
– Кто же знает, как она поступит? Такое ощущение, что она в любой момент может сломаться.
Для начала самое лучшее – выставить всех этих парней из дома, решила Джейн, направляясь в сторону кухни, откуда доносились голоса. Разумеется, эта битва не могла происходить ни в каком другом месте – только на кухне, где острые ножи всегда под рукой.
– Ты как будто побывала у инопланетян и теперь не можешь мыслить самостоятельно, – сказал отец Джейн.
– Мам, мы тебя не узнаем, – вторил Фрэнки.
– Я просто хочу снова получить свою Анжелу. Чтобы все было по-прежнему: я и моя жена.
Сидевшая у стола Анжела схватилась за голову так, будто стремилась отгородиться от атаковавших ее голосов.
– Папа, Фрэнки, – попросила Джейн. – Оставьте ее в покое.
Анжела в отчаянии воззрилась на дочь:
– Что мне делать, Джени? Они совершенно сбивают меня с толку.
– Нечего сбиваться с толку, – снова завелся Фрэнк. – Мы женаты, и дело с концом.
– На прошлой неделе вы еще разводились, – напомнил Корсак.
– Это было недоразумение.
– И звали это недоразумение Сэнди, – пробормотала Анжела.
– Она для меня ничего не значит!
– А я вот слышал совершенно другое, – возразил Корсак.
– К тебе это не имеет никакого отношения, – заметил брат Джейн. – Почему ты до сих пор здесь, засранец?
– Потому что я люблю эту женщину, ясно? После того как твой папаша ушел от нее, рядом был именно я. Именно благодаря мне она снова стала смеяться. – Корсак собственническим жестом положил руку на плечо Анжелы. – Твоему папаше нужно двигать отсюда.
– Не трожь мою жену! – Ударив Корсака по руке, Фрэнк сбросил ее с плеча Анжелы.
– Ты что, ударил меня? – рассвирепел Корсак.
– Ты имел в виду тот легкий шлепок? – Фрэнк изо всей силы ударил Корсака по руке. – Или вот это?
– Папа, перестань, – попросила Джейн.
Лицо Корсака приобрело опасный красный оттенок. Обеими руками он толкнул Фрэнка Риццоли на рабочий кухонный столик.
– А это уже нападение на полицейского.
Брат Джейн встал между двумя старшими мужчинами.
– Эй.
– Ты уже не полицейский! – заорал Фрэнк-старший. – И ничего удивительного: толстая жопа и сердечко пошаливает.
– Папа! – взмолилась Джейн, убирая подальше от отца деревянную подставку с кухонными ножами. – Прекрати. Прекратите оба!
Корсак поправил воротник своей рубашки.
– Ради Анжелы я готов не обращать внимания на все то, что сейчас произошло. Только не надо думать, что я когда-нибудь это забуду.
– Проваливай из моего дома, говнюк! – заявил Фрэнк-старший.
– Из твоего дома? Ты ушел от нее, – заметил Корсак. – Поэтому теперь это дом Анжелы.
– Последние двадцать лет я выплачиваю за него кредит. И что, ты до сих пор считаешь, что можешь покушаться на мою собственность?
– Собственность? – Анжела внезапно выпрямилась, словно кто-то вонзил копье ей в спину. –
– Мам, – возразил Фрэнки, – папа не это имел в виду.
– Именно это он и имел в виду.
– Нет, не это, – ответил Фрэнк. – Я просто хотел сказать…
Анжела смерила его тысячевольтным взглядом.
– Я не собственность. Я сама по себе.
– Скажи ему, малышка, – подбодрил Анжелу Корсак.
– А ты заткнись! – в один голос рявкнули Фрэнк и Фрэнки.
– Я хочу, чтобы вы ушли отсюда, – проговорила Анжела, поднимаясь со своего места у стола, – настоящая валькирия, готовая к бою. – Вон! – скомандовала она.
Фрэнк и Корсак обменялись неуверенными взглядами.
– Ну, вы слышали, что она сказала, – пробормотал Корсак.
– Я имела в виду вас обоих.
Корсак потрясенно покачал головой:
– Но, Анжи…
– У меня от ваших криков и драк голова болит. Это моя кухня, мой дом, и я хочу, чтобы они снова стали моими. Немедленно.
– Мам, да это же чудесная идея, – похвалил Фрэнки. – Чудесная идея. – Он похлопал отца по спине. – Пойдем, папа. Дадим маме время, и она придет в себя.
– Это не поможет в случае с твоим отцом, – отозвалась Анжела. Она оглядела незваных гостей, собравшихся у нее на кухне. – Ну, чего же вы ждете?
– Он уйдет первым, – потребовал Фрэнк, глядя на Корсака.
– А почему это я?
– Мама, мы все уходим, – успокоила ее Джейн. Схватив Корсака за руку, она потянула его к входной двери. – Фрэнки, уведи папу.
– Только не ты, Джейн, – возразила Анжела. – Ты можешь остаться.
– Но ты ведь сказала…
– Я хотела, чтобы ушли мужчины. Это от них у меня разболелась голова. А ты должна остаться, чтобы мы смогли поговорить.
– Проследи за ней, Джени, – велел Фрэнк, и Джейн ясно почувствовала нотку угрозы в его голосе. – Помни, мы семья. Это невозможно изменить.
«Иногда я жалею об этом», – подумала Риццоли, когда мужчины уходили с кухни, оставляя после себя такой явный шлейф враждебности, что, казалось, можно было вдохнуть ее запах. Джейн не решилась не только заговорить, но даже пошевелить хоть мышцей, пока не услышала, как хлопнула входная дверь, а затем – как одновременно взревели двигатели всех трех машин. Она с облегчением выдохнула, поставила подставку с ножами на ее привычное место на разделочном столе и взглянула на маму. Странный, однако, поворот событий. Казалось, именно Фрэнки всегда был предметом самой большой материнской гордости; ее сын – морской пехотинец – не мог быть не прав, даже когда он мучил своих брата и сестру.
Но сегодня Анжела попросила остаться не Фрэнки, а Джейн, и теперь, когда они остались одни, Риццоли некоторое время пристально разглядывала маму. Лицо Анжелы до сих пор было раскрасневшимся после вспышки гнева. С этими розовыми щеками и огоньками в глазах она не походила ни на чью собственность. Она выглядела женщиной, которая должна сжимать в руках копье и боевой топор, пуская пар из ноздрей. Однако, когда до них донесся шум уезжающих машин, эта воительница несколько поникла, снова превратившись в усталую женщину средних лет. Анжела тяжело опустилась на стул и закрыла лицо руками.
– Мам! – окликнула Джейн.
– Я всего лишь хотела снова ощутить любовь. Снова почувствовать, что живу.
– «Живу»? Что ты имеешь в виду? Ты разве не чувствуешь себя живой?
– Я чувствую себя невидимкой, вот кем я себя чувствую. Каждый раз я ставила перед твоим отцом ужин. А потом смотрела, как он заглатывает его. И даже ни разу не похвалил. Мне казалось, что так и должно быть, когда ты замужем тридцать пять лет. Откуда мне было знать, что случается иначе? Я решила: всё. Мои дети выросли, у меня есть дом с прекрасным участком. Кто я такая, чтобы жаловаться?
– Я не знала, что ты была несчастна, мам.
– А я и не была. Я просто… – Анжела пожала плечами. – Существовала. Дышала. Вот ты. Ты недавно замужем. Вы с Габриэлем, наверное, и не знаете, о чем я толкую, и, надеюсь, никогда не узнаете. Ужасно думать, что твои лучшие годы остались в прошлом. Он заставил меня почувствовать это.
– Но ты ведь так расстроилась, когда он ушел.
– Конечно, я расстроилась! Он ушел от меня к другой женщине!
– Значит… тебе он был не нужен. Но и ей он не должен был достаться.
– Почему это так сложно понять?
Джейн пожала плечами:
– Думаю, я это понимаю.
– А все-таки пожалеть пришлось именно ей. Шлюшке. – Анжела громко и цинично хихикнула.
– Думаю, они оба жалеют. Именно поэтому папа хочет вернуться домой. Полагаю, он уже опоздал?
У Анжелы дрогнула губа, и она опустила взгляд на стол, где лежали ее руки. Десятилетия стряпни, ожоги от кипящего масла и порезы от кухонных ножей усеяли эти руки боевыми шрамами.
– Я не знаю, – пробормотала она.
– Ты же только что рассказала мне, что была несчастна.
– Была. А потом появился Винс, и я почувствовала себя другим человеком. Молодой женщиной. Мы делали всякие глупости, такое, что я даже представить себе не могла. Например, стреляли из пистолета. Купались голышом.
– Без подробностей, мам.
«Их слишком уж много», – подумала Джейн.
– Мы ходим с ним на танцы, Джени. Ты можешь припомнить, когда твой папа последний раз водил меня на танцы?
– Нет.
– И я не могу. В том-то и дело.
– Ну хорошо, – вздохнула Джейн. – С этим мы справимся. Решение за тобой, и, каким бы оно ни было, я его поддержу.
«Даже если это означает, что мне придется надеть на свадьбу розовое клоунское платье».
– То-то и оно, Джени. Я
– Ты же только что сказала мне, как счастлива с Винсом.
– Но Фрэнки произнес волшебное слово.
– Так, значит, прошлое важнее того, что делает тебя счастливой?
– Он твой отец, Джейн. Неужели для тебя это так мало значит?
Сбитая с толку Риццоли покачала головой:
– Я тут ни при чем. Дело в тебе и в том, чего ты хочешь.
– А вдруг то, что я хочу, заставляет меня чувствовать вину? Вдруг, выйдя замуж за Винса, я всю жизнь буду сожалеть, что не дала нашей семье второго шанса? Тот же Фрэнки никогда не простит меня. А ведь есть же еще отец Фланнаган и все его прихожане. И соседи…
– О соседях забудь.
«Это гиблое дело».
– Так что, видишь, тут есть о чем подумать. Куда проще быть потерпевшей, чтобы все говорили: «Давай, девочка, вперед!» Теперь все повернулось иначе – сейчас именно я разрушаю семью. Знаешь, как это тяжело для меня? Быть блудницей?
«Лучше уж яркой блудницей, – подумала Джейн, – чем замученной серой женой». Она потянулась через стол, чтобы коснуться маминого плеча.
– Ты заслужила счастье, вот что я скажу. Не позволяй отцу Фланнагану, госпоже Камински или Фрэнки склонить тебя к тому, чего ты не хочешь.
– Я бы с радостью была такой, как ты, уверенной в себе. Гляжу вот на тебя и думаю: как мне удалось вырастить такую сильную дочь? Женщину, которая готовит завтрак, кормит ребенка, а потом ловит преступников?
– Я сильная, потому что ты сделала меня такой, мама.
Анжела рассмеялась. Провела рукой по глазам.
– Да уж, точно. Посмотри на меня – болтаю всякие глупости. Разрываюсь между любовником и семьей.
– Член семьи, сидящий перед тобой, хочет, чтобы ты прекратила беспокоиться о нас.
– Это невозможно. Когда говорят, что семья – твои плоть и кровь, подразумевают именно это. Потерять Фрэнки из-за развода – это словно лишиться руки. Когда теряешь свою семью, лишаешься всего.
Эти слова эхом звучали в голове у Джейн, когда она тем же вечером ехала домой. Мама была права: потерял семью – потерял все. Ей доводилось видеть, что происходит с людьми, у которых убили мужей, жен или детей. Доводилось видеть, как обессмысливаются жизни, как сильно стареют люди всего за одну ночь. Как бы она ни пыталась утешить их, как бы ни обещала найти виновного, Джейн не знала – а может, и не хотела знать, – как глубоки их страдания. Понять такое может только тот, кто пережил подобное.
Именно поэтому и существует «Вечерня». Место, где можно залечить свои раны среди тех, кто тебя понимает.
Утром Джейн уже говорила с Маурой, но не сообщила ей о судьбе Сапаты. Поскольку главный подозреваемый погиб и Тедди предположительно вне опасности, пора принимать решение: стоит ли вернуть мальчика в Бостон? Риццоли остановилась на парковке возле своего дома и уже собралась было набрать мобильный номер Мауры, как вдруг вспомнила, что «Вечерня» находится вне зоны действия сети. Просмотрев журнал вызовов в своем телефоне, Джейн отыскала-таки стационарный номер, с которого последний раз звонила Маура, и набрала его.
Прозвучали пять длинных гудков, а затем дрожащий голос произнес:
– «Вечерня».
– Доктор Уэлливер, это вы? С вами говорит детектив Риццоли. – Джейн немного подождала ответа. – Алло, вы слушаете?
– Да. Да. – Раздался потрясенный смешок. – Бог мой, они такие красивые!
– Кто красивый?
– Я никогда не видела таких птиц. А небо – оно такого странного цвета…
– Э-э-э… доктор Уэлливер! Можно мне поговорить с доктором Айлз?
– Я не знаю, где она.
– Вы не могли бы попросить ее перезвонить мне? Вы ведь увидите ее за ужином, верно?
– Я туда не пойду. Сегодня вкус у еды какой-то подозрительный. Ой! Ой! – Доктор Уэлливер взвизгнула от восторга. – Если бы вы только могли видеть этих птиц! Они так близко, я могу до них дотронуться!
Джейн услышала, как психолог положила трубку на стол, а затем звук удаляющихся шагов.
– Доктор Уэлливер! Алло!
Ответа не последовало.
Джейн нахмурилась и, обрывая связь, подумала: какие такие птицы, интересно, заворожили эту женщину? Она вдруг представила себе, как над лесами Мэна летают птеродактили.
Казалось, в мире, который представляет собой «Вечерня», возможно все.
«Куриная убийца».
Пусть никто еще не бросил ей это в лицо, но Клэр прекрасно понимала, о чем, наклоняясь друг к другу, шепчутся студенты за соседними столами. «Это она». Все знали, что несколько дней назад возле конюшни Клэр хотела ударить Германа. И теперь она стала главной подозреваемой. Суд сплетников уже вынес приговор и осудил ее.
Клэр наколола на вилку кочанчик брюссельской капусты; на вкус он оказался горьким, словно ее обида, но девочка все равно съела его – машинально прожевала, пытаясь не обращать внимания на шепот и пристальные взгляды. Как обычно, заводилой была Брайана, пользуясь поддержкой своих принцесс. Единственным существом, отнесшимся к Клэр с явной симпатией, оказался пес Волк; он поднялся со своего обычного места у ног Джулиана и помчался к девочке. Клэр сунула ему под стол кусочек мяса и сморгнула слезы, когда пес с благодарностью лизнул ей руку. Собаки гораздо добрее людей. Они принимают тебя такой, какая ты есть. Клэр протянула руку и взлохматила густую шерсть Волка. По крайней мере, пес всегда будет с ней дружить.
– Можно сесть к тебе?
Клэр посмотрела вверх и увидела Тедди с подносом.
– Пожалуйста. Только ты ведь знаешь, что произойдет, если ты сядешь.
– Что?
– Ты уже никогда не будешь крутым.
– А я им никогда и не был.
Мальчик сел, и Клэр увидела на его тарелке вареную картошку, брюссельскую капусту и лимскую фасоль.
– Ты что, вегетарианец?
– У меня аллергия.
– На что?
– На рыбу. Креветки. Яйца. – Он загибал пальцы, оглашая список аллергенов. – Пшеницу. Арахис. Помидоры. И возможно – только я пока не уверен, – клубнику.
– Боже мой, как же ты еще не помер с голоду?
– Я плотоядный, как и ты.
Клэр посмотрела на бледное лицо Тедди, на ручки-спички и подумала: «Вряд ли мне доводилось видеть мальчишек, которых с таким же трудом можно назвать плотоядными, как тебя».
– Я люблю мясо. Вчера ел курицу. – Он умолк, и его щеки внезапно порозовели. – Прости, – пробормотал Тедди.
– Я не убивала Германа. Несмотря на то, что все они говорят обо мне.
– Не все говорят это.
Клэр со звоном бросила вилку на стол.
– Я не дура, Тедди.
– Уилл верит тебе. А Джулиан говорит, что хороший детектив должен избегать поспешных выводов.
Клэр взглянула на соседний стол и заметила презрительную усмешку Брайаны.
– Уж она меня точно не защищает.
– Это из-за Джулиана?
Девочка посмотрела на Тедди:
– Чего?
– Вы с Брайаной поэтому друг друга ненавидите? Из-за того, что вам обеим нравится Джулиан?
– Понятия не имею, о чем ты.
– Брайана говорит, что ты в него влюблена. – Тедди взглянул на Волка; тот помахивал хвостом, надеясь получить еще кусочек мяса. – И именно поэтому ты возишься с его собакой – чтобы ему понравиться.
Неужели так все и думают? Внезапно Клэр пнула Волка и рявкнула:
– Отстань от меня, глупый пес!
Эти слова услышали все сидевшие в обеденном зале, и все обернулись, когда Клэр встала.
– Почему ты уходишь? – удивился Тедди.
Клэр ничего не ответила. Просто вышла из зала, а затем и из здания.
На улице еще не стемнело по-настоящему, только наступили длинные летние сумерки. В небе кругами носились ласточки. Клэр двинулась по мощеной тропинке вокруг здания, без особого энтузиазма отыскивая во тьме огоньки светляков. Сверчки трещали так громко, что поначалу Клэр не услышала доносившегося сверху шума. Потом что-то упало вниз и грохнулось прямо ей под ноги. Обломок шифера.
«Он мог бы упасть мне на голову!» – испугалась девочка.
Поглядев вверх, Клэр заметила фигуру на краю крыши. Силуэт выделялся на фоне вечернего неба: руки были раскинуты в стороны, словно крылья, будто бы человек собрался лететь.
«Нет!» – хотела крикнуть девочка, но из ее глотки не вырвалось ни слова. «Нет!»
Фигура прыгнула. Ласточки продолжали кружиться и парить в темнеющем небе, а вот человеческое тело стремительно падало вниз, словно проклятая птица, лишенная крыльев.
Когда Клэр снова открыла глаза, она увидела темную лужу, растекавшуюся по мощеной тропе, – разрастающийся нимб вокруг разбитой головы доктора Анны Уэлливер.
Главным судмедэкспертом штата Мэн был доктор Далджит Сингх, с которым Маура познакомилась как-то много лет назад на конференции по судебной экспертизе. С тех пор у них было заведено ужинать вместе во время каждой конференции, обсуждать старые дела, над которыми они работали, показывать друг другу семейные или отпускные фотографии. Но из белого внедорожника с табличкой судмедэксперта вышел вовсе не он, а какая-то молодая женщина, одетая, словно только из похода, в сапоги, брюки с большими карманами и флисовую куртку. С уверенным видом человека, который не в первый раз оказался на месте чьей-то смерти, она прошествовала мимо полицейских машин штата Мэн и направилась прямиком к Мауре.
– Я доктор Эмма Оуэн. А вы доктор Айлз, верно?
– Угадали, – ответила Маура, и медэксперты автоматически пожали друг другу руки. Маура не привыкла так приветствовать других женщин, особенно в этом случае – новая знакомая выглядела выпускницей колледжа, а вовсе не специалистом по судебной патологии.
– На самом деле я ничего не угадывала. Я видела вашу фотографию в статье, которую вы написали для «Журнала судебной медицины». Далджит постоянно рассказывает о вас, так что мне кажется, будто мы с вами уже давно знакомы.
– Как поживает Далджит?
– На этой неделе он на Аляске, в отпуске. Иначе сам приехал бы.
– Да и я, вообще-то, в отпуске, – иронично усмехнувшись, заметила Маура.
– Наверное, это достает. Приезжаешь в Мэн – и опять мертвецы. – Доктор Оуэн вытащила из карманов бахилы и, балансируя сначала на одной ноге, затем на другой, с грацией танцовщицы натянула их на свои сапоги. Как и многие другие молодые женщины-врачи, меняющие ныне облик профессии, доктор Оуэн казалась умной, физически крепкой и уверенной в себе.
– Детектив Холланд уже проинформировал меня по телефону. Вы это могли предвидеть? Замечали какие-нибудь признаки суицидальных мыслей, депрессии?
– Нет. Я потрясена не меньше других. Доктор Уэлливер казалась мне совершенно нормальной. Единственная сегодняшняя странность в том, что она не пришла на ужин.
– А когда вы видели ее последний раз?
– В обед. Полагаю, с последним студентом она беседовала в час дня. С тех пор ее никто не видел. До того момента, пока она не прыгнула.
– Есть ли у вас какие-нибудь теории? Идеи, почему она это сделала?
– Абсолютно никаких. Мы все поражены.
– Что ж, – вздохнула молодая женщина, – если даже такой спец, как доктор Айлз, не в курсе, мы столкнулись с настоящей загадкой. – Она натянула на руки латексные перчатки. – Детектив Холланд сказал, что была свидетельница.
– Одна из студенток видела, как это случилось.
– О боже. Теперь ребенку будут сниться кошмары.
«Да у Клэр Уорд их и так предостаточно», – подумала Маура.
Доктор Оуэн взглянула вверх на здание. Залитые светом окна выделялись на фоне тьмы.
– Ух ты, раньше я здесь не бывала. Даже и не знала, что эта школа существует. Она похожа на замок.
– Построена в девятнадцатом веке. Это поместье железнодорожного магната. Если судить по готической архитектуре, думаю, он считал себя особой королевской крови.
– Вы знаете, откуда она прыгнула?
– С мостика. Он ведет от башенки, где расположен кабинет доктора Уэлливер.
Доктор Оуэн взглянула на башенку – там, в кабинете психолога, все еще горел свет.
– Похоже, здесь футов семьдесят, может – больше. Как думаете, доктор Айлз?
– Соглашусь с вами.
Когда женщины двинулись по тропинке вокруг здания, Маура размышляла: с каких это пор она стала выступать в роли Главного Специалиста? Этот статус становился тем более очевидным, когда младшая коллега обращалась к ней «доктор Айлз». Прямо перед ними вспыхнули фонарики двух детективов из полиции Мэна. Лежавшее у их ног тело покоилось под пластиковым покрывалом.
– Добрый вечер, джентльмены, – поприветствовала их доктор Оуэн.
– Ну что, разве психологи не всегда так и поступают? – поинтересовался один из детективов.
– Она была психологом?
– Да, доктор Уэлливер действительно была школьным психологом, – подтвердила Маура.
Детектив хмыкнул.
– Ну я же говорю, – сказал он. – Такое впечатление, что люди именно потому и выбирают эту профессию.
Доктор Оуэн подняла покрывало, и детективы направили лучи обоих фонариков вниз, чтобы осветить тело. Анна Уэлливер лежала на спине, яркий свет падал прямо на лицо. Волосы разметались вокруг ее головы, словно серое проволочное гнездо. Маура посмотрела вверх, на окна студенческих комнат третьего этажа, и увидела силуэты студентов – ребята глазели вниз на то, что не было предназначено для детских глаз.
– Доктор Айлз, – доктор Оуэн протянула Мауре перчатки, – если хотите, можете присоединиться ко мне.
Это предложение не показалось Мауре привлекательным, однако она натянула перчатки и опустилась на корточки рядом со своей младшей коллегой. Женщины вместе прощупали череп, осмотрели конечности, отметили явные трещины.
– Нам всего только и нужно знать: это случайность или самоубийство, – сказал один из детективов.
– Вы уже исключили убийство, верно? – поинтересовалась доктор Оуэн.
Он кивнул.
– Мы говорили со свидетельницей. Тринадцатилетней девочкой по имени Клэр Уорд. Когда все это случилось, она была на улице, стояла прямо вот здесь, но на крыше никого, кроме погибшей, не видела. Девочка говорит, что женщина расставила руки и бросилась вниз. – Детектив указал вверх, на ярко освещенную башенку. – Дверь, ведущая в ее кабинет, была широко открыта. Никаких следов борьбы мы не заметили. Она вышла на кровельный мостик, перелезла через перила и прыгнула.
– Зачем?
Детектив пожал плечами.
– Пусть психологи в этом разбираются. Те, кто
Доктор Оуэн выпрямилась быстро, а Маура поднималась куда медленнее, ощущая свой возраст; правое колено одеревенело от многолетней работы в саду, от четырех десятилетий неизбежного износа сухожилий и хрящей. Еще одно скрипучее напоминание о том, что новое поколение уже ждет своего часа.
– Значит, если основываться на словах свидетельницы, – подытожила доктор Оуэн, – эта смерть вряд ли была случайной.
– Ну, если только она случайно перелезла через перила и случайно бросилась с крыши.
– Хорошо. – Доктор Оуэн стянула с рук перчатки. – Вынуждена согласиться. Характер смерти – самоубийство.
– Только вот никто этого не ожидал, – возразила Маура. – На это вообще ничего не указывало.
В темноте трудно было разглядеть выражения лиц полицейских, но Маура прекрасно представила, как оба мужчины закатили глаза.
– Вам нужна посмертная записка? – осведомился один.
– Мне нужна причина. Я знала эту женщину.
– Жены считают, что знают своих мужей. А родители – что знают своих детей.
– Да, я не раз слышала подобное после самоубийств. «Ничто на это не указывало». И прекрасно знаю: родственники часто теряются в догадках. Но тут… – Маура осеклась, чувствуя, что за ней наблюдают три пары глаз, ждут, как известный бостонский судмедэксперт обоснует нечто совершенно нелогичное – интуицию. – Поймите, доктор Уэлливер работала с пострадавшими детьми. Помогала им восстановиться после тяжелых эмоциональных травм. Это было делом всей ее жизни, так зачем же травмировать их еще больше таким зрелищем? Такой нарочитой смертью?
– Вы знаете ответ?
– Нет, не знаю. И никто из ее коллег этого не знает. Ни члены преподавательского состава, ни другие служащие школы.
– А родственники? – осведомилась доктор Оуэн. – Может, кто-то знает больше коллег?
– Она вдова. Если верить директору Бауму, у нее нет родственников.
– Тогда, боюсь, мы ничего не узнаем, – заключила доктор Оуэн. – Но вскрытие я проведу, хотя причина смерти и кажется очевидной.
Маура бросила взгляд вниз, на тело, и подумала: установить причину смерти будет легко. Разрезать кожу, осмотреть изувеченные органы и разбитые кости – и все будет ясно. Ее тревожило то, что многие вопросы оставались без ответа. Мотивы, скрытые муки, заставляющие людей убивать своих собратьев и лишать жизни самих себя.
Когда последняя машина, принадлежавшая правоохранительным органам, покинула двор, Маура направилась наверх, в комнату отдыха преподавателей, где уже собралась большая часть сотрудников школы. В камине горел огонь, но свет в помещении так и не зажгли, словно в этот трагический вечер он казался для присутствующих невыносимым. Маура опустилась в обитое бархатом кресло и стала наблюдать, как отсветы огня играют на лицах людей. Она услышала тихое звяканье – это Готфрид налил бокал бренди. Он без слов поставил его на стол перед Маурой, предположив, что и ей не мешало бы выпить. Маура кивнула и с благодарностью отхлебнула немного.
– Кто-то из нас должен догадываться, почему она сделала это, – проговорила Лили. – Наверняка что-то произошло, что-то, что мы не сочли значимым.
– Мы не можем посмотреть ее почту, – сказал Готфрид, – потому что я не знаю пароля Анны. Однако полиция просмотрела ее личные вещи в поисках посмертной записки и ничего не обнаружила. Я разговаривал с поваром и садовником, но и они не заметили ничего необычного, никаких признаков, что Анна самоубийца.
– Сегодня утром я видела, как она срезала в саду розы, чтобы украсить свой рабочий стол, – сказала Лили. – Разве женщины, собирающиеся покончить с собой, делают такое?
– Нам-то откуда знать? – пробормотал доктор Паскантонио. – Это ведь она была психологом.
Готфрид оглядел коллег, собравшихся в комнате:
– Все вы говорили со студентами. У них есть предположения?
– Нет, – ответила Карла Дюплесси, преподавательница литературы. – Сегодня Анна провела четыре сеанса со студентами. Последним у нее был Артур Тумз, в час дня. Он говорит, что Анна показалась ему немного рассеянной, да и только. Дети ошеломлены не меньше нашего. Если вы считаете, что это трудно для нас, вообразите, насколько тяжело им. Анна заботилась об их эмоциональных потребностях, но теперь оказывается, что именно она отличалась хрупкой психикой. Студенты задумываются: а можно ли рассчитывать на нас? Достаточно ли сильны взрослые и сумеют ли их поддержать?
– Именно поэтому нам нельзя проявлять слабость. Особенно сейчас. – Мрачные слова донеслись из темного угла зала. Их произнес лесник Роман, единственный, кто не стал баловать себя успокоительной дозой бренди. – Мы должны заниматься своими делами как ни в чем не бывало.
– Да это ведь неестественно! – возразила Карла Дюплесси. – Всем понадобится время, чтобы пережить это.
–
– Вот вам и «милосердья молоко»[214], – прошептала Карла. – Если брать пример с Романа, неудивительно, что студенты убивают петухов.
– Однако господин Роман сделал правильное замечание о важности сохранения заведенного порядка, – сказал Готфрид. – Студентам это необходимо. Разумеется, детям потребуется время на оплакивание, но им также необходимо знать, что жизнь идет дальше. – Он посмотрел на Лили. – Мы продолжаем готовиться к экскурсии в Квебек?
– Я ничего не отменяла, – ответила она. – Номера в гостинице забронированы, да и дети уже несколько недель только и говорят что об этой поездке.
– Значит, езжайте, как обещали.
– Но едут не все, верно? – спросила Маура. – Имея в виду положение Тедди, думаю, ему слишком опасно показываться на людях без охраны.
– Детектив Риццоли нам это объяснила, – ответила Лили. – Мальчик останется здесь – мы ведь знаем, что здесь безопасно. Уилл и Клэр тоже останутся. И конечно же, Джулиан. – Лили улыбнулась. – Он сказал, что хочет побольше времени провести с вами. А такие слова подростка, доктор Айлз, – это настоящий комплимент.
– Но все же что-то в этом не так, – заметила Карла. – Везти их на экскурсию сразу после смерти Анны. Мы должны остаться здесь, в память о ней. И понять, что заставило ее сделать это.
– Горе, – тихо вымолвила Лили. – Иногда оно нагоняет тебя. Даже через много лет.
– А это случилось когда? – фыркнул Паскантонио. – Двадцать два года назад?
– Вы говорите об убийстве мужа Анны? – поинтересовалась Маура.
Кивнув, Паскантонио потянулся к бутылке бренди, чтобы снова наполнить свой бокал.
– Она рассказывала мне об этом. Как Фрэнка вытащили из машины. Как его компания оплатила выкуп, но его все равно убили, а через несколько дней выбросили тело. Никого так и не арестовали.
– Наверняка это привело ее в ярость, – проговорила Маура. – А сдерживаемая злоба порождает депрессию. Если она носила в себе ярость все эти годы…
– Мы все носим ее, – оборвал Мауру Паскантонио. – Именно поэтому мы здесь. Поэтому выбрали такую работу. Злость – топливо, заставляющее нас действовать.
– Топливо может быть еще и опасным. Оно взрывается. – Маура оглядела комнату, заполненную людьми, которые были помечены шрамами насилия. – Вы уверены, что сами сможете справиться с этим? Что ваши студенты смогут? Я видела, что повесили на ту иву. Кое-кто здесь уже доказал, что он – или она – способен на убийство.
В зале повисло неловкое молчание – учителя переглядывались.
– Это очень беспокоит нас, – признала Готфрид. – Мы с Анной обсуждали это вчера. То, что один из наших студентов, возможно, глубоко болен, вероятно, даже…
– Психопат, – подсказала Лили.
– И вы не догадываетесь о том, кто это? – спросила Маура.
Готфрид покачал головой:
– Это больше всего и терзало Анну. То, что она не знала, кто это сделал.
Этот разговор продолжал мучить Мауру даже тогда, когда она поднималась наверх, к себе. Она думала о травмированных детях и о том, как насилие может извратить душу. Размышляла, какой ребенок способен ради забавы убить петуха, разрезать его и, выпустив внутренности, повесить на дерево. Маура задумалась – в каком помещении замка спит сейчас этот ребенок?
Вместо того чтобы вернуться в свою комнату, Маура поднялась в башенку. В кабинет Анны. Она уже была в этом помещении чуть раньше вечером, вместе с детективами здешней полиции, так что, зайдя туда на этот раз и включив свет, она не ждала ни сюрпризов, ни новых открытий. Действительно, комната казалась такой же, как во время предыдущего визита. На окнах висели хрустальные шары. Вот остатки ароматических палочек, догоревших до серого пепла. На рабочем столе – стопка личных дел, верхняя папка открыта на полицейском отчете из Сент-Томаса. Дело Тедди Клока. Рядом – ваза с розами, которые Анна срезала утром. Маура попыталась представить, что за мысли вертелись в голове у доктора Уэлливер, когда она перерезала стебли и вдыхала аромат.
Почему же этот день вдруг обернулся такой трагедией?
Маура обошла комнату в поисках какого-либо следа, признака присутствия Анны. Она не верила в призраков, а те, кто не верит, никогда не встречаются с ними. Но Маура все равно остановилась посреди комнаты, ощущая ароматы роз и ладана, дыша тем же воздухом, которым совсем недавно дышала Анна. Дверь на мостик, через которую Анна вышла на крышу, была теперь закрыта из-за ночной прохлады. На боковом столике стоял поднос с заварочным чайником, фарфоровыми чашками и закрытой сахарницей – в то утро, когда Джейн и Маура приходили сюда вместе, он находился на этом же месте. Чашки были помыты и поставлены одна на другую, а чайник пуст. Прежде чем покончить с жизнью, Анна решила помыть и вытереть чайную посуду. Вероятно, это последняя дань уважения тем, кто будет убираться, когда все случится.
Тогда почему же она выбрала такой ужасный способ умереть? Уход из жизни, оставивший кровавые пятна на тропинке и жуткие следы в памяти студентов и коллег?
– Для нас это полная бессмыслица. Верно?
Обернувшись, Маура увидела, что в дверном проеме стоит Джулиан. У его ног, как обычно, сидела собака. Волк, как и его хозяин, выглядел подавленным. На пса словно давила печаль.
– А я думала, ты пошел спать, – призналась Маура.
– Я не могу заснуть. Решил поговорить с вами, но вас в комнате не оказалось.
Маура вздохнула:
– Я тоже не могу заснуть.
Парнишка топтался на пороге, словно зайти в кабинет Анны означало продемонстрировать неуважение к погибшей.
– Она никогда не забывала поздравлять нас с днем рождения, – вспомнил Джулиан. – Мы спускались к завтраку, и нас всегда поджидал небольшой забавный подарок. Например, бейсболка «Янкиз» для мальчишки – любителя бейсбола. Или маленький хрустальный лебедь для девочки, которая носит брекеты. Она как-то сделала мне подарок без всякого дня рождения. Компас. Чтобы я всегда знал, куда иду, и всегда помнил, где я был. – Голос парнишки снизился до шепота. – Это всегда происходит с теми, кто мне дорог.
– Что происходит?
– Они уходят от меня.
«Кроме меня, – подумала Маура. – У него по-прежнему есть я».
Она притянула его к себе и обняла. Джулиан оказался единственным парнишкой, к которому она относилась как к сыну, однако во многом они все еще были очень далеки друг от друга. Паренек неподвижно стоял в ее объятиях – этакая деревянная статуя, прижатая к женщине, которая тоже не умела показывать свои чувства. К сожалению, в этом отношении они были очень похожи – оба жаждали подобных отношений, но боялись открыться. В конце концов Маура почувствовала, как напряжение покинуло Джулиана, и он ответил на ее объятия, приник к ней.
– Я не оставлю тебя, Крыс, – пообещала Маура. – Ты всегда можешь на меня рассчитывать.
– Люди постоянно говорят это. Но случается разное.
– Со мной ничего не случится.
– Вы ведь знаете, что такое нельзя обещать. – Джулиан отстранился от Мауры и повернулся к рабочему столу доктора Уэлливер. – Она вот говорила, что мы можем рассчитывать на нее. И смотрите, что произошло. – Парнишка дотронулся до стоявших в вазе цветов. Один розовый лепесток упал, порхнув, словно умирающая бабочка. – Почему она так поступила?
– Порой ответы не находятся. Я слишком часто сталкиваюсь с этим вопросом во время работы. Родственники пытаются понять, почему их близкие совершают самоубийства.
– И что вы им говорите?
– Чтобы они никогда не кляли себя. Никогда не чувствовали себя виноватыми. Потому что мы в ответе только за то, что совершаем сами. А не за то, что делает кто-то другой.
Маура не поняла, почему, услышав ее ответ, парнишка опустил голову. Он провел рукой по глазам быстро и смущенно, и после этого на его лице осталась блестящая полоска.
– Крыс, что с тобой? – удивилась она.
– А я
– Никто не знает, почему она сделала это.
– Не из-за доктора Уэлливер.
– А из-за кого?
– Из-за Кэрри. – Парнишка посмотрел на Мауру. – На следующей неделе у нее день рождения.
Его умершая сестра. Прошлой зимой девочка вместе с мамой погибла в далекой вайомингской долине. Джулиан редко говорил о своей семье, редко рассказывал, что происходило в течение тех безнадежных недель, когда они с Маурой боролись за жизнь. Она считала, что тогдашние муки остались для него в прошлом, но, разумеется, это не так. «Джулиан куда больше похож на меня, чем я полагала, – подумала Маура. – Мы оба прячем наши печали от окружающих».
– Я должен был спасти ее, – сказал парнишка.
– Как бы ты это сделал? Мама не позволила бы ей уйти.
– Я должен был заставить ее уйти. Я же был единственным мужчиной в семье. Моей обязанностью было оберегать ее.
Такая обязанность никогда не должна лежать на плечах шестнадцатилетнего мальчишки, подумала Маура. Пусть ростом он был со взрослого мужчину, пусть его плечи были широки, но на лице Крыса Маура видела мальчишеские слезы. Утерев их рукавом, он поискал взглядом салфетки.
Маура отправилась в туалет, примыкавший к кабинету, и отмотала кусок туалетной бумаги. Отрывая бумагу, она заметила какой-то блеск: на туалетном сиденье были раскиданы мерцающие частички, похожие на песчинки. Маура дотронулась до сиденья и внимательно посмотрела на приставшие к пальцам белые гранулы. Заметила, что на кафельном полу лежат такие же блестящие песчинки.
В туалет что-то спустили.
Маура вернулась в кабинет и посмотрела на поднос на приставном столике. Вспомнила, как Анна заваривала в фарфоровом чайнике чай с бергамотом и разливала его в три чашки. Припомнила, как доктор Уэлливер добавила три щедрые ложки сахара в свою порцию чая – такую блажь Маура не могла не заметить. Она подняла крышку сахарницы. Та оказалась пустой.
Зачем Анне понадобилось спускать сахар в туалет?
На рабочем столе Анны зазвонил телефон. От этого звука вздрогнули оба – и Маура, и Джулиан. Они взглянули друг на друга – обоих потрясло, что кто-то звонит покойнице.
Маура сняла трубку:
– Школа «Вечерня». Доктор Айлз слушает.
– Ты так и не перезвонила мне, – сказала Джейн Риццоли.
– А должна была?
– Я уже много часов назад попросила доктора Уэлливер передать тебе мою просьбу. Решила набрать снова, пока еще не совсем поздно.
– Ты говорила с Анной? Когда?
– Около пяти или полшестого.
– Джейн, случилось нечто ужасное и…
– С Тедди все в порядке? – перебила ее Джейн.
– Да. Да, он в порядке.
– Тогда что произошло?
– Анна Уэлливер умерла. Похоже на самоубийство. Она спрыгнула с крыши.
Повисло долгое молчание. Маура слышала, как на заднем плане работает телевизор, течет вода и звенит посуда. Звуки дома, внезапно заставившие ее заскучать по собственному жилищу, собственной кухне.
– Боже мой, – наконец проговорила Джейн.
Маура посмотрела на сахарницу. Представила, как Анна высыпает ее содержимое в унитаз и возвращается обратно в кабинет. Затем открывает дверь на крышу и выходит на улицу, чтобы совершить краткую прогулку в вечность.
– С чего ей было совершать самоубийство? – удивилась Джейн.
Маура по-прежнему не отрывала взгляда от пустой сахарницы.
– Я не уверена, что Анна его совершила, – ответила она.
– Вы уверены, что хотите присутствовать при этом, доктор Айлз?
Они стояли в приемной морга в окружении шкафов, где хранились марлевые повязки, перчатки и бахилы. Маура облачилась во врачебный костюм-двойку, взятый из раздевалки, и теперь прятала волосы под бумажную шапочку.
– Я пришлю вам окончательный отчет, – пообещала доктор Оуэн, – и закажу всесторонний токсикологический анализ, как вы советовали. Разумеется, вы вполне можете остаться, но мне кажется…
– Я просто понаблюдаю, вмешиваться не стану, – успокоила коллегу Маура. – Это шоу ваше и только ваше.
Лицо доктора Оуэн, увенчанное пышной бумажной шапочкой, вспыхнуло. Даже под резким светом флуоресцентных ламп кожа на этом молодом лице выглядела на зависть гладкой; его обладательнице не надо было пользоваться маскирующими кремами и пудрами, теми, что уже начали занимать свои места в туалетном шкафчике Мауры.
– Я не это имела в виду, – смутилась доктор Оуэн. – Я просто подумала о том, что вы лично знали ее. И поэтому вам наверняка очень сложно…
Через смотровое окно Маура наблюдала за тем, как дюжий молодой человек, ассистент доктора Оуэн, готовил поднос с инструментами. На столе лежало тело Анны Уэлливер, все еще одетое. «Сколько трупов я разрезала, – вдруг задумалась Маура, – сколько раз отделяла кожу от черепа? Так много, что даже счет потеряла». Но все это были тела незнакомцев, которых она не знала живыми. А вот Анна была ей знакома. Маура помнила ее голос, улыбку, видела живой блеск ее глаз. Любой патолог постарался бы избежать присутствия на подобном вскрытии, а Маура тут как тут, надевает бахилы, защитные очки и повязку на лицо.
– Это мой долг перед ней, – возразила Маура.
– Сомневаюсь, что будут сюрпризы. Нам известно, как она умерла.
– Но мы не знаем, что к этому привело.
– Вскрытие не ответит на этот вопрос.
– За час до прыжка она очень странно поговорила по телефону. Сказала детективу Риццоли, что у еды странный вкус. А еще она видела птиц, диковинных птиц, которые летали у нее за окном. Я думаю: уж не галлюцинации ли это?
– Вы поэтому попросили токсикологию?
– Никаких наркотиков мы у нее не обнаружили, но, возможно, что-то упустили. Или она их спрятала.
Толкнув дверь, женщины вошли в секционный зал, и доктор Оуэн сказала:
– Рэнди, у нас сегодня именитая гостья. Доктор Айлз из Бостонского бюро судмедэкспертизы.
Молодой человек равнодушно кивнул и спросил:
– Кто будет резать?
– Это дело доктора Оуэн, – ответила Маура. – Я просто пришла посмотреть.
Маура привыкла руководить в своем морге, поэтому ей пришлось подавить желание занять обычное место у стола. Вместо этого она отошла в сторону, пока доктор Оуэн и Рэнди расставляли лотки с инструментами и настраивали свет. По правде говоря, ей вовсе не хотелось приближаться, не хотелось смотреть в лицо Анны. Только вчера Маура видела блеск мысли в ее глазах, а сейчас отсутствие этого блеска служило суровым напоминанием о том, что тело – всего-навсего оболочка и то, из чего состоит душа, – вещь мимолетная и быстро исчезающая. «Эмма Оуэн права, – подумала Маура. – Мне не стоило присутствовать на этом вскрытии».
Маура обратилась к предварительным рентгеновским снимкам, висевшим на негатоскопе. Пока доктор Оуэн и ее ассистент раздевали тело, она сосредоточила внимание на снимках, где не было знакомого лица. Пленки ничем не удивили ее. Вчера вечером при помощи одной лишь пальпации Маура обнаружила вдавленные переломы левой теменной кости, а теперь перед ней было черно-белое свидетельство – тонкая паутинка трещин. Следом она обратила внимание на реберный каркас грудной клетки; даже сквозь смутную тень одежды Маура распознала обширные переломы ребер – со второго по восьмое – с левой стороны. Сила свободного падения повредила и таз, сплющив крестцовое отверстие и раздробив ветвь лобковой кости. Именно этого и следует ожидать, если труп упал с высоты. Еще до того, как они вскрыли грудную клетку, Маура могла предсказать, что обнаружится в ее полости, потому что не раз видела результаты свободного падения у других трупов. Падение способно сломать ребра и расплющить таз, однако в конечном счете убивает сила внезапного торможения, которая тянет за собой сердце и легкие, ранит нежные ткани и разрывает магистральные сосуды. Когда вскроют грудную клетку Анны, она, скорее всего, окажется полной крови.
– Черт возьми, откуда у нее такое? – поразился Рэнди.
– Доктор Айлз! – позвала доктор Оуэн. – Вы наверняка захотите поглядеть на это.
Маура подошла к столу. Молодые люди расстегнули верхнюю часть платья Анны, но пока не стянули его с бедер. На трупе все еще был лифчик, практичный бюстгальтер четвертого размера без всяких кружев и рюшей. Все пристально воззрились на обнаженную кожу.
– Это самые странные шрамы, какие мне доводилось видеть, – призналась доктор Оуэн.
Потрясенная зрелищем, Маура не могла отвести глаз.
– Давайте снимем остальную одежду, – предложила она.
Втроем они быстро сняли лифчик и стащили с бедер платье. Когда пояс платья оказался на бедрах, Маура вспомнила переломы таза, которые только что видела на рентгеновских снимках, и поморщилась, представляя, как эти костяные фрагменты вдавливаются друг в друга. Припомнила, что как-то раз в отделении неотложной помощи слышала крики молодого человека, который раздробил кости таза во время крушения баржи. Однако Анна уже не чувствовала боли, а потому без звука рассталась со своей одеждой. Теперь она была оголена и беззащитна; ее тело покрывали синяки и неровности, появившиеся в результате переломов ребер, черепа и таза.
Но все трое безотрывно глядели на другие отметины на коже. Они были невидимы для рентгеновского аппарата, а потому проявились только сейчас. Шрамы были разбросаны по передней части туловища Анны – сетка уродливых узлов на груди, животе и даже на плечах. Маура вспомнила скромные свободные и длинные платья, которые Анна надевала даже в жаркие дни; эти наряды были выбраны не в угоду эксцентричному вкусу владелицы, а из соображений маскировки. Она задумалась: сколько же лет назад Анна в последний раз надевала купальник и вообще загорала на пляже? Судя по виду, шрамы были старыми – несмываемый сувенир, оставленный какой-то невообразимой пыткой.
– Может, это кожные трансплантаты? – спросил Рэнди.
– Никакие это не трансплантаты, – отозвалась доктор Оуэн.
– Тогда что это?
– Я не знаю. – Доктор Оуэн взглянула на Мауру. – А вы?
Маура не ответила. Она перевела взгляд на нижние конечности. Потянувшись к свету, доктор Айлз направила его на голени, где кожа была темнее. Толще. И посмотрела на Рэнди.
– Нам нужны подробные снимки ног. Особенно больших берцовых костей и обеих лодыжек.
– Я уже отснял скелет, – ответил Рэнди. – Пленки висят на негатоскопе. На них видны все переломы.
– Новые переломы меня не беспокоят. Я ищу старые.
– Как они помогут нам установить причину смерти? – удивилась доктор Оуэн.
– Тут дело в понимании погибшей. Ее прошлого, ее образа мыслей. Сама она уже ничего не расскажет, а вот ее тело – может.
Маура и доктор Оуэн удалились в приемную, откуда наблюдали через смотровое окно, как Рэнди, теперь облаченный в рентгенозащитный фартук, готовит тело для новой серии снимков. «Сколько же шрамов ты скрывала, Анна?» Отметины на коже были явными, а что же с эмоциональными ранами, которые так и не затянулись, над которыми не властны фиброз и коллаген? Может, былые пытки и заставили ее в конце концов выйти на крышу и отдаться на милость земного притяжения и твердой почвы?
Прицепив новую серию снимков к негатоскопу, Рэнди помахал коллегам. Когда Маура и доктор Оуэн снова вошли в секционный зал, он сказал:
– Я не вижу никаких других переломов на этих снимках.
– Они должны быть старыми, – сказала Маура.
– Ни рубцовых образований, ни деформации. Знаете, уж их-то я могу опознать.
В его голосе сквозило явное раздражение. Маура – незваный гость, надменная специалистка из большого города, сомневающаяся в его компетентности. Она решила не связываться с ассистентом и переключила внимание на снимки. Рэнди говорил сущую правду: на первый взгляд очевидных старых переломов на руках и ногах не было. Маура придвинулась поближе, чтобы тщательнее рассмотреть сначала правую большую берцовую кость, а затем и левую. Подозрения у нее вызывала более темная кожа на голенях Анны, и то, что Маура видела сейчас на снимках, подтверждало ее диагноз.
– Вы видите это, доктор Оуэн? – Маура указала на очертания большой берцовой кости. – Обратите внимание на наслоение и плотность.
Молодая женщина нахмурилась:
– Она толще, я согласна.
– Тут есть также эндостальные изменения. Вы их видите? Они весьма знаменательны. – Маура посмотрела на Рэнди. – Можно взглянуть теперь на снимки лодыжек?
– Чем же они знаменательны? – спросил ассистент, который по-прежнему не доверял специалистке из Бостона.
– Это периостит. Воспалительные изменения мембраны, которая покрывает кость. – Маура сняла рентгеновские изображения больших берцовых костей. – Снимки лодыжек, будьте добры.
Поджав губы, Рэнди прикрепил на негатоскоп новые снимки, и то, что Маура увидела на них, развеяло все прежние сомнения. Стоявшая за ее спиной доктор Оуэн встревоженно охнула.
– Это классические костные изменения, – проговорила Маура. – До сих пор я видела такие всего дважды. Первый раз у иммигранта из Алжира. А второй – у трупа, который оказался в грузовом самолете, это был мужчина из Южной Америки.
– На что вы смотрите? – заинтересовался Рэнди.
– На изменения правой пяточной кости, – объяснила доктор Оуэн. И указала на правую пяточную кость.
– Они видны и на левой пяточной кости, – сказала Маура. – Деформация возникла в результате многочисленных старых переломов, которые уже зажили.
– Так у нее были сломаны обе ступни? – поразился Рэнди.
– И многократно. – Маура пристально вгляделась в снимки и даже поежилась, осознавая их значение. – Фалака, – тихо добавила она.
– Я читала об этом, – сказала доктор Оуэн. – Но никогда не думала, что увижу такое в Мэне.
Маура перевела взгляд на Рэнди:
– Ее также называют «бастинадо». Удары наносят по подошвам ног, из-за чего ломаются кости, рвутся сухожилия и связки. Эта пытка известна в разных уголках света. Средний Восток. Азия. Южная Америка.
– Вы хотите сказать, что кто-то
Маура кивнула:
– Указанные мною изменения больших берцовых костей также свидетельствуют о многократных ударах. По голеням били каким-то тяжелым предметом. Возможно, этих ударов было недостаточно для настоящих переломов, однако из-за многочисленных кровоизлияний они оставили постоянные изменения надкостницы.
Маура вернулась к столу, на котором лежало изломанное тело Анны. Теперь она понимала, что означают эти сетки шрамов на груди и животе. Но по-прежнему не понимала, почему они появились у Анны. И когда.
– Однако это вовсе не объясняет причину самоубийства, – заметила доктор Оуэн.
– Нет, – согласилась Маура. – Но начинаешь задаваться вопросами, верно? А вдруг ее смерть связана с прошлым? С тем, как появились эти шрамы.
– Вы начали сомневаться, самоубийство ли это?
– Увидев эти изменения, я сомневаюсь во всем. Теперь у нас появилась новая загадка. – Маура взглянула на доктора Оуэн. – Почему пытали Анну Уэлливер?
–
–
–
–
–
Джейн вынуждена была признать: Даррен Кроу прекрасно выглядел по телевизору. Риццоли сидела за своим столом в отделе убийств и смотрела интервью по рабочему телевизору, восхищаясь модным костюмом Кроу, его уложенными волосами и ослепительно-белыми зубами. Ей было интересно, как именно он отбеливал их: самостоятельно, с помощью средств, которые покупал в аптеке, или платил специалисту, чтобы тот полировал ему зубы до жемчужного блеска?
– Жареный, с мясом и сыром и двойной кислой капустой, – объявил Фрост, ставя на стол Джейн пакет с сэндвичем. Сам он плюхнулся на стул, стоявший по соседству, и развернул свой обычный обед: индейку на белом хлебе, без зеленого салата.
– Смотри, как журналистка пожирает его глазами, – сказала Джейн, указывая на блондинку, которая интервьюировала Кроу. – Клянусь, она вот-вот сорвет с себя пиджачок и закричит: «Возьми меня, полицейский!»
– Мне такого никто не скажет, – вздохнул Фрост, смиренно откусывая от своего сэндвича.
– Он очаровывает народ, словно профи. Ой, смотри, смотри, вот его
– Я видел, как он в туалете репетировал эту мину.
– Глубокомысленную? – Фыркнув, Джейн развернула свой сэндвич. – У него никогда глубоких мыслей-то не было. Он глазеет на эту телку так, будто бы размышляет о ее
Поедая сэндвичи, они смотрели, как Кроу по телевизору описывает захват Сапаты. «Мог бы сдаться, но решил бежать… Мы проявляли сдержанность во всех отношениях… явно действовал, как виновный…»
Внезапно потеряв аппетит, Джейн отложила в сторону свой жареный сэндвич.
«Нужно навести порядок с нелегальными иностранцами вроде Сапаты. Я обещаю законопослушным жителям Бостона сделать это».
– Чушь какая-то, – возмутилась Риццоли. – Так просто взял, осудил и приговорил Сапату.
Фрост не сказал ни слова, продолжая уплетать свой сэндвич с индейкой, как будто ничего другого на свете и не существовало. Это раздражало Джейн. Обычно она очень ценила невозмутимость своего напарника. Никаких тебе драм и разборок – просто до ужаса уравновешенный бойскаут, который сейчас напоминал ей жующую корову на пастбище.
– Эй! – окликнула она. – Тебя это не бесит?
Барри взглянул на Риццоли и ответил с полным ртом:
– Я знаю, что это бесит тебя.
– А для тебя это нормально? Закрыть дело, когда у нас нет орудия убийства, когда в вещах Сапаты не обнаружилось ничего, связанного с Акерманами?
– Я не сказал, что для меня это нормально.
– А этот голливудский полицейский в телевизоре уже закрыл папочку с делом и обвязал ленточкой, словно рождественский подарок. Вонючий подарочек. Это должно бесить тебя.
– Наверное.
– Тебя вообще хоть что-нибудь бесит?
Фрост откусил еще один кусок сэндвича и принялся жевать, обдумывая вопрос.
– Ага, – наконец признался он. – Элис.
– Как правило, бывшие жены всех бесят.
– Ты сама спросила.
– Но это дело тоже должно тебя бесить. Или хотя бы досаждать тебе, как нам с Маурой.
При упоминании о Мауре Барри наконец-то отложил сэндвич и посмотрел на свою напарницу.
– И что же думает доктор Айлз?
– То же, что и я, – эти трое детей каким-то образом связаны. Их психолог совсем недавно спрыгнула с крыши, и Маура думает: что такого в этих детях? Почему те, кто оказывается рядом с ними, погибают? Словно на них лежит какое-то заклятие. Где бы они ни появились, обязательно кто-то умирает.
– А теперь они оказались в одном и том же месте.
«В „Вечерне“». Джейн вспомнила темный лес, ивы, с которых свисали кровавые украшения. Подумала о замке, где самих жителей обуревали призраки: все они обитали в тени насилия. И Тедди, и Маура находились за запертыми воротами, с детьми, которые прекрасно знали, что такое кровопролитие.
– Риццоли!
Джейн вздрогнула. Резко обернувшись в кресле, она увидела, что у нее за спиной стоит лейтенант Маркетт. Она тут же схватила пульт и выключила телевизор.
– Здесь что, нечем заняться? – спросил Маркетт. – Вы, что ли, мыльную оперу смотрите?
– Эта – всем операм опера, – ответила Джейн. – Детектив Кроу рассказывает законопослушным жителям Бостона о том, как он единолично взял злого гения по фамилии Сапата.
Маркетт поднял голову:
– Зайдите ко мне.
Вставая с места, она заметила взгляд Фроста, как бы говоривший: «О-хо-хо!» – а затем поспешно замаршировала вслед за лейтенантом в его кабинет. Тот закрыл дверь. Прежде чем сесть, Джейн подождала, когда Маркетт устроится в своем кресле, и постаралась не отвести глаза, пока начальник пристально изучал ее со своего места.
– Вы с Кроу никогда не придете к согласию, верно? – спросил Маркетт.
– По какому поводу он пожаловался на меня в этот раз?
– На отсутствие единого фронта по делу Акерманов. На то, что вы по-прежнему задаете вопросы о поспешности суждений.
– Виновен по всем пунктам. Разве это не поспешное суждение? – не стала отпираться Риццоли.
– Да, я слышал все ваши возражения. Но поймите, как это будет выглядеть, если пресса разнюхает то, о чем вы толкуете? Представляете, какой кошмар нас ожидает? К этому делу и так приковано всеобщее внимание. Богатые семьи, погибшие дети – Нэнси Грейс это обожает. И злодей, которого с радостью станет ненавидеть пол-Америки, – нелегальный иммигрант. Сапата – идеальный преступник во всех отношениях. Лучше всего, что он мертв и дело закрыто. Сказочный финал.
– Но только в том случае, если кошмар – сказка, – заметила она.
– Ну ведь братья Гримм и писали такие сказки.
– Народ доволен, и я поэтому должна заткнуться и быть довольна. Вы это хотите сказать?
Маркетт откинулся на спинку своего кресла.
– Риццоли, порой вы – настоящий геморрой.
– Последнее время я постоянно это слышу.
– Но именно поэтому вы прекрасный следователь. Вы ищете и находите. Вы копаете там, где никто не решается копать. Я читал ваш отчет по поводу этих трех детей. Семтекс в Нью-Гемпшире. Взрыв самолета в Мэриленде. Все это выглядит как чертовски большое кладбище. – Лейтенант умолк и, внимательно глядя на Джейн, постучал пальцами по столу. – Так что продолжайте. Делайте свое дело.
Джейн не очень поняла, что имеет в виду ее начальник.
– Свое дело?
– Копайте. Официально дело Акерманов закрыто. А неофициально у меня тоже есть сомнения. Но об этом знаете только вы.
– Можно подключить Фроста? Он мне понадобится.
– Я не могу тратить дополнительные ресурсы. Я даже не уверен, что могу позволить вам тратить на это время.
– А почему же позволяете?
Маркетт подался вперед, не сводя глаз с Риццоли.
– Слушайте, я с радостью закрыл бы это дело прямо сейчас и назвал его нашей удачей. Мне нужна хорошая статистика. Разумеется, она мне нужна. Но, как и у вас, у меня есть инстинкты. Иногда приходится игнорировать свои ощущения, и, когда оказывается, что всю дорогу мы были правы, мы начинаем винить себя. Не хочу, чтобы в один прекрасный день кто-нибудь бросил мне в лицо, что я слишком рано закрыл это дело.
– Значит, мы прикрываем свои задницы.
– А что в этом плохого? – рявкнул лейтенант.
– Ничего.
– Ну хорошо. – Он снова откинулся на спинку кресла. – Какой у вас план?
Риццоли пришлось поразмыслить над этими словами, прикинуть, какая именно загадка сейчас на первом месте. И Джейн решила: вопрос номер один – это выяснить, что общего у семейств Уорд, Яблонски и Клок, помимо странных обстоятельств их смерти. Знали ли они друг друга?
– Мне нужно съездить в Мэриленд, – объявила она.
– Почему в Мэриленд?
– Отец Уилла Яблонски работал в Центре Годдарда в НАСА. Равно как и дядя Уилла, Брайан Темпл. Я хочу поговорить с их сослуживцами из НАСА. Возможно, они знают, почему рухнул самолет Яблонски. И почему Брайан с женой так торопились вывезти племянника из Мэриленда в Нью-Гемпшир.
– Где и взорвался их фермерский домик.
Джейн кивнула.
– Вся эта история начинает казаться весьма серьезной и нехорошей. Именно поэтому мне и хотелось бы привлечь Фроста, чтобы он помог мне разобраться.
Спустя секунду лейтенант кивнул:
– Хорошо, Фрост у вас будет. Даю вам три дня.
– Мы займемся этим. Спасибо. – Джейн поднялась.
– Риццоли?
– Да, сэр?
– Работайте тихо. Никому в отделе не рассказывайте об этом, особенно Кроу. С точки зрения общественности, дело Акерманов закрыто.
– Помнишь старую поговорку – «Не нужно быть ракетным ученым, чтобы понять дважды два»? – сказал Фрост, когда они ехали через кампус Центра космических полетов имени Годдарда. – Так вот сейчас нам придется общаться с настоящими ракетными учеными! Потрясающе! Я имею в виду – посмотри в окно, подумать только, какой уровень интеллекта у тех парней, что бродят вокруг!
– И что, от этого мы становимся остолопами?
– Им надо столько знать в математике, химии и физике! Я даже представить себе не могу, что значит запустить ракету!
– То есть ты хочешь сказать, что никогда не пускал игрушечные ракеты на уксусе и соде?
– Ага, ну да. Типа вот так мы и прилетели на Луну.
Джейн заехала на парковку, расположенную перед Исследовательским центром, и они с Фростом прицепили на одежду беджи посетителей, которые получили при въезде.
– Черт, надеюсь, эту штуку можно будет оставить себе, – сказал Фрост, поигрывая своим беджем. – Ну очень крутой сувенир.
– Ты можешь слегка попридержать свой восторг по поводу ракетчиков? Говоришь, как фанат «Звездного пути», и, откровенно говоря, это неудобно.
– А я и есть фанат «Звездного пути». – Когда они вышли из машины, Барри поднял руку в приветствии Вулкана: – Да здравствует и…
– Не делай этого, пока мы тут, ладно?
– Эй, взгляни-ка на это! – Фрост указал на бамперную наклейку одной из припаркованных машин. – «Телепортируй меня, Скотти!»
– И что?
– А то, что тут мой народ!
– Тогда, возможно, они оставят тебя у себя, – пробормотала Джейн, разминая мышцы спины.
Напарники прилетели ранним рейсом из Балтимора. Когда они вошли в здание, Джейн огляделась в поисках кофейного автомата. Но вместо него заметила огромного мужика, топавшего в их сторону.
– Вы из Бостона? – осведомился он.
– Доктор Бартусек? – спросила Джейн. – Я детектив Риццоли. А это мой напарник, детектив Фрост.
– Зовите меня Берт. – Широко улыбаясь, Бартусек схватил Джейн за руку и радостно потряс ее. – Детективы по убийствам из большого города! Не сомневаюсь, у вас, ребята, очень интересная работа.
– Но не такая интересная, как у вас, – возразил Фрост.
– У меня-то? – фыркнул великан. – Далеко не такая крутая, как поимка убийц.
– А мой напарник считает, что куда круче работать в НАСА, – сказала Джейн.
– Что ж, сами знаете, всегда лучше там, где нас нет, – усмехнулся Бартусек и, махнув рукой, пригласил детективов пройти по коридору. – Пошли, ребята, посидим в моем кабинете. Высшее начальство полностью освободило меня на время беседы с вами. Потому что иначе быть не может, когда полиция задает вопросы. Если я не отвечу, вы можете арестовать меня!
Когда он вел их по коридору, Джейн казалось, будто она чувствует, как здание сотрясается от каждого его мощного шага.
– У меня самого много вопросов, – признался Бартусек. – Мы все, я и мои коллеги, хотим знать, что стряслось с Нилом и Оливией. Вы еще не говорили с детективом Пэррисом?
– Мы встретимся с ним сегодня вечером, – ответила Джейн. – Если, конечно, он вовремя вернется из Флориды.
– Когда я встречался с Пэррисом, он показался мне толковым детективом. Спросил обо всем, о чем мог. Но мне не кажется, что он докопается до правды. – Бартусек взглянул на Джейн. – Не уверен, что и вам это удастся два года спустя.
– У вас есть какие-нибудь предположения относительно авиакатастрофы?
Бартусек покачал головой:
– Нам никогда и в голову не приходило, что кому-то понадобится убивать Нила. Хороший парень. Ну очень хороший. Между собой мы много об этом говорили и перебрали все возможные причины. Может, задолжал кому-то денег? Или связался с дурными людьми? А может, имела место страсть?
– А что, есть вероятность страсти? – вступил в разговор Фрост. – У него или его жены были интрижки на стороне?
Бартусек остановился у двери, и его мощное тело заняло собой весь дверной проем.
– В то время я не думал, что это возможно. Ну, то есть они были такими надежными людьми. Хотя никогда ведь не знаешь, что происходит между супругами, да? – Бартусек печально покачал головой и вошел в свой кабинет.
Там на стенах была развешена целая галерея фотографий, которые изображали разные галактики и туманности, очень похожие на разноцветных амеб.
– Ух ты, туманность Конская Голова! – воскликнул Фрост, любуясь одной из фотографий.
– А вы хорошо знаете ночное небо, детектив.
Джейн посмотрела на своего напарника.
– Ты и правда фанат «Звездного пути».
– Я же сказал тебе. – Фрост подошел к другой фотографии. – Я вижу тут ваше имя, доктор Бартусек. Это ваш снимок?
– Астрофотография – мое хобби. Можно предположить, что, отдав целый день изучению Вселенной, я возвращаюсь домой и начинаю фотографировать птичек и цветочки. Но нет – я продолжаю смотреть на небо. Всегда туда смотрел. – Бартусек с трудом пролез к своему столу и опустился в массивное кресло. Оно ответило громким стоном. – Можете назвать это навязчивой идеей.
– Все ракетные ученые такие же? – поинтересовался Фрост.
– Ну, вообще говоря, я не совсем ракетный ученый. Это скорее те ребята, которые поджигают запал и – пах! – отправляют людей вверх. Они бы наверняка сказали, что у них прикольная работа.
– А ваша работа?
– Я астрофизик. В этом здании мы занимаемся исследованиями. Мы с коллегами формулируем научные вопросы и решаем, какие данные необходимы для ответов. Например, нам нужно взять образец пыли с проходящей мимо кометы или провести широкое исследование неба в инфракрасном диапазоне. Чтобы добыть такие данные, нам нужно запустить в космос специальный телескоп. Вот тут мы и обращаемся к ракетным ученым: они запускают такой телескоп и выводят его на нужную орбиту. Мы ставим задачу. Ракетные инженеры разрабатывают метод ее решения. Если по правде, то мы говорим словно бы на разных языках. Для нас они – головорезы. А мы для них – яйцеголовые.
– А кем был Нил Яблонски? – поинтересовалась Джейн.
– Нил однозначно был яйцеголовым. Они с зятем Брайаном Темплом слыли здесь самыми светлыми головами. И наверное, поэтому были друзьями. Настолько близкими, что даже планировали совместное путешествие в Рим в компании с женами. Там Нил впервые встретил Оливию, и они собирались посетить все любимые места.
– Вряд ли возможна романтическая поездка, если с вами едет еще одна пара.
– Это не просто другая пара. Понимаете, Оливия и Линн были сестрами. Нил и Брайан – лучшими друзьями. Поэтому, когда Линн и Брайан поженились, они – раз! – и превратились в компанию из четырех друзей. Брайану и Нилу все равно нужно было в Рим на какую-то встречу, так что они решили прихватить с собой жен. Черт, Нил просто не мог дождаться этой поездки! Мучил меня постоянными разговорами о пасте! О пицце! О фритто мисто! – Бартусек посмотрел на свой выпирающий живот, и оттуда внезапно послышалось урчание. – Думаю, я набрал вес, даже просто произнеся эти слова.
– Но они так и не съездили в Рим?
Бартусек печально покачал головой:
– За три недели до предполагаемой поездки Оливия и Нил отправились в свой домик в Чесапике. У них был маленький самолет «сессна», на котором Нил там летал. Их сын Уилл срочно писал какую-то работу для школы, поэтому он остался у Темплов. Парнишке повезло – спустя три минуты после взлета «сессна» воспламенилась и рухнула вниз. Погода была прекрасная, а Нил летал очень осторожно. Мы все сочли, что была какая-то неисправность. Но потом, спустя неделю с небольшим, сюда приехали детектив Пэррис и ФБР и начали задавать разные вопросы. Вот тогда я и понял, что эта катастрофа куда серьезнее, чем мы думали. Пэррис не сказал мне ничего прямо, но через некоторое время я прочитал об этом в газетах. О том, что крушение самолета было подозрительным. Что на борт «сессны», возможно, подложили бомбу. Поскольку вы, ребята, спрашиваете об этом, полагаю, так и есть.
– Сегодня вечером мы поговорим об этом с детективом Пэррисом, – сказала Джейн.
– Значит, это не случайность. Верно?
– Судя по всему, нет.
Бартусек тяжело откинулся на спинку кресла и покачал головой:
– Неудивительно, что Брайан психанул.
– Что вы имеете в виду?
– На следующий день после крушения самолета Нила Брайан пришел на работу белый как полотно. Собрал свои исследовательские бумаги и сказал, что несколько дней поработает дома, поскольку Линн и его племянник не хотят оставаться одни. Спустя неделю я узнал, что он уволился из НАСА. Это потрясло меня, потому что Брайан любил свою работу. Он проработал здесь двадцать с лишним лет! Я даже представить себе не могу, что заставило его вот так вот собраться и уехать. Он никому из нас не сказал, куда направляется. Я понятия не имел, что он переехал в Нью-Гемпшир, пока не стало известно, что они с Линн погибли во время пожара.
– Так, значит, Брайан даже не намекнул вам, почему уезжает из города?
– Ни единым словом. Как я уже говорил, он выглядел потрясенным, но тогда мне показалось, что это вполне естественно. Лучший друг и сестра жены погибли, и теперь ему нужно было растить парнишку Нила. – Бартусек умолк на мгновение, его мясистое лицо немного вытянулось от воспоминаний. – Черт, вот не поперло бедному парнишке! Всего в двенадцать лет потерять родителей. – Он покачал головой. – Знаете, я никогда не говорил об этом детективу Пэррису, но некоторые из наших полагают, что все это какая-то ошибка. Возможно, убийца подложил бомбу не в ту «сессну». На этом поле стоят самолеты нескольких крутых бизнесменов. И политиков тоже. Видит бог, некоторые из нас с удовольствием взорвали бы их самолеты. – Он запнулся. – Я пошутил. Правда. – Он перевел взгляд с одного детектива на другого. – Но, судя по всему, мой юмор вам не понравился.
– Мы все время говорим о Ниле, а что же его жена? – спросил Фрост. – Есть ли причины, из-за которых могли бы убить ее?
– Оливию? Никаких. Она была милой девицей, только немного скромной. Когда бы я ни встретил ее на вечеринках НАСА, она всегда с потерянным видом стояла где-нибудь в уголке. Я не раз пытался уделить ей внимание, поскольку она не пользовалась успехом. Но, честно признаться, из ее речей не запомнил ничего. У нее была скучная работа – торговый представитель в какой-то фирме, продававшей медицинское оборудование.
Фрост заглянул в блокнот:
– «Больничное оборудование Лейдекера».
– Да, вот именно. О работе она много не рассказывала. Оживлялась лишь тогда, когда говорила об Уилле. Парнишка вроде как гений, похож на Нила.
– Хорошо, давайте вернемся к Нилу, – сдалась Джейн. – У него на работе случались конфликты? Может, он не ладил с какими-нибудь сотрудниками?
– Только обычные дела.
– А именно?
– Ученый предлагает теорию, обозначает некую позицию. Порой, если другие не согласны, он эмоционально привязывается к этой позиции.
– А кто не соглашался с Нилом?
– Я даже и не припомню, это же было вполне естественно. У них с Брайаном постоянно происходили ожесточенные дебаты, только они никогда не злились друг на друга, понимаете? Скорее, это просто такая игра яйцеголовых. Как только они принимались обсуждать, например, осколочные диски, начиналось –
Фрост оторвал взгляд от заметок, которые заносил в свой блокнот.
– Осколочные диски? А что это?
– Предмет их исследований. Это связано с ядрами межзвездных облаков. Когда они коллапсируют, момент количества движения приводит к тому, что вокруг новорожденных звезд образуются вращающиеся диски из газа и пыли.
– И они из-за этого спорили? – поразилась Джейн.
– Эй, мы спорим обо всем. Именно это и делает науку чертовски увлекательной. Конечно, порой дебаты переходят на личности, но мы умеем с этим справляться. Мы уже большие мальчики. – Посмотрев на свой живот, Бартусек иронично усмехнулся и добавил: – Некоторые из нас даже больше остальных.
– Какие такие ссоры могут разгореться из-за обломочных дисков?
– Из-за осколочных. Как эти кольца из пыли и газа могут трансформироваться в звездные системы с планетами – вопрос неоднозначный. Некоторые говорят, что планеты образуются из-за многочисленных столкновений, но что заставляет осколочные частицы слипаться друг с другом? Каким образом накапливается масса? Как скопище вращающихся частиц можно превратить в Меркурий, Венеру или Землю? На этот вопрос мы пока не нашли ответа. Зато мы знаем, что наша Солнечная система – не единственная. Только в этой галактике бессчетное количество планет, и многие находятся в зоне обитаемости.
Фрост, который мог бы запросто сделать себе на лбу татуировку «Фанат „Звездного пути“», от любопытства внезапно подался вперед.
– Вы хотите сказать, мы могли бы их колонизировать?
– Возможно.
Фрост удивленно усмехнулся:
– В Ватикане есть обсерватория?
– Достаточно уважаемая, в составе Папской академии наук. – Бартусек заметил, что Фрост поднял брови. – Да, я понимаю, звучит странно: это ведь та самая церковь, которая нападала на Галилея за его уверенность в том, что Земля обращается вокруг Солнца. Но в Папской академии трудятся очень известные астрономы. Они страшно хотели ознакомиться с последними исследованиями Нила и Брайана, потому что в них содержатся серьезные выводы. Для Ватикана, естественно.
– С чего бы это их исследование так встревожило Католическую церковь? – удивилась Джейн.
– Потому что речь идет об астробиологии, детектив Риццоли. Изучение жизни во Вселенной. Подумайте об этом. Что будет с местом, которое мы занимаем во Вселенной, если мы обнаружим жизнь на другой планете? Что произойдет с концепцией Божественного творения и с фразой «Да будет свет»? Это перевернет самое любимое верование человечества – в то, что мы уникальны. Что нас создал Бог. Свергнет самую главную опору Церкви.
– Свергнет? Неужели у Яблонски и Темпла на самом деле были такие данные?
– В сущности, я не знаю, можно ли считать их доказательством.
– Они поделились с вами?
– Я видел первоначальный анализ их данных, полученных с помощью инфракрасного и радиотелескопов. Это данные одной из планет, расположенной в той зоне обитаемости, о которой я говорил. На планете обнаружились углекислый газ, вода, озон и азот. Это не просто строительные кирпичики жизни, но также молекулы, указывающие на то, что там происходит фотосинтез.
– А это означает, что на планете есть растения, – понял Фрост.
Бартусек кивнул:
– Весьма многообещающий результат.
– Как так получилось, что я ни разу не слышал об этом? – поразился Фрост. – А как же пресс-конференция, доклад в Белом доме?
– Нельзя просто так выйти и заявить о подобном без абсолютной уверенности, иначе будешь выглядеть идиотом. Ясно ведь, что на тебя будут нападать. Что на тебя будут охотиться чокнутые противники всех мастей. Нам понадобится план действий в непредвиденных обстоятельствах, чтобы справиться со всеми психами, которые решат подгонять машины с бомбами к нашим зданиям. – Бартусек умолк, чтобы перевести дух. – Так что – нет. Мы ни о чем не заявляем, пока не появятся доказательства, которые не оставят и тени сомнений. Черт, некоторые люди поверят только тогда, когда на лужайку перед Белым домом приземлятся инопланетяне собственными персонами. Однако Нил и Брайан считали, что у них достаточно доказательств. На самом деле это одна из последних вещей, которые сказал мне Нил перед смертью.
Джейн пристально взглянула на ученого:
– Что у него есть доказательства?
Бартусек кивнул:
– Доказательства внеземной жизни.
По пути в округ Колумбия Джейн и Фрост молчали; оба были потрясены и пытались переварить то, что недавно услышали. После экскурсии в НАСА их ждало куда более скучное путешествие: по весьма будничному шоссе они направлялись в тягомотную поездку – их ждал нудный офис, где Оливия Яблонски трудилась менеджером по продажам медицинского оборудования.
– А мне вот интересно: вдруг мы движемся в ложном направлении? – сказал Фрост. – Не думаю, что в Нью-Гемпшире хотели уничтожить мальчишку.
Джейн взглянула на своего напарника – тот щурился так, словно стремился рассмотреть что-то в тумане.
– Ты считаешь, они метили в его дядю, Брайана Темпла?
– Эти двое мужчин собирались объявить о невероятном. Нила убирают. Брайан в ужасе бежит с женой и племянником в Нью-Гемпшир. Злоумышленники следуют за ним.
– Проблема в том, что мы не знаем, кто эти злоумышленники.
– Ты же слышала, что сказал Бартусек. Если найдется внеземная жизнь, это потрясет весь мир. Это заставит людей сомневаться во всем том, чему их учили в воскресных школах.
– Значит, у нас появился какой-то монах-альбинос, убивающий ученых из НАСА? – Джейн рассмеялась. – Я думала, такое только в кино бывает.
– Подумай о том, что религиозные фанатики уже сделали, чтобы защитить свои верования. Ученые, занимающиеся климатом в Массачусетском технологическом институте, постоянно получают угрозы. Если бы объявили такое, все психи точно повылезли бы. Но это если бы объявили. – Фрост нахмурился. – Интересно, что НАСА ничего не объявило.
– Похоже, доказательства пока все же нет.
– Действительно ли это так? Или, может быть, для них – и для всех остальных – это просто слишком горячие новости?
«Внеземная жизнь». Риццоли прокручивала вероятность такого развития событий в своей голове, старалась рассмотреть ее со всех углов, взвесить все возможные последствия. Неужели это мотив для убийства? Семейства Яблонски и Темпл умертвили профессионалы, хорошо разбиравшиеся в семтексе.
– В этой теории есть один недостаток, – проговорила Джейн. – Она не объясняет смерть семейства Клэр Уорд. Ее отец был дипломатом, работал на Госдеп. Каким образом он был связан с НАСА?
– Возможно, эти дела не связаны. Мы соотносим их только потому, что оба ребенка в конце концов оказались в «Вечерне».
Риццоли вздохнула:
– Теперь ты заговорил, как Кроу. Разные дети – разные дела. В одной и той же школе они оказались лишь из-за совпадения.
– Хотя это интересно…
– Что?
Фрост указал на дорожный знак, обозначавший поворот на Вашингтон.
– Разве Эрскин Уорд некоторое время не работал в Вашингтоне?
– А еще в Риме. И в Лондоне.
– По крайней мере, географическую связь между Уордами и Яблонски мы нащупали. Они жили в радиусе пятидесяти миль.
– А вот семья Тедди Клока – нет. Николас Клок работал в Род-Айленде.
– Ага. – Фрост пожал плечами. – Так, может, мы пытаемся объединить совершенно не связанные друг с другом вещи, а потому все усложняем?
Джейн заметила номер дома, который они искали, и свернула на парковку. Это был типичный торговый центр, совершенно неотличимый от тысяч собратьев по всей стране. А может, существует некое универсальное архитектурное решение для таких сооружений и его даже изучают в специальных учебных заведениях, а чертежи ксерят и рассылают во все строительные компании Америки? Джейн поставила машину на парковочное место и оглядела привычные вывески. Аптека, магазин одежды больших размеров, товары по одной цене и китайская закусочная. На нее точно можно рассчитывать – китайская закусочная есть в каждом торговом центре.
– Я не вижу этого заведения, – сказал Фрост.
– Наверняка оно в дальнем конце здания. – Джейн открыла дверцу. – Давай разомнем ноги и пройдемся.
– Ты уверена, что у нас правильный адрес?
– Сегодня утром я подтвердила его у менеджера. Она ждет нас. – Зазвонил ее телефон, и Джейн узнала на дисплее мэрилендский номер детектива, который расследовал дело Яблонски. – Риццоли, – сказала она в трубку.
– Это детектив Пэррис. Вы приехали в Балтимор? – спросил он.
– Мы здесь. Вы по-прежнему можете встретиться с нами вечером?
– Да, мэм. Я сейчас в пути, но к ужину должен добраться до города. Вы не против встретиться в мясном ресторане «Длинный рог» в семь тридцать? Это на парковой автомагистрали Сноуден. К тому времени я уже захочу красного мяса. Я предпочел бы не встречаться с вами дома.
– Понимаю. Я тоже не люблю смешивать работу и семью.
– Нет, здесь не только семья. Тут еще это дело.
– А что с ним не так?
– Поговорим об этом позже. Вы привезли своего напарника?
– Детектив Фрост здесь, со мной.
– Хорошо. Всегда хорошо, когда вас кто-нибудь может прикрыть.
Джейн повесила трубку и взглянула на Фроста.
– Это был очень странный звонок.
– А что в этом деле не странное? – Барри посмотрел на торговый центр со скучными магазинами и вздохнул. – Из НАСА в такое место. – И снова вздохнул. – Давай работать.
«Больничное оборудование Лейдекера» находилось в самом конце центра, за витриной с инвалидными креслами и четырехопорной тростью. Проходя внутрь, Джейн думала, что увидит демонстрационный зал, заполненный медицинским оборудованием. Вместо этого они с Фростом оказались в офисном помещении, где обнаружились пять рабочих столов, бежевый ковер и две пальмы в кадках. За одним из столов сидела женщина средних лет со светлыми, щедро сбрызнутыми лаком волосами и разговаривала по телефону.
– Я позвоню вам позже насчет этого заказа, господин Уиггинс, – сказала она, увидев посетителей. Закончив звонок, женщина улыбнулась незнакомцам. – Чем могу помочь?
– Госпожа Микки? Мы детективы Риццоли и Фрост, – представилась Джейн. – Мы разговаривали с вами чуть раньше.
Женщина поднялась, чтобы приветствовать гостей, выставив напоказ свою стройную фигуру в хорошо сшитом брючном костюме.
– Прошу вас, зовите меня Кэрол. Я надеюсь, что смогу помочь вам. Знаете, мысли о ней преследуют меня. Каждый раз, когда мой взгляд падает сюда, на ее стол, я вспоминаю о ней.
Джейн оглядела никем не занятые столы.
– А здесь ли другие коллеги Оливии? Нам хотелось бы поговорить и с ними тоже.
– Боюсь, все остальные сейчас за пределами города, по рабочим делам. Однако я знала Оливию дольше, чем другие здешние сотрудники, так что наверняка смогу ответить на ваши вопросы. Садитесь, пожалуйста.
Пока все усаживались в кресла, Фрост сказал:
– Думаю, эти вопросы вам уже задавали раньше.
– Да, детектив приходил сюда несколько раз. Я забыла, как его имя.
– Пэррис?
– Да, он самый. После несчастного случая он являлся сюда и спрашивал… – Она осеклась. – Но теперь, я полагаю, известно, что это вовсе не несчастный случай.
– Да, мэм.
– Он спрашивал меня, были ли у Оливии враги. Бывшие любовники. Или какие-нибудь
– И вы что-нибудь знаете об этом? – поинтересовалась Джейн.
Кэрол Микки энергично покачала головой, но ни один волос не пошевелился на ее идеально зафиксированном блондинистом шлеме.
– Оливия такой не была.
– У многих обычных людей случаются романы, госпожа Микки.
– Что ж, она не была такой уж
– А что это за клиенты? – спросил Фрост. – Больницы? Медпункты?
– И те, и те. Мы продаем оборудование различным учреждениям по всему миру.
– А где все ваши товары? У вас тут почти ничего не выставлено.
Кэрол протянула руку к одному из выдвижных ящиков и, вынув из него объемистый каталог, тяжело опустила его на стол перед детективами.
– Здесь у нас лишь офис сателлитных продаж. В каталоге представлен огромный ассортимент нашей продукции. Она поставляется со складов в Окленде, Атланте, Франкфурте и Сингапуре. И еще из нескольких мест.
Джейн пролистала каталог и увидела больничные койки, инвалидные кресла, стульчаки, носилки. Глянцевый сборник с изображениями вещей, которые, как надеялась Риццоли, ей никогда не понадобятся.
– Госпожа Яблонски много ездила?
– Все наши торговые представители вынуждены ездить. А здесь – штаб-квартира, где я пытаюсь все контролировать.
– И сами вы никуда не ездите?
– Кому-то нужно держать оборону. – Кэрол оглядела помещение с бежевым ковром и искусственными пальмами. – Однако порой в этих четырех стенах становится не по себе. Мне стоит оживить интерьер, верно? Например, повесить плакаты с изображением разных стран. Для разнообразия иногда очень приятно посмотреть на тропический пляж.
– А ваши представители ездят в деловые поездки по одному или вместе с коллегами? – поинтересовался Фрост.
Кэрол смерила его удивленным взглядом:
– Почему вы спрашиваете?
– Я просто подумал: вдруг Оливия особенно близко общалась с кем-нибудь из коллег?
– Все пятеро наших представителей ездят в одиночестве. И – нет, никаких непозволительных отношений в этом офисе не было. Ради всего святого, мы же говорим об Оливии! О женщине, которая состояла в счастливом браке и родила сына. Я несколько раз выступала в роли няньки Уилла, а о людях можно многое узнать, только поглядев на детей, которых они воспитали. Уилл – чудесный мальчик, очень вежливый и послушный. Помешан на астрономии, как и его отец. Я благодарю Бога за то, что Уилл не сидел в тот день в их самолете. Страшно даже подумать, что всю семью могли стереть с лица земли…
– А как насчет тетки и дяди Уилла – Темплов? Вы их тоже знали?
– Нет, боюсь, что нет. Я слышала, что они забрали Уилла и уехали куда-то – вероятно, чтобы сбежать от печальных воспоминаний. Чтобы мальчик мог начать все сначала.
– Вы ведь знаете, что Брайан и Линн Темпл погибли?
Кэрол уставилась на Джейн:
– О боже мой! Как это случилось?
– Их фермерский домик в Нью-Гемпшире сгорел. В тот момент Уилла в доме не было, поэтому он спасся.
– Он в порядке? И теперь живет у других родственников?
– Мальчик в надежном месте. – Больше Джейн ничего не стала бы говорить.
Новости явно потрясли Кэрол. Она откинулась на спинку своего кресла.
– Бедняжка Оливия! Она не сможет увидеть, как мальчик будет расти. Знаете, она ведь была на восемь лет моложе меня, и я никогда не подумала бы, что смогу пережить ее. – Кэрол оглядела помещение так, словно на самом деле увидела его впервые. – И вот прошло два года, но я так ничего и не сделала со своим сверхурочным временем. Сижу в том же самом месте и ровным счетом ничего не изменила. Даже дурацкие искусственные пальмы не убрала.
На ее столе зазвонил телефон. Кэрол сделала глубокий вдох и, отвечая на звонок, с трудом изобразила улыбку на лице, чтобы голос звучал радостно.
– О, здравствуйте, господин Дамрош, так приятно снова слышать вас! Да, разумеется, мы сможем обновить ваш заказ. Вам нужно еще несколько товаров или что-то одно? – Кэрол потянулась за ручкой и начала что-то быстро записывать.
У Джейн не было ни малейшего желания слушать ее беседу о тростях и ходунках, поэтому она поднялась со своего места.
– Простите, господин Дамрош, вы не могли бы подождать одну минутку? – Кэрол прикрыла трубку рукой и взглянула на Джейн: – Прошу прощения. Вы хотели спросить меня еще о чем-то?
Джейн бросила взгляд на глянцевый каталог, лежавший на столе. Подумала о том, как Оливия Яблонски таскала его с собой из города в город, со встречи на встречу, продавая инвалидные кресла и подкладные судна.
– У нас больше нет вопросов, – сказала Риццоли. – Спасибо.
Детектив Пэррис выглядел как человек, обожающий мясо и выпивку. Когда напарники обнаружили его в мясном ресторане «Длинный рог», он уже потягивал мартини и изучал меню. Его грузная фигура была так плотно втиснута между столом и скамьей, что Джейн, когда они с Фростом садились напротив детектива, жестом предложила ему не вставать с места. Пэррис опустил на стол бокал с мартини и смерил их с Фростом типичным взглядом полицейского. Таким же взглядом оценивала его теперь и Джейн. Пэррису было шестьдесят с небольшим. Очевидно, он находился на пороге пенсии и давно утратил не только молодцеватую фигуру, но и бо́льшую часть волос. Однако, если судить по пронизывающему взгляду, в его голове по-прежнему жил ум полицейского, и сейчас, прежде чем перейти к разговору, он составлял собственное мнение о Джейн и Фросте.
– А я все думал – когда кто-нибудь приедет и начнет расспрашивать об этом деле? – произнес Пэррис.
– Вот мы и приехали, – ответила Джейн.
– Гм. Бостонское управление. Никогда не предскажешь, куда это дело повернет в следующий момент. Вы голодны, ребята?
– Да, поели бы, – признался Фрост.
– Я целую неделю прожил у своей дочери-веганки в Таллахасси. Так что не сомневайтесь – я пришел сюда не за чертовым салатиком. – Детектив снова взял в руки меню. – Я закажу стейк из филейной вырезки. Двадцать унций, с фаршированным картофелем и грибами под сливочно-сырным соусом. Это должно компенсировать недельные страдания на одной брокколи.
Пэррис заказал мясо с кровью и еще один бокал мартини. Неделя в Таллахасси, решила Джейн, была для детектива настоящей пыткой. Пэррис, похоже, был готов перейти к делу, только приступив ко второму коктейлю.
– Вы всю папку прочитали? – поинтересовался он.
– Все, что вы прислали нам по электронной почте, – ответила Джейн.
– Тогда вам известно столько же, сколько и мне. На первый взгляд казалось, будто это очередной несчастный случай на маленьком воздушном судне. Одномоторная «сессна-скайхок» падает вскоре после взлета. Обломки рассыпаются по лесистой местности. Пилота называли настоящим занудой в том, что касалось безопасности, но, знаете, всякое бывает. Почти всегда это чья-то ошибка – пилота или механика. Меня не привлекали к этому делу до тех пор, пока не позвонили из НКБП. В найденных обломках были обнаружены следы проникновения фрагментов, двигавшихся на большой скорости. Это навело экспертов на мысль сделать анализ, чтобы выявить следы взрывчатых веществ. Я не очень разбираюсь в тонкостях химии, но они провели жидкостную хроматографию и масс-спектрометрию. Нашли вещество под названием гексагидро… что-то там такое. Оно также называется гексоген.
– Циклотриметилентринитрамин, – выговорил Фрост.
– В общем, вы читали отчет.
– Эта часть меня заинтересовала. Упомянутое вещество используется военными, и оно более мощное, чем тротил. Если смешать его с воском, можно лепить фигурки. Оно – часть семтекса.
Джейн взглянула на своего напарника:
– Теперь я знаю, почему ты хотел стать ракетчиком. Чтобы что-нибудь взрывать.
– Именно это и произошло с малюсеньким «скайхоком» Яблонски, – сказал Пэррис. – Его взорвали. Гексоген подорвали с помощью дистанционного управления. Не по таймеру и не на определенной высоте. На поле кто-то был; он увидел, что самолет поднялся в воздух, и нажал на кнопку пульта.
– Значит, ошибки быть не могло, – поняла Джейн. – Целили не в другой самолет.
– Я почти уверен, что убить хотели именно Яблонски. Вероятно, коллеги Нила в НАСА вам ничего такого не говорили. Они отказываются верить, что его кто-то хотел прикончить. А я даже и не пытался их просветить.
– Да, именно это мы слышали от доктора Бартусека, – подтвердила Джейн. – Что, должно быть, произошла ошибка. Что у Нила не было врагов.
– Враги есть у каждого. Но не у всех они развлекаются с гексогеном. – Пэррис покачал головой. – Мы говорим о жутком дерьме, о военной взрывчатке. Настолько жутком, что я даже задумывался… – Детектив внезапно осекся, когда официантка принесла их еду.
По сравнению с огромным куском мяса на тарелке Пэрриса семь унций филе и куриная грудка, заказанные Джейн и Фростом, казались жалкими закусками. Только после того, как официантка ушла, Джейн решилась надавить на Пэрриса.
– И о чем вы задумывались? – спросила она.
– Уж не мой ли труп найдут следующим, – пробормотал он, засовывая в рот исходящий соком кусок мяса.
Пока он отрезал очередной ломтик стейка и отхлебывал из своего бокала мартини, на его тарелке собралась кровавая лужица. Джейн вспомнила, что Пэррис сказал ей по телефону днем: «Я бы не хотел встречаться с вами дома». Она тогда решила, что коллега просто не хочет смешивать рабочие дела и личную жизнь. Теперь это заявление приобрело новое, жутковатое значение.
– Вас это все так напугало? – удивилась она.
– Черт возьми, так оно и есть. – Пэррис посмотрел на нее в упор. – Если станете распутывать это дело, вы начнете меня понимать.
– А чего вы боитесь?
– То-то и оно, что не знаю. И никогда не узнаю, не стал ли я параноиком и не начал ли придумывать что-то несуществующее. А может, мой телефон действительно прослушивают. И садятся на хвост моей машине.
– Ого! – рассмеялась Джейн. – Вы серьезно?
– Как перед могилой. – Отложив нож и вилку, толстяк пристально взглянул на Риццоли. – Поэтому я рад, что вы приехали с напарником. Кто-то должен прикрывать вам спину. Я достаточно старомоден и считаю, что за женщинами надо присматривать, даже если они полицейские.
– Присматривать? – Джейн повернулась к Фросту. – Ты, оказывается, недорабатывал.
– Детектив Пэррис, – вмешался Фрост, – а откуда, по-вашему, исходит эта… э-э-э… угроза?
– Все слышно по вашему голосу. Вы мне не верите. Но скоро сами узнаете. Вот мой совет: поглядывайте через плечо. Если идете куда – запоминайте лица. Вскоре некоторые из них покажутся вам знакомыми. Парень в кофейне. Девица в аэропорту. Затем, однажды вечером, вы заметите, что возле вашего дома припарковался фургончик. И просто стоит там.
Фрост бросил взгляд на Джейн, и это не укрылось от Пэрриса.
– Ну да, хорошо. Вы считаете меня чокнутым. – Детектив пожал плечами и снова потянулся к мартини. – Просто копайте, и все это вылезет, словно черви после дождя.
– Что «это»? – поинтересовалась Джейн.
– Вероятно, вы уже потревожили их – тем, что приехали сюда и начали задавать вопросы.
– Вопросы, связанные с Нилом и Оливией?
– Забудьте про Оливию. Бедняжка оказалась в неудачный момент в несчастливом самолете. – Пэррис помахал официантке, указав на свой пустой бокал. – Если вы не возражаете! – крикнул он.
– Думаете, мотив связан с профессиональной деятельностью? – осведомился Фрост.
– Если исключить ревнивых любовниц, рассерженных соседей и жадных родственников, остается только работа.
– Вы знаете, чем он занимался в НАСА, верно?
Пэррис кивнул:
– Инопланетной жизнью. Говорят, они с дружком Брайаном Темплом решили, будто обнаружили ее, пусть даже никто в НАСА не решился объявить об этом официально.
– Потому что это скрывают? – спросил Фрост. – Или потому что это неправда?
Пэррис подался вперед; его лицо раскраснелось от выпитого.
– Когда вы ошибаетесь, вас никто не станет взрывать. Только если вы правы, дела принимают опасный оборот. А у меня есть ощущение… – Детектив внезапно осекся, уставившись на что-то за спиной у Джейн. Она хотела было обернуться, но Пэррис прошептал: – Не смейте.
– Что такое?
– Парень в очках, белой рубашке и синих джинсах. Сидит прямо за нами. Кажется, я видел его два часа назад в туалете на шоссе.
Джейн сделала так, чтобы салфетка с ее колен упала на пол. Она наклонилась, чтобы поднять ее, и бросила взгляд на упомянутого мужчину. Как раз в этот момент к его столу подсела женщина с малышом на руках.
– Ну только если они нанимают в шпионы трехлеток, – проговорила Джейн, выпрямляясь. – Думаю, вам не стоит волноваться по поводу парня в очках.
– Хорошо, – признал Пэррис. – В этот раз я ошибся. Но происходило и другое.
– Например, у вашего дома появлялись фургоны, – подсказала Джейн ровным тоном.
Детектив застыл.
– Я понимаю, как это выглядит. Когда все это началось, я и сам не мог поверить. Пытался найти логическое объяснение, но нечто подобное повторялось постоянно. Терялись голосовые сообщения. Вещи на моем рабочем столе меняли места, пропадали папки. И это продолжалось много месяцев.
– Это до сих пор происходит?
Пэррис промолчал – к ним подошла официантка с третьей порцией мартини. Детектив посмотрел на свой бокал, будто размышляя: стоит ли добавлять в кровь еще одну дозу алкоголя? В конце концов Пэррис поднял его.
– Нет. Странности перестали случаться примерно тогда же, когда это дело застопорилось. Правительственные организации, с которыми мы работали – НКБП, ФБР, – сообщили мне, что их расследования приостановлены. Думаю, у них были дела поважнее. Все затихло. Странные фургоны исчезли, а моя жизнь снова стала нормальной. Но тут несколько недель назад я узнал из полиции Нью-Гемпшира о фермерском доме Темплов, который взорвали семтексом. – Пэррис немного помолчал. – А теперь и вы приехали. Я жду, что фургоны появятся снова.
– Вы хоть примерно представляете, кто мог бы их послать?
– Да мне и не надо это представлять. – Пэррис откинулся на спинку скамьи. – Мне шестьдесят четыре года. Я должен был уйти в отставку два года назад, но мне нужна зарплата, чтобы помогать дочери. Это моя работа, но вовсе не моя жизнь, понимаете?
– Проблема в том, – заметила Джейн, – что под угрозой могут оказаться еще несколько жизней. Прежде всего жизнь Уилла, сына Нила и Оливии.
– Какой смысл преследовать четырнадцатилетнего мальчика?
– Да и двух других детей тоже нет смысла преследовать.
Пэррис нахмурился:
– Каких детей?
– Во время расследования вам никогда не попадались имена Николаса и Аннабель Клок?
– Нет.
– А Эрскина и Изабель Уорд?
– Нет. Что это за люди?
– Другие жертвы. Семьи, которые были убиты на той же неделе, что и Оливия с Нилом. Во всех трех семьях выжило только по одному ребенку. А теперь на этих троих детишек снова напали.
Пэррис пристально посмотрел на коллегу:
– Эти фамилии ни разу не встретились мне во время расследования. Я их впервые слышу.
– Но параллели жутковатые, верно?
– А есть ли связь с НАСА? Можно ли соотнести их в этом смысле?
– К сожалению, нет, – вздохнула Джейн.
– А что же, по-вашему, все-таки связывает этих детей?
– Мы как раз и надеялись узнать это от вас. Понять, в чем связь.
Пэррис откинулся на спинку скамьи и посмотрел на коллег поверх опустошенной тарелки, в которой собралась лужа крови.
– О Яблонски вы теперь знаете все то же, что и я. Расскажите мне о семействе Уорд.
– Они были застрелены в одном из лондонских переулков. На первый взгляд казалось, что это неудавшийся уличный грабеж. Он был американским дипломатом, она – домохозяйкой. В их одиннадцатилетнюю дочь тоже стреляли, но ей удалось выжить.
– Уорд был дипломатом, а Яблонски – ученым из НАСА. Какова же связь? То есть астрофизика вряд ли может перейти в разряд горячих дипломатических проблем.
Фрост внезапно выпрямился.
– Если инопланетяне разумны, нам пришлось бы устанавливать дипломатические отношения, верно ведь?
Джейн вздохнула:
– Заканчивай со «Звездным путем».
– Нет, вы только подумайте! Нил Яблонски и Брайан Темпл собираются лететь в Рим на встречу с учеными из Ватикана. Эрскин Уорд тоже работал в Риме, у него были связи в тамошнем посольстве. Наверняка он хорошо говорил по-итальянски.
– А что с семейством Клок? – поинтересовался Пэррис. – Вы не рассказали мне о них. Были ли они связаны со всем этим?
– Николас Клок работал финансовым консультантом в Провиденсе, штат Род-Айленд, – сообщила Джейн. – Его и его жену Аннабель убили на борту принадлежавшей им яхты неподалеку от Сент-Томаса.
Пэррис покачал головой:
– Я не вижу никакой связи ни с семьей Яблонски, ни с супругами Уорд. У этих трех семей нет ничего общего.
«Если, конечно, не считать того, что их дети сейчас находятся в одной школе». Этого факта Джейн не раскрыла, потому что беспокоилась за детей. Убийце стоило лишь обнаружить их в «Вечерне», и он смог бы уничтожить их за один раз.
– Не знаю, что все это означает, – признался Пэррис. – Но могу сказать, что напугало все это меня до ужаса. Гексогеном взорвали самолет Яблонски. Семтексом разрушили фермерский домик Темплов в Нью-Гемпшире. Это не какие-то там любители. Подобные убийцы и не посмотрят, что мы полицейские. Они работают на совершенно ином уровне, со специальной подготовкой и доступом к военной взрывчатке. Мы с вами для них просто таракашки. Не забывайте об этом. – Он осушил свой бокал с мартини и поставил его на стол. – Ну вот, собственно, и все, что я могу вам сказать. – Он махнул официантке. – Счет, пожалуйста.
– Мы оплатим ужин, – пообещала Джейн.
Пэррис кивнул:
– Очень вам благодарен.
– Спасибо, что встретились с нами.
– Нельзя сказать, что я добавил много нового, – заметил Пэррис, вставая с места. Несмотря на три бокала мартини, он удивительно твердо держался на ногах. – На самом деле это я должен благодарить вас.
– За что?
Детектив бросил на Джейн взгляд, полный сочувствия:
– Теперь я свободен. С этого момента они будут следить за вами.
В мотеле Джейн приняла горячий душ и, плюхнувшись в свою кровать, уставилась в темный потолок. Чашка кофе после ужина была ошибкой. Кофеин и события прошедшего дня не давали ей уснуть; мысли вертелись вокруг всего того, что им с Фростом удалось узнать. Джейн размышляла о значении всех этих новостей. А когда Риццоли наконец провалилась в сон, там ее ждало продолжение всей этой неразберихи.
Была ясная-преясная ночь. Держа на руках Реджину, она стояла в толпе и смотрела в небо, на сверкающие звезды. Некоторые звезды вдруг начали двигаться, словно светлячки, затем стали светить еще ярче, перемещаясь по небу в форме какой-то геометрической фигуры; при этом окружавшая Джейн толпа восхищенно забормотала.
Это были не звезды.
Джейн в ужасе поняла, что означали эти огни, и начала пробираться сквозь толпу, отчаянно ища укрытие. Место, где огни инопланетян ее не достанут. «Они прилетели за нами», – решила Риццоли.
Она внезапно проснулась, и сердце ее так колотилось, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Потея, Джейн так и лежала в ужасе, пока страшный сон не начал улетучиваться. Вот что случается, если поужинать с полицейским-параноиком, решила она. Потом снятся вторжения инопланетян. Не представители дружественных внеземных цивилизаций, а чудовища с космическими кораблями и бластерами. Да и почему бы инопланетянам не попытаться завоевать Землю? «Они наверняка такие же кровожадные, как и мы», – предположила Джейн.
Риццоли села на уголок кровати. Во рту пересохло, кожу охлаждал пот. Электронные часы, стоявшие на тумбочке, показывали два сорок. Через каких-то четыре часа им нужно выписаться из мотеля и отправиться на самолете в Бостон. Джейн поднялась во тьме и ощупью добралась до ванной, чтобы попить воды. Когда она проходила мимо окна, сквозь шторы мелькнул и пропал тонкий луч фонарика.
Джейн приблизилась к окну, отодвинула штору и взглянула на неосвещенную парковку. Мотель был забит битком, все парковочные места занимали автомобили. Джейн вгляделась в темноту, пытаясь понять, откуда светил фонарик, и уже собралась было опустить штору, как вдруг в одной из машин зажглось верхнее освещение.
«Это машина, которую мы взяли напрокат», – поняла Риццоли.
В дорогу она не прихватила с собой оружие, не брал его с собой и Фрост. Невооруженные, без подкрепления, они вынуждены столкнуться… с чем? Джейн схватила мобильный и воспользовалась быстрым набором. Прозвучало несколько длинных сигналов. Фрост ответил ей сонным голосом.
– Кто-то копается в нашей машине, – прошептала она в трубку, натягивая синие джинсы. – Я выхожу на улицу.
– Что? Подожди!
Она застегнула молнию на ширинке.
– Через тридцать секунд я выйду за дверь.
– Погоди, погоди! Я сейчас приду.
Джейн схватила фонарик, карточку-ключ от своего номера и босиком выскочила в коридор как раз в тот момент, когда из соседней двери появился Фрост. Неудивительно, что он успел: Барри по-прежнему был в пижаме. В красно-белую полоску – такие были в моде во времена Кларка Гейбла.
Фрост заметил пристальный взгляд Джейн.
– Что такое? – спросил он.
– Да у меня прямо глаза разболелись. Ты словно ходячая неоновая лампа, – пробормотала Риццоли, когда они шли к боковому выходу, расположенному в конце коридора.
– Каков план?
– Нужно понять, кто в нашей машине.
– Возможно, стоит позвонить девять-один-один.
– Пока они ответят, преступник уже сбежит.
Выскользнув из двери бокового выхода во мрак, они спрятались за ближайшим автомобилем. Поверх заднего бампера Джейн взглянула на то парковочное место, где стояла их машина. Верхний свет в салоне уже не горел.
– Ты действительно видела кого-то в машине? – шепотом спросил Барри.
Прозвучавшее в его голосе недоверие не понравилось Джейн. В этот поздний час, стоя босиком на колючем асфальте, последнее, что она хотела слышать, – сомнения господина Неоновая Пижама.
Риццоли на четвереньках поползла к их машине, не зная, следует ли за ней Фрост, и даже не заботясь об этом, поскольку теперь она и сама начала сомневаться в себе. Стала думать: а вдруг свет, который она увидела, был всего-навсего отголоском ее кошмарного сна? Сначала инопланетяне были в ее сне, а теперь – на парковке.
До машины осталось проползти всего одно парковочное место.
Джейн остановилась, прижав вспотевшую ладонь к заднему бамперу какого-то пикапа. Теперь ей надо было сделать всего два шажка и оказаться у бампера машины, которую они взяли напрокат. Стоя на корточках в темноте, Риццоли прислушивалась к звукам: не раздается ли шорох или хоть какой-нибудь шум, но улавливала только отдаленный гул автомобилей.
Джейн чуть-чуть продвинулась вперед и заглянула в проход между двумя машинами. Увидела свободное пространство. Нотка сомнения, проскользнувшая в голосе Фроста, теперь зазвучала и в ее голове, она становилась все громче. Джейн ползком обогнула их машину с задней стороны, чтобы взглянуть на пассажирские дверцы.
Там тоже никого не было.
Риццоли выпрямилась и, оглядывая парковку, ощутила на своем лице дуновение ночного ветерка. Если сейчас за ними кто-то наблюдает, он наверняка заметит ее на самом виду. Фрост тоже тут как тут – еще более очевидная цель в красно-белой пижаме.
– Никого, – сказал он. Это был не вопрос, скорее констатация факта.
Джейн была слишком раздражена, а потому вместо ответа включила свой фонарик и обошла машину. На поверхности автомобиля не было ни одной царапины, а на мостовой вокруг него ничего не валялось, кроме затоптанного окурка, который, судя по виду, лежал тут уже несколько недель.
– Мой номер вон там, – сказала Риццоли, указывая на свое окно. – Я видела свет сквозь занавески. Это был фонарик. Я посмотрела в окно, и тут вспыхнул верхний свет в салоне. Кто-то влез в нашу машину.
– А ты видела кого-нибудь?
– Нет. Он наверняка подполз к машине.
– Что ж, если он влез в машину, значит она была… – Фрост запнулся. – Не заперта.
– Что?
– Она не заперта. – Фрост потянул за ручку водительской дверцы, и в салоне зажегся верхний свет. Напарники замерли, пристально глядя на освещенную машину.
– Я запирала ее сегодня.
– Уверена?
– Почему ты все время во мне сомневаешься? Я прекрасно помню, что заперла этот чертов замок. Ты хоть раз видел, чтобы я
– Нет, – признался Фрост. – Ты всегда ее запираешь. – Он посмотрел вниз, на ручку, которой только что коснулся. – Черт. Отпечатки пальцев.
– Меня больше беспокоит, зачем кто-то влез в нашу машину. И что он там искал.
– А если он ничего не искал? – спросил Фрост.
Через окно Джейн пристально взглянула на переднее сиденье и подумала об Оливии и Ниле, садившихся в свою «сессну-скайхок». Вспомнила о гексогене, семтексе и фермерском домике в Нью-Гемпшире, который взорвался и воспламенился.
– Давай заглянем под машину, – спокойно предложила она.
Риццоли не пришлось ничего объяснять: Фрост уже отстранился от водительской дверцы и последовал за Джейн к заднему бамперу. Опустившись на колени, Риццоли ощутила, как в ее ладони впиваются камешки из неровного асфальта; она наклонилась, чтобы взглянуть на дно машины. Луч ее фонарика метнулся по глушителю, выхлопной трубе и листам днища. Однако ничто не привлекло ее внимания, ничто не показалось странным.
Джейн выпрямилась и ощутила боль в шее от неудобной позы. Потирая напряженные мышцы, она подошла к передней части автомобиля и снова опустилась на четвереньки, чтобы оглядеть ходовую часть.
Бомбы не было.
– Открыть багажник? – спросил Фрост.
– Ага. – «Надеюсь, все это не взлетит до небес».
Барри чуть помедлил, явно разделяя опасения Джейн, потом сунул руку под панель управления и потянул за отжимной рычаг.
Джейн подняла крышку багажника и посветила фонариком в пустое пространство. Бомбы не было. Она приподняла коврик и взглянула в выемку с запасной шиной. Бомбы не было.
«Может, все это мне и вправду приснилось, – подумала Риццоли. – Возможно, я действительно забыла запереть машину». И вот они стоят тут в три часа ночи, растрачивая попусту время сна; да еще Фрост со своей жуткой пижамой.
Она закрыла багажник и раздраженно фыркнула.
– Придется осмотреть салон.
– Да-да, сейчас, – пробормотал Фрост. – Все равно уже ночь почти закончилась.
Он забрался на переднее сиденье; его обтянутый пижамными штанами зад торчал из окна. И кто бы мог подумать, что он решит обрядиться в полосатую рождественскую карамельку? Пока ее напарник копался в бардачке, Джейн опустилась на колени и посветила фонариком в нишу левого заднего колеса. Разумеется, она ничего не увидела. Джейн переместилась к передней части машины и сделала то же самое с левым и правым передними колесами, затем вернулась к заднему правому. Опустившись на колени, Риццоли направила свет фонарика в пространство над шиной.
Увиденное заставило ее замереть.
– Я кое-что нашел! – воскликнул Фрост.
– И я тоже. – Опустившись на корточки, Джейн пристально глядела в нишу колеса, а по спине у нее разливался холод. – Подойди-ка и взгляни на это, – спокойно предложила она.
Выбравшись из машины, Фрост опустился на корточки рядом с напарницей. Устройство, по размеру не превосходившее мобильный телефон, было прикреплено к внутренности колесной ниши.
– Что это, черт возьми?
– Похоже на устройство слежения.
– А что ты обнаружил внутри?
Фрост взял Джейн за руку и оттащил на несколько шагов от машины.
– Эта штука под пассажирским сиденьем, – прошептал Барри. – Они даже и приклеить-то ее не потрудились. Думаю, им пришлось поспешно смыться. – Фрост ненадолго умолк. – Поэтому они оставили дверцу незапертой.
– Но это не из-за того, что они заметили нас. Они ушли еще до того, как мы оказались на улице.
– Ты звонила мне по мобильному, – сказал Фрост. – Это и послужило им предупреждением.
Джейн пристально взглянула на Барри.
– Ты считаешь, что наши телефоны прослушивают?
– Подумай сама. Жучок под сиденьем и устройство слежения в колесной нише. Почему бы им не перехватить наши разговоры?
Детективы услышали шум двигателя и обернулись как раз в тот момент, когда какая-то машина внезапно вырулила с парковки. Босые и теперь уже окончательно взбодрившиеся, они стояли возле своей машины, которую теперь с легкостью можно было прослушать и отследить, и чувствовали, что эти события уже не дадут им уснуть.
– Пэррис вовсе не параноик, – заметил Фрост.
Джейн подумала о сгоревшем фермерском доме. Об убитых семьях.
– Они знают, кто мы, – ответила Риццоли.
«И где мы живем», – мысленно добавила она.
Этим утром обеденный зал «Вечерни» казался до странности притихшим – студенты и преподаватели разговаривали полушепотом, и даже посуда звенела как-то приглушенно. По бокам от опустевшего места доктора Уэлливер сидели доктор Паскантонио и госпожа Дюплесси – оба старательно избегали смотреть на свободный стул, который всего несколько дней назад занимала их покойная коллега. «Неужели так всегда происходит после смерти? – задумалась Клэр. – Все делают вид, что тебя никогда не существовало?»
– Ничего, если мы присядем рядом, Клэр?
Девочка подняла глаза и увидела Тедди и Уилла, стоявших над ней с подносами. Удивительное дело – теперь сразу двое мальчишек стремятся сесть рядом с ней.
– Как хотите, – ответила она.
Пареньки подсели к ее столу. На тарелке Уилла красовалась внушительная порция яичницы с колбасой. Тедди взял лишь чуточку картошки и один-единственный кусочек жареного хлеба без масла. Эти ребята были совершенно разными, даже если судить по их вкусам в еде.
– У тебя хоть на что-нибудь нет аллергии? – спросила девочка у Тедди, указывая на его завтрак.
– Сегодня не хочется есть.
– Тебе никогда не хочется.
Поправив очки на бледной переносице, он указал на колбасу, что лежала в тарелке Клэр.
– Понимаешь, она содержит токсины. Мясо, обработанное с использованием высоких температур, содержит канцерогены из гетероциклических аминов.
– Ням-ням. Неудивительно, ведь она такая вкусная. – Клэр положила последний кусочек в рот – из одного лишь желания возразить. Когда тебе стреляют в голову, начинаешь по-другому относиться ко всяким пустякам вроде канцерогенов.
Уилл наклонился поближе к девочке и тихо произнес:
– Сегодня будет особое собрание, сразу после завтрака.
– Какое еще собрание?
– Собрание «Шакалов». Они и тебя ждут.
Клэр сосредоточила внимание на круглом прыщавом лице Уилла, и в ее голове внезапно всплыло одно слово – «эндоморф». Она вычитала его в учебнике по медицине, и этот термин звучал куда добрее, чем все те слова, которыми Брайана называла Уилла у него за спиной.
– Пойдешь? – спросил Уилл.
– Зачем я им понадобилась на их дурацком собрании?
– Затем что нам нужно объединить усилия и обсудить то, что случилось с доктором Уэлливер.
– Я уже всем рассказала о том, что случилось, – возразила Клэр. – Рассказала полицейским. Рассказала доктору Айлз. Рассказала…
– Он имеет в виду, обсудить то, что было на самом деле, – пояснил Тедди.
Клэр нахмурилась. Тедди – эктоморф. Это слово она тоже вычитала в учебнике.
– Ты намекаешь, что я говорила неправду?
– Я вовсе не это имел в виду, – возразил Уилл.
– Но звучало это именно так.
– Нам просто интересно… «Шакалам» интересно…
– Вы говорите что-то у меня за спиной? Ты и этот клуб?
– Мы пытаемся понять, как все это произошло.
– Доктор Уэлливер прыгнула с крыши и шлепнулась на землю. Тут и понимать-то нечего.
– Но почему она так поступила? – спросил Уилл.
– В половине случаев я и сказать-то тебе не смогу, почему я делаю то, что делаю, – ответила Клэр и поднялась из-за стола.
Потянувшись через стол, Уилл схватил девочку за руку, чтобы та не уходила.
– Но разве ты понимаешь, почему она прыгнула с крыши?
Клэр пристально взглянула на руку мальчика, что лежала на ее пальцах.
– Нет, – призналась она.
– Вот поэтому ты и должна прийти, – взволнованно произнес мальчик. – Но никому не рассказывай. Джулиан говорит, это только для «Шакалов».
Клэр бросила взгляд в другой конец обеденного зала, где за своим столом сидела Брайана с блестящими волосами и разводила сплетни с другими крутыми ребятами.
– Она, что ли, тоже придет? Это что, какой-нибудь розыгрыш?
– Клэр, ведь это
Девочка посмотрела на Уилла и в этот раз не стала разглядывать его прыщи и круглое лицо; она сосредоточилась на его глазах. На кротких карих глазах с длинными ресницами. Сколько она помнила, Уилл ни разу не делал и не говорил ничего нехорошего. Он бывал бестолковым, иногда назойливым, но никогда никого не оскорблял. «В отличие от меня», – подумала Клэр. Она вспомнила все те моменты, когда намеренно игнорировала его, или закатывала глаза в ответ на слова мальчика, или смеялась вместе со всеми над тем, как он нырял в озеро бомбочкой и поднимал при этом чудовищные брызги. «Кажется, какой-то фермер потерял борова», – говорили другие девчонки, и Клэр не оспаривала этот грубый комментарий. Сейчас, когда она смотрела Уиллу в глаза, ей было стыдно за себя.
– Где будет собрание? – спросила она.
– Бруно проводит нас.
Тропка, поднимавшаяся на расположенный позади школы холм, была крутой и каменистой; бродя по ночам, Клэр еще ни разу не заходила в эти края. Дорожка была настолько неисхоженной, что без провожатого в лице Бруно Чинна Клэр наверняка заплутала бы среди деревьев. Как и ей, Бруно было тринадцать лет, еще один изгой, приговоренный на веки вечные быть самым низеньким в группе, но при этом мальчик нисколько не унывал. Он, словно горный козлик, вспрыгнул на валун и бросил нетерпеливый взгляд на соучеников, которые плелись позади.
– Может, кто-нибудь хочет пробежаться со мной до самого верха? – предложил мальчик.
Уилл остановился; его лицо стало ярко-розовым, а футболка прилипла к рыхлому туловищу.
– Я помираю, Бруно. Может, передохнем?
Бруно жестом указал вперед – этакий улыбающийся наполеончик, ведущий своих подопечных на верхушку холма.
– Не будьте такими лентяями. Вам надо приобретать форму, такую же, как у меня.
– Ты не хочешь убить Бруно? – пробормотала Клэр. – Или предоставишь это мне?
Уилл утер пот с лица.
– Подожди минутку. Я приду в себя. – Мальчик глотнул воздуха.
Конечно же, когда он снова потащился вверх, тяжело и хрипло дыша, Уилл не выглядел пришедшим в себя человеком; при этом его ноги в огромных ботинках постоянно скользили по мху.
– Куда мы идем? – крикнула Клэр.
Остановившись, Бруно обернулся к трем своим одноклассникам.
– Прежде чем мы двинемся дальше, вы должны дать обещание.
– Какое еще обещание? – удивился Тедди.
– Что вы никому не расскажете об этом месте. Оно
– Думаешь, он еще ничего не знает? – фыркнула Клэр.
– Просто дайте обещание. Поднимите правые руки.
Вздохнув, Клэр подняла руку. За ней последовали Уилл и Тедди.
– Обещаем, – хором произнесли они.
– Что ж, хорошо. – Бруно снова отвернулся и раздвинул заросли кустарника. – Добро пожаловать в Логово Шакалов.
Клэр первой ступила на поляну. Увидев каменные ступени, покрытые скользким мхом, она поняла, что эта лужайка меж деревьев образовалась не сама собой, а с человеческой помощью. Но очень давно. По ступеням девочка поднялась на круглую террасу, сооруженную из видавшего виды гранита, и оказалась в кольце из тринадцати валунов, где уже сидели ее одноклассники Лестер Гримметт и Артур Тумз. По соседству, в тени деревьев, стояла каменная хижина с зеленой от мха крышей; ставни ее были захлопнуты, а тайны скрыты от посторонних глаз.
Тедди приблизился к центру кольца и, медленно поворачиваясь, оглядел тринадцать валунов.
– Что это за место? – удивленно спросил мальчик.
– Я пытался прочитать о нем в школьной библиотеке, – ответил Артур. – Думаю, господин Магнус построил его одновременно с замком, но оно нигде не упоминается.
– Как вы его обнаружили?
– Это не мы. Много лет назад его нашел Чак Шакман. «Шакалы» заняли его, и с тех пор оно наше. Этот каменный дом разваливался, когда Шакман увидел его впервые. Он и первые «шакалы» починили его, положили крышу и поставили ставни, Когда холодно, мы собираемся в нем.
– Кому пришло в голову поставить дом здесь, на такой верхотуре, посреди леса?
– Немного странно, да? Как и эти тринадцать валунов. Почему тринадцать? – Артур понизил голос. – Может, господин Магнус практиковал какой-то культ или нечто подобное?
Клэр взглянула вниз, туда, где клочки травы пробивались сквозь щели в камнях. Со временем молодая поросль, а затем и деревья сделают свой вклад в маскировку этого сооружения – вспучат, расслоят и разрушат гранит. Годы уже и так нанесли ему вред. Но нынешним летним утром, когда в отдалении висел легкий туман, девочке показалось, что это место неподвластно времени, что оно всегда было таким.
– Думаю, оно куда старше замка, – предположила девочка. – Мне кажется, что его соорудили уже очень давно.
Клэр подошла к краешку террасы. Сквозь просветы между деревьями она посмотрела в долину. Там стояла школа «Вечерня» со своими многочисленными башенками и дымоходами, а за ней виднелись темные воды озера. Отсюда, подумала она, можно увидеть весь свет. По озеру плыли два каноэ, рисуя на воде следы. А вон студенты едут верхом – движущиеся точки на тропке-царапинке. Стоя здесь, чувствуя ветер на своем лице, Клэр ощущала себя всевидящей и всемогущей. Королевой вселенной.
Звук собачьего лая возвестил о том, что приближается Джулиан. Обернувшись, Клэр увидела, как он широкими шагами поднимается по ступеням на каменную террасу. Волк, как всегда, бежал у его ног.
– Ну что же, все добрались, – сказал Джулиан и взглянул на Клэр. – Вы дали зарок?
– Мы пообещали не рассказывать о здешнем месте, если ты это имеешь в виду, – ответила она. – Вы ведь никакой не тайный орден. Зачем же нам встречаться здесь?
– Чтобы иметь возможность говорить только то, что действительно думаем. Ни один посторонний нас не услышит. И то, что сказано здесь, здесь и останется. – Джулиан оглядел сидевших кругом студентов, теперь их было семеро.
Хорошенькое сборище, подумала Клэр. Бруно – веселый горный козлик. Артур, который, прежде чем использовать какую-нибудь вещь, раз пять постучит по ней. Лестер – его кошмарные сны заканчиваются такими воплями, что просыпаются все студенты. Клэр была единственной девочкой в этой группе, но даже среди таких чудаков она чувствовала себя самой чудной.
– Происходит нечто странное, – начал Джулиан. – Они не рассказывают нам всей правды о докторе Уэлливер.
– Что ты имеешь в виду – всей правды? – удивился Тедди.
– Я не уверен, что она покончила жизнь самоубийством.
– Я же видела, как она сделала это, – возразила Клэр.
– Возможно, на самом деле случилось нечто иное.
– Ты что, называешь меня врушкой? – рассвирепела Клэр.
– Я видел, как Маура положила в пакет сахарницу доктора Уэлливер и отправила ее в криминалистическую лабораторию. А в тот вечер, когда она вернулась после вскрытия, Маура долго совещалась о чем-то с несколькими преподавателями. Они обеспокоены, Клэр. Полагаю, они даже напуганы.
– А при чем здесь мы трое? – спросил Уилл. – Зачем вы позвали нас сюда?
– Потому что вы втроем каким-то образом оказались в центре всего этого, – ответил Джулиан, повернувшись к Уиллу. – Я слышал, как Маура говорила по телефону с детективом Риццоли и называла ваши имена. Уорд. Клок. Яблонски. – С Уилла он перевел взгляд на Тедди, а затем на Клэр. – Что вас объединяет?
Клэр посмотрела на двух своих спутников и пожала плечами:
– То, что мы странные?
Бруно издал один из своих противных смешков:
– Будто бы это и так не ясно.
– Еще их личные дела, – вмешался Артур.
– А что наши личные дела? – спросила девочка.
– В день гибели доктора Уэлливер я был у нее на приеме в одиннадцать часов. Войдя в кабинет доктора, я увидел на рабочем столе три открытые папки. Типа она их читала. Там было твое дело, Клэр. А еще Уилла и Тедди.
– В тот вечер, после ее самоубийства, эти папки по-прежнему лежали на столе. Доктора Уэлливер привлекло нечто связанное
Клэр оглядела лица одноклассников, ожидавших ее ответа.
– Вы же и так знаете, что именно. Это касается наших семей. – Она повернулась к Уиллу. – Расскажи им, как погибли твои родители.
Уилл уткнулся взглядом в свои ноги, эти огромные ступни в громадных кедах.
– Говорили, что это просто несчастный случай. Крушение самолета. Но позже я узнал…
– Что это вовсе не несчастный случай, – догадался Джулиан.
Уилл покачал головой:
– Это была бомба.
– Тедди, – попросила Клэр, – расскажи им то, что рассказывал мне. О твоей семье.
– Я не хочу говорить об этом, – прошептал Тедди.
Девочка перевела взгляд на других студентов:
– Их убили, как и родителей Уилла. Как и моих родителей. Вы ведь это хотели услышать, верно?
– Расскажи им все остальное, Клэр, – попросил Джулиан. – О том, что случилось с вашими приемными семьями.
Все глаза снова смотрели на Клэр.
– Ты же знаешь, что случилось, – сказала девочка. – Зачем ты делаешь все это? Весело, что ли, измываться над странными подростками?
– Я просто пытаюсь понять, что у нас происходит. С вами и со школой. – Джулиан взглянул на других «шакалов». – Мы говорим, что когда-нибудь станем следователями и сумеем изменить мир. Мы тратим все время на изучение типов крови и мясных мух, но это всего-навсего теория. Теперь у нас есть настоящее расследование, которое проводится прямо здесь, рядом с нами. А эти трое в центре расследования.
– Почему бы тебе просто не расспросить доктора Айлз? – удивился Уилл.
– Она сказала, что не может говорить об этом. А если и может, то, во всяком случае, не со мной, – сказал Джулиан с едва различимой ноткой досады в голосе.
– Так вы собираетесь вести свое собственное расследование? Компания детишек? – Клэр рассмеялась.
– А почему бы и нет? – Джулиан подошел к девочке, приблизился так, что ей пришлось поднять голову, чтобы поймать его взгляд. – Разве тебе не интересно, Клэр? А вам, Уилл и Тедди? Кто хочет вашей смерти? Почему они так сильно хотят умертвить вас, что уже дважды пытались убить?
– Это как в том жутком фильме, «Пункт назначения», – слишком уж радостно объявил Бруно. – О ребятах, которые должны были погибнуть во время крушения самолета, но выжили. И смерть продолжала ходить за ними по пятам.
– Но это не фильм, Бруно, – возразил Джулиан. – Речь идет не о сверхъестественном. Все это делают реальные люди, и не просто так. Нам нужно понять, зачем это им.
Клэр презрительно усмехнулась:
– Подумать только! Вы считаете, что сможете узнать то, что не удается понять полиции? Вы всего лишь группка ребяток с микроскопами и наборами юного химика. Скажи мне, Джулиан, когда ты собираешься заниматься своей потрясающей детективной работой – на переменках между уроками?
– Для начала я хочу расспросить тебя. Ведь это все происходит с тобой, Клэр. Ты должна хотя бы догадываться, что связывает вас троих.
Девочка посмотрела на Уилла и Тедди. На эндоморфа и эктоморфа.
– Ну, мы уверены, что никак не связаны, поскольку совершенно не похожи друг на друга.
– И все жили в разных местах, – добавил Уилл. – Мои мама и папа погибли в Мэриленде.
– Моих родителей убили в Лондоне, – сказала Клэр, а про себя добавила: «Я там тоже чуть не умерла».
– Тедди? – спросил Джулиан.
– Я же сказал, что не хочу говорить об этом, – ответил мальчик.
– Возможно, это важно, – настаивал Джулиан. – Разве ты не хочешь знать ответ? Разве тебе все равно, почему они погибли?
– Я знаю, почему они погибли! Потому что мы были на яхте. На дурацкой яхте моего папы неизвестно где! Если б мы не оказались на ней, если бы мы просто остались дома…
– Расскажи им, Тедди, – мягко надавила Клэр. – Расскажи, что произошло на яхте.
Тедди довольно долго не произносил ни слова. Он стоял, опустив голову, и глядел вниз, на камни. Когда парнишка наконец заговорил, его голос прозвучал так тихо, что они едва слышали его.
– Там были люди с пистолетами, – прошептал Тедди. – Я слышал крики. Моей мамы. И сестер. Но я не мог им помочь. Единственное, что я смог… – Парнишка покачал головой. – Я ненавижу воду. И больше не хочу оказаться на яхте.
Клэр подошла к Тедди и обхватила его руками. Почувствовала, как его сердце, словно птичка, трепещет в хрупкой грудной клетке.
– Тут нет твоей вины, – пробормотала она. – Ты не смог бы их спасти.
– Но я выжил, а они – нет.
– Не вини себя. Обвиняй тех, кто это сделал. Или этот поганый мир. Или своего папу, который посадил тебя на яхту. Но никогда не вини себя, Тедди.
Парнишка дернулся из ее объятий и попятился назад, прочь из каменного круга.
– Глупость какая-то. Я не хочу играть в эту игру.
– Это вовсе не игра, – возразил Джулиан.
– Для вас – точно игра, – парировал Тедди. – Для тебя и вашего идиотского клуба. Вы не понимаете, что ли? Для нас это реальная жизнь. Наша жизнь.
– Именно поэтому вы и должны всё понять, вы, втроем, – сказал Джулиан. – Вам нужно объединить усилия. И сообразить, что у вас общего. Семьи, родители, места, где вы учились. Нужно обнаружить ту самую связь, человека, который вас объединяет.
– Человека? – тихо переспросил Уилл. – Ты хочешь сказать, убийцу?
Джулиан кивнул:
– Все сводится к этому. Есть человек, который был в вашей жизни или в жизни ваших родителей. Возможно, он прямо сейчас разыскивает вас.
Поглядев на Уилла, Клэр вспомнила его слова: «У меня такое чувство, что я видел тебя раньше». Никаких воспоминаний о мальчике у нее не сохранилось. Она очень много чего не помнила, но это оттого, что ей выстрелили в голову. На эту самую пулю можно списать кучу всего: от ее заурядных отметок до бессонницы и ужасного характера.
А теперь еще и старая головная боль вернулась. Клэр и ее списывала на эту пулю.
Подойдя к валуну, она села и принялась массировать кожу головы – пальцы нещадно терли то место, где когда-то был поврежден череп. Оно – постоянное напоминание о том, что девочка потеряла навсегда. У ее ног, между камнями, виднелся дохленький росток. Даже гранит не в силах остановить неизбежное. В один прекрасный день это молодое деревце расколет и приподнимет камень. Даже если бы я срезала этот росток, появился бы новый.
С убийцами происходит то же самое.
Открыв дверцу своего стенного шкафа, Клэр потянулась к полке, где стояла потрепанная картонная коробка. Девочка не доставала ее с тех пор, как приехала в «Вечерню», и уже едва помнила, что в ней лежит. Два года назад они с Барбарой Бакли положили туда несколько памятных вещей из лондонской квартиры ее родителей. С тех пор эта коробка путешествовала с Клэр из Лондона в Итаку, а потом и в школу, но девочка ни разу не заглянула внутрь. Она боялась снова увидеть лица родителей, боялась вспомнить все то, что потеряла. Усевшись на свою кровать, Клэр поставила коробку рядом. Посидела немного, чтобы приготовиться к потрясению, а затем подняла крышку.
Сверху лежал фарфоровый единорог. «Иззи, – подумала она. – Я помню его имя». Он принадлежал маме, дурацкая безделушка, купленная Изабель Уорд на каком-то блошином рынке. Мама считала его счастливым талисманом. «Счастье закончилось, мама, – подумала Клэр. – Закончилось для всех нас».
Девочка бережно поставила единорога на свою тумбочку и снова полезла в коробку. Бархатный мешочек на шнурке, в котором хранились мамины украшения. Паспорта родителей. Шелковый шарф со слабым ароматом духов, каких-то бодрящих, с ноткой лимона. И наконец – на дне коробки лежали два фотоальбома.
Клэр вынула их и положила себе на колени. По виду сразу было ясно, какой из двух более новый – в конце его осталось несколько свободных страниц. Его девочка открыла первым, и с первой же фотографии ей улыбнулось собственное изображение. Она в воздушном желтом платье стояла у входа в «Мир Диснея», держа в руке воздушный шарик. Клэр не могла вспомнить ни платье, ни тот факт, что она была в «Мире Диснея». Сколько лет ей на этой фотографии? Три? Четыре? Она не умела определять возраст детей. Если бы не было этой фотографии, она и знать бы не знала, что когда-то ходила в Волшебное Королевство.
Еще одно утраченное воспоминание, подумала Клэр. Ей захотелось выдрать из альбома эту страницу и разорвать лживую фотографию на мелкие кусочки. Раз она такого не помнит, значит этого могло и не быть. Это не альбом, а сплошная ложь – чужое детство, чужие воспоминания.
– Можно мне войти, Клэр? – спросил Уилл, заглядывая в дверной проем. Судя по всему, он боялся шагнуть в комнату и, опустив голову, топтался в коридоре, словно Клэр могла чем-нибудь в него кинуть.
– Как хочешь, – ответила девочка. Таким образом она приглашала его войти, но, когда он попятился, Клэр крикнула: – Эй, куда пошел? Разве ты не хочешь войти и посмотреть мою комнату?
Только после этого Уилл перешагнул порог, но, замешкавшись у самой двери, начал нервно осматриваться – бросил взгляд на книжные полки, письменные столы, комоды с зеркалами. Парнишка старался не смотреть на кровати, будто они были способны прыгнуть и укусить его.
– Мои соседи по комнате собирают вещи для поездки в Квебек, – сообщил он. – Мерзко, что мы не можем завтра поехать вместе с ними.
– Думаешь, мне хочется часы напролет трястись в автобусе? Лучше уж остаться здесь, – сказала Клэр, хотя это была не совсем правда: действительно мерзко, когда тебя оставляют где-то одну.
Она перевернула страницу альбома и снова увидела собственное изображение; на этот раз девочка в ковбойской шляпе сидела верхом на каком-то замученном жизнью пони.
– Это ты? – рассмеялся Уилл. – Ты очень хорошенькая.
Клэр в раздражении захлопнула альбом.
– Я просто провожу исследование, как просил нас Джулиан.
– Я тоже провожу исследование. – Уилл вытащил из кармана, а затем развернул лист бумаги. – Я работаю над хронологией нашей жизни. Тут все, что произошло с тобой, мной и Тедди, и то, как эти события могут соотноситься. Пытаюсь понять: вдруг у нас что-нибудь пересекается? Точных дат Тедди у меня пока нет, зато твои я записал. Хочешь проверить?
Клэр взяла в руки лист бумаги и сосредоточилась на двух отметках, представлявших собой ее личные трагедии. Первая дата – тот день, когда в Лондоне стреляли в нее и ее родителей; это событие запечатлелось в памяти Клэр так туманно, словно все произошло вовсе не с ней, а с какой-то другой девочкой. А вот второе оказалось настолько свежим, что Клэр тут же начало мутить от чувства вины. Последние несколько недель она упрямо отказывалась думать о нем, но сейчас, когда она увидела дату в хронологии Уилла, на нее нахлынули тошнотворные воспоминания. Как беспечно она выскользнула из дома Бакли в тот вечер. Какими усталыми и взволнованными выглядели Боб и Барбара, когда подъехали к ней в своей машине. «Они погибли из-за меня, – подумала Клэр. – Из-за того, что я вела себя как безмозглая соплячка».
Девочка сунула хронологию Уиллу:
– Да. Даты правильные.
Парнишка указал на фотоальбомы:
– Ты что-нибудь обнаружила?
– Только фотографии.
– Можно посмотреть?
Клэр больше не хотела показывать фотографии, от которых ей приходилось стесняться, поэтому она отложила более новый альбом и открыла вместо него родительский. На первой странице девочка увидела своего отца Эрскина, высокого и красивого мужчину в костюме и галстуке.
– Это мой папа, – пояснила она.
– А за ним монумент Вашингтона! Я был там. Когда мне было восемь лет, папа возил меня в Музей авиации и космонавтики. Это такое классное место!
– О-хо-хо!
Уилл посмотрел на нее:
– Зачем ты это делаешь, Клэр?
– Делаю что?
– Все время меня опускаешь?
Возражение уже готово было слететь с ее губ, но тут Клэр взглянула на лицо Уилла и вдруг поняла, что мальчик говорит правду. Она постоянно его опускает. Девочка вздохнула:
– На самом деле я не специально.
– То есть не потому, что ты считаешь, будто я этого заслуживаю? Что я типа отвратительный и так далее?
– Нет. Это потому, что я просто не думаю. Дурацкая привычка.
Уилл кивнул:
– У меня тоже есть дурацкие привычки. Типа, что я все время говорю слово «типа».
– А ты возьми и перестань.
– Давай договоримся, что мы оба прекратим. Ладно?
– Конечно. Как хочешь.
Клэр перевернула еще несколько страниц альбома и увидела другие фотографии своего красавца-отца, который позировал в самых разных местах. Под деревьями, на пикнике со своими друзьями. В плавках на пляже с пальмами. Она добралась до фотографии папы с мамой – они в обнимку стояли перед римским Колизеем.
– Смотри. Это моя мама, – тихо проговорила Клэр, проведя пальцем по изображению. Внезапно аромат духов с шарфа прорвался сквозь туман утраченных воспоминаний, и девочка снова ощутила запах маминых волос, почувствовала прикосновение ее рук к своему лицу.
– Ты на нее похожа, – потрясенно произнес Уилл. – Она очень красивая.
Они оба красавцы, думала Клэр, жадно вглядываясь в изображения матери и отца. Когда была сделана эта фотография, они наверняка думали, что весь мир у их ног. Оба были потрясающе хороши, и впереди была целая жизнь. К тому же они жили в Риме. Интересно, они хоть раз задумывались – представляли ли вообще, – как преждевременно закончится их будущее?
– Этот снимок был сделан девятнадцать лет назад, – сказал Уилл, обратив внимание на дату, которую мама Клэр написала в альбоме.
– Они тогда только поженились. Папа работал в посольстве. Был секретарем политического отдела.
– В Риме? Круто. Ты там родилась?
– В моем свидетельстве о рождении написано, что я родилась в Виргинии. Думаю, мама приехала домой меня рожать.
Они перевернули еще несколько страниц и увидели другие фотографии той же красивой пары – мама и папа Клэр, улыбаясь, сидели за ужином, поднимали бокалы с шампанским на коктейльной вечеринке, махали руками с какого-то моторного катера. Проживали la dolce vita, как говорила девочке мама. Сладкую жизнь. Вот что видела Клэр на этих фотографиях – свидетельства, как казалось раньше, нескончаемой череды прекрасных моментов, проведенных с коллегами и друзьями. Но ведь фотоальбомы для того и созданы, чтобы представлять лучшие мгновения жизни. Мгновения, которые хочется вспомнить, а не те моменты, о которых мечтаешь забыть.
– Смотри. Похоже, это ты, – сказал Уилл.
На фотографии была запечатлена мама Клэр; улыбаясь, она сидела на больничной койке и держала на руках младенца. Девочка посмотрела на дату, написанную от руки, и подтвердила:
– Да, это день моего рождения. Мама говорила, что все случилось очень быстро. Сказала, что я торопилась выйти наружу и она едва успела доехать до больницы.
Уилл рассмеялся.
– Ты и сейчас всегда торопишься выйти наружу.
Клэр начала переворачивать страницы, минуя скучные младенческие фотографии. Она в прогулочной коляске. В стульчике для кормления. С бутылочкой. Ни одна из этих фотографий не помогла ей восстановить воспоминания, потому что они были сделаны еще до того, как ее память утвердилась. С таким же успехом она могла разглядывать фотографии любого другого малыша.
Клэр добралась до финальной страницы. На двух последних фотографиях девочки не было. На них была запечатлена очередная коктейльная вечеринка, очередная компания чужаков, державших в руках винные бокалы. Тяготы жизни с дипломатом, как любила шутить мама. «Постоянно улыбайся и наливай». Клэр собралась было захлопнуть альбом, но тут Уилл накрыл ее руку своей.
– Погоди, – сказал он. – Эта фотография.
– Что с ней?
Уилл взял у девочки альбом и наклонился поближе, изучая одну из фотографий с вечеринки. На ней был папа Клэр с коктейльным бокалом в руке; он смеялся вместе с каким-то другим мужчиной. Сделанная от руки подпись гласила: «4 июля. С днем рождения, США!»
– Эта женщина, – пробормотал Уилл. Он указал на худенькую брюнетку, стоявшую по правую руку от Эрскина Уорда. На ней было зеленое платье с глубоким вырезом и золотистым поясом; взгляд женщины был прикован к отцу Клэр – она смотрела на него с нескрываемым восхищением. – Ты знаешь, кто она? – спросил Уилл.
– А я должна знать?
– Посмотри на нее. Постарайся вспомнить, видела ли ты ее когда-нибудь.
Чем пристальнее Клэр всматривалась в женщину, тем более знакомой она ей казалась, но это было лишь слабое воспоминание, в котором девочка не могла быть уверена. Возможно, воспоминания и вовсе не существовало, просто Клэр слишком сильно старалась его вызвать.
– Не знаю, – наконец сказала девочка. – А что?
– Просто я-то ее знаю.
Клэр нахмурилась:
– Откуда? Это же мой семейный альбом.
– А это, – ответил Уилл, указывая на женщину с фотографии, – моя мама.
Как и прежде, Энтони Сансоне прибыл в «Вечерню» под покровом тьмы.
Из своего окна Маура видела, как внизу, во дворе, припарковался «мерседес». Из него выбралась знакомая – высокая, облаченная в черное – фигура. Когда Энтони величаво шагал под окном Мауры мимо фонаря во дворе, позади него, на мостовой, ненадолго вытянулась жутковатая тень, а затем исчезла.
Выйдя из комнаты, Маура направилась вниз, чтобы перехватить Сансоне. На площадке второго этажа она остановилась и взглянула вниз, в полутемный вестибюль, где приглушенно беседовали Энтони и Готфрид.
– …до сих пор неясно, почему она так поступила, – сказал Готфрид. – Наши информаторы глубоко обеспокоены. Мы слишком многого о ней не знали, того, о чем нам должны были сообщить.
– Ты считаешь, что это самоубийство?
– А если не самоубийство, как объяснить… – Готфрид замер, услышав скрип ступени. Собеседники обернулись и увидели Мауру, стоявшую на лестнице.
– Доктор Айлз, – произнес Готфрид, тут же соорудив на лице улыбку. – У вас бессонница?
– Я хочу узнать правду, – ответила она. – Правду об Анне Уэлливер.
– Мы так же потрясены ее смертью, как и вы.
– Дело не в ее смерти. Дело в ее жизни. Вы сказали, что ничего не можете мне ответить, Готфрид. – Маура посмотрела на Сансоне. – Может, Энтони в состоянии это сделать?
Сансоне вздохнул:
– Полагаю, пора быть с вами честным, Маура. Это мой долг перед вами. Идемте, поговорим в библиотеке.
– В таком случае я пожелаю вам обоим доброй ночи, – сказал Готфрид, повернувшись к лестнице. Но тут он остановился и снова обратился к Сансоне. – Анны больше нет, однако это не означает, что мы можем нарушить данное ей обещание. Не забывай об этом, Энтони. – И директор пошел вверх по лестнице, постепенно исчезая во мраке.
– Что это означает? – осведомилась Маура.
– Это означает, что есть вещи, о которых я не смогу вам рассказать, – ответил Сансоне, когда они двинулись по скудно освещенному переходу, ведущему в библиотеку.
– Какой смысл в этой таинственности?
– Смысл в доверии. Под строжайшим секретом Анна сообщила нам некоторые подробности. Детали, которые мы не можем никому передать. – Он остановился в конце перехода. – Но теперь мы сомневаемся: а вдруг даже мы не знали всей правды о ней?
В течение дня солнечный свет, проникая сквозь венецианские окна, затоплял библиотеку и отражался от полированных деревянных столов. Но теперь зал был окутан полумраком, превращавшим ниши в темные пещерки. Энтони включил одну-единственную настольную лампу, и в этом интимном сумраке они уселись за стол друг против друга. Вокруг них возвышались бесконечные ряды книжных шкафов со строго упорядоченными книгами – два тысячелетия знаний. Но сейчас Маура силилась прочитать сидевшего перед ней человека – мужчину, непостижимого, словно закрытая книга.
– Кто такая Анна Уэлливер? – спросила Маура. – Я присутствовала на ее вскрытии. Тело покрывают застарелые шрамы – результат пыток. Я знаю, что ее мужа убили, но что случилось с Анной?
Сансоне покачал головой и вздохнул:
– Неужели между нами всегда будет так?
– Что вы имеете в виду?
– Почему мы не можем разговаривать нормально, как другие люди? О погоде, о театре? Вместо этого беседуем о вашей работе – не самая приятная тема. Но, полагаю, именно она постоянно объединяет нас.
– Вы имеете в виду смерть?
– Смерть и насилие. – Энтони подался вперед, глаза его вперились в Мауру с такой пронзительностью, словно это были лазерные лучи. – Мы с вами очень похожи. В вас тоже живет тьма, и это нас связывает. Мы оба понимаем…
– Понимаем – что?
– Что тьма существует.
– Я не хочу видеть мир таким, – возразила Маура.
– Но вы наблюдаете свидетельства этого всякий раз, когда труп попадает на ваш секционный стол. Вы знаете, что мир состоит не из одного солнечного света, знаю это и я.
– Так вот что мы привносим в нашу дружбу, Энтони? Мрак? Конец света?
– Я почувствовал это в вас с первой нашей встречи. В вас это живет очень глубоко, потому что вы – это вы.
«Я – это я», – подумала Маура. Королева мертвых. Дочь чудовищ. Мрак внедрился очень глубоко. Он тек вместе с кровью в ее венах, потому что эта же самая кровь бежала и по сосудам ее матери Амальтеи, убийцы, которая проведет остаток своих дней в тюрьме.
Взгляд Энтони был настолько пронзительным, что Маура не смогла удержать зрительный контакт. Вместо этого она переключила внимание на портфель, который Энтони принес с собой. Они знали друг друга почти два года, однако от одного только взгляда Сансоне Маура способна была потерять душевное равновесие; он заставлял ее чувствовать себя образцом под микроскопом – внимательно изучаемым, выставленным напоказ.
– Я пришла говорить не о себе, – заметила доктор Айлз. – Вы обещали рассказать мне правду об Анне Уэлливер.
Сансоне кивнул:
– Во всяком случае, ту правду, что я могу рассказать вам.
– Вы знали, что она подвергалась пыткам?
– Да. А еще мы знали, что до последнего дня ее страшно мучило то, что случилось с ней и ее мужем в Аргентине.
– И тем не менее вы приняли ее на работу. Взяли в штат на должность психолога к ранимым детям.
– На работу ее принял совет директоров школы «Вечерня».
– Но вы наверняка лично одобрили этот выбор.
Энтони кивнул:
– На основании рекомендаций и профессиональных качеств Анны. Ее самоотверженной работы с жертвами насильственных преступлений. К тому же она одна из
– Член Общества Мефисто.
– Она сама пострадала от насилия. Двадцать два года назад, когда Анна и ее муж работали в международной фирме в Аргентине, они были похищены. И саму Анну, и ее мужа пытали. Фрэнка, ее мужа, казнили. Убийц так и не поймали. Этот опыт научил Анну, что на правосудие можно полагаться не всегда. Что чудовища постоянно находятся среди нас. Она ушла из организации, в которой работала, и стала оказывать психологическую помощь жертвам преступлений. А шестнадцать лет назад поступила к нам.
– Ваш клуб вряд ли найдешь в «желтых страницах». Как она узнала о вашем обществе?
– Ее кандидатуру предложил член общества, который служил в правоохранительных органах. Анна обратила на себя его внимание, потому что прекрасно работала психологом. Он знал, что Анна потеряла мужа в результате насилия. Что ей особенно удавалась работа с детьми – жертвами насилия и что у нее имелось множество контактов в среде правоохранителей и организаций, связанных с делами несовершеннолетних, по всей стране. – Сансоне поднял портфель, который принес в библиотеку, и поставил его на стол. – Получив известие о ее смерти, я пересмотрел личное дело Анны.
– У каждого члена есть личное дело?
– Составленное в момент подачи заявки на членство. Я удалил конфиденциальную информацию, и вот это я могу показать вам.
– Личное дело целиком вы мне доверить не сможете?
– Маура. – Сансоне вздохнул. – Пусть я вам доверяю, но некоторые сведения можно сообщать только членам общества.
– Тогда зачем вы вообще показываете мне эту папку?
– Потому что вы принимаете участие в расследовании. Присутствовали на вскрытии. Вы запросили подробный токсикологический анализ крови Анны, поэтому, я полагаю, вы сомневаетесь, что это самоубийство. Я прислушиваюсь, когда вы задаете вопросы. Потому что знаю, как прекрасно вы разбираетесь в своей работе.
– Пока ничто не подтверждает мои сомнения.
– Но что-то же расшевелило ваши инстинкты. В подсознании отложились некие детали, но вы еще не поняли, какие именно. Однако эти детали говорят вам: что-то не так. – Энтони наклонился ближе, разглядывая лицо Мауры. – Я прав?
Маура вспомнила о пустой сахарнице в кабинете Анны. И о загадочном разговоре между Джейн и Анной. Она бросила взгляд на папку, которую придвинул ей Сансоне, и открыла ее.
На первой странице оказалась фотография доктора Уэлливер, запечатлевшая ее еще до того, как волосы Анны поседели. Снимок был сделан шестнадцать лет назад, когда доктор Уэлливер стала кандидатом в члены общества. На Анне, как обычно, было скромное платье с длинным рукавом и высоким воротником, благодаря этому она казалась эксцентричной, но теперь Маура понимала, что подобные наряды позволяли скрыть шрамы, оставшиеся после пыток. В улыбке Анны, в ее глазах не было ни намека на прошлые муки и будущее самоубийство.
Перевернув страницу, Маура увидела суховатую подборку личных данных. Родилась в Берлине, в семье офицера армии США и его супруги. Получила диплом психолога в Университете Джорджа Вашингтона (Вашингтон) и вышла замуж за Франклина Уэлливера. Вместе с мужем работала в международной фирме по подбору персонала, с отделениями в Мексике, Чили и Аргентине.
Доктор Айлз перевернула страницу и увидела газетные статьи о похищении семейной пары и последующем убийстве Франклина в Аргентине. Во второй вырезке сообщалось, что убийцы так и не были задержаны.
– Анна испытала на себе бездействие правосудия, – проговорил Сансоне. – И поэтому стала одной из нас.
– Такое условие вступления в члены клуба понравится не всем.
– Никто из нас и не вступал в общество по большому желанию, это же не загородный клуб. К такому шагу нас подтолкнули личные трагедии, оставившие в нас злость, отчаяние и безысходность. Мы понимаем то, что неведомо обычным людям.
– Зло.
– Можно назвать и так. – Энтони указал на папку. – Анна, конечно же, понимала это. После смерти мужа она оставила работу, вернулась в Штаты и принялась за учебу. Получила диплом психолога. Так, работая с семьями жертв, она по-своему пыталась побороть зло. Мы предложили ей возможность принести еще больше пользы – изменить жизнь целому поколению. Не только как психолог, но и как специалист по отбору студентов. Контакты в организациях, занимающихся проблемами несовершеннолетних, позволяли ей отбирать перспективных учеников по всей стране.
– Она тщательно просматривала дела об убийствах? Выявляла пострадавших?
– Мы уже говорили обо всем этом, Маура. Я знаю, что вы нас не одобряете.
– Потому что это попахивает вербовкой для ваших целей.
– Посмотрите на то, как расцвел Джулиан. И скажите, что эта школа ему не подошла.
Маура не ответила, потому что возразить было нечего. «Вечерня» – идеальное место для Джулиана. За последние несколько месяцев ему удалось обрасти не только мышцами, но и уверенностью в себе.
– Анна знала, что здесь он будет хорошо учиться, – заметил Сансоне. – Если судить по документам вайомингской школы, никто не посчитал бы его многообещающим кандидатом. Он не успевал по половине предметов, ввязывался в драки, совершал мелкие правонарушения. Но, ознакомившись с его личным делом, Анна поняла, что он умеет выживать. Она знала, что в горах он помог вам остаться в живых из одного лишь сострадания, других причин не было. Вот так она и поняла, что этот студент нам необходим.
– Так, значит, это она приняла решение?
– Одобрение Анны – самый важный критерий. Половина студентов, которых вы видели здесь, отобраны ею. – Сансоне умолк, а затем добавил: – Включая Клэр Уорд и Уилла Яблонски.
Некоторое время Маура обдумывала эту информацию. Вспомнила о встрече, на которую они с Джейн пришли в кабинет Анны, – речь шла о трех детях и о том, существует ли связь между ними. Анна сказала, что это всего-навсего совпадение, которое не имеет смысла рассматривать. Однако в день своей смерти она изучала личные дела этих трех детей.
В помещении было так тихо, что Маура слышала биение собственного сердца. Безмолвие усиливало звук приближавшихся шагов, и Маура обернулась как раз в тот момент, когда из полумрака выступили четыре фигуры; они приблизились к кругу света, который шел от лампы.
– Нам нужно поговорить с вами, – сказал Джулиан.
Рядом с ним стояли три спутника.
Хотя было уже почти одиннадцать вечера и детям пора было спать, Сансоне обратился к ним с тем же уважением, с каким обратился бы и к взрослым.
– Что ты задумал, Джулиан? – спросил Энтони.
– Сегодня утром у «шакалов» было собрание, по поводу доктора Уэлливер, – сообщил парнишка. – И эти трое членов обнаружили зацепку. Но чтобы отработать ее, нам понадобится ваша помощь.
Маура вздохнула:
– Джулиан, я знаю, что ты хочешь помочь, но уже поздно. Нам с господином Сансоне нужно обсудить…
– Мы хотим взглянуть на наши дела, – вмешалась в разговор Клэр. – Хотим знать все то, что известно полиции о нас и наших родителях. Прочитать все отчеты.
– У меня нет такой информации, Клэр.
– Но вы можете ее получить, верно? Или детектив Риццоли может.
– Ваши дела сейчас расследуются. А это означает, что информация не предназначена для широкой публики.
– Мы никакая не публика, – возразила Клэр. – Это касается нас, нашей жизни, и мы имеем право знать.
– Да, вы имеете право знать, когда повзрослеете. Но это официальные документы. В них могут содержаться подробности, которых вы не поймете.
– Мы слишком молоды для правды? Вы это хотите сказать, верно? Что тринадцатилетние подростки не сумеют с ней справиться? Словно вы даже не представляете, кто мы и с чем нам пришлось столкнуться.
– Я знаю, Клэр, – спокойно возразила Маура. – Я понимаю.
– Понимаете – что? «Ей выстрелили в голову»? Это вы обо мне знаете, но даже представить себе не можете, что это значит. Каково проснуться в больнице и даже не помнить, как ты туда попала. И даже не знать, что мама и папа погибли. Чувствовать, что больше никогда не сможешь прочитать целиком книгу, проспать всю ночь или даже сосредоточиться на какой-нибудь одной мысли, черт возьми. – Девочка прижала руку к голове. – Проделав дыру в моем черепе, они и жизнь мою раздробили. Я больше никогда не буду как остальные. Я навсегда останусь чокнутой. Так что не стоит говорить, будто вы знаете меня или знаете хоть что-то обо мне.
Мальчишки, потрясенные этой вспышкой, с удивлением уставились на Клэр. А может, даже с восхищением.
– Прости, – извинилась Маура. – Ты права, Клэр, я ничего не знаю. – Она взглянула на Уилла и Тедди. – И как вы раньше жили, я тоже не знаю, не представляю даже. Я разрезаю трупы и смотрю, что внутри, это все, что я могу. Ну а вам троим придется рассказать мне все то, чего нет в документах. О вашей жизни и о том, кто вы такие.
– Как уже сказала Клэр, мы чокнутые, – заметил Уилл, и Тедди грустно кивнул в знак согласия. – Никто не хочет находиться с нами рядом. Словно все ощущают исходящее от нас невезение, и никто не хочет иметь с нами дела, будто бы неудачливость заразна. – Уилл повесил голову. – Но в конце концов они погибают. Как доктор Уэлливер.
– Нет доказательств, что смерть доктора Уэлливер не была самоубийством.
– Возможно, – согласился Уилл. – Но в тот день, когда она погибла, у нее на столе лежали наши дела. Такое впечатление, что она открыла их и тоже попала под проклятие.
– Маура, – сказал Джулиан, – мы хотим помочь расследованию. У нас есть информация.
– «Шакалы» – прекрасный клуб, Джулиан. Но над расследованием всего, что произошло, работают профессионалы.
– Это дело только для спецов, так, что ли?
– По правде сказать, да.
– А вдруг мы обнаружили то, чего не знают спецы? – Джулиан взглянул на Клэр. – Покажи им.
Только в этот момент Маура заметила, что у Клэр в руках книга.
– Это мой семейный альбом, – проговорила девочка, передавая Мауре книгу.
Маура открыла альбом на фотографии, которая изображала молодых мужчину и женщину – оба были светловолосые и невероятно привлекательные, – стоявших на фоне римского Колизея.
– Твои родители? – поинтересовалась она.
– Да. Мой папа работал в посольстве. Был сотрудником политического отдела.
– Они очень красивая пара, Клэр.
– Но я хотела показать вам вовсе не это. – Клэр перелистала альбом и остановилась на последней странице. – А вот эту фотографию, с коктейльной вечеринки. Здесь мой папа, он разговаривает с одним человеком. Вы видите женщину, вон там, она стоит в сторонке в зеленом платье? Знаете, кто она?
– Кто?
– Это моя мама, – сказал Уилл.
Маура удивленно повернулась к парнишке:
– Ты уверен? Возможно, эта женщина просто похожа на нее.
– Это точно моя мама. Я узнаю платье. Она всегда надевала его на вечеринки. Зеленое с золотистым поясом; она говорила мне, что это самое дорогое платье, какое она приобрела за всю жизнь, но качество всегда окупается. Это был ее девиз, она постоянно говорила мне это. – Голос Уилла зазвучал глуше, и, опустив плечи, он тихо добавил: – Это моя мама.
Маура взглянула на подпись: «4 июля. С днем рождения, США!»
– Здесь нет года. Мы не знаем, когда была сделана эта фотография.
– Но дело в том, – возразил Джулиан, – что они были
– Он, – сказала Клэр. Девочка ткнула в блондина, запечатленного в разговоре с Эрскином Уордом. Широкоплечий незнакомец стоял в профиль, он был выше Уорда и отличался мощным телосложением. Все присутствовавшие пили вино, и только этот человек держал в руках пивную банку.
– Это мой папа, – пояснил Тедди.
– Вот где связь, – добавил Джулиан. – Пусть это не помогло нам узнать, почему их убили или зачем кому-то понадобилось причинять вред их детям все эти годы. Но вы искали именно это доказательство. Папа Клэр. Папа Тедди. Мама Уилла. Они были
На экране компьютера Фроста светилась отсканированная фотография с изображением празднично одетых участников вечеринки – некоторые сидели, некоторые стояли, большинство держали в руках выпивку. В центре монитора оказались изображения Эрскина Уорда и Николаса Клока; мужчины стояли лицом друг к другу, но при этом вполоборота к камере, словно кто-то крикнул им: «Улыбочку, джентльмены!» Мама Уилла, Оливия, стояла поодаль, рядом с другой женщиной, однако ее взгляд был обращен к Эрскину Уорду. Джейн осмотрела другие лица, пытаясь отыскать супругов этих троих людей, но не обнаружила их среди обеспеченной и явно подвыпившей публики.
– Вот это, – сказал Фрост, указывая на Оливию, – выражение лица женщины, неравнодушной к Уорду.
– Ты считаешь, это написано у нее на лице?
– Только не стоит думать, что на меня когда-нибудь кто-нибудь так смотрел.
– Возможно, это взгляд старой подруги. Человека, который хорошо его знает.
– Тогда странно, что мы не можем отыскать никаких связей между Оливией и Эрскином. Если они так хорошо знали друг друга.
Джейн откинулась на спинку кресла и размяла ноющую шею. Была почти полночь, все остальные сотрудники отдела убийств уже разошлись по домам. «Нам тоже давно пора», – подумала Джейн, однако эти отсканированные фотографии, которые Маура по электронной почте прислала в Управление полиции Бостона, уже целый час держали Джейн и Фроста на рабочих местах. Маура направила им восемь снимков из семейного альбома Уордов – на них изображались вечеринки с барбекю и официальные приемы, сборища, проходившие и на улице, и в помещении. Ни на одной другой фотографии Джейн не заметила ни Оливии Яблонски, ни Николаса Клока; только на этом снимке оба – Оливия и Николас – появились вместе с Эрскином Уордом. Вечеринка была в честь Четвертого июля, год не указан; в помещении, кроме этих троих, было еще по меньшей мере десять человек.
Где и когда сделали снимок?
Фрост поочередно щелкнул по каждому из семи других снимков и остановился на фотографии семьи Уорд, сидевшей на белом диване. Клэр, судя по виду, было примерно восемь лет. Они были нарядно одеты: Эрскин в сером костюме, Изабель в платье хорошего кроя и пиджаке. Позади виднелась роскошно украшенная елка.
– Коктейльная вечеринка проходила в этом же помещении, – объявил Фрост. – Видишь камин, вон там, справа? Он есть и на другой фотографии. А здесь… – Фрост увеличил изображение угла комнаты. – Не кажется ли тебе, что на потолке та же лепнина?
– Кажется, – согласилась Джейн. Сощурившись, она различила подпись под фотографией, сделанную от руки: «Наше последнее Рождество в Городе Джорджа. Лондон, жди нас!» Она посмотрела на Фроста: – Этот снимок сделали в Вашингтоне.
– Значит, коктейльная вечеринка там и проходила. Остается только один вопрос: с какого перепуга Николаса Клока и Оливию Яблонски позвали на вечеринку дипломатов? Николас работал в финансовой сфере. Оливия – торговый представитель фирмы, занимавшейся медицинским оборудованием. Как и где познакомились эти трое людей?
– Вернись к первой фотографии, – попросила Джейн.
Фрост открыл снимок коктейльной вечеринки, которая, как они теперь знали, проходила в Вашингтоне.
– Здесь они моложе, – сказала Джейн. Она крутанулась на своем кресле, схватила со стола личное дело семейства Уорд и отыскала резюме Эрскина Уорда. – Сотрудник политического отдела, четырнадцать лет работал в Риме, пять – в Вашингтоне. Затем был направлен в Лондон, где и был убит год спустя.
Значит, эта коктейльная вечеринка пришлась на те пять лет, в течение которых Уорды жили в Вашингтоне.
– Верно. – Джейн закрыла папку. – Как же эта троица познакомилась? Наверняка это случилось в Вашингтоне. Или… – Риццоли посмотрела на Фроста. Казалось, им одновременно пришла на ум одна и та же мысль.
– …в Риме, – закончил Фрост и взволнованно выпрямился. – Помнишь, что сказал нам тот парень из НАСА? Нил и Оливия очень ждали поездки в Рим, потому что там они и познакомились.
Повернувшись в своем кресле, Джейн взяла со стола личное дело четы Яблонски.
– Все это время мы думали только о Ниле и его работе. Постоянно раздумывали над всей этой дурью, связанной с НАСА и инопланетянами, тогда как нам нужно было сосредоточиться на Оливии.
Кроткая Оливия со своей скучной работой, которая стояла поодаль на сборищах НАСА, куда приводил ее муж и где она выглядела потерянной. Оливия, регулярно выезжавшая за границу торговать медицинским оборудованием. «Что же ты продавала на самом деле, Оливия?» – задумалась Джейн.
Риццоли нашла страничку, которую искала.
– Вот. Дата свадьбы Оливии и Нила Яблонски. Пятнадцать лет назад. Она встретила своего будущего мужа в Риме, а это значит, что Оливия была в Риме как раз тогда, когда Эрскин Уорд работал в посольстве.
– А как насчет этого парня? – спросил Фрост, указывая на отца Тедди, Николаса Клока, который производил впечатление своей красивой атлетической фигурой и был настолько уверен в себе, что пил пиво, когда все стояли с винными бокалами; он надевал рубашку поло и спортивные туфли на сборище, куда все приходили в пиджаках и галстуках. – Мог ли Николас Клок оказаться в Риме в это же время? Может, они все втроем там были?
Джейн полистала соответствующее личное дело.
– О Клоке мы знаем немного. Большая часть информации пришла к нам из полиции Сент-Томаса.
– На Сент-Томасе он был туристом. Там никто его толком не знает.
– Но его наверняка знают в Провиденсе, где он работал. – Джейн перелистала бумаги в папке. – Вот. Финансовый консультант в «Джарвис энд Маккрейн», Чапман-стрит. – Она подняла глаза. – Наш следующий пункт назначения.
«Я в любом случае не хотела ехать в Квебек».
Клэр мрачно топталась во дворе, наблюдая, как ее взволнованные одноклассники садятся в экскурсионный автобус. Девочка говорила Уиллу, что не хотела бы трястись в автобусе часами, но это был красивый новый автобус, а не доисторический желтый драндулет, на каких обычно ездят школьники. Бруно доконал ее выкриками из окна – так он оповещал о внутренней роскоши транспортного средства.
– Эй, люди, здесь телевизор! Наушники! Вайфай!
И тут из здания показались Брайана и ее принцессы – они шли одна за другой, словно в королевской процессии, и каждая катила за собой по мостовой симпатичный чемоданчик на колесиках. Когда они проходили мимо Клэр, девочка услышала, как одна из принцессок прошептала насмешливо: «Ночная Вошка!»
– Ничтожество! – огрызнулась Клэр.
Брайана развернулась к ней вместе со своим чемоданчиком.
– Я просто скажу это прямо здесь, громко и ясно, чтобы все слышали. Моя комната заперта. Если, когда я вернусь, что-нибудь пропадет – что угодно, – все будут знать, кто это взял.
– Садись в автобус, Брайана, – вздохнув, проговорила госпожа Соул. Они с госпожой Дюплесси пытались собрать всех студентов в салоне. – Нам нужно выезжать сейчас, если мы хотим оказаться на месте к обеду.
Бросив ядовитый взгляд на Клэр, Брайана забралась в автобус.
– Все хорошо, Клэр? – ласково спросила госпожа Соул.
Из преподавателей «Вечерни» Клэр больше всех любила госпожу Соул, потому что, глядя на Клэр, госпожа Соул видела именно ее, Клэр, и больше никого, и ей было не все равно. А то, что госпожа Соул увидела сейчас, наверняка дало ей понять: сколько бы Клэр ни отнекивалась от поездки, ей очень не хотелось оставаться в школе.
– Это все потому, что ты еще новичок в «Вечерне», – сказала госпожа Соул. – Ты поедешь на нашу следующую экскурсию. И потом – разве не здорово, что в эти выходные только вы вчетвером останетесь здесь?
– Думаю, да, – угрюмо ответила Клэр.
– Если хотите пострелять из луков, господин Роман расставил для вас тюки с сеном. Когда мы вернемся, вы наверняка уже станете настоящими спецами по стрельбе.
«А разве вы не боитесь, что я убью еще одну курицу?» – захотела спросить Клэр, но, пока госпожа Соул забиралась в автобус, девочка не проронила ни слова. Двери захлопнулись, и, изрыгнув облачко вонючего дыма, автобус тронулся и направился прочь через арку. Девочка услышала лай за спиной и заметила, как промелькнул комок черной шерсти – это пес Джулиана промчался мимо в погоне за автобусом.
– Волк! – закричала Клэр. – Вернись!
Собака не обратила на нее внимания и рванула за пределы двора. Клэр проследовала за псом до самой кромки озера; там он внезапно остановился и, подняв голову, принюхался. Похоже, автобус, который продолжал двигаться по дороге и очень скоро исчез за поворотом, его больше не интересовал. Волк отвернулся и помчался в другом направлении.
– А теперь-то куда ты рванул? – крикнула Клэр.
Вздохнув, девочка вслед за ним обогнула здание и направилась в сторону тропы, которая вела на холм. Пес уже начал пробираться сквозь кусты и ускорил ход – настолько, что Клэр с трудом удавалось за ним угнаться.
– Волк, вернись! – приказала она.
Клэр разочарованно наблюдала, как пес ускользнул в подлесок. Вот тебе и послушание – даже собака и та ее не уважает.
На полпути к вершине холма Клэр бросила преследовать пса и плюхнулась на валун. Отсюда ей была видна крыша школы. Конечно, из Логова Шакалов открывался куда более красивый вид, однако и здесь было на что полюбоваться, особенно таким ясным утром, когда солнце золотило поверхность озера. Сейчас автобус наверняка уже выехал за ворота и направился в Квебек. К полудню студенты пообедают в каком-нибудь крутом французском ресторане – во всяком случае, Брайана постоянно хвасталась этим, – а потом отправятся на экскурсию в Квебекский музей и поднимутся на скалу в лифте.
«А я тем временем вынуждена сидеть на этом дурацком камне», – подумала Клэр.
Она отколупнула кусочек лишайника и сбросила его вниз. Подумала: а может, Уилл и Тедди уже позавтракали? Может быть, им захочется вместе пострелять из лука? Но вместо того чтобы начать спуск с холма, Клэр улеглась на спину и, словно змея, греющаяся на солнышке, растянулась во весь рост на валуне и закрыла глаза. Затем она услышала, как скулит собака, и почувствовала, что Волк коснулся ее обтянутых джинсами ног. В ответ девочка погладила пса по спине, радуясь прикосновению к шерсти. И почему общество собаки так утешает? Может быть, потому, что от этих животных нет надобности прятать свои чувства, нет необходимости фальшиво улыбаться при них?
– Старина Волк, – пробормотала Клэр и открыла глаза, чтобы поглядеть на собаку. – Что же ты принес мне?
В пасти у пса был какой-то предмет, который, судя по всему, он не собирался отдавать. И только когда Клэр потянула у него изо рта добычу, Волк наконец-то отпустил ее. Кожаная перчатка, черная. Где в здешнем лесу пес мог обнаружить перчатку? От нее исходил гадкий запах, и вся она блестела – Волк ее обслюнявил.
Поморщившись, Клэр подняла находку с земли и почувствовала, какая она тяжелая. Заглянув внутрь, девочка увидела там что-то белое. Она перевернула перчатку и как следует потрясла ее. При виде того, что выпало из перчатки, Клэр закричала и отшатнулась, чтобы оказаться подальше от валуна, на котором лежала вонючая находка.
Рука.
– Их почему-то всегда находят собаки, – констатировала Эмма Оуэн.
Маура и судмедэксперт штата Мэн стояли в пестрой полутени леса, прямо у их лиц жужжали насекомые, а в воздухе стоял густой трупный запах. Маура вспомнила другие тела, которые ей приходилось осматривать за последние годы и которые тоже были отрыты собаками; эти животные особенно остро чуют подобные спелые сокровища. Несмотря на то что эти останки лежали далеко, в нескольких сотнях ярдов по склону холма, Волк учуял запах и отыскал их в зарослях – густой подлесок частично скрывал тело. Мужчина в камуфляжных брюках с многочисленными карманами, темно-зеленой ветровке, футболке и высоких спортивных ботинках, судя по всему, был крепким и мускулистым. На лодыжке по-прежнему был закреплен нож с зазубринами, а ружье с телескопическим прицелом этот человек установил на ближайшем от него валуне. Покойный лежал на боку, подставив правую сторону лица и шеи ветрам и дождям. Падальщики уже потрудились: оголили кости на голове, погрызли носовые хрящи и даже забрались в правую глазницу; теперь там была пустая дыра – все содержимое выскребли. Собачьи, решила Маура, заметив следы зубов на остатках кожи и пунктирные отметины на тонкой глазничной кости. Скорее всего, койоты. А в этой удаленной от города местности, возможно, и волки. Даже в такой паутине вьющихся растений причина смерти была прекрасно видна – алюминиевая стрела с темно-зеленым пером, наконечник которой был глубоко утоплен в левом глазу.
В иных обстоятельствах Маура наверняка решила бы, что незадачливый охотник по неосторожности убил своего несчастного собрата. Однако этот человек незаконно ступил на землю «Вечерни», а с валуна, на котором он установил ружье, открывался отличный вид на долину и расположившуюся внизу школу. Он мог наблюдать за теми, кто приезжал и кто уезжал оттуда.
Хоть Маура и привыкла к неприятным запахам, даже ей пришлось отвернуться, когда тело перекатывали на пластиковый мешок; при этом поднялся такой отвратительный запах, что Маура закашлялась и прикрыла рукой нос. Сослуживцы доктора Оуэн были полностью обмундированы и в масках, а Маура находилась здесь всего-навсего как зритель, на ней были лишь перчатки да бахилы, – медэксперт из большого города, пытающаяся доказать, что она хорошо закалена и гниющий труп ей не помеха.
Доктор Оуэн опустилась на корточки возле трупа.
– Тут едва ли устойчивое трупное окоченение, – заметила она, пытаясь согнуть конечности в разных направлениях.
– Прошлой ночью было десять градусов, – произнес один из полицейских детективов штата. – Не холодно.
Медэксперт приподняла край футболки погибшего и обнажила живот. Изменения, связанные с аутоцитолизом, были очевидны даже с того места, где стояла Маура. Смерть запускает целый каскад изменений в мягких тканях – выделяющиеся ферменты переваривают белки и разрушают мембраны. Кровяные клетки разрушаются и просачиваются сквозь стенки сосудов, и в супе из этих питательных веществ пируют бактерии, заполняя брюшную полость газами. Бросив вызов зловонию, Маура опустилась на корточки возле доктора Оуэн. Она увидела синие вены, сеткой проступившие на вспухшем животе, и поняла: если спустить брюки, они увидят мошонку, разбухшую от тех же самых газов.
– От сорока восьми до семидесяти двух часов, – постановила доктор Оуэн. – Вы согласны?
Маура кивнула:
– Если принять во внимание относительно небольшой ущерб, нанесенный падальщиками, я бы склонилась к нижней границе этого интервала. Разрушения ограничиваются головой, шеей и… – Маура умолкла, глядя на костлявый обрубок, торчащий из рукава куртки, – …рукой. Вероятно, запястье было обнажено. Так до него и добрались.
Доктор Айлз задумалась, попробовал ли Волк на вкус свой прогнивший трофей, прежде чем принести его Клэр. «Дружественный собачий поцелуй после этого будет не столь уж приятным», – решила Маура.
Доктор Оуэн ощупала куртку и брюки погибшего.
– Здесь что-то есть, – сообщила она и достала из кармана брюк тонкий бумажник. – А вот и удостоверение личности. Водительские права штата Виргиния. Рассел Ремсен, шесть футов один дюйм, сто девяносто фунтов. Каштановые волосы, голубые глаза, тридцать семь лет. – Она взглянула на труп. – Вероятно. Будем надеяться, что отыщутся снимки его зубов.
Маура взглянула на лицо погибшего: половина была обглодана, другая распухла и была испещрена полосками трупной жидкости. Трупный пузырь раздул нетронутое веко, и оно набрякло уродливым мешком. С правой стороны падальщики содрали с шеи кожу и мышцы. Эти повреждения тянулись до самого ворота одежды; там острые зубы уже прокусывали и трепали ткань в попытке добраться до груди. Дальше последовало бы извлечение внутренностей: животные вытащили бы сердце, легкие, печень, селезенку и принялись бы пировать. Они вырвали бы конечности из суставов – такие трофеи легко унести в свои логова малышам. Лес тоже постарался бы – вьюны заплелись бы вокруг ребер, остальное изъели бы и изрыли насекомые. Через год, подумала Маура, от Рассела Ремсена осталась бы лишь горстка костных фрагментов, рассыпанных между деревьями.
– У этого парня была не обычная охотничья винтовка, – проговорил полицейский детектив штата, разглядывая установленное на валуне оружие. Он взял его в руки, обтянутые перчатками, и поднес к доктору Оуэн, повернув так, чтобы продемонстрировать клеймо производителя на ствольной коробке.
– Что это за винтовка? – поинтересовалась Маура.
– Эм сто десять. «Найтс армамент», полуавтоматическая, с сошкой. – Детектив взглянул на Мауру, он явно был поражен. – У этой винтовки отличная оптика, магазин на двадцать патронов. Стреляет пулями три ноль шесть или семь шестьдесят два. Натовский образец. Эффективная прицельная дальность – восемьсот метров.
– Ну и ну, – присвистнула доктор Оуэн. – Можно положить оленя, гуляющего по соседнему округу.
– Эта винтовка не для охоты на оленей. Она военная. Очень хорошая и дорогая снайперская винтовка.
Нахмурившись, Маура посмотрела на мертвеца. На его камуфляжные штаны.
– Что он тут делал со снайперской винтовкой?
– Конечно, охотник на оленей мог бы воспользоваться таким оружием. Очень удобно, если хочешь завалить зверя с дальнего расстояния. Но это все равно что ездить на «роллс-ройсе» в ближайший продуктовый магазин. – Детектив покачал головой. – Думаю, именно это и называют иронией судьбы. Стоял он здесь весь такой экипированный, а его уложили допотопной стрелой. – Мужчина посмотрел на доктора Оуэн. – Полагаю, это и есть причина смерти?
– Я понимаю, Кен, причина смерти кажется очевидной. Но давайте дождемся вскрытия.
– Не сомневался, что вы это скажете.
Доктор Оуэн обернулась к Мауре:
– Буду рада, если вы завтра придете ко мне в морг.
Маура подумала о том, каково будет разрезать этот живот, основательно прогнивший и наполненный зловонными газами.
– Думаю, я все-таки воздержусь от вскрытия, – сказала она, поднимаясь. – По идее, я в отпуске и должна бы отдохнуть от смерти. Но она повсюду преследует меня.
Доктор Оуэн тоже выпрямилась. От ее задумчивого взгляда Мауре стало не по себе.
– Что здесь происходит, доктор Айлз?
– Мне бы очень хотелось это знать.
– Сначала самоубийство. А теперь это. И я даже не могу сказать, что это такое. Несчастный случай? Убийство?
Маура сосредоточила внимание на стреле, торчавшей из глаза мертвеца.
– Тут поработал очень меткий стрелок.
– Да не особенно меткий, – вмешался местный детектив. – Яблочко на мишенях лучников меньше глазницы. Неплохой лучник поразит эту цель с сотни или даже с двух сотен футов, особенно арбалетом. – Мужчина немного помолчал. – Если, конечно, он стремится поразить эту цель.
– Вы хотите сказать, что это, возможно, несчастный случай, – заключила доктор Оуэн.
– Я просто обрисовываю разные сценарии, – ответил полицейский. – Представим, что два приятеля решили поохотиться на этой земле без разрешения. Парень с луком замечает оленя и, разволновавшись, выпускает стрелу. Оп! Его приятель падает. Парень с луком пугается и спасается бегством. Он никому не рассказывает, потому что ребята охотились незаконно. Или он условно освобожденный. А может, ему просто не хотелось неприятностей. – Детектив пожал плечами. – Меня это не удивляет.
– Будем надеяться, что так и произошло, – сказала Маура. – Потому что другая вероятность мне совсем не нравится.
– Что в этих лесах бегает лучник-убийца? – спросила доктор Оуэн. – Мысль тревожная, ведь поблизости школа.
– Но меня тревожит не только она. Если этот мужчина не охотился на оленя, что он тут делал со снайперской винтовкой?
Никто не ответил, однако, когда Маура взглянула вниз, в долину, ответ показался очевидным. «Будь я снайпером, – решила она, – я бы ожидала именно здесь. Тут меня маскировал бы подлесок, отсюда прекрасно видны замок, двор, дорога».
Но кого высматривал стрелок?
Этот вопрос гнал ее вперед, когда часом позже Маура с трудом спускалась по тропе, по голым валунам, – солнце, тень, снова солнце. Она думала о снайпере, расположившемся на холме над ней. Вообразила, что мушка нацелена прямо ей в спину. Винтовка с дальностью восемьсот метров. Полмили. Она ни в коем случае не поняла бы, что кто-то следит за ней, целится в нее. Пока не ощутила бы удар пули.
В конце концов Маура, спотыкаясь, выбралась из зарослей вьюна и оказалась на лужайке у школы. Стряхивая с одежды мелкие веточки и листья, она услышала голоса мужчин, споривших о чем-то на повышенных тонах. Звуки доносились из домика лесничего, что стоял у кромки лужайки. Маура подошла к домику и в раскрытую дверь увидела детективов, которые были вместе с ней на вершине холма. Там же стояли Сансоне и господин Роман. Когда Маура ступила через порог, никто ее не заметил. Внутри она увидела множество принадлежностей для работы на улице. Топоры, веревки, снегоступы. На стенах висело по крайней мере с десяток луков и колчанов со стрелами.
– Ничего особенного в этих стрелах нет, – сказал Роман. – Такие можно купить в любом магазине спорттоваров.
– У кого есть доступ ко всему этому оборудованию, господин Роман?
– У всех студентов. Это ведь школа, разве вы не заметили?
– Он десятки лет был нашим инструктором по стрельбе из лука, – вмешался Сансоне. – Этот предмет дисциплинирует студентов и вырабатывает способность сосредоточиваться. Очень ценный навык, если учесть все изучаемые ими науки.
– И все студенты занимаются стрельбой из лука?
– Все, кто выбрал этот предмет, – ответил Роман.
– Если вы преподаете несколько десятков лет, – заметил детектив, – значит вы наверняка прекрасно стреляете из лука.
Лесник хмыкнул:
– Можно сказать и так.
– И что это означает?
– То, что я охочусь.
– На оленей? На белок?
– Да у белок и есть-то нечего – зачем зазря трудиться?
– Вопрос в том, можете ли вы подстрелить белку.
– Я и ваш глаз прострелю с сотни ярдов. Вы ведь это хотели узнать, да? Не я ли положил того парня, что стоял на холме?
– У вас же была возможность осмотреть тело, верно?
– Собака привела нас прямо к нему. Тело и осматривать не к чему. Ясно как день, что его убило.
– Вряд ли было легко произвести такой выстрел – прямо в глаз. Кто-нибудь еще в школе может так выстрелить?
– Зависит от расстояния, верно?
– Со ста ярдов.
Роман фыркнул:
– Здесь никто, кроме меня.
– Ни один из студентов?
– Никто не уделял этому столько времени, сколько я. И не учился столько.
– А как научились вы?
– Самостоятельно.
– Вы охотитесь только с луком? Винтовку не используете?
– Не люблю винтовки.
– Почему? Ведь с винтовкой, кажется, гораздо проще охотиться на оленей.
– Думаю, господин Роман уже рассказал вам все, что вы хотели узнать, – вмешался Сансоне.
– Это простой вопрос. Почему он не хочет использовать ружье? – Детектив пристально глядел на Романа, ожидая ответа.
– Вы не обязаны отвечать на последующие вопросы, Роман, – сказал Сансоне. – Без адвоката.
Роман вздохнул:
– Нет, я отвечу. Похоже, он и так все знает обо мне. – Лесник в упор посмотрел на детектива. – Двадцать пять лет назад я убил человека.
В установившейся тишине тихий вскрик Мауры привлек-таки к ней внимание полицейского.
– Доктор Айлз, если не возражаете, я попросил бы вас выйти. Мне хотелось бы продолжить этот допрос без посторонних.
– Пусть остается. Мне все равно, – возразил Роман. – Лучше уж выложить все прямо сейчас, чтобы не было никаких тайн. Я так и так никогда не хотел держать это в секрете. – Лесничий взглянул на Сансоне. – Даже несмотря на то, что вы считаете это правильным.
– Вы знали об этом, господин Сансоне? – удивился детектив. – И все равно наняли его?
– Пусть Роман расскажет вам об обстоятельствах, – предложил Сансоне. – Его стоит послушать. Лучше, если он расскажет своими словами.
– Хорошо. Давайте послушаем вас, господин Роман.
Лесничий подошел к окну и указал на холмы.
– Я вырос вон там, в нескольких милях от того хребта. Мой дед был здешним смотрителем, приглядывал за замком задолго до того, как он стал школой. Тогда здесь никого не было – просто пустое здание, ожидающее покупателя. Конечно же, сюда совались нарушители. Некоторые просто охотились и уходили. Забирали своих оленей и уезжали. Но некоторые приходили, чтобы набедокурить. Разбить окна, подпалить веранду. Или того хуже. Натыкаешься на них и не знаешь, с кем встретился – с первыми или со вторыми…
Роман перевел дух.
– Я наткнулся на него вон там, у кромки леса. Ночь была безлунной. Он просто взял и возник из ниоткуда. Здоровый парень с ружьем. Мы увидели друг друга, и он поднял оружие. Не знаю, что пришло ему в голову. И теперь уже не узнаю. Могу только сказать, что я среагировал чисто инстинктивно. Выстрелил ему в грудь.
– Из ружья?
– Да, сэр. Из дробовика. И он тут же упал. Вероятно, умер мгновенно. – Роман вздохнул и сел, положив руки, покрытые шрамами, на колени; казалось, он постарел лет на десять. – Мне тогда только исполнилось восемнадцать. Но думаю, вы знаете это.
– Я поинтересовался вашим прошлым.
Роман кивнул.
– Здесь нет никаких секретов. Дело в том, что он не был святым, хоть и вырос в семье врача. Но я убил его, поэтому меня посадили в тюрьму. Четыре года за непредумышленное убийство. – Роман взглянул на свои руки, которые были покрыты шрамами от долгих лет работы под открытым небом. – Я никогда больше не брал в руки дробовик. Вот так я и стал хорошим лучником.
– Готфрид Баум взял его на работу сразу после освобождения из тюрьмы, – добавил Сансоне. – Лучшей кандидатуры и быть не могло.
– Но ему все равно придется поехать в город и подписать заявление. – Полицейский повернулся к лесничему. – Пойдемте, господин Роман.
– Директор Баум позвонит куда следует, Роман, – заверил Сансоне. – Он приедет к вам в город. Больше ничего не говорите, пока он не появится там вместе с адвокатом.
Роман последовал за полицейским к двери, но внезапно остановился и посмотрел на Сансоне:
– Не думаю, что вернусь сюда вечером. А потому хочу предупредить, господин Сансоне, что у вас тут большие проблемы. Я знаю, что не убивал этого человека. Так что вам лучше узнать, кто это сделал.
Летний туман опустился на шоссе, ведущее к Провиденсу. Сидевшая за рулем Джейн вытянула шею и стала вглядываться в легковушки и грузовики, которые плыли впереди, словно призраки. Сегодня мы с Фростом тоже гонялись за призраком, подумала Риццоли, глядя, как дворники смахивают серую пленку с ветрового стекла. За призраком Николаса Клока, отца Тедди. Родился в Виргинии, выпускник Военной академии в Вест-Пойнте по специальности «экономист», заядлый турист и моряк. Женат, отец троих детей. Был финансовым консультантом в «Джарвис энд Маккрейн» – эта работа требовала частых поездок за границу. Ни разу не был ни арестован, ни оштрафован за нарушение правил дорожного движения; невыплаченных долгов за ним тоже не значилось.
Во всяком случае, так Николас Клок выглядел на бумаге. Надежный гражданин. Семьянин.
Перед ними на дороге клубился туман. Там не было ничего надежного, ничего реального. Как и Оливия Яблонски, Николас Клок был призраком, неслышно перемещавшимся из страны в страну. И что это вообще значит – финансовый консультант? Одна из неясных должностей, выдуманная бизнесменами в костюмах и с портфелями, теми, кто говорит только о деньгах. Спроси у человека, чем он занимается, и этими двумя словами, «финансовый консультант», он легко пустит тебе пыль в глаза.
Подобным же образом действуют слова «представитель по продаже медицинского оборудования».
Фрост, сидевший рядом на пассажирском сиденье, ответил на чей-то телефонный звонок. Джейн косо взглянула на него, когда через секунду Барри произнес:
– Вы меня разыгрываете! Как, черт возьми, такое могло случиться?
– Что там? – поинтересовалась Джейн.
Фрост отмахнулся от напарницы, сосредоточив все внимание на разговоре.
– Вы так и не завершили анализ? И больше ничего не можете нам сказать?
– Кто это? – спросила Джейн.
Наконец Фрост закончил беседу и повернулся к ней; на его лице застыло потрясенное выражение.
– Помнишь устройство слежения из машины, которую мы брали напрокат? Оно исчезло.
– Звонили из лаборатории?
– Сказали, что оно пропало из лаборатории вчера вечером или этой ночью. Они сделали только предварительные выводы. Клейма изготовителя на нем не было, так что отследить его невозможно. Самое современное оборудование.
– Господи! Видимо, слишком современное, чтобы Управление полиции Бостона смогло его удержать.
Фрост покачал головой:
– Вот теперь я всерьез напуган.
Джейн пристально вглядывалась в призрачные завитки тумана на шоссе.
– Я могу сказать тебе, кто еще напуган, – ответила Джейн, крепко вцепившись в руль. – Габриэль. Вчера вечером он готов был связать меня и запихнуть в шкаф. – Она немного помолчала. – Я отправила Реджину к маме на эту неделю. Так, на всякий случай.
– А можно мне тоже спрятаться у твоей мамы?
Джейн рассмеялась:
– Вот что я люблю в тебе. Ты не боишься признаться, что ты боишься.
– А ты не боишься? Ты это хочешь сказать?
Некоторое время Джейн просто вела машину и молчала; дворники качались туда-сюда, а она внимательно глядела на шоссе, такое же туманное, как и будущее. Она думала о падающих с неба самолетах, пулях, попадающих в голову, и телах, съеденных акулами.
– Даже если мы напуганы, разве у нас есть выбор? – наконец произнесла Джейн. – Если мы уже и так с головой в этом, для того чтобы выбраться, нужно двигаться вперед и идти до конца.
Когда они добрались до окраин Провиденса, туман сгустился и превратился в изморось. Контора «Джарвис энд Маккрейн» находилась на юго-восточной оконечности города, недалеко от прибрежной индустриальной зоны. Бесцветный район, состоящий из заброшенных зданий и пустынных улиц. Когда напарники прибыли по указанному адресу, Джейн уже знала, что они обнаружат.
Двухэтажное складское здание из кирпича и две пустые парковки по бокам. Джейн оглядела поблекшие разводы, оставшиеся от граффити, заколоченные окна первого этажа и поняла, что это здание в запустении уже несколько месяцев, если не лет.
Фрост взглянул на осколки на тротуаре:
– Николас Клок купил семидесятипятифутовую яхту, работая здесь?
– Это заведение явно не было для него основным местом работы. – Джейн открыла дверь машины. – Но все равно давай посмотрим.
Они выбрались из машины под моросящий дождь. Джейн тут же застегнула куртку и подняла воротник. Облака висели так низко, что казалось, само небо давит на землю и топит людей в полумраке. Напарники перешли улицу, ступая по битому стеклу, шуршавшему под ногами, и обнаружили, что вход заперт.
Фрост немного попятился и осмотрел окна вверху – большинство было разбито.
– Я не вижу вывески с надписью «Джарвис энд Маккрейн».
– Я проверяла налоговые документы. Они официальные владельцы этого помещения.
– Неужели ты считаешь, что здесь и вправду может размещаться какая-нибудь фирма?
– Давай обойдем здание и войдем с заднего хода.
Они свернули за угол, минуя поломанные ящики и переполненные мусорные контейнеры. Позади здания Джейн обнаружила пустую парковку; сорные травы пробивались там сквозь бреши в асфальте.
Засов на двери черного хода был оторван.
Джейн пнула дверь, и та открылась, обнажив кромешную тьму, ожидавшую их внутри. Риццоли остановилась на пороге, по ее спине побежали тревожные мурашки.
– Отлично, – прошептал Фрост. Его голос прозвучал так близко, что Джейн вздрогнула. – Теперь, значит, нам придется обыскивать жуткое здание.
– Поэтому я тебя сюда и привезла, чтобы ты не пропустил все удовольствие.
Поглядев друг на друга, напарники одновременно выхватили оружие. Пусть это не их территория, не родной штат, но ни тот ни другой не решились бы без оружия оказаться в темном помещении. Щелкнув выключателем на своем фонарике, Риццоли осветила мглу. Увидела бетонный пол, смятую газету. Почувствовала, как сильно забилось сердце, когда она перешагнула порог.
Внутри было еще холоднее, будто за этими кирпичными стенами застыла многолетняя мгла, в которой могло зародиться все, что угодно. И теперь это все-что-угодно ожидало их. Продвигаясь все глубже внутрь, Джейн слышала, как Фрост идет прямо за ней; лучи их фонариков то и дело выхватывали колонны и сломанные ящики. Фрост случайно задел алюминиевую пивную банку; ее грохот, когда она катилась по бетонному полу, оказался звуком не менее пугающим, чем стрельба. Оба замерли, пока эхо не стихло окончательно.
– Прости, – прошептал Фрост.
Джейн шумно выдохнула.
– Ну, теперь все тараканы знают, что мы здесь. Но, судя по всему, здесь больше никого нет… – Остановившись, Риццоли резко задрала голову к потолку.
Над ними застонали половицы.
Слушая доносившиеся сверху звуки движения, Джейн внезапно почувствовала, как заколотилось ее сердце. Когда она направилась к металлическому лестничному колодцу, Фрост двигался почти вплотную за ней. Риццоли остановилась у нижних ступеней, вглядываясь в пролет второго этажа, откуда через оконце струился серый свет. Возможно, звук, который они слышали, ничего не означает. Оседание здания. Деревянные половицы сжимаются.
Джейн начала подниматься по металлической лестнице; каждый шаг отдавался негромким лязгом, от которого гудело во тьме, и этот звук словно объявлял: «А вот и мы». Не дойдя до самой верхней ступеньки, Джейн опустилась на корточки, чувствуя, как потеют ладони, и медленно подняла голову – поглядеть: что там, за площадкой второго этажа.
Из мрака что-то полетело прямо в нее.
Джейн уклонилась, и предмет со свистом промчался мимо ее щеки. Она услышала, как разбилось стекло на стене позади нее, и увидела какую-то фигуру, крабом уползшую во мрак.
– Я вижу его, я вижу его! – заорала Риццоли Фросту, на корточках поднимаясь к площадке второго этажа. – Полиция! – завопила она, не сводя глаз с большого темного силуэта в углу. Человек согнулся в три погибели, его черное лицо скрывал мрак. – Покажите мне руки! – велела она.
– Я первым сюда пришел, – зарычал незнакомый голос. – Уходите отсюда. – Фигура подняла руку, и Джейн увидела, что человек держит бутылку.
– Бросьте ее немедленно! – скомандовала Риццоли.
– Мне сказали, что я могу остаться здесь! Они дали мне разрешение!
– Опустите бутылку! Мы просто хотим поговорить с вами.
– О чем?
– Об этом месте. Об этом здании.
– Оно мое. Они отдали его мне.
– Кто отдал?
– Люди из черной машины. Они сказали, что здание им больше не нужно и что я могу жить здесь.
– Хорошо. – Джейн опустила оружие. – Почему бы нам не начать сначала? Как ваше имя, сэр?
– Дензел.
– А фамилия?
– Вашингтон.
– Дензел Вашингтон[215]. В самом деле. – Джейн вздохнула. – Думаю, это имя ничем не хуже других. Так что, Дензел, может, уберем оружие и успокоимся? – Она сунула пистолет в кобуру и подняла обе руки. – Идет?
– А он? – спросил Дензел, указывая на Фроста.
– Как только вы опустите бутылку, сэр, – ответил Фрост.
Спустя мгновение Дензел с выразительным стуком поставил бутылку между своих ступней.
– Я могу метнуть ее в любую минуту, – предупредил он. – Так что ведите себя хорошо.
– Как давно вы здесь живете? – поинтересовалась Джейн.
Дензел чиркнул спичкой и, подавшись вперед, зажег свечу. При слабом свете пламени Джейн увидела усыпанный мусором пол, раскиданные обломки стула. У свечи обосновался растрепанный афроамериканец, одетый в лохмотья.
– Несколько месяцев, – ответил он.
– И все же – сколько?
– Семь-восемь, я думаю.
– А кто-то еще приходил осматривать здание?
– Только крысы.
– Вы живете здесь совсем один?
– А зачем вам это знать?
– Дензел, – проговорила Джейн и, произнеся это имя, почувствовала себя смешной, – мы пытаемся понять, кто на самом деле владелец этого здания.
– Я же вам сказал. Я.
– Не «Джарвис энд Маккрейн»?
– А кто это?
– А как насчет Николаса Клока? Вы когда-нибудь слышали это имя? Видели этого человека?
Дензел внезапно повернулся и гаркнул на Фроста:
– Что ты там делаешь? Пытаешься украсть мое барахло?
– Здесь нечего красть, парень, – отозвался Фрост. – Просто оглядываю помещение. На полу полно железной стружки. Наверное, здесь когда-то была фабрика по изготовлению инструментов…
– Послушайте, Дензел, мы пришли сюда вовсе не донимать вас, – сказала Джейн. – Мы просто хотим узнать об организации, которая находилась здесь два-три года назад.
– Здесь ничего не было.
– Вы знали это здание и раньше?
– Я всегда жил по соседству. И у меня есть глаза.
– Вы знаете человека по имени Николас Клок? Хорошо сложенный блондин, ростом шесть футов два дюйма. Симпатичный, примерно сорока пяти лет.
– Почему вы расспрашиваете меня о симпатичных парнях?
– Просто интересуюсь, не видели ли вы где-нибудь здесь Николаса Клока. В документах значится, что он работал по этому адресу.
Дензел фыркнул.
– Наверное, работал очень успешно. – Афроамериканец резко развернулся к Фросту и рыкнул: – Ты вообще не обращаешь на меня внимания, да? Я же сказал: прекрати осматривать мое жилье.
– Черт возьми! – воскликнул Фрост, выглянув в разбитое окно. – Кто-то залез в нашу машину!
– Что? – Джейн подошла к окну и посмотрела вниз на свою «субару». Увидела, что пассажирская дверца приоткрыта. Она потянулась к оружию и вскрикнула: – Пошли!
– Нет, вы не пойдете, – сказал Дензел, и Джейн почувствовала, как к ее затылку прижали дуло пистолета. – Вы сейчас же бросите оружие. Оба. – Его равнодушный и медлительный голос стал решительным и холодным.
Джейн уронила свой «глок» на пол.
– И вы, детектив Фрост, – приказал мужчина.
«Он знает наши имена», – ужаснулась про себя Джейн.
Второй пистолет тоже стукнулся об пол. Дензел ухватил Риццоли за куртку и толкнул ее на колени. Пистолет был по-прежнему прижат к голове Джейн, да так сильно, что ей казалось, будто это сверло, которое вот-вот просверлит дырку в ее черепе. И кто отыщет их тела в этом полуразрушенном здании? Вероятно, брошенную машину заметят только через несколько дней, а может, и недель. Наверное, уже после того, как кому-нибудь придет в голову отыскать ее владелицу.
Фрост рухнул на колени рядом с напарницей. Она услышала тоны клавиатуры мобильного телефона, потом Дензел произнес:
– У нас проблема. Хочешь, чтобы я покончил с ней?
Джейн краем глаза посмотрела на Фроста и заметила ужас на его лице. Если уж драться, это последний шанс. Двое против вооруженного мужчины. Один из них почти наверняка получит пулю, зато второй, возможно, выживет. «Делай это сейчас, пока он говорит по телефону и его внимание рассеяно. – Риццоли напрягла мышцы и сделала вдох, возможно последний в ее жизни. – Изогнись, схвати, вырви…»
По лестнице залязгали шаги, дуло пистолета внезапно оторвалось от головы Джейн, а Дензел отступил прочь, и теперь Риццоли не смогла бы его достать. Надежда на то, что у него можно вырвать оружие, растаяла.
Шаги достигли верха лестницы и двинулись по направлению к ним, каблуки резко застучали по деревянному полу.
– Что ж, действительно проблема, – проговорил на удивление знакомый голос. Женский. – Вы оба можете встать, детективы. Думаю, пора поговорить начистоту.
Джейн поднялась на ноги и, обернувшись, увидела Кэрол Микки. Но это была уже не та залакированная блондинка, якобы коллега Оливии Яблонски из компании «Больничное оборудование Лейдекера». На этой женщине были отличные синие джинсы и черные сапоги, а вместо залакированной насмерть бабской прически-шлема – туго затянутый хвост светлых волос, который подчеркивал красиво выступающие скулы, как у фотомодели. Когда-то она была потрясающе красива, но теперь возраст отчетливо обозначился и в самом лице, и в морщинках, расходившихся от уголков глаз.
– Я так понимаю, компании «Больничное оборудование Лейдекера» не существует, – заметила Джейн.
– Разумеется, она существует, – возразила Кэрол. – Вы же видели наш каталог. Мы продаем новейшие кресла на колесах и сиденья для душа.
– Силами торговых представителей, которых никогда не бывает на работе. Они действительно существуют или, как и Оливия Яблонски, выполняют задания ЦРУ по всему миру?
Кэрол и Дензел переглянулись.
– Это большой скачок логики, – наконец проговорила Кэрол, но слишком длинная пауза указала Джейн на то, что она попала в точку.
– И вас в действительности зовут не Кэрол, верно? – спросила Джейн. – Потому что я уверена: его имя не Дензел.
– Пока обойдемся этими именами.
– Они спросили меня о Николасе Клоке, – сказал Дензел.
– Разумеется. Они не идиоты. – Кэрол подняла с пола пистолеты и вернула их Джейн и Фросту. – Именно поэтому я решила, что пора поработать вместе. Как думаете?
Джейн взяла в руки свой «глок» и всего лишь на мгновение подумала: а не направить ли оружие на Кэрол и не велеть ли ей выкинуть из головы «совместную работу» и прочее дерьмо такого рода? Эти люди наставили на нее пистолет, заставили их с Фростом опуститься на колени и ждать смерти. Такие вещи нельзя быстро забыть и простить. Но Джейн укротила свой характер и сунула оружие в кобуру.
– Как это вы здесь так случайно оказались?
– Мы знали, что вы направляетесь сюда. Мы присматривали за вами.
– Это заведение как «Лейдекер», – заметил Фрост. – Еще одна фирма, на этот раз прикрытие для Николаса Клока.
– И сюда они пришли бы его искать, – сказала Кэрол.
– Но Клок умер. Погиб на своей яхте.
– Они этого не знают. Мы уже несколько недель распускаем слухи, что Клок жив, что его внешность была изменена при помощи пластической хирургии.
– А кто его ищет? – поинтересовалась Джейн.
Кэрол и Дензел переглянулись. Через мгновение женщина, похоже, приняла решение и сказала Дензелу:
– Мне нужно, чтобы ты вышел и последил за улицей. Оставь нас.
Афроамериканец быстро кивнул и вышел из помещения; было слышно, как он с лязганьем направился вниз по лестнице. Кэрол посмотрела в окно и не произнесла ни слова, пока не увидела своего помощника на улице.
Тогда она повернулась к Джейн и Фросту.
– Одни коробочки внутри других. Так я контролирую информацию. Дензел знает только то, что в его коробочке, иное ему неизвестно. Итак, сейчас я передам вам коробку, которая будет принадлежать лишь вам двоим. Делиться ею нельзя. Вы поняли?
– А кто знает все? – поинтересовалась Джейн. – Кому принадлежат все эти коробочки?
– Этого я не могу вам сказать.
– Не можете или не хотите?
– К вашей коробке это не имеет отношения.
– Значит, мы не получим представления о том, где ваше место в этой иерархии?
– Я знаю достаточно, чтобы руководить этой операцией. Достаточно, чтобы понять: все ваши телодвижения угрожают тому, над чем я так долго работала.
– ЦРУ не имеет права проводить операции на территории США, – заметил Фрост. – Это незаконно.
– А еще это необходимо.
– Почему такими делами не занимается ФБР?
– Эта грязь не имеет к ним отношения. Она наша. Мы просто-напросто заканчиваем то, что должны были закончить несколько лет назад.
– В Риме, – тихо сказала Риццоли.
Кэрол ничего не ответила, но ее внезапное молчание подтвердило подозрения Джейн. Все это началось в Риме. Именно там во время каких-то гибельных событий пересеклись судьбы Оливии, Николаса и Эрскина, именно эти события до сих пор, словно рябью, покрывают жизнь их детей.
– Откуда вы знаете? – наконец спросила Кэрол.
– Шестнадцать лет назад все они были там, в Риме. Эрскин трудился в дипломатической службе. Оливия работала так называемым торговым представителем. – Джейн умолкла, прикидывая. – Николас разъезжал в качестве консультанта «Джарвис энд Маккрейн». Компании, которая существовала только на бумаге.
Риццоли увидела подтверждение на лице Кэрол. Женщина пристально посмотрела в окно и вздохнула.
– Они были такими нахальными. Были так уверены в себе, черт возьми. Мы делали такое и раньше – разве что-нибудь могло сорваться?
«Мы», – отметила про себя Джейн.
– Вы тоже были там, – догадалась Риццоли. – В Риме.
Кэрол отошла от окна; каблуки ее сапог застучали по дереву.
– Это была несложная операция. Новенькой в команде была только Оливия. Все остальные уже не раз работали вместе. Мы прекрасно знали Рим, особенно Эрскин. Там была его штаб-квартира, все у него было схвачено. Все люди расставлены по местам. Нам надо было всего-навсего напасть, схватить наш объект и вывезти из страны.
– Вы имеете в виду…
– Вы говорите это с таким осуждением.
– О похищении? Да, обычно я это осуждаю.
– Вы не стали бы осуждать, если бы знали объект, о котором идет речь.
– То есть вашу жертву.
– Это преступник, который прямо или косвенно причастен к смерти сотен людей. Речь идет об американцах, детектив. О наших соотечественниках, убитых в нескольких странах. Речь не только о военных, но и о невинных людях, погибших за границей. О туристах, бизнесменах, о целых семьях. Некоторых чудовищ нужно просто истреблять, ради благополучия общества. Наверняка вы оба понимаете это, если принять во внимание вашу профессию. В конце концов, именно этим вы и занимаетесь. Ловите чудовищ.
– Но мы делаем это в рамках закона, – возразил Фрост.
– Закон бессилен.
– Закон указывает, когда мы выходим за пределы дозволенного.
Кэрол фыркнула:
– Дайте угадаю, детектив Фрост. Вы были скаутом.
Джейн посмотрела на своего напарника.
– Что ж, здесь вы попали прямо в яблочко.
– Мы делаем то, что необходимо, – продолжала Кэрол. – Все знают, что крайние меры иногда необходимы, но никто не хочет признавать это. Никто не хочет сознаться. – Она направилась к Джейн, приблизилась настолько, что Риццоли стало не по себе. – Если вы хотите безопасности, кто-то должен выполнять грязную работу. Эти кто-то и есть мы. И мы приехали туда, чтобы изъять из обращения это чудовище.
– Вы говорите о тайной выдаче преступника, – догадался Фрост.
– Словосочетание это какое-то слишком официальное. Но – да, это так называется. Шестнадцать лет назад наша миссия состояла в том, чтобы схватить его, затащить в частный самолет и отправить в место заключения, находящееся в стране-союзнице.
– Для допроса? Пыток? – поинтересовалась Джейн.
– С ним обходились куда мягче, чем он со своими жертвами. Этот человек действовал не из политических или религиозных убеждений. Он творил это ради денег, сделал на этом целое состояние. Стоило только перевести ему побольше денег – и он запросто устроил бы взрыв в ночном клубе на Бали. Или крушение аэробуса в Хитроу. Его состояние обеспечило ему неприкосновенность – во всяком случае, обычным путем его было не достать. Мы понимали, что в Италии он никогда не предстанет перед правосудием. Поэтому нам нужно было добиться справедливости иным способом. У нас была единственная возможность, всего один шанс схватить его. Если бы мы облажались, если бы Икар ускользнул, он ушел бы в подполье. С его средствами нам больше не удалось бы к нему подобраться.
– Икар?
– Это всего-навсего кодовое имя. Настоящее не имеет значения.
– Догадываюсь, что все сорвалось, – сказала Джейн.
Кэрол вернулась к окну и взглянула на улицу сквозь разбитые стекла.
– О, мы выполнили миссию. Ждали его возле его любимого ресторана, где он ужинал со своей женой, детьми и двумя телохранителями. Когда они вышли, мы были во всеоружии. Одна команда окружила машину телохранителей. Другая последовала за автомобилем, где сидели Икар с женой и детьми. – Кэрол обернулась и посмотрела на собеседников. – Вы когда-нибудь ездили по тамошним горным дорогам?
– Мы никогда не были в Италии, – ответила Джейн.
– А я никогда не смогу вернуться туда. После того, что произошло.
– Вы же сказали, что выполнили миссию.
– Да. Но невероятно кровавым способом. Мы гнались за ним. Нас было четверо, в двух машинах мы ехали вверх по убийственно извилистой дороге. Мы почти догнали его, но тут из-за поворота вылетел грузовик. Машина Икара ударилась о заграждение, и ее занесло. Грузовик врезался ему в бок. – Кэрол покачала головой. – Это было черт-те что. Жену и старшего сына раздавило ударом. Младший сын испускал последний вздох.
– А Икар? – осведомился Фрост.
– О, он был жив. Не только жив, но даже дрался с нами. Николас и Эрскин связали его и бросили в одну из наших машин. Через шесть часов, усмиренный и в наручниках, он уже сидел в самолете. Он проснулся за решеткой. Знаете, что он сказал, когда увидел меня? «Вы мертвецы. Все вы».
– Но вы же убили его родных, – заметила Джейн.
– Прискорбно. Побочный ущерб. Но мы выполнили миссию. Водитель грузовика был страшно потрясен и не смог сообщить итальянской полиции никаких внятных подробностей о нас. Эрскин продолжил работать на своем посту в посольстве. Николас вернулся под свое прикрытие в роли финансового консультанта.
– А Оливия снова начала торговать несуществующими подкладными суднами.
Кэрол рассмеялась:
– Хотя бы Оливия вернулась домой с сувениром. Она еще несколько недель пробыла в Италии. Познакомилась с дурацким туристом по имени Нил Яблонски. При свечах, в римском ресторане, думаю, даже придурок выглядит неплохо. Спустя год она вышла за него замуж.
– И все вы продолжали обычную жизнь.
– Так
– А что вам помешало?
– Икар сбежал.
В последовавшей тишине Джейн сложила два и два. И поняла причину, по которой убили три семейства.
– Месть, – сказала она.
Кэрол кивнула:
– За то, что мы сделали с ним и его семьей. За тринадцать лет, которые он провел в тюрьме, Икар стал еще большим чудовищем, чем раньше. У него было время взрастить ненависть, вскормить ее и довести до таких размеров, что она сожрала его. Побег устроил кто-то из персонала, иначе и быть не могло. Не сомневаюсь, Икар предложил королевское вознаграждение тому, кто ему помог. После того как Икар исчез из поля зрения, мы не знали ни куда он направился, ни как он теперь выглядит. Нам так и не удалось открыть все его тайные счета, так что Икар по-прежнему обладал целым состоянием. Уверена, что он купил себе новое лицо. И новых друзей на высоких постах.
– Вы сказали, что он провел тринадцать лет в тюрьме, – заметил Фрост.
– Да.
– Значит, Икар сбежал три года назад. – Барри взглянул на Джейн. – Наверное, из-за этого Николас Клок и его семья собрали вещи и переселились на яхту.
Кэрол кивнула:
– После того как Икар сбежал, Николас начал нервничать. Мы все занервничали, но только он встревожился настолько, чтобы сжечь все мосты и на самом деле уйти из компании. Я не считала, что Икару будет легко нас найти. Но тут вмешалось итальянское правительство.
– Почему?
– В этом виноваты политика, «Викиликс» и все такое. В прессу просочилась информация, что ЦРУ провело операцию по тайной выдаче на территории Италии. И вдруг итальянцы разозлились. Нарушение суверенитета. Операция ЦРУ, во время которой погибли три невинных гражданина Италии. Наши имена были удалены из всех отчетов, но деньги способны открывать двери. Особенно если этих денег много. – Кэрол вернулась к окну и посмотрела на улицу; изящный силуэт, обрамленный серым светом. – Первыми убили Эрскина и его жену. Застрелили в лондонском переулке. Через несколько дней погибли Оливия с мужем – их самолет упал. Я попыталась предупредить Николаса, но сообщение не дошло вовремя. В течение трех недель погибли трое моих коллег.
– И как же вам повезло остаться в живых? – удивилась Джейн.
– Повезло? – Кэрол горько рассмеялась. – Вряд ли бы я использовала это слово, чтобы описать мою жизнь. Скорее, я обречена. Обречена все время оглядываться. Все время спать с одним открытым глазом. Так я живу вот уже два года, и пусть компания делает все возможное, чтобы обезопасить меня, этого ни в коей мере не достаточно. И этого недостаточно, чтобы трое детей остались в живых.
– Икар пойдет так далеко? Он убьет детей?
– А кто же еще их преследует? Он убил Николаса, Оливию и Эрскина – все они умерли с интервалом в неделю. Теперь Икар преследует их детей, уничтожая семьи до последнего выжившего. Разве вы не понимаете? Он настаивает на своем! Это послание всем тем, кто решится противостоять ему в будущем. «Помешайте мне, и я уничтожу вас и всех, кто вам дорог». – Кэрол снова направилась к Джейн; теперь ее лицо казалось еще более усталым. – Он попытается снова.
Звук проезжающей по улице машины заставил Кэрол резко обернуться к окну. Она проследила за тем, как проехал автомобиль. Звук двигателя уже давно утих, но она все еще стояла там, высматривая, ожидая грядущего нападения.
Джейн вынула свой мобильный телефон.
– Я сейчас позвоню в полицию штата Мэн. Попрошу их выслать команду…
– Мы не можем им доверять. Мы не можем доверять никому.
– Этих детей нужно немедленно защитить.
– То, что я вам рассказала, засекречено. Нельзя сообщать какие-либо подробности представителям правоохранительных органов.
– Иначе вам придется нас убить – так, что ли? – фыркнув, сказала Джейн.
Кэрол приблизилась к Риццоли; на ее лице не было ни следа улыбки.
– Не совершайте ошибок. Если придется, значит придется.
– Тогда зачем же вы сообщили нам все это? Раз это такой страшный секрет?
– Потому что вы слишком сильно влезли в это дело. Потому что, если вмешаетесь, вы все испортите.
– Что именно мы испортим?
– Помешаете лучшей, возможно даже единственной моей возможности поймать Икара. Так или иначе – это был мой план. Поместить трех детей в одно и то же место, чтобы он не смог противостоять соблазну поразить эту цель.
Джейн и Фрост потрясенно переглянулись.
– Вы все это спланировали? – поразилась Риццоли. – Вы устроили так, чтобы все трое оказались в «Вечерне»?
– Сначала это было мерой предосторожности, а вовсе не планом. В компании полагали, что им будет безопаснее в разных местах, но у меня были сомнения. Я следила за ними. И когда случилось первое нападение, на девочку…
– Так это вы были доброй самаритянкой? Таинственной блондинкой, которая волшебным образом возникала на месте происшествия, а потом исчезала?
– Я пробыла с Клэр достаточно долго, чтобы удостовериться: она в безопасности. Когда приехала полиция, я ускользнула из виду. Устроила так, чтобы девочку отправили прямиком в «Вечерню». Там уже был кое-кто из наших.
– Доктор Уэлливер?
Кэрол кивнула:
– Анна ушла из компании много лет назад, после того, как ее мужа убили в Аргентине. Но мы знали, что ей можно доверять. Мы также знали, что «Вечерня» достаточно удалена и защищена, чтобы девочка была в безопасности. Именно поэтому следующего ребенка мы тоже отправили в «Вечерню».
– Уилла Яблонски.
– Невероятное счастье, что его не было в том доме, когда взорвалась бомба. Я приехала как раз вовремя и утащила его.
– А что же сорвалось с Тедди Клоком? Вы ведь знали, что произойдет. Вы знали, что следующее нападение будет на него.
– Этого не должно было случиться. Дом был защищен, система безопасности включена. Произошла ужасная осечка.
– Вы так считаете? – огрызнулась Джейн.
– Я расставила агентов возле особняка, они дежурили круглосуточно. Но в ту ночь им приказали покинуть посты.
– Кто приказал?
– Они заявили, что это я их отозвала. Неправда.
– Они солгали?
– Все имеет свою цену, детектив. Надо просто повышать и повышать ставку, пока не добьешься своего. – Кэрол принялась кругами вышагивать по комнате. – Теперь я не знаю, кому можно доверять и насколько высокие звенья цепи уже задействованы. Я знаю только, что за этим стоит Икар и что он еще не закончил. Ему нужны эти трое детей. И ему нужна я. – Остановившись, она резко обернулась, чтобы посмотреть на Джейн. – Я должна положить этому конец.
– Как? Если вы не можете доверять своим людям.
– Поэтому я и вышла за пределы компании. Я делаю все по-своему, со специально отобранными людьми, на которых я могу рассчитывать.
– И вы рассказываете все это, потому что доверяете нам? – Джейн посмотрела на Фроста. – Вот так новость.
– Во всяком случае, Икар вас не подкупил.
– Откуда вы знаете?
Кэрол рассмеялась.
– Два детектива из отдела убийств, и один из вас скаут. – Она взглянула на Фроста. – О, я поинтересовалась вашим прошлым. И не шутила, когда назвала вас скаутом. – Кэрол перевела взгляд на Джейн. – А ваша репутация – это что-то.
– Неужели? – удивилась Риццоли.
– Если я употреблю слово «сука», не стоит обижаться. Так я называю женщин вроде нас. Потому что мы не идем на компромиссы, не останавливаемся на полпути. Мы пинаем мяч до конца. – Она едва заметно поклонилась. – Суки уважают друг друга.
– Боже, я польщена.
– Я хочу сказать, – продолжала Кэрол, – что нам пора работать вместе. Если вы хотите, чтобы дети уцелели, вам нужна я, а вы нужны мне.
– У вас в голове созрел реальный план или это альянс в принципе?
– Я не выжила бы, если бы у меня не было планов. Мы заставим Икара выдать себя.
– Как?
– Для этого нужны дети.
– Что ж, – проговорил Фрост, – мне не нравится то, что я слышу.
– Вы еще ничего не слышали.
– Вы упомянули о детях. Но мы никогда не согласимся подвергнуть их опасности.
– Они уже в опасности, разве вы не понимаете? – рявкнула Кэрол. – Если бы не я, Уилла и Клэр уже не было бы в живых. Я была с ними, я спасла их.
– А теперь хотите их использовать? – Фрост посмотрел на Джейн. – Ты понимаешь, что она запланировала?
– Дай ей сказать, – попросила Джейн, не сводя глаз с Кэрол.
Она ничего не знала об этой женщине, не знала даже ее настоящего имени и еще не решила, стоит ли доверять ей.
– Я знаю, что вы беспокоитесь о детях, – сказала Кэрол. – Но если мы не покончим с этим, они никогда не окажутся в безопасности. Пока дети живы, они остаются для Икара воплощением его неудачи. А он хочет показать миру, что с ним не стоит связываться. Что он будет безжалостен, если ему станут прекословить. Подумайте, во что превратится жизнь детей, если мы не убьем его. Каждый год им придется менять имена и места жительства. Бежать, все время бежать. Я знаю, что это такое, и не желаю подобного ни одному ребенку. Особенно подросткам, которые так хотят иметь друзей, так жаждут стабильности. Это их единственная возможность жить нормально, им даже не обязательно знать о том, что произошло.
– Как вы собираетесь скрывать это от них?
– Они уже и так там, где нужно. В легко обороняемом месте. С подъездной дорогой, которую просматривают. В школе, где полно преподавателей, которые способны защитить их.
– Минуточку. Вы хотите сказать, что Энтони Сансоне знает об этом?
– Ему известно лишь, что дети в опасности и им нужна защита. Я попросила доктора Уэлливер сказать ему только это, без подробностей.
– Так, значит, ему не известно об операции?
Кэрол отвела взгляд.
– Даже доктор Уэлливер о ней не знала.
– А теперь она умерла. Как такое могло случиться?
– Я не знаю, почему она покончила жизнь самоубийством. Но у меня уже есть два агента на территории школы, и там появятся еще другие люди. Три подростка, оказавшиеся в школе, – это дети моих коллег, оставшиеся в живых, и я буду обеспечивать их безопасность. Это мой долг перед коллегами.
– Так дело действительно в детях? – поинтересовалась Джейн. – Или только в вас?
Правда читалась на лице Кэрол, в искаженных дугах ее бровей, в легком наклоне головы.
– Да, я тоже хочу жить спокойно. Но это получится только тогда, когда я уничтожу его.
– Если, конечно, сможете узнать его при встрече.
– Любой вооруженный самозванец будет убит. А с телами можно разобраться потом.
– С чего вы решили, что Икар заявится самолично?
– Просто я его понимаю. Для него эти дети – очень ценные жертвы. Да и я тоже. Он удовлетворится, только когда самолично увидит, что мы умерли. А раз все мы соберемся в одном и том же месте, ему трудно будет устоять перед соблазном. – Кэрол взглянула на часы. – Я теряю время. Мне надо ехать в Мэн.
– Чего вы хотите от нас? – осведомилась Джейн.
– Чтобы вы держались подальше от всего этого.
– Тедди Клок – мой подопечный. А вы, дамочка, слишком сильно нарушили границы своих полномочий.
– Меньше всего мне нужны несведущие полицейские, палящие по собственным теням. – Кэрол посмотрела вниз, на свой звонящий телефон. Отвернувшись от собеседников, она быстро ответила: – Говорите.
Джейн не видела лица женщины, но заметила, как напряглась ее спина, как резко расправились плечи.
– Мы едем, – резко ответила она и отключила связь.
– Что случилось? – спросила Джейн.
– У меня был агент на месте. В школе.
– Был?
– Только что обнаружили его тело. – Кэрол посмотрела на Джейн. – Похоже, мы добрались до финального акта.
– Нам нужно эвакуироваться, – сказал Сансоне, отпирая сейф в антикварном зале.
Он распахнул дверцу, и там обнаружился лежавший внутри пистолет. Маура посмотрела, как быстро Сансоне заряжал девятимиллиметровые пули в магазин, и удивилась, насколько хорошо он, судя по всему, был знаком с этим оружием. Маура никогда раньше не видела его с пистолетом, а тут получалось, что Энтони был не только прекрасно знаком с ним, но и полностью готов им воспользоваться.
– Если мы разбудим детей прямо сейчас, – проговорил он, – то через десять минут можно будет выехать.
– Куда же мы их повезем? – спросила Маура. – Выехав за ворота, мы станем уязвимыми. Вы превратили этот замок в крепость, Энтони. У вас тут система безопасности, непробиваемые двери. – «А еще у вас пистолет», – мысленно добавила она, наблюдая, как тот вгоняет магазин на место. – Джейн велела запереться и ожидать ее приезда. Это мы и должны сделать.
– Как бы я ни старался обезопасить этот замок, он все равно остается неподвижной мишенью.
– Внутри безопасней, чем снаружи. Джейн очень четко проинструктировала меня по телефону. «Держитесь вместе. Оставайтесь в здании. Никому не верьте».
Энтони засунул пистолет за пояс.
– Давайте в последний раз проверим округу, – предложил он и вышел из антикварного зала.
Спустилась ночь. В воздухе добавилось прохлады. Когда Маура двинулась вслед за Энтони к выходу из школы, температура, казалось, понизилась еще на несколько градусов. Она обхватила себя руками, наблюдая за тем, как Сансоне проверяет дверь. Он внимательно осмотрел панель электронной системы безопасности и убедился, что все охраняемые зоны под контролем камер наблюдения.
– Детектив Риццоли могла бы больше рассказать по телефону, – заметил Сансоне, направляясь в обеденный зал, где он осмотрел окна и проверил замки на них. – Мы не знаем, с какой чертовщиной сражаемся.
– Она сказала, что не имеет права сообщить больше. Нам просто нужно четко следовать ее рекомендациям.
– Ее представления тоже могут быть ошибочными.
– Что ж, я доверяю ей.
– А мне не доверяете. – Фраза прозвучала не как вопрос, а как утверждение, и они оба знали, что это так.
Энтони повернулся к ней, и Маура вдруг почувствовала волнение, почувствовала, что ее к нему тянет. Но в глазах Сансоне она замечала слишком много теней, слишком много тайн. А еще она подумала о поразительной легкости, с которой Энтони обращался с пистолетом, – очередная подробность, которая раньше была ей неизвестна.
– Я ведь вас толком и не знаю, Энтони, – проговорила она.
– Возможно, когда-нибудь вам захочется меня узнать, – с едва заметной улыбкой ответил он.
Они вышли из обеденного зала и направились в библиотеку. Поскольку большая часть студентов и преподавателей уехала, в замке царила жутковатая тишь, и в этот поздний час легко было поверить, что они здесь совершенно одни. Последние обитатели брошенной цитадели.
– Как думаете, вы когда-нибудь научитесь доверять мне, Маура? – спросил Энтони, переходя от окна к окну, – этакий мрачный охранник, передвигающийся во тьме. – Или между нами навсегда останется напряжение?
– Для начала попробуйте быть со мной более открытым, – посоветовала Маура.
– Это предложение относится к нам обоим. – Сансоне ненадолго умолк. – Вы и отец Брофи. Вы до сих пор вместе?
При упоминании о Даниэле Маура остановилась.
– А почему вы спрашиваете?
– Вы наверняка знаете ответ. – Энтони повернулся к Мауре. Тень от ниши, в которой он стоял, закрывала его глаза.
– В любви не бывает определенности, Энтони. В ней много беспорядочного и болезненного. Иногда конца просто не случается.
Во мраке Мауре удалось лишь уловить его понимающую улыбку.
– Еще одна причина, по которой мы так схожи. Кроме наших личных трагедий. Кроме работы, которой мы занимаемся. Мы оба одиноки, – тихо произнес он.
В тишине библиотеки внезапный телефонный звонок показался еще более пугающим. Энтони направился в другой конец помещения, чтобы взять трубку, а Маура словно приросла к месту – так подействовали на нее только что сказанные слова. Правда потрясла ее. «Да, мы одиноки, – подтвердила она про себя. – Оба».
– Доктор Айлз рядом со мной, – сказал он в трубку.
«Джейн звонит», – сразу же подумала Маура. Но, взяв трубку, она поняла: на проводе судмедэксперт штата Мэн.
– Я просто подумала: получили ли вы мое сообщение? Вы ведь не перезвонили, – сказала доктор Эмма Оуэн.
– Вы меня искали? Когда?
– Примерно во время ужина. Говорила с одним из преподавателей. У него такой сердитый голос.
– Наверняка это был доктор Паскантонио.
– Верно, так он и представился. Думаю, доктор забыл передать вам. Я уже собиралась улечься в постель, но все-таки решила позвонить, раз уж вы просили меня ускорить процесс.
– Вы по поводу токсикологии?
– Да. У меня к вам вопрос. Действительно ли доктор Уэлливер была психологом?
– Она была клиническим психологом.
– Что ж, она и сама чудила потихоньку. Анализ показал лизергин и диэтиламид.
Маура обернулась и, пристально глядя на Сансоне, сказала:
– Этого не может быть.
– Мы еще должны подтвердить это с помощью жидкостной хроматографии, но, судя по всему, ваша доктор Уэлливер балдела от ЛСД. Я, конечно, знаю, что некоторые психологи считают его терапевтическим средством. Способом открыться духовному опыту и прочее ля-ля. Но, бог мой, она же работала в школе! Глотать таблетки – вряд ли хороший пример для детей.
Маура стояла совершенно неподвижно и так крепко прижимала телефонную трубку к уху, что слышала собственный пульс.
– Это падение с крыши…
– Весьма вероятно, что оно – результат галлюцинаций. Или острый психоз. Помните, много лет назад ЦРУ провело эксперимент? Они дали ЛСД одному бедолаге и тот выпрыгнул из окна? Нельзя предсказать, как объект отреагирует на наркотик.
Маура вспомнила о кристаллах, рассыпанных на полу туалета: они разлетелись в стороны, когда кто-то высыпал в унитаз содержимое сахарницы. «Он избавлялся от улики», – поняла доктор Айлз.
– Мне придется перевести эту смерть в разряд несчастных случаев. Это не суицид, – проговорила доктор Оуэн. – Падение с высоты после употребления галлюциногенов.
– ЛСД можно синтезировать, – заметила Маура.
– Э-э-э, полагаю, да. Кажется, впервые его выделили из какого-то гриба, растущего на ржи.
«А кто знает о растениях больше, чем доктор Паскантонио?» – пронеслось в голове у Мауры.
– О боже мой, – прошептала она.
– Какие-то сложности?
– Мне нужно идти. – Маура повесила трубку и посмотрела на Сансоне, который стоял к ней вплотную. В его глазах читался вопрос. – Нам нельзя здесь оставаться, – сказала она. – Нужно поднять детей и уйти прямо сейчас.
– Почему, Маура? Что изменилось?
– Убийца, – проговорила доктор Айлз. – Он уже внутри замка.
– Где остальные? – спросила Маура.
Прищурившись, Джулиан смотрел на них из дверного проема своей комнаты, – в его глазах еще не исчезло сонное выражение. Он стоял с голой грудью, в широких трусах, волосы на его голове торчали во все стороны. Сонный подросток, который явно хочет лишь одного: снова залезть в постель. Зевая, парнишка потер подбородок, на котором уже пробилась первая темная щетина – будущая борода.
– А они разве не спят?
– Уилла, Тедди и Клэр нет в комнатах, – ответил Сансоне.
– Они были там, я проверял.
– Когда это было?
– Не знаю. Возможно, в десять тридцать. – Внезапно Джулиан заметил пистолет, который Сансоне засунул за пояс, и тревожно выпрямился. – Что происходит?
– Джулиан, – произнесла Маура. – Нам необходимо найти их прямо сейчас. И сделать это тихо.
– Погодите, – ответил парнишка и снова нырнул в свою комнату.
Через мгновение он появился – уже в синих джинсах и кедах. Он двинулся по коридору и зашел в комнату Уилла и Тедди. Волк, как всегда, бежал следом.
– Ничего не понимаю, – признался Джулиан и взглянул, нахмурившись, на пустые кровати. – Ребята были в комнате, они уже надели пижамы.
– Ребята ничего не говорили о том, что хотят выйти на улицу?
– Они знали, что сегодня ночью им нужно быть внутри. Особенно сегодня ночью. – Джулиан резко развернулся и направился в другой конец коридора. Вслед за ним Маура и Сансоне вошли в комнату Клэр; там все остановились, разглядывая книги, которые были беспорядочно разложены на столе, фуфайку и грязные носки, сложенные кучкой в углу. Ничего особенного – типичная комната подростка. – Ерунда какая-то. Они не могли уйти, – поразился Джулиан. – Они не дураки.
Внезапно Маура поняла, насколько глубокой была тишина в замке. Глубокой, как земля. Глубокой, как могила. Если в замке и был еще кто-то живой, она этого не слышала. Ей было страшно от одной мысли, что придется обыскивать каждую комнату, каждую нишу, каждый лестничный марш в крепости, куда уже проник убийца.
Собачий скулеж заставил ее вздрогнуть. Она бросила взгляд на Волка, который тоже смотрел на нее. В глазах пса светился пугающе умный огонек.
– Он поможет нам искать, – сказала Маура. – Ему просто нужны их запахи.
– Он ведь не ищейка, – заметил Джулиан.
– Но он пес, и у него собачий нюх. Волк может их учуять, если мы дадим ему понять, чего ищем. – Маура указала парнишке на кучу одежды, которую забраковала Клэр. – Дай ему понюхать вот это, – посоветовала она. – Посмотрим, куда он нас приведет.
Джулиан вынул из кармана поводок, прицепил его к ошейнику Волка и повел пса к кучке грязного белья.
– Вот, малыш. Понюхай хорошенько, – велел он. – Так пахнет Клэр. Ты ведь знаешь Клэр, верно?
Джулиан обхватил ладонями огромную голову пса и пристально взглянул Волку в глаза. Связь между ними была глубокой, даже какой-то сакральной. Она возникла и окрепла в горах Вайоминга, где мальчишка и пес научились полагаться друг на друга, где выжить можно было, только полностью доверившись другому. Маура с изумлением увидела, как в глазах пса, судя по всему, загорелся огонек понимания. Волк повернулся к двери и залаял.
– Пошли, – приказал Джулиан. – Пойдем найдем Клэр.
Волк потянул за поводок, выводя парнишку из комнаты. Но направился он вовсе не к главной лестнице, а дальше по коридору, к заброшенному крылу здания, где тени казались гуще, где за распахнутыми дверями таились пустые комнаты с накрытой простынями мебелью. Они миновали написанный маслом портрет женщины в красном. Казалось, дама пристально посмотрела на Мауру своими глазами с ясным металлическим блеском, словно изнутри они озарялись неким тайным знанием.
– Он направляется к бывшей лестнице прислуги, – догадался Сансоне.
Волк остановился и посмотрел вниз на лестницу, словно сомневаясь, стоит ли спускаться в этот мрак. Пес глянул на Джулиана; тот кивнул. Волк начал, стуча когтями, спускаться по узким деревянным ступеням. В отличие от перил большой лестницы, здешние были сделаны из дуба, просто и без роскошной резьбы. За десятилетия их отполировали руки многочисленных слуг, которые тихо поддерживали чистоту в замке и кормили его гостей. Здесь в воздухе повисло нечто гнетущее, словно над этими ступенями до сих пор носились призраки давно умерших слуг, приговоренные вечно летать туда-сюда с метлами и подносами. Маура как будто даже почувствовала, как один из этих призраков холодным ветерком пролетел мимо нее, она бросила взгляд через плечо, но увидела только поднимавшуюся во мрак пустую лестницу.
Они спустились уже на два пролета, но все еще продолжали движение в сторону подвала. Маура никогда не спускалась в эту самую глубокую часть «Вечерни». Казалось, ступени вели в сердце самой горы, в замкнутое пространство. Это ощущалось в воздухе, в его влажности.
Они дошли до основания лестницы и оказались в похожей на пещеру кухне, где Маура увидела массивные плиты из нержавеющей стали, огромную холодильную камеру, куда можно было войти в полный рост, и крючки на потолке, с которых свисали кастрюли и сковородки. Так вот, значит, где им жарят яичницу по утрам, вот где пекут хлеб! В этот поздний час на кухне никого не было; аккуратно сложенные посуда и прочая утварь ждали утра.
Волк внезапно замер, пристально глядя на дверь погреба. Шерсть на его шее встала дыбом, он зарычал, и от этого звука мурашки ужаса побежали по спине Мауры. За этой дверью скрывалось нечто, заставившее собаку встревожиться, прижаться к земле так, словно она готовилась напасть.
Звякнул металл – громко, словно кто-то ударил в тарелки.
Маура подскочила, сердце ее бешено забилось. Эхо на кухне начало утихать. Она почувствовала, что Сансоне держит ее за руку, но не смогла припомнить, когда он схватил ее за предплечье. Энтони просто оказался рядом, словно он всегда был там, чтобы поддержать Мауру.
– Похоже, я его вижу, – тихо сказал Сансоне. Тихо и очень спокойно. Он выпустил руку Мауры и направился в другой конец кухни.
– Энтони…
– Все нормально. Нормально. – Сансоне обошел кухонный остров и опустился на колени, исчезнув из поля зрения. Маура не видела его, но слышала его голос, тихое бормотание. – Эй, ты в безопасности. Мы здесь, сынок.
Маура и Джулиан нервно взглянули друг на друга, затем вслед за Сансоне обогнули кухонный остров. Энтони сидел на корточках над дрожащим Тедди Клоком. Мальчик свернулся в тугой комок – подтянув колени к груди и обхватив себя руками.
– Похоже, с ним все в порядке, – проговорил Сансоне, подняв глаза на Мауру.
– Нет, не в порядке, – возразила она. Опустившись на колени рядом с Тедди, Маура обхватила его руками и прижала к груди. Мальчик сильно замерз – его кожа была ледяной, он трясся так сильно, что Маура слышала стук зубов. – Все, все, – пробормотала она. – Теперь я с тобой, Тедди.
– Он был здесь, – прошептал парнишка.
– Кто?
– Мне жаль, мне очень жаль, – простонал он. – Я не должен был оставлять их там, но я испугался. Поэтому убежал…
– Где остальные, Тедди? – спросил Джулиан. – Где Клэр и Уилл?
Парнишка прижался лицом к плечу Мауры, словно пытался спрятаться в какое-нибудь безопасное место, где никто не найдет его.
– Тедди, ты должен поговорить с нами, – попросила Маура, отрывая от себя мальчишку. – Где остальные?
– Он посадил их всех в ту комнату… – Пальцы мальчишки напоминали когти, отчаянно вцеплявшиеся в руки Мауры.
Она оторвала его пальцы и заставила парнишку поглядеть на себя.
– Тедди, где они?
– Я не хочу возвращаться в ту комнату!
– Ты должен показать нам ее. Мы все время будем рядом. Просто укажи нам это место, и все.
Дрожа, парнишка сделал вдох:
– Можно мне… Можно подержать собаку? Я хочу, чтобы со мной осталась собака.
– Хорошо, парень, – согласился Джулиан. Опустившись на колени, он протянул мальчику поводок. – Держись за него, и он тебя защитит. Волк ничего не боится.
Похоже, это придало Тедди достаточно храбрости. Пошатываясь и цепляясь за поводок, как за спасательный трос, он поднялся на ноги и двинулся в другой конец кухни, к какой-то двери. Сделав глубокий вдох, парнишка отодвинул засов. Дверь распахнулась.
– Это старый винный погреб, – пояснил Сансоне.
– Они там, внизу, – прошептал Тедди, пристально глядя во тьму. – Я не хочу туда идти.
– Успокойся, Тедди. Ты можешь подождать нас здесь, – сказал Сансоне. Он посмотрел на Мауру, а затем двинулся вниз по лестнице.
С каждым шагом воздух становился все более вязким, все более промозглым. Висевшие над головой голые лампочки желтоватым светом озаряли многочисленные ряды винных ячеек – когда-то в них наверняка хранились тысячи бутылок с лучшими французскими винами, предназначавшихся для железнодорожного магната и его гостей. С тех пор вино здесь не пили, так что стеллажи опустели, став молчаливым напоминанием о золотом веке расточительства.
Они оказались возле тяжелой двери, петли которой были надежно вделаны в камень. Старая кладовая. Маура посмотрела на Джулиана:
– Почему бы тебе не вернуться на кухню и не подождать нас вместе с Тедди?
– С ним Волк. Он не пропадет.
– Я не хочу, чтобы ты видел это. Пожалуйста.
Но Джулиан упрямо продолжал стоять рядом с ней, пока Сансоне поднимал щеколду. Наверху, на кухне, завыл Волк – этот высокий звук, полный отчаяния, привел Мауру в такой ужас, что у нее похолодела спина. Сансоне распахнул дверь. И тут Маура ощутила запах, исходивший из комнаты. Запах пота. Дух ужаса. Перед ней, во мраке, лежало то, чего она боялась больше всего. Четыре тела, приваленные к стене.
«Дети, – стучало у нее в голове. – Боже мой, это дети».
Сансоне нащупал выключатель и зажег свет.
Одно из тел подняло голову. Клэр уставилась на них широко распахнутыми глазами и с ужасом вскрикнула; этот звук приглушала липкая лента, закрывавшая ей рот. Зашевелились и остальные – Уилл, повар и доктор Паскантонио, – все они были связаны липкой лентой и силились заговорить.
«Они живы! – радовалась Маура. – Они все живы!»
Маура опустилась на корточки рядом с девочкой.
– Джулиан, у тебя есть нож?
Завывания пса стали неистовее, отчаяннее, словно он умолял людей: «Торопитесь, торопитесь!»
С характерным щелчком Джулиан раскрыл свой карманный ножик и опустился на колени.
– Сиди спокойно, Клэр, иначе я не смогу тебя освободить, – велел он, но девочка начала выкручиваться и в ужасе выпучила глаза, словно пытаясь втянуть воздух. Маура сорвала ленту с ее рта.
– Это ловушка! – закричала Клэр. – Он не ушел. Он прямо… – Голос девочки утих, а взгляд застыл на чем-то – или на ком-то, кто стоял за спиной у Мауры.
В ушах застучала кровь – Маура обернулась и увидела человека, возвышавшегося в дверном проеме. Заметила его широкие плечи и сверкающие глаза на фоне лица, выкрашенного черной краской, но основное ее внимание привлек пистолет в руках незнакомца. Пистолет с глушителем. Если он выстрелит, никто не услышит оглушительного хлопка; смерть придет после тихого щелчка, который будет слышен только в этом каменном помещении, упрятанном глубоко внутри горы.
– Бросьте оружие, господин Сансоне, – велел незнакомец. – Немедленно.
«Он знает наши имена», – поняла Маура.
У Сансоне не было выбора. Энтони высвободил пистолет из-за пояса, и оружие со стуком упало на пол.
Джулиан, уже опустившийся на колени рядом с Маурой, потянулся и схватил ее за руку. Ему ведь всего-навсего шестнадцать, такой юный, подумала она, крепко сжимая руку парнишки.
Волк снова завыл, с яростью. С раздражением.
Джулиан внезапно поднял глаза, и Маура увидела в них явное замешательство. Как и Джулиан, она поняла: что-то не складывается. «Если Волк еще жив, почему он не защищает нас?»
– Подвиньте его ногой ко мне, – приказал мужчина.
Сансоне пнул пистолет ботинком, и тот, заскользив по полу, остановился прямо у дверного проема, где стоял незнакомец.
– А теперь на колени.
Значит, вот так все и закончится, подумала Маура. Все на колени. Пуля в каждую голову.
– Немедленно!
Сансоне сдался – опускаясь на пол, он повесил голову. Но это был всего-навсего переход к последнему отчаянному шагу. Словно спринтер, рванувший со старта, Энтони прыгнул на вооруженного человека.
Они покатились через порог, отчаянно сражаясь во тьме винного погреба.
Пистолет Сансоне по-прежнему лежал на полу.
Маура поднялась на ноги, но, перед тем как она успела схватить оружие, чужие пальцы уже обхватили рукоятку. Дуло оказалось у ее виска.
– Назад! Назад! – заорал на Мауру Тедди. Его руки дрожали, но палец уже лежал на спусковом крючке; мальчишка метил в голову Мауре. Он крикнул через плечо: – Я застрелю ее, господин Сансоне! Клянусь – застрелю!
Маура ошеломленно снова опустилась на колени. Сансоне пихнули назад, в кладовую, и силой заставили встать на колени возле нее.
– Пес не сорвется, Тедди? – спросил вооруженный мужчина.
– Я привязал его к кухонному шкафу. Он не сможет вырваться.
– Свяжи им руки. Только быстро, – велел мужчина. – Они могут объявиться в любую минуту, и нам нужно подготовиться.
– Предатель! – рявкнула Клэр, когда Тедди начал отматывать клейкую ленту, чтобы связать заведенные за спину руки Сансоне. – Мы ведь были твоими друзьями. Как ты мог так поступить с нами?
Парнишка не обратил внимания на ее слова и принялся связывать Джулиана.
– Это Тедди обманом заставил нас прийти сюда, – объяснила Клэр Мауре. – Сказал, что вы нас тут ждете, но оказалось, это ловушка. – Она пристально посмотрела на мальчишку глазами, полными отвращения. Пусть девочке грозила смерть, она оставалась дерзкой и даже бесстрашной. – Это был ты. Это
Тедди отмотал еще один кусок клейкой ленты и плотно стянул ею руки Джулиана.
– С чего бы я стал это делать?
– Чтобы напугать нас. Чтобы мы ужаснулись.
Тедди взглянул на девочку с откровенным изумлением.
– Я не делал этого, Клэр. Куклы должны были напугать меня. Заставить звать на помощь.
– А доктор Уэлливер? Как ты мог сделать с ней такое?
В глазах Тедди вспыхнула искра сожаления.
– Она не должна была умереть! Предполагалось, что это ее смутит. Она работала на них. Постоянно наблюдала за мной, ждала, пока я…
– Тедди! – рявкнул мужчина. – Помнишь, чему я учил тебя? Что сделано, то сделано, надо двигаться дальше. Так что заканчивай скорее.
– Есть, сэр, – ответил мальчишка, отрезая очередной кусок ленты. Он так плотно обвязал ею запястья Мауры, что ей ни за что не удалось бы вырвать или выкрутить руки.
– Молодчина. – Мужчина вручил парнишке бинокль ночного видения. – Теперь поднимайся наверх и следи за двором. Скажешь мне, когда они приедут и сколько их.
– Я хочу остаться с тобой.
– Мне нужно, чтобы ты держался подальше от линии огня, Тедди.
– Но я хочу помочь!
– Ты уже достаточно помог мне. – Мужчина положил руку на голову парнишки. – Твое место на крыше. Ты – мои глаза. – Он опустил взгляд на пояс – там запикал приборчик тревожной сигнализации. – Она доехала до ворот. Надевай наушник, Тедди. Вперед! – Незнакомец вытолкнул мальчика за порог и последовал за ним.
– Я была твоим другом! – закричала Клэр, когда дверь за ними закрылась. – Я доверяла тебе, Тедди!
Они услышали, как на двери защелкнулся висячий замок. Наверху, в кухне, Волк все еще лаял, все еще завывал, но закрытая дверь приглушала звук, и теперь он казался отдаленным, как крик койота.
Маура уставилась на запертую дверь.
– Это был Тедди, – пробормотала она. – Все это время я и представить себе не могла…
– Потому что он всего-навсего ребенок, – с горечью заметила Клэр. – Никто не обращает на нас внимания. Никто нам не доверяет. До тех пор, пока мы кого-нибудь не удивим. – Девочка посмотрела вверх, на потолок. – Они убьют детектива Риццоли.
– Она приедет не одна, – ответила Маура. – Детектив сказала мне, что с ней будут люди. Люди, способные защититься.
– Но они не знают замок так хорошо, как этот человек. Тедди впускал его сюда с наступлением темноты. Ему знакома каждая комната, каждая лестница. И он подготовился к их приезду.
Волк перестал выть на кухне. Наверное, даже он понял, насколько безнадежно их положение.
«Джейн, – подумала Маура. – Теперь все зависит от тебя».
Замок выглядел покинутым.
Джейн и Фрост остановились на парковке «Вечерни» и пристально взглянули вверх, на темные окна, на зубчатую крышу, выделявшуюся на фоне звездного неба. На этот раз никто не встретил их у ворот, никто не ответил по телефону, когда Джейн звонила с дороги полчаса назад, – тогда еще на мобильном отображался слабый сигнал сети. Рядом с ними остановился черный внедорожник, и через окно Джейн различила силуэты Кэрол и ее помощников-мужчин. Первый – Дензел, второй – бритый качок, который всегда молчал. Когда они останавливались на заправке часом раньше, никто из мужчин не произнес ни слова; было ясно, что этим шоу руководит Кэрол.
– Что-то здесь не так, – проговорила Джейн. – На дороге должны были сработать датчики, и Маура знала бы, что мы тут. Где все?
Фрост взглянул на внедорожник Кэрол.
– Мне было бы куда легче, если бы нашим подкреплением были люди из полиции штата Мэн. В любом случае надо было им позвонить. Ну их, этих цэрэушников.
Хлопнули дверцы, из машины выбрались Кэрол и ее помощники. Джейн напряглась, когда все они нацепили на себя амуницию. Дензел сразу направился к зданию.
Джейн вылезла из машины.
– Что это вы делаете, уважаемые?
– Пора вам впустить нас в здание, детектив, – заявила Кэрол, надевая наушники для связи с помощниками. – Идите к парадной двери и поговорите с теми, кто внутри, по интеркому. Пусть они услышат ваш голос и решат, что все нормально, что нас можно впустить.
– Мы приехали всего-навсего забрать детей и отвезти их в более безопасное место. Мы договаривались об этом. К чему вам обмундирование Рэмбо?
– Планы поменялись.
– С каких это пор?
– С тех пор, как я решила, что сначала нужно обыскать здание. Мы пройдем через переднюю дверь, а вы посидите в своей машине и подождете нашего сигнала, что все чисто.
– Вы сказали, что это всего-навсего эвакуация. И только поэтому мы согласились помочь вам попасть внутрь. Теперь, похоже, вы готовите штурм.
– Это необходимая мера предосторожности.
– Да пошла ты с этими мерами! Внутри дети. Я не позволю стрелять в школе.
– К парадной двери, детектив. Немедленно.
– Она не заперта, – сообщил Дензел, вернувшись. – Мы обойдемся без них.
Кэрол повернулась к афроамериканцу:
– Что?
– Я только что проверил. Мы запросто можем войти.
– Теперь я точно знаю: что-то не так, – сказала Джейн. Она повернулась к зданию.
Внезапно Кэрол перегородила ей дорогу.
– Вернитесь в свою машину, детектив.
– Там моя подруга. Я иду в здание.
– Я так не считаю. – Кэрол подняла свой пистолет. – Забери у них оружие.
– Ого! – воскликнул Фрост, когда Дензел заставил их с Джейн опуститься на колени. – Нельзя ли полегче?
– Ты знаешь, что с ними делать, – рявкнула Кэрол, обращаясь к Дензелу. – Если ты мне понадобишься, я свяжусь с тобой.
Джейн подняла голову – Кэрол и бритоголовый мужчина быстрым шагом направились к зданию школы.
– Пропади ты пропадом, хренова засранка! – закричала она.
– Да ей по фигу, – засмеялся Дензел. Он поднес ногу к ее затылку и пихнул Джейн. Та упала лицом на мостовую. Афроамериканец рывком завел ее руки за спину, и она почувствовала, как в ее запястья впились пластиковые наручники.
– Подонок, – огрызнулась Риццоли.
– Ай! Скажи мне еще что-нибудь приятное. – Дензел переключил внимание на Фроста, очень умело связав его запястья.
– Вы всегда работаете таким образом, ребята? – поинтересовалась Джейн.
–
– И это тебя не напрягает?
– Работа делается. И все довольны. – Дензел выпрямился и, отойдя на несколько шагов от своих пленников, ответил в микрофон: – Здесь все спокойно. Да, прием. Только скажи когда.
Джейн перевернулась на бок и посмотрела на здание, однако Кэрол и другой ее помощник уже исчезли за дверью. Сейчас они бродили по темным коридорам, переполняемые адреналином; при любом шевелении во мраке их инстинкты обострялись донельзя. Спасти жизни в этой миссии не главное; дети были всего-навсего пешками в войне, которую вела женщина, зацикленная на единственной цели. Женщина со льдом в жилах.
Шаги Дензела снова приблизились к Джейн. Она подняла глаза и увидела, что афроамериканец стоит прямо над ней. На фоне звездного неба казалось, что его оружие – продолжение руки, черная волшебная палочка смерти. Она вспомнила, что именно сказала Дензелу Кэрол: «Ты знаешь, что с ними делать» – и эти слова вдруг приобрели для нее другой, пугающий смысл. Затем Дензел снова сделал шаг – на этот раз в сторону от нее. Он вовсе не смотрел на Джейн. Его голова повернулась сначала налево, потом направо; он вглядывался в темноту, затем до Риццоли донеслись его слова:
– Какого черта!
Что-то просвистело на ветру – словно нож пропорол растянутый шелк.
Дензел повалился ей на грудь, причем так тяжело, что вышиб воздух из легких. Придавленная его весом, Джейн с трудом умудрялась дышать. Она чувствовала, как Дензел корчится в агонии, а сквозь ее блузу просачивалось что-то теплое и влажное. Риццоли слышала, как напарник выкрикивает ее имя, но шевелиться под этим смертельным грузом она не могла, поэтому просто пялилась вверх. К ней приблизились чьи-то шаги. Медленно, осторожно.
Джейн смотрела вверх, на ночное небо. На звезды – их было так много. Млечный Путь светился ярче, чем когда-либо раньше.
Шаги замерли. Над ней остановился мужчина – его глаза сияли на лице, вымазанном черной краской. Джейн понимала, что произойдет дальше. Тело Дензела, с которого на нее стекала кровь, уже объяснило самое важное.
Об опасности их предупредил пес. За дверью их камеры снова завыл Волк, настолько громко, что эхо разнеслось по винному погребу и лестничному ходу. Клэр даже представить себе не могла, что заставило пса завыть. Возможно, он понял: их время истекло и сама смерть спускается сейчас по ступеням, чтобы наконец заявить свои права на них.
– Он возвращается, – поняла девочка.
В этом душном помещении Клэр улавливала запах страха – острый, электризующий, – смрад животных, ожидающих гибели. Уилл, влажный от пота, прижался к ней теснее. В конце концов ему удалось оторвать ленту ото рта, он склонился к Клэр и прошептал:
– Спрячься за меня и не высовывайся. Что бы ни случилось, изображай, что ты мертва.
– Что это ты собираешься делать?
– Пытаюсь защитить тебя.
– Зачем?
– А разве ты не знаешь зачем? – Паренек взглянул на нее, и, хотя он оставался все тем же круглолицым прыщавым Уиллом, Клэр уловила в его глазах нечто новое, то, чего раньше не замечала. Этот огонек сиял так ярко, что не увидеть его было невозможно. – У меня не будет другой возможности сказать это, – прошептал он. – Но я хочу, чтобы ты знала…
Звякнул висячий замок. Когда дверь со скрипом отворилась, они оба замерли, а затем увидели дуло пистолета, который сжимала чья-то обтянутая перчаткой рука. Оружие описало полукруг, словно ища в помещении свою цель и не находя ее.
В кладовку зашел бритоголовый мужчина и закричал:
– Его тут нет! Здесь остальные.
Затем вошла женщина, холеная и изящная, ее волосы были спрятаны под кепкой.
– Этот пес наверняка воет из-за чего-то, что находится здесь, – догадалась женщина. Они стояли бок о бок, два незваных гостя, одетые во все черное, и оглядывали помещение со связанными пленниками. Взгляд женщины упал на Клэр, и она сказала: – Мы ведь раньше встречались. Ты помнишь, Клэр?
Пристально глядя на незнакомку, Клэр вдруг подумала о мчавшихся на нее фарах. Вспомнила, как ночь перевернулась вверх ногами, припомнила звуки разбивающегося стекла и выстрелов. А еще – ангела-хранителя, который волшебным образом вытащил ее из разбитой машины.
«Возьми меня за руку, Клэр, – произнес ангел. – Если хочешь жить».
Женщина повернулась к Уиллу, который глядел на нее с открытым ртом.
– И с тобой мы тоже встречались, Уилл.
– Вы были там, – пробормотал паренек. – Вы та самая…
– Кто-то же должен был спасти вас. – Она вынула нож. – Теперь мне необходимо знать, где этот человек. – Женщина подняла нож лезвием вверх, словно предлагала его в обмен на содействие.
– Освободите меня, – резко сказал Сансоне, – и я помогу вам обезвредить его.
– Прошу прощения, но эта игра не для гражданских, – ответила женщина. Она обвела глазами пленников. – А что Тедди? Кто-нибудь знает, где он?
– Ну его, этого Тедди, – отозвалась Клэр. – Он предатель. Он завел нас в ловушку.
– Тедди сам не знает, что делает, – проговорила женщина. – Ему сказали неправду, подкупили его. Помогите мне спасти его.
– Он не придет. Он спрятался.
– Знаете где?
– На крыше, – ответила Клэр. – Он должен был ждать там.
Женщина взглянула на своего напарника:
– Тогда нам нужно подняться и забрать его. – Вместо того чтобы освободить Сансоне, женщина опустилась на колени за спиной у Клэр и перерезала ее путы. – Ты можешь нам помочь, Клэр.
Девочка вздохнула с облегчением, потерла свои запястья и с радостью ощутила, что кровь снова приливает к кистям рук.
– Как?
– Он ведь твой одноклассник. Он послушает тебя.
– Он не станет слушать никого из нас, – возразил Уилл. – Он помогает тому человеку.
– Тот человек, – произнесла женщина, поворачиваясь к Уиллу, – пришел сюда убить вас. Убить всех нас. Я вот уже три года пытаюсь поймать его. – Она взглянула на Клэр. – Как попасть на крышу?
– Там есть дверь. В башенке.
– Отведи нас туда. – Женщина рывком подняла Клэр на ноги.
– А они? – спросила девочка, указывая на остальных.
Женщина бросила нож на пол.
– Они сами могут освободиться. Но им придется остаться здесь. Так безопасней.
– Что-что? – запротестовала Клэр, когда женщина потащила ее прочь из кладовки.
– Я не могу позволить им путаться под ногами. – Женщина захлопнула дверь.
Из кладовой донеслись крики и ругательства Сансоне.
– Откройте дверь!
– Это неправильно, – настаивала Клэр. – Нельзя, чтобы все они сидели взаперти.
– Мне приходится так поступать. Это лучше для них, лучше для всех. Включая Тедди.
– На Тедди мне наплевать.
– А мне – нет. – Женщина сильно встряхнула девочку. – Теперь веди нас в башенку.
Из винного погреба они выбрались на кухню, где снова залаял Волк; он по-прежнему пытался сорваться с поводка, а потому выглядел несчастным и полузадушенным. Клэр хотела отвязать его, но женщина утащила ее прочь, в сторону лестницы прислуги. Впереди шел мужчина – пока они поднимались, бритоголовый постоянно осматривал верхние ступени. Клэр никогда не встречала людей, которые двигались так тихо, как эти двое. Они напоминали кошек – бесшумная поступь, постоянно бегающие глаза. Зажатая между ними, Клэр не видела ничего ни впереди, ни сзади, а потому сосредоточила свое внимание на ступенях, на том, чтобы двигаться так же беззвучно, как эти мужчина и женщина. «Наверное, они какие-то секретные агенты, – решила девочка, – приехали, чтобы спасти нас. И даже Тедди, этого предателя». У нее было много времени на обдумывание всего, пока она сидела в том помещении со связанными руками, слушая всхлипывание повара и свистящее дыхание доктора Паскантонио. Она вспомнила обо всех уликах, на которые не обратила внимания. Как Тедди никому не позволял видеть монитор своего компьютера и всегда нажимал «Esc», когда она заглядывала к нему в комнату. «Он посылал сообщения этому человеку, – поняла она. – Все это время Тедди помогал человеку, который пришел убить их».
Только она не знала почему.
Они добрались до третьего этажа. Бритоголовый остановился и обернулся к Клэр, ожидая ее инструкций.
– Вон там, – прошептала девочка, указывая на спиральную лестницу, которая вела в башенку. В кабинет доктора Уэлливер.
Мужчина двинулся вверх по каменным ступеням, и Клэр стала красться за ним. Лестница здесь была очень крутая, и девочка видела только ноги мужчины и длинный тонкий нож, свисавший с пояса. Было так тихо, что Клэр слышала, как шуршит их одежда, когда они перемещаются со ступени на ступень.
Дверь в башенку была приоткрыта.
Толкнув дверь локтем, мужчина потянулся и щелкнул выключателем. Они увидели рабочий стол доктора Уэлливер, ее шкаф с личными делами. Диван с цветочной обивкой и пухлые подушки. Эту комнату Клэр прекрасно знала. Интересно, сколько часов она просидела на этом самом диване, рассказывая доктору Уэлливер о своих бессонных ночах, головной боли и ночных кошмарах? В этой комнате, оформленной в мягких пастельных тонах, украшенной магическими кристаллами и благоухающей ладаном, Клэр чувствовала себя вполне безопасно, чтобы открывать свои тайны. А доктор Уэлливер, как всегда, поставив рядом чашечку с травяным чаем, терпеливо слушала, кивала, и ее седые вьющиеся волосы подпрыгивали в такт киванию.
Клэр стояла возле двери, пока мужчина и женщина быстро обыскивали кабинет и примыкавшую к нему ванную. Они заглянули под рабочий стол, открыли шкаф. Тедди нигде не было.
Женщина повернулась к двери, которая вела на улицу, к мостику на крыше. К той самой двери, через которую вышла доктор Уэлливер, чтобы совершить свой смертельный прыжок. Когда женщина ступила наружу, в комнату ворвался летний ветер, теплый, со сладким сосновым ароматом. Клэр услышала топот бегущих, а затем крик. Через несколько секунд женщина вернулась, таща Тедди за рубашку, и парнишка свалился на пол.
Тедди поднял глаза на Клэр:
– Ты рассказала им! Ты предала меня!
– А почему бы и нет? – огрызнулась Клэр. – После того, что ты сделал с нами.
– Ты не понимаешь, кто эти люди!
– Зато я знаю, кто ты, Тедди Клок. – Клэр хотела было пнуть паренька, но женщина схватила ее за плечо и оттащила в угол.
– Стой здесь, – велела она, а затем обратилась к Тедди: – Где он?
Свернувшись клубком, Тедди покачал головой.
– Каков его план? Расскажи мне, Тедди.
– Я не знаю, – заныл мальчишка.
– Ну конечно же знаешь. Ты знаешь его лучше, чем кто-либо. Просто скажи мне, и все будет хорошо.
– Вы убьете его. Для этого вы и приехали.
– А тебе не нравится смотреть, как убивают людей. Верно?
– Да, – прошептал Тедди.
– Тогда это тебе тоже не захочется видеть. – Женщина резко обернулась и приставила пистолет ко лбу Клэр.
Девочка замерла; она была так потрясена, что не могла произнести ни слова. Тедди тоже был ошеломлен и молчал, выпучив глаза от ужаса.
– Скажи мне, Тедди, – настаивала женщина. – Или мне придется обрызгать этот прекрасный диван мозгами твоей подруги.
Напарник женщины, похоже, тоже был в ужасе от такого поворота событий.
– Что за хрень ты творишь, Жюстина?
– Пытаюсь добиться хоть какого-то содействия. Так что скажешь, Тедди? Хочешь посмотреть, как умрет твоя подруга?
– Я не знаю, где он!
– Считаю до трех. – Пистолет еще крепче прижался ко лбу Клэр. – Раз…
– Зачем вы это делаете? – закричала Клэр. – Вы ведь
– Два.
– Вы сказали, что приехали помочь нам!
– Три. – Женщина подняла оружие и пальнула в стену, обсыпав голову Клэр дождем из штукатурки. С отвращением фыркнув, женщина снова повернулась к Тедди.
Клэр, пошатываясь, отошла в сторону и, дрожа, упала у стола. «Почему все это происходит? – стучало у нее в голове. – Почему они обернулись против нас?»
– Раз уж это не сработало, – проговорила женщина, – возможно, ты и правда не знаешь, где он. Поэтому переходим к плану Б. – Она схватила Тедди за руку и потащила к кровельному мостику.
– Это уже хрен знает что, – сказал бритоголовый. – Они ведь всего-навсего дети.
– Это необходимо.
– Мы пришли за Икаром.
– Наш
Тедди заорал, бешено пытаясь отыскать опору на крутой шиферной крыше. От смертельного падения его удерживала только женщина, сжимавшая его руку.
Она заговорила в гарнитуру мальчишки:
– Нет, это не Тедди. Угадай, кто свесился с крыши. Хороший такой мальчик. Мне стоит только отпустить его, и от него останется одно лишь пятно на земле.
– Ребенок не имеет к этому отношения, – запротестовал бритоголовый.
Не обратив внимания на коллегу, женщина продолжала говорить в микрофон:
– Я знаю, что ты на этой частоте. А ты знаешь, что происходит. И еще ты знаешь, как это прекратить. В любом случае я никогда не любила детей, так что для меня это пара пустяков. И потом – мне уже тяжело его держать.
– Ты перешла все границы, – заметил мужчина и двинулся к напарнице. – Втащи ребенка на мостик.
– Отойди, – велела она. А затем рявкнула в микрофон Теддиной гарнитуры: – Тридцать секунд! И ни секундой больше! Покажись, или я отпущу его!
– Жюстина, – повторил бритоголовый, – поставь ребенка на мостик. Немедленно.
– Боже ты мой! – Женщина рывком перекинула Тедди через перила и поставила на мостик. Затем прицелилась и выстрелила в своего напарника.
Ударом пули мужчину отбросило назад. Он рухнул на рабочий стол и сполз вниз – его голова с глухим стуком уткнулась в пол, совсем рядом с тем местом, где, съежившись, сидела Клэр. Девочка уставилась на дырку над левым глазом мертвеца. Увидела текущую оттуда кровь, которая пропитывала розовый ковер доктора Уэлливер.
«Она убила его, – поразилась про себя девочка. – Убила собственного помощника».
Нагнувшись, Жюстина подхватила оружие своего мертвого коллеги и засунула его за пояс. Затем отбросила в сторону гарнитуру Тедди и заговорила в свою собственную рацию:
– Где тебя черти носят? Объект уже на пути в башенку, ты нужен мне здесь немедленно.
На лестнице раздались шаги.
Женщина тут же подняла Тедди на ноги и поставила перед собой – живой щит от человека, только что переступившего порог. Того самого человека, которого Клэр раньше считала врагом. Но теперь кругом царила полная неразбериха, потому что женщину она совсем недавно считала их спасительницей. А ведь она думала, что мужчина в камуфляже, с выкрашенным черной краской лицом, мужчина, который связал ее, пришел убить их всех. «Кто из них мой друг?»
Мужчина приближался медленно, направив оружие на женщину. Тедди, стоявший на линии огня, был бледен как полотно и дрожал в тисках женских рук.
– Отпусти его, Жюстина, – сказал незнакомец. – Это касается только нас с тобой.
– Я знала, что в конце концов заставлю тебя появиться.
– Дети не имеют к этому никакого отношения.
– Они – моя козырная карта, и вот наконец ты. Все еще в отличной форме, как я вижу. Хотя твое прежнее лицо нравилось мне больше. – Она крепче прижала дуло своего пистолета к виску Тедди. – Теперь ты знаешь, что делать, Ник.
– Ты же все равно его убьешь.
– Но всегда есть вероятность, что не убью. Это ведь лучше, чем знать наверняка и даже увидеть своими глазами. – Она выстрелила, и Тедди крикнул – из его пораненного уха закапала кровь. – В следующий раз это будет его подбородок, – пообещала женщина. – Так что брось пистолет.
– Прости, папа, – всхлипнул Тедди. – Прости меня, пожалуйста.
«Папа?» – удивилась про себя Клэр.
Мужчина бросил свой пистолет и теперь стоял перед Жюстиной без оружия.
– Неужели ты действительно думаешь, Жюстина, что я стал бы затевать все это, ничем не обезопасившись? Убей меня – и тебе конец.
Клэр пристально глядела на мужчину, силясь отыскать хоть какое-то сходство с Николасом Клоком, которого она видела на фотографии отца. Он был так же широкоплеч и светловолос, однако нос и подбородок стали другими. Пластическая хирургия. Разве Жюстина не сказала этого? «Твое прежнее лицо нравилось мне больше».
– Вы ведь должны были умереть, – пробормотала Клэр.
– Я даже не сомневалась, что ты покажешься после Итаки, – сказала Жюстина. – Что хотя бы попытаешься спасти мальчика Оливии. Но, судя по всему, дело сводится к спасению лишь своих собственных крови и плоти.
И вдруг Клэр поняла, что именно эта женщина приказала убить Боба и Барбару. Она же убила тетю и дядю Уилла – лишь для того, чтобы Николас Клок восстал из мертвых. Теперь эта женщина снова отправит их к мертвецам. Всех до одного.
«Сделай же что-нибудь», – велела себе девочка.
Клэр опустила взгляд на мужчину, которого только что застрелила Жюстина. Женщина забрала его пистолет, но у бритоголового остался еще нож. Клэр вспомнила, как он болтался у мужчины на поясе, когда они поднимались по лестнице. Жюстина не смотрела на девочку – все ее внимание было сосредоточено на Клоке.
Клэр нагнулась над ремнем убитого. Подсунула руку под его тело, нащупывая нож.
– Если ты убьешь меня, – пообещал Клок, – гарантирую: ты погибла. Все крупные новостные агентства получат видеофайл. Со всеми уликами против тебя, Жюстина, которые я собирал последние несколько лет. Все, что нам с Эрскином и Оливией удалось обнаружить. Компания засунет тебя в такую глубокую черную дыру, что ты позабудешь, как выглядит небо.
Жюстина крепко сжимала Тедди, приставив пистолет к его подбородку, но в ее глазах мелькнула нерешительность. Неужели, уничтожив его, она действительно запустит цепь гибельных событий?
Клэр ухватилась за рукоятку ножа. Попыталась вынуть его из-за пояса, но вес бритоголового крепко прижал нож к полу.
– Это не обязательно, Жюстина, – спокойно и разумно произнес Николас Клок. – Позволь мне забрать сына. Позволь нам исчезнуть.
– И всю оставшуюся жизнь мне придется с ужасом ждать, когда ты вновь явишься и начнешь говорить.
– Но если я умру, правда точно выплывет наружу, – сказал Клок. – То, что ты помогла Икару бежать из тюрьмы. Что захватила его счета. Вопрос остался только один: куда ты дела его тело, после того как выпытала у него коды доступа?
– У тебя нет доказательств.
– У меня есть достаточно доказательств, чтобы уничтожить тебя. Мы наконец-то поняли это, все втроем. Ты убила людей из собственной команды, Жюстина, и все из-за денег. Ты ведь знаешь, что бывает после этого.
Из лестничного колодца донесся топот.
«Действуй немедленно, – приказала себе Клэр. – Это твой последний шанс».
Девочка выдернула нож и прыгнула вперед. Ударила туда, куда достала, – в заднюю часть Жюстининого бедра. Лезвие проткнуло ткань и ушло далеко в плоть, почти по самую рукоятку.
Жюстина пронзительно закричала и, покачнувшись, выпустила Тедди. В тот же миг Николас Клок нагнулся к полу. За упавшим пистолетом.
Жюстина выстрелила первой. Прозвучали три хлопка. Кровь обрызгала стену за спиной Клока – ярко-красный фонтан, который ударил после выстрела, заставившего мужчину растянуться на полу. Клок упал на спину, и, судя по глазам, сознание уже начало покидать его.
– Папа! – заорал Тедди. –
Жюстина, побелевшая от боли и ярости, повернулась к Клэр, к девочке, которая решилась дать сдачи. К девочке, которая дважды обманывала смерть, только чтобы встретиться с ней прямо сейчас, здесь. Клэр видела, как пистолет с глушителем наставляют на ее голову. Видела, как Жюстина выпрямляет руку, выравнивая пистолет для выстрела. Это последнее, что увидела Клэр, прежде чем закрыть глаза.
Бах! – девочка качнулась и опять ударилась о стол. В этот раз прозвучал не просто хлопок, а целый громовой разряд, от которого зазвенело в ушах. Клэр ждала боли. Неприятных ощущений. Однако чувствовала лишь, как тяжело и часто дышит.
А еще слышала отчаянный вопль Тедди:
– Помогите ему! Прошу, помогите моему папе!
Открыв глаза, Клэр увидела, что детектив Риццоли опустилась на корточки возле Николаса Клока. Жюстина лежала на спине с широко открытыми невидящими глазами, а вокруг ее головы разливалась лужа крови.
– Фрост! – крикнула Риццоли. – Приведи Мауру! Здесь раненый.
– Папочка, – молил Тедди, дергая Клока за рукав и забыв о собственной боли, о собственной крови, которая все еще капала из простреленного уха. – Ты не должен умереть. Пожалуйста, не умирай.
Кровь Жюстины, продолжая растекаться, стала приближаться к девочке, словно амеба, грозящая поглотить ее. Вздрогнув, Клэр поднялась на ноги и с трудом отошла в угол комнаты, подальше от мертвых тел. Подальше от покойников.
На лестнице снова послышались чьи-то шаги – в комнату ворвалась доктор Айлз.
– Это папа Тедди, – спокойно проговорила Риццоли.
Опустившись на колени, доктор Айлз прижала пальцы к шее мужчины. Рывком расстегнула его рубашку, обнажив скрытый под ней кевларовый жилет. Однако пуля пробила тело над ним, и Клэр увидела, как кровь рекой хлещет из раны, растекаясь озером у ног доктора Айлз.
– Вы можете его спасти! – завопил Тедди. – Прошу вас. Прошу…
Парнишка продолжал умолять и всхлипывать, но в глазах его отца угасал последний отблеск сознания.
Николас Клок так и не пришел в себя.
Сосудистые хирурги из Медицинского центра Восточного Мэна восстановили его подключичную вену, удалили гемоторакс из его легкого и сочли операцию успешной, однако Клок не очнулся после анестезии. Дыхание было самостоятельным, показатели жизненно важных функций оставались стабильными, тем не менее день за днем, пока отец Тедди лежал в коме, Джейн все яснее слышала пессимизм в голосе врача.
Даже в состоянии комы Николас Клок нашел способ рассказать миру правду.
Спустя семь дней после перестрелки в школе появилось видео. Первым его показал канал «Аль-Джазира», и с тех пор оно не исчезало из эфира. В течение последующих сорока восьми часов Николас Клок побывал, казалось, на всех компьютерных и телеэкранах мира; он спокойно и методично излагал события, произошедшие в Италии шестнадцать лет назад. Описывал слежку за финансистом-террористом, известным под кодовым именем Икар, его поимку в рамках особенной экстрадиции. Открывал подробности его тюремного заключения и усиленные методы допросов, которые к нему применялись. А еще рассказывал о бегстве Икара из секретной тюрьмы строгого режима в Северной Африке, о побеге, который организовала вышедшая из-под контроля агент по имени Жюстина Маклеллан. Подобным трудно удивить или поразить мир, который давным-давно относится ко всему скептически.
Однако убийства американских семей на территории Америки должны были обратить на себя внимание.
В конференц-зале бостонского управления шесть детективов, занимавшихся убийством Акерманов, смотрели вечерние новости Си-эн-эн, передачу, которая ответила на множество вопросов о том, что в действительности случилось с этой семьей. Их убил вовсе не колумбийский иммигрант по имени Андрес Сапата; эту семью уничтожили по той же самой причине, что и другие приемные семьи, – чтобы Николас Клок поверил: его сын Тедди в неминуемой опасности. Чтобы ему пришлось выбраться из своего укрытия.
Джейн оглядела других детективов, сидевших за столом. Кроу сидел, сжав губы и нахмурившись, – неудивительно: публичный триумф главного детектива по делу Акерманов только что был начисто разбит, словно ударом кузнечного молота, и каждый журналист криминальной хроники знал об этом. Поспешные выводы относительно вины Андреса Сапаты навсегда испортили репутацию Даррена Кроу. Детектив заметил, что Риццоли смотрит на него, и ответил ей так злобно, что его взгляд, казалось, способен был испарять воду.
Наверное, Джейн должна была чувствовать себя победительницей, радоваться подтверждению своих инстинктов, однако улыбаться ей не хотелось. Николас Клок лежал в коме и, вполне вероятно, никогда из нее не выйдет, а Тедди снова остался без отца. Она думала о том, сколько людей погибло – Клоки, Яблонски и Уорды. Акерманы, Темплы и Бакли. Погибли, все они погибли – и лишь потому, что одна женщина не смогла устоять перед соблазном очень сильно разбогатеть.
Передача кончилась. Другие детективы поднимались и выходили из зала, а Джейн все еще сидела в своем кресле, размышляя о правосудии. О том, что мертвым от него нет никакой пользы. «Для них правосудие всегда запаздывает», – подумала она.
– Хорошо поработали, Риццоли, – похвалил лейтенант Маркетт.
Джейн подняла глаза и увидела своего начальника, стоявшего в дверном проеме.
– Спасибо.
– Почему же у вас такой вид, будто только что умер ваш лучший друг?
– Просто я не чувствую удовлетворения, понимаете?
– Ведь именно вы положили Жюстину Маклеллан. Разве это вас не радует?
– Вероятно, я обрадовалась бы, если бы можно было оживить мертвых.
– За это нам не платят. Мы всего-навсего наводим порядок. – Маркетт нахмурился – раздался звонок его телефона. – Похоже, пресса спятила. А это большая проблема, поскольку история чертовски щекотливая.
– Агент, вышедший из-под контроля? Убитые американцы? – Риццоли фыркнула. – Да уж, это не шутки.
– Мы плюнули в физию федералам. Так что пока отвечаем «без комментариев», ладно? – Лейтенант поднял голову. – А теперь убирайтесь отсюда. Идите домой и выпейте пива. Вы его заслужили.
Эта фраза была самой приятной из всех, которые Джейн когда-либо слышала от Маркетта. От пива Риццоли действительно не отказалась бы. И она в самом деле заслужила его. Джейн собрала свои папки, положила их на рабочий стол и вышла из отделения.
Но домой не пошла.
Вместо этого она поехала в Бруклайн, к человеку, которого эти новости расстраивали не меньше, чем ее. К человеку, которому больше не с кем было поговорить. Подъехав к дому, Джейн с облегчением увидела, что телевизионных фургонов там еще нет, однако пресса наверняка скоро прибудет. В Бостоне каждый журналист знает, где живет Маура Айлз.
Внутри горел свет, и до Джейн донеслись звуки классической музыки – жалобный плач скрипки. Ей пришлось дважды позвонить в дверь, прежде чем она отворилась.
– Привет, – сказала Джейн. – Ты видела его по телевизору? Это видео висит повсюду в Интернете!
Маура устало кивнула:
– И это только начало.
– Потому я и приехала. Подумала, что тебе нужно общество.
– Боюсь, в моем обществе тебе будет не особенно весело. Но я рада, что ты приехала.
Войдя вслед за Маурой в гостиную, Джейн увидела там откупоренную бутылку красного вина и почти пустой бокал на журнальном столике.
– Если ты вытаскиваешь целую бутылку, значит решила серьезно выпить.
– Налить тебе бокал?
– А можно мне достать пиво из твоего холодильника?
– Угощайся. По-моему, там осталась бутылочка с твоего предыдущего визита.
Зайдя на кухню, Джейн увидела девственно-чистые рабочие поверхности – ни одной грязной тарелки в поле зрения. Там было так чисто, что можно было оперировать, но это же Маура. Все на своих местах. Джейн вдруг подумала о том, как уныло без хаоса, без единого намека на беспорядок. Словно здесь никто не живет. Будто бы Маура так вычистила, так стерилизовала свою жизнь, что в ней больше не осталось радости.
Джейн обнаружила бутылку пива «Адамс», купленную, наверное, несколько месяцев назад, и открыла ее. А затем вернулась в гостиную.
Скрипка все еще играла, но теперь уже приглушенно. Джейн села на диван. Маура отхлебнула вина, а Джейн глотнула пива, стараясь не пролить ни капли ни на идеально чистую обивку, ни на дорогущий персидский ковер.
– Теперь ты наверняка чувствуешь себя полностью реабилитированной, – сказала Маура.
– Ага. Я выгляжу настоящим гением. Приятнее всего, что мне удалось серьезно опустить Кроу. – Риццоли снова отхлебнула пива. – Но этого недостаточно, верно?
– Чего недостаточно?
– Того, что мы закрыли дело. Что мы все правильно поняли. Это не отменяет факта, что Николас Клок, скорее всего, никогда не очнется.
– Однако дети в безопасности, – заметила Маура. – Это самое главное. Я говорила с Джулианом сегодня утром, он сказал, что у Клэр и Уилла все хорошо.
– А у Тедди – нет. Сомневаюсь, что у него когда-нибудь все будет хорошо, – проговорила Джейн, глядя на бутылку с пивом. – Вчера вечером я виделась с ним у его приемных родителей. Мы отвезли его назад, в семейство Иниго, где за ним приглядывали до истории в школе. Он не сказал мне ни слова, ни единого слова. Думаю, в том, что случилось, он винит меня. – Джейн подняла глаза на Мауру. – Парнишка считает нас всех виноватыми – тебя, меня, Сансоне.
– Но тем не менее Тедди с радостью примут назад в «Вечерню».
– Ты говорила об этом с Сансоне?
– Сегодня днем. – Маура потянулась к своему бокалу вина, будто бы ей следовало подкрепиться, прежде чем говорить на эту тему. – Он сделал мне интересное предложение, Джейн.
– Что еще за предложение?
– Работать консультантом по судебной медицине в Обществе Мефисто. И подвизаться в «Вечерне», где у меня будет возможность, как он выразился, «формировать умы молодежи».
Джейн приподняла одну бровь:
– А не кажется ли тебе, что на самом деле он предлагает нечто более личное?
– Нет, он сказал именно так. Нужно судить его по его словам. А не по толкованию этих слов.
– Боже мой. – Джейн вздохнула. – Вы танцуете вокруг друг друга так, будто оба слепы.
– А если бы я не была слепа, что именно я увидела бы?
– Что Сансоне куда лучше для тебя, чем Даниэль Брофи.
Маура покачала головой:
– Не думаю, что мне
– То есть ты хочешь уйти из бюро судмедэкспертизы? Уехать из Бостона?
– Да. В этом случае придется.
Скрипичная музыка взлетела к высокой печальной ноте. Казалось, эта нота пронзила грудь Джейн.
– Ты всерьез думаешь об этом?
Потянувшись к пульту дистанционного управления, Маура внезапно выключила музыку. Между подругами повисло молчание – тяжелое, словно бархатная портьера. Маура оглядела гостиную – белый кожаный диван, полированную мебель красного дерева.
– Я не знаю, Джейн, что меня ждет.
В окне вспыхнул свет, и Джейн поднялась, чтобы выглянуть из-за шторы.
– Увы, я точно знаю, что тебя ждет.
– Что же?
– Только что подъехал фургон телевизионщиков. Чертовы гиены не могут подождать до пресс-конференции. Им обязательно нужно возникнуть у тебя на пороге.
– Мне велели не разговаривать с ними.
Нахмурившись, Джейн обернулась:
– Кто это тебе велел?
– Мне позвонили полчаса назад. Из администрации губернатора. На них давит Вашингтон, требует держать все это в тайне.
– Поздно. Сюжеты уже идут по Си-эн-эн.
– Я сказала им об этом.
– Так, значит, ты вообще не собираешься общаться с прессой?
– А разве есть выбор?
– Выбор есть всегда, – возразила Джейн. – Что ты сама хочешь делать?
Поднявшись с дивана, Маура подошла к Джейн и встала рядом с ней у окна. Подруги наблюдали за тем, как оператор начал вытаскивать из фургона оборудование, готовясь ступить на лужайку перед домом Мауры.
– Легче всего, – заметила Маура, – просто сказать им: «Без комментариев».
– Никто не сможет заставить нас говорить.
Маура поразмышляла над этим, наблюдая за тем, как подъехал второй фургон телевизионщиков.
– А разве не так все это и произошло? – спросила она. – Слишком много тайн. Слишком много людей что-то скрывают. Стоит только пролить свет, как тайны теряют свою силу.
Именно так поступил Николас Клок, когда снял свое видео, подумала Джейн. Свет, пролитый на правду, стоил ему жизни. Зато спас его сына.
– Знаешь, Маура, в этом ты разбираешься лучше всех. Ты включаешь свет и заставляешь мертвецов рассказывать тайны.
– Проблема только в том, что общаться мне приходится с одними лишь мертвецами. Мне нужен кто-то с температурой тела, немного превышающей температуру окружающей среды. Не думаю, что я смогу найти его в этом городе.
– Мне ужасно не хочется, чтобы ты уезжала из Бостона.
– У тебя здесь семья, Джейн. А у меня нет.
– Захотелось семьи? Так я отдам тебе своих родителей. И пусть они сведут тебя с ума. И еще Фрэнки добавлю, чтобы ты от души порадовалась.
Маура рассмеялась:
– Эта радость, Джейн, твоя и только твоя.
– Я хотела сказать, что семья вовсе не всегда приносит счастье. А разве работа для тебя не важна? И… – Джейн осеклась. А потом добавила тихо: – И твои друзья?
Снаружи к дому подъехал еще один телевизионный фургон, и женщины услышали, как хлопнули его дверцы.
– Маура, – снова заговорила Джейн, – я была не очень хорошим другом. И знаю это. Клянусь, в следующий раз я поступлю иначе. – Она подошла к журнальному столику за винным бокалом Мауры и за своей бутылкой пива. – Поэтому давай выпьем за то, чтобы друзья оставались друзьями.
Улыбаясь, они сдвинули бокал и бутылку и выпили.
Зазвонил мобильный телефон Джейн. Вытащив его из своей сумочки, она увидела на экране код штата Мэн.
– Риццоли, – ответила она.
– Детектив, это доктор Стейн из Медицинского центра Восточного Мэна. Я невролог, наблюдающий за господином Клоком.
– Да, мы говорили два дня назад.
– Я… э-э-э… не знаю даже, как сообщить вам об этом, но…
– Он умер, – подсказала Риццоли, догадавшись о цели звонка.
– Нет! То есть… я так не думаю.
– Как вы можете не знать наверняка?
На том конце провода послышался робкий вздох.
– Мы правда не знаем, как объяснить случившееся. Но когда сегодня днем сестра вошла в его палату, чтобы проверить жизненно важные функции, его койка была пуста, а капельница – отсоединена. Последние четыре часа мы искали его по всей территории больницы, но так и не нашли.
– Четыре часа? Он пропал так давно?
– А может, и раньше. Мы не знаем, когда именно он вышел из палаты.
– Доктор, я вам сейчас перезвоню, – прервала она Стейна и повесила трубку.
Джейн тут же стала набирать номер семейства Иниго. Один гудок. Второй.
– Что случилось, Джейн? – поинтересовалась Маура.
– Пропал Николас Клок.
– Что? – Маура непонимающе уставилась на подругу. – Я думала, он в коме.
– Алло? – ответила по телефону Нэнси Иниго.
– Тедди дома? – осведомилась Джейн.
– Детектив Риццоли, это вы?
– Да. Я тревожусь за Тедди. Где он?
– В своей комнате. Он вернулся из школы и сразу пошел наверх. Я как раз собиралась позвать его вниз, к ужину.
– Пожалуйста, загляните к нему. Сделайте это прямо сейчас.
Шаги Нэнси Иниго заскрипели по лестнице, и она спросила Джейн:
– Не могли бы вы рассказать мне, в чем дело?
– Еще не знаю. Пока не могу.
Джейн услышала, как Нэнси постучала в дверь и крикнула:
– Тедди, можно войти? Тедди! – Воцарилась тишина, а затем раздался встревоженный голос Нэнси: – Его здесь нет!
– Поищите его в доме, – велела Джейн.
– Погодите. Погодите, здесь, на кровати, лежит записка. Почерк Тедди.
– Что там написано?
В трубке раздался шелест бумаги.
– Она адресована вам, детектив, – сказала Нэнси. – Здесь написано: «Спасибо. Теперь у нас все будет хорошо». Больше ничего.
Джейн представила, как Николас Клок чудесным образом очнулся, отсоединил капельницу и вышел из больницы. Вообразила, как Тедди кладет записку на свою кровать, а затем, выскользнув из дома супругов Иниго, исчезает во тьме. Оба прекрасно знали, куда идут, поскольку цель у них одна – совместное будущее, жизнь отца и сына.
– Вы хоть примерно понимаете, о чем эта записка? – поинтересовалась Нэнси.
– Да. Думаю, я прекрасно понимаю, что он хотел сказать, – тихо ответила Джейн и повесила трубку.
– Так, значит, Николас Клок жив, – догадалась Маура.
– Не просто жив. Он наконец забрал сына. – Джейн взглянула в окно на фургоны телевизионщиков, на разрастающееся сборище журналистов и операторов. Она улыбалась, но огни машин все равно расплывались от ее слез. Риццоли подняла бутылку и произнесла тост, обращаясь в темноту: – За тебя, Николас Клок.
«Конец игры», – мелькнуло у нее в голове.
Кровь смыть легче, чем воспоминания, подумала Клэр. Она стояла в кабинете доктора Уэлливер и разглядывала новые ковер и мебель. Солнечный свет отражался от идеально чистых поверхностей; в помещении пахло свежим воздухом и лимоном. Через открытые окна до нее доносился смех студентов, катающихся в лодках по озеру. Субботние звуки. Оглядывая комнату, сложно было поверить, что в ней когда-то произошло нечто ужасное, – так старательно школа изменила ее. Но сколько ни оттирай, образы, запечатленные в памяти Клэр, смыть невозможно. Она глядела на бледно-зеленый ковер – и поверх узора из ягод и лоз ей чудился мертвец, смотрящий вверх ничего не видящими глазами. Она повернулась к стене – и на ней тут же появились пятна разбрызганной крови Николаса Клока. Девочка посмотрела на рабочий стол – и тут же вспомнила, как рядом лежало тело Жюстины, убитой из пистолета детектива Риццоли. Куда ни глянь в этом помещении – повсюду чудились покойники. Дух доктора Уэлливер тоже по-прежнему обитал здесь – улыбался, сидя за столом и потягивая бесконечный чай из чашки.
Их так много, этих духов. Неужели она хоть когда-нибудь перестанет их видеть?
– Клэр, ты идешь?
Девочка обернулась к Уиллу, стоявшему на пороге кабинета. Она больше не видела в нем прыщавого толстячка, теперь перед ней был
А еще у него красивые глаза.
Клэр в последний раз обвела взглядом комнату, молча попрощалась с духами, затем кивнула:
– Иду.
Они вместе спустились по лестнице и вышли на улицу, где их однокашники, наслаждаясь ясным субботним днем, плескались в озере и валялись в траве. Стреляли из лука по мишеням, которые сегодня утром расставил господин Роман. Клэр и Уилл начали подниматься по тропе, которая теперь была им хорошо известна, по тропе, которая вела на вершину холма, петляла между деревьями, валунами, покрытыми лишайником, и кустами можжевельника. Они добрались до каменных ступеней и взошли на террасу, к кругу из тринадцати камней.
Остальные уже ждали их. Клэр увидела хорошо знакомые лица: Джулиан и Бруно, Артур и Лестер. В это прекрасное утро на деревьях пел целый хор птиц, а пес по имени Волк дремал на камне, согретом солнечными лучами. Клэр подошла к краю террасы и взглянула вниз, на зубчатую крышу замка. Казалось, он возвышается над долиной, словно древний горный хребет. «Вечерня». «Мой дом», – подумала девочка.
– Итак, я объявляю собрание «шакалов» открытым, – сказал Джулиан.
Клэр повернулась и тоже подсела к кругу.
© Осминина А., перевод на русский язык, 2025
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025
Посвящается всем забытым девушкам из приюта для женщин на Гудзоне
В конверт, адресованный Веронике Сент-Клэр, как и во множество других писем для нее, были вложены засушенные фиалки. За те три месяца, что я открывала письма, мой рабочий стол уже покрылся фиолетовой пылью от сухих цветков, а руки всегда пахли точно бабушкин шкаф.
«
Откладываю письмо. Когда три месяца назад я только пришла в издательство «Гейтхаус» на должность ассистента редактора, офис-менеджер Глория объяснила мне, что я буду читать письма фанатов, адресованные Веронике Сент-Клэр, и пересылать ей только те, что носят «положительный характер». «Ты никогда не должна отвечать на письма фанатов или отправлять мисс Сент-Клэр негативные письма», – сказала она мне.
Я тогда подумала: как странно. Зачем бы мне отвечать фанатам? И что значит «негативное» письмо? Разве кто-то мог не любить Веронику Сент-Клэр? Я ее обожала. Когда спросила об этом Глорию, она только моргнула, и ее глаза за стеклами очков в черной оправе еще больше стали напоминать совиные.
«Иногда они любят ее так сильно, что считают своей собственностью. Фанаты мисс Сент-Клэр могут вести себя несколько… властно. Особенно в том, что касается продолжения».
Еще раз перечитываю письмо: написано от руки на лавандового цвета бумаге, а по краешку фиолетовыми чернилами нарисованы фиалки. Снова смотрю на последние строки: «
Достаточно невинно. Многие фанаты ждут продолжения. Можно было бесконечно перечитывать книгу, пытаясь снова ощутить восторг от самого первого раза. А последние слова в письме? «
А может, я просто слишком много времени уже провела за разбором писем от читателей, вдыхая всю эту фиалковую пыль.
Собираю письма, которые пришли за эту неделю – их двенадцать, помимо последнего от «любопытной поклонницы» – и все – восторженные послания от читателей своему обожаемому автору и без какого-либо подтекста. Потом кладу всю стопку в большой коричневый конверт для отправки, взвешиваю на наших старомодных почтовых весах и распечатываю нужный почтовый сбор по весу. Занимаясь этим уже привычным делом, я будто оказываюсь в девятнадцатом веке. Потому пишу адрес от руки, хотя у нас и распечатанные есть – просто так можно представить, что я пишу в свое любимое книжное место – в Торнфилд Джейн Эйр или в Замок Отранто[216].
Есть еще одно письмо, но его я не вкладываю, потому что его положительным точно не назовешь. Вообще-то оно звучит даже угрожающе.
«
Письмо не подписано, и обратного адреса нет. Да и почтового штемпеля тоже – кто-то, наверное, просто бросил его в щель для писем в двери. Адрес издательства «Гейтхаус» легко найти в интернете. Глория сразу предупредила меня, что надо быть начеку, когда я вхожу и выхожу из издательства, вдруг где-то поджидают безумные фанаты или обиженные писатели, готовые наброситься на любого сотрудника с вопросами, почему на их рукопись до сих пор не ответили. Это было само по себе тревожно, но Глория ничего не говорила про родственников читателей Вероники Сент-Клэр, которых обуревала жажда мести. И тем не менее это не первое письмо, в котором говорилось о влиянии книги на жизнь сестры, дочери, жены или матери. «
Еще было письмо от разозленной матери, в котором она сообщала, что потребовала изъять книгу из публичной библиотеки, как «
Сначала эти письма вызвали во мне только гнев – какое ограниченное мышление! – но потом стало не по себе. Возможно, они знали об этой книге что-то, чего не знала я. А это последнее письмо меня даже немного напугало. Я положила его сверху коричневого конверта, чтобы показать Глории, а потом взглянула на часы: десять минут шестого. Глория относит почту в отделение на Гудзон-стрит ровно в пять пятнадцать каждый вечер. Осталось всего пять минут, надо успеть спуститься на три лестничных пролета к ней в кабинет.
Собираю свои вещи в холщовую сумку, но отвлекаюсь на слова Хэдли Фишер, ассистента по маркетингу.
– Он позвал меня, чтобы я помогла ему настроить аккаунт в социальных сетях, – говорит она, закатывая глаза. Хэдли лучше всех в офисе разбирается в современных гаджетах и сейчас даже не очень старалась скрыть презрение к нашему издателю, известному противнику технологий. – Когда я вошла, он стоял у окна и смотрел на реку. И выглядел так, будто собирался прыгнуть.
– Здесь недостаточно высоко, – замечает Кайла, ассистент по рекламе. – Он бы разве что ногу сломал, а внимание прессы помешало бы возможной сделке с покупателем.
Они говорят о Кертисе Сэдвике, нашем издателе. Четыре дня назад у него была встреча с аудиторской компанией. Я приносила ему кофе и, закрывая дверь, услышала слова «банкротство», «слияние» и «поглощение». С тех пор я заглядывала к нему в кабинет дважды и каждый раз видела его у окна, выходящего на реку. И каждый раз у меня мелькала такая же мысль, как и у Хэдли.
– Думаешь, издательство выкупят? – спрашивает Кайла.
– Не знаю, – тянет Хэдли, покусывая дужку очков в роговой оправе, которые, как я начала подозревать, даже не настоящие – скорее аксессуары к шерстяным кардиганам, клетчатым юбкам и осенним туфлям на широком каблуке, которые она носит даже летом, – такой стиль библиотекаря-ботаника, которому я стараюсь подражать с самого своего прихода. Но почему-то моя юбка от старой школьной формы, которую я ношу с дешевыми кофтами и свитерами из H&M, так никогда не выглядят. – Он сказал, что «впереди нас ждет неопределенность» и что мне нужно «рассматривать все варианты».
– Звучит не очень, – заметила Кайла. – Подруга говорит, у них в «Ашетт» ходят слухи, что они нас покупают.
– По крайней мере, это спасет издательство, – замечает Хэдли.
– Да, но оставит ли нас новый директор?
– Нет, если будете сплетничать, а не работать.
Обе поворачиваются в сторону лестницы, откуда на них сердито смотрит Глория – тоже в очках, очень больших и в черной оправе. Кайла с Хэдли быстро поворачиваются на стульях каждая за свой стол, так что пружины скрипят, точно перепуганные мыши.
– Помните, что нам все еще нужно редактировать и продвигать наши книги. Покупает нас более крупное издательство или нет, а перед своими авторами мы ответственность несем.
Со своего удачного места я вижу, как Кайла усмехается. В нашем осеннем каталоге никаких поводов для радости нет. К выходу готовится двенадцатая часть серии детективов о ясновидящей владелице чайного магазина и ее кошках-телепатах, история китового промысла в девятнадцатом веке, мемуары внучки какого-то генерала Второй мировой войны и кулинарная книга. «Кулинарная книга! – однажды мрачно бормотала Кайла. – Кто вообще сейчас покупает кулинарные книги?»
– Кайла, ты уведомила все океанариумы о выходе книги про китовый промысел?
– Э-э… а что, океанариумы могут быть против выхода книги? – удивляется Кайла, но Глория уже перевела проницательный взгляд хищных глаз на меня.
– А ты… – Она смотрит на меня так, будто забыла мое имя, хотя и выписывает мне чек каждую неделю. Но я точно знаю, что с памятью у нее все в порядке. Она каждый день заполняет кроссворды в «Таймс» чернильной ручкой и на наших еженедельных встречах с персоналом может по памяти назвать цифры продаж каждой книги, которая когда-либо выходила в «Гейтхаус». Я уже начала подозревать, что что-то не так с моим именем – или со мной – и ей это неприятно.
– Агнес Кори, – произносит она, добавив неодобрения в эти четыре слога. – Мистер Сэдвик хочет тебя видеть. Немедленно.
Встаю из-за стола, опрокинув стопку рукописей, и замечаю, как Кайла с Хэдли обмениваются понимающими взглядами. Так как меня наняли последней и даже испытательный срок еще не закончился, то уволят, без сомнения, первой.
Иду за Глорией по коридору и по лестнице на третий этаж. Издательство занимает все четыре этажа отдельного дома в Вест-Виллидж[217]. Первый этаж целиком, от пола до потолка, заставлен стеллажами с книгами, которые выпустило издательство за свою столетнюю историю. Будущих авторов, их агентов и сотрудников торговых домов угощают чаем в фарфоровых чашечках в зале на втором этаже. На третьем этаже расположены кабинеты издателя, главного редактора и литературного редактора, и стены там оклеены обоями в стиле Уильяма Морриса[218], а еще там висят фотографии известных авторов. По мере того, как мы спускаемся с чердака, где трудятся ассистенты, запах плесени растворяется в сладковатом, напоминающем кленовый сироп запахе старой бумаги и соленой речной воды[219].
Значит, у мистера Сэдвика открыто окно.
Глория, должно быть, тоже это чувствует, потому что останавливается на лестничном пролете и принюхивается, а затем достает из рукава кардигана бумажный платочек и промокает нос.
– Ох уж эта влажность, – хрипло замечает она. – От этой чертовой реки. Когда-нибудь она меня доконает. А ты иди, – говорит она, подгоняя меня в сторону кабинета мистера Сэдвика. Сама же потом спускается на первый этаж, в свой кабинет, заваленный таблицами, бухгалтерскими книгами и пробковыми досками, к светящемуся зеленым экрану старенького ноутбука «Хьюлетт Паккард».
Возможно, она просто не хочет слышать, как меня увольняют – думаю я, направляясь по узкому коридору, на стенах которого развешаны фотографии авторов в рамках. Сирил Сэдвик, отец нынешнего издателя, изображен на портрете рядом с литературными гениями – Джоном Чивером, Джоном Апдайком, Джоном Ирвингом[220]. «Коридор Джонов», так называет это место наш литературный редактор Аттикус, хотя здесь также есть портреты Артура Миллера, Сола Беллоу, Гора Видала[221] и даже очень старый и потускневший снимок молодого Сирила Сэдвика с белобородым и очень пьяным Эрнестом Хемингуэем в таверне «Белая лошадь»[222].
В конце этого длинного коридора мужских портретов есть и один женский. Но это не фотография автора: это обложка книги, оформленная в стиле старомодного готического романа. На ней женщина в летящем белом платье бежит прочь от особняка с башней, высящегося за ней, и единственное окно, которое светится в башне, кажется злобным горящим глазом. Женщина, чьи длинные черные волосы развеваются на ветру, оглядывается через плечо, будто слышит стук копыт и лай гончих псов, отправленных за ней в погоню. Профиль ее лица, частично скрытый волосами, незабываемо прекрасен.
– Ты всегда останавливаешься у нее, – доносится голос из открытой двери позади меня – кабинета литературного редактора.
– Знаю, на обложке не автор, но глядя на эту иллюстрацию, я всегда думаю о Веронике Сент-Клэр и о том, что с ней случилось.
– Ты не так уж и ошибаешься. – Я слышу скрип досок позади и вижу его отражение в закрывающем иллюстрацию стекле. Аттикус прислоняется к косяку двери своего кабинета, засунув руки в карманы брюк. Рукава рубашки закатаны до локтей, за ухом торчит синий карандаш, а на щеке заметно чернильное пятно, будто он писал перьевой ручкой, а не печатал на компьютере. Аттикус Циммерман один из тех хипстеров старой закалки, которые поклоняются атрибутам аналоговой эпохи, даже листая анкеты в «Тиндере» и составляя свои подборки фильмов на тематических сайтах.
«Считает себя самым крутым, – заметила Кайла, когда мы все как-то пошли выпить в таверну „Белая лошадь“, а он отказался, потому что работал над рукописью. – Учился в Принстоне и мнит себя Фрэнсисом Скоттом Фитцджеральдом».
«Она просто злится, потому что как-то они один раз сходили на свидание, и больше он ее не приглашал, – пояснила мне Хэдли, когда Кайла вышла из комнаты. – Я ей сказала, что ей повезло – он тот еще сердцеед, наш Аттикус. Меняет девушек как перчатки, особенно ассистенток здесь – так что будь осторожна».
– Не так и ошибаюсь? – переспрашиваю я, думая о том, что из всего, что говорил мне Аттикус за время моей работы здесь, эта фраза ближе всего была по смыслу к «ты права». Возможно, все дело в том, что он редактор и привык исправлять ошибки – и поэтому не может перестать и в реальности исправлять людей.
– У этой обложки своя история. Когда Кертис Сэдвик нашел Веронику Сент-Клэр, он поехал к ней домой, в долину Гудзона, и оставался там, пока она не закончила рукопись. Потом он нанял местного художника, и тот нарисовал на обложке ее дом, а портрет девушки срисовал с нее самой… – Он наклоняется мне через плечо, всматриваясь в иллюстрацию в раме. Я ощущаю запах его старомодного лосьона после бритья и карандашной стружки. – Видишь, как повернуто ее лицо? Это чтобы скрыть шрамы от пожара. Они рисковали, выбрав в качестве обложки такой ретростиль. Кто знал, что безвкусный готический романчик все еще мог стать бестселлером в девяностые – или ты из тех девушек, кто считает его шедевром?
– Не знаю, шедевр это или нет, – осторожно подбираю слова я, – но поклонникам он нравится, и… – я стараюсь придумать какой-то умный аргумент. – И все те подростки, которые выросли, читая «Цветы на чердаке»[223], книгу оценили, ее стали сравнивать с «Джейн Эйр» и «Ребеккой». Она познакомила с готическим романом целое новое поколение девочек!
– Ха! – Отрывистый односложный звук, так он обычно смеется. – Помню этих девчонок в старшей школе. Они называли себя «девушками из Ненастного Перевала» и делали татуировки в виде фиалок.
– С твоих слов звучит как культ, – замечаю я. – Эти девочки уже выросли и передали его дочерям.
Я уже жалею о своем признании, что вообще читала «Секрет Ненастного Перевала», но потом он произносит:
– Я как-то в восьмом классе стащил книгу у сестры и прочитал за одну ночь. Думал, там будет что-то более сексуальное…
Он опускает голову и смеется, волосы падают ему на лоб. Поворачиваясь, я вижу, что он покраснел. В коридоре вдруг становится слишком жарко, и пространство будто сужается еще больше. Я смотрю на закрытую дверь в конце коридора.
– Мне надо идти, – говорю я. – Он хотел меня видеть. Думаю, меня уволят.
Аттикус неловко морщится:
– Ой-ой. – Он выглядит так, будто ему искренне жаль, но переубеждать меня не собирается. – Я, похоже, следующий. Если нас купит другая компания, то они, скорее всего, воспользуются услугами редакторов-фрилансеров. – И теперь я вижу, что за этим напускным образом он искренне встревожен – даже напуган. Что случится с Аттикусом Циммерманом, если издательство «Гейтхаус» выкупят? Не могу представить, чтобы он работал в большой корпорации. И что, если на то пошло, станет с Глорией? Ей, должно быть, под шестьдесят.
Поворачиваясь к кабинету, я чувствую, как здание давит на меня – в прямом смысле, как настоящий кирпичный дом, и в переносном, как издательство, опускаясь на мои плечи, словно… как там написала «любопытная поклонница»? «
В ответ на мой стук раздается отрывистое «Войдите!», которое как будто произносит капитан на мостике корабля. И действительно, Кертис Сэдвик стоит у большого круглого окна, напоминающего иллюминатор, широко расставив ноги, точно на палубе в неспокойном море, и смотрит на Гудзон, как настоящий капитан судна. Или как человек, который думает о том, как броситься за борт.
Где-то с минуту я стою и молча жду, а потом он поворачивается и вздрагивает, словно не ожидал меня увидеть – хотя вроде бы сам вызвал к себе в кабинет.
– О, я думал, это Глория… но… хорошо… Я хотел поговорить с вами… – Он указывает на стул перед своим письменным столом и сам садится в мягкое кресло. Откидывается на спинку, скрещивает длинные ноги и соединяет пальцы домиком, вновь принимая уверенную позу капитана у руля корабля, а не того, кто хочет прыгнуть за борт. Я сажусь ровно.
– Вы же Агнес? Агнес Кори? – Он смотрит в открытую папку перед собой, опустив голову, так что я замечаю несколько седых прядей у него на затылке. – И вы проработали у нас почти три месяца?
– В конце следующей недели будет три месяца, да, – подтверждаю я, вспомнив, сколько должен был длиться мой испытательный срок.
– И как вам у нас в «Гейтхаус»? – спрашивает он с обезоруживающей улыбкой. Как будто ему правда интересно мое мнение.
– Просто замечательно! – с энтузиазмом отвечаю я. – Все такие… – Уже собираюсь снова сказать «замечательные», но останавливаю себя, чтобы «избежать повторов» (любимая фраза нашего главного редактора). – Все так мне помогают! Я многому учусь у мисс Честейн.
– Диана – талантливый редактор, – замечает он. – Этим вы хотите заниматься?
– Да, – отвечаю я, надеясь, что это звучит не слишком самонадеянно. – То есть я понимаю, что предстоит много трудиться и мне еще многому нужно научиться…
– Почему? – перебивает он, глядя мне прямо в глаза.
– Почему что? – озадаченно переспрашиваю я.
– Почему вы хотите работать редактором? – терпеливо повторяет он. – Оплата низкая, в самой отрасли хаос, с авторами работать нелегко – если, конечно, на самом деле вы сами не хотите стать писательницей…
– Нет, – искренне отвечаю я. Всего за несколько собеседований я поняла, что в издательствах с подозрением относятся к ассистентам, которые хотят стать писателями. К счастью, у меня такого желания не было. – Моя мама писательница, и я знаю, какая это тяжелая жизнь. Я хочу… – Помедлив, я смотрю в окно. Поднимающийся над рекой туман смягчает очертания Вест-Сайд-хайвей[224] и пирсов. Мы и правда могли быть на борту корабля, плывущего по реке Гудзон. Может, поэтому Кертис Сэдвик так много времени проводит у этого окна; жалеет, что не может проплыть вверх по реке к Уайлдклиффу-на-Гудзоне и повторить свою первую победу как редактора – когда он нашел Веронику Сент-Клэр.
– Я хочу помогать писателям, – говорю я, вновь поворачиваясь к мистеру Сэдвику и встречая его взгляд. – Как и вы. Все говорят, что это благодаря вашей редактуре «Секрет Ненастного Перевала» стал шедевром.
Его губы дергаются, то ли в улыбке, то ли в гримасе.
– Вы считаете эту книгу шедевром?
– Она изменила мою жизнь, – отвечаю я, сжав руки, и задеваю конверт на коленях – в котором, как я вспоминаю, лежат письма. – И жизни многих других читателей, – добавляю я. – Мы каждый день получаем письма с просьбами о продолжении…
Он смеется, но смех это невеселый.
– Ах, продолжение, этот зов сирен… Да, если бы только Вероника написала продолжение, это решило бы все наши проблемы. Лично я никогда не понимал, почему все так его просят…
– Это из-за того, как заканчивается книга, – порывисто перебиваю я. Пока я буду говорить, он не сможет меня уволить. – То есть, не поймите меня неправильно, финал у книги не открытый, но к концу ты уже так любишь Вайолет и Джен, что хочешь узнать об их дальнейшей судьбе. Куда они отправились после пожара? Призрак Кровавой Бесс все еще преследует их? Получается, мы даже не знаем, в чем же настоящий секрет Ненастного Перевала!
Брови мистера Сэдвика ползут вверх, и он смеется – коротким смешком, от которого я сначала вздрагиваю, а потом расслабляюсь. По крайней мере, я отвлекла его от забот.
– Я сказал то же самое Веронике, – с доверительной улыбкой признается он. – И умолял ее написать эпилог, но она отказалась. Сказала, что ненавидит эпилоги, потому что они слишком обстоятельно связывают всю историю.
– Ее читатели, – говорю я, поднимая конверт с письмами, – хотят продолжения.
Доверительная улыбка исчезает с его лица, и я вижу, что к нему вернулось прежнее настроение.
– К сожалению, это никак невозможно. Как вы, должно быть, слышали, Вероника Сент-Клэр слепа.
– Она ослепла после пожара, верно? – спрашиваю я, радуясь, что могу похвастаться хотя бы этими знаниями. – Но как это может помешать ей написать продолжение? Она могла бы его кому-нибудь надиктовать, как делали Генри Джеймс и Мильтон[225]. Или она могла бы записывать на диктофон…
Кертис Сэдвик хмыкает.
– Не могу представить, чтобы Вероника наговаривала что-то на диктофон, и, боюсь, она слишком ценит свое личное пространство, чтобы вынести присутствие секретарши. – Он вздыхает и печально смотрит на меня: – Никакого продолжения у «Секрета Ненастного Перевала» не будет, а без него, боюсь, не будет и издательства «Гейтхаус». Что подводит нас к причине, по которой я хотел поговорить с вами. Глория рассказала мне, что вы прекрасно справляетесь, а Диане нужен помощник. Но, к сожалению, в нынешних обстоятельствах… – Он разводит руки в стороны. – До вас, скорее всего, дошли слухи. Нас ждет новое путешествие, и мне сказали спустить паруса и сократить груз на борту. Конечно же, я напишу вам отличные рекомендации. Мы можем продолжить платить вам следующую неделю… если только у вас нет других вариантов.
– Нет, – говорю я, поднимаясь на дрожащих ногах, как будто мы и впрямь в море. – Никаких других вариантов у меня нет. Я читаю рукопись из тех, что прислали, и мисс Честейн попросила меня написать рецензию на новую книгу в серии про ясновидящих котов. Мне бы хотелось закончить эти задачи, если возможно.
– О да, ох уж эти коты, – вздрогнув, соглашается он. – Обязательно посмотрите, что можно сделать. Вдруг продажи серии резко вырастут и спасут нас.
– Возможно, – с сомнением отвечаю я. Кайла с Хэдли обсуждали плачевные продажи серии про детектива в чайном магазинчике с котами, я как-то слышала.
Мистер Сэдвик встает и протягивает мне руку. Ладонь теплая и успокаивающая, а пожатие крепкое, но когда я смотрю ему в глаза, из нас двоих это он выглядит так, как будто тонет.
Выйдя из кабинета Кертиса Сэдвика, я улавливаю запах духов Chanel No.5 и слышу смех дальше по коридору. Иду в ту сторону и различаю гортанное мурлыканье Дианы Честейн, главного редактора. Она редко оказывается здесь так поздно в пятницу, и я гадаю, не связано ли ее присутствие с грядущим поглощением издательства. Подойдя к открытой двери в ее кабинет, я вижу, что она откинулась на спинку своего эргономичного рабочего кресла, вытянув вперед длинные ноги в джинсах, выглядя при этом одновременно элегантно и непринужденно в шелковой белой рубашке на пуговицах и наброшенном на плечи бордовом свитере. Темные с проседью волосы облаком венчают острые скулы, на линии роста волос заметен треугольник, мыс вдовы. Рядом на полу стоит холщовый шопер с рукописями, а вместо логотипа там вышиты слова «Книжный червь».
– Привет, малыш, – произносит она, заметив меня у двери. – Слышала, тебя вызывали в логово льва. Как все прошло?
Сидящий на краю стола Аттикус полуоборачивается ко мне и виновато улыбается. Я краснею, осознав, что они говорили обо мне.
– Нормально, наверное. Я могу проработать еще неделю, и мистер Сэдвик сказал, что даст мне хорошие рекомендации.
– Вот непруха, – морщится Диана и делает большой глоток золотистой жидкости из низкого стакана. – Нам всем скоро придется искать работу. Я слышала, в «Белой лошади» ищут людей. В восьмидесятые я работала там барменшей – и за одну ночь получала чаевых больше, чем за неделю работы ассистентом редактора.
– Кстати, о «Белой лошади», – вставляет Аттикус. – Мы идем туда после работы. И ты приходи, Агнес.
– Да, спасибо, может быть… – К глазам подступают слезы. – Мне только надо закончить с той рукописью. – И, уже бегом поднимаясь на чердак, я снова слышу тот гортанный смех, которому вторит сухой отрывистый смешок Аттикуса.
Прохожу мимо Кайлы и Хэдли, которые как раз спускаются вниз: у Хэдли через плечо надет кожаный портфель на застежках, Кайла сжимает в руках телефон.
– Ну как прошло? – спрашивает Хэдли. – Ты…
– Еще неделю здесь, – делано беспечно отвечаю я, протискиваясь мимо них по ступенькам. И, прижавшись к стене, чувствую, что грудь вот-вот взорвется.
Взгляд Кайлы тут же обращается к Хэдли, будто говоря: «Видишь, я так и знала, что ее увольняют», но у Хэдли хотя бы хватает вежливости изобразить сожаление:
– Жестоко. Слушай, мы идем в «Белую лошадь». И ты приходи.
– Да, Аттикус сказал мне, может, увидимся позже.
Когда они спускаются по лестнице, я взлетаю вверх по ступенькам и проскальзываю за свой стол, прячась за горой рукописей, радуясь, что в издательстве такие старомодные порядки и что рукописи все еще печатают, а не заставляют читать с экрана. Стопки бумаги защищают от любопытных глаз, и я уже не могу сдержать слез.
– Дурочка, – говорю я себе, роясь в сумке в поисках бумажных салфеток. – Ты же знала, что все было слишком хорошо и не могло длиться вечно.
Эта должность казалась ответом на все молитвы. Я уже полгода провела в Нью-Йорке, искала место в издательствах, жила в съемной комнатке размером с кладовку, а деньги, заработанные за три года работы учителем в исправительном учреждении для несовершеннолетних на севере штата, быстро заканчивались. То была надежная, стабильная работа, и мне стоило быть за нее благодарной, но иногда, когда я шла по унылым неоштукатуренным коридорам и смотрела через решетки на окнах на серое небо, я чувствовала себя в такой же ловушке, как и девочки, которых направило туда государство. Мне хотелось чего-то большего – романтики большого города, да, но в основном волшебства книг и работы с ними.
Но когда я говорила это на собеседованиях, редакторы и их ассистенты с жалостью улыбались мне и снова спрашивали, где находится государственный университет «САНИ Потсдам», штат Нью-Йорк[226], и почему я так долго получала диплом, и что это за «Вудбриджское учреждение», в котором я работала.
Другие соискатели, как я вскоре выяснила, заканчивали колледжи попрестижнее и уже проходили стажировки. Потом, поднимаясь в лифте на собеседование в «Рэндом Хаус», я услышала, как два моих конкурента говорят о вакансии в издательстве «Гейтхаус».
– Мой препод английского в Вассаре[227] прислал мне его по почте, – говорила девушка в кашемировом свитере и клетчатой юбке. – Но издательство такое маленькое и старомодное. У них больше не было бестселлеров с выхода того готического романа в девяностых.
– «Ненастный Перевал»! – воскликнул тогда ее собеседник, одетый в безупречный костюм-тройку. – Я три раза его перечитал в старшей школе. Но да, это было так давно. Удивительно, что они еще на плаву.
Я не стала обращать внимания на их пренебрежительный тон, дурные пророчества, а также на то, что в почти тридцать лет мне стоило бы уже стать кем-то, а не просто ассистентом. В тот же день я направила в «Гейтхаус» свое резюме. На следующее утро пришло электронное письмо с приглашением на собеседование на десять утра, так что мне едва хватило времени отстоять очередь в душ, погладить рубашку в прачечной комнате и быстрым шагом пройти восемь кварталов в центр города.
По крайней мере, дорогу я знала. Еще когда я только приехала в город, то первым делом обошла все издательства, и сразу узнала четырехэтажный особняк – в точности как на логотипе на корешке книги «Секрет Ненастного Перевала». Нажав на кнопку медного звонка, я почувствовала себя так, будто подошла к воротам самого поместья. И уже почти ждала, что дверь откроет старая экономка, миссис Дрок. Вместо нее появилась женщина в бесформенном черном платье, квадратных очках в черной оправе и тяжелых ортопедических туфлях.
– Я пришла на собеседование? – неуверенно-вопросительно сказала я.
– Так пришли же – или нет? – резким тоном отозвалась она. – Будто и сами сомневаетесь. Вы же не из тех миллениалов, которые каждое предложение превращают в вопрос?
– Нет, – ответила я так уверенно, как только могла.
– Хорошо, тогда заходите. И вытирайте ноги. Эти ковры чудовищно тяжело чистить.
Может, она все-таки экономка и есть.
Она провела меня через комнату, заставленную стеллажами с книгами, в небольшой загроможденный кабинет с пробковыми досками по стенам и указала на стул, на котором также стояла стопка книг. Я побоялась спрашивать, что с ними делать, чтобы снова не показаться слишком миллениальной, так что аккуратно переложила их на пол. Женщина села за стол напротив меня и открыла толстую папку в обложке из искусственной кожи, в которой, как я полагала, лежало и мое резюме. Я ждала одних и тех же вопросов: «Почему вы хотите работать в издательстве? Почему вы не проходили никаких стажировок? Где находится Потсдам?», но вместо этого она сказала:
– Вижу, вы работали в Вудбриджском институте.
– Вы его знаете? – удивленно спросила я.
– У меня подругу туда отправили, – ответила она, и взгляд ее за строгими очками смягчился. – Монахини там так же суровы и несгибаемы?
– Монахини почти все уже умерли. В школе теперь преподают в основном учителя-миряне и стажеры из колледжа.
– Как я полагаю, и вы попали туда именно так.
Пару мгновений я сижу не двигаясь. Ее интонация к концу предложения не повысилась, это не было вопросом. Карие глаза за стеклами очков пару мгновений смотрят на меня, а затем она продолжает:
– Печатать умеете?
– Восемьдесят слов в минуту.
– Звонить по телефону?
– Конечно…
– Многие в вашем возрасте не могут. Читать рукописный текст?
– Да…
– Монахини обучали вас грамматике?
– Каждый день, – вырывается у меня, и только потом я понимаю, что выдала то, что сама жила в Вудбридже, а не только работала.
– Хорошо, – заключает она, захлопнув папку, будто переворачивая страницу моей загубленной молодости. – Когда можете приступить?
Она наняла меня из жалости, потому что знала, какие девочки попадают в Вудбридж и как мало дверей потом перед ними открывается. Едва ли я могла найти еще кого-то, кто тоже решился бы поверить в меня. Кроме того, я не хотела работать в одной из этих огромных офисных башен. Я нашла свое место здесь, в этом крошечном уголке издательского мира, спрятавшись под карнизом чердака в своем заваленном бумагами убежище.
Поднимаю голову, и глаза щиплет от соленого ветерка, долетающего из открытого окна. Чернильно-синие облака собрались над рекой, и садящееся под ними солнце отражается от лобовых стекол машин, едущих по Вест-Сайд-хайвей, точно голыш, пущенный по воде и приземлившийся на мой письменный стол. Прямо на конверт, который из тускло-коричневого превращается в насыщенно-охристый, как стены старинной виллы. Я и забыла отдать конверт Глории на отправку. Даже не запечатала. Достаю письма и вдыхаю запах сушеных фиалок. Как сказал Кертис Сэдвик?
«Если бы Вероника написала продолжение, это решило бы все наши проблемы».
Но Вероника Сент-Клэр слепа. Она не стала бы диктовать книгу на устройство или незнакомцу…
А что, если читателю?
Как и в «Джейн Эйр», голос рассказчика в «Секрете Ненастного Перевала» в конце книги обращается к читателю, но только говорит не «Дорогой читатель, я вышла за него замуж», а вот что: «Дорогой читатель, что еще я могу тебе сказать?»
Она закончила в стиле миллениалов, вопросом. Неудивительно, что мы, ее читатели, все еще ждем ответа. Что, если бы она могла дать этот ответ читателю?
Открываю ящик стола и достаю фирменный лист бумаги «Гейтхаус» – старомодный бланк с тиснением, логотипом издательства в виде особняка, и нахожу ручку. Начинаю писать и останавливаюсь. Вероника Сент-Клэр ничего не видит. Но должен же ей кто-то читать письма.
Я останавливаюсь и думаю, стоит ли дописать еще что-то. Нужно ли ей сказать, что без продолжения издательство может закрыться? Что я потеряю работу? Но кажется несправедливым говорить ей о проблемах издательства и мелочным – о своих собственных.
И пока я не успела передумать, кладу лист бумаги в конверт вместе с остальными, пахнущими фиалками листами, облизываю клеевой краешек сверху конверта, плотно закрываю клапан и запечатываю. Затем, убрав конверт в шопер вместе с рукописью о ясновидящем коте, спускаюсь по лестнице и сама иду на почту.
На улице, к моему большому удивлению, уже стемнело, и последний лучик света, проникший в окошко на чердаке, поглотил наползающий с реки вал тумана. Улица, обычно такая оживленная, сейчас почти пустынна. Уже не лето, напоминаю себе я, поднимая повыше воротник легкой джинсовой курточки и направляясь на восток, к Гудзон-стрит. Когда я начала работать здесь, в июле, народу кругом была тьма-тьмущая. Сейчас, в октябре, этот необычный уголок Вест-Виллидж, с мощеными улочками, вдоль которых стоят старые особнячки, будто выпал из двадцать первого века.
Этим вечером, когда туман скрадывает очертания зданий, он будто вернулся в девятнадцатый век – вплоть до звука лошадиных копыт, цокающих по булыжникам.
Я останавливаюсь, прислушавшись. Не подковы, а шаги. И не так далеко от меня. Но когда я вышла из издательства, на улице никого не было. Должно быть, просто не заметила в тумане. Лезу в карман куртки и сжимаю перочинный ножик, который всегда ношу с собой, ускоряю шаг…
И шаги позади тоже ускоряются.
Кто-то идет за мной. Кто-то, кто ждал у издательства. Может, это один из разозленных читателей – или из тех, кто винил Веронику Сент-Клэр в судьбе своей сестры. «Но я здесь ни при чем, – скажу им я. – Я даже здесь больше не работаю».
Огни Гудзон-стрит кажутся далекими и тусклыми. Я начинаю идти еще быстрее, сердце стучит в такт шагам и их гулкому эху, отражающемуся от скользких неровных камней. Туман липкой рукой охватывает лицо. Все это: туман, невидимый преследователь – напоминает мне о повторяющемся кошмаре из детства, в котором кто-то гнался за мной через непроглядный туман. Во сне я всегда падаю…
Нога соскальзывает в щель между двумя булыжниками, я теряю равновесие, и лодыжка подворачивается. Прямо как во сне, я падаю и слышу за спиной жалобный вой, будто стая собак уже готовится прыгнуть на меня…
А затем с Гудзон-стрит доносится шум голосов, и группа молодых смеющихся девушек заворачивает за угол. Одна замечает меня и кричит:
– Эй, это же здесь жила Кэрри Брэдшоу?[228]
– Дальше, на Перри-стрит, – откликаюсь я, радуясь, что пошла с Хэдли, когда она захотела показать мне эту туристическую достопримечательность из «Секса в большом городе». Торопливо догоняю их на углу и показываю нужное направление. Ободренная их не очень трезвой доброжелательностью, я поворачиваюсь к своему преследователю, но позади никого нет. Улица пуста. Стон раздается снова, и теперь я узнаю звук – это горн на реке, оповещающий корабли в тумане. «
– Вот ты где! – Это Аттикус, и его дыхание пахнет торфом от выдержанного виски. – Я шел в издательство за тобой, ты сказала, что придешь.
– Я сказала «возможно», – резковато возражаю я, еще не придя в себя от страха. Как если бы кто-то действительно шел за мной, и это не было одним лишь воображением. Лицо Аттикуса меняется, и я тут же сожалею о своих словах. – Но да, конечно, выпить мне не помешает.
В «Белой лошади» царит оживленный гул голосов, там светло и тепло, особенно после сырости снаружи. Кайла с Хэдли устроились за угловым столиком под портретом Дилана Томаса, вместе с ними Серж и Риз, друзья Аттикуса по колледжу. Они двигаются на скамейке, освобождая нам место. Риз наливает нам обоим пива с пеной из почти пустого кувшина, а Серж продолжает пересказывать какие-то события с Кинофорума, на котором он работает билетером. Хэдли внимательно слушает, а Кайла с занятым видом листает что-то в телефоне. Бросив взгляд на экран, я вижу, что она листает посты анонимного аккаунта в соцсети, где публикуют ехидные мемы об издательской сфере.
– Ты закончила с той рукописью? – спрашивает Аттикус.
Пару секунд я не могу вспомнить, что я сама сказала ему о своих планах.
– Да, – киваю я, придя в себя. – Но все оказалось так плохо, что в итоге рецензия будет негативной.
Кайла поднимает взгляд от экрана:
– Тебе нужно будет дать больше информации, чтобы в редакции смогли составить письмо с отказом.
– А разве там не пишут одно и то же? – интересуюсь я, отхлебывая пену с пива.
– «И хотя рукопись многообещающая, в итоге не могу сказать, что персонажам удалось меня тронуть», – произносит Аттикус, в точности подражая аристократическому выговору Кертиса Сэдвика.
– «Но у других может оказаться иное мнение», – вторят Кайла с Хэдли хором, точно жуткие близняшки из «Сияния»[229].
– Иногда, – произношу я, – мне кажется, что милосерднее было бы сказать: «Это правда плохо. У вас нет таланта. Найдите другой способ зарабатывать на жизнь».
– Ты просто выгорела, – замечает Хэдли. – И выгорания вообще сложно избежать – учитывая, сколько всего нам приходится делать сверх плана, и за такую низкую плату – и к тому же читать столько ерунды. Бывают дни, когда я ловлю себя на мысли, что больше не люблю книги.
– Да, – соглашается Кайла. – Издательское дело изживает себя.
– Это из-за проблем с поставкой бумаги, – вмешивается Риз.
– Вообще-то, – поправляет его Хэдли, – это «Амазон» убил всю отрасль.
– И мобильные, – добавляет Кайла. – И «ТикТок». Никто больше книг не читает.
– Да, – мрачно замечает Аттикус. – Иногда я думаю, что мы – шляпники, а Джон Кеннеди только что отказался носить головной убор, одним махом убив всю индустрию[230]. – Он поднимает свой бокал пива, будто поминая издательское дело, которым занимается большинство из нас. Я делаю большой глоток. – Так что тебе, скорее всего, будет лучше без этой работы, Агнес, – замечает Аттикус, но по-доброму.
За столом воцаряется тишина, все смотрят в свои бокалы, в знак траура по издательской индустрии – или, по крайней мере, сочувствуя концу моей карьеры в ней.
– Мистер Сэдвик сказал, что издательство останется на плаву, если Вероника Сент-Клэр напишет продолжение, – выпаливаю я, отчаянно стремясь переключить их жалость на что-то еще.
– Не понимаю, почему кто-то еще хочет читать эту сентиментальную чушь, – замечает Хэдли.
Я изумленно вытаращиваюсь на нее: с таким презрением говорить о книге, которая сделала наше издательство знаменитым? Я-то думала, что все, кто работает в «Гейтхаус», пришли как раз потому, что любят «Секрет Ненастного Перевала» так же сильно, как и я.
– Ха, точно, – соглашается Серж. – Помню тех девчонок, кто с ума сходил по этой книжке в нашей школе-пансионе. Гениями их не назовешь.
– Едва ли, – подтверждает Хэдли, закатывая глаза. – А хуже всего то, что половина сюжета украдена из статьи в бульварной прессе об убийстве, которое произошло в тысяча девятьсот двадцатом году в нескольких кварталах отсюда – в отеле «Джозефин». Я искала информацию для своей книги в жанре тру-крайм.
– Ты пишешь тру-крайм-книгу? – удивляюсь я. Думала, всем, кто работает в издательстве, запрещено признаваться, что ты хочешь быть писателем.
– Вот где есть деньги, – отвечает Хэдли. – Время художественной литературы закончилось.
– Ага, – соглашается Серж. – Я читаю только нон-фикшн. О чем твоя книга, Хэдли?
От внимания Сержа Хэдли вся расцветает и, наклонившись над столом, начинает рассказывать жуткие подробности:
– Был такой знаменитый серийный убийца, его прозвали Фиалковый Душитель – фиолетовой ленточкой он душил молодых девушек, которые продавали фиалки. Одна из цветочниц сошла с ума, убила всех девушек в местном благотворительном учреждении и заявила, что это сделал Фиалковый Душитель. Ее обвинили в убийстве и отправили на север штата, в женскую тюрьму, где она убила начальника тюрьмы. Ее звали Бесс Моллой, но газеты прозвали ее Кровавая Бесс…
– Это лишь предыстория «Секрета Ненастного Перевала», – перебиваю ее я. – Бабушку Вероники Сент-Клэр звали Джозефина Хэйл, в честь нее отель «Джозефин» и назвали. В книге Джен считает, что Кровавая Бесс и есть тот призрак, который обитает в доме… – Я вздрагиваю, вспомнив то ощущение на пустынной улице, в тумане, когда мне показалось, что за мной кто-то шел. Сейчас я понимаю, что это было очень похоже на сцену из книги. – И какая разница, если кто-то пишет роман на основе реального убийства? «Преступление и наказание» так написано, и «Тайна Мари Роже»[231].
Серж потрясенно округляет глаза:
– Ты сравниваешь Веронику Сент-Клэр с Достоевским и По? Ты вообще их читала?
Я уже собираюсь ответить, что да, представляешь, я читала классическую литературу в Потсдамском университете, но вмешивается Аттикус:
– Продолжение «Секрета Ненастного Перевала» могло бы спасти издательство, но… – он бросает на меня сочувственный взгляд, – этого не случится. Диана рассказывала мне… – Он понижает голос, и все мы наклоняемся ближе. – Вероника Сент-Клэр сошла с ума много лет назад. Вот почему она ведет затворнический образ жизни. Какой-то ассистент написал ей письмо с просьбой о продолжении, и Сент-Клэр потребовала, чтобы его уволили, – заканчивает Аттикус, а потом замечает выражение моего лица. – О! Ты же не… – Он, должно быть, вспомнил большой конверт, который я бросила в ящик на углу. – Ты же не писала Веронике Сент-Клэр, правда?
Краешком глаза я вижу, как Хэдли с Кайлой обмениваются веселыми взглядами.
– Какая теперь разница? – спрашиваю я, чувствуя подступающие слезы. – Я и так дорабатываю последнюю неделю.
– Да, но я думала, что тебе нужны рекомендации, – как дурочке объясняет Хэдли. – А Сэдвик строго придерживается этого правила.
– Я думала, это правило Глории… – начинаю я, но Хэдли даже не очень пытается скрыть смешок.
– Сэдвик просто фанатично требует, чтобы никто не беспокоил Веронику Сент-Клэр, – произносит Аттикус с жалостью, и этот взгляд лишь подгоняет подступающие к глазам слезы. – Но, слушай, может, он успеет написать рекомендации, пока письмо не дошло.
– Но ты все равно не сможешь указать «Гейтхаус» в резюме, – добавляет Хэдли, с трудом сдерживая улыбку. Слезы, которые уже готовились упасть, испаряются: вместо них теперь грозит вырваться наружу кипящий гнев. И пока не успела сказать или сделать что-то, о чем пожалею, я встаю и проталкиваюсь через толпу к выходу.
Будто чувствуя мое раздражение, людское море расступается, и вскоре я оказываюсь на улице. Гудзон-стрит тоже полна народу, а я уже устала протискиваться между людьми. Быстрым шагом направляюсь по Одиннадцатой улице…
И второй раз за вечер слышу шаги, эхом повторяющие мои собственные. В этот раз я резко поворачиваюсь, собираясь встретиться с преследователем лицом к лицу. Однако и сейчас ко мне подходит только Аттикус.
– Эй, постой, незачем так расстраиваться.
– Незачем? – огрызаюсь я, снова разворачиваясь и направляясь на запад по Одиннадцатой улице. – Хэдли практически прямым текстом сказала, что я больше никогда не найду работу в издательской сфере, и очень этому радовалась. И не говори, что я это выдумываю – что Серж считает меня неспособной читать Достоевского лишь потому, что я училась в средней школе в глуши, или что Кайла с Хэдли ухмыляются каждый раз, стоит мне открыть рот, и что ты…
– В чем провинился я? – спрашивает он, когда я поворачиваю на север, на Вашингтон-стрит.
– Ты считаешь «Секрет Ненастного Перевала» безвкусицей, – выпаливаю я, не успев подумать. – А любого, кому она нравится… как там сказал Серж? Гениями не назовешь.
– Серж придурок, – автоматически отвечает он, а потом через три шага добавляет: – Думаю, и я тоже. Я не хотел называть роман безвкусным. Дело в том, что… – Он замолкает и не произносит ни слова еще половину квартала. Мы ушли достаточно далеко от проспекта, и вокруг тихо – не считая отдаленного шума машин на магистрали Вест-Сайд-хайвей и заунывных сигналов горнов на берегу реки. Второй раз за вечер у меня появляется ощущение, что я попала в прошлое, а современный мир остался где-то далеко. Возможно, Аттикус тоже это чувствует, потому что, когда он наконец снова заговаривает, в его голосе я слышу то, чего не слышала никогда. Смирение с капелькой пристыженности.
– Правда в том, что «Секрет Ненастного Перевала» напугал меня до чертиков, что было еще позорнее, так как я взял его почитать у своей младшей сестры. Я просто хотел узнать, из-за чего вся шумиха. И думал, что дело в сексе – и между героями действительно есть некое напряжение, но самое сильное впечатление на меня произвел призрак Кровавой Бесс, которая бродила по коридорам, а за ней тянулся кровавый след и сыпались засохшие фиалки. И еще там была сцена, когда Джен просыпается и видит Кровавую Бесс, висящую над ее кроватью…
– «Ее шея сломана петлей палача», – цитирую я, и меня пробирает дрожь от возникшего перед глазами образа, который преследовал меня в кошмарах все детство и юность. – «Ее глаза все еще широко распахнуты от ужаса последних мгновений жизни…».
– «В них отражается черная дыра: ее она увидела в первые секунды смерти, которая, как она знала, всегда преследовала ее», – заканчивает цитату Аттикус. – Вот что меня зацепило. Мысль, что смерть идет за тобой по пятам с самого твоего рождения. Что тебе никак не сбежать.
– А меня зацепило, что Вероника Сент-Клэр написала про то, как Кровавая Бесс сожгла поместье Ненастный Перевал дотла, а потом сама чуть не погибла в пожаре, когда загорелся ее дом. Как будто она знала, что ее ждет.
– Или своей книгой она вызвала Кровавую Бесс в этот мир, – добавляет Аттикус. – Я иногда думаю, не поэтому ли она перестала писать? Боялась, что снова призовет ее.
Эта мысль так ужасна, что я не могу удержаться и оборачиваюсь через плечо, боясь, что увижу, как из тумана появляется призрак со сломанной шеей. А когда снова поворачиваюсь, с облегчением замечаю, что мы дошли до моей улицы.
– Так ты смеялся над книгой, потому что она тебя напугала? – спрашиваю я, останавливаясь под фонарем на углу.
– Примерно так я справляюсь со всеми своими страхами – насмешки и алкоголь, – отвечает он, склонив голову, и прядь волос падает ему на лицо, придавая ребяческое выражение. – Но мне жаль, что я обидел тебя. Я не считаю тебя глупой, потому что тебе понравилась книга – просто ты храбрее меня.
– М-да, что ж, я видела кое-что пострашнее, чем в «Секрете Ненастного Перевала». К примеру, это место… – Я смотрю вверх, на здание за железным забором, выступающее из тумана. Оно могло бы быть одним из тех замков с привидениями на обложке готического романа. – Жизнь здесь иногда кажется заточением в стенах монастыря.
– Ты здесь живешь? – недоверчиво уточняет он. – А разве это не отель «Джозефин» – про который говорила Хэдли? – Он как-то странно смотрит на меня. – Почему ты ничего не сказала?
– И перебила бы лекцию Хэдли о ее «исследовании»?
Он смеется, и я с облегчением понимаю, что он поверил моему объяснению, и мне не придется говорить, что настоящая причина в том, что мне стыдно.
– Сейчас это что-то вроде хостела, управляется некоммерческой благотворительной организацией.
Его лицо в свете фонаря выглядит оживленным. Конечно, это так в его стиле – ретро, андерграунд и немного таинственно.
Я поднялась в его глазах за считаные секунды, и что-то в душе оттаивает – пусть его внимание и досталось мне нечестным способом. Если бы он знал, как я сюда попала, его восхищение сменилось бы жалостью. И пока этого не произошло, я нарушаю первое правило «Джозефин».
– Хочешь зайти? – предлагаю я.
Снять комнату я смогла, только подписав трехстраничное соглашение с управляющим: никаких свечей, электрических плиток, никакой еды в комнате, а также сигарет и алкоголя. И никаких гостей, никогда. Я словно снова оказалась в Вудбридже, но снаружи ждал Нью-Йорк, и я могла уехать в любое время, когда захочу, – вот только во всем городе не нашлось бы другого места, которое я могла себе позволить. Если меня выгонят за то, что я привела гостя, придется уехать из города.
К счастью, когда мы входим в холл, Аттикус, похоже, чувствует, что надо вести себя тихо, потому что не восклицает, а благоговейно шепчет: «Ого!», во все глаза рассматривая потолок, украшенный плитками с росписью в стиле ар-нуво, колонны, на которых стоят пальмы, и чучело павлина, расправившего хвост над стойкой регистрации.
– Будто попадаешь в прошлый век…
– Здание было построено в тысяча девятьсот восьмом году, – тихо произношу я. – Как отель для нуждающихся девушек, а потом, в двадцатые годы, он стал благотворительным учреждением. Джозефина Хейл, бабушка Вероники Сент-Клэр, была прогрессивной женщиной, реформатором, она работала здесь и передала так много средств в их фонд, что это здание в итоге назвали в ее честь. Вон ее портрет, над столом администратора, – указываю на картину, выполненную в тонах сепии, которая с течением времени так выцвела, что черты лица женщины уже почти не разглядеть. – Пойдем, я покажу тебе бальный зал.
Я веду его в большую комнату в дальней части здания, надеясь, что Альфонс, восьмидесятилетний ночной сторож, устроился в кабинете управляющего и смотрит старые фильмы по интернету. Свет я не включаю – вдруг все же Альфонс где-то ходит – и плотно закрываю за нами дверь. Наши шаги эхом отражаются от темных высоких стен, и на мгновение я могу представить, как выглядел бальный зал «Джозефин» во все эпохи. И пока не зажегся свет, мне хочется, чтобы Аттикус тоже это увидел.
– На старых фотографиях видно, что зал был обставлен как викторианская гостиная. Аспидистра в горшках, обитые бархатом кушетки и диванчики. Джозефина Хейл верила в воспитательные свойства чая и этикета. Она считала, что женщины, которые целыми днями работают в цехах или торгуют на улицах, станут леди, если научатся правильно разливать чай и играть на фортепиано.
Я слышу тихое дыхание Аттикуса и чувствую, что он тоже представляет эту картину – девушки в накрахмаленных белых рубашках и с высокими прическами склонились над рукоделием, слушая негромкую мелодичную музыку.
– К сожалению, чай и этикет не мог уберечь этих недоедающих, бедных девушек от улицы или от рук мужчин, которые хотели ими воспользоваться. Поэтому Джозефина основала женский приют на севере штата, на территории поместья, принадлежавшего ее семье, чтобы женщин, которых поймали на краже из магазина или продававших себя от безысходности, могли избавить от пагубного влияния и поместить в безопасную домашнюю обстановку. После «буйства Кровавой Бесс», как это называли газеты, дела в благотворительном доме Джозефины шли все хуже и хуже. За ним закрепилась репутация дома проституток. К концу двадцатых годов Джозефина Хейл умыла руки, и это место превратилось в подпольный бар и бордель. Вместо фортепиано тут теперь играли джаз, в чашки наливали джин, а девушки одевались намного откровеннее.
– Бедная Джозефина. Наверное, была в ужасе от того, что ее имя стали связывать с таким местом, – заметил Аттикус.
– В то время его называли «ДжоДжо». В годы Великой депрессии здесь устроили благотворительную столовую и ночлежный дом, в сороковых морское ведомство превратило его в тренировочную школу для Добровольной женской вспомогательной службы, а в бальном зале устраивали танцы для солдат Объединенной организации военной службы…
– Держу пари, здесь играли свинг, и военные танцевали последние танцы со своими возлюбленными. – тихо произносит Аттикус. Хотя я не вижу его лица, но чувствую, что в его воображении возникают те же образы, что и у меня.
– Те танцы были одними из последних. Затем, после Второй мировой войны, для отеля настали тяжелые времена. К шестидесятым его превратили в благотворительный отель, печально известный случаями неожиданных смертей и поножовщины. В восьмидесятых и девяностых годах в этом бальном зале выступали панк и гот-группы, такие как Siouxsie & the Banshees, The Cure, Bauhaus, Skeletal Family, The March Violets…
Аттикус стоит так близко, что я чувствую исходящее от него тепло и слышу стук его сердца, словно мы действительно находимся в толпе, танцующей в темноте под жесткий бит.
– В начале нулевых здание купил застройщик, который пытался превратить его в бутик-отель, но после две тысячи восьмого года наступили тяжелые времена, и дела снова пошли на спад. Отель выкупила некоммерческая организация, которая им сейчас и управляет. Думаю, у каких-то мест есть свое предназначение, и они всегда к нему возвращаются.
Тянусь к стене и щелкаю выключателем, открывая взглядам комнату – пустую сейчас. Никаких цветов в горшках и бархатных диванов, никакого джина в чашках, никакой толчеи. Пол вычищен и покрыт лаком, как в спортзале средней школы, единственная мебель – несколько потертых кушеток, неровных и бугристых, и составленные в ряды складные стулья для еженедельных собраний анонимных алкоголиков и поэтических вечеров. Единственное, что осталось от былого очарования, – чугунные перила, ведущие в мезонин, и витражный светильник на потолке.
Поворачиваюсь к Аттикусу, ожидая увидеть на его лице то же разочарование, что чувствую я сама, но он смотрит на меня так, будто я одна из тех женщин из прошлого, призраков которых вызвала своим рассказом.
– Откуда ты все это знаешь, Агнес? – изумленно, даже благоговейно спрашивает он. – И как ты нашла это место?
Вместо ответа я говорю:
– Я хочу тебе еще кое-что показать.
И я веду его по чугунной лестнице вверх, в мезонин, где на стенах висят старые фотографии. Провожу его мимо снимков в тонах сепии, на которых одни молодые девушки в блузках участвуют в демонстрациях за избирательное право и трудовую реформу, другие – с короткими стрижками и платьями с заниженной талией – веселятся от души, на следующих фотографиях женщины в форме военно-морского флота выстроились в ряд, еще дальше – тоскливая серия монахинь и социальных работников, которые позировали с политиками и бизнесменами. И наконец мы подходим к примерно десятку черно-белых художественных снимков панков с неровно подстриженными волосами, в рваных футболках и кожаных куртках, с пирсингом из английских булавок. Аттикус останавливается, указывая на несколько известных лиц – Патти Смит, Дебора Харри, Ричард Хелл, Джоуи Рамон[232]. Наконец я дохожу до последней фотографии. Этот снимок сделали с галереи мезонина, где мы стоим, глядя вниз на сцену. Бальный зал переполнен: видна лишь масса запрокинутых лиц и поднятых рук, все смотрят на сцену, где две юные девушки наклоняются к одному микрофону. Свет направлен на ту, что стоит ближе к краю сцены, а вторая девушка, в нескольких сантиметрах позади, – в темноте, и ее лицо выглядит тусклым отражением лица другой. На шеях у обеих темные чокеры, и поэтому их головы кажутся отрезанными от тела.
– Погоди, – говорит Аттикус, наклоняясь через мое плечо. – Это же…
– Девушка с обложки «Секрета Ненастного Перевала». Я тоже так подумала. Посмотри на татуировку на ее руке.
Аттикус всматривается, прищурившись:
– Неужели это…
– Фиалка? Да, думаю, да, прямо как та, что делает Джен в книге. А тут…
Я снимаю фотографию со стены, переворачиваю и отгибаю зубцы, которые удерживают картон в раме. Вытаскиваю подложку и показываю оборот фотографии, на котором едва различимы написанные карандашом слова.
– «Вайолет и Джен на сцене в „Джозефин“, лето-993», – читает вслух он. – Вот черт! Это она. И посмотри на дату – всего за год до того, как она опубликовала свою книгу. Ничего подобного в ее биографии нет. Агнес, забудь о продолжении – я бы хотел прочитать настоящую историю Вероники Сент-Клэр, как она от этого, – он стучит по стеклу, – прошла путь до автора «Секрета Ненастного Перевала».
– Думаю, это как-то связано с девушкой, которая умерла здесь, в «Джозефин», – начинаю я, повернувшись к Аттикусу. Он тоже поворачивается, и на секунду наши лица оказываются так же близко, как и лица двух девушек на фотографии, точно мы тоже делим одну песню, и губы наши так близко, что вот-вот соприкоснутся в поцелуе…
Но затем тишину нарушает голос, который неприятным эхом разносится по галерее.
– Мисс Кори, пожалуйста, проводите своего гостя к центральному выходу, а затем немедленно зайдите в мой кабинет.
Выговор от Роберты Дженкинс, управляющей «Джозефин», – само по себе плохо, но выражение лица Аттикуса, когда я провожаю его к дверям, гораздо хуже. Все восхищение из его взгляда исчезло. Он смотрит на меня как на заключенную.
– У тебя неприятности? – спрашивает он у выхода.
Я пожимаю плечами и с деланым безразличием отвечаю:
– Да нет, у них просто куча правил здесь… Увидимся в понедельник.
И закрываю за ним дверь, пока он не успел спросить, что за правила и почему я тогда согласилась жить в таком месте. Иду в кабинет в дальней части здания, мимо досок с объявлениями о встречах анонимных алкоголиков и услугах психологов, мимо белой магнитной доски, на которой маркером написаны задания по хозяйству.
Вот она, унылая реальность. Вокруг уже не отель «Джозефин», а «Джозефин-хаус», общежитие для временного проживания отбросов системы социального обеспечения – алкоголиков на пути выздоровления, бывших заключенных, освобожденных условно-досрочно (если только это не насильники и сексуальные маньяки), сирот, которые после совершеннолетия лишились опеки – всех, кто остался на обочине жизни и сейчас нуждался в безопасном убежище.
В служебных помещениях за холлом пахнет мелом и концентрированным дезинфицирующим средством, как и в каждом приюте, интернате или исправительном учреждении, в которых я когда-либо была. Я чувствую, как присутствие духа покидает меня, точно падающий на землю воздушный змей, только что летавший на крыльях фантазии вместе с Аттикусом. Все возвращается на привычный уровень, туда, где твое место, шепчет голосок в голове.
Войдя в кабинет, я вижу, что миссис Дженкинс сидит за своим столом, опустив ладони на раскрытую папку перед ней. Второй раз за сегодня сижу перед столом, на котором разложена вся моя жизнь, – только в этот раз папка толще, а Роберта Дженкинс выглядит гораздо строже, чем Кертис Сэдвик. Морщины, появившиеся на лице за десятилетия работы в социальных службах, придают ей выражение терпеливой сдержанности, точно она уже видела всю глупость мира, и мое поведение лишь очередной разочаровывающий пример.
– Агнес Кори, – произносит она мое имя, как судья, выносящий приговор. – Я знаю, что вы не забыли про правило о посторонних людях в «Джозефин». Вы что, сегодня утром проснулись и решили, что устали жить здесь и захотели, чтобы вас выгнали?
– Нет, миссис Дженкинс, – начинаю я знакомый катехизис, который выучила в Вудбридже. – Я не хочу, чтобы меня выгнали из «Джозефин». Я очень благодарна за то, что живу здесь. Мне жаль, что я нарушила правила. Этого больше не повторится.
Она смотрит на меня, прищурившись, пытаясь уловить сарказм. И мне будто снова четырнадцать, я сижу в кабинете надзирателя и меня только что поймали за курением; или мне пятнадцать, и я пыталась незаметно выбраться; или шестнадцать, и меня поймали на побеге. Я выдерживаю ее пристальный взгляд, убрав с лица любые намеки на фальшь. Наконец она раздраженно вздыхает и качает головой.
– Тогда зачем вы это сделали?
Эту часть я не люблю больше всего: когда заставляют заново проходить каждый шаг вплоть до того, где я сбилась с пути, – покаяние, но без тайны исповеди.
– Коллега проводил меня, ему было интересно узнать историю «Джозефин», и я… я просто хотела показать ему, какое это удивительное место – и в прошлом, и сейчас. Я не собиралась вести его в свою комнату или что-то такое, и мы ничего… такого не делали. – Я краснею, вспомнив тот миг, когда лицо Аттикуса было так близко к моему. Он собирался поцеловать меня?
– М-да, – явно скептически произносит миссис Дженкинс. – Так это был урок истории? – Она смотрит в папку на столе и перелистывает страницу. – Так, тут и правда указано, что у вас были хорошие оценки по истории в Вудбридже… и что у вас самой есть история.
Я морально готовлюсь к продолжению. Хотя доступ к делам несовершеннолетних закрыт, мне пришлось подписать бумагу, иначе на место в общежитии «Джозефин» я могла не рассчитывать.
– Хотя вы и были прилежной ученицей, но сбегали шесть раз, – присвистывает она. – Куда вы пытались попасть?
– Не знаю, – вру я. – Просто… сбежать.
– Вам не нравилось в Вудбридже? Я знаю, в таких местах может быть нелегко, но от прошлых жильцов я слышала, что там лучше, чем во многих других.
– Так и есть, – отвечаю я. – Есть места гораздо хуже.
– И вам так там нравилось, что вы решили вернуться туда преподавать после завершения колледжа.
– Да, – подтверждаю я, – они предложили работу, и мне показалось, что так будет проще всего погасить свой студенческий долг и накопить немного денег…
– А потом приехать в большой город и найти работу в… – Она снова смотрит в папку, – в издательстве. Вижу, три месяца назад вы получили работу в издательстве «Гейтхаус», – снова сверившись с папкой, продолжает она. – И как ваши успехи?
Сердце сжимается.
– Сегодня я встречалась с руководителем, и он сказал, что доволен моей работой. Вообще-то я как раз должна читать одну рукопись…
Миссис Дженкинс только хмыкает в ответ: моя попытка сменить тему ее не одурачила.
– И?
– Я дорабатываю следующую неделю, но меня не могут взять в штат только потому, что у компании финансовые трудности и ее может купить другое издательство. Руководитель сказал, что даст мне хорошие рекомендации.
– Так, получается, вам сейчас снова нужно искать работу. Помните, что одно из условий вашего проживания здесь – оплачиваемая работа.
– Я помню, – говорю я. – Аттикус, кому я показывала бальный зал, как раз сказал, что у него есть для меня пара вариантов.
– Что ж, очень мило с его стороны, – замечает она. – Просто скажите ему больше не приходить ночью.
– Скажу, мэм.
Мое «мэм» вызывает у нее кривую улыбку, она закрывает мою папку и, повернувшись на стуле, открывает в стоящем рядом шкафу для хранения документов второй ящик сверху. Он открывается с неприятным металлическим скрежетом, точно голодный зверь, которому не терпится поглотить мои ошибки и грехи, и закрывается с удовлетворенным скрипом, наконец получив их. Я жду, пока миссис Дженкинс начнет подниматься, и тоже встаю. Наморщив лоб, она уточняет:
– Издательство «Гейтхаус» – это не у них вышла та книга, что была так популярна в девяностые? «Секрет Ненастного Перевала»?
– Да, – подтверждаю я. – И до сих пор эта книга продается у них лучше всего.
Я уже жду какого-нибудь пренебрежительного замечания: большинство социальных работников, с которыми я сталкивалась, относились к этой истории не очень хорошо. Но вместо этого миссис Дженкинс одобрительно хмыкает:
– Я прочитала ее три раза, пока жила в Белвью, просто чтобы куда-то сбежать. Передайте этому своему руководителю, что он должен издать продолжение.
Все выходные льет дождь, будто укоряя меня за плохое поведение. Я не выхожу из комнаты, питаясь в основном слабым чаем и консервированным супом из общей кухни. Компанию мне составляют только позвякивание в трубах радиатора и распушивший перья голубь, укрывающийся от дождя на подоконнике. Скорчившись под колючим шерстяным одеялом в университетской толстовке с надписью «САНИ Потсдам», я заканчиваю читать рукопись, которую дала мне Диана. Почти с десяток бесплодных попыток написать рецензию спустя я беру свой старый потрепанный экземпляр «Секрета Ненастного Перевала». Эту книгу дала мне мама, когда я впервые попала в приемную семью – моя приемная мать тогда посмеялась, что подарок «слишком взрослый» для восьмилетнего ребенка, пока я не показала, что могу ее читать. Конечно, могла – я знала ее наизусть. Даже сейчас, проводя пальцами по потрепанной суперобложке и пожелтевшим страницам и гладя фиолетовую ленточку, которую мама оставила как закладку, я слышу, как она читает мне вслух.
Начинается книга довольно просто, с того, что наша героиня, Джен, плывет на пароходе из Нью-Йорка в старинный особняк на реке Гудзон, где ее ждет должность учительницы. Она беспокоится, справится ли с этой ролью. Испытывает и тревогу, и восторг, и ей так не терпится добраться до особняка, что она сбегает из душной каюты корабля и, несмотря на ветер и дождь, стоит на палубе, вглядываясь сквозь туман, чтобы не пропустить первого появления Ненастного Перевала…
Появляются непонятные знаки: сложенные в узоры камни, засушенные фиалки в ее книгах, трещины в зеркалах и зашифрованные послания, будто выгравированные на окнах. Наконец Джен узнает, что на чердаке держат узницу, девушку по имени Вайолет, которая оказывается незаконнорожденной дочерью Бесс. Когда Джен идет к Сент-Джеймсу и рассказывает ему о том, что узнала, тот настаивает, что девушка унаследовала от матери склонность к жестокости и для ее же безопасности должна находиться под замком на чердаке.
Но Джен, проводя все больше времени с Вайолет, видит, что та умна и что у нее чувствительная и мягкая натура. Вайолет жадно читает все книги, которые приносит ей Джен, сказки о похищенных девушках – «Красавица и чудовище», «Синяя Борода», «Рапунцель», но, когда Джен приносит ей «Джейн Эйр», Вайолет теряет рассудок.
– Я – Берта, – кричит она. – Это я – та сумасшедшая на чердаке!
В приступе слепой ярости Вайолет поджигает дом, и Джен рискует своей жизнью, чтобы спасти ее. Они выбираются на крышу и спускаются по решетке для плюща на землю, но, пробираясь сквозь дым и туман, они слышат лай собак и бегут к утесу. Из тумана появляется Сент-Джеймс, жутко обгоревший и в дикой ярости, и наставляет на них пистолет. Но не успевает выстрелить, видит выступившую из тумана фигуру, кричит «Кровавая Бесс!» – и падает с утеса.
Джен и Вайолет подходят к краю, смотрят вниз и видят на камнях Сент-Джеймса со сломанной шеей.
– Теперь ты свободна, – говорит Джен, повернувшись к Вайолет и протянув руку. Она видит, как Вайолет медлит, все еще боясь уйти из Ненастного Перевала, ее единственного дома.
– Мы свободны, – произносит Вайолет, беря подругу за руку, и они делают шаг с утеса.
Чтобы спуститься по ведущей вниз тропинке, пересечь заросшие болотистые берега, сесть на поезд и начать новую жизнь в городе? Или чтобы броситься вниз, навстречу своей гибели? Фанаты выступали за оба варианта. Вероника ничего не сказала, вместо объяснений закончив загадочным вопросом: «
Последние строки я читаю, уже едва различая буквы, и засыпаю под звуки дождя у реки, и снится мне «Секрет Ненастного Перевала».
Утром в понедельник я просыпаюсь, запутавшись в простынях, будто и в самом деле бежала всю ночь. Мне не первый раз снится сон о чудище из тумана. Психиатр в Вудбридже, доктор Хьюсак, сказал, что зверь из тумана – олицетворение моих страхов и что этот сон приходит в моменты стресса. Источники стресса, угрожающие мне сейчас, определить несложно.
Я не закончила рецензию для Дианы.
Я отправила письмо Веронике Сент-Клэр, после которого лишусь рекомендаций.
Через неделю я останусь без работы…
Или еще быстрее, если Вероника получит письмо и позвонит Кертису Сэдвику с жалобой.
И тогда я не только потеряю работу, но меня выкинут из «Джозефин». Мне будет негде жить, и придется ползти, поджав хвост, обратно в Вудбридж.
Подавляю порыв расплакаться от жалости к себе, поднимаюсь, иду в душ и одеваться. Налив кипятка в термокружку, быстрым шагом прохожу по Вашингтон-стрит, своему обычному утреннему маршруту. Мне нравилось чувствовать себя частью людского потока, спешащего на работу, – от владельцев ресторанов, выставляющих у входа грифельные доски с меню, до офисных работников в элегантных костюмах и владельцев галерей в модных вещах.
Иду я быстро, чтобы успеть напечатать рецензию на книгу, пока не пришла Диана. Глория, конечно, уже здесь: иногда мне кажется, что она и спит где-то в офисе, между шкафами. Когда я вхожу, она выглядывает из своего кабинета. Я машу ей, надеясь, что смогу дойти до своего стола без разговоров, но слышу, как она шаркает в обуви на резиновой подошве, и не успеваю подняться выше третьей ступеньки.
– Ты ничего не принесла мне на отправку в пятницу, – произносит она. – Но я хорошо помню, что для мисс Сент-Клэр было несколько писем. Ты про них забыла?
Я замираю на лестнице.
– Когда меня отпустил мистер Сэдвик, вы уже ушли, так что я отправила их сама.
Не совсем ложь, напоминаю себе я, просто недомолвка. Могла ли Вероника Сент-Клэр уже позвонить в издательство?
Но Глория только произносит:
– Хорошо. Правильное решение. Может, ты считаешь, что такой знаменитой писательнице, как мисс Сент-Клэр, неважны письма поклонников, но мне точно известно, что эти письма от читателей ей нужны.
– Конечно, – соглашаюсь я, мечтая провалиться сквозь лестницу. – Ну… мне там нужно напечатать рецензию…
– Разве у тебя нет ноутбука дома?
– Нет, – начинаю я, чувствуя, будто меня поймали на еще одном вранье. Кажется, на собеседовании я сказала, что компьютер у меня есть.
– А смартфона?
– Просто обычный кнопочный телефон, – отвечаю я, и щеки у меня горят. – Никаких последних моделей позволить себе не могу.
Глория смотрит на меня с сочувствием, что случается редко.
– Я поговорю с мистером Сэдвиком, чтобы ты смогла проработать еще несколько недель. Покупают нас или нет, мы пробудем здесь подольше, и твоя скромная зарплата не проделает бреши в бюджете. Но имей в виду, прибавки не будет!
И прежде чем я успеваю ее поблагодарить, она отворачивается, будто смутившись этого необычного приступа сентиментальной доброты. Поднимаясь по лестнице, я чувствую себя еще хуже, чем до этого. Надо было сказать ей о письме, которое я отправила Веронике Сент-Клэр. Когда Кертис Сэдвик об этом узнает, уже будет не важно, что Глория смогла найти деньги в бюджете на мою скромную зарплату. Меня выкинут безо всяких рекомендаций.
С самым несчастным видом я сажусь за стол и пишу рецензию, которую прикрепляю к электронному письму для Дианы.
Весь день и остаток недели проходят спокойно, в кабинет к Глории меня не вызывают, но я дергаюсь от каждого скрипа ступенек, от каждого звука входящего сообщения.
Я боялась, что ему будет неловко после того случая в бальном зале «Джозефин», но он ведет себя так, будто вовсе ничего и не произошло, что гораздо хуже, потому что, значит, ничего и не было. Я все себе придумала. Он даже не спросил, не влетело ли мне за то, что провела его внутрь.
В четверг, почти в пять вечера, приходит сообщение лично от мистера Сэдвика с темой письма: «
Идя вниз по ступенькам, я слышу голоса из кабинета Дианы, но когда наступаю на последнюю ступеньку перед пролетом, скрипящую, разговор резко прекращается. К тому времени, как я прохожу мимо открытой двери Дианы, Глория нарочито обсуждает план выхода книг на весну, и они вместе с Аттикусом и Дианой старательно избегают взглядов в мою сторону. Они все знают, думаю я, отворачиваясь к стене, где натыкаюсь на женщину с обложки «Секрета Ненастного Перевала». «Будь я на твоем месте, – словно говорит мне она, – бежала бы со всех ног».
Кертис Сэдвик сидит за рабочим столом, сложив руки домиком перед собой и опустив голову, будто в молитве. Может, он просит даровать ему терпения; едва ли он молится за меня. Пару секунд я неловко переминаюсь у входа, и он поднимает голову.
– Агнес Кори, – произносит он, а потом снова опускает взгляд, будто сравнивая меня с фотографией в папке. – Я снова пересматривал ваше резюме, и у меня появилось несколько вопросов. Эта школа Вудбридж, в которой вы преподавали, это какое-то исправительное учреждение?
– Так их больше не называют, – на автомате поправляю я. – Но… в целом – да. Это исправительный центр для несовершеннолетних.
– И как же вы попали туда на работу? – спрашивает он.
Я могла бы рассказать ту же историю, что и всегда, что проходила там стажировку, когда училась в колледже, но я уже чувствую, к чему все идет, так что вполне могу покончить со всем раз и навсегда.
– Я там училась – и жила, с тринадцати до восемнадцати лет. Меня поместило туда государство.
– Понимаю, – произносит он, откинувшись на спинку стула. – Могу я спросить, как так вышло, что вас «поместило туда государство»?
«Вообще-то, – думаю я, – он не должен такого спрашивать».
«Доступа к твоему делу нет», – сказал мне социальный работник, когда мне исполнилось восемнадцать. И никакой работодатель, представитель школы или полиции не имеет права о нем спрашивать. Я могла бы ему это сказать, но когда поднимаю голову, вижу, как он наклонился вперед, сложив руки и сочувственно хмурясь, и почти сдаюсь. После напряжения последних дней, когда я ждала разоблачения за то письмо Веронике Сент-Клэр, его забота как теплая ванна. И правда вырывается из меня сама.
– Меня поместили туда, после того как я сбежала из трех приемных семей, – признаюсь я. – И арестовали за бродяжничество и кражи из магазинов, пока я была «в бегах».
– Наверное, было ужасно, – произносит он, снова откинувшись на спинку стула. – Могу только представить, что это за были за семьи. Как – извини, конечно, что спрашиваю – ты оказалась в детском доме? Что случилось с твоими родителями?
– Мы с мамой всегда были только вдвоем, – отвечаю я. – Отца я никогда не знала. А мама… ей было нехорошо. У нее были проблемы с психическим здоровьем. Мы вроде как переезжали с места на место, а потом ее поместили в клинику, а меня – в детский дом.
– Непростое начало жизни, – замечает он, покачав головой. – Я впечатлен тем, чего ты добилась… а твоя мать? Она все еще… в клинике?
Качаю головой и, к своему ужасу чувствую, как по щеке стекает слезинка.
– Ее выпустили три года назад. Когда она в последний раз пробовала связаться со мной, я сказала, что больше не хочу ее видеть, знаю, это звучит ужасно…
– Вовсе нет, Агнес, – замечает он, подтолкнув ко мне коробочку с салфетками. – Ты способная молодая женщина, у тебя есть потенциал. Что я и писал в твоих рекомендациях, пока сам не получил крайне необычное письмо.
– Письмо? – глупо переспрашиваю я.
Шурша бумагами на столе, он ищет письмо, как будто получает десятки таких в день – словно сейчас кто-то еще пишет письма – и наконец достает листок с напечатанным на машинке текстом. И хмыкает.
– Дорогая Вероника, противница современных технологий! Настаивает, чтобы вся переписка велась в бумажных письмах.
Я задерживаю дыхание и скрещиваю руки на груди, впившись ногтями в руку.
– Она тут пишет, что ты написала ей записку с просьбой о продолжении.
– Д-да, – подтверждаю я. – Простите. Я знаю, что не стоило. Глория сказала так не делать, и я знаю, что вы не хотите, чтобы кто-то ее беспокоил.
– Верно, – мрачно произносит он. – Видишь ли, бедная Вероника, она всегда была немного… не в себе. И кто может ее винить, учитывая ее детство в этом уединенном старом особняке? А потом тот пожар…
– Я сожалею, что написала ей, – снова говорю я, чувствуя опасно близко подступившие слезы. – Я пойму, если вы теперь не захотите давать мне рекомендации…
– Нет, никаких рекомендаций, – сообщает он, подтвердив мои худшие страхи, но потом продолжает, – потому что тебе не нужна другая работа. Вероника Сент-Клэр предложила нанять тебя в качестве личного секретаря, чтобы…
– Писать под ее диктовку, – заканчиваю я, чтобы он не объяснял сам.
– Ну, – снисходительно улыбается он, – немного больше, чем просто печатать под диктовку. Нужен кто-то с чувством языка. Кто-то, с кем Веронике будет комфортно, кому она сможет доверять – и кому я смогу доверить такую работу. Глория сказала, что ты превосходно печатаешь, у тебя хороший почерк – по всей видимости, редкость среди твоего поколения – и ты всегда вежлива и пунктуальна, а именно таким и должен быть личный секретарь. Итак, что скажешь, – заканчивает он, указав рукой в сторону реки, будто корабль уже ждал меня там. – Хочешь отправиться в Ненастный Перевал и привезти нам новый роман Вероники Сент-Клэр?
Читатель, я согласилась.
Что еще мне оставалось, когда он предлагал мне возможность встретиться с моим кумиром и первой из всех желающих прочитать – услышать – продолжение «Секрета Ненастного Перевала»? Не говоря уже о том, что это было предложение работы и шанс сбежать из «Джозефин».
– Хорошо, – коротко сказал он, когда я согласилась. – Глория обсудит с тобой условия. Она поколдовала над бюджетом, чтобы ты смогла остаться работать в издательстве, и я рассчитываю, что ты будешь держать нас в курсе работы над книгой. Глория сейчас решает вопрос с ноутбуком для тебя. Будет идеально, если ты станешь отправлять все напечатанные страницы, как только они будут готовы. Так я смогу сразу оценить размер книги и все соответственно спланировать. – Он улыбается: – Если все пойдет хорошо, возможно, у нас получится избежать слияния, и я смогу предложить тебе постоянное место здесь, когда ты закончишь. Ну что, Агнес, как тебе?
Я отвечаю, что звучит действительно здорово. Поднимаюсь, и он протягивает мне руку:
– Спасибо тебе, Агнес, – благодарит он, сжимая мою ладонь. – Не уверен, что ты в самом деле понимаешь, за что берешься, и я бы счел неразумным взваливать на твои юные плечи такую ношу, не будь я полностью уверен, что ты – самый подходящий человек для этой работы.
Выходя из кабинета, я чувствую себя так, будто это я оказываю ему услугу, согласившись на такое задание.
Оказавшись в коридоре, я слышу голоса из кабинета Дианы, и снова, стоит мне подойти к двери, как все резко замолкают. Но в этот раз они все смотрят на меня.
– Все в порядке? – спрашивает Глория.
– Да, – откликаюсь я. – Мистер Сэдвик сказал, что мне нужно обсудить с вами… «условия»?
– Так ты возьмешься?
– Конечно, возьмется, – отвечает за меня Диана. – Я с первой минуты знала, как только Глория показала мне письмо Вероники. Как умно, Агнес, – хвалит она с появившимся уважением, – самой написать в логово дракона и потребовать продолжения. Тут нужна отвага!
– Я не то чтобы требовала, – возражаю я, смущенно взглянув на Глорию, боясь увидеть ее реакцию на свое непослушание, но она с занятым видом поправляет стопку книг на столе Дианы и в глаза мне не смотрит.
– Пожалуй, пойду вниз и все подготовлю, чтобы ты смогла уехать уже завтра, – произносит Глория.
– Завтра? Мистер Сэдвик ничего не говорил про завтра.
– Или у тебя есть другие обязательства? – спрашивает Глория, приподняв одну бровь над оправой очков.
– Н-нет, – заикаюсь я, чувствуя взгляд Аттикуса.
– Мисс Сент-Клэр прислала аванс, чтобы оплатить твой переезд и путешествие. Когда соберешь вещи, приходи в моей кабинет, я тебе все объясню.
Я теряю дар речи, а она просто проходит мимо меня.
– Малышка, не обращай внимания на Глорию, – советует Диана. – Ей нравится все делать по учебнику. А новости отличные! Продолжение «Секрета Ненастного Перевала» спасет издательство. Смелый поступок – взять и написать Веронике.
– Спасибо, – говорю я, купаясь в тепле одобрения Дианы. Какая разница, что Глория рассердилась на меня за нарушение глупого правила. «Правила придуманы для тех, у кого нет воображения»
Бросаю взгляд на Аттикуса в надежде увидеть то же тепло и благодарность, но он, в отличие от Дианы, нервно отворачивается.
– Что ж, – говорю я, – пойду вниз, договориться обо всем с Глорией.
Аттикус идет за мной в коридор.
– Эй, – зовет он, догнав меня у лестницы. – Можем поговорить? – Он отбрасывает волосы с лица, явно нервничая. Вспоминает ту ночь в «Джозефин» и нас в бальном зале? Может, он не хочет, чтобы я уезжала?
– Конечно, – соглашаюсь я. – Что такое?
– Я просто хотел убедиться, что ты тщательно обдумала то, что собираешься сделать. Ты уверена, что хочешь взяться за эту работу?
– А почему бы нет? – удивляюсь я. – Я встречусь с Вероникой Сент-Клэр и буду вместе с ней работать над второй книгой.
– Ты действительно хочешь застрять в этом старом доме… – Он понижает голос и жестом зовет меня подвинуться ближе. – Я рассказал Хэдли о той фотографии Вероники Сент-Клэр, которую ты показала мне в «Джозефин», и она говорит, что искала материал для своей книги и узнала о слухах, которые ходили в то время о Веронике. Она была помешана на готике и готах, на спиритических сеансах, жертвоприношениях и черной магии…
– Это было тридцать лет назад, – перебиваю его я, стараясь не показать, как меня расстроило то, что он говорил с Хэдли о той фотографии. Что еще он ей рассказал про тот вечер в «Джозефин»? – Это все было частью представления. В реальной жизни такого не планировалось.
– Нет? А ты знаешь, что она была причастна к смерти девушки? И отправилась бы в тюрьму, если бы не ее отец, состоятельный доктор, который руководил психиатрической больницей на севере штата. Ему удалось забрать ее оттуда и спасти от тюрьмы. Вот чем было настоящее поместье Ненастный Перевал – психиатрической больницей. Она написала книгу, когда лечилась там, и потом, когда ее отец умер – погиб в пожаре, который, как многие считали, она и устроила, – Вероника унаследовала и дом, и земли. Она закрыла больницу, велела забить досками вход в сгоревшую башню и поселилась в особняке. Вот куда ты едешь, Агнес, – в заброшенную психиатрическую больницу, которой управляет сумасшедшая убийца. Если не веришь мне, поговори с Хэдли или сама посмотри истории в интернете.
Закончив свою речь, он глубоко вдыхает и выдыхает, будто слова дались ему нелегко. Я смотрю на него как оглушенная и чувствую себя преданной, не только потому, что он рассказал Хэдли о фотографии, но и потому, что случайно узнал мой главный страх и перенес его в реальность.
– Может, там мне и место, – парирую я. – Так или иначе, я бывала в местах и похуже. – После этого я поворачиваюсь на каблуках и ухожу, пока он не увидел моих слез.
Останавливаюсь в пролете второго этажа, думая о том, что сказал Аттикус. Что-то в этом было. Я видела похожие слухи на фанатских сайтах об истории реального Ненастного Перевала, что это было специальное училище для женщин, а затем психиатрическая больница и даже что Вероника Сент-Клэр была там пациенткой. Но я всегда предпочитала избегать эту часть ее биографии. Хотя в книге было множество отсылок к безумию и заключению – коридоры, выстроенные как лабиринты расстроенного разума, винтовые лестницы, сжимающиеся, как рукава смирительной рубашки, – но я всегда думала, что это лишь метафоры. Хотя, возможно, это и были отсылки к реальной психиатрической больнице, которая находилась в доме.
На пролете, где я стою, есть также книжный шкаф. Я быстро нахожу экземпляр «Секрета Ненастного Перевала» – издания с крупным шрифтом, с усыпанной фиалками обложкой. Открываю клапан обложки сзади: там нет фотографии автора, только краткая биография: «
За все годы, что я искала имя любимого автора в интернете, я нашла немногим больше. Есть разные сайты, на которых фанаты с удовольствием делятся догадками и слухами, например о том, что она происходит из старинного рода и состоит в родстве с Асторами и Монтгомери[233], что у нее было уединенное детство, что ее обучали на дому и что она унаследовала семейное поместье и до сих пор там живет. Может, там были также слухи, что она как-то связана со смертью девушки в «Джозефин» и что ее отец управлял психиатрической больницей, а также, что Вероника – потомственная ведьма, что она на самом деле мужчина и пишет эротические романы под псевдонимом или что в книге зашифровано тайное послание, которое раскрывает ее настоящую личность.
И чем дольше ты копался в интернете, тем нелепее становились теории. История Хэдли определенно была с одного из таких сайтов. Ну и что, спросила я себя, ставя книгу обратно на полку и спускаясь по лестнице, какая разница? Если Вероника Сент-Клэр и была там, когда какой-то панк умер, и если отец забрал ее в свою частную клинику, это было тридцать лет назад. Сейчас там никакой больницы нет. Я еду в дом Вероники Сент-Клэр как личный секретарь, а не пациент.
Глория в кабинете сидит за компьютером и что-то печатает: в ее очках отражаются зеленые буквы с экрана, а древний принтер выплевывает листы бумаги.
– Вот твой контракт, – говорит она. – Бери и прочитай.
Я быстро пробегаю взглядом текст. Там говорится, что я буду работать личным ассистентом за тысячу долларов в неделю – это в два раза больше, чем я получала, работая в Вудбридже, и контракт на полгода с возможностью продления.
– Полгода? – уточняю я, подписывая контракт.
– С возможностью продления, но, откровенно говоря, если к тому времени книги не будет, мы уже потонем, – поясняет Глория, продолжая печатать. Из принтера вылезает новый листок. – А это соглашение о неразглашении. Ты должна согласиться не разглашать никаких личных сведений о жизни мисс Сент-Клэр и не выкладывать никаких фотографий ни ее, ни ее дома в социальные сети.
Пока я подписываю соглашение, из принтера вылезает новый листок.
– А это твой билет на поезд. Ты уезжаешь со станции Пенн в 9:03 завтра утром. Я перевела тысячу долларов на твой счет в банке и, – она поворачивается на стуле на девяносто градусов, открывает нижний ящик стола и достает серую стальную коробочку, – меня уполномочили выдать тебе двести долларов на дорожные расходы.
Она отсчитывает десять хрустящих банкнот по двадцать долларов, точно крупье в казино Лас-Вегаса, затем пересчитывает и протягивает мне. И только тогда смотрит мне в глаза:
– Вопросы есть?
Миллион, думаю я, но потом узнаю этот взгляд – так за годы на меня смотрели десятки социальных работников. Она дала мне шанс, взяв на работу, а я нарушила ее приказ и написала Веронике Сент-Клэр письмо.
– Нет. – Я поспешно забираю деньги, чтобы не пришлось дольше необходимого видеть разочарование на ее лице. – Думаю, вы на все уже ответили.
По дороге в «Джозефин» я останавливаюсь у банкомата проверить счет и снимаю еще триста долларов. Затем захожу в модный гастроном на Банк-стрит, где Кайла с Хэдли покупают себе ланчи, и беру жестяную банку игристого вина и тарелку дорогого сыра с фруктами. Кладу их на дно сумки, чтобы Роберта не увидела, зная, что планирую нарушить сразу два правила, запрещающих алкоголь и еду в комнате. «Правила придуманы для тех, у кого нет воображения, – поет голос мамы в голове. – Удача любит смелых».
Роберта Дженкинс как раз собирается уходить, но снова садится за рабочий стол, когда я появляюсь на пороге кабинета.
– Вот то, что я должна за аренду, – говорю я, передавая ей четыреста шестьдесят долларов. – Я получила работу на севере штата и должна завтра уехать. Знаю, я должна была предупредить за две недели, так что я добавила плату еще за две недели вперед. – Интересно, почему сейчас я нервничаю больше, чем перед встречей с Кертисом Сэдвиком и Глорией? А когда она поднимает голову, я понимаю, что на самом деле ждала одобрительного взгляда. Но вместо этого получаю озадаченность и беспокойство.
– Агнес, у тебя проблемы, поэтому ты так быстро уезжаешь? И откуда у тебя эти деньги?
Я пытаюсь смехом сгладить боль от ее первого предположения.
– Я же сказала – я получила работу. С регулярной оплатой.
– С регулярной оплатой, – повторяет она. – Вот это да. И что за работа? И где именно на севере штата? Ты уверена, что знаешь, вот что ввязываешься?
Она, наверное, думает, что я откликнулась на какую-то непонятную рекламу в интернете.
– Я еду в поместье Ненастный Перевал, работать с Вероникой Сент-Клэр, – отвечаю я. – Помните, мы как раз недавно о ней говорили?
– Ненастный Перевал? – скептично переспрашивает она. – Дорогая, это место из книги.
Все идет совсем не так, как я представляла. Теперь она думает, что я брежу.
– Вообще-то оно существует, – говорю я и сама себе напоминаю педантичного Аттикуса. – Там как раз и живет Вероника Сент-Клэр, в городе под названием Уайлдклифф-на-Гудзоне, в сотне километров к северу отсюда. И я завтра уезжаю на поезде. – Вытаскиваю билет и показываю ей. – Буду работать ее ассистентом, пока она пишет продолжение «Секрета Ненастного Перевала».
Роберта Дженкинс изучает мой билет на поезд, а потом поднимает голову. Выражение лица у нее по-прежнему скептичное.
– Продолжение? После стольких лет? И ты будешь ей помогать? Ну, разве это не удача? Если, конечно, ты уверена, Агнес. Можешь оставить адрес, по которому с тобой можно связаться? И телефон.
Я оставляю ей почтовый адрес, который уже десяток раз писала на конвертах, но говорю, что телефона не знаю. Обещаю послать ей электронное письмо с номером, когда доберусь. Роберта Дженкинс смотрит на адрес, который я написала, точно я оставила ей указания, как добраться до Нарнии, но затем придает лицу более ободряющее выражение, которое явно не сочетается с ее привычным скептицизмом.
– Похоже, это отличный шанс, Агнес. Надеюсь, ты им воспользуешься как можно лучше. Но на всякий случай та плата, что ты оставила за две недели, будет считаться авансом – если ты вдруг решишь вернуться.
Вино с сыром на вкус совсем не такие праздничные, как я надеялась. От вина приходит головная боль, а жирный сыр камнем падает в желудок. Я засыпаю, а в голове звучат театральные предупреждения Аттикуса. «Посмотри истории в интернете»
Я просыпаюсь в темноте, а слова Аттикуса все крутятся и крутятся в голове. Ему легко, с его-то смартфоном, планшетом и ноутбуком. А у меня только дешевенькая «раскладушка», с поминутным тарифом. Хотя внизу, в общей комнате, есть старый компьютер, которым могут пользоваться постояльцы.
Может, не помешало бы немного узнать о том месте, где я согласилась прожить полгода.
Вниз я спускаюсь по лестнице, не доверяя старому трясущемуся лифту «Джозефин», и прохожу в общую комнату, где пахнет подгоревшим кофе и залежавшейся выпечкой. Громоздкий компьютер старше того, что стоит в кабинете Глории, и загружается целую вечность. Сигнал Wi-Fi кажется еще слабее, чем самый жидкий кофе.
Вбиваю в поисковую строку «Ненастный Перевал, Уайлдклифф-на-Гудзоне, штат Нью-Йорк» и жду так долго, что уже не рассчитываю ни на какой результат, но потом наконец открывается страничка с тремя ссылками. Одна ведет на сайт ресторана в Уайлдклиффе, другая – на лечебно-оздоровительный центр в Беркшире, а третья называется «Призраки долины реки Гудзон». Нажимаю на последнюю. Появляется старинная, в цветах сепии фотография обветшавшего здания, увитого плющом, которое скрывают разросшиеся неопрятные деревья. Пролистав вниз, я нахожу старинную иллюстрацию внушительного здания, которая подписана как «Приют Магдалины для падших женщин»[234], а ниже текст, написанный вычурным викторианским шрифтом.
Все внутри меня холодеет после такого жуткого вступления, но скорее от гнева, чем от страха. Я пытаюсь открыть домашнюю страницу сайта, но ссылка не работает… а потом Wi-Fi отключается. Модем находится в кабинете Роберты Дженкинс, который заперт, но я знаю, что она хранит запасной ключ над дверной створкой. Чтобы перезагрузить модем, нужна всего минута, уговариваю себя я, идя по темному коридору, да и Роберта сама бы хотела, чтобы я узнала о новой работе все, что можно.
На середине коридора я вдруг замираю от оглушительного скрипа, который доносится как раз из кабинета Роберты, и волоски на шее встают дыбом. Звучит так, будто какое-то животное попало в ловушку, но когда звук раздается снова, я понимаю, что это просто выдвигается старый ящик картотеки. В кабинете кто-то есть. Может, Роберта вернулась, потому что забыла что-то? Но она живет в Бронксе и едва ли помчится сюда на метро в ночи с другого края города. Да и потом, она бы включила свет в коридоре, разве нет?
Делаю осторожный шаг вперед, гадая, может, разумнее вернуться в комнату и вызвать полицию, но шорох в кабинете замолкает. Кто бы то ни был, он меня услышал. Я замираю, разрываясь между желанием убежать и приступом гнева: кто мог осмелиться ограбить Роберту Дженкинс? Гнев и страх не успевают определить, кто из них главный: дверь распахивается и меня ослепляет луч карманного фонарика. Поднимаю руку, прикрывая глаза, ожидая худшего, но тут слышу удаляющиеся шаги и снова оказываюсь в темноте. Раздается звук открывающейся двери, с грохотом падают мусорные баки у дороги. Я стою неподвижно, прислушиваясь, не вернется ли взломщик, но никого нет. Наконец медленно подхожу и заглядываю в кабинет. Сквозь заиндевевшее окно светит уличный фонарь, больше никакого освещения в комнате нет, но даже так я вижу, что выдвинут ящик с документами. Он второй сверху, тот же самый, в который Роберта убрала мое личное дело на той неделе, что может быть просто совпадением…
Но, проверив, я вижу, что мое дело пропало.
Остаток ночи я ворочаюсь без сна, думая о неизвестном воре. Зачем кому-то могло понадобиться мое досье с печальной и банальной историей брошенного ребенка, с приемными семьями, мелкими преступлениями и исправительными учреждениями?
Было бы крайне неловко, если бы об этом узнали, но едва ли меня собирались шантажировать. На миг мне представилась ужасная картинка, как Кайла и Хэдли выкладывают мое личное дело в Сеть, и мои неприглядные фото в профиль и анфас, как у заключенных, появляются в одном из тех анонимных аккаунтов про издательства, которые они постоянно читают. Но даже в подобном взвинченном состоянии я осознаю, что веду себя скорее как параноик. И все же, кто-то ведь шел за мной в тот вечер, когда я отправила письмо Веронике Сент-Клэр, а потом, когда получила ответ и предложение работы, кто-то украл мое дело. Может, и хорошо, что я уезжаю из города уже завтра.
Собираю свои нехитрые пожитки в рюкзак и шопер, и как только светает, спускаюсь вниз. Хочу уйти до того, как придет Роберта. Как только она обнаружит, что пропало именно мое дело, она подумает на меня. В конце концов, я уже так делала.
Останавливаюсь я только один раз: в бальной зале в мезонине. Нахожу фотографию Вероники Сент-Клэр, достаю ее из рамки и прячу в рюкзак. Чувствую укол вины, все-таки это кража, но также фотография будто связывает меня с известной писательницей – будто мы обе когда-то были непокорными девчонками из «Джозефин». А еще, теперь до нее не доберется Хэдли.
Мой поезд прибудет только через два часа, но я умею притворяться невидимкой на вокзалах. Покупаю там за бешеные деньги кофе и булочку и нахожу себе укромный уголок, где можно сесть, прижав к себе рюкзак, и разглядывать толпу в поисках своего неведомого преследователя. На экспресс «Итон Аллен»[235] на 9:03 собирается толпа, но все выглядят безобидными и незапоминающимися: в вельветовых брюках, легких дутых куртках, лоферах и резиновых сапогах и с шоперами через плечо, они будто сошли со страниц каталога одежды. Я жду, пока очередь начнет двигаться, и присоединяюсь к ним, постоянно оглядываясь через плечо – и на эскалаторе, и на платформе, пока наконец не добираюсь до дальнего вагона. Сажусь сзади, в последнем ряду, рядом с подростком в толстовке с эмблемой престижного колледжа «Бард»[236], который читает Аристотеля, и слежу за дверью в другом конце вагона: вдруг зайдет кто-то подозрительный.
Когда поезд заезжает в туннель и освещение мигает, мне на мгновение становится нехорошо, но затем мы снова оказываемся снаружи, и я вижу серые воды Гудзона под скрытым облаками небом, и мерное покачивание поезда так убаюкивает…
Я вздрагиваю и просыпаюсь от громкого мужского голоса, который объявляет:
– Уайлдклифф-на-Гудзоне! Следующая остановка Уайлдклифф-на-Гудзоне! Выход из дальнего конца вагона!
Когда мы прибываем на станцию, двери распахиваются, и вагон заполняет запах речной воды. Я пытаюсь разглядеть что-то в окно, но из-за дождя ничего не видно. Мы будто под водой, словно Уайлдклифф-на-Гудзоне на самом деле Уайлдклифф-под-Гудзоном и именно туда меня утащило чудище из тумана.
Иду за остальными пассажирами по металлической лестнице на запруженную парковку, где таксисты и водители «Субару Форестеров» забирают промокших пассажиров. Нахожу незанятое такси и спрашиваю, может ли оно отвезти меня в Ненастный Перевал, но таксист говорит, что уже ждет клиента.
– А далеко идти?
– Примерно полтора километра, – сообщает он, указывая направо. – По Ривер-роуд. Будет стоить двадцать долларов.
– Серьезно? – удивляюсь я. – Думаю, дойду пешком.
Он пожимает плечами и забирается в салон, но затем поворачивается обратно ко мне с обеспокоенным выражением:
– Вас нужно будет забрать?
– Нет. Я там останусь.
Выражение его лица становится еще более обеспокоенным.
– В поместье? – Он вытаскивает из кармана карточку и дает мне. – Когда вернусь, отвезу вас бесплатно.
С чего такая неожиданная щедрость, гадаю я. Смотрю на карточку и читаю имя: «Спайк Руссо, репортер, газета „Нью-Йорк Сан“». Он журналист – или, по крайней мере, был им, так как я более чем уверена, что «Сан» осталась лишь как интернет-издание, не бумажное. Может, он увидел во мне способ добраться до затворницы Вероники Сент-Клэр. Вспомнив договор о неразглашении, я отказываюсь:
– Спасибо, но я дойду сама.
– Позвоните, если передумаете, – прощается он, забираясь в машину. – Или если захотите уехать.
Я решаю не напоминать ему, что остаюсь в поместье на какое-то время. Подтягиваю лямки рюкзака и направляюсь по склону вверх к дороге. Чего водитель такси не сказал, так это что полтора километра до поместья нужно пройти в гору, по узкой дорожке, с одной стороны которой – высокая каменная ограда с коваными пиками, а с другой – высящиеся платаны и практически никакой обочины. Бледные пятнистые стволы деревьев напоминают кости, покрытые мхом.
Поредевшая листва уже не может защитить от дождя, а сами листья ржавой мокрой массой скользят под ногами. К тому моменту, когда дохожу до железных ворот, я и сама вымокла до нитки.
А ворота оказываются заперты.
Я на всякий случай трясу их дважды, но в итоге только пачкаюсь в ржавчине. Затем замечаю на одной из колонн вкрапление другого цвета, как будто кусочек бронзовой таблички. Смахнув мокрые листья, вижу слова «Ненастный Перевал» над металлической решеточкой и кнопку в углублении, которая так проржавела, что едва ли может работать, но я все равно на нее нажимаю.
Через несколько секунд раздается голос, будто проржавевший вместе с воротами.
– Кто вы, что вам нужно?
– Я Агнес Кори, – кричу я, наклонившись ближе. – Новая ассистентка.
В ответ раздается лишь скрип ворот, которые медленно расползаются в сторону, словно их толкают невидимые руки. Жду, пока они раскроются достаточно широко, и тут замечаю вторую табличку на колонне, почти нечитаемую из-за ржавчины. Приглядываюсь, пытаясь различить слова… «Психиатрическая лечебница».
Получается, Аттикус в чем-то был прав.
Ворота распахиваются целиком, приглашая меня войти.
Добровольно заключить себя в стены психиатрической больницы.
«Ты сможешь уйти, когда захочешь, – успокаиваю себя я. – Это не как в Вудбридже. Здесь ты по своей воле».
Но ощущения совершенно другие. Будто все это время меня подталкивала невидимая рука – с тех самых пор, как я написала письмо Веронике Сент-Клэр. Подталкивала к обрыву, и этот шаг приведет к падению, которое я уже не смогу остановить…
Но куда еще мне идти?
Я думала так долго, что ворота начали закрываться. Как если бы они знали, что выбора у меня нет. И в последний момент я проскакиваю в узкую щель, зацепившись рукавом за железную пику. Выдергиваю руку и чувствую запах крови. На коже осталась длинная красная полоса, будто разъяренный зверь меня все-таки догнал.
«Это всего лишь ржавчина, – говорю себе я. – От ржавых ворот. Это не кровь и не следы зубов чудища из тумана».
Дорожка, ведущая от ворот, оказывается еще круче, чем дорога от станции, и к тому же длиннее. Ее тоже обрамляют платаны, которые смыкаются кронами выше по дорожке, заключая меня в ловушку, протягивая ко мне свои белые голые ветви. Когда я останавливаюсь на повороте и оглядываюсь, то вижу лишь деревья – ни железнодорожной стации, ни деревушки. Мне даже ворот не видно. «
И передо мной появляется дом, будто деревья специально расступились, показывая его, или перестало действовать заклинание, которое сохраняло его невидимым. Особняк огромен, весь из камня, скорее черного, чем серого, и будто сам вырублен из утеса. Одинокая башня возвышается на фоне неба, в точности как та, где Джен увидела призрак Кровавой Бесс. Сейчас на башне никого нет, но стоит мне сделать несколько шагов, как снова появляется ощущение, что за мной следят. А когда я снова поднимаю голову, вижу, что в окне появился огонек. Последний штрих к обложке для готического романа. И что мне теперь делать, броситься бежать, прижимая разодранную ночную рубашку к обнаженной груди?
Нет, думаю я, опустив голову и продолжая упорно, хоть и с трудом подниматься вверх по холму. Меня этими спецэффектами не напугаешь. Кто-то будто бросает мне вызов этим огоньком, который подталкивает идти вперед по заросшей подъездной дорожке с раскатанными колеями, мимо разваливающегося фонтана с обезглавленной мраморной статуей девушки, которая не может ничего налить на потрескавшееся сухое дно – и прямо к основанию башни…
Это настоящие руины, каменный скелет, опустошенный огнем. Сквозь его обугленные ребра видны кусочки неба. А огонек, который я видела, – отражение солнца в осколке разбитого окна. Осколок цепляется за дом, как иссохшая конечность. Порыв ветра приносит с собой запах мокрой золы и гнилой древесины. Кто еще захотел бы жить с этим напоминанием о смерти и трагедии?
Пока я иду к парадному крыльцу, вспоминаю одну из версий с сайта «Призраки долины Гудзона» о том, что Вероника Сент-Клэр на самом деле погибла в пожаре и теперь ее призрак бродит по руинам особняка. От моего стука в дверь разносится гулкое эхо, будто дом стал пустой раковиной. Женщина, открывшая дверь, могла бы вполне сойти за призрака: бледная, седые волосы собраны в такой тугой пучок, что голова больше похожа на голый череп, на ней серая юбка до колен, белая блузка, застегнутая на все пуговицы, и серый кардиган.
– Я Агнес, – говорю я, протягивая руку.
– Летиция, экономка, – представляется она в ответ, но руку мне не пожимает. – Вы промокли.
– Шел дождь, – поясняю я очевидное. – А на станции не оказалось свободных такси.
Она фыркает, как будто эти два обстоятельства – моя вина.
– В долине Гудзона часто идет дождь. Вам лучше к этому привыкнуть. Кроме того, мисс Сент-Клэр ожидает от вас пунктуальности. Пожалуйста, подождите в холле, пока я не извещу ее о вашем прибытии. – Она распахивает дверь шире, приглашая меня зайти, но при виде моего рюкзака вздрагивает: – Оставьте свой… багаж на веранде. Симс поднимет его в вашу комнату.
Мне вовсе не хочется выпускать из виду свой рюкзак – вдруг придется спешно убегать, но вижу, что смысла спорить с ней нет. Однако стоит мне переступить порог, и экономка взрывается:
– И снимите обувь! Она грязная! – чуть ли не кричит она.
Стаскиваю промокшие кроссовки и иду в мокрых носках по холодному мраморному полу просторного холла. Экономка провожает меня к такой же холодной мраморной скамье и говорит подождать там, а сама, проскользнув в глубь дома, открывает стеклянную дверь, из которой вырывается облачко влажного воздуха и кружится вокруг меня, точно любопытное привидение.
Когда она закрывает за собой дверь, стеклянная панель вздрагивает, создавая впечатление, что деревянный лестничный пролет надо мной тоже дрожит. Поднимаю голову и вижу, что лестница эллиптической спиралью уходит вверх, будто бы в никуда. Ощущение такое, будто я оказалась в ракушке моллюска.
– Мисс Сент-Клэр примет вас, – объявляет экономка, появившись из дверей напротив тех, куда вошла до этого, будто мы в самом деле находились в спиральной ракушке и она змейкой проползла по внешнему контуру.
Она ведет меня через стеклянную дверь в длинную комнату с высокими арочными окнами, из которых открывается впечатляющий вид на реку Гудзон и Катскильские горы. Туман рассеялся, но тяжелые свинцово-синие тучи висят над горами, угрожая вылить еще больше дождя. Меня так захватывает пейзаж, что хозяйку дома я замечаю, только когда она откашливается.
– Подойдите ближе.
Она сидит в дальнем конце комнаты, на диване с высокой спинкой, обитом темно-зеленым бархатом, на самой Веронике Сент-Клэр зеленый вельветовый пиджак и такие же брюки, благодаря которым она сливается с мебелью, точно дух леса. Даже затемненные линзы очков у нее с оттенком зеленого. Подходя ближе, не могу не сравнивать ее лицо с той фотографией, которую я взяла в «Джозефин». Тридцать лет состарили ее, но она по-прежнему привлекательна – даже прекрасна. Волосы у нее все еще преимущественно черные, за исключением двух седых прядей, которые выделяются на гладкой прическе, словно крылья птицы. Кожа гладкая, без морщин, если не считать маски из белых ниточек шрамов вокруг глаз.
Я как-то видела статую женщины, чье лицо было скрыто мраморной вуалью. Вот каким кажется ее лицо – будто прикрытое тонким шелковым шарфом. За зелеными линзами очков не видно ее глаз – или того, что от них осталось. Вероника Сент-Клэр выглядит одновременно и старше своих пятидесяти с чем-то лет, но и каким-то образом вне возраста, будто она в самом деле статуя. Она не шевелится, пока я не останавливаюсь в метре от нее, и только потом поднимает руку, указав на стул с прямой спинкой, стоящий прямо напротив дивана – и тут же прячет руку обратно в рукав. Но я все равно успеваю увидеть шрамы.
– Так вы и есть Агнес Кори, – произносит она, и голос ее звучит хрипло и скрипуче, будто она не привыкла говорить вслух.
Зеленые очки смотрят прямо на меня, и, хотя я знаю, что она слепа, когда она произносит мое имя, я ощущаю ее взгляд.
– Да… – я успеваю остановить чуть не вырвавшееся «мэм», – мисс Сент-Клэр. Мистер Сэдвик сказал, что вам нужен ассистент…
– Это вы написали мне, что хотите продолжение, – раздраженно возражает она, как будто это я виновата в том, что сижу сейчас здесь.
– Как и многие ваши читатели. Я отправляла вам их письма…
В воздух взмывает рука, точно мотылек, вырвавшийся из рукава ее пиджака.
– Да, они все так говорят, – соглашается она, выделив последнее слово, и рука ее падает обратно, будто утомленная простым движением. – Но что они знают о том, чего это стоит. Почему лично вы хотите продолжения? Вы недовольны книгой?
– Нет-нет, конечно, довольна – только мне хочется б
– И как же?
– Как будто смогла сбежать из своей жизни, – отвечаю я, не успев подумать.
– Ваша жизнь была настолько неприятной, Агнес Кори, раз вам захотелось сбежать? – спрашивает она с легкой дрожью в голосе, которая может означать как нетерпение, так и жалость.
Вспоминаю долгие серые дни в Вудбридже – уроки, которые вели учителя, не меньше учеников мечтавшие оттуда сбежать, внезапные нервные срывы девушек, которых уже довели до предела, быстрая и жестокая реакция охранников – беспросветная жизнь со вспышками насилия.
– Иногда, – отвечаю я. – Но не хуже жизни Джен и Вайолет. Думаю, в этом причина: когда я читала «Секрет Ненастного Перевала», я чувствовала, что не одинока. Как когда Вайолет сказала Джен: «Теперь, когда ты здесь, я могу вынести что угодно».
– В вашей жизни совсем никого нет, раз вам необходимы воображаемые друзья?
Я вглядываюсь в ее лицо в поисках намеков на укор или сочувствие, но вижу лишь свое двойное отражение в зеленых очках. В их подводном мире я в самом деле кажусь очень маленькой и одинокой.
– Они казались мне настоящими… вот только…
– Только что?
– Я всегда чувствовала, что они что-то скрывают от меня, будто за историей в книге скрывалась еще одна история… Думаю, вот чего я по-настоящему хочу.
– История за историей, – повторяет Вероника Сент-Клэр, и на губах ее появляется легкая улыбка. – Для этого нам придется вернуться к тому, что произошло до приезда Джен в Ненастный Перевал.
– Вы хотите сказать… как приквел?
– Да, – подтверждает она. – И вам придется записывать его от руки. Машине я свою историю рассказывать не стану.
– Конечно, – начинаю я.
– И вы каждый вечер будете перепечатывать написанное на этой печатной машинке. – Она указывает на стол, где стоит массивная пишущая машинка. – И не станете передавать мои слова в эфир, пока они не будут готовы.
– Хорошо, – соглашаюсь я, – но мистер Сэдвик сказал, что хочет увидеть черновики.
– Кертис может подождать, как и все остальные. Я расскажу свою историю вам, Агнес Кори, и никому другому, и только я скажу, когда она будет готова отправиться в мир. Вам запрещено рассказывать обо всем, что я говорю, выкладывать посты, твиты, писки или что там ваше поколение сейчас делает.
– Поняла, – отвечаю я, гадая, как мне объяснить эти условия мистеру Сэдвику.
Она молча смотрит на меня так долго, что я будто в самом деле ощущаю ее пристальный взгляд. Наконец она произносит:
– Есть еще кое-что.
Да какие еще условия можно придумать, гадаю я. Она что, заставит меня превратить солому в золото или принести воды в решете?
– Я хочу коснуться вашего лица, – произносит она. – Чтобы я знала, кому рассказываю свою историю.
– Ох, – от неожиданности выдыхаю я. – Я не… – Я собираюсь сказать «некрасивая», но потом краснею, осознав, что ее едва ли это волнует. – Ну ладно. Мне…
– Подойдите и сядьте рядом, – велит она, похлопав по дивану рядом с собой.
Поднимаюсь со стула и осторожно пересаживаюсь на диван, как будто могу причинить ей боль резким движением. Руки Вероники Сент-Клэр выныривают из рукавов и замирают перед моим лицом. Я закрываю глаза. Она легко касается моего лба, носа, щек, подбородка, и кончики обожженных пальцев нежные как шелк.
Я жду, пока она что-нибудь скажет, но потом осознаю, что уже не чувствую ее прикосновения. Открываю глаза – и вижу, что одна в комнате. Как будто моего лица касалось привидение.
Летиция ждет меня в холле, стоя так неподвижно, что сама кажется статуей в этом бело-сером наряде – «Безмолвная служанка», так ее можно было бы назвать. Но потом она заговаривает:
– Я провожу вас в вашу комнату, – сообщает она и поворачивается к лестнице, не дожидаясь ответа.
– А… мои кроссовки? – спрашиваю я, ненавидя себя за робкие нотки в голосе.
Экономка, не оборачиваясь, указывает на мраморную скамейку. Вместо своих кроссовок я вижу пару поношенных кожаных тапочек на полу.
– Вашу обувь я оставила в отдельной прихожей, там следует оставлять всю уличную одежду… – Она бросает взгляд на меня через плечо и хмурится при виде моей джинсовки. – Надеюсь, вы взяли с собой вещи потеплее. В долине бывает довольно холодно – и сыро.
Я понимаю, что она имеет в виду. По мере того как мы поднимаемся, должно становиться теплее, но вместо этого вверх по ступеням за нами летит студеный ветерок. На пролете второго этажа к нему присоединяется ледяной сквозняк из открытой двери. Я вглядываюсь туда и вижу длинный узкий коридор, который тянется в бесконечность из теней и сумрака.
– В западное крыло вам заходить незачем, – предупреждает она, ведя меня к следующему пролету. – Оно закрыто – там небезопасно. Ни в коем случае не пытайтесь туда попасть.
– Там находится башня? – спрашиваю я. – Пострадавшая при пожаре?
– Пострадавшая? – переспрашивает она, искривив губы. – Она сгорела дотла. Не подходите к ней. Вся остальная территория доступна для физических упражнений и отдыха, но я крайне рекомендую вам держаться подальше от утеса, так как за последние несколько лет земля осыпалась и тропа обрывается очень резко.
«Для физических упражнений и отдыха» звучит как часть распорядка дня для заключенных или пациентов психиатрических больниц. И все это – то, что пришлось отдать свою обувь, и свод правил, и безжалостный холод – напоминает мой первый день в Вудбридже.
– А как мне выйти из ворот? – спрашиваю я. – Там есть какой-то код?
Она останавливается на пролете третьего этажа и поворачивается ко мне:
– Это не тюрьма, мисс Кори. С нашей стороны ворот есть кнопка, надо нажать – и они откроются. А снаружи достаточно позвонить. Вы вольны уходить и приходить, когда захотите. Мисс Сент-Клэр только просит, чтобы вы не разговаривали о ней или ее доме с местными жителями, пропускать кого-либо на территорию также запрещается. За эти годы у нас было несколько неприятных случаев с непрошеными гостями – любопытными зеваками, которые нарушают границы частной собственности, а потом выкладывают в интернет злобные сплетни о мисс Сент-Клэр и ее семье.
Интересно, она говорит о сайте «Призраки долины Гудзона»?
– Как долго вы служите у этой семьи? – спрашиваю я.
Не думала, что Летиция способна побледнеть еще сильнее, но после моего вопроса она становится на тон белее мраморного бюста, у которого остановилась.
– Я никогда не служила семье, – подчеркивает она. – Я всегда была с мисс Сент-Клэр, все тридцать лет. Я выхаживала ее после того, как она чуть не погибла в пожаре, и никому не позволю ей навредить. Вы меня понимаете, мисс Кори?
Во время своей бесстрастной речи она придвинулась ко мне на пару сантиметров ближе, вынуждая попятиться к балюстраде, пока я в нее не упираюсь. Я так поражена ее внезапной пылкостью, что не могу говорить, но при этом гнев ее холоднее сквозняка, который я чувствую спиной. Киваю и одними губами произношу:
– Да, мэм.
Она какое-то время смотрит мне в глаза, затем резко отворачивается.
– Ваша комната здесь.
После суровых предупреждений Летиции я уже готовлюсь увидеть клетку вместо комнаты, но когда следом за экономкой прохожу в открытую дверь с восточной стороны холла, то оказываюсь в просторной комнате. Большая кровать под балдахином и выцветшим стеганым покрывалом с цветочными мотивами стоит прямо напротив широкого эркера с бледно-салатовыми стеклами. Небольшой письменный стол с латунной лампой с зеленым же стеклянным плафоном. Вся комната выполнена в зеленых или лавандовых цветах, от выцветшего покрывала до старомодных обоев с переплетающимися лианами и бледно-лиловыми фиалками.
– Это была комната мисс Сент-Клэр, – сообщает Летиция, подходя к кровати и разглаживая невидимую складку. – Теперь ее покои на первом этаже, так как по лестнице ей не подняться. Она лично попросила подготовить для вас именно эту комнату, – она коротко фыркает, будто удивляясь щедрости своей хозяйки. – Не то чтобы это было сложно. Я регулярно меняю постельное белье, стираю пыль и проветриваю комнату.
– Это… – начинаю я, но не успеваю произнести благодарности вслух или поинтересоваться, зачем она так беспокоится о комнате, которой не пользуются.
– Здесь ваша ванная, – перебивает меня Летиция.
Дверь, которую она открывает, ведет в комнату, выложенную зелеными и лавандовыми плитками, а пахнет там фиалковой солью для ванн. Моя собственная ванная. Прежде мне всегда приходилось пользоваться общей. Выхожу за Летицией обратно в комнату, где она показывает мне гардеробную, которая больше всей моей комнаты в «Джозефин».
– Полагаю, места для ваших вещей хватит. – Окинув презрительным взглядом мой рюкзак, который поставили у стены, она поворачивается к выходу. – И не забудьте: каждый день вас ждут в библиотеке ровно в восемь утра.
Несмотря на ее резкость, когда она собирается уходить, я чувствую неожиданный приступ паники – в точности как в Вудбридже, когда меня сажали под замок и смотрительница поворачивала ключ в замке.
– А куда ведет эта дверь? – спрашиваю я, заметив небольшую и практически незаметную за обоями дверь у кровати.
– На чердак. Вам туда ходить незачем. – И экономка уходит, закрыв за собой дверь. Прислушиваюсь, не раздастся ли звук поворачивающегося ключа в замке, но нет. Я же здесь не под арестом. Я ассистентка, живу в красивой комнате – такой, о которой мечтала, читая «Секрет Ненастного Перевала». Комнате с потайной лестницей на чердак…
Где Джен видит призрак Кровавой Бесс.
Целую минуту я просто смотрю на эту дверь, будто подначивая ее открыться, а потом быстро дергаю на себя, словно хочу поймать того, кто за ней прячется.
Но там только пустая лестница, которая уходит в темноту. На двери нет замка, получается, мне придется спать рядом с незапертой дверью, ведущей… к чему?
Что там такого на чердаке, что Летиция хотела от меня скрыть?
Не дав себе задуматься, поднимаюсь по ступенькам в помещение с высокой скатной крышей со стропилами, куда попадают лишь косые лучи света из небольших окошек у карнизов. Пространство между полосками света выглядит пыльным и темным. По мере того как глаза привыкают к неравномерному свету, я вижу, что весь вытянутый сводчатый чердак заполнен ненужной или сломанной мебелью, деревянными ящиками, коробками, а в дальнем углу стоит какая-то фигура и смотрит на меня. На несколько секунд меня пробирает дрожь, но потом я понимаю, что это мое собственное отражение в зеркале на двери огромного шкафа. Однако все равно не могу избавиться от мурашек. Есть в этом громоздком, вырезанном из темного дерева предмете обстановки что-то такое, что навевает мысли о гробах и склепах, а еще о старых фильмах про вампиров. Я ни за что не усну, не узнав, что скрывается там, внутри.
Пробираюсь между коробками, и мое отражение становится больше, будто идет мне навстречу. И вот я оказываюсь прямо напротив шкафа: бледное лицо смотрит на меня с помутневшей крапчатой поверхности, будто из-под солоноватой воды. На меня оно совсем не похоже. Даже наоборот – будто там, в шкафу, заперта какая-то незнакомка и именно она смотрит сейчас на меня.
Мысль так ужасна, что мне приходится распахнуть дверцы, иначе от нее не избавиться. Но когда я протягиваю руку, пальцы дрожат так сильно, что ключ в замке не поворачивается. Весь шкаф уже трясется, когда я наконец поворачиваю ручку, старое дерево и заржавевшие петли скрипят, будто кто-то пытается вырваться из него.
Я дергаю сразу за обе дверцы…
И вижу именно то, чего боялась: внутри висит женщина, видно ее белое горло.
Это призрак Кровавой Бесс, и висит он именно так, как ее увидела Джен.
Нет – это не Кровавая Бесс, а всего лишь длинный красный плащ из темно-багряной шерсти: капюшон с оторочкой из меха горностая висит безжизненно, точно сломанная шея, покачиваясь, будто Бесс только что повесили.
Я чувствую себя глупо – меня напугал простой плащ, я будто повелась на дурацкий розыгрыш на глазах у всех и теперь нарочито-медленно пробираюсь обратно к лестнице, будто хочу доказать невидимым зрителям, что не боюсь. Даже останавливаюсь и заглядываю в пару коробок. На деревянных ящиках стоят штемпели Нью-Йорка, Лондона, Парижа, Рима и еще десятка европейских городов, которых я не узнаю.
Открыв один, я вижу там хрустальные бокалы. В другом – фарфоровые дверные ручки. В каких-то уже нет того, что хранилось там изначально – чая, сыров из Франции, английского печенья, теперь там хранятся записи о том времени, когда поместье было «Приютом Магдалины», затем исправительным учреждением и, наконец, психиатрической больницей. Достаю из коробки, подписанной «Магдалина», папку со свидетельствами о рождении детей, которые появились на свет у обитательниц приюта в 1890-е. Но когда убираю ее обратно, что-то выпадает на пол. Подбираю – это оказывается фотография в тонах сепии: на ней молодая женщина смотрит в камеру, темные волосы разделены прямым пробором, она не улыбается и выглядит такой бледной, что почти сливается с фоном. Но ее глаза со временем не выцвели. Они смотрят с фотографии, будто бросая вызов всем, кто осмелится посмотреть на нее в ответ. Перевернув снимок, я нахожу едва различимую надпись карандашом: «
Уже второй раз за сегодня я нос к носу сталкиваюсь с Кровавой Бесс.
Засовываю фотографию в карман и спешу прочь с чердака, пока не увидела ее в третий раз – когда, согласно легенде, она и убивает.
Вернувшись в комнату, я обнаруживаю на письменном столе большую прямоугольную корзину. Это одна из тех английских плетеных корзин с крышкой – Диана как-то получила такую от благодарного автора, но вместо икры и традиционного печенья, которые прислал автор, в моей – ужин и записка от Летиции.
«
Открываю краны, набирая ванну, и тем временем распаковываю корзину. Термос с супом, закрытый пирог с курицей, кусок яблочного пирога, клинышек сыра, еще теплые булочки, завернутые в льняную салфетку, и яблочный сидр. В итоге я жадно съедаю все еще до того, как огромная ванна наполняется на три четверти. Утолив голод, опускаюсь в горячую воду. Прикрываю глаза и запрокидываю голову назад, так чтобы вода мягко ласкала виски. В памяти всплывает воспоминание о том, как моя мама поддерживала меня под шею в ванне, чтобы я не захлебнулась, но странным образом не помню, чтобы мы когда-либо жили где-то, где была ванна. В основном мы жили в мотелях, на стоянках для трейлеров и в полуподвальных помещениях с паршивым водопроводом, где в трубах почти никогда не было напора воды. Глаза я по-прежнему не открываю, чтобы снова пережить то воспоминание о материнской ласке, пытаясь уцепиться за что-то, что докажет его реальность. Все больше погружаясь в воду, я еще чувствую, как ее пальцы удерживают мою голову, но вода стала холодной. Открываю глаза и смотрю из-под воды на фигуру, которая размывается и подрагивает, будто ее стирает ластик. Лицо растворяется в тени, точно призрак, которого тащат обратно в ад, и он все дальше, дальше…
Потому что я тону в холодной воде.
Захлебываясь, выныриваю на поверхность, схватившись за края ванны и кашляя. «Я уснула, – говорю себе я, заставляя себя выбраться на пол, – я соскользнула под воду, а она просто остыла». Поэтому мне и приснился тот сон – новый кошмар, вдобавок к чудовищу из тумана. Закутываюсь в толстый махровый халат, который висит на обратной стороне двери, и тщательно растираю кожу, чтобы избавиться от ощущения холода. Я просто увидела фотографию Бесс Моллой, поэтому в кошмаре мне почудилось ее лицо.
Следующим утром я просыпаюсь и чувствую, что не могу повернуть шею – будто ее сломали, как Кровавой Бесс. Смотрю на часы на прикроватной тумбочке и вижу, что уже половина восьмого. У меня всего полчаса перед встречей с Вероникой Сент-Клэр.
Брызгаю в лицо холодной водой, чищу зубы, а потом одеваюсь в мятую блузку, клетчатую юбку и накидываю сверху кардиган, – стандартная одежда, в которой я хожу на работу, и самый близкий вариант к стилю старомодной библиотекарши Хэдли. Закалываю волосы заколками-невидимками, которые нашла в шкафчике с таблетками. Вероника Сент-Клэр, может, и не видит меня, но так я чувствую, что действительно приехала сюда на работу.
Спускаюсь по винтовой лестнице, и от всех этих ступенек у меня кружится голова. Оказавшись наконец в холле, хватаюсь за резную балясину перил, иначе боюсь упасть. Заколка выскальзывает из волос, и только я поднимаю руку, чтобы заправить ее обратно, как слышу мужской голос:
– На вашем месте я бы не заставлял ее ждать.
Поворачиваюсь на голос, который доносится из прихожей, думая, что это Симс – тот, который поднял мой не понравившийся экономке рюкзак наверх, в мою комнату. Воображение рисует пожилого джентльмена на основе образа мистера Карсона из «Аббатства Даунтон». Но темноволосый мужчина, прислонившийся к косяку и скрестивший на груди мускулистые руки, на вид мой ровесник.
– Симс? – неуверенно уточняю я, гадая, вдруг только что наткнулась на грабителя. Хотя он стоит в дверях прихожей – там, где мы должны оставлять «уличную одежду», на нем гигантские покрытые грязью сапоги.
Он кривит губы.
– Питер Симс, – поправляет он, поднося к губам вейп и вдыхая. – Симсом звали моего отца. Старушка любит преемственность. И пунктуальность, – добавляет он, дернув подбородком в сторону библиотеки. – Она уже там, ждет вас. Я минуту назад принес ей кофе.
– В этом и состоит ваша работа?
Он пожимает плечами и делает еще затяжку. Я улавливаю слабый сладковатый запах.
– Я вроде мастера на все руки. Отец работал здесь, когда здание еще принадлежало психиатрической больнице.
– Да, я слышала, что здесь была психиатрическая больница… – начинаю я.
– На вашем месте я бы не упоминал о докторе или психушке при мисс Сент-Клэр, – отвечает он, повернувшись в сторону прихожей. – Ей не нравится говорить о тех временах. Доктор, – добавляет он, – много чего творил. То, что здесь происходило на самом деле, было в сотню раз страшнее, чем она в книге написала. Если вы приехали, чтобы вытащить из нее это, что ж, удачи. – Он подмигивает и исчезает в темной глубине комнаты.
Дверь захлопывается, от этого звенят стеклянные вставки дверей в библиотеку, и пока я пересекаю холл, в желудке появляется ощущение схожей дрожи. Не знаю, нервы это или предвкушение. Мой психиатр в Вудбридже доктор Хьюсак как-то сказал, что тревога и возбуждение появляются в одном и том же отделе мозга. «Ты сама можешь выбирать, что из них хочешь почувствовать». Тогда я только фыркнула, но сейчас, держась за дверную ручку, чувствую, что у меня есть выбор. Я могу поддаться страху перед встречей с важной особой или же радостно приветствовать новое приключение. И я выбираю радостное предвкушение.
Вхожу в библиотеку, когда часы в холле начинают бить, вместе с ударами моего сердца. Поворачиваюсь к зеленой кушетке и снова на миг верю, что там никого нет, не заметив автора в ее сливающемся с обстановкой костюме.
Сегодня на Веронике Сент-Клэр зеленая шелковая туника в восточном стиле до лодыжек. Подходя к ней, я гадаю, почему писательница всегда выбирает этот цвет. Это потому что не может видеть – или хочет стать невидимой для мира? Но садясь на стул с прямой спинкой, невидимкой себя чувствую я.
Беру со столика перед собой блокнот. Это старомодный блокнот для стенографии, на пружинке, с красной линией посередине страницы. В Вудбридже таких была куча. Сестра Бернадетт учила нас стенографии, но тогда этот навык казался слишком устаревшим, чтобы всерьез учиться.
Вероника что, считает, что я от руки будут стенографировать ее роман? Вдруг осознаю, насколько пугающее мне предстоит занятие. Предвкушение, а не тревога, напоминаю я себе. Снимаю колпачок с ручки и с ужасом понимаю, что она перьевая. Сомневаюсь, что вообще смогу ей писать.
– Э-э… – неловко протягиваю я, чтобы как-то сообщить о своем присутствии. – Я готова начать, если вы готовы.
– В самом деле? – В ее голосе чувствуется легкая насмешка. – Не уверена, что я готова. Раньше я закрывала глаза и представляла персонажей, но с тех пор, как… – Ее рука дергается к слепым глазам. – Я вижу только темноту.
Я чувствую укол жалости, представив, каково это – не иметь возможности выглянуть из окна на реку Гудзон, которая сегодня под чистым безоблачным небом кажется темно-синей, и на горы в складках осеннего красно-золотого покрывала.
– Как бы вы начали? – спрашивает меня она.
– Я? – Неловко ерзаю на своем месте: вопрос оказался неожиданным, но потом вспоминаю про фотографию, которую нашла прошлой ночью. – Думаю, я начала бы с Кровавой Бесс.
– Кровавой Бесс? – переспрашивает она.
– Вайолет говорит, что все начинается с нее, но мы так и не узнали ее историю, как она росла здесь… – Я обвожу рукой длинную библиотеку с тянущимися рядами книг на застекленных полках. Замечаю, что в альковах между полками стоят мраморные бюсты, которые смотрят в тени слепыми, как у Вероники, глазами. Она моего жеста не видит, но кивает, как будто увидела.
– Ну, то есть вы наверняка слышали разные истории.
– О да, – произносит она. – Любой, кто вырос здесь, услышал бы. Что ж, начнем с Кровавой Бесс. Что-то вроде пролога. Кровавого пролога.
И хотя она говорит от первого лица, а история происходит в доме, очень похожем на тот, в котором мы находимся, создается впечатление, будто говорит другой человек. Будто она медиум, в которого вселился дух, и мы перенеслись в прошлое.
Тут Вероника останавливается. Еще несколько секунд я продолжаю торопливо записывать, борясь с капризной перьевой ручкой, пытаясь успеть, но потом понимаю, что она не собирается больше ничего говорить. Разгибаю и выпрямляю скрюченные пальцы, заметив, что все руки теперь в чернильных пятнах. Страница исписана корявыми предложениями с наклоном вниз, от которых сестра Бернадетт пришла бы в еще больший ужас, чем от самой истории. Впервые за то время, как Вероника начала диктовать, поднимаю голову от своей работы и вздрагиваю, увидев напротив маленькую, сгорбившуюся на диване фигуру. Не верится, что всю эту историю рассказала эта миниатюрная женщина. Только что в комнате звучало столько голосов – миссис Горс, Эдгара Брайса, Джозефины – мы будто переместились в далекое прошлое. А теперь Вероника выглядит так, будто из нее выпустили весь воздух, будто история лишила ее сил. Когда она поднимает голову, я вижу, что лицо у нее мокрое, будто из слепых глаз катились слезы, но это только испарина.
В комнате повисает тяжелая тишина. После еще нескольких секунд, отмеренных часами, я шевелюсь на стуле, и дерево скрипит.
– Не хотите… – начинаю я и останавливаюсь, не зная, что предложить ей после таких трудов.
– Думаю, на сегодня достаточно, – произносит она хриплым голосом, ничуть не похожим на тот, что заполнял комнаты минуту назад. – Вы все записали?
Я листаю страницы, насчитав тринадцать и удивившись, что история, которую я услышала, смогла на них уместиться.
Записала ли я?
– Думаю, да, – начинаю я. – Как вы и сказали, персонажи будто появились у меня в голове. Они казались такими настоящими, что я… потерялась в сюжете.
Подняв голову, я увидела, что руки у нее трясутся, на лице застыло пораженное выражение – и поняла, что, должно быть, прозвучало так, будто я претендую на авторство.
– Будьте осторожны, – сказала она, поднимаясь, и голос ее звучал жестко. – Потеряться в книге опасно. Не все могут найти путь обратно.
Я сажусь за стол и старательно ерзаю на стуле, делая вид, что настраиваю сиденье и положение блокнота, пока Вероника, постукивая тростью, выходит из комнаты. Постукивание эхом отзывается в холле и когда наконец стихает, я опускаю руки на клавиатуру пишущей машинки в «начальной» позиции, на секунду закрываю глаза, как учила сестра Бернадетт. Но когда открываю глаза и возвращаюсь к записям, слова расплываются перед глазами, точно под дождем.
Что это за абракадабра? Что, если я не смогу прочитать собственный почерк и не смогу воспроизвести историю Вероники?
И тут я слышу эхо ее слов, стихающих вместе со стуком ее палки. Затем слова звучат отчетливее:
И пальцы сами начинают двигаться, нажимая на клавиши под звуки голоса в голове. Я продолжаю, останавливаясь, только чтобы перелистнуть страницы блокнота или чтобы вставить еще один лист в каретку машинки, а голос Вероники продолжает звучать в голове, как будто я записала его на диктофон. Я представляю девушек в муслиновых блузках с высоким воротником и в темных юбках, как они шьют или читают друг другу в этой самой комнате. Среди них и Бесс Моллой, чьи волосы золотятся на свету. Полюбоваться работой своей лучшей ученицы склоняется голова потемнее – Джозефина. Затем я вижу, как на сцене появляется Эдгар Брайс, статный, подтянутый, и его четко очерченная тень с острыми краями падает на девушек, отделяя Бесс от Джозефины, принося в школу новый порядок. Представить только – расти на такой истории! Неудивительно, что Вероника как будто не принадлежит ни к одной эпохе – она словно появилась из совершенно другого времени.
В картинки, появляющиеся в голове, вплетается образ инспектора, который раз в месяц приходил в Вудбридж. Первые несколько лет, когда я была там, приходила женщина средних лет в бесформенном шерстяном кардигане, которая большую часть времени проводила за чаем с монахинями и одобряла запросы на все необходимое и на дополнительных сотрудников. Она привозила нам, девочкам, домашнее печенье и старые книги на Рождество. Но потом ее сменила женщина помоложе и посерьезнее, которая одевалась в костюмы прямого кроя и носила обувь на жесткой подошве, которая при ходьбе стучала по линолеуму. Она записывала каждое нарушение и рекомендовала пожилым монахиням уйти на пенсию, а на их место пригласить учителей-мирян. Старые пишущие машинки она заменила на компьютеры, что было неплохо, пока компьютеры не сломались, а денег на починку не было, а новые учителя, которых она наняла, не ушли за зарплатами побольше, в климат получше и к не таким сложным ученикам.
Реформаторы с благими намерениями, как знакомо. Но наша новая проверяющая хотя бы не вышла замуж за главного преподавателя и не захватила контроль над школой. Представляю, что могла чувствовать Бесс Моллой, когда ее благодетельница вышла замуж за доктора Брайса. Она думала, что теряет Джозефину? Она ревновала? Случилось ли что-то конкретное, что вызвало эту ярость и желание убить? Что могло заставить ее заколоть Эдгара Брайса? А потом она пожалела о том, что сделала, и повесилась на стене башни?
Я дошла до конца истории, которую рассказала Вероника, но пальцы, замершие в начальной позиции, покалывало, как будто ответы на мои вопросы в прямом смысле были под рукой, а персонажи, которых я вообразила в голове, вполне могли двигаться самостоятельно.
Персонажи Вероники, не мои.
Я выглянула в окно, расстроенная, что не могу продолжать историю. Пока я печатала, солнце перебралось через конек крыши, и теперь тень падала через западную лужайку на сгоревшую башню. Она похожа на палец, указывающий на реку, будто выгоняющий меня из Ненастного Перевала.
«Будьте осторожны, – сказала Вероника, – потеряться в книге опасно».
Длинная трава волнами колышется на заросшей лужайке, и тень башни дрожит.
На мгновение я вижу и фигуру, покачивающуюся на ветру – повесившуюся Кровавую Бесс…
И отдергиваю руки от машинки, точно от раскаленного железа. А когда смотрю вниз, вижу последнюю строку.
«
Руки закончили историю за меня, будто ими командовал кто-то иной. Вычеркнуть это предложение? Или перепечатать последнюю страницу?
Но вместо этого я вытаскиваю лист из печатной машинки и кладу текстом вниз, к остальным страницам, которые слегка колышутся на легком ветерке, долетающем из окна. Оглядываю стол в поисках чего-то, чем можно было бы придавить листы, и замечаю несколько гладких серых камней. Кладу один сверху, но как будто этого недостаточно. Рукопись может разлететься, потеряться, и что тогда? Не останется никакой копии через копирку, ни файла на компьютере. И никакого шанса передать их Кертису Сэдвику.
Разве что я прямо сейчас перепечатаю листы еще раз.
Но начать не успеваю: дверь в библиотеку открывается. Виновато обернувшись, я вижу у входа Летицию.
– Ваш ланч на кухне, – сообщает она.
– Всего минутку, – говорю я, шелестя страницами и делая вид, что считаю их. Женщина не двигается. Приходится снова придавить их камнем и идти к двери. Летиция запирает ее за нами, а потом показывает дорогу через холл в кухню в восточном крыле.
Блюдце с сэндвичем и тарелка с супом уже стоят в конце длинного стола, за которым, возможно, умещалась дюжина слуг, когда они еще служили в доме. Сев за стол, я спрашиваю:
– А в доме действительно нет интернета? И компьютера?
– Мисс Сент-Клэр они без надобности, и, полагаю, она четко дала понять, что вы не можете выкладывать в социальные сети никакой информации о мисс Сент-Клэр или о ее доме, – произносит Летиция, наполняя чайник у раковины.
– Да, я читала соглашение о неразглашении, – отвечаю я, заметив, что Летиция повторила формулировку из договора, «мисс Сент-Клэр или о ее доме», будто дом тоже был отдельной личностью в своем праве, с требованиями и ожиданиями. – Но у меня есть… другие дела, для которых необходим интернет. Где-нибудь в деревне я могу воспользоваться компьютером?
– Полагаю, в городской библиотеке он найдется, – чопорно отзывается Летиция, ставя чайник на плиту. – Симс может отвезти вас в город, когда вы закончите ланч.
– Я могу и дойти, – возражаю я, не горя желанием повторять утреннюю встречу с неприветливым Питером Симсом. – Похоже, дождь наконец перестал.
– Он вернется, – с хмурым видом обещает Летиция, чиркая спичкой и поднося ее к газовому кольцу. От вспыхнувшего голубым огня ее лицо приобретает какое-то потустороннее свечение. – Это долина Гудзона, дождь всегда рядом.
Доев сэндвич с индейкой и крем-суп из мускатной тыквы (все очень вкусное: Летиция, может, и ведет себя как надзирательница в тюрьме, но кормит меня не в пример лучше), я иду в прихожую, где нахожу свои кроссовки, чистые и набитые газетой. Раздумываю, не подняться ли в комнату за курткой, но, приняв близко к сердцу предупреждение Летиции, вместо этого беру с крючка дождевик и выхожу через дверь прихожей.
Вдыхаю свежий воздух, будто просидела взаперти лет десять, и чуть ли не бегом пускаюсь по подъездной дорожке.
За спиной раздается пронзительный звук, и я разворачиваюсь, готовясь увидеть чудовище из моих кошмаров, преграждающее путь, но это всего лишь скрипят ржавые петли открывающихся ворот. Протискиваюсь в появившуюся щель, как только она становится хоть немного шире, стараясь держаться подальше от острых частей, а потом останавливаюсь перевести дыхание – и чтобы доказать себе и любым прохожим, что я не сбежавшая узница.
Я ассистентка известной писательницы, мысленно повторяю я, спускаясь по холму, и всего лишь иду прогуляться после обеда.
Живописная дорога со старинной каменной стеной и возвышающимися платанами будто сошла со страниц английского романа. Деревушка внизу выглядит как из «Театра шедевров»[237], с церквушкой и башней со шпилем, железнодорожной станцией с мансардной крышей, магазинами с кирпичными фасадами и полосатыми навесами на фоне гор за рекой. Вижу фермерскую лавочку, в которой продают яблоки, тыквы и пончики с яблочным сидром, церковь, где можно получить божественное наставление и завтрак с панкейками, тир с программой грядущих состязаний. Выйдя на главную улицу, я прохожу мимо молодых родителей с колясками, студентов на остановке, старичков на городской площади, которые сидят на скамейках и пьют кофе. Можно было бы представить, что это та же Вест-Виллидж, но здесь больше людей носят одежду в клетку и все как будто капельку больше расслаблены – или, по крайней мере, хотят такими казаться.
Дохожу до «Мемориальной библиотеки Хейл», низкого каменного здания с табличкой, на которой указана дата основания – 1928 год. На доске объявлений висит анонс встречи вязального кружка и мастер-класса. Внутри молодая женщина за стойкой регистрации выглядит так, будто перенеслась из двадцатых годов прошлого века: на ней старомодное платье, тоже клетчатое, вышитый кардиган и очки формы «кошачий глаз». На бейджике значится имя: Марта Конвэй. Когда я спрашиваю, можно ли воспользоваться компьютером, она передает мне доску-планшет с таблицей записи. Первый свободный слот через полчаса.
– По субботам у нас всегда много людей, – тяжело вздохнув, объясняет она. – Но пока ждете, можете посмотреть наши книги.
Бросаю взгляд на стеллаж, подписанный «Новинки», с последними бестселлерами, а потом замечаю за ним нишу с надписью «История города».
– А там может быть что-то про Ненастный Перевал? – спрашиваю я, на мгновение забыв о том, что мне запрещено говорить с местными жителями о доме.
– О, много всего! – пылко откликается Марта Конвэй, будто я про эротические романы спросила. – Она наша главная достопримечательность.
– Она? – переспрашиваю я, похолодев, думая, что речь идет о Кровавой Бесс.
– О, простите, – тут же произносит девушка, выходя из-за стойки и ведя меня к нише. – Как гетеронормативно с моей стороны. Я думаю о доме как о женщине из-за всех женщин, которые там жили. Вы же знаете, что там был приют для падших женщин – как их тогда называли.
Марта начинает доставать с полок книги и раскладывать на небольшом столике.
– Потом его превратили в школу, ее возглавила реформатор тюремной системы Джозефина Хейл. Вот проспект, который члены правления напечатали в качестве рекламы. – Она передает мне тонкую сшитую брошюрку. – Можете посмотреть, что девушкам давали на завтрак, что они изучали на уроках. Все звучит очень позитивно и полезно. Думаю, сперва у Джозефины Хейл были добрые намерения, но все изменилось после того, как одна из воспитанниц, Бесс Моллой, убила мужа Джозефины и подожгла дом сто лет назад – на этот Хэллоуин будет годовщина! – радостно добавляет она, будто это повод для праздника. – Эта история интересует большинство посетителей. Отчет об убийстве опубликовали в газетах «Покипси джорнэл» и «Кингстон Фримэн», еще вышла книга современного криминолога: автор утверждает, что Бесс Моллой, или Кровавая Бесс, как ее прозвали, была слабоумной и подверглась тлетворному влиянию в трущобах Нью-Йорка. В пятидесятых также вышла книга одного психиатра, он предполагал, что у нее развилась «противоестественная привязанность» к Джозефине Хейл, – закатила глаза Марта. – И еще есть монография, где в проснувшейся жажде убийства Кровавой Бесс обвиняют социалистов. Вы проводите исследование для газеты? – внезапно спрашивает она.
Сажусь за стол и начинаю листать одну из книг, чтобы придумать, как лучше ответить. Девушка садится рядом.
– Не совсем, – наконец отвечаю я. – Я работаю в издательстве в Нью-Йорке, провожу предварительное исследование для книги.
– А, для книги про дома с привидениями в долине реки Гудзон? – оживленно уточняет она. – Под Хэллоуин кто-нибудь всегда пишет про Кровавую Бесс, она всегда часть торжества – особенно в этом году, годовщина же. Вы где-то здесь остановились?
Помня о подписанном соглашении, на ее вопрос я отвечаю своим:
– А почему людей так интересует Кровавая Бесс, даже сто лет спустя после ее смерти?
Девушка моргает, будто не совсем понимает мой вопрос, но когда отвечает, щеки у нее розовеют, и я понимаю, что он ее задел.
– Конечно, ты из большого города и, наверное, считаешь, что это так провинциально – зацикливаться на скандале столетней давности.
– Нет! – поспешно возражаю я, испугавшись, что разговорчивой и дружелюбной Марте Конвэй из-за меня стало неловко, что я ее обидела. Получается, я заставила ее чувствовать себя так же, как Кайла с Хэдли – меня, то есть наивной простушкой. – Я и не из города на самом деле… – «Я вообще из ниоткуда»
– О! – тут же оживляется она. – Вперед, «САНИ Потсдам»! Я училась в Дженезео в выпускном классе, а потом на библиотекаря в государственном университете «САНИ Олбани». – И потом, будто наше общее прошлое в системе государственного образования скрепило связь между нами, она наклоняется ближе и шепчет: – Люди все еще говорят о Кровавой Бесс, потому что с момента ее смерти тот дом стали преследовать неудачи. Девочки в учреждении утверждали, что слышат, как призрак Кровавой Бесс всхлипывает, видели ее тень, висящую на стене башни, когда всходила полная луна. Местные, кто работал в поместье Ненастный Перевал, рассказывали, что начало происходить нечто странное. Крыша протекала, в стенах появлялись трещины, подвал затапливало. Будто дом сам хотел себя разрушить. И сама Джозефина стала совсем другим человеком, настоящим солдафоном, ввела строгие правила – теперь запрещалось разговаривать во время работы, покидать свою комнату ночью, даже в туалет, а за любые нарушения сажали на хлеб и воду и запирали в одиночестве. Доктор Синклер перед смертью работал над книгой о регрессии прошлой жизни: ходили слухи, что он верил в реинкарнацию Кровавой Бесс – в одной из своих пациенток.
– Безумие какое-то, – говорю я, отодвигаясь от Марты.
– Знаю, – соглашается она. – Вот что это место делает с людьми. Как думаешь, почему Вероника Сент-Клэр перестала писать?
Я уже собираюсь ответить, что это потому, что она ослепла, но потом вспоминаю, что мне запрещено обсуждать ее с местными жителями. Но Марта будто и не ждет ответа.
– Потому что она боится призвать Кровавую Бесс обратно в Ненастный Перевал, – заканчивает Марта, широко распахнув глаза. – Только представь! У любого бы тут писательский блок случился.
Не успеваю я отреагировать на нелепую теорию, как она вновь преображается в библиотекаря и смотрит на часы.
– О, вот и твое время подошло. Пойдем, выгоним ребят из-за компьютера!
Ей приходится оторвать недовольного подростка от игры в War Zone, а потом она отправляется на поиски книг для группы мамочек с детьми, оставив меня одну. Я захожу в почту и вижу, что пришли сообщения от Кертиса Сэдвика, Глории и Аттикуса.
Тема письма от Аттикуса – «Мне жаль».
Открываю это сообщение первым, самодовольно улыбаясь и представляя, что он извиняется за свое поведение в мой последний день в офисе, но улыбка скоро исчезает с лица.
– Вот придурок!
Я не собиралась произносить это вслух, но, судя по ухмылке подростка за соседним компьютером и осуждающему взгляду от одной из мамаш в детском уголке, именно это я и сделала. Но кто может меня винить? «Прости, если обидел» – не извинение, это он сам обвиняет меня в том, что я слишком чувствительна, или, что еще хуже, сама себе все вообразила. И жаль ему потому, что он создал впечатление, будто говорит за моей спиной, а не потому, что так на самом деле и поступил. Так и вижу, как они все сидят в «Белой лошади», охая над бедной наивной Агнес, которую отправили на север штата с бессмысленным поручением, которое она, конечно же, не выполнит и вернется обратно, поджав хвост.
Нажимаю «ответить» и начинаю сочинять Аттикусу ответ, поменяв тему на «Жаль, что мне не жаль», собираясь разнести его пассивно-агрессивное и снисходительное послание.
Останавливаюсь, вспомнив о тех напечатанных странницах, которые лежат на столе Вероники Сент-Клэр, запертые в библиотеке. С тем же успехом они могут лежать на дне реки Гудзон, раз я все равно не могу передать их Кертису Сэдвику. О чем мне и придется сказать, если в письме он об этом спросит. Сохраняю сердитый ответ в черновиках и открываю сообщение от директора издательства.
И хотя от его выбора слов: «
Все эти уловки меня немного удивляют – Кертис что, так боится разозлить Веронику? – но так мне хотя бы будет на чем печатать рукопись. Я все еще не знаю, как получится протащить ноутбук в библиотеку, чтобы перенести туда написанное, но что-нибудь придумаю.
В приемных семьях и в Вудбридже я наловчилась обходить ограничения и запертые двери, так что я не наивная простушка, за которую принимает меня Аттикус. Пишу Кертису Сэдвику, что скоро ему кое-что пришлю, а потом Глории, с обещанием отправить номер абонентского ящика сегодня же. Потом стираю длинный ответ Аттикусу и отвечаю коротко: «
Потом выхожу из электронной почты и уступаю место игроку в War Zone. Проходя мимо кафедры выдачи книг, слышу, как Марта Конвэй зовет меня по имени.
– Агнес, тебе нужны эти книги про Ненастный Перевал?
На кафедре лежат три книги.
– О, а я подумала, что их можно читать только в библиотеке… да и потом, у меня нет читательского билета… – «И я не называла своего имени», – добавляю я про себя. Откуда она узнала?
– Не переживай, я тебе уже все оформила, когда поняла, что ты остановилась в самом поместье у Вероники Сент-Клэр.
– Как…
– Мы с Питером Симсом вместе учились в средней школе, и он написал, что тебе нужен интернет и ты придешь.
Интересно, он написал до или после того, как ты притворилась, что ничего про меня не знаешь? «Вперед, Потсдам!», ну конечно.
– Думаю, тебе будет интересно почитать перед сном, – добавляет она, подталкивая ко мне стопку. – И если понадобится помощь с архивами, я тут каждый день кроме вторника, обращайся.
Мой новый читательский билет лежит сверху книг. Подняв его, я вижу название на тонкой книжке сверху: «Жуткое возвращение: посмертные признания Кровавой Бесс».
Дохожу до почты и жду своей очереди, после чего заполняю форму для открытия абонентского ящика, затем бегу обратно в библиотеку, отправить Глории номер, и проскальзываю мимо кафедры, за которой Марта Конвэй оформляет книги для пожилой дамы. За компьютером, ссутулившись, сидит тот же подросток и все так же играет в War Zone.
– Кхм, – тихонько произношу я. – На домашнюю работу непохоже.
Он дергается, костлявые колени стукаются о стол, а сам парень густо краснеет.
– Я никому не скажу, если уступишь мне компьютер на пять минут, – говорю я.
– Садитесь, – бормочет он, закрывая вкладку, пытаясь одновременно пожать плечами, застегнуть худи и выглядеть беззаботным. Чувствую укол вины, вспомнив, каково это – не иметь права на уединение, но стряхиваю это ощущение, как и подросток. Ему не помешало бы провести время на свежем воздухе, а не играть в видеоигры весь день.
Открываю новую вкладку, снова захожу в свою почту и отправляю Глории адрес и номер своего почтового ящика. Потом вижу новое сообщение от Аттикуса. Подвожу мышку, ощущая прилив адреналина, в точности как в Вудбридже, когда одна из трудных девочек говорила какую-нибудь гадость у меня за спиной и я знала, что у меня есть выбор – драться или бежать.
«Драться», – решаю я, щелкая мышкой. Так, умник, что тут у тебя?
В сообщении всего два слова: «Сообщение получено».
– Отлично, – вслух говорю я, и адреналин отступает точно так же, как когда я оборачивалась и видела, что за спиной никого нет, что мой потенциальный обидчик ускользнул – или что его и вовсе не было.
Может, и гадкие слова все это время были только в моей голове.
Вот что думает Аттикус – что я все себе вообразила. Как и то, что они с Хэдли, Кайлой, Сержем и Ризом ведут себя так, словно я дура. Как будто мне нужны эти статьи от Хэдли про Ненастный Перевал. Это, наверное, просто еще один сайт про дома с привидениями. Возвращаюсь к первому письму от Аттикуса и открываю ссылку, чтобы подтвердить подозрения. Но там не очередные легенды о приведениях долины реки Гудзон, а подкаст о группах панк-готов девяностых годов в Нью-Йорке.
Конкретно в этом эпизоде говорится о смерти девушки в отеле «Джозефин». И с чего Аттикус решил, что мне это важно знать? Я и так в курсе, что в «Джозефин» в то время загадочным образом умерла девушка.
Пролистываю страницу до описания первого эпизода:
Имя доктора Синклера выделено ссылкой, я кликаю на нее и перехожу на страницу Википедии. Раннюю биографию пролистываю – учился в Гарварде и в Колумбийском университете[238], основатель и главный врач психиатрической лечебницы «Ненастный Перевал» и так далее и так далее, все это я знаю. Затем долистываю до последнего раздела, который озаглавлен «Противоречия» и читаю, что в последние годы несколько бывших пациентов и коллег поставили под сомнение методы доктора Синклера: они утверждали, что он злоупотреблял своей ролью психиатра и проводил исследования для своего изучения регрессии прошлой жизни.
Какого черта?
Перехожу еще по нескольким ссылкам, чтобы разобраться в этих необоснованных обвинениях, и оказываюсь на форумах о насилии и переживших насилие, где некоторые пациенты утверждали, что подверглись сексуальному насилию под гипнозом со стороны доктора Синклера, другие утверждали, что доктор Синклер спас им жизнь, открыв глаза на их травмы в прошлой жизни. Эти противоречивые заявления быстро превратились в дебаты о легитимности регрессии прошлой жизни и реинкарнации, что утянуло меня в лабиринт теорий заговоров.
И что Аттикус хотел мне этим сказать? Может, он был так поражен обвинениями против доктора Синклера, но в Вудбридже я слышала истории и похуже. Возможно, отец Вероники был чудовищем, но он не первый злоупотреблял своим служебным положением опекуна беззащитных подростков. Какое открытие, Аттикус!
Закрываю кучу открытых вкладок, глаза уже щиплет, а голова болит от экрана. Когда я выхожу из библиотеки, небо уже потемнело. Интересно, как долго я листала разные сайты в мировой паутине конспираций и недомолвок? Смотрю на часы и вижу, что всего половина пятого, а главная улица, где только что кипела жизнь, превратилась в город-призрак. Кафе «Хлеба и зрелищ» закрылось, оставшиеся мамы с детьми запихивают детей и коляски в свои «Субару Форестеры», а на площади остался лишь одинокий прохожий в длинном дождевике с капюшоном, допивающий кофе. Также стало холоднее – и более промозгло. С запада дул влажный пронизывающий ветер, темные тучи начали собираться над горами по другую сторону реки, над которой уже висел туман, густой, точно пенка на латте. По дороге на холм туман волнами поплыл с реки, принеся с собой колючую изморось. Летиция была права: в этой проклятой долине дождь всегда близко.
Продолжаю подниматься и утыкаюсь в новую стену тумана. Может, и сам особняк исчез, а я теперь должна буду вечно бродить в этом сером мрачном чистилище, которое очень напоминает мой сон про чудище, появляющееся из ниоткуда. Я оборачиваюсь, бросая ему вызов – пусть появится! – и сквозь туман пробивается желтый свет. Замираю, как и во сне, потеряв способность двигаться. Закрываю глаза, мечтая проснуться, но чудовище издает жуткий крик, и я уже чувствую на лице его противное дыхание.
Открываю глаза и вижу решетку радиатора машины.
– Черт побери, я же чуть тебя не сбил! – Из машины появляется человек, лицо его скрыто бейсбольной кепкой. Он снимает ее, вытирает лоб, и я узнаю Спайка – вчерашнего водителя такси.
– Ты почему ехал по обочине… – сердито начинаю я, но потом, оглянувшись, вижу, что на самом деле это я оказалась посередине дороги. Каким-то образом я сошла с обочины и не заметила. – Как вообще можно что-то увидеть в этой серой мгле? Разве сейчас вообще можно ездить?
Раздраженно застонав, Спайк поясняет:
– Я увидел, как ты выходишь из города, и решил, что в такой дождь тебя надо подвезти.
– Ты за мной следил?
Он смотрит на меня так, будто я сошла с ума.
– Я не хотел, чтобы ты промокла, и вовсе не планировал, что промокнем мы оба. Если сядешь в машину, довезу тебя до особняка.
– Я не стану тратить двадцать долларов за полмили дороги.
– Бесплатно, – отвечает он. – Пожалуйста. Мне будет спокойнее знать, что ты по такой непогоде не на дороге. Это правда небезопасно.
То, как он это произносит, наводит меня на мысли о других опасностях, вроде чудищ из тумана, а не о возможных авариях. Внимательно всматриваюсь в его мокрое от дождя лицо, борода тоже вся в капельках, – будто могу определить характер по чертам. Капля дождя падает за воротник и скользит по позвоночнику, и я вздрагиваю.
– Хорошо, – нехотя соглашаюсь я и более любезным тоном добавляю: – Спасибо.
Сажусь на заднее сиденье, радуясь волне тепла от включенной в машине печки. Спайк осторожно начинает движение, наклонившись к лобовому стеклу, чтобы видеть дорогу.
– Здесь всегда такой туман? – спрашиваю я.
– Не всегда, но часто. Как только воздух оказывается холоднее воды, он с реки и наползает – как дыхание на морозе вылетает облачками пара. Первые поселенцы называли это место Хеллберген, потому что слишком много кораблей пошли ко дну в этом тумане, который они считали дымом горящих под рекой костров преисподней.
– Весело, – замечаю я, тоже наклонившись вперед, чтобы видеть, как Спайк ведет.
– Ничего веселого в этом месте нет, – возражает он. – Как тебе в Ненастном Перевале?
– Там… нормально, – осторожно отвечаю я. – Но по соглашению о неразглашении мне запрещено говорить о мисс Сент-Клэр или о доме с местными.
– Значит, ничего страшного, – отвечает он, широко улыбаясь и встречаясь со мной взглядом в зеркале заднего вида. – Я не совсем местный.
– Нет? Откуда же ты?
– Из Бруклина. Работал в газете «Ньюсдей», потом в «Сан», пока они не перешли на онлайн-статьи, и тогда я переехал сюда, в две тысячи восьмом. Подумал, что если собираюсь водить такси, то здесь безопаснее, чем в городе.
– Ты прожил тут пятнадцать лет и не считаешь себя местным?
– Нет, – смеется он. – Я все еще городской. Все настоящие местные относятся к нам с опаской, помня о тех временах, когда богачи приезжали сюда и строили тут особняки у реки, а потом нанимали местных в качестве слуг и работников в полях. Им не понравилось, когда семья Хейл превратила их поместье в «Приют Магдалины» или когда Джозефина Хейл сделала из него исправительное учреждение, а потом ее зять устроил тут психиатрическую больницу для малолетних преступников.
– Для чужака ты много знаешь о местной истории.
– Привычки репортера неискоренимы, – пожимает плечами он. – Вообще-то меня и привела сюда статья о медицинском центре доктора Синклера – еще в девяностые, до того, как я переехал. У меня была пара зацепок – здесь происходило кое-что не совсем законное.
– Например? – уточняю я, думая о том, что прочитала в интернете.
– Доктор занимался какой-то паранормальной ерундой, сомнительными штуками вроде изучения психотропных препаратов, лечения чакр, гипнотерапии – ходили разные слухи о том, что он делал с пациентами, пока они были под гипнозом.
– Жуть, – говорю я, вспомнив чопорную и аккуратную Веронику Сент-Клэр. Каково это – когда твоего отца подозревают в дурном обращении с пациентами под гипнозом? А ее он тоже гипнотизировал?
Что еще было в ее детстве?
– Да, жуть.
Мы подъезжаем к воротам, и у меня неожиданно возникает острое желание попросить его развернуться и отвезти меня обратно на вокзал. Но куда я поеду потом?
– А ты опубликовал ту статью? – спрашиваю я, гадая, почему ее не было среди поисковых результатов.
– Не, – встретившись со мной взглядом в зеркале, откликается он. – Газета ее не приняла. У родственников Хейлов есть влиятельные друзья, которые не хотели, чтобы очерняли фамилию семьи. Эти люди так обычно и поступают. – Он опускает стекло и наклоняется к столбу с переговорным устройством: – Такси Уайлдклиффа! – кричит он. – У меня тут ваша ассистентка.
Ворота со скрипом отворяются, и он едет вверх по петляющей подъездной дорожке. Когда мы проезжаем последний поворот, туман рассеивается и из него появляется дом, будто сбросив серый призрачный покров, как женщина – вуаль.
Не могу удержаться и с беспокойством смотрю на башню, на которой повесилась Кровавая Бесс. Солнечные блики не играют в осколках стекла, сама башня не отбрасывает зловещую тень, но в одном из центральных окон мерцает огонек, и у меня появляется ощущение, что за мной следят. Как будто все женщины, что когда-либо попадали в Ненастный Перевал, ждут меня. Мне хочется спросить, чего они ждут, что я должна для них сделать?
Летиция неодобрительно цокает языком при виде моей мокрой одежды и ботинок в прихожей и отправляет меня принимать горячую ванну.
– Мы не можем допустить, чтобы вы слегли с простудой и заразили мисс Сент-Клэр, – замечает она, чтобы я не приняла ее заботу на свой счет. – Попрошу Симса принести вам ужин в спальню.
На часах всего пять вечера, но я не возражаю против ванны и раннего ужина. Уже ступаю на лестницу, когда Летиция добавляет вслед:
– Надеюсь, вы не разговаривали с водителем такси о мисс Сент-Клэр или о доме.
– Конечно же нет, – отвечаю я, что и не ложь, так как вместо меня говорил сам Спайк.
Оказавшись наверху, я набираю ванну и лежу в ней, пока вода не остывает, а затем, помня, что в прошлый раз чуть не утонула, вылезаю и закутываюсь в халат. Я предусмотрительно заперла дверь, так что Симс оставил корзину с едой в холле. В ней два термоса, в одном сладкий чай с молоком, в другом горячая кукурузная похлебка, а также отдельно лежат теплые булочки, сыр и яблоки. Я съедаю все, сидя за столом и разбирая книги, которые подобрала для меня Марта Конвэй. Там и «История Уайлдклиффа-на-Гудзоне» в дешевом переплете («Самиздат», – так и слышу я фырканье Аттикуса), и толстая книга в библиотечном переплете об «Условиях жизни женщин-заключенных в начале XX века», а также монография доктора Синклера с кричащим названием, которое я заметила раньше: «Жуткое возвращение: посмертные признания Кровавой Бесс», которая выглядит гораздо интереснее остальных. Вот здесь, может, и найдется что-то более существенное, чем намеки в интернете. Начну с нее.
Но застреваю я уже на педантичном перечислении академических и профессиональных заслуг доктора Синклера, которые должны впечатлить читателя и убедить, что доктор не какой-то там шарлатан. И засыпаю где-то между его заверениями, что его не интересует парапсихология, и списком психофармацевтических средств, которые он использовал для лечения пациентов.
В Вудбридже мы называли таких докторов «торговыми автоматами» и сравнивали заметки о лучших лекарствах, тех, от которых хочется летать, а не растворяться в желе, и изображали симптомы, чтобы Автомат их выписал. Может, это от мысли о снотворном меня клонит в сон, и я снова погружаюсь в кошмар с вечным туманом.
Вздрогнув, я просыпаюсь и тут же понимаю, что я уже не в своей кровати.
Я стою босиком на холодном полу и смотрю прямо в скалящийся череп своего кошмара. Открываю рот, хочу закричать, но не получается, потому что горло сжимает петля. Поднимаю руку сорвать ее, и фигура напротив делает то же самое.
Но я не помню, чтобы в моей комнате было зеркало. Оглядываюсь и понимаю, что я на чердаке, стою напротив шкафа и смотрю на свое отражение в его дверце. А плащ… лишь одеяло, которым я накрылась с головой. Я ходила во сне – и не в первый раз.
Уснуть не получается еще долго. Доктор Хьюсак предупреждал, что если я снова начну ходить во сне, то сразу же надо обратиться за психиатрической помощью, но где я сейчас ее найду? Последний психиатр в Уайлдклиффе-на-Гудзоне давно сгорел вместе с башней.
Мне удается поспать всего несколько часов, а потом меня будит стук в дверь и грубоватый голос Летиции отрывисто сообщает, что уже «без пятнадцати восемь». Я рывком вскакиваю, брызгаю в лицо водой, надеваю вчерашнюю мятую одежду. Когда добираюсь до вершины лестницы, часы начинают бить, и я бегу вниз по ступенькам так быстро, что чуть не лечу головой вперед на мраморный пол холла.
– С вами все в порядке? – спрашивает Вероника, когда я занимаю место на стуле. – Вы довольно тяжело дышите.
– Д-да, – отвечаю я. – Просто проспала.
– Надеюсь, после вчерашней истории вас не мучили кошмары про Кровавую Бесс.
– О нет, – вру я. – Но могу представить, насколько пугающими они могли быть для ребенка, который вырос здесь. Думаю, это оказало на вас сильное влияние. – Замечаю, что на коленях она держит страницы, которые я напечатала, а ее пальцы водят по строкам, будто это шрифт Брайля. – Хотите, мы начнем с чтения первых страниц? – предлагаю я, вспомнив о той строке, что добавила. Осмелюсь ли я прочитать ее вслух?
Но Вероника качает головой.
– Не думаю, что это необходимо. Вчерашняя декламация вернула меня обратно в «пугающее детство», как вы его назвали. Думаю, с этого мы сегодня и начнем.
И снова она начинает говорить так, будто кто-то – или что-то – вошло в комнату.
– Кто, как вы думаете, ее столкнул? – тут же спрашиваю я, когда даже еще чернила не высохли на последнем предложении. – Вы думаете, что это был ваш отец?
Когда она не отвечает, я поднимаю глаза и вижу, что она повернулась ко мне. После долгого молчания, которое тянется, точно кот на солнце, она отвечает, и голос снова становится ее собственным:
– Мисс Кори, вы пришли сюда за продолжением романа или за биографией?
К щекам тут же приливает краска, точно меня ударили. Как наивно! Я почти слышу, как Аттикус это произносит: «Как наивно спутать художественный вымысел с реальностью». Хэдли с Кайлой всегда смеялись над письмами читателей, которые писали так, будто взгляды вымышленных персонажей представляли взгляды автора и заодно издателя.
И тем не менее.
Я в доме, который называется Ненастный Перевал, с дочерью гипнотерапевта, и она рассказывает мне…
Собственную историю?
Или историю Вайолет?
– Я просто… – запинаюсь я и начинаю заново: – Получается, это не совсем продолжение, ведь все происходит до событий «Секрета Ненастного Перевала», верно?
На губах Вероники появляется неуловимая улыбка – или, возможно, это тень пробегает по лицу. Снаружи, через горы на другом берегу реки, мчатся тучи.
– Но та книга была от лица Джен, – напоминает мне она. – Я думала, вы поняли, что это история Вайолет. Думаю, какие-то загадки прояснятся, если про них расскажет Вайолет.
– Понимаю… так вы не были… ваша мать не была…
– Сумасшедшей? Пациенткой психиатра? – Улыбка возвращается, но теперь она грустная. – А что, если так? Вы считаете, что нам предначертано повторить судьбу своих матерей?
– Очень надеюсь, что нет! – выпаливаю я, не успев подумать.
Вероника дергается от моих слов, будто я ее оскорбила, ее лицо розовеет – кроме области вокруг глаз, где линии шрамов образуют маску.
– Ваша мать была так ужасна? – спрашивает она.
– Моей матери не было рядом настолько часто.
– Это по-своему означает быть ужасной, – замечает Вероника.
– На самом деле это не ее вина. Она была… Она нездорова. Социальные службы забрали меня у нее, когда мне было восемь, и поместили в приемную семью.
– А других членов семьи у вас не было?
– Нет, по крайней мере никого, кого моя мать хотела бы знать или кого могли бы найти службы. Мы всегда были сами по себе, всегда переезжали – столько, сколько себя помню… – Я медлю, вспомнив тот эпизод, когда лежу в ванне и чувствую, как рука моей матери гладит меня по голове – и ощущение, что я дома.
– Что стало с вашей матерью после того, как вас поместили в приемную семью?
– Она мне иногда писала и какое-то время приезжала навещать, под надзором, но она так расстраивалась, когда видела меня, и в одно из посещений повела себя так… эмоционально, что ее арестовали и отправили в психиатрическую клинику, но она сбежала. Следующие несколько лет она провела частично в больницах… – Я снова перевожу дыхание, собираясь сказать то, что обычно говорю: «Мы потеряли друг друга из виду», как будто мы были случайными знакомыми, которые перестали общаться, но вместо этого говорю другое: – Когда она сбегала, то всегда присылала мне открытки. Обычно из небольших городков на севере штата Нью-Йорк, Вермонт и Мэн, со словами «
– И ваши приемные родители вам это позволяли?
Я смеюсь.
– Едва ли. Я сбегала, следовала за ее открытками, пока не находила ее. Иногда я приезжала в то место, откуда была отправлена последняя открытка, а ее уже не было. Иногда она ждала меня там, найдя жилье для нас обеих. Какое-то время все было хорошо. Когда она чувствовала себя нормально, с ней было весело. Знаете, она любила «Секрет Ненастного Перевала». У нее всегда был с собой экземпляр, и она читала мне книгу на ночь. Говорила, что хотела написать что-то такое, и даже садилась и пыталась писать… – Я замолкаю.
Как мне объяснить этой спокойной, величественного вида женщине, что случалось с моей матерью, когда она пыталась писать?
– …Но у нее так и не получалось, ее это очень расстраивало. Потом она делала что-то, что привлекало к нам внимание властей – обычно это была кража из магазина, и меня возвращали в приемную семью. А потом в Вудбридж, когда они решили, что вероятность нового побега слишком велика, а маму отправили обратно в психиатрическую больницу, пока она снова не сбежала. Доктор Хьюсак, психиатр в Вудбридже, сказал, что у нее, скорее всего, шизофрения и биполярное расстройство личности и что ей нужно принимать лекарства до конца жизни. Я перестала обращать внимание на открытки, но потом мама приехала в Вудбридж, а еще позже смогла выследить меня у общежития. Я переехала из кампуса, но там она меня тоже нашла. Она всегда меня находит. В последний раз, когда мы виделись несколько лет назад, я сказала ей, что не хочу ее больше видеть, никогда – знаю, звучит чудовищно…
– Вы только пытались защитить себя, – возражает Вероника. – Должно быть, расти вот так было ужасно.
– Ну… – пожимаю плечами я. Вытираю лицо и понимаю, что оно мокрое. Хорошо, что Вероника не может меня видеть. – Думаю, поэтому я так полюбила «Секрет Ненастного Перевала». Вайолет выросла, считая, что на ней лежит проклятие… – Я останавливаюсь, вспомнив, что в «Секрете» это проклятие – Кровавая Бесс, а в этой новой книге – психическая болезнь матери Вайолет. – Она считает, что никогда не сможет от него сбежать, но потом появляется Джен, находит ее и освобождает. В конце они собираются сбежать. Наверное, вот почему мне так хочется продолжения – узнать, получилось ли у них.
– А что, если нет? – спрашивает Вероника. – Вам бы все равно хотелось, чтобы было продолжение?
– О! – удивленно восклицаю я. – Не знаю… то есть это же не мне решать. – Пытаюсь рассмеяться, но при виде лица Вероники смех застревает в горле. Ее кожа полностью побелела, стала такой же, как сеточка шрамов вокруг глаз. Будто маска Кабуки, а зеленые очки – темные провалы глазниц. На один жуткий миг я задумываюсь, что же скрывается за этой маской. – Поэтому вы рассказываете историю от лица Вайолет? Потому что она единственная, кто знает конец?
– Мы этого не узнаем, пока не доберемся до него, – чопорно отвечает она, будто я предложила прочитать последнюю страницу книги.
– Конечно, – соглашаюсь я. – Мне все равно хотелось бы прочитать продолжение, как бы оно ни заканчивалось.
Белая маска ее лица дрожит, точно тающий воск, но потом челюсти сжимаются, будто она таким образом старается удержать эту маску.
– Что ж, в таком случае… – Она находит свою палку и коротко стучит по полу. – Вам лучше приняться за работу. Мы продолжим завтра утром.
Печатая страницы, я слышу голос Вайолет, а не Вероники, как она рассказывает историю своего странного уединенного детства. Может ли быть так, что это Вероника выросла здесь? И была узницей в собственном доме, потому что… почему? Ее отец боялся, что ей передалось безумие матери? Может, и так – в конце концов, мать Вероники воспитывала Джозефина Хейл, которая видела, как ее мужа убила ее же протеже. От такого кто угодно сойдет с ума. Может, это все влияние этого места, думаю я, поднимая голову от страниц и выглядывая в окно. Солнце уже пересекло линию крыши, и теперь тень от башни падает на лужайку – у Ненастного Перевала есть собственные солнечные часы, которые в полдень указывают на полукруг западной лужайки, в точности как в книге Вероники. Снова смотрю на страницы и перечитываю последние строки:
Если бы я смогла найти эти могилы, это бы стало своего рода подтверждением того, что история Вероники основывается на реальных событиях. Летиция сказала, что я могу гулять по территории, в деревню сегодня спускаться смысла нет, так как воскресенье и библиотека с почтой закрыты. Можно было бы пойти осмотреть Тропу, как назвала ее Вероника, если только она не позаимствовала идею у Центрального парка и в поместье она действительно есть.
Добавляю новые страницы ко вчерашним и подсовываю их под серый камень. Когда снова смотрю в окно, солнце уже скрыло облако, стерев и тень от башни с лужайки. Но я все равно чувствую ее, точно стрелку компаса где-то глубоко внутри, и она зовет меня вперед.
«
Я не хочу идти обратно через холл и прихожую, могу наткнуться на Летицию, которая позовет меня есть. Смотрю на окна от пола до потолка и начинаю проверять каждое, откроется или нет. Везде присохла краска и не дает их открыть. Кроме последнего, за зеленой кушеткой. Это стеклянные французские окна с защелкой. Протискиваюсь за кушетку, задевая мягкую пушистую обивку – как будто о ноги потерся кто-то живой.
Дергаю и кручу защелку, боясь, что понадобится ключ или что я разобью окно из-за своего исступленного желания выбраться наружу.
Веронике я рассказала почти всю правду, когда сказала, что сбегала к матери, но не добавила, как я ждала тех открыток, чтобы они вызвали меня к ней. Напряжение внутри копилось и копилось, и иногда я убегала даже до того, как они приходили.
Защелка с трудом, но все же поддается, и я вываливаюсь на мокрую траву, а стеклянные панели за спиной дребезжат так громко, что могут меня выдать.
По обе стороны от входа на Тропу стоят каменные колонны, на них – припавшие на передние лапы львы, которые за века так пострадали от дождей и непогоды и покрылись мхом, что стали напоминать горшки с цветами. Мох покрывает и саму дорожку: мягкий зеленый ковер, который пружинит под ногами, выделяя жидкость чайного цвета. Тропа поворачивает то вправо, то влево, будто не может определиться. Думаю, ее так спроектировали, чтобы успокаивать пациентов, вводить их в полубессознательное состояние перед тем, как начать давать психотропы.
По обеим сторонам тропинки выложены огромные, тоже покрытые мхом булыжники, а иногда, через равные промежутки, видны стволы сосен, точно черные рамки между фотографиями, из-за чего мне кажется, будто я впадаю в гипнотический транс.
Оглядываюсь, кручу головой по сторонам, начинаю идти быстрее, ускоряя бег фотопленки зеленых зарослей между кадрами, пока все не сливается в одно пятно: сосны, кустарники и мох, покрывающий все вокруг, который придал упавшим деревьям, корням и булыжникам причудливые формы. Я вижу «львов, тигров и медведей», как поется в одной из любимых песен сестры Бернадетт. «И гончих», – поет другой голос, как раз когда я делаю очередной поворот и нос к носу сталкиваюсь с одной из них, замерших посреди тропы.
Это огромное серое чудище из тумана, то самое, но у него не одна пара слюнявых челюстей и пустых глазниц, а целых три, будто мой кошмар в этом дьявольском лабиринте утроился.
– Познакомься, это Берри.
Раздавшийся голос вклинивается в гул в голове. Я поворачиваюсь, сомневаясь, что хуже – столкнуться в лесу с кем-то еще или обнаружить, что и этот голос, и все вокруг только у меня в голове.
На упавшем дереве, вытянув ноги, сидит Питер Симс, чуть дальше чудища из тумана. Рядом с ним скомканная обертка из-под сэндвича и термос.
Запах табака и кофе вместе с его довольной ухмылкой разгоняют муть в голове: для галлюцинации он слишком раздражающий. Снова смотрю на чудище и вижу, что это просто статуя.
– Берри?
– Сокращенно от Цербера, трехголового адского пса, который сторожит врата в подземный мир. Чувство юмора у семьи Хейл было, этого не отнять. Только представь, создать сады в семейном поместье по модели ада.
– Да уж, – соглашаюсь я. Статуя не так и похожа на мой ночной кошмар. Глаза чудища во снах светятся желтым, а глаза этого пса – черные провалы, за столько лет начали разрушаться от дождя. – Пациентам психиатрической клиники наверняка было смешно на ежедневном моционе.
– А, ну так их на Тропу не пускали.
– Кстати, об этом – ее так назвали в честь той, что в Центральном парке? – уточняю я, показывая, что не только он знает про всяких Церберов.
– Спроектировали те же ребята, Калверт Вокс и Фредерик Олмстед. – Он с ухмылкой предлагает мне чашку кофе из термоса. Я беру ее, потому что замерзла.
– Так почему тема ада? – спрашиваю я, делая глоток и ощущая привкус виски в кофе.
– Джонатан Эдвард Хейл был пуританином. Именно он превратил поместье в приют для падших женщин.
– А потом его дочь Джозефина реформировала его.
– Ты хорошо подготовилась, – замечает он, допивая кофе с виски и тряся термос над землей. – Так что ты ищешь?
– Я здесь, чтобы помочь мисс Сент-Клэр написать книгу, – отвечаю я, пытаясь звучать по-деловому, несмотря на хлюпающие в грязи ботинки.
Он смеется и поднимается на ноги. И я впервые вижу его стоящим прямо – он очень высокий. Наверное, больше ста девяноста сантиметров. Вдруг я осознаю, что реальный Питер Симс может быть опаснее воображаемых чудищ.
– Я хотел сказать, – замечает он, – что ты ищешь здесь, на Тропе? Или ты всегда гуляешь в тапочках? – Он скептически смотрит на мою легкую обувь.
На нем тяжелые рабочие ботинки, которыми на вид можно выбивать двери.
– Мисс Сент-Клэр упомянула одно место в своей книге, и мне было любопытно – про детское кладбище, но это не так важно… мне уже пора возвращаться…
– Так и не увидев то, зачем пришла? На детском кладбище есть кое-что, что может тебя заинтересовать, и оно уже совсем рядом, вон там. – Он кивает в сторону скалящегося трехголового пса. – А что, по-твоему, охраняет Берри?
Иду за Питером Симсом и замечаю, что лес стал гуще. Раньше мне казалось, что Тропа просто заросла, но теперь понимаю – так и было задумано: это искусственно созданная версия «дикого леса» для парка. А вот настоящий дикий лес находится здесь.
– Почему нет тропинки? – допытываюсь я, отводя в сторону ветви, которые смыкаются за его спиной.
– Это и есть тропинка, – сообщает он. – Просто заросла. Никто сюда больше не ходит. Думаешь, слепая Вероника смогла бы пройти тут с палочкой?
– А ты разве не смотритель здесь? Разве ты не должен как раз присматривать за парком?
Он коротко смеется и слегка поворачивается в мою сторону:
– Как будто на поддержание поместья есть деньги. И кроме того… – Он резко останавливается, и я врезаюсь в него. – Никто не хочет хранить память об этом, и уж точно не Вероника Сент-Клэр.
В тусклом зеленоватом свете я не сразу понимаю, на что он смотрит. С тем же успехом мы могли бы оказаться на дне колодца – так медленно выступают из мрака камни, точно кости утонувших детей. Надгробные плиты уже наполовину утонули во влажной земле. Стоит мне сделать шаг к одной из них, и мои следы заполняются коричневатой водой.
Наклонившись прочитать первую надпись, я представляю кости, похороненные внизу, уже покоричневевшие в торфяной почве.
«Нелли МакГоверн», – написано на камне, и ни даты рождения, ни эпитафии. Перехожу к следующим. «Дженни Фуллер». «Мэри О'Брайан».
– Почему нигде нет дат? – спрашиваю я. Но Питер Симс только пожимает плечами – в этом мрачном месте он уже не мистер Всезнайка.
– Наверное, не так важны были. Когда я спросил отца, он сказал, что эти девушки умерли в приюте от дизентерии, холеры или при родах и что никто не захотел забрать их. Их дети тоже здесь, и те, кто пытался сбежать…
– Сбежать? – Мой голос звучит пусто и как-то издалека, будто я стала бестелесным эхо.
– Отец говорил, что они всегда рассказывали эту историю девушкам, чтобы они не убегали, – что всех сбежавших после смерти ждет кара, они будут похоронены в этом лесу, и никто их никогда не найдет.
Я оборачиваюсь проверить, но он не усмехается. И в мрачном болотном свете лицо Питера выглядит просто ужасно, а мое, судя по его выражению, еще хуже.
– Зачем ты рассказываешь мне эти ужасы? Тебе кто-то сказал… – Я уже собираюсь спросить, сказал ли ему кто-нибудь, что я тоже сбегала, но вижу по искреннему удивлению на его лице, что он понятия об этом не имеет. – Ты подумал, что мне это будет интересно? – исправляюсь я.
– Неважно, – слишком быстро отвечает он. – Просто глупое совпадение.
– Какое совпадение? – требовательно спрашиваю я. – Покажи.
Он пожимает плечами – скорее дергает, а не как обычно лениво поднимает и опускает плечи – и разворачивается. Иду за ним вдоль неровного ряда накренившихся могильных плит к краю кладбища. Сквозь просвет в деревьях видно реку. Делаю еще шаг вперед, думая, что именно это Питер хочет мне показать, и оказываюсь прямо у края крутого обрыва, за которым виден узкий залив. Это здесь мать Вайолет – или Вероники – упала вниз, с привязанным к груди ребенком, когда пыталась сбежать – или ее столкнули?
– Осторожно, – предупреждает Питер, и его голос раздается так близко, что я вздрагиваю. – Почва подвижная, а падать далеко. Многие, кто пытался сбежать, сломали здесь шею.
Я отступаю и поворачиваюсь посмотреть, вдруг он смеется надо мной, но он смотрит на последнее надгробие в ряду. Сверху сидит каменный ангелочек. Было бы мило, если бы у него не отсутствовала половина головы.
– Я знал, что твое имя звучит знакомо, – произносит Питер. – Но, как и говорил, это просто совпадение.
Смотрю на камень, на едва различимую строчку над землей, где вырезано имя – чтобы разглядеть стершуюся надпись, приходится опуститься на колени и чуть ли не уткнуться в камень, и все равно не могу поверить своим глазам. «
– Это какая-то шутка? – требовательно спрашиваю я.
Питер, прищурившись, смотрит на меня.
– Конечно, я специально заморочился, вырезал на могильном камне твое имя, а потом затер и обработал так, чтобы казалось, что ему сто лет.
Касаюсь старого надгробия, провожу пальцами по буквам имени – моего имени. Камень не гладкий, местами уже покрылся мхом. Когда хватаюсь за края и дергаю, он даже не шевелится.
– Может, вы родственники, – предполагает Питер. – А Агнес – старинное фамильное имя. В моем семейном древе десятки Питеров. Твои родители никогда не рассказывали, что тебя назвали в честь предка?
– Нет. Моя мать говорила, что увидела имя Агнес в книге и ей понравилось, потому что оно звучит старомодно, и, в отличие от Джейн, едва ли встретишь много девочек с таким именем.
– Твою маму звали Джейн? А вот это уже странно.
Я жду, что он скажет что-то про то, что мою мать зовут как героиню «Секрета Ненастного Перевала», но потом замечаю, что он указывает на камень за надгробием малышки Агнес. Опускаю взгляд так быстро, что все перед глазами расплывается, а мягкая почва под коленями как будто уплывает. На надгробии написано: «
– Наверное, это были мать и дочь, – произносит Питер. – Многие девушки попадали в «Приют Магдалины» беременными и часто умирали при родах. Немного странно, что у тебя и твоей матери такие же имена.
– Просто умереть со смеху, – замечаю я, поднимаясь на ноги. Отвожу взгляд от надгробий и смотрю на реку. Сюда мать Вайолет пришла, собираясь сбежать от деспотичного мужа.
– А спуститься здесь можно? – спрашиваю я, подходя ближе к краю.
– В смысле если не прыгать сразу вниз? – уточняет он, подходя и становясь рядом. – Путь есть, – он указывает на узкую тропинку по самому краю утеса. – Но за годы она уже осыпалась, я бы не рисковал.
– Я и не буду, – отвечаю я. Потому что я не заключенная, добавляю про себя. И могу выйти из главных ворот, когда захочу. Но оглянувшись снова на надгробие с моим именем, я чувствую себя так же, как когда меня ловили и привозили обратно в Вудбридж: неважно, сколько раз я сбегу, все равно снова окажусь в том же месте.
Летиции достаточно одного взгляда на мою обувь, чтобы объявить, что она безнадежна, и у меня появляется ощущение, что это сразу оценка и меня самой. Она передает мне пару мягких мокасин вместе со стопкой аккуратно сложенной одежды, «старых вещей мисс Сент-Клэр», и отправляет наверх переодеваться, пока я не заляпала грязью весь дом.
Мне не очень нравится нести одежду с собой. Когда я возвращалась в Вудбридж после одного из своих «путешествий», как называла их сестра Бернадетт, меня заставляли раздеться и выдавали казенную жесткую одежду, пока мои вещи обеззараживали и обыскивали на предмет контрабанды. Подозреваю, что необходимость носить мешковатую грубую робу, которая царапала кожу и в которой все выглядели на шестом месяце беременности, тоже была частью наказания.
И то, что ты шел в свою комнату со стопкой казенной одежды, а штаны издавали этот свистящий шелест при каждом движении, было вудбриджской вариацией позорного шествия. Тот же стыд я чувствую и теперь, когда роняю стопку одежды на кровать. Мне очень хочется забыть об этих вещах, но Летиция велела оставить грязную одежду в холле, чтобы она потом забрала. Если я этого не сделаю, она постучится в дверь, а я не хочу с ней разговаривать. Хочу подняться на чердак и поискать среди документов приюта информацию о настоящей Агнес Кори и выяснить, почему у меня ее имя.
Стаскиваю с себя мокрую одежду и нехотя примеряю плиссированную клетчатую юбку, блузку с пуговицами и кардиган. На юбке есть этикетка B. Altman's, где указано, что она сделана в Шотландии. Также есть и кожаная застежка на талии, чтобы регулировать размер, и серебряная булавка для килта.
Блузка хлопковая, но на ощупь похожа на шелк, а кардиган цвета лесной зелени из кашемира.
Все подходит идеально. А когда я смотрю на себя в зеркале в ванной, вижу, что наконец достигла образа «старомодной библиотекарши» Хэдли. Все, что мне нужно, – это очки в роговой оправе. Идеальный наряд для небольшого исследования.
На чердаке подтаскиваю коробку с документами ранних лет «Приюта Магдалины» к бюро, крышка которого, когда ее поднимаешь, стучит, как кастаньеты. Внутри стола – ящички и отделения, которые мне не терпится изучить. Открываю один ящичек и вижу коллекцию стеклянных шариков, в другом лежит букетик засушенных фиалок, а в последнем – свернутый кусочек ленты с растрепанными краями. Как здорово, наверное, что можно было прятать в таких потайных местах свои сокровища. Держу пари, самим девушкам в приюте спрятаться было негде. Открываю большую пыльную книгу учета. В каждой строке указан номер, имя, место рождения, причина заключения в приюте и заметки о судьбе девушек после освобождения.
Не очень весело звучит.
«
То, что я ищу, оказывается в третьем томе.
Я так долго смотрю на короткую запись, что свет, проникающий сквозь выходящие на запад окна, начинает краснеть. Какая связь могла быть между этими несчастными и моей матерью и мной? Затем, когда последние малиновые лучи тускнеют и темнеют на обложке учетной книги, точно засохшая кровь, я вдруг вижу свою мать, как она идет впереди меня по улочке одного из тех маленьких городков, где всегда слишком тихо и поэтому ее голос раздается слишком громко. Она оглядывается на меня, темные кудри разлетаются на ветру, полускрывая лицо, и смеется, когда я прошу, чтобы она вела себя потише.
«
В то время я думала, что она выбирает город наугад, но теперь вижу, что она почти дословно повторяла записи из этой книги, а узнать об этом она могла, только если читала ее. Вот откуда она взяла наши имена. Получается, моя мать была здесь, в Ненастном Перевале – и определенно в качестве пациентки психиатрической клиники доктора Синклера.
До поздней ночи я читаю «Секрет Ненастного Перевала» в безуспешных поисках тех точных фраз: «развлекалась с подозрительными личностями в Тройе» и «нарушение общественного порядка на улицах Скенектади», вдруг моя мать могла найти их в книге. Эти слова крутятся и крутятся в голове и преследуют меня в беспокойном неглубоком сне, в котором я бегу за мамой сквозь прозрачные покрывала тумана, а она все ускользает из виду. Мы бежим по Тропе, и там я спотыкаюсь обо что-то и падаю на колени на пружинистую землю, а вокруг торчит нечто напоминающее зубы – надгробия.
Я на детском кладбище. И когда пытаюсь подняться, грязь засасывает меня обратно. Я слышу, как умершие здесь девочки беспокойно шевелятся внизу, зовут меня по имени.
«
Разбитый ангелочек усмехается половиной лица, а костлявые пальцы охватывают запястье, но я вырываюсь и тянусь к той руке, которая появляется из тумана, чтобы спасти меня. Мама вернулась за мной! Она вытаскивает меня из кладбищенской земли и тянет за собой, к краю утеса. «Лучше умереть свободными в воздухе, чем остаться здесь в земле», – говорит она, поворачиваясь ко мне прямо у обрыва, и туман, окутывавший ее лицо точно шелковый шарф, исчезает, открывая голый череп, ухмыляющийся мне, – и мы вместе падаем через край.
Я резко просыпаюсь, стискивая в руках скрученные простыни, пытаясь не упасть, а улыбка скелета, бывшего моей матерью, все еще преследует меня.
Белые кости, мелькнувшие в тенях.
Какое-то время я лежу неподвижно, удерживая в сознании этот последний жуткий образ, потому что он напоминает мне что-то, дает подсказку о том, кто на самом деле моя мать. Кто я. Если я смогу еще чуть-чуть сосредоточиться на этой картинке, чтобы на костях вновь появилась плоть…
От стука в дверь картинка растворяется, кости тонут в темноте.
– Семь тридцать, мисс Кори, – через дверь сообщает Летиция.
– Я уже встала! – откликаюсь я, выпутываясь из простыней. Я замоталась в них как в саван, будто всю ночь готовилась к собственным похоронам.
Надеваю клетчатую юбку, хлопковую блузу и кашемировый кардиган, а также теплые колготки и мокасины. В таком наряде я чувствую себя чуть более собранной, несмотря на крутящиеся в голове мысли. Уже садясь на стул с прямой спинкой и взяв в руки блокнот и ручку, я думаю, как неловко бы чувствовала себя в вещах Вероники, если бы она могла меня видеть.
Когда я устраиваюсь на своем месте, Вероника поворачивается ко мне, и я готовлюсь увидеть белую маску ее лица, вспомнив тот момент во сне, когда вуаль тумана обнажила череп за лицом моей матери. Но сегодня утром лицо Вероники непохоже на маску. В раннем утреннем свете кожа розовая, будто она только что умывалась. Как будто сняли защитный слой, обнажив… что?
На мгновение мне кажется, что она вот-вот расплачется. Но затем Вероника стискивает зубы и, отвернувшись к окну, произносит:
– Если вы готовы… – И продолжает историю, не дожидаясь моего ответа.
– Эта Джен… – начала я.
– Отличается от той, что была в «Секрете Ненастного Перевала»?
Я киваю, потом вспоминаю, что Вероника не может меня видеть. Но, может, ей это и не требуется, потому что она продолжает:
– Джен из книжки несколько… – Она подыскивает нужное слово. – Не совсем кроткая, но немного застенчивая.
– Да, – соглашаюсь я, – но именно поэтому она и нравится, к ней проникаешься. Почти… – Я замолкаю, смутившись от пришедшей в голову мысли.
– Что? – уточняет Вероника.
– Она немного… не обижайтесь… то, что сегодня называют «показной добродетелью».
Вероника коротко и хрипло смеется.
– Да, именно такая она и есть. Старается, чтобы ее видели только с хорошей стороны. И так и получается, верно? История от ее лица показывает читателю молодую невинную девушку, которая приезжает в старый дом со своими пороками. Она Эмили Сен-Обер, Джейн Эйр и вторая миссис де Винтер[242] – хотя вот в ее полной невинности я всегда сомневалась. Но как, по-вашему, Берта воспринимает Джейн, или Мадам Монтони – Эмили, или миссис Дэнверс – вторую миссис де Винтер?
– Как непрошеного чужака, – отвечаю я, тут же задумавшись, так ли меня видит Летиция. – То есть теперь, видя Джен вашими – то есть Вайолет – глазами, мы видим ее по-другому. И Вайолет тоже другая. Она не… – Я запинаюсь, снова смутившись.
– Не безумна?
– Нет. Во всяком случае… пока нет. Я вижу, в каком доме она выросла, и психическое расстройство действительно могло появиться
– Да, жизни в этом доме достаточно, чтобы кого угодно свести с ума… – Часы начинают бить, и Вероника замолкает, повернувшись к окну, будто ее слепые глаза наблюдают за Вайолет, как она бежит в своем шерстяном пальто и саквояжем к Тропе, скрытая тенью башни. Когда часы пробивают двенадцать раз, она наконец продолжает: – Полагаю, время ланча… если… вы не хотите продолжить?
– Да, – тут же отвечаю я, не подумав, что она могла проголодаться или устать.
Но она ничего такого не говорит – просто продолжает, немедленно, без «посмотрим, на чем я остановилась», будто история звучит у нее в голове.
Вероника замерла на середине предложения.
Может, так Вероника давала мне время дописать, хотя прежде она этого не делала. Поднимаю голову, держа ручку наготове…
И вижу, что лицо Вероники побледнело еще сильнее, руку она прижимает к горлу, а пальцы дергаются, будто пытаясь сорвать что-то…
Она не может дышать.
Я подскакиваю, блокнот с ручкой падают на пол, отвожу ее руку, посмотреть, что она пытается снять, но на шее ничего нет. Изо рта Вероники доносится тонкий пронзительный свист. Скрюченные пальцы хватают меня за руки. Ее губы в каплях слюны начинают синеть.
– Вы подавились? – кричу ей я, пытаясь понять, не ела ли она леденец, который могла проглотить. – Мне применить метод Геймлиха?[245]
Я умею. Сестра Бернадетт позаботилась о том, чтобы мы умели оказывать первую помощь. Но мысль о том, что мне придется применить его к своей работодательнице, ужасает. У нее такие хрупкие кости, что я наверняка сломаю ребро. И все же лучше так, чем она задохнется. Я обхожу Веронику и обхватываю туловище со спины, сплетя руки под грудной клеткой. И уже готовлюсь давить вверх, когда в библиотеку с криком вбегает Летиция.
– Стой, дубина, отойди от нее! Ей нужен ингалятор!
Я отступаю и наблюдаю, как Летиция вставляет в рот Вероники пластиковую трубку и нажимает один раз, второй, третий, каждый раз с шипящим звуком впрыскивая лекарство. Затем становится перед ней на колени и берет ее руки в свои.
– Дыши, – говорит она. – Всего один вдох… – Она показывает, как, делая глубокий вдох, и я ловлю себя на том, что делаю то же самое. – И выдох… – Тоже долгий и ровный, этот выдох напоминает мне ветерок, шевелящий сухой тростник.
– Она диктовала книгу, – говорю я. – А потом вдруг неожиданно остановилась на середине предложения. Что случилось? Она поправится?
Летиция бросает на меня взгляд через плечо, будто забыв, что я здесь.
– У нее был приступ астмы, – медленно отвечает она, будто ребенку. – Во время пожара ее легкие пострадали, у нее хроническая обструктивная болезнь легких, прогрессирующая. Она не должна была говорить так долго – вы должны были сделать перерыв час назад.
Помню, как Вероника спросила, хочу ли я остановиться, и как я просила ее продолжить.
– Я не знала. Никто мне не говорил, что у нее астма или болезнь легких.
Летиция цокает языком, как будто это было очевидно.
– Я же говорила не выматывать ее…
– Все в порядке, Летти, оставь девочку в покое. – Голос Вероники звучит болезненно-скрипуче, как ржавая пила по металлической сетке. – Она не виновата.
Летиция снова цокает языком.
– Полагаю, это я виновата, что не пришла и не прервала вас. Больше я этой ошибки не повторю, – произносит она, глядя на меня, будто это я ошибка, незваный гость, которого вообще не стоило пускать в дом. – Вы, конечно же, понимаете, что на сегодня достаточно?
– М-мне нужно напечатать сегодняшние страницы, – произношу я, оглядываясь в поисках своих записей и ручки.
– Это может подождать, – начинает Летиция, но Вероника ее останавливает, коснувшись рукой. И хотя ее голос все еще хриплый, теперь он ровный и властный:
– Нет, Летти, не может. Мы не знаем, сколько у меня еще времени. – Затем она переводит взгляд на меня, глаза у нее слезятся. – Делайте свою работу, мисс Кори, пока вы не упустили нить.
Сажусь за пишущую машинку, но руки трясутся слишком сильно. Что Вероника имела в виду, сказав, что не знает, сколько у нее времени? Болезнь легких дошла до такой стадии? Она умирает? Она сможет закончить книгу?
Наконец я заставляю себя напечатать страницы. И о последней строке вспоминаю, только дойдя до нее.
Интересно, совпадение ли то, что это произошло на этой конкретной строке? Могло ли воспоминание о Джен, туго затягивающей ленту на ее шее, спровоцировать приступ астмы? Когда она описывала врезавшуюся в кожу ленту, я почувствовала, как и у меня самой горло сдавило. Снова смотрю на последнюю строку. Очевидное окончание – «Будто мое горло перерезали». Но что-то не то. Слишком… пассивно.
Будто кто-то перерезал мне горло?
Нет, слишком расплывчато.
Будто Кровавая Бесс перерезала мне горло?
Нет, Вероника начала предложение не так, менять его – слишком серьезное вмешательство.
Закрываю глаза, пальцы замерли над клавишами печатной машинки. Представляю тот момент, как описала его Вероника: две девушки стоят перед зеркалом, их лица мертвенно-бледные, одна на свету, другая в тени, и темная лента на ее шее сливается с тьмой, как будто сама тьма отделила ее голову от тела…
По-прежнему с закрытыми глазами я начинаю печатать.
Смотрю на появившуюся строку, потрясенная этим образом, будто кто-то другой написал слова. Откуда они взялись? А потом я понимаю откуда. Я уже видела эту сцену.
Иду наверх, радуясь, что Летиции нигде не видно, и только потом виновато вспоминаю, что она, должно быть, все еще заботится о Веронике после приступа астмы. Как часто они у нее случаются – и насколько серьезно пострадали легкие? Сможет ли она дальше диктовать мне книгу? И сколько времени у нее осталось? Что случится с книгой, если она больше не сможет продолжать? А что будет со мной?
Оказавшись в комнате, я запираю дверь и только потом расстегиваю рюкзак. Фотографию из «Джозефин» я спрятала в отделение для ноутбука, чтобы не помять. Вытаскиваю ее и кладу на стол, на свет. Бледные лица женщин как будто выплывают из темноты, отрезанные от тел темными лентами на шее. Присматриваюсь получше. Да, у каждой на шее чокер – черный, как я думала, но может быть, и фиолетовый. Фотография пугающе похожа на тот образ, который создала Вероника, описывая сцену, где Джен и Вайолет прижимаются друг к другу щеками перед зеркалом. Вот только на фотографии вперед выдвинулась Вероника. У другой женщины видно лишь очертание скулы и челюсти, черный провал глазницы и темная рана на горле. Это, должно быть, та женщина, которую Вероника в книге назвала Джен, но по какой-то причине уже не она стремится показать себя, а Вероника больше не застенчивая фиалка. Вайолет, должно быть, в какой-то момент устала оставаться в тени Джен и вышла вперед. В точности как Вероника теперь рассказывает собственную историю, ведя повествование от лица Вайолет – от лица сумасшедшей женщины на чердаке. В конце концов, так как Джен нет, больше некому.
А, кстати, почему? Где Джен? Кто такая Джен?
Я вглядываюсь в изображение, будто силой мысли могу проникнуть во тьму и вывести вторую девушку из тени на свет. С тех пор как я впервые увидела эту фотографию, что-то в ней притягивало меня, что-то знакомое было в той женщине в тени, что-то в описании Вероники, когда она говорила про отражения девушек в зеркале. Что-то про ленты.
Пристальнее всматриваюсь в ленту на шее Вероники. Камера уловила блеск металлической нити и намек на узор. Фиалки?
Как на ленте, которую Вайолет нашла в саквояже.
Как на той, что лежит в моем экземпляре «Секрета Ненастного Перевала».
Хватаю книгу с прикроватной тумбочки и открываю на странице, заложенной обрывком ленты. Да, там узор из фиалок. Многие поклонники использовали фиолетовые ленты в качестве закладок: в книге моей матери тоже есть тонкая фиолетовая ленточка-ляссе, прикрепленная к переплету, и внутри лежит кусочек другой ленты.
Я решила, что моя мать была из тех поклонников, кто вкладывал фиалки в книги и повязывал фиолетовые ленты на шею и на запястья. Это же не значит, что это та самая лента. Поглаживаю оторванный кусочек, прослеживаю узор кончиками пальцев – и вспоминаю ленту на чердаке, на столе с откидной крышкой.
Это просто совпадение, говорю я себе, поднимаясь на чердак, сжимая ленту в одной руке и фотографию в другой. Даже если лента, которую хранила моя мать в книге, похожа на ту, что описала Вероника, и на ту, что лежит в ящичке стола, это ничего не означает. Я уже знаю, что моя мать была здесь, в Ненастном Перевале. И дала мне имя, увидев его на надгробии. Ничего удивительного. У моей матери были… ну, «проблемы», мягко говоря. У нее была «неустойчивая психика». Сестра Бернадетт сказала другое слово, которое, по ее объяснениям, пришло из среднеанглийского языка и означало «летающее существо»[246]. Точное описание моей матери. Во всех воспоминаниях она упархивала прочь от меня, оглядываясь через плечо, черные волосы отливали синим, как крыло ворона, а от ее смеха сердце хотело взлететь.
А когда падала, она зарывалась под одеяло с «Секретом Ненастного Перевала», перечитывая книгу снова и снова. Когда я спрашивала ее, зачем она читает, мама отвечала, что это ее история, что ее отняли у нее и она должна придумать, как ее себе вернуть.
Доктор Хьюсак сказал мне, что у нее, возможно, было биполярное расстройство с психотическими симптомами. Он сказал, что люди с психотическими симптомами иногда так глубоко вживаются в образ исторических или вымышленных персонажей, что начинают считать себя ими на самом деле. Просто моя мать вместо Наполеона или Клеопатры выбрала героиню современного готического романа, у которой по случайности было такое же имя, только без «й».
Сажусь за бюро, открываю маленькие ящички, ища тот, в котором лежала лента. Гремят стеклянные шарики, сушеные фиалки источают пыльный аромат. Я уже начинаю гадать, не придумала ли я себе эту ленту, и тут нахожу ее в последнем ящичке. Кладу на стол рядом с той, что достала из книги мамы. Рисунок фиалок с золотой нитью по краю тот же самый, только в той ленте, что была закладкой, золотых нитей почти не осталось, и концы выглядят более неопрятными. Провожу пальцем по тому месту, где вышивка была вырвана – вырвана, как я думала, моей матерью, которая во время своей маниакальной стадии теребила кутикулу и края свитеров, пока они не начинали распускаться. Присматриваюсь к оставленным иголкой следам и впервые замечаю, что это была не фиалка. Это сердце или скорее половинка сердца с инициалом «Д» внутри нее.
Как та лента, что Вероника дала Джен.
Беру ленту, которую нашла в ящичке, и подношу к окну. Золотые нити поблескивают в лучах солнца. Фиалки как будто светятся. Провожу по ним пальцем, выискивая сердце. И нахожу на конце ленточки, еще одна половинка, на этот раз с инициалом «В». Дрожащими руками кладу обе ленты на стол, соединяю – и две половинки сердца становятся целым.
Лента моей матери – та, что Вайолет – Вероника – дала Джен.
Получается, моя мать – Джен?
Остаток ночи в голове стучит этот вопрос: «Действительно ли моя мать Джен»? В конце концов я проваливаюсь в беспокойный сон, но просыпаюсь от странного звука, который сначала принимаю за звук туманных горнов у реки, а потом понимаю, что он исходит изнутри дома. Осторожно прокрадываюсь на лестничную площадку и стою у перил, слушая ровный, ритмичный «вжух-шух». Как будто река пробралась в дом и это звуки волн. Даже воздух кажется влажным, словно туман поднимается вверх по лестнице. Спускаюсь по ступенькам, и звук становится громче.
На первом этаже я понимаю, что он доносится из западного крыла, куда Летиция запретила заходить. Но я все равно иду туда, на звук, как будто это стучит сердце дома, и если я его найду, то узнаю все, что хочу знать – особенно то, что случилось с моей матерью и что превратило ее в ту сломленную женщину, которую я знаю.
Дверь в западное крыло дубовая и тяжелая, будто специально сделана для защиты от вторжения, но, повернув латунную ручку, я обнаруживаю, что она не заперта и что хорошо смазанные петли не издают ни звука. За дверью открывается длинная комната, в которой нет ничего, кроме четырех металлических столов. В дальнем конце еще две двери, одна закрыта и подперта блоком из шлакобетона. «Вжух-шух» доносится из-за второй двери, открытой.
Пересекаю комнату, носки скользят по потертому линолеуму. В этой части дома нет дорогих ковров или деревянных панелей, у воздуха привычный запах дезинфицирующего средства и плесени, знакомый по тем учреждениям, где я была в юности. Я будто оказываюсь в прошлом, а «вжух-шух» – это звук насоса, который тянет меня назад во времени. Закрытая дверь тоже деревянная, на ней латунная рамка для таблички. Напечатанные на ней буквы читаются с трудом, и я подхожу ближе.
Итак, это дверь в башню, где находится кабинет доктора Синклера, святая святых, где он проводил частные сеансы со своими пациентами. Из-за двери чувствуется запах гари – еще хуже, чем влажный лекарственный воздух, доносящийся из-за открытой двери. Она ведет в длинный коридор с другими четырьмя дверями по обеим сторонам, на каждой – латунная рамка, куда можно вставить табличку, но ни в одной ничего нет.
Пустые рамки безучастно смотрят на меня, провожая слепым взглядом, и я не могу избавиться от ощущения, что девушки, которых отправили в Ненастный Перевал, все еще здесь, сжались за дверями в ожидании освобождения. Может, тот звук, который я слышала, – стук сердца всех пленниц Ненастного Перевала?
Следую за звуком к двери в дальнем конце коридора и прижимаюсь к ней ухом. За «вжух-шух» слышен еще и шепот, но слишком тихий, не могу разобрать слов. Встаю на колени и смотрю в старомодную замочную скважину.
Сквозь клубы тумана различаю фигуру, склонившуюся над узкой железной койкой, которая надевает какую-то маску на лицо лежащего перед ней человека.
Похоже на сцену из «Франкенштейна», на чудовищную операцию из тех времен, когда поместье Ненастный Перевал было психиатрической больницей, или на варварское наказание – когда оно было женским исправительным учреждением.
– Просто дыши, – бормочет стоящая фигура. – И позволь Летти сделать все остальное.
Вздрагиваю, смутившись, что подсмотрела такой личный момент. Это, наверное, что-то вроде небулайзера для легких Вероники: в Вудбридже была девушка, которая пользовалась таким во время приступов астмы.
Крадусь обратно по длинному коридору, мимо пустых латунных рамок, и поднимаюсь обратно по винтовой лестнице в свою комнату, где засыпаю глубоким сном.
Мне снится, что я стою на краю утеса и оглядываюсь на башню, которая стала маяком, и лампа внутри него вращается под звуки «вжух-шух» от машины в самом сердце Ненастного Перевала. От этого звука вибрирует земля под ногами, мягкая почва давит на обувь, будто что-то пытается выбраться.
А потом я вижу, как они встают из могил, призраки всех девушек Ненастного Перевала. Они толпятся вокруг, тянут меня за собой вниз…
И я просыпаюсь. Во сне я схватилась за деревянный столбик кровати, словно пыталась удержаться.
Открыв дверь, нахожу поднос с запиской под кружкой.
Звучит практически как увольнение.
На завтрак – едва теплый кофе и жидкая овсянка, все явно кричит о неодобрении. Или же Летиция слишком занята, заботясь о своей подопечной, и не может приготовить завтрак, укоряюще заявляет голос в голове, напоминая Роберту Дженкинс.
Как бы то ни было, хотя мне и стыдно, но я чувствую облегчение, что не придется видеть Веронику сегодня. Я так и не поняла, что мне делать. Уточнить, кем на самом деле была Джен? Или прямо спросить, была ли Джен моей матерью? Знала ли Вероника, что я дочь Джен? Не поэтому ли она согласилась нанять меня? Но если так, почему не сказала с самого начала?
Эти вопросы крутятся в переутомленном сознании, пока не начинает кружиться уже вся голова. Надо выйти из дома. Надеваю джинсы, футболку с длинным рукавом и толстовку и тихонько спускаюсь по лестнице в носках.
В доме тихо, будто особняк затаил дыхание вместе с хозяйкой. Или словно в трауре.
Разумеется, мне бы сообщили, если бы Вероника умерла ночью, думаю я, зашнуровывая кроссовки в прихожей.
Выхожу на улицу и сразу перехожу на бег, чтобы вытрясти из головы въевшиеся испарения Ненастного Перевала. Туман, уже настоящий, плывет по лужайке, скапливаясь на краю леса, точно свернувшееся молоко – точно призраки из моего сна. Но, поднимаясь, он сгорает в тусклом солнечном свете, который приветствует меня по другую сторону ворот.
Пожелтевшие, все в пятнах листья платанов тлеют над головой, воздух пахнет яблоками. К тому времени, как я дохожу до окраины городка, становится светлее.
Перебарываю искушение выпить чашечку кофе в кафе «Хлеба и зрелищ» и решаю сначала зайти на почту. С тех пор, как я отправила Глории номер своего абонентского ящика, прошло всего три дня, еще слишком рано что-то ждать, но неожиданно я нахожу там посылку.
Меня охватывает радостное волнение, и я не могу сдержать улыбку, когда служащий почты пододвигает мне через прилавок большую блестящую коробку.
– Ух ты! Не думала, что придет так скоро, – восклицаю я, точно ребенок, который получил свой первый рождественский подарок.
– Пришло с ночным экспрессом, – поясняет служащий. – Кто-то немало заплатил, чтобы вы получили посылку так быстро.
Я чувствую себя до смешного и нехарактерно счастливой, вынося коробку из почтового отделения, но тут вспоминаю, что не могу вернуться в Ненастный Перевал с коробкой, на которой стоит большой логотип фирмы Apple – и это после всех ограничений на соцсети и гаджеты, с которыми я согласилась. Придется его распаковать перед возвращением.
С тоской смотрю на кафе, но там слишком много людей, и место слишком публичное. Затем поворачиваюсь к библиотеке. Уголок, посвященный местной истории, выглядит достаточно уединенным, там есть Wi-Fi, но Марта Конвэй дружит с Питером Симсом и точно доложит, что я получила ноутбук.
Этот городок, будто сошедший с открытки, неожиданно кажется замкнутым и давящим.
Затем я вспоминаю слова Марты: «Я здесь каждый день, кроме вторника», и мысленно благодарю ее за чрезмерную разговорчивость.
И действительно, за стойкой сидит пожилая женщина, которая слишком занята, помогая двум неугомонным дошкольникам и их отцу, так что я незамеченной проскальзываю в свой уголок.
Перочинным ножиком разрезаю упаковочную ленту, стараясь не шуметь, и разворачиваю гладкий серебристый прямоугольник. Когда Глория сказала, что Кертис Сэдвик отправит мне ноутбук, я представляла себе какой-нибудь устаревший аппарат, никому в офисе не нужный, а уж точно не новенький MacBook Pro.
По крайней мере, мне кажется, что он новый.
Замечаю, что коробку уже открывали, а внутри находится письмо от Глории.
Щеки вспыхивают от стыда при мысли о том, что все обсуждали мои недостатки, и эта мысль почти портит наслаждение от гладкого серебристого ноутбука и тонкого блестящего смартфона. Но когда я открываю хромированную крышку и воздух наполняется глубоким резонирующим звуком, стыд сменяется восторгом. Хэдли, должно быть, позеленела от зависти, что мистер Сэдвик прислал мне совершенно новый ноутбук и телефон.
Подключившись к библиотечному Wi-Fi, я сразу же вхожу в аккаунт электронной почты и открываю новое письмо от директора издательства.
Перечитываю сообщение дважды, пытаясь разглядеть за витиеватым стилем Кертиса Сэдвика «глубокий подтекст», как выразился бы Аттикус.
Он намекает, что Вероника Сент-Клэр не сама написала «Секрет Ненастного Перевала»? Предполагает, что ей может понадобиться больше чем секретарша? Что нужно написать книгу за нее? Знает ли он, кем была настоящая Джен, что с ней случилось? Знает ли, что она могла быть моей матерью?
Последний вопрос я отбрасываю. Он никак не мог заподозрить, что моя мать и была настоящей Джен. А если и заподозрил, то сказал бы что-нибудь.
Но есть вероятность, что он знал настоящую Джен – помню, Аттикус рассказывал, что Кертис лично нашел «Секрет Ненастного Перевала» и привез рукопись, забрав у Вероники.
Внезапно я жалею, что рассталась с Аттикусом на такой ноте. Что, если он знает больше про то, что стоит за этой историей? Что, если – очень не хочу это признавать – Хэдли узнала что-то полезное во время исследований для своего тру-крайм-романа?
«
«
Барабаню пальцами по клавиатуре своего нового ноутбука, пытаясь придумать способ наладить отношения хотя бы настолько, чтобы спросить Аттикуса о человеке, который стал прототипом персонажа Джен, – вдруг он что-то знает.
Но в итоге прихожу к выводу, что никакого иного способа нет, только признать, что вела себя как идиотка. С другой стороны, когда это кого останавливало, включая Аттикуса.
Читаю последнее свое сообщение к нему, морщась от резких слов. Вздохнув, нажимаю «ответить» и меняю тему письма обратно на «Мне жаль».
Скриплю зубами и добавляю:
Нажимаю «отправить», не особенно надеясь на вежливый ответ.
Он, наверное, сделал скриншот, отправил Хэдли и они вместе посмеялись над ним в «Белой лошади». Следующие полчаса я провожу, изучая свой ноутбук и смартфон, устанавливая настройки и загружая приложения, пока не раздается звук оповещения – пришло письмо от Аттикуса. Морально подготовившись, открываю его.
Пишу Аттикусу спасибо и спрашиваю, не может ли он узнать у Хэдли больше про Джейн Розен, кем она была и откуда такая уверенность, что эта Джейн погибла при пожаре. Потому что это будет означать, что моя мать – не Джен, но этого я не добавляю. Затем открываю браузер и начинаю искать все, что есть в Сети про пожар в Ненастном Перевале. Выпадает примерно половина статей, и я открываю ту, что вышла в «Покипси джорнэл».
Перечитываю статью и перехожу по ссылкам на другие, ища имя пациентки, которая погибла, но безуспешно. Час или около того изучаю полки в уголке местной истории, в итоге пожалев, что у Марты Конвэй выходной. И в конце концов прихожу к выводу, что единственная, кто может ответить на эти вопросы, – Вероника Сент-Клэр. Если она будет достаточно хорошо себя чувствовать и сможет продолжить завтра.
Прячу ноутбук в специальный отдел рюкзака, наслаждаясь ощущением его гладкого хромированного корпуса, а телефон убираю в карман. Сегодня вечером я прокрадусь в библиотеку, сфотографирую страницы, которые успела надиктовать Вероника, и перепечатаю в своей комнате. И тогда смогу отправить их Кертису, показать, что он не зря доверился мне. Когда он увидит, что у нас уже есть, то поймет, что книга существует, она спасет издательство, и ему придется предложить мне постоянную должность.
Кроме того, я сохраню историю и для себя, она будет в безопасности в ноутбуке, как фотография в медальоне. Даже если моя мать не Джен, я понимаю, почему она называла «Секрет Ненастного Перевала» своей историей. Она начинает казаться и моей тоже.
До того, как вернуться в поместье, я останавливаюсь на заправке, где покупаю флешку, чтобы сохранить файл и там, и зарядное устройство для iPhone. Еще беру две бутылки какого-то модного крепкого эля, местного, и пару пакетов чипсов. Нужно что-то жирное и острое, в противовес полезному детскому питанию Летиции. Мне нужно, вдруг понимаю я, почувствовать себя самой собой, пока Ненастный Перевал не успел втянуть меня в свою трясину.
В ворота приходится звонить трижды, и только потом мужской голос отвечает и пропускает меня. Где же Летиция, гадаю я, подходя к темному дому.
Питер Симс сидит на кухне, закинув ноги в грязных ботинках на стул, и листает ленту в телефоне.
– Летти сказала нам есть что найдем, – сообщает он, не поднимая взгляда.
– А где она? – спрашиваю я, чувствуя себя оскорбленной за нее, что правила нарушаются таким вопиющим образом. – С Вероникой все хорошо?
Он пожимает плечами:
– Летти ее состояние после приступа не устроило. Она заставила меня отвезти ее в медицинский центр «Вассар-Бразерс», а затем отправила обратно, чтобы я присмотрел за тобой. – Он отрывается от своего телефона. – Я видел, как ты выходила из почтового отделения с большой коробкой. Кто-то прислал тебе посылку? Ничем интересным не хочешь поделиться?
В ответ я достаю два пива и чипсы и передаю ему бутылку и пакет экстраострых «Доритос».
– Да уж, городок действительно маленький, – замечаю я. – Вы и лотерею весной проводите, и приносите новых жителей в жертву на костре?
– Зачем ждать весны? – спрашивает он, открывая бутылку и делая большой глоток. – Как только река замерзает, мы приглашаем всех новых горожан на зимний фестиваль и отправляем их вниз по реке на льдине.
– Мило, – замечаю я, делая глоток кислого хмельного эля. – Я запомню, что надо оставаться на берегу. Ну, твои-то предки наверняка давно здесь живут.
– Двенадцать поколений, – поморщившись, отвечает он, но из-за эля или из-за того, что я указала на его ксенофобию, непонятно. – Во всяком случае, со стороны Симсов. Другая половина приехала работать над строительством водохранилища через реку лет сто назад. Так что да, полагаю, когда-то мы были новичками, но сомневаюсь, что МакЛеоды приехали с лабрадудлями или на «мини-куперах».
– Так ты возражаешь против богачей, – протягиваю я. – Или, по крайней мере, против «новых денег». Блага «старых», как я понимаю, тебя вполне устраивают. – Я многозначительно смотрю на его грязные ботинки на кухонном стуле.
– Благодаря моему отцу это место пережило непростые времена, – отвечает он так, будто это дает ему право пачкать мебель.
– В смысле после того, как в пожаре погиб доктор Синклер, а Вероника ослепла?
– Да – и еще тогда, когда вся правда о методах доктора выплыла наружу и центр закрыли. Подавали судебные иски, а доход от больницы исчез. Веронике пришлось бы продать поместье, если бы мой отец с Летти не помогли ей продержаться на плаву, пока не вышла книга и не начала приносить деньги.
– Почему это заняло столько времени? – спрашиваю я. – Разве она ее к тому моменту еще не написала?
– Вашему издателю пришлось перепечатывать ее с рукописных блокнотов. Она не могла печатать, пока отец был жив.
– Почему? Он был каким-то сумасшедшим тираном? Почему он не хотел, чтобы дочь написала книгу?
– Мой отец говорил, что доктор Синклер не хотел, чтобы там упоминалась Кровавая Бесс. Он сказал, что все эти разговоры о Кровавой Бесс вызывают у Вероники кошмары и влияют на других девушек. – Он наклоняется через стол и понижает голос, как будто в доме кто-то может нас услышать. – Отец сказал, что у девушек случалось что-то вроде истерии. Он находил их по ночам, они бродили во сне по дому и территории и повторяли нараспев: «Кровавая Бесс, здесь Кровавая Бесс», а затем хватались за горло, как будто их душат. Говорил, это пугало его до чертиков. И одна из тех девчонок и устроила пожар.
– Пациентка, которая умерла, – произношу я. – А про нее твоей отец что-нибудь говорил?
– Только то, что это она стала причиной этой мании на Кровавую Бесс, утверждая, что является ее реинкарнацией.
– А имя не помнишь?
– Джейн. Джейн Розен.
– Ты уверен, что твой отец говорил именно о ней? Что это именно она утверждала, что была Кровавой Бесс в другой жизни?
Питер кивает.
– Да, отец постоянно об этом говорил. Сказал, что помнит ее, потому что она была очень хорошенькой и склонной к драматизму.
– И он уверен… – начинаю я, но тут телефон Питера звонит.
Мы оба смотрим на экран и видим имя Летти. Он тут же берет трубку и кивает, слушая.
– Да, могу быть через полчаса… – Замолкает, начинает отрывать этикетку с бутылки, продолжая слушать. – Хотите, чтобы я заехал сначала туда? Да, я знаю, где это.
– Вероника в порядке? – спрашиваю я, когда он нажимает на «отбой».
– Ее отпускают, так что, думаю, да. Летиция хочет, чтобы я заехал по дороге за рецептом. Меня не будет около часа. Ты сможешь побыть здесь одна?
– Ну конечно. Ты думал, что твои сказки про Кровавую Бесс меня напугают?
Он пожимает плечами, надевая куртку и доставая ключи от машины.
– Нет, я вижу, что ты покрепче будешь. Просто…
– Что? – тороплю его я, когда он молчит.
– Ты записываешь эту новую книгу Вероники.
– Транскрибирую, да, – чопорно подтверждаю я. С его слов я получаюсь секретаршей, каковой, видимо, и являюсь, но уже сейчас то, что я делаю, кажется чем-то большим, как предположил Кертис в своем сообщении.
– Ну, в общем, доктор Синклер считал, что из-за этих рассказов про Кровавую Бесс та девушка и сошла с ума. Он сказал моему отцу, что иногда гадал, а вдруг девушки были правы, и эти истории вызвали дух Кровавой Бесс. Я подумал…
– Что я могу испугаться, что книга Вероники снова вызовет жаждущий крови призрак? – заканчиваю за него я, подняв бровь – и бутылку, – салютуя. – Тогда будем надеяться, что Кровавой Бесс нравится дорогущий эль и острые чипсы. Потому что больше она от меня ничего не получит.
Когда Питер уходит, я подхватываю рюкзак и подхожу к боковому окну и двери, проверить, что фонари его машины уже скрылись за поворотом.
И бегу в библиотеку. У меня есть час, чтобы сфотографировать страницы, должно хватить – но дверь заперта.
Я надеялась, что за всей этой суматохой и беспокойством за Веронику Летиция про нее забыла, но, конечно же, нет. Но я оставила открытым французское окно, когда выходила, так что, если мне повезет, Летиция не заметила и не заперла его. Вдруг получится пробраться так.
Обхожу дом по узкой тропинке через густые заросли гигантских рододендронов, чьи узловатые ветви переплелись, точно плетеная корзина. У края леса мне чудится какое-то движение, но когда я смотрю туда, уже ничего не видно. Это просто нервы. Подойдя к библиотеке, я вижу собственное отражение в стекле французского окна и вздрагиваю от того, насколько бледной и испуганной выгляжу. Я стала той девушкой с обложек готических романов.
Только я не убегаю из особняка, напоминаю себе я. Я иду на штурм.
Окно с трудом, но поддается, и я проскальзываю в темную комнату, оказавшись за зеленой кушеткой. Быстро пересекаю длинную библиотеку, вглядываясь в ниши между полками, из теней на меня выглядывают белые мраморные бюсты древних философов и писателей, точно осуждающие призраки.
Страницы лежат там, где я их оставила, придавленные круглым серым камнем, но добавилось еще два. Должно быть, Летиция заходила и положила их. Она что, считает, что по дому пронесется тайфун и унесет их?
Достаю свой новый телефон, нахожу камеру и делаю снимок. Но, взглянув на экран, сомневаюсь, что смогу разобрать слова. Хэдли, наверное, знает какой-то необычный способ переноса слов на страницу, а я – нет.
Но я умею быстро печатать. Достаю ноутбук, кладу его на стол, отодвинув пишущую машинку.
Лунного света, проникающего через окно, хватает, чтобы прочитать слова, поэтому свет включать не нужно. Но когда я поднимаю взгляд, то замечаю в отражении окна, что мое лицо освещает экран ноутбука. Любой, кто окажется на лужайке, увидит меня. Перейти куда-нибудь? Но это пустая трата времени, в конце концов, кто меня увидит?
Я печатаю быстро, едва поглядывая на экран, приклеившись взглядом к страницам и благодаря сестру Бернадетт, которая настаивала, чтобы мы научились печатать вслепую. После громкого стука пишущей машинки печатать на ноутбуке – настоящее наслаждение. Закончив, я перечитываю и сверяю написанное со страницами текста, нет ли опечаток. Дойдя до того момента, где Джен и Вайолет смотрят в зеркало, я не могу удержаться, достаю из рюкзака фотографию и снова внимательно рассматриваю.
«
Поднимаю взгляд на собственное отражение и прикладываю к щеке фотографию, потом двигаюсь – так, чтобы половина лица на фото оказалась рядом с половиной лица в реальности. Получается странная карнавальная маска, наполовину в тени, наполовину на свету. Получившийся образ вдруг вызывает беспокойство, будто мое лицо заменили на чье-то другое. Я отбрасываю фотографию так быстро, что она падает на пол, а из окна на меня смотрит другое лицо, все еще непохожее на мое собственное, будто я никогда не смогу снять эту маску. Лицо в окне выглядит столь же напуганным из-за этого, как и я. Я наклоняюсь ближе – и тут слышу, как по подъездной дорожке едет машина. Разворачиваюсь и вижу, как луч фар проходит через стеклянную вставку над дверью в холл. Поворачиваюсь к окну и вижу, что женщина за ним исчезла, как будто догадалась сбежать, пока я все еще глупо сижу в кресле.
Стряхнув с себя чары оцепенения, закрываю ноутбук, хватаю рюкзак и бегу к французскому окну. Моя рука уже ложится на защелку, но тут я вспоминаю про упавшую фотографию. Я не могу оставить ее там.
У меня выпала монетка? Или крышка от пивной бутылки из рюкзака? На всякий случай, вдруг это что-то компрометирующее, я прячу находку в карман – и слышу, как открывается входная дверь, а следом за ней раздаются голоса в холле. Лихорадочно шарю руками по полу и наконец нахожу фотографию. Хватаю – и бегу, согнувшись почти вполовину, к французскому окну.
Пальцы уже снова касаются ручки – и тут в двери библиотеки поворачивается ключ.
Бежать слишком поздно. Я скрючиваюсь за кушеткой и задерживаю дыхание.
– Можем поискать утром, – раздается голос Летиции, которая входит в комнату. – Тебе уже надо быть в постели.
– Зная, что он со мной, я буду крепче спать, – отвечает Вероника, и голос у нее еще слабее с тех пор, как я слышала его в последний раз. – Он, должно быть, выпал, когда у меня случился приступ.
– Ты имеешь в виду, когда ты вымотала себя настолько, что чуть не умерла? – резко уточняет Летти. – Садись, я поищу. Ты не можешь продолжать в таком же духе, ты…
– Убью себя? – заканчивает за нее Вероника. – Ты же знаешь, меня убьет не это.
– Ты этого не знаешь наверняка. Доктора сказали, что они не уверены…
– И не скажут. Боятся, что на них подадут в суд. Мои легкие отказывают, Летти. Просто чудо, что я выжила после пожара. Но теперь я знаю, почему меня пощадили. Дыхания еще хватит, чтобы отдать все долги перед смертью. Чтобы расставить все по своим местам.
– Разве ты этого еще не сделала? История рассказана.
– Лишь половина, – отвечает Вероника. – Она должна узнать вторую часть.
– Но что, если это призовет ее обратно?
– На это я и рассчитываю… Нашла?
– Нет. Может, ты его в комнате обронила. Давай я тебя туда отведу. Если уж тебе так надо продолжать, то ты должна отдохнуть.
Вероника вздыхает. И когда заговаривает снова, голос у нее осипший:
– Как думаешь, она меня ненавидит?
Летиция не отвечает. Судя по тяжелому дыханию и скрипу половиц, она ползает по полу в поисках того, что потеряла Вероника. Я нащупываю в кармане твердый круглый предмет, который забрала, гадая, не это ли она ищет. Уйдут ли они, если не найдут его?
Через несколько минут Летиция глубоко вздыхает.
– Хотелось бы мне сказать, что нет.
– Все в порядке, – отвечает Вероника, голос ее стал тише, она явно уже держит себя в руках. – Чем больше она меня ненавидит, тем выше вероятность, что она появится. Можешь перестать искать, Летти, эта чертова штуковина как-нибудь сама появится – так всегда было. И она тоже появится. Я должна рассказать вторую половину до ее возвращения.
Слышу, как Летиция поднимается на ноги, кряхтя от усилий, потом они проходят к двери. Жду еще, вдруг они передумают и вернутся – и тем временем прокручиваю в голове все, что услышала. Веронике может быть хуже, чем она говорит. И ей нужно рассказать вторую половину истории, историю Вайолет. Но почему? И что она имела в виду под «отдать долги»? И кого, как опасается Летиция, может вернуть эта история?
Кровавую Бесс?
Или Джен?
Вспоминаю лицо, которое видела в окне: мои собственные черты, искаженные страхом, или же… на мгновение я подумала, что это была моя мать.
Первым делом, оказавшись в комнате, я сохраняю файл, который только что напечатала, на флешку, и прячу ее в карман для сохранности, где она стукается о металлический предмет. Достав его, я вижу, что это латунный медальон с почти стершейся гравировкой, которая когда-то изображала фиалку – точно такой же, как описывала Вероника в книге, тот, что она взяла с собой, когда бежала из поместья. Медальон Джозефины Хейл.
Пытаюсь открыть его, но петелька заржавела. Достаю перочинный нож, просовываю кончик между двумя половинками. И они открываются – так неожиданно, что нож задевает большой палец, и капелька крови падает на засушенную фиалку внутри.
Стираю кровь и фиалковую пыль с фотографии, на которой изображена женщина в блузке с кружевным воротником, ее темные волосы собраны в высокую прическу. Лицо размыто, как будто снимали в движении, но я все равно узнаю его по той фотографии, которую нашла на чердаке. Это Бесс Моллой.
Джозефина Хейл носила в медальоне на шее портрет женщины, которая перерезала горло ее мужу.
Когда следующим утром я захожу в библиотеку, с облегчением вижу Веронику на ее привычном месте на кушетке. Всю ночь меня не покидал страх, что она слишком больна и не сможет продолжать, и тогда мне придется уехать из Ненастного Перевала, не узнав его тайн. Правда ли Джен – моя мать? Почему Джозефина носила портрет убийцы мужа в своем медальоне? Кто устроил пожар в башне?
Подойдя ближе, я вижу две пластиковые трубочки, которые тянутся по щекам Вероники, ниже темных очков.
– Не нужно бояться, мисс Кори, – произносит она, видимо, почувствовав, что я замешкалась. – Я еще не на смертном одре. Это просто кислород, доктор прописал его, чтобы мне было легче дышать.
Тут я замечаю небольшой баллон у ее ног. Беру свой блокнот и уже собираюсь сесть на стул, но она хлопает по кушетке рядом с собой:
– Полагаю, будет проще, если вы сядете рядом – так мне не придется слишком сильно напрягать голос.
– Конечно, – соглашаюсь я, обхожу низкий столик и сажусь на кушетку. Подушки мягче, чем я помню, и мне приходится сесть на самый краешек и очень ровно, чтобы не утонуть в них. – Я рада, что вы чувствуете себя достаточно хорошо, чтобы продолжить.
Она машет рукой, и ее пальцы в воздухе напоминают бледного мотылька, взлетевшего с обивки кушетки.
– Как говорят римляне, dum spiro, spero.
– Пока дышу, надеюсь, – автоматически перевожу я, натренированная сестрой Бернадетт переводить латынь по команде.
На лице Вероники мелькает улыбка, такая же бледная и быстрая, как мотылек, которого я представляла секунду назад.
– Что ж, не будем больше тратить это дыхание…
– Почему Джен защищает Кейси? – спрашиваю я. И уже жду, что Вероника упрекнет меня за то, что я снова смешиваю факты с реальностью, но вместо этого она тщательно обдумывает вопрос, прежде чем ответить.
– Думаю, Джен защищала его, так как он был ей нужен.
– Почему?
– Из-за его денег, положения… вы поймете дальше. – Она замолкает и протягивает ко мне руку. Я думаю, что она хочет взять меня за руку, но вместо этого она проводит кончиками пальцев по блокноту у меня на коленях. – Можем продолжить.
Я удивляюсь, но делаю, как она говорит. Услышав, что я открываю блокнот, Вероника снова начинает говорить, и ее голос становится спокойнее, каким-то образом он уже не похож на ее собственный. Это голос Вероники-автора.
– Вы ей поверили? – спросила я, поняв, что Вероника не собирается продолжать. Она откинулась на подушки, одной рукой обхватив подлокотник так, будто держалась за край обрыва.
– Я верю, что она в это верила, – хрипло ответила она. – И что для нее имело значение лишь то, что мы будем вместе…
– На сегодня достаточно.
В другом конце комнаты стоит Летиция, перед ней – инвалидное кресло. Я закрываю блокнот и с трудом выбираюсь из объятий дивана и истории.
– Я сейчас все напечатаю.
– Из-за этого адского звука она не сможет отдохнуть, – шипит Летиция, помогая Веронике сесть в кресло и вешая на ручки баллон с кислородом.
«Если бы мне разрешили печатать на ноутбуке, проблемы бы не было»
– Вовсе… нет, – с трудом произносит Вероника; даже подняться с дивана стоило ей больших усилий. – Этот… звук… невероятно успокаивает. Все… эти… слова… все те… моменты… оказываются на бумаге. – Она взмахивает бледной рукой, и я представляю, как слова, которые я записала, бьются в обложку моего блокнота, точно мотыльки о сетчатую дверь.
Когда они уходят, я начинаю печатать, и удары по клавишам звучат скорее как барабанная дробь наступающей армии, будто что-то приближается. Дойдя до последней строки – «Кровавая Бесс идет за нами» – я действительно слышу за спиной шаги.
– Агнес.
Подпрыгиваю от звука голоса – оказывается, шаги были настоящими, – но когда поворачиваюсь, то вижу лишь Летицию.
– Я просто хотела сообщить, что Питер везет нас с мисс Сент-Клэр на прием к врачу. В холодильнике осталась еда…
– С ней все в порядке? – спрашиваю я.
– Было бы в порядке, если бы вы не изматывали ее этими записями, – рявкает она.
– Это не мое решение! – резко отвечаю я.
– Вы написали ей с просьбой о продолжении.
– Ей пишут сотни фанатов!
– И все же именно ваше письмо заставило ее решиться. Думайте об этом, когда видите, как она задыхается, и помните, – она указывает на напечатанные страницы у пишущей машинки. – Рукопись остается здесь. Она еще может передумать и не делиться с миром тем, о чем рассказала вам. – С этими словами Летиция поворачивает и уходит. А я смотрю на три камня, лежащие сверху. Помню, что добавила еще два, но один из этих камней – розовый в крапинку, его я раньше не видела. Кто-то поменял камни, то есть кто-то читал эти страницы.
Слышу, как Летиция, Питер и Вероника выходят из холла, Летиция громко причитает, чтобы Питер был осторожнее с креслом-каталкой. Потом слышу, как по дороге проезжает машина. И когда звук стихает вдалеке, выбегаю из библиотеки, вверх по лестнице в свою комнату – и снова спускаюсь уже с рюкзаком и ноутбуком.
Снова быстро перепечатываю страницы, и на этот раз слова Летиции звучат в такт ударам в голове.
«
Как легко было бы сжечь эти напечатанные страницы. Без резервной копии на флешке они бы исчезли навсегда. И, возможно, вовсе не по желанию Вероники. Скорее всего, это Летиция читает эти страницы по ночам и перекладывает камни. И она может решить, что мир не должен их увидеть.
Выкладываю гладкие речные камушки в узор, который планирую запомнить, сохраняю текстовый файл на флешку, но и этого кажется недостаточно. Проверяю, есть ли сигнал сотовой связи в телефоне, затем сигнал Wi-Fi, надеясь, что Летиция соврала о том, что его нет или что у кого-то из соседей он работает. Но ничего. Никаких соседей у Ненастного Перевала нет. Придется идти в деревню.
Беру в прихожей дождевик и резиновые сапоги, потому что, похоже, собирается дождь. Стало еще и холоднее – яркое осеннее солнце уступило место серому влажному холодку, предвещающему зиму, хотя еще даже не ноябрь. Ветер срывает с платанов последние листья, обдирая голые ветки, белые, точно обнаженная кожа.
До деревни я дохожу, уже замерзнув, и решаю пойти в «Хлеба и зрелищ» и воспользоваться их интернетом, согреваясь большой порцией тыквенного латте со специями.
Посетителей сегодня меньше, возможно, потому, что все, кто приезжал на выходные, уехали, а молодые мамочки разошлись по домам из-за непогоды. Заказываю латте и пончик со вкусом яблочного сидра, сажусь в конце общего стола – там, где есть отметка, что за ним можно работать с ноутбуком, при этом достаточно далеко, чтобы никто не мог подсмотреть в экран. Возможно, у меня просто паранойя.
Даже если до Летиции дойдут слухи, что меня видели за ноутбуком, я подписывала соглашение о неразглашении, а не клятву луддита[249]. И я не сказала прямым текстом, что не буду ничего отправлять Кертису Сэдвику. В конце концов, он мой начальник, человек, который может дать мне работу, когда закончится эта.
Открываю электронную почту и вижу сообщение от Аттикуса с темой «Джейн Розен». Открываю, и чувство предвкушения быстро сменяется разочарованием.
Удаляю это предложение и печатаю:
«
Пока не отправляю; очень хочется сказать что-то, что уронит Хэдли в его глазах. Она что, решила, что «Кровавая Бесс» – ее история, и это она должна про нее рассказать? И завидует, что живу здесь и работаю с Вероникой Сент-Клэр я, а не она?
Возвращаюсь к письму и добавляю еще пару строк:
«
Снова останавливаюсь, думая о той сцене в «Джозефин» – что-то в поведении Джен было не так. Что она прошептала Ганну? Что вложила ему в руки? И почему призналась в том, чего не делала? Скрывала более серьезное преступление? Вероника что, намекала, что Джен – моей матери? – было что скрывать? Или что на самом деле вина лежит на Веронике?
Нажимаю «отправить», пока не передумала. Потом пишу новое сообщение – Кертису Сэдвику.
Я виновато оглядываюсь, проверить, что никто не следит и не увидит, что я плохо пишу про Летицию.
Прежде чем прикрепить файл, я перечитываю всю историю. В поведении Джен после смерти Анаис определенно есть что-то странное. Снова задумываюсь, действительно ли Вероника хотела, чтобы так вышло. И в голове опять звучит вопрос Ганна: «Почему ты защищаешь Кейси?»
«Я защищаю не его, – сказала Джен. – Я защищаю нас».
Она имела в виду ее и Вайолет? Или ее и Ганна?
Прикрепляю файл и нажимаю «отправить». Маленький бумажный самолетик показывает, что мое сообщение отправилось в киберпространство, и в этот момент звенит оповещение в телефоне. Смотрю на экран и вижу, что кто-то отметил меня на фотографии в соцсети – что странно, потому что я ими практически не пользуюсь. Хэдли настояла, чтобы я завела себе аккаунты везде и следила за выходом наших книг и за творчеством авторов, но так как смартфона у меня до этого момента не было, я ими практически не пользовалась. Кому пришло в голову меня отмечать?
Нажимаю на ссылку, по которой открывается снимок кирпичной башни в мрачном фильтре, одно из окон светится желтым. Через пару секунд я узнаю башню отеля «Джозефин».
Это Роберта Дженкинс меня отметила? Вряд ли.
Потом я вижу подпись и понимаю, что это не Роберта.
Опубликовано кем-то под ником «Кровавая Бесс».
Роняю телефон и для верности еще и ноутбук закрываю, будто Кровавая Бесс может появиться на экране – и вижу прямо напротив Марту Конвэй.
– Я думала, у тебя нет ноутбука, – замечает она.
– Он новый, – вызывающе отвечаю я. Недавняя фотография выбила меня из колеи. Кто мог бы писать от имени Кровавой Бесс? Это совпадение, что я только что попросила Аттикуса сказать Хэдли ничего не постить? – С работы… кстати, о ней, тебе разве не надо быть в библиотеке?
– У меня обед, – отвечает она. – И мне надо было выбраться. Когда холодает и погода такая, как сегодня, там яблоку негде упасть… кстати, – она делает глоток напитка с пеной сверху, который сильно пахнет корицей, гвоздикой и кардамоном, – многие стали спрашивать материалы по местной истории, про Ненастный Перевал. Не только ты интересуешься пожаром.
– Да? – произношу я, потому что она ждет какой-то реакции. – Это так необычно?
Она хмурится, и я замечаю капельку молочной пенки в уголке ее губ.
– Да не особенно. История про Кровавую Бесс пользуется популярностью перед Хэллоуином. Наше местное привидение и часть хэллоуинского парада, так что несколько ребятишек-готов всегда читают про нее.
– Вот как? – откликаюсь я, гадая, совпадение ли то, что Марта появилась сразу же, как меня отметили в том посте. Я показываю ей телефон: – А это мог выложить один из твоих постоянных клиентов? Или, может, ты сама, раз ты, похоже, такая фанатка Кровавой Бесс?
Она берет мой телефон и разглядывает картинку.
– Аккаунт новый, – заявляет она, как будто я сама еще не догадалась. – Всего один пост. – Она поднимает взгляд на меня: – С чего ты решила, что это я? Снимок сделали в Нью-Йорке, а я там давно не была.
– Эту фотографию можно было сделать когда угодно, – начинаю я, а потом осознаю, что говорю как параноик. Я едва знаю Марту, с чего ей издеваться надо мной? Разве что на самом деле она действует вместе с Летицией. – А ты как будто… ну, немного одержима Кровавой Бесс.
Она фыркает, но обиженной не выглядит.
– А кто здесь не одержим? Каждый год какие-нибудь психи пытаются прорваться на территорию Ненастного Перевала. В прошлом году какие-то подростки забрались вверх по утесу, и Летти пришлось гнаться за ними с дробовиком.
Улыбаюсь, представив, как Хэдли удирает от вооруженной ружьем Летиции, но тут же снова становлюсь серьезной.
– У Летиции есть оружие? Но она бы не стала на самом деле в кого-то стрелять, да?
– Если бы они угрожали Веронике Сент-Клэр, то стала бы. Она очень, очень ей предана. Знаешь, это же Летти спасла ее из пожара. А потом защищала ее от полиции.
– Почему?
Марта посмотрела по сторонам, потом придвинулась ближе:
– Ее обвиняли в том, что это она устроила пожар, – шепчет она.
– Но я думала, что это была та, другая девушка… та, которая умерла… пациентка доктора Синклера, Джейн Розен.
– Это им и сказала Вероника, но сначала они думали на бедную Летти – из-за того, что она уже совершала поджоги раньше.
– Летти арестовывали за поджоги? – шиплю я в ответ.
– Ну да, поэтому она и оказалась в лечебнице. Ее поймали на месте преступления и хотели отправить в тюрьму, но тут вмешался доктор Синклер и заявил, что она психически неуравновешенна и ее место в Ненастном Перевале.
Моргаю, пытаясь переварить новую информацию.
– Погоди, ты хочешь сказать, что Летти была пациенткой в психиатрической лечебнице?
– Ага. Ее семья считала, что им очень повезло – доктор Синклер спас ее от тюрьмы, но, попав сюда, Летти уже не была прежней. После пожара смотрительница дала показания – как она услышала слова Летти под гипнозом. Летти призналась, что в прошлой жизни была ведьмой, которую сожгли на костре, поэтому она и устраивает пожары.
– Безумие, – заявляю я.
– Возможно, но тогда все подумали, что она поджигательница. И только Вероника защищала ее и сказала, что это была другая пациентка, та, которая умерла. И чтобы доказать, что доверяет Летти, она взяла ее к себе на работу, когда все другие отказались. Ну, то есть кто захочет брать к себе экономку, которая иногда сжигает дома?
– Никто, – соглашаюсь я, вспоминая о том, как Летиция держала спичку у плиты и на ее лице отражались голубые отблески пламени.
– Можешь представить ее преданность Веронике. Но я, наверное, слишком много сказала. Пожалуйста, не говори Летти, что я рассказала тебе про поджоги, – она все еще болезненно реагирует на эту тему.
Я обещаю, не сомневаясь, что теперь вообще не смогу произнести слово «пожар» в присутствии Летиции.
Марта улыбается и протягивает мне ладонь. Я не сразу понимаю, чего она хочет, но когда подаю руку в ответ, она ее крепко сжимает:
– Тогда договорились. А я не скажу ей про ноутбук и новенький iPhone.
На обратном пути начинается дождь, и, несмотря на дождевик и сапоги, до дома я добираюсь мокрая насквозь. Поднимаюсь по лестнице в мокрых носках, собираясь пробраться в комнату так, чтобы Летиция не заметила, но она тут же появляется на первом пролете, скрестив руки на груди и преграждая мне путь.
– Вот вы где! – говорит она, будто поймала меня за нарушением комендантского часа. – Я повсюду вас ищу.
– Я была в городе, – откликаюсь я. – Думала, вы на весь день уехали.
– Вероника вас искала. Она хочет продолжить.
– Сейчас? – удивляюсь я, глядя на свои промокшие джинсы и носки.
– А у вас что, есть другие дела? – Она подозрительно смотрит на мой рюкзак. Марта нарушила обещание и уже рассказала ей про ноутбук?
– Нет… я просто думала, что она устала… и вы не хотели, чтобы я ее выматывала.
– И все еще не хочу, но она говорит, что ей нужно рассказать все, пока история приходит к ней. Она сказала, что ваше присутствие разворошило прошлое. – Она принюхивается и смотрит на мои ноги, будто кроме прошлого я принесла на ее чистые полы что-то еще.
– Ладно, – говорю я, разворачиваясь, чтобы спуститься.
– Только без этой сумки, с которой ручьями грязь стекает, – резко останавливает меня она. – Пожалуйста, оставьте это в комнате и переоденьтесь в более подходящую одежду. Мисс Сент-Клэр, может, и слепая, но это не причина проявлять неуважение.
– Поняла, – так же резко отвечаю я. – Никаких рюкзаков. Одежда лучше. Что-нибудь еще?
– Не мешкайте. Вы и так заставили ее ждать.
Я протискиваюсь мимо нее, проглотив язвительное замечание о том, сколько Вероника заставила ждать своих фанатов. «Нельзя злить пиромана
Первым делом я достаю ноутбук и ищу, куда его спрятать. В итоге запихиваю его между матрасом и пружинной сеткой кровати, мой обычный тайник в Вудбридже. Потом переодеваюсь в шерстяную юбку, блузку и теплые чулки, ощущая, будто снова оказалась в Вудбридже и надеваю свою форму.
Спускаюсь вниз и прохожу в библиотеку, ожидая увидеть Веронику скрючившейся в углу дивана вместе с кислородным баллоном, – инвалида на последнем издыхании. Но она сидит в центре, с идеально прямой спиной, рука сжимает набалдашник трости, зеленое платье расправлено вокруг нее, точно мантия жрицы, чьи секреты надежно скрывают слепые глаза. Секреты, которые некоторые люди хотели бы оставить таковыми. Может, поэтому Летиция была так враждебно настроена ко мне с самого моего приезда. Она боится, что Вероника может рассказать о ней.
Я замираю по другую сторону стола, не зная, захочет ли она, чтобы я снова села на диван. По правде сказать, я боюсь подходить ближе.
– Можете сесть там, – Вероника указывает на стул перед собой. – Думаю, сейчас мой голос выдержит.
И действительно, ее голос не просто звучит громче, чем сегодня утром, он громче, чем за все эти дни. Может, доктор дал ей какие-то хорошие лекарства, думаю я, садясь и открывая блокнот. Или же через нее говорит какая-то другая сила, которая хочет, чтобы историю закончили.
Я ахаю, и Вероника, должно быть, слышит, потому что останавливается и поворачивается ко мне:
– Что-то не так?
– Я не…
Мне ужасно хочется спросить ее, была ли Летиция той самой Ли-Энн, и правда ли, что ее семья погибла в том пожаре, который она устроила, – подробность, о которой Марта Конвэй не упомянула. Но тогда я бы раскрыла, что говорила с местными о Ненастном Перевале.
– Просто… Это, наверное, очень страшно – оказаться в комнате с незнакомым человеком, который совершил подобное.
– Было бы страшно, – с уклончивой улыбкой отвечает она, восстанавливая дистанцию между собой и персонажами. – Продолжим?
Я вспоминаю предупреждение Летиции о том, что Веронику нельзя переутомлять. Действительно ли она беспокоится только об этом? Или боится того, что раскроется о ней в продолжении книги? Бросаю взгляд на закрытую дверь, представив Летицию, поджидающую с другой стороны у замочной скважины. Что ж, жаль, но это не только ее история: она принадлежит и нам, всем остальным.
Летиция появляется на пороге, как только Вероника перестает говорить, как будто стояла под дверью и ждала паузы в речи. Глядя, как она помогает Веронике сесть в инвалидное кресло и вывозит ее из комнаты, я думаю о том, как легко она могла бы помешать хозяйке рассказать что-либо еще. Ошибка в лекарствах. Подушка на лицо. Мокрая плитка в ванной. Зажженная спичка у баллонов с кислородом.
Выбрасываю мысли из головы и сажусь перепечатывать текст. Марта сказала, Летиция предана Веронике – она не станет ее убивать. А вот в случае моей кончины Летти едва ли хоть слезинку проронит. Печатая новые страницы, я обращаю внимание на то, насколько враждебно Ли-Энн отнеслась к Веронике и как быстро потом поддалась чарам Джен. Если Ли-Энн – Летиция, она, должно быть, в какой-то момент перешла на сторону Вероники. Могу представить, как это могло произойти. С такими девушками, как Джен, поначалу интересно и весело; они освещают комнату свои присутствием, за ними хочется следовать в любую безумную авантюру, к чему бы она ни привела. Обычно ни к чему хорошему. Но и в пропасть за собой они увлекают всех, кто был рядом.
Уж мне ли не знать. Я пережила весь цикл с мамой десятки раз. В своем маниакальном состоянии она присылала мне открытки, убеждая сбежать с ней. У нее всегда был план: собирать яблоки на ферме и жить, питаясь сидром и пончиками, присматривать за домом друга и продавать мед в придорожной лавке, а она – всегда – собиралась написать книгу, которая принесла бы ей состояние. Каждый раз у нее была идея беспроигрышного бестселлера. Все, чего ей не хватало, – это тихого местечка, чтобы сосредоточиться. И какое-то время она действительно усердно работала. Стопка страниц росла рядом с ее пишущей машинкой – к компьютеру она не прикасалась, боялась, что интернет украдет ее идеи.
Первым признаком, когда что-то шло не так, становились разговоры с собой, когда она печатала. Я говорила себе, что она вслух перечитывает напечатанные страницы, но потом слышала, как она спорит сама с собой – или, скорее, разные голоса в ее голове начинали спорить друг с другом. И тогда я находила ее в темноте, ночью, скорчившейся под столом. «Смотри, – говорила она, указывая на россыпь камешков поверх напечатанных страниц, – узор изменился. Кто-то приходит по ночам и крадет мою книгу». В конце концов она сжигала то, что написала. «Все без толку, – говорила она. – Они украли у меня мою историю, я никогда ее не верну».
Могла ли Джен быть моей матерью? Но если так, что случилось с ней, что она превратилась из яркой девушки из истории Вероники в хрупкую оболочку той, которой была прежде? Что с ней здесь сделали?
Закончив печатать, я складываю новые страницы в стопку рядом с пишущей машинкой и добавляю еще один камень в узор, который запоминаю, чтобы точно знать завтра, трогал ли их кто-нибудь.
Когда я поднимаю голову, за окном темно, и мое собственное отражение смотрит на меня. Мое лицо, а не моей матери. «Я не она», – напоминаю себе я.
«Психическое заболевание матери необязательно должно передаться и вам, – сказал доктор Хьюсак. – И даже если это произойдет, вы не будете жить так же, как она, поэтому и исход может быть иной».
И все же я здесь, в том же месте, где была она, иду по ее стопам, перенимая ее старые параноидальные привычки, раскладываю камушки, чтобы поймать злоумышленника, и воображаю, что экономка хочет меня убить.
Устало встаю, выхожу из библиотеки. В коридоре раздается вжух-шух небулайзера Вероники, эхом отражаясь в пустом доме, точно биение сердца. Останавливаюсь, глядя на дверь в западное крыло, вспоминая первый день Вайолет в качестве пациентки в собственном доме. Ее поместили в третью комнату по коридору, а Джен – в последнюю. Я видела первые три двери, карточек с именами на них не было, но смотрела ли я на четвертую? Не помню.
Ловлю себя на мысли, что там может быть карточка с именем Джейн Розен – небольшая подсказка, связывающая Джен из книги с женщиной, которая погибла в пожаре.
Дверь в западное крыло все еще открыта, подперта куском шлакоблока. Дойдя до нее, я слышу, как открывается дверь в конце коридора и раздается голос Летиции. Она выходит из комнаты Вероники.
Времени нет, я не успею вернуться в холл, и спрятаться негде – кроме башни. Открываю дверь в башню, захожу – и закрываю ее за собой.
Я будто вошла в склеп. Темно, холодно, пахнет кремированными телами. Ощупываю каменные стены и нахожу ступени, которые ведут наверх, откуда тянет свежим воздухом. Начинаю двигаться в ту сторону по спирали, шагая по узкой винтовой лестнице. По мере того, как я поднимаюсь, запах гари становится сильнее, и представляю, каково это – оказаться в ловушке бушующего пожара. Я уже готова повернуть назад, но тут слышу сверху что-то – легкий шелест, будто переворачивают страницы книги, или… мне видятся страницы манускрипта, летающие по пустой комнате, точно снежинки в снежном шаре.
Все секреты Ненастного Перевала находятся в этой башне. В памяти всплывает обложка книги, где светится единственное окно – в башне, точно глаз. Конечно, именно здесь обитает разум дома. Я прохожу последний крутой поворот и заглядываю в дверной проем кабинета доктора Синклера: сама дверь сгорела дотла. Как и вся мебель, деревянные панели, паркет и балки у крыши.
Странный звук исходит от тряпки, зацепившейся за сломанную оконную раму, и теперь она хлопает на ветру и сияет белым в свете луны. Звук напоминает последний бред умирающего мозга. Пересекаю пустую комнату, наступая на разбитое стекло и обожженное дерево, собираясь ее снять. Дойдя, я вижу, что это платок, вышитый фиалками, как тот, которым пользовалась Джен. Она оставила его здесь в ночь пожара? Высвободив платок из оконной рамы, я замечаю, что ткань слишком чистая и не могла провисеть здесь все эти годы. И к тому же, замечаю я, принюхавшись, она пахнет фиалками – такими же духами всегда пользовалась моя мать.
Смотрю вниз, на лужайку, и там, в лунном свете, стоит женщина, как две капли воды похожая на мою мать.
Утром я просыпаюсь в залитой серым светом комнате, но снаружи ничего не видно. Внешний мир поглотил туман.
– Ты что, ходила во сне? – спрашивает Питер Симс, когда я спускаюсь в холл.
– Что? Почему ты спрашиваешь?
– Сегодня утром я нашел следы на лужайке за домом.
– Это не я, – возражаю я, думая о затравленном взгляде матери, как она смотрела на меня в башне. Неужели правда она?
В тот миг туча наползла на луну, а потом женщина исчезла. Могло ли это быть игрой моего воображения?
Питер пару секунд смотрит мне в глаза, а потом произносит:
– Наверное, местные. К Хэллоуину они становятся практически одержимыми и подначивают друг друга пробраться на территорию. Кто бы то ни был, – заканчивает он, открывая мне дверь библиотеки, – лучше им поберечься. Летти дала распоряжение стрелять во всех нарушителей границ частной собственности.
Меня пробирает дрожь, я пересекаю библиотеку и дохожу до зеленого дивана. Кашлянув, показываю Веронике, что я здесь, но она даже не вздрагивает. Она неподвижна, как мраморная статуя, и на один ужасный миг мне кажется, что Вероника может быть мертва, а ее труп тут усадила Летиция, устроив мне такой жуткий розыгрыш. И когда раздается голос, я чуть не падаю в обморок.
– Я знаю, что вы пришли, мисс Кори. Собираюсь с духом для работы.
– Мы закончили на том, что Джен ворвалась в комнату, – говорю я, – удивив вас – то есть Вайолет и Ли-Энн. Она большой оригинал, эта Джен. Думаю, в этой версии она мне нравится даже больше, чем в «Секрете Ненастного Перевала».
– А Вайолет? – спрашивает она. – Она вам нравится больше или меньше в этом варианте?
– Здесь мне ее жаль… – начинаю я и тут же ругаю себя за выбор слов. – Ну то есть… она всегда в тени Джен.
Вероника склоняет голову ко мне.
– Да, Джен умела очаровывать, – произносит Вероника. – Она знала, как своим присутствием осветить комнату. Вот только часто это освещение было вызвано пожаром.
– Вы думаете, она гипнотизировала вас? – выпаливаю я, не только потому, что хочу знать, но и потому, что чувствую, будто сама попадаю под влияние чар. Мне приходит в голову, что Вероника каждый день сама использует на мне своего рода гипноз, распутывая клубок своей истории.
Она отвечает не сразу. Я вижу, как сжимается ее челюсть, и уже жду упрека за то, что перебила ее и снова смешала выдумку и реальную жизнь.
– Вас когда-нибудь гипнотизировали? – вместо этого спрашивает она.
Я так удивляюсь, что отвечаю честно:
– Доктор Хьюсак, психиатр в Вудбридже, как-то пытался, но не сработало. Он сказал, что у меня слишком высокая сопротивляемость.
– Ну конечно, – заметила она. – Полагаю, у вас не было причин доверять кому-либо.
Я напрягаюсь, не зная, упрек это был или похвала, но не успеваю ответить, так как она добавляет:
– Иногда сопротивляемость – тоже своего рода транс. Это Джен и узнала… – Она медлит, и я понимаю, что она сейчас продолжит рассказ, так что снова берусь за блокнот и ручку.
– Вы знали, что она имела в виду? – спрашиваю я.
Вероника качает головой, больше не притворяясь, что ее рассказ – чистый вымысел.
– Я подумала, что это как-то связано с ее планом, она хотела заставить его поверить, что она – реинкарнация Кровавой Бесс. Возможно, она хотела в какой-то момент раскрыть обман, а потом использовать это для шантажа. Вот почему она украла запись сеанса, решила тогда я. Неплохой план. Отец был амбициозен, хотел опубликовать книгу о гипнотерапии и регрессии прошлой жизни. Джен предложила ему идеальный случай для исследования. Она погрузилась в чтение исповеди Кровавой Бесс той же ночью и репетировала, читая его мне вслух через вентиляционное отверстие между комнатами. Вы готовы записывать?
Я вздрагиваю, на мгновение задумавшись, разговаривает ли она со мной или вернулась к книге.
– Вы же не можете помнить его целиком…
– Помню каждое слово, – возражает она. – Джен перечитывала ее снова и снова, чтобы выучить наизусть, а потом передала мне дневник, чтобы я проверяла, правильно ли она выучила. «Едва ли мой отец его читал, – сказала я ей тогда. – Зачем учить слово в слово?» И знаете, что она сказала?
Я качаю головой, но потом, вспомнив, что она не может меня видеть, произношу вслух:
– Нет, что она сказала?
– Она сказала: «Это важно для нее». Вот тогда я поняла, что у нас проблемы – что Джен поверила в призрак Кровавой Бесс, поверила, что она теперь внутри нее… Вы записываете, мисс Кори?
– Вы уверены, что готовы продолжать? – спрашиваю я. – Уже поздно… – Я смотрю в окно, но небо такого же обычного серого оттенка, как и когда мы начали. Мы вполне могли застрять во времени, даже в том полудне 1993 года, когда одна девочка вслух читала дневник другой девочке.
– Я хочу рассказать сейчас, – отвечает Вероника. – Пока могу.
Через пару мгновений, когда становится ясно, что Вероника не собирается продолжать, я уточняю:
– И это все? Так заканчивается признание Кровавой Бесс? Она ни в чем не призналась!
– Больше в дневнике ничего не было, – сказала Вероника. – Последние страницы кто-то вырвал. Мы искали их, но не нашли. Джен сказала, что этого и не нужно. Она знала, что Бесс собиралась делать.
– Так Джен поверила?
– Полностью, – неожиданно хриплым голосом отвечает Вероника. – Она как будто впитала в себя историю Бесс. В конце концов, это была и ее история: богатая девушка спасает бедную, а ей потом приходится спасать богатую девушку от злого великана-людоеда. Бесс должна была спасти Джозефину от ее властного жениха, Эдгара Брайса. Джен должна была спасти Вайолет от ее отца, доктора Синклера. По крайней мере, так она видела это. На следующий день Джен начала во время сеансов говорить голосом Бесс. Не думаю, что ей приходилось притворяться – мне кажется, она сама верила, что Бесс Моллой говорит ее голосом.
На мгновение я подумала, что Вероника хочет продолжить, и держала ручку над страницей, готовясь записывать слова: мне не терпелось узнать, что будет дальше. Но Вероника обмякла на диване.
– Очень тяжело говорить чьим-то чужим голосом, – сказала она. – Думаю, на сегодня все, Агнес.
Пока я печатаю две последние главы – а признание Бесс решаю сделать отдельной главой, – чувство, что время вокруг застыло, усиливается. Неудивительно, что Джен так легко удавалось подражать голосу Бесс. Когда я нажимаю на клавиши пишущей машинки, я чувствую, что могу быть Джен, Вайолет, Бесс или Джозефиной – или любой из девушек, заключенных здесь.
Что, если душа Кровавой Бесс все еще заперта в лабиринте в лесу? Что, если, гадаю я, тюрьма эта так хорошо спроектирована, с каменными стенами, винтовыми лестницами, секретными проходами и тропинками, что даже души заключенных остаются здесь в плену?
Мысль эта так ужасна, что пальцы застывают над клавишами. И в неожиданно наступившей тишине я слышу эхо стука – как будто шаги в холле, и я представляю, что это шаги всех девушек, когда-либо оказавшихся здесь. «Или это просто Летиция или Питер», – напоминаю я собственному отражению в потемневшем окне.
Заканчиваю печатать, собираю страницы, выравниваю стопку, постукивая ими о стол, и подкладываю под камни.
Лежите здесь.
Встаю – и затекшие руки и ноги отзываются болью. Вероника права. Тяжело говорить чьим-то чужим голосом. В холле я забираю корзинку со своим ужином и поднимаюсь по изгибающейся лестнице. В своей комнате съедаю половинку сэндвича и наливаю себе чашку едва теплого кофе с молоком из термоса. Потом открываю ноутбук и перепечатываю две последние главы.
По памяти.
Мне не нужны страницы рукописи или блокнот с пометками. Пальцы летают над клавиатурой так быстро, будто я сижу за механическим пианино и играю песню, уже записанную на его ленте, а мне остается только нажимать на клавиши, останавливаясь, лишь чтобы глотнуть сладкого кофе. Несмотря на это, к тому времени, как я заканчиваю печатать, чувствую себя такой же опустошенной и вымотанной, как теперь уже пустой термос. Пальцы еще дергаются, вырисовывая узоры над клавиатурой.
Ложусь на кровать, собираясь немного подремать, но проваливаюсь в глубокий сон.
Вздрогнув, я просыпаюсь, схватившись за простыни, чтобы не упасть. В окно спальни струится утренний свет. Я уснула ранним вечером, но каким-то образом проспала всю ночь. Каждая мышца в теле болит, голова кружится, а простыни липнут к влажной коже. Отбросив их, я вижу кровь. На один мучительный миг мне кажется, что начались месячные и я запачкала чистое белье Летиции. А потом вижу царапины. Тонкие, как паутинка, следы покрывают мои руки и ноги. Как будто меня царапало животное – или это была я сама.
Со мной давно такого не случалось, с первого года в Вудбридже. Тогда я просыпалась среди ночи в углу, и оказывалось, что я царапала кожу всем, что могла найти, – щепкой от половицы, гвоздем, который вытащила из оконной рамы, осколком стекла, который нашла во дворе.
Доктор Хьюсак спросил, что мне снилось до того, как я проснулась в таком положении. Когда я сказала, что не помню, он сказал, что хочет попробовать гипноз. Но гипноз на меня не подействовал. В конце концов я перестала «наносить себе увечья» и с тех пор больше этого не делала.
До этой ночи.
Доктор Хьюсак предупреждал, что это может произойти снова, если окажусь в стрессовой ситуации.
Видимо, жизнь в психушке с привидениями и слепой писательницей, чью книгу я против ее воли отправляю ее же издателю, пока по территории бродит моя безумная мать, вызывает стресс.
Но действительно ли я видела с башни свою мать?
Или я гуляла во сне и зашла на Тропу, и увидела ее – а во сне она превратилась в призрак Кровавой Бесс?
Набираю ванну, насыпав много старомодной фиолетовой соли для ванн, надеясь, что она продезинфицирует ранки. Когда я опускаюсь в воду, каждая царапина вспыхивает, как чиркнувшая спичка. Странно, что я не сгораю. По крайней мере боль не дает уснуть, и в голове постепенно яснеет.
Я не чувствовала себя настолько вялой с тех пор, как принимала лекарства в Вудбридже. И тот сон – он был таким ярким, как я бежала через лес, как на меня прыгнуло трехголовое чудище, а потом ощущение тяжелого грубого камня в руках… Подношу ладонь к лицу и вижу, что там уже наливается синяк. Как будто я что-то крепко сжимала. Потом осторожно ощупываю голову. Что это, шишка? Откуда она взялась? Я бродила по территории? Я упала – или кто-то меня ударил? Что со мной происходит? Я схожу с ума? Снова?
Не в первый раз я боюсь, что могу сойти с ума. В конце концов, живя с матерью, я видела безумие вблизи. И я могла унаследовать это от нее, хотя доктор Хьюсак и заверял меня, что психическое заболевание не обязательно передается по наследству.
Соскальзываю обратно в ванну и погружаюсь под воду, в попытке заглушить жужжащие в голове голоса, но вместо этого слышу биение собственного сердца, такое громкое, как отбойный молоток – или как стук в дверь.
Заставляю себя выбраться из ванны, закутываюсь в махровый халат и открываю дверь. На пороге стоит Летиция, и выражение лица у нее самое строгое. Я уже жду выговора за опоздание, но вместо этого она произносит:
– Вам лучше одеться и сейчас же спуститься вниз. Ночью в дом кто-то забрался.
Натягивать колготки на поцарапанные ноги нестерпимо больно, но мне хочется закрыть каждый миллиметр тела и спрятаться в своем образе старомодной библиотекарши.
Это моя мать забралась в дом? Они знают, что это она? Что, если они подумают, что это я привела ее сюда?
Дверь в библиотеку открыта. Войдя, я автоматически бросаю взгляд на зеленый диван и немного успокаиваюсь, увидев там сидящую Веронику, которая в своем наряде из зеленого бархата выглядит по-королевски. Если я сосредоточусь на ней, пойду прямо к ней, то все будет как и в любое другое утро. Это будет история Джен и Вайолет, а не моя.
Но потом я бросаю взгляд на стол. И сперва не понимаю, что вижу. Стол завален камнями – круглыми серыми, также более мелкими, поблескивающими камушками. Как будто кто-то вывалил на стол мешок с гравием. Местами видны и кусочки грязи – или это кровь?
Осторожно подхожу к беспорядку на столе, царапины, скрытые одеждой, зудят. Подойдя ближе, обнаруживаю, что блестящие камушки на самом деле осколки стекла. Подняв голову вверх, я вижу, что окно над столом разбито. Из него торчат осколки.
– Похоже, кто-то бросил камень в окно, – произношу я, вспомнив отражение лица моей матери в этом самом окне и то, как она стояла у подножия башни.
– Кто бы то ни был, они не просто разбили окно.
Оборачиваюсь и вижу прямо позади себя Летицию. В руках она держит веник и совок. Она что, ждет, чтобы я это все убрала?
– Они? Вы знаете, кто это сделал?
– Подростки из деревни, кто же еще, – отвечает Вероника. – Накануне Хэллоуина они всегда излишне эмоционально реагируют на легенду о Кровавой Бесс.
Я замечаю среди камней один побольше – кусок мрамора, который, должно быть, и разбил окно. На нем есть красные отметины – лишайник?
– С рукописью все в порядке? – спрашивает Вероника. – Это главное.
– Не могу сказать, – отзывается Летиция. – Сначала надо это все убрать.
– Нельзя ничего трогать, – останавливает ее Питер Симс от двери библиотеки. Взглянув на него, я вижу, что у него в руках винтовка. – До приезда полиции.
– Не думаю, что это необходимо, – повторяет Вероника, на этот раз с нажимом в голосе. – Это просто дети.
– Снаружи я нашел две пары следов, – продолжает Питер. – А этот кусок мрамора – с детского кладбища. Они поднялись вверх по утесу и прошли через лес. Нам надо сообщить полиции, чтобы они выставили караул завтра вечером, в Хэллоуин, на параде и у костра.
– Не думаю, что это необходимо, – повторяет Вероника. – Полиции и так хлопот хватит с парадом. Ты можешь обходить дозором территорию, как и всегда на Хэллоуин, а Летти будет стеречь дом.
– Конечно, – соглашается Питер. – Но позвать полицию не помешает…
– Я СКАЗАЛА, НИКАКОЙ ПОЛИЦИИ!
Этот голос слишком громкий для хрупкой Вероники.
Питер и Летиция обмениваются взглядами, а потом Летиция молча начинает сметать мусор со стола. Я слышу, как Питер бормочет: «Да, мэм» – и, громко топая, выходит из библиотеки. Его шаги эхом отдаются в холле.
Я держу совок для Летиции, пока она сметает туда камни и стекло. На стекле брызги крови, среди камней видны комки грязи. Дыра в окне больше, чем мог бы пробить камень, получается, кто-то разбил стекло голыми руками и – теперь, когда все убрали, это видно – оставил на рукописи кровавые отпечатки пальцев.
– Все страницы на месте? – спрашивает Вероника, и ее дрожащий голос совсем не похож на голос властной хозяйки, каким она говорила минуту назад.
Летиция смотрит на окровавленные страницы, будто боится дотронуться. Если она не хочет, чтобы историю рассказали, это один из способов высказать свое мнение.
Беру страницы, листаю их, переворачиваю, проверяя номера на каждой. Дойдя до последней, я переворачиваю и ее, чтобы снова посмотреть на отпечатки пальцев в крови – и на этот раз замечаю надпись. Приходится поднять лист к свету, чтобы разобрать.
От тишины Вероника, похоже, нервничает еще больше.
– Что там? – требовательно спрашивает она, и теперь голос ее звучит ворчливо, гораздо старше ее лет. Это голос старухи. Смотрю на Летицию, не сомневаясь, что она тоже хочет избавить Веронику от всего этого, но она уже говорит:
– Судя по номерам, все страницы на месте. Но на одной есть надпись.
– И что, что там? – нетерпеливо торопит Вероника.
– «Кровавая Бесс вернется за тем, что считает своим».
С дивана раздается хриплый скрежет, и я уже не сомневаюсь, что это последний вздох Вероники, что ее убило страшное послание Кровавой Бесс. Но, повернувшись к ней, я вижу ее лицо и понимаю, что она смеется.
– Какое… у местной молодежи… – выдавливает она, задыхаясь, – чувство юмора.
Смотрю на Летицию, гадая, стоит ли рассказывать Веронике о кровавых отпечатках пальцев. На местную молодежь не похоже. Но Летиция не смотрит мне в глаза, а просто забирает совок.
– Я вызову стекольщика, – коротко сообщает она, выходя из комнаты. – И скажу Питеру, чтобы пока заколотил окно.
Когда она уходит, я снова смотрю на стол. Грязь и стекло исчезли, но на дереве осталась полоска крови, и желудок сжимается. Кусок мрамора тоже перепачкан в крови, он, как сказал Питер, с кладбища. Но откуда ему знать, думаю я, переворачивая камень…
– Вы так и собираетесь стоять там и таращиться на осколки, – окликает меня Вероника, – или все же начнем работать?
Я не отвечаю – не могу отвести взгляда от лица, которое смотрит на меня в ответ. Это половинка головы ангела с кладбища – того самого, который снился мне ночью. И на нем тоже кровавые отпечатки.
– Мисс Кори, – снова зовет меня Вероника, на этот раз мягче. – Вы в порядке? Вам нужно время, чтобы прийти в себя?
– Прийти в себя? – как попугай повторяю я. Это просто совпадение, убеждаю себя я. Камень просто приснился мне, и что? Я бы запомнила, если бы разбила стекло, правда?
– Хотите сделать перерыв? – спрашивает Вероника.
– Нет, – отвечаю я, встряхнувшись. Заставляю себя собраться – точно это я разбита на кусочки и разбросана по столу. Беру свой блокнот для стенографии и сажусь на стул напротив писательницы. – Я готова.
Я жду, чтобы Вероника продолжила, и чувствую себя Вайолет, которая стоит на кладбище рядом с Джен и видит, как та хватает мраморную голову ангела. «Ту же самую, что лежала на столе?» – гадаю я. Совпадение ли это, что в сегодняшней части истории появилась та самая голова, которой этой ночью разбили окно в библиотеке? Могла ли Вероника сама бросить ее в окно ночью? Но очень сложно представить, как слепая Вероника бредет по лабиринту в темноте. Она могла попросить Летицию или Питера об этом, а теперь вставила в историю, чтобы… что? Напугать меня? Но зачем?
Голова кружится все сильнее, мысли летают по кругу.
Наконец Вероника произносит:
– Думаю, костер мы оставим до следующего раза. Надо освободить комнату, чтобы Питер смог заколотить окно. Я попрошу его перенести пишущую машинку к вам в комнату, чтобы вы могли напечатать страницы сегодня днем. Остаток утра можете отдыхать.
Я жду, пока она выйдет из библиотеки, и бросаюсь к столу, изучить кусок мрамора. Он в точности похож на тот, что держала Джен на кладбище, и на тот, который мне снился. Я смотрю на него, не отрываясь, боясь прикоснуться, чтобы не оставить свои отпечатки – разве что они уже там есть…
Пальцы покалывает от воспоминаний, каким был камень во сне – гладкая часть, которая так аккуратно поместилась в ладонь, и шершавая, которую я обхватила пальцами. Гладкая часть – лицо, с загадочной полуулыбкой на губах, будто ангел скрывает какой-то секрет. Это может быть тот ангелок с детского кладбища, но это не значит, что я взяла его прошлой ночью или что это я бросила его в окно.
«Думаешь, это просто совпадение, что тебе приснилось, что ты была на кладбище, а потом кто-то бросил голову ангела в окно?»
Я уже совершала нечто жестокое, когда ходила во сне.
В моей последней приемной семье ко мне постоянно приставала одна девочка, Сабрина. Она воображала себя королевой готов, всегда одевалась в обтягивающие черные платья и рваные колготки, выбирала фиолетовый лак для ногтей и помаду. У нее были длинные черные волосы, она заплетала их в косы с фиолетовыми лентами.
И она любила «Секрет Ненастного Перевала». Она всегда вела себя так, будто была экспертом по книге и постоянно рассказывала мне, о чем она на самом деле. Но я видела, что в действительности она завидует моей книге в твердом переплете с оригинальной суперобложкой и вшитой фиолетовой лентой. Однажды моя книга исчезла. Я пошла к нашей приемной матери и сказала ей, что это Сабрина взяла ее и что я точно это знаю. В ответ мне сказали, что я никогда не должна обвинять кого-либо без доказательств (хотя она сама постоянно так с нами и поступала). Она созвала собрание и распиналась о честности, порядочности и доверии. Затем объявила, что мы все находимся под домашним арестом, пока пропавшую книгу не вернут. Все, включая меня.
Это было так несправедливо! У меня была назначена встреча с матерью, но ее отменили. Прошло три дня, а книгу так и не вернули.
Я услышала, как Сабрина шепчется с другими, что я все выдумала и что сама спрятала свою драгоценную книгу, чтобы привлечь к себе внимание. «Она вела себя так, будто сама написала эту книгу».
Той ночью мне снова приснился сон о чудище из тумана, только в этот раз, когда зверь прыгнул на меня, я повернулась и бросилась на него с ножницами, которые каким-то образом оказались у меня в руке. Прямо как у Кровавой Бесс.
Когда я проснулась, оказалось, что стою в коридоре, босиком и в ночной рубашке.
Кто-то кричал. Я опустила голову и увидела, что у меня в руке две вещи: ножницы и длинная толстая коса, переплетенная фиолетовыми лентами. Мой экземпляр «Секрета Ненастного Перевала» лежал на полу рядом с плачущей и остриженной Сабриной.
Я снова убежала из дома, на следующий же день. И когда меня поймали, то уже отправили в Вудбридж.
Подбираю мраморную голову. Плавный изгиб щеки ангела идеально ложится в ладонь, а пальцы скользят по грубым бороздкам, где голова разбилась, словно ее сделали как раз для моей руки. Поднимаю мрамор, покачиваю на руке, прикидывая вес. Ощущение знакомое. И, более того, оно мне нравится.
Это могла быть я. Я могла дойти во сне до Тропы, взять тот камень и бросить в окно. Если Вероника передумает и пошлет за полицией, отпечатки пальцев могут совпасть с моими. Кладу кусок мрамора в рюкзак вместе с окровавленными страницами и бегу по лестнице в свою комнату. Тяжелый камень бьет по бедру. Засовываю одежду в рюкзак, кладу туда ноутбук и оставшиеся наличные – на всякий случай. Не уверена, к какому «случаю» я готовлюсь, но когда тихонько спускаюсь по лестнице, чувствую знакомые мурашки и зуд в ногах, как всегда перед тем, как я убегала.
«И куда ты пойдешь?» – спрашивают мои гулкие шаги.
«Когда это тебя останавливало?» – спрашивают они снова.
Дойдя до холла, я слышу голос из кухни.
– Я же говорила, что было ошибкой ее пускать… – Затем долгая пауза, и я изо всех сил прислушиваюсь, что скажут в ответ. Но ничего не слышно. Летиция, наверное, разговаривает по телефону. Я уже собираюсь выйти, когда она снова заговаривает, и я примерзаю к полу.
– Она воскрешает историю, мы не можем этого допустить… она должна уйти…
В прихожей раздается какой-то шум, там кто-то есть. Судя по тяжелым шагам, это, скорее всего, Питер Симс. Не хочу, чтобы он застал меня за подслушиванием, поэтому выбегаю за дверь, и слова Летиции звенят в ушах.
Что я воскрешаю? Кровавую Бесс, как предполагает жуткое сообщение на листе? Или это просто уловка, чтобы отпугнуть меня?
Что ж, она сработала.
Бегу вниз по склону, не останавливаясь, пока не оказываюсь по ту сторону ворот. Если Летиция хотела избавиться от меня, нет способа лучше, чем представить все так, что я начала совершать преступления во сне. Но почему она так сильно хочет, чтобы я уехала? Боится, что в новой книге раскроется, что она и есть Ли-Энн? Но про это как будто все и так знают – как минимум, Марта Конвэй, да и Летиция уже отбыла срок за поджог дома с отчимом внутри.
Но что, если это был не последний пожар, который она устроила? Что, если это Летиция устроила пожар, в котором погиб доктор Синклер и, вероятно, Джейн Розен? Я могу представить Ли-Энн и угольки, разгорающиеся под ее кожей, нарастающее волнение от готовящегося на Хэллоуин костра и как она идет к башне с горящим факелом.
Картинка выходит такой яркой, что я практически чувствую запах дыма… и я действительно его чувствую. Оглядываюсь на холм, в сторону поместья, боясь увидеть пламя над деревьями, но затем слышу потрескивание позади себя. Поворачиваюсь и вижу, что звук идет из сада за фермерским киоском, где женщина в толстом свитере и куртке сжигает листья в жестяном мусорном баке.
Увидев, что я смотрю на нее, она радостно машет мне рукой.
– Готовлюсь к костру на Хэллоуин! – кричит она. – Увидимся там!
«Неужели весь город сошел с ума?» – гадаю я, проходя мимо плаката, на котором изображена женщина в красном плаще, похожая на ведьму, с рекламой завтрашнего хэллоуинского парада и костра. Конечно, в большинстве городов на севере штата так или иначе празднуют Хэллоуин. Но почему Уайлдклифф-на-Гудзоне намеренно связал свой праздник с сумасшедшей, которая сто лет назад убила главного врача местной психиатрической больницы, а затем повесилась? И как будто этого недостаточно, эта же сумасшедшая вдохновила молодую женщину с психическими проблемами поджечь больницу тридцать лет назад. А теперь они отмечают это событие костром!
Можно было подумать, что они выберут другой символ для своего города.
С тоской вдыхаю аромат кофе у кафе «Хлеба и зрелищ», но очередь слишком длинная, поэтому я спешу в библиотеку, которая, как оказывается, превратилась во что-то вроде декораций со спецэффектами для малобюджетного фильма ужасов. Машут кожаными крыльями летучие мыши, над стопками книг висят гигантские ведьмы из папье-маше и тыквы-фонари. Группа пожилых женщин сидит за столом, пришивая пайетки на красную ткань. Это могла быть встреча клуба швей-любительниц, но, подойдя ближе, я вижу, что красные блестки образуют узор из брызг крови.
– Вот ты где! – восклицает женщина в маске и с кошачьими ушками, словно я опоздала на шабаш. Когда она хватает меня за руку и сжимает, впившись накрашенными ногтями, я узнаю Марту Конвэй. – Я надеялась, что ты придешь сегодня. Хочу с тобой кое о чем поговорить.
Она утаскивает меня в свой маленький кабинет, ворча о пайетках на ковре и отпечатках клея от папье-маше на стене.
– Каждый год эти любители костюмов и марионеток обещают, что будут сидеть в общей комнате в подвале, и каждый год они распространяются по всему первому этажу, как черная плесень.
– Похоже, парад – большое событие, – замечаю я, ища место, чтобы сесть. Все поверхности завалены книгами. Марта освобождает мне местечко и закатывает глаза.
– Полный кошмар, – жалуется она, садясь за стол и снимая маску, но оставив кошачьи ушки. Я тоже сажусь и прижимаю к себе рюкзак. – Все начиналось как оригинальный маленький фестиваль, но с каждым годом он все разрастается. Люди приезжают из Нью-Йорка и соседних городков, толпа выстраивается на тротуарах за несколько часов до парада. Два года назад не смогли справиться с костром, и огонь практически уничтожил низину. Слава богу, пожарная служба справилась, но все равно, это только вопрос времени, прежде чем кто-то погибнет. Какая-то массовая истерия… кстати, о ней. – Она стучит по клавиатуре, а потом поворачивает экран ко мне. – Я все думала, сможешь ли ты это объяснить?
Я уже боюсь, что она услышала про проникновение в особняк, но картинка на экране еще хуже. Там изображение женщины в длинной красной мантии и белой маске в виде черепа. В руках у нее пара окровавленных ножниц. Подпись гласит: «Кровавая Бесс вернулась и идет за тобой».
Я пытаюсь перевести все в шутку:
– Это тот же аккаунт, который я показывала тебе пару дней назад. Просто какой-то ярый фанат…
– Посмотри на фон, – подсказывает Марта.
Я нажимаю на кнопку увеличения, чтобы разглядеть темный размытый фон. Становится видна вторая Бесс – она повсюду! – но тут я понимаю, что это лишь отражение. Она стоит в темноте у светящегося окна. Прищурившись, я пытаюсь разглядеть размытые очертания, вижу зеленый шар, какой-то громоздкий черный предмет… Перелистываю на следующую фотографию. Здесь фон четче, потому что фигура подошла ближе к окну. По ракурсу камеры я понимаю, что она фотографирует себя, и фон уже различим. Зеленый шар оказывается лампой с зеленым абажуром, а черный предмет – пишущей машинкой.
– Это библиотека «Ненастного Перевала», – говорю я. – А это стол, за которым я работаю. Кто-то вчера вечером разбил окно.
– Я знаю, – отвечает Марта. – Перелистни фотографию.
Делаю, как она говорит, и ахаю.
Следующим идет видеоролик, на котором камень летит в окно и разбивает стекло. Подпись сообщает: «Кровавая Бесс забирает свою историю обратно».
– Черт! – восклицаю я. – Она засняла собственное преступление!
– Почему ты думаешь, что это женщина?
Качаю головой:
– Не знаю. – Это может быть Летиция? Но я почему-то не могу представить, чтобы экономка выкладывала посты в соцсети. А вот кое-кого другого представить могу. – Думаю, это может быть кто-то из моих коллег из издательства. Хэдли Фишер. Как только я увидела эти посты от Кровавой Бесс, сразу подумала, что за ними стоит она. Хэдли работает над книгой про Кровавую Бесс и ту девушку, которая умерла в «Джозефин», так что вполне могу представить, как она выкладывает посты под ником Кровавая Бесс для рекламы. Но никогда бы не подумала, что она приедет сюда.
– Думаешь, кто-то из твоих коллег ворвался в поместье? – скептически переспрашивает Марта.
– Знаю, звучит безумно… ты не против, если я напишу пару сообщений отсюда? – Я выглядываю из ее кабинета: снаружи какая-то женщина примеряет один из плащей Кровавой Бесс, и по коже ползут мурашки.
– Конечно, ни в чем себе не отказывай.
Она снова надевает маску и оставляет меня одну в своем кабинете – жутко доверчиво с ее стороны. Открываю электронную почту и сначала пишу Аттикусу, прикрепив ссылку на последний пост с фотографией.
Потом открываю письмо от Кертиса, где он спрашивает, есть ли еще главы, и чувствую укол вины. Он доверился мне, отправил меня сюда, а я все испортила. Меньшее, что я могу сделать, – это напечатать сегодняшние главы.
Выглядываю из стеклянной двери и вижу, что Марта занята с группой шумных детишек, которые разбрасывают пайетки по всей комнате. В кабинет она вернется не скоро. Быстро печатаю новые главы и отправляю их Кертису.
Отрываюсь от ноутбука и смотрю на всех Кровавых Бесс в библиотеке и вспоминаю слова Джен: «
Что, если Джен удалось? Что, если она действительно призвала мстительный дух Кровавой Бесс и та все еще здесь?
Снова перечитываю страницы, гадая, что же происходило с Джен. Она на самом деле верила, что является реинкарнацией Кровавой Бесс? Вот почему моя мать начала сходить с ума?
И тут я кое-что вспоминаю. Записи. Доктор Синклер записывал на видео свои сеансы. Если бы я могла их найти… Но если кассеты хранились в его кабинете, то точно сгорели при пожаре.
Кроме той, что забрала Джен. Куда делась та кассета?
Пока я над этим размышляю, на телефон приходит уведомление. «Кровавая Бесс» отметила меня на очередной публикации. Это селфи фигуры в маске-черепе и красном плаще, с парой ножниц и подписью: «Увидимся завтра на параде».
Я чувствую такой же всплеск адреналина, как когда одна из девушек в Вудбридже бросала мне вызов. Борись или беги.
Я выбирала бегство, если могла, и могу выбрать сейчас. Могу снять все деньги со счета и сесть на поезд до Канады. Начать сначала. Это у меня хорошо получается. Этому меня научила мама.
От чего бежала она? Что случилось с ней здесь?
Если я сбегу сейчас, то никогда не узнаю.
Нажимаю на комментарий и пишу ответ: «Я буду там».
Снаружи поднялся холодный ветер, он сметает сухие листья в водовороты вдоль улицы, ловит фиолетовые ленты, которые обвязали вокруг каждого фонарного столба. В городе застыло тихое ожидание, будто перед прибытием почетного гостя.
Кровавой Бесс.
Что произошло здесь сто лет назад, что оставило такой неизгладимый отпечаток на этом месте, раз они призывают дух убийцы, будто это какая-то местная героиня? Что так притягивало к ней Джен, раз она захотела вызвать ее? И кто сейчас притворяется ею?
Иду вверх по Ривер-роуд, с реки начинает наползать туман, а в голове крутятся разные варианты. Может ли моя мать выкладывать эти посты от имени Кровавой Бесс? Может, это ее странный, извращенный способ связаться со мной?
Но моя мать ненавидела интернет и не доверяла ему. И никогда бы не завела себе аккаунт в соцсетях.
Может ли это быть Летиция? Она враждебно относилась ко мне с самого начала. Но стала бы она выставлять на всеобщее обозрение Ненастный Перевал и Веронику? Она вообще знает, как выкладывать фото?
Если не она, то кто тогда? Хэдли? В соцсетях она разбирается прекрасно, и я вполне могу представить, что она придумала такую идею для рекламы своей книги, где превращает Кровавую Бесс в интернет-мем. Но могла ли она ворваться в поместье прошлой ночью? И она действительно собирается ждать меня на параде с ножницами?
Даже моему параноидальному мозгу это кажется чересчур, но кто-то же это сделал – если только не я сама, во сне.
Останавливаюсь у края дороги, прижимаюсь к каменной стене, чтобы снова не сбиться с пути, вытягиваю руку, чтобы сохранить равновесие. Под плющом камни такого же цвета, как туман, и на мгновение мелькает ужасная мысль, что моя рука сейчас пройдет сквозь стену и что ничего прочного в этом изменчивом месте больше нет, в том числе меня самой.
И тут мой худший кошмар сбывается. Рука проходит сквозь стену, будто я стала бесплотным духом. Призраком Ненастного Перевала. Потому что самым страшным в моем кошмаре про чудище из тумана было не само чудище. А то, что я терялась в тумане настолько, что уже не различала, где реальность – и реальна ли я сама.
Кровь стучит в ушах, я отдергиваю дрожащую руку и отвожу в сторону плющ. В стене есть трещина шириной с полметра или больше.
Заглядываю в нее и вижу, что через нее можно пройти насквозь. Что-то застряло в плюще с той стороны. Протискиваюсь через камни, ненавидя ощущение, когда стены давят со всех сторон, и выдергиваю кусок ткани из плюща. Красный с пайетками – лоскут ткани от костюма Кровавой Бесс. Точно такой же, как тот, что на выложенной фотографии.
В холле стоит корзина с запиской от Летиции, в которой она пишет, что мисс Сент-Клэр рано легла спать и ожидает меня завтра ровно в восемь утра. Я рада, что прямо сейчас мне не придется ни с кем разговаривать. Поднимаюсь по изогнутой лестнице в свою комнату, и шаги эхом отдаются от мраморных полов, точно вокруг – склеп, а все обитатели Ненастного Перевала на самом деле давно мертвы, и я действительно призрак в этом доме.
Запираю дверь в свою комнату, но на двери на чердак замка нет, поэтому я поднимаюсь наверх, проверить, что там никто не затаился. Проверяю за коробками и мебелью, а потом заставляю себя открыть дверцы шкафа. И вздрагиваю при виде красного плаща, хотя и знала, что он там. Но разве он не висел дальше справа? Могла ли я надеть его прошлой ночью и бродить по территории?
Провожу руками вверх-вниз, от прикосновения кожа покрывается мурашками. Ищу, нет ли вырванного куска, как тот, что я нашла у стены, но его нет. Кроме того, этот плащ из тонкой мягкой шерсти, а не из дешевого полиэстра, расшитого пайетками. Несмотря на отвращение от прикосновения, я чувствую облегчение. Это единственный плащ Кровавой Бесс, который я могла бы надеть. Раз это не тот, который был на нарушителе, проникшем сквозь брешь в стене, значит, это не тот, в котором была фигура на снимке. Получается, окно разбила не я.
Спускаюсь обратно по лестнице, закрываю дверь и на всякий случай подпираю ручку стулом – вдруг плащ оживет, спустится по лестнице и попробует задушить меня во сне.
Или вдруг я проснусь ночью, пойду во сне наверх и надену плащ Кровавой Бесс…
Вздрагиваю, проснувшись от ужасного образа, и понимаю, что я уже не в своей постели. Я снаружи, лежу на холодной твердой земле. Лихорадочно оглядываюсь, ища женщину с половиной лица, но вместо этого вижу покосившиеся надгробные плиты, белеющие в лунном свете. Я на детском кладбище. И как я сюда попала? Сажусь и замечаю, что в руке у меня головка ангела, и сжала я ее так сильно, что руку свело судорогой и пальцы разжимаются с трудом. Наверное, я вытащила ее из рюкзака и во сне пошла на кладбище. И прошлой ночью, когда разбили окно в библиотеке, я сделала то же самое?
Нет, нет, нет! Я бы запомнила.
Поднимаюсь на ноги и оглядываюсь. Никого. Убираю камень в карман спортивных штанов – слава богу, что я спала не в тонкой ночной рубашке – и выхожу с кладбища. Обхожу статую Цербера по большому кругу, но потом оборачиваюсь. Три разинутых пасти рычат на меня. Не отсюда ли появилось чудище из тумана в моих кошмарах? Но как, если я никогда не была здесь?
Разве что на самом деле была.
Если моя мать – Джен, она могла возвращаться сюда и привезти меня с собой, когда я была еще совсем маленькой.
Большинство моих детских воспоминаний – размытые очертания номеров мотелей и автобусных остановок. Мне было восемь, когда моя мать попала в тюрьму и я оказалась под опекой государства в приемной семье. Она могла привезти меня сюда – и что потом?
Что она хотела здесь найти?
Она вернулась, чтобы встретиться с Вероникой и потребовать признания ее роли в написании «Секрета Ненастного Перевала»? И что, Вероника приняла ее с распростертыми объятиями? Предложила разделить доход от книги, которую они написали вместе, и предложила жить в ее огромном доме вместе с ребенком?
Или спустила на нее собак и прогнала из поместья?
Смотрю на скалящегося зверя, заставляя себя вспомнить, как я бежала через лес… и вспоминаю.
Я чувствую, как рука матери сжимает мою, как мы бежим по неровной земле, чувствую туман на лице, как горячее дыхание. А потом я вижу ее – мою мать, как она останавливается здесь, и рычащая собака подпрыгивает, чтобы схватить ее за запястье… Нет. Это мама потянулась в пасть собаки, и ее рука исчезла между ее челюстей…
Делаю шаг вперед, протягиваю руку – медленно, словно боюсь, что каменное чудище ее откусит. Касаюсь его каменной морды, проверить, что оно не живое, а потом, напрягая каждый мускул в теле, чтобы не броситься прочь, скольжу рукой вниз по холодному темному горлу. Каменные зубы царапают кожу, что-то мягкое и влажное скользит по руке. Кончики пальцев касаются чего-то скользкого и комковатого, раздается хруст. Я хватаю это что-то и тяну, уже представляя себе внутренности, и гниющее мясо, и кровавый обрубок там, где раньше была моя рука, и наконец вытаскиваю свой трофей.
В лунном свете видно, что это пачка сигарет, «Мальборо Лайтс», размякших в одну сплошную массу.
Вот где Джен прятала свои сигареты. Подношу то, что раньше было пачкой, ближе к глазам и замечаю, что внутри целлофановой обертки кусочек бумаги. Вода просочилась внутрь, в складки целлофана, и первую и последнюю строку прочитать нельзя. Но центр вполне различим.
«
Следующим утром захожу в библиотеку ровно в тот момент, когда часы пробивают восемь и, не говоря ни слова, сажусь на стул напротив Вероники. Внутри меня полыхает столько ярости, что странно, как еще стул не загорается. Не сомневаюсь, она почувствует мой гнев, даже не видя меня, ощутит исходящий от меня жар. Со вчерашнего вечера он только усилился, огонь разгорался все сильнее, стоило мне вспомнить об одном: моя мать пришла сюда поговорить, а Вероника натравила на нее собак.
Вероника украла книгу, которую они написали вместе, а теперь делает из Джен злодейку во второй части. Переворачиваю блокнот на чистую страницу.
– На чем мы остановились? – спрашивает Вероника вместо приветствия.
– Джен говорила о костре, – сухо отвечаю я.
Вероника кивает, судя по всему, не удивленная моим кратким ответом, и продолжает рассказ.
– Это неправда. – Я встаю, все еще прижимая к себе блокнот для стенографии, хотя перестала писать несколько минут назад. – Джен не ушла без меня.
Вероника склоняет голову ко мне, шрамы на ее лице дергаются, будто там еще есть глаза, которые пытаются прочитать эмоции на моем лице.
«Или они там все же есть?» – с ужасом думаю я. Глаза Вероники скрыты за шрамами?
– История еще не окончена, Агнес, – произносит она, уже не стараясь сделать вид, что не знает, кто я такая. Ну конечно, вдруг понимаю я, она знала – с тех самых пор, как я написала ей письмо и подписала своим именем – именем мертвого ребенка с кладбища. Вот почему она захотела, чтобы я приехала. Она знала, что я дочь Джен, и хотела рассказать историю со своей точки зрения, но это все ложь.
– Для меня закончена, – отвечаю я. – Джен уехала со мной и оставила вас. Поэтому вы так на нее злитесь? Поэтому изображаете ее бессердечной…
– Я никогда не называла ее бессердечной, – возражает Вероника. – И я на нее не злюсь…
– Ну, а она злится, – говорю я. – Она часто кричала, что ее историю у нее украли. Вы опубликовали книгу, которую она продиктовала вам, под своим именем, а когда она вернулась сюда, натравили на нее собак!
– Что? Я никогда… – Лицо Вероники смертельно побелело. – Когда?
– Не знаю, но помню это. Я думала, это сон – кошмар, но с тех пор, как я здесь, вспоминаю, как бежала по Тропе, а за нами гнались собаки. И я нашла ее записку в пасти Цербера, в которой она умоляла вас увидеться с ней…
У Вероники вырывается странный смешок, резкий, как будто механический.
– Увидеться? Я не могу никого увидеть, Агнес, из-за того, что она сделала – но все равно я бы с радостью приняла ее. Вот что я пытаюсь вам сказать.
– Вы пытались настроить меня против нее, против моей матери, сумасшедшей, – но это не сработает. Это все ваша вина. Но сейчас она здесь. Она вернулась, и когда я ее найду, мы расскажем миру, как все было на самом деле.
– Она здесь? – спрашивает Вероника, крутя головой, как будто может почувствовать присутствие в комнате.
Я вскакиваю, прижимая блокнот к груди.
– Да. Я видела ее у дома. Она боялась подойти ко мне из-за тех ужасных слов, которые я наговорила ей в прошлую встречу, но теперь я собираюсь найти ее, и когда найду, мы наконец узнаем правду.
Губы Вероники дрожат, она будто пытается что-то произнести, но я разворачиваюсь и ухожу – мне уже не интересно ничего из того, что она может сказать.
Поднимаюсь наверх, все еще сжимая блокнот. Беру свой рюкзак, в который еще вчера уложила одежду, туда же прячу и ноутбук, на случай, если больше не вернусь. После моего срыва меня, скорее всего, уволят. Питеру Симсу прикажут выгнать с территории, а если бы они все еще держали собак, то спустили бы и их на меня.
«Все в порядке», – говорю я себе, спускаясь по винтовой лестнице, возможно, в последний раз. Я готова уйти. Это не то продолжение, за которым я пришла, но на основе того, что рассказала мне Вероника, я с помощью мамы смогу написать ее версию истории. Кертис Сэдвик ее прочитает и захочет опубликовать. И именно моя книга спасет издательство «Гейтхаус». Возможно, только возможно, этот шанс – рассказать ее историю – спасет и мою мать тоже.
Летиция маячит у подножия лестницы, наверняка чтобы сообщить мне, что я уволена. Но вместо этого она спрашивает:
– Собираетесь в город на парад?
– Да, – отвечаю я, вспомнив вызов Кровавой Бесс. Перед отъездом вполне могу посмотреть, кто стоит за этим профилем в соцсетях. – Я слышала, зрелище великолепное.
– Их всех съедает любопытство, – фыркает она. – Они устраивают посмешище из семейной трагедии. У нас с Питером будет полно забот с этими подростками, которых придется выгонять с территории.
– Может, вам натравить на них пару сторожевых собак? – предлагаю я.
Летиция бледнеет.
– Мисс Кори, мы не хотим никому навредить. Просто пытаемся не дать им поджечь лес. Это слишком жестокое напоминание мисс Сент-Клэр о пожаре, который лишил ее зрения.
– Не сомневаюсь, вы обе многое хотите забыть из той ночи. – С удовлетворением наблюдаю, как вспыхивают румянцем ее щеки, точно угли под кожей, и поворачиваюсь, чтобы уйти.
– Постарайтесь не заходить сегодня в лес, – говорит она мне в спину. – Мы с Питером будем вооружены, не хотели бы случайно подстрелить вас.
Всего одиннадцать часов, а в деревне уже яблоку негде упасть из-за парада. В лотках на улице торговцы продают сидр и горячий шоколад, карамельные яблоки, усыпанные сладким попкорном, и капкейки из «красного бархата» под названием «Кровавая Бесс».
По улицам бегают дети, кто-то в диснеевских костюмах из магазина, кто-то в сшитых вручную нарядах фей и животных, – они собирают конфеты у измученных продавцов. В воздухе витает едва сдерживаемая энергия, подпитанная сахаром, и даже у меня от этого ощущения сводит зубы.
Немногие из приемных семей, в которых я жила, одобряли выпрашивание конфет на Хэллоуин. А в годы, что я жила с мамой…
Я так резко останавливаюсь на тротуаре, что в меня врезается ребенок в костюме Человека-паука. Помню, как стояла на деревенской улице, очень похожей на эту, и плакала, потому что все дети были в костюмах, кроме меня. Моя мать опустилась на колени, посмотрела мне в глаза и сказала: «Будь осторожна с костюмами, которые выбираешь, Агнес. Некоторые очень сложно снять».
Странные слова для ребенка, но это сработало.
Я перестала плакать, испугавшись выражения глаз матери. Думаю, тогда я и поняла, что она заперта в ловушке под маской. Теперь я понимаю, это потому, что она была вынуждена бежать, ее подруга ее предала.
Парад начинается только в пять, так что я иду в библиотеку, проверить почту и напечатать последнюю главу.
В библиотеке тоже все места заняты: там рассказывают истории, проводят мастер-классы по изготовлению масок. Я нахожу местечко между стеллажами, где можно спокойно сесть на пол и проверить сообщения. И сразу вижу уведомление в телефоне от Кровавой Бесс. Но когда открываю свой профиль, на фотографии не она. Там размытая фигура, которая стоит среди надгробий на детском кладбище. «
Это я.
Я стою над могилой Агнес Кори, как будто только что восстала из нее, безо всякого выражения на лице, точно зомби.
Меня пробирает холод, все тело немеет, и оно уже мне не принадлежит. Как будто я умерла и теперь парю над собственным телом. А затем падаю обратно. В ярости. Кто-то следил за мной, когда я пошла во сне на кладбище и сделал фотографию. Но кто? Хэдли? Но как она могла пробраться на территорию? Тогда Летиция? Несмотря на все ее правила и запреты интернета, могла она публиковать посты от лица Кровавой Бесс? Худшего нарушения личных границ и не придумаешь – заснять меня, когда я явно не в сознании – но она не просто сфотографировала меня, они с Вероникой забрали мое прошлое. Теперь я понимаю, как себя чувствовала моя мать. Но я не могу позволить этому свести меня с ума так же, как они свели с ума мою мать. Мне придется разоблачить Веронику с Летицией и потребовать вернуть нашу историю.
Закрываю картинку и открываю почту. Там одно сообщение от Аттикуса, ответ на мой вчерашний вопрос.
«
Закрываю письмо, даже не дочитав, открываю последнее сообщение от Кертиса и пишу ему.
«
Остаток дня я провожу, прячась между стеллажей и расшифровывая последнюю часть, а потом перечитываю все, что успела записать. Теперь я так четко все вижу. Вероника рассказывает свою часть истории, где она – героиня, а Джен – злодейка. Как, должно быть, Вероника злилась, что книга, которая принесла ей известность и состояние, показывает ее сумасшедшей женщиной, запертой на чердаке. «Почему, – гадала я, – она вообще разрешила ее опубликовать?
Неудивительно, что она больше не написала ни одной книги, пока не появилась я и не попросила написать продолжение, и тогда она поняла, кто я. Ей было весело рассказывать свою версию событий про злодейку Джен дочери Джен? Или ее мотив был серьезнее?
Возможно, в прошлом было что-то, чего она не хотела знать, и она стремилась выяснить, рассказала ли про это мне моя мать. Вспоминаю вопросы, которые она задавала о моей матери. Может, она надеялась, что я о чем-то проговорюсь?
Снова перечитываю страницы, пытаясь найти сама не знаю что, а потом что-то останавливает меня на том месте, когда Джен с Вайолет проснулись и обнаружили труп Анаис.
И Джен сказала, что это неважно, потому что она умерла не от этого и виноват Кейси…
Но полиции они про него не сказали. Почему? Когда Ганн спросил Джен, почему она его защищает, та ответила: «
Почему? Кейси знал что-то про то, что произошло после того, как Вайолет напала на Анаис? Она каким-то образом была связана с ее смертью? По версии Вероники, она не знала, что произошло, и отказалась узнать под гипнозом. Но что, если это было игрой и на самом деле она знала? Она хотела смерти Анаис. Она бросилась на нее с осколком стекла. Это все? Или она подождала, пока Анаис отключилась, и… что?
Перелистываю страницы в поисках подсказок – и потом вижу. Вокруг руки Анаис была повязана фиолетовая лента. Та самая, которая была на Вайолет той ночью и которую вернула ей Джен перед тем, как их забрала полиция. Как она оказалась на руке Анаис – разве что Вайолет сама повязала ее и ввела смертельный яд.
Вайолет – нет, Вероника – убила Анаис.
И Джен про это знала. А потом она сбежала. Вероника искала ее все эти годы, боясь, что однажды она раскроет ее секрет – или станет им шантажировать? Поэтому моя мать всегда так параноидально боялась, что кто-то ищет ее? И что теперь может сделать Вероника, зная, что она здесь?
Я думаю о Летти и Питере, которые патрулируют территорию с оружием. Как просто будет застрелить ее за нарушение границ частной территории.
Отправляю последнюю часть Кертису Сэдвику, добавив в сообщение: «
Улица опустела, но на тротуарах людей еще больше, чем раньше. Зрители, многие с детьми на плечах, выстроились по обочине в четыре-пять рядов, толкаясь, чтобы хоть что-то увидеть. Оставшегося места так мало, что я едва могу пройти.
Сталкиваюсь с высокой фигурой в черном плаще с капюшоном и маске Крика[252] и чуть не кричу сама. Это может быть кто угодно. Летиция или Питер. Любой, кто сейчас в костюме бродит по улицам Уайлдклиффа-на-Гудзоне, может вонзить в меня нож прямо на улице, и за шумом никто не услышит крика. Запланированная встреча с Кровавой Бесс из соцсетей меня больше не волнует. Мне нужно вернуться обратно в особняк и найти мою мать.
Толпа неожиданно устремляется к тротуару, и я вижу, что парад начинается: впереди марширует жуткий оркестр скелетов, одетых в мексиканских традициях Дня мертвых, с раскрашенными лицами и в цветочных венках. За ними следуют танцоры в черных трико, которые несут игрушечных летучих мышей на высоких шестах. Куклы-мыши пикируют, дико машут крыльями, бросаются на толпу: дети смеются и визжат от радости и ужаса одновременно, находясь в безопасности на руках родителей. За летучими мышами следуют ведьмы, в руках у них котлы со сладостями, которые они бросают все более возбужденным детям.
Внутри меня начинает подниматься истерика. Крики детей, вопли толпы и низкий ритм марширующего оркестра кажутся первобытными, точно какой-то древний обряд. Способ умилостивить голодных мертвецов, которые каждый год требуют жертвы.
Вот кем была моя мать для Вероники и Кейси – девочкой, которую можно использовать и бросить, которая развлекала их своими выходками, но без которой в итоге можно было обойтись?
Когда на Мэйн-стрит появляется строй Кровавых Бесс в красных плащах, я спрашиваю себя, как относились к Бесс Моллой Джозефина и Эдгар. Она тоже была для них девочкой с улицы, которую богатая Джозефина якобы спасла ради чувства собственной значимости, но которую можно было легко бросить, когда она перестала подходить на роль спасенной грешницы?
Женщины проходят мимо в плащах и с жезлами в руках, как девушки в военной форме на параде, но под грохот тарелок жезлы вспыхивают, и толпа ахает. Они вращают горящими жезлами над головой, искры летят во все стороны, и я чувствую, как что-то воспламеняется во мне самой – бурлящая ярость, которая медленно закипала всю мою жизнь.
«
Да, мысленно отвечаю я, чувствуя всю тяжесть мраморной головы в рюкзаке. Почему мы с мамой должны бежать из Ненастного Перевала?
Почему нас должны выгонять, если это моя мама написала книгу, которая помогла спасти это поместье и содержать его все эти годы? Почему я не должна отомстить женщине, которая прогнала мою мать и натравила на нее собак? Почему бы в этот раз не устроить пожар мне?
Я резко разворачиваюсь – и тут вижу Кровавую Бесс, которая стоит в одиночестве у края дороги. Она не крутит жезлом, не танцует, и маски-черепа у нее нет. Эта Кровавая Бесс – моя мать.
– Мама! – кричу я, но она уже поворачивается и бежит от меня. Я бросаюсь следом, но вынуждена пробираться через отставших участников парада. Слышу, как кто-то зовет меня по имени, оборачиваюсь и вижу Марту Конвэй, которая бежит за мной, но не останавливаюсь. Моя мать исчезает в тумане Ривер-роуд. Слышу жалобный стон туманного горна, затем вижу вспышку маяка, чей луч выхватывает из тумана мою мать, как она крадется вдоль высокой стены, окружающей Ненастный Перевал, как будто пытается слиться с камнем… и у нее получается. Она исчезает, будто растворившись в стене.
Бегу, пытаюсь догнать ее, и вижу, что она прошла сквозь ту щель в стене, которую я нашла вчера. Протискиваюсь сквозь узкое пространство, шершавый камень царапает лицо и руки и так сильно давит на грудь, что я не могу дышать. Толкаю себя вперед и неожиданно оказываюсь на свободе. Это происходит так быстро, будто стена выплюнула меня, и я падаю на траву, тяжело дыша и всхлипывая. А взглянув наверх, ощущаю, будто оказалась в другом мире. Деревья с гладкой корой блестят в сумерках, точно кости, а между ними искорками мерцают огни, как светлячки, и мелькают фигуры, точно привидения. Я слышу голоса – крики, смех, пение, а затем сердитый окрик и выстрел.
Черт. Летиция не шутила, когда сказала, что они с Питером будут обходить территорию. Искры, вдруг понимаю я, на самом деле факелы. А мелькающие фигуры – местные жители в костюмах, исполняющие какой-то странный местный обряд. Где-то среди них и моя мать, она, наверное, сбита с толку и напугана.
А может, и нет.
Она знала, как попасть в поместье. И чтобы оказаться здесь, у нее должна быть причина.
«Они украли мою историю».
Она пришла, чтобы отомстить? Чтобы на этот раз устроить пожар самой? Чтобы найти меня? Найдут ли ее первыми Питер с Летицией?
Я бросаюсь бежать, надеясь, что выбрала направление к дому. Листва такая густая, что за ней ничего не видно. Плотные вощеные листья шелестят над головой, точно души мертвецов. Потом я вижу свет сквозь деревья, зеленый – похожий на лампу в библиотеке. Иду к нему и выхожу на лужайку перед домом. Сквозь стеклянные двери видна библиотека, где на зеленом диване, под лампой с зеленым абажуром, сидит Вероника, неподвижно, как статуя: ее прекрасно видно из леса всем сумасшедшим местным жителям, которые бродят по территории.
Дойдя до французского окна, я вижу, что оно широко открыто, как будто Вероника сама приглашает их войти. Стоит мне переступить порог – и ее голова поворачивается ко мне, как у совы.
– Кто здесь? – хрипло спрашивает она.
– Только Агнес, – отвечаю я.
Она выдыхает.
– Не думала, что ты вернешься.
– Я тоже, – отвечаю я, занимая свое привычное место. В круге зеленого света лампы я чувствую себя на сцене, будто мы актеры. Или мишени. – Но я шла кое за кем, и она привела меня сюда.
Следующий вдох Вероники звучит так, будто ее легкие опутаны колючей проволокой.
– Кто?
– Джен.
Это то, что собиралась сказать я, но кто-то меня опередил. В этот раз мы с Вероникой поворачиваемся одновременно.
В дверном проеме стоит моя мать, в ее черных волосах видна седина, лицо белое, как у привидения, поверх платья кроваво-красный плащ. В руках даже игрушечные ножницы есть, которые идут в комплекте с костюмом Кровавой Бесс – но когда на лезвиях отражается свет лампы, я понимаю, что они настоящие.
– Мама, – произношу, вставая, чтобы ее остановить. Хватаю ее за руку, и ножницы со стуком падают на пол. Вероника тоже поднимается и протягивает руку.
– Вероника, – говорит она, – слава богу, что ты наконец вернулась. Пожалуйста, позволь мне все объяснить.
– Как ты украла мою книгу, потом мое имя, а теперь и мою дочь? Это может оказаться не просто даже для тебя, Джен.
Я смотрю то на одну, то на другую – и останавливаюсь на той, что одета в зеленое, паук в центре паутины, и голова начинает кружиться. Женщина в зеленом, та, которую я слушала эти последние дни, не Вероника? Она Джен? Тогда, получается, та женщина, которую я знаю как свою мать, – Вероника?
– Да, – подтверждает женщина в зеленом – Джен? – и продолжает: – И я не смогу рассказать ее без тебя. Вероника, давай расскажем Агнес вместе. Думаю, мы обе в долгу перед ней.
Они садятся рядом на диван, одна в красном наряде, другая в зеленом. Как безумная парочка рождественских эльфов, в истерике думаю я. Сажусь напротив них на стул с прямой спинкой, и мне хочется достать блокнот, чтобы хоть что-то держать в руках. Джен – настоящая Джен – начинает первой.
– Почему ты ушла без меня, Вероника? – спрашивает она.
– Ты собиралась уйти без меня! – восклицает моя мать.
– Нет! Я никогда…
– Кейси прислал только одно фальшивое удостоверение личности, – перебивает ее моя мать. – Для Джейн Кори.
– Твое уже было у меня, – отвечает Джен. – Агнес, можешь открыть правый ящик стола? Там в глубине пачка игральных карт. Принесешь ее?
Делаю, как она говорит, и нахожу карты.
– Открой ее и вытащи карты, – продолжает Джен. – Там будет удостоверение личности.
Просматриваю потрепанные карты, пока наконец не нахожу ламинированную карточку. На ней фотография моей матери в юности и имя – «Вайолет Грей». Я молча передаю ее маме.
– Тебе нравится имя? – с надеждой и смущенной улыбкой спрашивает Джен. – Я выбирала его, думала, тебе подойдет.
– Я бы не пошла с тобой, – нетерпеливо возражает моя мать. – Без ребенка. – Она поворачивается ко мне: – Она хотела отдать тебя. Я тебя спасла.
– Не хотела, – возражает Джен.
– Я слышала, как ты говорила это моему отцу…
– Я просто говорила то, что он хотел услышать, пока Ганн с Кейси не забрали бы нас на Хэллоуин… – Она запинается. – Или, по крайней мере, я так думала. Возможно, притворяясь, что нахожусь под гипнозом, я наконец поддалась ему. – Она поворачивается ко мне: – Когда пришли те монахини, они сказали, что я уже подписала согласие на то, чтобы отдать тебя, Агнес. Но я бы никогда этого не сделала. И не помню, чтобы подписывала документы. Они были готовы забрать тебя тогда же, но одна из монахинь почувствовала, что что-то не так, и настояла, чтобы у меня было еще время подумать.
– Это я помню, – нехотя произносит моя мать. – Но ты сказала мне, что больше не хочешь уезжать, и я слышала, как ты говоришь моему отцу, что готова отдать ребенка…
Джен качает головой:
– Я не помню. Не помню ничего из той ночи после того, как пошла на сеанс с твоим отцом. Ты расскажи, Вероника. – Она протягивает руку и касается руки моей матери. Та вздрагивает и начинает отодвигаться, но потом смотрит на изуродованную руку в шрамах и бледнеет.
– Мама, – говорю я, и обе головы поворачиваются ко мне, но я смотрю только на ту, которая меня вырастила. – Мама, ты всегда говорила, что твою историю украли. Я хочу услышать ее, какой бы она ни была, что бы ты ни сделала. Это неважно. Я все равно люблю тебя.
Глаза мамы наполняются слезами. Потом она опускает голову и, держа руку подруги, начинает рассказывать:
– Я стояла у подножия башни и слушала, как ты говоришь, что отдашь ребенка. Я поднялась наверх и опустилась перед тобой на колени, показала тебе удостоверение, которое сделал Кейси, сказала, что знаю о ваших планах уехать. Потом показала тебе свидетельство о рождении, которое я нашла, – на ребенка, который умер, и на чью могилу ты часто приходила. «Смотри, – сказала я, – она родилась ровно за сто лет до твоей дочки. Нужно только исправить восемь на девять, и ты сможешь его использовать. Я помогу тебе ее вырастить». А потом я услышала смех отца.
– «Как очаровательно, – произнесла моя мать низким голосом, который был совершенно не похож на ее собственный. Меня пробрала дрожь, будто в комнату в самом деле вошел доктор Синклер. – Как будто тебе можно доверить хотя бы песчанку, не говоря уже о ребенке». – Моя мать смотрит на Джен. – А потом он сказал: «Не так ли, Джен?», а ты ответила: «Как будто тебе можно доверить…»
– Я этого не говорила! – восклицает Джен, тряся головой. – А если и говорила, то потому, что он под гипнозом заставил меня повторять его слова!
– Я так разозлилась, – продолжила моя мать. – Мне хотелось тебя ударить, но я полезла в карман и нащупала камень, который подобрала на кладбище. Половинка головы ангела, который сидел на надгробии Агнес. И как только я его взяла, то поняла, что надо делать. Я ударила его. Думала, что лишь выиграю нам время, чтобы сбежать, но он упал на пол, как срубленное топором дерево, и было так много крови… я сразу поняла, что нам надо бежать, но ты не двигалась с места. А мне нужно было забрать Агнес. Я сказала тебе дождаться меня, что я вернусь за тобой. Я побежала в твою комнату, схватила Агнес, запихнула в свою старую дорожную сумку вещи для нас с тобой – не могла найти свой медальон, но взяла фиолетовую ленточку, которую дала тебе и которую ты забыла. Но когда я вернулась к башне, там бушевал огонь. Я увидела, как Ганн выбегает из леса, а из башни выходит Кейси, и услышала, как он кричит Ганну, что ты умерла… и… и… – Моя мама качает головой, явно начиная нервничать. – И я услышала, как Кейси говорит, что я убила отца и устроила пожар! Он сказал, что им надо бежать, пока не пришла полиция. Я хотела закричать, что да, я убила отца, но я ничего не поджигала, – но так боялась, что, если останусь, полиция меня арестует за убийство, а кто тогда бы вырастил Агнес? Так что я убежала. Мне пришлось, чтобы спасти Агнес. – Она смотрит на меня: – Чтобы спасти тебя.
Джен кивает и протягивает руку, пытаясь сжать пальцы моей матери.
– И не ты устроила пожар? Может быть, случайно сбила фонарь, когда ударила отца?
– Нет! Я бы не оставила тебя в горящей комнате! Почему ты так говоришь?
– Потому что так сказал мне Кейси, – ответила Джен. – Когда я очнулась в больнице, он сказал, что видел, как ты убегаешь из башни. Сказал, что ты оставила меня там умирать и что у тебя не было… – Она начинает задыхаться и хватается за горло, ее плечи поднимаются.
Мне кажется, что она подавилась, но потом вижу, что она всхлипывает, без слез, и этот ужасный звук похож на гром без дождя.
– Он сказал, что с тобой не было ребенка. Он сказал, что ты бросила нас обеих умирать. И что нашел камень, которым ты убила отца, на кладбище…
– Я оставила его там, – признает моя мать. – На могиле… там как будто было его место.
– Он сказал, что ты убежала с Ганном.
– Нет! – воскликнула моя мать. – Я не видела Ганна с той ночи! Я взяла Агнес, удостоверение личности и деньги, которые Кейси оставил тебе, потому что думала, что ты умерла. Я так считала, пока не увидела книгу – нашу книгу! – с моим именем на обложке. Тогда я поняла, что ты обманула меня, украла мою книгу и мое имя, но мне было все равно. У меня была Агнес. Я очень старалась вырастить ее хорошо… – Она снова поворачивается ко мне. – Но, боюсь, получилось у меня не очень. Я пыталась держаться подальше от тебя, Агнес, как ты просила, но мне было необходимо знать, что ты в безопасности. Сестра Бернадетт в Вудбридже сказала мне, что ты живешь в «Джозефин», так что я поехала туда и старалась приглядывать за тобой так, чтобы ты не заметила…
– Это ты шла за мной от издательства «Гейтхаус» той ночью, – произношу я. И уже собираюсь спросить, не она ли пробралась в кабинет Роберты Дженкинс, но не хочу расстраивать ее обвинениями.
– Я забеспокоилась, узнав, что ты работаешь у издателя, который украл мою книгу. Подумала, что, может, ты пытаешься вернуть ее мне. Но когда поняла, что ты едешь сюда… – Она повернулась обратно к Джен. – Я подумала, что ты хочешь украсть у меня дочь, так же, как уже украла мое имя и книгу.
Джен медленно и рвано выдыхает.
– Когда меня привезли в больницу, все называли меня Вероникой. Я была практически не в себе, ослепшая, умирающая от боли. Я думала, что они говорят с кем-то еще. А потом пришел Кейси и рассказал, что случилось. Сказал, что, когда добрался до здания, башня уже горела и он не смог попасть внутрь. И что видел, как ты, Вероника, бежишь из горящего дома вместе с Ганном. Он побежал за тобой, но на кладбище ты бросила в него камень – голову ангела. Она была вся в крови, и он боялся, что ей ты и убила и отца, и меня. Он вернулся в дом и обнаружил, что Летиция спасла меня из огня и отвезла в больницу. В суматохе все подумали, что я – Вероника. И он сказал, что я с тем же успехом могу теперь стать Вероникой. У меня будет дом – и книга. Он нашел тетради, прочитал их и сказал, что опубликует книгу…
– Подождите, – вмешиваюсь я. – Что? Как Кейси мог опубликовать вашу книгу? – начинаю я и замолкаю, потому что все становится ясно. Кертис Сэдвик. К. С. – Так это были инициалы! Я никогда…
– Не задумывалась над тем, как пишется? – спрашивает насмешливый голос из дверного проема, ведущего в холл. – Какая скверная ошибка для секретаря, мисс Кори.
Поворачиваюсь и вижу у входа в библиотеку Кертиса Сэдвика. На нем его обычный твидовый пиджак с обыденными налокотниками, кашемировый шарф от «Берберри» и темно-серый пистолет в руках. Я начинаю вставать, и он направляет оружие на меня.
– Пожалуйста, не двигайтесь, мисс Кори. Ваша работа еще не закончена. Вы не записали эту последнюю главу, а она пока что моя любимая.
Он пересекает библиотеку и задергивает темно-зеленые бархатные портьеры, не опуская наставленного на нас пистолета.
– Кертис, – произносит Джен. – Ты наконец решил присоединиться к нам лично. Это значит, что тебе понравилась книга?
Она не знает, что у него в руках пистолет. Но знает, что я отправляла ему главы.
– Вы знали? – спрашиваю я.
– Я предполагала, что он захочет знать, что происходит, и попросит держать его в курсе. Кертис всегда мастерски стравливал людей друг с другом.
– А у тебя всегда была склонность драматизировать, Джен. Мне понравилась твоя версия событий с точки зрения Вероники. Интересная идея для новой книги.
Моя мать смеется:
– Что вы оба можете знать о том, как я видела все это?
– Я тридцать лет пыталась понять, почему ты сделала то, что сделала, – произносит Джен. – И в целом пришла к выводу, что это я подтолкнула тебя к этому.
– Она говорит правду, мама, – произношу я. – История, которую она рассказывает, преподносит Джен не в лучшем свете. Теперь, зная, что ты Вероника, я могу представить, каково тебе пришлось – расти здесь, в психиатрической клинике, с призраками безумия и рассказами о Кровавой Бесс. – Останавливаюсь, чувствуя всю тяжесть ситуации. Ну конечно, это была Вероника, девочка, которая росла жертвой жестокого отца-манипулятора и которая превратилась в хрупкую и неуравновешенную женщину, которую я считала своей родной матерью.
– То, как твой отец обращался с тобой, было преступлением, – говорю я ей. – Что бы ты ни сделала, он заслужил это. А то, что он сделал с Джен – под гипнозом заставив отдать своего ребенка – отдать меня… – Я говорю, и слезы подступают к горлу, когда я наконец осознаю, что женщина передо мной, та, напротив которой я сидела все эти дни, на самом деле и есть та, кто меня родила. – Я бы не стала винить никого из вас за убийство.
– О, но она его не убивала, – вмешивается Кертис. – Когда я добрался до башни, доктор Синклер лежал на полу и приходил в себя. Ты неплохо приложила его по голове, Вероника, но он бы выжил. И достаточно очухался, чтобы крикнуть мне о том, что он знает про Анаис и про смертельный укол, который сделал я.
– Ты? – восклицаем мы с мамой одновременно. Только Джен, похоже, не удивлена.
– Я думала, это я, – тихо произносит мама. Она поворачивается к Джен: – Вы с Ганном сказали, что я что-то сделала, и на руке Анаис была моя лента. Я подумала, что, может, я дождалась, пока она уснет, и потом сделала ей укол, потому что очень сильно ревновала.
– Ты действительно бросилась на нее с осколком стекла, – подтверждает Джен, – но Ганн остановил тебя, мы вывели тебя из комнаты, и Кейси дал тебе что-то, чтобы «успокоиться». А когда мы проснулись и увидели, что Анаис умерла, я действительно гадала, могла ли это быть ты, но потом нашла камеру Кейси. Он уронил ее, когда ты бросилась на Анаис, но она все еще снимала. Я вытащила кассету, думала, там могут найти доказательства твоей вины, и передала Ганну – не хотела, чтобы полиция нашла ее при мне. Но я не видела, что на кассете, пока Ганн не принес ее мне сюда и я не смогла пробраться в кабинет твоего отца и посмотреть…
– Вот что ты смотрела тогда? – понимает моя мама. – Ты сказала, это был твой сеанс.
– Мне надо было подумать, что с ней делать, – поясняет Джен.
– Точнее, как использовать ее против меня, – поправляет ее Кертис.
– Что там было? – не могу не спросить я.
– Кертис пытался изнасиловать Анаис, – произносит Джен, а потом поворачивается к Кертису и обращается уже напрямую к нему, выплевывая слова: – Она оттолкнула тебя и грозилась рассказать твоему отцу, какой ты мерзавец. А ты сидел там, делал вид, что хочешь сделать укол себе, но когда Анаис попыталась встать, ты схватил ее и вонзил шприц ей в руку.
– Я просто пытался заставить ее замолчать, – возражает Кертис.
– Думаю, ты знал, что там было достаточно, чтобы убить ее.
– Я? – пожимает плечами Кертис. – Кто тебе поверит, Джен? Женщине, которая лгала о себе тридцать лет?
– Кассета все еще у меня, – вызывающе произносит она.
– В самом деле? – Он лезет в карман у лацкана пиджака, достает кассету и трясет ей. – Так любезно с твоей стороны упомянуть в книге о вентиляционных отверстиях в комнатах, через которые вы общались, Джен. Я повсюду искал кассету, но как только прочитал об этих решетках в новой книге, понял, где она.
Смотрю на его руку и вижу бинты:
– Это вы разбили окно, так? Искали кассету, но не могли найти, пока не прочитали мое последнее сообщение с новыми страницами. Так это вы выкладывали посты от имени Кровавой Бесс! Но зачем было выманивать меня на парад?
– Хотел, чтобы тебя не было в доме, пока я ищу кассету. Если честно, я надеялся, что ты не вернешься – сбежишь, как всегда. Но раз уж ты вернулась… – Он пожимает плечами. – Видишь, Джен, это все твоя вина. Если бы ты просто отдала мне эту запись много лет назад, ничего бы не произошло. Или если бы тебе хватило благоразумия умереть вместе с доктором Синклером…
– Зачем ты убил моего отца? – спрашивает моя мать.
– Джен под гипнозом рассказала ему все, – пожимает плечами он. – Так что я лишь закончил то, что начала ты, Вероника, и сжег все его записи и кассеты.
– И меня, – добавляет Джен. – Ты оставил меня умирать.
– Надо было подождать и убедиться, – соглашается он. – Сейчас я такой ошибки не повторю.
– Я хранила твой секрет тридцать лет, а ты скрывал от меня дочь и лучшую подругу, но теперь ты вернул их, – произносит Джен. – Квиты, Кертис?
Он вздыхает. Я столько раз слышала, как он точно так же вздыхает над посредственными рукописями и слабым кофе.
– И поверить, что вы трое – пациентка психиатрической клинки, старая бывшая писательница и малолетняя преступница со склонностью к клептомании будете молчать о событиях тридцатилетней давности? Очень сомневаюсь.
– И что вы будете делать? – вмешиваюсь я. – Застрелите всех троих? И как объясните потом?
– У меня другие планы, – с улыбкой отвечает он. – Но прежде всего, думаю, нам нужно переместиться из библиотеки, здесь мы все на виду.
– Летти и Питер скоро вернутся, – говорит Джен, начиная нервничать, видимо, поняв, что у Кертиса есть пистолет.
– Боюсь, что нет. Питера ранили в руку в лесу – один из местных, как он считает, – и Летти повезла его в больницу.
Тот выстрел, который я слышала.
– Ну что, идем? – Он машет пистолетом моей матери: – Ты поможешь Джен. А ты…
Прежде чем я понимаю, что он хочет сделать, он хватает меня за руку и приставляет к боку пистолет.
– А Агнес будет рядом со мной, чтобы никто даже не думал пытаться сбежать. Если, конечно, на самом деле вам на нее не плевать.
Он выводит нас из библиотеки и ведет вверх по лестнице. Джен держится за руку моей матери, а к моему боку прижат пистолет.
– Куда мы идем? – спрашиваю я.
– На чердак, – отвечает он. – Разве не это любимое место в готических романах, которые вы, девушки, читаете взахлеб? Сумасшедшая женщина на чердаке? Идеальное место для вас троих…
– Перестаньте, – перебиваю я. – Моя мать не сумасшедшая.
– Какую мать ты имеешь в виду? – Он слегка подталкивает меня пистолетом.
– Она имеет в виду женщину, которая ее воспитала, – отвечает Джен. – И нет, Вероника не сумасшедшая. Она выжила здесь, в психушке, а потом спасла Агнес, когда я не могла, и вырастила ее так, как сумела, учитывая ограниченные возможности. – Она повернулась к моей матери: – Если бы только ты вернулась…
– Я возвращалась! – воскликнула моя мать. – Когда Агнес было четыре. Но ты натравила на нас собак!
– Я этого не делала! Это, наверное, старик Симс. Я не позволяла Питеру держать собак после смерти его отца. Клянусь, Вероника, я понятия не имела! Я даже не знала, что Агнес жива, пока она не написала мне, а потом я не знала, она ли это, пока она не приехала сюда.
– Почему вы не сказали мне, что знаете, кто я? – спрашиваю я.
– Я не знала, зачем ты приехала и что успел рассказать тебе Кертис – он же мог и послать тебя сюда, – объясняет она.
– А вы почему позволили мне приехать? – спрашиваю я Кертиса, остановившись на втором пролете лестницы. Кертис стоит сбоку у перил. Если бы я сумела подвинуть его ближе к перилам, то могла бы столкнуть его до того, как он успеет выстрелить. На мне все еще мой рюкзак, и мраморная голова ангела оттягивает плечи. Я могла бы замахнуться и ударить его. – Вы могли просто выбросить письмо от Веро… то есть от Джен и уволить меня.
– Глория первой увидела письмо и показала его мне при Диане. Как я мог объяснить, что не хочу, чтобы ты ехала, когда это казалось таким прекрасным решением наших проблем? И я не знал, сколько тебе известно, – отвечает он. – Ты проникла в мое издательство – и это казалось слишком большим совпадением, если ты не знала, чья ты дочь.
– Я хотела работать в «Гейтхаус», потому что любила «Секрет Ненастного Перевала»! – восклицаю я, поднимая правую руку и оттесняя Кертиса к перилам. – Мама читала мне его каждый вечер.
– Правда? – бормочет Джен.
– Серьезно? – фыркает Кертис. – Я всегда считал его чушью. Когда принес рукопись отцу, он так и сказал. Но я знал, что это чушь, которая будет продаваться. У меня всегда был нюх на такое. Я знал, что его купят все эти девочки-готы, фанатки музыкальных групп и заскучавшие домохозяйки. Вы бы видели лицо моего отца, когда книга попала в список бестселлеров «Нью-Йорк Таймс»! Он впервые воспринял меня всерьез.
Кертису так нравилось рассказывать о собственной деловой хватке, что меня он немного отпустил и придвинулся чуть ближе к перилам. Пользуюсь моментом и ослабляю левую лямку рюкзака, а другую сжимаю правой рукой. Он запрокидывает голову назад и восклицает:
– Вот они, вкусы американской публики!
Я замахиваюсь рюкзаком и чувствую, как с приятным звуком мрамор ударяет его в грудь, а потом для усиления эффекта толкаю его обеими руками в дурацкий твидовый пиджак. Он, пошатнувшись, делает шаг назад, взмахивает руками, восстанавливая равновесие, и стреляет, но пуля попадает в потолок. Он ударяется спиной о перила, я слышу треск, но они не ломаются.
– Бегите! – кричу я Веронике с Джен, поднимая ногу, чтобы пнуть его. Но не успеваю – он стреляет. Жгучая боль пронзает плечо и сбивает с ног. Только хочу пошевелиться, как он хватает меня за раненую руку, рывком поднимает на ноги и подтаскивает к перилам. Мир крутится вокруг, кованые узоры перил вращаются перед глазами, мраморная голова в рюкзаке тянет вниз. Я будто вижу, как мое тело падает на мраморный пол.
– Глупая идиотка! – выплевывает Кертис. – Ты действительно считала, что сможешь меня победить? – Он подтаскивает меня обратно к себе, впиваясь пальцами в то место, куда вошла пуля. Боль ослепляет, но когда картина перед глазами восстанавливается, я вижу, что на лестнице мы одни. Я заставляю себя рассмеяться, хотя это больше похоже на кашель.
– Джен с Вероникой выбрались.
– Далеко они не уйдут – слепая и лунатичка. А когда я буду убивать их, то постараюсь, чтобы им было еще больнее – за то, что ты сделала.
Он тащит меня к моей спальне и пинком открывает дверь.
– Вы здесь прячетесь, девочки? – кричит он.
Комната выглядит пустой. Он открывает дверь на чердак и толкает меня вперед, на узкую лестницу, по которой вдвоем не пройти, и он идет сзади, держа пистолет у моей спины. Когда я дохожу до верха, он с силой швыряет меня вперед, и я падаю на пол.
– Вот и порядок, – говорит он, будто благополучно доставил меня домой. – Безумная женщина наконец вернулась на чердак. Не думаю, что кто-нибудь удивится, прочитав письмо, в котором ты сегодня вечером признаешься в своих планах мести Веронике Сент-Клэр за то, что она украла книгу твоей матери, – в том, что вы обе сгорели в пожаре.
– Как…
– Неужели ты думаешь, что я бы дал тебе ноутбук и телефон, не убедившись, что у меня будет доступ к твоей почте и социальным сетям? – с довольным видом спрашивает он. – Я прочитал каждое твое письмо. Твои безумные письма бедному дурачку Аттикусу – прекрасная работа. И потом эти посты от имени Кровавой Бесс – я использовал твою электронную почту, чтобы создать этот аккаунт, и загрузил фотографии на твой телефон. Учитывая твой список мелких правонарушений и психическую неуравновешенность, здесь тебе самое место. – Он спускается по лестнице, я встаю, бросаюсь за ним, но он захлопывает дверь до того, как я успеваю дотянуться. Я бьюсь в нее, зная, что замка нет, но дверь не поддается. За ней раздается громкий скрежет, и я понимаю, что он толкает кровать, блокируя выход. Стучу кулаками по двери и бьюсь в нее, но дерево не поддается, никто не приходит.
Где Джен и моя мать?
Возвращаюсь на чердак и ищу за коробками и мебелью, пока не остается только шкаф. Стою несколько секунд напротив зеркала, застыв перед собственным отражением. Волосы растрепались и спутались, лицо перепачкано, видны дорожки слез, одежда порвана и в крови. Кертис был прав. Я выгляжу как сумасшедшая из моих кошмаров.
Я выгляжу как Кровавая Бесс.
Открываю шкаф, будто бросая вызов Кровавой Бесс, – пусть прыгнет на меня. Но там никого нет, только плащ с капюшоном. Захлопываю дверь и опускаюсь на пол перед зеркалом. Больше ничего не поделать. Я заперта на этом чердаке, пока Кертис Сэдвик выслеживает и убивает мою мать и Джен – мою вторую маму.
Все сегодня произошло так быстро, – и ранение в плечо, от которого кружится голова, – что у меня не было времени по-настоящему осознать то, что я узнала.
Женщина, которую я считала своей матерью, на самом деле Вероника Сент-Клэр. Женщина, которая меня родила и напротив которой я сидела последнюю неделю, – Джен. Пытаюсь осознать это и понять, что это значит.
Всю свою жизнь я боялась унаследовать безумие своей матери. Меняет ли что-нибудь тот факт, что кровными узами мы не связаны? Я не чувствую, что связь между нами ослабла. Более того, услышав ее историю от Джен, я будто наконец по-настоящему вижу ее – женщину, которая всегда оставалась в тени, рядом со своим близнецом на свету. Вместе они как единое целое. Когда я смотрю на себя в зеркало, вижу собственное лицо наполовину в тени, наполовину на свету, и обе эти женщины…
Зеркало вздрагивает, размывая мое отражение, а потом дверца распахивается. Фигура в плаще внутри шкафа шевелится. «Кровавая Бесс наконец пришла за мной», – думаю я. Я не шевелюсь и не кричу. Я готова. Закрываю глаза. Пахнет дымом, как пожар, который Бесс устроила сто лет назад. Открываю глаза и смотрю на нее – и вижу свою мать.
– Ты в порядке? – спрашивает она. – Идти можешь? Нам надо уходить.
Моргаю и смотрю за нее. Дальше в шкафу скрючилась Джен, вокруг нее спиральками поднимается дым.
– Но как… – начинаю я.
– За шкафом дверь на черную лестницу для слуг, – отвечает моя мать. – Мы спрятались там, когда Кертис привел тебя сюда.
– Но мы слишком долго ждали, – говорит Джен, кашляя. Он поджег дом. Наверное, зажег газовую плиту и облил все бензином, чтобы огонь быстрее распространился. Черная лестница уже в дыму.
Она снова начинает кашлять. Я встаю и протискиваюсь мимо нее и мимо висящего плаща. Задняя стенка шкафа открыта, из нее видна лестничная клетка. Дым поднимается облаками, как туман с реки.
– Здесь мы уже не спустимся, – замечаю я, прикрыв рот рукой.
– Надо идти наверх, – говорит моя мать, показывая рукой куда-то. Я перевожу взгляд в ту сторону и вижу, что лестница поднимается еще на половину пролета, к стеклянному люку.
– Он ведет на крышу, – поясняет мама. – По задней части дома спускается пожарная лестница. Ее установили, когда отец превратил дом в тюрьму для несовершеннолетних.
– Ей годами никто не пользовался, – бормочет Джен между вдохами. – Она могла вся проржаветь.
– Это наш единственный шанс, – решаю я, задыхаясь от дыма.
Джен кашляет так сильно, что вздрагивает всем телом. Хватаю плащ и накидываю на нее, закрывая ей рот складкой.
– Помоги ей подняться по лестнице, – говорю я матери. – Я пойду открывать люк.
Всего шесть или семь ступенек, а по ощущениям будто подъем на гору. Дойдя до люка, я толкаю его, но он не открывается. Нахожу защелку, но она так проржавела, что ломается у меня в руке, когда я пытаюсь ее повернуть.
Моя мать и Джен стоят позади меня, обе кашляют. Дым змеится вокруг, сжимая горло.
– Прикройте головы, – хриплю я. Лезу в рюкзак, достаю мраморную голову и разбиваю стекло. Осколки сыпятся вниз, я улавливаю дуновение свежего воздуха, но потом дым, найдя выход, устремляется вверх вокруг меня. Я бью снова и снова, наугад, убирая стекло голыми руками, пока не расчищаю достаточно места, чтобы мы могли протиснуться наверх. Поворачиваюсь и хватаю маму за руки.
– Сначала надо вытащить Джен, – говорит она.
Вместе мы проталкиваем Джен через люк, плащом защищая ее лицо от торчащих осколков. Когда она пролезает, то поворачивается, протягивает руку вниз и берет меня за руку. Я пытаюсь сказать ей, чтобы она отпустила и дала мне вытащить маму, но голос не слушается, и мама толкает меня сзади. Они обе вытаскивают меня наружу, в холодный ночной воздух, который врывается в легкие. Я падаю на крышу, задыхаясь, лицо мокрое от крови и слез, а Джен вытаскивает мою маму, и мы все на какое-то мгновение прижимаемся друг к другу и дрожим от рыданий.
– Ты совсем замерзла, – произносит Джен.
– Она потеряла много крови, – говорит моя мать.
– Дай ей плащ. – Джен снимает его с себя и передает мне. – И пойдем к лестнице. Я сквозь крышу чувствую жар огня.
Они закутывают меня в плащ, и потом мы с мамой помогаем Джен пройти по крыше к дальнему северо-западному углу дома. Там к стене цепляется старинная, увитая плющом чугунная лестница. Моя мать хватается за верхнюю перекладину и смотрит вниз.
– Она выдержит? – спрашивает Джен, сжимая исчерченные шрамами руки.
– Не знаю, – откликается мама, слегка встряхнув конструкцию, и железо стонет. Я смотрю через край крыши и тут же об этом жалею. Из нижних окон вырывается дым и пламя.
Древняя лестница выглядит так, будто держит ее только плющ, а если он загорится…
– Хорошо, – решаю я. – Мама, ты иди первой, а я пойду следом, с Джен.
– Позволь мне остаться с Джен, – говорит она, обнимая ее.
– Да, – соглашается Джен, – иди первой.
Возможно, мама слишком напугана и не может идти первой, поэтому я ступаю на лестницу – и сразу чувствую, как вся конструкция дрожит. А когда хватаюсь за перила, ржавчина слоями остается в руке. На раненую руку я положиться не могу, а ладони изрезаны осколками стекла.
– Просто держитесь и ступайте очень… осторожно, – говорю я, делая шаг вниз. Поднимаю глаза и вижу, что они идут за мной. Когда они обе оказываются на ступеньках, железо под мной трясется. – Отлично! – наигранно бодро замечаю я. – У вас отлично получается!
Я продолжаю спускаться, поглядывая на мать и Джен. Мы проходим первый пролет, а потом, опустив ногу, я не чувствую ничего.
Слишком поздно опускаю взгляд и вижу, что площадка проржавела вся целиком. Я изворачиваюсь и ставлю ногу на следующую перекладину, первую из второго пролета, и чувствую, как металлические болты вырываются из старой стены. Чугун под ладонями горячий. Поднимаю голову и вижу, что мама съежилась на последней перекладине.
– Все хорошо, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Тебе просто надо перешагнуть через этот маленький зазор на следующий пролет.
– Вероника, – зовет Джен, – она выдержит нас всех?
– Нет, – отвечает моя мать. – Но она может выдержать Агнес.
– Все будет хорошо, – кричу я, поднимаясь обратно к ним. – Смотрите! Она нас всех выдержит!
Но они не смотрят на меня. Они повернулись друг к другу, и глаза моей матери встретились с тем на лице Джен, что все еще может видеть. Иначе как они смогли кивнуть одновременно?
– Нет! – кричу я, пытаясь дотянуться до них.
– Все хорошо, – произносит моя мать. – Ты спускайся…
– И расскажи нашу историю за нас, – заканчивает Джен.
А потом, взявшись за руки, как Джен и Вайолет в конце «Секрета Ненастного Перевала», они делают шаг в пустоту.
Я снова брожу в тумане. Слышу лай гончих, которые бегут за мной по пятам, а когда оборачиваюсь, вижу, как горят их глаза, и падаю. Потом мне помогают подняться, и сильные руки выносят меня из тумана. Я кричу и плачу, чтобы вернуться. Кричу и плачу по своей маме. Я только нашла ее – нашла их обеих… Как у меня может оказаться две мамы, а потом ни одной? Это так несправедливо, несправедливо, несправедливо! А потом я снова падаю, падаю в туман.
Он долго не рассеивается.
«Ты надышалась дымом, – говорят медсестры, – и потеряла много крови».
«И ударилась головой, когда упала», – добавляют доктора.
Когда я пытаюсь что-то сказать, голос звучит как туманный горн. Поднимаю руки, чтобы попросить ручку и бумагу, а потом вижу, что они замотаны в бинты, как два белых кокона. И как мне теперь работать секретарем?
– Слава богу!
Поворачиваю голову и вижу Аттикуса Циммермана, который сидит у моей кровати с блокнотом и ручкой. Он пришел записать мою историю?
– Я боялся, что ты никогда не проснешься, и у меня так и не будет возможности сказать тебе, каким идиотом я был. – И он пускается в пространные извинения за то, что не поверил мне, не воспринял более серьезно и не понял, что Кертис Сэдвик был маньяком-убийцей.
Мне удается выдавить вопрос, который он понимает:
– Они его поймали?
– Еще как поймали! – радостно восклицает он. – Твоя подруга Марта увидела, как ты бежишь с парада, и пошла за тобой. В ворота она войти не смогла, но, почувствовав запах дыма, вызвала полицию, и они поймали его как раз когда он убегал из дома, весь в бензине. Пытался обвинить в поджоге тебя, но твоя мама все объяснила.
Я с такой силой стучу его в грудь забинтованными руками, что он вскрикивает.
– Моя мама? Которая? Они живы?
– О черт, – вздыхает он, – кажется, надо было начать с этого…
Почти час уходит на то, чтобы выудить из Аттикуса всю историю целиком.
Когда полицейские добрались до поместья, они задержали Кертиса Сэдвика, вызвали пожарных и скорую помощь. Они приехали как раз в тот момент, когда моя мать с Джен прыгнули вниз, и этот прыжок мог бы стать для них смертельным, если бы не гигантские рододендроны, на которые они приземлились. Кусты смягчили удар, и в результате Джен сломала правую ногу, а моя мать – левую руку и три ребра. Но обе они выжили.
Двое пожарных смогли вытащить их, а третий спас с пожарной лестницы меня. Джен с Вероникой увезли на скорой помощи в медицинский центр «Вассар», а меня – в ближайшую больницу.
– Так моя мама жива? – спрашиваю я Аттикуса.
– Они обе живы, – отвечает он.
Следующие несколько дней Аттикус тоже навещает меня.
– Тебе разве не надо на работу? – спрашиваю я.
– Какую работу? Наш выдающийся начальник Кертис Сэдвик сидит в тюрьме, ему предъявлены обвинения в поджоге и покушении на убийство. Вероника и Джен дали показания под присягой, что он пытался убить вас троих и что он устроил пожар. Шансов отмазаться у него нет. Так что пока издательство «Гейтхаус» закрыто.
Хотя я и рада узнать, что Кертис Сэдвик вряд ли выйдет на свободу в ближайшее время, все равно чувствую укол боли, вспомнив, что приехала в Ненастный Перевал, чтобы спасти издательство, а не разрушить.
– Бедная Глория, – вздыхаю я.
– С Глорией все отлично, – фыркает Аттикус. – Ты разве не слышала, как она хвасталась, что купила акции «Майкрософта» в восемьдесят шестом году? Они с Дианой планируют выкупить издательство и перезапустить его под новым руководством. Конечно, это займет какое-то время… Кайла сбежала с корабля и устроилась на работу в «Амазон». Хэдли пока воспользуется возможностью и допишет свою книгу, которую Диана хочет опубликовать вместе с книгой Вероники – то есть Джен. Диана говорит, что и у меня будет работа, когда она снова откроет издательство, а пока я взял несколько подработок. Мне здесь нравится… Кстати, об этом: твоя подруга Марта рассказала, что в городе есть квартира – две спальни за половину той цены, что я платил за студию в Бушвике. В том же здании есть еще одна, если тебе интересно. – Его щеки заливает румянец, словно он предложил нам жить вместе. Или, может, он смущен тем, как часто упоминает Марту. Должно быть, она ему понравилась. Я жду знакомого укола ревности, но его нет. Марта спасла мне жизнь, вызвав полицию. А Аттикус оказался хорошим другом, навещая меня в больнице. Если они вместе… что ж, значит, у меня теперь два друга здесь, в Уайлдклиффе-на-Гудзоне, из которого мне почему-то не хочется уезжать.
– Я бы сняла ее, – говорю я, – но не представляю, как смогу себе это позволить, так как работы у меня нет…
– У тебя все еще есть работа у Джен, – замечает он. – На самом деле, у нас обоих, потому что это та подработка, про которую я говорил. Джен хочет, чтобы ты закончила записывать продолжение «Секрета Ненастного Перевала», чтобы Диана отредактировала, а я потом вычитал. Я бы сказал, что мы будем обеспечены работой на год вперед.
Он широко улыбается, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь в ответ.
– В таком случае, – говорю я, – скажи Марте, что я бы хотела снять квартиру. И передай ей от меня спасибо.
На второй неделе ноября Аттикус вызывает такси, чтобы отвезти нас обоих в город. Я лишь слегка удивлена, увидев за рулем Спайка. По дороге в Уайлдклифф-на-Гудзоне он рассказывает последние городские сплетни: кого-то подстрелили во время ежегодной охоты на индеек, школьный совет проголосовал за исключение тех, кто пытался запретить книги в школьной библиотеке, а в городе планируется устроить парад на День благодарения в честь пожарной службы – за спасение жизней в Ненастном Перевале.
– Что не так с этим городом и парадами? – спрашиваю я.
Спайк усмехается, припарковавшись перед кофейней «Хлеба и зрелищ». Он несет мою сумку по лестнице на третий этаж, и когда открывает дверь, я вижу свою маму и Джен на диване, обе в гипсе на разных частях тела.
– Мама! – восклицаю я.
– Мы бы встали… – начинает моя мать.
– Но Летти настаивает, чтобы мы сохранили силы для спуска вниз, – заканчивает за нее Джен.
Летиция приходит и хлопочет – но не вокруг них, а вокруг меня. Меня усаживают, как инвалида, в удобное кресло напротив дивана. Джен с мамой делятся историями о «рехабе», как они его называли, и обо всех способах, которыми они обходили правила. Они будто снова стали подростками, тайком курящими сигареты на Тропе. Как будто последних тридцати лет как ни бывало.
Пока они разговаривают, я вижу, что Джен держит на коленях мой экземпляр «Секрета Ненастного Перевала», и ее пальцы обводят выпуклый рисунок на обложке, будто это шрифт Брайля. Глядя на девушку с обложки, а потом на нее, я снова вижу сходство между ними, и эта разница в тридцать лет исчезает, когда она смеется со своей давней подругой.
– Кто рисовал обложку? – выпаливаю я.
И тридцать лет накрывают Джен точно саван.
– Ганн, – произносят они с моей мамой хором.
– Я сразу поняла, когда увидела, – поясняет моя мама. – Ганн всегда рисовал Джен, и здесь тоже его рисунок. – Она подносит руку Джен к лицу девушки на обложке. – Когда я увидела, меня охватила зависть, – признается она. – Почему на обложке должна быть Джен?
На мгновение я слышу тот резкий тон, за которым часто следовал маниакальный эпизод, но потом моя мать улыбается и сжимает руку Джен.
– Но с годами это стало той причиной, по которой я больше всего любила эту книгу – ведь на ней изображена моя лучшая подруга.
– Но как картина попала к Кертису?
– Ганн принес ее той ночью, – отвечает Джен. – Кертис забрал ее у него и… – Голос ее дрожит, и что-то внутри меня тоже.
– Что случилось? – требую продолжения я, и весь гнев, который, как я думала, погас, снова вспыхивает. – Что он сделал с…
– С твоим отцом? – заканчивает за меня Джен. – Я так и не узнала. Я думала, он бросил меня. Даже смотреть не хотела. Но теперь твоя подруга Хэдли помогает мне…
– Хэдли нашла информацию, что его арестовали в девяносто третьем году, – поясняет Аттикус. – Он провел три года в тюрьме на Гудзоне…
– Так близко, – бормочет Джен.
– Мы продолжим его искать, – обещает Аттикус, а потом меняет тему, спросив, что они планируют делать с Ненастным Перевалом.
– Мы с Джен будем жить в сторожке, – начинает моя мать.
– Думаем отремонтировать большой дом и сделать в нем приют для женщин, – добавляет Джен.
– Или ретрит для писателей, – добавляет моя мать.
Джен смотрит на нее и сжимает ее руку, услышав, как и я, напряжение в ее голосе. Летиция предлагает вернуться домой, и Аттикус встает, чтобы помочь маме спуститься по лестнице. Когда уходят остальные, мы с Джен какое-то время молча сидим друг напротив друга, представляя все, чем было поместье Ненастный Перевал: от «Приюта Магдалины» и прогрессивной школы обучения до психиатрического центра – и все это делалось с благими намерениями, а потом все почему-то пошло не так.
Не могу избавиться от мысли, что некоторые места всегда возвращаются к тому, что является их истинной природой.
– Ты думаешь, что ничего хорошего из этого не выйдет, – произносит Джен, словно читая мои мысли.
– Судя по тому, что вы мне рассказали, да.
– Все, что я тебе говорила, – это то, как по моему представлению, видела ситуацию Вероника, – напоминает она мне. – Я хотела, чтобы ты поняла, какое влияние на нее оказал Ненастный Перевал.
– Как он свел ее с ума?
– Твоя мать не сумасшедшая, – говорит она. – Я возила ее к психиатру в Колумбийскую пресвитерианскую больницу, и она заверила меня, что все, что нужно Веронике, – это любящая и поддерживающая среда, а также хороший терапевт и правильные лекарства для лечения биполярного расстройства. И я собираюсь проследить, чтобы все это у нее было.
– Спасибо, – искренне говорю я. – Но не только моя мать пострадала в Ненастном Перевале – и другие девушки тоже, те же Ли-Энн, Дороти, Донна…
– Ли-Энн, – как ты, возможно, догадалась, – это Летти, – говорит Джен. – Дороти сейчас в Торонто, она социальный работник. Донна… все думали, что она сбежала, но это она погибла в пожаре. Наверное, пыталась попасть в башню, чтобы спасти меня, после того как Летиция меня уже вытащила.
– Видите, – говорю я, сожалея о Донне и из-за того, что заставила Джен снова пережить эту боль. – В этом доме происходят плохие вещи. Вы с моей матерью могли погибнуть, и все из-за того, что я хотела продолжения книги! – Голос срывается, и я, к удивлению нас обеих, начинаю рыдать.
Джен обнимает меня и притягивает к себе, и вот я уже плачу у нее на плече.
– Ты была права, что хотела продолжения, – говорит она. – Ты имеешь право знать свою историю, и твой приезд вернул мне Веронику.
– Но это чуть не убило тебя! Дом проклят еще с тех пор, как там появилась Кровавая Бесс…
– Кстати, говоря про Бесс… – Она лезет в карман. – Персонал скорой помощи нашел это в плаще, когда его с тебя сняли. – Она протягивает мне несколько листков бумаги, сложенных в плотный квадрат так много раз, словно автор послания пытался сделать его как можно меньше. Листки кажутся тяжелыми как камень. Я не уверена, что готова к новым откровениям из прошлого.
– Прочитаешь позже, – говорит Джен, чувствуя мою неохоту.
Киваю, убираю бумаги в карман.
– И дело не только в Бесс, – добавляю я. – Все девушки на кладбище… все Агнес Кори…
И снова голос срывается, а ее рука робко, как маленький олененок, касается моей.
– Все Агнес Кори, – говорит Джен. – Включая тебя. Ты была такой храброй, приехала сюда, противостояла злобной старой драконихе и разоблачила Кертиса Сэдвика – да-да, знаю, ты скажешь, что храбрость ни при чем и все это произошло случайно. Знаешь, я рассказала тебе историю Вероники, потому что хотела, чтобы ты поняла, она старалась изо всех сил…
– Я понимаю, – перебиваю ее я.
– Но я не рассказала тебе свою историю. Она немного похожа на твою. Дом, в котором я не могла оставаться, места, которые не могла назвать домом. В таких обстоятельствах тяжело поверить, что когда-нибудь произойдет что-то хорошее. Поэтому Кертису удавалось обманывать меня все эти годы, рассказывая достаточно плохую историю: что Вероника с Ганном бросили меня, что я потеряла тебя, – и я поверила. Но то худшее, что можно предположить, не всегда правда – просто в нее проще всего поверить таким людям, как ты и я.
Я отвожу взгляд, будто боюсь, что она прочитает выражение моего лица. Теперь я вижу, что окна этой квартиры – моей квартиры – выходят на реку. Большой корабль, величественный, как океанский лайнер, движется вниз по реке, неся с собой золото заходящего солнца и наполняя мой новый дом светом и движением, и этого достаточно даже для самого беспокойного и не умеющего доверять сердца.
– Я хотела бы ее услышать, – произношу я, когда мне удается совладать с голосом. – Услышать твою историю.
Ее рука дрожит в моей, и когда она начинает рассказывать, я наблюдаю, как облака мчатся через горы, словно корабли-призраки, плывущие по вечернему небу.
© Sarah Harman, 2025
© Издание на русском языке AST Publishers, 2025
Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.
Пропавшего мальчика зовут Алфи Рисби, ему десять лет, и он, откровенно говоря, маленький гаденыш.
Знаю, нельзя так про детей, тем более пропавших. Я своим признанием не горжусь, но если бы пришлось выбирать в классе Дилана мальчика, которому суждено пропасть посреди бела дня, то Алфи оказался бы в списке первым.
Встречаются такие дети, прямо хочется треснуть хорошенько! Вот и Алфи такой был. Может, дело в светлых волосах с рыжинкой – оттенок еще называют медовым. Может, в тусклых глазах цвета изюма. А может, в острых зубках, как у хорька. Да еще каких острых – в прошлом году он укусил няню, так ей даже наложили швы. Она долго бродила с повязкой на руке, как печальное привидение.
Однажды я вызвалась сопровождать детей в школьную поездку – в общем-то, на обычный пикничок в парке Хампстед-Хит, – и Алфи наклонился над тарелкой с сосисками в тесте да выдал, будто мы с ним в баре сидим:
– Ноготочки ничего!
А уж его семейка… Куда там богатеньким мамам и папам школы Сент-Анджелес! Они с родителями Алфи и рядом не стояли.
– Денег куры не клюют, – шепнула мне одна мама, когда мы раскладывали сахарное печенье по подносам на благотворительном мероприятии.
Хотя, по правде говоря, я так относилась к Алфи не из-за волос, богатства и зубов, как у хорька. Нет. Я невзлюбила его за то, как он обращался с Диланом – моим единственным сыном, чувствительным, умным не по годам мальчиком. Как с букашкой – захотел и раздавил.
А моего сына никто раздавить не посмеет.
Просыпаюсь с песней «Девичника» в голове. Признаться, сингл «Встряска» не совсем оправдал надежд нашей компании звукозаписи. К тому же в день релиза песни Южная Калифорния содрогнулась от чудовищного подземного толчка, который обрушил крытую стоянку, словно карточный домик, и погреб под завалами триста сорок шесть человек. А песня классная, между прочим.
напеваю я под одеялом, представляя, что выступаю перед толпой на стадионе «Уэмбли», а не собираюсь мыться еле теплой водой в старом доме Викторианской эпохи. Да еще и дом не весь мой – только половина.
– Дилан! – кричу я. – Вставай, опоздаешь в школу!
В проходе стоит мой сын, уже полностью одетый, вплоть до форменной кепки и галстука.
– Ха-ха. Очень смешно, мам, – он закатывает глаза и протягивает мне банку холодного «Ред булла».
Делаю глоток. Утренний ритуал завершен, и я с головой накрываюсь теплым одеялом.
– Ну правда, давай сегодня не будем опаздывать? – упрашивает сын. – Мисс Шульц предупредила, что тренер меня больше ждать не станет.
Смутно припоминаю, как подписала согласие фиолетовым карандашом для глаз и поставила галочку на пункте «Не имею возможности сопроводить ребенка».
– Из-за поездки? – глухо бормочу я из-под одеяла.
– Да. В заповедник. На птиц будем смотреть. Вставай, пожалуйста!
– Ладно. Так хочешь поехать? – просто тяну время, но вообще-то Дилан торопится даже больше обычного. А вдруг его наконец перестали дразнить?
– Можно я пойду оди-ин? – полухныкает-полуспрашивает он с мольбой в зеленых глазах.
Я вновь убираю с лица одеяло. Свет тусклого осеннего дня просачивается сквозь жалюзи, режет глаза. Неохотно встаю с постели. И почему по утрам так светло?!
– Дилан, мы об этом уже говорили. В школу одного не пущу, тебе десять. Хочешь сидеть в подполье у какого-нибудь волосатого старого педофила? Хочешь до конца жизни…
– Тут говорят «подвал», мам. Только американцы говорят «подполье».
Он так морщит нос, когда произносит «американцы», – прямо нож в сердце. Залпом допиваю «Ред булл» и швыряю банку в кучу похожих на комоде. У Дилана такой вид, будто перед ним радиационные отходы.
– Ты же сдашь их в переработку? Алюминий относится к самым энергоемким материалам на планете. Мистер Фостер показал мне одну документалку…
– Потом расскажешь, Гринпис. Опоздаем в школу.
Дилан с недовольным стоном идет на кухню.
– Ну и ладно, – вздыхает он. – Мам, только… – доносится из коридора его голос, – надень, пожа-алуйста, нормальную футболку. Как у других мам. Хорошо?
Опускаю взгляд на футболку из турне «Девичника» две тысячи восьмого года. Мою любимую со времен нашей группы. Давно это было, еще до истории с Роуз. На груди принт с моим лицом, причем, естественно, я там куда моложе. А сзади печатными буквами написано мое имя, «Флоренс», как на футбольной форме.
Стягиваю злополучную футболку через голову; изо рта вырывается отрыжка с привкусом таурина. Взгляд падает на оранжевый топ с блестками в куче одежды на полу.
– Будь по-твоему, сынок.
Воздух на улице холодный и прозрачный – стоит ужасная ноябрьская пора, когда часы уже перевели на зимнее время, а до новогодних праздников еще далеко.
Дилан выбегает из дома вперед меня, его рюкзак болтается на одном плече. Наш сосед, мистер Фостер – тот самый поклонник документалок об алюминии, – стоит у дома и кладет отсортированные стеклянные банки в контейнер для мусора. Дилан радостно машет Фостеру. Морщусь. Не очень-то приятно, что лучший друг моего сына – престарелый фанатик переработки отходов. А еще неприятнее, что он постоянно дает Дилану живых сверчков на корм черепашке. Ладно, отложим эту битву на потом.
– Флоренс! – Фостер отвлекается от кучи банок. – А вы видели…
– Мы торопимся, – бросаю я через плечо, не глядя на соседа. Если Дилан опоздает на школьный автобус, дело плохо.
Хмыкнув, Фостер возвращается к своим банкам.
– Понятно. Не буду отвлекать.
На пути в школу Дилана привычные закусочные с жареной курицей и букмекерские конторы сменяются мясными лавками и магазинами натуральных вин. Вскоре мы проезжаем великолепные белые здания, среди которых посольство Узбекистана и дом Бекхэмов. Школа Дилана всего в нескольких кварталах, прячется в тупике тихой улочки.
Школе Сент-Анджелес для мальчиков исполнилось сто пятьдесят лет, и находится она в величавом викторианском здании – ни дать ни взять из романа Диккенса. Единственная уступка современности – несуразно яркая синяя дверь, да и ту наскоро покрасили несколько лет назад, когда управление перешло частной инвестиционной компании и та попыталась затащить школу в двадцать первый век.
Детей в Сент-Анджелес отводят по распорядку столь же строгому, как на военном параде в Северной Корее. Приезжать на машине категорически запрещено, а значит, все родители, даже самые занятые и важные, с трудом выбивают себе место на парковке неподалеку и шагают к внушительным железным воротам, как паломники к Мекке.
Когда мы приезжаем, очередь пилигримов уже огибает здание. Мы немного опоздали; впрочем, Дилан еще успеет на автобус, а я – по очень важным делам. Главное, не попадаться на глаза мисс Доббинс, главе так называемого душепопечительства. Я целый месяц не отвечаю на ее звонки. Чего бы она там ни задумала, добра не жди.
Мы с Диланом становимся за Аллегрой Армстронг-Джонсон и ее бесцветным сыном Вулфи. Держусь на благоразумном расстоянии в надежде, что она не обернется. Не стану называть Аллегру злейшим врагом – эту честь я приберегла для Хоуп Грубер, да и не так уж хорошо я знаю Аллегру, ненавидеть ее особо не за что. И все же она из сент-анджелесских мам, которых я стараюсь избегать. Блестящие каштановые волосы, членство в престижном клубе «Хёрлингем», конная ферма в Норфолке. Ее муж Руперт пишет биографические книги о Черчилле – оказывается, такая работа не просто существует, а еще и позволяет им жить в шикарном таунхаусе в Южном Кенсингтоне.
– Опять опаздываешь, Флоренс? – кудахчет Аллегра с притворным участием.
Поднимаю взгляд. Этим утром на Аллегре кожаные сапоги для верховой езды от «Эрмес», зеленая кожаная куртка от «Барбур» и самодовольное выражение. Ее тощая собака породы уиппет, одетая в стеганую курточку, бегает без поводка.
Не дождавшись ответа, Аллегра поджимает губы и громко спрашивает:
– Какая ты сегодня нарядная! Большие планы?
От ее тона я словно превращаюсь в школьницу в кабинете директора. К тому же я на десять лет младше остальных мам в Сент-Анджелесе – они-то не залетели в двадцать.
Делаю вид, будто не слышала вопроса, и глажу ее нелепую собачонку.
– Хороший мальчик, Вулфи.
Аллегра хмурится.
– Вулфи – наш сын, не собака!
Тихо напеваю «You’re So Vain»[253]. Когда дохожу до припева, Дилан бросает на меня убийственный взгляд.
– Мам! – шипит он.
– А что? – с невинным видом спрашиваю я. – Это же классика, Карли Саймон поет!
Надо быть с Аллегрой подобрее. Она в этих краях вымирающий вид – настоящая британка в Сент-Анджелесе. Ее соплеменники, люди без аристократических титулов и мужей в хедж-фондах, уже перебрались в Суррей. Эта часть Лондона вообще странная, эдакое экзотическое сборище людей со всех уголков мира, и непонятно, откуда у них всех деньги. Честно говоря, здесь легче наткнуться на бахрейнского принца или наследницу греческой судоходной компании, чем на жителя, скажем, Йоркшира. Ходили слухи, будто Сент-Анджелес делает немногим оставшимся британским семьям скидку на обучение, почти как нуждающимся. А что, вполне возможно. Родители-иностранцы не просто так отправляют детей в школу в гольфах и соломенных шляпах – они хотят «полного» погружения в английскую жизнь. К чему превращать образование ребенка в бесконечный косплей по старым британским традициям, если все остальные дети тоже из Мельбурна, Парижа, Гонконга или Хельсинки?
Мне вот одержимость англичан школами кажется нелепой. Я выросла в квартирке в солнечном уголке неподалеку от Орландо, штат Флорида, и там детей просто отправляли в школу поближе к дому. А в гостях взрослые мужчины точно не гадали весь вечер, где учил таблицу умножения хозяин дома.
Будь моя воля, Дилан ходил бы в начальную школу через квартал от нас, а я бы лишние полчасика спала. Когда мой бывший муж Уилл это услышал, он вскипел, точно я предложила лишить Дилана образования и отправить его трудиться на ферму лет на десять. Уилл, понимаете ли, сам выпускник Сент-Анджелеса и для Дилана хочет того же.
– Ладно, – я пожала плечами. – Платить все равно тебе.
А форма у них и правда симпатичная.
У главных ворот нас встречает натянутой улыбкой древняя бронтозавриха – мисс Шульц.
– Доброе утро, Дилан, – чопорно здоровается она, глядя на меня из-под шлема завитых в парикмахерской седых волос. Одета она точь-в-точь как миссис Даутфайр[254] и слегка пахнет нафталином.
– Не скучай, дружок! – кричу я вслед Дилану, когда он исчезает в толпе мальчиков, одетых в одинаковые фланелевые куртки. – Задай им жару!
Мисс Шульц морщится и кивает мне:
– Миссис Палмер.
– Граймс, – напоминаю я. – Палмер у нас Дилан. Как отец.
Мисс Шульц моргает за круглыми стеклами очков.
– Конечно, – бесцветным голосом говорит она, как будто не видит меня каждое буднее утро вот уже пять лет. – Прошу прощения. Хорошего дня.
Поскорее отхожу от ворот и надеюсь, что на пути не попадется мисс Доббинс. Неподалеку Хоуп Грубер, глава родительского комитета, делится с Фарзаной Кхан и Клео Рисби увлекательнейшей историей о блестящем результате, который один из ее тройняшек показал на тренировочном экзамене в школу Святого Павла.
– А мы даже к репетитору не ходили! – кичится Хоуп, хлопая наращенными ресницами.
Хоуп – отчаянная выскочка из Брисбена. До знакомства с мужем на тридцать лет старше ее (австрийским магнатом в сфере недвижимости) Хоуп кое-как перебивалась съемками в каталогах и жила на Голдхок-роуд, над ларьком с рыбой и картошкой. Когда я ушла из «Девичника», мы вращались в одних и тех же кругах. Дружить не дружили, но жизнь у нас была схожая: обе закупались в «Примарке», тусовались в клубе «Фабрик» и никогда не теряли бдительности – вдруг что интересное подвернется. Хоуп подвернулось – этим, видимо, мы и разнимся.
Теперь у Хоуп трое сыновей, она водит голубой «бентли» со сделанным на заказ номером B0YMUM[255], а в «Инстаграме»[256] называет себя
– Мисс Доббинс говорит, у него природный талант! – щебечет Хоуп. От этого имени у меня мурашки по коже. Надо выбираться отсюда поскорее…
Стоящая рядом с ней Фарзана приподнимает безупречной формы бровь – даже не скрывает сомнения.
– Да ну?
В отличие от Хоуп, у Фарзаны есть настоящая работа, она «дерматолог знаменитостей» с собственной линейкой средств для кожи и офисом на Харли-стрит. В жизни не видела таких ухоженных людей, как Фарзана: лицо сияет, зубы белоснежные, а в копну темных волос можно смотреться, как в зеркало. Ее отец в конце девяностых был в Лондоне послом от Пакистана, а сама Фарзана училась в школе для девочек – там и приобрела произношение столь же четкое, как у вдовствующей графини Грэнтем из «Аббатства Даунтон». Вдобавок ее сын Зейн – настоящий гений и три года подряд выигрывал конкурсы по ЛЕГО-конструированию. Хоуп терпеть не может Фарзану, но меня ненавидит совершенно иначе.
Рядом с ними вполуха слушает Клео Рисби, попутно шаря в большой сумке. Клео самая крутая среди сент-анджелесских мам. Ледяная блондинка, выше остальных почти на фут, лицо мечтательно-рассеянное, словно у модели, которую вырвали из мира грез. Работа у нее творческая, хотя, на мой взгляд, она только курит во дворе всевозможных галерей и снимается для «Вэнити фэйр». Муж старше ее и сказочно богат – унаследовал компанию по производству замороженных продуктов.
Клео редко сама приезжает в школу, для этого у нее есть персонал, поэтому сегодня случай особый, и более всего для Хоуп: она мечтает стать лучшей подругой Клео. К несчастью, Аллегра Армстронг-Джонсон на много лет ее опередила (они с Клео жили в одной комнате, когда учились в пансионе), поэтому Хоуп вынуждена терпеть Фарзану и развлекаться, терзая меня.
Пытаюсь проскочить мимо них, но Хоуп хватает меня за руку и поджимает утиные губы, разыгрывая сочувствие.
– Флоренс! Вот ты где. Мисс Доббинс как раз тебя искала. Что-то срочное.
– Да-да, спасибо, – бормочу я.
Фарзана зловеще прищелкивает языком.
– Ой-ой. С Диланом все нормально?
Они с Хоуп обмениваются красноречивыми взглядами, а я ускоряю шаг. Вот-вот дойду до угла, поверну налево – и спасусь от мисс Доббинс, осуждающих глаз других матерей и очередной выходки Дилана.
Добираюсь до конца тротуара, облегченно выдыхаю – и меня довольно ощутимо тыкают между лопаток.
Оборачиваюсь. Вместо мисс Доббинс вижу азиатку с блестящими волосами; она торопливо говорит по телефону с заметным калифорнийским акцентом:
– Вот я ему и сказала: Нью-Йорк обязательно должен сделать репортаж, это не обсуждается…
Я провела здесь полжизни и забываю иногда, до чего американское произношение резкое. Мое со временем разбавилось, как растворимый кофе некрепким чаем.
– М-м-м, добрый день. Вы меня ткнули?
Женщина показывает на телефон – мол, занята. Будто я ее в спину пихнула…
– Точно. Да. Сто процентов. Слушай, я перезвоню, – она вытаскивает наушник и протягивает мне руку. – Дженни Чхве, – пожимает и трясет, словно мы заключили легендарное соглашение о свободной торговле. – Извини. Пытаюсь втиснуть в день еще один рабочий час, – заметив недоумение на моем лице, она поясняет: – Юрист. Издержки профессии, наверное.
– Ясно. Мы раньше встречались?
– Нет-нет. Мы здесь новенькие. Просто мисс Шульц говорила, что в школе есть еще одна мама из Америки.
Дженни улыбается и переступает с ноги на ногу. Она старше меня лет на десять, а то и на все двадцать. На лице ни капли макияжа, одета в офисный костюм унисекс, с виду очень дорогой. Такая женщина не побоится позвать администратора, если что-то не понравится.
– У меня близнецы, Макс и Чарли. Собиралась отдать их в американскую школу в Сент-Джонс-Вуде, но собеседование… В общем, мальчики переволновались, – Дженни выдавливает улыбку. – Ладно, проехали. Теперь учатся здесь.
Киваю, пытаясь не утонуть в потоке информации. Вдалеке выходит из школьных ворот мисс Доббинс и направляется к родителям с детьми.
– Ну, добро пожаловать в Сент-Анджелес, – говорю я и пячусь, а то мисс Доббинс заметит.
Дженни складывает руки на груди.
– Слушай, дай мне свой номер. Устроим игру.
– Игру? – изучаю гладкое лицо Дженни, безупречные зубы, шелковистые волосы, подстриженные под боб. Между нами ничего общего, кроме паспорта одной страны. Она меня быстро забросит – едва поймет, что я персона нон грата среди сент-анджелесских мам.
– Для мальчиков, – поясняет Дженни. – Пусть подружатся.
Мисс Доббинс заметила меня и напала на след, как ищейка.
Дженни протягивает мне телефон.
– Запиши сама. Я тебе позвоню и сброшу, а ты сохрани номер.
До чего упертая! Быстренько бью по клавишам, а мисс Доббинс тем временем ускоряется.
– Э-э, приятно познакомиться, – бросаю я перед уходом.
Увы, поздно. Мисс Доббинс уже кладет руку мне на плечо.
– Мисс Граймс! – приветствует она слишком уж громко. – Извините, что вмешиваюсь. Можно вас на минутку?
Элиза Доббинс младше меня, ей еще нет тридцати; глаза у нее большие и круглые, а волосы угольно-черные. Могла бы стать красавицей, если бы захотела, но явно не хочет. Над верхним веком пятна туши, а на ужасной блузке из искусственного шелка крошки от кекса. К тому же глубоко беременна, и живот разбух, как переспелый фрукт.
– Мне пора, – Дженни отходит от нас. – Приятно познакомиться.
– Я немного спешу, – объясняю я мисс Доббинс.
– Ничего-ничего, – щебечет она. – Вам в какую сторону? Пойду с вами! – она поглаживает выпирающий живот. – Отличная зарядка! И ноги разомну, и язык!
Мы переходим дорогу, и взгляды других мам прожигают мне спину – наверняка все обсуждают, что Дилан натворил на сей раз. Велю себе не оглядываться, но, подобно жене Лота, поддаюсь искушению: бросаю напоследок взгляд на школьные ворота. К счастью, Клео нет, зато Хоуп, Фарзана и Аллегра топчутся у ворот и вытягивают шеи в мою сторону.
Мисс Доббинс покашливает.
– Я несколько дней пытаюсь с вами связаться. Дома все хорошо? – в огромных карих глазах плещется сочувствие, от этого она мне еще ненавистнее.
– Вы о чем? – невозмутимо спрашиваю я.
– О том, как Дилан вспылил на прошлой неделе, – мисс Доббинс мягко касается моей руки. Крохотный камешек на обручальном кольце попадает под тусклый свет и блестит, как старая пуговица.
– А, это… – с трудом удерживаюсь от усмешки. – Признайте, забавно вышло. Неужели вам самой ни разу не хотелось перевернуть стол Тедди Грубера, чтоб все учебники ему на колени посыпались?
Мисс Доббинс поджимает губы.
– Мы предлагаем обследовать Дилана, – осторожно выбирает слова она. – Пригласим врача. Доктор Либер прекрасный специалист…
Меня обдает жаром.
– У Дилана все хорошо, – огрызаюсь я. – Не собираюсь его отправлять к мозгоправу, чтобы накачали лекарствами до одури!
Мисс Доббинс хмурится.
– Поверьте, я совсем не этого хочу. Просто… – она переходит на шепот: – После случая с… м-м-м, черепахой мы не можем оставить этот вопрос без внимания.
Я шумно сглатываю. Точно, черепаший скандал. В конце семестра несколько мальчиков, включая Алфи с Диланом, пошли посмотреть на черепаху у пруда в школьном дворе. По словам Дилана, Алфи тыкал в нее битой для крикета. Дилан велел ему перестать, ведь черепахе больно. Что произошло дальше – вопрос спорный, не вызывает сомнений лишь одно: Алфи остался с кровавой раной на лбу, пришлось наложить четыре шва. Дилана отстранили от занятий на три дня и решили «следить за его поведением». Слишком серьезное наказание за самозащиту. Ладно, защиту животного. Вот я и разрешила забрать черепашку себе. Теперь Грета живет-поживает в террариуме в комнате Дилана.
Фарзана и Хоуп уже не притворяются, что увлечены разговором – глазеют в открытую, стараются не упустить ни слова.
Я вся напрягаюсь, как пружина.
– Другие мальчики – Тедди, Алфи и Вулфи – его травят, между прочим! – срываю очки и тыкаю пальцем в мягкую грудь мисс Доббинс. – Почему вы не ловите на улице их матерей, не предлагаете поговорить с врачом?
Мисс Доббинс молча на меня глазеет и хлопает ртом, как рыба гуппи.
– Так и думала, – фыркаю я и поворачиваюсь к ней спиной.
Она что-то кричит мне вслед, но слова теряются в шуме ветра.
Хочу как можно скорее убраться из Холланд-парка. Каждая мышца в теле горит, будто я тренировалась по двум видео Хлои Тинг подряд. Засовываю руки поглубже в карманы и прогоняю встревоженное лицо мисс Доббинс из памяти.
Врать не стану, Дилан всегда был слегка необычным. На словах я виню во всем Уилла, он бросил Дилана еще малышом; хотя кое-какие признаки появились уже в самом начале. Он не лопотал, как другие дети, даже «мама» не говорил. И вдруг однажды, когда мы ходили по супермаркету, Дилан ткнул пухлым пальцем в коробку на полке и сказал:
– Мамочка, можно мне сока?
Этими самыми словами, да еще с явным британским акцентом. Я чуть в обморок не упала.
Все верно, Дилан отличался от ровесников. Они ему не слишком нравились. Когда я приводила его на площадку, он упорно не хотел играть в мяч с другими мальчиками, вместо этого заводил разговор с бабушками и дедушками, заскучавшей нянькой-подростком или уставшей мамочкой. В общем, с любым взрослым. Я его не винила. Дети – настоящие чудовища.
И конечно, мой мальчик немного вспыльчивый. Понимаете, у него обостренное чувство справедливости. У Дилана все либо черное, либо белое. «Плохие против хороших, Грета Тунберг против «Эксон мобил». Я пыталась ему объяснить: не бывает людей только хороших или только плохих (разве что кроме его отца, ха-ха) и у человеческих поступков довольно сложные причины. Бесполезно. Работай Дилан в суде, каждое дело заканчивалось бы либо полным оправданием, либо смертной казнью. Полутонов он не видит.
Подъезжаю к кольцевой развязке Холланд-парка – смертельной ловушке для пешеходов, отделяющей элитный школьный район от нашего, скромного и старомодного, – и невольно задерживаю дыхание, чтобы не дышать выхлопными газами от всех четырех рядов машин.
Вообще-то сегодня хороший день. Пятница. Сближение Луны и Юпитера, благоприятное время для перемен. А самое главное, вспоминаю я с приливом волнения, – мне предстоит встреча с Эллиотом!
Теперь все пойдет по-новому.
Вообще-то салон «Ноготки» открывается в десять, но я все равно толкаю дверь и готовлюсь услышать знакомый звон электронного колокольчика.
– Можно без записи? – говорю я в темноту салона.
Скрестив ноги, Линь сидит на массажном кресле в бомбере, будто бы сделанном из алюминиевой фольги, и смотрит вьетнамские тик-токи без наушников.
– Закрыто! – рявкает она. – Приходите в одиннадцать.
– Это я, глупенькая, – швыряю сумку на свое обычное кресло.
Линь встает и притворяется, что упала в обморок. Очень драматично, я бы даже поверила, если бы она не делала так каждые две недели.
– Подруга, я уж тебя похоронила! Садись.
Из плеч уходит напряжение. В «Ноготках» все осталось по-прежнему: едкий запах, липкие пластиковые стулья, сомнительные флаконы, по нескольку раз наполненные кремом для рук. Мой счастливый уголок.
Плюхаюсь в кресло и показываю Линь запущенные ногти.
– Ой-ой! – Линь морщится и добавляет: – Зато видно, что к другому мастеру не бегала!
– Некогда было, – вру я. Линь милосердно не замечает моей лжи и приступает к работе, обрабатывает инструменты. – Как учеба?
Линь не только мастер маникюра, она вдобавок учится на дизайнера одежды в колледже имени Святого Мартина. Ее мать, владелица «Ноготков» и еще четырнадцати салонов в западном Лондоне, думает, что дочь изучает международные финансы в Лондонской школе экономики и однажды возглавит ее империю. В общем, все сложно.
– Тс-с! – Линь показывает на телевизор у меня над головой. – У него новая жертва!
Выворачиваю шею и смотрю на экран. Кривозубая репортерша в отвратительном персиковом пиджаке шагает вдоль стадиона «Лофтус», крепко сжимая микрофон.
– Что? Кто?
Линь хмурится.
– Душитель из Шепердс-Буш! Совсем новости не смотришь?
– А что случилось?
– Женщина шла домой одна поздно вечером. А он подкрался со спины… – Линь сдавливает себе шею и вздрагивает. – Уже второй раз за месяц. Душитель осмелел.
– Как такое может быть? – шепчу я, хотя в салоне больше никого. – В Лондоне повсюду камеры!
– Вот-вот! С ума сойти, да?
Не поймешь, противно ей или интересно. Пристрастие Линь к разным криминальным историям сравнится разве что с любовью к высокой моде. Судя по виду, ее нынешние брюки сшили из парашюта.
– Нет, серьезно, каким…
– Зачем так делаешь? – перебивает Линь, поднося мою правую руку мне к глазам. Кожа у основания ногтя кровит. Это я пыталась сама подрезать кутикулу. – Знаешь, не все надо делать самой, иногда можно и помощи попросить.
Не поднимая на нее взгляда, перебираю свободной рукой образцы лака и останавливаюсь на таком пронзительно-розовом, что даже Барби покраснела бы.
– Серьезно? – Линь хмурится. – «Динамщица»? Ты на свидание собралась?
Я молчу, и она шутливо тянет:
– А-а-а, у Флоренс свида-а-ние! Кто счастливчик?
– Ты неправильно поняла.
Линь шлепает меня по руке.
– А, с женщиной? Тоже хорошо!
– Нет-нет, не с…
– Руки в воду! – перебивает Линь и указывает на чашу с теплой водой, где моей изуродованной кутикуле положено отмокать.
– Я иду на встречу. Со знакомым музыкальным менеджером. Эллиотом.
Ну вот, сказала вслух. Облегчение мгновенно, словно прыщ выдавила.
– А-а! Снова будешь певицей?
Я вздрагиваю и опускаю взгляд на образцы лака.
Линь смотрит задумчиво, понимает серьезность положения.
– Ясно.
Щелкнув языком, она залезает под стол и поднимается уже с флаконом красного лака, похожего на рубин.
– Это он, да? – удивляюсь я.
Линь серьезно кивает.
– «Девичник». Найти невозможно, даже на «Ибэй». Сестра в прошлом году привезла из Дубая.
Среди лаков «Девичник» известен своим несравненным оттенком красного, эдакой смесью коричных конфет «Ред хотс» с «феррари». Продажи прекратили, когда выяснилось: краситель добывали из амазонских бабочек стеклянниц, вымирающего вида.
Линь торжественно снимает колпачок.
– Что может быть лучше? – улыбается она. – А теперь выкладывай!
Звонок раздался три дня назад, когда я отвезла Дилана в школу и валялась на диване – смотрела повторы «Любвеобильного острова» и перебирала секущиеся кончики.
– Важные новости! – зазвенел голос на другом конце провода. – Сенсация!
– Кто это?
– Эллиот, глупышка, – гордо объявили в трубке. – Забыла меня?
В последний раз я слышала Эллиота Ривьеру десять лет назад. Тогда я пела в девичьей группе, подающей большие надежды, а Эллиот в нашей звукозаписывающей студии был вторым помощником руководителя – наивным и упорным парнем с гладкой шевелюрой и начищенными ботинками. Он метил в кресло начальника, а Уилл с девчонками над ним смеялись, звали «Эллиот-энтузиаст», а то и похуже. Мы с Эллиотом в чем-то схожи – белые вороны, одержимые духом безрассудства.
– Как дела, Флоренс?
Я узнала из «Вараэти» (ладно, из их аккаунта в «Твиттере»), что «Эллиот-энтузиаст» стал в Лос-Анджелесе серьезным продюсером. Так и представляю: сидит, закинув ноги на стол из красного дерева, и смотрит, как по-муравьиному копошатся людишки на бульваре Сансет. Хотя бы у него сбылась мечта.
– Перейду к делу, – продолжил Эллиот. – Я как раз в городе, хотел с тобой кое-что обсудить. Один интересный вариант.
– Давай на следующей неделе? – я мысленно подсчитывала, сколько раз за это время успею сбегать в салон красоты.
– Нет-нет, солнце. Я уезжаю обратно в Лос-Анджелес в субботу утром. На подготовку к сезону наград. Как насчет пятницы?
– Этой пятницы? То есть через три дня?
Не самое подходящее время. Чтобы все выщипать, отполировать, покрыть лаком и хоть немного вернуться в прежнюю форму, нужно дней десять, не меньше. Но ничего, можно и до пятницы успеть.
– Конечно, – поспешно добавила я. – Пятница так пятница.
– Отлично! Ассистентка тебе напишет и все расскажет.
Я положила трубку. Тело у меня стало легким, как шарик с гелием. Поделиться хорошими новостями было не с кем, поэтому я три раза сделала скриншот журнала звонков – хотела убедиться, что Эллиот и правда звонил.
Через сорок минут написала ассистентка (asst1@elliottrivera.com) и подтвердила встречу в семь вечера в ресторане «Мистер Ба-бах», где подают димсам, а еще заботятся об экологии, поэтому просят гостей приносить свои палочки и мыть за собой посуду.
Дальше – двое суток невиданной подготовки. Началась она в сыром подвале Мерилибона, где миниатюрная русская косметолог пинцетом клеила черные волоски к каждой моей реснице. Длилось это два часа, и под конец мне уже дурно стало от запаха клея. Потом ждал салон на Риджент-стрит: там я истратила лимит кредитки на «звездного стилиста» по имени Маркк (с двумя «к»!), и он прикрепил тридцать восемь крохотных платиновых прядок к моей соломе на голове, чтобы получилась гладкая белокурая завеса. Последним штрихом стал поход в «Экспресс-загар», где я отказалась от бумажных стрингов и вертелась, как курица на гриле, чтобы «Солнце Сен-Тропе» проникло в каждую складку.
Механическое гудение возвращает меня в салон красоты. Линь с заговорщической улыбкой держит в руках аэрограф для маникюра.
– Есть одна идея… Ничего такого, просто покажем им, что они потеряли. – Заметив мое сомнение, она быстро поясняет: – Бесплатно.
Линь поднимает аэрограф, в который аккуратно добавила несколько капель лака, и со щелчком поправляет резервуар указательным пальцем. Накатывают отстраненность и спокойствие, как в дзен-буддизме. Откидываюсь на спинку пластикового стула. По щеке стекает теплая капля. Слеза.
Линь дает мне салфетку и снимает защитные очки.
– Красиво получится. Поверь.
И я правда верю, что теперь для меня редкость.
Мэрайе Кэри нелегко пришлось в начале двухтысячных. Она перестала сотрудничать с «Сони мьюзик» после развода с руководителем студии, заключила легендарный контракт на восемьдесят миллионов долларов с «Вирджин» и пережила нервный срыв, о котором писали издания, а дальше последовало «крайнее истощение» и больница. Через несколько недель фильм «Блеск», призванный показать ее славу и влияние, с треском провалился в прокате. Рецензия в «Гардиан» гласила: «…деревянная столешница в ее роскошной манхэттенской квартире и то сыграла лучше». За эту роль Мэрайю номинировали на «Золотую малину». Альбом, записанный к выходу фильма, продавался настолько плохо, что «Вирджин» выкупила контракт с певицей.
Ее следующий альбом «Charmbracelet»[257], выпущенный «Айлэнд рекорд», критики разнесли в пух и прах. Один даже написал: «В альбоме не больше искреннего чувства, чем в праздничной открытке». Королева Рождества отслужила свое. Выдохлась. Пополнила ряды знаменитостей, чей звездный час уже прошел.
А потом она взяла перерыв и выпустила «The Eman-cipation of Mimi»[258] – безупречный альбом, после которого самые злостные критики признали: они зря списывали ее со счетов. Звезда не просто вернулась, она воскресла. Альбом показал Мэрайю новой певицей, новой личностью.
Сегодняшняя встреча с Эллиотом – моя версия «The Emancipation of Mimi». Правда, осталось одно постыдное дело.
Сходить на работу.
Стучу кулаком по металлической двери.
– Адам! Нужна помощь!
Тишина.
Делаю шаг назад в тесной прихожей между нашими дверями. Квартиры у нас стоят стенка к стенке – жадный застройщик разделил дом, как индейку на Рождество. Он был человек незаурядный, его не волновали такие мелочи жизни, как установка нормальной сантехники. В последнее время, когда Адам моется на втором этаже, в моем сливе на кухне начинается извержение мини-вулкана из коричневой жижи.
Прижимаюсь ухом к двери.
А вдруг он не один? Пока жду, одобрительно разглядываю ногти – ярко-красные овалы с едва заметными белыми «Ф» на безымянных пальцах (Линь аэрографом постаралась). Совершенство. Я из-за нее опаздываю, но творческих людей торопить нельзя.
– Адам! Срочное дело! – я долблю кулаком в дверь.
Вечно так. С тех пор как Марта его бросила, Адам постоянно крутится рядом, предлагает «починить раковину» или «поиграть в мяч с Диланом». А как правда понадобился, так не дождешься. Мужчины, что с них взять.
Любуюсь маникюром, и тут распахивается дверь. Прихожую обдает запахом пота и «Олд спайса». Лоб Адама блестит, а темные кудри торчат в разные стороны, будто по ним воздушным шариком провели.
– Фло? – недоуменно спрашивает он.
Морщусь. Терпеть не могу, когда меня так называют. Мало того что мать дала мне имя звезды ситкома семидесятых с маллетом на голове, так еще прозвище ассоциируется с месячными[259].
– Извини, Фло, – бормочет Адам. Взгляд у него какой-то растерянный, будто думает о чем-то своем. – Сейчас, м-м-м… Не самое подходящее время.
Заглядываю через его плечо в квартиру.
– Почему? Ты не один?
Насколько мне известно, Адам ни разу не ходил на свидание с тех пор, как Марта уехала. Он ее обожал, даже немного помешался. Каждую неделю покупал цветы, забирал из Хампстеда, если она работала допоздна в парикмахерской. Я, мягко говоря, удивилась, когда Адам сказал: Марта его бросила и вернулась в Польшу.
Адам, нахмурившись, выбирается в прихожую, закрывает за собой дверь. Вздрагиваю от громкого хлопка.
– Что? Нет. Конечно, нет.
– Ну ладно. Позвоню Мэтту Б., – с напускной беззаботностью говорю я.
Из всех моих ухажеров Адам больше всего не любит Мэтта Б. (не путать с Мэттом Т.). Он занимается валютным трейдингом в Немецком банке, и ему интересны только два занятия: есть сашими в полумраке ресторана в Мейфэр, а потом снимать номер в отеле «Пенинсула». Мэтт Б. думает, я не знаю о его жене и троих детях в Оксфордшире, но, вообще-то, знаю. Просто очень люблю хорошее суши.
– Нет-нет, – Адам громко хрустит пальцами. Каждая рука у него размером с кусок ветчины. – Так что случилось?
– А почему ты такой потный?
– Раковину чиню, – бурчит он. – Опять засор…
От него и правда пахнет чем-то едким, химическим.
– Гадость. В общем, мне надо отвезти кое-кому шарики. Подбросишь?
– Ты вроде собиралась права получать?
Подлый прием. Адам знает, что я дважды завалила экзамен. Во второй раз вежливый бангладешец, владелец автошколы, посоветовал не приходить, пока «серьезно не возьмусь» за правила безопасности на дороге.
– Слушай, не хочешь помогать, так и скажи. А то начал!
– Да ладно, Флоренс, – он скрещивает руки на груди. – Чего ты?
Прищурившись, разглядываю Адама. Вообще он симпатичный. Ему тридцать шесть – на пять лет старше меня, – а темные волосы не поредели, что, к сожалению, редкость для мужчины его возраста. Голубые глаза, ресницы густые. В отличной форме; она почти сглаживает серьезный недостаток: Адам небольшого роста. Не как Наполеон, конечно, но в нем максимум пять футов шесть дюймов[260]. Знаю, сейчас не принято отвергать невысоких мужчин, но, если честно, я с ним не спала только из-за роста.
– Ну, подвезешь? – я выпячиваю нижнюю губу. – Пожалуйста! Там ехать минут двадцать, не больше.
Адам с тяжелым вздохом переминается с ноги на ногу.
– Куда едем?
– Ноттинг-Хилл. Артезиан-Виллидж.
Адам косится на смарт-часы – новинку от «Эпл», которая измеряет сердцебиение и бог знает что еще. Вид у него задумчивый, но я-то знаю: согласится. Адам всегда соглашается – по крайней мере, со мной.
– Окей, – он бросает взгляд на парковку, где стоит его полицейская машина. – Подвезти могу, но обратно добирайся сама.
– Супер! – пищу я и обнимаю Адама. Он теплый и крепкий, как дерево. – Только надо еще шариков надуть. Десять минут, ладно?
Адам пытается возразить, однако я уже переступаю порог, не обращая внимания на стопки журналов и двухцентовые чеки – проценты с продаж альбома.
– Главное, воду не включай, хорошо? – кричит Адам мне вслед. – Пять минут, не больше! У меня свои дела!
Редкая мать потратит шестьсот фунтов на шарики для первого дня рождения дочери; уверена, покупательницу зовут Кэндис, как всех подобных женщин. Или Кэролайн. Или Кэролайн-Кэндис, коротко – Кэ.
На сей раз мне досталась старая добрая Кэролайн.
Адам высаживает меня у четырехэтажного таунхауса мятного оттенка. Выхожу из машины, забираю шарики. Не успеваю сказать «спасибо» или закрыть как следует дверцу, как Адам уже несется по дороге, даже не поглядев на прощание в зеркало заднего вида.
Нажимаю на дверной звонок, и раздается звон колокольчика. Заливается лаем собака.
Дверь открывает высокая стройная женщина в лавандовых легинсах и того же оттенка топе. У нее выраженный пресс и лицо точь-в-точь как на фото в «Инстаграме»: золотистый загар, губы, будто покусанные пчелами, маленький вздернутый нос.
Кэролайн окидывает меня взглядом и бросает через плечо:
– Шарики привезли!
Из глубины дома доносятся женские голоса, болтовня и смех.
– Мы ждали инструктора по пилатесу, – объясняет Кэролайн. – Заходите, заходите.
Я протискиваюсь боком, чтобы не повредить сотню малиновых шариков.
Затея с шариками принадлежит моей сестре Брук – иначе она не дала бы кое-какую сумму в долг (теперь давно забытый, надеюсь).
– Нельзя всю жизнь сидеть дома, смотреть «Парламентариев на льду» и полагаться на проценты с продаж! – заявила она.
Брук легко говорить. Она закупает мебель для магазинов «Джон Льюис», ее-то карьера не рухнула с треском. И как не стыдно намекать, что продажа вычурных композиций из воздушных шаров через «Инстаграм» – вполне подходящее мне занятие?
После маминой смерти Брук доучилась в Университетском колледже Лондона, зарабатывая в одной компании по организации праздников. И все время твердила про арки из шаров.
– Не поверишь, какая там накрутка цен! Даже гелий не нужен. Шары, воздух и скотч.
В отличие от других сырых идей по моему спасению, за эту Брук держалась крепко. В конце концов она сама создала страничку в «Инстаграме», заполнила стоковыми фото арок из воздушных шаров и предложила бесплатную доставку в пределах района. В первый же час ей отправили пятнадцать заявок. Было это семь лет назад. Теперь бизнесом занимаюсь я, оплату беру только наличными. И с каждым днем название «Хлоп» от поп-звезды» теряет иронию и сыпет соль на гниющую рану. А уж как неудобно доставлять арки из шаров по Лондону без своей машины! С другой стороны, всё лучше обычной работы, хотя ее никто особо не предлагает…
Внутри дом Кэролайн кажется еще больше, чем снаружи. Здание историческое, но от старого интерьера избавились, вокруг сплошное стекло и современные четкие линии. Почти весь потолок занимает мансардное окно; наверное, в солнечный день слепит глаза.
Кэролайн ведет меня в кухню-столовую с видом на ухоженный сад. Пять блондинок в свободной спортивной одежде возлегают на светлых мягких диванчиках, точно выброшенные на берег русалки, только одетые по фитнес-моде. На заднем плане суетится домработница: режет арбуз и время от времени дает ломтик девочке на стульчике для кормления от модного дизайнера. И каждый раз ребенок маниакально смеется, будто ей рассказали убийственную шутку. Тут словно рекламируют мебель для дома или женское плодородие в целом.
Я на миг замираю, мучаясь завистью. Каково это – весь день общаться с подругами, делать легкую разминку, есть фрукты, которые нарезали специально для тебя?
«У тебя и друзей-то нет», – напоминает внутренний голос, и эта мысль вонзается в мозг, будто кусок колючей проволоки. Кашлянув, спрашиваю:
– Куда ставим арку?
Кэролайн оглядывает комнату большими глазами. Очевидно, резина с воздухом за шестьсот фунтов даже не занимала ее мысли.
– А долго ждать? – спрашивает ее подруга с дивана. – Инструктор по пилатесу скоро придет, у нас занятия для молодых мамочек. С Адрианой. Она приходит на дом – вдруг интересуетесь.
– Постараюсь побыстрее, – отвечаю я, не оборачиваясь. Делать арку из шаров несложно, просто утомительно. Одно и то же. Зажимаешь, склеиваешь, зажимаешь, склеиваешь.
– О боже! – пищит кто-то с дивана. – Флоренс Граймс? Это ты?
У меня по шее будто волосатый паук ползет. Невольно смотрю на диван. Точно, она. Сияющие каштановые волосы теперь подстрижены до плеч, лицо кое-где подправлено хирургом – местами не совсем удачно, мстительно отмечаю я. Скулы неестественно выступают, губы слегка напоминают утиные. Зато голос ничуть не изменился.
– Лейси! – пытаюсь выдавить улыбку, а сама готова сквозь землю провалиться, растаять, как эскимо, чтобы на паркете осталось лишь фиолетовое пятнышко.
– Боже, и правда ты! – вопит Лейси, спрыгивает с дивана и лезет обниматься, словно мы давние подруги. – Не видела тебя со свадьбы Джесс! Лет десять назад, наверное!
– М-м-м…
Язык стал шершавый, как наждак. Я по-разному представляла нашу встречу: на ковровой дорожке, где меня ждет «Грэмми»; на баскетбольном матче, куда я пришла с лучшей подругой, Мэрайей Кэри. И уж точно я не мечтала встретиться с Лейси, пока изображаю поденщицу в роскошном доме ее подруги.
Меня тошнит.
– Альфонсо еще играет за «Арсенал»? – выдавливаю я.
Лейси крутит на пальце обручальное кольцо – нелепый бриллиант в пять каратов на тончайшем платиновом ободке. Мы все его померили, когда Альфонсо сделал ей предложение: сидели в конце гастрольного автобуса и передавали украшение из рук в руки, точно талисман. До сих пор помню его тяжесть. Теперь пальцы Лейси усыпаны бриллиантовыми кольцами. Наверное, по одному за каждую измену Альфонсо.
– Нет, он в прошлом месяце ушел из команды. Мы перебрались в Сомерсет, так лучше для детей. У нас трое!
Пытаюсь кивнуть, а мысли у меня все равно что комок разваренных макарон – ничего подходящего в голову не приходит.
– А ты чем занимаешься? – щебечет Лейси.
Теряюсь – всего на миг, и все же. Взгляд Лейси падает на шары и обратно на меня. Она натянуто улыбается.
– А-а, ну да! Вот и молодец! – хвалит она, как малого ребенка. – Молодец, Флоренс. Встала на ноги, несмотря ни на что.
Одна из диванных русалок морщит носик.
– А вы откуда друг друга знаете?
Лейси шумно сглатывает.
– Флоренс пела с нами в группе. До того, как Роуз ее, м-м-м… – она умолкает.
– Я ушла до того, как группа стала популярной. Самое неудачное решение в моей жизни, – мой обычный ответ, я его не раз повторяла, но от этого не легче.
Лейси заметно радуется, что я не хочу ставить ее в неловкое положение.
– Мы многое в тот день потеряли, – поспешно добавляет она.
– А, ясно, – отвечает гостья, наматывая золотые волосы на палец. – Так почему вы ушли?
Все вокруг мутнеет, будто под водой. Опираюсь рукой о стену, чтобы не упасть.
– Это было давно, – только и бормочу в ответ.
– Послушай, Флоренс, – Лейси хочет изобразить тревогу, но ботокс не дает. – На мой взгляд, все несправедливо сложилось.
Краска бросается мне в лицо, а тело горит, как в лесном пожаре.
– Ничего, Лейси, – мямлю я, пячусь и спотыкаюсь о пакет с шарами. Один за другим звучат хлопки, будто пулеметная очередь. Девочка ударяется в плач. – Я, э-э… кое-что забыла в машине. Сейчас вернусь, – бросаю я через плечо по дороге к выходу.
На улице дождь. Каждая капля, бьющая по макушке, – личное оскорбление. Влажность угробит свежую укладку, но я и без того унижена. Брожу среди ярких, как леденцы, домов, точно сомнамбула, а слова Лейси вновь и вновь крутятся в голове, как чертово колесо позора, с которого не сойти.
У Ноттинг-Хилл-Гейт передо мной появляется грязный паб, словно мираж в пустыне. Внутрь тянет, как магнитом. Подобное к подобному. Помойка к помойке.
В пабе тусклый свет и липкий пол; подошвы хлюпают, пока шагаю к бару. Почти никого нет, только компания строителей смотрит по телику главные моменты Премьер-лиги.
За стойкой пожилой мужчина протирает салфеткой вилку.
– Водку с диетическим тоником.
Он глядит на меня с искренним удивлением, будто я вошла к нему в дом и потребовала массаж ног.
– Что-что, дочка?
– Водку с диетическим тоником, – повторяю я громче.
Он поворачивается спиной и звенит бутылками со скоростью улитки. Пока сделает коктейль, мы оба отправимся на тот свет.
– Ну, водка точно есть, – он достает пыльную бутылку «Смирнофф». – А вот диетический тоник, боюсь, закончился. Как насчет «фанты»? – весело спрашивает бармен. – Водочка с «фантой», а?
– Что за бар такой? – огрызаюсь я.
– Так ведь у нас простой паб, дочка. Еще даже не обед. В такое время парни за кружкой пива приходят, – голос у него очень добрый, хоть плачь. – После обеда будет привоз. Заглядывай через три часа, сделаю тебе, что захочешь.
– Ладно, – смягчаюсь я. – Водка с «фантой».
Переключаюсь на строителей и решаю, кто симпатичней. Один поднимает голову, я отвечаю улыбкой. Строитель тотчас краснеет и смущенно переводит взгляд на телевизор.
Престарелый бармен ставит оранжевое пойло на стойку. Выпиваю залпом.
– Еще.
– Тяжелый день, да? – он сочувственно улыбается.
Молчу в ответ и не отрываю взгляда от симпатичного строителя, пока друзья не начинают подпихивать его в бока и шептаться. Тогда он встает и шагает ко мне. Высокий, это хорошо. Куда моложе, чем я думала. Ну, ничего.
– Угостить? – говорит Красавчик-Строитель, показывая на мой стакан. От парня приятно пахнет деревом и землей, будто по влажной траве рассыпаны сосновые иглы. На зеленых брюках сетка для вентиляции и наколенники. Садовник, значит, а не строитель.
– У меня идея получше, – с улыбкой отвечаю я парню.
Он натягивает зеленые брюки и неспешно выходит из женского туалета, а торчащая сзади рубашка чуть развевается, как плащ супергероя.
Опираюсь на раковину. Теперь мне лучше. Не супер, конечно, не как в клипе Мэрайи «It’s Like That»[261], где она спускается по ступеням в золотом платье. И все же лучше.
Прополаскиваю рот и изучаю свое отражение в зеркале. Для тридцати с лишком неплохо. Могло быть хуже. Да и бывало, честно говоря. Например, когда Уилл нас бросил и я потеряла двадцать фунтов веса и почти все брови. Впрочем, ладно. Сто лет прошло.
Во времена «Девичника» одна визажистка сказала, что мое лицо похоже на очищенную картофелину. Слова жестокие, но я сразу поняла, о чем она. У меня от природы неприметная внешность. Волосы, кожа и брови разных оттенков одного мышиного цвета. Я не стану по-настоящему красивой, как сестра, тем не менее со временем научилась кое-каким фокусам: наращивание ресниц, ламинирование бровей, отбеливание зубов, бесконечные скручивания на пресс, приседания, подъемы по лестнице. Красота – примерно как арка из шариков. Нетрудно добиться, просто много утомительной, однообразной работы.
Напоследок булькаю водой и сплевываю в раковину. В кармане звякает телефон.
Подтекст: «Где ты?»
Вот же черт! Обед. Брук. Я уже опаздываю, а это совсем нехорошо – сама ведь ее позвала. Отвечаю эмодзи с бегущим человечком и выбегаю из паба в жестокий свет дня.
Захожу в паб «Королевский» на целых тридцать шесть минут позже, пыхтя и задыхаясь. Одетая в свитер-тельняшку с золотыми пуговицами на плечах, Брук сидит перед нетронутой тарелкой салата и накручивает на палец прядь тонких светлых волос.
– Прости-прости-прости, – тараторю я и шумно усаживаюсь напротив сестры.
Брук поднимает взгляд от телефона.
– Вот ты где. Я уже заказала.
Она говорит точь-в-точь как жительница графств близ Лондона. Послушай нас кто-нибудь со стороны – не догадался бы, что мы сестры. В сравнении с ней я говорю как Вуди из «Истории игрушек».
Брук всегда была любимицей родителей. Родилась в солнечный майский день, словно исправленная версия меня. Обновленная, улучшенная, с носом-кнопкой и красивыми волосами. Наш отец, водитель-дальнобойщик, и без того редко появлялся дома, а через три недели после рождения Брук и вовсе исчез. Типичная история, «ушел за сигаретами и не вернулся», и только несколько лет спустя мама нам объяснила: он сел в свой грузовик и поехал по девяносто пятому шоссе в Скарсдейл, к «настоящей семье». Я никогда не обвиняла Брук, ни в коем случае. И все же трудно было не заметить связи между ее шумным появлением в доме и поспешным отъездом папы.
Мама работала официанткой в закусочной «Дэнниc», всегда «видела в людях хорошее», потому-то ее вечно использовали. Другие официантки постоянно упрашивали выйти за них в утреннюю субботнюю смену, самую паршивую, а она верила их выдуманным слезливым историям. («Людям надо помогать, девочки», – отчитывала нас она, когда мы не хотели оставаться дома одни.)
Мамина доброта притягивала хитрых мошенников-голодранцев – таких обычно зовут Дин, Эйс, Билли; их манит во Флориду, как мотыльков на свет. Они вечно выпрашивают сотню-другую долларов на «новое дельце», из которого ничего не выходит.
Брук было четырнадцать, а мне семнадцать, когда мама усадила нас за столик кафе, заказала три шоколадных фондана и объявила: мы переезжаем из центральной Флориды в Англию, а к нашей троице присоединится Барри, «художник», живущий «неподалеку от Виндзора», – она его встретила на сайте знакомств.
Я ужасно обозлилась. То было лето перед выпускным классом, а я только-только добилась популярности в школе.
«А как же группа поддержки?!» – завопила я и швырнула пирожное о стену.
Зато Брук была занудой-отличницей и в плане общения ничего особо не теряла. Новость она восприняла спокойно; я так и видела, как закрутились шестеренки у нее в мозгу. Через три недели, когда наш самолет приземлился в аэропорту Гатвик, Брук уже на английский манер проглатывала звук «р», держала вилку в левой руке и думала, какую шляпу надеть на скачки в Аскот.
И неважно, что дом Барри «неподалеку от Виндзора» оказался в городке Слау, в муниципальной квартире, которую он делил с пожилой матерью. Или что его «творчеством» оказались витрины магазинов в промышленной зоне. Благодаря переезду Брук заняла новое место в обществе, эдакая сестра Бронте на минималках.
Мама всегда отмечала, как Брук на нее похожа. «Мы с твоей сестрой родственные души». Не стоило и спрашивать, кого напоминала ей я. Отца. Негодяя, который нас бросил.
Вытаскиваю из салата Брук грецкий орешек.
– Извини, Би. Задержалась на собрании.
– Правда? – сестра хмурится. – Я думала, остальные матери тебя ненавидят.
– Долгая история, – подзываю официанта и заказываю двойной чизбургер без булочки.
Брук задумчиво изучает мое лицо.
– Прихорошилась куда-то, – заключает она. Моя сестра макияжем не пользуется – разве что гигиеничкой или иногда капелькой туши. Честно говоря, с ее внешностью неудивительно.
– Не все же одеваются, как престарелые садовники, Би.
Чуть наклонившись ко мне, Брук принюхивается.
– Выпила? И что это на рукаве, земля?
Меняю тему.
– Как подготовка к свадьбе?
Брук в следующую субботу венчается в церкви Святой Троицы на площади Слоун – наконец-то сбылась ее давняя мечта попасть в верхушку среднего класса. Свадьба для Брук – любимая тема разговора.
– Сплошные волнения, – вздыхает она.
Мы обе невольно переводим взгляд на россыпь старинных бриллиантов на ее кольце. Джулиан, жених Брук, из тех напыщенных англичан, чьи безупречные манеры скрывают истинную натуру, как плащ-невидимка. Я только спустя два года поняла, до чего он мне противен.
– Даже не знаю, как тебе объяснить, – продолжает Брук и спохватывается. – Извини. Я хотела сказать… Ну, у тебя все было по-другому.
Тупо киваю. Мне от нее кое-что нужно.
– Кстати… – Брук открывает роскошный темно-синий ежедневник. – Примерка платьев для подружек невесты. Окончательная. Понедельник, два часа. В другое время сестра Джулиана не сможет.
– Ладно, – я достаю из ее тарелки еще грецкий орех.
– Серьезно? – недоверчиво спрашивает Брук. – Ты не против?
Стараюсь изобразить сочувствие.
– Конечно, Би. У тебя сейчас много дел. Не хочу подбавлять.
– Так, все, – она шумно закрывает ежедневник. – В чем дело, Флоренс? Давай, говори. Чего ты хочешь?
Я прикусываю губу.
– И почему ты такая недоверчивая?
– Скорее, догадливая, – суровеет она.
– Понимаешь, у меня сегодня важная встреча. Вот я подумала, может, ты…
Брук морщится.
– Так и скажи: у тебя свидание!
Нет в Брук творческой жилки. Ей невдомек, каково это, когда отнимают мечту, когда грезишь о сцене, а та недостижима. Будь воля Брук, я бы так и осталась в безвестности, вечно делала бы арки из шаров или, еще лучше, переучилась бы на бухгалтера.
– Ну и кто сегодня счастливчик? Дворник? Любитель ставок на спорт? А может, маньяк из Шепердс-Буш еще не обзавелся подружкой?
– Нет никакого свидания! – огрызаюсь я. – Я иду на собеседование.
Брук фыркает, ноздри на безупречном вздернутом носике раздуваются.
– Ну конечно, собеседование вечером пятницы! Брось, Флоренс. Могла бы получше историю сочинить.
– А может, просто выручишь? Хоть раз в жизни?
– Раз в жизни?! – возмущается она. – Серьезно? Да как ты смеешь! – она заливается краской от лба до подбородка. – А помнишь «раз», когда я тебе одолжила четыре тысячи фунтов? Или «раз», когда ты целый месяц спала у меня на диване и водила… – она понижает голос до шепота, – толпу незнакомых типов? – Брук сорвалась с цепи, у нее с каждым словом слюна брызжет. – Неужели так трудно нормально себя вести? Хотя бы до конца свадьбы!
Опять вся горю. Пытаюсь сглотнуть, но вместо слюны во рту песок.
– Ха! Свадьба. И как я забыла? Ты же про нее молчала целых полминуты.
Средних лет женщины за соседним столиком уже цокают, вертят головой – хотят разобраться, из-за чего шум. Сестра бросает им виноватый взгляд: страх устроить сцену пересиливает в ней гнев.
– А почему Уилл не может присмотреть за Диланом? – шипит она. – Вы же условились, что на выходных его очередь?
Лицо горит. Она права. В соглашении об опеке указано: Уилл забирает Дилана каждую пятницу в шесть вечера и привозит обратно до полудня воскресенья. Только Уилл часто отменяет встречу, обычно тянет до вечера пятницы, когда Дилан уже собрал чемоданы и вовсю ждет. Вот и не хочу на него рассчитывать.
– Ну извини, если тебе так трудно помочь сестре – единственной, между прочим. Уверена, мама бы очень гордилась…
Лицо Брук темнеет.
– Не смей приплетать маму! Будь она здесь…
– Хоть ты тресни, Брук, – шиплю я, – но для мамы успешной дочкой осталась я. Навсегда, такой она меня запомнила, – достаю из ее салата последний орех и отправляю в рот. – А ты от этого бесишься, правда?
Подлый ход, даже для меня. Брук отодвигается подальше к стене, тянет на себя тарелку.
– Не лезь руками в мою еду.
Возвращается официант и подает мне бургер, как собаке, которая сжевала его любимые тапочки. Впиваюсь в мясо зубами, по подбородку течет сок.
– Вообще-то, старшая сестра ты, не забыла? – Брук хмурится.
Я громко жую, чтобы сильнее побесить, и выжидаю.
– Ладно, – рычит Брук. – Твоя взяла. Поступлю по-взрослому, как обычно. Присмотрю за Диланом. Только имей в виду – ради него, не ради тебя.
– Вот и славно, – тянусь за ее стаканом и отпиваю диетической «колы». – Увидимся вечером.
Оставляю счет Брук и спешу к метро. Дождь перестал, но затянутое тучами небо не внушает доверия. Надо было взять у Брук зонт, да поздно уже.
После ссоры с ней всегда портится настроение. Ведь моя сестра, искренне любящая свитера от «Бодена», легинсы «Потная Бетти» и кулинарные книги Джейми Оливера, по натуре своей человек нормальный. Хороший. Человек, для которого немыслимо опуститься до низости, необходимой для победы в любом споре. В отличие от меня.
Конечно, можно улыбнуться и прикусить язык на час-другой, даже на неделю. Только надолго не хватает. Тьма так или иначе показывает себя. Ехидное замечание тут, неоправданная жестокость там. И Брук это понимает. Она позволяет мне взять верх, и каждая победа все равно что заноза под ноготь, болезненное напоминание о гнилой натуре.
Опускаю взгляд на экран. Через час и сорок семь минут пора забирать Дилана.
Надо поторапливаться. Осталось последнее дело в списке.
Делаю шаг назад и восхищаюсь своим отражением в зеркале примерочной. Боди безупречное: мягкий черный бархат, длинные рукава, глубокий V-образный вырез почти до пупка. С таким точно бюстгальтер не носят. Хорошо хоть вставила импланты, когда была возможность.
Переворачиваю ценник и ахаю.
Триста шестьдесят восемь фунтов!
Может, цена в кронах? Прищуриваюсь.
Проверяю снова.
Триста шестьдесят восемь фунтов.
Я не просто хочу это боди, мне оно нужно позарез. Сегодняшний наряд должен быть красноречивей слов. Пусть Эллиот поймет: я готова. Я того стою. Это мое «The Emancipation of Mimi».
Еще раз проверяю ценник, на всякий случай.
Триста шестьдесят восемь фунтов.
И у кого есть такие деньги? Создай диаграмму Венна и поймешь: позволить себе это боди и вдобавок хорошо в нем выглядеть может только бывшая жена русского олигарха, и то одна на весь мир.
Тянусь к сумочке и пытаюсь нашарить небольшой металлический диск, который купила на «Ибэй» для такого случая. Поверхность прохладная, гладкая. Я посмотрела два-три видео на «Ютьюбе», но ни разу еще не пользовалась съемником для клипс.
«Это не воровство», – напоминаю себе я. Речь ведь о боди, которое сшили на потогонной фабрике бедные камбоджийские дети возраста Дилана. Вообще-то, с моей стороны это знак протеста. Сознательный отказ от норм позднего капитализма.
И все же я ищу взглядом камеры на потолке. Надеюсь, их не вешают в примерочных.
Левой рукой прижимаю съемник к клипсе и жду щелчка, как учили в видео. Стою, задержав дыхание, и тут в дверь бодро стучат.
– У вас все хорошо? – интересуется приторный голос.
С перепугу роняю съемник. Он падает на пол, как космический корабль, потерпевший крушение, на плюшевый ковер в примерочной «Селфриджес». Спасибо, Господи, за двери без зазора.
– Да, все нормально! – громковато отвечаю я.
– Если нужен другой размер, скажите, – щебечет голос. – А если желаете полностью обновить гардероб, предлагаем шопинг с нашим профессиональным стилистом.
– Спасибо, – скриплю я.
Сердце стучит, как барабан. Наверное, это плохая затея. Да что там «наверное» – плохая, и все. А разве есть выбор? Мне очень нужно это боди.
Опускаюсь на обитую тканью скамеечку и жду, пока стихнут шаги продавщицы. Уже представляю, как сижу напротив Эллиота за уютным столиком и мы обмениваемся сплетнями – кто переборщил с оземпиком, кто в четвертый раз разводится. В один прекрасный миг он отодвинет в сторону бокал вина, посмотрит мне в глаза.
«А если серьезно, Флоренс, – скажет он, – ты всегда была звездой «Девичника». Как тебя уговорить вернуться в студию? Запишем сольный альбом».
От удовольствия мурашки бегут по коже. На самом деле я не знаю, что Эллиот хочет обсудить – по телефону он говорил довольно уклончиво. Но раз уж приглашает на ужин в свой последний день в Лондоне, наверняка новость хорошая.
Так, все. Времени мало. Делаю глубокий вдох и вновь подношу металлический съемник к клипсе.
Телефон на другом конце примерочной разрывается от уведомлений. Дзынь-дзынь-дзынь.
Двадцать семь новых сообщений, все от сент-анджелесских мам. Да, у этих стерв с головой не в порядке, но двадцать семь?.. Необычно.
Открываю чат. Сообщения появляются быстрее, чем успеваю прочесть.
Внимательно смотрю на экран – хочу разобраться, что случилось.
Накатывает слабость.
Молчание. Под ложечкой сосет. Еще одна попытка:
Остальные матери меня словно не замечают. Сообщения тотчас прекращаются. Накидываю на боди толстовку и мчусь из примерочной к эскалатору. С колотящимся сердцем пишу Дилану:
Вытираю пот со лба и не отрываю взгляда от телефона в ожидании ответа.
Однажды я потеряла Дилана в торговом центре. Ему было четыре-пять, и я поволокла его в «Уэстфилд» вернуть платье, которое уже один раз надевала на свидание. Пока доказывала высокомерному кассиру, что на ткани нет следов дезодоранта, упустила Дилана из виду. Всего на секунду. На секунду, не больше. Смотрю – а его нет.
«Дилан!» – закричала я.
Тишина.
«А чего ждать от мамаши-хабалки, которая хочет вернуть ношеное платье?» – говорил взгляд кассира. Я позабыла о платье и носилась по магазину, обращалась к другим покупателям:
«Вы не видели мальчика примерно такого роста, в синей рубашке?»
С колотящимся сердцем успела расспросить человека четыре, и тут Дилан выскочил из-за вешалок.
«Бу!»
Меня чуть не вырвало прямо на пол. На смену облегчению пришла злость: «С ума сошел?! Я уж думала, ты потерялся!»
Он ударился в слезы. В автобусе мы оба украдкой всхлипывали.
Эскалатор в «Селфриджес» резко останавливается, и меня выдергивает из воспоминаний в реальность. Петляю между парфюмерных островков, уворачиваясь от брызг, пока не добираюсь до таблички «Выход на Оксфорд-стрит».
Добегаю до тротуара, жадно хватая ртом прохладный воздух. Бестолковые туристы ходят стадами, как мычащий скот, фотографируют дурацкие рождественские украшения, витрины магазинов и собственные придурковатые лица.
– С дороги! – рявкаю я, протискиваясь через толпу к черному такси. – Холланд-парк! Побыстрее! – это уже водителю.
Проверяю телефон. Сообщений нет. «Господи, прошу, пусть будет как тогда, в торговом центре. Пусть с ним все будет хорошо», – беззвучно молюсь я.
Нервы натянуты, как кожа на барабане, на котором отбивают один такт:
До школьных ворот остается два блока, и тут мои уши пронзает первый крик.
Вопли и стоны со всех сторон одновременно. Кучка нянь сгрудилась поодаль, они плачут и перешептываются. А перед ними, ближе к воротам, другая группа, и все в ней пылают праведным гневом. Матери.
Голова гудит, как самолет, набирающий высоту.
Привычный порядок нарушен. Директриса, Никола Айви, стоит у главных ворот и крепко сжимает записную книжку, будто спасательный плот, а на лице у нее затравленное выражение. Ей около сорока пяти, она крашеная (явно дома) шатенка с зубами типичной курильщицы. Ее присутствие у школьных ворот – зловещий знак: мисс Айви обычно отдает повседневные заботы о школе мисс Шульц, а своим посещением удостаивает только благотворительные вечера. Значит, случилось что-то серьезное.
– Прошу родителей и опекунов… – начинает мисс Айви, без особой надежды обводя рукой растущую толпу.
А возмущенные матери забрасывают ее вопросами, как ручными гранатами.
– Где наши сыновья?! – вопит Аллегра Армстронг-Джонсон, пытаясь удержать рвущуюся с поводка собаку.
Хоуп Грубер размахивает песочного цвета сумкой от «Боттега Венета», как оружием.
– Говорите, что случилось!
– Школа закрыта, – слабо отзывается мисс Айви и бросает отчаянный взгляд на заместительницу, Хелен Шульц, а та рыдает в платочек, даже не скрывая, что от нее никакой пользы.
Клео Рисби выходит вперед.
– Немедленно объясните, что случилось!
Мисс Айви встревоженно смотрит на собрание матерей. Руки у нее дрожат. Ничего хорошего не жди.
– Ученик пятого класса, он… Как бы сказать… Похоже, он… – Она умолкает, глядя на Клео. – Полиция прибудет с минуты на минуту. Давайте лучше подождем.
Толпа возмущенно гудит. Мисс Айви сдается, вновь шевелит губами, но поздно. Я оглохла от ужаса, и в голове бьется лишь одна отчаянная молитва: «Только не Дилан. Только не Дилан. Только не Дилан».
Пробираюсь к мисс Айви сквозь толпу. Она что-то слабо возражает, когда я толкаю ее плечом, чтобы пройти к воротам. У синей двери, наверху лестницы, ссутулившись, стоит мисс Шульц – трудно себе представить более неподходящего охранника. Ее бежевая гетра сползла до лодыжки, обнажая паутину варикозных вен.
– Пустите, – велю я, но мисс Шульц не слышит за звуками собственных рыданий. Вдалеке воет сирена. – Пустите! – кричу я громче, и она уходит с дороги. К моему удивлению, синяя дверь без особых усилий открывается с тихим щелчком. Голос мисс Шульц затихает вдали:
– …поиск пропавшего… весьма необычно… сотрудничество с органами власти…
Захожу в тускло освещенный коридор, пахнущий грязными носками и свежим мелом.
– Дилан? – кричу я в темноту, потому что никаких дверей не видно.
Когда глаза привыкают к темноте, передо мной оказывается целая толпа мальчиков, да все не те, Дилана среди них нет. Они вертятся и шушукаются у стены коридора.
Учитель биологии мистер Демпси мчится ко мне, размахивая руками.
– Как вы… Школа закрыта! – заявляет он, поправляя на носу очки с толстыми стеклами. – Вам сюда нельзя.
Прохожу мимо и спешу по лестнице к кабинетам.
– Дилан! – кричу я в пустоту.
Не вижу, что там сбоку от меня, и не слышу мистера Демпси, хотя он где-то за спиной. Душа словно покинула тело. Если с Диланом беда, какая угодно, нет смысла жить на земле. Спрыгну с крыши, и все.
Заглядываю в туалет.
– Дилан! Ты здесь?
Не верю в магическую дребедень, но клянусь: Дилан тут; я чую саму душу сына прежде, чем зрительный нерв успевает уловить его присутствие и передать в мозг связный сигнал. Я как в микроскоп вижу бледную кожу, пронзительно-зеленые глаза, россыпь веснушек на носу.
Мой единственный сын жив-здоров и невредим, сидит, прислонившись спиной к батарее.
– Привет, мам, – говорит он как ни в чем не бывало.
У меня впервые после примерочной в «Селфриджес» как груз с плеч падает. Я прижимаю Дилана к себе изо всех сил. Хочется сложить его, как бумажного лебедя, и спрятать в животе, где ему ничто не грозит.
Дилан поднимает голову. Лицо грязное, над бровью свежая царапина.
– Его нашли?
– Кого? – брякаю я. Облегчение столь сильное, что все остальное забылось. Хотя, конечно, пропал чей-то ребенок, и если его мать так же бросится к синей двери, ее поиски завершатся весьма печально.
– Алфи, – отвечает Дилан, не глядя мне в глаза.
Тревожный звоночек. Алфи? Алфи Рисби?
– Вот же черт!
Слышен топот со стороны лестницы, мистер Демпси громко возмущается насчет матери, которая «ворвалась без разрешения». Протягиваю Дилану руку и помогаю встать.
– Идем.
Тут в туалет врывается красный как рак мистер Демпси.
– Ага! – торжествует он. По его широкому мясистому лицу стекает пот. Он встает посреди прохода.
– Пустите, – холодно велю я.
– Вы с ума сошли? Полиция допрашивает всех, кто…
– С дороги, – я наклоняюсь и шепчу ему в ухо: – Или закричу.
Мистер Демпси удивленно вскидывает голову.
– Что? Вы мне угрожаете? Вы… Вам не давали разрешения забирать сына, – запинается он, однако пропускает нас.
Жестом прошу Дилана передать мне рюкзак и закидываю его себе на плечо.
– Идем! – велю я и сбегаю вниз по лестнице, держа Дилана за руку и стараясь не запнуться о вытянутые ноги его одноклассников в серых брюках.
– Я сообщу в полицию! – кричит нам вслед мистер Демпси.
Толкаю тяжелую дверь с надписью «Служебное помещение» в конце коридора. Мы на школьной кухне; всюду блестящие металлические поверхности и пластиковые подносы.
– Здесь же есть служебный вход, правильно? Через который продукты загружают? – сердце по-прежнему бешено стучит. Интересно, Дилан видит, как мне страшно?
– А я откуда знаю? – он пожимает плечами. – Я сюда раньше не заходил.
Мой взгляд мечется по посудомоечным машинам, ведеркам с моющим средством, огромным бутылям с кетчупом и горчицей, держателям для салфеток. А вот и мигающий зеленый знак «ВЫХОД». Слава богу!
Опять хватаю Дилана за руку.
– Идем.
На улице только начинает темнеть. Мы вышли к зоне разгрузки рядом с парковкой для персонала и теперь стоим молча. У меня на спине до сих пор рюкзак Дилана, я сжимаю его потную ладошку. Отпускать страшно, да он и не возражает. С другого конца школы доносится вой сирен и крики. Кто-то говорит в рупор.
Мы медленно обходим здание. Чем ближе к главному входу, тем громче стучит сердце. Я жду окрика, твердой руки на плече – нас вот-вот заметят и остановят. Но нет, ничего подобного. У дверей собралась толпа, полчища репортеров окружили школу, как муравьи – крошки после пикника. Двое полицейских поднялись к мисс Айви на ступени, а третий, бородатый, обращается к толпе монотонным голосом, чтобы не вызвать еще больший переполох:
– Дамы и господа, идет расследование…
Я поторапливаю Дилана, но он вдруг останавливается и смотрит по сторонам.
– Куда это ведут маму Алфи?
Следую за его взглядом и вижу на тротуаре перед школой нечто бесформенное. Различаю одежду, светлые волосы и тонкие, содрогающиеся руки и ноги. Раздается пронзительный плач. Не сразу понимаю: это человек. Клео. Двое полицейских, мужчина и женщина, пытаются поднять ее с тротуара.
Сердце у меня замирает, к горлу подкатывает тошнота.
– Давай, – тяну Дилана в сторону улицы. – Уходим отсюда.
Жители элегантных домов у школы понемногу включают свет, и по тротуару разливаются лужицы теплого сияния, а незанавешенные окна превращаются в маленькие театры: вот мама помогает ребенку с уроками, вот мужчина режет овощи, вот мальчик играет на фортепиано. Им невдомек, какая трагедия разыгрывается неподалеку.
Останавливаюсь на секунду и изучаю лицо Дилана. Оно бесстрастно, равнодушно. Судя по виду, он не слишком расстроился.
– Мам, я…
Прижимаю палец к губам.
– Ни слова, пока не придем домой. Потом все расскажешь.
Сохраняю на лице спокойствие, шагаю неспешно. И все же безмерное облегчение сменяется другим чувством – у меня сосет под ложечкой, как после прыжка с трамплина. Пропал мальчик, а я умыкнула сына прямо под носом учителей, репортеров и полицейских. О чем только думала?!
Крепче стискиваю руку Дилана, сжимаю пальцами потную ладошку.
Когда наконец приходим домой, у меня так трясутся руки, что я не попадаю ключом в замочную скважину. У Дилана лопается терпение, и он сам открывает дверь («Ой, мама, давай я!»).
Знаю, что нужно делать. То же, что любая хорошая мать: поставить чайник, усадить сына на диван и обо всем расспросить. Гоню себя на кухню, но тело будто отлито из свинца, а к рукам и ногам привязаны гири, которые тянут меня на морское дно. Не предлагаю чай с печеньем, а лежу на диване лицом вниз. Глаза сами закрываются.
Дилан идет на кухню и наливает себе воды.
– Можно сходить к мистеру Фостеру?
– Мистеру Фостеру? – тупо спрашиваю я.
Дилан ставит кружку.
– Ага. У него есть сверчки для Греты. У нее скоро спячка.
Я сейчас прямо ненавижу его черепаху. Привстаю с большим трудом – будто «Титаник» со дна поднимаю.
– Шутишь?
– Нет, – невозмутимо отвечает Дилан.
Разумеется, нет. Мой сын всегда говорит буквально.
– Садись, – велю я и хлопаю по дивану. – Рассказывай, что сегодня случилось.
Сначала он вроде бы хочет сесть. Потом вдруг хмурится и швыряет кружку об стол; та разбивается на сотни крохотных осколков.
– Ты все портишь! – он убегает в комнату и хлопает дверью.
Пусть идет. Достаю совок с метлой и собираю осколки. День был адский, тут любой сорвется.
Телефон гудит, пока ставлю метлу в шкаф. Сообщение от Уилла.
На экране три точки. Уилл печатает.
Закончив подметать, на цыпочках подхожу к комнате Дилана и стучу в дверь. Он сидит на разобранной кровати и смотрит куда-то вдаль.
– Макароны с веганским сыром на ужин, как тебе мысль?
Дилан качает головой. Я изучаю его лицо, ищу подсказки. Мягкие щеки напоминают о малыше, которым он был совсем недавно, как будто пять минут назад. Скольжу взглядом по графическим романам Геймана о Никте Оуэнсе, по охапкам кое-как собранного и забытого белья, по навороченному телескопу (подарок Уилла – явно намек на то, что из нашей квартиры звезд нормально не увидеть).
– Слушай, Дил, ты ведь знаешь – я на твоей стороне.
Он кивает, не поднимая глаз. Сажусь на разобранную кровать, провожу рукой по мятой простыне с космонавтами. Грета, не мигая, наблюдает за мной из террариума.
– Мне нужно знать, что сегодня случилось.
Я жду. Рассказ вырывается из сына отрывками.
– Мы поехали. В заповедник, – монотонно бубнит Дилан.
Представляю, как мальчики в резиновых сапогах бродят в грязи по колено среди болотных растений, шагают мимо заброшенных водоемов и засидок, из которых наблюдают за птицами.
– Так, ясно.
– Мистер Макгрегор разделил нас на пары, выдал по биноклю – следить за редкими выпями, – голос Дилана чуть дрожит. Он опускает глаза в пол, обводит взглядом узор из звездочек на ковре. – Мы с Алфи были в паре.
Сердце у меня бьется чаще.
– Вы с Алфи вдвоем наблюдали за птицами? Больше никого?
– Ага.
Волоски на шее встают дыбом.
– Кхм, ясно. Дальше.
– Мы ушли на другую сторону болота. А я… увидел кое-какой мусор на земле. Банку от «колы» и упаковку от «марса», – он возмущенно сжимает руки в кулаки. – Кто-то взял и бросил. А если бы птица задохнулась?
Представляю тихое, прохладное озеро.
– Ладно. Дальше.
– Я сказал Алфи: «Пойду поищу мусорку». А когда вернулся, его не было, – Дилан опускает голову. – Я думал, он спрятался или хочет меня разыграть.
– Не понимаю. Вас ведь должны были посчитать в автобусе? Почему вы поехали в школу без Алфи?
Дилан смертельно бледнеет. У меня опять сосет под ложечкой. Пазл постепенно складывается, но не очень-то он мне нравится.
– Так… ты знал, что Алфи нет в автобусе? – мягко спрашиваю я и надеюсь, что ошиблась. – И… ничего не сказал?
Дилан не отрывает глаз от пола.
– Не понимаю. Почему сопровождающие не заметили?
Сын избегает моего взгляда.
– Не знаю, – бормочет он.
– Дилан.
Он протяжно выдыхает.
– Мы все уже сели. Мистер Макгрегор говорил с водителем, а сопровождающая называла наши имена и вычеркивала из списка. А когда назвала Алфи…
– Ну?
Голос у Дилана совсем глухой, словно со дна океана доносится.
– Я сказал: «Здесь!»
– Что-что ты сделал? – недоумеваю я.
– Пошутил! – крупная слеза стекает по его щеке.
Цепенею. Пожалуй, только слезы Дилана могут меня саму довести до слез, а если начну, он еще сильнее расплачется, вот и пойдет порочный круг соплей и рыданий. Прижимаю сына к себе.
– Это я виноват, – задыхается он.
– Нет, – отвечаю я поспешно, безотчетно. – Не говори так. Никогда так не говори.
Мы с Диланом неподвижно сидим на кровати. Под толстовкой у меня до сих пор черное боди из «Селфриджес». Оно мне кажется кольчугой, тесно сжимает и не дает вырваться.
Дилан вертит прядь песочных волос. Тик у него такой. О чем-то он еще умолчал.
– Я забыл рюкзак.
Выпрямляюсь на кровати.
– В школе?
– Нет, – тихо отвечает он, не выпуская из пальцев прядь. Потом переводит взгляд с ковра на меня. – В заповеднике.
Ерунда какая-то… Я же точно принесла рюкзак домой! Ну да ладно.
– Ничего. Занятия все равно отменят. Позвоню и спрошу, не привез ли кто рюкзак в школу.
– Мам?
– Да?
– Думаешь, Алфи умер?
Перед глазами явно встает образ: тело мальчика ростом с Дилана опускается на дно водоема. Гоню наваждение прочь.
– Нет-нет, милый. Конечно, нет.
Второй раз за вечер крепко обнимаю сына, чтобы он не видел моих слез.
Вяло помешиваю макароны и высыпаю в кастрюлю ядовито-оранжевый порошок. Не поверите, до чего трудно найти в Лондоне веганский набор для макарон с сыром, а Дилан мои усилия не особо ценит. Только начинает таять веганский заменитель масла, как звонит телефон.
– Алло?
– Макс говорит, мальчик пропал в походе? Слышала, будто никто ничего не заметил, пока не вернулись в школу!
Странно, голос незнакомый.
– Извините, а кто…
Голос на секунду умолкает, по звукам – кто-то явно затягивается вейпом.
– Дженни. Дженни Чхве. Мы сегодня утром общались.
Сердце у меня отчаянно колотится. Мы едва знакомы, зачем она звонит?
– Я вот чего не понимаю: куда смотрели сопровождающие? – голос у нее поднимается на целую октаву, как у оперной певицы. – Я тебе скажу, чем тут пахнет, Флоренс. Судебным иском, вот чем.
– Ну, может… – начинаю я.
– Как так получилось? – гневно перебивает Дженни. – Неужели детей не посчитали? Правила же есть!
На миг представляю, что я клиентка Дженни и этот поток праведного гнева направлен на тех, кого выберу я. Закрываю глаза и вижу, как ее острый ум пронзает всех, кто меня обидел: Уилла. Роуз. Особенно Роуз. Так приятно, даже голова кружится, будто глинтвейна выпила натощак.
А Дженни все говорит; слова вылетают из ее рта, как пулеметная очередь.
– А может, это связано с… – она понижает голос, – домогательствами? Ну, которые были несколько лет назад?
– Откуда ты…
Но ее не остановить.
– Няня сказала, родители сегодня устроили бунт. Ты видела?
– Так, чуть-чуть. Вообще-то, Дженни…
– Кстати, проверь почту! Там письмо от мисс Айви.
– М-м-м, я немного занята. Прочитаешь мне?
Голос у Дженни поставленный – видимо, была капитаном школьной команды по дебатам:
– «Уважаемые родители! Просим вас посетить внеочередное собрание завтра в 14:00. Фрит-роуд, город Марлоу, графство Бакингемшир, дом СЛ7. Собрание только для родителей. Пожалуйста, не берите детей, нянь, юристов и т. д. И, пожалуйста, не общайтесь со СМИ. С уважением, Никола Айви».
Дженни тихо присвистывает. А может, жижа в вейпе закончилась.
– Подбросить тебя завтра? Я слышала, ты не водишь.
– Ну… – пытаюсь выдумать отмазку.
– Пришли адрес, – велит она, и тут звонят на вторую линию.
– Извини, Дженни, на второй линии…
– Иди-иди. Потом расскажешь, что узнала.
Второй звонок – от Хоуп Грубер.
– Фло-о-ренс, – сладко тянет она.
Морщусь. Хоуп никогда не звонит мне без причины.
– Бедный Алфи! И бедная Клео.
Судя по голосу, ей ничуть не грустно. Он такой деланый, радостный – как у деревенской сплетницы, услышавшей интересный слух. Представляю, как она лежит в шезлонге в роскошном пентхаусе с видом на Гайд-парк, обзванивает всех знакомых матерей нашего класса, а запуганная помощница кормит Карла Теодора овсянкой с ложечки.
– Чем могу помочь? – сдержанно интересуюсь я.
Хоуп щелкает языком.
– Хотела проверить, как у тебя дела.
– Э-э…
– Тедди сказал, Дилан с Алфи сегодня вместе ходили. Ну, по заповеднику.
Сердце падает в пятки. Чтоб тебя! Могла и догадаться об этой ловушке. Отмена, отмена, отмена.
А Хоуп продолжает:
– К тому же у мальчиков были… разногласия. В прошлом.
Как бы отмазаться?
– Извини, я сейчас немного занята.
– Может, надо поговорить с полицией? Пусть лучше Дилан им сейчас все расскажет, по свежим следам.
– Конечно, – вот уж что меня не волнует, так это расследование.
– Уверена, скрывать ему нечего, – мурлычет Хоуп. – Но не стану утаивать, в чате это припомнили. Сама понимаешь, случай с черепашкой…
Меня обдает волной стыда и растерянности.
– Ты о чем? В чате новых сообщений нет…
Разве только… А. Конечно. Наверняка есть отдельный чат. Без меня. Деликатное молчание подтверждает мою догадку. Ладно, что уж теперь. Лучше узнаю, что ей известно.
– Хм, и что ты слышала?
– Ну, сплетничать мне было некогда, Флоренс. К тому же ведется расследование, сведения секретные.
Молча разглядываю ногти. Хоуп даже под угрозой смерти не сохранит чужой тайны. Слишком любит внимание.
– Одно знаю: Рисби разводятся, – шепчет она. – Причина вроде бы в изменах. Муж… Ну, сама знаешь… Семейство Рисби в мире замороженных продуктов считай, что Рокфеллеры. На кону состояние всей семьи. – Она откашливается и продолжает: – Говорят, очень неприятный развод. Сама понимаешь, каково это. Что там Уилл? Дочки у него просто прелесть.
Прикусываю язык. Нет, не стану заглатывать удочку! Не доставлю ей радости. Меняю тактику.
– Бедная Клео.
– Бедная Клео, – бездумно повторяет Хоуп. – Кстати, вспомнила… Мы заказываем для Рисби цветы. Все скидываются по сто фунтов, ну а ты уж сколько сможешь.
Раздобрилась. Надо же, сто фунтов за цветы! В классе шестнадцать мальчиков – разумеется, не считая Алфи, – а значит, Хоуп потратит собранные деньги, которых хватило бы на подержаный «опель», на кучу дохлых гвоздик! Ненавижу ее с силой тысячи солнц.
– Извини, Хоуп, связь вот-вот прервется…
Понижаю голос и бросаю трубку.
Вот змея!
Конечно, все остальные матери не просто так меня ненавидят.
Два года назад я сделала довольно серьезную ошибку, а потом еще одну, даже серьезнее – и все за один вечер. Шла первая неделя декабря. Сент-анджелесская школа готовилась отпустить учеников на целый месяц каникул – к нетерпению детей и ужасу родителей. Снять напряжение предстояло Благотворительному зимнему вечеру, иначе известному как БЗВ. Формально на нем собирали средства «на социальную стипендию нуждающемуся ребенку», хотя таковой ни разу не объявился, и вечер устраивали, чтобы отполировать оставшийся с прежних времен налет благородства.
Скромное название не вязалось с излишествами того вечера: ужин из четырех блюд, приготовленных известным поваром Йотамом Оттоленги; выступление подающей надежды группы, бесплатные напитки и буйное веселье, в сравнении с которым самый развязный фестиваль похож на чаепитие с королевой.
Так как благотворительный вечер проводился в четверг, накануне праздничного выступления мальчиков, потрепанный вид на детском торжестве позволял без лишних слов прихвастнуть – мол, если я с похмелья наутро пятницы, значит, покутил в четверг, до-орогие мои. Однажды утром садовник обнаружил сент-анджелесского папашу в гардеробе, спящего и без штанов.
Хотя Дилан учился в Сент-Анджелесе с четырех, я на БЗВ не ходила. Во-первых, билеты стоили неприлично дорого, а во‑вторых, столик можно было забронировать только на восьмерых, то есть на четыре пары. Выбор места служил поводом для жарких разногласий. Либо выкупаешь целый стол и всеми силами заманиваешь туда «подходящие» пары (Хоуп), либо ждешь и молишься, что пригласят за нужный столик. Разумеется, меня не приглашали ни разу. Однако за два дня до события мне в панике позвонила Хоуп. По городу ходил особенно жестокий штамм желудочного гриппа, даже музыканты пали его жертвой.
– Я слышала, у тебя есть сценический опыт… – начала она.
В общем, просила исполнить «радостную, нерелигиозную и праздничную» песню на БЗВ. Естественно, оплата не предполагалась, а про жирный чек пострадавшей группы она тактично умолчала. Но это мелочи.
Я согласилась. Выбрала «Oh Santa!» Мэрайи Кэри, вложила немало усилий и затрат в свою версию бело-красного костюма в обтяжку из ее клипа «All I Want for Christmas Is You»[262]. Я вышла на сцену, ощутила знакомый всплеск адреналина и на краткий миг будто стала прежней. Не стану скромничать, получилось шикарно.
Затем послышались вежливые аплодисменты, немало сальных взглядов от отцов и сомнительных любезностей от матерей. Я сошла со сцены, припудрила нос и вернулась на праздник в поисках карточки со своим именем. Вскоре стало очевидно: комитет не предоставил мне места.
Хоуп ужасно извинялась.
С горящими со стыда щеками я отмахнулась от извинений и заверила – ничего страшного не случилось. Есть все равно не хотелось. Я не знала, чем себя занять, и вышла на улицу покурить. Вообще я не курю, слишком тщеславна – от сигарет коллаген разрушается, – но в сумочке у меня всегда лежала запасная пачка «голуаз».
И вот я делала вид, что курю – так, дым пускала, – и тут один отец, похожий на Драко Малфоя тип по имени Ролло Рисби, подходит ко мне и спрашивает, приподняв бровь:
– Угостите?
Между прочим, сигареты в Лондоне стоят фунтов двадцать семь за пачку. Только полный нахал станет их просить у малознакомых людей.
Я протянула Рисби пачку, и он угостился; в темноте мелькнул золотой перстень с печаткой, как у второсортного злодея из фильмов про Джеймса Бонда. Ролло был по-своему привлекательный тип, зловещий.
– Неплохое выступление, – отметил он, засовывая зажигалку с монограммой «РР» в карман. Говорил он как аристократ, хоть монокль доставай. – Смело для девушки твоей комплекции.
Я обвела его взглядом: белобрысый, волосы на висках редеют, как лес, брюшко кое-как втиснуто в смокинг цвета слоновой кости. Представила, как Клео врет сквозь зубы, до чего он напоминает Дэниела Крэйга.
– Моей комплекции? – я пустила дым прямо в бледное лицо. – Ух ты. Меня лично моя фигура устраивает. А подколка хорошая – мальчикам в клубе понравится.
Ролло удивленно хохотнул и примирительно поднял руки.
– Ладно, ладно. Только не «отменяй» меня.
– А ты заплати, – невозмутимо ответила я.
Ролло вновь хохотнул, но на сей раз неувереннее.
– Есть идея получше, – он расплылся в лукавой улыбке.
Тон разговора изменился; я ожидала волшебного вопроса, способного превратить заурядный благотворительный вечер в очень даже интересный.
– Любишь тусоваться? – спросил Рисби, приподняв светлую бровь.
Тусовки я к тому времени оставила позади. И все-таки внимание Ролло было точно лед на свежий ожог. Я отчаянно не хотела стоять одна, неудобная и ненужная. Поэтому кивнула.
Мы дружно затушили сигареты и без слов пошли в школьный туалет. Кабинки были для детей, невозможно узкие, но мы как-то втиснулись, хихикая от собственной дерзости. Рисби выложил две ровные дорожки, предложил сначала мне. Настоящий джентльмен.
Сперва рот наполнился металлическим привкусом. А потом наступило безумное, лихорадочное оживление – все нейроны заработали куда быстрее, чем задумала природа.
Вот тут я и совершила первую ошибку – улыбнулась. Искренней, глупой, счастливой улыбкой.
Ролло воспринял ее как приглашение и полез ко мне. Кабинка была тесная, не повернуться. Я пыталась его оттолкнуть, но мягкие дряблые руки шарили повсюду, а язык он засунул так глубоко, что я чувствовала вкус подливки с ужина.
Время замедлилось, а затем вовсе остановилось. Я вспомнила документальный фильм, который смотрела с Диланом, – про серфингистов, переживших нападение акул в Большом Барьерном рифе. Нужно целиться в нос и жабры, вот что они сказали.
Кулак въехал в мягкий нос Ролло, будто по собственной воле. На пол, как краска с холста, закапала мутная алая кровь.
– Чокнутая стерва, – взвыл Ролло, хватаясь за пострадавший нос. – Костюм на заказ шили!
– И он тебе даже идет, при твоей комплекции, – бросила я через плечо, когда уже вышла из кабинки, а он стонал от боли.
А вторая ошибка была вот в чем: я вернулась в зал и подошла к жене Ролло. Она уже хорошенько выпила шабли и горячо спорила с Фарзаной о выставке цветов в Челси. Я слегка постучала пальцем по костлявому плечу и изобразила на лице беспокойство.
– Не хочу перебивать, Клео, – заявила я, пожалуй, чуть громче, чем следовало. – Боюсь, у Ролло… маленькая неприятность.
Клео вскочила с места, пролив вино из бокала.
– Где он?
– В туалете для учеников.
Я оглядела всех сидящих за столом для «избранных». За ним директриса, Никола Айви, любила общаться с богатейшими родителями Сент-Анджелеса. Они с Аллегрой Армстронг-Джонсон как раз увлеченно говорили о преимуществах иппотерапии для детского здоровья, а муж Аллегры Руперт бормотал мистеру Айви об истинных потерях британских войск в Нормандии. Хоуп и Карл Теодор Грубер тоже там сидели: они значительно вложились в строительство пруда с карпами кои (не хочу быть злопамятной, но того самого, где потом произошел случай с черепашкой).
Все прервали разговор и подняли на меня глаза.
– Наркотики – та еще дрянь, – заявила я.
Все согласно промычали что-то из вежливости, а потом принялись внимательно изучать салфетки. Клео уже вернулась в зал; ее лопатки торчали над спинкой лилового платья, как крылья птицы.
Нечего было там делать, следовало заказать такси и поехать домой, однако прекращать веселье не хотелось. Вот я и вернулась на школьную лестницу, задымила второй сигаретой и наблюдала, как Клео с водителем ведут окровавленного Ролло, а тот упирается и не хочет лезть в салон черного «БМВ».
Как из ниоткуда рядом со мной возникла Хоуп Грубер. Тусклые рыбьи глаза подметили красный потек у меня на костюме.
– Ой-ой. Многовато крови, а?
– Ну, он ко мне лез. Что еще было делать?
– Хм-м-м, – Хоуп сделала задумчивый вид и спросила, не отрывая взгляда от Клео: – А зачем вы пошли в туалет вместе?
Меня как холодной водой окатили. Я сразу поняла, что будет в школе после зимних каникул: молчание. Взгляды. Сжатые в нитку жеманные губы. Перешептывания: «Говорят, она сломала ему нос!»
Ну и плевать. Я ничуть не тревожилась. И так не хотела вступать в клуб мамаш в одинаковых легинсах. Уж лучше смерть.
А самый ужас в том, что старику Ролло вроде бы понравилось. Наутро, пока я сидела на праздничном выступлении Дилана, курьер оставил у входной двери букет из пятидесяти роз на длинных стеблях с запиской:
Вечеринка сногсшибательная! Повторим в следующем году?
Целую, Р.
Не поймешь этих англичан.
Я позвала Дилана ужинать на кухне. Обычно мы едим раздельно, однако в нынешних обстоятельствах так правильнее. Мы сидим в напряженной тишине, накалываем макароны с сыром на вилку. Я прячу телефон под столом и листаю «Дейли пост». Исчезновение Алфи – новость дня; заголовки громкие и нахальные:
ПОЕЗДКА С КЛАССОМ КОНЧИЛАСЬ КОШМАРОМ: МАЛЬЧИК ИСЧЕЗ СРЕДЬ БЕЛА ДНЯ
ПРОПАВШИЙ МАЛЬЧИК – НАСЛЕДНИК КРУПНОЙ КОМПАНИИ
ЧАСТНАЯ ШКОЛА, ГДЕ УЧИЛСЯ ПРОПАВШИЙ МАЛЬЧИК: ФЕХТОВАНИЕ И ВЕРХОВАЯ ЕЗДА
Красные часы наверху страницы показывают, сколько времени прошло с пропажи Алфи:
Поднимаю глаза на Дилана. Он переоделся из школьной формы в футболку с надписью: «Не бычок, а кабачок!» – Брук ему подарила, поддержала веганство. А у меня, к слову, под толстовкой до сих пор бархатное боди. Бросаю взгляд на часы. До встречи с Эллиотом час и четыре минуты. В принципе, можно не переодеваться.
Дилан со страшной скоростью запихивает в рот макароны.
– Ты ничего подозрительного не видел? Вообще?
– Нет, – Дилан глотает еду. – Я же говорил.
– Ты не заметил чего-нибудь странного в Алфи?
– В смысле? – он вновь отправляет в рот полную вилку макарон.
– Ну, вид у него был грустный? Встревоженный?
Дилан с шумом глотает.
– Думаешь, самоубийство? Да ну. Алфи себя очень любит.
– Дилан! – я стучу ладонью по столу. – Мальчик пропал, так нельзя!
Сын пожимает плечами и довольно усмехается. Уголок губ изогнут прямо как у отца. Не могу смотреть.
Мои отношения с Уиллом начались холодной февральской ночью после особенно неудачного выступления в Лидсе. Уилл в то время был нашим гастрольным менеджером, пресыщенным жизнью мужчиной тридцати одного года, которому досталась неблагодарная работа: сопровождать «Девичник» в такие места, как Ньюкасл и Ноттингем, где мы устраивали выступления разной степени паршивости.
«Девичник» и тогда особым качеством не отличался. Никто не скрывал, что проект чисто коммерческий, эдакая запоздалая попытка второсортного лейбла повторить успех «Спайс Герлз». Нас четверых отобрали за один день, на пробах в супермаркете «Уэстфилд». Роуз досталась роль красавицы. Имани танцевала. Лейси делала все понемножку. Я пела. Голос у меня всегда был хороший. Не потрясающий, как у Мэрайи, Уитни Хьюстон и Эми Уайнхаус, но все же недурной. Сильный. Чистый. Его хватило, чтобы вырваться из Слау, подальше от Барри, моей матери и умницы Брук.
Только гастроли «Девичника» напоминали скороварку с эстрогеном. Мы давали шесть концертов в неделю, ездили по Англии, Шотландии, Уэльсу, а все равно были точно отрезанные от мира в своем автобусе. Слушали нас только девочки восьми-шестнадцати лет. Девушки в автобусе, девочки в концертном зале, девушки на сцене. Из мужчин мы видели только Уилла, не считая двух седых администраторов лет пятидесяти, причем обоих звали Роб. Конечно, мы все немножко влюбились в Уилла. А в кого еще? Он заигрывал со всеми, но особенно выделял Роуз. Она была самая красивая.
Однажды вечером после особенно унылого концерта в Лидсе Уилл постучал в мой номер. Компания звукозаписи в целях экономии стала селить нас по двое: мы с Роуз жили в одной комнате, Имани с Лейси – в другой.
Я красила ногти на ногах блестящим бирюзовым лаком, позаимствованным у Лейси. Остальные ушли искать, где купить травку.
– Как дела, Фло? – поинтересовался Уилл, оглядывая комнату. Изо рта у него пахло элем.
Он вдруг поцеловал меня, и вкус у поцелуя был горько-соленый, как у смеси сигарет с «доритос». Как ни странно, мне очень понравилось. Не только сам поцелуй, но и внимание. «Роуз обзавидуется», – подумала я, закрыла глаза и наклонилась к Уиллу. Вблизи я рассмотрела крохотные седые волоски у него на висках.
Я уже представляла, как распишу девчонкам нашу ночь («Не поверите, что вчера случилось!»). Нет, поцелуй мне понравился. И что последовало за ним – тоже. В общем и целом. И все же сильнее грела мысль: долгими днями в автобусе мне будет чему порадоваться.
Пять недель спустя меня начало постоянно рвать, как раз когда поползли слухи: студия звукозаписи хочет прервать тур. «Девичнику» оставались считаные дни. Да еще зеленый «опель» моей матери врезался в грузовик. Сама виновата – пристрастилась к выпивке. Брук, Барри и я похоронили ее на небольшом кладбище в Слау, где лежала мать Барри. Мне было двадцать. Беременная сирота на грани увольнения. Мне даже в голову не приходило избавиться от ребенка. Больше у меня никого не осталось.
Уилл стоически воспринял новость о моей беременности и сделал предложение на парковке «Маркс и Спенсер» (подозреваю, после сурового выговора отца). Кольцо мне досталось от его матери – потрясающая работа времен девяностых, с сапфирами и золотыми узорами. Через две недели после предложения компания звукозаписи отменила наш тур. Наша с Уиллом свадьба в конце лета послужила мне утешительным призом. Мы сыграли пышную свадьбу в доме его родителей в Хартфордшире. Я опять стала звездой в цветочном венке и кружевном платье, облегающем животик. Фото опубликовали в журнале «Хэллоу!». Не на обложке, но все-таки. «Принцесса поп-музыки выходит за будущего музыкального магната». Зависть Роуз я носила, как знак почета, доказательство – я добилась чего-то стоящего.
Рано радовалась. Уилл все это время кое-что скрывал.
Пока возвращаюсь к столу, Дилан уже все доел.
– Можно теперь сладкого? – спрашивает он, а сам бежит к холодильнику за мороженым.
Дилан играет палочкой от эскимо, как самурайским мечом, когда раздается звонок в дверь.
– Это папа! – кричит он и спрыгивает со стула.
На часах – шесть десять. Наконец-то. Через пятьдесят минут мне надо быть в Хакни, а это час езды, не меньше.
Дилан убегает попрощаться с Гретой, а я распахиваю входную дверь.
Уилл в своем обычном виде: белая рубашка, выглаженные шорты цвета хаки, лоферы оттенка красного дерева, без носков. Аромат «Acqua di Gio» сбивает с ног. Разве можно так… благоухать?
Уилл хмурится и указывает на свой «порше» на обочине.
– Где Дилан? Я же просил его собрать. Знаешь ведь, здесь нельзя парковаться.
– Ты опоздал, – огрызаюсь я и даю ему сумку с вещами Дилана. – У меня сегодня важная встреча.
– В самом деле? – Уилл прислоняется к косяку и, видимо, никуда уже не торопится. – Из-за пропавшего мальчика?
Тон у него слегка обвиняющий, будто исчезновение Алфи Рисби – досадная неприятность, которую я нарочно устроила, чтобы насолить Уиллу.
Бросаю через плечо:
– Дилан! Быстрее, папа торопится.
Уилл со вздохом проводит рукой по блестящим от геля волосам.
– Так что случилось? Ребенок пропал средь бела дня?
Тоже вздыхаю.
– Я не из полиции. Понятия не имею.
Уилл хмурится, словно это он считает минуты до судьбоносной встречи, а я не даю ему как следует привести себя в порядок.
– В школе совсем ничего не объяснили? Его похитили?
– Я тебе рассказала все, что знаю. Можешь сам позвонить в школу. Или пойти на собрание, оно завтра…
– А с Диланом ты говорила? – перебивает Уилл. – Он что сказал?
– Говорила, конечно! Но ты же знаешь, какой он…
– И что это значит? – сердится Уилл.
Мой бывший муж упорно отрицает маленькие странности Дилана. Любое упоминание его трудностей в школе Уилл воспринимает как доказательство того, что я плохой родитель.
– Он чувствительный мальчик, вот и все, – вздыхаю я. – Учебный год не слишком хорошо начался – еще этот случай с черепахой… Не хочу его расстраивать.
Не успеваю договорить, как распахивается входная дверь.
– Папа! – счастливый Дилан обеими руками обнимает Уилла – мне об этом можно только мечтать. Главная печаль моей жизни в том, что Дилан боготворит своего никчемного отца.
– Привет, дружок, – Уилл хлопает его по спине и опускается на корточки, будто разговаривает с малышом. – Хочешь недельку-другую пожить в деревне со мной, Роуз и девочками?
– Правда-правда? – вопит Дилан и победно вскидывает кулак.
– Что? – недоверчиво спрашиваю я. – А меня не надо спросить? У нас ведь соглашение об опеке.
Уилл заговорщически косится на Дилана.
– Ой-ой, дружок, влипли мы с тобой.
Потом снисходительно обращается ко мне:
– Успокойся. Я же не заставляю. По радио сейчас объявили, что уроков не будет всю неделю.
– Мама, пожа-а-алуйста! – Дилан умоляюще на меня смотрит. – Мы с папой вообще не видимся!
– А кто ему винова… – начинаю я, но Уилл перебивает и хлопает Дилана по спине в знак утешения.
– Извини, приятель, мама не разрешила.
Закусываю губу. Ловушка. Уилл хочет, чтобы я сказала «нет». Выставит меня плохой, а сам без особых усилий заслужит расположение Дилана.
– По-моему, отличная мысль!
– Правда? – Уилл прищуривается. – Уверена? На всю неделю?
– Конечно, – щебечу я. – Деревенский воздух пойдет ему на пользу. И ты верно сказал, уроков не будет. Лишь бы успел на свадьбу Брук в следующую субботу.
Не стану лгать, в глубине души я думаю о нашей с Эллиотом встрече. Не пытаюсь избавиться от Дилана, но вдруг Эллиот предложит сразу вернуться в студию? Если уроки правда отменят, Дилан всю неделю просидит дома без дела.
– Сбегай, возьми запасного белья и носков, – говорю я сыну.
Как только он уходит, Уилл скрещивает руки на груди и строго на меня смотрит.
– Слушай, не знаю, чем ты весь день занималась, но надо быть посерьезнее. Мальчик пропал. Школа должна ответить за свою безалаберность. С тех пор как идиоты-инвесторы из «Омега плюс» взялись за финансирование, все пошло прахом. Честно говоря, после такого случая… Хм… Пожалуй, не стоит платить полную цену за следующий семестр. Школе не помешало бы предложить скидку.
– Уилл, сейчас неподходящее время…
– Да-да. У тебя дела. «Встреча», – он изображает пальцами кавычки.
Мне становится мучительно стыдно. Столько лет прошло, а от слов Уилла до сих пор иногда чувствую себя ничтожеством и стыжусь.
Уилл возвращается к «порше».
– Скажи Дилану, что я жду в машине. И Флоренс…
Я выжидающе на него смотрю.
– В следующий раз собери его вовремя.
Тайна Уилла раскрылась однажды ночью, когда Дилану было два месяца. Я кормила его грудью по настоянию неравнодушной акушерки – точнее, пыталась. Который день подряд ходила в одном и том же флисовом халате; грязные волосы скатались в колтуны. Все уже давно не спали.
Мы с Уиллом кричали друг на друга на кухне – не помню, из-за чего. Я швырнула об стену кружку («Лидс: лучший, любимый!»), и халат случайно распахнулся, обнажив мое дряблое после родов тело.
Уилл отрешенно на меня посмотрел и тихо произнес:
– Знаешь, а я ведь в ту ночь искал Роуз.
Я потрясенно стояла с открытым ртом, как жирная рыба.
– Напился, переспал вместо нее с тобой, – пробормотал он скорее себе, чем мне, словно очнулся от комы и пытался понять, как же так случилось. – А это все… – он обвел рукой меня, кухню, а самое подлое – лежащего в кроватке Дилана. – Этого я совсем не хотел, – он взглянул мне в глаза. – Я всегда любил Роуз.
Уилл съехал еще до того, как у Дилана прорезался первый зуб, – погрузил свою претенциозную коллекцию пластинок в багажник арендованного фургона и умчался в семейный дом в Хартфордшире.
Когда Дилану исполнился год, Уилл с Роуз уже ждали ребенка, а наши общие друзья проводили время с ними, не со мной. На следующий год умер отец Уилла, и сам он унаследовал деньги. Много денег. Достаточно, чтобы открыть собственную студию звукозаписи. А я, дура, даже не подозревала, что у него состоятельные родители. Богатые в Англии совсем не так себя ведут, как во Флориде.
Уилл с Роуз вновь собрали «Девичник», уже без меня. Даже не потрудились найти мне замену. В группе из трех девушек Роуз могла оставаться в центре внимания. Лейси с Имани согласились. Им нужны были деньги, их сложно винить. Уилл выбрал самое подходящее время. Гастроли в честь воссоединения начались, как раз когда все заскучали по герл-группам двухтысячных. Песня обновленного «Девичника» даже играла в рекламе «фольксваген-джетта».
Уже десять лет прошло, а мне от одной мысли об этих словах рыдать хочется.
И все-таки я не жалею. Дилан – самая большая радость моей жизни, тут и говорить не о чем.
Успешно посадив Дилана в машину Уилла, бегу в ванную собираться. Уже двадцать минут седьмого. Придется взять такси, и даже так немного опоздаю, но простительно. Подчеркну свою важность. В ванной пахнет черной смородиной и палеными волосами – включен утюжок, и вдобавок я забыла задуть ароматическую свечу. Срываю толстовку, приглаживаю рукой мятое боди, набираю в рот ополаскивателя. Надо бы еще разок пройтись по волосам утюжком, да времени нет. Спереди вроде ничего, а что там сзади – не моя беда. Главное, не поворачиваться к Эллиоту спиной.
Пытаюсь обвести губы карандашом, но слишком дрожат руки. Бесполезно. Делаю глубокий вдох. Встреча не займет много времени. На несколько часов можно и отвлечься. Договориться с Эллиотом. А потом я приеду домой и разберусь, что там с Алфи.
Заказываю такси и наношу напоследок парфюм. Раздается звонок в дверь.
Наверное, Дилан что-нибудь забыл. Пробегаю взглядом по полке в ванной и тотчас нахожу пропажу: его зубная щетка. Запихиваю в сумку и мчусь к выходу. Быстренько отдам – и в машину.
Открываю входную дверь, а на меня смотрят двое незнакомцев: молодой человек в темном тюрбане и крупная женщина с короткими седыми кудрями.
Оба одинаково мрачные и в полицейской форме.
– Детектив Гловер, – представляется женщина, показывая мне удостоверение. Ей чуть за пятьдесят, волосы пепельные, на подбородке торчит жесткий волосок. – Можно войти?
Голова идет кругом. Даже не знаю, что делать. На другой стороне улицы в доме мистера Фостера распахиваются занавески.
Выхожу на порог.
– Извините, время не самое подходящее. Я тороплюсь на встречу…
– Мисс Граймс, я детектив Сингх, – перебивает молодой коп в тюрбане. – Дилан дома? Нам очень нужно с ним поговорить.
– Дилан с отцом, – я шумно сглатываю. – В Хартфордшире.
Детектив Гловер недоверчиво приподнимает бровь.
– В самом деле? – она что-то строчит в блокноте.
Поглядываю на телефон. Два пропущенных от таксиста. Если отменю поездку, опоздаю уже по-настоящему.
– Извините, я собиралась уходить…
Сингх становится в проходе и опять перебивает:
– Мисс Граймс, я так понимаю, вы сегодня забрали сына из школы, не дождавшись полиции?
На экране появляется надпись: «Водитель скоро уедет. С вас возьмут плату за отмену поездки».
К горлу подступает паника. Я не опоздаю. Не опоздаю, и все тут.
– Извините, вы пришли меня арестовать? – спрашиваю я, разглядывая черную шляпу-котелок детектива Гловера.
– Арестовать? – Сингх недоверчиво хмурится.
– Да. Так арестовать?
Он впивается в меня взглядом. Как-то жарко становится на крыльце… Сингх переглядывается с Гловер.
– Эм, нет. Разговор добровольный.
– Тогда, полагаю, мы закончили, – нажимаю: «Найти другого водителя» – и нетерпеливо стучу ногой.
Гловер недоверчиво косится на мое бархатное боди и захлопывает блокнот.
– Ладно. Вам решать. Пока что.
Она так напирает на эти слова, даже мурашки по коже. Поднимаю глаза от экрана.
– Прошу прощения, но у меня важная встреча через…
– Не станем вас задерживать, – Гловер нарочито кладет блокнот в карман куртки. – Еще увидимся.
– Почему? Я ведь ничего не сделала.
Сингх фыркает, будто ответ очевиден.
– Мисс Граймс, пропал мальчик. А ваш сын видел его последним. Его вызовут на официальный допрос.
Слова звенят в ушах, точно стекло под градом камней.
– Официальный допрос? – не разбираюсь в британском законодательстве, но звучит серьезно. – Мне понадобится адвокат?
Гловер прищелкивает языком.
– К сожалению, юридических советов мы не даем, – говорит она и жестом показывает Сингху, что пора идти. – Если есть вопросы, обратитесь за консультацией к юристу.
У подножия лестницы Гловер оборачивается.
– И удачи на свидании, – в открытую усмехается она.
Когда они уходят, приложение уже не отвечает. «Водители не найдены, подождите». Выхожу на Голдхоук-роуд и пытаюсь поймать такси. Никто не останавливается. Вечер пятницы, свободных машин нет. Проверяю карту города. На Кольцевой «высокая загруженность». Проклятье.
Нужно позвонить Эллиоту, предупредить, но у меня нет его номера. Пишу имейл помощнице – «Опаздываю, уже еду», – а сама бегу на остановку. Тут же приходит сообщение от автоответчика: «Меня нет в офисе до понедельника, свяжусь с вами в рабочее время». Твою ж мать!
Проверяю часы. Полседьмого. Даже если сейчас сяду в такси, до ресторана еще добрый час. Только впадаю в панику, как появляется девяносто четвертый автобус, словно ведомый рукой судьбы. Есть надежда. Может, успею.
Сажусь на второй этаж и ищу в телефоне номер ресторана. Пусть скажут Эллиоту, что я опаздываю. Конечно, он немного позлится, но подождет.
Через три гудка трубку поднимают.
– Спасибо, что позвонили в «Мистер Ба-бах», мы…
– Здравствуйте. Можете кое-что передать моему другу? Я опаздываю. Моей вины тут нет, уже еду. Пожалуйста, скажите ему…
Звучит щелчок.
– Алло? Меня слышно? Его зовут Эллиот Ривьера. У нас бронь на семь, он ждет, но у меня нет его номера…
Опять щелчок. Я говорила с автоответчиком.
Вешаю трубку и смотрю в окно, прислонившись головой к стеклу. Автобус заполняется гуляками: девушками на каблуках и в блестящих платьях; парнями, от которых разит дешевым одеколоном.
Постукиваю пальцами по стеклу и представляю, как Эллиот сидит один. Гадает, где я. Теряет терпение, злится. У него наверняка есть мой номер, правда же? Не может ведь ассистентка отвечать за все звонки? Он обязательно позвонит, и я все объясню.
На Шепердс-Буш-Грин с треском включается громкоговоритель.
– Уважаемые пассажиры, – вещает заранее записанный голос, – автобус сходит с маршрута на следующей остановке.
По второму этажу проносится стон. Водитель сообщает: «примерно через пятнадцать минут» подъедет другой автобус.
Содрогнувшись, двери открываются. Выхожу из салона и жду в темноте.
Без пятнадцати семь, а запасного автобуса нет. Я до сих пор в Шепердс-Буш-Грин, в часе езды от ресторана или, как услужливо сообщает «Гугл», «в трех с половиной часах пешком». Разочарование чувствуется даже физически; по рукам и ногам будто каток проехал.
Я подскакиваю, услышав звонок. Увы, не Эллиот. Брук. Не отвечаю. Вот уж чего не надо, так это ее «полезных» советов: позвонить помощнице Эллиота в понедельник и все объяснить, послать цветы с извинениями в его офис в Лос-Анджелесе, попробовать перенести встречу на другой день. Ей не понять. Я десять лет ждала второго шанса. Тогда сколько лет ждать третьего?
Сдаюсь и шагаю домой пешком. По дороге останавливаюсь у магазина спиртного и покупаю две банки джина с тоником. Пью одна, в темноте, и всех ненавижу: полицейских с самодовольными улыбками; Уилла и его снисходительный взгляд; недосягаемую помощницу Эллиота. А больше всего себя. За все.
Возвращаюсь в безмолвный дом и слушаю сердитое голосовое сообщение от Брук: она пришла посидеть с Диланом, а дома никого. Ой-ой. Эллиот молчит; может, у него и впрямь нет моего номера. На цыпочках прокрадываюсь к комнате Дилана, медленно-медленно приоткрываю дверь, как в те времена, когда он был совсем крошкой – я тихонько подносила палец к его носу и проверяла, дышит ли.
Заползаю в пустую кровать и кутаюсь в одеяло с космонавтами. Простыни пахнут мальчишеским потом и грязными носками. Жгучая слеза скатывается по щеке. Натягиваю одеяло на голову и рыдаю в подушку.
Хочу отмотать время назад. Хочу вернуться. Не понимаю, как последние восемь часов могли кончиться таким кошмаром. Я ведь ждала своей минуты. Я не должна прятаться от полиции и гадать, замешан ли мой сын в чем-то подозрительном. Я сейчас должна сидеть с Эллиотом, пить шампанское и произносить тосты за свое блестящее будущее.
Эллиот. Невыносимо думать, как он сидит в ресторане и ломает голову, куда я запропастилась.
Слезы смешиваются с тушью и собираются в грязную лужицу на подушке; глаза щиплет. Скатываюсь с кровати Дилана на пол, прихватив с собой одеяло. Через открытые шторы на черном небе виднеется полная луна, круглая, как дыня. Нужно встать и умыться, но лежать гораздо приятнее. Долго валяюсь без движения. Потом начинаю замечать пыль на полу, смятые носки. Затем понимаю, что из-под кровати Дилана торчит какой-то ремень или лямка. Не задумываясь, тяну на себя. Поддается с трудом. Тяну еще.
Рюкзак.
По телу пробегает волна адреналина. Рюкзак Дилана. Он здесь. Дилан не забыл его в заповеднике. Большое недоразумение, и все. Я ведь знала, что принесла его из школы, и вот он. Может, все остальное – тоже большое недоразумение?
Включаю свет и осматриваю рюкзак. Он пахнет землей и сыростью, будто долго лежал где-нибудь в саду. Расстегиваю молнию и вываливаю содержимое на кровать. Несколько блокнотов, которых я никогда раньше не видела. Рабочая тетрадь «Бонжур, Франция‑2». Незнакомая синяя бутылка для воды. Непонятный пенал. «Дневник чувств», заполненный корявым детским почерком – тоже незнакомым.
В ушах глухо звенит, пока я разглядываю все эти находки на кровати сына. Доходит до меня медленно, слишком медленно.
Это не рюкзак Дилана.
Верчу «Дневник чувств» в руках. Он теплый, словно от него исходит жар.
Горло начинает гореть, на шее будто затягивается узел. Почему мой сын хранит под кроватью рюкзак пропавшего мальчика?
Перелистываю страницы. Пишет Алфи неровно, то тусклым карандашом, то ручкой, оставляющей кляксы. По большей части он жалуется: на «жестокого» учителя тенниса, который велел ему бегать кругами; на «некомпетентную» домработницу, которая сожгла его утренний тост, и на явную несправедливость занятий с репетитором в субботнее утро.
Ха! Мистер Демпси правда пузан, тут мальчишка прав. Зато от следующей записи мороз по коже.
Бросаю взгляд на число – написано четыре дня назад. К горлу подступает нестерпимая тошнотворная волна. Ползу в ванную. Меня тут же рвет ярко-оранжевым, конца и края этому не видно. Когда в желудке ничего не остается, ложусь на холодный кафельный пол и смотрю в потолок.
Зажмуриваюсь, хочу спрятаться от собственных лихорадочных мыслей.
Вспоминается ухмылка Дилана за обедом, но я отбрасываю эту мысль. Наверняка есть иное объяснение. Ему всего десять. Он даже паука убить не способен. Он никогда не навредил бы другому ребенку, правда?
Ползу к старой ванне на лапах и открываю кран с обжигающе горячей водой. Я купила эту квартиру на поощрительную премию с контракта – возможно, тогда я в первый и последний раз мудро распорядилась деньгами. Обветшалая сырая квартира в не самом престижном уголке Шепердс-Буш была мне слегка не по средствам, и все же – моя. Я твердо решила сделать ремонт, убрать старую ванну и установить на ее месте тропический душ, как только стану знаменитой. Потом все рухнуло, прошли годы, а возвращение на сцену так и не состоялось. Теперь я даже рада, что оставила ванну. Это единственное место, где можно хорошенько подумать.
Бросаю в ванну лавандовую бомбочку и погружаюсь в воду. Автозагар тотчас окрашивает пену в грязно-коричневый цвет. Лежу в тишине и размышляю над вопросом, который не решаюсь задать.
Десять лет назад я коротала последние дни беременности за мыслями о том, каким получится Дилан. Он родится с волосами? С карими глазами Уилла или моими серыми? Нос ему достанется пуговкой или с горбинкой?
В глубине души меня больше волновало другое: будет ли он хорошенький? Или жуткий и сморщенный, как эти младенцы-старички? А то и хуже – пятнистый, весь в складках, крикливый? Все меня уверяли: матерям собственные дети кажутся красивыми. Даже если они на самом деле уродцы, ты не поймешь, обещали они.
Как бы не так.
Дилан застрял в родовых путях, и его пришлось вытаскивать вакуумом. Он вылез вялый и серый, а вакуумная присоска оставила у него на макушке пульсирующую красную шишку, похожую на второй мозг, только снаружи.
Шишка через несколько часов исчезла, как и обещал добрый врач, даже шрама не осталось.
Но когда я посмотрела на плачущий комок у себя на руках, я поняла. Не знаю, что там у других матерей, а я поняла.
Моего ребенка нельзя назвать хорошеньким.
В конце концов горячая вода делает свое дело, и я могу думать только о том, как плавится моя плоть, сгорают мышцы, жир и сухожилия, пока не остается один лишь скелет.
Представляю, как сажусь в такси, еду к Уиллу и хватаю сына за плечи.
Намыливаю лодыжки в подтеках автозагара. Что известно полицейским? Школа предоставит им записи о поведении Дилана. Они узнают о случае с черепашкой. Скверная сложится картина.
Можно найти адвоката, судиться. Только из Дилана вряд ли получится хороший свидетель. А я сама едва маникюр оплачиваю, о крутом адвокате и думать нечего. Уилл при деньгах, но против Рисби их не хватит.
Можно уехать из страны. Забрать Дилана и сесть на ближайший рейс из Хитроу. Отправиться в Южную Америку или, возможно, во Францию. Начать все сначала в сонной деревушке Прованса. С другой стороны, есть соглашение об опеке. На вывоз Дилана из страны нужно письменное разрешение Уилла. К тому же родители Алфи богаты. У денег длинные руки. Рисби легко наймут банду здоровенных мафиози, чтобы нас выследить. Если до этого дойдет, пусть лучше Дилан столкнется с безобидной судебной системой Великобритании – тут и сроки условные есть, и штрафы уменьшают, – чем будет всю жизнь оглядываться в страхе перед громилой с бейсбольной битой.
Мысли возвращаются к рюкзаку Алфи. Почему он в комнате Дилана? Тогда где рюкзак Дилана? Бессмыслица какая-то. Дилан никогда не навредил бы другому, даже паршивцу вроде Алфи. А если была причина? Или недоразумение? Как с черепашкой, например. О господи! А вдруг Алфи обидел гусыню или какую другую птицу, Дилан расстроился и толкнул его, Алфи споткнулся и упал в воду? Не исключаю такой возможности.
Отчаянно хочу кому-нибудь позвонить и обсудить варианты, но кому? Уже за полночь. Адам спит. Брук посоветует нанять адвоката. С Дженни мы едва знакомы. А все остальные матери меня ненавидят. Я совсем одна.
Голова раскалывается от боли – верный предвестник мигрени. Опускаюсь еще ниже в воду, и к черту наращенные волосы.
Под водой тихо, темно. Закрываю глаза, и передо мной возникает видение: мальчик в школьной форме зловеще качается на воде, пока его медленно тянет на дно рюкзак с логотипом Сент-Анджелеса. Вода черная и ледяная, а когда мальчик поворачивается лицом, я с ужасом понимаю: это не Алфи, а Дилан. Рот его испуганно открыт; он зовет на помощь. Не в силах пошевелиться, я наблюдаю, как мой сын захлебывается, с каждым глотком погружается все глубже, пока не исчезает из виду. Несколько пузырьков на поверхности – и нет его.
Вскакиваю, хватая ртом воздух. Потом вылезаю из ванны и, не утруждаясь взять полотенце, бегу в комнату Дилана, мокрая до нитки.
Иду обратно, кладу «Дневник чувств» Алфи на дно раковины, как на жертвенник. Краем глаза замечаю в отражении черное боди на полу – весточку из прошлой жизни.
Чиркаю спичкой. Дневник горит быстро, на дне раковины собирается пепел. В эту ночь я сжигаю сто две страницы, но самые страшные остаются в памяти.
Просыпаюсь уже в своей постели. Луна скрылась, вместо нее на горизонте тускло светит солнце. Воспоминания о вчерашних несчастьях наваливаются одно за другим. Неудавшееся возвращение на сцену. Полиция. Рюкзак Алфи. «Дневник чувств».
Черт!
Привстаю на кровати и оглядываю комнату. Всюду разбросаны губная помада, палетки теней и кисточки для макияжа. Воздух спертый, на полу валяются туфли на высоком каблуке и утягивающее белье. Настоящее место преступления, а заказчик – «Эсте Лаудер».
Так не пойдет. Сейчас важно правильное впечатление. Особенно если полиция вернется. Делаю глубокий вдох, засучиваю рукава и принимаюсь за работу – запихиваю белье в корзину, вытряхиваю пуховое одеяло, открываю окна.
Складываю свою коллекцию пустых банок из-под «Ред булла» в корзину для белья и несу на улицу, к мусорному баку. Видно, как в доме мистера Фостера колышутся занавески. Надо спешить, а то сосед возьмется читать нудную лекцию о добыче кобальта или ископаемых в целом. Спешно выбрасываю банки, но мистер Фостер проворнее – уже несется ко мне, зловеще шурша серой паркой.
– Флоренс! – участливо спрашивает он. – Вчера видел, к вам полиция приезжала. Все нормально?
Очень уж пристально он смотрит. Ему-то какое дело?
– Да. Просто недоразумение.
– Дилан дома? – у Фостера в руках желтая банка с насекомыми на этикетке. – Я ему кое-что принес. Думал, он заглянет после школы.
– Он у отца.
Кустистые седые брови Фостера взлетают наверх.
– А, ясно. Видно, он парень что надо. Дилан о нем высокого мнения.
– Послушайте… Вы наверняка знаете, что одноклассник Дилана вчера пропал. В походе.
Фостер переминается с ноги на ногу. С виду не слишком удивлен.
– Правда? Кошмар.
– Да, в общем, полиция… Такой у них порядок. Мальчики ведь в одном классе учатся.
– Это я понял.
Он будто ждет. То ли приглашения, то ли чего. Некогда мне, свои дела есть.
Наконец Фостер протягивает мне банку.
– Ладно. Оставлю тогда вам.
«Зоомед», – написано на этикетке. – «Сверчки».
Гадость. Недоуменно смотрю на Фостера.
– Грета, – медленно поясняет он. – Черепаха Дилана. Ее надо кормить. У нее скоро спячка, – по серому лицу Фостера не понять, о чем он думает. – Давайте по несколько в день, но в меру, а то разленится.
– Угу, хорошо, – неохотно протягиваю руку. Банка на удивление тяжелая.
Дома открываю ноутбук и заказываю самый большой букет желтых роз, какой только могу найти, в офис Эллиота в Санта-Монике. Прилагаю к подарку извинение: «Прости, что не пришла на ужин, семейные обстоятельства. Давай созвонимся в «Зуме», поговорим. Целую, Флоренс». Смотрю на цену и морщусь – на эти деньги можно было все лицо ботоксом обколоть, – и все же цветы будут ждать Эллиота на столе в понедельник утром. Может, все они не исправят, однако начало положено.
Забрасываю банку со сверчками к Дилану в комнату и закрываю дверь. Покормлю Грету позже. Или Дилан покормит, когда вернется от отца.
У меня есть дело поважнее – избавиться от рюкзака Алфи.
Уже через пятнадцать минут я сижу в такси – добираюсь до юга в субботнем потоке машин. Рюкзак Алфи в целости и сохранности лежит у моих ног, завернутый в зеленый пластиковый пакет.
Нужный мне заповедник находится в Барнсе, сонном и богатом районе Южного Лондона, где обитают одни позеры – им нравится делать вид, что они живут в обычной деревне, а сами пьют кофе за восемь фунтов и ходят в химчистку, где вещи возвращают в тот же день. В этот заповедник меня однажды пригласил парень, который «очень любил наблюдать за птицами», хотя на самом деле он очень любил секс на природе. Место, в принципе, неплохое, только скучноватое – акр за акром сплошные болота и трава по пояс у изгиба Темзы; изредка встречаются пенсионеры с биноклями в руках.
Водитель включает радио. Тема выпуска – Алфи, и один слушатель выдвигает версию, что в деле замешан убийца из Шепердс-Буш, хотя, как отмечает ведущий, преступник раньше не нападал на детей.
На Черч-роуд движение замедляется. Вскоре понимаю почему: неподалеку от въезда, на участке, похожем на поле для регби, стоят шесть огромных палаток для прессы. Измотанные репортеры и операторы снуют между палатками и фургонами.
– Да уж, цирк, – водитель присвистывает, стуча пальцами по рулю.
У меня руки холодеют, как в ведре со льдом. Я-то представляла, что брошу рюкзак Алфи через забор. Теперь понимаю, до чего наивен мой план. Даже глуп.
– А где остановиться хотите? – спрашивает таксист.
– Да здесь выйду.
– Серьезно? Прямо тут?
Выхожу из салона, пока не передумала, и крепко сжимаю пакет под мышкой. Накрапывает дождь, типичная английская сырость.
«Выше голову, – напоминаю себе я. – Вспомни Мэрайю Кэри. Расправь плечи и вперед».
Двое полицейских стоят у заграждений и говорят со светловолосым репортером в красном плаще. Завидев меня, высокий блондин-полицейский в светоотражающей куртке знаком велит остановиться.
– Доброе утро. Печать или вещание? – спрашивает он.
– А?
– Печать или телерадиовещание? – медленно повторяет полицейский, как для отсталой.
– А. Ни то, ни другое. Я мама. Мой сын учится в Сент-Анджелесе…
На его лице появляется отвращение, он прерывает меня взмахом руки.
– Это закрытая зона. Доступ только для аккредитованных СМИ.
– Я просто хотела посмотреть, вдруг…
Он упирает руки в бока; ловлю отблеск серебристых наручников.
– Повторять не стану. Никаких зевак.
Я краснею от стыда. Разворачиваюсь в другую сторону и шагаю по тротуару, промокшая до нитки, а пакет бьет меня по ногам.
В конце улицы есть паб «Красный лев». Один бокальчик не повредит.
Внутри тепло и уютно, в камине потрескивает огонь, в меню на доске мелом написаны блюда дня. Еще рано, у барной стойки только мужчина средних лет в футболке «Вест Хэма».
– Репортер, да? – спрашивает он, когда я усаживаюсь. – О пропавшем мальчике пишете?
– Я на репортера похожа? – огрызаюсь я.
– Ты на классную штучку похожа, – ухмыляется он.
– Отвали.
Заказываю водку с содовой и пью по глоточку. До сих пор сгораю со стыда, в ушах гремит фраза полицейского: «Никаких зевак». Почему у меня все через одно место? Будь я нормальной, Серьезным Человеком с высшим образованием, пенсионным планом и водительскими правами, полицейские пропустили бы, а рюкзак Алфи не лежал бы под барным стулом.
– Я слышал, свои же это и подстроили, – говорит любитель «Вест Хэма» слегка заплетающимся языком. – Семейка богатая.
От него разит пивом. Провожу ногой по полу, пока не натыкаюсь на пакет. На месте. Хорошо.
– Да ну? – спрашиваю я.
Мужчина кивает.
– Какая-то хитрость со страховкой. Наверняка мальчонка сел в частный самолет и полетел на Виргинские острова. Как Эпштейн.
Взгляд у меня стекленеет. Рассматриваю бар, восхищаюсь аккуратными рядами бутылок и ведерок с ломтиками лимона и колотым льдом. Может, оставить рюкзак Алфи в туалете? Нет – когда его найдут, возникнут вопросы. Да и паб явно утыкан камерами. Нет уж, если браться за дело, то как следует. Этот дурацкий рюкзак вернется в заповедник, где ему самое место.
– Так мне сказали, – продолжает мужчина и громко рыгает. – Но мне-то откуда знать? Ты репортер, не я.
– Я не…
Взгляд падает на стопку блокнотов для официантов у кассы. Репортер. Точно!
Беру со стойки блокнот и пару карандашей. Потом стираю рукой помаду, собираю волосы в пучок и заправляю карандаш за ухо.
– Подловил, – говорю я. – У меня срочное задание.
Мокрая трава громко хлюпает под ногами. Тех полицейских сменила скучающего вида женщина в форменном котелке. Подхожу к заграждению и делаю вид, что разговариваю по телефону – стараюсь говорить, как Дженни, и пускаю в ход все известные репортерские словечки.
– Я им сказала: к дедлайну обязательно нужно успеть…
Женщина-полицейский жестом меня останавливает.
– Пропуск?
– Ой, – хлопаю по карманам, изображая досаду. – Наверное, оставила… – прикрываю телефон рукой и беспомощно улыбаюсь. – Я сегодня уже приходила. Помните? Извините, редактор у меня такой… – многозначительно закатываю глаза.
Женщина-полицейский вздыхает, не в силах поверить в тупость репортеров, и дает пройти через заграждение.
Теперь от заповедника меня отделяют только пятьдесят футов пути через поле. Ни единого дерева или здания, не спрячешься. Надо тащиться пешком.
«Мэрайя Кэри», – напоминаю себе я. Голову выше, спину прямо.
Пролезаю под ограждением. Я справлюсь. До опушки сорок футов. Главное, найти укромное место, где можно оставить рюкзак Алфи. Тогда вся эта канитель закончится. Я смогу позвонить Эллиоту и устроить свое возвращение на сцену, пока не слишком поздно.
Двадцать футов. Десять. Надо же, никто не заметил! Бегу по полю; пакет бьет по ногам. Еще чуть-чуть…
Чья-то рука довольно крепко хватает меня за плечо. Тот блондин-полицейский!
– Я же вам запретил сюда ходить!
Полицейский участок похож на департамент транспортных средств в Америке – линолеум потертый, пластиковые стулья привинчены к полу, чтоб никто не швырялся. За столом скучающего вида сотрудница-новичок вяло листает что-то на компьютере и нарочито не обращает на меня внимания, хотя здесь никого больше нет. Ее волосы собраны в чересчур тугой конский хвост.
Беспокойно покашливаю и надеюсь, что наша юная блюстительница порядка не заглянула в пакет, с которым меня поймали. Пакет с рюкзаком Алфи. Его мне так и не вернули.
– Э-э, я имею право на звонок?
Дежурная на меня косится.
– Право на звонок? – цинично хмыкает она. – У нас все иначе устроено. И потом, я же сказала, вы не под арестом. Звоните со своего телефона.
Опускаю взгляд на мобильник. Позвонить Брук? Так и слышу поучительную лекцию. Адам, скорее всего, на работе, и ему не понравится история с «нарушением закона». Дважды пробегаю по списку контактов и останавливаюсь на Дженни. Она меня почти не знает, надеюсь, поможет. К тому же она юрист.
Сразу попадаю на автоответчик: «Вы позвонили Дженни Чхве, старшему партнеру фирмы «Колсон и Кейси». Пожалуйста, оставьте сообщение после звукового сигнала».
– М-м-м, в общем, меня арестовали. За незаконное проникновение. Ты не могла бы приехать в полицейский участок в Барнсе? Ой, это Флоренс. Граймс. Мама Дилана. Из школы. Спасибо!
Потной рукой кладу телефон в карман и поворачиваюсь к дежурной. Она не отрывает глаз от компьютера. Вытягиваю шею и смотрю, что там у нее. Сайт «Зары». Праздничные платья.
Наклоняюсь к ее столу.
– Мой адвокат уже едет, – тоном знатока говорю я. – Не могли бы вы отдать мои вещи?
– Ага, – мычит дежурная, глядя на экран. – Я уже сказала, вам обвинений не предъявляют, – курсор ее мыши останавливается на комбинезоне с золотыми пайетками. – Шеф считает, что арестовывать сент-анджелесских мам плохо для репутации. Вы свободны.
– Правда? Отлично! – выдыхаю я.
Она так и смотрит на экран.
– Да, можете на улице подождать машину, если хотите.
Ищу взглядом зеленый пакет и надеюсь, что дежурная не сдала его на проверку.
– Так можно забрать мой…
Она наконец отрывается от компьютера.
– Ну что вам?
А вот и он. Валяется у ее ног.
– Хочу забрать свой пакет.
Дежурная смотрит на пол. Похоже, она пакет просто не заметила.
– Хм-м. Надо было отправить на проверку.
Сердце пропускает удар.
– Минуточку, – дежурная берет трубку стационарного телефона, и я едва не бросаюсь ей на стол.
– Кстати, отличный комбинезон, – щебечу я, показывая на экран. – Только с «Зарой» надо поосторожнее. Когда кладете вещи в корзину, вы их не резервируете. Я так на прошлой неделе упустила обалденное платье мини. Кто-то налетел и выкупил последнее прямо у меня под носом.
– Правда? – глаза за толстыми стеклами очков округляются.
Яростно киваю.
– Забирайте, пока можете. Серьезно. Я подожду.
Дежурная неуверенно улыбается, быстренько возвращается на домашнюю страницу и завершает покупку.
– Ну вот, – радостно выдыхает она, когда появляется уведомление об оплате. – Спасибо.
Вновь тянется к телефону, а потом вдруг меняет решение и на миг исчезает под столом.
– Этот? – она достает зеленый пакет.
Киваю. Сердце колотится так громко – даже ей, наверное, слышно.
Дежурная двигает ко мне видавшую виды коричневую папку с зажимом. К нему же на нитку привязана дешевая ручка.
– Оставьте подпись под строчкой о возврате вещей.
Поспешно царапаю свое имя, с трудом удерживаясь от улыбки.
– Ну вот, – глаза дежурной вновь прилипают к экрану. – Постарайтесь больше не прорываться через кордон.
Полчаса спустя Дженни подъезжает к полицейскому участку Барнса на новенькой блестящей «тесле».
Рывком открываю дверцу, и Дженни смотрит на меня в замешательстве.
– Подожди, тебя ведь арестовали? Неужели просто так отпустили?
– Ошибка вышла, – я беззаботно отмахиваюсь. – Поехали.
Дженни хмурится. Хотя у нее близнецы, в салоне ничто на это не указывает. Нет ни крошек, ни игрушек, ни отпечатков жирных рук. Опускаюсь на мягкое сиденье из искусственной кожи и наконец могу расслабиться.
– Так что случилось? – спрашивает Дженни.
Разглядываю в окно парковку полицейского участка. Утренняя морось сменилась ясным зимним солнцем. Жаль, нет с собой темных очков.
– Ничего особенного. Просто ошибка.
У Дженни глаза вылезают из орбит.
– Слушай, я не такси. Ты просила помочь по юридической части. У тебя есть друзья? Пусть они за тобой заезжают.
Разглядываю ногти и делаю вид, что изучаю дизайн Линь.
– Вообще-то, нет.
Дженни удивленно хохочет.
– М-да. Ладно, если начистоту, у меня тоже. Даже легче на душе стало, когда призналась.
Она заводит машину, и мы выезжаем с парковки на Мортлейк-стрит.
– Ну, Флоренс, кем работаешь?
Цепенею. Она хочет меня проверить. Наверняка гуглила мое имя, нашла видео времен «Девичника» и посмеялась над нашими нелепыми движениями и моими розовыми колготками в сеточку.
– Ну-у, я немного пела в женской группе. Сейчас начала свое дело.
– Круто!
Она… не притворяется? Может, и не гуглила меня.
– Да, весело было. Я ушла до того, как группа прославилась. А ты чем занимаешься?
Дженни излагает свою биографию: родители – иммигранты из Кореи, детство у залива Сан-Франциско, учеба в Стэнфорде, юридическое образование в Гарварде, работа в престижной фирме, а теперь она какой-то специалист по страхованию предпринимательских рисков, бла-бла-бла. Говорит непринужденно, будто пересказывает сюжет знакомого фильма.
– Ого, – наконец отвечаю я. – Очень… серьезно.
Она пожимает плечами.
– Да. Страховое дело – не совсем то, чем я мечтала заниматься. Но как выяснилось, получается у меня хорошо.
По правую сторону видна унылая серая Темза. Я щурюсь в попытке что-нибудь разглядеть под мутной поверхностью и думаю об Алфи, его разбухшем в воде теле.
Дженни бросает взгляд на реку и цокает языком, словно читая мои мысли.
– Я слышала, полиция даже не прочесала этот участок с собаками. Мол, в заповеднике нельзя. Представляешь?
– Да, кошмар, – выдавливаю я.
Дженни роется в бардачке и достает вейп.
– А что? – спрашивает она, заметив мой взгляд.
– Ничего. Я думала, ты из тех, кто пьет зеленый смузи.
– Ну, неделя была кошмарная…
– Я не осуждаю.
Она хорошенько затягивается.
– Что тебе сказал Дилан?
Стискиваю зубы.
– Толком ничего. Конечно, он очень расстроился, – поспешно добавляю я.
– Конечно, – Дженни выпускает в окно дым, или пар, или что там в этих вейпах.
– А что сказали, м-м-м…
– Макс и Чарли? Они здесь учатся сколько, недели три? По-моему, они его даже не знают. Бедная мать, – добавляет она после недолгого молчания. – Представляешь, каково ей?
Перед глазами встает образ Клео, лежащей у школьных ворот, и я отчаянно его прогоняю. Мы с Дженни сидим в тишине, обдумывая неописуемое.
Кашлянув, Дженни спрашивает:
– А какой он? Алфи, то есть?
Лихорадочно подбираю подходящий ответ. Прошел всего один день с исчезновения Алфи, но у него над головой уже появился нимб.
– Ну, он был… рыжий, – дипломатично отзываюсь я.
Дженни хмурится и делает еще затяжку.
– Ой, да ладно тебе. Ты же знаешь, о чем я. Он был проблемный?
– Ну, если честно… Он был немного гаденыш.
Она прыскает и тут же берет себя в руки.
– Обалдеть. Ладно, выкладывай.
– Например, ударил черепаху крикетной битой. Пойми меня правильно, я не желаю ему зла, но не такой уж он примерный мальчик, как все говорят, – опускаю взгляд. – Уверена, полиция его скоро найдет.
– Да-а-а… Сомневаюсь.
– Почему?
– Ой, бога ради! Ты новости не смотришь? Про лондонскую полицию? Там настоящие насильники работают! Не станут они раскрывать дело.
Не успеваю придумать подходящий ответ, как Дженни снова роется в бардачке, достает упаковку жвачки, предлагает мне и сама берет.
– Погоди, это «Биг ред»? Как я раньше ее любила! В Англии днем с огнем не сыскать.
Дженни лукаво подмигивает.
– Тогда я нужный человек, мэм! У меня целая коробка.
Она включает джазовую радиостанцию, и мы погружаемся в уютное молчание. Подогрев сидений работает на полную мощность, тело у меня как зефир над костром, поджаренный и растекшийся.
Проезжаем по мосту Чисвик. Я смотрю на аккуратные дома на берегу и пабы с названиями вроде «Корабль» и «Баржа». Так мирно и своеобразно. Совсем не хочется вылезать из теплой машины Дженни и тащиться в холодную, пустую квартиру.
– Знаешь, а я сегодня утром туда пошла. В заповедник.
– Что?! Поэтому тебя арестовали?
– Глупость страшная, – взгляд невольно ищет пакет с рюкзаком Алфи. – Понимаешь, хотелось самой посмотреть.
Лицо Дженни светлеет.
– Ой, надо было сказать! Пошла бы с тобой, – от сосредоточенности у нее между бровями появляется глубокая морщинка. «Можно ее убрать, подскажу мастера», – думаю я, но молчу. Мы еще не подруги.
– Всегда мечтала стать детективом, – с тоской продолжает Дженни. – Вообще-то, я стажировалась у частного детектива в Сан-Франциско. Летом, перед поступлением на юридический.
– Серьезно? – стараюсь не показать изумления.
– Да, здорово было. Слежка, бинокли, все как надо. По большей части наблюдала за мужьями-изменниками, – она улыбается и постукивает пальцами по рулю. – Сто лет прошло.
– Подожди, так из-за чего передумала? Не стала детективом?
Она отмахивается.
– В основном из-за денег. Не самая прибыльная профессия.
В груди почему-то трепещет. «Надежда», – не сразу понимаю я. Волшебная дверь появляется как раз в нужную минуту. Дженни со своими гладкими волосами, отутюженной одеждой и безукоризненно чистой машиной – тот самый Серьезный Человек, способный пройти через полицейское заграждение. Человек, способный выяснить, что случилось с Алфи. Главное – ее убедить, и я спасу сына и, возможно – возможно! – исправлю ситуацию с Эллиотом.
– Слушай, – начинаю я, изо всех сил сдерживая волнение, – может, нам разобраться в исчезновении Алфи? Вместе, понимаешь?
Дженни хмурится.
– Поиграть в детективов?
Сердце бешено колотится. Думаю об ухмылке Дилана, снисходительном взгляде Гловер, мысли «Что на сей раз натворила, Флоренс?», которую я нередко читаю в глазах Уилла. Прикусываю губу, отчаянно скрывая отчаяние.
– Знаешь, мой сосед Адам – полицейский. Уверена, он поможет достать информацию, если понадобится…
– У меня работа. И близнецы, – она качает головой. – Неплохая идея, но я не могу взяться за любительское расследование.
Восторг тает.
За окном открывается вид на Шепердс-Буш-Грин. Сияние огней исчезло, его сменяют полицейские сирены и гудки, а запах кебаба соединяется с вонью выхлопных газов.
– Не бери в голову, – поспешно отзываюсь я, будто всего лишь пошутила. – Глупая затея.
Дженни заметно успокаивается.
– Да. Может, в следующей жизни, – она бросает взгляд на серебряные часы и выворачивает руль влево. – И потом, мы опаздываем на родительское собрание.
– Через два метра поверните направо, – щебечет навигатор.
Дженни ахает и резко съезжает с главной дороги, а я ощутимо бьюсь лбом о ветровое стекло. Нас накрывает сенью деревьев, и становится темно, как в сумерках. Вовремя поднимаю глаза и вижу перед собой грандиозный дом. Словно картинка из сказки или фото из раздела «Дом» в «Санди таймс»: огромный особняк из красного кирпича с двумя башенками высится на фоне зеленых холмов. Дом мисс Айви.
Дженни тихо присвистывает.
– Ого! Видимо, учителям тут больше платят?
Сглатываю. Ладони снова потеют. Если честно, тело тоже. Я не хотела идти на родительское собрание. А теперь заявлюсь с пакетом, где лежит рюкзак пропавшего мальчика. Наверное, лучше оставить его в машине.
Мы паркуемся на круговой подъездной дорожке, вдоль которой один за другим стоят роскошные внедорожники, будто в автосалоне. Появляется парковщик в синей ветровке и жестом просит у Дженни ключи, взамен вручает ей зеленый листок бумаги. Гравий зловеще хрустит под ногами на пути к входной двери. Мысленно молюсь: лишь бы Хоуп при всех не завела шарманку про то, что у Дилана и Алфи «были разногласия».
На крыльце я поворачиваюсь к Дженни, стараясь не выдать беспокойства:
– Кстати, с тобой говорила полиция?
– Нет, – Дженни хмурится. – С чего бы?
– Ну, порасспрашивать Макса с Чарли, вдруг они что-то видели?
Она качает головой, и тут со скрипом открывается внушительная дверь. Полная женщина с лицом суровым, как боевой топор, смотрит на нас сверху вниз.
– Имена?
Она сверяет наши ответы со списком и провожает в полутьму холла. В доме пахнет свежесрезанными хризантемами и старым деревом. По полу раскиданы персидские ковры несуразной формы, на стенах картины маслом: фрукты, дети с потухшими глазами. Дженни ловит мой взгляд и одними губами произносит: «Кошмар».
Невольно улыбаюсь, несмотря на тревогу. Да, верно. Здесь чем дольше семейство богато, тем более ветхие обои, тем более изъедены молью подушки и тем больше сырости в доме. Подлинно благородному англичанину не нужен особняк и сад, как из журнала; обшарпанность дома – предмет его тихой гордости.
Полный мужчина в поношенном костюме жестом приглашает следовать за ним. Дженни удивленно приподнимает бровь, шагая со мной по длинному коридору.
– Это что, дворецкий? – шепчет она.
В конце коридора мужчина неловко откланивается.
– Гостиная, – бормочет он и спешит прочь.
Комната выкрашена в цвет засохшей крови, а воздух здесь заметно холоднее, чем в остальных частях дома. Для родителей расставлены ряды складных стульев. У входа стоит трибуна из оргстекла, за которой беспокойно расхаживает Никола Айви. Сбоку от нее ждет полицейский. Очевидно, мисс Шульц отсутствует.
– То ли собрание, то ли публичная казнь, – шепчет Дженни, когда мы протискиваемся мимо родителей к последнему ряду складных стульев, словно две опоздавшие ученицы.
Остальные расселись примерно по социальному статусу. В отсутствие Рисби Аллегра и Руперт заняли главные места и теперь сидят в первом ряду, рядом с трибуной мисс Айви. По соседству с ними Фарзана и ее муж Кайл, бойкий канадский технолог. Хоуп и Карл Теодор расположились в конце ряда. На Хоуп большие солнцезащитные очки в стиле Жаклин Кеннеди, черное коктейльное платье и сапоги до колен, как будто она пришла на похороны «Домохозяек Беверли-Хиллз». Бьюсь об заклад, она явилась пораньше – занять место поближе к трибуне. Тем не менее мимоходом одариваю ее подчеркнуто дружелюбной улыбкой. Конечно, она мне отвратительна, но я не настолько глупа, чтобы ее провоцировать.
Мисс Айви откашливается.
– Что ж, давайте начнем?
Вместо вчерашнего лихорадочного волнения она излучает спокойный профессионализм. Обычно пушистые волосы уложены в гладкую прическу, к тому же на директрисе строгий темно-синий костюм, на вид совсем новенький.
Я слегка пихаю Дженни в бок.
– Мне кажется или она прихорошилась?
– Наверное, школа наняла консультанта по имиджу. Полагаю, она будет много общаться с прессой.
Взгляд мисс Айви направляется к карточному столу, где лежат нетронутые бутерброды с яйцом и папки-планшеты. Рядом топчутся мужчина с нелепой козлиной бородкой и женщина с атласной резинкой для волос. Многовато синтетики в одежде, не похожи на родителей из Сент-Анджелеса.
– Антикризисный пиар, – шепчет Дженни. – А возможно, юридические консультанты.
– Элиза и Алан работают в фирме «Баньон», которую школа пригласила помочь после данного инцидента, – объясняет мисс Айви как по подсказке.
Элиза и Алан сдержанно машут и начинают раздавать папки и ручки.
– Договор о неразглашении, – догадывается Дженни.
О нет. Очень боюсь всей этой бумажной возни.
– Подписывать обязательно?
– Как хочешь, – Дженни пожимает плечами и снимает с ручки колпачок. – Вряд ли заставят силой.
– Понимаю, сегодня трудный день, – монотонно бубнит мисс Айви явно заученную речь. – Понимаю, у вас много вопросов. Поэтому я пригласила на собрание констебля Томпсона, который обещал рассказать все, что может.
Полицейский кивает и подходит к трибуне. Он похож на Идриса Эльбу, если бы тот бросил спортзал и покупал очки в магазине «Все по фунту».
– Спасибо, Никола, – констебль Томпсон обводит взглядом родителей. – Я пятнадцать лет работаю с общественностью в лондонской полиции и, скажу начистоту, к подобным случаям привыкнуть невозможно.
По рядам пробегает одобрительный шепот.
– Знаю, вы сейчас встревожены. Это понятно. Но я вам обещаю: благополучие Сент-Анджелеса для меня на первом месте. Моя коллега констебль Дэвис даст вам мой личный телефон.
Молодая женщина-полицейский, которую я даже не заметила, выходит из дальнего угла гостиной и раздает листочки с номером. Родители явно расслабляются. Все любят особое отношение к себе.
– А я, в свою очередь, хочу вас попросить об одном, – констебль Томпсон многозначительно умолкает. – Никаких разговоров с прессой. Есть вопросы, советы, что-то вдруг встревожило посреди ночи? Звоните мне, констеблю Томпсону, а не «Дейли пост». Договорились?
Родители дружно соглашаются.
– Хорош, – шепчет Дженни. – Обезвреживает бомбу, прямо как в «Повелителе бури».
– Отлично, – заключает Томпсон. – С этим разобрались, а теперь позвольте рассказать о деле, над которым мы работаем. После я отвечу на ваши вопросы. – Томпсон отпивает воды и переходит к изложению фактов: – Как вы, вне всякого сомнения, знаете, в пятницу, во время школьной экскурсии в лондонский заповедник, пропал ученик. К сожалению, его исчезновение не было замечено до тех пор, пока автобус не вернулся в школу, примерно в четырнадцать ноль-ноль.
Ерзаю на сиденье и надеюсь: хоть бы никто не припомнил перекличку в автобусе или то, что Дилан и Алфи были напарниками. Искоса гляжу на Хоуп – держала бы свой длинный язык за зубами…
– Запись с камеры видеонаблюдения на парковке показывает, что автобус прибыл примерно в одиннадцать утра. Следствие рассматривает промежуток времени между одиннадцатью сорока пятью утра, когда мальчики разошлись смотреть на птиц, и двумя сорока пополудни, когда полиция перекрыла въезд в заповедник. – Томпсон направляет взгляд в дальний конец комнаты. – Констебль Дэвис, карту, пожалуйста.
Молодая констебль несет держатель с аэрофотоснимками к трибуне, неуклюже волоча его по ковру. Томпсон достает из кармана лазерную указку и освещает большой участок карты.
– Радиус поиска составляет почти сто акров. Территория в основном покрыта водой. Четыре основных водоема, а также Темза, которая огибает участок с восточной стороны. На месте работают команды профессиональных ныряльщиков. Если пропавший в воде, мы его найдем.
Наступает напряженное молчание – все обдумывают страшный подтекст этих слов.
Томпсон убирает лазерную указку в карман.
– Уверен, вы понимаете: я не могу раскрывать подробности расследования. Но моя работа еще и в том, чтобы успокоить вас, местное сообщество. Поэтому, если есть вопросы, я постараюсь сразу на них ответить.
В воздух взлетают двадцать рук, включая руку Дженни. Томпсон явно обескуражен таким родительским участием.
– Отлично. Ваше неравнодушие похвально. Тогда…
Дженни пихает меня в бок.
– Поднимай руку.
– Я? – да мне лучше свариться заживо, чем своими вопросами еще больше настроить матерей против себя. – Нет, давай ты. Я не сильна в публичных выступлениях.
Дженни закатывает глаза.
– Можешь уступить место мне. Главное, подними руку…
Томпсон оглядывает сидящих.
– Так, хорошо. Начнем с первого ряда. Мистер в твидовом пиджаке, прошу.
Муж Аллегры, Руперт, неловко переминается с ноги на ногу. У него осанка ученого, поэтому он горбится даже стоя.
– Руперт Армстронг-Джонсон. Отец, э-э, Вулфи. Хотел бы узнать о камерах видеонаблюдения. Есть на записях какие-нибудь интересные зацепки, так сказать?
Томпсон кивает.
– Спасибо за ваш вопрос. К сожалению, в заповеднике очень мало камер. В сущности, их почти нет, кроме фотоловушки для цапель. Мы собираем записи с парковки, а также из кафетерия на территории парка.
Дженни тычет меня пальцем в бок.
– Камеры? Разве в этом вопрос? – шипит она. – Как школа могла потерять ребенка, вот что меня интересует!
Кайл, муж Фарзаны, встревает в разговор, не подняв перед этим руки. Раньше он продавал программное обеспечение и в одночасье стал мультимиллионером: компания онлайн-ставок на спорт, где он работал, разместила акции на бирже. Теперь Кайл в свободное время выступает с бесплатными лекциями на TEDx и пытается попасть на «Блумберг ТВ». Сегодня на нем белый костюм для тенниса, совершенно неуместный, будто нарочно выбрал.
– А как насчет дронов?
– Извините, не понял вопрос, – теряется Томпсон.
Кайл только того и ждал.
– Один мой проект – я спонсирую начинающие компании – посвящен инфракрасным беспилотникам. Китайское барахло и рядом не стояло. Наши дроны не представлены на рынке официально из-за кое-каких проблем с регулированием, но я подергаю нужные ниточки, если хотите.
Томпсон хмурится.
– Хм, интересно. Спасибо, сэр. Давайте обсудим это позже.
Кайл одобрительно кивает.
– Вот и хорошо. Помогу, чем смогу.
Дженни кипит от злости.
– Серьезно? В школе пропал ребенок! Почему они такие… услужливые?
– Кхм. Из-за «Одиннадцать плюс», наверное?
– Чего?
– Экзамена, который сдают в конце начальных классов, – шепчу я, прикрывая рот. – Он, конечно, важен, но рекомендации мисс Айви тоже имеют вес. По результатам экзамена выбираешь следующую школу, никто не хочет рисковать.
Дженни с отвращением закатывает глаза и тянет руку повыше, но поздно. Муж Хоуп, Карл Теодор, со скрипом поднимается на ноги. Карл Теодор принадлежит к «старым папочкам» Сент-Анджелеса – иссохшим мужчинам, женатым второй или третий раз. Они редко появляются на школьных мероприятиях, а если покажутся иногда, то ничего особо не понимают и раздают ириски. Стоит такому встать, и слышен артрозный хруст.
– А как насчет смотрителя? – выдает Карл Теодор. – Парня из Румынии. Мистер Папа… сози, кажется? Я лично всегда его… Ну, в общем, у них другая культура. Другие ценности.
Хоуп краснеет под стать моей любимой помаде от «МАК» и бьет мужа по руке сумочкой-багетом.
– Сядь сейчас же! – шипит она.
Карл Теодор беспомощно пожимает плечами.
– А что, нельзя так говорить?
Томпсон умело ставит точку.
– Спасибо, сэр, – благодарит он, хлопнув в ладони. – Уверяю вас, всех сотрудников допросят в надлежащее время. Предлагаю дать слово мамам.
Фарзана, сидящая в первом ряду, поднимает два пальца, будто просит официанта принести счет. Она встает и представляется «доктором Кхан». Хоуп раздраженно вздыхает.
– Один вопрос, – кожа Фарзаны сияет, словно она всюду носит с собой кольцевую лампу. – Вы правда нашли его резиновые сапоги?
Томпсон напрягается. Если он думал, что с матерями будет проще, то явно ошибся.
– Простите, а где вы это услышали? – интересуется констебль, переминаясь с ноги на ногу.
Фарзана заправляет за ухо прядь зеркально блестящих волос, демонстрируя бриллиант размером с шарик жвачки.
– Мой школьный друг работает заместителем редактора в «Таймс». Так это правда?
У Томпсона встревоженный вид.
– Ну, я… – Он умолкает, поправляя на носу очки. – Могу подтвердить: да, мы нашли несколько предметов, предположительно принадлежащих мальчику. Однако на данный момент нельзя сказать ничего определенного.
Воцаряется мрачное молчание. Фарзана садится, необъяснимым образом сохраняя элегантный вид на складном стуле, и сразу начинает строчить сообщение.
Дженни вновь поднимает руку, но тут вскакивает Хоуп, явно желая загладить вину за слова Карла Теодора.
– До-обрый день, – тянет она на австралийский манер, от которого так и не избавилась. – Хоуп Грубер из родительского комитета. У меня трое сыновей в Сент-Анджелесе, поэтому школа нам как дом родной, – она искоса поглядывает на мисс Айви. – Я что хотела узнать: как мы можем помочь следствию в столь непростое время?
Констебль Томпсон явно вздыхает с облегчением. Вот такие вопросы ему по душе.
– Большое спасибо, миссис Грубер. Ценю ваше участие. Боюсь, особенности зоны поиска не позволяют нам допустить добровольцев на территорию. Но мы сегодня вечером устраиваем бдение у ворот школы. Можете выразить свою поддержку там.
Хоуп сияет, а Томпсон опускает взгляд на часы и бормочет про время. Выдыхаю с облегчением. Собрание почти кончилось, а имя Дилана ни разу не прозвучало.
Зато Дженни не закончила. Она тянет руку к самому потолку и неистово ею размахивает. Томпсон не обращает внимания, и Дженни сама берет слово.
– Дженни Чхве, – представляется она, и ее голос потрескивает от напряжения. Все оборачиваются, вытягивают шеи. – Мой вопрос обращен к мисс Айви. Мне любопытно, почему автобус прибыл в школу без Алфи? Как это возможно, чисто технически? Вы не посчитали детей?
Мисс Айви стоит с кислой миной, а по рядам пробегает ропот, точно акулий плавник рассекает водную гладь.
Томпсон хмурится.
– Я сам отвечу, Никола. Напомните, как вас зовут?
– Дженни. Дженни Чхве.
– Мисс Чхве, надеюсь, вы понимаете: мы собрались не для того, чтобы искать виноватых.
Ничуть не смутившись, Дженни продолжает:
– Спрошу по-другому. Нашим детям по-прежнему грозит опасность?
Томпсон встревоженно косится на мисс Айви.
– Мисс Чхве, есть основания полагать, что случай, кхм, был единичный.
– Хотелось бы узнать, какие меры вы предпринимаете… – не успокаивается Дженни.
– Боюсь, время вышло. Надеюсь многих увидеть на сегодняшнем бдении. Берегите себя. Сохраняйте бдительность. И помните, никакой прессы.
Дженни качает головой; ее глаза пылают гневом. Она тычет меня пальцем в плечо.
– Пойдем отсюда. Просто цирк!
Дженни выхватывает у парковщика ключи и громко хлопает дверцей машины. Потом пристегивает ремень и поворачивается ко мне, красная от гнева.
– Они что-то скрывают! Антикризисный пиар, помощник по связям с общественностью… Дело нечисто.
Прикусываю губу и смотрю в окно. Начинается дождь. Родители высыпают на подъездную дорожку и торопятся к машинам.
– Зачем нас сюда притащили, если все равно ничего толком не сказали? И зачем директрисе дворецкий? – Дженни достает из бардачка вейп. – Больше всего не выношу вранья.
Вот она, возможность. Смотрю на пылающую праведным гневом Дженни и делаю последнюю попытку спасти сына.
– Может, попробуем разобраться в исчезновении Алфи? – протягиваю я, не показывая отчаяния. – Похоже, тут действительно нечисто. А лондонская полиция безнадежна, как ты сказала. Разве Алфи не заслуживает настоящего расследования? – Не дождавшись ответа, добавляю: – На его месте могли быть наши сыновья.
Дженни задумчиво смотрит в окно.
– Знаешь, – говорит она, не глядя на меня, – если я берусь за дело, то довожу его до конца. Прилагаю все силы. И побеждаю.
– Да-да, я такая же. Люблю побеждать.
Видно, не слишком убедительно.
– Уверена? Поиск пропавших – дело сложное, а мы начнем с нуля.
– Значит, согласна? – мое сердце бешено стучит.
Дженни пронизывает меня взглядом темных глаз.
– А твоя работа? Сможешь отпроситься?
– Работа? Я не… – Передумав, исправляюсь: – Да, конечно. Отпрошусь.
– Неделя, – решает Дженни. – И под арест лучше не попадать.
Мы едем по автостраде обратно в Лондон.
Дождь стих, меж двумя облаками появилась неяркая радуга. Я отчаянно хочу, чтобы она послужила мне добрым знаком, но после сокрушительного разочарования вчерашнего дня тешить себя надеждой – невыносимо.
– Начнем с опросов, – Дженни бросает взгляд в зеркало заднего вида. – Поговорим с самыми близкими ему людьми. Друзьями. Учителями. У тебя есть список класса? Мне его так и не дали.
Шумно сглатываю. Пакет с рюкзаком Алфи стоит у моих ног и прямо излучает неодобрение.
– М-м-м, я поищу.
– И с мисс Шульц надо поговорить. Странно, что она не пришла.
– Да. Интересно почему?
Дженни перестраивается в другой ряд.
– Насчет резиновых сапог неожиданно, согласись?
– Почему?
– Ну, Алфи вряд ли сам снял обувь. Когда хотят сбежать, так не делают. Ты сказала, он из богатой семьи?
– «Ребрышки от Рисби». В мире замороженной еды они все равно что Кеннеди.
Дженни кивает, словно подтвердились ее худшие опасения.
– Есть такой вид взятия в заложники… – она понижает голос, хотя мы в салоне одни. – Сущий кошмар для страховой компании. Сначала похищают близкого. А потом заставляют тебя совершить преступление, пока похищенный у них в заложниках.
– Не поняла. А почему самим не совершить преступление?
– Кое к каким вещам у человека со стороны доступа нет.
– Например?
– Ну, не знаю… К кодам от баллистических ракет.
– Думаешь, Алфи похитили ради кодов от баллистических ракет?
– Нет, конечно. Это я к примеру сказала. Но после сегодняшнего цирка я на сто процентов убедилась: школа и мисс Айви что-то скрывают. Понимаешь, не могу…
Звякает ее телефон. Она переводит взгляд на экран, и нас чуть заносит влево.
– Ар-р! – злится Дженни и ударяется лбом о руль. – Белинде надо по делам. Придется заехать за мальчиками.
– Белинда… Вы с ней… вместе?
– Это няня, – вздыхает Дженни. – Нельзя ведь оставить мальчиков одних дома.
– Нет, конечно, – поспешно отвечаю я. – Просто думала… у тебя кто-то есть.
Дженни качает головой.
– Нет. В одиночном плавании. Мальчиков я себе подарила на тридцать шестой день рождения, когда стала партнером в фирме.
– Ого! Получается, ты намного старше… – обрываю себя. – То есть, ты тоже мама-одиночка.
Дженни с кивком включает поворотник.
– Да. Непростое дело, верно? Иногда думаю… – Опять звякает телефон, и она не закачивает мысль. – Извини, надо поторапливаться.
Дом ей предоставила компания, объясняет Дженни. Они только въехали, отсюда и «бардак». Мы останавливаемся у четырехэтажного дома в георгианском стиле, за углом от Сент-Анджелеса. Дженни жмет кнопку на руле, и ворота к подъездной дорожке распахиваются автоматически.
– Обалдеть. Это ж каким юристом надо быть!
Дженни хмурится.
– Я ведь говорила, по страхованию предпринимательских…
– Да я комплимент тебе делаю!
– А, поняла, – смущается она. – Спасибо.
Дженни в последний раз затягивается вейпом, затем бросает его в бардачок и серьезно на меня смотрит.
– При мальчиках не говори, хорошо? Моя единственная дурная привычка. При них я никогда не курю.
Делаю вид, что застегиваю рот на замок.
– Я сохраню твою тайну.
Десятки журналистских фургонов выстроились на подъезде к школе в ожидании начала.
– Хочешь подождать в машине? – предлагает Дженни. – Я быстро!
«Ну уж нет», – думаю я. Дженни в Англии всего несколько недель; возможно, у нее в аптечке еще полно рецептурных препаратов из Америки. Я бы сейчас убила за «ксанакс».
– Мне очень надо в туалет, – вру я, скрещивая ноги. – Можно зайти?
Внутри дом еще безупречнее, чем я представляла. На светлом ковре видны следы от пылесоса, и нигде ни одной коробки с вещами.
– Извини за бежевый, – кривится Дженни. – Корпоративная отделка. Туалет для гостей прямо по коридору. Я быстро.
Сама не верю своей удаче: я одна в доме Дженни!
Первая дверь ведет в нечто вроде гардеробной. Глубоко вдыхаю запах кедра и шерсти. Всюду чехлы для одежды от «Селин», сшитые на заказ брюки от «Джозеф», шерстяные пальто от «Роу». Андрогинность, корпоративный шик, все самое лучшее.
Ловлю свое отражение в трельяже: оранжевый пуховик, блестящий топ, наращенные золотистые волосы до пояса. Утром наряд казался мне веселым, игривым, а теперь я вдруг чувствую себя куклой-троллем распутного вида.
Сердце щемит от грусти, а почему – трудно как следует объяснить. Это не столько зависть, сколько напоминание: у жизни есть сторона, куда мне хода нет.
Закрываю дверь гардеробной и шагаю прямиком в ванную. Увы, аптечка Дженни пуста. Лишь оранжевая баночка «Лексапро», тюбик солнцезащитного крема и ирригатор. Проклятье.
Дважды мою руки ее роскошным мылом, потом сажусь на край ванны и читаю «Дейли пост» в телефоне.
НАЙДЕННЫЕ В ЗАПОВЕДНИКЕ САПОГИ ПРИНАДЛЕЖАЛИ ПРОПАВШЕМУ МАЛЬЧИКУ
Когда возвращаюсь в гостиную, Дженни нетерпеливо притопывает ногой. Рядом с ней два темноволосых мальчика в одинаковых темно-синих пуховиках.
– Макс, Чарли, что надо сказать? – напоминает Дженни.
– Приятно познакомиться, – нараспев повторяют мальчики.
Не стану врать, не особенно люблю двойняшек, а уж близнецов подавно. Жуткие они.
– Привет, ребята, – мямлю я. – Готовы к бдению?
«Готовы к бдению?» Как можно такое ляпнуть?
Дженни хмурится и надевает на плечо сумку.
– Идем?
Мы подъезжаем к школьным воротам, как раз когда зимнее солнце клонится к горизонту. Обиженные близнецы плетутся за нами – Дженни не разрешила им взять айпады («Нет, нельзя играть в «Майнкрафт» во время бдения! У вас одноклассник пропал!»).
Странно, конечно, идти без Дилана. А вдруг другим это покажется подозрительным? Будто мы что-то скрываем. Впрочем, это к лучшему. В конце концов, у меня с собой пакет с рюкзаком Алфи. Не самый удачный расклад. И потом, вдруг Хоуп принялась бы расспрашивать Дилана у всех на глазах? Вдруг он неудачно пошутил бы и другие матери на него набросились бы? Нет, с Уиллом ему безопаснее. С глаз долой, из чужих мыслей вон.
Перед школьными воротами толпятся десятки людей, в руках у них самодельные плакаты с изображением Алфи. Мисс Доббинс сидит на складном стуле, закутанная в пальто для беременных размером со спальный мешок.
– Народу немало, – присвистывает Дженни.
Близнецы тем временем разыгрались: хлопают друг друга по спине со всей дури и радостно хохочут.
– Мальчики! – прикрикивает Дженни.
Репортеров оттеснили подальше, за тонкое металлическое заграждение, которое они вот-вот снесут. Операторы выжидают, направив камеры на деревянную кафедру; по обе стороны от нее большие плакаты с последней школьной фотографией Алфи.
Оглядываю толпу. Почти стемнело, заметно холодает. Надо было одеться потеплее.
Дженни толкает меня локтем и показывает на ворота.
– Смотри.
За воротами стоят, у велопарковки, две женщины, занятые, судя по всему, напряженным разговором. Одна, несомненно, мисс Шульц, – всюду узнаю эти практичные коричневые туфли. Другая же стоит к нам спиной и запальчиво размахивает руками.
– Давай поближе подойдем! – предлагаю я.
– Мальчики! – Дженни жестом зовет их за собой.
Мы вчетвером проталкиваемся сквозь толпу и выходим к стене школы, где начинаются железные ворота.
Вторая женщина полуоборачивается. Это Никола Айви. Она яростно тычет в лицо мисс Шульц длинным пальцем в кожаной перчатке.
– Ничего не слышу, – жалуюсь я, не в силах разобрать хоть что-то из разговора. Не успеваем мы подойти ближе, как меня кто-то задевает за плечо. Оборачиваюсь и вижу Хоуп Грубер с ухмылкой на лице.
– Вот ты где! – восклицает она, словно до того мы с ней в прятки играли. – Где же Дилан? – изображает она тревогу.
– С отцом. В Хартфордшире, – с напускным спокойствием отвечаю я.
– Что ж, в таком случае… Я не стану тревожить многодетную маму, как я сама, у тебя и так много забот, – обращается она к Дженни. – Я надеялась, Флоренс нам поможет со свечами. Ты не против?
– Так спроси у нее сама, – недоумевает Дженни.
Хоуп будто не слышит.
– Видишь ли, нам не хватает пары рук. Фарзану, или, скорее, доктора Кхан, вызвали на работу. Неотложная помощь дерматолога – надо же, и такое случается! – скрестив руки на груди, Хоуп наконец обращается ко мне: – Другие мамы хотят побыть с детьми, понимаешь?
Не успеваю ответить, как она уже подталкивает меня к деревянному столу наманикюренными пальчиками; зеленый пакет бьет меня по ногам. Аллегра Армстронг-Джонсон расставляет светодиодные свечи ровными рядами. Ее каштановые волосы собраны в пучок на затылке; она сосредоточенно хмурится, пересчитывая про себя свечи.
– А, привет, Флоренс, – удивленно здоровается она. – Кажется, все батарейки вставила, – она откидывается на спинку стула. – Сегодня без Дилана?
– Он с отцом.
Прячу пакет под стол и опускаюсь на складной стул рядом с Аллегрой. Проклятая Хоуп. Вечно все портит.
– А тебе разве не надо в конюшню?
– Конюшню? – Аллегра хмурится. – А, ты про конную ферму в Норфолке. Нет, как я могу? Ведь Клео… Знаешь, мы с ней дружим с одиннадцати лет. Кто бы мог подумать… – Она умолкает; ее глаза полны слез. – Какой ужас!
Мычу в знак согласия, а сама высматриваю Айви или Дженни с близнецами, но люди сливаются в единую массу: все в теплых пальто, шапках и шарфах.
Кашлянув, Аллегра продолжает:
– Я как раз говорила мисс Айви: может, кто-нибудь из мальчиков захочет в Норфолк, пройти курс иппотерапии? Несколько часов с лошадью творят чудеса! Как насчет Дилана?
Наверняка это ловушка.
– Ну-у…
Не успеваю придумать оправдание, как возвращается Хоуп.
– Пора! Свечи готовы? – торопит она. – Скоро начнем.
К столу выстраивается очередь из родителей, и Аллегра раздает необходимое. Я откидываюсь на спинку стула и то включаю, то выключаю свечу, пока не садится батарейка.
Минует целая вечность, и наконец начинается бдение. Хоуп подходит к микрофону; толпа выжидающе умолкает.
– Добрый вечер, – чуть дрожащим голосом приветствует Хоуп. – Я здесь не только как глава родительского комитета, но и как близкий друг Клео Рисби.
– Мечтай, – бормочу я и замечаю уголком глаза, как Аллегра проглатывает усмешку. Хм. Возможно, я ошибалась и у нее все же есть чувство юмора.
– Весь Сент-Анджелес ценит Алфи Рисби. Каждый вам скажет: он мальчик особенный, – она делает паузу, ожидая аплодисментов за свою мудрость. – Любимый цвет у Алфи синий. Пожалуйста, присоединяйтесь к сообществу Сент-Анджелеса и одевайтесь в синее, пока Алфи не вернется домой.
Солнце полностью скрылось за горизонтом. Сижу в темноте и думаю о Дилане. Чем они с Уиллом и Роуз заняты? Скучает ли он по мне? Не страшно ли ему?
Хоуп, наконец, заканчивает. К трибуне выходит хор школы Леди Маргарет и начинает петь «О, благодать» а капелла. Детское сопрано звенит в холодном ночном воздухе.
Признаюсь, текст воспринимается иначе, когда потерялся ребенок. Жутковато и по-своему трогательно. Закусываю губу, не то прилюдно расплачусь.
Второй куплет прерывается визгом шин. По дороге с ревом проносится роскошный седан с тонированными стеклами, грубо нарушая запрет школы на проезд личного транспорта. Дверца распахивается, а толпа расступается, точно Красное море. Из машины выходят четверо: сперва охранник, потом мужчина средних лет (вроде бы юрист) и наконец родители Алфи.
Когда Ролло с Клео поднимаются на трибуну, толпа начинает хлопать. Сначала тихо, а затем все громче, и аплодисменты переходят в бурный поток поддержки. По ту сторону ограждения оживают сотни камер, готовясь сделать главный кадр: убитые горем родители пропавшего выступают перед общественностью.
Юрист постукивает по микрофону.
– Семья хотела бы сказать несколько слов.
Ролло Рисби поднимается на трибуну первым. У меня все внутри переворачивается. Он совсем не тот человек, которого я ударила на рождественском празднике: лицо его безжизненно, осунулось, высохло от горя.
Клео выглядит еще хуже. За ночь белокурые волосы поседели и теперь окружают ее измученное лицо пушистым ореолом. Ролло в знак благодарности хлопает адвоката по плечу, затем поворачивается к слушателям, вцепившись в трибуну обеими руками.
– Вчера стал явью худший кошмар каждого родителя. Мой единственный сын пропал, – он достает из кармана пиджака листок с речью. – Если у вас есть информация, хоть что-нибудь – пожалуйста, сообщите. Мы открыли телефонную линию, на которой круглосуточно работают волонтеры. Не беспокойтесь, ваш звонок полностью анонимен, – Ролло останавливается, глотает ком в горле. – Алфи, дружок. Мы не остановимся, пока тебя не найдем.
Его слова встречают шквалом аплодисментов. Щелкают камеры. Ролло утирает слезы.
Затем к микрофону бредет Клео. Она всегда была худой, но сегодня похожа на скелет: пальто спадает с костлявых плеч, будто лишняя плоть исчезла вместе с сыном.
– Добрый вечер, – шелестит она, напряженно выискивая сына в море лиц. – Алфи… – Ее голос прерывается.
Адвокат кладет руку ей на плечо.
– Ничего. Вам очень трудно.
– Нет, – выдыхает Клео и высвобождается. – Мне нужно сказать. Если он у вас, верните его, – молит она с искаженным от боли лицом. – Я сделаю все. Все, понимаете? – обращается она в камеру. – Еще раз. Все. Если дело в деньгах, назовите цифру.
Ролло устремляется к Клео, пытается что-то сказать, но она отмахивается и от него.
– Главное, верните мне сына! – она издает чудовищный звук, хуже которого я в жизни не слышала: низкий, жалобный плач, похожий на вой умирающего животного.
Я не большая поклонница Клео Рисби, но это слишком. Невыносимо. Горячие слезы жгут глаза. Выбегаю из-за стола, едва не забыв пакет.
– Ты куда? – кричит мне вслед Аллегра. – Нам еще нужно собрать свечи!
Молча хватаю пакет и протискиваюсь мимо нее, убегаю от школы и гула новостных фургонов. Отчаянные мольбы Клео звенят в ушах: «Я сделаю все, все». Прекрасно ее понимаю.
Поворачиваю направо, налево, опять направо. Шагаю за угол по хрустящей листве. Улицы непривычно пусты. Во всех домах задернуты шторы. Голос Линь эхом звучит в ушах: «Душитель осмелел!» Я подпрыгиваю от шелеста шин вдалеке.
Прихожу в себя в каком-то сквере, залитом тусклым светом фонарей. Рыдания Клео еще отдаются эхом в ушах. И становятся громче. Галлюцинация? Плач разносится со всех сторон. Это как понимать?
Ищу, откуда идет звук. На скамейке виден женский силуэт. Лицо спрятано за большим белым носовым платком, но копна седых кудрей подозрительно знакомая.
– Мисс Шульц?
Она вздрагивает от неожиданности.
– Это я, Флоренс. Мама Дилана.
Мисс Шульц сосредоточенно хмурится.
– А, точно. Мальчик с чере… Да, я вас знаю.
– Вы как? – мягко спрашиваю я.
– Мне пора возвращаться, – говорит она, однако же остается на месте. Вдалеке завывает сирена, на мгновение заглушая шум вертолета.
Сажусь рядом с мисс Шульц. Скамейка жесткая и слегка влажная. Не самое удобное место для рыданий.
– Почему вы плачете?
– Я знакома с семьей Рисби пятьдесят лет. Полвека, представляете? – она разглядывает меня из-под круглых очков, словно видит в первый раз. – А вы что здесь делаете? Почему не на бдении с другими мамами?
Подбираю ответ. Впрочем, можно и не врать.
– Из-за речи Клео. Это… слишком.
Глаза мисс Шульц распахиваются. Прямо вижу, как у нее в голове крутятся шестеренки.
– Подождите. Это вы пытались соблазнить Ролло на БЗВ года два назад? – она пробегает по мне оценивающим взглядом. – Да, вы точно в его вкусе. Представляю, как вам сейчас неловко.
– Не так все было! – возражаю я, красная от стыда. – Кто вам сказал?
– Старые тетки вроде меня все вокруг знают, – она оглядывается через плечо. – Мне пора возвращаться. Никола ждет, – мисс Шульц приглаживает пальто рукой. – Кто-то же должен нести ее рюкзак.
Вот ведь какая язва! Не ожидала.
– Я видела, как она на вас кричит.
– Что сказать, для школы настало трудное время. Особенно для новой честолюбивой директрисы, которая ненароком потеряла ученика из самой состоятельной семьи.
– Знаете, мы с Дженни… Пытаемся разобраться, что случилось с Алфи.
– Как детективы, что ли? – морщится мисс Шульц. – Эх вы, американцы! Думаете, вам все по зубам.
– А вы нам поможете? Больше вас о школе никто не знает, – поспешно добавляю я. – Мне кажется, мисс Айви даже по именам всех детей не вспомнит.
Мисс Шульц со вздохом убирает носовой платок в карман пальто.
– Ну, тут вы правы.
– Давайте я вас провожу на бдение? А вы расскажете, что вам известно о семье Рисби.
Мисс Шульц с досадой щелкает языком.
– Не стоит, дорогая.
Сижу, повесив голову. Конечно, не так-то просто ее уговорить. Чем подкупить пожилую британку?
– Как насчет чашки чая? – вырывается у меня.
– Чая?.. – раздумывает мисс Шульц.
– Да. Послеполуденный, вечерний, или как вы там его называете. Выбирайте место.
– Что ж… – она облизывает губы, словно уже чувствует вкус булочек. – Люблю чай со сливками. А в «Ритце» подают замечательные джемы.
– Отлично! – поспешно соглашаюсь я, пока она не передумала. – Завтра в час?
– В час на чай? – смех у нее резкий, скрипучий, точно мелом по доске провели. – Что вы, дорогая! Послеполуденный чай пьют в четыре.
– Ладно, в четыре. Встретимся там.
– Бронируйте заранее, дорогая, – бросает она через плечо. – По выходным в «Ритце» мест мало.
Возвращаюсь в тихую квартиру. Похоже, Адам уехал: на улице не стоит его видавший виды белый «фольксваген». Сосед оставил мне записку на двери: «Трубы прочистил; в раковину, кроме воды, ничего не лей».
Засовываю пакет с рюкзаком Алфи под раковину. Не лучший вариант, но отложим этот вопрос до утра. Плюхаюсь на диван и сообщаю Дженни хорошие новости о мисс Шульц. Ожидаю похвалы или, по крайней мере, радости, а она очень подозрительна.
Меня коробит от ее ответа. Что ни сделаю, никому не нравится!
Включаю телевизор, чтобы хоть как-то отвлечься. Без Дилана дом опустел. А если позвонить ему, не поздновато будет? Роуз строго следит, чтобы дети ложились вовремя. Ой, хочу и звоню! Я его мать.
Дилан отвечает через два гудка.
– Привет, мам.
От звука его голоса сердце смягчается. Навоображала всякого…
– Привет, солнышко. Как дела?
– Хорошо.
Мой сын не особый любитель поболтать. Представляю, как он накручивает светлую прядь на указательный палец и смотрит куда-то вдаль.
– Что делаете? Не ссоритесь с Ди и Анди?
– Не-а.
– Я сегодня была на бдении в честь Алфи.
Он неопределенно хмыкает.
– Милый, насчет Алфи…
Дилан с досадой вздыхает.
– Я же сказал: не знаю, что с ним!
– Понимаю, солнышко. Просто подумала…
– Не веришь мне?
– Дилан! Конечно, верю. И все сделаю, чтобы тебе помочь. Все. Только скажи…
– Ты покормила Грету?
Проклятье! Вспоминаю так и не открытую банку со сверчками.
– Да, конечно. У нее все хорошо. Она по тебе скучает. Как и я.
Он молчит – прикидывает, верить мне или нет.
– Ладно. Только не забывай ее кормить. У нее скоро спячка.
– Да, мне говорили.
– А?
– Мистер Фостер сказал.
– Ты видела мистера Фостера?
– Да, он мне передал…
Доносится голос Уилла:
– Дружок, пора спать!
Ну все. Сейчас или никогда. Я весь день мысленно репетировала вопрос: «Что рюкзак Алфи делает у тебя под кроватью?» А теперь боюсь услышать ответ. Если спрошу, Дилан начнет защищаться. И назад пути не будет. А если не спрошу, еще останется надежда. Может, есть вполне разумное, невинное объяснение.
Поэтому не спрашиваю, только говорю:
– Скучаю по тебе, милый.
– И я по тебе, мам. Мне пора спать. Главное, не забудь покормить Грету.
– Уже иду.
Дилан кладет трубку первым.
Телефон трезвонит ровно в девять утра. Я еще лежу лицом вниз на шелковой подушке, которая вроде должна не допускать морщин и заломов после сна. На краткий сладостный миг я уже бодрствую, но еще не полностью осознаю происходящее, пребывая в блаженном неведении насчет кошмара последних двух дней. Однако телефон продолжает звонить, и волнами накатывают воспоминания. Дилан. Алфи. Рюкзак.
Прижимаю холодный стеклянный экран к лицу.
– Я сплю, – вру я.
Увы, Дженни этим не остановишь.
– Одевайся, – велит она. На фоне раздаются приглушенные крики. Видимо, семейный завтрак пошел кувырком. – Нет, Макс! Драться нельзя!
Снимаю зеленую маску для сна из атласа и тру глаза. Ресницы все в остатках туши, я словно трогаю пушистого тарантула. Спалось ужасно. Стоило задремать, как снился Дилан в оранжевом тюремном комбинезоне.
– Знаешь, я себя чувствую как-то…
– Вставай. Я уже еду, – отметает Дженни все мои возражения.
Она появляется через двадцать минут, одетая как на разминку: волосы собраны в высокий конский хвост, на ногах ярко-оранжевые шорты для бега, способные отпугнуть как машины, так и любителей из них посвистеть. Лишенная профессиональной брони, Дженни выглядит меньше ростом, более ранимой. Легко представляю, как она двадцать лет назад была студенткой юридического факультета, тянула руку и сидела над проектом с неоновым маркером.
– На пробежку собралась?
– Так, ненадолго. Миль на шестнадцать.
– Жуть, – никогда не понимала прелести пробежек. Это ведь скучно до зевоты. – У тебя кризис среднего возраста? Помощь нужна?
– Ты тоже попробуй, – смеется она. – Эндорфины – полезная штука.
– А перепихнуться с кем-нибудь не пробовала?
– «Перепихнуться»? Ты что, озабоченный студент? – она садится за кухонный стол и выжидающе на меня смотрит.
– Ой, извини. Хочешь воды?
Ко мне давненько никто не захаживал, кроме Брук и Адама; правила гостеприимства слегка позабылись. Спешу к раковине и надеюсь, что кран снова работает.
– Итак… – Дженни наклоняется к столу, как ребенок, который хочет поделиться секретом. – Есть хорошая новость и отличная. С какой начнем?
– С хорошей, наверное.
Она встает и протягивает мне тяжелую холщовую сумку из книжного.
– Я тебе кое-что принесла, вот хорошая новость.
Заглядываю в сумку. «Методы слежки для «чайников». «Искусство шпионажа от Секретной разведывательной службы». «Руководство по работе под прикрытием».
– Ты мне домашку даешь?
– Что? Нет. Я не прошу читать каждое слово. Тут подчеркнуты главные места. Обозначено цветами: зеленое – жизненно важное…
Заливаюсь краской. Я не любительница чтения – ведь есть «Ютьюб», стриминговые сервисы, сто восемьдесят каналов с вдохновляющим контентом по благоустройству дома.
– Ого. Ты все превращаешь в научный отчет?
Дженни скрещивает руки на груди.
– Мне нравится все делать как следует.
– У нас нет времени на эти… книжные премудрости, – я возвращаю ей пакет. – Мы живем в реальном мире, нам не нужны теории и случаи из практики. Интуиция, умение общаться с людьми – вот это важно.
– Немного знаний еще никому не повредило, – Дженни кладет сумку на свободный стул. – Оставлю здесь, вдруг передумаешь. Ну, хочешь узнать отличную новость?
– Ты записала меня в библиотеку? – вздыхаю я.
– Нет. Раздобыла адрес мистера Папасизи.
– Кого?
– Школьного смотрителя, на которого престарелый муж Хоуп вчера свалил вину, помнишь? Наверное, ничего стоящего не узнаем, но хоть какое-то начало. Он живет в Камдене, так что можем заскочить к нему перед встречей с мисс Шульц в «Ритце».
– Зачем?
– Порасспрашивать, глупенькая. Узнать его версию событий, – Дженни разглядывает мою шелковую пижаму. – А ты почему еще не одета?
Камден воскресным утром напоминает поле боя гедонистов. Тротуар усеян битыми бутылками, лужицами рвоты и потеками мочи.
Мистер Папасизи живет на втором этаже обшарпанного бетонного комплекса, в той части района, где стареющие панки и перемазанные краской рабочие из Восточной Европы заключили шаткий мир с любителями органических продуктов, которые приезжают сюда ежегодно.
Дженни сменила спортивную одежду на свободное черное платье и элегантный темно-синий блейзер, словно ее ожидает заседание совета директоров.
По дороге она пересказывает биографию Мариу Папасизи. Ему под пятьдесят. Эмигрировал из Румынии. Судимостей нет. Работал на стройке, повредил спину, стал водителем грузовика, затем школьным смотрителем. Сведения важные, но от них как-то не по себе. Очень уж легко Дженни узнала все подробности его жизни.
– Подожди, юристы так могут? У вас что, есть общая база данных?
Дженни пожимает плечами.
– Исследовательский отдел, – поясняет она. – Только этим занимаются ассистенты; я не знаю, как именно они теперь добывают сведения. Но если спросит, мы все нашли в «Гугле», ясно?
Киваю. Этот мир очень от меня далек. Ассистенты. Исследовательские отделы. Люди, работа которых – облегчить твою жизнь.
Дженни показывает на убогое бетонное здание.
– Ну вот, приехали. Место, где умирает надежда.
Пожимаю плечами. На мой взгляд, не так уж плохо. Напоминает дешевый мотель во Флориде – наружные переходы между номерами, все двери выходят на автомобильную стоянку. В сущности, не сильно отличается от дома, в котором выросла я.
Судя по всему, Дженни торопится приступить.
– План помнишь? Нужно выяснить, не видел ли он в пятницу чего-нибудь подозрительного или необычного. Только сначала надо войти в доверие. А затем, когда расслабится, спросим об Алфи.
Расстегиваю ремень безопасности.
– Ну, тут следует отдать мне должное. Уж что я умею, так это говорить со старыми мужиками.
– Мы здесь по работе, не забывай, – Дженни хмурится.
– Ой, да ладно, – отмахиваюсь я, открыв дверцу. – Пойдем искать Алфи Рисби.
Мистер Папасизи встречает нас с головы до ног одетым в форму футбольного клуба «Тоттенхэм». Прямые темные волосы падают ему на глаза, а по лицу, очевидно, ни разу не проходились скрабом.
– Да? – опасливо спрашивает он. По телевизору у него за спиной передают что-то про спорт.
Дженни улыбается.
– Здравствуйте. Я Дженни. Это Флоренс.
– Да? – устало повторяет он.
– Мы хотели бы с вами поговорить. Об Алфи Рисби, – Дженни переминается с ноги на ногу. Она явно ожидала другого приема.
Румяное лицо Папасизи бледнеет.
– Я уже говорил с полицией…
– Мы не копы, – вмешиваюсь я, хлопая ресницами и улыбаясь во весь рот. – Мы мамы из Сент-Анджелеса.
Он пристально нас разглядывает и решает, что опаснее – впустить нас или отказать.
– Ладно, заходите.
Квартира тесная, но чистая. Мы садимся в гостиной; мистер Папасизи – в коричневое кресло с откидной спинкой, мы с Дженни – на маленький кожаный диван. По телевизору мужчины в шортах гоняют друг друга по рингу.
– Почти закончилось, – чуть ли не извиняется Папасизи. У него легкий акцент, он разговаривает короткими, отрывистыми предложениями, изо всех сил стараясь не ошибиться.
– Ничего, – щебечу я. – Не выключайте, мы подождем.
– Газировки?
– Нет, спасибо, – отвечает Дженни, как раз когда я говорю:
– Можно «колы» или «Ред булла», если есть.
Мы с Дженни сидим в неловком молчании. Как только начинается перерыв на рекламу, мистер Папасизи выключает звук и исчезает на кухне. Возвращается он с банкой непонятного энергетика. Отпиваю немного. Хм, неплохо.
– Итак? – Папасизи выжидающе на нас смотрит.
– Скажите, вы не видели ничего… подозрительного в ту пятницу? Необычного?
– Во всем виноват иммигрант, верно? – ершится он.
– Что? – я отчаянно краснею. – Нет-нет, я не это… Вообще-то, мы сами приезжие. Из Америки. Мы просто хотим выяснить правду. Ради Алфи.
– Я уже говорил с полицией. Четыре часа. Ни воды, ни перерывов, – Папасизи пожимает плечами. – Мне нечего скрывать.
Взглядом прошу Дженни о помощи.
– Сэр, – обращается она к нему твердо и сдержанно, – вам ничего не грозит, поверьте. Мы вас ни в чем не обвиняем. Просто хотим выяснить побольше о случившемся.
– Ничего не грозит? – фыркает он. – А вам откуда знать? Вы из полиции? Или адвокат?
– Вообще-то, я юрист, – признается Дженни.
Бросаю ей косой взгляд.
– Вы мамы, сами сказали! – напрягается смотритель.
Дженни идет на попятный.
– Сэр, я пришла как частное лицо. Прошу вас, мы лишь хотим хоть что-нибудь выяснить.
Не обращая на нее внимания, мистер Папасизи смотрит на меня:
– А вы? Тоже юрист?
Морщу нос.
– Ну уж нет. Я и школу кое-как окончила. Юристам вообще не доверяю. Кроме Дженни, она ничего.
Он с задумчивым видом откидывается в кресле.
Дженни встает и ходит туда-сюда по комнате.
– Ну что-то же вы видели?
Мистер Папасизи отрывает взгляд от телевизора и качает головой.
– А что я видел? Как обращаются с учителями? А я даже не учитель – подсобный рабочий. До пенсии еще семь лет. Понимаете?
– «Как обращаются с учителями?» – оживляется Дженни. – Вы о чем?
Тон у нее резкий, будто допрашивает упрямого свидетеля. Я бросаю на нее умоляющий взгляд, но она не замечает.
Сочувственно улыбаюсь мистеру Папасизи.
– Объясните, пожалуйста, что вы имеете в виду? – мягко спрашиваю я.
Бесполезно, Папасизи опять закрылся и включает звук. В следующую рекламную паузу он берет с книжной полки фотографию в рамке и протягивает нам. На снимке темноволосая девушка лет двадцати с небольшим, в шапочке выпускницы.
– Моя дочь, – гордо объясняет мистер Папасизи. – Елена. Недавно окончила университет. В Шеффилде.
– Поздравляю, – отзываюсь я.
Он сияет.
– Не придется полы мести за балованными дурнями… – Он не сразу вспоминает, что балованные дурни – наши дети. – Э-э, извините.
– Понимаю, – добродушно отвечаю я. – Моя мама работала официанткой. Каких только людей не встречается!
Дженни удивленно косится в мою сторону, однако я не отрываю взгляда от мистера Папасизи.
– Мы все хотим лучшего для своих детей, – добавляю я.
Папасизи слегка кивает и вновь включает звук. Мы втроем смотрим, как мужчины в коротких шортах бьют друг друга, пока один не стучит три раза по полу. В следующую рекламную паузу говорю Дженни:
– Слушай, я забыла телефон в машине. Принесешь?
– А почему сама не…
– Лучше ты, – многозначительно бормочу я, поглядывая на дверь.
– Ладно. Ничего важного не обсуждайте, пока меня нет.
Как только дверь закрывается, я поворачиваюсь к мистеру Папасизи.
– Мы больше не станем вас тревожить, дадим спокойно досмотреть матч. Вы просто скажите, что думаете о Хелен Шульц?
– Хелен?
– Да. Завуч. Седая, сутулые плечи, сто лет там работает. Что о ней скажете?
С минуту он молчит. Видимо, не понял вопроса. Затем, наконец, поднимает на меня взгляд.
– Слышали о мистере Секстоне?
– Да, – оживляюсь я. – Его уволили за приставание к ребенку года два назад. Об этом все слышали.
– Спросите Хелен, – предлагает Папасизи, не отрывая взгляда от телевизора. – Она знает.
– Что знает?
Он выключает звук и поворачивается ко мне. На экране окровавленный мужчина танцует на ринге, победно вскидывая кулак. Его противник, скорчившись, лежит на мате. Толпа беснуется.
– Что вы хотите сказать? «Она знает?..»
Только он открывает рот, как шумно открывается входная дверь. Дженни торжествующе размахивает моим телефоном.
– Нашла! – восклицает она, загораживая телевизор.
Мистер Папасизи хмурится и включает звук. Комнату наполняет шум. Смотритель кивает на Дженни.
– Вот пусть юрист разберется.
– Итак? – нетерпеливо спрашивает Дженни уже в машине. – Что узнала?
– Ну… – Я ожидала недовольства: в конце концов, Дженни исключили из разговора, но похоже, ее это ничуть не беспокоит. – Он сказал пообщаться с Хелен. Насчет учителя, которого уволили за приставания к ребенку несколько лет назад.
– Ладно, – Дженни кивает. – Удобно, мы как раз сегодня встречаемся с мисс Шульц, – она лезет в бардачок, достает упаковку «Биг ред» и предлагает мне пластинку. – Кстати, отличная работа. Со мной он точно не разговорился бы.
– Э-э, спасибо…
Дженни глядит на часы.
– Времени еще много. Сходим на второй завтрак?
– Второй завтрак?
Не помню, когда в последний раз на него ходила. Второй завтрак – это для других. Для людей, которые устраивают детские праздники, вместе отдыхают на вилле и сидят в общих беседах с двадцатью лучшими подругами. И все же отбрасываю сомнения.
– Конечно. Хорошая мысль.
– Отлично, – радуется Дженни. – Я на всякий случай уже забронировала столик. Есть один ливанский ресторанчик, давно хотела сходить. Мои мальчики терпеть такое не могут, а на одного столик там не взять, понимаешь?
Три часа спустя, после того как Дженни перестаралась и заказала нам слишком много шакшуки, лабне с травами[263] и яичницы-болтуньи с бабаганушем[264], мы отправились в «Ритц», на чай к мисс Шульц.
Вдоль здания стоит ряд швейцаров в цилиндрах; швейцары встречают автомобили с шоферами и провожают в отель пожилых посетителей.
Роскошные отели меня всегда пугали. Однажды, когда «Девичник» подписал контракт на запись второго альбома, мы попытались отпраздновать в баре «Мандарин». Нас не пустили дальше вестибюля. Консьержу хватило одного взгляда на наши лучшие колготки в сеточку и виниловые мини-юбки, и он сообщил: бар «закрыт на частное мероприятие».
Сегодня все иначе. Сегодня швейцар в цилиндре спешит распахнуть перед нами с Дженни изящную деревянную дверь. Ароматы нероли и жасмина бьют в нос, как сковородка.
– Добро пожаловать в «Ритц», – говорит швейцар с легким поклоном.
Чайная комната здесь – позолоченная симфония парчовых обоев и фарфора от «Веджвуд». В углу даже играют на арфе.
Дженни закатывает глаза.
– Боже, ну и нелепица! Будто Либераче[265] спроектировал, чтобы произвести впечатление на туристов со Среднего Запада и стариков.
Метрдотель в белом смокинге записывает наши имена и делает вид, что ищет бронь в журнале в кожаном переплете.
– Сюда, пожалуйста. Полагаю, ваша спутница уже здесь.
В комнате полно пожилых дам с фиолетовыми волосами, в кольцах с неприлично большими бриллиантами и с модными сумками в руках, но я сразу же замечаю мисс Шульц. По такому случаю она принарядилась в костюм с персиковой юбкой и нанесла на губы коралловую помаду, которая забилась в морщинки вокруг рта.
– Здравствуйте, мисс Шульц, – приветствую я. Она вздрагивает от неожиданности, ахает и встает, задевая соседний столик, отчего пакеты от «Либерти» падают на плюшевый ковер.
К ее чести, она быстро исправляет положение.
– Вы, должно быть, Дженни, – она протягивает руку. – Хелен Шульц. Приятно познакомиться. Я уже говорила Флоренс: просто замечательно, что вы интересуетесь случившимся. Такое неравнодушие!
Трудно сказать, искренний это комплимент или типичная британская колкость. Как бы то ни было, Дженни невозмутима.
– Спасибо, – отвечает она с натянутой улыбкой. – Мы ценим вашу готовность поговорить.
Мы усаживаемся в кресла сливочного оттенка. Как по волшебству, официант приносит два больших меню в кожаных переплетах.
– Пожалуй, начнем с пятницы… – предлагает Дженни.
– Может, сначала закажем, дорогая? – перебивает мисс Шульц.
Наш подобострастный официант принимается описывать все восемнадцать сортов чая дарджилинг из меню, приправляя свою речь подробнейшими примечаниями о вкусе. Мисс Шульц не торопится, задает вопросы, хмыкает. Дженни уже впивается ногтями в ладонь, а кулак ее то сжимается, то разжимается, как бьющееся сердце. Пожалуй, из моих знакомых она самая умная, но и самая нетерпеливая тоже.
– Мне апельсиновое пекое, – решает мисс Шульц. – Нет, тайваньский ассам. Нет, мяту с бергамотом. Нет, все-таки апельсиновое пекое, – наконец она закрывает меню.
Официант кивает.
– Отличный выбор, мадам.
– Мне фирменный сорт, – бросает Дженни и захлопывает меню.
Официант выжидающе смотрит на меня. А я ненавижу чай. Ненавижу, и все. Не понимаю, зачем люди пьют воду с коричневыми листьями.
– А можно горячий шоколад?
– Горячий шоколад? – теряется официант.
– Что угодно, лишь бы не чай.
– Я посмотрю на кухне. Кажется, в детском меню есть сок.
– Прекрасно! – не выдерживает Дженни. – Она будет сок.
Когда официант уходит, Дженни наклоняется к мисс Шульц, поставив локти на стол.
– Итак, что можете рассказать об Алфи Рисби?
Мисс Шульц кладет на колени салфетку.
– Вы знали, что я выросла в Шотландии?
– М-м… – теряется Дженни. – Интересно, конечно. Но какое отношение это имеет к Алфи?
Мисс Шульц хмурится. Тут возвращается официант с большим серебряным подносом, на котором два чайника и маленький стакан апельсинового сока. Он устраивает целый спектакль: медленно все расставляет и повествует, сколько должен настаиваться каждый сорт.
– Прошу прощения, – торопливо извиняется Дженни. – Пожалуйста, продолжайте.
Мисс Шульц неспешно добавляет в чашку три, четыре, пять ложечек сахара и тщательно размешивает напиток.
– Место было сказочное. Мой отец работал в шотландской школе-интернате. Мы жили в маленьком доме на прилегающей территории. Мы с Мэри чудесно проводили время. Бегали по ручьям, играли в лесу. В отличие от современных детей с айпадами, спиннерами и таблетками от тревожности.
– Прелестно, – соглашаюсь я, надеясь поскорей перейти к делу.
Мисс Шульц кладет ложку на блюдце.
– И вот, представьте себе, в той же школе учился Ролло Рисби. Он тогда выглядел очень даже ничего. Нам с Мэри он нравился.
Я чуть соком не давлюсь.
– Вы с Ролло одного возраста?!
Дженни бросает мне убийственный взгляд, но мисс Шульц не успевает ответить – официант несет целую гору бутербродов с обрезанной корочкой и пространно описывает каждый: есть ветчина с зернистой горчицей на булочке бриошь, есть хлеб на кислой закваске со сливочным маслом, лимонным соком и копченым лососем; есть булочки с клубничным вареньем и взбитыми сливками на корнуоллском молоке.
– Кхм… продолжайте, – просит Дженни.
Мисс Шульц делает еще глоток чая, по консистенции, наверное, напоминающего сироп.
– Итак, мне исполнилось восемнадцать, я уехала учиться в педагогический колледж, а когда вернулась, не поверите…
– Что? – едва не кричу я, уже не в силах ждать.
– От Ролли… – мисс Шульц промакивает губы салфеткой, – забеременела дочка конюха. Представляете, какой скандал? Ему было семнадцать, а ей всего шестнадцать. В общем, она оставила ребенка. В те времена женщины особого выбора не имели. Родился мальчик.
Дженни наклоняется к ней ближе.
– Хотите сказать, у Ролло Рисби есть внебрачный ребенок? Брат Алфи?
Мисс Шульц поджимает губы.
– Единокровный, да. Ему сейчас под сорок.
– А почему вы плакали прошлым вечером на бдении? – спрашиваю я.
Мисс Шульц опускает взгляд на салфетку.
– Ролли нес эту чушь о «единственном сыне»… Вот я и расстроилась. Николе бы не понравились мои слова, но…
– Что? – торопит Дженни.
Мисс Шульц оглядывается через плечо, наклоняется к нам и еле слышно шепчет:
– Мне кажется, я его видела.
– Кого? Алфи?
– Нет, конечно. Другого. Тайного сына. Он пришел на бдение.
Закусываю губу.
– Бессмыслица какая-то. Откуда вы знаете, как он выглядит?
Мисс Шульц вертит в руках чайную ложку.
– Поначалу я думала, что ошиблась. Он еще был в огромных наушниках, которые сейчас все молодые люди носят. Однако лицо… Точь-в-точь как у Ролли. Те же светлые волосы. Не по себе стало.
– Не понимаю, – теряется Дженни. – А почему вы нам рассказываете? Почему не полиции?
– А что я им скажу, дорогая? «Давайте поделюсь старыми сплетнями»? Против внебрачных детей закона нет! И потом, кто будет всерьез прислушиваться к старой тетке?
Дженни переводит взгляд с мисс Шульц на меня и обратно.
– Думаете, он замешан?
Мисс Шульц пожимает плечами.
– Вряд ли. Может, знает что-нибудь полезное, – она разводит руками. – В общем, мне больше нечего сказать, – мисс Шульц переводит внимание на джемы. – Между прочим, не отказалась бы от булочки.
Передаю ей корзинку, и она берет булочку по-паучьи тонкими пальцами.
– Ах да, чуть не забыла, – мисс Шульц многозначительно умолкает, разрезает булочку пополам и мажет толстым слоем взбитых сливок, а после столь же толстым слоем джема. – Рисби вам не обычная семья. У них много знакомых, понимаете?
Дженни выпрямляется, как марионетка, которую дернули за ниточки.
– Вы о чем?
Мисс Шульц кладет булочку на тарелку и попеременно смотрит на нас обеих.
– А то, что нельзя всем вокруг рассказывать о вашем «расследовании», – она качает головой. – Зачем напрашиваться на неприятности?
Сердце у меня бешено стучит, когда мы с Дженни выходим из отеля и направляемся к станции метро «Грин-парк». После тепла «Ритца» бодрящий ноябрьский воздух бьет по лицу, как пощечина. Пальцы покалывает от волнения.
– Обалдеть! – кричу я. – Первая зацепка! – потираю руки и хлопаю Дженни по плечам. – Ты слышишь? Первая зацепка!
Дженни высвобождается и бросает встревоженный взгляд через плечо.
– Не здесь, хорошо?
– Ой, да ладно! Думаешь, мисс Шульц у нас на хвосте? Старушка едва из кресла выбралась!
Мы отходим в Грин-парк, где нет никого, кроме стаи голубей и нескольких бегунов. Вдалеке сквозь голые деревья проглядывают позолоченные кованые Канадские ворота.
– Ну, достаточно безлюдно?
– Впредь надо поосторожнее! – шипит Дженни. – Ты же слышала насчет Рисби.
А мне все равно. От радости ни о чем серьезном думать не хочется. У Ролло Рисби есть тайный ребенок. А у Дилана есть выход.
Дженни беспокойно хрустит пальцами; я даже вздрагиваю от неприятного звука.
– Клео знала о другом ребенке? – гадает Дженни. – А может, узнала недавно? Может, поэтому они разводятся?
– Да на развод с Ролло Рисби есть куча причин, – парирую я, но Дженни задумчиво хмурится.
Голубь ухитрился достать из картонной коробки булочку для гамбургера и теперь уносится довольный, а собратья летят следом, пытаясь украсть добычу.
– И что дальше? В полицию пойдем? – гадает Дженни.
– Что? – возмущаюсь я. Ничего у нас не получится, если Дженни после каждой зацепки станет бегать в участок. Смягчаю голос: – Ты сама говорила, полиция бесполезна. И потом, как сказала мисс Шульц, иметь внебрачного ребенка – не преступление.
Дженни молча засовывает руки в карманы. По лицу видно, как она вновь и вновь прокручивает этот разговор в голове и рассматривает со всех сторон, точно блестящий камешек.
– Странно, почему мисс Шульц нам рассказала? Она едва нас знает.
– Пожилая дама хочет придать себе важности! У нас есть зацепка, это же здорово! Осталось только его найти!
Дженни вскидывает голову.
– Здорово? Пропал ребенок, Флоренс! Какое тут «здорово»?
– Конечно, – торопливо исправляюсь я. – Конечно. – Делаю глубокий вдох и пытаюсь принять серьезное выражение лица. – Но ты ведь можешь, правда? Попроси следователей, или как их там, выследить этого тайного ребенка.
Дженни закусывает губу и смотрит на голубей. Они уже забыли про гамбургер и дерутся за недоеденный рулет с сосиской от «Греггс».
– Надо подумать, Флоренс. Вопрос серьезный.
В моей квартире везде горит свет. Странно, я ведь его выключала перед уходом… Стою на тротуаре, пытаюсь заглянуть в окно, но жалюзи закрыты. Сердце бешено стучит в груди. Полиция! А вдруг они вернулись обыскать квартиру?
Вставляю ключ в замок и распахиваю дверь. Слышны голоса и вроде бы музыка.
– Есть кто?
Женский голос что-то неразборчиво говорит. Детектив Гловер?
– Есть кто? – повторяю я.
Делаю еще два неуверенных шага и встаю посреди гостиной.
На диване сидит Брук, прижимая телефон к уху. Я с облегчением выдыхаю.
– Брук! Ты что здесь делаешь?
– Я перезвоню, хорошо? – Сестра кладет трубку и бросает на меня недовольный взгляд. – Я же просила у тебя переночевать. Джулиан на мальчишнике, а я пригласила строителей, помнишь? Переделывают плитку на кухне, пыль стоит ужасная.
Молча киваю. Совершенно не помню уговора, но с души такой камень свалился, что уже все равно.
Брук впивается в меня взглядом.
– Ты как-то странно себя ведешь. Все нормально?
– Отлично. Даже прекрасно.
Сестра выключает звук телевизора.
– Есть новости?
– О чем?
– О пропавшем мальчике. Флоренс, тебе надо позвонить отцу Джулиана. Он адвокат, может помочь.
Да чтоб ее! Не стоило говорить Брук о полиции. Ляпнула в минуту слабости, а теперь она вечно будет припоминать.
– Ничего, – я плюхаюсь на диван рядом с ней. – Они приходили в пятницу, потому что так положено. Порядок у них такой. Кстати, мы с Дженни изучаем это дело.
– Дженни?
– Моя новая подруга. К слову, юрист. Очень умная. Тебе бы понравилась. В общем, мы решили сами разобраться.
– У тебя есть подруга?
– Не будь такой стер…
Брук хватает меня за руку и не дает закончить.
– Флоренс, – шипит она сквозь стиснутые зубы, – тебе нужен настоящий адвокат. И не надо ничего «изучать». Похоже, Дилан – подозреваемый.
Вырываюсь из ее липкой руки.
– Нет! Как ты смеешь!
Брук встает с дивана.
– Ты закрываешь на правду глаза, Флоренс! Как в тот раз, когда Дилан перевернул стол мальчику на колени. Или когда ударил ребенка крикетной битой! Сколько швов тому наложили?
Кровь приливает к лицу.
– Не так все было! Он защищал беспомощное животное!
– Тебе надо поговорить с адвокатом. Настоящим адвокатом, а не подружкой-мамочкой. Позвони отцу Джулиана, как ответственный человек, ответственный родитель.
– «Как ответственный человек»! – я передразниваю ее высокий голосок.
– Отлично. Делай что хочешь. Как всегда. Только одно скажи: почему Дилан до сих пор с Уиллом?
Во рту появляется вкус песка и пепла.
– Дилан с отцом. Ему это полезно.
Брук качает головой.
– Опять не признаешь очевидного.
Образ «ответственной старшей сестры» порядком раздражает. Старшая здесь я, не она!
– Мне твоя помощь не нужна, ясно? Все не так, как раньше…
– Веришь или нет, я надеялась поговорить о свадьбе, – перебивает Брук. – Но похоже, мои дела подождут, как всегда!
Брук сердито шагает в сторону спальни.
– Куда это ты? – кричу я вслед.
– В постель! – зло бросает она. – В отличие от некоторых, мне рано вставать. На работу!
Со вздохом плюхаюсь на диван и смотрю на телефон. Вот бы Дилан позвонил и дал всему разумное объяснение. Хотя бы рюкзаку под кроватью.
Представляю, как ловлю такси, еду к Уиллу, хватаю сына за плечи и требую ответа. А сама сижу на диване, старательно выщипываю брови перед зеркалом с десятикратным увеличением и бросаю себе нелепый вызов: если на пинцете четное количество волосков, Дилан этого не делал.
Проиграв который раз подряд, убеждаю себя: просто посчитала неправильно. И вообще, глупая игра.
Просыпаюсь от звона стекла и пронзительного крика. Брук, одетая в мой розовый халат, вопит и размахивает щипцами для завивки, как оружием.
Шагаю в прихожую. Витражное стекло нашей с Адамом общей двери сверкает на крыльце разноцветными осколками. Виновник преспокойно лежит на полу. С виду – огромный бейсбольный мяч («крикетный!» – с досадой объяснит Адам позже).
– Ничего страшного, – говорю я скорее машинально, ведь сама не очень-то верю в свои слова. В последние два дня мир утратил всякий смысл.
Брук медленно двигается к двери со щипцами для завивки над головой, будто самый безобидный в мире охотник за привидениями.
К мячику что-то привязано красной резинкой. Похоже на бумагу для печати. Осторожно вытаскиваю листок.
Не лезь не в свое дело, а иначе!!!
Так и написано, с тремя восклицательными знаками.
– Видишь! – взрывается Брук. – Адвокат. Немедленно!
Не успевает она достать телефон, как раздаются глухие шаги – Адам идет. На нем темно-синие спортивные штаны, а в руках мощный фонарик.
– Флоренс? – зовет он. – Ты как?
– Осторожнее!
Втроем в прихожей тесновато. Чувствую запах одеколона от его одежды и слабый запах виски изо рта. Адам оценивает ущерб и присвистывает.
– Окно дорого обойдется!
– Ты на это посмотри, – я показываю листок. Адам берет записку, а я сжимаюсь от стыда.
– «Не лезь не в свое дело». И что это значит?
– Понятия не имею, – вру я, хотя на самом деле прекрасно все понимаю. Меня будто огнем обжигает, и мышцы от шеи до спины каменеют.
– Ты же полицейский, верно? – спрашивает Брук. – Что тут можно сделать?
Адам со вздохом оглядывает осколки.
– Увы, вряд ли к вам пришлют отряд из-за битого стекла.
– Стекла и угрозы! – сердится Брук. – А вдруг это связано… – она понижает голос до шепота, – с пропавшим мальчиком?
– С удовольствием позвоню, если хочешь, – Адам засовывает крупные руки в карманы спортивных штанов. – Но это лишь имущественный ущерб. Вас всего-навсего попросят заполнить заявление онлайн и позвонить в страховую.
Недовольная Брук открывает дверь в мою квартиру.
– Ну, тогда поставлю чайник, – решает сестра и начинает командовать, чтобы было не так страшно. – Идемте. Здесь холодно.
Мы с Адамом следуем за ней. Руки до сих пор дрожат. Безумно хочется позвонить Дженни, услышать ее спокойный, уверенный голос, и пусть она поможет разобраться в этом бардаке. Только время сейчас – два ночи. Дженни крепко спит на выглаженном постельном белье. И мне никак нельзя ее спугнуть.
– Не боишься? Хочешь, лягу у вас на диване? – голос Адама возвращает меня в гостиную.
– А? Нет-нет, все хорошо, здесь Брук.
Адам задумчиво меня разглядывает.
– Флоренс, ты… ничего не хочешь мне сказать?
– Что, например? – огрызаюсь я. – Что это я Алфи Рисби убила?
– Так, ладно. Уже поздно, мы все устали, – он тянется за мячиком. – Завтра возьму с собой в участок.
– Хорошо, хорошо, – на споры сил не осталось.
Адам кладет мячик в карман и поворачивается к двери.
– Не забудь закрыться.
Дженни стоит на моем крыльце и разглядывает битое стекло. Брук заклеила дыру от мяча июльским номером журнала «Вог». На месте витража на ветру развевается редакционная статья об экологически чистом отдыхе на островах.
– М-да! Что случилось?
Черт!
– Не обращай внимания, – провожаю ее к двери. Как бы ни хотелось переложить на нее все заботы, это слишком опасно. Если Дженни узнает, что мне в дверь швыряют записки с угрозами, она, чего доброго, откажется от расследования. – Соседские дети балуются, – пожимаю плечами с напускной беззаботностью. – Есть вопрос посерьезнее: во что это ты вырядилась?
Дженни сменила привычный элегантный наряд на платье миди с цветочным принтом и белые кроссовки вроде тех, которые Кейт Миддлтон надевает всякий раз, когда ее заставляют заниматься спортом на публике. Как-то неправильно, неприятно даже, видеть Дженни в одежде пастельных тонов. В левой руке она сжимает два больших бумажных пакета, будто мамочка из пригорода, только что вернувшаяся из торгового центра.
– Увидишь, – улыбается Дженни и многозначительно приподнимает брови. – А пока посмотри на это.
Она садится за кухонный стол и протягивает мне листок бумаги. Какой-то официальный документ. Прищурившись, разглядываю даты и думаю, что британцы ставят первым – месяц или число. Цифры прыгают по странице, меняются местами, издеваются надо мной.
– Что ты мне показываешь? – сдаюсь я.
– Свидетельство о рождении Иэна Рисби. Сына Ролло.
Дженни откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди. Я слегка теряюсь.
– Так он существует? – я в глубине души ожидала, что вся эта история с внебрачным ребенком всего лишь недоразумение, сюжет мыльной оперы, который слабоумная мисс Шульц по ошибке пересказала нам.
– Мало того, я, вероятно, знаю его адрес. Ну, не точный, только почтовый индекс. Но мы можем походить по домам, поспрашивать.
Я ежусь. Взгляд невольно устремляется к окошку в двери, к разбитому стеклу.
– А тебе эта затея не кажется слегка рискованной? И тебе разве не нужно на работу?
Дженни прищуривается.
– Я взяла отгул на неделю. Что значит «слегка рискованной»? Не ты ли вчера меня умоляла…
Ее прерывают три четких, решительных стука в дверь.
– Открыто! – кричу я, садясь чуть прямее. – Мой сосед.
Адам заходит; его лицо блестит от пота. Он одет в выцветшую спортивную футболку, а в руках держит пакет из хозяйственного магазина. Сосед удивленно смотрит на нас с Дженни.
– Да-да, у меня есть друзья, вот так сюрприз, – острю я.
– Конечно, – Адам ставит пакет на пол и протягивает Дженни руку. – Адам, – представляется он, рьяно тряся руку Дженни.
– Приятно познакомиться, – щебечет она голосом более высоким, чем обычно. – Дженни. Мама из школы.
– Я тебе кое-что принес, – говорит мне Адам и достает из пакета коробку с надписью «Звонок с видеонаблюдением».
– Не стоило!
Я говорю искренне – Адам живет очень скромно. Да он ездит на «фольксваген-поло», что тут еще скажешь! Не надо было тратить на меня деньги, я все равно не стану с ним спать.
– Ничего! Осторожность не повредит, когда такое творится.
– Спасибо, Адам, правда, – торопливо вставляю я, пока Адам не упомянул о разбитом окне или записке. – Очень мило с твоей стороны.
Он сияет, как золотистый ретривер, которого наконец-то погладили по голове.
– Может, завтра его установим? – продолжаю я. – Понимаешь, мы сейчас немного заняты…
– Да, понимаю, – Адам берет свой пакет. – Не хотел вам мешать.
Дженни взглядом говорит: «Не глупи!» – и вскакивает со стула.
– Нет-нет, останьтесь! Мы тут кое над чем думали. Может, выручите нас? Флоренс сказала, вы полицейский?
– Да, – натужно отвечает Адам, опуская на пол пакет, – можно и так сказать.
Закусываю губу. Это явное преувеличение. Адам вообще регулировщик. Много лет назад был какой-то случай – он не вдавался в подробности, но, как я поняла, Адама оставили на работе только из уважения к его отцу, легенде полиции.
Дженни наклоняется поближе.
– Хорошо. Значит, вы знаете, что когда пропадает женщина…
– …виноват всегда муж. Или парень, уж кто есть, – Адам достает из коробки детали.
– Верно! – Дженни бьет ладонью по столу. – А когда пропадает ребенок?..
Адам громко вздыхает.
– Ну, смотря каких лет. Если постарше, подростки, то обычно сами сбегают. Когда с родителями поругались, например, – Адам опускает взгляд на пол. – А в десять лет… Иногда похищает родитель, которому не дали права опеки. Несчастные случаи встречаются. Или уж…
Продолжать необязательно, мы и так поняли.
Адам возится с дверным звонком. Дженни внимательно за ним наблюдает, накручивая на палец прядь блестящих черных волос. Адам меня в этом смысле не интересует, честное слово, и все же во мне просыпается знакомый дух соперничества. Она его намного старше и только позорит себя.
– Я все же думаю, с этим делом следователи справятся быстро, – заявляет Адам. – Давление общественности, ребенок миллионера и все такое. Вероятно, к концу недели кого-нибудь арестуют.
Сердце подпрыгивает, точно я бросилась с трамплина. Думаю о рюкзаке Алфи, все еще лежащем в глубине шкафа.
– Так быстро? – пищу я.
– Полагаю, да, – Адам выпрямляется и вытирает руки о штаны. – Так, звонок установили. Надо только скачать приложение, и сможешь на расстоянии проверять, кто подошел к двери, – он бросает взгляд на смарт-часы от «Эпл» и хмурится. – Мне пора, опаздываю.
Дженни вскакивает с места и крепко его обнимает, словно старого друга.
– Очень приятно было познакомиться!
– И мне, – по щекам Адама расползается тусклый румянец.
– Так, – говорит Дженни, когда Адам уходит, – теперь к делу. Готова?
Не дожидаясь ответа, она выкладывает на кухонный стол бумажный пакет. Оттуда вываливаются скомканные кардиганы и пластиковые заколки. Кончиками пальцев беру бежево-синий свитер в полоску.
– Это что?
Дженни откидывается на стуле.
– Помнишь, как становилась, считай, невидимкой, когда катила маленького Дилана в коляске?
Киваю. Я определенно пользовалась своей незаметностью, чтобы стащить какой-нибудь изысканный сыр из магазина – бросала в корзину-сетку внизу коляски, где лежали грязные резиновые сапоги и лопатки для песочницы.
– Да, и?
– Будем работать под прикрытием, – объясняет довольная Дженни. – В образе мам, – она достает из второго пакета сумку для подгузников с Винни-Пухом. – Твой модный аксессуар.
– Обалдеть. Вот это подготовка!
– Скорее, – торопит она уже на полпути к выходу. – Ты главного не видела.
Дженни нажимает кнопку на брелоке, и вместо «теслы» ей дважды сигналит красная «киа-пиканто». Сбоку машины прикреплен большой розовый магнит с надписью:
J&S Перекусы для малышей
Легко. Натурально. Полезно.
www.mum-snacks.co.uk
– Не поняла, – теряюсь я.
– Наш бизнес! – Дженни поправляет платье. – Мы не просто мамы, мы мамы-фрилансеры! Когда начнем ходить по квартирам, нас никто не испугается – что может быть безобиднее, чем две женщины, угодившие в финансовую пирамиду?
Должна признать, ее целеустремленность впечатляет. Дженни вложила в свою затею больше усилий, чем я в настоящую работу.
– Откуда ты все это взяла?
– Значок? Ой, распечатала из интернета. Всего тридцать девять фунтов девяносто девять пенсов вместе с ночной доставкой.
Заглядываю в салон. На заднем сиденье в детском кресле пристегнута на удивление реалистичная кукла.
– Ты настоящий гений, вот ты кто! – я с улыбкой хлопаю ее по плечу.
– Сбегала в магазин одежды и взяла машину напрокат, только и всего, – смущается Дженни. – Я ведь предупреждала: когда что-то делаю, не жалею сил. И потом… – ее улыбка тает. – Это ради благого дела.
Опять сосет под ложечкой. Она права. Это не развлечение. Алфи так и не нашли. А Дилан…
– Конечно. Благое дело.
Дженни смачивает слюной желтый значок «Ребенок в машине» и клеит к заднему стеклу.
– Вуаля! Наш плащ-невидимка.
Час спустя, упаковав двадцать фруктовых сладостей в крохотные пакетики из вощеной бумаги («Нужны товары, иначе неправдоподобно!»), мы с Дженни стоим перед невообразимо уродливым зданием. Это не столько жилой комплекс, сколько целая деревня в стиле брутализма; сложный лабиринт из бетона и переходов, вырванный с корнем из Сибири советской эпохи и расположенный в самом сердце Лондона.
– Значит, тайный сын Ролло живет… в муниципальной квартире?
– Это же Барбикан![266] Достижение в мире архитектуры!
Смотрю на искусственное озеро в центре комплекса, окрашенное в неестественно-зеленый цвет.
– Вот здесь и жил бы Джордж Джетсон[267], если бы его небесный город был еще и тюрьмой.
– Между прочим, здесь все очень интересно устроено, – занудничает Дженни. – Это озеро – часть системы охлаждения. Воду красят для того…
Не обращаю на нее внимания – оглядываю бетонные башни в поисках тайного внебрачного ребенка Ролло. Солнце пробивается из-за туч, и в груди зарождается надежда. У нас есть подозреваемый. И это не Дилан. Мы здесь. Вместе. Расследуем. Если не считать странной записки и мяча для крикета, залетевшего в окно прошлой ночью, дела идут на лад.
– Так, держи, – Дженни передает мне коляску. Наша пластмассовая кукла крепко спит под розовой муслиновой накидкой. – А я поищу указатель.
Следую за ней, осторожно толкая коляску.
– А если мы его найдем? Алфи то есть? Вдруг он сидит в какой-нибудь квартире и смотрит мультики? Что будем делать, сами его похитим?
– Ты серьезно? – недоверчиво спрашивает Дженни. – Знаешь, если мы его сегодня найдем, можешь оставить себе весь костюм, включая сумку для подгузников.
Она возвращается к указателю, а я незаметно показываю ей язык. Не позволю ее цинизму испортить мне настроение. Поднимаю глаза на три высокие башни в стиле брутализма.
– И в которой живет Иэн?
Дженни переводит взгляд с телефона на карту на стене, сосредоточенно хмуря брови.
– Не знаю, – отвечает она наконец.
– То есть?
– У меня индекс, а не полный адрес. Судя по всему, почта проходит через общий центр обработки.
– Получается… мы не знаем, в какой части лабиринта он живет? – изумленно спрашиваю я.
Дженни кивает.
Меня словно бьют по почкам. Представляю, как Дилан сидит, согнувшись над миской тюремной каши (явно не веганской), и отдает присланные мной деньги, чтобы его не били.
– Да здесь тысяча квартир! Не можем ведь мы во все стучаться.
– Тысяча? – беззаботно спрашивает Дженни. – Бери выше, две, – она забирает коляску и шагает к подъему, ведущему из внутреннего двора к первому многоквартирному дому. Потом оборачивается и бросает через плечо: – Чем раньше приступим, тем лучше.
Начинаем мы с верхней части восточного корпуса. Первая дверь из коричневого металла по цвету напоминает эмодзи-какашку. Дверной звонок оказывается куда громче, чем я ожидала: зловещий гул эхом разносится по коридору.
Никакого ответа.
– Ну, с первого раза редко везет, – Дженни направляется ко второй двери.
Однако и следующую не открывают. И следующую. Мы стучим в сорок семь дверей… Напрасно. Либо жильцы все на работе, либо у них на входе камеры. Мне как-то не по себе. Похоже, мы зря теряем время, а с другой стороны, что нам еще делать?
– Сложнее, чем усадить Дилана за домашку по чтению, – вздыхаю я.
Дженни кивает.
– И не говори. Мне кажется, Макс за весь год ни одного упражнения по математике не закончил. Я никому не рассказывала, но изредка делаю за него, когда ложится спать, – шепчет она.
– Да ну?!
Дженни пожимает плечами и заносит кулак над дверью сорок восемь.
– После работы сил ни на что нет. Главное, сделать две-три ошибки для убедительности.
Представляю, как Дженни в деловом костюме горбится над домашним заданием по математике для десятилеток, и меня пробивает на смех.
– А Макс знает? Или думает, что добрая фея домашки…
Не успеваю закончить, как дверь распахивает пожилая женщина с копной сиреневых волос.
– Наконец-то! – возмущается она, прислонившись к косяку. – Я вас ждала все утро!
Я от неожиданности позабыла, что мы продаем.
– Заходите! – теряет терпение женщина. – Телевизор сам себя не починит.
– Прошу прощения?
– Вы из «Каррис», правильно? Пришли починить телевизор?
Дженни показывает на бумажные пакеты под коляской.
– Нет, мэм, мы продаем детские перекусы.
– Детские перекусы? Их дети делали? – фыркает женщина, внимательно разглядывая меня. – Погодите, я вас знаю, только откуда?
– Я пела в женской группе. Давно.
– В группе? Дружите с этим диджеем? – ворчит она. – Иэном Как-Его-Там?
– Нет, – поспешно заверяет Дженни. – Мы не местные.
– Иэн? – оживляюсь я. – Вы сказали Иэн?
Женщина недовольно кивает.
– Так же его зовут? Блондинчика, который двумя этажами выше живет? Целыми днями включает адские завывания? Вы ему передайте: если не прекратит, вызову полицию!
– А в какой квартире… – начинаю я, но меня прерывает звук решительных тяжелых шагов.
– Добрый день, дамы! – разносится эхом по коридору. К нам направляется охранник в светоотражающей куртке.
– Разберусь, – шепчу я Дженни.
Растягиваю губы в улыбке поп-звезды и хлопаю наращенными ресницами.
– Здравствуйте, сэр. Не желаете приобрести сладости для малышей?
Он переступает с ноги на ногу, оглядывая нас.
– На территории торговля запрещена. Пожалуйста, заберите свои… сладости и освободите помещение.
Размахиваю перед ним пакетиком и улыбаюсь еще шире.
– А на пробу хотите?
– Довольно, – устало вздыхает охранник. – Давайте не будем усложнять.
– Уверены? Они натура-а-альные!
Дженни с напряженным лицом собирает пакетики.
– Хватит, Флоренс, – бормочет она. – Идем.
Вернувшись к «мама-мобилю», распахиваю дверцу и швыряю куклу на заднее сиденье. Разумеется, ничего не получилось. Ничего у меня не получается.
– Это еще не конец, – заверяет Дженни, словно читая мои мысли. – Теперь мы знаем, где он живет. Придем снова.
Не знаю, что сказать. Разочарование столь явственно, будто в салоне сидит третий человек. Дженни не сдается:
– Слушай, все прошло неплохо. Хоть какую-то информацию добыли.
Со вздохом вжимаюсь поглубже в спинку кресла. Новостью, что кто-то, возможно, диджей, Дилана не спасешь. Только Дженни ведь об этом не скажешь.
Она сверлит меня взглядом.
– Можно кое-что спросить?
– М-м-м? – бормочу я, по-прежнему не глядя на нее.
– Ты всегда так быстро сдаешься?
– Нет, не сказала бы, – ерзаю в сиденье. – А ты?
Отворачиваюсь к окну. Время обеда; работники Сити снуют по тротуару, сжимая в руках белые пакетики с едой, – спешат вернуться за рабочий стол. Мимо проходит семья туристов с мальчиком примерно возраста Дилана.
– Ты правда думала, что Алфи окажется за первой же дверью? «Ой, а вот и я, прямо за дверью номер один. Спасибо, что нашли меня, Флоренс!» – изображает Дженни детский голос.
– Нет! – огрызаюсь я. – Не думала.
Она печально хмыкает.
– Да нет, думала. Представляла, как впорхнем в квартиру и выйдем героями!
Молча смотрю на свои ногти. Мы медленно пробираемся по улицам Кларкенуэлла мимо элегантных переоборудованных складов, магазинов дизайнерской мебели и переполненных в обеденный перерыв гастропабов.
– Позволь кое-что сказать, – начинает Дженни, крепче сжимая руль. – В Калифорнии мне пришлось дважды сдавать квалификационный экзамен. По вождению – трижды. Мне сделали… – она тяжело сглатывает, – шесть процедур ЭКО, чтобы родились мои близнецы. Не знаю, как ты живешь, но я никогда не хлопала ресницами и не щебетала: «Ой, спасибо, сэр!» Мне пришлось ползти по битому стеклу, чтобы достичь всего, что сейчас имею.
Не двигаюсь с места, впитывая ее слова. Со мной никто так прежде не говорил.
Дженни отбрасывает волосы за плечи.
– Про меня многое можно сказать, Флоренс, но я не пасую.
Она таким тоном произносит «пасую», словно хуже ничего в мире нет.
Всю оставшуюся дорогу мы едем молча.
Умом я понимаю: вины Дженни здесь нет. Но пока мы не нашли Алфи Рисби, с каждым днем становится все вероятнее, что рюкзак в комнате Дилана появился неспроста. Что полиция снова придет и станет задавать вопросы, на которые я не хочу отвечать.
Когда мы подъезжаем к моей квартире, Дженни отключает блокировку задней двери, и она открывается с вялым писком.
– Иди, пожалей себя, – говорит Дженни, кивая на дом. – А потом снимай слюнявчик и становись взрослой девочкой. У нас много работы.
Лекция Дженни звенит у меня в ушах по пути в свадебный салон. Магазин оформлен в белых тонах – и паркет, и наряды, и клиентки. Интерьер достаточно скромный, чтобы невеста не опомнилась и с легкостью спустила на платье размер чьей-то годовой зарплаты, но и достаточно изысканный, чтобы местная публика ее за это не осудила.
Брук любезно позволила мне отложить примерку в свете «недавних событий», но я отказалась. Все равно у нее в субботу свадьба, все равно мне надевать платье. Правда, теперь, когда предстоит прыжок в змеиную яму с Пандорой и Тилли, мне отчаянно хочется сбежать.
Беру себя в руки и толкаю дверь. В нос ударяет запах фрезий. Единственная продавщица, похожая на манекенщицу, суетится над серебряным подносом с лентами.
– Вы, должно быть, Флоренс. Сестра предупредила, что вы опоздаете, – она протягивает мне шелковый халат и одноразовый щиток, чтобы макияж не смазался. – Остальные уже в примерочной. Я сейчас принесу ваше платье.
Брук предложила мне стать подружкой невесты только потому, что родители Джулиана явно этого ожидали. Свою «просьбу» она сопроводила строгим указанием во всем слушаться Пандору с Тилли. Ни в коем случае не дозволялось «все усложнять» и «все внимание переводить на себя».
Брук стоит на освещенном подиуме и кружится в платье попроще, для второй половины торжества. Выглядит она просто ослепительно. Пандора и Тилли, словно жабы, расположились в мягких креслах и любуются ею.
– Вот ты где, Флоренс! – противно пищит Пандора. – Я уже заволновалась.
Пандора – сестра Джулиана. Черты, которые делают ее брата неотразимым – волевой подбородок, темные волосы, колдовские хищные глаза, – лицо Пандоры превращают в отталкивающее, будто она сошла с картины кубиста или снимка кузин королевской семьи. Однако, еще неприятнее внешности ее полное отсутствие самокритики. Пандора обладает непоколебимой, слепой уверенностью человека, родившегося в богатой семье.
Брук натянуто улыбается.
– Спасибо, что пришла! Стой, это мой свитер?
– Привет, дорогая, – воркует Тилли.
Тилли – лучшая подруга моей сестры, бывшая звезда школьного театра с огненно-рыжими волосами. Вышла замуж за аргентинского танцора по имени Рамон, когда ей было чуть за двадцать. Ходили слухи, что поженились они ради визы Рамона, и все же они до сих пор вместе: Тилли с выводком рыжеволосых детей живет в просторном доме в Харпендене, а Рамон по большей части ночует в съемной квартире в Вест-Энде, которую снимает «для работы».
– В пробке застряла? – спрашивает Тилли.
– На деловой встрече.
– А, то есть по работе? Здорово! – Тилли одобрительно кивает. – Я тоже собираюсь поработать.
«Да провались ты», – думаю я. Брук бросает мне предупреждающий взгляд. Она слишком усердно трудилась, чтобы попасть в эту компанию, и не даст мне все разрушить. Брук познакомилась с Пандорой и Тилли девять лет назад, в очереди в туалет отвратительного ночного клуба для студентов на Тоттенхэм-Корт-роуд. Пандора плакала, Тилли ее утешала, а Брук, словно того и ждала, предложила Пандоре салфетку для снятия макияжа – поправить смазанную тушь. Вскоре троица узнала: все они учатся в Университетском колледже Лондона. Той весной Пандора пригласила Брук на выходные в «загородный дом» ее родителей, который оказался величественным особняком, внесенным в список памятников архитектуры. Там Брук познакомилась с братом Пандоры, Джулианом; он недавно окончил факультет географии в Дареме и работал над «одним проектом» в квартире своих родителей в Ислингтоне.
Следующие восемь с половиной лет Брук терпеливо ждала предложения. Я ей говорила: этого никогда не случится – семья Джулиана была из тех, чье имя красуется на постаменте перед Национальным театром, а Брук – флоридская голытьба, хотя и с тщательно поставленным произношением. Оказалось, что я недооценивала умение Брук себя рекламировать. На вечеринке по случаю помолвки я ненароком услышала, как она говорит двоюродной бабушке Джулиана: наш отец, мол, работал «в транспортной сфере», а мать была «экспертом южной кухни». Я чуть канапе не подавилась. Видимо, о мертвых легко приврать: они не вернутся докучать неудобной правдой. А вот я – другое дело. Граната, способная в любой момент взорвать тщательно выстроенный образ прошлого.
Тилли до сих пор ждет ответа.
– Нет, не по работе. Встречалась с полицией. Насчет пропавшего мальчика. Я вроде как расследую это дело.
Тилли приподнимает светло-рыжую бровь.
– Полиция попросила тебя помочь?
– Нет, я по собственной инициативе.
Пандора хмурится.
– То есть… мешаешь следствию?
– Девочки! – сердится Брук. – У нас радостный день! Никаких разговоров о пропавшем ребенке, пожалуйста.
Как по команде появляется продавщица, неся на серебряном подносе бокалы с шампанским.
– А вот и мы! – подмигивает она. – Отдохните от предсвадебной нервотрепки.
Махом опустошаю бокал.
– А можно еще?
Брук пронзает меня взглядом. Пандора, к ее чести, пытается разрядить обстановку.
– Шесть дней осталось, Би! – мелодично тянет она. – Напомни, где вы с Джулианом проведете медовый месяц?
– Неделю на Мадагаскаре, а потом неделю на Маврикии, – отвечает Брук.
– Ой, вы сняли бунгало на сваях, да? – визжит Тилли. – А мы с Рамоном…
Не обращая внимания на их болтовню, иду к занавешенным кабинкам по обе стороны зала. Мое платье, как по волшебству, висит неподалеку на шелковых плечиках, поэтому я проскальзываю в примерочную и задергиваю занавеску.
Слова Дженни до сих пор звенят в ушах.
Разговор за пределами кабинки перешел к сравнению Тосканы и Прованса. Достаю телефон. В чате для сент-анджелесских мам в «Ватсапе» появились новые сообщения.
Аллегра отправила номер «Горячей линии по поиску Алфи Рисби».
Застываю на месте. Они намекают, что у меня – у Дилана – есть какая-то информация? Нет. Конечно, нет. Это общий чат, а не секретное послание лично мне. Они просто хотят помочь. Я параноик.
Поудобнее устраиваюсь в мягком кресле примерочной и открываю «Инстаграм». Пришло несколько лихорадочных сообщений с просьбами «СРОЧНО» привезти арку из воздушных шаров, и я сразу их удаляю, хотя, если в ближайшее время не найду два-три заказа, не смогу внести минимальный платеж по кредиту. Впрочем, это проблемы завтрашней Флоренс.
У меня еще осталось несколько друзей в музыкальной индустрии. Ну, может, не совсем друзей. Знакомых. Дальних.
Брук засовывает голову в примерочную.
– Собираешься примерить или как?
Ой, платье… Растягиваю губы в улыбке.
– Конечно, сейчас приду.
Это наша третья примерка. Свадьба состоится в субботу. Теперь магазин ищет, к чему бы придраться, чтобы выставить сестре чек побольше.
Натягиваю прохладную облегающую ткань через голову. Дизайн выбирала Тилли, и он, откровенно, ужасен. Платье в современном эдвардианском стиле с рюшами на лифе, призванными скрыть «недостатки». Цвет – тусклый, серо-зеленый; в нем все, кроме рыженьких, напоминают жертв отравления. Выхожу из укрытия и, ради приличия, немного кружусь.
– Так нечестно! – восклицает Пандора. – Тебе все идет.
Брук хмурится.
– Ты же с бюстгальтером его наденешь?
Киваю. В примерочной тихо звякает телефон. Сердце подскакивает.
– Да-да, с бюстгальтером.
– Лучше сниму, а то испорчу.
Не успеваю сбежать, как швея с хмурым видом начинает щипать ткань.
– Все и так хорошо… – слабо возражаю я, но сдаюсь под грозным взглядом Брук.
И вот я стою неподвижно, как статуя, пока швея меня вертит, тыкает булавками и наконец с улыбкой говорит:
– Вот, намного лучше. Снимайте осторожно, дорогая, не уколитесь.
Киваю и мчусь обратно в примерочную. Мой телефон лежит на стуле.
Новое сообщение. От Хоуп.
Проклятье! Швыряю телефон о занавеску. Он падает на пол с тихим стуком.
Сама добираюсь из магазина до дома и устраиваюсь на диване с мороженым и пультом от телевизора. Нет, не жалею себя – отдыхаю немножко.
Я уже видела этот эпизод «Акул недвижимости». Пара средних лет из Шропшира перестраивает сарай в трехэтажный дворец для своих биглей из приюта.
Мысли возвращаются к Эллиоту. Сегодня понедельник. Цветы уже доставили? Который час в Калифорнии? Проверяю телефон на случай, если пропустила звонок. Нет, ничего.
Вжимаюсь в спинку дивана и подцепляю вилкой упавший кусочек шоколадно-мятного мороженого. Стараюсь не отрывать взгляда от экрана, но передача уже не успокаивает, как прежде.
От тревоги на месте не сидится, а еще есть такое чувство, что за мной следят. Иду к кухонному окну, выходящему в сад за домом, и вглядываюсь во мрак. Мой взгляд встречают два круглых желтых глаза. Я вскрикиваю, и глаза мгновенно исчезают; в темноте мелькает пушистый хвост. Лиса. Всего-навсего лиса. Ерунда, по Лондону бродят тысячи лис.
Возвращаюсь на диван и просматриваю профили диджеев в «Инстаграме». Фотографии везде одинаковые: велосипеды, уличное искусство Восточного Лондона, латте с куркумой и загадочные подписи о новых начинаниях.
Паре по телевизору показывают преображенный сарай. Во дворце для биглей настелен деревянный пол с антискользящим покрытием и есть фонтанчик с чистой водой.
Слышу уведомление на телефоне и подпрыгиваю.
Это от Рори – промоутера мероприятий, с которым я сто лет назад баловалась в Гластонбери. Рори всех вокруг знает; проводит лето на Ибице, лично знаком с владельцами популярных клубов и модных ресторанов от Лос-Анджелеса до Тель-Авива; в «Инстаграме» на него подписаны десятки разных знаменитостей. Он любит оказывать людям услуги, чтобы были «у него в долгу».
На экране три точки – Рори печатает.
Открываю профиль @IanSquared. Обычные для диджея фото: снимок со спины, где он склонился над пультом перед восторженной толпой; браслет с фестиваля «Коачелла» рядом с лечебным магнитным браслетом и красной нитью. Латте с идеально ровным рисунком листа на пенке.
Увеличиваю фотографии. Так и не скажешь, что на них запечатлен тайный сын Ролло Рисби. Лица ни на одном снимке не видно, точно он – второе пришествие диджея Авичи и скрывается от последователей.
Опять уведомление.
Эх, ну почему мужчины такие? Еще раз без особой надежды пролистываю фото @IanSquared – и тут вижу кое-что на снимке с диджейским пультом. На правом мизинце Иэна золотой перстень с печаткой. Как у Ролло.
В животе завязывается узел.
Пишу Дженни:
Басы эхом отдаются от стен склада. Молодежь в блестках для тела, рубашках «тай-дай» и джинсовых комбинезонах обступает нас со всех сторон. Раньше тут было нечто вроде промышленного мясокомбината. Теперь сотни зумеров тусуются здесь под ужасную электронную музыку без слов.
Дженни одергивает топик, который я одолжила.
– Не понимаю, – говорит она, прислоняясь к голой бетонной стене. – Где он?
И я не понимаю. В последний раз, когда я ходила в клуб, там играла Рианна, подавали напитки и была ВИП-зона. Я чувствую себя древней, как море. И с каких пор блестки для тела снова в моде?
Музыка невыносимо громкая. Мы отходим на край танцпола и кричим друг другу в уши.
– Ерунда какая-то! Давай…
В Дженни врезается некто с абажуром на голове и после вежливого поклона в ее сторону продолжает танцевать.
Дженни удивлена до крайности.
– Может, зайдем к нему в гримерку?
– Гримерку?! Оглянись! Это тебе не Альберт-холл!
Дженни обводит взглядом темный зал и все сильнее теряет терпение.
– Где взрослые? Кто организатор?
– Вечеринка на бывшем складе! Какой организатор?
– Ага, конечно, – фыркает Дженни. – Думаешь, эти детки наткнулись на заброшенное здание, которое волшебным образом подходит по требованиям пожарной безопасности для таких мероприятий? Со знаками эвакуации и выхода? Ну-ну!
Оглядываю комнату. В театральном дыму виднеется зеленый знак «Выход». Черт! Она права.
– Ладно, – я беру Дженни за руку. – Давай найдем вышибалу. Они все знают.
Мы проталкиваемся через толпу разгоряченных тел на главном танцполе. На ступеньках к гардеробу мимо нас проходят четверо парней в толстовках и с цепочками на шее. Один меня толкает, и я проливаю на себя энергетик.
– Эй! – кричу я в облачко одеколона от Тома Форда. – Извиняться не обязательно!
Главный среди них резко оборачивается. Он высокий, светловолосый, в квадратных очках, как у Бадди Холли, и с большими наушниками на шее.
– Извините! – бросает он с легким шотландским акцентом. На правом мизинце у него перстень, как у Ролло Рисби.
Ахаю и тычу Дженни в бок.
– Мы знаем, кто вы! – перекрикивает она шум.
– Что? – кричит он в ответ.
– Я говорю, мы знаем, кто вы! – вопит Дженни ему чуть ли не в лицо.
– Круто! – он подмигивает. – Увидимся на танцполе, дамы, – он знаком зовет за собой остальных.
Дженни встает на цыпочки и кладет руку ему на плечо.
– Мы не фанатки! – кричит она теперь уже прямо в лицо. – Мы здесь из-за вашего брата. Алфи. Где мы можем поговорить?
В свете стробоскопов бледное лицо Иэна бледнеет еще сильнее. Они с друзьями расходятся – стукаются кулаками, бросают «Увидимся». Затем Иэн жестом зовет нас за собой и ведет с танцпола к двери без таблички, а потом – вперед по длинному бетонному коридору. Ноги у Иэна длинные, мы с Дженни едва за ним поспеваем. К слову, он слегка прихрамывает на правую. Подпихиваю Дженни в бок, но она и сама заметила.
В конце коридора Иэн кивает здоровенному охраннику. Тот бурчит что-то в ответ; Иэн открывает металлическую дверь с надписью «Для артистов».
«Говорила же», – читается во взгляде Дженни.
Гримерка Иэна ненамного больше моей спальни. Потертый кожаный диван, два металлических складных стула и деревянный журнальный столик, по которому разбросана папиросная бумага и два пакета чипсов с креветками. Одна-единственная лампа дневного света висит на тонком черном проводе, как в комнате для допросов.
В ярком освещении Иэн не так похож на своего отца, как описывала мисс Шульц. Те же светлые волосы, но глаза другие. Добрее. Если бы не кольцо, я бы, наверное, даже не догадалась об их родстве.
– Итак… – Иэн вытягивает длинные ноги на кожаном диване и жестом приглашает нас сесть. – Кто вы, собственно, такие?
– Мамы. Из Сент-Анджелеса, – отвечает Дженни.
Иэн хмурится.
– Вас Клео прислала? Слушайте, если это из-за письма, то я его отправил по совету адвоката. Адвоката, с которым я больше не сотрудничаю.
– Какого пи… – начинает Дженни, но я перебиваю:
– Речь о вашем брате. Единокровном. Алфи.
– Ясно, – Иэн открывает большой холодильник и предлагает нам по стеклянной бутылке мате с кофеином. – Видимо, тайных детей не бывает. Тем более в эпоху генетической экспертизы… – он достает из кармана зажигалку и с ее помощью открывает все три банки. – Ладно, что вы хотите знать?
– Вас видели на бдении в субботу. Почему вы пришли? – Дженни подается вперед.
Иэн медленно отпивает мате.
– Почему я был на бдении по пропавшему единокровному брату? Хм. Полагаю, пришел выразить уважение. Сочувствие. Конечно, старик вряд ли оценил. Впрочем, я от него ничего не жду.
У него безумно печальный вид, так и хочется обнять.
– Нет-нет, это ничего, – поспешно добавляет Иэн, заметив мое лицо. – Мне тридцать восемь. Я посещал психолога. И да, аяуаску[268] тоже пил. Меня это больше не гложет. Я смирился.
– Значит, вы не похищали тайного единокровного брата?
Боже, какая глупость! Безумие. Дженни щелкает языком.
– Флоренс, пожалуйста…
Иэн издает низкий, раскатистый смешок.
– Вот вы как думаете? Нет, тут я чист, – он обводит рукой комнату. – Не самые подходящие условия для ребенка-заложника.
В дверях появляется молодая блондинка с папкой-планшетом.
– Десять минут, Иэн.
– Спасибо, Челси, – он подмигивает.
– Так, э-э, где вы были в прошлую пятницу? – спрашиваю я.
Иэн так меня разглядывает, точно видит в первый раз.
– Подождите, я вас знаю?
– М-м-м, вряд ли, – мнусь я.
Иэн вскакивает с дивана.
– Очень кого-то напоминаете! – не сдается он. – А голос! Не поверите, похож на раннюю Мэрайю…
– Наверное, из-за американского акцента, – не дает закончить Дженни. – Давайте не сходить с темы! Где вы были в прошлую пятницу?
Опускаю глаза в пол.
– Люблю Мэрайю! И, э-э, раньше занималась музыкой.
Иэн кивает, не обращая внимания на Дженни.
– Видите! Сразу угадал, – он хлопает по дивану. – Садитесь. Я покажу, где был в пятницу.
Присоединяюсь к Иэну. Мы сидим, едва не соприкасаясь коленями. Он передает мне телефон, и, когда его пальцы касаются моих, между нами пробегает ток.
– Видите?
Он показывает видео с какого-то рейва – черный свет, потные люди, еще более ужасная электронная музыка. Иэн наклоняется ближе.
– «Фабрика огня» в Брикстоне, – тихо произносит он.
Чувствую жар его тела, тепло дыхания. Волоски на руках встают дыбом. Иэн не в моем вкусе, мне по душе эмоционально холодные сотрудники швейцарского банка. И все же безумно тянет придвинуться еще ближе.
– Вот где вы были в пятницу? Весь день? – голос Дженни отрезает меня от мира грез, как топор палача.
Иэн кивает, но Дженни еще не закончила.
– А хромаете почему?
На его губах играет озадаченная улыбка. Он кладет телефон в карман и, наконец, смотрит на Дженни.
– Так заметно? На сноуборде катался. На прошлой неделе ездил в Церматт, там как раз свежий снег лежал, вот и поскользнулся.
– Не представляете, кто мог желать зла вашему отцу? Или брату? – Дженни наклоняется ближе.
– А мне откуда знать? Мы со стариком редко видимся, разве только обедаем иногда в День подарков. Я же вроде тайна, не забыли? – Иэн подмигивает.
Дженни хмурится.
– Тем не менее он подарил вам свое кольцо.
Иэн опускает взгляд на золотой перстень на мизинце.
– Что? Нет. Мать мне подарила. За две недели до смерти.
Дженни с трудом скрывает разочарование.
– Неужели никого не знаете, кто мог бы навредить отцу? Или Алфи?
– Ну, может… – задумчиво тянет Иэн и умолкает.
– Да? – подгоняет Дженни.
– Вы из Сент-Анджелеса, да? Что насчет того учителя математики, которого уволили за приставания к ученику?
Резко выпрямляюсь, вспомнив наш разговор с мистером Папасизи.
– Мистер Секстон?
– Да, вроде так. Поганая история, конечно.
Дженни вскакивает со стула.
– Алфи в этом замешан? В смысле, он и был тем учеником?
Иэн прикусывает губу.
– Не стоит мне об этом говорить. Не мое дело.
– Уже сказали ведь, – заметила я.
– Думаете, почему его так быстро уволили? Вот-вот.
– Откуда вы вообще это знаете? – вклинивается Дженни. – Сами ведь говорили, отцу вы безразличны.
У Иэна такой вид, точно ему пощечину дали. Кошусь на подругу.
– Помягче, Дженни.
– А что? Вполне закономерный вопрос.
Иэн с опаской на нее посматривает.
– Наверное, Хелен сказала.
– Хелен Шульц? Завуч? – набрасывается с вопросами Дженни, широко раскрыв глаза.
Скрипит дверь. Вернулась та блондинка.
– Иэн, тебя ждут.
Он вытягивает длинные ноги и встает.
– Пожалуй, пойду.
– Извините, только… – Дженни вскакивает со стула и хочет преградить Иэну выход, но Иэн уже у самой двери. Останавливается на пороге и смотрит на меня, будто Дженни здесь нет.
– Приятно познакомиться, дамы, – он подмигивает. – Останьтесь послушать, если хотите.
Только три отказа спустя я наконец нахожу нам таксиста. Когда серебристый «приус» подъезжает к складу, одуревшие подростки уже выходят из клуба и разбиваются на группки, прежде чем разбиться на парочки.
Дженни распахивает дверцу и двигается на противоположный край.
– Ты… на меня злишься? – осторожно спрашиваю я.
– Как это вы догадались, детектив? – выплевывает она, пристегивая ремень безопасности.
Водитель смотрит на нас в зеркало заднего вида – прикидывает, ждать ли от нас неприятностей.
– Почему? Потому что я ему понравилась?
Дженни поворачивается ко мне.
– Ты слышала, что он сказал? Он назвал ее Хелен. Значит, мисс Шульц нам солгала. Делала вид, будто даже не знает Иэна. И мы больше узнали бы, если бы ты занималась делом, а не липла к нему!
– Не липла я! Пыталась наладить контакт. Почему он, по-твоему, вообще нас впустил в гримерку? Мы же не полиция, он не обязан! Он должен хотеть разговора, а как иначе?
Дженни пропускает мои слова мимо ушей и роется в сумке в поисках вейпа.
– В салоне курить нельзя, – предупреждает водитель.
Подруга медленно затягивается. Гнев исходит от нее влажными клубами.
– Знаешь, иногда не повредит и помягче быть с людьми, – продолжаю я. – В любом случае у Иэна есть алиби. На его выступление в пятницу пришли две тысячи человек. Не станешь же ты утверждать, что такой парень…
– Какой «такой»? – вскидывается Дженни. – Думаешь, красивые не совершают преступлений? Флоренс, он хромал! И мотив у него есть. Сама рассуди: если Клео с Ролло разведутся и Алфи исчезнет, Иэн останется единственным наследником Ролло. Он получит миллионы!
– Девушка, в салоне нельзя курить, я же сказал, – напоминает таксист.
– Я не курю. Это вейп! – Дженни затягивается в последний раз и убирает электронку.
Водитель качает головой и опускает стекла. Лицо освежает прохладный ночной воздух. Вдали мелькают огни Канэри-Уорф; вскоре эти сверкающие башни заполнят трудяги.
Дженни одергивает свой топик.
– Знаешь, в «Колсон и Кейси» моя консультация стоит тысячу двести пятьдесят в час. Плюс надбавка за каждые дополнительные семь минут, – она бросает взгляд на часы. – Наша маленькая беседа обошлась бы тебе… в четыреста пятьдесят фунтов.
К горлу подступает паника. Я никак не могу потерять Дженни. Без нее расследование невозможно.
– Ты хоть читала книги, которые я дала? – требовательно спрашивает она.
Разглядываю свои ногти: от маникюра Линь почти ничего не осталось.
– Нет. Пока нет.
Дженни бесстрастно смотрит в окно. Мои последующие слова могут разрушить все.
– Прости, – мягко прошу я. – За сегодняшнее. Я только хотела помочь.
«Не сбрасывай меня со счетов», – умоляет мой взгляд.
Она еще долго смотрит в окно. Канэри-Уорф остался позади. На горизонте появляется Лондонский Тауэр; его древние камни освещены яркими прожекторами.
Дженни поднимает стекло и поворачивается ко мне лицом.
– Можно кое о чем спросить? Что ты станешь делать, когда красота уйдет? Имеется запасной вариант? У твоих штучек есть срок годности.
Ее слова жгут уши. Закусываю губу, а то расплачусь.
Слева от меня появляется Лондонский мост. Туристы всегда путают Лондонский мост с Тауэрским. Тауэрский мост красивый, изображен на всех открытках и в фильмах о Джеймсе Бонде. Лондонский мост – небольшая низенькая переправа из бетона и стали, построенная в семидесятые для тех, кто едет на работу из пригорода. Ночью его не освещают.
Набираюсь решимости.
– Слушай. Я делаю, что могу, ясно?
– Надо опять поговорить с мисс Шульц, – наконец отзывается Дженни. – Она соврала насчет Иэна. Подозрительно как-то.
Сердце радостно бьется.
– Да. И разыскать мистера Секстона. Завтра, первым же делом.
Дженни смотрит на часы и вздыхает.
– Флоренс, держи себя в руках. Я ради этого взяла неделю отгула. Дело серьезное.
Возвращаюсь в тихую квартиру. Адам, похоже, уехал: на улице нет белого «фольксвагена». Мой ключ застревает в замке. С усилием поворачиваю его, а сама думаю о Душителе и решаю спросить Линь, поймали его или нет.
Захожу и плюхаюсь на диван. Взгляд цепляется за стопку книг Дженни. Она права. Следовало прочитать эту ерунду. Или хотя бы пролистать.
Наклоняюсь и выбираю самую тонкую из стопки: «Методы слежки для «чайников». На обложке ботан средних лет в шортах цвета хаки в телеобъектив следит за, полагаю, женой – и она явно скоро станет бывшей. Перелистываю главы о стационарном наблюдении и скрытой записи. Полная бессмыслица. Моего сына эти навыки не спасут.
Меняю книгу на «Дейли пост». Исчезновение Алфи – по-прежнему главная тема выпуска. В распоряжении редакции оказались записи камер с парковки в заповеднике. На главной странице размещен зернистый черно-белый кадр из видеозаписи: десятки мальчиков выходят из школьного автобуса. «Дейли пост» услужливо обвела красным кружком силуэт мальчика, который, судя по всему, толкает другого. Заголовок кричит:
ЗАГАДОЧНЫЙ МАЛЬЧИК ТОЛКАЕТ ПРОПАВШЕГО АЛФИ ЗА НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ ДО ИСЧЕЗНОВЕНИЯ
Возвращается тяжесть в груди, мучающая меня еще с тех пор, как забрала Дилана в пятницу. Увеличиваю изображение на весь экран. Дилан? Трудно сказать наверняка. Все мальчики в форме, а в газете размыли им лица.
До этой минуты я старалась не думать о том, что случилось с Алфи в ту пятницу в заповеднике. Да, рюкзак под кроватью Дилана подозрителен. Да, запись Алфи в «Дневнике чувств» ничего хорошего не сулит. Это похоже на порез – рука очень болит, но ты не смотришь на рану, иначе станет еще больнее. Если рассказать Дилану о своей находке, его ответ будет окончательным и бесповоротным, навечно застынет в моей памяти. А я пока не готова с этим смириться.
Только теперь, сидя на диване и глядя на размытое фото (почти наверняка – моего сына) на главной странице крупнейшей в стране бульварной газеты, я понимаю, какой была глупой. Какой наивной. Как защитить Дилана, если играешь вслепую? Единственный способ обезопасить его – узнать правду, всю до конца, и посмотреть ей в лицо.
Шагаю по коридору и распахиваю дверь в комнату Дилана. Меня встречают знакомые атрибуты: космический корабль от «ЛЕГО», комиксы, легкий запах кроссовок.
Тянусь к выключателю, и вдруг раздается хлопок, а за ним – шипение тока, будто включен электрический стул. Не сразу понимаю, что просто лампочка перегорела.
– Просто лампочка, – повторяю я вслух, стараясь успокоить взвинченные нервы.
Жду, пока перестанет бешено биться сердце, а затем начинаю фотографировать комнату. Мне никогда не вспомнить, где что находится, поэтому нужна подстраховка, иначе не расставлю потом все как надо. Когда удается запечатлеть каждую игрушку и носок, засучиваю рукава и шаг за шагом разбираю комнату Дилана. Переворачиваю матрас, роюсь в корзине для мусора, вытряхиваю все коробки из-под «ЛЕГО». Не знаю, что ищу, поэтому смотрю везде.
Из стола я вытаскиваю сломанные ручки, папки со старыми заданиями по математике, ксерокопии статей об испытаниях на животных. «Борьба против жестокого обращения с лабораторными кроликами». Фотографии наводят ужас. Долбаный мистер Фостер. Зря я позволила им дружить. Нахватался от старого чудилы!.. Когда вернется от Уилла, сообщу ему новость: никакого больше мистера Фостера.
Рывком тяну на себя верхний ящик комода и достаю носки с пижамой. Провожу рукой по дну – вдруг Дилан что-то прячет. Пальцы натыкаются на нечто мягкое и влажное. Склизкое. Отшатнувшись, выдергиваю ящик. Внутри лежит открытый красный контейнер, размером и формой примерно с яйцо. Это из набора юного ученого. Великий эксперимент со слаймом, о котором напоминали следы зеленой слизи по всей кухне. Я больше часа обыскиваю комнату, а ничего подозрительнее слайма для эксперимента не обнаружила.
Меня захлестывает волна стыда. Чем я занимаюсь? Естественно, у Дилана в комнате нет ничего подозрительного. Он ребенок! Ненавижу себя за то, что думала иначе.
Расставляю все как было и остаток ночи беспокойно мечусь. Подумываю позвонить Мэтту Б., предложить омакасе и секс в лифте отеля, но уже слишком поздно. Он спит. Брук лишь спросит, звонила ли я адвокату. Дженни – вот бы с кем поговорить, но об этом не может быть и речи. Если бы она знала настоящую причину, по которой я все это затеяла, то навсегда перестала бы со мной общаться.
Открываю ее дурацкую книгу о слежке и читаю до тех пор, пока лучи солнца не проникают в окно.
Просыпаюсь ближе к полудню. Голова раскалывается. Наверное, от кофеина. Пришло сообщение от Брук:
Открываю «Ред булл» и просматриваю главную страницу. Заголовок о драке мальчиков исчез. На его месте следующее:
ЭКСТРАСЕНС УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО ГОВОРИТ С ПРОПАВШИМ ШКОЛЬНИКОМ
Нажимаю на статью, но тут звякает телефон.
В сердце зарождается надежда. Возможно, это он – миг, которого я так ждала. Мой сын сейчас все объяснит. Спешу открыть сообщение… а там даже текста нет, только эмодзи с черепахой.
Грета.
Черт! Я так и не покормила проклятую черепаху.
Иду на кухню и осматриваю содержимое холодильника: бутылка водки, три лайма, упаковка с остатками индийской еды навынос. Кладу на тарелку немного алу гоби, а в ушах звучат поучения Дилана: «Черепах нельзя кормить едой навынос!»
«А тебе нельзя прятать рюкзак пропавшего одноклассника под кроватью», – мысленно парирую я.
Грета сидит под ультрафиолетовой лампой на большом камне в глубине террариума. Я ложкой выкладываю карри, и черепаха косится на меня с крайним презрением.
Взгляд цепляется за желтую банку на столе Дилана. Ту самую, от мистера Фостера, со сверчками. Фу. Ладно уж. Дам черепахе то, чего хочет.
Банка на удивление тяжелая. Склоняюсь над террариумом Греты и готовлюсь к туче насекомых. Снимаю крышку, и… Ничего. Слегка наклоняю банку и чуть постукиваю другой рукой. В паре дюймов от Греты сыплется град гвоздей. «Ты еще бесполезнее, чем я думала», – читается в безразличном взгляде черепахи.
– Не моя вина, что старый дурак дал не ту банку! – огрызаюсь я.
Долбаный мистер Фостер. Слабоумный старик. Как только разберусь с Алфи, устрою ему серьезный разговор. Дилану нужны нормальные друзья, ровесники.
Поскорее собираю гвозди в банку. Закончив, сваливаю остатки индийской еды в угол террариума и выбегаю из комнаты Дилана.
Черепаха даже не моргает в знак благодарности.
Дженни берет трубку после третьего гудка.
– Еще злишься на меня? – выдаю я, не успевает она поздороваться. – Скучаю по тебе.
Так и есть. Последние несколько часов мне было необычайно одиноко. Я и не подозревала, до чего привыкла полагаться на Дженни – она и подвозит, и составляет компанию, и, конечно, занимается расследованием.
– Я не злюсь, – тихо отвечает она. Голос у нее рассеянный, отрешенный, будто она за много миль от меня.
– Отлично! Сходим поесть и обдумаем следующий шаг? Давай опять заглянем в тот ливанский…
– Не могу, Флоренс. Дела. Вызвали на работу, там ЧП.
– Что? Я думала, у тебя вроде как отпуск…
Дженни громко вздыхает.
– Добро пожаловать в мир трудящихся, Флоренс.
Камешек в мой огород, но я не поддаюсь. Мне еще каяться и каяться.
– Слушай, я прочитала твои книги. Точнее, книгу. О слежке.
– Правда? – удивляется она.
На фоне слышны приглушенные голоса – наверное, коллег. А ведь я даже не знаю, где ее офис. В Сохо? В Сити? Интересно, какой у нее кабинет? Стеклянный, в небоскребе, как показывают в кино? С орхидеями на столе и помощниками, которые снуют туда-сюда и приносят кофе, а он недостаточно горячий. Надо спросить.
– Мне пора, – говорит Дженни. – Даже не знаю… Сделай, что можешь. Попробуй найти адрес или какие-нибудь контактные данные мистера Секстона.
Она кладет трубку, не дав мне попрощаться.
Стучу к Адаму, и он сразу открывает, пахнущий мятным шампунем после душа. На нем темные спортивные штаны, а белая футболка с V-образным воротом красиво обтягивает мускулистую грудь.
– Фло! – говорит Адам с улыбкой. В квартире включен телевизор; через открытую дверь доносится маслянистый запах сосисок и яичницы-глазуньи. – Как раз вовремя. Я тут готовлю. Заходи.
Не была здесь целую вечность, с тех пор как съехала Марта. Обычно мы видимся в моей квартире – у меня хотя бы есть сад за домом и мебель, на которой хочется посидеть. Адамову половину дома купил в конце девяностых его отец, начальник полиции (подозреваю, для интрижек на стороне), и с тех пор ее ни разу не ремонтировали. На кухне сплошь старые дубовые шкафы и стены цвета выцветшей магнолии. Большую часть кухонного стола занимают баночки с креатином в порошке. На стене еще висит вдохновляющая цитата Марты из «Инстаграма»: «Жизнь – чистый холст, разрисуй его мечтами». Справедливости ради, здесь безупречный порядок. Все поверхности вычищены до блеска.
– Обалдеть, чувак. Уборщицу завел?
– Нет, Марта была чуть-чуть неряха. По-своему неплохо, что она ушла. Хоть в чистой квартире поживу.
– Хм.
Не замечала в Марте особой нечистоплотности. С другой стороны, мы с ней не дружили. Наше общение сводилось исключительно к обмену любезностями о погоде всякий раз, когда мы сталкивались на дорожке перед домом. Однажды она постучалась на Рождество и вручила мне завернутый в упаковку «личный дневник, вдохновленный книгой-бестселлером «Тайна». Я ей ничего не покупала и просто сунула бутылку просекко прямо из холодильника, хотя Марта вроде как не пила.
– И кастрюлю тебе оставила? – любопытствую я, глядя на пастельно-розовую посудину с претензией на стиль, в которой булькают печеные бобы.
Адам пожимает плечами.
– Да. Наверное, слишком тяжелая, чтобы тащить обратно в Польшу.
Сажусь за стол, пока Адам раскладывает по тарелкам еду. По телевизору репортер «Скай ньюз» в кожаной куртке стоит у болота и повествует о «полемике», возникшей после того, как водохранилище предложили осушить для поисков Алфи, а экологи выступили против, так как решение угрожает миграции птиц.
Адам ставит передо мной тарелку с едой и показывает на телевизор.
– С ума сойти, да? Столько суеты из-за богатенького ребенка, – удивляется он, качая головой.
Молча киваю. Нет настроения для его речей о всеобщем равенстве.
– Не работаешь сегодня? – пытаюсь сменить тему я.
– Ага, – доносится его голос с кухни. – Иду в спортзал. Ногами займусь.
– До сих пор участвуешь…
Адам возвращается с банкой соуса.
– В кроссфите? Да. Много соперников намечается. Скорее всего, меня не будет несколько дней.
Он ставит соус на стол и жестом предлагает поесть. Я смотрю в тарелку, водя вилкой по яйцам.
– А как твое, м-м-м, расследование? – спрашивает Адам, отправляя в рот полную ложку фасоли.
Стискиваю зубы.
– Не очень, откровенно говоря. Ни одна версия не подтвердилась. Теперь Дженни на меня злится.
Он съедает еще ложку и хмурится.
– Как можно на тебя злиться?
Закусываю губу. Уж он-то знает: на меня не злятся только те, кто надеется со мной переспать.
– Думает, ты не стараешься?
– Стой, ты с ней разговаривал или…
– Нет, точнее… Столкнулись вчера в «Нандо».
Внутри что-то щелкает – лишний синапс между нейронами, наверное. От удивления.
– Что?
– Хорошее кафе! В блюдах много белка, легче набрать массу.
– Я не про то. Зачем ты встречался с Дженни?
– Ой, да ладно! Поели курицы, и все, – он протягивает мне блюдо. – Помидорку?
Качаю головой.
– Это ничего не значит, Фло.
Вообще-то, значит. Может, Адам и не мой парень, зато мой запасной вариант. Его внимание, помощь, преданность принадлежат мне. Я на них полагаюсь. И все же подавлю ревность – я пришла не просто так.
– Мне нужна твоя помощь.
Адам прищуривает круглые голубые глаза.
– Какая?
– Показать Дженни, что я тоже стараюсь, не только она. Поможешь узнать кое-какой адрес?
– Какой адрес?
– Его зовут Робин Секстон. Он был учителем. В Сент-Анджелесе. Его уволили года два назад.
Адам задумчиво вздыхает.
– А мне что взамен?
– Речь о мальчике, Адам! Десятилетнем.
Он дуется и подцепляет вилкой сосиску.
– Я пошутил, ясно?
– Так ты поможешь?
Адам устало стонет. Значит, моя взяла.
– Посмотрим. Ничего не обещаю. И Флоренс… – он толкает в мою сторону тарелку с жареным мясом.
– Да?
– Попробуй, наконец, сосиски.
В тот же вечер в почтовом ящике оказывается адрес Робина Секстона, нацарапанный почерком Адама на клочке бумаги из блокнота. Сообщаю Дженни хорошие новости, не упоминая, откуда взяла адрес.
Не похоже, что мои детективные способности ее впечатлили: в ответ получаю только эмодзи с большим пальцем вверх. Делаю еще попытку:
Так… Это проверка.
Когда следующим утром я выхожу из дома, Дженни уже сидит в красном «мама-мобиле». Няня Белинда чудесным образом поправилась за час, дав мне отсрочку от участия в спектакле «Макс и Чарли». Зато напряжена Дженни сильнее обычного – то хрустит пальцами, то щедро отпивает холодный американо.
– Была когда-нибудь в Гилдфорде? – спрашиваю я, надеясь растопить лед.
– Гилфорде, без «д», – поправляет она. – Готова?
И заводит машину, не дожидаясь ответа. Когда мы выезжаем из Лондона, приземистые дома из красного кирпича сменяются новыми, многоквартирными, а затем строительными кранами и торговыми центрами с вывесками на польском. Наконец склады и обменники уступают место пологим зеленым холмам.
Я ожидала увидеть какой-нибудь захудалый безвкусный поселок на окраине Лондона, но Гилфорд оказался совершенно очаровательным торговым городком со средневековым замком.
Мы на него вволю поглядели, потому что заблудились. Дженни громко спорит со спутниковым навигатором, пока мы бесконечно петляем по кольцевой развязке Гилфорда («Здесь нестандартная разметка!» – поучает меня Дженни). Прямо как в старые времена, только теперь в наших отношениях появился новый оттенок, напряженность, которой раньше не было.
Въезжаем на Честнат-роуд, солнце уже высоко. На улице тихо. Почти все ушли на работу. Сегодня вывозят мусор, и на тротуарах стоят пустые урны.
Аккуратный домик Робина Секстона под номером шестнадцать построен в викторианском стиле. Кирпичный фасад выкрашен в белый, входная дверь ярко-зеленая, в кадке растет оливковое дерево. Очень даже симпатично. И не подумаешь, что здесь живет человек, обвиняемый в чудовищном преступлении.
Мы паркуемся поблизости, под деревом, засыпавшим улицу листвой.
– Что дальше? – спрашиваю я.
– То есть? Ты же читала книгу. Дальше ждем, – Дженни постукивает пальцами по рулю. – Дай-ка еще раз фотографию.
Показываю снимок Секстона, вырезанный из старого школьного альбома Дилана.
– Ничего такой, – удивляется она.
Да, пожалуй. Любителя полапать детей представляешь неприятным лысым типом в очках с металлической оправой. Однако Робин Секстон – по крайней мере, на фото четырехлетней давности – выглядит молодым и здоровым, с волевым подбородком, широкими плечами и волнистыми каштановыми волосами. Похож на игрока в лакросс. В приложении для знакомств можно и свайпнуть вправо.
Дженни возвращает мне фото.
– Не Адам, конечно, – она подмигивает. – Но тоже симпатичный.
Мне словно пощечину дают.
– Что?
Дженни отстегивает ремень безопасности.
– Ой, да ладно! Хочешь сказать, вы никогда… – она многозначительно играет бровями.
Я отчаянно краснею.
– Фу-у, нет!
– Ну, не знаю. Он симпатичный.
– Чего? Он не в твоем вкусе! – брякаю я.
– Что ты знаешь о моем «вкусе»? – Дженни морщит нос.
– Ну, тебя скорее представляешь с бизнесменом. Мужчиной в костюме. Или… или женщиной, – торопливо добавляю я.
– Бизнесменом? – фыркает Дженни. – Это как понимать?
Кажется, она обиделась, но я не успеваю исправить положение – нас отвлекает резкий стук в окно. Круглолицая женщина с маленькой собачкой жестом просит нас опустить стекло.
– Доброе утро! Извините, а почему вы здесь припарковались?
– Вы инспектор? – бесстрастно спрашиваю я.
Женщина натянуто улыбается.
– На нашей улице свои правила парковки, неофициальные. Для жителей района, – она переминается с ноги на ногу в надежде, что мы поймем намек. – Видите ли, обычно здесь паркуюсь я. Конечно, я могла бы занять другое место… – она обводит рукой пустую улицу, – но тогда все запутаются. Пожалуйста, подвиньтесь сюда, на парковку для гостей…
Собака женщины громко тявкает, соглашаясь с суждением хозяйки.
– Без проблем, чудила, – начинаю я, но Дженни быстренько меня перебивает:
– Разумеется, – она поднимает стекло и сдает назад. – Мелкие склоки со всеми подряд – не лучшая тактика для слежки. Суть в том, чтобы не привлекать внимания.
Она глушит двигатель и начинает яростно грызть ноготь на указательном пальце правой руки. Меня это отчего-то страшно бесит.
– С каких пор ты грызешь ногти?
– Наверное, с тех пор, как перестала курить?
– Ого, почему?
– «Почему»? Вейп вреден для здоровья. Давно стоило бросить.
– Не понимаю причины… – берусь спорить я, но тут из дома шестнадцать выходит мужчина в спортивных брюках, зеленой куртке и с черной спортивной сумкой на плече.
– Вот он! – кричу я. – Робин!
– Спортивная сумка?! – удивляется Дженни. – Господи, скорее записывай!
Достаю телефон и судорожно открываю камеру. Начинаю снимать, а Робин тем временем подходит к белому фургону.
– Белый фургон? Как у всех маньяков? Куда уж подозрительнее! – восклицаю я.
Робин оглядывается через плечо, потом открывает заднюю дверцу и с глухим стуком кладет туда спортивную сумку. Вместо того чтобы сесть в фургон и уехать, он осторожно закрывает дверцу и возвращается в дом.
– Ты видела? – шепчу я. – Сумку?
– Видно, тяжелая.
Робин тащит точь-в-точь такую же черную спортивную сумку, кладет рядом с первой и вновь уходит.
– Обалдеть. Обалдеть! Видела? – не верю своим глазам я.
Дженни показывает на телефон.
– Ты записываешь?
Робин появляется в третий раз с огромным белым мешком на плече. Прищурившись, стараюсь разглядеть надпись сбоку.
Дженни надевает очки.
– Ор-га-ни-че-ское у-до-бре-ни-е… – надтреснутым голосом читает она.
Робин забрасывает сумку на заднее кресло, закрывает дверцу, садится за руль и заводит двигатель. Я останавливаю запись и убираю телефон.
– Уезжает! – кричу я. – За ним!
– За ним? – неуверенно спрашивает Дженни.
– Давай, надо же узнать, куда он!
Дженни поворачивает ключ зажигания, и наше хранилище детских сладостей с грохотом оживает. Мое сердце бешено колотится, когда мы выезжаем на главную дорогу. Дженни едет на расстоянии, как и советует руководство по слежке. Это не совсем погоня. Скорее, во всех смыслах законное, осторожное преследование. И все же увлекательное.
Мы следуем за ним милю, потом две. Потом три. Наконец Робин включает поворотник.
– Налево сворачивает, – замечаю я. – Не упусти!
Робин паркует фургон у хозяйственного магазина.
– Я возьму тележку для покупок, а ты бери куклу, – дрожащим голосом велит Дженни. – Глупые мамаши, помнишь? Не привлекай внимания.
Дженни выскакивает из машины, не успеваю я ответить. Хватаю сумку для подгузников и пытаюсь отстегнуть ремень от коляски-трансформера, но тот не поддается.
– Скорее! – торопит Дженни на полпути через парковку.
Еще раз дергаю ремень, и он, наконец, отстегивается. Вытаскиваю коляску, прикрываю нашу куклу розовой муслиновой накидкой и спешу за Дженни, а сумка с подгузниками хлопает меня по бедру.
В хозяйственном магазине пахнет резиной и пластиком с легкой ноткой химии. Сейчас середина дня; из покупателей в основном рабочие в комбинезонах. Мы с Дженни шагаем мимо банок с краской, комнатных растений и светильников, нарочито обсуждая отучение ребенка от груди, а сами лихорадочно ищем взглядом Робина. Время от времени я засовываю руку под накидку и успокаиваю нашу реалистичную куклу.
– Тише, тише, – говорю я в никуда.
В отделе инструментов Робина тоже нет. Дженни предлагает разделиться.
– Я покараулю у выхода, а ты посмотри между рядами. Не забудь про отдел садоводства, – она кивает на двери теплицы.
Начинаю с полки с дрелями и делаю вид, что рассматриваю ударные винтоверты. Ни следа Робина. Продвигаюсь дальше и становлюсь у следующего ряда – полюбоваться глянцевой порошковой краской. Краем глаза замечаю зеленую куртку Робина. Он в самом конце прохода, совсем недалеко от меня, у поролоновых валиков. Приглядываюсь. Неужто так выглядит человек, способный обидеть ребенка?
Бросаю взгляд на его тележку, и тут мужчина в забрызганном краской комбинезоне встает передо мной и загораживает обзор своим широким телом.
– Прошу прощения…
Мужчина не двигается с места. Легонько толкаю его тележкой – совсем чуточку! – но и этого довольно, чтобы сумка для подгузников задела полку с краской. Строитель оборачивается, как раз когда металлическая банка с глухим стуком падает прямиком на закрытую муслином коляску-трансформер.
– Матерь божья, ваш ребенок! – кричит строитель и в ужасе показывает на банку, плюхнувшуюся аккурат в коляску.
Все вокруг ахают. Вроде был пустой магазин, а теперь десятки людей собрались поглазеть на безответственную мамашу, которая уронила на младенца банку краски.
– Обошлось! – пытаюсь развернуть тележку и выйти, но покупатели уже толпятся в проходе – поглядеть, из-за чего шумиха. – Обошлось! – повторяю я.
За стойкой сотрудница в оранжевой рубашке достает рацию.
– Код триста в отделе краски.
– Уберите банку! – кричит седая женщина и подбегает ко мне. – Бедный ребенок!
Осторожно вытаскиваю банку из коляски, приподнимаю уголок муслиновой накидки и проверяю, как там кукла.
– Да, ничего страшного! – изображаю облегчение я. – Волноваться не о чем.
– Дайте посмотрю, – женщина отталкивает меня мясистыми руками. – Я раньше была медсестрой.
Бросаюсь к кукле, но женщина проворнее – срывает накидку и изучает содержимое коляски.
– Как же… Пластмассовая! – вопит она и поднимает куклу, словно бомбу. – Ребенок ненастоящий!
Строитель отшатывается с неприязнью на лице.
– Ненастоящий? Кто ж приносит ненастоящего ребенка в хозяйственный?
Люди громко переговариваются, качают головами и спешат подальше от меня, боясь заразиться безумием. Робин замечает суматоху и, прищурившись, смотрит в мою сторону. Я застываю на месте. Он уже года два не работает в Сент-Анджелесе и вряд ли меня узнает, и все же рисковать не стоит. Бросаю тележку и куклу и мчусь прочь из отдела краски.
– Мадам, нельзя оставлять… – кричит сотрудница в оранжевой рубашке, пока я несусь к выходу.
Дженни стоит у стенки и следит за кассами.
– Бежим!
– Куда? Что случилось?
– Я врезалась в полку. Тележкой. Банка упала на ребенка. Суматоха поднялась.
Дженни с усмешкой прикрывает рот рукой.
– Ясно, – потом стирает ухмылку с лица и берет меня за руку. – Пойдем отсюда.
Мы выбегаем за раздвижные двери и спешим к парковке. Возле «мама-мобиля» уже подгибаются ноги. Хватаю ртом воздух, согнувшись в три погибели.
– Ой, сумасшедший дом!
Дженни закатывает глаза. То ли ей весело, то ли сердится – не поймешь.
– Ты катастрофа ходячая.
– Правда. Зато я его видела.
– И? Что покупал?
– Не заметила. Далеко стоял.
Она качает головой и отпирает машину. Я уже тянусь к двери, как вдруг Дженни заявляет:
– А знаешь… Спрячься под сиденьем.
– Зачем это?
– Давай! Доведем уж дело до конца.
Не решаюсь возразить. Я и так достаточно натворила. Забираюсь под сиденье. Там достаточно грязно, да и пахнет неприятно. Дженни протягивает мне бинокль.
– Приготовься.
Выглядываю из окна и пытаюсь настроить бинокль. Бесполезно. Все расплывается, двоится. Голова кругом.
– Идет! Слева по курсу! – торопит Дженни с водительского кресла.
– Не работает эта фиговина!
Дженни тянется ко мне, хватает бинокль и быстренько настраивает.
– Так… – бормочет она, вытягивая шею. – Попался.
– И?
Она бледнеет и ахает. Бинокль выпадает у нее из рук и глухо стукается о колени.
– Что такое?
Дженни поворачивается ко мне, на лице – ни кровинки, руки слегка дрожат.
– Пила, – выдыхает подруга. – Робин Секстон купил пилу.
Дженни передает мне бинокль.
– Сама посмотри.
Как раз вовремя – грязный белый фургон Робина, взвизгивая шинами, выезжает с парковки хозяйственного.
– Уходит! За ним!
Дженни поворачивает ключ. Готовлюсь к погоне, но – ничего. Опускаю бинокль.
– Ну же! – тороплю я. – Надо узнать, куда он!
Дженни вновь поворачивает ключ. Ничего.
– Не заводится.
Щеки у меня горят, в машине становится жарче.
– Что? Да как такое может быть? – в голосе появляются нотки отчаяния. – Ну как так, мать твою!
– Не знаю, – вздыхает Дженни. – Я не автослесарь. Позвоню в прокат. И надо рассказать полиции, что мы видели. Пожалуй, все к лучшему. Если это правда… Значит, он опасен.
Бью головой о спинку в безмолвной ярости. Сбылись мои самые смелые надежды, мы умудрились найти настоящего, живого подозреваемого. Не Дилана. Так еще и доказанного растлителя малолетних. А теперь даем ему ускользнуть.
– И нахрена тогда все? Сдаемся?
– Чего ты злишься? – удивляется Дженни. – Мы не можем сами с ним разобраться. Мне под арест нельзя, Флоренс! У меня работа, мальчики. Мы так не договаривались. Полиция…
– Господи! Ушам не верю! – взрываюсь я, вновь стукаясь головой о спинку кресла. Ремень безопасности слишком туго затянут, я как в смирительной рубашке. Не могу дышать. – Ты что, не видела, как любитель полапать детей грузит удобрения и пилу в жуткий белый фургон?
Дженни хмуро разглядывает свои руки, лежащие на руле, словно пытается решить сложную математическую задачу. Азарт погони улегся, теперь разумность и скептицизм в ней берут верх, рассматривают случившееся под разными углами, все ставят под сомнение.
– Пойми, это косвенные улики. У него нет судимостей. За ним не числится случаев насилия. Он даже правил дорожного движения не нарушал.
– Он лапал ученика! Это все знают!
Дженни качает головой.
– Робину Секстону не предъявляли обвинений. Я проверяла. Записей о задержании нет.
Лицо горит. В глазах стоят жгучие слезы.
– Почему ты здесь? Зачем пришла?
Она смотрит прямо, избегает моего взгляда.
– Думаю, вопрос в другом: почему ты отчаянно хочешь все повесить на него? Что происходит, Флоренс?
С меня словно заживо сдирают кожу. «Из-за Дилана!» – хочется закричать мне, но не могу. Вместо этого рассматриваю ногти, стараясь не встретиться с ней глазами.
– Меня… волнует Алфи. Тебя вроде тоже.
Дженни кладет ладонь на мою руку.
– Меня волнует правда.
Отшатываюсь от нее.
– Не-а. Никогда не поверю, что ты все это устроила – «мама-мобиль», переодевания, погоню – ради какой-то там «правды»! Вот она, правда, уезжает от нас подальше, а мы сидим!
– Ну а какого признания ты ждешь? – вздыхает Дженни. – Что мне было одиноко? Хотелось проводить с тобой время? Нравилось иметь в жизни хоть что-то, кроме изматывающей работы, неблагодарных детей и неподъемного груза ответственности со всех сторон? Разве преступление – десять минут поговорить с другим человеком?
В салоне воцаряется тишина. Мы молча сидим на парковке хозяйственного магазина. Дженни начинает первой:
– Я вызову службу эвакуации. А потом позвоню тому детективу с родительского собрания, констеблю Томпсону. Расскажем…
Ее слова прерывает звонок. На мой телефон. Мне на спину точно плещут ледяной воды.
«Неизвестный номер», – написано на экране.
Делаю глубокий вдох.
– Алло?
– Мисс Граймс? – спрашивает мужской голос. Низкий. Незнакомый.
– Слушаю.
– С вами говорит детектив Сингх. Мы в пятницу заходили пообщаться о вашем сыне.
Все тело сжимается. Во рту оловянный, металлический привкус. Выскакиваю из машины, чтобы Дженни не услышала.
– Конечно, – пищу я. – Помню.
– У нас, м-м-м, появилась новая информация. Вам нужно прийти в участок.
Тяжело сглатываю. Дженни бросает на меня встревоженный взгляд.
– Сейчас?
– Да. Во сколько сможете подъехать?
– А это сроч…
– Боюсь, новости не слишком хорошие.
– Кто звонил? – спрашивает Дженни, когда я кладу трубку.
Я чуть не выкладываю все. Умираю, как хочу рассказать о Дилане, рюкзаке, «Дневнике чувств». Обо всем. Но не могу.
– Уилл. У Дилана носки кончились.
Она закатывает глаза.
– Хорошо хоть у меня нет возни с бывшим мужем.
Тупо смотрю в окно. На горизонте собираются черные тучи.
– Дождь скоро будет.
Еле сдерживаю слезы.
– Да, точно.
Полицейский участок Шепердс-Буш залит ярким светом и заставлен скрипучими пластиковыми стульями. Есть маленький грязный кулер без бумажных стаканчиков. Похоже на мрачную рекламу Лейбористской партии, стыдящую тори за недостаточное финансирование государственных служащих.
Детектив Сингх встречает меня в вестибюле. В своей родной стихии он выглядит старше, увереннее.
– Добрый день, – Сингх провожает меня к столу, заваленному бумагами, картонными папками и полупустыми кружками с кофе. – Садитесь, – детектив отпивает из одной кружки. – Извините, забыл предложить. Хотите?
Качаю головой, и он со вздохом откидывается на спинку.
– Как Дилан?
– Нормально. Переживает, конечно, – поспешно добавляю я.
Детектив Сингх хмуро изучает мое лицо.
– До сих пор у отца?
– Ага.
Сингх делает пометку на обрывке бумаги и поднимает на меня взгляд.
– Нелегко об этом говорить, но мы вызываем Дилана на допрос. С предостережением. Понимаете, что это значит? – добавляет он после недолгого молчания.
В ушах гудит, будто взлетает вертолет.
– Нет, – я с трудом сохраняю спокойствие и ровный голос.
Сингх медленно отпивает кофе.
– Это значит, что его ответы запишут и могут быть использованы в будущем уголовном процессе.
– Ему десять!
– Да. Очевидно, необходимо присутствие взрослого. Ваше или представителя. Важно уточнить, что пока Дилан не под арестом. Однако в нашей стране уголовная ответственность начинается с десяти лет. И разговор не добровольный, мисс Граймс. – Сингх со скрипом наклоняется ближе. – Если Дилан откажется сотрудничать со следствием, мы вынуждены будем прибегнуть к аресту.
Я потрясенно на него смотрю.
– Адвокат! – шиплю я. – Мне нужен адвокат.
– Вы вправе нанять юриста, – мягко отвечает детектив. – Это весьма желательно, – он перекладывает папки на столе и продолжает: – Если в ходе допроса обнаружатся достаточные доказательства, мы обратимся в Королевскую прокурорскую службу и дождемся решения об обвинении, – Сингх протягивает мне визитку. – Полагаю, Дилан сейчас с отцом… – он заглядывает в свои записи, – в Хартфордшире? Я дам вам дополнительный день на сборы. Если возникнут сложности с бывшим мужем, сообщите мне, я с ним поговорю. Если же нет, увидимся в пятницу утром. Скажем, в десять.
Пытаюсь выдавить хоть слово. Рот будто ватой набит. Я не справилась. Все было напрасно.
– Что ж… – Сингх встает и кивает в сторону двери. – Тогда до встречи.
Когда я сообщаю новость Уиллу, он, как обычно, лезет на стену. Разумеется, во всем виновата я.
– Господи, Флоренс! И как ты это допустила?!
Далее следуют привычные обвинения: рассказала бы я все раньше, была бы повнимательнее и наняла бы адвоката, и этого не случилось бы.
Я молча выслушиваю упреки, отчего Уилл злится еще больше и переходит на крик. Затем резко меняет тактику и пытается спорить.
– Но ведь тела нет! Тела не нашли!
Повторяет вновь и вновь, точно мантру для самоуспокоения.
– Послушай, Уилл, все по-настоящему. Возьми себя в руки. Нужно нанять адвоката. Позвоню отцу Джулиана, он подскажет.
Поток обвинений на миг прерывается. Подумываю рассказать Уиллу о своем плане. Отчаянно жажду хоть с кем-то поделиться. Кто меня лучше поймет, как не отец Дилана? Ведь он якобы любит сына так же сильно, как я.
Голос бывшего мужа возвращает в действительность.
– Поверить не могу. Сама ему скажешь. Ты эту кашу заварила.
Уилл без предупреждения дает трубку Дилану. Мысли разбегаются, не собрать.
– Привет, мам.
– Привет, дружок, – шумно сглатываю. – У меня не очень хорошая новость.
– Об Алфи? – испуганно бормочет он.
– Нет, солнышко. О тебе.
Кладу трубку и тотчас принимаюсь за работу.
Смотрю на сайте железнодорожного вокзала время отправления поездов и цену билета, чтобы потом расплатиться наличными. Заказываю все необходимое на «Амазоне» и «Аргоне»; на «Аргоне» нажимаю «Купить сразу», а на «Амазоне» выбираю премиальную доставку день в день. Открываю профиль Дилана на образовательной платформе и нахожу раздел, где учителя публикуют фотографии с экскурсий и научных выставок. Листаю с конца и смотрю, как мальчики с каждым кадром становятся младше. Скачиваю нужные фото и переношу на флешку.
Звонок где-то в восемь вырывает меня из прострации. Номер зарубежный. Спам, наверное. Код города – двести тринадцать.
Эллиот!
Бросаюсь к телефону, дрожа от предвкушения, но его мигом вытесняет другая мысль: нет на свете ничего важнее того, что я собираюсь сделать. Если отвлекусь, даже ненадолго, от моей ошибки Дилан будет страдать всю жизнь. Вот он, мой последний шанс. Последний шанс Дилана.
Бросаю тоскливый взгляд на еще звонящий телефон в руке и переключаю вызов на голосовую почту. Позвоню Эллиоту завтра, когда все исправлю.
Меня охватывает жуткое, необъяснимое спокойствие. Впервые в жизни я точно знаю, как следует поступить.
Утро четверга, едва дожидаюсь восхода. Все чувства обострены: зрение, слух, обоняние. Я больше не человек. Ощущаю себя древней, первобытной – бесформенное доисторическое существо, что притаилось на темном морском дне. Сажусь за кухонный стол и набираю номер Дженни.
– Ого! Рановато ты.
На фоне раздаются звуки суматошного завтрака: льется молоко, ложки звякают о тарелки, Макс и Чарли спорят, чей хлебец больше.
Обыденность ее дня буквально оскорбляет. Мой сын завтра в это время поедет на допрос в участок. На следующей неделе, возможно, будет в тюрьме – есть казенную еду с остальными малолетними заключенными. Хотя Дженни об этом не скажешь.
– Я знаю, как пробраться к нему в дом.
– Что? Ты о чем? – Дженни отвлекается, кричит: – Хватит, Макс!
Слышится визг.
– Робин Секстон. Нам надо вернуться. Пожалуйста. Я чувствую, все у нас получится.
– Ну уж нет, – фыркает Дженни и стучит рукой по столу. – Макс! Кулаками не размахиваем! Извини. «Чувства» мне маловато.
– Подумай о Дил… –
– Конечно, хочу, – вздыхает Дженни. – Но со вчерашнего дня ничего не изменилось. Мы однозначно не полезем в его дом. А вообще, надо было еще раз сходить к мисс Шульц. Узнать, почему она соврала про Иэна.
Сердце у меня падает. В глубине души я знала: Дженни не согласится, и все же сохраняла надежду.
– Ты звонила констеблю Томпсону? – спрашиваю я.
– Да. Он передаст начальству.
Смотрю из кухонного окна на серый задний двор. В траве, рядом с небольшими холмиками свежевскопанной земли, видны ямки размером с футбольный мяч. Лиса вернулась.
– Я думала, мы подруги.
– Флоренс, дружба тут ни при чем, – фыркает Дженни.
Слышится стук тарелки о мрамор.
– Ты вообще понимаешь, о чем просишь? – голос Дженни становится все громче, из раздраженного переходит в негодующий. – Честно говоря, не могу поверить, что ты меня поставила в такое положение. Я бы никогда…
– Ясно, забудь. Серьезно, выбрось из головы.
Кладу трубку и смотрю в сад за домом, надеясь мельком увидеть лису. Если замечу ее – значит, поступаю правильно. Легкий ветерок шелестит в кустах. На соседское дерево садится голубь. И все. Лисы нет. Никаких знаков.
Гляжу на телефон и мечтаю, что Дженни смягчится. Перезвонит мне, передумает. Хотя уже понимаю: этого не будет.
Отныне я сама по себе.
Робин Секстон открывает дверь в брюках чинос цвета хаки и накрахмаленной рубашке, а уж такого напряженного лица я в жизни не видела. На фото он симпатичнее – нос вздернутый, вид самодовольный и педантичный; такие люди гладят даже нижнее белье. На мне желтый светоотражающий жилет и пластиковая каска, на шее болтается зеленый шнурок с бейджем «невидимая инвалидность» и символом-подсолнухом.
– Чем могу помочь?
В тоне Робина особого желания помочь не слышно. Секстон опирается рукой о косяк, и я невольно восхищаюсь его ногтями – безукоризненными, будто отполированными.
– Вы проживаете в этом доме? – изо всех сил изображаю я британский акцент.
– А кто спрашивает?
– Эмили, м-м-м, Смит. «Воды Темзы». Мы изучаем жалобы на плохое качество воды в районе.
– Вы же обычно присылаете письмо?
Мышцы в груди будто разрывает чья-то рука. Не ожидала такой недоверчивости. Если не впустит, мне – точнее, Дилану, – крышка. Об этом лучше не думать.
Вдыхаю сквозь стиснутые зубы.
– Слышали когда-нибудь о легионелле? Неприятная бактерия.
Робин оглядывается через плечо.
– Вообще-то, я занят.
Подсматриваю в приоткрытую дверь. Ни следа Алфи.
– Каждый десятый случай смертелен! Ничего необычного не заметили? Нехарактерных болей, недомоганий?
Робин кряхтит и потирает левое плечо, слегка морщась.
– Долго это? – спрашивает он, не отходя от двери.
– Нет, я быстро. Даже не заметите.
Робин в последний раз устало вздыхает и дает пройти.
– Обувь снимите! – бросает он, когда я переступаю порог.
В квартире тепло и уютно. Дровяная печь, толстая поленница и потертый диван. Тихо играет классическая музыка. По правде говоря, не похоже на жилище похитителя детей, хотя, возможно, на то и рассчитано.
Раскладываю инструменты на кухонной раковине. Натягиваю резиновые перчатки и вскрываю набор для проверки на легионеллу, который заказала на «Амазоне» – сто пятнадцать отзывов на пять звезд, между прочим. По дороге в Гилфорд я посмотрела на «Ютьюбе» инструкцию по взятию проб воды. Ну, пока вайфай в поезде еще ловил.
Робин бросает на меня оскорбленный взгляд и указывает на деревянную доску с мелко нарезанным луком и болгарским перцем.
– Я тут, вообще-то, готовлю, если не заметили.
– Не страшно, начну со второго этажа.
Туда мне и надо. Поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. С собой у меня флешка размером с мизинец. Я полночи скачивала фото Алфи и собрала неплохую коллекцию.
Робин поднимается следом и стоит в коридоре, стуча по полу ногой, пока я якобы беру пробу из раковины в ванной. Ни на минуту не оставит – и как мне выполнять свою работу, интересно знать?
Дрожащей рукой наполняю стеклянную пробирку под его пристальным взглядом. Колпачок закручиваю как можно медленнее – вдруг Робину надоест и он скорее уйдет? Он кружит надо мной, как коршун. Словно боится, что украду кусок его щегольского мыла или полотенчико для рук с оборками…
Наполняю водой еще пробирку и не спеша закупориваю, а сама гадаю, как его прогнать вниз.
– Живете один, сэр?
Он хмурится; аккуратные брови сходятся в одну и весьма сердитую.
– А это здесь каким боком?
– Так, разговор завести пытаюсь.
– Хм…
Прям так и говорит: «Хм…»
На кухне срабатывает таймер, и Робин аж подлетает.
– Хлеб! – он с хмурым видом спешит вниз. – Сейчас вернусь. Ничего не трогайте!
Считаю его шаги по лестнице. Восемь, девять, десять. Убедившись, что одна, я выбегаю из ванной и распахиваю дверь – надеюсь, спальня тут. Бинго!
Похоже на тюремную камеру. Белая металлическая кровать с одним стеганым одеялом, небольшой деревянный комод. Из личных вещей только кембриджский диплом в рамке, аккуратно повешенный над постелью.
Открываю верхний ящик комода, вижу ряды одинаковых черных носков. Чокнутый. Я запихиваю флешку в носок и тихо задвигаю ящик. Затем опускаюсь на колени и достаю рюкзак Алфи из неприметной холщовой сумки, которую принесла с собой. Кладу под кровать и заталкиваю ногой подальше. Кровать расположена низко, рюкзак застревает на полпути. В ужасе пинаю его, потом еще. Не поддается.
Слышу шаги. Робин взбегает по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Последний пинок – и рюкзак исчезает под кроватью, как раз когда распахивается дверь.
– Что вы здесь делаете?
Шарю глазами по комнате в поисках ответа. Сердце прыгает в самое горло.
– Я… проверяла, есть ли у вас ванная рядом со спальней. Ну, смежная. Сейчас многие так делают, – еще раз все оглядываю. – Нет, у вас не так, – бодро заключаю я. И вдруг замечаю нечто темное.
Черт! Лямка от рюкзака Алфи торчит из-под кровати, как чернильно-синее щупальце. Твою мать. Твою мать. Твою мать.
– А вы из какой части Ирландии? – вдруг спрашивает Робин.
– Простите? – вот вам и британский акцент. Судорожно вспоминаю какое-нибудь ирландское название. – Бларни.
– Я бы сказал, с западного побережья, – он улыбается при виде моей растерянности. – Хорошо разбираюсь в произношениях.
– А, здорово, – бормочу я, глядя ему в глаза и незаметно запихивая лямку под кровать ногой. – Так, тут все готово.
Спешу к лестнице, пока не спросил что-нибудь еще.
– А как же кран на кухне?
– Ничего, вода из того же источника.
– Правда? – удивляется Робин. – Вроде вы подругому…
– Что ж, мне пора, – протискиваюсь мимо и сбегаю вниз по лестнице. Сердце вот-вот разорвется. Отчаянно хочу уйти подальше отсюда.
Робин неумолимо спускается за мной.
– Не совсем понял, вы же сказали…
– Обязательно пейте воду в бутылках, пока мы не получим результаты, – бросаю я с порога. – Через шесть-десять дней вам придет письмо.
– А как вы… – начинает он, но я уже несусь по тротуару.
На железнодорожном вокзале Гилфорда я проскальзываю в кофейню «Коста» и ополаскиваю лицо холодной водой в уборной. В резком свете ламп я напоминаю живой труп. Наклоняюсь ближе. Кажется или брови поредели? Нет. Нет. Напрасная тревога. Сейчас совсем не так, как в прошлый раз. Все у меня хорошо с бровями.
Однако я крайне осторожно снимаю шнурок и желтый защитный жилет, стараясь не задеть лицо, и выкидываю в разных кабинках.
Мой поезд прибывает на вокзал Ватерлоо сразу после обеда, но похоже, час пик уже наступил. Вокруг суетятся, снуют и толкаются занятые люди. Я достаю набор для анализа воды и выбрасываю содержимое в контейнеры на противоположных концах многолюдной платформы.
По дороге к метро мужчина протягивает мне бесплатный номер «Вечернего экспресса». С обложки на меня печально смотрят карие глаза Алфи.
– Привет, Фло, – здоровается Адам, прислонившись к косяку. – Все хорошо?
Вид у него измученный; под каждым глазом по тускло-фиолетовому полумесяцу. Стараюсь не пялиться.
– Не желаешь пройтись?
– Сейчас? – удивляется Адам. – Почти стемнело.
– Хочу кое-что спросить.
Лицо Адама меняется. Он вынимает руки из карманов и хрустит пальцами.
– Конечно, только возьму пальто. Встретимся во дворе.
Жду его на улице, пиная ботинками камешки. От адреналина не осталось и следа; ноги будто налились свинцом.
Вскоре появляется Адам в темно-зеленом пуховике.
– Куда пойдем?
– К фонтанам?
Фонтаны «Уайт-Сити» расположены на сиротливом бетонном участке близ станции метро «Вуд-лэйн» – это скучное водное сооружение от застройщика, который пытался таким образом получить согласие на возведение еще более отвратительных домов. Дилан в детстве обожал эти фонтаны. Мы вдвоем часами бродили между высоткой и шоссе и любовались восемью струями воды.
Сижу рядом с Адамом на холодной каменной скамье. Сделанный вручную знак сообщает: вода отключена в качестве «временной меры экономии». Стайка мальчишек выполняет унылые трюки на скейтбордах.
– Итак, – выжидающе спрашивает Адам. – Какие новости?
Сижу молча. На миг возникает желание ничего не говорить, оставить при себе. Замолкаю. Только ведь я затащила сюда Адама и придала разговору «налет драматизма», как выразилась бы Брук. Нужно кое-что сказать. И после все изменится. Пути назад не будет.
Слежу глазами за скейтбордистами. Их пятеро, но один заметно лучше остальных. Он выпендривается, ловит доску в воздухе и показывает другие трюки.
– Мне кажется, я знаю, кто похитил Алфи.
– Продолжай, – с непроницаемым видом говорит Адам.
– В школе был учитель математики. Его уволили года два назад. За приставания к ученику.
По лицу Адама ничего нельзя прочесть.
– Я нашла рюкзак Алфи в его доме.
Он смотрит на меня целую вечность. Солнце клонится к закату, под куртку просачивается холод. Адам откидывается на спинку и отстраняется.
– Обалдеть, – он удивленно трясет головой. – Как ты… Вау. Поверить не могу, что Дженни согласилась.
Напрягаюсь от звука ее имени.
– Нет-нет. Она не соглашалась. Я одна пошла. Вообще-то, Дженни…
Адам впивается в меня взглядом.
– То есть она не знает?
– Нет, – признаю я.
Вдалеке падает скейтбордист. Друзья собираются вокруг небольшим полукругом, смеются и хлопают его по спине.
– Что мне делать? Кому рассказать?
Адам медленно выдыхает, раздувая ноздри.
– Ну… Я вмешаться не могу. Неправильно это. Зато есть горячая линия. Туда и позвони, – он пододвигается ближе, его лицо совсем рядом с моим. Смотреть некуда, кроме как в глаза. – Только, Фло… Ты уверена? Подумай, прежде чем разрушить его жизнь навсегда.
Ежусь и пинаю бетон кроссовками. Да я бы сейчас саму себя подожгла, лишь бы уберечь Дилана от неприятностей! Уж в этом я точно уверена.
– Да. На сто процентов.
Адам щелкает пальцами.
– Ладненько. Так, нам пора домой.
На крыльце он меня обнимает, окутывая облаком «Олд спайса» и стирального порошка, и зарывается носом в мои волосы.
– Пожалуйста, не делай глупостей, – шепчет он мне в макушку.
Играет музыка, как в лифте, а затем раздается щелчок – видимо, начало записи.
– Вы позвонили на горячую линию по поиску Алфи Рисби. Разрешите уточнить у вас кое-какую информацию, – говорит женский голос бодро, точно принимает заказ в автокафе.
– Здравствуйте. Хм… А разговор анонимный?
– Разумеется, можно анонимно, – продолжает женщина таким тоном, словно перечисляет блюда дня. – Но, если претендуете на вознаграждение, мне нужно узнать какое-какие сведения о вас.
– Я, м-м-м… – голова идет кругом. Об этом исходе я как-то не подумала.
– Говорите погромче, дорогая. У меня слух уже не тот.
Представляю, как пожилая дама в кардигане пастельных тонов одиноко сидит в подвале какой-нибудь церкви.
– Анонимно, – отвечаю я, пытаясь изобразить восточноевропейское произношение. – Мой английский не очень хорошо.
– Ой, золотко, вы молодец.
Слезы на глаза наворачиваются. Даже не надо притворяться расстроенной – голос и правда дрожит, когда рассказываю, как зарабатываю одиннадцать фунтов в час, убирая дома, и отправляю деньги на родину. И как однажды нашла рюкзак Алфи Рисби под кроватью клиента. Даю адрес Робина и плачу в голос.
– Ничего, дорогая, – утешает меня женщина на линии. – Вы все правильно сделали.
Эти слова еще долго отзываются эхом в ушах.
Ночью полиция устраивает облаву на дом Робина Секстона. В пятницу утром его фотографии уже во всех газетах.
«Дейли пост», видимо, заранее получила информацию и успела первой. На домашней странице несколько десятков фото в высоком разрешении: полицейские в пуленепробиваемых жилетах; команда криминалистов в белых костюмах, старательно убирающих пакеты с уликами; а вот растерянного Робина Секстона выводят из дома в наручниках.
Лежу в постели и смотрю запись облавы на «Ютьюбе», попивая свой утренний «Ред булл». Сквозь ставни пробивается солнечный свет; я держу телефон у самого лица, вновь и вновь перематывая на место, где Робина Секстона выводят из дома в наручниках. Вид у него удивленный и испуганный, как у ребенка, которого вызвали к директору, а он не знает почему. От вины живот ноет, словно начинается желудочный грипп. Прогоняю чувство прочь. Он ведь растлитель малолетних. Его арест – услуга человечеству.
Когда Сингх звонит и сообщает: допрос Дилана отменяется «в свете недавних событий», я притворяюсь удивленной.
– Навсегда?
– До дальнейших указаний, – угрюмо отвечает он.
Пишу Уиллу хорошие новости.
Час спустя звонит Дженни. Я в душе, пытаюсь включить нормальную струю на упрямой насадке.
– Ты видела? – ахает подруга. – Его арестовали. Ты была права!
Оставляю насадку в покое и беру полотенце.
– Да уж, видела.
– Хорошо хоть мы за ним не поехали, – добавляет Дженни после небольшого молчания. – Представь, чем бы кончилось?
– Угу… – бормочу я слабо, как машина, в которой кончается бензин. Запас адреналина иссяк, подыгрывать Дженни уже нет сил.
– А тело так и не нашли. Странно, правда? – шепчет она.
Звонок становится опасным – один неосторожный шаг, и экзамен завален. Отчаянно хочу с ней поговорить, выпалить всю историю разом, не переводя дыхания. Если не положу трубку, так и случится.
– Слушай, сегодня Дилан возвращается. Мне нужно продуктов купить.
– О… конечно, – удивляется Дженни. – Не буду мешать. Все равно надо заглянуть на работу.
– Ладно. Увидимся.
Когда вешаю трубку, меня охватывает неприятное ощущение – то ли морская болезнь, то ли желудочная, или как это называется. Снова включаю душ и увеличиваю температуру, пока вода не становится обжигающе горячей.
В тот же день Уилл привозит Дилана с пакетом грязного белья и выражением крайнего презрения на лице. Дилан торопливо обнимает меня на крыльце и бежит к себе. Проверяет, на месте ли рюкзак… Нет, хватит. Это уже не важно. Все кончено.
Уилл протягивает мне пакет с бельем.
– Ох и новости, – он скрещивает руки на груди.
– Да. Точно.
– Так Дилану…
– Ничего не грозит, – торопливо заканчиваю я.
– Отлично, – Уилл с облегчением выдыхает. – Отлично.
Я мельком его разглядываю: намек на двойной подбородок, шорты чинос (зимой!), смехотворно дорогие часы маскируют поугасшее чувство собственной значимости. Обычный пузатый папаша средних лет из Западного Лондона. Поверить не могу – этот заурядный человек когда-то имел надо мной столько власти! Даже стыдно немного.
Он спускается с крыльца.
– Эй, Уилл! – бросаю я, показывая на его рубашку.
– Да?
– Пуговицу пропустил.
Завтра свадьба Брук, поэтому мы с Диланом проводим вечер пятницы на диване за повтором «Кто хочет стать миллионером?».
Ведет он себя прекрасно, даже не ворчит, когда я перебиваю конкурсанта, бухгалтера из Дорсета сорока с небольшим, который решает продолжить игру после выигрыша в тридцать две тысячи фунтов.
– Тридцать тысяч! – кричу я в телевизор. – Ты богач. Скажи судьбе спасибо и езжай домой.
Дилан закатывает глаза и берет еще кусок веганской пиццы из коробки на столе.
– А когда я вернусь в школу?
Откусываю от своего ломтика. Горячий «сыр» обжигает нёбо.
– В понедельник, наверное? Преступника поймали. Теперь можно вернуться.
Дилан поднимает лицо. Ниточки сыра свисают у него изо рта, как паутина.
– Зато Алфи не нашли.
Холодею. «Осторожнее», – мысленно поучаю себя я.
– Да. Не знаю, что и думать.
Вина обжигает, как лава. Все внутри горит. Когда же это чувство уйдет?
Запихиваю в рот еще кусок пиццы и надеюсь, что Дилан больше ничего не спросит.
Той ночью я на цыпочках пробираюсь в комнату Дилана, пока он спит. Сын слегка посапывает. Стою в дверях и смотрю, как поднимается и опускается его грудь, а ресницы трепещут, словно крохотные бабочки.
Мой маленький. Подхожу ближе, убираю со лба влажные волосы. Жгучие слезы наворачиваются на глаза; на миг вина уступает место чему-то другому. Облегчению? Не самое подходящее слово. Облегчение – это проехать на красный мимо дорожных камер или пронести тюбик хорошего крема для рук мимо кассы в дьюти-фри.
А Дилан для меня – все. Или, скорее, разница между всем и ничем. Долго стою в дверях и наблюдаю, как мягко трепещут веки сына.
Уже собираюсь уйти, как вдруг он распахивает глаза. Дилан смотрит прямо на меня без следа сонливости или растерянности.
– Спасибо, мам, – голос у него тихий и приглушенный, словно доносится издалека.
Замираю на месте. Сердце бешено колотится в груди. Он меня благодарит за то, что избавилась от рюкза… Так, хватит. Это неважно. Важен только мой сын, и он передо мной.
– М-м-м, пожалуйста, – бормочу я, собравшись с духом.
И ничуть не кривлю душой. Мне очень плохо из-за своего поступка, но я бы не задумываясь сделала это снова, чтобы мой самый любимый человек на земле был рядом со мной, целый и невредимый.
Номер для новобрачных в отеле «Горинг» благоухает гардениями и морской водой. Брук изящно кружится передо мной в облегающем шелковом платье-комбинации на тонких, как паутинка, бретельках. Из макияжа на ней только кроваво-красная помада. Фата из длинного отреза тюля развевается за спиной подобно мерцающему балдахину и удерживается антикварной заколкой из меди. Напоминает Кейт Мосс в девяносто втором и Кэролин Бессетт одновременно. Наряд для человека до того совершенно красивого, что делать ярче – только портить.
Ерзаю в зеленом платье подружки невесты. Скоро в дверь постучится взволнованный свадебный организатор, мы все погрузимся в винтажные «роллс-ройсы» и отправимся в церковь. А пока мы остались вдвоем: Пандора и Тилли ушли за льдом, Дилан перекусывает внизу с друзьями жениха.
Надо что-нибудь сказать по-сестрински, но не могу найти слов.
– Ты очень красивая, – только и произношу я. Очевидное преуменьшение: Брук прекраснейшая из невест.
Сестра сжимает мою руку и отпускает, чтобы еще раз покрутиться перед зеркалом в полный рост.
– Точно, – смеется она. – Спасибо, что пришла. Я так рада, ведь все… позади, – она беспокойно хихикает, словно звякают новогодние бубенчики. – Позади, правда?
– Сто процентов.
В окно льется зимний свет. Он играет на жемчужных серьгах Брук, и на миг все кажется солнечным и совершенным до невозможности.
– Как у него дела? – мягко спрашивает Брук.
– Хорошо, – машинально отвечаю я. – У Дилана все отлично. Но сегодня твой день, Брукстер. Надо же разок поговорить о тебе и только о тебе.
Брук дважды всхлипывает, сдерживая слезы.
– Не надо! Макияж испортишь. Кстати, хочу кое-что спросить. Вопрос серьезный.
– Конечно, – Брук распахивает глаза.
– Ты точно-точно хочешь сменить фамилию на «Чантли»?
Пухлый священник в старой церкви проводит традиционную церемонию – «в горе и радости, болезни и здравии», все такое. Брук предлагает спеть, и я выбираю «At Last»[269] Этты Джеймс – эдакий шутливый намек на восемь с половиной лет, которые Брук прождала Джулиана. Однако, когда пою у холодного, как склеп, алтаря, понимаю: песня подходит идеально.
Гостей принимают в бальном зале гранд-отеля. Мы с Адамом и Диланом сидим за столом жениха и невесты. Поначалу Адам не хотел приходить («Не большой я поклонник свадеб, Фло»), но меня доводила до бешенства мысль о жалости в глазах Пандоры и Тилли, если появлюсь одна. В конце концов Адам сдался, надел взятый напрокат смокинг и взял с меня обещание: он уйдет в полночь, и все тут.
Дилан – друг со стороны жениха, и хотя к праздничному костюму он добавил «конверсы», вид у него все равно нарядный и взрослый – так и вижу, как он сам обменивается кольцами с любительницей мюсли (или любителем). Скорее всего, на улице – в парке, например, – и все едят деревянными вилками, не хотят навредить экологии. Несколько недель назад эта картина показалась бы мне жалкой и печальной. А сегодня видится забавной, до странного прелестной – такая сверкающая безделушка, дарящая свет и удачу.
Откидываюсь на спинку кресла, потягивая шампанское, и наблюдаю радостную картину: Адам храбро ведет светскую беседу с отцом Джулиана о том, откроется ли когда-нибудь мост Хаммерсмит для автомобилей. Дилан играет в «Роблокс» на моем телефоне. Джулиан покачивается на танцполе под «What a Wonderful World»[270] Луи Армстронга со всей напыщенной элегантностью подвыпившего англичанина. Брук, благослови ее Господь, великодушно этого не замечает. Она обнимает Джулиана и улыбается от уха до уха, будто сейчас и любит его за то, что он неуклюжий и пьяный.
Отпиваю еще шампанского. Все хорошо. Наконец-то!
Диджей плавно переходит к «It’s Like That» Мэрайи Кэри, и я вскакиваю с места.
– Моя песня!
Брук подмигивает мне с танцпола и одними губами произносит: «Не за что».
Адам с улыбкой протягивает руку.
– Позволишь?
– Под такую песню не… – возражаю я, но Адам начинает кружить меня по залу с непринужденной уверенностью.
– Не знала, что умеешь!
– Да, – с улыбкой отвечает он. – Марта меня записала на занятия.
– Ого! По тебе не скажешь.
– Я полон сюрпризов, – усмехается он. Дальше идет припев, и я пою вместе с Мэрайей. Адам притягивает меня ближе. – А у тебя чудесный голос.
– Да, и погляди, чего я добилась, – смущенно отшучиваюсь я.
– Ой, не будь к себе такой строгой. Знаешь… – лицо Адама меняется. – Я хотел тебе кое-что сказать. Кое-что важное.
– Да?
У меня кружится голова; я почти пьяна от облегчения: все наконец позади, Дилан в безопасности!
Адам останавливается.
– Выйдем на минутку?
– М-м-м, ну…
Не хочу выходить. Или вести серьезный разговор. Отчаянно жажду продлить это волшебное чувство, остаться в позолоченном бальном зале, пить, кружиться и радоваться своему тайному маленькому празднику – ведь кошмар позади. Не готова слушать признание Адама, если он для этого меня зовет.
Не успевает Адам продолжить, как диджей меняет песню. Первые такты «I Wanna Dance with Somebody (Who Loves Me)»[271] Уитни Хьюстон наполняют зал, и кто-то похлопывает меня по плечу.
– Позволишь? – Дилан протягивает мне худенькую руку.
Сердце учащенно бьется. Дилан ненавидит танцы и вообще лишний раз прикасаться к людям. Это с его стороны Смелый Поступок.
Кошусь на Адама, и он отвешивает шуточный поклон.
– Разумеется. Поговорим в другой раз.
Я беру Дилана за руки, и мы покачиваемся под музыку – сначала неловко, потом кружимся все быстрей и быстрей. Уже слегка подташнивает, но я не осмеливаюсь его остановить. От широкой улыбки даже щеки болят.
– Все хорошо, – шепчу я сыну. – Теперь все будет как надо.
Блаженное чувство сохраняется до утра. Адам ушел, как разрезали торт, пробормотав что-то насчет тренировки и раннего подъема. Я же осталась на посиделки в номере жениха, уложила Дилана спать в соседней комнате, прихлебывала шампанское из бутылки и спорила с другом Джулиана о преимуществе Принса над Дэвидом Боуи, пока его жена нас не нашла и не прошипела ему на ухо: им давно пора уходить.
Наутро швейцар усаживает нас с Диланом на заднее сиденье черного такси. Светает. Веселый Дилан просматривает фотографии с праздника.
– Чем займемся дома? – мне отчаянно хочется продлить волшебное чувство.
– Пончики закажем?
Даю ему пять.
– Отлично.
Дилан листает приложение доставки, пока такси подъезжает к улице. По ступенькам нашего крыльца торопливо спускается маленькая фигурка в серой парке.
– Кто это? – волнуюсь я. – На крыльце?
Дилан прищуривается.
– Наверное, мистер Фостер. Он собирался принести мне статью и сверчков для Греты.
Хорошее настроение портится.
– Зачем?
На лице Дилана читается сдержанная досада.
– В смысле? Поделиться хочет. Он мой друг.
Трясу головой.
– Нет, Дил. Не может ненормальный пенсионер быть твоим единственным другом. Тебе нужны друзья среди ровесников.
– Я не люблю ровесников, – Дилан хмурится.
– Здесь, да? – спрашивает водитель.
Такси останавливается, и я распахиваю дверцу.
– Неужели не понимаешь, оттого и началась вся эта… – прерываю себя. – Знаешь, иди-ка ты домой.
– Но мама!
– Иди. Я скоро. И оставь сверчков на крыльце.
Дилан открывает дверь, а я иду за силуэтом в серой парке.
– Стойте! – кричу я, но сосед шагает дальше. – Мистер Фостер!
– А, Флоренс! – робко приветствует он. – Ой, какая вы нарядная! Ходили куда-то?
– На свадьбу к сестре, – бросаю я сквозь зубы. – Что вы делали у меня на крыльце?
– Оставил кое-чего Дилану. Почитать, сверчков для Греты. Она…
Ярость подступает к горлу, охватывает все тело. Это все он виноват, придурочный старый хиппи с банками сверчков, документальными фильмами о переработке отходов и советами по зимней спячке черепах. Из-за него у Дилана нет друзей. Из-за него мой сын и впутался в эту историю. Из-за Фостера я чуть его не потеряла. Сегодня положу этому конец.
– Слушайте, оставьте Дилана в покое, – чуть дрожащим голосом велю я. – Ему нужны друзья его возраста.
Мистер Фостер бледнеет.
– Но наша…
– Я его мать. Вы меня услышали? Это неприемлемо. И никаких больше сверчков.
Помявшись, мистер Фостер кивает и шаркает к дому. Я поднимаюсь по ступенькам и швыряю желтую банку со сверчками в мусорное ведро. Она падает на дно пластикового контейнера с тяжелым металлическим стуком.
Поднимаю голову. Дилан наблюдает за мной из окна. По его лицу пробегает мрачная тень. Он задвигает шторы и исчезает в глубине дома.
В понедельник, когда Дилан возвращается в школу, Алфи уже не в главных новостях «Дейли пост» – его сменяет землетрясение в Азии, протесты из-за глобального потепления у штаб-квартиры нефтегазовой компании, а также Маккензи Мэтьюз, двадцативосьмилетняя инфлюэнсерша из «Тик-Тока», которую чуть не задушил незнакомец в маске, когда она возвращалась домой с девичника. Маккензи все утро дает интервью о «смертельно опасной» встрече с Душителем из Шепердс-Буш.
Меня по-своему успокаивает то, как скоро все вернулись к прошлой жизни. Если остальные смогли так быстро забыть историю с Алфи, то и я смогу.
И Дилан тоже.
Сегодня пеку вафли – отпраздновать возвращение Дилана в школу. Это совсем на меня не похоже, он даже пугается.
– Мам, ты как? – встревоженно спрашивает сын, садясь за кухонный стол.
– Прекрасно. Лучше не бывает.
Так и есть. Я проснулась без будильника, как заряженная до предела батарейка. И без «Ред булла» обошлась. Возможно, отныне так и будет. Домашние завтраки. Мама в фартуке. Примерное воспитание.
– Хочется в школу? – шлепаю ложку сырого теста на шипящую плиту вафельницы.
Дилан пожимает плечами.
Уже неплохо. Склонившись над тарелкой, сын поспешно отправляет в рот вафли. На нем вновь форма Сент-Анджелеса. Выглядит хорошо. Здоровый. Теперь все вернется на круги своя.
Дилан хмурится.
– Ты что-то с бровями сделала?
Меня обдает ледяной волной паники. Рука взлетает ко лбу.
– Нет!
– А, ясно, – он дальше жует вафли. – Выглядят по-другому.
Выдавливаю улыбку, не обращая внимания на тяжесть в груди.
– Нет. Все как всегда, – двигаю к нему тарелку. – Возьми еще.
В кои-то веки мы с Диланом приходим в школу пораньше. Аллегра, Фарзана и Хоуп сбились в стайку и шепчутся. Хоуп ловит мой взгляд и понимающе кудахчет:
– Опять приучаем к школе, да?
– Ты мне? – изумляюсь я.
Хоуп приподнимает голову.
– Я тут как раз говорила Аллегре: хорошо, что вернули занятия. Детям полезно, когда все по распорядку.
– М-м-м, да-да. Это верно.
Аллегра кивает. Я будто прошла маленькое испытание. Похоже, после трагедии и ареста другие матери стали ко мне терпимее. А может, Хоуп чувствует себя виноватой, ведь поначалу она подозревала Дилана.
– Что-нибудь слышали от Клео? – неуверенно спрашивает Хоуп.
В первые дни после ареста мистера Секстона Клео утратила привычную безупречность манер. Сначала спросила в чате насчет записи детей на лыжную поездку в феврале. Потом добавила ссылку на статью с провокационным названием: «Пять пропавших детей, которых нашли живыми». Несколько человек поставили сердечко, но никто не нашелся что сказать.
Затем Хоуп неосмотрительно предложила превратить нынешний БЗВ в сбор средств для создания «стипендии имени Алфи Рисби», и у Клео сорвало крышу.
Все так растерялись с непривычки, что чат замолк.
– Боже, помоги ей, – говорит Аллегра, пока ее уродливый пес рвется с поводка. – Представить страшно.
– Да уж, тяжело потерять и мужа, и сына, – соглашается Фарзана.
– Так неудобно проводить БЗВ, раз Клео… не одобряет новый план, – мнется Хоуп.
Решаюсь задать вопрос, которого боятся другие:
– Так давайте отменим?
Фарзана поджимает губы.
– Всего десять дней осталось. За все заплатили…
– Главное другое, – перебивает Хоуп. – Какой вывод сделают из отмены? Традиции очень важны. Для всего сообщества. И для детей. – Она оглядывает очередь из родителей и детей и добавляет заговорщическим шепотом: – Всем сердцем сочувствую Клео, но она разве входит в родительский комитет? Формально, если она уже не мать…
Перевожу взгляд на Аллегру. Неужели не возразит, не встанет на защиту старой подруги? Она лишь слабо улыбается и меняет тему:
– Я уже говорила, что в этом году вошла в комитет аукциона Гоффс? Кто-нибудь подыскивает чистокровную лошадь?
Беседа течет в другом русле; мы шагаем к школьным воротам. Когда-то я бы осудила этих женщин: ребенок пропал, а они не хотят отменять вечеринку! Однако же я невольно понимаю их искреннее желание оставить все как есть. А уж после того, что натворила, я и вовсе не имею права порицать других. И потом, это всего лишь праздничный вечер. Даже если его отменить, Алфи не вернется.
Оглядываю горизонт в поисках знакомого силуэта мисс Шульц, но старой боевой клячи нигде не видно. На ее месте сурового вида лысый мужчина в темно-синем костюме и коричневых мокасинах.
– А кто… – спрашиваю я Хоуп, и тут мужчина тянется пожать мне руку.
– Берт Сандерс, – решительно представляется он. – От имени компании «Омега плюс» хочу поблагодарить вас за неизменное доверие.
– Где мисс Шульц?
Похоже, мой вопрос его удивляет.
– Прошу прощения. Я думал, руководство школы вам сообщило. Хелен досрочно вышла на пенсию. Решение вступило в силу немедленно.
– Что?
Сандерс переминается с ноги на ногу.
– Она, э-э, расстроена из-за случившегося. Боюсь, для нее это слишком. Однако мы очень благодарны ей за многолетнюю службу.
Берт натянуто улыбается – хочет, чтобы я угомонилась.
– А почему об этом не объявили? Не устроили церемонию? Она проработала здесь лет тридцать!
Берт прикусывает губу и хмурится. Он не привык к возражениям.
– Уверен, церемонию организуют в менее… непростое время, – он переводит взгляд на остальных матерей у меня за спиной. – Сегодня надо подумать о мальчиках. Возвращаются в прежнее русло, верно? Экзамены на носу.
Я еще не закончила, однако Дилан уже проскакивает через ворота, а Берт заводит с Хоуп разговор о благотворительном турнире по гольфу.
– Хорошего дня! – кричу я Дилану, но его уже след простыл.
Остаток дня мне кажется безграничным чистым холстом. Неужели я раньше только и ходила в салоны красоты да смотрела реалити-шоу?
Несколько раз стучу к Адаму. Тщетно, его нет дома. Наверное, в спортзале. Или на работе.
Пишу Брук: «
Стыдно признавать, но я скучаю по Дженни. Она вернулась к работе и после ареста мистера Секстона написала лишь одно сообщение – мимолетное, с туманным предложением «как-нибудь выпить». Расследование позади, о чем нам теперь говорить? Мы еще подруги? А раньше были?
Около полудня понимаю: не мешало бы сделать маникюр. Хоть как-то убить время. Однако дверь «Ноготков» заперта. Вглядываюсь в затемненное стекло в поисках знакомого силуэта Линь, свернувшейся калачиком в массажном кресле, но там никого нет. На нее не похоже. В отпуск уехала?
Тащусь домой в полном отчаянии, пока вдруг не вспоминаю: Эллиот! Я ведь могу ему перезвонить, все сдвинуть с мертвой точки. Присаживаюсь на край кровати и с колотящимся сердцем набираю его номер. Попадаю на автоответчик. Не страшно, в Лос-Анджелесе пока рано. Эллиот, наверное, в походе или еще где-нибудь. Перезвонит.
Плюхаюсь на диван и переключаю каналы. Напоминает время после отъезда Уилла – дни тянулись бесцельно и бесконечно. Правда, тогда я заботилась о ребенке. Что ни говори, но в уходе за младенцем хоть как-то убиваешь часы.
Провожу «первый день оставшейся жизни» на диване и пытаюсь вспомнить, чем же я занималась до Дженни, Алфи и всей этой дурацкой истории.
Ко вторнику я начинаю лезть на стену. Меня преследует странная уверенность; животное чутье мне твердит: приближается что-то ОЧЕНЬ ПЛОХОЕ. Я по нескольку раз проверяю замки на двери, дважды и трижды убеждаюсь, что газовая плита выключена. Часами разглядываю свое лицо в зеркале ванной – смотрю, не поредели ли брови.
Дженни до сих пор не написала, «Ноготки» необъяснимо закрыты, а Дилан хандрит и делает грустные глазки, потому что я запретила ему видеться с мистером Фостером. Поэтому, когда Мэтт Б. пишет: на цокольном этаже бутик-отеля в Мейфэре открывается новый суши-ресторан, я поддаюсь искушению роллов с угрем и простыни с тысячей нитей. Вообще-то, я этим вечером никуда не собиралась: у Брук еще медовый месяц, на сегодня у Дилана нет няни. Знаю, в десять лет нельзя оставлять ребенка одного, но я заслуживаю передышки. Победного шествия. И вообще, я в десять вполне оставалась одна, да еще за Брук присматривала, пока мама работала.
Укладываю Дилана и пишу Адаму, чтобы держал ухо востро.
Ресторан находится в полуподвальном помещении без окон – темном, бархатистом, роскошном. Так и умоляет посетителей завести интрижку. Место Мэтта Б. скрыто занавесью, но я узнаю его по туфлям. Он оглядывает меня с головы до ног и притворяется, что падает в обморок.
– Боже, поглядите на нее!
Улыбаюсь в ответ. Мэтт Б. высоко ценит мою внешность, это мне и нравится. Многие парни держатся невозмутимо и нипочем не сделают комплимента, а Мэтт Б. откровенно восхищен. Однако он никогда меня не касается, пока не поднимемся наверх, – не обнимет, не положит руку на плечо. Вероятно, сохраняет лицо на случай, если столкнется с коллегами.
Сажусь напротив. Кресло мягкое, глубокое. Появляется официантка, и Мэтт Б. заказывает две бутылки саке, дегустационное меню от шеф-повара, а также «что-нибудь на ее вкус», затем откидывается на спинку кресла и оценивающе меня разглядывает.
– Ну, как напроказить успела?
Ломаю голову, каким бы рассказом его развлечь. Мэтт Б. из тех мужчин, которые носят с собой два телефона и «отмечаются» на работе даже в выходные. Для него я все равно что инопланетянка – взрослая женщина без настоящей работы.
Отпиваю саке, и язык обволакивает холодная сладость.
– Так, дай подумаю… Я обвинила человека в страшном преступлении. Но он растлитель малолетних, так что ничего, заслужил.
Мэтт Б. от души хохочет.
– Да ну? И сколько ему дают?
– Не знаю. Сколько есть, наверное, – махом допиваю саке. – А ты чем занят?
– Как всегда, делаю богатых еще богаче.
Я однажды нашла «Инстаграм» его жены. Почти весь ее профиль заполнен снимками троих детей. Младший мальчик – инвалид: коляска, сиделка, все такое. Мэтт Б. мне никогда не рассказывал. Со мной он холостяк и сам себе хозяин, очередной бро из сферы финансов, живущий на широкую ногу. Подыгрывать его лжи – по-своему милосердно.
Улыбаюсь, снимаю туфлю и осторожно скольжу ногой вверх по ноге Мэтта Б.
Он щелкает языком, показывая на мою тарелку.
– Ты даже не притронулась к желтохвостику.
Мэтт Б. очень серьезно относится к еде. На знании ресторанов построена вся его личность.
Накалываю холодный кусочек рыбы на палочку и отправляю в рот. Он тает у меня на языке, как холодное соленое масло. Я одобрительно мычу.
– Держи, – Мэтт Б. пододвигает мне второе сакэ. – Запей. Лучше всего подходит по вкусу, – он пускается в рассуждение о пяти основных видах саке и способах их ферментации, а мои мысли незаметно переносятся к Иэну. Интересно, каков он на свиданиях? Наверняка совсем другой.
Мэтт Б. наконец откладывает палочки для еды и звенит ключом гостиничного номера, он уже слегка пьян. На его лбу блестит тонкая пленочка пота.
– Идем? – спрашивает он с кривой улыбкой.
У меня скручивает живот. Я вроде пьяная, но не настолько. И все же иду за ним в номер. Он расстегивает рубашку, а меня вдруг начинает тошнить при виде его нетерпеливого лица. И дело не в алкоголе. Просто перепихон с чужим поганым мужем уже не кажется волнующим и запретным. Я такая жалкая! И ради этого оставила Дилана одного? Что я творю?
Бормочу извинения, хватаю туфли и бегу по коридору к лифту.
Пытаюсь вызвать такси, но приложение не дает. «На водителей высокий спрос. Попробуйте через несколько минут». Высокий спрос. Неплохо, наверное.
Пофиг, поеду на ночном автобусе. Поднимаюсь на второй этаж и занимаю место посередине, сразу за лестницей. В салоне полно обычных персонажей: рабочих со смены в потных форменных рубашках с логотипами компании; усталых гуляк, балансирующих на грани между опьянением и похмельем; несколько отчаявшихся, нашедших в автобусе убежище от ночного холода. Надеваю наушники и погружаюсь в свои мысли, пока мы скользим по темноте Гайд-парка.
В нос ударяет запах. Открываю глаза и вижу женщину – низенькую, согбенную, ростом не больше ребенка, в кашемировом пальто не по размеру. Под ним скрывается баснословно дорогая пижама от «Фретте». Не верю своим глазам.
– Клео? Ты что делаешь в автобусе?
Я слышала, как сильно горе влияет на человека, но Клео изменилась до неузнаваемости. Сверкающее белокурое каре превратилось в лохматое облако седых волос. В руках у нее бутылка шабли и лакированная фирменная сумка, набитая бумагой.
Клео усаживается рядом, обдав меня винными парами и запахом пота. Не пойму, узнала она меня или нет, но вроде доверяет.
– Ролло знает, где ты? – мягко спрашиваю я.
Клео откидывается на спинку сиденья.
– Эта лживая свинья? – она отпивает вина прямо из бутылки. – Его девке двадцать пять. Двадцать пять!
– Сочувствую. Из-за Алфи. Конечно, мы с тобой не всегда ладили, но… Даже представить не могу, каково тебе.
– Я все знаю, – она поворачивается боком и заглядывает мне в глаза.
– О чем? – с тревогой спрашиваю я.
– О тебе и Дженни. Мисс Шульц мне рассказала. Вы пытались его найти. Почему?
– Почему? Наверное… хотели как лучше. Это ведь такой ужас!
Клео запускает руку в пакет и наклоняется ближе, будто хочет поделиться секретом.
– Смотри, – она пихает лист бумаги мне в лицо.
Детский рисунок синей ручкой. Дом, сад, собака. Внизу подпись: «Люблю тебя, мама».
– Э-э… Не понимаю.
Клео вытирает лицо рукавом пальто.
– Кто-то нам отправил. Анонимно. За два дня до ареста… – она шумно сглатывает, – того человека.
Я вздрагиваю.
– То есть?
– Не видишь? – шипит Клео. – Почерк его. Алфи жив!
В ее глазах блестит безумная надежда. Частичка меня умирает.
– Клео…
– Не веришь?
Меняю тактику.
– Ты говорила с полицией?
– С полицией? С полицией?! – голос Клео становится все выше. Она вскакивает с места. – Полиция слышать ничего не хочет! Говорит, это розыгрыш, какой-то псих воспользовался нашим положением. У меня, мол, истерика, я скорбящая мать!
– А разве нет? – отвечаю я еле слышно.
– Ты должна мне помочь.
Все в автобусе на нас пялятся и, наверное, гадают, подеремся ли.
– Клео, прошу тебя! Я… не детектив. А это все… мы зря затеяли.
Она смотрит на меня с мукой во взгляде.
– Пожалуйста. Пожалуйста, умоляю. Помоги мне.
– Полиция нашла виновного.
Клео напоследок машет передо мной рисунком, потом идет к лестнице и спускается, как раз когда автобус тормозит. Бутылка вылетает у нее из рук. Клео скатывается со ступенек и падает на подножку. Все ахают. Я торопливо протягиваю Клео руку, но она отталкивает.
Двери отворяются, и Клео с трудом встает.
– Я отыщу сына, даже если никто не поможет!
Спотыкаясь, она уходит в темноту. Маленькая частичка меня хочет последовать за ней. А другая, гораздо большая, вздыхает с облегчением. Клео сошла с ума. Обезумела от горя. Ее нельзя воспринимать всерьез.
И все-таки я вынуждена признать: почерк на том листке бумаги ужасно похож на почерк Алфи в «Дневнике чувств».
Ну, в том самом, который я сожгла в раковине.
На следующее утро мы с Диланом оба опаздываем. Я-то ладно. А вот Дилан обычно просыпается с первыми лучами, как живой будильник.
– Еще пять минут, – хнычет сын, когда я срываю с него одеяло.
Я разрешаю, и мы не успеваем. Причем заметно. Ворота закрыты; мне приходится жать на звонок, а потом подписывать объяснительную у секретаря школы, пока из пор еще сочится саке. Хоуп и Фарзана стоят в коридоре и беседуют с Верити Паркер, администратором. На Хоуп то же кремовое кашемировое пальто, как у Клео прошлым вечером, только чистое и делает Хоуп похожей на гусеницу, застрявшую в коконе.
Хочу незаметно проскользнуть, но Верити спешит ко мне – видимо, не понимает: я в местный клуб мамочек не вхожу. Наверное, для нее мы все на одно лицо.
– Отличные новости! Одобрили!
Прислоняюсь к увешанной картинами стене и пытаюсь сообразить, о чем речь.
– БЗВ состоится! – сияет Верити, словно это ее рук дело. – Ролло поддержал идею: вечер организуем для сбора средств в память об Алфи.
Перед глазами мелькает образ Клео в пижаме.
– А Клео? Я думала…
– Ты слышала, они разводятся? – перебивает Фарзана, не отрываясь от телефона. – Бедненькая, ну и кошмар!
– Точно! – присоединяется Хоуп, не желая отставать. – Его новой пассии двадцать пять, представляете?!
Я втайне закипаю.
– Может, надо проведать Клео? Раз мы так ужасно волнуемся?
Хоуп косится на Верити.
– Ой, Флоренс, – тянет она на австралийский манер. – Это не очень уместно. Как выяснилось, она пригрозила школе судебным иском.
Ее слова повисают над офисом темным облаком. Пробормотав какое-то извинение, поскорее ухожу от них и шагаю прочь из школы.
Остаток дня я изо всех сил стараюсь не думать о Клео. Лучше займусь Диланом. Помогу начать с чистого листа. Может, поговорю с Уиллом насчет новой школы. В Сент-Анджелесе приставали к ученику, а теперь еще и ребенок пропал. Если уж этого мало, чтобы покончить со старой традицией… Хотя забирать Дилана посреди учебного года – подозрительно. Наверное, разумнее все оставить как есть.
Остаток дня проходит в тумане дремоты и «Акул недвижимости». В одном сне Клео тонет в моей ванне, а я раз за разом пытаюсь привести ее в сознание пощечинами, хотя знаю – она мертва.
В тот вечер я готовлю любимый ужин Дилана: веганские рыбные палочки с горошком. Он садится за стол и одобрительно кивает, глядя на тарелку.
– Как прошел день? – осторожно спрашиваю я. По тонкому льду хожу.
– Нормально, – бурчит Дилан и тянется за кетчупом, ненароком задевая стакан с овсяным молоком. Оно разливается по столу и капает на пол.
– Вытрешь? – я показываю на лужицу.
Он даже не шевелится.
– Дилан!
Сын смотрит на меня не мигая, словно запоминает черты для будущего фоторобота.
– Сама вытри.
– Дилан! – я хватаю губку с раковины. – Да что с тобой?
Молчит.
– Тебя что-то тревожит? Ты всегда можешь со мной поговорить!
Он гоняет вилкой горошек по тарелке.
– Можно выйти из-за стола?
Я киваю, и Дилан убегает к себе, не доев. Протираю глаза: вдруг почудилось? Кажется, он аккуратно разложил горошины в форме огромной зеленой буквы «А».
Стискиваю зубы и выбрасываю горох в ведерко для компоста. Зря я с Диланом так строго. Неделя выдалась адская. Наверное, нелегко возвращаться в школу, сидеть за пустой партой и думать о пропавшем однокласснике. Разумеется, это нормальное поведение при таком стрессе.
Волноваться не о чем.
Дилан отправляется спать, а я плюхаюсь на диван и включаю телевизор. Заставляю себя смотреть, но не могу выбросить из головы Клео. Где она сейчас? Все еще бродит по улицам в пижаме? Тупая боль в животе усиливается, когда я вспоминаю, какой она выглядела прошлой ночью.
Захожу в «инсту» и смотрю на фото Брук из медового месяца, роспись ногтей в салоне, в который я никогда не ходила; на коктейль в руке Иэна.
Ой, была не была. Ставлю Иэну «лайк».
Тут же приходит сообщение:
Заманчиво. Более чем заманчиво. Как раз не помешает выпить и немного отвлечься. И Адам дома. Может присмотреть за Диланом.
Прокрадываюсь в комнату Дилана – в последний раз проверить, как он там. Сын тихо и безмятежно посапывает под пуховым одеялом с космонавтами. Я быстренько провожу помадой по губам, а потом сразу стираю. Пусть Иэн не думает, что я лезла из кожи вон.
Иэн склонился над мраморной стойкой и увлеченно беседует с барменом. Не самая удобная поза, но он как-то умудряется выглядеть естественно и непринужденно.
– Фло-оренс, – тянет Иэн. – Пришла извиниться, полагаю?
Вдыхаю густой аромат его одеколона. Очень приятный запах. Иэн отодвигает для меня барный стул.
– За что извиниться? – я устраиваюсь на мягком бархате.
– Эту сволочь арестовали. Не чувствуешь себя виноватой? Ну, за то, что подозревала меня?
Бородатый бармен с колечком в брови смешивает напитки. На костяшках правой руки у него татуировка в виде игральных костей, которые перекатываются, когда он взбалтывает коктейль.
Иэн кивает бармену.
– Что сегодня пьем, Рикки?
Рикки оценивающе меня оглядывает.
– Типаж «негрони».
– О, отличная идея, – с улыбкой отвечает Иэн. – «Свежий, но с характером». Да, соглашусь.
– Чего? – недоумеваю я.
– У Рикки есть дар. Он умеет подобрать напиток под образ и характер. «Негрони», между прочим, классика. Последняя девушка, которую я привел… – Иэн морщится и понижает голос до заговорщического шепота, – оказалась «мохито». Печально.
– Значит, это вроде гороскопа?
– Скорее, теста на тип личности.
– Ладно. Тогда «негрони».
Рикки улыбается и ставит перед нами два высоких хрустальных бокала. Иэн как бы невзначай кладет руку мне на бедро.
– Рад тебя видеть.
У меня кровь закипает.
– М-м-м, я тебя тоже.
Рикки наполняет наши бокалы кроваво-красной жидкостью и украшает каждый долькой апельсина. Иэн поднимает бокал.
– За что пьем?
– За Алфи? – машинально отвечаю я.
Лицо Иэна вытягивается, и он убирает руку с моего бедра. Чары рассеяны.
– За Алфи, – серьезно провозглашает он, и мы чокаемся бокалами.
– Я видела Клео прошлым вечером. На ночном автобусе.
– Клео, будущую бывшую моего отца? На автобусе? – он ухмыляется. – О, пали могучие!
– Да, вид у нее был не очень. Она… не в себе. Печально, честно говоря.
– Погляди-ка! Адвокат дьявола, – Иэн щелкает языком и сворачивает бумажную салфетку. – А тебе-то что?
– Ничего. Просто… мать потеряла ребенка. И мужа, – голос мой против воли становится выше, отчаяннее, пронзительнее. – Она совсем одна, бродит по городу в пижаме и показывает рисунки своего пропавшего сына. Ей надо помочь, тебе не кажется?
Иэн ставит бокал.
– Слушай. Ты молодец, что хочешь помочь, но я всего лишь «незаконнорожденный» сын. Клео первая бы тебе сказала: я не член их семьи. И уж точно не наследник богатства Рисби. Она бы не хотела, чтобы я вмешивался. А к разводу уже давно дело шло. Задолго до того, как Алфи… ну, сама понимаешь. Все мосты сожжены.
«Наследник». Ну и медленно до меня доходило!
– Стой. Ты об этом говорил в письме? Ну, о котором рассказывал в клубе? Которое послал по совету адвоката? Ты попросил отца указать тебя в завещании? Раз уж он все равно разводился и кое-что переписывал.
Иэн морщит нос.
– Правда рассказывал? Не припомню.
Он ерзает на стуле и складывает бумажную салфетку в целый самолетик.
– Но вообще, да. Поверенный тети Хелен сказал: надо сначала вежливо попросить, дальше посмотрим. Клео, конечно, не согласилась. Очевидно, хотела передать своему драгоценному Алфи все сорок восемь миллионов.
Тетя Хелен. Имя вонзается мне в ухо, как коготь. Дженни права, мисс Шульц что-то скрывала. Надо было давным-давно ее расспросить.
– Хелен – то есть Хелен Шульц? Она твоя тетя?
Рикки ставит перед нами тарелку с оливками. Все они крупные, как инжир. Иэн отправляет штучку в рот.
– Ага. Больше чем тетя. В сущности, после смерти мамы она меня вырастила.
Сердце бешено колотится. Комната плывет перед глазами.
– Подожди. Если Алфи нет и Ролло разведется с Клео… остаешься только ты. Единственный наследник.
Иэн недоверчиво на меня смотрит и трясет головой.
– Вау! Серьезно? Думаешь…
Твою мать!
– Нет, я не…
– Ты в курсе, что подозреваемого арестовали? – Иэн встает и засовывает руки в карманы. – А я-то думал… ты… Был другого о тебе мнения. Ошибся, – он печально качает головой и кивает Рикки. – На мой счет, ладно?
Лицо у меня горит со стыда.
– Иэн, стой…
Хочу окликнуть его, попросить вернуться, но не могу подобрать слов. Гляжу, как он уходит, и в груди будто проворачивают нож. Почему я такая дура? Я всего лишь пыталась помочь Клео. О которой, по непонятной причине, постоянно думаю. А вместо этого походя обвинила Иэна в страшном преступлении.
В ушах звенит очередное поучение сестры: «Не всякую мысль стоит высказывать вслух».
Бармен Рикки появляется со свежим коктейлем (я не просила) и ставит передо мной на поднос.
– Убежал, – заключает он, глядя в сторону лифта.
– Да, – печально вздыхаю я. – Мое обаяние, ничего не поделать.
Рикки призывно поднимает бровь.
– Знаешь, моя смена заканчивается через полчаса. Если одиноко…
Хм. Может, станет лучше, хотя бы на минуту? Рикки выжидающе на меня смотрит, и тут начинает звонить телефон. Номер с кодом двести тринадцать. Сердце пускается в пляс. Эллиот!
– Здесь по телефону говорить запрещено, – извиняющимся тоном предупреждает Рикки. – Внизу есть телефонная будка.
– Ничего.
Собираюсь домой. Перезвоню, как доеду. Так даже лучше. Пусть думает, что я человек занятой. Нельзя показывать, до чего не терпится.
Звонок прекращается.
Бросаю последний взгляд на Рикки.
– Спасибо, мне пора. Утром на работу.
Проверяю, как там Дилан, наливаю себе воды и сажусь с телефоном на диван. Надо послушать голосовое Эллиота и перезвонить, но голова раскалывается от «негрони», разочарования Иэна и необходимости следить за всем сразу. Опускаюсь на подушку и стараюсь думать об альбомах, чартах и возвращении. Своем возвращении.
Голосовое Эллиота длинное, две с половиной минуты. Тон у него такой бодрый и беззаботный – поначалу думаю, что неправильно поняла. Как только голосовое заканчивается, я проигрываю запись заново, на всякий случай. Просто чтобы убедиться. Нет, все верно. Горю от жгучего стыда.
Вскоре просыпаюсь от звука шагов, негромких и осторожных. Будто кто-то старается не шуметь. Резко сажусь в постели с колотящимся сердцем.
Кто-то ворвался в дом!
Срываю маску для сна и бегу по темному коридору к комнате Дилана. Его кровать пуста. К горлу подступает тошнота, голова идет кругом.
– Дилан! Дилан!
Тишина.
Мчусь на кухню. Пусто. Дверца холодильника открыта. По привычке тянусь ее закрыть, а когда оборачиваюсь, вижу за спиной Дилана, уже одетого в пальто и кроссовки.
– Дилан! Господи, напугал. Думала, кто-то…
– Успокойся, мам. Я попить пришел.
Бросаю взгляд на часы.
– В два ночи?
Он пожимает плечами.
– Пить хотел.
Подхожу к входной двери. Засов на месте. Резко вдыхаю через нос, чтобы успокоилось сердце.
– Угомонись, мам, – повторяет Дилан. – Ну правда.
Изучаю его лицо. Он просто пришел за водой. Я параноик.
И только когда я возвращаюсь в постель, меня вдруг осеняет: а почему он посреди ночи в ботинках?
В четверг просыпаюсь полная решимости начать с чистого листа. Плевать на Эллиота. На Иэна тоже. И на изворотливую лгунью мисс Шульц. Может, на меня нельзя положиться в работе и меня невозможно любить, зато моему сыну ничего не грозит. Пора оставить тревоги позади и заботиться о Дилане. Его поведение в последнее время – явный крик о помощи. А значит, я помогу. И неважно, что Иэн меня ненавидит, я никогда больше не стану певицей, а мисс Шульц нас откровенно надула. Дилан важнее всего.
Он ест мюсли с овсяным молоком и играет в «Майнкрафт».
– Хорошо спал?
– Ага.
– Чем займешься у папы на выходных?
– Видеоиграми.
– А как же друзья? – тревожусь я. – Кто-нибудь там тебе нравится?
– Нет, – хмуро отвечает сын и устремляет на меня умоляющий взгляд. – Мам, можно заскочить к мистеру Фостеру после школы? Я недолго! Грете нужны сверчки…
– Дилан, перестань! Я куплю тебе сверчков, ладно? Хватит с ним общаться. Найди друзей среди ровесников.
– Я никому не нравлюсь.
– Неправда! Ты бы им понравился, если бы немного открылся. Нужно только чуточку постараться.
Дилан закатывает глаза. Надеюсь, он не обвиняет меня в вопиющем лицемерии: уж кому бы молчать, так это женщине, у которой почти нет друзей!
Долбаный мистер Фостер.
Высаживаю Дилана у школьных ворот и шагаю прямиком к триста двадцать восьмому автобусу. Конечно, Дилан по-прежнему важнее всего, но он сидит в школе семь с половиной часов. Надо же мне чем-то заняться.
Мисс Шульц живет на ничейной территории между Эрлс-Кортом и Западным Бромптоном, на пятом этаже старого викторианского особняка. Ее адрес дала Верити Паркер из администрации, когда я объяснила: родительский комитет хочет прислать мисс Шульц цветы в честь ухода на пенсию.
Полагаю, прежде украшенный лепниной дом из красного кирпича был красивым. Сейчас же он обветшал, стал грязным, а фасад покрылся тонким слоем черной копоти, летящей с двухполосной дороги.
Нажать на звонок? Нет, предпочитаю маленький сюрприз. Мисс Шульц не очень-то мне обрадуется. Становлюсь у двери и смотрю в телефон, пока из дома не выходит пожилой мужчина с лабрадором.
– Придержите дверь, пожалуйста! – прошу я голосом дамы в беде, и мужчина соглашается. Британцы такие вежливые!
В мраморном вестибюле я захожу в старомодный лифт и нажимаю кнопку пятого этажа. Дверь с лязгом закрывается.
В здании царит зловещая тишина. Почти все на работе. Только и слышен металлический скрежет и лязг лифта.
На мгновение прислушиваюсь к звукам из квартиры мисс Шульц. По телевизору идут новости о Маккензи Мэтьюз. Дважды резко стучу и жду, пока зашаркают ортопедические туфли. Мисс Шульц осторожно открывает, не снимая дверной цепочки.
– Мисс Граймс, – приветствует она, поджав губы.
Протискиваюсь между дверью и косяком.
– Можно войти?
Мисс Шульц морщится.
– Боюсь, мне пора. В следующий раз.
– Пожалуйста! Разговор важный. А я бы… не хотела поднимать шум.
Она со вздохом снимает с двери цепочку.
– Уже, считай, вошли, чего там…
Сажусь в необычайно жесткое кресло и оглядываю комнату. Обстановка до странного официальная: мебель в стиле королевы Анны, старинные напольные часы и тяжелые портьеры. Из-под кофейного столика на меня равнодушно взирает белая кошка. Никаких следов Алфи, хотя неудивительно.
Перевожу взгляд на мисс Шульц, сидящую напротив на бежевом диване.
– Я говорила с Иэном.
– И? – недовольно спрашивает она.
– Почему вы не сказали, что он ваш племянник? Вели себя так, будто его не знаете!
В углу громко тикают напольные часы. Мисс Шульц следит взглядом, как секундная стрелка описывает круг.
– Не знаю, о чем вы. Боюсь, мне пора. У меня билеты на лекцию в Королевском садоводческом обществе, – она встает и указывает на дверь. – Если позволите…
Распрямляю плечи.
– Нет! Нет, пока не скажете, что скрываете. Зачем отправили нас с Дженни на поиски так называемого «тайного сына» Ролло, если прекрасно знали, кто он такой. Ваш племянник!
Мисс Шульц делает шаг в мою сторону. Ее глаза наполняются слезами.
– Знаете, вы так на нее похожи… – тихо шепчет она.
– На кого?
– На мою сестру. Мэри.
– А это здесь при чем? – теряюсь я.
Она усаживается на другое кресло.
– Моя сестра была ангелом, чистым и невинным. Однажды, в шестнадцать, переспала с Ролло Рисби. Жизнь ее была разрушена. Он оставил ее без гроша в кармане, с ребенком на руках, а потом имел наглость уехать и жить своей жизнью, будто ничего не случилось.
Я сглатываю, невольно сочувствуя этой Мэри.
Мисс Шульц ерзает в кресле. На колени к ней прыгает белая кошка.
– В то время все было иначе. Женщины не ходили с животом напоказ и не кичились незаконнорожденными детьми. От стыда она впала в тяжелую депрессию и свела счеты с жизнью. И даже тогда он отказался признавать сына. Ролло Рисби, – с ненавистью выплюнула мисс Шульц это имя, – ужасный человек.
– Вы с Иэном что-то сделали с Алфи? Хотели вписать Иэна в завещание?
Она хрипло усмехается.
– Чепуха какая! – мисс Шульц молча чешет кошку между ушей. – Иэн мне как сын. Из всех родственников только он и остался. Я лишь хочу, чтобы он получил свое по праву. Поэтому, когда вы подошли ко мне в парке в тот вечер и мололи чушь о своем маленьком расследовании, я увидела неплохую возможность. Подумала: если у Ролло с вами интрижка, то вы можете на него надавить, повлиять. По меньшей мере, внушить, что вписать второго сына в завещание – достойный поступок. Очевидно, я переоценила ваши способности. Пришлось кормить вас подсказками с ложечки.
– Нет у нас с Ролло интрижки.
– Верно, – бросает мисс Шульц, поглаживая кошку. – К нашему большому сожалению.
Бьют напольные часы, и кошка от страха юркает обратно под кофейный столик. Мисс Шульц наклоняется ближе.
– И все же есть у меня один вопрос.
– Слушаю?
– Как у Робина Секстона оказался рюкзак Алфи?
Комната кружится. Шторы в цветочек, бежевый ковер, кофейный столик из вишневого дерева – все вертится перед глазами.
На губах мисс Шульц играет ледяная, угрожающая улыбка.
– Несомненно, Робина Секстона подставили.
Вцепляюсь в ручку кресла, не то упаду.
– Откуда вы…
– Два года назад, то есть. Я про домогательства. Бред собачий. Проделки Ролло и Клео.
– Ролло и Клео ему предъявили ложное обвинение? За домогательство? Не понимаю.
– Алфи списывал на контрольной по математике, – вздохнула мисс Шульц. – Робин поставил ему плохую оценку, не дал пересдать. Такой вот был принципиальный. На следующий день семейство Рисби заявилось в кабинет Николы – жаловаться на «домогательства».
У меня вся кровь от лица отливает.
– То есть мистер Секстон никого не лапал?
– Нет, конечно. Полный бред. Всего-навсего месть.
– А почему мисс Айви согласилась уволить ни в чем не повинного учителя?
Мисс Шульц смотрит на меня, как на дуру.
– Ради сделки, разумеется.
– Какой сделки?
Мисс Шульц берет с фарфорового блюдечка мятный леденец пастельного цвета и отправляет в рот.
– Бога ради, Флоренс, включите голову. Все знали, что финансы школы в плачевном состоянии. Поэтому совет директоров и проголосовал за ее продажу «Омеге плюс». Судебный иск, особенно от Рисби, мог бы сорвать сделку.
– Робин Секстон уволился, Рисби согласились не предъявлять обвинений, а передача школы «Омеге плюс»…
– Прошла как полагается, – заканчивает мисс Шульц. – Теперь поняли? Между нами говоря, Никола наверняка получила с этого выгоду, она ведь живет как граф Монте-Кристо в своем Бакингемшире. Впрочем, доказательств у меня нет.
– Не понимаю. Алфи здесь при чем?
– Вот уж не знаю, дорогая. Представления не имею, куда он делся. Полагаю, Робин Секстон – тоже.
Не могу как следует вздохнуть. Мисс Шульц поджимает губы.
– Очень подлое обвинение. Разрушило ему жизнь. А ведь Робин Секстон окончил Кембридж. Сейчас вроде работает в питомнике для выращивания елок, в Суррее.
– Извините… В питомнике для елок? – цепляюсь я за последние слова.
– Наверное, другой работы найти не смог. Печально. А уж теперь… – ее глаза бегают по комнате, избегая моих. – Полагаю, в тюрьме он недолго продержится.
Не помню, как добралась до дома. Мысли вертятся в голове, как карусель. Робин Секстон – не растлитель малолетних. Пила, фургон, удобрения – это все нужно для елочного питомника. Дженни была права, черт возьми! Косвенные улики.
Вопреки распространенному заблуждению, я не плохой человек. Я обвиняю людей в серьезных преступлениях не удовольствия ради. Я думала, он педофил. На мой взгляд, любители полапать детей заслуживают немедленной химической кастрации. Покажите мне мать, которая в глубине души не согласится со мной. Только мистер Секстон никого не лапал. Он просто твердо придерживался правил и перешел дорогу семейству Рисби. А я взяла и разрушила его жизнь.
А чего ради, собственно?
Призрачное лицо Алфи пляшет перед глазами. А вдруг он еще жив, а я помешала следствию, подставив невиновного?
Черт, черт, черт!
Придя домой, сразу же бросаюсь в ванную и снимаю всю одежду. Диванный психолог сказал бы: я хочу смыть с себя вину – и не ошибся бы. Неподвижно стою под теплым водопадом. Только я чуть успокаиваюсь, как струи становятся ледяными и режут, словно бритва.
Бью ладонью по насадке. Ничего в моей поганой жизни не работает! Бульканье – и вода совсем перестает идти. Вновь бью по насадке. Бесполезно. А потом – всплеск грязной жижи. Брызги коричнево-серой слизи летят прямо в лицо.
– Да что за хрень! – кричу я громче, чем хотела.
Вытираю лицо полотенцем. Жижа вязкая, комковатая, с землистым запахом, будто глину смешали с чем-то едким и химическим. Черт бы побрал Адама! Обещал ведь прочистить трубы. «Не вызыва-ай сантехника, я са-ам!..» А теперь я вся в жиже.
Заворачиваюсь в полотенце, вылетаю из квартиры и стучу к Адаму. Я босиком, и жесткий ковер щекочет босые ступни. Почему Адам молчит? Машина на месте, значит, дома.
Бью кулаком в дверь.
– Срочное дело! Адам, открой!
Дверь распахивает женщина. Волосы взъерошены, словно только встала с постели, на плечи в спешке накинут плащ. Под ним видны бретельки облегающего черного платья. У дверей небрежно брошена пара красных туфель от «Джимми Чу». И где Адам откопал такую фасонистую девицу?
Заглядываю ей в лицо. Женщина ошарашенно пятится прочь от двери. Не верю своим глазам.
– Дженни?.. – я изумленно открываю рот.
Она краснеет, как помидор.
– Я… э-э… все объясню.
Боже. Боже. И как я не догадалась?
– Ты… и Адам?
Дженни качает головой.
– Н-нет… – она обхватывает себя руками. – Ничего серьезного. Мы не встречаемся.
«Мы». Ого! Слово бьет в грудь, точно камень. Я мысленно возвращаюсь к тому дню на кухне десять лет назад. Дню, когда Уилл признался: он все это время любил Роуз. Горю со стыда, словно весь мир показывает на меня пальцем и ухахатывается.
– Почему не сказала?
Вдруг вспоминаю, как на свадьбе Брук Адам собирался поговорить о чем-то «важном», а я не хотела – думала, признается мне в любви. Так вот оно что?
Взгляд Дженни скользит по мне; она замечает грязь, полотенце и мокрые волосы.
– Ой, а что случилось? Все хорошо?
– И давно вы… – я гну свое.
– Да так, разок, – поспешно отвечает она. – Точнее, два.
Вид у нее мечтательный, влюбленный. Или мне кажется?
– Так вот почему ты обо мне забыла? С Адамом покувыркаться хотела? И где он?
– В душе, – Дженни оглядывается через плечо, понижает голос: – Бога ради, Флоренс, я просто развлекалась. И потом, ты сама сказала: между вами ничего нет. Почему ты так расстроилась?
Я хочу ей объяснить: Адам – мой; мой запасной план, моя гарантия. Но не могу. Слов не нахожу от злости. Молча смотрю на нее, желаю провалиться на месте и в то же время не верю в реальность происходящего.
Дженни кладет руку мне на плечо.
– Может, порадуешься за меня? Ты же сама мне советовала с кем-нибудь «перепихнуться».
Лицо горит. Да, советовала. Только не с Адамом же!
Дженни куксится, выпячивает нижнюю губу. Выглядит нелепо.
– Ты у нас всегда веселая и раскованная, а мне, что ли, нельзя?
Отворачиваюсь от нее и шагаю к своей двери.
– Потаскушка, – бормочу я так, чтобы Дженни услышала.
Взгляд цепляется за стопку книг по слежке от Дженни. Сойдет. Ножницы острые, но страницы крепче, чем кажутся. Вонзаю лезвия сильнее.
Когда заканчиваю, оглядываю плоды трудов своих.
Представляю, как они с Адамом уютно свернулись на диванчике и делают вид, что за меня волнуются.
– Мне так стыдно, – шепчет Дженни.
– Ты ни в чем не виновата, – Адам целует ее в макушку.
До чего тошно. Спутаться с Адамом – гнуснейшее предательство. Могла бы хоть признаться. Я бы, может, поняла. А вот так узнать – это прямо пощечина. Роуз хотя бы имела на Уилла право. Сначала он принадлежал ей. И мы с Роуз, в общем-то, не дружили.
А тут… Дженни. Никогда, никогда ее не прощу.
Вот что случилось, когда Уилл бросил меня ради Роуз.
Я временно помешалась.
Небрежная фраза – «Ой, она помешалась!». Это не всерьез. Только не в моем случае – разум покинул тело и поселился в каком-то темном, пропитанном мочой переулке, полном разбитых бутылок и оберток от фастфуда. И в этой параллельной вселенной, когда Уилл съехал и перезапустил «Девичник» без меня, я надела злосчастное черно-белое платье из «Топшопа», заявилась в новенький блестящий офис Уилла в Сохо, протиснулась мимо охраны с Диланом в одной руке и сумкой с подгузниками в другой, ворвалась в зал для совещаний со стеклянными стенами и умоляла Уилла, по-настоящему умоляла, оставить меня в группе. А когда он отказал, я осторожно положила Дилана на пол, забралась на стол и вывалила из сумки четыре бутылочки со сцеженным грудным молоком, пока не вмешалась охрана.
Случилось это на заре эпохи телефонов с камерами. Кто-то успел заснять зернистое фото. Оно попало во все таблоиды. «Пусть му-узыка играет вечно». Поняли, да? Я напоминала корову. Проклятое черно-белое платье. В общем, после этого все узнали: я чокнутая. Карьере пришел конец.
С юридической точки зрения неясно, имел Уилл право возвращать группу без меня или нет. Однако он пригрозил взять полную опеку над Диланом, а мой срыв в зале для совещаний привести как доказательство моей неадекватности, и я немедленно подписала все бумаги. Ни на миг не пожалела о своем выборе. И все же день, когда я официально покинула «Девичник», так и остался худшим в моей жизни. Я перестала есть, перестала принимать душ, перестала о себе заботиться. Брук пришлось ко мне переехать, а это неестественно, когда младшая сестра отвечает за старшую. Брук было всего восемнадцать. Пять месяцев она спала на моем диване; следила, чтобы в холодильнике стояло молоко, а Дилан спал в чистых подгузниках. Наши отношения изменились навсегда. Я для нее до сих пор бомба замедленного действия, готовая взорваться в любую минуту.
Десять лет спустя Эллиот предложил представить мою выходку в зале для совещаний горячим протестом феминистки. Об этом и записал голосовое. Времена изменились, сказал он. Люди недовольны тем, как прежде относились к женщинам-знаменитостям. Посмотреть хотя бы на Бритни Спирс. Икона нервных срывов, которую ныне многие считают жертвой коварной системы. Публика стремится искупить грехи.
Поэтому, настаивал Эллиот, пришло время для правдивых мемуаров.
Вот в этом и крылась его великая идея. Не турне в честь моего возвращения. Не новый альбом. Отстойная книга о всяком старье. Ей дорога только на полку «По скидке!».
Идея провальная. Я вовсе не икона феминизма. В зале для совещаний я просто сорвалась. Покажите мне женщину, которая не злится. Покажите мне женщину, которая, несмотря на наращенные ресницы, крашеные волосы и «пляжную волну», не кипит от гнева из-за очевидной несправедливости своей жизни, а я покажу вам человека, который невнимательно смотрел.
Бросаю последний взгляд на изуродованную стопку книг по слежке, сгребаю обрывки бумаги в охапку и несу в мусорное ведро на кухне. Затем беру мочалку и аккуратно счищаю жижу с лица и волос. Убрав бо`льшую часть, я забираюсь в постель, накрываюсь одеялом с головой и лежу, как в гробике.
Не двигаясь, прислушиваюсь к шелесту собственного дыхания.
Просыпаюсь засветло. Часы на комоде показывают девять. Ура, дожила до субботы! Вчера мне удалось выбраться из постели ровно настолько, чтобы отвезти Дилана в школу и обратно, а затем отправить к Уиллу. Дальнейшие тридцать шесть часов собираюсь провести в кровати. Небольшой перерыв. Когда Дилан вернется домой в воскресенье, я восстану, как Лазарь, соберусь с силами и вернусь к жизни, только не сегодня.
Тело ноет от долгого лежания. Встаю, плещу в лицо водой, проверяю телефон. Два пропущенных звонка и сообщение от Дженни (
Эти твари притворяются, будто не укатили на романтический отдых. Как они смеют! К тому же Адам так и не починил мой душ.
Бросаю взгляд на часы. Еще десяти нет. Куча времени впереди. Пожалуй, надо поесть.
Шагаю на кухню и выкладываю еду на поднос: органические чипсы «Планета тортилья», немного веганского сыра, банка халапеньо. Вытаскиваю все на тарелку и ставлю в микроволновку на полминуты. Вздрагиваю от уведомления на телефоне. Может, Дженни прислала простыню текста о том, как она неправа и как жалеет? Но нет. Аллегра приглашает всех, кто хочет немного иппотерапии, присоединиться к ней и Вулфи в Норфолке на следующих выходных.
Сигналит микроволновка; я несу свой «начо-пир» обратно в постель и ем голыми руками, и халапеньо обжигает уголки рта.
Только доедаю, как раздается звонок в дверь. Я чуть не подпрыгиваю от неожиданности. Камера дверного звонка показывает лишь копну темных волос. Вдруг Дженни пришла извиниться лично? Молить меня о прощении.
Нажимаю кнопку на телефоне.
– Да? – спрашиваю я холодно, голосом первоклассной стервы.
Девушка поднимает голову, ищет чего-то глазами. Ей всего лет двадцать с небольшим; кожа восковая, волосы темные. В правой руке у нее полдюжины красных гелиевых шариков. Наверное, мошенница. Вроде людей, которые притворяются волонтерами из общества защиты животных, а сами натравливают на твой дом грабителей.
– С днем рождения! – пищит девушка и добавляет что-то на незнакомом языке. Русском? Польском?
– Ошиблись домом!
– С днем рождения! – повторяет она. – Сюрприз!
– У меня не день рождения. Вы. Ошиблись. Домом, – медленно проговариваю я, держа руку на кнопке микрофона.
Чего она привязалась? У меня тут трагедия. Пусть валит отсюда.
Девушка недоуменно хмурится, но не уходит, снова нажимает на звонок.
Ар-р-р!
– ОШИБЛИСЬ ДОМОМ! – кричу я в камеру, но вид у девушки по-прежнему растерянный. Со вздохом выползаю из кровати.
Вблизи девушка выглядит еще моложе. На ней серебристое пуховое пальто с искусственным мехом, а в руках дешевый чемодан на колесиках. Кажется, она удивлена моим появлением.
– Кто вы?
Английский безупречный, только легкий акцент.
– Кто я?! Это вы зачем звоните? Вы сама кто такая?
– Зофия. Можете звать меня Зо, – медленно произносит она. – Я пришла к сестре.
– Ошиблись адресом.
Зо достает из кармана куртки помятый красный конверт. Вроде праздничный, на Рождество.
– Сто восемьдесят четвертый дом?
Выхватываю конверт.
– Дайте посмотреть.
На другой стороне улицы колышутся занавески в доме мистера Фостера: старая жаба вылезает из норы, хочет поглядеть поближе. Я переворачиваю конверт.
– Кто вам прислал?
– Марта. Моя сестра. У нее день рождения. Я решила устроить сюрприз.
На ручке чемодана у нее багажная бирка.
– Прямо из аэропорта?
– Да, из Лутона. На трех автобусах ехала.
Ужас.
– Послушайте, Марта раньше жила в квартире сверху. С Адамом. У нас общая входная дверь, запутаться легко. Но Марта переехала. Сто лет назад.
Девушка хмурится.
– Не поняла?
– Марта здесь больше не живет, – помедленнее повторяю я. – Съехала.
Зо бледнеет.
– Что? Нет.
Дверь мистера Фостера приоткрывается. Не хочу опять говорить с этим чудиком, поэтому затаскиваю странную девушку в дом.
– Заходите, поговорим здесь.
Зо садится за кухонный стол, вцепившись в ручку чемодана, словно вся жизнь от него зависит. Девушка неловко ерзает, а взгляд ее блуждает по комнате.
– Слушайте, – с трудом сохраняю спокойствие я, – Марта, наверное, просто забыла дать новый адрес. Давайте поднимемся, спросим Адама… – я вспоминаю о его предательстве и отъезде на выходные.
Зо встает и меряет шагами кухню. Ее дешевые кроссовки скрипят по деревянному полу. Она поднимает полные слез глаза.
– Когда вы в последний раз видели Марту?
Пытаюсь вспомнить. Марта много лет жила в квартире наверху. Однако на таких, как она, редко обращаешь внимание. Красивая, но болезненно застенчивая. Из тех женщин, которые не столько ходят, сколько снуют с места на место. Когда они с Адамом расстались, я, в общем-то, ее забыла.
– Летом, наверное?
– В каком месяце? – волнуется Зо. – Пожалуйста, вспомните!
Закрываю глаза. Марта работала парикмахером. Иногда подстригала Дилана на заднем дворе. После того, как она ушла, мне пришлось водить его в «Суперстрижку» и платить тридцать фунтов за прическу, как у мормонского священника. Когда Марта в последний раз стригла Дилана? Было тепло, учебный год еще не начался.
– В конце августа?
– Три месяца назад? – в ужасе спрашивает Зо.
Она оглядывает мою квартиру, будто Марта прячется где-то в углу. Красные шарики вырвались на свободу и парят, как призраки. Вспоминаю о Душителе из Шепердс-Буш. Когда там начались убийства? Я в последнее время такая рассеянная, даже не запомнила.
– Может, она вернулась в Польшу и вам не позвонила? Уж я знаю, как ведут себя сестры.
Зофия качает головой.
– Нет. Ни в коем случае. Мы вчера переписывались. Марта все твердила, как сильно любит Лондон, свою работу, салон красоты. Как она счастлива. Она здесь так долго прожила, что хочет совсем перейти на английский, даже со мной, – добавляет Зо с беспокойным смешком.
– Подождите, Марта вам писала? – с облегчением спрашиваю я. – Ну, тогда с ней все нормально!
Да уж, паникерша! А я заволновалась, что на бывшую Адама напал Душитель.
– Сейчас середина дня, она наверняка на работе. Загляните в салон да устройте сюрприз. Он в Хампстеде. Довольно шикарный. Оказывается, там Бенедикт Камбербэтч стрижется. Можете поехать на надземке…
Зо поднимает на меня круглые, как блюдца, глаза.
– Поезжайте со мной, пожалуйста!
– Нет, я…
Лихорадочно ищу оправдание. Собственно, что можно сказать? «Хочу предаваться унынию дома, потому что обвинила невинного человека в ужасном преступлении и, вероятно, помешала расследованию убийства, а моя единственная подруга вонзила мне нож в спину, поэтому я останусь в постели до завтрашнего вечера»? И потом, вдруг это возможность искупить вину?
Смотрю на заплаканное лицо Зо, ее потерянный взгляд, и во мне просыпается… сочувствие?
– Ладно, – вздыхаю я. – Пойду оденусь.
Старый салон Марты находится в Хампстеде, в северной части Лондона, – в этом районе много кафе, мощеных улиц и подвесных цветочных корзинок. Ноттинг-Хилл по сравнению с ним – помойка. Если бы съемочная группа в Голливуде работала добросовестно, Хью Грант здесь и открыл бы свой книжный магазин[272].
Как ни дико, приятно вновь заняться расследованием! Теперь место Дженни досталось мне. Я взрослая, опытная, спокойно прислушиваюсь к голосу разума. Воодушевляет.
– Идите за мной, – говорю я Зо и толкаю дверь в салон. До ушей доносится пение Тины Тернер.
– Доброе утро, дамы! – тянет мужчина за стойкой администратора. На нем свободные черные брюки, белая шелковая рубашка с пышными рукавами, а в ухе золотая серьга. «Киллиан», – написано на бейджике. Ирландского пирата выбросило на берег Северного Лондона.
– Боюсь, мы обслуживаем только мужчин, – Киллиан делает грустное лицо. – Но с радостью запишу в салон нашей сети в Сохо. Какие у нас планы? Стрижка, покраска?
– Мы пришли увидеться с Мартой.
По лицу Киллиана пробегает тень. Он беспокойно проводит рукой по каштановым волосам, собранным в конский хвост, затем оглядывается через плечо. Стилистка со светлой стрижкой пикси бреет мужчине шею опасной бритвой. В салоне чувствуется напряжение.
Киллиан опирается локтями на стойку.
– Слушайте, – тихо говорит он. – Если она надеется получить зарплату… – администратор качает головой. – Марта плохо с нами обошлась.
– Вы о чем? – спрашиваю я, а сама бросаю Зо предупреждающий взгляд: «Спокойно».
– Я в этом салоне работаю не покладая рук одиннадцать месяцев в году. Отдыхаю только в августе. Уезжаю на Миконос на три недели, а за главных остаются Марта и Наталья. Марта даже не предупредила, что хочет уйти. Не отменила записи. Сообщение отправила, и все. Сообщение, представьте!
– То есть Марты здесь нет? – спрашивает побледневшая Зо.
Киллиан открывает бумажный календарь на столе и проводит пальцами по пустым строчкам.
– В последний раз выходила… Двадцать седьмого августа.
– Три месяца назад? – Зо вот-вот упадет в обморок. – Вы ее не видели три месяца?
– Верно. Извините, а вы кто?
Зо шагает к стойке.
– Ее сестра. Почему не заявили о пропаже?
– Так ведь она не пропала. Бросила работу, как я и сказал, – вздыхает Киллиан. – Лежу себе на пляже, и тут приходит сообщение: «Извини, срочно надо в Польшу. Мама заболела раком». Кстати, сочувствую, – уже мягче говорит он Зо. – Моя мама умерла молодой. Но как Марта с нами…
Зо не слушает. У нее такой вид, будто ее подожгли.
– Мама не болеет раком, – еле слышно шепчет она. – Мама умерла двенадцать лет назад.
Увожу Зо к тротуару. Она задыхается, а слезы текут по ее щекам, как вода из крана. Ее полное отчаяние не оставляет мне выбора – хоть я-то должна сохранять спокойствие. Непривычная для меня роль. Усаживаю Зо на кусочек тротуара почище, не обращая внимания на обеспокоенные взгляды прохожих, спешащих по субботним делам.
Жду долго. Зо плачет и плачет.
Когда ее рыдания переходят в тихие всхлипывания, я откашливаюсь и говорю:
– Слушай. Знаю, история подозрительная. Но у Марты остался телефон, верно? Она еще тебе пишет. Ну, соврала начальнику. Возможно, хотела взять небольшой перерыв.
Зо вытирает глаза рукавом.
– Когда она в последний раз была в Польше, мы поссорились.
– Понимаю. У меня самой сестра.
Зо тянется к карману.
– Я еще раз позвоню. Скажу, что приехала…
– Может, не надо?
Опускаюсь на асфальт рядом с ней. Земля холодная и твердая. Изо всех сил стараюсь не думать о собаках и пьяницах, которые мочились на этот участок бетона.
– Где бы Марта ни была, она не хочет, чтобы ее искали. Может, сначала кое-что выясним?
– И как?
– Ну, я немного разбираюсь в поиске пропавших. Был один мальчик…
– А?
– Неважно, –
Зо чуточку оживает.
– Правда?
– Да.
На этот раз я серьезно.
Обстановка в пабе «Куст остролиста» ничуть не изменилась с восемнадцатого века, не считая терминалов для оплаты картой. Повсюду тяжелые бархатные шторы и потертые ковры на видавшем виды полу. Мы с потрясенной Зо садимся на банкетку из потрескавшейся кожи и ждем Наталью.
Когда я вернулась в салон и попросила Киллиана дать ее номер, он с явным облегчением согласился – на все был готов, лишь бы от нас избавиться.
– Наталья с Мартой подруги, – заверил он. – Она точно знает, что случилось.
Ему не терпелось с нами распрощаться, и я его не виню. Убитая горем девушка в слезах вряд ли поднимет продажи в салоне.
Рядом потрескивает открытый камин без защитного экрана; Дженни сразу отметила бы нарушение техники безопасности. («Открытое пламя и общественные места – плохое сочетание. Уж поверь мне, я потом изучаю документы…» – бросила она как-то раз.) При мысли о ней ощущаю легкий укол. Отмахиваюсь от боли и отправляю сообщение Брук, которая сейчас на Маврикии – скорее всего, лежит в гамаке, а сотрудники отеля обвевают ее опахалами.
Брук не отвечает. Ровно в час в паб входит худощавая темноволосая девушка. Ее волосы заплетены в аккуратные косички; миниатюрную фигуру подчеркивает длинная красная парка. За ней на красном поводке тащится пушистая белая собачка. Наталья беспокойно оглядывается по сторонам, будто ее вызвали к начальству.
– Вас двое? Марта в беде? – спрашивает Наталья на удивление хрипло, словно кинозвезда сороковых. Как-то не ожидаешь столь сильного голоса при таком хрупком сложении.
Бросаю взгляд на Марту.
– Возможно, она пропала. Точно пока не знаем.
Наталья вроде бы хочет что-то еще сказать, однако Зо смело берет разговор на себя.
– Когда вы в последний раз общались с Мартой?
– В конце лета, наверное. Она, м-м-м, вернулась в Польшу. Кажется.
– Кажется?
– Ну да. Так она написала.
Зо в ужасе на меня косится, но я продолжаю за нее:
– А вас ничего в Марте… не встревожило? Не было у нее… депрессии? – тихо спрашиваю я.
– Депрессии? У Марты? Нет. Она влюбилась. – Наталья вертит в руке поводок. – Извините, а вы ей кто?
Надо было захватить с собой блокнот, для солидности.
– Я? Э-э, соседка. Ну, бывшая. А Зо – ее сестра. Значит, ничего странного не заметили?
Наталья покачивает ногами, ее взгляд блуждает по пабу.
– Один раз она мне позвонила поздно ночью. Не помню уже число. Спросила, можно ли у меня переночевать. Поссорилась с парнем.
– Продолжайте, – я одобрительно киваю.
– Наверное, совсем отчаялась, раз попросила. Мы не очень близко дружили, да я еще живу в Барнете с тремя соседками по квартире. В общем, Марта появилась за полночь. Судя по виду, плакала.
– Что случилось?
Наталья пожимает плечами и ерзает на стуле.
– Она не хотела рассказывать. Я давить не стала. Дала зарядку, стакан воды, пустила спать на диване.
– А потом?
– И все. Просыпаюсь на следующее утро, а ее нет. Я даже решила: приснилось.
– Знаете, из-за чего они поссорились?
Если подумать, я однажды вечером слышала громкую ссору между Адамом и Мартой, как раз перед ее отъездом. Грохот, крики, хлопанье дверями. А вдруг мы про один и тот же вечер говорим?
Отправляю Адаму отчаянное сообщение:
Наталья крутит на пальце тонкое золотое кольцо.
– Не знаю. Милые бранятся… Я давить не стала.
– Пожалуйста, хоть что-нибудь вспомните! – упрашивает Зо. Больно смотреть на ее отчаяние.
Наталья бледнеет, отворачивается.
– Слушайте, я понятия не имею, из-за чего был сыр-бор. Тот парень вроде женат. Носил обручальное кольцо.
Цепляюсь за последние слова.
– Обручальное кольцо? Откуда вы знаете?
– Он ходил в наш салон. Каждый четверг. Она… Она хороший человек, Марта. Очень его любила.
В голове звенит тревожный звоночек. Ни разу не видела Адама с обручальным кольцом, да и вообще с украшениями.
– Как его зовут?
Наталья опускает взгляд.
– Слушайте, не помню. Он иногда забирал ее из салона. На шикарной машине.
Навостряю уши, будто в опере.
– Какой машине?
– Не знаю. Не разбираюсь в них. Ну, спортивной. Темно-зеленой вроде бы.
Сердце у меня колотится.
Белый «фольксваген» Адама никто в здравом уме не назовет «спортивной машиной». Встаю, ненароком уронив на пол вилку.
– Скоро вернусь. Надо позвонить.
Зо изумленно на меня смотрит.
– Прямо сейчас?
– Я быстро.
– Я с тобой, – она тотчас встает.
– Нет, – поспешно отвечаю я. – Ничего такого. Минутное дело. Вы пока говорите.
Выйдя из паба, прислоняюсь к кирпичной стене и набираю номер салона. Киллиан отвечает после второго гудка. Играет песня Шер. Представляю, как Киллиан суетится над бутылками с сухим шампунем.
– Чем обязан удовольствию?
Судя по голосу, удовольствием и не пахнет.
– У Марты был парень?
Он вдыхает сквозь стиснутые зубы.
– А вам зачем?
– Спрошу иначе: у Марты было два парня?
Долгое молчание.
– Слушайте, это не мое дело. Она милая девушка.
Наверное, сейчас он прислоняется к стойке администратора, вдыхая запах мокрых волос и барбицида.
– Опишите их.
– Один вроде полицейский. Спортивный такой. Бицепсы как у Тора.
– Ясно. А второй?
– Тот, скорее, Принц на белом коне. Старше ее. Присылал ей огромные букеты цветов. Честное слово, огромные. Мы ей разрешали ставить их в вазу на стойке администратора. Смотрелось tres romantique[273].
– И как выглядел наш принц?
– Ой, ну как богач!
– А конкретнее?
– Старый. Бледный. Шикарные часы. Постоянный клиент по четвергам.
Сердце бешено колотится в груди, а в ушах звенит, будто в мозгу срабатывает сигнал тревоги.
– Знаете его имя? Или подождите… Если он был клиентом, то и номер сохранился, наверное.
Тон Киллиана с непринужденного сменяется на встревоженный.
– Не помню, как его звали. После ухода Марты он перестал приходить. В любом случае мы не выдаем номера клиентов.
– Пожалуйста! – прошу я самым ласковым голосом. – Кажется, я знаю, где Марта.
Не рассказываю Зо о двух парнях. Пока не надо. Какой смысл еще больше ее расстраивать, когда не знаешь всей правды. И потом, утешать ее сложнее, чем расследовать. Мы прощаемся с Натальей, и я отправляю Зо в «Премьер инн», пообещав написать, как только выясню что-нибудь еще.
Дома устраиваюсь поудобнее на диване. В правой руке у меня номер второго парня Марты. В левой – бутылка «Смирнофф» и диетическая «кола» – так, снять напряжение.
Вечер субботы. Завтра воскресенье. Завтра Уилл привезет Дилана домой, и мое расследование подойдет к концу, хочу я того или нет. Это мой шанс.
Делаю глубокий вдох, допиваю остатки и набираю номер. Поехали!
Три гудка, четыре. Никто не берет. Ну и хорошо. С облегчением выдыхаю. Если бы ответил, я бы не нашлась что сказать. И вдруг после пятого гудка раздается щелчок, и механический голос объявляет:
– Вы позвонили… Ролло Рисби. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала.
Ролло Рисби. Как это понимать?! Звоню еще раз, на всякий случай. Сообщение то же.
Сильнее вжимаюсь в диван. Комната кружится перед глазами. Значит, у Марты был роман с Ролло Рисби? Явно не совпадение, это попросту невозможно!
Охренеть. Я так старалась спасти сына, что на другое не обратила внимания. Думай, Флоренс, думай.
Если у Марты был роман с Ролло… Ролло с ней что-то сделал? Бессмыслица. Богачам незачем убивать. Можно ведь подкупить человека. А вдруг Марта пригрозила рассказать Клео и теперь сидит себе на тропическом пляже, обмахиваясь стодолларовыми купюрами? Ариведерчи, парикмахерская, тесная квартирка и весь Лондон!
Отчаянно хочу поделиться с Дженни, и пусть все объяснит спокойно и логично, как всегда. Только мы с Дженни больше не подруги. Потому что она спит с Адамом.
Адам.
Он знал про измену Марты? Поэтому они расстались? Он…
Не раздумывая, я вскакиваю с дивана, ударяясь голенью о кофейный столик. Не обращаю внимания на острую боль и выбегаю из квартиры в прихожую, прижимаю ухо к двери Адама. Тишина. Заношу кулак над дверью и замираю. Суббота, почти десять вечера. Что я ему скажу? «А ты знал, что бывшая тебе изменяла?» Он подумает, что я ревную, пытаюсь помешать им с Дженни. И потом, Адама с Дженни нет дома. Они уехали на отдых в какой-нибудь деревенский домик с соломенной крышей; свернулись калачиком под шерстяным одеялом, кормят друг друга клубникой и посмеиваются.
Марта. Алфи. Марта. Алфи. Бессмыслица какая-то. Черт! Думай, Флоренс, думай!
Тащусь обратно в квартиру, на диван. Ничего не понимаю. Я слишком глупая, нога болит, и все это не имеет смысла. Включаю «Акул недвижимости» и проваливаюсь в беспокойный сон.
Просыпаюсь утром воскресенья под звуки телевизора. Ведущий рассказывает о группе экоактивистов, перекрывших движение на автостраде. Экран мигает, и появляется фотография Робина Секстона. Ему предъявят обвинение завтра, в Вестминстерском мировом суде. Вновь накатывает стыд. Выключаю телевизор и беру телефон. Пришло несколько сообщений от Зо:
Полиция. Не стану ее винить, без настоящих взрослых тут не обойтись. Я и сама хотела бы их позвать. И все же обидно. Получается, она не доверяет мне поиски сестры.
Лежу на диване, разглядываю синяк на голени. Он приобрел насыщенный баклажановый цвет. Тыкаю в него указательным пальцем. На миг тело пронзает острая боль.
В полдень я еще валяюсь, тупо уставившись в потолок, и вдруг слышу щелчок замка. Дилан. Поднимаюсь и разглаживаю глубокую вмятину на диване.
– Ты рано!
– Хотел проведать Грету, – он торопливо уходит в комнату.
Из окна видно, как уезжает Уилл. Долбаная Грета. Не мог Дилан завести нормального питомца, вроде собаки?
Дилан возвращается с Гретой в одной руке и куском красной фольги в другой.
– Откуда шарики?
– А?
– Дома полно шаров с гелием, почти сдувшихся, – Дилан прищуривается. – А ты знала, что гелий – невозобновляемый ресурс? Рано или поздно он закончится.
Зо. Черт! Ее шарики на день рождения.
– Извини, дружок, долгая история.
Он еще что-то говорит, а я не слышу – погруженная в раздумья, опять опускаюсь на диван.
– Пожалуйста, мам, в последний раз?
Дилан все это время твердил о мистере Фостере и сверчках, а я не обратила внимания. Вздыхаю. Какая теперь разница? И так все коту под хвост. Еще одна ссора, отказ или провал, и я не выдержу.
– Ладно. Только быстренько. Туда и обратно. А потом…
Дилан не слушает; он уже торопливо спускается к мистеру Фостеру. Иду за ним и наблюдаю, как он звонит в дверь. Сосед выходит на порог и бросает на меня беспокойный взгляд.
Дружелюбно ему машу.
– Ничего! Один разок можно.
Мистер Фостер с облегчением кивает. Они с Диланом о чем-то перешептываются.
Не отвечает. Повинуясь внезапному порыву, я набираю номер Марты. Проверить не помешает, так ведь? Прислоняюсь к перилам на крыльце и слушаю гудки, затаив дыхание. Вдруг до ушей что-то доносится. Эхо. Вновь звоню и убираю телефон подальше от уха. Нет, не показалось. Звук тихий, чуть громче стука моего сердца. И все же что-то звенит.
Шагаю в прихожую и снова делаю вызов. Нет, не кажется.
Телефон Марты в квартире Адама.
Не раздумывая, звоню Дженни. Руки дрожат, меня охватывает ужас, а воображение рисует страшные картины. Дженни отвечает после второго гудка.
– Слава богу! – с облегчением выдыхаю я.
– Не самое подходящее время, – отстраненно говорит Дженни.
– Где ты? С Адамом?
– Чего? Нет. Только вернулась с так называемого «отдыха», у меня много работы, не видела мальчиков все выходные, и, честно говоря…
– Я еду. Срочное дело.
Голос Дженни меняется.
– У тебя все… С Диланом все нормально?
– Нормально. Но кое-что случилось. Поговорим с глазу на глаз.
– Не самое удачное время.
– Буду через двадцать минут. Главное, не звони Адаму.
Вешаю трубку, как раз когда Дилан перебегает дорогу, сжимая в руках желтые баночки и радостно напевая себе под нос. Увидев меня, он чуть не роняет их на крыльцо.
– Мама? Что такое?
Замираю. Не стоит Дилану об этом волноваться.
– Помнишь Марту? – непринужденно спрашиваю я. – Которая жила над нами?
– Да. Что с ней? – пугается Дилан.
У меня волоски на руках встают дыбом.
– Как понять – «что с ней»?
– Ну, зачем бы иначе ты спрашивала?
Не могу собраться с мыслями. Это слишком. Марта. Адам. Ролло.
– Слушай, надевай-ка пальто. Нам надо ехать.
– Я только вернулся! Нужно покормить Грету сверчками.
– Давай, Дилан!
– Ты же всегда оставляешь меня дома, и ничего, – упирается он.
Накатывает волна стыда. Сердце выбивает дробь, как барабан школьного оркестра. Надо подумать, а не получается.
– Слушай, нет времени спорить. Просто, м-м-м… Запрись дома и сиди. Не знаю, когда вернусь.
Дилан победно кивает. Пытаюсь его обнять, но он уже мчится в дом, прижимая к груди банку со сверчками, словно трофей.
Когда такси наконец подъезжает к Дженни, у меня трясутся руки, и мелкая дрожь напоминает остаточные толчки после землетрясения. Дженни открывает мне босая, в спортивных шортах и потрепанной университетской толстовке. На диване корзина с неглаженым бельем, на журнальном столике недоеденный салат навынос, на ноутбуке открыта экселевская таблица. Слышно, как Макс и Чарли мутузят друг друга наверху, сопровождая удары то радостным улюлюканьем, то сердитыми воплями.
Я отчего-то ужасно волнуюсь. И почему ладони потные? Я не решила, как все объяснить Дженни. Позвонила ей бездумно, а теперь мнусь. Смотрю на неразобранный серебристый чемодан на полу.
– Может, сядем? – я показываю на диван.
– Садись, – настороженно откликается она.
– Тебе тоже не помешает.
– Постою. Говори, что хотела.
Обращаюсь к ковру, не в силах встретиться с ней взглядом.
– Кажется, Адам участвовал… замешан… в исчезновении своей бывшей девушки.
– Шутишь? – Дженни прищуривается.
– Нет! Я серьезно. Я за тебя волнуюсь. Понимаешь…
– Не понимаю, – лицо Дженни наливается кровью. – Какая бывшая девушка? О чем ты вообще?
Руки потеют еще сильнее. Что нелепее – вытереть о джинсы или о диван?
– Марта. Адам сказал, она бросила его летом и вернулась в Польшу. Но ее сестра Зо вчера пришла ее искать. Мы заглянули в салон, где Марта работает. Работала. Ее несколько месяцев не видели, – слова вылетают изо рта с безумной скоростью. – Оказывается, Марта крутила роман с отцом Алфи, Ролло Рисби. Да не бывает таких совпадений! Я набрала номер Марты. Телефон зазвонил… наверху. В квартире Адама, – понимаю, как безумно это звучит, однако остановиться не могу. Смотрю на Дженни. – Думаю, лучше…
Дженни выпрямляется. Лицо ее каменеет.
– Уходи, – она указывает на дверь.
Не двигаюсь с дивана.
– Верю, похоже на бред, но ты в опасности, понимаешь? Послушай! По-моему, вся эта история с Алфи…
Дженни смотрит на меня как на полную дуру.
– Ты себя слышишь? Адам что-то сделал с бывшей девушкой? И с Алфи? – она испускает холодный саркастический смешок. – Может, Адам – Зодиак? Или Душитель из Шепердс-Буш? – Дженни качает головой, и ее шелковистые пряди сердито трясутся. – Я знала, что ты ревнуешь, но так низко опуститься!
Я хватаю ее за руку.
– Дженни, прошу! Умоляю. Что-то неладно. Я за тебя волнуюсь.
Она вырывает руку.
– Ну да! В жизни не поверю. Ты волнуешься только о себе! Просто завидуешь моему счастью.
На глаза наворачиваются жгучие слезы. С мгновение мы сидим молча.
– Где он? Где Адам?
– Мне откуда знать? Я его не видела с утра пятницы. Я ездила на отдых с компанией.
– Значит, не было у вас романтических выходных?
Дженни закатывает глаза.
– Ты понимаешь, какую чепуху несешь? Бред сумасшедшей! Похитителя арестовали! Не забыла?
Возвращается тяжесть в груди. Закрываю глаза и выкладываю правду, несмотря на жгучую боль.
– Вообще… Тот учитель, мистер Секстон. Он этого не делал.
Дженни уже красная от злости.
– Не поняла? Рюкзак Алфи нашли. У него дома.
Опускаю глаза на сжатые на коленях руки. Они напоминают скомканные салфетки.
– Ну, улики в доме мистера Секстона… Их подбросили.
– То есть?
Горю со стыда. Я такая жалкая, бессовестная и ничтожная, что вот-вот взорвусь, как звезда под собственной тяжестью.
– Их кое-кто подкинул. Ну, я.
Дженни опускается на диван и бесстрастно изучает мое лицо.
– В свою защиту скажу: я думала, он педофил.
– О господи! – Дженни опять вскакивает. – Вечно какое-то оправдание! У тебя их полно! – она беспокойно меряет комнату шагами. – Зачем ты это сделала? Откуда ты вообще взяла рюкзак Алфи?
Ее взгляд обжигает, как лазерные лучи. Я вновь изучаю свои руки. Нет смысла врать.
– Нашла. В комнате Дилана. Но он…
– О боже… Ты…
Делаю к ней шаг.
– Нет, нет! Дилан ничего не сделал! Это ошибка. Он точно…
Дженни пылает от ярости.
– И я тебе помогала! Помогала! Я могла лицензию потерять, ты понимаешь?! – она хватает меня за плечи и с неожиданной силой толкает в сторону двери. – Вон. Вон из моего дома. Вон из моей жизни!
– Но мы же… – бормочу я, спотыкаясь.
– Правду Адам сказал про тебя! И эту… – она обводит меня рукой, – неразбериху, которую ты за собой приносишь! – Дженни издевательски передразнивает: – «Я Флоренс, у меня одежда не сочетается, я не умею пользоваться часами и така-а-ая беззаботная!»
– Неправ…
– «Я до того веселая и интересная, мне даже пофиг, что я плохая…»
– Давай, говори! – закипаю я. – Ты считаешь меня плохой матерью.
– Нет, – тотчас отвечает Дженни. – Я не это хотела сказать. Подруга. Ты плохая подруга, – она оглядывает меня с головы до ног. – Хотя раз уж на то пошло, где Дилан?
Сердце замедляет удары, а кровь превращается в ледяную воду.
– Тогда моя очередь, – делаю вид, что затягиваюсь вейпом. – «Привет, я Дженни, мне сто лет, и я первоклассная стерва. Никто меня никогда не полюбит, потому что таких дерганых и властных теток не видел свет. Даже мои дети предпочитают няню».
Дженни вся дрожит от злости.
– ПОШЛА ВОН! Ты все вокруг отравляешь!
Шагаю к двери.
– Ну и хорошо. Удачно потрахаться с Адамом. – Не удержавшись, добавляю: – Только знай: он представляет меня.
Дженни пронзительно взвизгивает, будто чайку рвут пополам.
Я хлопаю дверью так, что рама трясется.
Ищу на улице хоть какой-то след машины Адама. Прижимаю ухо к двери. Дома его точно нет. Позвонить Зо и все объяснить, но смысл? Если Дженни не верит, то Зо и подавно не поверит. Мне вообще никто не верит. Я неудачница и лгунья.
Заказываю Дилану веганскую пиццу на ужин, а сама наливаю в кофейную кружку водки и разбавляю водой из-под крана – перебить вкус. Кружка слегка грязная, но мне плевать. Хочется хоть немного снять напряжение, проколоть огромный шар стыда, в котором я живу.
Привозят пиццу, и Дилан выбирается из королевства сверчков. Сажусь с ним за стол.
– Все нормально? – Дилан ставит локти на стол и втягивает в рот тягучий сыр.
– Скоро будет, – делаю глоток из кружки.
– Поссорились с Дженни?
Киваю, а у самой на глаза слезы наворачиваются.
– Ага.
Отпиваю еще водки. Да пошла она, эта змея Дженни! Сама она плохая подруга. Я пыталась ей помочь. Спасти ее. Надеюсь, Адам ее порежет на миллион кусочков.
Сердце замирает. Нет, я не всерьез так думаю. Конечно, не всерьез.
– Из-за чего ссора? – веганский сыр нитками свисает у Дилана изо рта.
– Да так, взрослые дела, – храбрюсь я. – Не волнуйся, милый.
Он смотрит круглыми, как блюдца, глазами.
– Алфи?..
– Нет. Хотя… – обмякаю в кресле, и стыд окутывает меня покрывалом. – Честно говоря, ничего уже не понимаю.
– Наверное, надо позвонить в полицию?
Пожалуй… Можно связаться с детективом Сингхом и рассказать о своем открытии. Пусть этим занимаются профессионалы. Зо уже поговорила с полицейскими о Марте. Может, если расскажу им о ее телефоне, они соберут все кусочки пазла воедино. Я-то в них не разберусь. К черту все, попытка не пытка!
– Знаешь, солнышко, неплохая мысль.
У детектива Сингха выходной, объясняет мне самодовольная администратор, заполните заявление онлайн.
– Мне очень нужно поговорить с живым человеком, я поэтому приехала. Дело вроде как срочное, – беспокойно кошусь на Дилана.
Администратор поджимает губы.
– Ладно. Если хотите, ждите дежурного.
– А не знаете, сколько… Видите ли, уже почти восемь, а сыну скоро спать…
– Как я сказала, можете воспользоваться заявлением онлайн, – настороженно говорит администратор.
– Хорошо, – я натянуто улыбаюсь. – Подожду.
Веду Дилана в тихий уголок, подальше от усталых, напряженных людей в зале ожидания. Провожу рукой по темно-синему платью в тонкую полоску. Поначалу оно мне казалось солидным, как у юриста, а теперь ноги липнут к пластиковому стулу. Зря я его надела.
Дежурный появляется аж через сорок пять минут.
– Мисс, э-э, Граймс? – читает он с папки-планшета. – Сюда, пожалуйста. Я констебль Уилсон.
Оставляю Дилана в грязной приемной и строго-настрого наказываю не вставать со стула и ни с кем не разговаривать. Не хочется его покидать, но я не вынесу, если сын услышит мой рассказ.
Уилсон – дородный лысый мужчина лет сорока с небольшим – с подчеркнутой учтивостью отодвигает для меня стул.
– Чем могу помочь, мисс? – интересуется он, разглядывая мои ноги.
Призываю профессиональный голос.
– Я подозреваю, что мой знакомый, точнее, сосед… Боюсь, он сделал что-то плохое. Со своей бывшей девушкой.
– Правда? И почему вы так думаете?
На телефон Уилсона приходит уведомление, и он отвлекается.
– Извините. Жена, – Уилсон закатывает глаза. – У нас молоко кончилось, – он быстро набирает сообщение и снова поворачивается ко мне. – Так, вы про соседа говорили.
– Да. Вообще-то, он полицейский…
Лицо Уилсона меняется, словно резко захлопнули дверь.
– Вот как? Это совсем другая юрисдикция. Вам нужно в Независимое управление по вопросам действий полиции, что в Фулхэме. Сейчас там закрыто. А завтра обязательно приходите, – он откидывается в кресле, ожидая благодарности.
– Понимаете, дело срочное.
– Он вас ударил?
Качаю головой.
– Угрожал?
– Нет…
– Вот и хорошо. Значит, непосредственной опасности нет, – Уилсон снисходительно улыбается. – Разве можно обидеть такую лапочку? – он хмыкает и начинает перебирать папки на столе. – Фулхэм, запомнили? Туда и подайте жалобу.
Киваю, не в силах встать со стула.
Уилсон подмигивает и протягивает визитку.
– А если будет доставлять неприятности, констебль Уилсон с ним побеседует.
Горю со стыда. Наконец встаю и благодарю его за помощь, в душе горячо себя презирая.
Вернувшись домой, я дожидаюсь, пока Дилан ляжет спать, и наливаю еще немного водки в кофейную чашку. Ничего-то у меня не получается. Даже толком заявить о пропаже человека не могу. Стоит закрыть глаза, как передо мной встает искаженное отвращением лицо Дженни.
Ладно. Открываю приложение для знакомств. Лео, двадцать три года. Хочет сегодня потусить. Отлично, Лео, сойдешь.
Бреду к шкафу, как сомнамбула, и выуживаю самое короткое блестящее платье. Влезаю в него, немного кручусь перед зеркалом. Еще по размеру. Иду в ванную, достаю забрызганную тональным кремом косметичку и выстраиваю на краю раковины свою роту солдат. Я ни на что в жизни не могу повлиять – ни на Дилана, ни на Адама, ни на констебля Уилсона. И уж точно не на Дженни. А вот это – лицо, растушевка теней, завивка – еще в моей власти.
Из зеркала смотрит отвратительное чудище. Лгать бесполезно. У меня редеют брови; остались только отдельные пучки. Ну, не беда. Я это исправлю косметикой. Я все исправлю косметикой.
Тонер. Увлажняющий крем. Праймер. Пусть схватится.
Добавляю в кофейную кружку водки. Вкус отвратительный, зато помогает. Делаю еще глоток.
Наношу на спонж несколько капель тонального и вбиваю в кожу, пока не становлюсь похожей на гладкую куклу без пор.
Каждые две-три минуты бросаю взгляд на телефон: проверяю, пришла ли Дженни в себя, извинилась ли. Нет, молчит.
Настало время настоящего искусства. Выбираю блестящий черный карандаш и подвожу глаза. Плотной синтетической кистью медленно и аккуратно растушевываю линию. Дальше идет бронзер, румяна, хайлайтер, спрей-фиксатор.
К половине десятого у меня совершенно иное лицо. Ярче, выразительнее, красивее. С бровями.
Провожу горячими щипцами по растрепанным волосам и закрепляю облаком лака проверенной фирмы. Представляю себя на бежевом диване Дженни, только на сей раз я все объясняю как надо. Излагаю свою точку зрения уверенно, четко, непринужденно. Дженни кивает; ей все ясно.
– Спасибо, что поделилась, – искренне благодарит она. – Понимаю, как это тяжело. Я тебе верю. Давай что-нибудь придумаем.
С улицы сигналит таксист.
На цыпочках прокрадываюсь по коридору в комнату Дилана. Он крепко спит в своей кровати. В десять лет вполне можно оставаться дома одному. В возрасте Дилана я готовила ужин для себя и Брук, пока мама была на работе. Разогретые в микроволновке хот-доги и шоколадное молоко с сиропом. Мы это называли «франкфуртские сосиски от Флоренс». Вот и с Диланом ничего не случится. Пошла она, эта Дженни. Давит мне на чувство вины!
Так или иначе, выбора у меня нет. В ушах стоит звон, будто воет сигнализация. Нужно вырваться из дома, не то сойду с ума.
Делаю последний глоток из кружки и ухожу, заперев дверь на два оборота.
Лео приглашает меня в ужасный подпольный бар с липким полом, неподалеку от кольцевой развязки на Олд-стрит. Там полно мягкотелых графических дизайнеров и профессиональных бариста. Заказывает мне «мохито».
– Тебе понравится, – искренне заверяет Лео, будто знакомит меня с чем-то невероятным.
Мучительно хочется рассказать об этом Иэну, он бы посмеялся. Потом вспоминаю: Иэн тоже меня ненавидит. Залпом опустошаю бокал. Пытаюсь сосредоточиться на словах Лео, однако вновь и вновь возвращаюсь к нашему с Дженни разговору. Почему она не верит? Я ведь хочу ее защитить, неужели не ясно?
Лео болтает без умолку. О дипломе археолога?..
Господи, он еще студент.
Наконец Лео достает прозрачный пакетик с белым веществом.
– Давай?
Остаток ночи проходит как в тумане. Лео утыкается носом мне в шею и спрашивает, не хочу ли «сбежать отсюда». Даже в таком состоянии мне слишком отчетливо представляется его мрачная квартирка в Пекхэме: матрас на полу, постер из «Большого Лебовски» на стене, ящик из-под молока вместо прикроватной тумбочки.
– Мне надо в туалет, – бормочу я.
Выхожу на улицу и ловлю такси. Помню, как прошу водителя остановиться у магазина. Помню, как покупаю две апельсиновые «фанты» и выпиваю их залпом прямо на тротуаре. А дальше ничего не помню.
Когда Дилану было четыре-пять, я приучала его ко сну с помощью цифрового будильника с маленькой голубой луной, которая в определенное время превращалась в ярко-желтое солнце. Эти пластмассовые часики имели на него куда больше влияния, чем я. Когда Дилан просыпался до восхода солнца, он храбро лежал в постели, эдакий солдат, ждущий команды. А как только оно появлялось, он кричал:
– Мамуля, мое солнце здесь!
«Мое солнце» – так Дилан его называл. Оно вставало лишь для него, настроенное моей незримой рукой.
На следующее утро просыпаюсь в своей постели. Зимнее солнце ярко светит в открытое окно. На мне до сих пор коктейльное платье с огромной прорехой сбоку. Синяк после удара о кофейный столик приобрел васильковый цвет и стал до того уродливым, что даже по-своему красивым.
Пошатываясь, бреду на кухню. Дома тихо. Телевизор не орет упреки в плачевном состоянии окружающей среды, на плите не подгорает омлет с тофу.
– Дил? Идешь в школу?
Бросаю взгляд на часы. Полдевятого. В это время уже уроки начинаются. Он точно не спит.
Стучу в его комнату.
– Дил, выходи! Опоздаешь.
Тишина.
Дергаю ручку. Дверь заперта. Это уже слишком! Я нос не сую в его дела, зачем закрываться? Стучу громче.
– Дилан! Время! Пора вставать!
Не отвечает. Я хватаю ключ с холодильника. А когда открываю дверь, разом бледнею. Распахиваю рот в беззвучном крике.
Грета лежит на спине; маленькие черепашьи лапы торчат вверх. А Дилана в комнате нет.
Из груди еще рвется беззвучный крик. Набираю номер Дилана и тотчас попадаю на автоответчик, дразнящий меня звуком его голоса.
Ошеломленная, стою в спальне сына и молюсь, чтобы Дилан зашел в дом.
Такое чувство, будто мое сердце вырвали из груди, как в той ужасной сцене жертвоприношения в «Индиане Джонсе». Подгоняю себя к входной двери – надо поискать Дилана, позвать, но я замерла, парализованная; я окаменелость, застывшая в янтаре. Почему ноги не сдвигаются с места? Пытаюсь хоть как-то понять происходящее. Черепаха Грета умерла. А мой сын пропал.
Миг – и чары рассеиваются, я уже у входной двери, совершенно не помня, как до нее дошла. Может, Дилан на крыльце? Или у мистера Фостера? Точно! Наверное, проснулся, увидел Грету и пошел прямиком к соседу.
Пошатываясь, выбираюсь на крыльцо – и вижу. Клочок бумаги лежит на ковре между моей дверью и дверью Адама.
Дженни отвечает после третьего гудка, ее голос сочится презрением.
– Я записываю звонок, – предупреждает она. – На случай, если хочешь признаться в еще каких-нибудь преступлениях.
Глухое рыдание вырывается откуда-то из глубин души.
– Дилан! Он пропал!
– Ты о чем? – уже другим голосом спрашивает Дженни.
– Пропал. Исчез, – слова липнут ко рту, как песок. – Я только проснулась… а его нет в комнате.
– Очередная дурацкая штука? – срывается Дженни. В ее голос уже прокрадывается сомнение.
– Я что, умерла? – всхлипываю я. – И попала в ад?
Разум покинул тело, и со своего места на потолке мне прекрасно видны собственные плечи, сгорбленные над кухонным столом, и слышен плач в трубку. Не надо было прошлой ночью уходить. О чем я только думала? Да какая мать уйдет пить и оставит десятилетнего ребенка одного? Я ужасный человек и все это заслужила. Опускаюсь на пол и ненавижу себя еще сильнее. Хорошая мать встала бы. Пошла бы искать сына. А я не могу пошевелиться.
Раздается звонок в дверь. На крыльце стоит Дженни.
– Позвонила в полицию?
Качаю головой.
Она проталкивается внутрь и обводит кухню оценивающим взглядом.
– Как давно он пропал?
Кошусь на часы.
– Я… не знаю. Проснулась в полдевятого, а его нет.
Ее глаза скользят по моему золотистому платью.
– Ты ушла на ночь?
При одном воспоминании кружится голова. Хватаюсь за прохладную каменную тумбу, а не то рухну.
– Я не осуждаю, – поспешно объясняет Дженни. – Хочу понять, сколько Дилана нет дома. Ты его видела, когда пришла?
Судорожно роюсь в голове. Кажется, я пьяная доковыляла до его комнаты – поцеловать перед сном. Однако наверняка сказать нельзя. Вполне возможно, что я просто заползла в кровать и вырубилась в одежде.
– Не помню, – шепчу я, сгорая от стыда.
Дженни закусывает губу.
– Как юрист, советую обратиться в правоохранительные органы.
– Не могу, – протягиваю ей записку. – Вот.
Дженни хватает обрывок бумаги, пробегает глазами по строкам. Ее лицо искажается болью, будто ей дали пощечину.
– О… – шелестит она. Будто вот-вот расплачется.
– Что?
Тишина. Дженни шумно сглатывает и придает лицу спокойное выражение.
– У Адама дом в Порткерно, – твердым, будничным голосом говорит она. – Его мать туда переехала после развода.
Едва осознаю, о чем она. Кажется, я утратила способность понимать речь.
– Слушай, – Дженни кладет руки мне на плечи. – Я попрошу Белинду присмотреть за мальчиками. А ты собери вещи. Одежду. Зубную щетку. Кое-что для Дилана.
– Дилана?..
Ничего не понимаю. Я как рыба, выпотрошенная к ужину.
– Да. Мы его найдем, – Дженни умоляюще на меня смотрит.
В ушах звенит.
– Как? – тупо спрашиваю я.
– Поговорим в машине. Только, Флоренс…
– Да?
– Надо спешить.
Бросаю одежду в сумку, и тут раздается звонок в дверь. Каждый волосок на теле встает дыбом.
– Не злись, – говорит Дженни, – я позвонила Аллегре.
Едва не брякаю «Какой Аллегре?». Все, что не связано с Диланом и его местонахождением, относится к другой, параллельной вселенной. Неужели я раньше тратила силы на ненависть к женщинам у школьных ворот? Какая глупость, какая роскошь – иметь время для чего-то столь незначительного. Теперь я могу думать только о Дилане. Дилан, Дилан, Дилан.
– Лошаднице Аллегре?
– Ты с ней хоть раз говорила? Между прочим, она интересный человек. Так или иначе, у нее есть кое-что нужное.
Говорят, яд – оружие женщины. Аккуратное, бескровное убийство. Яд позволяет держаться на расстоянии.
Помню, смотрела документальный фильм о частых отравлениях мышьяком в Англии середины девятнадцатого века. В основном женщины убивали мужей. Чуточку в утренний кофе, щепотку в толченый горох своего господина. Да и как их винить, женщин девятнадцатого века? День-деньской на кухне, ночью – насилие в собственной постели, один визжащий ребенок за другим – без эпидуральной анестезии, без молочных смесей или одноразовых подгузников. Так и видишь, как они стоят у могилы, с завистью поглядывают на овдовевшую подругу и молча строят свои планы.
А потом мы с Дженни возвращаемся в автомобиль. В ее настоящую машину, «теслу», а не взятую напрокат «киа». Мы мчимся по автостраде в сторону Корнуолла.
Тело онемело, им управляет неведомая сила, а я – точно заводная игрушка. Смотрю в окно и во всех подробностях припоминаю, как я подводила сына еще с тех пор, когда ему было четыре месяца и он случайно скатился с дивана на деревянный пол. Я и не знала, что в таком возрасте дети могут переворачиваться. Он плакал целый час.
Вспоминаю темный, потаенный уголок души, который всегда желал: вот бы Дилан был популярным и спортивным, а не долговязым и серьезным. Ту часть себя, которая мечтала: вот бы он больше походил на других детей хотя бы потому, что так проще жить.
А сколько раз сын мне что-нибудь показывал – посредственный прыжок с невысокой стены; облако, отдаленно напоминающее слона; вопиющее нарушение правил утилизации отходов? И как я отвечала? «Интересно, милый». Да я хоть раз его выслушала? Я его не достойна.
Сжимаюсь в комок отвращения к себе. Ремень безопасности впивается в спину – и пусть. Я заслуживаю боли. Все это моя вина. Я в нем сомневалась и допускала возможность – всего лишь возможность! – что он сотворил нечто ужасное. А теперь он пропал. Невыносимо. Глубже вжимаюсь в сиденье.
Дженни косится на меня и вновь устремляет взгляд на дорогу.
– Хватит себя винить.
– Ты о чем?
– Да у тебя глаза виноватой мамаши!
– Ну и правильно. Ведь я во всем виновата. Если бы…
– Слушай, Флоренс. Ты совершила ужасный поступок. Подставить невинного человека? – она качает головой. – Кошмарно. Бессовестно. Как только вернемся в Лондон, ты все исправишь. Но я понимаю, почему ты так сделала, – мягче добавляет Дженни.
– Понимаешь?
– Конечно. Я тоже мать.
Послеполуденное солнце меняет цвет с оранжевого на красный, когда мы останавливаемся подзарядить «теслу» на станции техобслуживания где-то в Девоне. Дженни идет в туалет, а я откидываюсь на спинку сиденья и оглядываю парковку, где нет ни одного автомобиля, кроме побитой серебристой «шкоды». Молодая мама в испачканных легинсах силой усаживает сердитого малыша в детское кресло.
– Оливер, честное слово… – начинает она. И тут замечает меня. Тон ее смягчается: – Солнышко, пожалуйста, садись.
«Не кричите на него! – хочется заорать мне. – Когда-нибудь до смерти пожалеете!» Не успеваю подобрать слова, как выбегает Дженни.
– Готова? – она бросает мне протеиновый батончик со вкусом малины, возвращая к реальности. Ужасной, кошмарной реальности.
– Я не голодная.
Швыряю батончик на заднее сиденье, словно капризный ребенок. Выжидающе смотрю на телефон – вдруг зазвонит? Но связь пропала.
Дженни тянется за батончиком.
– Ешь! У нас впереди долгая ночь.
Проезжаем милю за милей в тишине. Вокруг все больше холмов. Дженни смотрит вперед, то затягиваясь вейпом, то покусывая внутреннюю сторону щеки. А я гляжу в окно и ищу ответ на вопрос, который мучает еще с той минуты, как мы сели в машину.
– Не понимаю, зачем он Адаму? Просто… бессмыслица какая-то.
Дженни крепче сжимает руль. Меня словно бьют в живот. Все вдруг проясняется.
– О боже! – лицо начинает гореть. – Конечно. Ты рассказала! Прошлой ночью. Передала Адаму, что я сказала о Марте.
Она бледнеет и ничего не говорит в свою защиту.
– Ты сказала Адаму, что я виню его в исчезновении Марты. И он похитил моего сына, чтобы я молчала.
– Прости, – шепчет Дженни. – Я… думала, ты разозлилась, что мы переспали. Никогда в жизни не поверила бы, что он на такое способен.
– Думаешь, Дилан… – мой голос обрывается. – Мы его найдем, правда?
Лицо Дженни превращается в непроницаемую маску.
– Не стану бросаться словами «все будет хорошо». Сама понимаешь. Но клянусь, я сделаю все, лишь бы вернуть Дилана домой. И потом, если бы…
– Если бы Адам хотел убить Дилана, уже убил бы?
Дженни предупреждающе поднимает палец.
– Нет. Не надо. Мыслим позитивно, хорошо?
А сама ускоряется, и «тесла» мчит нас к тому, что ждет в Корнуолле.
Порткерно – крошечная деревушка в южном уголке Корнуолла. Здесь всюду аккуратные домики, широкие берега и красочные виды со скалистых утесов. До центра доносится издалека шум волн; салон наполняют запахи морской соли и океана. А уж такого темного неба я никогда в Лондоне не видела.
– Самое подходящее место для заложника, – бормочет Дженни. – Связь не ловит. Полное уединение.
Пытаюсь что-то промычать в знак согласия, но не получается. Мысленно возвращаюсь к редкому совместному отдыху с шестилетним Диланом, когда мы поехали в унылый приморский городок. Мы выбрались всего на день; утром сели в поезд, а стоило нам выйти на станции, пошел дождь. Я была в бешенстве, однако мы не сдавались: шагали под одним зонтом, назло всему ели мороженое на пляже и горстями швыряли камешки в море. По пути домой Дилан положил голову мне на плечо, поднял веснушчатое детское личико и сказал:
– Мам, сегодня лучший день в моей жизни.
Смотрю в кромешную тьму за окном и мечтаю отмотать время назад, вернуться и сделать другой выбор. Почему я оставила его одного дома? О чем думала? Почему так сглупила?
Шуршание колес по гравию возвращает меня в настоящее. Мы едем в сторону суши по темной проселочной дороге. Нас чуть не сбивает летящая мимо машина.
– Вот вам и провинциальная доброта! – срывается Дженни. Мне впервые за день приходит в голову: а она ведь нервничает!
Несколько миль спустя подает сигнал навигатор. Дженни замедляет ход и показывает на голубой домик посреди поля.
– Думаю, он.
Прищуриваюсь. В сущности, здесь нет других строений. Высматриваю Дилана в доме, во дворе, на улице. Увы, ставни закрыты, а свет выключен.
И вдруг, когда домик уже позади…
– Стой! – кричу я, но Дженни едет дальше. Во мне просыпается животное чутье. – Разворачивайся! Сейчас же. Мой сын там.
Дженни прикусывает губу, вид у нее растерянный. Она включает поворотник, съезжает на обочину и глушит двигатель.
– Так… – она включает «аварийку». – Знаю, ты очень расстроена, но ведь понимаешь… – Она замолкает, теребя цепочку на шее. – Есть лишь одна попытка. Адам знает, что ты придешь. Он поджидает. Нам нужно действовать разумно. Ради Дилана.
Безусловно, она права. Адам не просто знает, а нарочно меня завлек беспроигрышной приманкой. И все же…
Лицо Дженни напряжено и крайне серьезно.
– Уверена, что не хочешь обратиться в полицию? Время еще есть. Я видела по дороге участок.
– Адам сам полицейский. И потом, Дилан должен знать: я пыталась его спасти. Я его не бросила.
Разум проясняется. Я даже приободряюсь. После долгих часов бездействия и ожидания наконец-то пришло время что-то предпринять. И пусть это станет последним делом в моей жизни.
– Все остальное неважно. Он должен понять: я пыталась. Сделала все, чтобы вытащить его оттуда. А теперь разворачивайся.
Дженни смотрит в пол, не двигаясь с места.
– Пойми, я не… не могу с тобой пойти. Если со мной что-то случится… У мальчиков никого больше нет.
– Понимаю.
Она заводит машину, и мы медленно возвращаемся к домику. Дженни паркуется на обочине неподалеку, за деревьями. Мы выходим из салона, и Дженни дает последние советы и указания, теребя завязки моей толстовки. Однако подруга кажется невероятно далекой, словно полузабытый отпуск. Мысленно я уже вошла в дом. Важно лишь то, что в нем.
– Главное – скорость, – напутствует Дженни. – С каждой минутой все меньше вероятность, что выберешься. Заходишь, хватаешь Дилана, выходишь. А я отвезу вас домой.
Она откашливается. Видно, хочет как-то подчеркнуть важность этой минуты.
– Слушай, Флоренс. Чем бы ни кончилось, помни…
– Так, у нас тут не «Храброе сердце»! Не начинай.
Дженни сжимает меня в объятиях.
– Удачи, катастрофа ходячая, – шепчет она мне в волосы. – Не забывай план. Увидимся через несколько минут, да?
Даже в темноте дом, где держат в заложниках моего сына, выглядит заурядно и, пожалуй, скучно. Голубой деревенский домик пятидесятых с неподстриженной живой изгородью и беспризорной лужайкой.
После напряжения этого дня так странно остаться без Дженни. Словно отрубили руку или ногу.
Иду по каменистой дорожке к двери. Надо мной кричит рассерженная чайка. Разве чайки – ночные птицы? Высматриваю на крыльце следы присутствия Дилана. Однако дом затих, затаился. Трижды стучу дешевым дверным молотком по двери.
Выдыхаю. Я как-то не думала, что никто не ответит. Даже неловко. Делаю шаг назад и гадаю, что теперь. Постучать еще раз? Крикнуть?
Тут начинает трезвонить телефон.
Перезваниваю. Один гудок, второй.
Прихожу в себя на выцветшем диване в цветочек, с мокрым полотенцем на лбу.
– Дилан! Я тут!
Тишина.
В голове пульсирует боль, а каждый удар сердца отдается в черепе. Приоткрываю глаза, но ничего толком не вижу. На них будто слой вазелина. Передо мной два лица, две пары голубых глаз. Двоится? Два силуэта сливаются в один.
Адам.
Он сидит в кресле напротив, одетый в темно-синий свитер, который я подарила ему на Рождество, смотрит в телефон и щурится.
Оглядываю комнату. Судя по всему, здесь жила мать Адама. Заметна рука пожилой женщины: плетеные корзины, деревянные гуси, акварельные картины. Пахнет сыростью и затхлостью одновременно, будто окна не открывали лет десять. Сверни за угол – и наткнешься на саму мисс Хэвишем.
– Дилан! – кричу я сквозь туман боли.
На сей раз Адам вскакивает с кресла.
– Ага, очнулась! – он наклоняется надо мной, и я ощущаю знакомый запах. – Как себя чувствуешь? Ударилась ты неслабо.
– Где Дилан?
– Дилан? – искренне теряется Адам. – А я откуда знаю? Точно все хорошо? Ты еще упала…
Он беспокоится непритворно. Может, это все недоразумение? И тут я вижу: руки у меня связаны спереди серебристым скотчем.
– Во-первых… – Адам шагает на кухню и роется в грязном шкафчике над головой, – ты в гостях. Чаю?
– Если он мертв, убей меня сразу. Мне плевать.
Адам кладет чайный пакетик в белую кружку со сколами.
– Убить? – он издает глухой смешок. – Ты все неправильно поняла, Фло. Я просто хочу побеседовать.
– Побеседовать? У меня голова в крови и руки скотчем обмотаны!
– Извини, – морщится Адам. – Мера предосторожности. Кстати, об этом… – он берет со стола нож. Тот самый, который я сунула в карман толстовки перед выходом из дома. – Спасибо. Необязательно было приносить подарок на новоселье, – Адам мягко постукивает пальцем по кончику лезвия.
Сердце бешено колотится.
– Дилан! Дилан! Слышишь меня?
Тишина.
– Ты невнимательна, Фло, – ноздри Адама раздуваются. – Это важно.
Паника пробивается сквозь толщу боли, как аквалангист, всплывающий на поверхность. Поворачиваюсь лицом к кухне, к Адаму. В резком свете флуоресцентных ламп он выглядит и знакомым, и совершенно чужим. В нем появилось нечто новое. Жесткость, которой я раньше не замечала. Неужели эта сторона всегда в нем была?
– Чего ты хочешь, Адам? Зачем это делаешь?
Адам поднимает взгляд от чашки с чаем; голубые глаза становятся круглыми, как мраморные шарики. Вид у него отчасти даже печальный.
– Чтобы ты меня выслушала. Я только этого всегда и хотел, Фло.
Адам садится рядом со мной на диван и протягивает кружку с чаем. Неловко сжимаю ее связанными руками. Чуть теплая, с разочарованием отмечаю я. А так бы ошпарила Адама.
Он делает глубокий вдох.
– С чего начать?
– С Дилана.
Он даже не слушает.
– Очевидно, о Марте ты знаешь.
– Она тебе изменяла с…
– Ролло Рисби, – выплевывает Адам имя, как ругательство. – Поймал ее с поличным. В нашу годовщину!
Киваю, а сама ищу взглядом следы присутствия Дилана – обувь, хоть что-нибудь детское. Где он? Эх, могла бы я достать телефон и посмотреть сообщения…
– Хотел подарить ей цветы в салоне, сделать сюрприз. Она сказала, что работает допоздна. Прихожу, а менеджер говорит: давно уже ушла. С парнем! – лицо Адама пылает, он тяжело дышит. – Слышала меня, Фло? С парнем! А ее парень, между прочим, я! Значит, они знали. Все до одного. Все знали: она мне изменяет, – Адам глядит на меня раненым животным. – И ты знала?
– До вчерашнего дня – нет.
Адам довольно кивает.
– Я с нее спросил, она давай отпираться. Якобы я «навыдумывал». Пытался ее прогнать, а она стала выгонять меня. Из собственного дома. Представляешь, Фло?
Он так часто повторяет мое имя, не по себе становится. Какая-то полицейская тактика, чтобы завоевать доверие?
– Я ей велел отвалить. А она меня толкнула, – Адам изучает мое лицо. – Марта была сильная. Сильнее, чем кажется на первый взгляд. Женщины в Восточной Европе крепкие. Она оттолкнула меня к стене. Я толкнул ее в ответ, – продолжает Адам после недолгого молчания. – Из самозащиты. К сожалению, она ударилась головой о кухонный шкаф.
– Ударилась головой? Ты вызвал скорую?
Адам смеряет меня ледяным взглядом.
– Вызвал скорую? – он глухо, равнодушно усмехается. – «Дейли пост» до потолка бы прыгала от счастья. «Сын бывшего шефа полиции уволен за избиение женщины». К тому же скорая тут не помогла бы.
Сердце подпрыгивает и падает в пятки, как лифт в пустую шахту.
– Подожди, то есть Марта?..
Адам смотрит на серые кроссовки, которые я все время вижу у него на пороге, и хрустит пальцами.
– Боюсь, да.
Его слова бьют меня под дых. Думаю о Зо, ее заплаканных глазах, и к горлу подступает тошнота.
– Ты ее убил!
– Нет. Говорю же, несчастный случай.
– Подожди-ка. Получается, Марта умерла… в августе? И ты отправлял сообщения с ее телефона? Изображал, что она еще жива?
Адам вдыхает сквозь зубы.
– Хотел выиграть время. Решить, что делать дальше. Я не специально, Фло… Так получилось.
– Не п-понимаю. Раз Марта умерла, как ты избавился от нее, от ее тела?
– Поверь, лучше не знать.
Верно. Лучше не знать. Я лишь хочу найти Дилана и убраться подобру-поздорову из этого дома. Только надо помочь Зо.
– Пожалуйста, скажи!
Адам опускает глаза.
– Смотрела «Во все тяжкие»? Эпизод с ванной? – он качает головой и беспокойно смеется. – Не стану лгать, мерзость ужасная. Все трубы забились. Кстати, извини.
Вспоминаю сломанный душ и ощущаю волну тошноты. Тяжело сглатываю и переворачиваюсь на спину, а горло горит огнем. В голове по-прежнему стучит, и я отчаянно хочу знать, где Дилан.
– Несчастный случай! – стенает Адам. – У меня выбора не было! Кто бы мне поверил?
Ставлю кружку на стол – не очень-то удобно, со связанными-то руками.
– Так, позволь уточнить: ты убил Марту и похитил моего сына, чтобы я приехала сюда выслушать твое признание?
– Нет. Признание? Вот как ты думаешь? Ничего я признавать не собираюсь! Ну же, Фло. Ты меня знаешь. Сколько раз я приходил тебе на помощь! Я хороший человек. Повторяю: это. Был. Несчастный. Случай.
Неловко ерзаю на диване. Рана на голове пульсирует от боли. Кровь стекает в рот, оставляя на губах соленый металлический привкус. Я могу думать только о Дилане.
Адам кладет руку мне на бедро.
– Прошу, Фло. Скажи, что меня понимаешь.
Стиснув зубы, изо всех сил изображаю мягкость:
– Да. Конечно. Несчастный случай. Понимаю.
Адам с облегчением выдыхает. На миг кажется, он хочет меня обнять.
– А теперь скажи, где Дилан.
Адам вскидывает голову.
– Дилан? А мне откуда знать?
Кровь закипает от ярости.
– Тебе откуда знать? Адам, черт бы тебя побрал, он же здесь! Я нашла записку. За каким хреном я сюда, по-твоему, приехала?
Адам долго меня разглядывает и наконец от души смеется.
– Вот оно как! Записка, – он заходится язвительным смехом, даже с жалостью ко мне. – Дилан. Ха! – Адам качает головой, словно не верит своим ушам. – Понятия не имею, где твой сын.
Он ставит кружку с чаем на сосновый столик и поворачивается ко мне с мрачным лицом.
– Записка об Алфи Рисби, тупая ты сучка.
Полная бессмыслица. Так и лежу на диване в цветочек, а голову будто пинают стальным ботинком – глухой непрерывный стук усиливается с каждой минутой.
– Алфи? Чего?
– Ты меня хоть слушала? – Адам багровеет от злости. – Его отец трахал мою девушку. Разрушил мне жизнь! Скоро узнают о… несчастном случае, это лишь вопрос времени, – его глаза полны отчаяния. – Мне нужны деньги, Фло. Чтобы уехать из города. Начать с чистого листа в теплом, недорогом уголке. Я хороший человек, ты ведь знаешь. Разве я не заслужил еще одной попытки?
В затуманенном сознании точно лампочка загорается.
– Боже! Ты… Алфи… – дико оглядываюсь по сторонам в очередном приступе паники. – Алфи Рисби… здесь? – Мои глаза шарят по комнате, занозистой сосновой мебели, древнему телевизору, пыльным лиловым занавескам. – Где он?
– Не волнуйся, – Адам встает. – С ним все хорошо, честное слово. Больше, чем хорошо, по правде говоря. О таком, как я, любой заложник только мечтает. У парня новый «плейстейшн» и «ЛЕГО» по «Звездным войнам». Целый корабль «Тысячелетний сокол», представляешь? Смежная ванная…
– Ты похитил Алфи Рисби? Но тогда… где Дилан?
– Вечно «Дилан»! – стонет Адам. – Хоть минуту подумай о ком-нибудь другом! – он показывает на темный коридор. – Я тебе говорю: Алфи Рисби, ребенок на миллион, сидит в соседней комнате, а ты «Дилан, Дилан»! Кроме того… – Адам размахивает передо мной телефоном, – согласно записи с нашего дверного звонка, Дилан этим утром вышел… в пять часов семнадцать минут, как раз когда ты вернулась домой после своего маленького приключения, – он хитро на меня косится. – Поздновато для буднего дня, не находишь? С кем встречалась?
Внутри меня странная пустота, будто выкачали всю кровь, вынули кости и органы. Неловко хватаю телефон еще связанными руками. Мальчик на видео одет в темную толстовку с капюшоном и несет тяжелый рюкзак. И правда, очень похож на Дилана.
– Как…
– Не волнуйся, – Адам подмигивает. – Камера также показывает, что он вернулся домой час спустя, а затем вновь ушел в школьной форме в семь сорок пять утра. Разрешаешь ходить в школу одному? Хотя, наверное, ты слишком устала после свидания?
Голова идет кругом. Дилан и правда весь день был в школе? И куда это он ходил – встречать рассвет?!
Вот бы сейчас прочитать его сообщения! Хоть поняла бы, что за чертовщина происходит.
Адам бросает мне дешевую красную балаклаву. Она приземляется на колени.
– А то еще узнает.
– Чего?
– Ты ведь хочешь поговорить с Алфи Рисби? Убедиться, что с ним все нормально?
Алфи. Точно. Я совсем о нем забыла. Я только мечтаю убраться отсюда к чертовой матери и поехать в Лондон, к Дилану. Что я вообще здесь делаю, вдалеке от сына?
– Ну-у…
Адам грубо поднимает меня с дивана, и я неохотно следую за ним по темному коридору, к двери с ручками, обмотанными цепью. Из щелей пробивается свет. Адам возится с цепью и знаком велит мне заходить. У меня дыхание перехватывает.
– Подожди, а ты со мной не пойдешь? Вдруг ты меня тут закроешь, кто знает?
– Как можно, Флоренс! – обижается Адам. – Это же я. Посмотри сама и убедись: я не какое-то чудовище. Я о нем забочусь, – он переминается с ноги на ногу. – Спроси сама.
Адам помогает мне натянуть балаклаву, и я захожу в комнату. Алфи сидит на разобранной кровати спиной ко мне и играет в стрелялку от первого лица. Он меньше, чем я его запомнила, а рыжеватые волосы грязные и все спутались. На Алфи пижама с ракетой, тапочки и полосатый халат, будто он приболел и не пошел в школу. После его фото во всех газетах страны как-то не верится, что он настоящий. Словно видишь вблизи знаменитость.
Алфи недовольно отрывается от игры.
– Это не он. Вы кто?
– Я, э-э, подруга. Твоей мамы. Вроде того. Решила проверить, как ты. Все у тебя хорошо?
– Ага, – бурчит Алфи.
Комната больше, чем я представляла. Есть встроенный шкаф, смежная ванная, двуспальная кровать и телевизор с плоским экраном, подключенный к «плейстейшн».
– Все нормально? Никто… тебя не трогает, где не надо?
Он даже не отвлекается от игры.
– Фу-у. Гадость.
Вздыхаю с облегчением. Конечно, нет!
– Хорошо.
– Вы пришли меня спасти?
– Что?
– Ну, вызволить, так вроде говорят?
Под балаклавой выступают первые капельки пота. Шумно сглатываю.
– Э-э, нет. Я искала своего сына.
Лицо Алфи мрачнеет. Он возвращается к игре, а мне становится немного стыдно. Его надо спасать? И как, интересно?
– Извини… не знаю, чем тебе помочь. И потом, я сама здесь застряла, – показываю связанные руки.
Алфи хмыкает, не отрывая глаз от экрана.
– Да, но вы же взрослая. Разве не можете что-нибудь придумать? – на экране взрыв, и Алфи с досадой вздыхает и швыряет контроллер в телевизор. – Овца, – тихо бормочет он. – Смотри, чего ты натворила.
Очевидно, две недели в заложниках его не изменили. На миг я даже не жалею, что он заперт в гостевой Адама. Через недельку-другую наберется ума.
– Ладно. Ну, береги себя, – стучу локтем по деревянной двери. – Я хочу выйти!
Алфи оглядывается на меня через плечо. Глаза у него красные. Он шепотом произносит слово, которого я прежде из его уст не слышала.
– Пожалуйста… – он кажется еще меньше и беспомощнее. – Пожалуйста. Я скучаю по маме.
Открываю рот, но тут дверь распахивается, и мощная рука Адама хватает меня за плечо и тянет обратно к дивану в гостиной. Снимаю колючую маску и откидываюсь на подушки, пытаясь осмыслить увиденное.
– Ну вот! – довольно восклицает Адам, усаживаясь рядом со мной на диван. – Как я и сказал. У парня есть пицца, «Фортнайт», все энергетики мира. Спорим, он домой и не хочет?
Закусываю губу. Угрюмое «пожалуйста» Алфи жжет уши, как проклятие. Адам хватает мои связанные руки; лицо его становится серьезным.
– Я лишь хочу начать с чистого листа, – сдавленно объясняет он. – Поверь мне, Фло, я не хотел обижать Марту. Это был несчастный случай. Ужасный, просто ужасный. Уж ты-то знаешь, каково это – мечтать о второй попытке.
Киваю, лишь бы выиграть время, хотя не совсем согласна.
– Не понимаю… Как ты вообще его нашел?
– Чистое везение – Дилан упомянул поездку с классом. Ты знала, что это, считай, единственный на весь Лондон заповедник без камер? Легче легкого.
– Значит, ты его похитил и пять-шесть часов вез в Корнуолл? Странно. Тебе кто-нибудь помогал? Как ты его здесь удерживаешь?
Адам пожимает плечами.
– Ну, он не очень-то рвется в школу. Как я сказал, для него тут уютное гнездышко. Я запер дверь, оставил ему кучу еды. Предупредил: везде камеры, поэтому без фокусов, иначе выслежу и убью, – он подмигивает. – И потом, в этом возрасте за ними не надо постоянно следить.
Горю от стыда, но все же не сдаюсь:
– А Дилан? Откуда у него рюкзак Алфи?
– Боюсь, Дилан слегка нарушил мои планы. Конечно, я надел балаклаву, поэтому он меня не узнал. Но я на всякий случай попросил мальчиков поменяться рюкзаками, – Адам усмехается при мысли о своей догадливости. – Предупредил Дилана: если кому-нибудь скажет, я отправлю его в тюрьму.
– Ты подставил моего сына?!
Странное поведение Дилана теперь понятно. Неудивительно. Бедный ребенок видел, как незнакомец в маске похитил его одноклассника. Представляю, какой это оставило след.
Адам рьяно качает головой.
– Нет! Подстраховался, только и всего. Откуда мне было знать, что ты станешь рыться у него в комнате и придешь к поспешным выводам? Кстати, надо отдать пареньку должное – он умеет хранить тайны. Думаю, угроза тюрьмы напугала его настолько, что он держал рот на замке.
Вспоминаю Дилана. Мой маленький чудак, который хочет сделать мир лучше! Сколько детям отведено солнечных суббот и мороженого, прежде чем их дух сломят хулиганы, злобное начальство и грозные письма от налогового инспектора? Сколько дано рождественских рассветов, когда на цыпочках спускаешься к груде подарков под елкой? Вопрос отнюдь не риторический. Собственные счастливые воспоминания детства я могу пересчитать по пальцам одной руки. Адам украл остатки ребяческой непосредственности Дилана, раньше срока перевел его через мост, отделяющий Блаженное Детское Неведение от Тоскливой Пустоши Взрослой Жизни, а сам мост после сжег. И самое ужасное – научил сына мне лгать. Уже за это я с удовольствием Адама убила бы: быстрыми взмахами топора, пакетом с замороженной едой, куском брезента. И без особого труда.
Все тело дрожит от гнева.
– Зачем ты меня сюда привел, Адам? Что я здесь делаю?
– Мне нужна твоя помощь, – он опускает глаза.
– Что?
– Ты слышала Клео Рисби на пресс-конференции. «Назовите цифру». Я подумывал о пяти миллионах. Три мне, два тебе. Хватит нам на новую жизнь, и в то же время сумма не столь большая, чтобы Рисби потом за нами погнались.
– «Нам»? – у меня потеют ладони. – Я-то здесь при чем?
– Да-да, ты права, – фыркает Адам. – Вырежу из журнала буквы и брошу миллионерам записку в почтовый ящик: «У меня ваш сын, спрячьте два мешка денег в кустах». Признай, Флоренс, я не полный дурак. Я уже пытался связаться с Клео. Отправил ей рисунки Алфи – в доказательство, что он жив. Правда, в итоге все запутал.
Сердце у меня падает при мысли о рисунках, которые Клео показала в автобусе. Выходит, она права.
– Переговоры об освобождении заложников – дело тонкое, – шепчет Адам, словно кто-то может подслушать. – Подход нужен осторожный, от знакомого человека. Иначе они пойдут прямиком к копам или наймут головорезов из «Моссада», и всему конец.
– Подожди, так… ты хочешь, чтобы я попросила Рисби о выкупе?
– Вот, другое дело.
– Почему не Дженни? Раз уж вы так сблизились.
Адам хохочет.
– Дженни? Издеваешься? Да она в два счета позвонит полиции. Зато ты… – он оценивающе оглядывает меня сверху донизу. – Ты другая. У тебя гибкая мораль.
Тотчас вскипаю. Даже в такую минуту его слова оскорбительны.
– Неправда. Я изменилась.
– Да ну? И Робин Секстон с тобой согласился бы?
Меня словно окатывает ледяной водой. Адам приподнимает бровь.
– Ой, да ладно. Мы оба знаем о твоей выходке. Честно говоря, впечатляет. Очернить невинного человека ради спасения сына? Библейский сюжет. Подумай только: два миллиона. Купишь дом побольше, запишешь альбом. Я предлагаю тебе выход, Фло. Новую жизнь. Помоги немного, и все.
Накатывает слабость. Комната кружится перед глазами. Адам же говорит все быстрее:
– Знаешь, человек другого склада стал бы тебя шантажировать. А я вот нет. Я честный. Ни к чему не принуждаю.
Не успеваю ответить, как Адам вскакивает с дивана, достает из заднего кармана канцелярский нож и двумя быстрыми взмахами разрезает скотч у меня на запястьях.
– Ну вот, – он помогает мне встать. – Видишь? Ты свободна. Уходи, если хочешь. Я серьезно.
Потираю запястья. Голова по-прежнему гудит. Марта мертва. Алфи в соседней комнате. Дилан, как выяснилось, дома в Шепердс-Буш после загадочной предрассветной прогулки.
Сколько я здесь просидела? Может, час, а может, десять. Я совсем потеряла счет времени. Интересно, Дженни еще ждет? Я могу выскользнуть из дома прямо сейчас, побежать в темноте к машине и шесть часов ехать обратно в Лондон, к Дилану. Но что тогда будет с Алфи Рисби? Живот завязывается в узел. Нужно выиграть время. Нужно подумать.
– Знаешь, Адам… – умолкаю, обдумывая свою сложную роль то ли гостьи, то ли сообщницы, то ли заложницы. – Можно отойти в туалет? Привести себя в порядок?
Взгляд Адама задерживается на мне, подмечая засохшую кровь, размазанный макияж и спутанные волосы.
– Признаю, выглядишь отвратительно. Прямо по коридору и налево. Только без фокусов, ясно?
В ванной тоже заметна рука пожилой женщины. Отстающие от стен пастельные обои. Размякшая кучка мыла в форме ракушек. Корзинка высохшей ароматической смеси.
Расстегиваю рубашку, стараясь не уколоть себя шприцем, который засунула в лифчик. Шприцем с транквилизатором для лошадей, от Аллегры. На первый взгляд проще некуда: вонзаю шприц Адаму в плечо, хватаю Алфи и выбегаю из дома. А на деле?..
Ополаскиваю лицо холодной водой и пытаюсь сопоставить Адама, которого я знала все эти годы, – искреннего, влюбленного соседа сверху, – с тем, кто он есть на самом деле: убийцей, похитителем детей. Жаль, не расспросила в свое время о случае в начале его карьеры – ну, того, из-за которого Адама понизили в должности. Возможно, будь я повнимательнее, я бы всех спасла. Увы, слишком поздно.
Дилан. Представляю, как сын сидит дома и гадает, где я и почему не отвечаю. Зачем он уходил гулять по темноте?
Беру сомнительного вида кусок мыла и тру лицо, смывая макияж без остатка, пока пена не начинает жечь глаза. Может, лучше последовать плану Адама? В конце концов, Дилан в безопасности. Какой смысл спасать Алфи? Он мне даже не нравится.
Смотрю на выщербленную плитку и думаю о предложении Адама. Начать все сначала. Закрыть эту жалкую главу своей жизни. Забыть о Неудачнице Флоренс и вступить в эпоху «The Emancipation of Mimi». Два миллиона фунтов – прорва денег, но даже ее не хватит на пастельный дом в Ноттинг-Хилл. Разве что только на подвал. Зато можно построить студию звукозаписи на заднем дворе. Отправить Дилана в школу «с мягким подходом», где нет формы и оценок. Он наконец-то найдет друзей и перестанет проводить все время с жутким мистером Фостером.
Изучаю свое отражение в грязном зеркале. От макияжа не осталось и следа, глаза припухшие и красные от мыла. Мокрые волосы прилипли к голове, как раскисшие спагетти. Рана снова кровоточит. Вылитое чудовище, внутри и снаружи. Жалкая, бессовестная и ничтожная. Адам это приметил. Подобное к подобному. Поэтому попросил меня, не Дженни.
Вытираю лицо жестким полотенцем и засовываю прохладный шприц обратно в лифчик. Взгляд на миг задерживается на грязном зеркале. И вдруг вижу кого-то другого. Не чудовище. Женщину, которую больше не волнует, как она выглядит. Ей незачем. Медузу горгону, опасную и могущественную в своей омерзительности.
Была не была. Последние десять лет я шла легким путем. И посмотрите, куда это меня привело! Я одна в ванной старухи, заперта с убийцей девушки и богатым ребенком-заложником. Ни карьеры, ни личной жизни, и все остальные матери меня ненавидят. Никто не придет на помощь. Никто и не собирался. Сегодня я впервые сделаю правильный выбор. Тяжелый выбор.
Пришло время спасти Алфи Рисби. На сей раз – по-настоящему.
Адам на кухне снимает замороженную пиццу с металлического противня в духовке.
– Тяжеловато с таким балованным заложником, – чуть усмехается он. – Парнишка ест только изысканные блюда.
Его взгляд задерживается на кровоподтеках у меня на запястьях – ярко-фиолетовых следах, похожих на браслеты.
– Извини. Мера предосторожности, сама понимаешь.
– Ничего, – благодушно отвечаю я. Надо вести себя как обычно. От этого все зависит. Опершись на стол, готовлюсь к последнему представлению: – Адам, я понимаю. Правда.
На его лице написано облегчение. Он кладет пиццу на тарелку и обнимает меня, окутывая знакомым облаком «Олд спайса» и стирального порошка; шприц вжимается мне в грудь. Каждая клеточка тела возмущается от прикосновения Адама, но я стою неподвижно.
– Спасибо, – Адам зарывается лицом в мои волосы. – Серьезно, Фло. Ты не пожалеешь.
«Расслабься, – напоминает внутренний голос. – Спокойнее».
– Все будет хорошо, – вру я.
Адам отпускает меня и ставит на поднос стеклянную бутылку «перье».
– У Его Высочества время чая. Скоро вернусь, тогда обсудим подробности, – подмигнув, он надевает красную балаклаву.
Сажусь за кухонный стол и жду. Транквилизатор подействует не сразу. Значит, как только уколю Адама, нужно бежать. Вместе с Алфи.
Вглядываюсь во мрак за окном. Стекло в пятнах; я лишь вижу тусклый свет луны в тумане. Дженни еще там, ждет меня? Надеюсь, да. Одна в темноте я не продержусь.
Вновь слышу, как вдалеке закрывается дверь спальни, звенит цепь, а затем Адам тяжело шагает на кухню. Выпрямляюсь. В идеале надо его уколоть в гостиной, оттуда до комнаты Алфи всего несколько шагов, как и до входной двери. Чем ближе, тем лучше. Каждая секунда на счету.
Адам возвращается, снимает красную балаклаву и садится за стол.
– Так. Ладно. План действий. Надо пообщаться с Клео Рисби наедине. Пригласи ее на чашку кофе. Вам, мамам, нравится пекарня «У Гейл», верно? Обязательно договорись о встрече в людном месте. Будто бы просто поболтать. Я пришлю тебе фото Алфи и свежие газеты. А теперь слушай внимательно. Показывай только на своем мобильнике. Ничего не отправляй ей на телефон или по почте. Никаких цифровых следов.
– Поняла. Ой, Адам… – смущенно хихикаю. – Мне опять надо в туалет.
Он закатывает глаза.
– Дорогу знаешь.
Как только выхожу из кухни, достаю из лифчика шприц и сжимаю в кулаке, стараясь не пораниться. Крадусь по коридору, мимо ванной, прямиком к комнате Алфи. Как можно тише снимаю цепь с двери. Сердце колотится так сильно – даже Адам на кухне слышит, наверное.
Приоткрываю дверь. Алфи сидит перед телевизором, сжимая в руке контроллер.
– Ой, я вас знаю! – удивляется он, увидев меня без балаклавы. – Вы же мама…
Прижимаю палец к губам и киваю.
– …Дилана. Я вытащу нас обоих отсюда. Обувайся.
Алфи с досадой морщит нос.
– Сейчас? Я на семнадцатом уровне…
Адам шумит на кухне. Сердце у меня подпрыгивает.
– Алфи, я серьезно. Обувайся и бежим. Мы в опас…
Меня прерывают торопливые тяжелые шаги. Дверь спальни распахивается и с глухим стуком ударяется о стену. На Адаме красная балаклава, в правой руке он сжимает серебристый пистолет. Я подпрыгиваю.
– Извини, проверяла, нужно ли ему…
– Идиотка! – Адам бросается ко мне. – Нельзя, чтобы он видел лицо! Не понимаешь? Теперь он…
Я не готова, но выбора нет. Сейчас или никогда. Замахиваюсь и вонзаю шприц Адаму в плечо. Застигнутый врасплох, он отшатывается, и шприц торчит из его темно-синего свитера как стрела, попавшая в яблочко.
Алфи в страхе застывает перед телевизором.
– Беги, Алфи! – срываю я горло. – Беги!
Алфи запоздало понимает серьезность положения. Он бросает контроллер на пол и через открытую дверь спальни проскакивает мимо Адама в гостиную. Адам вытаскивает шприц из плеча.
– Это еще что за хрень? – фыркает он, бросая шприц на пол. – Уколоть меня хотела?
Мучительно прислушиваюсь: скрипит ли входная дверь, выбрался ли Алфи из дома? Дженни еще сидит в машине? Найдет его?
Полупустой шприц лежит на ковре. Бросаюсь за ним, но поздно: Адам наваливается на меня.
– Тупая сука! – орет он. – Ты все испортила!
Чувствую взрыв боли, воздух выбивает из легких. Лежу на полу, уткнувшись лицом в ковер.
– Зачем? – кричит Адам. Он отбрасывает пистолет и бьет меня голыми руками, будто хочет сделать мне как можно больнее без всяких посредников. – Зачем, Фло? Ты все испортила!
Тело сжимается от страха, а удары все сыплются. Рука. Нога. Что-то тяжелое – возможно, игровая приставка. Поначалу меня охватывает необъяснимый ступор, отрешенность. Затем боль накатывает, как волна. Она повсюду. Агония. Адам кричит, но я уже не могу разобрать слов. Тело обмякает. Удары продолжаются. Отрешенно удивляюсь, почему я еще в сознании. Разве мозг не должен отключиться, защитить меня? Думаю о Марте и надеюсь, что она ушла не столь мучительно. Откуда-то с порога дома доносится стук, словно бы металлом по дереву. Пытаюсь открыть глаза, но вижу только кровь. Теряю сознание и, одурманенная, погружаюсь на дно теплой лужи.
Перед глазами встает образ Дилана. Он склонился над кухонным столом и гадает, куда я исчезла.
«Кто же скажет Дилану?» – вот последняя связная мысль, прежде чем я падаю в темный колодец и с глухим стуком приземляюсь на дно.
Там моя мама в форме официантки.
– Погляди-ка! – сияет она. – Пожалела чужого ребенка. Не думала, что ты на такое способна!
Марта тоже здесь. Точнее, призрак Марты. Она протягивает мне бумажный платок.
– Умирать фигово, правда? – сочувственно спрашивает она.
Мотаю головой.
– Только не я. Еще нет.
Усилием воли открываю глаза. Адам слез с меня, пересел на кровать спиной к двери и всхлипывает, закрыв лицо руками. Транквилизатор для лошадей не оказал заметного эффекта. Мой взгляд падает на пистолет, лежащий на полу справа от кровати. Доползти бы совсем чуть-чуть… если получится. Пытаюсь пошевелить рукой, но тщетно.
В дверном проеме за спиной Адама появляется силуэт. Темные волосы, темная одежда. У меня перехватывает дыхание. Дженни? Галлюцинация?
Она изумленно оглядывает комнату, прижимает палец к губам и тянется к пистолету.
В тот же миг Адам оборачивается и замечает Дженни.
– Твою мать! – он в последний раз пинает меня по голове. – Видишь, что ты натворила?
В комнате раздается грохот выстрела. Он куда громче, чем я ожидала, и все разом погружается во тьму.
Тишина.
50
В голове звучит песня «Девичника», а какая именно, не помню. Слова где-то парят, как ниточка воздушного шара, который уносится все выше в небо.
Пахнет лилиями и антисептиком. Я моргаю. Яркий свет бьет в глаза. Больница. Я в больнице. В последний раз я была в больнице, когда рожала Дилана, – в убогом акушерском отделении, где находились еще девять женщин и их неуклюжие волосатые мужья. Только здесь все по-другому. Можно сказать, палата от «Тиффани». Добавить аромасвечей, и получится спа-салон.
Дилан сидит рядом, уткнувшись в портативную консоль. Зову его по имени, но выходит неразборчивое:
– Грхм.
– Мам! – Дилан вскакивает со стула. – Я позову медсестру, – он на миг задерживается, неловко приобняв меня рукой. – Я по тебе скучал.
Вдыхаю запах мыла от его волос. Безумно хочется прижать сына к себе. Увы, когда пытаюсь пошевелить руками, ничего не выходит. Опускаю глаза и вижу: они в одинаковых гипсовых повязках и напоминают неподвижных гусениц в белых коконах.
В дверях появляется жизнерадостная медсестра.
– Добрый денек, – весело приветствует она меня, точно малого ребенка. – И как мы себя чувствуем?
Что-то пытаюсь пробормотать, но рот будто кашей набит.
– Нестрашно! – медсестра делает пометку в карточке. – Неделя в коме, чему удивляться? Дилан, дружок, медсестры принесли печенье в ординаторскую – успевай, пока теплое, – она прикладывает к моей груди ледяной стетоскоп. – Так, успокоимся… Хорошо. Доктор уже идет. Я только кое-что проверю.
Она порхает вокруг меня, словно колибри, тычет пальцем в одно место, поднимает другое, вновь записывает. Двигается она быстро, умело, профессионально. Напоминает Дженни.
– М-м-ф… М-м-ф.
– Еще несколько дней будет трудно говорить, – сочувственно откликается медсестра. – Не волнуйтесь. Отдыхайте.
Киваю. Веки у меня как свинцовые.
– Ах да, я уже позвонила вашей сестре, – она подмигивает. – Не той, что на Маврикии. Другой.
Недоуменно моргаю.
– Вообще-то, к пациентам в критическом состоянии допускаются только родственники, но они с близнецами вас навещают почти каждый день.
Откидываюсь на подушки. Пытаюсь вспомнить, как я сюда попала, однако воспоминания точно измазали арахисовым маслом. Тихий писк мониторов погружает меня в полутранс. Возвращается Дилан, худой и бледный; его темная толстовка с капюшоном наполовину скрывает лицо.
«Что случилось?» – пытаюсь сказать я, но выходит только:
– Фо шлушлс?
Дилан молча опускает глаза. Он прекрасно понимает, о чем я спрашиваю.
– Адам? («Авм?») – хриплю я.
Дилан морщится и проводит пальцем по горлу.
Я с усилием глотаю.
– Алфи? («Аффи?»)
– С ним ничего, – Дилан пожимает плечами. – Может и дальше мучить черепах, благодаря тебе, – он показывает на гору цветов размером с небольшой внедорожник на столе неподалеку. – От Рисби. Благодарность за сына и все такое.
Киваю, пытаясь уложить все это в голове. Адам умер. Алфи жив. Ролло и Клео теперь меня любят.
– Где ты был? («Фе фы ыл?») Тем утром? («Вем уом?»)
Дилан смотрит на белые плитки пола, избегая моего взгляда.
– Прогуляться ходил, мам. И все.
Внимательно изучаю его лицо. У меня еще много вопросов, но тело тонет в матрасе, как тяжелый камень. Я ужасно устала. Мне морфий дают? Падаю через разверзнутый пол в подвал и остаюсь там долго-долго.
Когда просыпаюсь в следующий раз, на стуле Дилана сидит Дженни. Уже утро. Солнечный свет льется в окно, создавая вокруг ее головы нимб. Перед Дженни папка с бумагами. Желтые страницы блокнота исписаны аккуратным почерком.
Дженни снимает очки для чтения и улыбается.
– Проснулась!
– М-м-ф.
– О зубах не волнуйся. Мы найдем тебе отличного стоматолога, – она добродушно усмехается. – Скоро опять сможешь жевать «Биг ред».
Зубы? Так вот почему я не могу разговаривать? Вожу языком во рту; десны толстые и ворсистые, будто их обложили ватными шариками.
– Не бойся. Сейчас у всех виниры. Рисби предоставят самые лучшие, – она обводит руками комнату. – Они тебя и положили в эту шикарную палату.
– М-м-ф.
Дженни протягивает мне маркерную доску.
– Думаю, писать удобнее.
Неуклюже беру маркер. Руки еще в гипсе, я с трудом царапаю:
«Что случилось?»
Дженни вдыхает сквозь зубы.
– Так. Ладно. Что запомнила последним?
Не успеваю ответить, как в палату влетает Дилан и пихает мне в лицо картонную коробку.
– Смотри, мам! – взбудоражено тараторит он. – Грета! Я думал, она умерла, а у нее спячка! Мистер Фостер сказал…
– Дил, – перебивает Дженни, – хочешь сладкого из автомата? – она вынимает из сумки двадцать фунтов. – Близнецы в приемном покое, возьми их с собой.
Когда он уходит, Дженни возвращается к нашему разговору. Лицо у нее напряженное, серьезное.
– Я ждала снаружи, как договаривались, – она опускает взгляд, осторожно подбирая слова. – Но и полицию вызвала. Не хотела, чтобы лучшая подруга угодила в смертельную ловушку.
Мое сердце трепещет.
«Ты меня спасла?» – вывожу я на доске.
– Не совсем. Понимаешь, деревушка маленькая, полицейский не понял серьезности положения. Наверное, дело в американском акценте, не знаю. Похоже, принял мой рассказ за розыгрыш. В общем, никто не приехал. В конце концов я вышла из машины и спряталась в кустах во дворе – хотела разглядеть, что там в доме. Тут вылетает Алфи и вопит, как оглашенный. Промчался мимо меня. Дверь открыта, и слышно, как внутри кричат. Вот я и… вошла. А потом…
– Что? («Ффо?»)
Дженни пристально на меня смотрит.
– Правда не помнишь?
Качаю головой.
На ее лице мелькает нечто среднее между подозрением и облегчением.
– Ну, неважно. Главное, что с тобой все хорошо.
Глаза Дженни впиваются в мои, как лучи лазера. В них читается мысль, которую она не в силах выразить вслух.
– Полагаю, полиция тебя еще допросит насчет… э-э… самоубийства Адама.
Меняю тему.
«Дилан?» – неуверенно пишу я.
– Вот тут сложно разобраться. Что он тебе сказал?
Качаю головой. Ничего.
– Ну, по его версии, он не мог заснуть и пошел прогуляться, – тщательно подбирает слова Дженни. – Он вроде как увидел, что ты спишь, оделся и сам отправился в школу.
В школу? Логично, поэтому никто и не звонил из-за его отсутствия. Но какая может быть прогулка в такое время?!
Радостные возгласы в коридоре прерывают мои размышления. Мальчики возвращаются с газировкой и конфетами в руках. Дженни встает и, словно прочитав мои мысли, продолжает:
– Спроси у него насчет прогулки. – Она склоняется над кроватью и шепчет: – Хотя знаешь, с ним все хорошо. Ты жива. Может, оставишь разговор на потом? Какой сейчас в этом прок? – она мягко сжимает мою руку. – Отдыхай, Флоренс.
Дни пролетают как в тумане. Физиотерапия. Осторожная ходьба на костылях, легкая растяжка. Тарелочки яблочного пюре, которые приносят медсестры. С моего рта делают слепок. Для новых зубов.
Прежняя я впала бы в истерику при мысли, что потеряла шесть зубов. Возможно, обезболивающие виноваты, но не могу как следует возмутиться. Я жива. Мой сын в безопасности. Ну и плевать на жалкие кусочки эмали. Как сказала Дженни, можно купить новые.
Через несколько дней появляется полиция. Мужчина с ужасно глубоким прикусом стоит у моей больничной койки и задает кучу формальных наводящих вопросов, прежде чем заключить: смерть Адама – самоубийство.
«Он убил бывшую девушку!» – царапаю я на доске.
Полицейский коротко кивает.
– Мы сообщим ближайшим родственникам и посольству Польши.
Даже сейчас никого особенно не волнует убийство Марты. Марты, о которой не упомянул ни один заголовок.
Загорелая Брук приходит меня навестить, волоча хмурого Джулиана и увядший букет. Она тут же дает знать, что пожертвовала местом в первом классе самолета, лишь бы поскорее вернуться в Лондон. («Но это ничего», – как уверяет она.)
– Жалко твои зубы, – бормочет обгоревший Джулиан, а я вежливо киваю, призывая все свое терпение. – И прости за крикетный мяч, – он косится на Брук. – Она меня заставила.
– Серьезно? Сейчас не время! – Брук испепеляет мужа взглядом.
– Ффо?
Брук присаживается на край кровати.
– Извини, правда. Я очень волновалась за вас с Диланом. Вот и подумала: вдруг после записки вы с Дженни бросите свое маленькое расследование и ты наймешь адвоката. Это все ради тебя. Хотя какая разница! – переходит сестра на беззаботный тон. – Кто старое помянет, верно?
Не успеваю возразить, как Брук достает из соломенной сумки несколько газет и раскладывает их по кровати.
– Видела хорошие новости? Смотри! Ты опять знаменитость!
Изучаю заголовки:
ХРАБРАЯ МАТЬ НАХОДИТ ПРОПАВШЕГО МАЛЬЧИКА!
БЫВШАЯ ПОП-ЗВЕЗДА СПАСАЕТ НАСЛЕДНИКА КРУПНОЙ КОМПАНИИ
ШЕФ ЛОНДОНСКОЙ ПОЛИЦИИ: РАССЛЕДОВАНИЕ О ПОЛИЦЕЙСКОМ-ПОХИТИТЕЛЕ
Старательный фоторедактор откопал мои снимки времен «Девичника». Старые промофото, где я на десять лет моложе и на несколько оттенков блондинистее. Невольно улыбаюсь, несмотря на острую боль в челюсти.
Брук сияет в ответ.
«Ты мне должна за окно», – пишу я на доске.
Тем же вечером я пролистываю газеты. Полагаю, побывав в шаге от смерти, я заинтересовалась жизнью, которую едва не потеряла. Новости, как всегда, безрадостные: лесные пожары уничтожили дом миллиардера в Калифорнии. Повстанцы атаковали контейнерное судно в Красном море. И только в самом низу пятой страницы коротенькая заметка сообщает: Робина Секстона освободили и сняли с него все обвинения. Меня захлестывает вина. Вероятно, я никогда не перестану стыдиться того, как поступила с этим человеком. Однако, раз я выжила, теперь есть возможность это исправить.
На следующее утро доставляют посылки: цветы, корзины с фруктами и плюшевых мишек от организаторов утренних ток-шоу в Нью-Йорке и молодых продюсеров-карьеристов в Лондоне – все они надеются взять первое интервью у «мамы-детектива», которая нашла Алфи Рисби.
Эллиот отправляет бутылку шампанского и записку следующего содержания:
Приходит и прозрачная пластинка из лимитированного тиража «The Emancipation of Mimi». Открытки нет, лишь желтый стикер с надписью:
Слегка виновато показываю Дженни все цветы и газетные вырезки.
«Это ты заслужила внимание, – пишу я на доске. – Если бы не ты, лежать бы мне зарытой в саду».
– Ой, да ладно! – Дженни отбрасывает волосы за плечи. – Больно надо, чтобы моя фотография мелькала по телевизору. Мне бы коллеги покоя не дали. Главное, у тебя все хорошо, – уже серьезнее добавляет она и сжимает мою руку. – Мне очень жаль, что так получилось. Флоренс. Ты этого не заслужила.
Жгучие слезы наворачиваются на глаза. Хотя, по правде говоря, пусть Адам ужасно поступил с Мартой, а я – с Робином Секстоном, если бы не история с Алфи, мы с Дженни никогда бы не подружились. Я бы по-прежнему целыми днями смотрела реалити-шоу в одиночестве, доставляла арки из воздушных шаров и мечтала о возвращении на сцену. По-прежнему тосковала бы по былому, ходила бы в тени сожалений о прошлых ошибках и портила себе жизнь.
Конечно, случившееся с Алфи ужасно, но послушайте: возможно, безобидное похищение – не худшее, что могло случиться с избалованным богатым сынком? По крайней мере, сможет написать о своем «тяжелом испытании» во вступительном эссе. Если совсем честно, мне его не жаль. Дженни, конечно, об этом знать необязательно. Подумает еще, что я психопатка.
Сжимаю ее руку.
– Я перед тобой в долгу.
На следующий день заявляются Рисби: Клео, Ролло и Алфи, сияющие от облегчения и сопровождаемые толпой измотанных ассистентов и телохранителей. Интересно, они передумали насчет развода? Впрочем, спрашивать невежливо.
Клео то и дело смущенно запинается. Волосы у нее снова выкрашены в блонд, словно ничего и не было. Она прижимается к Алфи, не желая выпускать его из виду. Она сжимает мою руку и плачет, уткнувшись в кашемировый свитер.
– Я никогда не смогу тебя отблагодарить. Вновь обрести своего ребенка, это… Не описать.
Отвечаю кивком. Клео невдомек, но я прекрасно ее понимаю. Алфи смотрит в пол, устыдившись поведения матери.
– Давай, милый, – подталкивает Клео, и Алфи кладет мне на колени огромный букет белых лилий.
– Это вам. Ну, в благодарность за спасение.
Показалось или на веснушчатом лице промелькнула ухмылка?
– Итак! – вмешивается Ролло, источая благодарность и запах бренди. Его присутствие заполняет всю комнату, как гелий. Он трясет мою руку, словно баллотируется в мэры, не обращая внимания на мою гримасу боли. – Наилучшие пожелания! – громыхает он, пока ассистент щелкает камерой.
– Не станем тебя задерживать, – Клео заботливо приобнимает Алфи. – Дадим мисс Граймс отдохнуть.
– Секретарь с тобой свяжется. Ну, насчет финансовой стороны вопроса, – Ролло подмигивает.
Сердце замирает. Значит, я получу вознаграждение? Я как-то об этом забыла. И тотчас вспоминаю мистера Секстона. Рисби еще не закрыли дверь, а я уже решаю: деньги я себе не оставлю. Им никогда не исправить того, что я натворила, но начнем пока с них.
На следующий день снимают гипс. Я ухитряюсь наклониться за упавшим карандашом, за что получаю аплодисменты от физиотерапевта. Команда молодых врачей решает: пора меня выписывать. Придется продолжить ходить на сеансы физиотерапии, однако Рождество я вполне могу справлять дома.
В мою последнюю ночь в больнице дружелюбная медсестра, которая ухаживала за мной в первый день, заглядывает во время обхода в сопровождении маленькой фигурки в просторной фиолетовой толстовке.
– Сказала, ваша подруга.
Прищуриваюсь. Линь с лукавой улыбкой опускает капюшон. Она не говорит, что я хорошо выгляжу, и не пытается меня обнять, только протягивает дорожную косметичку.
– Наверняка у тебя ногти хуже некуда, – усмехается она и садится на край кровати.
– А ты не слышала? Его поймали. Да, – вздыхает она. – Какой-то бородатый инцел из Уондсуэрта. Судя по всему, украл мобильный одной из жертв и подарил женщине, с которой познакомился в интернете. Только забыл удалить файлы из «облака». Представляешь? Так и напрашивался, чтобы поймали!
Терпеливо киваю. Нет, не понять мне увлечение Линь криминальными историями.
– Собеседование проходила, – смущается Линь. – У дизайнера, Александра Маккуина. Всего лишь стажировка. Но как же там упахивают! Три этапа собеседований, полный рабочий день в студии, – она раскладывает инструменты на моем подносе с едой и пожимает плечами. – В общем, я справилась.
Расплываюсь в широкой улыбке, от которой лицо болит.
Линь с улыбкой берет мои руки и изучает ногти, как гадалка – чайные листья.
– Зеленые, – определяется она наконец. – В честь нового начала.
Линь приступает к работе, стараясь не задеть капельницу, по которой мне вводят обезболивающее.
– Кстати, у меня новая страсть, – упоминает Линь, нанося жидкость для снятия лака на ватный шарик. – Слышала о воинственных экоактивистах? Эдакая смесь движения «Просто остановите нефть» и «Фракции Красной армии».
Качаю головой.
Линь бросает влажный ватный шарик в мусорное ведро на другом конце палаты и попадает с первой попытки.
– Проще говоря, экотерроризм. Нацелены на первую десятку вредителей окружающей среды. Руководителей нефтяных компаний и так далее. Началось с мелочей – подсыпали сахар в бензобак какого-то генерального директора. Зато сейчас… – ее глаза сияют восторгом, – перешли к подрывам.
Она откупоривает прозрачную бутылочку сушки для лака и покрывает ногти плавными, ровными движениями.
– Благое дело, в общем и целом, – она закручивает крышку и отвешивает поклон. – Вуаля!
Получилось девять безупречных овалов мятного цвета.
– Пропустила палец с пульсоксиметром, – оправдывается Линь. – Ну, что скажешь?
– Нувно блекки.
– Чего нужно? – удивляется Линь, услышав мою речь.
– Блекки.
– А-а, блестки! – Линь улыбается. – Да, верно.
Я выжила. Можно и отпраздновать блестками.
Возвращаюсь домой как раз к Рождеству. В порыве жизнерадостности позволяю Дилану купить настоящую елку. Он выбирает шестифутовую пихту Нордмана в горшке. Она стоит двести пятьдесят фунтов и похожа на кустик, ну да ладно. Дилан ставит елку на почетном месте в гостиной и украшает «экологичными» гирляндами из попкорна и сушеных апельсинов – боюсь, они привлекут крыс. После знаменитого ролика о том, как высохшая елка может загореться за пять секунд и спалить всю гостиную, я поливаю нашу, как одержимая.
На первый взгляд странно возвращаться в прежнюю квартиру и каждый день входить в общую дверь, но честно говоря, ничего не изменилось. Дом есть дом, каким бы он ни был.
На Рождество Дилан с утра пораньше врывается в мою комнату и размахивает «Ред буллом», перевязанным алой бархатной лентой.
– Ха-ха, очень смешно.
Закатываю глаза, а сама радуюсь, что он вообще подумал о подарке. Дилан не верит в Санту, никогда не верил, и все равно мы спускаемся в гостиную, как положено. Я готовлю нам по кружке горячего шоколада с овсяным молоком, пока Дилан копается в куче подарков.
Брук и Джулиан проводят праздники на Сент-Люсии («Наверстываем упущенное в медовый месяц, раз уж нас прервали!»), но прислали подарки: набор вин и пару пушистых тапочек для меня, а Дилану набор портативных раций и повербанк на солнечной батарее. Я в выборе подарков строго следовала его списку: купила дрон, полароид и, переступив через саму себя, рогатку. Только один сюрприз рискнула выбрать самостоятельно – новый террариум для Греты. Дилан разворачивает террариум со скептическим видом, зато потом радостно объявляет: это его любимый подарок.
– Настоящий дворец!
Все утро мы устраиваем Грете переезд, а после обеда приезжает Дженни с мальчиками. Мы заказываем димсам, открываем рождественский набор вин от Брук и бутылку шампанского, которую принесла Дженни. Близнецы носятся по заднему двору, колотя друг друга палками, а Дилан прячется в спальне и раскладывает камни в новом террариуме Греты.
– Что будут делать с его квартирой? – интересуется Дженни, откусывая кусочек панеттоне.
Поднимаю глаза к потолку.
– Я подумывала… Знаешь, изначально это был один дом. Можно соединить квартиры.
Это не вся правда. На самом деле я уже позвонила отцу Адама, выразила соболезнования и предложила выкупить квартиру. Я не стала обвинять его в том, что воспитал убийцу. В конце концов, не нам решать, какими вырастут наши дети.
Брови Дженни взлетают.
– Ого! Серьезно? Можешь себе позволить?
– Естественно, еще остались…
Дженни опускает бокал на стол.
– Подожди, ты ведь отдала вознаграждение Робину Секстону?
– Да, конечно. Но зачем ему все пять миллионов? Он в тюрьме-то пробыл неделю! Четырех вполне хватит.
Дженни закатывает глаза, но на губах ее играет тень улыбки.
– А мне предложили повышение. Возглавить офис во Франкфурте.
Сердце падает.
– Серьезно? Ты же только приехала! То есть, здорово! Поздравляю.
– Угу.
Она наливает себе еще бокал шампанского. Мы смотрим в окно на Макса и Чарли: они перестали колотить друг друга палками и теперь перебрасывают их через садовую ограду, как бумеранги.
– Наверное, откажусь.
– Что?
Дженни морщится.
– Ты когда-нибудь была во Франкфурте? И потом, мальчикам здесь нравится. Они обустроились. Я подумываю взять перерыв. Попробовать новое. Кто знает? – она пожимает плечами и делает еще глоток шампанского. – Может, начну свое дело.
Когда гости уходят, мы с Диланом забираемся на диван, играем два раунда «Уно», доедаем остатки димсама голыми руками и смотрим «Крепкий орешек». Наверное, Дилан слишком мал для битвы Брюса Уиллиса с террористами на «Накатоми Плаза», плевать. Уилл завтра заберет его на День подарков, а я хочу, чтобы он запомнил сегодняшний праздник.
Должно быть, мы оба заснули; когда я просыпаюсь, в доме темно и тихо. Дилан растянулся на диване. Фильм закончился, идут одиннадцатичасовые новости. Репортер с детским лицом стоит на парковке перед горящим зданием. Главный офис «Шелл» в Южном Лондоне, поясняет он мрачному ведущему.
– Сообщений о погибших не поступало, но по крайней мере один член совета директоров серьезно ранен, – репортер указывает на пылающий ад у себя за спиной. – Власти называют это поджогом. Предполагается, что взрывное устройство было начинено гвоздями.
На экране мелькает размытая фотография сгорбленного человека в серой парке.
– Полиция просит общественность помочь в установлении личности этого человека.
Подползает липкий страх. Почему фотография так… знакома? Смотрю на экран и пытаюсь разобраться. Я узнаю куртку. Откуда? Видела у отцов из школы? У парней из приложений для знакомств?
Подкатывает волна тошноты.
Мистер Фостер.
В голове щелкает. Сверчки. Банка, полная гвоздей. Загадочная прогулка Дилана ранним утром. Слова Линь звенят в ушах: «воинственные экоактивисты».
Бросаю взгляд на сына, крепко спящего на диване, и каждый волосок на теле встает дыбом.
Возвращаюсь к новостям и смотрю на пылающее здание «Шелл». Канал прямо упивается кадрами с пожаром. В отражении экрана вижу, как посапывает Дилан, а его зеленая толстовка с лозунгом «Питайтесь морковью, а не икрой!» приподнимается с каждым вздохом. Он просто безупречный, настоящий ангел, когда спит.
Пока не появятся свои дети, не поймешь, как часто твоя мать представляла твою смерть. Такова мрачная тайна материнства: с самого рождения ребенка, а то и раньше, ты воображаешь ужаснейшие трагедии. Твой двухлетний малыш незаметно пробрался к бассейну. Шестилетний ребенок на блестящем красном велосипеде мчится прямиком под автобус. Бунтующий подросток соглашается прокатиться с незнакомцем с самыми недобрыми намерениями. И нет этому конца. Однажды Дилан превратится в лысеющего дядьку с брюшком, а я ночами буду лежать без сна в доме престарелых и волноваться, выпил ли он лекарство от холестерина. Вот почему матери любят смотреть, как спят их дети. Хотя бы в эти минуты мы знаем: им ничего не грозит.
Изучаю умиротворенное лицо Дилана. Сколько у меня в запасе таких вечеров перед тем, как он вырастет и уйдет жить своей жизнью? Прежде чем Страшное, которое ни одной матери не остановить, не предвидеть и не исправить, все же его настигнет, как всякого человека на земле?
Очень долго сижу в темноте, наблюдая за спящим Диланом, радуясь каждому его вдоху и выдоху, как может только мать.
В конце концов я встаю, выключаю телевизор, еще раз поливаю елку в горшке и укрываю Дилана одеялом.
Мой маленький.
Эта книга не появилась бы на свет, если бы осуществились мои первоначальные планы на жизнь. Поэтому скажем спасибо вселенной за то, что пустила их коту под хвост.
Я всем обязана мужу, который поднял меня с пола, когда План А провалился, и в одиночку выплачивал нашу ипотеку, пока я сидела за столом и сочиняла истории. Благодаря вечному, временами раздражающему оптимизму он верил в мою книгу, даже когда не верила я сама. Все мои мечты сбылись благодаря тебе.
Спасибо Хелли Огден за то, что посоветовала сменить название, а потом и вовсе изменила мою жизнь. Ты потрясающий литературный агент, и я это поняла сразу, как вошла в конференц-зал и увидела уйму воздушных шаров. Спасибо Масуме Амири, которая их, скорее всего, надула. Спасибо Алиссе Рубен – я восхищаюсь твоими блестящими волосами и острым как бритва языком во время переговоров. Я многим тебе обязана. Спасибо Хилари Зайц-Майкл за попытку объяснить, как устроен Голливуд, и знакомство с командой моей мечты на телевидении: Крисом Сторером, Джошем Сениором и Купером Веде. Спасибо Флоренс Додд за то, что представила свою тезку-героиню читателям многих стран.
Выражаю глубокую благодарность моему редактору Кейт Дрессер. Мне безумно повезло с тобой работать. Твои правки улучшили книгу. Спасибо, что сделала их столь деликатно и что не стала добавлять туман на обложку.
Трудно себе представить более умную и талантливую команду, чем издательство «Putnam»: Тарини Сипахималани, Андреа Монагл, Норин Маколифф, Кэти Миллер, Санни Чиу, Клэр Салливан, Майя Балдауф, Эмили Майлхэм, Лори Пагноцци, Эрин Бирн, Молли Пайпер, Эшли Макклей, Кэти Макки, Алексис Уэлби, Линдси Сагнетт и Айван Хелд.
Спасибо Кэти Боуден из издательства «Fourth Estate» – она сразу поняла мою идею и помогла все сделать намного лучше. Ты – Мэрайя среди редакторов, и я счастлива у тебя учиться.
Спасибо Джиллиан Стерн за поддержку этой книги словом и делом. Спасибо всем участникам литературного конкурса имени Люси Кавендиш за то, что обратили внимание на опечатки и дали мне повод поверить в себя. Спасибо Джоанне Кларк и Сообществу авторов за практическую поддержку на этом пути.
Спасибо моему первому читателю Ральфу Мартину; моей маме-тигрице Кико Итасака; и моим дорогим друзьям Хиллари Эванс, Франческе Харрисон, Бриттани Кифер и Маку Уайнскину за моральную поддержку. Спасибо Смите Бхайд за то, что читала мои письма с вопросами, и Эль Харрисон за долгие телефонные разговоры и полезные советы. Спасибо Оливеру Уилсону и Крису Корбетту за то, что «держали меня за руку» по интернету, пока я подавала заявку. Спасибо Берит Кассис, настоящей маме-детективу.
Даю пять выдающемуся преподавателю писательского мастерства Никешу Шукле и всем слушателям моего курса для «Faber» (Азре, Ники, Инес, Сюзанне, Нику, Ан, Филу, «Сэнди», Ларисе, Зои, Илане, Мел, Сэму). Вы прочли первые наброски и сказали: Флоренс – не британка. Вы, ребята, были правы.
© Масленникова Т., перевод на русский язык, 2024
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025
Я не планировала влюбляться в серийного убийцу. Тем не менее сейчас мои лодыжки и запястья привязаны к стулу, и винить я могу только себя.
Я сижу в тускло освещенной комнате с белыми стенами, флуоресцентными лампами и серым ковролином с геометрическим рисунком на полу. Напротив меня – окно, которое позволяет понять, что на улице еще светло и я нахожусь где-то над землей, но никак не намекает на мое географическое положение. Крепко натянутые веревки уже местами натерли, и кожа горит. Мочевой пузырь прискорбно полон. Если бы я знала, что буду похищена, обязательно воспользовалась бы туалетом.
– Ау? – кричу я.
Подозреваю, никто меня не слышит, потому что рот мне затыкать не стали, а посадил меня сюда человек неглупый. Мои подозрения подтверждаются, когда никто не приходит на мой зов.
– Пожалуйста, мне нужно в туалет, – говорю я.
Тишина заставляет волноваться больше всего.
Я не так испугана, как должна быть, но все-таки испугана, и это облегчение. Я всегда очень ценю, когда испытываю эмоции, которые, по идее, должна испытывать в текущей ситуации, – это как достать пирог из духовки и увидеть, что он в точности такой, как на картинке в рецепте.
За страхом, безусловно, следует возбуждение. Будь я снисходительнее к себе, я бы связала это с адреналином, который помогает выжить, но не уверена, что заслуживаю снисхождения. Хоть мне и страшно, но есть что-то волнующее в том, что меня привязали к стулу – как в сцене из фильма. И совершенно очевидно, кто в этой истории протагонист.
Меня беспокоит, что, когда мое тело найдут, меня сочтут недостойной оплакивания. В эту ловушку попадают все мученики социальных медиа. Сначала о твоей смерти скорбят, а потом перебирают множество причин, по которым ты заслуживала умереть.
Мне хочется верить, что я хороший человек. Я голосую на каждых выборах и забочусь об окружающей среде. У меня стикер «Блэк Лайвз Мэттер» [274] на крышке ноутбука, а еще я посылаю деньги всем пострадавшим в национальных трагедиях.
Но все это перевесит одно большое прегрешение, которое я совершила, влюбившись в серийного убийцу.
– Не говори, что ты этого не хотела, – сказала бы Меган, увидев меня. – Никто бы не сделал того, что сделала ты, если бы не считал связывание и вероятность смерти хоть немного возбуждающими.
Меган не ошиблась бы. Меня не радует перспектива умереть, но мне нравится представлять всеобщий траур. Я хочу, чтобы мое имя запомнили, в отличие от полчищ других женщин, которых жестоко убили, а потом забыли. По меньшее мере я хочу подкаст в память о себе.
За дверью я слышу шум.
– Пожалуйста, помогите! – выкрикиваю я.
Несмотря на критичность ситуации, я не могу до конца поверить, что умру. Что это будет за мир без меня?
Я слишком поздно понимаю, что шум за дверью – это не мой потенциальный спаситель, а знакомые шаги человека, который привез меня сюда. Я снова натягиваю веревки – пустая трата сил. Я делаю глубокий вдох и готовлюсь к смерти.
Прежде чем влюбиться в серийного убийцу, я работала в отделе коммуникаций одной некоммерческой организации. Эту работу я нашла спустя несколько месяцев после получения степени бакалавра. Я выпустилась во время кризиса, и внезапно все «перспективы», о которых мне всегда говорили, растворились в воздухе. Фраза
Предложение от некоммерческой организации в Миннеаполисе стало манной небесной. Оно позволило мне съехать из родительского дома в пригороде и зажить как псевдовзрослый человек, которым я всегда хотела стать. Я решила, что посижу на этой должности пару лет, а потом постепенно начну двигаться вверх по карьерной лестнице, пока наконец не получу работу, которую действительно хочу. Как оказалось, движение вверх невозможно. Люди, которые уже занимают высокие позиции в некоммерческих организациях, просто периодически меняются местами, как в игре в музыкальные стулья. Я безнадежно листала каталоги по недвижимости, мечтая о доме с большим двором для собаки, хотя прекрасно понимала, что сумма на моем сберегательном счете постоянно колеблется где-то между семнадцатью и ста долларами и я никогда не смогу позволить себе даже первоначальный взнос. Я покупала рубашки за пять долларов и ела бранчи за двадцать пять, потому что они были единственной радостью в моей жизни.
Надо ли говорить, что моя мотивация в офисе была на нуле. Целыми днями я листала новостные ленты вместо того, чтобы работать. Я подписывалась на сайты со сплетнями про звезд, чтобы знать, кто с кем спит. Я читала статьи о политике (все плохо), о том, как в Соединенных Штатах относятся к эмигрантам (плохо), женщинам (плохо) и членам разных сообществ (плохо). У меня на компьютере всегда был открыт файл под названием «Текущая работа», который я намеревалась превратить в новый великий американский роман, но он неизменно оставался пустым.
По вечерам я слишком много пила и ходила на свидания с мужчинами, которые никогда меня не полюбят. Я не хочу сказать, что нелюбовь ко мне – это преступление, эквивалентное убийству женщин. В юридическом смысле ничего дурного даже не происходило. Никаких совместно подписанных документов, никакого общего имущества или детей, которые пострадают при распределении опеки, несправедливой для всех сторон. Лишь мое сердце – это ходячее глупое клише – было ранено, измучено и раздавлено до такой степени, что я готова была унижаться ради крох нежности.
Прежде чем я открылась Уильяму, прежде чем я узнала имена Анны Ли, Кимберли, Джилл и Эммы, я встречалась с Максом Юлипским. Реального будущего у нас с Максом не было – это я знала с самого начала, что не мешало мне охотно прогибаться под него и раздвигать ноги.
Макс кинул меня в четверг, хотя тогда я об этом еще не знала. Макс всегда был такой – непостижимый и недоступный. Это одна из причин, почему меня к нему тянуло. Макс играл в панк-группе под названием «Ревущие Тюлени», которая очень редко репетировала и была откровенно так себе. И это второе, что мне в нем нравилось. Было очень трогательно смотреть, как он поднимался на сцену и вкладывал все свое маленькое сердечко в исполнение песенок по две минуты, которые мог бы написать старшеклассник. Мне даже подарили их эксклюзивную фирменную футболку, которую изготовили в подвале дома, где Макс жил с двумя соседями. На ней был изображен тюлень в бандане. Я надевала эту футболку только в те вечера, когда Макс не оставался на ночь, чтобы он не видел, насколько я ей дорожу.
Днем Макс работал в очень дорогом специализированном магазине сыров и сэндвичей. Иногда он приносил мне маленькие кусочки сыра в пищевой пленке, и я позволяла себе отрезать понемногу, когда его не было рядом, чтобы почувствовать его вкус. У меня еще оставался сыр, когда Макс исчез. Если бы я знала, что он был последним, я бы растянула его на подольше. И держала бы в холодильнике, пока он не покроется плесенью, а потом все равно бы съела. Рискнуть пищевым отравлением ради кого-то – это знак истинной любви.
Но мы с Максом не использовали слово
– Я не ищу ничего серьезного, – прошептал он мне на ухо, когда мы впервые оказались в постели.
– Я тоже, – сказала я, расстегивая ему штаны. Это была ложь, которую я произносила уже так много раз, что она перестала казаться ложью. Разговоры с мужчинами стали больше похожи на зачитывание сценария, чем на обмен сокровенными тайнами.
Поскольку мне не хватало искренности, я полагала, что и ему тоже. Конечно, со временем мы бы становились все ближе и ближе друг к другу, пока с неизбежностью не стали бы парой, и тогда в порыве страсти он вынужден был бы признаться, что постоянно думает обо мне и хочет быть вместе навсегда. Только вместо этого после занятий любовью, или секса, или как ему наименее дискомфортно было называть тот животный акт, которому мы только что предавались, он говорил что-то в духе:
На наше последнее свидание мы ходили в полувегетарианский ресторан, который недавно открылся в районе, охваченном стремительной джентрификацией [275]. Был октябрь, и деревья хватались за последние остатки ярких цветов, прежде чем превратиться на зиму в голые скелеты.
– Как ресторан может быть полувеганским? – спросила я Макса. – Разве вся идея вегетарианства не в том, что ты целиком
Он улыбнулся. Нам нем была рукодельная футболка
– Вот что я люблю в тебе больше всего, Ханна. Ты постоянно думаешь, – ответил он. При слове
Потом я спросила Макса, не хочет ли он вернуться ко мне, и он меня отбрил.
– У меня завтра много дел, – сказал он.
Я не стала напоминать, что он работает в сырном магазине.
– Да ладно тебе, – произнесла я своим самым соблазнительным тоном и прижалась к нему всем телом. Я хотела, чтобы моя плоть была всемогуща. Но нет.
– Извини, – сказал Макс, отталкивая меня. При этом он улыбнулся, но криво.
Отказ не так сильно бы меня расстроил, воспринимай я нас как равных. Макс все еще ездил на машине, которую родители отдали ему в шестнадцать лет, хотя вся конструкция жутко скрежетала каждый раз, когда он нажимал на тормоза. У него не было медицинской страховки, и когда об этом зашла речь, он признался, что не помнит своего последнего планового медицинского осмотра. Предполагаю, такая же ситуация была с дантистом, особенно учитывая то, что он отклонил предложение оставить у меня зубную щетку.
– Для меня это чересчур серьезно, – говорил он.
Однажды Макс объяснил, что не может пойти на нормальную работу, потому что тогда он продастся, а он слишком предан своей панк-группе. А как, хотела я спросить, ты представляешь ваши дальнейшие успехи? Если ты уже достиг всего, о чем мечтал, то что тебя тогда держит? Вместо всех этих слов я пробормотала что-то про талант.
– Я не такой, как ты, Ханна, – сказал он, заканчивая разговор. – Я просто не могу пойти на старую добрую работу.
Этот комментарий меня задел. Я действительно отказалась от творческих устремлений своего детства – театра, искусства и литературы – в пользу сорокачасовой рабочей недели. Но мне, по крайней мере, хотелось верить, что я несу добро, работая в некоммерческой организации.
Я успокаивала себя медицинской страховкой со слишком высокой суммой удержания, благодаря которой недолго проходила на терапию к женщине, больше всего напоминавшей злобную училку. Также я знала, что мне регулярно капают деньги на пенсионный счет, хотя до конца не понимала, что значат эти цифры. А в те дни, когда этого было недостаточно, я находила утешение в тако-баре, однажды появившемся у нас в комнате отдыха, и поглощала кукурузные чипсы до рези в животе.
Но Макс не испытывал ко мне никакого сочувствия. С его точки зрения, это была жизнь, которую я выбрала сама, как будто в моем случае о выборе вообще шла речь.
Мне потребовалось полторы недели на осознание, что Макс меня отшил. До этого момента я носила его футболку, грызла сыр и обновляла страницы в его соцсетях, пытаясь понять, куда он подевался. Когда он выложил афишу предстоящего концерта «Ревущих Тюленей», я наивно решила пойти, думая, что один мой вид непременно спровоцирует у него стояк.
Я надела свое любимое маленькое черное платье, которое извлекла из шкафа, заваленного маленькими черными платьями. Я выпрямила и уложила волосы и нарисовала размашистые стрелки подводкой, решив, что так я выгляжу немного как панк. Я пригласила свою лучшую подругу Меган сходить на концерт вместе, и она явилась в мою студию со своим парнем.
– Он будет нашим трезвым водителем, – стала оправдываться она, признавая, что его появление слегка нарушает договоренности. Этим вечером мы планировали быть только вдвоем, но это понятие сразу начало размываться.
Я напилась прежде, чем мы добрались до мероприятия. «Ревущие Тюлени» играли после других групп, и в ожидании их выступления я убивалась по поводу своего возраста: слишком очевиден был мой переход на темную сторону тридцатилетия на фоне крутых молоденьких панкушек. Я поняла, что моя прическа выглядит глупо, а платье не сидит. К моменту выхода Макса на сцену я уже серьезно накидалась в попытках поддержать свою самооценку. Все их выступление я старалась установить с ним зрительный контакт, чего мне так и не удалось.
После сета он спустился в зал, и я пошла ему навстречу. Я ждала, что он радостно воскликнет:
– Они просто друзья, – сказала я Меган, не заметив, что она уединилась в углу со своим парнем.
– Привет! – сказала я, подойдя к Максу.
Его глаза пару секунд фокусировались на мне, будто он не сразу меня узнал.
– О, привет, Ханна, – наконец произнес он.
Я попыталась обнять его так же крепко, как Ребекка или Рэйчел, но он ответил вяло.
– Вы смотрелись просто отлично! – похвалила я.
– Спасибо, – натянуто улыбнулся он.
Я уже чувствовала, как прогрызаю себе путь обратно к его сердцу. В моей голове развернулся план, как мы оба уйдем в пьяный угар и я позову его к себе в квартиру. В нем вспыхнет любовь, ну или хотя бы симпатия, когда он увидит меня голой. С утра мы можем позавтракать вместе. Весь день я буду похмельная, но счастливая, потому что хотя бы ненадолго Макс останется на расстоянии вытянутой руки.
Вот только он не хотел уходить в пьяный угар. Макс отклонил мое предложение пойти к бару, а, что хуже всего, Ребекка или Рэйчел ни на минуту не оставляла нас одних.
– Так чем ты занимаешься, Ханна? – спросила она.
И вот я на панк-концерте рассказываю о своей работе – наименее панковой вещи на свете.
– Работаю в коммуникациях в общественной организации, – ответила я, и мне пришлось повторить это еще раз, потому что музыка в клубе была слишком громкой.
– Круто, – сказала она.
Меган похлопала меня по плечу, прежде чем я успела задать встречный вопрос.
– Мы собираемся идти, – сказала она.
Мне было наплевать на то, что эти двое собираются делать. Парень Меган вообще не должен был приходить, и я уже хотела сказать ей оставить меня здесь, потому что я возьму «Убер» вместе с Максом, но тут он заявил:
– Мы тоже собираемся отчаливать.
Всю дорогу домой в автомобиле я сокрушалась по поводу слова «мы».
– Что он имел в виду? – спрашивала я.
– Наверное, он подвезет ее до дома, – утешала меня Меган.
– Да, но что он имел в виду? – снова повторяла я.
Точное время смерти Анны Ли так и осталось неизвестным – ее тело уже слишком разложилось, – но, по оценке патологоанатома, в тот момент, когда я распаковывала замороженную пиццу, которая лежала у меня в холодильнике настолько давно, что я уже и не помнила, когда ее купила, изуродованное тело девушки сбросили в канаву. Черви уже начали копошиться под ее кожей, когда я откусила пиццу и обожгла нёбо. Я не заявляю, что быть убитой и быть брошенной парнем, с которым у тебя даже не было настоящих отношений, – это одно и то же, но просто хочу сказать, что время для нас обеих выдалось не лучшее.
«НАЙТИ АННУ ЛИ» – вот что было в трендах, когда я вернулась в офис два дня спустя.
Наша организация располагалась в ветхом многофункциональном здании. Это, по словам нашего босса, должно было свидетельствовать, что мы – «часть сообщества», но из-за своего удручающего состояния здание быстро пустело. Погода для начала ноября стояла необычайно холодная, и по дороге из машины мне припорошил волосы первый снежок. Обычно первый снег меня радует, но этим утром мне было сложно увидеть что-то уютное в ледяном холоде.
– У тебя усталый вид, – сказала Кэрол.
Кэрол сидела напротив меня с тех пор, как я начала работать. В то время я считала ее дамой предпенсионного возраста, но с тех пор выяснила, что ей всего пятьдесят три года и она собирается работать на корпорацию еще лет сто. Кэрол любила подчеркивать, насколько она старше меня, потому что больше ничем похвастаться не могла. Как и у меня, у нее не было ни власти, ни денег. Так что она пользовалась единственной привилегией отпускать в мой адрес жалкие ядовитые комментарии типа «Лет через десять ты будешь думать иначе» и иронично фыркать, когда я предлагала какие-то новые идеи на собраниях.
– Все в порядке, – ответила я.
Все было не в порядке. После панк-концерта я все выходные отслеживала фотографии, которые Макс выкладывал в соцсетях. Я пыталась разузнать побольше о Ребекке/Рэйчел, которую на самом деле звали Риз, но все ее аккаунты оказались закрытыми, что я восприняла как личное оскорбление. У меня в голове крутились мотивационные речи, в которых я уверяла себя, что слишком хороша для него, что Макс изначально мне не особо-то и нравился, что это отличная возможность найти кого-то получше, но в итоге все равно останавливалась на обнадеживающей мысли, что они с Риз всего лишь друзья и он напишет мне в любую минуту. В любую минуту! Я решила взяться за новую программу упражнений, а в итоге час рассматривала велотренажеры, которые все равно не могла себе позволить и тем более куда-то поставить, а потом просто закрыла браузер. В тот же день я решила посвятить себя цельной диете, но вечером заказала китайской еды на ужин и с тех пор только ее и ела. Дело было не в Максе, вернее, не только в нем. Скорее это была тоска из-за моей очевидной неспособности завести нормальные отношения: мое сердце, как рыболовный крючок, цеплялось за что попало.
Я устроилась за компьютером с первой кружкой кофе. Он делал работу более терпимой, и я тщательно распределяла потребление напитка в течение дня, воспринимая каждую кружку как маленькое баловство. Выпью слишком много – мои руки дрожат и становятся ни к чему не пригодны, выпью слишком мало – к полудню уже падаю на стол, как обессилевший марафонец, употребивший недостаточно углеводов.
Технически нам было запрещено читать соцсети на работе. Технически нам много чего было запрещено. Запрещено парковаться слишком близко к зданию, потому что должно оставаться место для посетителей. Запрещено заниматься онлайн-шопингом или есть на рабочем месте. Запрещено пользоваться мобильными телефонами или носить спортивную одежду, даже в деловом стиле. Сложно было выполнять все формальности. И если Кэрол приходила на работу в своих цветастых хиппарских юбках и уродливых вязаных шарфах, то и я могла сидеть в штанах для йоги и листать твиттер.
Анна Ли появилась до меня: ее лицо мелькало на экране, а ее имя – в последних новостях. На первый взгляд между нами было мало общего. Она почти на десять лет младше, замужем, недавняя выпускница юридической школы. Она обладала конвенциональной красотой – стать такой я могла только мечтать: большие голубые глаза, светлые волосы, миниатюрная фигура. Когда я встречала женщин типа Анны Ли в реальной жизни, я по-черному завидовала их внешности и успеху. Но когда она пропала, она стала обычной женщиной – как я, или моя лучшая подруга Меган, или любая другая женщина, которая посмела родиться на свет, – и я почувствовала острую боль от ее исчезновения.
И поделилась постом.
«Если вам что-нибудь известно, пожалуйста, сообщите, – написала я. – Последний раз ее видели в Атланте, но, возможно, она пересекла границу штата».
Все утро я погружалась в кротовую нору Анны Ли. Я изучила ее инстаграм [276], заброшенный твиттер, профиль на LinkedIn. Я проявила всю свою находчивость, чтобы обойти системы платных сайтов и прочесть про нее несколько статей. К обеду я уже была ближе знакома с Анной Ли и ее жизнью, чем с некоторыми своими друзьями.
Последний раз Анну Ли видели в юридической компании в Джорджии, где она была интерном. Я всегда предполагала, хотя этого не подтвердилось, что в таких конторах кушают бесплатные снеки в комнате отдыха, а не похищают и убивают людей. Потом выяснится, что Уильям Томпсон тоже работал в этой фирме, но пока что мы не знаем этого имени.
Анна Ли, следуя традициям своей семьи, вышла замуж через месяц после выпуска из колледжа и пошла учиться в юридическую школу два месяца спустя. Предполагалось, что она построит успешную карьеру, а потом родит детей и будет сидеть дома и заботиться о семье, пока муж обеспечивает ее финансово. Трудность заключалась в том, что муж Анны Ли, Трипп, был бедным студентом юридической школы, вынужденным пойти в менее престижную интернатуру, пока не достигнет нужной квалификации, чтобы работать в фирме своего отца. Они специализировались на юридическом оформлении травм и несчастных случаев, и их часто критиковали за «охоту за скорыми».
Люди описывала Анну Ли не иначе как неотразимую. Часто мужчины ошибочно принимали ее за безобидную милашку, и она знала, как грамотно воспользоваться этим первым впечатлением. Анна Ли, вопреки желаниям своей семьи, намеревалась стать судьей. И эти грандиозные планы оказались вполне приемлемы на фоне ее исчезновения.
Они говорили, характерно растягивая слова, непривычно для моего среднезападного уха. На матери Анны Ли были увесистые украшения и очень много макияжа, под которым все равно не удалось скрыть огромные мешки под глазами от слез. Ее отец выглядел как человек, привыкший выплескивать эмоции, стреляя по оленям в лесу. Он явно не знал, куда себя деть, оказавшись на месте того самого оленя, умоляющего вернуть его детеныша.
Возможно, ее исчезновение обнаружили бы раньше, если бы Трипп не вернулся домой поздно после посиделок с друзьями. Большинство его приятелей из колледжа были еще не женаты, жили неподалеку и не до конца избавились от привычек молодости. Трипп был пьян, кода вернулся домой в ночь исчезновения Анны Ли. Настолько пьян, что разделся прямо в гостиной и завалился спать на диван в одних трусах. Проснувшись поутру, он громко заорал
Только вернувшись домой вечером, Трипп заметил, что чего-то не хватает. Анна Ли была ответственной за ужин в их доме. Если она не успевала ничего приготовить, она писала Триппу захватить что-нибудь по дороге или они шли ужинать в ресторан. Это было так органично встроено в их повседневность, что Трипп даже не замечал, как все происходит. Ужин, казалось, материализовывался в доме сам собой, как появляется почта в почтовом ящике. Был человек, который этим занимался, но сам процесс оставался скрытым от глаз Триппа, и его это вполне устраивало.
У него урчало в животе. Где Анна Ли? Он надеялся уговорить ее на доставку. Ему хотелось куриных наггетсов с медовой горчицей. Сколько бы ему ни было лет, от этих детских пристрастий он так и не избавился.
Он послал ей сообщение.
«Ты где?»
Потом отправил еще одно, когда она не ответила.
«Я начинаю волноваться», – написал он.
Трипп позвонил лучшей подруге Анны Ли. Они как-то спьяну переспали на вечеринке в колледже, но Анна Ли об этом так и не узнала. С тех пор он держался от нее на безопасной дистанции.
– Ты Анну Ли не видела? – спросил он.
– Нет, но, когда увидишься с ней, можешь попросить ответить на мои сообщения? Это важно, – ответила лучшая подруга. Потом она сожалела о своей резкости. Она злилась на мертвого человека и даже не знала об этом.
– Просто штука в том… – сказал Трипп, – что она не дома.
Девушка убедила Триппа позвонить в полицию. Она видела в фейсбуке кучу постов про распространение торговли людьми и волновалась, что с Анной Ли могло случиться что-то ужасное.
– Может, она заправляла машину и кто-то схватил ее, – сказала девушка. – Я слышала, такое бывает.
Полиция обнаружила машину Анны Ли рядом с юридической конторой, куда она приехала накануне и откуда как будто бы так и не уезжала. По словам другого интерна, в течение дня девушка вела себя нормально, а в 18:30 зашла в лифт со словами:
Я пила вторую чашку кофе и собирала информацию по Триппу, когда впервые наткнулась на форум. Спорадические появления Триппа в соцсетях быстро утопли в полчищах пользователей, стремящихся повесить исчезновение Анны Ли на него. В ответ он закрыл все свои аккаунты, но прежде пользователи успели сделать скриншоты его последних записей. Я зашла на форум в поисках доказательств злодейств Триппа. Вместо этого я нашла единомышленников.
Должна сказать, прежде чем я присоединилась к форуму, я потребляла примерно такое же количество тру-крайм контента, как и любая американская женщина, – то есть много. Мы все одержимы идеей неминуемой смерти и воображаем угрозы даже в самых невинных сценариях. Поищи как следует, и поймешь – ты нигде не в безопасности. Ни на парковке у «Таргет», ни в собственном многоквартирном доме, ни на беговом маршруте добродушного соседа. Однако я не считала себя тру-крайм наркоманом. Я не слушала подкасты и не ездила на сходки. Я проводила четкую разграничительную линию между собой и этими женщинами. Как я себя убеждала, я всего лишь обеспокоенный гражданин.
На той первоначальной стадии форум был един в определении своей миссии. Первая и главная цель – найти Анну Ли. А она напрямую связана со второй – призвать Триппа к ответственности за тот вред, который он очевидно ей причинил.
«В основном насилие против женщин осуществляют мужчины, которые им ближе всех», – писал один юзер.
«Это должен быть Трипп, – соглашался другой. – Это всегда оказывается бойфренд».
Мы анализировали фото. Посмотрите, как он держит эту мертвую рыбу, писали мы. У нее крючок торчит прямо из глаза! Или как он по-хозяйски держит Анну Ли за талию, как будто она принадлежит ему. Это точно не поза двух влюбленных! Или как насчет той его фотографии с кучкой сексуальных девчонок, среди которых Анны Ли нет? Может, он изменял ей? Может, ему было нужно, чтобы она исчезла?
К несчастью для нас, у Триппа было алиби. Многочисленные камеры записали, как он выходит с работы, как он заходит в бар с друзьями, как он заваливается в «Убер» через несколько часов. В баре сохранился чек со всеми напитками, которые он заказывал, включая сет шотов, уничтоженных через несколько минут после исчезновения Анны Ли. И еще была дюжина людей, которые могли поручиться за каждое его движение в тот вечер, включая две партии в пул, одну выкуренную сигару и чудом избегнутую драку.
«Я все равно не доверяю Триппу, – написала я на форуме пост, вызвавший лавину одобрительных эмоджи и гифок. – Есть далеко не один способ убить человека не своими руками».
«Мужчинам, – ответил кто-то, – никогда нельзя доверять».
Всю энергию, которую я раньше тратила на мысли о Максе, теперь я направила на поиски Анны Ли. Видишь, хотела сказать ему я, я совсем о тебе не думаю. У меня есть другие хобби, кроме одержимости мужчинами, которые никогда не почувствуют ко мне того же, что я чувствую к ним. Я волновалась за пропавших девушек, за мертвых девушек. Я была хорошим человеком.
Вместо того чтобы за своей третьей и последней чашкой кофе рисовать графики развития организации за последний год, я рисовала графики роста осведомленности об исчезновении Анны Ли. Я почувствовала тепло и радость, когда число поделившихся перевалило за тысячу. Наконец-то! Мои навыки пригодились для чего-то важного!
Ближе к вечеру прокатилась волна постов против Анны Ли. А что насчет черных женщин, а что насчет представительниц коренных народов, исчезновения которых не оказываются в центре внимания? Да, говорила я. О них мы тоже должны думать. И сразу перепостила фотографии других пропавших женщин, а сразу после этого посмотрела несколько любительских видео с подробным хронологическим разбором исчезновения Анны Ли.
Мы с Меган выбрались выпить на счастливые часы, и эта благословенная встреча не была отмечена присутствием ее бойфренда. Я так же неистово напирала на то, что дико за них рада
– Ты слышала про Анну Ли? – спросила я.
– Все слышали про Анну Ли, – отозвалась она.
– Это ужасно, – сказала я, отхлебывая «маргариту».
– Думаешь, она еще жива? – спросила Меган.
– Не хочу думать иначе.
– Это хорошо, – сказала она, – поддерживать в себе надежду.
Тело Анны Ли нашли в канаве рядом с ее офисом через девять дней после сообщения о ее исчезновении. Ненавижу это слово, «канава». Оно как будто придумано для описания места, где находят трупы. Тело Анны Ли было изуродовано до неузнаваемости, а длинные светлые волосы срезаны. Опознавать пришлось по слепку зубов, которых было предостаточно, потому что она никогда не пропускала приемы у дантиста. Ее задушили и закололи ножом, сообщила полиция, причем так, что это указывало на личные мотивы.
По независимым причинам день на работе у меня тоже не задался. Я узнала, что проект, над которым работала несколько месяцев, в последний момент свернули из-за сокращения финансирования. Никому, казалось, не было дела до потраченного мной времени, и все только повторяли, что «мы не отвечаем за эту ситуацию».
Сначала я восприняла обнаружение тела Анны Ли как очередную неудачу. Вся наша работа, наши посты и просьбы об информации – впустую. Неделю с лишним я выступала как пламенный защитник всех пропавших женщин в мире, и мне не удалось добиться ни малейшего изменения. Полное разочарование. Но потом я зашла на форум, и там смерть Анны Ли восприняли как возможность раскрыть убийство.
– Не хочешь сходить на обед? – спросила меня Кэрол.
Я взглянула на нее. На ней была кофточка в цветочек.
– Не могу, – сказала я. – Нужно выяснить, кто убил Анну Ли.
– Кто такая Анна Ли?
Я только поморщилась. Очевидно, мы жили в разных вселенных.
– Жертва мизогинии, – ответила я.
Большинство пользователей форума по-прежнему верили, что Трипп как-то замешан. Кому-то удалось навести справки о его прошлом и выяснить, что в старшей школе его задержали за нахождение в нетрезвом виде в общественном месте, и вдобавок он был членом братства, которое много лет подвергалось разным обвинениям, включая жалобы от женщин, которых якобы накачивали снотворным на вечеринках. Ничто из этого прямо не указывало на убийство, но свидетельствовало об определенном уровне морального разложения, которое могло к нему привести.
Весь день я занималась только тем, что обновляла страницу форума и слонялась в комнате отдыха под предлогом налить водички, чтобы рассказать еще кому-нибудь об убийстве Анны Ли.
– Я была действительно вовлечена в ее поиски, – сказала я коллеге. – Выложила сообщение, которое перепостили десять тысяч раз!
– Вау, – сказал он.
Когда Кэрол вернулась с обеда, я подробно изложила ей все подробности дела, начиная с исчезновения Анны Ли и алиби Триппа и заканчивая информацией о теле, которую дала полиция.
– Это так страшно, что в наше время все помешались на убийцах, – сказала она, но выслушала очень внимательно.
– Я не помешана на убийцах, – возразила я. – Я помешана на справедливости.
И чем больше я настаивала на правдивости этих слов, тем больше сомневалась в своем положении относительно этой разделительной черты.
Я выкладывала в инстаграм пост, посвященный жизни и памяти Анны Ли, когда увидела пост Макса. Он не постил в интернете ничего личного – по крайней мере, так он мне сказал, когда я выложила нашу совместную фотографию и он настоятельно попросил меня ее удалить.
– Мне не нравится полицейский надзор, – заявил он.
В основном он выкладывал афиши концертов своей группы с информацией о выступлении, и они набирали лайка по три. Видимо, полицейский надзор его вполне устраивал, если речь шла о концертах его группы. Я удивилась, увидев реальную фотографию. На ней Макс обнимал Риз – девушку, с которой я видела его последний раз.
Посту поставили сорок лайков.
И тогда на меня накатила подлинная грусть; эта эмоция была настолько переплетена со злостью, что я не понимала, как их разделить. Мне захотелось оказать скорбящим родственникам и друзьям Анны Ли помощь и восстановить справедливость хотя бы ради того, чтобы стать человеком, с которым Макс захочет сфотографироваться для поста в инстаграме. Я чувствовала свое бессилие как в глобальном, так и в самом частном – я не могла изменить ни мир, ни свою жизнь.
В каком-то смысле было проще смириться с трупом Анны Ли, чем перешагнуть через собственные неудачи. Маленькую зарплату и еще более крошечную квартирку. Рукопись своего романа, которая отказывалась увеличиваться в объеме, как бы часто я ни открывала документ. Мужчин, которые имели меня и уходили, как будто я никто. Я не знала, как придать своей жизни смысл, так что нашла его в теле мертвой девушки.
Начала я с набега на свой склад с шоколадками, который держала в столе на экстренные случаи, интервалы между которыми все сильнее сокращались. Неудачное совещание? Шоколад. Слишком много писем на почте? Шоколад. Разбитое сердце? Шоколад. Нужно раскрыть убийство через несколько штатов от тебя? Шоколад.
Ощущая тающую конфету у себя на языке, я поклялась найти убийцу Анны Ли. Я хотела этого для нее, для ее любимых, а еще это нужно было мне, чтобы удостовериться в своей способности достичь хоть чего-то.
Тело Кимберли нашла одна из участниц форума. Она бродила рядом с канавой: искала зацепки по убийце Анны Ли, которые могла упустить полиция, но наткнулась на труп.
«Я сначала даже не поняла, что это тело, пока не увидела накрашенные ногти», – написала она.
Никто не искал Кимберли, потому что никто не объявлял о ее пропаже. У нее был парень, с которым она то сходилась, то расходилась, но, когда девушка исчезла, они с ним как раз разошлись. Он не знал, что она куда-то делась, пока на его пороге не появилась полиция.
Кимберли работала на автозаправке, а это значит, что ее знала куча людей, но никто не обратил внимания на ее отсутствие. Она никогда не была красивой, даже в молодости, но благодаря этому приобрела особенное очарование. Она ко всем обращалась
Заправка располагалась на улице, где недавно возвели новый жилой комплекс для молодых специалистов. Внутри этих домов царили минимализм, стекло и гранит. Заправка появилась здесь задолго до них и, скорее всего, простоит еще столько же, путеводной звездой сияя своими неоновыми огнями. Хоть Кимберли и проработала на заправке больше десяти лет, она не могла позволить себе жить в этом районе, поэтому каждый день по часу тратила на дорогу на работу и обратно, так что на какую-либо жизнь времени особо не оставалось.
Уильям Томпсон, успешный юрист, жил в одном из корпусов нового комплекса. Он приходил на заправку, когда хотел побаловать себя фастфудом, ведь дома предпочитал держать только здоровую пищу. Полиция заметила Уильяма на записях с камер за несколько дней до исчезновения Кимберли, но ничто не отличало его от других мужчин, заходивших за пачкой «Эм энд Эмс» с орешками. Все они носили один и тот же бренд одежды, одинаково стриглись и одинаково вежливо разговаривали, как учили их мамы. Разумеется, настоящий убийца никогда не потрудится сказать кассирше
Когда обнаружили тело Кимберли, я сидела в кабинете своей начальницы и нервно накручивала волосы на палец.
– Мне нужно с тобой поговорить, – сказала она, когда я пришла утром. Мне стало стыдно за все те часы, что провела на форуме, и тревожно, не может ли она отслеживать мою активность в интернете.
Она была моей начальницей всего полгода. Наша некоммерческая организация наняла ее в другой некоммерческой организации. Таких, как она, называют «фиксерами» – она была готова все исправлять и переделывать до тех пор, пока механизм не заработает как надо. Было приятно оказаться под управлением женщины, потому что все мои предыдущие начальники были мужчинами. Я решила, что, может, она лучше сможет понять, какому дополнительному давлению подвергается женщина на рабочем месте – а работа в некоммерческой организации это давление ничуть не снижает.
– Уверена, ты в курсе, что Карли уезжает из страны и нам нужен кто-то на место исполняющего обязанности директора, – начала она.
Забрезжил лучик надежды. Я уже давно положила глаз на однокомнатную квартиру, где можно было держать собак, а повышение меня бы к ней приблизило.
– Я сочла необходимым сообщить тебе, что мы собираемся нанять кого-то со стороны, – продолжила моя начальница.
Я молча на нее уставилась. У нее был корпоративный опыт: о нем свидетельствовал даже костюм. Кэрол как-то сказала, будто слышала, что она из очень богатой семьи, но пришла работать в некоммерческие организации в качестве своеобразного акта альтруизма. Серьги начальницы сверкали под флюоресцентными офисными лампами.
– Понятно, – тупо ответила я. – Спасибо, что дали знать.
Я встала и после некоторого колебания сказала:
– Пожалуйста, дайте знать, если появятся какие-то другие возможности по продвижению.
Она улыбнулась:
– Конечно, Ханна.
Лавина презрения к себе обрушилась на меня еще до того, как я успела сесть за свой стол. Я не могла поверить, что поблагодарила своего босса за отказ в повышении и, что еще хуже, даже подумав, не смогла выдать ни остроумного комментария, ни блестящей остроты, а просто пустилась в жалкие мольбы о крошках с чужого стола.
Ситуация с Кимберли напомнила мне, что можно оказаться и в более неприятном положении: например, лежать мертвой в канаве.
Я взглянула на ее лицо. Найти фото было сложно, потому что ее профиль в фейсбуке оказался завален картинками с котятами. Но в итоге кому-то удалось связаться с женщиной, оказавшейся ее подругой, и она прислала нам старую фотографию, чтобы помочь с расследованием. Даже на этом фото – в розовом платье, с макияжем – Кимберли все равно не выглядела красивой. У ее рта пролегли глубокие морщины из-за долгих лет курения, а черная подводка вокруг глаз делала их маленькими, как бусинки.
Кимберли, надо отдать ей должное, бросила курить пять лет назад. Она наконец достигла того возраста, когда страх смерти перевесил удовольствие от уходов на перекур. От этой мысли мне стало грустно. Вот бы кто-нибудь сказал ей курить, курить и курить не переставая, чтобы впихнуть в свою жизнь максимум маленьких моментов эйфории, прежде чем ее убьют.
Хотя Кимберли всегда приходила на работу вовремя и не пропустила ни одной смены – не считая случая, когда она настолько сильно отравилась, что два дня не могла слезть с унитаза, – главный менеджер заправки все равно решил, что она прогуляла, и стал звонить ей на телефон, чтобы сообщить об увольнении. Только главный менеджер не знал, что отключенный телефон Кимберли лежит в ее сумке в машине, которую оставили рядом с канавой. Машину потом объявили бесхозной и отогнали на штрафстоянку. Все это время Кимберли продолжала гнить, пока девушка с форума случайно не наткнулась на ее тело.
Имя Кимберли в тренды не вошло, и освещали происшествие скудно. О ней писали как о
– Видела новости? – спросила я Кэрол.
Она оторвалась от экрана компьютера, хлебнула своего травяного чая, пахнущего газоном и отчаянием, и с недоумением взглянула на меня.
– Они нашли еще одно тело на месте обнаружения трупа Анны Ли.
– О господи. Бедные женщины.
Я отметила, что мне не пришлось уточнять половую принадлежность. Под «телом» всегда подразумевались женщины.
– Известно, кто это сделал? – спросила она.
– Нет, пока даже не ясно, связаны ли они.
Участники форума сразу приступили к работе. Мы никогда не говорили о нашей обычной работе или о ее отсутствии. У меня было впечатление, что большинство пользователей – это домохозяйки с детьми, которые расследуют убийства, пока головы их чад повернуты в другую сторону.
Я сделала картинку с хэштегом #НайтиУбийцуВКанаве поверх лиц Анны Ли и Кимберли и выложила ее в инстаграме.
«Если вам небезразлична Анна Ли, вам должна быть так же небезразлична Кимберли, – написала я в комментариях. – Женщины гибнут, а полиция бездействует».
За несколько минут постом поделились больше сотни человек.
Одному из пользователей удалось добыть список осужденных за сексуальные преступления, проживающих в районах рядом со злосчастной канавой. Его прошерстили на предмет возможных подозреваемых. Доказательств, что над Анной Ли или Кимберли было совершено сексуальное насилие, не было, но, когда речь идет об убийствах женщин, особенно таких красивых, как Анна Ли, на ум всегда приходит секс.
Кто-то еще пообещал связаться со своим знакомым, работающим в полицейском департаменте Джорджии неподалеку, и выяснить, есть ли у него какая-либо информация.
Я почти забыла о разговоре с начальницей. Осуществляемая мной деятельность приносила удовлетворение, хоть никак не была связана с моей основной оплачиваемой работой. Я знала, что начальница назвала бы это воровством времени – этот термин она использовала на одной из рабочих встреч. Но мне было все равно. Знала ли она, каково всю жизнь испытывать вину даже за самую маленькую радость? Чувствовать себя настолько недооцененной, что начинаешь забывать о своей способности сделать хоть что-то достойное? У начальницы на столе стояла фотография с ней, ее мужем и двумя детьми на пляже. Я не помню последний раз, когда видела океан. Расследование убийства совсем не было похоже на прогулку по пляжу, а канава – на море, но меня влекла странная свобода ее загадочных глубин.
Вскоре я решила заглянуть в приложение для знакомств, чтобы поболтать с новым парнем, который вследствие своей посредственности казался вполне многообещающим кандидатом. Он был не особо привлекателен, но хорошо зарабатывал, а иногда и этого достаточно. Я ждала, пока этот новый парень – которого я записала как «Парень с собакой», потому что у него на фото была собака, – ответит, какие книги он любит. Я постоянно заглядывала в телефон, потом клала его на место и громко вздыхала.
– Нечем заняться? – спросила Кэрол.
– Я работаю, – ответила я и впервые за день открыла свой файл.
Но тут же залезла в твиттер, где запостила:
– Эй, – шепнула она.
– Что? Я работаю, – ответила я, кивая на свой компьютер.
– Да я не об этом. В той канаве, о которой ты постоянно говоришь, нашли еще одно тело.
– О господи.
Меня это расстроило, разумеется. Тут и говорить нечего. Каждое новое тело – это очередная погибшая женщина. Три трупа, однако, были магическим числом, потому что переводили эти убийства из разряда случайных актов насилия в дело о потенциальном серийном убийце. Появление активно действующего серийного убийцы сродни появлению монстра в шкафу: все их до ужаса боятся, хотя попадаются они крайне редко.
Как и в случае с Анной Ли, лицо на экране показалось смутно знакомым. Но теперь это была не какая-то эфемерная космическая связь, которую я сочла предначертанной звездами. Я на самом деле узнала девушку.
– Я ее знаю, – сказала я.
– Знаешь? – воскликнула Кэрол.
– Ну, не лично, – уточнила я. – Смотрела ее видео в интернете.
Джилл была персональным тренером. Когда-то она весила 350 фунтов, но благодаря строгому режиму, диетам и упражнениям сбросила до 120 [277]. Из-за такой потери веса Джилл приобрела некоторую известность в интернете. Она выкладывала видео с фотографиями «до» и «после», подспудно намекая, что такая же трансформация может произойти и со зрителями.
Прежде чем похудеть, Джилл работала зубным техником. Она выкладывала фотографии из стоматологического кабинета, где стояла в халате и улыбалась. Это не было лицо страдающего человека, но такой вывод словно следовал из ее габаритов.
Сбросив вес, Джилл стала персональным тренером в местном фитнес-клубе. Ее клиенты постили фотографии и статусы со своих тренировок и благодарили ее за то, что она заставляет их заниматься до боли в мышцах.
Именно подписчики Джилл первыми забили тревогу из-за ее исчезновения. Им обещали очередную видеотренировку, с помощью которой можно добиться идеальных точеных кубиков. Но она с ним запаздывала.
Через пару дней они дошли до точки кипения и стали обзывать ее жирной шлюхой и тупой сукой, пытаясь угрозами заставить ее выложить видео.
Но никакие угрозы не сработали, потому что Джилл была уже мертва. Когда обнаружили ее тело, агрессивные комментарии сменились на покаянные.
«Я знаю, ты никогда этого не увидишь, но мне жаль, и я скучаю».
«Ты была таким источником вдохновения! Ты помогла мне вернуться в форму после рождения сына».
«Надеюсь, иногда тебе удавалось поесть пиццы, пока ты была жива».
– Такая красивая, – заметила Кэрол. – Какая жалость.
Кэрол, как и некоторые другие пожилые женщины, постоянно отпускала комментарии по поводу внешности других людей, а свое собственное питание критиковала так, что рядом с ней становилось сложно есть.
Я хотела быть бодипозитивной, любить себя и тело, в котором я живу, но любовь к себе не включается нажатием кнопки. Я выросла на MTV и на девчонках в джинсах с низкой посадкой, которые никогда в жизни не налезли бы на мои бедра. Когда мужчина, с которым я спала, переставал выходить на контакт, я всегда спрашивала себя: если бы я была стройнее, симпатичнее, лучше, он полюбил бы меня? Джилл реализовывала фантазии, которые я до сих пор лелеяла в глубине души, несмотря на свои посты типа:
После того как тело Джилл нашли, одна из ее фанаток слила в интернет ее дневник. Было непонятно, как он к ней попал, и на форуме обсуждали, что дневник личный и его стоит читать только в целях расследования, а не ради удовлетворения собственного любопытства. В своем дневнике Джилл методично фиксировала свой вес, свой рацион и свои чувства. Чем меньше Джилл ела, тем острее чувствовала, что казалось естественной корреляцией. Голод пробуждает в человеке множество эмоций, но обычно любовь к себе в их число не входит. Она оставляла записи в духе:
Форум кипел энергией. Разумеется, мы горевали о смерти Джилл, как мы горевали о смерти всех остальных женщин, но ее убийство подкинуло нам больше улик. Два тела, найденных в одном месте, могут быть совпадением; три – уже закономерность.
Пользователи форума смогли раздобыть список индивидуальных клиентов Джилл, который мы как следует прошерстили в поисках зацепок для идентификации убийцы. Еще мы просмотрели ее социальные сети на предмет особенно пугающих комментариев, но это оказалось непростой задачей, потому что на решительных и уверенных женщин всегда смотрят враждебно.
Я согласилась проверить часть клиентов Джилл. Я даже попросила Кэрол помочь мне с несколькими, но все кончилось тем, что она случайно выложила весь список на фейсбук вместо того, чтобы ввести в поиск. Мне пришлось помочь ей удалить пост.
Имя Уильяма Томпсона попало в мой список. Позже, оглядываясь назад, я буду винить себя за то, что не поняла все быстрее. В свою защиту могу сказать, что ничего в Уильяме Томпсоне не кричало
Впоследствии я разочарованно вспоминала, что даже не испытала никакого жуткого чувства при взгляде на него. Я всегда считала себя человеком, способным чувствовать определенные вещи относительно других. Я хвалилась перед друзьями, что могу предвидеть разрыв пары, взглянув только на их посты в интернете. Я предсказывала беременности и расстройства пищевого поведения, но оказалась неспособна увидеть то, что было прямо у меня под носом.
«У меня голяк», – написала я на форуме.
– А это даже весело, – сказала Кэрол после дня расследования.
Я улыбнулась ей. Быть членом форума – это как состоять в тайном обществе, и я только что инициировала нового члена.
Мое настроение слегка упало, когда мне написала Меган и отменила наш поход в бар на счастливые часы. Она не объяснила причину, но я знала, что дело в ее парне. Дело всегда было в ее парне. Мы так долго сокрушались по поводу мужчин вместе, а теперь она бросила меня и сама нашла себе пассию. Иногда самые чудовищные предательства женщины совершают именно по отношению друг к другу.
Настроение упало еще сильнее, когда я опубликовала в соцсетях новый график по трем убитым женщинам. Он выглядел словно художественная инсталляция – можно было в реальном времени наблюдать, как увеличивается количество лиц. Неожиданно мне взбрело в голову заглянуть в инстаграм Макса. Теперь я думала о нем гораздо реже – только когда мне было грустно, одиноко, скучно или когда я ела сыр. У меня выскочила ошибка с сообщением, что страница недоступна. Я нахмурилась, зашла через страницу, которую использовала для работы, и обнаружила, что его профиль все еще активен и на последней выложенной фотографии красуются их с Риз переплетенные руки и надпись
Я послала сигнал Вселенной в форме сообщения Парню с собакой. Я бы никогда больше не вспомнила о Максе, если бы нашла кого-то нового или кого-то получше. Вселенная, точнее, Парень с собакой на мой зов не откликнулся.
Брошенная лучшей подругой, бывшим любовником и потенциальным будущим любовником, я осталась совсем одна. Только мертвые женщины составляли мне компанию.
Я пошла домой и пять часов подряд смотрела видео с тренировками Джилл. Я даже поупражнялась вместе с ней, пока не устала. Потом я вскипятила воду для спагетти и подогрела соус для пасты на плите. Джилл скакала на месте, пока ее тоненькие ножки натягивали гимнастическую резинку.
Я еще не знала, как именно ее убили, как убийца накинул ей веревку на горло и душил, пока она не перестала дышать. Она боролась с ним, но никаких упражнений не хватило бы, чтобы одолеть такого мужчину.
Кэрол не хотела, чтобы я ходила на свидание с Парнем с собакой, который наконец-то мне ответил. Он извинился за нерасторопность, объяснив, что в последнее время очень загружен на работе.
– Это небезопасно, – заявила она.
Я скинула три фунта [278] с того момента, как стала регулярно заниматься по видео Джилл. Я смотрела ее рецепты салатов и делала собственные, менее диетические версии. Я скакала по квартире, пока сосед не начинал раздраженно колотить в стену из-за шума. Я не чувствовала себя лучше с тех пор, как Макс кинул меня, и мне хотелось, чтобы кто-нибудь это оценил. Общение с Парнем с собакой можно было назвать в лучшем случае спорадическим, но, когда я спросила, не хочет ли он встретиться лично, он ответил почти мгновенно.
– Все будет нормально, – успокоила я Кэрол. – Я много ходила на свидания с мужчинами из интернета.
Тогда я еще не знала об Эмме, четвертой жертве. В отличие от меня, Эмма долго отказывалась от интернет-знакомств. Приложения для знакомств, говорила она друзьям, – это не по-настоящему. Она хотела познакомиться с кем-то спонтанно. Ее подруг одну за другой поглощала романтическая жизнь, а она оставалась в одиночестве. Эмма завела себе кучу хобби, вступила в профессиональную команду по фрисби, начала брать уроки живописи и стала завсегдатаем спортзала. Она была преданным и хорошим другом, хотя ее друзья, в свою очередь, часто предпочитали ей партнеров.
Однажды на очередной вечеринке она вынуждена была признать, что одинока. Тяжело оставаться одной, когда все вокруг либо женаты, либо в длительных отношениях. С каждым годом своей жизни Эмма чувствовала себя все более и более одинокой.
– Почему ты не зарегистрируешься в приложении для знакомств? Мы именно так и встретились, – сказала одна из ее подруг, кивая на своего бойфренда.
Все остальные присоединились и начали настаивать и убеждать ее создать профиль, пока в итоге Эмма не сдалась и не скачала рекомендованное приложение. Она использовала свою старую фотографию, которую всегда ставила на страницы в соцсетях. С тех пор у нее появился десяток лишних фунтов и пара седых волос, но она сказала себе, что это честно: если кто-то действительно полюбит ее, то должен полюбить ее тело таким, какое оно есть.
Ее подруги, годами состоявшие в отношениях, с удовольствием просматривали и изучали отобранных кандидатов. Эмма долго раздумывала, отказываясь кликать на тех, с кем на самом деле не готова была близко знакомиться, но даже в противном случае не вступала в переписку со слишком уж симпатичными парнями. Такие фото профиля казались фальшивыми.
Наконец телефон просигналил о том, что нашлось совпадение. Увидев фото, все ее подружки завизжали от восторга.
– Ой, он такой милый, – сказала одна.
– Напиши ему! – подхватила другая.
– А это не будет похоже на отчаяние, если я напишу слишком быстро? – спросила Эмма. Она не знала правил общения в приложениях для знакомств.
– Ты ищешь любви. Тут все в отчаянии. Напиши ему.
Эмма не знала, что говорить. Как можно кого-то заинтересовать, если ты низведен до короткого текста на экранчике?
«Привет», – написала она. Это выглядело глупо, словно она подросток.
«Привет, – ответил он. – Как у тебя дела?»
«На самом деле ты первый человек, с кем я здесь переписываюсь».
«Это странно. Ты такая сексуальная».
Эмма захихикала, хоть это и не показалось ей смешным. Ей всегда становилось неловко от комплиментов, особенно от незнакомцев. Ей не нравилось, когда на улице кто-то отпускал комментарии по поводу ее внешности, и цифровое пространство никак не устраняло неловкость. К разочарованию своих подруг, она его заблокировала.
– Хорошие отношения так не начинаются, – заявила Эмма.
После нескольких коротких бесед она нашла парня, который ей действительно понравился. Он был симпатичный, юрист, и рост был указан метр восемьдесят пять. Они продолжали переписываться, даже когда Эмма вернулась домой, и перед сном она обменялась с ним несколькими сообщениями. Но не может же все быть так просто? Она столько времени провела в одиночестве, и всю дорогу ответ состоял лишь в том, чтобы скачать приложение?
Они договорились встретиться после двух недель переписки. Эмма раструбила друзьям, что собирается на свидание с человеком, которого никогда в жизни не видела. Она даже придумала шуточное стоп-слово: «нарвал» – на тот случай, если ее надо будет спасать.
– Если я не напишу после десяти вечера, значит, что-то не так, – говорила она.
Они встретились в баре. Эмма не знала, предполагает ли свидание ужин, поэтому поела заблаговременно. Она переживала, что не узнает парня или, что еще хуже, он не узнает ее. Но, к ее облегчению, они сразу заметили друг друга и он выглядел почти как на фотографии: как если бы новая рубашка выглядела на ее обычном теле почти как на модели. Он был не таким высоким, как указал, и внешне не таким симпатичным. Это стало разочарованием, хотя парень все равно был симпатичнее всех, с кем она встречалась раньше.
Первые несколько минут было неловко. Странно встречаться с кем-то первый раз, заранее предполагая романтическое продолжение. Все предыдущие отношения Эммы вырастали из дружбы, и в таких случаях наибольший дискомфорт вызывал физиологический аспект. Приложения для знакомств переворачивали схему. Она встретилась с этим мужчиной, потому что вполне могла себе представить секс с ним, но не знала, есть ли между ними что-то помимо этого.
Дела пошли лучше после пары бокалов. Они оба бывали во Франции и обсудили любимые места. Он предложил заказать еду, и она решила не обижать его рассказом о том, что уже поела, так что согласилась. Закуска Эммы оказалась объективно лучше его, и она поделилась. В конце вечера он поцеловал ее в губы, а потом она полчаса сидела в машине, пытаясь понять, достаточно ли трезва, чтобы вести.
Скажи я вам, что этот мужчина убил ее, было бы вполне правдоподобно. Любая история о мужчине и женщине потенциально может закончиться убийством, как бы безобидно ни начиналась. Но Эмма его больше никогда не видела. Она прислала ему сообщение сразу на следующий день и написала, что хотела бы сходить с ним на второе свидание. Но он словно исчез с лица земли. К собственному удивлению, Эмма почувствовала себя обманутой из-за потери мужчины, которого видела всего раз в жизни. Она не понимала, почему он больше не хочет видеться, хотя они так замечательно провели время. Ей стало стыдно, тем более она уже сказала подругам, что планирует снова с ним встретиться.
Именно поэтому она никому не сказала о втором мужчине, с которым познакомилась в приложении.
Когда я пошла на свидание с Парнем с собакой – этот человек уже никогда не избавится от клички в моей записной книжке, – Эмма пошла на свидание с Уильямом Томпсоном: симпатичным, красивым, богатым юристом, которому нравились все те же вещи, что и ей. О свидании не знал никто. Ни родственники, ни коллеги, ни друзья.
Мы с Парнем с собакой встретились в пивной. Я всегда была равнодушна к пиву, но решила притвориться ради него, ведь, по его словам, он «любил пиво практически больше всего на свете», а я хотела, чтобы он, или хоть кто-нибудь, любил практически больше всего на свете меня.
Уильям с Эммой пошли в итальянский ресторан. Она заказала пасту с чернилами кальмара, а он – лингвини с морепродуктами. Он поделился с ней одной мидией, когда она призналась, что обожает их. В отличие от других мужчин, с которыми встречалась Эмма, Уильям любил читать, так что добрую часть ужина они обсуждали последнюю книгу Салли Руни. Она бы даже написала кому-нибудь из друзей, как ей нравится мужчина, сидящий сейчас напротив нее, если бы так хорошо не проводила время.
Мы с Парнем с собакой обсуждали работу. Он занимал должность в каком-то технологическом стартапе, где, по его признанию, ему
– Скорее всего, они скоро пойдут ко дну, – сказал Парень с собакой. Казалось, его это не сильно беспокоит.
Он был почти милым, как и большинство мужчин, с которыми я встречалась. Базово с ним все было в порядке, но его неловкость сразу отнимала несколько баллов от потенциальной привлекательности. Я решила, что в мире стартапов это считается достоинством: социальную беспомощность там порой принимают за гениальность.
– А ты чем занимаешься? – спросил он.
– Работаю в некоммерческой организации, – ответила я и пустилась в жалобы по поводу своей начальницы.
Позже официант, обслуживавший Эмму и Уильяма, скажет, что они выглядели не как пара на первом свидании, а скорее как два человека в плену зарождающейся любви.
Уильям оплатил счет, и они ушли вместе. Официант не мог вспомнить, держались ли они за руки.
Парень с собакой пригласил меня к себе под предлогом просмотра любимого телешоу. Его собака радостно встретила меня, и если и было в этом вечере что-то стоящее, так это возможность погладить ее мягкую шерстку.
Я удивилась, когда Парень поцеловал меня, ведь по виду он принадлежал к тому типу мужчин, которые боятся делать первый шаг. Целовался он плохо; его рот был слишком влажным и жадным. Тогда я вспомнила о Максе – при всех его недостатках он был хорош почти во всем, что касалось секса.
– Пойдем в спальню? – спросил он, и я согласилась.
Мы занимались сексом при выключенном свете. У меня возникло впечатление, что его беспокоит собственное тело. Прелюдия была короткой – он немного поводил пальцами под моими трусиками, прежде чем полностью их снять.
Мы трахались в миссионерской позе, потом он кончил и слез с меня. Он поцеловал меня в щеку, оставив слюнявый след. Я даже отдаленно не приблизилась к оргазму. Вот бы Макс увидел, что у меня секс с кем-то новым.
После того как все закончилось, я лежала рядом с Парнем на кровати, пока он проверял почту на телефоне. Когда он начал листать твиттер, я встала и начала одеваться.
– Пойду домой, – объявила я.
– Ладно, – отозвался он, оторвавшись от экрана. – Спасибо, отлично провели время.
– Ага, – сказала я.
Я взяла «Убер» до бара, где оставила машину, и поехала домой. Когда я добралась до квартиры, было уже очень поздно, так что я жадно заглотила стакан воды и отправилась спать.
– Слава богу, ты в порядке, – сказала Кэрол, когда на следующее утро я пришла на работу. – Я за тебя волновалась.
Я закатила свои усталые глаза.
– Не о чем волноваться.
Никто не знал, что случилось между Уильямом и Эммой после ухода из ресторана, но в какой-то момент вечера ее задушили и бросили тело в ту же самую канаву, где нашли Анну Ли, Кимберли и Джилл. Труп Эммы нашли быстрее остальных, и ее легко опознали сестры, в слезах подтвердившие, что это она.
Некоторые люди обвинили в случившемся первого мужчину. Если бы он не кинул Эмму, она бы до сих пор была жива.
«Я был не в том состоянии, чтобы с кем-то встречаться, – написал мужчина в твиттере. – Я находился в депрессии и сожалею о своем поведении».
Через несколько часов он написал еще одно сообщение, в котором сомневался, что его поступок можно характеризовать как «кинул».
«Это было одно свидание. Этого недостаточно, чтобы сломить человека. Мне жаль, что это случилось, но не думаю, что тут есть моя вина».
Уильяма арестовали через несколько часов после обнаружения тела Эммы. Убитых женщин, с которыми он был знаком, оказалось слишком много для простого совпадения. Кэрол включила телевизор с новостями в переговорной, и мы смотрели, как Уильяма ведут под конвоем.
– Похоже на погоню за О. Джей Симпсоном [279], – сказала Кэрол.
– Но он не убегает, – отозвалась я.
Только увидев лицо Уильяма, я поняла, что видела его раньше.
– Он был одним из клиентов Джилл, – сказала я. У меня заурчало в желудке, как после передоза кофе. – Я проверяла его после ее смерти. Я думала, он невиновен.
Кэрол сочувствующе поглядела на меня.
– Уверена, ты сделала, что могла, милая, – сказала она. А после паузы добавила: – Хотя ты могла спасти этой девочке жизнь, если бы догадалась.
С Кэрол всегда было так. Она постоянно сама напоминала, почему изначально мне не понравилась.
Когда Уильяма арестовали, он был на работе, в том же самом блестящем здании, где последний раз видели Анну Ли.
– Ты права. Он не выглядит как убийца, – признала Кэрол.
На Уильяме был дорогой костюм, а его волосы как будто уложили за минуту до того, как за спиной застегнули наручники. Я была разочарована, когда Уильям исчез в полицейской машине. Мне хотелось, чтобы его вели подольше, чтобы я успела разглядеть его злодейскую сущность. Я попыталась зайти на его страницу в инстаграме – поле автоматически заполнилось после той проверки, но профиль уже был удален.
Имя Уильяма Томпсона разлетелось по твиттеру.
«План тренировок Джилл действительно сработал», – запостил кто-то.
«Конечно же, это белый мужчина», – написал другой.
Моя начальница засунула голову в переговорную. Она улыбалась.
– Продуктивно трудитесь? – спросила она. На ней была юбка-карандаш, и меня разозлило, насколько хорошо она на ней сидит: мое платье на ее фоне казалось старушечьим.
Я улыбнулась в ответ.
– Конечно! Просто работаем сообща, как вы всегда говорите.
– Отлично, – сказала начальница, косясь на экран, который Кэрол, к счастью, уже выключила.
– Ну, вот и все, – сказала Кэрол, возвращаясь за свой стол.
У меня завибрировал телефон, и на экране высветилось имя Парня с собакой.
Мы не разговаривали с нашего последнего свидания несколько дней назад. Чем короче я отвечала, тем больше сообщений он слал. Это дало мне чувство власти. Отвратительно, что только мужчины, которые меня не особо привлекают, способны подарить мне это ощущение.
«Когда хочешь встретиться в следующий раз?» – написал он.
Я проигнорировала сообщение, решив ответить позже, но забыла. Я никогда не понимала, как игнор может быть непреднамеренным, пока сама так не сделала. Я не из тех, кто забывает о подобном. Я всегда помню о приемах пищи и с одержимостью слежу за всеми своими сообщениями – любовными или платоническими. Оказалось, что игнорировать людей – это просто. Парень с собакой уже вылетел у меня из головы.
Я думала об Уильяме, даже в тот момент. Этот холодный взгляд, когда его выводили из здания: как будто он идет по красной ковровой дорожке, а не к полицейской машине. Мне хотелось, чтобы его руки не были спрятаны за спину, чтобы увидеть его пальцы – посмотреть на орудия, которые могут причинять такие страдания.
Если бы я только знала, что эти руки скоро коснутся моего собственного тела, что этот конвой – скорее начало, чем конец, то, наверное, весь остальной рабочий день провела бы, сфокусировавшись на своих задачах, а не читая статьи про Уильяма. Или, может, я бы начала прощаться.
Я пыталась двигаться дальше.
После поимки убийцы форум начал умирать, и вскоре я снова стала обычным пользователем интернета. Без чувства интриги и возбуждения я ощущала пустоту. Я ходила на работу. Попробовала новые групповые занятия в спортзале. Подруга подарила мне закваску для теста, и я испекла две буханки хлеба, пока не забыла о ней в холодильнике. Я начала вязать одеяло, но бросила, допустив столько ошибок, что исправлять их было уже безнадежно. Я сходила на кулинарные курсы с подругой и целую неделю собиралась бросить работу, чтобы стать шефом, но потом передумала, отравившись недоготовленной рыбой. Мне удалось выдержать три дня из тридцатидневного челленджа по органическому питанию. Я скинула пять фунтов [280], но потом снова их набрала. Я писала Меган и звала ее на счастливые часы, но она столько раз подряд ответила
Умение двигаться дальше, к сожалению, никогда не было моей сильной стороной. Воспоминания о Максе все еще одолевали меня в моменты одиночества – многочисленные и частые. Я понимала, что это глупость, но мне все равно хотелось увидеть фотографии, которые я не могла посмотреть со своего заблокированного аккаунта. Поистине мазохистский жест. Как-то во время обеденного перерыва Кэрол помогла мне создать фейковый аккаунт. Мы выбрали для профиля фотографию миловидной девушки-панка – такой, с которой Макс мог бы дружить.
– Вот эта! – сказала Кэрол.
Ей тоже было скучно. Наша организация наняла на место замдиректора – место, предназначенное мне, – человека, который выглядел и вел себя как крыса. У него была привычка стоять у тебя за плечом и следить, чтобы ты не отрывался от задач.
– Я взрослый человек, господи боже! – однажды услышала я бормотание Кэрол, когда замдиректора отошел.
Оказалось, что фейковый инстаграм – это не только про Макса. Мы чувствовали особое удовольствие от нашего бунта – от создания образа девочки-панка, которая может бросить вызов ожиданиям окружающих так, как мы никогда не сможем.
Мне хотелось увидеть, как Максу разбивают сердце. Как его группа распадается, а отношения с Риз расстраиваются. Но вместе этого «Ревущих Тюленей» все чаще приглашали на концерты, а Риз официально стала его
Я не замечала, что новый замдиректора стоит за моей спиной, пока он не заговорил:
– Пора возвращаться к работе, Ханна.
– Конечно, – улыбнулась я, хотя до конца дня просто кипела от возмущения.
Я ненавидела Макса за то, что он до сих пор способен сделать мне больно. Ненавидела нового замдиректора за то, что он занял мое место. Ненавидела Уильяма Томпсона за то, что он убил всех этих женщин, а потом позволил себя поймать и оставил меня без цели в жизни. Я не могла комментировать фотографии Макса и не могла ответить заму, потому что технически он теперь был моим начальником, хотя я гораздо дольше работала в нашей организации. Так что я решила написать Уильяму.
Сначала письмо возникло как нечто абстрактное – просто конструкция в моей голове, которую я выстраивала в течение дня.
Когда мой ужин был готов, я уселась за стол с блокнотом на спирали, чтобы запечатлеть на бумаге слова, роящиеся у меня в голове. Я постоянно покупала блокноты и никогда ими не пользовалась. Я как будто ждала идеального повода, который, конечно, должен был представиться, чтобы замарать первую страницу. И этим поводом оказался Уильям.
Я писала до тех пор, пока мне не свело руку, а моя миска макарон не опустела. Именно так я всегда и хотела писать. Мне нравилось думать о себе как о подающей надежды писательнице, ограниченной рамками сорокачасовой рабочей недели и недостатком вдохновения. Уильям дал мне то вдохновение, которого я была лишена. Он позволил моему близорукому сознанию обратиться к внешнему миру за пределами меня самой, и тогда слова полились ручьем.
Я не думала, что отправлю письмо – на самом деле я этого не планировала. Я хотела запихнуть его в ящик и забыть, пока не перееду на новую квартиру и посмеюсь над прежней собой, которой хватило глупости написать подозреваемому серийному убийце. Но потом, на следующий рабочий день, я начала искать варианты, как отправить письмо в тюрьму. Я подумала: а почему нет? Что такого страшного может случиться?
Я отправила письмо так же, как раньше отправляла простыни неотвеченных сообщений Максу – даже после того, как наш разрыв стал очевиден. Я отправляла их не ради адресата. Я отправляла их ради себя, потому что хотела. Потому что мне нужно было снять груз с души, пусть я никогда и не получу ответа.
Отправить письмо было приятно. Как поцеловать незнакомца в баре, зная, что никогда его больше не увидишь. Я восприняла это как завершение истории с Уильямом Томпсоном. Я даже вышла с форума на рабочем компьютере и телефоне. Но, как я уже говорила, двигаться дальше у меня получается паршиво.
В тот день, когда пришел ответ, шел дождь и я не думала об Уильяме. Мужчины постоянно так делают. Они как будто знают, когда я наконец сосредоточусь на себе, займусь спортом и начну правильно питаться, и снова находят способ вклиниться в мою жизнь.
Зимние холода кончились, но вместе с потеплением пришли проливные дожди вперемешку с остатками снега, которые покрывали улицы коричневой слякотью. Я забыла взять с собой на работу зонтик и мне не удалось найти парковочное место рядом с домом, так что в квартиру я ввалилась мокрая насквозь. Я планировала съесть салат на ужин, и у меня в холодильнике даже были все ингредиенты, но дождь погрузил меня в такую тоску, что я почувствовала необходимость заказать пиццу.
Я так торопилась переодеться в сухую одежду, что даже не проверила почту, пока доставщик не позвонил в дверь, чтобы сообщить о прибытии пиццы. Коробка была теплая и вкусно пахла, и я вполне могла снова не проверить почту, если бы не заметила письма в стеклянном окошке.
Почта, как правило, меня разочаровывала. Я настолько редко получала что-то, кроме спама от банков или других некоммерческих организаций, призывающих меня сделать пожертвование из моей и так мизерной зарплаты, что, увидев настоящий конверт с письмом, остановилась и забрала его.
– Уильям, – произнесла я в пустоту, увидев адрес отправителя.
Хоть мне и хотелось разодрать конверт прямо там, в фойе, я убедила себя подождать. Я всегда так делаю – отказываю себе в немедленном удовольствии, чтобы создать обстановку. Мне нравилось смотреть кулинарные шоу – они составляли мне своеобразную компанию в моей одинокой студии. У поваров есть одно понятие, – «мизанплас». Оно описывает предварительную подготовку всех ингредиентов перед созданием блюда. Чтобы подготовиться к чтению письма от подозреваемого серийного убийцы, я надела свою самую большую и уютную толстовку, положила кусок пиццы на тарелку и налила себе диетической колы со льдом. Я всегда так делала, прежде чем начать запоем смотреть сезон любимого сериала.
Почерк Уильяма оказался мелким и аккуратным – почерк настоящего серийного убийцы. Конечно, я бы сказала так о любом почерке. Я читаю людей так, как мне хочется.
Я сняла конверт и письмо на телефон – они легли рядом, как фотографирующаяся парочка. Я захотела иметь доказательства, хотя еще не знала чего.
Я думала, письмо окажется горячечным бредом сумасшедшего, может, даже с прославлением его злодеяний. Я уже представляла, что надену для съемок обязательного документального сериала о преступлениях Уильяма. Но вместо этого там было нечто еще более пугающее: он хотел узнать меня получше.
Я прикусила язык, когда дошла до конца абзаца. Совершенно идиотская ситуация: ты просто забываешь, как жевать, хотя это самое базовое человеческое действие, которое мы совершаем почти всю жизнь. Но мне было больно оттого, что подозреваемый серийный убийца относится ко мне лучше, чем большинство знакомых.
Я прервала чтение, чтобы съесть еще кусок пиццы. Сердце колотилось, как во время поездки на велотренажере. Я проклинала себя за кофеин перед сном. Я всегда была за идеи, которые помогали людям лучше спать по ночам.
Когда я закончила читать, царящая в квартире тишина показалась мне оглушительной. Я включила музыку – Тейлор Свифт. Не потому, что Уильям о ней упомянул, но потому, что я слушала ее, пока собиралась на работу, и просто нажала на «плей». Казалось, мои стены стали немного ближе друг к другу, как будто они собирались сдвигаться дюйм за дюймом, пока я не задохнусь. Я напомнила себе просмотреть предложения по сдаче квартир, когда приду на работу завтра утром.
Я поднялась, чтобы взять третий кусок пиццы, и съела его у столешницы, глядя на письмо в руке. Я обругала себя за неуклюжесть, когда жир измазал страницу.
Уильям не признавал вину, но и не объявлял себя невиновным. Вместо этого он циклился на беспрерывном абстрактном самоуничижении, и признаки такого поведения я замечала и за собой. Даже тем, кого не обвиняют ни в каких убийствах, бывает тяжело полюбить себя. Очень часто мне было проще принять какие-то плохие события в своей жизни, чем хорошие, особенно если я не могла признать себя достойной поощрения.
Мой сосед – вечно недовольный всем мужчина – заколотил в дверь.
– Выключите музыку! – орал он.
Я вздохнула, но так и сделала. Я думала, самостоятельная жизнь предполагает некоторую степень свободы, но потом оказалось, что нет, это вовсе не так, особенно если у тебя через стенку сосед, который неестественно рано ложится спать и питает необъяснимое отвращение к твоим музыкальным вкусам.
Я выключила музыку и погрузилась в омут тишины. У меня все еще болел прикушенный язык. Я достала блокнот и села за стол.
Если бы Уильям был обычным человеком, как Макс, я бы подождала с ответом. Нельзя проявлять слишком большой энтузиазм – так ты признаешь, что сидишь дома одна и маешься от безделья и тревожных мыслей. Неважно, как долго я выжидала, чтобы выйти на связь с мужчиной, они всегда будто распознавали мое отчаяние даже в самом скупом тексте. Я могла лишь изображать сдержанность. С Уильямом не надо было о таком волноваться. Мы общались с помощью писем, а точное время их написания было так же сложно определить, как и точное время убийств тех женщин, которых он изувечил и тела которых выбросил. Уильям был в тюрьме, то есть количество способов, которыми он мог общаться с внешним миром, и людей, с которыми он мог контактировать, было ограничено. А что самое важное, он был заключенным. Что такого страшного могло случиться, даже если бы я увлеклась перепиской? Вряд ли он мог меня убить. Он уже был за решеткой.
На считаные доли секунды я остановилась и задумалась, стоит ли писать
Я остановилась на секунду и взяла шоколадку из миски на столешнице. Я ничего не могла написать о своих хобби и развлечениях, ведь, взглянув на свою жизнь, нашла единственное хобби – самого Уильяма.
Я думала порекомендовать ему какую-то книгу, но меня всегда пугала практика рекомендаций. Это как глядеть на свое отражение в окне автомобиля – ты видишь только искаженный, смутный образ. Эти вопросы всегда казались проверкой, типа как в колледже парни спрашивали, какую группу я люблю. Тогда я только насчет
Я не знала, как подписаться. Писать
Я выдрала лист с письмом из блокнота и положила в конверт. Мне понравился химический привкус клея, когда я провела языком по клапану и запечатала его.
Прежде чем лечь в постель, я снова открыла форум на своем ноутбуке. Все развивалось очень медленно, потому что до суда было еще далеко и Уильям сидел в тюрьме. Возникли обычные споры, виновен он или нет, появились какие-то мелкие незначительные новые факты, но ничего стоящего. Я знала, что если напишу: «Угадайте, от кого я сегодня получила письмо?», то на меня посыплется лавина комментариев. Всем неожиданно захочется поговорить со мной: я превращусь в эксперта.
Но я сдержалась. Было приятно, что письма Уильяма принадлежат только мне, что этот секрет доступен только для меня. Мне доставляло удовольствие знать то, что другие не знают, испытывать близость, которой можно наслаждаться только на расстоянии.
Улегшись в кровать, я начала трогать себя под одеялом. Для меня было обычным делом помастурбировать перед сном. Необычно было то, насколько мне понравилось. Я всегда считала самоудовлетворение чем-то второсортным по сравнению с настоящим сексом. Но той ночью оргазм был такой, будто у меня внутри взорвалась Вселенная. Я испытала удовольствие, которое, казалось, способно создать новую жизнь.
Я освободила в своей жизни место для писем Уильяма, как другие освобождают комнату под новые хобби. Только я не училась танцевать ча-ча-ча или распознавать виды птиц. Вместо этого я ближе знакомилась с серийным убийцей.
Я проверяла почтовый ящик, когда уходила на работу с утра, а потом мне весь день не терпелось вернуться домой, чтобы еще раз проверить его вечером. На выходных я находила оправдания спуститься, чтобы проверить, не пришло ли чего. Первый раз в жизни все мое белье было перестирано, потому что по дороге в химчистку я проходила мимо почтовых ящиков. Я часто задумывалась, каково жить без постоянного гнета смартфонов – такой недолгий опыт я переживала только в детстве. Но одержимость почтой научила меня, что люди постоянно от чего-то зависят, просто по-разному.
С этих слов начиналось его второе письмо. Да, больше всего на свете я хотела узнать, что таилось в самых темных и глубоких уголках его души.
Разочарование. Секреты должны быть про любовь и смерть, а не про выбор профессии.
Все утро на работе я писала ему ответ. Я рассказала, как годами хотела поступить в аспирантуру, но думала, что слишком стара для этого.
Я писала про наряды Кэрол и про мечты о том, чтобы наша контора перешла на четырехдневную рабочую неделю.
Я почти забыла, что делюсь мыслями с обвиняемым в серийных убийствах, а не с обычным парнем из приложения для знакомств. Почти, но не до конца.
Свое третье письмо он начал с признания:
На этом месте я поняла, что он не просто делился. Он раскаивался, хотя напрямую не признавался в преступлении; описывал, как избивал своего брата до такой степени, что тому приходилось оказывать медицинскую помощь, пусть и называл это случайностью. Наша переписка была больше похожа на сериал, чем на кино, – каждое следующее письмо добавляло что-то к предыдущему.
Я тоже рассказала о своих отношениях с родителями.
Это выглядело ужасно тривиально по сравнению с тем, что рассказал мне Уильям. Меня никогда не пороли; мои родители не верили в порку. Едва ли у них были какие-то ожидания, не соответствующие моим способностям или желаниям: отчасти потому, что я не столь многое о себе скрывала. Однако мне не казалось убедительным, что в этом отсутствии насилия в семье заключается вся разница между мной и Уильямом; что именно поэтому он стал серийным убийцей, а я иногда пропускаю спортзал, хотя обещаю себе пойти. Такая корреляция была слишком поверхностной, слишком простой, а Уильям был совсем не такой.
– Что с тобой происходит? – спросила меня Меган, когда мы наконец-то встретились в счастливые часы. – Ты как-то по-другому выглядишь. Не пойму, в чем дело.
Она вгляделась в мое лицо, как будто могла при более тщательном рассмотрении заметить новую стрижку или побелевшие зубы.
– Я пишу Уильяму Томсону, – ответила я приглушенным тоном.
– Кто такой Уильям Томпсон? – спросила Меган, и для меня это прозвучало как «Что такое воздух?». Мне и в голову не приходило, что, в отличие от меня, у людей не все мысли могут быть заняты Уильямом. Общалась я в основном с пользователями форума, которые были так же заинтересованы его личностью и исходом суда, как и я. Возникло ощущение, что мы с Меган живем в разных мирах.
– Мужчина, которого обвиняют в убийстве Анны Ли. Ну, знаешь, серийный убийца.
На лице Меган отобразился интерес, смешанный с отвращением.
– О господи, ты ему пишешь?
– Ну да, то есть я писала ему всего пару раз. Не то чтобы мы друзья по переписке или что-то такое. Я не ожидала, что он ответит, правда! Похоже, ему одиноко в тюрьме.
– Ну и дичь, – сказала Меган. – Но, с другой стороны, это же круто, да? Ты общаешься с серийным убийцей. Как будто переписываешься с Тедом Банди.
– Тед Банди убил как минимум тридцать женщин, – сразу заметила я, чтобы установить некую дистанцию между Уильямом и Тедом.
– А это имеет значение? – спросила Меган. – Сколько женщин нужно убить, чтобы это считалось непростительным?
– Я думаю, убивать людей – это вообще непростительно. Я пишу ему не потому, что оправдываю. В первую очередь я пытаюсь докопаться до истины. Ну, знаешь, чтобы добиться справедливости для жертв.
– Только не становись одной из тех женщин. Ну, знаешь, типа той, которая пришла на суд к Теду Банди. – На словах
– Кэрол Энн Бун? Я не она. Я просто с ним переписываюсь. У Кэрол Энн Бун был секс с Тедом во время заключения, и она носила его ребенка. Не думаю, что смогу заняться сексом в тюрьме, а если и удастся, то точно заставлю его воспользоваться презервативом.
Я вспомнила, как Уильяма вели под конвоем. Как костюм облегал его фигуру. В другой жизни, где он не был бы серийным убийцей, а я не жила в нескольких штатах от него, он бы мне понравился.
Официант принес нам по второму коктейлю, прервав наш разговор. Я слизала соль с кромки бокала, прежде чем жадно всосать свою «маргариту».
Меган не смотрела мне в глаза, когда снова начала говорить.
– Я хотела сказать тебе… – начала она, и у меня внутри все сжалось еще до того, как она успела закончить. – Я обручена.
И только тогда я увидела сверкающее кольцо на ее пальце. Я должна была заподозрить неладное сразу, как только Меган пригласила меня выпить. Прошло много недель с тех пор, как я видела ее последний раз, – наша традиция встречаться в счастливые часы давно канула в Лету. Дело было не в том, что она
– Поздравляю, – сказала я, натянув фальшивую улыбку.
– Я хотела сказать тебе раньше, чем напишу об этом в интернете.
– Да, конечно.
Я всосала слишком много жидкости через трубочку и закашлялась.
– Вы уже назначили дату? – спросила я, прочистив горло.
– Мы думаем про декабрь.
– Зимняя свадьба.
– Да.
– Очень рада за вас.
– Спасибо, – сказала Меган, а потом набрала воздуха, как будто хочет сказать что-то еще, но передумала и промолчала.
Мы оплатили свои счета отдельно.
– Рада была с тобой повидаться, – сказала она.
– Да, я тоже.
Меган обернулась перед уходом.
– Не влюбляйся в серийного убийцу, пожалуйста, – в шутку сказала она.
Я посмеялась. Смех показался фальшивым.
– Ха-ха. Не буду.
Я вернулась домой и настрочила пьяное письмо Уильяму. Я писала таким кривым почерком, что потом волновалась, сможет ли он его прочитать.
Интересно, понимала ли Меган, до какого уровня меня низвела ее помолвка? Я превратилась в человека, который может обратиться за утешением только к серийному убийце.
Я осознаю свою привязанность к мужчине, когда чувствую, что могу умереть, если не смогу связаться с ним. С Максом это выражалось в поедании сыра вплоть до угрозы запора и в написании длинных простынь сообщений на условно интересную тему в надежде, что он все-таки ответит. Когда от Уильяма долго не приходили письма, что случалось достаточно часто в связи с неторопливостью тюремной почты, я без конца листала форум в поисках новых крупиц информации. Другие пользователи не знали, что я переписываюсь с Уильямом, и, думаю, если бы я призналась, модераторы сразу заблокировали бы меня, предварительно расспросив обо всех подробностях. Было определенное удовольствие в этой секретности: это как крутить роман на стороне, а вечером возвращаться домой к супругу и делать вид, что все нормально.
Когда приходило новое письмо, я готова была поклясться, что чувствую прилив дофамина в мозг, как после первых глотков кофе за день.
Я купила защитный чехол для писем Уильяма и носила его с собой в сумке, чтобы всегда иметь к ним доступ. Я перечитывала любимые куски во время затишья на работе или по вечерам, когда пыталась сосредоточиться на новом сериале по телевизору. Я говорила себе, что ищу подсказки: то, что могла пропустить при первом прочтении. Наконец, я начала анализировать его тексты так, как хотела бы моя школьная учительница по английскому.
Я знала, что отстаю по работе, но не осознавала насколько, пока однажды начальница не отвела меня в сторону.
– Ханна, это катастрофа.
– Извините. Время так пролетело… – извинилась я и уставилась на свои руки. Я не привыкла косячить.
Одной из моих самых крупных задач на год была помощь в планировании торжественного вечера, который мы устраивали каждый апрель. Это значило, что я должна была вдохновить наших самых состоятельных жертвователей спонсировать нас и в следующем году. До начала работы в некоммерческой организации я не осознавала, насколько сбор средств дорогая затея. Я всегда считала, что достаточно просто послать несколько писем или имейлов в конце года, и все. Это, конечно, демонстрировало мое обывательское невежество в отношении того, как работает благотворительность. Сбор средств среди богатых людей предполагает организацию роскошных вечеринок, по итогу которых гость может подписать чек, позволяющий организации худо-бедно жить дальше.
В этом году я первый раз планировала вечеринку самостоятельно и заверила начальницу, что справлюсь. Как выяснилось, самостоятельное планирование вечеринки – это вовсе не так просто и приятно, как я себе представляла.
– У нас до сих пор нет ни кейтеринга, ни фотографа. О чем ты вообще думала?
Март на календаре осуждающе смотрел на меня с рабочего стола. Пугающее количество дней уже было позади. Я не знала, как объяснить начальнице, что для меня время совсем не соответствует этим маленьким квадратикам.
– Я работала над другими проектами, я…
– Над какими проектами? Чем ты занималась, Ханна?
Я попыталась вспомнить последние несколько месяцев моей жизни, и единственное, что всплыло у меня в голове, – это лицо Уильяма.
– Извините, – снова сказала я.
Начальница приставила ко мне замдиректора, чтобы он наблюдал за моими трудами. Кэрол приподняла бровь, когда он отодвинул стул и сел рядом со мной. Я мысленно велела ей заткнуться. У меня в голове всплыли слова Уильяма:
Всю следующую неделю я провела в бесконечных звонках кейтеринговым компаниям и наконец договорилась с эфиопским рестораном, который мог удовлетворить все наши требования, правда, со значительным превышением бюджета. Я думала, что смогу подбить баланс в конце и найти недорогого фотографа, но выяснилось, что не существует недорогих фотографов, готовых предоставить такое количество нужного нам качества фотографий.
– Вот почему надо было заняться этим раньше, – сказал замдиректора, когда я со страдальческим видом повесила трубку.
Под постоянным наблюдением я не могла целыми днями листать форум или строчить письма Уильяму в блокноте, и меня от этого ломало так же, как раньше ломало от желания заглянуть в смартфон. Я приходила домой и сочиняла для Уильяма целые тома о том, как я ненавижу свою работу, своих коллег и свою квартиру. Мне становилось почти неловко писать о таких мелких бытовых проблемах, когда он всего этого лишен, но потом я напоминала себе, что он серийный убийца. Пусть берет, что дают.
Несмотря на мои сомнительные успехи, весенний благотворительный вечер состоялся, как было запланировано.
Дома я собралась и надела новое платье, которое купила на распродаже в интернет-магазине. Я уже давно не носила ничего, кроме деловых костюмов и растянутой спортивной одежды, переквалифицировавшейся в домашнюю, так что было приятно нарядиться. Я сделала несколько фотографий в зеркале, чтобы выложить в соцсетях, а потом, после недолгих раздумий, заказала распечатать парочку, чтобы отправить Уильяму.
Я понимаю, насколько опрометчиво отправлять свои фотографии серийному убийце, но раньше меня ничего не останавливало от рассылки фото мужчинам. Как выяснилось, не надо близко знакомиться с человеком, чтобы он счел уместным попросить голые фото вместо сообщения. Сначала я всегда отказывалась, понимая, что такого рода фотографии могут оказаться на просторах интернета, но после нескольких просьб невольно сдавалась. Было приятно думать, что другой человек считает меня настолько привлекательной, чтобы с удовольствием смотреть на мои голые фотографии, хотя весь мир порно у него под рукой. В ответ мужчины любили посылать мне фото своих пенисов, которые меня не особенно волновали и становились скорее поводом для шуток с Меган. Во всяком случае, так было, когда мы встречались с ней регулярно. Без Меган, которой я могла бы их переслать, эти лишенные тела члены выглядели предельно трагично.
Отправить Уильяму фотографии в тюрьму казалось чуть ли не более безопасным, чем посылать обнаженку всем этим мужчинам. Как минимум на них я была не голая и они были распечатаны, так что особо распространиться не могли. Кроме того, мне нравилась мысль, что теперь с моим именем у него будет связан внешний облик; это казалось честным после того, как я пересмотрела его конвоирование столько раз, что запомнила даже походку.
Когда я зашла в зал, где проходил вечер, я растеряла всю уверенность, с которой туда отправлялась. Внезапно я оказалась в окружении избыточной роскоши. Все это напоминало школьный выпускной для богатеев и, как и мой настоящий школьный выпускной, принесло лишь разочарование.
Я рассеянно хватала какие-то закуски со стола и вела светские беседы с теми, на кого мне указывала начальница.
– О боже, это лучшее место работы! – врала я. – Более благородной цели для пожертвований просто нет!
Когда моя начальница подошла к микрофону, чтобы поблагодарить гостей за щедрые пожертвования, она опустила мое имя в длинном списке лиц. Я знала, что она исключила меня намеренно.
В какой-то момент вечера женатый мужчина за пятьдесят подошел ко мне и спросил, есть ли у меня кто-то. Я его не знала, но он присутствовал на вечере, а значит, был достаточно состоятелен.
– Я не замужем, – ответила я с вежливой улыбкой.
– Что? Не могу поверить, что тебя никто не захомутал, – ответил он, стрельнув глазами в сторону моей груди.
– Ну, знаете. В наши дни сложно найти пару, – сказала я ему и отошла.
Я похлопала вместе с остальными, когда начальница объявила, что собранная сумма превысила результат прошлого года. Мои косяки, как выяснилось, не имели никакого значения. Когда она вызвала меня к себе в понедельник после мероприятия, я ожидала поздравлений с удачно прошедшим вечером. Но вместо этого увидела ее хмурое лицо.
– Ханна, какие у тебя здесь цели? – спросила она. В кабинете было холодно. Сколько бы слоев одежды я ни надевала, я никогда не могла согреться на рабочем месте.
Я промямлила что-то про помощь людям. Я не привыкла попадать в неприятности. Я была из тех, кто всегда делает то, что ей говорят.
– Послушай, – продолжила начальница, – я не знаю, что происходит у тебя в личной жизни, но ты сама на себя не похожа. Ты всегда была сотрудником, на которого можно положиться. Но в последнее время ты как будто где-то витаешь. Извини, Ханна, но я вынуждена поставить тебе испытательный срок.
Испытательный срок. Слова, которые используют по отношению к людям, совершившим преступление. Мое тело сжалось, как в те моменты, когда стоматолог вкалывает тебе в десну новокаин. Вспышка боли, а за ней – онемение.
– Извините, – ответила я. – Этого больше не повторится. Просто у меня сейчас много чего происходит…
Я не стала уточнять. Я знала – что бы она себе ни представила, это более приемлемо, чем правда. Было нечестно требовать от нее трагических выводов из моего туманного намека, но это был простейший способ выбраться из кабинета.
– Мы все за тебя болеем, Ханна, – сказала начальница мне вслед, как будто она – Тайра Бэнкс, а я – красавица-модель.
После работы я забрала в магазине хозтоваров заказ с распечатанными фотографиями. Хотя я сделала эти фото всего несколько дней назад, на меня как будто смотрел другой человек. Эту женщину с сексуально поджатыми губками не волновал испытательный срок на работе, ее не беспокоило, что она все больше отдаляется от семьи и друзей. Она уверенно смотрела в камеру, будто говоря:
После того как я послала Уильяму свои фото, поток писем иссяк. Каждое утро я пялилась на свое отражение в зеркале, не понимая, что в моем лице такого ужасного, если даже запертый в одиночной камере серийный убийца не хочет со мной разговаривать. Я смотрела на цифровые версии фотографий и пыталась увидеть, что его так от меня отвратило.
На традиционный ежемесячный ужин с родителями я явилась с зияющей раной на лице: я сильно расковыряла прыщ, и теперь он не заживал.
– Что случилось? – спросила мама, глядя на мой лоб, когда мы садились в машину.
– Врезалась в дверь, – соврала я, стесняясь дурацкой привычки ковырять прыщи.
Я забронировала столик в одном из моих любимых ресторанов, где не могла позволить себе поужинать за свой счет. Он существовал в загадочной вселенной мест, где я оказывалась только с потенциальными любовниками или родителями.
– Как дела на работе? – спросил папа.
Он готовился выйти на пенсию. Он посвятил работе такую огромную часть своей жизни, что мне с трудом удавалось представить его в отрыве от нее.
– Хорошо. Мы организовали самый успешный благотворительный вечер за свою историю, – сказала я, опустив тот факт, что мне дали испытательный срок, так как я слишком много рабочего времени тратила на маниакальное увлечение серийным убийцей.
– Это же отлично! Есть шанс на повышение? – спросил папа.
Я глотнула своего дорогого коктейля. Лучше бы бокал был побольше.
– Может, в следующем году! – ответила я своим самым радостным голосом.
– А что с тем романом, который ты писала? Есть какой-то прогресс? – продолжал давить папа.
– Ну, творческий процесс – это сложно… – начала я и почти испытала облегчение, когда мама меня перебила и спросила, встречаюсь ли я с кем-нибудь. Это была ее любимая линия допроса. – Я бы сказала, если бы с кем-то встречалась, – соврала я.
Я спиной чувствовала письма Уильяма в своей сумке, висящей на стуле. Интересно, что бы сделала мама, узнав, что большую часть времени я посвящаю своему нездоровому увлечению серийным убийцей? И пока мы сидим здесь, в ресторане, часть моих мыслей все равно крутится вокруг того, почему он не отвечает на мои письма.
– Извини, что спрашиваю. Просто раньше ты бывала не слишком-то откровенной, – сказала мама.
Я закатила глаза.
– Я не буду рассказывать вам о каждом человеке, с которым ходила на свидание. Но обещаю, что расскажу, если заведу с кем-нибудь серьезные отношения.
Наша перепалка продолжила раскручиваться, когда мама заявила, что я слишком скрытная, а ей хотелось бы знать больше про мою жизнь: это было нашим камнем преткновения долгие годы. Она не была неправа; я действительно хранила секреты. Меня ужасала идея раскрыться перед ними полностью, так что я скрывала всё – мужчин, с которыми встречаюсь, музыку, которую слушаю, еду, которую ем, свои успехи на работе. Я не смогла бы объяснить матери, которая считала меня умной и красивой, почему я на регулярной основе унижаю свое достоинство.
– Давайте сменим тему, – наконец сказала я, и папа начал рассказывать о планах на пенсию.
Я слишком много съела, а потом еще заказала десерт, потому что не хотела упустить возможность себя побаловать. От мороженого у меня заболел живот, как и всегда, о чем я очень удобно забываю, прежде чем сделать заказ. Вместо того чтобы сгладить мои эмоции, три выпитых коктейля их обострили. Все предстало в преувеличенном свете: прыщ на лбу показался горной вершиной.
– Ты кажешься раздраженной, – сказала мама, когда мы возвращались к машине.
– Ничего такого, – раздраженно ответила я. – Просто устала.
Письма не будет, говорила я себе в машине. Надежда на письмо приведет к еще большему разочарованию, а я и так чувствовала себя совершенно разбитой.
Я ввалилась в фойе своего дома, заранее злая из-за пустого почтового ящика. Я пыталась убедить себя, что это игра света и тени, когда увидела торчащий край конверта в окошке. Мне понадобилось несколько попыток, чтобы ввести правильный код от почтового ящика. Мои пальцы осознавали степень моего опьянения четче, чем удавалось мозгу. Когда я наконец отперла замок, то вырвала конверт из ящика, разодрав бумагу.
Я простила его тут же, хотя и страдала от его молчания, и рана на лбу, которую я сама же себе нанесла, пульсировала как напоминание.
Красивая. Червь моего сознания вцепился в это слово, и я тут же кинулась пересматривать отправленные фотографии. Час назад я высмеяла бы эти фото за уродство, а теперь, внезапно, я на них засияла.
Я не хотела думать, что настолько падка на лесть, потому что считала свою самооценку вполне адекватной. Но, возможно, лесть влияла на мои решения больше, чем я хотела признавать. Когда я впервые встретила Макса на вечеринке у друга Меган, куда она меня и затащила, ни в одном уголке моей души не мелькнуло мысли, что он может вызвать у меня романтический интерес. Во-первых, он не показался мне особо симпатичным и, во‑вторых, был тридцатилетним мужчиной, который до сих пор поет в панк-группе. В конце вечера мы очутились на улице вдвоем и раскурили по пьяной сигарете.
– Ты ошеломительная, знаешь об этом? – спросил он.
Я рассмеялась. Это точно было не обо мне.
– Я серьезно, – настаивал Макс. – Ты красивая, ты умная и смешная.
Я без колебаний дала ему свой номер, хотя и не планировала с ним встречаться. Пару недель он мне писал и приглашал то туда, то сюда, пока я наконец не согласилась пересечься. И как-то между делом в наши беседы вклинился секс.
И какой же пощечиной было обнаружить, что он мне все-таки нравится, а сам, в свою очередь, решительно не хочет ничего большего. Он назвал меня ошеломительной, сказал, что я красивая и он хочет снова увидеться. Эти комплименты были единственной причиной, почему он меня вообще привлек, а с разбитым сердцем осталась я.
Я видела, как схема повторяется, когда читала письмо Уильяма.
Ситуация с Уильямом отличалась от ситуации с Максом, потому что он был гораздо хуже, чем тридцатилетний мужик с панк-группой. Уильям был серийным убийцей. И все же мое сердце заныло, когда я прочла эти слова.
Если и были какие-то шансы свернуть с рокового пути, они умерли той ночью.
«Не становись одной из тех женщин», – сказала мне Меган, когда мы разговаривали последний раз. Она как будто смогла учуять это во мне. Как будто «те женщины» имели особый аромат, который я наносила каждое утро.
Письмо, которое я отправила той ночью, стало точкой невозврата. Конкретным моментом между до и после того, как я перестала притворяться, что все еще презираю Уильяма как убийцу, и осознала, что люблю его как мужчину.
Но тогда я не понимала, что превратиться в одну из «тех женщин» – это не то же самое, что покрасить волосы или сделать маникюр. Это скорее похоже на татуировку, которая навсегда остается на твоей коже у всех на виду.
Как только зажегся зеленый свет, у нас остались лишь чувства.
Я показала письма Кэрол. Не смогла удержаться. Мне хотелось, чтобы кто-то видел, как я нравлюсь Уильяму. Я глупо хихикала, когда показывала их. Фальшивый смех должен был доказать, что ситуация ерундовая, тривиальная, ничего не значащая.
– Ты отправила ему свою фотографию? – спросила она и поморщила лоб: непривлекательное зрелище.
– Но это же были не голые фотографии.
– А это тебя не пугает?
– Что?
– Что он знает, как ты выглядишь.
– Почему это должно меня пугать?
– Потому что он убийца.
– Он в тюрьме, – ответила я, как будто тюрьмы кого-то уберегали от опасности.
– Пожалуйста, будь осторожна, – сказала Кэрол.
Меня смутило, что она так за меня волнуется. Это неприятно омрачило мою радость.
Я все еще читала форум – так же, как знаменитости читают соцсети в поисках своего имени. Каждый раз при виде слов «Уильям Томпсон» мой мозг вставлял:
На форуме все еще оставались люди, настаивающие на невиновности Уильяма или хотя бы считающие, что он действовал не один. Меня беспокоило, что среди огромного количества тем, которые мы с Уильямом обсуждали, не было его виновности. Это всегда предполагалось – как исходная предпосылка, настолько очевидная, что к ней даже не стоит возвращаться. Какая-то часть меня хотела, чтобы он оказался невинен и я могла любить его без стыда. Но другая желала, чтобы он так мне доверял, что рассказал бы все о совершенных преступлениях: этот секрет навсегда связал бы нас, отделив от остального мира.
А так я знала ровно столько же, сколько и любой другой пользователь, сидевший на форуме месяцами. Было неприятно чувствовать себя такой обычной.
Я просматривала форум, когда к моему столу подошла начальница и спросила, не может ли она поговорить со мной у себя в кабинете. Я не знала наверняка, как долго она стояла у меня за спиной. Видела ли она фотографии Уильяма? Может, наблюдала, как я хихикаю над комментарием одного из пользователей форума и печатаю ответ?
– Ханна, пожалуйста, присядь, – сказала начальница, когда мы оказались у нее в кабинете. На ней были жемчужные серьги, и мне стало интересно – настоящие ли?
Я не предвидела того, что произойдет, – как белая женщина из среднего класса, я была убеждена самой системой, что всегда буду успешна во всем. Когда начальница сказала:
– Что? – переспросила я.
– Мне очень жаль, Ханна.
Я не могла поверить в искренность ее сожалений, хотя звучали они именно так. Тот, кому действительно было бы жаль, меня бы не уволил. Тот, кому действительно было бы жаль, дал бы мне шанс, а потом еще один и еще. Он бы принял мою отстраненность, мою неспособность взяться за работу как крик о помощи, а не как симптом моего истинного
Она перечислила причины, почему со мной расстаются: частые опоздания, невыполнение обязанностей, личные дела в рабочее время, болтовня с коллегами, нарушение субординации. До меня с трудом доходило, что она говорит. Мне казалось, меня сейчас стошнит, и я жалела о пончике, съеденном в комнате отдыха на завтрак.
Когда она закончила, я все еще неподвижно сидела на стуле.
– Ханна? Ты в порядке?
Я безвольно кивнула. Я не хотела оставаться в ее кабинете, но уходить тоже не хотела. Я знала, каково это, когда людей увольняют – как все шепчутся у них за спиной. Пару лет назад кого-то уволили за сексуальные домогательства, и все об этом знали. Его уволили даже не за сами домогательства, а за попытку поквитаться с женщиной, которая пожаловалась на него в отдел кадров. Он написал ей письмо с требованиями, чтобы такого больше не повторялось.
Я представила, как Кэрол будет шептаться обо мне после моего ухода, как будто она уже это не делала.
Эти комментарии, пусть и существующие только в моем воображении, глубоко ранили. Мне хотелось раствориться в воздухе и исчезнуть.
Из кабинета начальницы я вышла с картонной коробкой в руках. Я недавно полностью посмотрела сериал «Дневники вампира», пока вязала новую большую вещицу. Помимо жажды крови и бессмертия вампиров от людей отличала способность отключать эмоции. Я притворилась, что сделала именно это, когда принесла коробку за свой стол и начала собирать в нее личные вещи. Я взяла немного. Пару кофейных кружек, ручек и наборов клейких бумажек, которые, наверное, официально принадлежали компании, но мне было плевать. Я не стала разбирать ящики стола или рыться в шкафу с документами. Я не попрощалась ни с кем из коллег, даже с Кэрол, напротив которой сидела много лет. Концепт «дружного коллектива» внезапно оказался бессмысленным. Я была сделана из камня, непроницаема.
Пока я шла к машине, коробка выскользнула у меня из руки, и кружки разбились. Это показалось мне символичным, как всегда кажутся символичными маленькие трагедии, происходящие на фоне больших бед. Я оставила коробку у здания.
– Пусть сами уберут, – пробормотала я.
В машине я заплакала. Задыхаясь и громко всхлипывая, я так сильно рыдала, что вести была не в состоянии.
– Мне нужно домой, – сказала я себе вслух через несколько минут. – Дома станет легче.
Мне удалось остановить рыдания на то время, пока я выезжала со стоянки, но слезы возвращались на каждой остановке у светофора, и это мешало вести машину. Я как-то добралась до дома, но слезы снова полились рекой, когда я осознала, что без работы больше не смогу платить за аренду.
– Что же мне делать? – взвыла я.
Я окинула мысленным взглядом свое будущее. Мне придется переехать в дом родителей и признаться в своей несостоятельности во всех областях жизни. Мое резюме ограничивалось работой в некоммерческой организации, и, конечно, никто не захочет нанимать меня без рекомендаций от компании, где я проработала почти десять лет. Что еще хуже, меня теперь никогда не позовут на свидание, ведь я безработная и живу с родителями. Жизнь, казалось, кончена. Впереди была только тоска.
К счастью, меня ждало письмо от Уильяма, как будто он знал, что нужен мне. Впрочем, за доброту, которую я приписывала Уильяму, скорее нужно было благодарить исполнительную почтовую службу.
Лицо все еще болело от слез, когда я присела на диван и распечатала письмо. Самая большая несправедливость обладания телом заключается в том, как больно быть несчастным. Я могу поплакать днем, а наутро проснуться с опухшим лицом.
Я прочла строки Уильяма и неожиданно воспарила.
Уже много лет никто не использовал слово «девушка» по отношению ко мне. Это было таким табу, что уже звучало как оскорбление. Я была достаточно привлекательна, чтобы мужчинам хотелось спать со мной месяцами напролет, но выразить готовность к моногамным отношениям – это совсем другое. Это для мужчины признание, что я делаю его менее одиноким.
Может, если бы письмо пришло в другое время – не после увольнения, когда будущее представлялось огромной черной дырой, готовой меня проглотить, – я бы чуть дольше поразмыслила над ситуацией вместо того, чтобы приходить в восторг. В конце концов, Уильям был буквально завернут в один большой красный флаг, как убитые женщины были завернуты в брезент перед тем, как их сбросили канаву. Как бы то ни было, я не хотела задумываться. Парень – серийный убийца – это все равно парень. Во многих отношениях Уильям был лучше и привлекательнее многих мужчин, с которыми встречались мои подруги. Он был умным, начитанным, внимательным. Он слушал Тейлор Свифт и любил приятные запахи в доме. И, что самое важное, он хотел меня. Только меня.
Я сразу же написала ему ответ.
Я задумалась, прежде чем написать следующую строчку. Как и во всех шутках, в ней была доля серьезности, и я сомневалась, передаст ли это бумага. Но я все равно решила написать. Это нужно было сказать, как всегда нужно просить мужчину опускать стульчак после туалета.
Утром после увольнения я села за стол с твердым намерением обновить свой LinkedIn. Последний раз я искала работу много лет назад и понятия не имела, где люди ее находят. Но я всегда была экспертом по редактированию профилей в соцсетях и решила, что это неплохое начало.
Меня, как обычно, отвлек форум. Оказалось, я все та же – неважно, работаю я или нет. Профессия – не такая неотъемлемая часть нашей личности, как мы привыкли думать.
Именно тогда я впервые увидела пост с вопросом:
До этого момента мне даже в голову не приходила мысль о возможности поехать на суд. Меня как будто спрашивали, нет ли у меня желания залезть в шкаф и поискать там Нарнию. Уильям не был для меня полностью реален, и перспектива увидеть его походила на предложение отведать турецкий лукум, который я никогда не пробовала, ценой собственной жизни.
Я бросила недоделанный профиль на LinkedIn и начала выяснять, сколько займет путь на машине до Джорджии. Потом я проверила баланс на своем счете и скривилась. У меня были деньги, чтобы добраться дотуда, но недостаточно, чтобы остаться надолго. Повезло, что у меня остался оплаченным всего месяц аренды. Если я подам заявку на биржу труда как безработная и заведу новую кредитную карту, все может получиться.
– У меня намечается поездка, – сказала я маме по телефону.
– Поездка?
Я понимала ее недоумение. Я никогда не предупреждала ее, если куда-то уезжала. Я взрослый человек. Но мне нужно было сказать ей на тот случай, если я по той или иной причине больше не вернусь. Так семьи Анны Ли, Кимберли, Джилл и Эммы прощались с ними в последний раз, даже не зная об этом. А может, мне хотелось, чтобы она копнула глубже, спросила, куда я на самом деле собираюсь, и подспудно поняла, что добром это не кончится.
– Да, в Джорджию.
– В штат Джорджия?
– Да. Не думаю, что в страну [281] можно добраться на машине.
– Но зачем?
– Мне нужно немного развеяться.
– А на работе тебя отпустили?
– Да. – Ну, технически это была правда.
Я не сказала родителям, что меня уволили. Я знала, что они будут винить работодателя, и от этого станет только паршивее. Конечно, их замечательная дочь не могла настолько облажаться, чтобы ей указали на дверь. Наверняка я могла исправить допущенные ошибки!
– Я так рада, что ты наконец-то едешь в отпуск, – сказала мама.
– Я тоже, мам. Мне правда нужна передышка.
Я в равной степени была и благодарна, что она не стала задавать никаких вопросов, и обижена, что она не распознала такую явную ложь с моей стороны. Мать должна чувствовать, когда ее дочь отправляется через полстраны, чтобы поглядеть на серийного убийцу, с которым состоит в страстных отношениях.
Я сразу начала собираться, срывая фотографии со стен и запихивая одежду в дорожные сумки, которые зачем-то покупала, при этом долгие годы торча в одной квартире. Я боялась, что, если остановлюсь, если оставлю слишком много рубашек на вешалках или книг на полках, мой план развалится.
Постепенно демонтируя жизнь, которую я так долго выстраивала в своей маленькой студии, я немного загрустила. За все эти годы я столкнулась с бесконечным количеством бытовых проблем, и их решение заняло немало времени. Кратковременное нашествие блох, когда сосед взял домой бродячую кошку. Многочасовые страдания со слезами, похмельем и разбитым сердцем. И все-таки эта квартира была единственным местом, принадлежавшим мне, и только мне. Со всеми своими недостатками, она была частью меня.
Попытки романтизации вскоре разбились об осознание, что почти все мои вещи – хлам. У меня никогда не было достаточно денег, чтобы вложиться в хорошую мебель или качественную одежду. Мебель, которую я не купила с рук, я собирала сама, с сопутствующими приступами плача в попытках дешифровать плохо составленные инструкции. Существовала прямая корреляция между ценой, которую я заплатила за тот или иной предмет, и точностью попадания штырей в пазы.
Я предупредила компанию-арендодателя, что не буду продлевать оплату, и сняла склад для своих вещей на то время, пока не вернусь к прежней жизни. Мне было слишком стыдно просить о помощи друзей, так что мелкие вещи я за несколько подходов отвезла на машине сама, а спустить мебель на улицу попросила помочь соседей.
Перед отъездом я встретилась с Меган. Свадебные приготовления были в самом разгаре и, кажется, занимали все ее свободное время. Она вела себя так, будто сходить выпить со мной – это великодушное одолжение с ее стороны, а не наша давняя традиция, когда-то доставлявшая радость.
Она выглядела похудевшей. Когда мы обе были без пары, она всегда смеялась над девчонками, садящимися на экстремальные диеты перед свадьбой.
А Меган, сидящая передо мной, заказала маленькую «маргариту» и сказала, что я могу
– Как подготовка к свадьбе? – спросила я и тут же об этом пожалела, потому что подруга стала описывать все заведения, которые они с женихом обошли, все торты, которые попробовали, и всех фотографов, с которыми беседовали.
– Просто я думаю, что идея зимней свадьбы – это так романтично! Людям ведь так нужна любовь в это время года, правда? – сказала она, прежде чем наконец-то спросить, как дела у меня.
– Я ушла из своей компании, – ответила я.
На лице Меган отобразилась вся эмоциональная палитра от расстройства до восторга, пока оно не приобрело фальшиво-нейтральное выражение.
– Наконец-то, – сказала она. – Я видела, что ты уже давно недовольна работой. Ты уже устроилась куда-то?
– Нет, я еду в путешествие. Хочу выделить время на себя.
– Это потрясающе, Ханна! А куда ты едешь? Мы сейчас планируем медовый месяц, и это просто кошмар.
– Джорджия.
– В смысле штат? – с недоумением посмотрела на меня она.
– Ага.
– О господи! О господи! Ты хочешь увидеть его, да?
Я улыбнулась. Не смогла удержаться.
– Кого его? – спросила я, хотя мы обе знали ответ.
– Того серийного убийцу, о котором ты постоянно говоришь. Уильяма Томпсона. Кажется, так его зовут.
Я лукаво на нее взглянула.
– Может быть.
– Какого черта?! Зачем?
– Он не такой, как все думают.
Или такой? Я не знала. Я надеялась, что хотя бы суд поможет мне определить, кем на самом деле является Уильям.
– Ты его любишь или что?
Меган смотрела так, будто у меня на лице сидит омерзительный жук. Я не могла подобрать ответ. Сказать
– Не любишь, – сказала она, прежде чем я успела открыть рот. – Ты не знаешь, что такое любовь. Почему тебе просто не найти кого-нибудь нормального? У меня на работе есть очень милый парень. Я могу вас представить.
– Я не хочу никого «милого», – огрызнулась я. «Милый»! Это просто мягкотелая тряпка по сравнению с тем, кто вполне может быть убийцей.
– Ты же знаешь, что я просто желаю тебе счастья, да?
Наши глаза встретились, а потом мы обе отвели взгляд.
– Ну да, знаю, – наконец ответила я.
Мы допили коктейли практически в полной тишине. Меган спросила про моих родителей, а я – про ее. Потом она кинула пару расплывчатых фраз о том, чем мы могли бы заняться после моего возвращения. Мы расплатились по своим чекам, и Меган крепко меня обняла, когда мы дошли до машин.
– Будь осторожна, Ханна, – сказала она.
– Буду, – пообещала я.
Я думала, что говорю правду. Даже тогда я не могла представить себе вселенную, где Уильям сможет ко мне хотя бы притронуться.
Я столкнулась с Максом Юлипским и Риз в продуктовом, когда покупала снеки в поездку. Моя квартира почти опустела. От этой пустоты я была как на иголках. Я знала – впереди меня что-то ждет. Я просто не представляла, насколько глубокая подо мной пропасть.
Сначала Макс и Риз меня не заметили, и я смотрела, как они смеются в отделе с выпечкой, а потом складывают крендели с арахисовым маслом себе в тележку. Они были настолько явно влюблены, что я даже притвориться не могла, что это не так.
Макс посмотрел в мою сторону и застыл. Наши взгляды встретились. Я думала развернуться и уйти.
– Привет, Макс. Привет, Риз.
– Привет, Ханна.
– Давно не виделись, – сказала я, будто мы так долго не встречались по чистой случайности.
– И правда.
– Но у тебя все хорошо?
– Да, – сказал Макс и посмотрел на Риз. – Все отлично. А у тебя?
Я знала, что не должна этого говорить. Я старалась сдержаться, но слова вырвались сами по себе, как приступ рвоты:
– Все отлично. Я встретила мужчину.
На лице Макса изобразилось облегчение. Не ту эмоцию я хотела увидеть.
– Такие дела, – продолжила я. – Он юрист. Очень симпатичный и небедный. Красивые волосы. Все такое.
У меня в голове возник список всего, что я не включила в портрет Уильяма.
Возможно, серийный убийца;
сидит в тюрьме;
может получить смертный приговор;
живет в Джорджии.
– Очень рад за тебя! – сказал Макс. Риз слегка сжала его плечо. Я узнала этот жест. Подружка утаскивает парня, как бы говоря: «Нам пора!»
– Было приятно с тобой повидаться, – сказала я.
Потом я буду жалеть о том, чего не сказала.
– Мне тоже, Ханна, – ответил он.
Эти двое ушли. Я схватила те же крендели с арахисовым маслом, что взяли они, потому что внезапно мне приспичило съесть именно такую булку.
– Нужно убираться из этого города, – пробормотала я себе под нос.
Миннеаполис большой, но иногда все города кажутся слишком маленькими.
Последнее, что я сделала, прежде чем закрыть дверь своей квартиры в последний раз, – написала письмо Уильяму.
Перед отъездом из города я съела сэндвич и выпила большой кофе. Проводить меня было некому.
Мои пальцы вцепились в руль, а тело вытянулось как струна. Я будто собиралась лезть на гору, а не сидеть в машине почти семнадцать часов. Я сделала глубокий вдох и попыталась оседлать свой страх. Мне всегда было противно, насколько опасливо я проживаю свою жизнь. Поступление на литературоведа не должно быть самым отважным поступком в жизни человека.
Мои плечи немного расслабились лишь через пару часов. Я поставила машину на круиз-контроль и на полную громкость завела свои любимые песни юности.
После десяти часов езды я остановилась в мотеле в Кентукки. Я была слишком переполнена впечатлениями, чтобы идти искать ресторан, так что соорудила себе ужин из снеков в вендинговых автоматах. Когда я легла, чтобы попытаться заснуть, мое сердце колотилось с яростью бас-барабана. Я как будто была внутри рассказа Эдгара Аллана По, только единственное сердце под половицей было моим собственным [282].
Весь следующий день был как одно большое сонное пятно. По пути мне встретились несколько дорожных знаков, предупреждавших не садиться за руль в усталом и невыспавшемся состоянии. Я к ним не прислушалась. Чтобы поднять себе настроение, я пыталась подпевать тем же песням, что и вчера, но обнаружила, что они больше не помогают. Хотя я никогда такое не слушала, я включила выпуск криминального подкаста про убийства Анны Ли, Кимберли, Джилл и Эммы, а также отчасти про Уильяма. Я в голос смеялась над рассуждениями ведущих, потому что они столько всего не знали! Мне хотелось перебить их и рассказать все, что я узнала на форуме и из писем Уильяма.
Я нашла дешевый отель в Атланте. Оплатила номер с новой кредитки, которую завела специально для поездки. У них во дворе был бассейн, заросший подозрительного вида водорослями, но здесь хотя бы подавали континентальный завтрак каждое утро.
Я села на кровать. Матрас тихо скрипнул под моим весом. Номер четко отражал свою невысокую стоимость. На потолке виднелись желтые разводы от воды, а ванну очень давно не обновляли. Я содрогнулась, представив, что могло твориться в этой ванной или на шерстяном покрывале. Была какая-то новизна в этой убогости – как будто я участвую в ролевой игре, не имеющей никакого отношения к моей жизни.
Я посмотрела на телефоне расстояние от отеля до суда и выбрала наряд, в котором явлюсь в первый день. Я остановилась на красном платье и черном кардигане. В подмышке он был немного прорван, но я надеялась, что это останется незамеченным. В груди возникло знакомое ощущение – как в первый день в старшей школе или в момент переезда от родителей в общежитие. В обоих случаях я говорила себе, что это шанс начать все сначала, шанс на обновление. Впрочем, потом я обнаруживала, что осталась в точности тем же человеком, что и была.
Я металась между попытками убедить себя, что приду на суд ради расследования и изучения дела Уильяма и что я явлюсь в качестве его подружки. На самом деле для меня это было одно и то же. Я хотела быть с ним не вопреки его злодействам; я хотела быть с ним из-за них.
В тот момент я не волновалась, что он убьет меня. Я боялась только, что он сочтет меня некрасивой, когда впервые увидит вживую. Как будто я, Ханна, стану разочарованием для него – серийного убийцы на суде. Теперь мне кажется, что страхи в моей голове шли в совершенно неправильном порядке.
Его лицо настолько близко мне знакомо, что я не знаю, как воспринимать такой уровень насилия серьезно.
– Ты очнулась, – говорит он.
Я почти рада его видеть. Последние несколько часов я дрейфовала где-то между сознанием и сном – видимо, это эффект вещества, которым он меня накачал. В какой-то момент я опи2салась, но была не в том состоянии, чтобы смущаться. По крайней мере, если он здесь, то я не умру в одиночестве. Какое будет облегчение, когда он накинет мне веревку на горло и будет стягивать, пока я не перестану дышать. В окне за моей спиной садится солнце, и только так я могу понять, сколько прошло времени.
Я натягиваю веревки. После фильмов у меня сложилось нереалистичное представление, что в любой момент узлы могут ослабнуть и я освобожусь. У протагониста всегда есть какой-то скрытый талант, который приходит на подмогу в самую нужную минуту. Но ничего в моей жизни не готовило меня к такому. Работа с потоком на занятиях по йоге сейчас кажется глупостью.
– Не сказала бы, что хорошо поспала, – отвечаю я.
– Я не хотел этого делать, – говорит он.
Ему не нужно уточнять, чего «этого». Мы оба знаем, что он имеет в виду убийство.
– Думаю, что хотел. Ты делал это раньше.
– Да, но тогда было по-другому. Я не знал их так, как знаю тебя.
Он говорит
– Ты можешь меня отпустить.
– Не могу.
– Я никому не скажу.
– Я тебе не верю.
Вероятно, правильно не верит. Я всегда плохо хранила секреты. Самое веселое в секретах – это когда решаешь, кому бы их рассказать. Если честно, все тайны, что мне доверяли, были ерундовыми. В школе все делились тем, кто кому нравится, – эта информация почему-то оберегалась, словно банковское хранилище. Даже не помню, почему это было так важно.
В левой руке он держит кейс. Мне в голову приходит иррациональная мысль, что он предложит мне подписать соглашение о неразглашении. Все становится понятнее, когда он ставит чемодан на стол, достает кусок тряпки, разворачивает ее, а внутри оказывается набор ножей, которые обычно используют для разделки рыбы. Дальше идет моток веревки. Теперь уже бесполезно притворяться, что это не место преступления.
Я вспоминаю фотографию лица Анны Ли, сгнившего до неузнаваемости. Не могу перестать волноваться о внешнем виде своего трупа. Пусть после смерти я буду красивой!
– Можешь хотя бы сделать это быстро? – говорю я. – Что-нибудь безболезненное: таблетки, может быть…
Он смотрит на меня.
– Не думаю, что ты этого хочешь, Ханна. Думаю, ты хочешь страдать.
– Никто не хочет страдать.
– Тогда зачем ты причинила себе столько страданий? Все происходящее – результат твоих решений. Ты решила продолжать расследование после суда. Если ты не этого хочешь, то я не понимаю чего.
Что-то похожее обо мне говорила и Дотти.
Я смотрю на мужчину передо мной. Я не возбуждена, вовсе нет, хотя все мое тело звенит. Возможно, это побочный эффект от адреналина или от наркотика, который он мне вколол. Что бы это ни было, но я как будто наэлектризована.
– Это ты психоанализ проводишь? – спрашиваю я. – Пожалуйста, расскажи еще. Что еще ты усвоил из вводного онлайн-курса по психологии?
– Я знаю, что тебе никогда не будет достаточно нормальных отношений, Ханна. Ты не хочешь быть с тем, кто любит тебя и кого любишь ты. Ты влюблена в недостижимое. Тебе нужно, чтобы человек всегда скрывал какую-то часть себя. Нужен мужчина, который никогда не раскрывается полностью. К счастью для тебя, я принадлежу именно к такому типу. К несчастью для тебя, это значит, что я вынужден тебя убить.
Это возмутительно, с какой легкостью он меня читает. Отчетливо проговаривает вещи, о которых я лишь догадываюсь. Мне хочется сказать, что он неправ. Я могла бы жить в американской мечте, будь у меня шанс. Двое детей, собака и белый штакетник. Мне совершенно не нужно, чтобы в закоулках моего сознания мелькали мертвые женщины. Мне не нужен убийца, чтобы влюбиться.
Но все же он прав. Мир нашел способ меня искалечить, а я нашла способ насладиться своей искалеченностью. Как бы ни хотелось это отрицать, но я получаю удовольствие от того, что сижу привязанная к стулу, а к моему горлу приставлен нож.
Я встретила Дотти в очереди на досмотр перед зданием суда.
Я не спала ночью накануне процесса. Я без конца воображала момент, когда мы с Уильямом впервые увидим друг друга. Как наши взгляды встретятся поверх голов простых зрителей. Он одними губами произнесет что-нибудь трогательное типа
Я боялась, что он сочтет меня некрасивой при встрече.
Я вскочила с кровати в четыре часа утра и стала изучать свое лицо в ярком, безжалостном свете гостиничной ванной, жалея, что не сходила на одну из тех косметических процедур, когда с лица отскабливают до мяса кожу, не отбелила зубы и не покрасила волосы. Я наивно полагала, что мои седые пряди очаровательны, а кривоватые нижние зубы придают мне индивидуальности. Какой же я была идиоткой. Уильяму не нужна социально ответственная девица в хлопковом платье с карманами. Я предполагала, что ему нужен кто-то типа Анны Ли: женщина, способная заставить каждый свой волосок лежать на положенном месте. Женщина, которая стоит убийства.
– Ну не красотка ли?! – было первым, что сказала мне Дотти. Она дружески протянула мне руку.
После этого она могла говорить что угодно: я уже хотела с ней подружиться.
Дотти жила в пригороде Нэшвилла. Она увидела фотографию Уильяма в вечерних новостях и была поражена в самое сердце. После этого она рассталась с мужем и рисковала лишиться опеки над своими двумя детьми, потому что посвящала слишком много времени Уильяму, на котором помешалась.
Один раз она показала мне фотографию мужа. На нем была рубашка поло с логотипом любимой студенческой команды по футболу, и через ткань отчетливо проступал пивной животик. Его волосы очевидно начали редеть, но он пока не смирился с этим процессом, так что продолжал носить их чуть длиннее, чем стоило: его затылку это явно не льстило.
– Он был таким красавчиком! – сказала Дотти. – Не знаю, что с ним случилось!
Оценка Дотти своего мужа была, на мой взгляд, применима и к самой Дотти. Она пользовалась автозагаром и была подтянутой – такого рода фигура наводила на мысли, что над ней работают. На ней была свободная рубашка, сандалии на ремешках, а лицо украшал идеальный макияж.
При иных обстоятельствах меня бы напрягла одержимость Дотти Уильямом, но в тот первый день перед зданием суда я была благодарна за компанию.
Потом она говорила, что сразу догадалась о моей любви к Уильяму по сережкам: «Такие блестящие штуки не надевают ради человека, которого не пытаются впечатлить».
Я, в свою очередь, догадалась о ее любви к Уильяму по второй произнесенной ею фразе:
– Ты же здесь ради него, да?
Мы понимающе переглянулись, и я кивнула.
Очередь окружали протестующие с плакатами, проклинающие Уильяма.
– Ну и тарарам они тут устроили, – сказала Дотти.
– Ага, – откликнулась я, изучая толпу.
Я знала из постов, что многие участники форума будут здесь. Я успокаивала себя тем, что никто из них не видел моих фотографий и не знал моего настоящего имени. Они еще не знали, каким извращенным способом я их предала.
Мое тело вибрировало от энергии. Мне казалось, я могу взять в руку лампочку и зажечь ее от напряженного ожидания, сочащегося из моих пор.
– Надеюсь, мы попадем внутрь, – сказала я, пытаясь разглядеть начало очереди.
Я чувствовала благодарность за все меры предосторожности, хотя испытывать их на себе было неприятно. Тут были люди, хотевшие убить Уильяма. Скорбящие семьи, разгневанные женщины и мужчины, мечтающие смыть свои собственные грехи. Помимо реально совершенных им преступлений, Уильям играл роль козла отпущения за все, что только можно.
– За место можно и убить, если придется, – подмигнула мне Дотти.
Когда мы наконец дошли до пункта осмотра, я нервно положила сумку на ленту сканера. Я наблюдала, как письма Уильяма медленно уплывают от меня в темноту. Мне казалось, что досмотрщики могут прочитать слова с помощью рентгеновского экрана. Помимо стопки писем я принесла еще и блокнот, чтобы писать Уильяму прямо во время процесса. Было что-то романтичное в том, чтобы писать человеку, с которым сидишь в одной комнате, но не можешь разговаривать.
Оказавшись в зале суда, мы с Дотти смогли занять два задних местечка. Я оглянулась вокруг. Все это напоминало свадебную церемонию наоборот. Семьи и друзья жертв собрались вместе на первых рядах. Я узнала сестру Джилл, которая сидела рядом с Триппом и родителями Анны Ли. В другой части зала толпилась стайка журналистов, что-то царапающих в своих блокнотах.
Семья Уильяма сидела за столом подзащитного.
Из его многочисленных описаний я решила, что родители Уильяма будут выглядеть как откровенные злодеи. Однако его отец обладал той привлекательностью, которая сохраняется и в самом зрелом возрасте. Острые черты матери Уильяма украшали массивные драгоценные камни, бросавшиеся в глаза даже с другого конца зала. Брат Бентли был чуть более высокой копией самого Уильяма. Рядом с ним сидела стройная женщина – по-видимому, его жена. По понятным причинам детей в суде не было.
Несмотря на то что его сына судили за убийство, к отцу Уильяма люди относились почтительно. Мужчины подходили к нему и жали руку, и каждого пришедшего он радушно приветствовал. Если он и нервничал, то не показывал этого.
Я же, напротив, была на взводе. Пока Дотти болтала о своих детях («
Дотти говорила о бейсбольной лиге своего сына
В прошлом году я была на свадьбе у подруги, и, когда она появилась из-за угла и вошла в церковь, где совершалась церемония, у меня внезапно затуманилось в глазах. Не то чтобы она была так уж невероятно красива, хотя это тоже правда. Слезы скорее вызвал масштаб чувств и эмоций. И не имело значения, что я не особо знакома с женихом и не очень ему доверяю – главной была сама идея любви.
Выход Уильяма выглядел так же – как появление невесты на собственной свадьбе. Я надеялась, что из-за выступивших на глазах слез не размажется подводка, которую я так тщательно наносила. Наконец-то мы с моим парнем были вместе в одном помещении. Как я ждала этого момента! Мысль о нем пульсировала во мне, пока я ехала через всю страну; о нем я фантазировала, лежа в постели этой ночью.
Костюм Уильяма был такого же фасона, как и тот, что был на нем во время ареста, только чуть-чуть другого цвета. Он выглядел похудевшим, и я вспомнила его комментарий о плохом качестве тюремного питания.
Я отчаянно глядела на него.
Но тут было слишком много людей, слишком много журналистов, скорбящих родственников и друзей, соперничающих за его внимание. Как он мог увидеть меня в толпе? Мое разочарование было почти осязаемым. Горючая смесь бурлила под крышкой, пока заглушка не слетела.
Внезапно мое платье показалось мне неуместным. Красная помада стала аляповатым пятном на лице, а не чувственным акцентом. Все было не так, неправильно. Совсем не похоже на то, как я себе рисовала.
Неужели я совершила ошибку? Было еще не поздно сесть в машину и уехать домой. Мне даже не придется расставаться с Уильямом. Просто надо перестать отвечать. Я уже держала в руках сумку. Я была готова уйти тут же. Меган была права. Что за идиотская идея – ехать в Джорджию, чтобы увидеть процесс над совершенно незнакомым мужчиной, которого обвиняют в совершении чудовищных актов насилия над женщинами.
И тут, прямо перед тем как сесть, Уильям обернулся, и наши взгляды встретились. Я уловила легкую улыбку, понимающее подмигивание. Его рот не двигался, потому что слова были не нужны. Я и так знала, что он хочет сказать.
Зрительный контакт длился всего секунду, но в нем заключалось все.
Вот он. Мой парень. Моя любовь. Мужчина, который может быть виновен или не виновен в серийных убийствах. На радость или на беду, но я была рядом с ним. Ради его и своего блага я обязана была выяснить правду.
Чтобы доказать вину Уильяма, обвинитель должен был установить его связь с погибшими женщинами, присутствие на месте преступления и мотив. Первая часть была самой простой. Уильям работал в одном офисе с Анной Ли, часто посещал заправку, где трудилась Кимберли, ходил на персональные тренировки к Джилл и был на свидании с Эммой в ночь ее убийства. С другими двумя компонентами было сложнее. Хотя все трупы нашли в одном и том же месте, было непохоже, что все убийства произошли там же. Скорее было другое, до сих пор не обнаруженное место, где они совершались. Поэтому было сложно раздобыть какие-то материальные улики, кроме найденного на самих жертвах. Выявление мотива, вероятно, было самой сложной задачей из всех.
Главными обвинителями были мужчина в возрасте с пышной бородой и белая женщина – по моим прикидкам, примерно моя ровесница. Один или два раза родители предлагали мне пойти в юридическую школу, потому что юриспруденция считается подходящим делом для людей со склонностью к чтению и письму. Я отказалась, потому что все мои знакомые из колледжа, планировавшие стать юристами, были мудаками и потому что выглядеть респектабельно в чужих глазах не казалось мне достаточным поводом для начала карьеры, которая меня даже не интересовала. Я жалела об этом решении в те дни, когда баланс на моем счете был особенно низок, но сейчас я все равно считала себя слишком старой, чтобы возвращаться к учебе.
Я присмотрелась к прокурорше, стоявшей на трибуне. На ней было узкое серое платье и черный блейзер. Я не могла ручаться за ее юридические навыки, но весь ее облик выдавал в ней юриста, способного безжалостно запереть человека на всю жизнь.
Возможно, третьей, тайной причиной, почему я не хотела быть юристом, был страх, что я просто не потяну. Прокурорша выглядела как женщина, которая не дает себе спуску. Она, вероятно, никогда не пьет слишком много, не ест слишком много и не спит слишком много. Ее, вероятно, никогда не увольняли с работы. И она почти наверняка никогда не влюблялась в серийных убийц.
– Выглядит как сука, – прокомментировала Дотти.
Я всегда относила себя к типу людей, осуждающих мизогинию со стороны женщин. Но ошибалась. Я промолчала, а обвинители тем временем начали со вступительного слова.
В своем блокноте в начале новой пустой страницы я написала:
Я не могла сосредоточиться на письме, пока говорил прокурор. Было странно после долгих месяцев борьбы с желанием говорить лишь об Уильяме оказаться там, где все остальные тоже хотят про него говорить.
Я перелистнула на пустую страницу, написала на ней:
До моего сознания долетел голос Дотти.
– Ты делаешь список
– Иди к черту, – ответила я, начиная злиться на этот суррогат лучшей подруги. – Это ничуть не менее надежно, чем суд присяжных.
Женщина-прокурор мерила шагами зал суда, цокая высокими каблуками.
– Мы намерены продемонстрировать, что Уильям Томпсон, без тени сомнения, виновен, – сказала она. – Это человек, обладающий всеми возможностями для убийства, человек с опытом насилия в прошлом и с мотивом.
Я взглянула на затылок Уильяма, но это ничего мне не дало. Я написала в блокноте
Мужчина-прокурор подробно обрисовал состояние тел после обнаружения, подчеркивая, что преступник приложил огромные усилия, чтобы скрыть свою личность.
– Только очень умный человек мог проделать такое, и я должен вас заверить, что Уильям Томпсон – умный человек, – сказал он. – Помимо ума, – продолжил прокурор, – убийце был необходим доступ ко второй локации, скрытой от посторонних глаз, где он мог совершать убийства. Уильям, с его успешной юридической карьерой, обладал всеми средствами, чтобы оплатить такую локацию. Также ему была необходима достаточная физическая сила, чтобы поднимать тела. Ею Уильям тоже обладал: в старшей школе он играл в футбол, а в последнее время ходил на персональные тренировки.
Только прокурор забыл упомянуть, что Уильям был не слишком хорошим футболистом, потому что ему не хватало ни габаритов, ни так называемого
Потом он погрузился в мрачное прошлое Уильяма, где
Когда прокурор закончил, его напарница завершила их вступительное слово перечислением причин, почему Уильям мог захотеть убить этих четырех женщин.
– Возможно, Уильям, как иногда бывает, получил травму, – сказала она. – Мы знаем, что он играл в американский футбол. У него может быть хроническая травматическая энцефалопатия – его мозг подвергся на поле таким повреждениям, что это изменило всю его биохимию.
Она по очереди прошлась по каждой жертве, рассуждая о событиях, которые моги привести к гибели.
– Я допускаю, – обратилась прокурорша к присяжным, – что Уильям проявлял к Анне Ли интерес в сексуальном плане. А когда она его отвергла, он задушил ее у копировальной машины, пока муж ждал ее дома.
Может, у Кимберли закончились любимые шоколадки Уильяма или она отказалась разменять ему купюру в сто долларов, и в отместку Уильям убил ее, завернул в брезент и протащил пару кварталов, чтобы закинуть в свою машину у жилого комплекса.
Легко представить, что мужчину типа Уильяма могли напугать спортивное телосложение и физические навыки Джилл. Что, если она слишком надавила на него во время одной из тренировок, как-то унизила его атлетические способности и в качестве наказания он схватил ее за шею и душил, пока она не перестала дышать?
А с Эммой все просто, – заключила прокурорша. – Мужчины постоянно убивают женщин на свиданиях. Она не похожа на фотографию в приложении? Мертва. Пытается пораньше сбежать со свидания? Мертва. Не хочет заниматься сексом? Мертва. Делает все правильно? Мертва. Невозможно понять, почему одни женщины погибают, а другие продолжают жить, но определенные демографические страты женщин более подвержены риску, чем другие. Как у белой цисгендерной женщины из среднего класса, все было на стороне Эммы, но все же она погибла после свидания не с тем мужчиной. Это печально.
После такого красноречивого перечисления доказательства в пользу виновности Уильяма казались неопровержимыми. Я посмотрела на свой список, где в колонке
Я знала, что мой парень мог быть серийным убийцей, но слышать это от кого-то постороннего – совсем другое дело. Сестра Джилл в первом ряду плакала, а мать поглаживала ее по спине. Я выводила каракули на странице блокнота, пока ручка не проделала в бумаге дыру.
Дотти рядом со мной ковыряла кутикулы. Было непонятно, скучает она или нервничает.
Я почувствовала облегчение, когда пришла очередь защиты. Разбирательство в суде – это никоим образом не спортивный матч, но я не могла не думать о них как о членах своей команды, которая на этот момент состояла только из меня, Дотти, адвокатов и самого Уильяма. Это была ситуация Давида и Голиафа, где Давида обвиняли в убийстве толпы женщин.
Оба адвоката Уильяма были пожилыми белыми мужчинами, которые обладали неуловимым сходством с его отцом и таким сильным южным акцентом, что он казался фальшивым. Как минимум у Уильяма было преимущество в виде хороших связей в юридическом мире. При иных обстоятельствах их надменная манера вывела бы меня из себя. Они явно были из тех, кто привык получать желаемое вне зависимости от того, по скольким головам придется пройти. Но сейчас я была рада, что мы на одной стороне.
– Обвинение пытается убедить вас, что у них дело в шляпе, – начал один из адвокатов. – На самом деле – отнюдь нет. За исключением простых совпадений, мистера Томпсона с этими четырьмя женщинами не связывает абсолютно ничего. Улик не нашли: ни в его машине, ни в его квартире нет следов ДНК или отпечатков пальцев.
Клянусь, что услышала одобрительное урчание со стороны Дотти.
– Уильям Томпсон хороший человек. Он юрист, налогоплательщик, достойный член общества, оказавшийся в неприятностях из-за близости трагедии. Как бы вы себя чувствовали, если бы кого-то из ваших знакомых убили, а пока вы оплакиваете его смерть, вас же в ней и обвинили?
Я записала:
– Думаешь, он это сделал? – спросила я Дотти в конце первого дня.
Она взглянула на меня.
– Есть вещи, которые должны быть известны только Богу, – ответила она.
Как мне предстояло выяснить в последующие недели, все мы по-разному справляемся со своей любовью к человеку, которого мир не велит нам любить. Просто некоторые из нас более честны с собой, чем другие.
Когда обвинение начало допрос свидетелей и судмедэкспертов, я составила собственный список людей, с которыми хотела бы побеседовать – в частности, с другими членами семьи Томпсон. Обвинение интересовали события, сопутствующие смертям жертв, а мне хотелось узнать самую сердцевину личности своего парня.
Я смотрела на затылок Уильяма, а следовательно, смотрела и на членов его семьи, которые сидели за ним. На третий день суда я увидела, как мать Уильяма направляется в дамскую комнату во время перерыва, и поспешила за ней.
Родители Уильяма, Марк и Синди, были парочкой еще в старшей школе. Марк играл в футбольной команде, а Синди была чирлидершей. Отец Марка был юристом, а отец Синди – генеральным директором банка. Обе их матери были домохозяйками. В зависимости от слушателя это могло звучать и как идеальная история любви, и как медленная смерть от удушья.
Они вместе отправились в колледж, уже зная, что поженятся после выпуска. Синди забеременела в первую брачную ночь, и они купили домик в родном городе, заранее предполагая, что переедут в имение Томпсонов сразу после смерти отца Марка.
В своих письмах Уильям рассказывал о любви отца рассуждать о том, как он своим трудом пробился на вершину. Хотя на самом деле он уже родился на вершине.
Он дружил с мэром, половиной городского совета и несколькими членами законодательного собрания. Каждое утро Марк завтракал с другими юристами в городе – в местечке, где цены на завтраки не менялись тридцать лет. По выходным он играл в гольф в местном клубе, который помогал основывать его дед, и на куче билбордов по всему городу красовалось его лицо.
Синди не так идеально вписалась в уготовленный ей шаблон, хотя со стороны это ни для кого не было заметно. Ей не нравилось быть матерью и заниматься домом, и она решила проблему, наняв бригаду нянь и вступив в попечительские советы всех благотворительных организаций, куда ее допустили.
Пусть их жизнь и была чуть сложнее, чем казалось со стороны, но в одном Марк и Синди Томпсон были уверены: ни один из их сыновей не станет серийным убийцей, когда вырастет. Поэтому для них были крайне неприятны текущие обстоятельства, повлекшие собой отклонение от давно проторенного маршрута.
Когда я зашла вслед за Синди в уборную, я не совсем понимала, что делать дальше. Я потеряла ее из вида, прежде чем она зашла в одну из кабинок, и, хотя ее красные туфли узнать было несложно, под двери я все-таки решила не заглядывать. Я ждала ее выхода у раковин, игнорируя собственный переполненный мочевой пузырь.
И тогда я познакомилась с Лорен.
– У вас есть тампон? – спросила она.
Я увидела ее лицо в зеркале – молодое и красивое. Я предположила, что она одна из подруг Анны Ли. Я порылась в сумке и протянула ей тампон, предварительно сдув с пленки пыль и ниточки.
– Спасибо, – сказала она.
Синди вышла из кабинки. Мы с Лорен смотрели, как она моет руки, прежде чем освежить помаду.
– Это мать Уильяма Томпсона, – шепнула мне Лорен, когда Синди вышла.
– Я знаю, – ответила я.
Рыбак рыбака видит издалека – мы сразу все друг о друге поняли. Лорен приехала на суд вовсе не из-за Анны Ли, а из-за Уильяма: он оказался вторым убийцей, в которого она влюбилась. Первым был сорокапятилетний Крис Купер – белый мужчина, обвинявшийся в поджоге собственного дома, в результате которого погибли его жена и сын. Купер настаивал, что ничего не поджигал и никогда бы не причинил зла своей семье.
Лорен узнала о Крисе Купере из тру-крайм подкаста, когда была десятиклассницей. Она превратила увлечение тру-краймом в одну из ключевых характеристик своей личности, считая себя лучше других девчонок, которые строят свою индивидуальность на
Лорен пожала плечами, рассказывая об этом.
– Я была молода, – сказала она. – Я не знала, что такое настоящая любовь.
У ныне девятнадцатилетней Лорен были длинные темные волосы и хрупкая фигура, вызывавшая зависть. Она не была красива в конвенциональном смысле. Хуже – она обладала уникальной красотой, которая так ценится в зрелом возрасте, но остается незамеченной в жестоком мире старшей школы.
– А парни твоего возраста тебя не интересуют? – спросила я.
Лорен рассмеялась.
– Парни моего возраста скучные. Они только и хотят, что играть в видеоигры.
Я не знала, как открыть ей глаза на то, что потом лучше не становится. Подозреваю, если она решила провести летние каникулы на суде над серийным убийцей, то, наверное, уже в курсе.
В нашей маленькой группе была особая сплоченность. Сидя между Лорен и Дотти, я наслаждалась чувством товарищества, которое не ощущала со времен старшей школы, когда все мои друзья собирались в театральном классе перед первым звонком. Тогда я принимала эти моменты как должное, а спустя годы ужасно по ним тосковала. Как глупо, что, повзрослев, человек должен помешаться на серийном убийце, чтобы завести новых друзей.
Я не рассказала им, что Уильям мой парень. Это было бы похоже на выдумку, хотя в виде доказательства у меня с собой были его письма. Дотти и Лорен думали, что мы одинаковые. Три женщины, состоящие в односторонних отношениях с серийным убийцей. Я не хотела рушить установившуюся между нами крепкую связь и объяснять, что нет, наши с Уильямом отношения вполне двусторонние и взаимные. Особенно учитывая то, что я не получала от него писем с момента приезда в Джорджию.
Пока обвинение вызывало свидетелей, я писала Уильяму письма и помечала в блокноте особо важные заявления свидетелей.
Если какие-то показания было неприятно слушать – а таких было много, – я сосредотачивала свое внимание на семье Томпсонов.
Когда судмедэксперты показывали фотографии посиневших и гниющих трупов, я наблюдала, как Марк обнимает Синди за плечи. Когда описывали, каким пыткам подвергались женщины, прежде чем их все-таки убивали, я заметила, как Марк шепчет что-то на ухо брату Уильяма.
Пока присяжные пытались определить, виновен Уильям или нет, я искала в поведении Марка и Синди признаки того коварства, в котором он обвинял их в письмах. Разумеется, приглядываясь достаточно долго, я замечала, как маски местами сползают с лиц, обнаруживая под собой монстров.
По окончании суда я каждый день возвращалась в гостиничный номер. Прежде чем отправиться к себе, я всегда проверяла у сотрудников на ресепшене, не пришло ли мне письмо. Я так и не получила ничего от Уильяма с самого приезда в Джорджию полторы недели назад. Я волновалась, что он не получил мой новый адрес или, что еще хуже, увидел меня и передумал быть моим парнем.
– Ждете что-то важное? – спросила женщина на ресепшене.
– Письмо от друга, – ответила я.
– Любовное письмо? – приподняла бровь она.
– Что-то в этом духе.
Через несколько дней она догадалась, что я жду письма от Уильяма Томпсона. Тем более я упомянула, что приехала сюда на суд, и сказала ей не пугаться, когда адресом отправителя окажется тюрьма. Я изобразила смущение, когда она сопоставила факты, но, думаю, я на самом деле хотела, чтобы она знала.
– Я помешана на нем, – призналась она, узнав, что я приехала в город на суд. – Мне нравится весь тру-крайм. Всегда говорят о серийных убийцах прошлого, но это просто сумасшествие, когда он живет в одно время с тобой, буквально у тебя на заднем дворе. Знаете, сестра моей подруги ходила в одну школу с Кимберли.
– Вау, ну и совпадение, – прокомментировала я.
Я сдержалась и не стала хвастаться, насколько я ближе к Уильяму, чем она. Близость к опасности легко может превратиться в соревнование: так некоторые люди спорят о том, чье детство было паршивее и травматичнее.
– Я буду внимательно следить за всеми входящими письмами, – заверила она.
Мне было неприятно, что она прикоснется к конверту раньше меня. Такие вещи становятся важны, когда весь физиологический аспект отношений реализуется через бумагу.
Проверив ресепшен, я возвращалась в свой номер, который уже казался абсолютно моим. Жизнь в отеле – это не то, о чем я фантазировала в детстве. Я покупала буханку хлеба, арахисовое масло и пластиковые ножи, чтобы сделать на ужин сэндвичи в целях экономии. Однако мой голод – и реальный, и воображаемый – обычно брал надо мной верх, так что я завела привычку останавливаться в фастфуде по дороге домой. Я обычно не позволяла себе такое дешевое баловство в нормальной жизни.
Я съедала все в кровати, выпуск за выпуском глядя передачи про ремонт. Я пыталась заниматься по видеотренировкам Джилл, когда у меня была энергия – то есть почти никогда. Суд изматывал как физически, так и эмоционально. Иногда я писала письма Уильяму, но чаще просто пораньше укладывалась в кровать и засыпала на крошках от ужина за неимением других занятий.
Через полторы недели судебного разбирательства я так и не сблизилась с семьей Томпсонов, как планировала. Атмосфера суда делала затруднительными попытки завязать разговор. Мы с Дотти и Лорен были не единственной образовавшейся коалицией. Друзья и родственники жертв тоже сложились в небольшие группки, основанные на скорби. Друзья Анны Ли сошлись с друзьями Эммы, а сестра Джилл проводила им занятия по потоковой йоге в незанятых помещениях суда: они выпускали негативную энергию, скопившуюся в плечах и спине. Они ходили в уборную, к фонтанчику с питьевой водой и к фургонам с едой небольшими стайками. Я знала, что стайки обычно формируют для защиты, а не для нападения. Но все же чувствовала себя подавленной: как будто они самые популярные девчонки в школе, а я – уродина.
Я хотела объяснить, что изначально была на их стороне. «Я одна из тех, кто помог разоблачить Уильяма», – хотелось сказать мне. Только это была не совсем правда, потому что я видела фотографию Уильяма и отсекла его, как неспособного на такое преступление. Они избегали меня, как будто чувствовали на мне его воздействие, хотя я даже его не касалась. Очевидно, у «тех женщин» все-таки был особый аромат.
Эгоцентрическое заявление, учитывая, что Уильяма ненавидели единодушно.
Раз я не могла добраться до Томпсонов в зале суда, я решила попробовать пообщаться с ними за его пределами. Тогда я начала понемножку следить за всем семейством.
Вместо того чтобы вернуться в свой номер после суда, я вышла вслед за Марком и Синди Томпсон. Их имение находилось в нескольких часах езды от города, и, чтобы не обременять себя долгими поездками, они арендовали квартиру – достаточно большую, чтобы там мог устроиться и брат Уильяма с женой. Подозреваю, им стало бы не по себе, узнай они, насколько просто отследить их местонахождение.
В первый вечер слежки я доехала с ними до квартиры, припарковала машину на противоположной стороне улицы и стала ждать, когда что-нибудь произойдет. В какой-то момент к ним приехал курьер с пакетами еды, и мой живот тоже заурчал, напоминая, что надо поесть. Вскоре мне стало скучно, и я поехала домой, набрав себе ужин в вендинговых автоматах.
На следующий вечер я вернулась на то же место с ноутбуком с кучей скачанных фильмов, но так их и не посмотрела, потому что Марк, Синди, Бентли и его жена буквально через десять минут вышли из квартиры и поехали в ресторан.
Ресторан оказался стейк-хаусом, который не подошел бы мне по ценовой категории даже в лучшие времена.
– У вас забронировано? – спросила хостес, когда я вошла. В этом вопросе таилось презрение. Если ей приходилось спрашивать, она уже понимала, что человеку здесь не место.
– Нет, – призналась я.
Она вздохнула:
– Сколько?
– Только я.
– Вы можете сесть за стойку, если хотите, или ожидайте около часа.
Я приняла предложение сесть у бара, хотя, к моему разочарованию, стулья были развернуты в другую сторону от остального зала. Мой стул оказался втиснут между парочкой, наслаждающейся закусками, и двумя подружками, пришедшими выпить. Внутри кольнуло при воспоминании о Меган.
Отсутствие цен в барном меню меня напугало, так что я заказала самое дешевое, что нашла из еды, – зеленый салат. У меня уже болела шея от того, что я постоянно оглядывалась. Наконец я заметила семейство Томпсонов за столиком в углу. У Марка и Бентли были одинаковые коктейли янтарного цвета, а Синди что-то потягивала из бокала для мартини.
Я сразу поняла, даже издалека, что Марк и Бентли направляли беседу. Таков их тип – эти мужчины любят завладевать вниманием любой компании, в которой оказываются. Периодически Синди или ее невестка вклинивались с комментарием или смешком, но в основном они молчали. Я напрягала слух, пытаясь расслышать их разговор, но среди гула ресторана это было решительно невозможно.
Мой салат оказался маленьким, невкусным и стоил шестнадцать долларов. Я с ужасом думала о том, сколько всего можно купить в «Тако Белл» за такие деньги. Я ждала, пока что-то произойдет, но ничего не происходило. Мужчины заказали еще выпить. Это была серьезная доза алкоголя для четверга, но и я не трезвенница; несколько лишних коктейлей еще не означают, что семья прогнила насквозь.
Я прикончила свои овощи минут за пять. Пара рядом со мной заказала стейки, и я наблюдала, как женщина режет сочащееся кровью мясо. Вообще я не люблю стейки, но, когда он тебе недоступен, конечно, хочется только его. Я попросила бармена еще раз дать мне меню и предприняла отчаянную попытку найти какой-нибудь отруб по приемлемой цене. Ничего не обнаружив, я скрепя сердце заплатила за свой салат и отправилась в уборную перед уходом.
Это был один из тех красивых туалетов с большими вращающимися дверями, где посетителю предоставляется полная приватность, а гигиенические средства настолько мощные, что устраняют любой запах, угрожающий проникнуть в воздух. Я вышла из кабинки и увидела жену брата Уильяма, Вирджинию, – она мыла руки у одной из раковин. Наши взгляды встретились в зеркале, на ее лице вспыхнуло узнавание, но она быстро отвернулась. Открыла рот, как будто хотела что-то сказать, но потом снова его закрыла. Вытерла руки бумажным полотенцем и молча ушла.
Из ресторана я вышла в плохом настроении. Столько времени и денег потрачено впустую! Я так и не внедрилась в зловещее семейство Томпсонов и не приблизилась к тайне Уильяма и убитых женщин. Вместо этого я просто наблюдала, как они поглощают ужин, и жевала какие-то вялые овощи, которые совсем не наполнили мой желудок.
От голода я ослабла, и в этом уязвимом состоянии меня начали одолевать мысли, почему Уильям не пишет с самого моего приезда в Джорджию. Я вообще была ему интересна или он просто хитростью заманил меня на суд, чтобы я просиживала там по восемь часов, пялясь на его равнодушный затылок? В нормальных отношениях, думала я, мне бы точно не пришлось следить за его семьей. Напротив, он бы сам мне ее представил, и я могла бы наблюдать их психозы воочию.
Будь Уильям Максом или любым из тех мужчин, с кем я встречалась, – с рабочим мобильным телефоном под рукой, – я бы уже строчила ему отчаянные, сумбурные сообщения, которые неизбежно отвращают от меня мужчин; впрочем, заставить себя их не писать я тоже не в состоянии. Но в данной ситуации я могла лишь написать ему возмущенное письмо и уже сочиняла текст, когда шла в свой номер.
Дверь моего номера пискнула, когда я прокатала ключ-карту, а потом громко за мной захлопнулась. Все слова, которые я затверживала у себя в голове по дороге домой, испарились, как только я увидела кровать. На ней лежала стопка конвертов с запиской от сотрудницы ресепшена:
Уильям наконец ответил мне.
Когда мы встречались с Максом, у него была привычка писать мне по ночам и спрашивать: «Не спишь?» В переводе эта фраза значила: «Не хочешь настолько унизиться, чтобы вылезти из кровати в такой час и приехать ко мне потрахаться?» Мне каждый раз хотелось оставить его без ответа, но ведь после любого сексуального контакта он потенциально мог в меня влюбиться, так что я никогда не находила в себе сил отказать. И всегда приезжала.
Уильям не мог писать мне сообщений. Какая бы контрабанда ни просачивалась в его тюрьму, мобильных телефонов там не было. Но и ему удалось лишить меня сна. Я не умею любить мужчин, при этом не отказываясь минимум от одной базовой потребности.
Я разложила конверты на кровати в порядке написания. Я была как жена военного, муж которой наконец-то вернулся на базу.
От одного вида почерка моего парня у меня по спине побежали мурашки.
Мое плохое настроение рассеивалось с каждым словом. Было глупо сердиться на Уильяма из-за недостатка общения, ведь он лишился контроля почти над всеми аспектами своей жизни. На самом деле он был более надежен, чем большинство мужчин, с которыми я встречалась. По крайней мере, он у меня перед глазами пять дней в неделю.
Я продолжила читать рассказ Уильяма о том, как, несмотря на ненависть, ему приятно выбраться из тюрьмы и надеть обычную одежду.
Непосредственно про разбирательство Уильям ничего особо не писал, и это меня разочаровало, хотя я понимала, что адвокаты порекомендовали ему распространяться как можно меньше. Для обвиняемого в серийных убийствах не существует такой вещи, как тайна переписки, и мне не хотелось, чтобы прокуроры использовали что-то из писем ко мне против него. Но, признаюсь, мне нравилась идея дачи показаний, и кучу времени на суде я развлекалась фантазиями о том, что сказала бы в качестве свидетеля.
Иногда я представляла сценарий, при котором я заявляю о его невиновности.
«Послушайте, – говорила бы я с трибуны. – Этот мужчина попросил меня быть его девушкой. Как подобный человек может быть серийным убийцей?»
А иногда я поддерживала обвинение: «Этот мужчина попросил меня быть его девушкой. Кем он может быть, как не серийным убийцей?»
Хотя камеры в суде были запрещены, в этих фантазиях каждое мое заявление сопровождалось щелчками десятков старомодных фотоаппаратов, настырно стремящихся запечатлеть лицо девушки Уильяма Томпсона.
На самом деле я бы не смогла выйти на трибуну. Любые мои слова стали бы предательством по отношению к одной из сторон.
Но к двум моментам на суде Уильям возвращался постоянно, отвлекаясь от иронизирования над едой, которой его кормили, и пересказов книг, которые он прочитал.
Первый касался упоминания обвинением его так называемого «опыта насилия в прошлом».
В другом письме он делился:
Второй и, скорее всего, связанной с предыдущей темой была физическая близость его семьи на суде.
Я разрывалась между раздражением из-за туманности его формулировок и восторгом из-за его любви. Что-то – или очень много «чего-то» – случилось с Уильямом в детстве, это было ясно. Но мне хотелось услышать, что именно. Тогда бы я заверила, что смогу любить его, несмотря ни на что. Или же, решив, что для меня это чересчур, что не смогу любить вовсе.
У меня никак не получалось соотнести Томпсонов, изображенных в письмах Уильяма, с Томпсонами, за чьим ужином я шпионила тем вечером. Люди далеко не всегда такие, какими пытаются выставить себя на публике. Как женщине, мне хорошо это известно. Это одна из причин, почему люди часто не доверяют женщинам, обвиняющим в насилии своих очаровательных обидчиков. «
Я вспомнила, как люди в суде общались с Марком Томпсоном – как будто он член семьи одной из жертв, а не отец предполагаемого убийцы. Если он и был монстром, то на поверхности это никак не проявлялось.
По своей заученной привычке я ответила Уильяму сразу. Я не упомянула ни слежку за его семьей рядом со съемной квартирой и в стейк-хаусе, ни съеденный мною жалкий салат. Я написала только:
Впервые что-то подозрительное в поведении Марка Томпсона я заметила на вторую неделю разбирательства.
Я проснулась рано утром в субботу и поехала к их съемной квартире. Я обрадовалась, увидев машину Марка и Синди у дома. Выходные после судебной недели были одинокими: Дотти уезжала домой провести время с детьми, а Лорен ходила по барам, которые были для меня слишком молодежными. Пусть торчание у дома Томпсонов и не дарило неожиданных открытий, но у меня хотя бы было занятие.
Первым я увидела Бентли. Он неожиданно выбежал из-за угла в спортивном костюме, так что я еле успела пригнуться и спрятаться. Бентли был очень симпатичный, о чем Дотти ежедневно мне напоминала.
– Так жаль, что он женат, – говорила она. – Я бы его сразу взяла в оборот.
Бентли постоял у двери, нервно поглядывая на часы, а потом зашел внутрь.
Спустя полчаса вышел Марк и сел в машину. Я поехала за ним, скрестив пальцы. Я была не самым уверенным водителем, и мне совсем не улыбалась идея гоняться за ним по всему городу. К счастью, Марк почти сразу остановился у заправки, припарковал машину у входа и зашел внутрь. Буквально через секунду я поняла, что это не случайная автозаправка, а та самая, где работала Кимберли до убийства.
Марк оставался внутри несколько минут. Потом вышел с одноразовым стаканчиком и пакетом печенья с орехами и сел в машину. Он завел двигатель и уткнулся в телефон. Я не видела, что он делает, но заметила, как мужчина двигает губами, будто говорит с кем-то.
В какой-то момент Марк все-таки тронулся с места, и я попыталась сесть ему на хвост. Но он был умелым водителем и шустро петлял по улицам, так что на шоссе я потеряла его окончательно. Но это не имело значения. Интуиция подсказала мне, куда он направляется. Я ввела в GPS адрес спортзала, где работала Джилл. Я совсем не удивилась, увидев его машину на парковке. Я остановилась неподалеку. В машине его не было – видимо, он уже зашел внутрь. Но я не последовала за ним. Моя одежда, пусть и вполне удобная, никак не сходила за спортивную.
Марка не было целый час, и я успела сделать в блокноте несколько заметок о его активности.
Марк продолжил свой убийственный тур: после тренировки он поехал в ресторан, где ужинали Уильям и Эмма. Я незаметно проскользнула вслед за ним. На этот раз Марк сел у бара, а я заняла столик за его спиной.
К счастью, у ресторана оказались вполне доступные комплексные обеды. Я заказала пасту, к которой шел салат и хлебные палочки. Я бы описала свой ланч не иначе как питательный. Мы с Марком оба смотрели в телефоны во время еды – с той только разницей, что я не переставала наблюдать за ним, пока он читал. Я не могла поверить, что никто вокруг не осознает происходящего. Это же Марк Томпсон, отец Уильяма Томпсона, обвиняемого в убийстве женщины, с которой он ужинал в этом самом ресторане непосредственно в день ее гибели! Тем не менее его обслуживали как любого другого посетителя.
Я ела быстро, чтобы точно закончить раньше Марка. Ему осталось посетить только одно место – бывший офис Уильяма. Поскольку была суббота, необъятная парковка почти пустовала, и здание казалось заброшенным. Марк не пытался зайти внутрь. Он просто стоял на парковке и глядел на сверкающую стеклянную башню, пока я наблюдала за ним из машины. Он меня не заметил, а если и заметил, то никак себя не выдал.
Я надеялась, что после этого он сделает еще что-то и это позволит разгадать его скрытые намерения. Но он просто отправился обратно на съемную квартиру и оставался там до тех пор, пока мне не надоело торчать в машине.
– Вам не кажется, что в Марке Томпсоне есть что-то подозрительное? – спросила я Дотти и Лорен в понедельник, когда процесс возобновился.
– Мне кажется, все богатеи подозрительные, – ответила Лорен.
– Подозрительно то, что его сына сейчас судят, если ты об этом, – сказала Дотти. – А в остальном мне он кажется совершенно нормальным.
Я рассказала им, чем занималась в выходные: как по очереди ездила за ним по всем местам исчезновения убитых женщин.
– И что ты предполагаешь? Думаешь, он их убил? – спросила Дотти.
– Я не знаю, что предполагать, – ответила я. – Но что-то с ним явно нечисто.
Я решила отправиться в собственный убийственный тур: на этот раз без Марка.
На следующий день по пути в суд я заехала на автозаправку Кимберли за кофе. У дверей стоял пожилой мужчина и ел шоколадный пончик, который, видимо, купил на заправке.
– Извините, – обратилась к нему я. – Прошу прощения за вопрос, но вы часто здесь бываете?
– Вы же не хотите втянуть меня в неприятности, а? – спросил он шутливым тоном. Будь он помоложе, это можно было бы принять за флирт.
– Нет, ничего такого. Я просто хотела спросить: вы, случайно, не были знакомы с женщиной по имени Кимберли, которая здесь работала?
– А, вы одна из них.
– Кого?
– Женщин, которые тут ошиваются и спрашивают про Кимберли. Сейчас они поуспокоились, но раньше их тут были толпы. Я скажу вам то же самое, что и всем остальным. Да, я знал ее. Она была по-настоящему добрым человеком, и мне очень жаль, что она умерла. Нет, я никогда не видел парня, который вроде как ее убил, ну, или мне так кажется. Сюда ходит куча людей, похожих на него. Я их между собой не различаю. – Он усмехнулся. – По мне, они все выглядят как белые парни.
Я пихнула обратно в задний карман телефон, который уже подготовила, чтобы показать ему фотографии Марка и Уильяма. Меня смутило, что этот мужчина сразу отнес меня к
Я зашла внутрь, выбрала самый большой стакан и налила себе кофе. После недолгих колебаний я тоже взяла себе шоколадный пончик на кассе. Мои покупки были противоположностью изысканности, и я испытала от этого странное удовлетворение. Иногда тело просто хочет закинуть в себя какую-то гадость.
Новой кассиршей оказалась молодая, симпатичная черная девушка. В целом я не очень одобряю идею использования огнестрельного оружия для самозащиты, потому что чаще всего из пистолетов стреляют по тем, у кого есть пистолет. Но я понадеялась, что они дали ей оружие или хотя бы тревожный свисток для защиты от потенциальных убийц.
Я хотела спросить ее про Марка, но передумала после разговора с мужчиной у дверей. Я не хотела, чтобы она посмотрела на меня так же – как на какую-то сумасшедшую. Я расплатилась и ушла, не сказав ни слова.
Когда я вышла из дверей, мужчина все еще стоял снаружи.
– Эй, – окликнул меня он.
– Да?
– Будьте там поосторожнее.
Я улыбнулась.
– Спасибо.
– Никогда не знаешь, от кого ждать беды, – продолжил он.
Мне не понравилось, как изменилась его интонация. Во время нашей первой беседы мужчина казался безобидным, даже дружелюбным, но теперь в его тоне было что-то зловещее.
– Ну да, – сказала я и зашагала к машине. Я надеялась, что он не примет мою спешку за попытку убежать, хотя именно это я и делала. Я на какой-то момент забыла, что члены семьи Томпсонов – не единственные опасные люди на свете.
В суд я приехала с вымазанным шоколадом лицом и привкусом плохого кофе на губах.
– Что с тобой случилось? – спросила Дотти. – У тебя что-то на лице.
Я чувствовала себя отвратительно. Мой визит на автозаправку доказал только то, что Кимберли, видимо, никогда и нигде не могла чувствовать себя в безопасности.
Я взглянула на Томпсонов в дальнем конце зала. Бентли наклонился к отцу и шептал ему что-то на ухо. Марк рассмеялся. Я знала некоторых участников форума, которые бы распяли их за такое поведение. По их мнению, семья Томпсонов обязана была вечно пребывать в скорбном смирении.
– Мне кажется, я должна поговорить с Марком Томпсоном, – сказала я.
На четвертую неделю суда внезапная возможность сблизиться с семьей Томпсонов пришла откуда не ждали.
Когда я ехала за Марком в фитнес-клуб, где работала Джилл, мне пришла мысль самой завести абонемент. Так, подумала я, получится убить двух зайцев одним выстрелом. Это позволит расширить область расследования смерти Джилл, разузнать о роли в ней Марка, а заодно и потренироваться. К сожалению, полноценный абонемент я себе позволить не могла, так что взяла пробный на неделю.
Сестра Джилл все еще часто посещала спортзал. Они с ней были очень близки. Когда им было по двадцать с лишним, они несколько лет жили вместе, вместе занимались и вместе избавлялись от лишнего веса. Единственное, что сестра Джилл не сделала вместе с ней, – не умерла.
Во время дачи показаний она вспоминала, когда в последний раз видела сестру живой.
– Мы пораньше встретились, чтобы пойти на тренировку. Мы занимаемся – занимались – несколько раз в неделю. У меня было хорошее настроение, потому что я побила личный рекорд по весу в приседе.
– И что случилось потом? – спросила женщина-прокурор.
– Я пошла в раздевалку, чтобы потом поехать на работу. – Ее голос, даже в спокойном состоянии чуть слышный, теперь задрожал. – Я помахала ей на прощание. К ней уже пришел клиент. Я… Я даже не представляла, что вижу ее в последний раз.
– Когда вы начали подозревать неладное?
– Я послала ей с работы смешное видео с собакой в разных забавных нарядах, а она все не отвечала. Иногда она реагирует не сразу. У нее не всегда при себе телефон, когда она работает с клиентами, так что я не придала этому значения. Через пару часов мне позвонили из клуба и сообщили, что Джилл пропустила тренировочную сессию. Это было совсем на нее не похоже. Я попыталась ей дозвониться, но она не брала трубку.
– Когда вы позвонили в полицию?
Тут сестра Джилл начала плакать. И это были не тихие девичьи слезы, а настоящие рыдания, с оглушительными захлебывающимися всхлипами и текущим носом.
– Я все еще верила, что она в порядке. Ну, знаете, она могла забыть внести тренировку в расписание или что-то в этом духе. Только когда она не ответила на телефон на следующий день, я им позвонила. Я не могу выразить, насколько об этом жалею. Может, если бы я позвонила раньше, она все еще была бы жива.
Во время судебного процесса я заметила, что при разговоре о смерти, вне зависимости от ее причины, друзья и родные всегда пытаются взвалить вину на себя: это общий симптом скорби. Исключением была Кимберли, ведь она ни с кем не была настолько близка, чтобы ее захотели спасти – даже имея такую возможность.
– Вы когда-нибудь слышали, чтобы Джилл упоминала человека по имени Уильям Томпсон? – спросила прокурорша.
– Да, – с однозначной уверенностью ответила сестра Джилл.
– И что она про него рассказывала?
– Она говорила, что он постоянно пытался с ней соревноваться – упорно доказывал, что он сильнее ее. Это было странно, и Джилл даже раздумывала предложить ему взять себе тренера-мужчину.
После этих слов я взглянула на затылок Уильяма. В своих письмах он утверждал, что всегда был посредственным атлетом в глазах своего отца, который возлагал на него большие надежды. У меня сложилось впечатление, что соревноваться скорее любили его отец и Бентли, а Уильям был так, за компанию. Я не знала, было ли у него искаженное представление о самом себе, или он просто врал. А еще, возможно, сестра Джилл все преувеличивала в свете трагических событий.
– Я слышала, – шепнула мне на ухо Дотти, – что она фанатично занимается по видео Джилл.
– О, – прошептала я в ответ, как будто это была для меня новость и я сама уже давно это не практиковала.
На перекрестном допросе защита уточнила, опасалась ли Джилл еще каких-то мужчин.
– Конечно! – ответила ее сестра. – Джилл была знаменита. Ей поступало множество угроз. Люди злились, когда она не уделяла им внимания, и говорили, что ее потеря веса – обман. Но это были просто люди из интернета. Они не были знакомы с ней лично, как Уильям.
– А от Уильяма реальные угрозы поступали? – спросил один из адвокатов.
– Нет, – вынуждена была признать сестра Джилл. – Он никогда ей по-настоящему не угрожал – во всяком случае, я от нее такого не слышала.
Я осознавала, насколько странно ходить в тот же спортзал, что и сестра Джилл. С другой стороны, не страннее, чем следить за семьей Томпсонов. Тем более мне повезло быть белой женщиной с невыразительной внешностью: никто бы при взгляде на меня не заподозрил неладного.
Из инстаграма сестры Джилл я узнала, что, как и сама Джилл, она предпочитает заниматься ранним утром. Она выкладывала фотографии в спортивной форме с подписями типа:
Я никогда не была из тех, кто получает эндорфины от занятий спортом, хотя всегда стремилась к этому. В ближайшее утро перед судом я явилась в спортзал с заспанными глазами и в легинсах, к которым прилипло подозрительно много шерсти для человека без домашних животных. Отыскать сестру Джилл оказалось несложно. Здесь она была знаменитостью.
– Как у тебя дела? – подходили и спрашивали у нее как белые мускулистые ребята, так и пожилые черные женщины.
– Как прекрасно, что ты здесь! – говорили они. – Джилл гордилась бы, что ты продолжила свой спортивный путь, несмотря на трагедию.
Я понятия не имела, что делаю. Я старалась откровенно не подглядывать. Я взяла двадцатифунтовый вес, потом поменяла на пятнадцатифунтовый [283]. Даже живые тела имеют свойство постепенно атрофироваться. Затем я сделала становую тягу и направилась к тренажерам. Я четко следовала инструкциям и надеялась, что выполняю упражнения не совсем криво и неправильно. Ближе всего я подобралась к сестре Джилл у питьевого фонтанчика, бросив ей «привет» – простое проявление вежливости.
Весь остаток дня я ходила сонная и голодная и использовала тренировку как повод взять себе три тако в фургоне у суда. Я с трудом разлепляла глаза, когда судмедэксперт рассказывал, что для всех четырех убийств использовалась одна и та же веревка. Это была совершенно обычная веревка, говорил он. Такую можно купить в любом хозяйственном магазине.
Я ни разу не встретила в спортзале Марка, зато медленно сближалась с сестрой Джилл. На третий день наша беседа разрослась до целого
На суде очередной судмедэксперт описывал повреждения на телах, которые нельзя было отнести ни к причинам смерти, ни к травмам, полученным при падении в канаву.
– Очень похоже, что эти ранения были нанесены еще при жизни, – говорил он.
После него давал показания психиатр, заявивший, что такого рода действия очевидно указывают на тип убийцы, получающего удовольствие от причинения боли. Это были не убийства по необходимости или из корысти. Это были убийства ради воплощения фантазий.
К концу моей бесплатной недели в спортзале все мое тело ныло, а мозг почти отказывал. Вместо того чтобы продолжить следить за Томпсонами, я проводила вечера в компании дешевой пиццы, которую брала по дороге до отеля.
Только в последний день пробного абонемента сестра Джилл узнала меня.
Она занималась на стойке для приседаний.
– Вы уже заканчиваете? – спросила я, когда она поставила штангу на перекладины. Как будто я знала, что делать с этой штангой!
Она кивнула и глотнула воды из бутылки.
– Извините, что так надолго заняла стойку. Тяжелая была неделя, – сказала она.
Я воспользовалась возможностью вставить заготовленную фразу:
– Я слышала про вашу сестру. Соболезную.
– Спасибо, – отозвалась она. По ее позе было понятно, что она считает разговор оконченным.
Я маячила за ее спиной, пока она заканчивала свой комплекс упражнений. Она была по-настоящему сильной – до такого мне было далеко. Я задумалась, каково это: иметь подобный контроль над собственным телом.
– Я все, – сказала она, хлебнув еще воды. И снова взглянула на меня. – Я видела вас раньше. Вы наблюдаете за судом. Вы из его группы поддержки, да? – Ее голос становился громче с каждым словом. На нас начали посматривать остальные люди в зале.
О нет. Как и мужчина на автозаправке, она учуяла это во мне. Этот аромат.
– Нет, я… – пробормотала я в поисках оправданий. Но их не было. Я его не просто поддерживала, я была его девушкой.
– Вам лучше уйти, – сказала она.
Я заметила, что на меня глядят подтянутые молодчики; два пожилых гражданина на эллиптических тренажерах тоже кидали на меня косые взгляды.
– Хорошо, – сказала я. – Извините. Я правда не хотела вас обидеть.
Мне хотелось, чтобы она сказала еще что-то. Но она молчала.
Весть о нашем конфликте добралась до суда. Я видела, как Джилл показывает на меня со скамейки, где она сидела с остальными друзьями и родственниками жертв. Они хотели кого-то ненавидеть – кого-то более доступного, чем Уильям Томпсон.
– Оставь в покое сестру Джилл, – прошипела мне одна из подруг Эммы, когда мы стояли в очередь на досмотр.
– Как ты на себя в зеркало смотришь? – кинула другая, когда я мыла руки в туалете.
Они нашли мою страницу в инстаграме – настоящую, а не ту, которую я завела для слежки за Максом, – и обзывали меня в комментариях чокнутой сексисткой. Хотя сама я давно провела по каждой из них маленькое интернет-расследование, для меня стало неожиданностью, что со мной могут сделать то же самое. Я забыла, что я не невидимка и мои поступки могут влиять на других людей. Я не без сожаления закрыла свои профили в соцсетях и заблокировала всех девчонок по очереди.
А в завершение истории ко мне подошел не кто иной, как Марк Томпсон.
– Я заметил, как отвратительно эти женщины с вами обращаются, и решил представиться, – сказал он. – Моя семья очень ценит вашу поддержку по отношению к моему сыну.
У Марка было твердое рукопожатие и еле уловимый южный акцент. Странно, я никогда не представляла Уильяма с акцентом. Внезапно я осознала, что не знаю, как звучит его голос.
– Приятно познакомиться. Я Ханна.
– Не терпится узнать вас поближе, Ханна.
Так и завязались мои запутанные отношения с остальным семейством Томпсонов.
Я перестала следить за Томпсонами, как только они узнали меня в лицо и по имени, зато начала здороваться с Марком где только можно: у фонтанчика с водой, у уборных, в коридоре, по пути к машине вечером после суда. Осложняло дело то, что Уильяму бы точно не понравилось мое общение с его отцом, так что взаимодействовать с ним можно было только там, где он нас не видел.
Марк пригласил нас на вечерний коктейль, когда обвинение завершило свое выступление и представление доказательств. Я подумала, что это будет интимное мероприятие: только я, Дотти, Лорен и узкий семейный круг, за исключением, конечно, Уильяма, который по-прежнему сидел в тюрьме. Но когда я зашла в зал ресторана, который Марк зарезервировал для своего вечера, то увидела огромную толпу народа. Даже несмотря на то, что их сын сидел на скамье подсудимых, у Томпсонов сохранялись обширные связи, и многие были совсем не прочь поприсутствовать на их вечеринке, тем более если она проходила за закрытыми дверями.
Марк в качестве хозяина чувствовал себя в своей стихии. Он с энтузиазмом приветствовал каждого гостя и провожал его за стол с закусками или к бару. Не зная, невозможно было догадаться, что в данный момент его сына судят по обвинению в серийных убийствах.
Марк приветствовал меня объятиями, которые остро напомнили мне о нехватке физического контакта.
– Я так рад, что вы выбрались, – сказал он.
Синди встретила меня прохладнее. Хоть она была гораздо старше меня, она напомнила мне популярных девчонок из школы, которые могли поставить тебя на место одним взглядом. Стоило ей посмотреть на меня, и я сразу вспомнила о своих секущихся кончиках и древней туши, которой намазала ресницы перед выходом из отеля.
– Приятно познакомиться, – сказала она, продолжая анализировать стоимость всех моих внешних атрибутов. – Я вас видела, вы разговаривали с моим мужем.
В ее тоне сквозила такая неприязнь, что мне стало не по себе, хотя я не могла понять, в чем провинилась. Я представила, что чувствуют мухи, когда люди пытаются их прихлопнуть, хотя они всего лишь невинно летают по комнате.
Мы с Лорен были лишними на этом сборище. Мы были слишком молоды, наша одежда – слишком потрепана, а наш акцент контрастировал с тяжеловесным южным говором, разносящимся по залу. Дотти же, напротив, вписалась идеально. Это место кишело людьми ее круга – богатыми и белыми. Всего за несколько минут она собрала вокруг себя группу женщин, которые рассказывали ей про свои любимые фитнес-клубы и салоны красоты.
Я заказала напитки в баре, встала неподалеку от стола с закусками и стала наблюдать за Марком. Сначала мне показалось, что его компанейская натура – это полная противоположность жестокому хладнокровию, которое описывал Уильям. Но чем дольше я за ним наблюдала, тем больше его дружелюбие напоминало психопатию. Его сын сидел в тюрьме, а он здесь предлагал людям угощаться напитками и едой.
– Привет! – присоседился ко мне пожилой мужчина. Он выглядел, как и все остальные на вечеринке, богатым и пьяным.
– Здравствуйте, – вежливо ответила я. Он закрывал мне вид на Марка. Мужчины вечно мешают женщинам заниматься важными делами под предлогом приветствия.
– Откуда вы знаете Томпсонов? – спросил он.
– Это долгая история. А вы?
– О, мы старые приятели. Я знаю Марка и Синди еще со старшей школы. Это ужасно, что сейчас происходит. Они такие милые ребята. Они такого не заслужили.
Те женщины, подумала я, тоже не заслужили смерти.
– Кстати, – продолжил он, – мне нравится ваше платье.
Я пригладила хлопковую ткань пальцами. Я купила это платье несколько лет назад, когда мы закупались с Меган, – оно шло по самой большой скидке в «Таргете». Оно не особо хорошо на мне сидело, но я хранила его за своеобразную приспособляемость – его можно было надеть при любых скачках веса в ту или иную сторону.
– Спасибо, – ответила я.
– Вы здесь с мужем? С приятелем? – спросил незнакомец, глядя на мой безымянный палец.
– Я здесь с друзьями.
Мужчина подошел ближе, и я слишком поздно поняла, что нужно было соврать и выдумать какого-нибудь Брэда или Джона, который повсюду меня сопровождает.
Я пыталась сообразить, как бы мне выпутаться из этой беседы, когда мужской голос рядом со мной произнес:
– Вы Ханна, верно?
Я повернулась и увидела стоящего за мной Бентли Томпсона.
– Да. А вы Бентли, – сказала я, благодаря небо за его вмешательство.
Незнакомец глянул на меня в последний раз.
– Мне тут нужно поговорить с одним человеком. Было приятно познакомиться, – сказал он.
– Взаимно, – отозвалась я, хотя это была неправда.
– Это Верн, – сказал Бентли, когда мужчина ушел. – Он пытался за вами приударить, да? Он это проделывает со всеми красивыми девушками.
Я залилась краской при слове «красивая». Я еле сдержала свой первый импульс: кинуться объяснять, что на самом деле нет, я не красивая. Просто достаточно молодая и накрашенная.
– Вы меня прямо спасли, – сказала я вместо этого.
Он улыбнулся обезоруживающей улыбкой, которая лишний раз напомнила мне о моей ординарности.
– Рад быть полезным, – произнес он.
Мы с Бентли не так много общались. Он почти всегда был со своей женой Вирджинией и к тому же посещал суд не так прилежно, как родители. Из писем Уильяма я узнала, что Бентли работал в юридической фирме их отца: изначально то же самое ожидалось от самого Уильяма. Бентли с Вирджинией познакомились в баре; Бентли был студентом юридической школы, а Вирджиния – несовершеннолетней девчонкой с поддельным паспортом. Уильям писал, что Вирджиния пошла в колледж с единственным намерением – выйти замуж. Я и не знала, что женщины до сих пор так делают. Еще в детстве она поняла, что ей нравится покупать красивые вещи, не работать и общаться с мужчинами, которые могут ей это обеспечить. А Бентли, в свою очередь, нравилось быть добытчиком.
Вирджиния меня пугала. Она обладала модельной внешностью, а ее волосы выглядели так, будто она каждый день ходит к парикмахеру. Как и другие члены семьи Томпсонов, внешне она казалась милой, но ее злобная натура проявлялась на лице чуть отчетливее – наверное, из-за многочисленных косметических процедур, истончивших ее кожу. В ее присутствии на меня нападала паранойя, что женщина именно такого типа должна быть рядом с Уильямом, хотя он клялся, что терпеть таких не может.
Но на вечеринке Вирджинии видно не было.
– А где сегодня ваша жена? – спросила я.
– Она поехала домой к детям. Я бы к ней присоединился, но обязан был появиться. Большинство людей здесь я знаю с детства. Кроме вас и ваших друзей, разумеется.
Я взглянула на Дотти и ее группу дамочек. Она мне рассказывала, что в старшей школе и в колледже танцевала с жезлами, и наблюдать за ней в компании этих женщин было как любоваться танцем – она жонглировала ими с той же грацией, с какой управлялась со своими летающими жезлами. Как будто специально, женщины выбрали именно этот момент, чтобы разразиться смехом.
Вниманием Лорен завладели несколько немолодых мужчин, похожих на юристов. Я надеялась, что она выглядит достаточно юной, чтобы они не пытались приударить за ней, как Верн за мной, но была не уверена в реалистичности своих ожиданий. Я бы пришла ей на подмогу, но не хотела жертвовать временем в компании Бентли.
– Откуда вы родом, Ханна? – спросил он.
Мы переместились к столу.
– Миннесота, – ответила я. – Миннеаполис, Сент-Пол.
– Далеко же вы от дома, – сказал он и отхлебнул из своего бокала.
– Да, как вы видите, меня очень захватило это дело.
Я поаплодировала себе за выбор столь изящного способа признаться в одержимости его братом.
– Отец говорил.
– О.
Меня одновременно обеспокоило и привело в восторг то, что я являюсь предметом обсуждений в семье Томпсонов. Если бы они только знали реальную степень нашей близости с Уильямом, то, может, приняли бы меня как свою. Я могла бы угощаться стейками за одним столом с ними, а не шпионить издали.
– Расскажите мне побольше о себе, – попросил Бентли.
Сначала я замкнулась. Мне не хотелось слишком распространяться. Это я должна исследовать жизнь Томпсонов, а не наоборот. Но у Бентли явно был талант направлять беседу в нужное русло, и вскоре я неожиданно для себя уже рассказывала про свою работу в некоммерческой организации, про увольнение и про внезапное решение поехать на суд. В ответ Бентли рассказывал о детях, о сложностях жизни в провинции, где все друг друга знают, и о своем недавнем увлечении велосипедным спортом.
– Может, уйдем отсюда? – предложил он.
Я и не заметила, как пролетело время. Лорен уже исчезла, а Дотти спорила с кем-то по телефону – вероятно, с мужем.
– Давайте, – сказала я.
Мы провели остаток вечера в баре. Там была гораздо более интимная и спокойная обстановка, чем в предыдущем заведении. В подобные места Вирджиния точно не ходит. Было странно вот так сидеть в баре с Бентли. И не только потому, что он был братом серийного убийцы, с которым я встречалась, но скорее из-за очевидной несовместимости наших архетипов. Я всегда была слишком богемной, слишком экзальтированной, слишком либеральной и слишком недоверчивой по отношению к богатым молодым мужчинам, чтобы проводить время с таким человеком, как Бентли. И даже если бы мне это не помешало, все эти вещи точно бы отвратили его от идеи провести время со мной. Не то чтобы я считала себя непривлекательной – просто я не была привлекательной в том смысле, какой люди типа Бентли обычно вкладывают в это слово.
– Как вы здесь оказались? – спросил он, попивая олд-фешен. – Я-то обязан здесь быть. Это мой братский долг. Но вы можете выбрать любую точку мира, а вместо этого проводите дни напролет на суде над моим братом. Что такого захватывающего вы в этом находите?
– Я не могу выбрать любую точку мира, – возразила я. Я взяла пиво, хотя обычно его не пью, потому что меня от него раздувает. Но я чувствовала, что мне надо притормозить. – Я не могу позволить себе поехать куда угодно, как вы. И к тому же я хочу быть здесь. Очевидно, мне хочется быть здесь ради Уильяма. Но дело не только в этом. Просто я до ужаса устала от своей жизни. Вы когда-нибудь чувствовали подобное? Что хотите выбраться из своей шкуры и стать кем-то другим?
– Постоянно, – с предельной серьезностью ответил Бентли.
Я рассмеялась.
– Но от чего вам бежать? Ваша жизнь идеальна. У вас хорошая работа, красивая жена, вы отлично выглядите. Чего еще можно желать?
– Думаете, я отлично выгляжу? – подмигнул мне Бентли.
Этот жест застал меня врасплох. Не знай я жизни, я бы приняла это за флирт, но, к счастью, жизнь я знала. Мужчин типа Бентли не привлекают женщины типа меня.
– Ну, с объективной точки зрения да, – пояснила я.
– Что же, спасибо, – сказал он так, будто его никогда в жизни не называли симпатичным. – И все же моя жизнь не идеальна. Начнем с того, что моего брата судят за убийство.
Я неловко засмеялась:
– Действительно, это было упущением с моей стороны.
– С моим браком все тоже не так благополучно, – признался он. – Вирджиния хочет, чтобы я разорвал все контакты с Уильямом, а я просто не могу. То есть я понимаю, что совершённое им чудовищно, но он мой брат, понимаете? Я сделаю для него что угодно.
Я кивнула. Я была единственным ребенком и всегда считала, что любовь моей собственной семьи обусловлена исключительно моими личными успехами, но мне была близка идея иррационального отношения к Уильяму.
– Хотите, скажу кое-что забавное? – спросил Бентли.
– Конечно.
– Моя мама считает, что вы пытаетесь приударить за отцом. Она называет вас
– О господи. Нет, – зажала я рот руками. Это объясняло ту холодность, которую буквально источала Синди. Она решила, что меня привлекает ее муж, хотя на самом деле меня интересовал ее сын. Я вспомнила, сколько раз поджидала Марка у здания суда, чтобы сказать «привет». Сколько раз задерживалась в здании дольше, чем следовало. Выводы Синди, пусть и ложные, не были лишены логики.
– Не надо об этом чересчур волноваться. Папа – человек общительный. Такое случается не впервые. Она ревнует его ко всем красивым девушкам, которые пытаются с ним заговорить.
И вот опять это слово –
– Если что, я ни в коем случае не пытаюсь приударить за ним…
Если что, я все сильнее подозреваю, что Марк Томпсон как-то связан с убийствами; особенно после его маленькой экскурсии.
– Если что, я влюблена в Уильяма, – наконец произнесла я.
Неожиданно для меня Бентли рассмеялся.
– Так я и думал.
– Правда?
– Вы же здесь, не так ли?
И снова оно – навешивание ярлыка. Во мне опять распознали одну из
– Мы пишем друг другу письма, – призналась я и достала чехол с письмами из сумки.
Бентли приподнял бровь, увидев перед собой аккуратную стопку.
– Вау, то есть у вас все серьезно?
На секунду я задумалась, хочу ли я ему рассказывать.
– Мы встречаемся, – все-таки призналась я.
– Встречаетесь? Хотя даже ни разу не виделись?
– Да, встречаемся. Это не так странно, как звучит. Мы переписывались несколько месяцев, прежде чем он предложил мне стать его девушкой. Это как общаться с кем-то в интернете, только мы делаем это при помощи бумаги.
– А еще он в тюрьме, – заметил Бентли.
– Ну да, а еще он в тюрьме. Но дело не в этом. Я не одна из тех женщин, которые сходят с ума по серийным убийцам, тру-крайму и всему в этом роде. Это о Лорен. А мне просто нравится Уильям. И все.
Бентли покрутил обручальное кольцо на пальце.
– Что вы с Уильямом обсуждаете в этой переписке? – спросил он.
– Ой, ну, знаете. Свои надежды и мечты, – отшутилась я.
Я не могла сказать ему правду: что мы, конечно, обсуждаем надежды и мечты, но потом переходим к тому, как именно наши семьи нас искалечили и испоганили нам жизнь. Как сам Бентли стал источником бесконечного стресса для Уильяма. Мы были едва знакомы, но мне не хотелось ранить Бентли намеками, что он сам мог внести вклад в преступные наклонности Уильяма.
Несмотря на мои предосторожности, его лицо сразу посерьезнело. Он был из тех мужчин, которые общаются шутливо, на грани с флиртом, но потом резко прекращают, и разница оказывается значительной.
– Будьте, пожалуйста, осторожнее, Ханна.
– Я осторожна.
– Уильям сложный человек. Он может быть опасен.
– Кажется, я уже в курсе. Его судят по делу о серийных убийствах.
Бентли покачал головой.
– Проблема намного глубже.
– Все в порядке, – заверила я Бентли, заглянув ему в глаза. – Он в тюрьме, так что вряд ли убьет меня или что-то такое.
Я была благодарна, когда он рассмеялся: атмосфера сразу разрядилась.
– Вы правы, – сказал Бентли. – Он вряд ли убьет вас или что-то такое.
Он взглянул на часы – судя по виду, штука была дорогая.
– Мне пора, – сказал он.
Мне не хотелось, чтобы он уходил. Мы могли бы еще так много рассказать друг другу про Уильяма, к тому же было что-то потрясающе нормальное в том, чтобы вот так сидеть с Бентли в баре. Я почти почувствовала себя тем же человеком, что прежде – с друзьями и социальной жизнью, – а не теткой, которая безвылазно сидит в гостиничном номере и строчит письма серийному убийце.
Бентли заплатил за меня по счету, за что я была очень благодарна.
– Было приятно познакомиться, Ханна, – сказал он. – Уверен, нам еще представится шанс поболтать.
Выйдя из бара, мы обнялись.
Вскоре я узнаю, что, несмотря на неоправданность опасений Синди по поводу меня, Марка она подозревала не зря.
Стратегия защиты основывалась на трех базовых тезисах.
Во-первых, несмотря на то что опосредованная связь Уильяма со всеми четырьмя женщинами была доказана, никакие материальные улики не указывали на его взаимодействие с их телами.
– Леди и джентльмены, не знаю насчет вас, но мы в этом зале суда предпочитаем опираться на факты. А факты не дают никаких оснований полагать, что Уильям Томпсон когда-нибудь притрагивался к любой из этих женщин, – произнес адвокат.
Второй точкой опоры были улики, косвенно доказывавшие существование другого, еще не известного человека, связанного с убитыми женщинами. Было много мелочей. Фрагменты синей ткани на телах Анны Ли и Эммы, которые не совпадали ни с одним костюмом Уильяма. Шерсть одной и той же кошки на Эмме и Кимберли, притом что Уильям аллергик. То, что ни в квартире, ни в машине, ни в офисе Уильяма не было обнаружено веревки, а его автомобиль ни разу не появлялся рядом с канавой.
– Бросаться обвинениями просто, – обратился к присяжным адвокат. – Очень удобно просто ткнуть пальцем в первого попавшегося и сказать:
Последним доводом служил сам Уильям – вернее, утверждение, что он хороший человек. Довольно сложно определить количество добра в индивиде. В отличие от интеллекта, никакими тестами это не измерить; а даже будь это возможно, то обвинение в серийных убийствах резко уменьшало бы шансы Уильяма на высокую оценку. Тем не менее защита попыталась привести своеобразные доказательства, вызвав несколько свидетелей, которые могли дать характеристику подсудимому.
На вторую часть разбирательства я пришла в предвкушении встречи с Бентли, ведь мы так душевно пообщались накануне. Однако он так и не появился в суде, когда защита начала свое выступление. Я высматривала его в очереди на досмотр и озиралась в здании суда, когда мы сели на свои места.
– Кого ты ищешь? – спросила Лорен.
– Никого, – ответила я.
Бентли нигде не было видно.
Я старалась не расстраиваться. В конце концов, расстраиваться было не из-за чего. Мы с ним были едва знакомы, и, кажется, желание завязать более крепкую дружбу исходило только от меня.
Первой свидетельницей оказалась няня Уильяма, которая заботилась о нем в детстве, – пожилая черная женщина. Уильям никогда не упоминал ее имени, хотя часто писал о няне, вырастившей его вместо матери.
– Вы можете сказать, со сколькими детьми вы успели поработать за свою карьеру? – спросил адвокат.
– С десятками! – ответила женщина. У нее были мягкие манеры человека, который много лет работал с детьми.
– А можете рассказать, каким Уильям был в детстве?
– Он был очень милым мальчиком. Очень умненьким. Всегда старался сделать людям приятное.
– Можете привести пример?
– О, да. Он знал, что я люблю цветы, и однажды нарвал для меня на заднем дворе целый букет. Не думаю, что садовников это обрадовало.
– Вы когда-нибудь замечали в нем жестокость?
– Думаю, все мальчишки иногда бывают жестоки. Ну, знаете, ввязываются в драки и все такое.
– А что насчет животных? Вы видели, чтобы Уильям издевался над животными? – продолжил адвокат.
– Ну, его мать никогда не разрешала держать животных в доме. Я видела Уильяма рядом с животными только во время прогулок в парке. Он очень любил собак.
Следующей свидетельницей была учительница четвертого класса, преподававшая у Уильяма. Она попросила, чтобы к ней обращались «мисс Би» – как делали дети в классе. Мисс Би давно была на пенсии и выглядела очень дряхлой.
– Можете описать, каким Уильям был учеником?
– Уильям учился у меня очень давно, но я до сих пор его помню. Он всегда был очень чувствительным. Любил читать. Я просматривала свои старые бумаги и нашла его сочинение про «радость учиться в школе». Его хорошо описывает это слово – радостный.
– И как он ладил с другими детьми в классе?
– Если я правильно помню, Уильям был довольно популярен.
– А драки? Или какие-то неприятности?
– Нет, ничего такого. Уильям был хорошим мальчиком. Далеко не все они хорошие. Поверьте, на хулиганов я насмотрелась, но он не был одним из них. Не могу представить, чтобы он…
Адвокат прервал мисс Би до того, как она успела закончить. Существовал сценарий, которого все свидетели должны были придерживаться. Вместе они рисовали образ обычного человека из плоти и крови.
Мы ушли на обед. Я с тоской поглядела на расплющенный сэндвич с джемом и арахисовым маслом у себя в сумке, прежде чем встать в очередь к фургончику с тако. К этому моменту владельцы уже выучили мое имя и стандартный заказ и приветствовали почти как друга. Такое отношение дарило мне чувство товарищества.
Мы с Дотти и Лорен сели за деревянный стол в парке. Обед Дотти, как всегда, состоял из одной бутылки диетической колы, а Лорен взяла вегетарианское буррито. Она перестала есть мясо в детстве, потому что не могла вынести мысли о страдании животных.
– У меня новости! – объявила я, запихнув в рот первое тако; по подбородку сразу потек сок. – Вчера вечером после вечеринки мы с Бентли пошли в бар.
– Он разве не женат? – спросила Дотти, отхлебнув из пластиковой бутылки.
– Это было не свидание. Мы просто выпили. И, представляете, он посоветовал мне быть поосторожнее с Уильямом. Сказал, что он опасен.
– Конечно, он опасен, – ответила Дотти. – Именно поэтому он такой сексуальный.
Меня разочаровал такой вялый отклик. Я ожидала оживленного обмена сплетнями, думала, мы втроем по косточками разберем каждое слово, сказанное Бентли. Вместо этого Дотти только зевнула, прикрыв рот рукой. Мне не хватало Меган – во всяком случае, той Меган, которой она была до помолвки. Она всегда была готова посплетничать.
– Мы с мистером Томпсоном сегодня идем пить кофе после суда, – сказала Лорен, будто в этом нет ничего особенного.
Я уставилась на нее.
– Ты и Марк?
После того как Бентли рассказал мне о подозрениях Синди по поводу флирта с ее мужем, я старалась держаться от него подальше. Я наблюдала за ним издали – с расстояния, допускающего только полуулыбки и рукопожатия. Марк Томпсон был мастером эмоциональной нейтральности.
– Мы вчера разговорились на вечеринке, и я рассказала, что думаю поступать в юридическую школу. Он предложил угостить меня кофе и поделился своим опытом.
– Тебе не кажется это странным? – спросила я.
– Нет, это мило. Он очень успешный юрист, между прочим.
Я вспомнила, как ездила за Марком Томпсоном, пока он по очереди посещал места, где последний раз видели убитых женщин.
– Слушай, – сказала я. – Не думаю, что пить кофе с Марком Томпсоном – это хорошая идея. Я не говорю, что у него дурные намерения, но что-то с ним явно не так.
– Чем мой кофе с мистером Томпсоном отличается от твоих посиделок с Бентли? – спросила Лорен.
– Тем, что мы с Бентли примерно одного возраста и оба понимаем, что это чисто платоническое общение. Я не хочу, чтобы ты решила, будто происходит одно, а на самом деле это нечто совершенно другое.
Лорен закатила глаза.
– Между мной и мистером Томпсоном все тоже чисто платонически. Он женат и к тому же лет на сорок старше меня. Я думаю, что он искренне хочет помочь.
Она решила, что я веду себя глупо и излишне осторожно. Я это понимала, потому что мне тоже когда-то было девятнадцать и я считала, что никогда не умру. А в самоуверенности Лорен сомневаться точно не приходилось, с учетом ее увлечения серийными убийцами.
– Просто, пожалуйста, напиши после встречи кому-нибудь из нас, чтобы мы знали, что ты в безопасности. Предосторожность никогда не бывает лишней.
– Конечно, – ответила она тем же тоном, которым я разговаривала с матерью, и запихала в рот остатки буррито.
После ланча защита допрашивала профессора, который преподавал Уильяму писательское мастерство в колледже. Он уже давно оставил академическую карьеру ради бизнеса, но Уильяма помнил и описывал его как
– На каком курсе учился Уильям, когда пришел к вам? – спросил адвокат.
– Кажется, он был второкурсником. Писательское мастерство не было его основным предметом, он взял его дополнительно.
– Можете рассказать, о чем Уильям писал на ваших занятиях?
– В качестве курсовой работы он написал рассказ про мужчину, который работает на фабрике, принадлежащей его отцу. По сюжету он медленно разбирает станки на части и приводит их в негодность, чтобы на них нельзя было ничего произвести. Уильям говорил, что вдохновлялся «Писцом Бартлби» [284].
– Уильям писал что-то мизогинистское? – уточнил адвокат.
– Нет! Вообще Уильям очень хорошо ладил с девушками на курсе. На писательском мастерстве всегда толпа девушек. Молодому человеку в такой обстановке может быть непросто, но Уильям прекрасно вписывался.
– А была в его произведениях жестокость?
– Нет. Ну, в смысле я сам выходец из рабочего класса, и его описания будней на фабрике могли показаться несколько нереалистичными, но его персонажи к насилию не прибегали, если вы об этом.
Потом я нашла этого преподавателя в интернете. Он был достаточно передовым, чтобы регулярно постить в твиттере, но недостаточно, чтобы догадаться, как быстро свидетельство в пользу подозреваемого серийного убийцы его утопит. Он тогда еще не закрыл свой профиль, но я подозревала, что очень скоро это сделает.
Уже не в первый раз я задумалась, насколько ограничено наше представление о концепте «жертвы».
Из соображений безопасности я решила проследить за Лорен и Марком Томпсоном во время их встречи в кафе. Я ему не доверяла, но ничего из сказанного мной не убедило Лорен, что ей тоже не стоит ему верить. Я напомнила ей, что он разъезжал по всему городу, специально останавливаясь в местах, связанных с убитыми женщинами.
– И что? Это ты следила за ним, пока он этим занимался.
Они встретились в «Старбаксе» неподалеку от здания суда. Я сходила к машине и взяла солнечные очки – свой единственный метод маскировки. Было значительно проще шпионить за Марком, когда он не знал меня. Иронично, что я всю жизнь стремилась стать более яркой и заметной, а когда добилась этого, снова захотела вернуть себе серость и безликость. Я решила, если кто-то из них меня заметит, я просто скажу, что зашла выпить кофе. В конце концов, я плохо спала: во сне меня преследовали призраки мертвых женщин.
В «Старбаксе» мне пришлось несколько раз оглядеться: сначала я их не заметила и сразу испугалась, что опоздала и что-то уже случилось. Но они действительно оказались в кофейне: они сидели рядом за маленьким столиком, и с виду все было совершенно невинно.
Марк бурно жестикулировал. Лорен внимательно слушала его и кивала, лишь иногда отвлекаясь, чтобы записать что-то в блокнот. Насчет одного она была права: они были больше похожи на отца и дочь, чем на двух человек на свидании.
Я села за стол и открыла книгу – я читала ее уже целую вечность, но у меня не хватало концентрации ее закончить. Я мечтала о латте, о чем-то с карамелью и шоколадом, но позволить себе могла только черный кофе. Люди склонны предполагать, что молодые люди не покупают себе дорогие напитки исключительно из стремления накопить побольше денег на будущее; от этой мысли мой обычный черный кофе стал только горче. Я сделала слишком большой глоток и пожалела о своей поспешности, когда кофе закончился. Я с завистью взглянула на лимонный пирог, который поглощал мужчина за соседним столиком.
Отвлекшись на соблазнительный пирог, я упустила момент, когда Марк и Лорен изменили позы. Его голос, обычно громкий и выразительный, понизился до шепота, и Лорен пришлось наклониться поближе, чтобы расслышать. Меня задело, что ей доверяют информацию, недоступную мне. Я столько раз с ним здоровалась, заводила беседы в очереди на досмотр или по пути в уборную, а в итоге он пригласил на кофе Лорен, тогда как мне достались только подозрения его жены. Да, дело было в молодости и красоте, но еще у нее был потенциал. Он решил поделиться с ней опытом, потому что у нее впереди была вся жизнь, а у меня – только этот суд и Уильям.
Лорен покачала головой в ответ на какую-то реплику Марка. Его рот задвигался, и я пожалела, что не умею читать по губам. Когда он замолчал, Лорен взглянула в мою сторону с таким выражением, что стало понятно: она в курсе моей слежки. Все-таки очков для маскировки не хватало.
Они оба встали. У меня округлились глаза, когда Марк и Лорен обнялись, но это было весьма целомудренно, и никакого продолжения не последовало. Они попрощались, Марк пошел в уборную, а Лорен – к моему столику.
– Какое совпадение тебя здесь увидеть, – сказала она.
– Я хотела убедиться, что ты в безопасности.
– Что могло со мной здесь случиться? – спросила Лорен и обвела взглядом кофейню, полную людей. – Я умею за себя постоять.
– Все так думают.
– Ну, он не пытался ко мне приставать.
– Нет? А мне показалось, что вы сидели в опасной близости друг от друга.
– В основном он говорил о юридической школе. Сказал, что поможет мне с подачей документов в свою альма-матер.
– А еще он что-то говорил?
Лорен задумалась.
– Да. Спрашивал, не знаю ли я что-нибудь об убийствах. Что не обсуждали в суде.
– Я же говорила, творится какая-то муть. Ты думаешь, он имеет к этому отношение?
– Скорее похоже, что он ведет собственное расследование. Он без конца повторял, какие у Уильяма хорошие адвокаты, а потом в том же предложении – как он жалеет, что не может защищать его сам.
Я понимала это чувство. Я тоже жалела, что Лорен так мало его расспросила. Некоторым людям нравятся серийные убийцы, потому что их зачаровывает жестокость, а другим, как Лорен, – потому что они помешаны на невинности. Они не могут представить, чтобы человек, особенно такой симпатичный, как Уильям, мог совершить все те ужасы, в которых его обвиняют. Ей, в отличие от меня, не надо было заключать сделку с совестью, потому что она искренне верила, что ее любимого мужчину обвиняют несправедливо. Эта вера определяла ее поведение. Проблема была в том, что она не могла задавать слишком много вопросов, потому что тогда ее хрупкое представление о морали расползлось бы по швам. Если Марк и имел какое-то отношение к убийствам, она не хотела этого знать.
– Ты мне нравишься, Ханна, правда, – сказала Лорен перед уходом. – Но шпионить за людьми – это дикость. В следующий раз напиши мне или что-то в этом роде.
Я удержалась от замечания, что она бы обрадовалась моему присутствию, попытайся кто-нибудь ее убить.
– Конечно, – ответила я.
Лорен вышла из кофейни, и я уже собралась сделать то же самое, когда вновь увидела Марка. Он сел обратно за стол. Несколько минут он смотрел в телефон, глядя на экран из-за пары очков для чтения, а потом к нему подошла привлекательная женщина и похлопала по плечу. Марк встал, и они обнялись.
Женщина села напротив. По возрасту она была скорее ближе ко мне, чем к Лорен, но все равно моложе Марка на несколько десятков лет. Я сидела слишком далеко, чтобы разглядеть, есть ли у нее кольцо на пальце. На ней было узкое платье и туфли на каблуках – наряд, больше подходящий для деловой встречи, чем для романтического свидания, но интимная манера их беседы свидетельствовала о близости. На фоне этой женщины я ощутила свою непривлекательность и в физическом, и в духовном смысле; она была красивее меня, и эта зависть заставила меня почувствовать свое внутреннее уродство. Казалось нелепым, что Синди могла видеть угрозу во мне, когда ее муж встречался наедине с такой женщиной.
Как и во время беседы с Лорен, разговаривал в основном Марк. Он был из тех мужчин, которые сразу приковывают к себе внимание окружающих, даже не замечая этого, потому что оно кажется им естественным. В какой-то момент он протянул к женщине руку и погладил ее пальцы. Это, конечно, был не французский поцелуй, но уже что-то. Мне вдруг стало неловко наблюдать за этой сценой, как будто я смотрю эротическое видео с людьми, которые не знают, что их снимают. Несмотря на встречу в общественном месте, их приглушенные голоса и склоненные друг к другу головы говорили о близких отношениях.
Женщина кивала на все реплики Марка и иногда успевала вставлять односложные предложения. Один раз она посмотрела в мою сторону, почувствовав мой взгляд, но я сразу отвернулась. Мне хотелось крикнуть ей, чтобы она убежала, хотя я не понимала, от чего именно. Разумеется, она знала, что говорит с человеком, чей сын обвиняется в серийных убийствах.
Их лица помрачнели. Может быть, конец отношений? «
Когда Марк закончил свой монолог, они оба поднялись и снова обнялись. Парочка вышла вместе, и в окно я увидела, как они садятся в разные машины. Что бы ни происходило, Марк не трахал и не убивал ее. Во всяком случае, в данный момент. Я обругала себя за собственное разочарование. С моей стороны было ужасно желать зла другой женщине только ради того, чтобы рассказать увлекательную историю Лорен и Дотти. Но все, что я увидела, – это лишь несколько разговоров Марка. И я не знала, что делать с этим дальше.
Весь остаток вечера я судорожно лазила по соцсетям и форуму в попытках выяснить, что это была за женщина. Я полночи не ложилась и чуть не проспала будильник с утра, а в итоге тайна ее личности раскрылась в самом начале выступления защиты. Ее звали Алексис Хатчингтон, и она была старинной подругой Уильяма и семьи Томпсонов.
Яркий свет в зале суда только подчеркнул ее красоту. У нее была гладкая кожа, еще не тронутая морщинами, которые уже начали изрезать мой лоб. Интересно, она колола ботокс? Хотя ее дружба с Уильямом доказывала вероятную несостоятельность моих подозрений по поводу романа с Марком, я все еще относилась к ней настороженно.
– Как бы вы описали свои отношения с Уильямом? – спросил адвокат.
Алексис дотронулась до ожерелья на своей шее. Даже с задних рядов я увидела, насколько у нее безупречный маникюр.
– Мы дружим примерно с десяти или одиннадцати лет, – ответила она.
Я почувствовала укол зависти, что она видела ту версию Уильяма, которую мне не узнать никогда. Хорошо это или плохо, но я знала его только как обвиняемого в серийных убийствах – от такой характеристики уже не убежать.
– Как вы с Уильямом познакомились?
– Наши родители дружат. Наши отцы вместе играли в гольф. Мы вдвоем всегда куда-нибудь сбегали во время вечеринок.
Я представила, как они прячутся в укромных уголках огромных особняков, какие я видела только по телевизору. А потом, подростками, стягивают из бара бутылки, которые им даже продавать незаконно, и напиваются. Мои собственные школьные друзья были слишком приличными для таких развлечений. Даже если бы я захотела выпить алкоголь, я понятия не имела, где его достать. Ох уж эти бедные богатые детишки – вынуждены веселиться как могут, пока их родители закатывают вечеринки.
– Расскажите о вашей дружбе во взрослом возрасте.
– Мы видимся – виделись – примерно каждые две недели. Недавно я пережила болезненное расставание, и Уильям очень поддерживал меня в этот период.
Что она имеет в виду под «поддерживал»? Уильям обнимал ее, пока она рыдала? Или покупал мороженое, чтобы вместе посмотреть «Гордость и предубеждение» 2005 года, как Меган всегда делала для меня? Или он утешал ее иначе? Может, они занимались сексом, а потом фантазировали, что если никого не встретят до сорока лет, то женятся друг на друге? Жаль, что на процессе не было Бентли – я бы смогла поговорить с ним. Может, он знал об их дружбе больше, чем Алексис хотелось рассказывать с трибуны.
– Вы когда-нибудь слышали от него имена Анны Ли, Кимберли, Джилл или Эммы? – спросил адвокат.
Алексис сглотнула.
– Он упоминал Эмму перед свиданием. Он очень волновался. Но другие имена – нет, ни разу.
– Что именно он говорил про Эмму?
– Сказал, что с нетерпением ждет свидания. Уильям всегда был очень сфокусирован на карьере, и поэтому, как мне кажется, на свиданиях ему было некомфортно. Он сказал, что Эмма умная. Им было интересно разговаривать друг с другом.
– У вас не возникло впечатления, что он хочет навредить Эмме?
– Нет, нет. Конечно, нет. Я не думала – никогда бы не подумала, – что Уильям вообще способен кого-то обидеть. Он всегда так заботится о других.
Я посмотрела на затылок Уильяма, глаза которого глядели прямо на его старинную подругу.
Если Уильям убил всех этих женщин, что мешало ему убить Алексис? Я не была убийцей, но, глядя на женщину на трибуне, понимала, что она – идеальная жертва. Она была красива и доступна, потому что доверяла Уильяму. Может, она была ему слишком – или, наоборот, недостаточно – дорога, чтобы умереть? Я не могла решить, стоит ли мне ревновать из-за их близости или же вздохнуть с облегчением, ведь она – живое доказательство, что он может проводить время с женщиной, не убивая ее.
Я успокаивала себя тем, что это мне Уильям пишет письма и мне предложил стать его девушкой. Неважно, что у Алексис было с Уильямом и что они вместе пережили, у меня было то, чего не было у нее, и мне это нравилось. Я достала из сумки чехол с письмами и прижала к себе, как другие женщины берут своих мужчин за руку в общественных местах, чтобы заявить на них свои права.
Бентли пришел на суд в конце недели, без Вирджинии. Я с энтузиазмом помахала ему в очереди на досмотр, но неприятно удивилась, когда он поприветствовал меня вялым кивком. Я испугалась, что неверно оценила глубину нашей дружбы, завязавшейся во время того ночного разговора. Бентли был так заботлив: сначала спас меня от общения со стариком, назвавшим меня красивой, а потом предостерег по поводу отношений с Уильямом. А я приняла эту заботу за знак симпатии. Наверное, я ошиблась. Я всегда неправильно истолковывала мужские намерения.
Защита начала допрашивать свидетелей о событиях, предшествовавших исчезновению жертв. Ничто из их рассказов прямо не подтверждало невиновность Уильяма, но из показаний можно было сделать вывод, что вокруг нас шастают сплошные потенциальные убийцы.
После того как Лорен поймала меня за слежкой в кафе, отношения между нами испортились. Она демонстративно садилась рядом с Дотти, а не со мной.
– Милая, Ханна просто хотела защитить тебя, – попыталась вступиться за меня Дотти.
– Я об этом не просила. Я взрослый человек, – ответила Лорен.
Я позавидовала ее способности делать такие заявления, потому что даже в свои тридцать с небольшим с трудом осознавала себя взрослым человеком. Стоило всплыть даже самой маленькой проблеме, я сразу искала кого-то старше, умнее и богаче меня, чтобы решить ее.
Меня удивило, насколько меня ранило пренебрежение Лорен. Мы втроем так быстро спелись на почве нашей любви к Уильяму, что я даже не анализировала, насколько ненадежен этот клей и насколько эти двое помогают мне переживать день за днем. Это была почти зависимость. Внезапно я соскучилась по Меган и даже несколько раз набрала ей сообщение, чтобы потом удалить. В итоге я спрятала телефон куда подальше.
Пришла еще стопка писем от Уильяма. Девушка на ресепшене передала мне их с таким видом, будто ожидала, что я открою их прямо при ней. Она как будто просила послать ей голые фотографии.
Я отнесла их в свою комнату и стала читать, загребая столовой ложкой арахисовое масло из банки. Каждый прием пищи напоминал о моем неутешительном финансовом состоянии. Я никогда не умела обращаться с деньгами, но раньше хотя бы получала свой чек раз в месяц, пусть сумма и была смехотворная. А теперь я попалась на уловку‑22 [285]: мне хотелось спускать все деньги на еду, потому что она помогала справляться с тревогой, но тревога возникала из-за того, что я спускала деньги на еду.
Мои губы слиплись от арахисового масла, когда я открывала следующее письмо. Хотя ни в одной из своих фантазий Уильям не рассказывал о том, как убьет меня, океан казался подходящим для этого местом. Он мог бы снять лодку и выбросить тело в воду. И никто бы об этом не узнал, пока мой труп не прибило бы к берегу. В океане тоже бывают свои канавы – места с особенно глубоким дном, где обитают самые страшные рыбы. Я заполняла лакуны в его фантазиях, о которых он не хотел, не мог говорить.
Уильям писал мне все те слова, которые я мечтала услышать от мужчины долгие годы. Но в итоге они оставляли меня с тем же чувством, которое испытываешь после того, как купил себе еду, о которой грезил весь день, а потом понял, что хотел вовсе не этого. Мне хотелось, чтобы он рассказал мне о своей боли, о своем гневе, о том, кто ранил его и кого ранил он.
Я знала, что Уильям не может дать мне желаемых ответов – во всяком случае, до окончания суда. Он не станет свидетельствовать против себя ради удовлетворения моего любопытства, я и не думала его об этом просить. Мне надо было поговорить с человеком, знавшим тайны, которые скрывал Уильям. Знавшим о травмах его детства и о хаосе, который пришел с этой болью.
Мне нужно было поговорить с Бентли.
Хоть я и обещала Лорен, что перестану следить за людьми, на четвертую неделю суда я проследила за Бентли до того самого бара, где мы провели вместе вечер. Хотя у нас не было романа, мы старались максимально ограничить наше общение. Синди уже подозревала меня, и мне не хотелось, чтобы у Вирджинии возникли те же мысли. Я видела, как она хватается за руку Бентли, как за воздушный шарик, который улетит, если его отпустить. Я решила, что слежка вполне оправданна, если у тебя хорошие намерения.
Суд подходил к концу, защита завершала свое выступление, и время было на исходе. Вскоре мне предстояло утратить расширенный доступ к семейству Томпсонов и превратиться в одну из тех женщин, которые с одержимостью следят за процессами по апелляциям. Мне нужно было поговорить с Бентли прежде, чем это произойдет. Я не знала, что именно ищу, но понимала, что есть нечто, скрытое от глаз.
Он пошел в бар сразу после окончания суда. По его общению с барменом я поняла, что Бентли выпивал по вечерам довольно часто, а вовсе не в качестве исключения. Я немного понаблюдала, как он листает что-то в телефоне, а потом подошла к нему.
– Привет! – сказала я.
Бентли подпрыгнул от неожиданности, но расслабился, увидев меня.
– О, неужели это подружка нашего Уильяма?!
Мы посмеялись, как будто это была шутка, а не правда.
– Давай я куплю тебе выпить.
Хотя это я подошла к нему, ощущение возникло такое, что все было наоборот. Бентли обладал особым очарованием человека, который всегда контролирует ситуацию.
– Не хочешь сыграть партию в пул? – спросила я, когда мы оба вооружились бокалами бурбона.
Бентли лукаво улыбнулся.
– Я уже сто лет не играл. Ты, наверное, меня разгромишь.
Но он играл гораздо лучше меня.
– В доме отца стоял бильярдный стол в подвале, – рассказал Бентли. – Мы там играли в разные игры – пивной пинг-понг, пул и все такое.
– Я в школе была ботаником. Почти все свободное время училась, – сказала я после неудачного удара.
– Ты вообще не ходила на вечеринки? Я думал, ты из тех, кто дико отжигает на тусовках. – Бентли подмигнул мне, когда один из его шаров закатился в лузу.
– Нет, но начала потом, после двадцати. В колледже я всегда очень нервничала в незнакомой компании. Но потом открыла для себя алкоголь, и все стало проще.
– Понятно, – рассмеялся Бентли.
Сыграв в пул, мы выпили по шоту и взяли себе еще виски. По телу разлилось тепло, и я перешла в более шаткое состояние.
– Где твоя жена? – спросила я.
Мы сели друг напротив друга за маленький столик.
– Она дома с детьми. Мне еще надо закончить несколько дел в городе, так что я решил остаться.
– Кажется, вы много времени проводите по отдельности.
Лицо Бентли погрустнело.
– Мы в последнее время отдалились, да. Она хочет свалить все на разбирательство, но дело не только в этом. Тут все сразу. Она очень предана детям, и это здорово, она отличная мать. Мне просто не хочется, чтобы это было в ущерб нам. Мы почти не проводим время наедине, а когда остаемся одни, то все наше внимание поглощено судом. Она думает, что после него все вернется в норму. Но я не так уверен.
– Даже не представляю, через что ты прошел.
– Отцу сейчас тоже нелегко, – продолжил Бентли. – Он, конечно, никогда этого не скажет. Марк Томпсон никогда не признается, что испытывает какие-то трудности. Он убежден, что Уильяма признают невиновным и все вернется к норме. Он уже мечтает засудить власти за преступную халатность.
Я по возможности изобразила сочувствие.
– Думаю, мужчинам старшего поколения особенно тяжело выражать свои эмоции, – заметила я. – Я всегда понимаю, что у отца проблемы, когда он начинает увлекаться очередным хобби. Однажды он целый год фанатично наблюдал за птицами. А в другой раз купил себе кучу дорогущих масляных красок и заявил, что будет
Бентли посмеялся и покачал головой:
– Вот бы мой отец боролся со своими демонами с помощью наблюдений за птицами.
– Может, его демоны слишком велики для птиц, – ответила я.
За столиком ненадолго повисла тишина: попивая виски, мы задумались о своих отцах. В груди слегка кольнуло от тоски по дому. Я удивилась, что во мне еще живо это чувство.
– Спасибо, что выслушала. Понятно, почему ты нравишься Уильяму, – сказал Бентли, нарушая молчание.
Мне хотелось услышать еще комплименты от него. Чтобы он сказал, какая я добрая, понимающая, а может быть, даже красивая. К несчастью, у нас были более важные темы для беседы.
– Во время последнего разговора ты намекнул, что я многого не знаю об Уильяме. Мне начинает казаться, что ты прав, – начала я.
На лице Бентли изобразилась тревога.
– Он что-то тебе сказал?
– Нет, не совсем… Дело скорее в том, о чем он отказывается говорить. Понимаю, это звучит глупо, ведь мы просто переписываемся, но иногда мне кажется, что мы с Уильямом знаем друг о друге все. Он стал мне ближе, чем любой другой человек за долгое время. В то же время он скрывает от меня какие-то секреты. Он не говорит ничего содержательного про процесс. Он даже ни разу не сказал, виновен он или нет, и для меня это само по себе выглядит как признание.
Бентли отхлебнул из бокала и вздохнул:
– На самом деле мне не стоит это никак комментировать. Я не хочу причинять брату еще большие неприятности.
– Пожалуйста! Я никому не скажу. Обещаю.
Он окинул меня внимательным взглядом, будто искал прослушку.
– А ты не одна из этих двинутых журналисток? С криминальными подкастами? Они уже пытались общаться с нашей семьей. Они считают себя новым орудием правосудия. Как будто теперь есть не только судьи и присяжные, но еще и ведущие подкастов.
– Нет, нет, клянусь.
Бентли снова вздохнул.
– Я всегда хотел брата, – начал он. – Я был совсем маленький, но помню, как мне было одиноко. Я считал, что, если у меня появится брат, мне всегда будет с кем играть. Но все оказалось совсем не так. Я думал, что смогу сразу с ним поиграть, но вместо этого родители привезли эту маленькую вопящую штуку. Он постоянно плакал, днем и ночью. Когда у меня самого появились дети, я узнал, что это просто колики, но тогда я был не в курсе. Со временем он стал больше, крепче и почти перестал плакать. Но играть с ним все равно было невозможно. Уильям всегда любил соперничать, даже до школы. Едва научившись говорить, он сразу заявил, что наша мама – его, а не моя. Все принадлежало ему, и только ему. Мы часто дрались – и это были не просто детские игры, как многие будут тебе намекать, а настоящие драки. Помню, как один раз он бегал за мной с ножом и мне пришлось прятаться, настолько я боялся, что он правда может меня убить.
Бентли замолчал, чтобы отхлебнуть виски.
– Но никто никогда мне не верил. Я был старше: разве он мог меня обидеть? Меня постоянно ругали, когда я давал сдачи, даже если Уильям меня калечил. Я был обязан оставаться старшим братом, даже если он прибегал к физическому насилию. Но на людях в Уильяме словно переключался рубильник, и он становился милым и дружелюбным. Как маленький взрослый, замечали все вокруг. Им и в голову не приходило, что ребенок не должен вести себя как маленький взрослый – что это признак проблем с головой. И побои, которым подвергался я, были только началом. Он умел ранить и по-другому – бывали вещи пострашнее, чем сломанная рука.
С этими словами Бентли проглотил все, что оставалось в его стакане, будто пытаясь смыть воспоминания.
– Хочешь еще по одной? Мне бы не помешало, – сказал он.
Я кивнула и отдала ему свой пустой стакан, хотя уже была пьяна.
– Отец все это поощрял, – продолжил Бентли. – Он считал, что конкуренция вдохновляет людей на великие дела. Он как будто хотел, чтобы мы боролись друг с другом. Однажды Уильям сломал мне руку. Буквально переломил надвое. Кажется, отец им практически гордился. В травмпункте он соврал – сказал, что я получил травму на футболе. Были и другие случаи, когда Уильям меня побивал, а мне приходилось выдумывать историю для прикрытия. Еще ему нравилось меня подставлять. Это было для него как игра. Он прятал пустые бутылки и презервативы у меня в комнате, и когда родители их находили, на меня всегда орали. Однажды у меня в комнате начало вонять. Я не мог понять, что это за запах. Какое-то время я думал, что это от меня. А потом нашел мертвого кролика, спрятанного под кроватью.
Я зажала рот руками.
– Но почему ты ничего не сказал?
– Он клялся небом и землей, что не знает, о чем речь. Он предположил, что кролик сам забрался в дом и умер. И родители ему верили. Уильям очень убедителен. Он был отличным адвокатом. Жаль, что в итоге сам себя погубил. – Бентли еще раз отпил из бокала. – Но и кролик был не худшим. Есть вещи, о которых я не могу рассказать. Не должен рассказывать. Я понимаю, он в тюрьме, но все еще боюсь, что он может натворить.
Бентли допил виски. Я взглянула на него со стыдом.
– Извини, – сказала я. – Я понимаю, насколько это странный разговор.
– Могу я задать тебе вопрос? – спросил он.
– Конечно.
– Чего ты хочешь от всего этого? Самый оптимистичный сценарий? Допустим, Уильям невиновен. Тогда его либо осудят, и он всю жизнь просидит в тюрьме в качестве невинной жертвы, либо отпустят, но что тогда? Вы остепенитесь? Поженитесь? Заведете детей? Этого ты хочешь от моего брата? А что, если он виновен? Ты хочешь быть с человеком, который убил четырех женщин?
Я посмотрела на свои руки. Ногти были изгрызены почти до основания.
– Я не знаю, – наконец сказала я.
Я и правда не знала. Будущее представлялось огромной черной дырой, готовой меня засосать.
Я посмотрела на Бентли. Наши взгляды встретились.
– Я так понимаю, ты считаешь его виновным, – сказала я.
– Если хочешь мой совет, Ханна, – уходи. Беги отсюда. Поезжай домой и найди себе милого, нормального парня. Кого-нибудь скучного. Бухгалтера. Забудь о моем брате.
Я опрокинула остатки джина с тоником и разгрызла лед зубами. Потом вздохнула.
– Мне нужно в уборную, – сказала я.
По пути от стула до барного туалета я описала занятную пьяную параболу. Это был тот самый момент между относительной трезвостью и состоянием, когда конечности перестают тебя слушаться. Я не хотела прерывать Бентли, так что довольно долго нервно ерзала на стуле и с каждой минутой напивалась все сильнее.
Что-то помешало мне дотянуться до двери в женский туалет. Меня дернули за рукав, и я резко остановилась.
– Бентли, – только и успела я сказать, прежде чем меня пригвоздили к стене, а чужие губы накрыли мои.
Так я внезапно поцеловалась с братом серийного убийцы, с которым встречалась.
Мне хотелось думать, что, будь я трезвой, я бы сразу его оттолкнула. Но вместо этого я ответила на поцелуй. Было приятно быть рядом с мужчиной после стольких месяцев физической изоляции. Еще я могла привести аргумент, что целовать Бентли – это практически как целовать Уильяма. На самом деле они были почти одного роста, с одинаковыми глазами и волосами. Но даже в этот момент я прекрасно осознавала разницу между двумя мужчинами. Прежде всего один из них был моим парнем и обвинялся в серийных убийствах, а второй был женатым отцом двоих детей.
Все прекратилось так же внезапно, как началось.
Бентли отпустил меня, молча развернулся и исчез за дверями мужского туалета. Через секунду я тоже пошла в уборную с колотящимся сердцем. Мой мочевой пузырь по-прежнему был полон, и я испытала облегчение, опорожнив его.
Вся тяжесть произошедшего обрушилась на меня в тот момент, когда я спустила воду. Мы с Бентли поцеловались.
Пока мой мозг рационализировал события, я обдумывала следующий шаг. Мне было слишком стыдно вести Бентли в свой паршивый отель, а он не мог привести меня в съемную квартиру, где жил с родителями. Я представила лицо Синди, когда она увидит меня в дверях. Может, мы могли бы снять номер на двоих – что-нибудь приличное. Я представила, как мы лежим в постели, а я допрашиваю Бентли про Уильяма. Такой сексуальный шпионаж.
Мне и в голову не приходило остановиться на этом этапе. Оставить поцелуй поцелуем. Я всегда раскручивала свои отношения с мужчинами до какого-то предела, на который они не рассчитывали, а потом удивлялась, почему каждый раз остаюсь у разбитого корыта.
Я вышла из уборной, ожидая увидеть за нашим столиком Бентли, но тот оказался пуст. Я достала телефон и стала листать соцсети, пока ждала его. Меган выложила фото, как пробует свадебные торты с женихом, а Макс – несколько фотографий с недавнего панк-концерта; на последней он обнимал Риз за талию. Ребенок еще одной подруги делал первые шаги. Случайный знакомый, которого я видела раз в жизни много лет назад, путешествовал по Италии. Я нахмурилась и убрала телефон обратно в сумку. Бентли все не возвращался.
Я пошла к бару и заказала себе выпить.
– Записать это на ваш счет? – спросил бармен.
– Я думала, он уже открыт.
– Да, но мистер Томпсон оплатил все ваши напитки перед уходом.
– Он ушел?
– Да, какое-то время назад.
– О. Тогда, наверное, мне ничего не надо.
Я снова огляделась, как будто Бентли сейчас вернется. Но этого не произошло.
Боль от его исчезновения настигла меня только в «Убере», по пути в гостиницу, – свою машину я оставила у бара. По большому счету было хорошо, что мы не остались вместе: он был женат, а я встречалась с его братом. Однако в тот момент я могла думать лишь о том, что во мне могло его так отвратить. Я дунула в ладошку, пытаясь унюхать, не пахнет ли у меня изо рта. Потом открыла зеркальце и изучила свое лицо. Я выглядела практически как всегда, и, наверное, этого было недостаточно. Водитель такси не спросил, что случилось, когда я заплакала.
Вернувшись в отель, я остановилась у вендинговых автоматов и начала рыться в сумке, но оказалась без гроша. Голод был скорее нервическим, чем физиологическим, но приятнее от этого не становился.
Я достала блокнот и ручку.
Я думала, Бентли станет избегать меня после той ночи. Понятно, что поцелуй – пусть и чисто физиологический акт – отражал эмоциональную близость, а, по моему опыту, мужчины избегают женщин, с которыми становятся слишком близки. В моменты, когда побеждала моя рациональная сторона, я объясняла поведение Бентли следующим образом. Он долгие месяцы держал все в себе, пока его осаждали журналисты и ведущие подкастов, а потом сорвался и рассказал о своей детской травме мне. Его боль и тоска вылились сначала в слова, а потом в поцелуй. Но потом он вспомнил, кто он, как я выгляжу и что дома его ждет жена, и скрылся в ночи.
В менее рациональные моменты я представляла, что Бентли охватило нестерпимое желание и он не смог удержаться от поцелуя, но потом решил бежать, пока все не зашло слишком далеко. Учитывая, что его жена была гораздо привлекательнее меня, это казалось маловероятным.
В любом случае он должен был чувствовать то же смущение, что и я. Но нет: в понедельник утром он специально подошел к нам, чтобы поздороваться. Вирджиния вернулась – они крепко держались за руки, как влюбленная пара. Если она и считала меня угрозой, то ничем этого не выдавала.
– Здравствуйте, дамы! Как поживаете? – спросил он у нас троих.
– Отлично, – сказала Дотти и захлопала своими накладными ресницами.
Я еле выдавила из себя: «Нормально», а Лорен вежливо ответила:
– Хорошо, спасибо.
Я не рассказала им о случившемся. Как я могла? Вся наша дружба строилась на чувствах к Уильяму, а я предала его. События той ночи прокручивались у меня в голове во время заключительного слова сторон. Все выглядели уставшими. Корни волос на голове женщины-прокурора отросли, и для меня стало некоторым утешением, что она не натуральная блондинка.
– Оправдательный приговор для Уильяма Томпсона станет не просто провалом системы правосудия, – сказала она. – Это станет решением отпустить монстра на свободу.
– Мы все выступаем за правосудие, – сказал юрист. – Но настоящее правосудие заключается в том, чтобы точно знать, того ли человека мы сажаем в тюрьму.
После заключительных слов присяжные удалились для обсуждения, а мы с Дотти и Лорен отправились в ресторан поужинать и попрощаться. Неловкость между мной и Лорен после эпизода в кафе вроде бы испарилась, но, возможно, только из-за приближающейся разлуки. Легко хорошо относиться к человеку, когда знаешь, что вы с ним больше никогда не увидитесь.
Мы пошли в мексиканский ресторан, и я пихала себе в рот один начос за другим.
– Вам подать еще? – спросил официант.
В другом месте и в другое время я бы отказалась. Чипсы были не самой здоровой пищей, и, если я съедала слишком много, у меня всегда болел живот. Но тот день был окружен ореолом такой ирреальности, что забота о здоровье казалась неуместной. Я слизала соль с ободка бокала с «маргаритой» и принялась за вторую миску.
– Я буду по вам скучать. Хорошо, что мы прошли через это вместе, – сказала Дотти.
Слово «это» она произнесла так, будто поперхнулась комком слизи.
– Что ты теперь будешь делать, Дотти? – спросила Лорен.
– Мы с мужем поговорили. Думаю, попытаемся все наладить. К тому же детям нужна мать. Меня не было слишком долго.
Я подозревала, что на самом деле это был план Дотти с самого начала. Она использовала Уильяма в качестве наказания для мужа, и он честно его отбыл.
– А у тебя какие планы, Лорен? – спросила Дотти.
– Семестр начинается через пару недель. Я сначала съезжу домой на несколько дней, а потом поеду в юридическую школу. Мне уже не терпится вернуться в кампус. Может, после стольких часов в зале суда занятия покажутся реально интересными.
– А напомни мне свою специальность? – спросила я.
– Уголовное право. – Очевидный ответ для девушки, которая не переставая говорит об убийцах.
– А что насчет тебя, Ханна? Что ты теперь собираешься делать?
Повисла пауза. Мой язык прилип к нёбу, как будто я набила рот арахисовым маслом – с недавних пор очень знакомое чувство.
В начале недели я впервые за месяц позвонила маме. После короткой перепалки
Мама на какое-то время затихла. Настолько затихла, что я подумала про неполадки на линии.
– Мам? Ты еще здесь?
– Конечно, можешь ехать домой, – наконец сказала она. – Все что угодно. Мы тебя поддержим.
Каким унижением было разрушить ее идиллическое представление обо мне!
– Я переезжаю в родительский дом в Миннесоте, – сказала я Дотти и Лорен.
Их лица вытянулись от жалости, но, слава богу, обстановку развеял принесший закуски официант. Я широченно улыбнулась, как будто меня ничего на свете не беспокоит, и заказала еще одну «маргариту».
– Думаете, будет смертный приговор? – спросила Лорен.
Никто из нас не верил, что Уильяма оправдают, даже Лорен, которая была уверена в его невиновности. Вопрос состоял в том, осудят ли его на пожизненный срок или приговорят к смерти.
– Да, – сказала Дотти. – Думаю, будет.
Лорен покачала головой.
– Это такой идиотизм. Вы знали, что на самом деле государству выходит дороже убить заключенного, чем содержать его в тюрьме? То есть я, конечно, в принципе против убийства граждан государством, но это и экономически нерационально.
– Хотя бы больше не используют электрический стул, – сказала Дотти.
– На самом деле, – парировала Лорен, – инъекции еще хуже. Были люди, которых они не смогли убить. К тому же компании, производящие вещества для инъекций, отказываются снабжать тюрьмы, и приходится добывать их нелегально.
– И все равно я думаю, что это лучше стула, – заявила Дотти.
Я понимала, о чем она. Образ электрического стула был слишком отталкивающим, и он пугал ее. Ее не волновало, что испытывал умирающий человек, если она сама чувствовала себя спокойно.
– На самом деле смертный приговор может быть и лучше, – продолжила Дотти. – Тогда ему не придется гнить в тюрьме до конца жизни.
– Быть живым всегда лучше, – возразила Лорен.
– Я просто к тому, что в тюрьме реально паршиво. Неужели Уильяму захочется провести так остаток своих дней?
– Может, он сумеет найти себя, – сказала Лорен.
– Думаю, он уже знает, кто он, – ответила я.
Я понимала, что буду скучать по ним в странном, извращенном смысле. Они были единственными, кто понимал мои чувства по отношению к Уильяму. Их существование доказывало, что я не прям уж пропащая, а такие люди нужны каждому в жизни. Даже кому-то самому обыкновенному. Кто не влюблен в серийного убийцу.
Мне стало дурно, когда я увидела счет; а может, я просто съела слишком много сыра. Как минимум мне нужно было оставить на карточке достаточно денег, чтобы добраться до Миннесоты. А с моими темпами уверенность в успехе таяла. Парадоксально, но чем больше я переживала о своей финансовой ситуации, тем больше тратила. Каждый свой ужин я съедала с таким чувством, будто это последняя купленная мною еда.
Дотти обняла меня на парковке.
– Все будет хорошо, – шепнула она мне на ухо.
Меня возмутила ее уверенность, что сейчас у меня точно не все хорошо и что ради чего-то хорошего мне еще придется долго работать в будущем.
– Увидимся, когда будут объявлять решение, – сказала я.
– Простая формальность, – ответила она, развернулась и пошла к машине.
Меня искренне восхищала в Дотти ее непоколебимая уверенность в виновности Уильяма, которая прекрасно сочеталась с любовью к нему. Мы с Лорен все еще заигрывали с мыслью о его невиновности, какой бы она ни была маловероятной, потому что это освобождало нас от моральной ответственности за порочную любовь к такому человеку. Если честно, той ночью у меня не оставалось ни малейшего сомнения, что это сделал он. Уильям был убийцей, и даже если у системы правосудия случались промашки, его заключение под стражу не было одной из них.
Когда я приняла решение отправиться к канаве, это не была какая-то попытка в последнюю минуту найти доказательства, чтобы спасти Уильяма. Я поехала туда, потому что была немного пьяна и понимала: побывать здесь и не посмотреть канаву – это то же самое, что побывать в Париже и не посмотреть на Мону Лизу. Таким образом я хотела попрощаться с Уильямом, с судом, с человеком, которым я была последние несколько недель, и с человеком, которым стану после приговора.
Прежде чем Уильяма поймали, канава была популярной точкой притяжения для участников форума, которые любили ездить туда пофотографировать под предлогом расследования. Я отказывалась называть вещи своими именами и признавать это извращенной формой туризма, завязанной на серийных убийцах. Но я знала, что подобные люди готовы выложить кругленькую сумму, чтобы переночевать в доме Лиззи Борден [286], который давно стал гостиницей.
Я ошалело неслась по улицам, пролетая мимо желтых огней, которые казались почти красными. Канава была как продуктовый магазин, куда мне срочно надо попасть до закрытия, потому что собирается гроза, а мне просто необходима буханка хлеба.
Я всегда представляла эту местность как сельскую. Как будто человек, однажды попавший сюда, если и выживет, то в цивилизацию уже вернуться не сможет. Но на самом деле канава оказалась одним их тех маленьких озерец, которые кажутся мелкими, пока не нырнешь в воду и не столкнешься с невообразимой глубиной.
Я остановилась на парковке, окруженной всеми приметами американского пригорода, в том числе маленькими торговыми центрами с сетевыми ресторанчиками средней руки. Я никогда в таких не ела, но названия все равно были знакомы. Удивительно, как «Аутбэк Стейкхаус» проник в мою жизнь, хотя я даже заходить туда не пробовала. Тут было несколько гостиниц – включая одну из той же сети, что и моя. По парковке передвигалось множество автомобилей, пропускавших пешеходов, которые шли к собственным.
Когда я вышла из машины, все остатки угасающего закатного света мгновенно заслонила стена деревьев, росших вдоль холма. Я включила фонарик на телефоне, проклиная себя за недостаточную подготовку. На земле валялись рваные упаковки от чипсов и полупустые бутылки содовой, а иногда и использованные презервативы. Да, это определенно был не природный заповедник.
У подножия холма шум машин растаял. Меня охватила дрожь, несмотря на летнюю жару, и я окинула взглядом окружавшую меня темную чащу. Те четыре женщины уже не могли полюбоваться этим видом, потому что были мертвы по прибытии.
Я представила, как Уильям подъезжал к канаве. В отличие от меня, он бы вел машину осторожно. В конце концов, именно неаккуратное вождение и ворованные автомобильные номера погубили Банди.
Никто бы не заметил Уильяма, а если бы вдруг и обратил внимание, то значения этому не придал. Он выглядел таким безобидным. Даже я так подумала, когда впервые увидела его фотографию и вычеркнула из списка возможных убийц. Такого человека всегда принимают с распростертыми объятиями – несмотря на багаж, который может лежать у него в машине.
Была какая-то нежность в том, как он доставал женщин из багажника: как будто жених, несущий невесту на руках в номер для молодоженов. Последний момент ласки перед тем, как для них все будет кончено.
Женщин скидывали с края канавы, и они катились вниз. Именно падение было причиной большинства травм, возникших после смерти. Холодная земля нежной не бывает.
Когда они достигали дна, их превращение из женщин в трупы завершалось. Маленькие хищники устраивали пир на их телах, изгрызая до неузнаваемости. А в мире наверху жизнь продолжалась уже без них; их любимые еще не знали, что чего-то лишились.
Пока я стояла там, красные муравьи искусали мне все лодыжки. Мне стоило быть благодарной за то, что я жива, что могу видеть и ощущать это место так, как мертвые женщины никогда не смогут. Но вместо этого я испытывала лишь разочарование, потому что никаких ответов мне не открылось.
Наверное, Бентли был прав. Разумнее всего уехать в Миннесоту и найти хорошего, скучного парня. Из того типа людей, кто встает рано утром, варит себе кофе, чистит от снега дорожки зимой и не хранит никаких более страшных секретов, чем периодический просмотр порно. В мире куча людей ведет такую жизнь, и с виду они кажутся весьма счастливыми. Конечно, они не ощущают особый будоражащий трепет внутри, когда думают о своей любви, но кому это надо, если рядом есть человек, готовый перед работой загрузить ингредиенты в мультиварку?
Когда я вылезла из глубин канавы, на парковке вспыхнули фары. Я поспешила к машине, скованная беспричинным страхом: так я иногда пугаюсь, когда выбегаю из ванной посреди ночи, уверенная, что в мое отсутствие под кроватью материализовался монстр.
Я выдохнула, усевшись на водительское сиденье, и проверила, все ли двери заперты. Фары, которые были направлены на меня, теперь развернулись и вперились в один из сетевых ресторанов. Монстра под кроватью не оказалось.
Только следующим утром, когда я узнаю, какая опасность мне на самом деле грозила, я пойму, насколько провидческим и благословенным был мой страх. Наверное, даже лучше, что я не знала. Ведь тогда бы я не убежала. Я бы приняла свою судьбу, позволила бы канаве поглотить себя, как она поглотила других женщин, и отдала бы свою плоть на растерзание червям и нечистотам.
Проснувшись, я увидела в телефоне кучу неотвеченных звонков и сообщений от Кэрол.
Последний раз она мне звонила сразу после увольнения, но я не потрудилась взять трубку.
Она не оставила голосового после того звонка, и я так и не узнала, чего она хотела, потому что перезванивать тоже не стала. Я решила, что, скорее всего, случайно утащила одну из ее кофейных чашек.
Оказалось, ни Кэрол, ни кто-либо еще не связывался со мной не потому, что я была одинокая и никому не нужная, а потому, что у меня был забит автоответчик, о чем Кэрол меня информировала в первом из своих многочисленных сообщений.
«Ханна, перезвони мне».
«Ты в порядке?»
«Пожалуйста, скажи, что найденное тело – не ты».
Мои пальцы вбили адрес форума раньше, чем мозг успел обработать слово «тело». На тот момент это был уже рефлекс, как дыхание. Мой телефон знал, чего я хочу, и иногда это бесило. Алгоритмы доказывали, что любовь – это нечто большее, чем умение предугадывать чужие желания.
Мне даже не пришлось пролистывать форум, чтобы узнать подробности. Новости сыпались одна за другой, как капли во время ливня.
В канаве обнаружили еще одно тело.
Во время событий одиннадцатого сентября одна моя подруга постоянно рассказывала о своем отпуске с семьей в Нью-Йорке за пару месяцев до атаки.
Я не понимала этой фиксации. Вот она – целая и невредимая, через полстраны от трагедии, но при этом принимает сочувственные объятия, будто перенесла травму. Было достаточно погибших и едва не погибших людей, а также первых ликвидаторов, которые боролись с последствиями для здоровья еще много лет. Почему обязательно надо присоседиться к пострадавшим? Она как будто хотела соотнести себя с этим событием, чтобы найти в нем какой-то смысл.
Но я на животном уровне поняла ее чувства, когда увидела слово «канава». Я дотронулась рукой до головы и вытащила из волос листик. Он раскрошился у меня между пальцами. Меня охватило необъяснимое ощущение, будто я одновременно и жива, и нет – как тот кот в коробке, которую никто не хочет открывать.
Но я была там. Это чуть не случилось со мной. Я почувствовала укол разочарования, хотя была счастлива, что жива.
На форуме творился некий виртуальный аналог истерики.
«Как это могло случиться? Уильям в тюрьме».
«Может, он невиновен».
«Наверное, это подражатель».
«Что не так с этой канавой? Она как магнит для смертей».
«Это провал по всем фронтам».
Я увидела пользователей, которые не заходили на форум месяцами: люди быстро теряли интерес, когда не могли порассуждать на тему свежих убийств.
Они были расстроены, но в то же время взбудоражены – или, может, я просто проецировала на них собственные эмоции. Это приятный момент в общении с людьми онлайн. Они чувствуют то, что мне хочется, их эмоции – это продолжение моих эмоций.
Я пошла в ванную и плеснула себе воды на лицо. У меня по лбу размазалась грязь, и я оттерла ее полотенцем. Я все ждала чего-то – вспышки молнии в голубом небе за моим окном, – но вместо этого жизнь вокруг продолжала идти своим чередом.
Я вспомнила, что мне сказал Бентли тем вечером в баре: как он беспокоился, что Уильям сможет добраться до меня даже из тюрьмы. Для случайного убийства совпадений было слишком уж много. Безусловно, существовала какая-то связь. Последняя отчаянная попытка Уильяма себя освободить; как будто теперь он стал таким могущественным, что мог убивать женщин силой мысли.
Должна отдать должное Кэрол – она оказалась единственным человеком, который справился обо мне после обнаружения тела. Она, как обычно, проснулась с утра пораньше, чтобы заняться медитацией в тишине, но не смогла удержаться от соблазна заглянуть в телефон перед погружением в созерцание. Новости о теле произвели на нее такое впечатление, что она решила пропустить медитацию и вместо этого заглянуть в мой инстаграм[287], где обнаружила несколько сообщений с тегом «Атланта» и сделала вывод, что я нахожусь там из-за Уильяма.
Я была в равной степени тронута и впечатлена тем, что Кэрол сумела определить мое местоположение благодаря инстаграму, учитывая, что она была не очень-то продвинутым пользователем. Весь ее профиль был забит очень плохими фотографиями ее собаки Трикси, которую она забрала из местного приюта.
«Ты ездила к нему, да?»
Кэрол, как выяснилось, знала меня лучше, чем я думала.
Оказалось непросто одеться, одновременно обновляя форум каждые несколько секунд в надежде на свежую информацию. Я отправила Лорен и Дотти единственное слово: «
На тротуаре у здания суда творился такой кавардак, какого не было с первого дня процесса. Полиция поставила заграждения, чтобы толпа не выплеснулась на газон, так что люди боролись за каждый метр свободного асфальта. Некоторые держали плакаты.
Удивительно, когда люди успели их сделать. В трагические моменты всегда находятся те, кто ударяется в творчество и рукоделие.
Рядом со мной возникла Дотти.
– Интересное развитие событий, – сказала она.
– Ага.
Я не могла понять, зритель я или активный участник. Дотти не знала о моей поездке к канаве накануне вечером. Никто не знал. Только я одна понимала, насколько близка была к смерти, но боялась кому-то рассказывать, потому что тогда тень подозрения упала бы и на меня.
Через несколько минут к нам присоединилась Лорен со стаканом из «Старбакса» в руках. Вид у нее был жизнерадостный.
– Как здорово узнать, что Уильям на самом деле невиновен, – сказала она.
– Серьезно? Ты так это воспринимаешь? – спросила Дотти.
– Конечно! А как еще? Умерла еще одна женщина. Убийца, очевидно, на свободе.
– Или это подражатель, – сказала я, вспомнив посты на форуме.
– Или это соучастник Уильяма, – мрачно предположила Дотти.
Лорен фыркнула.
– Почему ты не можешь просто взглянуть на все позитивно?!
– Не думаю, что мертвая женщина так бы это оценила, – заметила я.
После моих слов Лорен на какое-то время замолкла. Она забыла, что тут замешана еще и женщина и что в мире существует кто-то кроме Уильяма.
Семейства Томпсонов нигде не было видно. Скорее всего, они уединились где-то под охраной вместе с Уильямом, пытаясь осмыслить последние происшествия. Марк всегда был полностью уверен, что его сына признают невиновным. Он, наверное, с восторгом принял новость об очередном теле: это служило доказательством, что Уильям, возможно, вовсе и не убийца, которым все пытаются его выставить.
«Пожалуйста, скажи, что ты в порядке», – снова написала мне Кэрол. Я поняла, что забыла ответить. Она казалась человеком из другой жизни – как будто приятель из четвертого класса, пытающийся добавить тебя на фейсбуке.
«Я в порядке», – ответила я, не вдаваясь в подробности.
В десять часов полиция обнародовала новую информацию, которая, как обычно, была удручающе скудной. Тело ранним утром нашел сотрудник ближайшего сетевого магазина, который наслаждался первой сигареткой перед долгой сменой. Тело скатилось не так далеко, как предыдущие, и он с ужасом заметил бледную кожу среди листьев. Тело, как я полагаю, оказалось там сразу после моего визита. Мы с убийцей разошлись, как в море корабли.
Полиция прошлась по ряду вопросов.
Нет, они не знают, связано ли это убийство с другими.
Нет, они не могут сказать, приведет ли это к пересмотру итогов суда.
Да, присяжных известили сразу же.
Да, тело идентифицировали, и оно принадлежит женщине по имени Келси Дженкинс.
На форуме все существующие в природе сведения собрали за несколько минут.
При жизни Келси Дженкинс была барменшей. Она имела подходящую для этого внешность: большие сиськи, тонкая талия. Ее образ немного отдавал ретро: она носила старомодную прическу с белыми мелированными прядями. Келси не пошла в колледж. Она рано поняла, что ей нравится не ходить в школу, а смешивать напитки. Она окончила старшую школу, стала официанткой и при первой представившейся возможности заняла место у барной стойки.
Несложно догадаться, кем были завсегдатаи этого бара. Пьяные люди любят фотографироваться. Есть особая прелесть в пьяных фотографиях: ты с диким удовольствием снимаешься на камеру, чувствуя себя потрясающе клевым, но на следующий день обнаруживаешь, что ты и все вокруг выглядели просто чудовищно.
Выяснилось, что многие завсегдатаи бара были тайно или явно влюблены в Келси. Не уверена, что ей это нравилось – вся эта любовь. Бар в основном обслуживал старую гвардию, хотя молодежь тоже иногда заходила. Обожатели Келси все усложняли. Чем сильнее мужчина влюблен в женщину, тем сильнее его подозревают в случае ее убийства.
Был там один постоянный посетитель по прозвищу Ящер, который теперь, будучи в завязке, просил называть себя Гэри. Но он продолжал ходить в бар и целыми днями пил колу и слишком много курил. Даже в завязке Гэри любил почесать языком и охотно делился любой информацией со всеми интересующимися.
«Все любили Келси. А как же ее не любить? Она была красоткой, а мы все – пьяницами», – дословно говорил он.
Был там парень, который вел список женщин – посетительниц бара, с которыми он хотел бы переспать. У него никогда не хватало смелости даже подойти к кому-то из них, но он таскал этот список с собой и показывал всем подряд, как какой-то извращенный аналог карты желаний. Я без уточнений могла догадаться, что Келси там была на первом месте.
Еще – давно разведенный парень, который когда-то проходил под грифом недавно разведенного: в общем, никак не мог избавиться от клейма «разведенки». Несколько раз его на какое-то время выдворяли из бара из-за проблем с агрессией, послуживших, по всей видимости, одной из причин развода. Из него бы вышел неплохой подозреваемый, если бы сейчас как раз не был период запрета.
Еще парнишка чуть старше двадцати, который не особо ладил с людьми своего возраста и поэтому зависал в баре с мужчинами на десять лет старше, ошибочно принимая их возраст за опытность.
Парень, который был старым другом Келси и часто задерживался после закрытия. Скорее всего, когда-то они встречались.
Парень, который до сих пор злился на нее за то, что она выкинула его из бара и запретила появляться снова.
Ее бывший парень, который тоже иногда захаживал. Своими татуировками и крутым панковским прикидом он немного напоминал мне Макса. У меня отвратительно сводило челюсть от одной этой мысли; рана в сердце по-прежнему ныла, как шрам на руке, который болел даже спустя много лет.
Форум был в восторге от такого количества новых подозреваемых. Конечно, никто об этом так не писал, но я знала. Потому что сама была в восторге. Если раньше мне казалось, что жизнь подходит к концу, то очередной труп стал новым началом.
Если бы тело Келси не выбросили в канаву, ее смерть никогда бы не связали с убийствами других четырех женщин. Ее окружало слишком много мужчин – мужчин с большим количеством мотивов и алкоголя в крови. Загвоздка была именно в канаве. В ней и еще в характере ранений Келси, совпадавших с ранениями других женщин – вплоть до деталей, которые скрывались от широкой публики, чтобы детективы могли использовать их как туз в рукаве. Это как найти мышь в доме, когда одна мышь уже поймана в мышеловку. Все, как всегда, было гораздо сложнее, чем казалось изначально.
Наше с убийцей расхождение во времени одновременно и радовало, и удручало. Если бы я осталась в канаве подольше, то смогла бы узнать его личность. С другой стороны, останься я подольше, то могла бы уже быть мертва. Женские смерти продолжали концентрироваться вокруг меня. Уильям был моим парнем, да, но с женщинами у меня складывался какой-то иной тип отношений, которое общество отказывалось называть. Как больно находиться вплотную к разгадке, не имея возможности открыть истину!
Я очень долго стояла под душем, используя все возможности гигантских гостиничных нагревателей для воды, чтобы смыть с себя следы канавы.
Я не до конца понимала значение слов Уильяма про ужас чистилища, пока мне самой не пришлось ждать окончания рассмотрения дела присяжными. Они продолжали обсуждение, хотя Келси уже была мертва, ее тело вскрыто экспертами, а подозреваемые допрошены полицией.
Я начала собирать вещи, закидывая в сумку по паре футболок в перерывах между просмотрами шоу про ремонт по телевизору. Каким-то образом количество вещей увеличилось, хотя я не помню, чтобы ходила в Джорджии по магазинам. Со мной всегда так бывает – барахло просто накапливается вокруг, хочу я этого или нет.
В паузах между попытками сборов я упражнялась по видео Джилл и подолгу принимала душ. Это было как ждать звонка от мужчины. Они никогда не звонили, если я просто сидела и пялилась в телефон. Они всегда чувствовали мое отчаяние. Нет, мне надо было чем-то заниматься. Скорость вынесения присяжными вердикта была прекрасной иллюстрацией поговорки «обещанного три года ждут».
Я лежала в своей футболке с «Ревущими Тюленями» и жевала «Читос», лениво листая форум, когда всплыло объявление, что присяжные вынесли вердикт. Я взвизгнула и вскочила с кровати, разбрасывая сырные крошки.
Я оделась так, будто Уильяму вынесли смертный приговор и я была его последней трапезой. Я надела неудобный лифчик, выгодно подчеркивающий грудь, платье, едва удовлетворявшее формальным требованиям к внешнему виду в здании суда, и шпильки такой высоты, что мне пришлось взять запасную пару обуви, чтобы сесть за руль. Я не имела никакого отношения к финальному приговору. Тут все решали юристы, присяжные, судья, а прежде всего – мертвые женщины. И все же я хотела приписать результат в том числе и собственной персоне. Хотя мой наряд, мой макияж и прическа никак не могли повлиять на исход, я вела себя так, будто это было иначе. Мне хотелось быть чем-то большим, чем сноска на полях в саге об Уильяме Томпсоне. Как минимум одну главу в неизбежном переложении его истории для широкой публики должны посвятить мне.
Зал суда гремел как полчище цикад перед закатом. Сестра Джилл уже плакала. У нее были красные глаза и пустой взгляд.
– Она выглядит даже слишком худой, – шепнула мне Дотти.
Я сомневалась, что хоть какой-то результат принесет ей облегчение. Ее сестра все равно навсегда останется мертвой.
Трипп сидел в окружении друзей Анны Ли. Ходили слухи, что он начал встречаться с ее лучшей подругой, но они не были ничем подкреплены. Вне зависимости от того, правда это или нет, не мне было его судить.
Родители Анны Ли склонили головы в молитве, а мать Эммы вцепилась в носовой платок так, будто хотела разодрать его на части. Мы находились в помещении, полном людей, которые не знали, как дальше жить свою жизнь.
Уильям выглядел так, как выглядел всегда: привлекательно, но немного нервно. Я вспомнила слова Бентли, что он – человек с двумя лицами: одно принадлежит обычному человеку, а другое – монстру. Я взглянула на затылок Уильяма с полным осознанием, что сейчас в последний раз вижу его с такого ракурса. Мне всегда с трудом давалось подведение итогов; я никогда не могла принять окончательный результат, пока финал действительно не наступал. И тут все было точно так же. Я не могла представить себе жизнь без Уильяма – или, скорее, не могла представить ее без суда, без форума и без писем в моем почтовом ящике.
Я фантазировала о том, чтобы подойти к Уильяму. Я бы непринужденно встала с места, чтобы никто не разгадал моих намерений, а потом, когда стало бы уже слишком поздно и я оказалась совсем близко, я кинулась бы к нему бегом. Уильям встал бы, чтобы обнять меня, и его дыхание было бы мятным и сладким. Наступил бы момент эйфории, а за ним – резкий взрыв боли в спине, потому что меня бы подстрелили полицейские, выстроившиеся по периметру суда. Я упала бы на пол. Уильям бы закричал: «Ханна! Ханна!» – и мое последнее воспоминание было бы о моем имени на его губах. Врачи скорой подбежали бы ко мне, но слишком поздно. Я уже была бы мертва.
Образ получился очень романтичным. Прямо как во второй книге «Сумерек», половину которой Белла Свон пыталась сброситься со скалы, чтобы хоть на мгновение увидеть Эдварда. Наверное, я понятия не имела, что такое любовь.
– Как вы думаете, как пахнет Уильям? – спросила я.
– Что? – переспросила Дотти.
– Я думаю, он пахнет как всякие ароматически свечки для мужчин – хвоей и сигарами, – ответила Лорен.
Я стучала каблуком по полу. Я понимала, насколько это всех раздражает, но не могла перестать. Я бы не удивилась, вырвись у меня изо рта гудящий рой пчел.
Я взглянула на Бентли. Он держал за руку Вирджинию и выглядел спокойным. Я подумала о нашем поцелуе, а потом усилием воли прекратила это делать. Бентли был ерундовой второстепенной линией в нашей с Уильямом истории любви.
Марк и Синди выглядели очень напряженными, как будто соревновались, кто дольше задержит дыхание. У Марка, который неизменно выражал убежденность в успешном завершении дела, было настолько кислое лицо, что в этой его показной уверенности возникали большие сомнения.
Никого из друзей, поддерживавших их за пределами здания суда, видно не было. Они могли поддержать семью подозреваемого серийного убийцы в частном порядке, но было бы слишком смело просить сделать то же самое публично. Моя готовность дискредитировать себя ради Уильяма говорила о том, что я люблю его сильнее, чем люди, которых он знал всю жизнь.
Судья призвал суд к порядку. Абсолютная тишина указывает либо на то, что не происходит ничего, либо на то, что происходит все сразу: именно такая тишина повисла, когда судья ударила своим молоточком, а мы затаили дыхание и будто покинули физические оболочки.
Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.
Я не была уверена, о чем прошу – хочу ли я освобождения Уильяма, или чтобы он просто остался жив.
Было очень тяжело вникать в каждое слово судьи по отдельности: я как будто читала академический текст, чтобы в итоге осознать, что ничегошеньки не поняла. Право было особым языком, который я уже не надеялась освоить.
Наконец председатель коллегии присяжных произнес те слова, которых мы все ждали.
Невиновен.
И снова.
Невиновен.
Невиновен.
Невиновен.
По толпе прокатился вздох. Кто-то громко всхлипывал. Это была я? Уильям обнимал своих адвокатов. Марк затряс кулаками в воздухе, как будто его любимая команда только что заработала тачдаун. Этот жест был неуместен, но казался очень подходящим. Бентли и Вирджиния оставались на своих местах, даже не изменив позы после объявления решения. Я поглядела на подруг. По щекам Лорен текли слезы, и она держала за руку Дотти, которая тоже плакала.
Тело сестры Джилл сотрясали рыдания. Она вся согнулась от горя, а подруги Эммы обнимали ее. Люди вокруг кричали. Я не понимала, вопят ли они что-то нечленораздельное, или я просто потеряла способность разбирать слова.
Мое сердце билось с такой скоростью, что у меня онемели пальцы. Я осознала, что никогда даже не рассматривала такой исход. Существовал четкий сценарий развития событий. Уильяма должны были признать виновным, а я бы вернулась к своей жизни. Продолжала бы ему писать еще несколько недель или месяцев, пока не нашла бы новое хобби или парня, чье физическое тело находилось бы в непосредственной близости от моего.
– И что теперь будет? – спросила Дотти.
– Понятия не имею, – откликнулась я.
Мы с Дотти продолжали сидеть посреди зала суда, пока остальные заторопились наружу. В этом антагонистичном движении была виновата скорее инерция, чем сознательный импульс.
Сразу после того, как Уильям поблагодарил адвокатов, его в целях безопасности вывели из зала суда в сопровождении семьи. Я наблюдала, как сначала исчез Уильям, а сразу за ним – Марк, Бентли и их жены. Никто не повернулся, чтобы попрощаться со мной.
Меня охватила тоска по утраченной иллюзии. Где свободу Уильяма олицетворяло бунгало в море.
Журналисты начали собирать материалы. Лорен извинилась, сказав, что ей пора ехать. Ее прагматизм перед лицом невероятного вызывал у меня презрение. Я думала, что эта способность приходит с годами, хотя сама ее так и не приобрела.
– Может, стоит поискать другое хобби, – сказала ей я, когда мы обнимались на прощание.
И тогда остались только Дотти, члены семей погибших и я. Мы сидели, завороженные невозможностью этой ситуации. Сестра Джилл издавала такие резкие и дикие крики, что охрана попросила ее успокоиться. Потом она расскажет телевизионщикам у здания суда, что не спала несколько месяцев.
Они будут продолжать видеться – друзья и родственники жертв, навсегда связанные трагедией, сломавшей их жизни. Это был печальный товарищеский круг, и они покинули бы его сразу же, если бы смогли оживить своих мертвецов. Полиция будет расследовать новые улики, находить новых подозреваемых, но для них привкус правосудия навсегда останется горек после процесса над Уильямом Томпсоном. Это как откусить гнилую клубнику, а потом выбросить весь ящик, чтобы не повторять неприятного опыта.
– Он ведь не придет, да? – спросила я.
– Наверное, нет, – ответила Дотти. Она взяла в руки кожаную сумочку – предмет, стоивший дороже чего угодно в моем гардеробе. – Желаю тебе удачи, Ханна, – сказала она.
Мы обнялись, и тяжелый аромат ее парфюма подействовал на меня успокаивающе.
Ко мне подошли офицеры полиции.
– Пора идти, – сказали они.
Я собрала свои вещи и вышла наружу, поразившись яркости солнца. Ноги задрожали, и я уселась на ступени здания суда. Казалось, что я могу умереть прямо здесь и сейчас, так у меня болело сердце. Мне было знакомо это чувство. То же самое я ощущала, когда Макс начал встречаться с Риз, когда мужчина не перезванивал мне после хорошего свидания, когда надежда на что-то потенциально прекрасное обращалась в ничто. Эти иррациональные любовные драмы, которые скорее разворачивались у меня в голове, нежели существовали во внешнем мире! Я была вдовой, оплакивавшей мужа, которого у меня никогда не было. Как и его могилы.
По прошествии какого-то количества времени я медленно встала и направилась к своей машине. Движения вызывали боль. Ноги переживали потерю Уильяма так же тяжело, как и остальное тело. Я всегда видела наши отношения обусловленными и детерминированными той предпосылкой, что он навсегда останется в тюрьме, а я буду просто отчаявшейся женщиной, которая хочет оставаться рядом, несмотря ни на что. В этой ситуации сила была на моей стороне хотя бы потому, что я – на свободе. Но с освобождением Уильяма все перевернулось с ног на голову, и внезапно наши отношения стали ничем не отличаться от тех, что были у меня раньше.
Я держалась по пути в отель, но с трудом. Рыдания начали сотрясать и душить меня в ту же секунду, когда за мной закрылась дверь номера. Я рухнула на кровать и заплакала об Уильяме, о своей потерянной работе, о своем финансовом крахе, о мертвых женщинах и их любимых, которые никогда не получат желаемых ответов. Я плакала о Келси Дженкинс: о ее смерти и о том, как она повлияла на мою жизнь. Я плакала о Максе и Меган и всех тех людях, от которых с возрастом отдалилась. Я плакала о Бентли, о нашем вероломном поцелуе и его ночном исчезновении, ставшем очередным предательством. Слезы лились по моим щекам, а из носа текли сопли. Все, все было не так, и я не знала, как это исправить.
Когда мое отчаяние достигло таких масштабов, что в голове начали зарождаться мысли о принесении себя в жертву канаве – одновременно безболезненном и эффектном, – я услышала стук в дверь. Кто-то будто почувствовал мое горе.
Я открыла дверь и увидела стоящего за ней с букетом цветов Уильяма Томпсона. На нем был все тот же костюм, что и днем на процессе. Он выглядел волшебно, нереально. Мираж мужчины в пустыне моей личной жизни.
Я повернулась и посмотрела на свое отражение в ростовом зеркале рядом с дверью. Лицо – мокрое и распухшее. Волосы, которые я с таким трудом выпрямила, растрепались из-за летней жары. Он не должен был увидеть меня такой. Я по своему опыту знала, насколько важно оставаться красивой и манящей максимально долго. Мужчины не любят женщин в раздрае. Мужчины хотят, чтобы женщины сохраняли спокойствие и стоицизм, несмотря на любой хаос, творящийся в их жизни.
– Уильям, – сказала я. – Как ты меня нашел?
Было так странно осознавать, что у него есть тело. Поры и все остальное. Мои глаза скользили по его лицу, вбирая каждую веснушку и щетинку, пропущенную во время бритья. Мне хотелось протянуть руку и коснуться его, но я будто окаменела в дверях.
– Я хотел сразу пойти к тебе, но меня не пустили, – сказал он.
Эти слова полностью совпадали с тем, что я больше всего хотела услышать, и мне стало почти больно.
– Они сказали, что мне небезопасно разговаривать с тобой в зале суда, а потом я понял, что у меня даже нет твоего номера. Мы же только переписывались. Так что я пришел искать тебя здесь.
– Я думала, ты забыл обо мне, – сказала я.
– Забыл о тебе? Я никогда не смогу забыть о тебе. Я говорил серьезно, Ханна. Твои слова помогли мне пережить тяжелейшее время в моей жизни. Я даже не знаю, как смогу отплатить тебе.
Он глубоко вздохнул. У него тряслись руки. Я не понимала, что происходит. Казалось маловероятным, что он убьет меня здесь и сейчас, но, может, его тяга к убийству слишком разыгралась после стольких месяцев в тюрьме.
– Я знаю, это безумие, – сказал он. – Но я пообещал себе совершать безумства, если когда-нибудь выйду из тюрьмы. Я месяцами оплакивал свое одиночество. Я не могу упустить эту возможность. Я не могу упустить тебя, Ханна.
Когда он встал на одно колено, у меня закружилась голова. Из носа потекло.
– Ханна Уилсон, – произнес он. – Ты станешь моей женой?
В этот момент я как будто оказалась заперта в одной из своих фантазий, но что-то было не так. Где море? Почему у меня такое помятое платье? У него даже не было кольца!
Я налепила на лицо улыбку.
Как же я осуждала женщин из телевизионных реалити-шоу, которые обручались и выходили замуж за совершенно незнакомых мужчин! Долгими часами я валялась в своей студии и размышляла над искренностью подобных отношений. Но тогда я даже не представляла, насколько заманчивым может быть приглашение зайти на орбиту другого человека. Влюбиться – это всегда риск, а я просто повысила ставки, влюбившись в подозреваемого в серийных убийствах. Иронично, что я представляла свою смерть в тот момент, когда он постучал в мою дверь.
– Да, – сказала я. – Да.
Я бы заплакала, если бы не плакала до этого. Уильям заключил меня в объятия, и я уловила слабый запах, исходящий от моих подмышек.
Тогда я впервые поцеловала своего жениха. Лишь время могло показать, позволит ли он прожить мне достаточно долго, чтобы стать его женой.
– Скажи, почему ты убил их.
Если я умру, то хотя бы должна знать.
– А ты знаешь, почему делаешь то, что делаешь, Ханна? Мне тоже любопытно. Ты вечно принимаешь такие странные решения. Ты производишь впечатление человека, который на самом деле не знает, чего хочет, – отвечает он.
Его попытки эмоционально сломить меня прямо перед убийством кажутся чрезмерно жестокими. Я утешаю себя тем, что хотя бы после смерти не буду презирать себя за слишком пристальное внимание к его точке зрения.
– Я никогда никого не убивала, – говорю я.
– Но ты получала удовольствие от смертей. Не пытайся это отрицать. Прошлой ночью я прочел много всего интересного, Ханна.
– Ты нашел форум.
Хоть форум и публичный, это воспринимается как вторжение.
В детстве мама подарила мне на день рождения личный дневник с маленьким замочком. Замок придавал дневнику значимость, и я каждый раз тщательно проверяла, заперт ли он, прежде чем сунуть дневник обратно в ворох вещей в шкафу. Но оставив несколько записей, я осознала, что не могу сообщить ничего особо важного, а тем более секретного. Я перестала писать в дневник и забыла о нем, пока через пару лет мама не взялась прибирать мой шкаф и не спросила, можно ли его выкинуть.
Суровая правда интернета состоит в том, что замка нет. Даже сообщения, которые, по идее, должны быть приватными, при сильном желании может найти любой. Именно там люди хранят самые страшные секреты о себе – прямо на виду.
– Мы пытались им помочь.
– Херня, – говорит он. – Вы хотели славы.
Я не пытаюсь это отрицать.
– Ты не ответил на мой первый вопрос, – продолжаю настаивать я.
– Ох, Ханна, – вздыхает он. – Жаль, что ты мне так сильно нравишься.
Моему глупому мозгу льстит этот комплимент. Он берет чемоданчик и ставит его на пол, чтобы самому усесться на стул напротив меня. Я выдыхаю. Этот жест говорит хотя бы о том, что я проживу на несколько минут дольше.
– Я знаю, что тебя интересует, – продолжает он. – Тебя интересует, делал ли я это с другими: привозил ли сюда и вел ли с ними такие милые беседы. Ты хочешь знать, особенная ты или просто одна из многих.
– Ты не знаешь, о чем я думаю, – говорю я, хотя он прекрасно знает. Я хочу стать особенной посмертно, потому что никогда не была таковой при жизни. Но эта его ужасная способность видеть меня насквозь! Я всегда была настолько прозрачна для окружающих! Мужчины замечали мои бьющие через край эмоции, как бы глубоко я ни старалась их запрятать.
– Мы с Анной Ли особенно болтовней не занимались, если тебе от этого легче.
– У вас был роман?
Вот бы сейчас написать Дотти. Она подозревала что-то такое. Я всегда была королевой сплетен, а в такой момент сижу привязанная к стулу и без телефона.
– Она считала Триппа идиотом, понимаешь? – говорит он. – Такие девушки постоянно выходят за мужчин, которых не уважают.
– Почему ты убил ее?
– Я всего лишь взял то, что мне причиталось. А потом, когда все было кончено, понял, что хочу большего.
И вот наконец оно – признание. Я сотни раз представляла себе этот момент, но он оказался совсем не таким, как я думала. Я должна была испытать гордость, триумф, но вместо этого меня наполнила тотальная жалость к себе, ведь эти крупицы знания явно не стоили того, чтобы расплачиваться за них жизнью.
Он не выглядел раскаивающимся. Скорее на его лице изобразилось то блаженное самодовольство, которое испытывала я, когда рассказывала людям о своей переписке с серийным убийцей. Некоторые годами ходят на терапию, чтобы достичь такого уровня уверенности в себе.
Хотелось бы мне сейчас увидеть ее и спросить:
После поцелуя я пригласила Уильяма к себе в комнату: так в готических романах герои приглашают в свой дом вампиров. При этом я об опасности знала.
– Извини, мне особенно нечего предложить, – сказала я. – Хочешь пить? Могу принести воды.
– Нет, – ответил он.
Уильям взглянул на меня, и я вновь пожалела о своем неприглядном внешнем виде. Мне казалось, что он уже пожалел о своем предложении выйти за него.
Он сделал шаг ко мне, и я не удержалась и вздрогнула. Каждое его движение могло потенциально перейти в насилие.
Но он схватил меня за плечи не чтобы задушить, а чтобы поцеловать.
– Ты убьешь меня? – спросила я между поцелуями.
Уильям рассмеялся, как будто это была шутка, прижал меня к себе и коснулся молнии на моем платье. Я вздрогнула, когда он медленно потянул ее вниз, подставив мою спину холоду. Он на секунду остановился в своем порыве и перестал целовать меня, чтобы заглянуть в глаза, пока по очереди снимал лямки платья сначала с одного, а потом с другого плеча. Оно упало на пол. Лифчик он расстегнул одной рукой, будто это было отточенное, простое действие.
На мне остались только розовые хлопковые трусики. Уильям смотрел на меня, его взгляд скользил вверх и вниз по моему телу. Меня беспокоил мой внешний вид, хотя приходилось волноваться еще и за то, что меня сейчас могут убить. Я знала, что все женщины, найденные в канаве, были обнажены. Нигде не нашли даже следов одежды, которая была на них перед исчезновением. Так это начиналось? Медленное освобождение от лишних слоев – как с луком перед жаркой?
Люди постоянно говорят о правиле «бей или беги», но редко упоминают о третьей возможности: застыть.
Но вовсе не веревку, а прикосновение губ Уильяма ощутила на себе моя шея. Они спустились вниз по моему телу, пока он стягивал трусики, чтобы проскользнуть мне языком между ног. Я никогда не достигала оргазма так быстро – все мое тело было как натянутая струна из-за страха смерти.
Уильям тоже разделся. Хотя он похудел за время тюрьмы, он с легкостью подхватил меня на руки и уложил на кровать. Я подумала: не продолжал ли он тренироваться по схеме Джилл, сидя в камере, в точности как я в своем гостиничном номере? Возможно, мы оба делали приседания в память о женщине, с которой так жестоко расправились.
Никакой речи о презервативах или противозачаточных даже не шло.
Уильям забрался на меня сверху.
Последний раз мы занимались сексом с Максом Юлипским после похода в маленький, дешевый и темный бар, где так громко играла музыка, что я почти все время просто кивала говорящим ртам, словно и не подозревающим, что я их не слышу. Это был рабочий день, и будь я там с кем-то другим, я бы ушла пораньше. Но вместо этого я просто сидела и ждала, пока Макс не заявил, что устал, после чего мы отправились к его дому, который он делил с соседями.
Макс не соврал насчет усталости, так что сразу разделся до трусов, завалился в постель и закрыл глаза.
– Макс, – прошептала я и поцеловала его за ухом, где у него была самая чувствительная точка. Я положила его руку себе на бок, чтобы он почувствовал мое обнаженное тело. Для меня было важно знать, что моей физической близости достаточно для пробуждения его от дремы.
– М-м-м, – замычал Макс. Он неохотно открыл глаза и предпринял попытку заняться со мной сексом. Какое-то время он добивался стояка, но через несколько минут сказал: – Не думаю, что сегодня получится, Ханна, – и перевернулся на другой бок, мгновенно захрапев и оставив меня лежать наедине с мыслями о том, почему меня ему мало.
Теперь я вижу это происшествие как явный сигнал, что наши с Максом отношения были на грани. Но в тот момент я восприняла это так, как хотела воспринять: как небольшую осечку из-за лишнего виски.
У Уильяма не было никаких проблем со стояком или с тем, чтобы оттрахать меня, прижимая мои руки к кровати с такой силой, что я не могла пошевелиться. С каждым новым толчком я ожидала, что вот сейчас он превратится из мужчины в убийцу.
Но этого не происходило.
Уильям с рыком кончил и упал на меня. Он поднял голову и поцеловал меня в щеки, в лоб.
– Это было потрясающе, – сказал он.
– Ага, – подтвердила я.
Он слез с меня, и мы продолжили лежать голыми на одеяле. Я помнила об убогости своей комнаты, о разбросанных несобранных вещах. Я была не идеальна, но он все равно хотел довести меня до оргазма.
Уильям перевернулся на бок и провел пальцами по моей скуле, развернув мне голову, чтобы я взглянула на него. Его глаза были еще более прозрачно-голубыми, чем у Бентли, и я прокляла себя за это сравнение. Внезапно я подумала про запах у меня изо рта.
– Я хочу дать тебе все, – сказал Уильям, продолжая поглаживать мою щеку.
– Ты уже дал, – ответила я, хотя это было больше похоже на процесс вычеркивания всего, что имелось в моей жизни, пока в ней не остался только он.
– Я серьезно, – сказал Уильям.
Мы вместе перевернулись так, чтобы я обнимала его сзади. Я целых пять минут поражалась, насколько идеально совпадают наши тела, но потом у меня начала болеть рука, и я заворочалась. Я не хотела нарушать этот момент, потому что не знала, что за ним последует. Наконец Уильям заявил, что хочет сходить в душ.
– Извини, – попросил прощения он, высвобождая свое тело из моих объятий.
– Ничего страшного, у тебя был тяжелый день, – ответила я.
Мне стоило воспользоваться временем, пока Уильям был в душе, чтобы написать знакомым и сообщить, где я. Мне необязательно было совершать ту же ошибку, что и Эмма за несколько часов до гибели. Но вместо этого я взяла блокнот.
Мы не могли сразу поехать к морю. Уильям объяснил, что сначала он обязан выполнить определенные обязательства перед своей семьей. Но как только он все уладит, убеждал он меня, мы сделаем все, о чем мечтали в наших письмах.
Я даже не заметила, что в его устах это прозвучало так, будто он до сих пор отбывает какого-то рода наказание.
Мы провели ночь в моем номере, транжиря деньги на всякую всячину из доставок в перерывах между занятиями любовью. Утром, когда я запихала все оставшиеся вещи к себе в машину, он отвел меня позавтракать. Потом мы должны были отправиться в его родной город, где его ждал обустроенный дом.
– Не мой дом, – сказал он за завтраком с блинчиками. – Наш.
Я улыбнулась ему, вцепившись зубами в ломтик бекона. Я надеялась, что он не ожидает от меня финансового участия в ипотеке. Позже оказалось, что дом принадлежал родителям Уильяма, которые не опускаются до такой пошлости, как ипотека.
Дом располагался в историческом районе города, где вырос Уильям. Я припарковалась у тротуара и увидела белый одноэтажный дом с богатым крыльцом, на котором были установлены качели с видом на дорогу. Дверь была выкрашена в умеренно эксцентричный светло-голубой цвет, а рядом красовалась табличка с надписью, что здание историческое.
Внутри дом был обставлен современной белой мебелью на отреставрированном полу из темного дерева. Белоснежные кресла стояли на ковре полукругом и смотрели на настенный телевизор над камином. За гостиной располагалась настоящая столовая со столом длиной во всю комнату.
Я затащила за собой чемодан. Это был подарок моих родителей по случаю первой учебной поездки за границу во время колледжа. С тех пор одна молния уже сломалась, а передний карман начал расходиться по швам. У меня никогда не было денег на частые путешествия, чего уж говорить о багаже. Чемодан выглядел лишним в этом доме – единственный предмет, не утвержденный дизайнером интерьеров. Я утешалась тем, что передо мной хотя бы нет ростового зеркала: тогда бы я, вероятно, увидела, что выгляжу ему под стать.
Кухня была маленькая и располагалась в самом углу дома, но ее размер возмещался целой буфетной для готовки и хранения посуды. Соседствующие друг с другом три спальни находились в правой части дома. Между первой и второй спальнями находилась большая ванная, которая была здесь изначально, а в третьей была оборудована еще одна. Это была хозяйская комната. Ванная была огромная: она занимала большую часть пространства бывшей комнаты для гостей, где теперь оборудовали офис, и в ней имелась как ванна, так и душевая. Раковины было две – одна для Уильяма, одна для меня.
Вещи Уильяма были уже аккуратно разложены по ящикам комода и развешаны в шкафу по фасону и цвету.
– Это твои полки, – сказал он мне, указав на левую сторону большого комода. Он стал первым мужчиной, выделившим мне кусочек пространства в своем доме. Предложение воспользоваться полками и местом в шкафу представлялось как невероятный акт великодушия, затмить который могли только бриллианты.
Мои пожитки выглядели убого рядом с вещами Уильяма: разница между двадцатидолларовыми рубашками и его брендовыми костюмами бросалась в глаза.
– Мы пройдемся по магазинам, – сказал он, глядя, как я развешиваю свои платья в шкафу.
Мне нравилась идея шопинга за деньги моего мужчины, хотя и несколько обижал намек на то, что мои вещи недостаточно хороши.
Я все ждала, что сейчас посмотрю за угол и обнаружу обитую непромокаемым брезентом комнату с развешанными по ней орудиями убийства, но ничего такого не происходило. Тут даже не было подвала или сарая на заднем дворе. Но настоящие поиски, решила я, должны подождать ухода Уильяма. Девушка не может просто так взять и спросить жениха, не убийца ли он. Эти вещи слишком интимные, и разбираться с ними нужно в уединении: так, мне пришлось дожидаться, когда Уильям уйдет в другой конец дома, чтобы сходить по-большому. Но пока я просто восхищалась окружавшей меня обстановкой. Это было самое приятное место, где мне приходилось жить, включая мой родной дом. И чтобы попасть сюда, мне потребовалось лишь завязать отношения с подозреваемым серийным убийцей.
Нет, поправила я себя. Я завязала отношения с оправданным серийным убийцей, хотя пока еще не была уверена, есть ли разница.
В первую нашу совместную ночь Уильям приготовил ужин.
– Я скучал по готовке, – признался он.
В своей прежней жизни, прежде чем его заподозрили в серии убийств, Уильям с удовольствием посещал уроки кулинарного искусства. Здесь происходили процессы, полностью отличные от того, что происходило на моей маленькой кухоньке: в результате продукты без всякой потери вкуса оставались живыми и полезными. Уильям превращал готовку в утонченное увлечение.
Я села на стул на кухне Уильяма – вернее, на нашей кухне. После нескольких недель питания из вендинговых автоматов в гостинице было просто потрясающе наблюдать, как Уильям ловко перевязывает свиную вырезку бечевкой и рубит томаты на брускетту.
Пока готовилась свинина, мы сидели на качелях на крыльце, пили красное вино и ели арбуз, завернутый в прошутто. Мимо прошла пара с собакой и помахала нам. Мы помахали в ответ. Они не знали, что машут Уильяму Томпсону, оправданному серийному убийце, и я задумалась, каково это – двигаться по жизни в таком блаженном неведении.
Уильям накрыл стол в гостиной, расставил свечи и приглушил свет. Он открыл вторую бутылку вина, прежде чем разрезать сочащееся мясо.
Он поднял бокал, мы звонко чокнулись и выпили.
Я всегда заявляла, что не вижу разницы между дешевым и дорогим вином, но напиток у меня в бокале доказывал обратное. Вероятно, я просто никогда в жизни не пила хорошего вина.
– Скажи мне, Ханна. Чем бы ты занялась, не будь у тебя никаких ограничений в жизни? – спросил Уильям.
Я закинула в рот вилку салата и задумчиво зажевала. Я не знала, с чего начать. Какие-то ограничения всегда были. Это как спрашивать, какую книгу ты бы взял на необитаемый остров. Любой человек прежде всего заботится о выживании.
– Мне всегда хотелось написать роман. Что-нибудь по-настоящему масштабное, понимаешь? Мне нравилось писать, когда я была моложе, но в последние годы у меня совсем не хватает времени, – начала я.
За пламенем свечи я увидела улыбку Уильяма.
– Что еще?
– Наверное, мне хотелось бы пробежать марафон. Или это тоже клише?
– Нет, – ответил он. – Ничто не клише, если ты действительно этого хочешь. Еще?
– Не знаю. Путешествия? Я была в нескольких местах в Европе, но на другие континенты не летала. Мне бы хотелось побывать в Японии.
– Будет сделано.
– Что?
– Я хочу, чтобы ты тратила свое время на то, чего действительно хочешь. На все это. Напиши книгу, пробеги марафон, съезди в Японию. Не волнуйся насчет работы. – Уильям замолчал и посмотрел себе в тарелку, и его черты на секунду омрачило выражение боли. – Я подвел людей, которых любил, и не хочу подводить тебя. Ты поможешь мне, если позволишь помочь тебе.
Я проглотила кусок еды, застрявший в горле.
– Даже не знаю, что сказать.
– Не надо ничего говорить, – сказал он.
Предложение Уильяма неприятно меня напрягло. Я настолько привыкла не ждать от мужчин ничего хорошего, что любое проявление доброты вызывало подозрение. Позже я поняла, что это стандартное развитие отношений в семье Томпсонов. Мужчины уходят на работу, пока женщины развлекают себя своими маленькими хобби, и все делают вид, что это дар небесный.
Мы перешли к обсуждению книг, которые Уильям прочел в тюрьме.
– Я подумал, что хорошо бы потратить это время на чтение классики, – сказал он и рассмеялся. – Но я быстро понял, что в «Холодном доме» [288] мне сильно не хватает интриги. В итоге я читал в основном дешевые триллеры.
– Ничто не переплюнет хороший триллер. Иногда хочется посидеть словно на иголках.
– В точку, – согласился Уильям и подлил мне вина.
Я соскребала гарь с запеченной морковки, когда моя рука соскользнула и толкнула бокал. Красное вино разлилось по всему столу. Я застыла.
Уильям схватил одну из белых текстильных салфеток, чтобы вытереть лужу, а я наблюдала, как алая жидкость пропитывает ткань.
– Прости, пожалуйста! – извинилась я.
– Ничего страшного, – сказал он. – Правда, все в порядке.
Я поняла, что все еще жду чего-то: что Уильям накинет мне на шею бечевку от свиной вырезки, или насыпет яда мне в бокал, или схватит за волосы и протащит через всю гостиную за то, что я испортила его прекрасный стол. Но на самом деле я просто напилась и стала неуклюжей.
На кухне, когда я помогала ему убирать тарелки, Уильям подошел ко мне со спины. Мое тело напряглось, когда он припер меня к столешнице и прижался всем телом. Он развернул меня, подхватил и водрузил на столешницу, так что я сидела прямо посреди остатков его ужина.
Я решила, что он попытается убить меня сейчас, но вместо этого он расстегнул брюки, стянул с меня трусики и поимел, будто он нормальный мужчина, а мы – нормальная пара, наслаждающаяся первым совместным вечером в новом доме.
Потом я отдала ему собранные тарелки, и мы по очереди загрузили их в посудомоечную машину.
Я дождалась, пока Уильям заснет, чтобы достать свой блокнот. Я записала, что он приготовил на ужин и как поцеловал меня в лоб после секса: влажно и сонно.
Этот вечер был ровно тем, что я мечтала получить от мужчины. Максимум, что готовил для меня Макс, – это какие-то пьяные пицца-роллы. И все же я чувствовала внутри себя пустоту – тоску о чем-то большем. Я получила Уильяма-любовника, но где Уильям-убийца? Может быть, я все это время неправильно воспринимала свои мечты? Возможно, я всю жизнь грезила о насилии, а не о любви? Или, может, эти вещи так тесно переплелись у меня в голове, что я уже не могла отделить одно от другого?
Прошло четыре дня, прежде чем я осталась дома одна.
За это время мы с Уильямом успели сходить в магазин товаров для дома, и он настоял, чтобы я выбрала картину по своему вкусу.
– Я хочу, чтобы дом стал и твоим тоже, – сказал он.
В итоге я остановилась на абстракции со спиральными мазками краски. Уильям повесил ее в гостиной, но цветастость картины явно конфликтовала с белизной остального пространства.
Я выяснила, что Уильям всегда закручивает крышку на зубной пасте, бросает одежду в стирку сразу после того, как снимает, и заправляет постель каждое утро. Тарелки не остаются на столешнице и не отмокают в раковине, а когда он снимает с дивана декоративные подушки, чтобы посидеть, потом обязательно возвращает их на место.
– Извини, – оправдывался Уильям. – Я немного педант.
– Нет, я ценю это. Мне не помешает стать немного аккуратнее, – говорила я.
Еще я обнаружила место у него на ухе, которое заставляло его таять после поцелуя. Он доводил меня до такого мощного оргазма, что я обнаружила в себе целую новую вселенную. Мы взяли абонемент в студию йоги в паре кварталов от дома, и Уильям отвел меня в спортивный магазин, чтобы взять новую пару беговых кроссовок.
Убить меня он не пытался ни разу.
Утром перед возвращением Уильяма на работу мы завтракали вместе. У каждого на тарелке лежал омлет и тосты с домашним джемом – все натуральное и потрясающе вкусное.
– Ты такая милая в своем спортивном наряде, – сказал Уильям. Он снова был в костюме, и про себя я окрестила этот образ «Уильям в суде». Было ужасно непривычно видеть его в домашней одежде, пусть даже его треники стоили больше, чем мое самое дорогое платье.
– Спасибо, – улыбнулась я, кусая тост.
Я вовсе не намеревалась идти на пробежку. Вместо этого я собиралась осмотреть дом.
– Пока, милая, – попрощался Уильям и поцеловал меня в лоб. Слово «милая» как будто относилось к кому-то другому, и он использовал его просто потому, что на секунду забыл мое имя.
– Я буду скучать, – ответила я.
Когда дверь за Уильямом захлопнулась, я вздохнула с облегчением и окинула взором пространство вокруг. Нужно было обыскать дом таким образом, чтобы к его возвращению все выглядело так же, как перед уходом. Но закавыка заключалась в том, что в доме, где все имеет свое место, любое отклонение вызывает настороженность.
Первым делом я заглянула в ящик с нижним бельем Уильяма. Это была проекция: тинейджером я часто прятала запрещенку в свой ящик с бельем. То, что раньше казалось ужасным, теперь выглядело совершенно невинным: презервативы, записочки от друзей, книжка про секс, которую мне подарили в качестве прикола.
Когда я открыла верхний ящик комода, то сразу поняла, что Уильям из тех мужчин, которые складывают свое нижнее белье.
Я достала блокнот.
Во втором ящике лежали футболки нейтральных тонов, организованные таким же образом, как и трусы, а в последнем – несколько пар домашних штанов. На комоде стояла кружка для лишней мелочи и открытый футляр с его коллекцией дорогих часов, а также несколькими флаконами духов, которые мой плебейский нос не мог оценить по достоинству.
С его прикроватной тумбочкой дела обстояли так же. Если на моей тумбочке валялась книжка с потрепанными краями и собирал пыль грязный стакан, то его была освобождена от всего, кроме зарядки для телефона. Я не знала, была ли его привычка к порядку врожденной, или он приобрел ее в тюрьме, как некоторые военные застилают свою кровать дома так же аккуратно, как и на службе.
Опрятность не была явным признаком того, что человек – серийный убийца. Разумеется, существовала куча убийц, которые разбрасывали по полу одежду и оставляли грязную посуду в раковине, как я. И все-таки я не могла не вспомнить показания на суде, в которых упоминалась щепетильность убийцы; он никогда не оставлял после себя ни малейших следов.
Глядя на шкаф Уильяма, на эти ряды застегнутых рубашек, я подумала, что они могли бы принадлежать кому угодно. Единственной примечательной вещью в шкафу оказалась коробка. Я колебалась, стоит ли ее открывать, боясь обнаружить внутри волосы, или зубы, или другие останки человеческого тела. Серийные убийцы, как я знала из телевизора, любили хранить что-то от своих жертв как напоминания об убийствах.
Это и в самом деле оказалась коробка с сувенирами, только не от мертвых женщин. Тут были поздравительные открытки от людей, имена которых я не знала, старые фотографии из старшей школы и стопка рукописных писем, перетянутых резинкой. Я застыла, увидев собственный почерк. Но не все они были от меня. Уильям, видимо, хранил часть писем, которые получил в тюрьме. Я просмотрела их, пытаясь отыскать что-то интересное. Судя по почерку, они все были от женщин. Если мужчины ему и писали, Уильям эти письма не сохранил. «
Я не перечитывала свои письма. Хотя они и были написаны всего несколько месяцев или недель назад, я уже считала ту версию себя наивной и нелепой. Мне не хотелось вспоминать, какой я была: как отчаянно хотела любви.
В своем блокноте я зафиксировала имена тех, кто писал ему:
Мне нужен был список на тот случай, если одну из них объявят пропавшей без вести, и по второй, более неприглядной причине: на тот случай, если Уильям все еще поддерживает с кем-то из них контакт и совершает некую эпистолярную измену. Я не могла спросить его про письма, ведь тогда призналась бы, что разнюхиваю. В обычной ситуации я бы не выдержала такого груза подозрений, но сейчас должна была завершить расследование и выяснить, является ли мой жених серийным убийцей. Что такое по сравнению с этим несколько писем?
Под стопкой писем я нашла ключ. Я зафиксировала в голове образ, а потом постаралась сложить содержимое коробки в том же порядке, в котором оно там лежало.
Я проверила шкаф в коридоре. Он оказался пуст, не считая пары курток и висящего на крючке зонта. Еще осмотрела шкаф с бельем, где не было ничего, кроме запасных полотенец и простыней. В гостиной царил такой безупречный порядок, что спрятать там что-то представлялось невозможным. Также я сомневалась, что Уильям скроет свою тайну среди плошек и поварешек на кухне, но на всякий случай все равно проверила.
Комната для гостей была стерильна. Я вошла туда как в гостиничный номер: кровать заправлена, полотенца аккуратно развешаны в ванной. Мой древний чемодан стоял в шкафу рядом с новехоньким чемоданом Уильяма, а также парой картин, которые Уильям не хотел вешать, но не мог выкинуть из
В семье Томпсонов идея
Последним я проверила кабинет.
Хотя у меня никогда не было домашнего офиса и даже собственного дома с несколькими комнатами, я всегда полагала, что для определенного типа людей такие места являются священными. В кино в домашних кабинетах стены всегда облицованы красным деревом, а в углу стоит тележка с кучей бутылок виски. Кабинет Уильяма был выкрашен в белый и скудно обставлен, но тележка с напитками тут действительно имелась.
Оказалось, что он оставил компьютер в спящем режиме, так что я попыталась его включить, но он запросил пароль, которого я не знала. Поскольку никаких завалявшихся бумажек или стикеров с паролем я не нашла, я решила оставить компьютер в покое. В конце концов, вряд ли хитроумный серийный убийца стал бы создавать текстовый документ с признанием.
В верхнем ящике стола хранились канцелярские принадлежности, аккуратно разложенные на специальной подставке. Я и не представляла, что рабочий стол может выглядеть так. Когда я работала в офисе – это время теперь казалось невозможно далеким, – мой стол представлял из себя сплошную груду бумаг и ручек, которую я иногда разгребала только ради того, чтобы обнаружить все на том же месте буквально через два часа. Беспорядок был для меня частью работы. Уильяму, насколько я поняла, помогала аккуратность.
В нижнем ящике стола оказалась еще одна коробка, на этот раз с замком. Я вспомнила про ключ в шкафу в спальне и сразу побежала за ним. Было невероятно приятно ощутить, как ключ с легкостью проскользнул в скважину и с щелчком повернулся.
Внутри коробки лежал пистолет.
Я уставилась на него. Я никогда раньше не видела пистолет вживую. Там, откуда я родом, оружие используют только для охоты, а мои родители не охотники. Никто из моих знакомых вот так запросто не хранил оружие в своем рабочем кабинете – во всяком случае, насколько я знала. Я сразу потянулась к пистолету, поддавшись почти магнетическому воздействию, но тут же спохватилась: мои пальцы зависли буквально в нескольких миллиметрах от рукоятки. На ней могли остаться отпечатки, свидетельствующие о преступлении, и, что еще хуже, я чуть не оставила свои собственные, что точно подвело бы меня под монастырь. Хотя никого из найденных в канаве женщин не застрелили, мне не хотелось брать на себя такой риск.
Но мое желание подержать пистолет перевесило рациональные соображения. Я взяла из спальни футболку и намотала ткань на руку. Пистолет оказался тяжелый – тяжелее, чем я ожидала. Я не была уверена, есть ли внутри пули, и не знала, как проверить. Я подняла его, как будто собиралась выстрелить, но потом неприятное ощущение в районе позвоночника подсказало мне его опустить.
Мое воображение настолько занял пистолет, что сперва я даже не обратила внимания на остальные предметы в коробке. На первый взгляд они выглядели совершенно безобидно и были примечательны лишь тем, что лежали рядом с оружием. Это была карточка из спортзала, резинка для волос, полупустая пачка сигарет, расплющившаяся под весом пистолета, и потрепанная бумажная закладка.
Я взяла карточку и поняла, что на ней тот же самый логотип, что и на моем временном пропуске в фитнес-клуб Джилл. Ничего шокирующего тут не было; в конце концов, все знали, что Джилл была персональным тренером Уильяма. Вполне естественно, что у него была их карточка. И все-таки странное место хранения заставило меня задуматься. А что думать о сигаретах или книжной закладке, я даже не представляла. Уильям, насколько я знала, никогда не был курильщиком. Он был из тех, кто ценит свое здоровье выше мимолетных удовольствий: в своих письмах из-за решетки он признавался, что иногда жалеет об этом своем качестве. Я раскрыла пачку и рядом с сигаретами увидела зеленый спичечный коробок с логотипом клуба «Селтик».
Потом я изучила закладку – как оказалось, из независимого книжного магазина в Атланте. Тут тоже не было ничего необычного, ведь Уильям много читал, и за несколько коротких дней нашего знакомства я поняла, что он симпатизирует маленьким локальным магазинчикам.
Наконец я взяла в руки резинку. Резинки для волос были такой обыденностью в моей жизни, что я едва обращала на них внимание. Я всегда носила минимум две на запястье на тот случай, если захочу завязать волосы. Их еще часто одалживали в женских туалетах, как тампоны в случае внезапных месячных. Я много раз отдавала незнакомкам одну из своих резинок с запястья, а потом наслаждалась их благодарностью неоправданно большое количество часов.
Уильяму, однако, резинка была не нужна. Он никогда не убирал волосы в мужской хвостик, а то, как аккуратно резинку положили под пистолет, говорило о ней как о чем-то большем, нежели случайно оброненная безделушка. Нет, эта резинка была важна. Я пригляделась и увидела намотавшийся на нее светлый волос. Я почувствовала себя как на американских горках, когда съезжаешь вниз: будто желудок покидает остальное тело.
Мог ли этот волос принадлежать Анне Ли? Я осторожно провела по нему пальцем, будто боясь уничтожить структуру ДНК, и поднесла к носу, разочарованная отсутствием запаха.
Я разложила предметы на столе и по очереди их сфотографировала, как и пистолет. Офис Уильяма временно превратился в мое хранилище вещдоков. Я также добавила несколько комментариев в свой блокнот. Под словом «
Я хотела запереть коробку, но потом засомневалась. Поскольку у меня никогда не было ничего ценного, я совсем не боялась грабителей и не понимала, почему люди испытывают желание держать оружие дома и под рукой. Но это было до того, как я съехалась с оправданным серийным убийцей, который хранил чужую резинку со светлыми волосами в коробке в рабочем столе. Я вернула незапертую коробку в ящик и убрала ключ в другую коробку в спальне.
Закончив с обыском, я стала расхаживать по дому и проверять, все ли на своих местах. Мои мысли раз за разом возвращались к вещам, найденным в коробке. Возможно, они ничего не значили, а были просто случайными предметами, угодившими в кабинет Уильяма в суматохе переезда. Но я сомневалась, что дело в этом. Для человека, настолько помешанного на чистоте, существовала только одна причина хранить эти вещи, по большому счету являвшиеся мусором: это были сувениры убийцы, которые полиция искала, но так и не нашла в ходе расследования.
Моя кожа покрылась мурашками при воспоминании о том, как мы с Уильямом занимались любовью накануне ночью. Он настолько распалился, что мы даже не успели раздеться, и он отымел меня сзади, со стонами восхищаясь моим роскошным телом. Какую вещь он возьмет у меня, чтобы спрятать в свою маленькую коробочку ужаса?
Когда в зале для йоги мы с Уильямом совершали «приветствие солнцу», все взгляды были устремлены на нас. Уильям либо этого не замечал, либо получал от этого удовольствие, потому что постелил свой коврик ровно посреди зала, где все могли его видеть.
– Приятно снова чувствовать себя обычным человеком, – сказал он мне как-то за ужином. – Никогда не любил быть в центре внимания.
Несмотря на подобные заявления, я даже не представляла себе тяжесть перехода из состояния, когда все вокруг целыми днями перелопачивают самые обыденные подробности твоей жизни, к состоянию, когда с тобой обращаются почти как с обычным человеком. Почти.
Женщины на йоге перешептывались между собой.
– Это он. Это Уильям Томпсон, – говорили они.
Я знала, что они вернутся домой, расскажут все своим супругам, коллегам, друзьям и первым встречным. Я знала это, потому что сама была такой, когда радостно таскала с собой свою маленькую стопку писем.
Я думала, что хочу быть объектом внимания, пока взгляды женщин с йоги не сосредоточились на мне. Мои новые штаны были слишком тесными и жали. В отличие от Уильяма, который с легкостью менял положение, я испытывала проблемы с равновесием и не всегда становилась в позу с первого раза. Я беспокоилась, что они посчитают меня недостаточно красивой, чтобы быть рядом с ним.
Хотя никакого дзена я даже близко не достигла, с занятий по йоге я вышла с ноющими ягодицами и бицепсами: настолько сильно я старалась изобразить из себя женщину, которую, как я думала, они хотели во мне видеть.
В отсутствие Уильяма мне особо нечем было заняться. Раз в неделю к нам приходила прибираться домработница, и Уильям уверял, что не рассчитывает превратить меня в какую-то домохозяйку.
– Я хочу, чтобы ты шла за своей мечтой, – говорил он.
Если бы Уильям знал, что все мои мечты крутятся вокруг фантазий о его попытке убить меня, ведь таким образом я наконец могла бы узнать всю правду о произошедшем с теми женщинами!
По пути с йоги я зашла в ближайшую кофейню с твердым намерением начать роман. Я заказала латте и дорогую выпечку на деньги, выданные Уильямом.
– Ни в чем себе не отказывай, – сказал он, протягивая пачку наличных.
Какой же роскошью было заказывать еду, не волнуясь о том, как за нее расплатиться!
Я заняла столик у окна и подключила ноутбук. Рядом сидела группка ребят лет двадцати и изучала Библию. Я не понимала, как в их возрасте можно так интересоваться идеей добра, ведь я во времена своего студенчества хотела быть как можно хуже. Вот бы просветить их, что они сидят рядом с невестой Уильяма Томпсона!
Я и правда собиралась писать роман. Я открыла текстовый документ и стала ждать вдохновения. Я всегда полагала, что именно недостаток времени мешал развитию моего творческого потенциала. Я была уверена: как только у меня появятся время и финансовая независимость, слова сами потекут рекой.
В подростковом возрасте я начала писать роман про вампира, который влюбился в человека и очень от этого страдал, потому что должен был либо обратить ее и таким образом вырвать у нее душу, либо наблюдать, как она превращается в уродливую старуху и умирает. Я не сильно продвинулась со своей вампирской историей, потому что сложно описывать сцены поцелуев, когда тебя еще ни разу не целовали. Тем более большая часть романа была пересказом «Сумерек», а я в то время заявляла, что мне эта книга не нравится, хотя втайне читала ее под одеялом.
Во взрослом возрасте мне захотелось написать роман про три поколения одной семьи, потому что почти все серьезные романы, которые я читала, были об этом. Я посмотрела на документ, написала предложение, потом стерла. Потом написала еще одно и снова стерла. Как люди вообще начинают? Я допила свой кофе и пошла за добавкой.
Каким-то таинственным образом я снова оказалась на форуме. Я не помнила, как набирала адрес или даже заходила в свой аккаунт. В меня как будто что-то вселилось. Но правда состояла в том, что я могла писать только об Уильяме. Серийные убийцы вдохновляли меня больше, чем любой конфликт поколений.
Мне до смерти хотелось рассказать на форуме о своей находке в столе у Уильяма. Меня останавливало лишь то, что вместе с рассказом про эти вещи мне пришлось бы объяснить, как я получила доступ в дом Уильяма, а следовательно, рассказать о нашей помолвке и совместной жизни. Но от этого меня останавливал еще ряд причин.
Во-первых, даже мои родители еще не знали о помолвке, и мне не хотелось, чтобы незнакомцы из интернета узнали об этом переломном событии раньше, чем люди, которые меня вырастили, насколько бы далеки мы сейчас ни были.
Во-вторых, если я расскажу об обыске в доме у Уильяма, то признаюсь, что эта помолвка была стратегическим шагом, призванным помочь расследованию, а не прочувствованным эмоциональным жестом. Да, мне действительно хотелось узнать правду об Уильяме, но дело было не только в этом. Я постоянно о нем думала – как о любовнике, женихе и потенциальном убийце, – а рассказать о нас пользователям форума значило бы отдать наши отношения на их суд. А этого я не хотела.
Наконец, я боялась, что какие-то участники форума могут замыслить против меня недоброе. Я еще на суде узнала, как люди относятся к тем, кто симпатизирует Уильяму, а они тогда еще даже не знали о нашей романтической связи. Если кто-то и будет угрожать моей жизни, то мне хотелось, чтобы это был Уильям. По этим причинам я оставила свои недавние открытия при себе и стала читать обновления от менее осведомленных.
Поскольку Уильяма оправдали, полиция искала других подозреваемых по первым четырем делам. Особого успеха они не достигли. Они нашли человека, который учился в юридической школе с Анной Ли и знал Эмму через общих друзей, но дальнейшей связи с Кимберли, Джилл или Келси они проследить не смогли. Возможно, эти убийства действительно не были связаны. Может, пяти случайным женщинам просто не повезло закончить свою жизнь в канаве.
Некоторые из участников форума все еще воспринимали Уильяма как подозреваемого, хотя присяжные его оправдали. Они выяснили, что он работал на своего отца, и даже откопали адрес юридической фирмы, что меня не на шутку встревожило.
«Я понимаю, из какой он семьи, но, если бы мой родственник сотворил такое, я бы отказался от него не задумываясь», – запостил кто-то.
Кто-то еще отправил на адрес компании имейл с выражением возмущения. В ответ была получена формальная отписка, где они
Пользователям форума, к счастью, еще не удалось найти адрес Уильяма, но они его искали. Меня дико будоражило обладать информацией, которую они жаждали, но не могли получить.
Другие пользователи бросили свои силы на расследование убийства Келси Дженкинс. Они считали, что этому делу не уделили должного внимания на фоне хаоса, сопровождавшего окончание суда над Уильямом.
«Это должен быть кто-то из знакомых Уильяма», – уверял кто-то.
«Если это не подражатель, то, может, кому-то заплатили за убийство? Ну, знаете, чтобы сбить полицию со следа Уильяма», – писал другой.
Но сколько они ни старались, никак не могли обнаружить связи между Уильямом, кем-то из его знакомых и баром, где работала Келси.
Меня тоже занимала ее смерть, но по другим причинам. Убийство Келси, в отличие от остальных, было совершено в непосредственной физической близости от меня. Иногда я представляла, что до сих пор стою в канаве, а небо угрожающе темнеет над головой – напряженность момента пробивалась сквозь пелену ностальгии. Оказаться в шаге от смерти было словно купить лотерейный билет, на одну цифру отличающийся от выигрышного, – то есть у себя в голове ты к чему-то предельно приблизился, но фактически остался бесконечно далеко. Граница между убийством и жизнью очень широка, но переступить ее можно только один раз. И это заставляло меня чувствовать близость с Келси, будто мы знали друг друга или даже были друг другом.
Я открыла новую страницу в блокноте, озаглавила ее
К тому моменту, когда мой недопитый второй кофе уже остыл, я написала лишь два предложения из своего нового романа:
– Я сегодня начала роман, – сказала я Уильяму за ужином.
Я чувствовала его поддержку даже через стол.
– Я так горжусь тобой, Ханна.
Интересно, он бы убил меня, узнав, что я делала на самом деле, или просто бросил? Я не знала, какой исход хуже. Ночью я проверила и перепроверила, что мой блокнот надежно спрятан в сумке. Я сделала кучу бессмысленных фотографий, чтобы снимки с предметами из коробки оказались в самых недрах моего телефона. Мне надо было удостовериться, что он не выяснит, чем я занималась, пока я сама этого не захочу. Непонятно было только, настанет ли этот момент, когда я явлюсь в полицию, или это станет нашей самой сокровенной тайной, которая свяжет нас навсегда, до самой смерти.
Семья Уильяма устраивала вечеринку в честь его освобождения. По этому случаю он купил мне новое платье, стоившее дороже, чем мое выпускное.
– Моя родня может быть довольно напористой, – сказал он.
Мы пошли обедать в элитный сетевой ресторан в огромном торговом центре.
– Я уже знакома с твоей семьей, – призналась я, ковыряя копченого лосося в тарелке.
Уильям нахмурился.
– Мы познакомились на суде. Мне не всегда было приятно там находиться. Понимаешь, там были разные женщины…
Я попыталась объяснить, что меня травили, не называя вслух имен убитых женщин. При их упоминании Уильям сразу замыкался.
– Твой отец… Он подошел ко мне и сказал, что ценит мою поддержку.
– Извини, что так произошло.
Я не совсем поняла, имел он в виду женщин или своего отца. Я не рассказала ему о том, что случилось у нас с Бентли. Я где-то читала, что люди признаются в изменах не потому, что это правильно, а чтобы успокоить свою совесть. Хотя я действительно чувствовала себя виноватой, меня больше беспокоила реакция Уильяма. Также я не сказала об упомянутых Бентли подозрениях их матери, что я волочусь за их отцом. Ему не стоило знать, с каким энтузиазмом я общалась с Марком Томпсоном.
– Я пока не рассказал им о нашей помолвке. Хочу сделать это на вечеринке.
Я попыталась зажечь радость в своих глазах.
– Жду не дождусь.
Своим родителям я так и не рассказала о помолвке. Я написала матери сообщение, что у меня появилась «перспектива работы» в Джорджии и я буду держать ее в курсе своих успехов. Я все никак не могла выбрать правильный момент. Можно представить, как упоминание серийных убийств омрачит рассказ о помолвке. Мне пока не хотелось уничтожать на корню любые их причины для радости.
Я нервничала по поводу вечеринки. Я уже встречалась с Синди Томпсон и знала, что ни один мой наряд не сможет впечатлить ее. Я не выглядела как она, Вирджиния или Анна Ли – женщины, воспитанные в рамках традиционного представления о том, как они должны выглядеть. В теории я всегда выступала против подобных ограничений. Женщины, думала я, могут выглядеть так, как им хочется, и оставаться достойными любви. Но при этом я не переставала осуждать себя за неумение соответствовать стандарту.
Я записалась в салон, чтобы привести в порядок волосы и ногти.
– Хочу впечатлить будущую свекровь, – объяснила я стилисту, опуская тот момент, что моя будущая свекровь – мать Уильяма Томпсона.
Мой натуральный цвет был светло-русый с пробивающимися серыми прядями, вылезавшими быстрее, чем я успевала уследить. Я перекрасилась в медовый блонд – светлее мои волосы еще никогда не были.
– Я хочу что-то в этом роде, – сказала я, показывая фото Анны Ли, увеличенное до такого размера, что лицо узнать было невозможно.
Я понимала, насколько странно красить волосы под цвет тех, что были у убитой женщины. Не то чтобы я хотела быть Анной Ли – хоть и завидовала ее степени по праву, семейному состоянию и выдающейся красоте, – просто мне действительно нравились ее волосы. К тому же я провела слишком много часов, рассматривая ее фото, и иногда забывала, что мы с ней не были знакомы при жизни. Это было как со знаменитостями – ты тоже постоянно видишь их лица и иногда приносишь фотографии в салон.
– Мне нравится прическа. Ты выглядишь потрясающе, – сказал Уильям.
Я выглядела не так хорошо, как хотелось бы, но вполне удовлетворительно.
Я видела, что Уильям нервничает. Он вылил на себя слишком много одеколона и постоянно извинялся за то, чего еще не случилось.
– Извини, что они такие, – говорил он.
Марк и Синди не жили в доме, как остальные люди. Нет, они жили в
Сам дом представлял из себя монструозное здание кремового цвета. Передняя дверь состояла из двух огромных створок, обрамленных грандиозными перилами. Великолепие главного дома пробудило во мне ностальгию по собственному родному домику с его маленькими спаленками и скромными ванными комнатами. Все-таки существует такая вещь, как слишком много пространства.
Уильям передал ключи парковщику, как будто мы остановились у дорогого ресторана. Я оглядела свое платье в надежде, что оно не слишком простое.
Если статус семьи Томпсонов как-то и пострадал после обвинения Уильяма в серийных убийствах, большинство приглашенных на вечеринку никак этого не показывали. Я, как и стоило ожидать, продиралась через толпу, похожую на то собрание в Атланте, от которого мы с Бентли в итоге удрали, чтобы поболтать в спокойной обстановке. Скорее всего, здесь присутствовали те же самые люди, но в толпе это было сложно разглядеть.
Все были рады увидеть Уильяма. Никого, казалось, не волновало, что среди них разгуливает оправданный серийный убийца.
– Уильям! – восклицали они. – Так здорово тебя видеть! Я всегда знал, что ты невиновен!
Он был учтив, несмотря на стиснутые зубы. Чему-чему, а правилам этикета его обучили.
Мы прошли дом насквозь. Родители Уильяма были склонны к некоторой вычурности в убранстве: все вокруг сияло золотом. Другие гости, казалось, едва меня замечали.
– Это Ханна, – говорил Уильям, если кто-то обращал на меня внимание, но развернутых характеристик не давал. Меня не отпускало чувство, будто он стыдится меня, хотя я знала о его планах объявить о нашей помолвке.
Прием проходил в большой гостиной. Марк отпустил шутку, которую я не расслышала, и все рассмеялись. Синди блистала в синем платье с пайетками, которое ей удалось натянуть каким-то удивительным образом. На суде я видела их далеко не во всей красе, подумала я.
– Уильям, – поприветствовала Синди сына и поцеловала его в щеку.
Она не замечала меня, пока не подошел Марк и не обнял меня – этот физический контакт стал неожиданностью.
– Почему ты не говорила, что вы с моим сыном так близки? – спросил он. – Тогда бы мы могли узнать друг друга получше.
– Как приятно снова тебя видеть, Ханна, – сказала Синди с улыбкой, по теплоте эквивалентной ранней весне на севере Миннесоты. Я ей по-прежнему не нравилась.
Я уже хотела открыть рот, но Марк прервал меня, чтобы поздороваться с Уильямом.
– Наконец-то мой сын дома.
Уильям снова сосредоточил все свое внимание на мне.
– Почему ты ничего не пьешь? Нам нужно взять тебе выпить.
Появился официант с подносом. Это была первая в моей жизни домашняя вечеринка такого масштаба, что на нее пригласили настоящих официантов, а не ограничились занюханным маленьким баром на кухне.
– Я выпью белого вина, – сказала я.
Я подозревала, что у меня больше общего с официантами, кружащими по залу, чем с самими гостями. Наверное, им не терпелось вернуться домой и рассказать друзьям, как они работали на вечеринке в честь Уильяма Томпсона.
Мой взгляд блуждал по комнате. Уильям и Бентли так много рассказывали о своем детстве, что было странно находиться в помещении, где все это происходило. Было вообще не похоже, что в этом пространстве когда-то обитали дети: каждая следующая комната выглядела официальнее предыдущей. Как человек может вырасти в таком доме и стать убийцей? С другой стороны, как человек может вырасти в таком доме и им не стать?
Если Бентли и Вирджиния и присутствовали на вечеринке, их нигде не было видно. Как бы меня ни пугала возможность, что Уильям узнает о случившемся между мной и Бентли, мне почти хотелось их увидеть: хоть какие-то знакомые лица. Уильяма продолжали втягивать в разговоры о радостях возвращения к нормальной жизни: разговоры, приправленные шуточками о прискорбном состоянии тюремной системы.
– Все было не так плохо. Я много времени проводил в одиночестве. Писал много писем, – говорил Уильям, поглядывая в мою сторону.
Я извинилась и удалилась в уборную, по дороге умыкнув канапе с подноса. Форум готов был удавиться, чтобы хоть одним глазком взглянуть на имение Томпсонов, и я просто не могла упустить эту возможность. Я хотела проверить, не удастся ли мне найти другие предметы, связывавшие Уильяма с убитыми женщинами, помимо тех, которые я нашла в столе. Хоть я и не считала, что Марк каким-то образом участвовал в убийстве женщин, все же он казался мне подозрительным. Я так и не поняла, зачем он ездил по всем тем местам, где бывали жертвы, когда я преследовала его. Если я что-то и поняла, так это что с семьей Томпсонов все всегда сложнее, чем кажется на первый взгляд.
Исследование особняка Томпсонов было для меня детективной настольной игрой. Я заблудилась, пока пыталась вернуться обратно к парадным дверям, и в итоге забрела на кухню, где шеф кейтеринговой команды распоряжался о подаче новых блюд.
– Извините, – сказала я и только тогда заметила еще одну лестницу в дальнем углу помещения.
В парадной части дома была огромная лестница – с таких девушки спускаются в день выпускного и красуются в своих платьях. Лестница на кухне была узкая и невзрачная: по ней прислуга могла пронести что-то на верхний этаж, оставшись незамеченной. Желание богатых людей скрыть от глаз свою обслугу в данной ситуации было мне на руку: с помощью этой лестницы я могла осмотреть остальной дом, избежав пристальных взглядов хозяев и гостей.
На втором этаже оказался широкий коридор с рядом дверей. На стенах между ними висели портреты белых пожилых мужчин – видимо, членов семьи Томпсонов. Я не совсем понимала, чего ищу. Полноценная комната для убийств не особенно вписалась бы в здешний интерьер, но в таком месте казалось вполне вероятным случайно наткнуться на мертвое тело или больного ребенка, запертого в одной из комнат. Это проблема старинных домов. Они красивы, но безнадежно заселены призраками.
Я в нерешительности остановилась перед первой дверью, пытаясь вспомнить историю Синей Бороды. Там было что-то про женщину, которая зашла в комнату, куда заходить было нельзя, и нашла там своих мертвых предшественниц. Но я не могла припомнить, чем там все закончилось.
Я открыла дверь и обнаружила банальную гостевую комнату, напоминавшую ту, что была у нас с Уильямом. Только с более причудливой мебелью. Никаких трупов.
Во второй комнате, оказавшейся ванной, я задержалась по прямому назначению. Даже мыло рядом с раковиной казалось дорогим.
Открыв следующую дверь, я увидела спальню мальчика-подростка. Нетронутая подростковая спальня оказалась единственным сходством особняка Томпсонов с трехкомнатным домиком моего детства: там в одной из спален тоже до сих пор висели плакаты времен моей юности. Поскольку никакой финансовой целесообразности в том, чтобы держать комнату своего ребенка в сохранности, Томпсоны видеть не могли, я решила, что это, вероятно, какой-то эмоциональный порыв. Уничтожить спальню подростка – это как уничтожить концепт собственного ребенка и признать, что отныне он навсегда стал взрослым.
Я зашла внутрь, закрыв за собой дверь. Я не знала, принадлежала комната Бентли или Уильяму. На стене висел постер с профессиональным футболистом, а на кровати лежало фланелевое покрывало. Огромный стол стоял прямо перед окном, выходившим во двор, где гости до сих пор сплошным потоком текли в двери. На столе был стеклянный кейс с подписанным бейсбольным мячом и фотография в рамке. Я взяла ее, чтобы рассмотреть.
Я ахнула. На фотографии были два мальчика – видимо, Бентли и Уильям – с измазанными в крови лицами. Приглядевшись, я поняла, что они стоят рядом с убитым оленем и фотография была сделана на память об охоте. Но при виде оленя я почувствовала не особо сильное облегчение.
Я открыла ящики стола. В отличие от рабочего стола у Уильяма дома, здесь царил полный бардак. Давно засохшие ручки, старые школьные тетради, разбросанные табели об успеваемости. Бесполезная ерунда, валяющаяся тут без дела. Классная тетрадь с подписью
Я порылась в бумагах в поиске того, что бы явно кричало «серийный убийца!» или хотя бы связывало его с четырьмя женщинами, как те предметы в его столе дома. Из всего, что я нашла, какую-то важность представляло только одно: несколько бумажек, исписанных женским почерком. Они были так похожи на письма, которые я нашла в коробке у Уильяма, что все их перечитала. Но пришлось признать, что это больше похоже на записки, которые школьники передают друг другу на уроке или пихают через щели в шкафчиках, а не на письма взрослой женщины заключенному, обвиняемому в убийстве. Я собрала записки и сложила их в клатч, с которым пришла на вечеринку. Уж точно никто не хватится бумажек, которые собирали тут пыль столько лет.
Прошло слишком много времени. Я выскользнула из спальни, спустилась по лестнице и вернулась на вечеринку. Теперь вся толпа собралась в общей гостиной, и ее внимание было приковано к Марку Томсону с бокалом шампанского в руках. Уильям стоял рядом, явно меньше наслаждаясь ситуацией, чем отец. Я поспешно схватила бокал шампанского со стола, чтобы присоединиться к остальным.
– Этот суд стал испытанием не только для Уильяма, – сказал Марк. – Этот суд стал испытанием для всех нас. Я никогда не был так благодарен Богу и нашему тесному сообществу. Мы бы не смогли справиться без вас. За будущее!
– За будущее! – подхватили в толпе, и послышался звон бокалов.
Марк удивился, когда Уильям снова поднял бокал и начал говорить:
– Спасибо моей семье, по крови и не только. Как сказал мой отец, это было тяжелое время для всех нас. Но все же во тьме для меня всегда сиял луч света.
О господи. Когда Уильям говорил о своем намерении рассказать родителям о помолвке, я думала, он имел в виду лично. Но когда Уильям продолжил, я поняла, что он собирается сообщить об этом при всех.
– Именно в эти суровые времена я встретил любовь всей своей жизни, Ханну. Я счастлив сообщить, что сразу после освобождения я предложил ей выйти за меня замуж.
Уильям искал меня глазами, пока я пробиралась к центру гостиной сквозь хлопающую веселую толпу. Марк и Синди аплодировали вместе с гостями, но что-то в их радости казалось фальшивым. Мне хотелось спрятаться, сбежать по лестнице и вернуться в спальню Уильяма.
– Поздравляю, милая, – сказал Уильям, и мы чокнулись. Он никогда не называл меня
– Поздравляю, – отозвалась я. Я чувствовала на себе взгляды толпы, размышляющей, что за женщина могла влюбиться в подозреваемого серийного убийцу и, наоборот, что за женщина могла заставить серийного убийцу влюбиться в себя.
Я не знала, складывается мой рот в улыбку или гримасу.
Бентли стал первым членом семьи Томпсонов, поздравившим нас. Наверное, они приехали, когда я копалась наверху.
– Мои поздравления, братец. Не терпится познакомиться с твоей невестой, – сказал он и подмигнул мне. Этим жестом он сигнализировал, что не планирует рассказывать Уильяму о случившемся между нами во время суда.
– Мне тоже не терпится узнать вас поближе, – вежливо ответила я.
– Наконец в семье появится еще одна женщина, – сказала Вирджиния. Это был ее первый комментарий на мой счет.
– Ты бы мог сказать нам раньше, – обратилась Синди к Уильяму. Несмотря на весь вколотый ботокс, ее лицо сохранило способность хмуриться.
– Я говорю сейчас, – ответил он.
Она без спросу схватила меня за руку.
– У Ханны нет кольца.
Она посмотрела на меня так, будто я каким-то образом в этом виновата.
– Мне еще надо его купить, – сказал Уильям. – Я был немного занят в последнее время.
– Ну что же, я очень рад. Кто бы мог подумать, что Уильям встретит свою любовь при таких обстоятельствах? – сказал Марк.
– Были такие предположения, – сказал Уильям, и мы рассмеялись, будто это забавная шутка.
Атмосфера, повисшая вокруг меня в этот момент, красноречиво сообщала, что никто в семье Томпсонов не был так счастлив, как утверждал.
Весь остаток вечера ко мне подходили другие гости, поздравляли, а потом задавали нетактичные вопросы о моей жизни.
Я старалась отвечать по возможности четко, хотя у меня голова шла кругом от кучи имен и лиц. Я была благодарна, когда на подмогу пришел Уильям.
– Ханна писательница и сочиняет потрясающие вещи, – сказал он. Кажется, гости на вечеринке посчитали «писательницу» настоящей профессией. По большей части они удерживались от комментариев по поводу нашего с Уильямом знакомства, но периодически у кого-то что-то вырывалось.
Я не сказала, что влюбилась в Уильяма сразу после того, как увидела лицо Анны Ли.
– О, вы же знаете, какой Уильям умный и добрый. Он искренне хочет, чтобы я следовала за своей мечтой, – сказала я вместо этого.
Записки, которые я нашла в спальне Уильяма, взывали ко мне из сумки, но с момента их находки мое присутствие успели обнаружить, и теперь я уже никак не могла уединиться. Все говорили со мной так, будто мы лучшие друзья. Я заметила, что большинство гостей на вечеринке примерно того же возраста, что и Синди с Марком. Было несколько человек младше пятидесяти, но и они, кажется, находились в родственных связях с более старшими гостями. Единственная, кого я узнала помимо членов семьи Томпсонов, была Алексис, которую я впервые увидела за кофе с Марком, а потом – когда она выступала свидетелем защиты на суде над Уильямом. Она так легко перепархивала от одной беседующей группки к другой, что сразу становилось понятно: эти люди ей знакомы. Смотря на нее, я могла думать только о том, насколько счастливее была бы Синди, обручись Уильям с женщиной типа нее, а не со мной.
Бентли поймал меня в момент передышки, во время которой я пыталась запихнуть в рот максимальное количество канапе. Каждый раз во время неловких пауз я делала глоток вина, то есть весь вечер активно употребляла алкоголь на очень пустой желудок.
– Приятно снова тебя видеть, Ханна, – сказал он.
Помимо обмена дежурными любезностями, мы так ни разу нормально не поговорили после нашего поцелуя. Я проглотила комок еды во рту.
– Взаимно, – пробубнила я.
– Как у тебя дела?
– Отлично. Я обручена. Пишу роман. Ну, ты знаешь.
Моя тарелка опустела, и я в отчаянии оглядывалась в поисках официанта, но они все как будто разом исчезли.
– Да, брат об этом сообщил. Поздравляю. Ты станешь частью нашей семьи!
– Ты же не расскажешь ему, правда? О том, что случилось?
Бентли улыбнулся. Это была ослепительная улыбка мужчины, который знает о своей неотразимости.
– Я даже не знаю, о чем ты говоришь.
Я только через секунду поняла, что он согласился сохранить нашу тайну, а не на голубом глазу забыл о нашем поцелуе. Я надеялась, что ему нравится мое платье.
– Хорошо, – сказала я и испытала облегчение, когда ко мне подошел Уильям.
– Деловой партнер отца хочет с тобой познакомиться, – сказал он, обняв меня за талию и уводя в сторону.
Я не могла понять, действительно ли между ними пробежала какая-то странная искра, или я это просто выдумала.
Я подошла к Алексис Хатчингтон перед самым концом вечеринки, когда отец Уильяма снова утащил его в одну из комнат, чтобы поговорить с неотличимыми друг от друга пожилыми белыми мужчинами. Мне хотелось прояснить, есть ли у нее какие-то виды на Уильяма. Она утверждала, что их отношения чисто платонические, но как человеку, который за секунду потерял от него голову, мне было сложно поверить в абсолютную правдивость этих заявлений. Я держала Алексис в поле зрения весь вечер. Издалека она выглядела, как обычно, прекрасно, но вблизи я заметила, что у нее слегка растрепанный вид, а макияж поплыл по краям, как будто она плакала. У нее изо рта доносился мощный запах алкоголя, и я поняла, что она сильно пьяна.
– Алексис? Я Ханна, – представилась я.
– Ах да, новая невеста, – сказала она таким тоном, будто я была завершением нерассказанного анекдота.
Я думала постепенно раскручивать беседу. Начать с обычных любезностей типа обсуждения еды или комплиментов по поводу сережек в ее ушах. Но вместо этого я прямо спросила, влюблена ли она в Уильяма, на что она разразилась громким смехом.
– Ты не первая, кто об этом спрашивает. Родители пытались свести нас годами.
– И? – с нажимом спросила я. – Вы когда-то встречались?
Алекс прищурилась, как будто оценивая мои душевные качества, а потом огляделась, словно готовясь поделиться женским секретом.
– Я, конечно, практически себя оговариваю, но несколько лет назад между нами могло что-то случиться. Мы сходили на пару свиданий, или, по крайней мере, мне показалось, что это были свидания…
Было непонятно, связаны ли ее сомнения с тем, что она противоречила своим собственным показаниям на суде, или со смущением из-за неправильно истолкованной ситуации в прошлом.
– Была одна ночь, когда я решила, что мы сойдемся, – продолжала Алексис. – Но, когда мы вернулись к нему в квартиру, Уильям начал плакать. Он сказал, что недостаточно хорош для меня. Когда я начала его расспрашивать, он сказал, что боится причинить мне боль. Сказал, что не может быть со мной, потому что боится навредить мне.
Она уставилась в пол, не в силах поднять на меня свое прекрасное лицо.
– Почему ты ничего не сказала на суде? – Я хотела знать больше. Я хотела, чтобы Алексис описала мне лицо Уильяма, когда он плакал.
– Я не думала, что это на что-то повлияет. Я думала, его все равно приговорят. Меня натаскали адвокаты. Сказали, что говорить. Мне казалось, что это почти и не ложь, пока его не отпустили. Я дала показания только потому, что меня попросили родители. Они не знают, что случилось между мной и Уильямом. Для них Уильям – просто милый мальчик, который вырос у них на глазах, но оказался не в том месте не в то время. И Марк. Он практически умолял меня. Я никогда раньше не видела его таким.
Смысл встречи в кафе, свидетельницей которой я стала, внезапно прояснился. Я много недель ломала голову, что же Марк сказал Алексис, а теперь узнала.
Алексис замолчала, как только Уильям и Марк вернулись в гостиную. Потом я учую запах сигар от его пиджака. Такие это были мужчины – из тех, кто удаляется в свободные от женщин помещения, чтобы покурить дорогие импортные сигары.
– Спасибо за честность, – сказала я и сжала ее руку.
Алексис ушла, прежде чем Уильям успел что-то сказать, и направилась прямо к бару в углу комнаты.
Хотя я не узнала ничего, безусловно доказывавшего вину Уильяма, вечеринка стоила этого разговора с Алексис, пусть общение с остальными приятелями семьи Томпсонов далось мне очень нелегко. Между Алексис и Уильямом – на первый взгляд, идеальной парой – робко зарождался роман, но Уильям резко прервал его из-за страха перед самим собой. Что-то с тех пор должно было перемениться, раз он решился на отношения со мной. Либо он стал больше доверять себе, либо решил отдаться своим импульсам, от которых предостерег Алексис в ту ночь, когда они чуть не сошлись.
– Я скоро куплю кольцо, – прошептал мне на ухо Уильям, когда мы наконец оказались дома в постели. – Любое, какое захочешь. Ты любишь бриллианты? Я куплю тебе большой бриллиант.
Я стиснула кулаки и изобразила стон, когда пальцы Уильяма сжали мои соски.
Я не сказала ему, что самое большое мое желание нематериально. Он мог бы насыпать мне целую горсть драгоценных камней, но они стоили бы меньше, чем правда об убитых женщинах – правда, больше похожая не на кольцо на пальце, а на веревку на шее.
Сразу после утреннего занятия по йоге я пошла в кофейню, захватив с собой записки, найденные в комнате Уильяма. Я уже становилась сильнее и гибче. Я приобрела несколько одноцветных спортивных костюмов, которые видела на Джилл в инстаграме, но не могла себе позволить, пока не получила доступ к кредитной карте Уильяма. Я выглядела по-настоящему хорошо, как все эти подтянутые люди. Другие женщины продолжали пялиться на нас с Уильямом, но я начала наслаждаться их взглядами.
– Я пошла работать над романом, – сказала я Уильяму перед уходом.
Я взяла круассан к латте, хотя мы с Уильямом уже позавтракали; тревога по поводу денег совершенно рассеялась – я отбросила ее, как змея сбрасывает кожу. Я заняла свой обычный столик у окна и достала записки. Мне захотелось надеть белые перчатки, как у архивариуса.
Ответов от Уильяма не было. Вероятно, отправитель хранил их у себя. Возможно, они тоже складированы где-то в столе в детской спальне. Я как будто слушала телефонный разговор только с одного конца. По почерку было понятно, что записки писала девочка. Это был популярный девчачий школьный почерк – закругленный, симпатичный.
Записки стали разочарованием. Даже по школьным стандартам – ни одной годной сплетни. Это послужило напоминанием, что окружающие люди в большинстве своем скучны. Меня не волновало, кто был в кого влюблен двадцать лет назад. Я хотела узнать больше об Уильяме, выяснить, намекало ли что-нибудь в его юности на склонность к убийствам. Время от времени отправительница пускалась в эмоциональные откровения.
Но в основном она занималась описаниями случившихся в школе событий, мелких повседневных драм и своих переживаний по поводу учебы. Она явно преувеличивала, жалуясь, что проваливает буквально все, чтобы потом доложить об очередной твердой пятерке. Очевидной романтической связи из записок вывести было нельзя, но я предполагала, что хотя бы один из них был заинтересован в другом, судя по продолжительности переписки. Мне попалась только одна бумажка с упоминанием конфликтов.
Эта записка подтверждала мою теорию, что они передавали их друг другу в школе.
Помимо этого, единственной информацией, которую мне удалось выудить из писем, было имя отправительницы.
Я порылась в памяти, не упоминал ли когда-нибудь Уильям кого-то по имени Грейси. Но ничего не вспомнила. Все оставшееся утро я обновляла и перечитывала форум, пока не исчерпала всю свежую информацию. Потом я пошла домой и до вечера смотрела телевизор; правда, потом тщательно прибралась, чтобы Уильям, вернувшись, не обнаружил меня распластанной на диване.
С этого момента мое расследование застопорилось. Я все ждала чего-то, но на форуме почти не появлялось новостей, а в нашем с Уильямом доме я, кажется, обшарила каждый уголок. Время от времени я проверяла коробку в столе у Уильяма и каждый раз находила ее нетронутой. Если те предметы действительно были напоминаниями об убийствах, то он не очень-то любил их разглядывать. Мне до ужаса хотелось вернуться в имение Томпсонов, но Уильям говорил, что достаточно видится со своей семьей в юрфирме и предпочитает проводить время только со мной.
За неимением материальных доказательств я ожидала, что Уильям как-то выдаст себя через действия.
Однажды он вернулся с пробежки в заляпанной кровью одежде.
– Ты в порядке? – спросила я, хотя уже догадывалась, что пострадал не он.
– Ага, – задыхаясь, сказал Уильям. – Я наткнулся на раненую собаку и дождался, пока ее заберут люди из приюта. К счастью, они сказали, что это поверхностная рана и с ней все будет в порядке.
История была подозрительная, но, конечно, через несколько дней на волонтерском сайте с собаками из приютов нашелся пес, совпадавший с описанием Уильяма.
В другой раз, зайдя на кухню, я обнаружила несколько мешков с товарами из магазина для ремонта: рулонами брезента, кирпичами и разными инструментами. Я решила, что Уильям собирается строить что-то типа логова для убийств или замуровать меня в доме, как злодей из рассказа Эдгара Аллана По [289].
Я несколько часов выстраивала стратегию для выяснения вопроса, не собирается ли мой жених заложить меня кирпичами. Но в итоге Уильям с восторгом заявил, что собирается построить печь для пиццы на заднем дворе. После целого дня бурной деятельности стройматериалы исчезли и никогда больше не попадались мне на глаза.
Я была абсолютно уверена, что темная сторона Уильяма наконец проявится, когда в одну из ночей во время прелюдии он достал наручники. Я уже приготовилась к смерти – эти эмоциональные всплески успели потерять былую остроту, потому что случались слишком часто; мое тело кричало «волки!», а в итоге волк оказывался обычным мужчиной, любившим делать куннилингус. «
– Что это? – спросила я.
– Хочу попробовать кое-что новое, – ответил он и приковал меня к изголовью кровати. – Сейчас вернусь, – сказал он и исчез за дверью спальни.
В те сорок секунд, что его не было, я перебрала в голове все возможные способы, которыми он мог запланировать меня убить. Совершенно точно будет иметь место удушение, но если верить показаниям экспертов на суде, то неизвестный убийца женщин наслаждался процессом долго. Прежде чем я хоть немного преуспела в своих вялых попытках высвободиться из наручников, Уильям вернулся с баллоном взбитых сливок. Он коварно улыбался.
– Я решил, нам не помешает немножко сладкого, – сказал он.
Надеюсь, мне удалось скрыть разочарование.
В другие дни он просто был в плохом настроении – я подозревала, что из-за родственников.
– Мне тяжело работать с отцом и братом, – однажды сказал Уильям за ужином. – Я обещал себе никогда не работать на свою семью. Я хотел найти собственный путь в жизни, и вот он я – пашу на них.
Он постоянно припоминал комментарий своей матери об отсутствии у меня обручального кольца и пялился на мой голый палец.
– Подожди немного, – говорил он.
У меня не хватало духу сказать, что не в кольце истинная причина недовольства Синди нашей помолвкой. Дело было в том, что она учуяла от меня вонь, всегда исходящую от
– Жду с нетерпением! – отвечала я.
Пока я ждала, когда Уильям убьет меня, наша жизнь начала устаканиваться.
Мы ходили на йогу по утрам и ели на ужин полезные блюда, включавшие все группы микроэлементов. По субботам мы ходили на фермерский рынок и покупали свежие цветы, чтобы украсить дом. Мы делали селфи, которые нельзя было выкладывать в интернет из соображений безопасности. Уильям жил с пониманием, что где-то есть люди, считающие его виновным и желающие его смерти. Он не хотел, чтобы я разделяла с ним этот риск. Стоит упомянуть о том, что на форуме уже идентифицировали мою личность, в лихорадочном режиме выкладывали все мои фотографии, что могли найти, и целыми днями критиковали каждый аспект моей личности. Периодически они вбрасывали догадки, что это я могла убить Келси Дженкинс, но потом быстро переходили на другие темы. Но чего на форуме не знали – так это что я сижу среди них и читаю каждое их слово, периодически приправляя обсуждения остроумными выпадами по поводу собственных кривых зубов или дешевой одежды. И хотя их оскорбления задевали меня, я смотрела на них сверху вниз, гордясь своей анонимностью. Конечно, я понимала, что раз моя личность остается для них тайной, то и я представления не имею, что это за люди. Но здесь я хотя бы могла публично говорить о своей помолвке, пусть они и ненавидели меня за это.
Я жаждала выложить наше совместное фото с Уильямом. Мне хотелось, чтобы люди, не знающие его, поразились его привлекательности. Мне хотелось, чтобы люди из прошлых жизней, вбив мое имя в поиске, говорили:
Заметили это, кажется, только Меган и Кэрол.
Кэрол оставила мне такое голосовое сообщение:
Меган я ответила и написала просто:
Кэрол я не ответила. Мне не хотелось сталкиваться с ее неодобрением. Я даже не могла заверить ее в невиновности Уильяма, потому что сама не была в ней уверена.
Так и не приобретя кольцо, мы с Уильямом уже начали планировать свадьбу и решили, что местная художественная галерея станет идеальным местом. Мы оба согласились, что лучше ограничиться скромной церемонией.
– Мои родители умеют все превратить в цирк, – говорил Уильям.
Я составила в голове список гостей, куда включила родителей, двоюродных сестер, тетю с дядей и много вопросительных знаков напротив имени Меган. Я подумывала пригласить Дотти с Лорен, но потом вычеркнула их из списка, засомневавшись, не слишком ли странно приглашать на собственную свадьбу двух одержимых моим женихом женщин. Насколько я знала, ни одна из них не слышала о помолвке. Каждый раз, когда я решала написать им, все мое нутро переполнялось странной смесью стыда и удовлетворения, что мне – именно мне! – удалось достучаться до Уильяма и убедить его остепениться. В конце концов я решила, что лучше им ничего не знать про женитьбу.
Мы выбрали дату свадьбы через девять месяцев – срок, который Уильям описывал как «скоро». Я восприняла это как намек, что раньше этого времени Уильям меня не убьет.
Пока Уильям был на работе, я либо запоем смотрела помойные реалити-шоу по телевизору, либо сидела в кофейне и листала форум, поигрывая в «Солитер».
– Как продвигается роман? – иногда интересовался Уильям.
– Отлично, – всегда отвечала я, хотя у меня по-прежнему были лишь те две строчки, что я написала в первый день.
– Надеюсь, ты как-нибудь дашь мне почитать.
– Да, конечно. Когда будет готово.
Форум тем временем погружался в уныние. Не только по Келси Дженкинс не было никаких новых зацепок, но и правда о первых четырех жертвах по-прежнему оставалась неизвестна. Хотя пользователи форума и поклялись, что приложат все усилия для вычисления убийцы, большинство разговоров крутилось вокруг наших любимых криминальных передач или книг. То, что уже было задокументировано, приносило гораздо большее удовлетворение, чем текущие процессы; там все уже давно разрешилось, а если нет, то неразрешенные вопросы стали частью красивой легенды, как с Черной орхидеей [290]. Уильям же оставался в зоне зыбкой неприятной неопределенности.
«Хоть бы он совершил еще одно убийство и предоставил нам побольше улик», – пошутил кто-то из пользователей.
«Не говори так, – написал другой. – Речь идет о реальных людях».
В тот день, когда все изменилось, я ела тост с авокадо и пила карамельный латте, одновременно подслушивая за библейским клубом по соседству.
– Этот отрывок как будто обратился ко мне, – сказала одна девушка. – Я поняла, почему Бретт расстался со мной. Он почувствовал, что нам не суждено быть вместе. Мы не предназначены друг для друга.
Я лениво обновляла форум – просто по привычке. Кто-то выложил фотографию бара, где работала Келси, и я чуть ее не пролистнула, но тут заметила на стойке стеклянную миску со спичечными коробками. Я приблизила изображение, и, хотя картинка размылась, внешний вид коробков показался знакомым. Я достала телефон, пролистала кучу фотографий с изысканными блюдами, приготовленными Уильямом, фото милой собаки, которую я встретила на прогулке, и неприличное количество селфи, пока наконец не дошла до фотографий содержимого коробки из стола Уильяма, сделанных в первую неделю нашего совместного проживания.
– Черт возьми! – громко сказала я, и все члены библейского клуба одновременно обернулись на меня.
Коробок был точь-в-точь как на фотографии с форума.
Я не знала, что и думать. Это открытие доказывало невозможное. Подразумевало то, о чем некоторые пользователи форума заявляли с самого начала. А именно – что Уильям даже из тюремной камеры сыграл какую-то роль в убийстве Келси Дженкинс.
Как только я узнала спички, мне захотелось сразу бежать в бар, где работала Келси, но я не могла: нас с Уильямом пригласили в имение Томпсонов на ужин.
Я не видела никого из членов семьи Томпсонов с той вечеринки по поводу его освобождения.
– Все с нетерпением ждут свадьбы! – не переставая заверял меня Уильям, но это звучало так, будто в них на самом деле только копилось недовольство.
Со спичками пришлось повременить. Этот груз знания я принесла с собой домой, куда пришла переодеться. Пришлось поднапрячься, но мне удалось найти платье, в котором Анна Ли ходила на девичник одной из своих подруг, на элитном сайте с винтажом. Оно идеально подходило для семейного сборища Томпсонов. К нему я подобрала серьги, которые Уильям купил для меня на фермерском рынке, – они были похожи на пару серег Эммы.
– Выглядишь прекрасно, – сказал мне Уильям, вернувшись домой.
У меня возникло иррациональное желание рассказать Уильяму про спички: не потому, что я захотела войти с ним в прямое столкновение, а потому, что просто привыкла делиться с ним самыми скучными подробностями своей жизни – что я сегодня ела, как у меня самочувствие, какие у меня несуществующие успехи с романом. В этом заключалось удовольствие иметь партнера. Рядом всегда был человек, которому можно рассказать обо всем на свете – неважно, насколько это глупо или незначительно. Именно поэтому так невероятно сложно было не рассказать Уильяму о нем самом.
Я наблюдала, как Уильям снимает офисный костюм и застегивает парадную рубашку.
Уильям прыснул на себя одеколон и улыбнулся.
– Готова? – спросил он.
Для меня еще никогда не было очевиднее, что он не умеет читать мои мысли.
В имении Томпсонов у дверей нас встретила служанка и провела в большую гостиную, где у тележки с напитками уже стоял Марк и держал в руках бокал с янтарной жидкостью. Синди сидела на диване и тоже пила что-то из бокала для мартини.
– Вот и моя невестка! – воскликнул Марк, когда мы вошли. Он обнял меня и пожал Уильяму руку – формальное приветствие между отцом и сыном.
Синди за минуту оглядела меня, оценивая мой внешний вид, и только потом встала, чтобы поздороваться.
– Приятно снова тебя видеть, – сказала она.
Во всем, что говорила Синди, был двойной смысл. Даже во фразе, что она рада меня видеть, сквозило неодобрение. Ее холодность ранила меня. Вопреки собственной воле, я стремилась к ее одобрению. Хотя ее сын, возможно, убил несколько женщин, тон женщины все равно подразумевал, что я его недостойна.
– Что тебе предложить выпить? – спросил Марк.
– Я буду то же самое, что она.
Я показала на бокал Синди, надеясь, что она воспримет это как жест доброй воли. Обычно я не пью мартини, но обычно я и в особняках не ужинаю.
Когда Марк протянул мне бокал, в комнату вошел Бентли.
– Ханна, – сказал он и поцеловал меня в щеку. Он сразу отстранился, но на моем лице еще долго оставалось ощущение его губ.
– Бентли, – вежливо ответила я.
За ним гуськом проследовали Вирджиния с двумя детьми. Мальчики были в галстуках, тщательно причесаны и застегнуты на все пуговицы. Они обняли деда, а потом чинно уселись рядом с бабушкой.
– Я бы хотел стакан молока, пожалуйста, – сказал старший.
– Я тоже, – эхом повторил второй.
Это были любопытные дети – как маленькие взрослые, заключенные в крошечные тела; они ничем не напоминали неугомонных бутузов, которых периодически выдавливали из себя мои подруги. Уильям рассказывал, что дети Бентли, как и они сами, с младенчества воспитывались нянями. Однажды они пойдут в ту же самую частную школу, куда ходил Бентли, – их поступление будет гарантировано родословной.
Я присела на диван напротив них.
– Сколько вам лет? – спросила я.
– Мне пять, – ответил младший.
– Мне восемь, – сказал старший, предварительно смерив меня внимательным взглядом, несильно отличающимся от взгляда бабушки.
Он уже был похож на Бентли. Вся его будущая жизнь предстала передо мной, как в кинофильме. Он будет богатеньким популярным парнем в школе. Пойдет в альма-матер своего отца и сразу вступит в братство, куда ему уже обеспечен вход. Встретит женщину, похожую на Вирджинию, и через положенное количество времени они поженятся. Устроится в юридическую фирму отца, которая к тому времени будет принадлежать Бентли и Уильяму, если только Уильям не убьет меня раньше.
Я попросила обновить мне мартини. Уильям сел рядом со мной на диван и обнял за талию.
– Что вы изучаете в школе? – спросила я.
– Я учусь читать, – с энтузиазмом ответил младший.
Старший посмотрел на меня так, будто это наиглупейший вопрос, и я почувствовала облегчение, когда вошла служанка и сказала, что ужин подан.
– Вина? – спросила она, когда мы присели, и я с радостью согласилась, потому что уже прикончила свой мартини.
– Итак, Ханна, чем занимаются ваши родители? – спросил Марк. Ужин начался с салата, который подали на белых тарелках из тонкого фарфора.
Я разгрызла зубами крутон.
– Отец на пенсии, а мама учительница.
– Приятно уходить летом на каникулы! – сказал Марк и рассмеялся.
Страшно представить, что сделалось с моим лицом при мысли, как на этот комментарий отреагировала бы мама – наверное, все подумали, что я язык прикусила. Мама все еще не знала о помолвке, хотя была в курсе, что я с кем-то встречаюсь. Время от времени она пыталась звонить, и иногда я даже брала трубку, витиевато отвечая на все ее вопросы о моей жизни.
Хотя я чувствовала, что она мне не верит, она никогда не наседала с вопросами. Подозреваю, ей просто не хотелось ничего знать.
– А что твой отец делал до пенсии? – продолжал свой допрос Марк.
Как я поняла, для Марка работа значила все, и мне сразу стало ясно, что мои ответы могут его только разочаровать.
– Он работал с управлением данными. Я никогда до конца не понимала, чем именно он занимался, – сконфуженно призналась я.
Уильям перевел разговор на обсуждение футбола, и я была благодарна за эту передышку. Я извинилась, чтобы отлучиться в уборную. Этот предлог был вовсе не надуманным: мой мочевой пузырь был переполнен, потому что служанка исправно доливала мне воды и вина, а я исправно их выпивала.
Я не планировала вылазку. Правда. Мне еще предстояло разобраться со спичками, а результаты моего прошлого обыска в особняке – школьные записки – не представляли никакого интереса. Но, вопреки всем своим намерениям, я почему-то прошла мимо двери в туалет и направилась к остальным комнатам первого этажа.
Меня не интересовали гостиная и главный зал. Просто потрясало, насколько бледный отпечаток индивидуальности несло на себе жилище семьи Томпсонов. Казалось, одним из преимуществ богатства была возможность полностью стереть себя. Так что я сразу пошла к закрытой двери комнаты, которую приметила в дальнем углу дома, – туда, как я видела, несколько раз удалялся во время вечеринки Марк со своими приятелями.
Комната оказалась кабинетом, обитым панелями темного дерева. У одной стены располагался неоправданно большой для климата Джорджии камин. Над ним висела голова оленя, которая неприятно напомнила о жуткой фотографии, которую я нашла в комнате Уильяма: с двумя братьями, измазанными кровью. Вторую стену занимали книжные полки; книги на них были настолько великолепны, что могли служить исключительно украшением интерьера. Противоположная стена была увешана оружием.
Ружья красовались на стене скорее как бесценные произведения искусства, а не предметы, единственное назначение которых – смерть. Тут были и большие, и маленькие ружья – единственные определения, которые я могла им дать. Оружие, которое могло убить быстро, или старинное оружие, убивающее медленно. Для чего, задумалась я, Марку нужны все эти ружья?
– Это не уборная, – произнес голос за моей спиной, и я вздрогнула.
– Бентли! Ты меня напугал. – Я была рада, что это оказался он, а не Марк. Не думаю, что Марк застрелил бы меня за вторжение, но это не казалось невозможным.
Бентли лукаво улыбнулся.
– Тебя довольно долго не было, и я решил проверить, нашла ли ты ванную.
– Я нашла ванную, – ответила я. – Просто я…
– Хотела посмотреть дом? Это понятно. Это место просто монструозно. Вирджиния надеется, что этот дом достанется нам, но я, если честно, лучше бы его продал.
– Забавно. Мне кажется, такое место вполне в твоем стиле.
– Нет, мне нравится что-то более современное.
Бентли прошел в комнату и оглянулся, как будто видел ее в первый раз.
– Зачем вашему отцу все это оружие? – спросила я, указывая на стену. – Для охоты?
– Что-то в этом духе.
Я непонимающе вскинула бровь.
Бентли пожал плечами.
– Отец любит дорогие брутальные вещи, и ружья подходят по всем параметрам. Он водил нас на стрельбище, когда мы были детьми, но я не знаю, продолжает ли он ходить туда сам.
Я посмотрела на стену и нахмурилась. Я вспомнила коробку в столе Уильяма, тяжесть пистолета в моей руке и предметы, спрятанные под ним: карточка из спортзала, резинка для волос, закладка и пачка сигарет с коробком внутри – коробком, который, как я теперь знала, был приобретен в баре Келси. Я не была уверена, как связана со всем этим коллекция оружия Марка и связана ли вообще, но сейчас я осталась с Бентли наедине, и это предоставляло некоторые возможности.
Бентли знал многое об Уильяме – такое, чего не знали или не хотели признавать другие люди.
К тому же, даже если он ничего не знал, мне просто до смерти хотелось рассказать кому-нибудь про спички. Форум не рассматривался, потому что тогда бы мне пришлось пойти на саморазоблачение и признаться, что я – невеста Уильяма, женщина, которую я сама же и оскорбляла под выдуманным ником. Уильяму я тоже не могла сказать, ведь тогда бы он понял, что я рылась в его вещах, и в лучшем случае это охарактеризовало бы меня как плохую невесту, а в худшем – вызвало бы вспышку гнева у потенциального убийцы. Рассказать Бентли было почти то же самое, что рассказать Уильяму. Его лицо, особенно в приглушенном свете, было почти идентично лицу его брата.
– Я кое-что нашла, – сказала я.
– Что?
– Я нашла коробок спичек в столе у Уильяма. Они из бара, где работала Келси Дженкинс.
Бентли повернулся ко мне, и с его лица спал весь благодушный налет.
– Имя звучит знакомо.
– Келси Дженкинс, девушка, которую убили во время суда над Уильямом, – с недоумением пояснила я. Конечно же, он знал, кто такая Келси Дженкинс. Я как будто единственная помнила имена этих женщин – они поблекли на фоне кровавой славы Уильяма.
Бентли отвернулся и скользнул взглядом по стене с оружием.
– Ты шпионишь за моим братом? – спросил Бентли. Он взял в руки сигару, лежавшую на столе, и рассмотрел марку.
– Я бы не сказала, что именно шпионю…
Бентли приподнял бровь. Его лицо оставалось серьезным, но в этом движении улавливалась какая-то игривость.
– Ладно, хорошо. Может, и шпионю. В любом случае мне нужен человек, который сходит со мной в бар. Ты хочешь пойти?
Я пожалела об этом приглашении сразу, как только оно слетело с моих губ. Если женщине, обрученной с оправданным серийным убийцей, и не стоит чего-то делать – так это идти в бар с его братом, чтобы расследовать убийство.
Бентли положил сигару на место.
– Да.
Мы переглянулись, и этот зрительный контакт будто закрепил нашу особую связь. Тяжесть нашего проступка была очевидна – невеста и родной брат планируют вывести на чистую воду того, кого они якобы любят.
Прежде чем кто-то из нас успел что-то сказать, в дверях возник Уильям.
– Что вы здесь делаете? – спросил он.
Он посмотрел на нас с характерным выражением, которое возникало, когда он был расстроен, но пытался это скрыть.
– Ничего. Просто провожу Ханне небольшую экскурсию по дому, – быстро нашелся Бентли.
– Ужин остывает, – сказал Уильям, будто сам его приготовил.
Мы все вместе вернулись за стол. Старший сын Бентли описывал свою роль в школьной постановке – его взяли на главную. Я наблюдала, как Марк общается с внуком. После того как я увидела стену с оружием, он предстал передо мной в ином свете. Он разрезал стейк, смачно макнул его в соус для мяса, закинул в рот и начал агрессивно жевать. Я вспомнила наше первое знакомство, когда я приняла его за добродушного человека, потому что он ко всем относился дружелюбно и много улыбался. С тех пор я усвоила, что дружелюбие может быть оружием, а улыбка – прикрытием для внутреннего гнева.
Про себя я отметила, что нужно будет вписать в свой блокнот пункт «
Во время десерта произошло две вещи.
Во-первых, Уильям встал на одно колено и открыл передо мной бархатную коробочку. Внутри оказался самый большой бриллиант, что я видела в своей жизни, что, впрочем, не очень репрезентативно, так как в своей жизни я нечасто смотрела на бриллианты.
– Я снова делаю тебе предложение, – сказал Уильям. – На этот раз как положено.
Я на секунду пожалела, что весь день гадала, серийный он убийца или нет. Ведь он в это время рассказывал, как мы замечательно проводим время и как он любит меня тем сильнее, чем дольше мы живем вместе.
Он надел кольцо мне на палец. Я надеялась, что на нем не осталось шоколада после суфле. Кольцо оказалось слишком большим, и бриллиант постоянно съезжал набок.
Уильям нахмурился.
– Мы подгоним размер.
Но мой бриллиант затмило второе событие.
– Не хотим перетягивать одеяло на себя, – начал Бентли, – но у нас с Вирджинией тоже есть объявление.
Я сжала и разжала кулак, поигрывая кольцом на пальце.
– Мы беременны, – произнесла Вирджиния.
Синди взвизгнула от радости. Их старший сын закатил глаза. Уильям сдержанно процедил:
– Поздравляю.
– Это именно то, что нам нужно после такого года, – сказал Марк.
– Мы так рады принести в этот мир новую жизнь, – отозвалась Вирджиния.
В машине Уильям выплеснул свое недовольство.
– Я знаю, что должен радоваться за брата, – сказал он. – И я рад. Просто я хотел, чтобы этот момент стал для тебя особенным. Для нас обоих.
– Он был особенным.
– Мой брат… Ему всегда надо быть в центре внимания. Кстати, о чем вы двое говорили в кабинете?
– Ни о чем, – сказала я, вглядываясь в темноту за окном.
– Ни о чем?
– Он рассказывал мне про дом.
– О. – В его интонации явно сквозило сомнение.
Оказавшись со мной в постели, Уильям отымел меня так жадно, как в первый раз, когда только пришел ко мне в номер. А тогда он был с женщиной впервые за несколько месяцев.
– Я хочу, чтобы ты родила от меня ребенка, – сказал он, когда мы закончили. Его горячее дыхание обожгло мне лицо.
– Это стоит обсудить.
– Я серьезно. Я хочу, чтобы у нас появился малыш. Хочу, чтобы у него была такая жизнь, какой никогда не было у меня.
Я вспомнила поместье Томпсонов и служанку, в лепешку готовую разбиться ради комфорта их семьи.
– Ладно, – сказала я. И поцеловала его в щеку.
Отправившись в туалет, я отчетливо ощутила, как из меня вытекает его сперма. Мысль о ребенке как будто сковывала – словно тебя связали, но не в хорошем смысле. Страшно подумать: всю жизнь следить за собственным отпрыском, подмечая, нет ли в нем каких-то черт будущего серийного убийцы.
Я забыла, что пригласила Бентли пойти в бар, пока он не появился у нашего дома рано утром, когда Уильям ушел на работу. На мне по-прежнему был костюм для йоги. Если честно, я планировала оставаться в нем весь день. Когда в дверь позвонили, я была уверена, что это доставка.
– Бентли, – произнесла я, когда увидела его на пороге.
– Ты все еще хочешь пойти в тот бар? – спросил он.
Я на секунду задумалась.
– Да.
Я впустила его в дом. Бентли уселся в белоснежное кресло, пока я пошла надеть платье и слегка накраситься. У меня дрожали руки, когда я делала стрелки, так что все пришлось стирать и начинать заново.
– Я готова, – объявила я, входя в гостиную.
– Хорошо выглядишь, – сказал Бентли.
– Спасибо.
Я понимала, что это не должно выглядеть как свидание, но казалось, что все именно так.
– А тебе разве не нужно быть на работе? – спросила я, когда мы выехали на шоссе.
– Я сам устанавливаю себе расписание, – сказал Бентли, взглянув на меня. – А ты? Разве ты не должна работать над своим романом?
Он так произнес слово
– Мне можно делать перерывы, – ответила я.
На несколько минут повисла тишина, и я бы совсем не возражала, включи Бентли какую-нибудь музыку. Сама я это делать боялась, рискуя быть высмеянной за выбор репертуара.
Бентли первым нарушил молчание.
– Скажи мне, Ханна. Что ты узнала о моем брате?
Я понимала, что Уильяму такого рода допрос показался бы отвратительным, но я без колебаний достала блокнот.
– Не так уж много. Он заботится о своем теле. Ему нравится правильно питаться и оставаться в форме, хотя иногда он балует себя гамбургерами и молочными коктейлями из фастфуда. Он больше говорит о чтении, чем действительно читает, – кажется, он немного неуверен в себе. Еще он любит смотреть драмы. Он хорошо готовит, но те блюда, которые освоил в совершенстве. Уильям тяготеет к тому, что у него хорошо получается, – впрочем, наверное, как большинство из нас. Он очень аккуратный, и его раздражает, когда что-то лежит не на своем месте. Он говорил, что не может сосредоточиться, когда кругом бардак. Ему нравится быть юристом, но он хотел бы иметь собственную практику, а не работать на вашего отца.
Я остановилась, пролистывая страницы и размышляя, чем еще могла бы поделиться.
– А еще у него есть пистолет.
– У меня тоже есть пистолет. Это делает меня убийцей? – спросил Бентли в своей обычной заигрывающей манере. Он водил быстрее, чем я, и петлял по улицам, обгоняя более медленные автомобили.
Я вспомнила кабинет Марка, его стену с ружьями. Видимо, у всех мужчин в семье Томпсонов был пунктик на оружии.
– Ну, может быть. Ты кого-нибудь убивал? – спросила я, подстраиваясь под его тон.
Бентли рассмеялся.
– Ладно, расскажи мне поподробнее про эти спички.
Я закусила губу и посмотрела в окно на проносящиеся мимо дорожные знаки.
– Ты не должен рассказывать Уильяму обо всем этом. Пообещай мне. Я правда его люблю, понимаешь? – сказала я.
Я испугалась, что и так слишком много сказала. Я была как могильщик, пытающийся оценить размер ямы, которая уже слишком глубока, чтобы из нее выбраться.
– Правда? – снова взглянул на меня Бентли. – Ты можешь любить кого-то, одновременно считая его убийцей?
– Следи за дорогой, – бросила я, отказываясь отвечать на вопрос.
Бентли улыбнулся.
– Расслабься. Я ездил этой дорогой миллион раз.
Я глубоко вздохнула.
– Я перерыла все вещи Уильяма, как только мы съехались. У него не так много личных предметов. Это немножко странно – никаких безделушек, ничего такого. В этом смысле все очень утилитарно. Но при этом у него в столе я нашла коробку со всякими штуками.
Я не стала говорить про все предметы в коробке и про записки, найденные в доме их родителей.
– В этой коробке я нашла коробок спичек. Тогда я не придала ему значения, но сфотографировала, если вдруг это окажется важным. А потом как-то на форуме…
– На форуме?
– Я сижу на форуме, где расследуют убийства женщин, в которых обвиняли Уильяма, – нехотя призналась я.
У Бентли вырвался хриплый грудной смех, какого я раньше от него не слышала. Это был искренний смех – такой подделать нельзя.
– Дай-ка я проясню. Ты обручена с моим братом, но при этом сидишь на форуме в интернете и обсуждаешь его карьеру серийного убийцы?
– Ну, можно и так сформулировать…
– А как еще это сформулировать?
У меня не нашлось хорошего ответа, так что я продолжила:
– В общем, кто-то выложил фотографию из бара, где работала Келси, и я узнала спички.
– Вау.
– Вот именно. Вау.
– Но ее разве убили не тогда, когда он сидел в тюрьме? – спросил Бентли.
– Это и непонятно! Как он связан с ее убийством, если сам никак не мог ее убить?
– Ничего себе вопросик, да?
Бентли остановился на парковке прямо перед дверями бара. Рядом стоял предупреждающий знак, что место на парковке можно занимать не более двух часов. Чуть ли не впервые в жизни я была благодарна за такое ограничение – это значило, что время окончания нашего свидания было определено.
Бар представлял собой кирпичное здание с зеленым навесом. Окна пестрели неоновыми вывесками с рекламой того или иного пива. В такое место охотно пошел бы Макс. Бентли, напротив, выглядел здесь чужеродно. У него была слишком дорогая рубашка и слишком много волос на голове, в отличие от завсегдатаев заведения – выстроившихся у стойки в ряд одинаково лысых людей с пивными животиками.
Но Бентли оставался невозмутим и заказал нам обоим виски с колой.
– Если я правильно помню, ты любишь виски, – сказал он.
При упоминании наших прошлых пьяных вечеров мне стало нехорошо. Наверное, не стоило создавать ситуацию, при которой я могла добраться домой только с помощью Бентли. Я заметила миску со спичками и взяла один коробок. Улика для моего расследования.
Мы заняли небольшой стол.
– Итак, – сказал Бентли. – Что мы ищем?
Я нахмурилась.
– Не знаю.
– Вы ведете дело, детектив Ханна.
Было непонятно, насколько серьезно Бентли воспринимает ситуацию. С его лица не сходила насмешливая улыбка.
– Как Вирджиния? – спросила я, меняя тему.
– Она ничего. Но по утрам ее дико мучает тошнота.
– Звучит не очень весело.
Он поморщился.
– Да все это мероприятие не очень-то веселое на самом деле.
– Ты разве не хочешь поскорее снова стать отцом?
– Я думал, что у нас наконец появится возможность выдохнуть. Ну, знаешь, когда в семье все устаканится, а мальчики станут достаточно взрослыми и независимыми.
– Признаюсь честно, известие Вирджинии меня удивило. У меня возникло впечатление, что между вами сейчас не все гладко, – сказала я.
– Вирджиния уверена, что третий ребенок окончательно сделает нашу семью
– Хочешь еще выпить? – спросила я. У него в стакане еще плескалась какая-то жидкость, но я свой уже осушила.
Улыбка вернулась на его лицо.
– Ну ты и выпивоха, – сказал Бентли. – Запиши на мой счет.
За стойкой работала барменша средних лет с выкрашенными в рыжий волосами и огромной грудью. Она выглядела как человек, рожденный для работы за баром, – она как будто была создана для той индустрии, где нашла себя. Келси была молода и красива, когда ее убили, но лет через двадцать вполне могла превратиться в заменившую ее женщину.
– Повторите, – попросила я.
За ее спиной на стене я заметила маленькую фотографию Келси в рамке. Под фото была табличка со словами:
Я открыла фотографию Уильяма на телефоне – ее сделал официант суши-бара, когда мы попросили снять нас во время ужина. Уильям выглядел, как обычно, прекрасно, а я, к несчастью, моргнула в самый неподходящий момент.
– Вы знаете этого человека? – спросила я, когда женщина вернулась с нашими напитками.
Она сощурилась на мой телефон и пожала плечами.
– Не припоминаю. Но точно сложно сказать. Через нас проходит много людей. А что? Он тебе изменил или что-то в этом роде?
Мне захотелось кричать. Как она могла не узнать серийного убийцу Уильяма Томпсона?! Если общество действительно хочет наказать тех, кого называет монстрами, надо заставлять их расхаживать в хеллоуинских костюмах, ярко иллюстрирующих их кровавые преступления.
– Нет, нет, ничего такого, – ответила я. – Спасибо.
Я вернулась за стол. Бентли что-то печатал в телефоне. Когда я села, он положил его экраном вниз.
– Ты очень хорошо выглядишь, Ханна.
Он взглянул на меня так, что я покраснела.
– Спасибо.
– Нет, правда. Я серьезно. Мне кажется, тебе пошло на пользу – как и всем нам на самом деле – вырваться из атмосферы суда. Люди не могут долго жить в такой обстановке.
Когда я попыталась вспомнить, какой была во время суда, мне представилась аморфная медуза, беспомощно болтающаяся в океане. Какой же я была жалкой личностью.
– Да, ты прав. Я даже не осознавала, что буквально стою на грани, пока все не закончилось.
– Как продвигается твой роман?
Я фыркнула.
– Никак. Я написала всего два предложения. Ты знаешь, я всегда считала, что моя проблема в недостатке времени. А теперь у меня как будто слишком много времени. Я не могу сфокусироваться.
– Уильям знает? Он говорит так, будто ты – Чарльз Диккенс.
– Нет. Не хочу его разочаровывать. Он так меня поддержал.
– И вот как ты ему отплатила, – сказал Бентли, и этот комментарий задел меня за живое.
Во второй половине дня в бар стали подтягиваться люди. Обычная клиентура разбавилась людьми, возвращавшимися с работы, – деловыми, в костюмах. Бентли взял нам еще выпить. Я почувствовала тепло, разливающееся по моим венам вместе с алкоголем.
– Почему ты меня поцеловал? – спросила я Бентли.
Этот вопрос крутился у меня в голове с самого дня поцелуя. Не исключено, что на самом деле именно поэтому я попросила его пойти со мной в бар. Мне, безусловно, хотелось разузнать про спички, но еще мне хотелось остаться наедине с Бентли там, где Уильям не мог нас услышать. Но когда люди говорят «убить двух зайцев одним выстрелом», они часто забывают, что оба зайца должны умереть.
Я знала, что хочу от него услышать. Я хотела, чтобы он назвал меня неотразимой. Сказал, что с ним никогда ничего подобного не было. Что я особенная.
Но вместо этого он просто пожал плечами.
– Иногда человеку надо отвлечься.
Этот ответ обжег, как огонь.
– То есть у тебя такая привычка? Целовать других женщин вместо жены?
– Говорит женщина с привычкой подозревать своего жениха в серийных убийствах.
Я молча взглянула на него.
К счастью, нашу беседу прервал парень в футболке местной пивоварни с тремя шотами какой-то прозрачной жидкости в руках.
– Привет, дружище, – сказал он Бентли. – Давно не виделись. Где ты был?
С этими словами он поставил шоты на стол.
– Для тебя и твоей дамы.
Я решила, что он, должно быть, ошибся. Насколько я знала, Бентли никогда раньше не был в этом баре. По крайней мере, он об этом не упоминал.
– Спасибо, дружище, – ответил Бентли. На его лице возникло выражение, какого я раньше не видела. Он смотрел с хмурым раздражением, которое мужчина, видимо, не смог распознать.
Мы вместе чокнулись за встречу, и я опрокинула всю рюмку целиком. Я закашлялась, когда мне обожгло горло: после тридцати я потеряла способность стремительно поглощать алкоголь.
– Кто это был? – спросила я, когда мужчина вернулся к стойке.
– Понятия не имею.
– Ты бывал здесь раньше?
– Нет. Почему ты спрашиваешь?
– Ну, этот мужчина… Он вел себя так, будто знает тебя.
– Он ошибся. Со мной такое постоянно. Я просто так выгляжу. Как все.
Я вгляделась в лицо Бентли. Я сразу решила, что он пошел в Марка, но от Синди в нем тоже что-то было. Он так же пытался скрыть свои истинные чувства под плотной маской, но при этом пелена лжи была слишком прозрачна. Как сильно он ни пытался отмахнуться от этой встречи со знакомым как от чего-то незначительного, я по лицу видела, что он нервничает. Тут я поняла, что Бентли ни разу не сказал о собственной мотивации пойти в бар вместе со мной. Возможно, это был инстинкт защитника – он хотел убедиться в моей безопасности во время расследования. А еще казалось возможным, что он снова хочет поцеловать меня. Но, кажется, я слишком увлеклась рассуждениями по поводу отношения Бентли ко мне, чтобы остановиться и подумать, зачем ему самому продолжать рыть под своего брата. Может, Бентли так же одержим теми женщинами, как и я? И он уже ходил в этот бар за информацией и поэтому мужчина его узнал?
– Что мы здесь делаем? – спросила я.
С лица Бентли стерлись последние следы игривости.
– Это ты меня спрашиваешь? Ханна, ты сама захотела сюда прийти. Взгляни правде в глаза – ты полюбила моего брата только потому, что он мог быть серийным убийцей, и не знаешь, что делать, если он в итоге им не окажется.
– Это неправда.
– Правда. Поэтому ты к нему и прилипла. Не отрицай. И именно поэтому ты продолжаешь расследование, хоть его и оправдали. Тебя не волнуют эти женщины. Они для тебя просто абстракции. Ты представления не имеешь, что значит вот так потерять кого-то близкого. Ты вообще собираешься выходить за него или надеешься, что он убьет тебя прежде?
Это было так близко к истине, что у меня дух перехватило.
– Я люблю его.
– Ой, перестань. Ты любишь серийных убийц. Ты одна из тех женщин. Их сейчас пруд пруди.
– Но Уильям любит меня.
– Да, ему нравится, как твои хипповские замашки бесят нашу мать. Ему нравится, что у тебя ничего нет – ни карьеры, ни денег – и он может полностью тебя обеспечивать. Он не понимает, что этого всегда будет недостаточно, потому что на самом деле ты не этого хочешь.
Бентли рассмеялся и покачал головой:
– Только такую, как ты, мой брат и заслуживает.
– Да пошел ты! – сказала я и вскочила с места. Пол подо мной накренился.
– Черт. Я ухожу, – объявила я.
Отповедь Бентли послужила напоминанием, почему я не встречаюсь с такими, как он. Они могут быть привлекательными и очаровательными, но в итоге всегда срываются, когда женщина ведет себя не так, как им хочется.
– И куда ты пойдешь, Ханна? Я твой водитель.
– Разберусь, – сказала я и вылетела за дверь.
На улице было темно. Я и не знала, что уже так поздно. Ветер трепал штрафной талон под дворниками машины Бентли. Я обрадовалась. Конечно, это была недостаточная расплата за его слова, но хоть что-то.
Я позвонила Уильяму. Больше было некому. Во время разговора я заплакала. Я не хотела манипулировать им с помощью слез, но это получилось само собой.
– Ты можешь меня забрать? – громко и отчетливо всхлипнула я.
– Где ты? – с паникой в голосе спросил Уильям.
Я сказала ему название бара. Если оно и было ему знакомо, по телефону он себя не выдал.
– Сейчас буду.
К сожалению,
Я присела на тротуар, наплевав на то, насколько он грязный и кто может меня увидеть. К концу сентября летняя жара наконец спала, и не будь я так пьяна, я бы замерзла.
Когда приехал Уильям, он обнаружил меня с упертой в колени головой: я пыталась остановить головокружение. Он заметил машину Бентли, и по его взгляду я поняла, что он ее узнал.
Уильям протянул руку, чтобы поднять меня.
– Извини меня, – сказала я, и слезы потекли с новой силой.
– Давай-ка отвезем тебя домой. – Фраза должна была показаться нежной, но голос у него был мрачный.
– А теперь ты попытаешься меня убить?
Я хотела пошутить, хотя давно поняла, что Уильяму это смешным не кажется.
Он вздохнул и покачал головой.
– Ханна… – начал он с горечью в голосе.
Не успел он продолжить, как меня вывернуло на его ботинки.
Я всхлипывала всю дорогу домой.
– Извини. Извини. Извини, – повторяла я как заезженная пластинка.
– Хватит извиняться, – сказал Уильям и вздохнул еще тяжелее.
– Я не хотела так напиваться. Прости, пожалуйста.
Когда мы приехали домой, Уильям молча пожарил мне сэндвич с сыром и уложил в кровать, поставив на тумбочку стакан воды. Я видела, как он бросил свою обувь в мусор, как будто после того, что я сделала, спасти ее было уже невозможно.
– Ш-ш-ш, – успокоил меня он, когда я продолжила бормотать извинения. – Поговорим об этом потом.
С утра Уильям принес мне на завтрак латте и сэндвич из кофейни, чтобы облегчить мое похмелье. Я чувствовала, что он злится, хотя даже под давлением отказывался это признавать.
– Я знаю, ты сердишься, – сказала я.
– Мне пора на работу, – отозвался он.
Хотя у меня гудела голова и крутило живот, мне отчаянно хотелось, чтобы Уильям забрался в постель и трахнул меня в качестве извинения. Оттого что он отказывался, мне хотелось этого еще больше.
– Мне пора идти, – повторил он, когда я откусила сэндвич, рассыпав крошки по одеялу.
Дом наполнился особой тишиной, которая оглушала меня в его отсутствие.
Я переползла на диван, захватив с собой покрывало с кровати. Я обнаружила, что уютные одеяла не особо сочетаются с аскетичной эстетикой, которую предпочитал Уильям. Из-за этого мне часто приходилось мерзнуть во имя декора. Я попыталась посмотреть телевизор, лежа на диване, но мне было неудобно смотреть на экран, и шея заныла.
Несмотря на постоянные возлияния, я никогда не видела ни одного из членов семьи Уильяма, включая его самого, в состоянии хотя бы близком к похмелью. И это отражалось на внутреннем убранстве их домов. Эти комнаты хорошо смотрелись на фотографиях и подходили для вечеринок, но были совершенно не приспособлены для переживания различных видов страданий.
Я позвонила маме. Вопреки всякой логике, этот момент показался мне подходящим, чтобы сообщить ей о сожительстве и помолвке с оправданным серийным убийцей. Я не могла скрывать это вечно: сейчас я четко это осознала. К тому же она была нужна мне в тот день, когда я лежала на неудобном диване, а мой рот превращался в пустыню от сушняка. Хотя я никогда не была той дочерью, какой она меня считала, а она никогда не была той матерью, какую бы я хотела, она все же могла меня утешить.
Телефон ответил гудками, гудками и еще раз гудками. Когда меня перебросило на автоответчик, я перезвонила. И снова ничего. Как оказалось, меня могут сознательно игнорировать не только интересные мне романтические мужчины.
– Привет, мам, – сказала я автоответчику. – Звоню узнать, как у вас дела. Надеюсь, у вас с папой все хорошо. У меня все отлично. Очень даже. Давай как-нибудь поболтаем. Люблю тебя.
Я повесила трубку, уже жалея, что не сказала ей правду. Я постоянно без всякой необходимости врала родителям, просто стыдясь своего неприглядного существования.
Я подняла себя с дивана, чтобы налить стакан воды и порыться в шкафах в поисках съестного. Утреннего сэндвича, хоть и потрясающе вкусного, никак не могло хватить для насыщения моего похмелья, которое, как я прекрасно знала, требовало еще хотя бы нескольких мощных калорийных ударов, прежде чем выказать какие-то признаки облегчения.
Кухня принесла лишь разочарование. Уильям закупался совсем не так, как я. Когда я жила одна, я каждое воскресенье заставляла себя ходить в магазин и покупать нормальные продукты, которыми могла пропитаться в течение недели с учетом периодических заходов за чипсами и шоколадками. Но от меня требовалась вся сила воли, чтобы вернуться домой и что-то себе приготовить вместо вызова доставки.
В доме Уильяма еда появлялась магическим образом. Умом я понимала, что он ее заказывает. Когда я озвучивала ему свои пожелания, на следующей неделе все предлагалось мне ровно в том виде, как я хотела. Нам всегда доставлялись только полезные и свежие продукты. Разнообразные фрукты, овощи, злаки. Ничего такого, что хочется запихнуть себе в рот в разгар похмелья. Я как будто мухлевала – ведь мне легко удавалось избегать соблазнов, с которыми другие люди сталкиваются каждый день. И мне это нравилось. До каких-то пор. Пока мне так отчаянно не захотелось чипсов, будто я без них умру.
Я листала в телефоне фотографии пиццы в приложении доставки, когда услышала стук в дверь.
– Одну минуту! – крикнула я и побежала в спальню, потому что на мне были только футболка и трусы. Из-за слишком резкого движения у меня к горлу подступила желчь.
Люди часто заходили к нам в дом сами. Уильям нанял нескольких домработниц, а также технических специалистов, чтобы они приходили и поддерживали дом в идеальном порядке безо всякого вмешательства с его стороны. Две недели назад одна из домработниц вошла в гостиную и обнаружила меня разлегшейся на диване в одном лифчике и трусах – ситуация вышла неловкая для нас обеих. После этого я взяла за правило одеваться в доме, хотя бы в футболку и штаны. Но в состоянии похмелья я даже на такой подвиг была не способна. Я скучала по голой жизни в одиночестве, когда могла сесть на унитаз с открытой дверью, потому что никто все равно меня не видел.
Входная дверь открылась, когда я судорожно натягивала спортивные штаны в спальне. Это значило, что у пришедшего был свой ключ. У меня на голове творился хаос, и я не успела почистить зубы, но, уверена, люди из обслуживающего персонала видели вещи и похуже.
Я вышла в гостиную, чтобы сказать
Сначала мне показалось, что это Уильям что-то забыл и вернулся домой, но я взвизгнула, когда поняла, кто это на самом деле.
– Бентли, – произнесла я.
– Привет, Ханна, – ответил он.
В одной руке он держал пакет из фастфуда, в другой – бумажный стакан. Ароматы жира и соли сразу проникли в воздух, а потом и в мой ослабевший от похмелья мозг.
– Что ты здесь делаешь? – спросила я.
Насколько мне было известно, Бентли посещал этот дом только однажды, накануне, когда заезжал за мной. Он и Уильям не были из тех неразлучных братьев, которые могут заявляться друг к другу домой без предупреждения.
– Я проезжал мимо и решил тебя проведать, – сказал Бентли. – Мне не понравилось, как все закончилось вчера вечером.
– Слушай, Бентли, я понимаю, что ты от всего сердца, но я правда себя сейчас не очень хорошо чувствую. Может, встретимся в другой раз? Когда я буду хотя бы нормально одета?
Мне не нравилось, что Бентли видит меня в таком уязвимом состоянии. На мне была одежда, какую я обычно приберегаю в первые несколько недель отношений – до того момента, когда уже вполне уверена, что парень не бросит меня из-за безразмерной футболки и непричесанных волос. А еще мне не нравилось, что меня по-прежнему волнует его мнение о моем внешнем виде: даже после того, как он унизил меня.
– Пожалуйста, Ханна. Я купил тебе бургер. Ты невеста моего брата. Нам важно поладить.
Бентли мог сказать что угодно после «я купил тебе бургер», и я бы уже сдалась.
Даже в тяжелейшем похмелье я следила за тем, чтобы не оставить пятен на девственно-белом диване. Я соорудила скатерть из бумажных салфеток и достала бургер из пакета. Не помню, когда в своей жизни ела что-то настолько вкусное. Я глотнула газировки. Я никогда особо не пила газировку, тем более после переезда к Уильяму. Не помню, чтобы кола была такой тягучей и сладкой у меня на языке.
– Слушай, – начал Бентли, пока я ела, – я понимаю, что на суде между нами все было странно. То, что случилось… Это была ошибка, хорошо? Иногда, когда я слишком много выпиваю, я просто не могу себя контролировать.
Я поняла, что он говорит о поцелуе, не произнося слова «поцелуй», но все же почувствовала облегчение. Мы наконец обсуждали это вслух.
– И то, что я сказал вчера, – продолжал он, – это тоже ошибка. Уверен, ты действительно любишь моего брата. Вы так много выстрадали вместе, и я рад, что у него есть ты.
Картошка фри была соленой и горячей. Обычно я предпочитаю есть ее с кетчупом, но я была слишком голодна, чтобы его искать. От еды мне захотелось спать. Слова Бентли перестали достигать моего сознания, когда я доела последний кусочек бургера. У меня начали закрываться глаза.
Я должна была догадаться, что это Бентли. Столько месяцев я играла в детектива, а не увидела того, что было прямо у меня перед глазами.
Бентли сидит напротив меня. Он по-прежнему выглядит очень привлекательно, даже сейчас. Я должна испытывать к нему отвращение, но вместо этого испытываю отвращение к самой себе за то, что думаю о его привлекательности.
Подсказки были прямо передо мной, мне просто не хватило ума сложить их в единое целое. Убийства, которые преследовали Уильяма по пятам, словно грозное проклятие. Келси Дженкинс, которую убили ровно в тот момент, когда он должен был отправиться в тюрьму навсегда. Мужчина в баре, который поприветствовал Бентли так, будто он бывал там много раз. Они настолько похожи, Уильям и Бентли, что почти неотличимы друг от друга. Особенно для того, кто не знает, что искать.
И все же оставался один вопрос.
– В каком смысле ты взял то, что тебе причиталось?
– Анна Ли не была такой невинной, какой себя выставляла. Уверен, братец тебе никогда об этом не рассказывал, но у них была небольшая интрижка до того, как я возник на горизонте. Видимо, он ее не удовлетворял или же она, как и ты, была из тех женщин, которых невозможно удовлетворить. Как бы то ни было, она наткнулась на меня, когда я сидел и ждал Уильяма в лобби его офиса, чтобы вместе пойти на ужин.
Мы пошли выпить, чтобы я поделился с ней своим опытом. Она всегда использовала это выражение. Завершили мы вечер в гостиничном номере. Я спросил ее про мужа, но она ответила, что он даже не заметит ее отсутствия, потому что допоздна будет пить с друзьями, как обычно. На самом деле не могу винить ее за романы на стороне. Анна Ли любила грубый секс. А ее муж был скучным и ванильным. Он умел только залезать на нее сверху и засаживать. А она хотела чего-то большего. А то, что она крутила еще и с Уильямом, было словно вишенка на торте.
Бентли смотрит на меня, пока говорит. Я вспоминаю, как он прижал меня к стене в баре и поцеловал – сколько же раз я думала о той ночи! Я не понимаю, чего он хочет от меня сейчас. Чтобы я возбудилась или ужаснулась? В любом случае я пытаюсь сохранять неподвижное, невозмутимое выражение лица.
– Но почему ей пришлось умереть? – продолжала допытываться я.
– Я не собирался убивать ее. Сперва не собирался. Говорил себе, что я не убийца, что я – не Уильям.
– Уильям не убийца, – возражаю я. – Или есть какие-то доказательства?
Бентли смеется.
– А вы с Уильямом совсем друг друга не знаете, да? Он никогда не рассказывал тебе о Грейси?
Я роюсь в закоулках памяти, вспоминая это имя. Как бы я ни притворялась, что сочувствую жертвам, моя жизнь вертится вокруг мужчины, который заставил их страдать.
– Грейси из записок! – вслух произношу я.
Теперь уже Бентли выглядит озадаченным.
– Каких записок?
– В доме ваших родителей я нашла записки от Грейси Уильяму в его столе. Я решила, что они ничего не значат.
Я впервые вижу Бентли по-настоящему рассвирепевшим – так, наверное, и должен выглядеть серийный убийца. Мне страшно, что сейчас он не выдержит и убьет меня сразу, на месте, так и не рассказав всю историю. Я понимаю, что сейчас самое неподходящее время для смерти, и ставлю четкие рамки: не раньше, чем я все разузнаю; не раньше, чем я целиком и полностью удовлетворю свое любопытство.
– Грейси была моей девушкой, – произносит он. – Уильям убил ее.
С учетом того, что целый год своей жизни я потратила на доказательства вины Уильяма в серии убийств, это утверждение не должно меня шокировать. Но шокирует. Вынуждена признаться, я несколько расслабилась, живя с ним под одной крышей. Это как жить с большой кошкой, а потом удивляться, что тебе внезапно откусили руку.
– Грейси училась на втором курсе, а я на последнем. Она во многом была как Анна Ли. Очень умная и взрослая для своего возраста. Мы познакомились, когда она приезжала к нам делать задание вместе с Уильямом. Я встречался до Грейси с другими, но это были мои первые серьезные отношения. Мы даже обсуждали отношения на расстоянии после моего поступления в университет, хотя я и не представлял, что пойду на такое.
– Как она умерла?
Бентли встает и начинает расхаживать по комнате. Я снова нервничаю, когда он нависает надо мной, как человек на пороге преступления.
– Мы были на летней вечеринке. Совершенно подростковой. Уильям напился. Он скажет, что все было иначе, но на самом деле это так. Уильям напился, и ему показалось отличной идеей купить наркотики. Они с Грейси куда-то улизнули, насколько я понял. Грейси вообще не принимала. Она и алкоголя-то мало пила.
Бентли качает головой.
– Я не знаю, что именно случилось тогда в лесу. Я знаю только, что посреди ночи Уильям позвонил отцу и сказал, что ему нужна помощь. Грейси нашли на следующий день у дома, где проходила вечеринка, с явными признаками передозировки. Полиция так и не связала случившееся с Уильямом, но я знал, что он замешан. Он все повторял, как ему жаль, – снова и снова. Какое дурацкое слово. Он просил меня ударить его, но я отвечал, что не этого хочу.
– Значит, вместо этого ты убил пять женщин?
– Я убил пять женщин, чтобы сделать то, чего не сможет стереть мой отец.
– В смысле не сможет стереть твой отец? Ты думаешь, он смог скрыть обстоятельства смерти Грейси?
Бентли фыркнул.
– Ну конечно! Он всегда так поступает. Он вмешивается или платит тому, кто вмешается за него. Могу представить, как его корежило, когда Уильям предстал перед судом. Он думает, будто у него есть какой-то иммунитет, словно он президент или что-то в этом духе.
Я вспомнила, как Марк ездил по разным локациям, где исчезли женщины. Лорен была права: он проводил собственное расследование, пытался понять, как вся ситуация выскользнула из-под его тотального контроля.
– Знаешь, – сказал Бентли, снова присаживаясь на стул. – Когда я начинал, у меня не было намерения их убивать. Я хотел переспать с Анной Ли, уничтожить все, что у них с ней было, и на этом закончить. Но когда я накинул веревку ей на горло – мы тогда просто развлекались, – я почувствовал панику Уильяма. Ее смерть ломала образ чувствительного феминиста, который он так тщательно выстраивал. Он не такой, запомни. Неважно, насколько удачно он притворяется. Я никогда не думал, что способен на такое, но, когда переходишь маленькую черту, уже гораздо проще перейти большую. Ты сама это знаешь, да, Ханна?
– Не надо нас сравнивать. Мы не одинаковые.
– А я думаю, одинаковые. Нам обоим скучно, и мы ищем смысл. Тебя заводит мысль о том, чтобы быть убитой, а меня заводят убийства. Не такая большая разница.
– Но что случилось после Анны Ли? Ее было недостаточно?
– Кимберли сама виновата в своей смерти, – сказал Бентли и глянул на меня. – Практически как ты. Она постоянно болтала, задавала много вопросов. Я поехал в тот район через пару дней после смерти Анны Ли – как ты понимаешь, брат был опустошен, и я поехал к нему в квартиру, чтобы поддержать. А по пути домой остановился на заправке. Она узнала меня. Я и раньше там останавливался.
– Ты для этого убил Джилл и Эмму? Чтобы он решил, что сходит с ума?
– Отчасти. Уильям так говорил о Джилл, что я сразу понял: она ему интересна. Он был прав, она была интересной. Я понял это, когда сводил ее на ланч. Интересной, но неуверенной. А вот Эмма меня с романтической точки зрения совсем не интересовала. Она была скорее во вкусе брата. Но мне показалось забавным разом перевести все стрелки на него.
– Ты специально навел полицию на Уильяма?
Бентли пожимает плечами.
– Наверное, можно и так сказать. В детстве мы постоянно это делали – устраивали друг другу неприятности. Он должен был с самого начала догадаться, что это я.
– А что насчет Келси Дженкинс? Очевидно, ты понимал, что не сможешь повесить это на Уильяма.
– Слушай, я хотел досадить Уильяму, а не запрятать его в тюрьму до конца жизни. Я решил, что, если еще кто-то умрет, это поможет его защите. Тебе повезло, что это оказалась не ты, Ханна. Я знаю, ты была в канаве той ночью. Ты же не думала, что это совпадение, правда? Что тело нашли сразу после твоего визита? Я мог бы легко и просто убить тебя прямо там и тогда, но мне нравились наши милые беседы, так что я оставил тебя в живых. Я думал – суд закончится и мы больше никогда друг друга не увидим. Представь мое удивление, когда ты снова появилась после суда! Я надеялся на лучшее – что Уильям просто с тобой поиграется; но выяснилось, что ты ему действительно нравишься. Такая жалость, Ханна. Мы почти стали семьей. Если бы ты только перестала копать, просто позволила бы себе успокоиться. Иронично, не правда ли, что мой брат сам купил спички, которые в итоге привели тебя к гибели? Он как будто своими руками совершил убийство. Я осознавал весь риск похода в тот бар, но мне нужно было узнать, что именно ты обнаружила. Если бы не Рики, не этот тупой мужик, который все время лезет куда не надо… Я заметил выражение твоего лица, когда он узнал меня, и понял, что рано или поздно ты все равно сложишь два и два. Но все не так плохо. По крайней мере, ты не будешь до конца жизни сидеть на шее у нашей семьи.
– Я никогда ничего не просила у вашей семьи.
– А тебе и не приходилось, ведь так? Уильям давал тебе все, что душе угодно, потому что хотел стать лучшим человеком, встречаясь с такой девушкой, как ты. Он даже не представлял, насколько ты на самом деле отвратительна.
– Я не отвратительна.
У меня даже не получается произнести это искренне.
Бентли поднимается со стула. Он подходит ко мне поближе и наклоняется. Все мои мышцы готовятся к принятию смерти.
– Помнишь, как мы поцеловались, Ханна? – говорит он мне на ухо.
– Ты поцеловал меня, – поправляю я. Меня беспокоит мой запах: изо рта все еще тянет перегаром, а штаны для йоги не просохли от мочи.
– Только потому, что ты этого хотела.
– Я люблю Уильяма.
– До сегодняшнего дня ты считала его убийцей.
– Нет, я считала, что он может быть убийцей. Есть разница.
– То есть этого недостаточно, чтобы не заводить отношений? – Бентли выпрямляется и складывает руки на груди. Он выглядит как человек, уверенный в своей правоте.
– А что насчет Вирджинии? Она знает, что ты сделал?
– Я не хочу говорить о Вирджинии.
Это не кажется честным условием дискуссии, но я не в том положении, чтобы спорить.
– Ладно, – говорю я. – Может, я и считала Уильяма виновным, может, мне и понравился твой поцелуй, и, может, я пользовалась деньгами твоей семьи. Ты это хотел услышать?
Бентли улыбается.
– Я знал, что тебе понравилось, когда я тебя поцеловал. Мне тоже понравилось.
Даже сейчас мне приятно, что такой мужчина, как Бентли, мог получить удовольствие от поцелуя со мной. Несмотря на все феминистические лозунги, я никогда не могла полностью избавиться от желания нравиться мужчинам. Я даже не уверена, что умею полностью наслаждаться собой. В те моменты, когда я люблю себя больше всего, я вижу себя чужими глазами.
Когда Бентли наклоняется для поцелуя, я принимаю его.
– Тебе понравилось?
Да, мне понравилось, и я ненавижу себя за это, но я уже много месяцев играю в эту игру. Нет большой разницы между поцелуем с мужчиной, которого ты считала серийным убийцей, и мужчиной, который действительно им является. Меня поражает мысль, что это, возможно, мой последний поцелуй в жизни. Что Бентли, возможно, последний мужчина, который прикоснется к моему телу, пока я еще жива и могу это чувствовать. Я столь о многом жалею, что бесполезно и перечислять.
Я снова целую Бентли в ответ. Я осознаю, что ждала этого – какого-то разрешения того вечера в баре. Только я не понимала, что, скорее всего, он разрешится моей смертью.
У меня нет мороженого. У меня есть лишь мужчина напротив.
– Я трахну тебя, если оставишь меня в живых, – шепчу я Бентли на ухо, и он смеется.
– Ох, Ханна. Ты мне правда нравишься.
Мы смотрим друг на друга, пока он развязывает на мне веревки. Я честно предпринимаю попытки к побегу, но это выглядит совершенно театрально, когда он хватает и удерживает меня на месте, чтобы я не дергалась.
– Не делай так, – говорит он.
Мы снова целуемся. На одну секунду мы оба оказываемся свободны и опускаемся на землю. Пол холодный, но мне плевать. Любое ощущение ценно, ведь я понимаю, что мне их осталось совсем немного. Бентли завязывает веревки так, что мои руки оказываются у меня над головой. Я понимаю, что он проделывал это много раз. Когда я пытаюсь представить, как выгляжу, когда вот так лежу перед ним на полу, вместо своего лица я вижу лицо Анны Ли.
Он медленно стягивает с меня спортивные штаны. Я на секунду смущаюсь, что на мне надето что-то настолько несексуальное, но потом отбрасываю остатки смущения. В моей жизни больше не осталось для него места.
Я уже не пытаюсь делать вид, что не хочу трахнуться с Бентли или что это происходит помимо моей воли. Мы займемся сексом, а потом он убьет меня, и меня запомнят, как и всех тех женщин до меня. Есть что-то настолько логичное в этой неизбежности, что я почти ощущаю спокойствие.
Он касается моего клитора, и меня поражает, что его волнует мое удовольствие, хотя он угрожает убить меня. Я постанываю, даже не пытаясь провести границу между удовольствием и болью.
Люди почему-то считают, что у жестоких мужчин маленькие пенисы, но в случае Бентли это не так. Он стягивает штаны, и я так ахаю, увидев его, что Бентли смеется. Бентли входит в меня, и я думаю:
– Ты уверен, что хочешь убить меня? – шепчу я Бентли, когда он кончает.
– Я должен, – отвечает он, подстраиваясь под мой тон.
Он целует меня в лоб. Этот жест – скорее отцовский, нежели сексуальный – напоминает мне об Уильяме. Потом он медленно выходит.
Небо за окнами чернильно-черное и беззвездное, как будто мы с Бентли остались последними живыми существами во Вселенной. Это как в игре про необитаемый остров, где человеческий род обречен на вымирание, потому что двое оставшихся людей вынуждены убить друг друга.
Есть что-то умиротворяющее в этом осознании. Как-то я читала в одной статье в интернете, что восстанавливающий эффект отпуска заключается не в самой поездке, а в ожидании отдыха. Сила смерти заключается в ее неизбежности в сочетании с непредсказуемостью. Мы все знаем, что она придет; мы просто не знаем когда, и это делает ее такой пугающей. Но не для меня. Я уже все о ней знаю, потому что нашла ее в теле живого мужчины.
Я всегда удивлялась, как людям, приговоренным к смерти – будь этот приговор вынесен терминальной стадией рака или озвучен судьей, – удается держаться перед лицом надвигающегося небытия. Когда наступает моя очередь, чувство спокойствия, какого я никогда не могла достичь с помощью медитации, разливается по всему моему телу. У меня расслабляются челюсти, шея. Каждая мышца принимает свою судьбу. Я ощущаю почти что облегчение: слава богу, мне больше ни о чем не придется волноваться.
Как только я полностью принимаю свою надвигающуюся смерть, дверь с грохотом открывается. Бентли по-прежнему наполовину обнажен, трусы спущены на щиколотки. А я уже отпустила все свои ментальные привязки к этой земле: мои мечты, эмоциональные отношения, планы, которые я строила на грядущие недели и месяцы… И как же больно, когда они снова наваливаются на меня своей тяжестью.
– Уильям, – произносит Бентли.
Я лежу на полу, и отсюда мой жених кажется гигантом. У него раскраснелось лицо, как будто он бежал. Пистолет из коробки в кабинете торчит из кобуры на поясе. Мои штаны и трусы валяются на полу рядом со мной. Я чувствую, как сперма Бентли медленно вытекает из меня, оставляя пятно на бетоне. Я одновременно и жертва, и соучастница.
– Помоги, – ахаю я.
И все-таки, в конце концов, во мне еще остался инстинкт самосохранения.
Уильям хватает Бентли, который едва успевает натянуть штаны, и впечатывает его в стену. Это даже звучит страшно. В этот момент я понимаю, что никогда не видела настоящего насилия – только по телевизору.
– Я сказал тебе держаться от нее подальше, – говорит он.
Уильям замахивается на Бентли, который загнан в угол с наконец-то застегнутыми штанами. Кулак Уильяма попадает в цель, и он делает шаг назад, чтобы ударить снова. Бентли удается высвободить руку, и Уильям оступается, когда ему дают сдачи. Пока еще непонятно, кто выйдет из драки победителем. Бентли выше Уильяма, но Уильям сильнее из-за своих маниакальных тренировок. В каком-то смысле каждый его удар – это удар Джилл, если следовать логике транзитивности физического воздействия.
Хотя ноги у меня свободны, довольно сложно двигаться с завязанными за головой руками, и мое полуголое тело беспомощно извивается на жестком полу. Дурацкое, беспомощное положение. Мне удается отползти в угол комнаты и покинуть радиус поражения карающих кулаков обоих мужчин.
– Ты позвонил в полицию? – спрашиваю я Уильяма.
Он не отвечает, и его молчание намекает, что подмоги ждать не стоит. Моя жизнь зависит от того, кто победит в схватке. Их движения выглядят почти отработанными, и я ясно вижу, что они дрались раньше. У них обоих идет кровь, а глаз Уильяма начал опухать. Я всегда мечтала, чтобы мужчины подрались за меня, но только не так.
Наконец Уильям роняет Бентли на пол. Он достает пистолет из-за пояса и целится в голову Бентли, усевшись на него сверху.
– Ты кусок дерьма, – говорит Уильям. – Я должен был это сделать еще очень давно.
Я уже предвижу, что произойдет дальше. Уильям застрелит Бентли, мы сложим его останки в мусорные пакеты, которые Бентли подготовил для меня, а потом скинем труп в канаву. Каким-то образом полиции удастся выяснить, что на самом деле это Бентли был серийным убийцей, и, кто бы ни выкинул его тело в канаву, он совершил это в качестве акта социальной справедливости. А затем мы устроим свадебную церемонию, которая обойдется дороже, чем дом моих родителей. Если убийство брата и последующее сокрытие его тела не скрепляют брак, то я не знаю, что они еще делают. Уильям никогда не узнает, как мое тело вожделело Бентли, прежде чем он зашел в комнату, как я многие месяцы вспоминала о поцелуе, который мне подарил Бентли. Как отчаянно я хотела, чтобы Бентли меня трахнул в последние несколько минут перед моей предполагаемой смертью. Эти секреты я сохраню внутри себя навсегда.
Только Уильям не убивает своего брата.
Его хватка на горле Бентли ослабевает, и его глаза, полные гнева, смотрят на Бентли сверху вниз.
– Я хочу, чтобы ты исчез, – говорит он. – Из Джорджии, из Соединенных Штатов. Уезжай куда-нибудь далеко, где тебя никто не найдет, и никогда не возвращайся.
Бентли аномально пассивен. Впервые с нашей встречи я вижу на его лице страх.
– Ты должен оставить меня в покое. Должен оставить Ханну в покое. Если я еще хоть раз тебя увижу, то пощады не будет. Я убью тебя в ту же секунду. Слышишь? В ту же секунду. И как только ты сдохнешь, я позабочусь о том, чтобы все узнали о твоих преступлениях. Полиция, Вирджиния, твои дети. Я выкуплю билборд и напишу на нем большими буквами:
– Я слышу, – заикается Бентли.
Ему на голову с лица Уильяма капает кровь.
– Ты даешь слово, сукин ты сын?
– Даю слово.
– А сейчас я встану, а ты уйдешь. Я хочу, чтобы ты исчез сегодня. Если я где-то хоть полушепотом услышу твое имя, то сразу позвоню в полицию и пошлю их туда. Чтобы смыть твои грехи, всего отбеливателя мира не хватит. А потом я приду за тобой сам, понятно? И ты пожалеешь о том, что не сидишь за решеткой.
– Я понял, – говорит Бентли, и в его голосе столько страха, будто он стал другим человеком.
Уильям медленно встает с брата, но по-прежнему держит пистолет нацеленным на него. Бентли поднимается; все его тело словно одеревенело. На секунду мне кажется, что он отважится на последний решительный выпад, но Бентли останавливает взгляд на Уильяме, потом на мне, а затем разворачивается и выходит из комнаты.
По моим щекам бегут слезы. В этот момент я просто не в состоянии определить, почему именно я плачу.
– Ты спас меня, – всхлипываю я.
Уильям ничего не отвечает. Он яростно пытается развязать веревки на моих руках и в итоге разрезает их ножом, найденным в чемоданчике у Бентли. Я с содроганием представляю, какие останки Анны Ли, Кимберли, Джилл, Эммы и Келси могли осесть на этом лезвии.
– Ты ранена? – спрашивает Уильям, наконец освободив меня от веревок.
Я бросаюсь ему на шею и глубоко вдыхаю. Это запах Уильяма, но теперь смешанный с кровью. Аромат успокаивающий, знакомый.
– Нет, ты пришел как раз вовремя, – говорю я, а в это время вина впивается мне в сердце, как до этого веревки впивались мне в запястья. – Спасибо, – твержу я. – Спасибо тебе.
Какая-то часть меня хочет остаться здесь навсегда. Бывает, твой самолет приземляется в новом городе, и тебе нужно ждать, пока чемодан выползет на багажную ленту, потом садиться на такси, потом регистрироваться в отеле – все эти мелкие хлопоты, связанные с обустройством в незнакомом месте. В самолете, конечно, неудобно, но там хотя бы привычно.
Но все же я понимаю: как бы ни сложились обстоятельства, то, что возникло между мной и Уильямом в эту самую секунду, обречено на гибель. В конце концов, я всегда ждала убийцу, а не спасителя.
Уильям аккуратно подбирает мою одежду с пола, снимает рубашку и накидывает мне на плечи. Я податлива, как больной ребенок под присмотром родителей. Пожалуйста, пожалуйста, сними этот жар.
Мы выходим из комнаты, и я понимаю, что мы в том же самом офисном здании, где расположена юридическая фирма семьи Томпсонов. Вот она – вторая локация, которую искало, но так и не нашло обвинение. Поскольку офисы находятся в другом крыле здания, никто не слышал моих криков. От меня не ускользает ирония ситуации: оказавшись в этом здании в руках убийцы на волоске от смерти, я оказалась ближе всего в жизни к шестизначной зарплате.
Мы не разговариваем в машине по дороге домой. Лицо Уильяма все еще красное, челюсти стиснуты. Я бессмысленно пялюсь в окно. Мир все еще на месте.
Оказавшись дома, я, не говоря ни слова, отправляюсь в душ, и Уильям следует за мной. Мы не занимаемся сексом. Вместо этого он покрывает поцелуями все мое тело. Я тоже все еще на месте.
Он осматривает меня на предмет травм, но ничего не находит. По крайней мере, снаружи.
После душа я заворачиваюсь в покрывало из нашей спальни и присаживаюсь на диван. Я не знаю, как снова срастись со своей кожей. Сейчас то ли поздняя ночь, то ли раннее утро – в зависимости от концепции времени. Я пока не до конца верю, что при наступлении утра взойдет солнце.
Уильям садится рядом со мной.
– Нам надо расстаться, – говорит он.
– Что? Я думала, ты любишь меня.
– Я люблю тебя. Но я не могу тебе доверять, – отвечает Уильям.
Оказывается, он целый день обдумывал серьезный разговор по поводу наших отношений с Бентли, который должен был состояться, когда он вернется домой с работы.
– Я заподозрил неладное, когда подобрал тебя тогда у бара, – говорит он.
Только когда он вернулся, меня уже здесь не было. Уильям заподозрил что-то совсем неладное, когда увидел мой телефон и сумочку. И тогда же он обнаружил мой блокнот со всеми заметками и рассуждениями о том, действительно ли он серийный убийца или нет.
– Извини, – прошу прощения я, но слегка запоздало.
Мне уже никак не реабилитироваться в его глазах. По выражению его лица я понимаю, что это непростительно: вести секретное расследование и втихомолку копать под своего жениха, когда он так великодушно принял тебя в свой дом и обеспечил еду и крышу над головой.
Уильям не обращает внимания на мое извинение.
– Я понял, что ты была с Бентли, – сказал он. – И я знал, что он был на работе, потому что видел его.
– Ты его видел?
– Бентли не допустил бы, чтобы мелочи типа похищения моей невесты пересекались с его рабочими оплачиваемыми часами, – объясняет Уильям. Слово
Уильям взял свой пистолет, отправился в офис и стал исследовать лабиринты здания, пока не нашел меня.
– Я очень рад, что успел вовремя, – сказал он.
– Не могу поверить, что это с самого начала был Бентли. Я чувствую себя такой идиоткой. Зачем ты хранишь в столе всю эту дрянь, из-за которой я подозревала в убийствах тебя?
– Какую дрянь?
– Ну, знаешь, спички, резинку для волос, карточку из спортзала. Сувениры после убийств тех женщин. Я нашла их в твоем столе в той же коробке, что и пистолет.
Лицо Уильяма скривилось в горькую гримасу.
– Еще когда мы были детьми, Бентли прятал у меня в комнате всякие штуки, чтобы мне попало. Однажды он спрятал у меня мертвого кролика. Это было отвратительно.
– Он сказал, что это сделал ты.
Уильям горько усмехается.
– Не могу поверить, что ты была со мной, Ханна, если такое обо мне думала. Это все Бентли. Кролик, убийства.
– И Грейси тоже?
При упоминании этого имени Уильям напрягается.
– Что ты сказала?
– Бентли рассказал мне, что случилось с Грейси. Он сказал, что это ты ее убил.
Уильям надолго замолкает.
– Я любил Грейси, – наконец произносит он. – А она начала встречаться с моим братом. Это было, мягко скажем, болезненно. Однажды ночью мы были на вечеринке и оба напились – очень сильно. Мы вместе улизнули куда-то в лес и начали целоваться. Я понимал, что это неправильно, но не мог удержаться. В те времена Бентли принимал много запрещенного и, видимо, подсадил на это Грейси, потому что она предложила и мне. С порошком что-то было не так, и Грейси сразу стало плохо – очень плохо. Я не знал, что делать. Я не мог позвонить в скорую, потому что не хотел устраивать ей неприятности. Я не мог позвонить Бентли, потому что не хотел, чтобы он узнал о произошедшем между нами. Я просто сидел и смотрел, как она умирала. Это был худший момент в моей жизни. Это уничтожило меня. Это продолжает меня уничтожать. Именно поэтому, когда меня арестовали, я почти обрадовался. Меня как будто наконец наказывали за то, что я натворил.
Уильям весь сгибается и поникает, его взгляд упирается в пол. Теперь я вижу его по-новому. Уильям действительно убийца, но не такой, как Бентли. Он убил бездействием. Он смотрел, как Грейси принимает наркотики, потом смотрел, как она умирает, а потом позволил своему отцу скрыть все улики. Он и в самом деле хранил воспоминания о своем преступлении; только я ошибалась насчет жертвы. Вот почему он хранил записки от Грейси все эти годы. Вот почему он ведет себя как человек, снедаемый виной.
– Ты знал, что это был Бентли?
Тяжелый вопрос. Как будто воображаемый тент над нашей головой вот-вот нальется тяжестью и окатит нас ледяной водой.
– Да, – наконец сказал он. – Но долгое время не догадывался. Женщины умирали вокруг меня как мухи. Ты хотя бы представляешь, насколько это было страшно? Несколько дней я всерьез рассматривал вероятность, что каким-то образом делаю это во сне или у меня есть зловещее альтер эго, которое по ночам захватывает контроль над моим телом. Но, как выяснилось, никакого альтер эго не было. Только Бентли. Всегда был только Бентли.
– Почему ты не сообщил полиции?
– Тут все сложнее, чем кажется. На тот момент я уже был подозреваемым. И я никак не мог связать убийства с Бентли. К тому же он мой брат. Я не мог сделать это с ним, с нашей семьей. Особенно после всего, что уже сделал. Однажды мне с рук сошло убийство, и я прожил с этим всю жизнь. Мне казалось даже справедливым, что ему предстоит то же самое.
– Ты позволил убить тех женщин, – говорю я.
Уильям неловко ерзает на месте, когда я повышаю голос. Я вижу его как будто в первый раз. Этот человек настолько погряз в ненависти к себе, что готов позволить другим людям страдать, если в результате пострадает и он.
– Пожалуйста, успокойся, Ханна.
– Я не хочу успокаиваться!
– Ты не знаешь мою семью, – продолжает он.
– Я, возможно, единственный человек, который знает твою семью, – парирую я. – А как же Вирджиния, дети?
– Бентли никогда бы не навредил им.
– Есть много способов навредить человеку, не прибегая к убийству.
– Это больше не имеет значения, понятно? Он исчез. И больше не вернется. Я об этом позаботился.
– И что они подумают? – спрашиваю я. Что хуже: иметь отца – серийного убийцу или не иметь отца вовсе? Преступные наклонности передаются по наследству? Я думаю о ребенке в утробе у Вирджинии. Неужели каждый ребенок – потенциальный убийца? Все-таки, имея семью, невозможно избежать психологических травм, сопутствующих этому опыту.
– Я позабочусь о них, – говорит Уильям. Я знаю, что это правда. В конце концов, ему нравилось заботиться обо мне. Для него это в своем роде искупление, как я теперь понимаю. Заботясь обо мне, он будто заглаживает вину перед Грейси.
Внезапно я чувствую страшную усталость. Запястья и щиколотки начинают ныть после веревок, которыми меня связал Бентли.
– Идем в постель? – говорю я.
– Я собирался поспать в гостевой комнате, – сдержанно отвечает Бентли.
– Пожалуйста, – прошу, умоляю я. – Я просто хочу, чтобы кто-нибудь меня обнял.
– Хорошо, – уступает Уильям.
В итоге он все-таки трахает меня, в последний раз. Он не связывает меня и не пытается убить, и я не дохожу до оргазма. Наверное, он все-таки никогда не был тем человеком, который мне нужен.
Дом моего детства в точности такой, каким я его оставила, не считая швейной машинки, расположившейся в моей комнате. Хоть мама и говорит, что она мне рада и я могу оставаться сколько нужно, я чувствую ее расстройство, когда помогаю ей перетаскивать коллекцию тканей в недоделанный подвал.
На стенах она ничего не трогала. Постеры из времен моего детства, фотографии с моими прежними друзьями висят на своих местах. Сначала было сложно их выкидывать, но как только я вошла во вкус, то даже получила от этого удовольствие. У меня хорошо получается избавляться от вещей, которые больше не приносят пользу.
Я перекрашиваю лиловые стены в спокойный серый. Мама как будто грустнеет, когда я показываю ей комнату.
– Что такое? Я думала, тебе понравится, – говорю я.
– Раньше мне как-то больше нравилось… – отвечает она без объяснений.
Мы не говорим о том, что случилось с Уильямом. Помогая мне разбирать вещи, мама наткнулась на мое обручальное кольцо, спрятанное в коробке. Она достала его, посмотрела, как играет бриллиант на свету, убрала кольцо обратно в коробку и ничего не сказала. Есть вещи, которые родителям не стоит знать о своих детях.
Я устроилась бариста в местную кофейню, куда ходила после школы делать домашнее задание. Я потихоньку знакомлюсь с постоянными посетителями, которые каждый день по очереди читают местную газету, будто сидят за одним большим столом. Я запоминаю их любимые напитки и выпечку, и эта информация занимает в моей голове место, раньше выделенное подо что-то другое. Самые приятные уже запомнили мое имя и каждое утро здороваются со мной как с другом. Только я им не друг. Не совсем.
Иногда мне хочется иметь шрам. Что-нибудь страшное, затмевающее внешний облик. Здесь никто не знает, кто я, и, по идее, это хорошо. Несколько раз в неделю я хожу на занятия по йоге после дневной смены и всегда стелю свой коврик в дальнем углу. Я немного набрала вес, и дорогие спортивные костюмы, которые купил мне Уильям, уже не налезают. Но это ничего, ведь теперь никто в зале не смотрит на меня и не гадает, каково быть девушкой серийного убийцы. Быть невидимой нормально. Я любила Уильяма не за славу. Мне вообще не за что было любить Уильяма. Так просто получилось.
Я думаю написать мемуары. Но не знаю, с чего начать и чем закончить. Не знаю, как рассказать свою историю, не раскрывая правды о Бентли, а тем самым и об Уильяме.
Периодически я рассылаю резюме. Я особо не смотрю на описание вакансий и просто откликаюсь на все подряд. Полагаю, именно так должен поступать человек в моей ситуации. Я решила позволить карьере выбрать меня, а не наоборот. Я сходила на пару собеседований, но приглашений не получила. Боюсь, есть во мне что-то такое – тот самый запах, – что отталкивает от меня работодателей.
Я несколько раз встретилась с друзьями, пока не поняла, что это меня только расстраивает, так что сейчас предпочитаю сидеть дома и смотреть видео на ноутбуке. Моим друзьям известен какой-то вариант того, что со мной случилось, но они боятся просить меня рассказать историю целиком. Судя по их отстраненно-удивленным взглядам, Меган рассказала, что я поехала в Джорджию на суд, а потом влюбилась в Уильяма. Они никогда не поднимают эту тему; наши беседы вертятся исключительно вокруг погоды или недавно приготовленных блюд, но я чувствую, что у них на языках крутятся вопросы о мертвых женщинах. Когда от Меган приходит сообщение, что мне лучше не приходить к ней на свадьбу, я откликаюсь с пониманием, хотя мне становится невыносимо грустно.
Через несколько недель после возвращения домой я звоню Дотти. Они с мужем вернулись из поездки на Виргинские острова, где обновили брачные клятвы.
– После возвращения дела пошли на поправку, – сказала она. – Он изменился, стал лучше.
Дотти не говорит, что она тоже изменилась и стала лучше. Иногда стандарты, которые мы примеряем к другим людям, никак не соотносятся с теми, что мы примеряем к себе.
Дотти до сих пор общается с Лорен. Она встречается с парнем, с которым познакомилась на занятиях по уголовному праву. Дотти считает, что долго это не продлится.
– В юности мы все попадаем под воздействие каких-то чар, – говорит Дотти. – Мы гоняемся за чем-то очевидно вредным и опасным, лишь чтобы потом сказать, что мы это попробовали. Никому не нужны здоровые отношения в девятнадцать лет. Нужна только страсть.
Я вкратце рассказываю, что произошло между мной и Уильямом.
– Мы обручились. Но ничего не вышло.
Я по-прежнему пишу Уильяму письма. Он ни разу не ответил. Я даже не уверена, что он их получает. Его уход оставил ту же пустоту, что и другие расставания. Мне хочется поделиться с ним столькими незначительными и глупыми мелочами! Но я не могу.
Иногда я подумываю написать Вирджинии: рассказать ей обо всем, что случилось, и спросить, в порядке ли дети. Но никогда не нахожу нужных слов.
Я не переставая ем. По утрам в кофейне я съедаю бейгл, сдобренный крем-чизом, а потом на обед – сэндвич с чипсами. Я ужинаю с родителями и вовсю наслаждаюсь тяжелыми среднезападными запеканками, которые так уважает моя мама. Я всегда прошу добавки, потому что это приятно нам обеим. Когда я надеваю что-то из одежды и она оказывается мала, мне все равно. Я смотрю на себя в зеркало, и все, что мне приходит в голову, это – «О».
Я хожу на свидания с мужчинами из приложений для знакомств. У меня нет свежих фото, так что я выкладываю старые, где мне лет двадцать, и они всегда разочаровываются, увидев меня. Мне наплевать, потому что я тоже при виде их разочаровываюсь. Я прикидываю, что при самом неудачном раскладе они попытаются меня убить, а такое со мной уже было, и я выжила.
Эти мужчины не такие красивые, как Уильям. Они меня не завораживают. Это обычные люди с обычными работами и обычными братьями. С одним из них я сплю, и секс в целом нормальный, средний. Просто два рыхлых человека за тридцать трахаются. Никто не умирает.
Я читаю много книг. Детективы, в которых кого-нибудь убивают, и подозреваемым всегда оказывается муж. Книги стали наскучивать, потому что я довела свои способности литературного сыщика до совершенства и всегда до конца романа отгадываю, кто убийца. Но я продолжаю читать в надежде, что какой-то книге удастся меня по-настоящему захватить.
Но под слоем этой мутной воды, под монотонностью моих дней живет ожидание, что Бентли найдет меня и убьет.
Я вижу Бентли повсюду. Я краем глаза улавливаю его образ во время прогулки с родительской собакой или в соседнем ряду в продуктовом магазине и в каждом высоком белом мужчине, который заходит в кофейню в мою смену. Это, конечно, никогда не он. Пока нет. Оказывается, если ищешь серийного убийцу, он оказывается повсюду. Но я вовсе не из тех параноидальных женщин, которые везде видят опасность. Бентли попытался убить меня однажды, и он сделает это снова. Он не из тех людей, кто может отказаться от своей мечты.
Когда мы прощались в последний раз, Уильям заверил меня, что Бентли не будет пытаться меня найти.
– Он слишком боится полиции, – сказал он. – Даже если он окажется в одном с тобой штате, я без промедления позвоню в полицию.
Я знаю, что Уильям ошибается. Бентли рано или поздно придет ко мне, но не за тем, о чем думает Уильям.
Я подумывала обратиться в полицию и сообщить им все, что знаю, но в качестве доказательства у меня есть только мои слова, а они мало чего стоят. К тому же меня немного будоражит мысль, что Бентли все еще расхаживает где-то на свободе и выжидает, когда мы сможем встретиться снова. Это прибавляет пружинистости моей походке, когда я иду от машины к продуктовому или когда пробираюсь из ванны в свою комнату ночью. Хоть я и знаю, что он не прячется у меня под кроватью, от одного упоминания его имени у меня пробегают мурашки по спине. О тех моментах, когда я была связана и мы были вместе, я думаю чаще, чем следовало бы. В убийстве нет ничего сексуального, но это не мешает ему оставаться фантазией.
Макс Юлипский и Риз заходят в кофейню в конце марта, через шесть месяцев после моего возвращения. Сначала они меня не замечают, и я наблюдаю, как они изучают выпечку на витрине и в итоге останавливаются на хрустящих яблочных оладьях, которые решают взять на двоих.
Они ведут себя как двое влюбленных и постоянно прикасаются друг к другу. Мы с Максом никогда ничего такого не делали, когда спали вместе. Считалось большим везением, если кто-нибудь из его соседей оставлял кофе в древнем кофейнике на кухне.
– Ханна, – говорит Макс, увидев меня. Его глаза округляются.
Из инстаграма мне известно, что Макс устроился на нормальную работу и теперь ходит застегнутый на все пуговицы и каждый день отвечает на имейлы. Группа пока поставлена на паузу. Судя по постам, он абсолютно доволен этими переменами. И нигде не говорится, что он продался – только что пришло время.
– Привет, Макс, – широко улыбаюсь ему я.
Корни у медового блонда на моих волосах уже давно отросли, и я не потрудилась снова покрасить волосы. Они выглядят неопрятно, но возвращение к себе после короткого, но увлекательного путешествия – это всегда болезненный процесс.
– Что я могу вам предложить?
Макс заказывает черный кофе, а Риз – безалкогольный коктейль со льдом. Макс раньше осуждал девушек, которые заказывают сладкие напитки, украшенные карамелью.
Думаю, люди готовы откинуть все свои предрассудки ради любимого человека.
Я приношу Максу кофе, а Риз – ее напиток. Макс задерживается у стойки, пока Риз занимает место за столиком у окна.
– Как у тебя дела, Ханна? – спрашивает он.
– Просто отлично! – говорю я. – В прошлом году ездила в Джорджию на несколько месяцев. Это было потрясающе.
– Здорово, здорово. А сейчас чем занимаешься?
– Ну, сам понимаешь – эта работа временная. Пока не подвернется ничего получше. Я сейчас откликаюсь на самые разные вакансии.
– Понятно, – говорит Макс и снова смотрит на меня, прежде чем пойти присоединиться к Риз. Я замечаю, как он несколько раз оглядывается, но я игнорирую его. Это придает мне сил.
Я знаю, на что он пялится. Это стало невозможно скрывать, хотя я с самого начала и не пыталась. Я ношу это как отличительный знак, как символ чудом миновавшей меня смерти и жгучей страсти серийного убийцы.
Я кладу руку на свой раздувшийся живот, на свое беременное чрево. Ребенок пинается в ответ на мое прикосновение. Я не знаю, кто отец, но это и не имеет особого значения, ведь генофонд один. Ребенок сам расскажет, кто он, когда родится на свет. И я буду знать, кого винить, если снова начнут копиться трупы.
© А. И. Шейкина, перевод, 2025
© Издание на русском языке, оформление.
ООО «Издательство АЗБУКА», 2025
Издательство Азбука®
Тук-тук-тук!
Прошу прощения. Я привык трижды стучать по голове, когда на ум приходит нехорошая мысль или навязчивая идея. Сейчас я подумал о том, насколько хуже все складывалось бы, будь отец еще жив.
Хелен, можешь убрать этот фрагмент из записи. Хотя оставь. Пожалуй, он добавит достоверности моему рассказу.
Полагаю, стоит объяснить, что я наговариваю все это на диктофон, а милая Хелен потом напечатает мой роман для читателей. Она в некоторой степени отвечает за художественную часть: поправит текст, если я собьюсь с мысли и запутаюсь в словах. Однако я попросил ее по возможности сохранить все, мною сказанное, чтобы не упустить из виду ничего важного. Перед вами отчет об убийстве, произошедшем в отеле «Кавенгрин», – давайте сразу это обозначим.
Тук-тук-тук!
Вспомнил, как обнаружил труп.
Примечание для Хелен: перед публикацией уточни, пожалуйста, по-прежнему ли я хочу, чтобы постукивания оставались в тексте. Я знаю, мы уже обсуждали, что мое ОКР[291] играет в истории важную роль, но давай поговорим об этом еще раз, когда будешь работать над текстом.
Вы, наверное, удивляетесь, почему я сам не пишу свою книгу и зачем мне помощь Хелен. Видите ли, мне семьдесят три года. И, опережая ваше замечание, скажу, что я тоже знаком со многими за семьдесят, кто умеет пользоваться компьютерами, просто я не из их числа. Предпочитаю писать по старинке – ручкой по бумаге. Но когда Хелен и я впервые обсуждали идею с книгой, стоило ей взглянуть на мой почерк, как она тут же предложила воспользоваться диктофоном. Очевидно, йоркширский акцент расшифровать проще, чем мои каракули. Впрочем, я не обиделся. Мне редко приходится писать: разве что порой черкну пару линий на карте или кружок нарисую, чтобы отметить для постояльцев местные пабы и обозначить пешеходные маршруты. Или составлю список, чтобы не забыть купить молока и тому подобное.
А что касается того, что я стучу по голове, то так я делал всегда. Вернее, лет с восьми: отец стал меня поколачивать и требовалось потом как-то приходить в себя. Обычно я ничего не произношу, когда стучу. Но сейчас я буду проговаривать это для Хелен, а она уж решит, включать стук в книгу или нет. Всегда три раза. Все у меня повторяется трижды. Прежде чем выйти из комнаты, я три раза щелкаю выключателем. Трижды крепко сжимаю руль автомобиля, прежде чем отправиться в путь. Трижды стучу по стакану, перед тем как сделать первый глоток. Три раза вращаю кран, чтобы установить нужную температуру. (Это срабатывает, только когда я пользуюсь раковиной у себя дома, а не в отеле, где установлены новые автоматические смесители.) И когда я обнаружил тело, помню, что трижды моргнул, прежде чем бежать за помощью. Из-за этой заминки меня и заподозрили в преступлении. Предположительно, времени было достаточно, чтобы кого-то убить. Но об этом чуть позже.
И пускай мои слова немного смутят Хелен, для начала я хотел бы поблагодарить ее за то, что она решилась превратить мою болтовню в книгу. Хорошая она женщина, эта Хелен. Мы знакомы уже целую вечность. Хелен училась с моей младшей сестрой в одной школе. А когда та умерла, Хелен организовала похороны. Взяла на себя все заботы; даже нашла фиолетовые тюльпаны и напечатала маленькую фотографию моей дорогой Джози на листках с распорядком церемонии.
Эта книга – идея Хелен. Несколько лет назад она переехала в Лондон, где получила должность в каком-то престижном издательстве, и мы на некоторое время потеряли связь. Но, как и все остальные, выйдя на пенсию, она вернулась на север – подышать свежим деревенским воздухом, и наше общение возобновилось. Она говорит, что готова на все ради хорошей книги. Полагаю, именно поэтому она решила мне помочь. Скучает по работе. И это даже к лучшему – в одиночку я бы далеко не продвинулся.
Хелен дала мне наставления, о чем говорить и в каком порядке, она понимает, как правильно выстраивать повествование. Сначала надо сказать пару слов о моем прошлом, потом о работе в отеле, а затем перейти непосредственно к убийству и объяснению, почему я здесь оказался. Вам, наверное, интересно, где это «здесь». Шутки ради, пока не скажу. Может, я в тюрьме, или в маленьком домике в Долинах, или валяюсь на пляже Коста-дель-Соль. (Подсказка: я не в Испании.)
И последнее, о чем стоит сообщить в этой главе: меня зовут Гектор. Гектор Харроу.
Хелен просунула голову в дверь, попросила заранее не описывать, о чем будет глава, пусть и в общих чертах. Полагаю, я только что раскрыл тайну своего местонахождения. Хелен не заявилась бы вот так с бухты-барахты в тюремную камеру. Так что признаю́сь: я дома. Если точнее, в гостиной. Сижу в большом красновато-коричневом кресле «честерфилд», с чашкой чая без молока в руках и смотрю на маленький садик, огороженный каменной стеной; вид дополняют несколько пар носков и нижнее белье, развешанное на веревке. Надо не забыть занести вещи внутрь, пока не начался дождь.
Надеюсь, я не испортил вам впечатление этим признанием. Впереди еще много сюрпризов, не беспокойтесь.
Я не особый любитель рассказывать о себе. Всегда считал, что никому нет дела, что я думаю. Порой некоторые гости – обычно американцы – интересовались, на что похожа жизнь в Йоркширских долинах, но я старался отвечать как можно лаконичнее и часто привирал. А что бы я им поведал? «Ну, отец частенько, безо всякой причины избивал меня до полусмерти, но зато маменька готовила фантастический яблочный пирог, а сельские виды у нас тут просто великолепны». Им только неудобно бы стало. И я уверен, что руководство выдало бы мне по полной за то, что обескуражил гостей. Конечно, я никогда такого не делал. Всегда вел себя исключительно профессионально. За исключением того раза, когда меня допрашивали больше четырех часов. И даже стакана воды не предложили. А от вида крови и всего этого ужаса в горле пересохло.
Тук-тук-тук!
Тогда я впервые в жизни потерял самообладание. Показалось, будто в меня вселился дух отца. Расскажу о нем немного.
Отца звали Родни. Он наверняка там, внизу, в аду. Никаких сомнений. Он был алкоголиком: пил беспробудно, с того самого дня, как я родился, и до тех пор, пока сам не упал замертво. В таких непростых историях, как эта, всегда есть родители-алкоголики.
Хелен развеселила меня, когда мы впервые заговорили об этой части книги. Она сказала, что из меня получился бы идеальный главный герой из-за… тут она ввернула хорошенькое словечко, но я уже не помню какое.
Хелен, не забудь, пожалуйста, вставить тут это слово.
Из-за противопоставления [примечание редактора] моего тяжелого детства и довольно спокойной жизни, которую я вел, работая в одном из лучших загородных отелей Англии.
Школа стала для меня в некотором роде спасением. Правда, учился я неважно. Ходил в обычную общеобразовательную школу неподалеку – для гимназии я был недостаточно умен, не говоря уже об университете. И вообще, я понимал, что мне придется сразу же искать работу. Забавная история, как я попал в отель «Кавенгрин». Мне было всего шестнадцать. Отцу понадобилось пополнить запасы таблеток (которые, как я надеялся, не особо продлили бы жизнь его печени), поэтому я поехал за ними на велосипеде в местную аптеку. По пути я наткнулся на роскошный автомобиль, стоявший у обочины. Рядом с ним я заметил мужчину с тонкими седыми усами, одетого в костюм-тройку оливкового оттенка. В то время я ни разу не видел, чтобы кто-то так элегантно одевался, – во всяком случае, в реальной жизни. Мужчина, казалось, нервничал, и, подъехав ближе, я понял, что шина автомобиля села и напоминала теперь раздавленный сигаретный окурок.
– Молодой человек! – окликнул меня джентльмен. – Сюда!
Я остановился и прислонил велосипед к шаткой каменной ограде, которая тянулась вдоль дороги. Был солнечный день; помню, как переминался с ноги на ногу, пытаясь встать так, чтобы голова мужчины заслонила глаза от света.
– Дам два фунта, если поменяешь шину, – предложил он. – Три, если управишься меньше чем за десять минут.
Я видел, как отец менял шину, а в те времена два и уж тем более три фунта были большими деньгами, так что я сразу взялся за дело.
Пока я работал, мужчина не проронил ни слова, но я заметил, что он нетерпеливо притопывает ногой и постоянно сверяется с карманными часами. Закончив, я встал, отряхнул с рук грязь и спросил джентльмена, сколько времени у меня это заняло.
– Десять минут и три секунды, – объявил он. – Вот твои два фунта.
Он вручил мне две купюры.
Должно быть, вид у меня был не слишком довольный, потому что он спросил, все ли в порядке. Я понимал, что богатею лучше не хамить, поэтому поблагодарил его за предоставленную возможность и сказал, что, надеюсь, это поможет найти мне работу.
Он улыбнулся. Улыбка вышла кривоватой, но доброй. Он предложил мне завтра в шесть утра наведаться в заведение под названием отель «Кавенгрин», чтобы подзаработать. Сказал, что я буду чистить обувь, натирать полы, соскабливать птичий помет со стен и тому подобное. Вот так все и началось. Я стал самым счастливым чистильщиком птичьего дерьма во всем мире.
Треклятая Паула Макдэвидсон из газеты «Йоркшир сан» опять колотит в дверь. Вообще меня не слушает! И вот почему в том числе я хочу выпустить эту книгу как можно скорее: чтобы никто из присутствовавших в отеле не изложил свою версию раньше меня. Здесь лишь три главных героя: я, мертвец и убийца. Велика вероятность, что кто-то еще попытается опубликовать книгу, так что моя задача – донести до общественности правду, прежде чем близняшки или американец Дэйв наврут с три короба всему миру. Я сказал Пауле, что в свое время она узнает все, что нужно. Однако это ее не остановило. Через пару дней она снова будет ломиться в дверь, попомните мои слова.
Хелен поделилась впечатлениями о том, что я вчера надиктовал. Сказала, что ей понравилось, и я слегка приободрился. Заметила, что, несмотря на сильный акцент, речь у меня очень четкая, – вероятно, это связано с тем, что я много лет проработал в «Кавенгрине». Когда я, еще молодым парнишкой, только устроился на работу, я говорил что-то вроде «драсьте» вместо «здравствуйте» и «евонный» вместо «его», и гости из других городов с трудом меня понимали. Единственное замечание, которое высказала Хелен, заключается в том, что мне, вероятно, не нужно было проговаривать, что там висит на бельевой веревке, но она уверила меня, что причешет этот кусочек, когда будет расшифровывать запись. Сегодня Хелен хочет, чтобы я немного поговорил об отеле. Описал общую картину, как она сказала.
Человека, мною упомянутого, того, кому я менял колесо, звали мистер Томас. В то время он был в отеле управляющим. Только на его похоронах, через двадцать лет после нашего знакомства, я выяснил, что его звали Бэзил. Добрее человека я не знал за всю жизнь. Он дал юному парнишке шанс, хотя не обязан был, и я всегда буду вспоминать его с теплотой. Каждый день в шесть утра, все семь дней в неделю, я выезжал из дома на велосипеде и полчаса крутил педали до отеля. Ветер, дождь, солнце, гроза семьдесят второго года – я не пропустил ни дня! Однажды заявился на работу с ветрянкой, потому что не хотел подводить команду. Меня сразу же отправили домой, но благодаря мистеру Томасу я все равно получал зарплату, даже на больничном. Именно мистер Томас научил меня упорно трудиться.
Как вы, вероятно, поняли из названия этой книги, в конце концов я поднялся по служебной лестнице до должности консьержа, но за это время успел поработать носильщиком и камердинером. Несколько месяцев провел на кухне, но это было не мое, поэтому меня перевели на должность дворецкого, а затем я стал консьержем. В мои обязанности входило следить за тем, чтобы все пожелания гостей были учтены. Вызвать такси в три часа ночи для леди, с которой гость познакомился в баре отеля, чтобы отвезти ее домой, убрать из тарелки с картофелем фри чересчур зажаренные кусочки, помочь с организацией предложения руки и сердца на лужайке в саду – я выполнял все прихоти. Хелен попросила меня рассказать о самой странной просьбе, с которой ко мне когда-либо обращались. Наверное, это тот случай, когда гости захотели устроить показ диснеевского мультфильма «Сто один далматинец» для пары пуделей. А на полу номера требовалось разложить лакомства и расстелить пледы.
За эти годы я выполнил немало странных поручений, в основном от голливудских знаменитостей, но здесь я промолчу – из соображений конфиденциальности.
Вы, вероятно, уже поняли, что «Кавенгрин» – не самый простой отель. Нет, отнюдь нет. Представьте: перед вами раскинулась подъездная дорожка длиной четыреста ярдов, ведущая к арке, на которой с гордостью красуются пять звезд. Шоферы доставляют гостей, объезжая вокруг фонтана; сбоку от него установлены динамики, из них льется Вивальди и тому подобное, а ночью включается подсветка. Три штатных садовника ухаживают за участком, где расположены лабиринт из живой изгороди, розарий и небольшой пруд с кувшинками. Ах, как приятно гулять в садах «Кавенгрина», никогда не надоедает! Многие берут с собой навороченные фотоаппараты с большими объективами или смотрят на все через камеру телефона, но я предпочитаю, чтобы ничто не отвлекало от запахов и красок природы.
Если взглянуть на отель с высоты, увидишь здание в форме буквы «Т». Гости подъезжают к верхней части буквы «Т». «Кавенгрин» построен из известняка, фасад украшен колоннами. Пары любят устраивать здесь свадебные фотосессии – сползающий по стенам плющ служит прекрасным фоном.
В западном крыле отеля находится ресторан «Лавандовые тарелки», получивший звезду Мишлен. И, как вы понимаете, столы там сервируют фарфоровой посудой лавандового цвета, украшенной золотым ободком. Обои изготовлены на заказ; белый шелковый фон вручную расписан акварельными изображениями лаванды. Потолки в «Лавандовых тарелках» выше в два раза, чем в прочих гостиничных помещениях; из Объединенных Арабских Эмиратов привезли гигантскую сверкающую люстру, чтобы придать ресторану пущий лоск. Стеклянные двойные двери от пола до потолка ведут на террасу, откуда открывается вид на подъездную дорожку. Летом створки распахиваются, чтобы внутрь проникал легкий ветерок. Гости это обожают.
В ресторане стоят столики из белого мрамора с затейливо украшенными позолоченными ножками и стулья с обивкой из кремового бархата. Официанты сервируют столы особым образом: каждая ложка, вилка и нож имеют свое место и должны находиться на определенном расстоянии от тарелок и бокалов. Попробуйте найти хоть один изъян в «Лавандовых тарелках». Роскошный ресторан. Здесь подают сезонный дегустационный сет из семи блюд. Я, правда, предпочитаю, чтобы блюдо было одно, но большое, однако, пообедав там пару раз, могу заявить: готовят в «Лавандовых тарелках» очень вкусно. В ресторане есть открытая кухня, и посетителям видно, что там происходит. Помнится, в последний раз, когда я там ужинал, я взял рыбу в глазури из жженого меда и десерт из белого шоколада с опаленной вишней. Если вы любите подобные яства, вам понравится в «Лавандовых тарелках». Но на меня это особого впечатления не произвело. Предпочитаю котлеты с пюре. Безусловно, кухня в нашем ресторане изысканная. И при цене в двести фунтов за блюдо того и следовало ожидать. Я, конечно, обедал там бесплатно. Персонал частенько приглашали оценить новые позиции в меню.
Имеется в отеле и коктейль-бар «Хьюго» созданный по образцу атмосферной рюмочной в Токио. Из Японии привезли барную стойку из оникса с подсветкой, а также золотые светильники и особые стаканы, которые не дают льду смешаться с алкоголем, чтобы не разбавлять вкус. В «Кавенгрине» учитывают малейшие нюансы – вот что я пытаюсь сказать.
В восточном крыле отеля расположены офисы управляющего, отдела бронирования и маркетинга. Также здесь есть библиотека, где каждый вечер перед ужином проводятся винные дегустации и подаются канапе. Здесь есть камин и множество старых книг, с которых каждые две недели стирают пыль. Представьте скрипучие кожаные диваны, темно-синий ковер, обилие темного дерева, и вы, вероятно, окажетесь на верном пути. Некоторые здешние книги стоят пару шиллингов. Но думаю, есть там и ценные экземпляры. Я сам питаю слабость к хорошим детективам и часто брал какой-нибудь роман домой, чтобы почитать на выходных.
Между восточным и западным крылом располагались мои владения – вестибюль. Именно сюда прежде всего обращались все посетители отеля. Это первое и последнее, что видели постояльцы, поэтому мы старались произвести наилучшее впечатление. Милые дамы за стойкой регистрации (за компанию с Кайлом по субботам и воскресеньям) всегда улыбались и были очень добры ко мне. Они часто говорили, что я «славный», говорили, как бы им хотелось, чтобы я был их дедушкой. Звучит чуть снисходительно, но тем не менее приятно. Когда произошло убийство, на ресепшене дежурили Моника, Хлоя и Шамила, которыми руководила Фиона, последние пятнадцать лет возглавлявшая команду администрации отеля. Собственно, она все еще там работает. Мы с ней дружим. Два года назад ее муж умер от рака. Хороший был парень. Признаться, все это очень грустно.
Мой стол располагался по другую сторону от лестницы, ведущей к ресепшену. У меня был телефон, сотни карт и информационных буклетов о местных достопримечательностях, адресная книга, которую я использовал, чтобы раздобыть для гостей все необходимое, и небольшой холодильник с бутилированной водой и безалкогольными напитками – на случай, если кто-нибудь захочет освежиться. Я обычно зажигал свечи, стоящие по всему холлу, и воздух наполнялся тонкими нотками ванили, перца и грейпфрута. Много лет назад мы наняли парфюмера для создания аромата, идеально подходящего отелю «Кавенгрин». По желанию гости могли приобрести свечи и рассеиватели к ним.
Теперь перейдем к нижней части буквы «Т», к ножке, к южному крылу. Здесь, на первом и втором этажах, расположены стандартные номера. Во время последнего ремонта стены выкрасили в белый цвет, а полы застелили мягкими бледно-розовыми коврами. На белой двери каждого номера черной краской нарисован контур цветка. Есть самые разные: тюльпаны, розы, маки, лилии и прочие. В отеле «Кавенгрин» все номера состоят из нескольких комнат: там имеется отдельная гостиная и туалет с раковиной, а также балкон или терраса и просторная ванная с овальной ванной на ножках. Нас часто просили помочь с устройством романтического вечера там, и я неустанно следил за тем, чтобы под рукой был солидный запас лепестков роз, бомбочек для ванны, свечей и массажных масел, из которых я собирал небольшие наборы для гостей.
На верхнем этаже южного крыла находятся так называемые люксы. В них есть собственный бар с бесплатными закусками и алкоголем для гостей. Правда, стоимость угощения заранее включена в цену номера. Наверное, не следовало этого говорить, но, уверен, все и так это понимают. Думается, никому нет дела до моей болтовни. В каждом люксе на балконе расположено джакузи, а гостиная и спальня разделены камином. Номера оформлены в классическом стиле с традиционным декором – бра, карнизы и розетки на потолке, – но в них имеются и современные удобства, без которых, похоже, в наши дни не обойтись. Я-то, конечно, предпочел бы посидеть в тишине, чем смотреть по телевизору всякую чушь. Но это только мое мнение. Вайфай, конечно, тоже в наличии. Тут практически невозможно поймать сотовый сигнал, поэтому вайфай – единственный способ оставаться на связи.
В отеле есть даже специальный номер для новобрачных, который занимает два этажа. Помимо всего вышеперечисленного, в нем имеется гардеробная со столиками для макияжа. За каждым номером круглосуточно присматривает дворецкий отеля; всего в штате их двенадцать. Кроме того, в число сотрудников «Кавенгрина» входят повара, горничные, охранники, свадебные организаторы, обслуживающий персонал, официанты и многие другие. С некоторыми из них вы познакомитесь по ходу моего рассказа.
Треклятая Паула Макдэвидсон, в каждой бочке затычка, снова трется у моего порога. Какого черта ей вообще надо?! Вот что: возьму-ка диктофон да подойду к двери, чтобы Хелен в точности переписала все, что Паула там гаркает своим хриплым, как у курильщика, голосом.
Хелен, пожалуй, тебе придется изменить имя Паулы и название газеты.
Гектор. Паула, я же говорил, что ничего вам не скажу.
Паула. Мне нужен ваш комментарий для материала.
Гектор. Никаких комментариев. Утром уже говорил. Закрываю дверь.
Паула. Стойте, это для другого текста. Близняшки решили рассказать свою версию.
Гектор. Близняшки ничегошеньки не знают. Все время, пока отель был закрыт, они прятались у себя в номере и хлестали шампанское.
Паула. Почему прятались?
Гектор. Потому что понимали, что получат от меня по полной, ведь они заявили, что это сделал я…
Паула. Что сделали, Гектор?
Гектор. А не ваше собачье дело! Всего хорошего!
Эта женщина самого дьявола доведет до бешенства. Называет себя журналисткой. Недалекая дамочка, сует нос не в свое дело и получает за это зарплату. Другие пишут за нее статьи, а она просто царапает сверху свое имя. А я, как полный дурак, коим и являюсь, повелся и угодил прямо в ее ловушку. Близняшки переврут мои слова по-своему, и все будет выглядеть так, будто я какой-то псих, которому сошло с рук убийство. Они прекрасно знали, что это не я, и все равно ведь солгали полиции…
Тук-тук-тук!
Прервусь ненадолго, пойду подышу.
Ну вот, теперь чай остыл! Хуже и быть не могло.
Ладно, Хелен, думаю, пора заканчивать. Паула меня порядком разозлила. Нужно хорошенько выспаться. Завтра продолжу с того момента, где остановился, и мы поговорим о постояльцах, которые прибыли в отель на той неделе. Неделе, когда произошло убийство…
Странной выдалась та неделя, когда произошло убийство. В восемь утра, в понедельник, мистер Поттс созвал общее собрание персонала. Мистер Поттс был управляющим отелем. На своем веку я повидал немало менеджеров, и хороших, и не очень; они приходили и уходили. Я бы сказал, что как руководитель мистер Поттс где-то посередине. Мужчина он тощий, долговязый, лет, пожалуй, около пятидесяти. Надеюсь, он не обидится, когда прочитает. Хотя, с другой стороны, даже если и обидится, теперь уж невелика беда. Скажем из вежливости, что ему за сорок. Каким бы ни был его возраст, здорово, что у него ни одного седого волоса. Я поседел, когда мне перевалило за тридцать пять. К счастью, вся моя шевелюра осталась на месте. У мистера Поттса чудные волосы цвета воронова крыла. Он, очевидно, красит брови и, вероятно, делает маникюр. Впрочем, в этом нет ничего плохого.
Характер у мистера Поттса своеобразный. Порой он пребывает в воинственном настроении, и тогда лучше держаться от него подальше. А иногда любит постоять, пошутить с подчиненными, но уже где-то через минуту берет себя в руки и возвращается к своей церемонной, чопорной манере общения. Подчас люди, занимающие высокие посты, ведут себя именно так. Думают, что следует держаться отстраненно, чтобы вызывать уважение.
Весь персонал собрался в библиотеке, которая была закрыта для посетителей до четырех часов дня. Молодежь развалилась на кожаных диванах, кто-то возился с крышкой глобуса – под ней скрывалась пара бутылок хорошего скотча. Я никогда не позволял себе полностью расслабиться на службе. На мой взгляд, это непрофессионально. Гектор дома и Гектор на работе – разные люди. В отеле Гектор всегда держался прямо, расправив плечи, сохраняя мягкую, располагающую улыбку. А дома Гектор любит, развалившись на тахте, есть рыбу с жареной картошкой и разгадывать кроссворды. Имею в виду, какая обстановка – такой и Гектор. Так или иначе, мистер Поттс стоял у незажженного камина с главой отдела маркетинга Сандрой по одну сторону и начальницей финансового отдела Розанной по другую. Лица у всех были серьезные.
– Семья Кавенгрин приняла решение продать отель, – объявил мистер Поттс после того, как несколько раз попросил присутствующих замолчать.
Он произнес это очень спокойно.
Естественно, люди тревожно переглянулись. За все время, что я проработал в отеле, он никогда не менял владельцев. И я еще ни разу не встречался с Кавенгринами. Они не вмешивались в дела отеля, но, насколько мне известно, люди они были добрые, старались нанимать местных и заботились о коллективе. В крупных гостиничных сетях бывает, что персонал сокращают каждые пару месяцев; у нас подобной чепухой не занимались. Смена владельцев почти наверняка повлечет за собой кадровые перестановки. И такие, как я, первые получат пинок под зад – мне ведь уже семьдесят три, и я не так уж юн и свеж, как некоторые.
Больше и добавить нечего. После объявления сотрудники собирались кучками в коридорах, сплетничали, предавались разным домыслам, обсуждали, что, на их взгляд, произошло. Строить догадки опасно, поэтому я просто вернулся на рабочее место. Но это не значит, что я не обдумывал сказанное.
После обеда подошла Фиона и сообщила, что случайно услышала, как мистер Поттс говорил Розанне, что новые владельцы – судя по всему, американцы – планируют заменить службу консьержей какой-нибудь новомодной системой, которая будет доступна на айпаде в каждом номере. Я останусь без работы. Более того, вечером в отель заявятся новые владельцы, чтобы ознакомиться со своим приобретением.
Для них мы лишь капля в море недвижимости, которой они владеют. А для нас, работников отеля, это источник дохода. Полиция посчитала это мотивом, пытаясь повесить убийство на меня. И честное слово, скажу я вам, из-за этого я едва выкрутился из ситуации.
Вернемся к гостям. На той неделе загрузка отеля составляла семьдесят пять процентов, а на субботу и воскресенье все номера и вовсе были заняты. Но в итоге на выходные «Кавенгрин» закрыли, и гостям запретили его покидать, да и новым нельзя было заселяться, коли на то пошло.
Заполняемость на семьдесят пять процентов была обычным делом, учитывая, что на дворе стояла середина весны и мы приходили в себя после насыщенной и необычайно щедрой на дожди Пасхи. Регистрация заезда проводится по понедельникам, средам и пятницам; гостям необходимо оплатить проживание минимум на две ночи. Они могут остаться подольше, если хотят, но только на четное количество ночей, чтобы не нарушать порядок. Но при цене более тысячи фунтов за ночь большинство останавливается только на двое суток.
Убийство произошло в четверг, так что если следите за новостями, то наверняка знаете, что в тот момент в отеле действительно находились гости, прибывшие в понедельник (всего несколько человек); однако большинство постояльцев заселилось в среду. Я не собираюсь перечислять имена всех, кто находился в «Кавенгрине», а лишь опишу тех, кто сыграл важную роль в этой истории, назову главные действующие лица, так сказать. И конечно, расскажу, кто стал жертвой преступления.
В понедельник вечером, как и предполагалось, приехали американцы, четверо. Они появились в дверях в пятнадцать минут восьмого, не переставая жаловаться на сырость. Думали, май выдастся более солнечным. Мистер Поттс собрал образцовую группу, состоящую их лучших сотрудников, самых представительных, в том числе и меня, и выстроил нас в ряд около входа, чтобы поприветствовать прибывших, словно те были королевских кровей. Фиона вручила им бокалы с шампанским, но оказалось, что двое из них не употребляют алкоголь. Что ж, первый блин комом.
Возможно, вы помните, что я упоминал американца Дэйва – он был в числе прибывших. С первого взгляда я понял, что передо мной никчемный, горластый бездельник в неприличного размера ковбойской шляпе и накинутом на плечи синем джемпере от Ральфа Лорена. Кто же носит ковбойскую шляпу в Йоркширских долинах? Один сильный порыв ветра – и она взмоет ввысь и полетит над холмами. Но некоторые девушки на ресепшене, завидев его, потеряли голову. Кто-то даже протянул: «Красавчик…» Очевидно, что загорелый, светловолосый янки им понравился. «Потрясающий…» – вздыхали они. Знаю, он уже ведет переговоры, чтобы выпустить собственную книгу о том, что произошло в отеле «Кавенгрин», но, надеюсь, мой роман первым окажется на прилавках. Американец Дэйв все преувеличит, и к тому же он наверняка смутно помнит, что произошло, ведь те дни он провел, не выпуская из рук стакана с виски. Не говоря уж о том, что мне надо защищать свою репутацию; вряд ли он скажет обо мне что-то хорошее.
Таня, его соотечественница, следовала за американцем Дэйвом как тень. Она носила обручальное кольцо, но, когда поблизости не было других янки – типичных канцелярских крыс, – принималась напропалую флиртовать с ним, что выглядело весьма неуместно. Работая консьержем, замечаешь всякое.
Других, кажется, звали Райли и Джексон. Обычные американские имена. Не в моем вкусе. Не думаю, что они будут фигурировать в моей истории. Одному Богу известно, где их носило. Они всегда держались на заднем плане, присутствовали только для галочки, и мнения их никто не спрашивал. Один отвечал за социальные сети или подобную ерунду, а другой был бухгалтером. Забыл, кто из них кто.
Они расположились в четырех номерах – каждый в отдельном. Кроме них, из тех, кто заселился в понедельник, в день убийства в отеле оставались Сью и Мартин Бейнбридж, а также дочь Сью по имени Оливия, падчерица Мартина. В среду днем в «Кавенгрине» справляли ее свадьбу. И первые два дня невеста провела, вовсю командуя персоналом и доводя до слез свадебного организатора. Вот и все, что касается прибывших в понедельник.
Патрик, будущий муж Оливии, приехал в среду утром, с совершенно осоловелыми глазами. Накануне Рэй и Джамиль, его приятели, устроили мальчишник в пабе неподалеку. Рэй и Джамиль жили в одном номере; Патрик расположился вместе с ними, но после свадебных торжеств присоединился к молодой супруге в номере для новобрачных. Если не считать того, что в день свадьбы он был с бодуна, Патрик казался порядочным человеком. В целом вел он себя вежливо и не повышал голоса.
Друзья жениха, напротив, оказались сущими грубиянами. Пускай они получили образование в частной школе, но по причине молодости еще не могли по достоинству оценить элегантность «Кавенгрина». Очевидно, что денег у них было предостаточно; пожалуй, поездка на Ибицу с постоянными возлияниями больше пришлась бы им по вкусу. Тем не менее я относился ко всем гостям одинаково. Так и должен поступать хороший служащий. И в самом деле, кто я такой, чтобы смотреть на кого-то свысока? В конце концов, я всего лишь консьерж.
Близняшки, Руби и Оксана, также прибыли в среду. Они были из тех девушек, что росли на всем готовеньком и не обладали ровным счетом никакими манерами. Привыкли получать что вздумается, а «спасибо» говорить не научились. Близняшки прикатили на «мерседесе», багажник которого был битком забит чемоданами, и потребовали, чтобы их немедленно отнесли в номер.
За ними едва поспевали визажист и парикмахер, тащившие сумки с косметическими принадлежностями. Близняшкам показали комнату, которая, по-видимому, не соответствовала их ожиданиям, как сообщил мне швейцар Джо. Он сказал, что они на него накричали.
Руби и Оксана – подружки невесты. Сперва казалось, что они совершенно одинаковые, но, присмотревшись, понимаешь, что различить их нетрудно. Руби вела себя грубо, была крикливой, а Оксана – та потише. Лицо Оксаны слегка округлое, а у Руби – заостренное. В целом обе близняшки отличались скверным нравом. Им посчастливилось обладать приятной внешностью, и, входя в комнату, они производили сильное впечатление, но характер имели ужасный. Осмелюсь предположить, что у них были сербские или хорватские корни. У обеих девушек были длинные прямые светло-каштановые волосы, голубые глаза и неестественно пухлые губы. Слышал, как они, хихикая, обсуждали, что наверняка затмят собой невесту. И это в день ее свадьбы!
Они с важным видом пересекали вестибюль и, прежде чем огласить свои требования, швыряли сумочки мне на стол. Словно меня интересовали их треклятые сумочки, да будь они хоть из комиссионки, мне без разницы. Фиона сообщила, что сумки эти от Шанель. Стоят они кучу денег, как я слышал. Что ж, за время работы консьержем я повидал немало очень дорогих сумок. В первый же день близняшки потребовали тоник особого сорта; провисев час на телефоне, я наконец обнаружил такой в Манчестере, в бутике, где торговали джином. Представляете, сколько времени заняла поездка туда? Пришлось мне послать одного из носильщиков. Так или иначе, тоник они получили, но, конечно, не преминули возмутиться, что его не успели доставить вовремя. Еще им потребовались шелковые наволочки, осушитель воздуха и кукурузные хлопья с обезжиренным молоком и малиной. Это достать было проще.
По ходу истории я продолжу рассказывать о жутких сценах, которые устраивали в отеле близняшки, но теперь я хочу представить писателя из Шотландии по имени Алек Маклин, прибывшего в среду, примерно в половине двенадцатого утра. Он попросил меня заказать для него в местном пабе сосиски с картофельным пюре, что я с радостью и сделал. Найджел из «Феррет инн» – мой давний знакомый, и он лично доставил блюда, с пылу с жару.
Алек сообщил, что приехал в отель, чтобы поработать над романом; он испытывал творческий кризис и нуждался в смене обстановки. Мне еще только предстоит столкнуться с творческим кризисом – вероятно, пока я его не чувствую потому, что рассказываю правдивую историю. Может, в какой-то момент мне станет трудно разговаривать. Если это произойдет, уверен, что Хелен, проработавшая в книжном бизнесе не один десяток лет, что-нибудь мне посоветует. У Алека был низкий, раскатистый голос и неопрятная жесткая борода, за которой он, казалось, не следил по причине своего писательского недуга. Он повсюду таскал с собой ручку и грыз ее, когда нечем было заняться. Полагаю, его книгу опубликуют посмертно. Как хотите, так и понимайте.
Последним прибыл мужчина по имени Бруно Таттерсон. Как ни странно, у него не оказалось при себе чемодана, но он заявил, что намеревается ходить лишь до спа-салона и обратно, а для этого ему достаточно гостиничного халата; на ужин же он отправится в той же одежде, в которой приехал. Отель предоставил ему все предметы гигиены, необходимые джентльмену. Он закатил глаза, когда я напомнил ему, что на следующий день в саду состоится свадьба, и посоветовал ему не ходить туда с четырех до шести. Когда в «Кавенгрине» проводили свадьбы, я всегда предупреждал об этом гостей, которые не были приглашены, и предлагал им бесплатные спа-процедуры или коктейли в баре «Хьюго», чтобы найти постояльцам занятие в той части отеля, где им будет комфортнее. Не очень приятно оказаться рядом со свадьбой, куда тебя не звали. Но для отеля организация свадеб – это хлеб насущный, так что шоу должно продолжаться.
Бруно с радостью согласился на бесплатный сеанс массажа. Он упомянул мимоходом, что приходит в себя после тяжелого расставания, поэтому решил отправиться загород, отдохнуть. Естественно, я не стал его расспрашивать, но был готов выслушать, если он того пожелает. За долгие годы работы консьержем мне, помимо всего прочего, часто приходилось играть роль психотерапевта.
Вот и все, что вам нужно знать о гостях отеля. Двое из тех, кого я упомянул в этой главе, погибнут в стенах «Кавенгрина», но лишь один – от руки убийцы.
Неудивительно, что ты предложила написать книгу, Хелен. Мне есть что рассказать.
Вчера приезжала Хелен, помогла собраться с мыслями. Кажется, я сам себя сглазил, упомянув на днях, что еще не сталкивался с творческим кризисом.
Каждый раз, навещая меня, Хелен делает три штуки, всегда одни и те же, прежде чем выпить чашечку чая.
Хелен, надеюсь, ты не против, что я об этом рассказываю?
Сначала она открывает все окна, чтобы немного проветрить. Говорит, что здесь душно, но я этого не замечаю. Затем моет руки и вытирает их кухонным полотенцем, которое висит на ручке духовки. Я терплю, изо всех сил стараясь не поправлять за ней скомканное полотенце, – так бы я сложил его идеально ровно, свернув в три раза. Чтобы не думать об этом, я выхожу из кухни и направляюсь в гостиную. Хелен следует за мной и донимает меня вопросами, все ли хорошо и сыт ли я.
Прости, Хелен. Я ценю твою доброту, ты очень хороший друг. Но, сама знаешь, я как-то справлялся последние семьдесят три года, так что не стоит чересчур меня опекать.
Хелен говорит, что беспокоится, потому что я живу один; думаю, она тоже сама по себе, хотя и не очень-то любит делиться.
Хелен, мне кажется, я рассказывал тебе обо всем, что, черт возьми, случалось со мной на этом свете, а я даже не знаю, есть ли у тебя пара. Перед смертью Джози упомянула, что какой-то мужчина, чьего имени ты не называла, должен был сделать тебе предложение. Не знаю, чем там все закончилось, но не помню, чтобы видел у тебя кольцо. Все же я ужасный друг, хотя в свою защиту могу сказать, что ты всегда была очень скрытной. Но сейчас мы говорим только обо мне да обо мне, а нам еще столько нужно обсудить. В следующий раз, когда заглянешь на чашечку чая, поболтаем о твоей жизни в Лондоне.
Как я уже говорил, одиночество меня никогда не пугало. Хотелось бы обзавестись супругой и детишками, но как-то не сложилось. Трижды мне разбивали сердце, и после этого я решил больше не искать любви. Итак, я живу один. И это, учитывая мои причуды, меня вполне устраивает. Все вокруг так, как мне нравится, за исключением того, что иногда кухонное полотенце оказывается не на месте. Но я его перевешиваю, как только Хелен уходит.
Еще раз извини, Хелен.
В этом коттедже я прожил всю свою жизнь. Нам с сестрой его завещал отец. Ну хоть эту малость он сделал. А сестра, когда скончалась, оставила мне свою половину, благослови Господь ее душу. Мы уже давно рассчитались за этот коттедж, но он потребляет газ и электричество, как спортивный автомобиль, так что на это каждый месяц уходит бо́льшая часть моей пенсии. Пару раз потребовалось ремонтировать стену из известняка перед домом. Раньше я сам с этим справлялся, но сейчас, пока не вылечу бедро, мне нельзя заниматься подобными делами. Едва таскаю сумки с продуктами, не то что каменные плиты. Стена подпирает слегка покосившиеся кованые ворота, за которыми начинается узенькая дорожка, ведущая к белой двери. Дом небольшой, но для одного человека вполне подходящий. Три спальни, хоть и очень маленькие. Один туалет наверху и один внизу. Как только отец умер, я перекрасил весь дом в кремовый цвет. Ковры тоже поменял. Хотел, чтобы в доме не осталось ни малейшей частички отцовской кожи. Большую часть мебели я распродал на блошином рынке, но все мамины подставки для тортов и всякое прочее сохранил. Отец не любил топтаться на кухне, так что там я ничего особо не переделывал. Только слегка обновил технику. Я держу дверь в их старую спальню закрытой и никогда туда не захожу. Так что живу я не в самой просторной комнате, но сойдет, учитывая, что тут только я. В комнате едва помещается двуспальная кровать, а этого вполне достаточно для того, кто живет один.
Вчера Хелен велела мне сесть перед зеркалом и описать себя. Она заметила, что хорошо бы дать вам, читателям, четкое представление о моей внешности, что вполне справедливо, поскольку мы немало времени проведем вместе. Хелен вставит сюда расшифровку этой аудиозаписи.
Знаешь, Хелен, не сказал бы, чтобы мне приходилось раньше сидеть перед зеркалом и изучать себя так подробно. Что ж, сверху донизу, говоришь? Ну, у меня короткие седые волосы. Или лучше сказать, что я седовласый мужчина? Так будет казаться эффектнее? Пускай седовласый. Брови у меня тоже седые – или седовласые. По утрам мне приходится расчесывать их маленькой щеточкой, потому что обычно, когда просыпаюсь, они торчат во все стороны. У меня серо-голубые глаза и бледная кожа. Даже если уезжаю в отпуск, я всегда обгораю, но загаром не покрываюсь. И конечно, я не особо люблю сидеть на солнце.
Я никогда не был заядлым любителем выпить, поэтому у меня нет тех сосудистых звездочек, которые обычно видишь у посетителей в пабе. У отца весь нос был в них, большой мясистый нос. Он так и не дожил до моих лет, но даже когда умер, выглядел старше, чем я сейчас. Не хочу бахвалиться, но кожа у меня довольно гладкая для моего возраста. Однако после всей этой заварухи с убийством на лбу появилось несколько новых морщин.
Я не очень-то высок, но и не коротышка. Рост пять футов и десять с половиной дюймов. Половину не забудьте. Стройный, но не тощий. Назовем это тонким телосложением. Я слегка прихрамываю из-за того, что тазобедренный сустав у меня никуда не годится. С прошлого года стою в очереди на замену.
Одежда. Дома обычно предпочитаю носить удобные брюки и рубашку. Для каждого случая у меня отдельная рубашка. Если нахожу что-то, что мне нравится, обычно покупаю одну и ту же вещь в нескольких цветах. А когда работал в «Кавенгрине», носил униформу: элегантный темно-синий костюм с логотипом отеля на нагрудном кармане, накрахмаленную белую рубашку, синий галстук, к которому прикреплял золотой именной зажим. И всегда надевал до блеска начищенные черные туфли. Цилиндр носить было необязательно, но мне казалось, что он неплохо дополняет наряд. Я оставил себе зажим после увольнения. Он лежит на каминной полке, напоминая о том, что нужно оставаться верным себе, невзирая на обстоятельства.
Должен заметить, что теперь, когда с этим покончено, я рад, что Хелен предложила мне упражнение с зеркалом. Иначе я бы с трудом подобрал для себя другие прилагательные, кроме «старый» и «седой».
Хелен также посоветовала описать вам, как обычно проходит мой день, но не уверен, что это поможет ходу истории, учитывая, что мой сегодняшний распорядок сильно отличается от того времени, когда я работал в отеле. Вместо этого расскажу, что произошло за сутки до убийства. Так вы получите представление о том, как выглядел типичный день в «Кавенгрине», и узнаете некоторые детали, важные для нашего повествования.
Тем утром, как и всегда, я проснулся в пять часов и сделал три глубоких вдоха, прежде чем встать с кровати с левой стороны. Кран в душе у меня вечно капризничает, и, чтобы настроить нужную температуру, требуется трижды его повернуть. Три раза нажал на дозатор с гелем для душа, в три круга вычистил зубы. Отмерил три, а может, и все шесть, кусочков туалетной бумаги для своих нужд, потом оделся и направился к машине. Я пересел с велосипеда на автомобиль около десяти лет назад, когда бедро начало шалить. Прежде чем тронуться с места, я трижды постучал по рулю.
В «Кавенгрине» я припарковался на привычном месте. Администрация отеля выдала мне табличку «ЗАРЕЗЕРВИРОВАНО», потому что меня раздражало, когда новый сотрудник или кто-то из молодежи оставлял машину там, где обычно это делал я. Прибыл я без десяти шесть, и у меня оставалось достаточно времени, чтобы привести в идеальный порядок стол, после того как там ночью похозяйничали уборщики. А именно: выровнять ручки и бумагу, повернуть стоявшие в холодильнике бутылки с водой этикетками вперед и разложить карты и путеводители тремя безукоризненно ровными рядами. По дороге в отель Фиона всегда покупала нам кофе и вручала мне его к шести утра. В то утро она написала на бумажном стаканчике: «Хорошего дня». И рабочий день начался: прежде всего, Фиона вкратце рассказала мне обо всех важных событиях.
Лишь только часы пробили девять утра, я принялся обзванивать всех, кто недавно забронировал номер. Это входило в услуги персонального консьержа и делалось для того, чтобы с самого момента бронирования и до возвращения домой гости ощущали, что окружены заботой и вниманием. Я расспрашивал постояльцев о том, какие блюда они предпочитают, какие подушки им нравятся, интересовался, связано ли их пребывание в отеле с каким-то особенным событием, уточнял, не желают ли они на вечер забронировать столик в ресторане и осведомлялся, есть ли у них какие-либо пожелания. Весь разговор обычно длился пять или десять минут, и я просил одну из девушек на ресепшене внести пометки в личный файл клиента, чтобы к их приезду у нас все было готово. Мы всегда старались с душой подходить к встрече гостей, например поздравить их с четвертой годовщиной свадьбы или сказать: «Добро пожаловать в Йоркширские долины», если они раньше здесь не бывали. Просто чтобы гости чувствовали, что их ждали.
В тот день, за сутки до убийства, невеста Оливия спустилась к завтраку в начале десятого. Она накрутила волосы на бигуди; с такими штуками женщины всегда похожи на Медузу горгону. Казалось, она волнуется. За ней торопливо шагала ее мать, тоже слегка на взводе. Когда они прошли через холл, я услышал, что невеста попросила маму оставить ее в покое. На завтраке невеста пробыла всего минут пятнадцать, а затем, вся в слезах, вернулась в номер. Близняшки, Руби и Оксана, шли следом за Оливией и заверяли, что все будет хорошо, хотя сами обменивались ухмылками за ее спиной. Как я уже говорил, я не сую нос в чужие дела, однако всегда примечаю подобные вещи. Для гостей я скорее предмет мебели, чем человек с глазами и ушами. Вы бы удивились, насколько откровенно некоторые ведут себя в моем присутствии. Иногда я чувствую себя одной из тех картин, написанных маслом, чьи глаза, кажется, провожают вас, куда бы вы ни направились.
Регистрация заезда в отеле начиналась в одиннадцать. Жених и двое его дружков прибыли первыми. Они тащили с собой портпледы, поэтому я помог носильщикам донести все до номера, предварительно убедившись, что горизонт чист, чтобы избежать преждевременной стычки с расчувствовавшейся невестой. К счастью, Фиона тщательно спланировала их пребывание, и комната мальчиков находилась внизу, в то время как вход в номер для новобрачных располагался в дальнем конце коридора на верхнем этаже. В номере троицу уже ждали виски и лед, которые они попросили приготовить, пока мы разговаривали с ними по телефону перед приездом. Они также заказали бургеры, вероятно, чтобы справиться с похмельем. Я осторожно спросил, не принести ли пару пакетиков с порошками от обезвоживания и обезболивающее. Надо, чтобы к вечеру жених выглядел и чувствовал себя наилучшим образом. На своем веку я повидал немало невест, окончательно теряющих самообладание и приходящих в ярость при виде в стельку пьяного или явно страдающего от похмелья будущего мужа у алтаря. Жених принял мое предложение, и, насколько я понимаю, препараты ему помогли.
Я вернулся за стойку, и тут как раз прибыл Алек Маклин, шотландский писатель; как вы помните, я заказал для него сосиски с пюре. Примерно через полчаса появился Бруно Таттерсон, без багажа. Пока он регистрировался, я заметил, что Фиона сконфузилась и, хихикая, захлопала ресницами, что она обыкновенно делает, встречая привлекательного гостя, каковым, полагаю, Бруно и являлся, хотя выглядел более зрелым и суровым, чем американец Дэйв. Примерно лет на десять моложе меня. Лицо Бруно показалось мне знакомым – возможно, видел его в телепередаче или в кино. В отеле часто останавливаются знаменитости и члены королевской семьи. О половине из них я не имею ни малейшего представления, но Бруно мне кого-то напоминал. (Самый известный человек, который гостил у нас, это [имя удалено по юридическим причинам]. Хотел сказать, что его-то знает весь мир и даже такой старый пердун, как я.) В понедельник Бруно Таттерсон приехал в отель с одной молодой дамой, в среду сделал вид, что собирается с ней выписаться, а через час вернулся в отель с другой юной леди. Забавно было наблюдать, как он притворно охал и ахал, глядя на то, что ранее уже видел. Но персонал строго-настрого предупредили, чтобы мы ему подыгрывали. В таких заведениях, как «Кавенгрин», в цену номера уже заложена стоимость молчания.
Мистер Поттс кружил по отелю, как ястреб, примерно с 11:30 утра. Он проверял, чтобы ни на одной поверхности не было ни пылинки, а потом поворачивал вазы то в одну, то в другую сторону, пока не обнаруживал угол, при котором цветы выглядели наиболее выигрышным образом. Меня это всегда раздражало, потому что обычно я три раза вращал вазу, прежде чем поставить ее на место. Я заметил, что слегка вздрагиваю, когда мистер Поттс подходил и поворачивал ее два или четыре раза. Когда он заканчивал обход, я обычно поворачивал вазу еще три раза, просто чтобы унять дрожь в руках.
Если в помещении вестибюля обнаруживались какие-то недочеты, вина обычно ложилась на Фиону. В ее обязанности входило – и, полагаю, входит и сейчас – следить за тем, чтобы все оставалось безупречным. Мистер Поттс относился к ней особенно строго. Однако она никогда не падала духом и стойко выдерживала его критику. Фиона – сильная женщина и стала еще сильнее после того, как потеряла мужа. Но иногда после работы мы отправлялись в паб выпить по бокалу вина, и она выплескивала весь накопившийся за день негатив. Лучше не держать эмоции в себе слишком долго; к тому же я всегда готов выслушать друга.
Как обычно бывает с организацией свадеб, утром мы испытали наплыв различного рода вспомогательного персонала. Флористы, музыканты, доставщик торта, компания по аренде шатров – все они нарисовались в считаные часы. В отеле есть отдельная кухня, где повара готовят блюда для свадеб и других мероприятий. Считаю, это куда выгоднее, чем привлекать сторонних поставщиков. Молодожены обычно приходят на дегустацию примерно за два месяца до свадьбы и пробуют все варианты, прежде чем решить, какие блюда они хотели бы включить в меню. По-моему, как первое блюдо Патрик и Оливия выбрали копченого лосося и овощной пирог, а как второе – свиную грудинку, ньокки[292] и макрель. На десерт подадут свадебный торт, а около десяти часов вечера – мини-бургеры, чтобы подкрепиться перед танцами.
Флориста, Лаурину, я знаю довольно хорошо. Она главный поставщик цветов для «Кавенгрина», и утром в день свадьбы она принесла великолепные пионы, аккуратно собранные в букеты. Все цветы были белыми, что, на мой взгляд, всегда смотрится очень элегантно. Около часа дня я пошел взглянуть на свадебное оформление, которое, как мне показалось, выглядело превосходно. Но на то и рассчитываешь, справляя свадьбу в «Кавенгрине». Это место не для тех, кто считает каждый шиллинг.
В тот день все шло своим чередом. Так продолжалось до двух часов дня, когда в холле появились американцы с мистером Поттсом. Громче всех говорил высокий американец Дэйв. Он изъяснялся точно ковбой, и невыносимо было слышать, каким дерзким тоном он отдает приказы в нашем благородном заведении; чувство, как будто скребут ногтями по стеклу. Хотя, следует заметить, благородное заведение уже принадлежало ему. Мистер Поттс объяснял американцам про то и про это; двое статистов, следовавших за американцем Дэйвом, как утята, что-то записывали. И тут они подошли ко мне.
– Гектор? Тебя ж так кличут? – спросил американец Дэйв, положив на стол свои огромные ручищи. Когда он наконец убрал их, на поверхности остались пятна.
Я вежливо представился, задумавшись, к чему идет разговор. Я бы сказал неправду, если бы заверил вас, что меня нисколько не волновало происходящее после того, как Фиона рассказала мне о замене услуг консьержа на какую-то новую технологию.
– Гектор, можно вас на пару слов?
Мистер Поттс указал в сторону библиотеки, и я последовал за ним и американцами.
– Гектор, – пророкотал американец Дэйв, – Поттси тут сообщил мне, что ты работаешь в отеле уже больше пятидесяти лет. – Он не стал дожидаться моей реплики и продолжил: – Это же очень долго. Должно быть, немало на своем веку повидал?
Я кивнул, но ответ ему не требовался.
– Может, так оно и есть, – протянул американец Дэйв, – но мы считаем, что консьерж-службу в «Кавенгрине» не помешало бы слегка обновить.
– Обновить? – повторил я.
– Обновить. Все верно. Мы проложим «Кавенгрину» дорогу в будущее, и нам понадобится твоя помощь.
Я чувствовал себя так, словно меня призывали в армию.
– Знаешь, что такое айпад?
Один из янки протянул ему устройство.
– Конечно, – ответил я, проглотив обиду.
Может, мне и семьдесят три и я не умею пользоваться компьютером, но я же не полный кретин.
– Отлично!
Американец Дэйв хлопнул ладонью по кофейному столику из красного дерева; я едва удержался, чтобы не поморщиться. Мистер Поттс вздохнул за нас обоих.
– Наша команда в Далласе усердно трудилась над разработкой современного программного обеспечения специально для этого отеля. Наш цифровой консьерж-сервис теперь будет доступен в каждом номере отеля «Кавенгрин», что позволит гостям обращаться с просьбами через систему, а не ходить напрямую к тебе. Это сэкономит время и избавит тебя от необходимости вести светскую болтовню.
– Но я люблю общаться с постояльцами, – запротестовал я. – Меня это нисколько не беспокоит.
Американца Дэйва возражения не интересовали.
– Это будущее, Гектор. Никто больше не хочет разговаривать с живым человеком. Во всем мире ценят, прежде всего, удобство, а это один из его элементов.
– При всем уважении, Дэйв, – начал мистер Поттс, заметив ужас на моем лице, – Гектор работает в отеле много лет, и наши постоянные гости с нетерпением ждут встречи с ним. Он – часть общей атмосферы.
– Поттси, да он останется с ними, только будет внутри айпада, вот и все, – помахал устройством американец Дэйв. – Давай покажу приложение, тебе наверняка понравится.
Американец Дэйв усадил нас на диван рядом с собой и принялся тыкать пальцами в экран. Приложение, о котором шла речь, позволяло гостям выбрать из набора новую подушку, заказать доставку еды и напитков в номер прямо с кухни, забронировать столик в «Лавандовых тарелках» или оставить запрос, и тот отправится соответствующему сотруднику для выполнения. У меня на столе будет свой айпад, с его помощью я смогу просматривать любые запросы гостей, имеющие отношение ко мне, объяснил он. Насколько я мог судить, обязанностей у меня станет не больше, чем у ишака. Вместо того чтобы разговаривать с гостями, буду работать посыльным и разносчиком. Большинство просьб, с которыми обычно обращаются ко мне, теперь отправятся прямиком на айпад, установленный в комнате портье.
Я не дурак, поэтому спросил напрямую:
– Все это прекрасно с точки зрения будущего и развития технологий, но что станет с моей работой?
– Гектор, расслабься! – Американец Дэйв поднял руки в примирительном жесте, точно хотел успокоить меня, как будто я вел себя странно. – Это лишь временно: мы проверим, улучшится ли качество обслуживания гостей. Если им что-то не понравится, мы это уберем.
– А если понравится? – с нервным видом осведомился мистер Поттс.
– Значит, мы хорошо сделали свое дело!
Американец Дэйв хлопнул в ладоши, и все его подручные закивали в такт, как фигурки собак, которые водители клеят на переднюю панель.
Как только встреча завершилась, мистер Поттс отвел меня в сторонку и заверил, что собирается защитить мою позицию любой ценой. Но мы оба понимали, что с появлением американца Дэйва и айпадов моей карьере в «Кавенгрине», скорее всего, придет конец. И признаюсь, меня это разозлило.
Обычно я сажусь записывать роман в семь утра, выпив одну из двух положенных мне чашек чая и пролистав утреннюю газету. Но сегодня я не смог это сделать, и позвольте объяснить почему. Мерзавка Паула Макдэвидсон! Разносчик газет швырнул сегодняшний черно-белый номер к дверям, и показалось, что он приземлился с особенно громким стуком. Я поставил чайник и вышел, чтобы поднять его. Сердце остановилось, когда я увидел на первой странице свою рожу. Я еще не читал газету. Только что разговаривал по телефону с Хелен, и, как она заявила, я должен зачитать ее для вас вслух, чтобы вы увидели искреннюю реакцию на происходящее.
Заголовок гласил: «КОНСЬЕРЖ ОКАЗАЛСЯ МОШЕННИКОМ?» Ну, знаете ли! Консьерж оказался мошенником? Не для того последние пятьдесят с лишним лет своей жизни я посвятил «Кавенгрину», чтобы местная газета обзывала меня жуликом. Конечно, это все проделки Паулы Макдэвидсон. На странице разместили и ее небольшое фото, рядом со словом «журналист». Если она журналист, то я, черт возьми, султан Тайваня! Эта Паула – писательница-фантаст, вот кто она такая. Выдумщица. Правда, хорошо, что она использовала не самое скверное мое изображение, какое мне встречалось. Фотографию взяли с сайта «Кавенгрина». Должно быть, американцы еще не успели обновить его. Снимок сделан около десяти лет назад, на нем я запечатлен у входа в отель, и униформа смотрится весьма элегантно.
Рядом напечатали фотографию близняшек, Руби и Оксаны. Вряд ли снимки, где они позируют в бикини на пляже в Дубае, имеют отношение к расследованию убийства. Подпись под изображением гласит, что Руби и Оксана – дочери миллионера, инвестора, проживающие в особняке стоимостью пять миллионов фунтов стерлингов в Челси, в Лондоне. А еще в газете подсчитали, сколько стоит мой коттедж! Его не выставляли на продажу более восьмидесяти лет, так что я понятия не имею, откуда Паула Макдэвидсон взяла данные. Зачем понадобилось это упоминать? Чем ниже стоимость дома, тем больше вероятность того, что его владелец кого-нибудь убьет? Предполагается ли, что люди должны судить о характере человека, основываясь на стоимости его дома? Я уже порядком разозлился, а ведь еще даже не прочел треклятую писанину. Не сомневаюсь, что там одна сплошная ложь, но что ж, приступим.
Отель «Кавенгрин», возможно, один из самых роскошных отелей в Соединенном Королевстве, но недавно здесь разразился скандал, достойный кино. Две гостьи, проживавшие в «Кавенгрине» во время печально известного убийства, решили рассказать о произошедшем в эксклюзивном интервью «Йоркшир сан». Вот их история…
Бросьте разводить драму! Какой смысл мне тогда делиться своей версией, если вдруг откуда ни возьмись появляется кто ни попадя и болтает полнейшую чушь? Но с другой стороны, надо помнить, что мое дело – открыть людям правду.
Близнецы Руби и Оксана Фарринуча – дочери миллионера-инвестора Романа Фарринуча, в настоящее время проживающие в Челси, Лондон. В апреле этого года девушек пригласили в отель «Кавенгрин» в Йоркширских долинах на свадьбу их подруги Оливии Никсон в качестве подружек невесты. Во время своего пребывания в отеле они стали свидетельницами жестокого убийства…
СВИДЕТЕЛЬНИЦАМИ?! Да черта с два! Ни один человек в отеле и не заметил ничего. Я, полиция и убийца – единственные, кто видел труп. Может, они разглядели мешок с телом, когда его вывозили из отеля, но сомневаюсь; думаю, в тот час не спал только я. Нет, не могу больше читать этот бред, не поговорив с Хелен.
Ненадолго выключил диктофон. Требовалось собраться с мыслями. Хелен удалось уговорить меня продолжить работу над книгой. Иногда мне кажется, что только она на моей стороне. Когда мы впервые обсуждали, как следует все написать, я сказал, что если и буду это делать, то только в том случае, если мы расскажем чистую правду. Без лжи и без прикрас. И я придерживаюсь этого. Но будет трудно убедить людей в том, что мой рассказ – правда, когда существует полдесятка других версий. Вот погодите: скоро и американец Дэйв перекинется словечком с прессой. Сегодня мы наконец получили этому подтверждение. Вместо книги он, совместно с какой-то продюсерской компанией из Штатов, планирует выпустить документальный фильм; чувствую, все это превратится в соревнование, кто быстрее добежит.
Я упомянул Хелен, что у меня было искушение промолчать и навсегда оставить произошедшее в тайне. Но она убедила меня, что, не рассказав свою историю, я подведу не только себя, но и ее, после всех усилий, которые она уже приложила. Она рада вновь вернуться к редакторской работе. По словам Хелен, это очень кстати, ведь она недавно рассталась с мужчиной и ей нужно чем-то занять себя. К тому же, добавила она, поведать правду – наш долг перед погибшим.
Хороший нагоняй, прям то, что доктор прописал. Возьму себя в руки и закончу начатое. Но не сегодня, сегодня надо отдохнуть. А что касается этого жалкого подобия журналистики, то завтра в него можно будет рыбу заворачивать.
И да, Хелен, это был звук, с которым я швырнул газету, и она пролетела через всю комнату.
Вчерашний день выдался слегка нервным, но сегодня настроение у меня получше. Вперед к новым вершинам. Пора возобновить рассказ. Сегодня мы вернемся в отель и продолжим разговор с того места, на котором остановились за день до убийства. Возможно, вы помните, что американец Дэйв как раз преподал мне урок в области технологий. Хорошо, что мистер Поттс остался на моей стороне. Но вот прислушаются ли к нему янки или нет, это уже другой вопрос.
Американец Дэйв положил айпад мне на стол, поэтому я нацепил очки и попытался с ним разобраться. Фиона даже не засмеялась, когда увидела человека, до сих пор пользующегося старым мобильным телефоном, по которому можно только звонить. Уверен, что я, ковыряясь в устройстве, представлял собой весьма любопытное зрелище. Фиона показала мне, что к чему, и после нескольких попыток я усвоил азы. На экране появилось маленькое всплывающее сообщение с надписью: «ТЕСТ-ТЕСТ-ТЕСТ. ДЭЙВ. ТЕСТ-ТЕСТ-ТЕСТ». Даже на айпаде его слова казались громкими – такими же, как в реальной жизни. Новые устройства разместят в номерах во время ежедневной уборки. Предчувствуя недоброе, я ожидал, когда выяснится, сколько именно гостей предпочтет новую технологию.
Тем временем Алек Маклин, шотландский писатель, позвонил мне на ресепшен и попросил принести новые бокалы и миску с орехами. Я постучал в дверь и тут же услышал трубный голос, приглашавший войти. Шторы в комнате были задернуты, на лицо писателя падала лишь узкая полоска яркого света. Раздался глухой звук; потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он исходит от Алека. Писатель, с всклокоченными волосами, сидел за столом; перед ним стоял открытый ноутбук. Он обернулся, и по серому оттенку его лица, опухшим векам и покрасневшим глазам сразу стало ясно, что за несколько часов, прошедших с момента заезда, он успел хорошенько пригубить бесплатного виски, которым угощали в отеле.
– Мне так легче пишется, – пробормотал он и закашлялся.
– Слышал, что Льюис Кэрролл принимал галлюциногены, когда работал над «Алисой в Стране чудес», – заметил я, пытаясь его ободрить.
– Не думаю, что у вас в ящике стола найдется нечто подобное, – пошутил Алек.
– К сожалению, закончилось. Могу я еще чем-то помочь?
– Пожалуй, если раздвинуть шторы, обстановка будет уже не такой гнетущей.
Идея показалась мне замечательной. Шторы управлялись с помощью кнопки, расположенной на стене рядом с камином; требовалось лишь одно легкое нажатие – и портьеры с жужжанием распахнулись, словно занавес перед началом спектакля.
– Как творческий кризис, проходит? – поинтересовался я, стараясь, чтобы голос звучал жизнерадостно.
– Подумал, станет лучше, если смазать шестеренки. – Он поболтал стаканом виски, разглядывая, как колышется жидкость. – Но я оказался не прав. Не посоветуете ли чего?
– В школе я едва научился читать и писать. Мне до сих пор требуется некоторое время, чтобы прочитать хороший детективный роман, но в тяжелые моменты главное – упорство. Хотел бы я когда-нибудь написать рассказ. Правда ведь говорят, что каждый человек носит в себе книгу? – произнес я.
Ирония судьбы, безусловно.
– Вы могли бы написать о жизни здесь, в отеле, – предложил Алек.
– И кто бы захотел такое читать?
– Надо сделать так, чтобы было интересно. В каждой хорошей книге должно быть событие, поворот и развязка. Возьмите эти три элемента, добавьте несколько персонажей с непростым характером, и вот перед вами интересная книга. Вообще-то, я и сам копировал образы некоторых людей здесь, в отеле. Часто так делаю. Записываю разговоры или моменты, свидетелем которых я был, просто на случай, если позже захочу их использовать. Но похоже, я ни черта не смыслю в написании хорошей книги. Застрял на сюжетном повороте, – вздохнул он.
– А что у вас есть сейчас? – осведомился я.
Вам может показаться странным, что я задержался в номере Алека, учитывая, что, как я уже говорил, всегда вел себя профессионально и у меня не было привычки сближаться с постояльцами. Но тогда выдался странный денек: я узнал, что вскоре человеческое общение с гостями заменит машина, и, поскольку Алек, казалось, и сам хотел поболтать, я не увидел ничего плохого в небольшой беседе. К тому же тема меня заинтересовала.
Алек посвятил меня в сюжет своей книги. Не хочу рассказывать слишком подробно, потому что, если помните, она будет опубликована посмертно – и так вышло, что выпустят ее в издательстве, где Хелен раньше работала. Итак, речь идет о шотландском рыбаке, живущем на отдаленном острове, где постоянно происходят странные события. Это одна из тех мрачных и загадочных историй, в которых автор использует множество выразительных слов, таких как «грохот» волн и «завывание» ветра, чтобы описать сцену. Он прочитал мне лишь отрывок, но я сразу представил, каким холодным и убогим было место, где жил рыбак. Думаю, только хорошему писателю такое под силу.
Наконец мы обсудили три варианта развития сюжета, что объясняли бы странные происшествия на острове. Мы мигом отвергли предложение Алека об инопланетянах и отбросили мою мысль о том, что существует потерянный брат-близнец рыбака, которого родители отдали на усыновление, а теперь он вернулся, чтобы отомстить семье, отрекшейся от него. Алеку показалось это слишком притянутым за уши, что, на мой взгляд, было чересчур сильно сказано, учитывая, что произнес это пьяница, собиравшийся свалить все на инопланетян. Но идея, к которой мы пришли, мне понравилась, и я обрадовался, что помог Алеку преодолеть творческий кризис. Когда я уходил, он уже сосредоточенно колотил пальцами по клавиатуре, открывая при этом очередную бутылку виски. Оглядываясь назад, замечу, что в человеке с пустой бутылкой виски есть что-то очень опасное, особенно когда рядом стоит другая, еще полная.
Я вышел из номера Алека, тихо притворив за собой дверь, не желая прерывать поток его мыслей. Чуть дальше по коридору кто-то еще пытался прошмыгнуть незаметно. Я увидел американца Дэйва, который с довольной улыбкой на лице застегивал молнию на брюках, захлопнув дверь в номер своей коллеги Тани. В мои обязанности входило закрывать глаза на подобные интрижки, но думается, супруга американца Дэйва будет не в восторге, если когда-нибудь прочтет мою книгу. Однако такой человек сумеет убедить даже папу римского в том, что Иисуса не существует, поэтому я уверен, что американец Дэйв каким-то образом выкрутится.
– Ну что, приятель, готов опробовать айпад? – гаркнул он, разглядев меня.
Я поднял вверх большой палец, потому что это показалось мне подходящей формой общения с подобным человеком в данный момент. Он ответил мне тем же жестом, казалось совершенно не смущаясь тому, что я застал его за изменой. Но это как раз возвращает нас к тому, о чем я упомянул ранее: люди верят, что рядом со мной они могут вести себя абсолютно естественно, потому что за ними наблюдает всего лишь консьерж, а не кто-то важный.
Около половины четвертого начали прибывать автобусы с приглашенными на свадьбу. Отель недостаточно велик, чтобы вместить толпы шумных гостей, поэтому обычно мы предлагаем ближайшим родственникам жениха и невесты остановиться у нас, а остальным забронировать номера в соседних отелях или пансионатах. Я встал у дверей вместе с Фионой и девушками с ресепшена, стараясь хоть одним глазком взглянуть на гостей. Народ повалил из автобусов; похоже, все гости были при деньгах. Их направляли в обход отеля, а не через вестибюль, чтобы не беспокоить постояльцев. Красочные дамские наряды всех цветов радуги перемежались с темными дизайнерскими костюмами-тройками; ухоженные мужчины, которые их носили, вели себя точно члены королевской семьи. Одна женщина, казалось, была полна решимости превзойти невесту, облачившись в струящееся кремовое платье, сделанное из чего-то похожего на перья.
Фиона распорядилась, чтобы в библиотеке подали напитки для жениха и его друзей. Патрик жаловался, что его родители не смогли приехать, так как их задержали дела на Ближнем Востоке. У некоторых людей есть все деньги мира, но семья стоит для них далеко не на первом месте, так в чем же смысл? Я бы предпочел вырасти в семье с любящими родителями, а не обладать миллионами. Но в итоге у меня не было ни того ни другого. Несправедливо так говорить по отношению к маме, но ее уже так давно нет с нами.
Мать умерла, когда мне было тринадцать. Сердечный приступ. Ее тело нашел отец; она сидела в своем любимом кресле, рядом стоял полный бокал шерри и лежал недоеденный кусок яблочного пирога. Она даже не успела насладиться своим последним блюдом. Мама была прекрасной женщиной. Ее звали Анна-Элиза. Она рисовала акварельные пейзажи и продавала их в местном пабе проезжающим туристам. Несколько лет назад сестра попыталась разыскать некоторые из ее работ. Как-то раз ей почти удалось заполучить одну из них, но алчный продавец затребовал сумму больше, чем я получаю за три месяца. Может, если продам достаточно книг, сумею приобрести картину.
После смерти матери отец стал пить беспробудно. Но для меня это было даже неплохо, потому что он больше времени проводил в пабе, чем дома. Стоило ему переступить порог, и он тут же отключался, а утром я смывался из дома до того, как у него получалось разлепить глаза. Расходились мы с ним, как в море корабли. Иногда я прибегал в школу на три часа раньше, просто чтобы не видеться с отцом. По выходным я взбирался на холм за нашим коттеджем и сидел на траве, ожидая, когда он наконец уберется.
Итак, после того, как жених с друзьями выпили, Фиона проводила их поприветствовать гостей. Я мельком взглянул на лицо Патрика, когда он проходил мимо ресепшена. Почему у некоторых женихов такой вид, словно их ведут на казнь, ведь считается, что они вот-вот навсегда соединятся с любовью всей своей жизни?
Фиона вернулась и рассказала, что жених сомневается. Он не уверен, что обретет с Оливией счастье. Патрик заявил, что невеста эгоистична, постоянно чем-то недовольна и требует слишком многого. Фиона призналась, что в шутку упомянула развод и ее острота с треском провалилась. У Фионы никогда не хватало такта разобраться с подобной ситуацией. Но ее чувство юмора мне всегда нравилось. Как бы то ни было, струсил жених поздновато. Я порой сталкивался со случаями предсвадебного мандража, но не помню, чтобы хоть раз торжество отменили. Бесспорно, потом многие разводятся, но свадьба в «Кавенгрине» стоит немалых денег, и никто не хочет неловких объяснений с высокомерными гостями из-за того, что модная вечеринка не состоится. Я поспорил с Фионой на десять фунтов, что свадьбу все равно сыграют, и позже ей пришлось заплатить. Я хотел отказаться – джентльмен никогда не возьмет у дамы деньги за проигранное пари, – но она сунула банкноту мне в нагрудный карман и заявила, что в пятницу я могу угостить ее бокалом вина. Мне это показалось хорошим планом. Но до паба мы так и не добрались.
Родители Оливии, переругиваясь, спустились в холл. Повздорили, кажется, из-за того, что муж не похвалил прическу жены, как его ни подталкивали. Сью, скорее всего, была не в духе, потому что переживала за дочь, невесту, а не потому, что муж отказал ей в комплименте. Мартин вздыхал и выглядел так, словно предпочел бы оказаться в другом месте. Я не в курсе всех тонкостей семейной жизни Бейнбриджей, и местонахождение биологического отца Оливии мне до сих пор неизвестно, но не думайте, будто он внезапно появился и прикончил кого-то. Можете смело вычеркивать его из списка подозреваемых.
Перебранка прекратилась, когда по коридору, спотыкаясь, прошествовали близняшки – кажется, уже выпили несколько бокалов шампанского. Они громко смеялись и фотографировались на каждом шагу. На них были облегающие персиковые платья с открытой спиной; обе сделали одинаковые прически с полураспущенными волосами. Свадебный фотограф сделал пару снимков, а затем еще несколько, поскольку девушки требовали, чтобы их запечатлели со всех сторон. Бедняжке Оливии пришлось ждать своего часа; наконец ее позвали, чтобы она явила себя родне. И это было грандиозное явление! Мама и отчим Оливии расплакались от счастья, увидев свою малышку в пышном белом платье – ну точно огромное безе – с фатой, которая тянулась чуть ли не по всему коридору. Толпа выстроилась на гостиничной лестнице для фотосессии. В свое время лестница отеля послужила прекрасным фоном для многих снимков. Эти ступени повидали всех: от молодоженов до знаменитостей и членов королевской семьи. Однако никогда не угадаешь, когда мимо пройдет случайный гость. В данном случае явно нетрезвый Алек, поспешив вниз, протиснулся между Руби и невестой. Руби осыпала его потоком ругательств, но Алек, не обращая на нее внимания, нетвердой походкой направился прямиком к моему столу. Он настаивал, что мне необходимо немедленно подняться к нему в номер, чтобы помочь с заключительной частью произведения.
– Вы что же, ничего не сделаете?! – завопила Руби, обращаясь ко мне. – Да он невесту чуть не столкнул!
Ситуация сложилась непростая. В мои обязанности не входило выполнять роль охранника, и Алек имел полное право пользоваться главной лестницей, фотосессия там или нет. Только вот, увы, он повел себя как слон в посудной лавке.
– Глубоко сожалею, – ответил я, – Фиона распорядится, чтобы перед выходом к гостям вам принесли еще шампанского.
Мои слова умилостивили невесту, но близняшки остались недовольны. Они дали понять, что я лишь глупый старик, общаться с которым ниже их достоинства, и отметили, что их нисколько не удивило отсутствие у меня обручального кольца, ведь я дослужился только до должности консьержа в отеле.
Фиона бросила на меня извиняющийся взгляд и повела толпу в библиотеку выпить шампанского и еще пофотографироваться.
Когда оглядываешься назад, становится совершенно ясно, что близняшки с самого начала выбрали меня своей мишенью. Для них я стал легкой добычей. Но тогда я даже толком не успел осмыслить оскорбления: раскрасневшийся Алек практически потащил меня вверх по лестнице в свой номер. Я предположил, что лучше бы нам поговорить на следующий день, когда мы оба будем посвежее, а он, брызгая слюной, выкрикнул что-то бессвязное, а затем в одиночестве поплелся обратно наверх, по пути пару раз споткнувшись.
Казалось, по холлу пронесся ураган; я вздохнул три раза, чтобы прийти в себя. Фиона вернулась к стойке регистрации, закатывая глаза по поводу «доставучих двойняшек», как она их называла. Имейте в виду, это даже не половина того, что я вынес из общения с девушками семейства Фарринуча. Дальше будет только хуже, но, возможно, вы уже понимаете, почему я не особо обрадовался, когда узнал, что они рассказали свою версию «Йоркшир сан». Эти девушки – сущее бедствие.
Опять заходила Паула Макдэвидсон. На сей раз ей понадобилось, чтобы я поделился мнением об интервью с близняшками. Ишь, губу раскатала! Я захлопнул дверь у дамочки перед носом и велел больше никогда не приходить. Как будто это ее остановит. Сегодня здесь Хелен. Я вижу, что с ней что-то не так, но она продолжает твердить, что «все в порядке». Сидит в углу, вся такая застенчивая, не хочет, чтобы ее голос попал на сегодняшнюю запись. Я ее упрашивал, но она сложила руки на груди и отвела взгляд. Не буду настаивать. Возможно, когда я выключу диктофон, она разговорится.
Хелен пришла, чтобы оценить, как продвигается работа над книгой, дать мне пару полезных советов и убедиться, что я не забыл ничего важного. Она принесла несколько ванильных тарталеток из пекарни «Мод», так что, извините, я тут пожую немного и расскажу вам тем временем о Бруно Таттерсоне.
Я уже говорил, что видел его где-то раньше; как выяснилось, не я один. Фиона сказала, что тоже встречала его в каком-то старом фильме, как ей подумалось. Фиона обожает британские детективные картины и клянется, что видела Бруно в одной из них. Она поморщилась, когда я предложил ей аккуратно выяснить у него, не актер ли он, что было весьма бесцеремонно с моей стороны. В «Кавенгрине» мы гордимся тем, что храним конфиденциальность. Это место, где самый известный человек в мире может найти уединение.
Бо́льшую часть дня Бруно провел в спа-салоне; лишь около пяти вечера он наконец вернулся в номер. Это рассказала мне Фиона. Я его не видел, потому что Алек попросил новую подушку, заманив меня к себе в номер, чтобы я снова помог ему справиться с творческим кризисом. Между прочим, вот почему он так отчаянно нуждался в моей помощи – он использовал меня как источник вдохновения для образа главного героя. Я уже знал, что в рукописи Алека есть связанные со мной кусочки, но Хелен потом уточнила: вообще-то, я играю для книги огромную роль. По ее словам, главный герой очень похож на меня внешне и перенял немало моих характерных черт. Он – это я, но говорит с шотландским акцентом. Хотите верьте, хотите нет, но я неплохо пародирую шотландскую речь. Правда, если сделаю это на записи, вы все равно не услышите. Но я уже показывал свое умение Хелен, и, хоть она не признает, я понял, что произвел впечатление. Даже заметил намек на улыбку, когда она на мгновение забылась, вспомнив шотландца, с которым встречалась до последних отношений, где они то сходились, то расходились и вот наконец расстались окончательно. Хелен не успела сказать ничего больше, как тут же, по своему обыкновению, оборвала себя на полуслове.
Ты всегда была для нас загадкой. Много лет мы ничего о тебе не слышали, пока ты издавала книги в Лондоне. Надо бы заполнить пару пробелов, Хелен; если, конечно, это твое настоящее имя.
Она понимает, что я шучу. Даже расслышал, как она тихонько рассмеялась, поднося ко рту ванильную тарталетку.
Алек хотел, чтобы я рассказал ему о запоминающемся случае из жизни, поэтому я вспомнил, как однажды менял шину мистеру Томасу. Алек улыбнулся и начал печатать, пока я говорил. Потом он спросил у меня об отношениях с родителями, из-за чего я трижды стукнул себя по голове. Он заметил и поинтересовался, что это значит. Я заколебался, но в итоге все ему выложил, и про отца, и про побои. Я сделал это не задумываясь, так откровенно, как обычно не разговариваю. Во всяком случае, не разговаривал до написания этой книги. Я объяснил ему, что началось все не с постукивания. Cперва я стал заикаться. Теперь это прошло. Хотя, когда я сильно волнуюсь, заикание порой возвращается. Отца оно выводило из себя. Подозреваю, в глубине души он понимал, что это его рук дело. Он больше не заставлял меня просить прощения, ведь мне требовалось немало времени, чтобы произнести звук «п» в слове «прости». Но кулаками махать не прекратил. Всегда наносил три сильных удара по пояснице.
Поняв, что чересчур разболтался, я решил, что пришло время откланяться. Алек поспешно встал из-за стола. Он пошатнулся, подался вперед и схватил меня, умоляя задержаться на пять минуточек и рассказать что-нибудь еще. К сожалению, он потянул слишком сильно, и мой костюм разорвался по плечевому шву. Алек извинился, но не слишком усердно. Он понял, что придется меня отпустить, и я выскользнул за дверь, заверив, что ничего страшного не произошло. Интересно наблюдать, как взаимодействуют гости с консьержем. Никто за пределами отеля и не подумал бы, что выйдет сухим из воды, если порвет на другом человеке костюм. Такое возможно только во время ожесточенной драки. Но поскольку я был консьержем, а Алек постояльцем, который платит, все словно оказалось в порядке вещей.
Обычно я предпочитал хотя бы раз в день справляться о том, как дела у постояльцев, даже если приходилось караулить их по дороге с прогулки или ловить по пути на ужин. После встречи с Алеком я был не в настроении вести светскую беседу, но мне хотелось увидеть Бруно перед концом смены. Я знал, что у него заказан столик в «Лавандовых тарелках» на семь часов вечера, поэтому около четверти восьмого, как раз перед тем, как направиться домой, я заглянул в ресторан, чтобы перемолвиться с ним словечком. По пути я положил свой порванный, но аккуратно сложенный пиджак на стол Фионы. Она превосходно шьет; заверила меня, что к утру он будет выглядеть как новенький.
Бруно сидел, уставившись в телефон; на столе перед ним стояла открытая бутылка изысканного итальянского вина. Я не хотел его напугать, но именно так и вышло, когда я кашлянул, чтобы он заметил мое присутствие. Беседа получилась неловкой и завершилась весьма быстро. У меня сложилось впечатление, что я отвлек его от какого-то важного дела, которым он занимался по мобильному, поэтому я был краток. Я выразил надежду, что у него выдался приятный денек, и попросил сообщить ночному персоналу, если ему что-нибудь понадобится. Я сказал, что вернусь в шесть утра, и ушел. Он даже не обратил внимания, что я ушел, но я никогда не принимал такое близко к сердцу.
Вернувшись к стойке консьержа, я взял ключи от машины и пожелал спокойной ночи Фионе, которая тоже собиралась уходить. Не успела она исчезнуть за дверью, как в вестибюле появился Бруно. Он попросил прощения за грубость, хотя в этом не было необходимости, поскольку я уже и думать забыл о нашем диалоге. Если вы работаете в гостиничном бизнесе, чем раньше вы поймете, что от гостя не стоит ждать извинений за резкое поведение, тем лучше. Бруно заявился весьма не вовремя, так как я торопился домой. Я заверил его, что это не проблема и беспокоиться не о чем, но он выглядел встревоженным и, беспорядочно размахивая руками в воздухе, принялся объяснять, что в последнее время испытывает жесточайший стресс, и выразил сожаление, что выместил это на мне.
Как раз в этот момент, пока Бруно бешено жестикулировал, через холл проплыли близняшки. Обе взглянули на меня, подняв брови, как бы спрашивая: «Опять из-за вас неприятности?» Руби вытянула лицо, чтобы сдержать ухмылку, а Оксана что-то прошептала на ухо сестре. Эти девушки хуже горькой редьки; просто обожают доставлять неприятности окружающим. Конечно, к тому времени, как я прояснил ситуацию, они уже ушли. Если бы они посмотрели на нас чуть дольше, то увидели бы, что мы пожали друг другу руки и пожелали приятного вечера.
Ну вот и все. Таким получился день до убийства. Да, заметьте, были некоторые шероховатости, но в «Кавенгрине» такое время от времени случалось. Во всяком случае, не произошло ровным счетом ничего, что заставило бы меня заподозрить, с чем мы столкнемся на следующий день. Но прежде чем продолжить, мне кажется, сейчас самое подходящее время посоветоваться с Хелен, чтобы убедиться, что я обозначил всю информацию, необходимую для написания книги. Видите ли, у нас есть свой списочек. Пожалуй, на этом все.
Вчера вечером Хелен осталась на чашечку чая. Я разогрел упаковку курицы тикка масала[293], и мы, среди прочего, поболтали о книге. Она рассказала мне о работе в лондонском издательстве. «Самая захватывающая пора в моей жизни» – вот как Хелен описала этот период. И судя по ее словам, все там действительно выглядело шикарно. Роскошные ужины с новыми авторами, вечеринки по случаю презентации книг и встречи со множеством интересных людей. Думаю, она скучает по этому миру. Я даже уболтал ее поговорить об отношениях. Хелен навещала нас с Джози пару раз, но никогда не упоминала о своем мужчине; видимо, он не очень-то хотел, чтобы о нем рассказывали. Она даже коллегам о нем не говорила, уж слишком часто они сходились и расходились. Решила, что проще молчать. Вполне справедливо, замечу я.
Мы с Хелен немного отличаемся. Она очень общительная, а я веду себя чуточку сдержаннее; но меня никак нельзя назвать застенчивым. Хочу сказать, что мне нравится бывать на людях – ведь на протяжении пятидесяти с лишним лет в этом и заключались мои обязанности, – но я также люблю уединение и быстро устаю в шумной или чересчур оживленной обстановке. Хелен, с другой стороны, жаждет общения. И ей есть что порассказать о своей жизни на юге. Уверен, она не станет сильно возражать, если скажу, что она болтушка. Для такого старика, как я, она отличная компания. Если бы не Хелен, мне не с кем было бы поговорить, кроме тех редких случаев, когда мы с Фионой ходим в паб.
Послушать меня, так покажется, будто я окружен женщинами. Конечно, я скучаю по обществу матери и сестры. Отец украл у нас так много счастливых моментов.
Тук-тук-тук!
Вот уже пару глав, как я не стучал по голове, правда? Теперь, когда мы подошли к самой неприятной части истории, боюсь, что придется стучать чаще. Надеюсь, вас это не слишком напрягает.
Вчера вечером у меня в гостях Хелен попросила разрешения воспользоваться моим компьютером. Да, у меня есть компьютер. Я приобрел его некоторое время назад в надежде, что научусь с ним управляться, но так и не получилось. Максимум, что мне удалось, – завести электронную почту – Фиона помогла, – и на этом все. Теперь он стоит на шкафу и собирает пыль. Хелен убьет меня, что я так говорю, но у нее разрядился телефон, а ей требовалось записаться в салон красоты, чтобы закрасить седину. По видимости, нынче к парикмахеру можно записаться и через интернет. Хелен с легкостью вошла в систему и сообщила, что, кроме так называемого спама, я получил электронное письмо. От американца Дэйва. Она переписала содержимое на листок бумаги, чтобы я вам его озвучил. Прочтите его, воображая техасский акцент. Вчера вечером Хелен пыталась изобразить техасский говор, но в итоге ее голос звучал так, словно она чуточку ирландка и капельку русская.
Дорогой мистер Харроу!
Давненько мы с тобой не общались! Как ты, возможно, знаешь, а может, и нет, продюсерская компания здесь, в Штатах, обратилась ко мне с просьбой снять документальный фильм об убийстве в отеле «Кавенгрин». В ближайшие месяцы я планирую снова прилететь в Великобританию, чтобы посетить Долины вместе со съемочной группой. Поскольку ты сыграл во всем этом такую важную роль, я хотел бы спросить, не желаешь ли засветиться на экране и рассказать свою историю? Тебе, конечно, заплатят. Думаю, 2000 фунтов – очень щедрое предложение.
Что скажешь, дружище?
Можете представить, как меня это оскорбило. Дружище? Мы вовсе не друзья. И две тысячи фунтов! Это значительно меньше, чем сумма аванса, которую Хелен пытается выторговать за книгу. Вот что я вам скажу: отвечать я не собираюсь. Пусть засунет свою американскую документалку в задницу, мне все равно.
И всем-то нужна моя помощь, чтобы рассказать эту историю как надо. Без меня они лишь строят догадки, основываясь на разрозненных кусочках головоломки, что у них имеются.
Так, записку я порвал. Подождите-ка, пойду выброшу ее в мусорное ведро, иначе это будет меня отвлекать… Все, я вернулся.
Хелен, этот чавкающий звук издало кресло.
Теперь перейдем к тому дню, когда я обнаружил тело.
Тук-тук-тук!
Был самый обычный день. Большинство историй, в которых происходит что-то неожиданное, начинаются словами «был самый обычный день». Как будто могло получиться иначе. Уж слишком странное вышло бы совпадение, если бы в тот день, когда я обнаружил труп, мою машину бы угнали, какой-то мужчина попытался бы меня ограбить, в меня чуть не ударила бы молния, а в отеле случился бы пожар. Но это был самый обычный день.
Все началось, как всегда. Я пришел на работу; мне страсть как хотелось выяснить у Эрика, ночного портье, слышал ли он о том, как прошла свадьба. Он слышал. Впечатления остались лишь положительные, и прибывших гостей без проблем погрузили обратно в автобусы ровно в 23:15. Незадолго до полуночи Бруно заказал бутылку шампанского и сэндвич, и после этого больше никаких просьб по обслуживанию номеров не поступало. Эрик упомянул, что после того, как он доставил Бруно заказ, возникла небольшая суматоха с участием Алека. Очевидно, тот напился и искал меня, но как только понял, что я ушел домой, спотыкаясь, поплелся в свой номер. Я решил, что, возможно, стоит поговорить с ним тверже, чтобы дать понять, что я не могу быть все время под рукой, когда ему пожелается. Я бы рад подсобить и тут, и там, но только в том случае, если это не мешает другим гостям. Эрик также сообщил, что из одного номера поступила жалоба на то, что молодожены несколько шумно проводили первую брачную ночь, – сначала в половину двенадцатого, а потом еще раз в два часа ночи. Мы мало что могли сделать в подобном случае, кроме как заверить недовольных гостей, что молодые вряд ли будут шуметь всю ночь. Как и произошло.
В тот день Фиона пребывала в ужасном настроении. Что, на мой взгляд, было слегка необычно. Она заявила, что с тех пор, как в номерах появились айпады, постояльцы безостановочно трезвонят на ресепшен, жалуясь на медленное обслуживание и на то, что их просьбы остаются без ответа. Она составила список, который собиралась отнести американцу Дэйву. Фиону всегда раздражает, когда что-то идет вразрез с ее ожиданиями. Надувает щеки, краснеет, суетится, как безголовый цыпленок, не зная, в какую сторону кинуться. Безусловно, перспектива разговора с американцем Дэйвом встревожила ее, но она была готова пойти на это, чтобы оставить меня на должности консьержа.
Мистер Поттс в то утро тоже был какой-то взвинченный. Накануне сразу после одиннадцати часов вечера его вызвали в «Кавенгрин»: оказалось, что лимузин отеля заблокировал машину одного из поставщиков. А мистер Поттс – так вышло – случайно забрал ключи домой. У него были темные круги под глазами, и он даже двигался не так энергично, как всегда, хотя каждый раз, когда мимо проходил гость, он приосанивался. Он околачивался возле моего стола дольше обычного. Присутствие американцев в отеле сблизило его со мной и Фионой, точно мы заключили союз. Мистер Поттс ясно дал понять, что айпад меня не заменит, но касательно других сотрудников у него возникли опасения. Все служащие «Кавенгрина» были местными, что, думается мне, придавало отелю особое очарование. Но американцы планировали пригласить лучших специалистов в области гостиничного бизнеса из Дубая и США. Получается, я беспокоился только о себе, а вся команда тем временем находилась под угрозой увольнения. Стоит заметить, что атмосфера и впрямь казалась чуть более напряженной, чем обычно. Но мы постарались быть выше всего этого, чтобы наши личные проблемы не затрагивали гостей.
Никто из компании со свадьбы не явился к завтраку. Вместо этого я отправил им в номер тележку с яйцами, беконом, круассанами, фруктами и тому подобным, а также попросил доставить «Кровавую Мэри» в номер для новобрачных. Кухонный портье передал, что, судя по несколько сероватому цвету лица жениха, жест мой наверняка оценили по достоинству.
В то утро номер покинули только отчим и мама невесты. Они отправились прогуляться по саду, чтобы подышать свежим воздухом, и вернулись через сорок пять минут уже чуть посвежевшими. Они попросили меня забронировать столик, чтобы их компания, приехавшая на свадьбу, выпила чаю после обеда, что я заранее сделал, еще во время заезда.
Послеобеденный чай в «Кавенгрине» – это настоящее событие. Отель получил за него множество наград, и нас часто посещали журналисты и телевизионщики, желавшие испытать этот опыт на себе. Послеобеденный чай подается в ресторане «Лавандовые тарелки» через день в 15:00. На каждом столе в несколько ярусов расставлены угощения: треугольные канапе, кусочки торта, пирожные и булочки с джемом и взбитыми сливками. Все это подается с шампанским, которое льется рекой, а когда все блюда убирают, на террасе можно заказать сигары. Незабываемое впечатление. В мое время некоторые местные жители каждое воскресенье неукоснительно являлись на чай. Я всегда заглядывал в ресторан, чтобы поздороваться с гостями, пока они рассаживались. Но в тот день такой возможности не выдалось.
Ровно в 15:00 на моем столе тренькнул айпад. В седьмом номере понадобился лед; требовалось оставить ведерко на кофейном столике. Просьба казалась несложной. В 15:08 я постучал в дверь и крикнул: «Консьерж!» – просто из вежливости. Я прижался ухом к двери, но не расслышал ни ответа, ни шума душа, ни телевизора. Я вошел и поставил ведро на стол, как мне было велено. Обернувшись, я увидел заляпанный красным ковер, ведущий в ванную, где на полу лежало бездыханное окровавленное тело.
Тук-тук-тук!
Было совершенно ясно, что он мертв. Помню, как моргнул три раза. Трижды, медленно, пытаясь осмыслить увиденное. Почудилось, что я стою в этой комнате уже вечность. Такой беспорядок вокруг… Да, в номере царил ужасный бардак. До конца своих дней буду помнить эту картину. Увидеть мертвеца в отеле «Кавенгрин» – нечто из ряда вон выходящее. За гранью реальности. В «Кавенгрине» все всегда идеально. Вымытая до блеска плитка в ванной, обработанные паром ковры, и на них – лужи крови. Пугающее зрелище.
Я не стал подходить ближе, в этом не было необходимости. Я видел его. Полуоткрытые глаза, безжизненные веки… Отсутствующее выражение лица. Говорят, что от мертвецов исходит спокойствие, что вид у них умиротворенный, но тут все было иначе. Он лежал, чуть открыв рот, словно хотел позвать на помощь. Уверен, в последние минуты он и пытался это сделать.
Я понимал, что нужно сообщить кому-то. Выбежав в коридор, зажал рот рукой, пытаясь сдержать подступающую тошноту. Я едва мог дышать. В ушах звенело. Перед глазами плыли круги. Спотыкаясь, я мчался по коридору, хватаясь рукой за стену, чтобы не сбиться с пути. Толком не понимал, куда несут меня ноги, но помню, что двигались они быстро.
За стойкой администратора была только Шамила, и она болтала с гостем. Она заметила меня краем глаза и нахмурила брови, наблюдая, как я прокладываю себе дорогу сквозь холл. Думаю, в тот момент я, вероятно, искал Фиону. Либо ее, либо мистера Поттса. Я на ощупь пробирался через вестибюль, наткнулся на центральный столик, задев вазу, так что розовые лепестки львиного зева затряслись.
Через секунду, ошеломив, по видимости, всех окружающих, я ворвался в «Лавандовые тарелки», распахнув двойные двери. Все повернулись, чтобы поглядеть на меня. Должно быть, я представлял собой то еще зрелище. Дама за стойкой – забыл ее имя, новенькая – подняла обе руки, желая остановить меня, но я упорно двигался вперед. Официанты шарахнулись в стороны, когда я, пошатываясь, пересек зал и направился туда, где стоял мистер Поттс, с испугом следивший за моим лихорадочным приближением. Он только что открыл шампанское для молодоженов и всей свадебной компании; теперь они сидели, застыв, с широко раскрытыми глазами и ртами, пока бутылка в руках мистера Поттса шипела.
Я рухнул в объятия мистера Поттса, и он повел меня в коридор рядом с кухней. Повара высунули головы в раздаточные окна, чтобы посмотреть, что происходит; некоторые окликали меня, спрашивая, все ли в порядке, но ответить я не мог. Я был в полном шоке.
Мистер Поттс перевернул ящик и бросил меня на него, как мешок с картошкой. Потом он поинтересовался, что случилось. У меня запылали уши, а рот сковало. Именно так я себя чувствовал, когда отец пытался заговорить со мной.
Тук-тук-тук!
Я попытался рассказать мистеру Поттсу о том, что видел, но заикание, которое мешало мне говорить в детстве, вернулось, и я не мог выговорить ни слова. Мистер Поттс велел мне сделать глубокий вдох. Я сделал три.
Мистер Поттс снова осведомился, что случилось.
– Уб-б-б-б-бийство! – все, что я сумел выдавить.
В коридоре появился американец Дэйв с Таней. Мистер Поттс вежливо предупредил их, что помещение, в котором они находятся, предназначено только для персонала ресторана, и американцу Дэйву это не понравилось. Он напомнил мистеру Поттсу, что теперь, после продажи, он может делать в отеле все, что ему заблагорассудится. Тогда было не время и не место играть мускулами, но таков уж наш американец Дэйв – начисто лишен такта и деликатности. Он обошел мистера Поттса, чтобы получше меня разглядеть.
– У него что, старческий маразм? – вопросил он, приблизился и прокричал мне прямо в лицо, делая паузу после каждого слова: – Ты понимаешь, где находишься?!
Мистер Поттс велел ему замолчать, затем присел на корточки, посмотрел на меня и попросил не обращать внимания на американца Дэйва. Это было несложно, поскольку перед моими глазами все еще стояла кровавая сцена, свидетелем которой я только что стал.
Тук-тук-тук!
Мистер Поттс говорил очень спокойно; его вид вселял уверенность. Он хотел, чтобы я объяснил ему, в чем дело, да я и сам понимал, что должен рассказать ему о том, что только что обнаружил. Просто никак не удавалось совладать с языком.
– Уб-б-бийство! – повторил я.
Чтобы произнести одно-единственное слово, потребовалось так много сил. Чувствуя себя совершенно измотанным, я прислонился головой к стене.
– Гектор, кого убили? – прошептал мистер Поттс, сжимая мою руку и пристально глядя в глаза.
Он встал так, что закрывал американцу Дэйву обзор, но я все равно видел, как янки вытягивает шею и даже чуть-чуть подпрыгивает, чтобы хоть мельком посмотреть на меня.
За его спиной Таня изображала из себя официальное лицо, расставив руки, чтобы перекрыть доступ в нашу зону. Обслуживающий персонал заглядывал в коридор, гадая, что происходит. Должно быть, молодежь решила, что случилось что-то любопытное.
– Поттс, – американец Дэйв схватил менеджера за плечо и оттащил его, – он сказал «убийство»?
– Говорите тише, – мистер Поттс вырвался из рук американца Дэйва. – Если не будете мешать, я выясню остальное.
– Что ж он тянет?! – нетерпеливо вскричал американец Дэйв. – Гектор, давай выкладывай!
Это, конечно, только ухудшило ситуацию. Я хотел назвать номер комнаты и имя жертвы и попросить мистера Поттса вызвать полицию. Но мысли никак не складывались в слова.
Мистер Поттс, сохраняя присутствие духа, взял ручку и блокнот у потрясенной официантки и велел мне написать.
Пишу я не особо хорошо – вы это знаете, – но наконец вывел дрожащей рукой: «Номер 7. Бруно. Убийство».
Мистер Поттс схватил блокнот и прочитал написанное. Американец Дэйв бросился к нему и вырвал записку из рук.
Мистер Поттс достал мобильный и позвонил в полицию. Я слышал, как он сказал, будто один из сотрудников заподозрил, что произошло убийство. Навряд ли я что-то заподозрил – было абсолютно ясно, что это убийство. Одна из официанток предложила мне воды, но я отказался; руки так сильно дрожали, что я не сумел бы удержать стакан.
Американец Дэйв тут же взял быка за рога.
– Заблокируйте выходы! – заорал он и бросился мимо обедающих гостей к выходу из ресторана, указывая на все двери и окна. – Никто не должен уйти!
По залу разнесся легкий звон, с которым столовые приборы опустились на фарфоровые тарелки. Все замолчали, и со своего места я увидел, как взволнованные гости обменялись друг с другом смущенными взглядами. Некоторые из них щедро отхлебнули шампанского. Кто-то даже рассмеялся, решив, что перед ними разыгрывают какой-то спектакль.
– Произошло убийство! – объявил американец Дэйв. – Всем оставаться на своих местах до прибытия полиции.
Зал ахнул.
Мистер Поттс отошел от меня и торопливо направился к американцу Дэйву. Он крепко сжал плечо мужчины и заговорил прямо ему в ухо. Я думаю, он сказал что-то вроде: «Прекрати устраивать сцену, ты, дурачье из Америки!» Но это лишь предположение. Как бы то ни было, мистер Поттс явно жутко рассердился. Однако, видя, как он берет дело на себя, я вздохнул с облегчением. Сердце забилось чуть медленнее. Теперь, когда о произошедшем узнало больше народу, я почувствовал, словно бремя свалилось с плеч. Звон в ушах прекратился. Вытянув руки, я увидел, что они больше не дрожат. Но образ окровавленного трупа все еще мелькал перед глазами, и я сидел и стучал по лбу. Со стороны я, должно быть, казался сумасшедшим. Но, как ни странно, постукивание помогало мне держать мысли под контролем.
Американец Дэйв крутанулся на каблуках, обращаясь к залу:
– Не беспокойтесь. Полицию уже вызвали, она выезжает.
Большинство гостей, ничуть не встревожившись, вернулись к послеобеденному чаю. Официанты продолжили наполнять бокалы шампанским, и по залу вновь зашелестели разговоры. Обожаю эту британскую черту: даже если произошло убийство и вокруг царит полный хаос, мы будем спокойно заниматься своим делом.
Американец Дэйв, казалось, опешил из-за того, что его драматическое заявление не вызвало интереса. Он снова громко заверил гостей, что полиция в пути, но уже потерял внимание аудитории.
Из окон «Лавандовых тарелок», протянувшихся от пола до потолка, открывается вид на фасад отеля. Сквозь стекло я разглядел четыре полицейские машины, которые промчались по подъездной дорожке; сирены выли все громче. Автомобили с визгом затормозили у входа, и на пороге появилась толпа полицейских в форме. Все в ресторане прервали беседу и повернулись, чтобы посмотреть, некоторые поднялись с мест, чтобы лучше видеть. Несколько молодых людей достали телефоны и принялись фотографировать. Я слышал, как гости переговаривались, что все это очень интересно, но сомневаюсь, что они сказали бы подобное, если бы в четверг днем сами обнаружили тело убитого. Никакого уважения к мертвым, вот что это такое.
Тем временем мистер Поттс вышел из ресторана в сопровождении американца Дэйва, который велел хостес никого больше не выпускать. Хостес закатила глаза, но закрыла за ними двери и призвала всех насладиться трапезой.
Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем Фиона добралась до «Лавандовых тарелок». Она пробиралась между столиками так быстро, как только могла на своих каблуках, ее взгляд метался по сторонам в поисках меня. Должно быть, вид у меня был жалкий, потому что, заметив меня, она ахнула и прикрыла рот обеими руками. Я поерзал на своем сиденье, выпрямляя спину, чтобы выглядеть не таким слабым и опустошенным. Фиона крепко обняла меня, затем, отпустив, пристально посмотрела мне в глаза, словно в поисках подтверждения, что со мной все в порядке. Она прогнала сотрудников, которые сильно шумели, и велела им возвращаться к работе. Фиона умеет командовать, когда нужно.
Она взяла меня за руку, потянула за собой и крепко держала, пока вела через ресторан, советуя не обращать внимания на пристальные взгляды. Когда мы шли к вестибюлю, Фиона велела мне приготовиться, упомянув, что мне предстоит встретиться с полицией и я должен быть сильным. Я не слабак и хотел, чтобы Фиона знала об этом, поэтому заверил ее, что все будет в порядке.
В конце коридора стоял мужчина в костюме. Скрестив руки на груди, он нетерпеливо поглядывал на часы, словно у него были дела поважнее. Увидев меня, он щелкнул пальцами, и за его спиной появилась группа полицейских. Мистер Поттс и американец Дэйв стояли в стороне; все взгляды были устремлены на меня. Фиона подтолкнула меня локтем в сторону полиции. Я оглянулся, и она, одарив меня слабой улыбкой, слегка кивнула.
Мужчина в костюме шагнул вперед:
– Что ж, мистер Харроу, верно? Покажете нам, где вы обнаружили труп?
Это был самый долгий путь в моей жизни – дорога до номера семь. Что только мне не мерещилось… Я слышал голос отца – он твердил, что я лгу, – видел кровавые следы на ковре в коридоре – следы, которые я оставил, когда, спотыкаясь, вывалился из комнаты. Но никаких следов, конечно, не было. Я не приближался к телу настолько, чтобы на ботинках осталась кровь. Все это было у меня в голове.
Полицейские следовали за мной, точно я играл на дудочке, как Крысолов, и остановились, когда я кивнул в сторону двери, за которой скрывался покойный. Я узнал двоих: Фред и Элли проработали в органах много лет, и я не раз встречал их там и сям в окрестностях нашего поселка. Конечно, в наших краях нечасто случались преступления. Обычно они расследуют кражи газонокосилок или пропажу кошек. Заурядные дела. Несколько полицейских глядели на меня с сомнением, нахмурившись или приподняв одну бровь. Некоторые из них ухмылялись, будто не верили мне, – точно так же, как отец обычно смотрел на меня. Один зевнул. Если бы мистер Поттс или американец Дэйв обнаружили тело и сообщили об этом, уверен, что отель уже обнесли бы полицейской лентой, но поскольку это был я, консьерж и старик, приходилось убеждать всех, что я говорю правду.
Когда я был моложе, отец всегда говорил, что я лгу, хотя на самом деле это было не так. Подрывал мою уверенность в себе и так далее. Ей-богу, этот гад просто искал повода лишний раз поколотить меня. Отец владел мастерской по кузовному ремонту: по профессии исправлял деформации кузова, по натуре – деформировал нас. Подходящее занятие. Он бывал только в двух состояниях – пьян или с похмелья – и в обоих случаях любил задать мне ремня. Посмотрел на него как-то странно – получай ремня. Не посмотрел – опять ремень. Глянул на маму с сочувствием после того, как он ее избил, – ремень. Однажды, когда мне было, наверное, лет девять или десять, я спрятал все ремни. По наивности подумал, что это решит проблему. Но вместо ремня отец использовал цветочный горшок и сломал мне все пальцы на правой руке. Сцена разыгралась на глазах у Джози, которая в то время была совсем крошкой. Мама потом сказала в школе, что я упал с велосипеда. А тогда у меня велосипеда даже не было. Я говорю все это не для того, чтобы вы подумали, будто я приобрел склонность к насилию из-за отца; на самом деле, скорее наоборот. Пусть это будет небольшим дополнением к портрету, объясняющим мои маленькие странности и особенности мышления.
Тогда, перед дверью номера семь, я почувствовал, словно остался один против всех. Наверное, мои сопровождающие гадали: неужели в комнате действительно лежит труп или старик просто спятил? Недоверчивые взгляды заставили меня усомниться в себе, всего на секунду.
Я отодвинулся от двери, не желая подходить ближе. Теперь, размышляя о тех минутах, понимаю, что это звучит как-то странно. Чего я боялся? Мертвеца? Конечно, страшно стоять около трупа. Но безжизненное тело воплощало неизвестность, и она пугала сильнее, чем тот факт, что Бруно больше не дышал. Неизвестность ужасает, а в этой ситуации неизвестного было немало. И еще я боялся, что полиция заставит меня опять зайти в комнату. Одного раза с меня хватило.
Детектив в костюме попросил мистера Поттса открыть дверь. Толпа придвинулась ближе, а я отошел еще на пару шагов, насколько позволял коридор. Американец Дэйв попытался протиснуться вперед, но ему, к его большому разочарованию, велели отойти в сторону.
Лучше всего представить вам человека в костюме сейчас, прежде чем я расскажу о том, что произошло потом. Я никогда не видел его раньше, но к концу этой шумихи вокруг убийства мы хорошо узнали друг друга. Его зовут детектив Арджун Радж, и, насколько мне удалось выяснить, он довольно быстро продвигался по службе в полиции. Вероятно, он ожидал, что пару лет поперекладывает бумажки здесь, в Долинах, а потом получит престижную должность и уедет в Лидс (для тех из вас, кто не знает, – главный город нашего графства).
Детектив вел себя агрессивно и угрожающе; такому особо и помогать не хочется. Под глазами у него темнели круги, и он постоянно откидывал со лба черные как смоль завитки. Я бы сказал, что возрастом он чуть за сорок, и в какой-то момент заметил, что на ключах от машины у него висят фотографии двух детей в миниатюрных рамочках. Не хочу показаться грубым, но его никак не представишь любящим отцом. На самом деле готов биться об заклад, что дети боятся его так же, как я своего отца, пока он был жив.
Тук-тук-тук!
Детектив Радж вышагивал всюду, словно отправлялся на битву, и не желал тратить время на людей, которых считал ниже себя, – а такими, казалось, были все. Он совершенно не располагал к себе, и в этом смысле он вновь напомнил мне папашу.
Тук-тук-тук!
Мистер Поттс отпер замок седьмого номера. Детектив Радж натянул пару латексных перчаток, открыл дверь и шагнул внутрь. Все внимание было приковано к нему; все приготовились к тому, что сейчас услышат: там на самом деле труп. Даже я затаил дыхание, ожидая подтверждения, что не сошел с ума.
Детектив Радж вышел секунд через двадцать. Он стянул с рук белые перчатки и опустил голову. Мы все замерли. Воцарилась гнетущая атмосфера. Наконец он поднял лицо.
– Коридор оцепить, – приказал он. – Произошло убийство, – тут он повысил голос, чтобы перекричать поднявшийся шум, – отель надо закрыть полностью. Никого не впускать и не выпускать. Ну, пошевеливайтесь!
Детектив Радж хлопнул в ладоши, и полицейские разбежались кто куда.
Американец Дэйв проскочил между снующими людьми и подошел к детективу Раджу, чтобы сообщить, что он уже велел гостям в ресторане никуда не уходить. Полагаю, он хотел заслужить одобрение полицейского. Следователь ничего не ответил, вместо этого оглядел американца Дэйва с головы до ног, придя к выводу, что тот не представляет особой важности.
Американец Дэйв, который явно отчаялся из-за того, что не чувствовал себя значимой фигурой, повернулся ко мне и велел мне возвращаться в ресторан и ждать дальнейших указаний. Вот еще, размечтался, стану я его слушать. Я направился в холл, чтобы отыскать Фиону.
– Ой, нет, стойте! – Детектив Радж крепко сжал мое плечо. – У меня к вам пара вопросов.
С того момента кабинет мистера Поттса превратился в офис детектива Раджа. Мистер Поттс пробовал сопротивляться, утверждая, что полиция не имеет права распоряжаться отелем таким образом, но он попусту тратил время. Мистера Поттса, как и остальных сотрудников и гостей, поместили в зону ожидания, созданную в «Лавандовых тарелках» на следующие пять часов. Единственным человеком, не попавшим в своеобразную тюрьму, в которую превратился ресторан, оказался я. Двое полицейских охраняли дверь в библиотеку, где я содержался в одиночестве. В резкой и агрессивной манере они посоветовали мне даже не пытаться что-нибудь выкинуть. Как будто бы я собирался. Старый человек с больным бедром, вряд ли бы я убежал. К тому же мне нечего было скрывать. Я ходил взад-вперед, а в голове мелькали воспоминания о том, как я обнаружил труп.
Тук-тук-тук!
Понятно, что я никого не убивал, но я все равно боялся полицейских. В ушах эхом раздавался голос отца, который говорил, что я лжец и что меня разоблачат. Страшно было стать легкой добычей, ведь при необходимости полиция могла повесить преступление на меня. Чувство, словно потерял почву под ногами.
Тогда я этого не знал, но, как оказалось, пока меня держали взаперти в библиотеке, следователь просматривал записи камер видеонаблюдения, заснявшие тот момент, когда я обнаружил тело. В номерах, конечно, нет системы видеонаблюдения, но в целях безопасности в коридорах отеля установлены камеры. Я знаком с расположением большинства из них, и, скажу вам, прямо над шестым номером размещена камера, которая фиксирует вход в седьмой. Эти камеры, изготовленные по последнему слову техники, установили не так давно, и изображение они выдают очень четкое. Полиция прекрасно видела, как я зашел в седьмой номер и как вышел оттуда. Казалось бы, после этого я должен был оказаться вне подозрений, но, клянусь Богом, посмотрев видеозапись, детектив Радж устроил мне форменный допрос.
Следователь просто выполнял свою работу, я понимаю. Но хочу сказать вот что: проблему можно решить разными способами, и вот этот был неправильным. Три часа я провел в кабинете мистера Поттса, пока меня допрашивали. В мгновение ока я превратился из консьержа отеля в главного подозреваемого по делу об убийстве. Ведь именно так со мной и обращались! Они даже не предложили мне стакан воды. От стресса хочется пить, знаете ли. Язык у меня практически прилип к небу. Думаю, они пользовались грязными приемчиками, чтобы заставить меня говорить. Но зачем для этого мучить человека, ведь я едва не погиб от жажды! Все, что знал, я рассказал в первые две минуты, так что не понимаю, на кой им понадобилось вытягивать из меня все жилы? Издевательство – вот как это называется.
– Почему вы стучите по голове? – первое, что спросил детектив Радж, расхаживая из угла в угол по кабинету мистера Поттса.
Он усадил меня на офисный стул мистера Поттса, такой вращающийся. И вот что я вам скажу: похоже, мистер Поттс обычно сидел как кол проглотил, настолько прямо установили спинку. Я только за, чтобы сохранять правильную осанку, но мне нужно слегка откинуться на стуле, чтобы не давить на тазобедренный сустав. Если хотите знать, сустав меня совсем измучил. Должно быть, в суматохе я как-то неаккуратно двигался, и теперь чувствовал, словно в бок вонзили кинжал. И, доложу я вам, вот что я думаю о вопросе, с которого следователь начал разговор: это попросту грубо! Вот что я считаю. Представьте себе, только познакомились с кем-то – и сразу же тычете в его слабое место. То, что он спросил это, подтвердило, что я имею дело с не очень приятным человеком.
– Это нервное, я так делаю, когда у меня возникают недобрые или навязчивые мысли, – отозвался я, избегая смотреть ему в глаза.
– И часто у вас возникают эти недобрые мысли?
– Иногда.
– А эти голоса в голове, они велят вам делать что-то плохое? – поинтересовался он, полностью исказив мои слова.
– Это не… не голоса. Это… это воспоминания.
Я чувствовал, что заикание, призрак прошлого, потихоньку подбирается ко мне. Я закрыл глаза и легонько постучал себя по голове, снова и снова, три удара каждый раз. Голос отца завывал, чтобы я прекратил. Перестал вести себя нелепо. Перестал быть слабым.
– И о чем же вы сейчас думаете?
Я открыл глаза и увидел, что детектив Радж склонился надо мной, положив обе руки на стол.
– Кровь… т-т-тело, – заикаясь, выдавил я.
– Не очень-то приятное зрелище?
Кивок показался мне единственным подходящим ответом. Оглядываясь назад, я жалею, что не вел себя смелее. Теперь, когда я по другую сторону баррикад, легко так говорить. Не хочу, чтобы вы, читатели, думали, что я тюфяк. Надо понимать: я только что увидел мертвеца, человека, которого убили, и сидел как в воду опущенный. И еще мне было страшно. Я боялся, что воспоминания обо всей этой крови будут преследовать меня вечно, боялся, что меня обвинят в том, чего я не совершал. Надеюсь, в дальнейшем вы заметите, какие перемены во мне произошли по ходу истории. То, что случилось, сделало меня сильнее, это я знаю наверняка. Не думаю, что люди перестают учиться в старости, даже в семьдесят три года. Многих это губит: они полагают, что слишком старые, чтобы расти и меняться. Но я так не считаю.
Детектив Радж заявил, что хочет мне кое-что показать. Он открыл ноутбук и вставил туда такую штуку…
Хелен, пожалуйста, отредактируй фрагмент, чтобы добавить название этой штуки.
Я в них не очень-то разбираюсь.
Он вставил в разъем USB-накопитель [примечание редактора]. Следователь выдвинул стул рядом со мной и нажал на кнопку воспроизведения. Это был я. Я направлялся к седьмому номеру, держа в руках ведерко со льдом. Странно вновь увидеть ту версию самого себя – версию, которая еще не обнаружила труп. Версию, жизнь которой вот-вот изменится из-за зрелища, оставившего на ней неизгладимый след. Каким наивным я был.
На видео изображалось, как я стучу в дверь и захожу внутрь. Детектив Радж поставил запись на паузу. Он достал мобильный телефон и сказал, что собирается включить секундомер. Запустив его, он нажал кнопку воспроизведения. Я переводил глаза с экрана на телефон и обратно. Десять секунд. Двадцать секунд. Через тридцать секунд я понял, зачем следователь это делает. Я догадался, на что он намекает. Сорок секунд. Ничего. Сорок пять секунд. Ничего. Пятьдесят секунд. И тут я вышел из номера, а детектив Радж остановил секундомер.
– Понятное дело, что мы только начали расследование и нужно будет поговорить со всеми. Но объясните, почему, войдя в комнату и увидев труп, вам потребовалось пятьдесят секунд, чтобы выйти и позвать на помощь? По-моему, тут можно уложиться в десять или, пожалуй, пятнадцать секунд.
Темные глаза детектива Раджа бесстрастно уставились на меня. В этом человеке не сыщешь ни капли теплоты.
– Наверное, мне нужен адвокат, – предположил я.
– Мистер Харроу, в этом нет необходимости. Мы просто беседуем, неофициально, не для протокола. Неприятностей не ждите, – чуть оживленнее произнес детектив Радж, точно желал убедить меня в том, что говорит правду. – Поскольку именно вы обнаружили тело, необходимо сначала выяснить вашу точку зрения относительно произошедшего, – заверил он, обнажив зубы в улыбке. – Теперь вернемся к тем пятидесяти секундам…
– Именно столько это и заняло. Я поставил в-в-ведерко со льдом, обернулся и увидел Бруно, мистера Таттерсона, мертвого в ванной…
– Вы поняли, что он погиб, просто посмотрев на него?
– Там столько к-к-крови было… – Я трижды постучал себя по голове. – Было очевидно, что он мертв. Глаза распахнуты, а взгляд п-п-пустой…
– А потом?
– Я был в шоке. Стоял там в ступоре. Моргнул три раза. Затем пошел за мистером Поттсом. За помощью.
Возможно, вас удивил этот разговор: неужели все так и произошло на самом деле? Но поверьте, этот диалог врезался мне в память. Конечно, я не запомнил его слово в слово, но довольно близко к тому. Постараюсь максимально точно передать нашу беседу. Если засомневаюсь в том, какая фраза прозвучала, то опишу, что произошло в ходе разговора. Я бы хотел предупредить вас об этом, потому что понимаю, что у вас могут возникнуть вопросы.
Я попросил у детектива Раджа воды; он заявил, что даст попить, как только я объясню, почему, обнаружив труп, провел в комнате пятьдесят секунд и лишь затем вышел. Он даже засек, сколько времени ему потребовалось, чтобы моргнуть три раза. Восемь секунд. Я твердил и твердил, что получилось, как получилось. От шока, вызванного видом убитого, я реагировал медленнее обычного, и, конечно, в этом не было ничего экстраординарного. Но он не бросил свое занятие. Казалось, он хотел покончить с делом как можно быстрее, а значит, добиться от меня признания. Я вращался на стуле туда-сюда, наблюдая, как детектив Радж расхаживает по кабинету, без лишних слов доказывая мне, что я виновен. Стрелки на часах прыгали; время шло, но все вокруг казалось таким медленным. Я измучился, вымотался, хотел домой. Все, чего я желал, – вернуться во вчерашний день, когда самой большой трудностью были айпады, которые решили использовать новые владельцы. Как видите, все относительно.
– Вы врете! – стукнул кулаком по столу детектив Радж после очередного часа расспросов, которые ни к чему не привели.
Теперь я догадываюсь, что он понятия не имел, что делать. Наверное, ему не хватало уверенности в себе, и он отчаянно стремился заполучить новую должность. Но в тот момент я подумал, что детектив Радж – грубиян, использующий тактику, которой, вероятно, научился за годы работы. Если честно, я поверил, что передо мной стоит опытный полицейский и он легко сломает меня и заставит признаться в том, чего я не совершал. Внутри все бурлило от ужаса, но, поскольку детектив Радж продолжал свои провокации, начала пробуждаться та сторона Гектора Харроу, о существовании которой я и не подозревал. Весь этот абсурд длился вот уже почти три часа, и я наконец взорвался.
– Вы ошибаетесь! – наконец проорал я.
Я сжал кулаки и стиснул зубы. Я почувствовал, будто в меня вселился дух отца; из всех моих знакомых только он вел себя подобным образом. Но сейчас я еще меньше понимаю его; ведь я начал терять самообладание только после того, как меня обвинили в убийстве.
Тук-тук-тук!
А отцу лишь требовалось взглянуть на мое лицо – он наверняка ненавидел его больше всего на свете. Семьдесят три года, а я только сейчас это осознал. Все еще не понимаю, почему он так ко мне относился, и знаю, что не пойму до самой смерти.
Когда разговор с детективом Раджем наконец подошел к концу, я почувствовал, будто меня растоптали. Я увидел свое отражение в зеркале, висевшем на стене. Я выглядел опустошенным, измученным и потерявшим всякую надежду. Детектив приказал мне сидеть в библиотеке и ждать. Из-за меня следователю не удалось быстро решить проблему, чего он, казалось, так отчаянно жаждал, и, похоже, он разозлился. Во всяком случае, так мне подумалось.
Стены библиотеки, казалось, давили на меня. Ладони стали холодными и липкими, сердце бешено колотилось. На одной из полок стояла Библия. Я никогда не был религиозным человеком, но тут я положил голову на корешок книги и передал Богу привет на случай, если Он был там, наверху. В детстве мне не привили любовь к религии, но, с другой стороны, мое воспитание в целом было сомнительным. Я не выбирал, верить мне в Бога или нет, просто так получилось. Если Он там, надеюсь, Он знает, что я никому не желаю зла. Я всегда делал все возможное, чтобы избежать неприятностей. Спокойствие – вот что мне нравится. Но тут в двери дома постучалось убийство. И, что хуже всего, следователь намекал, что я имею к этому какое-то отношение. Все, что я мог сделать тогда, – это ждать и надеяться, что правда всплывет наружу. Какой бы она ни была.
За дверью библиотеки раздался громовой голос американца Дэйва, и я поднял голову от корешка Библии. Он заверял детектива Раджа, что готов сделать все, что в его силах, чтобы помочь поймать убийцу. Двадцать минут спустя за мной пришли двое полицейских. Это были Фред и Элли. Знаком с ними, виделись пару раз… Я уже говорил?.. Забыл. В любом случае приятно увидеть дружеские лица, учитывая обстоятельства. Они поглядели на меня с сочувствием и проводили обратно в кабинет мистера Поттса на очередную встречу с детективом Раджем. Фред и Элли меня знали; судя по всему, они были хорошими людьми. Полагаю, всегда можно понять, что у кого-то добрая душа, это видно по глазам.
Фред похлопал меня по спине, пока мы шли в кабинет мистера Поттса. Приятно осознавать, что кто-то на моей стороне. Тогда я понятия не имел, где мистер Поттс и Фиона. Думал, их отправили домой. Выйдя из кабинета мистера Поттса, Фред прошептал мне на ухо: «Мы вытащим тебя отсюда как можно скорее, приятель». Знаю, что он хотел как лучше, но, услышав эти слова, я еще пуще разнервничался.
Детектив Радж вновь усадил меня, хотя я предпочел бы стоять. На клочке линованной бумаги, неровно вырванном из блокнота, виднелись кое-как накорябанные слова. Меня раздражали рваные края листка, но сейчас не стоило заострять на этом внимание. Детектив Радж принялся расспрашивать меня о том, в каком настроении я пребывал на этой неделе, утверждая, что некий источник сообщил ему, что недавно я получил тревожные новости и был, цитирую, «зол». Чертов американец Дэйв и его вшивые айпады! При первом же удобном случае он не преминул свалить все на меня. И теперь у него хватает наглости написать мне по электронной почте, чтобы я снялся в его гадком документальном фильме. Теперь вы понимаете, почему я так разозлился из-за того, что он обозвал меня «старым другом». А дальше детектив вел себя все хуже и хуже. Слова, которые я способен подобрать для описания этого человека, вероятно, нельзя печатать – как можете себе представить, они не из приятных.
Я заявил детективу Раджу, что никак не возьму в толк, о чем он, хотя все прекрасно понимал, и добавил, что на той неделе у меня было замечательное настроение. Да, я пришел в изумление, услышав, что в отеле будет внедрена новая система, но я проработал в «Кавенгрине» пятьдесят с лишним лет; новинки появлялись и исчезали, и это нормально. Как консьерж, я всегда отлично приспосабливался к любым изменениям. Я хотел объяснить, что вполне спокойно воспринял появление айпадов. Не хотелось давать детективу Раджу дополнительное преимущество.
– Верно, разозлились, что из-за новых технологий останетесь без работы? – бросил детектив Радж.
Должно быть, именно так сказал американец Дэйв. Что ж, этот скользкий мерзавец и правда пытался лишить меня должности. Эти американцы совершенно не представляют, что такое верность своему делу.
– Я не злился. Меня это обеспокоило, но уж точно не разозлило, – ответил я следователю.
– Ничего страшного, даже если вы разозлились. За эмоции мы людей не сажаем. Я порой и сам злюсь, это нормально. – Детектив Радж попытался изобразить хорошего полицейского.
Допрос продолжался еще час. Итого, если вы считаете, четыре часа. Я не очень-то разбираюсь в законах, но уверен, что он не имел права так долго допрашивать меня без протокола. Все это время я чувствовал, как язык превращается в наждачную бумагу. Детектив Радж самодовольно потягивал кока-колу из стеклянной бутылки, которую он, должно быть, достал из холодильника около стойки консьержа. В какой-то момент он даже заметил, что кока-кола вкуснее, когда пьешь ее из стеклянной бутылки, а не из пластиковой. Я не притрагивался к коле с детства. Отец обычно смешивал ее с дешевым ромом. Тошнит от одного ее запаха, поэтому мне было наплевать на мнение детектива по этому поводу. Я просто хотел убраться из комнаты и пойти домой.
Но детектив заявил, что так не выйдет. Отель стал местом преступления, и никому не разрешалось покидать его, пока он не поговорит со всеми присутствующими. Это означало, что персоналу придется остаться на ночь. Большинство сотрудниц разместились в свободных номерах, а другим пришлось довольствоваться любой ровной поверхностью, чтобы поспать. Мне и некоторым другим сотрудникам-мужчинам объявили, что мы проведем ночь в библиотеке. Все это казалось совершенно абсурдным. Мысль о том, что мне нельзя уехать, что я не могу положить голову на свою подушку, в своем доме, где находятся все мои вещи, в месте, где я попытался бы забыть о прошедшем дне… Это оказалось чересчур для меня.
– Да вы сами преступники! – заорал я. – Отпустите меня!
Я встал и наклонился вперед, через стол, так что наши глаза оказались на одном уровне. Потом почувствовал, что тяжело дышу, глядя на детектива. Мне захотелось стукнуть его. В жизни никого не бил, но мне не раз доставалось от отца, так что представление о том, как нужно драться, я имею. Но я стоял и скрюченными пальцами царапал стол.
Детектив ухмыльнулся, словно прекрасно представлял, что я хотел с ним сделать. Но мы оба понимали, как это будет глупо.
– Если вы невиновны, то вам не составит труда задержаться здесь еще на некоторое время и помочь нам раскрыть это дело. Не так ли, Гектор? – Детектив Радж злобно усмехнулся, раздув ноздри.
Он поймал меня именно там, где хотел: на грани нервного срыва. И мне стало так стыдно за то, что я вспылил, что вел себя точно так же, как отец. Тем временем настоящий убийца оставался на свободе и мог нанести новый удар.
Фиона любезно снабдила всех, кому не досталось нормальной кровати, запасными подушками и одеялами из бельевой. Меня, мистера Поттса, портье Эрика, Дина с кухни и садовника Чарли отправили в библиотеку. Чарли ростом шесть футов пять дюймов занял трехместный диван, Эрик – двухместный, а бедному Дину предстояло провести ночь в кресле, свернувшись калачиком. Мы с мистером Поттсом постарались устроиться поудобнее на полу. Молодые люди предлагали нам расположиться на диванах, но мы отказались, понимая, что вряд ли сумеем заснуть. Вместо этого мы взяли подушки с подоконника и разложили их на полу, соорудив что-то вроде лежанок, и с помощью одеял попытались создать подобие уюта. Однако в конце концов пол оставался лишь полом, да и к тому же меня подозревали в убийстве.
Все еще в костюмах, мы, сгорбившись, сидели на самодельных кроватях, опустив голову, чувствуя себя подавленно из-за событий прошедшего дня. Мистер Поттс развязал галстук, намотал на руку, вновь развернул. Он казался растерянным и взбудораженным. Вдруг он выпрямился, словно его осенило. Он поднялся с пола и пересек комнату, направляясь к глобусу в углу; тот был старомодным, из тех, которые вращаются вокруг своей оси и имеют выпуклости там, где находятся горы, и впадины на месте долин. Мистер Поттс поднял крышку и, стараясь не звякать, чтобы не разбудить остальных, налил в два стакана немного виски. Как уже говорил, я не большой любитель выпить, но, ей-богу, случай того требовал.
Похрапывание окружающих действовало успокаивающе. Как будто мы, несколько человек, вместе делили тяготы происходящего. Никогда не бывал на войне, но, думаю, то, что я почувствовал в той комнате, малость напоминало товарищеский дух, который порой царит среди солдат. По крайней мере, я не остался один и убийца Бруно, будь он все еще в отеле, не рискнул бы напасть на нас в комнате. Не посмел бы.
Фиона потом рассказала мне, что всех гостей проводили обратно в номера. Они предпочли остаться в уютных стенах «Кавенгрина», а не тащиться в полицейский участок, во всяком случае в первую ночь. Около полуночи местных, которые просто заглянули в ресторан на чай, в конце концов отпустили по домам, после того как записи с камер видеонаблюдения подтвердили, что по прибытии они направились прямиком в «Лавандовые тарелки», не заходя больше никуда в отеле. Таким образом, они оказались вне подозрений. В последнее время посыпались жалобы, что закрывать весь отель против воли находящихся внутри незаконно. Постояльцы полагали, что проведут в отеле лишь одну ночь, но их задержали на четыре. Как выяснилось из отчета, c которым ознакомилась Хелен, детектив Радж повесил в укромном местечке табличку: «Гостям дозволено покидать территорию в любое время», но никто толком ее не разглядел. Благодаря этому он обезопасил себя с юридической точки зрения. И пускай гости согласились остаться в «Кавенгрине», они учинили настоящий скандал, когда полиция отключила вайфай, лишив их возможности связаться с кем-либо за пределами отеля. А поймать телефонный сигнал в отеле почти невозможно. В Долинах связь, мягко говоря, посредственная. Детектив Радж, должно быть, беспокоился, что информация просочится в прессу. И в полиции, вероятно, хотели избежать того, чтобы люди, подобные Пауле Макдэвидсон, шныряли повсюду с блокнотами и строчили лживые статейки, пока не выяснится, кто убийца. Вдобавок из-за того, что по коридорам бродило множество полицейских, создавалось ощущение, что так просто уйти нам не дадут. «Кавенгрин» стал похож на тюрьму, а мы – на заключенных. После допроса, учиненного детективом Раджем, я почувствовал себя самым популярным узником в отеле. Как будто меня приговорили к смертной казни, а остальные попали сюда просто за мелкую кражу.
В ту ночь мне показалось, что мистера Поттса одолела тревога. Он не спал, и я тоже. Мы не разговаривали. Он прислонился к книжной полке; что знаменательно – там стояли романы Агаты Кристи. Он отчаянно пытался дозвониться до жены и отправить ей текстовое сообщение. Мистер Поттс понимал, что она забеспокоится из-за того, что он не вернулся домой. Понятное дело. Но нам не удавалось связаться ни с кем за воротами «Кавенгрина»: вайфай не работал, мобильная связь отсутствовала. Мы гадали, не просочились ли слухи о моей мрачной находке, но, как известно теперь, до поры до времени никто ничего не знал.
Около двух часов ночи мне понадобилось в туалет. Элли сторожила библиотеку. Должно быть, она задремала, потому что, когда я открыл дверь, она резко очнулась. Мы вместе прошли в туалетную комнату, расположенную между вестибюлем и входом в коктейль-бар «Хьюго». В отеле царила пугающая тишина. Давненько я не оказывался в «Кавенгрине» так поздно. В начале карьеры я часто работал в ночную смену. Обычно в это время никто не хочет выходить на службу, поэтому на дежурство назначают младший персонал. В те дни здесь всегда царила приятная атмосфера. Мы дурачились, доедали остатки еды из холодильников в «Лавандовых тарелках» или носились по пустым коридорам. Порой постояльцы заказывали выпивку поздно ночью, а иногда пьяные гости бродили по отелю, но в остальном ночные смены проходили без происшествий.
Мы с Элли шли по коридору. Она отнеслась ко мне по-доброму. Вообще, Элли со школы знала Хелен – Хелен рассказывала мне об этом раньше. Элли также знала мою сестру и упомянула, что сожалеет о ее кончине. Они хорошо общались, хотя Элли была почти на десять лет моложе Джози. Да в общем-то, у нас все друг друга знают. Какое-то время Элли не работала, и в итоге у нее родилось пятеро детей. Они все уже выросли, так что, думаю, она подрабатывала в полиции, чтобы чем-то занять себя. Она не отличалась честолюбием, в отличие от детектива Раджа, который куда моложе ее.
– Надо постоять за себя, Гектор, – посоветовала она по дороге в туалет. – Следи, чтобы они не воспользовались твоей добротой, слышишь меня? Ситуация щекотливая, и, конечно, я знаю, что ты этого не совершал, но детектив Радж наверняка захочет поскорее раскрыть это дело, чтобы щегольнуть перед начальством в Лидсе. Смотри не давай себя в обиду, не то кончится тем, что окажешься крайним.
В туалете я замер в нерешительности. Это ведь не мой дом, где я знаю каждую вещь, где каждый вечер совершаю привычные ритуалы. Подставил руки под кран – полилась вода. Убрал – остановилась. Снова подставил и набрал воды в ладони. Меня выбило из колеи. Обычно в это время я спал уже пять часов из положенных восьми, а на прикроватной тумбочке лежала решенная головоломка. Набрал воды в ладони еще дважды и только потом сполоснул лицо.
Капли стекали по коже. Мужчина, смотревший на меня из зеркала, не походил на того Гектора, которого я знал вот уже семьдесят три года. Я побледнел, под глазами залегли темные круги, а волосы, обычно аккуратно причесанные, растрепались. Глядя на эту другую версию Гектора, я задался вопросом, будет ли его жизнь когда-нибудь прежней. Подобные события меняют людей, и, скажу я вам, когда прошло некоторое время и я осознал случившееся, то понял, что изменился навсегда. Потрясение и боль, что я испытал сперва, прошли, но увидеть подобную сцену все равно что лишиться невинности. Полагаю, с тех пор я посуровел. Даже радость или счастье стали ощущаться приглушеннее. Казалось неестественным находиться в «Кавенгрине» и смотреть на это отражение в зеркале. Но с другой стороны, за эти четыре дня не произошло вообще ничего естественного.
По дороге назад, в библиотеку, я заметил, что многие коридоры оградили желтой полицейской лентой. Заглянув в холл, увидел людей в белых комбинезонах, которые входили и выходили из седьмого номера; некоторые несли с собой фотоаппараты, а другие – запечатанные пакеты, предположительно с уликами. Двое или трое полицейских сидели на полу, прислонившись к стене, и что-то печатали на ноутбуках. Сцена представляла собой творческий беспорядок. Иногда забываешь, что есть люди, которые зарабатывают на жизнь тем, что разглядывают трупы. Для меня это происшествие было из ряда вон выходящим, а для них – обычным делом. Никак не возьму в толк, как убийство может стать нормой, но полагаю, что это можно сравнить с тем, как врачи не реагируют на вид крови, а я, например, не замечаю, что со мной иногда обращаются, как с предметом мебели. Даже у вас, читателей, понятие нормы будет отличаться от моего. Простите за лирическое отступление.
Элли любезно позволила мне постоять в холле и рассмотреть все хорошенько. Думаю, ей тоже было любопытно, что там происходит, и она знала, что я возражать не буду, если мы замешкаемся. Пока мы наблюдали за сценой, несколько мужчин вышли из седьмого номера с носилками в руках, на которых покоилось что-то в мешке для трупов. Свита из полицейских сопровождала их по коридору. Они с шумом прошли мимо; мешок с телом оказался так близко от меня, что я мог дотронуться до него, если бы захотел. Элли склонила голову, а я продолжал глазеть на белый мешок. Невообразимо, что человек, который сутки назад был жив, теперь лежал в мешке. Было что-то неприличное в таком завершении жизненного пути – то, что незнакомые люди вынесли его, обернутого в пластик. Но с другой стороны, сам факт убийства вряд ли можно назвать приличным.
Детектив Радж появился словно из ниоткуда. Наверное, мы его не увидели, потому что он шел за полицейскими. Он заметил нас с Элли, и его обычное хмурое выражение лица стало еще более суровым. Не глядя, он швырнул кофейный стаканчик в мусорную корзину у моего стола, совершенно не заботясь о том, что промахнулся. Не обращая внимания на Элли, он провел тыльной стороной кисти по губам и стер некоторые, но далеко не все коричневые разводы, что въелись в сухие трещинки на его губах. Кофейные пятна покрывали и зубы, а когда он заговорил, от несвежего дыхания, отдающего кофе, у меня скрутило живот. Он потребовал объяснить, что я делаю в вестибюле. Казалось, его не удовлетворило то, что я сообщил ему, что возвращаюсь из туалета. Как будто он хотел, чтобы я сознался, что возвращаюсь на место совершенного мной преступления. Элли подтвердила мой рассказ, но следователь проигнорировал ее.
– Как кстати, – прошипел детектив Радж. – Решили напоследок еще разок взглянуть на тело?
Он так хотел, чтобы убийцей оказался я, и вел себя соответствующе. Страшно представить, что он тратит столько времени, сосредоточившись на мне, когда настоящий убийца, возможно, еще бродит по коридорам.
Когда я заявил об этом детективу Раджу, он посоветовал мне не беспокоиться, сказав, что в ближайшие пару дней они тщательно обыщут каждый номер и опросят всех постояльцев. Проклятье, еще пару дней?! Я подумал, что им, черт возьми, самое время взяться за дело. Чем скорее они это сделают, тем скорее поймут, что я невиновен. Хотя, как вы узнаете, мое положение сначала существенно ухудшилось, а уж потом немного выровнялось.
Потихоньку подкралось утро. Я не спал ни минуточки. Мистер Поттс в конце концов отключился около пяти, но в шесть его разбудил шум целого полчища полицейских машин, подъезжающих к отелю по покрытой гравием дорожке. Элли попрощалась с нами, она отправлялась домой, поспать. К счастью, она позаботилась о том, чтобы на посту ее сменил Фред. Было приятно его увидеть.
Едва Фред появился, его по рации вызвал детектив Радж. Он неразборчиво выкрикивал какие-то приказы. Фред со смущенным видом поднес рацию к самому уху, пытаясь расслышать указания детектива. Однако ему не стоило беспокоиться, так как вскоре в дверях библиотеки появился детектив Радж собственной персоной.
– Вы что, не слышали? Я сказал: отведите всю эту компанию в «Лавандовые тарелки». Библиотека нам нужна для совещания! – рявкнул он.
Те из нас, кто провел ночь в библиотеке, собрали свои немногочисленные пожитки; я положил все подушки обратно на сиденья у окна. Лишь только мы собрались уходить, в помещение ворвались десятки полицейских. Точно пытаешься попасть в лондонское метро, когда из него валят толпы людей. Не то чтобы меня сильно интересовал Лондон. Побывал там пару раз, чтобы посмотреть, из-за чего весь сыр-бор. Слишком много народу; недружелюбный город, дорогой. Вот что я думаю.
Без обид, Хелен, я знаю, как ты скучаешь по Лондону. Хотя тебя вообще можно назвать космополиткой.
Но отбросим в сторону мое мнение о столице Великобритании. Тогда я обрадовался, что наконец покинул библиотеку. Я услышал, как один из полицейских бросил, что вонь в помещении ужасная, как будто запах изо рта. Некоторые из них, точно хулиганы в школе, обернулись и рассмеялись. Хочу отметить: большинство полицейских относились к нам просто отвратительно.
В «Лавандовых тарелках» царило уныние. Обычно это было одно из моих любимых мест в отеле. Даже в шесть утра здесь кипела жизнь: повара трудились над завтраком, а любители встать пораньше уже пили утренний кофе и читали газету. В отеле приготовят практически все, что только вздумается, были бы нужные ингредиенты. Даже если их нет, но гость заранее сообщил о своих пожеланиях, мы всё раздобудем. В мое время многие предпочитали на завтрак выпивать шампанское и закусывать устрицами. Почему бы не начать свой день с капельки роскоши? В этом суть «Кавенгрина». Но в то утро мы не слышали звона бокалов.
Мистер Поттс включил свет, рассеявший гнетущий полумрак, в котором мы пребывали. Казалось странным находиться здесь, купаясь в сиянии люстры, но, с другой стороны, любое место в «Кавенгрине» сейчас выглядело непривычно. Облик отеля никак не сочетался с кошмарными событиями, тут произошедшими.
Мистер Поттс принес всем апельсиновый сок и холодную воду в бутылках. Потом, даже не спросив разрешения Фреда, он включил одну из варочных панелей и громко поинтересовался, что приготовить на завтрак. Это незначительное действие на миг напомнило мне, что мы не заключенные и не должны спрашивать разрешения, находясь в собственном отеле. Не то чтобы Фред был против, конечно. Если бы за нами следили другие полицейские, уверен, они бы нам и того не позволили. Морить голодом – пожалуй, подходящая тактика, чтобы разговорить нас. Или, вернее, чтобы заставить меня признать вину. Мистер Поттс настойчиво предлагал сделать яичницу-болтунью с беконом, хотя мы оба понимали, что съесть я ее не смогу. Он даже приготовил завтрак для Фреда. Забавное зрелище: старый добрый мистер Поттс в мятой рубашке с расстегнутой верхней пуговицей и растрепанными волосами. Каждые пару минут он зевал. Это был совсем не тот строгий начальник, который обычно сновал по отелю, следя за тем, чтобы все шло безупречно. Приятно было увидеть в нем человека.
За окном лил дождь; мы нашей маленькой компанией молча сидели у окна. Трое молодых людей набросились на еду с таким видом, словно потерпели кораблекрушение и вот наконец вернулись домой. Мистер Поттс едва притронулся к тарелке, а я из вежливости проглотил половину своей порции, несмотря на спазмы в животе. Фред лениво прошелся по ресторану, потрогал обои и заглянул в буфет с посудой и винную комнату. Думаю, он хотел дать нам возможность побыть наедине. Я решил не делиться впечатлениями о том, что видел, как в два часа ночи выносили труп, чтобы люди не сочли меня сплетником. Понимая, что детективу Раджу, возможно, станет известно все, что я делаю и говорю, я старался не высовываться. Однако долго продолжать в таком духе у меня не получилось.
Я услышал, как Фиона прикрикнула на кого-то за дверями «Лавандовых тарелок». Она приказала полицейскому, сторожившему вход, убраться с ее дороги. Фиона хороша. Сильная женщина, не терпит всяких глупостей. Двойные двери ресторана распахнулись, и Фиона, оглядев зал, направилась ко мне. Она обняла меня, обхватила ладонями щеки, изучая лицо в поисках каких-либо признаков волнения. Приятно осознавать, что кто-то беспокоился обо мне.
– Бред! Полнейший бред! – воскликнула она. – Что же вы собираетесь делать, мистер Поттс? Держать нас взаперти, как диких животных, – это варварство!
Молодые люди едва сдерживали смех. Должен сказать, что зрелище получилось еще то: Фиона, облаченная в гостиничный халат, с растрепанным пучком на макушке, ругалась на мистера Поттса. Я заметил, что из-под полы халата торчала длинная серая юбка-карандаш, которая была на ней накануне, но туфли на высоких каблуках она заменила на белые тапочки с логотипом «Кавенгрина». Мистер Поттс был, мягко говоря, ошарашен. Ему явно не хотелось начинать то утро с воплей Фионы.
– Боюсь, это не в моей власти, Фиона, – кротко заметил мистер Поттс, что было для него нехарактерно.
– Тогда в чьей же? – нетерпеливо замахала руками Фиона.
– Может, американцы прояснят нам, что происходит, – отозвался управляющий. – В конце концов, формально – они новые владельцы отеля.
– Американцы! Пфф! Да они просто кучка жалких…
– Всем здоро́во! – в дверях «Лавандовых тарелок» появился американец Дэйв в сопровождении любовницы и двух подручных. – Ну и денек. Как спалось, Фиона?
Фиона вздернула подбородок, пренебрежительно хмыкнула и отвернулась, скрестив руки на груди, что она всегда делала, когда ее что-то раздражало.
– А кофе нам нальют?
Американец Дэйв сел и расстелил на коленях льняную салфетку. Потом снял ковбойскую шляпу и положил ее на стол.
Помню, я удивился, что он так спокойно все воспринимал. Казалось, он наслаждался происходящим, не беспокоясь о том, что убийца все еще разгуливает на свободе. Дэйв успел утомить нас подробностями о том, как отель «шагнет в будущее», и о своих планах окончательно лишить «Кавенгрин» души. Конечно, именно так он не сказал. Он лишь бросил, что его нисколько не беспокоит, как вчерашний инцидент повлияет на репутацию отеля, потому что к тому времени, когда он закончит с ремонтом и сменит название, люди даже не догадаются, что это то же самое место. Когда он заявил это, все присутствующие закатили глаза. «Кавенгрин» многое для нас значил, хоть и был всего лишь местом работы. Мы стали семьей, а для меня «Кавенгрин» превратился во второй дом.
Как только американец Дэйв закончил свой монолог, он обратил внимание на меня.
– Что там у вас с этим детективом, Гектор? – полюбопытствовал он. – Долго же вы вчера болтали. Тебя же ни в чем не подозревают? – Он сдвинул на затылок ковбойскую шляпу.
Я предпочел промолчать и отхлебнул чая из чашки, которую мистер Поттс любезно поставил передо мной. Я старался не встречаться с американцем взглядом, но заметил, что мистер Поттс и Фиона свирепо уставились на него. Линию обозначили очень четко.
– Видал я пару раз, как ты по башке себе стучишь. Жуть! – ехидно заметил американец Дэйв. – Спросил об этом одного паренька тут, в отеле, он сказал, что ты делаешь это всякий раз, когда тебе в голову приходит плохая мысль. А что, эти постукивания уберегут тебя от мокрухи? Или они такой силой не обладают?
Его любовница из Штатов рассмеялась, и прихвостни последовали ее примеру.
– Хватит, Дэйв, – тихо, но твердо произнес мистер Поттс.
– А что? – усмехнулся американец Дэйв. – Известно, что кто-то в этом заведении – убийца, почему нельзя подозревать его? То, что он старый, еще не значит, что он ни при чем.
– Следи за языком, ты, ничтожество… – начала Фиона.
– Или что? – Американец Дэйв склонил голову набок, ожидая ответа.
– Или будешь иметь дело со мной! – закончила Фиона.
Янки захохотали, как гиены.
– Я передумал. – Американец Дэйв откусил от булочки и заговорил с набитым ртом, так что крошки полетели во все стороны: – Гектор не способен никого убить, раз уж, даже чтобы себя защитить, ему нужна помощь какой-то бабенки не первой молодости.
– Хватит! – теперь это слово вырвалось у меня.
Достаточно я молчал. По ладоням разлилось тепло, и только тогда я заметил, что хлопнул ими по столу и разбил блюдце. Кровь стекала по левой руке на деревянный паркет.
Фред отскочил от окна и бросился ко мне. Он схватил меня за запястье и потащил к двери.
– Сообщу об этом детективу Раджу. Он только обрадуется! – гаркнул мне вслед американец Дэйв.
Я обернулся и увидел, как он с самодовольным видом водрузил на голову ковбойскую шляпу, но Фиона, проходя мимо, быстрым движением руки сбросила ее на пол. Они с мистером Поттсом последовали за мной, и Фиона, пыхтя от злости, направила свой гнев на пояс халата, затянув его потуже. Все стремительно летело в тартарары.
Мы нашли приют в стенах «Хьюго».
В «Хьюго» не так роскошно, как в «Лавандовых тарелках», но раз враги, то бишь американцы, застолбили себе ресторан, нашему небольшому отряду пришлось довольствоваться меланхоличной атмосферой коктейль-бара.
– Кажись, лучше детективу об этом не рассказывать, – протянул Фред, кивком указав на мою руку.
– Не думаю, что у нас есть выбор, – отозвался я. – Американец, наверное, все уже ему доложил. Заискивает, хочет почувствовать себя важной персоной. Проклятый, самоуверенный янки!
Я промыл запястье в раковине за баром, наблюдая, как кровь стекает в слив. В мозгу всплыли воспоминания о трупе Бруно. Я трижды постучал себя по голове сухой рукой.
– Скажу, что это была случайность, – заверил меня Фред.
– Но ты же смотрел в окно, – напомнил я ему.
– Я все видел. – Фред постучал себя по носу и кивнул: – Случайность.
Не совсем понимаю, почему он так выделил слово «случайность», когда и в самом деле это вышло не специально, но я был благодарен за поддержку. Никогда в жизни я еще не сталкивался с подобными конфликтами. Ну, во всяком случае с тех пор, как умер отец. Хотя я бы вряд ли назвал ежедневную порку конфликтом.
К шестнадцати годам, когда я начал работать, отец оставил меня в покое. Тогда я уже задумывался о том, как защитить себя, а отец слабел. Потом, когда мне исполнилось двадцать, отец совсем сдал – он не мог даже выйти из дома. Возможно, вас это удивит, но я ухаживал за ним. Приносил еду и разворачивал кресло, чтобы он посмотрел телевизор. Иногда нужно просто делать то, что должен. Мастерскую по ремонту кузовов я продал, а на вырученные деньги покупал еду, оплачивал счета и так далее. Несмотря на то что отец был полной сволочью, дело свое он знал, и после его смерти денег нам хватило надолго.
Тук-тук-тук!
Но нельзя просто зажмуриться и считать до трех снова и снова, ожидая, пока разрешится ситуация в «Кавенгрине». Как сказала Фиона, нужно быть сильным.
Мы пробыли в «Хьюго» шесть часов. Мистер Поттс сидел на полу за барной стойкой и тайком отхлебывал виски всякий раз, когда Фред притворялся, что не смотрит. Я уже начал думать, что у мистера Поттса алкогольная зависимость, но это не мое дело и я не хочу распускать слухи, которые могут навредить его репутации. Немало людей употребляют алкоголь, чтобы пережить трудные времена.
Фиона сновала взад-вперед и заставляла меня снова и снова повторять рассказ о том, что произошло, пока не убедилась, что у полиции не получится меня расколоть. Время от времени Фреда на посту сменяли другие полицейские, но уже через полчаса он возвращался и сообщал то немногое, что удавалось выяснить. Мы узнали, что детектив Радж опрашивал постояльцев и тщательно обыскивал номер за номером. Однако пока ничего примечательного обнаружено не было. Фред упомянул, что следующими на очереди будут близняшки.
Как раз вспомнил: надо рассказать вам о том, что произошло с интервью близняшек. Паула Макдэвидсон продолжает донимать меня, чтобы я представил свою версию случившегося. Иду в супермаркет – она там. Выхожу купить молока – она тут как тут. Собрался снять деньги в банкомате – и опять она. Уже надоело. Заявила, что интервью близняшек произвело не такое сильное впечатление, как она надеялась, и, по мнению начальства, требуется выяснить мой взгляд на события. Неоднократно говорил ей, что она ничего не понимает. Но все происходящее, мягко говоря, весьма меня расстраивает. Заметил, что люди в поселке бросают на меня косые взгляды. Пары толкают друг друга в бок, когда я прохожу мимо, а люди, с которыми я не разговаривал со школьной скамьи, интересуются, как у меня дела, а затем донимают расспросами о «Кавенгрине». Какая наглость! Но я держу рот на замке. И никому ни слова не сказал о книге. Хелен велела не делать этого, пока все не подпишем и не узнаем дату публикации. Честно говоря, я думал, что надо просто написать пару слов – и дело в шляпе, но, по-видимому, впереди еще целый процесс, потребуется отредактировать текст и оформить обложку. Но я выяснил кое-что полезное от Паулы Макдэвидсон. Она сказала, что американец Дэйв купил билеты на самолет и прибудет через десять дней. С крайне довольным видом Паула сообщила, что он попросил ее сняться в документальном фильме. Она, наверное, вообразила, будто станет большой звездой в Америке. Старая ведьма просто бредит!
Вернемся к близняшкам. По рации Фреду приказали сопроводить их в кабинет мистера Поттса для допроса. Полицейский по имени Тайрон занял его место в «Хьюго». Тайрон держался особенно недружелюбно; вид имел хмурый, точно цепной пес той породы, что запрещены в Великобритании. Бритоголовый, он выглядел как настоящий бандит; мельком я заметил татуировку, выглядывающую из-под воротника рубашки. Я никогда не понимал, зачем кому-то охота наносить на кожу несмываемые рисунки. Конечно, я никого не осуждаю. Говорю: делайте со своим телом что хотите. Просто подобное не для меня. Тайрон сидел за огороженным столиком и, свирепо глядя на нас, грыз ногти и сплевывал их на землю. От этого зрелища меня затошнило. Разъяренная Фиона все время повторяла: «Если он сделает это еще раз, я просто взорвусь». Но она не взорвалась. Думаю, ей становилось легче, когда она произносила это вслух.
Фред вернулся через час. Тайрон отказался с ним меняться: ему нравилось издеваться над нами, пожирая домашние пирожки с мясом, которые он щедро поливал кетчупом. Фиона с явным отвращением наблюдала, как он ест, – как жует с открытым ртом, как облизывает пальцы, затем подбирает со стола крошки и снова облизывает пальцы. Одного воспоминания о том, с каким звуком он перемалывал мясо, достаточно, чтобы больше никогда не захотелось есть пирожки. И это даже обидно, потому что в пекарне «Мод» их готовят с начинкой из смеси свиного и бараньего фарша.
Чтобы избавиться от Тайрона, Фред прикинулся, будто детективу Раджу вдруг понадобился именно Тайрон, чтобы помочь с чем-то важным. Полицейский тут же зашевелился. Когда он вскочил на ноги, на пол посыпались крошки; почти бегом он вышел из зала, бросив: «До скорого, придурки».
Мы все столпились у барной стойки в ожидании, что Фред расскажет нам, что нового выяснил. Может, со стороны это выглядит не очень – сотрудник полиции делится конфиденциальной информацией, – но Фред ведь был за нас. Он знал, что мы свои, и повторял, что хочет закончить дела по-хорошему. Теперь стало понятно, о чем он говорил, поскольку сразу после дела «Кавенгрина» Фред ушел в отставку. А неделю спустя отчалил в кругосветное путешествие. На днях прислал мне открытку с видом Тадж-Махала. Индия меня никогда не привлекала – слишком много народу, на мой вкус.
Когда Фред постучал в дверь номера близняшек, они заявили, что у них в самом разгаре процедуры по уходу, и велели ему зайти позже. Они попытались захлопнуть дверь у Фреда перед носом, но тот просунул в щель ботинок со стальной набойкой, так что закрыть дверь полностью не получилось. Фред сообщил, что дело срочное и придется им немедленно последовать за ним. Близняшки тут же принялись, визгливо вскрикивая, ныть о том, что вся эта ситуация – полная дикость, что у них не получается проверить свои аккаунты в социальных сетях, потому что вайфай не работает, и что, если их побеспокоят еще раз, они позвонят адвокатам. Детектив Радж понятия не имел, во что вляпался, связавшись с этой парочкой. Мы засмеялись, когда Фред рассказал, каким бледным и разбитым выглядел детектив, когда закончил их допрашивать.
Фред сообщил, что все это время простоял, прижимая ухо к двери. Он не разобрал, какая из близняшек что говорила, но одна определенно высказывалась активнее, чем другая. Судя по всему, это, вероятно, была Руби. И конечно, они и обо мне сказали пару ласковых! Правда, по имени они меня не называли. Это было ниже их достоинства. Вместо этого они говорили «дряхлый консьерж» и «старик за стойкой». Если кто-то из вас, читателей, примерно того же возраста, что и я, не обижайтесь на все эти намеки на возраст. Некоторые молодые люди обзовут вас «стариками», как только увидят седые волосы. Но однажды им исполнится семьдесят три, и сами пусть решают тогда, старые они или нет. Лично я чувствую себя превосходно. Не считая проблемы с бедром.
Выяснив, что именно я фигурировал под именем «старика» в рассказе близняшек, детектив Радж принялся расспрашивать о том, что именно такого я натворил, чтобы навлечь на себя их гнев. Близняшки поведали следователю, как перед свадебной вечеринкой на лестнице на них накинулся пьяный гость. То есть Алек, если помните. Девицы пожаловались, что «очень грубый старик за стойкой» не сделал абсолютно ничего, чтобы воспрепятствовать нападавшему, и что, напротив, казалось, будто я поощрял его поведение. Что за чушь! Вы, наверное, помните, я рассказывал об этой сцене и ничего подобного я не делал. Инцидент закончился столь же быстро, как и начался, и все спокойно отправились восвояси.
Фиона раздраженно фыркнула. Я пригляделся: она разорвала на мелкие кусочки подставку под стаканы, пока слушала. А мистер Поттс сидел, прислонившись лбом к стойке, и в отчаянии качал головой. Тогда я с трудом понимал, какие последствия может иметь ложь, выданная близняшками. Я ведь уже прошел через мясорубку, которой меня подверг детектив Радж, и вышел с другой стороны, – по крайней мере, я так думал.
По словам близняшек, во время свадебного ужина они вернулись в номер, чтобы переобуться, и увидели, как мы с жертвой ссоримся в холле. Но мы знаем, что на самом деле все было не так. Они описали, что Бруно беспорядочно размахивал руками, как будто в гневе, хотя на самом деле, как я вам уже говорил, он просто извинялся за то, что отреагировал так грубо, когда я подошел к нему ранее в ресторане. Близняшки заявили, что в самом разгаре ссоры я схватил ключи от машины и выскочил за дверь. Поганые соплячки! Это все ложь, ложь и еще раз ложь.
Они повторили эту брехню в интервью Пауле Макдэвидсон. Несмотря на то что впоследствии доказали, что я непричастен к произошедшему, близняшки все равно не оставляют попыток вывалять мое имя в грязи, как будто мне еще предстоит ответить за случившееся. Вряд ли тот факт, что накануне я поругался с человеком, который на следующий день оказался мертв, выставит меня в лучшем свете. Когда книгу напечатают, мы окажемся в ситуации, что их слово будет против моего. Но я смогу рассказать об этом случае побольше, чем они.
Фред услышал, как детектив Радж объяснил близняшкам, что посмотрел запись оживленной дискуссии между мной и Бруно, но, хоть это и выглядело как ссора, аудиозаписи, подтверждающей их заявление, не существовало. Наконец-то детектив Радж выдал что-то разумное. Однако это максимум, на что он способен.
Детектив Радж снова желал меня видеть. Приказ поступил по рации Фреда. На этот раз я взял с собой стакан воды. Прежде чем выдвинуться, Фред дал мне минутку поговорить с Фионой и мистером Поттсом. Должно быть, он решил, что мне нужна поддержка. Мистер Поттс ничего не сказал, вместо этого он глотнул виски и поморщился, когда оно обожгло горло. Он с силой похлопал меня по спине и тяжело опустился на сиденье. Фиона возилась с мобильным телефоном. Она приложила палец к губам, а затем сунула телефон во внутренний карман моего костюма, произнеся одними губами: «Для записи».
Я не мастак нарушать правила, и отчаянный поступок Фионы заставил меня занервничать. Опасный шаг, и ни капельки не сомневаюсь, что незаконный. Но с другой стороны, как заверил меня детектив Радж, мы просто болтали, «не для протокола». Один мужчина непринужденно разговаривает с другим. Теперь, когда пишу эту книгу, скажу вам, что я очень благодарен Фионе за то, что она решилась на этот поступок. Нельзя, чтобы запись разговора с детективом Раджем пропала зря. Думаю, Хелен стоит вставить сюда текст нашей беседы, а я продолжу рассказ чуть позже. Вероятно, придется сменить имя детектива Раджа – из соображений конфиденциальности, конечно, – но с Хелен мы проконсультируемся в следующий раз, когда встретимся. Я слушаю эту запись впервые, поэтому мне и самому любопытно, что именно говорилось.
Детектив Радж. Садитесь, мистер Харроу. Со времени нашего последнего разговора кое-что прояснилось, и я хотел бы услышать ваше мнение. Два свидетеля дали показания, которые связывают вас с жертвой. Они утверждают, что видели, как вы ругались с упомянутой жертвой примерно в половине восьмого вечера накануне того дня, когда обнаружили тело. Я просто хочу прояснить один момент: получается, что именно вы общались с жертвой, и причем немало, а никто другой при этом с ним не взаимодействовал. Забавно выходит. Итак, скажите, из-за чего возникла ссора с Бруно Таттерсоном в тот вечер?
Гектор. М-м-мы не ссорились.
Детектив Радж. Бросьте, мистер Харроу. У нас есть запись с камер видеонаблюдения, на которой вы с мистером Таттерсоном стоите и ругаетесь в холле отеля, а потом вы убегаете. Давайте я вам покажу.
[Несколько минут проходит в молчании.]
Детектив Радж. По-моему, это похоже на ссору.
Гектор. Мы… мы разговаривали. Мистер Таттерсон, Б-Б-Бруно, извинялся передо мной.
Детектив Радж. И зачем постояльцу отеля, с которым вы познакомились несколькими часами ранее, извиняться перед вами, консьержем?
Гектор. Я п-п-прервал его ужин, и он б-был недоволен этим.
Детектив Радж. Почему?
Гектор. Он что-то делал в телефоне.
Детектив Радж. Что именно?
Гектор. Понятия не имею.
Детектив Радж. И за это он счел нужным извиниться перед вами? Ведь у вас такая работа – периодически получать по шапке от гостей. Разве нет?
Гектор. Да, но мы это называем «обслуживанием постояльцев». Вы правы, Бруно не обязан был приносить извинения. Но принес. И на записи он этим и занимается, как видите. Я любезно принял извинения, а затем отправился домой.
Детектив Радж. Со стороны выглядит не так. Ладно, двигаемся дальше. Как вы тогда объясните, что те же свидетели сообщили, что в четверг днем вы позволили гостю напасть на них? Это правда?
Гектор. Ни в коей мере.
Детектив Радж. Итак, что случилось с… мистером… сам не понимаю, что написал… Маклином.
Гектор. С Алеком. Он немного выпил и помешал новобрачным фотографироваться на лестнице. Все произошло за минуту, а потом он ушел.
Детектив Радж. И, судя по записям с камер видеонаблюдения, вы… ничего не сделали?
Гектор. В мои обязанности не входит вмешиваться в подобные дела. Алек не нападал на гостей, он хотел со мной поговорить, а они, я полагаю, просто оказались у него на пути.
Детектив Радж. О чем он хотел с вами поговорить?
Гектор. О книге.
Детектив Радж. О какой книге?
Гектор. О книге, которую он пишет. Это имеет отношение к делу?
Детектив Радж. Вопросы тут задаю я, мистер Харроу. И вы утверждаете, что он был пьян?
Гектор. Пропустил пару бокалов.
Детектив Радж. Пару – это сколько именно?
Гектор. Не знаю. Он был в своем номере.
Детектив Радж. У нас есть запись с камер видеонаблюдения, на которой видно, как вы заходите в его номер.
Гектор. Я захожу ко многим гостям. Я консьерж.
Детектив Радж. Наслышан об этом. Значит, у вас есть доступ к каждому номеру?
Гектор. Не у меня одного. Но да, есть.
Детектив Радж. Хм! И вы не видели, пил мистер Маклин или нет, когда заходили к нему?
Гектор. Он пил виски.
Детектив Радж. Сколько бокалов?
Гектор. В его руке я видел только один.
Детектив Радж. Вы понимаете, о чем я.
Гектор. А откуда мне знать, сколько он выпил до того, как я вошел, и сколько после?
Детектив Радж. Мы ходим вокруг да около. Думаю, будет лучше, чтобы вас пока держали отдельно от прочего персонала. Пока я не расставлю все точки над «и». Фред, подойдите! [Пауза.] Отведите мистера Харроу в садовый сарай на заднем дворе. Ему нельзя покидать помещение, пока я не разрешу.
Фред. В сарай? Мне казалось, наверху есть свободная комната. Отведу его туда.
Детектив Радж. Эта комната нужна мне.
Фред. Тогда, может быть, обратно в «Хьюго»?
Детектив Радж. Нет, там друзья мистера Харроу, не хочу, чтобы они ему подсказывали всякое. Сарай – единственное место, где он точно будет отдельно от остальных.
Фред. Можно оставить его в отеле, а я прослежу, чтобы с ним никто не разговаривал.
Детектив Радж. Нет, слишком рискованно.
Фред. Отвезу его в участок.
Детектив Радж. Я не могу быть одновременно в двух местах. Сарай – лучший вариант. Всего на пару часов. Вы же понимаете, мистер Харроу?
Гектор. Да, разумеется.
Ушам не поверил, когда прослушал разговор: я согласился отправиться в сарай! Не помню этого. Наверное, просто оцепенел от страха. Не в моем характере сопротивляться властям, никогда такого не было. Видимо, вот почему я допустил, чтобы со мной обошлись настолько неуважительно, как сам сейчас услышал. Мне жаль человека, который сказал «разумеется» в конце записи. Ему страшно. Как уже говорил, теперь я сильнее. Следовало ответить «нет». Следовало постоять за себя, как Фред, когда пытался защитить меня. Но я был раздавлен.
Возможно, вы удивились, почему я не рассказал детективу Раджу правду о том, что Алек прикладывался к бутылке. Что ж, я не думал, что Алек убил Бруно, поэтому не видел причин подливать масла в огонь, объясняя, сколько конкретно Алек выпил в тот вечер. Если Алек выпил чересчур много и зачем-то в результате убил Бруно – что, заметьте, казалось мне весьма маловероятным, – то я не сомневался, что рано или поздно это всплывет. Если же он был невиновен, то я не хотел ставить его в неловкое положение, говоря детективу Раджу, что он выпил по меньшей мере бутылку виски, а возможно, и больше. Я рад, что у Фионы хватило предусмотрительности записать этот разговор на пленку или на телефон, называйте как угодно. Наша беседа пробудила воспоминания, которые помогут в работе над книгой.
Фред отвел меня к сараю. По дороге я спросил, можно ли зайти в «Хьюго». Увидев нас, Фиона бросилась меня обнимать, а потом спросила, все ли в порядке. Я был далеко не в порядке, но сказал, что все нормально, и тайком протянул ей трубку.
Она поглядела на Фреда, желая убедиться, что со мной ничего не случилось. Он сообщил о сарае. Она, конечно, взбесилась. Но он сказал ей, что ничего не может сделать.
– Всего на несколько часов, – заверил он.
Фиона, конечно, закудахтала, как курица-наседка. Тут же схватила постельное белье из служебной кладовки напротив «Хьюго» и засунула его в сумку с логотипом «Кавенгрина». Тоненькая простынка и подушка, но лучше, чем ничего. Она также положила в сумку кое-что съестное, предназначенное для гостиничных мини-баров. Затем она вручила Фреду две бутылки воды и чайник, чтобы отнести в сарай. Фиона строго-настрого приказала Фреду позаботиться о том, чтобы у меня хватало еды и чая, потому что в садовом сарае даже в теплое время года бывает холодновато. Я посмотрел на выражение ее лица, и мне показалось, словно я сажусь в поезд, отправляющийся на войну, и она боится, что больше никогда меня не увидит. Мистер Поттс с тяжелым видом кивнул. Их реакция не слишком обнадеживала.
Садовый сарай – едва ли не единственное место в «Кавенгрине», которое не годится для ночлега. По сравнению с этим провести ночь на полу библиотеки казалось чистой роскошью. Сарай-то сам по себе неплохой, настолько, насколько вообще возможно, но это не меняет того факта, что он все же сарай, деревянный. Пол весь в земле, тут и там валяются листья, обрезки веток. Черви, как живые, так и мертвые, – не самая приятная компания.
Фред просидел на полу рядом со мной до конца смены. Он пару раз связывался по рации с детективом Раджем, спрашивая, можно ли вернуться в отель, но в ответ неизменно раздавалось: «Нет пока что, но уже скоро». Фред не хотел уходить, но в конце концов его смена закончилась и место занял новый полицейский. Фред вручил мне что-то вроде брелка с фонариком и пожелал всего хорошего. Он уходил с лицом, полным печали, понимая, что меня ждет тяжелая ночь.
Она и в самом деле выдалась нелегкой. Дни, может, уже стояли теплые, но ночью на улице было чертовски холодно. Зубы стучали, и мне приходилось греть руки над паром от чайника, который я включал по меньшей мере десять раз за ночь. Молодой полицейский, заменивший Фреда – я его раньше не встречал, – сидел на деревянном стуле и жаловался на холод. Он продержался всего восемь минут или около того, а потом вернулся в отель, в тепло, и наблюдал за сараем из банкетного зала. Я спросил, можно ли пойти с ним, но он не разрешил. Он работал в полиции всего третью неделю и пока боялся перечить начальству.
Пытка – единственное слово, которым можно описать то, что сотворили со мной той ночью. Знаете, если бы Фиона не запихнула в сумку подушку и простыню, я бы, наверное, замерз насмерть. Я, конечно, далеко не худосочный, но и жирка на мне немного.
Можете представить, как тоскливо и мучительно было сидеть в сарае – мне, человеку, привыкшему к порядку и чистоте. Костюм весь перепачкался черт знает чем. И мне не удалось соблюсти свой вечерний ритуал. Все, чего я хотел, – сидя в кресле, почитать хороший детектив, а затем улечься на кровати с кроссвордом. Я чувствовал себя так, словно кожу поразил некий недуг, ведь уже два дня я не мылся как следует и не менял одежды. Даже зубы не чистил. Однако, должно быть, я маленько задремал или, может, потерял сознание. Одно из двух. Меня разбудили легким пинком в бок.
Ну ладненько, пока что хватит. С минуты на минуту придет Фиона, так что надо поставить чайник и достать печенье. Она заглянет, чтобы помочь заполнить некоторые пробелы в книге, объяснить, что произошло, пока я сидел взаперти. Хоть это и мой роман, читателям, пожалуй, нелишне будет узнать полную картину, поскольку, как мне сообщили, та ночь доставила немало хлопот. Фионе я верю. Поручаю ей дополнить историю и не сомневаюсь: мы услышим только правду. Советую и вам довериться Фионе.
Фиона только что ушла. Она не разрешила мне записать наш разговор на диктофон. Сказала: одно дело – если бы запись слушал только я, но то, что ее дадут Хелен, – это совсем другое, это ей не нравится. Они никогда не виделись, Фиона и Хелен. Надеюсь, что когда-нибудь встретятся. Обе дамы занимают важное место в моей жизни. Но Фиона не хотела, чтобы Хелен подслушивала нашу беседу; она призналась, что не сможет вести себя естественно, зная, что кто-то, с кем она не знакома, будет посвящен в детали нашего разговора. И я уважаю ее решение. Хотя оно слегка усложняет мою задачу. Фиона столько наговорила, что голова у меня сейчас лопнет. Ей-богу, Фиона так частит, что даже с бумагой и ручкой я бы за ней не угнался. В общем, надо мне поскорее переварить услышанное и пересказать читателям.
Фиона сообщила, что сразу после того, как меня увели, в коридоре появился американец Дэйв в ковбойской шляпе. Фиона описала, как он, важно расправив грудь и высоко вскидывая ноги, шествовал по коридору. Точно петух, заявила она. Выпендрежник!
– Глядите-ка, и полицейских нет, – заявил американец Дэйв, замахав во все стороны ручищами, и тут же похвастался, что ему разрешили свободно, без сопровождения перемещаться по отелю.
Очевидно, на момент убийства у него было железное алиби. Потом выяснилось, что его алиби состояло в том, что они с Таней тайком пробрались в спа и залезли в небольшой бассейн, а затем, завернувшись в полотенца, нетвердым шагом прошествовали в его номер. Слышал, что, судя по временны́м отметкам на фотографиях в телефоне Тани, они были очень заняты и перерыв сделали только для того, чтобы заказать завтрак в номер, откуда наконец вышли в три часа дня, чтобы отправиться в ресторан на чай. Заранее приношу извинения жене американца Дэйва. Уверен, вы заслуживаете лучшего.
Потом Фиона рассказала, что около одиннадцати вечера она услышала, как шотландец – по-видимому, Алек – кричал, что все эти ограничения – полный абсурд, и требовал разрешить ему покинуть отель. Фиона сказала, что он говорил невнятно, и когда она высунула голову из дверей коктейль-бара, то увидела, как он, пошатываясь, идет по вестибюлю. Как я уже упомянул, формально всем разрешалось уйти в любое время. Однако это было не вполне очевидно, ведь нас держали под стражей, велев не двигаться с места. Но Алек воспротивился. Он появился, схватив ключи от машины, с дорожной сумкой наперевес.
– Отойдите! – твердил Алек снова и снова, как сказала Фиона.
Двое полицейских попытались преградить ему путь, но Алек был полон решимости. Полицейские хотели сказать ему, что он должен оставаться в отеле, пока не закончится расследование. Алек протиснулся мимо и исчез из поля зрения Фионы. Но она все еще слышала их разговор.
– Если заведете мотор, нам придется арестовать вас за вождение в нетрезвом виде! – закричал сотрудник полиции. – Вернитесь, сэр.
Фиона надеялась, что Алек, по крайней мере, решит уйти на своих двоих и тем самым окажется первым, кто выступит против того, как полиция ведет дело. Известно, что шотландцы не любят повиноваться властям. Когда я спросил Фиону, последовала бы она его примеру, она ответила, что нет, без меня бы не ушла. Но, к своему разочарованию, Фиона увидела, что Алек плетется обратно через вестибюль, волоча за собой сумку. Полиция конфисковала у него ключи от машины. Фиона заметила, как он, бормоча что-то бессвязное, проковылял к стойке консьержа, взял бутылку воды из моего холодильника и, пошатываясь, побрел по коридору. Пусть Алек потерпел неудачу, пытаясь выбраться из отеля, стало очевидно, что в «Кавенгрине» назревает мятеж.
После этого, по словам Фионы, гости потянулись вереницей; они проходили через холл, возвращаясь из комнаты для допросов, в которую детектив Радж превратил кабинет мистера Поттса. Большинство жаловались, ворчали, но подчинялись; многие держали в руках бокалы с вином. Фиона сказала, что двоих друзей жениха, Патрика, допрашивали вместе; она подслушала, о чем они говорили по дороге в номер. Друзья шептались, стоило ли признаваться, что в ночь перед убийством они оба были в отключке после того, как переборщили с травкой в садовом лабиринте. Как оказалось, они решили ничего не говорить и вместо этого спустили остатки наркотиков в унитаз, чтобы скрыть улики. Разумеется, я никогда в жизни не притрагивался к наркотикам, но могу представить, как они воздействуют на мозг. В любом случае, виновен или нет, я бы, наверное, тоже не сказал бы об этом следователю. Фиона пошутила, что если бы я порой покуривал марихуану, то справился бы с навязчивыми мыслями, но, если уж на то пошло, к травке я не планирую прибегать ни завтра, ни послезавтра.
Последнее, что стоит упомянуть, – это психическое состояние мистера Поттса. По словам Фионы, он стал совсем плох. Беспокойство из-за расследования и недосып начали сказываться. Он сидел, ссутулившись, за столиком «Хьюго» и лишь изредка поднимал глаза, когда Фиона ворчала. Я говорю вам это не для того, чтобы опозорить мистера Поттса или выставить его слабаком. Стресс на всех действует по-разному. Я теряю способность нормально говорить, Фиона становится раздражительной, а мистер Поттс уходит в себя. Ну вот как есть. До убийства мистер Поттс производил впечатление сильного, уверенного в себе джентльмена. Конечно, таким ему и следовало быть, чтобы управлять заведением вроде «Кавенгрина».
Хотя воспоминания Фионы отрывочны, они значимы для этой истории, так что спасибо ей, что заглянула. Всегда рад ее видеть. А теперь давайте вернемся к моей линии.
Проведя ночь взаперти, я вздохнул с облегчением, увидев Фреда со стаканчиком кофе, двумя тостами с маслом и комплектом сменной одежды. Признаюсь, за всю свою жизнь мне ни разу не приходилось надевать спортивные штаны и толстовку с капюшоном; однако пришлось довольствоваться тем, что имелось. По крайней мере, одежда была чистой. Должен сказать, что в сочетании с начищенными туфлями штаны смотрелись крайне нелепо. Нет, я благодарен; просто описываю вам, как это выглядело.
Фред сказал, что мне понадобятся силы, потому что детектив Радж хочет, чтобы кто-нибудь из персонала отеля помог перетащить мешки с песком из спортзала. Я пришел в ужас. Эти штуки порой весят по девяносто или даже сто килограммов. По запросу отель предоставляет услуги персонального тренера. Видал я, как качки таскают эти мешки туда-сюда в спортивном зале: бицепсы так и выпирают, а на висках пульсируют вены. В молодости я поддерживал себя в неплохой форме, но сейчас я сдал, особенно после того, как начались проблемы с суставом. Однако, по словам Фреда, детектив Радж настаивает, что нам надо встретиться в тренажерном зале, так что, выпив кофе и быстренько сбегав в туалет, мы туда и направились.
Ожидая увидеть кого-нибудь из молодых сотрудников отеля, я весьма удивился, обнаружив, что в помещении оказались лишь мы трое: я, Фред и детектив Радж. Наши голоса гулко разносились по залу и как будто отражались от зеркальных стен и начищенных до блеска полов. Все оборудование убрали, и комната стояла пустой, не считая пыли, катавшейся туда-сюда по полу и, конечно же, мешков с песком, которые требовалось передвинуть. Радж заявил, что остальные переодеваются и скоро придут, а мне тем временем следует приступить к работе.
– Вот, – буркнул детектив Радж, пнув ногой большой черный мешок, на боку которого белыми буквами было написано «90 кг». – Давайте. Передвиньте его отсюда вон туда, – указал он на другой угол спортзала.
Отель превращался в какой-то лагерь для военнопленных. Фред бросил на меня взгляд, который, казалось, говорил: «Сам решай, стоит ли связываться», поэтому я обошел мешок с песком и навалился на него со стороны здорового бедра, пытаясь сдвинуть груз весом своего тела.
– Нет, надо не толкать, а тащить, – приказал следователь.
Что ж, я подошел к мешку с другой стороны, взялся за ручку сверху и потянул на себя. Он и с места не сдвинулся. Неудивительно. Черт возьми, я все-таки консьерж, а не культурист! Однако я приложил все усилия: стиснул зубы, напрягся и, кряхтя от натуги, потянул за ручку. Как выяснилось, слишком сильно. В больном бедре что-то хрустнуло; по нему разлился жар. Показалось, будто кости охватило пламя. От невыносимой боли я повалился на пол. Схватился за бедро – оно словно разваливалось на части, а я пытался ладонями вновь скрепить их. От муки я завыл, злясь, что позволил какому-то полицейскому зайти так далеко. Подвергать меня такому – преступление.
Фред кинулся ко мне, повторяя, что мне надо дышать.
– Больно! – вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы.
Фред принялся упрашивать детектива Раджа вызвать «скорую».
Вместо этого следователь направился к выходу.
– Отведите его наверх, в комнату, – второй номер свободен, – бросил он через плечо. И вышел, громко хлопнув дверью.
Фред присел рядом на корточки. Он дышал вместе со мной, стараясь успокоить, ведь от боли я судорожно глотал ртом воздух. Вдох, выдох. Через минуту стало чуть легче. Фред стиснул мою ладонь и сказал, чтобы я сосредоточился на его руке. Я посмотрел на сцепленные пальцы, заметив, какими морщинистыми выглядели мои ладони по сравнению с его руками. Даже сейчас, когда я смотрю на свои руки, иногда не верится, что они и вправду мои. Они как будто старше меня самого, вот как мне кажется. У Фреда получилось отвлечь меня, и я сумел совладать с дыханием. Боль утихла настолько, что мне удалось доковылять до зеркальной стены и прислониться к ней. Слабым голосом я поинтересовался у Фреда, что все это значит. Стало очевидно, что другие сотрудники и не собирались приходить сюда, чтобы помочь. Эту маленькую игру детектив Радж задумал для меня одного.
– Покойный, – начал Фред, – его же обнаружили в ванной. Но умер-то он не там. Пол был измазан кровью, как будто кто-то вытащил его из спальни. Полагаю, килограммов девяносто он и весил.
Почтальон принес сегодня письмо. Пожалуй, в наше время, когда все общаются по электронной почте или по телефону, есть в этом что-то особенное – получить конверт, надписанный от руки. Единственное, что приходит ко мне по почте, – лавина счетов, а на них напечатанный адрес виден в прозрачном окошке конверта. Его, скорее всего, автоматически генерирует какой-то компьютер. Но это письмо особенное. Кто-то нашел время, чтобы написать мое имя и адрес на конверте, лизнуть две марки и приклеить их в правом верхнем углу. Лишь один человек способен на такое.
Заметка для Хелен: не могла бы ты перепечатать содержание письма для читателей?
Коротенькое письмо, но в нем есть все, что я хотел услышать. Рад, что у мистера Поттса все хорошо. Всегда волнуешься, когда внезапно теряешь с кем-то контакт. За то время, что мы провели в «Кавенгрине» взаперти, между нами установилась своеобразная связь. Я и не подозревал, какой недолгой окажется наша дружба. Однако навещу-ка его, пожалуй, в скором времени: надо понять, почему он так поступил.
Позвольте рассказать вам все, что мне известно о мистере Поттсе и что, по моему мнению, соответствует действительности. Думаю, вам будет полезно узнать кое-что о его биографии. Он носит имя Тулуз – полагаю, что его мать французского происхождения, а отец – англичанин. Его жену зовут Изабелла, и я слышал, как мистер Поттс как-то упоминал, что она итальянка. У них есть сын пятнадцати лет по имени Антон. Изабелла и Антон как-то заходили в отель на послеобеденный чай, но, к сожалению, у меня не было возможности поздороваться с ними. Если бы я заранее догадывался, что в конечном счете мы с мистером Поттсом станем ближе друг к другу, я бы не упустил возможности познакомиться с его родными. Семья может многое рассказать о человеке; вероятно, я бы заметил некоторые тревожные звоночки, если бы мы встретились раньше. Хотя не знаю, что обо мне говорит тот факт, что у меня нет жены и детей. Наверное, то, что я просто не заслуживаю любви…
Тук-тук-тук!
Иногда думаю, кто же меня похоронит, когда я умру. Иметь заботливую семью – настоящая роскошь. Если бы я только мог начать все с начала, думаю, это стало бы главной целью моей жизни. Но время пролетело так быстро, и вот где я оказался. Один.
Мистер Поттс жил в десяти минутах езды от «Кавенгрина», в перестроенном фермерском доме. Знаю я это потому, что как-то раз подбросил его домой, когда у его машины забарахлил мотор. Дом был премилым: с высокими воротами, увитый плющом. Жаль, что они больше не могут там жить. Вот и все, что мне было известно о мистере Поттсе до убийства. Пока нас держали взаперти в отеле, я понял, что он не особенно хорошо справляется со стрессом. Хоть мистер Поттс и выучился на гостиничного менеджера и знает правила английской сервировки, но как вести себя в случае убийства на курсах не учат.
Мистер Поттс навестил меня одним из первых; я расположился во втором номере, куда мне разрешили отправиться после задержания. Он ворвался в двери как раз в тот момент, когда я выходил из душа. К счастью, вокруг талии я обернул полотенце, а то представляю, как бы он перепугался…
Он обнял меня, не смутившись, что прижался своим затасканным костюмом к моей волосатой груди. Лицо мистера Поттса покраснело, покрылось потом, а темные круги под глазами стали еще заметнее. От него пахло виски и арахисом.
Мистер Поттс подошел к мини-бару и, порывшись, выудил оттуда пиво. Открыв бутылку, он сообщил, что, по словам детектива Раджа, я велел полиции присмотреться к мистеру Поттсу повнимательнее, но он не поверил ни единому слову. Я не понимал, почему детектив Радж прибегнул к такой грязной тактике, зачем стравливал персонал. Он сказал мистеру Поттсу, что я заявил, что услышал, как тот угрожал Бруно за день до убийства. Если вы уже дочитали до этого места, уверен, не требуется объяснять, что я ничего подобного не слышал и не говорил.
Мистер Поттс пришел в ужас, когда я рассказал ему о случае с мешком. Конечно, любой испугался бы, услышав такую историю. Хотя мне подумалось, что американец Дэйв хорошенько посмеялся, если бы услышал, что мне пришлось пережить. Тем не менее, как я уяснил, история с мешком доказала мою невиновность. Если бы после убийства тело Бруно не протащили по полу, даже и не знаю, где бы я сейчас был. Причем с помощью этого эксперимента других подозреваемых исключить не получится: большинство здоровых взрослых людей, включая мистера Поттса, вероятно, при необходимости сумеют перетащить девяносто килограммов.
Я оделся и присоединился к мистеру Поттсу в гостиной. Он пошутил насчет моего простецкого наряда; здорово, когда в такие моменты есть с кем посмеяться. Увидеть консьержа в спортивном костюме – все равно что встретить рыбу в цилиндре. Мистер Поттс сидел на диване с чашечкой кофе, но руки его дрожали, и жидкость переливалась через край всякий раз, когда он пытался сделать глоток. Очевидно, ему требовалось немного отдохнуть. Я предложил ему прилечь, но сначала он хотел рассказать мне о допросе, которому подверг его детектив Радж. Похоже, что команда криминалистов обнаружила на ковре едва различимые кровавые следы. Детектив Радж сказал, что выяснить, кому они принадлежат, не так уж трудно. Он даже намекнул, что если мистер Поттс пожелает во всем признаться, то тем самым сэкономит им всем массу времени. Мистер Поттс, конечно, этого не сделал: зачем ему это нужно? Как оказалось, нам предстояло провести в отеле еще две ночи, прежде чем полиция наденет на кого-то наручники.
Мистер Поттс проспал почти семь часов. Время пролетело незаметно. В перерывах между чашками чая я сидел в кресле, уставившись на пролитый на столе кофе. За семь часов лужица не уменьшилась. При любых нормальных обстоятельствах я немедленно убрал бы пятно, само его наличие вызывало у меня дискомфорт. Но я оставил его, потому что хотел подумать о чем-то другом, а не о затруднительном положении, в которое попал. Я глядел на лужицу кофе, и она занимала все мои мысли, так кстати отвлекая от размышлений о том, кто убил Бруно Таттерсона.
Услыхав, как мистер Поттс заворочался, я мигом схватил салфетку и вытер лужу. Мистер Поттс потянулся, зевнул, спустил ноги с кровати, встал, почесывая затылок, и направился к мини-бару. Он взял бутылку пива и упаковку орешков с васаби. Мистер Поттс предложил мне выпить, но скорее просто из вежливости. Мы оба понимали, что я не тот человек, который согласился бы распить с ним бутылочку холодненького.
В отеле стоял «золотой час». Именно так свадебные фотографы называют время перед заходом солнца. Лучи окрасили комнату в оранжевый оттенок и озарили лицо мистера Поттса. Даже после семи часов сна и при благоприятном освещении он все равно выглядел усталым.
– Как полагаете, кто это сделал? – поинтересовался мистер Поттс, потягивая пиво.
– Понятия не имею, – отозвался я.
– Итак, что нам известно на данный момент? Только то, что это не вы.
– И не вы.
– Откуда вам знать? – Мистер Поттс посмотрел мне прямо в глаза. – Разумеется, это не я, но вы ведь просто верите мне на слово.
– Для меня вашего слова достаточно, – заверил я его.
– Спасибо, Гектор. – Он жадно отхлебнул пива. – Как мы знаем, Эрик, ночной портье, видел Бруно, когда заносил ему шампанское незадолго до полуночи, так что это не мог совершить никто из приглашенных на свадьбу, потому что все они уехали в четверть двенадцатого. А после этого, насколько нам известно, только вы видели Бруно – на следующие сутки, сразу после трех часов дня, когда и обнаружили труп. Довольно большой промежуток времени получается.
– Судя по камерам, я единственный, кто входил в номер. Может, он сам это сделал? – спросил я.
– А потом протащил свое мертвое тело по полу? Вряд ли.
– Возможно, он сделал это, а потом пытался доползти до ванной. – Однако, вспомнив, как выглядел труп, я понял, что ни один человек не сумел бы сотворить подобные ужасы с собственной плотью.
Тук-тук-тук!
– Гектор! – Мистер Поттс вдруг прямо-таки подпрыгнул; я и не подозревал, что он на такое способен. – Вход на террасу. Там около дверей нет камер видеонаблюдения. Вот как убийца проник внутрь незамеченным.
– Ну конечно!
Да, очевидно же. И как мы не подумали об этом раньше?
– Убийца, наверное, знал, что там нет камер. Гектор, это мог быть кто-то из персонала.
– Или гость, которому было все равно, поймают его или нет.
В «Кавенгрине» никогда не ставили камеры на террасах: это считалось вторжением в личную жизнь постояльцев, что вполне справедливо. До сих пор нам ни разу это не потребовалось. В садах тоже нет камер; есть несколько на фасаде, и они направлены на парковку и террасу ресторана. Внутри повсюду камеры. И чихнуть нельзя незаметно. Несомненно, вот и вся информация, которой на тот момент располагала полиция. Мистер Поттс упомянул, что детектив Радж завесил одну из стен в кабинете листами бумаги, испещренными именами, алиби и вопросительными знаками, – как в кино. Когда я поинтересовался, что же там было написано, он сказал, что не помнит. Никакого толку от него.
Раздался стук в дверь, от которого мы оба вздрогнули.
– С дороги, ты, дубина стоеросовая! – рявкнул знакомый голос.
Я вскочил быстрее, чем привык за последние годы, и бедро пронзила острая боль. Как хорошо, что детектив Радж не видел, с какой внезапной прытью я подпрыгнул, иначе снова заставил бы меня таскать мешки с песком.
Цепной пес Тайрон патрулировал коридор; он нахмурился, когда я отворил дверь и впустил мою милую подругу Фиону внутрь. Она все еще куталась в гостиничный халат, а на лице красовалось черное пятно. Тапочки она где-то потеряла и протопала по номеру босиком в поисках другой пары. Мы с мистером Поттсом обменялись взглядами, наблюдая, как взвинченная Фиона перетряхивает шкафы. Наконец она нашла пару, тут же нацепила тапочки, затем рухнула в кресло, потерла виски и попросила обезболивающего, которого у нас не оказалось под рукой.
Фиона выглядела взволнованной и бормотала себе под нос, что в прошлом году ей следовало согласиться на компенсацию и уволиться отсюда. Но она продолжила работать, потому что опасалась, что после смерти мужа ей будет одиноко. На мой взгляд, нет чувства хуже, чем одиночество. Оно поглощает тебя. Одновременно испытываешь грусть, стыд и сожаление. Одиночество заставляет задуматься о смысле жизни. Потому что, если вам не с кем разделить свое существование, зачем тогда жить? Одиночество проникает внутрь, заставляя чувствовать себя ненужным, заволакивая разум, словно туман, который не рассеивается. И в итоге страдает не только психика, но и физическое здоровье. Вот почему работа в отеле так много значила для меня. Гости, Фиона, мистер Поттс – в общем-то, все сотрудники придавали мне сил, чтобы прожить новый день. Даже если бы во время оцепления мне разрешили отправиться домой, я не ушел бы, пока в отеле оставались постояльцы и персонал. Сейчас, когда я на пенсии, стимулом моего существования стала эта книга, но, как только я ее закончу, потребуется чем-то заполнить пустоту в жизни. Не волнуйтесь, я справлюсь. Не для того я прожил так долго, чтобы вдруг сдаться и начать копать себе могилу.
Что ж, мы отошли от темы; вернемся к Фионе. Ее допросили вместе с другими сотрудниками ресепшена. Неприятное испытание, как можете себе представить. Фиона пересказала разговор с детективом Раджем, пародируя его голос и выражение лица, чтобы нас впечатлить. В какой-то момент она даже сумела вызвать улыбку у мистера Поттса, когда рассказала, что полицейские попросили окунуть палец в чернила и поставить отпечаток на листе бумаги, а вместо этого она намалевала там пенис с яичками. Излишне и говорить, что следователю рисунок не понравился, заявила она.
Детектив Радж закончил допрос, разрешив Фионе передвигаться по отелю как заблагорассудится, но запретил покидать территорию.
Поскольку Фионе разрешили свободно передвигаться, то мы с мистером Поттсом подумали, что и нам тоже можно. Надев предоставленную мне толстовку с капюшоном и спортивные штаны, я распахнул дверь номера. Тайрон рявкнул на меня, спрашивая, что это такое мы тут задумали.
И я ответил прямо:
– Мы хотим прогуляться по нашему отелю.
Что мы и сделали.
Похоже, мы последними узнали, что гостям и персоналу разрешено свободно передвигаться по всей территории отеля, включая сады. Седьмой номер по-прежнему огораживала желтая полицейская лента, но, кроме него и кабинета мистера Поттса, доступ нам везде был открыт. Мы бродили по «Лавандовым тарелкам», точно ходячие мертвецы. Измученные повара включили плиту, пообещав, что сделают лучшие кушанья из имеющихся под рукой припасов. Оглядывая ресторан, я думал: «Неужели убийца все еще скрывается среди нас?» Возможно, требовалось провести собственное расследование, чтобы помочь раскрыть это дело и мы все наконец разошлись по домам, а я вернулся к своей обычной жизни, к кроссвордам.
Молодожены, Оливия и Патрик, приуныли и выглядели устало. В полной тишине они сидели за столом с ее родителями и его друзьями. Впрочем, они принарядились сообразно случаю; не знаю, правда, какому именно. Из ведерка со льдом на столе торчала пустая бутылка шампанского – ее перевернули вверх дном, – а другая, уже початая, стояла перед новобрачной. Уверен, не так они себе представляли свой медовый месяц.
Чувствуя, что выгляжу неопрятно и непрофессионально, я не решался подойти к ним, но потом передумал, решив, что так будет правильнее. Но мистеру Поттсу я посоветовал держаться от постояльцев подальше. Он не принимал душ, глаза были мутными, не говоря уже о том, что от него разило алкоголем. Разумеется, мы не хотели, чтобы гости застали его в таком виде, поэтому он удалился на террасу, где пытался дозвониться жене.
Увидев меня, Оливия и Патрик изобразили радость. В подобной ситуации и сказать нечего, разве что принести извинения и пожелать всего наилучшего. Молодожены ответили очень вежливо, сказали, что по крайней мере свадьба им понравилась. Они спросили, известно ли мне что-нибудь о расследовании; я ответил, что нет.
Мать Оливии, Сью Бейнбридж, хмуро взирала на меня, пока я говорил; краем глаза я заметил, что она скрестила руки на груди и поджала губы. Муж сжал ее плечо и шепнул, чтобы она не нервничала, но Сью глядела на меня, точно бык на красную тряпку. Уж простите, что не помню разговор слово в слово, да и наговаривать лишнего не хочу, но у Сью, похоже, сложилось впечатление, будто я виновен во всем происходящем и мне следует признаться, чтобы все наконец разошлись по домам. Учитывая, что Сью считала меня опасным убийцей, обращалась она со мной довольно нагло.
Гости, сидящие за другими столиками, принялись оглядываться. Некоторые кивнули в знак согласия. Другие закатили глаза и одарили меня сочувственными улыбками. Следовало помнить, что я консьерж и мне нельзя вступать в перепалки с постояльцами, но эта дама с ее обвинениями стала последней каплей для моих нервов. Как я уже упоминал ранее, за то время, что я провел в отеле, во мне начала пробуждаться другая версия меня самого, похожая на отца. Вместо обычной манеры общения с клиентами я решил защищаться.
Настолько резко, насколько осмелился, я заявил Сью и всем остальным, кто слушал, что моя невиновность доказана и она может попросить детектива Раджа подтвердить это, если не желает верить мне на слово.
Сью немедленно вскочила. Оливия дернула ее за блузку, призывая не устраивать сцен, но та отмахнулись от дочери. Сью вылетела из ресторана, на пороге обернулась, окрикнула мужа и щелкнула пальцами. Он выбрался из-за стола и поспешил за ней, сжимая в одной руке ее сумочку, а в другой – недоеденный круассан.
Оливия покачала головой и вздохнула. На секунду мне показалось, что она собирается извиниться за поведение матери, но вместо этого она взяла мобильный телефон и, казалось, ушла с головой в то, что видела на экране.
Я поднял руки, чтобы поправить галстук, но нащупал лишь две веревочки, свисающие с капюшона позаимствованной мною толстовки. Все-таки странно было носить подобное в «Кавенгрине». Это как встретить в супермаркете местного врача или старую учительницу – как будто место для них неподходящее. Так и я себя чувствовал в тот момент – совершенно не соответствующим обстановке.
Пару секунд спустя мое спокойствие нарушили чертовы близняшки. Руби и Оксана будто бы абсолютно случайно сбили меня с ног, направляясь к жениху с невестой, чтобы обменяться воздушными поцелуями.
– А что здесь делает он? – вопросила та, что погромче, Руби.
Она расстелила на коленях салфетку и вылила в бокал последние капли шампанского. Щелкнув пальцами, потребовала, чтобы ей принесли еще бутылку. Однако никто из персонала на службу официально не заступил, и приказ остался без внимания.
– Разве он не должен быть в тюрьме или как? – добавила она.
Эти слова врезались мне в память, и я помню ненависть, с которой она посмотрела на меня, когда произнесла их.
Оливия, должно быть, пнула Руби под столом, потому что та взвизгнула и закричала:
– За что?!
Новобрачная процедила, что они поговорят об этом позже. Все за столом поглядели на меня так, словно я был надоедливым насекомым, которое они хотели прихлопнуть. Лучше бы мне было уйти.
В углу ресторана сидел Алек; он болтал ложечкой в чашке и покусывал дужку очков. Хорошо, что он наконец пил чай, а не виски. Потом оказалось, что в напиток писатель добавил немного бренди, но, пока он мне не сказал, я и не догадывался.
Он крепко пожал мне руку, как казалось, искренне. Алек поблагодарил меня за идеи для книги и сказал, что благодаря мне он уже закончил первый набросок. Но существовала одна загвоздка: он потерял ноутбук. Мы оба понимали, он наверняка где-то поблизости, но дело в том, что Алек ничего не помнил о событиях предыдущей ночи. Он даже позабыл, как пытался уехать из отеля и что полиция конфисковала у него ключи от машины. В пользу этого говорило выражение ужаса, появившееся на его лице, когда Фиона, пролетев мимо нас, напомнила ему о вчерашнем. Как раз поэтому я не особый любитель выпить. Представьте, что просыпаетесь и обнаруживаете, что из памяти выпали несколько часов вашей жизни. Наутро после попойки мама обычно принималась распекать отца, рассказывая, что он ударил меня, или разбил рамку для фотографий, или напугал Джози, но он всегда отвечал: «Не припомню такого», обрывая на этом разговор. Мама знала, что с человеком, который прекрасно работает кулаками, но не умеет нормально изъясняться, лучше не спорить.
Алек пригласил меня присоединиться, и поскольку я был не на службе, то подумал, почему бы и нет? Фиона и еще несколько сотрудниц с наслаждением ели торт, стоя у раздаточного окна, а мистер Поттс все еще был на улице, так что я не увидел ничего плохого в том, чтобы присесть и выпить горячего чая, только без бренди.
Мы с Алеком гадали, куда запропастился ноутбук. Он даже предположил, что кто-то его украл, хотя и не понимал, зачем это кому-то нужно. В какой-то момент я заметил по его взгляду, что он смирился с пропажей. Он опустил плечи, надул щеки и признался, что не успел сделать копию уже написанного.
Кстати, Хелен, не могла бы ты, пожалуйста, пометить где-нибудь, что надо создать дубликат моей книги, если еще не успела? Уверен, что ты, как профессионал своего дела, уже позаботилась об этом, но если нет, что маловероятно, то, пожалуйста, сделай это. Думаю, что последнее, чего бы тебе хотелось, – это заново расшифровывать мои записи. Вот была бы досада.
Алек продолжал болтать ложечкой, завороженно глядя на крохотный водоворот в чашке с чаем. Должно быть, Алек замешкался, потому что решил открыться мне. Как я уже говорил, многие постояльцы делились со мной, консьержем, самым сокровенным. Возможно, они относились ко мне как к бесплатному психотерапевту, понимая, что я выслушаю и из вежливости промолчу. Моя обязанность – удовлетворять все прихоти гостей, и если для этого приходится слушать их россказни, то так тому и быть.
Но с Алеком все было по-другому. С ним было приятно и интересно разговаривать. Сложись все иначе, я бы, пожалуй, даже подружился с ним. Алек рассказал о жене, за которой требовался постоянный уход; как-то раз, на ночной дороге, он не справился с управлением, машину занесло, и они слетели в кювет. Супругу Алека полностью парализовало от шеи и ниже. Писателя мучило чувство вины, он тосковал по своей предыдущей, потерянной жизни. Он разрушил будущее своей жены, и осознание этого причиняло ему боль, с которой он старался смириться. Не было смысла утешать его, говоря, что он ни при чем, потому что я не знал, так это или нет. Возможно, так оно и было. Может, они ругались и Алек на миг отвел взгляд от дороги, или он отвлекся на что-то, или просто устал. Что тут скажешь, если не знаешь подробностей? Алек повторил несколько раз, что был трезв, когда садился за руль. Опасаясь осуждения, люди каких только деталей не наговорят. Иногда лучше сказать что-нибудь для ясности, чем сидеть и гадать, что о вас думает другой человек.
При всем моем интересе к рассказу Алека, я ненадолго отвлекся, заметив, что мистер Поттс вдруг залез на стул и взобрался с него на бетонный парапет террасы. Спрыгнув оттуда, он разве что ободрал бы себе колени, так что я и впрямь удивился, гадая, что он там делает наверху, пока не разглядел, что он трясет мобильником, вероятно пытаясь поймать сигнал. Казалось, ему это удалось, и через несколько мгновений он уже разговаривал, или, скорее, кричал в трубку. Я вновь переключился на своего шотландского друга.
У Алека были сын Джозеф и дочь Хейли; оба уже взрослые, обзавелись собственным потомством. Дети винили отца в аварии, поэтому они редко виделись. Алек признался, что ему одиноко, и я ему сочувствовал. Вам может быть одиноко даже в окружении родных и близких, – например, проведя весь день среди людей, вечером ложишься спать с ощущением, что так ни с кем и не поговорил по душам, и чувствуешь, что в жизни не хватает тепла.
Из разговора с Алеком я понял, что у него не получается свыкнуться с чувством одиночества. Он сказал, что именно поэтому начал писать, – когда пишет, ему кажется, что он с кем-то беседует. Теперь я это понимаю. Даже надиктовывая свои воспоминания, я ощущаю себя так, словно общаюсь с живыми людьми. Пусть пока вы со мной не знакомы, скоро узнаете меня лучше. На страницах этой книги я поделился самый сокровенным, насколько сумел. Немного страшно, но так захватывающе!
Но вернемся к Алеку. Мы отлично поболтали. Поговорили о Шотландии, о местах, что ему нравятся, и о тех, где я всегда хотел побывать. Он сказал, что после того, как все это закончится, он пригласит меня посмотреть на лох-несское чудовище. Оказалось, Алек имел в виду хозяина местного паба, которого так прозвали, а не мифическое подводное существо. Мы от души посмеялись. Кто знает, правда ли он хотел меня видеть, но, сложись все по-другому, я бы обязательно приехал. Что ж, съезжу один как-нибудь.
Вдруг в окно постучал мистер Поттс, жестами приглашая нас с Фионой на улицу. Я едва не вздрогнул от неожиданности. Мистер Поттс совершенно утратил присутствие духа и явно забыл, что он управляет отелем. Обычно прямая спина сгорбилась, а спокойное выражение лица сменилось исступленной гримасой. Но сейчас было не время напоминать ему о том, как следует себя вести. Сам-то я тоже сидел в толстовке и спортивных штанах.
Мистер Поттс поспешил сообщить, что, по словам его супруги, журналисты пронюхали о происходящем в «Кавенгрине». Поговорить им удалось всего минуту, а потом телефонный сигнал окончательно пропал, но этого времени ей хватило, чтобы рассказать, как в вечерних новостях объявили, что «Кавенгрин» оцепили и полиция проводит расследование в отношении персонала и гостей. Больше они ничего не знали. Никто не упомянул об убийстве и о том, что сумасшедший детектив удерживает всех против воли. Вскоре лицо Бруно появилось на страницах газет и замелькало по телевизору, но это произошло только после того, как все разошлись по домам. Ну, большинство.
Фиона выхватила из кармана мобильный телефон. Она заявила, что сыта по горло и хочет выложить репортерам, что именно творится в «Кавенгрине». Я помню, как она спросила номер телестудии, как будто мне это было известно. Мне и в голову не приходило, что можно просто позвонить в отдел новостей и рассказать о случившемся. Идея показалась не особенно удачной. Если детектив Радж пронюхает, что сотрудники ведут кампанию против него, то сложно даже представить, какое жуткое наказание нас ожидает. Ходили слухи, что он был на грани нервного срыва и заставлял полицейских работать по восемнадцать часов в смену, пока они не раскроют дело. Но Фиона вознамерилась сказать свое слово.
Ее длинные розовые ногти постукивали по экрану телефона, и она нетерпеливо цокала языком. Не сумев связаться с «телевизионщиками», как она их называла, она развернулась и направилась в отель, чтобы спросить кого-нибудь из молодежи, работают ли у них сотовые. Но тут она остановилась. Она осторожно шагнула вперед и постучала по стеклу. Затем постучала снова. Я обернулся, но не сразу разглядел, на что она смотрела. Если бы понял, то действовал бы быстрее.
Фиона постучала еще раз, а потом вбежала внутрь.
Как только она отошла в сторону, я увидел, что именно так встревожило ее. Алек прислонился к окну, его лицо медленно сползало по стеклу, оставляя на нем пятно. Одной рукой он держался за грудь.
В «Лавандовых тарелках» зашептались, что мужчина отравился. Патрик, жених, стащил Алека со стула и положил на пол. Он оказывал первую помощь, делая непрямой массаж сердца; Патрик изо всех сил давил Алеку на грудь, что меня удивило, но мне сказали, что так надо. Детектив Радж в сопровождении нескольких полицейских протиснулся сквозь толпу. Он оттолкнул Патрика в сторону и сам занялся реанимацией, в отчаянии воскликнув, что не позволит еще одному человеку умереть в его смену.
Через пару минут смотреть на это стало невыносимо. Сотрудники разошлись, некоторые плакали в дальнем конце ресторана. Патрик опустился на колени рядом с Алеком и пощупал запястье, проверяя пульс. Затем проверил еще раз. Он сказал детективу Раджу, что можно уже не делать искусственное дыхание и массаж сердца, но следователь только сильнее надавил на грудную клетку Алека, наверняка сломав тому пару ребер. Полицейские переглянулись, словно раздумывая, стоит ли вмешиваться. Патрику пришлось схватить детектива Раджа и оттащить его.
– Он умер! – объявил Патрик и посмотрел на часы, вероятно, чтобы определить точное время.
Я сразу же подумал о жене и детях Алека. Что он так и не смог попрощаться с ними. А дети, возможно, всю жизнь будут сожалеть о том, что не наладили отношения с отцом. Даже если попросишь прощения у мертвеца, он тебя не услышит.
Я не из тех, кто причитает по каждому поводу, но смерть Алека серьезно потрясла меня. Вскрытие, в конечном счете, показало, что у него случился сердечный приступ, скорее всего вызванный стрессом. Ему многое пришлось пережить.
Алек Маклин оказался вторым постояльцем, которого за последние сорок восемь часов вынесли из «Кавенгрина» в мешке для трупов. Гости испугались. На тот момент мы не знали, отчего погиб Алек, поэтому все тут же принялись строить догадки, утверждая, что в отеле появился серийный убийца и он разгуливает на свободе. Большинство гостей тут же покинули «Лавандовые тарелки» и заперлись в номерах. Сотрудники набросились друг на друга с вопросами, каких никогда бы не задали раньше, например: «Где ты был за пару часов до убийства Бруно?» и «Ты что-то подсыпал Алеку в бокал?».
Детектив Радж вышел на террасу. Мы видели лишь его спину. Он пнул гравий, обхватил голову руками, присел на корточки, а потом резко вскочил, громко бранясь. Он повернулся и помчался обратно в отель, задержавшись в дверях, чтобы свирепо оглядеть оставшихся сотрудников и гостей, которые уставились на него во все глаза. Смерть Алека заставила детектива Раджа…
Ни за что не догадаетесь, что здесь прервало нить моих размышлений. Я вдруг услышал какие-то голоса около коттеджа и пошел посмотреть. Открыл дверь, но там никого не было, а на коврике стояла большая коробка, перевязанная красной лентой. Первой мыслью было, что это подарок на день рождения. Возможно, Фиона или Хелен оставили его в спешке. В это воскресенье у меня день рождения, и вполне логично, что кто-то прислал мне подарок, хоть я на это и не рассчитывал. Но вот коробка передо мной, и после того, как я опишу ее содержимое, она отправится прямиком в мусорное ведро.
Итак, представьте: я стою на пороге с посылкой в руках и, поскольку день прекрасный, солнечный, но не слишком жаркий, решаю открыть ее прямо сейчас. Развязываю ленточку, поднимаю крышку и вижу открытку, лежащую поверх второй коробки. На открытке написано одно-единственное слово. Это слово преследует меня, а еще оно испортило впечатление от целого жанра фильмов. Как только прочтете, сразу поймете, о чем я.
То самое слово. В данном контексте оно звучало угрожающе и даже зловеще. Как только я прочел его, посмотрел налево, направо; внезапно мне стало не по себе. А еще эта коробка. Треклятая большущая коробка. А внутри – светло-коричневая ковбойская шляпа.
Только представьте, что произошло дальше; если бы вы слышали мой голос, то поняли бы, что я все еще взволнован. Из-за известняковой стены рядом с домом выскочил американец Дэйв, за которым с широкой ухмылкой следовала Паула Макдэвидсон. Они хлопали как тюлени, довольные тем, что их сюрприз удался. Американец Дэйв нацепил ту же ковбойскую шляпу, что и в «Кавенгрине». На нем были синие джинсы и грубые черные ботинки. Хотелось сказать: «Приятель, это тебе не ранчо, а Йоркширские долины».
Паула Макдэвидсон с благоговением смотрела на американца Дэйва, засыпавшего меня своими ковбойскими словечками. Я так и не понял, что значила половина из того, что он сказал. И тут – вы не поверите – я заметил человека с камерой по ту сторону стены, который снимал наш разговор. Значит, стою я себе в саду, никого не трогаю, и тут откуда ни возьмись появляются янки и местная охотница совать нос в чужие дела, желая испортить мне день. Я поднял руку, закрывая лицо, и закричал, что не давал разрешения снимать меня. Вероятно, теперь они просто замажут мою физиономию. Видал я вырезки из этих американских полицейских сериалов. Все в округе узнают, что это я; даже несмотря на то, что лицо замажут, всем будет понятно, что под расплывчатым пятном скрывается некто, кто ходит, говорит и стоит, как Гектор.
Я заголосил, чтобы он убирался, но американец Дэйв лишь ухмыльнулся. Он, очевидно, отбелил зубы, потому что я чуть не ослеп. Он поддел большим пальцем пряжку своего массивного ремня и оперся ногой о каменную ограду. Все, что ему оставалось, – взять в рот соломинку, и он выглядел бы точь-в-точь как ковбой из кино. Он представил мне оператора и продюсера. Но я и не собирался запоминать их имена.
Какие-то местные школьники, проезжавшие мимо на велосипедах, очень кстати выкрикнули в адрес американца Дэйва: «Придурок!», чем застали его врасплох. Я не из тех, кто одобряет, когда дети ругаются, но в тот миг это показалось более чем уместным.
– Я знаю твоих родителей, Джоэл Амбридж! – выкрикнула им вслед Паула Макдэвидсон, но в ответ получила средний палец, предположительно принадлежавший Джоэлу.
Паула была в своей стихии, наслаждаясь минутой славы на пару с американцем. Она из тех женщин, которые считают, что все янки стильные и богатые, и, держу пари, думает, что после выхода этого документального фильма станет звездой. Вот что я вам скажу: без моего рассказа у них ни шиша не получится. Где был американец Дэйв, когда умер Алек? В номере со своей американской любовницей. Он ничего не знает, потому что был занят совсем другим!
– Мы хотим тебя снять, – заявил американец Дэйв. – Много времени не отнимем. Просто ответишь на пару вопросов о «Кавенгрине».
Дэйв стал объяснять, что одна компания заинтересовалось их документальным фильмом и хочет показать его зрителям, когда он будет готов. Очевидно, это значило, что его увидит весь мир. Конечно, я не собирался участвовать в этом балагане и уж тем более не хотел, чтобы весь мир это видел, поэтому резко бросил:
– Размечтался!
Понятное дело, он продолжал настаивать, упомянув, что на этом можно немало заработать и что, наверное, я даже смогу слетать в Америку и мне компенсируют все расходы. Меня предложение не заинтересовало. И я думаю, что я очень ясно дал это понять, захлопнув дверь у него перед носом, – уверен, получатся отличные кадры для их документального фильма.
Казалось бы, мне следовало уже привыкнуть к настырным гостям на пороге, но такое чувство, что с каждым разом, когда я открываю дверь, становится все хуже и хуже. Готов биться об заклад, что вижу американца Дэйва не в последний раз. Теперь, когда он знает, где я живу, не сомневаюсь, они с операторами еще вернутся. И наверняка примутся сновать вокруг «Кавенгрина». Одни неприятности от них. Конечно, можно пожаловаться в полицию…
Что ж, не буду себя накручивать. Именно этого он и добивается. Мне нужно рассказать вам эту историю, так что пойду схожу за чаем, успокоюсь немного и продолжу запись. Я хочу поскорее закончить с частью про Алека. И убрать с глаз долой эту треклятую гигантскую шляпу!
Чашечка чая «Английский завтрак» чудесным образом успокаивает нервы. После горячего чая чувствуешь себя как новенький. Теперь американец Дэйв не сумеет сбить меня с толку. То, что он приехал в наши края, только раззадорило меня. Что ж, мы еще посмотрим, кто первым изложит свою версию. Это должен быть я.
Вернемся к Алеку. Все видели, как он погиб; прямого нападения не было, а отравили его или нет, как предположили некоторые гости, покажет вскрытие.
Большинство гостей поспешили в номера, опасаясь нового нападения, а Оливия, Патрик и близняшки задержались в «Лавандовых тарелках», странно на меня поглядывая, словно намекая на то, что именно я оказался последним, кто беседовал с Алеком. Близняшки четко дали это понять детективу Раджу. Ябедничали, точно школьницы.
Детектив Радж ничего не слышал. Он заткнул уши руками и закрыл глаза. Близняшки щелкнули пальцами у него перед носом и завизжали: «Алё?!», но детектив Радж, казалось, набрался решимости не замечать их. Тут девицам пришло в голову, что сейчас подходящий момент, чтобы вновь потребовать включить вайфай. Следователь отвернулся, не обращая на них внимания. Близняшки в бешенстве выскочили из ресторана, прихватив с собой бутылку шампанского.
Оливия прижалась к Патрику, и он нежно, успокаивающе погладил ее по волосам. В этот момент американец Дэйв и его любовница вошли в «Лавандовые тарелки», обнимая друг друга за талию. Заявились в самое неподходящее время.
– Кто-то умер? – весело поинтересовался американец Дэйв, заметив наши мрачные лица, и широко улыбнулся.
Детектив Радж посмотрел на него, запрокинул голову и вздохнул с негодованием, обращенным, казалось, к самим небесам. Тут Патрик объявил о смерти Алека.
Улыбка американца Дэйва сменилась выражением ужаса.
– Твою мать!.. – одними губами проговорил он, увидев тело Алека. Он высвободился из объятий своей любовницы и упер руки в боки. – Что, черт возьми, здесь происходит?!
Последнюю фразу он произнес чересчур громко, что весьма не понравилось нам, еще не оправившимся от потрясения. Но он был прав: настала пора получить ответы на некоторые вопросы.
Мы просидели несколько часов; стемнело, наступила глубокая ночь, а мы все ждали, когда тело Алека уберут из «Лавандовых тарелок». Мрачное время. Пусть земля ему будет пухом.
Как только тело забрали, детектив Радж и несколько его сотрудников, американец Дэйв, Фиона, мистер Поттс и я собрались в библиотеке. Любовница американца Дэйва попыталась присоединиться к нам, но следователь захлопнул дверь у нее перед носом, оставив дамочку в коридоре. Каждый из нас занял свое место и выжидательно посмотрел на следователя. (Кроме мистера Поттса – тот сидел в углу библиотеки спиной ко всем. Никто, кроме меня, этого не заметил, но я догадался, что он задумал, и едва слышный звон крышки, с которой он закрыл графин с виски, подтвердил мои подозрения.)
Детектив Радж разместился у незажженного камина. Он выглядел измученным. Судя по глазам, он отчаянно хотел спать, а аккуратно подстриженная бородка растрепалась. Измятая белая рубашка выбилась из брюк; на ней виднелись пятна от кофе. Он согласился ответить на любые наши вопросы при условии, что его слова не покинут пределов этой комнаты. Думаю, он догадался, что мы можем доставить немало проблем, но, если ему удастся найти с нами общий язык, он сохранит контроль над ситуацией.
Первой заговорила Фиона:
– Скажите, сумели ли вы хоть на шаг приблизиться к тому, чтобы выяснить, кто убил Бруно, а теперь, возможно, и Алека, чтобы мы все могли убраться отсюда к чертовой матери?!
– Мы потихоньку исключаем подозреваемых, так что да, на шаг приблизились, – отозвался детектив Радж.
Фиона продолжила:
– Думаете, убийца все еще в отеле?
– Да. Судя по записям с камер видеонаблюдения, нет сомнений, что убийца все еще среди нас.
Настала моя очередь.
– Вы же понимаете, что у дверей номеров, выходящих на террасу, нет камер видеонаблюдения? – осведомился я.
– Нам это известно, и, предположительно, именно так преступник проник в номер мистера Таттерсона.
– А орудие убийства? – Американец Дэйв наклонился в кресле вперед, уперся локтями в колени и завертел свою шляпу в руках.
– Отсутствует.
– Но оно же наверняка где-то в отеле? – продолжал напирать американец Дэйв.
– По-видимому, да.
– Что ж, поднимайте задницы, пойдемте поищем! – вскочил с места американец Дэйв.
– Сядьте на свою выдающуюся пятую точку обратно! – резко бросила Фиона. – Мы даже не знаем, что искать.
– Мы полагаем, это был нож, – заметил детектив Радж и добавил: – Все еще ждем результатов экспертизы.
Когда работаешь в отеле, знаешь назубок, какой инвентарь хранится в здании. И ножей у нас было предостаточно. Ножи для суши. Ножи для стейков. Ножи для рыбы. Садовые ножи. Ножи для писем. Ножи для масла (хотя я совершенно уверен, что ни один из них не способен оставить порезы). Не сомневаюсь, что в документальном фильме американца Дэйва выставят героем, потому что именно он в конце концов нашел орудие убийства. Но об этом позже.
Часы над камином пробили одиннадцать. Нам предстояло провести третью ночь в отеле, и мы решили, что, возможно, нам всем следует немного отдохнуть. Очевидно, что убийца, кем бы он ни был, все еще прячется где-то в отеле прямо у нас под носом. Либо так, либо его только что увезли в мешке для трупов.
Все разошлись; мы с мистером Поттсом согласились переночевать вместе во втором номере, он – на диване, а я – на кровати. Очень любезно было с его стороны предложить мне кровать. В том, что меня считают стариком, хотя я им себя не чувствую, есть свои преимущества. Я с благодарностью согласился. Нужно было хорошенько отдохнуть, чтобы, проснувшись, приложить все усилия для раскрытия дела и наконец отправиться по домам.
По пути в номер мы остановились у стойки консьержа, чтобы взять из холодильника пару бутылок воды. Все на столе лежало как попало. Мои руки дрожали, так отчаянно я хотел навести порядок. Папки с документами были завалены пустыми бутылками из-под воды, фантиками от конфет и смятыми банками из-под газировки. Телефон отключили; повсюду валялись ручки с логотипом «Кавенгрина», все без колпачков. На небольшое пятно на столе налипли пыль и пух. Сущий кошмар – для меня, конечно. Разумеется, оказаться запертым в отеле с убийцей – это плохо, но подобное соседство не раздражало меня так, как беспорядок на столе.
Оценивая ущерб, я чувствовал, как мистер Поттс теряет терпение. Я понял, что надо будет прибраться в другой раз, хотя то, что пришлось подавлять свое желание навести порядок, крайне меня беспокоило.
Тук-тук-тук!
Вместо этого я глубоко вздохнул и наклонился, чтобы открыть холодильник. Обнаружив внутри черную сумку, я очень удивился. Это была не моя сумка, и я понятия не имел, как она оказалась в холодильнике. Я глянул через плечо: мистер Поттс стряхивал опавшие лепестки с витрины с цветами. Я вытащил сумку и, заглянув внутрь, сразу понял, что обнаружил. Ноутбук Алека, который тот потерял.
Я взял его. В какой-то степени я чувствовал, что теперь, когда его владельца больше нет с нами, мне нужно защитить его труд. Алек так трепетно относился к своей работе. А еще мне было любопытно. Я хотел прочитать, что там написано. Алека ведь тоже могли убить; большего на тот момент мы не знали, и, наверное, ноутбук мог дать какие-то ответы. Когда мы возвращались в номер, мистер Поттс даже не заметил, что у меня в руках появилась сумка. Но вскоре я ему все рассказал. Требовалось, чтобы он помог мне получить доступ к файлам на компьютере.
Надо сменить обстановку для сегодняшней сессии. Это Хелен придумала. Вчера мы разговаривали по телефону, и я рассказал ей о том, какую засаду мне устроил американец с Паулой, которая всюду сует свой нос. Хелен сочла произошедшее весьма забавным и сказала, что из этого получится отличная история. «Все, что угодно, ради хорошей книги» – так она всегда говорит.
Я пригласил ее в «Кавенгрин», чтобы она своими глазами увидела отель и оценила обстановку. Подумал, что это поможет ей при редактировании книги. Но она ответила, что слишком занята. Какие-то бумажки, формы нужно заполнить, что-то такое. Я не стал расспрашивать.
Фиона с удовольствием согласилась найти для меня местечко в саду «Кавенгрина». Чувствуешь себя странно, возвращаясь сюда. В последний раз я был здесь в тот день, когда нам всем наконец разрешили уйти. Ну, большинству из нас. С тех пор прошло несколько месяцев, и, хотя я тут больше не работаю, «Кавенгрин» навсегда останется для меня вторым домом. Вид отеля и подъездной дорожки навеял множество приятных воспоминаний. Мне никогда не надоест любоваться этой красотой. Ведь не надоело же за пятьдесят с лишним лет. Даже после всего, что случилось, это по-прежнему мой «Кавенгрин».
Когда я приехал, то заметил, что у входа в отель царит неразбериха. Фиона встретила меня с распростертыми объятиями и вручила мне бокал апельсинового сока. Я почувствовал себя как гость и понял, что именно этого Фиона и добивалась. Ну разве она не прелесть?
Я указал на строительные леса вокруг главной арки перед входом в отель.
– Вывеску меняют, – вздохнула Фиона.
Я знал, что так и случится, хоть и не говорил вам об этом. В глубине души я надеялся, что этого все-таки удастся избежать. «Кавенгрин» официально перешел во владение к американцам, и те дали ему новое название. Так как в последнее время название отеля не раз мелькало в новостях, решили провести ребрендинг. Фиона сказала, что отель не испытывает недостатка в постояльцах, но вместо обычных клиентов теперь номера бронируют охотники за привидениями и люди с нездоровыми пристрастиями. Что за странное хобби – посещать место, где кого-то убили!
Новую вывеску пока прислонили к кузову грузовика. Мне пришлось наклонить голову набок, чтобы прочитать надпись. Фиона закатила глаза и недовольно фыркнула. С сегодняшнего дня отель называется «Лаванда». По-моему, красиво. Американцы расставили терракотовые горшки с лавандой вдоль подъездной дорожки и перед отелем. Должен признать, выглядит очаровательно, хотя, конечно, сущий ужас для аллергиков. Тем не менее для меня это место всегда будет «Кавенгрином», и я не собираюсь называть его по-новому в книге. Сбивает с толку, да и просто как-то неправильно.
Название – не единственное, что здесь изменилось. Большинство сотрудников тоже новые. Американцы оставили только Фиону и кухонный персонал. Фиона хихикнула, рассказывая об этом; она удивилась, так как американцу Дэйву знатно досталось от нее, пока отель был закрыт. Он сказал, что она «жесть какая крутая», добавив «прямо как я», что Фиона сочла весьма оскорбительным. Она согласилась остаться только потому, что ей существенно повысили зарплату. Но она отметила, что теперь, когда персонал сменился, исчезла душа отеля.
– Сейчас тут девяносто девять процентов даже не здешние, – нахмурившись, сказала Фиона. – Только и слышно лондонцев или американцев. Никто ни словечка с йоркширским выговором не скажет – разве что я да кухня.
Все в отеле изменилось. Теперь мой старый рабочий стол заслоняют штуки, которые Фиона назвала «сенсорными терминалами», и я заметил, как мужчина нажимает пальцем на один из них, чтобы открыть карту местных пабов. Цветов на ресепшене стало еще больше, они искусно подобраны; изменилась и форма дворецких. Раньше они сновали по отелю в классических костюмах темно-синего цвета с белыми рубашками, а теперь щеголяют в льняных нарядах светло-лавандового оттенка. Выглядит форма так, будто они работают в приюте для душевнобольных, но, похоже, это соответствует американскому стилю. С моей стороны некрасиво их осуждать. Но в «Лаванде» нет того лоска, свойственного пятизвездочному отелю, который был в «Кавенгрине». Вот я и высказался.
Фиона повела меня в сад, как я и просил. Несмотря на все, что здесь произошло, я по-прежнему люблю «Кавенгрин». Фиона поставила столик с зонтиком для защиты от солнца. Она принесла кувшин воды со льдом и дольками апельсина, а еще тарелку с помидорами, моцареллой и базиликом, большую часть которых я уже съел. Светит солнце, легкий ветерок колышет деревья, и на душе спокойно. Свежеиспеченные садовники хлопочут, обрезая веточки с внешней стороны лабиринта.
Признаться, я не до конца представлял себе, каково мне будет вновь посетить это место. Уезжал из отеля измотанным, измученным, точно оцепеневшим. Но благодаря Фионе я почувствовал себя желанным гостем и расслабился. Несмотря на все трагические события, я провел здесь пятьдесят счастливых лет – не стоит забывать об этом.
Хелен решила, что хорошо бы поработать над книгой именно здесь, чтобы переключиться; думаю, это неплохая идея. Конечно, большую часть истории, которую раньше я просто держал у себя в голове, я уже наговорил на диктофон, затронув такие ключевые моменты, как смерть Алека, и упомянув, что меня подозревали в убийстве. Но скоро придется описывать весьма напряженные события. В «Кавенгрине» я вновь почувствовал прилив сил и теперь готов приступить к рассказу. Я просто сижу в саду, и ко мне тут же возвращаются воспоминания.
Возможно, вам интересно, почему я предпочел расположиться именно здесь, а не в каком-нибудь более уединенном местечке. Но сад сыграл важную роль в продолжении этой истории.
В саду пахнет свежескошенной травой и лавандой. Но в тот вечер, на третью ночь, так не было. Когда мы с мистером Поттсом вернулись в номер, он опустился на диван и низко склонил голову. Он сказал, что полиция решила снова включить вайфай, чтобы успокоить расстроенных гостей, которые тревожились все больше и больше. Пресса уже пронюхала о произошедшем, так что скрывать это дальше не было смысла. Супруга мистера Поттса прислала сообщение. Она злилась, что он до сих пор не вернулся домой, и не понимала почему. Вполне справедливо. Наверное, со стороны это выглядело весьма странно: полиция удерживала сотрудников и постояльцев в отеле, откуда в мешке для трупов вынесли даже не одного, а целых двух человек. Мистер Поттс, по-видимому, опоздал на футбольный матч сына, а парень ведь забил победный гол. У меня нет детей, и я не мог сказать, что понимаю, каково это – пропустить важные события из их детства, но я заверил, что впереди его ждет немало моментов, свидетелем коих он станет.
Мистер Поттс так и не заметил ноутбук, который я положил на кровать. Наконец, после того как я его поторопил, он отправился в душ. Я сел на стул рядом с кроватью и с опаской взглянул на ноутбук. Не раз видел, как люди в отеле ими пользуются, но никогда сам не пробовал. Я придвинулся к устройству и первым делом поднял крышку, если это так называется. Аппарат зажужжал и заскрежетал, а потом на экране появилось изображение скалистого пейзажа. Похоже, где-то в Шотландии. Тут вылезло небольшое окошко, запрашивая пароль. О такой загвоздке я и не подумал. Неужели Алек что-то скрывал?
Как бы то ни было, то, что для ноутбука требовался пароль, еще больше возбудило мое любопытство. Про книгу мне было известно, а что там с другими заметками? Алек говорил, что часто описывает разговоры с людьми или какие-то события на случай, если захочет использовать эти моменты в работе. Он упомянул обо мне, так что, возможно, и за другими сотрудниками отеля он наблюдал и тоже это зафиксировал. Наверное, я хватался за соломинку, но в то время ноутбук казался единственной надеждой. Услышав, что в душе перестала литься вода, я захлопнул ноутбук и засунул его под кровать. Я пока еще не был готов делиться своим открытием с мистером Поттсом. Надо было обдумать, правильно ли я поступаю, скрывая от полиции компьютер.
Около трех часов ночи я проснулся от голосов, которые раздавались на нашей террасе. Я встал и выглянул из-за занавески: и впрямь на улице кто-то ругался. Оба в гостиничных халатах; пришлось слегка прищуриться, чтобы разглядеть фигуры в темноте. Судя по приглушенным возгласам, это были женщины. Сначала я рассмотрел светлые кудряшки Оливии, а потом узнал ее мать, Сью, даму невысокого роста с писклявым голосом. Оливии приходилось то и дело шикать на нее, так как та говорила все громче.
Я взглянул на мистера Поттса, который уже спал богатырским сном на диване, затем осторожно приоткрыл дверь на террасу, ровно настолько, чтобы слышать, о чем говорят женщины.
– Никто не должен знать, – громко прошептала Оливия.
– Просто скажи мне правду, Оливия, – настаивала мать. – Я тебе помогу. – Она схватила дочь за руки, но та только отмахнулась.
– Мама, это не я!
– Но ты же понимаешь, что выглядит это все не очень?
– Да, мам, – прошипела Оливия, – я прекрасно понимаю, как это выглядит.
– Оливия, давай я помогу, – настаивала Сью.
– Не надо мне помогать. Сказала же, я ни при чем.
Вот и все, что мне удалось уловить, прежде чем они ушли в сад. Я смотрел, как они бродили взад и вперед по лужайке и, судя по резким жестам, все еще спорили. В голове пронеслось столько мыслей, и я уверен, что и вам на ум сейчас пришло немало вариантов. Я всегда подозревал сотрудников отеля, даже мистера Поттса, а с ним за компанию и пьяницу Алека, хотя до того, как он умер, я больше склонялся в его сторону, но никогда не думал об Оливии. Потом я вспомнил, что гости жаловались на то, что молодые шумно провели первую брачную ночь; значит, она находилась в номере в половину двенадцатого и в два часа ночи. Но до того момента, как я нашел тело, прошло немало времени, и неизвестно, где она была. Что скрывает новоиспеченная жена? Я должен был выяснить, и, полагаю, вам тоже не терпится это узнать.
Утром я сообщил мистеру Поттсу о том, что видел и слышал. Я выложил ему все почти сразу, как только он открыл глаза; бедняга совсем оторопел. А я с трех часов ночи ждал, чтобы рассказать ему. Мистер Поттс потер лицо, пытаясь переварить полученную информацию.
– Кофе, – выдохнул он в ответ.
В кофе, который я ему сделал, он налил немного бренди. Это меня расстроило. Нужно было, чтобы мистер Поттс помог мне разобраться в услышанном и взломать ноутбук, а если он напьется, никакого толку от него не будет. Однако он взрослый человек, да к тому же мой начальник, так что я не мог ему воспрепятствовать.
Первый же глоток, казалось, привел его в чувство, и он попросил меня повторить все, что я ему только что сказал, но чуть медленнее.
Я начал с ноутбука. Он не разделил моего оптимизма по поводу того, что мы угадаем пароль человека, с которым были едва знакомы. И в отличие от меня он не удивился, что потребовался пароль. Я считал это верным признаком того, что Алек что-то скрывает, но мистер Поттс сказал мне, что люди обычно защищают свои устройства паролем с целью сохранить конфиденциальность данных.
Затем я рассказал ему об Оливии и ее матери. Мистер Поттс согласился, что разговор звучал подозрительно, но ведь это ничего не доказывает. Оглядываясь назад, я понимаю, что он не так сильно, как я, стремился найти убийцу Бруно. Его совсем одолели демоны, с которыми он боролся в своей голове. Нет, конечно, в помощи он не отказал, но просто мне не помешало бы больше вовлеченности с его стороны. Тем не менее именно он предложил пока что держать то, что мы узнали, при себе. Я согласился, что это разумно. Если бы мы пришли к детективу Раджу с жалкими кусочками головоломки, то только пуще разозлили бы его. Он и так уже тонул в вопросах и, по-моему, очень нуждался в нашей поддержке. Иначе, кто знает, возможно, мы бы и по сей день торчали бы в отеле.
Мы с мистером Поттсом целый час просидели перед ноутбуком, подбирая пароль. «Алек». Неверно. «Шотландия». Неверно. «Кельты». Неверно. «Рейнджеры». Неверно. «Писатель». Неверно. «Пароль123». Мы быстро исчерпали всевозможные варианты. Когда мало что знаешь о человеке, угадать его пароль в миллион раз сложнее. Я обычно просто ставлю дату своего рождения. Правда, после того, как я вам это рассказал, мне придется его поменять. Мистера Поттса сообщения о неправильно введенном пароле весьма раздосадовали. Он счел все это занятие бессмысленным, заметив, что, даже если нам и удастся залезть в ноутбук, шансы найти что-то важное близки к нулю. Получается, оставалось лишь ждать, пока ответы сами придут к нам. И скажу вам прямо, черта с два бы я стал сидеть сложа руки.
Даже не верится. Только что ко мне подошли двое постояльцев отеля и засыпали вопросами об убийстве. Сказали, что узнали меня по фото в газете, и недоумевали, почему я сижу в саду, разговаривая сам с собой. Я не стал рассказывать им о книге, чтобы не рисковать. Пусть считают меня чокнутым, лишь бы американец Дэйв не разнюхал, что я замышляю.
Один из постояльцев, мужчина, держал в руке бутылку красного вина, потягивая напиток из бокала. Он спросил, виделся ли я с убийцей в тюрьме. Я ответил, что нет, пока нет. Другая гостья, женщина с красными от вина зубами, спросила, планирую ли я сниматься в американском документальном кино. Неужели до гостей «Кавенгрина» уже дошли слухи о фильме американца Дэйва? Стараясь говорить непринужденно, я спросил, откуда они узнали об этом.
– Съемки идут прямо сейчас. Мы видели в вестибюле.
Неужто человеку нельзя посидеть спокойно с диктофоном и поесть помидоры? (Конечно, не об этом я подумал первым делом, поняв, что, вероятно, мое занятие вскоре прервут, однако для книги это звучит даже забавно.) Тут, как по заказу, появился американец Дэйв.
– Гектор, друг мой! Ты-то нам и нужен. Надо поговорить.
Американец Дэйв направился ко мне через лужайку, за ним следовала съемочная группа, а дальше по траве неслась взволнованная Фиона, переставляя ноги настолько быстро, насколько позволяли каблуки.
– Я понятия не имела, что сегодня здесь будут съемки, – извиняющимся тоном произнесла она.
– Фиона сказала, что ты пишешь книгу. Подумать только! – Американец Дэйв жевал жвачку, яростно двигая челюстями.
Увидев, как она перекатывается у него во рту, я схватился за живот. Никогда в жизни я не жевал жвачку, и меня больше всего раздражает, когда люди это делают, особенно во время разговора. Конечно, я не ждал от американца Дэйва хороших манер. В наших краях он как бельмо на глазу.
– Нет, – начала Фиона, – я просто сказала, что к Гектору обратился издатель с просьбой написать книгу.
Фиона поморщилась и сконфуженно посмотрела на меня, широко раскрыв глаза, и я понял, как она жалеет, что проговорилась. Одними губами она прошептала: «Прости», глядя на меня через плечо американца Дэйва.
Камера была направлена прямо на меня, поэтому я напомнил команде американца Дэйва, что не давал разрешения ни на съемку, ни на то, чтобы мое лицо как-то замазывали с целью скрыть мою личность. Они продолжали снимать и, полагаю, тем самым пытались вывести меня из себя, чтобы я бросился на камеру. Отличный бы кадр получился. Но вместо этого я начал собирать вещи. Я так и не успел добраться до той части истории, которую хотел рассказать. Но нет смысла продолжать, пока этот дурак пляшет вокруг меня с камерами и орет.
– А кто тебе разрешил тут сидеть? Здесь место для гостей, которые денежки платят, – ухмыльнулся американец Дэйв, с дерзким видом вскинув голову в ковбойской шляпе.
– Я его сюда позвала, – твердо произнесла Фиона.
– Правда? – Американец Дэйв взял салфетку со стола и выплюнул в нее жвачку. А потом положил салфетку обратно, так, чтобы я ее видел. – При всем уважении, мистер Харроу, ты не заплатил за проживание, а Фиона не имеет права приглашать людей, которые не платят, во внутренние помещения отеля. Так что попрошу уйти.
Только представьте себе, он меня выгнал! Этот козел, проклятый янки, вышвырнул меня из «Кавенгрина». Я записываю это сейчас из машины. Чертов недотепа все еще наблюдает за мной из окон «Лавандовых тарелок». А оператор так и снимает. Я ЖЕ ИХ ВИЖУ! Вот чего они хотят. Довести старика до белого каления и поглядеть, что он будет делать. Отличное шоу получится. Просто позорище. Велел охране выпроводить меня за двери. И вишенка на торте: он приказал мне не появляться в отеле! Навсегда запретил приходить в «Лаванду».
Все еще торчит там. Решил меня прогнать. Ладно, я ухожу, ухожу. Надо сжать руль: раз, два, три. Скотина! Мотай назад в свою Америку! Свинья! Не могу поверить, что еду по этой дороге в последний раз. В последний раз проезжаю через эти ворота.
Дайте мне еще раз взглянуть на него. Какой же все-таки красивый отель…
Прошу прощения за все эти стенания. Я и забыл, что вы еще здесь. Не то чтобы прямо здесь, ну, где-то там. Диктофон лежит на пассажирском сиденье, так что, похоже, вам предстоит проделать путь обратно вместе со мной, в коттедж.
И тебе, Хелен.
Честно говоря, у меня просто нет слов. «Кавенгрин» так много значит для меня. Отель стал для меня защитой, оградив от ужасов, с которыми я сталкивался дома. «Кавенгрин» показал мне, что в мире есть добро. Дольше, чем кто бы то ни было другой, я наблюдал, как люди заходили и выходили из отеля, и ни на секунду не мог представить, что однажды меня прогонят и велят никогда не возвращаться. Надеюсь, что семья Кавенгрин прочтет эту книгу и поймет, что их некогда прекрасный отель угодил в лапы настоящего чудовища. Стыд и позор. Черт, ну какой же позор!
Закончим на этом, Хелен. Если потом услышишь на записи какое-нибудь бормотание, то это не для чужих ушей. Я за рулем, не могу выключить диктофон. Ох, «Кавенгрин»…
Вчера я вернулся домой и тут же прожужжал Хелен все уши, повествуя о случившемся. В итоге она заглянула на чай. Поели мясной пирог и картошку. Я ей рассказал, как американец Дэйв выгнал меня из отеля. У Хелен есть голова на плечах, она мыслит здраво и мигом убедила меня, что все в порядке.
– Дело же не в отеле, – сказала она, – а в памяти.
И знаете что? Она абсолютно права. Все хорошие воспоминания, которые у меня остались о времени, проведенном в «Кавенгрине», сохранятся в моем мозгу, а все плохие окажутся в этой книге, и я выкину их из головы ровно в тот миг, когда издатель нажмет кнопку «Печать».
Тук-тук-тук!
Жаль, что мне никогда не удастся показать Хелен отель. Я планировал пригласить ее на послеобеденный чай в «Лавандовые тарелки», чтобы поблагодарить за помощь с книгой, но теперь придется подыскать другое шикарное местечко.
Хелен прослушала пару аудиозаписей, которые я сделал за последние дни. Она считает, что мне следует притормозить и немного разбавить историю. Интересно услышать подобное, потому что я полагал, что и так болтаю полную чепуху. Американец Дэйв и остальные постоянно отвлекали меня и сбивали с толку, и мне казалось, что я только жалуюсь на всех вокруг и совсем ничего не делаю, чтобы продолжить рассказ. Еще многое предстоит вам поведать. Вдруг, когда Хелен все это напишет, окажется, что убийству посвящены лишь первые страницы, а все остальное время вам придется пробиваться сквозь околесицу, которую я тут несу. Если так, то пролистайте сразу до последней главы.
Может, Хелен вычеркнет эту фразу. Уверен, что профессиональные писатели не станут советовать читателям пролистывать их книгу. Надеюсь, Хелен сохранит и использует какой-то материал, относящийся к тому, что произошло между убийством и финалом.
Обожаю начинать день с тостов с фасолью. Банка фасоли, два тоста, нарезать треугольниками, но ни в коем случае не пополам, запивать горячим чаем, расположившись в большом удобном кресле. Старые добрые тосты с фасолью, а сверху – немного маринованного перца.
Извини, Хелен. Просто разминаю голосовые связки. Можешь вырезать, если хочешь.
С глухим звуком упала утренняя газета. Я только что проглядел ее и наткнулся на статейку сами знаете о ком. «КОВБОИ И УБИЙЦЫ» – вот что они выбрали в качестве заголовка. Фотография: американец Дэйв, в ковбойской шляпе и все такое, стоит в обнимку с Паулой Макдэвидсон, которая тоже нацепила стетсон ради этого снимка. Даже на зернистой черно-белой фотографии видно, как сверкают его зубы, а Паула довольно жмурится, точно кошка на сметану. Подпись под снимком гласит: «Техасец Дэйв Клизи на фоне отеля „Лаванда“, который недавно приобрел, вместе со знаменитой журналисткой Паулой Макдэвидсон».
Знаменитой?! Черт побери, знаменитой? Да эта дамочка за всю свою жизнь ни строчки стоящей не написала. Раньше она составляла еженедельные гороскопы, а теперь взяла всего одно интервью и внезапно стала знаменитой. Исключительно из ее нелепых статеек я узнал, что я Лев по знаку зодиака. Паула всегда предсказывала, что скоро у меня наступит полоса неудач. Чтобы сбылось ее предсказание, потребовалось всего десять лет. Никчемная лентяйка. Пожалуй, ей следовало бы прочитать собственный гороскоп, чтобы понять, что ей не светит быть журналисткой и стоит выбрать себе другую карьеру.
Ладно, Хелен только что вошла в калитку. Пойду открою ей.
Кстати, сегодня Хелен принесла шоколадные эклеры. Как раз вовремя, я только что заварил еще чаю. Пока мы будем поглощать их, расскажу вам следующую часть истории. А Хелен послушает. Сейчас предстоит важный эпизод, и она хочет убедиться, что я вспомню все детали.
Итак, на чем мы остановились? Нам с мистером Поттсом не удалось взломать ноутбук Алека. Оливия и ее мать что-то скрывали, но что? Все это выглядело, мягко говоря, подозрительным.
Я положил ноутбук в сейф в номере, набрав код 1608, дату моего рождения. (Надо не забыть в ближайшее время обновить ПИН-код моей карты.) Тогда мы этого не знали, но оказалось, что этот день стал последним, который мы полноценно провели в «Кавенгрине». На следующий день мы разошлись восвояси – кто домой, а кто в тюрьму.
Лишь только минуло семь часов, мы направились в «Лавандовые тарелки», гадая, осталось ли в холодильниках что-нибудь на завтрак. Повара размораживали рагу из баранины, а Оливия и Патрик угостили нас свадебным тортом. Торт на завтрак. Пожалуй, это лучше, чем целый день слушать, как бурчит желудок. На кухне давно закончились яйца, бекон и сосиски. Шеф-повар жаловался, что, если бы знал заранее, что нас так долго продержат взаперти, расходовал бы продукты более экономно.
Стук каблучков по паркету возвестил о прибытии Фионы еще до того, как мы ее увидели. Она вновь выглядела как обычно. На ней больше не было халата и тапочек. Она надела чистую, выглаженную форму, собрала волосы в аккуратный пучок на затылке, а лицо казалось свежим и сияющим. Фиона разгладила юбку руками, пожелала всем в ресторане доброго утра и улыбнулась. Она сказала, что нашла в прачечной чистую форму и сделала все, что могла, воспользовавшись гостиничными удобствами и остатками косметики, которые нашла на дне своей сумочки. Фиона была настроена оптимистично и верила, что нас сегодня отпустят, и ей хотелось выглядеть, как подобает профессионалу, если за воротами окажутся журналисты.
Мне даже в голову не приходило, что нас будут поджидать журналисты. К «Кавенгрину» ведет очень длинная подъездная дорожка, и за ее пределами ничего не видно. Тут мистеру Поттсу пришла идея. В отеле всего два этажа, но над номерами на втором этаже есть чердак, где мы храним рождественские украшения и старые вещи. Чердак – единственное место в «Кавенгрине», которое расположено достаточно высоко, чтобы разглядеть, что там за воротами.
Дежурным полицейским уже все надоело, и большую часть дня они проводили около входа в отель, курили, пинали гравий и отпускали шуточки. А значит, передвигаться по отелю стало гораздо легче. Сначала Фиона не особо хотела идти с нами, но, увидев, что в «Лавандовые тарелки» впорхнули близняшки, одетые в одинаковые розовые спортивные костюмы, она передумала и последовала за мной и мистером Поттсом, забрав с собой кусок свадебного торта, завернутый в бумажную салфетку.
На чердак вела узкая лестница, спрятанная за дверью с табличкой «Только для персонала». Я часто бывал там. Когда в молодости я подрабатывал в отеле, меня нередко просили прихватить что-нибудь с чердака. Там полно старинных картин, скульптур, зеркал и прочего; большинство накрыто белыми простынями. Многие из предметов, что там хранятся, стоят целое состояние. Потолок посередине достаточно высокий для того, чтобы можно было встать во весь рост, но ближе к скатам надо пригибаться. Через гигантское арочное окно на дальней стене проникает солнце, подсвечивая крошечные пылинки, парящие в воздухе и искрящиеся, точно блестки.
Именно здесь, на чердаке, я впервые поцеловался. Ее звали Пенни Дакфорд, она работала горничной в отеле. Нам обоим было по шестнадцать, а может, по семнадцать – в общем, примерно ровесники. У Пенни были длинные, прелестные рыжие волосы и губы вишневого цвета. Когда она говорила, то морщила носик, а если стеснялась, то не смотрела в глаза. В ней было что-то особенное.
Однажды мы искали на чердаке рождественскую фарфоровую посуду. Там, наверху, было очень холодно, так холодно, что при дыхании изо рта вырывались струйки пара. Мы притворялись драконами, которые дышат огнем, и, когда я выдохнул облачко пара и собирался набрать воздуха, она поцеловала меня. Она закрыла глаза, и все казалось таким романтичным. Это продолжалось всего пару секунд. Пенни отстранилась; я надеялся, что она согласится пойти со мной на свидание, но она убежала раньше, чем я успел ее пригласить. Для молодого парня это всегда тяжелый удар. Хуже того, Пенни после этого избегала меня и мы больше никогда не общались. Не раз я пытался поговорить с ней, но она всегда проходила мимо. Может, виной тому я, а может, и нет. Тем не менее момент был приятный.
Фиона втянула живот и осторожно пролезла между пыльными коробками, не желая пачкать чистую форму. Мистер Поттс первым добрался до окна и ахнул. Когда я поравнялся с ним, то понял почему. За воротами, в конце подъездной дорожки, собралась толпа – человек тридцать, а рядом стояло примерно полдесятка автомобилей. Мы прищурились, но разглядеть детали не удавалось.
К счастью, я нашел выход. Рядом со мной находился высокий предмет, накрытый простыней. Если мне не изменяет память…
Я откинул ткань и продемонстрировал телескоп, который появился в отеле еще до меня. Старый и пыльный, но, черт возьми, он все еще работал, и это главное. Мы по очереди посмотрели, что там происходит.
Когда настала моя очередь – после того, как Фиона и мистер Поттс хорошенько все изучили, – я увидел, что к отелю пожаловали репортеры. Тут и там стояли массивные штативы с видеоаппаратурой; были и люди с фотоаппаратами, висевшими на шее. Несколько журналистов развалились на складных походных стульях. Должно быть, они уже проторчали на улице некоторое время.
Вдруг я заметил мужчину, который держал в руках белую табличку с номером телефона. Остальные тоже его разглядели. Мы с минуту спорили, стоит ли звонить. И наконец решились.
Мистер Поттс достал из кармана мобильный телефон и набрал номер, а я, смотревший в подзорную трубу, увидел, как человек с табличкой опустил руки и полез в карман за телефоном.
– Алло? – произнес он, подняв трубку.
– Мы увидели ваш номер на табличке, – сказал мистер Поттс. – Мы в отеле.
Мистер Поттс обсудил с журналистом, что СМИ известно о происходящем в отеле. Они знали, что кого-то убили, а другой мужчина скончался, предположительно, от сердечного приступа. Мы впервые услышали о возможной причине смерти Алека. К счастью – хотя выбор слова кажется странным, – нам предстояло раскрыть лишь одно убийство. Пресса выяснила, что погиб мужчина. Журналисты знали, что личность преступника еще не установлена. И они полагали, что все, находившиеся в отеле в момент убийства, – и гости, и персонал, – добровольно согласились оставаться взаперти, пока преступника не обнаружат.
– Добровольно? – нахмурился мистер Поттс.
Человек, говоривший по телефону, – кажется, его звали Мик, – подтвердил, что полиция опубликовала заявление, в котором говорилось: хотя всем, кто находился в отеле, разрешили покинуть его в любое время, мы решили остаться. Услышав это, мы просто опешили. На тот момент нас продержали в отеле уже три ночи, одну из них я провел на полу библиотеки, другую – в садовом сарае, а третью… ну а третью – в чудесном номере вместе с мистером Поттсом.
Мистер Поттс вполне недвусмысленно объяснил мужчине, что гостям и персоналу не дали возможности уйти из отеля и удерживали их против воли. Я наблюдал в телескоп, как человек на другом конце провода отошел от толпы и укрылся от всех в машине. Он предложил заплатить, чтобы мы остались в отеле и слили ему информацию. Это было бы нетрудно сделать, если бы вайфай снова заработал. Журналисту требовались видеозаписи с участием детектива, записи разговоров и фотографии с места преступления. Даже услышав это предложение, я почувствовал себя отвратительно. Да ни за что в жизни я не стану доносчиком. Но нас было трое, а ему требовалось, чтобы согласился хотя бы один. Фиона минуту или две обдумывала предложение. Я знал, что деньги ей были нужны, особенно после смерти мужа. Я сказал, что не стану осуждать, если она примет предложение, но, наверное, ее саму потом замучит совесть. Она отказалась. На лбу у мистера Поттса выступил пот, пока он пытался решить, стоит ли соглашаться на роль осведомителя. Он несколько секунд щурился, глядя на солнце, а затем строго ответил мужчине, что не согласен, ведь для управляющего отелем вести себя подобным образом – позор.
– Это вероломно! – сказал он и повесил трубку.
Мы провели некоторое время на чердаке, сидя у окна на перевернутых ведрах. Фиона доела кусок торта, из вежливости предложив его разделить, хотя я понимал, что она хотела съесть его целиком. Она все время вздыхала. Возможно, Фиона думала, что деньги, полученные от журналиста, исправили бы ее положение, но я знаю: у нее слишком чистое сердце, чтобы пойти на такое. Мистер Поттс, как обычно, что-то набирал в телефоне. Супруга просила его регулярно писать. Взглянув через плечо, я заметил, что она тоже настрочила мистеру Поттсу пару длинных сообщений.
Наступили минуты тишины. Некоторые потрепанные коробки, должно быть, стояли на крыше с тех пор, как я впервые приехал в «Кавенгрин», будучи еще мальчишкой. Я порылся в них в поисках какой-нибудь гостиничной одежды или потерянных когда-то вещей, чтобы переодеться. Все пахло плесенью, но я нашел коробку со старой униформой дворецкого. Этот стиль был в моде, наверное, лет десять назад, когда в отеле пробовали оливково-зеленую гамму. Этот оттенок не пользовался популярностью у персонала, но я не возражал. Я отыскал блейзер и брюки нужного размера и решил, что они вполне подойдут. Пусть этот наряд не соответствовал правилам, но сейчас о них уже позабыли. Скажем прямо, некоторые сотрудники разгуливали по отелю в гостиничных халатах, точно находились в спа-салоне.
Мы ушли с чердака примерно через час. День только начался, но тяжесть обстоятельств подорвала наш боевой дух. Спустившись вниз по лестнице, Фиона выглянула из двери и, как только горизонт прояснился, велела нам выходить. Она жила в пятнадцатом номере, прямо рядом с лестницей на втором этаже, и ей захотелось зайти и забрать телефон. Мы последовали за ней, и мистер Поттс сразу же направился к мини-бару. Фиона закатила глаза за его спиной.
Все в номере Фионы было аккуратно свернуто и разложено там, где требовалось. Тут я чувствовал себя куда спокойнее, чем в комнате, которую делил с мистером Поттсом, где повсюду валялись пустые бутылки из-под пива и использованные полотенца. С верхнего этажа открывался прекрасный вид на сад. (Садовники следили за тем, чтобы живая изгородь скрывала от постояльцев, живших на втором этаже, вид на дорожки внутри лабиринта.) В вышине с клекотом пролетела стая птиц, изобразив волну на фоне небосвода, – прекрасное зрелище. В такие редкие моменты мне хочется, чтобы весь мир увидел эту красоту, но, пока мы с Фионой замерли, уставившись в небо, мистер Поттс обратил внимание на некоторые события на земле.
Американец Дэйв стоял у входа в лабиринт вместе с любовницей и прямо у нас на глазах целовал шею, губы и грудь возлюбленной; потом, хихикая, они скрылись среди кустов.
– Что ж, народ, это наш новый босс. – Фиона с отвращением высунула язык.
Одному богу известно, чем они собирались там заниматься. На мой взгляд, там слишком много колючек. Фиона отвлекла нас разглагольствованиями о том, насколько неподобающим было поведение американца Дэйва. Но что бы эта парочка ни собиралась делать в лабиринте, я уверен, что далеко они не продвинулись; вдруг возлюбленная американца Дэйва с криками выбежала из-за кустов. Американец Дэйв бросился за ней, размахивая руками и крича: «На помощь!»
К тому моменту отряды опытных полицейских обыскали всю территорию отеля вдоль и поперек. И как же так получилось, что орудие убийства внезапно обнаружилось в центре лабиринта?
Лабиринт, одна из отличительных особенностей «Кавенгрина», появился в семидесятых годах. Чтобы преобразить территорию, из Испании прибыла садовница. Ее звали Елена, и, возможно, вас это ошеломит, но во время ее пребывания в отеле между нами завязалась интрижка.
Хелен только что чуть не подавилась эклером. Неужели так удивительно, что в свое время у меня были любовные увлечения? За все свои семьдесят три года женой я так и не обзавелся, так что, поверьте, мне есть что рассказать. Хелен покраснела; похоже, она никогда не думала обо мне в таком ключе. Но когда-то я был весьма хорош собой и порою заводил короткие романы с представительницами противоположного пола. Но не с гостьями. Хочу это подчеркнуть. Конечно, некоторые пытались, но я бы ни за что не позволил себе рисковать должностью. Правда, это не значит, что, когда постояльцы переставали считаться таковыми, мы не пересекались. Но в самом отеле ничего предосудительного не происходило.
Елена была красавицей из маленького городка под названием Кудильеро. Думаю, в наши дни туда ездит немало туристов. Длинные каштановые, с медным отливом волосы и золотистая кожа – она очень выделялась тут на общем фоне. А из-за щели между передними зубами ее улыбка становилась еще более очаровательной. Меня привлекла любовь Елены к растениям и садоводству; она так много знала и всегда с радостью объясняла, что к чему. Именно она предложила создать лабиринт из живой изгороди, и я помог ей с планом. Я бы добрался до середины лабиринта с завязанными глазами. Однажды, когда мы набрасывали план, наши руки соприкоснулись и я поцеловал ее. Так началось нечто особенное, что закончилось, как только она вернулась в Испанию. Следующие несколько месяцев мы отправляли друг другу открытки, но постепенно их становилось все меньше. Напоследок она написала, что кое-кого встретила.
Кажется, Хелен расстроил мой рассказ, но это нормально, такое бывает. В моей жизни не раз случалось, что любовь ускользала от меня. Я знаю, Хелен понимает, каково это, поскольку сама недавно разорвала отношения. Отводит взгляд.
Я не хотел тебя задеть, Хелен.
Настаивает, что все хорошо, но я уверен, что она так говорит просто из вежливости.
Мой рассказ привел Хелен в некоторое замешательство. Она принялась листать контакты в телефоне, предлагая познакомить меня с той или иной женщиной. Не люблю, когда меня с кем-то сводят. Если суждено, любовь сама нагрянет. Но сейчас у меня есть шоколадные эклеры, кроссворды, детективы и интересные разговоры с доброй подругой. Чего еще желать мужчине?
Вернемся в отель. Как только обнаружили орудие убийства, началось форменное светопреставление. Американец Дэйв сообщил детективу Раджу о своей находке, и через десять минут весь лабиринт обмотали желтой полицейской лентой, точно рождественский подарок. Мы с Фионой и мистером Поттсом спустились во внутренний дворик и долго стояли там, пытаясь уловить крупицы информации из обрывков фраз, которые раздавались вокруг. Американец Дэйв приложил все усилия, чтобы вновь очутиться в центре событий; полицейские поблагодарили его за то, что он доложил о находке, и заверили, что в его участии больше нет необходимости. Но даже после того, как американцу Дэйву разрешили удалиться, детективу Раджу пришлось не раз просить его отойти, чтобы дать возможность команде выполнить свою работу. В итоге янки приказали оставаться с нами и не двигаться с места. Это слегка задело его самолюбие, и пару секунд он вел себя гораздо тише, чем обычно.
Когда американец Дэйв наконец заговорил, он рассказал, что в центре лабиринта он обнаружил нож для стейка, покрытый засохшей кровью, новый айпад с приложением консьержа и пару женских ботинок. Все это было завернуто в банное полотенце с логотипом «Кавенгрина». Он описал, как, обнаружив сверток, блуждал по лабиринту, пытаясь выбраться, но натыкался на тупики. Я тут же понял, где он ошибся. Ему следовало направиться к выходу на противоположной стороне от центра лабиринта. Мы спроектировали все таким образом, что середина лабиринта была абсолютно симметричной, а значит, если вы собьетесь с пути, то, скорее всего, не поймете, куда идти. Какая-то часть меня почувствовала удовлетворение от того, что я помог спроектировать лабиринт, из которого американец Дэйв едва сумел выбраться, но я не подал виду.
Хелен только что сказала, что вряд ли получится вставить фотографию того, что обнаружили в середине лабиринта. Очевидно, это сильно увеличит стоимость печати, а чтобы получить от полиции разрешение на использование изображения, потребуются месяцы. Я еще не видел фотографию. Вероятно, до начала судебного процесса она считается вещественным доказательством.
Тук-тук-тук!
Благодаря тому, что американец Дэйв обожает звук собственного голоса, он в деталях описал, что нашел в лабиринте. Мы спросили, откуда он узнал, что это женские ботинки, и он ответил, что это очевидно из-за их размера. И сразу все изменилось. Думаю, мы все предполагали, что убийца Бруно – мужчина, особенно с учетом того, что преступнику пришлось волочить его девяностокилограммовое тело по полу. Нет, я не считаю женщин слабыми, но вы же понимаете, о чем я. Просто мне никогда не приходило в голову, что убийцей может быть женщина.
Полиция установила белую палатку в центре лабиринта, поскольку улики нельзя было перемещать, пока их не исследуют и не заснимут должным образом. Чтобы исключить причастность американца Дэйва, полиция взяла отпечатки подошвы его ботинок. Его любовницу Таню также пригласили показать обувь и предоставить отпечатки пальцев; увидев здоровенные туфли девятого размера, с нее быстро сняли подозрения.
А потом началась игра в Золушку. Всем, как мужчинам, так и женщинам, приказали собраться у ресепшена, где требовалось снять один ботинок и подтвердить размер обуви для полиции. В вестибюле царил хаос, так как все пришли одновременно. Люди опирались на мебель, оставляя грязные следы на дереве. Мистер Поттс помог мне собрать в мусорные пакеты увядшие цветы. Я никогда не видел, чтобы стол перед входом выглядел таким пустым. По всему залу выстроилась очередь из гостей и персонала. Детектив Радж сел в кресло и предложил каждому участнику по очереди подойти и записать свой размер обуви. Если они проходили тест, то им разрешалось вернуться в номер. Если возникали дополнительные вопросы, их уводили в библиотеку.
Выяснилось, что окровавленные ботинки были пятого размера. Хелен сказала, что они довольно маленькие, поскольку средний размер в Великобритании – шестой. Как понимаете, всех мужчин тут же исключили. Даже согнув пальцы ног, ни один не втиснул бы ноги в ботинки.
Первой женщиной, которую отвели в сторону, стала одна из администраторов, Шамила. И, ей-богу, она выглядела так, словно от страха вот-вот потеряет сознание. Фиона бросилась, чтобы поддержать девушку, но двое полицейских протянули руки, удерживая ее на расстоянии. Я увидел, как Шамила сглотнула и жалобно посмотрела на Фиону, которая одними губами прошептала: «Все будет хорошо» – и ободряюще улыбнулась. Шамилу отвели в библиотеку. Представляю, с каким облегчением она вздохнула, когда к ней присоединились еще несколько подозреваемых, в том числе еще одна сотрудница ресепшена, Хлоя, а также новобрачная, ее мама и близняшки. Когда новобрачную увели, мистер Поттс посмотрел на меня, удивленно подняв брови. Она стремительно превращалась в главную подозреваемую, но нам требовалось больше доказательств, чтобы поделиться своими подозрениями с полицией.
Девушки провели в библиотеке около часа. За это время мистер Поттс отправился в номер «прилечь», что, по-моему, означало, что он хотел дозаправиться, оставив нас с Фионой на ресепшене в тревожном ожидании. Мы пригибались всякий раз, когда мимо проходил кто-нибудь из полицейских, не желая, чтобы нам приказали вернуться в номер. Фиона распечатала список дежурных, из которого следовало, что ни одна из девушек не работала в день до убийства и обе только заступили на смену, когда я обнаружил тело Бруно.
Фиона постучала в дверь библиотеки, но изнутри крикнули: «Уходите!» Мы узнали голос детектива Раджа. Фиона просунула список под дверь.
Стоя за стойкой ресепшена, Фиона нервно наматывала на палец резинку, останавливаясь, лишь когда кончик приобретал красновато-фиолетовый оттенок, а затем принималась за другой палец.
Я всегда считал, что из Фионы получилась бы отличная мать; она изо всех сил защищает тех, кто ей дорог. К сожалению, этому не суждено было сбыться. Я спрошу ее разрешения, чтобы включить следующий фрагмент в книгу, и, если в итоге он войдет в окончательный вариант, это будет означать, что она согласилась.
Я давно знаю Фиону, поэтому видел, как тяжело ей давалась борьба с бесплодием, которую они вели вместе с супругом. Много лет они безуспешно пытались зачать. Мы часто вместе пили чай, и она плакала. Худшими были дни, когда в отель приезжала беременная или одна из сотрудниц объявляла, что ждет ребенка. Потом, когда только появилась процедура ЭКО, Фиона с мужем откладывали каждый пенни, чтобы попытаться. Наконец пришел их черед, сработало… А потом что-то пошло не так. Фиона тогда взяла отпуск на месяц, а когда вернулась, то стала гораздо более жесткой и суровой. Такая боль может изменить человека навсегда. Они не стали проводить процедуру повторно.
Через шестнадцать минут после того, как Фиона просунула список под дверь библиотеки, сотрудниц ресепшена отпустили. Фиона обняла их, чтобы приободрить. Она сказала полиции, что у нее есть телефон журналиста, и, если они не отпустят девочек домой, она свяжется со средствами массовой информации и расскажет о том, что именно происходит в «Кавенгрине». В результате, чтобы утихомирить разъяренную Фиону, детектив Радж неохотно разрешил девочкам уехать, но их отъезд был строго конфиденциальным. Они покинули отель в полдень, как раз до того, как постояльцы подняли бучу из-за обеда. Все произошло очень быстро. Девочек усадили на заднее сиденье полицейской машины и попросили пригнуться, когда они будут проезжать ворота, чтобы их не заметили. Когда полицейская машина промчалась мимо журналистов, мы, стоя у входа в отель, услышали отдаленные возгласы.
Возможно, вам интересно, почему мы сами не попытались уйти. Наверное, потому же, почему капитан никогда не покинет тонущий корабль, пока все пассажиры и команда не будут спасены. К тому же детектив Радж ясно дал понять, что нам это не светит.
Проводив администраторов отеля, детектив Радж рявкнул, чтобы мы с Фионой возвращались в свои номера и прекратили совать нос в чужие дела. Голос его звучал враждебно, почти агрессивно. Он не просто дошел до последней черты, он явно пересек ее. Детектив Радж решительно настроился раскрыть это дело, отчего стал еще более нетерпеливым, и мы слышали, как он орал на оставшихся подозреваемых, когда вернулся в библиотеку.
– Невиновным бояться нечего! – заливался он.
Но близняшкам палец в рот не клади. Они точно так же громко вопили в ответ, заявляя, что они из очень богатой и влиятельной семьи, их адвокат уже в пути, они подадут в суд и на полицию, и на него лично. Я обрадовался, что кто-то дал отпор, хоть это и были мерзкие близняшки. Вскоре они выбежали из библиотеки и потребовали обед, настаивая на том, чтобы горничные немедленно поднялись к ним в номер.
Новобрачную тоже отпустили из библиотеки, хотя она выглядела встревоженной и усталой. Я задумался, стоит ли мне говорить детективу Раджу о диалоге Оливии и ее матери, свидетелем которого я стал. Я рассказал Фионе все, что знал, но она посоветовала мне попридержать эту информацию еще немного. Так я и сделал.
На этом мы собирались закончить сегодняшнюю главу, но у меня есть для вас небольшая новость. Хелен на кухне готовит сосиски с пюре. Мы собираемся провести вечер, просматривая страницы, которые она уже переписала. У нее есть ко мне несколько вопросов – хочет уточнить, что я имел в виду в некоторых местах. Пока я ее ждал, включил шестичасовые новости. Я не всегда так делаю. Обычно по вечерам я читаю книгу или разгадываю кроссворды, но не было смысла приниматься за головоломку только для того, чтобы Хелен меня прервала. Итак, вот какие новости. После рассказа о королевской семье и растущих ценах на бензин ведущая объявила о том, что, возможно, нужно будет включить в книгу. Я записал то, что она сказала, чтобы Хелен вставила это в текст.
Просто смешно. Американцы прекрасно знают, что я не буду сниматься в их документальном фильме. Меня никто не убедит. О чем я действительно хочу подумать, так это о дате судебного разбирательства, до которого осталось меньше трех недель. Надо поторопиться с нашей историей. Я хочу записать бо́льшую часть на диктофон до начала процесса, потому что со всей суетой, которая вскоре наступит, мне будет некогда заниматься книгой. Я намерен каждый день приходить в зал суда, даже когда не выступаю в качестве свидетеля. Я еще не рассказывал об этом? Что ж, да, мне предстоит давать показания, что неудивительно. Из суда мне прислали официальное письмо; в нем говорилось, что по закону я обязан выступить в качестве свидетеля обвинения – дата будет подтверждена позднее. Хотя теперь ее сообщили в новостях. Меня не особо интересуют выступления прочих свидетелей, но я хочу своими глазами увидеть, как убийцу Бруно накажут за то, что она совершила – по отношению к жертве, ко мне и к остальным причастным.
Хелен только что принесла сосиски с картофельным пюре, так что на сегодня я заканчиваю. В середине тарелки с картофельным пюре стоит зажженная свеча. Это что-то новенькое. А еще я только что заметил подарок, зажатый у Хелен под мышкой, и хитрую улыбку на ее лице. Обычно я не из тех, кто отмечает дни рождения, и семьдесят четыре, конечно, не такая уж важная дата, но приятно, что она вспомнила. И знайте, что мой день рождения завтра и я намерен провести этот день так, как провожу каждый год: в одиночестве, думая об отце.
Тук-тук-тук!
На день рождения Хелен подарила мне книгу. Она знает, что я предпочитаю в основном детективы, и опасалась, что купит произведение, которое я уже читал, так что эта книга почти сплошь состоит из картинок или, если точнее, фотографий. Она называется «Вокруг Австралии» – это коллекция очаровательных снимков, сделанных фотографами со всего света. Вещь, которую человек выбирает в подарок, многое говорит о нем и еще больше свидетельствует о том, что он думает о вас. Хотя я не совсем понимаю, почему Хелен подарила мне такой альбом, тем не менее я это ценю. В разделе «Благодарности» ей выражают признательность как ответственному редактору, так что, должно быть, она приложила руку к созданию книги. Не думаю, что когда-либо упоминал о желании посетить Австралию. Хелен известно, что я предпочитаю оставаться в радиусе двух часов полета от Великобритании, не дальше. Это исключает такие места, как Австралия, – чтобы добраться до нее, я слышал, требуются сутки. Не понимаю, как у людей тромбы не образовываются на таких дальних рейсах. И уверен, что стоимость перелета просто зашкаливает. И это даже в эконом-классе. А брать места в бизнесе, на мой взгляд, показуха, даже если бы я мог себе это позволить.
Природа в книге выглядит очень красиво, но такие пейзажи не для меня. Предпочитаю холмы и озера, а Австралия – это сплошные пляжи, да порой тут и там клочки пыльной красной земли. Разве что Тасмания мне по душе, но я бы не отправился так далеко, чтобы увидеть место, похожее на Озерный край. Кстати, я вспомнил, что Хелен посещала Австралию несколько лет назад, вскоре после похорон Джози. Всех мест, где она побывала, и не перечислишь. Штампов у нее в паспорте как сельдей в бочке. Постоянно моталась по командировкам в поисках новых авторов и всего такого прочего. Всегда одна, насколько я знаю. Не осмеливаюсь спросить, ездила ли она со своим бывшим. Только не после того вечера. Я не записал этого на диктофон, но я расспросил ее об отношениях – понимаю, это щекотливая тема, – и она весьма резко отреагировала на мой вопрос, поддерживает ли она с ним связь, гаркнув: «Да ни за что!»
Прости, Хелен, но ты правда мне чуть голову не оторвала. Но я не обидчивый, так что не волнуйся. Похоже, он обошелся с тобой по-свински. Больше не буду о нем спрашивать, мне все и с первого раза понятно. Может, ты и книгу об Австралии мне подарила, потому что подумываешь туда вернуться и тонко намекаешь, что и мне стоит отправиться туда, чтобы тебя навестить.
Хелен всегда говорит, что хотела бы в скором времени переехать за границу.
Не уезжай так далеко, Хелен! Даже если я заработаю на книге пару медяков, лететь сутки до Австралии я не собираюсь. Вот куда-нибудь поближе к нашим местам – и я примчусь без колебаний.
Возможно, вы помните, как я вчера говорил, что всегда провожу день рождения в одиночестве, думая об отце.
Тук-тук-тук!
Ничего не могу поделать. Он навсегда испортил для меня этот день. Все из-за плохих воспоминаний и навязчивых мыслей. Именно в тот день, когда мне исполнилось восемь лет, он впервые меня выпорол, словно теперь стало можно. Не думайте, что он устраивал мне разнос на каждые именины, словно это ритуал какой-то, нет. Но он действительно умудрялся испортить каждый праздник. Он не считал, что надо дарить подарки. Мама обычно прятала за изголовьем кровати маленькие сюрпризы, завернутые в фольгу или бумагу для выпечки. Когда отец отлучался за газетой или за спиртным, мы с сестрой садились к ней на кровать и разворачивали их.
То были счастливые моменты. Она дарила чепуху – в обертке оказывалась луковица или кусочек мела, но ей нравилось видеть выражение моего лица, когда я наконец-то чувствовал нормальное отношение к себе. Как только отец возвращался домой, мы стремились поскорее все спрятать и убраться из родительской спальни.
Отец же старался изо всех сил, лишь бы ни слова мне не сказать: наверное, мой день рождения сильнее всего напоминал ему, что он не хотел детей. С сестрой он вел себя примерно так же, за исключением того, что, насколько я знаю, он не поднимал на нее руку. Иначе Джози наверняка рассказала бы все мне, а когда я вновь задал ей этот вопрос на смертном одре, она по-прежнему утверждала, что отец и пальцем ее не тронул.
Я же почти ничего не рассказал вам о Джози? Как я любил ее! В школе она училась намного лучше меня и принимала участие во всех внеклассных мероприятиях, в каких только могла. Подозреваю, в основном потому, что не хотела возвращаться домой. Когда мама умерла, она взяла на себя все домашние обязанности, но лишь только ей минуло шестнадцать, переехала к парню. Долгожданная свобода. Как и мама, она вышла замуж за не самого приятного человека, только вот Джози в конце концов развелась с ним. У нее было двое детей; мы с племянниками иногда общаемся, но, думаю, они заняты своими делами. Я понимаю. Джози умерла от рака груди. Все произошло так быстро. Я был с сестрой, когда она покинула нас. Похороны планировала Хелен; кажется, я упоминал об этом. Хотя Хелен жила на юге, она каждые выходные приезжала навестить мою сестру в больнице. Хелен понимает, какую боль я испытываю. И с тех пор мы делим вместе бремя воспоминаний.
Что ж, с днем рождения меня. Сегодня вечером оставлю на могиле Джози фиолетовые тюльпаны. Я знал, что Джози захочет лежать рядом с мамой, такое место ей и подыскал. Правда, к сожалению, могила мамы находится рядом с отцовской. Когда я покупал участок для Джози, и себе организовал местечко. Дети сестры слишком долго решали, стоит ли им самим застолбить участок, поэтому я просто взял и вписал себя. Меньше поводов для беспокойства. Пусть сейчас вокруг меня не так много близких, но я знаю, что навсегда останусь с любимыми – с мамой и сестрой.
Ей-богу, я не хотел, чтобы книга приняла такой трагический оборот, но именно так я обычно и отмечаю свой день рождения. Хотя сейчас я все время напоминаю себе, что этот день рождения другой. Я пишу – ну или наговариваю – книгу. Представьте себе. Не то чтобы я мечтал принять участие в расследовании убийства на день рождения, а затем написать об этом книгу, но этот неожиданный поворот привнес в жизнь что-то новое, что нарушило однообразие. Но, конечно, не будем гневить Бога. Я бы предпочел, чтобы Бруно был жив, а не чтобы мое имя красовалось на обложке книги. На этой ноте давайте вернемся к истории.
Мы с Фионой направились в «Лавандовые тарелки», чтобы спросить поваров, что они могут предложить гостям на обед. Оказалось, что Фред и Элли принесли булочки и раздобыли продукты, которых хватило, чтобы приготовить здоровенную кастрюлю пасты. Фред обмолвился, что другие полицейские не обрадовались тому, что они нам помогают. По какой-то причине полиция вела себя так, словно мы все тут враги и нас следует наказать. Приятно было пообщаться с Фредом и Элли, чтобы разбавить атмосферу, где люди делятся на «своих» и «чужих».
Фиона нацепила шапочку и фартук и сразу же направилась на кухню, чтобы поинтересоваться, нужна ли помощь. Ее поставили распределять порции. Фред отвел меня в сторонку и спросил, не слышал ли я чего-нибудь такого, о чем следовало бы сообщить. Мне ужасно не хотелось ему врать, но я пока был не готов вмешивать в это дело полицию. Фред упомянул, что детектив Радж получил приказ отпустить всех завтра по домам, независимо от того, будет раскрыто дело или нет. Очевидно, адвокаты постояльцев завалили полицию жалобами. Я так и не понял, почему они тотчас же нас не отпустили тогда, но, полагаю, обнаружив орудие убийства, следователь тем утром выиграл еще пару часов. Неудивительно, что он тут же развел такую суматоху.
Фиона катила тележку из номера в номер, а я разносил еду гостям. Мы обрадовались, что наконец сумели вернуться к работе. Пока мы обходили постояльцев, Фиона поделилась, что скучает по мужу, что ей одиноко и как раз в такие моменты ей не хватает его звонков. Фионе просто хотелось услышать, что все обойдется и что дома ее ждет горячий вкусный ужин. Знакомое чувство, когда не с кем разделить переживания, будь то радость или печаль. Я заверил ее, что она всегда может поговорить со мной, но понимаю, что это не то же самое.
Друзья Патрика отказались от пасты. Один ограничивал себя в углеводах, а второй не переносил глютен. Когда они распахнули двери номера, оттуда потянуло затхлым воздухом. Судя по всему, последние три ночи они опустошали мини-бар и смотрели фильмы на полной громкости. Один качал на полу пресс. Другой, недовольно буркнув, захлопнул дверь у нас перед носом.
– Ну, нам же больше достанется, – улыбнулась Фиона.
Мы поднялись на лифте наверх и направились в дальний конец коридора, к номеру новобрачных. Я поднял было руку, чтобы постучать в дверь, но Фиона вдруг отпихнула меня. Она приложила палец к губам, мы встали у двери и прислушались. Не имею обыкновения совать нос в чужие дела, но сейчас Оливии следовало уделить особое внимание. Итак, они с мужем ругались.
– Какого хрена, Оливия?! – орал Патрик на жену. – Ты только все испортила. Мы бы просто объяснили, что произошло, и все было бы в порядке. А теперь выглядит все так, будто ты виновата!
– Тише! – взвизгнула Оливия. – Я испугалась. Надо было от него избавиться. Ты же понимаешь, мне пришлось, ради мамы…
– Надо с ней поговорить, – ответил Патрик.
Дверь номера резко распахнулась, и мы с Фионой улыбнулись, как будто ничего не слышали.
– Пасты не желаете? – предложила Фиона.
– Просто поставьте в сторонке. – Патрик жестом пригласил нас войти. – А хотя, дайте мне, – сказал он, выхватив тарелки из наших рук и едва не пролив через край соус болоньезе.
Краем глаза я увидел Оливию. По щекам размазалась тушь, глаза покраснели. Тут она заметила, что я смотрю на нее, и удалилась в спальню. Я обратил внимание, что номер выглядел необычайно чистым и опрятным – как будто здесь побывала горничная, хотя в тот момент отель такой услуги не оказывал.
Патрик помчался по коридору, вероятно, чтобы поговорить со своей новой тещей. Нам отчаянно хотелось поспешить за ним, но не стоило рисковать; вдруг застукают, что мы лезем не в свое дело. Патрик, очевидно, был вне себя. Я сразу подумал об орудии убийства. Может быть, именно об этом они с Оливией говорили?
Мы закончили разносить еду, и Фиона отправилась в номер, чтобы отдохнуть. Я вернулся к себе и обнаружил мистера Поттса в ванне, с пеной и прочими атрибутами. Он прихлебывал вино из переполненного бокала и, казалось, пребывал в на удивление хорошем настроении. Он рассказал, что жена убедила его изменить свою точку зрения и он решил в полной мере насладиться происходящим. Это выглядело как серьезный сдвиг в его отношении к жизни. Похоже, что перемена в настроении означала, что вместо того, чтобы искать утешение в алкоголе, мистер Поттс теперь с его помощью праздновал. Я рассказал ему обо всем, что случилось с утра, а произошло немало. Я упомянул, что двум сотрудницам ресепшена разрешили уехать домой, и предположил, что если мистер Поттс проявит настойчивость, то, без сомнений, и ему позволят уйти.
– Думаю, я еще потерплю, – сказал он. – Нет смысла уходить накануне развязки.
Совершенно очевидно, что фраза прозвучала странно. Но не мне его судить, потому что я тоже остался. Только я поступил так, потому что предан «Кавенгрину». Я чувствовал, что Оливия как-то замешана. Интуиция подсказывала, что мне следует задержаться. К тому же дома меня никто не ждал. Все самое дорогое было связано с отелем.
Кроме тебя, Хелен, конечно.
Тем временем мистер Поттс пытался утопить свои печали в вине и звонил жене. Так что, да, мне сразу показалось странным, что он решил остаться. Надо было обратить внимание на тревожные звоночки, но я думал совершенно о другом.
Я рассказал мистеру Поттсу о том, что мы подслушали у двери в комнату Оливии. Он вполне справедливо заметил, что их слова могли относиться к чему угодно. Но когда эта беседа совпала с разговором в саду, мне стало ясно как божий день, что и Оливия, и ее мать каким-то образом замешаны в деле. Пришло время поделиться с детективом Раджем тем, что я услышал.
Фред отправился за детективом Раджем, а мы с мистером Поттсом остались ждать в вестибюле. Следователь спустился по лестнице, дожевывая на ходу бутерброд. На верхней губе виднелось пятно от майонеза. Оно отвлекало, но, раз мы с детективом не особо ладили, я не стал указывать на это, чтобы не смущать его, поэтому весь разговор я старался не обращать на пятно внимания.
– Вас-то мне и не хватало. А где третий мушкетер? – хохотнул детектив Радж. Мы проигнорировали его вопрос, и его усмешка превратилась во вздох. – Пройдемте в кабинет.
Мы проследовали за ним в кабинет мистера Поттса. Я не раз бывал там, но в тот день он казался совершенно незнакомым. Определенно, кабинет больше не принадлежал мистеру Поттсу, и, как выяснилось позднее, так навсегда и осталось. На стену прикололи большой лист бумаги, с нацарапанными кое-как именами, включая мое собственное, уже вычеркнутое. Увидев это, я испытал огромное облегчение. Несколько имен обвели в кружок: мистера Поттса, близняшек, американца Дэйва, друзей жениха и Фиону.
Детектив Радж усадил нас спиной к стене, чтобы мы не рассматривали список. Он предложил нам чай и тарелку с бутербродами, которые, очевидно, доставила сторонняя кейтеринговая компания. Мы с благодарностью приняли угощение. Затем детектив Радж принялся расхаживать взад-вперед позади стола, в полном молчании, в то время как мы с мистером Поттсом обменивались смущенными взглядами.
– Вот, держите, босс. – Питбуль Тайрон вошел в комнату, протянул детективу Раджу газету и удалился, ухмыльнувшись на прощание. Детектив Радж пару секунд изучал написанное, а потом глубоко вздохнул.
– Что вы на это скажете? – выпалил он, швырнув газету на стол.
То был выпуск «Йоркшир сан». Заголовок гласил: «Отель ужасов».
– Вслух читайте, – строго приказал детектив Радж.
Мистер Поттс принялся читать, а я отложил сэндвич и наклонился, чтобы лучше видеть газету.
«Гостей и персонал „Кавенгрина“ держат под замком, а тем временем поиски безжалостного убийцы продолжаются» – так начиналась статья.
Я обрадовался, что мистер Поттс взял на себя труд прочитать текст, так как понимал, что начну заикаться.
– А это что такое? – Детектив Радж указал на другую часть страницы.
На фотографии, в окне мансарды, виднелись наши с Фионой и мистером Поттсом лица. На вопрос детектива Раджа мы не ответили.
– Объясните-ка мне, что вы там делали, – бросил следователь, – и как вас туда пропустили?
– Мы поднялись туда, чтобы немного отвлечься, – заявил мистер Поттс. – Лестница на втором этаже, за дверью с надписью «Только для персонала». Ее почти не видно. Странно, что вы там не были. Неудивительно, однако, что вы ни на шаг не продвинулись в расследовании.
Помню, как я нервно сглотнул, а потом повторил себе, что поводов для беспокойства нет. В пользу этого говорило, что мое имя было перечеркнуто жирной красной линией.
Детектив Радж позвал Тайрона обратно. Они вдвоем забились в угол, перешептываясь. Я чувствовал, как во мне нарастает гнев из-за некомпетентности полиции, по вине которой люди не могли разойтись по домам. К тому времени, как детектив Радж отправил Тайрона на поиски не такой уж секретной лестницы, мои щеки пылали от ярости, что в детстве означало, что я вот-вот начну заикаться. Но в тот момент слова дались мне легко.
– Да когда же кончится это чертово безобразие?! – закричал я, громко дыша; грудь то поднималась, то опадала, а зубы впились в нижнюю губу точь-в-точь как у отца.
Тук-тук-тук!
– Успокойтесь, мистер Харроу! – Детектив Радж наклонился вперед, ухватился обеими руками за край стола и навис надо мной, пытаясь продемонстрировать свое превосходство.
Но вместо грозного и могущественного служителя закона, которым он казался мне раньше, я увидел слабого, испуганного полицейского. Представший передо мной человек не сумел должным образом сделать свое дело, потерпел крах и вот-вот потеряет самообладание. Возможно, мной завладели эмоции, но детектив Радж был в гораздо худшем положении.
– А чего мне успокаиваться?! – выпалил я. – Да с первого же дня стало понятно, что это не расследование, а цирк какой-то. Тут человек умер! Убийца скрывается прямо под носом у полиции, а у вас не хватает ума его обнаружить. А новобрачная? Вы ее кандидатуру изучали?
– Молодая все время провела с супругом. – Детектив Радж скрестил руки на груди и отвернулся к окну, чтобы я не разглядел его лица.
– Кто это сказал? Она и ее муж? Потому что все, что мы знаем, это то, что они провели время друг с другом в половине двенадцатого и еще раз в два часа ночи. И, о да, в три часа ночи они с матерью о чем-то оживленно беседовали в саду. Но ведь именно так и поступают все невиновные люди, да, детектив?
Я хотел рассказать ему больше об услышанном, но после того, как он взбесил меня, я передумал помогать ему в раскрытии дела.
– Но супруг Оливии уложил ее в постель именно в то время, когда, как мы подозреваем, произошло убийство.
– Детектив, муж скажет что угодно, лишь бы защитить жену.
Детектив Радж, задумавшись, обернулся. Он позвал Фреда и приказал ему разыскать Оливию и Патрика и сопроводить их в «Лавандовые тарелки». Следовало позвать криминалистов, чтобы они тщательно осмотрели номер.
К двум часам дня номер для новобрачных в отеле был полностью оцеплен. Постояльцы выглядывали из дверей, перешептываясь о том, что произошло. Оливия и Патрик проследовали за Фредом по коридору молча и торжественно, словно шли на собственную казнь. Жена хотела взять мужа за руку, но он отдернул ее. Все это видели. Друзья Патрика встали по обе стороны от своего товарища, предоставив Оливии пройти по коридору в одиночестве. Ее мать плакала, наблюдая, как они спускаются по лестнице в вестибюль. Всем казалось, что это конец. Видимо, полиция что-то обнаружила. И, как вы знаете из моего рассказа, мы провели еще одну ночь в отеле, пока убийца не сознался.
К сожалению, меня не посвятили в детали того, что эксперты-криминалисты обнаружили при осмотре номера новобрачных. Ну и нам не рассказали, о чем говорили молодожены и их друзья в «Лавандовых тарелках». Полагаю, тон беседы был напряженным и не самым откровенным. Мы с Фионой и мистером Поттсом торчали в холле, наблюдая за нескончаемым потоком полицейских и криминалистов, снующих вверх и вниз по лестнице, как муравьи. Фред вел себя уклончиво. Он ничего нам не сказал, либо не располагал информацией, либо то, что он знал, оказалось слишком мрачным, чтобы делиться. Я попытался понять по его лицу, но оно ничего не выражало.
Чувствуя, что наше пребывание в отеле подходит к концу, Фиона, мистер Поттс и я отправились наводить порядок в холле. Нам нужно было чем-то себя занять. Повсюду валялся всякий хлам; ресепшен и стойка консьержа нуждались в тщательной уборке. Мы достали из шкафа мешки для мусора, которые мистер Поттс принялся наполнять, а я натирал все до блеска. Фиона включила компьютер, чтобы выплатить гостям возмещение за пребывание. Приятно было слегка упорядочить окружающий хаос, и думаю, что Фиона тоже чувствовала себя немного спокойнее, выполняя обычную административную работу.
Я взял вазу с центрального столика и понес ее в «Хьюго», чтобы сполоснуть. Свет, как всегда, был приглушен, и только когда я закончил мыть вазу и обернулся, в дальнем углу бара я заметил размытые очертания фигуры в ковбойской шляпе. Он сидел, склонив голову, и медленно вертел в руке стакан с виски. Мне оставалось преодолеть лишь пару метров до двери, ведущей в коридор, но тут он тихонько произнес свое «Здоро́во». Я был не в настроении вести беседы с американцем Дэйвом, поэтому, вежливо ответив: «Здорово», зашагал к двери.
– Знаешь, – начал американец Дэйв все еще шепотом, – я почему-то надеялся, что убийца – это ты. Так ты бы сразу казался интереснее.
– Извините, что разочаровал, – бросил я в ответ, понимая, что на самом деле мне не следовало связываться с таким болваном.
– А теперь, бьюсь об заклад, ты выйдешь героем из этой ситуации. А я? Для тебя я лишь отпетый негодяй из Штатов, который изменяет жене и плевать на все хотел. – Он допил последние капли виски из стакана.
Я не знал, что ответить. Потому что я не был героем, а он не был злодеем. Я был просто человеком, который пытается поступать правильно, а он – тем, кто не переживает ни секунды, поступая неправильно.
– Жена ведь так или иначе обо всем узнает?
– Тайное всегда становится явным, – заметил я.
Он раздраженно цокнул языком и заявил:
– Знаешь, Гектор, по правде-то, я не просто пацан с ранчо.
Я подумал, что сейчас он попытается вызвать у меня сочувствие какой-нибудь историей. Оказалось, ничего подобного. Он поднялся на ноги и сделал несколько шагов в мою сторону.
– Я настоящий мужик. И лучше тебе не попадаться мне на пути.
Он легонько толкнул меня в грудь, ровно настолько, чтобы я пошатнулся. Трусливое поведение.
– Героем этой истории буду я! – выпалил он. – Я раскрою это дело и прославлюсь на весь мир.
Американец Дэйв швырнул стакан с виски на стойку, вытер рот рукавом и вышел; бокал соскользнул с поверхности и разбился о пол. Дэйв был настолько отвратителен, насколько вообще возможно. И добился лишь одного: распалил меня еще больше, так, что я желал во что бы то ни стало раскрыть это дело раньше его.
Вернувшись в холл, я кое-что придумал. Фиона все еще стучала по клавиатуре. Она сосредоточенно уставилась в экран, но дело не могло ждать. Я попросил ее найти сведения о бронировании Алека. Как я уже упоминал, после того как гость забронирует номер в отеле «Кавенгрин», я всегда звоню с целью уточнить пожелания, а потом, сразу же, как повешу трубку, обязательно передаю услышанное девушкам на ресепшен, чтобы они добавили эту информацию в карточку постояльца. Подумалось, а вдруг в карточке Алека окажется что-то такое, что поможет нам подобрать пароль к его ноутбуку. Шансов на успех маловато, но что поделать.
Фиона выполнила мою просьбу. Она распечатала все, что было в досье Алека, и мы вместе просмотрели его, выделив желтым маркером ключевые моменты. Тут было над чем поразмыслить, и требовалось приступить к работе не мешкая. Вместе с мистером Поттсом мы вернулись во второй номер и принялись вводить слова в ноутбук. У нас был адрес Алека, поэтому мы попробовали использовать «Пейсли» и «Глазго». Ни то ни другое не сработало. Мы набирали дату его рождения в разных сочетаниях. Мистер Поттс выяснил, в какой день недели родился Алек, и мы попытали счастья с понедельником. Просматривая распечатку, вписали его любимое блюдо – гребешки, а потом «рыбалку», «виски» и «керамику». По-прежнему ничего.
Внизу страницы находился раздел с дополнительной информацией. Я задавал гостям вопросы о семье или о том, празднуют ли они какое-нибудь особое событие, и мы использовали эти сведения, чтобы при регистрации учесть индивидуальные особенности постояльца. Мы обнаружили примечание, где значились имена детей Алека – Джозеф и Хейли. Конечно! Сердце бешено заколотилось. Появилось ощущение, что мы близки к разгадке. Сначала мы попробовали ввести «Джозеф». Неверно. Потом попытались использовать имя Хейли. Неверно. А затем написали «ДжозефХейли». На экране тут же завертелось цветное колесико. Я понятия не имел, что это значит, но мистер Поттс потряс кулаком в воздухе, а Фиона крикнула: «Да!» У нас получилось.
На мониторе появились белые листы, все исписанные словами. Тут и там встречались многоточия и незаконченные предложения, всего было примерно двенадцать страниц. Фиона оттолкнула мистера Поттса локтем и села перед экраном, заявив, что быстро читает.
– Здесь и про тебя есть, Гектор, – сказала Фиона. – Он описывает, как ты выглядишь, а затем называет тебя добрым.
Фиона листала вниз, вздыхая, потому что ничего полезного не обнаруживалось.
Вдруг она воскликнула: «Ага!» – и прильнула к экрану. Там был целый абзац о том, как невеста и ее мать выясняли отношения в саду. Фиона прочитала вслух, и, хотя у меня не получается вспомнить точную формулировку, женщины обсуждали, что у кого-то из них был роман на стороне. Неясно, однако, у кого именно. В какой-то момент невеста бросила: «Хоть бы он только не испортил свадьбу», а мать ответила: «Не волнуйся, милая, я не позволю».
Конечно, это не могло оказаться простым совпадением!
Однако выяснилось и еще кое-что. Алек писал, что матери вздумалось поговорить с упомянутым мужчиной и убедить его не раскрывать измену. Они с дочерью спорили, стоило ли это делать. Обстановка накалилась, невеста попросила мать оставить ее в покое и убежала, а мать с извинениями поспешила за ней.
Если то, что мы читали, основывалось на реальных событиях, произошедших в «Кавенгрине», – а поскольку Алек сказал мне, что пишет о постояльцах отеля, думаю, что так оно и было, – тогда круг подозреваемых сужался до двух человек: невесты и ее матери. Одна из них вступила в связь с Бруно, и одна из них совершила убийство, чтобы помешать ему испортить свадьбу.
На этом сцена закончилась. Мистер Поттс налил себе выпить, а Фиона села в изножье кровати, пересказывая прочитанное и сопоставляя это с тем, что мы услышали сами. Все в точности совпадало. Бруно убили, потому что тот собирался разоблачить измену. Но кто же убийца?
Ноутбуки, гаджеты и тому подобное – это не мое. Я им не доверяю. Я храню все свои счета и важные документы в шкафу, под замком, а для развлечения люблю порешать кроссворды или почитать хороший детектив; видеоигры, которыми балуются детишки, мне не по нраву. Тем не менее я решился и щелкнул по краю страницы, на которую мы смотрели, отчего открылось то, что было за ней. Это оказалась «Йоркшир сан», только на компьютере. Понятия не имел, что газета есть в интернете. Ну, не то чтобы я собирался менять бумажную версию на электронную. Хотя, если подумать, читать крупный шрифт с ноутбука мне было бы проще. Обычно чтение газетных статей занимает у меня довольно много времени.
Мистер Поттс cклонился надо мной и нажал кнопку, которая обновила страницу. Он так и сказал: «Обновить». На экране появилась подборка свежих статей. И тут вдруг мистер Поттс запаниковал и захлопнул крышку ноутбука. Он схватил его, настаивая, чтобы мы немедленно пошли и рассказали детективу Раджу все, что нам известно. Фиона решительно направилась к управляющему. Очевидно, мистер Поттс что-то скрывал. А значит, нам непременно следовало увидеть, что именно.
– Дай сюда, глупый ты человек! – потребовала Фиона.
Мистер Поттс заметался из стороны в сторону, а Фиона тем временем пыталась отобрать ноутбук. Ей удалось схватить его. Каждый тянул добычу к себе, но в конце концов Фиона вырвала компьютер у мистера Поттса из рук с такой силой, что тот потерял равновесие и рухнул на пол.
Фиона бросилась в ванную, я за ней. Мы заперлись изнутри, а мистер Поттс все барабанил в дверь. Мы снова ввели пароль и нажали на заголовок статьи. Там было видео. Фиона нажала «Воспроизвести».
В кадре что-то мельтешило, да и снимали не с самого удачного ракурса, но я тотчас узнал свою зеленую униформу. А потом узнал и помещение. Мы смотрели на кабинет мистера Поттса. Я услышал, как закричал: «Да с первого же дня стало понятно, что это не расследование, а цирк какой-то!» Запись показывала разговор, который мы с детективом Раджем вели всего пару часов назад. Я выглядел таким сердитым и сильнее обычного походил на отца. Мое лицо покраснело, я напряг челюсти и сжал кулаки, совсем как он. Меня потрясло то, как я выглядел со стороны.
Человек с камерой видел меня прекрасно – как будто находился совсем близко. Время от времени экран закрывали чьи-то пальцы или полоска пиджака. Видео снял тот, кто явно боялся, что его застукают. Тот, кто сидел прямо рядом со мной. И это мог быть только мистер Поттс, также известный как человек, который продал друга, чтобы подзаработать.
Нет смысла таить обиду, я не такой. Мистер Поттс поступил так, как, по его мнению, должен был тогда, по причинам, которые, я уверен, мне никогда не понять. Но то, что вы не понимаете чьих-то действий, не делает их неправильными. Лично моя движущая сила не деньги, но, с другой стороны, мне и тратить их не на кого, кроме себя самого. Надеюсь, что однажды я навещу мистера Поттса и расспрошу обо всем, что он сделал за те четыре дня, не только о видео.
Но так я думаю теперь. Стоит заметить, что, когда мы с Фионой догадались о том, что произошло, мы вели себя не столь снисходительно.
– Пьяный дурак! – завопила Фиона, выбегая из ванной.
Мистер Поттс сидел на краю кровати, уронив голову в ладони. Не знаю почему, но на секунду мне вдруг стало его жаль – из-за чувства стыда или, может, по вине алкоголя он казался ничтожеством. Фиона, напротив, влепила ему по затылку подушкой и потребовала, чтобы он объяснился.
Объяснение выдалось не слишком убедительным. Сначала он твердил, что не виноват, но быстро пошел на попятную, когда понял, как глупо это звучит. Потом он предложил поделиться гонораром, полученным от газетчиков. Вот наглость! Я не собирался поступаться моральными принципами из-за жалких нескольких тысяч фунтов. И даже если раньше Фиону, возможно, привлекала эта идея, теперь ее интерес полностью улетучился. Она ясно дала понять, что, даже если бы отчаянно нуждалась в деньгах, никогда не предала бы друзей.
Меня замутило. Мистер Поттс был моим товарищем на протяжении всего этого испытания. Я доверял ему. Я думал, мы команда. Очевидно, наша предполагаемая дружба ничего для него не значила.
Мистер Поттс собрал те немногие пожитки, какими располагал. Он сказал, что собирается попросить у детектива Раджа разрешения уехать. Когда он извинялся, из его глаз выкатилась одинокая слезинка. Мистер Поттс сказал, что жалеет, что совершил это. Но, судя по звуку, с которым кто-то забарабанил в дверь нашего номера, ущерб уже был нанесен.
– Гектор Харроу, немедленно выходите! – кричала Оливия.
Хелен прикинула, на какое число назначили суд, и сообщила, что издательство желает, чтобы книга была готова к моменту, когда присяжные вынесут вердикт. Она сказала, что с точки зрения маркетинга так лучше всего; думается, смысл в этом есть. В таком случае надо бы мне поторопиться. Особенно теперь, когда меня вызвали, чтобы я выступил в роли свидетеля. Вчера я встречался с представителями обвинения, но решил, что старый добрый диктофон брать с собой неуместно. Хотя они были не против. Мы прошлись по вопросам, которые они намеревались мне задать, и обсудили, что может спросить защита в ходе перекрестного допроса. Я даже не предполагал, что на суде все так отрепетировано. У меня есть и список вопросов, и наброски ответов – как в сценарии.
После встречи я позвонил Хелен. Она, кстати, не в восторге от того, что я стал свидетелем. Дело в том, что я не смогу присутствовать на судебном процессе, пока не выступлю, и даже после того, как дам показания, мне потребуется разрешение судьи, чтобы сесть на места для зрителей. А ведь он может и отказать. Сплошная неразбериха, но что поделаешь. Пожалуй, лучше пока об этом не думать.
Фиона знает, что я не люблю отмечать дни рождения, поэтому сегодня утром по дороге на работу она «просто так» угостила меня лимонным пирогом, пусть и чуть запоздало. Всегда рад ее видеть, хотя теперь меня беспокоит, что американец Дэйв плохо к ней относится. Фиона обмолвилась, что он планирует пробыть тут до конца судебного процесса. А он может длиться месяцы! Говорит, Дэйв превратил ее жизнь в сущий ад, постоянно ею помыкает и требует, чтобы она выполняла черную работу, например подавала кофе и наводила порядок на его столе. Он переделал старый офис мистера Поттса. Фиона со смехом рассказала мне, что специально для своей ковбойской шляпы он приделал к стене крючок и развесил фотографии, на которых он красуется верхом на лошади в одних джинсах и без рубашки. Полуголый ковбой – не совсем подходящий для «Кавенгрина» образ, но, полагаю, для «Лаванды» – самое то.
С тех пор как отель перешел из рук в руки, в «Кавенгрине» многое изменилось, и теперь, когда в городе появился американец Дэйв, Фиона сказала, что отель превратился в съемочную площадку. Всем сотрудникам прислали электронные письма, где говорилось, что если они не желают появляться в кадре, то им придется сидеть дома и не выходить на работу. А Фиона не может позволить себе пропустить смену, поэтому ей остается только по возможности не попадаться на камеру. Продюсер клянчит у нее интервью, чего она боится как чумы. Не знаю, долго ли подобное будет сходить ей с рук. Я посоветовал ей согласиться на интервью, но при этом сделать так, чтобы оно казалось невыносимо скучным, отвечая коротко и расплывчато, чтобы они не стали включать его в фильм. Нрав Фионы трудно усмирить, однако она ушла от меня, окрыленная мыслью о том, какую роль ей предстоит сыграть.
Но вернемся к «Кавенгрину», довольно говорить о «Лаванде». Вы, наверное, помните, что я рассказывал, как новобрачная колотила в дверь. Мистер Поттс отворил, а Фиона тем временем выхватила у него из рук телефон, чтобы он исподтишка еще чего-нибудь не снял.
За дверью, скрестив руки на груди и нетерпеливо притопывая ногой, стояла Оливия. Она выглядела усталой. С ней была мама, и та просто кипела от ярости. Обе пришли в сопровождении супругов, но последние, похоже, предпочитали оставаться в тени. Зрелище довершали близняшки и друзья Патрика, облаченные в гостиничные халаты, все с шампанским в руках. Настоящая засада.
Мистер Поттс стащил у Фионы телефон, пробрался сквозь толпу и скрылся из виду. Я прищурился, чтобы разглядеть, снимает он или нет, там, позади группы, но, похоже, он усвоил урок.
– Вы выставили меня убийцей! – крикнула Оливия.
Ее голос дрожал, а лицо застыло от напряжения. Казалось, она едва сдерживает слезы.
– Моя дочь никого не убивала! – вторила ей мать.
– Лжец! – встряли близняшки. – Себя прикрываешь!
Фиона посмотрела на меня. Мне следовало принять этот вызов самому, и она это понимала. Я глубоко вздохнул и объяснил, что прошлой ночью случайно услышал, что Оливия и ее мама, Сью, ругались и Оливия все твердила, что она не виновата, а мама ей не верила. Я упомянул и о заметках, обнаруженных в компьютере Алека, и обратил внимание, как вытянулись лица мужей. Они впервые услышали об этом.
– Ты спала с тем мертвецом?! – заорал отчим Оливии, обращаясь к супруге.
– Нет, клянусь, нет, – выдохнула Сью.
– А тогда кто? Оливия?
– Я тут ни при чем! – перебила его Оливия.
– А что тогда имел в виду старик? – поинтересовался Патрик.
– Он врет! – защищаясь, выпалила Оливия.
– Да! Старик лжет! – пискнула одна из близняшек, кажется Оксана. – Он убийца, выдумывает всякое, чтобы подставить тебя.
– Как вы объясните тогда, что в лабиринте вместе с орудием убийства обнаружили женскую обувь? – вмешалась Фиона.
– Он подбросил ботинки туда, чтобы сбить с толку полицию, – пренебрежительно заметила вторая близняшка.
Разговор шел по кругу. Мужья расспрашивали жен о новости, которой я их только что огорошил. Из номеров показались остальные постояльцы, желавшие поглядеть, из-за чего весь сыр-бор загорелся. Один из них взял мобильный телефон, и отснятый материал в итоге попал в репортаж.
[Примечание редактора: нижеследующее было записано позднее и добавлено во время редактирования книги.]
Говорит Гектор. Хотя вы и так знаете кто. Хелен предложила вернуться к событиям этой главы. Сказала, было бы хорошо добавить сюда описание видео, которое попало в новости. Она сейчас здесь, с ноутбуком и прочим. По дороге она купила в пекарне «Мод» малиновые чизкейки. Я в целом не особо люблю чизкейки, но эти выглядят просто восхитительно. Попробую кусочек. Да, очень вкусно. Спасибо, Хелен.
Так, Хелен объяснила, что на сайте, на котором мы находимся, собраны видеозаписи со всего мира. Каким-то образом ей удалось найти видео о том, как мы ругались в коридоре. Я видел его только в новостях, да и то смотрел на экран, прикрываясь подушкой, – не хотелось вновь пережить тот момент. Теперь, когда все улеглось, я посмотрю еще раз, ради книги. Видео называется «Убийство в отеле „Кавенгрин“: богачи слетели с катушек». Не думаю, что авторы и меня причислили к «богачам».
Так, Хелен, я готов. Рассказать, о чем видео, или сначала посмотрим, а потом я прокомментирую? Ладно, скажу, когда ставить на паузу. В любом случае, похоже, тут всего секунд двадцать. Включай.
[Воспроизводится видео.]
Так, давай на паузу. Видишь, с этого ракурса понятно, что видео было снято на пороге одного из номеров. Обрати внимание, какой хороший обзор. Вот это Патрик. Слышишь, как он орет на Оливию? Из-за того что все галдят, трудно разобрать, о чем они говорят. Значит, это отчим Оливии и ее мать Сью. Помню, как он отчитывал ее за измену. Это была самая длинная его речь за все время, что нас продержали в отеле. Включай дальше.
[Воспроизводится видео.]
Поставь на паузу. Вон те два безмозглых щенка – это друзья жениха. Они просто стоят в сторонке и наблюдают. А эти девушки – близняшки. Руби и Оксана. Давай дальше.
[Воспроизводится видео.]
Стой. Вот Патрик хватает Оливию за руку. Грубовато, не находишь? Выглядит куда хуже, чем я припоминаю. С другой стороны, там много чего происходило. Он потащил ее по коридору, как раз в сторону человека, который снимал видео. Патрик пока что не заметил камеру, но, если не ошибаюсь, увидит ее через секунду. Включай дальше.
[Воспроизводится видео.]
Стоп. Видишь, как близко они к камере? Мужчина, снимавший происходящее, очевидно, пытался скрыть это; заметно, как он несколько раз провел рукой по объективу. Звук немного приглушенный, но можно расслышать, как Патрик требует – должен сказать, довольно агрессивно, – чтобы Оливия сказала ему правду. Он пристально смотрит ей в глаза, сжимая плечи обеими руками, не давая вырваться.
На заднем плане видно, что близняшки то появляются, то исчезают из кадра, пытаясь получше разглядеть Оливию и Патрика. Эти девчонки всюду суют свой нос. Если присмотреться, то видно, как они ухмыляются. Отвратительная парочка! Включай.
[Воспроизводится видео.]
Ну вот и все. Короткое видео, согласна? В конце концов Патрик заметил камеру и с гневом набросился на снимавшего. Видео обрывается на моменте, когда его рука, с новехоньким золотым обручальным кольцом на пальце, тянется к постояльцу, чтобы вырвать у него телефон.
Спасибо, Хелен. Можно вставить этот эпизод сюда, как раз перед сценой, где появляется Фред и заявляет, что он повсюду нас ищет.
[Примечание редактора: конец дополнительной сцены.]
– А, вот вы где, – выдохнул Фред, раскрасневшись. – А я вас везде ищу. Стоило лишь на секунду отвернуться, и вы тут же помчались прочь из «Лавандовых тарелок» как угорелые. – Он улыбнулся, совершенно не обращая внимания на происходящее. – Что это вы тут делаете?
Все вновь принялись ругаться, перекрикивая друг друга, объясняя, кто виноват и в чем дело.
Фред выглядел, мягко говоря, ошарашенным. Он взглянул на меня, а я пожал плечами, не зная, как и описать, что здесь творится. Оказалось, в этом не было необходимости. По коридору мчался детектив Радж, а за ним вышагивали четверо полицейских.
– МОЛЧАТЬ! – приказал следователь.
Его слова сопровождались громким свистом, который издал один из полицейских, засунув пальцы в рот. Я так и не разобрался, как они это делают. Тем не менее это сработало. Крики умолкли.
– Вы все, марш в библиотеку! – рявкнул детектив Радж. – СЕЙЧАС ЖЕ!
Атмосфера в библиотеке была напряженной. Мы с Фионой расположились у окна. Это была наша территория. Мужья молча сидели на диване; их супруги перешептывались в углу. Близняшки уставились в телефоны, лихорадочно барабаня пальцами по экрану. Возле книжных полок выстроились, украдкой ухмыляясь, друзья жениха.
Детектив Радж сновал взад-вперед, засунув руки в карманы брюк, переводя взгляд с подоконника на диван, с угла на книжную полку.
– Не знаю, из-за чего весь сыр-бор загорелся, но жду, что вы мне все объясните – без лжи, без утайки, без уверток. Сперва вы, Харроу.
Итак, я рассказал ему о ноутбуке Алека, о том, как Оливия с мамой разговаривали на террасе, и о том, как я услышал, что молодожены ссорились. Однако это следователя не впечатлило. За один день мне удалось выяснить об убийстве больше, чем ему за три. Он пригрозил, что арестует меня за сокрытие улик, но я заверил, что ноутбук Алека стал уликой всего полчаса назад, когда мы сумели подобрать пароль. Тут он замолчал.
Фиона подтвердила мои слова, а вот с остальными дела у детектива Раджа не заладились: когда он попросил их рассказать свою версию, близняшки принялись твердить «без комментариев», отвечая так на каждый вопрос, даже если к ним не обращались. Вскоре все прочие последовали их примеру. Детектив Радж в отчаянии вертел головой из стороны в сторону. Никто и не собирался ничего рассказывать. Я оказался один против всех.
Мы зашли в тупик; и тут в дверь библиотеки постучали.
– Войдите! – рявкнул детектив Радж.
Дверь отворилась, и за ней появился мужчина с портфелем. Как он сообщил, его звали Леон Блэк и он был адвокатом близняшек. Он поблагодарил следователя за разрешение войти. Детектив Радж ответил, что после угроз, которые он получил от работодателя Леона, иного выбора у него не оставалось. Леон выглядел очень молодо. Предполагаю, что постоянный адвокат семьи Фарринуча оказался занят, поэтому фирма прислала вместо него молодого паренька. У него были взъерошенные каштановые волосы, густые брови, кривые зубы и такого размера живот, что ремень с трудом его удерживал. Видимо, еще до того, как войти, он успел переволноваться, потому что стоял потный, красный, таращась на нас во все глаза. Думаю, он чувствовал себя не в своей тарелке.
Адвокат отвел детектива Раджа в сторону, и они приглушенно заговорили; Леон то и дело хмыкал и ахал. Я расслышал, что адвокат поинтересовался, можно ли считать действия полиции, которая удерживала гостей в отеле, соответствующими «обычной процедуре». К тому моменту все прекрасно понимали, что обычной ситуацию назвать было нельзя. Детектив Радж велел Леону сесть.
Но тут в библиотеку ворвался американец Дэйв – как будто в комнате и без того недоставало действующих лиц. Он желал выяснить, в чем дело; по его словам, ему требовалось быть в курсе всего, что происходит в его собственном отеле. Больше всего он расстроился, когда увидел меня среди присутствующих; янки явно был раздосадован тем, что в центре событий оказался я, а не он. Я бы с радостью уступил ему место. Вокруг постоянно поднимался какой-то переполох, а я всего-то хотел помочь найти убийцу, чтобы наконец отправиться домой, выпить чая и завалиться в кровать с кроссвордом. Но вот он я. Никогда в жизни мне еще не завидовали. Да и с чего бы? Чему тут завидовать? У меня обычная жизнь. Но американец Дэйв просто помешался из-за того, что я оказался в самой гуще расследования, а он оставался в стороне. Скажу честно, лучше бы я был как можно дальше отсюда. За десять тысяч миль, не меньше. Американец Дэйв, верно, даже обрадовался бы, обнаружив тело.
Тук-тук-тук!
Он наверняка нисколечко не переживал бы из-за мыслей о трупе; может, даже рассказывал бы байки об убийстве, чтобы знакомиться с женщинами в каких-нибудь ковбойских барах.
Американец Дэйв протиснулся сквозь собравшихся и уселся на диван, заняв место рядом с адвокатом Леоном. Они пожали друг другу руки. Затем все посмотрели на детектива Раджа, как будто он вел урок.
– Никто, случаем, не желает признать вину, чтобы мы наконец разошлись по домам? – устало протянул детектив Радж.
– Без комментариев, – хором воскликнули близняшки.
Казалось, даже адвокату стало стыдно за них. Все в комнате переглянулись. Стало понятно, что кто-то из присутствующих скоро покинет комнату в наручниках.
Американец Дэйв взял на себя смелость обойти комнату, заглядывая каждому по очереди в глаза и спрашивая, не он ли убийца. Должно быть, я моргнул, когда он задал мне этот вопрос, потому что он заявил, что у меня виноватый вид. Этого было достаточно, чтобы близняшки подняли вой о том, как якобы я им угрожал. Адвокат прищурился и поднял руку, призывая их замолчать. Он пробыл в отеле всего десять минут, но, похоже, ситуация бесила его сильнее, чем всех остальных.
– Отвали! – сказала Оливия, когда американец Дэйв задал ей этот вопрос.
– Детектив, кажется, тут что-то нечисто! – крикнул янки, указывая на Оливию.
Оливия отбросила его ладонь и плюнула в лицо. Американец Дэйв вытер слюну со щеки и обозвал ее сукой. Оливия дернулась, чтобы ударить его, но мать схватила ее за руку, а муж рванулся вперед, чтобы вмешаться. Ситуация ухудшалась с каждой секундой.
Оливия уткнулась в грудь мужа и зарыдала, по-видимому стыдясь своего поступка. Не представляю, чтобы ей доводилось плевать кому-то в лицо. Не пытаюсь ее защищать, но события в отеле стали для нас настоящей проверкой на прочность, и, как я вам уже признавался, временами даже я вел себя так, что не хочется и вспоминать. К тому же я втихомолку посмеялся над тем, что американца Дэйва наконец поставили на место.
Американец Дэйв потребовал предъявить Оливии обвинение в нападении, но детектив Радж только закатил глаза. Он сказал, что не видел, что произошло, и все остальные в комнате кивнули в знак согласия. Для протокола: адвокат близнецов не кивнул, но он действительно ничего не видел, так как в отчаянии уставился в пол. Американец Дэйв пытался нанять его, чтобы подать в суд на Оливию, но Леон отказался, заявив, что это приведет к конфликту интересов.
Тем временем наступило одиннадцать вечера; к полуночи убийца объявится. Пожалуй, на этом я и остановлюсь. Для эффектности. Сделайте одолжение, отправляйтесь в кровать или приготовьте что-нибудь на обед, займитесь делом. Скоро мы вновь увидимся.
Спасибо, что продолжаете читать; рад, что вам по-прежнему интересна моя история. Я правда переживаю. Знаю, что порой ворчу себе под нос да несу околесицу, но иначе рассказать о случившемся не получается. Хелен приведет все в порядок, но опять же я попросил ее по возможности не сильно менять первоначальную версию. Надеюсь, что окончательный вариант романа, который вы читаете, не такой бессвязный, как то, что я записал на диктофон. Возможно, когда-нибудь я опубликую аудиозаписи. Если роман будет хорошо продаваться и люди заинтересуются. Хелен говорит, что это можно будет считать аудиокнигой. Я пометил себе, что стоит записать как-нибудь то, как мы с Хелен редактируем текст, если она разрешит. В прошлом она не проявляла особого энтузиазма. Таким образом, вы сами услышите, как это происходит, ну или увидите, не суть.
Однако уверен, что сейчас вас это не интересует. Вы здесь, потому что хотите знать, кто убийца. Настало время раскрыть карты. Не знаю, хорошо или плохо, если вы догадались. Имею в виду, тут и там по ходу повествования встречались зацепки и подсказки, так что те из вас, кто все понял правильно, молодцы, что воспользовались намеками, которые я разбросал. Но, как упомянула Хелен, чтобы книга получилась хорошей, важно не говорить прямым текстом, кто преступник, поэтому я порой пытался сбить вас с толку. Возможно, когда роман выйдет, я совершу небольшое турне. Тогда сами скажете мне, угадали вы или нет. Было бы здорово.
Вернемся к событиям в отеле. Как понимаете, к этому моменту все уже устали. Американец Дэйв все твердил и твердил, что убийца должен признаться. Неверная тактика. В настольной игре «Клуэдо»[294] никто не кричит друг другу в лицо, чтобы отыскать преступника. А тут было практически как в этой игре. Мы собрали почти все части головоломки. Убийство произошло в седьмом номере, орудие преступления – нож. Не хватало лишь исполнителя.
Как оказалось, команда криминалистов уже выяснила, кто это сделал. В библиотеку вошел потный мужчина в защитной одежде, напоминавшей пластиковый пакет. Он жестом пригласил детектива Раджа последовать за ним в вестибюль. Должно быть, они что-то обнаружили в номере для новобрачных. Патрик обнял жену и притянул к себе. Несмотря на все, что было сказано между ними, он по-прежнему хотел защитить ее.
Детектив Радж вернулся в комнату; на его усталом, осунувшемся лице вновь проступил румянец. Он встал перед камином и медленно достал из заднего кармана наручники. Двое полицейских, словно сторожевые псы, выстроились у входа в библиотеку. Все взгляды были прикованы к детективу Раджу. Он ничего не говорил. Он просто поднял наручники, будто насмехаясь над нами. А затем внезапно повернул голову в направлении своей цели.
– Оливия Никсон, я арестовываю вас по подозрению в убийстве Бруно Таттерсона. Вы не обязаны ничего говорить, однако это может навредить вашей защите, если вы не упомянете при допросе то, на что впоследствии собираетесь ссылаться в суде. Все, что вы скажете, может быть использовано как доказательство.
Оливию заковали в наручники. Она закричала, что ни в чем не виновата. Друзьям жениха пришлось удерживать Патрика; спасти ее было невозможно. Оливия звала маму, которая, казалось, застыла в панике, как будто сотни мыслей проносились в ее голове. Детектив Радж взял Оливию за руку и повел ее в вестибюль. Оливия все время оглядывалась. Мы все стояли у входа в библиотеку и смотрели, как она уходит. Ее мать прикрыла рот ладонями. Она переводила взгляд с мужа на дочь. Медленно шагнула вперед. И тут она решилась.
– СТОЙТЕ! – закричала мать Оливии, бросаясь навстречу следователю. – ЭТО Я! Я убила его, – произнесла она сквозь слезы.
Она вытянула дрожащие руки, чтобы на них надели наручники. Потом коснулась щеки дочери и нежно погладила ее. Я не расслышал слов, но по движению губ догадался, что она сказала: «Прости меня».
– Мама, не надо! – рыдала Оливия.
Детектив Радж опешил. Он растеряно переводил взгляд с одной женщины на другую. Американец Дэйв рассмеялся и воскликнул: «О боже!» А потом направился к глобусу с бутылками и налил себе виски. Он улыбнулся, глядя в стакан, отхлебнул, а затем приподнял стакан в честь Оливии и, надвинув ковбойскую шляпу на лоб, бросил: «Браво!»
Очевидно, детектив Радж не представлял, что делать. Но преступник признал вину. Он жестом приказал двум полицейским схватить бьющуюся в истерике Сью. Они применили, я бы сказал, чрезмерную силу, чтобы оттащить ее от дочери. Было больно смотреть, как она рыдала, как разрывалось ее сердце, когда она призналась, что убила Бруно, понимая, что ее жизнь и жизнь ее семьи уже никогда не будут прежними. Мартин в недоумении уставился на нее.
– Как ты могла? – прошептал он супруге и, достав из кармана носовой платок, вытер глаза.
Сью одними губами произнесла: «Я люблю тебя», но он отвернулся. Потом выкрикнула его имя, когда на нее надели наручники. Сью упала на колени, и полицейские заставили ее подняться на ноги. Оливия попыталась подойти к маме, помочь, но муж удержал ее. Девушка снова уткнулась лицом в грудь Патрика, и тот погладил ее по затылку, ошеломленно наблюдая, как уводят свекровь. Итак, Бруно убила Сью. Интересно, многие ли из вас угадали?
Голубой свет сигнальных огней скользил по фасаду. Мы проследовали за процессией на улицу и увидели, как полицейские ведут Сью к машине. Из окна выглянуло ее испуганное лицо. Оливия вырвалась из рук Патрика и побежала к машине. Сью приложила ладонь к стеклу, Оливия сделала то же самое снаружи. Тут загудели двигатели, и колонна автомобилей с шумом двинулась по подъездной дорожке. Мы услышали крики и увидели вспышки фотокамер за воротами, которые вскоре закрылись.
Оливия обмякла и опустилась на колени, прямо на гравий. Патрик присел на корточки и прижал ее к себе. Американец Дэйв закричал: «И-и-и-и-ха!» – и подбросил шляпу в воздух. Совершенно неподобающее поведение. Фиона положила голову мне на плечо и взяла меня под руку.
Было такое чувство, словно что-то по-настоящему важное наконец завершилось. Отель казался еще более пустым, чем когда-либо. Гости и сотрудники потянулись к парадному выходу, спрашивая, все ли закончилось.
– Идите все домой! – радостно закричал американец Дэйв.
Никто ему не поверил, и все посмотрели на нас с Фионой, ожидая подтверждения. Мы кивнули; действительно, всем пора было расходиться по домам.
Наше внимание привлек звук, с которым кто-то захлопнул багажник. Это был мистер Поттс; бог знает, откуда он вылез. Он обернулся, поглядел на нас и сел в машину. Больше я его не видел. Позже, когда я подавал заявление об увольнении, увидел на столе его собственное заявление, нацарапанное на клочке бумаги. Не на такое завершение карьеры в «Кавенгрине» я рассчитывал, но, пожалуй, пришло время подвести черту под пребыванием в отеле. Тогда я еще не знал, что вскоре появится Хелен, которая убедит меня написать эту книгу, чем я и занимался все это время.
Прошла пара месяцев с того рокового дня, а Сью все еще в тюрьме. В итоге она не признала себя виновной в убийстве. Уверен, что ее защищает хороший адвокат, который заявит на суде, что собранных доказательств недостаточно. Не знаю, как им удастся выкрутиться из ситуации, ведь изначально Сью заявила, что совершила преступление, но уверен, что они что-нибудь придумают; они всегда так делают, эти адвокаты.
Понятное дело, что меня вызвали в качестве свидетеля обвинения. Многие доказательства против Сью основаны на том, что я слышал и видел. Фиону предупредили, что ее тоже могут привлечь к участию в процессе, хотя окончательно пока еще ничего не решили, и ее не готовили так, как меня. Пару других сотрудников также поставили в известность. Происходящее, мягко говоря, действует на нервы. Хорошо, что у меня есть этот небольшой книжный проект, чтобы отвлечься, иначе я бы все время думал о предстоящем испытании. Хелен скоро приедет, чтобы прочитать пару последних глав. Я попрошу ее записать наш сеанс редактирования и вставить его сюда, чтобы вы получили представление о том, чем мы занимаемся.
Хелен. Здравствуй, Гектор. Знаю, что ты не особо любишь шоколадный торт, поэтому я взяла тебе кусочек ванильного, а себе шоколадный. Может, чуток бесцеремонно с моей стороны, но, в конце концов, кому от этого хуже?
Гектор. Ты слишком добра ко мне, Хелен. Только один момент, пока мы не засели за работу… А хотя сперва самое важное: чай будешь? Чайник уже вскипел.
Хелен. Да, пожалуйста. Спасибо.
[Пауза.]
Гектор. Подумал, что можно записать сегодняшнюю сессию и вставить ее в книгу в качестве эдакой «сцены после титров» для читателей. Как считаешь?
Хелен. Ну, не вижу в этом ничего плохого. Но не уверена, что получится интересно.
Гектор. Просто как дополнительные материалы.
Хелен. Чем дело закончилось во время утренней записи?
Гектор. Я наконец-то раскрыл имя убийцы.
Хелен. О, замечательно! Уверена, что читатели будут потрясены.
Гектор. Надеюсь. Я попытался ввести их в заблуждение, как ты мне и советовала.
Хелен. Как раз вспомнила, у меня не получится присутствовать на суде вместе с тобой. Всю неделю буду в Лондоне – внесем с бывшими коллегами окончательную правку в книгу. Роман должен оказаться на прилавках как можно скорее.
Гектор. Ничего страшного. Я обязательно возьму диктофон в здание суда и в перерывах запишу все, что смогу вспомнить про свое выступление на свидетельской трибуне. А что потом? Мы в последний момент вставим эти фрагменты в книгу?
Хелен. Да, если успеем, добавим подробности судебного процесса в эпилог.
Гектор. Это что такое?
Хелен. Раздел в конце книги, который завершает повествование. Было бы здорово, если бы мы закончили чем-нибудь вроде: «Сью Бейнбридж признали виновной и приговорили к такому-то сроку тюремного заключения». Что-то в этом роде, просто чтобы связать все воедино.
Гектор. Понял. Да, звучит неплохо.
Хелен. Хорошо, давай приступим к сегодняшней правке. Я просмотрела девятнадцатую главу, ту часть, где ты говоришь об американце Дэйве и его любовнице, которые отправились в лабиринт сам знаешь зачем. Жаль, что там не было камер видеонаблюдения!.. Прости, не стоило мне смеяться. Что ж, пару вопросов.
Гектор. Задавай.
Хелен. Как думаешь, может, добавим немного красок в рассказ о садах? Мне нравится твоя зарисовка про испанскую садовницу в двадцатой главе. Каждой книге нужна нотка романтики. Неужто ты правда сообщил, что я покраснела, когда ты упомянул ту историю? Должно быть, я тогда не расслышала.
Гектор. Просто пытался дать читателям немного информации о тебе, Хелен.
Хелен. Ну, они подумают, что я какая-то грустная одинокая старуха.
Гектор. Нет, ни за что. Ты опять покраснела?
Хелен. Ох, перестань. Вернемся к истории. Мне понравился рассказ про лабиринт. Розарий тоже посадила та испанская леди?
Гектор. Да, она. Я помогал вскапывать клумбы.
Хелен. Тогда стоит обрисовать картину подробнее. Розы обрезали до самых стеблей, когда произошло убийство. Давай об этом упомянем, чтобы люди не представляли себе красивых цветов с длинными стеблями. Потому что на самом деле ничего подобного не было.
Гектор. Ах да, ботритис серый. Кажется, так назывался тот грибок.
Хелен. Помечу, что надо добавить это в текст. И напомни еще раз, почему рядом с орудием убийства обнаружили айпад.
Гектор. Предположительно, именно его использовала Сью с целью отправить мне сообщение, чтобы я пришел в седьмой номер и обнаружил тело.
Хелен. Да, поняла. И еще вот тут: я перепечатала часть газетной статьи и хотела бы уточнить, надо ли вырезать все, что относится к судебному разбирательству, или лучше просто уберем имя Сью?
Гектор. Думаю, просто уберем имя.
Хелен. Хорошо. Так, есть еще один момент на записи, который я попрошу тебя объяснить. Ты порой отворачиваешься от диктофона, когда долго говоришь, и тогда голос пропадает. Из-за этого некоторые фрагменты трудно расслышать. Старайся все время держать диктофон прямо у рта.
Гектор. Прости, Хелен. Когда записываю рассказ, даже не осознаю, что именно я делаю, пока не закончу. А потом и не вспомню, чего наговорил, и повторить не смогу. Бо́льшую часть хотя бы слышно?
Хелен. Слышно, просто слабовато. Вот, слушай.
Гектор. Позволь мне для начала выключить диктофон. Пожалуй, нет смысла записывать для читателей то, как мы прослушиваем собственную запись. Уверен, суть они уже уловили.
Наступил первый день судебного процесса. Я веду запись из мужского туалета в здании суда.
Прошу прощения, Хелен, за небольшое эхо. Эхо. Эхо.
Пол и стены покрыты желтой плиткой, от которой, кажется, и отражается мой голос. Все деревянные кабинки пусты, так что нас никто не слышит. Если кто-нибудь войдет, я поставлю запись на паузу.
Рановато, конечно, я прибыл в суд – видимо, переволновался. Велели прийти на случай, если понадоблюсь обвинению в качестве свидетеля, но это маловероятно. Скорее всего, весь день буду бить баклуши. Для книги было бы гораздо полезнее, если бы меня пустили на зрительскую трибуну. Но это против правил. По-видимому, мне нельзя наблюдать за процессом до того, как меня допросят в качестве свидетеля, поскольку представленные аргументы могут повлиять на мое мнение. В роли свидетеля есть свои плюсы и минусы. Единственное преимущество, которое пришло мне на ум, – это то, что неплохо бы показать читателям закулисье процесса. О, и, полагаю, помочь посадить убийцу – благое дело, если, конечно, все получится. Но проблема в том, что мне это дается крайне непросто. Что, если я начну заикаться? Я взял с собой заметки с предварительной встречи с юристами. Хелен любезно напечатала их для меня. В поезде я вновь и вновь перечитывал их. И хотя в голове у меня все разложено по полочкам, я нервничаю. Мне не разрешат просто прочитать по бумажке, когда буду давать показания, а в стрессовых ситуациях я не очень хорошо соображаю. Мы все это знаем.
Насколько понимаю, из родных Сью никто еще не приехал, хотя, думаю, я увижу их в коридоре. Мне сказали, что, возможно, заседание чуток задержится, нужно отобрать присяжных. Всегда хотел быть присяжным, но меня никогда не вызывали. Джози приглашали дважды, но из-за болезни она отказалась участвовать в последнем разбирательстве. В первый раз она отправила человека в тюрьму на десять лет за контрабанду наркотиков из Таиланда. По-моему, он провозил их в упаковках с лапшой. Мне кажется, это интересно – быть присяжным. Особенно сейчас, на пенсии, я был бы не прочь исполнить гражданский долг. Хотелось бы посмотреть, как все это работает. В американских фильмах про суд такого не покажут. Слышал, что на самом деле все по-другому.
Да, кстати, уверен, что американец Дэйв рано или поздно появится. Постараюсь избежать встречи с ним. По крайней мере, ему не позволят привести сюда съемочную группу. В местный совет поступили жалобы, что он появлялся тут и там со своей камерой и снимал без разрешения. В котором, впрочем, нет необходимости. Не сомневаюсь, что совет разрешил бы ему снимать где заблагорассудится, если бы он только потрудился спросить. Местным жителям, как бы это ни раздражало тех из нас, кто не владеет бизнесом, пошло бы только на пользу, если бы поселок стал туристической достопримечательностью. Убийство в «Кавенгрине» прославило наши края, так что можно немного на этом подзаработать.
Конечно, сейчас я не дома. В шесть утра я отправился на поезде в Лидс, где проходит судебный процесс. Именно здесь расположены основные суды. Я бывал тут много раз – в городе, но не в суде. Обычно, если мне надо прикупить какой-нибудь одежонки – примерно раз в год захожу в магазин «Маркс и Спенсер», чтобы пополнить запасы рубашек и поло. Как правило, я покупаю одинаковые рубашки разных цветов и меняю их до тех пор, пока на них не появятся дырки под мышками или несмываемое пятно.
Сегодня я в костюме. Это тот самый костюм, в котором я был на похоронах моей дорогой Джози, – единственный костюм, который у меня есть. Я не ношу костюмов – только на работу в «Кавенгрине» или порой на похороны. Но по-моему, это подходящий наряд для такого случая. Пойду пока в зал суда и посмотрю, пускают ли уже туда.
Черт, как долго тянулся этот день. Меня заставили просидеть в тесной комнате для свидетелей, где даже окон не было, до трех часов дня, после чего судья отпустил присяжных по домам. Как и предполагалось, я им не понадобился. Сейчас 15:45, я в поезде, направляюсь домой. Весь вагон в моем распоряжении, так что расскажу обо всем, пока воспоминания еще свежи.
Итак. Мы остановились на том, что я был в мужском туалете, а потом пошел посмотреть, начали ли уже пускать в зал суда, и так оно и было. Сначала я не увидел ни одного знакомого лица, пока не заметил Мартина, мужа Сью. Арест жены и разоблачение ее измены доконали его. Он выглядел так, точно хотел затеряться среди толпы, надев обычный серый джемпер и джинсы, но все знали, кто это такой. В коридорах шептались, что он муж убийцы.
Оливии нигде не было. Возможно, ей посоветовали оставаться в стороне от процесса. А может, она слишком злилась на мать, чтобы прийти. Не знаю, что бы я чувствовал, если бы мою мать судили за убийство. Наверное, разочаровался бы в ней. Правда, если бы она прикончила отца, я бы первый аплодировал ей.
Тук-тук-тук!
Как только все вошли в зал, я через маленькую стеклянную панель на двери быстро заглянул внутрь, чтобы получить хоть какое-то представление о том, как выглядит помещение. Все это помогает мне морально подготовиться к выступлению в качестве свидетеля. Теперь я могу представить себе комнату, а значит, и себя в ней. Одной заботой меньше.
Зал суда оказался вовсе не таким, как я ожидал. По какой-то причине я думал, что он будет огромным, с деревянными скамьями и портретами судей. Но он был современным. Судья сидел посередине, на возвышении у задней стены. Слева находились места для присяжных с большими серыми креслами с подлокотниками. Менее удобные на вид коричневые кресла выделили для публики, они, казалось, находились все на одном уровне, а не на двух, как я предполагал. Освещение было ярким, неприятным, как в больнице. Свет, от которого спустя какое-то время хочется зажмуриться.
Свидетельская трибуна располагалась справа. Она, конечно, была пустой, поскольку я в тот момент находился в коридоре и не давал показаний. Сью я не увидел, но думаю, что она спряталась подальше от чужих глаз.
Вот и все, если в двух словах. Остаток дня я провел в одиночестве в комнате для свидетелей, расположившись на диване тошнотворно-зеленого оттенка, и ожидал, когда меня пригласят, но подозревая, что этого не произойдет. По пути из суда я услышал, как кто-то жаловался по телефону, каким скучным выдался день, ведь сегодня были только вступительные прения и все. Как я понял, дело действительно может затянуться.
Люди высыпали на улицу, и я услышал, что все они разговаривали с разными акцентами. Судебный процесс – большое событие не только для Йоркшира, но и для всей Великобритании. Наверное, вы тоже им интересовались; возможно, именно поэтому и купили мою книгу. В толпе были местные жители, но я также уловил южный акцент – вероятно, пресса хотела широко осветить эту историю. Сью из состоятельной семьи, и убийство произошло в одном из лучших отелей страны, так что неудивительно, что история вызвала ажиотаж.
Надеюсь, завтрашний день будет богаче на события, чтобы было что рассказать. Черт, сегодня утром забыл достать из морозилки жаркое из баранины на ужин. Хоть бы в холодильнике завалялись яйца. Что ж, хорошего вечера.
Собирался на этом закончить главу, в основном потому, что пересказал все, что вспомнил из судебного разбирательства. Но еще пару слов о книге. Между прочим, я уже дома. Хелен позвонила сразу после ужина – так кстати в холодильнике нашлись яйца, которые я сварил всмятку и съел вместе с гренками, – и рассказала, что́ удалось обсудить с издательством. Как оказалось, редакторам очень понравился наш материал. «Уникальный текст, такой сырой и забавно несовершенный», – сказали они. Хелен хочет прислать примеры глав, которые она написала, но я доверяю ей: пусть расшифровывает аудио так, как считает нужным. Не хочу снова все это проходить. Процесс написания книги исцелил меня, и как только произнесу последнее слово и закончу историю, намереваюсь запрятать воспоминания в тот пыльный уголок мозга, где храню память об отце.
Тук-тук-тук!
Сегодня вечером Хелен отнеслась ко мне с таким терпением, с каким люди ждут дождя в пустыне. Ей пришлось объяснять мне, как зайти в компьютер и восстановить доступ к адресу электронной почты, который я забыл. Издательство сделало три макета обложки для книги, и Хелен захотела узнать, какой из них мне понравится. В конечном счете решение будет принимать отдел маркетинга, сказала она, но мое мнение также имеет определенный вес.
Первая выглядела просто ужасно. На ней был знак «Не беспокоить», над ним нависла окровавленная рука, а с дверной ручки падали алые капли. Оттенок для крови выбрали уж чересчур красный, если так можно выразиться.
Хелен сообщила, что всем понравилась вторая обложка, как и мне. Она яркая и в то же время изящная. Будет выделяться на витрине книжного магазина.
Третий вариант мне тоже приглянулся, но Хелен заявила, что он слишком банальный. На ней со спины был изображен мужчина в форме дворецкого. В руках он держал серебряный поднос, на котором виднелся окровавленный нож. Хотя из-за этого может сложиться впечатление, что я убийца. Раз вы читаете книгу, то наверняка знаете, какой вариант мы выбрали. Надеюсь, вы согласитесь с нами.
Затем мы стали думать над вариантами названия. Креативная команда прислала целый список. Зачитаю вам несколько: «Кавенгрин»; «Смертельная свадьба», «Зарегистрировались, но не выехали», «Приехали с чемоданами – уехали в мешке»… Список можно продолжать. С самого начала у меня было только одно название, которое я хотел бы использовать для книги. Вообще-то, это идея Фионы. Она сказала, что это моя история, и я считаю так же.
Я заявил Хелен:
– Мне все равно, какую картинку вы поместите на обложку или какой процент от продаж я получу, но книга должна называться «Консьерж».
Она согласилась.
Второй день судебного разбирательства. Утром я не забыл достать из морозилки жаркое из баранины, и уже поэтому день обещает быть удачным. По крайней мере, я себя в этом убеждаю. Подозреваю, что во время сегодняшнего заседания меня, возможно, вызовут в качестве свидетеля.
День начинается с небольшого вступления, которое я записываю в мужском туалете, как вчера. Может, это станет своего рода традицией. Люблю порядок. На мне вчерашний костюм, но под ним свежая рубашка. И я сменил галстук на зеленый, который, по словам Фионы, делает глаза более выразительными, что бы это ни значило. Надеюсь, ничего особенного они выражать не будут. Подобная чепуха сегодня уж точно будет лишней. Если разрешат прийти в суд завтра после дачи показаний, надену обычную одежду, как все остальные. Но для такого случая, когда все взгляды будут прикованы к моей персоне, подойдет именно костюм. Вот, прямо ком в горле застрял. Сказал это для вашего понимания. Обычно я так не говорю, когда от волнения ловлю ртом воздух.
Я приехал к восьми; у здания суда уже собралась довольно большая толпа, хотя двери открываются только в девять. Должно быть, со вчерашнего дня вокруг разбирательства поднялась немалая шумиха: одни пришли просто поглазеть, другие – написать заметку о событиях сегодняшнего дня для каких-нибудь СМИ. В сутолоке я разглядел лишь Мартина, мужа Сью. Он заметил меня, я поймал его взгляд, но Мартин быстро отвел глаза. Ничего страшного. Едва ли нас можно назвать друзьями, мы просто двое незнакомцев, которым пришлось пережить этот кошмар вместе. Возможно, рядом со мной ему неловко, ведь я знаю, что он не отступился от супруги, несмотря на убийство и вскрывшуюся любовную связь. Я не осуждаю. В браке и похуже случается, и ничего. Отец избивал маму до полусмерти, но она все равно вставала на его сторону, если требовалось. Иногда преданность не знает границ.
Что ж, пора отправляться в комнату для свидетелей, чтобы перечитать свои заметки для выступления в суде и подождать, пока меня вызовут (или нет).
Вот и обеденный перерыв; немало произошло с тех пор, как мы разговаривали в последний раз. Я отыскал уютное кафе, где подают сэндвичи. Взял себе с ветчиной, сыром, помидорами и ложечкой горчицы. Есть мне не особо хочется, но суд оплачивает расходы на питание, поэтому я решил заказать что-нибудь вкусненькое. Мне также компенсируют дорожные расходы и потерю заработка в связи с пребыванием здесь. Но я и не работаю. Не считая билетов на поезд и редких перекусов, я довольно недорого им обхожусь как свидетель.
Сотрудник по работе со свидетелями – это человек, который рассказывает вам абсолютно обо всем, что происходит вокруг, пока вы ждете, – сообщил, что меня, скорее всего, вызовут после обеда. Стараюсь не подавать вида, но, бог ты мой, как я нервничаю. Ни за что не догадаетесь – хотя, может, и догадаетесь, вариантов тут наперечет, – кто влетел в комнату для свидетелей этим утром, пока я заваривал чай и осматривал довольно скудные запасы печенья. Не кто иной, как мистер Поттс. Комната всего четыре на четыре метра, так что скажу без преувеличения: вдвоем в ней тесно.
Мистер Поттс с опаской прошел мимо и устроился в кресле в углу. Уселся как можно дальше, но все же недостаточно далеко. Он тотчас раскрыл принесенную с собой книгу и в течение двух часов не отрывал взгляда от страниц. С обложки с задумчивым видом взирал джентльмен, что заставило меня предположить, что в книге содержатся советы по саморазвитию. Уголки на многих страницах были загнуты.
Мы не сказали друг другу ни слова. Не люблю избитые фразы, наподобие «от напряжения воздух сгустился – хоть ножом режь», поэтому вместо этого скажу: «Между нами выросла стена отчужденности – хоть бензопилой пили». Такой образ выразительнее будет смотреться в книге. Излишне говорить, что мы тотчас вскочили на ноги, стремясь поскорее вырваться из клетки невысказанных слов, едва сотрудник по работе со свидетелями просунул голову в дверь и объявил, что пора перекусить. Не знаю, что хуже – провести весь день взаперти с мистером Поттсом или выступить свидетелем в суде по делу об убийстве.
Скажу вам откровенно, выступать свидетелем в суде по делу об убийстве гораздо хуже, чем сидеть с бывшим коллегой в гнетущей тишине.
Тук-тук-тук!
Все было как в тумане. Такое чувство, словно я потерял сознание. Решил, что лучше всего вернуться в мужской туалет и записать все прямо сейчас, пока от волнения не позабыл детали. Придется хорошенько напрячь мозги, чтобы рассказать, что произошло. Заметки, которые я сделал при подготовке к слушанию, помогут освежить мою память.
После обеда я вернулся в комнату для свидетелей, и следом туда вошел служащий, сообщивший, что обвинение вызывает меня для дачи показаний. Мистер Поттс на миг оторвал взгляд от книги, но ничего не сказал.
У входа в судебный зал не было никого, кроме пристава. Сердце колотилось так громко, что заглушало прочие звуки. Пришлось следить за губами пристава, который тем временем давал указания, что делать, когда окажусь в зале. Требовалось пройти направо, на свидетельское место. Он велел мне сложить все вещи в пластиковый лоток. Молодой парнишка, он рассмеялся, увидев мой старый мобильник и диктофон. Наверное, понятия не имел, что такое диктофон.
По всему телу, включая уши, пальцы ног и кончик носа, разлился жар. Вдруг в голове раздался голос отца. Как не вовремя. Он говорил, что я ничтожество и что мне надо дать хорошую взбучку.
Тук-тук-тук!
И хотя отца больше не было и он не мог причинить мне боль, я почувствовал, как задрожали руки, точно в зале суда он ждал меня с ремнем в руках. Я трижды постучал, но все еще слышал его голос. Я постучал по голове еще три раза, но он не исчезал.
Называйте это паранойей, но мне показалось, что пристав как-то странно смотрит на меня. Я отошел к окну и уставился вниз на дорогу. Три раза легонько стукнул себя ладонью по виску, закрыл глаза, сделал глубокий вдох и выбросил отца из головы. Он поплелся, еле переставляя ноги, волоча по полу ремень и позвякивая пряжкой, но все же наконец исчез. Тут пристав назвал мое имя. Пора идти.
Войдя в зал суда, я ощутил, что все взгляды устремились на меня, но я смотрел только в ту сторону, куда требовалось направиться. Следуя указаниям судебного пристава, я прошел вдоль правой стены к месту для свидетелей. Я уставился прямо перед собой, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Боковым зрением я заметил, что американец Дэйв ухмыляется и жует резинку. Могу лишь предположить, что он шептал на ухо Пауле Макдэвидсон какие-то гадости. Она хихикнула и кивнула в ответ. Уверен, что они перемывали мне кости: подшучивали, обсуждая, как я хожу, выгляжу и как вообще живу. Паула всегда обожала совать нос в чужие дела, что и без того раздражало, а нынче она попала под влияние американца Дэйва, который вел себя не лучшим образом. Словом, у Паулы и так характер был хуже некуда, но теперь он, похоже, испортился окончательно.
Прежде всего меня попросили назвать имя и пообещать говорить правду. «Я, Гектор Харроу, торжественно, искренне и неподдельно заявляю и подтверждаю, что показания, которые я дам, будут правдой, только правдой и ничем, кроме правды». Фраза отлично бы смотрелась в начале моего романа.
Хелен, давай потом это обсудим. Хотя, помнится, ты говорила, что тебе очень понравилось нынешнее вступление, так что, возможно, битву за первый абзац я уже проиграл.
Фразу «и да поможет мне Бог» в завершении произносить не следовало. Возможно, из-за возраста в суде предположили, что я захочу поклясться на Библии. Я сказал, что этого не требуется.
Наконец сторона обвинения приступила к допросу. Прокурором была женщина по имени Мари Хабиб. Я познакомился с ней на предварительной встрече, и, боже мой, она просто кремень. Прокурор собрала черные длинные волосы в хвост, который раскачивался, точно маятник у гипнотизера, когда она доказывала вину подсудимой. Мари Хабиб отчетливо произносила каждое слово и в особо важных моментах поднимала черные брови так темпераментно, словно была персонажем мультфильма.
– Она призналась. Призналась. Призналась. Призналась, – повторяла Хабиб снова и снова.
Слово прозвучало четыре раза – я запомнил точно, ведь мне бы хотелось, чтобы прокурор остановилась на трех. Произнося это, она смотрела в глаза каждому присяжному. Некоторые кивали в знак согласия, вероятно подсознательно; другие застенчиво опускали глаза.
– Мистер Харроу, слышали ли вы, как подсудимая признала вину? – Хабиб встретилась со мной взглядом, и я кивнул. – Пожалуйста, отвечайте «да» или «нет», мистер Харроу.
– Да! – выпалил я.
– Не могли бы вы рассказать присяжным, какие именно слова произнесла Сью Бейнбридж?
Я посмотрел на присяжных и повторил точь-в-точь как репетировал:
– Сью сказала: «Это я. Я убила его».
Некоторые присяжные что-то записывали.
– Спасибо. Вернемся к тому моменту, когда Сью Бейнбридж приехала в «Кавенгрин»: когда это произошло? И кто прибыл с ней?
Просмотрев первые главы, вы поймете, что именно я ответил. Я опирался на факты. Все шло по плану, но потом рассудок взял верх и я начал действовать не по сценарию, к ужасу стороны обвинения.
– Как бы вы описали поведение Сью Бейнбридж во время пребывания в «Кавенгрине»? – спросила Хабиб.
Я уже упоминал, что читал и перечитывал свои заметки бесчисленное количество раз. Я понимал, что надо сказать. Надо было рассказать в зале суда об одном-единственном инциденте в «Лавандовых тарелках», когда Сью Бейнбридж накричала на меня и заявила, что мне следует признаться, чтобы все разошлись по домам. Ну, с этого я и начал. Хабиб кивала, подтверждая, что я действую правильно, создавая в глазах присяжных образ Сью, которая отчаянно пыталась свалить вину на кого-то другого, на меня. Но вскоре прокурор перестала соглашаться с моими словами.
– Однако я сомневаюсь, что она вела себя как хладнокровный убийца. Она просто перенервничала, как и все остальные. Даже я порой терял самообладание.
Адвокаты Сью что-то записали.
– Думаю, стоит обратить внимание на разговор в саду, – продолжал я не по тексту.
Глупо; не знаю, что на меня нашло.
– Да, спасибо, мистер Харроу, я как раз к этому перехожу.
Хабиб перевернула несколько страниц в своем желтом блокноте. Похоже, я невольно сбил ее с толку. Она провела пальцем по странице, пытаясь уловить ход моих мыслей.
– Мистер Харроу, не могли бы вы рассказать о деталях беседы, которую вы подслушали в саду «Кавенгрина»? Кто именно разговаривал?
– Миссис Бейнбридж и ее дочь Оливия. Они…
– Спасибо, – перебила она. – В какое время вы увидели, как миссис Бейнбридж говорит с дочерью?
– В три часа ночи.
– О чем они говорили?
Я вернулся к отрепетированному сценарию, описав суду, как Сью просила дочь сказать правду, повторяя, что может ей помочь.
Хабиб полистала блокнот, чтобы вернуться к вопросам, которые ей пришлось пропустить из-за меня.
– Вернемся к дню, когда, предположительно, произошло убийство. Именно вы обнаружили тело мистера Таттерсона в седьмом номере, верно?
– Да.
– В котором часу это было?
– Днем, около трех.
– Насколько вам известно, где в это время находилась миссис Бейнбридж?
– Я забронировал для нее столик в «Лавандовых тарелках», они были там всей семьей.
– Вам известно, где находилась миссис Бейнбридж до того, как заказала столик в «Лавандовых тарелках»?
– Видел, что около восьми утра они с мужем отправились на прогулку.
– И как она выглядела?
– Вполне неплохо.
– А потом, после этого, когда вы ее встретили?
– Только когда она вернулась с прогулки около восьми сорока пяти и потом в «Лавандовых тарелках», после того как обнаружил тело.
– Это произошло приблизительно в пятнадцать тридцать, так?
– Да, примерно.
– Значит, с восьми сорока пяти утра и до половины четвертого дня, когда был обнаружен труп мистера Таттерсона, Сью Бейнбридж вы не видели?
– Верно.
– Больше нет вопросов, ваша честь. – Хабиб села и сердито вздохнула.
Для перекрестного допроса пригласили сторону защиты, чего я так боялся.
Мы начали с формальностей: подтвердили, кто я такой и какую должность занимаю в отеле. Потом адвокат уточнил пару моментов из того, что я только что рассказал Хабиб, и наконец приступил к делу.
– Мистер Харроу, как считаете, у вас хорошая память?
Вот нахал.
– Хм… большую часть времени – да, – ответил я.
– Но не все время?
– Нет, не все время.
– Сколько вам лет, мистер Харроу?
– Семьдесят четыре.
– Исполнилось несколько месяцев назад, ведь так?
– Так.
– Часто ли вы слово в слово помните разговоры, которые происходили несколько месяцев назад?
– Обычно нет.
– Но вы помните разговор миссис Бейнбридж с дочерью в саду?
– Я помню его суть.
– Ах вот как… суть. – Адвокат поднял брови и ухмыльнулся, глядя на присяжных. – Больше вопросов нет, ваша честь.
Я почувствовал себя опустошенным. Как будто только что превратился в ненадежного свидетеля, старика. Словно меня выставили дураком. Вся эта книга, все, что вы читаете… вы делаете это потому, что верите моему рассказу. Не слушайте этого глупца-адвоката. То, что произошло в «Кавенгрине», никогда не забудешь. Будь ты молод или стар.
По пути из зала суда я спросил сотрудника по работе со свидетелями, можно ли мне пройти в зрительскую ложу, чтобы послушать судебное заседание. Он разрешил. По крайней мере, обрадую Хелен.
Судья объявил перерыв на двадцать минут, и этого мне хватило, чтобы записать последний кусок в туалете. Когда заседание возобновилось, я занял место в зале и ослабил галстук. Успокоившись, я стал замечать многое, чего от волнения не видел. Американец Дэйв все еще был здесь. Я услышал его раньше, чем разглядел. Я расположился в третьем ряду и, когда люди начали возвращаться, услышал знакомый голос: янки пререкался с приставом. Я обернулся. Американцу Дэйву велели снять ковбойскую шляпу, пригрозив иначе не пустить в зал суда. Он возмущался, ведь утром ему разрешили пройти в головном уборе. Он дулся, ворчал и наконец рявкнул:
– Только попробуй потерять ее!
Американец Дэйв взъерошил волосы, как будто стеснялся их вида, уселся прямо позади меня, подался вперед, и я услышал «Здоро́во!» над правым плечом.
– Сегодня без съемочной группы? – поинтересовался я.
– Запретили снимать в зале суда, – ответил он.
Даже не глядя на него, я догадался, что он жует жвачку, просто по чавкающему звуку, который издавали его челюсти.
Места для зрителей оказались забитыми до отказа; люди столпились в задней части трибуны. Ввели Сью, в наручниках. Она оглядела комнату, вероятно выискивая знакомые лица, и слабо улыбнулась мужу. Я наклонился вперед, чтобы увидеть его реакцию; он мягко улыбнулся ей в ответ.
Впервые мне удалось как следует ее разглядеть. Она стала тенью той роскошной женщины, какой была, когда впервые переступила порог «Кавенгрина». Вместо высоких каблуков и дизайнерского платья Сью надела серый брючный костюм, который к тому же плохо сидел. В каштановых волосах проглядывала седина. Без макияжа кожа казалась безжизненной. Сью выглядела слабой и измученной. Полагаю, из-за стресса она мало ела. Я и сам, кстати, потерял чуть ли не три кило за те четыре дня в «Кавенгрине».
Патрик, новобрачный, сидел рядом с супругом Сью. Оливии не было. За ними восседали близняшки; обе вырядились, словно собрались на похороны какой-то знаменитости, – облачились в черные костюмы и нацепили золотые серьги, которые нелепо болтались. Я встретился взглядом с одной из них – Оксаной, если не изменяет память. Она показала мне язык, а потом отвернулась и зашептала что-то на ухо сестре. Оглядевшись, они уставились на меня, но я отвел глаза. Я здесь не для того, чтобы становиться мишенью для глупых пересудов. Я пришел на заседание, чтобы закончить книгу.
Невозможно сказать, кто из присутствующих в зале был другом или родственником Бруно. Думаю, несколько человек с его стороны все же пришли. Возможно, по ходу судебного разбирательства я узнаю их поближе и опишу читателям.
Вывели присяжных; я внимательно их разглядывал, пытаясь угадать, чью сторону они примут. Восемь мужчин, четыре женщины, все с каменными лицами. Один из мужчин – кажется, самый пожилой – представился старшиной. Именно ему следовало задавать вопросы, которые возникают у присяжных по ходу следствия, и именно он в конечном счете огласит вердикт. Как я уже сказал, мне хотелось бы поучаствовать в заседании в роли присяжного, но не думаю, что вызвался бы быть старшиной. Вынести приговор, который навсегда изменит чью-то жизнь, – нет, это не для меня.
Я думал, что они пригласят мистера Поттса в качестве свидетеля, но они этого не сделали. Главным аргументом стороны обвинения оставалось то, что подсудимая призналась; впрочем, Мари Хабиб удалось прояснить еще несколько деталей. В остальном никаких свидетельств предполагаемого романа с Бруно попросту не существовало. Их связывало только сообщение, которое Сью отправила Бруно утром в день свадьбы, в нем говорилось: «Не смей испортить сегодняшний день».
– Явная угроза, – заметила Хабиб.
Сообщение показали на телевизионном экране, а присяжным раздали распечатки. Далее Хабиб выдвинула теорию, что Сью убила Бруно, чтобы тот не рассказал мужу об их романе. Защита тут же опротестовала ее заявление, назвав его необоснованным. Судья попросил присяжных исключить этот момент из протокола и не брать его во внимание. Однако, бесспорно, в головах присяжных уже посеяли семена сомнения. Судья производит впечатление умного человека. Мне кажется, чтобы стать судьей, надо быть очень умным.
Прокурор предъявила суду фотографию предметов, найденных в лабиринте; тогда я впервые увидел орудие убийства. Журналисты лихорадочно записывали что-то в своих блокнотах. На снимке на грязной земле лежали ботинки, айпад и окровавленный нож. Доводы обвинения заключался в том, что ботинки подходили Сью, хоть и были на размер больше. Они утверждали, что преступник мог надеть ботинки большего размера, чтобы сбить полицию с толку.
Все это время Сью не поднимала головы, не проявляла никаких эмоций и ничем себя не выдала. Все было завязано на том, что она созналась. Полагаю, защита попытается объяснить это завтра.
Вчерашний день превратился в сущий кошмар. Я пропустил заседание суда и ничего не записал для книги. Ни за что не поверите: в шесть утра я приехал на вокзал и там меня ждал американец Дэйв со съемочной группой. Какой смысл им там торчать в столь раннее время? До Лидса два часа езды на поезде, а суд начинается только в десять. Мне нравится приезжать туда пораньше, чтобы позавтракать и выпить кофе в привычном месте, прежде чем отправиться на заседание. На этот раз американец Дэйв оставил свою ковбойскую шляпу дома и напялил джинсы, перетянув их ремнем с массивной пряжкой, на которой красовалось изображение лошади, везущей повозку. А еще он нацепил черную рубашку с кисточками на спине, что смотрелось как маскарадный костюм. Все же мы в Йоркшире, а не на Диком Западе.
Американца Дэйва сопровождала Паула Макдэвидсон; она тут же похвасталась ковбойской шляпой, которую янки привез ей из Штатов. Она хвалилась, что теперь у нее целая коллекция головных уборов, и заявила, что обязательно появится в них в документальном фильме. Я ответил, что мне плевать.
Станция в нашем поселке небольшая, так что не спрячешься. Маленькая билетная касса, одна скамеечка, да и все тут. Если пойдет дождь, сразу промокнешь до нитки. Платформа у нас настолько старая, что все вокруг дрожит, когда мимо проезжают длинные поезда, направляющиеся в Лидс. А если поезда останавливаются, то двери открываются лишь в одном вагоне, потому что платформа на большее не рассчитана. Так что мне не удалось скрыться от американца Дэйва и его банды. Стоило только отойти в сторонку, как они подступали все ближе и ближе.
– Назад, за желтую линию! – заорала Паула, едва я ступил за границу.
Журналистка покатилась со смеху, точно забияка в школе, а оператор запечатлел все это на камеру. Без сомнений, она была в восторге от своего поступка.
Я изо всех сил старался не обращать на них внимания: держал язык за зубами и глубоко дышал, стоило им брякнуть очередную глупость. Американец Дэйв расспрашивал, почему это я каждый день езжу в суд – не потому ли, что пишу книгу, как упоминала Фиона? Он заявил, что собирается рассказать обо всем, что произошло в «Кавенгрине», и лучше мне держать ухо востро, ведь он не позволит моей книге выйти раньше, чем его документалка. Я никак не отреагировал. Вы уже наверняка поняли, что ко всему, что он покажет в фильме, надо относиться скептически. Да, я хочу, чтобы книга вышла первой, но что будет, то будет. Моя история – правда, а его – чушь собачья.
Но тут он зашел слишком далеко.
– Как тебе такое, Гектор? Если заявишься сегодня в суд, я уволю Фиону, – ухмыльнулся Дэйв, перекатывая жевательную резинку во рту.
Теперь он пал еще ниже в моих глазах. Дэйв сказал, что я могу прийти в суд завтра, но сейчас мне придется посидеть дома. Американец понимал, что изрядно навредит моему рассказу, если заставит меня пропустить выступление защиты. Таков был его план.
Я вспыхнул, пытаясь унять гнев. Паула Макдэвидсон втянула щеки и подпрыгнула на каблуках, с замиранием сердца ожидая, что́ я отвечу.
– Знаете, Гектор, а ведь он серьезно, – встряла она.
– А я всегда смертельно серьезен, – подмигнул американец Дэйв. – Увижу в суде – и подругу твою уволят. Останешься дома – разрешу работать дальше. Думаю, денежки ей не помешают?
Ругаться было бессмысленно. Спорить с дураком – значит опускаться до его уровня или того хуже. Я собрал вещи со скамейки и ушел со станции, сопровождаемый оглушительным гоготом.
Не могу передать, насколько разбитым я себя чувствовал, когда вернулся домой.
Вот почему я ничего для вас не записал.
Около обеда позвонила Фиона – хотела оставить сообщение с предложением встретиться на выходных и выпить чашечку кофе. Она очень удивилась, когда я поднял трубку, мигом сообразив: что-то случилось. Но я предпочел ей ничего не рассказывать. Пусть думает, что у меня мигрень. Не стоит ее беспокоить; ей немало досталось по жизни, и наша дружба куда важнее любой книги.
Итак, вот что случилось со мной вчера. Но довольно об этом; теперь, когда я все вам рассказал, я твердо намерен оставить эту историю позади. Наступил новый день; я снова в мужском туалете, записываю мысли перед судебным разбирательством. Собираюсь поговорить с кем-то из зрителей, может, выясню, как прошло вчера заседание.
Погодите-ка секундочку.
Прости, Хелен. Тут одному джентльмену понадобилось воспользоваться местными удобствами.
Звук смыва, наверное, получился на записи очень громким.
На чем я остановился? Ах да. Есть такие люди, которые любят посещать судебные процессы в качестве хобби. Мне кажется, заниматься чем-то подобным для развлечения способны только два типа людей: те, что всюду суют свой нос, вроде Паулы Макдэвидсон, и люди, которые испытывают радость от несчастья других, как американец Дэйв.
Прислушавшись к разговорам в толпе, я приметил пару зрителей, наблюдавших за ходом судебного заседания. Есть среди них одна дама – я бы сказал, лет пятидесяти пяти, – но она выглядит жесткой, категоричной и не способной на прощение. Я решил, что не буду с ней разговаривать. Вот девушка в платочке, на вид ей не больше девятнадцати. Кто в таком возрасте интересуется судебными процессами по делам об убийстве? Может, она изучает юриспруденцию в университете? Есть еще две женщины, обеим около тридцати-сорока. Ну и несколько мужчин. Один из них привлек мое внимание: темнокожий, в оранжевых очках и джемпере, на котором вышито изображение танцующей свиньи. Вот чудак; но это не значит, что он важен для нашей истории; я просто хочу описать обстановку, и этот человек, безусловно, выглядит вполне подходящим персонажем.
Суд – это место, куда преступники приходят, чтобы понести наказание, а невинные люди – в надежде на лучшее, ожидая при этом худшего исхода. Если бы стены могли говорить, уверен, что эти бы истошно вопили. Не знаю, что произойдет сегодня, но, как обычно, расскажу вам об этом позже.
Наверное, для вас дни пролетают незаметно, ведь я покидаю вас утром и через пару часов возвращаюсь. Но признаюсь, для меня они тянутся очень долго. К счастью, я оказался в корне не прав, предполагая, о чем говорили вчера на заседании. Выяснилось, что защита не выступала. Наглядное свидетельство, что о судебных процедурах я знаю не так много. Вчера прокурор продолжила выступление, коснувшись некоторых вопросов, связанных с доказательствами. Вот что сообщила мне одна из присутствовавших, девушка, которая, вопреки моему предположению, не изучает юриспруденцию. Ей просто нравится следить за громкими процессами. Она сказала, что вчера суд заседал всего два часа, после чего судья отпустил присяжных по домам. Не передать словами, как я обрадовался, услышав это. Американец Дэйв, должно быть, пришел в ярость, поняв, что я не так уж много пропустил. Тем не менее из-за того, что я не приехал в суд, в моей истории образовался пробел.
Сегодняшний день выдался насыщенным и закончился не совсем так, как я ожидал.
На самом деле хуже и быть не могло. Но об этом позже.
К моему удивлению, обвинение все еще излагало свою позицию. Вокруг были одни и те же лица: журналисты, зрители, родственники и близкие участников процесса. Близняшки, похоже, приняли происходящее за модный показ; они заявились, облачившись в одинаковые ярко-розовые брючные костюмы, совсем не подходящие случаю. Совершенно очевидно, что они так наряжаются ради фотографов, которые сутками торчат у здания суда. Я предпочитаю незаметно проскользнуть через боковую дверь, но близняшки всегда выходят из парадного входа, вышагивая с таким важным видом, точно ступают по подиуму. Они притворяются, что прячут лица от камер, но, уверен, девицы сполна наслаждаются каждой секундой. Американец Дэйв тоже комфортно чувствует себя перед камерами. Как-то раз я наблюдал картину: он изобразил, будто набросил на Паулу Макдэвидсон невидимое лассо, а она подыграла янки, сделав вид, точно ее тянет к нему.
Только я и Мартин Бейнбридж пользуемся боковой дверью. Не одновременно, конечно. Он меня сторонится, видимо, не желает столкнуться нос к носу. Это даже вошло в привычку. Однако, думаю, его несколько обескуражило мое вчерашнее отсутствие. Люди ценят стабильность, особенно в такие моменты, когда вокруг царит хаос. Очевидно, разговаривать ему не хочется. Конечно, я и сам не приставал бы к нему, может, только сказал бы, что надеюсь, с ним все в порядке. Пускай жена ему изменила, а потом вообще убила человека – хотя она считается невиновной до тех пор, пока не доказано обратное, – но это не значит, что бедолагу самого нужно поливать грязью.
Ну, довольно мне отклоняться от темы, вернемся в зал суда. Я так и не заметил никого из родственников Бруно, что изрядно меня беспокоит. Наверняка хоть кому-то не наплевать на его смерть. Сторона обвинения приступила к изложению доказательств; присяжные зевали. Было видно, что они до смерти устали. Судья даже пошутил по этому поводу. Он спросил, не спеть ли им колыбельную. После этого уже никто не зевал. Странно, казалось бы, суд по делу об убийстве должен протекать быстро и вызывать интерес публики, но, как выяснилось, в разбирательствах много формальностей и часто приходится повторять одно и то же снова и снова.
Обвинение потратило все утро, чтобы еще раз напомнить присяжным, что Сью признала вину. Не сомневаюсь, что защита сошлется на стресс и переутомление, из-за которого разум подсудимой на мгновение помутился, и скажет, что она лишь хотела спасти дочь. Тем не менее несколько присяжных кивнули, когда прокурор пошутила о том, что защите непросто будет доказать, что Сью соврала, когда призналась в преступлении. Одна присяжная даже презрительно фыркнула и скрестила руки на груди.
После обеда прокурор объявила, что собирается вызвать еще одного свидетеля. Так и есть: вторым на свидетельскую трибуну поднялся не кто иной, как мой старый приятель мистер Поттс. Я как раз гадал, когда же его вызовут. Он выглядел таким же измученным, как и в тот последний день в «Кавенгрине». Конечно, он прихорошился, надел костюм, сшитый на заказ, и галстук, но это не меняло того факта, что выглядел он, словно пропустил утром рюмочку-другую. Впрочем, только я это заметил. Я лучше, чем кто-либо другой, знаком с тем, как меняется лицо мистера Поттса, когда он выпьет.
В зал тихонько вошла женщина, наверное супруга мистера Поттса, и встала позади зрительских кресел. Судя по выражению ее лица, она была крайне взволнована.
Сторона обвинения начала допрос. Вот тогда-то я и допустил глупейшую ошибку, из-за которой я, да и вы, если уж на то пошло, лишились части рассказа. Какой же я дурак. Тогда мне казалось, что все получится. Но надо было сначала подумать, а уж потом действовать. Но ведь я просто хотел, чтобы у вас было самое полное представление о ситуации.
Диктофон я спрятал во внутреннем кармане пиджака. Медленно и, как казалось, незаметно я сунул руку внутрь и нажал на кнопку записи. Тут я засомневался, попал ли я пальцем в нужное место, заглянул в карман и осторожно выудил оттуда краешек диктофона.
– Ребята, да у него диктофон! Стойте!
В мою сторону нацелился палец; и сам палец, и рука, и тело принадлежали американцу Дэйву, который вечно лез не в свое дело.
– Что случилось? – рявкнул, поднимаясь, судья.
Все посмотрели на американца Дэйва, а затем проследили за пальцем, направленным на меня.
– У него, у Гектора Харроу, в кармане записывающее устройство. Народ, да я сам видел. Это запрещено. В коридоре табличка висит. – Американец Дэйв с гордостью посмотрел на судью, словно ждал похвалы.
– Это правда, мистер Харроу? Вы записываете, что происходит в моем зале суда?
Я раскрыл рот, желая что-то ответить, но не сумел найти слов.
– Выйдите, оба.
– Я-то почему? Что я-то сделал? – гаркнул американец Дэйв.
– Покиньте помещение!
В коридоре судебный пристав попросил меня вывернуть карманы. Диктофон был там. Американец Дэйв торжествующе воскликнул, что он прав. Однако вернуться в зал суда ему не позволили. К приставу присоединился еще кто-то из сотрудников суда. Мужчина в костюме с сердитым лицом. Он попросил меня включить диктофон, чтобы прослушать запись. Я умолял его не делать этого, но он настоял.
Американец Дэйв наклонился и практически уткнулся мне в плечо подбородком, наблюдая, как я перематываю запись. Пришлось мне подчиниться и нажать на кнопку воспроизведения: раздался гулкий звук, характерный для мужского туалета. Я покраснел от унижения. За спиной хихикнул американец Дэйв; его теплое дыхание коснулось затылка, заставив меня поежиться. Потянулись самые долгие пятьдесят секунд в моей жизни – если не считать того момента, когда я обнаружил труп Бруно.
Тук-тук-тук!
…Мне разрешили выключить диктофон. Американец Дэйв нарочито громко захохотал и двинул кулаком мне в плечо.
– Ну что ж, теперь я не боюсь, что твоя книжонка выйдет лучше моей документалки.
В своих глазах он герой, конечно, но проблема в том, что никто больше так не думает.
– Кто, черт возьми, захочет читать твою глупую болтовню?
Я сгорал со стыда. Словно кто-то только что прочитал мой дневник. Я чувствовал себя совершенно беззащитным, уязвимым.
– Ладно, до скорого, приятель. – Американец Дэйв хлопнул меня по спине и пошел по коридору, все еще смеясь.
Сделав несколько шагов, он подпрыгнул и щелкнул каблуками. Как он при этом удержался, чтобы не завопить «и-и-и-и-ха», не представляю.
Судебные служащие не разрешили мне вернуться в зал. Меня попросту выдворили из здания. Как-то так складывается в последнее время, что мне запрещают ходить то туда, то сюда. После семидесяти четырех лет, которые я провел тихо и спокойно, я слегка в шоке, что окружающие вдруг стали относиться ко мне как к какому-то вредному старикашке.
Так что, прошу вас, простите меня за это неудобство. Я хотел поделиться новостями из зала суда, но, похоже, этого не произойдет. Надеюсь, вы не сильно разочаровались.
Ну все, я дома, в халате. Должен признаться, настроение у меня не очень. Такое ощущение, что я всех раздражаю. И эта затея с книгой меня беспокоит. Кажется, я переоценил свои силы. Хотелось бы, чтобы у романа был достойный финал, и вряд ли сцена, где я в домашней одежде пью чай, подходит для этого. Если интересно, чай с ромашкой. Успокаивает нервы.
Утром приедет Хелен, чтобы поддержать меня «в минуту душевной невзгоды», как она в шутку сказала. Надеюсь, она захватит пирожные и сумеет отвлечь меня от грустных мыслей. Хелен не планировала заезжать, но только я положил трубку, как она тут же перезвонила и сообщила, что заглянет ко мне в десять, чтобы подбодрить. Надо бы одеться поприличнее ради нее.
Пришла Хелен. Волнуется, что я грустный и будто бы даже похудел. Я повторяю, мне не грустно, просто устал. И сбросить пару кило мне не помешает, особенно с учетом всех коробок с пирожными, что она притаскивает.
Стоило ей переступить порог, как она принялась суетиться: наводить порядок, где не нужно, и зачем-то взбивать подушки, которые и так выглядят прилично. Не хочу показаться неблагодарным, но незачем так порхать вокруг меня. Вполне достаточно датских слоек с миндальными хлопьями. Как здорово, что она принесла целую коробку сладостей, и мы заварили чайник «Английского завтрака», чтобы сполна насладиться угощением.
На улице светит солнышко, так что мы уселись в саду, за столиком, – конечно, в тени. Две минуты на такой жаре, и я покраснею как рак. Ох, одно дело, когда тебя вышвыривают из зала суда во время разбирательства, и совсем другое – когда приходится терпеть взгляды, что сопровождают подобную сцену; чувствуешь себя так, словно тебя вывернули наизнанку. О моей выходке рассказали в новостях, в вечернем выпуске.
Хелен принесла макет книги в обложке, которую согласовало издательство. К счастью, они выбрали второй вариант. Выглядит неплохо. Честно говоря, сейчас, наверное, не самый подходящий для этого день. В любое другое время я был бы вне себя от радости, увидев, как мое творение воплощается в жизнь, но сегодня я веду себя как настоящий ворчун. Бедняжке Хелен приходится терпеть мое общество, хотя она слишком мила, чтобы сказать об этом; кроме того, она рада, что приехала. Вы ее не видите, но она одними губами произнесла: «Рада». Так ведь поступают хорошие друзья? Они всегда рядом, даже если ты ведешь себя как полный идиот. Хелен считает, что я переволновался из-за суда и написания книги и вот теперь пожинаю плоды недавнего стресса. Я слишком упрям, чтобы согласиться, но Хелен улыбается, прячась за чашечкой чая, потому что понимает, что права.
Надо было попросить какого-нибудь зеваку записать, что произошло сегодня во время слушания. Это идея Хелен. Потрясающая мысль, правда? Займусь этим завтра. По крайней мере, так у нас будет хоть какое-то представление, что творится в зале суда. Ведь именно это вам интересно; вряд ли вы хотите слушать мою болтовню о погоде. Предложу кому-нибудь фунтов пятьдесят… Ой, погодите, Хелен качает головой и указывает куда-то вверх.
Да ты что, шутишь?! Ладно, хорошо, сто фунтов в день за информацию. Надеюсь, за такие деньги мы получим достойный материал. Сколько экземпляров книги придется продать, чтобы возместить расходы?
Кого это нелегкая принесла? Кто-то стучит в парадную дверь. Кто это, черт возьми?! Единственный человек, чье присутствие я способен вынести сегодня, сидит со мной в саду. Не буду открывать.
Хелен пошла к двери. Возможно, она просто хотела отдохнуть от меня. Иногда она бывает чудаковатой и говорит, что я транслирую во Вселенную слишком много негатива. Мне кажется, о таком судачат только в столице. В наших краях никто не говорит о Вселенной или какой-то энергии. Если вы еще не догадались, у меня сегодня негативная энергетика. Это на меня совсем не похоже. Я, конечно, не из тех, кто носится как заведенный и стоит на голове, но обычно я в хорошем настроении, по крайней мере, в нормальном. Но сегодня я брюзга. Вот подходящее слово. И вот что я скажу: сейчас, когда в моем саду объявился мистер Поттс, уровень моего недовольства станет намного выше.
Мистер Поттс попросил выключить диктофон. Какая наглость с его стороны, однако. Хотя, полагаю, не мне его судить. Он притащился, подготовив речь. Прежде всего мистер Поттс извинился, и я его простил. Я убежден, что всякий раз, когда кто-то протягивает оливковую ветвь, чтобы помириться, следует принять извинения (если веришь в их искренность) и двигаться дальше. Близкими друзьями вы не сделаетесь, пожалуй, но хотя бы перестанете думать о конфликте.
Мне показалось, мистер Поттс говорил от чистого сердца. Он сказал, что обратился к психологу, чтобы решить проблемы с алкогольной зависимостью. Он читает книги по психологии и саморазвитию, как я и говорил. Мистер Поттс заявил, что не оправдывает свое поведение, однако, как он полагает, именно алкоголь стал одной из причин, по которой он сделал то, что сделал, – взял камеру и снял происходящее в «Кавенгрине». Он был не в себе. А еще он прельстился наградой, поэтому положил в конверт пачку денег и хотел вручить мне. Я отказался. Сказал, чтобы мистер Поттс забрал конверт, но только что обнаружил его на каминной полке, за часами. Пожертвую тогда эту сумму местному собачьему приюту или семье Бруно, если когда-нибудь ее найду.
Мистер Поттс обмолвился, что сегодня его первый день отказа от алкоголя. Даже сегодня утром он выглядел лучше, чем в те четыре дня в «Кавенгрине». Свежевыбритый, в красивой рубашке и брюках. Выглядит почти как раньше. Он признался, что и до заварушки с убийством любил выпить, но ему удавалось это скрывать. Не мое дело, и я, конечно, не хочу ставить его в еще более унизительное положение. Жизнь налаживается, и это все, что имеет значение. Он продал дом и снимает квартиру в Лидсе вместе с женой и сыном, пока не найдет новую работу. Сообщил, что едет на собеседование в отель в Манчестере. Думаю, переезд пойдет ему на пользу. Всегда говорят, что лучшее время для отказа от вредной привычки – это серьезные жизненные перемены. Помогает смена обстановки, что-то в этом роде.
Но в основном мистер Поттс хотел поговорить об Оливии, новобрачной. Он сказал, что прокручивает в голове все, что произошло в отеле, и убежден, что Оливия каким-то образом причастна к убийству Бруно. Признаюсь, я согласен. Вспоминаю разговоры, которые подслушал, и что-то тут не сходится.
Мистер Поттс сообщил, что вчера видел, как Оливия с мужем прятались за зданием суда. Они ругались. Мистер Поттс утверждает, что слышал, как Патрик выпалил: «Ты спрятала орудие убийства. Я не собираюсь идти туда и притворяться, будто мы ни при чем!»
Тут нас прервала Хелен. Она подумала, что, возможно, именно Оливия убила Бруно, потому что это у нее был с ним роман, а мать взяла вину на себя, чтобы защитить дочь от пожизненного заключения. В этом есть смысл. Зачем Бруно приезжать в «Кавенгрин» в день свадьбы Оливии, если у него интрижка с матерью невесты? Скорее всего, он нагрянул, чтобы помешать свадьбе.
Мы втроем судили да рядили, словно старые друзья. Время от времени я припоминал, что мистер Поттс мне не приятель, и слегка хмурился, но все же он сообщил весьма полезные сведения. Если, конечно, это правда. Мистеру Поттсу вряд ли стоит доверять, как оказалось. Но зачем ему направлять меня по ложному следу?
Итак, мы предположили, что Оливия убила Бруно, чтобы он не сорвал свадьбу. Или, может, на самом деле Бруно убил Патрик, узнавший об измене жены и движимый ревностью? На руках у присяжных есть все доказательства, чтобы упрятать Сью за решетку, но что, если мы все неправильно поняли?
Тсс! Надеюсь, меня не заметят. Вот почему говорю так тихо. Конечно, вы не услышите, да и шептать необязательно. Вокруг никого нет. Я в суде, опять в мужском туалете, записываю свои мысли перед заседанием. Нарядился я сегодня очень необычно для старины Гектора: надел черный джемпер, брюки и такого же цвета туфли. Словно вор-домушник, только неловкий и с больным тазобедренным суставом.
Формально я не нарушаю никаких правил. Служащие запретили мне возвращаться в зал суда. Они ничего не сказали о том, что мне нельзя находиться в самом здании. Так что я без труда проскочил через пост охраны. Признаюсь, я нервничал. Представляю, как чувствуют себя бандиты, которые провозят наркотики, когда их проверяет служба безопасности аэропорта. Но шоу, или в данном случае книга, должно продолжаться.
Хелен посоветовала мне прийти сюда и заплатить кому-то из зрителей. Я ответил, что было бы проще, если бы Хелен приехала и сама записала, что тут происходит, но она не хочет стирать границы между словами автора и редактора. Хорошо бы поручить это задание тому, кому доверяешь, но я понимаю, к чему клонит Хелен. Она не желает вмешиваться и слишком сильно менять мою историю.
Нервничаю. Ужасно волнуюсь. План состоит в том, чтобы издалека понаблюдать за толпой, собравшейся у зала суда, определить цель, а затем быстро обратиться к ней с предложением, пока никто не заметил моего присутствия. Я взял ручку и блокнот, плюс сто фунтов наличными. Если первый, кого я спрошу, не согласится помочь, спрошу еще кого-то, а потом уйду восвояси. Не хочу привлекать внимания и к тому же сомневаюсь, что действую в рамках закона. По крайней мере, уверен, что это вызовет неодобрение. Однако, на мой взгляд, это ничем не отличается от работы журналистов, которые приходят в суд и пишут статейки.
Ладно, скоро вернусь, доложу, как все прошло. Пожелайте удачи.
– Разве вам не запретили здесь появляться? – воскликнула одна из посетительниц судебного заседания, когда я обратился к ней с просьбой.
Я вежливо попросил ее говорить потише, но люди уже начали поворачиваться в нашу сторону. Она резко отклонила мое предложение, подчеркнув, что ходит в суд исключительно в качестве хобби; но если она будет записывать для кого-то, что происходит в зале суда, то ее увлечение превратится в работу, а ей этого не хотелось бы.
Желая поскорее закончить с этим, я мигом нашел того чудака, о котором я вам рассказывал, в джемпере с танцующей свиньей. Он обозвал мою идею «дерзкой донельзя», но с радостью принял плату за заметки. Надеюсь, наша затея сработает. Интересно послушать, что сегодня скажут в зале суда. После разговора с мистером Поттсом я склоняюсь к тому, что Оливия тоже участвовала в произошедшем, возможно даже более активно, чем ее мама. Но в конце концов, решение принимать присяжным. При отсутствии разумных оснований для сомнения и все такое.
Я сейчас в переулке за зданием суда. Именно здесь я договорился встретиться через пару часов со своим осведомителем, чтобы обменять деньги на информацию. Теперь, когда маятник запущен, у меня немного кружится голова. Надо убить время до встречи. Может, заскочу в «Маркс и Спенсер» за поло… И почему я раньше… а что она здесь делает?
Вот я и дома, в халате, с чашкой чая в руке. Надо все записать. Вы должны знать, что произошло.
Позади здания, наполовину перекрывая тротуар, стояли машины; слышался шум дороги неподалеку, но людей не было, только мы с Оливией.
Я посмотрел на нее: стоит в длинном зеленом платье и пинает камешки носком сандалии. Волосы собраны в хвост. Глаза красные и опухшие. Увидев меня, она нахмурилась и отвела взгляд. Но это не помешало мне направиться к ней, чтобы поздороваться. Подумалось, что тогда выдалась последняя возможность получить сведения для книги из первых рук.
Стоило мне приблизиться, как она развернулась и пошла прочь.
– Оливия, подождите! – крикнул я ей вслед.
– Оставьте меня в покое! – воскликнула она, ускоряя шаг и стремительно удаляясь.
Если бы не неровности в тротуаре, я бы ни за что не догнал ее, но тут Оливия зацепилась сандалией за трещину в бетоне и упала наземь, уронив сумку; та заскользила вперед, и содержимое разбросало во все стороны.
Подойдя ближе, я заметил ссадину у Оливии на колене и несколько порезов на ладонях. Она ничего не ответила, когда я спросил, все ли в порядке, и проигнорировала меня, когда я протянул руку, чтобы помочь ей подняться. Тогда я наклонился, чтобы собрать раскиданные по дороге вещи. Я успел подобрать лишь помаду и хотел было взять ручку, но тут тазобедренный сустав щелкнул и я повалился на обочину, с глухим стуком приземлившись между припаркованными машинами.
Оливия вскочила на ноги и помогла мне перебраться на тротуар; мы уселись рядышком на краю обочины, чтобы оправиться после падения.
– Знаете, а мама ведь невиновна, – произнесла она сдавленным голосом.
– Оливия, но она же призналась, – напомнил я.
Мы уставились на дорогу, стараясь не глядеть друг на друга.
– Она так сказала, чтобы защитить меня.
– Значит, вы убили Бруно? – спросил я.
Я понимал в тот момент, как дерзко это звучит, но знал, что возможности поговорить с ней больше не будет.
– Нет, – ответила Оливия, – но и она ни при чем. Это сделал кто-то другой, и ему все сошло с рук, – в ее голосе послышались сердитые нотки.
– А у кого был роман? – полюбопытствовал я.
– У меня, – отозвалась Оливия. – Но все закончилось, когда гражданская жена Бруно, Дебора, узнала об этом. Послушайте, Гектор, вы нам не поможете. Разве что это вы его зарезали, а теперь решили признаться. – Оливия развернулась и посмотрела на меня; я покачал головой.
– Оливия, вы же понимаете, как это выглядит со стороны? – протянул я.
– Если бы я убила Бруно, – выдохнула она, – я бы ни за что не допустила, чтобы мама понесла за это наказание. Его убил кто-то другой, и он был в этом отеле, и я собираюсь выяснить, кто именно.
Она запихнула оставшиеся вещи в сумочку, вскочила и в негодовании зашагала прочь по улице.
Я еще немного посидел на обочине дороги.
– Вот он! – внезапно из-за угла показались близняшки, сопровождаемые толпой фотографов.
Все они направились ко мне.
Скрыться я даже не пытался. Сустав дал сбой, и без посторонней помощи я бы не встал. Я сидел на тротуаре, совершенно беззащитный перед камерами, которые папарацци вот-вот грозились направить на меня.
Тут я заметил еще одну помаду Оливии, застрявшую под колесом машины. Крышка укатилась, ее нигде не было видно. Фотоаппараты щелкали все ближе, людские вопли становились все громче.
– Что вы здесь делаете, мистер Харроу? Разве вас не выгнали?! – закричал один из репортеров, щелкая камерой.
Близняшки уже топтались позади меня, стараясь попасть в кадр. Но я уставился в другую сторону. Слегка наклонившись, вытащил помаду Оливии из-под колеса. И тут меня осенило; озарение обрушилось на мозг, словно тонна кирпичей.
Сегодня же поговорю с Фионой.
Фиона только что нарушила правила отеля. Я попросил у нее телефон Оливии, и она нашла его в системе бронирования, переписала и отправила мне. Политика отеля категорически запрещает разглашать информацию о постояльцах, но, когда я рассказал Фионе все, что удалось выяснить, она сразу же дала мне номер. И пожелала удачи. Клянусь Богом, удача мне очень нужна.
Номер пролежал на столике около кровати целых два дня, пока я раздумывал, что делать. Если все пойдет по плану, невиновная женщина избежит тюремного заключения. Честно говоря, я уже не слежу за судебным разбирательством. На мой взгляд, это уже не имеет значения. Они хватаются за соломинку, а я твердо стою на ногах. В новостях видел отрывки из выступления защиты. Они ссылаются на отсутствие вещественных доказательств – отпечатков пальцев и тому подобного. Несомненно, это вызовет достаточно обоснованные сомнения у присяжных. Но время идет. Возможно, удастся сделать так, что дело будет закрыто еще до того, как присяжные приступят к обсуждению. И Сью меньше будет волноваться, ведь не надо будет ждать вердикта. Она невиновна, теперь я абсолютно уверен. Но кто поверит глупой болтовне старика, которого выгнали из зала суда? Никто, особенно когда женщина, дающая показания, признала вину в присутствии свидетелей. Мне нужны конкретные доказательства, чтобы передать их полиции.
Только что поговорил с Оливией. Сами понимаете, как я нервничал: расхаживал взад-вперед по саду в халате, с чашкой чая с мятой в одной руке и телефоном в другой. Она ответила после третьего гудка, что я посчитал счастливым знаком. Говорил я невнятно; на самом деле даже не уверен, что правильно сформулировал предложение. Я помолчал, сделал глубокий вдох, успокоился и произнес: «Это Гектор из „Кавенгрина“, мне нужно с вами поговорить».
Сперва Оливия разозлилась и велела оставить ее в покое. Но не повесила трубку. Очевидно, если бы она действительно хотела, чтобы ее не трогали, она закончила бы разговор. Я был настойчив. Сказал, что помогу вызволить ее мать из тюрьмы. Конечно, ее заинтересовало мое предложение. Но нельзя было говорить об этом по телефону. Я попросил ее приехать. Такие разговоры следует вести лично.
Как я уже сказал, мне нужны четкие доказательства. Что ж, я запишу нашу беседу с Оливией. Однако есть одна проблема: требуется, чтобы Оливия добровольно согласилась на запись разговора. Здесь Фиона была непреклонна: она заявила, что записывать чьи-то слова без разрешения совершенно незаконно и по этой причине услышанное нельзя будет использовать в качестве доказательства. Даже если бы я записал, как Оливия признается в убийстве, полиции это ничего не даст.
Черта с два она в чем-то признается, если догадается, что ее слова записываются. Непростая задача, но Фиона придумала неплохой выход. Она велела сказать мне: «Я включу диктофон, вы же не против?» – так, чтобы слова прозвучали как глупая шутка, как отсылка к моим недавним приключениям в зале суда. Пожалуй, это отвлечет ее от мыслей, что я на самом деле спрятал диктофон под книжкой с кроссвордами или, скажем, в чайнике. Она придет в одиннадцать. Как раз есть время принять душ. Если все будет в порядке, эта глава моего романа станет последней.
Оливия будет здесь с минуты на минуту. Любопытно, согласны? И волнительно. Я поставил на карту все, и если с Оливией не сложится, то я окажусь в весьма затруднительном положении. На самом деле, если все пойдет наперекосяк, книги не будет. Не стану публиковать историю, которая заканчивается тем, что за решетку попадает невиновная. Смотрите лучше тогда документальный фильм американца Дэйва. А я хочу показать вам полную картину. Хелен перепечатает наш с Оливией разговор.
Гектор. Кхе-кхе! Здравствуйте, я хотел сказать.
Оливия. Таксист понятия не имел, куда ехать, улочки такие узкие.
Гектор. Случается сплошь и рядом. Заходите, заходите.
Оливия. Я тут разоделась, конечно, не к месту, просто потом мы с Патриком и близняшками обедаем в Лидсе.
Гектор. Что ж, платье симпатичное, желтое. Присаживайтесь. Дать вам чашечку?
Оливия. Чашечку?..
Гектор. Чашечку чая.
Оливия. Да, конечно. Спасибо. Ваш дом такой… уютный. И живописный.
Гектор. Уверен, по сравнению с вашим особняком в Лондоне он просто крошечный. У вас, наверное, и винный погреб имеется, как в «Кавенгрине»? Я сам-то не любитель, у меня все та же бутылочка красного стоит за хлебницей, припрятана с прошлого года. Ну и конечно, на юге погода намного лучше.
Оливия. Я так удивилась, насколько здесь холоднее, даже летом. Хотя порой стоят ясные дни. Как сегодня.
Гектор. Готов поспорить, вам не терпится вернуться домой.
[Пауза.]
Гектор. Печенье хотите? Это овсяные, «Хобнобс», а эти с шоколадом, цельнозерновые.
Оливия. Нет, спасибо.
Гектор. Знаете, а разговор-то записывается, ничего? Ой, у меня все брюки в крошках.
Оливия. Э-э… ладно… поняла. Это вы о том, что было в суде.
Гектор. Не самый приятный момент в моей жизни.
[Пауза.]
Оливия. Гектор, зачем вы меня позвали?
Гектор. Мне надо вам кое-что рассказать; думаю, вернее, знаю, что это поможет освободить вашу маму.
Оливия. Продолжайте…
Гектор. Вы убили Бруно.
Оливия. Ну хватит об этом. А я-то поверила, что вы узнали что-то по-настоящему важное, что докажет невиновность моей матери.
Гектор. Узнал.
Оливия. Ладно, у вас есть доказательства?
Гектор. Ваша вина – мое доказательство. Оливия, ну же. Почему вы убили Бруно?
Оливия. Я…
Гектор. Оливия, пришло время сказать правду.
Оливия
Гектор. Мне и не нужно понимать. Но если мы будем действовать сообща, то сумеем освободить вашу мать. Нельзя позволять ей взять вину за ваш проступок. Это неправильно.
Оливия. Я знаю.
Гектор. Расскажете, что произошло?
Оливия. Что ж, хорошо, но, пожалуйста, не осуждайте меня. Все началось пять лет назад. Бруно преподавал у нас в университете. Несмотря на разницу в возрасте, мы подружились – оба обожали классическую поэзию. Дружеские разговоры о поэзии быстро превратились в дружеские посиделки с беседами о поэзии под бокал вина. По четвергам, вечером, мы встречались в крошечном винном баре, где было всего десять стульев и тускло горели лампы. Мы ели картошку фри с трюфельным маслом и пили то, что нам нравилось. Я предпочитала шардоне, а он – пино. Я всегда позволяла ему выбирать вино.
Выпив вина, мы отправлялись в джаз-бар, где растворялись в чувственной мелодии саксофона, глядя друг другу в глаза. Словно электрический разряд по телу. И конечно, он казался мне таким красивым. Мы без конца разговаривали и целовались в уголке джаз-бара. Я пыталась заманить Бруно к себе домой, но он всегда отказывался. Он старался быть дома к десяти. Вместо вечеров у нас были мимолетные встречи в его кабинете, в перерывах между лекциями.
Я знала, что Бруно тогда встречался с женщиной по имени Дебора. Он заверял, что отношения у них несерьезные и жениться на ней он не планирует. Они с Деборой снимали квартиру в Камдене, но по будням почти не пересекались, а выходные проводили с друзьями. Они редко оставались вдвоем, наедине.
У меня тогда никого не было, и, признаюсь, порой я давила на Бруно, чтобы тот бросил Дебору и остался со мной. Но его беспокоила наша разница в возрасте – почти сорок лет. У нас никогда не будет детей, говорил Бруно, а еще он боялся, что однажды мне надоест и я встречу кого-нибудь… Так и случилось.
Мы с Патриком познакомились в банке [название удалено по юридическим причинам], куда оба устроились на работу по окончании университета. Харизматичный, красивый – он мне сразу приглянулся. Но я не спешила бросаться в новые отношения. Я по-прежнему была счастлива с Бруно, пусть он не мог проводить со мной все время. Я заигрывала с Патриком: отвергала ухаживания, но при этом флиртовала с ним напропалую. Он бегал за мной по пятам, как щеночек. Но однажды, примерно через год после нашей встречи, Патрик сказал мне, что встретил кое-кого. До этого я никогда не задумывалась о своих чувствах к нему. Когда требовалось, он всегда был рядом. В тот день я затащила его в архив и поцеловала. Через полгода мы съехались, а еще через год он сделал мне предложение.
Понимаю, что звучит романтично, но просто хочу напомнить, что все это время я была с Бруно. Если честно, наши отношения закончились лишь тогда, когда Патрик сделал мне предложение. Бруно жутко ревновал, пытался вернуть меня… Он все рассказал Деборе и бросил ее. Но было слишком поздно. Я не раз повторяла ему, что все кончено. Но потом мы стали встречаться тайно, пытались как-то подвести итог нашим отношениям, но это всегда заканчивалось поцелуями.
Каждый раз после этого я чувствовала себя такой виноватой. Я действительно хотела провести остаток жизни с Патриком. Все еще хочу. С ним я счастлива. Он из хорошей семьи, мечтает о детях, впереди – успешная карьера. Но мне все равно было так тяжело, ведь, несмотря на все свои достоинства, Патрик – не Бруно.
День свадьбы приближался, и я все больше волновалась из-за ситуации с Бруно. Я перестала отвечать на его звонки и сообщения. Он угрожал, что придет на свадьбу и все выложит Патрику. Я очень переживала, но никому, кроме мамы, ничего не рассказывала. Только она знала, во что я вляпалась.
Мы обе держали ухо востро, когда приехали в «Кавенгрин», ожидая, что в любой момент нагрянет Бруно. Я пыталась выбросить эти мысли из головы, старалась воспринимать его слова как пустые угрозы, не более. Целую неделю я не получала от него вестей и надеялась, что он образумился и успокоился. Утром в день свадьбы я места себе не находила от тревоги. Однако до самого вечера я и понятия не имела, что Бруно уже в отеле.
Незадолго до первого танца с Патриком я получила сообщение от Бруно, в котором он писал, что прибыл в «Кавенгрин» и поселился в седьмом номере. Сказал, что хочет увидеться. Я попросила его подождать. Он пригрозил, что, если я не приду, сорвет свадьбу. Тогда я пообещала, что чуть позже тайком прокрадусь к нему в номер. Дверь на террасу он не запер, чтобы впустить меня.
После… ну, сами понимаете… после первой брачной ночи я накинула халат и выскочила из комнаты, пока Патрик спал. Я вышла на террасу и открыла дверь седьмого номера. Бруно ждал меня внутри с бокалом шампанского. Он поздравил меня, явно в насмешку, и осушил бокал залпом. Помню, как он поморщился от пузырьков.
Мы сели на край кровати; Бруно делал все, чтобы вернуть меня. Он смотрел таким взглядом, что я по глупости позволила ему поцеловать себя. Но я остановила его, пока мы не зашли слишком далеко.
Мне казалось, что Бруно надежный человек, настоящий мужчина, а мой муж, напротив, молодой и неопытный. Бруно умолял меня бежать с ним. Он схватил меня за руку и потянул к двери. Я извернулась и бросилась на террасу. Но тут Бруно подставил ногу, я запнулась и упала. Он перевернул меня и прижал к земле. Я сопротивлялась, но он был слишком силен, так что… я сдалась.
В ту минуту я поняла, что придется действовать иначе. Я сказала, что согласна сбежать, но только если на этот раз все будет правильно. Без Патрика и Деборы. Бруно согласился: он наконец-то получил то, что хотел.
Он поцеловал меня в губы. От поцелуя, последнего, мне стало дурно, но я постаралась не выдать эмоций. На мини-баре лежал нож; я заметила его, когда только вошла в номер. Нож для стейка; очевидно, остался после ужина. Мило улыбаясь Бруно, я подобралась к ножу поближе. Бруно собирал вещи; я схватила нож и спрятала за спину. Бруно раскинул руки, чтобы обнять меня. Он светился от счастья…
Я подошла к нему; чувствовала, как дрожат руки. Понимала, что это мой единственный шанс. Подобралась на удобное расстояние, взмахнула рукой и вонзила нож прямо в сердце. Глаза Бруно расширились, он схватился за грудь; кровь хлынула во все стороны. Я отскочила, чтобы меня не забрызгало. Человек, которого я так любила, упал замертво, и в этот миг мое сердце разбилось.
Нельзя было терять ни минуты. Я схватила Бруно за руки и потащила в ванную. Не знаю, что творилось у меня в голове; возможно, подумала, что если кто-нибудь заглянет в номер, то просто решит, что гость вышел. Потом я взяла айпад и нож и выскочила за дверь.
Вернувшись в номер, я запаниковала. Спустилась на первый этаж, завернула айпад и нож в полотенце и положила в ванну. Потом пробралась в кровать. Именно в этот момент Патрик проснулся, желая продолжения брачной ночи.
Гектор. И на этом все закончилось? Думали, убийство сойдет вам с рук?
Оливия. Надеялась. Рядом храпел Патрик, а я в ту ночь не сомкнула глаз. Все время думала, что будет, если окажусь в тюрьме. Я там не выживу. Особенно с учетом того, как выгляжу и говорю. Решила, что ни за что не отправлюсь туда, поэтому стала продумывать план, как избавиться от орудия убийства.
Гектор. Но сперва вы отправились на послеобеденный чай?
Оливия. Да, сперва на чай. Я словно оцепенела, но надела белое струящееся платье, поправила волосы, накрасила губы розовой помадой. Я убила человека и, казалось, больше не заслуживаю ни секунды покоя. Патрика мучило похмелье, он искал обезболивающее. Я помнила, что видела таблетки на первом этаже, поэтому спустилась туда, заверив Патрика, что хочу провести остаток жизни, заботясь о нем.
В ванной я через айпад отправила вам сообщение на стойку консьержа, попросив принести лед в седьмой номер. Меня охватило чувство вины. Я хотела, чтобы кто-нибудь нашел Бруно и он, по крайней мере, больше не лежал там один.
Гектор. А что вы подумали, когда я в полном ужасе вбежал в «Лавандовые тарелки»?
Оливия. Вы были в исступлении и едва дышали. И я единственная во всем ресторане знала почему. Я переживала за вас, но все же обрадовалась, что Бруно больше не лежит там мертвый, втайне от всех, что теперь все знают, что беднягу прикончили. Меня даже обрадовало, когда приехали полицейские, чтобы восстановить справедливость и найти того, кто убил моего бывшего любовника. Следовало лишь убедиться, чтобы не я в конечном счете понесла наказание.
После чая я рассказала все маме. Как поступила бы практически любая мать, она пообещала защитить меня, несмотря ни на что. Мы вместе продумали версию, что я убила Бруно, защищаясь, но я-то знала, что он на меня не нападал. Маме я сказала, что в какой-то момент я потеряла самообладание и зарезала своего любовника.
[Тут Хелен остановила запись и спросила, почему тогда в саду, как сказал Гектор, Оливия твердила маме, что она этого не делала. Гектор ответил, что не знает, что имела в виду Оливия. Он предположил, что они, возможно, репетировали, как именно будут лгать следствию.]
Оливия. Ситуация осложнилась, когда мы с мамой вернулись в номер для новобрачных. Патрик обнаружил орудие убийства в ванной; пришлось выкручиваться. Так, я сказала Патрику, что мама убила Бруно, что это была самооборона и что он угрожал предать огласке их роман. Мама забеспокоилась, когда я произнесла это, но подыграла. Итак, все это время Патрик верил, что мама встречается с Бруно. И как мой муж, он обещал защитить нас обеих.
Гектор. И что вы чувствуете сейчас, зная, что, если спасете мать от тюрьмы, Патрик узнает о вашей измене?
Оливия. Я опустошена. Я любила и Бруно, и Патрика, а теперь потеряла обоих.
Гектор. Жалеете о чем-нибудь?
Оливия. О многом. Жалею, что не порвала с Бруно еще тогда, когда между нами не было ничего серьезного. Жалею, что мне не хватило мудрости понять: он никогда не бросит Дебору ради меня. Жалею, что не вычеркнула Бруно из жизни, встретив Патрика. Но больше всего я жалею, что решилась на убийство. В ту ночь казалось, что это единственный способ освободиться. Бруно не хотел меня отпускать, и я вдруг подумала: убью его – и он исчезнет из моей жизни, а Патрик не узнает об измене. А теперь вот он, конечно, узнает все.
Патрик хотел позвонить знакомым адвокатам, чтобы они помогли нам выбраться из кошмара, в котором мы очутились, но я убедила его, что об этом никому нельзя рассказывать. Мама согласилась, о чем, думаю, теперь жалеет.
План заключался в том, чтобы как можно дольше притворяться, что все в порядке. Полиции мы ничего не сказали. Но у нас в номере все еще хранилось орудие убийства. На третий день стало ясно, что полиция собирается обыскать нас. Пора было действовать. Патрик следил, чтобы никто не заметил, как мы с мамой прятали нож. Уверена, когда он все узнает, поймет, как глупо с его стороны было помогать мне. Надеюсь, у него не возникнет серьезных проблем с полицией.
Ранним утром Патрик, в халате, вышел в сад, чтобы убедиться, что поблизости никого нет, и по его сигналу мы взяли нож, айпад и ботинки, завернули в полотенце и направились к центру лабиринта; каждый раз, сворачивая в тупик, мы вздрагивали, боясь столкнуться с другими постояльцами.
Когда мы добрались до центра лабиринта, я положила сверток на землю, схватила маму за руку, и мы побежали назад, ощущая, как кипит от адреналина кровь. Избавившись от улик, я вздохнула с облегчением, и мама тоже. Но, оглядываясь назад, вижу, что мама перепугалась, поняв, во что ввязалась. Какая же я эгоистка. Но не думала, что так получится. Ну, теперь вам все известно. Что дальше?
Гектор. А дальше мы напечатаем книгу, выставим ее на прилавки, а виновная окажется за решеткой, где ей самое место.
Поверьте, я прекрасно понимаю, как вы удивляетесь, читая эти строки. Но видите ли, требовалось, чтобы финал выглядел убедительно. На прошлой неделе Хелен отправила издателям окончательный вариант. Но боюсь, роман не завершен. Сейчас ко мне приедет Хелен, мы поболтаем и вместе представим вам, как все было на самом деле. За последний месяц Хелен проделала грандиозную работу. На днях мы шутили, как забавно получается: кто-то прочтет мою книгу в отпуске, лежа у бассейна, или в поезде по дороге на работу, просто в качестве развлечения, а ведь я описал крайне напряженный период своей жизни. Для вас же это просто еще одна книга, о которой вы очень скоро забудете.
Пока жду приезда Хелен, расскажу, чем мы тут занимались. Не так много времени прошло с тех пор, как я с вами разговаривал в последний раз. Вообще-то, процесс по делу Сью все еще продолжается. Судя по тому, что передавали в новостях, заключительные выступления сторон состоятся на этой неделе. Но в целом, это уже не принципиально. Дата важна только потому, что я хочу выпустить «Консьержа» в свет, как только закончится разбирательство, если не раньше. От Оливии я ничего больше не слышал, впрочем, на это я и не рассчитывал. Насколько мне известно, она сбежала в Испанию, но люди все равно узнают правду, когда выйдет книга.
Все, что вы прочли, напечатала милая Хелен, а потом над текстом изрядно потрудились редакторы. Команда издательства работала день и ночь, чтобы закончить роман, дай Бог этим людям здоровья. Концовка им понравилась. Решили, что это довольно интересный сюжетный поворот – изобличить Оливию как настоящую преступницу и благодаря такому уникальному ходу книга завоюет читательскую любовь. Даже если продастся всего один экземпляр – при условии, что его приобретет детектив Радж или кто-то из Йоркширской полиции, – я буду вне себя от радости.
Хелен призналась, что ей очень понравилось вновь поработать над произведением. Она на пенсии и скучает по прежней жизни. Понимаю. Именно Хелен руководила всем процессом. Думаю, она считает, что мне срочно нужны деньги и поэтому мы так торопимся с печатью. Мне-то всегда казалось, что неплохо бы выпустить роман под Рождество; моя история под елочкой – звучит заманчиво. Но книга выйдет задолго до Рождества.
А вот и Хелен; слышу, как открылась калитка. Сделаю так: положу диктофон на стол, и потом вы прочтете все, о чем мы говорили. Так будет проще, а то, если начну пересказывать наш диалог, обязательно что-то упущу.
Гектор. Под запись: говорю, что Хелен тут. Ага, хихикает над моими словами. Ничего, что я с диктофоном?
Хелен. Ничего, Гектор, все в порядке. Кстати, доброе утро.
Гектор. Чтобы описать обстановку: Хелен одета в сиреневую блузку и светло-голубые джинсы. И как приятно, что она держит в руках коробку из пекарни «Мод».
Хелен. Прекрасное описание, Гектор. Ты теперь настоящий профессионал! Я взяла ноутбук, но, если честно, не представляю, какой еще финал может быть у твоей истории. Издательству нравится все как есть. Текст уже готов, так в чем же дело?
Гектор. Да-да, понимаю, прости, что доставил столько хлопот. Но я вспомнил еще пару деталей, которые имеют решающее значение для истории. Помоги, пожалуйста, собрать все воедино, а то в голове все мысли перепутались.
Хелен. Что ж, выкладывай, Гектор. Давай, время – деньги. Передай мне нож для пирога. Подумала, хорошо бы в этот раз попробовать тарт с маракуйей и лимонную меренгу.
[Пауза.]
Гектор. Вот, пожалуйста. Благодарю, Хелен. Спасибо за помощь с романом. Мы оба понимаем, что без тебя я бы не справился.
Хелен. Всегда пожалуйста, Гектор. Мне было очень приятно.
Гектор. Садись вот сюда, на диван. Чаю?
Хелен. Да, пожалуйста. С кусочком лимонной меренги будет просто восхитительно. Как ты знаешь, это мой любимый десерт.
Гектор. Знаю.
Хелен. Итак, о чем же ты забыл рассказать в книге?
Гектор. Дело тут непростое, Хелен. Мы с тобой давние друзья. Но вот уже примерно неделю, как я понял, что пишу не свою историю.
Хелен. Бога ради, Гектор, о чем ты?
Гектор. Я догадался, что составляю тебе алиби.
[Пауза.]
Гектор. На диктофон: Хелен перестала резать пирог и нахмур…
Хелен. Да хватит уже про свой диктофон, Гектор! Я понятия не имею, о чем ты. Мне – алиби?
Гектор. Да, алиби. Вот почему ты так настаивала, чтобы я написал книгу, и поэтому же обещала помочь и сказала, что, как только закончу, ты приложишь все усилия, чтобы опубликовать наш роман и выставить Оливию убийцей.
Хелен. Но мы же друзья, Гектор. Я подумала, что тебя очень обрадует возможность рассказать свою историю, и была готова помогать как только могу. К тому же, ты знаешь, я обожаю книги, и мне показалось, что история у нас получится просто отличная.
Гектор. Может, так оно и есть, Хелен. Но проводить столько времени со старым брюзгой вроде меня безо всякой выгоды…
Хелен. С тобой есть о чем поговорить, Гектор. И мне нравится работать с начинающими авторами, помогать им встать на ноги.
Гектор. И мне все было по душе. Но я твердил, что хочу написать правдивую историю. А сейчас это не так. Книга не окончена.
Хелен. Прости, Гектор, но я совсем запуталась. Книга окончена. Сью предстала перед судом. Она призналась в убийстве, чтобы защитить дочь, которая на самом деле зарезала Бруно, как и говорится в последней главе. Лучшего финала и придумать нельзя.
Гектор. Вот только Оливия не убивала Бруно.
Хелен. Она… она не убивала?
Гектор. Нет. Его убила ты.
Хелен. О чем ты, Гектор? Совсем спятил!
Гектор. Я тоже сперва так подумал. Но недавно, когда мы редактировали книгу, ты упомянула кое-что, из-за чего картинка начала потихоньку складываться. Помнишь, я подслушал разговор между Сью и Оливией и новобрачная настаивала, что не имеет никакого отношения к убийству? Она говорила правду, но мать ей не верила.
Хелен. И что же такого я сказала, что ты вдруг вздумал свалить вину на меня? Меня там даже не было.
Гектор. В том и дело, что была, Хелен. Две недели назад, во вторник, мы сидели тут и обсуждали некоторые детали, касающиеся книги. Я ел ванильный торт, а ты – шоколадный. Мы говорили о гостиничном саде, описывали, как он выглядел, и ты предложила добавить штрих, о котором я уж точно раньше не говорил. Ты сказала, надо упомянуть, что розы обрезали, оставив лишь стебли.
Хелен. И я вдруг убийца? Потому что заговорила о розах?
Гектор. Откуда тебе было знать, что накануне утром розы обрезали из-за грибка под названием «ботритис серый»? Считается, что зараза возникла потому, что за пару недель до свадьбы установилась необычайно дождливая погода. Ты никак не могла об этом услышать. Об обрезке роз было известно лишь мне да садовнику. Но каким-то образом ты оказалась в курсе.
Хелен. Бред какой-то! Гектор, я пошла. Сообщи потом, что надумал насчет книги.
Гектор. Сперва я не придал этому значения, но потом Оливия упомянула, что Бруно жил с кем-то десять лет, но так и не сделал предложение, и я вспомнил: ведь у тебя с бывшим было то же самое. Ты вечно жаловалась Джози, что вы все никак не поженитесь, – сестра мне рассказала. И я вспомнил кое-что еще. Вспомнил, как вы останавливались в отеле.
Хелен. Чушь! Я никогда не была в «Кавенгрине».
Гектор. Нет, была. Фиона проверила в системе. Там отмечено, что около восьми лет назад ты провела в отеле две ночи вместе со спутником. Вы отмечали годовщину, два года вместе.
Хелен. Ах да, конечно! Теперь я вспомнила. Гектор, ну это же мелочи, забыла, бывает.
Гектор. «Кавенгрин» не забудешь. И тогда я подумал: мне в память накрепко впечатываются лица людей, но иногда из головы вылетает, где именно я их видел.
Хелен. О чем ты?
Гектор. О покойном, о Бруно. Ты встречалась именно с ним.
Хелен. Ты все неправильно понял, Гектор.
Гектор. Помню наше знакомство с Бруно. Все это время я думал, что он, возможно, какая-то знаменитость, может, мелькал на экранах телевизоров. Но когда я наконец сообразил, кто это, то понял, что должен снова поговорить с Оливией.
Хелен. А как же запись разговора? Она же призналась в убийстве.
Гектор. Инсценировка. Подделка.
Сначала я действительно хотел пригласить Оливию, чтобы разоблачить ее и написать концовку книги. Но когда Фиона подтвердила, что ты бывала в «Кавенгрине», на меня нахлынули воспоминания и созрел новый план.
Оливия приехала, и я сообщил ей все, что знал, и показал твое фото. Она подтвердила, что вы с Бруно встречались, и сообщила, что ты заявилась к ней за неделю до свадьбы, угрожая рассказать всем про их роман. Ты знала, что они снова сошлись в прошлом году, и, когда Бруно бросил тебя ради нее, ты разозлилась. Предполагая, что Бруно попытается сорвать свадьбу Оливии, утром ты прокралась в его номер в «Кавенгрине» и убила его.
Ты помнила, что на террасе нет камер видеонаблюдения. И именно ты пришла ко мне с идеей написать книгу, чтобы на ее страницах изложить фальшивую историю – твое алиби. Вот почему ты попросила изменить твое имя, чтобы втайне стать соавтором, да, Дебора?
[Примечание Гектора: Пожалуй, следует упомянуть, что последнюю главу напечатала Фиона. Большое ей спасибо. Она предложила помочь мне с книгой, что весьма любезно с ее стороны. А еще на прошлой неделе я пригласил Фиону на свидание, и она согласилась. На самом деле эта новость не имеет отношения к истории, но я подумал, следует сообщить вам, читателям, что, несмотря на убийство, моя жизнь налаживается. Не беспокойтесь обо мне. Все хорошо.]
Хелен (Дебора). Но Оливия признала вину! У нас есть запись, и мы передадим ее в полицию.
Гектор. Как я уже говорил, это неправда. Постановка. Оливия согласилась поучаствовать только ради того, чтобы разоблачить тебя. Она упомянула немало деталей из собственной жизни, чтобы сделать историю правдоподобнее: рассказала правду об отношениях с Бруно, о том, как пробралась в его номер, чтобы увидеться с ним в ночь убийства, как пришлось сочинять байку для мужа о связи Сью с Бруно, чтобы супруг помог ей избавиться от ножа, который ты подбросила в номер молодоженов. Во время беседы я включил еще один диктофон, и вот на нем весь наш диалог с Оливией полностью – с той частью, где мы обсуждаем, как построить разговор так, чтобы ты ничего не заподозрила. Оливия также записала все на свой телефон. Надо было, чтобы ты поверила: это конец и ты вне подозрений. Оливия мне помогла.
Хелен (Дебора). Да как ты мог так со мной поступить!
Гектор. Разумеется, ты наверняка спрашивала себя: почему Оливия созналась в преступлении, которого не совершала? Не верится, что ты так и не обратила внимания на нестыковки и пробелы в ее версии. Как редактору, тебе следовало бы задать вопросы. Но ты не задала. Ты так отчаянно стремилась вывести слово «Конец» и запечатлеть признание Оливии на страницах нашей книги, что даже не поинтересовалась, почему она не смогла описать, о чем думала, когда тащила тело в ванную, не говоря уже о том, что не сумела ничего толком рассказать про ботинки или айпад. Может, объяснишь читателям?
Хелен (Дебора). Ты обманул меня, Гектор!
Гектор. Прости, Деб. Но пришло время раскрыть правду. Полиция уже едет, так что, может, расскажешь все сейчас? Ну давай же. Подари «Консьержу» финал, которого он по-настоящему заслуживает.
Хелен (Дебора). Он бросил меня, Гектор. Любовь всей моей жизни, он ушел от меня к женщине на сорок лет моложе его. Меня растоптали, унизили – и, конечно, я пришла в ярость.
Когда он заявил, что поедет в «Кавенгрин», чтобы сорвать свадьбу, я поняла: это мой шанс. Я отправилась сюда с намерением убить Бруно. Вспомнила, как ты однажды упомянул, что на террасе нет камер видеонаблюдения, поэтому в пять утра пробралась в лабиринт в саду и просидела там, наблюдая за отелем: я знала, что в шесть часов Бруно выкуривает сигарету, а затем принимает душ, соблюдая это правило неукоснительно. Целый час я таращилась на остриженные розы. А потом Бруно вышел на улицу покурить, заодно продемонстрировав, где именно остановился. Я подождала немного и стремглав побежала к его номеру. Когда Бруно появился из душа, я уже поджидала его с ножом. Он не успел произнести ни слова, как я вонзила нож ему в грудь, целясь в сердце. Он попытался схватить меня за запястья и оттолкнуть, но было слишком поздно, силы оставили его.
Бруно упал на колени и в отчаянии посмотрел на меня. Я взглянула ему в глаза напоследок и, наблюдая, как он угасает, не почувствовала ровным счетом ничего. Когда он наконец умер, я испытала огромное облегчение. Но требовалось отвести от себя подозрения.
Гектор. И ты решила подставить невесту?
Хелен (Дебора). Я хотела, чтобы она страдала так же, как я. И я понимала, что будет нетрудно представить все так, будто убийца – Оливия. У нее был мотив. Однако я не ожидала, что ее мать возьмет вину на себя. Не того я добивалась.
Гектор. Расскажи, как ты это сделала, Дебора.
Хелен (Дебора). Гектор, не думаю, что готова…
Гектор. Слишком долго ты хранила молчание. Разве не хочешь выговориться, снять камень с души?
Хелен (Дебора). Ну, теперь, когда ты поймал меня с поличным, выбора нет. Извини, наверное, это не смешно.
Гектор. Мы подошли к развязке, Деб. Не прояснишь нам детали?
Хелен (Дебора). На дверь я повесила табличку «Не беспокоить» и решила подождать в номере до трех дня: я знала, что в «Лавандовых тарелках» в это время подают чай. Я там бывала, когда останавливалась в отеле много лет назад. А еще я выяснила: если с момента гибели проходит больше восьми часов, судмедэкспертам сложнее определить точное время смерти. Так мне было проще подставить Оливию.
Два с лишним часа я просидела на краешке кровати, уставившись на тело. Когда лицо Бруно окостенело, я отволокла труп в ванную. Невыносимо было видеть его таким. Тебе еще повезло, что я так поступила. Если бы я не оттащила тело Бруно, ты, Гектор, сидел бы сейчас в тюрьме.
Гектор. Повезло? Хм…
Хелен (Дебора). Понимаешь ли ты, каково это – целый день просидеть в одной комнате с мертвецом? Нет, куда тебе. Это ужасно. Как будто рядом с тобой привидение.
Гектор. Деб, ты же убила человека. Не удивлюсь, если призрак Бруно будет преследовать тебя.
Хелен (Дебора). Около трех я услышала голоса за дверью; оказалось, что гости, оживленно переговариваясь, направились в «Лавандовые тарелки». Я поглядела в глазок: она – Оливия – шествовала по коридору под ручку с новоиспеченным супругом. Их сопровождали, по-видимому, друзья жениха. В какой-то момент мне захотелось выскочить и прикончить ее, но нужно было держать себя в руках. Я подождала еще пятнадцать минут, убрала табличку «Не беспокоить» и отправила сообщение с айпада, попросив принести ведерко со льдом. Понимала, что труп обнаружишь именно ты.
[Примечание Гектора: Тут я выключил диктофон и вышел из комнаты. Конечно, на всякий случай устройство я взял с собой. Отправился на кухню отдышаться. Чайник по-прежнему был горячим, поэтому я заварил еще чая. Дебора – Хелен для вас – много значила и по-прежнему значит для меня, но именно тогда я понял, что она мне не друг. Подстроить все так, чтобы я наткнулся на труп, прекрасно понимая, что это зрелище будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь! Ее совсем не заботили мои чувства. Я даже предполагал, что Дебора убежит, пока я завариваю чай, но, когда вернулся в гостиную, она все еще сидела там.]
Хелен (Дебора). Прости, Гектор, но именно ты должен был обнаружить труп. Я понимала, что тебя никогда не заподозрят, а все слышанное и виденное тобой в отеле натолкнет полицию на мысль, что преступление совершила Оливия.
Гектор. Но меня все же заподозрили, Деб. И на четыре дня моя жизнь превратилась в настоящий ад. Меня обозвали убийцей. В отеле, которому я посвятил последние пятьдесят с лишним лет.
[Гектор трижды стучит по голове.]
Хелен (Дебора). Гектор, перестань. От стука плохие воспоминания не исчезнут. И я вовсе не хотела, чтобы из-за меня у тебя были проблемы.
Гектор. И что ты придумала, чтобы выставить Оливию виновной?
Хелен (Дебора). В последний раз, когда я видела Бруно, он одолжил мой ноутбук, чтобы позвонить кому-то по работе. Почему-то его телефон синхронизировался с моим устройством, и я стала получать электронные письма, адресованные Бруно. В основном всякая скукота: информация по работе и счета. Но вечером в день свадьбы Оливии в переписке всплыло ее имя. Бруно и Оливия обменивались сообщениями. Он сказал, что приехал в отель и хочет увидеться. Она умоляла его уйти, но, когда он отказался, пообещала, что придет к нему в комнату после полуночи. Ночью, примерно без четверти два, Бруно получил еще одно электронное письмо от Оливии, в котором она писала, что ей приятно было увидеться, но ему следует двигаться дальше. В конце письма она написала: «Я всегда буду любить тебя». Все складывалось почти идеально. Думала, полиция найдет переписку, арестует Оливию – и на этом все. Не ожидала, что детектив Радж окажется таким некомпетентным. Я все спланировала так, чтобы следствие вычислило преступника в два счета. И слава богу, мне удалось подбросить орудие убийства в ее комнату.
Гектор. Ох, Деб…
Хелен (Дебора). Да, знаю. Понимая, что всего через пару минут ты постучишь в двери, я схватила нож, айпад, выскочила на террасу, домчалась до номера для новобрачных и заглянула в окно, чтобы убедиться, что там по-прежнему никого нет. К счастью, дверь была не заперта. Я скинула свои заляпанные кровью ботинки и вошла. Ботинки, айпад и нож сложила в ванну и накрыла полотенцем. Задумка состояла в том, чтобы улики обнаружили достаточно быстро. Идеальное место, чтобы спрятать орудие убийства у всех на виду. Потом я босиком побежала через сад. Странно, что никто меня не увидел; я сумела выбраться через заднюю калитку совершенно незамеченной. Все складывалось просто великолепно.
Гектор. До сегодняшнего дня.
Хелен (Дебора). Да. Именно.
Гектор. Ты не думала, что коллеги из издательства сумеют сложить два и два и догадаются, что книга, которую ты помогла мне написать, на самом деле рассказывает о гибели твоего возлюбленного?
Хелен (Дебора). Я их с ним не знакомила. Никто его никогда не видел. У него была своя жизнь, у меня – своя.
Гектор. Стоило просто его отпустить. Необязательно было убивать.
Хелен (Дебора). Да, знаю. И поверь, я старалась удержаться. Но как же хотелось, чтобы он поплатился за свои поступки… Как только мне в голову закралась мысль, что хочу прикончить его, я поняла, что так и будет. Он выставил меня полнейшей дурой.
Гектор. Это не причина лишать человека жизни.
Хелен (Дебора). Когда как. В данном случае – причина. По крайней мере, для меня.
Гектор. И кто бы мог представить, что я, простой пожилой консьерж, смогу разобраться в этом?
Хелен (Дебора). Ты умнее, чем думаешь, Гектор.
Гектор. Кажется, подъехала машина. Похоже, прибыли наши друзья.
Хелен (Дебора). Полиция. Ах да. Что ж, полагаю, это конец.
Гектор. Думаю, да. Береги себя, Деб.
Хелен (Дебора). Захватывающее приключение у нас получилось, Гектор. Думаю, у тебя в руках бестселлер.
Гектор. Пойду, пожалуй, впущу полицейских. Готова?
Хелен (Дебора). Да, насколько возможно.
Гектор. Но напоследок, Деб, пока ты еще здесь: почему ты вдруг так разоткровенничалась?
Хелен (Дебора). Ты же знаешь, Гектор, ради хорошей книги я готова на все. И теперь наш роман обрел финал, которого заслуживает.
Ненавижу иллинойских нацистов.
© Н. В. Орсаг, перевод, 2025
© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025
Издательство Азбука®
В дверь стучат.
Оли́во не реагирует, так и остается лежать, натянув одеяло до подбородка и закинув руки за голову.
Он знает, это она. Поэтому не отвечает и продолжает созерцать потолок. Говорить «минутку», «не сейчас» или «хочу побыть один» бесполезно – все равно войдет.
Так что он молчит, и она входит: босая, бритоголовая, крепкого сложения, в своей синей спецовке –
Оливо уверен, сейчас она уставится на него своими рысьими –
– Ну что, головастик, сдрейфил?
Оливо молчит.
– Ты здесь уже семь месяцев, головастик-отшельник, а все еще не понял, что в час дня нужно быть в столовке?
– Я не хочу есть.
– А кому какое дело – хочешь или не хочешь? Все за столом… – И она взглянула на запястье, словно там были часы. – Уже тринадцать минут. Это значит, что сейчас Гектор придет звать тебя на обед, а ты говнишься, головастик-прогульщик.
Оливо молчит, уставившись в потолок.
Она подходит к нему, ступая босиком по зеленому линолеуму бесшумно, словно кошка, идущая по спортивному залу. И так усаживается на кровать, что Оливо не может даже шевельнуть ногой под одеялом.
– Скоро Гектор явится-а-а! Давай ищи причи-и-ину! – напевает она. – Чтобы Му-у-унджу с тебя шкуру не содра-а-ал.
Оливо продолжает неотрывно смотреть на потолок. В книгах и фильмах там всегда находится какое-нибудь пятно, напоминающее главному герою корабль, лошадь, картину Караваджо[297] или детскую игрушку, и это говорит о том, какой он, этот герой, ранимый, забавный, глубокий и мечтательный человек.
А над Оливо потолок белый, практически без изъяна, если не считать длинную ровную трещину, тянущуюся от светильника к стене. На нее можно пялиться часами, и она напомнит тебе лишь прямую на плоскости, соединяющую точку «А» с точкой «Б», из Евклидовой геометрии,
– Снова мозги себе трахаешь, головастик Роршах?[298] Но тебе повезло: у тебя есть Аза. Пока ускоряешь свои нейроны, мне как раз пришла в голову кое-какая идейка. Интересно? Рассказать?
Оливо знает: стоит ему лишь чуть-чуть перевести взгляд, как он увидит ее смуглую гладкую кожу, маленькие ноздри с кольцом-пирсингом, ямочки на щеках, легкий пушок над губой и небольшой шрам на правой брови. Как же ему неловко оттого, что она смотрит на него так близко; он тысячу раз говорил об этом, но Азе плевать. И она делает так всегда, когда захочет.
– Ну что, интересно, какая идейка-то, тормознутый головастик?
– Угу, – сдается Оливо, едва кивая в знак согласия, чтобы Аза не сильно радовалась.
– Так вот, слушай меня. Знаешь, кого было бы видно человеку, глядя на тебя в эту минуту?
– Кого увидел бы человек, посмотрев на меня?..
– Хорошо-хорошо, головастик-Т9! Кого увидел бы человек, посмотрев на тебя в эту минуту? Скажу тебе: увидел бы шестнадцатилетнего тощего подростка, бледного, как труп. Кузнечика в шерстяной шапочке – локти торчат, скулы выпирают, лоб как у неандертальца, зрачки расширены, сердце еле бьется, кожа ледяная и руки дрожат. Что получается?
– Что получается?
– Получается, если скажешь Гектору, мол, у тебя холера, бубонная чума или что-то в этом роде, он тут же купится!
Оливо бросает на нее взгляд:
– Я просто не хочу есть, и все.
Их лица уже совсем рядом, и Аза внимательно изучает его.
– Знаешь, ты прав! – заключает она. – Не сработает, потому что ты всегда выглядишь так, будто уже одной ногой в могиле! И тебе ничего не остается, как признаться Гектору, что боишься Мунджу! А что плохого в том, чтобы бояться Мунджу? И я боялась бы, если бы сдала его, как сделал ты.
– Никого я не сдавал! – Оливо произносит это на децибел громче.
– Ну, тогда пойди и объясни это своему приятелю Мунджу! Может, пока он будет сдирать с тебя шкуру, сумеешь между воплями переубедить его. Послушай свою Азу! – И она слегка хлопает Оливо по коленке, укрытой одеялом. – Расскажи Гектору, как реально обстоят дела. Он чуткий. Чуткий и добрый. Я знаю, мы же с ним встречались.
– Да не встречались вы никогда. – И тут Оливо впервые смотрит на нее. – Скажу, что просто не хочу есть. И точка!
– Как знаешь, – пожимает девушка плечами.
Оба некоторое время молчат. Аза разглядывает комнату так, будто никогда раньше не видела кровать Оливо, пару жалких постеров на стене и другую кровать, на которой все эти семь месяцев никто не спал –
Между кроватями стоит старый письменный стол белого цвета. На нем кто-то нацарапал вялый пенис, «Люблю SferaEbbasta»[299] и фразу: «Звезда всегда одинока, ведь думает лишь о том, чтобы
Из приятного только стеллаж с личными книгами Оливо. Их шестьсот двадцать семь, кроме шести, взятых в городской библиотеке и ста двадцати семи из других библиотек, позаимствованных, но так и не возвращенных. Тринадцать осталось от прежних обитателей комнаты, и они в основном о футболе, прическах, о том, как сделать бомбу из того, что лежит под мойкой, и как достичь успеха в шоу-бизнесе, не слишком часто совершая то, в чем потом будешь раскаиваться.
Несмотря на книги, комната в целом выглядит безнадежно, как тот мешок с мусором, что рвется, когда ты уже в паре метров от бака.
Может, из-за неонового света и зеленого линолеума, а может, из-за мебели, пожертвованной кем-то после смерти тети. Все это вещи – переданные в дар без любви, о них и потом мало заботились –
– Какие глубокие мысли, головастик Фосколо![301] – произносит Аза. – Знаешь, я едва не перепугалась, решив, что это последние твои мысли.
– Не последние они!
– Прав. После того как Мунджу размозжит твою драгоценную башку, головастик Сваровски[302], ты еще сможешь мямлить что-то вроде «ба, бу, ню, ню, хрям, ням, ду-ду-ду… обделался…»
– Хватит пугать меня!
– Пугать тебя? Так, значит, выходит, ты головастик-козодой – маленькая птичка с бешеными глазами и злобным воплем. Смотрю, очень похож на нее! Ты ДОЛЖЕН бояться Мунджу, придурок! Как можно не бояться чувака огромного, как гипермаркет, гремучего, как рейв[303], наглого, как швейцарский банк. И с тремя яичками.
– Нет у него трех яичек.
– Не знала, что вы настолько близки.
– Мы не близки, но трех яичек у него нет.
– Конечно есть. Третье Мунджу вырвет у тебя, потому что думает, это ты настучал воспитателям про травку, которую он спрятал в старой вентиляции в душевой,
Оливо приподнимается и садится на кровати:
– Повторяю, никого я не сдавал, ясно?
– Спокойно, спокойно, головастик – Спирит[304] – душа прерий! – И она мягко шлепает его по плечу. – Существует любовь с первого взгляда и ненависть с первого взгляда. Так вот Мунджу тебя ненавидит с первой секунды, и не важно, сдал ты его или нет. С другой стороны, ты тоже его пойми: все берут у него травку, значит им совсем невыгодно остаться без дилера. Прибавим, что никто не был в курсе, где он хранит вес, и вывод напрашивается сам собой: сдал его тот, кто не курит, кто бог знает как постоянно все вынюхивает и кто, скорее всего, любимчик воспитателей. Угадай, головастик – создатель алгоритмов, кто подходит под это описание? Прибавим к тому же, что третье яичко, как игрушку-антистресс, всегда удобно держать в кармане…
В дверь стучат.
– Оливо! – доносится из коридора голос Гектора.
– Ну что, глухоманский головастик, не хотел меня слушать? Я же сказала: за тобой придут.
Оливо молчит. Дверь приоткрывается, и в нее просовывается большая, взъерошенная, очкастая голова небритого Гектора. От туловища бывшего регбиста виднеются лишь плечо, половина грудной клетки и левая рука, которые вместе весят столько же, сколько весь Оливо.
– Оливо, чем занят? Не идешь на обед? – спрашивает Гектор.
Оливо глядит на него с кровати. Он так и лежит одетым, после того как сходил в туалет еще на рассвете – чтобы ни с кем не встретиться по дороге.
– Оливо?!
– Угу.
– Тебе плохо?
– Нет, – бурчит Оливо.
– Сколько уже сегодня?
– Сто шестьдесят два.
– Так в чем тогда дело? У тебя осталось еще четыреста тридцать восемь. Давай пойдем на обед!
Оливо согласно кивает головой, но не шевелится. Гектор еще больше протискивается в проем. На нем рубашка навыпуск – в крупную клетку. На ногах – сабо, какие обычно носят медработники.
– Послушай меня, Оливо. Через несколько дней Мунджу переедет в квартиру к другим совершеннолетним, которые выпустились раньше. Мы рассматривали этот вариант еще несколько недель назад. То, что случилось, только ускорило события.
– Угу, – мычит Оливо.
– Это не значит, что мы выгоняем парня, понимаешь? Я буду по-прежнему опекать его, а директриса – контролировать, как он осваивается на работе. Просто здесь ему уже не место. А теперь пошли, тебя макароны ждут. Я занял стул рядом.
Оливо мельком смотрит на него и вылазит из-под одеяла в своей серой толстовке и обычных вельветовых коричневых брюках.
Эти его брюки ничем не отличались от четырех таких же коричневых вельветовых пар брюк, что висели в шкафу. Оттенок зависел лишь от того, когда они были куплены и сколько раз постираны.
– Аза пойдет? – спрашивает Гектор.
Оливо сует ноги в хайкеры[305] и направляется к выходу. У двери оборачивается на кровать, где, закинув ногу на ногу, теперь полноправной хозяйкой сидит Аза.
– Нет, – говорит Оливо. – Останется в комнате.
– О’кей, – отвечает Гектор.
В коридоре, пока шли в столовую, Оливо слышит, как она поет:
– Это грустный рассказ об Оливо Депе́ро-о-о! Он имел два яичка, а теперь ни одного-о-о!
Оливо, опустив глаза в тарелку, молча ест свои макароны с маслом и пармезаном
Справа от него сидит Гектор, слева Даниела – новенькая воспитательница, которую Оливо видел вчера плачущей во дворе, после того как Октавиан сказал ей: «Да пошла ты на хер, толстожопая сердечница с бионической сиськой».
Почему Октавиан сказал ей «пошла ты на хер…» и так далее? Потому что пару дней назад Даниела призналась за ужином, что в детстве ей делали операцию на сердце и она носила прибор, контролирующий сердцебиение.
Пока Даниела рассказывала об операции и обо всем остальном, Оливо сидел, уткнувшись в тарелку с макаронами с маслом и
Но Даниела не замолчала и спустя два дня плакала во дворе, куда вышла под предлогом выкурить сигаретку.
Оливо тогда прогуливался там и, заметив ее в слезах, ненадолго задержался под деревом, которое скрывало Даниелу, ее сигарету и горькие слезы.
Она была новенькой, но не глупой и, значит, все поняла.
– Я плачу не из-за «сердечницы с бионической сиськой», – сказала она, шмыгая носом, – а из-за толстожопой.
Оливо посмотрел на нее и, ничего не ответив, продолжил свою прогулку
Кроме Гектора и Даниелы, по обеим сторонам от Оливо сидят Стефан, которого все уважают – хотя ему всего тринадцать, – ведь его отец торговец оружием, разыскиваемый почти всей европейской полицией, – и Роза, которая нравится всем, потому что у нее есть усики, она разговаривает только на синти[306] и постоянно танцует под свою колонку. Сколько ей лет, точно никто не знает, но говорят, что двадцать, судя по усикам главным образом,
На этом безопасный сектор заканчивается.
Дело в том, что на другой стороне стола восседают Октавиан, Галуа и Пабло – банда Мунджу в полном составе. Субъекты, мягко говоря, враждебные: их Оливо расположил
Октавиан, как хитрый и коварный наместник Мунджу, управляет всеми происками и интригами. Его любимое развлечение – сеять злобу, обижать словесно и придумывать наказания и мучения, чтобы делать несчастными других. Он довел свою деятельность до совершенства и достиг удивительного успеха, потому что грамотен и хитер, как тайваньский макак
На втором месте Галуа – худой, безжалостный гончий пес и ищейка Мунджу. Что-то среднее между гиеной подвида
Последний из трех – Пабло. Неотесанный и тупой оболтус на службе у Мунджу и всех остальных. Всегда вооружен заточками, собственноручно изготовленными из ложек и вилок, анахронический экземпляр вымершей птицы додо
Напротив них сидят Джессика, Федерика и Гага – каждая адепт секты Мунджу со своими обязанностями.
К тому же шестнадцатилетняя Джессика – девушка Мунджу. Очаровательная и сверкающая, словно медуза
Федерика – ее лучшая подруга, спутница и компаньонка – фламинго рода
Последней следует Гага, недавно прибывшая в приют. Она ждет, что в ближайшее время вольется в свиту Джессики. В связи с этим все ее старания, как у сомика-чистильщика
Само собой, во главе стола, прямо напротив Оливо, сидит властелин этих дементоров[309], Джокер[310] без грима, орк[311] без бороды, нетленный мистер Хайд[312], Халк, который уже никогда не станет Брюсом Бэннером[313]. Короче говоря, Мунджу.
Оливо поглядывает, как он уплетает три порции пасты аль форно[314], шесть эскалопов, две тарелки картошки и один невероятного размера кусок бисквитного торта. Именно столько, молча, уставившись в тарелку, не удостоив соседа ни единым взглядом, только что поглотил Мунджу.
Можно было подумать, что ему даже в голову не приходит, будто это Оливо разболтал о тайнике с травкой, запустив таким образом процесс его исключения из приюта, где Мунджу за последние годы обзавелся девушкой, бандой приспешников и прибыльной сетью сбыта наркотиков.
Оливо не может поверить своим глазам, но, похоже, дела обстоят именно так: Мунджу помалкивает и ест с немой прожорливостью барсука
«Ну вот видишь», – только собрался подумать Оливо, всю ночь пролежавший с готовым лопнуть в любую секунду мочевым пузырем, разглядывая белый потолок в ужасе от мысли, что встретит кого-нибудь из них по дороге в туалет, и представляя самую страшную месть, однако же… Правду говорят: страхи оказываются иногда сильнее того, что может случиться на самом деле…
Именно это сейчас и происходит.
Порой кажется, что все идет к лучшему, то есть все в порядке, но только до тех пор, пока не замечаешь какую-нибудь мелочь и не понимаешь, что ошибался: на самом деле все идет прахом, хуже некуда, до омерзения. В двух словах: ты зашкваренный или, как сказала бы Аза: плаваешь по уши в помойной яме, из которой шансов выбраться у тебя столько же, сколько их было у Людовика XVI[315], когда он стоял на коленях у гильотины.
Именно такую мелочь, лежа в кровати, уже несколько часов усиленно перетирает в голове Оливо. Раз за разом он прокручивает момент, когда после обеда Гектор разрешил всем уйти и Мунджу, поднимаясь, мельком бросил взгляд в его сторону.
Он не то чтобы посмотрел, а так, знаете ли, взглянул исподлобья. Однако чем больше Оливо роется в мыслях, возвращаясь к тому моменту, тем четче проявляется еле заметная, сложенная из маленьких букв, но вполне читаемая фраза: «Я ЗНАЮ!» – и под ней совсем мелко: «Ну и огребешь ты у меня, наглая свинья!»
Вот почему, когда в дверь стучат, он тут же вскакивает на ноги.
– Оливо?! – зовет Гектор. – Можем поговорить минутку?
– Да. – Оливо с облегчением выдыхает.
Гектор открывает дверь, но не входит, что означает – дело срочное.
– Послушай… – говорит он. Если Гектор начинает с «послушай», не жди ничего хорошего. – Директриса Атраче вызывает тебя в свой кабинет: там кто-то хочет поговорить с тобой.
Быстро прикидывая в уме, Оливо сразу понимает, что его ждут плохие новости. Но если перебрать в голове все, какие только возможно, плохие новости, их может статься не так уж и много. Что это за человек хочет с ним поговорить? И почему в кабинете Атраче? Однако трудно придумать новость хуже той, что Оливо получил, когда ему было восемь лет, – известие о том, что остался сиротой, без отца и матери; тогда же он узнал подробности их смерти.
– Оливо?
– Да.
– Пойдем?!
– Да, – кивает и показывает, что ему нужно завязать шнурки на ботинках.
– Ну давай, я в коридоре.
Оливо ожидает, пока закроется дверь, и поворачивается к Азе. Она, сидя задницей на столе и поставив ноги на стул, стрижет ногти. Но тут же отвлекается от своего занятия и смотрит на него:
– Ну чё?
– Что «чё»? Нужно идти к директрисе.
– Так в чем проблема, головастик в обмороке? Не съест она тебя! Хотя, конечно, если посмотреть на размер ее талии…
– Как думаешь, что ей нужно?
– О, какой вопрос! Усыновить тебя, переписать на тебя свой банковский счет, выдать за тебя свою дочь или самой жениться на тебе, вымыть тебе ноги собственными слезами, клонировать, избрать тебя мессией[316] и подарить почку, хотя, глядя, как ты ешь, я бы свою почку и на выходные тебе не одолжила… Ну с какого хрена я должна знать, что она хочет! Пойди да узнай! Ты сирота, не от мира сего, у тебя нет друзей, нет девчонки потрахаться, нет денег, нет образования, нет будущего, и через пару часов ты не исключено что останешься и без головы, которую Мунджу прищемит дверью. Что хуже этого может еще с тобой случиться? Впереди только лучшее, разве нет? Иди-иди, головастик Винни-Пух, а я здесь крепость поохраняю. Если придет Мунджу по поводу яичек, скажу ему, чтобы зашел через полчасика.
Оливо и Гектор идут по коридору, поворачивают к заднему выходу, чтобы миновать холл, где другие воспитанники смотрят фильм и играют в карты. На улице дождь, сегодня суббота – значит у Гаги, Федерики, Стефана и Октавиана никаких занятий в школе, у Джессики никакой практики в парикмахерской, не работают и профессиональные курсы электриков и токарей у Мунджу и Галуа. В субботу днем все на базе.
– Директриса разрешила мне тоже присутствовать. Не возражаешь? – спрашивает Гектор, когда они проходят через актовый зал.
– Угу.
– Сколько слов сказал уже?
– Двести тридцать восемь.
Гектор быстро подсчитывает в уме. Он уже поднаторел в этом.
– Трехсот шестидесяти двух будет достаточно. – Кивает головой.
Они выходят на задний двор, где паркуют машины воспитатели, посетители, обслуживающий персонал и родственники воспитанников (немногочисленные). Приют находится в помещении бывшего обжигового завода
Оливо живет в одном из укромных, удаленных от Турина приютов, предназначенном для ребят, которые оказались в тяжелых жизненных обстоятельствах, нуждаются в помощи либо прячутся по необходимости от злоумышленников, готовых их похитить или причинить вред. Именно поэтому здесь все ходят в школу в небольшой горный поселок, а не в город и всегда в сопровождении. По этой же причине им нельзя пользоваться соцсетями и выкладывать в интернет фотографии, чтобы исключить риск раскрыть свое местоположение. Но на самом деле все это делают, и мобильники у всех есть, и симки, спрятанные в унитазах, под плитками, даже в творческой мастерской. Но для Оливо, как и для Розы, это вообще не проблема: у них никогда не было мобильников.
Раньше Оливо жил в приюте в Павии[317]. Перед этим – в провинции Болонья. Еще раньше – в приемной семье, где все было плохо. А совсем-совсем раньше – в приюте под Миланом.
И сам он никогда не просился уйти. В один из дней вдруг входил воспитатель, социальный работник, психолог или директриса и сообщал, что на следующей неделе он, Оливо, сменит «место жительства». Так обстоят дела.
Он никогда не спрашивал почему. Ему не нужно было собирать чемоданы, он брал лишь джутовую сумку, в которую кидал пять пар зеленых носков, четверо трусов, пять маек, два свитера, две толстовки, четверо коричневых вельветовых брюк и джутовый мешочек для зубной щетки. Ботинки одни – хайкеры, что на нем.
Единственная громоздкая вещь – книги, но ведь в приютах почти везде есть минивэны, какими обычно пользуются хиппи, сантехники, приглашенные на день рождения аниматоры, квартирные воры, и на таких же минивэнах перевозят детей,
Помимо прочего, в джутовой сумке у Оливо лежат три серые шерстяные шапочки – вроде той, что у него на голове. А условия, о которых он просит – и судьи, занимающиеся опекой, уже знают об этом, – чтобы на новом месте у него была отдельная комната, его книги и библиотека поблизости.
Об этом и размышляет Оливо Деперо, пока быстрым шагом идет с Гектором через двор в кабинет директрисы приюта.
В то же время он уже успевает мысленно составить список из семи припаркованных на небольшой площадке машин. Вышло так, что он не знает хозяина лишь одной из них.
На приборном щитке незнакомого авто замечает сложенную газету, прочитывает и запоминает статью в ней, а в салоне усматривает и фиксирует в памяти еще двенадцать предметов, расположенных на сиденьях, дверцах, ковриках и подголовниках. На крыше машины виднеется круглая отметина, уже разъевшая краску кузова. Ага, теперь-то он понял, кто ждет его в кабинете директрисы.
Однако Оливо не догадывается зачем. Если только это не касается той старой истории, что случилась во Франции. Или той, что в Швейцарии.
Маловероятно.
Кабинет директрисы – это классический кабинет руководительницы частного сообщества, опекающего приюты, то есть женщины, которая никогда не будет богатой, если только не станет красть или продавать на органы своих подопечных.
Однако дама настолько преисполнена важности от занимаемой директорской должности, что сочла необходимым обзавестись столом под красное дерево еще и для того, чтобы не выглядеть лузером перед воспитателями, которые пишут свои отчеты на письменных столах из «Икеи», подкладывая под их ножки сложенные бумажные салфетки, чтобы не шатались.
Директриса Атраче, женщина лет пятидесяти,
Рядом с ней на стуле, сбоку от письменного стола под красное дерево, сидит женщина, на вид моложе директрисы.
Ее Оливо никогда не видел.
Женщине точно больше сорока, но ненамного, у нее длинные каштановые волосы по плечи. И ее вполне можно назвать красивой. Мешает только нос, слегка напоминающий боксерский, но в то же время это и достоинство, позволяющее считать ее просто настоящей красавицей.
На ней черная кожаная мотоциклетная куртка нараспашку, из-под которой виднеется слишком легкая, не по сезону блузка. Она одна из тех, кому никогда не бывает холодно, а если и замерзнет, то забывает об этом, потому что ей и без того хватает о чем думать.
– Садись, Оливо, – произносит директриса.
Оливо опускается на единственный стул, находящийся напротив женщин. Гектор остается стоять на шаг позади него, потому что ему некуда сесть.
– Я тебя вызвала, чтобы кое с кем познакомить, – говорит директриса, указывая на женщину, перелистывающую бумаги в папке и не обращающую на них никакого внимания. – Это касается комиссарши…
– Комиссара, – перебивает женщина безобидным, как перочинный ножик, голосом. – Знаю, многие мои подруги-коллеги предпочитают, чтобы их называли в женском роде, но мне без разницы.
– Конечно, – осекается директриса, – это формальности. В общем, Оливо, комиссар полиции Соня Спирлари попросила о встрече с тобой, и мы подумали, что нет причин отказывать ей в этом. Надеюсь, ты со мной согласишься?
Оливо не произносит ни «да», ни «нет», он мучительно теребит заусенец на большом пальце. Кожица у ногтя разрослась и прямо сейчас требует особенно осторожного обращения.
– Привет, Оливо! Давно хотела познакомиться тобой, но думала, может, лучше сначала изучить дело. Я имею в виду, как ты догадываешься, материалы социальных служб, экспертизы, старые полицейские протоколы и те, более ранние – от французской полиции. Швейцарская, однако, нам еще не переслала досье по делу Беллами. Швейцарцы никогда не торопятся. Наверное, ты знаешь это лучше меня, ведь ты жил в Швейцарии?
Оливо укладывает заусенец ровно на то место, откуда выковырял. Слюнявит меж губ кончик указательного пальца и, как кисточкой, увлажняет кожицу около ногтя, результат получается совершенно удовлетворительный. Эпидермис на пальце выглядит нетронутым, словно заусенца там никогда и не было. Улыбается, довольный собой и успешно выполненной работой. Знает, что комиссарша,
– Не волнуйся, Оливо, в твоей карточке и это написано. – Листает личное дело и на второй странице читает: – «Когда он кажется рассеянным и совершенно не интересующимся темой, его внимание в любом случае на максимуме, его склонность составлять логические связи ошеломляющая, способность накапливать данные и многочисленную и сложную информацию сходна с компьютерными возможностями, когда задания делятся между основной памятью и оперативной памятью, то есть кэшем…» – на самом деле я понятия не имею, что это за кэш… – Женщина прерывается, чтобы посмотреть, чем занят сидящий напротив юноша.
Оливо скребет маленькое пятнышко на ногте, на деле оказавшееся всего лишь игрой света.
– Любопытное получается дело, – продолжает женщина, – эксперты оценили тебя как невероятно умного и проницательного человека, но все сданные тобой тесты демонстрируют уровень IQ[318] абсолютно нормальный. Будем откровенны, в семи выполненных тобой тестах на определение умственных способностей ты всегда набирал одинаковое количество баллов – сто два, что соответствует уровню среднего итальянца. Говорят, невозможно, чтобы один человек получал одно и то же количество баллов семь раз. Но у тебя получилось. Понятия не имею, как это тебе удалось, но отныне и впредь буду говорить с тобой, учитывая, что ты способен делать вещи, которые другим не под силу, согласен?
Оливо снова принимается за заусенец и поднимает голову.
– Я бы сказал «нет», – спокойно отвечает он, глядя на окно за спиной комиссарши.
– Что ты имеешь в виду? – интересуется она. – Почему «нет», с чем ты не согласен?
– С тем, о чем вы хотите меня спросить.
– Оливо! – Директриса хватается за подлокотники кресла. – Позволь по крайней мере, чтобы комиссарш… комиссар тебе объяснила. Речь идет не о глупостях, смею тебе заметить. И хоть толика уважения с твоей стороны должна…
Комиссарша Спирлари жестом прерывает ее и улыбается, как бы говоря: «Все в порядке, вы – директриса, но я сама знаю, как мне разговаривать с подростком».
Она снова смотрит на Оливо.
– И как же ты узнал, о чем я хочу тебя спросить? – интересуется.
Оливо тем временем разглядывает воробья, усевшегося на подоконник.
– Вы ему рассказали? – обращается комиссарша Соня Спирлари к Гектору.
– Нет, – отвечает он. – Даже если бы хотел рассказать, я не знаю, о чем речь.
Женщина понимающе кивает головой и снова смотрит на Оливо, который в этот момент знаком подзывает Гектора и просит наклониться к нему. Воспитатель приседает возле него на корточки. Оливо оборачивается и что-то говорит ему на ухо. Гектор соглашается и встает:
– Он заметил след от мигалки на крыше вашего авто и прочел газету на приборной панели, открытую на странице, где рассказывается о деле. В общем, он не хочет выглядеть невежливым, он выслушает.
– Очень приятно. – Комиссарша Спирлари с легкой издевкой изображает поклон. – В таком случае можно немного приоткрыть окно?
Никто не двигается с места, так что подняться приходится директрисе. Стоило ей дотронуться до ручки, как воробей, скакавший по подоконнику, улетел. Оливо знает, комиссарша, как ни в чем не бывало листающая в этот момент его личное дело, специально попросила открыть окно.
– После аварии, в которой погибли твои родители, – продолжает она, – ты оставался в больнице больше года, перенес три операции на голове. Когда вышел оттуда, тебе было девять лет и ты впервые попал в приют, где находился целый год, до десяти лет, после чего тебя передали в приемную семью. Правильно?
Оливо молчит. Он снова занят заусенцем.
– Да, – говорит Гектор.
Комиссарша Соня Спирлари не смотрит на него и продолжает:
– В той семье ты пробыл восемь месяцев. Затем без каких-либо веских оснований,
Директриса слегка кашляет. Она явно не в курсе этих подробностей.
– Спустя полгода тебя передали в новую семью. Казалось, все шло замечательно, двое маленьких детей супружеской пары обожали тебя, но ты раскрыл глаза супруге на мужа, который заложил магазин и дом, чтобы избавиться от непосильных игровых долгов, о чем та понятия не имела. Родители расходятся. Женщина хочет, чтобы ты остался с ней и ее детьми, но суд, учитывая вышеизложенные обстоятельства, отказывает ей в этом. Ты возвращаешься в приют, но на этот раз уже в другой. Два месяца живешь там и вдруг исчезаешь непонятным образом. Тревогу поднимают спустя три часа твоего отсутствия, тебя ищут полицейские, карабинеры[319] и спасатели, но бесполезно – ты исчез. По всей вероятности, зная, что случилось ранее с твоим отцом, поисковики проверяют также реки и озера поблизости, но…
– Оливо это все хорошо известно, – перебивает ее Гектор, – да и нам тоже. Так что не понимаю, зачем нужно еще раз повторять.
Комиссарша Спирлари достает из кармана куртки чупа-чупс, разворачивает и кладет в рот.
Теперь Оливо с особым вниманием следит за ее движениями.
– Тебя искали несколько месяцев, – продолжает она, словно Гектор и не встревал. – По телевизору показывали твои фотографии, но ты, казалось, сгинул. Пока в апреле две тысячи тринадцатого, спустя год после исчезновения, в Швейцарии, на границе с Францией, в одном полицейском участке в Валлорбе – муниципалитете, где три тысячи жителей, – не появляется тринадцатилетний мальчишка вместе с израненной и истощенной девочкой с явным психическим расстройством. Полицейские несколько часов выясняют, что это за девочка, – оказывается, Грета Беллами, пропавшая в пятилетнем возрасте три года назад.
Однако, когда кидаются искать парнишку, который ее привел на станцию, с целью узнать, где и как он ее нашел, выясняется, что тот уже ушел. Спустя несколько дней, как только девочка приходит в себя, она рассказывает, что ее похитили и держали в пещере, пока не появился какой-то мальчик и не освободил ее.
Этот мальчик, следовало из рассказа ребенка, носил серую шапочку и коричневые брюки. То же самое подтвердили и полицейские. Пока мальчик и девочка добирались до города, долго шли пешком через лес, он все время молчал, а когда останавливались, чтобы отдохнуть и поспать, девочка слышала, как во сне парнишка разговаривал по-итальянски. Стоило показать полицейским и ребенку фотографии разыскиваемых итальянских подростков примерно того же возраста – местные служащие и девочка опознали Оливо Деперо, пропавшего год назад в районе Новары[320].
Комиссарша Соня Спирлари, пока читала дело, держала за щекой чупа-чупс и теперь уже несколько секунд рассматривает его, выясняя, насколько он уменьшился. Затем смотрит на Оливо, который не сводит глаз с карниза за окном, где еще несколько секунд назад сидела птичка.
– После этого появления, – продолжает комиссарша, – следующие два года никто больше тебя не видел. Ты никогда не рвался объяснить, где и с кем провел это время, что ел, во что одевался и как согревался, жил ли под вымышленным именем или поддерживал с кем-то отношения. Но снова ты объявился в две тысячи пятнадцатом в горных лесах во французском Юре[321].
Полиция уже три года искала двух похищенных братьев – шести и восьми лет. Наиболее вероятной была версия о серийном маньяке, хотя в прессе следователи никогда не озвучивали ее. Рассчитывали лишь когда-нибудь найти тела детей. Но… в октябре две тысячи пятнадцатого дорожный патруль замечает, как из леса выходят трое ребят. Самый старший, тот, что идет впереди, одет в коричневые вельветовые брюки, на голове серая шапочка.
Всех доставляют в больницу. Полиция допрашивает их. Двое младших рассказывают, что их похитили и держали в пещере или шалаше, но воспоминания мальчиков противоречивы и сбивчивы. Единственным вменяемым выглядит подросток лет пятнадцати, которым, к слову, и был ты, – вменяемый, но ни за что не желавший раскрыть, как обнаружил детей. Не сомневаюсь, если ты тогда не рассказал, где и как отыскал мальчишек, то тем более не сделаешь этого и сейчас. Или все-таки расскажешь?
Оливо первый раз смотрит комиссарше в глаза. Они светло-карие с темным ободком и, когда на них падает свет, выглядят бархатистыми. Губы тонкие, а скулы слегка выступающие.
– Я бы сказал «нет», – отвечает он.
– Хорошо, не стану на тебя давить. Еще и потому, что это не в моих интересах. В общем, чтобы покончить с экскурсом в историю, скажем так, в тот раз тебе тоже удалось бы исчезнуть, если бы, пока удирал, ты не попал под машину, водитель которой и привез тебя в город со сломанной ногой. Он сказал, что ты бросился на дорогу, чтобы спасти жабу из-под колес автомобиля, которую он чуть не раздавил.
–
– Как-как? – переспрашивает комиссарша.
– Зеленая жаба, – поясняет Гектор. – Животные – его страсть.
– О, как замечательно! – говорит Спирлари, однако по ее лицу не заметно, что она и правда находит это замечательным. – Тогда-то тебя узнали и отправили в Италию с загипсованной ногой. Конец истории. Или, по крайней мере, так говорят документы, но что, несомненно, имеет значение, я уверена: кроме этих известных нам случаев, ты находил и других ребят. Вероятно, так спасал их, что они и не знали, кто был их спасителем. Или же подстраивал все так, чтобы детей находили, – например, оставлял улики, которые помогали полиции выйти на след. Спорю, теперь ждешь, что я спрошу тебя, почему ты все это делал?
Оливо уже некоторое время пристально разглядывает карман куртки женщины. Она замечает это и начинает выяснять, что с ним – с карманом – не так: пятно появилось, порвался или птичка оставила свой след?
– Думаю, Оливо был бы рад, если бы вы угостили его чупа-чупсом, – объясняет Гектор.
Комиссарша Соня Спирлари достает из кармана конфету.
– Это последняя, – говорит она, протягивая Оливо. – Надеюсь, поможет делу.
Оливо не берет конфету до тех пор, пока женщина не догадывается наконец-то положить ее на стол.
Только тогда Оливо протягивает свою худую руку, словно телескопическую удочку, аккуратно подхватывает чупа-чупс, разворачивает и кладет в рот. Смятый фантик засовывает в стакан для карандашей у директрисы на столе. Атраче морщится, глядя на это, но молчит, учитывая щепетильность момента.
– Думаю, ты знаешь, Оливо, что в последние месяцы в Турине пропали две девушки и двое юношей, возраст где-то между пятнадцатью и семнадцатью годами. Они все учились в одном колледже, но на разных специальностях. Об этом происшествии ты прочитал в газете, которую я оставила в машине, ведь так?
Оливо посасывает чупа-чупс.
– Да, – отвечает, – но я по-прежнему сказал бы «нет».
Женщина первый раз непроизвольно, словно что-то надавило ей на веки, опускает глаза. Оливо замечает теперь, что она уже несколько дней не высыпается и маскирует морщины под глазами макияжем, наложенным в спешке и неаккуратно, ведь обычно она не красится и потому так и не научилась пользоваться косметикой. Все это вместе с дезодорантом, с помощью которого она пытается скрыть отсутствие времени и желания принимать душ, говорит о том, что силы ее на исходе.
То же касается и еды: в кабинете воняет китайской жаровней, но директриса – макробиотичка[322], а Гектор любит готовить дома, значит, по всей видимости, запах исходит от комиссарши; очевидно, из-за того, что вот уже несколько месяцев она не питается нормально, хватая на ходу фастфуд, когда уже чувствует, что вот-вот потеряет сознание. Короче, если еще и держится на ногах, то благодаря крепкой комплекции,
– Дело в том, что мы даже не представляем, кто похитил этих ребят и зачем это сделал, – говорит комиссарша. – Требований о выкупе не поступало, на связь с семьей, прессой или полицией никто не выходил. До сих пор не знаем, живы ли они. Единственное, на что можем надеяться, – это найти и задержать похитителя раньше, чем он выберет новую жертву. Ну, что скажешь? Поможешь нам?
Теперь Оливо Деперо тоже смотрит, насколько уменьшился его чупа-чупс.
Он любит конфеты, в особенности твердые леденцы, круглые или любой другой геометрической формы. Кроме макарон с маслом и пармезаном, ест главным образом еду, которую можно сопоставить с геометрическими фигурами, например романеско, ее называют еще римской капустой[323]. Это фрактал[324], то есть предмет, обладающий гомотетией[325]. Это когда одна большая форма повторяется в абсолютно таком же виде на более низких уровнях. Исходя из геометрического принципа, ему нравятся также некоторые мясные вырезки, горошек, камбала и палтус[326], печеные яблоки с гвоздикой и звездчатый анис[327]. Иногда геометрия создается природой, иногда – руками повара.
– Оливо?
– Угу?
– Я знаю, ты очень любишь книги. Мы поговорили с судьей, ведущим твое дело, и с директором Туринской национальной университетской библиотеки. Если поможешь нам, то для тебя там найдется место архивиста[328] и научного сотрудника. Тебе не нужно будет делать ничего, кроме как целыми днями сидеть в библиотеке и читать любые книги, какие захочешь. Речь идет о древних манускриптах, рукописных изданиях, экспонатах, к которым простые граждане доступа не имеют. Я в курсе, что ты знаешь латинский и другие древние языки, хотя не представляю, как ты их вы…
– Извините, если вмешиваюсь, – перебивает директриса. – Понимаю, что у нас практически чрезвычайная ситуация и что семьи похищенных детей неделями пребывают в неведении о состоянии своих чад, а мы уже несколько месяцев бьемся над тем, чтобы убедить Оливо сдать экзамены за среднюю школу, а затем поступить на первый курс в лицей… Заманивать его тем, что он ни с того ни с сего сможет стать научным сотрудником в национальной библиотеке, – это, знаете ли…
– Вы правы, – говорит комиссарша Соня Спирлари. – Но мы никого не собираемся обманывать.
– Конечно, – ликует директриса: как любая начальница она любит, когда за ней признают правоту.
– Именно поэтому у меня есть официальное приглашение, заверенное директором библиотеки. Речь идет о зачислении его в коллектив в качестве молодого почетного научного сотрудника. Нужные корочки получишь потом, когда уже будешь работать в библиотеке. Что скажешь, Оливо? Мы знаем твои привычки, что любишь делать, а что нет. И про это твое увлечение – подсчитывать, сколько слов сказал за день, – тоже знаем. Уважим все твои требования, хорошо? Теперь скажи мне, что согласен, и я объясню, как будем работать вместе над делом о похищении ребят. Ну же! Каково твое решение?
Оливо крутит во рту чупа-чупс, затем встает и направляется к окну.
Трое в кабинете наблюдают за мальчиком, пока он, почти касаясь носом стекла, разглядывает холм, склоны которого спускаются к поселку, деревья, просыпающиеся от зимней спячки, мелкий дождь, моросящий по спинам прытких лягушек[329], зеленых жаб и других лесных созданий.
Оливо закладывает руки за спину, как делают старики, наблюдая за своими ровесниками, играющими в бочче[330], или дорожными рабочими, орудующими на строительстве трассы.
Гектор знает, что это означает: он уже решил.
И правда, Оливо поворачивается, слегка кланяется и…
– Спасибо за чупа-чупс, – говорит он, – но я по-прежнему говорю «нет».
Все происходит очень быстро.
Даже глаза не успел открыть, а уже с пакетом на голове.
Сопротивляться в этой ситуации – только делать себе хуже. В общем, пока Оливо стаскивают с кровати и волокут к двери, он пытается сосредоточиться на происходящем, понять, что может сыграть ему на руку: звуки, запахи, количество вцепившихся в него ладоней, с какой силой они удерживают его и с каким напором толкают.
Первое, что удается оценить: нападавших трое, и на выходе из его комнаты они сразу свернули направо по коридору.
– И не вздумай открывать рот! – приказывает один из похитителей.
Избитая киношная фраза, сказанная с легким колумбийским акцентом, плюс кольцо с черепом, который, он чувствует, впивается ему в ребро, не оставляют сомнений, что один из трех – Пабло. Только он, впрочем, и может отдавать такие нелепые приказы. Во-первых, потому, что Оливо и так все время молчит, а во-вторых, потому, что у него осталось всего семьдесят пять слов и он воспользуется ими, когда сочтет нужным,
Конечно, можно было бы несколько слов и потратить, чтобы прокричать: «Гектор, Даниела, спасите, меня убивают!» Это было бы благоразумно, ведь несут его вверх по лестнице, ведущей на террасу третьего этажа, – видимо, намереваются сбросить оттуда вниз. Но порой прихоти доводят до смерти чаще, чем неизлечимые хронические болезни.
– Пошевеливайся, дебил! – командует Пабло. Он тащит самую тяжелую часть тела – туловище, в то время как двое других волокут ноги. –
В этот момент обоняние Оливо четко улавливает смешанный запах сигарет «Кэмел» и дешевого геля для волос. Галуа! Ведь это он держит его за правую ногу, в то время как третий… Мунджу?
Нет, руки слишком маленькие, нерешительные и слабые. Точно не он.
И потом Мунджу вырубил бы его еще в кровати и сам понес бы на плече, как подбитого кролика. Уж не говоря о том, что от Мунджу пахнет сырой дичью, скотобойней, ливанским гашишем и подземельями Бухареста, где он вырос. В то время как долетающий до Оливо аромат, если исключить душок сырого лука изо рта Пабло и вонь «Кэмела», смешанную с гелем Галуа, – это… это… ацетон – лак для ногтей.
Ацетон, маленькие и слабые ручки, коротенькие пальцы и неуверенные движения – скорее всего, из опасения сломать ноготь… Конечно же, третий – это третья. Но кто? Джессика – нет, слишком королевская особа, а Федерика не удержала бы так долго рот на замке. Тогда остается только Гага. Точно – она. Ритуал посвящения перед принятием в свиту. Крещение на крови.
Оливо негромко хихикает. Он ведь решил уравнение.
– Ах ты, дебил, еще смеешься, зараза такая, – шипит Пабло вонючим луковым ртом прямо у самого его уха.
Один из троих открывает скрипучую дверь, ведущую на террасу. Холодный ночной воздух охватывает Оливо. Он одет в легкую тесную пижаму, которую носит с восьми лет.
Оливо знает: теперь, когда они добрались до террасы, мешок с него снимут. Во-первых, потому, что никто не поверит в самоубийство, если его сбросят с мешком на голове. Во-вторых, потому, что стягивать его, когда в нем уже будет раздробленный череп, – работа мерзкая и кропотливая, которую даже Пабло не согласился бы выполнять. Более того, он узнал специфический кожаный запах мешка – это один из тех пакетов от новехонькой обуви, которую Мунджу покупает себе каждый месяц на деньги от продажи наркотиков. Так что нетрудно представить, кто окажется перед ним, когда мешок с головы будет стянут, –
Капюшон-пакет сдернут одним рывком.
Темно, но с парковки немного подсвечивают фонари.
Их света хватает ровно настолько, чтобы Оливо мог разглядеть всех семерых, окруживших его. Пабло, Гагу и Галуа, которые притащили пленника сюда, Октавиана, разумеется придумавшего все это постановщика спектакля, Мунджу, Джессику и Федерику, терпеливо ожидающих на террасе.
– Почему рот не заклеили? – спрашивает Мунджу.
– Прости, я забыл.
Пабло достает из кармана рулон скотча и пытается оторвать кусок зубами. Полоска у него получается слишком короткая и повисает на пальцах. Пробует еще раз, пока остальные наблюдают за ним, включая Оливо, которому Галуа держит скрученные за спиной руки.
Ничего не получается. Пабло раз за разом откусывает полоску скотча, но все время слишком короткую. Минуты бегут, и ситуация становится гротескной: Оливо в пижаме терпеливо ждет, когда ему заклеят рот, допросят, не поверят и сбросят вниз. Пабло потеет и плюется кусками скотча на террасу, хотя подразумевается, что терраса должна быть незаметным и тихим местом преступления.
– Давай сюда, я сделаю! – не выдерживает Октавиан. Он единственный из всех, кто, как полагает Оливо, обладает хоть каким-то чувством юмора.
Его челюсти за один раз отхватывают кусок скотча нужного размера, и вот уже рот у пленника заклеен. Покончив с этим, Октавиан мастерски заматывает ему запястья за спиной, освобождая Галуа от обязанности держать их.
Теперь Оливо в беспомощном состоянии: рот заклеен, руки связаны,
– Хочу знать, как ты обнаружил. – Вот наконец-то Мунджу может спросить.
Оливо смотрит на него в упор. Слабый луч света от фонаря, казалось, ломается об огромную бычью голову и шею Мунджо, очерчивая его массивный силуэт. По сути, в тусклом свете только он и выделялся черным пятном.
– Как ты узнал, где я прячу травку? – по-новому сформулировал свой вопрос Мунджу, думая, что Оливо не расслышал.
Он, конечно, слышал, но скотч…
– Может, сейчас-то как раз и не стоило заклеивать ему рот, – замечает Гага.
Остальные переглядываются. Нехорошо, когда самые недоразвитые указывают тебе на недостатки.
Мунджу протягивает свою огромнейшую лапу и срывает клейкую ленту. К счастью, у Оливо нет усов и бороды, если только не считать небольшой подростковый пушок над губой, –
– Про мои дела, – повторяет Мунджу в третий раз. – Как ты узнал?
– Я ничего не знал, – произносит Оливо. – Не я им рассказал. – И вот теперь у него остаются только шестьдесят восемь слов.
Мунджу берет его за плечо своей ручищей весом и размером с питона и толкает к краю террасы.
Остальные молча, змейкой тянутся следом, как дружеская компания, направляющаяся в Колизей[331], чтобы посмотреть на трагедию очередного несчастного – задранного львами, заколотого гладиатором или распоротого быком,
Остановились.
Перед Оливо теперь распахнулось пространство высотой в два нижних этажа – полные девять метров, ведь речь идет о старом заводе. Внизу блестит мокрый цементный двор, готовый принять внушительный кряк его черепной коробки. Он сожалеет, что Гектор и Даниела найдут его завтра утром в этой пижаме, которую никто, кроме Азы, раньше на нем не видел,
– Последнее предупреждение, – говорит Мунджу.
Все, что Оливо мог сказать, он сказал и теперь молчит.
Мунджу нагибается, словно хочет связать его ботинки. У Оливо, однако, ботинок нет, так что Мунджу хватает его за голые лодыжки и опрокидывает вниз в пустоту, словно вытряхивая за окно крошки со скатерти.
Оливо падает вниз головой метра на два и зависает.
Мунджу встряхивает его еще разок, давая понять, что может отпустить в любой момент. Все будет зависеть от того, что Оливо намерен рассказать. Хотя, вероятно, при любом раскладе он окажется внизу, но только после признания.
Оливо раскачивается, как маятник, повернутый лицом к окну второго этажа. А развернули бы его в другую сторону, Оливо увидел бы лес, отделяющий их от остального мира, и дорогу, которая пересекает лес, и каждый день по ней сюда приходят воспитатели, директриса, поставщики, ремонтники отопления, малочисленные родственники, навещающие и…
– И что теперь, взбалмошная голова? – слышит он шепот.
Моргнув, он вдруг видит совсем рядом со своим носом лицо Азы.
Она открыла окно и опирается на подоконник. Оливо не представляет, как она забралась в комнату Федерики и Гаги, но сейчас это кажется ему наименьшей проблемой.
– Скажешь или нет? – свысока поторапливает его низкий голос Мунджу. – У меня уже руки устали. Скоро придется тебя отпустить.
– Помоги мне! – тихо и коротко шепчет Оливо, чтобы не разбрасываться словами, которые, скорее всего, ему еще понадобятся.
– Что говоришь? – спрашивает Аза и, как всегда, нагло улыбается.
– Помоги мне, черт возьми! – немного громче шепчет Оливо, и у него остается шестьдесят пять слов.
– А-а-а! «Помоги мне»! Думаю, теперь идея про чуму и холеру тебе не кажется такой ужасной. Потому что, говоря по правде, не знаю, имеет ли смысл вообще спасать того, кто не слушает добрых советов. С точки зрения эволюции может быть нанесен урон прямо всему роду человеческому. Что скажешь?
Оливо качает головой. Утвердительный ответ занял бы слишком много слов, а те, что у него имелись, он уже почти все потратил днем с той… ладно, промолчу…
– Эй, смотри, я тебя слышу, любитель пармидзана! Итак, чего добиваемся? Мунджу сильный, но рано или поздно…
– Останови его!
Осталось шестьдесят восемь…
– Я? Останови сам! Достаточно сказать, как обстоят дела. Если все-таки предпочитаешь оказаться внизу, обещаю, что похороним тебя с твоими шестьюдесятью восемью словами в вентиляции, в душевой, в тесной пижаме и с шерстяной шапочкой на голове… Кстати, теперь понимаю, почему ты не снимаешь ее даже ночью. Всегда может случиться, что тебя похитят зимой и отнесут на террасу…
– О’кей, – кричит Оливо, – подними меня!
Мунджу отзывается, подтягивает его и швыряет, словно гусеницу, на щебенчатый пол террасы. Теперь, когда полет не состоялся, остальные отступают от края. Бесполезно высовываться, когда есть риск упасть.
– Говори, сволочь! – решает закрыть вопрос Мунджу.
Оливо садится, опираясь спиной о бордюр террасы. Важно не только принять достойное положение, но и разогнать кровь, прилившую к голове.
– Это Джессика, – произносит он.
Мунджу поднимает уголок рта. Это он так смеется. Потом оборачивается к остальным, они тоже смеются, включая Джессику, которая по этому случаю надела любимую пижамку и беретку с кошачьими ушками, украденную в каком-то торговом центре.
– Понимаю, что ты в отчаянии, – говорит Мунджу. Когда хочет, он умеет правильно говорить. – Но тебе не кажется, что обвинять мою девушку – хреновая затея?
Оливо не может не согласиться, и все же…
– Хотела послать тебя, – произносит.
– Послать меня? – усмехается Мунджу, обнажив широкие и редкие зубы, как у бегемота
– Вчера, – говорит Оливо, – в зале.
– Что в зале?
– Ты спросил, новые ли у нее духи.
– Ну?!
– Это «Деним»[332], которые Октавиан купил ей два дня назад. Они только что встречались в трансформаторной будке. – И Оливо указывает на небольшую кирпичную будку на террасе. – Они занимаются этим там уже два месяца. Как раз над моей комнатой. Ключи прячут под первой деревянной ступенькой лестницы. Проверь.
Улыбка еще не сошла с лица Мунджу, но выражение глаз поменялось.
Он поворачивается и смотрит на остальных, не решивших еще, что делать: продолжать смеяться, убегать или сгребать не спеша щебенку с пола террасы и бросать в Оливо,
– Любимый! – произносит Джессика. – Ты ведь не станешь всерьез воспринимать слова этого таракана! – Но по ее экранной улыбке пошли помехи. Октавиан между тем закурил – возможно, чтобы заглушить аромат лосьона после бритья.
– Первая ступенька, – повторяет Оливо, зная, что больше слов для аргументации у него нет.
Мунджу стремительно бросается к лестнице. Компания расступается. Он пролетает мимо, ни на кого не глядя.
Когда скрывается за дверью, на террасе повисает напряженная тишина.
Ему хватило бы нескольких секунд, чтобы пробежать двенадцать ступеней вниз, поднять последнюю доску и удостовериться, что ключей нет, – так, вероятно, думают все: после чего наконец-то сбросим вниз этого чертового Оливо, который и так слишком много времени отнял у нас с этой своей историей, и, вообще-то, уже довольно холодно, черт возьми!
Однако минуты идут, а Мунджу не возвращается.
Две. Три. Четыре.
Гага, Федерика и Пабло начинают переглядываться. Октавиан с каменным лицом курит. Джессика время от времени поглядывает на Оливо, при этом контролируя свои ногти со скрупулезностью мясника, который точит ножи.
– Я ухожу, – вдруг произносит Галуа.
Пабло и Гага другого и не ожидали, поэтому тоже разворачиваются и идут за ним. Остаются Октавиан, Джессика и Федерика.
– Мне шестнадцать, – говорит Джессика. – Знаешь, что это значит?
Оливо знает.
– Это значит, – тем не менее поясняет она, – что я остаюсь здесь как минимум еще на два года. Точно так же, как и ты. Это значит, что если раньше ты был в дерьме, то теперь в дерьме в двойном объеме! Удачи, лузер!
Она поворачивается в своей любимой пижамке и уходит в сопровождении Федерики – ведь настоящая подруга никогда не бросает в трудные минуты.
Последний, кто покидает сцену, – это Октавиан. Но прежде чем уйти, он с миллиметровой точностью щелчком пальцев запускает сигарету в Оливо, она приземляется тому прямо на живот. Гиена злобно смеется и исчезает.
Оливо, оставшись один, изучает образовавшуюся на пижаме дырочку от зажженной сигареты, которую ему не сразу удается сбросить с себя из-за испуга. Да это было и нелегко, если принять в расчет, что его руки связаны за спиной.
– Знаешь разницу между цианидом и мышьяком?
Оливо поворачивает голову. Аза, сидя на бордюре, напряженно вглядывается в сумрак ночи и раскачивает ногами в бездонной темноте.
– Цианида достаточно одной капли – и человек умирает, ничего не почувствовав, – говорит она. – Поэтому Гитлер, Геббельс и другие нацисты держали его всегда при себе в капсуле, готовой к употреблению. Они и приняли его, чтобы их не схватили живыми, – предусмотрительные сукины дети. Мышьяк же наоборот – совсем другая история. Принимая его каждый день в небольших дозах, можно спровоцировать пигментацию, кожные травмы, рак легких или желчного пузыря, диабет и сердечно-сосудистые заболевания. В результате от него тоже умирают, но очень медленно и болезненно.
Оливо не спускает глаз с пакета, который ему надевали на голову и который так и остался лежать на полу.
– Тебе как хотелось бы умереть: медленно от рук Джессики или лучше одним махом от рук Мунджу… – Умиротворенная, Аза разводит руками. –
Оливо мог бы прокричать ей в лицо, что именно она убедила его рассказать Мунджу про Джессику и Октавиана, об их плане выгнать Мунджу из приюта, потому что, пока он там находится, Джессике не хватило бы смелости бросить его. Но Оливо слишком обессилел, чтобы кричать.
И потом, у него оставалось всего три слова, которые он решил израсходовать так:
– Аза!
– А!
– Иди в жопу!
– Можно узнать, почему ты передумал?
Оливо оглядывается по сторонам: тот же кабинет и подоконник, на котором сидел воробей, и директриса в том же твидовом костюме, и комиссарша та же самая. Расстановка фигур на шахматной доске один в один: две женщины сидят у стола под красное дерево, и Гектор стоит за спиной. Но только вчера Оливо думал, что его съедят, как пешку, а сейчас он в этом уверен, но с дополнением – придется долго мучиться. По крайней мере, пока он не найдет способа по-быстрому уйти из приюта.
– Я бы сказал «нет», – отвечает он.
– Как хочешь, просто профессиональное любопытство. Директриса Атраче заранее прислала мне по электронке список с твоими требованиями. – Комиссарша достает из кармана кожаной куртки сложенный вчетверо бумажный листок и читает: – «Макароны со сливочным маслом и пармезаном – один или два раза в день (пармезан настоящий, не подделка). Как альтернатива – романеско, горох, камбала, чечевица, палтус и особой формы куски мясной вырезки. На завтрак – чай. В течение дня – минеральная вода. Никаких газированных напитков. Никаких сыров или молока, видеть их не желаю ни на столе, ни чтобы кто-то их ел при мне. Собственная комната. Шестьсот слов в день, начиная с пяти утра. Перевозка личных книг в место временного пребывания. Никаких вопросов о прошлом, шапочке, брюках, ботинках, отношениях, ощущениях и гигиенических привычках. Два дня в неделю проводить в библиотеке до ее закрытия. Тридцать пять евро наличными в неделю и карта букинистических магазинов района. Никаких требований обязательно использовать мобильник, телевизор, компьютер, микроволновку и другое электронное оборудование».
В кабинете директрисы раздается свист.
– Извините, – произносит она смущенно. – А что там по поводу отопления?
– Об этом, кстати, – вмешивается Гектор, – возможно, Оливо забыл уточнить, но в его комнате не должно быть никакого отопления. Или я ошибаюсь, Оливо?
Оливо согласно кивает.
Комиссарша тянется за ручкой к стакану для карандашей. Взяв ее, подцепила и фантик от чупа-чупса, засунутый туда Оливо днем ранее. Директриса уже хотела извиниться, что в кабинете не убирали, но комиссарша не дала ей даже начать.
– «Никакого отопления в комнате», – говорит она, дописывая фразу внизу страницы договора, затем поворачивает лист к Оливо, чтобы он прочитал. Он смотрит в договор, затем на фантик от чупа-чупса, потом снова в договор.
Комиссарша вздыхает и поворачивает лист к себе:
– Сколько?
– Пять в день, – отвечает Оливо.
– Пять чупа-чупсов в день, – пишет Соня Спирлари. – Теперь можем подписывать? У нас еще много дел до вечера.
Оливо достает из кармана брюк свой твердый карандаш Н3 и под закорючкой комиссарши пишет печатными буквами: «ОЛИВО ДЕПЕРО».
Она берет у него бумагу и проверяет.
– Разве не знаешь, что нельзя подписывать официальные документы простым карандашом и печатными буквами? Предупреждаю тебя на будущее, – улыбается она. – Я могла бы подделать договор и сократить количество чупа-чупсов до четырех!
Директриса смеется, в то время как Оливо по-прежнему с обычным равнодушием неподвижно смотрит на комиссаршу Спирлари.
– О’кей, симпатяга, пойдем уже! – говорит она, взяв под мышку его личное дело, куда только что вложила их договор. – Спорим, мы с тобой здорово развлечемся!
В какой-то момент, уже во дворе, Гектор замедляет шаг, чтобы немного отстать. Оливо замечает это и делает то же самое. Комиссарша, подойдя к своему «рено-каптур», обнаруживает, что осталась одна: те двое стоят метрах в десяти от нее.
Соня смотрит на них, затем садится в машину и заводит мотор, давая понять таким образом: «Прощайтесь, и побыстрее».
– Уверен? – спрашивает Гектор.
Взгляд Оливо устремлен наверх, на террасу, с которой еще несколько часов назад он висел вниз головой, болтаясь в воздухе, удерживаемый только руками и доброй волей Мунджу,
– Да. – Оливо ограничивается кратким ответом.
– О’кей, однако будь осторожен, понял? Эта комиссарша мне совсем не нравится. Похоже, она из тех, кто ни с чем не считается ради достижения желаемого результата. У таких, как она, цель всегда оправдывает средства. Я подобных деятельниц много повидал и знаю: тому, кто рядом с ними, не позавидуешь.
– Ну, может быть, в данных обстоятельствах она права.
Гектор достает из кармана табак. Он всегда так делает, когда в непростой ситуации вынужден подбирать слова.
– Да, в этот раз, возможно, она права, – признает он, выкладывая табак на бумажку и скручивая своими крупными пальцами сигарету. – Но если попадешь в неприятности или почувствуешь сильное давление, звони мне – и через час уже будешь здесь, понял?
– Угу, – мычит Оливо. –
– Обещаешь?
Гектор зажигает сигарету.
– Что?
– Что будешь звонить мне постоянно, не сбежишь и не исчезнешь еще на два года?
– Угу, – соглашается Оливо.
– Хорошо, тогда иду в твою комнату и начинаю складывать книги в коробки. Завтра отправлю их на «берлинго»[334] –
Соня Спирлари включила дворники на «рено», хотя дождя нет. Это сигнал – время вышло.
– Никаких объятий, да? – произносит Гектор.
Оливо кивает.
– О’кей, будем считать, что обнялись. Теперь иди и отыщи этих ребят. Мы все болеем за тебя.
Оливо закидывает мешок с вещами за плечи и уходит.
Авто комиссарши цвета голубой металлик, молодежное, спортивное.
Прежде чем сесть в машину, Оливо бросает прощальный взгляд на приют, служивший ему домом последние семь месяцев: желтые стены, кирпичная заводская труба, терраса, с которой едва не упал вчера, и трансформаторная будка, где бог знает сколько уже лет воспитанники приюта прячутся, когда хотят курить, целоваться, делать татуировки, сидеть на игле или трахаться.
В одном из окон первого этажа он различает огромную голову Мунджу.
Они смотрят друг на друга.
Сегодня утром Оливо видел сумки за его дверью и подумал, что Мунджу попросил ускорить переезд в ту квартиру, о которой рассказывал Гектор.
Оливо впервые посочувствовал ему.
– Ну, едем? – позвала комиссарша.
Оливо садится и закрывает дверцу. Когда машина трогается, Мунджу опускает занавеску в комнате и скрывается из виду.
Оливо знает: никто из них двоих – по той или иной причине – больше не переступит порог этого заведения.
Двадцать минут машина едет по сельской местности мимо небольших, совершенно одинаковых поселений. Соня Спирлари включает магнитолу, но так тихо, что звук мотора перекрывает даже рекламные ролики. Насчет предстоящих дел ни слова, ни полслова. Никакой информации о том, что будет происходить дальше.
Странно, думает Оливо поначалу, но потом, откинувшись на сиденье, принимается разглядывать в окно все еще зимний пейзаж,
Машина у Сони до жути грязная: пыль на приборном щитке, пыль на сиденьях, пыль в дверных кармашках и на ручках. На дне салона не лучше: какие-то крошки, бумажки, рваные упаковки от карамели и чипсов и повсюду фантики от чупа-чупсов.
Тут завалялась даже просроченная штрафная квитанция – за парковку на месте для инвалидов, – лежит рядом с рычагом переключения коробки передач. Стоило тронуться, как из-под сиденья выкатилась полупустая бутылка с водой и теперь то и дело стучит по ботинкам Оливо, болтаясь по коврику туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда…
– Не спросишь меня ни о чем? – неожиданно произносит Соня Спирлари, когда показались первые городские многоэтажки.
Оливо молчит.
– Куда едем? Где будешь спать? С кем, кроме меня, придется иметь дело? Ничего не хочешь узнать? – И нажимает на прикуриватель. – Не хочешь – не надо, твое право! Выпытывать не буду! Однако я все-таки чувствую своим долгом проинформировать тебя, ты ведь не задержанный.
– Угу.
– Судья, уполномоченный дать разрешение на проведение этой операции, которая выходит за рамки положенных правил, временно назначил меня твоим опекуном. На этом основании ты будешь жить в моей квартире – по крайней мере, до тех пор, пока не распутаем наше дело. У меня есть свободная комната для тебя, так что спотыкаться друг о друга не будем, если это тебя волнует. Скоро приедем, и я все тебе покажу, поужинаем, а потом придет мой заместитель, Флавио, и мы расскажем обо всем, что у нас есть. Вопросы?
Оливо видит, как отщелкнул прикуриватель.
– Можно попросить вас не курить? Пожалуйста.
– О’кей, если тебе неприятно, я не буду. – Соня убирает сигарету в пачку. – В кармашке дверцы лежит флешка с музыкой. Какая тебе нравится? Рок, рэп, итальянская эстрада? Есть даже что-то из инди, хотя я не знаю, что это такое.
– Можем не включать музыку? Пожалуйста.
– О’кей, никакой музыки, согласна. Однако не хочу, чтобы потом ты предъявил мне, что я как бы не предложила!
– Можете соблюдать субординацию, пожалуйста?
Соня Спирлари всматривается в трехполосное шоссе, ведущее в центр.
– Без обид, но начинаю понимать, что имеется в виду в твоем личном деле под словами «поведение стереотипное, монотонное и лишенное эмпатии[335], что создает значительные трудности во взаимоотношениях с окружающими».
– Сегодня вечером мне придется говорить?
– В каком смысле?
– У меня сто сорок шесть слов. Хочу знать, придется ли использовать больше.
– Ну сколько-то, возможно, придется.
– Тогда я не могу потратить их, объясняя вам, что перечисленные симптомы характерны аутизму и ко мне не имеют совершенно никакого отношения. И потом, на перекрестке вам следует повернуть налево.
Соня Спирлари бросает взгляд на него:
– Откуда ты знаешь, куда мне поворачивать, чтобы попасть к себе домой?
– Прочитал адрес на штрафной квитанции, которую вы не оплатили.
– Если так хорошо знаешь Турин, значит ты уже жил здесь! – улыбается Соня и говорит теперь как человек, поймавший собеседника на лжи.
– Я читал книги о городе и изучал карты в библиотеке.
– Турина?
– Разных городов. А теперь поворачивайте направо.
Соня Спирлари включает поворотник и откидывает назад волосы – это ее типичный жест, когда не может закурить, а главное – высказать все, что думает на самом деле.
– Цифры считаются? – спрашивает.
– Угу.
– В том смысле, что считаются так же, как и слова?
– Угу.
– А «угу»?
– Нет.
– Я поняла. Ну вот мы и приехали.
Соня Спирлари паркует «каптур» на разрешенной стоянке, заехав в карман лишь наполовину, берет с заднего сиденья сумку и выходит. Оливо следует за ней. Они прибыли в богатый и скучный квартал. Мало магазинов, много нотариальных контор и стоматологий. Дома бывшей знати, предлагающие лазерную депиляцию центры красоты, медклиники, винотеки, но никаких ломбардов и скупок золота или массажных китайских салонов, –
Они входят в респектабельный дом, построенный в период фашизма[336] в стиле рационализма[337]. Поднимаются на лифте на четвертый этаж.
– У меня небольшой беспорядок. Как ты уже догадался, я совсем не домохозяйка.
– Угу. – Оливо, раздраженный теснотой в лифте, упрямо смотрит в пол и исключительно под ноги.
Соня открывает бронированную входную дверь. Красивая, изысканно-богатая квартира, но выглядела бы лучше, если бы так дьявольски не воняло куревом и не было этого беспорядка, разметанного с завидным старанием по всем углам.
– Бросай свои вещи сюда, на диван, и осмотрись немного, – говорит она. – Я быстро в душ и потом поговорим.
Соня Спирлари скрывается в своей комнате, затем появляется с охапкой вещей, заходит в ванную и закрывает дверь на ключ. Слышен звук льющейся в ванну воды и какой-то шансон, включенный на полную громкость,
Оливо кладет мешок с вещами у входа и почесывает нос. Не знает, разуваться ли ему. Судя по тому, как липнут к чему-то подошвы ботинок, нет смысла.
Делает пару шагов и заглядывает в гостиную: огромный телевизор, диваны, картины современных художников, старое пианино. Обстановка с чувством и толком – в стиле северной Европы, и такой хаос – в стиле Сони Спирлари, в особенности на большом столе – грязном и запущенном.
Ему хочется пить. Находит кухню. Красивая, дорогая и тоже грязная.
Пьет из крана, потому что ему так нравится, да и в любом случае он не дотронулся бы до бокалов на полке: они все заляпаны следами пальцев и губной помады. На столе – открытая бутылка красного вина. Судя по запаху, стоит здесь уже несколько дней,
Звонок в дверь.
Оливо замирает, словно кто-то поймал его за руку, когда он тащил кошелек из чужого кармана.
Прислушивается, но из ванной доносится только музыка и шум воды. Соня, скорее всего, не слышала. Должно быть, это раньше времени пришел ее заместитель. Наверное, нужно открыть.
Оливо подходит к двери и открывает.
– Охренеть, а ты кто такой? – произносит без лишних церемоний стоящая перед ним девушка.
– Оливо.
– Оливия? Не похожа на женщину. Впрочем, это твое дело. Где моя мать?
– В ванной.
– Ясно, Оливия, ну что, пустишь меня или нет? Потому что это как-никак и мой дом.
Оливо отстраняется, и девушка проходит в квартиру. За плечами у нее рюкзак, и, по всей видимости, она прибыла издалека, из тех мест, где живут амазонки, или из Атлантиды, или с другой планеты – оттуда, где все девушки ходят с короткой челкой и прической каре, а еще у них на веках лежат густые лиловые тени, и все они такие прекрасные, что она совсем не исключение. Напротив, возможно, на ее планете ее даже считают дурнушкой, – в общем, Оливо, совсем обалдевший, просто не представляет себе, какими же могут быть другие!
– Что смотришь на меня так? Ты не лесбиянка, случаем? Ничего не имею против. Эй, да ладно, это твои дела. Что до меня, предупреждаю, мне нравятся мужики, за малым исключением, но это не меняет дела.
– Угу.
– Чё за мычание? Нормально не можешь разговаривать? Пить хочу до смерти. Пиво будешь?
Оливо отрицательно мотает головой, но идет за ней на кухню, где она швыряет рюкзак на пол и кидается к холодильнику,
– Дерьмо, ну и вонь! – И с отвращением отшатывается. – Моя мать не меняется, здесь еще с неолита[339] продукты хранятся.
Берет пакетик с черносливом, большую ополовиненную бутылку пива и захлопывает дверцу холодильника. Садится на один из барных стульев, стоящих вокруг кухонного острова. Мойка до верха завалена замызганными кастрюлями, грязными тарелками и коробками от фастфуда.
– Значит, так, Оливия, меня зовут Манон. Я трудная дочь трудной женщины, которая сейчас в ванной. Мне семнадцать, я должна бы уже заканчивать классический лицей, потому что пошла в школу на год раньше, но учиться мне еще два года, потому что я дважды проваливала экзамены в средней школе. Теперь я наверстываю пропущенные два года в частном лицее, где ни черта не делаю, но мои предки чувствуют себя виноватыми и платят за учебу, что вынуждает моих преподов тянуть меня, даже если доставляю им массу неприятностей. А я тем временем компостирую им мозги. Ты не ошибешься, если решишь, что я хитрая бестия, потому что я правда совсем не дура. Играю забойную электронную музыку и прошла отбор на «The X Factor»[340]. А ты?
– Я – Оливо.
– Что это значит? Ты мужик?
– Парень.
– Да ну! Дай посмотреть поближе! Ну подойди, не съем же я тебя!
Оливо делает несколько шагов, но намеренно упирается, словно в препятствие, в кухонный остров с духовкой. И это несмотря на то, что чувствует не испытанное прежде желание уткнуться головой в плечо этому созданию. Наверное, то же испытывают люди, когда во время циклона выходят из дома, влекомые красотой смерча. А потом их тела находят разбросанными по всей округе.
– Да, похоже. И в самом деле мужик! Потом еще проверим наверняка, эх! Чё краснеешь? Тебе же не одиннадцать лет?
– Шестнадцать.
– Шестнадцать? Красавчик! В общем, Оливо, шестнадцатилетний мужик, что ты здесь делаешь? Трахаешься с моей матерью?
– Манон!!! – раздается крик у двери. – Что ты несешь?!
Оба оборачиваются. Соня Спирлари, босая, в халате, с полотенцем, замотанным на голове, стоит у входа в кухню.
– Привет,
Соня Спирлари направляется к холодильнику, открывает его, берет открытую бутылку белого вина, один из заляпанных стаканов и наполняет его наполовину. Делает глоток так, как будто пытается снять стресс, –
– Ну, ваше здоровье! – произносит Манон, приветственно поднимая бутылку с пивом.
– К чертям здоровье… Что ты здесь делаешь?
– Что я здесь делаю… Дайте-ка подумаю… Может, я здесь, потому что… я твоя дочь? Не знаю, помнишь ли ты тот единственный день семнадцать лет назад, когда вы с папой неплохо так развлеклись.
– Не умничай, прекрасно понимаешь, что я имею в виду.
– Я думала, это все-таки еще и мой дом тоже, по крайней мере до совершеннолетия.
– Мы об этом уже тысячу раз говорили… Прости, Оливо, я была уверена, что Манон будет у отца, не предвидела, что…
– А ничего и не нужно было предвидеть, мама! Папа звонил тебе две недели назад и сказал, что должен ехать в Рим на какую-то там выставку и, значит, эту неделю я поживу у тебя. Знаю, что разыскиваешь тех ребят, но хотя бы избежишь опасности потерять родную дочь на дороге, поскольку она теперь у тебя под боком!
Соня Спирлари прокручивает в памяти события предыдущих дней и, вероятно, уже вспомнила, как ей звонил бывший муж. Делает большой глоток и не возражает – знает, что не права. Вдобавок она босая, уставшая и очень голодная.
– О’кей, о’кей, возможно, я что-то упустила… Это были чертовски жуткие недели… Начинаем сначала. Оливо, это Манон – моя дочь, свет очей моих, любовь всей моей жизни.
– Ага, как же!
– Манон, это Оливо Деперо. Он поживет у нас недолго.
– Почему? Он что, один из похищенных ребят?
– Ну что ты такое говоришь?
– А, тогда, значит, похититель!
– Прекрати нести чушь! Оливо, он… Ему просто нужно где-то немного переждать. Я не думала, что ты приедешь, поэтому предложила ему…
– Ага, мою комнату.
– Но ты же тут никогда не бываешь! Я уже считаю ее комнатой для гостей!
– Никогда не бываю тут, потому что вы с папой договорились, что я буду жить с ним, ведь он находит время заботиться обо мне и хочет это делать.
– Не начинай снова, Манон… – И Соня допивает все вино до капли. – Не в этом причина. В любом случае, если хочешь, мы обсудим это потом с глазу на глаз, о’кей? Сейчас, ради бога, давайте спокойно поужинаем и…
– Я поужинаю где-нибудь в кафе и потом пойду на концерт в «Бункер»[341]. Только скажи мне, пожалуйста, где ключи и где мне лечь спать, когда вернусь! Ночью пока еще минус, а то я заночевала бы в соседнем парке.
– Манон, не разыгрывай мелодраму! Сейчас разложу тебе диван там, в зале: он очень удобный, и сможешь уходить и приходить, когда захочешь, о’кей? Поешь хотя бы макароны с маслом перед уходом?
– Макароны с маслом? Мы что, в больнице?
– Нет, но Оливо…
– Он что, больной? Смотри, если у него, блин, какая-то заразная болезнь, чтобы не спал в моей кровати, ясно? Я в ярости. Звоню папе и попрошу его сейчас же вернуться.
– Куда звонишь, прекрати! Оливо не болен никакой зараз…
– Я не верю тебе! – Манон проходит мимо кухонного острова с духовкой, мимо мойки, заваленной грязной посудой и мусором. Стоит теперь в двух шагах от Оливо и тщательно разглядывает его. – Что это у тебя за красные пятна вокруг рта?
– Мне заклеивали рот скотчем, – довольно спокойно отвечает Оливо.
– Бли-и-и-ин!.. Да что за жизнь у тебя? Открой рот, дай гляну!
Оливо открывает рот.
– Теперь подними свитер, покажи живот и грудь – хочу проверить, нет ли там пятен.
– Манон, прошу тебя…
Оливо уже сделал все, о чем она попросила. Отчасти потому, что приказ был беспрекословный, отчасти потому, что проконтролировать бывает нелишне. И к тому же первый раз в жизни он задирает свитер перед девушкой, а не врачом. И потом, он впервые поднимает свитер перед такой девушкой.
– О’кей, кажется, чистый, – немного успокаивается Манон. – Надеюсь, в легких у тебя нет никакой заразы – ее же не увидишь. В любом случае предупреждаю: подушку, когда съедешь, я поменяю и матрас тоже.
Манон возвращается на место, где оставила пиво, и, глубоко вздохнув, приканчивает бутылку одним глотком.
– Ладно, Оливо, извини, что прицепилась. На тебя посмотришь – и сразу видно, что проблем по горло…
– Манон!
– Чего? Ухожу, ухожу я! Тем более все, что не скажу, – все плохо! А вы жуйте ваши макароны с маслом! – Она решительным шагом направляется прямиком к двери, но резко останавливается перед матерью, упираясь ей лицом в лицо. – Когда вернусь, чтобы этот проклятый диван-кровать был разложен, поняла? Иначе такой скандал закачу, что весь дом проснется!
Они наблюдают, как она выходит из кухни, слышат, как роется в ключах на полке в прихожей, затем бухает массивная входная дверь,
Соня Спирлари подходит к холодильнику, открывает его и наливает себе второй бокал. Без макияжа, кожаной куртки и черных мрачных кроссовок она красива. Не так, как Манон, но все же довольно хороша. Наверное, становится такой, только когда престает быть старательной и ярой комиссаршей и превращается в обыкновенную мать, не выдерживающую наездов дочери.
– Вот же противная девчонка, эх! Кто знает, в кого она такая?!
Оливо, если бы и хотел, не ответил бы. Во-первых, потому, что не обладает никакой информацией о других пятидесяти процентах ДНК, составляющих генетический код Манон, а во-вторых, потому, что ему кажется, что эта комбинация молекул дезоксирибонуклеиновой кислоты в любом случае создала все-таки некое чудо, по крайней мере с эстетической точки зрения.
– Ладно, – говорит Соня, подавая ему кастрюлю. – Пока греешь воду, пойду приберу в ванной. Так что примешь перед ужином хороший освежающий душ.
Ужин состоит только из макарон с маслом, но, несмотря на это, оказывается омерзительным.
Макароны переварены и пересолены, масло старое и прогорклое, а пармезан не кажется таким уж противным только потому, что все остальное еще хуже.
И все-таки под смиренным взглядом Сони Оливо съедает две тарелки. Комиссарша, однако, пока еще не пришла в себя после дуэли с дочерью.
Возможно, поэтому и ограничивается краткой информацией, не относящейся к делу. С бывшем мужем они разошлись двенадцать лет назад, он предприниматель, винодел, его вино уже обрело символический почетный статус среди интеллектуалов, телегероев и политиков, но если и в этом году Манон в очередной раз провалит экзамены, то кто знает, куда она потом сможет податься.
Когда личная информация и макароны заканчиваются, наступает тишина. Соня допивает вино. Слава богу, раздается звонок в дверь.
– Это, конечно, Флавио. – Соня вскакивает со стула, словно Флавио – никнейм Иисуса Христа, который приходит в дома к людям спасать их от неприятностей.
Три минуты спустя в комнате появляется одетый по-спортивному, но без понтов мужчина лет тридцати пяти. Открытое приятное лицо, слегка удлиненные волосы. Скорее занудный профессор экономики, чем заместитель комиссара.
– Привет, Оливо! – говорит он. – Мы очень рады, что ты с нами.
– Угу.
– Флавио, ты ел? Если нет, поищу что-нибудь в холодильнике…
– Нет-нет, спасибо, – спешит ответить он, очевидно зная антично-египетскую особенность этого дома. – Напротив, если вы не слишком устали, я бы сразу приступил к делу.
Соня привычным движением сдвигает на одну сторону стола скатерть и сгребает посуду. Затем идет в комнату и, натянув джинсы и спортивную толстовку «Адидас», возвращается со стопкой папок и ноутбуком. Флавио уже снял куртку и остался в джинсовой рубашке,
Оливо тем временем, одетый, как и прежде, сидит на месте и, как прежде, молчит.
– Итак, Оливо, – начала Соня, раскладывая все на столе и усаживаясь. – Сейчас вывалим на тебя уйму информации, знаю, но у нас мало времени, и важно, чтобы ты знал, как обстоят дела. Тогда в нужный момент поймешь, что искать, на что обратить внимание и каких ребят держать на контроле. Знаем, что ты все запоминаешь очень быстро и можешь хранить в памяти кучу данных, так что мы рассказываем без перерыва, а если что-то тебе непонятно, появятся вопросы или нужно сделать паузу, подними руку, и мы прервемся, о’кей?
Оливо неотрывно смотрит на стол, где остались разбросанные крошки: все вместе они образовали созвездие Плеяды[342].
– Оливо, эй, ты с нами?
– Шестьдесят семь, – отвечает Оливо.
– О’кей, тогда прибереги их на случай, если будут вопросы. Флавио даст тебе сейчас краткую характеристику на каждого из похищенных ребят. А я расскажу, как планируем вести поиски с завтрашнего дня, пойдет?
– Угу.
– Действуй, Флавио. Если говорит «угу», значит пойдет.
– О’кей, Оливо. Я приготовил копии личных дел, которые мы объединили вместе. Знаю, ты вундеркинд в своем роде, так что многое из того, о чем буду рассказывать, возможно, покажется тебе…
– Флавио! Давай сразу к делу, о’кей? Поздно уже.
– Конечно. Первый – Федерико Джерачи, пятнадцать лет, учился на втором курсе в научном лицее института «Фенольо», в группе «Д». Родители сицилийцы, но родился он здесь, в Турине, в школе в среднем твердая семерка[343], старательный, серьезный, большой любитель книг и детективных сериалов, возможно, немного замкнутый, но все-таки водил дружбу с некоторыми одноклассниками. У родителей ресторан сицилийской кухни. Несколько лет назад у отца возникли финансовые трудности, и он занял деньги под удушающий процент, но, мне кажется, ему удалось разрулить ситуацию и поправить дела. Расследование в этом плане не дало никаких результатов.
Парень пропал, когда возвращался после занятий домой – вероятно, уже по дороге от автобусной остановки до дома, хотя родители заметили исчезновение только около пяти вечера, когда вернулись в квартиру, чтобы принять душ перед вечерним наплывом посетителей в ресторане.
Никто не видел, чтобы он разговаривал с кем-то, входил или выходил из дома. Его телефон и рюкзак пропали вместе с ним, но симка недоступна, отключена или повреждена. Детализация звонков за предыдущие дни, а также проверка домашнего компьютера не дали никаких результатов. Мы пообщались с одноклассниками и ребятами, которые живут поблизости: оказалось, никто ничего толком о нем не знает. Спортом не занимался, но родители говорят, что несколько месяцев назад дома начал тягать гири – может, потому, что стал стесняться своей худобы. – Флавио прервался, посмотрел на Оливо и продолжил: – Одноклассники описывают его как застенчивого и молчаливого, вероятно, из-за того, что слегка косит на один глаз. Ничего особенного, небольшой недостаток, но для него, быть может…
– О’кей, Оливо потом изучит подробности в личном деле, переходим к следующему.
– Мария Дзеннаро, семнадцать лет, училась в гуманитарном лицее при том же институте. В «Фенольо» вообще пять направлений: классическое, научное, лингвистическое, художественное и гуманитарное. В общем, это крупное учебное заведение. Мария была на четвертом курсе, имела небольшие проблемы с английским и историей, но преуспевала в научных дисциплинах. Она из неполной семьи, живет с матерью, отец умер. У нее есть сестра, немного старше, уже замужем. Мать работает в городской администрации. Они не богатые, но живут в приличной квартире, за аренду которой платит дядя из Аргентины, ежемесячно присылая им почтовый перевод. По словам матери, Мария хотела бы заниматься медициной – это подтверждает и тот факт, что уже два года она официально числится волонтером в больнице Красного Креста. Физически, можно сказать, довольно крупная девица: рост – метр восемьдесят, вес – больше девяноста килограммов, волосы длинные, черные, лицо пухлое, кожа светлая, немного прыщавая. В тот день, когда пропала, шестого февраля, на ней была широкая туника навыпуск поверх широких брюк, легкая ветровка, красная шапка. Она так же исчезла по дороге между лицеем и домом, где ходила каждый день, однако в ее случае не было никаких автобусов. Она передвигалась пешком, шла через парк и затем по переходу над железной дорогой. Все отрезки ее пути в промежуток времени около четырнадцати часов – когда она как раз там и проходила, возвращаясь с учебы, – довольно посещаемые. Однако никто не видел ее там в этот день и ничего странного тогда не заметил. С телефоном то же самое, что и с телефоном Федерико, – исчез, и ноль информации после детализации звонков.
– Книги? – спрашивает Оливо.
– В смысле, учебники?
Оливо согласно кивает.
– Может, имеешь в виду, читала ли она и что? – уточняет Соня.
– Угу.
– Она не заядлая любительница романов, но в ее комнате нашлись некоторые учебники по анатомии, медицине и хирургии. Еще год назад, кажется, у нее была близкая подруга, но потом она переехала на юг вместе с родителями, и девочки потеряли связь. Впрочем, имеются кое-какие знакомства, главным образом виртуальные, – друзья в «Инстаграме»[344] и других соцсетях, где сама она, однако, никогда не выкладывала свои фото. Мы, понятное дело, искали связи между ней и Федерико, и, хотя они учились в одном институте, не выходит вроде, что были знакомы или имели общие контакты.
Чего совсем не скажешь о Райане Дюбуа – третьем похищенном, ему тоже семнадцать лет. Ходил в лингвистический лицей, но знаем, что в прошлом году, после того как провалил экзамены за третий класс, записался на спецкурс, чтобы наверстать английский. Так вот, на этот курс приходили также учащиеся и с других направлений. Его посещала и Мария, а значит, шестнадцать часов они все-таки контактировали, даже если никто и не помнит, что эти подростки были каким-то образом связаны. Из четырех пропавших ребят у Райана самая эксцентричная семья. Его отец – французский бизнесмен, женат на бывшей итальянской модели. Семья жила в Париже, там отец работал в банковском секторе, но три года назад они перебрались в Турин. Здесь он открыл инвестиционную компанию, в то время как супруга собралась запускать собственную линию косметической продукции против старения лица и тела, – итак, по сути, она предпринимательница.
У Райана есть сестра. Трудный случай, персонаж противоречивый: коммунистические тусовки, рейвы, несколько краж, нанесение телесных повреждений. Одним словом, горячая голова. Ходит вместе с дружками на митинги и демонстрации, где они устраивают беспорядки. Восемнадцать лет, два привода, и в настоящий момент, по всей видимости, находится в Гамбурге. А Райана преподаватели и одноклассники характеризуют как юношу умного, ответственного, но немного обозленного на мир. В лицее у него проблемы с успеваемостью – отчасти из-за дислексии[345], отчасти из-за того, что провалить экзамен для него – это своеобразная форма бунта против родителей. Сестра все рушит, а он не сдает экзамены.
– Телосложение? – спрашивает Оливо.
– По фото вроде походит немного на тебя. Телосложением, имею в виду. То есть высокий, очень худой, волосы всегда выбриты, в то время как ты, однако… Не знаю, что у тебя под шапочкой. Перенес родовую травму, вероятно по вине врачей, из-за чего у него оказалась обездвиженной правая рука. До сих пор держит ее немного согнутой, функции так до конца и не восстановились полностью: он не может, например, заниматься теннисом, баскетболом или волейболом, а когда был маленьким, увлекался спелеологией[346], в особенности городскими подземельями. В Париже посещал клуб, члены которого спускаются в водостоки и канализационные люки и гуляют там по подземным ходам, туннелям, стоковым трубам и пещерам. Я не знал, что существуют подобные группы, но, когда занимаешься расследованием, иногда открываешь такие глубины, что…
– Флавио, продолжаем.
– Да, конечно… Другое его постоянное увлечение – это ругаться и задираться с неадекватными противниками. Он один из тех, кто не смолчит. В общем, если над ним насмехаются по поводу руки или он замечает, что кто-то издевается над более слабым, парень сразу заводится. По всей видимости, в Париже он подвергался травле и неоднократным побоям, и это тоже стало одной из причин переезда семьи в Турин.
Мы нашли его велосипед в реке, спустя два дня после исчезновения восемнадцатого февраля, но мы уверены, что парень не утонул. Велосипед, вероятно, сбросили в реку похитители. Родители Райана живут в роскошном пентхаусе[347], квартира просто фантастическая. И это наводит на мысль, что он единственный из четырех, кого могли похитить с целью выкупа. Комната Райана – это практически отдельная однокомнатная квартира.
– О’кей, Флавио, давай заканчивать, и потом мне надо еще кое-что объяснить Оливо.
– Да, иду по-быстрому, к тому же об Элене Гацце, или как ее называют, Эленучче, особо нечего рассказывать. Шестнадцать лет, типичная отличница. Учится все в том же «Фенольо», в четвертом классе классического лицея, в детстве была очень способной, поэтому родители отдали ее в младшую школу на год раньше. Отец – профессор университета, мать – одна из наиболее авторитетных экспертов в античной итальянской филологии. В общем, порядочные люди. Единственная паршивая овца в семье – дед по материнской линии. В девяностые он был арестован за контрабанду крадеными предметами искусства. Но он давно умер, и дочь, еще когда отец был жив, прервала с ним все отношения. Так что о какой-то связи этого факта с делом думать бесполезно.
Элена в последние два года побеждала в итальянских олимпиадах по латинскому языку и заняла третье место на олимпиаде по математике. Культурнейшая семья генуэзских корней, сейчас на родине у них по-прежнему имеется дом и парусная яхта. Элена получила права на управление маломерными судами длиной до десяти метров и еще в детстве – удостоверение аквалангиста.
– Фото? – спрашивает Оливо, хотя внешность других ребят его не заинтересовала.
Флавио протягивает фотографию девушки с нежным лицом, глазами маленького лесного зверька, пухлыми щечками – в общем, милая. Она сфотографирована по грудь. Волосы заколоты на висках невидимками и убраны назад, по бокам выглядят маленькими рожками. Уши большие, немного оттопыренные.
– Обычно мать встречала ее после занятий на машине и ждала на улице, – продолжает Флавио. – Они живут в горах, туда городской транспорт не ходит, но второго марта на обычное место за институтом, где они встречались, Элена не пришла. С тех пор ее мобильник недоступен, все точно так же, как у других. Кажется, она тоже не знакома ни с кем из трех остальных, однако мы должны учитывать, что на переменах студенты всех четырех направлений встречаются в одном дворе. Значит, даже если одноклассники говорят, что дружеских связей между пропавшими не было, возможно, они все же знали друг друга в лицо.
Дело в том, что с момента последнего похищения прошло семнадцать дней, но нет никаких следов ребят или контактов с похитителями. Никаких предположений о том, кто мог это сделать. В общем, совсем ничего. Родители в отчаянии и…
– Хорошо, Флавио, обстановка и так уже довольно гнетущая. Оливо, что скажешь, хочешь попить чего-нибудь? Сходить в туалет? Нет, извини, в договоре написано, никаких таких вопросов. Понял, Флавио, никаких вопросов о потребностях, о прошлом и так далее. Правильно говорю, Оливо?
– В какой класс пойду завтра?
Соня с заместителем переглядываются. Тишину гостиной нарушает только шум проезжающего по улице трамвая.
– Когда ты узнал об этом? – спрашивает комиссарша.
– Вчера в приюте. В какой класс пойду?
– В четвертый «Б» художественного лицея, – говорит Флавио.
– Почему? Кто там?
– Одна студентка, – снова берет бразды правления в свои руки Соня. – Ее зовут Серафин Урру, семнадцать лет. В прошлом году от передозировки наркотиков умер ее брат, которому было двадцать семь лет. Он организовал что-то вроде клуба по интересам, куда можно было прийти музицировать. Знаем, что Райан в прошлом несколько раз бывал там.
– И?..
– И когда брат умер, Серафин продала многие его вещи, среди которых коллекция комиксов Андреа Пацьенцы[348]. Она повесила объявление о продаже на доске в институте, и Федерико Джерачи купил пару из них.
– Пару.
– Да, вещи недешевые, коллекционные. Мы нашли их у него дома, и на последней странице было написано имя брата Серафин. Но есть еще кое-что… В начале этого учебного года Серафин записалась в театральный проект в качестве техника-осветителя. Элена Гацца участвовала в нем как актриса. Они ставили «Сон в летнюю ночь»[349]. Их видели шепчущимися несколько раз во дворе во время репетиций, а потом, когда спектакль сыграли на Рождество, девочки, похоже, больше не пересекались.
– Элена играла Гермию?[350]
– Не знаю, ничего не знаю о спектакле. А ты, Флавио? Знаешь, кого играла Элена?
– Нет, но можем выяснить.
– Да, выясним. В общем, Серафин – единственная имеющаяся у нас ниточка, которая связывает троих похищенных. Не бог весть что, я понимаю, но зацепка всего одна…
– Ее проверяли?
– Несколько недель, как за ней установлено наблюдение, пару раз допрашивали. Говорит, что ничего не знает об этой истории, и слежка, похоже, подтверждает ее слова: нормальная девушка, смышленая, предприимчивая, знает, как позаботиться о себе. Вынуждена делать это, поскольку отец – капитан нефтяного танкера – дома почти не бывает, а у матери проблемы с алкоголем. Брат был ее единственной надеждой и поддержкой, и тот скончался в прошлом году.
– Угу.
– Думаем, будет полезно внедрить тебя в ее класс, там ты, напитавшись школьной атмосферой и повертевшись немного в ее окружении, сможешь заметить то, что мы упустили из виду… Не представляем, как прежде ты находил похищенных детей, но тебе как-то удавалось это делать. Институт, в котором учились эти ребята, – единственное, что объединяет всех четверых. Замешанным в преступлении может оказаться кто-то из студентов, завхоз или преподаватель – в общем, любой, кто имеет хоть какое-то отношение к этому месту. Что скажешь?
Оливо Деперо смотрит на созвездие Плеяды, составленное из крошек на поверхности стола,
– Иду спать, – говорит он и встает.
Соня и Флавио, немного обескураженные, тоже поднимаются.
– Конечно, – говорит комиссарша, – детали твоего внедрения можем обсудить завтра за завтраком, разбужу тебя около семи. Тебе нужно что-нибудь перед сном? Вода? Пижама?
Оливо Деперо задумывается.
– Мне нужно поспать, – произносит он и уходит, чтобы на практике осуществить желаемое.
Он просыпается, когда за окном еще стоит темень, но, быть может, на самом деле просто опущены жалюзи. В любом случае в темноте ему трудно понять причину.
Вечером перед сном он увернул терморегулятор на батареях, ведь, несмотря на договор, они были как кипяток, –
Тянется, чтобы проверить батарею, но чувствует непонятную помеху в ногах. Не решается взглянуть и все-таки смотрит.
– Наконец-то мы открыли глаза, головастик Бэмби![352]
– Что ты здесь делаешь?
Аза в своей синей спецовке пожимает плечами:
– Как это «что я здесь делаю»? А куда, по-твоему, я должна уйти?
– Не знаю, но должна уйти. Скоро придут меня будить.
– Кто? Манон? Что, думаешь, я не слышала тебя этой ночью? Манон, какие чудесные волосы, Манон, какая же ты ершистая, Манон, какая красивая у тебя попка в этих джинсах из восьмидесятых! Ну в данном случае должна признать, ты сделал достойный выбор. Мне кажется, она достаточно чокнутая, чтобы принять близко к сердцу тебя в твоем отчаянном положении. Хочу сказать: если походишь правильной картой – есть вероятность, что этой девчонке удастся наконец-то вдохнуть жизнь в ту штуковину, что болтается у тебя между ног. Не знаю, помнишь ли ты про нее… Но в любом случае надежда денег не сто́ит, разве нет?
– Прекрати!
Дверь открывается.
– Оливо?
– Да?
– Ты звал?
– Нет.
– О’кей, но все равно – уже семь.
– Иду.
Сняв свою тесную пижаму в ромбах, которую носит с восьми лет, и переодевшись, Оливо появляется в гостиной, где Соня уже накрыла на стол. Пара салфеток, заварной чайник, хлеб для тостов из супермаркета, варенье по скидке и остатки вчерашнего прогорклого масла, скорее всего пролежавшего всю ночь на столе, а не в холодильнике. Скатерть после ужина все еще там же – на одной стороне стола, словно плащаница, укрывающая грязные тарелки в ожидании воскрешения. Тут же и компьютер, личные дела и все прочее.
– Хорошо спал? – негромко спрашивает Соня Спирлари.
– Нет.
– Это нормально, первая ночь на новом месте. – Затем показывает на провизию на столе и шепчет: – Ну же, закинь что-нибудь!
Оливо мельком бросает взгляд на разобранный диван в другом углу комнаты. Из-под скомканного одеяла выглядывают пятка и голая нога с небольшой татуировкой – черепашкой. Он наливает себе немного чая и пьет его маленькими глотками, стараясь не смотреть на ту ногу и не думать о теле, частью которого она является. Соня Спирлари намазывает себе бутерброд маслом, перед ней огромная чашка с черным кофе, и волосы немного небрежно убраны в хвост. Под расстегнутой кожаной курткой виднеется кобура с пистолетом.
– Хочешь что-то спросить? – интересуется она, откусывая хлеб, покрытый тонким слоем варенья какого-то подозрительного яркого цвета.
– Нет.
– Волнуешься?
– Нет.
– О’кей, тогда пошли.
Оливо Деперо видит, как она вдруг вскакивает, продолжая жевать, хватает папки с личными делами, бросает их в сумку и быстро оказывается у двери, где уже надевает черные кроссовки. Проделав все это, оборачивается к столу, за которым по-прежнему сидит Оливо.
– Давай шевелись! – кричит она, но тихо. – Пока гиена не проснулась!
Оливо делает последний глоток своего чая и встает. Крошки, формирующие созвездие Плеяды, все так же на столе, неизменные, как и звезды на небе.
– В общем, сегодня я отвезу тебя на машине, о’кей? Но с завтрашнего дня мы хотели бы, чтобы ты ходил туда и обратно пешком. Ребята исчезали по дороге, когда возвращались, были одни, значит разумно, что ты будешь находиться в тех же условиях. Пройтись двадцать минут совсем не трудно. На завтра приготовим тебе рюкзак, тетради и все, что нужно. Этим занимается Флавио.
Пока Соня дает задний ход и выезжает с парковки, Оливо пристегивает в «каптуре» ремень безопасности.
– Четвертый класс школы искусств, куда мы тебя внедряем, небольшой, всего семнадцать учеников, изучают изобразительное искусство. Значит, думаю, они там малюют, занимаются лепкой…
– Рисуют, занимаются скульптурой…
– Ой, ну извини, правильные слова в восемь утра трудно подобрать… Потом, может, расскажешь мне, с чего вдруг так зациклился на правильной речи. Ой-ой! Никаких вопросов, забыла. В общем, о чем мы говорили?
– Четвертый «Б».
– Да, четвертый «Б». Почему – ты уже знаешь. По официальной версии, ты из Милана, там тоже учился в школе искусств, но у обоих твоих родителей возникли проблемы со здоровьем, поэтому ты переехал сюда к тете, маминой сестре, чтобы закончить год. Тетя, разумеется, – это я. Возможно, тетя из меня получится лучше, чем мать, что скажешь?
– Не думаю.
– Черт возьми, Оливо, тебе никто не объяснял, что не всегда следует быть таким искренним – на все сто процентов? Ну так вот, я сейчас говорю тебе это: с шестьюдесятью, самое большее с семьюдесятью процентами откровенности всем живется гораздо легче, знай! И запомни это!
– Там пробка, поворачивайте налево.
– Да-да, поворачиваю налево… Даже не собираюсь спрашивать, как ты узнал об этом.
Минут через десять бесконечных газовок, торможений, остановок на забитых светофорах они добрались до школы. Соня не спеша проехала вдоль здания, которое не назовешь ни красивым, ни уродливым. Типичная постройка шестидесятых годов прошлого века. Квадратный корпус, большие окна, заметная малая энергоэффективность[353], неравномерно расположенные внутренние помещения.
– Это главный вход, но есть еще два. Встану немного впереди, не хочу, чтобы тебя видели со мной. Я часто появлялась в институте в последние недели, значит учащиеся, преподаватели и технический персонал знают, кто я.
– Угу.
– Как войдешь, спроси у охранника, где учительская. Там тебя ожидает профессор[354] Рамачина – не знаю, чему он учит, но он твой классный руководитель, – кажется, так это называется, –
– К тете. Могу идти? Не люблю опаздывать.
– Молодец! Начинаешь с правильной ноты! Еще вот что. Будешь здесь под своим настоящим именем, мы проверили по картотекам и в интернете – на тебя ничего нет, значит… А, еще кое-что. Ты не захотел пользоваться мобильником, и это безобразие, но вот тебе записка с моим номером телефона, здесь же телефон Флавио и нашей дежурной части. Если заметишь или услышишь то, что потребуется срочно сообщить нам, иди к школьному секретарю, скажи, что плохо себя чувствуешь, и звони. Кто-нибудь за тобой приедет. Держи записку. Все понятно?
Оливо берет записку, читает и возвращает ее.
– Уже запомнил? Уверен?
– Угу. А шапочка?
– Да, мы предупредили, что из-за проблем со здоровьем шапочку ты не снимаешь даже в классе. Значит, никто не будет тебя доставать.
– Угу.
– И тебе «угу». А теперь иди и порви их!
Оливо смотрит на нее.
– Блин! Ну так говорят! Ирония – это называется! Оливо, если бы ты слушал, я посоветовала бы те…
Но Оливо уже вылезает из машины в хайкерах и коричневых вельветовых брюках и движется вперед, чтобы провести свой первый после восьмилетнего перерыва школьный день.
Профессор Доменико Рамачина более получаса мурыжит его в учительской, рассказывая о программе четвертого года обучения, составе совета класса, списке необходимых книг и материалов, о дополнительных занятиях для неаттестованных, системе шефства между студентами, предстоящем окончании курса и множестве внеклассных мероприятий, реализуемых в институте,
Затем коротко расспрашивает об учебном заведении, где учился Оливо, что он уже прошел по одному предмету, по другому, но главным образом его волновал английский, потому что это как раз его дисциплина.
–
Доменико Рамачина, высокий и полный мужчина, лысый, с черной бородкой, открывает от удивления рот. Под туго застегнутым пиджаком профессора с трудом удерживается выпирающий живот, широкая грудь и нескрываемая гордость за собственную просветительскую деятельность. В целом хороший человек, только нудный, как двести
–
–
Они поднимаются на второй этаж и идут по правой стороне по длинному и широкому коридору вдоль ряда огромных окон. Эти большущие окна смотрят на соседние школьные блоки и на квадратный двор между ними – вместительный, как городской рынок, поэтому на переменах туда и стекаются все четыре потока учащихся, то есть тысяча сто двадцать шесть мальчишек и девчонок.
Сейчас этот просторный двор пуст, но Оливо представляет, как он заполняется студентами: они курят, гоняются друг за другом, смеются, плачут, прикалываются. И тогда двор становится похожим на эмоциональный флиппер[359], разгоняющий шарики, которые отскакивают от стен и зажигают лампочки. Здесь же вместо шариков скачут, зашкаливая, гормоны учащихся, создавая такой электрический заряд, мощности которого хватило бы, чтобы зажечь свет во всем городе.
Слева по коридору идут классные комнаты, из них доносятся смешанные голоса преподавателей и учеников, гомон, звуки видео и мелких разборок.
Профессор и Оливо останавливаются у двери, возле которой прикручена табличка «4 „Б“ ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ».
Рамачина стучит, женский голос отвечает:
– Войдите!
Входят или, вернее, входит профессор Рамачина, а Оливо остается в дверях. Этого ему достаточно для обзора, чтобы просканировать класс, где в тот момент отсутствуют два ученика. Небольшие парты, составленные вместе по три, стоят двумя рядами в две линии. В первой линии сидят четыре девчонки и два пацана – нечто среднее между наивными и скучными, а во второй линии, зеркально противоположной первой, – четыре девчонки, явные лодыри; одно место сегодня свободно, и парень спортивного вида – скорее всего, пловец, – похоже, отсиживается здесь только ради аттестата, чтобы потом поступить в физкультурный институт.
Интерес вызывает последний ряд, где те же шесть парт поделены на блоки из двух и четырех, примыкающих к окну. В первом ряду прямо у окна сидит Серафин, рядом с ней парень с длинными волосами и немного подкрашенными глазами, затем явно молодежная активистка и свободное место, наверняка приготовленное для него. Во втором ряду за двумя партами в самом глухом углу класса сидит какая-то шалава с африканскими косичками, оплетающими голову, в бейсбольной толстовке и сигаретой за ухом в ожидании неминуемого звонка об окончании урока. Рядом подруга шалавы – она ее почитает, ей завидует и подражает и пошла бы за ней хоть в ад,
В общем, обстановка в классе не слишком напряженная для двенадцати человек, что находятся рядом с преподавательской кафедрой, но слегка наэлектризованная в последнем ряду. Положительный полюс – Серафин, отрицательный – шалава и ее подобие.
– Оливо? – зовет профессор Рамачина.
– Угу!
– Ты слышал, что говорит тебе профессор Баллот?
Только теперь Оливо обращает свой взгляд на учительницу, которая не сидела за кафедрой, а стояла у доски и как ни в чем не бывало заполняла конусообразную схему персонажами из «Якопо Ортиса»[360].
Хотя это и женщина-преподаватель, но в ней есть что-то мужское и грубое – особенно в плечах, в осанке, в длинных ногах, угадывающихся под немного несуразной юбкой.
– Тереза за Венецию, – произносит Оливо. – И сам Фосколо тоже за нее и хотел бы, чтобы она была республикой. Отец Терезы – за Наполеона, а Одорадо – за Австро-Венгрию[361].
– Молодец, Оливо, – соглашается женщина. – Я всего лишь спросила, где бы ты хотел сидеть – впереди или сзади, но, кажется, вижу, ты из тех, кто сразу переходит к делу. В любом случае свободное место есть в середине, рядом с Матильдой. Спасибо, Доменико, что привел к нам Оливо. Сразу видно, у нас в классе удачное пополнение.
– Спасибо тебе, Элиза, если что-нибудь нужно, знай, я как руководитель, коллега и…
– Разумеется, Доменико. Увидимся в учительской.
Пока Доменико вежливо отступает к двери, не решаясь повернуться спиной к уважаемой и, как он считает, довольно привлекательной коллеге, Оливо проходит под немым прицелом всего класса по короткому проходу между двумя рядами парт.
Он свыкся с тем, что его разглядывают. Хайкеры, шерстяная шапочка, походка, осанка и форма головы, чернющие глаза, плечи-вешалки и рыбацкая куртка
Так бывало во всех приютах, где он жил, в приемных семьях, на судебных слушаниях, в полицейских участках, залах ожидания, больницах – одним словом, везде. Только в лесу это не происходило. Животные и растения приспосабливаются к самым различным формам жизни. Свыкаются с ними и рыбаки, и лесники, и все прочие, кто невольно становится временным или постоянным обитателем леса.
Когда Оливо садится за парту, все любопытные лица еще обращены к нему и изучают: одни смотрят с прискорбием, другие – с ироничной улыбкой.
Представить только, что теперь ему придется рассказать немного о себе типа: «Меня зовут… Я приехал из… Мне нравится это… Мне не нравится то… Я мечтаю о том… В свободное время я занимаюсь тем…» Все это так же неловко, как испортить воздух в автобусе.
– Ребята, давайте не будем, как принято, перед всем классом расспрашивать Оливо, откуда он и почему теперь будет учиться с нами. Это всегда довольно фальшиво и неловко. Мы познакомимся друг с другом со временем, – предлагает Элиза Баллот, после чего продолжает урок, хотя до звонка на перемену остается всего семь минут.
– Дать тебе бумагу и ручку?
Это спрашивает девчонка слева, потому что справа может быть только шалава и ей подобная. Они после первого взгляда мельком, типа «нам еще одного чудища-юдища не хватало», больше не обращают на Оливо никакого внимания,
– Нет, спасибо, – отвечает Оливо.
– О’кей, если понадобится, скажи. Меня зовут Матильда. Он – Франческо, а у окна – Серафин.
Оливо оборачивается к ней.
Матильда – хрупкое создание, с приятной улыбкой, очками в цветной оправе и немного встрепанное – классический образ девушки, прекрасно умеющей рисовать. За ней Франческо – круглолицый, с длинными светлыми волосами, в черной водолазке с золотой цепочкой поверх нее. Он приветствует Оливо поднятой рукой с торчащими в форме буквы «V» указательным и средним пальцами. За ним сидит Серафин Урру.
Первая и совсем нелестная мысль мелькает в голове у Оливо при взгляде на нее: «Похожа на лошадь». Но ему хватает секунды, чтобы понять: хоть Серафин и похожа на
Она улыбается ему, словно сама знает все это и многое другое.
– Привет, Оливо Деперо! – приветствует. – Добро пожаловать в логово пиратов!
– Значит, ничего?
– Угу.
Соня берет из коробки второй крекер и громко, без стеснения хрустит им.
– Так уж совсем-совсем ничего?
– Мы рисовали с натуры, модель была в купальнике.
От досады Соня Спирлари сжимает зубы и проглатывает пережеванный в кашицу крекер.
– Я рада, что ты улучшаешь свои познания в области женской анатомии, однако напоминаю: ты там не для этого.
Оливо, уставившись в тарелку, ковыряет вилкой макароны с маслом и пармезаном. Масло свежее, макароны не переварены, но пересолены.
– Извини, – качает головой Соня Спирлари, – не понимаю, с чего это я на тебя рассердилась? – И уже знакомым Оливо жестом откидывает волосы назад. – Какого черта могло произойти в первый день? Ко мне все лезут с вопросами: начальник, мэр, журналисты. Уже два месяца ничего не могу им ответить! Теперь там хоть свой человек есть.
Оливо берет наконец-то в рот две макаронины, после того как, остужая, гонял их туда-сюда по тарелке. Медленно пережевывает, размышляя о том, что не рассказывает комиссарше Соне Спирлари.
Ничего важного, это правда, и все-таки, может, нужно сообщить о том, что во время перемены Серафин, Матильда и Франческо повели его с собой во двор. И пока вместе прогуливались вдоль стен, троица комментировала всех дефилировавших мимо студентов, словно сотрудники редакции сатирического журнала, которые вводят новичка в курс дела, снабжая необходимой информацией.
Или нужно было сказать ей, что, когда они шли мимо Валерии – той шалавы с косичками и ярко-голубыми глазами, – все трое замолчали.
И что потом Серафин сказала: «Держись от нее подальше, Оливо! Такая способна обворовать старушку с сердечным приступом в супермаркете. Сегодня хоть нет этого нациста – ее парня. Наверное, ищет где-то очередную жертву».
Он мог бы и должен был бы рассказать ей все это вместе с кучей других подробностей, конечно незначительных. Однако неохота. Непонятно почему, но не хочется. А когда ему чего-то неохота – он это хорошо усвоил, – не нужно делать, и все, и не важно знать почему. Ведь его ощущения намного дальновиднее понимания.
– Итак, с Серафин Урру пока что никаких контактов?
– Нет.
– И даже ни с кем другим из класса?
– Типа?
Соня Спирлари подхватывает вилкой макароны, приправленные соусом песто – разумеется, покупным и без чеснока.
– Не знаю, – громко чавкает, – может, был еще кто-нибудь интересный. Хотя, полагаю, если бы кто-то на тебя недобро посмотрел или что-то сделал или сказал, ты доложил бы мне. Ведь из-за этого ты здесь, а не в приюте, разве не так?
– Угу.
– Отлично, слушай! После ужина мне нужно слетать в управление. Надо заполнить бумаги – дело нудное, но обязательное. Оттуда как раз и рюкзак прихвачу для тебя. Флавио его оставил в управлении. Не хочу, чтобы тебе написали замечание уже на второй день, хе-хе-хе!
Оливо смотрит на нее и не смеется.
– Да, извини, глупость сказала. В любом случае дело это и правда на пару часов. Ты в это время можешь включать телевизор, проигрыватель – все что хочешь. Сегодня утром твой друг Гектор привез книги, они в твоей комнате в коробках – может, разберешь их или почитаешь. У нас в доме совсем нет книг. А что были, мой бывший увез, впрочем, только он и читал их. Вернусь поздно вечером и рухну без сил. В общем, теперь знаешь, что я не домохозяйка, не интеллектуалка и не хорошая мать. – Вытирает рот бумажной салфеткой. – Выходит, дрянь я, скажешь ты?
– Боб Дил…
– А, да, Боб Марли[365], верно. Оставь все на столе, хорошо? Я приду и сама уберу.
Оливо наблюдает, как она быстро уходит в ванную, чистит зубы, хватает на лету куртку и обувается.
– Не жди меня. Прошу, поспи, ведь завтра тебе снова надо быть во всеоружии. – И уходит, оставив на комоде у двери ноутбук и папки.
Оливо подхватывает вилкой три последние макаронины, кладет их в рот и жует.
На столе остаются крошки в виде созвездия Плеяды, его и Сони грязные тарелки, два бокала, два обрывка бумажных полотенец, бутылка воды, допитая Соней бутылка вина и скомканная вместе с приборами вчерашняя скатерть.
В нескольких метрах разложен диван-кровать со свернутым комом одеялом, но под одеялом никого.
Чтобы избавиться от искушения подойти к нему, поднять одеяло и понюхать простыню, Оливо идет в туалет, писает там и уходит в комнату.
Коробок с книгами – штук десять, никаких надписей или каких-либо других опознавательных знаков на них нет. Открывает первую попавшуюся коробку, но достает из нее не все книги, а тут же принимается читать одну из них.
Это история человека, рожденного на трансатлантическом лайнере и получившего при крещении имя нового столетия. Он становится величайшим пианистом в мире, но решает никогда не сходить с судна. Короче говоря, делает все, чтобы нога его не ступала на землю. Так и происходит.
Это одна из ста двадцати семи книг – из тех, что брал в библиотеке, но так и не вернул.
Он читал эту книгу шесть раз и все шесть раз с легкостью представлял главного героя похожим на себя и лицом, и фигурой[366]. Так же было и с Козимо из «Барона на дереве»[367], с писцом Бартлби[368], Скруджем[369], Дэвидом Копперфилдом[370], Йодой[371], молодым Хольденом[372] и другими бескомпромиссными персонажами, умевшими всегда без проблем отвечать: «Я бы сказал „нет“».
Окончив читать книгу о пианисте в океане, Оливо принялся за следующую. Куранты на колокольне пробили двадцать три часа. Хотя радиатор отключен, в комнате почему-то еще слишком жарко.
– Оливо?
– Мм…
– Спишь?
– Что?
– Спишь?
Оливо открывает глаза, перед ним стоит Манон. Только что вышла из душа: халат, тюрбан из полотенца на голове и босая – один в один ее мать вчера вечером. Кроме того, в комнате пахнет сандалом, и Оливо уверен, что запах исходит не от него.
– Думаю, да, – произносит он, ошалев от сна, от нее и сандала.
– Думаешь «да» – что?
– Что спал.
– Я знала, – говорит она, покачиваясь взад-вперед.
Оливо разглядывает ее, лежа в кровати полностью одетый и в ботинках.
– Уже полчаса смотрю на тебя, – говорит Манон, кусая ноготь, – и думаю: будить или не будить, будить или не будить? Но я такая любопытная! Я во что бы то ни стало должна знать, знать, знать, знать. Хочешь, предложу тебе пиво в знак прощения за то, что разбудила?
– Я не пью.
– А если пиццу?
– Нет.
– Минет? Шучу, не настолько уж я любопытна! Поклянись, что не обижаешься!
– На что?
– Подвинь немного ноги, – говорит Манон и садится на кровать к Оливо. – Хочу знать все о твоем несчастном случае.
– О несчастном случае?
– Да, о несчастном случае. Потому что, если все происходило так, как я прочитала, ты не чудила, как я думала, а сверхъестественное существо, что-то вроде волшебника,
Оливо смотрит на нее долгим взглядом.
– Какого, – поправляет он. – Какого я когда-либо встречала. И твоя мать не должна оставлять где попало свой ноутбук.
– Ни ноутбук, ни папки со следственными делами – это понятно. Но я же сказала тебе, что она дрянь и думает только о себе. Сейчас, например, знаешь, где она?
– В управлении, занимается делами…
– Какими?!
– Не знаю.
– Фига с два она сейчас в полиции. Знаешь, где сейчас комиссарша Соня Спирлари? В одной из гостиниц фирмы «Ибис»[374], может даже в самой захудалой, трахается со своим заместителем Флавио Массенцио. Они каждый понедельник этим занимаются, вот уже года три, однако она не хочет, чтобы это стало известно, потому что это ни в какие ворота не лезет, если у комиссарши полиции отношения с замом. Поэтому они встречаются тайно в придорожном мотеле. Понятно, что ей до лампочки, где она там оставила твои персональные данные! Я, вообще-то, и не думала о них. Вернулась вчера в три ночи, есть охота, стала подъедать остатки ваших макарон с маслом, от одного вида которых тошнило, а рядом был ноутбук, меня ломало, заглянуть в него или нет, в итоге открыла и увидела твою детскую фотографию, сделанную в больнице…
– Тогда ты и так все знаешь, – спокойно отвечает Оливо.
– Но я от тебя хочу услышать. А также историю про шестьсот слов. Сколько у тебя осталось, чтобы все рассказать?
– Триста семьдесят пять.
– Ну ты, блин, даешь!
Оливо разглядывает ее прекрасное, просто восхитительное лицо. В ней есть что-то от Азы, а в Азе есть что-то от нее. Странно, но это так. И потом, вырез на халате из-за волнения, с каким она расспрашивала, желая все узнать, немного приоткрылся,
– Однажды ночью я проснулся, – тихо и спокойно, но так, чтобы было слышно, говорит Оливо. – Мне было восемь лет, и я был заперт в багажнике движущейся машины. Я знал, что это наша «фиат-темпра», отец ездил на ней на охоту или на пастбища. В темноте я нащупал мотки веревок для заграждений, канистру с антифризом и машинку для стрижки овец. Овцами пахло, как у нас дома. Я был в пижаме в ромбах, которую мне недавно подарили на Рождество.
«Темпра» – это седан, багажник в нем отделен от салона и открывается только снаружи, значит, мне оставалось просто ждать, свернувшись калачиком, и уверять себя, что скоро куда-нибудь приедем и что как-то шуметь или кричать бесполезно.
Потом я услышал мамин голос в салоне. Она разговаривала с отцом. Не знаю о чем, но папа вел машину и не отвечал.
Вдруг машина остановилась. На передних сиденьях происходило какое-то движение, затем машина снова тронулась и стала так быстро набирать скорость, что меня прижало к стенке багажника. И раздался грохот.
Я сразу догадался, что мы врезались в парапет или барьерное ограждение, потому что услышал сильный металлический скрежет. Потом все вокруг меня закрутилось, и меня тоже подхватило, словно не стало гравитации. Мы падали в пустоту.
Это продолжалось долго. Падение, я имею в виду. Так долго, что я успел подумать о всех местных дорогах, о барьерных ограждениях у глубоких оврагов, о пройденных поворотах, а машина попала во что-то мягкое и тягучее, и я понял, что мы оказались в озере.
Вода сразу же начала заполнять машину – потекла снизу, а потом через замок багажника.
Металлический скелет машины стонал, словно древнегреческие ведьмы или скандинавские колдуньи. Мы тонули, вода расплющивала кузов этого сраного «фиата» так же, как я когда-то в детстве давил под землей панцири жуков-оленей,
«Сейчас папа с мамой выберутся из машины и откроют багажник, – говорил я себе, – помогут мне выбраться, и мы вместе выплывем наверх». Дома придется несколько часов сохнуть, несколько дней приходить в себя от испуга и несколько лет, чтобы забыть все. Но это пройдет.
Однако я не слышал никакого движения в салоне машины, никто не стучал по багажнику и не пытался вскрыть замок.
Вода постепенно заполняла пространство, слышен был только ее шум.
Машина опустилась на дно. Над нами было двадцать или тридцать метров холодной воды четырех или пяти градусов. Примерно такая в декабре температура воды в горном озере на высоте полторы тысячи метров над уровнем моря. Человек может продержаться в ней всего лишь пять или шесть минут, и все же мне казалось, что прошло гораздо больше времени, пока я безрезультатно бился и упирался в крышку багажника руками.
Тогда я вспомнил, как отец шутя называл меня «твердая башка», «дубовая голова», «деревянная макушка».
И я принялся долбить головой.
Я стучал долго и сильно. В самом деле очень долго и очень сильно. От моих ударов головой об обшивку раздавался ужасный грохот. Я слышал, как трещали кости, но боли совсем не чувствовал. Ощущал лишь сильный жар, тепло, это да, но мне было хорошо, было просто замечательно, хотя багажник не открывался. В конце концов благодаря этому теплу я и уснул.
Через два часа машину подняли из озера.
Отец был за рулем, он умер, пристегнутый ремнем безопасности. Мне сказали, что он напоил меня и мать снотворным, посадил нас в машину, заглотнул сам из флакона остатки вещества и, доехав до заранее выбранного места, направил машину в озеро вместе с нами троими.
Меня извлекли из багажника живым или, можно сказать, еле живым. Никто не понимал, как после двух часов пребывания в металлическом багажнике при такой низкой температуре воды я смог выжить. Приезжали врачи и ученые из Норвегии, Японии и Соединенных Штатов, чтобы изучать мою кровь, клетки, жировую массу, нервную систему, кровообращение. Ответа не нашли. Иисус ходил несколько минут по теплой воде озера, а я два часа пролежал в ледяной воде горного водоема.
Тело матери так и не нашли. Озеро большое, в нем есть впадины, подземные течения и все скрывающий глубинный ил. В полицейском протоколе было написано, что, возможно, в холодной воде она проснулась и попыталась выбраться из машины, чтобы освободить меня, но не смогла. Или же погибла сразу при столкновении с препятствием. И в том и в другом случае ее поглотило озеро.
Когда меня привезли в больницу, я с моими жизненными параметрами походил на сурка в летаргическом сне. Если бы не раскроенный череп, меня можно было бы поместить в космический корабль и отправить на Марс, я бы долетел живым.
Кости моей черепной коробки разошлись ровно по линии соединения, разделив голову на две полусферы. И это тоже необъяснимо. Иногда люди умирают от незначительной травмы черепа. У меня же была расколота вся голова.
Меня оперировали, не особо веря в успех. Один, два, три раза. Я был ребенком, они были обязаны бороться за мою жизнь.
Ни одна операция не оказалась успешной, и все же я не умирал. Время шло, а я жил. Отходил от наркоза, врачи качали головой. Я начал заново есть, разговаривать, ходить – с каской на голове, как у велосипедистов или бойцов без правил. Она удерживала вместе половинки моего черепа. Объяснений всему этому не находилось.
Спустя год стало заметно, что кости черепа потихоньку срастались. Я возрождался, и так же, как у младенца, начал затягивается на темечке родничок.
Знаю, о чем хочешь спросить. Ответ – да. До случившегося я был не очень способным ребенком, медлительным, ленивым и вполне счастливым. После всего, что произошло, могу легко учиться и все запоминать, книгу в пятьсот страниц могу прочитать за три минуты и двадцать секунд, стоит услышать незнакомый язык – тут же могу заговорить на нем, но я несчастлив. Понимаю это каждый раз, когда задумываюсь о жизни.
Я никогда никому не говорил об этом и не знаю, почему рассказал тебе, хотя нет – знаю. Сейчас я превысил лимит уже на шестьсот девяносто два слова, устал и хочу спать.
Оливо подтягивает коленки к груди, сворачивается калачиком и закрывает глаза.
Некоторое время он еще слышит тяжелое дыхание Манон – не такое, когда плачут, а такое, когда только хотят заплакать. Затем шуршание ткани – и Оливо ощущает, как его, подобно одеялу, укрывает халат.
Оливо знает, что, если бы мог открыть сейчас глаза, увидел бы ее обнаженной, но это было бы не столь же прекрасно, как то, что происходит сейчас. Разница такая же, как между радостью на охоте, когда попадаешь в зверя, и удовольствием, когда можешь долго любоваться им, пока он не заметит тебя и не убежит целым и невредимым.
Оливо слышит, как она идет к двери и выключает свет.
Под закрытыми веками исчезает его последнее мерцание и наступает теплая темнота, пахнущая сандалом, не имеющая ничего общего с тем мраком в вонявшем овцами багажнике.
Потом Оливо ощущает прикосновение ко лбу ее теплых губ – она наклоняется и целует его, прежде чем уйти.
– Спокойной ночи, Оливо, – шепчет, думая, наверное, что он уже спит. – Надеюсь, таких мерзавок, как я, ты не встречал, и пусть они все будут отныне лучше меня.
Как он и догадывался, Матильда классно рисует. Вообще-то, у нее получается что-то среднее между Пикассо[376], Джотто[377] и Тимом Бертоном[378].
Франческо же наполовину математик, наполовину химик, а в целом бог в обеих дисциплинах, –
Серафин преуспевает во всем, а на самом деле то, что интересует ее больше всего, находится, по всей вероятности, в тетради с кожаной обложкой. Она вся заполнена заметками, которые Серафин делает во время лекций, а также рисунками, набросками, картами, числами в столбик. На черной обложке этой записной книжки Серафин нарисовала саламандру с желтыми пятнышками. А может, тетрадь в кожаной обложке тут и ни при чем, а все дело в тех долгих минутах, когда она вдруг подолгу смотрит в окно на улицу: разглядывает дорогу, движущиеся трамваи, стариков, возвращающихся с рынка с тележками или пакетами с покупками, собирающихся по трое арабских женщин и о чем-то болтающих, обычно они еще толкают впереди себя коляски с маленькими детьми, а те их дети, что постарше, бегают вокруг, как молодые волки, свободные и независимые.
Оливо нравится в Серафин, Матильде и Франческо, что они не стесняются быть такими, какие есть, и им плевать, что думают о них другие.
Матильда спокойно засучивает рукава, когда рисует, хотя руки у нее все в красных пятнах от псориаза. Франческо даже не пытается менять свой низкий грудной голос, который так не вяжется с его почти что женским телосложением, а Серафин… Ну, Оливо так до сих пор и не знает, что собой представляет Серафин. Пока ему достаточно, что он принят в их компанию – без лишних предрассудков и, главным образом, без лишних слов.
Они поняли, что слов от него не дождешься, и согласились с этим без вопросов зачем, почему и отчего. Так что, когда Оливо хочется побыть наедине с самим с собой – во дворе ли, в коридоре или среди них… он может спокойно делать это. Если же вдруг хочет вернуться, дверь всегда открыта и они с радостью встречают его, даже не думая выяснять, где и какого хрена он болтался.
Во всем остальном, как и в любой школе среднего уровня, в этой есть что-то хорошее и что-то плохое, но в целом так себе – ни рыба ни мясо.
Элиза Баллот, преподаватель итальянского, с каждым днем все больше раскрывается как особый преподаватель, какой и показалась ему с первой же минуты. Другие преподы совершенно обычные – такие имеются в любой высшей школе: двадцать процентов из них ненавидят свою работу и хотели бы оказаться где-нибудь подальше от нее. Тридцать готовы трудиться, но слишком нудные и блеклые для этой профессии. Сорок процентов любят свой предмет и стараются передать это чувство учащимся, отчасти это им удается. И только десять процентов – такие, как Элиза Баллот. Особые.
Оливо хватает недели, чтобы понять все это и кое-что еще. Например, что для рисования и живописи необходим талант, который не был дан ему за те два часа, что он провел в багажнике на дне озера.
По всем же другим предметам ему не приходится учиться, достаточно только послушать, а иногда и слушать не нужно, поскольку здесь его главная задача – фиксировать то, о чем шепчутся одноклассники, а также то, что он видит и слышит в коридорах и в школьном дворе.
Несмотря на это, знания у Оливо отличные. Профессора не понимают, как ему удается усваивать информацию, он понимает еще меньше их, но просто знает, и все. Совсем как тот тип, который никогда не учился музыке, но садится за пианино и играет Шопена[379], –
С живописью, рисунком и скульптурой, однако, такое не проходит. Когда он берет в руки краски, карандаш или глину, снова становится восьмилетним ребенком, каким был до несчастного случая.
Он знает, о чем судачат преподаватели этих дисциплин в учительской: «Видела того новенького в четвертом „Б“? Как он вообще дошел до четвертого класса? Неужели никто ни разу не посоветовал ему сменить школу? Не всегда фамилия бывает предзнаменованием[380], хе-хе-хе!»
Только Сизмонда – профессор мастерской живописи, старикашка с белоснежными волнистыми волосами – мрачно наблюдает за Оливо, когда тот смешивает и наносит на холст краски.
– Что тебе нравится, Оливо? – спрашивает он его сегодня, в то время как Оливо пытается изобразить морской пейзаж. – Что ты любишь больше всего?
– Животных.
– Тогда не смотри, что рисуют другие. Рисуй животных.
Валерия, эта шалава, болтается по мастерской в наушниках. Напялила их для показухи, демонстрирует, какая она крутая и независимая.
– Это верно, каждый рисует себе подобных, – говорит она, как человек, который вляпался в дерьмо и не может очистить подошву из-за того, что использует неподходящий для этой цели прутик.
Все слышали ее слова, кроме профессора – глухого, как мольберт де Кирико[381].
Повисает гробовая тишина, прерываемая только смешками подружек шалавы. Серафин и двое других пиратов в этот момент, однако, уставились на альфа-шалаву Валерию, которая, вихляя задом в своих карго, направляется к мойке, чтобы помыть кисточки.
– Каждый рисует «сво-е по-до-би-е», – в это время по слогам ломающимся подростковым голосом прочеканил Оливо.
Валерия останавливается, и все вокруг замирают.
За эти пять бесконечно долгих секунд может произойти все, что угодно. За эти пять секунд добрейший профессор Сизмонда, очевидно, ничего не заметил.
Затем Валерия продолжает разгуливать как ни в чем не бывало, и все облегченно вздыхают.
Все, кроме Серафин, которая тут же поднимается, желая посмотреть, что нарисовал Оливо на своем листе.
– Красиво! – говорит и добавляет очень тихо, чтобы слышал только Оливо: – Несколько дней не отходи от нас, понял?
– Угу, – говорит Оливо, только что нарисовавший маму-кабаниху, поднимающуюся по лесному берегу реки с тремя малышами в полосатых шкурках.
На самом деле у Оливо другие планы.
В следующий понедельник, на перемене, он придумает, как остаться одному в коридоре другого крыла здания школы, где находится научный лицей и где никто его не знает.
В общем, там как раз он и найдет неприятности. Тут Серафин не ошиблась.
Но в конце-то концов, разве он здесь не для этого?
– Да, слушаю!
Тишина.
– Слушаю!
– Это Оливо.
– Оливо!!! – почти вопит Гектор. – Разве ты не должен был звонить мне каждые два дня? Целая неделя прошла, кошмар какой-то! Я уже начал волноваться. Как ты? Рассказывай, рассказывай!
– Хорошо.
– Хорошо – уже отличное начало. Как дела в школе?
– Мы рисовали с натуры, модель была в купальнике.
– Здорово. Очень здорово.
– Но была старая.
– Хорошего понемножку. Какой предмет тебе нравится больше всего? Спорю, что итальянский?
– Ты выиграл.
– Что? Не понял.
– Ты поспорил и выиграл. Это итальянский. Но у меня нет денег.
– А как же обещанные тебе тридцать пять евро в неделю?
– Я купил шесть книг у букиниста.
– Я так и думал! По итальянскому у вас женщина или мужчина?
– Элиза Баллот.
– Элиза – красивое имя. Ты уже впечатлил ее своими энциклопедическими познаниями?
– Немного.
– Ты должен отвечать: «Да ладно тебе, что ты такое говоришь!» Ты временами прямо как двоечник. С комиссаршей как дела идут?
– Хорошо.
– Достает?
– Не слишком.
– Чупа-чупсы, договор соблюдает?
– Да.
– Когда привозил тебе книги, видел квартиру. Шикарная. Но черт возьми, какая там жуткая грязь, могла бы иногда приглашать уборщицу… А на кухне как справляется?
– Ужасно.
– Я так и думал. Чем занимаешься в это первое пасмурное воскресенье весны?
– Ничем. Дома. Читаю. Манон нет.
– Манон? Кто это?
– Дочь.
– Так, значит, у комиссарши есть дочь. Сюжет начинает развиваться. Сколько ей лет?
– Семнадцать.
– Живет там?
– Нет. Укрыла меня халатом, и больше я не видел ее.
– Халатом?
– Халатом.
– Ладно! Не стану допрашивать. В школе-то как? Уже подружился с кем-то?
– С Серафин, Матильдой и Франческо.
– Сразу с тремя. За неделю – неплохо. Итак, воскресенье, ты дома, а этой Манон нет. А что делает комиссарша?
– Ее тоже нет. Должна была заполнять какие-то бумаги с Флавио. Это ее зам.
– Значит, ты дома один. – Гектор, похоже, закручивает себе сигарету. – Хочешь, подскочу к тебе? Может, мороженое поедим.
– Не могу.
– Почему?
– За мной следят.
– Как так за тобой следят?
– За мной следят.
– Я понял, Оливо, но постарайся говорить яснее.
– Вчера я вышел из школы…
– Вы учитесь и по субботам?
– Да, в школе искусств и в классическом лицее так.
– Я понял. Ты вышел из школы – и?..
– За мной следовала машина.
– Машина? И кто был за рулем?
– Не знаю. «Гольф»[382] с темными стеклами.
– Но ты уверен, что она следовала за тобой?
– Наверное.
– Номер запомнил?
– Нет, он был запачкан.
– И что же ты тогда сделал?
– Вошел в один дом, вышел с заднего входа, проверил, что за мной не едут, и вернулся сюда. Не хотел раскрывать, где живу.
– Ты поступил очень умно, Оливо. Не понимаю только, почему комиссарша оставила тебя там одного, учитывая, что случилось.
– Она не знает.
– Что не знает?
– О «гольфе».
– Как не знает? Почему ты не сказал ей?
– Потому что это странно.
– Конечно странно, Оливо. Ты ходишь в школу, откуда за три месяца исчезли четыре подростка твоего возраста. Вскоре за тобой кто-то следит из подозрительной машины! Это не просто странно, это настораживает. Ты обязательно должен поговорить с комиссаршей!
– Это она странная.
– В каком смысле странная? Как это понимать?
– Не знаю. Но я в четвертом «Б» не из-за Серафин.
– Послушай, Оливо, я не знаю, кто такая Серафин, но сейчас я приду к тебе, и мы все спокойно обсудим. Могу кое в чем тебе признаться? Я ни в какую не соглашался с этим их проектом. Мы жестко поспорили с Атраче, но потом ты принял предложение этой комиссарши…
– Это не она похищала ребят.
– Надо полагать, Оливо! Но не понимаю, почему ты не сказал ей о машине. А что Аза думает? Ты разговаривал с ней?
– Угу.
– И что говорит?
– Что я головастик Рубик[383].
– А еще что?
Оливо размышляет.
– Что придумываю всякое, чтобы привлечь внимание, – произносит тихо.
Тишина, щелкает колесико зажигалки. Гектор закурил свернутую сигарету.
– Оливо, это и в самом деле так? – говорит, выпуская первый клуб сигаретного дыма. – Ты придумал этот «гольф», который следил за тобой?
– Нет, но, может быть, мне только показалось, что он следил за мной.
– Или, может быть, ты говоришь так, чтобы успокоить меня? Потому что знаешь, что Атраче и Спирлари просили меня не вмешиваться…
– Гектор! – слышится в трубке старческий голос. Оливо знает, что отец Гектора – глубокий старик и Гектор должен помогать ему есть, ходить в туалет, принимать душ – все делать, в общем.
– Да, папа, иду, иду! – говорит Гектор, затем снова приближает телефон к уху. – Послушай, Оливо, мне сейчас нужно идти. А ты, как только вернется комиссарша, сразу расскажи ей о машине. Даже если ты ошибся, лучше поступить благоразумно, разве нет?
– Угу.
– И завтра позвони мне и дай знать, как прошло, хорошо?
– Угу.
– Эти твои «угу» нисколько не убеждают меня. Давай повтори!
– Хорошо, – говорит Оливо.
– Значит, договорились. До завтра. Пока, Оливо.
– Пока.
Гектор – альтруист[384], человек умный и толковый. Одним словом, на него можно положиться. Но чтобы быть воспитателем, нужно уметь соизмерять в себе оптимизм и веру, ведь эти свойства человеческой натуры редко вознаграждаются. И Оливо знает, что Гектор – это, скорее всего, как раз один из таких случаев.
Как только звенит звонок на вторую перемену, Оливо встает и быстро выходит из класса. После той шутки с Валерией сама альфа-шалава и ее подруга ведут себя с ним как ни в чем не бывало.
Оливо хорошо знаком с подобным видом безразличия. Последний раз он испытал его на себе, когда оказался подвешенным с парапета вниз головой, ночью, в одной тесной пижаме, которую носил с восьми лет.
И Серафин, и остальные пираты не должны доверять этому временному затишью, поэтому не выпускают его из виду ни на секунду. Это мило и заботливо с их стороны, но мешает Оливо осуществить задуманное. Вот почему сейчас он протискивается между учащимися в переполненном коридоре, пока Серафин, Матильда и Франческо пытаются помешать ему смыться.
Прошлой ночью он изучил в ноутбуке Сони, по-прежнему лежащем на столе, планировку школы, расположение аудиторий и расписание занятий разных направлений;
Подойдя к туалету, Оливо делает вид, будто входит туда и сразу скрывается на лестнице. Быстро пробегает два пролета, и троих друзей уже не видно.
Улизнув от них, он спешит по коридору, протискиваясь своим худым корпусом между парнями и девчонками, которые едят, целуются, смеются или слоняются в поисках кого-то, кто им понравится или кому понравятся они.
Наконец добравшись до автомата со снеками на другой стороне здания, Оливо останавливается, достает из кармана несколько монет и занимает очередь.
Перед ним остается только два человека, как вдруг он чувствует, что кто-то встает у него за спиной.
Оливо и незачем оборачиваться, чтобы понять, кто это.
– Продолжим? – спрашивает Густаво спокойным голосом. Нет сомнения: то, что он собирается сейчас проделать, опробовал уже не раз, и успешно.
Оливо еще на шаг продвигается к торговому автомату. Еще одна девчонка и потом его очередь. Автомат сбрасывает в контейнер упаковку с чипсами, которые стоят как один грамм шафрана[385], белого золота или как чернила для принтера… Девчонка забирает пакетик и уходит.
В витрине автомата теперь отражается лицо Оливо, его натянутая на лоб шапочка и рыбацкая куртка, с торчащими из-под нее ногами-палками в коричневых вельветовых брюках.
Он поднимает руку, собираясь опустить монету, но кто-то останавливает его:
– Могу посмотреть тебе в лицо?
Оливо оборачивается. Густаво среднего роста, не крупный, но физически крепкий и подтянутый, с прической каре – как у главного персонажа «Заводного апельсина»[386]. Глаза цвета зеленой амазонской сельвы и выражают три сути: произвол, презрение, насилие. И вдобавок сильно пахнет смесью бензина, метанола и гоночного мотоцикла вместе со стоячей водой. Тем самым запахом, какой, вероятно, источают аллигаторы
– Видите, я не ошибся! – обращается он к четырем обступившим его сподручным, – этот не из научного класса и, позволю себе заметить, даже не из нашей школы. Скажу больше, сомневаюсь, что он вообще относится к человеческому роду. Может быть, парочка человеческих генов у него имеется, конечно, но ясно одно: речь идет о переходном подвиде от наших далеких предков. – Сощурившись, он недолго разглядывает Оливо. – И хотя кто-то напялил на него серую шапочку, коричневые брюки и куртку… по строению черепа и длине верхних конечностей четко прослеживается, что перед нами человекообразная обезьяна. Что скажете, многоуважаемые коллеги, последователи Ломброзо?[388]
– Как же ты прав, Гус!
– Он геологической эрой ошибся, а не этажом.
– Я бы вскрытие провел, чтобы разрешить сомнения.
– Или выкинем его из окна и посмотрим: сможет ли приземлиться живым и здоровым, цепляясь за подоконники?!
Оливо ощутил под мышками холодный пот. И все же, несмотря на испуг, его на самом деле очень занимает особая лексика Густаво: умные оскорбления, россыпь цитат, естественный, ненапыщенный сарказм. Очевидно, речь идет о человеке, преданном злу, но в то же время и близко не похожем на Мунджу. Перед нами субъект, сделавший четкий, продуманный выбор.
И прихвостни Густаво – ему под стать. Если не считать некоторых стилистических промахов вроде подтяжек на белой майке, лысые, в берцах и куртках-бомберах, то типичные представители неонацистской группировки.
– Это у твоей породы такой приемчик – прикидываться мертвым перед лицом опасности? Потому как, если ты еще сам не понял, ты в опасности. Во-первых, потому, что ты низшее существо, а нам противны низшие существа. Во-вторых, потому, что ошибся этажом. И в-третьих, потому, что до меня дошли слухи, будто вздумал прикалываться над моей девушкой.
Оливо чешет нос.
– Валерия, – произносит.
– Я знаю, кто моя девушка, обезьяна, – мне не нужно об этом рассказывать.
Звенит звонок, значит перемена закончилась. Оливо оборачивается к автомату и опускает в него монетку.
– Какого хрена? – смеется один из четверки.
– Глухой, наверное.
Оливо нажимает на две кнопки и ждет, когда выпадет пакетик с сушками. Наклоняется, чтобы взять его. В этом положении Густаво ударом колена мог бы размозжить ему голову о стекло. Его череп снова с легкостью раскрылся бы, и уборщикам пришлось бы полдня наводить чистоту.
Однако этого не происходит. Оливо поднимается, оборачивается: коридор опустел. Остался только он и они.
– Ты дальтоник, – говорит Оливо.
– Что ты сказал? – Густаво улыбается, зубы у него красивые.
– Ты заметил коричневый цвет брюк и серый – шапочки, но не назвал цвет моей куртки… Ты не был уверен, зеленая она или красная. Неспособность различать эти два цвета – типичный признак дальтонизма. Поэтому Валерия никогда не носит красные или зеленые вещи, чтобы не ставить тебя в неловкое положение. Это значит, что ты никогда не сможешь стать десантником или военным пилотом, хотя хвалишься насчет этого друзьям. Дальтоников не берут на такую службу, но ты это уже знаешь. А теперь знают и они.
Густаво приоткрывает рот от удивления. Четверка вроде пытается улыбнуться, но не получается.
– Ты чё несешь? – начинает один, что стоит рядом.
– Херню. А сейчас уходим, – говорит другой. – Потом отлупим его.
Густаво обеими руками хватает Оливо за воротник куртки. Казалось, все на этом и закончится, но он начинает поднимать куртку, а вместе с ней и Оливо. Теперь его хайкеры касаются пола лишь мысками.
– Откройте окно, – говорит Густаво.
– Блин, Гус, ты чё несешь?! Тут полно народу!
– Насрать. Открывай это чертово окно!
«Вот и поржем», – думает Оливо, –
Один из четверки идет к окну, намереваясь открыть его. Оливо все еще держит в руках пакетик с сушками, в то время как Густаво тащит его к открытому окну. Вот они уже и рядом, с улицы тянет прохладой и городским смогом.
– Густаво! – вопит кто-то из глубины коридора.
Густаво останавливается, но не отпускает хватку. Мгновение – и рядом оказывается Серафин:
– Отпусти его, придурок!
– Это еще почему? – спрашивает он, впрочем, для его провокационной натуры это вполне здравый вопрос, думает Оливо.
– Потому что я тебе говорю! – звучит другой женский голос, который Оливо узнал бы среди тысячи, хотя еще неделю назад никогда не слышал его.
Густаво поворачивается к двери соседнего класса, из-за которой выглядывает совершенно спокойное лицо Элизы Баллот.
– Густаво Илларион ди Брессе́! – повторяет профессор. – Я велела тебе отпустить этого юношу!
– Не злитесь, проф, – улыбается Гус, возвращая Оливо на землю. – Я увидел вашего протеже в этой отпадной рыбацкой куртке, и мы проверяли, насколько она крепкая.
Четверо прихвостней хихикают, но ясно, что история с дальтонизмом и появление Баллот несколько осадила их.
– Вы, как всегда, правы, проф, – соглашается Густаво, прежде чем обернуться к Серафин, стоящей в метре от него. – Забирай себе эту ошибку природы, но, если в самом деле захочешь вернуться на путь истинный, могу попросить одного из моих присутствующих здесь друзей взять тебя под крыло. Сам я не готов, а они всегда рады принести себя в жертву той, кто хочет наконец стать женщиной.
– Густаво! – орет Баллот. – В класс немедленно и не зли меня!
– Уходим, уходим, – хихикает Гус, делая вид, будто испугался. – А то Баллот разозлится! – Потом показывает Оливо и Серафин средний палец и скатывается вместе со своей четверкой вниз по лестнице.
– И вы тоже отправляйтесь в класс, – велит Баллот совсем другим тоном. – Увидимся на следующем уроке.
Как только профессор Баллот закрывает дверь, Оливо потирает занемевшую от хватки Густаво шею.
– Хочешь сушку? – спрашивает он.
– Пошел ты со своей сушкой! – отвечает Серафин. – Сейчас мы с тобой разберемся!
– Знаешь, кто эта свинья?
Оливо знает. Возможно, не во всех подробностях, но вот уже неделю, как он наблюдает за ним во дворе, пока тот обжимается и лижется с Валерией, метит территорию со своими четырьмя микронацистами и унижает тех, кого считает низшими существами, годными лишь на то, чтобы вытирать о них ноги.
– Нет, – отвечает Оливо.
– Густаво Илларион ди Брессе – сын короля скобяного мира Брессе. Его прадед был высокопоставленным фашистским функционером, и, чтоб ты понимал, Густаво приклеил его фотографию на первую страницу дневника. Не заблуждайся насчет их чудачеств: эти говнюки на самом деле опасны.
– Угу.
– Черта с два «угу»! Из-за них куча народу попала в больницы, и ребята из нашей школы тоже. Отец его не только жутко богатый, но к тому же владеет двумя газетами и местным телевидением. Кроме того, он не разлей вода с генералом карабинеров и уймой политиков. Мораль: никто не хочет с ним связываться. И сынок вытворяет любую хрень, какая только взбредет ему в голову.
– Понял.
– Надеюсь, потому что если мы велели тебе не отходить от нас, значит была причина. Валерия – его женщина, как они выражаются. И, более того, ему доставляют удовольствие разборки с такими, как мы.
– Как мы?
– Ты прекрасно понял! Густаво считает себя сверхчеловеком. Ты понимаешь лучше меня, что это значит. Ведь ты уже прошел программу четвертого, пятый класс – почти университетский[389].
– Не совсем.
– Не совсем? Ну давай честно! Скажи мне определение сверхчеловека, пожалуйста.
Оливо колеблется.
– Только по-честному! – напирает Серафин. – Сверхчеловек в ста словах!
Оливо смотрит в конец коридора.
– Фридрих Ницше – немецкий философ, культурный критик и филолог, родился в тысяча восемьсот сорок четвертом году и умер в тысяча девятьсот десятом. В своей доктрине он сформулировал понятие супер- или сверхчеловека, по-немецки
– Сколько слов?
– Девяносто девять.
– Видишь, мы для Гуса и его шестерок люди низшей расы –
– В библиотеке.
– В библиотеке, блин! Я могла провести там десять лет, сидеть круглыми сутками, питаться кофе из капельницы, но мне бы и тысячной доли не зашло того, что у тебя под этой шапочкой. Однако я умею понимать, когда иду по краю пропасти. Тебе, похоже, нравится влипать в неприятности: сначала с Валерией возню затеял, а теперь и вовсе забрался в волчье логово. – Серафин всматривается в бесстрастное лицо Оливо: – Не скрываешь ли ты что-то от нас?!
– Что?
– Не знаю. Приходишь в класс в марте. Говоришь, что жил в Милане, но твои типа там болеют. Эта твоя туринская тетя и правда существует?
– Существует.
– Тогда объясни мне, почему все с ходу понимают, что нужно держаться подальше от Гуса, а ты, наоборот, ему зад подставляешь?
– У меня синдром саванта.
– Какой синдром?..
– Саванта, или синдром ученого идиота. Это о людях, у которых из-за таких болезней, как шизофрения или аутизм, проявляются задержки умственного развития и уровень IQ ниже двадцати пяти, но в то же время они проявляют уникальные способности в некоторых дисциплинах.
– Стебешься надо мной? Не существует ничего подобного.
– Это определение ввел в оборот лондонский врач Джон Лэнгдон Даун в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году, когда описывал детей со слабым умственным развитием, которые демонстрировали при этом необычайные способности в счете и рисовании, механических навыках, заучивании наизусть, игре на инструментах и иногда в сочинении музыки. И все это при отсутствии восприятия опасности, дефиците отношений и проявления чувств.
– А я думала, ты аутист[390], и все.
– Тоже.
– Что значит «тоже»?
– Савант, аутист, Туретта[391]. Полностью я не подхожу ни под один синдром.
– Круто! Идеальная жертва для Гуса. Но мы взяли обязательство продержаться живыми до каникул, значит теперь повторяй за мной. – И она четко произносит: – Я всегда должен быть рядом с Серафин и остальными. Повтори!
– Я всегда должен быть рядом с Серафин и остальными.
– Иначе Гус меня убьет. Повтори.
– А тебе не страшно?
– Я дура, по-твоему? Конечно страшно. Каждый раз, как посмотрит на меня или я почувствую на шее его дыхание, едва не писаюсь со страху. Но у меня есть преимущество.
– Преимущество?
– Два года назад, когда Гус начал действовать мне на нервы, потому что… потому что мы были
– Угу.
– Знаешь, было похоже на то, как два альфа-самца рогами бодаются. Отвратительно, конечно. Но зато теперь у меня есть преимущество. Джованни умер год назад, но Гус уверен, что он рассказал мне, где находится их
– Нет.
– Мой брат никогда не говорил мне, где находится бункер. Так что я пока еще цела благодаря этому блефу.
Оливо поднимает уголок рта.
– Ты улыбаешься? В таком случае нужно звать прессу, телевидение – объявить национальный праздник!
– Ты очень мила.
– Теперь еще и комплимент!
Серафин легко чмокает Деперо в щеку:
– Ты тоже милый, как савант, имею в виду. А теперь идем в класс. Тебе еще нужно дорисовать маму с четырьмя малышами. Ее уже заждались в Лувре…[393]
– Мы должны обсудить пару моментов, Оливо, – говорит Соня.
Вечер вторника. За день никаких контактов с Гусом и его приятелями ни в школе, ни по дороге домой. Как обычно, они с Соней сидят за столом. Перед ним – тарелка с макаронами с маслом и пармезаном. Перед ней – то, что осталось от позавчерашних спагетти с соусом песто.
Соня уже выпила практически на голодный желудок три бокала белого. Верный признак, что нервничает, устала или грустит. Или все, вместе взятое. Скатерть, которая еще недавно была скомкана, теперь расстелена на столе, на ней все та же посуда – словно ждет гостей, готовых есть из грязных тарелок. Не хватает, пожалуй, тех самых крошек из созвездия Плеяды, похороненных под скатертью. И раскладной диван по-прежнему разложен, хотя Манон уже давно не появлялась дома.
– Да, Оливо, надо обсудить пару моментов, – повторяет Соня Спирлари.
Оливо подозревает, что она узнала о «гольфе», который и сегодня преследовал его, и что он, желая избавиться от хвоста, снова вошел в один из домов и вышел через другой подъезд. Он понятия не имеет, как Соня докопалась до всего этого, но на свете есть много вещей, о которых он ничего не знает. Было бы не так, этот случай вряд ли сильно заинтересовал бы его. И к тому же сегодня он купил пять книг, а завтра у него библиотечный день. Так что поводов для уныния нет. Неизмеримо лучше, чем обретаться в приюте в лапах Джессики и Октавиана.
Соня перестает жевать, ставит на стол локти и обхватывает лицо ладонями.
– Мы должны признать, что дело почти не сдвигается с мертвой точки, Оливо.
И умолкает, возможно надеясь, что Оливо начнет оправдываться, сглаживать тему, комментировать что-то,
– Хочу сказать, что время идет, – заново начала Соня, не дождавшись ответной реакции Оливо, – а мы по-прежнему ничего не знаем о тех четверых ребятах, не знаем даже, живы ли они. Тебя внедрили в школу в надежде, что ты сможешь раздобыть какую-нибудь информацию, которую мы упустили, но… Я не говорю, что ты в чем-то виноват… Это была попытка…
– Неделя, – произносит Оливо.
– Что – неделя?
– Еще одна неделя.
– Ты хочешь сказать, что просишь оставить тебя еще на неделю? Почему на неделю?
– В четверг у меня сочинение по итальянскому, а в пятницу – контрольная по истории искусств.
Соня неотрывно смотрит на него и на мгновение замирает, потом, как обычно, в знакомой ему манере откидывает волосы назад.
– Я рада, что ты втянулся в учебу. Как только дело будет закрыто, ты мог бы подумать о том, чтобы записаться в класс на постоянное обучение, чтобы получить аттестат, если этого тебе хочется больше, чем места научного сотрудника библиотеки. Можем поговорить об этом с Гектором и директрисой приюта, уверена, они поддержат, и я бы замолвила за тебя словечко перед ректором «Фенольо». Но мы должны добиться результата в нашем деле. Я должна добиться результатов! Иначе мне дадут пинком под зад – понимаешь, что я имею в виду?
– Да.
– Ты умный парень. Если я вылечу из игры, считай, мой поезд ушел, и я уже не стану начальником управления, и возможности помочь тебе у меня не будет. Извини за сравнение – не к столу будет сказано, – но пока что мы с тобой барахтаемся в одной шлюпке в море дерьма, и, к сожалению, суденышко наше дало течь. Или мы быстро добираемся до какого-нибудь порта, или…
– Одна неделя.
Соня Спирлари вздыхает, наливает себе четвертый бокал и в четвертый раз выпивает его до дна.
– Хорошо, Оливо. Еще неделю я могу тебе дать. Но нужно, чтобы за это время хоть что-то произошло. Не думай, что я не понимаю. Чувствую, ты что-то затеваешь, хоть и не рассказываешь мне. Один из психоаналитиков, который вел тебя, в своем отчете очень точно описал твою тактику поведения. Он назвал ее «прикрывание рукой». Ты же понимаешь, что он имел в виду?
– Когда игрок в скала кваранта[394] строит свою партию не на том, чтобы быстрее набирать по сорок очков и сбрасывать карты, а на том, чтобы прикрывать рукой свои карты и потом сбросить лишь один раз, но выверенно и точно.
– Вот почему я знаю, что ты что-то скрываешь от меня. Ты считаешь, что делаешь это из лучших побуждений, но такая задача в одиночку не решается. Не тот случай – не игра, не развлечение. Нам нужно работать вместе, ты должен делиться со мной всей информацией. Кроме нас с тобой, по крайней мере еще тридцать человек задействованы в поиске ребят и поимке похитителей и их сообщников. Одни задерживают, другие следят, кто-то организует блокпосты, координирует, контролирует поступающие сигналы, ведет поиск в интернете.
Мы с Флавио уже три месяца ни одной ночи толком не спим. –
Наливает себе пятый бокал и замирает, расстроенно разглядывая, как пузырьки просекко[395] бодро подскакивают вверх – им нет дела до ее настроения.
– Второй момент? – спрашивает Оливо.
– Второй момент – что?
– Мы должны обсудить пару моментов, сказали вы.
– Ах да, второй… Не хочу показаться невежливой, но мы вроде как живем под одной крышей. Имею в виду – ты, я и Манон, даже если Манон на самом деле почти никогда не бывает дома. Кстати, ты не знаешь, где она? Потому что я заметила, что у вас вроде неплохие отношения, – может быть, тебе она рассказывает хоть что-то.
– Нет, – спешит ответить Оливо.
– Я так и думала. В любом случае совместное проживание требует соблюдения минимальных правил… Если сразу к делу, второй момент как раз сейчас… Не хочешь переодеться? Вечером, думаю, заложить стирку, так что… на твоем месте я бы воспользовалась этой возможностью, что скажешь?
Оливо долго пережевывает свои последние три макаронины. Он серьезно задумался.
– Я бы сказал «нет», – заключает он, затем встает, чтобы уйти в комнату и переосмыслить имеющиеся у него на руках карты.
Чтобы все их прикрыть рукой, ему недостает еще одной, но он рассчитывает вытащить ее из колоды до субботы.
На последнем уроке – просмотр картины темперой.
Все, как обычно, не успевают, волнуются, путают краски, истерично смеются, добавляют последние штрихи, о которых тут же жалеют.
Все, кроме Валерии. Она нарисовала жирную черную крысу в канализационной трубе с воткнутым в спину мечом, один глаз вылезает из орбиты, хвост отрублен. На общем фоне в темном проходе другие крысы уставились на нее и ждут, когда она издохнет, чтобы наброситься на нее и растерзать. У Валерии очень хорошая техника. Сизмонда не раз хвалил ее во время работы. Но как говорит профессор, «творение художника на треть состоит из техники, на треть из воображения, а остальное – из желания подарить миру надежду». И как раз вот этого третьего Валерии и недостает. Однако ей до лампочки. Вакуум между нею и миром заполняет немецкий индастриал-рок[396], гремящий в ее наушниках, и буквы «ГУС», вытатуированные на запястье. Это единственный мир, в котором ей хочется жить.
Кто совсем не волнуется, так это Оливо, ну потому что он Оливо, и Серафин, потому что она, как всегда, получит свою семерку, а стараться на более высокую оценку нет никакой нужды. У нее свой проект в голове, не имеющий ничего общего с карандашом и кистями. Она хочет приобрести находящееся за городом предприятие по производству петард и фейерверков. Она проводит там теперь все свободное время, учится ремеслу у старого хозяина. Формулы соединений калиевой селитры, угля и серы – вот что она записывает каждый день в своей тетрадке в кожаном переплете, куда Оливо удалось заглянуть. А также точные пропорции углекислого газа, сульфидов и полисульфидов, цены на химические реагенты и взрыватели, идеи насчет пороха: какой годится для запуска более высоких или более дальних ракет, вспыхивающих тысячами цветов.
У каждого из ребят, впрочем, имеются свои навязчивые идеи, свои мечты и свой способ заработать хоть немного денег.
Матильда мечтает рисовать мангу, но в то же время по выходным преподает в одной агрошколе, где учит детей заниматься огородом, прививать фруктовые деревья, заботиться о домашних животных и главным образом объясняет им, что нехорошо совать палки в задний проход кроликам, собакам, курам и пони.
Франческо же хочет создать свою коллекцию украшений, которые стала бы носить Дженнифер Лоуренс[397], но вечерами по пятницам и субботам он отправляется в ресторанчик фастфуда, надевает там униформу и становится к плите – жарить картошку.
Навязчивая идея Оливо – это Аза, мечта, похожая на Манон, и в качестве какого-то дохода – поиски четырех пропавших ребят, задание, оплачиваемое в тридцать пять евро в неделю плюс еда и кров и вдобавок пять чупа-чупсов, которые Соня оставляет для него на столе каждое утро.
Со звонком на перерыв беспокойство в аудитории возрастает до скорости разрядки мобильника. Профессор Сизмонда, очевидно, не слышит звонка, но потихоньку, вероятно, осознает, что, должно быть, что-то происходит, – он смотрит на свои часы на цепочке и просит сдавать работы. Все – кто с неохотой, а кто с большим облегчением – направляются к кафедре. И Серафин в числе первых.
– Жду тебя на улице, о’кей? – говорит она Оливо.
– Угу.
Оставшись последним, Оливо достает из правого кармана немного земли, собранной утром на газоне, а из левого – деревянные щепки, которые потихоньку отковырял под партой на первых двух уроках математики. И размещает все это на рисунке согласно своему видению. То, что он сейчас сделал, можно принять за свежую темперу.
– На дерьмо похоже, – обернувшись с передней парты, говорит Аза.
– Ошибаешься.
– Я ошибаюсь? Я – зритель, а мнение зрителя имеет значение. Лично я думаю, что прежде, чем взять в руки эту вещицу, нужно запастись туалетной бумагой и иметь рядом мощный сливной бачок и освежитель воздуха. Не знаю, понятно ли объясняю.
– А мне нравится.
– Сказал тот, кто спит в пижаме с ромбами, которую носит с восьми лет. Профессор идет, у тебя еще есть время поджечь это свинство, иначе…
– Оливо Деперо! – произносит старый Сизмонда, водружая на нос очки. – Могу посмотреть, что у тебя получилось? Позволишь?
– Угу.
Профессор бросает взгляд на картину, поворачивает ее, поднимает, подходит и крепит к стене, отходит и снова рассматривает.
– Тебе, несомненно, нужно еще поработать над техникой, но что касается второго и третьего – этого у тебя предостаточно. Знаешь картины Лигабуэ?[398]
– Я знаю, кто это.
– А картины его видел?
– Очень давно.
– Тебе шестнадцать лет – «очень давно» для тебя пока еще не существует. Перед уходом загляни в учительскую.
Оливо выходит из школы через главные ворота, держа под мышкой объемный том, который ему одолжил Сизмонда.
– В виде исключения, – сказал профессор, – только как справочное пособие.
– Что это у тебя? – спрашивает Серафин, которая ждет его, сидя на стареньком «скарабео»[399] своего брата – единственное, что она сохранила для себя. Музыкальные инструменты, книги, коллекции комиксов, одежду, обувь и диски – все распродала. Но «скарабео» ей нужен, чтобы добираться до предприятия, где изготавливают фейерверки. И чинит его каждый раз, когда ломается, хотя уже, наверное, пора сдать его в металлолом.
– Книга про тигров, собак и кур, – говорит Оливо. – Мне Сизмонда дал.
– Выходит, мама-кабаниха с кабанятами пробила брешь в его сердце. Он ведь скорее жену одолжил бы кому-нибудь, чем свои книги.
У Оливо рюкзак на плечах – тот, что собрал для него Флавио, – но толстенная книга туда не помещается. На площадке перед институтом кучкуются друзья-студенты. Тусуются, курят, болтают, обсуждают случившееся за утро и решают, что будут делать днем и вечером. Разумеется, «женихи» и «невесты» ждут здесь своих возлюбленных и заодно демонстрируют остальным, что место занято.
– Давай хоть сегодня подвезу тебя на скутере, раз ты с таким кирпичом?
– Не.
– Почему? Боишься, что плохо вожу?
– Не.
– Тогда объясни, в чем дело! Почему всегда отказываешься от моего предложения?
– Через неделю.
– Уф! По крайней мере, точен в обещаниях. Ладно, я поехала. Я проверила: Гуса с дружками поблизости не видно, но ты все равно постарайся не попадаться им на глаза, в том смысле что не кричи на всю улицу: «Я еврей, гей, идиот-савант, Аспергер[400] и ненавижу всех нацистов». Понял?
– Понял, – кивает Оливо и приподнимает уголок рта.
Как только Серафин укатила на своем «скарабео», Оливо отправляется своей обычной дорогой.
Пересекает три квартала, затем сворачивает направо, потом налево и тут, вместо того чтобы перейти эстакаду, направляется в центр. Сегодня библиотечный день. В кармане у него лежит сделанный еще на прошлой неделе пропуск, деньги на обед и твердый Н3-карандаш, чтобы заполнять заявки на книги и другие библиотечные бюрократические бланки.
У светофора он останавливается на пешеходном переходе и тут замечает серый «гольф» с затемненными стеклами.
Он следует за Оливо в пятидесяти метрах. Дорогая машина с агрессивным дизайном, красивая, и тот же забрызганный, как и позавчера, номер. Различить можно лишь двойку и пятерку. Вот если бы догадаться, кто за рулем. Но нет.
Проходит по «зебре» и, согнувшись, быстро двигается дальше по широкой дороге с двусторонним движением. Через десять минут он уже возле внушительного по размеру здания, где располагается библиотека. Заходит и направляется к приемной стойке.
Пока Оливо ждет своей очереди, посматривает в окно у входа: «гольфа» не видно, но он знает, что машина там. Скорее всего, та же, что выслеживала по нескольку дней и тех четырех ребят, с той лишь разницей, что они этого не замечали, пока не становилось слишком поздно.
– Что желаете? – спрашивает служащая, дама в годах. Он уже видел ее прежде, когда бывал здесь.
– Я хотел бы посмотреть инструкцию по организации оповещения и эвакуации граждан, – отвечает Оливо.
И без того неулыбчивая, женщина мрачнеет еще больше.
– Простите?
– Инструкцию по организации оповещения и эвакуации граждан. Этот документ у вас должен выдаваться любому, кто приходит сюда. Мне, например.
Служащая встает и отходит примерно на метр. Вероятно, в прошлом у нее был печальный опыт общения с сумасшедшими, разговаривающими подобным тоном.
– Я не в курсе, мне нужно проконсультироваться, – пытается она спровадить его без возражений.
– Хорошо, консультируйтесь.
Женщина жестом дает понять, что ему придется подождать, и удаляется в соседнее помещение.
Вскоре возвращается с очень высоким мужчиной интеллигентного вида. Смуглая, янтарного оттенка кожа, борода и прическа делают его похожим на английскую охотничью собаку – специально выведенную породу, которая умеет залезать в заячьи норы. Или в старые кожаные сумки.
– Добрый день! Синьора Адель сообщила мне о вашем необычном запросе. Могу поинтересоваться, зачем вам понадобилась инструкция по организации оповещения и эвакуации граждан? Этот документ мы обычно используем для технического контроля.
– Планы.
– Планы?
– Планы здания.
– Могу узнать, зачем они вам требуются? Для посетителей они представлены на каждом этаже с указанием запасных выходов на случай пожара.
– Они приблизительные, – говорит Оливо. – Неполные, в них ошибки при обозначении лестниц. Когда я вхожу в здание, я хочу знать настоящие пропорции помещений, расположение выходов, переходов, в противном случае у меня может случиться приступ, я начну кричать, истекать слюной, крушить все вокруг. В рюкзаке у меня лежит справка, подтверждающая эту мою патологию – «непереносимость незнакомых пространств», покажу, если хотите.
Мужчина внимательно смотрит на него. Решает, что это – шутка или же он впервые за свою долгую карьеру встречается с таким необычным случаем. Принимает за основу свою вторую гипотезу и сообщает, что справка ему не потребуется.
– Думаю, мы с вами можем прийти к компромиссу. Синьора Адель, достаньте, пожалуйста, папку с документами из второго ящика.
– Как скажете, директор.
Женщина бросается исполнять приказание. Мужчина же благодушно, словно они уже давно знакомы, улыбается Оливо.
– Это документы, которые мы используем для технического персонала, – поясняет он, пока ждут. – Я работаю в этой библиотеке сорок два года, однако, бывает, и я в них заглядываю. Просматривать планы зданий – дело одновременно волнительное и бодрящее, абсолютно согласен с вами. Если понимаешь ценность каких-то вещей, уже не можешь без них обойтись.
Служащая приносит папку и кладет на стол, Оливо принимается листать ее, задерживаясь по несколько секунд на каждом плане – склад, подвал, – и закрывает.
– Спасибо, – говорит.
– Пожалуйста, надеюсь, вы удовлетворены.
– Вполне.
– Я рад. Как вы, возможно, знаете, у нас вполне приличная картографическая секция на третьем этаже. Когда пожелаете, с удовольствием послужу вам гидом.
По дороге сюда Оливо полагал, что в библиотеке у него будет время продумать дальше свой план со всеми вытекающими из него последствиями или же позвонить комиссарше и доложить ей о «гольфе» – как все, наверное, от него ждут.
Но дело в том, что, оказавшись в читальном зале, он через несколько минут забывает и о сером «гольфе», и о Соне Спирлари, и о четверых пропавших ребятах – а ведь именно из-за них он и находится тут.
Первые полчаса он посвящает увесистому тому, полученному от профессора Сизмонда, и книгам о Лигабуэ, взятым с полок. Пейзажи дикой природы, написанные художником, уносят Оливо в горы, где он когда-то жил, к животным, которых выращивал его отец, к зверям, обитавшим в лесу. Так много жизни, крови, цветов и безумия оказалось в этих картинах, что Оливо сидит словно огорошенный. В одной картине, где Лигабуэ нарисовал леопарда с поднятой лапой, он совершенно точно узнает Манон.
Взволнованный, Оливо переключается на романы. Монографию ему ничего не стоит прочитать за пять минут, а если много страниц – максимум за десять. Это одно из тех занятий, которые он сам не понимает как ему удаются. То же самое происходит и с романами, но тут он заставляет себя не торопиться, чтобы прочувствовать слова, переплетения сюжета, заметить некоторые неточности, проскальзывающие помимо воли автора. Так он читает рассказы Гоголя, трилогию Аготы Кристоф[401], любовный роман, в котором летчик влюбляется в бортпроводницу, оказавшуюся русской шпионкой. Когда перелистывает последнюю страницу «Вспоминая моих грустных шлюх» Маркеса[402], на часах половина седьмого. До закрытия библиотеки остается полчаса.
«Терпение, – говорит он сам себе, – буду держать карты в руках, и посмотрим, что из этого получится».
Следуя плану, запечатленному в его голове, он спускается по внутренней лестнице в подвал, сворачивает в коридор, уходит через пожарный выход и оказывается на заднем дворе, откуда, вероятно, выезжают грузовики с книгами и разный специальный транспорт.
Замысел таков: вынудить «гольф» дежурить у главного входа, как уже бывало прежде, и без помех уйти домой. Пока Оливо изучает ситуацию в школе, ожидая, когда выпадет верная карта, важно, чтобы водитель «гольфа», кто бы он ни был, не знал, что он живет в квартире комиссарши, ведущей расследование. Иначе похититель почует засаду и исчезнет. И тогда прощай возможность поймать его и найти ребят.
Такие мысли мелькают в голове Оливо, когда он выходит за ограду библиотеки на дорогу с односторонним движением.
Никакого серого «гольфа» нет. Миссия выполнена. Только красная «панда»[403], небольшой электромобиль и голубой фургон какой-то компании стоят на светофоре поблизости.
Оливо направляется в противоположную сторону. Минут двадцать мелкими перебежками – и он будет дома у Сони Спирлари, а там, может, и Манон увидит.
Пока идет по тротуару, мимо проносятся, вырвавшись на свободу на зеленом сигнале светофора, красная «панда» и небольшой электромобиль. Секунда, вторая, третья, а фургона-то и нет.
Мысль, возникшую при этом, можно выразить фразой: «Ох, бли-и-ин!» – но он даже не успевает обернуться, как на голове у него оказывается мешок,
Он с грохотом падает на твердое дно посередине кузова, получает толчок в ребро, чтобы не вздумал кричать, кто-то быстро заматывает ленту поверх мешка, затыкая таким образом рот, кто-то другой связывает руки, а третий лодыжки,
Фургон быстро движется в вечернем трафике, так что Оливо находит более или менее удобное положение, что не мешает ему, однако, время от времени ударяться головой о борт или чьи-то армейские ботинки.
– Ну ладно, в конце концов, именно это мне и было нужно, – говорит он себе. – Посмотрим, что из этого получится.
Оливо со связанными руками и ногами не очень-то может поменять положение. Даже если бы мог, вариантов немного, поскольку помещение, где его заперли после того, как пронесли вниз через два лестничных пролета, кажется похожим на погребальную нишу, коллектор или трубу. Мальчик пытается раскачиваться вправо и влево, плечами ударяется о выпуклые металлические стенки; а если пытается ползти вперед, то уже через несколько сантиметров упирается головой в мешке все в тот же металл.
Вот почему сейчас он лежит неподвижно, уперся щекой и ухом в пол, а между тем холод и влага проникают сквозь куртку, свитер и брюки, отчего грудь, бедра и яички уже заледенели. А ведь он еще не пробовал вытянуть ноги. Может, из опасения обнаружить, что лежит в гробу, цистерне или морозильной камере, откуда его никто уже больше не выпустит.
Подобное ощущение ему знакомо. Он испытал его восемь лет назад, когда в одной пижаме лежал в багажнике той самой «темпры».
Поэтому он молчит и не двигается, лелея последнюю надежду, что хотя бы одна сторона его обиталища открыта или, по крайней мере, более широкая, и прислушивается к шумам и запахам.
Селитра, плесень, резина, ржавчина, мазут и обширный шлейф канализационных испарений. Почти несомненно, это местная котельная, и, значит, если размышлять здраво, он может находиться внутри цистерны или бака. Вполне вероятно, что в этом подвале есть и другие подобные емкости. Возможно, в других таких емкостях гостят Федерико, Мария, Райан и Элена. Еще живые? Или уже мертвые? А ему самому сколько осталось?
– Могу высказать свое мнение как лицо незаинтересованное?
Оливо даже с мешком на голове без труда узнает голос Азы
– Если твой план заключался в том, чтобы оказаться связанным внутри цистерны во власти сумасшедшего, из-за которого уже пропали четверо твоих сверстников, ну, если таков был твой план с самого начала, то должна признать, что рисовать маму-кабаниху с малышами у тебя получается лучше, чем ловить похитителей. И имей в виду, твой рисунок – полное дерьмо!
– От тебя не слишком-то много помощи.
– От меня нет помощи, головастик Ван Гог?[404] Кто все предыдущие дни убеждал тебя позвонить этой пьянице-комиссарше и рассказать про машину, которая тебя преследует? Кто твердил тебе совсем недавно в библиотеке: «Спустись вниз, позвони, попроси разрешения позвонить, одолжи у кого-нибудь мобильник, сделай уже хоть что-нибудь, чтобы приехала полиция и задержала водителя „гольфа“?!» Но ты был так увлечен чтением, головастик Достоевский!
– Но меня же не «гольф» похитил!
– Потому что похититель не один, ясно же. Даже этого ты не понял? Один рулил, второй тебя связывал, третий…
– Понял, понял, я был там!
– Тогда ты должен был заметить, что они ни слова не произнесли, пока перли тебя сюда. Очевидно же, это тактика запугивания. Так поступают сатанисты, сектанты, практикующие жертвоприношения, и разные фанатики. Как ты знаешь, наимудрейший головастик, любой неудачник, мучимый своей судьбой, генерирует выброс адреналина, тестостерона и кортизола. Субстанция, от которой даже уважающий себя палач чокнется. Надеюсь только, что это не каннибалы, потому что, содрав с тебя шапочку, куртку и ботинки, поймут, что поймали краба[405] – в прямом смысле этого слова, хе-хе-хе.
– Что это такое?
– Что такое?
– Шум.
– Какой шум, параболический головастик?
– Замолчи, дай послушать.
Оливо сильнее прижимается ухом к полу. Постукивания молотка, нечастые удары раздаются с большой глубины, создавая еле заметную вибрацию.
– Ну что? – спрашивает Аза. – Понял, что это?
– Наверное, газ или вода, идущие по подземным трубам, но звук непостоянный. Не знаю…
Но вот раздался шум, хорошо различимый и явно поблизости. Хлопает дверца. Тот, кто ее открыл, схватил Оливо за лодыжки и потянул назад.
– Уф, кажется, тебе точно пора идти, – произносит Аза, вздыхая. – Увидимся позже… Может быть.
Оливо сидит на стуле. Мешок по-прежнему у него на голове, лодыжки все еще замотаны скотчем, как и рот. Всего лишь ненадолго освободили запястья, чтобы снова связать по-быстрому, но теперь уже за спинкой стула – вот, пожалуй, единственное изменение,
Чтобы попасть из подвала, где его держали, в комнату, где он находится теперь, ему пришлось своими ногами преодолеть метров двадцать, может, тридцать; никаких лестниц, никаких возвышений или понижений. Вот почему запахи, разве что кроме дизельного, почти те же самые. Он по-прежнему под землей.
Пока Оливо шел, его держали так, что он вынужден был подпрыгивать всю дорогу. Вели двое. Одного мальчик узнал по запаху и, определив, кто это, теперь понимает, кем окажутся остальные, которых он увидит, когда с него стянут мешок. Не то чтобы успокоился, но, по крайней мере, уже знает врага в лицо.
– Снимите колпак! – приказывает Густаво.
Один из четырех микронацистов в подтяжках, пахнущий небулайзером[406] от астмы, выполняет приказание. Астма не поддерживает имидж сверхчеловека. Как знать, в курсе ли другие, что он болен. Возможно, ему удается хранить это в секрете.
Оливо открывает глаза.
Перед ним – Густаво со своими четырьмя шимпанзе –
– Сюрприз! – восклицает один из них.
– Не такой чтобы, – говорит Оливо и не успевает приподнять уголок рта, как получает оплеуху.
У него хрустит шея, да так, что все пятеро оглядываются.
Оливо поднимает голову. С тех пор как его вытащили из багажника «темпры», изменилось восприятие боли. Не то чтобы он ее не чувствует, просто она на него больше не действует. Как бывает, когда ешь что-то не противное, а просто не совсем приятное. И это не трагедия.
– Бли-и-ин!.. – Густаво смеется. – Я подумал, Тиберий тебе уже свернул шею! Было бы жаль, ведь мы припасли для тебя кое-что интересное. Хочешь, расскажу, что в меню?
– Угу.
– А знаешь, ты, оказывается, остроумный. И упертый! Если б не твоя физиономия, пожалуй, предложил бы тебе испытание, чтобы присоединиться к нам. Ну что, начнем с закусок? Обычно выбираем для начала фингерфуд[407], что включает в себя вырывание ногтей из больших пальцев – тех, которые дольше всего растут. Так что в течение нескольких месяцев каждый раз, когда захочешь взять что-то в руки, будешь вспоминать нас. Допустим, все-таки ты человеческий подвид и большие пальцы у тебя на самом деле похожи на человеческие большие[408]. Но это все проверяемо.
– Побреем его и примемся за уши!
– Мартин, черт, ты безжалостен! Ты слышал, что предлагает наш приятель Мартин? Мы называем это дуэтом. Сначала обреем тебя, как овцу, машинкой, которая оставит на твоей черепушке красивые шрамы, затем прихватим щипцами уши и будем тянуть, пока не посинеют. У хрящей уникальная способность быстро деформироваться и уже никогда не возвращаться в прежнее состояние. И это замечательно. Ведь рано или поздно тебе придется выйти из дома и вернуться в школу с ушами, которые будут почти вдвое больше, чем сейчас, не говоря уже обо всех этих шрамах на черепе. Еще одна вещь нам доставляет удовольствие: ты не сможешь никому рассказать, кто тебя так потрепал, иначе мы снова за тебя возьмемся и тогда уже подумаем о чем-нибудь более определенном.
– Как с Федерико, Марией, Эленой и Райаном?
Густаво смотрит на остальных. Они смеются.
– Ага! Четверо придурков!
– Они еще живы?
– Живы не живы, какого хрена кому до них есть дела! Мерзкий чечик[409], жируха, изуродованный хиппи и зубрила-лесбиянка с ушами, как у Дамбо![410] А если думаешь, что их родители лучше, глубоко ошибаешься. Журналист, который работает на моего отца, сунул нос в их делишки… Одна – дочь вора, другой – полный говнюк, третий – игроман, те, кого не назвал, и того хуже… Дело в том, что все они и десяти евро не стоят – столько дерьма принесли в мир.
– Они живы или нет?
Гус закрывает глаза и запрокидывает вверх голову. Над ним грубый цементный потолок.
– Вопросы, вопросы, вопросы, вопросы, – монотонно повторяет он.
Оливо несколько секунд силится понять, где же ему оказывают гостеприимство. На складе. Никаких окон. Один светильник. Обычное подвальное помещение, каких в городе тысячи. Отличительных признаков, благодаря которым можно было бы его отыскать, нет вообще,
Гус опускает взгляд, делает несколько шагов по комнате, обходит Оливо и, когда оказывается у него за спиной, становится очень близко – так обычно делает Аза, так позавчера вечером сделала Манон, но, понятно, это разные вещи…
– Да, – шепчет Гус ему на ухо, – это были мы. Сначала чечик, потом жируха, соответственно, изуродованный и лесбиянка. Но кто тебе, вообще-то, сказал, что она была последней? Мартин! Так как идею подал ты, тащи машинку! Тебе выпала честь!
Мартин удаляется через единственный выход в комнате и спустя пару секунд возвращается, забыв плотно прикрыть за собой дверь – вероятно, из-за возбуждения от того, что ему предстоит выполнить.
Остальные, включая Гуса, отходят на несколько шагов, выбирая лучшее место для наблюдения. Лицо Оливо в этот момент невозмутимо.
Мартин приближается и проводит рукой по его щеке:
– Пострижемся немного, цыпа? Только не двигайся… Хотя нет, черт побери, делай что хочешь, я все равно тебя подстригу.
Он подносит руку почти что к виску Оливо, где голову уже закрывает шапочка.
– Не делай этого, – произносит Оливо, и его слова звучат не как мольба, а как приказ.
Мартин оборачивается и смотрит на остальных. Они улыбаются.
– Нет, вы слышали? Не делай этого, говорит. Как мило!
Мартин хватает шапочку, сдергивает ее с головы и швыряет на пол.
– Что за хрень! – восклицает он и в страхе пятится назад, машинка выпадает у него из рук. – Что за гадость?!
В комнате воцаряется гробовая тишина, так что даже слышно, как где-то, может в коридоре, за неплотно закрытой дверью капнула вода.
Гус в испуге неуверенно приближается к Оливо. Остальные, замерев, наблюдают за ним.
Гус уже в метре от него. Наклоняется, разглядывая, огромный выпуклый шрам, делящий череп Оливо на две равные части.
Густаво отодвигается в сторону, чтобы обследовать весь рубцовый след, который начинается на лбу, от волос, и заканчивается на затылке – у основания шеи. Шрам плотный, выпуклый, бело-молочного цвета, так что черные короткие волосы его не скрывают.
– Кто тебя этим наградил? – спрашивает Гус, разинув от удивления рот.
Они с Оливо стоят лицом к лицу. Остальные, обалдевшие, все еще держат дистанцию.
Гус упирается своим лбом в лоб Оливо, закрывает глаза и стоит так несколько секунд, словно при этом соприкосновении они смогут обменяться мыслями.
– Ты мессия, – произносит. – Мы ждали тебя.
Отстраняется и смотрит на Оливо, который устремляет на Гуса неподвижный взгляд, и уголок рта у Оливо слегка приподнимается.
– Однако это не они, – четко проговаривает Оливо в тот момент, когда Соня Спирлари распахивает дверь и с пистолетом наготове влетает внутрь с десятком полицейских.
На часах в кабинете двадцать три двадцать. Обычно в эту пору Оливо уже давно спит. Однако сегодня вечером – видимо, из-за Лигабуэ, похищения, страха умереть в подвале и обещания, что уши у него вырастут до плеч, – он довольно бодр.
Вот почему спокойно сидит за столом, где его оставили, и время от времени отпивает воду из подаренной бутылки.
Час назад он выдал свои свидетельские показания, которые Флавио занес на компьютере в протокол, а также записал на небольшой портативный магнитофон. В это время Сони Спирлари не было, – скорее всего, она занята допросом Густава Иллариона ди Брессе́, естественно, в присутствии трех или четырех адвокатов: папаша наверняка поднял их с постели, чтобы защитить сыночка и его дружков по играм.
В кабинет, где сидит Оливо, из-за двери доносится гул полицейского участка – сейчас там явно случилось что-то серьезное. Служащие мечутся вверх-вниз, телефоны разрываются, клавиатуры стучат. Странно, однако, думает Оливо, что Соня, прочитав его показания, еще не влетела сюда как фурия…
Распахивается дверь, и комиссарша Соня Спирлари с двумя листами в руках влетает как фурия. За ней следует Флавио. Соня снимает куртку, на ее рубашке цвета морской волны виднеются два больших потных пятна под мышками. Но волосы собраны.
– Это что за хрень? – спрашивает она, швыряя листы на стол.
Оливо смотрит на нее и не отвечает.
Соня мечется из стороны в сторону, наверняка чтобы выпустить пар и не придушить его. Флавио вжимается в стену, стараясь не попасть под горячую руку.
Соня Спирлари снова хватает протокол, сердито листает его
– «Густаво со своими друзьями встретил меня случайно у библиотеки. Мы по-дружески поздоровались, и он спросил, не хотелось бы мне посмотреть на их небольшое убежище. Я с удовольствием принял предложение. На фирменном фургоне компании скобяных изделий, принадлежащей отцу Густаво, мы отправились в одно из полуподвальных помещений, где друзья показали мне свои находки периода нацизма и фашизма, которые оценивают как значимые исторические артефакты. Поговорив немного о том о сем, мы решили устроить реконструкцию допроса пленного как будто бы в нацистском застенке времен Третьего рейха. Следуя моим подсказкам, пятеро друзей связали мне руки за спинкой стула и сделали вид, будто угрожают изощренными пытками. Мы развлекались в тот момент, когда ворвалась полиция и неправильно расценила происходившее».
Соня опять швыряет листы, но в этот раз они оказываются на полу.
– А теперь объясни мне: почему?! – орет. – Неделями мы искали их логово. Неделями пытались схватить. Но из-за их могущественных покровителей не могли даже приблизиться. Сегодня вечером нам удается задержать всех с поличным, и ты этим своим издевательством отправляешь все к черту! –
– Это не они, – спокойно произносит Оливо.
– Конечно, Шерлок Холмс! Пятеро нацистов-фанатиков, издевающихся над подростками, такими же, как пропавшие ребята. Отправляю в класс, в котором учится девчонка их главаря, нового ученика, соответствующего профилю жертвы. Они ему угрожают, похищают и тащат в свой секретный бункер, где уже приготовились пытать и потом спрятать. Мы их хватаем… И ты их выгораживаешь!
– Где был датчик?
– А где, черт возьми, думаешь, он мог быть? В том, что всегда с тобой, что ты никогда не снимаешь, – в шапочке! Думал, отпущу тебя разгуливать так – без мобильника, без электронных средств связи, – чтоб тебя невозможно было отследить? Только потому, что тебе не нравятся предметы на батарейках? Думаешь, судья и директриса позволили бы мне это?
– Гектор знал?
– Ты поэтому решил надуть меня, да, Оливо? Потому что обиделся, что я обманула тебя? Использовала? А ты, что ли, был честным? Я приставила сотрудников следить за тобой на «гольфе» и не спускать с тебя глаз во время твоих походов. Ты догадался и только и делал, что сбегал от них. А мне разве сказал, что за тобой следили? Хорошо, я не была во всем честной с тобой. Я отправила тебя в этот класс не из-за Серафин, а из-за этой мелкой нацистки Валерии и знала, что Густаво сразу засечет тебя. И потом, датчик, согласна! Но если бы его не закрепили в твоей шапочке, как бы мы нашли тебя сегодня вечером, ведь ты снова одурачил моих коллег. И теперь хочешь все пустить под откос только потому, что считаешь, будто тебя предали, да? Четверо пропавших ребят стоят меньше твоей задетой гордости?!
– Вы нашли их в бункере?
– Нет, не нашли! Но если заявишь, что тебя похитили, сможем задержать этих пятерых подонков и на допросах выжать из них признание.
– Они не способны.
– На что?
– Похитить и тем более убить.
– Нет, ты послушай его! – Она обращается к Флавио, затем опять к Оливо: – Если ты такой умный и видишь, кто на что способен, что ж не предупредил свою мать, что ее муженек хочет опоить вас, засунуть в машину и выбросить в…
– Соня, – не выдерживает Флавио. – Хватит уже, ты переходишь границы!
– Перехожу границы? Ну-ну, послушаем, что еще скажете, детектив Оливо Деперо? Почему ты решил, что эти пятеро не в состоянии похитить и убить?
Оливо отпивает воды из бутылки и ставит ее на место.
– У них был шок, когда они увидели мой шрам на голове. Тот, кто способен хладнокровно убить пленного, так не реагирует. Они провозгласили себя беспощадными нацистами, но от вида крови падают в обморок. Проверьте машинку для стрижки овец. Я знаком с такими инструментами, знаю, как они шумят во время работы. А их машинка – без лезвий. Это был просто блеф. Поэтому вы раньше и не могли их арестовать, – на самом деле, кроме оскорблений и унижений, большего зла они никому не причинили.
Флавио, заложив руки за голову, начинает ходить по кабинету, –
– Гектор знал или нет? – снова спрашивает он.
Соня машет руками, как бы говоря «ну хватит уже с этим Гектором!».
– Нет, конечно же не знал! Он сразу выложил бы тебе все, и наш план полетел бы к черту. Что в итоге и случилось!
– А Мунджу знал?
Хорошо знакомым Оливо жестом Соня откидывает волосы. И это уже наполовину ответ.
– Ты отказался нам помогать, – говорит. – Я должна была найти способ убедить тебя, и директриса как раз мне рассказала, что у вас там произошло с тем румыном…
– Мунджу.
– Мунджу, да, или как там, черт побери, его зовут! Он должен был только напугать тебя, чтобы тебе захотелось вырваться из приюта. Сработало ведь? Ты помог нам поймать этих нацистов, только вот сейчас все портишь. Но еще есть время. – Она умолкает, упирается руками в стол и смотрит на Оливо лицом к лицу. – Флавио еще не отнес твои показания судье. Бредятину, что ты нам сейчас поведал, знаем только мы втроем, так что ты еще можешь изменить показания. Подумай хорошенько! Ведь если то, что ты тут нам порассказал, ляжет на стол начальника следственного отдела, через пять минут Густаво и его дружки выйдут на свободу и вернутся в свой бункер мучить других, таких же, как ты.
Оливо полукругом вращает на столе бутылку.
Он вспоминает шум, который слышал, когда был заперт в цистерне. Где-то вдалеке появлявшийся время от времени ритмичный стук шел снизу, словно молоточек судьи, выносящего приговор.
– Все было именно так, как я сказал, – четко и громко произносит он.
Соня распахивает дверь в квартиру и входит.
В машине они не сказали друг другу ни слова, но ясно, что если бы только она могла отправить Оливо к Флавио (но как, тот ведь живет с матерью), или в гостиницу (не положено, это все-таки несовершеннолетний), или в тот же приют (но сначала нужно предупредить директрису), то сейчас Оливо не стоял бы с ней на лестничной клетке в раздумье, входить или нет.
Соня Спирлари кидает сумку на диван и замечает отсутствие Оливо. Возвращается к двери:
– Заходи, пожалуйста! Два часа ночи, сил нет, пойдем спать! Мы – в свои кровати, а пятеро нацистов – в свои. Завтра утром поймем, как быть дальше, о’кей? Раз сказала тебе, что можешь доучиться эту неделю, – так и будет. Гектор приедет за тобой в воскресенье или понедельник. А сейчас давай не будем все усложнять.
Она направляется в кухню и исчезает там. Оливо переступает порог и закрывает входную дверь. У него нет с собой рюкзака. Должно быть, остался в фургоне микронацистов. Но больше всего его волнует, что нет у него и книги о Лигабуэ, которую дал ему профессор Сизмонда. Когда они с Флавио выходили из полицейского управления, он попросил зама Сони помочь ему вернуть книгу. Флавио пообещал сделать все возможное, но сейчас ее пока нет…
– Есть хочешь? – кричит Соня из кухни, изо всех сил стараясь сохранять нормальный тон.
– Нет, – тихо отвечает Оливо, зная, что она его не услышит, но вопрос не повторяется.
Оливо идет в ванную комнату, умывается, и ему нужно пописать наконец-то, после того как терпел несколько часов. Усаживается на унитаз, –
Дважды моет руки и выходит. Из кухни до него доносятся звуки: хлопает дверца холодильника, открывается пластиковый контейнер, ввинчивается штопор. Представляет, как Соня сидит на табуретке, перед ней скромные остатки сомнительного вида еды, даже не подогретые, и бутылка ее любимого белого вина. По сути, расследование пошло прахом, лучше не мешать ей грустить и утешаться, как обычно.
Оливо входит в комнату, снимает куртку и вешает ее на единственный стул возле письменного стола. Здесь, в пространстве, где он сейчас обитает, росла Манон, играла в куклы, училась,
Оливо укладывается в кровать и закрывает глаза.
Размышляет, что у него-то нет подобного места. Об одиноком доме в лесу, где он прожил свои первые восемь лет – до той декабрьской ночи, – у него смутные воспоминания. Словно холодная вода в стальном багажнике ему преподнесла невиданный подарок, но одновременно забрала память о многих вещах и предметах, которые у него имелись прежде.
Он никогда больше не возвращался в ту долину и уж тем более в тот дом.
С юридической точки зрения, если его мать и отец умерли либо признаны таковыми, он единственный законный собственник дома. Так ему сказал Гектор, хотя до восемнадцати лет судья и будет управлять его имуществом в качестве опекуна, а вот потом, по идее, он уже сам сможет решить, продавать эти четыре стены или возвращаться туда жить (и чем заниматься?).
Он так и не узнал, куда делись сто сорок овец его отца. Скорее всего, их продали какой-нибудь семье из долины или просто отдали. Овца в среднем живет десять или двенадцать лет, значит те, что в то время были ягнятами, может, еще и живы. Оливо пытается вспомнить их глаза, припомнить, как блеяли малыши, когда звали мать, как беспокойно и довольно семенили, а также как отец брал одного из них на руки и, унося в сарай, говорил Оливо: «Попрощайся с ним и поблагодари, потому что он жертвует собой ради нас».
Слышен какой-то тихий звук, какой-то повторяющийся стук.
Оливо приоткрывает глаза: большой кварцевый циферблат на письменном столе светит тускло и показывает три пятнадцать.
Прислушивается. В квартире тихо. Соня, должно быть, пошла спать. Шум с автострады доносится редко и приглушен двойными стеклами. И все же вот он опять, этот стук. Идет из-за двери.
Оливо садится в кровати и смотрит на дверь, словно может увидеть сквозь нее.
Снова едва уловимый «тук-тук». Так ему послышалось или нет?
Встает, подходит к двери, берется за ручку, слегка нажимает на нее, но останавливается и прислушивается. За дверным полотном различает чье-то дыхание. И запах сигарет, кебаба и пива, смешанный с приятным запахом, который всегда исходит от нее, от ее кожи.
Приоткрывает дверь. Она заглядывает в щель. В коридоре хоть и темно, но две лиловые тени на ее веках словно подсвечивают лицо.
– Разбудила?
– Да.
– Прости, не могла уснуть. Я все думала.
– Но я уже на пятистах восьмидесяти девяти.
– Не важно. Говорить буду я. Или же просто помолчим. Пять минут.
Оливо думает, но не сказать, что ему очень хорошо думается, когда она в пяти метрах от него. И он отступает от двери, отпуская ручку. Пусть сама Манон и решает.
И она решает – осторожно открывает створку, чтобы войти. А затем закрывает за собой дверь.
– Идем в кровать, – говорит. – Если уснешь, обещаю, что будить не стану и уйду.
– Угу.
В темноте, прореженной лишь кварцевыми часами, Манон растягивается на кровати в джинсах и толстовке, только ноги голые. Укладывается у стены, положив голову на руку, согнутую в локте, и оставляя свободными примерно шестьдесят сантиметров. Для тощего Оливо этого более чем достаточно. И хотя плечи его по-мальчишески худые, но уже широкие, как у мужчины, каким он скоро будет.
Теперь они лежат близко, ближе, чем в прошлый раз в этой же самой постели.
– Ты просто взбесил мою мать. Что такое?
Оливо молчит. Из-за нее он уже превысил однажды свой лимит в шестьсот слов. И в следующие дни было адски трудно возместить эти перерасходованные шестьсот девяносто два слова. Он распределил их на два дня, так что в один пришлось обходиться двумястами пятьюдесятью тремя словами, а в другой – двумястами пятьюдесятью пятью. Настоящая пытка, особенно в школе, когда учителя время от времени спрашивают его, хотя еще и присматриваются, а может, потому и спрашивают, что хотят по-доброму быстрее втянуть его в учебу.
– Ты испугался? – спрашивает она.
Оливо понимает – она знает о том, что случилось в тот вечер, – хотя он не догадывается, откуда ей все известно…
– Когда я пришла, мать не спала и к тому же была довольно пьяна. Мы поругались. Ты нас не слышал?
– Нет.
– Она взбесилась из-за того, что я поздно пришла. Можно подумать, в первый раз. Ясно, что это был повод отвести душу. «Ты-то хоть не лезь, – сказала она, – с меня хватит и Оливо, который делает все, чтобы испортить мне карьеру». В общем, мы послали друг друга.
Оливо знает, что послали они друг друга совсем не из-за того, что Соня Спирлари принялась рассказывать Манон о похищении, вторжении полиции и об оставленных им в управлении свидетельских показаниях, разрушивших все ее планы. Конечно, остается обычная версия – компьютер, оставленный на…
– Она была такая злая, что, как всегда, оставила компьютер на столе.
Оливо замирает, прислушиваясь к своему дыханию, которое поднимает и опускает такую легкую руку. Другая ее рука постепенно уходит из-под головы и сползает к нему на плечо. Короткая челка щекочет ему щеку, а волосы касаются шеи.
– В любом случае это из-за нее ты оказался втянут в эту историю с расследованием, и ей плевать на то, что с тобой могло случиться. Она помешана на карьере! Мой отец – слишком добрый человек, чтобы говорить о ней плохо, но и так ясно, что брак развалился оттого, что ей важнее было стать комиссаршей, чем проводить время с нами.
Манон устраивается поудобнее, приподнимает ногу и кладет ее на ноги Оливо. Так что теперь их тела тесно прижаты друг к другу.
– Обычно родители спорят из-за того, с кем останется ребенок, кто с ним будет проводить выходные и каникулы. А моя мать даже не возражала, когда папа сказал, что будет лучше, если я стану жить с ним. Я все понимаю: в полиции рулят мужчины, и женщине с маленьким ребенком нелегко сделать карьеру. Однако она все равно невероятная эгоистка.
Манон приподнимает голову и прижимается лицом к шее Оливо, почти касаясь ее губами.
– Конечно, это немного глупо! – шепчет Манон. Ее слова мелкими мурашками шелестят по коже Оливо. – Жаловаться тебе на моих родителей, когда твои… – И новое прикосновение губ и щекочущее дыхание заставляют Оливо приподнять голову, еще больше подвергнув опасности прежде не распознанные чувствительные сантиметры на шее.
И тут Манон целует его, ее горячие губы невероятно обжигают.
Оливо обалдевает и невольно обнимает ее, испытывая легкое волнение.
Манон садится на него верхом.
– Не важно, если ты этим никогда не занимался, – говорит она, поочередно касаясь губами его век. – Не двигайся. Я сама все сделаю.
Засовывает руку ему под свитер и находит его бедро. Вероятно, она удивлена, что у очень худого Оливо такие крупные и крепкие кости. Твердый каркас воздушного змея в тонкой бумажной обертке.
Оливо немыслимо жарко, его трясет.
Манон берет его руку и кладет себе на грудь. Она очень твердая, небольшая, абсолютно симметричная. Оливо не отдергивает руку, а Манон между тем, сидя на нем, начинает тереться о него. Оливо вспоминает, что видел, как точно так же терлась о дерево лошадь, пока не содрала кору.
«Это происходит…» – единственная мысль, которую ему удается осознать в жару, в пылу и в замешательстве, но сразу же что-то другое всплывает в сознании – тот звук, тот стук, который он слышал в цистерне, где лежал несколько часов назад связанный с мешком на голове.
Манон стягивает с себя свитер и остается в лифчике. Ее кожа светится ярче кварцевых часов, и, выпрямив спину, она одной рукой пытается расстегнуть ремень его брюк и теперь давит на Оливо всем своим весом.
Оливо раскидывает руки, словно сдаваясь, но ее двигающееся тело словно камень, словно срубленное дерево давит на него, а ее объятия сжимают его, словно тиски.
Ему хочется пошевелить ногами, повернуться на бок, но он снова будто оказывается в цистерне, зажатый и насильно удерживаемый. Или как в багажнике «темпры»: маленький, одетый в одну пижаму, в темноте и воде, которая потихоньку просачивается, замораживая его.
Манон расстегивает ремень и пуговицы на коричневых вельветовых брюках и запускает в них руку.
И тогда Оливо кричит.
Кричит так, как не кричал в цистерне и как не кричал в багажнике в ту декабрьскую ночь. Как никогда не кричал за эти последние восемь лет, даже когда Мунджу подвесил его на высоте девять метров, или когда оказался лицом к лицу с медведем в швейцарском лесу, или когда спускался в пещеру, чтобы освободить детей.
И теперь из него вырываются тысячи всех тех криков, которые он сдерживал прежде, тысячи воплей, вызванных страхами, в которых он боялся признаться, и клаустрофобией. От его крика у Манон округлились глаза, но еще страшнее становится самому Оливо. От того, что он как бы видит себя со стороны – свой огромный распахнутый рот, готовый заглотнуть все вокруг.
И тогда он хватает Манон, сбрасывает ее с себя и сталкивает с кровати, затем соскакивает на пол, перешагивает через нее и бросается в ванную.
При этом он не перестает кричать, не может замолчать, даже когда, распахнув дверь, вбегает в ванную и закрывается там.
Хватает висящий в ванной халат и засовывает себе в разинутый рот. Вопль заглушен, но не задушен. Он даже не знает, дышал ли он вообще после того, как закричал, и именно в эту минуту он понял Мунка[411], «Гернику»[412], Фосколо, Лигабуэ, Леопарди[413], «Лаокоона»[414], обезглавленного Юдифью Олоферна[415], «Сатурна, пожирающего своих детей»[416], Джима Моррисона[417], графа Уголино[418] и понял, почему текут часы Дали[419]. И когда понял все это и многое другое, крик стал наконец-то затихать.
– Оливо! – повторяет за дверью Манон уже непонятно сколько времени. – Оливо!
Он замирает посреди ванной, брюки расстегнуты, халат во рту.
– Я не хотела тебя напугать, черт возьми! – произносит, пытаясь говорить не очень громко. – Если тебе было плохо, сказал бы…
– Какого хрена здесь происходит? – Это спрашивает Соня Спирлари.
В отличие от Манон она делает все, чтобы ее услышали.
– Не знаю, Оливо закрылся в ванной. Может, ему приснился кошмар?!
– Кошмар, как же! Который ты устроила ему в лифчике?!
– Да нет же, я собиралась…
– На него забраться ты собиралась! Думаешь, не знаю, что уже позавчера вечером торчала у него в комнате? Ты соображаешь или нет, что он несовершеннолетний и под моей опекой?
– И что? Я тоже несовершеннолетняя под твоей опекой, черт побери! И как ты меня опекаешь, смотреть противно!
– Если ты ему что-то сделала…
– Да что я сделала? Я ему только приятное могла сделать! А вот кому на самом деле насрать на этого беднягу?!
– Бедняга – ты!
– Нет, бедняга – он! После такой говенной жизни ему случилось попасть к карьеристке, к полицейской твари, из-за которой его чуть не убили нацисты.
– Манон! Ты должна прекратить шарить в моем компьютере!
– Тогда уноси свой компьютер к себе в комнату!
Слышится отчетливый звук пощечины. Потом еще. Где-то четыре шлепка. Наверное, Соня надавала пощечин Манон, а Манон надавала Соне. Или Манон – матери, а мать – дочери. Или же это Соня ударила Манон по лицу два раза. Или Манон…
– Оливо! Выйди, пожалуйста! – Это голос Сони.
– Оливо! Ну давай же, открывай! – снова просит Манон. Похоже, она плачет.
Оливо садится на опущенную крышку унитаза и хватается руками за голову. Не понимает: это стыд, злоба или страх…
– Оливо, ты меня слышишь? – Это опять Соня. – Не делай глупостей, понял?
Тишина. Оливо слышит, как они шепчутся за дверью.
– У тебя в ванной нет, случайно, лезвий для бритвы?
– Мама!.. Я уже три года пользуюсь лазерным депилятором!
– Да? И как?
– Будем сейчас это обсуждать? Надавала мне только что пощечин, а теперь хочешь стать мамой-подружкой?
– Ты меня тоже ударила! И теперь хочешь стать дочкой-шлюхой?
– Мама! Не смей! Утром позвоню папе, хочу вернуться домой!
– Молодец, жаль, но я только что написала ему, и он приедет за тобой в восемь часов.
– Иди к черту! – восклицает Манон. Теперь она точно плачет.
– Это ты пошла в жопу! Вот, отправляйся спать, сделай миру одолжение!
Слышны удаляющиеся шаги шлепающих по полу босых ног.
– Куда идешь? Это комната Оливо!
– Это моя комната! Отдай ему свою, ведь это твой эксперимент. Или пусть спит на диване. Он очень удобный!
Хлопает дверь.
Оливо думает о своей куртке и своих книгах, закрытых в той комнате с незнакомым человеком.
– Остаюсь здесь, – произносит.
– Ну что ты говоришь, Оливо? Выходи, пожалуйста!
– Когда обе уйдете.
Тишина. Соня соображает, как быть.
– Знаешь, ты прав. Ты оказался в клетке с двумя чокнутыми. Это гораздо хуже, чем приют. Утром позвоню Гектору. Закончишь эту неделю в школе, как и обещала, после возвратишься в приют. Мы и так слишком о многом тебя попросили.
– О’кей, – отвечает он.
Соня еще недолго стоит у двери, затем и ее шаги удаляются.
Оливо забирается в ванну, сворачивает из халата подушку и калачиком укладывается посередине в этой белой раковине.
Женский голос начинает напевать: «Эта история Оливо Деперо-о-о, который мог наконец потерять девственность! Но решил поорать, как приду-у-урок! Как же грустна эта история Оливо-о-о Де-пе-ро-о-о!»
Он знает, что Аза сидит на краю ванны, но у него нет ни малейшего желания видеть ее наглую физиономию, поэтому Оливо решает даже не открывать глаза,
Сон наваливается на него необъяснимо быстро.
Оливо входит в класс через две минуты после звонка, который раздается ровно в восемь утра.
Это первый раз, когда он опоздал на урок, но профессор Доменико Рамачина еще только заполняет электронный журнал, так что разрешает ему войти, и Оливо, жутко подавленный, тащится к своей парте в последнем ряду.
Видя, в каком он пришел состоянии, Серафин знаком просит Матильду и Франческо подвинуться, чтобы он сел рядом с ней. Рамачина последними вызывает тех, кто должен объяснить пропуски занятий, и на все про все ему понадобится минут десять.
Оливо садится на свободное место, не задавая вопросов.
– Можно скажу тебе кое-что? Выглядишь ужасно! Что ты делал сегодня ночью? Устроил рейв, а потом тебя заставили все убирать?
Оливо мог бы рассказать ей, что его похитили, избили, что ему угрожали, его пытали и после освободили, что одна женщина-полицейский оскорбляла его, а ее дочь домогалась и что через три дня он покинет школу и они больше не увидятся, но, помимо того что объяснять придется очень долго, все это еще является частью расследования и его легенды. Если она еще работает, поскольку Соня утром даже не оставила ему на столе пять чупа-чупсов, –
– Ну и что?
– Я плохо спал.
– Плохо – мало сказать. Уверен, что ничего не хочешь мне рассказать?
– Угу.
Два часа английского проходят в полудреме. Оливо уже знает все эти грамматические правила, хотя и не понимает как, и «Сказание о старом мореходе» Сэмюэла Тейлор Кольриджа[420] он читал восемь раз. К счастью, сильно измученный вид Оливо отбил у Рамачины желание вызывать его – как он обычно делает, когда одноклассники не знают, что отвечать, ошибаются в произношении или забывают точный перевод какого-то стихотворения.
В перерыве, хоть это и не разрешается, почти все выходят в коридор, а Серафин открывает свою тетрадь в кожаной обложке и продолжает штудировать формулы пороха. В предыдущие дни Оливо тоже оставался на перемене за партой, доставал книгу и читал. Сегодня, однако, сценарий повторяется не полностью: он по-прежнему сидит за партой, но уставившись в пустоту.
– С тобой что-то случилось, Оливо! Видно же. Не хочешь мне рассказать?
– Две проблемы.
– Очень сложные?
– Угу.
– О’кей, давай выкладывай.
– Я потерял книгу Сизмонда.
– Которую он вчера тебе дал? Метр на метр? Как ты умудрился ее потерять?
– Не знаю.
– О’кей, если помнишь название издательства, поищем в интернете, у букинистов. Вот увидишь, найдем точно такую же, и Сизмонда не заметит подмены. Не такая уж неразрешимая проблема, как видишь! Давай вторую!
– Сегодня ночью я мог заняться сексом.
Серафин смотрит на него с усмешкой, но потом замечает, что он в отличие от нее не отвечает улыбкой, и снова становится серьезной.
– Не знаю, я не эксперт в этой области, но постараюсь тебе помочь…
– Я мог, но я вопил.
– Ты вопил?
– Вопил.
– Ты вопил в том смысле, что… Или ты вопил…
– Я сначала вопил.
– Ясно. А почему – знаешь?
– Мне казалось, будто я в багажнике «темпры».
– Понятно. А что такое «темпра»?
– Машина из девяностых.
– Ага! Это потому, что она или он делали что-то не так или же…
– Или же. Она делала все так.
– О’кей, значит, это была она и с ней все в порядке. Однако ты чувствовал себя в багажнике «темы».
– «Темпры». «Тема» – это другая машина, выпускалась итальянской компанией «Ланча» с тысяча девятьсот восемьдесят четвертого по тысяча девятьсот девяносто четвертый год, предполагалось, что станет флагманом отечественного автомобилестроения.
– Конечно, у них ведь и багажники, надо полагать, разные.
– Совершенно. В том, что у «темы», мне было бы даже удобно.
– Представляю. А с ней, с девушкой, ты поговорил?
Одноклассники возвращаются за парты.
– Нет, – отвечает Оливо.
– Хм, может, и к лучшему, что замяли вопрос.
– Добрый день, ребята, – произносит Элиза Баллот, появляясь в дверях класса в совсем не подходящем для профессорши платье.
– Послушай, Оливо, – шепчет Серафин, потому что Матильда и Франческо уже садятся на свои места рядом с ними, – так с ходу не могу ничего посоветовать тебе, но все равно спасибо, что рассказал. Я подумаю, и обсудим подробнее после занятий, если захочешь. А теперь надо писать сочинение, о’кей?
– Угу.
Тем для сочинения, как обычно, две: одна – о Фосколо, а другая – о чувстве неуверенности, страхах, беспокойствах и мыслях, возникающих в школе, где пропали четыре ученика. Дело в том, что Баллот не из тех, кто избегает вопросов, часто обсуждаемых в классе. Она знает, что последний год нельзя считать нормальным, значит, и нет смысла прятать голову в песок, как делают другие профессора, которые шпарят дальше по школьной программе как ни в чем не бывало. Но они делают это не потому, что плохие или жестокосердные, а потому, что просто не умеют говорить о подобных вещах. Может быть, за пределами школы они и не испытывают ничего похожего в своей жизни.
Все выбрали вторую тему. А Оливо тему о Фосколо. И он первый, кто сдает работу со звонком после пятого урока. Он, как всегда, обошелся без черновика и пишет печатными буквами. Когда перестал посещать начальную школу в третьем классе, там только начинали проходить прописи. В его смешанном классе было всего одиннадцать учеников в возрасте от шести до одиннадцати лет. Потом ему уже больше не пришлось учиться в нормальной школе, не считая эти две недели, поэтому пропись он так и не освоил. Письмо, как и живопись со скульптурой, не стало для него естественным навыком, полученным в дар той декабрьской ночью.
– Подождешь нас на улице? – спрашивает Франческо. Он, Матильда и Серафин еще заканчивают переписывать свои работы начисто.
– Угу.
– Эй, только не убегай! – говорит Серафин, склонившись над листом. – Нам надо еще кое-что обсудить.
В четверг они выходят после пятого урока. Перед школой почти никого, потому что практически у всех остальных классов занятия закончились раньше. Оказавшись на улице, ни секунды не раздумывая, Оливо обычной дорогой направляется к дому.
Как только заворачивает за угол, тут же видит серый «гольф». На этот раз машина подъехала и остановилась рядом, стекло опустилось. За рулем сидел Флавио.
– Ну вот, хоть на этот раз не сбежал от меня! – пытается пошутить он, но видно, что он явно чем-то озабочен.
– Отвезешь меня в приют? – спрашивает Оливо.
Флавио отрицательно качает головой.
– Похититель объявился, – говорит. – Соня ждет тебя в управлении.
Паркуются они в большом дворе, где стоят служебные авто, и затем на лифте поднимаются на третий этаж. Коридор, еще коридор, проходят мимо кофемашин, рядом с которыми топчутся полицейские в форме.
Почти все косятся на Оливо, потому что знают про нацистов и его показания. Даже те немногие, кто ничего не слышал об этой истории, смотрят на него с любопытством, потому что он странный и для них этого уже достаточно,
Соня ждет в своем кабинете: ноги на столе, подбородок на груди. Возможно, впервые за несколько часов она смогла посвятить немного времени отдыху или чему-то подобному. Оливо входит, и она резко поднимает голову.
– Садись, – говорит.
Оливо занимает одно из двух кресел у стола. Последний раз они разговаривали, когда он закрылся в ванной, а она у двери умоляла его выйти. Утром, когда проснулся, ее уже не было дома. Теперь он догадывается почему. Это позволяет им избежать формальностей.
– Оригинал письма – у криминалистов, они проверяют его на пальчики и следы ДНК, – произносит Соня. – Сомневаюсь, что найдут что-то. Похититель не дурак и не действует спонтанно. Он ждал месяцы, прежде чем подать сигнал, держал нас на поводке, извел неопределенностью родственников ребят и сейчас знает, что настал подходящий момент, чтобы выставить требования.
Передает бумагу Оливо:
– Мы сделали несколько копий письма. Цвет и размеры соответствуют оригиналу.
Оливо изучает изображение на листе А4 в развернутом виде, но со следами сгиба, означающими, что оригинал был сложен вчетверо.
– Почтовый конверт, в котором к вам попал листок, был желтого, белого или светло-зеленого цвета?
Соня и Флавио переглядываются. Ей трудно разговаривать с ним, так что спрашивает Флавио.
– Это так важно, в каком конверте находилось письмо? – недоумевает заместитель.
– Если он выбрал лист А4 и сложил его вчетверо, значит намеревался отправить в почтовом конверте размером семнадцать с половиной на двенадцать с половиной сантиметров, весом до восьмидесяти граммов. Так какого же он цвета? Желтого, белого или светло-зеленого?
– Светло-зеленого, – отвечает Флавио.
– О’кей, ты нас впечатлил, – говорит Соня; похоже, она успела забыть про ночь и говорит с такой же злобой, как накануне вечером. – Может, скажешь нам что-нибудь про содержание?
Оливо изучает вырезанные из какой-то газеты и приклеенные на стандартный листок буквы. Из них составлен текст: «Сегодня вечером в 23:00 доставить 250 тысяч евро за каждого в купюрах по 500, в канале № 16 под улицей Старых Рыбаков, в 27-м канализационном люке. Положите их в непромокаемую аквалангистскую сумку размером 50 × 30, высотой 20 см. Привяжите к ней доску для плавания из бассейна „Адриатик“, оставьте в воде и уходите. Не пытайтесь меня надуть!»
– Угу, – произносит Оливо и кладет бумагу на стол, словно не очень-то ему интересно.
Пару секунд Соня внимательно смотрит на Оливо и хватается обеими руками за голову. В шесть утра ее разбудил и выдернул из постели мобильник, сообщивший об обнаружении конверта. И с той минуты тотчас все закрутилось: осмотр места находки, информирование родственников по телефону, необходимость выслушивать их сомнения и просьбы. Все эти восемь часов – от того звонка до двадцати трех часов – она анализировала возможные предстоящие шаги. Непонятно, как ей пришло в голову позвать Оливо Деперо. Вероятно, считала, что не стоит пренебрегать никакой гипотезой. Или же все еще думает, что этот невыносимый мальчишка видит то, чего не замечают они. Но факт остается фактом: сейчас, когда он сидит напротив с недовольной миной, она охотно влепила бы ему пощечину.
– Звонок, во время которого сообщили о конверте в урне возле театра «Виктория», – пытается разрядить обстановку Флавио, – был сделан сегодня в пять сорок пять утра в бар, открытый для водителей, развозящих товары по основным рынкам. Разумеется, записей никаких у нас нет, но бариста сказал, что у мужчины был низкий грудной голос.
– По крайней мере, теперь у нас есть похититель и требование выкупа, – говорит Соня для важности. – Правила игры нам знакомы, в общем. О чем мы понятия не имеем, так это живы ли ребята или нет. И до двадцати трех остается всего лишь девять часов.
– Заплатите, – говорит Оливо.
Соня спускает ноги со стола и ставит локти туда, где только что находились ее черные кроссовки.
– Ты хоть понимаешь, о какой сумме идет речь? О миллионе евро.
– Не так уж это и много. Двести пятьдесят тысяч евро за каждого. Столько стоит отремонтированная трехкомнатная квартира на четвертом этаже в доме без лифта в вашем районе.
– Спасибо за консультацию по рынку недвижимости, но дело в том, что вот уже более двадцати лет, как федеральный закон блокирует продажу семейной собственности в счет выкупа при похищении.
– Пусть блокирует.
Соня Спирлари слегка щурится, демонстрируя явную неприязнь, и продолжает:
– Благодаря этому закону удалось остановить всплеск похищений людей в девяностые годы. И потом, закон не закон, но никто из родственников, кроме семейства Райана Дюбуа, ни за что не найдет двести пятьдесят тысяч евро к сегодняшнему вечеру. Родители Элены Гацци – возможно, но им придется распродать имущество и влезть в долги. Речь ведь идет о наличных, которые нужно собрать за несколько часов.
– Угу, – мычит Оливо.
– Знаешь, эти твои «угу» начинают действовать мне на нервы сильнее, чем замечания к моему сослагательному наклонению.
– Соня, – вмешивается Флавио, – не забывай, о чем мы условились.
– Да помню я, помню! Не хватало еще, чтобы мой заместитель устраивал мне нагоняй за то, как я веду себя с подростком. Знаешь, Оливо, что я тебе скажу? Ты только кажешься подростком, но ни фига, ты не такой! Подросток понятия не имеет, что творится в его собственной голове, не то, что в чужой! А ты, подумать только, точно знаешь, о чем он думает, разве не так? Так просвети нас, поставь в известность! Что, по-твоему, в башке у похитителя? Почему отводит семьям так мало времени для сбора денег? Ждал несколько месяцев, а теперь – отчего вдруг такая спешка?
– Он не глупый и не импульсивный, – произносит Оливо.
– Это я уже и сама поняла.
– Если он запросил такую сумму, значит уверен, что семьи, все семьи, могут ее собрать, и за короткое время.
– Тогда он плохо проинформирован! И поэтому мы его обуем.
– Не делайте этого.
– Что не делать?
– Не надо загонять его в ловушку.
– Но именно этим мы как раз и занимаемся. Поэтому с самого утра исследуем место, которое он обозначил для передачи денег. Это подземный канал с тремя входами, и мы без особого труда можем их контролировать. Там сейчас уже с десяток оперов в штатском у наружных входов и столько же в туннелях. У нас есть договоренности с родителями и разрешение главного полицейского управления на проведение операции.
– Угу.
– В чем дело? Думаешь, не справлюсь с ситуацией? Может, я стала комиссаршей, потому что дала какому-то начальнику?
– Нет.
– Что – нет?
– Ваши отношения с подчиненным не приносят вам никаких карьерных привилегий, и это делает вам честь. И потом, вы умная, решительная, беспринципная и готовая на все.
– С кем у меня отношения – тебя не касается. Почему думаешь, что я не возьму его?
– Он грамотно выражается.
– Он? Грамотно?
– Похититель изъясняется грамотно, а вы нет.
Соня Спирлари вздыхает, берет фотокопию письма и убирает в карман куртки.
– Мне известно, что завтра у тебя контрольная по истории искусств, – говорит, вставая. –
Всю вторую половину дня Оливо проводит в интернет-кафе, зависая на сайтах и различных платформах, чтобы хоть как-то с помощью этих ресурсов восстановить недостающую информацию. Он редко пользуется компьютером. Но так как машинка эта была изобретена тридцать лет назад белыми американскими инженерами, то она несильно отличается от трехколесного велосипеда: все та же проблема с координацией, поспешностью и алгоритмами.
Это же касается сети, электронных хранилищ, архивов печатных изданий и газет, которые уже почти все оцифрованы, а также кадастровых сведений, банков, билетных и железнодорожных онлайн-сервисов, защищенных или нет системами безопасного входа. В любом случае они легко взламываются. И это, к счастью, несравнимо с рисованием и лепкой – в том смысле, что он, выбравшись из багажника «темпры», знает, как их взломать, хотя не понимает, откуда взялось это знание. Под конец ему нужно сделать один телефонный звонок, и это для него самое трудное: получить информацию и немного наврать о себе. Из-за всего этого он надолго задерживается и возвращается домой голодный около девяти вечера.
Квартира Сони Спирлари, как он и думал, пуста: нет ни законной хозяйки, ни Манон. Соня уже точно сидит вместе со своими подчиненными в засаде, чтобы схватить похитителя, как только он приблизится к пустой сумке, подготовленной по ее указаниям. А Манон… Кто знает, где она!
Чтобы не думать об этом, Оливо готовит себе макароны. Он может делать это, не открывая холодильник – по крайней мере, пока не понадобится масло, – потом все-таки ему придется заглянуть в эту «гробницу Тутанхамона»[421], но он уже разработал свою утонченную технику: задержать дыхание – открыть – взять – закрыть. На все про все нужно меньше двух секунд.
Пока закипает вода, Оливо рассматривает фотографии, развешанные по стенам кухни. На некоторых из них Соня на море, в горах, на улочках арабских или испанских городов, возле капота своей машины или в полицейской форме с бывшими коллегами. И только на одном снимке он видит Манон: еще ребенком, она сидит на плечах мужчины, голова которого отрезана вместе с ее ножками.
На этом снимке Манон смеется, вся в кудряшках, теперь их у нее уже нет. И тонкие губы так отличаются от тех, что Оливо чувствовал на своей шее вчера ночью.
Садится за стол в гостиной, разгребая себе место среди грязных тарелок, ложек, вилок и бумажных оберток. Он вдруг разволновался при виде крошек созвездия Плеяды и ужин, глядя на них, проводит словно в компании старых друзей. Масло после двух дней пребывания в холодильнике пахнет луком, плесенью, кофе, соевым соусом и мазью для бальзамирования. Спокойно. Он голоден. Доедает макароны.
Только в одиннадцать ложится в постель. Ему нужно обдумать и сопоставить то, что известно про эту историю, с тем, что узнал сегодня днем. А настоящая причина совсем в другом – в запахе, оставшемся на подушке и одеяле после того, как ночью здесь спала Манон.
Все прочие следы ее пребывания, разбросанные по всей квартире, включая армейские ботинки, пивные бутылки, запах сигарет, пепел, не спущенную после себя воду в туалете, разобранный диван-кровать и валяющиеся где попало ключи, исчезли. Отец, должно быть, уже увез ее утром. Совместное проживание втроем закончилось. А через два дня Соня ждет, что завершится и его учеба в школе искусств «Фенольо». Гектор приедет в воскресенье или понедельник на «берлинго», чтобы увезти и коробки с книгами.
– Должна сказать, что этот твой переезд сюда на две недели оказался действительно успешным! – говорит Аза.
– А я все раздумывал, куда ты делась?
– Хм! Вчера ночью в этой кровати и так была большая движуха, не думаю, что я…
– Предпочел бы не обсуждать.
– Представляю. Если хочешь, однако, можешь орать. Что скажешь? Мне кажется, тебе станет лучше.
– «Станет легче»… Я же только что сказал тебе…
– Поняла-поняла, красавчик из комеди-клаба! Это же ирония! Знаешь, она нужна, когда хочешь поумничать и подшутить немного…
– Ты подшучиваешь только надо мной.
– А разве это не одно и то же? Я же продукт твоей сломанной психики, твоих подавленных желаний и твоей зацикленной сексуальности, значит…
– Сексуальность здесь совсем ни при чем.
– Конечно, совсем ни при чем! Однако надо же такому случиться, что ты не парня выбрал себе в друзья! Ты вообразил девушку и к тому же крутую телку. Не знаю, понятно ли объясняю.
– У тебя болезненное воображение, и ты выматываешь меня.
– Все твоя заслуга, головастик Фрейд[422]. Так или иначе, напоминаю: завтра у тебя контрольная по истории искусств!
– Это я как раз не забыл.
– Эх, тебе нравится легко выигрывать! Хочется проверить, как оно пойдет, когда рука Манон окажется в твоих брюках… Ах, если бы не эта неоклассическая скромность!
– Давай уже о другом, пожалуйста!
– И о чем? Что на самом деле ты задумал? Не спать, пока не вернется комиссарша с поджатым хвостом и не признает, что ее план оказался дерьмом? И что она должна была послушать тебя?
– Примерно.
– Она никогда этого не сделает. Так что, по-моему, будет лучше, если начнешь складывать свои книги в коробки.
– А по-моему, нет.
– А по-моему, да.
– Да, разбуди меня через пару часов.
– Почему бы тебе не воспользоваться этим временем, чтобы принять душ? Скоро две недели, как ты не менял свитер и брюки.
– Но не воняю же – и ладно.
– Ага, как же! Я ведь обычная женщина с овуляцией и сопутствующими перепадами настроения. Спи-спи, так лучше!
Его будит звук открывающейся входной двери. Сонины шаги в коридоре, пока еще не разулась.
Прислушивается: выключатель на кухне, дверца холодильника. Снова шаги, и что-то тяжелое бухается на диван. Смотрит на часы: три сорок.
Встает и выходит из комнаты. В гостиной свет выключен, горит только на кухне, слегка подсвечивая и гостиную.
Соня сидит на диване, спиной к нему. Он видит ее голову и собранные в хвост волосы. Она уставилась в одну точку на стене, где ничего нет.
– Все на хрен провалилось, – говорит она, словно обращаясь к этой стене. – Он пронюхал о засаде и не явился. План оказался дерьмом, и нас надули. Надо было тебя послушать.
Оливо знает: она не оборачивается, потому что в машине по дороге домой, пока никто не видит, плакала. А если плакала, значит тонкие карандашные линии под глазами, которые Соня рисует каждое утро, размазались.
– Ты еще готов помогать нам? – спрашивает.
– А ты уверена, что хочешь этого?
– Да, – отвечает она навзрыд. – Нужна твоя помощь и ящик белого вина. А ты?
– Что?
– Еще хочешь помочь?
– После того, как сегодня утром ты не оставила мне пять чупа-чупсов?
Соня вытирает глаза тыльной стороной ладони.
– Засранец! – Смеется.
Оливо понимает, что стоит в одной пижаме, которую носит с восьми лет. Поворачивается и уходит в комнату.
Элиза Баллот, сделав по-быстрому перекличку и заполнив электронный журнал, раздает сочинения. Ребята написали их вчера, но никто не удивлен: Баллот всегда тратит на проверку лишь один день.
Насколько быстра проверка, настолько символичен похожий на исповедь ритуал возврата. Автор сочинения подходит к кафедре, секретно перешептывается с профессором, получает советы, замечания, комментарии, что-то объясняет сам и выслушивает ее объяснения, спрашивает и удостаивается ответа и только потом возвращается на место.
Серафин получила, как всегда, семь, Франческо – семь с половиной, Матильда – шесть с половиной. Валерия – семь, потому что хоть и шалава, но не дура. Ее же заместительница, напротив, получает пять с половиной, потому что скорее дура, чем шалава. Наступает очередь Оливо.
Он подходит к кафедре. Его сочинение, почти без правок, лежит перед Элизой Баллот. Он видит вблизи немного раскосые глаза профессора, каштановые волосы, короткую прическу с ниспадающей на лицо длинной прядью волос.
– Ты единственный, кто выбрал тему о Фосколо, – говорит она.
– Угу.
Она листает сочинение, словно плохо помнит, о чем оно.
– Знаешь, в чем сложность этой темы? В том, что это сочинение не о Фосколо, а сочинение, написанное самим Фосколо. Гусиное перо, бумага того времени, и можно было бы считать, что это одно из его писем об утраченной Родине.
– О’кей.
– Нет, Оливо. Это больше, чем о’кей. Это поразительное, необычайное, впечатляющее сочинение. Я думала, что боль от утраты «святых берегов, где мое мальчишеское тело покоилось», нечто такое, что никто из вас не сможет понять и ощутить как собственную боль, но я ошибалась. Возможно, когда-нибудь ты расскажешь мне, что заставило тебя покинуть твой Закинтос[424]. Когда захочешь. В другом сочинении, может быть. Я уменьшила твою оценку на половину балла только для того, чтобы у тебя не пропало желание сделать это.
Оливо возвращается на место, кладет сочинение на парту. Серафин прикасается лбом к плечу Оливо, который уже завладел соседней с ней партой. С другой стороны то же самое делает Матильда. Франческо тянет свою огромную, крепкую руку и тоже кладет ладонь ему на плечо. Таким образом они отмечают девять с половиной – оценку, которую Баллот не ставила еще никому и никогда.
И тут кто-то стучит в дверь.
– Войдите, – произносит Элиза Баллот.
Дверь открывается, и на пороге появляется уборщица.
– Просили передать… – Она смотрит в листок и читает: – «Оливо Деперо, ты должен срочно уйти по семейным делам. Твоя тетя ждет тебя на парковке. Разрешение директора уже получено».
Оливо пытается сообразить, что бы это значило, но в голову ему приходит только одно: судья приостановил временную опеку Сони Спирлари и потребовал его немедленного возвращения в приют.
Он забирает свое сочинение и свои немногие вещи и поднимается. Прощай, контрольная по истории искусств на третьем уроке. Тем временем Серафин пишет что-то на листке и засовывает ему в карман куртки:
– Мой номер телефона. Позвони потом, о’кей?
Оливо выходит из-за парты, зная, что не позвонит ей, возможно, даже больше никогда не увидит ее.
Идет по коридору мимо одноклассников к выходу и встречается глазами с Валерией, которая как раз старалась поймать его взгляд. Девчонка без всякой иронии показывает ему поднятый вверх большой палец. Наверное, Гус рассказал ей, как было дело, и она благодарит его за то, что не проболтался. Быть может, как знать? Теперь Оливо заботит совсем другое.
И, размышляя об этом другом, он спускается по лестнице и выходит в вестибюль. За стеклянными дверями его ждет серый «гольф» с затемненными стеклами. Оливо садится в него.
Флавио – хмурый, еще больше, чем вчера.
– Похититель снова объявился, – произносит, даже не поздоровавшись.
– Каким образом?
– Прислал подарок. – И отводит взгляд. – Очень плохой.
Коробка лежит на письменном столе в комнате для допросов, обернута в прозрачный пакет для сбора улик. Сверху бирка с датой и временем.
По размеру напоминает упаковку от мобильника, только из грубого картона, как из «Амазона», но без надписи «Амазон». Такая совершенно безобидная коробочка, если бы в ней не нашли то, что нашли.
– Узнают, что я показала тебе это, – сразу отберут удостоверение полицейского, – говорит комиссарша Соня Спирлари.
Наверное, поэтому Флавио и припарковал машину на заднем дворе и Оливо пришлось подниматься по пожарной лестнице на четвертый этаж – чтобы незамеченным спуститься оттуда на третий. Ведь если бы прошел через вестибюль, поднялся на лифте и продефилировал перед полицейскими, они бы точно задумались, что опять делает в управлении этот полоумный парень в такой щекотливый момент?
– Снова был звонок про пакет, – говорит Флавио. – Все так же в пять сорок пять утра, но на этот раз позвонили в бар на другом конце рыночной площади. Наверняка подумали, что прежний телефон в прежнем баре прослушивается, – на самом деле так оно и есть. Мужчина с грудным, низким голосом, видимо тот же самый, велел бариста передать полицейским, что приготовил для них подарок в благодарность за их любезность. Они найдут его под одной из скамеек в парке Валентино, в японском саду.
Соня потирает лоб костяшками пальцев.
– Мы сразу поняли, что это он. В газеты ни слова не просочилось о выкупе и шантаже. Только похититель был в курсе, что происходило вчера вечером в том подземелье.
Оливо склоняется над коробкой.
– Криминалисты уже взяли пробы, – предваряет его вопрос Флавио. – Снаружи никаких отпечатков пальцев и никаких следов ДНК. Они изучают небольшие пятнышки крови, которые нашли внутри и на письме.
– Можно посмотреть письмо?
Флавио достает из папки лист А4, он тоже в защитном прозрачном пакете для сбора улик. Все те же вырезанные и приклеенные буквы, что и на вчерашнем образце. На бумаге, однако, видны какие-то темные разводы. Кровавые.
«Предоставляю вам вторую попытку. Последнюю. Сегодня вечером – 300 тысяч за каждого в купюрах по 500. То же место и время. Та же непромокаемая аквалангистская сумка размером 50 × 30 и высотой 20 см в воде с привязанной к ней доской для плавания. Все как вчера, но на этот раз в сумке должны быть деньги и никого из вас не должно быть в подземной галерее. В противном случае завтра найдете не пакет, а четыре трупа».
– Это значит, – заключает Флавио, – что вчера вечером похититель видел нас в том туннеле, а мы его нет. Мы не можем понять, как такое возможно. –
Оливо переводит взгляд на небольшую прочную голубую сумку-холодильник, которая стоит рядом с пакетом, очень похожую на те, что заполняют льдом, чтобы охлаждать напитки на пляже.
– Можно посмотреть? – спрашивает.
– В лаборатории сделали фото с большим увеличением и хорошим разрешением, – отвечает Флавио. – Видно лучше и не так отпугивает.
– Я бы хотел посмотреть оригинал.
– Они упакованы в пакеты, лежат во льду, – все еще пытается разубедить его Соня. – Вскоре их заберут на анализы.
– Мне хватит двух минут.
Соня Спирлари переглядывается со своим заместителем. Это серьезное решение. Они рискуют местом. Но рискуют и в том случае, если ребята не вернутся домой.
– Давай по-быстрому, – говорит Соня.
Флавио открывает крышку, и изнутри поднимается тоненький дымок. На кусках сухого льда лежат четыре прозрачных пластиковых пакетика.
– Можно потрогать? – спрашивает Оливо.
– Да, но не открывай.
Оливо берет первый пакетик и подносит к глазам. Палец небольшой, почти весь покрыт темной татуировкой, был отсечен одним точным движением. Он поворачивает пакетик, чтобы рассмотреть содержимое со всех сторон.
– Это точно их?
Соня отодвигается и, скрестив на груди руки, смотрит в упор куда-то под стол. Она все утро разглядывает эти четыре пальца, но вместо того, чтобы привыкнуть к этому зрелищу, каждый раз страдает еще больше.
– У нас есть совпадения по ДНК. Это мизинцы Федерико Джерачи, Элены Гацци, Райана Дюбуа и Марии Дзеннаро. Все отсечены одним и тем же лезвием – хорошо заточенным скальпелем. И чернила для татуировки одинаковые.
Оливо внимательно рассматривает сине-черные чернила, которые почти целиком покрывают пальцы. Татуировщик оставил не закрашенными лишь небольшие просветы на закругленных кончиках пальцев, где кожа уже была пожелтевшей.
– Когда была сделана татуировка?
Соня Спирлари тяжело вздыхает:
– Ни у кого из них не было раньше татуировок, значит после похищения. По первому осмотру видно, что цвет чернил немного различается, значит преступник делал им татуировки по очереди – по мере того как похищал. Если это подтвердят анализы криминалистов, можно было бы считать, что ублюдок с самого начала задумывал прислать нам этот… «подарок».
Оливо кладет на стол последний пакет. Представляет мальчишек и девчонок, которым принадлежали эти пальцы. Представляет тот момент, когда были отделены эти части, превращенные в то, что они изучают теперь: кусочки плоти, улики, предметы исследования криминалистов, может быть, последняя возможность найти их живыми.
Флавио закрывает контейнер. Пару минут они молча посматривают на пакетик, письмо и сумку-холодильник.
– В прошлый раз, когда мы вышли из этого кабинета, я приняла решение, – говорит Соня, – и оно было ошибочным. Так что, если у тебя есть какое-нибудь предложение, мы готовы тебя выслушать.
Оливо почесывает голову, вернее, шапочку, затем смотрит на часы на стене. Десять часов семнадцать минут, до передачи денег меньше тринадцати часов.
– Родители уже знают о пальцах?
– Нет.
– А о том, что сумма возросла до трехсот тысяч?
– Конечно нет.
– Скажите им об этом.
– Хорошо, – говорит Соня, – а потом?
– Следуйте инструкциям похитителя.
– С какими деньгами? Миллион двести тысяч евро к вечеру эти семьи уж точно никак не соберут.
Оливо достает из кармана три небольших листочка, исписанных в несколько строчек его печатным детским почерком, и передает первый из них Соне:
– Шарль Дюбуа, отец Райана, незаконно одалживает деньги под проценты азартным игрокам – завсегдатаям казино, нелегальных и частных игорных домов. Инвестиционная компания – это только прикрытие его ростовщической деятельности. Четыре года назад Джанфранко Джерачи, отец Федерико, из-за пагубной привычки играть потерял ресторан и все семейные сбережения – но это вы уже знаете. Шарль Дюбуа одолжил тогда ему достаточно денег, чтобы он смог погасить свои долги, и с тех пор берет с него долю с выручки ресторана – думаю, пятьдесят или шестьдесят процентов. По сути, за три года он вытянул из семейства Джерачи четыреста тысяч евро. Здесь вот некоторая информация о платежах и справка из больницы, где Джерачи оказался, после того как головорезы Шарля Дюбуа сломали ему руку. Так они убедили его, что лучше – платить. Теперь, когда вы знаете, что эти двое повязаны, я сказал бы, что Шарль Дюбуа будет рад прибавить к своей части выкупа долю Джерачи, лишь бы только на него не донесли.
Соня неуверенно берет справку и листок с цифрами с таким видом, будто они весят тонну.
– А семьи Дзеннаро и Гацца во всем этом завязаны?
– Нисколько, – отвечает Оливо.
– Тогда где они найдут деньги?
– Мать Элены Гацци, как вы знаете, дочь знаменитого подпольного торговца антиквариатом. Его дважды арестовывали, последний раз в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году. Он был посредником между черными копателями в центральной Италии, специализирующимися на этрусских находках, и коллекционерами по всему миру. Во время ареста у него нашли каталог более чем трехсот предметов, подготовленных для продажи в Швейцарию, Америку, Китай и Эмираты. Почти все они были изъяты, но двадцать шесть амфор и ваз из красной глины огромнейшей стоимости так и не были обнаружены. Он умер в две тысячи шестнадцатом году, и у него осталась одна-единственная дочь – мать Элены. Любопытно, что профессор университета располагает хранилищем в полуподвале, но контракт на его аренду составлен на имя прислуги-перуанки. И в этом хранилище установлена система сигнализации и бронированная дверь за семьдесят тысяч евро. Причины могут быть только две: либо женщина продала те ненайденные предметы за бешеные деньги наличными, которые хранит в этом подвале, или там, внутри, как раз и находятся двадцать шесть пропавших этрусских экспонатов. Я дилетант, но думаю, что, используя старые связи отца, она может продать небольшую часть этих сокровищ и через несколько часов иметь на руках необходимую для выкупа сумму. А остальное передать в руки полицейских, занимающихся поиском утраченных предметов искусства и охраной культурного наследия, в виде жеста доброй воли, чтобы ее не посадили за их сокрытие. Вот адрес арендованного подвала.
Соня протягивает руку и берет еще один лист.
– Не представляю даже, что в таком случае ожидать от Марии Дзеннаро, – говорит она.
– Ее зовут не Мария Дзеннаро, а Мария Ассунта Дзеннарино. Предполагаю, вам это известно, хотя мне вы об этом не сообщили. Следовательно, информация секретная. Отец Марии на самом деле Колозимо Дзеннарино – бывший бухгалтер клана каморры[425], семьи Ликкамано, обгоревшие останки которого были найдены лет десять тому назад в сожженной машине в окрестностях Казерты[426]. Все думали, что это месть, ведь мужчина предал семью, попытавшись удрать с их деньгами. Деньги, однако, так никогда и не нашли, а мать Марии, после переезда на север страны и смены фамилии, получает каждый месяц те самые почтовые отправления от загадочного аргентинского дяди. Думаю, если синьора позвонит этому дядюшке, которого зовут Толомео Брунори, и пригрозит рассказать всем, кем он является на самом деле, то через несколько часов на ее счету появятся триста тысяч евро. – Протягивает Соне последний лист. – Здесь на всякий случай адрес и телефон Толомео Брунори в Буэнос-Айресе. Кстати, кажется, свидетельства о рождении на его имя не существует.
Флавио пододвигает один из двух стоящих рядом стульев к столу и садится. Соня словно замерла, застыла с тремя листами бумаги в руках. Оба тем не менее понимают, что должны действовать. И немедленно.
– Как ты разузнал все это? – спрашивает она.
– Так же, как всегда, – отвечает Оливо, доставая из кармана один из десяти чупа-чупсов, найденных утром на столе. – Не знаю.
В довольно просторном фургоне Оливо и Флавио, оба высокого роста, могли бы свободно стоять, но сейчас оба сидят напротив Сони. Рядом с ними трое полицейских, которых Оливо уже видел в управлении. На полу в центре фургона лежит огромная непромокаемая аквалангистская сумка размером 50 × 30 и высотой 20 сантиметров, к ней уже привязана дощечка-поплавок из «Адриатики» – как требовал похититель.
Все как и вчера вечером, только теперь в огромной сумке вместо пачки с бумагой находится миллион двести тысяч евро купюрами по пятьсот.
Соня и Флавио не объяснили, как родным удалось собрать деньги, какое давление пришлось оказывать на них, чтобы убедить, если кто-то вдруг отказывался или неправильно реагировал на предъявляемые обвинения. Ровно в семь они приходят за Оливо на квартиру к Соне и говорят, что деньги собраны и прокурор дал разрешение на проведение операции. Они уточняют также, что судья понятия не имеет о том, что Оливо будет находиться вместе с ними, поэтому ему придется ограничиться наблюдением. Его имя никогда не появится ни в одном протоколе. И потом он должен забыть, что присутствовал там. Только на таких условиях…
– Угу, – отвечает Оливо.
– О’кей, значит, пошли, – бросает Соня Спирлари, – все тебе растолкуем.
Сейчас как раз и наступил тот момент, когда Соня собиралась ему все подробно объяснить.
– Вот эта сумища с деньгами. –
– Да, – говорит Флавио, одетый по случаю во все черное. –
– Флавио?!
– Да, Соня?
– У нас не лекция по истории.
– Ты права. Место, где похититель потребовал оставить деньги, – у запруды, куда стекается вода, образуя довольно широкую заводь, и потом расходится из нее по трем небольшим каналам. Их невозможно преодолеть вброд, в отличие от главного туннеля – по нему как раз можно добраться пешком до нужной точки. Разумеется, мы не ждем, что он полезет за деньгами через двадцать седьмой люк, куда я собираюсь спуститься. Он прекрасно знает, что мы контролируем этот вход. Мы предполагаем, что он доберется до заводи по туннелю, где мы караулили его вчера вечером. Сегодня же оставляем его свободным, чтобы у него не возникло подозрений. Вверху по туннелю имеются еще пять входов в него. Самый дальний находится в трех километрах отсюда. Другой возможности попасть туда нет. Ему придется воспользоваться одним из них.
Вот почему мы разместили у каждого входа группу наблюдения. Если они заметят, что там кто-то просочился, дадут нам знать. У них приказ не блокировать похитителя внутри, а брать только с поличным, когда выйдет наружу с сумкой. В ручку сумки мы зашили небольшой маячок, чтобы контролировать перемещение денег. Мы ведь не можем рисковать и допустить, чтобы он исчез с деньгами, не вернув нам ребят и не сообщив, где они находятся.
Оливо разглядывает пресловутую сумку. Она на самом деле размером 50 × 30 и высотой 20 сантиметров, черная, непромокаемая, аквалангистская.
– Оливо?
– Угу!
– Что?
– Ничего.
– Я тебя уже изучила, так что ты лучше кому-нибудь другому говори «ничего».
Оливо почесывает шапочку. Ему хотелось бы полакомиться чупа-чупсом, но, кажется, это будет не слишком уместно в данных обстоятельствах.
– Место, – произносит.
– Что – место? – спрашивает Соня. По интонации чувствуется, что она не настроена продолжать словесную перепалку.
– Ничего.
– Уверен?
– Угу.
– Тогда сейчас Флавио пойдет и оставит там сумку, вернется, и мы вместе с остальными группами будем следить за развитием событий на выходах из туннеля. Думаешь, это правильно?
– Угу.
Соня нажимает кнопку рации и сообщает всем участникам операции:
– Коллеги, Оливо Деперо дал добро. Деньги уходят вниз. Операция «У Старых Рыбаков» началась.
В фургоне, очень похожем на те, в каких обычно разъезжают сантехники, телефонисты или сотрудники ветслужбы, все напряжены, стоит полная тишина и зависло ожидание чего-то непредсказуемого.
Двадцать два пятьдесят, и ни одна из пяти групп еще не подала никаких знаков о движении у входов. Маячок на сумке показывает, что она по-прежнему там же, где пару часов назад ее оставил Флавио. Плавает по заводи.
Оливо же использовал все это время для изучения увеличенного изображения татуированных мизинцев четырех ребят. Снимки были сделаны очень подробно, во всех ракурсах.
Он так долго их разглядывает, что они уже давно перестали быть для него частью чьих-то тел, а превратились в загадку, головоломку длиной в пять сантиметров, в шифр из закодированных линий, в знаки какого-то языка, для которого он еще не нашел Розеттского камня[430].
И все же он знает, что это чередование чернил и кожи, различное для каждого пальца и в то же время похожее по рисунку, имеет свое значение. Это послание, клеймо, эмблема похитителя, демонстрирующего, кто он или чего добивается.
– По-прежнему тихо? – спрашивает Соня Спирлари по радиосвязи с коллегами.
– Тихо.
– Все спокойно.
– Нет ничего.
– Никаких признаков.
– Ничего, – отвечают из пяти подразделений.
Оливо думает о похищенных ребятах и о том, что знает о них. Все, о чем ему рассказали вначале Соня и Флавио, что прочитал в их личных делах. Из четверки только Райан и Мария были едва знакомы в школе, остальные же никак друг с другом не пересекались. Объединял их лишь институт «Фенольо» и наличие у каждого какого-либо физического недостатка, из-за которого они в лучшем случае не слишком выделялись бы среди остальных, а в худшем – могли бы стать жертвой травли таких типов, как Густаво и его приспешники. Было у них и еще кое-что общее – бесчестные и лживые родители. В остальном же все разное: возраст, темперамент, увлечения, учеба, взгляды на жизнь, мечты, успеваемость, хобби…
Оливо, словно игральные карты, прокручивает в памяти их фотографии и вдруг замирает. Ему вдруг опять словно почудился какой-то далекий стук, как тогда, когда он был замурован в цистерне. И как еще раньше – в багажнике «темпры» своего отца, когда стук раздавался в его черепной коробке, бьющейся о крышку отсека.
– Оливо? – Соня догадывается: что-то пошло не так. – Что с тобой?
Оливо качает головой, соглашаясь: «что-то пошло не так» или, возможно, «ничего». А на самом деле хватается за ручку дверцы, отодвигает ее и выходит из фургона наружу.
– Оливо! Куда ты, черт возьми?.. – кричит Соня, которая, похоже, готова броситься за ним.
– Останься, – останавливает ее Флавио. – Если сунешься туда, опять все просрем.
Оливо слышит, как дверь фургона задвигается за ним, и представляет двоих полицейских, которые смотрят, как он быстрым шагом направляется к двадцать седьмому канализационному люку, и спрашивают себя, отчего он решил послать все ко всем чертям.
У Оливо нет времени на раздумья, не говоря уже на объяснения. Им движет инстинкт и тот стук в голове, что становится все более размеренным, словно успокаивающий и возвращающий к жизни сердечный ритм.
Он поднимает крышку люка, Флавио оставил ее приоткрытой, и начинает спускаться по узким железным лестницам, ведущим в глубину. Прошел три пролета, пока не появился первый фонарь охранной системы.
Оливо продолжает спускаться и слышит, как снизу доносится нарастающий шум воды.
Когда лестница заканчивается, он оказывается в кирпичной галерее шириной не более трех метров, по обе стороны которой расположены сообщающиеся проходы. Вода движется с севера, медленно затекает в туннель и через двадцать метров вливается в широкую емкость-заводь размером примерно со школьный класс. Там плавает сумка с привязанной дощечкой – точно так, как ее и оставил Флавио.
Оливо поспешно направляется к ней. До нее остается десять метров, восемь, пять.
Он уже почти у цели, когда замечает, что сумка начала как-то странно двигаться.
У края заводи Оливо опускается на колени, чтобы схватить ее, но тут веревка, на которой держится сумка, отвязывается, и она уплывает, словно по своей воле, к одному из трех выходов – к тому, что слева.
Тут ее бегство тормозит удар о стену, она погружается в воду и исчезает.
Последнее, что видит Оливо, – это кончик черного блестящего плавника, на секунду мелькнувшего на поверхности. Шлепнув по воде с небольшим всплеском, он исчезает следом за сумкой.
Соня сидит за рабочим столом и вертит в руках веревку, которой сумка с деньгами была связана с дощечкой. Каждый раз, касаясь отрезанного конца, морщится. Часы у нее на запястье показывают сорок шесть минут первого.
– Значит, когда ты добрался до заводи, сумки там уже не было? – спрашивает в шестой раз. – Ты нашел только эту оторванную веревку, которая плавала.
– Угу.
– И не увидел, в какой из трех каналов утек тот козлина с деньгами.
– Нет, но ведь был маячок.
– Конечно был маячок! Жаль только, что, когда сумка ушла под воду, маячок пропал на несколько секунд, и, когда снова появился, нам понадобилось полчаса, чтобы отыскать, где его бросили в этом говенном подземелье. Отгадай с трех раз, что мы нашли, как только добрались до него?
– Пустую сумку? – произносит Оливо.
Соня смотрит на Флавио, который сидит рядом с Оливо. На лице коллеги читается бесконечная усталость, и он пытается скрыть озлобленность, каждый раз покашливая, вместо того чтобы крепко выражаться, хотя на языке у него так и крутятся матерные слова. У Сони Спирлари, однако, уже больше ничего не крутится на языке. За последний час она уже выложила весь свой запас нецензурной брани.
– Одну вещь не могу понять, – снова и снова повторяет она. – Каким образом за две минуты до одиннадцати ты вдруг почувствовал прямо-таки потребность побежать и проверить сумку?
– Без двух минут одиннадцать.
– Что?
– Без двух минут одиннадцать я почувствовал потребность… Как бы то ни было, это и правда было так. Я и сам никак не могу объяснить, почему решил проверить.
– Конечно, конечно… Но только теперь нам придется объяснять судье, каким образом мы потеряли миллион двести тысяч евро, не вернув ребят домой и не поймав похитителя. Посоветуй-ка нам, что ответить на это!
Оливо почесывает тыльную сторону ладони. Ему по-прежнему очень хочется чупа-чупс, но все такие злые и подозрительные, что, кажется, было бы слишком непочтительно с его стороны…
– Можете сказать, мол, не предвидели, что похититель окажется там с кислородным баллоном и маской. И что вы не могли преследовать его без соответствующего снаряжения. Ведь это правда…
– Знаешь, ты прав! Так вот, правду за правду, и потому скажем, что ты был с нами в фургоне и что ты, чокнутый, кинулся без позволения туда, где была привязана сумка, спровоцировав таким образом утрату денег и бегство «нашего друга».
Оливо, видя, как обстоят дела, достает свой чупа-чупс, снимает обертку и кладет конфету в рот.
– Это значит, что завтра я возвращаюсь в приют? – спрашивает Оливо.
– Если только больше не можешь рассказать нам что-либо полезное. Может, ты и видел что-то или догадался, но предпочитаешь держать это при себе. Мы уже прекрасно знаем, как ты устроен.
– Угу.
– Угу – значит есть что рассказать или нет?
– Угу – нет.
Соня кладет на стол веревку – вероятно, чтобы удержаться от желания ею придушить его.
– Тогда, дорогой Оливо Деперо, я сказала бы, что наше сотрудничество на этом закончилось. Флавио позаботится о том, чтобы проводить тебя. Я, как ты догадываешься, должна доложить судье и родственникам похищенных о моем втором косяке за эти два дня.
Десять минут спустя Оливо и Флавио едут в «гольфе» к дому Сони Спирлари.
Флавио молчит, Оливо занят чупа-чупсом. В течение десяти минут сцена не меняется, пока машину не останавливает красный светофор, вынуждая ожидать зеленого.
– Ты знаешь, Оливо, что я всегда был на твоей стороне, но в этот раз должен признать, что Соня права, – произносит Флавио скорбным голосом. – Дело не только в деньгах… Возможно, ты не в полной мере осознаешь, что на кону жизнь четверых подростков.
– Угу.
– Понимаешь теперь, что у похитителя, когда он завладел выкупом, нет никакого интереса оставлять их в живых. Возможно, они видели его лицо. И даже если не видели…
– Видели его лицо.
Флавио серьезно смотрит на него.
– Даже если не видели его лица, – повторяет Флавио, – вероятно, догадались, где их держали или узнали голос похитителя. Ты что бы сделал на месте преступника?
Оливо молчит и смотрит на городской пейзаж за окном автомобиля, а там ночь, но не глубокая, а такая, что наступает спустя несколько часов после полной темноты.
– У тебя закончились слова?
– Угу.
– Не важно, мы все равно уже приехали. Не знаю, увидимся ли еще. Желаю тебе удачи.
Оливо согласно кивает головой, затем выходит из машины и направляется к подъезду, в кармане у него своя копия ключей.
Войдя в вестибюль, он, вместо того чтобы подняться по лестнице, выходит во внутренний двор, где у ограды стоят желтые баки для сбора макулатуры.
Забирается на тот, что заполнен больше других, перемахивает через ограду и приземляется за соседним домом. Проходит через его подъезд и появляется на улице с другой стороны. «Гольф» Флавио запаркован так, что из него можно увидеть только двери, в которые он входил несколько минут назад.
Оливо бодрым шагом двигается в противоположную сторону. Он знает, что за углом есть телефонная будка.
Когда подходит к ней, обнаруживает, что трубка оторвана.
– Ну, ты точно, по определению, лох, – говорит Аза, – затем дует снаружи на стекло и на запотевшем кружочке рисует небольшой член.
Оливо выходит из кабины и направляется куда глаза глядят, Аза следует за ним.
В такой час тротуары квартала безлюдны. Заведения закрыты. Все вывески погашены. Лишь одна одинокая фигура виднеется на углу улицы в пятидесяти метрах от него.
– Э-э-э-эх, кажется, тебе сгодится! – говорит Аза.
– Нет.
– Так позовем ее или нет?
– Да.
– Ну, так у тебя нет выбора. Если только не желаешь шагать всю ночь в поисках еще одной телефонной будки.
– У меня почти закончились слова.
– Когда открывал свое сердечко Манон, мне показалось, что не так уж ты беспокоился, сколько осталось, головастик-счетовод.
– Это было другое.
– Конечно другое, а сейчас – чрезвычайная ситуация, козел! Короче, давай-ка ты прервешься с этой историей в шестьсот слов до понедельника.
– Почему именно до понедельника?
– Потому что предвижу взрывной уик-энд.
Оливо замедляет шаг. Перед ним стоит трансженщина, которая вместе со своими двенадцатисантиметровыми каблуками ростом примерно метр девяносто, не считая еще к тому же начесанного платинового парика.
– Ча-а-ао! – произносит, чересчур растягивая «а».
– Добрый вечер, – говорит Оливо, – не могли бы вы одолжить мне ваш мобильный?
– Чёй-то я должна одалживать его тебе?
– У меня нет своего. А звонок касается очень срочного дела.
Транс внимательно разглядывает его:
– Сколько тебе лет?
– Шестнадцать.
– И у тебя нет телефона? Не чувствуешь себя белой вороной?
– А вы?
Транс таращит на него глаза. Кажется, она уже готова вломить ему справа, но вдруг смеется, выставив напоказ огромные зубы, и достает из сумки мобильник.
– Девчонке своей будешь звонить?
– Девчонке, но не моей.
– Ага, все так говорят.
– Да без разницы, на самом деле, сейчас очень большие ставки на кону.
– Большие или маленькие, никаких глупостей, о’кей? Иначе потом мой номер останется на месте преступления.
– Конечно. Я отойду на пару шагов, чтобы поговорить наедине?
Транс знаком показывает, что может уединяться сколько хочет.
– Пароль 28061969 – дата «Стоунволла». – И произносит вслед: – Можно подумать, ты знаешь, что это такое!
– «Стоунволл Инн» – бар в Нью-Йорке, где двадцать восьмого июня тысяча девятьсот шестьдесят девятого года примерно в час двадцать начались жестокие столкновения между гомосексуалами и полицейскими. Эта дата стала символом зарождения современного движения за права сексуальных меньшинств[431].
Она смотрит на него открыв рот, поднимает ладонь с вытянутыми мизинцем, указательным и большим пальцами и поджатыми средними, что означает: «Я тебя люблю». Оливо благоразумно отвечает всего лишь поднятым вверх большим пальцем, затем разблокирует телефон, достает из кармана листочек и набирает номер.
Гудок, она отвечает, а затем тишина.
– Это Оливо.
– Знаю, Оливо. Только у тебя есть этот номер. Знаю также, что если звонишь, значит догадался, как обстоят дела.
– Не обо всем.
– Не скромничай. Когда понял?
– Сегодня ночью.
– Как сегодня ночью? Не темни, ну же, я и так рискую, болтая с тобой!
– Когда сумка с деньгами исчезла, в воде я увидел аквалангистскую ласту. Тогда вспомнил, что у Элены Гацци было удостоверение аквалангиста. Я подумал о хобби остальных ребят. Федерико Джерачи жутко увлечен детективами и триллерами, значит мог организовать вымышленное похищение и сочинить требование о выкупе. Райан – эксперт по подземельям: пещеры, катакомбы, лазы… Само собой, это очень полезно. И потом, Мария. Она умеет обращаться со скальпелем и останавливать кровотечения. А кроме того, только они одни могли знать, что родители располагают необходимыми суммами денег. Думаю, обнаружили это не так давно, и именно деньги стали основной причиной затеянного ими похищения.
– Ты и правда молодец. Впрочем, Элиза Баллот просто так девять с половиной не поставит. Но почему звонишь мне? Как догадался, что я тоже в деле?
– Пальцы Элены, Райана, Марии и Федерико, которые похититель прислал в полицию, татуированы черными чернилами, но с небольшими желтыми пятнышками. Они похожи на хвост саламандры, которую ты нарисовала на обложке своей кожаной тетради. Думаю, это что-то вроде символа.
Слышно, как телефон шуршит обо что-то. Серафин зажимает его между плечом и ухом, затем в нем раздается «хлоп-хлоп-хлоп» – она хлопает в ладоши, аплодируя ему.
– Браво́-браво́, – произносит с французским акцентом. – Мне нужно было бы получше прятать свою тетрадь. Какой же ты проницательный!
– Однако я не знаю, почему ты в этом замешана. Райан, Элена, Федерико и Мария – у них свои счеты с родителями, и для них это возможность вытянуть у них деньги, но ты…
– Дойдешь и до этого, не спеши. В любом случае я тоже догадалась, ты что-то скрываешь.
– Вот как?
– Не сразу, конечно. Но потом… Приходит в марте в класс такой странный чувак, как ты, рисует фигово, но тут же начинает бодаться с Густаво! К тому же эта история с теткой в Турине, честно говоря, чушь какая-то. Надеюсь, это идея комиссарши – не твоя?
– Угу.
– Я так и думала. Можно спросить?
– Да.
– Правда, что твои не в Милане?
– Да, они умерли, когда мне было восемь лет. С тех пор я то в приютах, то в приемных семьях, то в лесах.
– В лесах?
Оливо не отвечает, не объясняет, не начинает заново разговор. Они молчат.
– Как бы то ни было, я рада, что ты позвонил мне.
– Правда?
– Да, но все равно, как только отобьемся, уничтожу телефон и симку. Радуйся, что я истратила шестьдесят евро на этот последний разговор с тобой. Мне на самом деле это было важно.
– Вы уже далеко?
Серафин молчит, но чувствуется, что улыбается.
– Ты слишком много хочешь знать, не кажется?
– Это был совет.
– Бежать? Спасибо, конечно. Но нам нужно довести до ума еще одно дельце. И потом, саламандры передвигаются медленно, тебе ли не знать.
– Плохо звучит.
– Что?
– Довести до ума еще одно дельце.
– Ошибаешься. Еще как зазвучит! А теперь мне нужно идти. Я рада, что познакомилась с тобой, Оливо. Ты правда потрясный!
– Не делайте этого.
– Что? Дельце? Слишком поздно. Саламандра Серафин шлет тебе привет!
Ночь проходит на удивление спокойно.
Саламандры во сне по нему не ползают, монотонных стуков под землей в закрытом багажнике или цистерне не слышит, никаких «заводных апельсинов», заставляющих кричать от страха, ни Джессики, ни Октавиана, поджидающих за углом,
– Вы только полюбуйтесь, как спит это сокровище! – Сон разрушает Аза. – И совсем не похож на человека, который посеял миллион двести тысяч евро, доверенных ему безутешными родителями!
Оливо открывает глаза, но не сводит их с потолка. На его поверхности тоже нет никаких пятен и даже трещины.
– Делаешь вид, будто не слышишь, головастик-амплифон?[433]
– Я слышал, но хочу заметить тебе, что если бы они были настолько безутешны, то сами выложили бы денежки по первому требованию, а не после того, как полиция вытащила из шкафов все их запрятанные скелеты. И потом, это грязные деньги. Поэтому лучше, что они оказались там, где оказались.
– Имеешь в виду в руках пяти подростков, разыгравших похищение? Наносят тату на свои мизинцы, отрубают их и отправляют маме с папой, чтобы вытянуть из тех по триста тысяч евро? И ты считаешь, нет ничего лучше, чтобы деньги все-таки оказались у них в руках? Интересная мысль!
– А между тем подростков четверо, а не пятеро. Серафин им только помогала.
– Ага, как же. А я в таком случае – отчаянная домохозяйка, которая без ума от вышивания крестиком, «Игры в кальмара»[434] и горного парашюта. Есть какие-то другие примеры для очистки совести?
– Те, кого ты называешь безутешными родителями, – это игроман, практически выбросивший семью на улицу, ростовщик, бухгалтер на службе у мафии и торговка предметами искусства. Плюс их вторые половины, посвященные во все эти делишки. Скорее всего, семейки больше детей заинтересованы в том, чтобы правда не вышла наружу.
– Однако никто из них не отрубил себе ни единого пальца!
– Это ритуальный жест – типичный для многих племенных культур. Он показывает истинное отношение к общему идеалу, готовность к самопожертвованию и преданность сообществу.
– Он показывает, что ты чокнутый! Вот что он показывает! И что это за сообщество? Сообщество саламандр? Могли бы, по крайней мере, выбрать животное более проворное! Леопарды, рыси или тасманийские дьяволы![435] Кому захочется иметь саламандру? Увидишь возле дома такую, пойдешь поспишь, поешь, посмотришь восемь сезонов любимого сериала, выйдешь, а она все так же сидит на прежнем месте. И потом, они выползают только в дождь, как англичане.
– Ты закончила?
– Да.
– Спасибо. А теперь, если поднимешь задницу с моих ног, я встану и пойду в школу.
– Позавчера мне не показалось, что тебя так уж раздражает груз в ногах, головастик двойных стандартов. Не знаю, понятно ли объясняю!
– Аза, мне нужно идти. Я серьезно. Это мой последний день здесь, хочу, по крайней мере, попрощаться с Матильдой и Франческо.
– Конечно! Конечно! Твои дружки Матильда и Франческо. – При этом попу не двигает. – Ты такой феноменально умный, а до сих пор не допер?
– До чего?
– Что Франческо и Матильда – тоже саламандры!
Оливо осматривает ноготь на большом пальце: он немного надломился, хотя нет – совсем сломался.
– Это я очень хорошо понял, еще раньше тебя, – говорит.
– Неужели? И когда же?
– Вчера вечером, когда засыпал.
– Надо же, какое совпадение! И я тогда же. Впрочем, это очевидно, разве нет? Полиция сказала, что в обоих случаях, когда сообщали о письме и посылке, звонил мужчина с низким грудным голосом, значит это был либо Тициано Ферро[436], либо Франческо. И потом татуировки… четкие контуры, твердая рука. Никто из четверки пропавших ребят и даже Серафин не умеет рисовать так же хорошо, как Матильда.
– Ну что ж, можем признать, что мы доперли вместе.
– Если догадался, почему говоришь, что пойдешь в школу попрощаться с Матильдой и Франческо? Очевидно же, если исчезла Серафин, они тоже больше не появятся. Это означает – я раньше доперла, – что саламандр семь, а не пять.
– Хорошо, ты первая. Теперь встань, пожалуйста! По крайней мере, с профессором Баллот я могу попрощаться?
Аза пристально смотрит на него:
– Ты правда собираешь это сделать? Не шутишь?
– Что сделать?
– Пойти в школу. После того, что тебе сказала Серафин!
– Ну?
– Что «ну»? Дельце, которое они планируют завершить перед побегом с деньгами. На самом деле не переживаешь, головастик-мневсепофигу? Действительно пойдешь в свою жалкую школу со спокойной совестью?
Оливо садится и смотрит на Азу, которая избегает его взгляда, как делает всегда, когда обижается, зазнается или выпендривается.
– Думаешь, что… – пытается сказать Оливо.
– Я? Какой смысл мне о чем-то думать, если все решаешь ты! Значит, если хочешь идти в школу как ни в чем не бывало, зная, что те пятеро задумали сделать какую-то хрень, о которой будут потом жалеть всю жизнь, я умываю руки.
Оливо сжимает пальцами нижнюю губу:
– Знаешь, похоже, ты права.
– Чудо чудесное! Аллилуйя! Оливо Деперо признает правоту за кем-то, кого не зовут Оливо Деперо. Трубят фанфары, бьют барабаны, блудный сын образумился!
– В любом случае… хочу я или не хочу… но я понятия не имею, что они задумали, и знать не знаю, где их искать.
Аза опускает глаза и покачивает головой.
– Ваша честь, – вдруг резко поднимает голову и говорит решительно, словно обращаясь к судье, восседающему на высокой скамье. – Трудно поверить, но мой подзащитный не смог предотвратить худшего – катастрофу, стихийное бедствие – по самой банальнейшей, явной причине… Он – идиот. Настолько идиот, что совсем не задумывается о стучащем в его голове молотке, а ведь слышит этот звук уже давно! Не задумывается и о том, когда и где услышал стук в первый раз! А это помогло бы ему понять, что́ буквально отпечатывал молоточек о безумных намерениях семи чокнутых подростков! Знаю, ваша честь, в это трудно поверить, но он встал с кровати и пошел в школу, как последний болван, продолжая спрашивать себя, какова же роль Серафин в банде саламандр, ведь каждый из шести уже сыграл свою. В его пустую башку все еще не зашло, что он не знает этого, потому что Серафин до сих пор не исполнила свою партию, но вскоре сделает это. Понимаю, ваша честь, что глупость имеет свои пределы, прошу вас приговорить его к пяти тысячам лет с конфискацией, как пел тот чел[437]. Не знаю, понятно ли объясняю.
Оливо размышляет, теперь сжимая двумя пальцами верхнюю губу.
– Кажется, я понял, – говорит. – Короче, поднимай задницу, я тороплюсь!
Десять минут спустя он уже шагает по дороге. Не завтракал. Только быстро сполоснул лицо. В квартире никого не было. Вероятно, Соня ночевала в управлении, а может, вернулась домой и потом рано ушла, а может, спала в «Ибисе» с Флавио.
Вместо того чтобы пойти к школе, Оливо направляется в противоположную сторону и уже через десять минут, почти бегом, вприпрыжку, добирается до библиотеки. Время – половина девятого, и она только что открылась. В вестибюле несколько студентов университета. Оливо подходит к стойке администратора:
– Здравствуйте, синьора Адель. Не знаю, помните ли вы меня?
Синьора Адель помнила его настолько прекрасно, что сразу же отодвинулась на метр от стойки.
– Недавно я разговаривал с директором, можете его пригласить?
Женщина пятится к кабинету, открывает дверь и заглядывает внутрь:
– Можно? Здесь снова тот юноша… – и что-то очень тихо добавляет.
Менее чем через пару секунд мужчина появляется, его лицо с расширенными от возбуждения зрачками напоминает морду охотничьей собаки, услышавшей на охоте визг зайца.
– Оливо Деперо! Я в самом деле очень рад видеть вас. Простите, но я позволил себе сохранить ваше имя в нашем читательском каталоге.
– Мне нужна ваша помощь.
– Снова планы здания?
– Намного серьезнее.
– Ну же, ну же, слушаю?
– Мне нужны полные планы всех подземелий и коммуникаций: переходов, туннелей, кладбищ, лазеек, запасных каналов, пещер, противовоздушных убежищ, катакомб и колодцев Турина. Со всеми входами и выходами между пересечениями и соединениями.
В небольшом гостевом пространстве библиотеки повисает напряжение – как на поле битвы, как за столом во время игры в покер, как на финальных кадрах «Хода королевы»[438].
– Синьора Адель!
– Слушаю вас.
– Мы с юношей поднимемся в отдел картографии, в секцию «L3 bis: подземная картография и чертежи». Через пару часов побеспокойтесь, пожалуйста, чтобы принесли нам на третий этаж мой термос с чаем и ланч-бокс. В это время нам понадобится сделать перерыв, поскольку я собираюсь познакомить синьора Оливо Деперо с обширным и полным иллюстраций произведением Эрнесто Солинго Булина, графа Оползня. И если кто-то будет спрашивать меня, отвечайте, что я в раю.
Прошло пять часов. Стол завален фолиантами[439] и папками, тут же шесть чашек чая. Оливо выслушал множество рассказов и разъяснений по теме, и у него сложилось более или менее ясное представление о ситуации.
Главное, что выяснилось: Турин на самом деле похож на огромный кусок швейцарского сыра.
Сотни подземных переходов связывают дворцы бывших правителей Савойи[440], вырытые ими из-за страха перед гневом народным – чтобы в случае чего можно было тайно перемещаться между дворцами или же просто незамеченными покинуть город. Кроме того, под церквями тоже есть катакомбы и секретные проходы. Подземные туннели, построенные в древности с оборонительной целью главным образом вокруг Цитадели[441], туннели, выстроенные масонами на случай войн. Кроме того, углубленные ниши в подвалах дворцов, служившие винными погребами, тоже соединены с подземельями соседних домов. А еще колодцы и люки. Ледники[442]. Противовоздушные убежища времен Второй мировой войны. Разветвленная сеть каналов, когда-то оплетавших город, сегодня почти полностью засыпана землей. И в конце концов, плотная паутина канализационных стоков и вод.
Невероятный квест, лабиринт, который, по словам директора библиотеки, сумел исследовать только Эрнесто Солинго Булин, граф Оползень, и составил подробные карты Турина. Удивительный факт, если учесть, что граф вернулся с Первой мировой войны практически слепым.
– Это очень грустная история. Хочешь, расскажу? – спрашивает директор.
Оливо понимает, что у него мало времени. Грядет беда, хоть он еще и не понимает какая.
– Конечно, у нас есть время, – соглашается он, чтобы не огорчить директора.
– Эрнесто мог бы, благодаря своему титулу, избежать отправки на фронт, но это казалось ему очень неправильным, ведь другие парни уходили. Так что он, несмотря на пацифистские взгляды и то, что никогда не держал в руках даже рогатку, тоже отправился воевать. Наверное, поэтому почти сразу и подорвался на мине. Потерял ногу и почти слепым был отправлен домой. По возвращении в Турин его ожидало еще худшее: мать умерла от желтой лихорадки, собака – от столбняка, невеста – от диабета, а отец, потеряв разум, вступил в секту, последователи которой верили в порчу и ходили с завязанной за спиной левой рукой.
Оставшись в одиночестве, разочаровавшись во всем, полуслепой и с деревянным шарнирным протезом вместо утраченной ноги, Эрнесто посвятил свою недолгую жизнь царству теней. У семейства Солинго Булин имелась прекрасная вилла, у подножия гор в окрестностях Турина, с огромным садом, небольшим водопадом, стекающим в маленькое озерцо, и конюшни. Семья была королевских кровей, поэтому от их виллы и расходились потаенные подземные проходы к реке и городским подземельям.
Эрнесто стал каждый день спускаться туда. Сначала эти экскурсии занимали у него два-три часа, потом полдня и в конце концов он начал проводить в лабиринтах дни и недели. Там же он обнаружил у себя седьмое чувство, позволявшее ему преспокойно обитать в том мире, где у других человеческих существ не возникало ни малейшего желания жить. Там никто не мог потревожить его, обидеть или заставить что-либо делать.
Тогда люди и прозвали его Бродяга Солинго, но ему до этого не было дела. Один слуга приходил на виллу раз в неделю, принося еду. Что касалось остального, то животные в парке составляли графу компанию, звуки водопада и озера стали музыкой, а подземелье – источником счастья. Так продолжалось до тех пор, пока лет под шестьдесят его не замучил ревматизм.
Поняв тогда, что жить осталось недолго, Бродяга Солино решил передать городу все свои знания о подземелье и эти самые карты, которые сейчас представляют для нас огромный интерес. Завершив этот свой монументальный труд, он задумал написать автобиографию под названием «Три метра под землей». Взял бумагу и ручку, но скончался, успев написать лишь одиннадцать строк. Были напечатаны два тома его трудов, кратких, но содержательных. И мы с большой гордостью храним их в нашей библиотеке.
– Потрясно.
– Потрясно, да. Уже два часа. Пока я рассказывал, полдня прошло, и мне интересно было бы узнать, есть ли этому какое-то практическое применение, задумка, цель? Что заставляет тебя интересоваться планами городского подземелья? А если короче, то, как говорит молодежь, на кой хрен тебе это сдалось?
Оливо некоторое время пристально смотрит на него,
– Понятно… – говорит директор. – И что там?
– Подвал под старым заброшенным тренажерным залом для бокса.
– Понятно, а что там – в этом заброшенном тренажерном зале для бокса?
– Бункер нацистов.
– Самых настоящих нацистов?
– Нацистов, прославляющих Гитлера, рейх и презирающих «людей низшего сорта».
– Поскольку я очень горжусь тем, что отношусь к категории
– Вот и хорошо. Короче говоря, мне нужно знать, нет ли под этим подвалом подземного туннеля или чего-то подобного.
Директор утвердительно кивает и снова склоняется над разложенными на столе шестнадцатью картами. Берет компас и угломер, калькулятор и треугольник, –
– Под твоим нацистским спортзалом нет никаких туннелей, однако имеется одно «но»! Рядом с соседней дорогой на шестнадцатиметровой глубине Эрнесто Солинго Булин, граф Оползень, обозначил на картах участок древнеримского акведука[443]. – И директор указывает на него.
Оливо внимательно изучает отрезок, мало что понимает, но изучает.
– Как вы думаете, возможно ли отсюда прорыть туннель под нацистский бункер?
Директор меняется в лице.
– Под землей всегда можно рыть! – отвечает он.
– И сколько времени на это нужно?
Директор берет линейку и измеряет, затем записывает числа в столбик и складывает их.
– Зависит от того, сколько человек, с каким постоянством, какими инструментами будут пользоваться и с какой целью станут делать это, – говорит. – Но думаю, что даже если только ложкой ковырять, то за пару месяцев можно прорыть.
– О’кей.
– И все, дорогой Оливо Деперо?
– Нет, еще кое-что.
– Слушаю.
– Как можно попасть в этот акведук через подземные проходы?
Мужчина согласно кивает головой, смотрит карту и ставит указательный палец в точку, которая находится за пределами города. Оттуда он проводит указательным пальцем по раскинутым по всей площади катакомбам, делает немало зигзагов, пока не приходит наконец в другую точку – поблизости от спортзала нацистов.
– Мне кажется, это очень сложно, – произносит Оливо.
– Нет, не сложно – это невозможно. Если только у тебя нет ни малейшего представления о туннелях, то через двадцать метров уже заблудишься. В подземелье нет никаких указателей или особых примет. Знаешь, как грызуны ориентируются под землей? С рождения наблюдают за сородичами. Это значит, что, если ты родился не под землей, никогда не сможешь там ориентироваться. Эрнесто Булину это удалось, потому что он был слепым, немного помешанным и ему нечем было больше заняться в жизни.
– Спасибо, вы очень помогли мне.
– А ты мне.
Они спускаются вниз.
– Синьора Адель? – зовет директор. – Пока я отлучусь на минуту в туалет, будьте любезны, отсканируйте для молодого человека карты Эрнесто Солинго Булина. И сделайте копию его автобиографии. У нас ведь есть экземпляр в наличии? Мы же выдали не оба?
– Конечно, директор.
Мужчина удаляется бодрым шагом, почти вприпрыжку. Оливо стоит в задумчивости, как обычно, когда в голове у него крутится какая-то идея и он не уверен, что она разумная. К тому же сейчас она единственная.
Женщина проверяет каталог.
– Нашла, – говорит, – вот она. Один из двух экземпляров уже пару лет на руках, а другой у нас в фонде. Запрошу в архиве – и через пять минут его принесут.
– Спасибо, – благодарит Оливо. – Могу ли я позвонить?
Синьора Адель достает из-под стойки стационарный телефон и ставит наверх. Оливо набирает номер.
Гектор тут же отвечает.
– Это Оливо.
– Боже мой, Оливо! Я думал, ты позвонишь мне раньше. Тебя предупредили, что завтра вечером я приеду за тобой?
– Да, но мне нужна твоя помощь сейчас.
– В чем дело? Слушаю!
– Адрес.
Строительство семиэтажного здания уже практически завершено. Заканчиваются отделочные работы: устанавливают окна, двери, монтируют полы, сантехнику и, разумеется, электрику.
Оливо, стоя у фонарного столба, разглядывает рабочих, выходящих со стройки. Некоторые еще в касках. Пять вечера, темнеет.
Ждать, пока появится огромный, мощный силуэт того, кого он разыскивает, приходится недолго. Впрочем, и тот уже узнал его с противоположной стороны дороги. И озадачен. Очень озадачен. Явно растерян. И понятно отчего. Хотя и старается не показать виду. И потому как ни в чем не бывало направляется прямо к Оливо.
– Ну ты, блин, совсем оборзел, если сюда приперся! – говорит он, как только подходит.
– Угу!
– Знаешь, а ведь я и правда мог бы взять тебя и раскидать по ящикам для раздельного сбора мусора? Гектора здесь нет, чтобы прикрыть твою задницу. Через пару часов приедет мусоровоз и вывезет тебя на свалку. Кто видел – тот видел.
– В курсе.
– И какого хера явился?
– Нужна помощь.
– Рожу тебе разукрасить помогу, уродина! Эта дрянь, комиссарша, обещала словечко замолвить, а на деле…
– Даже не пытается держать обещание, согласен.
Мунджу достает сигарету из кармана спецовки. Огонь зажигалки освещает его широкое мускулистое лицо и обезьяний череп.
– Идем отсюда, – говорит, выпуская первую затяжку. – Другие тут своих девок ждут. Не хочу, чтобы меня видели с тобой.
Оливо не обращает внимания на просторечье Мунджу и шагает вместе с ним по краю тротуара.
– Как нашел меня?
– Гектор дал адрес твоей квартиры. Я сходил туда, и твои соседи сказали мне, что ты работаешь здесь.
– Работаю электриком.
– Знаю.
– Отличная работа. Платят хорошо. Полгода – и куплю подержанную машину.
– Но сначала тебе надо бы получить права.
– Чё, пришел мозги мне засирать?
– Нет, просить о помощи.
– Чёй-то я тебе помогать должен?
– Только ты можешь сделать это.
– Чё значит?
– Был еще один человек, который мог это сделать, но он умер. Так что остался только ты.
– Понятней не можешь говорить? Чё надо сделать? Морду набить кому-то?
– Нет.
– Если тебе травка понадобилась, ошибся адресом. Один раз ты уже сдал меня. Если возьмут теперь, запрут надолго.
– Не сдавал я тебя. В любом случае не о травке речь.
– И чё надо тогда?
– Пойти под землю.
Мунджу останавливается и растирает сигаретный бычок о рекламный плакат, прожигая дырку на лбу девушки, предлагающей трусы в комплекте с контактными линзами.
– Чё тебе понадобилось под землей?
– Думаю, там, внизу, вот-вот может произойти что-то очень плохое.
– Тем более не стоит туда соваться. Подземелья не для таких, как ты. Там нужно родиться. Если нет, то сразу сгинешь там или кто-нибудь порешит тебя.
– Поэтому ты мне и нужен.
Мунджу недолго разглядывает его своими узкими, как у барсука
– Не понимаю, с чего ты взял, будто я захочу помочь тебе? Случайно, не считаешь ли, что я у тебя в долгу?
– Нет.
– Потому что я тебе ничего не должен, усек?
– Угу.
Они подошли к остановке, где два человека ждали автобус. Квартал расположен на отшибе. Оливо долго добирался сюда.
– Не говорю, что помогу… Но просто ради интереса, в какое подземелье собрался спускаться?
– В туннель под нацистским бункером.
– Чтоб убить их?
– Нет.
– Тогда зачем?
– Пока точно не знаю. Придем и на месте решим.
– Когда?
– Сейчас.
– Как – сейчас? Сегодня суббота!
– Это очень срочно, я же сказал тебе.
– Чё, прямо щас нужно идти?
– Именно сейчас.
Мунджу чешет свою почти лысую голову:
– Я немного полазил по местным подземельям. Когда вначале несколько раз сбегал из приюта. Но не знаю их так же хорошо, как бухарестские.
– Ты родился и вырос в катакомбах, и у тебя инстинкт обитателя подземелья. Если не сможешь там разобраться ты, значит никто не сможет. И потом, у меня есть карты.
– Я в них ничего не смыслю.
– У тебя инстинкт, у меня карты. Залезем в канализационный люк, спустимся и доберемся куда надо.
Мунджу разглядывает его:
– В приюте ты казался другим.
– В приюте все кажутся другими.
Оливо смотрит на наручные часы одного из мужчин, ожидающих автобус.
– О’кей, – говорит Мунджу. – Но это не потому, что я тебе чем-то обязан.
– Ничем ты мне не обязан! Понятия не имею, о чем ты.
Оливо не ошибся. Как только они спустились по лестнице двадцать седьмого канализационного люка и, ступив в туннель, двинулись в направлении, противоположном течению воды, Мунджу переменился в лице, даже вытянулся весь и стал похож на барсука.
Пока шли до нужного места, пытались найти связь между этим единственным входом в подземелье, известным Оливо, и картами графа. Занятие не из легких, потому что карты подробнейшим образом описывали все, что находится на глубине, но в них не было ни малейших сведений о том, как попасть туда сверху.
В конце концов, ведомые отчасти научными изысканиями Эрнесто Солинго Булина и отчасти инстинктом Мунджу, они все глубже и глубже проникали в невидимый городской лабиринт.
Не то чтобы Оливо, слыша мышиный писк в темноте или громыхание водных потоков, способных смыть их, не падает порой духом. Но Мунджу, похоже, достаточно лишь бросить взгляд на карты, которые лежат в кармане у Оливо вместе с автобиографией Эрнесто Булина, чтобы уверенно перемещаться от канала к нише, от ниши к галерее, от галереи до укрепленного туннеля, так что казалось, будто он все время идет как по компасу.
Директор библиотеки был, безусловно, прав в том, что под землей, далеко от поверхности, будет очень трудно ориентироваться не только в пространстве, но и во времени. Оливо не имеет никакого представления о том, сколько прошло с тех пор, как они спустились через двадцать седьмой люк в чрево Турина. Это могло быть и полчаса, и полдня. Наверху, на небе, могли появиться первые звезды или восход солнца. Вот почему он идет молча и молит о том, чтобы добраться наконец до места и не опоздать. Это все, что он может делать и делает.
– Вот, – вдруг говорит Мунджу, – мы в шаге от акведука, тут римские кирпичи.
Они шагают в темноте, глядя под ноги и освещая путь лишь фонариком мобильника.
– Чувствуешь этот запах? – спрашивает Мунджу.
– Да.
– Так пахнет свежевырытая земля.
И в самом деле, совсем скоро стали попадаться запачканные свежей грязью булыжники, и Оливо споткнулся обо что-то твердое. Мунджу посвятил фонариком – пластиковое ведро.
– А вот и инструменты! – говорит он.
Парни проходят еще совсем немного и натыкаются на кусок стены с вытащенными из нее и сложенными рядом в кучку камнями. Отсюда начинается небольшой, недавно прокопанный туннель.
Сворачивают в него и через пару метров оказываются в клетушке размером с кладовку для лопат, высотой не более полутора метров.
Мунджу достает из кармана зажигалку и светит ею, чтобы стало виднее, потому что телефон уже почти разрядился и фонарик мерцает еле-еле. В центре ниши на большом деревянном ящике лежит какой-то непонятный предмет размером с сильно-сильно надутый пляжный детский мяч.
Мунджу подносит к нему зажигалку, чтобы разглядеть, на что это похоже.
– Лучше, если погасишь, – говорит Оливо.
– Почему, что это за фигня?
– Мина.
Мунджу тотчас выключает зажигалку.
Оливо держит еле светящий мобильник. Оба молчат в полумраке. У стены лежат две лопаты, кирка, еще два ведра, пять пар рабочих перчаток и металлический прут. Такая себе небольшая строительная площадка.
Оливо освещает ящик с миной.
Сделана она, конечно, кое-как, но размеры, темный цвет и бочкообразная форма не вызывают сомнений – это мощное самодельное взрывное устройство, похожее на те, что используют для прокладки туннелей или железнодорожных мостов.
– Кто ее сюда притащил? – Мунджу, хоть и огромный злыдень, все-таки отступает на шаг.
– Серафин.
– Кто?
– Серафин и другие саламандры.
– Кто такие?
– Четыре девчонки и трое парней, сильно обозлившиеся на этот мир.
– Где они ее взяли?
Оливо думает о черной кожаной тетради Серафин – о той, что с саламандрой на обложке.
Он должен был догадаться, когда видел в ней все те формулы и расчеты мощности взрывов, композиции пороха в сочетании с другими химическими веществами. Ведь знал, что уже пару лет она изучает все это на фабрике фейерверков и экспериментирует со взрывчаткой. Но он разглядел лишь саламандру, а на все остальное забил. «Бедный дурашка», – сказала бы Аза.
– Мину сделала Серафин, – шепотом говорит Оливо, как будто от громкого голоса она может взорваться.
– Зачем?
– Не знаю, есть ли у нас время на подробное объяснение.
– Ты привел меня в это подземелье, не предупредив про бомбу… Ведь ты знал, что здесь бомба, так ведь?
– И да и нет.
– Это не ответ.
– Знаю, а сейчас помоги спустить ее на землю, мне надо забраться на ящик.
– Ты чокнутый!
– Не думаю, что так прямо и взорвется.
– Не думаю, что… Ага, теперь понимаю, почему ты не кричал, когда я тебя вниз головой подвесил с террасы. Ты же НА ВСЮ ГОЛОВУ двинутый!
– Я один не справлюсь, могу уронить ее, и тогда она точно взорвется.
Мунджу задумывается на секунду. А о чем можно думать, когда находишься в подземном лазе рядом с бомбой и сумасшедшим?
– Уронишь – клянусь тебе, убью!
– Боюсь, в таком случае уже не придется.
Оливо кладет телефон у стены, чтобы освободить руки и как можно больше осветить пространство.
Они подходят к мине. Серафин предусмотрительно приделала к ней четыре ручки – должно быть, чтобы легче было транспортировать. Четверым было бы совсем нетрудно тащить. Но их-то ведь двое, –
– Готов? Снимаем и ставим на землю. Раз, два, три, пошел!
Поднимают. За две ручки держит Мунджу, за две другие – Оливо. Первый – не утруждаясь, второй – постанывая. Ставят. Оба пока еще целы и невредимы.
– И что теперь?
– Залезу на ящик, – говорит Оливо, – нужно проверить кое-что.
Забирается на ящик и прикладывает ухо к потолку. Комок земли отделяется от поверхности и падает на мину.
– Осторожнее, о’кей? – просит Мунджу. Он уже одной ногой у выхода.
– О’кей, теперь давай помолчим!
Оливо знает, что над ним, в нескольких метрах земли и нескольких сантиметрах цемента, находится цистерна. Пару дней назад Гус со своими прихвостнями держали его в ней. Тогда он и услышал идущий снизу ритмичный ударный звук. Теперь он знает, что это были саламандры. Они стучали кирками, заступами и ломами, заканчивая подкоп. Тогда это невозможно было представить, ему недоставало слишком многих деталей, но сейчас…
Вдруг он слышит басы, ударника, затем слабые звуки других музыкальных инструментов и топот ног. Над ними наверху играет музыка и танцуют люди. В нацистском бункере что-то празднуют.
– Чё слышно? – спрашивает Мунджу.
– Ничего, все тихо, – успокаивает его Оливо.
А сам задумывается: что могут отмечать эти психи? Полиция их почти повязала, их секретный бункер – уже не секретный, и вся банда в курсе, что Густаво – дальтоник. По крайней мере, никакого государственного праздника точно нет… Если только это не какой-нибудь юбилей, запланированное мероприятие. И все-таки сегодня, то есть двадцать второго марта вроде бы нет никаких знаменательных дат… хотя… скоро ведь наступит двадцать третье марта… если уже не наступило.
– Двадцать третье марта, – шепчет он. – Немецкий парламент принимает закон о преодолении бедственного положения народа и государства, более известный как закон о чрезвычайных полномочиях. Этот правовой акт позволил Гитлеру в качестве рейхсканцлера вводить новые законы без одобрения парламента. Короче говоря, знаменовал начало установления диктатуры в Германии.
– Чё говоришь? Какой рейхсканцлер?
– Ничего-ничего.
Оливо спрыгивает с ящика.
– Возьми фонарик, – говорит, – и посвети на мину.
Мунджу выполняет.
Оливо склоняется над штуковиной, созданной по задумке и желанию Серафин. На огромном взрывном корпусе мины укреплена небольшая металлическая коробочка с крышкой.
Оливо осторожно поднимает крышку, под ней дисплей с таймером, показывающим цифры «13» и «36». Через секунду на таймере уже «13» и «35». В следующую секунду – «13» и «34».
– Сколько времени сейчас? – спрашивает Оливо.
Мунджу смотрит на мобильник, и на какое-то мгновение они оказываются в темноте, различая только мелькающие красным светом числа: тринадцать минут и двадцать девять секунд.
– Одиннадцать сорок семь, – говорит Мунджу.
Именно этого и не хотел бы слышать Оливо.
– Мина взорвется через тринадцать минут и… двадцать пять секунд, значит, как только часы пробьют полночь, – говорит он. – Наверху празднуют годовщину установления нацисткой диктатуры. Нам нужно утащить ее отсюда, иначе будет бойня.
– Может, ошибаешься?..
– Теряем время, бери с той стороны.
– Мы уже выяснили, что я ничего не должен тебе. И потом, куда хочешь нести ее?
– В любом случае вытаскиваем отсюда. А потом что-нибудь придумаем.
Мунджу колеблется. Буквально разрывается на части. Как ему сейчас хотелось бы быть подальше от этой дыры, и в жопу всех нацистов. Тогда он вдруг рывком наклоняется и хватается за свободные ручки.
– Знал ведь, что нужно сбросить тебя с той террасы.
Бежать в темноте по туннелю, таща сорокакилограммовую бомбу, мощности которой хватит, чтобы снести многоэтажный дом, и с таймером, который отсчитывает секунду за секундой до приближения катастрофы, – это ситуация очень далекая от привычного понятия «немного тренировки не помешало бы», –
Однако именно это и делают Оливо и Мунджу вот уже три минуты с тех пор, как двинулись по акведуку в обратном направлении.
– Мы уже довольно далеко отбежали, – вдруг говорит Мунджу. – Бросаем ее здесь и уходим.
– Нельзя, – отвечает, еле переводя дух, Оливо.
– Почему?
– А если над нами больница, колледж или двенадцатиэтажный дом? Ведь все же разнесет к чертовой матери! Мы не можем бросить ее где попало.
– Ты так не говорил, когда мы взяли эту штуковину!
– Я не подумал.
– И куда же теперь ее денем? Если она должна кого-то взорвать, так лучше уж нацистов, чем больницу или жилой дом со множеством людей, разве не так?
– Нужно поднять ее наверх и оставить там, где она меньше всего принесет вреда.
Мунджу замедляет бег и в конце концов останавливается. Оливо, держась за свои две ручки, продолжает тянуть мину, но не может сдвинуть на миллиметр ни бомбу, ни Мунджу.
– Ты ведь знаешь, что за херню несешь? – говорит Мунджу с тревожным спокойствием. – Понятия не имеем, где находимся, и если не найдем какую-нибудь лестницу, чтобы выбраться наверх в течение… – он смотрит на таймер, – восьми минут и шести секунд…
– Справимся.
– Не справимся.
– Через пять минут. Если не поднимемся, бросаем ее и делаем ноги.
– Если это сделаем сейчас, у нас будет на пять минут больше времени, чтобы удрать.
– Через четыре минуты. Последнее предложение.
Мунджу снова бежит, и Оливо за ним, стараясь не отставать, хотя уже кажется, что сухожилия у него на спине стали тонкими и хрупкими, как давно замоченная рисовая лапша. Он настолько обессилел, что ему уже мерещится тиканье взрывателя.
– Тикает! – кричит Мунджу.
– Только кажется! Бежим!
Когда сворачивают за угол, вроде замечают невдалеке в свете фонарика какой-то металлический отблеск. Мунджу закрепляет мобильник в кармане своей джинсовой куртки.
– Это лестница, – говорит Оливо.
– Лишь бы только не переносная, на ней мину не поднять, – отвечает Мунджу.
– Справимся. Я полезу первым и потяну вверх, а ты толкай снизу.
– Одной рукой ведь придется держаться за лестницу, а бомбу в таком случае только другой.
– Давай без подробностей!
У подножия лестницы они останавливаются и действуют так, как предложил Оливо. На пятой ступеньке мобильник выскальзывает из кармана Мунджу и летит вниз. Слышно, как он с грохотом разбивается там…
– Охренеть, я ведь только что купил его! Выживем – вернешь деньги!
– Все, что угодно, если выживем!
Оливо чувствует, что его силы на пределе. Он вспотел, взмок всюду, где только можно, но больше всего его беспокоят влажные руки. Чтобы поднять мину, ее нужно крепко держать. А тем временем Мунджу снизу толкает и кряхтит, кряхтит и толкает.
Они преодолели уже ступенек двадцать, но понятия не имеют, где находятся. Слишком темно, светится только таймер, показывая три минуты и двадцать две секунды.
– Кажется, как же! – ворчит Мунджу. – Тикает вовсю!
– Это верно, от страха и стресса я не сразу понял, что это был за звук.
И вдруг раздается «тук!».
– А-а-а! – кричит Мунджу, решив, что это щелкнул предохранитель взрывателя, и все – Армагеддон, конец.
На самом же деле это Оливо Деперо ударился головой обо что-то твердое. К счастью, серая шерстяная шапочка смягчила удар.
– Это люк, – говорит Оливо.
– Так открывай его! – кричит Мунджу. – И выходим отсюда!
Оливо толкает люк головой, плечами, спиной. Наконец что-то скрежещет и сдвигается с места, словно на рельсовом механизме, сверху проливается немного света.
Люк открывается, Оливо вылезает наверх и тащит мину. Мунджу помогает ему снизу.
Кажется, почти выбрались, и Оливо осматривается по сторонам.
Они посреди площади, заполненной танцующими, одетыми во все белое людьми. Мунджу, высунувшись из люка, тоже, как и Оливо, обалдело оглядывается по сторонам. Мина – вот тут, рядышком с ними. И это единственная черная точка среди слепящей белизны.
– Я же говорил тебе, что нацисты были бы лучше! – произносит Мунджу.
Но Оливо встает и орет, размахивая руками, как сумасшедший:
– Тут бомба! Бегите отсюда! Бегите все отсюда! Тут бомба!
Мунджу смотрит на таймер: минута и двадцать шесть секунд. Как хотел бы он сейчас находиться в своей квартирке с пивом в одной руке и сигаретой в другой и смотреть с соседями футбол по телику. Он у них отличный – сто шесть сантиметров по диагонали. Еще ему хотелось бы вернуть мобильник и, самое главное – хотелось бы пожить подольше этой оставшейся минуты и двадцати шести секунд. Но, судя по ситуации, лучше уж…
Он вскакивает и тоже бежит и тоже орет во все горло, чтобы убирались отсюда, что тут бомба и сейчас все взлетит на воздух.
После недолгого замешательства музыка умолкает, и народ на площади начинает расступаться, сначала неторопливо, а потом все быстрее, бегом и под конец уже с криком и визгом. Мунджу и Оливо рысью носятся вокруг мины все расширяющимися кругами, как две пастушьи собаки, с той лишь разницей, что не собирают стадо, а пытаются его разогнать. И вот между ними и взрывным устройством уже двадцать метров, а потом и тридцать.
Люди тем временем прячутся за деревьями, в кабинке диджея, под скамейками и столами с заветренными остатками банкета. Когда все оказываются в безопасности, Оливо с Мунджу тоже кидаются под стол.
Секунды бегут. Слышно покашливание, чей-то плач, детский голос спрашивает: «А когда снова будет такой праздник?»
Оливо считает про себя: пять, четыре, три, два, один…
И в этот момент из мины раздается пронзительный свист. «Успели», – думает он и, как все, прижимается к земле, чтобы как-то защититься от взрыва.
Протяжный шипящий свист становится все громче и вдруг неожиданно глохнет. Мина издает забавный «пукффф!», как будто кто-то тихонько пукнул, и из нее тонкой ленточкой потянулся дымок.
Оливо тычется лбом в землю и лежит распластавшись, словно кающийся грешник, а Мунджу разражается хохотом. Когда мина совсем затихает, единственное, что остается звучать над площадью, так это его раскатистое «ха-ха-ха».
Люди потихоньку выглядывают из своих убежищ. Оливо встает и подходит к мине, из которой еще тянется безобидный дымок.
На таймере светятся цифры «00:00». И в этот момент открывается маленький ящичек.
Оливо достает из него записку. Написана ручкой. Почерком Серафин.
Оливо сворачивает записку и кладет в карман.
– Вызовите полицию! – кричит кто-то из толпы. И понеслось: – Сволочи! Хреновые шуточки! Идиоты, испортили праздник!
Какая-то женщина заорала:
– Не вызывайте полицию! Сами им наваляем!
Повернувшись, Оливо видит, как с десяток человек, вооруженных пластиковыми тарелками и вилками, уже окружают Мунджу.
Оливо хочет что-то сказать, оправдать себя и своего напарника, но тут кто-то впечатывает ему кулаком в глаз.
После того как Соня закончила читать вслух послание Серафин, слышно только тиканье часов, которые не видны Оливо. Флавио, как всегда, стоит у двери. В начале этой авантюры он выглядел молодым, красивым и излучающим оптимизм человеком. Теперь похож на старика, оказавшегося под колесами автобуса из-за того, что пялился в телефон. Небритость, ввалившиеся глаза и пессимизм, избавиться от которого труднее, чем от перхоти.
Они с Соней, перед тем как зайти в комнату для допросов, где их уже больше часа ждал Оливо, вероятно, пытались выжать какую-нибудь информацию из Мунджу, но по их лицам видно, что им ничего не удалось. И это нормально, потому что Мунджу ведь ничего не знает о саламандрах, ненавидит полицию, тем более что однажды Соня уже надурила его.
– Болит? – спрашивает она, кивая на почерневший глаз Оливо.
– Немного. А как Мунджу?
– Несколько царапин и вывихнутое запястье. Вам повезло, все могло закончиться гораздо хуже, если бы мы вовремя не подоспели.
– Что это были за люди в белом?
– Люди в белом? А, это секта такая. Они целую неделю с танцами и застольями отмечают дни осеннего и зимнего солнцестояния. Обычные горожане, которые подали запрос на разрешение организовать праздник в общественном месте, заказали в филармонии оркестр и должны потом все убрать за собой. В общем, добропорядочные граждане, которые имеют полное право написать на тебя и твоего друга заявление в полицию за хулиганство: вы устроили беспорядки, создали тревогу, панику, угрожали взрывом, сорвали ритуальное торжество и надругались над божеством Асфондело.
– Надругались над Асфондело?
– Говорят, слышали, как вы кричали: «В жопу этого Асфондело».
– Неправда.
– Это слова ста двадцати четырех человек против ваших двух.
Оливо достает из кармана чупа-чупс, скорее всего последний. Когда-то Соня оставляла ему, и сейчас лакомиться конфетой при ней было бы не очень вежливо, но он развернул обертку, и теперь уже осталось только положить сладость в рот.
– Как любезно подсказала нам твоя подружка Серафин Урру, мы проверили отпечатки на мине, коробке и инструментах, найденных в туннеле. Они принадлежат Райану, Элене, Федерико, Марии и Серафин. Кроме них, есть отпечатки еще двух человек, которых мы пока не установили, –
– Что скажешь? – спрашивает Соня.
– Ничего, продолжайте, пожалуйста.
– Спасибо. Обойдусь без твоего разрешения. Картина ясная. Никакого похищения. Четверо подростков договорились исчезнуть один за другим в течение нескольких дней. Потом спрятались в подземелье и, пока рыли этот туннель, выставили требование о выкупе. Серафин Урру с ними не было, так как ее роль заключалась в поддержании контактов с внешним миром и в снабжении беглецов всем необходимым. Впрочем, у нее нет родственников, способных заплатить выкуп. И впятером-то они объединились, потому что пострадали от травли Густаво и его банды. Вот почему в их план входил взрыв сегодня в полночь, который должен был уничтожить последователей нацистов в их бункере. Месть с размахом, прежде чем исчезнуть с деньгами. Только вот бомба Серафин оказалась с дефектом. Я права?
– В ней не было дефекта, – говорит Оливо, – просто они решили не взрывать.
– Какое благородство! Не взрывать жилой квартал! Уверена, суд учтет это, когда задержим их. Что же касается тебя и твоего приятеля Мунджу, то как раз сейчас судья оформляет постановление о вашем аресте. Мне жаль, что ты так заканчиваешь, Оливо. В шестнадцать лет угодить из приюта в тюрьму – такого никому не пожелаешь! Впрочем, это был твой выбор. Ты мог бы сообщить нам о разговоре с Серафин, рассказать о мине и передать нам Серафин с ее сотоварищами. А теперь получается, что ты, как ни крути, их сообщник.
– Угу.
– Кроме «угу», тебе больше нечего сказать?
– Угу.
Соня вздыхает. Держит руки сложенными на животе.
– Сейчас Флавио проводит тебя вниз, где ты сможешь позвонить адвокату или попросить государственного защитника. Затем перейдем к настоящему допросу, пока же у нас была лишь неформальная беседа. Как видишь, мы ничего не записывали, не вели никакого протокола. Если только ты не захочешь сообщить нам, где прячутся эти пятеро.
– Я не знаю, где они.
– Ты знал, что Серафин была с ними, что это они забрали выкуп, и знал, где находилась бомба, но, надо же такому случиться, не знаешь, где они прячутся? Трудно в это поверить, но если это твое объяснение… Флавио, проводи его, пожалуйста, вниз. Может быть, пока ждем постановления судьи об аресте, ему придет что-нибудь в голову.
Помещение, куда приводит его Флавио, – это камера, хоть он и назвал его «местом для размышлений». Оливо садится на нары. Дверь закрывается, и он остается в одиночестве.
Он очень устал, но о сне, разумеется, не может быть и речи. Слишком много адреналина, слишком много тайн, которые нужно сохранить, и к тому же он голоден. И глаз, куда ему засадили кулаком, пульсирует, как рекламная вывеска на торговом центре.
Кто знает, что сейчас делает и о чем думает Мунджу. Оливо так неудобно перед ним. Тот только что вышел из приюта, работал, жил в новом доме, а он втянул его в такие неприятности
Он шарит во внутреннем кармане куртки – вдруг найдется еще один чупа-чупс, случайно попавший за подкладку, но единственное, что нащупывает, – это автобиография Эрнесто Солинго Булина, графа Оползня, взятая в библиотеке. Полицейский, который обыскивал его, нашел и забрал карты, а эту книжицу он, вероятно, не счел важной для расследования.
Оливо достает ее и читает.
Провести жизнь в подземелье – не так уж плохо.
Когда придет твой час, тебе будет уже все знакомо.
ГЛАВА I
В этот ясный мартовский день принимаюсь писать свою автобиографию.
Большую часть жизни я провел под землей в исследованиях того, чего жители этого города не видят и не знают. Это был мой выбор и мое призвание. В подземных туннелях и переходах я нашел смысл своего существования и никогда не чувствовал себя там одиноким. Однако для того, чтобы изложить подробный отчет моего земного бытия, я выбрал уникальный кусочек тверди[444] на этой планете, единственное дорогое мне место – этот укромный уголок сада, где из глубины земли поднимается вода, образуя небольшой пруд. В этом сказочном парке под благосклонными взглядами саламандр, любящих, как и я, влажную темноту и подземную глубину, пишу свои первые слова о моей долг… О боже, кажется, мне плохо… Помогите!.. Что-то лопнуло внутри! Ну что ж, прощай, жестокий мир, прими меня, дорогая земля. Умираю счастли…
Оливо второй раз перечитывает самую короткую автобиографию, когда-либо кем-то написанную, закрывает обложку книги на этой единственной странице и кладет обратно в карман.
Теперь он знает – ему есть что предложить.
Нужно только дождаться, когда Соня придет и попросит его об этом.
– Оливо Деперо-о-о, чтобы выпендриться, угодил в СИЗО-о-о.
– Хватит.
– А ведь послушал бы свою А-а-азу, не споткнулся бы об эту зара-а-азу.
– Если бы послушал… Хватит, сказал я.
– Какой противный характер у Деперо Оливо-о-о, наверное, лучше вспомнить языковое правило-о-о.
Оливо отворачивается к стене и меняет руку, которую кладет под голову. У него нет никакого желания разговаривать с ней и еще меньше – выслушивать ее насмешки, видеть ее синюю спецовку, стриженые волосы, безукоризненную кожу, желтые глаза, кольцо в носу,
– Ну что мы будем делать, головастик – узник «Алькатраса»?[445] – спрашивает она.
– Множественное число местоимения здесь неуместно.
– Я в том смысле, думал ли ты о том, в какую дверь ломиться?
– А я в том смысле, что уже думал, но не хочу говорить с тобой об этом.
– Вот как? Значит, план такой: является Манон, взрывает бронированную дверь и спасает тебя, вынося на руках, потому что безумно влюблена в тебя! Обращаю твое внимание: влюбиться – это не то, что заразиться ковидом, который передается воздушно-капельным путем.
– Я ни в кого не влюблен.
– Как нет, головастик-Купидон? Так что же все-таки ты надумал?
– Я уже сказал, что не хочу обсуждать это с тобой.
– Не хочешь обсуждать, потому что так ничего и не придумал, головастик! Ты вроде тех политиков, что идут на выборы, обещая «ясные идеи», а потом только и делают, что ковыряют пальцем в носу. Но молчу-молчу!
Оливо по-прежнему лежит к ней спиной.
– Ну так что? – продолжает она.
Оливо вздыхает.
– Вскоре придет комиссарша, – говорит он.
– Значит, надеешься, что она тебя на руках вынесет? Хороший план. Не вышло с дочкой, сойдет и мамаша. Если не сработает, может, бабка еще жива.
– Соня Спирлари никуда меня не вынесет, – говорит Оливо. – По крайней мере, пока мы с ней не договоримся.
– Договоритесь?
– Они прекращают дело против меня, а я передаю им саламандр.
– Полчаса назад она тебе это и предлагала, материализовавшийся головастик!
– Полчаса назад – это полчаса назад. Теперь она решит, что я хорошо все обдумал и испугался тюрьмы…
– А меня ты на самом деле пугаешь!
– Она сядет рядышком на кровать и доверительным тоном, словно делая мне одолжение, предложит заключить соглашение.
– И ты скажешь: «Отлично, где ставим подписи»?
Оливо молчит.
– Не говори мне, что думаешь о том, о чем думаешь, – произносит Аза.
– Я совсем ни о чем не думаю.
– Напоминаю, что я твоя половина, сиамский близнец – головастик, значит, прекрасно знаю, о чем думаешь.
– Вот как? И о чем же я думаю?
– Хочешь притвориться, будто согласен на условия полиции, а потом попытаешься сбежать. Самое интересное, что ты пока понятия не имеешь, как сбежать, но я-то хорошо представляю, чем все это закончится: у тебя ничего не получится, еще больше выведешь из себя комиссаршу и и-за своей глупости попадешь в еще более крупные неприятности, так что теперешнее твое положение покажется раем.
– Мой план сработает.
– Сказал Гитлер, нападая на Россию. Если позволишь мое мнение, то, скорее, Манон войдет сюда с ключами от этой двер…
Кто-то снаружи открывает замок. Оливо вскакивает. Не верит, что это и правда может быть Манон, но если была бы…
На самом деле это Соня Спирлари. Одна, в руках папка, волосы собраны. Входит с интригующим видом, настроена дружелюбно – даже слишком.
«Приехали», – думает Оливо.
Она берет стоящий у стены стул и пододвигает его к нарам. Никакой куртки, никакой кобуры с пистолетом,
– Могу говорить с тобой откровенно, Оливо? – спрашивает Соня Спирлари.
– Угу.
– Мне не нравится все это. Я имею в виду видеть тебя запертого здесь, думать, что ты сломал свое будущее по собственной дурости. В целом, по сути, у нас сложились хорошие взаимоотношения. Не скажу, что я привязалась к тебе, сам знаешь: материнский инстинкт у меня отсутствует как таковой, но мне нравилось работать с тобой. Хотя мне и нелегко признать это, но у тебя невероятная интуиция. Ты не умеешь управлять ею, согласна, но ведь именно ты догадался, что Густаво не имеет никакого отношения к похищению.
– И что это не было похищением.
– Ну да, и это тоже.
– И что руководила всем Серафин.
– Да.
– И что бомба была заложена под…
– Оливо?
– А?
– Ты молодец, о’кей? Но твой ум довел тебя до уймы неприятностей, в которых ты оказался сейчас. Что для тебя важнее? Выйти отсюда или сорвать аплодисменты заключенных сокамерников?
– Выйти.
Соня Спирлари знакомым ему жестом откидывает назад волосы. За последние дни она похудела: дает о себе знать переутомление, напряжение, недоедание. Она наклоняется к Оливо. Это знак, что она хочет сообщить что-то только шепотом.
– Ты слишком смышленый, чтобы поверить, будто стараюсь я ради тебя, – говорит она, – так что откроем карты, согласен?
Оливо кивает.
– Я хочу стать первой женщиной в этом городе, возглавившей управление полиции, но для этого мне нужно найти тех пятерых ребят и вернуть деньги. Полный комплект, понимаешь? Не одна, а обе задачи. Если не смогу, моя карьера на этом закончится. Не значит, конечно, что меня попрут из полиции, но могу распрощаться со своими амбициями. И это меня совсем не устраивает.
– Угу!
– Я из сил выбилась, чтобы быть там, где я есть сейчас. Пожертвовала личной жизнью, свободным временем, здоровьем, замужеством и отношениями с Манон – ты сам видел, какие они у нас… –
Оливо помалкивает. А что говорить, если Соня пока еще только протирает попу проспиртованной ваткой, собираясь всадить укол. Сейчас спросит, где прячутся саламандры, затребует привести к ним ее с полицией, а они взамен закроют глаза на все, что он натворил. Нечто вроде амнистии, охранной грамоты, и, возможно, на чаше весов снова окажется место работы научным сотрудником в городской библиоте…
– Твоя мать жива, – произносит Соня Спирлари.
Оливо резко подается всем корпусом вперед, как будто стоит на краю пропасти или на огромном камне и от порыва ветра вынужден удержать равновесие.
Соня бросает взгляд на дверь, словно желая удостовериться, что там никого нет и никто их слышит.
– Не представляю, как она выжила в той аварии на озере, – говорит, – но она жива.
Оливо пристально смотрит на Соню. Впервые он замечает в ее серых глазах слабый зеленый отблеск вокруг зрачка, пульсирующий от напряжения.
– Это так, Оливо. Не понимаю, почему тебе не сказали, но мы-то знали это уже давно.
– Знали давно – кто знал?
– Не могу сказать.
Оливо не двигается. Дышит спокойно и упирается ногами в резиновый пол.
– Вы пытаетесь меня разговорить.
Соня мотает головой – это небольшое упражнение для расслабления шейных позвонков, – тем самым словно предупреждает, что она рискует, совершая задуманное. Затем не глядя запускает руку в папку, что лежит у нее на коленях, куда, видимо, заранее положила сверху все необходимое.
Достает снимок; не выпуская из рук, показывает его Оливо. Жестом дает понять, что не намерена отдать ему.
– Сделан три года назад, – говорит она.
На черно-белом снимке Оливо видит красивую женщину лет сорока, с серьезным, уставшим лицом, с длинными волосами. Они небрежно, на скорую руку завязаны в хвост, – видимо, ей не до них, потому что она держит на руках девочку лет шести-семи, которая как раз аккуратно причесана, и у нее на голове ободок, поддерживающий русые волосы. Обе в дешевых дождевиках. На ребенке спортивные штанишки, заправленные в желтые резиновые сапожки. Когда делали этот снимок, они, видимо, куда-то шли и не подозревали, что попали в кадр.
– Узнаешь ее? – спрашивает Соня Спирлари.
Оливо долго разглядывает фотографию, потом кивает и, опустив голову, смотрит на свои руки. Они длинные и тонкие, и он знает, что, когда надо, они могут быть ловкими и, пожалуй, даже жестокими. Он унаследовал их от матери, как и крепкие сухожилия, и широкие плечи на худом теле. Отец был совсем другим типом дерева: внушительный ствол, глубокие корни, вечнозеленый. Горное дерево, привыкшее к сильным порывам ветра, снегопадам – такие обычно растут на склонах гор, окутанных тишиной.
– Кто эта девочка? – спрашивает Оливо.
– Не сейчас, – говорит Соня.
– Почему?
– Пока что тебе достаточно знать, что твоя мать жива. И что я знаю, где она находится.
«Вот оно – соглашение, контракт», – понимает Оливо. Только условия в нем другие – не те, какие он представлял. Он приводит их к саламандрам, а она раскрывает ему детали: где находится его мать, почему скрывалась все эти годы, кто те люди, что защищают или охраняют ее.
Оливо смотрит на дверь, где, подпирая косяк и скрестив на груди руки, стоит Аза. Она отрицательно мотает головой.
Оливо понимает, что значит это отрицание. Это все равно что напялить на папу римского белый пуховик. Разве трудно в наше время взять фотографию любой молодой женщины, состарить ее и усадить ей на руки какую-нибудь девочку? Сегодня с изображениями можно делать все, что угодно. Не соглашайся, Оливо, не поддавайся на обман, не соглашайся на контра…
– Я скажу вам, где они, – произносит Оливо, – но при одном условии.
– Слушаю.
– Я пойду к ним один и уговорю их сдаться.
– Нет.
– Если ворветесь, они попытаются сбежать или уничтожить деньги.
Соня открывает рот, чтобы тут же возразить, но воздерживается. Задумывается.
– Если хотите возглавить управление, то должны схватить их и вернуть выкуп, – говорит Оливо. – А если я хочу знать, где находится моя мать, то должен сделать так, чтобы они сдались вместе с деньгами. У нас взаимные обязательства друг перед другом.
Серые глаза Сони Спирлари уставились в черные глаза Оливо.
– Я никогда не спрашивала, почему тебя зовут Оливо, – говорит.
– Отец хотел назвать меня, как дедушку, Ольмо[447]. Но когда я родился, мама сказала, что я не похож на это дерево.
– И выбрала Оливо?
– Да. Я совсем не походил на те деревья, что растут в горах. Был не от мира сего – как оливковое дерево, уродившееся на высоте две тысячи метров.
– И твой отец не смог ей возразить?
– Отец боялся ее.
– Почему?
Оливо чешет голову под шерстяной шапочкой.
– У вас найдется чупа-чупс? – спрашивает.
Соня поспешно роется в кармане и достает конфету. Оливо разворачивает ее двумя пальцами и кладет за щеку.
– Пока что вам достаточно знать, что мне известно, где находятся саламандры.
– Ну ты настоящий говнюк. – Соня смотрит на него с горькой улыбкой на губах.
– Ах да! – произносит Оливо. – Еще кое-что!
– Что?
– Мунджу пойдет со мной.
Вилла находится на окраине города, укрытая зеленью предгорья, в двухстах метрах от реки, берега которой давно опустели: здесь нет теперь замков, ресторанов, гребных клубов, парков и фанатов-бегунов, а также владельцев собак, ищущих укромное местечко
Пять сорок утра, рассвет примерно через час, но в темноте не слышно ни звука, даже лая собаки. Немногие дома там и тут на склонах гор далеко и, похоже, необитаемы, словно их хозяева договорились оставить в желанном одиночестве этого странного человека – Эрнесто Солинго Булина, графа Оползня.
Зелень, разросшаяся здесь без ухода за последние полвека – с тех пор, как умер граф, – делает виллу и парк еще более уединенными. С трудом различимая в каменной ограде калитка, утонувшая в зарослях кустов, деревьев и ежевики. Плющи и вьюны оплели здесь все, что построил человек.
Тем не менее после обследования местности фургон припарковали внизу, не доехав до усадьбы несколько поворотов, с тем чтобы его не увидели из дома. В фургоне находятся Соня Спирлари, ее заместитель Флавио, Оливо, Мунджу, водитель и еще двое полицейских.
– Наши люди со всех сторон оцепили ограду, – говорит Соня, приготовившись в третий раз повторить план операции. – Твоя задача – войти и убедить ребят выйти с поднятыми руками, никакой самодеятельности. Сумку с деньгами наружу выносишь ты. Никто больше не должен даже прикасаться к ней, ясно? Как только выйдешь за ограду, опускаешь сумку на землю и уходишь, мы будем там, чтобы забрать деньги и заняться беглецами.
– Угу.
– Мунджу, чем меньше совершишь телодвижений, тем будет лучше, ясно? – Соня обращается к нему. Несмотря на тяжелую ночь, он, по обыкновению, сидит с собранно-напряженным лицом, по привычке ожидая худшего. – Я до сих пор не поняла, почему Оливо нужно, чтобы ты тоже пошел с ним, но…
– Зачем Оливо понадобилось, – поправляет Оливо,
Соня несколько секунд напряженно смотрит на металлический пол фургона, чтобы снять раздражение из-за того, что ее прервали.
– С тех пор, как скроетесь за калиткой, – продолжает, – у вас будет десять минут. Если через десять минут никто не выйдет, заходим мы.
– Десяти минут мало, – говорит Оливо.
– Ты же сказал, что знаешь, где они, верно?
– Я сказал, что они на вилле, но, возможно, придется их искать.
– Вот и ищи их, кричи, зови! Или же иди по запаху духов Серафин. У тебя же такие необыкновенные способности, вот и используй их.
– Почему бы вам не заткнуться? – говорит Мунджу.
Соня резко оборачивается к нему:
– Ты отправил в больницу четырех человек на празднике белых сектантов и полицейского, который пытался тебя остановить. Знаешь, что это значит для совершеннолетнего лица, как ты? Это значит, что, если вы не выйдете через десять минут с теми ребятами и деньгами, ты отправишься в тюрьму для взрослых, а я приложу все силы, чтобы ты попал в одну из самых суровых.
– Если я должен сесть, сяду, – сквозь зубы отвечает Мунджу, глядя ей прямо в глаза, – а ты отстань от Оливо.
Соня улыбается и смотрит на Флавио, ища у него поддержки.
– Нет, ты только посмотри – он защищает Оливо! Когда я попросила его подвесить Оливо вниз головой с террасы, он даже не спросил зачем, а сейчас готов из-за него в тюрьму отправиться. С ума сойти!
– Соня, думаю, ребята знают, что рискуют, – пытается остудить ее Флавио. – Давай сосредоточимся на операции.
Соня натужно ухмыляется и берется за ручку дверцы.
– Ты прав, – отвечает, справляясь со злобой, – теперь сам говори с ними, ты умеешь это делать. Я и без того уже слишком много слов наговорила.
Она выходит из машины и в следующее мгновение исчезает в темноте. Флавио прикрывает дверцу.
– Мы все на нервах, – говорит он, что звучит как своего рода извинение за нее. – Но нам нужно рассуждать здраво. Здраво и сосредоточенно. Хорошо, парни?
Он ждет, когда Оливо и Мунджу согласно кивнут.
– Отлично. План виллы тот самый, какой мы вам показывали, так что расположение комнат знаете. В доме также есть подвал. Возможно, беглецы обустроились в нем, но там, к счастью, нет подземных ходов, ведущих наружу. Это плюс для нас, потому что они не смогут сбежать. А если захотят выбраться, то в любом случае придется выйти за калитку или перелезть через каменную ограду, а там наши люди охраняют каждый метр. Тем не менее, как только окажетесь внутри, мы не сможем за вами следить… – Он протягивает Оливо какую-то штуковину размером не больше пуговицы. – Положи этот датчик в карман. Пока он передает сигнал, мы следим за вашими передвижениями. Если почувствуешь опасность или что-то пойдет не так, нажми кнопку и отключишь его. Как только сигнал прервется, мы сразу начнем действовать, ясно?
– Угу.
– Если все будем спокойны и каждый будет делать свое дело, то через полчаса все закончится, согласны?
Флавио протягивает руку, сжатую в кулак, ожидая, что Оливо с Мунджу ответят так же. Двое нерешительно переглядываются и затем, немного смущенные, но довольные, толкают своими кулаками его кулак.
– О’кей, парни! Ни пуха ни пера.
Когда выходят из фургона, видят, что Соня разговаривает с полицейскими в штатском. Они все в черном, но Оливо видел, как со двора управления выезжали фургоны со спецназом в форме. Вероятно, именно им поручено охранять дом по периметру и осуществлять штурм, когда пройдут десять минут.
– По дороге у вас будет пара поворотов, – говорит Соня, кажется уже немного успокоившаяся. – Поднимитесь к дому пешком, чтобы не привлекать внимания. Там увидите белую калитку – мы ее заметили, когда делали объезд территории. За виллой наблюдают с дрона, мы тоже будем видеть вас сверху, но только до тех пор, пока не войдете в дом…
– Да, – прерывает ее Оливо, – Флавио сказал нам.
– Если понадобится свет, используйте вот это. – И протягивает им два маленьких фонарика, тонких и длинных, как шариковые ручки. – Теперь идите и не делайте глупостей, о’кей?!
Оливо и Мунджу уходят.
Через пятьдесят метров первый поворот. Сворачивают и исчезают из поля зрения Сони и других полицейских, собравшихся вокруг фургона. На черном небе уже проглядывает синева, и все-таки до рассвета еще далеко. Флора по обеим сторонам асфальтовой дороги оживает шелестом крылышек насекомых и шорохами охотящихся на них животных.
– Жаль, – произносит Мунджу, прерывая равномерный стук их башмаков по дороге.
– Чего жаль? – спрашивает Оливо.
– Комиссаршу.
– В каком смысле?
– Красивая, но характер поганый.
– Да, – соглашается Оливо, – и у нее сильно потеют подмышки.
Некоторое время идут молча, вдыхая свежий ночной воздух. Впереди, метрах в ста, начинают угадываться контуры калитки.
– А по мне, так и ничего такого, что подмышки потеют, – рассуждает Мунджу. – В общем говорю. Как о женщине. А тебе это не нравится?
Оливо никогда не размышлял об этом, исходя из каких-то правил, и ему кажется, что сейчас совсем не подходящее время для обдумывания этой проблемы, поэтому молчит.
– Хочу сказать, что, если дело только в этом, – видимо, Мунджу, как раз наоборот, хочет развить тему, – я могу не обращать внимания, лишь бы…
– Мунджу?
– А?
– Готовит мерзко и, ради того, чтобы стать начальником управления, не задумываясь выколет нам глаза, вставит соломинки в орбиты и высосет наши мозги.
Мунджу на минутку зашаркал подошвами по асфальту. Это означало, что он переваривает последнюю информацию.
– Готовит, говоришь, мерзко, да? – спрашивает, чтобы уж окончательно удостовериться.
– Мерзопакостно.
– Тогда нет, – заключает он.
Калитка заперта на огромную цепь с висячим замком – это первый факт.
Второй – как следствие – через нее нужно перелезть.
Третий – Мунджу забирается на ограду, подтянувшись на своих крепких руках, а Оливо делает это благодаря своей худобе.
Четвертый – поскольку от перестановки слагаемых сумма не меняется – они одновременно касаются подошвами земли за оградой виллы.
Оказавшись в саду, Мунджу уже хочет включить фонарик, полученный от Сони, но Оливо жестом останавливает его. Не задавая лишних вопросов, Мунджу прячет фонарик и начинает пробираться сквозь заросли ежевики, в которых уже давным-давно утонула дорожка.
Спустя минуту они стоят на входной лестнице. Слабый свет, проникающий сквозь густую листву деревьев, позволяет рассмотреть богатый дом в два этажа, полностью увитый плющом. А вот и дверь. Когда-то она, должно быть, была белая, а сейчас окутана плесенью, поглотившей цвет.
Оливо толкает дверную створку, и она открывается без помех.
Парни входят в просторный холл. В прежние времена, по замыслу архитектора, он должен был вызывать восторг гостей. Из холла на второй этаж ведут две лестницы.
– Ты внизу, я наверху? – спрашивает Мунджу.
– Нет, идем со мной.
Они осторожно двигаются по коридору первого этажа, все дальше уходя вглубь виллы. Ни тот ни другой не зажигают фонарик, но много света и не нужно, чтобы понять, что тут все замерло еще пятьдесят лет назад, когда хозяин дома отправился в мир иной. С тех пор все так и осталось нетронутым, –
Мебель, книги, светильники, занавеси и ковры покрыты пылью, однако каждая вещь на своем месте. Словно время так и не смогло нарушить прежний жизненный распорядок, составлявший основу этого дома.
– А разве в комнатах искать не будем? – спрашивает Мунджу, удивляясь решительным шагам Оливо.
– Бесполезно, – отвечает Оливо, – они не здесь.
– Выходит, ты наврал комиссарше?
– Нет.
– Не понимаю.
Они добрались до задней половины дома, где расположен большой зал с окнами в сад. Несложно догадаться, что предназначен он был для устройства балов и приемов. На мраморном полу под слоем пыли по-прежнему видна черно-белая шахматная доска.
Остановившись у одной из трех стеклянных дверей, выходящих в сад, Оливо оборачивается к Мунджу и достает из кармана датчик.
– Сейчас выключу, – говорит он.
– Выключишь?
– Да, выключу. Это значит, что, как только сигнал пропадет, полиция ворвется в дом.
– Знаю, что ворвется, – я ведь тоже там был и слышал, что она сказала! – с недовольством произносит Мунджу. – Чего не понимаю, так это почему хочешь выключить.
– Не хочу, чтобы они видели, куда мы идем.
– А куда мы идем?
– Вниз.
– В подвал?
– Нет. Придется действовать быстро, в темноте и, возможно, даже намокнуть. Готов?
– Как намокнуть? Ты не говорил, что… – Его слова прервал щелчок датчика, который Оливо только что выключил.
– Погнали! – бросает он, открывая дверь.
Бегут по саду, что за домом, путаясь в плющах и продираясь сквозь ранящую до крови ежевику, когда слышат другой щелчок, обозначающий начало полицейского штурма.
– Но куда, на хрен, бежим?! – орет Мунджу, не беспокоясь о безопасности, раз уж такое началось.
– К пруду, – отвечает Оливо.
– К какому пруду?
– К пруду саламандр.
Поверх каменной садовой ограды маячат первые фонарные лучи – спецназ начинает вторжение в сад, – в это же время, можно не сомневаться, Соня и остальные вскрывают калитку и уже скоро ломанутся в дом.
Хорошо, что бурно разросшиеся растения тормозят не только их, но и полицейских. Сад огромный. И в отличие от полиции парни знают, куда идти.
Когда земля под ногами начинает потихоньку проминаться, потом чуть утопает и наконец они уже хлюпают по воде, Оливо понимает: добрались до нужного места. Он останавливается и прислушивается. Когда дыхание выравнивается, улавливает негромкий шум водопада.
– Что это? – спрашивает Мунджу.
– Небольшой водопад.
– Не думал, что придется купаться.
– Наверное… Но в любом случае пройдем под ним.
– Под ним? Ладно, делай, что считаешь нужным, только побыстрей, потому что те уже близко…
Вытянув вперед руки, Оливо продвигается по воде – она ему уже по щиколотку – туда, откуда доносится звук. Еще несколько метров – и он чувствует наконец, что ноги мокрые.
– Получилось! – говорит он.
Осматривает водяной каскад слева и справа, снизу и сверху. Поток воды шириной примерно шестьдесят или семьдесят сантиметров стекает с высоты около полутора метров – практически размером с небольшую дверь.
Оливо просовывает руки сквозь водную панель и находит там то, что искал, – безводную полость, нишу.
– Ты уверен в том, что делаешь? – Мунджу кладет руку ему на плечо.
Оливо задумывается, –
– К черту! – отвечает.
– О’кей, – говорит Мунджу, проталкивая его через водяную преграду. – Хотел только удостовериться.
– Где мы? – спрашивает Мунджу. После холодного душа, который только что пришлось принять, голос его звучит надтреснуто.
– Понятия не имею, – отвечает Оливо, пытаясь хоть как-то вытереть лицо. – Думаю.
– Выходит, полезли под ледяной водопад, чтобы подумать?
Оливо собирается ответить, но сдерживается. За пеленой воды, отделяющей их от сада, где они были еще несколько секунд назад, мелькают фонарики полицейских, направляющихся к вилле. Кто-то из них наверняка обследует комнаты, другие – подвалы, третьи – старые конюшни. Им потребуется не много времени, чтобы понять: в доме нет ни Оливо, ни Мунджу, ни саламандр.
– Надо идти, – шепчет Оливо, когда снаружи не стало фонариков.
– Куда идти? Я ни черта не вижу!
Оливо включает фонарик и, прикрывая его рукой, направляет вниз. Ниша, где они стоят, не больше салона малолитражки, каменные стены покрыты густым мхом, и по нему сочится вода. Водопад, сквозь который они только что прошли, шумит совсем рядом – в нескольких сантиметрах.
Узкий лучик света выхватывает что-то желтое и блестящее. Оливо наклоняется – это саламандра, готовая шагнуть на первую ступеньку каменной лестницы.
– В Румынии их называют саламандрами, – говорит Мунджу. – Моя бабушка верила, что это маленький дракон, способный выживать в огне.
– В Италии их тоже зовут саламандрами, – отвечает Оливо. – Идем, теперь надо спуститься, скоро начнут искать нас в саду.
Узкие и влажные ступени извилистой лестницы, выдолбленной в песчанике, построили именно таким образом, потому что во время строительства, видимо, приходилось огибать встречавшиеся на пути препятствия. Чтобы спускаться по лестнице, нужно идти гуськом и очень внимательно смотреть, куда ступаешь.
Оливо и Мунджу спускаются молча, идут сгорбившись под низким потолком и похожи на верующих во время религиозного шествия. Шум водопада все отдаляется, пока не затихает совсем. Вместо него теперь слышно поднимающееся из глубины эхо каких-то смешанных звуков.
Оливо останавливается и прислушивается. Возле их ног тут же скапливается вода, образуя маленькую лужицу. Сами они полностью промокшие.
Он распознает голоса.
– Пойдем, – говорит.
– Как скажешь! – Мунджу пожимает плечами.
Десять ступеней, последний поворот – и они оказываются в огромном гроте размером с хороший спортзал для занятий пилатесом, на теннисный корт или ванную комнату какого-нибудь разбогатевшего миланского рэпера.
В центре подземного жилища горит костер. Его отблески высвечивают фигуры семерых сидящих по кругу людей. Все смотрят на Оливо и Мунджу. И лишь одна фигура стоит. Серафин.
– Я же говорила, что это он! – произносит она.
– На самом деле ты сказала: «Полиция, нас поимели, драпаем!», – возражает Франческо.
Встает высокий худой парень. Оливо без труда узнает в нем Райана. Он жует хот-дог, который держит в левой руке, в то время как правая висит вдоль туловища чуть согнутая в неестественном положении. На нем, как и на остальных, вздутая синяя спортивная куртка, потому что под ней надета еще пара свитеров. На шее замотан цветной шерстяной шарф.
– Какого хрена вы тут делаете? – спрашивает он тоном человека, желающего удовлетворить свое законное любопытство.
Мунджу бросает взгляд на Оливо, который, нахмурившись, смотрит на куртку парня – такую же, как и у остальных шестерых, – и понимает, что может брякнуть сейчас что-нибудь не к месту, и решает взять ситуацию в свои руки.
– Спокойствие, о’кей? Сейчас объясним… – говорит он.
– Откуда у вас эти куртки? – перебивает его Оливо.
Семерка переглядывается, затем все смотрят на Оливо.
– Черт возьми, а тебе какое дело? – озвучивает общий вопрос Райан.
– У одной моей подруги такая же, поэтому интересно, где…
Мунджу пинает его в бок, давая понять: может, фиг с ними, с этими куртками.
Несколько секунд слышится лишь потрескивание костра, Серафин, Матильда и Франческо при этом мило улыбаются, а остальные четверо смотрят на них с удивлением и недоумением. За эти несколько секунд Оливо успевает разглядеть еще троих: без сомнения, это Федерико, Элена и Мария. И хотя все они провели под землей несколько недель, выглядят замечательно. У четверых повязки на левых ладонях на месте отрезанных мизинцев – чистые, наложены безукоризненно. Сумка с деньгами – тут же, рядышком, стоит возле стены вместе с другой поклажей. С одной стороны грота проходит канал, где пришвартована небольшая плоскодонка, похожая на те, что в прошлом веке сборщики песка толкали своими шестами вдоль По[449].
– Ребята, – говорит Серафин, – это Оливо Деперо, я вам рассказывала о нем. Оливо Деперо, это саламандры, о которых ты уже знаешь. Познакомишь нас со своим другом?
Оливо оборачивается, ища глазами товарища. Он почти забыл о нем.
– Это Мунджу, – говорит он, – мы были вместе в приюте.
– Друзья детства! – говорит Франческо. – Как мило!
– Однажды он чуть не скинул меня с террасы.
– Ого.
Быстро покончив с формальностями, они, похоже, не знают, о чем говорить и уж тем более что делать.
– Хотите немного обсохнуть? – спрашивает Серафин.
Оливо и Мунджу осторожно приближаются к костру, а беглецы тем временем распределяются по кругу, освобождая им место. Федерико встает и подвигает еще два ящика из-под фруктов – вместо стульев. Райан подбрасывает деревяшек в огонь, чтобы посильнее разгорелся.
Оливо и Мунджу садятся и вытягивают замерзшие ноги к огню.
Дым от костра, поднимаясь, тянется вверх и затем улетучивается в туннель, где начинается неподвижный и бесшумный канал. Течение в нем слегка покачивает лодку. На клеенке, расстеленной на земле, лежат упаковка с булочками для хот-догов, несколько бутылок воды и стеклянная банка с тремя довольно подозрительного вида сосисками.
– Могу заверить тебя, что до вчерашнего вечера мы питались намного лучше, – говорит Мария. Она заметила, на что посмотрели оба вновь прибывшие. – Но так как сегодня ночью уходим…
– Мария! – перебивает ее Элена. – Это всем нужно рассказывать?
Мария оглядывается, ища если не одобрения, то хотя бы поддержки.
– Ну, откуда я знаю! – отвечает она звонким голосом. – Уже две недели Серафин выносит нам мозг: Оливо Деперо то, Оливо Деперо сё. И когда он вдруг возник на лестнице, я, понятное дело, решила, что он с нами. А то бы с полицией заявился, нет?
– Это, – пытается встрять Мунджу, – вот кстати…
– Почему саламандры? – снова вмешивается, не дав ему закончить, Оливо.
– Ты серьезно спрашиваешь? – удивляется Элена.
– Угу.
Девушка смеется и смотрит на Серафин.
– Он и правда гений, как ты и говорила. Гении разбираются в самых сложных вещах, а в простейших, тех, что у них под носом, ничего не понимают.
Кто-то смеется, кто-то принимается доедать свой хот-дог. Мария нанизывает одну из трех болтающихся в банке сосисок на длинный металлический шампур и подогревает ее на огне.
– Саламандра, – говорит, жуя, Федерико, – как и другие животные с яркой окраской, использует желтый цвет, чтобы ее узнавали. Но на деле это способ дать понять…
– Что ее тело, – продолжает Оливо, – покрыто отталкивающей, раздражающей слизью.
– Это называется предупреждающая окраска, – соглашается Франческо. – Таким образом они сообщают хищникам, что они несъедобные и трогать их может быть опасно.
– По сути, это яркая вывеска с надписью «Оставьте меня в покое», – подводит итог Матильда.
– Как и нас, верно? Мы очень хорошие и милые, но если постоянно доставать нас…
– Можно получить неприятный сюрприз.
– Как могло бы случиться с Густаво и его бандой, – негромко говорит Оливо.
– На саламандр можно смотреть, но трогать их нельзя, – говорит Серафин, откусывая хот-дог. – И все же как ты отыскал нас?
Оливо задумывается, потому что его голова и в самом деле странно работает. Он догадался, что татуированные пальцы символизировали хвост саламандры – он знает все об этих маленьких земноводных, – и все же не учел…
– Оливо?
– А?
– Я спросила, как ты смог отыскать нас?
– Биография Эрнесто Солинго Булина, – отвечает Оливо.
– Я должен был догадаться! – Райан хлопает себя по колену. – В библиотеке было два экземпляра. Один несколько лет назад взял я, а второй нашел он! И я болван, что не утащил его тоже. Если бы его нашла полиция, она уже была бы сейчас здесь, на вашем месте.
– Кстати, об этом, – вмешивается Мунджу. – Вам надо бы знать, что наверху…
– Черт возьми! – взглянув на часы, прерывает его Федерико. – Уже шесть пятнадцать. Через полчаса будет совсем светло, нужно двигаться.
Все поднимаются. Мария укладывает сосиску в булочку и прячет в карман, кто-то набирает в канале ведро воды и заливает костер, другие разбирают поклажу: кроме сумки с деньгами, там рюкзаки, свернутые спальные мешки, пара газовых фонарей и семь туристических ковриков.
– Стойте! – кричит Мунджу.
Все отрываются от своих дел, переглядываются и смотрят на него.
– Полиция уже здесь! Пытаюсь сказать вам об этом, как только мы пришли.
– Как?! – восклицает Матильда.
– Как?! – вторят остальные.
– И как полицейские попали на виллу? – спрашивает Элена.
– Мы привели их, – отвечает Оливо.
– Что? – изумляется Элена.
– Что? – повторяют остальные.
– Это долго рассказывать, – пытается отвлечь их Мунджу от задачи – кто кого сюда привел. – Просто знайте, что как только сунетесь в сад – вас схватят.
– Это был для нас один из возможных путей, – говорит Райан. – Но у нас есть и другой. – И он указывает на лодку.
– Ну ладно, – произносит Мунджу, усаживается, вылавливает из банки одну из двух оставшихся сосисок и начинает уплетать ее, наблюдая за спокойными и уверенными движениями, с какими беглецы продолжают свои сборы. Вещей на семерых маловато, но надо ли тащить с собой много из старой жизни, если у тебя есть сумка с миллионом двумястами тысячами евро и нет никакого намерения возвращаться.
Серафин подходит к Оливо, который тоже сосредоточенно наблюдает за их последними сборами.
– Хочешь знать, думаем ли мы о родителях?
– Нет, – отвечает Оливо.
– И правильно, потому что отец Федерико разрушил семью, а мать покрывала его только для того, чтобы соседи «не сказали ничего плохого». У Райана папаша – скупой кровопийца с женушкой, бывшей моделью, она шантажирует мужа, угрожая рассказать всему свету о его делишках, вот он и содержит ее косметическую компанию, которая ставит опыты на животных. Мать Марии в обмен на свое молчание получает каждые два месяца деньги от беглого супруга – бывшего бухгалтера мафии. По поводу родителей Франческо и Матильды ты, наверное, не проводил расследований, но, уверяю, дела у них не лучше, чем у других. Или вот я. Брат умер, мать пьет, отец в отъезде на заработках одиннадцать месяцев году. Короче, этим людям на детей наплевать, значит… глаз за глаз…
– А что с Эленой?
– Если не брать эту историю с украденными этрусскими вазами, на самом деле ее родители выглядели бы не так уж и плохо. До тех пор, пока она не сказала им, что влюблена в меня.
– То есть как? – невольно восклицает Оливо.
Серафин оборачивается к нему:
– Ты не понял?
– Нет-нет, понял.
Она улыбается, подозревая, что это не так, –
– Когда она призналась в этом родителям, они запретили ей встречаться со мной и отправили учиться в Милан, в религиозный католический колледж. Практически в монастырь.
– Нехорошо, конечно, – только и произносит Оливо.
– Что тут еще скажешь! А ты?
– Что я?
– Идешь с нами или нет?
– Не знаю.
– Ну, решай быстрее. – И целует его в щеку. – Потому что мы тут уже всё закончили.
Она уходит, и Оливо, оставшись один, присаживается на ящик из-под фруктов возле Мунджу. Оба сидят, словно на корточках, смотрят на вьющийся дымок от затухающего костра и похожи на заклинателей змей на рынке в Марракеше[450], с той лишь разницей, что оба насквозь промокшие, а в этой пещере стоит собачий холод.
– Могу спросить тебя кое о чем? – говорит Оливо.
– Валяй!
– Почему ты сделал это?
– Что сделал?
– Помог мне. Ты знал, что мне нечего предложить тебе взамен. Более того, теперь из-за меня еще больше влип.
Мунджу достает из кармана пачку сигарет. Ему, наверное, хочется затянуться, выпустить изо рта клуб дыма и выдать значительную фразу, как в кино, но он понимает, что и сигареты тоже насквозь промокли.
– Я твой должник, – говорит он и бросает пачку в золу.
– Ты же сказал, что ничего мне не должен.
Мунджу берет один из вертелов, на которых жарились сосиски, и потихоньку ворошит остатки костра.
– Если бы ты не рассказал мне, – говорит он, – я так и не узнал бы никогда про Джессику с Октавианом.
– Узнал бы.
– Ага! Когда встретил бы их гуляющими, держась за руки, в центре города и с двумя детьми. Или, наверное, и тогда не узнал бы, будучи полным придурком.
– Мы все бываем иногда придурками, – отвечает Оливо, глядя как Серафин и Элена идут к лодке, держась за руки.
– Ты запал на нее? – спрашивает Мунджу. – Признавайся.
– Нет, она просто подруга, но на самом деле – очень классная.
– Видно. И подмышки у нее совсем не потеют.
У Оливо слегка поднимается уголок рта.
– Иди уж! – говорит Мунджу. – А то они тебя здесь оставят.
– А ты?
– Не-е-е! Терпеть не могу лодки!
– Они приняли бы тебя с удовольствием. В глубине души ты тоже саламандра.
– Глупая саламандра, – смеется Мунджу. – И потом, ты ведь тоже не останешься с ними?
– Верно, – отвечает Оливо, – но выйти отсюда все же надо. Нам не обрадуются, если объявимся в саду без денег и саламандр.
Мунджу берет металлический вертел, которым ворошил золу, и внезапно ударяет им себя по лбу – раз, другой, третий. И делает это так быстро, что Оливо не успевает остановить его. Затем поворачивается и показывает растущую после удара шишку.
– Мое алиби, – говорит.
– Какое алиби?
– Мы пытались задержать саламандр, но они ударили меня, я потерял сознание, а когда пришел в себя, они уже смотались. Куда делся Оливо, черт его знает. Наверное, утащили его с собой в подземный город, чтобы не смог вести полицию по их следу.
– Да, изъясняться красиво – не самое твое сильное место, – замечает Оливо. – Но никакой ты не придурок.
– Оливо! – зовет Серафин.
Оба оборачиваются и смотрят на лодку. Теперь эта посудина, когда в нее забрались семь человек, кажется совсем маленькой. Райан все еще стоит одной ногой в гроте, готовый вот-вот отдать швартовы. Элена и Федерико держат на весу небольшие цветные весла от морской шлюпки – скорее всего, наследство детских игр.
– Не волнуйся за меня, – говорит Мунджу. – Если пойму, что мне не верят и все идет плохо, всегда найду способ сбежать. – И показывает на туннель, ведущий из грота. – Если они использовали его, чтобы спускаться в город, значит и я смогу выбраться отсюда куда захочу.
– Угу, – согласно кивает Оливо, и ясно, что ему совсем не хочется оставлять товарища здесь одного.
Мунджу подает ему руку для пожатия, как делают профессиональные электрики, ведь он уже по праву принадлежит к их клану.
Оливо нерешительно протягивает свою.
Большие и сильные пальцы Мунджу охватывают на мгновение руку Оливо, и этого достаточно, чтобы он смог ощутить его сердечное тепло и понять смысл незнакомого ему ранее жеста.
Как только Мунджу отпускает его руку, Оливо встает и направляется к лодке, где его ждут.
– Что это с тобой, карамелька-головастик? Я даже расчувствовалась!
– Не сейчас.
– Нет уж, как раз сейчас! Столько лет насмехаешься над моей спецовкой, а теперь собираешься сесть в лодку к людям, одетым, как я! Требую удовлетворения!
– Понимаешь, это срочно!
– Срочно или нет, но это всего лишь мелкие радости, на которые может рассчитывать девушка из приличной семьи, как я…
– Ты не девушка и уж тем более не из приличной семьи.
Аза, которая идет рядом с ним, останавливается:
– Как это не девушка? Я твоя женская половина! Не видишь, у меня ведь грудь есть?!
– Отвали!
– Женоненавистник!
Оливо подходит к лодке. Саламандры уплотнились, освобождая ему немного места. Сумку с деньгами поместили в центре, чтобы не дай бог не свалилась в воду. Он понятия не имеет, куда они направляются, но, куда бы ни плыли, там все равно будет лучше, чем здесь. Тем более когда сюда заявится Соня Спирлари со своими людьми.
Райан отдает швартовы, и лодка начинает медленно плыть по течению.
– Если он хотел с нами, мы могли бы еще немного подвинуться, – говорит Серафин.
Оливо провожает взглядом Мунджу, сидящего на ящике у погасшего костра, и думает о том, что у него никогда не было друга, а сейчас есть. И не важно, если друг этот не может иногда объяснить все правильно и красиво: у Серафин тоже не всегда получается, а друзьям это можно и простить.
Оливо поднимает руку и машет ему на прощание.
Последнее, что видит, прежде чем лодка исчезает в туннеле, – как Мунджу отвечает ему, размахивая в воздухе сосиской.
Темноту туннеля, куда они вплывают, смог победить только рассеянный свет газового фонаря, который проецирует тени беглецов на сводчатый потолок.
Матильда, сидя на носу, управляет лодкой, а Элена и Федерико стараются с помощью весел вести ее по центру течения, чтобы не врезаться в стены.
Остальные сидят посередине практически друг на друге, осматриваясь по сторонам, словно это путешествие задумано уже давно и теперь все идет по заранее намеченному плану. Вода за бортом чем только ни пахнет: сырой землей, соленой водой, к этому примешивается запах табака, пива и влажной одежды семи беглецов. Ведь дни, недели, месяцы они провели под землей.
– Думаешь, мы ненормальные? – спрашивает Серафин.
Оливо понимает, что еще не произнес ни слова с того момента, как отчалили, и сидит, разглядывая одного за другим, словно оказался перед существами какого-то нового рода.
– Нет, – отвечает он.
Серафин, когда смеется, становится похожа на лошадь, но невероятно красивую.
– Однако мы старательные и организованные, разве не так? – И перечисляет: – Правильное место, карты подземелья, маршрут побега, запасы еды, теплые спальные мешки, светильники, дрова для костра, штормовки, БАДы с витамином D из-за нехватки солнца, телефонные звонки, письма, гениальный заплыв под водой, чтобы забрать выкуп. Жаль только, что всегда оказывается и еще что-то такое, о чем не подумали.
– Типа?
– У одного заболевает живот, у другого возникает конъюнктивит, не хватает воды, мало настольных игр, чтобы не скучать, заканчиваются прокладки, разряжаются батареи, сломалась читалка и нужно купить новую. Удивительно, но то же самое происходит с пивом и сигаретами – их всегда мало, если целые дни проводишь в разговорах у костра.
– Представляю.
– Ты что, смеешься надо мной? Знаешь, очень даже нелегко раздобыть все это и доставить сюда, притом что полиция всегда у меня на хвосте. К счастью, Матильда и Франческо были вне подозрений и могли спокойно приходить на виллу.
– Это она сделала татуировки?
– Она круто рисует, да! – соглашается Серафин и показывает мизинец на левой руке, обмазанный вазелином и обернутый прозрачной пленкой. – Раньше мы, втроем, не могли, разумеется, сделать татуировки, так что Матильда наколола нам их в эти выходные. На самом деле логично будет, если теперь и мы… – Она подносит другую руку к мизинцу и имитирует удар топора и издавая при этом: «Жах!» – Но ребята считают, что это совсем необязательно. Знаешь, как говорится в таких случаях: «Мнение дорогого стоит!»
Оливо наблюдает, как Элена управляет веслом левой рукой. И она, и Федерико стараются делать это так, чтобы не нажимать на повязку. Мария приканчивает свой бутерброд, который держит осторожно, стараясь не испачкать бинт. Райан, похоже, дремлет, положив голову на миллион двести тысяч евро.
– А для них это было так уж обязательно? – спрашивает Оливо. – Я имею в виду мизинец.
– Не знаю, – пожимает плечами Серафин. Кажется, впервые на ее лице мелькает тень огорчения. – Они жили здесь, под землей, уже несколько недель, когда те придурки попытались надуть нас, прислав сумку с бумагой и устроив засаду. Ребята сказали, нужно заставить их заплатить – и быстро. Знаешь, у нас, саламандр, принято голосовать, и их было четверо против трех, так что решили отрубить, и все. Я была против, если тебе интересно, но должна признать: это сработало.
– Вот именно – еще как сработало, – произносит Райан. Он, очевидно, не спал.
Легкий отблеск света выхватывает из темноты мрачные камни подземного канала, построенного несколько веков назад.
– Гаси фонарь, – решительно приказывает Серафин.
Матильда выключает фонарь, и лодка, проскользнув в темноте еще метров двадцать, ударяется обо что-то и останавливается.
Оливо встает, чтобы посмотреть, что случилось. Канал в этом месте перекрыт решеткой, но никто в лодке не проявляет ни малейшего беспокойства, значит ничего непредвиденного.
Тут не спеша поднимается Райан и осторожно, чтобы ни на кого не наступить, пробирается к носу, достает из кармана ключ и несколько секунд возится со старым висячим замком, после чего толкает решетку. Она со скрежетом открывается, освобождая лодке проход.
Через минуту от туннеля остается одно воспоминание, потому что теперь их несет течение По.
Шесть утра, город, все еще виднеющийся позади, просыпается, и на дороги, бегущие вдоль реки, выходят первые машины и автобусы.
Отличное время для незаметного передвижения: достаточно света, чтобы все видеть, но мало, чтобы быть увиденными. Людей в окрестности не так уж много: ведь половина из них еще спит, а половина думает о делах насущных, которые надо успеть сделать за день. Никому, в общем-то, и в голову не приходит оглядываться по сторонам, любоваться рекой и спрашивать себя: а что это за лодка в такой ранний час с восемью ребятами на борту плывет сама по себе?
Беглецы в любом случае пригнулись и притихли. Хорошо, что полиция контролирует трассы, а не реку, но, как бы то ни было, лучше не привлекать внимания. Не дай бог какой-нибудь пенсионер, если ему по утрам не спится, надумает позвонить в управление полиции и нарвется на ревностного служителя закона, а тот и прислушается к заявителю.
В тишине, под шум легкого плеска волн, разрезаемых килем, Оливо ощущает сильное возбуждение, которое излучают семеро беглецов. Они словно космонавты в спусковом аппарате, готовом вот-вот коснуться земли после длительного полета.
Но все меняется, когда проплывают мимо электрической подстанции. Здесь город заканчивается. Отсюда река пойдет мимо ухоженных полей, мимо лесов и берегов, заброшенных и заросших крупными деревьями. Дальше будет мало домов – может, встретятся один-два рыбака. Практически никакой опасности быть замеченными и узнанными.
Вот почему многие ребята встают и радуются ветру и солнечному свету, который уже начинает отражаться в реке и менять ее цвет с темно-коричневого на зеленый.
– Собираетесь выйти в море? – спрашивает Оливо.
– На самом деле мы колеблемся между Кубой и Новой Гвинеей, – отвечает Серафин. – А ты что скажешь? Знаешь, сколько отсюда до моря?
– Пятьсот двадцать шесть километров примерно, нужно пересечь четыре региона.
– Всего-то! А я спрашиваю о другом: что нам делать? Ты, конечно же, знаешь. В любом случае – нет, мы не к морю. Мысль такая: проплыть еще километров пятьдесят, пока не доберемся до природного заповедника. Пришвартуемся там где-нибудь и сойдем на берег.
– А дальше?
Серафин неотрывно смотрит на него своими блестящими карими глазами:
– Пока не решили точно. Может быть, побудем немного вместе, а потом разойдемся. Ты уверен, что хочешь знать все в деталях?
Оливо задумывается.
– Нет, – отвечает. – Лучше не надо.
– Я тоже так считаю. Представь, тебя схватят и начнут пытать. Эта комиссарша, как ее зовут…
– Соня Спирлари.
– Ну! Мне кажется, она на все способна.
– А ей и не придется изощряться особо, – говорит Оливо. – Будет достаточно, если пригласит к себе на ужин.
– Смена! – громко командует Федерико.
Наступает ответственный момент в ходе навигации: в лодке разворачивается действие, требующее большой внимательности и осторожности, – Элена и Федерико передают весла Марии и Франческо. Ширина реки на этом участке – метров сто, их задача – держать лодку правее, чтобы в случае чего можно было прибиться к берегу. Силуэты ребят выделяются теперь уже четко, и если кто заметит беглецов в синих куртках, то наверняка примет их за группу рабочих, направляющихся на ремонт основания моста или дамбы. Оливо в хайкерах, рыбацкой куртке и натянутой на лоб шапочке вполне может сойти за молодого инженера, которого позвали руководить работами.
– Ты немного обсох? – спрашивает его Элена, занимая место напротив Серафин.
– Угу.
Она кладет руку ему на колено:
– Да ты весь мокрый! – Затем обращается к Райану: – Дай ему что-нибудь из твоих вещей. У вас примерно один размер.
Райана не нужно просить дважды. Он открывает рюкзак, достает спортивные штаны, майку, носки, трусы. Сворачивает все вместе и передает Оливо.
– Спасибо.
– Пожалуйста.
Элена слегка откидывается назад и прижимается к Серафин, та обнимает ее, и они закрывают глаза, подставляя лицо лучам восходящего солнца и наслаждаясь его теплом. Воздух еще не прогрелся, но с берегов уже начинают взлетать птицы, ночевавшие в сушняке. Бутылка с водой кочует из рук в руки. Кто-то высказал предложение отпраздновать событие, открыв банку пива, но, учитывая время и боясь сглазить, остальные сделали вид, что не поняли.
– Мне надо бы сойти, – говорит Оливо.
Все, кто услышал его, то есть все, кроме Федерико – после гребли он действительно заснул, – смотрят на него с улыбкой, –
– Правда, мне в самом деле нужно сойти, – повторяет Оливо.
Мария и Франческо кладут весла на воду. Лодка потихоньку замедляет ход.
– Но где? – спрашивает Серафин.
Оливо оглядывает окрестности.
– Вон там. – Он указывает пальцем место на берегу, похожее на небольшой замусоренный пляж.
Все в недоумении переглядываются.
– А почему не останешься с нами? – спрашивает Элена. – По крайней мере, пока все не успокоится.
Оливо делает вид, будто задумался, словно прежде ему это в голову не приходило, словно заранее, с самого начала, не все решил.
– Не могу, – заключает тоном, из которого следует, что принял окончательное решение.
– Эх! – произносит Элена.
– Эх! – вторят остальные.
– Точно хочешь, чтобы высадили тебя здесь? – делает последнюю попытку остановить его Серафин.
– Да, спасибо, – отвечает Оливо.
Лодка без труда причаливает к песчаному пляжу, Оливо, легко соскочив с носа, оказывается на земле. В одной руке – сверток с сухими вещами, которые дал ему Райан.
Элена потянулась к Оливо, желая поцеловать сначала в одну, а затем и в другую щеку. Остальные ребята поднялись на ноги.
– Пока, Оливо! Пока! Пока и спасибо! Будь осторожен! Ни пуха ни пера! Привет Мунджу! – говорят они почти хором и машут на прощание руками.
Серафин соскакивает на берег вслед за Оливо. Они делают несколько шагов и останавливаются у леса.
– Почему ты привел полицию на виллу? – спрашивает Серафин. – Что они пообещали тебе?
– Моя мать.
– Что твоя мать?
– Она жива.
– Ты говорил, что она жила в Милане и болела. Потом говорил, что умерла. Теперь она жива?
– Угу.
– Угу – что? Так умерла или не умерла?
– Все думали, что умерла, но она жива. Соня пообещала сказать мне, где она.
– И что, почему же ты не сдал нас?
– Потому что я уже знал.
– Что?
– Что она жива.
– Все думают, что умерла, а ты знал, что жива?
– Уже несколько лет ищу ее.
– В каком смысле ищешь? Почему она должна скрываться?
– Потому что она убийца.
Серафин сглатывает, затем оглядывается, чтобы проверить, чем заняты остальные в лодке. Там все-таки открыли банку с пивом. К счастью, всего лишь одну жестяную банку – и пустили ее по кругу. Разговаривают уже вовсю громко. И потому не слышат ее разговор с Оливо.
– Значит, ты уже много лет ищешь свою мать.
– Угу.
– Но если ты находился в приюте, то как…
– Два года назад я сбежал. В приют меня вернули только восемь месяцев тому назад.
– И ищешь ее, потому что она убийца.
– Она похищает детей. Прячет их в лесах и пещерах.
– Но это ужасно, Оливо! Почему ты не сказал об этом в полиции?
– Потому что ее кто-то прикрывает. Я должен разобраться – кто и зачем.
Из зарослей доносится резкий вскрик какого-то зверька. Ничего хорошего, видно, с ним не произошло. Серафин запускает руки в волосы.
– Мне казалось, что моя семейка хуже не придумать, но твоя… Ладно, что сейчас собираешься делать?
– Искать ее.
– Где?
– На фотографии, которую мне показали, на заднем плане была машина. На ней было написано название кондитерской компании. На немецком.
– Думаешь, это поможет найти ее?
– Прежде мне почти удавалось это.
– Что значит «почти»?
– Что совсем чуть-чуть не хватало.
– И если найдешь в этот раз, что будет?
– Спрошу ее, почему она захотела убить нас с отцом. А там посмотрим.
Серафин ищет хоть немного неуверенности, хоть какую-то слабину в его взгляде. Но не находит. Шагает ему навстречу и обнимает.
Оливо не возражает и думает, что это как раз тот случай, когда нужно что-то ответить. Свободной рукой, которая не занята свертком с одеждой, он приобнимает ее за спину и похлопывает. Ее спина не похожа на спину Манон, не похоже и его прикосновение к ней,
Серафин разомкнула объятья, глаза блестят.
– Может, мне надо бы отправиться с тобой?
– Это не самая лучшая идея.
– Твоя, мне кажется, хуже.
Оливо пожимает плечами.
– Вам нужно плыть дальше, – говорит.
Серафин знает, что он прав. Еще раз быстро обнимает его и возвращается в лодку. Пока Мария и Франческо, налегая на весла, отчаливают от берега, Оливо и Серафин смотрят друг на друга.
– Помнишь тот номер, что я давала тебе?
Оливо кивает.
– Я сохранила его. Короче, если вляпаешься во что-то, звони! И даже если просто захочешь поболтать.
– Угу, – отвечает Оливо, прекрасно понимая, что лодка уже слишком далеко и она не услышит его.
Лодка снова взяла курс по течению, развернув нос на восток. Саламандры не слышали, о чем говорили Оливо и Серафин, и все-таки словно почувствовали, что на этом небольшом пляже впервые было сделано огромное признание. Поэтому Элена обняла Серафин, Райан поднял, словно произнося тост, банку с пивом, а Мария сложила большим и указательным пальцами сердечко.
И лодка стала удаляться.
Оставшись на берегу один, Оливо чешет затылок и соображает, что же теперь делать. Первое – нужно снять с себя мокрые вещи, чтобы не схватить воспаление легких.
Он подходит к поваленному дереву, которое вполне может послужить вешалкой. Снимает куртку и свитер и натягивает толстовку и ветровку Райана, брюки, не коричневые и не вельветовые, но пока сойдут и такие, какие есть. Одежда, оставшаяся в квартире у Сони, ему не нужна, а вот книги жалко. Но когда появится подходящий момент, он попросит Гектора переслать их ему туда, где будет обретаться. Гектору он доверяет.
Завязывает шнурки на ботинках, когда замечает, что из кармана куртки, висящей на дереве, что-то торчит. Достает. Это пачка купюр. Похоже, это пять тысяч евро банкнотами по пятьсот. Серафин, видимо, обнимая его, сунула их ему в карман.
Он приподнимает уголок рта и уже в новом свете, с учетом обнаруженных денег, заново обдумывает, что будет делать. Сразу же исключает путешествие на поезде, закрывшись в туалете, и угон автобуса. В этот момент две утки
– Жаль, – произносит Аза, – было бы забавно.
– Что?
– Угнать автобус.
– Я никогда не собирался угонять автобус.
– Собирался, еще как собирался! И это не самое худшее, что пришло тебе на ум за последние десять минут!
Оливо подхватывает полиэтиленовый пакет, выброшенный на берег последним приливом, и складывает в него мокрые вещи.
– Разговаривать будем или нет? – спрашивает Аза.
– О чем?
– Не знаю… Может, о том, как ты выболтал все Серафин?
– Ничего я не выболтал.
– Неужели? А мне кажется, я слышала, как твоя мама убивает людей и похищает детей, но, может, ты какую-то другую маму имел в виду? В конце концов, такое хобби есть у многих матерей.
Оливо завязывает шнурки на ботинках. Единственное, что он не сменил, – это шапочка. Но во-первых, она почти высохла, а во-вторых, другой у него все равно нет.
– Теперь я должен идти, – говорит он.
– Ах, разумеется, он должен идти! Ему и в голову не придет спросить у Азы – не хочет ли она остаться с этими саламандрами. Или хотя бы с Мунджу. Бога ради! Что поделаешь, ведь головастик – Дон Кихот должен исполнить свою миссию. Плевать ему на Санчо Пансу![451]
– Ты же не Санчо Панса.
– Конечно я не Санчо Панса! Будь у Санчо Пансы грудь, как у меня, черта с два стал бы Дон Кихот ломать башку о ветряные мельницы. Не говоря уже о заднице. Не, ну ты видел, какую я себе попку сделала? Если заявлюсь с ней в кубинское посольство, мне присвоят звание почетного гражданина Республики Кубы.
– Хорошо, а теперь пойдем.
– «Пойдем» – звучит уже лучше, чем «я должен идти», – соглашается Аза, пока они, продираясь сквозь кусты, взбираются по мусору и сушняку вверх по берегу. – Послушай, раз уж мы тут, поговорим о твоей стратегии насчет девчонок? – Они уже поднялись на вершину насыпи, откуда открылся вид на равнину, поля, тополиные рощи и далекие колокольни. – Эх, ну не будем рассуждать про стакан, который наполовину пуст! Но ведь однажды, когда у тебя в руках были две приличные девчонки, на одну ты наорал, а другой… Оливо? Э-эй, Оливо! Подожди меня!
Но Оливо уже двинулся дальше. Ему предстоял очень длинный путь.
Она не сводит глаз со скал, нависающих над Гротом сирен. Да он шутит. Тут минимум пятьдесят метров в высоту, а каждый дурак знает, что глубина морского утеса не меньше высоты.
— Феликс, здесь же никто не рыбачит.
— Ну да! В этом-то и дело, — удивленно отвечает он. Видя ее фирменный взгляд, он громко хохочет. — Именно поэтому здесь полно омаров, — говорит он ей. — Настоящая золотая жила.
— Но мы же не просто так… — начинает она, но видит выражение его лица и тут же умолкает.
Феликс Марио раскатисто хохочет. Господи, как же он бесит. У него все вызывает смех. Все.
— Боже милостивый, Мерседес! Ты серьезно? Неужели русалок испугалась?
Она чувствует легкий укол раздражения. Этот грот все обходят стороной уже тысячу лет. Кто он такой, чтобы смеяться над легендами и мифами?
— Не дури, — вскидывается она, но смотрит на воду со смутным чувством тревоги.
— Ну же, Мерседес. Ты ведь знаешь, что ты единственная, кто сможет добраться до омаровых ловушек. Ни у кого больше не получится нырнуть так глубоко. Просто закрой глаза и думай, что они стоят двадцатку за штуку.
— Ой, отстань, — говорит она.
День прекрасный, морской бриз настолько ласков, что от волн, накатывающих на золотистые скалы, почти нет пены. Солнце, преодолев зенит, заливает остров светом. Но все равно. За отмелью на глубине будет темно.
Мерседес вновь чувствует укол тревоги. «А что, если эти мифические русалки услышат меня там внизу? Las sirenas. Что, если они появятся со своими мускулистыми хвостами, похожими на морские водоросли волосами и тысячей серебристых зубов и навечно утащат меня с собой на дно?»
— Как глубоко? — с сомнением в голосе спрашивает она.
Феликс пожимает плечами.
— Не больше шести-семи метров, — отвечает он, а затем умолкает на секунду дольше положенного и добавляет: — Может, десять. Верши за что-то зацепились. Я не могу их вытащить, а если отец узнает, что я здесь был, точно убьет.
Она на мгновение задумывается.
— Якорь сможешь опустить? Чтобы мне было за что ухватиться.
— Конечно.
Он легкой поступью идет на нос и бросает якорь в глубину. Трос легко и ровно опускается в метре от шельфа.
Восторг от погружения в воду. Ощущение, которое нельзя сравнить ни с чем другим. Резкая волна холода после солнечного жара. Когда ныряешь головой вперед, тело инстинктивно напрягается, будто при ударе о твердую стену. Затем внезапный изумительный переход в состояние невесомости. «В жизни больше нет ничего, что так напоминало бы полет», — думает она. Работая ластами, она рассекает воду. Мимо ее плеча струится солнечный свет, все больше тускнея в глубине, пока его окончательно не поглощает чернота.
Со дна к ней спиральками поднимаются фосфоресцирующие бусинки. Мерседес испытывает знакомый озноб — тот самый момент, когда зависаешь на грани паники и должен усилием воли загнать ее обратно внутрь. С ней это случается каждый раз, когда она входит в море, потому что вода сама по себе — живое существо.
Она плывет дальше. Старается не думать об акулах.
У Мерседес есть секрет, которым она ни с кем не делится. Затаенное, но страстное желание, чтобы русалки существовали на самом деле. Чтобы однажды она влилась в их ряды и стала чем-то бо́льшим, чем девочкой с уединенного острова, которая умеет надолго задерживать дыхание.
Она перебирает руками якорный трос и работает ногами, погружаясь все глубже и глубже. Небо над головой становится все более тусклым. Свет распадается на слои: ярко-сиреневый у самой поверхности, чуть глубже переливается оттенками голубого на ее загорелой коже, внизу, где теряется трос, приобретает глубокий зеленый цвет и становится черным в бездне, где лежат верши для омаров. Преодолев очередной такой слой, она задерживается, зажимает нос и продувает уши до тех пор, пока из них не исчезает шум и давление не приходит в норму. С ее опытом на это уходит лишь пара секунд.
Мимо стремительно пролетает стайка серебристых рыбок с желтыми полосками на боках. Сотня. А может, и две. Sarpa salpa, она же сарпа. Распространенный вид. Рыбаки всегда выбрасывают ее обратно в море. Ее мясо вызывает галлюцинации, которые могут затянуться не на один день.
Мерседес едва замечает их. Она полностью сосредоточена.
Сердце в груди бьется медленно и ровно, неторопливо качая по организму кровь. За восемь лет тренировок — сначала ею двигало любопытство, затем решимость, а потом, когда Татьяна Мид подарила ей маску и ласты, безудержный восторг — она научилась впадать в состояние медитации на глубине. Для поддержания жизни внизу ей почти не нужен кислород. В тринадцать лет она умеет задерживать дыхание на шесть минут. А к двадцати планирует увеличить это время до девяти.
«Как же мне повезло жить именно сейчас, когда девочкам без всякого скандала можно заходить в воду, — думает она. — Мое место здесь».
Теперь она видит, почему Феликс не может вытащить вершу с омарами. Веревка запуталась в клубке морских ежей и намертво застряла. Она снимает с пояса нож и начинает осторожно их ворошить. Ежи по цепочке передают друг другу информацию о незваном госте и медленно отодвигаются. «Какие странные создания, — думает она, — будто с другой планеты. Как и многое другое здесь внизу».
Из какой-то щели выскальзывает изящный красный осьминог и отплывает в сторону, предварительно окинув ее злобным взглядом.
Может, подплыть снизу?
Давление шумит в ушах, но она ныряет глубже, перебирая руками трос до самого конца, пока не оказывается под скальным выступом. Здесь холодно, вдали от солнца. И темно. Мерседес пробирает дрожь, и она начинает двигаться быстрее.
А вот и препятствие. Огромный клубок торчащих во все стороны игл, намертво заблокировавших веревку. Она берет нож и начинает их снимать. Поддевает каждого ежа кончиком, используя лезвие как рычаг, сбрасывает и вздрагивает каждый раз, когда натыкается на очередную иголку. «Теперь ты у меня в долгу, Феликс Марино», — думает она. Расправляется с колонией изрядных размеров, скинув ежей дальше в глубину. Чувствует, что веревка освободилась.
Какое-то движение. Что-то бледное и раздувшееся.
Мерседес вздрагивает. Неистово брыкается и дергает за веревку.
Нет. Нет. Без паники. Паниковать нельзя. Паника — это смерть.
Остановись, Мерседес. Спокойно.
Что-то надвигается.
Нестерпимое желание скорее подняться на поверхность. Легкие начинают гореть.
Сохраняй спокойствие. Ты обязана сохранять спокойствие.
Мимо проносится еще одна волна, немного сильнее. От нее вода колышется будто под порывом ветра. От бледной раздувшейся массы отделяется что-то, падает вниз и замирает. Стайка крохотных рыбок, напуганная неожиданным движением, уносится прочь, но тут же возвращается, чтобы и дальше лакомиться своей добычей.
Только через какое-то мгновение Мерседес понимает, что перед ней рука. Белая как снег, которого ей никогда не доводилось видеть, ободранная и раздувшаяся от воды. Пальцы указывают в морскую пучину.
Диафрагму сводит судорогой. Из губ вылетает пузырек воздуха.
Проносится еще одна волна, и тело снова шевелится, переворачивается, и Мерседес видит белые выпученные глаза своей сестры Донателлы.
— Мерси!
Мерседес чувствует, как напрягаются ее плечи. Как же ей ненавистно это прозвище. Уже тридцать лет она вынуждена терпеть его, не в состоянии дать сдачи.
— Как ты, Татьяна? — спрашивает она.
— Отлично, моя дорогая. Кроме того, что мне приходится самой заниматься этими дурацкими звонками.
— Бедняжка. А что с Норой?
Звонка от личной помощницы Татьяны она ждала уже не один день. Видимо, молчавший телефон не зря внушал ей дурные предчувствия.
— Уволена, — отвечает Татьяна с особой веселостью в голосе, обычно не предвещающей ничего хорошего, — я избавилась от этой глупой сучки.
— Вот оно что, — произносит Мерседес.
Нора ей нравилась. Ее деятельный американский тон в трубке гарантировал отсутствие хаоса на пороге.
— Как бы то ни было, — говорит Татьяна. Она отправила бывшую подчиненную в мусорную корзину и уверена, что опасаться ей нечего: Нора подписала соглашение о неразглашении. — На тебя, по крайней мере, я точно могу положиться.
— Я бы не была так уверена, — ровным голосом отвечает Мерседес, — откуда тебе знать, вдруг я шпионка?
Татьяна принимает ее слова за шутку. Боже, этот смех. Дребезжащий светский смех — верный признак, что у смеющегося отсутствует чувство юмора. «Мой величайший талант в том, — думает Мерседес, — что меня все недооценивают. Татьяне и в голову не придет, что у меня хватит воображения на предательство».
— Планируешь нас посетить? — спрашивает Мерседес.
В ожидании новостей они уже не один день сидят как на иголках.
— Да! — восклицает Татьяна. — Я ведь потому тебе и звоню! Мы будем во вторник.
Мерседес лихорадочно обдумывает дальнейшие действия. Что нужно сделать. Кого предупредить. На белом диване до сих пор видно пятно от автозагара, оставленное бывшей женой какого-то олигарха и отвратительно похожее на понос. Урсула сомневается, что его когда-либо удастся вывести.
— Отлично! — весело отвечает она.
Интересно, а когда Нора Ниберголл привезла сюда на прошлой неделе компанию бывших жен олигархов, она еще работала на Татьяну? Скорее всего, нет. Все знают, что олигархи — настоящие животные. Очевидно, что с момента ее увольнения уже прошло некоторое время, но Мерседес никто не сообщил.
— Сколько вас будет? — спрашивает Мерседес.
Небрежное «мы», брошенное Татьяной, наполнило ее дурным предчувствием. «Мы» может означать что угодно — как двоих, так и пятнадцатерых. О господи, где-то теперь Нора? Ну почему Татьяна вечно ссорится с теми, кто облегчает жизнь другим? Цветы. Уже поздно заказать белые розы? Но в вазу в холле подойдут только они, только такого цвета. Таковы правила. Даже в середине декабря.
— Не переживай, только я и пара подружек, — произносит Татьяна.
Мерседес вздыхает с облегчением.
— Точнее четыре, — добавляет Татьяна, — но они будут жить вместе в дальних спальнях.
По этой фразе Мерседес понимает все. Значит, речь на самом деле не о подружках.
— А в четверг на яхте прибудет папочка, — продолжает Татьяна, — плюс несколько его друзей. Но эти, думаю, уже на вертолете.
Понятно, значит, важные шишки. Свой вертолет герцог предоставляет только таким, а остальные пусть арендуют сами.
— Замечательно. Забронировать обслуживание лодки?
— Нет, — возражает Татьяна, — не утруждайся. В этом году папочка отложил мальчишник на более поздний срок. Они уезжают в воскресенье утром, сразу после тусовки. Забронируй после его возвращения. Ну что, умираешь уже от восторга? У вас там, наверное, такие вечеринки — событие года.
Ага, как будто нас туда пригласили.
— Да-да, — отвечает Мерседес после паузы, — неделя Святого Иакова — событие всегда знаменательное.
— Так-то оно так, но я про
Кинозвезды — наименьшая из проблем.
— Так сколько гостей нам ожидать? — спрашивает Мерседес. — Чтобы я убедилась, что будет готово необходимое количество спален.
— Точно не скажу, — отвечает Татьяна, на мгновение умолкает и по-детски тянет: — Прости-и-и-и.
Мерседес молчит.
— Думаю, трое, — говорит наконец Татьяна, — ну и, разумеется, папочка. Но ты и сама знаешь, какой он. Нужной информации от него не добьешься.
Яблочко от яблони.
— Может, четверо, — продолжает Татьяна, — так что лучше готовьте все на четверых.
— Я подготовлю спальни, — отвечает Мерседес. — По поводу меню распоряжения будут?
— Ой, да. Скажи… этому, как там его…
Мерседес ждет, когда Татьяна объяснит, кого имеет в виду.
— Шеф-повару, — нетерпеливо бросает Татьяна.
— Роберто.
— Точно. Будет небольшая вечеринка в пятницу вечером. Как всегда, посиделки перед мальчишником.
Вот черт. Мерседес прекрасно знает, что это значит. С другой стороны, вся прислуга в доме на этот вечер получит выходной. Тогда получается… нет, не выходит прикинуть количество гостей в уме.
— Так сколько человек? — спрашивает она.
— Да откуда мне знать? — огрызается Татьяна, но тут же берет себя в руки: — Прости меня, дорогая. Я чувствую себя совершенно беспомощной и от этого вся на нервах. Пытаюсь собрать вещи, чтобы завтра улететь в Рим, а рядом даже нет никого, чтобы помочь.
Она на нервах, ага.
— Бедная, — утешает ее Мерседес, быстро записывая в лежащем на столе блокноте все, что удалось запомнить.
Она ни капли не сомневается, что восемь ее нью-йоркских коллег все же помогут Татьяне уложить чемодан. Порой Мерседес задумывается, сколько человек работает на Мэтью Мида, и у нее голова идет кругом. Сколько человек заботится только о том, чтобы в его ванных комнатах не заканчивалась туалетная бумага.
— А в субботу, само собой, мы отправимся к Джанкарло.
Джанкарло. Мерседес никогда не привыкнет к этому небрежному обращению к их герцогу. Всего два поколения назад крестьянам приходилось отворачиваться к стене, когда его предки проезжали по улице.
Весь июль на острове идут приготовления. Герцогу в этом году исполняется семьдесят, и запланированный по этому случаю в замке бал-маскарад — это Главное Событие Года, если верить журналам, которые регулярно бросают под дверь. Виноградники теперь больше напоминают фон для картин маслом, телята на молочной диете нагуляли жирок, а фасады домов в городке Ла Кастеллана сверкают свежей краской. По сведениям журнала «Хелло!», в этом году он своим шиком перещеголял всех конкурентов. Наконец-то стал Новым Капри.
— Хорошо, — говорит Мерседес.
— Ох, Мерси, — продолжает Татьяна, — жду не дождусь, когда мы с тобой встретимся. Нам обязательно надо будет хорошенько посплетничать.
— Я прослежу, чтобы к твоему приезду приготовили ванну, — отвечает Мерседес, — и прохладительный напиток.
В действительности она не собирается дежурить у ванны. Когда прибывают высокопоставленные гости, ей заблаговременно звонят с вертолетной площадки.
— Боже правый, ты сущий ангел, — произносит Татьяна и кладет трубку.
Робин Хэнсон бросается к корме верхней палубы и перегибается через поручень, от тошноты окружающий мир идет кругом. Жадно хватает ртом соленый воздух, закрыв глаза, дожидаясь, пока уймется внутренняя качка.
«Джемма… — звучит в ее голове голос. — Джемма, Джемма, умоляю, пусть у тебя все будет хорошо. Только бы ты была там. Господи, сделай так, чтобы я могла ее отыскать».
На горизонте видна Ла Кастеллана — золотистые скалы на фоне моря лазури. В любое другое время такая поездка была бы настоящим наслаждением — вновь посетить Средиземноморье, тем более новый остров. Но без Джеммы ей теперь все не в радость.
На нее накатывает новая волна тошноты, мучающей ее с тех пор, как пропала дочь. От бездействия становится только хуже. Когда мозг чем-нибудь занят и Робин убеждена, что не сидит без дела, дурнота отступает, но, как только жизнь вынуждает взять паузу и мысли разбредаются в разные стороны, тут же нарастает вновь. По рукам поднимается холод, охватывает плечи, и ее опять тошнит.
Минувший год обернулся для нее сплошным ожиданием.
Робин почему-то решила, что направляется в место, где деньги сотворили красоту. И что разрекламированная застройка, «превратившая» этот остров в Новый Капри, производилась с оглядкой на Старую Кастеллану. Но не сделала поправку на вкусы богачей. На новой пристани было яблоку негде упасть. Там ряд за рядом стояли огромные белые яхты, похожие друг на друга как близнецы. А на скалах — неотличимые здания стоимостью в сотню миллиардов долларов и обслуживающий их город из стекла и бетона.
На борту, в том месте, где вот-вот должен опуститься трап, уже собралась толпа. Полагая, что стоять под полуденным солнцем с тяжелым рюкзаком на спине глупо, Робин выходит на нос, чтобы понаблюдать за высадкой пассажиров. Тракторные шины по бокам парома врезаются в берег, пружинят и врезаются вновь. Толпа колышется в предвкушении.
— Забавно, не правда ли? — слышится рядом чей-то голос. — Бежим к выходу, будто нас запрут, если мы не поторопимся.
Повернувшись, Робин видит перед собой облокотившегося на поручни мужчину. На губах — приятная улыбка. Немного моложе нее, может, лет тридцати пяти, но в кремовом льняном костюме и панаме выглядит стариком. Кожа человека, повидавшего на своем веку много солнца. Жидкие брови.
Робин кивает с видом полного достоинства, не решив, хочется ли ей разговаривать.
— Отдыхать? — спрашивает он.
Она снова кивает, не желая делиться с первым встречным своими планами. И к тому же не очень доверяя собственному голосу: у нее до сих пор не получается говорить о Джемме без лавины эмоций.
— В первый раз? — задает он следующий вопрос.
— Да, — отвечает она и, так как она британка и не способна на грубость, добавляет: — А вы?
Она с сомнением окидывает его взглядом. Практически полная карикатура на англичанина за границей. Светлые волосы подстрижены аккуратно, но скучно, и весь этот лен… Еще и акцент типичного выпускника частной школы, от которого ее всегда немного коробило, а в душу закрадывалось недоверие. И броги[452]. На солнце плюс двадцать семь, а он напялил броги.
— Нет-нет, — отвечает незнакомец, — в этих краях я уже далеко не впервые.
— Вот как? У вас здесь друзья?
Он качает головой.
— Нет, бизнес. Я виноторговец. Хотя и правда в моей сфере деятельности грани немного размыты, — со смехом добавляет он.
С какой стати она с ним говорит? Будто действительно выбралась отдохнуть и потрепаться.
— Не думала, что на здешнее вино есть спрос.
Услышав это, он откидывает назад голову и опять смеется. Один из тех людей, кому мир кажется ужасно забавным.
— Боже правый, нет! Я не покупаю! Это мерзость, сущая отрава!
— В самом деле? А я слышала, что вполне даже ничего.
Собеседник опять хохочет.
— Для туристов пойдет, надо полагать.
«Демонстрирует принадлежность к высшим слоям общества, — думает Робин. — Не хочет, чтобы я посчитала его простолюдином. Не знаю, почему он вообще со мной разговаривает. Во мне за версту видно жительницу окраины».
Он широким жестом указывает на флотилию роскошных белых яхт, затем на виллы, многоквартирные дома и отели. До чего же богатеи любят белый цвет. Скорее всего, хотят показать, что могут себе позволить сохранять его в незапятнанном виде. В конечном счете большая часть их действий и поступков продиктована стремлением выставить напоказ свои деньги.
— М-м, — тянет она.
— Июль — замечательный для бизнеса месяц, — продолжает он, — ну и, конечно же, в этом году в замке состоится пышное торжество. Завтра прибудет контейнер с моим грузом.
— Как интересно, — вежливо комментирует она.
Он тараторит без умолку:
— Вы забронировали где-нибудь себе номер, да? Здесь все кишит светской прессой, а главный отель уже давно заняли для гостей герцога. Очевидно, журналисты чуть с ума не посходили, пытаясь выкупить номера в местных гостиницах. Так что, если вы заранее не подумали о том, где остановиться, шансов у вас ноль.
Робин согласно кивает. Ей чуть ли не вторую ипотеку пришлось оформить, чтобы заполучить здесь жилье, да и то без отдельной ванной.
— Вот и славно, — отвечает он, — а то эти мостовые явно не предназначены для ночлега.
Двигатель в последний раз вздрагивает и затихает.
Она смотрит на выстроившиеся у пристани яхты. Боже мой, какие же они огромные. Резко контрастируют с рыболовецкими судами — и не потому, что те так уж малы. Просто эти яхты — настоящие плавучие дворцы, безвкусные махины с палубами в три яруса, ничем не отличающиеся друг от друга.
— Будь у меня деньги на яхту, — не совсем впопад говорит Робин, — я бы придала ей облик пиратского корабля. А то они все… — она на миг умолкает, силясь подобрать нужное слово, — однотипные, что ли.
Незнакомец снова смеется.
— Послушайте, сложно переоценить конформизм богатых людей. Им не нужно что-то уникальное. Только то, чего хотят другие. Вот почему музеи больше не могут позволить себе полотна старых мастеров[453].
— Это у них вроде клубного значка.
— Точно.
Двое седовласых мужчин в резиновой обуви устанавливают на причале трап. Толпа вновь приходит в движение и работает локтями, будто собираясь подняться на борт самолета «Райанэйр»[454]. Это не богачи, хотя тут и не Айя Напа[455]. Скорее буржазные читатели путеводителей «Лонли Плэнет», приехавшие на здешние острова исключительно для галочки, чтобы сообщить всем, что побывали тут. Пять лет назад каждый из них стремился на Пантеллерию, но лодки с мигрантами несколько охладили их энтузиазм по отношению к Греции, хотя на званых ужинах в Ислингтоне[456] они об этом и не скажут. Им нравится слегка погружаться в местный колорит, но фекалии в пластиковых пакетах для них уже перебор.
Робин хватает свой рюкзак и пытается закинуть на плечи. В последний раз ей приходилось пользоваться рюкзаком четверть века назад, поэтому сейчас она в полную силу ощущает бег времени.
— Давайте я помогу, — говорит мужчина и поднимает рюкзак, чтобы она могла надеть лямки и застегнуть пряжки.
Он продолжает тараторить, не умолкая ни на секунду:
— Так или иначе, летом сюда стоит приехать. Даже в обычный год на день рождения герцога съезжается много народа. Да и Канны под боком, что, конечно же, очень удобно. Потом, когда начнется сезон охоты на птиц, все поедут в Шотландию. В середине августа в Средиземноморье слишком жарко, они сдают дома в аренду тем, кто не может позволить себе свои…
Понимая, что он не собирается умолкать, Робин направляется к выходу. Он идет за ней, треща на ходу. Из багажа у него только небольшая сумка да портплед. Как же мужчинам везет. Сама она и десяти минут не проживет без какой-нибудь мази или чего-то в этом роде.
Когда они сходят на берег и ноги Робин пытаются привыкнуть к твердой поверхности, мужчина останавливается. Круиз с материка занял восемь часов, и солнце уже давно преодолело зенит. Клиенты прибрежных кафе в тени аляповатых зонтов заканчивают обед, а попутчики с парома выстроились в очередь за свободными столиками.
Он задумчиво смотрит по сторонам и говорит:
— Да, здесь и правда многое изменилось.
Но тут же спускается с небес на землю, смотрит на свои массивные часы — на которые Робин наверняка следовало бы обратить внимание, распознав известную марку, — и щелкает каблуками, демонстрируя комичную выправку то ли военного, то ли жителя Изумрудного города.
— Ладно, — говорит он, — мне пора. Свободного времени — ну ни минуты.
И тут же уходит, больше не сказав ни слова, и Робин остается одна. «Болтун, — думает она. — Хрестоматийный английский болтун. Как хорошо, что мы с ним будем жить в разных гостиницах».
Мерседес спускается в деревню по асфальтированному шоссе, которое в ее детстве было козьей тропой. Хотя в те времена и надо было постоянно смотреть под ноги, чтобы не оступиться и чего-нибудь не сломать, но стоило остановиться, как перед тобой открывался головокружительный вид. Справа сверкала лазурь Средиземного моря, по волнам которого носились крохотные кораблики всех цветов радуги. Слева до самых крепостных стен замка простирались аккуратные ряды ярко-зеленых виноградников на выщипанном козами газоне.
Сейчас дорога идеальна, и можно ступать без опаски, но любоваться тут можно разве что пурпурной бугенвиллеей да розоватой белизной цветов упорного каперсника, забравшегося на вершины высоких оштукатуренных, беленых стен. Каждые метров сто чернеют массивные, в высоту стен, ворота, снабженные камерами видеонаблюдения, которые поворачиваются на шарнирах, когда Мерседес проходит мимо.
Раньше здесь гулял ветерок, но теперь июльское солнце отражается слепящей белизной, отчего дорога превращается в жаровню. Конечно, это не имеет значения для владельцев домов. Только прислуге приходится добираться в город без кондиционера.
По дороге масса прохладной голубой воды отстоит от Мерседес самое большее на пятьдесят метров. В молодости они соскальзывали вниз по этим скалам, словно маленькие гекконы, чтобы выкупаться на галечном пляже внизу. Теперь туда ведут высеченные в скале ступеньки, но доступ к пляжам открыт только для тех, кто может позволить себе дом наверху.
Только что причалил паром, и кафе «Ре дель Пеше»[457] гудит от наплыва народа. Больше половины столиков заняты, а витрина с выпечкой практически опустела. Увидев, как Мерседес подходит по горной дороге, мама кивает. Слишком занята, чтобы прерваться. Лоренс уже здесь, сидит за семейным столиком, вертит в руках чашечку капучино. Мерседес машет и переступает порог. Замирает на миг — насладиться потоком воздуха из кондиционера над дверью и улыбается шеф-повару, который в этот момент ставит на стойку две тарелки жареной картошки.
— Jolà, — произносит она, подхватывая их. Проверяет карточку заказа.
Для столика на террасе, конечно. В этот час там сплошные туристы. Внутри кондиционеры гонят приятный прохладный воздух, а они все равно сидят на улице, где вид на доки, парясь, как в сауне, под зонтами от солнца и поглощая картошку.
— Jolà, — отвечает он, — ты сегодня рано.
— Я пришла не работать. Извини. Во вторник приезжает семейство.
— Черт, — отвечает он, — похоже на то, что нынешней ночью нас ждет та еще работенка. — И дергает головой с таким видом, будто туристический сезон оказался для него полнейшим сюрпризом. — Хочешь что-нибудь?
— Кофе со льдом, — отвечает она и выходит с тарелками на улицу. Он тем временем поворачивается к кофемашине.
Картошку заказала пара средних лет в одинаковых соломенных шляпах, по форме напоминающих цветочные горшки, и тонких джинсовых рубашках, будто сошедших со страниц одного и того же каталога. «Англичане», — думает она, ставит перед ними тарелки и говорит:
— Ваш заказ. Что-нибудь еще?
Они отрывают глаза от путеводителя, самодовольно полагая, что весь мир говорит на английском языке.
— Нет, спасибо, — отвечает женщина.
Еще одна привычка северян. Какие же они все самоуверенные. В Ла Кастеллане женщины до сих пор не говорят за своих мужей.
Она берет свой кофе и относит его к служебному столику. Обменивается приветствиями и воздушными поцелуями с виноторговцем.
— Хорошо, что ты приехал сегодня, — говорит Мерседес. — Я знаю, что ты собирался во вторник, но мне только что позвонили. Она будет здесь пораньше. К тому времени нам надо пополнить запасы. Прости, что доставила тебе головную боль.
— Да без проблем, — вежливо отвечает он. — Контейнер еще не отправили из Марселя, так что пара часов у тебя есть. К утру вторника я вполне смогу пополнить ваши запасы.
— Ну слава богу, — отвечает она.
— Как думаешь, что именно вам нужно? — спрашивает он.
— То, что думаю я, не имеет никакого значения, — со смехом отвечает Мерседес.
Лоренс тоже смеется и говорит:
— Это точно. Речь же, по сути, о том, что в этом году разрекламировал «Форбс», не так ли? — Потом вглядывается в экран и бормочет: — Блютус у тебя включен?
Она проверяет телефон.
— Извини.
Включает. Телефоны рядом друг с другом отзываются едва заметной вибрацией. Лоренс улыбается.
— Так что вам понадобится? — спрашивает он.
Мерседес кладет в эспрессо ложечку сахара и помешивает. Пробует на вкус, выливает кофе в стакан со льдом. Глубоко вдыхает запах. На свете больше нет кофе, который обладал бы таким ароматом и так бодрил в жаркий день.
— Точно сказать не могу. У нас заканчивается все белое и почти не осталось розового. На прошлой неделе были русские.
Он чуть приподнимает бровь.
— Может, тогда вам привезти еще и водки?
Она согласно кивает.
— Всю, что есть.
Он берет свой крохотный блокнот с такой же крохотной ручкой, прикрепленной к нему цепочкой, и делает в нем небольшую пометочку.
— На данный момент у меня есть поистине восхитительное «Грюнер Вельтлинер».
— Звучит совсем не по-французски, — отвечает она.
Лоренс закатывает глаза.
— То же самое сказала и твоя мать.
— Я в том смысле, что, может, закажем снова то, что ей точно по вкусу?
Он еще раз закатывает глаза.
— Я пришлю лишнюю бутылку вместе с заказом. Может, ты попробуешь подсунуть ей? — говорит он.
Мерседес опять смеется. Для агента Европола[458] он весьма заинтересован в продаже вина.
— Конечно. Но гарантирую, что она меня даже слушать не станет.
Телефоны опять тихонько жужжат. Мерседес и Лоренс опускают взгляд на экраны, потом снова смотрят друг на друга.
— Прости, — тихо произносит она, — но я всегда сомневаюсь, что то, что я тебе сообщаю, может принести хоть какую-то пользу.
— Конкретного ответа на это у меня нет, — отвечает он, — я и сам мелкая сошка. Но что-то из того, что я передаю дальше по цепочке, может иметь для кого-то определенный интерес. Мне вряд ли когда-нибудь расскажут, разве что это повлияет непосредственно на меня. Но нам не дано знать, какая именно информация о том, кто, где и когда был, может оказаться значимой. Именно по этой причине мы объединяем в одно целое все имеющиеся в наличии ресурсы. А с вашим герцогом, который держит в тайне все, вплоть до данных иммиграционной службы…
Он умолкает на полуслове — в этот момент мать Мерседес подходит к их столику, пряча в карман передника блокнот, и целует дочь.
— Ты сегодня рано, — говорит Ларисса.
— Да. Мам, прости, но я пришла сказать, что вечером не смогу выйти на работу. Звонила Татьяна, она во вторник приезжает.
— А-а, — отвечает Ларисса, опускаясь на стул.
— Прости, — повторяет Мерседес.
Ларисса смиренно пожимает плечами.
— Ничего не поделаешь. Ты уже поела или тебе чего-нибудь принести?
— Хотелось бы, но мне сначала надо сбегать в цветочный магазин, а после подготовить дом к завтрашнему визиту уборщиков. Видела бы ты, в каком состоянии эти дамы на прошлой неделе оставили ванные комнаты. Все ванны в буро-коричневых пятнах. Как потеки масла.
— Фу, — говорит Ларисса.
— К тому же, естественно, она заказала на пятницу местных омаров. Поэтому мне еще надо найти Феликса, а это не…
— Не переживай, все нормально, — перебивает ее Ларисса: в голосе ее дочери пробиваются панические нотки. — Ты ведь готовишься к дню Святого, да? Пожалуйста, скажи, что да.
Ларисса до сих пор не может называть их Святого по имени, в определенном смысле возлагая на него вину за всю печаль, которую ей пришлось испытать в жизни.
«Какой усталый у нее вид, — думает Мерседес. — Шестьдесят семь в современном мире еще не старость, но работать ей с каждым годом становится все труднее, а ноги болят все больше и больше. Мне нужно разобраться с Татьяной. Она не может держать меня вечно. Мне сорок три года, мама ближе к ночи начинает хромать, а я большую часть ночей провожу одна в односпальной кровати».
Мерседес накрывает мамину руку своей. Чувствует шрамы, оставшиеся за жизнь, проведенную на кухне.
— Осталось уже недолго, — говорит она, как говорит вот уже двадцать лет, — клянусь, что к концу лета со всем этим будет покончено.
Ларисса хватает с плеча полотенце и слегка хлопает им дочь.
— Не сочиняй! В среду все равно чтобы была здесь. Что, даже сэндвич не съешь?
С этими словами она отводит взгляд и смотрит на четырех туристов (настолько обгоревших на солнце, что в них можно безошибочно признать немцев), которые в этот момент как раз ныряют под зонты. Машет им и медленно поднимается на ноги.
— Спасибо, но нет, — отвечает ей Мерседес.
— А вы? — кивает Ларисса Лоренсу.
— Благодарю вас. Мне нужно поесть на следующей остановке.
— Да? — спрашивает Ларисса, бросая лукавый взгляд. — И где же это?
— В «Медитерранео», — с невинным видом отвечает он.
— О, ну что ж, — угрюмо говорит Ларисса, — конечно, если выдается шанс поесть там…
Он реагирует так, будто это лишь простая конкуренция между ресторанами.
— Да ладно вам, Ларисса. Вы же знаете, что по возможности я всегда завтракаю, обедаю и ужинаю в «Ре». Но он отличный заказчик, и у него много…
— Даже не сомневаюсь, — рявкает она и с гордым видом уходит.
На лице Лоренса отражается смущение.
— Прости, — говорит он, — я, кажется, ляпнул что-то не то…
Скользнув взглядом мимо его плеча, Мерседес видит, что к причалу подходит корабль Феликса Марино, и тут же вскакивает на ноги, радуясь поводу избежать разговора на эту тему. Удивительно, что Лоренс так мало знает историю их семьи. Что мама так и не простила отца, когда он бросил «Ре», променяв его на гламурное заведение на горе. «Хотя чего удивляться, — думает она. — Мы не друзья. Да, мы знакомы уже много лет, но, как ни крути, я всего лишь контакт, как и другие. К тому же это красноречивое свидетельство того, как часто обо мне говорит Серджио. Мы только призраки друг для друга».
— Не заморачивайся, — говорит она, — мама забудет об этом. Так или иначе, я должна бежать — Феликс вернулся. Мне лучше спуститься к нему и заказать омаров, пока он куда-нибудь не исчез.
— Не забудь сказать и ему, что вечером тебя дома не будет! — кричит ей Ларисса, стоя у столика и протягивая новым гостям меню на английском языке. —
—
— Терпение у этого парня как у святого.
— Скажешь тоже.
Вдоль мощеной дороги из города в замок тянется запыленный черный креп. Два километра ткани в три метра шириной, через каждые пятьдесят метров собранные складками и подвешенные к деревянным столбам, указывают маршрут, по которому похоронная процессия герцога двинется в последний путь, дабы он присоединился к своим предкам в церковном склепе. Ало-золотисто-голубые флаги на крепостных стенах сменились атласными угольно-черными стягами из парашютного шелка, развевающимися на легком весеннем ветру.
Над самим городком Кастеллана царит зловещая тишина. Облачившись во все черное, понурив головы и тихо переговариваясь между собой, жители медленно и торжественно переходят от дома к дому, в знак приветствия обмениваясь скорбными поцелуями. На острове с населением меньше тысячи человек даже похороны — знаменательный день: хоть какое-то отдохновение от повседневной рутины, шанс надеть лучшую одежку, всем скопом попировать, да и просто побездельничать.
Однако похороны герцога — событие совсем другого масштаба.
Семья Делиа и семья Марино идут рука об руку от городка Кастеллана до замка выразить свое уважение: Ларисса, Паулина и девочки, которым жарко в наброшенных на голову колючих платках. Донателла без конца жалуется и ворчит.
— Не понимаю, — заявляет она своим звонким, как колокольчик, голоском, — почему все такие грустные. Он же здесь почти никогда не бывал.
Ларисса с Паулиной спешат ее осадить:
— Замолчи, Донателла! Ради бога, замолчи!
И оглядываются по сторонам — убедиться, что рядом нет чужих ушей. По дороге бредут разрозненные группки участников траурной процессии, и никогда не знаешь, кто может тебя услышать, даже в обычный день. Предполагается, что все арендаторы — то есть все население острова — обнажат головы перед своим почившим хозяином. Что с сегодняшнего дня до утра субботы через ворота замка пройдут все здешние обитатели без исключений. И двенадцать лет — возраст вполне достаточный для порицания.
— Он был наш
Мимо них громыхает запряженная лошадью телега, тоже украшенная крепом. Женщины сходят с дороги и ждут, когда она проедет мимо. Старые, немощные. И
Мерседес наблюдает за ними из-под опущенных ресниц. «Театр, — думает она. — Для них траур как театр».
— Ты только посмотри на них, — едва слышно произносит Донателла, — прямо как вороны на крыше.
Ларисса больно ее щиплет: перестань, Донателла, не привлекай их внимание.
Губы девятилетнего Феликса Марино расплываются в восхищенной улыбке, от которой Мерседес чувствует легкое раздражение. Любовь, которую все мальчишки питают к ее двенадцатилетней сестре, начинает ее потихоньку бесить.
Они идут дальше.
В летний день все эти платки, равно как и закрытые платья до лодыжек с длинными рукавами, были бы невыносимы. Ей до сих пор не удается представить, как бабушка в ее возрасте могла ходить в таком наряде постоянно. Но в это великолепное весеннее утро с полевыми цветами, пробивающимися из земли вдоль обочин, и жаворонками, кружащими высоко в небе над недавно засеянными кукурузными полями, одежда досаждает лишь самую малость. Мерседес понимает, что ей положено грустить, но ее сердце переполняет тихая радость. После замка они сразу отправятся к западным скалам. Ларисса собрала корзину для пикника с мясом молодого барашка,
— А где тогда новый герцог, а? — спрашивает Донателла. — Если мы все так скорбим, то почему здесь нет его?
Гектор Марино бросает взгляд на Серджио: твоя дочь выходит за рамки, заткни ей рот, пока нас кто-нибудь не услышал.
— Заткнись, Донателла, — говорит тот, — придержи язык, хотя бы раз в жизни.
— Он в Нью-Йорке, — отвечает Ларисса, — на другом конце света.
До их слуха доносится цокот конских копыт по мостовой, скрежет колес и скрип сбруи. Обернувшись посмотреть, они видят, как со стороны города сноровисто мчит
Это едут попрощаться друзья старого герцога. С яхт, пришвартованных в гавани и потеснивших рыболовецкие суда.
Существа с другой планеты.
Семья, идущая на сто метров позади них, уже сошла с дороги в канаву и опустила глаза. Серджио и Гектор срывают с голов шляпы и прижимают их к животу. Брыкающуюся Донателлу Ларисса хватает за руку и тащит за собой в канаву. Паулина положила ладонь Феликсу на шею: склони голову, мальчишка, знай свое место.
Мерседес не может удержаться от соблазна. Когда экипаж подъезжает ближе, она украдкой бросает на него взгляд сквозь челку.
Пять лиц, белых как снег, старых, как сам замок, и высокомерных, как завоеватели-корсары, смотрят только друг на друга. Для их утомленных взоров этот прекрасный остров с его зеленью и золотом, с алыми маками, лазурным небом и горами, за вершины которых цепляются облака, не представляет никакого интереса.
«Вампиры», — думает она и ежится, несмотря на теплое солнце. Живут так долго, что им в принципе ничего не может быть внове.
Мерседес торопливо опускает глаза.
Когда очередь медленно движется вперед, Ларисса постоянно тычет ей пальцем в спину. Еще пара шагов, и станет видно лицо герцога. Пока же их взорам открыт только огромный дубовый гроб, выстроганный из трех деревьев, специально посаженных для этой цели давно забытыми поколениями. «Как они были уверены, — думает она, — что их род будет жить тысячу лет. А наследников у нового герцога нет. Даже представить невозможно, что еще при ее жизни все может закончиться».
От скуки Мерседес поднимает глаза на портреты маслом. На них суровые мужчины, черты которых с годами слегка менялись. Откуда они все родом? С орлиными носами и красивые той красотой, какую редко встретишь у их арендаторов. Высокие скулы, ясные карие глаза, благородные римские носы. Как странно… Словно Ла Кастеллана ни для кого из них не была родиной.
Теперь ей в спину тычет Серджио, после чего она выныривает из мира грез и делает шаг вперед.
Когда в поле зрения Донателлы попадает безжизненное восковое старческое лицо, она начинает неловко переминаться с ноги на ногу. Ее влечет только жизнь, а смерть настолько выводит из равновесия, что ее, как правило, не водят смотреть на гробы. Но не сегодня. Отказ выразить последнюю дань уважения стал бы пощечиной наследнику, пусть даже его здесь и нет.
Девочка вдруг поворачивается, прячет лицо на материнской груди и бормочет:
— Хочу уйти, хочу уйти, хочу уйти.
Ларисса замирает на месте. Скандал. Она выставила их на посмешище. Привлекла внимание. Сколько они ее ни учили, сколько ни потратили сил, теперь на них все равно все смотрят.
— Не дури, Донателла, — рычит отец.
— Пожалуйста. — У девочки срывается голос. Из глаз вот-вот брызнут слезы.
Ларисса хватает дочь за плечи и отталкивает.
— Прекрати. Прекрати, слышишь? Сейчас же!
— Я не могу!
Тихий неровный гул голосов вокруг начисто смолкает. Женщины хмурят брови. Всегда женщины. Ларисса и Серджио пристыженно опускают головы. Мерседес слышит, как по всему помещению растекается шепот. Кто это? Кто-кто, дочь Делиа, конечно же. Это у которых ресторан? Они не могут контролировать собственного ребенка? Да как им не стыдно!
Серджио бьет дочь по щеке. Показательная пощечина, но от этого не менее искренняя. Видите, каков я? Глава семьи, держу своих женщин в узде, как и положено мужчине.
— Соберись! — рявкает он.
От испуга голос Донателлы прерывается икотой. Тянущаяся к двустворчатой двери вереница одобрительно вздыхает и шаркает ногами. Девочкам не положено позорить семью. Все об этом знают. Приятно видеть, как отец проявляет авторитет, хотя и с опозданием.
Донателла прижимает руку к лицу. Смиренно идет вперед, как ей и положено.
Дверь зала для приемов открывается, в нее выходит охранник замка и преграждает им путь. На миг до слуха Мерседес доносится гул подвыпивших голосов, но тут же смолкает, когда створки закрываются.
«Значит, у них там пирушка, — думает она, — а мы здесь и без герцога».
Из пьяного гула выплывают три человека. Мужчина, огромный и грузный, в темно-сером костюме и с густой шевелюрой волос, таких же черных, как и его узкий галстук. Красивая меланхоличная женщина с белокурыми шелковистыми волосами и, судя по виду, разбитым сердцем. И девочка, примерно ровесница Мерседес, крепко сбитая и неприметная, с густыми, как у отца, бровями, в белых носочках и такой короткой юбке, что ряды
Мерседес чувствует в душе укол какого-то странного восхищения. Подумать только! Быть настолько уверенной в себе, что правила не имеют значения! Мерседес видела их в гавани. Пассажиры яхты. Она у них точно такая же, как у всех остальных: большая, белая, с острым носом. Женщина постоянно стоит на палубе, трагичное лицо смотрит вниз, в руках стакан с чем-то янтарным и звенящими кубиками льда. Такая женщина есть на каждом корабле, как резная фигура, как те, что в старину крепили на нос парусников, только живая. Ну, или почти. Что у них за яхта? Они ведь все на одно лицо. Мерседес пытается вспомнить написанное на борту название. Какая-то принцесса. Как же там было? Принцесса…
— Татьяна! — звенит мужской голос. — Не торопись!
Девочка останавливается и поворачивается.
— Не отходи от нас далеко, — говорит он и протягивает руку.
Она все так же вприпрыжку возвращается и берет ее.
— Хорошая девочка. — В его голосе ласковое одобрение, будто он говорит не с человеком, а с лошадью.
Девочка широко улыбается ему. Меланхоличная дама бросает на них взгляд, и в ее чертах на миг проглядывает что-то очень неприятное. «Зависть? — гадает Мерседес. — Ненависть? Отвращение?» Она не знает. Уже в следующее мгновение лицо незнакомки принимает свой обычный вид, и на нем больше не отражается ничего, кроме печали.
«Она единственная, кому есть какое-то дело до герцога», — приходит Мерседес в голову мысль.
Остальные даже не думают печалиться.
— Кто это? — тихонько, почти не размыкая губ, спрашивает Донателла. Похоже, она уже забыла и о перенесенном унижении, и о страхе перед покойником.
— Откуда мне знать, — тоже шепотом отвечает ей Серджио.
Ларисса поджимает губы, затем шепчет:
— Это друг нового герцога. Из Лондона. У них общий бизнес.
Серджио окидывает ее скептическим взглядом и говорит:
— Ты же говорила, что молодой герцог в Нью-Йорке.
— Да какая разница! — цыкает она. — Лондон, Нью-Йорк, главное, что не здесь, правда?
— Но откуда тебе это известно? — спрашивает он.
— Я умею слушать, Серджио, — отвечает она, глядя перед собой, — просто я умею слушать.
Тост за герцога они поднимают бокалами с пепси-колой.
Половине жителей городка Кастеллана пришла в голову одна и та же мысль, и на Храмовой равнине, несмотря на печальный повод, теперь царит чуть ли не праздничная атмосфера. И хотя толпа соседей и друзей означает, что ей не удается выпить больше крохотного глоточка этого особенного напитка, прежде чем бутылку выхватывают из рук и передают дальше, Мерседес особо не возражает. Родители настолько увлеклись демонстрацией своего богатства, предлагая всем напиток, привезенный из самой Америки, что перестали обращать на нее внимание. А невнимательные родители, по ее мнению, лучшая версия родителей. И не только по ее мнению, а по мнению всех детей в принципе.
Плотно сжав коленки, она сидит под оливковыми деревьями, чахлыми на этих морских утесах, и вежливо улыбается, глядя, как мама с Паулиной в компании товарок, с которыми они и так общаются каждый день, снова погружаются в бесконечный поток новостей. Кто-то опять забеременел. Чьей-то дочери надо ехать на материк, оперировать заячью губу, это обойдется в тысячу долларов. А вы видели их ткань для штор? Павлиньи перья. Помните сына, уехавшего в Австралию? Это он прислал. Как мило, что на другом конце света он не забыл мамочку. А разве павлиньи перья не дурной знак? Да, но она говорит, что ей наплевать!
Все ахают. Только дурак искушает судьбу.
Мерседес клонит в сон — от всех этих женских пересудов с ней такое часто бывает. Скука взрослой жизни, ограниченность их мира. Мужчины собрались у подножия утеса. Появляется бутылка граппы — как всегда на похоронах. На свадьбах. В дни государственных и церковных праздников. После ужина. Когда приходят гости. Когда достигаются договоренности и разрешаются разногласия. Чтобы скрепить дружбу. Чтобы убить время. Вот как обстоят дела. И так было всегда.
Оглядевшись вокруг, Мерседес видит, что Донателла ушла — вместе с Феликсом и почти всеми остальными детьми. Вот черт, думает она, чуть было не упустила свой шанс. Потом, не торопясь, встает, стряхивает с голеней и бедер старые маслянистые листья и тихонько ускользает, пока взрослые увлечены беседой.
Никто не видит, как она уходит.
Когда-то храм был просто великолепен. На разбросанных вокруг камнях до сих пор можно увидеть следы элегантных мраморных фризов, в былые времена бежавших под карнизами. Нагие тела, бородатые сатиры, фрагменты сладострастных поз, при взгляде на которые бабушки до сих пор крестятся и просят пресвятую Марию их защитить. Мерседес ступает по растрескавшемуся, покоробленному полу, теплому под ее ногами. Воздух наполняет аромат раздавленных ромашек. Торчат балки обрушившейся крыши. Чтобы храм Гелиогабала не выдержал напора времени, понадобилось две тысячи лет, но совсем скоро от него останется лишь кучка щербатых камней, сломанными зубами вгрызающихся в воздух.
Время от времени сюда забредают туристы с фотоаппаратами, складными брезентовыми стульями и нелепыми наборами акварельных красок, а потом долго вздыхают по красоте одиночества, перед тем как вечером заказать в «Ре дель Пеше» жареную картошку. Делиа им улыбаются, снова и снова, и подают
Но у детей есть собственное мнение.
Мерседес торопливо шагает через руины. Мимоходом бросает взгляд на алтарь, вдруг на нем остались следы древней крови. За годы сквозь трещины в его фундаменте пробила себе дорогу пара олеандров, приподняв с одного края, и теперь он клонится набок среди их спутанных корней.
Она идет, прислушиваясь к отдаленному шепоту моря, простирающегося в сотне метров внизу. Голоса взрослых растворяются в легком ветерке.
Мерседес понимает, что на ней до сих пор траурный платок. Она срывает его с головы, сует в карман и ерошит пальцами кудряшки. Потом выходит на солнечный свет и радостно вздыхает, чувствуя, как их треплет бриз. Еще несколько метров, и она будет у цели — на краю утеса, круто уходящего вниз. Мерседес бросается туда, полная решимости собственными глазами увидеть Грот сирен, пока мама не поняла, чем занимается ее дочь.
Остальные ребята уже там. Подойдя к линии мнимого горизонта, она видит целую стайку ровесников, которые сгрудились у отверстия и неподвижно смотрят перед собой. Маленькая шайка Феликса Марино. И ее сестра Донателла, на три года старше ее и на полголовы выше остальных, но по-детски разинувшая рот, как и другие.
— Вы слышите их? — спрашивает Мерседес.
Феликс резко вскидывает глаза и прижимает к губам палец: тихо, они тебя услышат. «Они» — это родители. А еще «они» — это те, кто обитает в этой дыре в земле.
Мерседес замедляет шаг и оставшуюся часть пути проходит на цыпочках, чувствует, как от возбуждения по спине пробегает холодок. Всю свою жизнь они слушали легенды о сиренах — заблудших душах нечестивых девушек, сброшенных во мрак и преображенных океаном. Местные
Донателла смотрит на Мерседес, которая в этот момент подходит к ним, и ухмыляется. Ее лицо сияет. «Она и сама может быть русалкой», — думает Мерседес. Представляет девушек внизу: серебристая чешуя, обнаженная грудь, руки простерты к синему небу над головой — какой безнравственный образ.
Она протискивается сквозь толпу детей и тоже заглядывает во мрак. Воронка морской расщелины совсем небольшая — не более пары метров в диаметре, — поэтому ее взору доступен лишь небольшой участок стен, дальше утопающих во мраке. «Как же там темно», — думает девочка. Что они видели, когда падали? Каково это — когда твое искореженное тело лежит на раскрошенных камнях, омываемое волнами, а глаза смотрят на мучителей сверху?
Мерседес напрягает слух, пытаясь разобрать голоса, но слышит лишь дыхание ребят, шорох одежды, когда они ерзают и пытаются устроиться поудобнее, да стон волн в каменной пещере.
«А ведь их кости лежат там до сих пор, — думает она. — Девушки, может, и превратились в сирен, но спорю на что угодно, если спуститься в грот на веревке, там можно найти целую кучу вдребезги разбитых скелетов».
Она опять прислушивается. Ничего. Где-то вдали блеют овцы. В небе, настолько высоко, что его даже нельзя увидеть, поет жаворонок — в его песне столько чистой, ничем не запятнанной радости, что у Мерседес по коже идет дрожь. Но человеческих голосов не слышно — только Феликса, который дышит ртом, потому что вдали от воды у него закладывает нос. «Они же не могут и правда верить в то, что я выйду за него замуж, — думает она. — Невозможно. До конца своих дней слушать этот звук по ночам. И этот запах рыбы на его одежде, под ногтями. Нет. Парень, за которого я выйду, будет благоухать. И каждый день принимать душ, как мой отец».
Собравшись с мыслями, девочка все больше замечает какую-то странную пульсацию в воздухе. А поскольку она все еще смотрит в провал, на миг ей кажется, что источник именно там. Но когда она глядит на спутников, чтобы подтвердить свою догадку, то видит, что все они повернулись в другую сторону, прикрыли руками глаза, будто отдавая по-военному честь, и пристально вглядываются в море.
Вдали появляется какая-то точка и быстро приближается к берегу. Этот звук они слышат впервые. Загадочный, динамичный, странно зловещий, с каждой секундой все ближе.
— Что это? — спрашивает Эрик.
— Это что, конец света? — ноет Мария.
— Какие же вы дураки! — рявкает Феликс, а Донателла хохочет.
Они щурятся, пытаясь определить источник звука. Пульсация сменяется стрекотом. С северо-запада к ним несется сверкающая серебристо-белая штука, пролетая над рыбацкими шхунами и четырьмя белыми яхтами, бросившими якорь у пристани. Летающий жук. А подлетев ближе, превращается в стрекозу, с такой скоростью машущую крыльями, что те превращаются в размытое пятно.
— Что это? — спрашивает Феликс, всем своим видом пытаясь показать, что ему скучно, хотя визгливый голос выдает его с головой. — Аэроплан?
— Нет, — отвечает Мария, — аэропланы выглядят вот так.
С этими словами она вытягивает руки в стороны. На склоне горы над замком еще с войны лежат брошенные обломки немецкого самолета — излюбленное место игр поколений кастелланских детей.
— Я знаю, что это такое, — уверенно заявляет Мерседес, вспомнив фотографию, увиденную в какой-то книге. — Это вертолет.
Все в изумлении смотрят на нее.
—
Они даже автомобиль никогда не видели.
— Ага! Смотри! Видишь?
С расстояния в сто метров пропеллер уже отчетливо различим. Они видят пилота в темных очках и тени пассажиров. Вертолет сверкает белизной, по бокам от носа до хвоста тянутся золотистые и лазурные полосы, на дверце — лазурный щит с золотой короной и силуэтом их замка.
Феликс хмурится.
— Это же наш флаг! — Поскольку воздух теперь наполняется оглушительным ревом, ему приходится кричать. — Что за…
— Это герцог! — вопит Донателла. — Это
Вертолет проносится над их головами и летит дальше к замку, а они в изумлении смотрят друг на друга. Напрочь позабыв о сиренах, дети мчатся посмотреть, где приземлится эта большая птица.
Феликсу все это совершенно не нравится. Он бросает канат, который сворачивал, и ругается.
— Черт подери, Мерседес.
О нет. Только не начинай.
— Я серьезно. Она держит тебя за рабыню.
Она прикусывает губу.
— Извини, — говорит он и с обреченным видом опять берет в руки канат.
— Все нормально, — отвечает она.
Требования семейства Мид омрачали весь их брак. У него есть полное право время от времени возмущаться.
— Ты все равно должна ей сказать. Даже если она раскричится. Ты ничегошеньки ей не должна.
— Будем надеяться.
Контракт. Тот чертов контракт. Проценты на проценты: груз на всю жизнь.
— Поговори с ней. Я больше не могу так жить.
Она холодно смотрит на него.
— Это угроза?
— Нет. Но это дерьмовая жизнь, Мерседес.
— Я знаю, — отвечает она. — Мне жаль.
Извини, мне жаль. Она постоянно просит прощения. Будто вся ее жизнь превратилась в одно сплошное извинение.
— Есть куча других работ, где людям приходится жить в доме работодателя, — продолжает она, — сам знаешь.
— Знаю, — отвечает он. — И все равно думаю, что это отстой. Я просто хочу, чтобы ты вернулась домой.
— Я тоже хочу, — соглашается Мерседес.
С каждым днем она все больше тоскует по их маленькой спальне. Тоскует по совместным подъемам затемно, утренним делам — сварить кофе, а потом пить его в саду, глядя, как горизонт окрашивается солнечным светом.
«Я скучаю по многому, — думает она. — По всему. Мне хотелось бы иметь детей. Я скучаю… просто по возможности болтать целый день или, наоборот, молчать. По возможности интересоваться его мнением, не назначая предварительных встреч. Хочу делиться мелкими новостями до того, как они сменятся чем-то новым и забудутся прежде, чем мы друг с другом увидимся. Заниматься любовью, когда заблагорассудится. Держаться за руки. Не запирать дверь, когда принимаешь душ. Работать бок о бок и шутить, помогая друг другу преодолеть усталость. Я скучаю по мужу».
Он возвращается на лодку, берется за корзины и протягивает ей одну из них, наполненную поблескивающими на солнце сибасами.
— Держи. С минуты на минуту должен подъехать папа, к этому времени у нас все должно быть готово.
Она берет корзину, ставит на пристань и поворачивается за следующей.
— В общем, ей нужны омары.
— Кто бы сомневался, — отвечает он. — К какому сроку?
— К пятнице.
— Угу.
— Может, отправимся в четверг утром? Вместе?
— Да? Отлично. То есть в среду вечером ты будешь?
Она кивает и берет широкую плоскую корзину с камбалой и палтусом. В этом году дела у рыбаков идут хорошо: рестораны на холме платят им по высшему разряду после того, как на острове развили бурную деятельность активисты движения за использование местных ресурсов. Пассажиры яхт демонстрируют озабоченность экологическими проблемами, хотя сами бороздят просторы мирового океана в дизельных дворцах со скоростью пятьдесят узлов в час, а эта публика, стоит ей чего-то пожелать, обязательно своего добьется.
— Мне пора, любимый, — говорит она, — надо съездить в цветочный магазин и выпросить у флориста розы.
Феликс на миг застывает, упершись руками в бока, и говорит:
— Ты же себя побережешь, правда?
— Как всегда, — с улыбкой отвечает Мерседес.
Он подходит к борту судна и целует ее в губы. На публике, у всех на виду. Даже двадцать лет спустя она по-прежнему испытывает от этого трепет.
Робин переводит взгляд с окна на свое временное пристанище, пока сеньора Эрнандес позвякивает в руке ключами.
— Мило, — говорит она, глядя на безвкусное полотно с изображением святого Иакова, убивающего мавров, при виде которого ее лондонские соседи наверняка побагровели бы от праведного возмущения.
В комнате жарко. Ей повезло, что в углу стоит старый расшатанный вентилятор.
Сеньора Эрнандес без особой радости кивает и опять позвякивает ключами.
—
Робин очень надеется, что другой постоялец, с которым ей теперь придется делить ванную, будет так же деликатен, как собирается быть она сама.
— Спасибо, — отвечает Робин, ставя на кровать сумку.
Сеньора Эрнандес не торопится уходить, будто носильщик в ожидании чаевых.
— Спасибо, — повторяет Робин и тут же переходит на местное наречие, чтобы посмотреть, не будет ли это эффективнее: —
— Вы здесь отдыхать? — спрашивает сеньора Эрнандес.
Сварливая старая калоша. Брови как у Элеанор Брон[459], но без малейшего намека на юмор.
— Да… я… нет…
Но когда-то же надо начинать. Нужно начать задавать вопросы.
— Я ищу дочь, — произносит она.
Брови сдвинулись. Местным нравится хмуриться.
— «Ищу»?
Робин открывает сумку, вытаскивает флаер. Имя Джеммы, последняя ее фотография (ее прекрасная кудрявая дочь хохочет, дразня их придурочного спаниеля теннисным мячом), номер телефона Робин, включая международный телефонный код Великобритании, и ее электронный адрес. «ПРОПАЛА БЕЗ ВЕСТИ», — гласит надпись наверху.
Она протягивает флаер пожилой даме, которая берет его за самый уголок, будто он измазан собачьим дерьмом.
— Джемма… — произносит хозяйка дома. — Хэнсон… Сколько ей?
— Семнадцать.
— У вас пропала дочь, всего семнадцать?
Робин робеет от осуждения в голосе женщины.
— Она ушла из дома в прошлом году.
Осуждение никуда не девается. Робин так и не смогла обзавестись броней от него. Каждый раз, когда ты рассказываешь кому-то, что у тебя сбежала из дому дочь, на тебя смотрят так, будто ты только что сознался в домашнем насилии. Ей хочется закричать: «Я ничего такого не сделала. Я
Собеседница немного смягчается.
— Сбежала сюда?
— Нет, — отвечает Робин, — не сразу. Я приступила к ее поискам, как только она сбежала. Но недавно обнаружила, что она отправилась сюда. Увидела… — Ну, вот как объяснить что такое использующее шифрование приложение, человеку, который выглядит так, словно толком еще не освоил телевизор? — Она оставляла сообщения. В интернете. Когда общалась с друзьями. Но они ничего мне не говорили, потому что… впрочем, вы и сами все понимаете, это ведь подростки. В конечном итоге одна ее подруга все же мне написала.
Женщина стоит безучастная, как скала. Для нее все это слишком сложно. Робин сдается. У нее есть скриншоты, если удастся отыскать хоть кого-то, кому их можно будет показать, но демонстрировать их этой даме нет ни малейшего смысла.
— Так или иначе, все ее друзья знали, где она. Они переписывались, но в какой-то момент она перестала выходить на связь…
По идее, Робин должна быть благодарна Наз, что та с ней связалась, но нет, ее разбирает злоба. Целых десять месяцев эти тупые малолетки все отрицали. Подростки и их идиотские фантазии. Думали, что сомкнули плотные ряды, чтобы не дать предкам помешать Джемме взойти на звездный олимп. Разнообразили унылую повседневность своего последнего года в средней школе ее гламурными россказнями и хихикали, прикрыв ладошками рты, в то время как Робин металась в ужасе, разыскивая дочь, плакала и не спала ночи напролет.
Сеньора Эрнандес еще раз смотрит на фото прекрасной дочери Робин с кремовой, чуть смугловатой кожей, спиральками кудряшек и ногами от ушей.
— Нет, — твердо заявляет она, — я такой не видеть. Вы ходить
Робин отвечает не сразу. Слово вроде знакомое, но вроде и нет.
— Нет, там я еще не была. Это будет моим следующим шагом. Вы не могли бы сказать мне, где она находится?
— Конечно. Идти назад гавань, там.
— Спасибо, — снова произносит Робин и в этот момент чувствует, что невероятно устала.
Оставшись одна, она садится на кровать с золотистой передней спинкой, вырезанной в виде огромного лебедя. Но на роскошной кровати всего лишь две крохотные подушки, белая хлопковая простыня со следами штопки, оранжевое вышитое «фитильками» покрывало да неумолимо твердый матрац.
«Ровно то, что я и заслужила», — думает она.
Робин дает себе несколько минут отдыха и идет в ванную помыться, почистить зубы и привести себя в порядок. Трубы не спрятаны за оштукатуренные стены, а открыты взору, но воду в раковину под зеркалом в золоченой раме изрыгает дельфин, опять же золоченый. Очевидно, здесь любят пускать пыль в глаза.
Задним умом все крепки. И когда она оглядывается назад, то очевидно, что все начало разваливаться в тот самый день, когда она купила на обеденные деньги лотерейный билет и выиграла пять тысяч фунтов.
Джемма Хэнсон стоит на тротуаре у супермаркета «Косткаттер» и не сводит с билета глаз. Проверяет снова и снова, но все равно видит перед собой в ряд три символа в виде скрещенных указательного и среднего пальцев и магическое число. Пять тысяч фунтов стерлингов.
Она возвращается обратно в магазин, ждет, когда на кассе станет поспокойнее и никого не будет рядом с холодильниками с пивом, после чего подходит к кассиру и протягивает ему билет. Она ожидает, что деньги ей выдадут наличными прямо на месте в пластиковом пакете или как-то еще. Но на его лице не отражается ничего кроме скуки.
— Выигрыши такого рода мы не выплачиваем, — говорит он. — Вам надо отправить билет по почте, и деньги зачислят на ваш банковский счет.
Ой.
— Но у меня нет банковского счета.
Он вскидывает брови.
— Банковский счет есть у всех.
Джемма в ответ лишь красноречиво разводит руками.
— Как же вы тогда оплачиваете счета?
Вот так вопрос. Счета? По субботам мама дает ей деньги на обеды и карманные расходы. Телефон ей оплачивает тоже мама, номер Джеммы записан на ее имя. Говорит, что так проще и дешевле, но Джемма-то знает, что это просто такая форма слежки.
Пока она размышляет, взгляд кассира становится напряженным.
— И сколько же вам лет? — спрашивает он.
— Об этом надо было спрашивать, когда вы мне его продавали, — отрезает Джемма и выбегает из магазина, потому как ей всего пятнадцать.
— А ты маму попроси, — говорит Харриет, — она сможет зачислить выигрыш на свой банковский счет.
— Не будь дурой, Хэтти, она меня убьет!
— Это еще почему?
Харриет донельзя наивна. Оно и понятно, ведь у нее с родителями полный порядок. А вот Наз понимает Джемму с полуслова. Наз уже не первый год ведет двойную жизнь, имея в запасе большую сумку одежды, в которую можно переодеться в туалете, чтобы никто над ней не смеялся.
— Для начала, — отвечает Джемма, — мне придется признаться в незаконной покупке лотерейного билета на обеденные деньги.
Харриет делает озабоченное лицо.
— Разве это незаконно?
Наз отрешенно закатывает глаза.
— Ну да. Участвовать можно только с шестнадцати. Потом начнется лекция в духе: «А что еще ты от меня скрываешь? Я же говорила тебе, что эти девочки — дурная компания. А что вы вытворяете, когда отправляетесь друг к дружке с ночевкой? Надо полагать, пьете и крутите шашни с мальчишками». Все в таком духе.
Харриет хихикает, потому что на самом деле это правда. Они прикрывают друг дружку с четырнадцати лет. Нет, миссис Хан, она в туалете и не может подойти к телефону. Думаю, решила сходить по-большому. Хорошо, когда она выйдет, я попрошу ее вам перезвонить. Да нет, судя по всему, у нее запор, ага. Да, проект продвигается просто супер, сделаем все в самом лучшем виде.
— Она, конечно же, взбесится, — говорит Харриет, — однако пять кусков — это пять кусков. Ради этого стоит потерпеть лекцию, разве нет?
— Ты просто не знаешь мою маму, — говорит Джемма.
— Да ладно тебе, — отвечает ей Харриет, — не такая она и ужасная. Что она, по-твоему, сделает?
— Позвонит моему отцу, — мрачно произносит Джемма.
— Все, — говорит Робин, — мне придется позвонить твоему отцу.
Из глаз Джеммы уже катятся слезы.
— Нет, мамочка, не надо! Какое он вообще имеет к этому отношение?
— Он твой отец, Джемма, — отвечает Робин, сопровождая эти слова своим фирменным жертвенным вздохом.
Тем самым, от которого Джемма вот уже долгие годы чувствует себя куском дерьма. «Взгляни на меня, — будто говорит он, — посмотри, как мне тяжело с тобой. Подумай, какой груз я на себе тащу. Не могу выбраться никуда поужинать, не могу даже на пару деньков слетать в Амстердам, чтобы отдохнуть, и все только потому, что без конца торчу с тобой. Вот бы у меня не было детей. Не было тебя». Все это — в одном вздохе.
— Я знаю, — горько произносит Робин, — ты не хочешь омрачать свои замечательные выходные. У папы ведь так здорово, правда?
«Каждый раз одно и то же. Каждый раз. Малейший проступок, и она тут же тычет мне в лицо их разводом». Как будто в этом виноваты не они сами, а Джемма.
— Я не просила вас расставаться, — отвечает она.
И это чистая правда. Хотя сказала она это, конечно же, зря. Ей никогда не удается выразить то, что нужно. «Но, мам, мне от этого больно. Когда ты говоришь, как тебе тяжело со мной, мои мысли заволакивает туманом, и тогда мне уже не найти правильных слов. В такие минуты я не могу думать ни о чем, кроме раскаленно-красной… штуковины… которая пожирает меня изнутри. Мне от этого больно!»
И, конечно, мама начинает кричать:
— Думаешь, я этого хотела? Боже правый, Джемма, если тебе сейчас так безумно себя жалко и ты хочешь кого-то обвинить, то почему бы тогда не начать с Кэролайн?
Это слово она произносит тем ядовитым тоном, каким ее одноклассники обсуждают непопулярных девчонок. Эта интонация в нос и ударение на первый слог придают имени ее мачехи привкус прокисшего молока. Осталось только изобразить пальцами в воздухе кавычки.
Робин уже накрутила себя. «Я хочу уйти, — думает Джемма, — знала ведь, что ей ничего нельзя говорить. Хочу, чтобы это прекратилось. Неужели так сложно сказать: „Ты была неправа, а теперь давай найдем решение?“ Хотя бы разок. Почему я всегда должна выступать в роли дьявола?»
— Ах да, я забыла, — продолжает мать, — Кэролайн ведь покупает тебе серебряные ожерелья и готовит цыплят в гранатовом соке по рецепту Оттоленги[460]. Она ведь само совершенство, не так ли? Не то что твоя скучная старая мать.
— Прекрати! — визжит Джемма. — Прекрати немедленно!
— Давай тогда посмотрим, что Кэролайн на это скажет. Как тебе такой вариант?
Джемма вихрем выбегает из комнаты и взлетает по лестнице в свою спальню. Потом с силой захлопывает дверь и подпирает креслом ручку. После чего ложится в постель и смотрит в потолок. Хочется плакать, но она не станет. В последнее время ей постоянно хочется реветь, сдирать с лица кожу и выть на луну. «Ну почему? — думает она. — Почему они произвели меня на свет, если не собирались любить?»
Патрик раздражен. Не из-за лотерейного билета как такового, а из-за доставленных ему неудобств.
«Было бы здорово, если бы слова „семейное собрание“ не означали бы исключительно, что „у Джеммы опять неприятности“. Интересно, они вообще замечают, что собираются под одной крышей, только когда у них появляется повод на меня наорать?»
— У меня сейчас очень важные переговоры! — восклицает отец. — Ты об этом подумала? Ты вообще хоть когда-то о ком-нибудь, кроме себя, думаешь?
— Господи, да я всего лишь купила лотерейный билет. И в тот момент вообще ни о чем особо не думала. Вас послушать, так я кого-то убила.
В прошлом году один парень из их школы и в самом деле совершил убийство. Пырнул ножом другого в идиотской драке у забегаловки на Йорк-роуд, и тот еще до прибытия скорой скончался от потери крови. После суда местные новостные каналы только и показывали, что плачущее семейство убийцы: маму, теток и сестер. На деле он хороший мальчик. И до этого ни разу не доставлял никаких проблем. Мы его любим.
Патрик грохочет кулаком по кухонному столу.
— Джемма! Это противозаконно! — кричит он. — Что тут непонятного?
Робин поджала губы и осуждающе молчит. В этот момент Джемма по-настоящему ее ненавидит. «Никогда в жизни больше тебе ничего не скажу. И никогда, до самой смерти, тебе не доверюсь. Один-единственный раз случилось хоть что-то хорошее, а ты все испортила. А теперь корчишь из себя бедняжку, которой нанесли страшную душевную рану. Да пошла ты. И его с собой прихвати».
— И что же ты ешь в обед, если тратишь деньги на лотерейные билеты?
— Не билеты, а билет.
— А, ну да, — отвечает Патрик, — так мы и поверили. Раньше ты ничего такого не делала и попалась в первый же раз. Конечно.
Я не попалась. Я сама вам сказала, а это совсем другое дело. Тем не менее урок усвоен.
Джемма сдается, перестает сдерживаться:
— Ну что же, приятно видеть, как вы согласны хоть в чем-то. Воодушевляет.
Патрик отодвигает стул, встает и грузно топает к окну.
— Не хами, — говорит ей Робин.
— Но это ведь правда, — отвечает Джемма, — если вы в чем-то и сходитесь, то только в том, что я засранка.
Она сама себя ненавидит, произнося эти слова.
Патрик проделывает ряд дыхательных упражнений, снимает очки, протирает их небольшой тряпочкой из кармана.
«Интересно, почему у салфеток для очков всегда зубчатые края?» — думает Джемма. Такое часто бывает — в ожидании катастрофы в голову лезут посторонние мысли, никак не связанные с происходящим, словно стараясь заполнить собой тишину. «А в постели он тоже в очках?» — всплывает следующий дурацкий вопрос. Ее тут же начинает тошнить — так противно представлять, что родители занимаются сексом. Отец точно занимается. Что до матери, то у нее с развода мужчин даже рядом не было. Непонятно, что хуже.
— Итак, — говорит Патрик, — вопрос в том, что нам теперь делать.
«Уверена, что вы мне сообщите», — думает Джемма.
— Меня так и подмывает отдать этот выигрыш на благотворительность, — произносит он.
— Но это мои деньги! — в ужасе протестует она.
— Не совсем, Джемма, — безжалостно заявляет он.
— Может, объяснишь почему?
— Патрик, по правде говоря, я не думаю, что… — начинает Робин, однако он поднимает руку с таким видом, будто говорит с подчиненными у себя в кабинете.
— Я прекрасно знаю, что эти деньги без остатка ты потратишь на туфли и айпады, — продолжает он.
«Да! — думает Джемма. — Господи, мне пятнадцать лет. И у всех моих знакомых тряпок втрое больше, чем у меня! А если им хочется капучино, они просто покупают его, а не копят! Надоело позориться и выдумывать предлоги, чтобы отказываться от совершенно нормальных штук!»
В ожидании приговора она нервно переплетает пальцы.
— Поступим иначе, — говорит Патрик, — я скажу вам, как мы поступим. Эти деньги я обналичу и положу на сберегательный счет, доступ к которому ты получишь, когда поступишь в университет.
Через три года. Целую вечность. В этом году ей еще только предстоит сдать экзамены на получение аттестата о среднем образовании. А если она вообще не пойдет в университет, что тогда?
— Но хоть что-то из этой суммы я могу получить?
На глаза наворачиваются слезы. Тут ничего не поделать. Джемма уже представила себя в том черном бархатном платье из «Зары», и ей тяжело просто взять и отказаться от него.
— Зачем?
И Джемма опять сдается, лишь прижимает руки к вискам, молчит и наконец говорит:
— Не важно.
— Ну и не дуйся. Радовалась бы, что мы вообще тебе их оставили. Многие родители так бы не поступили, уж поверь мне на слово.
С кончика ее носа на стол срывается крупная слеза. «Дело совсем не в деньгах, — думает она. — Просто я смертельно устала от того, что вы меня совсем не любите».
Джемма точно знает, что оба видели эту слезу, но родители молчат. Да, сейчас они на нее злятся, но им и обычно не приходит в голову ее обнять.
— Ты приходишь, только когда со мной проблемы, — говорит она.
Патрик несколько мгновений молчит, потом отвечает:
— Так не устраивай проблем.
— В таком случае я вообще не буду тебя видеть.
Ножки его стула скрипят по полу.
— Ну все, хватит, — говорит он, — жду тебя в пятницу.
Он не целует ее на прощание.
Полицейский участок и таможенный пост расположены в одном здании. Она трижды проходит мимо, прежде чем заметить его, потому что вывеску
Толкнув перед собой дверь, она входит в помещение бывшего склада с высоким потолком, где члены экипажей яхт в форме выстроились в очередь к стойке справа, а слева поигрывают своими дубинками трое загорелых мужчин в мундирах. Она идет налево, к стойке посетителей. Затем ждет, когда на нее обратят внимание.
Троица смотрит на нее как на инопланетянку. Раздражены ее появлением. Шепчутся между собой, окидывая ее взглядом. Наконец, один из них с ворчаньем встает со стула и выходит вперед.
— Что вам надо?
Сразу на английском, потому как ее гражданство представляется им вполне очевидным.
Грубиян.
Робин делает глубокий вдох, следя за тем, как держит себя.
— Помогите мне, пожалуйста, я ищу дочь.
Он вытягивает шею, оглядывает помещение и говорит:
— Дочерей здесь нет.
Он ухмыляется, явно довольный собой.
«Я недостаточно расстроена, — думает она, — он принимает мои английские манеры за спокойствие».
— Нет, я…
Он берет ручку и несколько раз ею щелкает.
— Простите меня, — продолжает она, — но мне действительно нужна ваша помощь. У меня пропала дочь. В интернете мне на глаза попались некоторые сведения, позволяющие предположить, что она здесь.
Он опять делано оглядывает помещение, по-прежнему не воспринимая ее всерьез.
Мужчины.
— Не прямо здесь. На острове Ла Кастеллана. Она сказала, что отправляется на Ла Кастеллану. Что-то насчет дня рождения. Вот я и приехала, чтобы ее найти.
Он смотрит на нее, не говоря ни слова.
— Мои поиски продолжаются уже почти год.
Ее глаза наполняются слезами. Он переспрашивает:
— День рождения?
— Да, она…
Он упирает локти в стол, улыбается и неожиданно тепло говорит:
— На этой неделе все жители Ла Кастелланы отмечать день рождения.
Робин силится подобрать слова. Как же мало она знает свою дочь и ту жизнь, которой та живет. Кто его знает — то, что она наплела Назрин и всем остальным, может оказаться вымыслом чистой воды. Джемма вполне может жить у какой-нибудь подруги или колоться в грязном подвале Ньюэма. Но кое-что из ее рассказов подтвердили поиски в гугле. Места, люди, даты.
— Не знаю, — отвечает она, — возможно, она дружит с кем-то, кто, в свою очередь, дружит с герцогом.
Собеседник мрачнеет еще больше.
— Сколько ей лет?
— Семнадцать. Недавно исполнилось семнадцать.
В ответ на эти слова у него чуть подрагивает бровь, но суть этой его реакции она определить не может. После чего он задает ей тот же вопрос, что и до этого сеньора Эрнандес:
— У вас пропала дочь и ей всего семнадцать?
Робин хочется выть.
— Помогите мне, пожалуйста, — произносит она, — прошу вас. Она всего лишь ребенок.
— А от меня-то что вы хотите?
— Я… может… у пассажиров парома должны проверять паспорта, так? Вы не могли бы посмотреть, может, остались какие-то записи? Чтобы узнать, здесь ли она.
— Конфиденциально, — возражает он.
— Она лишь ребенок! — молит она.
Робин ждет, не вмешиваясь из страха, что что-то пойдет не так.
Когда ему отвечают, жандарм переходит на кастелланское наречие и быстро говорит.
— Ждите.
Она ждет почти три часа. Скамейка узкая, и Робин никак не может найти удобную позу без риска соскользнуть на пол. И очень скоро сожалеет, что не купила бутылку воды, но чувствует, что если хотя бы на пару минут покинет пост, то по возвращении вновь придется начинать сначала. В итоге она просто ждет в этом послеобеденном зное, положив на колени сумку, и смотрит, как минутная стрелка ползет по циферблату огромных часов, унесенных с какого-нибудь давно забытого парохода.
Когда часовая стрелка подбирается к трем, дверь опять открывается и в участок входит человек. Лысеющая голова покрыта капельками пота, живот свисает с ремня брюк. Костюм, правда, хороший, не из дешевых.
Даже со своей скамьи Робин улавливает запах алкоголя и сигар. Но стоит ему войти, как полицейский, которого она уже успела посчитать «своим», вскакивает на ноги. Он указывает на нее, и пришедший поворачивается, слегка покачиваясь, и смотрит на нее. Вразвалку подходит.
—
Она поднимает на него полные надежды глаза.
— Я Космо Альберт, начальник полиции острова Ла Кастеллана. Идемте со мной, пожалуйста.
Он ведет ее в комнату в глубине здания. В ней старый деревянный стол, пять стульев вокруг. На столе — бумажный пакет, нож, остатки салями, открытая банка маринованных огурцов. В помещении пахнет чем-то пикантным, чесночным и сыростью — из-за близости воды. Старый компьютер с большим монитором, а за ним еще одна картина, на этот раз со святым Иаковом, убивающим мавров.
Пока он убирает остатки колбасы, закрывает банку с огурцами и кладет обратно в холодильник, Робин говорит:
— Вижу, у вас здесь святой Иаков. Прямо как в комнате, которую мне удалось снять в
— Ну да, — отвечает он, спиной к ней, — он наш святой покровитель. Он здесь на каждом шагу. Он оберегает нас.
«За исключением тех, у кого есть деньги, — думает Робин. — Эти, похоже, завоевывают остров, не встречая на своем пути ни малейшего сопротивления». Но свое мнение она держит при себе.
Вернувшись за стол, он немного вторгается в ее личное пространство. Смотрит ей в лицо, широко улыбается и, чуть пыхтя, дышит табаком.
— Некоторые считают нашего герцога потомком святого Иакова, — продолжает начальник полиции, ухмыляясь полным комплектом неестественно-белых, жемчужных зубов. — Но я не уверен. Другие называют его наследником римского императора Гелиогабала, бывавшего в здешних краях. Думаю, это более вероятно. Что ни говорите, а Гелиогабал у нас отдыхал, а вы знаете, каковы были римляне. Императора нельзя было назвать святым. — Оценив собственную остроту, он хрюкает от удовольствия. — Садитесь, пожалуйста, сеньора.
Робин опускается на стул. Он указательными пальцами тычет в клавиатуру, а она ждет. Щелкнув пару раз мышкой, начальник полиции поворачивается обратно к ней.
— Стало быть, вы потеряли дочь, так?
— Нет-нет, не поте… — бросается протестовать она, но через мгновение покорно отвечает: — Да.
— Как это случилось?
— Она убежала… ушла из дома. В прошлом году. Мы поссорились, и она убежала…
— Поссорились?
— Да… я…
— И по какому же поводу?
Тебе-то какая разница?
— Обычное дело. Вы же знаете подростков. Ей не нравились мои правила, мне — ее поведение…
Она достает из сумочки флаер и кладет его на стол. Полицейский бросает на него бесстрастный взгляд и поднимает глаза.
— И почему вы думаете, что она здесь?
— Мне кое-что показала ее подруга. По интернету. Она переписывалась с друзьями через приложение под названием
— Приложение, — задумчиво произносит он, будто она дала ему ключ к разгадке какой-то тайны.
— Да. Они считали, что все это страшно весело и они вроде как защищают ее от меня, а я все это время не могла ее отыскать…
Он решает ее перебить и смотрит прямо в глаза. В его взгляде читается намек на презрение.
— А почему,
Выключив свет и уставившись в полной темноте в экран телефона, Робин лежит на кровати дочери и ждет. Но затянувшееся ожидание и долгий день на работе берут свое, и вскоре она засыпает. Долго поспать ей не удается — в глаза бьет верхний свет, а до слуха доносятся заплетающиеся ругательства дочери.
Она садится. Джемма стоит в дверном проеме спальни с размазанным макияжем и одетая как проститутка.
— Черт, — произносит дочь.
На часах три часа ночи. Платье Джеммы едва прикрывает ее промежность и выглядит так, будто местами приклеилось к коже. Так оно и есть, в некоторых местах ткань пропиталась потом и стала липкой. Кудрявые волосы дочь стянула в пучок на макушке, так что она похожа на ананас. На вид ей сейчас все сорок, а не шестнадцать. Кожа под слоем тональника бледная, с зеленоватым оттенком.
«Смешно… — думает Робин. — Ты выглядишь просто смешно».
В ушах у дочери бриллиантовые серьги, от нее по комнате плывет аромат Diorissimo[461]. «Боже мой, откуда у нее на все это деньги? — спрашивает себя Робин. — И где она все прячет? В стирке я не видела ничего похожего на это платье. Бриллианты? В ее-то возрасте? Может, это всего лишь бижутерия? Господи, сделай так, чтобы они оказались подарком ее тупого папаши, который он купил в приступе чувства вины. А у туфель, на которых она сейчас пошатывается, ярко-красная подошва, и любой дурак знает, сколько это стоит».
— Где тебя черти носили? — спрашивает она и слышит в своем вопросе голоса всех разгневанных матерей в истории человечества.
Джемма вдруг подносит ко рту ладонь с зелеными блестящими накладными ногтями и выбегает из комнаты. Робин сидит в окружении постеров k-pop[462] и канцелярии всех цветов радуги, слушает, как рвет ее девочку, и думает, где же та была.
Когда Джемма затихает, Робин встает, запахивает старый шерстяной халат и идет устроить ей взбучку. Девочка безжизненной кучей сидит на линолеуме пола в обнимку с унитазом. «Господи, как же она исхудала, — думает Робин. — Она скрывает это, надевая дома побольше одежды, но я все равно должна была заметить». Одна из туфель свалилась, и Робин, чтобы подтвердить подозрения, достаточно лишь заглянуть внутрь. У шестнадцатилетних девчонок не бывает лабутенов.
— Где ты была? — спрашивает она.
Чуть пошевелившись, Джемма поднимает глаза с вызывающим видом. Робин едва может разглядеть ее зрачки.
— Тебе-то какое дело?
— Не говори ерунды.
Вид дочери ей невыносим. Платье собралось на бедрах, и стали видны мерзкие черные нейлоновые стринги, врезавшиеся в ягодицы. «Надо полагать, я должна радоваться, что на ней вообще есть трусы», — думает Робин, чувствуя прилив тошноты.
Она идет в комнату Джеммы, чтобы взять ее халат — розовый, пушистый, в комплекте с такими же тапочками, похоже, ставший дочери великоватым с тех пор, как она подарила его на Рождество в прошлом году, — потом возвращается и швыряет его дочери. Девочка угрюмо берет халат, накидывает на себя, подтягивает коленки, приваливается спиной к ванне и, надувшись, мрачно смотрит на панельную обшивку стен. На ней была красная помада, остатки до сих пор заметны в уголках рта.
— Где ты была, Джемма, черт бы тебя побрал? — повторяет свой вопрос Робин. — Сейчас три часа ночи.
— Отвали, — отвечает дочь.
— Ну уж нет, не отвалю. И не говори со мной в таком тоне.
— Только не делай вид, что тебе вдруг не все равно.
Робин будто бьют кулаком под дых. Чувство вины. Эта воющая гарпия, которая караулит каждую мать и только и ждет, что ей откроют окошко. «Спорю на что угодно, что Патрик никогда ничего подобного не чувствует, — злобно думает она. — И не сидит без сна по ночам, мучаясь вопросом о том, где допустил ошибку». Это же не он покупает ей шмотки? Даже Патрик для этого не так глуп.
— Конечно, мне не все равно, — отвечает она, — я с ума схожу от страха.
— Ага, — презрительно фыркает Джемма, — я только что видела, как ты сходила с ума от страха на моей кровати. Аж храпела.
Первым делом Робин думает: «Боже, неужели я теперь храплю?» Но потом она берет себя в руки, предпринимает еще одну попытку вести себя как взрослый человек, хватает стаканчик для полоскания, наливает в него из крана воды и протягивает дочери.
— Пей.
Джемма берет его в руки, но не пьет, просто сидит на полу, словно обиженный гоблин.
«И не надо смотреть на меня с таким видом, будто я сама во всем виновата, моя дорогая. Мне, между прочим, в семь вставать, а потом колесить по пригородам, продавая дома, чтобы сохранить крышу у тебя над головой».
— Этому надо положить конец, — говорит Робин, — дальше так продолжаться не может.
Дочь вздыхает.
— Джемма, это просто… неправильно. Ты еще слишком маленькая. Понимаешь? Еще слишком рано шляться по ночным клубам. Ты должна взять себя в руки.
— Да кому какое дело?
— Мне, Джемма! — чуть ли не кричит в ответ Робин. — Я за тебя волнуюсь!
— Ты волнуешься, что скажут соседи, — говорит Джемма. — Тебе плевать, чего я хочу.
— Какая разница, чего ты хочешь. Ты несовершеннолетняя.
Джемма отмахивается. Потом, кривляясь, пародирует мать:
— И пока ты живешь в моем доме, будешь следовать моим правилам.
На Робин накатывает новая вспышка раздражения.
— Да! — рявкает она. — Так и есть! Хочешь спустить жизнь в унитаз, ради бога, но только не за мой счет. А если не образумишься, тогда…
— Что? Стану риелтором? — презрительно улыбается Джемма.
Ого. А вот это уже больно.
— Ну да, — говорит Робин, пытаясь сохранять в голосе достоинство. — Когда появляются дети, приходится идти на жертвы. Может быть, ты когда-нибудь это поймешь.
От жалости к себе на глаза Джеммы наворачиваются слезы.
— Значит, это я виновата, что ты старая неудачница, да?
— Помолчала бы, тупая малолетняя эгоистка! — огрызается Робин, не успев себя остановить.
Джемма отшатнулась, будто ей только что влепили пощечину. Робин так и подмывает схватить ее за плечи и трясти, пока у нее не застучат зубы. Посмотри на себя! Ты только посмотри на себя! Сама во всем виновата, а ведешь себя так, будто я твоего котенка утопила!
Надо дышать — один… два… три…
— Попей воды, — строго велит Робин, — и ложись в постель. Завтра поговорим.
Через три с половиной часа придется вставать. И до обеда предстоит показать клиентам целых три объекта. Джемму просто придется оставить в постели — с бутылкой воды и надеждой на лучшее. Что наверняка станет очередным пунктом в списке поступков Дерьмовой Матери.
В такие вот моменты Робин порой размышляет о том, какой была бы ее жизнь, если бы не совершенно обычное решение — выйти замуж и родить ребенка. Если бы она «последовала за мечтой», как пишут на постерах, ей точно не пришлось бы жить в дуплексе в получасе езды до ближайшего метро и таскать депрессивных миллениалов по крохотным студиям, где кровать стоит вплотную к кухонной плите.
Возмущение Джеммы, видимо, поутихло. Она выпивает стакан воды и совсем не сопротивляется, когда мать помогает ей подняться на ноги. Робин выводит ее из ванной, придерживая, так как у Джеммы подгибаются ноги и она опирается рукой о стену.
Но сложно удержаться от соблазна оставить за собой последнее слово.
— Одно точно, — говорит Робин, — с этой Наз ты больше общаться не будешь. Интересно, а ее родители вообще знают, чем она занимается?
Джемма стремительно поворачивается к ней и орет:
— Нет! Нет! Пошла ты! Нет!!!
— Завтра позвоню им, — говорит она, по-детски торжествуя в душе, хотя и не собирается ничего такого делать.
— Не смей, тварь! Не смей! Она моя подруга!
— Да что ты. — Робин нравится накручивать ситуацию, хотя она и знает, что это на руку лишь ее темной стороне. — Откуда тебе знать, что такое подруга. Ты их меняешь как перчатки.
Джемма влепляет ей пощечину.
На миг Робин застывает в немом изумлении. В голове звенит, сердце в груди отдается гулкими ударами.
— Да как ты посмела, — произносит она.
Джемма плюет ей в лицо.
Плотину прорывает, и Робин делает то, что ей так хотелось еще пять минут назад: хватает дочь за плечи, трясет и трясет, глядя, как ее дурацкая голова болтается из стороны в сторону. Вся ярость, вся тревога, вся злость вытекают из ее плеч в руки. А внутренний голос Робин визжит: «Вот тебе! Вот тебе! Вот каково это, мерзкая…»
Она останавливается. Так же резко, как начала. Щеки Джеммы исполосованы потеками туши, рот распахнут.
У Робин горит щека в том месте, где ее ударила дочь.
— Иди спать, — говорит она.
Джемма плачет, потирая ладонями плечи.
— Иди спать, — приказывает мать.
— Ненавижу тебя! — кричит Джемма.
Робин в упор смотрит на нее — не зная, разумеется, что это их последний разговор.
— Уж поверь, дорогуша, сейчас ты мне тоже не особо нравишься, — надменно отвечает она.
Женщины убирают второй этаж. Комнаты для гостей сияют чистотой: серебро, золото, мрамор и хрусталь блестят так, будто их только-только привезли с завода. Окна от пола до потолка, выходящие на море и бассейн, вымыли, насухо протерли и отполировали с такой тщательностью, что об их наличии теперь свидетельствует разве что кондиционированный воздух. Даже пятно от автозагара, и то исчезло без следа.
Во всем доме стоит восхитительный запах хлорки. Позже ей, конечно же, придется заглушить его ароматизатором от Jo Malone. Если Татьяна и ненавидит что-то больше грязной комнаты, так это свидетельства того, что в ней наводили порядок.
Несколько минут Мерседес удаляет с телефона фотографии, которые накануне переслала Лоренсу: паспорта, карты и чеки Банка Кастелланы. Женушки, тусовавшиеся тут на прошлой неделе, разбросали их по всему дому. Во многих отношениях богачи беспомощны как младенцы, особенно жены и дети: полагаются на других буквально во всем.
Она идет на кухню, где пересчитывают лангустинов и надраивают стойки, берет торт с апельсином и фисташками, идет в комнату охраны, чтобы отдать его Пауло. Мерседес всегда кажется, что ему там очень одиноко, и, хотя у него стальные мышцы, в кобуре под мышкой пистолет и он старше ее на пару лет, она помимо своей воли питает к нему материнские чувства. Как говорит он сам, для человека действия довольно странно оказаться в таком месте под занавес карьеры. Но после девяти лет в парашютно-десантных войсках две тысячи фунтов стерлингов в день с лихвой компенсируют скуку. В основном он с утра до ночи читает Платона, качается и загорает, а раз в полтора месяца отправляется домой в южный Лондон, чтобы потратить все заработанное на жену и дочерей. Для них он Пол, а не Пауло.
— Ух ты, — говорит Пауло при виде ее подарка, — ладно, сегодня в последний раз, а потом сделаю перерыв. С завтрашнего дня сажусь на безглютеновую диету.
Пауло отрезает большой кусок и ест, под футболкой от Армани перекатываются бугры мышц. С друзьями он само дружелюбие, но при этом одним движением может сломать тебе шею.
— Все готово? — спрашивает он.
— Если бы, — вздыхает она. — Я пришла сообщить, что уборщицы уйдут через несколько минут.
— Понятно, — отвечает Пауло. — Только дай мне доесть. Когда сюда заявятся телохранители, здесь будет та еще суматоха. Последний шанс насладиться тишиной.
— Телохранители? У тебя есть список гостей?
Он на миг поднимает глаза от торта и удивленно говорит:
— Само собой.
— О господи, Пауло, дашь копию? А то мы как слепые котята.
— Конечно.
Он выводит на экран компьютера файл и нажимает CTRL-P. А когда принтер под столом выплевывает лист бумаги, выуживает его оттуда.
Мерседес с жадностью читает список.
— Жаль, что Нора ушла, — говорит Пауло, — с ней тебе было полегче.
Мерседес переворачивает страницу посмотреть, кто в четверг приедет с Мэтью, и бледнеет.
— Это кто, кинозвезда? — спрашивает она, тыча пальцем в очередное имя.
Пауло согласно кивает.
Джейсон Петтит. Она помнит его еще с 90-х годов.
— А почему без жены? Он же вроде женился?
Пауло фыркает.
— О господи, Мерседес. Я понимаю, что ты выросла на острове, но нельзя же быть настолько наивной.
Она пожимает плечами и заливается краской. Читает дальше. Останавливается.
— Принц?
Пауло отправляет в рот еще один кусок торта, жует и кивает.
—
— Ну да. Они должно быть в полном восторге. Наконец-то сорвали куш. Конечно, в идеале это был бы настоящий принц со своей страной, но все же. Это же ее мечта.
«Надо будет выяснить, как принимают принцев… — думает Мерседес, нервно сглатывая. — Вполне возможно, что по примеру старых герцогов он посчитает, что мы, завидев его, должны отворачиваться к стене».
— Если он водит знакомство с Мидами, значит, дела у него не очень, — говорит Пауло, — или ему что-то от них нужно.
— Действительно, что же, — отвечает Мерседес, но Пауло молчит. Как все они обычно замолкают, когда разговоры переходят незримую черту.
— А вот это… — продолжает он, показывая на некоего Брюса Фэншоу, — кинопродюсер. Насколько я понимаю, актеришка едет сюда ради него. Возможно, желает заполучить роль. Пригляди за ним. Лично я бы с ним девушку в одно такси не посадил. Лезет ко всем подряд и сильный, как горилла.
— Я и о принце слышала то же самое, — говорит Мерседес.
— По сравнению с продюсером принц просто душка.
— Поняла, — мрачно отвечает она.
Пауло переводит компьютер в режим ожидания. Потом отрезает еще один кусочек торта, смотрит на него и со вздохом кладет обратно.
— Ты чего? — спрашивает она.
— Да так, ничего… — отвечает он, берет пистолет и прячет его в кобуру.
Она никогда не привыкнет к оружию. К мысли о том, что оно может понадобиться.
Доев торт, Пауло поднимает на нее глаза.
— Строго между нами, договорились?
Мерседес согласно кивает.
— Не знаю, долго ли я буду еще всем этим заниматься, — продолжает он.
— Вот оно что… — отвечает она. — Сочувствую.
— Дело не в этом. Меня здесь любят. Она постоянно прибавляет мне жалованье.
Мерседес молчит. Пауло вздыхает.
— Просто… Не к этому я стремился… В смысле, в жизни.
— По крайней мере, тебе не приходилось подтирать им задницы, — говорит Мерседес.
Пауло ухмыляется.
— Я серьезно. Мне все труднее смотреть девочкам в глаза. Да, деньги любят все, но тем не менее. Думаю, это мой последний год в частной охране. Если честно, то у обычного наемника и то больше причин себя уважать.
— Да, — говорит Мерседес. Она прекрасно понимает, о чем он.
— Ты вообще когда-нибудь подумывала отсюда уйти? — спрашивает Пауло. — Ведь проводить вдали от дома столько времени не очень-то весело. Ди уже который месяц мне покоя не дает. А твой Феликс не возражает?
Может, рассказать ему? В сложившейся ситуации она испытывает чувство какого-то непонятного стыда. Ее держит в тисках контракт и долг, который и не думает уменьшаться.
— Да, бывает одиноко, — наконец произносит она.
Небольшая беленькая комнатка экономки порой кажется ей тюремной камерой. Но при мысли, что она расскажет Пауло, почему застряла здесь, Мерседес делается дурно.
Перед тем как лечь спать, надо переделать еще кучу дел, поэтому Мерседес идет в кладовку, скрытую незаметной дверью в конце лестничного коридора. Там она снимает со стен абстракционистские картины маслом с изображением тропических цветов, которые последний дизайнер интерьеров назвал воплощением совершенства. Эти картины висели тут весь последний месяц, но в жилье под сдачу ценности не оставляют, даже если твои арендаторы буквально спят на деньгах. Потом достает картины, изначально предназначенные для этого дома, и ставит их в ряд вдоль стены.
Первый из этих портретов она помнит с того самого момента, когда в 1986 году его выгрузили с парома. Ее до сих пор коробит несходство его с реальным человеком.
Мэтью Мид, которому здесь чуть за сорок, стоит, опираясь локтем о каминную полку и сунув руку в карман брюк. Пиджак щегольски распахнут. На нем твидовый костюм (в этот летний зной на него даже смотреть жарко) и коричневые броги, в которых отражаются отблески пылающего в камине огня.
Хотя картину написали всего лет за пять до их знакомства, мужчина на ней — существо из другой реальности. Тогда он сидел на палубе, а она все смотрела и смотрела на него, размышляя, понимает ли он, до какой степени ему польстил художник. В действительности у Мэтью Мида уже тогда лицо покрывали бородавки, брови были такие кустистые, что частично закрывали глаза, а безвольная рыхлая челюсть без всякого перехода сливалась с шеей. На картине же из-под выдающего недюжинный ум лба настороженно смотрят пронзительные голубые глаза, челюсть хорошо очерчена и массивна, а кожа гладкая, словно лайка. А на месте заплывшей жиром груди и обвисшего брюха — статная фигура человека, не вылезающего из-за гребного тренажера.
Мерседес уносит портрет в главный корпус, а когда вешает на стену, нечаянно задевает полотном сосок и вздрагивает, будто вживую коснулась изображенного на нем человека. Потом говорит себе: «Скоро он будет здесь. Ты должна взять себя в руки. Так что надевай свою фирменную верноподданническую улыбку и подпускай в голос побольше уважения. Феликс сколько угодно может думать, что ты вольна просто уволиться, но в действительности все далеко не так просто. Ты по-прежнему принадлежишь ему».
На следующем портрете изображена Татьяна — в стиле 1950-х годов, в черном атласном платье с плотно подогнанным корсетом и жемчугах, сидит на небольшой элегантной скамеечке, раскинув на ней юбку и чуть наклонившись вперед, дабы самую малость продемонстрировать ложбинку меж грудей. Жемчуг у нее повсюду: на декольте, запястьях и в ушах. Землистая от природы кожа отливает сиянием, которого в реальности Мерседес сроду не видела. Как и на портрете отца, данные ей от природы челюсть и бесформенный нос живописец заменил более аккуратными, точеными версиями. Но, в отличие от портрета ее родителя, врать художнику не пришлось, потому как к пятнадцати годам, когда они приехали на открытие «Медитерранео», нос Татьяны приобрел совсем другую форму. А когда она поступила в университет, челюсть у нее уже заострилась, и к ней прилагалась соответствующая короткая стрижка.
Мерседес приходит в голову, что в определенном смысле они обе наследницы. Деньги Мэтью, долги Серджио. И то и другое перешло следующему поколению.
Портрет Татьяны она вешает в противоположном конце комнаты, напротив отцовского, а сама возвращается за последней картиной, семейным портретом.
Семья уменьшилась. Сейчас единственная родственница Мэтью Мида — это Татьяна. С того момента, как ее прекрасная мать приготовила себе янтарного цвета коктейль со снотворным, чтобы умереть в собственной спальне на Беркли-сквер, прошло тридцать лет, и ее следов в доме уже не осталось. Ни фотографий, ни милых безделушек, ни случайных упоминаний. К тому времени, когда Мерседес впервые поднялась на борт их яхты, мать Татьяны уже практически исчезла. Поговорив с ее дочерью, даже не заподозришь, что она вообще когда-то существовала. Будто Татьяну сотворили, вырвав одно из глубоко запрятанных ребер ее отца.
Какими самоуверенными, какими довольными они выглядят. Их писали в этом самом саду: зеленая лужайка, белые статуи и ярко-синее Средиземное море. Король на золоченом троне поглаживает бокал вина с такой же золоченой каймой, щеголяет в непринужденном выходном наряде — розовая рубашка поло и шорты в клетку, — закинув одна на другую волосатые сверх всякой меры ноги в парусиновых туфлях. А его наследница в открытом сарафане, в своей обычной позе, знакомой Мерседес с детства, присела к нему на колени, ладони сложены. Глядя прямо на зрителя, оба улыбаются во весь рот. «Ты только посмотри на нас, — гласят их улыбки, — мы одно целое». Улыбка Татьяны при этом выражает и много чего еще. «Я папина дочка, — будто говорит она, — он создал меня. А все, что у него есть, в один прекрасный день станет моим».
Мерседес помнит те летние дни еще на первой их яхте. Татьяна тогда все кокетничала с отцом, без конца то присаживаясь к нему на колени, то вспархивая обратно, и строила глазки состоятельным старикам, которые поднимались к ним на борт выпить шампанского. «Я знала, — думает она. — Наверное, я всегда знала». Но богатство содержит в себе столько соблазнов, что за его лучистым сиянием можно не разглядеть даже самую жуткую реальность.
Этот портрет написали десять лет назад. Мэтью тогда было за шестьдесят. Татьяне — тридцать четыре.
Новый Капри. Такой же, но другой.
Сначала он строит вертолетную площадку. Затем дорогу. Твердую и с асфальтовым покрытием, которое впитывает жару, а потом выбрасывает ее обратно. Но это покрытие защищает подвеску роскошного лимузина. Потом приходит черед яхты, «Принцессы Татьяны», которая бросает якорь у пристани, потеснив рыболовецкие суда. На Рождество герцог приводит в церковь крупного мужчину и представляет его как архитектора Нового Капри, которым теперь станет их родной остров.
— Слушайте, а что такое Капри? — спрашивает Мерседес, когда они в сгущающихся сумерках идут домой.
Во многих окнах горит по свече в честь младенца Иисуса, а сквозь щели на улицу пробивается аромат пряностей и жареного мяса.
— Понятия не имею, — отвечает Ларисса. — Может, корабль?
— Это остров, — объясняет Донателла, — рядом с Италией.
— А почему бы нам не остаться старой доброй Кастелланой? — спрашивает Мерседес.
— Потому что на Капри ездят богачи, — отвечает ей Донателла, — раньше там были одни только козы да рыболовецкие лодки, а теперь полно дворцов.
— Да ты что? — говорит Серджио, тут же оживляясь. — Прямо-таки дворцов?
— Ну ладно, особняков, — отвечает Донателла, — роскошных особняков для богачей.
— Откуда ты все это знаешь? — спрашивает Ларисса.
Донателла пожимает плечами. В их школе есть библиотека, в которой полно книг и журналов, не нашедших применения в замке. Донателла прочла практически все, что там есть. Она заядлая читательница. И в придачу такая же мечтательница. Мерседес боится, как бы сестру в жизни не постигло разочарование.
Армия выписанных из Китая рабочих строит на голых скалах по обе стороны от города новые коммуникации, а заодно новые ответвления западной магистрали, ведущие к заброшенному карьеру, из которого когда-то брали камень для строительства как храма, так и замка. Вскоре у жителей острова появится установка по опреснению воды, работающая по принципу обратного осмоса. Дети, по два часа в день изучающие английский язык в надежде потом передать это умение своим родителям, не расслышав толком название новой технологии, говорят, что теперь вода в Кастеллану будет подаваться прямо из космоса.
Тем не менее Мерседес все равно встает в шесть утра, чтобы подготовить ресторан для завтрака, и только потом карабкается на гору в школу.
— А где они будут жить, эти твои богачи? — спрашивает Мерседес.
— Он построит дома. Большие-пребольшие. И еще одну пристань, чтобы у нее можно было бросить якорь даже зимой.
— Понятное дело, — произносит Серджио, — если они сюда понаедут, становиться на якорь в открытом море уже не получится.
В прошлом году во время шторма в заливе Рамла на скалы выбросило яхту размером с дом Мерседес. Хозяева яхты в это время гостили в замке. Чтобы спустить ее обратно на воду, из Монако вызвали команду специалистов, но для спасения судна все равно понадобилось объединить усилия почти всех мужчин острова и включить на всю мощность насос, выкачивавший воду, набравшуюся через огромную пробоину в корпусе.
— Но если у них будут яхты, то зачем им дома? — спрашивает Мерседес.
— Да господи! — восклицает Серджио. — У Марино же есть дом, правда? Или ты хочешь сказать, что им лучше жить на лодке?
Повсюду деловито расхаживают мужчины в костюмах и светоотражающих жилетах поверх, осматривают заведения и дома местных жителей, записывают что-то, раскатывают по новым дорогам с Мэтью Мидом на гольф-каре его тучного архитектора и взирают с высоты скал на крыши домов внизу.
Однажды паром приходит три дня подряд, и армия китайцев перетаскивает на берег пугающее количество тяжелого груза. Огромные работающие на бензине машины, которые нужно собрать после установки на берегу. Лес металлических рамок вздымается в воздух — важного вида портовый инспектор называет их кранами. Погрузчики, экскаваторы, сваебойные коперы… Он отбрасывает список в сторону, потому что и сам не знает названия остальных. И так понятно, что с их помощью будет построена новая гавань, в пять раз больше нынешней! А Мэтью Мид стоит на палубе и попыхивает сигарой, глядя на железные балки и мотки кабеля на пристани, слушая раздающиеся по всему острову взрывы динамита, ставшие еще одной привычной частью жизни.
— Может, у нас построят сухой док? — говорит Ларисса. — Тогда у многих могла бы появиться работа.
— Не смеши меня, — отвечает на это Серджио, — у него на уме совсем другое.
— Откуда мне знать! — огрызается она. — Им же надо будет где-то обслуживать свои дурацкие суда. Так почему бы не здесь?
— Ты что, совсем не слушала, что он говорил? У него полно амбиций. А та публика, которая будет сюда приезжать, наверняка не пожелает, чтобы ей досаждали краны и электросварка.
Даже в десятилетнем возрасте Мерседес понимает, что родители говорят друг с другом неправильно. И что мужчина не должен говорить с женой с тем презрением, которое слышится в голосе Серджио.
И снова: вроде бы все такое же, но вместе с тем другое. Родители забрали Донателлу из школы, чтобы она помогала им в ресторане. Они хотели поступить так и с Мерседес, но им помешал закон, в соответствии с которым до тринадцати лет она должна оставаться в школе. По ночам Донателла беззвучно плачет в подушку, ведь ей так нравилось учиться, а теперь ей пришлось столкнуться с суровыми реалиями жизни в Кастеллане.
Мальчишки заново учатся давно забытым профессиям штукатуров, маляров, отделочников и сантехников, ведь город ждет косметический ремонт, чтобы казалось, что он выглядел так всегда. Они осваивают специальности, которые позволят им как зарабатывать на острове, так и отправиться искать счастья где-то еще. Выбирать им самим. Те же самые занятия, древние как мир, ждут и девочек: драить полы, стирать, мотыжить и полоть, стоять у плиты и ухаживать за детьми, пока не поседеешь. С той лишь разницей, что теперь они будут убираться не у себя, а в чужих домах. И воспитывать чужих детей, питая к ним безответную любовь.
То же самое. Но другое.
Старая «Оберж де Кастиль», единственная на всем острове гостиница, так долго не знает отбою в постояльцах, что вскоре сможет позволить себе оборудовать туалеты. В гавани открываются две новые лавки и кафе, но это никак не влияет на благосостояние «Ре дель Пеше», а каждый дом, в котором есть хоть одна свободная комната, размещает туристов. На площади на деньги герцога открывается кабинет самого настоящего врача — для всеобщего пользования. В примыкающей к нему аптеке предлагается поистине райское изобилие товаров, на которые местные жители могут тратить свои новые доходы. Шампунь! Пластыри, которые приклеиваются к коже! Вставки в обувь для страдающих плоскостопием! И целая полка ярких красок, чтобы красить глаза, губы и даже ногти на ногах! Одноразовые гигиенические салфетки! Кто бы мог подумать, что в мире есть такая роскошь!
Как-то раз Мерседес видит, что Донателла стоит у столика, из-за которого совсем недавно встали посетители, сжимая что-то в ладошке и хмурясь.
— Что случилось? — спрашивает она и подходит ближе, чтобы посмотреть.
В руке сестры американский доллар. И даже не один, а два.
Никаких зарплат в ресторане, вполне естественно, нет, ведь на доходы от него существует вся их семья. Поэтому два американских доллара — это событие.
— Странно, — говорит Донателла, — такое случается уже в третий раз.
— Они просто их забыли?
— Да нет, — отвечает она, — когда они уходили, я хотела вернуть им доллары.
— А они что, не взяли?
— Нет! Это-то и странно. Лишь отмахнулись от меня и сказали: «Это тебе!»
— Типа подарка или чего-то такого?
Донателла согласно кивает.
— Иностранцы такие чудные.
— Это точно, — говорит Донателла, засовывает деньги в лифчик и добавляет: — Только папе ни слова. У меня есть уже пять долларов.
В свой выходной она отправляется в новую аптеку, покупает черную краску, которую надо мазать на ресницы специальным ершиком, и бутылку пепси-колы для сестры. Мерседес единолично ее выпивает в бабушкином саду, считая, что в жизни еще не пробовала ничего вкуснее.
Пока из моря вырастает порт, на скалах поднимается целый город. Огромный отель с фонтаном в вестибюле. Жилые дома с балконами — сначала один, два, три, затем пять, затем пятнадцать.
— Я должен поговорить с
— У нас уже есть ресторан, — возражает на это Ларисса, — и ты и там будешь готовить чужакам еду и убирать за ними дерьмо.
Но она видит, как его взгляд темнеет, и замолкает — его взбучек ей и без того хватит на всю оставшуюся жизнь.
На восточном утесе вырастает величественный дом с внушительным видом на все Средиземноморье. Стеклянные двери до потолков и собственная башня. По слухам, его выкрасят в желтый цвет. Такое даже представить невозможно! Желтый дом! Но вскоре Кастеллану запруживают подмастерья: они обдирают до голых камней фасады, шлифуют их, заново штукатурят и каждый из них красят в свой цвет — один в желтый, другой в бирюзовый, третий в розовый, оттенка лосося.
«Красиво, — говорит молодежь. — Наша столица окрасилась всеми цветами радуги!»
А Мерседес все растет, растет и Донателла, Ларисса становится все печальнее и злее. А после того как остров успевает трижды отметить День святого Иакова, начинают прибывать люди-с-яхт. И вместе с ними, в то лето, когда Мерседес двенадцать, девочка, которая изменит всю ее жизнь.
Дом их бабушки когда-то был римской гробницей. Хотя после смерти Гелиогабала его дворец утех сровняли с землей, а камни побросали в море, остальные особняки никто трогать не стал. Их превосходные фундаменты, мозаичные полы, подвальные помещения для печей (великолепные кладовки!), канализация, бани, сады во внутренних двориках и резервуары для дождевой воды — слишком хорошие, чтобы практичные люди крушили их в угоду историческим обидам, — легли в основу города Кастеллана.
А через пару сотен лет здешнее римское кладбище — небольшая вереница квадратных увенчанных куполами строений с прекрасным видом на море, выстроившихся вдоль скал, — утратило мистическую таинственность. Местные где-то прилепили к склепам по комнатке, где-то поставили перегородку, под шумок выбросили с утесов в воду бренные останки и устроили маленькие дома там, где когда-то покоились мертвецы. Этот крохотный квартал взирающих сверху на город лачуг был особенным и в другом отношении. Поскольку кладбище существовало задолго до того, как к власти пришли герцоги, это единственные здания на острове, которые находятся в частной собственности. На остальной территории в случае смерти арендатора имущество автоматом возвращается к герцогу, и покинутая семья обязана обратиться к нему с прошением переоформить аренду на кого-то из них. Чтобы обременить еще одно поколение долгом за дом, за который платили все предыдущие. Но дома на кладбище попросту переходят от хозяина к наследникам, и хотя в них нет ни водопровода, ни канализации и они не имеют никакой ценности (ценность появляется, когда у населения есть деньги) — на острове эти дома имеют очень высокий статус.
Свой дом мать Лариссы завещала внучкам, прекрасно видя, куда дует ветер с ее зятем.
Мерседес находит Донателлу на старой кухне — сестра плачет, привалившись к стене и поджав под себя ноги.
— Боже мой, Донита! — восклицает Мерседес, стремительно опускается на пол и обнимает ее. — Ох,
Когда она касается щекой лица сестры, та болезненно морщится. Синяк от отцовского кулака скоро будет виден, еще немного, и сначала заплывет, а потом почернеет глаз. Донателле уже пятнадцать, а каждому известно, что девушку этого возраста надо наказывать, дабы уберечь ее от ада. Так было, есть и будет.
Протянув руку, Мерседес кончиками пальцев касается ушибленного места. Донателла шипит.
— Больно?
Ей самой только двенадцать, поэтому отец, наказывая ее, обычно не поднимается выше ягодиц. Тут ему пока не нужно демонстрировать
— А ты как думала, конечно, больно, — рычит Донателла.
— Погоди, я сейчас, — говорит Мерседес, вскакивает на ноги, находит на привычном месте на полке над каменной раковиной тупой кухонный нож и выходит на солнечный свет.
У двери, пробив себе путь через побитую временем мозаичную плитку, растет большое старое алоэ. Девочка отрезает пару дюймов его побега, снимает кожистый покров с твердыми, как камень, колючками, обнажает кусок нежной сочной мякоти, возвращается в дом, протягивает его сестре.
— Держи.
Донателла берет его, прикладывает к щеке, опять морщится и прижимает сильнее.
— Бедная моя, — сочувственно произносит Мерседес. — За что он тебя так?
— Ни за что, — отвечает Донателла, и из ее глаз опять катятся слезы. — Ни за что!
— Ты наверняка что-то натворила, просто так не наказывают.
— Заткнись, — говорит Донателла, — подожди, придет и твой черед.
— Но, если бы ты делала, что велено, он бы не злился на тебя, — стоит на своем Мерседес. Убеждение, что бездумно передается из поколения в поколение.
— Даже если он несет чушь? — кривит губы Донателла.
Мерседес непроизвольно чуть дергает головой. Чушь? Конечно же, нет, он же их отец.
— Если бы он велел тебе сунуть руку в чан с кипятком, ты бы его послушалась?
— Да хватит тебе, он не стал бы ничего такого просить.
Донателла с отвращением качает головой.
— О господи. Ладно, забудь, проехали. Когда-нибудь сама все поймешь.
Как же ее расстраивает поведение Донателлы. У нее есть все, что только можно пожелать. Она находчива, умна, хорошеет день ото дня, а их семья по сравнению с огромным множеством других живет в достатке. Если бы она только была добродетельнее, вела себя скромнее и не дерзила в ответ…
— Ты правда думаешь, что этого довольно? Что достаточно быть послушной и тогда все будет в порядке?
С этими словами Донателла прикладывает алоэ под глазом ближе к носу. В дополнение к щеке у нее начинает распухать и переносица. Стоит ей вернуться в «Ре дель Пеше», чтобы подавать клиентам
Мерседес пожимает плечами.
— Ради спокойной жизни можно пожертвовать чем угодно, — произносит она любимое изречение их матери.
Донателла с силой бьет ее кулаком по ноге и кричит:
— А если мне не нужна спокойная жизнь! Неужели ты думаешь, что это все, что есть в жизни?
Мерседес потрясена до глубины души.
— Что ты хочешь сказать?
— Это! Все это… убожество! Все одно и то же, одно и то же. И так всю жизнь!
Мерседес вконец озадачена. Все так живут уже тысячу лет. Зачем что-то менять?
— А что еще то нужно?
— Да что угодно! — опять срывается на крик Донателла. — За пределами этого острова целый мир!
Потом шипит от боли и опять прикладывает алоэ.
Слова сестры повергли Мерседес в ужас. Большой мир таит в себе множество опасностей — так все говорят. Нет ни одной женщины, которая уехала бы из Ла Кастелланы, а затем вернулась обратно.
— Не говори так, Донита! — восклицает она.
Сестра отталкивает ее, встает, идет по выложенному известняком полу к старым воротам в виде арки и смотрит на море. У самого горизонта надрывается от натуги контейнеровоз, ржавый и черный, следующий мимо Алжира в свободную экономическую зону Мальты. Ближе к берегу на перекатывающихся волнах к заливу мчит белое суденышко размером с дом, но отсюда для нее совсем маленькое. На передней палубе несколько крохотных ярко окрашенных фигурок греются на солнышке, будто тюлени. Иногда Мерседес видит проходящие мимо суда размером с целый город, там люди лежат рядами, будто тела утопленников, вытащенные из воды после кораблекрушения. И всегда радуется, что они здесь не высаживаются, что у них слишком тесный порт, да и виды с достопримечательностями далеко не сногсшибательные. Ей кажется, что, если бы все они в одночасье сошли на берег, это было бы сродни нашествию саранчи.
— Я не могу так жить до конца своих дней, — говорит Донателла, — не буду. Если придется, то буду каждый день молиться о смерти.
Мерседес застывает от ужаса.
— Тише, святой Иаков услышит!
— Я тебя умоляю! — восклицает старшая сестра, вихрем врывается обратно в комнату, злобно смотрит на Мерседес. — Ты же не веришь в это все?!
— Во что?
— Что святой Иаков убивает грешников, как мавров. Ты серьезно? Он же умер тысячу лет назад!
— Но потом вернулся, чтобы принять участие в битве при Клавио…
Донателла в ответ только фыркает.
— А все эти девушки? Марсела Перес, Елена Эру, Кариза Дракулис…
Донателла закатывает глаза.
— Боже мой, Мерседес, какая же ты наивная.
— Почему это?
— Никакой святой Иаков их не убивал. Они просто уехали. Уехали, и все.
Зал для приемов забит народом. Гости высокие, как боги. У них вечеринка.
Мерседес бросается от одного бога к другому, дергает их за рукава и взывает к ним.
Слышится звон стекла и взрыв смеха. Кто-то перевернул стол, и пол теперь усыпан осколками. Когда она в ужасе подносит к лицу руки, боги закатываются от хохота. Они пьют пепси-колу из бокалов для шампанского, таких же тонких и высоких, как они сами.
Ее накрывает волна паники.
Мерседес плачет. Чувствует, как у нее содрогаются плечи, а по щекам текут слезы. Открывает рот, чтобы взвыть, но не может издать и звука.
Боги не обращают на нее никакого внимания.
Сквозь панику пробивается только одна мысль: я должна здесь убрать. Если их нельзя заставить уйти, то надо хотя бы навести порядок.
Гости становятся все выше и говорят все громче, и она не может заставить их уйти, но если она будет мести и мести, то, может, тогда к приходу Татьяны стекла больше не будет.
Лавируя между их ног, она направляется к кладовке за лестницей, где хранятся веники, тряпки и портреты. Если открыть дверь…
В дальнем конце коридора стоит ее сестра Донателла. Умершая тридцать лет назад. Мокрая до нитки. К синюшному лицу водорослями прилипли волосы. Она тянет вперед руки. «Помоги мне, Мерседес. Помоги».
Услышав ее зов, Мерседес вдруг понимает, что все это сон. «Ты умерла, моя дорогая. Тебя давно нет, а я пропала».
Донателла поднимает руку и показывает на безупречно белую стену позади нее. «Я здесь, Мерседес. Помоги мне. Я здесь».
Она рывком садится в своей узкой белой кровати. Сквозь шторы проникают первые рассветные лучи. Простыни насквозь мокрые, будто она только что вылезла из моря.
Мерседес закрывает руками лицо и заставляет себя сделать вдох.
Сразу после обеда над головой рокочет вертолет, а через три минуты звонят с вертолетной площадки, сообщая о прибытии гостей. Еще каких-то двадцать минут, и Татьяна будет здесь. Звонили заботливые соседи — ее нанимателям даже в голову не придет позвонить заранее. Порой ей кажется, что в их представлении прислуга в этом доме сродни роботам — стоят на зарядке, пока какой-нибудь датчик движения или кнопка не приведут их в действие.
Униформа Мерседес черного цвета. Старомодное платье-рубашка с белыми кантами и обтянутыми белой же материей пуговицами от воротника до колен. Не самая практичная одежда для физической работы. Оно задирается, когда ей приходится за чем-нибудь потянуться или нагнуться, поэтому ей приходится надевать под него черную комбинацию, в которой ужасно жарко. Но в семье Мидов любят униформы, а остальное не имеет значения.
Она оглядывает себя в большом гримерном зеркале, утыканном по периметру светодиодными лампочками, способными высветить любой изъян. После бессонной ночи под глазами залегли темные круги, хотя Татьяна в жизни не обратит на них внимания. Но из пучка, в который Мерседес стягивает волосы на работе, выбилось несколько прядок, а это Татьяна заметит сразу же. Порывшись в кармане, Мерседес находит пару запасных невидимок и возвращает пряди на место. После чего оглядывает лицо и руки, дабы убедиться, что на них нет ни пятнышка грязи, и идет в своих ортопедических туфлях вперед, чтобы провести смотр вверенных ей подразделений до того, как это сделает хозяйка.
Татьяна похудела. Для дочери Мэтью Мида это неустанная борьба. Перешагнув сначала двадцатилетний, а затем и тридцатилетний рубеж, она постоянно сидела на диете, состоявшей из приготовленной на пару рыбы, вареных яиц и амфетаминов, но каждый год срывалась, и тогда вновь в полный голос заявляла о себе ее тяга к печенюшкам «Поп-Тартс». Ее несчастный изголодавшийся организм за каких-то пару недель набирал восемь килограммов, после чего она отправлялась на месячный курс реабилитации. Когда в мире, где половина женщин выглядят миниатюрными куколками, на тебя насылают проклятие в виде телосложения грузчика с размером никак не меньше сорок восьмого, это может стать настоящей пыткой.
Мерседес нацепляет свою самую лучезарную улыбку и выходит вперед. К классу улыбающихся она принадлежит всю свою жизнь. И нередко завидует Феликсу, который может хмуриться на работе, сколько ему заблагорассудится.
«Кожа да кости», — думает Мерседес. Татьяна выглядит изможденной. Значит, у нее все получилось. Она все-таки нашла специалиста, сделавшего ей бандажирование желудка.
— Ого! — произносит Мерседес вслух. — Выглядишь просто фантастически!
Татьяне ее слова явно нравятся.
— Ты мне льстишь, — говорит она, разглаживая на бедрах узкую атласную прямую юбку и поворачивается обратно к машине.
От ее ягодиц ничего не осталось. Вместо них ей теперь придется ставить импланты.
Прислуга выстроилась в тени крыльца. Тоже с улыбками на лицах.
Из машины со стороны переднего пассажирского сиденья выходит Майк, личный телохранитель Татьяны, и хмуро оглядывает из-за стекол своих очков дорогу, будто ожидая, что из-под асфальта вот-вот вырастут призраки «Аль-Каиды». Пауло говорит, что у Майка слишком большое самомнение. Но Майка наняли в том числе и для того, чтобы он
Удовлетворившись осмотром, Майк поворачивается, смотрит на Пауло и кивает ему. Тот в знак приветствия отвечает аналогичным жестом. Водитель начинает вытаскивать из багажника вещи. И пока на подъездной дорожке растет куча Татьяниных чемоданов от Виттона, из мрака салона появляется худенькая ножка шести футов в длину в туфельке на дешевой платформе, а за ней такая же худенькая миниатюрная девушка в топе-бюстье и коротких облегающих джинсовых шортах.
Садовники бросаются за сумками. Багаж — их единственный шанс провести немного времени в прохладном, кондиционируемом помещении. А порой и получить на чай. Хотя сегодня явно не тот случай: нынешние гостьи почти что дети, а такие чаевых, как правило, не дают.
Из лимузина выходит другая девочка, худобой затмевающая первую, настолько белокурая и бледная, что ее вполне можно принять за альбиноску. «На вид лет двенадцать», — думает Мерседес, но тут же отгоняет от себя эту мысль.
И еще одна девочка в топе с открытыми плечами — миниатюрное создание из Восточной Азии с волосами до пояса и янтарными глазами. И последняя. Лет, пожалуй, семнадцати. Смуглая кожа с золотистым отливом, копна каштановых кудрей с отдельными выбеленными прядками, небольшой пухленький носик и полные красивые губы. На лице — выражение невинности, стоящее, пожалуй, целое состояние.
«Татьяна притащила с собой полную палитру», — думает Мерседес, снова и снова улыбаясь направо и налево. На любой вкус. Видимо, очень надеются ублажить того принца. Может, эти девочки и выглядят молоденькими, внутри они уже старухи.
Не улыбается один только Пауло. Ему за это не платят.
Наконец Татьяна поворачивается к прислуге и с сомнением ее оглядывает, будто совершенно не знает. Впрочем, если вдуматься, так оно и есть. Слуги приходят и уходят, неизменный атрибут у этого дома только один — Мерседес.
Один из садовников берет небольшой розовый рюкзак и закидывает его на плечо. Бледная девчонка с визгом бросается к нему.
— Ханна! — рявкает Татьяна, а когда девочка застывает на месте, продолжает прежним медовым голосом: — Не волнуйся, он здесь для этого. Ты сейчас не у себя в Магалуфе.
Другие девочки фыркают от смеха у нее за спиной.
— Ваши вещи разнесут по комнатам, — объясняет Мерседес.
Девочки не сводят с нее своих огромных глаз. «Интересно, где они их берут?» — думает Мерседес. Этот вопрос всегда не дает ей покоя. Не с улицы же их приводят, правда?
— А Мерси их распакует, — произносит Татьяна. — Правда, моя дорогая?
— Ну конечно, — вежливо отвечает Мерседес. — Может, принести вам что-нибудь попить? Или перекусить? Вас, наверное, замучила жажда.
— Думаю, нам всем неплохо бы искупаться, — говорит на это Татьяна. — Как вы на это смотрите, девочки?
— Я принесу все к бассейну, — говорит Урсула.
«Мы словно хорошо смазанный механизм, — думает Мерседес, — никому из них даже в голову не приходит, сколько нам вчера пришлось попотеть».
Потом под плеск воды и звонкий девичий смех, доносящиеся из сада, поднимается наверх. Багаж Татьяны навален у двери. Она затаскивает его внутрь, большой чемодан кладет на стойку, косметичку относит в ванную, а шкатулку с драгоценностями убирает в сейф.
Со стены над кроватью на нее глядит интимный портрет нагой Татьяны, который обычно живет в кладовке наверху. Выгнув спину и прижав к нижней губе палец, она следит за тобой глазами, куда бы ты ни пошла. При виде этой картины Мерседес всегда хотелось отвернуться. «Я же знала ее еще ребенком», — думает она. Но тут же ей в голову приходит следующая мысль: «Да была ли она когда-нибудь ребенком? На самом деле?» После чего она решает сначала разобраться с комнатами для девочек, пока все заняты своими делами.
Их поселили в глубине дома. По двое в спальне, окна выходят на дорогу и верхний этаж «Каса Амарилья», скрывающий за собой вид на горы.
«Эти маленькие девочки», — думает она. Все прекрасно знают, зачем их сюда привезли. И все мы будем молчать — потому что если не они, то это будут наши сестры и дочери. Герцоги всегда обеспечивали нашу безопасность, и жизнь на острове стала лучше, чем когда-либо. Кто станет раскачивать лодку, когда на кону все? Еще вчера эти девочки для нас просто не существовали. И перестанут существовать, как только исчезнут отсюда.
Оштукатуренные белым комнаты вроде спальни самой Мерседес. Узкие кровати, больше подходящие для женского монастыря, на каждой лежит сумка. Если эти девчонки и думали, будто их пригласили в гости, то при виде этих комнат они поймут, как заблуждались. Хотя они вряд ли будут проводить тут много времени. Только когда их отпустят.
У них милый детский багаж. Поскольку им велели не брать ничего, кроме ручной клади, они набили сумки так, что те чуть ли не лопаются. Мерседес их осторожно распаковывает. В одной комнате розовый рюкзак и твердый чемодан на колесиках с хромированной отделкой, которым владелица в момент покупки, должно быть, невероятно гордилась. В другой сумка из мягкой ткани с узором из тропических цветов и черный кожаный саквояж, в котором, когда она его открывает, обнаруживается великое множество карманов и полдюжины вакуумных пакетов, набитых настолько мятой одеждой, что Стефани, чтобы все это выгладить, придется работать сверхурочно.
Мерседес старается угадать, кому что принадлежит. Черный саквояж, вероятно, принадлежит девочке, первой вышедшей из машины, той, у которой такие длинные ноги. У нее такой вид, будто все это для нее уже не ново. Твердый чемодан на колесиках, видимо, принадлежит азиатке, а сумка с цветочным узором — кудряшке. Мерседес выкладывает на кровати вещи и какое-то время их разглядывает. Все короткое, облегающее, узкое, с вырезами. Явно не для девочек, которые хотят быть незамеченными. Четыре небольших ювелирных набора, совершенно одинаковых, будто их им подарили: скромные ожерелья из олова, кулоны на цепочках, браслеты с шармами и серьги. Изредка попадается драгоценный камень, такой крохотный, что его жизнь, по всей видимости, началась, когда его смахнули со стола на пол в мастерской у Тиффани.
Мерседес развешивает платья, складывает нижнее белье — миниатюрные откровенные изделия из атласа из кружев, скорее намек на одежду, чем полноценный предмет гардероба, — и раскладывает по разным ящичкам в верхней части комодов. Затем разворачивает ювелирные наборы и кладет их на виду, чтобы их сразу было видно и понятно, что ничего не пропало. Косметички уносит в отделанные мрамором ванные и выставляет на стеклянные полки каждый пузырек, каждый тюбик, каждую зубную щетку с торчащей во все стороны щетиной — будто безделушки в сувенирном магазине.
Потом находит во внешних боковых отделениях паспорта и засовывает их в большой карман своего форменного платья — единственная полезная деталь ее наряда. Собрав их все, идет в туалет, садится на унитаз, где ее не могут увидеть даже камеры видеонаблюдения Мидов, и фотографирует их для Лоренса.
Она полагала, что почетный консул — это какой-то дипломат, но увидела перед собой самого обычного пьяницу, который болтается в предобеденный час в вестибюле отеля «Гелиогабал» и объясняет просителям, чем именно он не может помочь. Чопорный человечек из другой эпохи по имени Бенедикт Герберт. Но при этом в хороших туфлях — аверняка сшиты в Лондоне на заказ.
— Да поймите вы наконец, — произносит он, — на этой неделе у всех полно дел. Во вторник
«К нам». Легко понять, кому он предан.
Герберт потягивает мартини. Запотевший бокал на ножке с одной оливкой на зубочистке. Он без конца крутит его на столешнице, игнорируя подставку и оставляя на деревянной поверхности влажные следы, которые потом кому-то придется вытирать. Делает вид, что с интересом ее слушает, но на самом деле обводит взглядом толпу, выискивая истории полюбопытнее.
— Это мне известно, — отвечает Робин, — поэтому я здесь.
Он тут же оживает:
— В самом деле?
На его лице отражается испуг. Ха! Он думает, что ошибся и что перед ним важная дама инкогнито. Наверняка жалеет, что до этого почти не прислушивался к ее словам.
— Моя дочь, — напоминает ему Робин. — Она сказала, что едет на вечеринку.
Свет в его глазах снова гаснет. Он осматривает ее с головы до ног, бросает взгляд на украшения, рассчитывает в уме их стоимость. Переводит ее обратно в низшую категорию.
— Это вряд ли.
Увидев какую-то проходящую мимо женщину, он приветственно приподнимает бокал, стучит пальцем по циферблату часов и закатывает глаза. Даже не пытается скрыть свои жесты. То обстоятельство, что консульский статус порой влечет за собой тяжелое бремя общения с британскими налогоплательщиками, для него, очевидно, просто лишняя головная боль.
— Да? И это все? Больше вам сказать нечего?
Он со вздохом кладет оливку в рот и начинает медленно ее жевать — не исключено, что это единственная твердая пища, которую он съест сегодня.
— Миссис…
— Хэнсон.
— Ах да, Хэнсон. О. Послушайте, а вы случайно…
В его глазах опять мелькает проблеск интереса.
— Нет, к тем Хэнсонам я не имею никакого отношения.
— Да? Ну что же, хорошо.
— Мы говорили о моей дочери.
— Да-да. Послушайте, миссис Хэнсон, мне очень неприятно разрушать ваши иллюзии, но так не бывает. Герцог много лет трудился, чтобы превратить этот крохотный уголок в место, куда смогут съезжаться знатные гости со всего света. И он бы не достиг этого, если бы приглашал к себе на вечеринки случайных подростков. Неужели вы думаете, что Берни Экклстоун раздает бесплатно билеты на Гран-при Монако, в кофейнях «Старбакс»? Я это к тому, что… где бы они вообще могли познакомиться?
— Вы тоже туда пойдете?
— На бал? — Он самодовольно надувается.
— Да.
— Разумеется.
Она смотрит на него, ожидая продолжения.
— Мы с герцогом вместе учились, — с гордостью заявляет он.
Скорее всего, в Итоне.
— Мило. Значит, вы с ним старые друзья?
— Да. Очень старые.
— Тогда… могли бы вы просто спросить его, есть ли моя дочь в списке гостей? Ведь есть же хоть маленькая вероятность, что ее позвали?
— Пригласили… — поправляет ее он. — По правде говоря, я не…
— Не забывайте, она британская гражданка.
— Боюсь, вы переоцениваете те возможности, которые дает мой статус, — произносит он.
— Мистер Герберт, я в отчаянии, — гнет свое она.
— Ничуть в этом не сомневаюсь, — надменно отвечает он.
Она стискивает зубы, так что хрустит челюсть, и говорит:
— Она просто ребенок.
— Это не совсем так. Впрочем, вы и сами это прекрасно понимаете.
— Да, но…
— Надо полагать, в английскую полицию вы обращались, так?
— Да, но…
— И что они вам сказали?
Он говорит нарочито тихо и спокойно. У нее на глаза наворачиваются слезы, но она сглатывает и смотрит на него, теряя последнюю надежду.
Герберт с довольным видом кивает.
— Как и положено, когда начальник местной полиции сообщил мне, что вы здесь околачиваетесь, я сделал несколько звонков.
Околачивается? Серьезно? Так это называется?
— И насколько я понял, строго говоря, ваша дочь не находится в розыске, так?
— Ей всего семнадцать лет, и ни я, ни ее отец не знаем, где она.
— Послушайте, полиция не может заставить семнадцатилетнюю девушку возвратиться домой, если сама девушка против. Это просто невозможно. Обычно они снова сбегают. Она явно жива, миссис Хэнсон, явно не имеет проблем с психикой, ее очевидно никто не похищал. Да, ваша дочь ушла из дома в возрасте… скажем так, далеком от идеала… но называть ее «пропавшей» нет никаких оснований. У нее попросту нет желания сообщать вам о своем местонахождении. И насколько я понимаю, все это время она общалась с друзьями.
— Я же так и сказала! Они, по сути, тоже не знают, где она. Она просто заходила в этот идиотский… веб-чат, или как там…
— Там теперь все и общаются, — с новым вздохом отвечает он. — Нам всем нужно смириться с той эпохой, в которой мы живем. Послушайте. Если бы у кого-то были… хотя бы малейшие подозрения, что вашу дочь удерживают против ее воли… если бы на нас вышел Интерпол… В случае необходимости герцог придерживается самых строгих правил сотрудничества с международными организациями. Но ведь ничего такого не было, не так ли?
— Я…
— Да или нет?
— От полиции в таком деле пользы никакой! — возмущенно восклицает она. — Возьмите хотя бы этих девочек из Ротерема. Полиция и пальцем не пошевелила![463]
Он общепринятым жестом подзывает официанта. Его голос источает снисходительность:
— Ох, миссис Хэнсон. Ваша история вряд ли тянет на громкий скандал с сексуальными преступлениями против несовершеннолетних.
Он опустошает бокал и смотрит на нее — скорее сочувственно, чем гневно.
Слезы так сдавили горло, что она едва может говорить. Слезы ярости. Никакой печали.
— Насколько я поняла, помогать вы мне не собираетесь?
У его ног на полу стоит броская сумка. Он поднимает ее.
— Миссис Хэнсон, вы правда считаете, что правительство обязано улаживать семейные раздоры? Мне, конечно, жаль, что вы рассорились с… — Он заглядывает в блокнот с отсыревшими страницами и продолжает: —…с Джеммой, но подобные дела не в моей компетенции, равно как и не в компетенции
— И что мне теперь делать?
— Ну… вы вольны остаться здесь и подождать, вдруг она объявится, — отвечает он, поднимаясь на ноги. Потом машет рукой нескольким новым гостям, которые только что вошли в вестибюль и в этот момент направляются к стойке «Сифуд гриль». — Это свободная страна. Конечно же, до тех пор, пока вы придерживаетесь установленных правил. Но позволю себе дать вам небольшой дружеский совет. Не досаждайте полиции, у которой сейчас дел выше крыши. И частных лиц тоже не донимайте. Прошел слух, что с момента вашего приезда вы бросаетесь… определенными намеками, и людям это не очень нравится.
С этими словами он сует сумку под мышку и неспешно направляется к выходу. Робин смотрит ему вслед, в ее голове бушует шторм из ярости и слез.
В этот момент подходит официант, убирает бокал и протирает стойку.
—
Она даже не поднимает на него глаз. Просто смотрит в спину удаляющемуся Бенедикту Герберту. Потом быстро прикидывает в уме, что коктейли здесь стоят по восемнадцать фунтов, а сегодня она и без того уже достаточно выставила себя дурой.
— Благодарю вас, но нет, — звучит ее ответ, — мне уже пора.
Шагая по вестибюлю, свои эмоции Робин держит в узде. Снующие вокруг лакеи окидывают ее взглядами, относят к категории неплатежеспособных и тут же отворачиваются. Когда она подходит к вращающейся двери, ее щеки полыхают ярким румянцем. В смятении она пытается толкнуть дверь, чтобы выйти, но по другую сторону ей противостоит тот самый виноторговец с парома. Лоренс, как там его. Надо сказать, что он выглядит в сорокаградусный зной невероятно свежим, в то время как от каждого дюйма ее кожи исходит жар.
Он замирает, поднимает руки, ухмыляется и отступает на шаг назад. Показывает пальцем на землю и рисует в воздухе круг против часовой стрелки.
Робин перестает толкать, разворачивается, толкает противоположную створку. Дверь поддается и движется плавно, как по маслу. Когда холодный воздух соприкасается с горячим, раздается едва слышный чмокающий звук.
— Прошу прощения, — говорит она, выйдя на улицу.
— Все в порядке, — отвечает Лоренс, — рано или поздно такое с каждым случается. Забежали чего-нибудь выпить?
— Вроде того, — говорит она, и из ее глаз ручьем льются слезы.
С лица Лоренса мгновенно слетает улыбка.
— О господи… — произносит он.
Робин становится стыдно. Это же надо — разреветься на пороге дурацкого отеля в присутствии какого-то постороннего англичанина, да еще и на глазах у проходящих мимо женщин: все в платьях подороже годового взноса Робин за ипотеку и отводят взгляд от такого зрелища.
— Простите, — бормочет она, размазывая по щекам слезы и стараясь закрыть ладонями лицо, — простите.
— Вам определенно надо выпить.
Она качает головой и говорит:
— Я в порядке.
— Непохоже, — возражает он. — Собирайтесь, и пойдемте.
— Только не здесь.
— Не здесь? Ладно.
Он переводит ее через дорогу и усаживает напротив отеля на скамейку у отвесной каменной стены. Услужливо помогает сесть, будто старушке с хозяйственной сумкой на колесиках, достает из кармана небольшой пакетик, вытаскивает из него салфетку и протягивает ей.
Она громко сморкается и опять говорит:
— Простите.
— Ну что, могу я угостить вас выпивкой?
— Нет, спасибо.
— Может, хотя бы воды?
— Не надо, я…
Но он уже направился к уличному торговцу, болтающемуся без дела в тени огромного красного зонта у массивного холодильника в стиле 50-х годов.
Робин шмыгает носом, опять сморкается и пытается собраться. Со скамейки, на которой она сидит, открывается живописный вид. Геометрически правильная пристань для яхт; канатная дорога, ползущая среди пальмовых деревьев по склону, как серебристая многоножка; и сине-черное Средиземное море, тянущееся до самого горизонта. Где бы сейчас ни находилась Джемма, Робин надеется, что дочь любуется таким же видом.
Лоренс возвращается с двумя бутылками воды «Эвиан», одну из них протягивает ей и садится.
— Ну что, вам лучше?
Она открывает бутылку, делает глоток, неожиданно понимает, что ее измучила жажда, и одним махом выпивает половину.
— Да, простите, — отвечает она. — Пообщалась тут с одним засранцем.
Лоренс смотрит на пассажиров, выходящих из кабинок фуникулера.
— Здесь таких много.
— Вы, вероятно, с ним сталкивались? — спрашивает Робин. — Некий Герберт?
— Это вы о Бенедикте?
Она кивает.
— Вот оно что, — отвечает он, — он и правда совершенный засранец.
Робин вдруг чувствует, что ее губы растягиваются в улыбке.
— Один бог знает, как ему удалось заполучить эту работенку, — продолжает Лоренс.
— Он учился вместе с герцогом, — говорит она.
— Хм-м… В самом деле? С учетом того, сколько здесь отмывается денег, мог бы уже возвыситься до ранга настоящего дипломата. Хотя он, судя по всему, даже портфель-дипломат открыть бы не смог…
— По крайней мере, мне он помочь не рвался, — произносит она.
— Могу я спросить вас…
— Да, конечно… У меня пропала дочь.
— Как, здесь? Но я с вами никого не…
— Нет-нет, — перебивает она, — еще в Англии. Она убежала из дома. Ну, точнее, ушла, и я уже почти год не могу ее найти.
— А здесь вы ищете, потому что…
— Из-за сообщения, которое она прислала друзьям, — объясняет Робин, — сказала, что едет сюда на вечеринку.
— Понятно, — отвечает Лоренс.
— Герберт, конечно же, так не считает.
— Мысли этого человека весьма ограничены его воинственным снобизмом. Вам известно, где она остановилась?
— Если бы знала, отправилась бы туда, не так ли?
— Ах да, простите. Глупость сказал.
— Как бы то ни было, наше государство мне вряд ли поможет, — горько заключает она.
— Сочувствую вам, — говорит он. — Есть фотография?
— Ох, конечно, — отвечает она, достает листовку и протягивает ему.
Лоренс стал первым, кто по-настоящему внимательно изучил листовку.
— Джемма Хэнсон, — произносит он, — сколько ей лет?
— Семнадцать, — отвечает она, и из ее глаз опять катятся слезы.
— Сочувствую вам, — повторяет он, — и, разумеется, буду смотреть в оба.
«Дура. Какая я все-таки дура. Надо же быть такой идиоткой. Так хочу быть любимой, что готова на что угодно.
Мы трахались прямо здесь, на этой самой кровати. Никогда не забуду. Стоит мне посмотреть на нее, сразу вспоминаю, как он сидел здесь и смотрел на себя в зеркало, а я встала перед ним на колени и расстегнула ему ширинку. А когда подняла глаза, увидела, что он ухмыляется, положив мне руку на голову. И предпочла не замечать этого, потому что… Какая же я идиотка».
Ее тошнит. Тошнит от собственной доверчивости и оттого, что каждый отказ кажется маленькой смертью. А парни… да они просто ее используют. Раз от раза. Стоит кому-то проявить к ней хотя бы толику интереса, она тут же тает. Люби меня. Люби. Пожалуйста, люби меня.
Она слышит, что мама вернулась домой. Слышит, как она ходит внизу, тихонько мурлыча себе что-то под нос. Идет на кухню, возвращается обратно в холл и закрывает за собой дверь. Через пару минут слышен спуск воды в туалете, и с лестницы доносится ее голос:
— Джем? Ты дома?
Джемма садится и вытирает рукавом школьного джемпера лицо. Мельком видит свое отражение в зеркале: кожа красная, жесткие всклокоченные волосы, горестный вид. «С какой стати ты должна ему нравиться? — думает она. — Ты ничтожество».
— Я у себя в комнате, — кричит она в ответ. Встает и набрасывает на зеркало шарф.
— Спускайся! — зовет ее Робин. — Я сегодня закрыла сделки сразу по двум домам, поэтому у меня для тебя есть подарок!
Ох, боже.
Она поспешно протирает лицо влажной салфеткой, наносит легкий тональный крем, глядя в ручное зеркальце, и тащится вниз.
Робин стоит у раковины, моет посуду после завтрака, и напевает.
— Наконец-то мне удалось избавить от объекта на Стернхолд-роуд, — говорит она, — всучила его семейной паре, которая хотела купить что-нибудь подешевле и отремонтировать. Если честно, я думала, он будет торчать в каталогах до тех пор, пока не провалится крыша. — Она поворачивается, улыбаясь, и вытирает руки кухонным полотенцем. — Сегодня у нас будет роскошный ужин: я купила вырезку. Эй, а что у тебя с лицом?
Ей Джемма расскажет о случившемся в самую последнюю очередь. Будто она что-то понимает. Это будет очередная лекция и унизительное предложение отвести к гинекологу.
— Ерунда, аллергия, — отвечает она, — я попробовала духи в супермаркете, оно и распухло. Все нормально. Мне уже лучше.
— Мы с тобой одинаковые, — со смехом говорит Робин. — Кожа как папиросная бумага. А вся эта дешевая дрянь — это просто ужас. Ладно, твои подарки на столе.
Она указывает на стол пальцем, хотя Джемма и сама знает, где у них стоит стол. Там два пакета, по виду весьма шикарные: плотная бумага и ручки из тесьмы.
— Один из них как раз в тему, — говорит Робин, все так же улыбаясь, довольная собой.
Потом берет первый пакет и протягивает дочери. В нем бутылочка духов Jo Malone: лайм, базилик и мандарин. По-настоящему дорогой подарок. На карманные деньги такие духи Джемме в жизни не купить.
— Думаю, лучше подождать, пока у тебя не сойдет отек? — спрашивает Робин, кивает на ее угрюмое лицо и смеется с бесчувственным дружелюбием.
Джемму передергивает. В мире ее мамы все трактуется через призму настроения, в котором она в данный момент пребывает. Поэтому она, конечно же, не замечает, как несчастна ее дочь.
— Спасибо, — говорит Джемма, кладет флакон обратно в пакет и ставит на стол.
Изображать энтузиазм ей сейчас не под силу. Тем не менее она все же выдавливает из себя: «Поскорее бы попробовать», — и Робин выглядит почти довольной.
— А второй открыть не хочешь? — ободряюще кивает она на второй пакет.
«Я хреново себя веду», — думает Джемма. Но в сердце у нее будто засел кусок свинца. Когда кто-то утратил твое доверие, вернуть его потом уже очень сложно, и после скандала с лотерейным билетом она не намерена открываться матери. Джемма не слепая, не идиотка. Она прекрасно понимает, что скандал был обусловлен не столько серьезностью ее проступка, сколько маминым желанием продемонстрировать папе Последствия Его Бегства. А также понимает, что папа продолжает упрекать ее только потому, что злится, что она поставила его в такое положение. Так или иначе, выводы Джемма сделала.
Она берет второй пакет — с логотипом бутика «Дьюк» на Йорк-сквер, где они были пару недель назад. У нее падает сердце. Ясно, что там. Две недели назад она все бы отдала за такой подарок.
Но сейчас уже все по-другому. Восхищенно разглядывая нефритовый шелк, расшитые блестками лямки и узкий пояс, Джемма думала, что скажет Натан, когда увидит ее в этом платье. Но теперь все пошло прахом. Все над ней смеются. Если она когда-нибудь еще отправится на вечеринку (что вряд ли) и наденет это платье, сочтут, что она переигрывает.
— Спасибо, — без всякого восторга говорит Джемма и тут же видит на лице матери обиду, которая, как обычно, тут же сменяется раздражением.
— Ты серьезно? — спрашивает Робин. — И это все?
У Джеммы больше нет сил.
— Две недели назад ты по нему просто умирала, — говорит Робин. — Я думала, ты хотя бы сделаешь вид, что тебе приятно.
— Оно классное, — все так же вяло отвечает Джемма.
Ну вот как тут объяснишь? Она и так уже чувствует себя дурой.
Робин выхватывает платье и сует его обратно в пакет.
— Господи, ну ты даешь, — говорит она, — ничем тебе не угодишь.
В груди Джеммы что-то закипает, ей хочется заорать или схватить нож и покромсать кожу, только чтобы увидеть, как выступит кровь, и тем самым сбросить давление. «Ты что, не видишь? Не видишь меня? Помоги мне, мама! Ради бога, помоги! Просто обними меня!»
Джемма хочет что-то сказать, но матери уже нет в комнате.
Что-то касается ее бедра, потом слегка задевает ладонь, а в следующее мгновение Мерседес уже лупит по воде руками и ногами, потому что кожа в тех местах горит адским огнем.
Медузы!
Мерседес отплывает назад, чувствует, как еще одна касается ее лодыжки, разворачивается и спешит к берегу. Но движется медленно, потому что ей совсем не хочется окунать лицо в воду.
—
Справа от нее к камням несется пловец в маске с дыхательной трубкой, усиленно работая ластами. Мерседес неуклюже по-собачьи загребает руками, сгорая от зависти. Вот пловец выходит из воды на берег. Это девочка. Короткие темные волосы и бирюзовый купальник в подсолнухах.
Ой-ой-ой! Как жжет! Медуз в эти края течениями заносит нечасто, однако она не раз слышала от рыбаков рассказы об их болезненных ожогах, хотя никогда и не понимала, каково это на самом деле.
Доплыв до старого накренившегося корабля, Мерседес ложится на волны и отдыхает, пока те не выносят ее к берегу, а колени и руки не касаются бетона, после чего бредет по мелководью, добирается до суши и осматривает раны — круглые, размером с кофейное блюдце. Кожа покрыта красными волдырями, готовыми вот-вот лопнуть.
—
В этот момент ей кажется, что не так уж и сильно она любит море.
В двадцати метрах от нее девочка снимает свою маску и стаскивает ласты. Потом задумчиво смотрит на нее, ероша короткие мокрые от воды волосы, босиком шагает по гальке и говорит:
— Не повезло.
Мерседес поднимает глаза. Уже три года им преподают в школе английский, так что смысл слов ей понятен.
— Сколько раз тебя ужалили? — спрашивает девочка, осматривая ожоги. — Считай, тебе повезло. Вон там их целая туча.
Красивой ее не назовешь. У нее неровная, тусклая, оливкового оттенка кожа и тяжелая, как у боксера, челюсть. Кустистые брови срослись на переносице, а нос напоминает две молодые картофелины, взгромоздившиеся одна на другую. «Я ее знаю, — думает Мерседес. — Это дочь сеньора Мида. Она была на похоронах. Прямо копия отца, бедняжка. Ей пригодится ее приданое».
Волдыри уже начинают сочиться, в ранах пульсирует боль. Несмотря на июльский зной, ее немного знобит, и кружится голова. Мерседес роняет лоб на колени и негнущимися руками упирается в землю.
— Вот черт, — говорит девочка, — с тобой все хорошо?
Она качает головой. Отвечать нет сил.
— Ладно, держись, сейчас.
К изумлению Мерседес, девочка стягивает трусы. По меркам Кастелланы она и так была почти что голая, но теперь, увидев пушок меж ее ног, Мерседес ахает от смущения и закрывает глаза руками.
Дочь Мида хватает ее за правую руку, укладывает на землю и прижимает ладонь к колену, чтобы покрасневшее запястье оказалось рядом с ожогом на бедре, после чего садится на корточки. Когда до Мерседес доходит, что сейчас будет, она пытается вскочить.
— Нет! Нет! Что ты делаешь?
Раздраженный вздох.
— Господи, я пытаюсь тебе помочь!
Потом поднимается, опять берет Мерседес за руку, наклоняется и смотрит ей прямо в лицо. У нее свежее дыхание, отдает мятой.
— Я просто…
Она тараторит так, что Мерседес не может уследить. Но общий смысл понятен.
—
Мерседес закрывает глаза и отворачивается. Она слишком обессилела, чтобы сопротивляться, а эта девочка, кажется, твердо вознамерилась помочиться на ее ожоги. «Будь что будет», — думает она, чувствуя на руке и бедре струю теплой жидкости. Потом девочка упирается ей рукой в плечо, чтобы не упасть, и смещается чуть ниже к лодыжке. «Хотя бы не пахнет, — думает Мерседес, — и еще какое-то время не будет. А потом можно будет все смыть… потом, когда…»
Жжение становится слабее. «Боже мой, — думает она, когда девочка опорожняет мочевой пузырь и перестает упираться в ее плечо рукой. — И правда сработало!»
Она открывает глаза и смотрит на ногу. Девочка уже снова надела купальник, а ожоги определенно утратили болезненный оттенок. Прикасаться к ним пока не хочется, но кроваво-алый цвет уже теряет свою агрессивность и постепенно сменяется сиреневым.
Она поднимает взгляд. Девочка улыбается. В этот момент она почти красива. Яркие голубые глаза, белые зубы. Если бы не эта челюсть.
— Полегчало? — спрашивает она.
Мерседес кивает, по-прежнему не в состоянии прийти в себя от изумления.
— Да. Спасибо тебе.
— Тебе повезло, что я не пописала в море, — заявляет девочка, — а ведь хотела. — И, не говоря больше ни слова, возвращается к своим вещам.
Мерседес не спускает с нее глаз, пока девочка собирает вещи и возвращается обратно. Они ровесницы, хотя, судя по кустику волос между ног, дочь Мида может быть чуть старше. Фигура еще по-детски пухлая, но тело выглядит сильным — не потому, что его обладательница упорно трудится, а благодаря деньгам. Такие фигуры бывают у женщин на яхтах. У всех таинственно плоские животы: кожа словно свободно скользит по упругим мышцам, будто они никак не связаны. И если у Мерседес целая куча ссадин и шрамов, особенно на ногах, то у этой девочки кожа сохранила младенческую гладкость. Бикини сидит на ней как влитой, будто сшит на заказ, а узор из подсолнухов на нем яркий и броский. Но вот лицо, боже упаси, как у гоблина.
Мерседес в доставшемся от Донателлы купальнике с плотной юбочкой до бедер и закрытым топиком чувствует себя жалкой и нищей. И почему-то беззащитной.
Девочка плюхается рядом и роется в полотняной пляжной сумке под цвет купальника.
— Вот они! — победоносно заявляет она, достает блистер с мелкими таблетками и бутылку воды и протягивает ей. — Держи.
Мерседес внимательно их разглядывает.
— Что это?
— Антигистаминные.
Мерседес качает головой, не понимая.
— У меня аллергия, — гордо заявляет девочка, — а когда понимает, что это слово Мерседес незнакомо, пробует еще раз: —
Потом принимается перебирать разные языки, а с ними и выражения лица. Оживленно по-испански, горделиво по-французски. Когда же ничего не срабатывает, потому что аллергии на Ла Кастеллане не существует, лишь пожимает плечами и говорит:
— Это поможет… чтобы не…
Она делает вид, что с силой чешет собственную руку, и скалит зубы, как блохастый пес.
Вспомнив, что только что разрешила этой девочке пописать себе на ногу, Мерседес берет таблетку. Какой от нее может быть вред, тем более от такой крохотной? Потом отпивает из бутылки. У богатых даже вода, и та вкусная. Со вкусом неба и гор.
— Любишь плавать? — спрашивает девочка и выливает прямо в рот струю воды, не касаясь губами горлышка.
Мерседес опять отводит глаза, смущенная собственными дурными манерами.
— Ага, люблю.
Как недостаточно сказано. Как это объяснить? «Когда я чувствую ласкающее прикосновение моря, то словно бы оказываюсь в объятиях тигра».
— Да, люблю, — повторяет она.
Девочка протягивает ей свою маску с трубкой и говорит:
— Попробуй как-нибудь. Так лучше. Все видно.
Видеть под водой. Это ж надо! Примерно такая же маска с трубкой есть на лодке у Феликсова отца. Мерседес давно мечтает выйти с ними в море, надеть такую маску и понять, каково это — парить над глубинами.
Но этого, конечно же, никогда не случится. Если юная девушка выйдет с мужчинами в море, то ее репутация будет безвозвратно погублена.
«Может, когда я стану постарше… — думает она. — А может, у меня когда-нибудь будет собственный катер». И тут же печально качает головой.
Чужая девочка протягивает ей маску с трубкой и говорит:
— Держи.
Мерседес нерешительно застывает. Этот кусок стекла с резиной стоит больше денег, чем прошло через ее руки за всю жизнь. Поэтому она помимо своей воли лишь качает головой.
— Да бери же, — настаивает девочка, — у меня на яхте еще две такие.
Глаза немного пощипывает от навернувшихся слез. Ей очень хочется согласиться, но что сказать родителям? Как они объяснят произошедшее жителям деревни? Девочки, возвращающиеся домой с загадочными подарками, тут же становятся предметом пересудов.
— Спасибо, но нет, — отвечает она.
Девочка, похоже, злится.
— Почему? Говорю тебе — у меня еще две!
Сказать правду Мерседес стесняется. Боится, что девочка не поймет.
— Я не знаю как.
Новая знакомая тут же расцветает.
— Не страшно! Я тебя научу. К утру никаких медуз здесь уже не будет. Ты завтра сюда придешь? В это же время?
Что бы ни представляла собой эта таблетка, ей действительно стало легче. Зуд почти прошел. «Допустим, я приду… — думает Мерседес. — И что в этом плохого? Поучиться. Посмотреть под воду».
— Хорошо, — кивает она.
— Отлично, — говорит девочка. — К тому же мы с тобой можем дружить. Мне все лето торчать на этой яхте, такая скукотища, умереть можно.
С этими словами она протягивает ладонь. У нее отличные ухоженные ногти без малейших следов грязи под ними, все одинаковой длины.
— Меня зовут Татьяна, — произносит она, — Татьяна Мид.
Мерседес пожимает ей руку и отвечает:
— Мерседес Делиа.
— Сколько тебе лет?
Мерседес мысленно вспоминает цифры по порядку. Без этого ей пока не удается вспомнить числа на английском больше десяти. То же самое касается и дней недели.
— Двенадцать, — отвечает она, — а тебе?
— Тринадцать, — гордо объявляет Татьяна.
Этот единственный год имеет решающее значение.
— Когда у тебя день рождения?
— В декабре.
— Ага! Значит, ты Стрелец! А я Близнецы.
Мерседес это ни о чем не говорит. В ответ она лишь деликатно кивает.
— А сколько у тебя братьев и сестер?
— Одна. Донателла. Ей уже почти шестнадцать.
— А вот я, — гордо провозглашает Татьяна, — единственный ребенок в семье. Так ты прожила здесь всю свою жизнь?
Мерседес кивает.
— А где была еще?
Этот вопрос ее удивляет.
— Нигде.
— Даже на Сардинии?
Зачем ей вообще ехать на Сардинию? Там же полно чудовищ, это все знают. Феди Бастиани зарезали там в припортовом баре через три дня после того, как он уехал из деревни сколотить состояние. Его привезли в гробу и заставили всех прийти и поглядеть на обескровленный труп перед похоронами.
Мерседес качает головой.
— Ну ты даешь, — отвечает Татьяна, — а вот я побывала везде.
— Как это?
— В тридцати семи странах! — с той же гордостью заявляет она.
В тридцати семи! Неужели на свете есть столько? Мерседес понимает, что ей почти ничего не известно об окружающем мире. Она с ходу может назвать разве что полтора десятка и тут же силится вспомнить еще.
Татьяна озвучивает целый список совершенно экзотических названий.
— Я посетила все континенты, — подводит итог она, — за исключением разве что Антарктиды. Папа говорит, что там все равно делать нечего.
Мерседес решает лучше выучить английский. Ей хочется впитать эти новые знания. Благодаря Татьяне Мерседес увидела, как выглядит море изнутри, и для нее это превыше всего.
Новая подруга вновь говорит. Что-то о школе и какой-то непонятной штуковине, которая называется «лыжи».
— Но где ты живешь? — перебивает ее Мерседес.
Татьяна замолкает на полуслове и хмурит брови, будто раньше никогда не задумывалась над этим вопросом.
— Я? Наверное, в Англии.
— Наверное? Как это?
— У нас повсюду есть дома, — со вздохом отвечает она, — поэтому мы там почти не бываем. Но в школу я хожу именно в Англии, так что… Впрочем, я наполовину американка. У меня мама была из Америки.
Мерседес не может немного не посоревноваться.
— У нас два дома. Один в городе, другой в деревне.
Татьяна моргает, как затаившийся на камне хамелеон. «Ей не нравится, когда ее перебивают», — думает Мерседес.
— Полагаю, при желании я могла бы быть еще и болгаркой, — продолжает новая подруга, — потому что папа начинал именно там. Хотя понятия не имею, кому бы хотелось быть болгарином.
С этими словами она умолкает. «Понятно, — рассуждает Мерседес, — речь была заготовлена заранее, и она довела ее до конца». Потом Татьяна отвечает на ее высказывание, будто услышала его лишь мгновение назад. Весьма странная манера вести беседу. Будто перед ней список пунктов, напротив каждого из которых надо поставить галочку.
— А у нас их десять, — говорит она, — как минимум. Надо будет посчитать. В Лондоне, в Котсуолде; еще у папы есть охотничий домик в Шотландии, хотя я там никогда не была, потому что он для развлечения папиных партнеров по бизнесу. Еще Нью-Йорк. Юг Франции. Большое ранчо на Южном острове Новой Зеландии на случай ядерной войны. И виноградник в Тоскане…
— В Ла Кастеллане тоже есть виноградники, — говорит Мерседес.
Ее постепенно охватывает нетерпение: немного унизительно слушать перечисление всех этих мест, в которых она никогда не была и даже не слышала о них.
Татьяна дергает подбородком и говорит:
— Это настоящий виноградник. Наши вина завоевывают призы. Ну и, конечно же, Лос-Анджелес. У папы там сосредоточена значительная часть бизнеса. Плюс Каймановы острова и домик в Колорадо для катания на лыжах. Снег там — это что-то невероятное. Словно сахарная глазурь на Рождество…
Снег Мерседес видела только в кино, а про сахарную глазурь вообще слышит впервые.
— А теперь, конечно же, у нас появился дом и здесь. Его закончат к концу лета. Ты сможешь туда приходить и купаться в бассейне, — торжественно заявляет Татьяна.
— А твоя мама? — спрашивает Мерседес, чтобы сменить тему разговора. — Где она живет?
Подруга опять застывает и опускает взгляд на каменистую землю. Потом берет гальку и бросает ее в море.
— А, мама? Нигде. Она умерла.
Мерседес вспоминает эту красивую печальную леди, и ее охватывает дрожь.
— Прости, — говорит она, — когда она мертва?
Татьяна подхватывает еще один камешек и отправляет его в полет вслед за первым.
— Да сто лет назад, — отвечает она, и в ее голосе столько напускного безразличия, что совершенно очевидно: ее до сих пор обуревают чувства.
— Прости, — повторяет Мерседес.
У ее родителей, разумеется, есть свои недостатки, но жизнь без них невообразима. От одной этой мысли в горле встает ком, а во рту ощущается солоноватый привкус.
После паузы Татьяна продолжает, и голос ее снова подчеркнуто весел:
— Боже мой, это было давным-давно. Так или иначе, у меня есть папа, с которым, по правде говоря, я всегда ладила куда лучше. Если совсем уж честно, она с нами была как третье колесо.
Скудные познания в английском не позволяют Мерседес проникнуть в смысл этой фразы, хотя суть она все же улавливает. Мэтью — любимчик Татьяны, а она его.
— А… что ее убило? — спрашивает она.
Татьяна вдруг вскакивает на ноги.
— Да какая разница? Она была слабой, вот что важно. Она была слабой, и я по ней совсем не скучаю.
Затем надевает через голову нарядный, пестрый красно-оранжевый сарафан, а когда поворачивается обратно к Мерседес, на ее лице уже сияет лучезарная улыбка. Потом наклоняется за маской и ластами, подталкивает их новой подруге и говорит:
— Идем. Пора возвращаться на яхту. Там скоро будут подавать вечерний чай.
Мерседес видит по солнцу, сколько сейчас примерно времени. Оно по-прежнему довольно высоко в небе, и это успокаивает. До ужина в ресторане, когда ей придется обслуживать гостей, еще пара часов. А мысль о том, чтобы попасть на корабль, куда никому нет доступа, будоражит воображение. Она встает и идет за Татьяной.
Чтобы выйти обратно к заливу, им приходится пересечь площадь. Время около трех дня, на террасе у бара над небольшими столиками под тамариском склонились полдюжины шахматистов. Еще несколько завсегдатаев подпирают само дерево, любовно сжимая в руках кружки с пивом, сонно глядя на залитую солнцем площадь. На дальнем конце, как можно дальше от этого гнезда порока, но так, чтобы не уступить ни дюйма территории, на краю фонтана привычно устроились
Шагая за Татьяной, Мерседес чувствует, как у нее пылают щеки. Все глаза прикованы к нагим бедрам Татьяны — сарафан едва ли прикрывает их наполовину. Настоящий позор.
На самой Мерседес вполне приличное платье до колен с рукавами до локтей, но ее вдруг одолевает страх, что из-за мокрого купальника платье прилегает плотнее, чем одобрила бы Ларисса. Чтобы прикрыться, она небрежно набрасывает на плечи полотенце, которое специально для нее принесла Татьяна, и прибавляет шагу.
— Кто это? Вырядилась как
— В следующем году будет
— О нет, это одна из Этих. Цыгане с яхты.
— Я-то думала, что в семье Делиа лучше присматривают за дочерьми.
— А старшую видали? Шутишь? Эта будет такой же, как и ее сестра.
Мерседес очень хочется повернуться и заорать прямо им в лицо, потому что кто-кто, а она свою сестру знает. «Что вам вообще о ней известно? — кричит она мысленно. — Кто вы вообще такие, поливаете ее грязью только за то, что она красавица? Только за то, что порой слишком громко смеется. Старые завистливые твари, упустили свой шанс, и теперь у вас в жизни одна радость — поносить молодых и красивых».
Но с ее уст не срывается ни слова.
Ступая по трапу «Принцессы Татьяны», она испытывает то же ощущение, что и в те несколько раз, когда ей разрешали переступить порог замка. Радость, возбуждение и ужас одновременно. Подходя к охраннику в темно-серой униформе, день и ночь караулящему вход, она затаивает дыхание, но он без лишних слов открывает и придерживает для них дверцу. Мерседес быстро шмыгает мимо него, немного опасаясь, что в последний момент ее не пустят, и впитывает любые детали вокруг, чтобы потом рассказать Донателле. «Я здесь первая из всех детей нашего острова, — думает она. — Я уверена в этом».
— Добро пожаловать на борт! — говорит Татьяна, сходя с трапа.
Затем поворачивается и саркастично приседает в реверансе, будто принцесса. Мерседес смеется. После этого новая подруга подносит к губам указательный и средний пальцы, целует их и прикладывает к огромному сверкающему на солнце якорю, установленному на подставке прямо у входа.
— Что это? — спрашивает Мерседес.
— Это? А, это на удачу. То же самое надо сделать и тебе.
— На удачу?
Она никогда ни о чем подобном не слышала.
— Ну да, — отвечает Татьяна, — мы каждый раз так делаем, когда поднимаемся на борт.
Она бросает на палубу сумку с купальными принадлежностями, а Мерседес тем временем разглядывает необычный амулет — элегантный, внушительного размера, гораздо больше, чем нужно для такого судна. Такие якоря, с двумя массивными зубьями, увенчанными острыми, как стрелы, концами, можно увидеть в книгах по истории. Но самое удивительное, что он, похоже, сделан из золота.
— Это папин амулет на удачу, — говорит Татьяна и, позабыв о вещах, направляется на корму. — Сувенир.
— Сувенир?
— Ну да, — беззаботно отвечает она, — напоминание о первом заработанном им миллионе.
—
Непонятно, о миллионе чего идет речь, но сумма это в любом случае большая. Поэтому она робко целует пальцы, касается ими талисмана (вреда в любом случае не будет) и идет за хозяйкой.
— Это было в семидесятых, — продолжает Татьяна. — В те времена была куча семейных предприятий, которыми руководили настоящие идиоты. Когда Веджи Бенн[464] бросился все национализировать, одна из судостроительных компаний обанкротилась и досталась папе за сущие гроши, почти бесплатно.
Мерседес не очень понимает, о чем речь, но все равно заинтригована.
— И как же он его заработал, этот миллион?
Оглянувшись назад, она видит, как открывается дверца, из которой выходит женщина в белых брюках и черной рубашке поло, подхватывает брошенные Татьяной на палубе вещи и исчезает без следа, будто привидение.
— Ой, — говорит Татьяна, — ну правда. Все были настолько увлечены строительством судов и выплатой долгов, что в упор не видели, что сидят на лучшей недвижимости острова Уайт. Идиоты. На те деньги, что папочка им заплатил, даже дом не купишь. Теперь там пристань для яхт, как тут. А склады времен короля Георга переделали в элитное жилье для участников регат. Ну, в общем. Якорь предназначался для последнего построенного теми придурками корабля. Все пошло на металлолом, конечно, но папа оставил якорь на память.
— У них был золотой якорь?
Татьяна поворачивается и странно смотрит на нее.
— Ну ты даешь, глупышка. Это же позолота. Кто станет оснащать яхту золотым якорем, он же ее потопит.
В этот момент они выходят на нос судна, и у Мерседес на миг захватывает дух. Палуба, скрытая от берега стенами из стекловолокна, больше гостиной у них дома, больше ресторана. Навес над головой на добрых четыре метра отбрасывает тень, а дальше уже идет прогулочная палуба с мягкими шезлонгами, где можно загорать. В самом ее конце виднеется гигантская ванна, в которой, судя по виду, бурлит кипяток.
А в ванне сидит Мэтью Мид. Пузырьки воздуха лопаются вокруг его мясистой густо поросшей кудрявыми волосками груди и огромных разведенных в стороны рук, каждая из которых больше похожа на ствол дерева.
Татьяна плюхается на белый кожаный диван в тени. Вокруг гигантского стола выстроились — Мерседес мысленно их пересчитывает — двенадцать мягких кресел, тоже обтянутых белой кожей. Посередине стола стоит ваза с цветами и огромное блюдо с фруктами.
В голове рождается целый рой вопросов. Как им удается содержать все это в чистоте? Почему цветы такие свежие, если они явно не местные? Почему у фруктов не вьются мухи? И почему они не гниют на такой жаре? А что делать в плохую погоду? Стол привинчен к палубе, но все остальное — нет. А если шторм? Куда все это прячут?
Часть стены за столом бесшумно скользит в сторону, и ее взору на миг предстает гостиная. Толстый узорчатый ковер и несколько мягких кресел, обтянутых красным бархатом. Бар, за медными ограждениями которого стоят сотни различных бутылок. Холодильник до самого потолка с прозрачной дверцей, опять же забитый шеренгами бутылок. И телевизор размером со стену ее спальни.
Мерседес окатывает волна прохладного воздуха. Затем в поле зрения появляется стюард, стеклянная дверь возвращается на место и вновь закрывает обзор. Стекло тонированное, скрывает интерьер от посторонних — таких, как она.
У стюарда темная кожа и низкие скулы. Кажется, что он тоже выходец с островов, только совсем далеких. Татьяна, которая лежит на диване, глядя вверх, на него даже не смотрит.
— Колу, — говорит она, — только нормальную, а не это низкокалорийное дерьмо.
— Сию минуту, — отвечает он. — А вам, мадам?
Мадам… До Мерседес не сразу доходит, что это обращение адресовано ей.
Она запинается, затем просит принести пепси-колы, напуская на себя такой вид, будто пьет ее каждый день.
— Пожалуйста, — смущенно бормочет она.
Во всем этом есть что-то неправильное. Ребенок не должен приказывать взрослому.
— Может, что-нибудь поесть? — спрашивает стюард, и она снова в замешательстве. Понятия не имеет, что попросить.
Видя ее замешательство, он решает прийти ей на помощь:
— После обеда осталось еще немного замечательного чизкейка.
Чувствуя себя кроликом в свете автомобильных фар, она кивает и лепечет:
— Мерси.
Потом поднимает глаза над леером и видит на террасе их ресторана отца, который, уперев руки в бока, беседует с фигуркой во всем черном, с хмурым видом глядя на воду и кивая. «Ему уже на меня донесли, — думает она. — Когда вернусь домой, наверняка устроит мне взбучку».
— Печенье, — произносит за ее спиной Татьяна, — клубнику и прошутто. И виноград. Садись, Мерси, не стой.
«Мерси? Она что, думает, меня так зовут?»
Мерседес не решается поправить ее и нервно присаживается на самый краешек ближайшего к ней дивана.
— Кстати, все эти твои «спасибо-пожалуйста» совсем не обязательны, — продолжает новая подруга. — Это же просто слуги. Мы им за это платим, поняла?
В ванной заметно какое-то движение. Мэтью Мид привстал. Он зовет дочь, и его голос настолько
— Привет, дорогая! Уже вернулась?
— Ага, — отвечает Татьяна.
— Хорошо провела время?
— Еще как, — говорит она, — плавали с маской.
Громко хлюпнув водой, он неуклюже поднимается на ноги. Мерседес смотрит на него как загипнотизированная. У него так идеально скроена одежда, что при первой встрече его можно счесть внушительным мужчиной. Максимум — полным. Но не таким. Мэтью Мид оказывается болезненно жирным. Когда он выбирается из воды и оказывается во власти силы притяжения, складки на его торсе сползают вниз, образуя две груди, посрамившие бы бюст ее матери. И хотя кожа этого человека загорела до устойчивого красно-коричневого цвета, холмы целлюлита отчетливо видны от плеч до пояса его необъятных шорт. Пузо фартуком свешивается над резинкой, оттягивая ее вниз, и покоится на неприлично костлявых для такой фигуры бедрах.
Перевалив свою тушу через край ванны, он наклоняется взять с шезлонга полотенце и идет к девочкам. И хотя сама Мерседес могла бы завернуться в такое полотенце дважды, Мэтью Миду с трудом удается повязать его на талии. Когда Мэтью смотрит на Мерседес, ее на миг охватывает дикое желание бежать отсюда.
Затем его рот расплывается в улыбке.
— Вот как, — говорит он. — И кто же это такой к нам сегодня пришел, а?
— У нее собственная ванная? Прямо на корабле?
Что может быть приятнее, чем возможность впечатлить свою искушенную старшую сестру. Донателла зачастую работает до поздней ночи и после трудного дня обычно не расположена болтать. Однако сейчас она сидит на кровати в своей белой хлопчатобумажной ночнушке, набросив на колени простынку, расчесывает волосы и жадно внимает рассказу сестры.
Мерседес кивает и говорит:
— А еще у нее есть гардероб, в который можно войти.
— На яхте?
— И он набит битком. От пола до потолка. У нее не просто чемодан с собой. И она говорит, что его обновляют каждый сезон.
— Полностью?
— Полностью.
—
Потом берет с тумбочки рядом с кроватью небольшой пузырек с оливковым маслом, наливает из него пару капель себе в ладонь, проводит ею по щетине расчески и продолжает расчесываться.
— А куда девает старую одежду?
Об этом Мерседес Татьяну не спрашивала — была слишком занята созерцанием летних платьев, которые новая подруга небрежно совала ей в руки. Дорогой тяжелый хлопок. Одно белое в арбузах, другое зеленое с узором из орхидей. И еще одно, прямое платье из невероятно мягкого и легкого материала, выкрашенного в яркий пурпурный цвет. У всех слишком большие декольте, а пурпурное неприлично коротко, но Мерседес не сомневается, что мама их как-нибудь подгонит. От подарков на Ла Кастеллане отказываться не принято.
— Не знаю, — говорит она.
— Боже милостивый, как же тебе повезло! — восклицает Донателла. — Поверить не могу, что на твою долю выпало такое счастье. И что она на тебя пописала, тоже не могу поверить.
— Маме только не говори.
— Ну конечно, — отвечает Донателла, — так я и рассказала ей, как ты пялилась на девичью мохнатку. Ну и какой он?
— Кто?
— Ее отец.
Мерседес не знает, что ответить. Не знает, что о нем думать. Он был довольно приветлив. Постоянно улыбался и угощал.
— Дружелюбный, — произносит она.
— Но?..
И когда ты стала такой проницательной?
— Не уверена, что он мне нравится, — признается Мерседес.
— Это и не обязательно. Ты же хочешь дружить не с ним, а с этой девочкой.
— Твоя правда.
— А что еще вы там делали?
— Телевизор смотрели, — беспечно говорит она, словно это для нее самое будничное занятие.
— Телевизор? На яхте?
Мерседес чуть подпрыгивает.
— Он у них просто огромный! Типа как наша стена! А еще один стоит у нее в каюте! Представляешь!
— А каким образом они?..
У них дома телевизора нет. Нет денег. Нет сигнала.
— У них стоит эта…. да ты ее знаешь, такая штуковина на крыше, похожа на огромную тарелку.
Донателла кивает.
— Эта штуковина разговаривает со спутником, сообщает ему, где они, и получает сигнал.
Донателла тяжело вздыхает.
—
— Татьяна говорит, что у герцога такая тоже есть, за стенами его замка.
— Да ладно!
— Точно тебе говорю.
Мерседес гордится своими новыми познаниями.
— Это совсем другой мир, — говорит она, — на палубе все сверкает белизной и нигде ни пятнышка. А на самой корме огромная ванна, в которой пузырится вода!
— Джакузи! — восклицает Донателла. — У них есть джакузи!
Мерседес чувствует легкую досаду.
— Откуда тебе известно это слово?
— Из одного журнала. В школе. Тебе, кстати, неплохо было бы время от времени их читать. Боже мой, как бы я хотела понежиться в джакузи. Они вроде как массажируют тебя. Обязательно как-нибудь попробуй. Мерседес, обещай мне при случае в нее забраться!
Мерседес не может однозначно сказать, хочется ей самой этого или нет. Как ни крути, а там нежился Мэтью Мид.
— И когда ты увидишься с ней опять?
— Ты говоришь так, будто я собираюсь на свидание!
— Да ладно тебе. Она сказала? Или спросила?
— Скоро.
— Завтра?
— Ты что, с ума сошла? Папа убьет меня, если я пропущу еще одну смену.
— Нет! — возражает Донателла. — Это совсем другое. Он будет в восторге! Ты только представь — наша семья знается с такими людьми!
Она рассматривает свое отражение в витрине бутика Александра Маккуина, когда замечает за своей спиной женщину, которая буравит ее взглядом. Хочет повернуться к ней, но замирает на месте. В голову приходит мысль: «Стоп, я ее где-то уже видела. Кажется, в „Монсуне“? Или в „Селфриджес“?»
О господи, неужели она из службы безопасности магазина? Неужели заметила?
Закончив любоваться собственными скулами, Джемма переводит взгляд на зеленый кожаный пояс-корсет, висящий прямо перед ней. У нее пылает лицо. Она смущенно поправляет на плече сумку. Спрятанная внутри палетка MAC внезапно становится тяжелой. Джемма как можно небрежнее поворачивается и направляется к метро по Олд-Бонд-стрит.
— Прошу прощения!
Не оборачивайся. Только не оборачивайся. Оглянуться сейчас — то же самое, что признать вину.
Она идет дальше. Постепенно — едва заметно — прибавляет шаг.
— Подождите! — опять окликает ее женщина.
Джемма вытаскивает из кармана жвачку, снимает с нее обертку, непринужденно бросает бумажку в водосточный желоб и шагает дальше, закинув пластинку в рот. «Черт, — думает она, — вот черт. Клянусь, никогда больше не буду ничего красть. Такая же скука, как и все остальное. А если бы мне отдали мой выигрыш, то и не пришлось бы, не так ли? Но когда все разъезжаются на каникулы, в городе совершенно нечем заняться. Клянусь, я найду работу, как говорила мама. Господи, если пронесет, я все лето буду горбатиться в КFC…»
— Прошу вас, подождите, пожалуйста! — вновь доносится голос. — Я просто хочу с вами поговорить!
Джемма придает лицу надлежащее выражение, беззаботное и жесткое одновременно, откидывает кудри и поворачивается навстречу своей судьбе.
— Это вы мне? — спрашивает она, при этом ее голос чуточку срывается, выдавая ее с головой.
Женщина довольно красива, хотя и стара. Длинные волосы, выкрашенные в разные оттенки бежевого, и золото где только можно: на пальцах, запястьях, шее и в ушах. Платье такое простое, что может быть только очень дорогим, к тому же ярко-красного цвета, какие носят только те, кто не боится выделиться. «Да еще и шелковое», — думает Джемма. Ясно, к охране магазина она не имеет никакого отношения.
— Да!
Женщина улыбается. Темные глаза, идеальной формы брови — не слишком большие, не слишком тонкие, не слишком изогнутые, в общем, само совершенство — и мраморная кожа. На щеках ямочки, но вокруг глаз ни единой морщинки. Джемма много раз видела ботокс, как по телевизору, так и на красных дорожках в ютьюбе, и поэтому может безошибочно определить, пользовались им или нет. Мама без конца талдычит о людях, улыбающихся одними губами, однако для Джеммы это лишь признак того, что они могут позволить себе косметолога.
Джемма приходит к выводу, что ей лучше вообще ничего не говорить. Она останавливается у ювелирного магазина и ждет, когда незнакомка сама начнет разговор.
— Я видела вас в «Селфриджес», — произносит наконец та, тут же умолкает, а затем хохочет: — Боже, звучит жутко! Извините. Я просто хотела… Меня зовут Джулия Бич.
Имя ей ни о чем не говорит. Джемма лишь слегка пожимает плечами и чуть качает головой.
— Извините. Я модельный агент, я возглавляю агентство «Бич».
Джемма хмурит брови, но где-то в животе крохотной искоркой вспыхивает волнение.
— В смысле, модельное агентство, — добавляет Джулия, хотя в этом нет никакой необходимости.
— А, да? — произносит Джемма с таким видом, будто нечто подобное случается с ней каждый день.
— Послушайте, я понимаю, мои слова звучат как история из модного журнала, но…
Джемма моргает. «
— …вы никогда не думали о модельном бизнесе?
Что?
Джулия хохочет, и Джемма понимает, что у нее отвисла челюсть.
— Да я ростом не вышла, разве нет? — произносит она.
— О, милая моя, речь не о подиуме. Но есть куча другой работы. Вы никогда об этом не задумывались? Вы такая красавица.
— Но я пока еще учусь в школе, — запинается Джемма.
Странное выражение мелькает на лице Джулии, в котором где-то даже сквозит злорадство, но уже в следующее мгновение ее улыбка становится еще шире.
— Ничего страшного, — говорит она, — многие девушки начинают еще в школьном возрасте. Требуется много времени для подготовки.
— Но я… Мне надо будет спросить маму… — продолжает Джемма.
Ага, как же. С Робин они не разговаривают уже три дня. С тех самых пор, как та отняла у нее телефон. Ни хрена она ей не скажет.
«Если стану моделью, сама смогу купить себе чертов телефон, — думает она. — И шмотки тоже. Никто не сможет мне указывать, если у меня будут собственные деньги».
— Ну конечно, разумеется. Слушайте, я оставлю вам свою визитку…
Женщина сует руку в карман, достает небольшой серебряный футляр для визиток и открывает его. Джемма не сводит взгляда со стильного французского маникюра и колец на пальцах.
— …а вы поговорите с мамой и позвоните мне, договорились?
Джемма берет визитку и смотрит на нее, стараясь держаться непринужденно. Наверху черным жирным шрифтом написано: «Агентство „Бич“»; далее: «Джулия Бич, партнер» и номер телефона. В голову приходит мысль: «С такими, как я, подобного не случается».
Джулия снова улыбается.
— Не волнуйтесь, можете найти меня в интернете. У меня все легально. Заодно фотографии посмотрите.
— Хорошо, — отвечает Джемма.
Телефон ей вернут через два дня, тогда и можно будет проверить.
— Больше не стану вас отвлекать, — произносит Джулия Бич, — я просто не могла уйти, даже не попытавшись. У вас такая необычная внешность. Я и правда думаю, что из вас может получиться нечто совершенно особенное.
Джемма сияет. В жизни ей почти не приходилось быть кем-то особенным. «Так-то, Наз Хан! — думает она. — Ходишь с важным видом, хлопая ресницами, за которые каждый месяц платят твои родители, но тебе-то никто не предлагал стать моделью».
— Если трубку возьмет кто-то другой, просто скажи, что я дала тебе визитку.
Джулия резко поворачивается на высоченных каблуках и уходит в сторону Пикадилли. А Джемма стоит как вкопанная на тротуаре, переводя взгляд с визитки на удаляющуюся спину и обратно. Ее новая знакомая оглядывается только раз.
— Надеюсь, тебе понравится эта палетка от MAC, — подмигивает она Джемме, — надеюсь, скоро ты сможшь купить такую. — И с этими словами уходит.
«Ну что же, — думает Джемма, — вот это Событие».
Потом кладет визитку в карман джинсовой куртки и шагает обратно в сторону Оксфорд-стрит. В «Заре» новая коллекция, и она надеется, что в субботу вечером народу там будет достаточно, чтобы какая-нибудь безделица незаметно для посторонних глаз перекочевала в ее сумку.
Конечно, она все проверяет, как только получает обратно телефон. Она же не дура. Агентство тут же выскакивает в поисковике, сразу же, абсолютно реальное. У него есть собственный сайт, а если кликнуть в раздел «Изображения» поисковой выдачи, то можно увидеть тысячи снимков с подиумов, обложек и статей в самых разных изданиях, от таблоидов до глянцевых журналов, неизменно с именами моделей агентства. Почти столько же изображений находится и по поиску «Джулия Бич». Та улыбается, позируя вместе с моделями и актрисульками, о которых слышала даже Джемма, с воротилами бизнеса, режиссерами, главными редакторами журналов и усыпанными драгоценностями дамами. Улыбается на фоне названий и логотипов самых роскошных брендов. Улыбается на залитых солнцем террасах с видом на море и в банкетных залах с подсвечниками размером с космический корабль.
«Никто бы не стал так заморачиваться ради фейка, — думает девушка. — У этой Джулии по-настоящему гламурная жизнь». А потом набирает номер с визитки и звонит — по старинке, будто на дворе по-прежнему XX век.
Офис расположен в здании бывшей конюшни в Южном Кенсингтоне. Двери отделаны зеркальным стеклом, помещение внутри отгорожено от внешнего мира вертикальными ставнями. Джемма несколько раз проходит мимо него, сомневаясь, что бизнес, построенный на демонстрации человеческой красоты, может скрываться в таком неброском месте. Но когда приближается к дому в третий раз, дверь открывается, и из нее выходит самая долговязая и тощая девица из всех, которых ей доводилось видеть в жизни. Скорее деревянный идол туземцев, чем человек. Под ее тонкой, как рукоятка метлы, рукой зажата гигантская папка с портфолио.
«Должно быть, все же сюда», — думает Джемма и, ощущая себя невзрачной коротышкой, смотрит вслед удаляющейся в сторону метро девушки. «Наз права, здесь наверняка какая-то ошибка. Я недостаточно высокая. Сильно ниже необходимого. Еще и десятого размера[465]. Просто огромная». Но она все равно нажимает небольшую кнопку звонка под скромной хромированной табличкой с надписью «Дж. Б. ЛТД», потому что надежда всегда побеждает в борьбе с реальностью.
— «Джулия Бич», — отвечает ей утомленный скукой голос.
— Меня зовут Джемма Хэнсон, — произносит она, — мне… назначена встреча.
Пауза.
— С кем?
— С Джулией, — гордо заявляет она, — с Джулией Бич.
Еще пауза, затем раздается глухой щелчок, и дверь из светлой древесины плавно открывается, повинуясь легчайшему касанию.
«Не дергайся, Джем. Только не дергайся».
Сидящая за столом брюнетка со стрижкой «боб» и алой помадой оглядывает ее с ног до головы.
— На сколько вам назначено?
— На три. Я пришла немного раньше.
— Да уж.
Джемма готова поклясться, что брюнетка закатывает глаза, когда отворачивается посмотреть на распечатанный список на столе. Разве это неправильно? Разве не следует приходить заранее? Это чуть ли не единственный совет, который она получила от школьного консультанта по карьерным вопросам. Еще — что ногти должны быть аккуратными. И что начищенные туфли никогда не остаются незамеченными.
— Ладно, можете подождать вон там, — говорит женщина, показывая на мягкий уголок у журнального столика.
Там уже дожидаются своей очереди две девушки, листающие «Вог» и «Мэри Клэр». На французском языке. Которые, как ей говорили, даже лучше английских изданий.
В офисе стоит странная тишина, хотя полдюжины сотрудников говорят по телефонам. Мудреная акустика. Джемма робко улыбается женщине на ресепшен, но та лишь кидает на нее пустой взгляд.
В ворованном платье от «Зары» она чувствует себя реликтом с блошиного рынка. Две другие девушки одеты нарочито небрежно: джинсы, кроссовки, топики и короткие кардиганы приглушенных цветов для согрева их бесплотных тел. Ни намека на макияж, гладкая, как алебастр, кожа и шелковистые волосы, стянутые в низкий пучок. «Выгляжу как идиотка, — думает Джемма. — Сразу видно, что я тут впервые».
Она берет журнал и, прикрывшись им, тайком стирает помаду. А вот с контурингом, на который она потратила несколько часов сегодня утром, ничего не поделаешь. Но хотя бы она избавилась от неловкого макияжа губ.
Кто-то встает. Мужчина, лет тридцати, с редкой бороденкой и в круглых хипстерских очках. Он берет папку, потягивается и направляется к ним. Джемма напрягается. Когда он останавливается рядом, она лихорадочно впивается взглядом в журнал, усиленно напуская на себя равнодушный вид.
— Наоми? — говорит мужчина, и одна из двух девушек надувает губы в форме маленькой буквы «О», будто тоже его только-только заметила.
Потом встает, касается его щекой, изображая что-то вроде поцелуя, после чего они уходят за дверь, скрытую за комнатным растением.
Джемма робко улыбается оставшейся с ней девушке, которая окидывает ее взглядом и возвращается к журналу.
Ну и пошла ты.
На второй этаж ведет стеклянная лестница, по ней то и дело снует народ, вверх-вниз, вверх-вниз. А Джулии все нет. Заносчивую соседку Джеммы вскоре тоже уводят, а ее место и журнал занимает чернокожая девушка — такая блестящая, будто ее только что окунули в ртуть.
«Это безнадежно, — думает Джемма. — Я слишком заурядна. Да, красива по меркам Клэпхема[466], но не богиня мирового масштаба, как все эти девушки. Рост у меня средний. В Клэпхеме я считаюсь стройной, но не в Южном Кенсингтоне. У них лодыжки, как у котят. Да у меня коленки толще их бедер».
— Джемма?
Она вздрагивает. Джулия Бич, скорее всего, вошла через парадную дверь. И хотя день выдался жаркий, в свободном платье мятного цвета и босоножках на шпильке на загорелых ногах она выглядит бодро и свежо. На пальцах и мочках ушей — бриллианты.
Джемма кладет на стол журнал и с трудом поднимается на ноги. Рядом с Джулией стоит еще одна женщина, в платье того же покроя, только в ковбойскую клетку, и узорчатом платке, игриво завязанном сбоку на шее. Настоящий загар, пронзительные голубые глаза, короткая стрижка, небольшой и такой аккуратный подбородок, что, очевидно, над ним поработали. Первая короткая стрижка, которую Джемма увидела с тех пор, как вошла в эту дверь.
— О да, — произносит женщина, окидывая ее одобрительным взглядом, — теперь я понимаю, что ты имела в виду.
— Прости нас, пожалуйста, — произносит Джулия, — обед затянулся немного дольше запланированного.
— Вали все на меня, — добавляет ее спутница. — Все так делают.
«Интересно, мне тоже следует изобразить этот ритуал с фальшивыми поцелуями?» — думает Джемма.
Но Джулия лишь поворачивается, чтобы направиться к лестнице, и бросает через плечо:
— Надеюсь, ты не возражаешь. Сегодня в город на день приехала мой партнер по бизнесу. Она посидит с нами, если ты не против.
Женщина кивает, давая понять, что она и есть тот самый партнер, ободряюще улыбается, протягивает руку и говорит:
— Татьяна Мид.
— Ой, здравствуйте, — отвечает девушка, — меня зовут Джемма Хэнсон.
— Хэнсон? А ты, случаем, не из тех Хэнсонов, что?..
— Нет, — отвечает Джемма. — Увы.
Офисом на втором этаже служит гостиная. Всюду массивные диваны и тяжелые гардины. Хрустальный подсвечник, нарды из слоновой кости и нагая мраморная женщина в углу. С подушки на Джемму надменно взирает сиамский кот, бегло оценивает, находит недостаточно интересной и опять засыпает.
— Как здесь красиво, — говорит Джемма.
Если совсем откровенно, обстановка, на ее вкус, выглядит несколько устаревшей, но грубить сейчас ни к чему.
— Диван ноул[467]? Я их просто обожаю, — врет она.
— Ничего себе, ты знаешь, что это такое, — говорит Татьяна, которую, судя по всему, весьма забавляет происходящее.
— У мачехи видела, — объясняет Джемма.
— Вот как? — говорит Татьяна, пока Джулия берет со стола папку.
Джемма на мгновение застывает в нерешительности, потом думает, что ей, вероятно, надо последовать их примеру, и садится.
— У нее их даже два, — невпопад говорит она, вдруг испытывая неодолимое желание дать им понять, что в ее жизни тоже есть Великолепные Комнаты.
Открыв ящичек стола, Джулия достает из него какую-то бутылочку и упаковку ватных дисков, после чего берет с подоконника увеличительное зеркало и подносит все это Джемме.
— Теперь, если ты не возражаешь, смой, пожалуйста, макияж, чтобы мы могли понять, с чем имеем дело, — говорит она.
Джемма ерзает от смущения, но послушно берет бутылочку и начинает вытирать лицо. Ватные диски окрашиваются в оттенки бурого, оранжевого и серого. Ей неловко оттого, что стало ясно, как тщательно она готовилась к этой встрече.
— Так я выгляжу лет на двенадцать, — предупреждает она.
Джулия берет со стола «Полароид» и, пока Джемма смывает макияж, кружит вокруг нее, снимая под самыми разными углами.
— А вот об этом судить нам, — вступает в разговор Татьяна, — к слову сказать, совсем юный вид может принести огромную пользу. Скажи-ка, Джемма, а сколько тебе на самом деле лет?
— Шестнадцать, — отвечает она.
— Надеюсь, ты говоришь правду? — спрашивает Джулия.
— Ну конечно, — оскорбленно отвечает она.
— Нам необходимо знать точно. Это очень важно. С точки зрения закона. Если ты еще не достигла определенного возраста, тебе понадобится опекун.
— А если ты будешь пропускать в школе много занятий, то и репетитор, — добавляет Татьяна.
— Нерешаемых проблем для нас, разумеется, нет, — произносит Джулия, — но лучше выяснить все прямо сейчас, чем позже вляпаться в историю только потому, что ты нам чего-то не сказала. И вообще, хорошо знать, что ты честна с нами с самого начала.
— Это правда! — протестующе восклицает Джемма. Ее бесит, что она выглядит такой маленькой. — Мне в самом деле шестнадцать!
Джулия помахивает снимком в воздухе, чтобы быстрее проявилось изображение, кладет его под прозрачное окошко на обложке папки и вытаскивает ручку.
— Дата рождения?
Это что, проверка? Джемма отвечает. Джулия фиксирует дату на обложке папки рядом с ее именем, написанным толстым черным маркером.
— Хорошо, Джемма, а как у тебя в школе? — спрашивает Татьяна.
— Недавно сдала экзамены на аттестат о среднем образовании.
Закончив с косметикой, она закрывает бутылочку и ищет, куда положить грязные диски, уже собирается сунуть их в штуковину, по виду напоминающую пепельницу, Джулия протягивает ей ладонь.
— Ух ты, здорово, — отвечает Татьяна, — и сколько экзаменов ты сдавала?
— Восемь.
— Значит, девочка ты неглупая.
Джемма чуть мрачнеет.
— Большинство моих друзей сдавали десять. А моя подруга Хэтти — целых тринадцать!
— Но ведь не одновременно!
— Нет, два она сдала еще в прошлом году, — отвечает Джемма. — Моя мама жутко выбесилась, что я не сделала так же.
Маленький бунт. Упоминание матери каким-то образом их заинтересовало.
— Я сдавала только семь, — произносит Татьяна, своим тоном намекая: «И посмотри, чего я добилась». — Так что… продолжишь учебу?
Джулия снова начинает фотографировать.
— Меня и правда хотят опять усадить за парту, — мрачно говорит Джемма.
— А ты не хочешь?
Джемма морщится. Перспектива вернуться обратно в школу, чтобы день опять делили звонки между уроками, нагоняет на нее тоску. Ей хочется начать настоящую жизнь. Прекратить делать то, что хотят родители, просто потому что они распоряжаются деньгами.
Татьяна поднимает на Джулию глаза и говорит:
— Дорогая, а нет ли у тебя случайно шампанского?
— Ну конечно, милая!
Джулия откладывает камеру и открывает один из шкафчиков, обрамляющих стену за столом. За дверцей обнаруживается набитый битком бар — бутылки вроде тех, что хранят у себя дома папа и Кэролайн. На полках сверкает коллекция бокалов. Картину дополняет обтянутое черной кожей ведерко для льда и набор хромированных барных принадлежностей. Джулия открывает небольшой холодильник, достает из него бутылку шампанского «Краг», берет с полки три высоких бокала на тонкой ножке.
— Ты же к нам присоединишься? — с обворожительной улыбкой спрашивает она.
— Я…
Это что, еще одна проверка?
— О господи, радость моя, мы никому не скажем! — смеется Татьяна.
Джулия хлопает пробкой и наполняет бокалы.
— В конце концов, у нас есть что отпраздновать. Когда пойдешь домой, пожуй жвачку, и дело с концом. — И протягивает ей почти полный бокал.
— И каковы же твои амбиции, Джемма?
Чокнувшись бокалом с ними, Татьяна подносит его к губам. Хотя она не поджимает губы, как на глазах Джеммы обычно делают другие женщины, не роняет ни капли. Если бы так сделала ее мама, все вино вылилось бы ей на грудь.
Джемма тоже делает глоток. Вкус не похож ни на что. Ни на шампанское, что она пила на свадьбах, ни на кислятину, которую открывают родители на Рождество. И бесконечно далек от той игристой бурды, которую так любит Наз. Сухое, но вовсе не кислое. А пузырьки совсем крохотные. Они точно есть, но их вроде бы как и нет. Будто призрачное воспоминание о них на языке.
— Не знаю, — неохотно отвечает Джемма.
Она так привыкла, что ее мечты высмеивают, что не хочет лишний раз подставляться.
— Ну, тебе, очевидно, хочется стать моделью, — говорит Джулия.
— Ну да… — отвечает она, но тут же собирается с духом и добавляет: — А еще больше — актрисой.
Обе женщины расплываются в улыбках.
— Отлично, — говорит Татьяна, — ты вполне могла бы быть актрисой.
— По правде говоря, для модельного бизнеса тебе действительно чуточку не хватает роста, — произносит Джулия. — Хотя я уверена, что, когда ты немного освоишься, работа для тебя найдется.
— Каталоги и все такое? — спрашивает Джемма, делая еще один глоток удивительного, восхитительного вина.
Ее собеседницы хохочут.
— Ох, дорогая! К рынку каталогов наше агентство не имеет никакого отношения! — заявляет Татьяна.
— Хотя тебе в любом случае не помешает, — говорит Джулия. — Покрутишься в модельном бизнесе, походишь по всяким мероприятиям в дизайнерских нарядах — ты удивишься, это куда лучше продает одежду, чем показы. Сходишь на пару приемов. Очень многим покупателям гораздо приятнее видеть коллекцию на живом человеке, нежели на тощем скелете. К тому же хорошая одежда выставляет тебя в самом выгодном свете. А в шоу-бизнесе у нас полно знакомых, верно я говорю, Тат?
— Ага, деваться от них некуда, — отвечает Татьяна.
— Примелькаешься, — продолжает Джулия, — повстречаешь пару нужных людей.
— Весь фокус в том, чтобы они увидели одежду на девушках красивее них, но не поняли этого, — добавляет Татьяна.
— Все дело не в знаниях, а в знакомствах, — ни с того ни с сего заявляет Джемма, и обе ее собеседницы вновь смеются, будто им и правда с ней весело.
«Мне нравится», — думает она и, по мере того как ее изнутри согревает вино, чувствует, как все больше обретает уверенность в себе.
— А что думает твой парень о твоем намерении стать актрисой? — спрашивает Татьяна.
Джемма думает о Натане. Вспоминает его руку в своих волосах, его ухмылку в зеркале. Больше такого не повторится.
— У меня его нет, — отвечает она, — я хочу сосредоточиться на карьере.
Звучит так значительно. Куда лучше правды.
— Мудрое решение, — отвечает Татьяна.
— Всегда лучше осмотреться, прежде чем определиться, — добавляет Джулия. — А твоя мама? Что она обо всем этом думает?
Джемма фыркает и сдувает прядку со лба.
— Так тяжко, ха? Она хоть знает, что ты здесь? — спрашивает Джулия.
— Да. Что. Вы! — с расстановкой отвечает Джемма. — Я ей ни хрена не рассказываю. Все, что ей надо — это обломать меня.
— Так что, спустишься в город на
Мерседес хватается за сердце.
— Боже мой, Пауло, прекрати так делать! Ты ж меня убьешь!
— Честному человеку нечего пугаться, — с ухмылкой отвечает он.
Для такого крупного человека он двигается очень легко. Видимо, это важнейший навык для охранника — оставаться незамеченным, пока не станет уже поздно.
— Да, — говорит она, — я всегда туда хожу. Буду работать. В ресторане. Это же одна из самых доходных ночей в году.
— Могу себе представить. А твой мужчина?
— Он тоже. Сам-то пойдешь?
— У меня дежурство, — качает головой Пауло.
— Жаль.
Она поворачивается обратно к филодендрону, сердцевидные листья которого протирает водой с добавлением мебельной полировки. Отражение Пауло в окне пожимает плечами. Четверо девочек Татьяны резвятся в бассейне в крохотных бикини, а их хозяйка отдыхает, откинувшись на подушки шезлонга, и лениво водит пальцем по экрану смартфона.
— Работа такая, — говорит он. — Но мы с Роберто посмотрим с террасы на крыше.
— А, да, оттуда потрясающий вид.
— Ага. Он припас пару стейков из отменной вырезки и бутылочку какого-то немецкого вина от того виноторговца. Халява. Приготовим сэндвич со стейком, на панини, и беарнский соус, для нежности.
— Здорово, — говорит она.
— Вообще-то меня удивляет, что ты не пойдешь к своему папаше.
Теперь уже ее очередь пожать плечами.
Даже если бы отец заплатил, она все равно не пошла бы в «Медитерранео» с его панорамным видом на церковь и пристань для яхт и его VIP-тусовкой. А он и не предлагал.
— У него достаточно обслуги, — говорит она, — а вот у мамы дел действительно будет невпроворот.
—
— Но святого к этому моменту уже вынесут! — протестует Мерседес. — Улицы будут перекрыты.
— Будто это ей помешает, — цинично хохочет он.
Он встает рядом с ней и наблюдает за гостьями. За столько лет знакомства они стали почти что товарищами. С ним легко быть рядом, с его саркастичными замечаниями и скептическим взглядом на вещи. «Я доверяю ему… — размышляет Мерседес. — Какая ирония, если учесть, что мне вообще нельзя никому здесь доверять. Что бы он подумал, если бы узнал, что я занимаюсь ровно тем, что ему по долгу службы положено пресекать?»
— Что ж, эти явно посимпатичнее, чем на прошлой неделе, — произносит он.
Вей-Чень. Сара. Джемма. Ханна. Всем по семнадцать лет, кроме Ханны, которой, если верить паспорту, три месяца назад исполнилось шестнадцать. Это такой… точный расчет. Было бы чуть ли не спокойнее, если бы в эту сеть случайно попалась пятнадцатилетняя. Но все девушки, приезжающие сюда, всегда легального возраста, пусть и достигли его пару дней назад.
Пауло равнодушно смотрит на них. На деле Мерседес никогда не знает, что у него на уме, и никогда не спрашивала. Предположим, она узнает ответ — и что дальше? Проникнется к нему еще большей симпатией или наоборот? Станет ему больше доверять или меньше? Они все замараны, так или иначе, каждый, кто работает на этих яхтах и в этих домах, не исключая саму Мерседес, и ей это прекрасно известно.
— Верно, — отвечает Мерседес.
Все эти девочки действительно милы. Как котята или щенки: в них еще бурлит та жизненная энергия, которая улетучится с годами. Их кожа не нуждается в дополнительном питании, мышцы подтянуты без участия личного тренера. Женщины, гостившие у них на прошлой неделе, были ухоженными и благоухающими, за многие десятилетия они довели себя до совершенства. Но ни один хирург со всеми его навыками и талантами в жизни не добьется того, чего природа достигает каждый божий день, — а именно этого и жаждут престарелые мужчины.
— И все же мне не хотелось бы снова стать молодой, — со вздохом говорит она.
— А мне бы хотелось! — отвечает Пауло. — С радостью.
— Надо полагать, наша молодость прошла по-разному.
— Наверное, если вырос в таком прекрасном местечке, как этот остров, то чувствуешь, что молодость прошла не зря, — замечает он.
Забавно, как люди додумывают, видя перед собой только море и солнце, думает Мерседес.
— Хотя со временем он, должно быть, стал казаться совсем маленьким. Ты никогда не думала о том, чтобы посмотреть мир?
Мерседес пожимает плечами. За тридцать лет она ни разу не уходила в отпуск.
— На внешний мир я и здесь насмотрелась достаточно, — отвечает она. — Не знаю, что мне нужно еще увидеть.
— Там далеко не все такие, как здесь, — со смехом возражает Пауло, — даже богачи.
На ее лице отражается сомнение.
— Нет, правда. Ваш герцог привлекает на остров совершенно определенный тип людей: тех, кто покупает яхты, и тех, кто крутится вокруг владельцев этих яхт, и вертолетов, и личных самолетов, и собственных островов. В мире полно богачей, которые ничего этого не имеют. Серьезно: для людей, которым нужно такое, это своего рода позиция.
— Позиция?
— Конечно. Они не только публично заявляют, что могут себе позволить подобный уровень, но и тем самым возводят вокруг себя стену, разве нет?
Мерседес смотрит на девушек. За миг до этого Нуно принес поднос с фруктовыми коктейлями — судя по запотевшим бокалам с толченым льдом, клубничными дайкири, — и они весело бросаются к нему, как городская ребятня к продавцу
— Чтобы люди не смогли заглянуть внутрь, — произносит она.
— Ну да… — отвечает Пауло и после недолгой паузы добавляет: — Но стоит человеку попасть за стену, ему уже не выбраться.
Она внимательно смотрит на него. «Да, ты приятный человек, но все равно остаешься неотъемлемой частью всего этого. И не стоит об этом забывать. Ты не беспомощный участник, которому не оставили выбора».
Татьяна что-то говорит девушкам, они тут же отставляют недопитые коктейли и стайкой скворцов бросаются к двери. Не обращают на Мерседес никакого внимания. Так к ней относятся все здешние гости. Они не понимают, как держаться с ней, от этого им неловко, поэтому они притворяются, что ее вовсе нет рядом.
Она слышит, как на лестнице постепенно стихает их смех. На секунду ее охватывает грусть.
— Мне надо идти, — говорит Мерседес.
— Мне тоже, — отвечает он.
— Мерси!
Татьяна по-прежнему лежит в шезлонге. Дальше избегать ее не получится.
— Ой, привет! — говорит Мерседес, сплошь теплота и забота. — Ты не пойдешь переодеваться?
— Ох, пойду, но еще не скоро. Одно из преимуществ возраста — все доведено до автоматизма. Этим девчонкам только на макияж надо потратить целый час, не говоря уже обо всем остальном. И при этом они как будто слепые. У Джеммы, к примеру, из-под купальника торчали лобковые волосы! Пришлось отослать ее наверх, чтобы привела себя в порядок. Представляешь?
Мерседес прикусывает язык. Эта одержимость волосами на теле выше ее понимания. Ей невдомек, почему эти зрелые женщины старательно выдергивают абсолютно все волоски, чтобы выглядеть как восьмилетние девочки. «Еще успею побыть лысой, — думает она, — для этого у меня впереди целая старость».
Придерживаясь курса на постоянное самосовершенствование, Татьяна с помощью лазера уничтожила каждый волосок, растущий ниже носа. «Я лысая, как яйцо», — как-то с гордостью заявила она. Очередное признание, без которого Мерседес вполне могла обойтись. Но теперь, поскольку все они голые, как фарфоровые куклы, рано или поздно их мужчины почувствуют естественное влечение к волосатым. Просто потому, что у них есть такая возможность. И дамам, оказавшимся в ловушке «безволосого» поколения, не останется ничего другого, как заказывать интимные парики в интернете.
— Честно, захотелось выкроить хоть немного времени для себя, — говорит Татьяна. — Они отнимают у меня все силы. О господи… Милая моя, неужели и мы когда-то были такими мерзавками, а?
«Ты — да, — думает Мерседес, — а я просто была дурочкой».
Она поднимает пару бокалов и с улыбкой ставит их на поднос. Нет никакой разницы, убираешь ты за тинейджерами или за богатеями. Богачи, словно дети, разбрасывают все где попало, зная, что за ними приберут волшебные феи.
— Я бы сейчас полжизни отдала за бокал водки с газировкой и лаймом, — говорит Татьяна.
Мерседес нажимает на звонок, спрятанный на тыльной стороне колонны, и подбирает остальные бокалы, чтобы потом отдать только что вызванному ею Нуно.
— Сейчас все будет, — говорит Мерседес.
— Да, и попроси эту свою… как там ее… в общем, пусть достанет «Версаче», хорошо? — велит Татьяна. — Ну эту, которая со змеями.
— Урсулу, — отвечает она. — Конечно, попрошу.
Татьяна садится на шезлонг.
— Дорогая, подойди и поболтай со мной! Я ведь тебя сто лет не видела!
Она может сколько угодно говорить, как ей хочется покоя и тишины, но без аудитории ей быстро становится скучно. Подавив вздох, Мерседес ставит поднос на невысокий столик, подходит к Татьяне и присаживается на самый краешек шезлонга. Потом разглаживает на бедрах юбку и скрещивает лодыжки. Не переставая улыбаться.
— Ну, давай, рассказывай, как ты! — говорит Татьяна. — Я упоминала, что эта чертова Нора Ниберголл просто взяла и ушла? Кинула меня в Нью-Йорке. Представляешь? Я чуть не опоздала на самолет, потому что не могла найти паспорт!
— Бедняжка… — отвечает Мерседес. — И где же он оказался?
Татьяна пренебрежительно машет рукой.
— В сумочке. Но дело не в этом. Когда у тебя самолет, а рядом никого нет, это довольно паршиво. Она просто… Знаешь, Мерси, скажу тебе честно — ты единственный человек, кому я могу доверять. Все остальные рано или поздно подводят. А ты такая… надежная.
— Есть же еще твой отец, — возражает она.
— Ну да, папочка, конечно. Но со всеми остальными предательство — лишь вопрос времени. Без исключения. Мне просто не на кого положиться.
«Это точно, — думает Мерседес. — Любой устанет, если его покупать и продавать. Любой».
— Ну и что же происходит в мире моей Мерседес? Новый возлюбленный на горизонте не маячит?
— Все по-старому… — начинает она, однако Татьяна ее тут же перебивает:
— По-моему, очень мудро.
Мерседес улыбается, опять разглаживает юбку и думает: «Пусть мое время и принадлежит тебе, но личная жизнь — нет».
— Просто… Боже мой. Мужчины. От них явно больше проблем, чем они того стоят. Не понимаю, какого черта я вообще заморачиваюсь. А вот ты нет… Мерседес, ты же знаешь, если что, я возражать не стану. Знаешь же, да?
— Знаю, знаю, — отвечает она.
— Надо, чтобы ты знала. Мне, конечно же, хочется, чтобы у тебя была своя жизнь. Это абсолютно реально устроить, серьезно. Хотя ты, наверное, мало выбираешься в люди. А как насчет местных? Как тебе Пауло? Он довольно привлекательный.
— Он женат, — смеется Мерседес.
— Правда? Какая досада.
— Здесь все женаты.
Татьяна морщит носик, пропуская ее слова мимо ушей.
— Но ты, Мерседес, по-прежнему очень привлекательная женщина, поэтому никогда не говори «никогда», договорились?
— Хорошо, не буду, — отвечает она.
— А куда подевался тот щекастый мальчишка, который вечно таскался за тобой, как ягненок? Он тоже был ничего.
Мерседес внутри расплывается в улыбке. «А он никуда и не делся. Будь ты хотя бы чуточку внимательнее, тебе это было бы известно».
— Ты имеешь в виду Феликса Марино?
— Допустим.
— Он по-прежнему здесь, на острове, — говорит она, — все так же рыбачит и к пятнице наловит тебе омаров.
Отвлекающий маневр срабатывает идеально. Татьяна вмиг забывает о личной жизни Мерседес. Проще простого. Нужно только перевести разговор на тему ее личного комфорта, и дело в шляпе.
— Да ты что, серьезно? Опять омары? Тебе обязательно надо переговорить с шеф-поваром.
— Ох, — выдыхает Мерседес.
— Нет, я не шучу. У меня такое ощущение, будто он даже не слышал о сашими.
— Думаю, это моя вина, — отвечает она. — Когда он только сюда приехал, я сказала ему, что это блюдо очень любит твой отец, который при мне говорил, что всю жизнь только его бы и ел. Может, я поняла его слишком буквально?
— А… — Татьяна делает паузу и меняет решение: — Ну да. Ты же знаешь папу, он у нас в своем роде динозавр.
Который, однако, платит за всю эту музыку… Татьяна, может быть, и принцесса, но король в этом доме по-прежнему Мэтью.
Из глубины дома доносится жужжание. Судя по звуку, входные ворота. Через несколько секунд открывается дверь, из нее выходит Пауло и шагает по дорожке, на ходу надевая пиджак.
— Мы кого-то ждем? — спрашивает Мерседес.
В отсутствие Норы, следившей за всем, весьма высоки шансы на появление гостей, которых забыла упомянуть Татьяна. «Только не это», — думает Мерседес. Хотя все комнаты в доме готовы, принцессе не пристало лично показывать их гостям. «Мне еще час назад надо было спуститься вниз в город. Они будут волноваться».
Татьяна чуть качает головкой, в которую вбухали столько денег, и, как манекен в стиле 50-х годов, раскидывает руки на солнце, которое постепенно теряет свой накал.
— А обо мне ты так ничегошеньки и не спросила, — говорит она.
Ни малейшего интереса к звонку. Это все чужие проблемы.
— Неужели тебе даже не интересно, есть ли у меня бойфренд?
Это объявление, а не вопрос. Мерседес мысленно листает список приглашенных. Скорее всего, это один из гостей. Может, принц? Нет. После развода его ни разу не видели с женщиной одних с ним лет. Кинопродюсер? Вполне возможно. Мерседес погуглила его и обнаружила, что он выглядит так, будто полсотни поколений его предков жили под землей. Хотя личный самолет невероятно повышает привлекательность мужчины. Но, посмотрев на Татьяну, она видит, что та кокетливо хлопает ресницами и явно довольна собой. Значит, актер. Наверняка тот самый бывший любимец публики.
— Джейсон Петтит?
Татьяна моргает и напускает на себя самодовольный вид.
— Да ладно! — восклицает Мерседес. Тон выбран верно: сразу понятно, что она впечатлена, но не чрезмерно, будто и не сомневалась, что Татьяна в состоянии подцепить киноактера.
— Только никому ни звука, — заявляет Татьяна. — Мы только начали встречаться, и у него жуткая паранойя насчет прессы.
— Ну конечно! Даже не сомневайся!
Она действительно никому ничего не скажет. Разве что Лоренсу. И маме, потому что почти все ей рассказывает. Ну и, разумеется, Феликсу, ведь он любит посмеяться.
— И ради бога, прикажи остальной прислуге не приставать к нему с автографами. Он здесь на отдыхе. И толпа фанаток, досаждающих на каждом углу, ему точно ни к чему.
Мерседес торжественно кивает. Джейсона Петтита она помнит еще с 90-х годов. Его однотипные романтические комедии считались достаточно невинными, чтобы включать их на ежемесячных показах на базарной площади. Но Стефани с Урсулой разве что знают его имя — вряд ли они питают к нему хоть какие-то чувства. В конце концов, им обеим сейчас чуть за тридцать, а последние пятнадцать лет с лишним Петтит напоминал публике о себе только пламенными речами о глобальном потеплении и социальной справедливости.
— Я лично за этим прослежу, — убежденно заверяет она Татьяну.
— То же самое касается и принца. Надеюсь, они умеют приседать в реверансе?
— Умеют. Мы будем приседать, будто он наш герцог, — отвечает она.
Татьяна смеется.
В этот момент в дверном проеме вырастает Пауло.
— Прошу прощения, мисс Мид, — говорит он, — но там приехал виноторговец.
— Только его здесь не хватало… — отвечает Татьяна, бросает взгляд на свои золотые часики, поворачивается к Мерседес и говорит: — Милая моя, может, ты разберешься с ним? А то мне надо принять ванну.
В руках у Лоренса коробка шампанского «Краг». Он улыбается, когда она выходит на дорогу.
— Прошу прощения, — говорит он, — выпала из вашей партии.
Пауло медленно уходит, уверенный в том, что с виноторговцем она справится.
— Огромное вам спасибо! — громко произносит она. — С вашей стороны это очень мило. Мы бы даже не заметили!
— Может быть, и так, но мне бы совесть не дала покоя, — говорит он, потом вкладывает коробку в протянутые руки Мерседес, наклоняется к ней и шепчет: — Надо поговорить.
— Только не здесь, — возражает она.
— Хорошо, — отвечает он, — но скоро. Ты в городе сегодня будешь?
— Конечно. Мне весь вечер в ресторане работать.
— Тогда я найду тебя там.
«Лучше не надо», — думает она, но вслух произносит:
— Хорошо.
Когда приходит Татьяна — в красивом сарафане с нарисованными туканами и пляжной сумкой на плече, — Мерседес как раз подметает террасу.
— Ну что, идем? — спрашивает новая подруга.
— Прости, — бодро отвечает Мерседес, — сегодня нет. Я работать.
Татьяна хохочет, но через миг смех резко обрывается.
— Но я хочу, чтобы ты показала мне ту пещеру с русалками. — В ее голосе сквозит изумление.
— Прости, — с сожалением отвечает Мерседес, — я не может.
Ларисса, которая в этот момент меняет в баре в подсвечниках свечи, напевая под нос какой-то мотивчик, умолкает и прислушивается. Мерседес, понимая, что за ней внимательно следят, вновь бросается подметать. Вчера она вернулась домой поздно, и восторга это не вызвало, поэтому сегодня не может быть и речи о том, чтобы уйти.
Ох, а кто-то же проводит лето как захочет. Как же они счастливы, все эти люди. Счастливая, золотая жизнь.
— Я думала, мы подруги, — говорит Татьяна с очевидной досадой.
«Вообще-то мы знакомы только два дня».
— Конечно. Но мне надо убрать со столов.
— Это просто смешно. У вас же должны быть люди для этого.
Мерседес выпрямляется.
— Мы и есть эти люди.
Татьяна недовольно повышает голос:
— Но это ведь ваш ресторан!
— Моего папы, — отвечает Мерседес.
— Вот именно, — настаивает Татьяна.
Мерседес опять берется за веник.
— Я бы рада. Извини.
«Еще немного, и затопает ногами», — думает она.
Так оно и происходит.
— Но я так хочу! — восклицает Татьяна.
Мерседес пожимает плечами и думает: «Жаль, что мне не хватает английского. Я бы объяснила этой девочке, что другие живут совсем не так, как она. Впрочем, даже если бы я могла это сказать, она бы вряд ли поняла».
— Значит, ты не хочешь быть моей подругой?
Мерседес опять выпрямляется и говорит:
— Нет-нет! Хочу! Просто…
В этот момент отворяется стеклянная дверь. Ларисса смотрит на девочек, скрестив на груди руки.
— Мерседес?
— Прости, мам, — говорит она, возвращаясь к подметанию.
— Как закончишь, иди внутрь, — говорит мать, — я хочу, чтобы ты была у меня на виду. Можешь вытереть насухо бокалы.
—
Ларисса смотрит на гостью, улыбается ей дружелюбно, но прохладно и говорит на ломаном английском:
— Привет! Мерседес сегодня работать.
Татьяна выглядит разъяренной. Замирает на миг в лучах солнца, бросая сердитые взгляды, и ждет, что Лариссу сразит молния. Потом отворачивается и, не сказав больше ни слова, идет обратно к яхте.
В этот момент приходит Донателла с поддоном от кофеварки. Ларисса на миг переключает свое внимание на нее.
— Негодница! — рявкает она. — Что это у тебя на лице?
— Помада, — отвечает Донателла, гордо выставив подбородок.
Ларисса молит святого Иакова спасти ее от
— Сию же минуту сотри! На тебя весь город пялится!
Донателла смотрит по сторонам. Рыболовецкие суда выходят в море на рассвете, а сейчас все сидят по домам, в тени, как и подобает здравомыслящим людям в такую жару.
— Но здесь никого нет!
— Не огрызайся! — набрасывается на нее Ларисса. — И иди внутрь, ради всего святого. Ты выглядишь как
Донателла мрачнеет лицом и скрывается в ресторане.
Мэтью Мид шаткой походкой сходит по трапу «Принцессы Татьяны» и направляется к «Ре дель Пеше». Завидев его, Мерседес, в этот момент сортирующая кассовые чеки, заливается краской. Какой же он… огромный. Жители острова от постоянного труда и скудного питания стали низкими и тощими, и он выглядит тут Голиафом среди иудеев.
Он подходит к террасе. От короткой прогулки у него на лбу выступил пот, который он промокает платком. На нем строгая рубашка размером с двухместную палатку, от подмышек до пояса расплылись влажные пятна. Он оглядывает столики, видит Мерседес и слегка машет ей. Она проверяет, не наблюдают ли за ней родители, и быстро машет ему в ответ. Потом опять опускает голову и возвращается к своему занятию, чувствуя, как у нее пылают щеки.
Донателла, естественно, все замечает.
— Смотрю, к нам пришел твой бойфренд.
Мерседес пинает ее в лодыжку.
Гость наклоняет голову, чтобы не задеть навес, и переступает порог ресторана. Серджио вскидывает голову. Мид, конечно же, уже заходил к ним несколько раз. Но то, что он сейчас один, означает, что речь пойдет о чем-то более серьезном, чем камбала на гриле и жареная картошка. Серджио закидывает на плечо кухонное полотенце — верный признак, что его охватила неуверенность и ему срочно необходимо продемонстрировать авторитет в собственном заведении, — и идет приветствовать гостя, не забыв растянуть губы в широкой хозяйской улыбке.
Мэтью Мид протягивает ее отцу руку. Это что-то новенькое. Они о чем-то тихо переговариваются, и посетитель несколько раз машет рукой в ее сторону. Серджио качает головой. Мид кивает. Серджио снова отрицательно трясет головой, смотрит на дочь и хмурит брови. Донателла вдруг проявляет жгучий интерес к соседнему с ними столику.
«У меня проблемы, — думает Мерседес. — Но что я сделала?»
Мид произносит что-то еще, но Серджио лишь непонимающе вскидывает руки.
Мид повышает голос, в котором теперь слышатся командные нотки, в точности как у его дочери. «Испанский? Italiano? Français?»
Серджио пожимает плечами. Она видит, что Мид ругается себе под нос, после чего говорит:
— Ладно, я еще вернусь.
Он разворачивается к яхте — так же, как незадолго до этого его дочь. «На данный момент у меня к тебе вопросов больше нет и мне нет до тебя дела».
Серджио смотрит ему вслед, потом поворачивается, подходит к стулу, на котором сидит Мерседес, и говорит:
— Ну!
— Что? — нервно спрашивает она, хотя он, похоже, пребывает в довольно хорошем расположении духа.
— Ну… ты определенно ему нравишься.
Это хорошо или плохо?
— Что он сказал?
— Не знаю. Я не очень понял, о чем он говорил. Если бы это не было совершеннейшим безумием, я бы сказал, что он предложил тебя купить.
Увидев на ее лице изумление, он хохочет и слегка щиплет за щеку, как священник послушную девочку в День святого Иакова.
— Не волнуйся! — говорит он. — Я стребую за тебя отличную цену!
Потом направляется внутрь. К Мерседес подходит Донателла, присаживается на край ее столика и с озорной улыбкой на лице покачивает длинными ногами.
— А ведь так оно и есть, — говорит она.
— О чем это ты?
— Он в самом деле хочет тебя купить для своей дочери. Как куклу. Ну или щенка.
— Что… — начинает Мерседес, но в этот момент за ее спиной эхом раздается еще одно «Что?..», только громче и злее.
— Что он сказал? — спрашивает Ларисса, шагая к ним с багровым от злости лицом.
— Мой английский не так уж хорош, — поспешно заявляет Донателла, — он мог говорить что-то другое.
Но Лариссу на такое не купишь.
— А что сказал ваш отец?
— Спросил сколько, — с лицом, полным укоризны, отвечает Донателла. Она никогда не упустит возможности побесить взрослых.
Ларисса возмущенно ахает, швыряет на пол тряпку и решительно шагает в бар. «О господи, — размышляет Мерседес, — сейчас они поссорятся, а во всем обвинят меня и больше никогда не разрешат видеться с Татьяной».
Иногда ей хочется, чтобы мама была уступчивее, более похожей на остальных женщин Кастелланы. Но в таком случае все бы решали капризы отца.
Голос Лариссы. Крик.
— Прости меня, Мерса, — говорит Донателла, скорчив гримаску.
К этому прозвищу она прибегает каждый раз, когда старается быть милой.
— Черт бы тебя побрал, Донита. Какая же ты все-таки засранка. Что он на самом деле сказал?
— Тот мужик? Да я серьезно. Типа того, что будет платить тебе за дружбу с его дочерью.
Мерседес в недоумении. Она слышит о таком впервые. Разве это не прямая противоположность дружбы?
— Нет, я… — бормочет она. — Ты…
Голос отца. Он тоже кричит. В их разговоре уже звучат
— Как бы там ни было, он пообещал вернуться, прихватив с собой переводчика, так что скоро мы все узнаем.
Мид возвращается, когда с пляжа приходят первые туристы, жаждущие прохладительных напитков и алоэ от солнечных ожогов. На этот раз он со свитой. По одну сторону от него шагает Татьяна, по другую — личный секретарь герцога, Луна Микалефф. Увидев их, Серджио, до этого притаившийся внутри, выходит, незаметно приглаживая на голове волосы. На свою семью он даже не глядит.
Мерседес замирает, ожидая, что с ней поздороваются, но Татьяна даже не смотрит в ее сторону. Стоит рядом с отцом и с надеждой заглядывает ему в глаза, как кошка, жаждущая рыбьих потрошков. «Ей нет до меня никакого дела, — думает Мерседес. — До меня как до человека. На моем месте могла оказаться любая другая девочка с острова, которая ей бы приглянулась». Но, несмотря на это, ее все равно охватывает легкая дрожь предвкушения.
Когда мужчины торжественно пожимают друг другу руки, Серджио ведет их в прохладный полумрак ресторана, однако тут же вылетает обратно с бутылкой граппы в руке и приказывает Лариссе сделать кофе, будто она обычная официантка, а не его жена. Их ссора ни к чему не привела, и эти несколько часов они друг друга игнорировали.
Ларисса поджимает губки и сражается с «Гаджией». Кофеварку она ненавидит и всегда ведет себя так, будто в этой шипящей литой штуковине обитает живой дракон.
— Давай я отнесу, — предлагает Мерседес.
— Никуда ты не пойдешь, — огрызается мать, передавая чашки ухмыляющейся Донателле.
Мерседес продолжает принимать заказы, то и дело поглядывая на стеклянную дверь. Это ужасно. И что делать? Они ведь говорят о ней. Татьяна бесцельно разгуливает по ресторану, тыча пальцем то в одно, то в другое, в то время как мужчины, склонив головы, обсуждают дела. В какой-то момент она чувствует на себе взгляд Мерседес, смотрит прямо на нее и ослепительно ей улыбается.
Та отворачивается. Все это слишком странно. На террасе тихо, все продолжают вливать в себя закатные рюмки горячительного, будто сегодня самый обычный день.
Через полчаса дверь открывается, и на пороге опять вырастает отец.
— Мерседес! — зовет он. — Подойди сюда, пожалуйста.
В разговорах с членами семьи Серджио никогда не говорит ни «спасибо», ни «пожалуйста». Она снимает передник и заходит внутрь, чувствуя, как мать взглядом буравит ей спину.
Там витает запах граппы и тестостерона. Троица мужчин сидит за столом с самодовольными улыбками. На заднем плане маячит Татьяна — постукивает пальцем по аквариуму с омарами, старательно напуская на себя безразличный вид.
— А вот и Мерседес, — говорит Мэтью Мид.
—
— Проходи, садись, — произносит мистер Микалефф.
— Я лучше постою.
У нее предчувствие, что даже тот небольшой контроль над собственной жизнью, что у нее есть, скоро будет потерян, и этот маленький жест независимости утешает ее.
Мужчины пожимают плечами. Да пожалуйста. Они знают, у кого настоящая власть.
Серджио молчит. Во всей этой истории ему отведена роль младшего партнера, но он выглядит довольным сделкой.
— Давайте сразу к делу, — говорит мистер Микалефф. — Как вам известно, дочь мистера Мида Татьяна приехала сюда на летние каникулы. Полагаю, вы уже встречались?
Мерседес согласно кивает. Татьяна небрежно машет рукой из глубины помещения, будто все происходящее имеет к ней лишь опосредованное отношение.
— И хорошо поладили, — вставляет слово мистер Мид. — Я бы даже сказал, отлично. Правда, Мерседес?
Во рту у нее пересыхает.
— Итак, переговорив с твоим отцом, мы полагаем, что пришли к конструктивному соглашению, — продолжает мистер Микалефф. — Татьяне надо с кем-то играть. Ей ужасно скучно целыми днями торчать на борту яхты, пока ее отец работает. Она нуждается в развлечениях и хорошей компании, чтобы можно было с кем-то поговорить. И ей хочется, чтобы этой компанией стала ты.
«Я знаю, что должна быть польщена его словами. Но все это как-то жутко. Будто она выбрала меня на витрине», — думает Мерседес, кивая.
— Мистер Мид предлагает заплатить за то, чтобы кто-то другой исполнял твои обязанности в ресторане. Как тебе?
Она смотрит на отца.
«Я знаю его как облупленного. Он попросил куда больше, чем на мою замену. Он отлично торгуется. Даже если речь идет о продаже собственной дочери».
— Мерседес,
— Что скажешь, Мерседес? — спрашивает по-английски мистер Мид. — Согласна?
На самом деле у нее нет выбора. Татьяна молча наблюдает за ней из-под полуприкрытых век. «Было бы и правда здорово, — размышляет она. — Не нужно будет таскать подносы на жаре и мыть посуду, пока не покраснеют руки. Можно будет с утра до ночи плавать в маске с трубкой, облазить все пляжи, до которых можно дойти пешком, а если мы захотим куда-нибудь съездить, герцог, наверное, даст нам машину… Хотя, куда именно, я пока не знаю. Может, в горы? Или к храму? Но неужели такова дружба для этих людей? Простая сделка? Есть ли у меня право отказаться?»
— Ладно, — отвечает она.
Мужчины за столом удовлетворенно вздыхают. Татьяна вскакивает, хлопает в ладоши, подбегает к ней, хватает за руку и кричит:
— Нам будет так весело! Ах, Мерси, как же я рада, что ты согласилась! Мы станем самыми лучшими подругами! Пап, нам можно уже идти? Ну пожалуйста! Мне не терпится посмотреть один пляж, а до темноты еще несколько часов!
— Конечно, можно, солнышко, идите, — отвечает Татьяне мистер Мид.
Мужчины опять поворачиваются друг к другу.
— Отлично, — говорит мистер Микалефф, — в таком случае послезавтра я принесу на подпись договор, не забыв включить в него пункты о неразглашении информации. Вам всем нужно будет его подписать. В том числе вашей жене и старшей дочери.
Мерседес смотрит, не отводя глаз, на то, как ее превращают в товар.
— Ура! — восклицает Татьяна, опять хватает ее за руку и тащит к выходу из ресторана. — Вперед, Мерси! С этого дня ты принадлежишь мне!
— Но я не понимаю, — говорит Татьяна, глядя на закрытый ресторан. — Это же был бы один из самых прибыльных вечеров за весь год!
О господи, помолчи, тебя могут услышать.
Святой как раз достиг начала Харбор-стрит. Мерседес видит голову статуи, покачивающуюся над толпой. Ее несут в высоко поднятом паланкине из оливкового дерева шестеро самых крепких мужчин острова. Улицы забиты молящимися женщинами и прижимающими к груди шляпы мужчинами, а Татьяна трещит, как сорока на вечеринке.
— Сегодня священный день, — отвечает Мерседес. — А в священные день мы не торговать. Вы в Англия в такие работать?
Татьяна пожимает плечами, будто это правило кажется ей абсурдным.
— Кроме того, мы закрываемся воскресенья. Поэтому мы и познакомиться.
— Да? — спрашивает Татьяна и тут же продолжает: — Это странно. Казалось бы, уж для ресторанов Бог бы сделал исключение. То есть большинству бы хотелось выйти куда-нибудь покушать в выходной.
«Ты и правда идиотка, — думает Мерседес, искоса поглядывая на нее. — Удивительно, как за одну неделю из богини можно превратиться в полную
— Это не выходной. Это священный день. Если выходишь, то только в церковь.
— Значит, мы идем в церковь?
—
— А-а.
— Тебе надо прикрыть… плечи, — говорит Мерседес.
И грудь, хочется добавить ей, но она не знает, как это будет по-английски. Лишь надеется, что если Татьяна закроет плечи, то материал скроет и остальное. Хорошо хоть, что сегодня она не в прозрачном платье. И на ней именно платье, а не брюки или шорты.
— Почему это?
— Уважение.
Татьяна таращит на нее глаза.
— Можно взять у мамы шаль, — продолжает Мерседес, — у нее много.
— Надеюсь, она из натуральной ткани, — отвечает Татьяна, — а то на все искусственное у меня аллергия. Мне даже лифчики приходится носить из хлопка.
Кто бы сомневался. Список всего, на что у Татьяны аллергия, растет изо дня в день. Ей вредны любые консерванты, большая часть углеводов, кожзам, корнеплоды, потроха, пластиковые сиденья для унитаза, мороженый горошек, украшения не из золота и даже табачный дым где-то вдалеке. Должно быть, очень неудобно жить с аллергией на все дешевое.
— Бедняжка, — сдержанно произносит Мерседес и поворачивается посмотреть, как несут святого.
Церемонию возглавляет стайка оборванных ребятишек с измазанными ваксой лицами. Ребятишки пятятся и периодически драматично припадают к земле, закрывая лицо руками, пока святой Иаков напирает на них. Сразу за статуей шествует чопорный отряд
— У нас дома это назвали бы расизмом, — громко говорит Татьяна, глядя на мальчишек с черными лицами. — В Великобритании такое давным-давно бы запретили.
Мерседес с трудом удерживается от вздоха.
— Он выгнать из Ла Кастелланы мавр и стать наш покровитель.
— Ну хоть не змей, — говорит Татьяна.
Мерседес понятия не имеет, что она имеет в виду. Она гордится своей культурой, несмотря на страх, который приносит этот день. И то, что представительница авангарда завоевателей не знает ничего об истории острова, вызывает у Мерседес желание просветить ее.
— Изгнать мавров из Иберийского полуострова, — продолжает она, намеренно не обращая внимания, что ее перебили, — он пришел сюда и спас нас. С его прихода — никаких больше захватчиков. Его милостью,
С этими словами она быстро крестится, выражая свою благодарность.
— Смотри! — кричит Татьяна. — Это же Джанкарло!
Дюжина пар глаз смотрит в их сторону. Мерседес ежится от страха. Оттого что кто-то осмелился на публике так непочтительно высказаться об их герцоге, хочется закрыть руками лицо. Особенно сегодня, когда он шествует с тысячелетним палашом, тем самым, которым его предок убил сотни захватчиков, — держа его перед собой на вытянутых руках. Молчи. Ради бога, молчи. Я этого не вынесу.
Она пытается немного отойти от своей нанимательницы хоть на какое-то расстояние, но та как приклеилась.
— Хочу пить! Я все равно думаю, что в такой день на закусках и напитках можно было бы озолотиться! — продолжает она таким громким голосом, что заглушает молитвы. — Уличная еда. За ней будущее, уверяю. Я ничего другого и не ем на Самуи[468], когда бываю там.
Мерседес скрежещет зубами и думает: «Может, ее жалобы — это мое наказание? Им же конца-края нет. У меня болят ноги. Как же сегодня жарко. Еще долго? Сколько длится служба? Ах, эти булыжники на мостовой! Ходить по ним в шлепках просто ужасно!»
В этот момент они проходят мимо «Принцессы Татьяны». С кормовой палубы за ними наблюдает Мэтью Мид со стаканом чего-то прохладительного.
— Моя мама идет пешком прямо из церкви, — произносит Мерседес. — Все не так плохо.
— Может, я сбегаю на яхту и принесу попить?
— Нет, — твердо отвечает Мерседес, — процессию покидать нельзя. Таковы правила.
Когда они проходят мимо конторы начальника порта, на улицу выходит ее отец и несколько мужчин вместе с ним, чтобы посмотреть на процессию. Они нетвердо стоят на ногах, хотя и пытаются это скрыть. Из уважения к святому они вышли без бокалов, но только дурак может подумать, что те не остались стоять на столах внутри.
Если бы не женщины, великие традиции Кастелланы благополучно почили бы с миром много поколений назад. Сама мысль обо всех этих достойных матерях, сестрах и дочерях, хранящих историю и передающих ее от поколения к поколению, наполняет Мерседес странной, озлобленной гордостью. «Поэтому мы и празднуем этот день, — думает она. — Чтобы отметить женский героизм, равно как и вспомнить судьбу тех, кто отказался выполнять свой долг».
Ее отец, глядя на нее, играет бровями, но она лишь вскидывает подбородок, не обращая на него внимания.
— Так вот везде? — спрашивает она Татьяну, кивая в сторону мужчин.
— Что ты имеешь в виду?
— Женщины взваливают на себя все дела, пока мужчины пьют граппу.
— Боже мой, конечно, да! — хохочет подруга. — У девочек типа меня еще есть выбор, но в основном все именно так.
— Выбор?
— Деньги, — самодовольно поясняет Татьяна, — дают возможность выбора. В принципе, я могу быть кем захочу. Жить где угодно и заниматься всем, что взбредет в голову.
— Но почему-то решила остановиться на Ла Кастеллане! — насмешливо произносит за их спиной Паулина Марино. — Как чудесно!
Мерседес скользит взглядом поверх головы Татьяны, смотрит в глаза Паулине, и несколько мгновений они ведут безмолвный диалог. «Что ты делаешь, Мерседес Делиа?» — «Не осуждай меня, не осуждай». — «Но ты же не станешь важничать, правда?» — «Нет, даже не думай, я кастелланка до мозга костей». — «Ты же не хочешь привлечь к себе внимание
Паулина втягивает воздух через зубы и отворачивается.
На рыночной площади из боковой улочки выскальзывает Донателла и вливается в их ряды. Она хихикает и очень довольна. Озорница, показывающая язык правилам.
— Маме не говори, — шепчет она.
— Где ты была?
— У Аны Софии. Мы прятались в ее комнате. Мама заметила, что меня нет? Ты же не скажешь ей, правда?
Зрачки у нее расширены, от нее немного пахнет спиртным.
— Ты что, пила? — шипит Мерседес.
Донателла в ответ изображает улыбку Моны Лизы.
— Я тебе не верю, — сердито шепчет Мерседес, а Донателла снова усмехается.
На ее ногтях лак. Всего-то бледно-розовый, близкий к натуральному, но младшая сестра в ужасе. Намазюкаться в такой день! Татьяну
Татьяна как ни в чем не бывало опять начинает:
— Но почему здесь одни только женщины?
— Ты что, не знаешь? — говорит Донателла.
— А, привет. Откуда ты взялась?
— О чем это ты? — отвечает та, старательно подавляя очередной смешок. — Я здесь с самого начала. Хочешь узнать, почему здесь только женщины? Да потому что это они помогли святому Иакову. Мы поубивали врагов вилами и плугами! — Она тычет в воздух воображаемыми вилами.
— А еще, — добавляет Мерседес, со всей серьезностью относясь к легенде о святом Иакове, — мы храним свою культуру.
И с мольбой смотрит на сестру, знающую английский гораздо лучше нее — благодаря не только школьным урокам, но и журналам, которые ей так нравятся.
— Да, — поддерживает ее Донателла. — Придя сюда, мавры увозили все, что могли. Золото, серебро, церковную утварь. В Африку. Чтобы переплавить и отлить своих языческих идолов. Даже витражные окна. Совершили набег на замок и забрали все имущество герцога.
— Только храбрость его не смогли с собой унести, — говорит Мерседес. — И любовь к своему народу.
Они пересказывают легенду, которую после того памятного сражения любой ребенок знает назубок.
— Захватчики сожгли все картины, — продолжает сестра, — святые и герцоги с их герцогинями сгорели, пепел бросили в море.
К ним опять присоединяется Паулина, внезапно вновь лучась дружелюбием.
— Разрушили даже статуи римских богов и императоров, — добавляет Донателла, — которые когда-то стояли в храме. Говорят, что, если нырнуть достаточно глубоко, их и сейчас можно увидеть на дне океана.
— В самом деле? — спрашивает Татьяна. — А какому же богу они поклонялись?
Паулина подносит к губам палец, призывая ее замолчать, и отвечает:
— Мы не произносим его имени.
— А как насчет этой
Вокруг них звучат проклятия. Женщины крестятся и целуют медальоны.
— Мерседес Делиа, — рявкает прачка, которая стирает скатерти для «Ре дель Пеше», — если ты не угомонишь эту девчонку, тебе придется ее отсюда увести.
— И что она вообще здесь делает? — бормочет другая. — Это не…
— Простите нас, простите, — извиняется Мерседес.
— Я же только… — начинает Татьяна, но Донателла тут же ее перебивает, не давая говорить дальше:
— Итак, о чем мы. Но заполучить все они не смогли. Даже половины. Потому что, пока мужчины болтали и наливались граппой, женщины тайком уносили все, что только могли. Под юбками. В корзинах для белья.
— В тележках, на которых развозят корм скоту, — добавляет Мерседес.
— И в детских кроватках тоже, — вставляет слово Паулина.
— И прятали так хорошо, что мавры так ничего и не нашли. Закапывали в полях, замуровывали в стенных нишах, хранили в тайниках под яслями для коров. И каждое поколение шепотом передавало тайну спрятанных сокровищ. От матери к дочери, от матери к дочери.
Ларисса подходит сзади, протолкнувшись сквозь толпу. Многозначительно смотрит на Донателлу. «Я знаю, что у тебя на уме, дорогуша, — говорит ее взгляд. — Не думай, что я не заметила».
— Потому что мужчинам верить нельзя, — продолжает Донателла, делая вид, что не понимает, к чему этот взгляд. — А когда пришел Сантьяго и освободил нас, прапраправнучки открыли тайники и вернули иконы в церковь.
— А портреты предков вернулись в замок, — добавляет Паулина.
— А чаша для причастий заняла положенное ей место на алтаре. Так была спасена от мавров история Ла Кастелланы.
— И сделали это женщины, — гордо заключает Мерседес. — Вот почему у нас сегодня
Татьяна наконец умолкает. «Она понимает, — думает ее новая подруга. — Наконец до нее дошло. Наша благородная история. То, почему мы особенные».
— Но не все женщины, не так ли, девочки? — говорит Паулина, тоже впитавшая легенду Кастелланы с молоком матери.
— Не все! — возносится хор голосов, а женщины начинают демонстративно плеваться и утирать губы.
— Нашлись и такие, кто сотрудничал с врагом, — продолжает Донателла, — женщины без стыда и гордости, которые укладывались с этими язычниками в постель.
—
— Вы слишком… — начинает Татьяна, но все же решает не продолжать.
— Они бесчестили своих отцов. А некоторые — даже и мужей. Сбегали с супружеских лож и спали с врагом.
И вновь вокруг плюются.
— Знаешь, что они тогда сделали? — спрашивает Донателла. — Наши предки.
Татьяна качает головой.
— Составили список. Всех женщин. Всех, кто предал нас, кто разбавил кастелланскую кровь чужой. И после битвы, когда мавры бежали к себе домой через океан, а Сантьяго вернулся в Андалусию, люди пошли от дома к дому, выволокли их на улицу, и притащили в церковь, превращенную маврами в мечеть, поставили на колени и заставили сознаться в совершенных ими грехах. Побрили им головы и заставили вымаливать прощение.
— Что… — ахает Татьяна, непроизвольно поднося руку к волосам.
— И хотя Бог прощает все грехи, народ Ла Кастелланы не мог их простить. Потому, когда эти женщины вверили Господу свои души, их всех отвели на скалу и по одной сбросили в Грот сирен, пока они умоляли сохранить им жизнь.
— Да ты что… — говорит Татьяна, которую рассказ наконец впечатлил.
Мерседес кивает.
— Чистая правда. Легенда гласит, что после смерти они превратились в русалок. И с тех пор охраняют наше море. От захватчиков.
— Во искупление грехов, — добавляет Паулина.
— И если во время прилива подойти к пещере, — говорит Донателла, — можно услышать, как они молят о прощении.
—
Когда процессия выходит на Пласа Иглесиа, общее настроение мрачнеет. Пошатываясь от усталости, ризничие вносят святого в церковь. Как только он скрывается в притворе,
«Сколько же в них могущества, — думает Мерседес. — Оно заявляет о себе только раз в году, но этот день порабощает всех нас. Им известно все. Эти их глаза-бусинки, буравящие тебя насквозь. Неудивительно, что мы все так милы с ними. Приносим им выпечку, приветствуем раболепными улыбками, даем скидки на рынке. Ведь почем знать? Может, однажды тебя осудят, так как ты не выказывал должного уважения. И что может стать поводом наябедничать на тебя. В каком-то смысле они делают нас более цивилизованными. На этом крохотном островке невозможно сбежать от обиды или зависти. Лучше никого не провоцировать».
Они выстраиваются плотным строем по всему периметру и ждут своей очереди.
Мужчинам все и всегда сходит с рук. Любовник, виновный в прошлогоднем наказании, как ни в чем не бывало продолжил посещать бар, в то время как та, что стала из-за него
Теперь они все молчат. Даже Татьяне нечего сказать.
На церковной колокольне, когда-то служившей минаретом, звонит колокол.
Толпа замирает. Затем, одна за одной, старухи выходят и шаркающей походкой поднимаются по лестнице, смиренно склонив головы перед Господом и их судьями.
— Не знаю, почему эти-то изображают такую вселенскую тревогу, — тихо произносит Ларисса. — С XVII века не было ни одной
— Или уродины, — с улыбкой говорит Донателла, бросив взгляд через плечо.
К ним поворачиваются, шикают. Они смолкают. Но Мерседес видит, что Ларисса пытается сдержать улыбку.
— Господи, и долго еще? — бормочет Татьяна. — У меня ноги отваливаются.
«Вот и сидела бы на своей яхте, — мстительно думает Мерседес. — Сама ведь напросилась с нами идти».
Одна за другой. Солнце наконец ушло с площади, но зной уже сделал свое дело. У Мерседес пересохло во рту, от напряженного ожидания ноет шея, порождая в голове знакомую резкую боль. Как только зайдешь в церковь, можно будет выпить воды. Но до тех пор все должны сохранять чистоту.
Белые одеяния на ступенях слегка колышутся. Руки в глубоких карманах передников сжимают их содержимое. «Начинается», — думает Мерседес и по наэлектризованному возбуждению толпы понимает, что остальные это тоже ощутили. Она встает на цыпочки, стараясь разглядеть, что творится в начале очереди, но видит только затылки тех, кто выше ее. «Ненавижу быть двенадцатилетней, — думает она. — Я только и делаю, что жду».
На лицах
У тех, кто сейчас впереди, наверняка голова идет кругом. Они все различают знаки. И знают, что
И вот они идут. Жена мясника. Школьная учительница. Жена молочника, шестеро дочерей которого то и дело ходят в синяках только оттого, что не родились мальчиками. Мария, заменившая на лето Мерседес в «Ре дель Пеше». Мария, семья которой из поколения в поколение убирается в замке. Еще одна Мария, торгующая суппозиториями в сверкающей новой аптеке. Так много Марий. И каждая из них, суетливо ссутулившись, благополучно проходит сквозь строй и скрывается в темном прохладном убежище церкви. Толпа колышется и вздыхает, в такт растущему и спадающему напряжению, похожему на волны океана.
Татьяна что-то говорит, и Мерседес поворачивается, чтобы шикнуть на нее. И когда коллективный вздох толпы вместе с рукой Лариссы, взлетевшей к ее рту, возвещает о начале посрамления, в воздухе уже мелькают изношенные кожаные плети, до этого прятавшиеся в карманах белых передников. Выбивают грех из грешницы.
«Кто это? Кто?»
Их цель скрыта маревом хлещущей белизны. Слышится яростный удар плети по человеческой плоти.
«Слава богу, это не я, — думает Мерседес. — Господи, не допусти, чтобы жребий когда-то пал на меня. Прошу тебя, избавь меня в жизни от соблазна».
Белая стена расступается, и по ступеням церкви под ударами пинков скатывается женщина с залитым кровью лицом.
«Как же я это ненавижу, — размышляет Мерседес. — Ненавижу. Что женщины поступают так с другими женщинами».
— О боже, — слышится чей-то голос, — это же Камилла.
— Гарсия?
— Да.
— Но что она сделала? В чем ее вина?
— Откуда ж мне знать!
— Но что-то натворила точно. Она вроде собиралась осенью замуж, нет?
— В таком случае ей повезло, что на свадьбе она будет в фате.
— Ага, если он после сегодняшнего не передумает на ней жениться.
Камилла Гарсия, их портниха, без сил лежит у подножия лестницы, теперь навсегда лишенная милости Господа и ее соседей.
Теперь можно не бояться. До следующего года.
— И что теперь? — вдруг спрашивает Татьяна.
Повернувшись к ней, Мерседес видит, что она не потрясена, а взволнована. Глаза горят, на губах играет странная открытая улыбка.
— Она пойдет домой, — отвечает Паулина.
— Одна, — добавляет Ларисса.
— А если не сможет?
— Сможет, — говорит Паулина, — рано или поздно все могут. У них нет выбора.
И переступает через ноги избитой женщины, торопясь оказаться в церкви и сделать глоток холодной воды.
Когда ей было шесть, Мерседес видела, как
— Пора, все проходят внутрь, — говорит Ларисса, подталкивая своих подопечных к двери церкви.
— А как же мужчины?.. — спрашивает Татьяна.
— Прекрати! — рявкает Паулина. — Дело сделано. Ничего с ней не будет, посидит немного дома, подлечится, а когда выйдет на улицу, все уже и думать про это забудут. К следующему году она и сама забудет.
У Мерседес на этот счет большие сомнения. Тут маленький остров, и она не раз проходила мимо бывших
Робин видит свою дочь повсюду: в толпе, в барах, на причалах, на улочках и в переулках. Но когда она, задыхаясь, прибегает туда, где ее видела, ее там уже нет — растворилась в колышущихся волнах человечества. Или, конечно, ее там никогда и не было.
Направляясь по Калле де лас Кончас в сторону рыночной площади, она видит паланкин со святым Иаковом и прибавляет шагу. Она старалась избегать праздничного шествия, потому как шум и танцы отвлекают на себя все внимание окружающих. Но процессия, похоже, движется как раз на рыночную площадь, где расположилась небольшая ярмарка с лотками, торгующими изделиями местных средиземноморских ремесленников, выпивкой и закусками, а также сцена с музыкальной аппаратурой для групп, которые будут развлекать публику до намеченного на полночь фейерверка.
Неподалеку от Робин стоит стайка англичан, уткнувшихся носами в путеводитель. Она незаметно подходит к ним ближе и замирает, дожидаясь удобного момента.
— Раньше, конечно, здесь была полнейшая сегрегация, — авторитетно заявляет один из них. — Мужчины вот тут, а женщины на церковной площади. Женщины весь день шли в процессии до церкви, а мужчины развлекались.
— Очень по-исламски, — неодобрительно говорит одна из женщин.
— Не скажите, — возражает он, — это были католики до мозга костей. То есть посмотрите, в честь чего именно устроено все это мероприятие. Думаю, это была просто традиция.
— Но вы же знаете, как медленно меняются такие вот уединенные уголки, — звучит еще один голос, — вполне возможно, это вообще осталось еще с каменного века.
— Или со времен римлян, — вставляет слово другой. — Римляне тоже забавно относились к женщинам.
— Что ж, я чертовски рада, что этому пришел конец, — говорит первая дама. — Хотя вся эта история с «Королевой русалок» довольно безобразна. Серьезно. Уверена, что существует золотая середина между избиением блудниц и шоу с девочками в бикини.
— Остынь, Джермейн, это всего лишь местная традиция, — говорит другой мужчина. — Они же не сжигают ведьм на кострах.
— Больше нет, — угрюмо возражает она. — Теперь они всего-то наряжают девочек подросткового возраста в пуш-ап-лифчики. Великолепный образчик прогресса. Кстати об объективации…
— Давайте возьмем чего-нибудь выпить до того, как принесут святого? — нетерпеливо вклинивается в их разговор другая женщина. — Мне кажется, всем этим лавочкам нужно будет закрыться, когда он появится на площади.
Они умолкают и глядят по сторонам в поисках палатки с пивом, и Робин бросается вперед.
— Прошу прощения!
Они поворачиваются в ее сторону.
Она приклеивает на лицо улыбку. «Видите, я улыбаюсь, никакой угрозы нет».
— Извините, что беспокою, — говорит она, — но… может, вы видели эту девушку?
И протягивает флаер, на который они смотрят с таким видом, будто это букетик вереска, который обычно впихивают прохожим цыганки[469].
— Это моя дочь, — продолжает Робин, — ей сейчас семнадцать лет. Фотография сделана в прошлом году.
Молчание.
— Она пропала без вести, — добавляет она на тот случай, если они не поняли.
Дама, до этого осуждавшая сексизм, осторожно берет листовку и вглядывается в лицо Джеммы. Потом качает головой и говорит:
— Простите.
Женщина передает флаер своим спутникам, которые по очереди берут его и друг за дружкой тоже качают головами. Последний протягивает его Робин, чтобы вернуть.
— Нет-нет, — возражает та, показывая ему целую пачку в руке, — пусть это останется у вас. Пожалуйста. На случай, если вы ее увидите. Там внизу номер моего мобильного.
— Да, конечно, — отвечает дама, первой взявшая листовку, берет ее у мужчины, складывает, засовывает в передний карман рюкзака и добавляет: — Сочувствую вам, надеюсь, вы ее найдете.
— Да-да, желаем удачи, — говорит вдогонку кто-то еще, и они все поспешно уходят, переключив мысли на пиво, которое им надо раздобыть за оставшиеся двадцать минут.
— Бедная женщина, — доносится до нее их разговор. — Представить страшно.
— Это точно, — отвечает на это чей-то голос, — и девочка симпатичная.
На глаза Робин наворачиваются слезы. Каждый раз, когда она думает, что выплакала их все, обнаруживается новый неиссякаемый запас.
«Джемма, умоляю тебя. Ты должна быть здесь. Не исчезай навсегда».
— Нам придется выйти и пойти пешком, — говорит Татьяна, — иначе до полуночи туда не добраться.
На Виа дель Дука собралась такая толпа, что «мерседес» едва движется, и недовольные прохожие лупят кулаками по крыше и капоту. Чтобы избавиться от пластиковых стаканов из-под пива, сыплющихся на ветровое стекло, Пауло приходится несколько раз включать дворники.
— Еще чуть-чуть, и мы будем на Харбор-стрит, — продолжает она, — это уже рядом. В гору, но всего пару сотен метров.
Джемма беспокоится. К таким туфлям она не привыкла. И это девчачье розовое платье, на котором настояла Татьяна, настолько короткое, что если она споткнется, то оно задерется ей на голову, а она и так привлекает достаточно внимания.
Когда они выходят из машины, воздух тут же наполняется улюлюканьем и свистом. Джемма смущается, однако Саре происходящее даже нравится. Она смеется, поправляет волосы и игриво покачивает бедрами в облегающем платье от Версаче.
— Прекрати, — делает ей замечание Татьяна из салона машины. — Нечего растрачивать себя на автослесарей. Или тебе нужны именно они, а?
Сара выглядит пристыженной. Она выпрямляется и демонстрирует, как ей кажется, надменные манеры супермодели. Татьяна говорит, что сегодня там будут и настоящие модели. Можно будет посмотреть на них и чему-нибудь научиться.
Улица впереди круто уходит вверх, упираясь в освещенный яркими огнями ресторан. Но в мостовой вырубили ступени, и они, по крайней мере, могут ставить подошвы своих туфель горизонтально.
— Вперед, — приказывает Татьяна и первой начинает подъем.
— До скорого, — бросает через плечо Вей-Чень.
Кивнув, Пауло возвращается в машину. «Вот он повеселится, пока будет разворачиваться», — думает Джемма, шагая за хозяйкой.
— Это весело, — произносит Феликс, одним стремительным, но плавным движением лопатки переворачивая сразу три куриные грудки.
— Странные у тебя представления о веселье, — отвечает ему Мерседес.
Она так и не обрела былой вкус к
В контракте Мерседес содержится пункт о том, что вечер
— Ну, я всю неделю не проводил с тобой так много времени.
Она толкает его бедром.
— У меня еще и утро свободное. Можем поехать ловить тех омаров, а?
—
— Ш-ш, — отвечает она, — займись лучше делом.
Пятьсот лепешек. Надо было заказать больше. Год от года
Она выглядывает на Калле дель Пуэрто посмотреть, не сократилась ли очередь. Замечает машину Татьяны в конце улицы и двух девочек, которые в этот самый момент исчезают на Виа дель Дука.
Она поворачивается к следующему посетителю, одаривает его своей фирменной островной улыбкой.
—
— А сосисок больше нет? — спрашивает он. — Простите, все разобрали, — отвечает Мерседес.
Он закатывает глаза, будто визит в местный ресторан в половине одиннадцатого в праздничный вечер дает ему право на незыблемое меню «Макдональдса».
— Думаю, курица, — недовольно бурчит он.
— Харисса? Чесночный соус?
— И то и другое.
— Хорошо.
Справа от нее маячит какая-то женщина. Простые брюки цвета хаки, футболка, огромная сумка на плече. В подвыпившей толпе выглядит чужой, брови задумчиво сдвинуты. Мерседес улыбается ей. Та воспринимает это как приглашение и подходит ближе.
— Эй! — кричит ей кто-то из ожидающих. — Тут очередь!
Женщина взволнованно поднимает глаза.
— Нет-нет… простите меня… я не собираюсь ничего заказывать.
Люди в очереди пристально наблюдают за женщиной. Мерседес подцепляет и переворачивает, снова и снова, и ждет. Ведерко у ее ног наполнено только на треть. Скоро им придется доставать крылышки и расхваливать халуми[470].
— Чем могу быть вам полезна,
Женщина явно взволнована. Впрочем, у нее такой вид, будто волнение сопровождает ее всю жизнь.
— Я надеюсь, что вы сможете мне помочь, — говорит она, попутно копаясь в своей сумке.
«Вот черт, — думает Мерседес, — нашла время пытаться мне что-то всучить». Но продолжает готовить и прислушиваться к женщине.
— Я ищу дочь.
— А она что, была здесь,
Незнакомка качает головой. Находит, что ей было нужно, и вытаскивает из сумки лист бумаги.
— Нет. Она пропала. Десять месяцев назад. Недавно мне стало известно, что она могла отправиться на Ла Кастеллану. На праздник. — Она протягивает листок и добавляет: — Ей семнадцать.
— Сочувствую, — благожелательно отвечает Мерседес, берет листовку. Делает вид, что смотрит на нее, хотя на самом деле проверяет, не пригорело ли мясо. — Вам, должно быть, сейчас нелегко.
— Я подумала… Может, вы куда-нибудь это повесите? Там есть номер моего телефона. Может, ее кто видел. Может, она сама зайдет сюда…
Ее перебивает посетитель:
— Долго еще?
Грубиян.
— Все блюда,
— Да, я обязательно туда схожу, спасибо вам.
Незнакомка уходит.
Мерседес сует бумажку в карман передника и собирает питу нетерпеливому клиенту. Потом обращается к следующему в очереди:
—
После темноты и толп на улицах «Медитерранео» похож на рай, полный света и прохлады. Он из той категории мест, на неброские манящие двери которых — подчеркивают интерьер и скрывают посетителей от глаз прохожих — Джемма смотрела всю свою жизнь. Снаружи, мечтая попасть внутрь. Стеклянная стена ресторана перегораживает конец улицы, недвусмысленно заявляя: «Здесь вход только к нам. А если мы вас не пустим, то вам негде будет спрятаться от стыда».
По обе стороны от входа стоят два крепких парня в темных костюмах и черных очках. За дверями вестибюль: сияющие белые стены, выложенный голубой марокканской плиткой пол и небольшая стойка, за которой средних лет господин в смокинге. Сам ресторан надежно скрыт за высокой оштукатуренной стеной. Джемма видит лишь блеск хрома и стекла да вентиляторы на потолке, а за ними — таинственный бархат ночного неба.
«Интересно, я когда-нибудь привыкну к этому?» — размышляет она, когда при их приближении швейцары распахивают перед ними створки, каждый со своей стороны. Пол, хоть и кажется скользким и твердым, как камень, явно обработан покрытием, придающим устойчивость подошвам и каблукам туфель, и благодаря этому она ступает уверенно впервые после того, как они вышли из машины. На миг лицо метрдотеля принимает какое-то странное выражение, напряженное и немного испуганное, а рука тянется куда-то под стол — наверняка нажать кнопку, как думает Джемма. Но уже в следующее мгновение он успокаивается и улыбается:
—
— Нью-Йорк ужасен, Маурицио, — отвечает Татьяна, внешне ничуть не тронутая таким обращением. — Я так рада вернуться. Но сколько сегодня народу!
— Это точно, — благодушно отвечает он, — с каждым годом все хуже и хуже.
Кто-то выходит из-за стены, скрывающей ресторан. Старик, наряженный так, что напоминает жиголо. Джинсы с отутюженными, как острие ножа, стрелками; изумрудная шелковая рубашка, расстегнутая до пояса; волосы, тронутые сединой и замазанные гелем так, чтобы скрыть проплешины; и усы, похожие на кусок ковра.
—
— Серджио, — отвечает Татьяна, милостиво подставляя ему щеку для поцелуя. — Как вы?
— Хорошо. Но я несчастен, когда с нами нет вас.
За спиной тихонько хихикает Ханна, и Сара тут же щиплет ее, заставляя замолчать.
— Почему вас так долго не было? — продолжает он. — Вы же знаете, что без вас Ла Кастеллана пуста! Проходите, прошу вас. — Он опять разводит в сторону руки, приглашая их внутрь, и добавляет: — Вы даже не представляете, сколько народу сегодня о вас спрашивало.
Как только двери открываются, на них обрушивается лавина доверительных разговоров. Звукоизоляция потрясает. Татьяна плавно вышагивает впереди, а Серджио порхает вокруг нее, изображая различные фигуры с видом мима перед королевой. Метрдотель улыбается, улыбается, улыбается — и с легким наклоном головы его роль отыграна. Стоит Татьяне скрыться из виду, как от его улыбки не остается и следа. Когда мимо проходят девочки, он оценивающе оглядывает каждую из них с головы до ног, раздевая глазами, и даже не пытается этого скрыть.
Выйдя из ресторана, Робин возвращается на Виа дель Дука. Там царит суматоха: в толпе с черепашьей скоростью едет сверкающий черный лимузин, на крышу которого с проклятьями обрушиваются кулаки разгневанных прохожих. «Кому в голову пришла такая дурость? — думает она. — В такое место и в такую ночь поехать на машине». Робин поворачивает направо, чтобы подняться в ресторан на горе, и в сотый раз за этот день видит там Джемму, которая переступает порог и исчезает.
Как тяжело. Поднимаясь наверх, она раздает направо и налево флаеры с фотографией любимой дочери, прекрасно видя, что буквально через пару шагов их выбрасывают в помойку. Толпа к этому времени уже прилично навеселе. Ранние пташки, которым надоело слушать евророк на площади, уходят занять места, где лучше всего будет виден салют.
У Робин болят ноги, а холм крутой. «Я должна идти дальше», — убеждает она себя. Если Джемма действительно приехала на вечеринку к герцогу, а не просто на
Свет впереди устрашает. «Добро пожаловать, — говорит он, — если ты одна из нас. Но в кроссовках лучше держись подальше». «Я не хочу туда идти», — думает она. Но все равно упорно шагает вперед. «Ради моей дочери я готова стерпеть любое унижение. Только бы увидеть ее. Только получить шанс сказать ей „прости“».
Курица заканчивается в одиннадцать часов, и повязка фартука врезается Мерседес в шею под весом заработанных наличных.
— Пойду минуту передохну, — говорит она.
— Конечно, я совсем не устал, — иронизирует Феликс.
— Я принесу тебе пива.
— Как благородно с твоей стороны!
— Ну не шут ли.
— Кому-то приходится! — улыбается ей он.
В прохладном помещении на банкетке сидит мать с серым лицом и пьет кофе. Слишком рано ей стало дурно.
—
— Я в порядке, — отвечает та, — просто немного жарко.
— Тебе нельзя так напрягаться.
— Чушь, — отвечает Ларисса, но глаза у нее зажмурены.
— Ну хорошо, — решительно заявляет Мерседес, — одна минута, и я отведу тебя наверх.
Потом поспешно направляется к бару, вбивает код, открывает сейф и выуживает из кармана передника толстую пачку денег. Вспоминает отца, как он делал то же самое, только в руках у него были доллары.
— Там такой бардак, — бросает она через плечо.
Мерседес вытаскивает из кармана все новые и новые горсти монет, которые надо будет рассортировать, а завтра отвезти в банк.
— На одном только гриле мы, должно быть, заработали пару тысяч евро.
— Я должна тебе помочь, — слабым голосом говорит Ларисса.
— Все, мама, прекрати. Со мной Феликс, а здесь все под контролем держит Мария.
— Он у тебя хороший, — заявляет мать.
— Он заноза в заднице, — отвечает Мерседес, — но мы — твоя семья.
Затем вытаскивает еще две полные пригоршни мелочи, и ее рука задевает листок в переднике. Мерседес думает, что пропустила одну купюру, но, когда достает, видит перед собой флаер, который ей дала та печальная женщина. О господи. Опять дела, опять просьбы. Больше вещей, которые нужно запомнить. И ей так не хочется, чтобы эту бумажку увидела Ларисса. Особенно сегодня. Пропавшая девочка, почти того же возраста, что и Донателла. Это разобьет ей сердце.
Ей и самой не хочется смотреть. Тупая боль от потери тридцатилетней давности все еще может сбить ее с ног. Ты идешь вперед, потому что обязан, но чувство вины — это угрюмый дикий зверь, который таится в засаде, дожидаясь возможности вонзить в тебя когти. Тридцать лет прошло с тех пор, как Мерседес увидела отчаяние сестры, по ошибке приняв его за храбрость, но стоит ей об этом вспомнить, как боль разъедает грудь, будто она вдохнула щелока.
Скомкав флаер, она бросает его в корзину под барной стойкой. Поворачивается к матери, улыбается и нарочито бодрым голосом говорит:
— Идем, я уложу тебя в постель. И не спорь.
Ханна шмыгнула в самый уголок террасы, перегнулась через парапет и курит сигарету. Джемма в ужасе.
— Если тебя за этим занятием застукает Татьяна, тебе несдобровать! — шипит она. — У нее от этого башню сорвет!
Татьяна ненавидит курение. Джемма не раз замечала эту черту у богачей. Все дело в контроле. Ханна со смехом выпрямляется, но руку с сигаретой все же держит в темноте за спиной.
— Я тебя умоляю! И что она мне сделает? Отошлет домой? А где за такой короткий срок найдет замену всему этому?
Она широким жестом обводит свою фигуру. Она действительно потрясающая. А в платье, на котором настояла Татьяна, из черной лайкры и кружев, облегающих каждый изгиб ее тела, выглядит еще сногсшибательнее. Джемма не видела девушек белее Ханны, и при этом она похожа на статую богини плодородия из эпохи неолита. Осиная талия, а груди и ягодицы как мускусные дыни. И это, по ее собственным заверениям, без хирургического вмешательства.
Трое стоящих неподалеку мужчин умолкают и не сводят с них глаз. Один из них давится напитком, и его приходится с силой хлопнуть по спине. Джемма рядом с ней чувствует себя ребенком. «Как же мне хотелось бы быть более утонченной. По сравнению с этими девушками я выгляжу на двенадцать. Мне без конца досаждают вопросами о возрасте. Они даже Вей-Чень об этом не спрашивают, а ее едва видно из-за автомобиля».
— Сама не хочешь сигаретку? — интересуется Ханна.
Джемма оглядывается. Сияющую Татьяну взяли в плотное кольцо какие-то старики. Вей-Чень за столом меж двух грубоватых седеющих русских смеется над их шутками. Сара за другим столиком в приступе неприкрытого обожания пялится на актрису, которую они все узнают, хотя и не видели ни в одном фильме. Теперь она продюсер, что бы это ни значило. Татьяна указала им на нее, как только они пришли: «Такими вы однажды можете стать. К тому моменту, как ей исполнилось тридцать, она обеспечила себя на всю оставшуюся жизнь».
— Ладно, давай, — отвечает она, отворачивается от суеты вечеринки к сумраку.
Ханна достает из своего клатча пачку «Вог» — длинных и тонких, словно только притворяющихся сигаретами. Джемма закуривает, прислоняется к парапету и наслаждается налетевшим вихрем головокружения.
— Это что-то, правда? — говорит Ханна.
— Да, ты права.
— Мне еще никогда не доводилось видеть в одном месте столько сапфиров.
Джемма опять ощущает свою неполноценность. Как же далеко от нее ушли все эти девушки с их талантом отличать драгоценные камни от страз, одного дизайнера от другого, блеск губной помады «Шанель» от жирных мазков NYX.
— Удивительно, — робко произносит она, надеясь, что когда-нибудь эта публика перестанет внушать ей страх. Что они увидят в ней не приятный бонус, а крупный приз.
— И много у тебя было таких тусовок? — спрашивает Ханна.
— Если честно, то это первая.
Девушка делано отшатывается, изображая шок.
— В самом деле? Ты серьезно? Неужели ни одной?
— Ну как, на паре вечеринок я, естественно, была, — отвечает Джемма. — В Лондоне. Потом уик-энд в Каннах. Но такая поездка у меня впервые.
— Ах, Канны! — говорит Ханна, чуть раскачиваясь из стороны в сторону и раскидывая в стороны руки, от чего ее обалденная грудь скользит вверх, будто отдельно от тела. — Я была в Каннах в прошлом году. Сказочный особняк в горах с бассейном, разделенным на две части. Чтобы перебраться из одной в другую, надо было реально проплыть по тоннелю. У тебя там было какое-то мероприятие?
— Да нет, — отвечает Джемма. — Мы были на яхте в гавани, и к нам приезжали разные гости.
— Круто, — говорит Ханна, — обожаю тусовки на яхтах. Актеры были?
Рука с волосатыми костяшками пальцев. Полированное дерево и надраенная до блеска медь. Атласные простыни в каюте с низким потолком, воняющей спермой.
— Нет, — отвечает Джемма, — в основном главы крупных компаний. Парочка инвесторов.
— Понятно, — говорит Ханна, — оно всегда так, правда? Кстати, завтра вроде приезжает известный актер.
— Угу, Джейсон Петтит. Но мне кажется, он Татьянин.
Циничный смешок.
— Ой, да ладно, это его работа. А мы — вознаграждение.
По мере того как стрелка часов приближается к полуночи, сил становится все меньше. За долгим днем следует долгая ночь, а Мерседес уже израсходовала весь запас жизненной энергии. Феликс тоже. Больше не до шуток, флирта или подначек. Требовательная толпа, растущее раздражение и все более невнятные требования клиентов вымотали их до предела. Когда посетители за столиками редеют, к Мерседес и Феликсу на помощь спешит Мария, и вскоре они уже втроем молча подцепляют и переворачивают, подцепляют и переворачивают.
— Я хочу в постель, — говорит Феликс.
Он сейчас выглядит на все свои сорок три года. В нем можно разглядеть пожилого человека — такого, каким он будет в семьдесят.
Мерседес в ответ что-то неразборчиво бурчит. И размышляет о том, не остаться ли сегодня на втором этаже, вместо того чтобы тащиться на гору. До дома всего двадцать минут, но перспектива волочить свое разбитое тело по булыжникам мостовой, огибая кучи мусора, лужи блевотины и припозднившихся пьяных гуляк, которых так и тянет в пляс, наполняет ее тихим ужасом.
К стойке подходит какой-то человек. Она даже не поднимает на него взгляд — слишком устала. Если кому-то хочется посмотреть ей в глаза, пусть приходит завтра.
— Что будете? — механически спрашивает она. — Остались только ягненок и халуми.
Голос охрип, все те же слова, снова и снова.
— Я не… Мерседес, нам надо поговорить.
Она поднимает голову. Перед ней стоит Лоренс Вайнер, лицо серьезное и взволнованное. Вот черт, она совсем о нем забыла.
Феликс бросает на них взгляд, и она слышит, как он вздыхает так, как хотелось бы вздохнуть ей самой.
— Не сейчас, — звучит ее ответ.
— Но сегодня?
Ее усталость не выразить никакими словами.
— А до завтра не подождет?
Он колеблется.
— Нет. Нет, извини, Мерседес. Не подождет. Мне нужно поговорить с тобой сегодня.
— Лоренс, — говорит она, — мы вымотаны.
— Извини, — повторяет он, — но дело срочное. Действительно срочное.
Она швыряет рядом с грилем свою лопатку и тянется к завязкам передника. Феликс с Марией, занятые готовкой, искоса поглядывают на нее.
— Извините, ребята, — бросает им она, — я вернусь, как только смогу.
— Не здесь, — говорит он, — наедине. Может, пойдем ко мне в номер?
Он это всерьез?
Феликс закатывает глаза. Да, Ларисса права, он и правда терпелив, как святой.
— Ничего страшного, Мерса, — говорит он, — мы сами здесь справимся.
— Спасибо, Феликс, — благодарит его Лоренс, — вы же знаете, если б мог, я не стал бы…
— Проехали, — недовольно ворчит тот.
Когда Робин подходит к двери, ей перегораживает дорогу вышибала.
— Прошу прощения, мадам, — говорит он на эстуарном английском[471], — у нас сегодня закрытая вечеринка.
— Но я не хочу заходить в сам ресторан, — протестует она. — Мне нужно только поговорить с…
— Извините, — перебивает он.
Перед дверью вырастает его коллега. Они даже не поинтересовались, есть ли у нее приглашение: настолько очевидно, что ей здесь не место.
— Нет, послушайте, — настаивает Робин, — я просто хотела спросить того человека…
— Извините, — еще раз повторяет он. Тон у него вовсе не извиняющийся.
— Он мог бы помочь найти мою дочь…
Тишина. На лице вышибалы ни следа эмоций. Она понимает, что разговор окончен, но отчаяние заставляет продолжить:
— Она пропала. Моя дочь Джемма. Ей всего семнадцать. Вот, взгляните… — С этими словами Робин достает флаер и протягивает ему.
Он даже не смотрит.
— Она еще ребенок. Я сама не своя, ищу ее уже год. Вы не могли бы… хотя бы показать эту листовку тому человеку за стойкой, чтобы он посмотрел?
Без ответа.
— Я записала там номер моего телефона, — продолжает она, собрав последние силы, чтобы произнести фразу до конца и только после этого сдаться.
После чего безвольно опускает руки, поворачивается и уходит.
Она плачет, пока спускается с холма. Слезы льются ручьем, не переставая. Через минуту у нее будут силы собраться, но пока ее без остатка охватывает безысходность. «Я ужасная мать, — в миллионный раз думает она, ковыряя старую рану. — Джем, ты никогда не возненавидишь меня так, как я сама ненавижу себя. Господи, умоляю, дай мне шанс перед ней извиниться. Убедиться, что с ней все в порядке. Я хочу только одного — вернуть свою девочку».
На берегу завершает свое триумфальное шествие
«Ей это явно не нравится… — думает Робин. — Она будет рада, когда ночь ее славы подойдет к концу». Ох уж эти моменты триумфа. Все то, чего мы так страстно желали, будучи юными. Каких моментов смогла достигнуть Джемма? Сделало ли это ее счастливой?
Робин рада, что ей больше не надо быть подростком. Рада, что все разочарования этого возраста уже позади. Она в последний раз смотрит на лицо
У Татьяны есть собственная визажистка. Когда она заканчивает настоящий контуринг, Джемма выглядит на восемнадцать. А надев платье, выделенное Джулией из гардероба агентства — на двадцать один. Но при этом ей по-прежнему можно дать и двенадцать, отчего она опасается, как бы ее на входе не тормознули вышибалы.
— Не переживай, — говорит ей в такси Татьяна, — другие платят бешеные деньги, чтобы выглядеть так молодо. А мы, знаешь ли, не в паб «Уэзерспунс» едем.
— А куда? — спрашивает она.
— В «Иссиму».
— Серьезно?
Джулию этот вопрос забавляет.
— Я там уже была, — признается Джемма. — С моей подругой Наз. На Рождество. Там просто супер.
Платье на ней совсем узенькое, и устроиться на сиденье в нем удается с большим трудом. К тому же оно очень короткое, из-за чего приходится постоянно сжимать колени вместе. Наконец ей удается принять более-менее удобную позу, вытянув и сжав ноги и ухватившись за дверную ручку. Она похожа на Бемби, пытающегося встать на ноги.
— Неужели наверху?
У Джеммы по спине бегут мурашки. На втором этаже «Иссимы» есть настоящий закрытый клуб. Его существование считается большой тайной, о которой не принято говорить вслух, хотя в действительности о нем знает любой дурак. Невозможно не заметить красную дорожку, ведущую к стеклянному лифту с отдельным вышибалой.
— Нет, — отвечает Джемма, — внизу, в клубе.
— И тебя туда пустили? — спрашивает Джулия.
Джемма восторженно кивает.
— Вот потому-то, дорогая моя, мы и пользуемся вторым этажом, — говорит на это Татьяна.
Они обитают совсем в другом мире. Джемма слышит все эти слова и имена, порхающие в салоне: криотерапия, Джордж и Амаль, Денпасар, Джанкарло, Павел, Верхний Вест-Сайд, дарлинг, — которые почти ничего для нее не значат. Но при этом звучат так… эксклюзивно. Глядя на Джулию с Татьяной, она удивляется, что они с такой готовностью взяли ее под свое крыло. «Я хочу быть как они. Хоть они и старые, но живут по-настоящему».
Когда они выходят из такси, у вышибал загораются глаза. Они минуют пост охраны, танцпол, на котором ранним вечером никого нет, и видят, что администратор для VIP уже не только вызвал лифт, но и держит его двери открытыми для них. От радостного волнения у Джеммы кружится голова. Она втягивает живот, шагая за женщинами, и все вокруг улыбаются.
В стеклянной коробке лифта Джемма смотрит вниз на банкетки, барную стойку и танцевальные подиумы, на одном из которых они с Наз по пьяни отплясывали на Рождество. «Неужели на свете есть что-нибудь лучше этого?»
Если и есть, то это точно не балкон, на который их привозит лифт. Джемму волной захлестывает разочарование. Это как открыть рождественский подарок и обнаружить внутри носки. Повсюду стулья, с которых можно наблюдать за копошением муравьев внизу, но на них почти никого нет. Скучного вида бармен полирует бокалы, а одинокий официант подает коктейли за единственный занятый стол. Но их маленькая процессия с Татьяной во главе и не думает останавливаться. Вскоре Джемма видит в дальнем конце дверь. Татьяна подходит к ней, вбивает в электронный замок код, и через секунду Джемму уже ведут вверх в рай по выстеленной бархатом лестнице.
Девушка пораженно ахает. «В жизни не видела столько оттенков синего… — думает она. — Этого просто не может быть…»
На увенчанном куполом потолке красуется гигантская репродукция картины Ван Гога «Звездная ночь». Необузданный простор кружащих в вихре комет и тысяча мигающих светодиодных звезд, недосягаемых и бесконечно далеких, но таких маняще близких. О такой комнате она мечтала всю свою жизнь. Наполненной теми, в чье существование почти отказываешься верить. Лица тех, кого постоянно показывают по телевизору, и тех, кого точно не увидишь на экране. Столы, банкетки и кушетки с подушками. Небольшие палатки бедуинов с занавесками вместо дверей, за которыми в фонарях в виде керосиновых ламп горят свечи. И персонал в униформе, такой черной, что не отражает свет, бесшумно снующий с подносами в руках.
Пока Джемма сияет от всех этих чудес, прямо к ним подходит метрдотель и ведет к стеклянной стене, за которой, искрясь в последних лучах закатного солнца, манит густой зеленый итальянский сад: сплошные тропинки, подсолнухи и тополя. И все это на полквартала тянется по крышам домов, недоступное взору с улицы.
«Вот он, этот мир… — думает Джемма. — Тот самый мир. Я всегда знала, что он где-то рядом. Вот чего я хочу. Все это».
Она новыми глазами смотрит на своих хозяек, мысленно задавая им вопрос: «Кто вы? Как вы здесь оказались? Ведь в таком месте могут жить только боги».
Боги ведут себя радушно. Некоторые даже того же возраста, что она сама. За столом из тикового дерева в компании трех мужчин сидит девушка по имени Сара. Самую малость старше ее, но бесконечно более изысканная. Облегающее платье на ней похоже на вторую кожу, в ушах поблескивают серьги.
Мужчины гораздо старше. Один из них ей знаком: добродушный дядечка, который вечно маячит по телику, обожает планшеты с зажимом для бумаги и Евросоюз. Он нравится ее маме. Он потягивает вейп с таким видом, будто это косячок, по-хозяйски положив руку на спинку скамеечки и меряя Сару взглядом, в котором нет даже намека на отеческую заботу.
С криком «А-а-а-а-ах!» мужчины вскакивают на ноги. Но не Сара. Она остается сидеть полубоком — бедро красиво очерчено — держа в руке бокал шампанского, хотя улыбка на ее лице явно становится шире.
Воздушные поцелуи. «Мне тоже надо этому научиться, — думает она. — С энтузиазмом целовать других, даже не касаясь их кожи». Татьяну они целуют, а Джулии лишь жмут руку. Так Джемма понимает, что Татьяна — королева, а Джулия, пусть убедительно заговаривает зубы, всего лишь младший партнер. «Надо держаться Татьяны. Может, Джулия меня и нашла, но Татьяна — мое будущее».
К ним подходит официант, принимает заказ. Джемма садится в конце длинной деревянной скамьи на изумительную подушку. В воздухе витает сладкий аромат жасмина. Слева от нее устраивается Татьяна, а справа мужик — лет, пожалуй, за сорок (она никогда не умела определять возраст старых людей) с короткой стрижкой, маскирующей редеющую шевелюру, и «Ролексом» на запястье.
— Джереми, — произносит Татьяна.
Он жмет Джемме руку, улыбаясь с таким видом, будто перед ним не живой человек, а блюдечко деликатесной икры.
— Здравствуйте-здравствуйте.
К ним подсаживаются еще несколько человек, в основном мужчин. Олег, Дмитрий, Кристоф. Неземная красавица по имени Элен — кажется, стоит дунуть, и она тут же переломится. Джемме суют напиток. Прохладное плотное стекло в руке лежит как влитое, будто сделанное по мерке специально для нее. Коктейль, полный толченого льда: резкий — со вкусом лайма — и сладкий от коричневого сахара. Просто бесподобный.
— Нравится? — весело спрашивает Джереми, кивая на бокал.
— Роскошный, — отвечает она.
«Роскошный» — полюбившееся ей в последнее время слово. Легко скатывается с языка и отдает ретро.
— Кайпиринья[472], — продолжает он. Затем повторяет слово по слогам: — Кай-пи-ри-нья. Его пьют в Бразилии. Там это национальный напиток.
— Вы там бывали? — спрашивает Джемма.
— В Бразилии? И не раз, — отвечает он. — У меня в Рио крупный бизнес.
Рио. Само это слово звучит в ее ушах как пляж.
— Вот бы туда съездить… — говорит Джемма.
— Будешь правильно себя вести, твоя мечта воплотится в жизнь, — заверяет он, награждая ее загадочной улыбкой, от которой она чувствует себя не в своей тарелке.
— Джемма у нас совсем недавно, Джереми, — говорит Татьяна, — Джулия лишь неделю назад нашла ее на Бонд-стрит.
— Вот оно что… — тянет он, и это явно что-то значит, потому как его рука, до этого подползшая по спинке скамьи Джемме за спину, отодвигается, а сам он садится прямее. — Стало быть, ты хочешь стать моделью? — спрашивает он ее, и его тон добрее, не такой… интимный.
— Надеюсь, — отвечает Джемма.
Она допивает свой сказочный напиток, и в ту же самую секунду в ее руке будто по волшебству материализуется другой, а пустой бокал растворяется в воздухе.
— Но если совсем честно, — признается она, потому что от спиртного ее тянет на признания, — то вообще-то мне бы хотелось стать актрисой.
— Актрисой? — переспрашивает он, и в его глазах вновь вспыхивают веселые огоньки.
Джемма не понимает почему. Она не пытается быть смешной.
— В таком случае тебе обязательно надо познакомиться с Морисом. Он у нас продюсер.
Один из мужиков, вьющихся вокруг Сары, поворачивается и бросает на них через мясистое плечо взгляд.
— Это я, — говорит он, — а кто это к нам сегодня зашел?
— Ее зовут Джемма, мой дорогой, — отвечает Джулия, — контракт с нами она подписала всего пару дней назад, и теперь мы вводим ее в курс дела.
Джемма улыбается, надеясь, что поощрительно. Морис — первый продюсер, которого она встретила в жизни. Она надеется, что его не доконает сердечный приступ, который, судя по багровому лицу и толстенной сигаре, не за горами. Если после столь легкого знакомства он тут же отдаст концы, будет просто комедия.
При виде ее улыбки у Мориса молниеносно расширяются зрачки.
— Новенькая, да? — произносит он. — И сколько тебе лет?
— Шестнадцать, — отвечает за нее Татьяна.
— Ну что же, когда поднаберешься опыта, обязательно заходи поздороваться, — говорит он ей.
— Хорошо, — отвечает она, осмелев от кампириньи, — но как я могу набраться опыта, не работая?
Старый как мир вопрос, который задают представители всех без исключений поколений. Но хотя ей он кажется вполне здравым, все мужчины вокруг взрываются хохотом. Не зная, как на это реагировать, Джемма смеется с ними.
— Вот это настрой! — загадочно восклицает Морис и опять поворачивается к Саре.
Приходит еще одна девушка — в сопровождении мужчины с волосами, так густо намазанными гелем, что их можно принять за резиновую шапочку для душа. Когда Сара пересаживается на дальний конец стола, он устраивается рядом с ней. Новенькая проскальзывает между Джереми и Джеммой.
Она восхитительна. Шелковистые спадающие на плечи волосы и золотистые миндалевидные глаза, цвет которых подчеркивают искристые сапфиры и металлический блеск золота. И пахнет она роскошно — восхитительно чистый и свежий аромат лимона, мяты и забытого с детства полевого цветка, бурно смешивающийся с ароматом жасмина над их головами.
Когда ей наливают бокал шампанского, она поворачивается к Джемме и окидывает ее оценивающим взглядом. Но не стервозным, а дружелюбно-нейтральным.
— Мне нравятся твои волосы, — говорит она.
— Спасибо, — благодарит Джемма, — у меня бабушка с Барбадоса. Но мне всегда хотелось волосы как у тебя.
Волосам соседки действительно можно только позавидовать — гладким, прямым, чуть завивающимся на кончиках, как у русалки.
Сара встает и уходит. Вслед за ней буквально через пару секунд выходит и мужик с резиновой шапочкой для душа на голове. Но ведь вечеринка еще не подошла к концу, правда? Хотя больше никто, похоже, даже не думает двигаться с места. Глядя в спину удаляющемуся соседу, пара мужиков перебрасываются какой-то шуткой.
— Нет-нет, — отвечает ее новая подруга, — у тебя совершенно особенные волосы. Если добавишь еще несколько золотистых прядок, будет просто обалдеть.
— Отличная мысль, Мелани, — отзывается на это Татьяна, — надо будет над этим подумать. Правильно я говорю, Джулия?
Услышав свое имя, та тут же поворачивается и переспрашивает:
— Что?
— Волосы Джеммы. Мелани считает, что Джемме лучше мелировать их золотистыми прядками.
— Слушай, а ведь правда! — восклицает Джулия. — Отличный план. А если еще осветлить их в целом на пару тонов, получится просто бесподобно. Тебе очень пойдет блонд, с твоим цветом кожи. Сочетания цветов, которых не существует в природе, могут быть очень привлекательными.
— Может, светло-каштановый? — спрашивает Татьяна. — Чтобы на фоне золотистые прядки выглядели еще ярче?
— Идеально! — говорит Джулия. — Тогда забронирую мастера на завтра. — И отворачивается обратно.
Джемма немного растеряна. Она с семи лет запретила маме принимать за нее решения во всем, что касается внешности. Но эти дамы заботятся о ее карьере. Они — эксперты. Это другое.
Но как объяснить маме. И той захочется узнать, откуда у нее на это деньги. «Ладно, скажу, что волосы мне покрасила Наз. Мама в жизни не отличит работу профессионального мастера. А Наз не будет возражать, она умеет импровизировать».
Слыша голос Татьяны, Мерседес понимает, что та уже встала. И уже что-то клянчит.
— Но почему, пап? Замок — полный отстой. Там смертельно скучно, абсолютно нечем заняться. Ну почему, почему я должна там остаться? Эта чертова посудина и так без конца стоит на приколе, а стоит тебе наконец-то куда-то отправиться, ты меня выгоняешь.
— Поездка только для мальчиков, милая моя, и ты это хорошо знаешь.
— Для мальчиков, для мальчиков. Я тебя умоляю, они же все — дряхлые старики.
— Это еще один повод не болтаться тебе с ними рядом, — говорит он.
— Но… Ну, пап, пожалуйста. Я все равно почти как мальчишка.
— Ну не скажи, — отвечает он.
Они выходят на свет. Отец в хлопковых шортах в клетку, мешком свисающих до самых колен, и белом махровом халате, достаточно большом, чтобы сшить из него теплое зимнее одеяло. Дочь умоляюще висит у него на руке, как обычно прижимаясь к ней грудью.
Завидев Мерседес, Татьяна тотчас прерывает свой монолог:
— А, это ты… Давно здесь?
— С девяти, — отвечает та.
Как и каждое утро. Так указано в ее контракте. С девяти и пока не скажут «свободна». Первый час или два она ежедневно тратит на ожидание. Но она не против: часто это самое приятное время за весь день. Персонал относится к ней по-доброму и балует, будто считая своим долгом ее за что-то вознаградить. Может, потому, что она не перестала говорить «спасибо» и «пожалуйста». Теперь, запомнив расписание Татьяны, она прекрасно проводит время, пробуя всевозможные свежевыжатые соки — сегодня арбузный, вкуснее всех предыдущих, — а заодно и пирожные, которые шеф-повар готовит своими прохладными обсыпанными мукой руками в недрах корабля. А однажды она даже встретила капитана, представившегося Филиппом, словно она не простая местная девчонка, а кто-то, с кем стоит поговорить.
Татьяна выпускает отцовскую руку, подходит к столу и хватает с тарелки Мерседес сфольятеллу[473]. Как будто хочет на что-то этим намекнуть. Буравит Мерседес властным взглядом, вгрызаясь в выпечку.
С тяжелым вздохом, вызывающим ассоциации с гидравлическим насосом, Мэтью опускается на шезлонг, жалобно скрипнувший под его весом.
— Деточка, это ведь всего на две ночи.
— Ага, две ночи в аду, — трагичным голосом отвечает Татьяна, бросает недоеденный пирожок обратно на тарелку Мерседес, совершает два широких шага и плюхается отцу на колени. — Пап, ну, пожалуйста! — Потом обнимает за шею и зарывается носом в складки его подбородка.
Мэтью выглядит таким довольным, будто выиграл приз. Мерседес становится неуютно. Она никогда не знает, куда деть взгляд, когда они себя так ведут. Она уже не помнит, как сидела на коленях у Серджио, так как этого не случалось с тех пор, как ей исполнилось семь. Поэтому от вида этой девочки-подростка, которая прижимается к Мэтью Миду, как ненасытный щенок, ее немного тошнит. Это ощущение сложно объяснить, но, когда такое происходит, Мерседес хочется оказаться в другом месте.
Мэтью мягко отталкивает от себя дочь, ссаживает ее с колен, шлепает по попе и упирает в свои широко расставленные бедра толстые, короткие руки.
— Так, — говорит он. — Мне надо сделать пару звонков. Ни минуты покоя. Так что ступай собирать вещи. Машина будет через четыре часа.
С тем же пугающим вздохом он с трудом поднимается. Неспешно идет в кают-компанию, двигая багровыми ногами в шлепках. Татьяна с неприкрытым изумлением смотрит ему вслед.
Вдруг Мид останавливается, поворачивается и говорит:
— А ты, Мерси, собрала вещи?
Она подпрыгивает. Вопросительно указывает на себя пальцем.
— А что, на этой яхте есть еще какая-то Мерси? — спрашивает он.
«Да нет», — думает она. И тем не менее.
— Вы хотите, чтобы я тоже поехала в замок?
— Ну да-а! — тянет Татьяна.
— Но я…
— Что «я»? — надуто спрашивает Татьяна.
Мерседес не знает, что ей ответить.
Татьяна поджимает губы.
— Отлично, ничего не скажешь. Просто отлично.
— Нет! Нет! Просто вы мне ничего не говорили, вот и все! Я не думала, что меня тоже пригласили. Я не предупредила родителей! Я не могу вот так взять и…
— Если ты беспокоишься по поводу
Татьяна подходит к столу и берет с него тарелку Мерседес.
— Значит, ты не хочешь ехать?
В ее голосе звучат новые нотки.
— Нет! — протестует Мерседес. — Просто… Я не… Вы не…
Татьяна швыряет тарелку на лакированный пол. Осколки с крошками разлетаются во все стороны.
— Пошла ты на хер, Мерседес Делиа! — орет она и бежит внутрь.
Мерседес не может пошевелиться. Не знает, что теперь делать.
— Пошла на хер!!! Просто отвали! — заходится в крике Татьяна, топочет по салону, уходит по лестнице на нижнюю палубу.
«И что мне теперь делать?» — размышляет Мерседес.
Мэтью берет со стола папку и хлопает ею по бедру. Потом сует в карман руку и внимательно смотрит на свою двенадцатилетнюю подчиненную.
— Хорошо, — говорит он, — после обеда я пришлю за тобой машину. А пока можешь идти домой.
— Я… — В голове у нее шумит. — Простите… — лепечет она. — Я просто не…
— И извинись перед моей дочерью, когда доберешься до замка, — говорит он, — за свое паскудное поведение.
Вертолет прилетает в три, а через полчаса на пристань заезжает присланный из замка лимузин.
— Вот она, — говорит Донателла, — твоя карета.
— Заткнись, — отвечает Мерседес и хмуро глядит на сестру, сидя на стуле, где ей было велено ждать, чтобы не испачкаться.
Ларисса так ее выскоблила, что кожу саднит, а одежку наглаживала до тех пор, пока по ее лицу градом не покатился пот.
— Не хватало еще, чтобы ты опозорила меня перед герцогом, — огрызнулась она.
— Но, мам, герцога там не будет!
— Это ты так говоришь.
— Да нет, правда! Он же на яхте!
— Пусть так, — отвечает мать, — но ты едешь в замок. Поди узнай, что ему потом наговорит прислуга.
Мерседес сомневается, что прислуга побежит докладывать герцогу о ее мятой юбке, но не спорит. Сидит в старом платье Татьяны с орхидеями, волосы забраны назад в косу, к опухшим ногам прилипли лучшие зимние туфли. Она ждет своей участи.
Машина подъезжает к трапу «Принцессы Татьяны». Снова. После прибытия герцога и отъезда Татьяны, которая села в машину с гордо поднятой головой, не удостоив Мерседес на
Она думала, что приглашенные уже собрались, но, оказывается, ошиблась. И теперь слегка подается вперед, чтобы лучше видеть.
Водитель герцога выходит из машины и открывает дверцу, ближайшую к воде. Небольшая пауза. И из салона выпархивают четыре молодые женщины и взбегают по трапу. Экзотичные создания — фигуристые, затянутые в тугие одежды: юбки и топики так далеко отстоят друг от друга, что им не суждено встретиться, сапоги из ослепительно-белого пластика до середины бедер и туфли на таких высоченных каблуках, что подошвы пришлось снабдить массивными платформами, — даже Мерседес и той не составляет труда сообразить, зачем их сюда привезли.
Изумленно ахнув, она смотрит по сторонам в поиске
Девушки выходят на надраенную палубу, проходят мимо знака «На шпильках вход запрещен» и по мостику направляются к мужчинам, головы которых виднеются над планширом. Мерседес может поклясться, что их приветствуют одобрительным шумом.
«О господи, — думает она, — значит, это и есть мальчишник? А Татьяна знает? А святые отцы, ведущие за собой в День святого Иакова толпы прихожан, в курсе, что наш герцог прохлаждается на яхтах с девицами такого сорта? Может, я должна ей об этом рассказать? Или, может, им? Но как?»
Водитель возвращается на свое сиденье, и вот машина уже медленно ползет к их ресторану. На яхте врубается музыка — холодной, противоестественной пульсацией, от которой дрожит вода. Над планширом в такт ритму вздымаются худенькие загорелые руки. Сбежавший с мостика капитан убирает трап, и через несколько мгновений судно отчаливает от берега. Задумчиво наматывая на палец прядку, Донателла смотрит ему вслед.
— Жаль, что ты не повидаешь герцога, — говорит она.
— Не начинай, — отвечает на это Мерседес.
— Как же тебе, блин, везет, — продолжает сестра, — яхты, замки, новые тряпки.
Сама Мерседес никакой особой радости не ощущает. Остальная ребятня с острова теперь обходит ее стороной. Смотрит как на разряженную отщепенку, словно у нее выросли рога.
— Это все вовсе не так уж и здорово, — отвечает она.
— Ну да, ну да, — отвечает Донателла, — а я пойду драить унитаз. Видимо, англичане даже дерьмо за собой смывать не умеют.
Первая поездка на машине не такая захватывающая, как она думала. В салоне сильно пахнет парфюмом. Не теми тонкими ароматами, которые обычно окружают Мидов, а мешаниной химических запахов, достаточно едких, чтобы прикончить насекомых. При этом скорость, кажущаяся головокружительной, когда автомобиль проносится мимо тебя по новой асфальтовой дороге, изнутри воспринимается чем-то совершенно обычным. Медленной, на самом деле. Но сиденья обиты мягчайшей лайкой, а в выемках подлокотников задних сидений стоят пластиковые бутылочки с газированной водой.
Взяв одну из них, чтобы посмотреть, Мерседес замечает, что на нее в зеркало заднего вида смотрит шофер.
— Попей, — подбадривает он.
— Правда?
В ответ он кивает с тем особенным покровительственным видом, с каким мужчины так любят обращаться к девчушкам.
— Они там для этого и стоят, — говорит он.
Она выпивает ее целиком за пару небольших глотков. Газированная, но не слишком. Не зная, куда девать бутылочку, Мерседес смотрит по сторонам и наконец сует в мешок для грязного белья, который ей насильно всучила Ларисса.
— Вторую тоже можешь взять, — с улыбкой говорит водитель, — отдашь сестре.
— Нет-нет! — восклицает она, краснея до корней волос. — Я не…
— Да не переживай ты, — настаивает он, — в этих старых погребах их тысяча. Я пополню запас перед тем, как везти тебя обратно.
«Я не хотела забрать ее как сувенир! — мечется в ее голове крик. — Я пыталась не мусорить!» Но она благодарно кивает и берет вторую бутылку.
Решетка ворот поднимается вверх, и лимузин заезжает во двор. Брусчатка. Высокие окна. И, к величайшему изумлению Мерседес, хотя внешняя сторона стен — суровая и отталкивающая, внутренняя выложена яркой узорчатой плиткой. Как ей кажется, арабской. Несколько таких стен сохранилось в старом городе. Такой же плиткой отделаны и общественные бани. Здесь же она покрывает все четыре внутренние стены от земли до зубцов наверху. Мавры, должно быть, захватили этот замок и жили в нем достаточно долго для того, чтобы украсить. Это настолько противоречит истории, которую им преподают в школе, что у Мерседес кружится голова. Раньше она думала, что герцоги прогнали мавров. Но если так, то почему те тогда так старательно украсили интерьер?
Мерседес выходит из машины, от изумления разинув рот. «Это потрясающе! Как же тут красиво должно быть ночью, когда зажигают факелы».
В этот момент распахивается дверь. Татьяна. На ней тюрбан, а в ушах сережки с гигантскими жемчужинами.
— Вот как, — говорит она, — в таком случае, думаю, тебе лучше войти.
Значит, все еще дуется.
— Прости, Татьяна, что я сегодня так себя повела, — робко говорит Мерседес, — мне и правда никто не сказал, что ты возьмешь меня с собой.
Татьяна надменно вскидывает голову.
— Это все, что ты можешь мне сказать?
— Прости. Это простое недоразумение.
— Ну что ж.
— Извини, — еще раз повторяет Мерседес.
Татьяна разворачивается, чтобы уйти.
— Я была наверху у бассейна. Пришлось спускаться.
— Здесь есть бассейн? Где?
Татьяна поворачивается. Злобная улыбка на ее лице больше похожа на оскал, глаза блестят.
— Ой, то есть теперь тебе интересно провести здесь время? — говорит она. — Бассейн на бастионах. — И идет дальше, шлепая по тысячелетним известняковым плитам.
Мерседес еще ни разу не сталкивалась с такой обидой. Не знает, как себя вести, когда отказываются принимать извинения. Думает, что, может, заискивание решит проблему.
— Я правда счастлива здесь побывать, — произносит она. — Я просто думала, что меня не приглашали.
— Надо же… — бросает на ходу Татьяна. — Ни к чему не прикасайся, пока я не разрешу. Здесь все древнее, как мир, и невероятно ценное. Все равно что в чертовом музее.
Она молча ведет Мерседес по внутренним покоям замка, куда жителей Кастелланы сроду не пускали. Поэтому девочка тихо радуется такой возможности. Какое же здесь все… высокое. Потолки, должно быть, уходят на десять метров вверх, так что кованые люстры едва видны. Бледно-терракотовая штукатурка и дерево, выкрашенное в величественный бирюзовый цвет. Пока они идут мимо доспехов по выложенному черно-белой плиткой полу, со старых полотен на них надменно взирают предки. Каждый шаг откликается эхом, словно в церкви.
Мерседес едва может дышать. «Надо запомнить каждую деталь, чтобы потом рассказать Донателле, — размышляет она. — Жаль, что у меня нет фотоаппарата. Когда состарюсь, ни одна живая душа не поверит, что я здесь была».
Татьяна ведет ее вверх по лестнице, широкой, как весь их дом. Витраж в окне высотой в два этажа изображает герцога Лоренцо, их спасителя, разящего врага в битве при Клавио. На это с одобрением взирает святой Иаков. Мерседес чуть замедляет шаг, чтобы вобрать всю эту картину в себя. Как жутко. Это ее история. Величественная и ужасная.
Сверху за спиной слышится нетерпеливый вздох. Татьяна стоит на верхней ступеньке и смотрит на нее, сложив на груди руки.
— Прости, — говорит Мерседес, подхватывает сумку и торопливо поднимается к ней.
— Джанкарло велел поселить тебя в комнате рядом с моей, — произносит Татьяна, когда они идут по длинному широкому коридору с персидскими коврами на черных досках пола.
Огромные промежутки меж дверными проемами на стенах заполняют гобелены.
— Отлично, — отвечает Мерседес.
— Да по фигу.
Татьяна распахивает дверь, за которой обнаруживается еще одна комната размером с террасу «Ре дель Пеше». Стены окрашены в бледно-зеленый цвет, на одной из них — картина маслом, изображающая сморщенного ребенка в плотном зеленом бархатном платье. Кровать с пологом на четырех столбиках украшают резные фрукты и гаргульи. Мерседес рассматривает портрет, с которого на нее глядят огромные больные глаза на пепельно-сером лице.
— Она умерла от чумы, — говорит Татьяна. — В 1631 году. А написали ее уже после смерти.
Мерседес пробирает дрожь.
Голос Татьяны меняется. В нем пробиваются злорадные нотки, которые не нравятся Мерседес.
— Я надеюсь, ты не боишься привидений, — говорит подруга.
На руках Мерседес дыбом встают волоски. Насчет привидений не шутят. Это тебе не очередная сплетня, чтобы потрепать языком. Даже в городе и то есть уголки, куда никто не согласится отправиться в одиночку ночью. А
— Какие еще привидения? — боязливо спрашивает она.
— Всякие, — отвечает Татьяна. — Знаешь, этот замок буквально дышит историей. Умершие дети, похищенные наследницы. Предатели, сдохшие в темницах…
Она скрючивает пальцы, изображая когти, и делает в ее сторону резкий выпад. Мерседес в испуге отшатывается.
Татьяна явно заинтригована.
— О боже! Ты что, испугалась? — Прищуривается, всматриваясь в Мерседес. — И правда… Испугалась! Действительно думаешь, что кто-нибудь на тебя выпрыгнет и — бу!
Выкрикнув последние слова, она прыгает к ней, размахивая в воздухе руками. Мерседес вскрикивает, роняет сумку и хватается за сердце.
Татьяна хохочет, держась за бока, словно они вот-вот отвалятся, и насмешливо тычет в нее пальцем.
— Вот умора! — орет она.
Из-за адреналина, растекшегося по венам, Мерседес на мгновение забывает, кто она и где находится.
— Твою мать, это не смешно!
Смех Татьяны обрывается. Она поднимает бровь, оглядывает Мерседес сверху донизу, затем еще раз и говорит:
— А вот это ты зря.
После чего поворачивается и выходит из комнаты.
О боже.
Мерседес бежит за ней. В разозленной Татьяне яду не меньше, чем в аспидной гадюке, но ей уже надоело извиняться.
— Татьяна, так нельзя делать, — говорит она.
Та поворачивается и одаривает ее такой ледяной улыбкой, что Мерседес чуть было не пятится. Боги. Эти сорок восемь часов покажутся вечностью.
Татьяна поворачивается и идет по коридору к глухой стене в его дальнем конце. На мгновение Мерседес приходит в голову мысль вернуться домой. Взять свой мешок и просто уйти.
— Я же здесь тебе не нужна, — говорит она.
Татьяна не отвечает.
— Куда мы идем? Я думала, что в бассейн.
— А куда же еще.
Они подходят к шторе. Татьяна отдергивает ее, и за ней оказывается небольшая арочная дверь.
— Так будет короче, — объясняет она, — это лестница для прислуги. Соединяет все этажи. Никому не хочется смотреть на вынос ночных горшков. Странно, что ты не знала о ней. Наверняка кто-то среди твоих святых предков таскал здесь дерьмо.
«Нет, я не буду, — думает Мерседес. — Не буду. Я не такая, как она. Не отвечу ей тем же».
— По ней можно спуститься прямо к темницам, — продолжает Татьяна, — а подняться на самую крышу. Всего три этажа. Это вверх. И еще четыре вниз. Хотя совать нос в подземелья я не советую. Там ужасно воняет. — Взглядывает на Мерседес и добавляет: — И в них, естественно, полно привидений.
Мерседес подходит к проему и глядит по сторонам. Крохотная дверца и совсем узенький пролет винтовой лестницы — вверх к бастионам и вниз во мрак.
— В обход тащиться вечность, — продолжает Татьяна.
На лестнице пахнет затхлостью и пауками. Вдоль внешней стены наверх идет старая обтрепавшаяся веревка, теряясь во тьме. По крайней мере есть за что держаться.
— Иди же, — говорит Татьяна.
Мерседес делает шаг вперед и хватается за веревку. Здесь даже темнее, чем можно было предположить. Она думала увидеть на лестнице небольшие стреловидные бойницы для доступа света, но там ничего, кроме грубых известняковых стен. Ей, с одной стороны, холодно, с другой — жарко: внешняя стена раскалена летним солнцем, а из подземелья веет стылым затхлым воздухом. «Мне это совсем не нравится», — думает она, осторожно встает на верхнюю ступеньку, чтобы за ее спиной в дверь могла пройти Татьяна, и тут мир погружается во мрак.
Мерседес замирает. Стискивает веревку. Кровь ударяет в голову. Она чувствует, что чуть не падает в темноте.
— Татьяна? — зовет она.
Ее голос тонет в древнем воздухе, поглощается стенами. Глухой. Мертвый.
— Татьяна?
Молчание.
Звук задвигаемого снаружи дверного засова.
— Татьяна! — кричит она, на этот раз громче.
Тишина.
О боже. О боже. Она стоит на ступеньке, чувствуя, как подгибаются колени. Как же темно. Она вообще ничего перед собой не видит.
— Татьяна?
Мерседес на ощупь возвращается на лестничную площадку, находит дверь, хватает задвижку, поднимает. Но дверь не поддается. Все без толку. Створка прочная, как стена. Через нее не пробивается ни щелочки света. Татьяна вновь задернула штору. Мерседес здесь одна.
Время исчезает. «И я исчезла… — думает она. — Если эту дверь вновь откроют, меня здесь уже не найдут».
Она несколько раз вдыхает полной грудью, считает до десяти и чувствует, что может разобрать очертания в темноте.
Внизу на лестнице что-то снует.
«Прекрати.
Я не знаю. Я понятия не имею что там внизу. Эти ступеньки тянутся до самого подземелья, до темниц.
Я не знаю, что подо мной. Не знаю, что может подняться оттуда наверх.
Прекрати. Прекрати».
Несмотря на жару, ее накрывает ледяная паника. Руки скользят по веревке. Ей хочется кричать.
«Но если завопить, то, что внизу, услышит и поймет, что я здесь». Мерседес едва слышно молится и ждет.
«Вонючая сука».
Ступенек под ней больше нет. Они ушли в стену. Под ее ногами только провал в бесконечную мглу.
Из ее горла наружу рвется звук, что-то среднее между всхлипом и воплем.
«Заткнись. Заткнись, я тебе говорю».
Опять что-то шевелится. Там, внизу. В подземельях.
«Беги. Беги.
Но куда?
В темноте в этом нет смысла».
Она бросается наверх. Ступеньки неровные, изношенные и скользкие, но она все равно бежит.
Три этажа. Сорок ступенек.
Только бы дверь была открыта. Только бы открыта.
Шорох сандалий по древнему камню и гул крови в ушах. Она не слышит, что у нее за спиной.
«Оно крадется. Оно знает, что я в ловушке и не…»
Темнота сереет. Она различает свою руку, когда тянется к веревке. Затем ладонь, пальцы, очертания центральной колонны, вокруг которой вьется лестница. Над головой раздаются шаги.
Дверь. Она видит дверь. Тяжело дышит от бега по ступенькам. В щели между старыми досками наверху пробивается свет.
Откройся. Откройся. Только откройся.
Все еще темно. Но она различает очертания двери. Рука тянется к задвижке задолго до того, как та оказывается в пределах досягаемости.
Коснулась. Нащупала. Схватила. Подняла. Створка под ее напором поддается, и она вываливается на крышу, залитую ярким солнечным светом.
Золотые бастионы, зубчатые верхушки стен. Полосатые зонты; шезлонги; голубая, как сапфир, водная гладь и огромная спутниковая тарелка, устремленная в небо.
Опустив глаза, Мерседес видит, что ее руки окутаны серой полупрозрачной паутиной. Ахнув от ужаса, начинает неистово себя отряхивать, отскакивает от стены и чуть не возвращается обратно в свою темницу. За ее спиной зияет дверной проем. Она подбегает и захлопывает его. Если… Просто. На всякий случай.
«Нет, я не собираюсь здесь оставаться. Ни за что на свете. Если она так поступила, то от нее можно ждать чего угодно».
Чем медленнее в ее груди бьется сердце, тем больше страх уступает место ярости. Мерседес скрипит зубами и сжимает в кулаки руки. Мысленно произносит все то, что ей не терпится сказать. «Да пошла ты, Татьяна Мид. Пошла ты. Я ни на минуту не останусь здесь, чтобы быть… твоей игрушкой».
Она подходит к зубцам стен и смотрит вниз. Под ней в лучах солнца простирается пропеченная до золотистой корочки центральная равнина, на скале щербатыми зубами высится храм, а за ним тянется море. Вокруг ни звука, если не считать песни цикад. На шезлонге лежат вещи Татьяны: платье, книжка с золотистыми буквами на корешке, плюс портативный плеер с наушниками и куча кассет — наверняка с самыми распоследними и крутыми, вышедшими буквально вчера записями…
«Да пошла ты».
Она сваливает все на полосатое полотенце, стягивает его в узел и швыряет в бассейн. Потом с мрачным удовлетворением смотрит, как оно разворачивается и все его содержимое опускается на дно. «Вот так! — думает она. — Как тебе такое». Затем замечает тяжеловесную дверь на парадную лестницу и начинает долгий спуск домой.
Даже Донателла предполагает, что во всем виновата Мерседес.
— Так что ты наделала? — спрашивает она, подходя к кровати.
От нее пахнет работой и маслом. Она стаскивает с себя черное платьице из тех, в которые Серджио в качестве униформы обрядил весь персонал ресторана после того, как увидел слуг на яхтах.
— Что? — гневно вскидывается Мерседес.
Донателла бросает платье в корзину для белья.
— Ты наверняка что-то натворила. Они даже не отправили тебя на машине.
«Я слишком устала», — думает Мерседес.
Прошагав два часа, она вернулась домой, терзаемая жаждой и вся в пыли. Идиотские туфли натерли мозоли, которые полопались и теперь сочились влагой. Все были слишком заняты, чтобы обратить на нее внимание, поэтому она просидела одна в их с Донателлой спальне в ожидании сестры, уверенная, что та будет на ее стороне.
— Значит, ты считаешь, будто это я что-то натворила? — спрашивает она и, не успев договорить, заливается слезами.
Ларисса приносит ей тарелку с сосисками и чечевицей, ее любимое с детства блюдо, и обнимает.
— Мне так жаль, — говорит она, — я боялась, что случится что-то подобное.
«Да? Почему же тогда не остановила?» — думает Мерседес.
Она плачет и ест. Еще плачет и снова ест. Зверский голод она почувствовала только в тот момент, когда поставила на колени тарелку.
— Я больше туда не вернусь, — говорит она.
— Ни за что, — отвечает Ларисса и гладит ее пыльные волосы. —
— Это было… ужасно, — говорит она и не может сдержать новый приступ рыданий.
У Лариссы мрачнеет взгляд.
— Ах, ты моя девочка, — говорит она, — бедный мой ребенок.
Серджио, увидев ее в дверном проеме, вообще никак не отреагировал на происходящее. С тем же успехом она могла быть невидимой. Когда она встает на следующее утро, надевает передник, с июля висевший без дела на внутренней стороне двери, и отправляется работать в ресторан, он не обращает на нее внимания. Лишь бросает долгий злобный взгляд издалека и уходит внутрь.
— Не переживай насчет него, — говорит Донателла, — он просто беспокоится насчет денег.
— Тупая скотина, — добавляет Ларисса.
— Он мне не верит, — мрачно произносит Мерседес.
— А он хоть раз в жизни принимал правду, если она его не устраивала? — спрашивает Ларисса. — Не волнуйся, доченька, главное, мы тебе верим.
Мерседес уже не в первый раз подозревает, что Ларисса сожалеет о том, что выбрала Серджио отцом своих детей.
На пристани весь день тихо. После ланча к ресторану подъезжает лимузин из замка. Из него выходит шофер и достает из багажника мешок с вещами Мерседес. Потом подходит к двери, держа его так, словно там и в самом деле грязное белье.
Никаких улыбок. Никаких миленьких бутылочек с водой, никаких щедрых обещаний на будущее.
Ларисса берет мешок, не говоря ни слова. А Серджио смотрит на пристань, где должна стоять «Принцесса Татьяна», и в упор отказывается замечать дочь.
Три часа. Она убирает за последним клиентом остатки обеда, когда со стороны Калле Розита на площадь вразвалочку выходит Феликс Марино — ни дать ни взять типичный кутила в шортах цвета хаки и полосатой футболке. Приветственно машет своему отцу, от которого его отделяет несколько кораблей, и направляется в «Ре дель Пеше».
Мерседес одолевает внезапная слабость. Новость уже успела разлететься, и теперь он пришел над ней посмеяться. Она знает, что он о ней думает. Что все они думают. Она прекрасно видела выражение его лица, когда шагала за Татьяной с видом побитого щенка. Какая же она дура. Круглая дура.
Она смотрит на мать, глазами умоляя вмешаться. Но внимание Лариссы вдруг без остатка поглощает рассказ посетителя о посещении им храма, и она решительно не желает поворачиваться к ней лицом.
—
В руках у него старый ржавый якорь и кусок ярко-голубого причального троса. Она с подозрением смотрит на них.
Феликс пинает огромную кадку для цветов между Мерседес и улицей. Выглядит смущенным. Будто то, что он делает, нелегко ему дается.
—
— Я тут повстречал твою сестру.
— И что?
— Она сказала, ты вернулась.
Началось.
— Да, — отвечает она, — и?
— Мы сегодня собрались в Рамла… — продолжает он. — Я, Лисбета, Мария и Луис.
— Рада за вас, — заносчиво отвечает она и ждет.
— Луис утопил свою удочку.
— Ну и дурак.
— Там очень глубоко, — говорит Феликс, — мы не можем ее достать.
Какая жалость.
— Ну и?
— Но могу поспорить, что ты сможешь, — говорит он.
Сердце Мерседес екает.
— Я?
— Ну да! Разве здесь есть кто-то еще?
— Да нет.
— Ну так как? — спрашивает он.
Она колеблется. Люди на Ла Кастеллане переменчивы. Никогда не знаешь, что в действительности им от тебя нужно.
— Я сейчас помогаю маме, — говорит она.
— Ничего страшного, — кричит ей Ларисса, суетясь вокруг кофемашины, — у меня все под контролем.
— Гляди, у меня есть якорь, — говорит Феликс, — чтобы ты могла без проблем нырнуть на дно. Мы уже полдня на это потратили.
— Рамла? — спрашивает она.
Он согласно кивает.
— Но там же совсем не глубоко, — говорит она не без презрения в голосе, — мне приходилось нырять куда глубже.
— Ну так идем, хватит дурить, — говорит Феликс и поворачивается, чтобы уйти. — Или ты думаешь, мы там до вечера будем прохлаждаться.
Посмотрев на мать, Мерседес видит на лице Лариссы улыбку. «Понятно, — думает она, — значит, ты все это подстроила. Вместе с Донателлой».
Она встает из-за стола и припускает вслед за Феликсом.
— Здорово, что ты вернулась, — небрежно бросает он на ходу, — мы по тебе скучали.
Мерседес сияет от радости.
— На самом деле та девчонка тебе совсем не нравится, верно? — добавляет он.
Она думает о контракте. «Мне можно такое говорить?» Решает лишь неопределенно промычать.
— Ана София недавно сказала, что с тобой обращаются как со служанкой.
— Мне нельзя об этом говорить, — отвечает Мерседес.
На углу Феликс останавливается и оглядывает ее с ног до головы.
— Мы так и думали. — Потом идет дальше и добавляет: — Твой отец тот еще тип. Не могу поверить, что он продал собственную дочь.
На следующее утро, в одиннадцать часов, «Принцесса Татьяна» входит обратно в порт, а через пару минут появляется лимузин из замка. Машина не глушит мотор, пока Мэтью Мид с трудом тащится по трапу, пожимая руки и похлопывая по спине встречающих. Когда Мерседес слышит отражающиеся эхом от воды и камней голоса, ее наполняет ужас.
«Скоро Татьяна будет здесь, — думает она. — Но я не стану прятаться».
Катер, присланный с одной из стоящих на пристани яхт, увозит пару гостей с яхты. Откинувшись на сиденьях, они пьют из больших бутылок воду и весело хохочут. Судя по всему, они веселились на славу, пока дочь Мида устраивала Мерседес настоящую пытку.
Она наблюдает за происходящим, когда к ней подходит Донателла и встает за спиной.
— Не хочешь зайти внутрь? — спрашивает она. — Уверена, на кухне есть чем заняться.
— К черту! — отвечает на это Мерседес и берет лоток для столовых приборов, чтобы начать сервировать столы. — Это мой город, не их.
Донателла дает ей пять — жест они недавно переняли из какой-то передачи по спутниковому телевидению, которое Мэтью установил в их гостиной наверху, чтобы Татьяна в любой момент могла что-нибудь посмотреть, хотя сумма ее визитов в квартиру над рестораном «Ре» равнялась единице. Выражение ее лица, когда она сидела на краешке плетеного бабушкиного диванчика и буравила взглядом выщербленный стакан, в котором ей подали пепси-колу, убедительно демонстрировало, что ждать повторного посещения не стоит. Но телевизор у них не забрали. Возможно, что он навсегда останется у них.
Серджио стоит, нахмурив брови, у входа в ресторан.
— Донателла! Мать велит тебе сходить в булочную.
— Серьезно? — раздраженно фыркает та. — Может, пусть лучше Мерседес сходит?
— Не будь такой
Донателла со вздохом развязывает фартук.
— Остальные сегодня куда-нибудь собираются? — спрашивает она. — Если да, то тебе лучше пойти с ними.
— Может, позже, — отвечает Мерседес. — Феликс куда-то собирался со своим отцом.
— Ой,
— Отвали, — одергивает ее Мерседес, но не может сдержать улыбки.
Прострекотав над головами, вертолет направляется в сторону континента. Машина возвращается. Кто бы ни сошел с яхты следующим, почетный караул не полагается. Ни Мида, ни его сердечных приветствий.
Открывается дверь служебной лестницы, и над бортом показываются головки. Девушки. Трое. Ниже, чем когда поднимались на борт, так как избавились от каблуков и надели свободные платья и спортивные костюмы. Больше никакой облегающей лайкры. Смуглых животиков, выставленных напоказ, тоже. Они больше не на службе.
Шагают будто старухи. Со стороны может показаться, что у них болят суставы. Держатся за планшир с таким видом, словно боятся упасть. Не смотрят ни вправо, ни влево, лишь прямо перед собой — на дожидающуюся их машину с работающим двигателем. И друг на друга тоже не смотрят.
Мерседес ждет четвертую, пытаясь вспомнить, как она выглядела в день приезда, но все они кажутся на одно лицо — губная помада и эластичные кружева, — так что память ее подводит. Она не смогла бы отличить одну от другой. Пропавшая девушка — лишь смутный образ: длинные светлые волосы, груди, ноги, ягодицы. Без лица.
Водитель открывает дверцу, девушки усаживаются в машину и уезжают.
«Любопытно», — думает она.
— На что это ты так засмотрелась? — спрашивает Ларисса, остановившись рядом с ней.
— Мне казалось, их было четверо, — отвечает Мерседес.
— Четверо кого?
— Девушек.
Мать мрачнеет. Если она даже видела, обсуждать не станет. О таких вещах не принято говорить. Особенно людям приличным. Такие девушки словно не существуют.
— Разве не четверо?
— Понятия не имею, — произносит Ларисса.
— Разве ты не видела, как они поднимались на борт?
— Видимо, не заметила, — пренебрежительно отвечает она и уходит подать на девятый стол кролика со спагетти.
Татьяна заявляется на следующее утро в половине десятого как ни в чем не бывало. Шагает со своей пляжной сумкой по террасе, приветственно машет Серджио, который отвечает ей аналогичным жестом, и мимо столов, где завтракают клиенты, шествует к Мерседес.
— Ты опоздала, — произносит она.
Мерседес решительно выпрямляется и отстраненно на нее смотрит. Ночью ее научила этому Донателла. Теперь ее ледяной взгляд идеален.
На секунду, всего на секунду Татьяна замирает в нерешительности. А потом говорит:
— Ладно тебе, Мерси, что это с тобой? Ты все еще про тот случай? Боже, это же была просто шутка.
— Мерседес, — отвечает она. — Меня зовут Мерседес.
Гнев придал ей храбрости. «Я не твоя вещь, чтобы называть меня, как тебе захочется». Она смотрит Татьяне в глаза, смело выдерживая взгляд. «И первая глаза не опущу. Ни за что на свете. Пошла ты к черту».
— Да по фигу, — отвечает Татьяна.
Мерседес твердо стоит на своем.
Противостояние длится целую минуту. Чтобы чем-то занять мысли, Мерседес считает секунды. «Я с тобой не пойду, — посылает она мысленный сигнал. — Никакие мы с тобой не подруги».
Татьяна опускает взгляд, поворачивается и направляется обратно на яхту отца.
В половине двенадцатого снова подъезжает машина. Но на этот раз едет не к яхте, а останавливается перед «Ре дель Пеше». Из нее выходит Луна Микалефф и, не обращая на женщин никакого внимания, проходит внутрь.
— Ой-ой! — восклицает Донателла.
— Перестань, — осаживает ее Мерседес.
— Все в порядке, — говорит Ларисса, — я тебя в обиду не дам.
Через пять минут Луна Микалефф выходит и сразу садится в машину.
На послеполуденной жаре они трудятся в поте лица. Шпритц с «Аперолем». Кампари-сода. Три пива. Джин с тоником. Кому в такой зной придет в голову употреблять алкоголь? Конечно же, тем, кому нечего делать.
— Мерседес! — зовет с порога ресторана Серджио. — На два слова.
Она идет к нему. Ларисса кивает Марии с Донателлой, веля взять на себя закрепленные за ней столики, и снимает передник.
Серджио стоит к ним спиной, облокотившись на барную стойку.
— Завтра ты вернешься туда, — говорит он. — К девяти утра.
— Нет, — отвечает Ларисса.
— Да, — заявляет Серджио.
— К этой девчонке я ее больше на пушечный выстрел не подпущу, — стоит на своем Ларисса.
— У тебя нет выбора, — отвечает он.
— Есть. И у нее тоже. Пусть найдет себе другую девочку для битья.
Серджио поворачивается. На его лице из-под загара проступает бледность.
— Она подписала контракт.
Ларисса презрительно фыркает.
Он протягивает руку и показывает лист бумаги.
— Вот. Видишь?
Ларисса хватает контракт и рвет его. Один раз, два, три, четыре.
— А это ты видел? — бросает она ему в лицо.
Серджио со вздохом наклоняется собрать обрывки.
— Не дури, Ларисса. Каждый из вас подписал по четыре экземпляра.
— И что они сделают? Не потащат же туда силком!
Он выпрямляется и с багровым лицом орет:
— Глупая, тупая ты женщина! Ты что, даже не прочла, что подписываешь? Хоть кто-то из вас прочел?
Мерседес наблюдает за ними обоими. Она понимает, почему он на самом деле злится: он и сам не прочел.
Серджио перебирает бумаги, находит нужный пункт, тычет в него пальцем, указывая жене.
— Нам. Придется. Вернуть. Деньги.
— Что? — возмущается Ларисса.
— Всю сумму.
— А как насчет тех нескольких недель, которые она уже отработала?
— Без разницы! Он платит за работу полностью, а не за какую-то ее часть. Мы нарушили контракт.
Молчание.
«Я и не сомневалась, что он купил меня оптом, — думает Мерседес. — Он знает, что рядом с его
— Дошло? Все наше новое оборудование. Наша новая кухня. Новый навес. Нам просто нечем платить!
Ларисса до боли стискивает зубы.
— Не говоря уже о компенсации… — продолжает он, вновь роется в бумагах, находит нужную страницу и потрясает ею в воздухе.
— Компенсации?
— Да! Взгляни вот сюда! Пункт о штрафах.
Так тихо, никто не дышит.
Ларисса закрывает лицо руками. Донателла на террасе замирает, засунув руку в передник, чтобы отсчитать сдачу, и окидывает их долгим взглядом.
В восемь пятьдесят пять утра Татьяна сходит с трапа и направляется в «Ре», лучисто улыбаясь. Победоносно.
— Ну что, готова? — спрашивает она.
Мерседес согласно кивает.
Татьяна поворачивается, чтобы уйти, и говорит:
— Мне надо разобрать гардероб. Ты вполне можешь мне в этом помочь.
Оглянувшись назад, она видит, что Мерседес по-прежнему стоит на пороге ресторана, страшась грядущего дня. Ненавидя ее. Чувствуя на себе обжигающий взгляд Феликса, который в этот момент как раз снимает со стоек высохшие сети и складывает, чтобы потом вернуть их на лодки.
— Ну же, Мерси! — В голубых глазах Татьяны играют победоносные искорки. — Мы не можем торчать тут целый день!
Каюта Татьяны по размеру не уступает спальне, которую делят Мерседес и Донателла. Но, хотя потолки в ней ниже, а выглядит она, по мнению Мерседес, как-то уродливее, все же каждый раз, когда ее сюда приводят, от окружающей роскоши у нее быстрее бьется сердце. Толстый бархатный ковер, мягкие, но удобные сиденья и кричащей расцветки парчовые шторы от потолка и до самого пола, скрывающие собой иллюминатор. Да, она презирает Татьяну Мид, но оказаться на ее месте была бы не прочь.
Стены обиты деревом, похожим на леопардовую шкуру. От одного угла до другого, от пола до потолка. Тем же деревом отделаны все без исключения предметы меблировки: письменный стол, туалетный столик, шезлонг, стулья с сиденьями в виде ковша и окантовка передней спинки кровати. Причем каждый из них слой за слоем покрывали лаком до тех пор, пока не стало казаться, будто он застыл в янтаре.
Смотреть на это, по правде говоря, тяжело. Мерседес даже представить не может, каково здесь оказаться, когда яхта выйдет в море. «Меня бы тут же стошнило», — думает она.
— Ну, что думаешь? — спрашивает Татьяна.
После того как Мерседес была здесь в последний раз, в каюте появились новые предметы декора. На стене над кроватью теперь висят четыре фотографии в рамках, каждая размером со страницу атласа. На всех Татьяна. Татьяна, подпершая кулаками подбородок. Татьяна, сжавшая лицо ладонями и оттянувшая кожу назад, от чего у нее чуть приподнялась нижняя челюсть, а глаза превратились в две восхитительные миндалины. Татьяна с длинными волосами, с кокетливой улыбкой откинувшаяся на стуле, остальное доделала гравитация. И Татьяна, снятая сверху: сплошные глаза и ни намека на подбородок.
—
Это правда. Она ни разу не держала в руке фотоаппарат и поэтому ничего не знает о фотоискусстве, но может сразу сказать, что тот, кто сделал эти снимки, отработал свои деньги на славу.
— Не правда ли? — Татьяна самодовольно кивает.
Мерседес опять размышляет о том, как не повезло этой девочке, которая не унаследовала от своей прекрасной матери ни одной приятной черты. С другой стороны, у Мэтью Мида не может быть никаких сомнений в том, кто ее отец.
Ее реакция Татьяну, по-видимому, радует.
— Они и правда очень клевые, да? И мы заказали мой настоящий портрет для нашего нового дома. Когда увидишь его, вот это точно будет полное
— Не сомневаюсь, — холодно отвечает Мерседес, а про себя думает: «В будущем буду гораздо аккуратнее при выборе друзей».
Татьяна прикладывает ладонь к панели в стене, и в ней тотчас открывается дверь. За дверью тянется коридор, по обе стороны которого выстроились ящики, полки и вешалки, отделанные все тем же леопардовым деревом, в дальнем конце сияет мраморной белизной ванна.
— Ох, боже, — произносит Татьяна, — меня от всего этого уже тошнит. Когда все забито под завязку, поддерживать порядок нет никакой возможности. Так что нам с тобой надо все разобрать. В четверг привезут мой новый осенний гардероб.
«Она пытается загладить передо мной вину… — размышляет Мерседес. — Она не может просто извиниться, так что делает это с помощью вещей».
Груда одежды. Куча бус. Куча браслетов. У Мерседес никогда не было такого богатства. «Что-то отдам Донателле», — думает она. Ей самой эта одежда не подойдет.
Она проводит пальцами по тончайшей кисее платья, так смутившего ее тогда на рыночной площади, — богато украшенного красно-оранжевым узором из индийских огурцов. Оно невероятное. И шелковое, вдруг понимает она, хотя до этого ни разу не касалась шелка. «В каком все-таки мире они живут. В нем девушки могут выйти в такой одежде, и никто не обреет им голову в наказание».
— К тому же тебе… — говорит Татьяна, вскакивая на ноги, — наверняка понадобится что-то на вечеринку.
— На вечеринку?
Принцесса со вздохом закатывает глаза.
— Ну да-а-а.
— По какому случаю?
— Да по случаю новоселья, дурочка! О какой еще вечеринке я могу говорить?
— Новоселья?
Татьяна замирает. Ее брови сходятся на переносице.
— У тебя что, нет приглашения?
Мерседес озадаченно качает головой.
Глаза Татьяны мечут молнии.
«О господи, — думает Мерседес, — неужели я опять что-то сделала?»
Но на этот раз гнев, по-видимому, вызвала не она.
— Ладно, с этим мы разберемся, — говорит Татьяна сквозь сжатые зубы. — Погоди-ка. Глянь…
Она ныряет в шкаф, а когда появляется обратно, у нее в руках самое прекрасное платье из всех, какие только приходилось видеть Мерседес. Розовый атлас. И даже не розовый, а цвета фламинго. Как платье у балерины: v-образный вырез, длинные узкие рукава и юбка, водопадами струящаяся до самых лодыжек.
— Примерь-ка, — говорит Татьяна и сует его с таким видом, будто это старая тряпка, — я через минуту вернусь.
Потом выходит из комнаты, и вскоре Мерседес слышит, как она внизу орет, ища отца.
Платье сделано из ткани, которой Мерседес никогда не видела. Эта ткань тянется. Во все стороны. Как чулки, только мягкая, плотная, тяжелая и гладкая, все одновременно. Ее захлестывает вожделение. Жадная как ребенок, она безумно желает ощутить прикосновение этой ткани к коже. За каких-то пару секунд она раздевается до старого застиранного доставшегося в наследство от Донателлы лифчика и трусиков, набрасывает через голову платье, тут же охватывающее ее коконом, и она в раю.
Она гладит его и никак не может остановиться. Стоит посреди каюты и трогает себя. Проводит ладонями вверх к плечам, зажимая между пальцами складки. От одного этого ощущения трепещет от восторга.
— Отлично. С этим вопросом мы разобрались.
На какой-то момент совершенно позабыв о Татьяне, Мерседес подпрыгивает на месте.
Настроение у подруги явно улучшилось. Она снова улыбается.
— Обычная идиотская ошибка, — произносит она, торжественно вплывая в дверь, — вы все идете. Сегодня после обеда Луна отвезет вам приглашения… Ого! — Она замирает как вкопанная, умолкает, оглядывает Мерседес с ног до головы и говорит: — О да. Идеально.
— А это не слишком? — робко спрашивает Мерседес.
— Нет-нет. В самый раз. — Она осматривает ее еще раз и великодушно добавляет: — На тебе оно смотрится гораздо лучше, чем на мне.
Затем нажимает в стене еще одну панель и открывает дверцу кладовки с зеркалом во весь рост на внутренней стороне.
Глядя на себя, Мерседес ахает, забывая выдохнуть и на мгновение думая, что перед ней кто-то другой. «Я выгляжу как принцесса, — думает она. — Нет, даже как королева».
Татьяна возвращает ее с небес на землю.
— А что наденут твои мать и сестра?
Реальность океанской волной обрушивается на ее голову. «Конечно, мне нельзя надеть это платье. Какая же я дура. Родные на моем фоне будут выглядеть по-дурацки».
Татьяна опять умолкает, обдумывает.
— Ну конечно!
— Что?
Она поворачивается, опять направляется к двери из комнаты и кричит:
— За мной!
Мерседес бросается за ней, бежит по коридору.
— Есть же вещи мамы, до сих пор просто валяются там, — говорит Татьяна. — Даже твоя мать сможет влезть в парочку из тех, что попросторнее.
Лоренс, минувшая ночь. Бутылка виски из его чемодана и джаз по радио, чтобы приглушить голоса. Знакомы они уже давно. Она вряд ли может назвать его другом, прекрасно понимая, что их взаимоотношения основываются не столько на привязанности, сколько на взаимной выгоде. Тем не менее между ними установилось определенное доверие, и, несмотря на разницу в мотивах, цель у них все же общая.
— Мерседес, — сказал он, — а те деньги, которые мы пытаемся отследить… Ты не думала, откуда они берутся?
Она пожимает плечами. Конечно, думала. Мошенничество. Наркотики. Главы рухнувших государств, обеспечивающие надежность своей доли украденных налогов. Расхитители природных ресурсов, прилагающие массу усилий, чтобы законные хозяева этих ресурсов никогда не увидели прибыли. Не просто уклонение от уплаты налогов: любые преступления и моральные прегрешения. Банк Кастелланы вопросов не задает, зато берет астрономические проценты. А люди обожают новообретенный комфорт.
— Я знаю, что за ними не стоит ничего хорошего.
— Это точно, — отозвался он. — Дело в том, что не так давно мы установили, что Миды по уши увязли в делах гораздо более поганых, чем мы думали раньше.
— Что ты имеешь в виду?
— Они покупают и продают людей.
У Мерседес все сжалось внутри. Но свое волнение она выдала, лишь моргнув. Ей неизвестно, в курсе он ее собственной ситуации или нет. Может, и в курсе. Может случиться, что все, к кому он обращался за годы своей деятельности, по сути своей являлись слугами, связанными тем или иным договором.
— В каком смысле?
— Подпольная торговля живым товаром.
Она думает о кадрах, которые не раз видела в новостях. Бесконечные резиновые лодки, барахтающиеся посреди океана. Люди, пересекающие границы, пытаясь перебраться с юга на север. И огромный рефрижератор на английской придорожной стоянке, набитый мертвыми синюшными телами. Они всегда шутили о том, как им повезло, что Ла Кастеллана, по-видимому, осталась единственным во всем Средиземноморье островом, где нет временных лагерей для размещения беженцев с контейнерами, приспособленными под спальни. Но удача, естественно, здесь ни при чем. Просто никто не гадит у себя доме.
— Те девушки в доме? Это только верхушка айсберга, — говорит Лоренс.
Отец Мерседес считает Лоренса идиотом. Из-за его манеры одеваться, говорить, не растягивая слова, и вечно сопровождающего его шлейфа сплетен Серджио отнес его к той же категории, что придурочного консула. Идеальное прикрытие. Дилетант-англичанин за границей, продающий спиртные напитки изворотливым богатеям и таким образом обеспечивающий себе доступ в их дома. Попутно записывающий все хвастливые речи, которые завсегдатаи «Медитерранео», приравнивающие эксклюзивность к приватности, выбалтывают за столиками.
— О Бернарде Райхсе ты, наверное, не слышала? — спросил он.
Она смотрит на него пустым взглядом.
— Стало быть, нет. Я так и думал, дело довольно специфичное. Пару месяцев назад его арестовали в Нью-Йорке. За схему Понци. Он консультант по инвестициям. Брал у народа деньги, обещая их приумножить. Сначала действительно платил бешеные проценты, используя для этого средства новых инвесторов. Можно предположить, что сегодня большинство достаточно умны, чтобы обходить такого рода финансовые пирамиды стороной, но… жадность. Азарт заставляет людей терять разум. В итоге все это, конечно же, рухнуло, и вскоре на Палм-Бич выставят на продажу далеко не один дом. Так или иначе, но теперь он за решеткой и… знаешь же, что говорят о воровской чести.
— Нет.
Он качает головой.
— Прости. Говорят, что ее нет. Так вот, Берни. С того самого момента, как его взяли, он поет серенады не хуже певчей птички. И показывает пальцем на абсолютно всех. И в его рассказах снова и снова всплывает одно и то же имя.
— Мэтью Мид.
Кивок.
— И, боюсь, это не все.
Дорогу на кладбище доводить до ума никто не стал: она идет по запыленным расшатанным камням, о которые легко споткнуться. Осторожно ступает в темноте.
Но на самом деле здесь темно по-настоящему теперь не бывает. Даже тут, на мысе, уличные огни города Кастелланы отбрасывают ее тень, а над утесом даже в два часа ночи вовсю мелькают огни и раздается отдаленный грохот ночного клуба «Темпл»[474]. Слишком ярко, чтобы разглядеть что-то кроме луны на небе. «Давненько меня не окружал непроглядный мрак…» — думает она. Они все изменили, эти люди. Превратили храм в бордель и даже украли звезды.
«Ты можешь обрести свободу, Мерседес. Если сумеешь сделать то, о чем он тебя попросил, то наконец сможешь стать свободной».
От этой мысли она кривится, будто прикусила язык. А эти девушки? Как насчет них? Все эти безымянные, обезличенные дети… И все, о чем ты можешь думать, — твоя собственная свобода?
За каждым просветом всегда скрывается огромная черная грозовая туча.
Он спит, обдуваемый бризом вентилятора. Ворочается, когда она на цыпочках подходит к кровати.
— Ты дома. — Распахивает объятия. — Все хорошо? Ты в порядке?
— Тихо, тихо, — шепчет она.
Устраивается, нюхая его знакомый запах. Кожа, мыло, табак и соленый морской ветер. Запах Феликса Марино для нее утешение и радость.
— Спи, спи. Утром поговорим.
— Который час?
— Рано еще, — успокаивает его она. — Спи.
Он обхватывает ее руками, и она, несмотря на жару, наслаждается его объятиями. Когда семейство не в своей резиденции и ее не снимает на несколько дней заезжая публика наподобие нагрянувших на прошлой неделе русских, им удается провести вот так, вместе, три, а то и четыре ночи в неделю. А когда не удается, Мерседес страшно по нему тоскует. «Я хочу вернуться домой. Я хочу, чтобы все это закончилось. Отпустите меня домой. Они больше не смогут меня там держать. Только не теперь, после того, что мне сегодня удалось узнать. Не усну, — думает она, — хотя один только Бог знает, до какой степени мне это нужно. Это все слишком». И в то же мгновение проваливается в забытье, не успев понять этого.
Мгновения. Всего несколько мгновений с тех пор, как она закрыла глаза. Он тихо входит в комнату, присаживается на кровать, а когда видит, что она уже не спит, протягивает чашку
— Сколько времени?
— Почти семь, — отвечает он, — я не стал тебя будить.
— О боже, — говорит она, опустошая одним глотком полчашки, — к двенадцати мне надо быть на работе.
— Тогда тебе лучше поторопиться, — отвечает он и, насвистывая какой-то мотивчик, направляется обратно на кухню соорудить пару сэндвичей, чтобы они могли позавтракать прямо на воде.
В бухте под «Каса Амарилья» у него есть несколько вершей для омаров. Они могут полодырничать на воде, а потом подойти ближе к берегу, чтобы она добралась до него вплавь и поднялась на работу по высеченной в скале лестнице в сад. Весьма удобный способ срезать путь. К тому же для Мерседес Делии быть на воде без перспективы в ней оказаться — жесточайшая пытка. Она любит мужа, но в море влюблена всю свою жизнь.
Когда они входят в гавань, он включает экран радара. Ведет их к первой верше, ориентируясь на попискивание закрепленного на бакене маячка. Мерседес смотрит на его игрушку и качает головой. За эту штуковину он выложил тысячу американских долларов, а она до сих пор не понимает, какой с нее прок.
— А раньше ты сам их отлично находил, — ворчит она, пока они медленно скользят по воде.
— Вообще-то нет, — отвечает он, не отрывая от экрана глаз. — Ты романтизируешь прошлое. Ты действительно не помнишь, как мы плавали туда-сюда в поисках этих чертовых штук?
— Пф-ф-ф… — тянет она, прекрасно осознавая, что не права. — Ну в самом деле. Смотри. Он же прямо перед тобой. Зачем тебе экран?
— Да затем, что я подвел нас к нему, пользуясь этим экраном, глупенькая.
Феликс выключает двигатель, хватает багор, зацепляет его за буй, берет веревку верши и начинает ее поднимать, перебирая руками.
— Мерса, ну подумай сама. В последние пару лет мы практически удвоили улов — по-твоему, это совпадение? Все только потому, что нам больше не приходится долгими часами выискивать верши, которых у меня теперь вдвое больше. Благодаря технологиям.
— Хм.
— К тому же мне нравится знать, где ты находишься, когда плаваешь.
— Чего?
Он продолжает поднимать вершу, перебирая руками.
— Погоди-ка, — говорит Мерседес, глядя на передатчик, который он закрепил на ее пояске пару месяцев назад. — Ты же сказал, что это только для экстренных случаев. А теперь получается, что он включен постоянно?
Он молчит.
— Ну ты и засранец, Феликс Марино.
Когда он смотрит на нее, в его взгляде заметен проблеск обиды.
— Не надо на меня так смотреть. Я не ребенок, — говорит она.
Феликс лишь качает головой и возвращается к своим вершам.
— Неважно.
— Ты за мной следишь?
— Ох, Мерседес, — с глубоким вздохом отвечает он.
Она недоверчиво смотрит на маячок у себя на поясе и думает: «Может, его снять?» В этом мире слишком многие следят за другими.
— Вопрос не в том, что я тебе не доверяю, — говорит ему она, — здесь дело принципа. Как его выключить?
— Ты серьезно? — спрашивает он, медленно поднимая на нее глаза, и добавляет: — Это любовь, Мерседес, вот и все.
Потом берет маячок и нажимает кнопку, спрятанную под ярко-оранжевой водонепроницаемой крышкой.
— Спасибо, — говорит она.
Он поворачивается и продолжает поднимать вершу.
— Теперь мне не остается ничего другого, как снова переживать за тебя.
— Я обещаю, что включу его, когда ты будешь мне нужен, — говорит она. — И так ты узнаешь, что мне нужна твоя помощь, потому что неожиданно увидишь мой сигнал.
Он вытаскивает вершу на поверхность. В ней в смертельном бою схватились клешнями два великолепных красных самца.
— Я знаю, что в воде ты как дома, — продолжает он, — но подумай сама, каково мне было бы тебя потерять.
— И моей маме, — отвечает она.
И давняя утрата вновь обрушивается на ее голову всей тяжестью океанского цунами. Все то же чувство, не отпускающее с тех пор, как она стала взрослой. «Моя жизнь застопорилась, — думает она. — Я просто не могу это преодолеть. Моя сестра умерла, а мы так и не пришли в себя».
— Ох, Мерса… — говорит он, увидев выражение ее лица. — Прости, я не хотел…
Она поднимает руку.
— Нет-нет. Ты хороший человек. Понятия не имею, как ты меня терпишь.
Он зацепляет веревку за уключину и в четыре шага проходит с одного конца катера на другой, с ловкостью гимнаста огибая сети. Приподнимает жестким рыбацким пальцем ее подбородок и целует в губы.
— Потому что люблю тебя, — говорит он. — Всегда любил.
«Это, конечно, безумие, — думает она, — но оказаться на лодочке посреди океана для меня примерно то же, что накинуть плащ-невидимку».
Только здесь они могут искренне поговорить. Впрочем, она знает, что это иллюзия. Теперь уже нигде не спрячешься от посторонних глаз.
Феликс включает двигатель, чтобы двинуться к следующей верше.
— Ну так что, расскажешь мне или как? — спрашивает ее Феликс. — Что от тебя хотел Лоренс?
Она снова в реальном мире.
— Ну хорошо, — отвечает она.
Глянув на Мерседес, он видит, что ее настроение изменилось. Он выключает двигатель и садится.
— Кое-что случилось. В Нью-Йорке, — отвечает она.
— Дело не только в деньгах, Феликс, — говорит она. — Да, они мошенники, но есть еще кое-что.
Он молчит, от его радостного настроения не осталось и следа.
— «Каса Амарилья» — центр подпольной деятельности, — объясняет она.
— Как это может быть? Их ведь здесь почти не бывает? — спрашивает он.
— Ох, Феликс, — отвечает Мерседес, — они всегда здесь благодаря интернету. Камеры видел? По всему дому.
Он кивает.
— Для безопасности.
Она лишь качает головой.
— Шантаж. Старый добрый шантаж. Теперь ему платят очень и очень многие. Все эти девочки… Все эти дети. Чем хуже с ними ведут себя его гости, тем больше вынуждены ему потом платить.
— О господи… — произносит он. — Да сколько же денег нужно одному человеку?
— Все, что только есть на белом свете… — отвечает она. — И власть. Представь себе, какую это ему дает власть. Думаю, он подсел именно на нее. Это она будоражит его больше всего.
Обдумывая сказанное, Феликс надувает щеки и медленно выдыхает воздух.
— Но и это еще не все, — продолжает она.
В этот момент ее плечи гнет к земле тяжесть знания. «Я устала, — мелькает в голове мысль. — Как же я устала. Я больше так не могу. Я же просто экономка».
— Продолжай.
— Все эти прогулки. Эти мальчишники. Это… Боже, я всегда знала, что это гнусная публика. Надо иметь в душе некий изъян, чтобы настолько разбогатеть. Чтобы идти по головам других, втаптывая в грязь жизнь каждого из них, и подгребать все под себя. Но… чем они богаче, тем больше их одолевает скука. У них может быть все, что душе угодно, однако хочется все равно больше. А когда есть все, но хочется чего-то еще, они…
Поднялись четверо, сошли только трое.
Та женщина на похоронах. Его жена, мать Татьяны. Интересно, она знала? Поэтому наложила на себя руки?
— Он все это снимает. А они не возражают! Потом он дарит им эти записи в качестве сувениров, а они… настолько пьяны собственной властью, что не понимают, что на самом деле это значит. Что если у них есть копия, то и у него, а они стали источником пожизненного дохода.
— Но я не…
— Они убивают их, Феликс. Приглашают девушек к нему на яхту и убивают.
— Любопытная это вещь — нарциссическое расстройство личности, — говорит Пауло. — Тебе известно, что это единственное психическое расстройство, которое может развиться у уже взрослого человека?
Джейсон Петтит, бывшая голливудская звезда, сидит на шезлонге и хмуро тычет пальцами в айпад. Ни разу не огляделся с момента приезда. Максимально небрежно чмокнул Татьяну, а слуг и девочек проигнорировал, будто их не существует.
Отказавшись от любых попыток привлечь его внимание, девочки решили в последний раз до приезда принца искупаться в бассейне. Они неуклюже плавают, задрав головы, потому как получили строжайшие инструкции не мочить волосы.
— Нет, — отвечает Мерседес, наблюдая за актером, спрятавшись в тени жакаранды, — не знала.
— Я так думаю, если внимательно приглядеться к имеющемуся у нас в наличии образцу, можно понять, какие обстоятельства приводят к его появлению.
Она наблюдает за ним. Такое неприятное лицо. Он уже не тот Адонис, что блистал на экранах в 90-х. Должно быть, эти черты прятались за молодостью, но теперь гордо проявились.
— К пятидесяти лицо мужчины становится таким, какое он заслуживает, — произносит Мерседес. — Все дело в славе, не правда ли?
— Согласен по обоим пунктам. Именно поэтому по прошествии некоторого времени все знаменитости становятся на одно лицо. Если они не исключительно упорны и умны, то рано или поздно превращаются в одного и того же человека.
— Ха, — выдыхает Мерседес.
Он совершенно прав. Капризные, избалованные, нахальные. Лица, застывающие в маске удивленного отвращения, когда к ним обращается кто-то из прислуги. Нескончаемый бубнящий поток мелких жалоб, рассказанных с энергией, с которой обычные люди описывают катастрофы.
— Я думала, такие только те, кто приезжает сюда, — говорит она.
Он качает головой.
— Нет. Это определенный тип личности. Конечно, это должно заранее существовать в человеке, а слава только проявляет подобные черты. Но нет, не только здесь. Поэтому я не смог оставаться в Лос-Анджелесе. Не выдержал звук постоянного нытья.
— Как ветер в телефонных проводах… — произносит она.
— Мне больше по душе честные олигархи. Они, может, и засранцы, но по крайней мере не корчат из себя жертв.
Она с улыбкой смотрит на него и думает: «Ты мне нравишься. Но можно ли тебе доверять?» Потом Татьяна щелкает пальцами — сегодня никаких тебе «Мерси, дорогая», — и Мерседес возвращается к своим обязанностям.
А он все пялится в экран, уперев подбородок в адамово яблоко, уголки рта опущены. От голубых глаз, разбивших такое множество сердец, чуть ли не до ушей тянутся морщинки, а над переносицей природа — его собственная натура — высекла букву «Н» глубиной в сантиметр. И такие жуткие брови. Густые там, где они есть, но окруженные неестественно гладкой кожей без единого волоска. Электроэпиляция. Они не понимают, что со временем оставшиеся волоски станут жестче и брови будут напоминать не к месту затесавшиеся ольховые сережки на поверхности замерзшего озера.
— Мерси, — обращается к ней Татьяна, — мистеру Петтиту требуется что-нибудь для пищеварения.
Джейсон подносит ко рту ладонь тыльной стороной и бесшумно рыгает.
— Конечно, — отвечает она.
— Только не «Ренни» и не «Гевискон», — не отрывая от экрана глаз, говорит он не столько экономке, сколько в пустоту. — Всякую химию я не приемлю.
Интересно, а что бы на этот счет сказала «Виагра» в его несессере?
— Может, тогда
— И то и другое, — отвечает он. — Только обязательно свежие. Они должны быть свежие.
— Непременно. Как насчет капельки меда?
Джейсон Петтит вскидывает голову, но смотрит, опять же, не на Мерседес — на Татьяну.
— Татьяна, ты что, не дала прислуге указания насчет моей диеты?
У той на лице тут же отражается ужас.
— Я… От меня ушла личная помощница… — блеет она, как ученица, на ходу придумывающая историю о том, почему у нее не было возможности сделать уроки.
— Господи… — протяжно стонет он и швыряет на колени планшет. Потом наконец поднимает глаза на Мерседес и говорит: — Я не употребляю ни сахара, ни лактозы.
Кто бы сомневался.
— А глютен? — отваживается спросить она, по собственному опыту зная, что именно с глютена обычно начинают те, кто впоследствии увлекается пищевыми аллергиями.
Он вновь берет в руки айпад и говорит:
— Ага, значит, вы все-таки получили инструкцию. — И возвращается к скроллингу.
Девушки лежат на воде у дальнего конца бассейна, облокотившись о стенку. Их попки четырьмя персиками торчат из воды. Перед тем как уйти на кухню, Мерседес сворачивает к ним и спрашивает:
— Девочки? Вам что-нибудь принести?
— Нет, спасибо! — хором отвечают они, улыбаясь четырьмя лучезарными улыбками.
Джейсон преображается на глазах, когда приезжает принц. Как только видит Пауло, идущего по саду открыть ворота, тут же вскакивает и застегивает рубашку.
Татьяна велит девушкам выйти из бассейна.
— Я не для того вас сюда привезла, чтобы вы делали реверанс в бикини, — говорит она, — проявите немного уважения.
Мерседес думает о том уважении, которое им самим окажут взамен, и к ее горлу подкатывает тошнота.
— Напомните-ка мне еще раз, из какой он страны? — спрашивает Вей-Чень.
— Вроде как она больше не существует, — отвечает Сара, — теперь это часть России.
— Но нам все равно нужно приседать в реверансе? — спрашивает Джемма.
— Ну да, — отвечает Сара, одергивая юбку и надевая на ноги босоножки без задников. Заступая на службу.
— Но почему? — допытывается Джемма.
— Потому что он все равно принц, — втолковывает ей Сара.
— Принц… чего? — уточняет Ханна.
— Свежий Принц Свежего Воздуха, — провозглашает Вей-Чень.
Они хохочут и, цокая каблучками, идут через весь дом, чтобы выстроиться во дворике.
Мерседес улыбается, радуясь, что эти девочки не утратили способность находить юмор в своей жизни и смеяться за спиной у мужчин, перед которыми потом им надо будет стоять на коленях.
И тут улыбка сходит у нее с лица.
«Боже. Как я могла быть настолько слепа? Господи, умоляю тебя, сделай так, чтобы это не оказалась одна из них в воскресенье! Пожалуйста. Хотя о чем я вообще думаю? Если это будет девушка, с которой ты словом не перемолвилась, то ничего?»
Мерседес смотрит на него с любопытством. Татьяна, кажется, в восторге оттого, что ей удалось занести в свой актив принца, пусть даже он, подобно всем свергнутым монархам и младшим сыновьям царских родов, давно низвергнут до ранга тех, кого называют псевдоэлитой.
Он небольшого роста, аккуратный, несмотря на рудиментарные следы инцеста, с которыми усиленно боролись поздние поколения его предков. Слабо выраженная, как у ребенка, нижняя челюсть и пухлые влажные губы, которыми он чмокает при разговоре. Но при этом вполне нормальные, пусть даже и чуть навыкате, глаза и прямая осанка. На нем блейзер с надраенными до блеска медными пуговицами, будто он прибыл не с вертолетной площадки, а только что сошел с яхты; светлые брюки и невероятных размеров кольцо с печаткой на правой руке. Улыбка на его лице открывает взору белые лошадиные зубы с крупными острыми резцами.
Едва он выходит из машины, Татьяна делает в его сторону шаг, но по дорожке, протянув для рукопожатия ладонь, уже спешит опередивший ее Джейсон.
— Ваше королевское высочество! — говорит он, сгибаясь в льстивом поклоне. — Джейсон Петтит. Мы с вами уже встречались. В последний раз на лиссабонской премьере картины «Отдай мне мои деньги».
Царственная улыбка застыла на лице как приклеенная. «Он понятия не имеет, кто это, — думает Мерседес. — Кто бы сейчас ни занял место Норы, бриф гостям он не разослал».
— Ах да, — отвечает он звучным и глубоким, как у оперного тенора, голосом.
Она давно заметила, что такие голоса часто встречаются у аристократов, особенно женщин. Резкие интонации Татьяны, больше подходящие маленькой девочке, выдают в ней наследницу нуворишей с той же очевидностью, что и ее импланты для коррекции скул.
— Да, я прекрасно помню ваш фильм. Если мне не изменяет память, я был на том просмотре вместе с кузинами, да?
Джейсон Петтит хватает протянутую руку, отвешивает поклон в духе Кларка Гейбла и говорит:
— Совершенно верно.
— Превосходная работа, — продолжает персона королевских кровей. — Насколько я помню, ограбление в небоскребе?
На краткий миг Петтит выглядит так, будто ему саданули ножом в пах, но тут же призывает на помощь все свои актерские способности, каким-то немыслимым образом сохраняет на лице улыбку и поправляет:
— Мошенничество на Уолл-стрит.
— Ах да, как я мог забыть, — без запинки отвечает принц. — Потрясающая картина. — Потом отворачивается от него к хозяйке дома и говорит: — Татьяна, моя дорогая! Как поживаете?
Еще пара лет, и Татьяне просто не удастся присесть в настолько низком реверансе.
— Чрезвычайно рада видеть вас здесь, ваше королевское высочество. Как доехали?
— Отлично, — отвечает он, — вертолет у Джанкарло весьма и весьма удобен.
— И откуда же вы к нам прибыли?
— Из Цюриха.
— Как мило! — восклицает она. — Обожаю Альпы в это время года.
Принц поворачивается и внимательно разглядывает девушек, которые сбились небольшой стайкой под портиком — невероятно юные и неуверенные в себе. В лучах солнца поблескивают его резцы.
— Хорошо! — говорит он. — И кто же это у нас здесь?
— У меня здесь встреча с друзьями.
Из неудач вчерашнего дня Робин извлекла урок и теперь копирует интонации пассажиров яхт, снующих туда-сюда на пристани. Особый тон, после которого не следует задавать никаких вопросов. Тон человека, привыкшего везде быть узнанным и обслуженным по высшему разряду.
Она подходит чуть ближе, обмахивается рукой и говорит:
— Я страшно опоздала.
Кожу освежает прохладный струящийся из «Темпла» воздух. Подвешенные под фризами кондиционеры мощными струями гонят его вниз. «Было время, когда Джемма бы пришла в ярость от такой пустой траты энергии, а я бы осудила подобный эстетический вандализм, — думает Робин. — Если она сейчас здесь, то совсем изменилась».
Впрочем, эпоха активизма пришлась на ее тринадцать лет. Подростковую увлеченность чем-то можно только переждать. Хотя бог знает, что придет ей на смену.
К кондиционерам прилагается изумительный храм. Бывший храм. В полной сохранности, таких она еще не видела. Ряды белых мраморных колонн, фриз с лепными колесницами, богами и плодами из рога изобилия, обвивающий весь верх. Вместо крыши от редких летних дождей здешних гуляк защищает навес из плотного белого брезента.
Колонны озарены яркими пятнами белого света. Однако внутри царит загадочный голубой полумрак, перемежаемый лишь чашами, в которых горит огонь. Участок, где стоит клуб, от окружающего мира отгораживает высокий проволочный забор.
— Берлускони, — называет она первую пришедшую в голову фамилию.
Хостес просматривает список.
— Еще не пришли,
— Только не говорите мне, что они уже уехали.
Та опять глядит в свою бумагу.
— Нет,
— Вы в этом уверены?
Женщина пожимает плечами.
— Собирается, конечно, целая компания, — говорит Робин. — Может, они прошли под другим именем?
— Возможно,
Она притворяется, что раздумывает.
— Понятия не имею. Сильвия и… Конрад вроде бы. А нельзя мне просто войти и найти их самой?
Женщина явно начинает от нее уставать.
—
Робин чуть не выдает себя оханьем, но сдерживается. Шарит в кармане в поисках банковской карты, но понимает, что один лишь ее скромный зеленый цвет сразу же ее выдаст.
— Наличные подойдут? — спрашивает она.
Она потом придумает, как расплатиться за такси.
Недовольную гримасу легко расшифровать как «вы-что-усомнились-в-нашем-сервисе?».
— Разумеется,
Заглянув в кошелек, она с облегчением обнаруживает в отделении для банкнот одинокую сотенную купюру. Если ты достаточно богат или знаменит, то вход, конечно же, бесплатный. Но даже те, кому приходится платить, никогда бы не сунули горсть мятых пятерок. «Я начинаю что-то в этом понимать», — думает Робин.
С чаевыми она не заморачивается. Все равно здесь в первый и последний раз.
Ох уж этот мир, в котором живет вся эта публика. Вся эта кожа под старину, хрусталь с художественной насечкой и тиковое дерево с Бали. Мир, где всегда царит прохлада, где даже древние террасы облагорожены и выложены новыми полами, чтобы под ногами не было даже малейших неровностей, где гостю в жизни не придется самостоятельно наполнять свой бокал. Где всегда цветут орхидеи, а сосуды, в которые когда-то собирали кровь жертвенных животных, до предела забиты розами.
Хмельной танцпол занят женщинами, выплясывающими с видом гурий, и наполовину мужчинами, выделывающими па, больше подобающие сатирам. За мраморным алтарем смешивают коктейли элегантные бармены, а идеальная до невозможности публика почивает, развалившись на диванах, расставленных квадратами, чтобы было легче сесть спиной к другим посетителям.
Всегда группами. Никаких парочек. Робин непонятно, как у них происходит процесс ухаживания. Одиноких женщин тоже нет, кроме нее. «Была бы я одета получше, — думает она, — наверняка приняли бы за проститутку». Несколько таких, в облегающих нарядах, расположились в соблазнительных позах на тех же самых диванах. Их легко отличить, так как плечи других женщин едва уловимо отвернуты от них, а также по их серебристым кольчужным платьям, едва скрывающим то, что они предлагают на продажу.
Рядом с подносом в руке замирает официант.
— Что-нибудь выпьете,
— Спасибо… Я… — Она готова отказаться, но передумывает. Вид у нее и без того весьма подозрительный. — Джин и тоник, пожалуйста, — отвечает она.
— Какой джин предпочитаете?
Да какой угодно, лишь бы подешевле.
— А какой у вас есть?
Он выдает ей головокружительный список названий, каждое из которых она сразу же забывает.
— «Сигрем»? — спрашивает она, надеясь, что назвала марку джина, а не чего-то еще.
Дома она покупает его в супермаркете, и называется он «Лондон Драй».
Он склоняется перед ней в легком комичном поклоне.
— «Фивер три» или «Индийский»?
— «Индийский».
Она начала от него уставать.
— С лаймом, лимоном или огурцом?
Да господи.
— Удивите меня, — отвечает она с улыбкой.
Когда он исчезает, она устраивается у колонны с каннелюрами и оглядывается в поисках потерянного лица. «Господи, сделай так, чтобы Джемма не оказалась одной из этих девиц в кольчужных платьях. Умоляю тебя. Если она правда здесь, пусть окажется той, что с подносами, или моет посуду, или сторожит в этой пещероподобной гардеробной невесомые накидки… Пусть ее „вечеринка“ окажется обычным хвастовством, призванным произвести впечатление на подруг. Вечеринки, на которые такая публика приглашает семнадцатилетних девчонок с улицы, совсем не из той категории, о которых мечтают Харриет и Назрин».
Возвращается официант. К ее облегчению, он выбрал лайм.
— Открыть счет на столик,
Нет уж, а то придется потом платить ее зеленой картой.
— Я жду друзей, — говорит она. — Лучше открыть, когда они придут.
— Тогда с вас двадцать евро, — отвечает он. Очень вежливо.
Она к этому готова и швыряет на поднос двадцатку, добавив к ней одну из своих мятых пятерок. Еще один легкий поклон, и он уходит.
Робин делает глоток. Соломинка, которую она приняла за пластмассовую, сделана из стекла и проводит холод, от которого болят губы. «Надо было спросить, не видел ли он ее здесь, — думает она. — Должны же они где-то жить, все эти миловидные юные создания, служащие богачам такой отменной декорацией. В каких-нибудь общежитиях или ввосьмером в квартире с двумя кроватями».
Когда на миг смолкает музыка, она слышит рокот моря. Затем вакуум заполняет композиция «Атомик» в исполнении группы «Блонди», которую в свое время сделал своей фишкой всемирно известный ночной клуб «Студио 54». Полдюжины девиц вскакивают с диванов и тащат своих мужчин на танцпол.
Да, раздавать тут флаеры явно не стоит. Здешние охранники и быка завалить смогут. Да и потом, публика не из тех, с кем можно запросто завязать разговор. У половины из них имеются телохранители. И к столикам можно подойти только по приглашению. А англичанку средних лет в биркенштоках[475], у которой два дня назад закончился кондиционер для волос, приглашать никто не станет.
«О чем я только думала? Какая глупость, какая идиотская трата денег». Один из телохранителей за банкеткой кивает боссу, проходит мимо нее и направляется к девушке, одиноко сидящей на диване с бокалом шампанского в руке. Едва достигла возраста, с которого вообще разрешается пить. Высокая и худенькая, осветленное афро, медового цвета кожа и шифоновое платье в стиле греческой туники, едва прикрывающее бедра и подпоясанное золотистым пояском. «Похожа на Джемму… — думает Робин, и в ее сердце лопается струна. — Как она вообще здесь оказалась, такая молоденькая? Явно не из местных. Что должно произойти в жизни таких вот почти школьниц, чтобы они оказались втянутыми в подобную игру? Где их родители?»
Ответ на этот вопрос она знает, хотя он ей совершенно не нравится. Где-то еще одна мать без всякой надежды шерстит интернет, а потом плачет, пока не уснет. «О господи, зачем я только сюда приехала?»
Ужас какой-то. У Робин полный упадок духа. Ну и местечко. Все деньги мира — и вот что на них можно купить. Теперь ей хорошо видно, что большинство здешних архитектурных изысков — чистой воды подделка. «Да, когда-то здесь, вероятно, действительно был храм», — приходит ей в голову мысль. Но большинство этих колонн явно сделаны из прессованного гипса.
«Схожу в туалет и тут же уйду… Туалет! Ну конечно же». Специально для такого случая у нее в сумке припасен скотч.
Туалет в дальнем конце бара сам отчасти похож на храм: мужской отмечен богоподобным юным атлетом двенадцати футов высотой, женский — сексуальной нимфой с амфорой на плече.
Как только заходишь внутрь, шум тут же стихает. Роскошный розовый ковер и ряд пуфиков вдоль увешанной зеркалами стены.
Сколько же им удается продержаться, всем этим девушкам? Карьера их, судя по всему, коротка. На содержанок такие даже близко не тянут. Им никто не станет снимать квартиры и покупать бриллиантовые браслеты. Каких-то пару лет они еще могут делать вид, будто не понимают, что будет дальше, ну а что потом?
Она открывает дверь первой кабинки. Мрамор, хотя сам унитаз, слава богу, белый. Царство восхитительных запахов, больше напоминающее парфюмерный магазин, а не отхожее место. Чтобы содержать его в таком порядке, той маленькой женщине у входа приходится драить его долгими часами. «Она наверняка увидит мой флаер уже через пару минут. Ну и пусть. Все равно стоит попробовать».
Робин достает листовку и приклеивает ее скотчем к внутренней поверхности двери, чтобы та, кто будет восседать на троне, заметила ее, а уборщица — возможно, нет. Несколько мгновений любуется проделанной работой и двигается дальше.
В пятой кабинке она находит девушку. Выбеленная стрижка «пикси», кольчужное серебряное платье, такие же серебристые туфельки на платформе и высоком каблуке и браслет на лодыжке. Без сознания, юбка задралась до пояса, изо рта на пол струйкой стекает пена, а между большим и вторым пальцем ноги торчит маленький аккуратный шприц. Робин стоит, несколько секунд смотрит на нее. «Вот что с ними бывает. Они глушат эмоции до тех пор, пока не заглушат их до смерти. Нельзя. Нельзя. Нельзя мне во все это впутываться. О Господи, помоги мне ее найти. Умоляю тебя, помоги мне ее найти».
В этой кабинке она флаер не клеит. Поворачивается и уходит.
Уборщица наклонилась к женщине, в ушах которой красуются серьги с бриллиантами до самых плеч. Протягивает ей лак для волос. Взглядывает на Робин, но возвращается к той, у кого есть деньги.
— Там в кабинке девушка, — сообщает ей Робин, — ей, похоже, плохо.
И поспешно уходит — частью чтобы избежать вопросов, но в основном потому, что от удушливой атмосферы и только что увиденного зрелища ей не терпится сделать глоток свежего воздуха.
Робин торопливо шагает мимо бара к террасе с видом на море. От луны по воде струится прекрасная серебристая дорожка. Если она успеет выйти, то, может, ее не стошнит.
Терраса представляет собой лужайку — последнее, что она ожидала увидеть там, где большинство дам щеголяют на каблуках. Но довольно красиво. Басы сюда не проникают, только музыка. Идти по ней в биркенштоках не составляет труда, а до моря рукой подать.
Но горизонт, как всегда, обманчив. Суша не переходит в море, как ей казалось вначале, а резко обрывается вниз. А на самом краю утеса вокруг столика в виде полумесяца расположились несколько диванов. На них, элегантно отгородившись от черни, герцог с горсткой спутников любуется отблесками луны на воде. Поначалу Робин видит только затылки, но, когда герцог поворачивается к официанту, тут же узнает его.
Этот благородный профиль ей приходилось лицезреть в глянцевых журналах не один десяток лет. Для человека, перешагнувшего семидесятилетний рубеж, он все еще удивительно красив. Продолговатое, чуть угловатое лицо, которое легко представить себе на фреске на стенах древнего Карфагена. Финикийское происхождение очевидно.
Когда разговор с официантом закончен, тот уходит. Герцогу что-то говорят, он смеется, Робин замечает у него во рту золотой зуб и думает: «Выглядит как настоящий герцог. Как принц из старинных легенд, как образец аристократа, если никогда не видел Габсбургов».
Застыв в тени колонны, она наблюдает.
У него приятное лицо. Благожелательное. Из числа тех, которым веришь во времена невзгод и которых страшишься в бою. Неудивительно, что здесь его все так любят.
Колебаться нельзя. Если она не решится сейчас, то потом точно струсит. Робин быстро шагает по склону, направляется прямиком к нему и громко говорит:
—
Как вообще обращаться к герцогу? Как правильно?
—
За столом повисает тишина. Его спутники один за другим поворачиваются на нее посмотреть. Когда она видит среди них того ужасного британского консула, у нее сжимается сердце. В дорожной одежде она кажется себе глупой и неряшливой. Герцог оборачивается последним, на его лице ни единой эмоции.
— Мне нужна ваша помощь, — говорит она, смотрит в его сияющие темные глаза, но не видит в них ни малейшей реакции.
— Джанкарло… — тревожно произносит какая-то женщина.
Он лишь поднимает руку, призывая ее замолчать.
За ее спиной чувствуется какое-то движение. Из мрака выныривают тени. Надо торопиться, времени в обрез.
—
— Миссис Хэнсон, — начинает Герберт, но она лишь поднимает руку, в точности как до этого ее добыча.
—
Его темные глаза смотрят поверх нее, и он едва заметно кивает. Ее хватают за руки и оттаскивают назад.
— Умоляю вас! — кричит она уже громче, чтобы ее услышали. — Вы должны помочь мне, сэр! Ей всего семнадцать. Я знаю, вы можете помочь. Стоит вам…
Ее бицепсы клещами сжимают чужие руки. Робин отчаянно упирается, но ее все равно волокут назад. Из ее рук выскальзывает бокал, падает на выложенную камнями площадку и разбивается вдребезги, забрызгивая ледяными каплями ее ноги.
— Умоляю! — опять кричит она.
Герцог поворачивается и смотрит на море.
—
— Давай, делай, как тебе велено.
Мерседес на лестнице застывает как вкопанная. «Эта работа. Эта жизнь. Я больше не могу. Я не вынесу».
Шлепок. Такой громкий, вряд ли по лицу. Оставлять следы они не любят — скорее всего потому, что это неуважение по отношению к ее следующему клиенту.
Уже недолго, Мерседес. Уже недолго. Через пару дней ты всех их прижмешь к ногтю.
— Да давай же, сучка. Вставай на колени. Вот так хорошо.
Он что, не мог закрыть окно? Боже праведный, знает ведь, что их могут услышать.
Знает и поэтому не закрывает.
«А-а-а-а», — триумфальный стон мужского удовлетворения.
Все эти милые девочки. Им бы в школе учиться, познавать мир и собственные сердца. Какую же боль им пришлось познать, что они сделали такой выбор, что за блестящие побрякушки, которые им предлагает Татьяна, они убивают на корню свою способность любить.
— Вот так… — рокочет голос.
Мерседес никогда не смотрела порнографию, но совершенно уверена, что манера речи позаимствована из соответствующего сценария.
— А-а-а, да, да, грязная сучка…
Еще один шлепок.
— Да, да, до конца. До самого, твою мать… а-а-а.
Она зажимает уши, не в состоянии больше это слушать, и сбегает вниз по лестнице с чистыми полотенцами для кухни.
Ханна сидит у принца на коленях и щекочет ему ухо. Сам он вместе с остальной компанией заходит на новый круг из бренди и сигар, не обращая на нее никакого внимания. Татьяна своими бледно-розовыми ноготками поглаживает руку Джейсона Петтита, пока тот раболепно хихикает над шутками принца. Вей-Чень с Сарой, на данный момент никем не востребованные, сели на краю бассейна, задрав юбки, и лениво болтают в воде ногами. На лицах — полная безучастность, будто выключились.
А в мягком кресле, способном запросто уместить двух человек, восседает Мэтью Мид, довольный как жаба, поймавшая муху. Годы его не состарили, но и жира за это время меньше не стало — он только сполз вниз под воздействием гравитации. Теперь он ходит с тростью, так как из-за собственного веса то и дело кренится в сторону и легко может перевернуться. А если падает, напоминает жука, и встать может разве что при помощи двух крепких мужчин. Но, несмотря на это, по-прежнему держит у кровати серебристую коробочку с голубыми таблетками, ведь человек с такими аппетитами, как у Мэтью, не станет себе в чем-то отказывать.
Мерседес ставит поднос и разносит крохотные чашечки турецкого кофе. «Я невидимка, — опять думает она. — Женщина-невидимка. Даже Татьяна, и та в действительности меня не замечает. Вспомнит, что я была здесь, только когда я уйду».
Оно и к лучшему.
— …он никогда не получил бы «Оскар», если бы не отсосал у членов комитета, — говорит Джейсон Петтит, когда она ставит перед ним его чашку.
Времени прошло совсем не много, а он уже вновь превратился в брюзгу. «Человек в принципе не может долго скрывать свое истинное „я“», — думает Мерседес.
— Разве Брюс не входил в комитет в этом году? — спрашивает Татьяна, все поднимают глаза на балкон и смеются.
— Думаю, он бы подтвердил, — говорит на это Мэтью, — что ему наплевать, кто сосет, лишь бы старательно.
Раздается новый раскат хохота.
Так или иначе, но они только об этом и говорят. О деньгах и сексе, о сексе и деньгах. Если бы читатели глянцевых журналов только знали, что это за публика. Когда она сквозь ресницы смотрит на принца, то гадает, были ли давно разрушенные королевские дворы Европы такими же.
Как же он собой доволен. Будто и правда заслужил, чтобы у него на коленях сидела эта обольстительная нимфетка, будто это его личный магнетизм приманил ее сюда. Мерседес так и подмывает уйти, оставив их самих со всем этим разбираться, просто чтобы получить удовольствие, увидев, как каждый из них попадет в расставленную Мидом ловушку.
Но среди них есть девушка, которая даже не догадывается, как далеко все это может зайти. И Мерседес не может этого допустить. Она знает: если с девочкой что-то случится, для нее это будет то же самое, что убить ее собственными руками.
В комнате наверху все стихло. Она берет отставленный принцем пустой бокал, ставит перед ним новую пепельницу и идет дальше. Мэтью Мид грузно поворачивается в кресле, щурит глаза и смотрит на девочек у бассейна. Надо полагать, выбирает. Скорее всего, они обе знают, что одну из них сегодня вечером он заберет себе. «Интересно, а что они чувствуют, пока так мило улыбаются? Страх? Или уже безразличие?»
Дверь гостиной отъезжает в сторону, и на пороге, напоказ заправляя в брюки рубашку, появляется Брюс Фэншоу.
— Ага! — встречает его возгласом Татьяна. — Вот и наш воитель вернулся!
Шагая по внутреннему дворику, он напоминает обезьяну. Он уже успел воспользоваться спортзалом с видом на океан, и его перекачанное тело — бедра, от которых натягиваются штанины, выпирающий из-под рубашки торс и похожая на баобаб шея — указывает, что ходит он туда ежедневно.
— Поразвлекся? — спрашивает Татьяна с таким видом, будто он отошел перекусить пиццей.
Он изобразил рукой жест «так себе».
— Та еще плакса. Плесни-ка мне виски, радость моя. Скотч. Односолодовый. С горой льда.
— Будет сделано, сэр, — говорит Мерседес, идет в дом и слышит, как он бросается на диван из ротанга и скулит: «Плак-плак у-у-у-у!»
Она слышит взрыв их хохота.
Пауло стоит под портиком на часах, молча наблюдает. Не упускает ни единой детали.
— Ты как? — говорит она.
— Ни минуты покоя, — отвечает он.
— Когда заканчивается твоя смена?
— Не раньше шести.
— О господи.
— Так мне за это и платят. Хотя его телохранитель тот еще бюрократ: отработал свои двенадцать часов и ни минутой больше.
Она сочувственно цокает.
— Перед тем как уйду, принесу тебе кофе.
— Спасибо, — отвечает он.
— Может, заодно и поесть?
— Не стоит, у тебя и без меня дел полно.
— Принесу тебе сэндвич, заверну в бумагу, чтобы ты мог съесть его, когда будет удобно.
Пауло широко улыбается. Ничто не расположит его к тебе так, как еда.
Она идет на крышу снять белье. Поздним вечером это делать лучше всего — оно уже сухое, а ветер, несущий песок из Сахары, еще не поднялся. Как правило, ей нравится эта работа. Обычно это последнее, что нужно сделать. Наверху прохладно, с моря дует легкий бриз, голоса пассажиров яхт стихают до далекого бормотания.
Простыни высохли. Растянуты на крыше в пять рядов, по три в каждом, у первого из которых она ставит корзину для белья. Начинает снимать прищепки.
Кашель из-за парапета со стороны дороги.
Замерев на месте, Мерседес вглядывается во мрак. Там кто-то есть — свернулся калачиком, будто плод в материнской утробе.
— Кто тут? — зовет она.
Без ответа.
Положив прищепки, Мерседес ныряет под простыню и подходит ближе.
Это Кудряшка Джемма. Та, которая выглядит так, будто у нее только недавно выросла грудь. Обхватила ручками-палочками палочки-ножки и уперлась в колени подбородком. Похоже, даже не замечает, что рядом кто-то есть.
— Эй, Джемма! С тобой все хорошо?
Девушка медленно-медленно поднимает голову и смотрит на нее. Она плакала. Лицо посерело, макияж потек.
— Ты в порядке?
Она опять кашляет и говорит:
— Простите… У меня, похоже, приступ астмы.
В голове Мерседес проносятся мысли. Может, она что-нибудь приняла? Может, ей что-то дали? Вид у нее просто ужасный.
— Хотела подышать свежим воздухом, — говорит девушка, дыша со свистом, но при этом как-то умудряясь засмеяться, — а ингалятор оставила внизу. Иронично, не правда ли?
Мерседес подходит еще ближе и говорит:
— Я тебе его сейчас принесу.
Джемму до такой степени удивляет это проявление доброты, что душу Мерседес тут же заполняет печаль. Неужели к тебе никогда и никто не был добр? Бедный ребенок. Дело в этом? В твоей жизни было так мало любви, что ты посчитала это… такую жизнь… нормальной?
— Правда?
— Ну конечно же. Где ты его оставила?
— В сумочке, — отвечает она, — у бассейна. На голубом столике. Такая маленькая, в виде пирамидки… — она судорожно глотает воздух, — с пайетками.
— Хорошо, — говорит Мерседес, — жди здесь.
Как будто ей есть куда идти.
Из холла доносится глубокий утробный смех, больше похожий на рык, и игривый девичий вскрик. Она замирает наверху лестницы, размышляя о том, куда бы деться. Когда они направляются наверх со своей жертвой, им не нравится, если рядом болтаются слуги. Должно быть, видят свое отражение в их глазах, каким бы бесстрастным ни было их выражение.
— Однако ты гораздо тяжелее, чем кажешься! — восклицает мужчина.
Принц.
— Секундочку. Сейчас я тебя…
Снова вскрик. На этот раз настоящий. Грохот, глухой удар, женский стон. Мерседес выглядывает из-за перил. На мраморном полу лежит Ханна, над которой, сдавленно фыркая, стоит принц. Хихикает. Визгливый смех школьника. Мерседес принимает решение и спешит вниз.
Одновременно с ней в вестибюле появляется Пауло и тут же бросается к девушке.
— Упс! — произносит принц. — Переоценил собственные силы.
Ханне, похоже, не на шутку больно. Она сжимает руку, изо всех сил стараясь не плакать. Пауло опускается рядом с ней и просит ее показать. У него за плечами медицинская подготовка. Кто бы сомневался.
Девушка сердито взглядывает на принца, из ее глаз вот-вот брызнут слезы.
— Я же говорила не брать меня на руки! — кричит она. — Смотри, что ты натворил!
— Ханна! — раздается хлесткий окрик Татьяны. — Да как ты смеешь разговаривать в таком тоне с нашими гостями?
О господи. Мерседес огибает их всех стороной. Мужчины на диванах на улице продолжают пить, не обращая внимания на происходящее.
— Но он же меня уронил! — воет Ханна, а когда Пауло поднимает ее на ноги, кривится, стискивает зубы и со свистом втягивает в себя воздух. — Ай! Чертов проклятый…
— Мне ужасно жаль, — говорит Татьяна, повернувшись к гостю. — Поверить не могу…
Мерседес выходит на улицу. Воздух у бассейна провонял сигарами, выпивкой и тестостероном. Вей-Чень с Сарой так и сидят на краю, опустив в воду ноги, таращась в пустоту. «Господи, — думает она, — да на ваших глазах человека зарежут, а вы и не двинетесь».
Как и сказала Джемма, сумка лежит на столике рядом с мраморной нимфой. Мерседес беззвучно скользит к ней, радуясь, что довела до совершенства искусство оставаться незамеченной. По ходу слегка улыбается девушкам и прикладывает к губам палец.
— На перелом не похоже, — говорит Пауло, — так, небольшое растяжение. Приложить лед, дать ибупрофен, отправить спать — и будет полный порядок.
— Ну вот… — произносит принц с видом раскормленного мальчугана, у которого отняли пончик.
Пауло резко вскидывает на него глаза, но тут же стремительно отводит взгляд.
— Хотя бы к завтрашнему дню ей станет лучше? — спрашивает Татьяна.
Он опять поднимает глаза, на этот раз гораздо медленнее.
— Надеюсь. С парой обезболивающих точно будет в форме.
— А что теперь делать мне? — спрашивает принц.
— Вей-Чень! — орет Татьяна. — Иди сюда!
Джемме стало хуже. Теперь она действительно задыхается, как выброшенная на берег рыба, втянув голову в плечи и широко разинув рот. Мерседес впихивает сумку ей в руки. Девушка достает ингалятор, сует его в рот и нажимает. Шипение. Тишина. Из груди девушки со свистом вырывается воздух, плечи опадают, она откидывается на парапет и закрывает глаза.
Современная медицина. Настоящее чудо. И как они обходились без нее раньше?
— Спасибо, — говорит Джемма.
— Не за что, — отвечает Мерседес, достает из кармана передника холодную бутылочку воды «Фуджи». Девушка осушает ее в три глотка, щеки у нее начинают розоветь. — Как ты?
Джемма кивает. Не особо уверенно.
— Я в порядке. Все это чуть серьезнее, чем я ожидала.
— Ничего, скоро все закончится, — успокаивает ее Мерседес. Хотя знает, что «скоро» — это непостижимый отрезок времени, который может тянуться вечность. — Не успеешь и глазом моргнуть, как вновь окажешься в Лондоне.
Девушка долго ничего не отвечает, потом жалобно произносит:
— И что потом?
«А мне почем знать? — раздраженно думает Мерседес. — Я не Бог».
Но только утешительно поглаживает ее по руке и забирает пустую бутылку.
— Я так скучаю по маме, — говорит Джемма.
— Мне жаль, — говорит Мерседес, не зная, что добавить еще.
Вполне возможно, что мать умерла. Она не может себе представить, что за человек может бросить свою дочь в таком юном возрасте. Уж точно не тот, кто заслуживал бы ее возвращения.
Она берет из хлебницы
Сквозь открытую дверь
— Я думал, она достанется нам, — стенает он.
— Ну что ж, тебе придется довольствоваться мной, — раздраженно бросает ему Татьяна.
— А что случилось с другой? Думаешь, она уже приняла ванну? Как насчет нее?
— Да заткнись ты, Джейсон! — срывается Татьяна.
Мерседес догадывается, что поездка Татьяны не соответствует ее ожиданиям.
Пауло мрачно стоит в тени жакаранды. Он берет бутерброд и кофе, яростно набрасывается на еду и спрашивает:
— Все нормально?
— Сам знаешь. — Она пожимает плечами.
Он задумчиво жует.
— У меня старшая на четыре года младше этих девчонок, — произносит он. — И эта мысль никак не дает мне покоя. Ее начинает интересовать косметика, шмотки и мальчики.
Мерседес ждет. Он откусывает еще кусок и с тяжелым вздохом продолжает:
— Мне пора с этим заканчивать. Я чувствую, что все больше превращаюсь в сурового папашу. В прошлый приезд понял, что кричу на нее, чтобы она стерла с лица всю эту дрянь. Они ведь не знают, правда? Понятия не имеют, каковы мужчины.
— Не все, — отвечает она, удивляясь, что оказалась по ту сторону баррикад. Они поменялись ролями.
Он резко кивает.
— Да. Ты права. Видишь. Эта работа искажает перспективу. Нельзя без конца закрывать глаза и вместе с этим сохранить душу, так?
— Нет, нельзя, — отвечает она, задумчиво глядя на него.
— Мерседес!
Неделю назад паром доставил новую машину Мэтью Мида — черную, блестящую, с тонированными стеклами, чтобы нельзя было заглянуть внутрь. И сейчас она здесь, приехала отвезти их на новоселье. Все женщины семейства Делиа выстроились в ряд в роскошных нарядах с чужого плеча. Мерседес не стала рассказывать, что на них одежда покойницы, впрочем, они и не спрашивали, но выглядят все прекрасно. Ларисса в шелковом платье на запах винного цвета (под него она целомудренно надела комбинацию, дабы предотвратить непредвиденные казусы, но все равно выглядит элегантной и соблазнительной) и Донателла в белом, как ангел, — в платье слишком коротком для
— Думаешь, машину и правда назвали по имени нашей девочки? — спрашивает Ларисса.
Ее родители — сущие дети. Искренни и непосредственны во всем, чего не знают. «Они крестьяне…» — думает Мерседес с заоблачных высот своего летнего рабства. И тут же чувствует жгучий стыд, потому как и сама впервые проехалась на машине лишь пару недель назад, хотя сейчас ей кажется, что с тех пор прошла целая вечность. Но не может сдержать протяжные нотки превосходства в своем тоне. Слава богу, что через три дня Татьяна возвращается в Англию, в интернат. Мерседес прекрасно понимает, что разлагается в ее обществе.
— Это название бренда, только и всего, — объясняет она. — Так же как «Гаджия» ну или… — Девочка копается в голове, вспоминает их новый телевизор в
— Думаю, ты права, — отвечает на это Донателла, — в противном случае она бы называлась «Принцессой Мерседес».
Они покатываются со смеху.
Они все в приподнятом настроении. Серджио — потому что его включили в список гостей наряду с самыми могущественными жителями острова. Ларисса — потому что неделями наблюдала, как выгружали мебель с прочей утварью для «Каса Амарилья», и теперь сгорает от любопытства. Донателла — потому что там будут напитки, бассейн и, как ей говорили, качели над самым утесом, к тому же у нее наконец есть возможность надеть это платье, не вызвав волны негодования. А Мерседес — потому что ее неволя подходит к концу, а лето еще нет, так что после школы можно будет побегать со старыми друзьями по полям и броситься в океан, чего она ждет не дождется.
Расточая без конца улыбки, водитель Мэтью Мида распахивает дверцу и жестом приглашает их сесть.
Один за другим они забираются в машину. В салоне восхитительно пахнет полировкой и кожей.
— Ух ты! — восклицает Ларисса. — Ух ты, ничего себе!
Она утопает в сиденье с глазами круглыми, как у совенка. Рядом с ней располагается Серджио, и они устраиваются как паша с женой, гладя обивку сидений, будто кошку.
— Какая нежная! — восклицает Ларисса. — Прямо как бархат!
Девочки садятся к ним лицом — спиной к новенькой асфальтированной дороге, идущей на восток вверх по холму. Донателла вертит головой по сторонам, словно в музее. Когда Ларисса обнаруживает крохотные бутылочки с водой, Серджио берет одну из них, чтобы открыть крышку.
— Нет! — кричит Ларисса, выхватывая ее у него из рук. — Серджио! Нет!
— Ладно тебе, мам, их для этого туда и положили, — говорит Мерседес, сама безмятежность. — В подвалах замка их полно.
И просто чтобы продемонстрировать свою полную осведомленность в автомобилях, нажимает на рычажок в подлокотнике, после чего его верх плавно открывается, и под ним обнаруживается упаковка салфеток «Клинекс».
—
Дверь захлопывается, и в салоне включается кондиционер. Когда водитель снимает машину с ручника и давит на газ, Ларисса тихо вскрикивает, изо всех сил хватается за подлокотник и не думает отпускать, когда машина трогается с места. Серджио с небрежным видом нажимает на кнопку, и окно тут же полностью опускается вниз. Он притворяется, что сделал это из чистого любопытства, но, конечно, на самом деле — чтобы все соседи видели, кто именно сидит в лимузине, величественно выезжающем из города.
Они выходят из машины на дорогу у недавно построенной ограды с кованой вывеской, будто можно спутать единственный дом на этих скалах с чем-то еще. Семейство Делиа опять выстраивается в шеренгу, пока Ларисса хлопочет над ними: разглаживает галстук Серджио, одергивает подол платья Донателлы, в последний раз проводит гребнем по волосам Мерседес. Когда она убеждается, что никто из них ее не опозорит, берет мужа за руку, и они входят внутрь.
—
На торжественном приеме не менее пятидесяти человек выпивают и беседуют, но помещение все равно кажется просторным и полным воздуха. Не досаждает даже шум голосов. Он поднимается вверх и теряется под потолком, который выше всего дома Мерседес.
Люстры. Мраморная лестница, уходящая ввысь от скользкого пола из белого закаленного стекла. Колонны с каннелюрами, поддерживающие крышу. Вдоль стен — полуобнаженные мраморные женщины двух метров ростом: Татьяна говорит, что это Музы, но Мерседес они внушают отвращение. Гигантский портрет хозяина в массивной золоченой раме. В центре фонтана во внутреннем дворе — сияющий рог изобилия с экзотическими фруктами, по словам Татьяны — высеченный из цельной глыбы хрусталя. Над чашей изящно склонилась нимфа из черного мрамора в золотом бикини, обреченная до скончания веков мыть в ней руки.
— Боже правый, — говорит Ларисса, которая выглядит довольно напуганной, — здесь даже удивительнее, чем в самом
— Чушь! — отвечает Серджио. — В
— Да, но здесь-то все новое, — возражает на это Ларисса.
Серджио закатывает глаза, замечает у уставленной напитками буфетной стойки начальника порта и направляется к нему, радостно протягивая ему ладонь для рукопожатия с таким видом, будто повстречал старого друга после долгой разлуки, а не скандалил с ним пару часов назад по поводу вывоза мусора. Его семейство осталось стоять у двери — маленькое и нелепое. Ах, каково это — быть мужчиной. Знать, что для тебя есть место в жизни. И даже среди незнакомцев понимать, что тебя, такого как ты есть, достаточно.
Мерседес чувствует, как Ларисса берет ее за руку, прекрасно понимая, что та не столько желает ее ободрить, сколько сама нуждается в утешении. Она сжимает ладонь матери и чувствует, что у той расслабленно опускаются плечи. В голову приходит мысль: «Ей тяжелее всего. Донателла красива, папа занимает в обществе определенное положение, а я все лето разыгрываю из себя богачку. Она же никогда не бывала в таком месте. И сейчас больше чем когда-либо осознает, что она — никто».
К ним подходит женщина, одна из прислуги с яхты. В руках у нее небольшой груженный напитками поднос. На лице — улыбка. Новый персонал Мэтью Мид набрал из филиппинцев. По словам Татьяны, как слуги они весьма популярны, так как всегда улыбаются.
— Шампанское? — предлагает она. — Кампари? Апельсиновый сок?
Выражение лица Лариссы отчетливо говорит «мне бы не следовало», но она берет бокал шампанского, чуть ли не хихикая от собственной смелости. Хлопает по руке Донателлы, когда та тоже тянется за шампанским. Старшая дочь откидывает через плечо волосы и буравит ее взглядом. Ларисса, ничего не говоря, отвечает ей материнским взглядом.
«Скоро это не сработает, — думает Мерседес. — Донателла на грани. Что-то изменилось этим летом, и это каким-то образом связано со мной. Она презирает отца, потому что тот ведет себя как угодливый лакей, и презирает мать — за то, что та, как ни крути, ему всегда уступает».
Донателла хватает с подноса сок, одним глотком его выпивает, глядя матери в глаза, и ставит бокал обратно на поднос, пока не ушла официантка. Потом молча поворачивается и, решительно пройдя через толпу, выходит в сад.
Несколько мгновений Ларисса смотрит ей вслед, затем ее внимание привлекает зрелище поважнее.
—
Донателла окунается в вечерний бриз, с восторгом вдыхает напоенный ароматами воздух, а перед ней простирается дивный вид. Этот клочок земли она знает хорошо. Точнее, знала раньше — как пустырь с тонюсеньким слоем плодородной почвы, пригодным разве что для опунции да выпаса коз. За высокими песочного цвета стенами, ограждающими сад, земля такой и осталась. Одни лишь желтые камни, чахлые олеандры и вечно изменчивое море.
Но внутри они построили Эдем. У ее ног до самого края утеса тянется бассейн — еще чуть-чуть, и, кажется, перельется водопадом вниз. И зелень. Везде. Не те скудные и редкие вкрапления зеленого, среди которых она выросла: почти черные кипарисы, желтеющие ряды виноградников, кожистые лозы каперсника, твердые острые листья лимонных рощ и меланхоличное серебро оливковых деревьев, — а зелень, больше похожая на огромное покрывало, наброшенное на брачное ложе.
«Лужайка, — думает она. — У них есть лужайка».
Ее по периметру окружают деревья. Молодые, но уже большие. Не какие-то там саженцы, которым еще расти и расти. Она видела, как их выгружали с парома — закутанные в мешковину стволы и обернутые защитной полиэтиленовой пленкой корни, — но теперь, когда их посадили в выдолбленные в скале воронки, они выглядят так, будто росли здесь испокон веков. Пальмы, апельсины, сливы и яблони. А еще деревья грецкого ореха, миндаля и айвы. Колоннаду из закаленного непогодой золотистого андалузита обвивает бугенвиллея — тянет свои щупальца к древнему рожковому дереву, нависающему над самым краем пропасти.
Газон манит ее. Раньше она видела его только в кино, то и дело думая о том, каково по такому пройтись. Донателла сбрасывает сандалии и сходит с каменных плит. Почва под ногами податлива и почти пружинит, трава шершавая и прохладная, от нее меж пальцев ног залегает влага. Ее платье развевается за ней, легкое, как шепот, невесомое, как паутина. Она чувствует себя королевой фей, готовой на что угодно. Но сначала надо найти качели на самой вершине утеса, уже успевшие превратиться в легенду.
— Мерси! Вот ты где! Ну и что ты думаешь о моем доме?
Мерседес застали врасплох. Она не подготовила нужных слов. Тех, что понравились бы Татьяне. «Большой, холодный и самовлюбленный. Хвастливый. Он уродливый. Слава богу, что я здесь, будем надеяться, в первый и последний раз».
— Поразительный, — отвечает она.
Татьяна ухмыляется, окидывает Мерседес оценивающим взглядом и говорит:
— Ты еще не видела самого главного. Идем.
Рядом ахает мать. Так много в этом звуке. «Не бросай меня одну. Отец уже ушел, твоя старшая сестра тоже. Я здесь никого не знаю. Не надо!» В обычный день она бы примкнула к компании жен, но сегодня не обычный день.
— Но моя мама… — протестует Мерседес.
— Что? — с озадаченным видом спрашивает Татьяна, резко остановившись.
Мерседес переходит на шепот, не желая унижать Лариссу перед незнакомыми людьми. Ей хочется ее защитить. Она такая невинная душа в этом дивном новом мире.
— Она здесь никого не знает, — говорит Мерседес.
— Нонсенс! — восклицает Татьяна. — Конечно, знает! — Потом делает два шага и дергает за рукав священника, который в этот момент пьет шампанское, закусывая канапе, и разговаривает с ухоженной дамой в черном, как самый обычный человек. —
Ее наглость приводит Мерседес в восхищение. Со взрослыми Татьяна ведет себя так уверенно, будто она одного с ними возраста.
— Вы ведь знаете сеньору Делиа, не правда ли?
Святой отец поворачивается и смотрит на свою прихожанку. На самом деле он не отличает ее от любой другой дочери Евы. В конце концов, его паства — это весь остров, а Ларисса — только один из тысячи ртов, которые послушно открываются, чтобы причаститься из его исполненных величия рук. Но он растягивает губы в пасторской улыбке и приветствует ее.
— Ну конечно же! Как поживаете,
— Вот и все, — говорит Татьяна и тащит Мерседес за собой.
У рожкового дерева расположился ряд низких сидений, а невысокая стена скрывает их головы до тех пор, пока она не выходит прямо к ним. Их десять, может, дюжина. Молодые люди. Ее ровесники, некоторые, может, чуть старше, одетые, как и она, в роскошные летние наряды. Лощеные, шикарные, пьют шампанское и хохочут над шутками, как на настоящей вечеринке. Тотчас узнав в них пассажиров яхт, она резко тормозит, но уже поздно: они заметили ее и повернулись посмотреть.
— Привет! — окликает ее красивый блондин лет двадцати.
Смокинг, без галстука, верхняя пуговица рубашки расстегнута.
— Ба, новое лицо! Кто ты?
Донателла чувствует, как ее лицо заливает краска, но не собирается выдавать охватившего ее смущения. Она мечтала о подобном приключении уже много лет. О чем-то совершенно ином. Поэтому она собирает в кулак всю свою решимость, уверенно улыбается и говорит:
— Я — Донателла Делиа.
С таким видом, будто это имя положено знать каждому.
Коридор упирается в глухую стену, но Татьяна, миновав последнюю дверь, все равно идет к ней. А когда до конца остается всего ничего, что-то пищит, и стена плавно отъезжает в сторону, а перед ними открывается темное просторное помещение. Татьяна с ухмылкой помахивает каким-то электронным устройством.
— Их всего три, — объясняет она. — У меня, у папы и у парня из охраны. Если мы все грохнемся на одном и том же самолете, эта комната будет стоять закрытой до тех пор, пока в нее, году этак в пятитысячном, не телепортируется какой-нибудь археолог.
Мерседес заглядывает внутрь. Может, ее опять планируют обмануть? Может, через мгновение снова запрут в темноте? Но Татьяна нажимает на своем приборчике еще одну кнопку, и включается свет. Комната так отличается от всего остального, виденного ею в доме, будто ее перенесли сюда из Нью-Йорка. Длинная и неожиданно узкая — царство вишневого шпона и кресел, обтянутых зеленой кожей. Одна стена состоит сплошь из телевизоров, в том числе и совсем огромного, такого же, как на яхте, который на целый метр выступает вперед среди окружающих его маленьких экранчиков, — диагональ под стать размеру мужественного офисного стола, расположенного напротив них. Поначалу Мерседес думает, что на столе стоит еще один экран, но в следующее мгновение понимает, что это.
— Это что, компьютер?
— Ага, — отвечает Татьяна.
Мерседес подходит ближе, чтобы на него посмотреть, и говорит:
— Я о них слышала.
Вид этой штуковины отнюдь не соответствует ее ожиданиям. Вереница коробочек из кремового пластика, неуклюжая клавиатура, больше похожая на детскую игрушку, и телевизор, который даже ей кажется безнадежно устаревшим.
— Это будущее, — говорит Татьяна. — Знаешь, уже работают над таким, который можно будет носить в портфеле. Папа собирается такой купить.
— Что это за место? — спрашивает Мерседес, оглядываясь и чувствуя себя в окружении всех этих технологий как на космическом корабле.
— Комната безопасности.
— Комната безопасности?
Татьяна закатывает глаза и говорит:
— На случай, если кто-то вторгнется в дом.
— Вторгнется?
— Ох, Мерседес, какая ты простушка. — Татьяна вновь закатывает глаза. — Именно здесь можно закрыться, если на дом нападут.
— Но кто?
— Грабители, — безучастно отвечает Татьяна. — Террористы. Политические активисты.
— Я… На Ла Кастеллане?
— Ох, Мерседес. Да где угодно. — Татьяна закрывает дверь нажатием кнопки. — Стальные стены в три дюйма толщиной, — хвастает она. — Двери тоже. А если нажать вот эту кнопочку, то силовики будут здесь буквально на несколько дней раньше, прежде чем злоумышленники смогут врезать проход и добраться до нас.
— Силовики? А герцог в курсе?
— А то! — смеется Татьяна. — У него самого есть такая же!
Комната безопасности. В средневековой крепости. Должно быть, это самое безопасное место на всем белом свете. В былые времена стоило маврам показаться на горизонте, как все население острова в ту же минуту бросалось в замок. «Интересно, когда герцоги начали отгораживаться от собственных подданных?» — проносится в голове Мерседес смутная мысль.
Она бездумно бродит по комнате, водя пальцами по гладкому дереву.
— А откуда ты узнаешь, кто там снаружи? — спрашивает она. — Кто тебе скажет, что там уже безопасно?
— А-а-а… — тянет Татьяна. — Я уж думала, ты никогда об этом не спросишь.
Потом склоняется над клавиатурой и с грохотом барабанит по клавишам, вызывая один за другим к жизни экраны. Восемь различных видов на «Каса Амарилья». Буйная вечеринка в самом разгаре, невероятная суета на кухне и в помещениях для прислуги, безлюдный двор с искрящимся фонтаном. Татьяна тычет пальцем в очередную кнопку, и на экранах появляются новые картинки: ее отец, беседует с герцогом и теребит мелочь в кармане брюк; Ларисса, в полном одиночестве прислонилась к стене и явно чувствует себя не в своей тарелке; Донателла, сидит на скамье со стайкой молодежи и смеется так, будто она одна из них. И сеньора Бочелли, жена нотариуса, в туалете запихивает серебряное блюдо вместе с куском мыла в свою необъятную сумку.
На столе в обеденном зале стоит архитектурный макет из бальзы и картона метра три в длину. Стулья, скорее троны из позолоты и плексигласа, отодвинуты к стенам. Вокруг макета, рассматривая его, топчется народ.
Кастеллану Серджио узнает не сразу. Но это действительно он, их город: вот берег гавани, сжатый с обеих сторон городскими кварталами. Вот отвесные скалы, грубо склеенные из папье-маше. А вот новая пристань для яхт с водой, поражающей своей искусственной голубизной, забитая длинными рядами совершенно одинаковых кораблей размером с его ресторан.
Он подходит ближе, чтобы рассмотреть все в подробностях. Вот церковь с куполом и колокольней выше зданий на площади вокруг нее, как и полагается храму. Но в районе рынка вместо обветшалых возведенных еще в XVI веке строений со стороны моря высятся многоквартирные дома в шесть этажей. Городская площадь забита крохотными пластмассовыми столиками, миниатюрными бумажными зонтиками и людьми не больше муравьев. А уличных продавцов, которые торгуют продукцией, выращенной на собственной земле, разложив ее на старых одеялах, расстеленных на мостовой, нет и в помине.
Территория вдоль новой дороги, по которой они ехали этим вечером, огорожена, разбита на участки и застроена такими же домами, как этот. К западу, в самом конце Виа дель Дука, стоит огромное одноэтажное здание — ресторан, все лето прямо на его глазах обретающий конкретные очертания. Виа де лас Сиренас прямо за ним продлили до самых скал, чуть ли не до старого римского кладбища, на котором живет мать Лариссы, и тоже застроили многоквартирными домами и огромным отелем, которому место в Париже, судя по виду.
—
— Вы так думаете?
Когда он поднимает глаза посмотреть на говорящего, по его коже бегут мурашки. К нему обратился сам герцог.
Серджио склоняется в поклоне. Прислуживать ему в ресторане — это одно, а когда он сам обращается к тебе — совсем другое.
— Второй этап, — говорит герцог.
Серджио на миг охватывает паника, и он смотрит на макет. Но нет — «Ре дель Пеше» с его навесом, скрупулезно воспроизведенным чьей-то неизвестной рукой, стоит на своем месте на берегу залива. И стоит ему убедиться, что жизнь в привычном для него виде включена в этот великий план, как паника тут же сменяется приливом воодушевления. «Боже мой! — думает он. — Вот они, новые возможности!» А вслух говорит:
— У меня нет слов.
С дальнего конца стола на него бросает завистливые взгляды начальник порта.
— Хочется думать, что когда слова найдутся, то хорошие, — со смехом говорит герцог. — Надеюсь, что вскоре для всех нас начнется новая эра процветания.
Слишком много имен, слишком много шампанского. Ей сложно все их запомнить — Хьюго-Света-Кристоф-Алекса-Кристина-Себастьян-Дмитрий-Серена-Каспар-Джамал-дорогуша-Гарри-Конрад — и соотнести с лицами, так как все девушки белокурые, кроме Светы, родившейся где-то к югу от экватора. Наконец Донателла сдается и называет каждого просто
Но ей наплевать. Добро пожаловать в новый мир, девочка моя. В мир потрясающий, необузданный, волнительный, огромный, не имеющий ничего общего с Кастелланой. У Донателлы такое ощущение, что для нее наконец началась настоящая жизнь.
Откуда-то доносится загадочная музыка, и ей требуется целая вечность, чтобы понять, что льется она из двух больших черных валунов по краям дивана и что на самом деле это колонки, и все смеются над ее изумлением. Кто-то говорит, что это очень мило. «Где ты бывала?» — спрашивает кто-то еще. «На Ла Кастеллане, — отвечает она. — Я прожила здесь всю свою жизнь». — «Островитянка! Как интересно!» — «А кто же твой отец, что вас пригласили на эту вечеринку?» — «Ресторатор», — с апломбом заявляет она. «Ах, ресторатор! Это же потрясающе!» — «Честно говоря, не очень, — отвечает она. — Скукотища». — «Ну ничего, — говорит на это Себастьян-Конрад-Джамал-дорогуша, — мы не дадим тебе заскучать». И делает громче музыку — американское диско, которое она видела только по телевизору Татьяны. Все вскакивают и идут танцевать. Чья-то рука проводит ей по бедру, но это простая неосторожность,
Татьяна покатывается со смеху. Мерседес заламывает руки.
— О боже! Боже! — причитает она и мысленно благодарит святого Иакова, что это не кто-то из ее собственной семьи.
Попутно она думает о том, что у них видеокамеры в туалетных комнатах. Они реально снимают людей в туалетах. Но ужас перед затруднительным положением сеньоры Бочелли гонит из ее головы эти мысли.
— И что вы теперь будете делать? — спрашивает она. — Господи, что теперь?
По коже у нее бегут мурашки при мысли о предстоящей постыдной сцене: Миды обвиняют женщину в краже при всех гостях, констебль надевает на нее наручники. Мерседес закрывает лицо руками.
Татьяна щелкает пультом, и на экране появляется спальня. Наполеоновская кровать, по виду напоминающая сани, и тюлевые занавески, развевающиеся у окна на вечернем ветру. В проеме двери, рядом с кроватью, виднеется склонившийся перед зеркалом смутный силуэт сеньоры Бочелли, которая проверяет, не размазалась ли помада.
— Да ничего, — беспечно отвечает Татьяна, — по крайней мере пока. Но эта запись просто бесценна. Неужели ты не понимаешь, что теперь они у нас в руках? Если этот мелкий законник посмеет создать нам хоть какие-то проблемы — бац! И у него не останется другого выхода, кроме как поддержать любое наше решение! Жду не дождусь рассказать об этом папочке!
Она опять барабанит по клавиатуре и нажимает клавишу ввода. Один из аппаратов с тихим урчанием выплевывает видеокассету.
— Отлично, а теперь положим это вот сюда.
Она открывает в панели под экранами ящик. Там полно видеокассет. Он забит ими. Татьяна добавляет еще одну. Потом открывает другой ящик, достает чистую кассету и сует в прорезь аппарата, который заглатывает ее, словно живой.
Мерседес в панике. «А я что-то натворила? Этим летом? Если они снимают здесь, то снимали и на „Принцессе Татьяне“. А вещи, которые она мне дарила… Это тоже есть на записи? Все эти платья… В том смысле, что… они же были не только ее. Еще одежда ее матери для моих родных. На всех ли записях видно, что это она мне их дает? Что я не взяла их сама?»
— Ой, да расслабься ты, Мерседес! — говорит Татьяна. — Это же весело. Садись. Я тебе сейчас такое покажу…
Мерседес опасливо садится в кресло.
— Что же?
Серджио без ума от новой жизни и новых возможностей. Он подходит к другим гостям, раздает визитки, срочно заказанные на материке специально к этому вечеру. И он весьма доволен маленькой картинкой в правом верхнем углу карточки с изображением рыбки в переднике и с подносом.
— С этой картой, — говорит он, полнясь благодушием и шампанским, — вам будет десятипроцентная скидка. Подарок лично от меня!
Пассажиры яхт вежливо его благодарят и суют визитки в карманы своих сшитых на заказ костюмов.
Потом он пробивается обратно к герцогу, с трудом веря, что перед этим они так мило побеседовали, что герцог говорил с ним не как хозяин, а скорее как сосед. Но после еще пары бокалов шампанского это уже видится ему знамением Божьим. Так было суждено. Герцог желает всем им процветания. И, конечно же, хочет, чтобы он, Серджио, ему в этом помог.
— А это? — спрашивает невысокий араб, постоянно перекатывающий в зубах сигару, и тычет пальцем в ресторан на макете.
Герцог выдает тираду на английском. Серджио понимает только отдельные слова: морепродукты, высокотехнологичный, функциональный. Но, чувствуя, что ему представился шанс, он, пользуясь моментом, восклицает:
—
Герцог по другую сторону стола поднимает на него глаза.
— Простите меня за дерзость, — продолжает он, — но я вот уже двадцать лет управляю лучшим рестораном на острове.
— А что, тут больше одного? — шепчет кто-то из присутствующих, и по толпе прокатывается легкий смешок.
Герцог буравит его суровым долгим взглядом. «Я совершил страшную ошибку… — думает Серджио. — Он не любит, когда его перебивают». Но оплошность уже допущена, так что он стоит на своем.
— Вас я тоже угощал своими блюдами, не раз и не два, — напоминает он.
За спиной слышится шепотом
Он смотрит герцогу в глаза, сколько хватает сил, но, когда повисшая между ними тишина становится слишком тягостной, он все же опускает взгляд.
Татьяна с помощью пульта прокручивает изображения вечеринки на вспыхивающих один за другим экранах. Показывая того или иного гостя, она выкладывает о нем страшную правду:
— Так. Этот пару лет назад избавился от первой жены и с тех пор ищет по каталогам вторую.
— Каталогам?
Татьяна качает головой.
— Эскортниц.
— Кого?
— Девочек по вызову.
Мерседес растерянно пожимает плечами.
— Да господи, Мерси! Проститутки! Первая жена для проформы, вторая для секса, третья для статуса. Сама посмотри! Посмотри на них! В этом доме полно шлюх!
Мерседес еще никогда не слышала, чтобы кто-то так буквально употреблял эти слова. Все
Татьяна показывает на стайку женщин, которые не так уж отличаются от матери Мерседес и ее подруг, но выглядят куда дороже. Явно чувствуя себя не в своей тарелке в пышных нарядах, они провожают взглядами расхаживающих по залу мужчин.
— Первые жены, — говорит она. — На них женились еще в молодости, или когда у мужчины еще не было денег, чтобы сделать более амбициозный выбор в плане внешности. Ничего плохого в них нет, конечно. Большинство из них — самые добрые женщины из всех, что у них еще будут в жизни. Но в реальном мире доброта не имеет значения.
Мерседес становится грустно от ее слов.
— Видишь этот взгляд? Этот затравленный вид? Это лицо женщины, которая точно знает, что вскоре ее обменяют на новую модель. Как правило, эти глупые сучки слишком благородны, чтобы побороться за достойную компенсацию.
Мерседес отвернулась от экранов и в изумлении смотрит на Татьяну. «Как ты стала настолько бесчувственной? И какой женой была твоя мать?»
В какой-то момент все слишком выдохлись, чтобы танцевать дальше, и они с хохотом плюхаются обратно на диваны. Света с Себастьяном теперь держатся за руки. Донателла слегка разочарована этим. Когда они танцевали и он касался ее бедер своими, она вроде как почувствовала, что между ними пробежала искра. Ну и ладно. Это ведь просто игра, правда? Флирт. В отличие от обитателей Кастелланы, они не воспринимают все всерьез. Боже милостивый, да если бы кто-нибудь увидел, как местные парень с девушкой вот так держатся за руки, то тут же начался бы обратный отсчет к помолвке.
«Неудивительно, что многие так несчастливы в браке, — думает она. — Как мои родители. Давление. Никакой возможности пофлиртовать, повстречаться, прикинуть варианты. Не думаю, что мама даже за руки хоть с кем-то держалась до отца. Я хочу большего. Я хочу увидеть мир».
— И чем же мы теперь займемся? — спрашивает, кажется, Каспар.
Кажется, Кристоф — у всех имена на «К», как тут запомнить! — проворно бросается к маленькой купели со льдом у подножия рожкового дерева и берет оттуда еще две бутылки шампанского. Запасы нескончаемы.
— Правда или действие! — кричит кажется-Кристина.
— Да ты вечно предлагаешь в нее сыграть! — стонет кажется-Дмитрий.
— А мне нравится, — говорит кто-то.
— Тогда поехали, — доносится еще чей-то голос, и бокал Донателлы то ли в пятый, то ли в шестой раз, наполняют до краев.
У Донателлы немного кружится голова. Но это же так весело.
— Ладно, но раз ты предложила, то с тебя и начнем. Правда или действие?
— Правда, — отвечает кажется-Кристина.
— Супер! Ладно… Кто из нас тебе нравится?
— Конечно же, ты, дорогуша.
— Нет, надо говорить правду, — говорит кажется-Света, и все смеются.
— Это и есть правда, дорогуша!
Хор отрицаний.
— Скажи правду, Кристина, иначе мы не будем играть.
На лице девушки чуть проступает серьезность.
— Ладно. Раз так, то Джамал. Мне нравится Джамал.
Опять поднимается хор голосов, на этот раз одобрительных. Джамал с показным видом теребит галстук.
— Когда подойдет моя очередь, я точно выберу действие, — говорит он, подмигивая Кристине. — Так, а теперь наша новенькая. Правда или действие?
Ее застали врасплох. Такого она не ожидала. «Выбрать правду нельзя. Мне просто нечего сказать. Они все такие утонченные. Стоит им узнать, какая скучная на деле моя жизнь…»
— Действие, — отвечает она.
— Вторая жена, — говорит Мерседес.
Шок прошел, и игра даже начинает ей нравиться.
— Правильно, — отвечает Татьяна. Она указывает на женщину, лицо которой застыло благодаря неуклюжей пластической хирургии, и ее кожа натянулась так, что она с трудом может открыть глаза.
— О-о-о. Даже не знаю.
На некоторых третьих женах явно заметны следы стараний специалистов, но эта точно перещеголяла всех остальных. Губы у нее выглядят так, будто ее ударили, а волосы сухие, как прошлогоднее сено.
— А вот это, — говорит Татьяна, раскачиваясь взад-вперед в кресле, — особенно трагичный образец первоженства. Это первая жена, которая не желает сдаваться без боя. Либо так, либо это пластика-из-мести. Хотя я уверена, что все же первый вариант.
— Но почему? Зачем так с собой поступать?
— Ох, боже, — отвечает Татьяна. — Порой эти ребята просто обожают, когда их жены выглядят так, будто пережили пожар. Придает им значимости.
— А твой отец? — спрашивает Мерседес. — Он тоже в поиске?
У Татьяны застывает лицо. Не моргая, она переключается с одного экрана на другой.
— Только через мой труп, — говорит она. — Ой, смотри-ка, вот интересный экземпляр.
С порога разносится рев:
— Татьяна!!!
Они подпрыгивают на месте. Татьяна роняет пульт. На пороге стоит Мэтью Мид — раздутый, как людоед.
— Какого черта ты здесь делаешь?! — орет он.
— Я только…
— Господи!!! Ты что, совсем, на хрен, сбрендила?
— Прости меня, папочка.
В ее голосе слышится непривычная покорность. Она забивается в кресло, как побитый щенок.
Мэтью тяжело вваливается в комнату и грозно нависает над дочерью.
— Никогда так больше не делай! — вопит он. — Ты слышишь меня? Сюда никому нельзя! Никому! — Он поворачивается к Мерседес. — Проваливай. Черт подери, пошла вон отсюда, мелкая сучка! Забудь, что ты вообще видела эту комнату.
Мерседес в ужасе. Таким она его никогда не видела. Ни разу не видела, чтобы он орал на Татьяну, которая, судя по всему, не на шутку потрясена. Его зубы оскалены, а глаза превратились в две узкие щелочки. Как змея перед броском. Мерседес кивает и начинает подниматься со стула. Но рука величиной с окорок обрушивается ей на плечо и вдавливает обратно в сиденье.
— Ты никогда не видела это место, — вдалбливает он ей, — и даже не догадываешься о его существовании.
Мерседес энергично кивает.
— Я не шучу, — продолжает он. — Если я когда-нибудь услышу о нем от кого-то, то точно буду знать, что рассказала о нем ты, Мерседес Делиа.
Татьяна, застыв на месте, не сводит с отца глаз и тяжело сглатывает.
— Я могу тебя уничтожить, — говорит Мэтью. — Помни об этом. Тебя и всю твою семью… — он щелкает пальцами, — вот так!
Лариссе невесело. Она выдержала пять минут разговора со святым отцом, испытывая мучительную неловкость, поэтому, когда он откланялся, чуть не расплакалась от облегчения. А после его ухода только съела кучу странных канапе и улыбалась, пока у нее не заболели щеки.
Оказывается, чтобы улыбаться незнакомцам, нужно соблюдать некий этикет, которому ей еще предстоит обучиться, в противном случае они поспешно ретируются с потрясенным выражением на лице. От непривычно высоких каблуков у нее болят ноги, в платье на запах и с распятием на шее она чувствует себя полной дурой и всей душой желает побыстрее вновь оказаться в ресторане, где она хозяйка. Где можно говорить с кем угодно и, улыбаясь, видеть, что тебе отвечают тем же.
«Ненавижу все это, — думает она. — Завтра весь город обрушится на меня с расспросами о том, как все прошло, и что я им скажу? Моя семья меня бросила. Красноречивое свидетельство того, что я для них значу».
Она мысленно расточает проклятия. Машина приедет за ними лишь через несколько часов. В голову приходит мысль: «Если бы не эти идиотские туфли, я просто пошла бы сейчас домой. А так я застряла здесь». Ларисса запихивает в рот пару профитролей с крабами, запивает их шампанским и думает: «Я даже не люблю шампанское. У меня от него всю ночь будет пучить живот».
Она идет к стеклянной двери в сад. Он роскошный, полон зелени. Там должно быть восхитительно и свежо. Не той механической прохладой, что здесь. Если бы только можно было… Да пошли они все к черту.
Ларисса открывает дверь и выходит в ночь. А когда закрывает ее и за спиной резко обрывается треск привилегированных разговоров, из груди вырывается облегченный вздох.
В темноте раздается визг. Она напрягается, щурится, пытаясь определить источник звука. И в этот момент видит перед собой небольшую группу, бегущую к ней, преследующую стройную фигурку в белом платье. Их дюжина, все тычут пальцами, улюлюкают и хохочут. Она вдруг понимает, что они гонятся не за кем-то, а за Донателлой, и собирается вмешаться. Дать им отпор, защитить своего ребенка не хуже горной львицы.
Но видит, что Донателла тоже смеется. А через несколько мгновений ей остается только закрыть руками лицо от стыда, когда ее дочь стремительно проносится мимо и прямо в одежде прыгает в бассейн.
Когда она освежает помаду, в ванную входит Сара, встает рядом, достает тушь и начинает красить ресницы.
Джемма улыбается. Сара криво улыбается в ответ, сосредоточенная на макияже.
— Ты как? — спрашивает она.
— Ничего, — отвечает Джемма. — А ты?
— Нормально, — говорит Сара.
— Мне пришлось подняться сюда, чтобы избавиться от этого Мориса, — объясняет Джемма. — У него… руки шаловливые.
Лицо Сары принимает удивленное выражение.
— Ты же ему нравишься, — говорит она.
— Да, но…
Сара прячет щеточку для туши обратно в тюбик, прислоняется задом к раковине, оглядывает Джемму с головы до ног.
— Он очень влиятельный. Большая шишка.
— Может быть, но это еще не дает ему права…
Сара моргает, складывает на груди руки.
— Ты ведь знаешь, что нас сюда зовут не в качестве декораций, так?
Джемма хмурит брови. Вообще-то именно так она и думала.
Сара нетерпеливо вздыхает.
— Джем, должна тебя предупредить, что рано или поздно тебе придется кому-нибудь дать.
— Дать?..
Сара еще раз моргает и наманикюренным пальчиком закрывает Джемме отвалившуюся челюсть.
Джемму охватывает приступ паники.
— Он?..
Да она шутит. Морис огромный и старый. И потный. Щеки у него так обвисли, что теряются где-то под воротником, а свой отросток он в последний раз наверняка видел несколько десятилетий назад.
Сара кивает.
— Я…
Сара вновь поворачивается к зеркалу, достает из косметички бордовую помаду «Шанель» и начинает красить губы.
«Мы не настоящие модели, — думает Джемма. — Как, черт подери, я сразу не догадалась?»
Она пялится на Сару. Кремовая кожа, как на средневековых портретах, копна шелковистых золотисто-каштановых волос, спадающая на декольте ее медного мини-платья с кружевами. «Венера» Боттичелли, освобожденная от раковины. Девушка грез. «Боже мой, — думает она, когда перед ее мысленным взором проходят другие модели Джулии Бич, — каждая из нас представляет собой определенный типаж, так? Они подобрали нас таким образом, чтобы мужчины могли выбирать из полного комплекта. Как же я раньше не догадалась?»
— Я в том смысле, — продолжает Сара, — что никто никого ни к чему не принуждает. Это не рабство. Но в тебя вбухали кучу денег и в какой-то момент обязательно захотят увидеть отдачу или дадут пинка под зад. Сколько она тебя с собой уже таскает? Месяц? И ты правда собираешься только снимать сливки, но никому не давать?
Джемма чувствует, что у нее снова отвисла челюсть, и судорожно сглатывает. Сара выпрямляется и смеется над ней.
— Ох, дорогуша. Неужели ты правда думала, что все эти миллиардеры желают твоего общества за твое блистательное остроумие?
Джемма хватает ртом воздух.
— Для этого у них есть жены. Если хочешь быть
Джемма заливается краской. Она так и не свыклась со своей неудачей: ни с результатами экзаменов, ни с последующими скандалами. Мама высказалась в том духе, что она сама себя подвела, а Патрик в своей манере написал ей письмо. Не обнял и не посоветовал выбросить это все из головы. Он написал ей письмо. Друзья все вернулись в школу, а она осталась одна. Если бы не это — этот тайный мир, который она так тесно прижимает к себе, который утешает и манит ее своими перспективами, пока родители твердят о ее никчемности, — ее жизнь была бы невыносимой.
— Да, — отвечает Джемма.
— Ох, лапонька, — говорит Сара, звеня золотыми браслетами. — Нас хотят не за ум. У каждого из них в особняке собраны все ученые степени, какие только можно пожелать. Они хотят нас, потому что мы сосем их члены. Так что привыкай.
Джемма вдруг понимает, что ее бьет мелкая дрожь, и говорит:
— Да, поняла. Правда. Но…
— Послушай, — продолжает Сара, — сколько раз тебя трахали совершенно бесплатно? И что, тебя за это уважали?
Джемма думает о Натане. О парнях до него. Впитали как губки в себя дерьмо, которого насмотрелись в интернете, и думают, что девчонки на все это готовы. За бесплатно. Да и гигиеной не заморачиваются. Она цинично смеется. Гадает, очевидна ли для Сары нотка отчаяния в ее смехе так же, как ей самой.
— Ха! Ты права, — отвечает она.
Сара теребит бриллиантовые сережки.
— Я понимаю, на это надо решиться, — говорит она, — но решишься, и дело в шляпе. Боже, мужчины. Так просто подчинить их своей власти.
— Власти?
— Да ты посмотри на них, — кивает Сара. — Они больше ни о чем другом и не думают. Жалкие создания. — Она открывает свой миниатюрный клатч, достает из него эмалированную коробочку размером с ноготок. — Как насчет симпатичной таблеточки для настроения?
— Ух ты!
На экстази у нее никогда не хватало денег. Ее разбирает смех.
— Что?
— За прошлую таблетку мне пришлось отсосать одному парню, — поясняет Джемма.
— А я о чем, — ухмыляется Сара, открывает коробочку и достает из нее две крохотные таблеточки.
— Спасибо, — благодарит Джемма.
— Знаешь, я тоже закинусь, — подмигивает подруга. — За компанию.
Они выходят, ожидая, когда таблетки подействуют.
— Это, конечно, то еще местечко, просто смешно, — замечает Сара, — я думала, что повидала в жизни дерьма, но…
Они стоят перед гигантским бурым медведем. Настоящим. Таксидермист поднял его на задние лапы, оскалил пасть, острые трехдюймовые клыки покрыл позолотой, вдел в уши пиратские кольца. Медведь караулит у подножия лестницы, приветствуя гостей, которые входят через двустворчатую дверь.
— Слушай, а кто он, этот парень?
— А хер его знает, — отвечает Сара, — наверняка русский.
— Что им нужно в Лондоне? — спрашивает Джемма. — В смысле, у них разве нет особняков в Москве?
— Да есть, конечно. А еще Чернобыль и Путин. Реально злопамятный мужик.
— Думаю, ты бы тоже бесилась, если бы кто-нибудь прикарманивал природные ресурсы твоей страны, — говорит Мелани, подходя к ним со спины. — Ого, вау, Сара! Вы чем-то закинулись?
— Тс-с-с! — Сара прикладывает к губам палец, выглядя настолько абсурдно, что Джемма прыскает со смеху.
— Черт, я тебя обожаю.
— Вот, то что надо, — отвечает на это Сара. — Теперь давай за дело!
Он могуществен. Действительно могуществен. Просто запомни это. Многие женщины получили «Оскар» благодаря ему. А раз так, то какая разница, что ему минимум шестьдесят и что он не может подняться на ноги без пердежа?
В доме толпа. С тех пор как она пошла в туалет, прибыли еще гости, и в веренице комнат не протолкнуться. За всеми этими «Армани» она нигде его не видит. А когда протискивается мимо троицы коренастых мужчин, рычащих друг на друга на русском, ее хватают за задницу и сдавливают так сильно, что ей на миг кажется, будто та сейчас лопнет.
Ай!
Джемма в гневе разворачивается. Но тут же вспоминает, где оказалась и что собой представляет. Теперь это твоя жизнь, девочка. Ты — просто тело. Привыкай.
В третьей по счету гостиной Джулия и Татьяна ведут беседу с огромным мужчиной гораздо старше них. На их губах застыли неизменные улыбки, но теперь Джемма сразу замечает, что они осматривают зал. «Надзирают… — думает она. — Сегодня нас здесь примерно дюжина. Мы прибывали небольшими партиями, но теперь я понимаю, кто тут кто. Мы с Сарой, Мелани и та девочка из Сингапура, Вей-Чень. И три девочки, которых я как-то видела в агентстве, хотя меня они, наверное, не заметили. Плюс та женщина, похожая на бесплотное привидение, которая в первый вечер была в „Иссиме“».
Татьяна поворачивается и смотрит на нее. Огромный мужчина оглядывает ее с головы до ног и хмурится. Что-то говорит Татьяне, которая согласно кивает. Джулия хоть и молчит, но внимательно слушает, поджав губы. «Меня обсуждают, — думает Джемма. — Недовольны своей инвестицией». Потом к ним подходит еще один мужчина, и на их лицах вновь загораются улыбки, словно кто-то включил фары. Татьяна с Джулией целуют его, не касаясь кожи, а лицо здорового мужика сминается морщинами, и он пожимает пришедшему руку так, словно пытается выдавить из нее воду. Джемма отправляется дальше на поиски Мориса Айндорффа.
Он сидит на антикварном диване с высокой спинкой, обитом золотистой парчой, широко разведя в стороны ноги, чтобы между ними поместился живот, и оживленно разговаривает с какой-то женщиной, которая положила руку ему на колено. Джемма секунду колеблется. «Может, я опоздала? — думает она. — Может, это конец? Я все профукала? Завтра они вышвырнут меня вон, и мне не останется ничего другого, кроме как поступить в колледж для лузеров на Уондсворт-роуд, а по выходным подрабатывать в ресторане».
Но женщина откидывает копну шелковистых волос, Джемма видит, что ей лет сорок, а то и больше, а Морис смотрит на нее так же, как Наз на свою мать, — и в этот момент понимает, что у нее все будет в порядке.
Она подходит к дивану, берет его за руку и уводит. Мимо медведя, вверх по широкой мраморной лестнице.
Когда она уходит, он лежит на кровати, как выброшенный на берег перекормленный морж. Сара ждет у подножия лестницы и сует ей в руку бокал чуть теплого шампанского.
— Рот прополоскать.
Джемма берет бокал, выпивает залпом, кривится, потому что не любит шампанское.
— Все хорошо?
— Конечно, — отвечает Джемма, но обсуждать ей это совсем не хочется и она решает отшутиться. Пародируя акцент кокни, комментирует: — Он настоящий джентльмен, кроме шуток.
Нынешней ночью она усвоила две истины. Во-первых, член — он и есть член, а когда его обладатель лежит на спине, то брюхо становится гораздо меньше. А во-вторых, закрыв глаза, можно сделать очень и очень многое.
— Слушай, а это же русский дом, да? — спрашивает она.
Сара кивает.
— Тогда здесь наверняка есть чертова водка.
К ним, вся сияя, подходит Джулия.
— Я слышала, ты осчастливила нашего Мориса, — произносит она, — можешь считать, что один фанат у тебя здесь уже есть.
— Сплошное удовольствие и никакой рутины, — отвечает Джемма.
В ней уже три шота водки, да и таблетка экстази оказалась на удивление сильной.
— Тогда могу сказать, что тебя ждет блестящее будущее, — продолжает Джулия.
— В школе мне говорили другое, — усмехается Джемма.
Джулия тоже смеется, дружески похлопывает ее по плечу и добавляет:
— Ой, эти школы. Там учат не всему.
— А еще водка есть? — спрашивает Джемма.
— Может, тебе лучше немного притормозить? — отвечает Джулия.
— Ну ладно. — Она ждет, пока Джулия уйдет, и берет еще шот.
В два часа ночи, спотыкаясь на каблуках, Джемма врезается в медведя.
— Упс! — Она дружелюбно гладит его по груди, затем обнимает, закатывается хохотом и орет: — Ах, Морис, ты меня спас!
Рядом с ней вновь появляется Джулия и один из крепышей в серых костюмах, которых расставили по всему дому следить за порядком. Поддерживая с обеих сторон, они выводят ее в вестибюль и усаживают в кресло.
— Джемме, надо полагать, пора вызвать такси, — говорит Джулия.
— У меня нет наличных, — бормочет она.
— Не страшно, — отвечает наставница, — я за тебя заплачу.
Поездку она совершенно не помнит. Лишь без конца мелькающие за окном огни и все больше подкатывающая к горлу тошнота.
— Надеюсь, ты не заблюешь мне салон, — произносит водитель, — иначе тебе придется выложить сверху еще две сотни за чистку.
Ее заработок за ночь.
— Не-не, командир, все будет окей, — отвечает она, — я сдержусь.
— Если что, дай мне знать, чтобы я притормозил, — отвечает он.
Но Джемма засыпает и открывает глаза, только когда он ее будит.
— Где я? — Она чувствует себя пьяной и сонной. Потому что так и есть.
— Конец Торнбери-роуд, — отвечает он, — ты велела высадить тебя здесь.
Она выглядывает в окошко. А когда усилием воли все же фокусирует взгляд, видит, что машина и правда стоит на ее улице. Туфли валяются в салоне машины. Она наклоняется их поднять, но никак не может нащупать. Наконец водитель сам их хватает и всовывает ей в руки. После чего помогает выйти из машины и ждет, пока она, прислонившись к дверце и пытаясь сохранять равновесие, их наденет.
— Домой-то хоть доберешься? — спрашивает он.
— Конеш, — отвечает она. — Тут рядом.
Когда машина уезжает, Джемма делает два шага вперед, три в сторону и просыпается, замерзшая и немного занемевшая, у ограды дома номер семнадцать.
— Твою мать, — говорит она. — Хрень собачья.
Но туфли все еще на ней, уже неплохо.
После сна она чувствует себя немного лучше. За каких-то пять минут она проходит полтора десятка домов, кое-как отпирает замок своего собственного и на цыпочках переступает порог. Внутри царят тишина и мрак. Она уже решает, что вышла сухой из воды, но, толкнув дверь своей комнаты, видит, что в ее кровати, чуть похрапывая и уронив на ковер телефон, спит мать.
У Сары косметики целый ворох. И не какая-то дешевка, а «Шисейдо», «МАК», «Урбан Дикей», «Шанель», «Диор». Не поделки никому не известных брендов, которые Джемма покупает в супермаркете.
— Ты даже не представляешь, насколько они лучше, — говорит ее подруга, брызгаясь парфюмом от Тьерри Мюглера. — Нет, я серьезно. Тебе непременно надо выбросить все это дерьмо и купить что-нибудь получше.
Джемме не хочется это делать. Забавно, что человек берет с собой, когда убегает в спешке. Вся ее жизнь и вещи, которые ей дороже всего, в одном-единственном чемодане. Она не без удивления смотрит на то, что покидала в него за десять минут сборов, когда мать ушла на работу.
Вещи, которые она забыла: трусы, зубная щетка, удобная домашняя одежда, в которой остальные девочки расхаживают в свободное от работы время (здесь тебе не рай, где женщины разгуливают в коротеньком сексуальном бельишке, о котором так грезят мужики).
Вещи, которые она оставила сознательно: семейные фотографии, айфон (купит себе предоплаченный мобильник при первой возможности), ключи от дома.
Глядя на косметику Сары, Джемма гадает, как же ей удастся наверстать. Большей частью все это стоит минимум двадцать фунтов за штуку. В ее собственной коллекции косметика такого уровня — либо подарок на день рождения, либо то, что осело в карманах во время прогулок по универмагам.
— Это довольно затратно… — с сомнением говорит она.
— Да на что еще тратить! — отвечает на это Сара.
Да, но. У нее в кошельке только двести фунтов, заработанные на той вечеринке, — теперь не такая уж и большая сумма, если учесть, каким образом их ей пришлось заработать. Джулия обещала завести ей банковский счет, но когда он у нее появится, то пустой.
— Мне придется ходить на вечеринки куда чаще, — говорит она.
Сара смеется.
— Не думаю, что это будет проблемой. А, и теперь, когда ты прекратила по-дурацки жеманиться, сразу заметишь, как вырастут гонорары. Реально.
— В самом деле? — Сердце в груди Джеммы пропускает удар.
— О да, — отвечает Сара, — даже с учетом вычетов я за вечеринку легко срубаю штуку.
— Вычетов?
— Ну да. Процент агентства, налоги, социальная страховка и все такое прочее.
— Налоги и…
— Да не парься ты, — говорит Сара. — Они сами за всем этим следят за тебя. Если у тебя нет проблем с налогами и вовремя оплачена страховка, никто и никогда не задает вопросов о том, чем ты занимаешься.
Налоги и социальная страховка. Все такое взрослое. Да она индивидуальный номер получила всего пару месяцев назад.
Сара снимает легинсы из мериносовой шерсти и натягивает маленькие черные трусики. Там, где ремешок соединяется с полоской ткани между ягодиц, пришит небольшой розовый помпон — из кроличьего меха, что хорошо, потому как под платьем он совершенно незаметен, но стоит раздеться, как хвостик тут же принимает форму обратно. Сегодня она собирается на ужин. Городские банкиры развлекают своих чикагских партнеров. Джемму на мероприятия такого рода допустят, только когда она сдаст тест на умение вести себя за столом и ее признают достаточно элегантной.
— Как только все наладится, то ты так повеселишься! — восклицает Сара. — Ты сможешь купить себе буквально все, что захочешь. Когда займешься чем-то больше вечеринок. Они, конечно, хороши с точки зрения практики, но в действительности это скорее кастинг. Настоящие бабки платят те, кто зовет тебя поразвлечься на выходные. Такие недели — это что-то нереальное. Боги! Знаешь, есть арабы, для которых пятьдесят кусков — это так, на сдачу. Через год я смогу купить за наличные квартиру.
— Да ты что? — растерянно спрашивает Джемма, чувствуя себя невероятно маленькой.
Она только сутки назад ушла из дома, но ее уже окружает огромный пугающий мир. И полный перспектив. И каких. «Они никогда не жили, — думает она. — Мои мама и папа. Они понятия не имеют».
— Я нацелилась на «Воксхолл», — беспечно заявляет Сара. — Тот жилой комплекс на берегу Темзы. Боже, какой будет вид!
Когда в мае «Принцесса Татьяна» возвращается из годового путешествия за летом по всему миру, то вновь встает на якорь в главной гавани, тесня рыболовецкие суда, хотя пристань для яхт уже полностью закончена, а над старым волнорезом видны крыши плавучей недвижимости стоимостью в миллиарды долларов.
Когда Мерседес просыпается и узнает, что Татьяна снова здесь, сердце у нее падает. Хотя перед возвращением в школу Татьяна даже не удосужилась с ней попрощаться, маленький дьяволенок в душе нагоняет на нее страху, что контракт остается в силе. Что неспособность Серджио внимательно прочитать договор с самого начала связала ее по рукам и ногам на всю жизнь.
Со стороны вертолетной площадки подкатывает машина, из нее выходит Татьяна и, не оглядываясь, поднимается по трапу. Мерседес, которая в этот момент ставит на стол тарелки с жареным осьминогом, на миг замирает, смотрит ей вслед и чувствует, что узел в ее животе затягивается еще туже.
— Они вернулись, — говорит Донателла.
— Какая ты у нас наблюдательная, — отвечает на это Мерседес, — тебе бы работать детективом международного уровня.
Сестра шутливо стегает ее кухонным полотенцем. В своем взвинченном состоянии Мерседес даже не замечает, что Донателла исчезает в доме, а когда возвращается, ее волосы тщательно расчесаны и уложены маслом до зеркального блеска, под передником — новое платье в подсолнухах с приталенным лифом, а на фоне оливковой кожи поблескивают единственные украшения сестры — крест, подаренный на конфирмацию, и серебряные круглые серьги.
Когда после обеда Татьяна вновь появляется на трапе, Мерседес втягивает голову в плечи, но та, даже не глянув в сторону «Ре дель Пеше», поворачивает направо и направляется к воротам пристани для яхт. Вбивает на пульте код и заходит в тоннель, пробитый в старом волнорезе. Мерседес чувствует такое облегчение, что ей на глаза наворачиваются слезы. Поглядев на Феликса, который в этот момент штопает сети в лучах весеннего солнца, видит, что он тоже провожает Татьяну глазами. Потом, видимо почувствовав взгляд Мерседес, поворачивается к ней и широко улыбается. «Все в порядке, — явственно читается в го улыбке. — Ты в безопасности. Мы в безопасности. Ты больше не в ее власти».
— Что будете?
Татьяна на нее не смотрит. Не удостоила ее даже взглядом, когда пришла в ресторан и села за понравившийся ей столик без спросу.
— Колу, — отвечает она, — не диетическую.
Мерседес нерешительно замирает на месте, ожидая, что Татьяна хоть знаком или жестом признает в ней знакомую, но ничего такого не происходит.
Она поворачивается к своим спутницам. Новым подругам. Судя по всему, им не платят, так как одежда на них по размеру и ни одна из них не поворачивается к Татьяне за одобрением.
— А вы?
— Капучино, ага, — отвечает маленькая блондинка.
Как ее зовут, Мерседес не знает. Она не знает никого из Татьяниных подруг. Да и откуда? Прошлым летом никого из них здесь не было.
— А мне
Они теперь все светловолосые, даже Татьяна. На фоне ее желтоватой кожи этот цвет выглядит ужасно, но, по-видимому, такова мода. Пышные шевелюры, подвязанные шелковыми шарфами, задуманными так, чтобы больше напоминать старые тряпки, и украшения в несколько слоев. Донателла теперь тоже делает такую прическу. Шарф она смастерила из того полупрозрачного сарафана. В конечном итоге у них все идет в дело.
— Прошу прощения, — отвечает Мерседес, — но я не знаю, что это такое.
— Слушай, Кресси, — говорит подруге Татьяна, — ты же сейчас не во Франции, так что опустись до уровня попроще.
Мерседес душит злоба. «Да пошла ты, Татьяна», — думает она, но виду не показывает. Клиент — он и есть клиент, а после того, как на утесе открылся тот огромный отель, посетителей у них не так уж и много.
— Ой… — вздыхает Кресси, смотрит на Мерседес с таким видом, будто перед ней
Потом умолкает, глядя на официантку, не уверенная, что та ее поняла.
—
Девушка изыскивает внутренние ресурсы.
Мерседес делает вид, что только в этот момент ее поняла.
—
Потом ухмыляется и думает: «Съела? Теперь, когда я освободилась от тебя, могу издеваться как хочу».
Кресси, в своем смущении похожая на принцессу Диану, по очереди смотрит на других девочек за столом, безмолвно обращаясь за помощью.
— Свежего у них нет, — объясняет Татьяна. — Только в банках.
— Ага. Ладно, пусть в банках. А, «Фанта»! Отлично! Спасибо! — с лучезарной улыбкой говорит она. —
Мерседес в ответ тоже ей улыбается и поздравляет:
— Вы говорите на нашем языке! Очень хорошо.
Снова замешательство. Да, эту, судя по всему, долго приучали к горшку.
— Да нет, это на французском, — говорит девушка. — Я просто хотела вас поблагодарить.
Мерседес с улыбкой кладет блокнот для заказов в карман передника, так в него ничего и не записав.
—
— Не надо расшаркиваться перед ними со всеми этими «спасибо-пожалуйста»! — произносит своим звонким голосом Татьяна, когда Мерседес отходит от их столика. — Мы же им буквально платим за все это.
Донателла видит ярость на лице сестры, когда та входит в ресторан.
— Господи Иисусе! Что она тебе сказала?
— Ничего, — отвечает Мерседес, — вообще ничего.
Момент, когда девушка превращается в женщину и расцветает при свете дня, на Ла Кастеллане называют
В жизни каждой из них наступает мимолетный момент, когда от девушки исходит какое-то сияние, разжигающее внутри огонь, благодаря которому она приманивает кобелей на несколько миль вокруг. Кобелей в прямом смысле — кстати, девочек, которые любят собак, считают ненормальными, — ну и, разумеется, в метафорическом. Когда за ней начинают увиваться парни, считается, что она созрела. Женщины донимают ее шалями, четками и поучительными историями, предпринимая все мыслимые усилия, чтобы побыстрее выдать замуж, пока не случилась беда.
Мальчика в аналогичный момент его жизни называют
Донателла в этом году приманивает кобелей так же, как опавший инжир — мух. Это больше не девочка-подросток, работающая официанткой на острове в захудалом кафе, а Софи Лорен. Королева моря.
И каждый день, поскольку все мальчики здесь, за ними приходят и девочки. «Ре дель Пеше» облюбовали тинейджеры с яхт. Все красотки. Все очаровашки. Прелестные дочери красивых матерей, мало похожие на своих отцов благодаря стараниям пластических хирургов, создавших из них наследниц, которых всегда хотелось иметь их мамашам. За минувшую зиму нос Татьяны уменьшился вполовину. Мерседес гадает, смогут ли хирурги проделать то же самое и с ее челюстью.
Но что ни делай с наружностью, внутренняя сущность остается неизменной.
Она приходит каждый день, спускаясь по трапу «Принцессы Татьяны» с болтающейся на руке маленькой сумочкой. Иногда в сопровождении отряда блондинок, но чаще одна. Всегда ищет мальчиков — так же, как мальчики ищут Донателлу. А когда видит знакомых, просто подсаживается к ним, даже не спросив. Парни, как правило, игнорируют ее, но все же не гонят. Вся эта публика с яхт знает друг друга всю свою жизнь.
«Интересно, — размышляет Мерседес, — а если бы отцу Татьяны не принадлежали все причалы на пристани для яхт, ее бы так терпели?»
Как-то раз Мерседес решается на эксперимент. Подойдя к столику, чтобы взять заказы у Хьюго-Светы-Кристофа-Алексы-Кристины-Себастьяна, она обращается к ней с широкой улыбкой на лице и говорит:
— Привет, Татьяна, как ты?
Татьяна осекается посередине анекдота, на секунду замирает и бросает на нее взгляд, значащий: «Ты меня перебила».
— Отлично, — отвечает она, — я буду колу. Только не эту диетическую дрянь.
Потом отворачивается и продолжает свой рассказ с того самого слова, на котором его прервала. А Хьюго-Света-Кристоф-Алекса-Кристина-Себастьян оглядывают Мерседес с головы до ног. Она понимает свое место и поэтому незаметно исчезает, поджав хвост.
Выйдя из кухни, Донателла меняется в лице.
— Что с тобой?
— Да так, ничего, — отвечает Мерседес, не понимая, что с ней происходит.
«Почему это для меня важно? Я же сама жаждала избавиться от этой коровы. А раз так, то почему расстраиваюсь?»
— Ясно. Я так понимаю, нас навестила принцесса Хрю-Хрю?
Мерседес закатывает глаза.
— Отлично, — продолжает сестра, — сейчас мы с этим разберемся.
— Не надо, — отвечает Мерседес, — прошу тебя.
— Не говори ерунды! — велит ей Донателла.
Мерседес держится на расстоянии, но так, чтобы иметь возможность подслушать. «Не надо, Донателла. Ты даже не представляешь, какая она, если посчитает, что ее оскорбили».
Но сестра последнее время опьянена собственной властью. Она забыла, кто она такая.
— Добрый день, леди и джентльмены, — произносит она.
Сидящие за столом поднимают глаза. Девочки хором ее приветствуют, мальчики только бессвязно что-то мямлят, не в состоянии поднять на богиню глаза, когда она наконец предстала их взорам. Они явно моложе тех ребят, которых она повстречала тогда на вечеринке, благодаря чему их легче держать в узде. Еще пара лет, и самоуверенность в каждом из них возьмет верх, но к тому времени они уже будут развлекаться в «Гелиогабале» и станут чьей-то еще проблемой.
— Что будем брать? — лучезарно спрашивает она, доставая блокнот и застывая в ожидании.
— Мы уже сделали заказ, — отвечает за всех Татьяна.
— В самом деле? И что же вы хотели?
— Колу.
— Простите?
— Колу. — Татьяна смотрит на нее как на идиотку.
— Простите, но я не поняла, — качает головой Донателла.
— Я сказала, что хочу взять колу. Кока-колу!
Стол затихает. Парни благоговейно взирают на грудь Донателлы, в глазах девушек тоже трепет, только совсем другого типа. «Никто и никогда не давал Татьяне отпор, — думает Мерседес. — Не только мы. Эта публика с яхт ее тоже боится».
— А-а-а-а-а! — произносит Донателла. — Вы хотели заказать кока-колу! А вы знаете, что к ней прилагается некое слово?
— Что?
На лице Татьяны такое потрясение, будто ее попросили подтереть задницу.
— Давайте я сейчас отойду, а вы пока попытайтесь его вспомнить.
С этими словами Донателла величественно поворачивается и уходит.
— Что это было? — спрашивает Хьюго.
— Ох, боже… — отвечает Татьяна. — Прошлым летом мы взяли на работу ее сестру, и теперь они задрали нос выше некуда.
— Серьезно? — спрашивает Алекса.
— Ну да, — отвечает она. — Ко всему прочему, она оказалась полным дерьмом, и терпели мы ее исключительно по доброте души.
Донателла застывает как вкопанная. На ее лице мелькает ярость. «Помню я, как вы себя с нами вели, — говорит выражение ее глаз. — Но больше мы это терпеть не будем». Мерседес, стоя в двери, посылает ей отчаянные сигналы, всеми силами стараясь привлечь внимание. «Нет. Нет, Донита, не делай этого. Брось, моя вспыльчивая, безрассудная сестренка. Оно того не стоит».
Но Донателла шагает обратно к столику и говорит:
— А теперь вон отсюда.
Они отшатываются и в замешательстве переглядываются друг с другом.
— Как… Все? — смиренно спрашивает один из Хьюго.
— Нет, — отвечает Донателла, — только она. — И тычет пальцем в Татьяну. — И не возвращайся, пока хотя бы немного не научишься хорошим манерам.
Татьяна на глазах надувается, напоминая бойцового петуха, готового к драке.
— Что ты сказала?
— Ты меня услышала, — отвечает Донателла. — Вон отсюда! — И для пущей ясности показывает на выход.
— Ты не посмеешь!
— Еще как посмею, уж поверь мне! — гнет свое Донателла. — Вали отсюда!
За лето ее английский стал намного лучше.
Татьяна вскакивает на ноги и орет:
— Я клиентка! Я тебе плачу!
— В прибыль от стакана колы не заложена наценка за грубость, — отвечает ей Донателла.
— Ах так! — рявкает Татьяна. — В таком случае знай, что только что ты растеряла всю свою клиентуру. — И победоносно оглядывает сидящих за столом, явно ожидая, что приятели тоже немедленно бросятся собирать вещи.
— Какая трагедия, — говорит Донателла.
— Вокруг полно других мест, где нам будут только рады, — продолжает Татьяна, оглядывает стол и видит, что никто не двинулся с места. Все не отрывают глаз от скатерти, словно думая о чем-то другом. — Кем ты себя вообразила? — визжит Татьяна.
Донателла выпрямляется.
— Я — Донателла Делиа. И я говорю тебе убираться из моего ресторана.
— Остается только надеяться, что на этом она и остановится, — говорит Мерседес.
— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Донателла, сидя на кровати.
— Донита, ты не хуже меня знаешь, какая она мерзкая.
— Знаю, — отвечает сестра. — Но что она может сделать? Она ребенок.
Ну не скажи. Она ребенок с кучей адвокатов. С отцом, который водит дружбу с самим герцогом.
Возможно, все будет хорошо. Возможно, она забудет про это.
— Она и в самом деле может лишить нас клиентуры, — говорит Мерседес.
— Чепуха! — возражает Донателла. — Что-то у нее не особо получилось сегодня днем.
— Да, но…
— Она просто избалованная хамка, — не уступает Донателла.
О господи…
— Но…
— Мерса, какая же ты все-таки паникерша.
«Потому что я знаю ее. Знаю лучше любого другого, что она собой представляет».
— Да серьезно, все будет хорошо. Я думала, тебя порадует, что я за тебя заступилась.
— А остальные?
— А что остальные? — спрашивает Донателла. — Себастьян пригласил меня в субботу на вечеринку. В гавани. Так что никуда они не денутся.
Прислуге дали выходной, ворота закрыли. В город, несмотря на все его возражения, отправился даже охранник Пауло. В конечном счете он заставил их подписать бумагу, снимающую с него любую ответственность, если что-то пойдет не так, и вместе с шеф-поваром ушел в «Медитерранео», где у Татьяны постоянно зарезервирован столик. Закрытые двери и окна не пропускают ни звука — ни в ту, ни в другую сторону.
Джемму терзают дурные предчувствия.
— Их так много, — говорит она Вей-Чень.
— Десять, — отвечает она, — не так уж много.
На яхте в Каннах было больше. Но там одни приходили, другие уходили, девушек позвали гораздо больше, и они смешались с клиентами на палубе, будто это обычная вечеринка. Если не считать постоянного траха, было почти похоже на отпуск.
Но эти мужчины… Актер с момента своего приезда ни разу не посмотрел ей в глаза. А теперь, когда их компания в полном сборе, все обращаются не к ней, а к пустому месту в паре дюймов от ее ушей. Смотрят прямо, но не в лицо.
Стол накрыт для Мида и его гостей. Поскольку слуг в доме не осталось, Татьяна приказала надеть им какие-то причудливые коротенькие черно-белые наряды служанок с корсетами, которые туго обхватывают талию, выдавливая наверх грудь, и мини-юбками, которые едва прикрывают нагие ягодицы. Пока они разносили коктейли, мужики, сидя в низких глубоких креслах на террасе у бассейна, все пялились и пялились на них. А Татьяна, единственная среди них женщина, царственно восседала в шитом золотом сарафане, похваляясь знакомством со всякими знаменитостями, бесстрастно глядя, как жесткие руки неожиданно залезают к ним под юбки, а они изо всех сил давят в себе возмущенный крик.
«Это ужас… — думает Джемма. — Мужчины становятся все хуже и хуже. Она будто постепенно готовит нас. небольшими шажками, и я все думаю, что уже делала что-то похожее, это же не сильно хуже того, что было раньше. А теперь на мне следы от укусов, кожа головы до сих пор болит после того, что тот мужик сделал прошлой ночью. А сегодня их десять — со старым папашей-толстяком и вовсе одиннадцать».
Мужики смотрят на них как на стадо скота и в открытую обсуждают между собой, не обращаясь к ним напрямую. Минувшей ночью они еще притворялись: задавали вопросы и подмигивали, будто у тебя самой есть выбор, когда они выбирают тебя. А сегодня? Мясо. Они выбирают, какой стейк им хочется отведать, и двери заперты.
«Если я закричу, меня кто-нибудь услышит? А если услышит, то придет ли на помощь?»
Когда со столов убирают остатки омаров, Татьяна хлопает в ладоши и радостным голосом восторженной хозяйки провозглашает:
— А теперь сыграем в игру!
Мужики умолкают и с надеждой смотрят на нее.
— Кто играл в «Отвлекающий фактор»? — спрашивает она.
Сара за ее спиной тихо хлопает в ладоши и восклицает:
— Класс!
Все поворачивают в ее сторону головы.
— Я всегда выигрываю! — объясняет она.
— Это точно, — ласково отвечает Татьяна, и мужики опять отворачиваются.
Джемма ждет. Что-то будет, но что именно — ей неизвестно.
— Девочки, идите принесите сыр, — произносит Татьяна. — Сара введет вас в курс дела. А пока вас не будет, я объясню правила этим джентльменам.
Они выходят. Шеф-повар оставил в буфетной два больших фарфоровых блюда, завернутых в пищевую пленку, поэтому им остается лишь аккуратно развернуть их, не нарушив композицию из сыра, винограда и крупного зрелого инжира, разрезанного на четыре части и похожего на вагины, раскинувшиеся на бело-золотистых кроватях. В двух филигранной работы корзинах, тоже завернутых в пленку, печенье тоньше бумаги. В маленьких хрустальных чашечках сверкает яркое фруктовое желе.
— А пудинга нет? — спрашивает Ханна, которой очень понравились маленькие горшочки ганаша, элегантные
Перед тем как разнести горячее, Сара оставила на мраморной столешнице кухонного стола дюжину дорожек кокаина. Свернув банкноту, она втягивает по одной каждой ноздрей, потом протягивает банкноту Джемме. Почему бы и нет, думает та. Кокаин ей нравится. Нравится порождаемая им четкость, бодрость, но вместе с тем и приятное оцепенение. Взяв банкноту, она наклоняется к порошку.
— Это мужики, они не едят десерт, — говорит Сара.
— Так что за игра?
Джемма выпрямляется, наслаждаясь восхитительным холодком, разбегающимся от горла вниз по всему телу, протягивает банкноту Ханне. Забывает на миг, что ей всего семнадцать, и чувствует, что может бросить вызов всему миру.
— Это соревнование, — объясняет Сара. — Так что соберитесь, придется поднапрячься.
— И что нам надо делать? — спрашивает Вей-Чень.
— Пока они между собой беседуют, мы по очереди забираемся под стол, — говорит Сара. — По пять минут каждая. Больше обычно не требуется.
— Ох, — говорит Джемма.
— Если один из них угадает, кому в этот момент сосут, — продолжает Сара, — то попавшийся должен выложить на стол косарь.
— Обожаю, когда они вот так бросаются деньгами. Это как-то… сексуально и вместе с тем печально, правда? — замечает Ханна.
— Ну, сразу получим приятный бонус, — говорит Вей-Чень. — Эта услуга, по крайней мере, сразу будет оплачена. — С этими словами она берет у Ханны банкноту и тоже склоняется над стойкой.
— Бонус — да, но не тебе. По правилам все деньги достаются победительнице. А побеждаю в этой игре всегда я, уж можешь мне поверить, — отвечает Сара, ухмыляется и облизывает губы.
— Неужели? — восклицает Ханна.
— Это мы еще посмотрим, — замечает Вей-Чень.
— У тебя ни единого шанса, — говорит Сара, облизывает палец, проводит им по мраморной столешнице и засовывает себе в рот — на всю длину, вплоть до третьей костяшки. — Если честно, я думала, что этой ночью нас ждет работенка посложнее, — добавляет она, вытащив его обратно.
Она лежит, пытаясь собрать последние силы, чтобы выйти на эти раскаленные зноем, заполненные толпами улицы и начать все сначала, но вдруг слышит, как по лестнице шагают сразу несколько человек. В дверь стучат.
Она садится на кровати.
—
В груди гулко ухает сердце. «Мне хотят что-то сообщить. Неужели ее нашли? Неужели пришли мне об этом сказать? Неужели все позади? Джемма».
— Одну секунду! — отзывается она, натягивает поверх хлопковой ночнушки джинсы с кардиганом и открывает дверь.
Сеньора Эрнандес смотрит на нее с таким злобным видом, будто Робин нагадила ей в раковину. Справа от нее маячит
«Моя дочь мертва», — думает она, чувствуя, как подгибаются колени.
Воцарившуюся тишину нарушает начальник полиции.
— На минутку,
Пока они проходят, Робин хватается за дверь, чтобы не упасть. Волна головокружения от их появления отступает медленно, не поспевая за реальностью. «У меня проблемы», — думает Робин и, не понимая, захлопнуть дверь или нет, оставляет ее открытой. Мясистые бедра начальника полиции опускаются на матрац. Жандарм в мундире подходит к окну, выглядывает на улицу, открывает гардероб и начинает методично рыться в ее вещах.
— Эй, погодите-ка, что вы…
Начальник полиции поднимает руку, призывая ее замолчать. Сеньора Эрнандес складывает на груди руки и наблюдает за происходящим, сжав в тонкую линию губы.
— Миссис Хэнсон, — говорит Главный Коп, — думаю, нам надо прояснить, в каком положении вы оказались.
У Робин внутри все леденеет. Она молча ждет продолжения.
— Прошлой ночью, — говорит он, — вы были в «Темпл», так? В ночном клубе?
Робин согласно кивает.
— Да, я…
— С нами связался представитель нашего
— Я… — начинает она, но он опять поднимает руку.
— Sinjora, вам надо понять — вы сейчас не в своей родной стране.
«Это заметно. Вы даже не догадываетесь, до какой степени».
— Наш
— Я знаю! И только поэтому…
Снова поднятая рука.
Коп в мундире обнаруживает предмет своих поисков — достает из ящичка оставшиеся у нее флаеры и машет ими, показывая боссу.
Подчиненный с торжественным видом слушает его и начинает их рвать.
— Эй!
В ответ ей рокочет утробный рык:
—
Робин подпрыгивает, напрягается.
Начальник полиции с натугой поднимается на ноги и подходит к ней так близко, что чуть не касается носом. Граппа, сигары, чеснок. Из-за нее ему пришлось прервать ужин.
— К нам поступил целый ряд жалоб по поводу мусора! — орет он. — Эти вот бумажки, они… буквально повсюду… висят где только можно! Вы спрашивали разрешения так варварски уродовать наш город, а? Кто вам позволил это делать?
Она отступает на шаг назад. Он больше не напирает. «Альберт, — думает она, — его зовут Космо Альберт. Смешное имя для такого напыщенного коротышки».
— Никто… — отвечает она.
—
— Простите… — говорит она.
Он досадливо фыркает и говорит:
— Поздно извиняться. Если бы речь шла только о мусоре и вашей невоспитанности, это было бы одно… но дело ведь не только в этом, правда? Ваш вчерашний поступок привел нашего
— Напасть? — с дрожью в голосе переспрашивает она.
— Можете считать это фигурой речи,
— Окей…
Опять рука.
— Если в точности передать его слова, он считает так: раз уж вы способны на такое, то нет никакой гарантии, что это не повторится впредь.
— Обещаю вам! — восклицает Робин. — Я напишу ему. Сегодня же. Напишу и извинюсь.
— Слишком поздно, — с ухмылкой паяца отвечает он и добавляет: — Сорри-и!
От нас все отвернутся. Разве ты не видишь? Уже отворачиваются. И теперь будут весь год нас избегать. Но мне наплевать. Наплевать, и все…
Они стоят на коленях у подножия лестницы. Люди переступают через ноги ее сестры, будто через корабельные обломки на пляже. Все отворачиваются, подбирают юбки, чтобы случайно ее не задеть. Ларисса с Мерседес не поднимают глаз. Отгораживаются от презрения соседей. Видят только их красавицу Донателлу. Сломленную.
— Боже, боже. Господи. Ой, горе. Ох, моя девочка, моя девочка, — стонет Ларисса.
Донателла лежит неподвижно, свернувшись калачиком. Вместе со слезами в ее раны затекают кровь и грязь.
Площадь постепенно пустеет. Колокол больше не звонит. Когда с грохотом захлопывается величественная сводчатая дверь, они остаются одни. Мерседес одергивает грязный белый подол Донателлы, чтобы прикрыть бедра. И тыльной стороной ладони вытирает собственные слезы.
«Ненавижу их! — прокручивает она в голове одну и ту же мысль. — Ненавижу!» Но кого именно — не знает, потому как их слишком много.
Откуда-то сверху доносится звук: кто-то приоткрыл дверь. Буквально самую малость, но все же достаточно, чтобы до них донесся тягучий голос святого отца и отвечающие ему робкие рыдания. Потом все опять стихает, створку притворяют, и ухо может уловить лишь радостные крики, доносящиеся с
Мерседес поднимает глаза. Осторожно, чтобы не поскользнуться на крови в своих праздничных туфлях, к ним спускается Паулина Марино, подходит ближе, тоже встает рядом на колени и говорит:
— Простите меня, я сама не знаю, о чем думала.
Из глаз Лариссы брызжут слезы. Из груди рвется пронзительный, не знающий преград вой. Донателла открывает опухшие глаза и молча смотрит на убивающуюся мать. Нос у нее сломан, а превратившееся в сплошной черный синяк запястье все больше и больше раздувается на июльском солнце.
Дождавшись, когда Ларисса перестанет выть, они поднимают девушку — крестницу, дочь и сестру — и не столько ведут, сколько несут домой по улицам, которые никогда, ничего и никому не прощают.
Ларисса остается наверху, чтобы промыть дочери раны, и спустится только после того, как ребенок уснет. Но даже тогда не обмолвится ни словом ни с мужем-эгоистом, ни с женщинами, которые сначала отправляются на мессу, чтобы не рисковать, а потом уже заявляются к ним.
Донателла лежит на боку и смотрит перед собой безжизненным взглядом. Она никак не реагирует, когда Ларисса промакивает ее порезы и синяки смоченной в соленой воде тряпкой, а потом прикладывает к ним срезанные на кладбище листья алоэ. Не реагирует на прикосновение материнских пальцев, когда та выпрямляет ей руки и ноги, чтобы стереть с них фланелькой грязь.
А на улице для всех продолжается
Пока мать делает все, что в ее силах, Мерседес стоит у окна, смотрит и ненавидит. Ей хорошо видна палуба «Принцессы Татьяны». На столе стоит ужин, в том числе большой запотевший завернутый в ткань кувшин чего-то холодного. Рядом на боку лежит разбитый бокал.
Мэтью с Татьяной стоят у планшира, наблюдая за той же самой сценой, только с другой стороны. Смеются и болтают с видом зрителей, явившихся поглазеть на петушиные бои. «Это были вы, — думает она. — Я знаю, что вы».
Донателла лежит на боку, которому не так сильно досталось, и глазеет в пустоту. Ночью, когда все окутывает мрак, Мерседес забирается к ней в постель, обнимает и вдыхает скорбный аромат ее отчаяния.
Наступает август, вместе с ним стихают ветра. На рейде стоят без движения парусники, а пассажиры яхт греются на солнышке в шезлонгах на верхних палубах. Синяки Донателлы из пурпурных становятся коричневыми, затем желтыми, а потом и вовсе сходят на нет. Порезы на коже затягиваются и уступают место шрамам. Запястье, туго перевязанное Лариссой в тот вечер, когда дочь принесли домой, было не сломано. К счастью, лишь серьезное растяжение. Что же до носа, то опухоль с него тоже сошла, и, если не знать предысторию, при взгляде на Донателлу можно решить, что в ее жилах течет финикийская кровь.
Но что-то сломалось у нее внутри. Она больше не поет в доме и не поддразнивает Мерседес. От ее лучезарной улыбки не осталось и следа. Обслуживать клиентов ресторана ей, разумеется, запрещено. Отец даже дома не смотрит ей в глаза. Она лишь сидит на жестком стуле в
Но через две недели после Дня святого Иакова встает, накидывает на спутанные волосы шаль и с высоко поднятой головой выходит на улицу, готовая бросить вызов миру.
Сара ликующе машет в воздухе выигрышем, развернув его веером, затем размашистым движением прячет купюры в декольте и уходит на кухню. Пополоскать рот и наверняка втянуть носом еще одну дорожку.
— Кое-кто очень собой доволен, — говорит принц.
— Можно сказать — на седьмом члене от счастья, — отвечает гость, присоединившийся к ним совсем недавно, и они хохочут.
«Мы для них просто не существуем, — размышляет Джемма. — Только как аксессуары для получения удовольствия. И от резиновых кукол нас отличает только то, что богатые могут себе нас позволить».
Оказывается, ей трудно держать прямо спину. Руки сами собой тянутся закрыть тело, будто живут собственной жизнью, и, чтобы их расслабленно опустить, ей приходится приложить волевое усилие. Стоя перед ними и без конца расточая улыбки, она чувствует, как сила тяжести наваливается на плечи и давит на позвоночник, стараясь пригнуть ее к земле.
«Я думала, что буду чувствовать себя иначе, — думает она. — На деле я в таком же рабстве, и Сара больше не кажется такой великолепной. Каждые двадцать минут упархивает за новой дорожкой. Да и ее улыбку так даже называть не хочется. Оскал черепа на натюрморте».
Она опять чувствует, что сутулится, и заставляет себя отвести назад плечи. «Хочу домой. Хотя теперь у меня больше нет дома, куда можно было бы пойти. Я не знаю, что делать. И не знаю, как выпутаться из всей этой истории».
Мэтью Мид пододвигает обратно стул и провозглашает:
— Ну что, джентльмены? Я так думаю, еще немного бренди, по сигаре и перейдем к финальному кастингу?
Кастингу?
Мэтью с трудом поднимается на ноги и берет трость.
— Прошу за мной.
— И да начнется игра, — отвечает на это Брюс Фэншоу, и они опять оглушительно ржут.
«Вот черт… — думает она. — Я так и знала, что этим дело не ограничится. Нас четверо, их десять, так что пахать придется всю ночь».
Она вымотана до предела. «Отпустите меня домой, — вертится в голове мысль. — Сколько денег ни предлагайте, оно все равно того не стоит. Просто отпустите домой, и все. Должен быть какой-то другой путь…»
Мужчины идут по коридору, который отходит от лестницы, и Джемма слышит громкий скрежет, будто где-то отворилась тяжелая дверь.
— Ничего себе! — удивленно восклицает чей-то голос.
— Это что-то! — вторит ему принц. — Никогда бы не заподозрил, что здесь есть еще одна комната.
— Дорогой мой… — доносятся до нее слова Татьяны. За какие-то сутки «ваше королевское высочество» в ее исполнении сменилось обращением «дорогой мой». — …о ней даже архитектор едва знал.
— Очень в духе семейства Онассис[476], — говорит кто-то другой.
— Да, мы хотели передать атмосферу семидесятых годов, — отвечает она.
— Славные были деньки, — слышится еще чей-то голос.
— Не то слово.
— И не говори, — присоединяется к ним новый голос. — Подобных возможностей нам еще ждать и ждать.
— Как сказать, — возражает ему Мэтью Мид, — глобальное потепление предоставляет огромные возможности, пока весь этот цирк вокруг климата не уляжется…
Цок-цок-цок — стучат по холлу к девочкам каблучки Татьяны. Она что-то несет в руках. На запястье у нее тоже какие-то штуковины.
— Надевайте, — приказывает она, но уже не голосом работодательницы, как раньше.
Теперь это императрица с холодными интонациями рабовладелицы.
Она принесла с собой маски для глаз. Плюс небольшие резиновые браслетики вроде тех, по которым пускают в клуб, каждый своего цвета: красный, зеленый, желтый, синий. Выбирать им она не дает. Джемме протягивает зеленый, та берет его и послушно надевает на руку.
— А теперь вот это, — продолжает Татьяна, доставая пучок кабельных стяжек.
Она понимает, что это для того, чтобы связать запястья.
— Помогите друг другу. Да затяните потуже.
У Джеммы все сжимается внутри. «Не хочу. Я не хочу».
Но они все равно стоят все вместе, сверкая белками глаз, и тянут за концы стяжек до тех пор, пока пластик не врезается в кожу.
И ждут.
— Но,
— Потому что больше некому, — отвечает она. — И ты, мама, это прекрасно знаешь.
Для нее это сродни ужину перед казнью. На большой тарелке собраны ее самые любимые в жизни блюда: крохотные сырки из молока коз с горного выпаса; превосходное прошутто; маринованные сердечки артишоков, жаренные на гриле в масле; оливки с чесночным соусом и латук гриль. Небольшая тарелка анчоусов. Миска помидоров из их собственного сада — порезанных, приправленных цедрой и соком апельсина, опять же с их собственного дерева. Сегодня они едят, как тысячи лет ели их предки.
Беда лишь в том, что ни у кого особо нет аппетита.
— Новый Капри… — говорит Ларисса. — Думаешь, он именно это и задумывал?
— Вполне вероятно, — отвечает Феликс, — история знает великое множество аристократов, свернувших на кривую дорожку. А тут целая страна, с которой можно делать все, что хочешь.
Ларисса теребит кусочек хлеба. Вертит в пальцах до тех пор, пока он не превращается обратно в тесто. Она посерела от тревоги, на лбу резко обозначились морщины.
— Этот человек. Когда его сюда принесло, все пошло наперекосяк.
Мерседес не может наверняка сказать, о ком идет речь: о герцоге или о Мэтью Миде.
— Все стало совсем плохо после смерти старого герцога, и сюда приехал он, — продолжает она. — Он же вырос не здесь, понимаете? И поэтому не привязан к этой земле. А потом еще притащил сюда всю эту публику и окончательно все испортил.
«При жизни старого герцога тоже жилось несладко, — думает Мерседес. — Ностальгия заставляет тебя забыть. Европола тогда здесь тоже не было. Если тебя считали источником проблем, ты просто исчезал, а остальные делали вид, будто тебя вовсе никогда не существовало».
— Может, он ничего не знает? — говорит Ларисса. — Скажите мне, может, он не в курсе?
«Четверо девушек, а затем только трое. Нет, мама, слов, которые тебя бы утешили, у меня нет».
— Не знаю, — врет она.
Так много лжи за много лет.
— Мы не можем позволить ему и дальше закрывать глаза.
— Но почему ты?
— Потому что, кроме меня, больше некому, — отвечает она. — Я не могу позволить и дальше продолжать им в том же духе. Все эти девочки… Ты лучше о них подумай.
Между ними стоит призрак сестры. Жертва Ла Кастелланы, герцога и в определенном смысле Мидов — как и другие.
— К тому же, мама, — добавляет она, — если у меня все получится, я буду свободна. В тюрьме контракты не действуют. Они исчезнут, а я обрету свободу.
— Я должен пойти с тобой, — говорит Феликс, — мне ненавистна даже мысль о том, что тебе придется заняться этим одной.
Она качает головой.
— Ничего не выйдет. Пауло даже на пушечный выстрел не подпустит тебя к той комнате. Я единственная, кого он не заподозрит. Стоит мне представить это как случайность, обычный бытовой кризис, как он обязательно меня туда впустит.
— Ну хорошо, допустим, ты действительно туда пройдешь. А дальше-то что? Думаешь, он будет молча смотреть, как ты будешь там у них копаться?
— Да ладно тебе, — отвечает она, — его отвлечь — раз плюнуть. К тому же хоть он и отличный парень, но ему даже в голову не придет, что кто-то вроде меня может создать ему проблемы. Достаточно будет сказать, что на кухне осталась выпечка, а уборка займет несколько часов, и времени у меня будет хоть отбавляй. К тому же мне прекрасно известно, где там и что. В ящичках хранится тысяча DVD-дисков. Он переформатировал старые видео, когда технологии обновились и они перешли на плоские экраны. Там все. Мне понадобится буквально пара минут, чтобы разобраться, что к чему, и сунуть несколько штук в карман передника.
— Он хранит все записи на DVD?
— О да, — отвечает она. — Конечно. Представь себе, что у тебя взломали облачное хранилище и выложили все в свободный доступ. По этой же причине все свои тайны они хранят в банковских сейфах.
— А, — кивает Феликс.
— В интернете данные теперь держат только те, у кого нет ровным счетом ничего ценного. Она мне однажды так и сказала.
Мерседес разрывает пальцами инжир, заворачивает его в листочек прошутто и кладет в рот. Этот ужин может оказаться для нее последним в кругу семьи. Не исключено, что завтра она уйдет и больше уже никогда не вернется.
— Вся ирония в том, — говорит она, — что во всем доме только в этой комнате нет камер.
Задним умом все крепки. А в тринадцать лет сложно догадаться, что человек, прощаясь с тобой, прощается с жизнью.
— Мерседес?
Она почти заснула, так что едва ее слышит.
— Мерседес?
Девочка поворачивается на другой бок, вглядывается во мрак и видит сестру, которая сидит в белой ночной рубашке, упираясь подбородком в колени.
— Чего?
— Я должна тебе кое-что сказать.
— Ну говори.
— Сначала пообещай, что никому не проболтаешься.
— Да о чем?
— Нет, сначала пообещай.
Сонная, она садится, подбив под себя подушки.
— Ладно, обещаю. Что ты хотела мне сказать?
— Я так больше не могу, — отвечает Донателла.
В полумраке на ее лице залегли тени, от чего она стала похожа на призрак.
— Донита, — говорит она, — так не будет продолжаться вечно. Это пройдет. Рано или поздно все проходит.
— Но только не это, — возражает Донателла. — Ты не хуже меня знаешь. Я теперь меченая на всю жизнь. И делать мне здесь нечего.
— У тебя есть я,
Отца она не упоминает. Как и сестра, она знает, что он в жизни никого не поддержит.
Донателла устало поднимает руку и трет лицо.
— Прости, — говорит она, — я должна уйти.
Мерседес подпрыгивает на месте.
— Нет! Нет, Донита, умоляю тебя, не надо!
— Мерса, — говорит Донателла, — пойми, у меня просто нет выбора. Все кончено. Теперь у меня больше нет будущего.
Из глаз Мерседес льются слезы.
— И что я буду без тебя делать, Донита? — спрашивает она. — Что, а?
Этот огромный, холодный, пустой мир. Она представляет, как ее прекрасная сестра сходит с парома на совершенно незнакомый ей берег. Ее никто не знает. Ее никто не любит, и так навсегда. «Я не могу… — думает она. — Это невыносимо. Они нас уничтожили».
— Я не смогу здесь без тебя жить, — говорит она, — что мне тогда делать?
Донателла встает, забирается к ней в кровать.
— Ты моя храбрая сестренка. В конце концов у тебя все будет хорошо. Сначала немного погрустишь, но потом забудешь про меня. Поверь. Я исчезну, но обещаю тебе, что жизнь на этом не закончится и в один прекрасный день ты обязательно будешь счастлива.
— Нет, не буду. Ничего этого не будет. Это невозможно, если тебя не будет здесь.
Донателла молчит и лишь прижимает ее к себе, давая успокоиться.
— Я буду по тебе скучать. Всегда буду по тебе скучать. Ты была замечательной сестренкой, Мерса. Лучшей на всем белом свете. Возможно, в один прекрасный день мы с тобой еще увидимся. Но я должна уйти. Ты и сама знаешь. У меня нет другого выхода.
На острове с населением меньше тысячи человек даже похороны превращаются в праздник. На похороны Донателлы собралась вся Кастеллана. Ничто так не побуждает надеть лучшее черное платье, как смерть юной прекрасной девушки. Даже если это самоубийство. Даже если еще неделю назад вы сделали из нее изгоя за ее грехи.
Вначале они выступают небольшой процессией. Серджио с Лариссой, Гектор и Паулина, Феликс и Мерседес. Рыбаки, выловившие Донателлу из воды, ждут у своих лодок на почтительном расстоянии, прижимая к груди шляпы, потом идут следом.
— Ты точно не хочешь надеть вуаль? — спрашивает Паулина.
Ларисса идет вперед с высоко поднятой головой, слезы на ее бледном лице давно высохли. За ночь с ней произошла разительная перемена — еще вчера она, полуживая, не вставала с постели, лицом к стене, существо, сотворенное из слез. Сегодня же она зла.
— Нет, — отрезает она. — Я хочу, чтобы они видели мое лицо. Пусть смотрят, все до единого. Пусть знают, что они натворили. И пусть видят, что мне совсем не стыдно.
Ларисса шагает во главе траурного шествия к церкви. Глядя на нее, Мерседес чувствует в душе неуместный порыв гордости и думает: «Какая же она сильная. Им ее не сломать». Отец ловит на себе взгляды друзей, кивает им и вяло улыбается, но мать — совсем другое дело. Теперь она ненавидит своих соседей.
«Вы убили ее! — думает Мерседес, глядя по сторонам. — Все вы, плачущие женщины. Плачете, потому как знаете, что убили мою сестру. Где вы были раньше? Где? Мы видели, как вы переходили дорогу, чтобы не столкнуться с нами. Как судачили за нашими спинами. Как избегали ее. Мы все это видели. И что проку теперь в ваших слезах? Вы подтолкнули ее к самоубийству.
А я могла бы ее спасти. Никому ничего не сказала, потому что она меня об этом просила, и вот теперь ее больше нет, а я уже никогда не буду такой, как прежде».
«Ненавижу вас», — думает она, глядя, как к похоронной процессии присоединяется Беата Винчи. А когда ей сочувственно улыбается Химена Вигонье, отвечает ей хмурым, недобрым взглядом. В голову приходит мысль: «Я видела тебя. Когда Донателла ползла по мостовой. Я видела, как ты отвернулась. Я знаю, кто убил ее, — так же точно, как и то, что она мертва. Каждая из вас в этом виновата».
От мыслей о Донателле ей хочется завыть в голос. Чувство вины будет теперь преследовать ее всю жизнь. «Я должна была понять. Рассказать другим. Любыми средствами остановить ее. Я тоже ее убила. Я виновата так же, как и они».
Когда они доходят до Калле Иглесиа, Ларисса оборачивается, оглядывает толпу, и Мерседес видит, что в ее голове бродят те же мысли.
— Ларисса… — говорит Серджио и пытается взять ее за руку, но она отмахивается от его ладони, будто от назойливого насекомого.
Отворачивается и идет впереди всех в церковь.
— Ты в порядке? — спрашивает Феликс, но совсем тихо, чтобы никто из окружающих их не услышал.
Мерседес кивает, глотая слезы. «Я уже никогда не буду в порядке», — думает она, но все равно радуется его заботе.
«Так было всегда, — приходит ей в голову мысль. — Может, не так заметно на фоне шумной суматохи открытого ресторана, но сейчас от этого уже никуда не деться. Донателла отвлекала меня, чтобы я всегда смотрела в другую сторону, но теперь я знаю, что мои родители ненавидят друг друга».
Из-под влажных ресниц она украдкой смотрит на Феликса и думает, что он тоже сейчас не в порядке. Он ведь тоже видел Донателлу там, под водой. И выходил с другими лодками, чтобы доставить ее на берег.
— Не представляю, что делать, — шепчет она, ни к кому не обращаясь, хотя чувствует, что он ее слышит.
— Мы с тобой, Ларисса, — говорит Паулина, — все до единого.
Та вскидывает голову и громко отвечает:
— Лучше бы вы были с моей дочерью.
По толпе ползет неловкий шепот. Мерседес свирепо оглядывает окружающих. «А ведь вы знаете. Знаете, что это правда. Надеюсь, вам теперь до конца жизни будет стыдно».
Выйдя на Пласа Иглесиа, Ларисса видит, что их ожидает. Она останавливается как вкопанная, плечи напряжены.
— Нет! — Она расправляет плечи, с шумом втягивает воздух, бросается вперед и кричит: — Нет!!!
Они выстроились, чтобы их встретить. В дверном проеме бок о бок стоят священник и герцог. А по обе стороны от них по ступеням встали
— Ларисса! — взвивается Серджио.
Когда жена рвется к церкви, ему приходится бежать за ней.
— Нет! — грохочет она. — Нет! Я не хочу их здесь видеть! Только не их!
С этими словами Ларисса разрубает рукой воздух, будто разгоняя птиц с пшеничного поля.
— Ларисса, прошу тебя! — кричит Серджио, опять пытаясь схватить жену за руку.
Но ярость придала ей нечеловеческие силы, и Ларисса отшвыривает его, будто бумажную фигурку.
У
— Вон! — орет Ларисса. — Убирайтесь отсюда! Вон!
Они смущенно переминаются с ноги на ногу, как стадо скота, готового в панике броситься прочь, но смотрят на герцога в ожидании его приказания. Тот бездействует. «Как всегда, — думает Мерседес. — Как всегда».
Ларисса взлетает по лестнице. Молотом обрушивается на ближайшую к ней
— Убирайтесь! Проваливайте! Пошли вон!
Как торнадо она врезается в их ряды. На каменные ступени летит одно тело, затем другое, еще и еще. Они с глухими ударами валятся на землю, слышен хруст костей. Одна из них силится подняться на ноги. У нее из носа идет кровь, оставляя на накрахмаленном белом корсаже алые пятна.
Увидев на их лицах страх, Мерседес приходит в восторг. «Ох, мама, мама. Ты великолепна».
Добравшись до Мадилены Харуй, Ларисса хватает ее обеими руками. Той, должно быть, лет семьдесят, если не больше. «Да и плевать! — думает Мерседес. — Чем они старше, тем дольше нас изводят». Подтащив старуху к верхней ступеньке лестницы, мать изо всех сил толкает ее в спину. Та спотыкается, соскальзывает на пару ступенек вниз, угрожающе кренится, широко разинув рот, но все же ей удается устоять на ногах.
— Ларисса! Прекрати! Остановись! Что ты делаешь? — блеет отец Мерседес, видя, что жена опять повернулась лицом к врагам.
Герцог лишь наблюдает, не вмешиваясь в происходящее. Кровь отхлынула от его лица, но других признаков волнения он не выказывает.
От толпы отделяются полдюжины мужиков и бросаются на ее мать. «Опять мужчины! — думает Мерседес. — Опять они! Нам от них в жизни не избавиться».
Ларисса брыкается, размахивает руками и изрыгает свою ярость. Они оттаскивают ее назад, но она все равно умудряется наградить увесистыми пинками пару трясущихся от страха женщин, ставших для нее мишенями.
— Пустите меня! — орет меня. — Пустите!
Ее стаскивают по ступеням на площадь и держат среди лежащих на земле тел, чтобы не дергалась. Судорожно хватая ртом воздух, она обрушивает на собравшихся свое презрение.
— Вы! — орет она. — Вонючие… убийцы! Убили мою дочь, а теперь приперлись на ее похороны? Проваливайте! Убирайтесь отсюда! Я не хочу вас здесь видеть! — Потом могучим усилием вырывается из рук тех, кто ее держит, поворачивается к толпе и вопит: — Пошли вон отсюда все! Вы слышите меня? Это вы все ее убили. Лицемеры! Долбаные вонючие лицемеры! Все до последнего! Я не хочу вас здесь видеть!
Грудь у нее вздымается. Мужчины отступают, проникшись к ней внезапным уважением.
«Они знают, — думает Мерседес, — знают, что она права».
А Серджио мучительно заламывает руки и ничего больше не делает.
Когда Ларисса заговаривает снова, ее голос более спокойный. Но от того не менее уверенный. Она глядит по сторонам, а соседи отводят глаза.
— Теперь гордитесь собой? — спрашивает она. — Гордитесь, что довели до самоубийства шестнадцатилетнюю девчонку?
Все хором ахают. По толпе ползет шепот.
Ларисса поворачивается обратно к церкви и смотрит на герцога. Потом поднимает руку и тычет в него пальцем, чтобы он не тешил себя иллюзиями, будто она обращается к кому-то еще:
— А вы? Вы ничем не лучше их. И давным-давно могли бы положить всему этому конец. Но нет. Вам это нравится, ведь так? Вышагивать во главе процессии, пока ведете нас на убой. Еще притащили сюда этих чванливых богачей с яхт. Вы сам один из них! По уши погрязли в коррупции. Вы такой же, как они! — Она плюет себе под ноги. — Вы ведь должны быть благородным. А посмотрите на себя. Убийца! Как и ваши друзья! Ручки свои вы, может, и не замарали, но убили ее точно так же, как и они.
Сквозь толпу протискивается Паулина Марино, встает рядом с ней, складывает на груди руки, поворачивается к остальным женщинам и говорит:
— Это были наши сестры. Наши дочери.
— Паулина! — кричит ей Гектор.
— Нет! — гневно возражает она. — Этому надо положить конец. — Потом поворачивается к церкви и кричит: — Уходите! Вон отсюда!
Беата Винчи выступает вперед, подходит к ним, становится рядом, сжимает руку в кулак и грозит угнетателям. Потом Химена Вигонье сжимает плечо Мерседес, улыбается улыбкой такой доброй, что у девочки чуть не разрывается сердце, и тоже присоединяется к ним.
Другие женщины, одна за другой, тоже обретают голоса, протискиваются вперед, не обращая внимания на своих мужчин, встают у подножия лестницы и кричат:
— Уходите!
Неизвестно откуда взявшийся камень задевает щеку одной из их мучительниц, и Мерседес понимает, что с этой минуты их жизнь изменилась навсегда.
Герцогу хватает приличия, чтобы устыдиться, хотя бы на секунду. Но уже в следующее мгновение святой отец берет его под руку и ведет за собой к резной двери храма. А горстка мужчин — тех, кто понимает, с какой стороны на хлеб мажут масло, включая Космо Альберта, нотариуса Бочелли и, к неизбывному стыду Мерседес, ее собственного отца, — взбегают по ступенькам и смыкают строй, чтобы защитить герцога от толпы.
Кто-то берет ее за руку. Она смотрит вниз, затем поднимает глаза и видит, что это Феликс Марино. Он молча стоит рядом с ней, пока дверь церкви с грохотом затворяется, женщины кричат, а Мерседес горюет по сестре.
Серджио заявляется домой только через два дня. Не говорит ни слова. Где он был, они не знают. Знают лишь, что не в барах и не у соседей. В последний раз его видели, когда он бежал по ступеням церкви, пока святой отец с герцогом спешили укрыться внутри. Они Видели, как он проскользнул в дверь перед тем, как ее закрыли.
С его появлением все проясняется. Когда в порт въезжает присланный из замка лимузин и из него выходит Серджио, таща за собой огромный чемодан, они сразу же понимают, где он был. Предатель. Гнусный предатель. Они убили его дочь, а он с ними заодно.
Серджио проходит в дом через ресторан. Женщины, собравшиеся в тени
Через двадцать минут он появляется снова, волоча за собой по плиткам все тот же чемодан. На плече — вещмешок. Смотрит угрюмо, как подросток. Но при этом преисполнен невероятного самодовольства, благодаря которому они сразу догадываются, что будет дальше.
— Мне доверили ресторан на горе, — заявляет он.
Тишина. Иудины деньги. Он их принял.
— Это прекрасный ресторан, — продолжает Серджио.
Женщины смотрят на него как на навозного жука.
— Если хотите, можете пойти со мной, — говорит он, и Мерседес, к своему изумлению, понимает, что он действительно думает, что они могут согласиться.
Они молча наблюдают за ним. Он пожимает плечами.
— Или оставайтесь здесь. Мне все равно. Довольствуйтесь малым, если считаете, что большего не стоите.
Ларисса наконец нарушает молчание:
— А чего стоила твоя дочь, Серджио? Сколько она стоила?
На секунду — даже на долю секунды — ему становится стыдно. «Мы знаем, что ты сделал, — говорят взгляды этих женщин. — Мы знаем, какой ты, Серджио Делиа». Но стыд исчезает с его лица, и он уходит, выпятив грудь, запихивает багаж в ожидающий его лимузин и уезжает.
Ларисса долго смотрит на свои руки, касается обручального кольца и стаскивает его с пальца. После смерти дочери она так похудела, что оно стало болтаться и снять его не составляет никакого труда. Ларисса кладет его в грязную пепельницу рядом с окурками, встает и берет передник.
— Ну и ладно.
Повязывает его и выходит накрывать на столы.
Цепных псов он спускает на следующий день после окончания официального траура. От жажды наживы его душа, может, и прогнила насквозь, но даже герцог понимает, как будет выглядеть, если натравит своих собак, когда женщины еще не сняли черных одежд.
К тому же благодаря этому у него есть месяц, чтобы все тщательно спланировать.
Когда в лимузине из замка приезжает Луна Микалефф, накатывает страх. Его чувствуют все без исключения. Добра от его визитов не дождешься. Все привыкли видеть эту машину у трапа «Принцессы Татьяны», но, когда она въезжает в порт и подкатывает к «Ре дель Пеше», вокруг повисает странная тишина. Все замирает. Больше не слышно ни болтовни рабочих, разгружающих лодки, ни грохота грузовых тележек по мостовой, ни гулких ударов со стороны старого склада, которы переоборудуют под таможенный пост и полицейский участок, ни обмена приветствиями. В воцарившемся безмолвии можно услышать, как на скалах возводят дома.
Видя, что из машины выходит секретарь герцога с кейсом в руке, уже водрузив на нос очки в знак серьезности своих намерений, Мерседес застывает как вкопанная посреди
— Мне зайти с тобой внутрь? — окликает ее Паулина Марино.
Ларисса качает головой, и через минуту они уже идут в дом.
Паулина берет фартук и занимает место Лариссы в зале. А когда проходит мимо Мерседес, ободрительно потирает ее между лопатками и говорит:
— Не переживай. Твоя мама — сильная женщина. Чтобы это ни было, она разберется.
Мерседес не отвечает. Она чувствует, будто земля вот-вот развернется у них под ногами.
«Хуже уже быть не может, — думает она. — Это невозможно. Я и так потеряла сестру и отца».
— Просто нужно не высовываться и жить дальше, — продолжает Паулина. — Впереди нас ждут перемены, Мерседес. Поверь, все еще наладится.
Но нет. Все становится только хуже.
Каждый знает, что происходит, когда умирает арендатор. Но на Ла Кастеллане ни на чьей памяти не бывало разводов. Жены исчезают. Не шляются по острову. Жены исчезают, мужья сохраняют свою аренду, бабушки и дедушки забирают детей к себе, и жизнь продолжается. Развод? Неслыханное дело. Наконец герцог принимает решение.
Землевладельца прилюдно лучше не унижать. Ничем хорошим это не заканчивается.
— Он может арендовать только одно место, — говорит Ларисса. — Так что здесь аренда заканчивается через месяц.
Собравшиеся изумленно ахают.
— А ты не можешь переписать ее на себя? — спрашивает Паулина.
— Почему не могу? Могу, — отвечает Ларисса.
— Тогда все нормально, разве нет?
— Она стоит сто тысяч американских долларов.
Шали плотнее обхватывают плечи, губы смыкаются.
— Через месяц?
Ларисса согласно кивает.
— Но на что вы тогда будете жить?
— Не знаю, — отвечает она, — кроме работы в ресторане я больше ничего не умею.
— А что Серджио?
Ларисса кривит лицо.
— А что он?
У Мерседес гудит голова. Как насчет кладбища? Может, им удастся построить кафе там? Но где они тогда будут жить? К тому же через кладбище просто так никто не ходит, и ни о какой естественной посещаемости там говорить не приходится. «Мы умрем. Из этой ситуации нет выхода».
Вечером приходит Серджио. Замирает на пороге, самодовольный щегол. Он подстриг волосы в новом салоне отеля «Гелиогабал» и отрастил усы, идеально сочетающиеся с новенькой атласной бирюзовой рубашкой.
— Вы по-прежнему можете переехать в «Медитерранео», — говорит он, — двери я ни перед кем не закрывал.
— «Медитерранео»? — ледяным тоном спрашивает Ларисса. — Так ты его назвал?
— Да, — отвечает он. — Там будет потрясающе. Куда лучше, чем это место даже могло бы стать.
— Я рада за тебя, — отвечает она. — Жаль, что ради него тебе пришлось продать свою семью. Кстати, ты забыл застегнуть пуговицу на рубашке. Смотри, так и простудиться недолго.
— Ларисса…
— Что?
— Ты все еще моя жена.
— Формально.
— Но могла бы оставаться ею по-настоящему… Я готов тебя простить.
Ларисса хватает тарелку и швыряет ему в голову.
— Но что же нам делать? — спрашивает Мерседес. — Мам, мы же не сможем жить.
— Хочешь уйти к нему? Хочешь, да?
Тринадцать лет. Возраст достаточный, чтобы бросить школу. Но как же глубоко она уже познала жизнь.
— Мам…
Ларисса ни на кого не смотрит. Просто работает и работает, как автомат. Шинкует, варит, жарит и подает. Стоит ей переступить порог дома, как улыбка, с которой она обслуживает посетителей, слетает с ее губ.
— Ну что же, если хочешь, иди, — говорит она. — Иди-иди, я тебя держать не буду.
— Мама, я не… На меня-то ты почему злишься? Что я такого сделала?
— А зачем тебе со мной оставаться? — отвечает она. — Ведь со мной тебе ничего не светит. Ровным счетом ничего.
— Будем жить на горе, — произносит Мерседес. — Оттуда, по крайней мере, нас точно никто не выгонит. Что-нибудь придумаем. Я тебе обещаю.
— Нет, это конец, — отвечает Ларисса. В отчаянии многие склонны к драме. — У меня ничего больше не осталось. Без этого места моя жизнь лишится смысла.
— Но у тебя есть я… — говорит Мерседес, и собственный голос звучит в ее ушах тихо-тихо, будто ее мольбы долетают с расстояния в несколько миль.
«Да, знаю, я всего лишь ее жалкое подобие. Разве мне под силу заменить красавицу-сестру? Разве я могу заполнить дыру, в которой когда-то сияла яркая звезда?»
— Мама… — вслух произносит она, и из ее глаз катятся слезы.
«Я ведь только ребенок. Просто ребенок».
Ларисса вдруг приходит в себя — будто кто-то щелкает выключателем. Замечает перед собой дочь, подходит и заключает ее в объятия.
— Прости меня. Прости. Не слушай меня, Мерседес. Ты для меня все. Все, понимаешь? Мы обязательно что-нибудь придумаем.
Но в прикосновении ее рук явно что-то не так. Как и во всем остальном. Мерседес больше не хочет, чтобы ее обнимали.
Она помнит, что такое сон. Отдаленное воспоминание. В этой комнате, где, кроме нее, теперь больше никого нет, ей не спится — ее по-прежнему со всех сторон окружают вещи Донателлы. Забравшись в кровать сестры, можно ощутить ее запах. Найти на подушке несколько волосков и прочувствовать телом вмятину в старом матраце, на котором она раньше спала.
«Я хочу умереть, — думает Мерседес. — Не могу больше так жить».
Ее внутри гложет чувство вины. «Ну почему, почему я ее не поняла? Почему решила, что она хотела просто уехать? Ее ведь можно было остановить и спасти. Она бы меня за это на какое-то время возненавидела, но осталась бы жива. А теперь все пошло прахом. И лучше уже никогда не будет.
Но мне надо спасти мать. Этот дом — все, что она знает, с тех пор, как ей было столько же лет, сколько Донателле. Этот дом, этот ресторан и эти люди. Как вообще случилось, что герцог владеет нами как своей собственностью? Мы ведь его рабы, причем с самого рождения. Все внешние атрибуты свободы присутствуют, но в реальности ее нет. Жизнь каждого из нас принадлежит ему, он располагает ею, как заблагорассудится, и он никогда не простит маму за то, что сказала ему, каков он на самом деле.
И что мне делать? Что? Я не могу допустить, чтобы они у меня отняли мать. Не могу. Сто тысяч долларов? С тем же успехом это мог бы быть миллиард. Или океан. Я бы ничего не пожалела. Отдала бы что угодно, лишь бы ее спасти. Что угодно. Даже собственную жизнь. Только у кого взять сто тысяч американских долларов?»
Она вдруг садится в постели сестры. Ей известно, кто располагает такими деньгами. И как убедить их одолжить такую сумму.
Она превратилась в сплошное месиво из соплей и слез. В последние полчаса из груди наружу рвутся рыдания, которые больше не удается сдерживать. Она стоит, боясь пошевелиться, и вся дрожит, не уверенная, что все уже позади, страшась, что сейчас все начнется по новой. А когда слышит удаляющиеся шаркающие шаги, последние веселые возгласы, силы подводят ее, и она падает на колени на ковер.
На руках перерезают кабельную стяжку. Потом хватают за запястья, и она вся сжимается, думая, что все начинается по новой. Но голос Татьяны прямо над ухом велит не глупить и сидеть смирно, а к этому времени ее уже так натаскали, что она просто делает, что велено.
Но даже когда у нее развязаны руки, к маске она прикасается, только дождавшись разрешения. «Они не хотели, чтобы мы видели, кто из них что делал. Даже у них остались жалкие ошметки стыда».
— Ладно, — говорит Татьяна, — теперь можете снять маски. Отличная работа, девочки. Вы постарались на славу!
Стащив маску, Джемма глядит по сторонам. В этой комнате, спрятанной в самом конце коридора, они сегодня впервые. Мужской зал: сплошная кожа, вельвет и красновато-коричневое дерево. На экране, больше уместном в кинотеатре, застыло смазанное черно-белое изображение, которое она не может разглядеть, — будто кто-то нажал на паузу посередине фильма. Журнальный столик заставлен пепельницами и бокалами. Посередине стоят четыре японские керамические миски, в которые накидали монет, разных цветов: красная, зеленая, желтая и синяя. В зеленой монет гораздо больше, чем в остальных. Кто бы в нее ни целил, глаз у него меткий.
Рука тянется к резиновому браслетику на запястье, и она гадает, может ли уже его снять. Цвет тот же. Жуть.
Сара с Вей-Чень еще держатся на ногах, но у Ханны тоже подкосились колени, и теперь она стоит на четвереньках. Они все бледные, словно испытали страшное потрясение, будто из них высосали всю кровь. «Значит, не одной мне досталось… — думает Джемма. — Это было слишком». Но лица остальных не выглядят заплаканными. «Плакала только я. Одна я».
— Извините меня, мои дорогие. — Татьяна говорит своим прежним голосом, который они слышали, когда их сюда привезли, — снисходительным, будто угощает их мороженым. — Они сегодня малость перевозбудились. Мужчины, что с них взять! — продолжает она и закатывает глаза, будто ее гости разбили футбольным мячом окно, а не сотворили с ними… такое. — Надо полагать, добрый глоток горячительного вам сейчас не помешает.
Сара, пошатываясь, подходит к креслу и дрожащим голосом говорит:
— Это точно.
— Тогда располагайтесь поудобнее, — тем же снисходительным тоном продолжает хозяйка, — а я принесу вам бренди.
С трудом передвигая ноги, они тащатся к креслам, которые еще хранят тепло тех, кто в них недавно сидел.
Джемме кажется, что ее внутренности превратились в один сплошной синяк. Будто ее ранили изнутри.
— Охренеть… — говорит Сара. — Не уверена, что это стоило двадцати кусков.
— Надеюсь, что на этом и правда все, — отвечает Вей-Чень. — Не думаю, что смогу выдержать продолжение вечеринки.
Ханна чуть раскачивается в кресле взад-вперед. Ее бедра в крови. Джемма, как в тумане, сует руку в промежность — проверить. Пальцы становятся липкими, влажными, но крови нет. Она даже удивлена.
— Да, дорогая, — говорит Татьяна, энергично перешагивая порог и толкая перед собой низенький сервировочный столик. На нем стоят четыре огромных бокала для бренди, в каждом из которых добрая четверть бутылки. — На этом все. Теперь только веселиться, веселиться и еще раз веселиться! Нежиться в постели, плавать в бассейне, щеголять в элегантных платьях и пить шампанское! Держите! До дна! — говорит она, впихивая им в руки бокалы.
— Я хочу домой, — говорит Ханна.
— Не дури! — отвечает Татьяна. — Хорошенько выспишься, примешь ванну и будешь как огурчик.
Когда Джемма подносит бокал к губам, чтобы сделать большой глоток, у нее дрожит рука. Бренди теплое и сладковатое на вкус. «Больше я это делать не буду, — думает она. — Им нравится причинять другим боль. Настоящую боль. Я думала, что еще немного и я сломаюсь».
Она вытирает запястьем лицо.
Татьяна берет пульт и выключает застывшее на экране изображение. Джемме от этого становится чуточку легче: хотя картинка и расплывчатая, в ней все равно есть что-то тревожное.
— Татьяна? — спрашивает Сара. — А обезболивающее есть?
— Серьезно? — спрашивает та, напуская на себя удивленный вид, будто после всего, что творили с ними эти мужчины, у них не должно ничего болеть. — Конечно, есть. Что бы ты хотела?
— А что есть?
— Да полно всего, — небрежно отвечает Татьяна. — Ибупрофен, трамадол, зоморф?
Семь утра, Пауло уже заступил на дежурство у ворот. Прислуга гремит чем-то на кухне, пока остальной персонал заходит в дом, готовясь оценить масштабы ущерба.
Мерседес оглядывается. На полу красное пятно от вина — из закатившейся под диван бутылки вылилась целая лужа, которая теперь медленно, но уверенно впитывается в ковер.
— О господи… — вздыхает она, но вспоминает, что в кладовке есть запасной.
Декоративные подушки снова декоративно раскиданы где попало. Девять жутких бесполезных думок, покрытых перьями марабу пастельных тонов.
Эти подушки Мерседес ненавидит всеми фибрами души. Уже два года ей приходится ежедневно их взбивать. На распутывание свалявшихся перьев у нее ушло немыслимое количество часов — даже думать страшно. «Ну ничего, — думает она, — сегодня это в последний раз. Больше не будет ни портретов, ни липких простыней, ни лосьона для загара на камнях, которыми выложена дорожка вокруг бассейна. За эти годы я так очерствела, что даже забыла, до чего ненавижу эту жизнь. Ненавижу все, что меня окружает. Ненавижу хозяев всех этих вещей, которые заперли меня в этой ловушке на лучшие мои годы».
Когда она поднимает подушку, на пол со стуком что-то падает. Опустив глаза, Мерседес видит сумочку Джеммы с блестками и брелоком в виде крохотной бриллиантовой кошечки. «Странно. Я думала, она будет аккуратнее после вчерашнего». Она поднимает ее и заглядывает внутрь. Все то же самое: паспорт, ингалятор «Вентолин», коричневая перламутровая помада и пара презервативов в золотистой упаковке. «Ей это пригодится», — думает она. Но время неумолимо бежит вперед, и, пока дом не проснулся, Мерседес предстоит еще много дел.
Она кладет сумочку на видное место — на небольшой зеркальный столик у подножия лестницы — и возвращается спасать диван.
Они спускаются вниз поздним утром — медленно, по одному. Татьяна в длинном, до пола, халате и мужчины: неряшливые, нечесаные, небритые — все, кроме принца, который щеголяет в привычной форме из узких брюк и блейзера, будто провел ночь, сложенный в коробку. Мерседес сама распаковывала его вещи и знает, что у него в шкафу висят десять совершенно одинаковых костюмов и шестнадцать идеально наглаженных рубашек, завернутых в папиросную бумагу. Но после приезда он только один раз сменил трусы. Ходячая метафора: отполированный снаружи, грязный внутри.
Мэтью неуклюже ковыляет к столику у бассейна и целует в висок дочь. На нем махровый халат и трусы, над поясом которых свисает круглое волосатое брюхо.
— Яйца, — говорит он, — и тост. И кофе.
— Как приготовить яйца, сэр? — спрашивает Мерседес.
— Господи, ну не знаю, — отвечает он. — Удиви меня. — Потом поворачивается к Татьяне и спрашивает: — Ты что-нибудь поешь?
— Ты платье мое видел? — отвечает она.
— Она немного набрала после примерки, — говорит Джейсон Петтит и ухмыляется.
— Иди к черту, Джейсон, — срывается на него Татьяна.
Его губы опять расплываются в ухмылке. Мешки под глазами этим утром у него больше похожи на мошонки. Сегодня ему точно понадобится та мазь от геморроя, что лежит у него на раковине в ванной на случай появления фотографов из журнала «Хелло!».
— Все хорошо? — спрашивает Мэтью.
— Отлично. Все уже погрузили на борт, — отвечает Татьяна.
— Мистер Петтит, вам что-нибудь принести? — спрашивает Мерседес.
— Черный кофе, — отвечает Джейсон, — омлет из белков и тост без глютена.
После чего бросает на Татьяну взгляд из серии «видишь, как надо?», который явно приводит ее в ярость.
— Я буду тост, — говорит на это она, — не только с глютеном, но и с маслом. К нему прошутто и инжир.
Джейсон Петтит поднимает брови и утыкается в свой неизменный айфон.
— В котором часу начинаем? — спрашивает принц.
— А какая у нас там каюта? — интересуется Мэтью Мид.
— Моя, — отвечает Татьяна, после чего поворачивается к принцу. — Начнем в десять. На восемь у нас на террасе «Медитерранео» заказан большой столик.
— Девочки тоже будут?
— Разумеется.
— Если, конечно, вообще смогут передвигаться… — мерзко хихикает Джейсон Петтит. Тут же осекается на полуслове и хмурится. — Черт, опять эта долбаная «Дейли Мейл».
— Что случилось? — спрашивает принц.
— Обычный злобный треп. Вот же черт.
— Ха! — восклицает Татьяна. — Если бы они только знали.
Все мужчины чуть поворачивают в ее сторону головы.
— Кстати, Мерси, дорогая моя, в комнате охраны надо прибрать. А то вчера ночью мы там немного посидели.
Ее накрывает волна облегчения. Теперь не нужно прибегать к уверткам. Татьяна только что в тысячу раз упростила ей задачу.
— Когда будешь готова, дай мне знать, я тебя туда впущу, — добавляет Татьяна.
— Да, конечно, — с улыбкой отвечает Мерседес.
Девочки появляются ближе к обеду. Ханна, Вей-Чень, Сара: легкие пляжные шорты с топиками в цветочек и коротенькие кимоно. Волосы спутаны, в уголках глаз еще прячется сон. Мерседес слышит их на лестнице, и настроение у них не радостное.
— …на такое не подписывалась… — доносятся до нее слова Вей-Чень.
— Да ради бога, — отвечает ей Сара, — а ты думала, они отвалят двадцать кусков просто так? Легкий перепихон и быстрый минет? Это тебе, блин, не благотворительная организация.
— Да, но… — начинает Ханна.
— Ну все, хватит. Силой тебя никто не похищал. К тому же, насколько я понимаю, это был гвоздь программы, и дальше все будет только легче.
— Буду надеяться.
— Завтра на рассвете все выходят в море на яхте Старика, — говорит Сара, — так что…
— Черт, но я чувствую себя как кусок дерьма, — жалуется Вей-Чень. — Такое ощущение, словно совсем не спала. Кто-то из вас помнит, как ложился в постель? Я совсем не помню.
— Да, — отвечает Сара, — такое и правда отнимает все силы.
Спустившись ниже по винтовой лестнице, они видят у ее подножия Мерседес, надевают «рабочие» лица и кричат:
— Доброе утро!
— Доброе утро! — отвечает она. — Остальные собрались у бассейна.
— Слава богу, — шепчет Ханна, но тут же машинально улыбается.
— Вам что-нибудь принести? — спрашивает Мерседес.
— Я бы убила за чашечку кофе, — отвечает Ханна.
— «Дайкири»! — хором восклицают Сара и Вей-Чень.
— Джемма еще спит?
Удивленно хмурятся бровки.
— Да нет… — отвечает Ханна. — Я думала, она уже встала. А внизу ее нет?
— Не знаю, я ее не видела, — отвечает Мерседес и ищет глазами сумочку, которую оставила на столике.
Однако там ее уже нет.
— Я хочу фисташек, — говорит Мэтью.
Мерседес согласно кивает. Конечно, у нас есть фисташки, как раз на случай, если внезапно вам их захочется.
— Отличная мысль! — восклицает принц. — Принесите тогда и мне.
— Конечно, сэр, — отвечает она.
— Мне тоже, — добавляет волосатый кинопродюсер, а когда она вежливо кивает, добавляет: — У меня такое ощущение, что я израсходовал все запасы белка.
Мужчины взрываются хохотом.
Три небольшие тарелки и еще три пустые для скорлупы, иначе она месяцы будет попадаться меж камней дорожек. «Хотя это уже не моя проблема», — думает Мерседес, ставя их на поднос и добавляя еще парочку, зная, как любит обезьянничать вся эта публика. На душе у нее какая-то странная легкость, которая даже пьянит. Она чувствует, как новое будущее становится все более отчетливым.
Девочки садятся рядочком на краю бассейна и опускают в воду ноги. У Вей-Чень на бедре огромный синяк, Ханна без конца тянет руку к затылку и крутит шеей, будто пытаясь вправить на место позвонок.
Когда Мерседес ставит перед актером блюдце, он смотрит на него с таким видом, будто она только что на него пернула, и восклицает:
— Да господи!
Татьяна безразлично поднимает глаза и тут же отводит в сторону, не спросив, в чем дело. Джейсон Петтит буравит Мерседес взглядом и кричит:
— Унесите немедленно! Я что, просил фисташек? Нет! А раз так, то уберите эту гадость! Вы что, хотите меня убить?
Мерседес ставит блюдце обратно на поднос, улыбается ему милейшей улыбкой и говорит:
— Вообще-то я не прочь, сэр.
Вей-Чень хохочет, но тут же понимает, что ее никто в этом не поддерживает, и смолкает. Мерседес улыбается ей с видом заговорщицы, берет отвергнутые орешки и несет девушкам, которые благодарят ее улыбками. Актеришка тем временем таращит глаза, будто кто-то дал ему пощечину.
На плече и шее Ханны красуется узор из небольших синяков, похожий на хватку грубых пальцев. Она поворачивается, осторожно, исподтишка смотрит на хозяйку и спрашивает:
— Эй, Татьяна, а где Джемма?
— Ушла, — отвечает та, даже не поднимая глаз.
— Ушла?
— Ну да.
— Но куда?
— Она не докладывала мне, дорогая, — отвечает Татьяна, — да и потом, мне на это глубоко наплевать.
«Но оставила паспорт… — размышляет Мерседес. — Куда она без него?» От ее безоблачного настроения не остается и следа.
— Ей сделали предложение получше, — говорит Мэтью Мид.
— Получше? — потрясенно переспрашивает Сара.
— Именно так, — отвечает Татьяна.
Девочки переглядываются между собой.
— Справедливости ради, — говорит Брюс Фэншоу, — вчера здесь речь шла о серьезных деньгах. Должно быть, ей предложили так много, что даже для вас это слишком.
— Я ей точно ничего не предлагала, — говорит Татьяна.
— Боже, — отвечает на это Вей-Чень, — ну почему со мной такое никогда не случается?
«И не надо, — думает Мерседес. — Серьезно. Я догадываюсь, куда она подевалась, и ты не хотела бы оказаться там же».
— Черт, да кто позарился на эти бесконечные слезы и сопли? — спрашивает Сара.
— Не знаю, — отвечает Джейсон, — в подобных вещах есть своя притягательность.
Татьяна бросает на него взгляд, в котором полыхает чистая злоба.
— Охрененное, должно быть, предложение, — продолжает Сара, — она все свои вещи здесь оставила.
— Возможно, просто не захотела вас будить, — отвечает Татьяна.
— Не думаю, что этой ночью меня хоть что-то могло поднять с постели, — говорит Вей-Чень, — я даже не допила последнюю порцию.
— Но она вообще ничего с собой не взяла! — восклицает Ханна. — Оставила одежду, белье… Даже сережки.
— Ух ты? — тут же оживляется Вей-Чень. — Те, бриллиантовые?
— Ага!
— Можете поделить все между собой, — говорит Татьяна, — она больше не вернется.
— Как? Даже драгоценности?
— Если она хочет себе богатенького папика, — со вздохом отвечает Татьяна, — то пусть он ей покупает. К тому же эти сережки ей подарила я, а раз так, то могу забрать их обратно.
— Ух ты! — повторяет Вей-Чень, и вдруг все они подскакивают и бегут, только капельки воды из бассейна сверкают в воздухе.
Ох уж эта способность подростков моментально восстанавливаться. Первой, на добрых три метра опережая остальных, мчится Ханна, до этого сидевшая ближе к мелкому краю бассейна. И это несмотря на поврежденную руку и хромоту. Влетая в дом, она победоносно хохочет.
«Вот так оно всегда и бывает, — думает Мерседес. — Покажи человеку яркую безделушку, и он тут же забудет о вопросах, которые должен был задать. Точно как мой отец. Одного взгляда на „Медитерранео“ ему хватило, чтобы позабыть о старшей дочери. Надеюсь, с этой девочкой все хорошо. Что она до сих пор жива. Что за ночь с ней ничего плохого не случилось».
Собственная улыбка теперь причиняет ей боль. В данный момент она не может ничего сделать. Ей остается только одно — держать лицо и надеяться.
Взрослые с веселыми улыбками смотрят убежавшим девочкам вслед.
— Вот поэтому, — говорит Мэтью Мид, — я никогда не обеднею. За деньги люди готовы на что угодно.
Брюс Фэншоу щурит глаза, как греющаяся на солнце ящерица.
— Меня теперь интересует, что они еще готовы сделать за деньги и сами об этом не догадываются.
Все смеются.
— Ты реально позволишь ей разговаривать с гостями в таком тоне? — капризно спрашивает Джейсон.
— Что?
— Я о служанке.
— Ой, замолчи, — отвечает Татьяна. Медовый месяц определенно закончен. — Она предана нам душой и телом. Я знаю ее с двенадцати лет.
Мерседес уходит приготовить все необходимое для уборки.
Ей вслед несутся слова Татьяны:
— Мерси сделает все, что я ей велю. Я не рассказывала вам, как однажды на нее пописала?
Пройдя за работодательницей по коридору, она вежливо отворачивается, когда та вбивает код, потом подхватывает ведро с чистящим порошком и слышит, как за ней с тихим шорохом закрывается дверь.
На нее обрушивается лавина затхлых запахов. Они выключили кондиционер, поэтому за ночь запахи настоялись и окрепли. Недопитые бокалы со спиртным, дым от сигар. Что-то соленое. Что-то напоминающее испражнения. «Так пахнет смерть, — думает она, натягивая резиновые перчатки. — Даже воздух здесь кажется мертвым».
Татьяна никак не комментирует ни запах, ни бардак. Мерседес даже не представляет, как можно дойти до того, чтобы даже не извиниться перед человеком, которому приходится убирать подобную грязь.
«Но нам ведь за это буквально платят, правда?»
— Как закончишь, дай мне знать, — говорит Татьяна, — и я запру.
— Думаю, это будет нескоро, — отвечает Мерседес.
В ярких лучах светильников на потолке она выхватывает взглядом липкие разводы почти на каждой поверхности. Пятна. На креслах и ковре. Этап, когда уборка в этом доме вызывала у нее тошноту, давно остался позади. Она как-то слышала о компаниях, специализирующихся на уборке после убийств или смерти одинокого человека, о которой узнают, только когда гниющая плоть превращается в вязкую субстанцию, протекающую к соседям внизу. «Я бы там справилась на отлично, — думает она, переступая порог. — Только мы на Ла Кастеллане не бросаем людей умирать в одиночку».
— Неважно, — отвечает Татьяна и возвращается к своей тусовке.
Среди бутылок и пепельниц на столе лежит небольшая кучка кабельных стяжек — затянутых, но разрезанных. Мерседес известно, что именно ими связывали. «Ненавижу их… — думает она, шагая по липкому ковру, чтобы вылить в мойку на кухне ведро. — Гнусные, отвратительные, мерзкие твари. Каждый из них вполне заслужил то, что с ними вскоре случится. В полной мере».
На уборку ей понадобится не меньше двух часов. Закончив, она заткнет сливное отверстие мойки пробкой, откроет кран и запрет дверь.
Он удостаивает ее аудиенции, сидя в джакузи. Сегодня нет ни свежевыжатых соков, ни вкусных пирожных. Он только что сменил команду — уже во второй раз с того утра, когда она ждала, когда проснется Татьяна, а здесь работали люди, угощавшие ее. Для новых слуг она всего лишь очередная девочка-подросток из местных. Единственное знакомое ей здесь лицо — это капитан Филипп.
Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить нового охранника у трапа передать хозяину ее записку. Последовавшее за этим ожидание настолько затянулось, что в какой-то момент Мерседес показалось, что записка не дошла до адресата.
Она стоит перед ним в лучах ослепительного солнца, пока он нежится в бурлящей пузырьками воде, положив на края ванны широко разведенные в стороны руки. «Надо было захватить с собой шляпу, — думает Мерседес, — чтобы можно было мять ее в руках, пока я попрошайничаю».
Джакузи рассчитано на четверых, но Мэтью Мид так тщательно его заполняет, что ей заранее жаль каждого, кому захотелось бы разделить с ним эту ванну. В голове мелькает воспоминание о девочках, приезжавших прошлым летом на мальчишник, о чем она тут же жалеет.
— Ну и? — спрашивает он. — Стало быть, теперь в наших деньгах для тебя больше нет ничего зазорного, так?
— Да я никогда и не гово… — начинает она, но тут же понимает, что эта реплика ведет в тупик, и меняет тактику. — Простите меня… Я… Когда у Татьяны появились новые друзья, с которыми она стала ходить к нам в ресторан, я, наверное, почувствовала…
Она силится найти нужное слово, чтобы отпереть им дверцу к его триумфу. Значит, не облегчение. Не свободу. Не радость.
Пока он ждет продолжения, его губы расплываются в едва заметной улыбке. Ему это нравится. Да еще как. Страдания других доставляют ему подлинное наслаждение. Ему мало просто победить — ему важно, чтобы проиграли другие, осознав свое поражение. Страшный, ужасный человек. Но единственный из всех ее знакомых, для кого сто тысяч американских долларов — карманные деньги.
— Ревность, — заканчивает она, зная, что это именно то слово, которое он хочет услышать. — И моя сестра. Я понимаю, с ее стороны это было непочтительно, но она… была…
Непривычный ей переход в прошедшее время заставляет ее умолкнуть на полуслове. Она сглатывает слезы.
Мэтью Мид поднимает с края джакузи правую руку, на внутренней стороне которой свисает складками сморщенная плоть, опускает ее в воду и говорит:
— Ах да, твоя сестра. Жаль ее. Красивая была девушка.
Мерседес ничего не отвечает, не отрывая глаз от палубы и изо всех сил стараясь не дать волю эмоциям. «Я не могу потерять маму… — думает она. — Если мы не спасем ресторан, она умрет».
— И как же ты думаешь возвращать мне эти деньги? — спрашивает он, с плеском и хлюпаньем ворочаясь в ванне. — Если я вам их одолжу.
Мерседес поднимает глаза, видит, что его рука все еще под водой, и старается не думать, что он ею делает.
— Мы будем платить вам с текущих доходов.
— Ха! — презрительно фыркает он, не скрывая своего веселья. — Немало же времени на это уйдет. Боюсь, я столько не проживу.
— Мы будем отдавать вам десять процентов от ежегодного заработка! Каждый год! — восклицает она.
С Лариссой она это не обсуждала, однако отчаяние придает ей смелости. В конце концов, теперь им надо кормить на два рта меньше.
— Значит, десятина? — ухмыляется он. — Столько же, сколько вы платите
Она в ответ кивает.
— Это не покроет даже проценты. А как насчет остального? Насколько я понимаю, деньги нужны вам отнюдь не для того, чтобы расширять бизнес. Каким тогда образом вы намерены выплачивать основной долг?
Мерседес в замешательстве не сводит с него глаз. Ей непонятны его слова. Языка коммерции она не знает. Понимает только, что позволяет ему закабалить ее на долгие годы, если не на десятилетия.
«Мне нельзя потерять маму… — машинально думает она. — Нельзя, и точка! Этот остров уже убил мою сестру. А если отнимет еще и маму, у меня вообще ничего больше не останется».
— Я сделаю что угодно… — говорит она. — Все, что вы скажете.
Мэтью Мид разглядывает ее с таким видом, будто эта ситуация его забавляет.
— Все?
Она с трудом сглатывает застрявший в горле ком.
Он вытаскивает руку из воды, нюхает кончики пальцев и говорит:
— Ладно… Подобные крайности, думаю, нам ни к чему. Хотя жаль, что ты не так красива, как сестра.
Сухой рукой он берет из коробки сигару, неторопливо разминает ее и раскуривает, щелкнув массивной золотой зажигалкой с его инициалами.
— Ладно… — говорит наконец он. — Уверен, я что-нибудь придумаю. Дай мне денек-другой. Возможно, мы с тобой сможем утешить Татьяну. А то вы с сестрой, знаешь ли, действительно ее очень расстроили. У тебя много времени уйдет, чтобы загладить вину.
Ее накрывает волна облегчения.
— Спасибо вам… — говорит она и поднимает на него глаза, стараясь смотреть как можно спокойнее. — Огромное вам спасибо.
Она понимает, на что подписывается. Перед ней простерлась жизнь унижений. Но других вариантов нет. Это ее единственная надежда.
Щелкнув пальцами, Мэтью ее отпускает. Она поворачивается и идет обратно к трапу. А когда подходит к нему, слышит его оклик:
— Мы, естественно, составим контракт.
Ее преследуют кошмары, но проснуться она не может. Гоняет на ярмарке в Клэпхеме на игрушечном автомобильчике, тычась бампером в других, и вдруг понимает, что у нее проблемы с управлением. Крутит руль, жмет педали, но машинка делает, что хочет, бросаясь из стороны в сторону. Голова болтается туда-сюда, словно едва держится на шее. Потом Джемма лежит в гробу, ощущая кожей обтянутую атласом подкладку. Какие-то незнакомцы несут ее на своих плечах в церковь. Но кто-то намертво сшил ее губы, и как она ни старается, не может пошевелить даже пальцем. Силится закричать, позвать на помощь, показать, что не умерла, но не издает ни звука. А в следующее мгновение проваливается глубоко во мрак, в какую-то пещеру глубоко под землей, зажатая в узком каменном мешке. Руки прикованы к бокам, сверху давит земля, из груди вырывается крик.
Она открывает глаза и видит только мрак. У нее что-то на лице — ресницы чувствуют ткань. Она не может закрыть рот, потому что в губах какая-то штуковина. Выплюнуть ее тоже не получается.
«Я все еще сплю… — думает она. — Это то самое оцепенение, которое охватывает человека, если он слишком быстро просыпается. Тряпку с лица надо убрать. Я просто запуталась в простынях».
Она пытается пошевелить руками, но обнаруживает, что запястья связаны за спиной. И в этот момент резко просыпается, возвращаясь в реальность.
Ничего не видно. Голова чем-то туго повязана. К тому же ей запихнули что-то в рот, так зафиксировав ремнями, что вытолкнуть языком нельзя, сколько ни старайся.
В паре дюймов под глазами узкая полоска света. «Это отверстия, чтобы дышать, — приходит в голову мысль. — Значит, на мне маска». Но слишком плотно прилегает к коже, давит на нос, и, так как ее тело пульсирует от страха, девушке не хватает воздуха.
«Нет… — думает она. — Нет, нет, нет, нет, нет, нет. Этого не может быть». Ее одолевает приступ удушья, земля круто кренится, и Джемма снова проваливается во мрак.
От предмета во рту ощущается химический привкус. При нажатии зубами он немного поддается. Она точно знает, что это такое. Кляп-шар на ремешках. Ей приходилось видеть такие в фильмах, ни один из которых не закончился хорошо.
Мозг приспосабливается. Придя в себя в четвертый или пятый раз, она уже понимает, что ее ждет, и глухая паника больше не затмевает ее разум.
Но от этого почти что становится хуже.
Она лежит на боку. Руки скованы за спиной. Кроме того, связаны колени и лодыжки. Кровать, на которой она лежит, — ей кажется, что это именно она, а не что-то другое, — мягкая и вполне удобная, но под кожей ощущается пластик, и в тех местах, где к нему прикасается ее обнаженное тело, выступил пот.
Где-то рядом, за пустотелой стенкой, шумит вода. Этот звук она помнит еще по каюте в Каннах.
«Я на яхте, — думает она. — Меня схватили и перенесли на корабль».
Паника — штука плохая. Но отчаяние в миллион раз хуже.
Робин ощущает себя на сто лет. Ее совершенно вымотал недосып, а тяжесть давила до тех пор, пока не высосала последние силы. «Я хочу умереть, — думает она. — Правда хочу. Если бы мне сейчас было сто лет, я хотя бы знала, что смерть уже не за горами.
Я ее не найду. Это был мой последний шанс, и я больше никогда не найду мою маленькую девочку. Где бы она сейчас ни была, я ее точно потеряла. Получила ровно то, чего заслуживала.
Неведение даже хуже смерти. Пожизненный приговор. Но не больше, чем я заслужила. Мы с Патриком связаны ребенком, которого каждый из нас слишком мало любил. Я вернусь в Лондон, скажу ему, что мы ее потеряли, а он посмотрит на меня с таким видом, будто ничего не понимает. Зато я понимаю. Прекрасно понимаю. Мы настолько зациклились на себе и своих мелких обидах, что напрочь о ней позабыли. Но теперь ее больше нет, и я никогда не смогу попросить у нее прощения».
Хотя к отходу парома на берег высыпала целая толпа, очередь на посадку совсем небольшая. Сегодня, когда герцогский праздник разгуляется во всю ширь и выплеснется в город, мало кому хочется отсюда уехать. На волнорезе в рекордные сроки установили еще один фейерверк, даже больше, чем в сам День святого Иакова, а в порту установили столы, чтобы крестьяне тоже смогли попировать.
Робин подходит к стойке, показывает паспорт с билетом и становится в очередь на посадку. День восхитительный. Гладкое, как атлас, море и высокое синее без единого облачка небо. Она поворачивается, смотрит на Кастеллану и думает: «Раньше здесь, похоже, было очень мило. Все жили простой жизнью и заботились друг о друге. Сообща. И, если бы Джемма приехала сюда в те времена, я была бы только счастлива».
Пассажиры медленно движутся вперед. Робин нагибается, чтобы взять свою сумку, опять поворачивается, чтобы бросить на остров последний взгляд, и сталкивается нос к носу к Лоренсом Вайнером. Он ее узнает, и его обычно бесстрастное лицо вдруг меняется. «Он в шоке… — думает она. — Явно не думал меня здесь встретить».
— Вы что, уезжаете? — спрашивает он. — В самом деле?
Робин кивает и говорит:
— Меня, можно сказать, заставили.
— Нет-нет! — восклицает он, похоже, искренне расстроенный. — Нет, Робин, вы не можете!
«А ему-то что за дело? — удивляется она. — С того дня в отеле Гелиогабал“ мы с ним больше не виделись. Ему-то какая разница».
— По правде говоря, у меня нет выбора, — говорит она. — Полиция, по сути, велела мне убираться отсюда к чертовой матери.
Он хмурится, выходит из очереди и машет ей рукой, приглашая последовать его примеру. Она застывает в нерешительности — перспектива потом снова идти в конец очереди ее не радует, — но все равно за ним идет. На его лице такая озабоченность, что ей не устоять. Он что-то знает. А она не может подвести дочь из-за опасения упустить очередь.
— Робин… — Его голос звучит настойчиво, но тихо, будто Лоренс боится, что их подслушают. — Вам нельзя отсюда уезжать. Подробности я вам сообщить не могу. Я вообще не должен был вам ничего говорить. Но вы просто должны поверить мне на слово.
В голове Робин вихрем кружат мысли.
— Но сами вы уезжаете?
— Да, — отвечает он, — сегодня мне лучше быть отсюда как можно дальше. Извините, но я не… Послушайте…
Он сует руку во внутренний карман и достает визитку. Плотный толстый картон и скромная надпись с названием компании, его именем и фамилией, номером телефона и адресом электронной почты. Простота роскоши. Лоренс вытаскивает из того же кармана механический карандаш и начинает что-то писать на обороте. Робин ждет. Очередь становится все короче.
Он поднимает глаза и протягивает ей визитку. Она смотрит на его каракули и понимает, что надпись на кастелланском. Но видит слова
— Вы знаете вон тот ресторан? — спрашивает он.
— «Ре дель Пеше»?
Он кивает.
— Да. Отдадите эту визитку его хозяйке. Ее зовут Ларисса Делиа. — Увидев на ее лице сомнения, он решает немного надавить и продолжает: — Она замечательная женщина. На английском говорит кое-как, но почти все понимает. Просто… Просто поверьте мне, миссис Хэнсон. Кое-что произойдет. Скоро. Она вас где-нибудь поселит. Вам лишь надо набраться немного терпения.
Она вглядывается в его лицо, но на нем больше ничего не отражается. Искренность пропала, ее сменило вежливое безразличие.
— Вы отлично проведете время! — громко восклицает он, чтобы слова пролетели над очередью, — явно рассчитывая, что кто-то услышит, но кто именно — Робин не знает. — Точно не пожалеете. Оно того стоит, чтобы немного подождать. Вы даже не представляете, как мне самому хотелось бы остаться.
С этими словами он становится в хвост очереди, сократившейся буквально до пары человек, и, не оборачиваясь, поднимается на борт.
Она на несколько секунд замирает в лучах палящего солнца с сумкой у ног. Затем видит, что контролер машет ей рукой, удивленно подняв брови, и понимает, что все уже на пароме. После чего виновато ему улыбается, качает головой, подхватывает багаж и энергично шагает по пристани, не давая полицейскому возможности подойти к ней и спросить, с какой стати она еще здесь.
Поскольку ужинать в ресторанах денег у нее не было, в «Ре дель Пеше» она не задерживалась, но во время
— Сколько вас,
— Я… Мне нужна Ларисса Делиа, — отвечает она.
— Это я, — степенно кивает женщина.
— Да? Вот и славно. Я только что говорила с Лоренсом… Вы знаете Лоренса Вайнера?
— Ну конечно, мистер Вайнер — верный друг «Ре дель Пеше».
— Он дал мне вот это, — произносит Робин и протягивает ей визитку.
Чуть помрачнев лицом, собеседница медленно читает написанные от руки слова. «Непохоже, чтобы она была особо грамотной, — думает Робин, — когда ей полагалось ходить в школу, девочек, по всей видимости, здесь не было принято учить».
Губы хозяйки ресторана вновь расплываются в улыбке — на этот раз загадочной.
— Идемте со мной, сеньора.
С этими словами она легко, будто перышко, подхватывает сумку Робин, выходит на улицу и выуживает из кармана передника связку ключей.
Вход в дом будто строили на скорую руку. Через узкий коридор можно выйти к лестнице, минуя ресторан, хотя в него и можно попасть через дверь слева. Их шаги эхом отражаются от бетонных ступенек и таких же бетонных стен. Самое настоящее закулисье.
— Скажите, пожалуйста, — говорит Робин, шагая за хозяйкой, — вы вообще знаете, что происходит?
Ларисса не останавливается, не оборачивается и лишь идет дальше.
— Мне почти ничего не известно. Но подождите здесь. Думаю, вы будете довольны. Он послал вас ко мне, потому что здесь безопасно, — говорит она. Потом вдруг замирает на месте, смотрит на ключи в руках и добавляет: — Каждый, кто ко мне приходит, знает, что здесь ему ничего не грозит.
Сколько невысказанного. Этой женщине грустно. Невыносимо, непередаваемо грустно.
Они продолжают подниматься наверх.
В холле второго этажа нет окон и царит полумрак. На потолке лестничной площадки жужжит вентилятор. На стене висит изображение Девы Марии, а на полке над лестницей в зарослях зелени — с учетом недостатка света явно искусственной — виднеется статуя Венеры Боттичелли.
— Вот комната моей дочери, — говорит Ларисса. — Чуть позже я принесу вам поесть. Здесь вам будет удобно. Поспите немного. Мне кажется, вы не спали?
— Верно, — отвечает Робин, — в этом вы правы.
— Вот и отдыхайте, — с доброжелательностью в голосе говорит женщина, — здесь вы в безопасности. А если будут новости, вы тут же узнаете, я обещаю.
Потом опять улыбается, и на миг у нее на глаза наворачиваются слезы. Древним, переходящим из поколения в поколение жестом она потуже завязывает шаль и подходит к запертой массивной двери из красного дерева. Та явно не вписывается в окружающий мир пластикового папоротника и декоративного бетона, поэтому выглядит так, будто ее притащили сюда из совсем другого дома.
Улыбнувшись Робин бледной улыбкой, Ларисса открывает дверь.
По размеру и планировке тускло освещенная комната идентична той, в которой Робин прожила всю последнюю неделю, с той лишь разницей, что здесь вместо одной большой кровати по обе стороны от окна стоят две односпальные. На окне — розовые занавески, явно повешенные только для украшения. Того же розового цвета покрывала, вышитые «фитильками». Туалетный столик с зеркалом и открытый шкаф, где висит цветастая одежда. Пять пар туфель на высоком каблуке, в которых по таким булыжникам может ходить только юная девушка. И подставка для украшений в виде маленького деревца с небольшой, но яркой коллекцией бижутерии.
Пара фотографий в рамках, на которых в объектив широко улыбаются две девушки. И хотя снимки сделаны с интервалом в несколько лет, на обоих они сидят, тесно обнявшись, руки обвили шеи друг друга. Старшая прекрасна той ослепительной красотой, которую время от времени можно повстречать на романских улочках: черные как смоль волосы, миндалевидные глаза и губы, в изгибе которых виден характер. Из тех девушек, которым смотришь вслед, изумляясь, что такая красота вообще существует на белом свете. Младшая более обыкновенная. Ее черные волосы лишены того загадочного блеска, черты лица не такие выраженные. Но рядом с сестрой она тоже сияет. Здесь налицо любовь. Так много любви.
«Дочери… — приходит ей в голову мысль. — По всей видимости, она хотела сказать, что это комната не дочери, а дочерей, во множественном числе. И где они сейчас? Она уже слишком пожилая, чтобы иметь дочерей-подростков. С младшей, скорее всего, я говорила вечером в День святого Иакова. Ей сейчас где-то за сорок. Но красавицу нигде не видела. Должно быть, подалась в места побогаче, как это обычно бывает с красавицами».
— Спасибо, — говорит Робин, по-прежнему не понимая, что происходит, но решив доверять встретившей ее женщине. Человек с такой тоской в глазах не может вынашивать дурные намерения. — Вы очень добры.
Ларисса кивает, выходит на лестничную площадку и закрывает за собой дверь.
Относя в очередной раз на кухню грязные стаканы, она замечает, что из-под двери комнаты начинает литься вода. Пока еще немного, небольшая лужица, которую вполне можно принять за результат нерадивой влажной уборки. Но она все прибывает и прибывает, отвоевывая пол по миллиметру. Еще чуть-чуть, и ее окажется вполне достаточно для драмы, в которую будет обязан вмешаться Пауло.
Роберто явно не в настроении — месит на мраморной разделочной доске тесто для хлеба, приминая перед второй расстойкой. Ему надо отправить на «Принцессу Татьяну» двенадцать буханок, чуть прихватив их в печи и упаковав полуфабрикат в пластиковые пакеты. А помимо этого пироги, сыр, выпечку и ветчину, которые заказал Мэтью для Стэга.
— Они ни о чем не думают! — ворчит он, опять швыряя тесто на доску с таким видом, будто решил заехать злейшему врагу по физиономии. — У меня все было под контролем, но вдруг он решает, что они пробудут в море на день больше, чем планировалось.
— Радость моя, — говорит ему Мерседес, — нам со Стефани пришлось двадцать минут возиться, чтобы впихнуть Татьяну в корсет. Так что считай, что тебе еще повезло.
— Может, он сел после стирки? — спрашивает Нуно, готовя тесто для круассанов.
— Ага, — отвечает Мерседес, — в этом все дело.
— Я видел ее, — говорит Роберто. — Это что-то. Сразу подумал, что завтра неплохо было бы приготовить
Они тихонько хихикают.
— А кого она изображает-то? — спрашивает Роберто.
— Миледи Винтер, — отвечает Мерседес, — из «Трех мушкетеров».
— Интересно. Разве ей не отрубают голову?
— Можем только надеяться.
Они смеются. Эта неделя стала для них настоящим испытанием.
— Скорее корсет ее удушит, — говорит Мерседес. — Можно я воспользуюсь посудомоечной машиной? Хочу привести
— Конечно, — отвечает он.
Кто-то стряхнул пепел с сигары на подлокотник белого дивана, и она на секунду приходит в ярость. «Что за люди. Никакого уважения. Ни капли!» Но потом вспоминает, что ей больше никогда не придется убирать все это дерьмо, и успокаивается. Особенно когда осознает, что за возможность перед ней открылась. Нажав кнопку переговорного устройства, она вызывает Урсулу. Будет гораздо лучше, если панику поднимет не Мерседес, а она. Нужно придумать как можно больше слоев отрицания между Мидами и ее причастностью к произошедшему.
Урсула склоняется над пятном.
— Да твою же мать!
— Знаю, — поддакивает Мерседес, — так жаль.
От напряжения у нее внутри все зудит. Ей хочется с громкими криками пуститься по комнате вскачь.
— Блин… — цыкает Урсула, пытаясь оттереть отметину пальцами. — А второй комплект чехлов все еще в чистке.
— Черт. Как думаешь, сможешь его вывести?
— Не знаю. Может, попробовать отбеливателем?
— Думаешь? Мне кажется, лучше одним из пятновыводителей, которые мы храним в кладовке.
— Попробовать, конечно, можно, — говорит Урсула, — но, по-моему, без отбеливателя не обойтись.
Мерседес протягивает ей ключи.
— Можешь глянуть? Может, найдешь что-нибудь подходящее из средств.
— Да, конечно, — со вздохом отвечает Урсула и бесшумно уходит по коридору.
Мерседес ждет. Скрежещет зубами и ждет. Это невыносимо. Любая мелочь, и все пойдет наперекосяк. Любая.
Из холла доносится голос Урсулы — она зовет ее по имени, возвещая о начале конца.
— О боже! — восклицает Мерседес.
— Но откуда она здесь? — спрашивает Урсула.
— Из комнаты охраны?
— Там есть комната?
— Ну да.
— Я так и знала! Мне сразу показалось, что этот дом какой-то странной формы и какой-то комнаты явно не хватает. Почему я только сейчас узнала?
— По вполне очевидным причинам, — отвечает Мерседес, — это вроде как тайная комната.
— Но ты-то в курсе.
— Кому-то же надо было наводить там чистоту. — Мерседес делает паузу для пущего эффекта. — О боже… Я же убиралась там сегодня. Неужели я не закрыла кран?
Ей несложно звучать напуганной, от страха ее и правда бьет нервный озноб.
— О господи, она меня убьет! Боже правый!
— Так давай, открывай, — говорит Урсула.
— Не могу! Я не знаю кода!
— Серьезно? — спрашивает Урсула, порой соображая на удивление туго.
— Конечно, не знаю!
— Но почему?
Да потому что у них нет ни малейшего желания меня туда впускать.
— Потому что если я не знаю кода, то не смогу никому его сообщить! — срывается на нее Мерседес. — Прости… Это я от стресса. О боже. Мне придется сказать Пауло. Господи Иисусе, он потом доложит ей, причиненный ущерб они вычтут из моей зарплаты, а там барахла на сотни тысяч долларов. Боже милостивый…
Она умолкает, чувствуя, что на глаза взаправду навернулись слезы. Одно только упоминание денег вызывает у нее рефлекторную реакцию. Сколько раз ей казалось, что до свободы уже рукой подать, но потом неизменно обнаруживалось, что по какому-то финансовому волшебству ее долг только вырос. «Если у меня и сегодня ничего не получится, — думает она, — я просто умру. Это должно сработать. Если мне придется остаться здесь еще хотя бы на один день, это меня убьет».
— Не переживай, все обойдется, я в этом уверена, — говорит Урсула, похлопывая ее по плечу, — если это действительно комната безопасности, все оборудование внутри должно быть защищено. — Потом подходит к переговорному устройству и вызывает Пауло.
Он наверняка спал. Волосы на затылке всклокочены, глаза красные.
— Да у вас тут настоящий потоп, — спокойно произносит он.
— Пауло, прошу тебя, открой мне дверь, — говорит она. — Пожалуйста.
— Строго говоря, я обязан связаться с мисс Мид, — отвечает он, — у меня нет права впускать туда кого-то без ее согласия.
— Но, Пауло, она же на балу!
Он задумчиво чешет затылок и говорит:
— Это да…
— А воды все больше…
— Тоже да… — вздыхает он. — Ладно. Вы, девочки, пока идите в гостиную, а я открою дверь и потом вас позову.
— Спасибо! — говорит она. — Спасибо! Я даже не знаю, как тебя благодарить. Клянусь, ты спас мне жизнь.
— Гарантий давать не стану, — отвечает он, — сама знаешь, если поднимется тревога, я не смогу тебя прикрыть.
— Знаю-знаю, — отвечает она.
— Тогда давайте, идите.
Она молчит. Ждет, глядя, как Пауло распахивает спрятанную панель и вбивает код. Мерседес всегда задавалась вопросом, как можно быстро попасть в эту комнату в случае вторжения в дом, но ей понятно, что комната здесь совсем не для этого. До ее слуха доносится лязг открываемой двери, плеск рвущейся наружу воды и ругань Пауло, когда та заливает ему ботинки.
— Идите! — зовет их он. — Она в полном вашем распоряжении, хотя, я думаю, вид вас не обрадует.
Воды по щиколотку, она разлилась по всему холлу. Дверь явно сделана на совесть. Они шлепают по ней ногами, встают на пороге и заглядывают внутрь.
— Боже милостивый… — произносит Урсула.
Вся комната промокла насквозь: ковер, стулья… Вода тонким слоем покрывает журнальный столик, медленно стекая с него по капле. Пауло уже у раковины, закрывает кран.
— Ну дела… — произносит он. — Ну ты даешь, Мерседес, потрудилась на славу. Это же надо было — оставить в раковине затычку.
—
Шлепая по воде, Мерседес прикидывает нанесенный ущерб и говорит:
— Боже, она меня точно убьет.
— Это точно, — поддакивает Пауло. — Прости, Мерседес, но скрыть эту историю, боюсь, у нас не получится.
Она опускается в кресло, тут же чувствуя пятой точкой воду, которая просачивается сквозь рабочую одежду. Исподтишка поглядывает на ящички, в которых лежат DVD. Замков на них нет. Кто бы сомневался. Сама эта комната — огромный сейф.
— Сделаем что сможем, — произносит Пауло, стараясь ее утешить, — уверен, что к их возвращению обстановке можно будет придать куда более привлекательный вид. У Артуро в садовом сарайчике можно взять эту штуку для откачки воды из бассейна.
— Я понятия не имела, что все это здесь… — вновь берется за свое Урсула. — На кой черт здесь все эти экраны? Они что, нас записывают?
Мерседес в отчаянии качает головой.
— Я просто… О господи… Вся эта электроника… Мне даже…
— Полагаю, — говорит Пауло, беря с полки рядом с огромным экраном пульт, — что можем заодно и выяснить худшее.
— Нет! Господи боже ты мой! А если закоротит?
Мерседес вскакивает на ноги, пытается вырвать пульт у Пауло из рук, но тот поднимает его высоко над головой, чтобы она не могла достать. «Ему вся эта история доставляет удовольствие, — думает она. — Вот мерзавец. Самое веселое из всего, что случилось с ним за месяц».
— Если закоротит сейчас, значит, закоротило раньше. Смотри. Вода дошла только до подлокотников кресел, а розетки, как и экраны, расположены гораздо выше. Серверу, похоже, конец, но в чем-то должно было не повезти.
— А как же… — начинает она.
— Кроме того, — продолжает он, нажимая на пульте кнопку включения, — мы можем выяснить…
Экран возвращается к жизни.
Видео. Женское лицо крупным планом, увеличенное до размеров пони. Месиво из порезов и синяков. Неподвижное затуманенное выражение без малейшего проблеска надежды. Длинные потеки высохших слез на обезображенной коже. Лицо на экране резко двигается взад-вперед, скользя по какой-то блестящей поверхности, мокрой от крови.
Мерседес чувствует, как подгибаются колени.
Это Донателла.
Даже Пауло, заслуженный ветеран атак и боев, застыл неподвижно, как статуя.
Урсула нащупывает стул, не в состоянии отвести глаз от экрана. Падает в него. Когда умерла Донателла, она, вероятно, едва научилась ходить. Для нее девушка на экране — просто незнакомка.
— Нет… — произносит она. — Нет…
Видео продолжается.
Голова Мерседес кружится. Она рухнула на мокрый ковер, слабая, как котенок.
— Это все взаправду? — спрашивает Урсула. — Не может быть. Скажите мне, что это не по-настоящему.
«Я не могу на это смотреть. Не могу и не должна. Потом до конца жизни не забуду».
Донателла смотрит перед собой затуманенным взором, огромная слеза выкатывается из ее глаза, скользит по переносице и затекает в другой. Она даже не моргает.
Камера отъезжает назад.
— Нет! — кричит Мерседес, отчаянно старается отвести взор или закрыть рукой глаза, но ее будто парализовало. — Пожалуйста, нет!
Оператор поднимает камеру и несколько мгновений снимает себя в зеркало. Широко ухмыляется. На заднем плане виднеется круглый иллюминатор, по обе стороны которого висят бесполезные парчовые занавески. Стена обшита полированным орехом с леопардовым узором, над кроватью красуются четыре фотографии, каждая размером со страницу из атласа. За происходящим наблюдают два человека. Один наблюдает с серьезным видом, чтобы сохранить это зрелище в памяти навсегда, второй смеется.
Человек, ухмыляющийся за ручной камерой, не кто иной, как Мэтью Мид.
Пауло сбрасывает с себя оцепенение. Направляет пульт на телевизор. Экран гаснет. Они долго молчат. Мерседес боится, что ее сейчас стошнит, но тошнота не подкатила привычно к горлу, а разлилась по всему телу. Она подается вперед, облокачивается на журнальный столик. Пытается сделать вдох. Безуспешно. Пытается снова.
«Она не покончила с собой… — думает она. — Но это настолько хуже. О нет. Нет, нет, нет и нет. О нет… Ох, Донателла…»
— Ты знаешь, где это? — холодным твердым голосом спрашивает Пауло.
Она не может говорить.
— Где, Мерседес? Ты знаешь, где это?
— Да, — отвечает она.
— Где?
— На яхте. На старой яхте. Это каюта Татьяны, — глухо произносит она.
Пауло поворачивается и размашистым шагом выходит из комнаты.
Время идет. Она не знает, сколько прошло. Его течение она замечает только по тому, как наполняется ее мочевой пузырь и все больше болят связанные руки и ноги. Она пытается повернуться, чтобы хоть немного ослабить давление, но у нее почти нет пространства для маневра. Связали ее на совесть.
За дверью порой слышны шаги. Но они никогда не останавливаются. Проходят мимо и растворяются в плеске волн.
Она силится ослабить путы, но те затянуты крепко и неумолимо, поэтому она только обдирает кожу. Через несколько часов от напряжения все тело опять сводит судорогой, которая добирается и до межреберных мышц, отчего даже дыхание и то превращается в изощренную пытку — воздух в легкие приходится впускать крохотными глотками, один, второй, третий, четвертый, а потом медленно выпускать. Когда же она пытается вдохнуть полной грудью, ей кажется, что в нее вонзили нож.
Уже вонзили нож.
Время идет.
«Я существую, — думает она. — Но скоро меня не станет. Я это знаю. В какой-то момент я услышу грохот поднимаемого якоря, а когда яхта выйдет в море и никто не сможет услышать мои крики, они придут за мной».
В какой-то момент ее мочевой пузырь сдается. И когда горячая струя остывает на пластике, ее охватывает странное удовлетворение. «Так им и надо! Девушка, воняющая мочой. Надеюсь, им такое нравится». Но радость быстро проходит. Скорее всего, им действительно это нравится. «Им хочется довести меня до такого», — думает она.
Она больше не плачет. От длительного пребывания в неудобном положении у нее нарушилось дыхание и охватил жуткий страх удушья.
«Может, и стоило бы… — думает она. — Может, мне надо опять разреветься и не останавливаться, пока не смогу сделать и вдоха. Буквально заплакать себя до смерти. Обыграть их, воспользовавшись той единственной возможностью, которая у меня еще осталась».
Но все равно больше не плачет.
Из темноты доносится звук. Опять шаги. Она резко открывает глаза под своей мокрой и скользкой от слюны и соплей маской. В коридоре открываются двери. Едва слышно, одна за другой. Потом их так же тихо затворяют. Все ближе и ближе. К ней кто-то идет.
«Они уже здесь… — думает она. — Пришли за мной».
Дверь открывается.
Тишина. Кто-то с глубоким вздохом переступает порог. Задвижка с тихим щелчком встает на место. Она слышит, как он идет по ковру и через мгновение склоняется над ней.
«Прошу вас. Пожалуйста. Если собираетесь начать, давайте. Я больше не вынесу. Знаю, к чему это ведет, и хочу, чтобы все закончилось».
Ее зовут по имени. Так тихо, что она едва слышит. Голос ей знаком. Лондонский акцент, который она точно где-то слышала.
— Не бойся, малышка, я пришел вытащить тебя отсюда.
Джемма брыкается, как кролик, угодивший в силок.
Он ждет, пока она не выбьется из сил. А когда она затихает, тяжело дыша, говорит опять:
— Ты должна сделать в точности, как я скажу. В точности. Ты меня поняла? Я пришел помочь тебе, но, если ты меня не послушаешь, мы пропали. Команда на яхте, и они не на твоей стороне. Кивни, если тебе все понятно.
«Он мучает меня. Он здесь не для того, чтобы мне помочь, а чтобы зря обнадежить».
Она опять брыкается. Он ждет.
— Ты поняла?
Джемма кивает.
— Вот и хорошо. Ты должна вести себя тихо, как мышка. Когда выберемся отсюда, можешь орать сколько угодно, но, если нас услышат сейчас, нам конец. Поняла?
Она опять кивает.
— Умница, — говорит он. — Теперь я сниму у тебя с головы эту штуку. Для этого мне придется к тебе прикоснуться. Ты меня поняла?
Джемма снова кивает. Отпускает последнюю надежду. Через дырки в районе ноздрей проникает тусклый свет. Когда он дотрагивается до ее плеч и шеи, она напрягается всем телом.
Она закрывает глаза. Посылает во вселенную слова любви: «Мама. Мамочка. Я люблю тебя. Прости меня. Я тебя люблю».
Вжикает железная собачка «молнии», и маска ослабевает. Она чувствует, как его пальцы поддевают маску за край и снимают ее. Через миг ее лицо уже обдувает благословенный воздух, и все, что она видит перед собой, — это яркий-яркий свет, настолько, что приходится даже зажмурить глаза.
— Господи, — говорит он. — Подожди, я сейчас вытащу это. И не забывай, Джемма, ни звука. Это очень важно, ты меня поняла?
Она опять кивает.
— Черт! — продолжает он. — Ты же не знаешь, кто я, да?
Джемма открывает глаза. Перед ней стоит Пауло. Тот большой охранник, который дежурит в доме. Улыбается ей с таким видом, будто они играли в прятки и он только что выиграл.
Ее охватывает такое облегчение, что она начинает плакать.
Улыбка исчезает с его лица.
— Все хорошо, — произносит он тоном конюха, успокаивающего нервного скакуна. — Хорошо. Ты, главное, дыши… Дыши…
Потом склоняется над ней и вновь протягивает руку куда-то ей за голову.
«Ненавижу тебя».
Ярость — ослепительный белый свет. Стирает цвета, уничтожает тени.
«Я тебя ненавижу».
У нее зудят ладони. Ей очень хочется сжать в них нож для разделки мяса.
Она уходит, в последний раз переступив порог «Каса Амарилья», и размашисто шагает по безмолвной горной дороге. На нее злобно зыркают черными пустыми глазницами окна, в которых нет света, будто наступил апокалипсис. Будто в мире, кроме нее, никого не осталось. Обитатели острова наверняка начистили перышки и отправились в замок. Порхают по парадному залу и чмокают воздух рядом с щеками друг друга.
Будь они прокляты. Пусть горят в аду герцог и все его лизоблюды. Если бы в мире существовала справедливость, этот замок давным-давно бы сгорел со всеми его обитателями.
«Нена-вижу, — ухает в ритме шагов ее сердце. — Нена-вижу, нена-вижу, нена-вижу, нена-вижу».
«Я ненавижу тебя, Мэтью Мид. Я три десятилетия несу в себе поровну боли и вины. Обвиняю соседей, себя саму, маму и отца. Но сейчас я отдала бы все на свете, чтобы снова взвалить эту вину на себя, лишь бы не знать, что вы с ней сотворили. В каком мире мы живем, если он допускает существование таких, как ты? Какой бог позволяет такое?»
Навстречу ей вверх по склону катит большая черная машина. Когда Мерседес сходит на обочину, чтобы ее пропустить, над зубчатыми стенами малиново-золотисто-голубым цветком взрывается первый салют. Мысли замирают. Как красиво, красиво, красиво… Через несколько мгновений она приходит в себя и идет дальше к огням города Кастелланы.
«Ре дель Пеше» все еще открыт. Последние клиенты после позднего ужина растягивают удовольствие от чашечки кофе и рюмочки
Мир опасно кренится набок.
«Я не могу рассказать маме, — думает она. — Это ее убьет».
— Дело сделано, — произносит она, — я теперь на яхту, буду ждать его там.
Ларисса внимательно вглядывается в ее лицо и говорит:
— Что-то случилось.
Мерседес отворачивается, чувствуя, что все ее черты перекошены в лютой злобе.
— Он улизнет. В ту секунду, как он поймет, что все раскрылось, он поднимется на борт и совсем скоро будет далеко отсюда. Я не могу этого допустить.
— Будь осторожна, Мерседес, — медленно произносит Ларисса.
На краткий момент — всего на миг — она сомневается, что у нее хватит сил. А что, если эта ярость приведет к гибели ее саму? Но уже в следующую секунду она вспоминает лицо сестры на том экране, и ее ослепляет гнев.
Этой ночью ему не уйти.
— Присмотришь? — спрашивает она мать, протягивая телефон.
На лице Лариссы отражаются сомнения.
— По его сигналу меня могут отследить, — добавляет Мерседес. — Позвони Феликсу.
— Что передать?
— Он и так знает. Скажи, что я на яхте и что со мной маячок. Он все поймет.
Плана у нее нет, одни лишь намерения. План придет позже.
Вбив на панели код, она идет по тоннелю в волнорезе. Там сыро и темно, впереди, в дальнем конце, маячат огни. Эти стены никогда не внушали ей ничего, кроме ненависти. Она никогда не могла избавиться от ощущения, что тоннель соединяет два совершенно разных мира, и каждый раз страшилась того, что может ждать ее на противоположном конце.
Прямо сейчас там вырастает силуэт, от вида которого она замирает на месте. Что-то огромное, массивное. Заполнив собой все пространство и загородив тусклый свет пристани для яхт, оно с пугающей скоростью двигается к ней по тоннелю, из которого теперь нет выхода. Но, подойдя ближе, Мерседес видит перед собой Пауло, огромного Пауло с Джеммой на руках.
— Открой! — кричит он.
Мерседес бегом возвращается обратно.
Пауло пинком открывает ворота.
Подождав пару минут, она слышит изумленные крики собравшейся на набережной толпы и идет дальше.
«Ненавижу тебя.
Я тебя ненавижу. Тебе место в аду. Я ненавижу тебя, Мэтью Мид. И всегда ненавидела, хотя только теперь поняла почему».
У «Принцессы Татьяны» в гавани есть собственный эксклюзивный причал, расположенный у самого подножия канатной дороги и в стороне от остальных — подальше от посторонних глаз. Это место она ненавидит. Вместе со всеми его яхтами — совершенно одинаковыми, выстроившимися в ряд точно так же, как в ее представлении должны выстраиваться дома в городах.
«Ненавижу их. Всех ненавижу. Они отняли у меня дом. Мы тысячу лет не покорялись захватчикам. Эти люди — такие же захватчики, хоть и пришли с бриллиантами, жемчугами и рабочими местами».
На мостике и в иллюминаторе горит свет, однако других признаков жизни нигде не видно.
Мерседес перевешивает на левую руку сумку-холодильник — ее прикрытие на тот случай, если на борту повстречается Филипп, — и открывает калитку к трапу. Затем тихонько ступает на сходни и замирает, когда они принимают ее вес. Чувства ее так обострены, что ей кажется, будто сходни тяжело провисают под ней, хотя в действительности они всего лишь слегка покачиваются.
К ней никто не выходит, новые огни на яхте тоже не зажигаются. Мерседес поднимается на палубу.
Как же ей здесь все знакомо. В ее жизни это уже третья «Принцесса Татьяна», но точно такая же, как две предыдущие. Все до последних деталей, включая планировку, мебель и всевозможную безвкусицу, которая призвана облегчить наслаждение жизнью, — все осталось таким же. Все то же самое, только более современное. Юношеские фантазии о жизни богатого мужчины, застывшие во времени, как муха в куске янтаря. Даже золоченый якорь, и тот никуда не делся, все так же стоит рядом с дверцей трапа — его перетаскивают на каждую новую яхту со старой, как сверкающую бронзовую фигуру с носа корабля. Напоминание о том, с чего он начал. Напоминание о том, чьи жизни он загубил.
«Я ненавижу тебя, Мэтью Мид».
Проскользнув на лестницу для персонала, она спускается во внутренние помещения судна. Если пробраться в душную каюту для прислуги, где над кроватями повсюду следы скотча, которым ее жильцы приклеивают фотографии любимых и близких, служащие им отрадой в одиночестве ночей, там ее точно никто не найдет.
Хотя до ворот пристани для яхт от «Ре дель Пеше» без малого две сотни метров, из наблюдательного пункта в спальне Робин сразу же замечает его. Крупный мужчина. Насколько он крупный, она понимает, только когда видит, что груз в его руках — это другой человек. Он идет в сторону ресторана, толпа расступается перед ним, как библейское Красное море, и на миг ей кажется, что в его руках кукла-переросток. Нагая марионетка. Но потом она видит, что «кукла» хватается за него, как тонущий за прибрежные скалы, с видом перепуганного ребенка прижавшись головой к груди. В следующее мгновение она видит копну растрепанных кудряшек, покачивающихся на ходу, затем длинные худые руки и ноги. В то же мгновение какая-то частичка ее естества — та самая пуповина, которая так и не порвалась, — подсказывает ей, что она видит свою дочь.
Робин выкрикивает ее имя, но сама себя почти не слышит.
Он несет ее дочь, как мешок муки, подхватив под коленями и под мышками. Девочка хоть и в сознании, но едва понимает, что происходит. Ее голова безвольно свесилась, будто ее ничего не держит. Она плачет.
Сбежав по лестнице, Робин видит, что Ларисса уже открыла дверь на улицу и теперь жестом просит ее отойти. И хотя каждый нерв в ее теле призывает броситься к своему ребенку, она прижимается к стене ресторана, освобождая им путь.
Ларисса хватает шаль и набрасывает ее на диван. Джемма в жутком состоянии: пот, сопли, кровь, слезы, застарелый аммиачный запах. Что-то натерло ее лодыжки и запястья так сильно, что из них сочится кровь, губы растрескались и распухли.
Когда Пауло нежно, будто боясь разбить, кладет ее на диван, она сворачивается калачиком, подтягивает колени к подбородку и прижимает локти к бокам. Ребенок, пытающийся вернуться в материнскую утробу. Нагой, грязный и весь в синяках. Робин заламывает руки, дожидаясь своей очереди.
Мужчина отходит назад.
«Бедная моя девочка. Солнышко мое, любимая моя, что же они с тобой сделали?»
— Мне пора идти, — говорит Пауло. — Надо возвращаться. Дело еще не закончено. Вы тут справитесь?
— Мерседес… — начинает Ларисса.
— В доме никого нет, — говорит он, — мне надо вернуться.
— Спасибо, — отвечает ему Ларисса, — спасибо вам, Пауло.
На его лице отражается удивление, которое сменяется сомнением.
— С ней все будет в порядке, — говорит он, — она гораздо сильнее, чем может показаться.
Робин не уверена, к кому из них он обращается, чью именно дочь имеет в виду.
К ней возвращается дар речи:
— Спасибо.
В ответ он отрывисто кивает, уже думая о чем-то другом.
— Я вернусь, как только смогу, — говорит он, — а вы пока позаботьтесь о ней.
— Я обязательно вам потом сообщу. Спасибо. Спасибо вам за все. Хоть я вас не знаю, вы хороший человек. Мы теперь вам по гроб жизни обязаны.
Пауло заливается румянцем. Выглядит так, будто следующие слова дадутся ему с невероятным трудом. Ох уж эти крутые парни. Тяжело им в такие моменты.
— Хорошо, договорились, — отвечает он, поворачивается и уходит.
Ларисса переводит на нее взгляд, кивает и говорит:
— Давайте, вы ей сейчас очень нужны.
Робин вдруг чувствует сомнение. Страх. С чего вообще начать? Она в смятении смотрит на сжавшуюся фигурку. Целый год Джемма не нуждалась в ней. Может, и сейчас мать ей нужна в последнюю очередь. Робин совсем не знает эту исхудавшую молодую женщину с израненным лицом; с глазами, под которыми залегли черные круги; с губами, которые настолько распухли, что растрескались и теперь из них сочится кровь. Незнакомка. Внешне вроде похожа на прежнюю, но при этом чужая.
«Но когда это случилось? Как давно? Я полагала, что знаю ее, но это оказалось ошибкой. Мы сами во всем виноваты. Я и Патрик. Мы настолько уверились, что нам лучше знать, что вообще перестали ее слушать».
Она подходит к кровати и становится на колени. Из ее глаз вот-вот прольется водопад слез.
— Джемма? Милая?
Девочка невидяще смотрит перед собой. Потом какая-то нотка в голосе матери возвращает ее к действительности, и она поднимает на нее взгляд.
— Хочешь сказать «я же тебе говорила»?
От платья, хоть и роскошного, болит голова, а от тугого корсета еще и кружится. Ночь стартовала под лозунгом
Когда она спустилась к ужину, Джейсон несколько мгновений пялился на ее грудь, после чего судорожно сглотнул, будто борясь с тошнотой. А потом, за столом, поглядывал на нее, сидя напротив и внимательно прислушиваясь к тридцатилетней трофейной жене медийного воротилы из Германии (когда это не противоречит его интересам, он вовсе не против прессы). Когда же все отправились в замок, актер растворился в гуще
«Придется сделать грудь», — думает она. Еще один пункт, который надо внести в список. Она ненавидит постоянную гонку со старостью по поддержанию внешности. Ненавидит осознавать, что битва в любом случае будет проиграна. Но что поделать? Мужчины презирают женщин, пускающих все на самотек, а к праздной жизни с посиделками на Палм-Бич она пока еще не готова.
Когда подвыпившая толпа высыпает на поле перед замком, чтобы полюбоваться фейерверком — говорили, что только за него Джанкарло выложил без малого четверть миллиона, — Татьяна тихонько ускользает, чтобы найти водителя и съездить домой. Быстро переодеться во что-нибудь щадящее, проглотить пару таблеток трамадола — и она опять будет само очарование, будет готова танцевать до самого утра.
Татьяна закрывает глаза.
Радует отсутствие машин — все, кто хоть что-нибудь значит, сейчас в замке, а местные жители забрались на крыши своих домов, как крестьяне, наблюдающие за солнечным затмением.
Это платье — настоящая пытка. С половины седьмого она ни разу не вдохнула полной грудью, ее все больше охватывает ощущение, что ребра вот-вот лопнут, не выдержав давления. «Клянусь, — думает она, — эти бабы затянули на мне корсет так туго исключительно от злости».
Ворота заперты изнутри. Сенсоры регистрируют прибытие машины — она видит, как створки чуть двигаются взад-вперед в своих пазах, пытаясь открыться, но каждый раз безуспешно.
— В чем дело? — спрашивает она.
— Не знаю, мадам, — отвечает водитель.
— Может, тогда ты выйдешь из машины и позвонишь? — раздраженно бросает она.
В зеркало заднего обзора Татьяна несколько мгновений видит его взгляд. Потом он отстегивает ремень безопасности, выходит, нажимает на кнопку звонка и застывает в ожидании, перекатываясь с пятки на носок.
Никто не выходит.
Водитель возвращается, садится обратно за руль и говорит:
— Никто не отвечает, мадам.
— Ах, спасибо, — язвит она, — сама бы я не догадалась.
И вновь мельком ловит в зеркале его взгляд.
Она достает из своей крохотной сумочки телефон, собираясь позвонить охраннику, но вдруг понимает, что не знает его имени.
— Как зовут нашего секьюрити?
— Пауло, мадам.
Она листает список контактов. Ни одного Пауло среди пяти тысяч имен.
«Чертова Нора! — думает она. — Все наперекосяк!»
— Помоги мне, — произносит она, — я сама открою.
Требуется целая минута, чтобы вытащить ее из автомобиля, и к воротам Татьяна выходит уже в полном бешенстве. Она звонит Мерседес, чтобы устроить ей взбучку, потому что не знает, кому еще позвонить. После пары гудков она слышит голос Мерседес, отвечающий ей на кастелланском.
— Мерседес! — орет она. — Какого черта! Я стою у ворот, но здесь реально никого нет. Куда вы все подевались? А ты сама? Почему тебя нет? Ты не можешь сваливать, когда тебе заблагорассудится. Ты же знаешь, что для этого тебе нужно разрешение. И где этот долбаный Пауло? Что, за воротами вообще никто не следит? А если бы это была не я, а банда грабителей или что похуже, а? Для чего вас, на хрен, вообще тогда здесь держат?
Татьяна нажимает кнопку отбоя и сует телефон обратно в сумку, по ходу репетируя в голове не столько гневную, сколько скорбную речь, которую надо будет произнести завтра перед тем, как уволить охранника. После чего вбивает код, открывает вмонтированную в ворота дверь и переступает порог.
Яркий свет и мертвая тишина. Татьяна подхватывает юбки, семенит по двору, проходит в дом и кричит:
— Эй! Эй! Есть здесь кто-нибудь, черт бы вас побрал?
Без ответа.
В чем дело? Что здесь, на хрен, происходит?
Направляясь в гостиную, она мельком бросает взгляд на комнату охраны и видит, что дверь широко распахнута, а внутри горит свет. Ей становится не по себе, ведь код доступа есть только у одного человека — которого, очевидно, здесь нет.
Татьяна достает из сумочки телефон и сжимает его в руке, готовясь в любую минуту набрать экстренный номер. Потом осторожно ступает в
Они все там: повар, прачка, вторая экономка, поваренок, даже садовники. Сидят на диванах, на столике перед ними открытая бутылка граппы. Без униформы. А на Стефани, если присмотреться, и вовсе пижама и халат.
— Какого черта? — спрашивает она. — Вы что, серьезно? Что это вы здесь устроили? Это что, вечеринка?
В ту же секунду они поворачиваются к ней, и только тогда она понимает, что они сидели в полной тишине. Каждый из них смотрит на нее так, будто с ее рук капает кровь.
Она чуть не давится словами, но ей не впервой скрывать шок. Присущее ей умение не выказывать на лице ни единой эмоции вошло в легенды — по крайней мере, ей самой так кажется.
— Ну привет, — говорит она и одним движением пальца нажимает кнопку быстрого набора номера отца, дожидается соединения с голосовой почтой — во время вечеринок он никогда не берет трубку, считая это обязанностью прислуги, — подносит телефон к уху и говорит: — Папуля? В доме происходит что-то странное. Тебе сюда лучше не возвращаться.
В этот момент из-за спины к телефону тянется рука и выхватывает его. Обернувшись, Татьяна видит перед собой Пауло — с лицом чернее тучи.
— Это я заберу, — говорит он.
В недрах корабля жарко. Мерседес ждет, свернувшись калачиком на койке в каюте прислуги. Чуть дальше по коридору, буквально через пару дверей, кто-то лупит молотком, грохоча металлом о металл. Из радио льется диско, которому подпевает глубокий мужской голос. Это устраняет какую-то неисправность инженер, которому на рассвете придется сойти на берег. Отправляясь на мальчишник, Мэтью берет с собой только Филиппа.
А ведь он знает. Не может не знать. Именно поэтому работает столько лет, получая в тройном размере зарплату и щедрые отпускные. Все эти мужчины. Вьют гнездышки, посылают дочерей учиться в частные школы, а на все остальное закрывают глаза, потому что какая, в сущности, разница, если в мире станет на одну самку меньше — особенно там, где жизнь ценится так дешево.
Она просыпается, даже не успев осознать, что ее сморил сон. Включился двигатель, и ее крохотное убежище содрогается мелкой дрожью.
«Он здесь. Мы отчаливаем. Лишь бы только Феликс получил мое сообщение».
На какой-то миг ей в голову приходит мысль включить маячок, но она ее с ходу отвергает. Если радар есть на небольшом катерке Феликса, то на «Принцессе Татьяне» он в десять раз лучше. А как только на яхте засекут маячок, тут же поднимется тревога.
«Я верю ему. Он не дурак. Он знает, где меня искать».
Мерседес ждет в темноте, пока вибрация не сменяется пульсацией, пока по тихой качке койки она не понимает, что корабль вышел в открытое море и набрал скорость. После чего покидает каюту и вновь ступает на территорию Мэтью Мида.
Вдруг она слышит его голос, неподвижно замирает. Сражается с желанием ползком вернуться в свое убежище. Но Мэтью никогда не спускался еще на один пролет вниз. Ни разу в жизни. Никогда не наведывался к прислуге, ни здесь, ни где-либо еще. Он стоит на каютной палубе и говорит по телефону. Орет, потому что пьян, а рядом нет никого, кто мог бы его услышать.
— Да! Пропала! — орет он. — Исчезла бесследно, сучка! А сраный Филипп ни хрена не заметил!
Он явно только что из Татьяниной каюты. От воспоминаний у Мерседес внутри все сжимается. Он болен. Иначе и быть не может. Пытать до смерти юную девушку в окружении милых безделушек своей дочери, которой уже стукнуло сорок? Животное, которое любуется собой в зеркало, когда снимает своих «друзей».
Некоторые животные не поддаются лечению. И всем будет лучше, если их просто уничтожить.
«О господи, как же я была слепа. Она лазила по нему, как маленькая обезьянка, плюхалась к нему на колени, он вдыхал аромат ее волос, а мне все было невдомек. Но откуда же мне было знать? Ребенком ты знаешь только то, что можешь представить. А странное поведение ровесников списываешь на дурной характер. Тебе даже в голову не приходит, что за этим может стоять что-то еще. Это при том, что для меня, девочки, родившейся и всю жизнь прожившей на этом острове, Миды и вовсе представляли собой одну большую аномалию. В них все было совершенно иным. Я никогда не видела такой мир раньше. Но когда тебе двенадцать лет, как понять, где заканчивается нормальное „другое“ и где начинается совсем „другое“.
Сейчас она для него уже слишком стара, это точно. Дело в этом? Может, ее единственная цель в жизни — сохранить его благосклонность? Может, у нее нет другого выхода и она, чтобы не потерять его, вынуждена потакать его гнусным делам? Его и его дружков, а со временем — и их детей. Приглашать их сыновей и дочерей, которые беспечно отводят взгляды ради наследства или дома вроде того, в котором им довелось вырасти? Девочек воспитывают так, чтобы они вышли замуж за Мужчину Наподобие Папочки, а потом из поколения в поколение передавали наследственные пороки.
Но хотя бы у нас с Феликсом не было детей».
— Да не знаю я! — визжит он. — Кто-то! Я же сто раз ей говорил! Снова и снова. Нужно постоянно менять персонал! Не давать прислуге времени затаить обиды! Вот к чему это приводит. А она держит эту экономку уже хрен знает сколько лет. Подцепила ее в детстве. Да. Нет, ее уже нет. Больше я не знаю ничего. Если долбаная Татьяна сама запустила данайцев, то пусть сама и разбирается…
Голос уплывает куда-то на корму и поднимается по ступеням кают-компании. На миг перед кают-компанией мелькает его волосатая лодыжка.
— Фу. Триполи. Надо же было. Я знаю. Да-да, но там такой бардак, что договор об экстрадиции не стоит даже бумаги, на котором его напечатали. Пока они успеют оформить документы, я уже буду в самолете. Да, прости, Джефф, но здесь я бессилен. Деньги вернутся на твой счет на следующей неделе. Что? Ну конечно же, господи, отследить платеж будет нельзя. Ты считаешь меня безмозглым идиотом? Да, отель «Аль Махари». Да знаю я, знаю. Не говори. Но хотя бы выпить смогу…
Он спотыкается о ступеньку и ругается. «А он и правда набрался, — думает она. — Это хорошо».
Она тихонько поднимается по лестнице для прислуги.
Стоит замечательная ночь, какая бывает только на море. На кормовой палубе горят огни, но взгляду Мерседес, укрывшейся в тени, доступны мириады звезд. Луна зашла, и водная гладь теперь отливает маслянистой чернотой. Яхта на полной скорости мчит в Ливию, вздымая форштевнем белую пену.
Далеко-далеко за кормой в ночи горит одинокий огонек, маленький и неутомимый. Слишком маломощный, чтобы не отставать, он все равно упорно следует за ними в кильватере.
Феликс. Только бы это был Феликс. С этой яхты только один путь — за борт, — но там, в этих водах, ей будет очень и очень одиноко.
До нее вновь доносится голос Мэтью. Он все еще орет в телефон на кормовой палубе. В иллюминатор она мельком видит на барной стойке наполовину опорожненную бутылку виски. Отлично. Мэтью, конечно, старик, к тому же страдает ожирением, но с ним трезвым
Она оглядывает сходни, чтобы убедиться, что рядом кроме нее никого нет, переступает порог каюты для прислуги и крадется к дверце трапа. Замок на ней предельно простой: железный штырь и петли, на которых она открывается наружу. Штырь хоть и ржавый, но хорошо смазан и поэтому из паза выходит легко, стоит его самую малость потянуть. Покопавшись в кармане, Мерседес достает фирменный коробок спичек с эмблемой отцовского «Медитерранео» и запихивает его между поручнем и створкой. Дверь хоть и открыта, но должна выглядеть запертой. С силой на нее нажав, она видит, что коробок держит хорошо. Но при беглом осмотре ни за что не заметишь, что с поручнем что-то не так.
На сходнях появляется Мэтью — в махровом халате и шлепанцах, которые на борту яхты для него давно стали чем-то вроде униформы. В лучах раскачивающегося из стороны в сторону светильника поблескивают уложенные маслом черные волосы.
«Нет-нет. Еще рано. Я еще не готова».
Она застывает на месте, слушая плеск медленно накатывающих на борта волн и гудение крови в висках. Пригибаться слишком поздно — если не двигаться, больше шансов остаться незамеченной.
Мэтью не смотрит в ее сторону, лишь обводит взглядом море. Потом подносит к губам стакан, отворачивается и опять говорит по телефону. С расстояния в несколько метров до ее слуха доносятся смазанные, гулкие слова: Джанкарло… а куда же он денется, сука… долбаная Татьяна.
Мерседес стремительно прячется в безопасном коридоре, прислоняется к стене и ритмично дышит, пока пульс не приходит в норму. Теперь она в равной мере зла и напугана. Если что-то пойдет не так, ей конец.
Она смотрит на часы. Четыре утра. Давай, Мерседес. Даже такой пьяный и злой мужик, как он, все равно скоро пойдет спать.
Но ей надо еще окончательно все подготовить. Он слишком большой. Понадобится балласт. Жирные всплывают.
Она снова выглядывает из своего укрытия. На палубе никого нет. Заглянув в замочную скважину кают-компании, она видит, что он сидит в невменяемом состоянии у барной стойки, положив руку на бутылку виски. Двигает губами, но телефон не в руке, а бесполезно лежит рядом.
Мерседес опять выходит, опускается на колени рядом с золоченым якорем, предметом гордости Мида, и проверяет его крепление. Ничего не изменилось — два болта на гайках. И, конечно же, никакой цепи, ведь по прямому назначению его никто и не собирался использовать. Но вот по другую сторону от дверцы трапа висит прорезиненный спасательный круг с привязанным к нему нейлоновым шнуром добрых двадцати метров длиной. На тысячу четыреста метров меньше, чем нужно, чтобы достать до морского дна, но для ее целей более чем достаточно.
Теперь она рада, что смотрела, когда Феликс учил ее вязать морские узлы, хотя, если честно, делала это, только чтобы порадовать его. Отвязать шнур от круга и привязать его прочным тройным узлом к якорю она успевает за какую-то минуту. Потом отматывает его от якоря на длину, примерно равную человеческому росту, прикрепляет к поручням узлом, который можно быстро развязать, и сворачивает петлю, чтобы схватиться за нее, когда придет время. После чего поднимает якорь — чувствуя, как напрягаются все мышцы, обещающие завтра отплатить за это болью, — перекидывает его через борт и видит, что он самым идеальным образом повис над самой поверхностью, тыльной стороной к крюку. Теперь достаточно в нужный момент потянуть за петлю, и он упадет в воду и будет падать, пока не достигнет дна.
После чего она возвращается в свое укрытие и ждет.
Мэтью нет так долго, что она начинает бояться, как бы он не отключился. В баре его уже час не было. Как и бутылки. Вот-вот займется рассвет. Скоро он пойдет спать.
Может, он и правда отрубился? Может, лежит сейчас на спине под навесом и храпит, выставив напоказ горло?
Можно было бы сходить на камбуз и отыскать там кухонный нож. Прикончить его ударом в шею, вонзить его в это огромное заплывшее жиром сердце. Он так пьян, что не сможет сопротивляться, просто истечет кровью, залив ею белую кожу диванов, изумленно хватая ртом воздух, как рыба на берегу.
Мерседес так напряжена, что у нее болят мышцы. «Да, — думает она, — у меня все получится. А потом я…»
Хриплый кашель. Всего в паре метров. Он ковыляет в свою каюту, чтобы лечь спать.
Мерседес сжимается, как пружина, тихо подходит к двери, прячась в глубокой тени, и ждет, собирая в кулак все свои силы. Шанс только один. Другого случая совершить задуманное у нее уже не будет.
В дверном проеме появляется тень. Мерседес ждет.
Последний шаг.
Вот в двери со стаканом в руке, пошатываясь, вырастает его мясистая глыба.
Мерседес бросается вперед.
Ощущение, что она врезалась в кирпичную стену. От удара ей на миг кажется, что у нее сломана ключица. Но она продолжает напирать с яростью неукротимого быка. Мэтью Мид, застигнутый врасплох, падает спиной на дверцу трапа, которая тут же открывается, и через мгновение летит за борт.
Он неплохо борется за жизнь. Умудрившись ухватиться одной рукой за поручень, он раскачивается, молотит ногами пустоту, потрясенно глядя на нее и беззвучно изрыгая проклятия. Не сводя с него глаз, Мерседес просовывает в петлю руку. Наблюдать за ним — сплошное удовольствие. Зрелище его ужаса доставляет ей истинное наслаждение.
Но вот руки, больше похожие на свиные рульки, не выдерживают веса его тела, и он начинает скользить вниз. Сначала медленно, потом все быстрее, пока наконец не шлепается в воду и, подняв брызги не хуже кита, исчезает.
Мерседес тянет на себя скользящий узел и ныряет. Потом выныривает и гребет изо всех сил, сражаясь за собственную жизнь, — размотавшись до конца, веревка затянет ее под днище яхты, а Мида увлечет за собой кильватерная струя.
Завидев в свете палубных огней его белое лицо, она погружает голову в воду и плывет, как олимпийская чемпионка.
— Какого хрена? — орет Мэтью, внезапно протрезвев. — Сука! Тварь! Ты что делаешь?!
Мерседес не отвечает. Нет времени. Как, впрочем, и необходимости. Лишь обхватывает его руками за бычью шею, подгибает под себя ноги и обвивает ими его торс — настолько огромный, что ей едва удается свести за его спиной пятки. От прикосновения к нему ее передергивает, но она не отпускает.
— Да что ты, на хер… — вновь начинает он, но в этот момент веревка натягивается под весом якоря.
Мерседес всей грудью вдыхает в себя воздух, и они скрываются под водой. Лицом к лицу в полумраке. Несутся вниз ко дну. Мэтью Мид барахтается, но она держит его каждой стрункой своей ярости. А когда чувствует, как через ее тело пульсирует его страх, на нее нисходит чудесный, благословенный покой. Она смотрит ему в глаза, обернувшись вокруг него, будто гейша. «Я русалка. И была ею с самого детства. Это мой мир, Мэтью Мид».
Она поднимает глаза, смотрит на убывающую луну, видит над их головами пузырьки воздуха, устремляющиеся к поверхности, и опять переводит взгляд на его лицо.
Ее губы расплываются в улыбке.
«Теперь ты в моем мире, Мэтью Мид. И тебе не выбраться.
Девять минут. Я могу задержать дыхание на девять минут. А ты?»
Он пытается грести наверх, увлекая ее за собой, пытаясь преодолеть смертельный груз внизу. Тянется исполинскими руками к луне, стараясь достать до воздуха. А Мерседес оседлала его, как мустанга, и спокойно наблюдает, как они все глубже проваливаются в пучину.
«Я могу ждать, сколько понадобится, Мэтью Мид. Узнать, на что ты способен, можно, только когда тебе уже на все наплевать. Я ждала тридцать лет. А раз так, то лишняя пара минут не сыграет никакой роли. Особенно если речь идет о таком, как ты».
Он снова смотрит на нее. Во взгляде — замешательство и страх. Смерть обрушилась на него с безоблачного неба. Он смотрит ей в глаза. Впервые с момента их знакомства.
Она в ответ улыбается и кивает. «Да-да, теперь-то ты меня разглядел».
У нее полыхают огнем легкие. Они с Мидом, вероятно, ушли на глубину, на которой она еще никогда не была. Ее внутреннее ухо заходится в крике, в зубной эмали корчатся пломбы.
«Спокойно, Мерседес, спокойно, милая. Ты любишь воду. А для него она — страх».
«Интересно, на какой мы сейчас глубине?» — лениво проплывает в ее голове мысль. Свет над головой почти не виден.
Мэтью конвульсивно дергается, и у него изо рта вырывается огромный пузырь воздуха.
«Ну все, теперь его, похоже, можно отпустить.
Нет, подожду немного еще. Для верности».
В душе царит восхитительная безмятежность. В ожидании она убирает руку, которой держала его за шею, сбрасывает якорную петлю, и они, влекомые течением, зависают в толще воды. Он снова дергается. Ей в лицо рвутся воздушные пузыри, сначала один, потом второй.
«По одному на каждое легкое, — размышляет она. — Он достиг своего предела. Все, конец, больше ничего не осталось. Одна только морская вода».
Мерседес отпускает его, чувствуя, что в ее объятиях он обмяк, как тряпичная кукла. Пинает, вложив в это движение все свое презрение. После чего устремляется вверх и уверенными размеренными гребками поднимается на поверхность.
Маячок подает сигналы, когда Феликс заходит на второй круг. На самой границе радиуса действия оборудования, потому как его катерок уступает «Принцессе Татьяне» примерно как «Фиат» — «Мазерати». Некоторое время назад он потерял яхту из виду, но упорно следует тем же курсом, полагая, что она никуда не свернет, и надеясь на лучшее.
Когда маячок возвращается к жизни и на самом краю радара начинает мигать яркая точка, в его душе вспыхивает невероятное облегчение. Он тихо любит Мерседес Делиа с девяти лет. Если вода заберет ее, он не переживет.
Так далеко от берега в своей жизни он еще не отходил. Моряки с Кастелланы никогда не рыбачат на траулерах — в щедрых водах их родного дома достаточно даров моря, воспользоваться которыми можно, даже не теряя из виду скалы на западной оконечности острова. Простор окружающего мира Феликса пугает, но он все равно упорно рвется вперед, благодаря бога, который подбросил ему мысль захватить пару канистр солярки, дожидаясь, когда «Принцесса Татьяна» выйдет в море. Указатель уровня топлива дошел до середины. Еще немного, и без этих запасных канистр они с Мерседес уже не смогли бы вернуться обратно.
Как же одиноко в этих безбрежных водах во тьме. И как красиво. Феликс смотрит на медленно ползущую по экрану точку и следует к ней курсом, который ему проложила луна.
Он находит ее, когда восходит солнце. Она лежит на спине и смотрит в небо. Как же свободно чувствует себя в воде Мерседес. Без малейшего намека на страх перед ней. Должно быть, замерзла, но виду не показывает. Черные волосы лежат нимбом на поверхности моря, на лице застыло невиданное им доселе выражение, сродни ликам святых великомучеников, которые можно увидеть на витражах в церкви, — лучезарность счастья и безмятежность.
«Покой, — думает он. — Она обрела покой».
Он выключает двигатель и последние несколько метров до нее преодолевает по инерции. Она переворачивается и плывет к нему сильными легкими гребками. Потом замирает на месте и поднимает на него глаза.
— Дело сделано? — спрашивает он.
— Сделано, — отвечает она. — Поехали домой.
—
Донателла застывает как вкопанная. Паспорт. Он требует у нее паспорт. Боже правый, Господи Иисусе.
Она в упор смотрит на матроса. Тот явно нездешний. Паром с материка, и команду на него набирают отовсюду. Ее он видит впервые. Примерно на это она и рассчитывала, ведь любой, кто с ней знаком, точно не дал бы ей бежать. Она ждала до последнего, металась по пристани со своей сумкой. Чтобы подняться на борт до того, как Ла Кастеллана прознает о ее планах.
— Я… — начинает она, запинается, но тут же вспоминает об отце и использует его в качестве уловки: — Паспорт у моего папы. Он забрал его с собой и сейчас ждет меня в каюте.
Парень оглядывает ее с головы до ног. Плотоядно, сверху вниз. «Нет, я так больше не могу, — думает она. — Это невыносимо. Все эти мужики пялятся на меня, будто я существую только для их удовольствия. Или для презрения».
— Давайте я пройду, найду его и вернусь обратно, — самым уверенным тоном заявляет она.
На пароме наверняка есть где спрятаться. Там полно кают, не говоря уже о трюме, битком набитом разным товаром.
Она пытается проскользнуть мимо матроса, однако тот преграждает ей путь и говорит:
—
— Но он меня ждет! — плачет она.
Парень мотает головой и таращится на ее грудь.
«Отсюда надо бежать. Иначе нельзя. Это место погубит меня».
— Прошу вас… — умоляет она. — Пожалуйста…
Но он лишь качает головой, наслаждаясь кратким мигом своей власти. Многие обожают демонстрировать ее хорошеньким девочкам.
— Без паспорта не пущу, — говорит он, еще раз оглядывая ее с головы до ног, и подчеркнуто добавляет: —
Когда паром отчаливает от берега, она стоит на причале и плачет. Мимо то и дело кто-то снует, но никто даже не думает остановиться. Она ведь
«Я в ловушке. С этого острова мне не выбраться. Без паспорта я уехать не могу, а если подам на него, отец узнает обо всем еще до того, как мне удастся заполнить бумаги. Это тупик».
Донателла поднимает лицо к утреннему солнцу и плачет. Ее окликают. Какая-то девушка. Говорит по-английски:
— Донателла? Что произошло? Опоздала на паром, что ли?
Татьяна стоит на причале и с высоты своего положения взирает на ее муки. Прямо лучится любопытством. Хмурится.
— Боже мой, ну и видок у тебя, краше в гроб кладут, — произносит она. — Заболела, что ли?
Из глаз Донателлы брызжут слезы.
Татьяна опускается рядом с ней на корточки и заглядывает в лицо, хмуря брови.
— О боже, послушай, все не так плохо! Просто сядешь на следующий паром, и дело с концом.
— Как? — воет она. — У меня даже документов нет.
— Бедная…
Татьяна робко кладет руку ей на плечо. С этим жестом явно что-то не так. В нем присутствует неловкость, словно до этого она никогда никого не утешала.
— Господи, — говорит Татьяна, — бедная ты девочка. Как же мне тебя жаль.
Мимо них постоянно кто-то проходит. Делают вид, что не смотрят, но на самом деле то и дело поглядывают в их сторону. Татьяна сердито зыркает на жену бакалейщика, которая подошла слишком близко и тоже для виду отвела взгляд.
— Пойдем отсюда, — говорит она, протягивая Донателле руку, — нечего торчать на этой пристани.
Та в изумлении смотрит на нее. Да, сочувствие ей сейчас нужно как воздух, но его источник весьма неожиданный.
— Спорю на что угодно, мы что-нибудь придумаем! — говорит она. — Мой отец — лучший друг Джанкарло. Если кто-то и может раздобыть тебе документы, то это он. — Татьяне только четырнадцать, но говорит она как гораздо более зрелый человек. — К тому же он будет рад тебя видеть.
На «Принцессе Татьяне» работают двигатели, но трап пока никто не убрал.
— Все еще ждут, — небрежно бросает Татьяна. — Если честно, то тебе повезло, в противном случае яхта давным-давно была бы уже в море. Должна была приехать парочка… гостей, но они застряли в Ницце на таможне и теперь пропустят все веселье.
— Вот как, — говорит Донателла.
На гостей Мидов ей плевать, но как хорошо было бы уйти с причала, скрыться от испытующих взглядов соседей. Оказаться как можно дальше от «Ре дель Пеше», откуда ее того и гляди окликнут.
Они ступают на палубу и идут на нос корабля. Донателла выбилась из сил. Ее душа изодрана в клочья. Она чувствует себя такой потерянной, такой выбитой из колеи, что совсем позабыла о том, что такое «право выбора». Ей лишь недавно исполнилось семнадцать лет, она очень напугана и всей душой жаждет, чтобы кто-нибудь — неважно кто — подсказал ей, что делать.
Гости, собравшиеся на мальчишник, расположились на банкетках. Пьют шампанское и смеются специфичным тенорком, который присущ только богачам.
Увидев девочек, один из них толкает в бок другого. Хохот смолкает. Они пристально оглядывают Донателлу. С ног до головы. С головы до ног.
Под их испытующими взглядами она чувствует себя голой. Глупая девчушка, надевшая летнее платьице и отправившаяся на поиски приключений.
— Жди здесь, — велит ей Татьяна, уходит, а она остается стоять в проходе.
Друзья Мэтью Мида не сводят с нее глаз. Она отвечает им робкой улыбкой.
— Ну что я вам скажу, — говорит один из них, — поворот событий прямо со страниц романа.
Его спутник смеется, отворачивается и делает глоток шампанского.
Из кают-компании поспешно выходит Мэтью Мид, его багровое лицо — сама озабоченность.
— Донателла, детка! — восклицает он.
Из ее глаз опять ручьем текут слезы. Ей хотелось бы видеть сейчас перед собой мать, но та ее не поймет.
Мэтью Мид стоит и смотрит на нее, буквально лучась состраданием. Потом кладет ей на плечо свою огромную увесистую руку и чуть его сжимает.
Краем глаза она видит вдали Татьяну. Та надела огромные солнцезащитные очки, отчего стала похожа на большого жука, вышла через служебный вход и теперь направляется к трапу. В руках у нее большая сумка в цветочек, способная вместить вещей на несколько дней. В лучах солнца она сходит на берег и, даже не оглянувшись, идет по пристани.
Мэтью Мид поворачивает девушку спиной к причалу и говорит:
— Вообще-то я понимаю, почему ты решила уехать. Здесь тебе нечего делать.
От его участия ей на глаза опять наворачиваются слезы.
— Я не знаю, как поступить… — признается она. — Я не могу вернуться домой.
— Нет, — отвечает Мэтью Мид, улыбаясь снисходительной улыбкой. — Не волнуйся, мы не станем насильно возвращать тебя родным. Ты можешь поехать с нами. Мы отвезем тебя на материк.
Донателла изумленно ахает, заглядывает ему в лицо и видит, что он все так же улыбается.
— Правда?
На долю секунды его улыбка становится чуть менее ласковой, но уже в следующий миг он опять сияет.
— Мы от тебя просто без ума, — говорит он. — А они, поступив так с тобой, сами себя опозорили.
Донателла быстро кивает. Он улыбается еще шире.
— Молодец! — говорит он. — Вот увидишь, мы все уладим. Проходи. Мы дадим тебе каюту. Если без промедления выйдем в море, к субботе будешь на материке. — Потом добавляет, подведя ее к двери кают-компании: — И как знать, может, по пути нам даже удастся немного поразвлечься.
Alex Marwood. Darkest Secret
© Alex Marwood 2016
© Самойлова М., перевод на русский язык, 2024
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2024
Для Салли и Банни Фрэнкленд
Я вас прошу, когда
Вы будете об этих всех несчастьях
Писать в сенат, таким меня представить,
Каков я есть, ни уменьшать вину,
Ни прибавлять к ней ничего нарочно…
Пишите им, что я был человек
С любовию безумною, но страстной…
Когда мужчина женится на своей любовнице, он создает вакантное рабочее место.
КОМУ: Клиенты, Пресса, Контакты
ТЕМА: СРОЧНО, ПРОПАЛ РЕБЕНОК, ПОЖАЛУЙСТА, РАСПРОСТРАНИТЕ
ДАТА: 31 августа 2004 года
Вложения: Коко.jpg, браслет.jpg
Друзья,
прошу прощения за рассылку, но я отчаянно нуждаюсь в вашей помощи.
Моя крестница, трехлетняя Коко Джексон, пропала из летнего дома ее семьи в Борнмуте в прошедшие выходные, в ночь с воскресенья на понедельник, 29–30 августа.
Согласно опыту полиции, первые 48 часов с момента похищения ребенка – ключевые, поэтому время в данном случае играет решающую роль. Умоляю помочь – если вы отправите это письмо всем, кто, по вашему мнению, сможет откликнуться и распространить его дальше, мы сможем привлечь больше внимания к этой ситуации и повысить шанс того, что Коко благополучно вернется домой.
Рост Коко – 3 фута (92 см), у нее светлые волосы до плеч и челка. Она светлокожая, хотя после лета у нее появился легкий загар и четкая россыпь веснушек на носу. У нее голубые глаза и темные, очерченные брови. Когда Коко исчезла, на ней была пижама с Губкой Бобом.
Очень важно: на ней был крестильный браслет, который подарили мы с Робертом; он изготовлен так, что его тяжело снять, и возможно, похититель еще не сделал этого.
Это браслет из золота, с пробой в 22 карата. На внешней стороне браслета – узор из сердечек, на внутренней выгравированы имя и фамилия Коко и ее дата рождения (11.07.01).
Прикладываю фото Коко, сделанное на этих выходных, а также фото аналогичного браслета ее сестры-близняшки.
Умоляю, пожалуйста, распространите это письмо. Я не могу описать, насколько это важно для нас и как мы будем благодарны. Родители Коко убиты горем, и мы все безумно переживаем.
Если вы читаете это письмо и думаете, что могли видеть Коко, даже если вы сомневаетесь, пожалуйста, свяжитесь с сержантом Натали Морроу из уголовного розыска Борнмута по номеру 555–6724 или напрямую со мной. Мы все в отчаянии. Пожалуйста, помогите нам.
СВИДЕТЕЛЬСКИЕ ПОКАЗАНИЯ
Эмилия Перейра
Няня
17 сентября 2004 года
Начну с того, что миссис Джексон уволила меня в среду, до отъезда, и меня в Борнмуте даже не было. Уволила, потому что злилась на своего мужа. Думала, что каждая женщина, оказавшаяся рядом с ним, хочет его увести. Но не я. Он казался мне жутковатым. Вечно стоял слишком близко, спрашивал всякое, типа, есть ли у меня парень, искал повод прикоснуться. Я не удивлена, что у нее были подозрения, только подозревать нужно было не меня.
После того как она меня выгнала, я уехала к своей подруге Лизе Мендес в Стивенидж, потому что миссис Джексон меня ни о чем не предупредила, просто выдала деньги наличными и приказала собрать вещи, а мне некуда было пойти. Я спала у Лизы на полу и ждала рейс обратно в Лиссабон, когда Коко пропала и вы арестовали меня, как какую-то преступницу. Я ни разу не была даже рядом с домом в Сэндбэнксе за те полгода, как мистер Джексон купил его. Мне кажется, они провели там всего один уик-энд перед тем, как строители приступили к ремонту, но вернулись рано и в довольно мрачном настроении, поэтому я удивилась, что мистер Джексон решил отпраздновать там день рождения. Я бы скорее делала ставку на Дубай, если вы понимаете, о чем я.
Я знаю, что в те выходные мистер Джексон собирался праздновать свой пятидесятилетний юбилей и месяцами планировал грандиозную вечеринку в доме у пляжа.
Потом, где-то месяц назад, он передумал. Мне кажется, он понял, что люди не захотят ехать так далеко, поэтому запланировал большую вечеринку в Лондоне и еще одну поменьше – на тот самый уик-энд. В каком-то смысле даже хорошо, что миссис Джексон меня уволила: я прекрасно знаю, как они тусуются, мне пришлось бы работать круглые сутки все эти длинные выходные. К ним собирались приехать друзья, а это не те люди, которые любят, когда их детишки мешают веселью. Если честно, даже если бы она меня не выгнала, я бы ушла сама – они нехорошие люди.
Я работала у них три года, начала почти сразу после рождения близняшек, но, как я уже сказала, они нехорошие люди. Я осталась, потому что мне хорошо платили, но миссис Джексон мне никогда не нравилась. Она ленивая, самодовольная и недружелюбная. За все три года она так и не запомнила, когда у меня день рождения и хотя бы что-то обо мне, ну правда. Она никогда не разговаривала со мной, не задавала вопросов, только отчитывала и раздавала указания. Она ничем не занималась в то время, которое освобождалось у нее благодаря мне, только ходила по салонам и магазинам и готовилась к вечерним выходам с мужем. Когда они были в Лондоне, они всегда отсутствовали. Они буквально жили в ресторанах, при этом какой-то благодарности с ее стороны – за все то, что он ей дал, – не было заметно вообще. А когда он отсутствовал, она постоянно была не в духе, беспрерывно писала ему сообщения и запиралась у себя в комнате. Я думаю, она любила девочек, но в итоге всегда делала то, что хотел делать он, и проводила с ними мало времени. Не знаю. Может, так себя богачи и ведут, но я не понимаю, зачем заводить детей, если не хочешь проводить с ними время.
Я бы не задержалась так надолго, но я привязалась к девочкам. Одна только мысль о том, что кто-то может подумать, будто я причинила Коко какой-то вред, приводит меня в ярость.
Я даже не смогла попрощаться с ними, когда она меня вышвырнула, и теперь я чувствую себя отвратительно, ведь это был последний раз, когда я видела Коко.
Я уехала в Стивенидж вечером в среду и пробыла там до вторника, когда полиция объявилась на пороге у моей подруги. Почти все время я была с кем-то: у меня там друзья, и я хотела провести с ними какое-то время перед возвращением в Португалию. И я никогда не оставалась одна настолько долго, чтобы поехать в Борнмут и вернуться обратно так, чтобы этого никто не заметил. Я понятия не имею, что произошло в доме Джексонов в выходные, и понятия не имею, что случилось с Коко Джексон.
СВИДЕТЕЛЬСКИЕ ПОКАЗАНИЯ
Януш Бе́да
Строитель
Показания записаны полицией Кракова
Переведено 15 сентября 2004 года
Я не знаю семью Джексон. Я видел только мистера Джексона, и всего три раза. Мы с Каролем Немцем, Томашем Ждановичем и моим братом, Габриэлем Бе́дой, монтировали бассейн в Сивингсе, соседнем с Харбор-Вью доме. Мы работали там неделю, и проект затягивался, потому что бассейн делался на заказ, с портретом хозяина в образе Нептуна, и его нужно было установить целиком с помощью подъемника. Вырыть под него котлован оказалось труднее, чем мы думали, так как он оказался ниже уровня грунтовых вод. Нам пришлось искать и арендовать оборудование для откачки, и работа растянулась до выходных.
Мистер Джексон с друзьями приехал вечером в четверг и уже в пятницу стал жаловаться на шум. Нам это показалось забавным, мы ведь знали, что в Харбор-Вью все лето работали строители и тогда его вообще не заботили соседи. Утром в субботу он опять пришел и спросил, как долго мы будем работать, и, когда мы ответили, что, вполне вероятно, до самого вечера, он объяснил, что у него вечеринка в честь дня рождения, и предложил нам внушительную сумму денег, если мы согласимся отложить работы до следующего полудня.
Так как из-за длинных выходных подъемник нужно было возвращать не раньше вторника, мы согласились и поделили деньги. Нам с братом нужно было на месяц вернуться в Польшу к семьям, как только мы закончим работу, а Кароль и Томаш только рады были остаться на пару дней перед отъездом, чтобы закончить отделку и облицовку, а потом проследить за сдачей подъемника. В субботу мы покупали подарки для родных и вернулись в воскресенье перед обедом. В доме Джексонов было тихо, но нас это не насторожило, так как мистер Джексон дал понять, что они будут развлекаться допоздна.
Он пришел к нам в воскресенье после обеда и вручил мне бутылку виски, поблагодарив за то, что мы перенесли работы. Коко была с ним. Ее сестре ночью было нехорошо, поэтому ее с ними не было. Они оба выглядели счастливыми и расслабленными, и он был гораздо дружелюбнее, чем до этого. А она была очень миленькой девочкой в розовом и, хоть поначалу и стеснялась, потом оттаяла и казалась довольной.
Работы прошли гладко, и мы с Габриэлем уехали из Борнмута около восьми вечера, чтобы успеть на паром из Портсмута в 23:30. У нас сохранились билеты, и я уверен, что записи с камер наблюдения подтвердят, что мы были на пароме. О том, что случилось, мы узнали только на следующий вечер, когда позвонил Кароль и рассказал обо всем. В понедельник утром они занимались расшивкой швов между плиткой вокруг бассейна, когда по соседству началась суета. Они начали работы около шести утра, чтобы успеть в срок, и Кароль думает, что это было примерно в 10:30. Жаль, что я не могу помочь как-то еще, но, сами видите, меня не было в стране, когда ребенок исчез. Мы просто в шоке от того, что вы считаете нас причастными к этому.
В последний раз я видел Коко Джексон в воскресенье после полудня. Со стороны девочки казались здоровыми и ухоженными, хоть я и общался лично только с Коко. Я видел и вторую, она тоже нормально выглядела. Мистер Джексон явно хороший отец, он не отпускал руку Коко, когда разговаривал с нами.
СВИДЕТЕЛЬСКИЕ ПОКАЗАНИЯ
Чарльз Клаттербак
Гость
Показания записаны полицией Лондона
3 сентября 2004 года
…мы с Имоджен пошли спать где-то около трех ночи и, проснувшись в 11 утра в воскресенье, узнали, что между Клэр и Шоном произошла очередная стычка и что она отбыла в Лондон. Никого из нас это особо не озаботило. Их брак всегда был с шероховатостями, и это был не первый раз, когда она уходила в гневе. Если честно – ну, строго между нами, – мы все думали, что он совершил ошибку, когда развелся со своей первой женой и женился на Клэр. Та хотя бы на людей не бросалась. Клэр же неотесанная, если вы понимаете, о чем я, и у нее просто потрясающий талант обижаться. Да, моя жена – крестная мать Руби, но мы с Имоджен уже некоторое время думали, что было бы благоразумно слегка отдалиться от этой семьи. Понимаю, это звучит неприятно, однако политическая карьера человека может быть разрушена его окружением, и одно из моих обязательств перед партией – не подорвать ее репутацию.
Шон определенно успокоился к моменту пробуждения близняшек и детей Оризио, так что день прошел спокойно. После обеда мы отправили детей в аквапарк «Королевство Нептуна» вместе с теми матерями, которые сочли возможным принять в этом участие, моей женой Имоджен и дочкой-подростком семьи Гавила. Руби, которой было нехорошо, мы оставили у телевизора с набором DVD, возможно, это была «Дора-путешественница». Никому из нас не показалось странным, что мать не взяла близняшек с собой в Лондон; по правде говоря, это казалось в порядке вещей. Как я уже говорил, эта женщина ведет себя крайне демонстративно, и, наверное, ей казалось, что таким образом она преподносит мужу какой-то урок. Плюс ко всему, у нас у всех было похмелье разной степени тяжести и мысли слегка путались. Бо́льшую часть дня мы провели в гостиной за поеданием оставшейся с вечера еды и чтением газет. На праздновании дня рождения не исключена была вероятность скандала, и я выдохнул с облегчением, когда понял, что ничего не случилось.
Остальные дети вернулись около пяти вечера. Они слегка капризничали, что неудивительно, ведь уик-энд был долгим. Мы чудом пережили чай, купание и отход ко сну. Они все были в постели к восьми вечера и, очевидно изможденные, сразу же уснули, все без исключения. Дети Оризио спали на надувных матрасах в комнате родителей, а дети Гавила провели все выходные в отдельном флигеле и отправились тем вечером в Лондон на яхте. Коко и Руби делили односпальную кровать в комнате прислуги на первом этаже. Недавно у них обнаружился лунатизм, и нам всем казалось, что безопаснее держать их подальше от лестниц, которые явно проектировали люди без маленьких детей. У Шона в комнате была радионяня, но ночью он ничего не слышал, а когда обнаружилась пропажа Коко, стало понятно, что в какой-то момент устройство выключилось, а он этого не заметил.
Мой водитель забрал нас с Имоджен в 8:30 утра в понедельник, и мы были у себя дома в Лондоне к 10:30. Мы встали, позавтракали и уехали до того, как остальные проснулись. Нам и в голову не приходило заглянуть в комнату к близняшкам; мы были заняты и очень опаздывали.
Когда вы позвонили, буквально за несколько минут до того, как первые сообщения появились в новостях, я был в своем вестминстерском офисе и решал дела, связанные с подготовкой к новому парламентскому сроку…
СВИДЕТЕЛЬСКИЕ ПОКАЗАНИЯ
Мария Гавила
Гостья
12 сентября 2004 года
…это были замечательные выходные. Дивная погода, чудесная компания, дети прекрасно ладили друг с другом и отрывались на пляже и в аквапарке в воскресенье днем. Не могу поверить, что такой восхитительный уик-энд так плохо закончился; кажется, я все еще в шоке. Шон Джексон и мой муж Роберт дружат несколько десятилетий, еще с колледжа, и Чарльз Клаттербак также с ними с тех времен. Линда Иннес – недавний член компании; пару лет она разрабатывала дизайны интерьера для «Джексон Энтерпрайзес», и у них с Шоном выстроились теплые дружеские отношения. В этот уик-энд я впервые познакомилась с ее партнером, доктором Джеймсом Оризио, но знаю, что он довольно известный и уважаемый специалист, ведет прием на Харли-стрит, и многие мои клиенты его очень рекомендуют (я советник по связям со СМИ, мой муж – адвокат, так что у нас немало контактов в шоу-бизнесе).
Мы уехали в воскресенье вечером, после того как свозили всех детей (кроме Руби) в аквапарк. Роберт остался дома, чтобы иметь силы потом вести нашу лодку, «Время пить джин», в Брайтон. Она стоит в доках Святой Катарины в Лондоне, так что это довольно долгое путешествие для одного дня. С нами были наш сын Хоакин и дочь Роберта, Симона; после позднего ужина мы провели ночь в гавани Брайтона и утром отплыли в Лондон. Шон позвонил нам в понедельник, около трех пополудни, когда мы входили в устье Темзы. После того как мы пришвартовались, я сразу ринулась в свой офис в Сохо на такси, а Роберт отвез детей и багаж домой и потом присоединился ко мне.
Я запустила кампанию «Найди Коко» так быстро, как только могла. У меня хороший опыт организации медиакампаний в сжатые сроки, будь то использование удачного стечения обстоятельств у клиента или сведение ущерба к минимуму. И я прекрасно знаю, как быстро нужно принимать решения, когда речь идет о похищении ребенка.
Я составила письмо в понедельник вечером, но отложила его отправку по своим контактам до утра вторника, чтобы оно было у всех в топе непрочитанных сообщений, когда они начнут проверять почту.
СВИДЕТЕЛЬСКИЕ ПОКАЗАНИЯ
Камилла Джексон
Сводная сестра Коко Джексон
2 сентября 2004 года
Не знаю, чем вам помочь. Мы с моей сестрой Индией были в Харбор-Вью в четверг, но уже в пятницу уехали в Лондон. Мы не особо ладим с мачехой. Это пустяки, никакого там абьюза или типа того, но она никогда не пыталась подружиться с нами, так что и мы ничего не предпринимали. Нас взбесило, что папа забыл о нашем приезде, хотя это его день рождения и наш визит уже сто лет был в графике посещений, так что, когда мы узнали, что у Клэр случилась перепалка с няней, и поняли, что будем бесплатными сиделками на все выходные, мы снова уехали.
Да, я сказала, что мы не ладим с мачехой. Почему вы спрашиваете? Вы что, серьезно думаете, что это могло толкнуть нас на похищение собственной сестры, реально? Слушайте, Клэр – корова. Она украла папу у нашей мамы и разрушила нашу семью. Думаете, было бы нормально, если б она мне нравилась? Да она и не пыталась хоть что-то для этого сделать. Так или иначе, я не испытывала каких-то сильных чувств к Коко и Руби – ни плохих, ни хороших. Ну, по крайней мере, до этого случая. Это ужасно. Это худшее, что случилось с нашей семьей. Я просыпаюсь по ночам от снов, в которых она мертва.
Мы сели на поезд до Ватерлоо и поехали домой. Наша мама была в Шотландии, потому что думала, что нас не будет все выходные, так что мы пригласили несколько друзей переночевать. Они были у нас до понедельника. В основном мы играли в компьютерные игры и смотрели фильмы. Так что да, если вам нужны имена людей, которые подтвердят наше алиби…
Он ждет, пока она натягивает платье, и помогает с молнией. В серой предрассветной дымке она кажется поблекшей, светлые волосы отливают скорее латунью, чем золотом, лоб поблескивает от чрезмерного количества косметических вмешательств. И все же, и все же… это лучше, чем только что рванувшая от них по газонам женщина на десять лет моложе нее. Внезапно Шон ощутил тяжесть каждого из своих пятидесяти годов. «Через несколько часов меня ждет адское похмелье, – думает он. – И готов поспорить, что Клэр не закроет на произошедшее глаза просто потому, что у меня день рождения».
– Черт, – бормочет Линда. – Черт, черт, черт, черт, черт.
Он отрешенно протягивает руку и касается ее шеи. Мышцы твердые, как камень. Он уверен, что десять минут назад Линда была полностью расслаблена. Клэр всегда все портит.
– Все будет в порядке, – говорит Шон.
Линда поворачивается к нему, прищурившись, но все так же без единой морщинки на блестящем лбу.
–
Шон садится на ближайший шезлонг.
– Может, так будет лучше, – задумчиво произносит он.
– Лучше для кого? – огрызается она.
– Для… Ну ладно, это изначально было проигрышным мероприятием. Я даже не могу вспомнить, почему женился на ней. Жаль только детей, вот и все. Они заслуживают лучшего. И, знаешь, если все всплывет, ты и я…
Она изумленно открывает рот.
– Ты и я
Он удивленно смотрит на нее.
– Я думал…
– Что? Что мы какие-то Ромео и Джульетта среднего возраста? Правда?
– Нет, конечно, нет. – Он издает короткий смешок, призванный спасти его гордость. – Не Ромео и Джульетта, разумеется, но…
– Господи боже, я замужем, Шон! – говорит она.
– Ну, вообще-то не совсем. Как и я, – отвечает он и пробует улыбнуться своей специальной улыбкой нашкодившего юнца.
Полный презрения взгляд, которым она его одаривает, выразительнее любых слов.
– Хорошо, по крайней мере, свое место я уяснил, – говорит он.
– О, прекращай давить на жалость. Со мной это не сработает. Давай, собирайся. Нам лучше вернуться. Я должна добраться до своего
Она наклоняется за золотой римской сандалией, утерянной в пылу страсти и теперь лежащей у каменной вазы, где пышным облаком цветет лобелия. Эта сандалия полностью совпадает по цвету с кружевом ее платья. Шона всегда поражает то количество времени и усилий, которые женщины прикладывают, добиваясь такого эффекта, курсируя из магазина в магазин, крутясь перед зеркалами в полный рост и хмурясь так, будто от их решений зависит судьба всей вселенной. Какая-то его часть восхищается этим (что логично, иначе его не тянуло бы к таким женщинам), но с возрастом ему все больше по душе простота, более приземленные существа, ставящие его, мужчину, выше всяких побрякушек.
– Твою мать, порвалась, – говорит она и скорбно смотрит на полоску позолоченной кожи, бесполезно мотающуюся во влажном воздухе. – Пятьсот фунтов, черт побери.
– С днем рождения, милый Шон, – задумчиво говорит он.
– Господи боже, какие же вы, мужики…
Она стягивает вторую сандалию и устремляется вперед, проходя там, где всего несколько минут назад шла Клэр. Шон вздыхает и идет за ней.
– Не надо меня преследовать, иди прогуляйся или еще что, – шипит она через плечо. – Нам не стоит идти вместе. Может, я опережу ее, если буду одна.
«Очень в этом сомневаюсь», – думает он.
– А в этом есть смысл?
– Есть! И вообще, может, твоему браку и конец, но это не значит, что мой должен закончиться вместе с ним. Иди!
Она указывает направо, на спуск, ведущий к воротам и дороге до переправы. Шон пожимает плечами и сваливает.
«Может, оно и к лучшему, – думает он, вышагивая в сырой от росы рубашке. Прядь густых песочных волос, которыми он так гордится, вырвалась на свободу из-под слоя геля и лезет в глаза. – Не то чтобы я этим гордился, но лучше мы расстанемся, потому что я плохой парень, а не потому что она злая. А она злая. Не понимаю, как я мог не замечать этого до того, как стало слишком поздно».
– Старина Шон, пора перестать думать членом, – говорит он вслух тишине вокруг.
Впрочем, это никогда и не окупалось. Такие женщины могут поддерживать показуху лишь до поры до времени. Как только у них на руках оказывается свидетельство о браке, минеты прекращаются и настает время головных болей.
«Господи, – думает он, – меня даже не порадовали в честь дня рождения, а ведь это юбилей! Ведь можно было надеяться, что она хотя бы сегодня постарается. Неудивительно, что приходится искать приключения на стороне».
В беседке полно следов вечеринки. Забытые бокалы на столе, три бутылки из-под дорогущего шампанского стоят рядком сбоку от дивана. В пепельнице – наполовину выкуренная сигара. Он берет ее и раскуривает на ходу, чтобы хоть она составила ему компанию. Он чувствует себя грязным, но грязь созвучна его текущему настроению.
Он решает пойти посмотреть на процесс стройки в Сивингсе. Даже в такой ситуации Шон не может отказать себе в удовольствии заглянуть на стройку, а его отношения с поляками, которые там работают, до этого были недостаточно тесными, чтобы как следует там все рассмотреть. Он выскальзывает за ворота Харбор-Вью и торопится скрыться в тени экскаватора, припаркованного на общей подъездной аллее. Хоть он и не делает ничего противозаконного (подумаешь, маленькое вторжение в частную собственность), ему не очень хочется, чтобы его видели тут в пять утра. Это точно вызовет вопросы, на которые будет трудно ответить.
Небольшой подъемник припаркован сбоку от экскаватора; длинная цепь, заканчивающаяся паукоподобной конструкцией, уже раскручена и свешивается, готовая подцепить вкладыш для бассейна. Купол вкладыша поставлен дном вверх для защиты от дождя, который так и не начался. Шон карабкается вверх в своих дорогих туфлях, чтобы изучить всю конструкцию; кожаные подошвы скользят по песчаной почве. Выглядит вкладыш добротно, хотя плексиглас, из которого он сделан, гораздо толще и тяжелее нужного. «Типичный любительский проект», – отмечает он в том приподнятом состоянии, которое бывает, когда осуждаешь чужую работу. Вкладыш бассейна в Харбор-Вью вполовину тоньше и примерно во столько же раз дешевле, и для его монтажа не потребовалось все это дорогостоящее оборудование – только восемь здоровенных работяг и много ругани. Он стучит по куполу, и в ответ слышится приятный резонирующий звук.
Царящий чуть дальше хаос хорошо ему знаком. Кусочки строительного пазла: лестницы, ведра и плиты, составленные в высокие стопки для дальнейшей укладки; бетономешалка, готовая залить края бассейна, как только он окажется на месте; куча ожидающих вывоза кусков штукатурки и щебня, оставшихся от демонтажа патио с безумным дизайном семидесятых, которое разобрали для того, чтобы выкопать яму для бассейна. Лопаты, кирки и гладилки сложены у входной двери и выглядят как приглашение для воров (за что он точно оштрафовал бы свою бригаду, если бы увидел такое на любом из своих объектов). Новехонький трамплин ждет своего часа на газоне, частично заняв клумбу и поломав гортензии. Проходя мимо, Шон оттаскивает его в сторону и цокает языком, выражая недовольство тем, что кто-то может так пренебрежительно относиться к прекрасному: некоторые стебли сломаны под корень.
Сад за ограждением обнесен кипарисами. В целом доставляющие массу неприятностей сорняки, но здешние скудные почвы держат их под контролем, и пройдет немало времени, пока они разрастутся и заполонят сад Харбор-Вью (на тот момент он, разумеется, будет уже давно продан). И еще буки. Ему лично нравятся эти величественные деревья. Через пару недель их кроны из зеленых превратятся в золотые и будут освещать ландшафт, словно маяки, в то время как кипарисы так и будут стоять весь год темно-зелеными. «Все проходит так быстро, – думает он. – Взять хотя бы эти последние десять лет: кажется, только вчера мне исполнилось сорок, а я не сделал и половины того, что собирался сделать за один только тот год. Так и не выпил ледяной коктейль у подножия горы Улуру, так и не пилотировал собственный вертолет и не плавал с акулами, не считая, конечно, людей из бизнеса. Я привык думать, что Хэзер мешала мне и душила мои мечты, но с Клэр ничего не изменилось, и я по-прежнему бегаю по кругу. Может, нужно признать, что причина во мне, а не в них. Я не флибустьер, которым всегда хотел быть, а всего лишь мужик среднего возраста, который надеется, что не потеряет все свои активы после очередного развода. Слава богу,
Он подходит к краю ямы, которую выкопали под бассейн. Она неожиданно глубока, впрочем, как и вкладыш, но он сомневается, что тот достанет до дна. Возможно, они планируют поднять уровень высоты, засыпав дно строительными остатками. Это было бы более экономно, чем платить за утилизацию.
Работяги сдержали свое слово и даже отключили насос на время своего отсутствия. Дно ямы наполнено водой: черной, противной, подернутой известковой пенкой. Ему в голову приходит мысль, что, если бы среднестатистические домовладельцы знали, как много их гладких дорогих стен – это всего лишь наполненные строительным мусором и прикрытые пластиком клетки, они бы не стали кидаться деньгами так, будто эти стены построены на века.
Со стороны дороги слышится писк и звук открывающейся двери, через секунду издает рык двигатель, и автомобиль начинает давать задний ход. «Надеюсь, это Клэр, – думает он, – убегает в своем стиле. Отлично. Сейчас слишком поздно, и у меня точно нет сил на второй акт».
У него немного улучшается настроение, и он направляется в сторону дома. Он часто отмечает, что, когда все решается за него, как это случилось сегодня, первое его чувство – невероятное облегчение. Непросто было удовлетворять и любовницу, и жену-пилу. А если любовница и в самом деле с ним порвала, то это чистая победа. Никто не питает относительно него никаких иллюзий, и больше никаких разрушенных мечтаний. «Я буду скучать по детям, – думает он. – Но, как только развод будет оформлен, Клэр практически гарантированно получит полную опеку». Если и есть какая-то вещь, подвластная его прикормленному юристу Роберту, так это поиск другого юриста, способного провернуть хороший развод.
«И тогда я буду свободен. Больше никакого дурного настроения, никаких обвинений, никакого „мы не можем, потому что у нас дети“, никаких походов в ресторан только ради того, чтобы отвлечься от взаимной ненависти. Она может забрать себе дом в Лондоне. В конце концов, мне достаточно квартиры. Я смогу замедлиться. Купить большой дом в пригороде, устроить несколько вечеринок, исследовать винный погреб. Я заработал достаточно. Даже после того, как я рассчитаюсь с Клэр, у меня хватит средств, чтобы жить долго и счастливо».
На подступе к дому до него начинают доноситься громкие голоса. Его гости: Роберт и Мария, Линда, Чарли и Имоджен, – никто не спит, все орут и кричат, женщины в истерике. «Боже, уже началось, – думает он и замедляет шаг. – Могла же она проявить достоинство и не вмешивать остальных. Чертова Клэр. Никогда не будет довольствоваться просто кризисом, если из него можно сделать драму. Может, мне просто…»
И тут из общего шума начинают выделяться слова:
– Господи, Джимми! О боже, сделайте что-нибудь! Джимми!
И Шон начинает бежать.
Я все еще пугаюсь, когда слышу мамин плач, хотя в детстве слышала его довольно часто.
Я сажусь. Старый клетчатый плед, подушки такие тонкие, словно их нашли на улице, никто не купил бы их в таком состоянии. Приглушенный серый дневной свет прорывается через кошмарные шторы, типичные для съемных квартир, на полу парад картонных коробок и велотренажер, который используется как сушилка для белья. Я могу быть где угодно. Я почти ничего не помню о прошлой ночи. Реально,
– Мам, что стряслось? – спрашиваю я.
– Прости, детка, – она всхлипывает, – я не собиралась плакать. Если честно, я даже не понимаю, почему плачу. Наверное, это от чувства потери. Всего, что могло бы быть, но не случилось. Мне казалось, я давно уже это прошла.
Переходить к сути – не ее талант. Она петляет вокруг с замысловатостью, которой позавидовал бы поэт-метафизик.
– Что случилось, мам? Ты в порядке?
Тело в кровати позади меня начинает шевелиться. Он закрылся от дневного света одной из своих захудалых подушек, поэтому я без понятия, как он выглядит. Есть какие-то призрачные воспоминания о темных кудрях и бороде, как у Иисуса, о волосах, которые попали мне в рот, отчего я хихикала, но это могло быть фантомное воспоминание о другой ночи, другом похмелье. Я даже не помню его имени. Возможно, это кто-то, кого я знаю. Я отчасти надеюсь на это. Такое случается. Но эта комната с игровыми приставками и голыми бледно-кремовыми стенами ни о чем мне не говорит, кроме, разве что, того, что владелец, возможно, мужчина и что ему, наверное, чуть за двадцать.
Мать вздыхает, и ее голос начинает звучать спокойнее:
– Прости, детка. Знаю, я никчемная. Боюсь, у меня плохие новости. Звонила Мария Гавила. Она пыталась найти тебя со вчерашнего дня, но не смогла и поэтому позвонила мне.
Мария Гавила? Какого хрена? Я знаю, что они с мамой продолжали общаться все эти годы, но до сих пор странно слышать ее имя.
– Угу, – говорю я равнодушно. По крайней мере, понятно, что плохие новости не касаются мамы или Индии, и волна страха, которая поднялась во мне от звука ее слез, начинает отступать.
Теперь, когда я села, у меня кружится голова, меня подташнивает и во рту как будто пустыня. Слишком много таких пробуждений, Камилла. Тебе нужно остепениться, взять себя в руки. Вчера была только выпивка? Я знаю, что все началось с коктейлей на травяном ликере в закрытом баре в Шордиче, а это всегда фиговое начало. Никакой еды. Совершенно точно никакой еды. Так что определенно были наркотики, иначе я бы в какой-то момент проголодалась. Вот почему ты толстеешь от выпивки даже больше, чем от содержащихся непосредственно в ней калорий. Не хочу оставаться здесь. Я хочу волшебным образом оказаться дома.
– Что ей нужно?
– Милли, я не знаю, как сказать это, поэтому просто скажу. Это твой отец. Боюсь, он умер позапрошлой ночью.
Глухой стук раздается где-то у меня в груди.
– О, – отвечаю я. Не знаю, как я должна себя чувствовать, но прямо сейчас я не испытываю ничего, кроме жутковатого любопытства. Вот, значит, каково это, когда умирает твой отец, думаю я. Просто никак.
Через телефонную трубку я чувствую, что мама ждет ответа. Но я не имею понятия, что ей сказать. Они были в разводе почти двадцать лет, так что не думаю, что она ожидает соболезнований. Вместо этого я спрашиваю:
– Индия в курсе? – Мой голос звучит неестественно глухо и как будто издалека.
– Нет, я позвоню ей следующей, – говорит она.
– Что случилось?
– Я не знаю всех деталей. – И по ее тону понятно, что она врет. Моя мать всегда была никудышной лгуньей. Она вечно прочищает горло, как будто ложь там застряла и нужно помочь ей выбраться. – Он был в отеле. В «Дорчестере». Они что, отказались от лондонского дома или типа того? Я знала, что они уехали в Девон, но он так много времени проводил в Лондоне… Так или иначе, он был именно в отеле. Очевидно, тело перевезли в Челси или Вестминстер. Очень похоже на ночной сердечный приступ. Горничная нашла его вчера утром.
В моей сумке есть бутылка воды. Я делаю глоток и даю себе несколько секунд на размышление. Пялюсь в стену и пытаюсь понять, что я должна делать. Неплохо было бы сейчас закурить, но если это и правда съемная квартира, датчики дыма заорут почти мгновенно. Шону Джексону, отсутствовавшему в моей жизни отцу, больше не пригодятся ни его знаменитое обаяние, ни костюмы с Сэвил-Роу.
– Дорогая?
– Прости, – отвечаю я и следом: – Черт.
– Знаю, это шок, – говорит она.
Я издаю неясное «угу».
– Ты можешь позвонить Марии. Она сказала, что будет в офисе весь день. Впереди вскрытие и расследование, потому что он был один. Или, по крайней мере… – И она резко замолкает. Она явно передумала заканчивать предложение так, как собиралась изначально. – Как бы то ни было, свидетелей нет, и, очевидно, порядок действий будет именно таким. Ты должна ей позвонить. Боюсь, тебе придется опознать тело.
Я резко выпрямляюсь.
– Нет!
– М-м-м, – говорит она.
– Почему я?
– Кто-то должен это сделать, Милли. И я думаю… Может, Мария или Роберт могли бы. Я не знаю. Это обязательно должен быть член семьи? Возможно. Уверена, Мария уже все выяснила. У нее талант находить информацию за считаные секунды.
– Но почему… почему
Даже сейчас я не могу произнести ее имя вслух. Не при маме. Даже спустя все эти годы упоминание всех следующих жен равносильно пощечине.
– Дорогая, – говорит она, явно не испытывая подобной неловкости, – Симона с маленьким ребенком в Девоне, думаю, она в шоке. Роберт уже едет туда, а Мария выезжает вечером. Ты же не хочешь, чтобы она тащилась в лондонский морг смотреть на своего мертвого мужа на столе патологоанатома?
Нет, думаю я. Разумеется, будет лучше, если на отца, лежащего на столе патологоанатома, посмотрю я. Симона – взрослый человек. Она сама решила выйти за него замуж. Она более взрослая, чем я. Я даже не могу представить себя настолько взрослой, чтобы выйти замуж, не говоря уже о детях.
– Нет, – неохотно говорю я, потому что так принято говорить. В моей семье этикет играет важную роль. Как минимум внешняя его сторона, общепринятая, та, которую видно людям. – Но я не знаю, что нужно делать.
– Думаю, Мария тебе расскажет, – говорит мама. – Возможно, ее ассистент в данный момент выясняет все детали. Хорошо, что она у нас есть. Она и все ресурсы империи Гавила.
– Окей, – говорю я.
– Прости, дорогая, мне нужно позвонить Индии. С тобой все будет в порядке? – спрашивает она.
– Конечно, – говорю я, хоть и не уверена, что это правда.
– Я позвоню позже, проверю, как ты.
– Окей.
– И еще, дорогая.
– Да?
– Я люблю тебя. Очень.
– Я знаю, – на автомате отвечаю я. – Я тоже тебя люблю.
Я кладу трубку и убираю телефон обратно в сумку. Мой спутник, воспользовавшись моментом, сдвигает подушку и смотрит на меня одним глазом. Точно, теперь я вспомнила. И не только благодаря выпитой воде; похоже, новости, которые сообщила моя мать, имели более шокирующий эффект, чем я думала. Темные волосы, борода, как у Иисуса, и нежная смуглая кожа. Том. Работает в галерее около клуба в Шордиче, куда я вчера ввалилась на закрытое мероприятие. Живет в Кентиш-Тауне. Черт, я в Кентиш-Тауне. По пути домой – миллион остановок на метро. Вот бы у меня был телепорт. Почему никто не поторопится и не изобретет его уже, господи?!
– Все в порядке? – спрашивает Том. Наверное, он надеется на утренний секс, раз я все еще тут.
– Да. Мой отец умер, – говорю я бодро.
Он смотрит на меня с открытым ртом, и я вижу огоньки паники в его глазах. Он понятия не имеет, что сделать и что сказать. Судя по моему тону, он даже не уверен, что это не какой-то сумасшедший розыгрыш. Не самая лучшая ситуация, когда ты в постели с голой незнакомкой. И все же. Из этого выйдет отличная история, когда ты справишься со страхом, думаю я. Не парься.
– Господи, – выдавливает он. – Сожалею. Ты в порядке?
– Конечно, – отвечаю я. – Он был мудаком. Я не видела его много лет.
Громкое «ой!» с заднего сиденья и характерный всплеск жидкости.
– Это не то, о чем я подумал. Господи, это же не то, о чем я подумал?! – говорит Шон.
Клэр поднимает солнечные очки на лоб и поворачивается, чтобы взглянуть на заднее сиденье. Пристегнутая в автокресле Коко замерла с поднятыми руками, будто мультяшный персонаж, у которого вот-вот взорвется под носом динамитная шашка. На коленях у нее перевернутый пластиковый стакан, крышки и соломинки нет, лед катится по ногам, диетический «Спрайт» образовал лужу на кремовом кожаном сиденье внедорожника. Руби тянется со своего места взглянуть на происходящее со странно торжествующим выражением лица.
– Я же говорила тебе, что это плохая идея, – замечает Клэр. Не может сдержаться. Потому что да, говорила, а он, как всегда, проигнорировал. – Говорила, что нужно взять чашки-непроливайки. С ними такого бы не случилось.
Шон крепче сжимает руль.
– Конечно, – говорит он своим размеренным тоном, который использует при детях. – Они вообще должны были ехать в «Приусе» с
– Что ж, если бы кое-кто держал себя в руках, когда находится рядом с
– Сколько раз я должен… – начинает он, затем вздыхает, как терпеливый воспитатель, разговаривающий с ребенком, и берет себя в руки. – Ты параноик.
Клэр бросает на него выразительный взгляд.
– Господи, – бормочет Шон и съезжает на обочину.
На трассе М3 глухой затор: все решили сбежать куда-то на последние длинные выходные лета, и лишь господу богу известно, как все эти люди смогли выехать в четверг. Им точно понадобится минут десять, чтобы кто-то из водителей впустил их обратно в поток. Он давно заметил эту тенденцию в пригородах. Лондонские водители пропускают друг друга постоянно (весь город бы заглох, если бы они этого не делали), но стоит выехать за М25, как все ведут себя так, словно ты пытаешься украсть их место на дороге. Так странно. А еще говорят, что лондонцы грубые.
Он сидит за рулем и ждет, пока жена пошевелится.
«Нет уж, – думает Клэр. – Этот хаос – твоих рук дело. Ты настоял на том, чтобы мы купили им гигантские напитки, и не захотел переливать их в непроливайки. Это твоя проблема. Твоя очередь все разгребать». Она снова надела темные очки и разглядывает мусор, валяющийся на траве, руки сложены на коленях.
– Ну?
Она медленно поворачивает голову.
– Что? – Пауза. – Это и твои дети, Шон.
Шон чувствует небольшой прилив ярости, но отстегивает ремень безопасности и выходит из машины. Стоя посреди сорняков и мусора, он делает пять глубоких вдохов и выдохов, прежде чем продолжить. «Надо держать себя в руках, – думает он. – Коко не виновата. Ей всего три года. Все трехлетки так делают. Нельзя винить ее за ее мать».
Через стекло он видит, как рот Коко становится квадратным, и до него доносится вой, похожий на далекую полицейскую сирену.
– Все в порядке, детка. Я уже иду. – Его слова тонут в горячем августовском воздухе.
Он обходит «Ровер» и открывает багажник. При виде царящего там бардака Шон впадает в ступор. Клэр совершенно не умеет организовывать пространство. Когда их отношения только начинались, это казалось ему очаровательным: такая рассеянная, богемная, беззаботная. Но сейчас он в ярости. «Можно подумать, у нее других дел много, – думает он. – Как до этого дошло? Что случилось с моей жизнью? По крайней мере, с Хэзер все эти бесчисленные Нужные Вещи: шмотки, игрушки, лекарства, книги, любимые медвежата, загадочные гаджеты, салфетки, крем от загара, шапочки, слюнявчики и кружки – все то, что сопровождает всех современных детей, было всегда собрано и на своих местах. За ее спиной я посмеивался над ее коллекцией огромных сумок, любовью к кармашкам, органайзерам, пакетикам с зиплоками, но все что угодно – абсолютно все – было бы лучше этого».
– Где лежат салфетки и все остальное?
Клэр поднимает перед собой одну руку и любуется своими ногтями. Они покрашены в темно-синий, и его это бесит. Как будто она специально выбрала этот цвет, чтобы позлить его, как будто ее бесит, что он предпочитает приличный маникюр. Эти темные оттенки… никто не знает, что происходит там внутри.
«Когда мы только начинали встречаться, когда Клэр была еще „соперницей“, она ко мне прислушивалась; красила ногти в розовый, золотой и серебряный, и при свечах они мерцали, будто драгоценные камни. Она делала все, чтобы я был счастлив, когда хотела досадить Хэзер. Теперь она меня заполучила, и правила игры изменились».
– В сумке, – произносит она, и в голосе ее слышится пренебрежительное: «Ох уж эти мужчины».
Он изучает многоуровневый хаос багажника, без особой надежды дергая за край пакет из «Хэрродс». Единственная вещь, которую он узнает, – кожаная косметичка Клэр. Он подарил ее Клэр в их первую поездку в Париж, хотел добавить ей немного шика. Внутри такой же хаос: тени, кремы и искусственные ресницы перемешаны как попало, но хотя бы внешне она выглядит красиво. «Метафора наших жизней», – думает он, на мгновение чувствует себя очень умным и продолжает рыться в багажнике. В черном мусорном пакете обнаруживается куча неглаженой детской одежды. «Чем, интересно, целый день так
Он запускает руку в мешок и выуживает вельветовый сарафанчик марки OshKosh. Скорее всего, он стоил больше, чем его мать тратит на одежду за год, и вот его сунули в мешок, как старую тряпку. Шон встряхивает сарафан, чтобы он немного разгладился, затем копается дальше, пока не находит упаковку влажных салфеток, и садится на заднее сиденье.
Коко завывает, Руби затыкает пальцами уши.
– Все в порядке, – говорит Шон, преисполненный собственной родительской добродетели, – все в порядке, Коко, моя хорошая. Это случается. Давай-ка.
Он отстегивает ее ремень безопасности и подхватывает Коко под мышки с возгласом: «Оп-ля!». Несмотря на работающий в салоне кондиционер, она горячая, золотистые кудряшки прилипли ко лбу, а щеки залиты нездоровым румянцем. Он трогает ее лоб, беззвучно умоляя небеса, чтобы она не заболела. Только не в эти выходные.
Он кидает Руби влажные салфетки.
– Давай, сделай что-нибудь полезное. Прибери этот бардак, – говорит он.
Руби таращится на него.
– Ей три года, Шон, – замечает Клэр, но все же берет салфетки и сама начинает промакивать лужу липкой жидкости.
Она выкидывает пустой стакан в окно, и он приземляется посреди пыльного боярышника. «И пребудет там вечно», – думает Шон и мгновенно забывает про стакан, когда ставит дочь на сухую землю и начинает расстегивать ее платьишко.
Подозрительный запах начал исходить от одного из их подгузников после выезда из Саутгемптона. Клэр смотрит на них в зеркало. «Это Руби», – думает она. Ее щеки начинают краснеть. Господи, ну как однояйцевые близнецы могут быть такими разными? Коко уже почти не нуждается в подгузниках, хотя, разумеется, Шон говорит, что с ними должно было быть покончено давным-давно, что Индия и Милли ходили на горшок, когда научились говорить (или что-то в этом роде). Коко говорит раза в два больше, чем Руби, и всегда смеется, в то время как Руби большую часть времени просто таращится на окружающий мир. «Если бы я не рожала их, то не поверила бы, что эти двое одновременно появились из одной утробы. Надеюсь, она научится самостоятельно ходить в туалет к школе. Уверена, это ненормально. Как будто она специально, чтобы позлить нас».
Ее муж барабанит пальцами по рулю. Он всегда так делает, когда сидит спокойно, и ее это доводит до безумия. «Как можно откатиться от любви до раздраженного безразличия меньше чем за шесть лет? Я не понимаю. И в то же время прекрасно понимаю. Правда. Ты выходишь замуж за человека, который притворялся кем-то другим. За человека, чья первая жена настолько была к нему равнодушна, что это сделало его жалким, ведь он зациклен исключительно на себе. Я считала, что выхожу замуж за человека, поломанного отсутствием любви, и обнаружила, что любви нет и в нем самом».
Кондиционер выкручен на максимум, но она все равно чувствует, как жара снаружи стучится в тонированные стекла. Прекрасные выходные для вечеринки по случаю дня рождения. Правда, печально, что придется провести их с его друзьями. Хотя своих друзей у нее уже не осталось. Один за другим они покидали ее. Шон никогда не пытался наладить с ними отношения. Конечно, ей не казалось странным, что он не соглашался встречаться с ее друзьями, пока у них была интрижка: осторожность, секретность, необходимость держать все в тайне – было слишком много причин. И до нее не доходило, что на самом деле ему было просто наплевать.
Она вздыхает. Четыре дня. Четыре долгих дня в окружении людей, которые не особо утруждают себя разговорами с ней, которые помнят Хэзер и, хотя и не говорят напрямую, считают Клэр каким-то временным явлением. «Но я должна быть милой, – думает она. – Если я хочу сохранить этот брак, то мне надо быть милой».
«В субботу мне стукнет пятьдесят, – думает Шон. – Вполне естественно оглядываться на свою жизнь, когда тебе исполняется полвека. Я смотрю на свою жизнь и должен быть доволен. Я достиг всего, что так ценится на Западе. Богат настолько, что мои родители и не мечтали о таком состоянии. Мои дети здоровы и скоро заговорят со мной. Руковожу процветающим бизнесом, а все, кто меня не уважает, по большей части все еще меня боятся. Я сижу в новой дорогой машине и еду в собственный загородный дом стоимостью в несколько миллионов фунтов, расположенный в одном из лучших мест страны. Через несколько недель я разбогатею еще на миллион. Мои друзья – влиятельные и известные богачи. Моей жене тридцать три, и она писаная красавица, хоть и махнула на себя рукой. У меня есть бассейн. Моя жизнь – сплошной ошеломительный успех.
Почему же я так несчастлив?»
Звонок Индии застает меня на Клэпхэм-Хай-стрит. Думаю, в Окленде начался рабочий день; там разгар лета, так что она, наверное, надела майку под свой строгий костюм юриста и убрала волосы в пучок, в то время как я трясусь под моросящим ледяным дождем, прячась в кожаную куртку с шарфом, наброшеным на голову, как у индианки. Мы с сестрой – полные противоположности. В ответ на хаос, которым было наполнено наше воспитание, она внедрила строжайший порядок в каждом аспекте своей жизни, в то время как я просто плыла по течению, отказываясь строить планы, забывая взять с собой ключи и не имея понятия, где хранятся документы, подтверждающие мое право собственности на мою же квартиру. Она любит закон, его строгие границы и мельчайшие детали, к которым можно свести абсолютно все. Она воспользовалась полученным от бабушки наследством, чтобы уехать из страны, обосноваться в прибрежных апартаментах со светлыми деревянными полами и панорамными окнами. Каждый день она начинает с утренней йоги, а заканчивает бокалом совиньона на балконе. Я же осилила только покупку пары комнат на той же улице, где снимала жилье раньше, и, скорее всего, оттуда меня и вынесут вперед ногами – если, конечно, смогут найти мое тело среди бесчисленных бумаг.
– Привет, – говорю я.
– Привет. Как ты?
– Нормально. Жизнь продолжается, и все в этом духе, – отвечаю я.
– Да.
Она тоже не кажется особо расстроенной. Мне становится интересно, что бы он почувствовал, если бы узнал, что единственным скорбящим по нему человеком будет самая первая из вереницы «недостаточно хороших» жен. Зная отца… Он бы даже не обратил на это внимания. «С глаз долой – из сердца вон», – вот его кредо. Он всегда удивлялся моим звонкам – в те времена, когда я еще звонила ему ради приличия.
– Завтра я опознаю тело.
– Черт, и каково это?
– Странно. Не могу решить, ехать до или после обеда.
– На твоем месте я поехала бы до. Лучше отложить обед, чем вытошнить его. А какие новости по следствию, похоронам и прочему?
– Они будут проводить вскрытие после того, как я закончу. Возможно, если им удастся определить причину смерти, тело могут отдать до расследования.
– Даже учитывая… обстоятельства?
– Угу, даже так. Если у него был инфаркт или типа того, наручники и всякое такое не сыграют особой роли. Это все еще естественные причины.
– Оке-е-ей, – говорит она с сомнением в голосе.
– Правда, на прикроватном столике нашли стимуляторы, так что дело становится веселее.
– Господи, – говорит она. – Боже, боже, он просто не мог опозориться еще больше.
– Как насчет животных?
– Ок, прекрати.
– Когда ты приедешь?
Пауза.
– Милли, я не приеду.
– Почему?
Она вздыхает.
– А какой в этом смысл? Он уже мертв. Он об этом не узнает. Не будет никакого эффектного воссоединения семьи у одра умирающего. Это было бы просто… Нет. Я не полечу через полмира, чтобы хлопать по плечу Верную Нимфу и делать вид, что мне не все равно. Да, он был моим отцом, но я едва его знала.
В моей памяти мелькает воспоминание. Мы все вчетвером в бассейне где-то в теплой стране, Индия и я достаточно маленькие для резиновых нарукавников, мама смеется, отец подкидывает, и подкидывает, и подкидывает нас в воздух, а мы довольно визжим, падая в воду, и солнечный свет отражается на голубой поверхности. Думаю, он когда-то любил нас. Точно любил. Или же отлично создавал видимость.
– Но… – начинаю я.
– Я пришлю цветы, – говорит она. – Но я не лицемерка.
А что насчет меня? Как насчет моих чувств, Индия? Мне придется выкладываться тут за двоих, и в таком случае ты делаешь из меня лицемерку в квадрате. Я – лицемерка в квадрате, которая должна все сделать в одиночку.
– Ладно, – говорю я. Интересно, что будет, когда дело дойдет до наших собственных похорон. Мы вообще будем общаться к этому моменту? – Ты же вернешься на похороны мамы, да?
– Не глупи. Это совершенно другое. Слушай, мне пора бежать. У меня снятие показаний в 9:30.
– Окей, – говорю я. Нет смысла с ней спорить. Индия принадлежит к тому типу людей, которые принимают решения и потом не изменяют им. И она приняла решение уехать настолько далеко, насколько возможно без айсбергов в качестве соседей.
– Я так понимаю, ты идешь тусоваться?
Я смеюсь.
– Сегодня вторник. Что еще я могу делать?
– Милли, – говорит она, – ты когда-нибудь задумывалась о том, чтобы найти работу?
Я снова смеюсь.
– Я тебя умоляю! В чем тогда смысл трастового фонда?
Я кладу трубку и толкаю дверь, ведущую в «Пригоршню праха».
Я – дочь своего отца. Он любил тусовки, и я тоже, особенно
Бар гудит, как и в любой другой вечер. Старые добрые Детки Трастовых Фондов Общества Клэпхэм: не такие богатые, как ребята из Челси, не такие жадные до внимания, как в Ноттинг-Хилле, и не настолько отчаянные модники, как все к востоку от Олд-стрит. Однако такие же надежные и предсказуемые, как заводная игрушка: шмотки, своим кроем (необработанные края, слишком длинные рукава) и цветом (всегда черный, с одним-единственным вкраплением чего-то другого) заявляют о принадлежности к субкультуре, но на них не найти следов изношенности, пятнышка или дырки от сигарет, свидетельствовавших бы, что их купили в комиссионке. Люди, называющие себя художниками, писателями, журналистами, и люди, которые целыми днями висят в интернете и называют это модными терминами типа «виральный визионер». Вот оно, племя, к которому я принадлежу. Местный персонал презирает нас. Это видно по их движениям, по тому, как они поднимают плечи, когда кто-то делает очередной заказ. Но нам наплевать. Мы тратим слишком много денег, чтобы они могли что-то с этим сделать. И вообще, кто угодно, работающий в заведении, подающем индонезийско-перуанские димсамы в стиле фьюжен в качестве закуски, будто бы сам напрашивается.
Я прокладываю путь через толпу и заказываю порцию водки с лаймом и содовой у барменши, чей пирсинг в губе выглядит так, будто в нем поселилась инфекция. Потом передумываю и беру две порции. Любимый напиток худеющего алкоголика: почти никаких калорий, а пузырьки содовой позволяют напиться быстрее. А мне сегодня очень надо напиться. Если я и могу почтить память своего отца, то только так. Я приваливаюсь к стойке и сканирую взглядом помещение, максимально быстро выпивая первую порцию, осматриваюсь в поиске хоть кого-то, кого я знаю (или хотя бы тех, кого хотела бы знать). Кто-нибудь скоро объявится. Мои знакомые не тратят время на сидение дома. И к тому же у меня много знакомых – как и у моего отца.
Пока я жду, решаю развлечь себя своей любимой игрой: «Угадай психическое расстройство». Это хорошая игра, особенно когда ты одна в толпе. Если вас двое, можно поиграть в слова, но моя игра хороша в те волшебные минуты спокойствия, которые бывают перед началом вечеринки. «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам» – моя настольная книга, я часто к ней обращаюсь. Я бы хотела изучать психологию в университете. До сих пор об этом думаю. Даже пару раз подавала документы, но время – странная штука: вот ты сидишь с документами у себя на кухне, и внезапно проходит еще один год, а ты все еще подпираешь стойку бара и думаешь, чем занять себя вечером. Вряд ли у меня избегающее расстройство личности, правда? Нет, это точно не мой случай, я все время где-то вне дома, а Избегающих почти невозможно встретить в людном месте. Хотя я иногда вижу их в темных уголках ресторанов, ведущих односложные беседы с Созависимыми, или же недовольно слушающих Пограничников, вещающих о трудностях общения.
Нет, бары типа «Пригоршни праха» – обитель Нарциссов. Вдоль стен, на каждой из которых висит минимум по три зеркала, стоят светлые кожаные пуфы, так что можно любоваться собой с любого ракурса. Я окружена втягивающими живот женщинами, косящимися по сторонам; людьми, которые припадают друг к другу головами, чтобы сделать селфи для соцсетей, будто они роботы, обменивающиеся данными; персонажами, постоянно проверяющими свои телефоны в надежде, что где-то в этот момент веселее, чем здесь. Люди настолько заняты чек-инами, что их собственная крыша уезжает в другое место. Я уверена, что среди них есть и случайный Психопат, но его трудно вычислить, если на горизонте не наблюдается отменной драмы. Если происходит что-то трагично-драматичное, Психопаты – единственные, кто улыбается.
Я знаю (или знала) нескольких присутствующих, но ни с кем из них нет желания говорить. На горизонте виднеется Энн-Мари, ее крашеные черные волосы будто копна водорослей, выброшенных штормом на берег. Она строит глазки мужчине в костюме от Армани, который явно еще не успел заметить проблеск сумасшествия в ее глазах. Я мирилась с ее нарциссизмом несколько лет, потому что его беспредельность забавляла меня, но, когда она добавила в свой список орторексию и стала разглагольствовать лишь о своем пищеварении, она перестала меня занимать.
Энтони. Подпирающий бар и сканирующий взглядом женские тела. Он слишком стар для этого места, но слишком тщеславен, чтобы это признавать. Копна серебристо-серых волос зачесана назад и разделена надвое, чтобы подчеркнуть его великолепие. Я никогда с ним не трахалась. Никогда не была
Я допиваю первую порцию и отправляюсь на прогулку со второй. Парень и девушка пялятся друг на друга, будто смотрятся в зеркало, и обсуждают свои брови. «Ты делаешь коррекцию воском?» – восхищенно спрашивает она. «Нет, нитью. Так они выглядят более натуральными», – отвечает он. Я не понимаю современную моду на брови. Брови этого парня выглядят будто пластиковые наклейки, кожа между ними и вокруг них – совершенно гладкая, как после химиотерапии, концы геометрически заострены. «Потрясающе», – судя по ее тону, девушка явно искренне так считает. «Попробуй гель, – говорит парень. – Пригладит волоски».
Не могу отказать себе в удовольствии пройти мимо Энн-Мари. «О нет, нет, я никогда там не бываю, – говорит она, – и своим клиентам не рекомендую. Я ему сказала: бесить известную журналистку и организатора топовых мероприятий – роковая ошибка». «А, понятно, – произносит ее добыча. – Я думал, там ничего. Еда замечательная». «Даже если и так, – говорит Энн-Мари, – они все равно ничего не понимают в качественном сервисе». – «А как прошла вчерашняя съемка?» – «Боже, это был полный кошмар, – отвечает она. – У меня уже было все готово к съемкам у ресторана, и тут фотограф слился в последний момент! Сказал, что его сына сбила машина». «Господи, какой кошмар», – говорит мужчина. «Именно. Ты же понимаешь, как тяжело найти фотографа в последний момент?»
Мужчина слегка вздрагивает. Ох, Лондон, я тебя обожаю. И затем я выхватываю взглядом в саду Софи и Викки, а за столом с ними – Джоно, Люка и Сэма и начинаю проталкиваться к ним сквозь толпу.
Они оживляются, когда видят мое приближение. В нашем мире, если при виде тебя люди не встряхиваются, ты никто.
– Вот и я. Разрешаю начать веселье, – говорю я.
Все они смеются. Как и всегда, когда я произношу эту фразу. Она стала классикой. Я приземляюсь на скамейку и ставлю свой коктейль. Этим вечером я чувствую себя странновато. Я как будто и здесь, и не здесь; я рада компании, но всех их презираю. По кругу идет косяк, я делаю затяжку. С тех пор как мир стал лояльнее к каннабису и строже к табаку, я немного жалею тех, кто живет рядом с пабами. Не самый приятный запах, ведь так? Не зря травку называют скунсом. И даже сейчас зима не может удержать шумных выпивох внутри помещений. На мне – черное платье на бретельках, колготки в пятьдесят ден, казаки и кожаная куртка. Уверена, галогеновые обогреватели смогут держать холод в узде.
– Какие сегодня новости? – спрашиваю я. – Может, скандал? Кого-нибудь арестовали?
Они как-то немного странно смотрят на меня. Черт, не говорите мне, что они знают, думаю я. Конечно, новость уже как-то просочилась в «Колонку позора»
– У Викки день рождения, – говорит Люк.
– О, я не знала! Поздравляю!
Викки сияет. В целом она пупсик: глуповатая и добродушная, зарабатывает тем, что составляет людям красивые цветные мудборды. Мысленно я зову ее Глупышка Виктория – когда вообще о ней думаю. Она точно не Нарцисс, ведь они предвкушают свой день рождения, думая о том, что в этот раз – в этот раз точно! – они будут в центре внимания, осыпанные всеми желанными подарками. А в сам день рождения они ведут себя просто как козлы, каждой своей порой излучают разочарование в окружающих, таят обиду на тех, кто слег дома с простудой или работает допоздна. Я нащупываю у себя на запястье один из серебряных браслетов, которые массово скупаю на сезонных распродажах одного дизайнера в Саутфилдс. Из них получаются отличные подарки; люди думают, что они дороже, чем есть на самом деле.
– Вот. – Я снимаю браслет. – Прости, если бы я знала, я бы приготовила что-то нормальное.
Она выглядит изумленной. Это милый браслетик, простой и блестящий. Я думаю, он стоил фунтов пять.
– О нет, я не могу его принять, – говорит она.
– Нет, пожалуйста. И прости, что это не какая-нибудь нормальная цацка.
– Но… – Она смотрит на меня своими огромными карими глазами. – Это прекрасная цацка. Она же твоя!
– А теперь твоя, – твердо говорю я и вкладываю браслет ей в ладонь, после чего она снова сияет и надевает его на запястье.
Викки крутит рукой, ловя браслетом свет. Я вытаскиваю сигареты и прикуриваю. Пепельница переполнена. Я наклоняюсь к соседнему столику и меняю ее на другую. Викки улыбается мне, будто видит меня впервые. Удивительно, как можно завести лучшего друга с помощью дешевой ювелирки.
Беседа продолжается. Похмелья, премьеры, праздники. Сэм пытается дразнить меня по поводу Иисуса, с котором я вчера перепихнулась. «У него же был пучок?» – спрашивает он. «Нет, я бы никогда не переспала с парнем, который носит пучок. Я что, какая-нибудь девка из Шордича?» И все смеются. Люк путешествовал дикарем по Таиланду. Говорит, там прекрасные пляжи, а вечеринки под полной луной все такие же крутые, как и раньше. «О, тебе нужно съездить в Мозамбик, – замечает люто выглядящая австралийская девица по имени Гайя или Ефросинья (или какое она там вытащила случайное имя из шляпы). – У них там отпадные вечеринки». На ней повязанный на манер тюрбана шарф и множество серег. Такое ощущение, что она возникла откуда-то из 1990-х, провалившись в дыру в пространственно-временном континууме. «А там разве не война или что?» – спрашивает кто-то. «Да, но она закончилась, и теперь все хотят только тусоваться, – отвечает она. – Забавно, сколько радости могут чувствовать люди, у которых ничего нет. Я спала на пляже. Ты должен доказать минам, что ты их не боишься».
Шизотипичка. Без сомнения. Возможно, от малярии она защищается гомеопатией.
Я допиваю напиток и заказываю еще два, когда Сэм говорит, что идет к бару. Даю ему двадцать фунтов, потому что именно столько в баре типа такого стоят две порции, даже учитывая окончание бушевавшей рецессии.
Софи поворачивается ко мне и понижает голос:
– Прочитала о твоем отце. Мне так жаль. Ты в порядке?
– Нормально, – отвечаю я.
– Ну, потому что… Я представляю, как бы себя чувствовала я…
– Ну, ты не я, – вырывается у меня. Черт, Камилла, не очень-то вежливо с твоей стороны. Хотя… Люди всегда хотят знать о моей семье и почти всегда – просто чтобы посплетничать. Окей, возможно, я Параноик. Но хотя бы не Обсессивно-Компульсивная, как моя сестра.
– Прости, – добавляю я. – Я просто не хочу это обсуждать, ок?
– Окей, – говорит она. – Но если тебе будет нужно… ну, ты знаешь. Я рядом.
Ой-ой, Опекунша… Храни меня боже от таких, прорабатывающих свои травмы через перенятие травм других. Родители, естественно, Нарциссы. Нарциссы рожают как минимум одного Опекуна, если кто-то в принципе соглашается создать с ними семью.
– Спасибо, – отвечаю я и отворачиваюсь, чтобы закончить эту беседу.
Я не хочу это обсуждать. Не хочу. И не хочу думать об этом. Какой смысл? В течение нескольких недель только и будет мыслей, что об этом. Сейчас я хочу просто обнулиться и забыть об этом хотя бы на сегодняшний вечер. Разве не в этом весь смысл общения с людьми – забывать о себе?
– Ты еще будешь с ним встречаться? – спрашивает Джоно.
– С кем?
– С парнем-Иисусом.
А, с Томом. Ну, не похоже. Мы не смогли разбежаться быстро, так как он, ведомый хорошими манерами, сделал мне чашку растворимого кофе без молока (потому что оно испортилось), а я из вежливости выпила его, жалея об отсутствия молока: ведь тогда я бы справилась с чашкой быстрее.
– Не-е-е, – отвечаю я. – Ты думаешь, мы в каком-то фильме Ричарда Кертиса?
И все снова смеются. Мы все ненавидим Ричарда Кертиса, потому что наши матери его обожают.
– Ну, он точно не Хью Грант, – говорит Джоно.
– Я… я… я… Я бы сказала, ни хрена! – произносит Викки с британским акцентом, который последние лет тридцать можно встретить только в кино, и мы все снова смеемся.
Сэм возвращается с моими напитками, и я с первого глотка выпиваю половину. Я чувствую себя отстраненной и пустой, будто стеклянная стена встала между мной и этими людьми, которых я называю друзьями. Хотя в этом нет ничего нового; в конце концов, я частенько себя так ощущаю.
– Святые небеса, я могла бы сейчас быть на фестивале, – говорит Индия.
Милли поднимает бровь.
– И что же это за фестиваль?
Индия хмурится.
– Э-э-э-э… ну-у-у…
– Кримфилдс? Гластонбери? Ридинг? Теннентс?
Ее сестра прищуривается.
– Заткнись, – говорит она. – У меня, по крайней мере, есть занятия поинтереснее, чем целый день читать журналы.
Милли решает не подливать масла в огонь и не спрашивать, что это за занятия такие. Она обожает доводить Индию, подкалывая ее, но сейчас они тут одни, и, несмотря на то что в семье у сестры репутация Хорошей Девочки, Милли знает, что характер у нее взрывной и может сдетонировать без предупреждения.
– Слушай, – говорит она, – нам не нужно тут околачиваться. Может, пойдем на паром и посидим где-нибудь в кафе? Нет смысла сидеть тут весь день.
Индия берет свою сумку.
– И
– А вдруг украдут?
Милли фыркает. Выложенная кирпичом подъездная дорожка впитывает жар, превращая ее в решетку для барбекю. «Не могу поверить, что ты – старшая, – думает она. – Ты боишься буквально
– Ну и кому нужна твоя сумка? Мы же в Пуле, а не в Пекхэме.
– Тут повсюду люди, – говорит Индия. – Туристы. И, ну, ты знаешь – строители.
Милли начинает смеяться. Строители, работающие в доме по соседству, уже несколько раз проходили мимо них, горланя на каком-то незнакомом ей языке. Высокие и мускулистые, половина из них – усатые, отличающиеся от актеров из гей-порно только более широкими джинсами.
– О да, конечно, им нужно твое платье в горошек, чтобы покрасоваться в пабе.
Индия швыряет сумку на дорогу.
– Заткнись! Просто заткнись!
Милли подумывает еще какое-то время подразнить сестру, но на улице страшная жара, и у нее нет сил. Она поднимает сумку Индии и свою собственную – обе парусиновые, с одинаковыми цветочными узорами, одна красная, вторая синяя – даже в выборе багажа их мать очень щепетильна, – и тащит их к рододендронам, высаженным вдоль забора.
– Смотри, можно спрятать здесь.
– Тебе не приходило в голову, что у строителей могут быть подружки? – Индия всегда найдет повод продолжать спор.
– Конечно, – отвечает Милли через плечо, – и я уверена, они просто мечтают о твоем поношенном платье.
Она ныряет под низкие ветки, чтобы найти, куда пристроить сумки. Замечает кое-что и поворачивается к сестре.
– Эй, Инди, посмотри-ка.
Индия угрюмо подходит.
– Что?
Милли отодвигает ветку, чтобы сестра могла увидеть.
– Смотри!
В заборе зияет дыра. Судя по ее виду, ей уже несколько раз пользовались. Облетевшие листья заметены в сторону, открывая песчаную дорожку.
– О-о-о! – восклицает Индия.
– А я что говорила!
– Думаешь, можно?
– Это же
– Ну, в какой-то степени. А вдруг он охраняется? Камеры или типа того?
– Перестань, когда он в последний раз включал видеонаблюдение? Плюс у меня с собой моя студенческая карта, сможем доказать наше родство в случае чего. Идем!
Индия все еще раздумывает.
– Ой, Индия, иди на фиг. Я не собираюсь сидеть тут, как идиотка. Там есть бассейн и лежаки. Я намерена искупаться.
Она залезает в темную пещеру под кустом. Ей даже не нужно прикладывать усилия: тело комфортно проходит в расширенный перемещениями лаз. Парочка движений, немного подтянуться на локтях – и вот она уже на клумбе по другую сторону забора. Розы и азалии: простые и неприхотливые растения, которыми отец обычно украшает выставляемые на продажу дома. Достаточно сильные, чтобы выжить на скудных почвах, хотя бы до перехода земли к новому владельцу. Милли протискивается сквозь них и встает на свежеуложенном дерне на той стороне ограды.
Индия появляется секундой позже, проталкивая сумки перед собой. Раскрасневшаяся, она заползает на траву и падает на задницу. «Ничего себе!» – вырывается у нее.
Дом – стопроцентное отражение их отца, Шона. Но одновременно и нет. Стопроцентно да – потому что он выглядит как все дома, на которых зарабатывает отец; стопроцентно нет – потому что отец ни за что не стал бы жить в таком доме. Дома, в которых они проводили свое детство, всегда были старинные, полные антиквариата, с тюльпанами в вазах, как с картины голландских мастеров, всегда готовые к продаже, даже если семья жила там достаточно долго. Но Шон никогда не позволял личным предпочтениям вставать на пути у выгоды. У него всегда был наготове список современных домов без каких-либо проблем, которые можно было снести или отремонтировать, чтобы скрыть все следы прошлого. Для этого у него был целый склад мебели: непритязательная обстановка без наворотов; этакие лишенные характера дорогие вещи, которые новоиспеченные богачи, еще не уверенные в своем вкусе, покупают в проверенных магазинах. Иногда Шон продает дома с мебелью, что приносит хороший доход. Этот дом в Сэндбэнксе, популярном и желанном направлении для отдыха биржевых брокеров и цифровых миллионеров, один из таких – он выбрал его из-за местоположения и напичкал всеми удобствами, привлекающими яппи.
– О, ура! Это дом с джакузи! – говорит Индия.
Они отправляются исследовать местность, уже охладившись от одной мысли о том, что им предстоит найти. Сам дом им до лампочки. Трехэтажная бетонная коробка, выкрашенная белой краской, лоджии и раздвижные двери тут и там. Они в курсе, что двери и окна оснащены сигнализацией. Может, отец и не видит смысла в установке камер, но он точно не оставил бы дом в распоряжении сквоттеров или грабителей, любящих минималистичные интерьеры. Время для дома настанет позже, когда приедут взрослые. А пока что у них есть сад, в котором из старого – только раскидистая араукария, три комплекта мебели для патио, набор для игры в крокет и – ура! – бассейн за белым штакетником.
– Как думаешь, почему дом назвали Харбор-Вью – «вид на бухту»? – спрашивает Милли, вглядываясь в небольшую многоэтажку, стоящую между ним и водой. Она покрыта строительными лесами; такое впечатление, что весь Сэндбэнкс застраивают, чтобы нажиться на его популярности.
– Может, дом и правда когда-то имел вид на море.
– Ну, сейчас нет. Но можно использовать это как торговое название и получить больше денег.
– Не-е-е-е. Они сошлются на то, что это ироничное название. Или историческое. На Кингз-роуд есть дом под названием Си-Вью-Коттедж – «коттедж с видом на море». Не думаю, что кто-то всерьез может предположить, что оттуда его видно.
Милли пятнадцать лет, Индии семнадцать. От матери им достался высокий рост и бронзовая кожа, от отца – аристократический нос и тяжелые брови. Люди частенько принимают их не за обычных британцев-с-капелькой-еврейской-крови, а за представителей более экзотических кровей, и сестры не прочь этому подыграть. Прошлым летом в Тоскане Милли убедила парня из элитной школы Хэбс в том, что она арабская принцесса. Его влиятельные родители просто скакали вокруг нее ровно до того, пока мать не приехала забирать Милли с вечеринки и не выяснилось, что ее зовут Хэзер Джексон.
На дворе конец лета, обе сестры уже загорели до шоколадного оттенка, их черные волосы копнами обрамляют лица, ногти на ногах выкрашены в ярко-оранжевый. Они какое-то время скачут, толкают друг друга в бассейн и ныряют «бомбочкой» с трамплина, а затем располагаются на лежаках, втирая крем для загара, который Индия достала из своей сумки. В этом вся Инди: всегда предусмотрительная, всегда подготовленная, всегда плетущаяся за сумасбродной младшей сестрой с лейкопластырями и средством от укусов наготове.
– От отца что-то слышно? – спрашивает она.
– Нет, но до фига чего слышно от этих чертовых строителей по соседству, – отвечает Милли. – У Клэр голова взорвется, если они все еще будут здесь, когда она приедет.
Она снова проверяет свой телефон. Ни сообщений, ни звонков. Кажется, их отец въехал в длинный темный тоннель, в котором не ловит связь.
– Думаешь, нужно позвонить маме?
Индия зыркает на нее.
– И что она сделает? Она в самолете. И к тому же она дико разозлится.
Милли мгновение вглядывается в лицо сестры. «Вот в этом мы и расходимся, – думает она. – Инди сделает буквально все, чтобы избежать неловкости, и, как следствие, она всегда на грани нервного срыва. Не сказать, что она от этого в выигрыше. У нее нет друзей, потому что все ее боятся».
– Ладно, а что мы-то будем делать? Мы даже не знаем, приедет ли он сегодня, да?
– Я лично без понятия! – рявкает Индия.
Милли вздыхает.
– Я попробую еще раз позвонить ему.
Она набирает номер отца, и ее сразу же перекидывает на автоответчик.
– Может, он за рулем, – говорит она, вечная оптимистка. – Может, то, что он не берет трубку, – это хороший знак?
У Индии в сумке есть бутылка газировки, а Милли после небольшого поиска выуживает пачку M &Ms. Они едят их в торжественном сестринском молчании, греясь под лазурным небом в солнечных очках в форме сердечек.
– А кто вообще приедет? – спрашивает Милли. – Не знаю. Думаю, завсегдатаи. Точно приедут Клаттербаки.
– Как будто они когда-то не приезжали. Эти на халяву сделают все что угодно.
– Знаю. Иногда мне кажется, что отец любит Чарли Клаттербака больше, чем собственную семью.
– Ну, это же школа, ты же понимаешь, – говорит Милли. – В средней школе мальчики могут найти друзей на всю жизнь. Все эти холодные душевые и драки на регби. – Она на секунду задумывается. – Драки на регби – полная задница, вообще-то. Чарли Клаттерсрак.
Индия издает смешок.
– Чарли Клаттерсрак. Отлично.
– Имоджен Клаттерсрак, – говорит Милли, и они обе корчатся со смеху.
– Ок, Клаттерсраки. Кто еще?
– Думаю, вполне вероятно, Гавила.
Индия стонет:
– Боже, нет, только не Сопливая Симона! Пожалуйста, скажи, что ее не будет!
– Не знаю. Они все возьмут с собой детей? Я как-то не задумывалась.
– Ну, Мария точно никуда не поедет без Хоакина, – говорит Индия. – Помнишь, как она настояла, чтобы он присутствовал на свадьбе отца и Клэр?
– Угу, у него была истерика!
– Он тогда еще блеванул во время росписи. Великолепно!
– Если честно, он просто выразил то, что мы все чувствовали, – говорит Милли.
– Никогда не забуду лицо Клэр!
– Ты различаешь выражения ее лица? Как по мне, она всегда как пришибленная ослица.
Милли еще раз безрезультатно набирает номер отца.
– И это все гости? Не густо для пятидесяти лет, тебе не кажется?
– Я не думаю, что в старости еще есть силы на тусовки. Боже, какая будет скукотища. Вроде бы приедут еще люди, но, скорее всего, коллеги. Какая-то женщина, дизайнер интерьеров или типа того. И ее дети.
– О, безудержное веселье в мире Шона Джексона! Сколько детей?
– Трое, мне кажется. Тигги, Фред и Иниго.
Они снова делают вид, будто их тошнит.
– Да уж, – говорит Индия, – думаю, нужно работать в поте лица, когда твоя жена дорого тебе обходится.
Они замолкают, раздумывая над выбором их отца. Жить с озлобленной мамой не так-то весело.
– Забавно, правда? – говорит Милли. – Я в последнее время на полном серьезе предвкушаю возвращение в школу. Там гораздо проще, да? Ты хотя бы знаешь правила.
Индия поворачивается к солнцу другой стороной.
– М-м-м. И никаких малявок, с которыми нужно быть вежливой, потому что это твои сестры. До сих пор не могу поверить, что он продолжает плодить детей в его-то возрасте! Это как-то
– Фу, – соглашается Милли. – Понимаю. Видимо, это какая-то чисто мужская фишка. Может, он хочет доказать, что еще способен на такое?
– Ну, мне бы не хотелось, чтобы он так делал. Это отвратительно.
Милли доедает конфеты и запивает их газировкой.
– Наверное, нам нужно обдумать план действий на случай, если они не приедут.
– Ой, успокойся, Милли, – говорит Индия. – Они точно приедут. Это все
Милли смотрит на часы.
– Ну, сейчас уже время обеда.
– Ох, боже. – Индия протягивает руку и щипает ее за бедро. – Ты не умрешь от голода, если пропустишь один прием пищи.
– Ах ты
Милли брызгает сестре на спину остатками газировки. Индия вопит и вскакивает. Их обеих захватывает подростковый раж. Индия гонится за Милли по саду в солнечном свете, пока Милли не прыгает в бассейн, чтобы спастись от преследования. Индия ныряет следом, пытается ее потопить, а затем они отплывают к противоположным бортикам и смеются, брызгаясь друг в друга водой в восторге на грани отчаяния, потому что знают, что, возможно, это последнее веселье этих выходных.
Они так сильно шумят и так сильно выражают удовольствие, что не замечают, что уже не одни. Тень падает через плечо Милли, и голос отца прерывает их крики.
– Какого черта вы тут делаете? – спрашивает он.
Персонал морга явно прошел какие-то тренинги. Красную дорожку не расстелили, но девушка с ресепшн проводила меня в комнату ожидания, а не просто махнула в ее сторону рукой. В самой комнате стоит относительно удобный диван, а не обычные больничные твердокаменные скамейки. На столе – полезные брошюрки. Я бы не удивилась, если бы одна из них называлась «Итак, вы потеряли отца», но слащавая эпоха принцессы Дианы прошла, и сейчас время Прямолинейных Разговоров Для Тяжело Работающих Семей. Пока я жду, я листаю «Справочник услуг для понесших утрату». Брошюра разделена на главы вроде «Что такое подлинность завещания» и «Выбираем организатора похорон». В какой-то степени я рада, что в ближайшие несколько лет эти знания мне не понадобятся. Роберт, юрист и отец Симоны, является его душеприказчиком. Все, что от меня требуется, – сказать, действительно ли человек на столе патологоанатома является моим отцом.
И все это время я наблюдаю за собой; изучаю Камиллу Скорбящую и удивляюсь своим чувствам, потому что чем дальше, тем очевиднее – их просто нет. Только любопытство. Интерес к тому, чего я никогда раньше не делала (и никто, кого бы я знала, тоже не делал). Все, что я чувствую, – периодический слабый гнев. Мои знания о смерти в данный момент таковы: темы, которые ты постоянно откладываешь на потом, протесты, которые ни к чему тебя не привели, и ты задвигаешь их куда-то на антресоли сознания, – все это возвращается, когда кто-то умирает. Все мои обиды на отцовские промахи, его пренебрежение и эгоистические поступки, на которые я больше никогда не смогу обратить его внимание, – кажется, что мой мозг сейчас гоняет их по кругу, как парочка, ссорящаяся в пробке, постоянно добавляя новые и новые детали. Но скучаю ли я по отцу? Нет. Знаете почему? Не по чему скучать. Это одна из черт детей разведенных родителей, которую люди не понимают. Я свое отгоревала, когда мне было девять.
Открывается дверь, и появляется женщина в белом халате. Предполагаю, что это доктор.
– Камилла Джексон? – спрашивает она.
Я киваю. Кладу обратно «Объяснение аутопсии» и смотрю на женщину.
– Я доктор Бадави, дежурный патологоанатом. Он готов, и мы можем начинать, – говорит она и одаривает меня короткой улыбкой, которую явно отрабатывала не один год. Не знаю, есть ли сейчас в медицинских университетах занятия по врачебной этике, но эта улыбка мне знакома. Не слишком радостная, не слишком жалостливая, соболезнования выражены коротким кивком, но никакого панибратства. Пусть родственники будут спокойными, и тогда получится делать эти перерывы в своем рабочем дне, эти раздражающие паузы между расчленением и отпиливанием макушек черепов как можно более короткими. Но вообще странно, как она говорит «он», как будто за дверью по ту сторону коридора меня ждет живой человек, а не тихо разлагающийся труп.
Она ведет меня в смотровую, объясняя по дороге:
– Мы оставили открытым только его лицо. Это стандартная практика. Боюсь, там все выглядит довольно бездушно, но не переживайте. Все не так, как в кино. Там только он. Хотя, боюсь, многие все равно находят процедуру травмирующей. Вы же сообщите мне, если почувствуете, что вам дурно… или что-то еще, да? У нас там есть стулья. Я зайду вместе с вами, вы посмотрите, и я спрошу, назвав его полное имя, он ли это, а вы скажете «да» или «нет». Хорошо?
– Да, – отвечаю я.
Комната оказывается совсем не такой, как я ожидала. Все эти фильмы про патологоанатомов – одно большое надувательство. Это обычный врачебный кабинет с двумя широкими дверьми, удобными для каталки или толстых посетителей, стены белые, как и везде, никакого отличия от стандартных помещений, за исключением тела на каталке в центре. Тело накрыто простыней, которую отогнули перед тем, как мы вошли, чтобы было видно лицо. Никакой театральщины, что показывают по телику. Только… мой отец, мертвый.
В первое мгновение я его не узнаю. Смерть расслабляет лицо, делает видимыми кости под ним. Под воздействием гравитации его челюсть опустилась, поэтому кажется, будто у него нет зубов. Но потом я понимаю, что это он. Постаревший на пять лет, отросшие волосы, словно компенсирующие начинающееся облысение, что-то напоминающее маленькие скопления вен в верхней части его щек. Я смотрю. И смотрю. И смотрю. В моей голове пусто.
– Как он умер? – спрашиваю я.
– Боюсь, мы пока не можем сказать, – отвечает доктор. – Мы проведем вскрытие после того, как вы подтвердите его личность.
– Может, какие-то предположения?
– Простите. Не могу. Протокол и всякие юридические тонкости. Могу ли я спросить, это тело Шона Джорджа Джексона?
Я киваю.
– Да.
Где-то глубоко внутри внезапно шевелится печаль. А, вот ты где, думаю я. Я уже начала волноваться, появится ли она. Шон Джордж Джексон. Более не с нами. Интересно, о чем ты думал, когда умирал? Знал ли ты, что это и есть смерть? Думал ли ты о нас вообще?
– Вы можете остаться столько, сколько захотите, – тепло говорит доктор. – Некоторым это помогает.
– Нет, – отвечаю я. – Нет, я все. Спасибо.
Он отправляет своей бывшей жене эсэмэску, как только оказывается один в флигеле, уйдя туда под предлогом общей проверки. Надувные матрасы все еще в своих упаковках, все пять. Он поговорит с прислугой о выполнении поручений, когда вернется в офис. Закрыв дверь и отгородившись от звука отбойного молотка, доносящегося из соседнего Сивингса, он понимает, что очутился в относительной тишине впервые с того момента, как вышел из машины. «Вот что еще надо обсудить, – думает он. – Когда я покончу с
«Когда это мы договорились, что я забираю девочек на этот уик-энд?»
Ответ приходит меньше чем через минуту. Она явно ждала его сообщения. Следовательно, она сделала это специально.
«Мне что, до сих пор нужно заполнять твой календарь за тебя, Шон? Это их стандартное расписание».
Он резко вдыхает через нос. Чертовы бабы. Это так похоже на нее – рушить его планы. Даже спустя шесть лет она все еще обижена и не упустит возможности сделать мелкую гадость, когда есть возможность.
«Как заполнитель моего календаря ты прекрасно знаешь, что в эти выходные мой день рождения».
«Да! Девочки очень хотят провести его с тобой!»
«Но я…»
Он останавливается, стирает, набирает снова. Нельзя подкидывать ей поводов придраться.
«Разумеется, я рад их видеть. Но я думал, что мы перенесли выходные».
«Нет, не перенесли».
«Да, перенесли».
«Мне жаль, что ты не хочешь, чтобы твои дочери мешали твоему празднику, Шон. Ужасно неудобно иметь детей от предыдущего брака, я понимаю. Обидно, что суд считает, будто тебе нужно с ними общаться. Если ты не хотел проявлять инициативу и участвовать в воспитании, не нужно было просить об этом».
Он восклицает вслух:
– Я не… Твою ж мать!
Шон убирает телефон обратно в карман. Она специально так сделала, он уверен. Хэзер крайне щепетильна касательно всего связанного с датами, временем и местами. Она всегда такой была. Вычеркивала людей из списков гостей за повторное опоздание. Шанс того, что она забыла дату, из которой устраивала целое событие каждый год в течение двенадцати лет, настолько ничтожны, что ни один букмекер не принял бы на это ставки. Он возвращается на кухню, готовый гордо нести свою ношу.
Индия и Милли сидят на хромированных барных стульях за кухонным столом и едят тосты. Обе все еще в своих бикини, Милли купальник явно мал, ее грудь как будто бы выросла за месяц с их последней встречи, когда она угрожала плюнуть в масленку.
– Девочки, – говорит он, – не могли бы вы к приезду гостей переодеться во что-то более приличное?
Они поворачиваются и смотрят на него в упор.
– Ты что, хочешь сказать, что тусуешься с педофилами?! – спрашивает Милли.
Он не ведется на это. Ох уж эта Милли и ее манера выражаться. Она обожает провоцировать и всегда разыгрывает удивление, если кто-то и в самом деле на это реагирует.
– Я просто хочу сказать, что бикини – для пляжей и бассейнов. Вам нужно одеваться, когда вы дома, – говорит он.
– Если честно, я не думаю, что эти купальники вообще приемлемы, – замечает Клэр. – Милли точно нужно купить слитный. А то она в последнее время явно демонстрирует лишнее.
У Милли открывается рот и глаза наполняются слезами. О боже, эта чувствительная психика девочек-подростков. Но вообще-то, если она не хочет, чтобы люди комментировали ее вес, ей надо стараться есть поменьше. Присмотревшись, он заметил складку жира, подбирающуюся к ее пояснице. Шон не одобряет женщин, которые не следят за собой. Положа руку на сердце, это же самое малое, что от них требуется. Клэр прибавила размер после рождения близняшек, и ему это тоже не нравится. Если Милли не возьмет себя в руки, она скоро станет размера XL, и на нее никто не посмотрит, кроме любителей толстух.
Милли вгрызается в свой тост и смотрит на них обоих, как будто они отрастили себе еще по одной голове.
– Может, поменьше тостов и побольше физической нагрузки? Должно помочь, – говорит он.
– Да пошел ты. А тебе, может, стоит сделать трансплантацию волос? – отвечает Милли.
– И поставить коронки, – говорит Индия. – На твоих зубах уже можно рассмотреть все выкуренные сигары.
Она всегда поддерживает сестру, когда дело доходит до конфликтов. Это ужасающий мини-дуэт. Иногда ему кажется, что они организовали против него синдикат. Ох, ладно. Ничего не поделаешь, если твои дети обижены после развода. Они настолько эгоцентричны, что им и в голову не может прийти, что у родителей тоже есть право быть счастливыми.
Клэр поджимает губы. «Ты не должен позволять им так разговаривать, они гости в моем доме», – говорит ее вид.
– Просто переоденьтесь. Я прошу и жду, что вы поступите соответственно, – говорит Шон.
– Вообще-то просьбы работают не так, – отзывается Милли.
– Окей. Значит, я требую, – настаивает он.
Он отправляет девочек отнести матрасы наверх и надуть их. Заодно сделают что-то полезное. Слышно, как они хихикают и двигают вещи у него над головой. Снаружи, на соседнем участке, где идет строительство, кто-то заводит экскаватор. Раздается грохот, а затем хор ругательств на польском. «Надо придумать, как бы и себе раздобыть поляков, – думает он. – Слышал, они сильно дешевле британских работяг и уж точно не делают перерыв на чашечку чая каждые десять минут». Да здравствует Евросоюз. Страну еще до конца десятилетия наводнят выходцы из Восточной Европы. Великолепно, когда наемные работники сами идут тебе в руки и не нужно тратить время на их поиски. Бизнес, который экономил на колл-центрах и в то же время не мог процветать за счет более дешевой рабочей силы, доступной по всему миру, очень раздражал.
– Что ж, отлично, а где они будут спать? – спрашивает Клэр. – Комната прислуги заставлена коробками. Хотя вряд ли кто-то сможет спать, учитывая грохот, которую устроила компания за окном.
– Завтра начинаются выходные, – отвечает он. – Они будут в пабе к трем часам дня. А девочки переночуют с Симоной во флигеле.
– О, великолепно, просто
– Им понравится. Это будет что-то вроде девичника.
– Сомневаюсь, что Симона будет такого же мнения.
– И что мне делать? – взрывается он. – Твои предложения? Ведь ты же все знаешь лучше всех!
Клэр снова принимает укоризненный вид.
– Я просто прокомментировала, Шон, – отвечает она с этим своим прононсом, который давно начал его убивать. – Я разберу вещи. Возможно, ты сходишь проверить близняшек, если тебя это не затруднит? Твоих
Она удаляется. Он следует за ней, как наказанный щенок, и смотрит, как она поднимается по лестнице. По новехонькой лестнице, которую раздобыла Линда. Ступени сделаны из закаленного стекла, обработанного так, что они будто вырезаны из цельного кристалла. Тридцать тысяч фунтов – отличная цена за лестницу, которая добавит сотню тысяч к стоимости дома.
Он не видит лица Клэр, но даже ее задница излучает обиду. Он не понимает, как пара ягодиц может выглядеть обиженно, но вот же они, прямо перед ним, возмущенно поднимаются по лестнице. Шон показывает им средний палец и корчит рожу.
Клэр устроила близняшек перед газовым камином, установленным в выступе для дымохода, на белом ковре из чесаной овечьей шерсти. Во время ремонта они объединили две тесные комнаты, чтобы сделать одну внушительную, но камин было решено оставить как центральный объект интерьера. Десять тысяч фунтов, которые добавят к цене дома еще сто пятьдесят, когда его выставят на продажу в четверг. Шон больше не может думать о домах как о местах. Теперь они для него – выписки из банка, расчетные ведомости, объемные модели соотношения вложений и прибыли.
В эти выходные он убьет сразу двух зайцев: сэкономит несколько тысяч на аренде и проверит сам дом на привлекательность с помощью знакомой аудитории. Это первый дом, где он использовал дизайнерские таланты Линды Иннес, и явно не последний. Его команда в полной готовности на тот случай, если кому-то из гостей что-то очень не понравится, но Шон отмечает наметанным взглядом, что все, сделанное Линдой, идеально соответствует запросам рынка. Она даже без каких-либо подсказок выбрала на складе мебель мечты молоденьких яппи: белые кожаные квадратные диваны, пушистые ковры, кофейный столик со стеклянной столешницей, под которой расположилась коллекция заморских сувениров: огромная раковина, красочная сушеная морская звезда, коралл размером со страусиное яйцо. Камин – состаренная медь, у комода нет ручек на дверцах, пол – резные куски абердинского гранита, в темном и бесполезном углу – гигантское кашпо в восточном стиле с огромными стрелами бамбука. Конечно, это не тот дом, за который продашь душу, но он явно способен впечатлить твоего директора по продажам.
Тем не менее близняшки не впечатлены. Более того, они уже начали вносить свои дизайнерские изменения при помощи овечьего ковра и набора восковых мелков. Не обращая внимания на альбом для рисования на полу перед ними, они сидят лицом к лицу в своих сарафанчиках и окрашивают каждую прядку, вытянув ее во всю длину и возя по ней мелком.
О боже. Шон приседает и спрашивает, чем это они занимаются. Они смотрят на него и сияют.
– Клэр? – кричит он. Затем громче: – Клэр? Кто дал близняшкам мелки?
Вот они, еще три сотни фунтов, прямо перед ним.
Газетчики в восторге. Они смакуют эту тему. Как будто мне снова пятнадцать, я уклоняюсь и щурюсь, пока моя семья снова под прицелом вспышек, за исключением того, что сейчас никто не посылает меня в магазин купить печатные версии. Теперь у нас есть интернет, и соцсети предлагают мне прочесть все о произошедшем в
Я сижу на кровати с ноутбуком и думаю, в котором часу считается приличным начинать пить алкоголь. Я спала до десяти, но потом мой телефон начал звонить и не переставал так долго, что я уже не смогла заснуть снова. Интернет взбудоражен кончиной моего отца. Люди отмечают моих друзей под публикациями, как будто не знают, что я вижу их комментарии. Виктория, это отец твоей подруги? Омг, Тоби, он был прикован наручниками к кровати в «Дорчестере», лол! Софи, мне он всегда казался каким-то подозрительным. Как ты думаешь, что на самом деле произошло с тем ребенком?
В конце концов я сдаюсь и начинаю скроллить. Заодно можно посмотреть, что написали в
В печатной газете это был бы спецрепортаж, размещенный на второй или третьей полосе. В мире интернета это всего лишь гиперссылка из «Колонки позора».
ОДИНОКАЯ КОНЧИНА МИЛЛИОНЕРА ИЗ СЭНДБЭНКСА
Горничные «Дорчестера» обнаружили тело отца Коко, скончавшегося при таинственных обстоятельствах
Шон Джексон, шестидесяти двух лет, отец пропавшей малышки Коко Джексон, найден мертвым в воскресенье утром в модном отеле «Дорчестер» в районе Мэйфэр. Джексон, прибывший в Лондон по делам из своего роскошного поместья на северном побережье Девона, не выехал из номера в положенное время, и после безуспешных попыток дозваться его работники отеля вошли в номер с помощью служебного ключа и обнаружили его тело.
Он был прикован к кровати наручниками, сообщает источник, и явно был мертв уже несколько часов.
Источник. Какая-нибудь горничная, или чувак из охраны, или сотрудник, вечно околачивающийся за стойкой ресепшн и делающий вид, что не замечает тебя, но тщательно записывающий детали. В плане утечек информации отели даже хуже борделей. Учитывая зарплаты сотрудников, их трудно осуждать за желание подзаработать на новостях. Я читаю дальше.
По словам юриста семьи Джексонов, Роберта Гавила, мужа специалистки по связям с общественностью Марии Гавила, девелопер Шон Джексон находился в Лондоне с вечера четверга, участвовал в запланированных встречах и улаживал юридические моменты, относящиеся к планируемому ремонту в Челси. «Мы все в шоке, – комментирует Гавила. – Я знал Шона всю свою сознательную жизнь. Мы вместе построили бизнес и всегда были близки. Его смерть – ужасный удар. Все наши мысли сейчас с его семьей».
«Да, он остановился здесь в четверг, – сообщил нам источник в отеле. – Это был очаровательный мужчина, неизменно любезный со всем персоналом, и останавливался он здесь довольно часто, хотя мы полагаем, что у него была квартира где-то в Найтсбридже. Наверное, он не хотел заниматься едой для себя и своих спутников, когда его жены не было рядом. Он пригласил гостей на ужин в нашем ресторане вечером в четверг и пятницу, а в субботу заказал обслуживание в номер, сказав, что планирует возвращение в Девон ранним утром следующего дня. Он заказал шатобриан и две бутылки шампанского „Дом Периньон“. Не знаю, были ли у него гости, но шатобриан обычно подают для двоих».
У Джексона остались жена и маленькая дочь. Он женился в четвертый раз в 2011 году после смерти своей третьей жены, Линды. Друзья, от министров до миллионеров, отзываются о нем как о «вдохновляющем», «невероятном», «человеке бесконечной энергии», «обаятельном» и говорят о «невосполнимой потере». Он жил на широкую ногу, сорил деньгами, был щедр к своим друзьям, одалживая им деньги и дома, перевозил целые вечеринки частными бортами за границу, а также стабильно спонсировал партию консерваторов.
Однако широкой публике он был известен в основном из-за трагедии, случившейся во время его второго брака, в 2004-м, когда его трехлетняя дочь Коко исчезла из только что отремонтированного загородного дома в Квартале миллионеров на полуострове Сэндбэнкс, Борнмут. Семья праздновала пятидесятилетие Джексона, во время которого посреди ночи Коко исчезла из спальни на первом этаже, которую она делила со своей сестрой Руби. В заборе, отделявшем дом от дороги, была обнаружена дыра, а на окне в главной гостиной была сломана щеколда. Никто из многочисленных гостей не слышал ни звука, а Руби проспала все случившееся. Больше о Коко с тех пор никто ничего не слышал.
Руби. О господи. Ей сейчас должно быть – сколько? Четырнадцать? Пятнадцать? Столько же, сколько было мне, когда исчезла Коко. Я вообще никогда о ней не думала. Невероятно, что я ни разу о ней не вспоминала.
Я встаю и включаю чайник. Понимаю, что у меня нет молока, и вместо чая делаю себе джин-тоник. Мне пофиг. Пофиг, что кто-то скажет, хоть говорить и некому. Я не буду выходить сегодня из дома. Мне нужно подумать. О папе, о том, что теперь делать. Готовлю себе тост с арахисовым маслом в качестве закуски и возвращаюсь в кровать. Сегодня моя квартира кажется очень маленькой. Маленькой и безопасной.
Дело об исчезновении Коко быстро стало событием национального масштаба. Мать Коко, Клэр (на тот момент жена Джексона), использовала свой внезапно раскрывшийся талант оратора для запуска кампании «Найдите Коко», призывая представителей общественности искать ее пропавшую дочь. Учитывая набор влиятельных, богатых и знаменитых гостей – а в те выходные, помимо Гавила, в доме находились теневой министр здравоохранения Чарльз Клаттербак и некий врач с Харли-стрит со множественными связями в шоу-бизнесе, – эта история стала одной из самых громких в свое время. Мария Гавила, знаменитая пиарщица, сделала рассылку по своим обширным спискам контактов, и, по слухам, это была первая акция, аудитория которой составила около миллиарда людей по всему миру. Постоянные обращения на ТВ, рассылки и рекламные постеры привели к тому, что хорошенькая Коко стала самым узнаваемым ребенком на планете.
Тем не менее симпатии публики быстро померкли, когда всплыли подробности поведения Клэр Джексон в то время, когда пропала ее дочь. Стало известно, что Клэр, оставив близняшек на мужа и гостей, уехала в Лондон раньше и была замечена за покупками в бутиках, пока брошенные дети ждали ее возвращения. Бывшие друзья, соседи и персонал описывали ее как «гарпию», «неуравновешенную» и «ужасную, эгоистичную мать».
Брак Джексонов не пережил трагедию. В 2006-м они развелись, и вскоре Шон женился на своей «дорогой подруге» Линде Иннес, которая также присутствовала на злополучной вечеринке. Иннес работала дизайнером в строительной компании Джексона и продолжила оформлять интерьеры его проектов. «Она утешала меня, что было гораздо больше, чем то, что делала моя жена, – говорил Джексон в то время. – Я надеюсь, это будет для меня началом новой счастливой жизни».
Впоследствии Джексон удивил общественность, отказавшись от опеки над Руби – невзирая на испорченную репутацию ее матери. Незадолго до развода Клэр исчезла с радаров. Все больше страдая от негативных отзывов в прессе, Клэр покинула Лондон вместе с Руби и, казалось, исчезла, как и Коко. Ходили слухи, что она уехала из страны и живет где-то в сообществе экспатов, где ее никто не знает. Сейчас Mail может наконец сообщить, что она арендует небольшой участок в пригороде Сассекса и тихо живет вместе с оставшейся дочерью в доме с тремя спальнями, практически ни с кем не общаясь. Когда наши корреспонденты пытались связаться с ней, чтобы узнать ее мнение о смерти бывшего мужа, она не открыла дверь, а Руби нигде не было видно. Заявление, переданное через Марию Гавила, гласит: «Я глубоко опечалена смертью моего бывшего мужа. Мы не контактировали какое-то время, но наша общая любовь к обеим дочерям никогда не угасала. Моя оставшаяся дочь потрясена потерей отца, и мы обе будем благодарны за соблюдение наших личных границ, в то время как мы переживаем эту грустную новость».
Соседи не пожелали ее обсуждать. «Я с ней не знаком, – сообщил Норман Колбек, чьи земли граничат с двумя полями Клэр, где она держит разношерстную компанию из свиней, куриц и коз. – Она особо не светится. Не думаю, что вы найдете кого-то, кому будет что про нее рассказать». В ближайшей деревеньке Миллс-Бартон жители такие же необщительные. «Да, они иногда ходят в церковь, – говорит помощник священника Рут Миллер. – Приятные люди, но тихие. Они не особо общительные, но всегда вносят свой вклад в жизнь прихода и сбор пожертвований». В школе также не удалось получить комментариев. «Она здесь не числится, – говорит директор Дэниэл Беван. – Мы их не знаем. Но, конечно, наши молитвы сейчас с ними».
Что ж, если таинственное исчезновение Клэр Джексон раскрыто, то загадка Коко так и остается неразгаданной. Многие в то время считали, что Клэр знает об исчезновении своей дочери больше, чем говорит. Допрос с пристрастием привел только к тому, что она резко замыкалась в себе и повторяла заученные фразы и истории, как будто боялась отклониться от официальной линии даже на минуту. Как выразилась колумнист Mail Доун Хэмблетт незадолго до исчезновения Клэр с радаров: «Складывается впечатление, что Коко Джексон скорее беглая преступница, нежели любимый ребенок».
Смерть Шона Джексона – не единственный удар для Компашки Джексона (как вскоре после событий в злосчастном особняке окрестили собравшихся там гостей). Шон Джексон снова хлебнул горя, когда его третья жена, Линда, в 2010-м была найдена у подножия мраморной лестницы в доме в Лейтоне, Эссекс, где работала над дизайном интерьера. У нее был разбит череп, и вскоре она умерла.
Ее бывший спутник, доктор Джеймс Оризио, был обвинен во врачебной небрежности и лишен практики летом 2008-го, после того как Миранда Чейс, вокалистка хип-хоп-группы «Тонтон-макуты», умерла от обезболивающих, которые он прописал ей без проведения необходимых обследований. Последующее полицейское расследование обнаружило целую лавину рецептов на такие медикаменты, как викодин, «деревенский героин» (оксиконтин), а также еще ряд метаболических препаратов, которые доктор выписывал по случаю и без. Он был осужден в 2009-м и освобожден в 2012-м.
Чарльз Клаттербак, некогда восходящая звезда консерваторов, был задвинут на второй план после того, как партия пришла к власти в 2010 году. Учитывая раннюю головокружительную карьеру, сулящую ему как минимум место в кабинете министров, сложно поверить в то, что причиной списания его со счетов стал не тот самый роковой уик-энд. Сам Клаттербак объяснял это тем, что «ходил не в ту школу», подразумевая привычку Дэвида Кэмерона окружать себя выпускниками Итона. В 2013-м он оставил свое насиженное место среди тори и переметнулся в новообразованную «Британию вместе», антиэмигрантскую, евроскептическую партию, впоследствии не сумев вернуться к тори на дополнительных выборах. Сейчас его должность в профиле LinkedIn значится как «консультант», однако Mail не смогли вычислить ни одну компанию, пользующуюся его услугами. Клаттербак и его жена, Имоджен, в настоящее время живут на Адриатическом побережье Хорватии, где парламентской пенсии, по шутливому замечанию его бывшего коллеги, «хватает надолго, если пьешь местный алкоголь».
Появление Шона Джексона на телеэкранах в десятую годовщину похищения Коко сделало очевидным тот факт, что он никогда не терял надежды найти свою дочь. После его смерти и с учетом нежелания его бывшей жены идти на контакт с внешним миром возможность разгадки таинственного исчезновения Коко стала призрачной. Вчера ворота, ведущие к поместью Джексонов в стиле королевы Анны, были открыты только для Роберта и Марии Гавила. Так как тело еще у коронера, дата похорон не назначена. Но учитывая, что скоро еще один надгробный памятник пополнит ряды других на зеленом британском кладбище, возможно, пришла пора добавить надпись на его гранитную поверхность.
Заметка дополнена десятком фотографий отца, три из них – с близняшками, одна – двадцатилетней давности, когда мы с Индией еще были частью его жизни. Я долго рассматриваю ее. Мы сидим за столом где-то в тени, позади – залитый солнцем пляж, на столе стоит красное вино, он обнимает нас, каждую со своей стороны. Все трое загорелые и улыбаемся – вероятно, маме, которая делает этот снимок. Он был хорош собой, теперь я это вижу. В детстве я думала, что он красивый, но ведь все девочки считают своих отцов красивыми. Однако теперь, когда он на этой фотографии всего на десять лет старше меня нынешней, я вижу, что сорокалетний мужчина может быть красивым и без моих проекций. Густые песочного цвета волосы, слегка тронутые сединой, тело еще мощное и блестящее, трехдневная щетина на подбородке, который пока не обвис.
Я не помню эту фотографию. Не знаю, где она была сделана. Мы много путешествовали, когда я была маленькой, и иногда эти поездки были счастливыми.
Я чувствую внезапный спазм где-то в глубине тела. Мышцы болят, будто у меня лихорадка. «Боже, – думаю я, – у меня внутри все-таки что-то есть. Я все-таки скучаю по нему». Я отставляю ноутбук и ложусь на бок, обхватив себя руками. Папочка. Мы любили тебя, когда были детьми. Мы думали, что ты излучаешь свет.
Я помню, каково это было – когда он обнимал нас своими сильными руками. До того как он перестал к нам прикасаться. Когда это было? Наверное, незадолго до развода. Помню тот день, когда он ушел окончательно. Очередной солнечный день, и он шел к своей BMW не оглядываясь. Мы с Инди наблюдали за ним из окна ее комнаты, а внизу мама гремела посудой на кухне, как будто ей все равно. На нем были очки-авиаторы. После этого мне никогда не удавалось полюбить мужчину, который их носит.
И вот я начинаю плакать. Не уверена, почему именно. Из-за того что он умер или потому что он ушел? Я даже не знаю, по кому я плачу. По девятилетней мне или по бардаку, в который превратилась двадцатисемилетняя Милли? Но горечь разрывает мне горло изнутри, будто попавшее в ловушку животное, пытающееся выбраться наружу, и кажется, будто мое лицо живет своей собственной жизнью. Я сжимаю зубы и чувствую, как мои губы оттягиваются, обнажая их, чувствую мокрый поток, стекающий по моему носу на подушку.
– Ох, – говорю я вслух. И затем: – О-о-о-о-ох, о-о-ох…
Я одна. Меня некому утешить. Все, кого я знаю, сейчас где-то далеко, заняты своими делами, и в последние годы я сделала все, чтобы мне не на кого было рассчитывать. Я хватаю подушку и обнимаю ее. Как ни странно, это успокаивает. Ох, папа. Каким же ты был мудаком, и ведь я все равно оплакиваю тебя.
На прикроватной тумбочке начинает вибрировать телефон. Я вытираю глаза рукавом и сажусь. Номер скрыт. Возможно, кто-то звонит из офиса. На мгновение я решаю не отвечать. Не исключено, что кто-то из прессы раздобыл мой номер. Но потом я думаю: это же может быть кто угодно. Индия, или Мария, или Роберт, которые хотят мне что-то сообщить, кто-то из морга, или из полиции, или кто-то еще. Я нажимаю «ответить» и подношу телефон к уху.
– Алло?
Молчание. Одна секунда, две. Я начинаю думать, что кто-то ошибся номером или же это индийский колл-центр, соединяющий меня с продавцом, который попытается мне что-то втюхать, как вдруг раздается голос, который я не слышала много лет, и у меня мурашки бегут по телу.
– Милли? Это Клэр.
– Какая Клэр?
– Клэр Джексон, – говорит она.
Мария Гавила ощущает некоторую усталость, когда они проплывают мимо парома. Минуты, проведенные на борту яхты, бесценны, потому что только здесь они не на виду. И хотя в Харбор-Вью есть забор и, если верить Роберту, ворота как в тюрьме, там они снова окажутся в центре внимания, и Марии придется снова давать людям то, в чем они нуждаются (или думают, что нуждаются). Роберт стоит у руля в своей дурацкой капитанской шапочке, довольный, как слон. Это будет изнурительный уик-энд. Страсть Шона и Чарли к вечеринкам практически неиссякаема, и, разумеется, они скинут на женщин присмотр за детьми в дневное время и свое последующее похмелье.
Ее коктейль из водки, лайма и содовой почти закончился, и делать новый бессмысленно, так как скоро они войдут в гавань. Симона в кресле-качалке читает «Гарри Поттер и Орден Феникса». Читает или перечитывает – никому не известно. Это очень большая книга, а Симона читает медленно, поэтому ей вполне мог понадобиться год, чтобы прочитать хотя бы половину. Линда и Джимми попивают бутылочное пиво за столиком на корме, все еще играя с детьми в «дурака», хотя веселье должно было кончиться еще в Саутгемптоне. «Отчасти это от нежелания разговаривать друг с другом, – думает Мария. – Я тоже пресытилась Джимми и его поведением „рок-н-ролльного врача“ много лет назад. Единственное, что нас связывает, – то, что он постоянно прописывает медикаменты высокооплачиваемым музыкантам. Я бы перестала общаться с ним давным-давно, если бы не поток сплетен, хлещущий из него после каждого гастрольного тура, и храни господь клятву Гиппократа».
Она встает с кресла и направляется на поиски своего мужа. «Время пить джин» – их самая большая яхта: четыре каюты на нижней палубе, белая кожаная обивка и опускающиеся стены, в непогоду превращающие шлюпочный отсек в импровизированную гостиную. И все равно ей требуется меньше тридцати секунд, чтобы подойти к нему, хватаясь по дороге за поручни. Она подходит сзади, обвивает мужа руками, кладет подбородок ему на плечо. По сравнению с их первой встречей его стало больше; вместе с растущим положением в обществе он и сам стал более солидным. Она не против. Мария блюдет свою фигуру, несмотря на почти ежевечерние тусовки; она ограничивается бокалом шампанского и отсылает прочь официантов с закусками, чтобы идти в ногу со своими клиентками: моделями, актрисами, певицами, обожающими фотографироваться со своими самцами на фоне спонсорских логотипов. Все они лет на двадцать моложе ее и тощие, как гончие. Но мужчины средних лет неплохо выглядят в весе, главное – чтобы жир не свисал. Он – ее сильный муж, вторая половина их сильной пары, и она любит его таким, какой он есть.
– Еще не поздно сказать, что мы дали течь у острова Уайт, – говорит она.
Роберт отрицательно мотает головой.
– Ты же знаешь, Мария, что мы не можем так сделать. Они скажут нам просто пересесть на паром.
– Конечно, тебя все устраивает. Тебе же не придется проводить уик-энд за игрой в дочки-матери с другими
Роберт вздыхает.
– Это всего лишь уик-энд. И я не останусь в долгу, обещаю.
Яхта приближается к понтону, и Роберт начинает маневрировать. Мария отпускает его, облокачивается на перила и смотрит на солнечный Пул. Это, конечно, не пейзаж из брошюры «Посетите Англию», ведь пенсионерам нужно много пандусов и парапетов в их пенсионерских интернатах.
– Симона! – кричит Роберт. – Поможешь пришвартоваться, пожалуйста?
Симона откладывает книгу на палубу и медленно выбирается из кресла. «Как кошка или мартышка, – думает Мария. – Божечки, откуда у нее взялись такие ноги? И еще грудь! Могу поклясться, что она была ребенком, когда эта поездка только началась. А теперь посмотрите на нее».
На Симоне короткие облегающие шорты и клетчатая рубашка, которую она завязала узлом, так что та подчеркивает и талию, и аккуратное декольте. Ее прямые – нет никакой необходимости в утюжках, которые молодежь сейчас везде таскает с собой, – волосы до талии переливаются каштановым с золотом, как будто кто-то окунул их в лак с блестками. Мария завороженно смотрит на свою падчерицу и думает: «Боже мой, она стала женщиной». И затем отвратительная мысль проносится у нее в голове: «Надо присматривать за ней рядом с Чарли Клаттербаком». Мария сразу же отгоняет эту мысль. Чарли знал Симону с раннего детства. Он больше не… он не какой-то там Вуди Аллен, даже если ему и нравится изображать из себя похотливого синьора. Господи, да он годами наблюдал, как его коллеги из парламента один за другим светились в таблоидах, так что до конца своих дней он не окажется рядом с тинейджером.
Симона дефилирует по палубе в своих розовых мюлях по направлению к маленькой дверце, встроенной в ограждение борта. Она сделала макияж. Всю дорогу вокруг побережья, от доков Святой Катарины, она слонялась как ненакрашенная десятилетка в толстовке и леггинсах или загорала, раскинув руки, на носу яхты в своем бикини. Сейчас же она коричневая, как мускатный орех, и ее кожа, обычно веснушчатая и со следами подростковых гормональных изменений, – гладкая, как мрамор. Глаза подведены черным, как у кошки, и – что это?! Накладные ресницы? «Что происходит? Приедет какой-то мальчик, о котором я не знаю?»
Раздается грохот шагов, и младшие дети в своих надувных жилетиках появляются у Симоны за спиной, отталкивая ее прежде, чем она добирается до дверцы.
– Я! – кричит Хоакин, семилетний сын Роберта и Марии, громкий, как корабельная сирена.
Симона прижимается к стене каюты и окидывает малышню полным презрения взглядом тинейджера. Она смотрит на свои ногти, и Мария замечает, что те накрашены. Нежно-розовым, слава богу, но накрашены.
– Я! Я! – кричат дети Оризио у ног Хоакина, им три, четыре и шесть, и для них он – божество, за которым они все повторяют.
– Ты хорошо выглядишь, – говорит Мария в качестве эксперимента, и Симона сквозь завесу своих блестящих волос тихо просит ее отвалить.
– Слушай, – говорит Роберт, когда они идут по дороге через Пул, их иждивенцы плетутся сзади, дети тыкают во все подряд палками, а они двое наслаждаются последними мгновениями спокойствия перед тем, как мир снова сойдет с ума. – Вот что я тебе скажу. Просто выдержи эти выходные, и обещаю, нам никогда не нужно будет это повторять. Пятьдесят исполняется только один раз, а когда ему будет шестьдесят, уверяю тебя, ее уже с ним не будет.
– Серьезно? – спрашивает она, просветлев.
– Если честно, я сомневаюсь, что она будет на горизонте к его пятьдесят первому дню рождения, – говорит он. – Был конь, да изъездился.
– Вот и славно, – отвечает она.
– Да, она исчезнет к Рождеству. Это случилось бы гораздо раньше, если бы не близняшки. По ходу, на горизонте кое-кто другой.
– Правда? Кто? – Она оглядывается по сторонам и замечает, что Симона всего в нескольких шагах позади них уткнулась в свой телефон.
–
Симона поднимает голову и впервые за день обращается к ней:
– Я говорю по-французски, знаешь ли. Возможно, даже лучше, чем ты. Так бывает, когда отправляешь детей в частную школу.
Очередь на паром, кажется, тянется вдоль всего Сэндбэнкса и его пригородов. Они проходят мимо машин, полных краснолицых детей, которые грустно высматривают море. Взрослые стоят на дороге, курят, облокотившись на крыши, и Мария с болезненной четкостью сознает, сколько пар глаз смотрит вслед едва прикрытым ягодицам ее падчерицы, пока та дефилирует по дороге. «Родительство – это бесконечные волнения, – думает она. – Сначала ты следишь, чтобы они не пили отбеливатель, потом орешь „ОСТОРОЖНО!“ перед тем, как переходить дорогу, а теперь вот: „О, дорогая, ты даже не представляешь, сколько вокруг опасных мужчин, пожалуйста, будь осторожна“. Я была не лучше. Расхаживала в регбийной футболке и сетчатых чулках, и мне в голову не приходило, что это может быть чем-то бо́льшим, чем просто наряд».
Их догоняет Джимми.
– Расскажите мне про этого Чарли Клаттербака.
– Что ты хочешь узнать?
– Ну, он какой-то важный парень из тори, да?
– Верный сторонник свободного рынка, – заявляет Роберт. – Говорю со всей уверенностью. И был им всегда, даже в университете, когда мы все бунтовали и поддерживали горняков. Ему пророчат место в кабинете министров, если тори когда-нибудь туда вернутся. Особенно сейчас, когда у него такое нагретое местечко. Он пошел бы прямиком в политику вместе со сторонниками Тэтчер, будь у него какое-то состояние. Пришлось для начала пятнадцать лет покрутиться в Сити, чтобы поднакопить.
– Ну, меня беспокоит то, насколько серьезно нужно будет следить за базаром, – отвечает Джимми. – У меня за дверью будет стоять МИ–5?
– О, я бы не беспокоился об этом. Сдавать людей МИ–5 – скорее удел лейбористов. Кроме того, с появлением дохода Чарли стал особенно увлечен своими делами. Он никогда ничего не делает наполовину, будь то развлечения или фашизм. Думаю, он немного отошел в тень, но ты же знаешь тори. Не уверен, что ему удастся долго там оставаться, если можно так сказать. Скорее наоборот.
– Окей, разберусь по ходу, – говорит Джимми.
– Там будет множество напитков, – ободряюще замечает Мария. – Десятки и десятки литров великолепных вин.
– Угу, – отзывается Джимми, – старый добрый алкоголь. Как старомодно.
Она уже начинает думать, что они могли пропустить нужный дом, но тут видит Шона, который стоит руки в боки на дороге и разговаривает с мужчиной в каске. Позади него на земле лежит табличка с надписью «Сивингс», выведенной золотым курсивом, которая явно ждет, чтобы ее закрепили на одном из уродливых кирпичных столбов, недавно построенных для установки тяжелых ворот.
– Боже, – выдыхает она и смотрит на стройку позади Шона и его собеседника.
Мужчина с четырехдневной щетиной устроился на высоком сиденье экскаватора и смотрит вниз. Внезапно осознав, как выглядит сверху ее аккуратное летнее платьице, Мария плотнее запахивает кардиган и пронзает его взглядом в ответ.
– Это же не он, да? Я думала, он уже достроен.
Дорога позади экскаватора – сплошная мешанина грязи и строительных материалов. Чуть вдалеке полдюжины мужчин подгоняют друг к другу бетонные плиты. Патио? Территория бассейна? Так или иначе, стройка, очевидно, не закончена. Выглядит все же как бассейн. На раскуроченном газоне лежит пластиковая раковина размером двадцать на десять футов небесно-голубого цвета, все еще в защитной пленке. Мария догадывается, что предназначение нависающего над стеной крана – поместить эту раковину в выкопанную яму, когда та будет готова. Даже самые дорогие дома – это просто пыль в глаза. Убери живую изгородь со стены замка, и ты увидишь, что он построен из мусора. Позади копошащихся рабочих из окна выглядывает мужчина и красит его металлическую раму в аляповатый голубой цвет. «Серьезно? Мужики в грязных ботинках до сих пор в доме? И ты притащил нас сюда?»
– О чем он вообще думает? – спрашивает Мария.
– Может, строители соврали? Не впервой, – говорит Роберт.
Они приближаются к двум стоящим на дороге мужчинам. Строитель смотрит на них через плечо Шона и кивает с видом «дайте мне буквально пару минут», а затем снова поворачивается к Шону.
– Мне очень жаль, – говорит он на прекрасном английском с произношением, выдающим, что это не его родной язык. – Мы просто делаем свою работу. Как вы помните, ваш собственный дом был полон строителей до вчерашнего дня. И они не… не сотрудничали с нами. До сегодняшнего утра они перекрывали проезд, и мы не могли провезти экскаватор на территорию. Так что теперь нам нужно наверстать упущенное.
Он разводит своими огромными ручищами, как бы говоря «мы могли бы все это поделить». «Ох уж этот знаменитый приток поляков, бич британских строителей, – думает Мария. – Удивительно, как быстро они забыли, сколько денег заработали на кофейнях „Коста“ в прошлом десятилетии. Европа должна работать так, как это видит большинство наших жителей».
– Так… и сколько еще? – спрашивает Шон. – У меня маленькие дети, и в любую минуту прибудут гости.
Строитель снова разводит руками.
– В нашем контракте прописан конец субботы. Но вы же понимаете… чем быстрее мы начнем, тем быстрее закончим, да?
Он кивает на маленькую делегацию за спиной у Шона. Подоспели Джимми с Линдой, дети трутся у их ног, Хоакин рассматривает гусеницы экскаватора с таким интересом, будто они сделаны из настоящих гусениц.
– Думаю, эти люди хотели бы поговорить с вами.
Шон поворачивается. Он раскраснелся и вспотел, жара и непривычная неспособность донести свою точку зрения повысили температуру его тела.
– Ох, – говорит он. Подходит, целует женщин, оставляя влажные следы на их щеках, жмет руки мужчинам. – Простите за беспорядок. Рад вас видеть.
– Строители вне графика? – спрашивает Роберт. Они знакомы уже тридцать лет, вместе снимали квартиру в Шеффилде, поэтому понимают друг друга с полуслова.
– К счастью, не мои, – говорит Шон. Он снова поворачивается к поляку, который снял свою каску и размазывает по ее внутренней поверхности пот несвежим носовым платком. Он высокий и жилистый. Все они такие, насколько ей удалось разглядеть. Совсем не те толстые задницы, которые обычно видишь на британских стройках. – Так что, вы сможете работать немного потише?
Поляк снова разводит руками.
– Я так понимаю, вы и сам строитель? Уверяю вас, мы не задержимся. Все эти парни
– Там кто-то заворачивает сюда, – говорит Шон. – Большая машина. Вероятно, «Мерседес». Можете попросить своих парней пропустить его, чтобы он смог припарковаться? И не задеть его машину?
–
– Пойдемте в дом. Симона, ты будешь жить с Милли и Индией. Надеюсь, это не проблема?
Мария видит, как ее падчерица закатывает глаза, когда Шон подхватывает сумку Линды и ведет их через гигантские электрические ворота, свежевыкрашенные в черный, с табличками, на которых однажды напишут имена тех, кто купит этот дом. В Сэндбэнкс, пригород Борнмута, таинственным образом ставший самым дорогим земельным участком в Британии (как и любой район Лондона, до которого можно добраться на лимузине из Хэрродса), начали стекаться русские капиталы, а русские любят золотые монограммы. «Уверена, у них и в ванных золотые смесители, – думает Мария. – О, а еще навороченные душевые. Кажется, что-то подобное стоит и в Сивингсе». Сорок лет назад, когда весь мир готовился к новому ледниковому периоду и предполагалось, что Пул-Харбор станет куском вечной мерзлоты, продать здесь хоть что-нибудь было невозможно.
– О, очень в стиле Компашки Джексона, – бубнит себе под нос Роберт.
– Я разрабатывала для него дизайн интерьера, – гордо отзывается Линда.
– Я в курсе, – отвечает Мария. Она начинает догадываться, о ком говорил ее муж, упоминая кого-то нового на горизонте у Шона.
Злая Мачеха.
Если честно, я не узнала ее голос. Прошло больше десяти лет. И что-то в нем изменилось за это время. Голос совершенно точно звучит робко, я бы даже сказала, нервно. Но не в этом дело. Он как будто стал ниже. Он больше не на грани крика, как раньше, когда собеседник чувствовал, что его критикуют, стоило ей только открыть рот.
– Клэр, – говорю я и, подумав мгновение, добавляю формальную любезность: – Как ты?
– Я… в порядке, – отвечает она. – Гораздо важнее, как
У меня заложен нос, но мне ужасно не хочется шмыгать. Не хочу, чтобы кто-то знал, что я плакала. Я перестала оплакивать своего отца, когда мы перестали общаться, и будь я проклята, если дам кому-то понять, что мои чувства изменились. Особенно Клэр. Не помню, чтобы до встречи с ней вообще плакала по чему-то, кроме обычных детских горестей.
– Хорошо, спасибо, – осторожно отвечаю я.
Она снова замолкает. И затем говорит:
– Сочувствую твоей потере, Милли. Должно быть, для тебя это ужасное потрясение.
– Уверена, ты в курсе, что мы не были близки, – отвечаю я и позволяю всем прилагающимся к этим словам обвинениям достичь другого конца провода.
Она не заглатывает наживку.
– Знаю. И все же. Уверена, что… какие-то эмоции есть.
– Конечно, – говорю я. – Спасибо.
Вряд ли она звонит, только чтобы пособолезновать?
– Как дела у Руби? – спрашиваю я.
Еще одна пауза. И затем:
– Боюсь, что плохо. Она совершенно подавлена.
Ой. Я испытываю еще один прилив странных чувств, и мне требуется какое-то время, чтобы понять, что это ревность. А затем мне становится тошно от самой себя. Не знала, что это все еще сидит во мне; что я считаю Руби и Коко захватчицами, будто только мне одной дозволено испытывать чувства относительно происходящего.
Я думаю о своей сводной сестре, этой незнакомке, придавленной нашим общим горем. Пятнадцать лет. Я даже не знаю, как она сейчас выглядит. Как и пропавшая малышка Коко, они навсегда застыли в моей памяти трехлетними. Я действительно никогда не думала о том, как она растет, проходит через ужасы подросткового возраста, живя с потерей столь огромной, что ее невозможно постичь. Они с Коко были не более чем декорациями в моих собственных страданиях. Не отдельными, не настоящими людьми.
– Мне очень жаль это слышать.
Клэр вздыхает.
– Думаю, это не удивительно. Они давно не видели друг друга, но она любила отца.
Как и я когда-то. Еще один приступ жалости к самой себе.
– Я действительно сожалею.
– Кажется, она не может перестать плакать, – говорит Клэр. – Сейчас она в своей комнате. Я пыталась поговорить с ней. Но я… Я даже не знаю, что сказать. Это тяжело. Мы… Твой отец и я… Она знает, что между нами не осталось любви, и…
Не моя проблема. Это
– Клэр… – начинаю я.
– Нет, послушай. Прости. Я знаю, ты не хочешь об этом слышать. Но я хочу попросить тебя об одолжении, и я знаю, что это огромная просьба, но я
В последних словах сквозит истерика. Клэр в панике. Должно быть, она размышляла несколько часов, прежде чем набралась смелости позвонить мне, и теперь, когда она начала разговор, она отчаянно пытается донести свою просьбу, пока у нее не сдали нервы. Но я не собираюсь идти ей навстречу. Она никогда не шла навстречу мне. Она хочет, чтобы я сказала ей, что никто от нее этого и не ждет, что я ее понимаю, но я не буду этого говорить. Каждый раз, когда мы приезжали к ним, она была все более сердитой, все более отстраненной, огрызалась на отца, ее пассивно-агрессивный стиль общения ясно давал понять, что нам не рады, что для нас нет там места. Я знаю, что он был слаб и шел у нее на поводу, но я никогда не забуду, как она хотела отредактировать его жизнь так, чтобы все события до их встречи утратили всякое значение.
– В общем, я… – продолжает она. – Я не знаю, что делать, Милли. Мне неудобно просить об этом, честно, но она отчаянно хочет поехать…
– Ты хочешь, чтобы я отвезла Руби на похороны?
Еще одна пауза. Кажется, она не поняла, что забыла задать сам вопрос.
– Да.
– Э-э-э.
– Извини, – говорит она, – я правда не знаю, кого еще попросить. И ты же ее сестра.
– Сводная сестра, – холодно уточняю я.
– Да, – отвечает Клэр. – Но сейчас у нее больше никого нет.
Никто из нас не решается назвать имя Коко, реющей призраком между нами.
Я не отвечаю. Мой мозг гудит.
– Ты уже знаешь, когда состоятся похороны? – спрашивает она. – Мы немного не в курсе.
– Еще нет. Сначала коронер должен отдать тело.
– То есть явно не до окончания следствия?
– Нет, может, и до, если они поймут, что смерть обусловлена какой-то медицинской причиной. Но я думаю, его нужно хоронить, а не кремировать, на случай, если нужно будет снова его выкопать. Но это нормально. Он всегда хотел огромное броское надгробие рядом с могилой его матери, в деревне, где он вырос. Нет лучшей мести, чем успех, ведь так?
Клэр сглатывает от того, как бесстрастно я констатирую факты. Я не упоминаю, что тело невозможно забальзамировать. У малышки Руби не будет возможности попрощаться у открытого гроба.
– Ты подумаешь? – спрашивает Клэр.
– Я даже не решила, поеду ли сама, – неохотно говорю я.
– Ох, – выдыхает она, и я слышу, как ее голос наполняется слезами. – Это печально, Милли. Прости. Я думала, может, ты… Не знаю. Никто из детей не придет на похороны? Я могу… не знаю. Может, я привезу Руби в Девон и кто-то сможет ее забрать? Я просто… Я не могу. Вообще не могу.
Это так не похоже на женщину, которую я знала. Кажется, в ней не осталось злости. Только страх.
– Я подумаю об этом, Клэр. Но ничего обещать не могу, – говорю я.
Она делает глубокий вдох, чтобы не заплакать.
– Спасибо. Спасибо тебе. Я просто не знаю, что делать, вот и все. Она все плачет, и плачет, и я боюсь, что она никогда…
Речь Клэр обрывается.
– Я дам тебе знать, когда будет известна дата похорон.
– Спасибо. У тебя есть мой номер?
– Да, теперь он у меня в телефоне.
– Ох, да, я всегда забываю об этом, – говорит она.
Я вешаю трубку, не дав ей продолжить. Сижу под пледом и просто обвожу взглядом свою спальню. Не сказать, чтобы я была любящей домохозяйкой. Даже не стала обновлять ремонт, оставшийся от предыдущих владельцев: просто придвинула к стенам вещи бабушки и прибила гвоздями ее фото и картины. Не считая одежды, в этом месте мало что является результатом моего выбора. Наверное, именно поэтому я так много внимания уделяю своему гардеробу, нежно люблю свои татуировки и хочу выделяться в толпе, когда выхожу из дома. Даже сковородки и кастрюли, лежащие на кухне, принадлежали моей бабушке. На тот момент Индия уезжала за океан и не нуждалась в лишнем грузе, а маме было за пятьдесят, и у нее в доме было все необходимое, так что, в принципе, я могла выбрать что-то для себя.
Я как будто живу в меблированной квартире. Милой, с кухонной утварью от Le Creuset, но все же чужой, типа тех готовых к продаже домов, в которых мы росли. Только здесь я умудрилась по всем поверхностям раскидать книги, невскрытые счета и упаковки от еды, будто пытаясь замаскировать это жилище. Странно, что я раньше никогда этого не замечала.
Слезы прошли. Как это часто бывает после прилива эмоций, я чувствую усталость и в то же время странное спокойствие. И почти не в состоянии поверить, что во мне когда-либо существовали такие сильные чувства или что они могут проявиться снова.
Я думаю о Руби. Мне и самой не так давно было пятнадцать. Помню это ужасное, запутанное время, словно застывшее между детством и взрослой жизнью, когда ты в равной степени жаждешь независимости и боишься ее. Тогда мир был страшным и манящим, а отчий дом – местом, которое мы стремились покинуть. Мама пыталась найти себя после развода, отец с пугающей скоростью плодил новых отпрысков, а у парней вокруг, кажется, вырастала лишняя пара рук. Мы нигде особо не вписывались, у нас не было дома, куда хотелось бы приглашать гостей. И когда мне исполнилось пятнадцать, случилась история с Коко, и от анонимных страданий мы перешли к тотальной изоляции у всех на виду.
Чай остыл. Я выливаю его и встаю, чтобы заварить еще. Господи, ну и семейка. На похоронах отца, когда они состоятся, будет много народу. Я в этом уверена. Он был богат, а богатые люди влиятельны, и другим людям нравятся богатые люди. Потому что, если вы можете оказаться рядом с людьми, у которых есть деньги, вы можете добиться чего-то в обществе. Он был обаятельным мужчиной, сменил четырех жен и, думаю, мог бы сменить еще столько же, если бы ему хватило времени. Он задавал лучшие вечеринки, с самым роскошным шампанским и элитными канапе, а похороны будут еще хлеще, и люди проделают долгий путь и будут говорить приятные слова, лишь бы закинуться винтажным алкоголем и поесть фуа-гра с трюфелями.
Интересно, кто-нибудь заметит отсутствие родственников? Заметит, что из четырех жен и пяти детей присутствует только последняя со своим карапузом, и то только потому, что тот не может сбежать. Да и какая разница? Мы не играли важной роли в жизни Шона Джексона. После пропажи третьей дочери он почти сразу же занялся новым браком, новыми апартаментами в Дубае, курил толстые гавайские сигары и хлопал по плечу улыбающихся политиков. Конечно же, люди придут на его похороны. И я не могу оставить Руби одну посреди моря тусовочных рыдальщиц. Не могу так с ней поступить.
Инфаркт миокарда. Это название всегда казалось мне комичным для такой серьезной штуки; но мне, как британке, и чужое пуканье кажется смешным, так что узнав, что причиной смерти моего отца стал инфаркт, я не удержалась от рефлекторной ухмылки. Пришлось перечитать письмо от Марии несколько раз, прежде чем до меня окончательно дошло значение написанного.
Я перечитываю письмо каждый раз, когда останавливаюсь в пробках, на светофорах и развязках унылой дороги, ведущей через Кройдон в сторону M23 и «захудалого поместья» Клэр. Раз Мария прислала мне детальную информацию, то, вероятно, она отправила то же самое и Клэр, но мне нужно усвоить все подробности на случай, если придется объяснять все это Руби. Мы проведем вместе пять дней, и светской беседой явно не обойтись.
Они живут в Сассексе, на краю Даунс, рядом с одной из тех деревень, которые остались милыми только благодаря тому, что полностью принадлежат аристократам. Проезжая мимо, я восхищаюсь красотой местности: палисадники аккуратные даже зимой, ни одного мусорного бака или автофургона. Магазин с маленьким окном со створчатым переплетом напоминает картину Томаса Кинкейда, висящую среди трейлеров в Кентукки. В нем продаются песто и «локальные товары». Легко представить, какие тут жители.
Я покупаю тарталетку с козьим сыром и помидорами и съедаю, сидя на ступеньках военного мемориала; обычно я не завтракаю, а сейчас умираю от голода и не представляю, что ждет меня в оставшуюся часть дня. Тарталетка с козьим сыром и помидорами. Куда делись корнуэльские пироги? По крайней мере, они не пошли у всех на поводу и не переименовались во
Сидя на ступеньках, я снова достаю распечатку письма, разглаживаю на колене и читаю, пока ем. Тупо размышляю, является ли вежливая женщина, проводившая меня в смотровую морга, тем же человеком, который распилил грудную клетку моего отца и вскрыл верхнюю часть его черепа. Возможно. Вряд ли у них есть бюджет на патологоанатома специально для посетителей. Мария не называет имен, говорит только, что «они» убеждены, что причиной смерти стал сердечный приступ и что приступ был настолько сильным, что, даже если бы успели вызвать скорую, это ничего бы не изменило. И что этого достаточно, чтобы вернуть тело семье для похорон.
Дознание будет позже. Для этого им не нужно тело. Но наручники, и стимуляторы на прикроватной тумбочке, и следы кокаина в крови… Довольно очевидно, что именно произошло. Интересно, что чувствовала отпрянувшая от него женщина – я, по крайней мере, уверена, что это была женщина, – пока он извивался на хлопковых простынях, думала ли она о том, чтобы расстегнуть наручники, прежде чем сбежать. Какой же это последний путь. Какая ужасная, сиротливая смерть.
По главной улице медленно приближается мужчина. По дырам на локтях его клетчатой рубашки и тому, что брюки, похоже, подпоясаны веревкой, я догадываюсь, что это хозяин большого дома в конце дороги. Догадка подтверждается, когда из его рта высыпается мешанина гласных, едва скрепленных согласными.
– Заблудились?
– Нет, – приветливо отвечаю я. – Я ем восхитительную тарталетку с козьим сыром и помидорами.
Он оценивающе смотрит на меня. Надо думать, пышная короткая юбка в огурцы, сапоги со звериным принтом и куртка из овчины – не та одежда, которую часто можно увидеть на главной улице этого городка.
– Главное, что не заблудились. Приехали в гости, да?
– Неподалеку. Я немного рано, поэтому решила передохнуть. У вас тут миленько.
– Спасибо, – говорит он и тростью сбивает кривой кустик крапивы, растущий у указателя. – А к кому вы приехали?
– А на это нужно разрешение?
– Просто спрашиваю.
– К моей бывшей мачехе и сводной сестре, – говорю я.
– Фамилия?
Я поднимаю брови.
– Не нужно так реагировать, – отзывается он. – Мне просто любопытно.
– Джексоны. Место под названием Даунсайд.
– Так и думал, – говорит он. – Нам не нравится, когда тут ошиваются журналисты, знаете ли. Почему вы просто не можете оставить несчастных людей в покое?
– Эм-м-м… Потому что они попросили меня приехать?
– Не видел вас тут раньше.
– Да, потому что я тут впервые, – отвечаю я.
Он бросает на меня еще один взгляд деревенского жителя, как бы говорящий: «Вы из Того Самого Лондона, но я вас насквозь вижу».
– Что ж, приятного аппетита, – произносит он.
– Спасибо. – И я откусываю еще.
Деревенская дорога ведет до ворот большого дома, затем сворачивает направо в лес и поднимается в гору. Это одна из тех маленьких дорог, за которые приплачивают люди, снимающие коттеджи на выходные. Даже когда с деревьев опадает листва, лес остается темным и обволакивающим. Удивительно встретить такое древнее по ощущениям место. Сассекс, конечно, древний сам по себе, но я думала, что колдовской дух друидов уже давно вытеснен постепенной застройкой пригородов.
Я выезжаю на низкие луга, окаймляющие Даунс, и дорога начинает идти параллельно мысу. По другую сторону холма – море и вид на Францию, но здесь кажется, что мы находимся в самом сердце страны. Справа видна ферма – должно быть, та самая ферма Колбек, о которой писали в
Я останавливаюсь и думаю. Выхожу из машины и прислоняюсь к воротам. Решаю выкурить сигарету, чтобы успокоить нервы. Я не называла Клэр точное время прибытия, а впереди еще целый день, так что если и прокрастинировать, то сейчас самый подходящий момент.
Справа от меня стоит почтовый ящик – в буквальном смысле ящик, достаточно большой, чтобы вместить одну-две коробки вина. Крышка открыта, но внутри ничего нет. Я прислоняюсь к столбу и сворачиваю папиросу. Прикуриваю и смотрю на небо.
Я до сих пор не уверена, что это хорошая идея. Мать сказала, что идея хорошая, Индия сказала, что идея хорошая, Мария сказала, что я таким образом заслужу «свое место на небесах», но им легко говорить. В конце концов, им-то не нужно этого делать. Я боюсь того, что предстоит мне в следующие пять дней, но больше всего боюсь сегодняшнего вечера. Клэр говорит, что мы должны узнать друг друга получше, прежде чем отправимся в совместное путешествие, и это логично, но, господи, это значит провести первую за двенадцать лет ночь с Клэр.
На стволах буков среди мха тоннами растут грибы. Думаю, что это могут быть трутовики, но свою жизнь я бы на это не поставила. В холодном влажном воздухе сигарета имеет прекрасный вкус – как и все сигареты, которые куришь с осознанием, что следующая будет еще очень нескоро. Если я хоть немного знаю Клэр, на ее территории курить будет нельзя. Дома папа специально прикуривал сигары в нескольких футах от окон, просто чтобы досадить ей. Как следствие, мне всегда нравился запах сигар; для меня они пахнут борьбой за личную свободу.
– А, вот ты где, – раздается голос, и я оборачиваюсь.
В двадцати футах от меня на дороге стоит женщина. Маленькая и худенькая, средних лет, одетая во флисовую рубашку, резиновые сапоги и плотные джинсы. Если бы я увидела ее в Лондоне, с этими седеющими коротко стриженными волосами и наглухо застегнутой одеждой, то подумала бы, что она лесбиянка, да простит меня господь за стереотипное мышление. Мне требуется несколько секунд, чтобы узнать свою мачеху.
– Клэр?
– Я ждала тебя немного раньше, – говорит она. – Тиберий позвонил двадцать минут назад и сказал, что ты уже в пути, – вернее, он предупредил меня о какой-то журналистке, которая ошивается в деревне. Я уже начала думать, что ты заблудилась, или я забыла снять цепь с ворот, или еще что.
– Нет, извини, – говорю я. – Я просто… – И стыдливо показываю жестом на свою сигарету, снова становясь подростком.
– Значит, так и не переросла?
Она подходит и улыбается мне. И вот она уже у ворот, и нет больше времени думать, как ее приветствовать. Мы целуемся, неловко, только в одну щеку, через верхнюю перекладину, чтобы не думать, куда нам при этом девать свои тела. Кожа у нее шершавая. Дни, когда Клэр Джексон еженедельно ходила к косметологу и пользовалась Crème de la Mer, явно остались в прошлом.
– Отлично выглядишь, – говорит она, оглядывая мою одежду. – Руби понравится. Ты всегда интересно одевалась. Тиберия чуть удар не хватил.
– Его правда зовут Тиберием?
– Стрэнги называют своих старших сыновей в честь императоров с 1680-х годов, – говорит она. – Его отец был Юлием, а старший сын – Дарий. Ходят слухи, что его пришлось отговаривать от имени Хосров[480].
Она отпирает ворота и распахивает их. Они старые, но ухоженные, петли смазаны маслом и прочно закреплены, так что створки открываются без усилий.
– Заходи, – говорит она.
Я везу нас к дому. Вскоре после того, как дорожка заходит за деревья, она снова сворачивает и поднимается в гору; по словам Клэр, этот крюк сделан для дополнительного уединения. А потом мы выезжаем в поле, и я ошеломлена. Все это так… не похоже на Клэр. Ну, на ту Клэр, которую я помню. Хотя, разумеется, тогда она жила в домах моего отца. Вот большой навес, где стоят тюки сена и несколько мусорных баков, а за забором – два загона. В одном из них из темной глубины на нас смотрят осел и две козы. В другом – две милые свинки тамвортской породы валяются в грязи возле небольшого сарайчика. Стая кур с писком разбегается от меня и устремляется в огород, где сейчас мало что можно увидеть, кроме кейла, ранней брокколи и нескольких последних головок капусты.
– Это очень великодушно с твоей стороны, – говорит Клэр. – Я очень благодарна.
Я пытаюсь придумать, что ответить. Приличия требуют, чтобы я отмахнулась, назвав свой поступок пустяком, но я все еще не в своей тарелке.
– Все в порядке, – говорю я.
– Руби немного успокоилась после того, как ты согласилась. Одно то, что ты сказала «да», уже очень ей помогло.
– Хорошо.
Не могу понять почему. Есть, конечно, и менее заманчивые перспективы, чем идти на похороны с незнакомцем, но вот вам, пожалуйста. Люди такие разные.
– Она помнит тебя.
Я краснею. Мы с Индией ужасно вели себя с близнецами.
– О боже.
– Нет, все в порядке, не переживай. Это еще и одно из немногих воспоминаний о Коко. Кажется, пляж Стадлэнд. Она говорит, что поплыла туда на лодке, вероятно, это был паром. Вообще-то, это немного странное воспоминание. – Она смеется. – На самом деле теперь, сейчас мне уже кажется, что она все выдумала.
– В смысле?
– Говорит, что ты нашла медузу и отрезала от нее кусок, как будто это был торт.
Внезапно я очень ясно вспоминаю, о чем идет речь. Это было за день до той ужасной ссоры с папой, когда мы вернулись в Лондон и устроили дома вечеринку, пока мама была в Шотландии у бабушки. Если бы не Коко, нас бы, наверное, и не наказали: родители никогда не сверяли свои графики. В итоге мы остались без телефонов, карманных денег и под домашним арестом на целый месяц, пока поисковые группы прочесывали побережье Пербека, а флотилии лодок с острова Уайт обыскивали море. Это был последний раз, когда я видела Коко. Об этом я тоже забыла. Инди встретила на пляже каких-то парней, и мы дико напились на барже. Я осталась с неким Джошем, на которого положила глаз Индия, но я была так пьяна, что не помню, трахались мы или нет. Господи, сколько всего мне сошло с рук в юности.
– О да, я помню! Забавный был денек, – говорю я.
– Угу, – отзывается Клэр. – Жаль, что вы так и не сблизились.
«И по чьей, интересно, вине?» – думаю я. Но молчу.
Мы огибаем несколько рядов пустых подпорок для бобовых и видим дом. Еще один сюрприз. Снова не то, как я представляла дом Клэр. Приземистый, из красного кирпича, он выглядит так, как будто его собрали из пары фермерских домишек. Снаружи – ржавый «Датсун» и мини-трактор, множество штук, которые можно прицепить к задней части мини-трактора, и несколько сараев. Цистерна размером с мою спальню, безуспешно замаскированная шпалерой и чем-то вроде виноградной лозы без листьев. Участок неровного газона в ранних крокусах, горшки с анютиными глазками по обе стороны от входной двери и несколько выцветших плетеных кашпо.
– Вот мы и пришли, – говорит Клэр. – Боюсь, ты видишь наши владения не в лучшее время года.
– Ничего, – говорю я. – После Северного Клэпхэма все выглядит роскошно.
Клэр, которую я знала, никогда не позволяла ни одному живому существу, за исключением разве что одинокой белой орхидеи, вносить беспорядок в окружающее ее пространство. Она вся как бы состояла из фэн-шуй, поющих чаш и натуральных кристаллов. Хотя, с другой стороны, вы не поверите, что уютный домик моей матери с персидскими коврами и миленькими подушками в Сатерлэнде принадлежит женщине, которая была замужем за Шоном Джексоном.
У них есть собака. Большой, прыгучий черный лабрадор, который выскочил из входной двери с такой скоростью, будто не видел Клэр несколько дней. Он танцует вокруг ее сапог, виляя хвостом и пыхтя, затем подходит, смотрит на меня и просто приваливается к моей ноге.
– Это Рафидж, – говорит Клэр. – Он любит прижиматься.
Рафидж как будто улыбается мне, а когда я треплю его за ухо, улыбка становится еще шире.
– Привет, Рафидж, – говорю я.
– Я купила его для грабителей и журналистов, – говорит Клэр и подталкивает его коленом. – Всегда важно, чтобы рядом был кто-то, кто поприветствует их и предложит им чашку чая. Заходи.
Оконные рамы ободраны, и в доме довольно темно. Несмотря на серость дня, Клэр проходит мимо выключателя, как будто его не существует, и пробирается вверх по проходу. Ей приходится именно пробираться, потому что коридор завален коробками. Это не коллекция коробок, как у Тома, не упаковка от X-box, которую она забыла выбросить; это коробки, аккуратно сложенные и заклеенные скотчем. Холл, вымощенный плиткой, довольно широкий, но проход – не более пары футов в ширину, и он изгибается посередине. Коробки навалены по обе стороны. Коробки и пластиковые ящики, которые продаются в магазинах «Все за 1 фунт», и где-то под ними несколько столов и пара стульев, пара ковров, свернутых и сложенных у стены, собачьи миски, коллекция резиновых сапог, настолько огромная, как будто они там размножаются, и брошенные, казалось бы, наугад поверх коробок кучи пальто и шарфов. Достаточно, чтобы одеть целый приют для бездомных, и ни одна вещь не годится даже для такого места, как деревня.
– Прости за беспорядок, – говорит Клэр небрежно, как будто речь идет о нескольких чашках и паре туфель. – У нас тут небольшая уборка.
«А вот и нет», – думаю я. Я так говорю каждый раз, когда не удается избежать визита гостей. «У меня небольшая уборка. Здесь скоро будет лучше. Я собираюсь отнести эти книги, ботинки, ремни, сумки в благотворительный магазин». И все знают, что это неправда; все подыгрывают мне, потому что знают, что я никогда не изменюсь.
Я тоже подыгрываю.
– Не беспокойся, – отвечаю я. – Видела бы ты мою квартиру.
Потому что именно это говорят мне все, обходя коллекцию пустых винных бутылок и убирая полотенца, чтобы освободить место на диване.
По дороге я мельком вижу гостиную и столовую, между коробками оставлены промежутки, чтобы можно было подойти к дверям. В столовой стены завешаны полками, а полки заполнены банками. От больших трехлитровых банок до крошечных, в которых, должно быть, когда-то хранилась икра. На каждой банке аккуратная этикетка, подписанная черным маркером. Бесконечные ряды банок: «Помидоры», «Перцы», «Стручковая фасоль», «Каннеллини», «Фасоль», «Квашеная капуста», «Чатни», «Ревень», «Крыжовник», «Желе из красной смородины» – этих точно не меньше двадцати, «Моченые яблоки», «Грибы» – от угла до угла, от пола до потолка. Я мельком заглядываю в одну из открытых картонных коробок и вижу, что она тоже набита банками. Клэр, похоже, готовится к зомби-апокалипсису. Но, по крайней мере, упорядоченно.
– Извини, – говорит она. – Не выношу, когда выращенное пропадает зря. Мы думали продать их на фермерском рынке или еще где-нибудь, но… Я подумала, может, в этом году я дам земле отдохнуть. Знаешь, как завещал Джетро Талл[481]. Я стараюсь не использовать слишком много химических удобрений, так что, возможно, ей не помешает отдых. Я собираю помет ослов и кур, компостирую все, но… ну, ты понимаешь… Этого, наверное, недостаточно.
– Как насчет свиного дерьма?
– О нет, не для огорода. Там паразиты.
– Похоже, на год запасов хватит, – говорю я великодушно.
Клэр оборачивается и смотрит на свою прихожую как будто в первый раз.
– Думаю, да. Господи. Пойдем выпьем чашечку чая. Или что-то покрепче. Хочешь выпить? Ну, после столь долгой поездки?
Я бы с удовольствием выпила. С огромным удовольствием. Но я думаю, мне лучше не торопиться. Это будут долгие несколько дней.
– Лучше чай, – отвечаю я.
– У меня много вина из крыжовника, – говорит она. – И из ревеня, и ежевики, и бузины.
Настоящий маленький фермер. Не могу поверить, что это Клэр. Та женщина, которую я знала, впадала в бешенство из-за сломанного ногтя. Теперь же у нее грубые и красные руки, а ногти коротко обрезаны.
– Ты вообще покупаешь что-нибудь? – спрашиваю я.
– Нет, если могу этого избежать, – говорит она. – Там так много химикатов, ты же знаешь. И добавок. И красителей. Даже в тех продуктах, которые кажутся нам очень простыми. Ты знала, что магазинный хлеб полон добавок? Я бы вырастила собственную пшеницу, но это непрактично. Мне привозят органическую муку, и мы печем хлеб сами. Я не хочу, чтобы на Руби влияла всякая дрянь. – Она останавливается у подножия лестницы и кричит: – Руби! Милли здесь!
– Камилла, – говорю я. – Теперь я Камилла.
– О! И давно?
– С университета, – отвечаю я.
Но это половина правды. Я сменила имя перед самым поступлением, но так и не поступила. Слишком много упоминаний о «Милли, сестре Коко» в прессе за эти годы. И кроме того, все Милли – девчонки жизнерадостные. У них есть шкатулочки с драгоценностями, и они сортируют свое нижнее белье по цвету. Они работают в отделе кадров и мечтают жить в Танбридж-Уэллсе. С таким именем, как Милли, вы либо меняете его, либо теряете всякую надежду.
Звук движения где-то в глубине дома. Еле слышное «Иду!» доносится с лестничной площадки.
– Я приготовлю чай, – говорит Клэр. – Почему бы тебе не устроиться в гостиной, а я принесу его туда.
– Конечно, – отвечаю я.
– Мятный. Подойдет? Или лучше достать имбирь из морозилки? – спрашивает она.
Интересно, не слишком ли поздно попросить кофе. Думаю о добавках и решаю, что глупо надеяться на то, что они у нее есть.
– Мятный – это здорово, – говорю я и начинаю размышлять, как скоро я смогу заявить, что мне нужно пополнить запасы бензина, а еще заехать утром в мастерскую.
Захожу в гостиную. Низкие потолки, выцветший ковер, на котором когда-то был цветочный узор, два низких ситцевых дивана и кресло. Рафидж запрыгивает на самый симпатичный диван, возле горящего камина – кажется, единственного источника тепла в доме. Плюхается среди подушек и вздыхает.
Здесь не хранятся продукты, но комната все равно забита вещами. Здесь тоже куча полок, на этот раз заставленных безделушками и сувенирами. Ракушка, перо, кусок дерева, выбеленного солью. Плюшевый мишка, пара крошечных розовых туфелек, крестильная чашка, «мой маленький пони». И другие, более странные вещи. Чашка-непроливайка. Ложка и детский самокат с красными пластмассовыми ручками. Заколка для волос с маленькими пластмассовыми пандами. Несколько кубиков с буквами. Лего. Детские солнцезащитные очки. Крошечная шапочка. Я знаю, что это. На столе перед полками в блюдце горит церковная свеча, – одна из тех толстых шестидюймовых, которых хватает на несколько недель, – в окружении фотографий в рамке. Фотографий Коко.
Стены тоже увешаны ими. Коко улыбается, Коко на белом ковре на холодном каменном полу в окружении рождественской оберточной бумаги, Коко на пляже, одинаковые Коко и Руби, в фатиновых платьях, которые Клэр надевала на них при любой возможности, Коко в надувном резиновом круге у бассейна, Коко на вершине горки в шапочке с помпоном, крошечные Коко и Руби обнимаются в кроватке – отголосок того, какими они были в утробе матери. Наивные детские рисунки: кривой цветок, каракули, человек-палка – обрамлены в золото и стекло, как будто это произведения искусства.
Эта комната – святилище.
Я слышу, как кто-то проходит по площадке над моей головой и с грохотом спускается по лестнице. Я чувствую себя странно виноватой, глядя на все эти свидетельства потери Клэр, пластиковые побрякушки, которые давно пора выбросить. Я подхожу к камину и сажусь на корточки, чтобы пообщаться с собакой, пока жду сестру.
Первый сон о Шоне приснился ей в семь лет, и это воспоминание до сих пор ее будоражит. По теперешним меркам, когда гормоны и знания изменили ее мозг, так себе был сон. Но тот первый раз – капитуляция и ощущение воображаемых рук, обхвативших ее, – всегда будет оставаться там, на задворках ее сознания.
«А он даже не замечает меня, – думает она. – Я нарядилась, а он даже не взглянул на меня. Ненавижу свой возраст. Из-за этого он не видит меня. Не видит, что я готова ради него на все. Все, что угодно. А все, что мне перепало, – сводить детей на пляж, чтобы его избалованная мерзкая жена могла отдохнуть».
Она смотрит на песок. Милли и Индия с близнецами и Хоакином сгрудились вокруг чего-то на песке. Тигги и Иниго Оризио ковыляют рука об руку вдоль кромки воды, отпрыгивая назад в шоке каждый раз, когда крошечная волна – скорее след от проплывающих лодок, чем настоящие волны (Пул-Харбор в разгар лета больше похож на озеро, чем на море), – разбивается об их покрытые песком пластиковые сандалики.
У Тигги на талии – надувной круг, у Иниго – нарукавники. С ними все в порядке. Им потребуется столько времени, чтобы добраться до настоящей глубины, что береговая охрана успеет спуститься на воду задолго до того, как они это сделают. Фред сидит неподалеку, старательно закапывая ноги в песок жестяным совочком.
Симона откидывается на спину с «Гарри Поттером» в руках. Она не читает. Она вообще редко читает, но с книжкой в руках она выглядит менее одиноко. Ей хочется искупаться, но она слишком добросовестно относится к своей работе и не хочет оставлять троих детей, за которыми она каким-то образом осталась присматривать, в то время как двое других подростков занимаются своими братьями и сестрами. Узнав, что едет сюда, она тщательно выбрала себе купальник в розовую клеточку с парой блестящих пуговиц между грудей, но пока что этот купальник ни разу не намок в море.
«Какая же я дура, – думает Симона. – Все это мечты, а он считает меня ребенком. Мне нужно прекращать мечтать. У него теперь новая жена. Такой мужчина никогда не будет ждать. Но если бы у меня от него родились дети… Я бы никогда не искала людей, которым можно их сбагрить. Они были бы самым дорогим сокровищем в моем мире, а не неудобством, с которым приходится иметь дело наемному персоналу. Не каждая женщина создана для карьеры, как Мария. Мне не нужны костюмы, смартфоны и расходные счета. Мне нужен дом. Дом, который я могу назвать своим, в котором будет расти моя любовь».
Симона думает о Клэр. О ее блестящих волосах, идеальном маникюре и подозрительно неподвижном лбе, хотя ей всего тридцать три года. «Я ненавижу ее, – думает Симона. – Не только потому, что у нее есть то, что должно быть моим, но и потому, что просто ненавижу. У нее моя жизнь. У нее жизнь, которая должна быть моей, когда я вырасту, а она даже не ценит этого».
– Ты видела, что на ней надето? – спрашивает Индия. Хоакин убежал на песчаные дюны в одном из тех приступов мальчишеской энергии, которые очень полезны, когда девочкам хочется немного посплетничать.
– Трудно не заметить, – говорит Милли.
– Значит, она все еще сохнет по папе.
Милли гадко смеется.
– Господь всемогущий, как можно быть такой жалкой?
– Это отвратительно. Как будто она не понимает, сколько ему лет.
Для них обеих пятьдесят – это что-то очень древнее. Близнецы кажутся им достаточно неестественным явлением, доказательством того, что отец и Клэр занимались скрипучим стариковским сексом. Мысль о том, что кто-то из их собственного великолепного поколения может видеть в Шоне что-то, кроме объекта жалости, заставляет их содрогаться.
– Она странная, – говорит Милли. – Она всегда была такой. Папина доченька. Ты же не думаешь, что она действительно… ну, знаешь?..
– Сопливая Симона? Ой, прекрати. Я знаю, она ненормальная, но не
– Да, ты права. И еще. Она, если можно так выразиться, не слишком сексуальная, правда?
– Жердь.
– И эти пряди волос по всей спине, как водоросли.
– Как думаешь, она хоть
– Бережет себя для папы, – говорит Милли, и они обе переворачиваются на песке и изображают рвотные потуги.
Коко тычет палкой в медузу. Руби, всегда ведомая, сидит и наблюдает. Клэр снова нарядила их одинаково, как кукол, в маленькие юбочки на резинке поверх купальников с рюшами и розовые хлопковые панамки; нежная детская кожа побелела от солнцезащитного крема. «Милые крошки, – думает Милли. – Они же не виноваты, что Клэр их мать».
Коко вопросительно смотрит на нее.
– Что это? – спрашивает она.
«Правда, они немного туповаты, – добавляет она про себя. – Я уверена, что они уже должны читать или что-то типа того».
– Медуза, – говорит она. – Это называется «медуза». Она похожа на желе, смотрите.
Она тычет мертвое существо пальцем ноги и думает, что оно совсем не похоже на желе. Оно не колышется; оно больше похоже на резину.
– Рыба! – кричит Руби и взмахивает ручками.
– Рыба, – говорит Индия.
– Во сколько мы должны вернуться? – спрашивает Милли.
– Да какая разница? Если им нужны бесплатные няньки, они получат соответствующий сервис.
– Скупой платит дважды?
– Ага, если кто-то вообще додумается нам заплатить. Я так зла. Совершенно очевидно, что он не ждал нас, старый хрыч. И теперь собирается использовать нас в качестве нянек, чтобы они с Клэр могли поразвлечься. Он может пойти на хрен, честно говоря.
Милли, фыркнув, соглашается.
– Я подумываю вернуться в Лондон, – говорит Индия.
– Да ладно тебе, все не так уж плохо.
– Неважно. Уик-энд не обещает быть веселым, правда? Все эти ворчливые мужики, пьющие бренди. Если Чарли Клаттербак снова попытается со мной флиртовать, меня стошнит.
– О, он безобидный. А вот насчет нового парня, Джимми, я
– Наркоман, – авторитетно заявляет Индия. – Зрачки как точки.
– Не может быть!
– И эта его спутница… серьезно?
– Она довольно симпатичная, – говорит Милли.
– Ну, каждому свое, – отзывается Индия. – Как по мне, она слишком похожа на типаж Папенькиной Дочки. Держу пари, что в постели она сюсюкает.
– Ты помешана на сексе, – говорит Милли.
– Чья бы корова мычала. Не то чтобы я собиралась заняться
Симона слышит смех и отрывает глаза от книги. К девчонкам Джексонов подошла небольшая компания мальчишек. Их трое, с бронзовой кожей и выгоревшими кудрями, падающими на глаза, они смотрят на что-то на песке. Один, самый высокий, роется в кармане длинных шорт для серфинга – на этом участке моря от них столько же пользы, сколько от акульей сети, – и протягивает Милли предмет, который, когда она откидывает лезвие, оказывается складным ножом. Близняшки беспечно сидят бок о бок, выпрямив ноги в сандаликах и устремив стопы к небу. Ее сводный брат пританцовывает на пятках, восторженно потрясая руками в этой его дурацкой манере.
Заинтригованная, она оставляет Фреда и направляется к ним. Милли видит ее и кривится, а затем делает вид, что не замечает ее. «Я им не нравлюсь, – в миллионный раз думает Симона. – И никогда не нравилась. Они как будто подозревают меня в чем-то. Неважно, что я делаю, они просто отворачиваются, когда видят, что я подхожу. Когда мы были детьми, было так же. Интересно, знают ли они, что я в курсе, что они выдумывают мне прозвища? Сопливая Симона. Банный Лист. Русалочка. А в этом году – Склизкая Симона. Наверное, не знают. Наверное, им не приходит в голову, что, если они кого-то не видят, это не значит, что его нет».
Она подходит к их группе и видит, на чем они сосредоточили внимание. Это медуза размером с обеденную тарелку, глубоководное существо, выброшенное на берег бог знает откуда. Она по-своему красива: полупрозрачная, белая, с внутренним кругом бледно-розового цвета. И Индия разрезала ее ножом. Как будто это торт.
– Смотри, – говорит она. – В ней есть пузырьки воздуха. Наверное, так она плавает. Как, черт возьми, она достала там воздух?
– Я думаю, они рождаются такими, – замечает один из парней.
– Да, но воздуха должно становиться больше, когда медуза растет. Разве ты не видишь? Откуда она его берет?
– Ты уверен, что она мертва? – спрашивает Симона.
Один из мальчиков поднимает голову, смотрит на нее и явно не впечатлен.
– Теперь точно, – говорит он и жадно смотрит на Милли. – Кроме того, она ничего не чувствует. У медуз нет мозга. Это единственные животные, у которых его нет.
– Ну, не единственные, – отвечает Милли, пристально глядя на Симону, и вся группа разражается смехом.
Симона чувствует, как горят ее щеки.
– Это Симона, – говорит Индия, и снова та слышит в ее голосе некий сарказм, который, как всегда, ей недоступен.
– Привет, Симона, – произносит самый младший из мальчиков, и она снова чувствует искру веселья между всеми ними.
Она отправляет своих подопечных к остальным, а сама идет плавать. Плывет против течения двадцать ярдов и снова и снова повторяет свои ежедневные мантры. «Это ненадолго. Не надолго. Мне не нужны друзья. Мне не нужно их одобрение. Мне не нужны друзья. Мне нужен только Шон. Время, время, время. Все, что мне нужно – это чтобы прошло время. Однажды все это останется позади.
Никто не верит в любовь так, как я. Если бы я сказала им об этом, они бы рассмеялись. Они думают, что в пятнадцать лет ты еще не поумнела, не говоря уже о семи, но я всегда знала. Я просто знала. Так же, как я знала, как нужно есть или дышать. Я знала это тогда и знаю сейчас. И если я буду ждать, ждать, ждать, однажды он тоже всё поймет».
После того как Симона выходит из воды, тяжело дыша от напряжения, она неспешно собирается, уделяя внимание каждой детали, ведь скоро нужно будет возвращаться в дом. Она взяла с собой большую пляжную сумку со всем необходимым. Она прыгает и отряхивается – кожа липкая от влаги и соли, – снова влезает в белые шорты и завязывает топик на груди. На все тело наносит лавандовый лосьон – когда ей было десять, она слышала, как он восклицал, что ему очень полюбился этот запах на юге Франции; проверяет, не повредил ли песок ее педикюр. Распускает волосы из узла и медленно-медленно расчесывает их с небольшим количеством сыворотки, чтобы они гладким водопадом рассыпались по плечам и спине. Она достает зеркало и проверяет водостойкость своей туши. Красит губы нюдовой помадой. И только когда заканчивает и собирает свои вещи, она замечает, что смех, который доносится с пляжа, относится к ней.
– Боже, посмотрите на нее. Она сейчас задницу духами мазать начнет.
Парни неловко смеются. Они довольно безыскусны по сравнению с юношами, с которыми Милли и Индия тусуются в Кэмден-Тауне: разница, думает она, как между Лондоном и Солсбери, откуда они родом. Но все же это мальчики, и девятнадцатилетний Джош, самый старший из них, по-своему довольно хорош.
Индия потягивается в своем бикини, демонстрируя грудь с показной беспечностью. Рядом с ней Милли чувствует себя совсем юной и нескладной. Индия в шестом классе переехала в Кэмден и за год пребывания там опередила сестру. «Я еще не уверена, что готова к взрослой жизни, – думает Милли. – Сплошные новые люди, и они, наверное, уже годами ходят в ночные клубы и тому подобное. Наверное, мне стоит немного попрактиковаться, но – парни. Я не знаю, что с ними делать. Они не кажутся такими интересными, как девушки. Сплошной футбол и показуха». У Милли было несколько свиданок на вечеринках (потому что в Ковентри принято обжиматься на виду), но для нее эти парни были неуклюжими и несексуальными, их кожа – грубой, а пальцы – медлительными. «Все будет хорошо, когда я встречу кого-нибудь, кто мне понравится, – думает она. – Я просто более разборчива, чем Индия. Она действительно не кажется привередливой. Так забавно. Обычно это я хочу ускорить события, пуститься во все тяжкие и посмотреть, куда приведет приключение, но, когда дело касается парней, между нами как будто десять лет разницы».
– Так чем тут можно заняться вечером? – спрашивает она и смотрит на Джоша поверх солнцезащитных очков.
Люди часто сравнивают девочек-подростков с животными. В этом нет ничего удивительного: при виде этих длинных ног и больших глаз невозможно не вспомнить оленей, оленят и кошек. Ученицы двенадцатого класса на выставке в галерее, где я недавно была, покачивались в своих микроплатьях на головокружительных каблуках и казались мне похожими на небольшое стадо жирафов, слоняющихся по Серенгети.
Руби похожа на годовалого жеребенка. Годовалого жеребенка породы клейдесдаль. Она вбегает в комнату на огромных платформах, останавливается, фыркает и вскидывает гриву. Ладно, про фырканье я выдумала, но остальное так и есть. Когда она видит, что я одна, то на секунду паникует, отступает на пару шагов, отчего выглядит будто она неуклюже танцует гавот.
– О, привет, – произносит она.
Я поднимаюсь на ноги. Она возвышается надо мной. В этих туфлях она на пару дюймов выше шести футов.
– Привет! – говорю я.
Она делает неуверенную попытку улыбнуться, обнажая брекеты на обеих челюстях. Точно такие же, от каких пришлось страдать и мне, и Инди, хотя у Руби они странного голубого оттенка.
– Ты Милли.
– Да, это я.
– Ты выглядишь… иначе.
– Как и ты.
Еще как иначе. В последний раз, когда я видела Руби, она едва доставала мне до бедра. Тогда они с Коко были маленькими феечками, с губами бантиком и мягкими светлыми волосами, которые постоянно падали на их большие голубые глаза. Да, для желтой прессы Коко была идеальной жертвой похищения. Она олицетворяла все те фантазии белых людей (в которых они больше не признаются) о том, как могли бы выглядеть их дети. Я бы никогда, ни за что на свете не предположила, что одна из этих жутковатых маленьких близняшек вырастет и будет выглядеть вот так. Как, похоже, и художники, которые сделали постер с тринадцатилетней Коко к десятой годовщине ее исчезновения.
Таких, как Руби, называют «видная». Ростом почти шесть футов, с плечами, которые могли бы нести балку по строительной площадке, и руками и ногами, которым еще явно есть куда расти. Может, в детстве они с сестрой и были похожи на свою маму, но сейчас нет сомнений, на кого Руби похожа в итоге. И волосы у нее черные. Очевидно, крашеные, с грубой челкой и розовыми – ярко-розовыми, такой розовый можно встретить на иллюстрациях по гинекологии – кончиками, раскиданными по плечам. Кожа у нее бледная – не снежно-бледная, а как поднявшееся тесто – и покрыта слоем неряшливо нанесенного тональника, а щеки круглые от подросткового жирка. Но рот все тот же: идеальный бантик, поразительно яркий на фоне бледного лица. Помимо обуви на платформе на ней черные легинсы и черное платье из джерси, а также кардиган, который, должно быть, обошелся в немало фунтов на Etsy, поскольку он покрыт вышивкой в виде маленьких роз. И она звенит, когда двигается. На ее руках, должно быть, десять или пятнадцать браслетов, пара браслетов на лодыжках, четыре или пять ожерелий, полдюжины сережек и кольцо в носу. Ее глаза, такие же голубые, кривовато подведены черным. Она выглядит потрясающе. И я сразу же полюбила ее.
Она мнется в дверях. В конце концов она говорит:
– Спасибо, что приехала.
– Все в порядке, – отвечаю я. – Думаю, в конце концов, мы единственные, кто действительно все понимает, не так ли?
Подбородок Руби дрожит, и я вижу, что она совсем не в порядке. Что она накрасилась для меня, чтобы скрыть покрасневшие от слез глаза и раздраженную солью кожу на верхней части щек. «Бедный ребенок», – думаю я и чувствую внезапное желание заплакать. Не надо, Камилла. Ты здесь взрослая.
– Как ты узнала об этом? – спрашиваю я.
– Крестная Мария позвонила.
– Мне так жаль, Руби.
На ее горле, под ожерельем, появляется красное пятно. Она поеживается в дверном проеме, сжимает руки.
– Мне нужно покормить кур, пока не стемнело, – бросает она и убегает.
Чай – противное мятное пойло в чайнике, в котором, похоже, нет ситечка. Кусочки полузаваренной травы плавают в моей кружке, окруженные маленькими маслянистыми ореолами. Я делаю глоток – чай едкий, как жидкость для снятия лака.
– Сахара у тебя, наверное, нет? – спрашиваю я.
Клэр удивлена тем, что я задаю такой вопрос.
– Эм-м-м, нет, прости, – говорит она. – Но у меня есть мед, если хочешь. Я держу улей. Конечно, нет гарантии, что пчелы не опыляют генно-модифицированные растения, но это лучше, чем ничего.
Ага. Значит, проблемы с контролем не исчезли, просто изменились. Больше не нужно бегать по Найтсбриджу в поисках подходящей маникюрши; теперь ее мантра – сахар-это-дьявол и есть-ли-тут-фосфаты. Типичный Параноик/Истерик. Явно с ОКР впридачу. Она идет на кухню и возвращается с банкой из-под варенья, наполовину наполненной медом. «МЕД» – гласит этикетка на внешней стороне. Интересно, есть ли у нее этикетка на зубной щетке, гласящая: «ЗУБНАЯ ЩЕТКА»?
– Не хочешь тост? Боюсь, печенья у нас не водится, – говорит она.
Ну конечно. Некоторые вещи никогда не меняются. Я хорошо помню те долгие голодные часы после обеда с салатом. Держу пари, что ты не делаешь масло из молока этой козы. Бог знает чем ты заменяешь жиры. Вероятно, тост будет без всего. После зомби-апокалипсиса печенья не будет.
– Нет, спасибо, – отвечаю я, молча сожалея, что купила только одну тарталетку.
Руби возвращается в дом с наступлением темноты, с раскрасневшимся от холода лицом, и разматывает шарф с шеи.
– Покормила кур, свиней и ослов, – говорит она.
– О, спасибо, дорогая, – отзывается Клэр.
Руби таращится на меня, как будто она надеялась, что я исчезну, пока ее не будет дома.
– Чашечку чая? – спрашивает ее Клэр.
Она кривит лицо.
– Нет, спасибо.
– Иди, поговори с нами.
На ее лице мелькает выражение, похожее на страх, затем она подходит к дивану Рафиджа и плюхается на него. Собака тихо скулит, затем кладет подбородок на бедро Руби. Та смотрит на меня.
– Чем ты сейчас занимаешься, Милли? – спрашивает Клэр.
– Камилла. Я дизайнер.
Я всегда говорю, что я дизайнер. Стоит сказать, что ты художник, как люди сразу думают: «Хипстер». Скажешь, что ничем особо не занимаешься, и они выглядят так, будто их головы вот-вот взорвутся от попыток придумать следующий вопрос. Кроме того, я
– Дизайнер, надо же! В какой сфере?
– Ну, корпоративный брендинг, логотипы, всякое такое. И этикетки. Они мне особенно удаются.
«Я и тебе могу сделать этикетки, – думаю я. – Ты-то их точно используешь направо и налево».
– Как здорово, – говорит она. – Ты всегда была творческой личностью. Работаешь в какой-то компании?
– Нет, сама на себя, – отвечаю я ей и вижу, как тень разочарования пересекает ее лицо. Ну, что ж поделать. Я никогда и не хотела произвести на тебя впечатление, Клэр. Ты просто секретарша, которая трахалась с моим отцом.
– Руби хочет поступить в художественную школу, – говорит она.
Руби краснеет.
– Искусство – это твоя тема, да? – спрашиваю я.
– Мне нравится, – откликается она. – Но не знаю, действительно ли я в этом хороша.
– О милая, – говорит Клэр. – Вообще-то в прошлом году она сдала экзамены средней школы на отлично. Плюс английский и французский.
– Ничего себе. – «Откуда в ней взялись мозги?» – А что за школа?
– О, я не хожу в школу, – говорит Руби.
– Я обучаю ее дома, – добавляет Клэр.
– Домашнее обучение? Я думала, это для христиан и все такое? Ты стала христианкой? Как договорились с администрацией?
Я понимаю, что сказала лишнее. Клэр выглядит слегка раздраженной.
– Довольно легко, – говорит она. – Ведь идеальный аттестат средней школы в четырнадцать лет – неплохое доказательство того, что домашнее обучение работает.
– И я хожу к репетиторам по тем предметам, которые мама не знает, – говорит Руби. – Занимаюсь математикой и физикой в Льюисе и философией в Хоуве.
– Именно так. – Клэр поднимает бровь.
«А ты не боишься, – хочу спросить я, – что в итоге твоя дочь станет полным социальным инвалидом, застряв здесь с тобой за обсуждением ГМО, в то время как ей не с кем больше поговорить? Поверь мне, она не заведет друзей, беседуя о Витгенштейне, пока ей не исполнится семнадцать, и то эта дружба продлится месяцев шесть».
– Она ходит в молодежный клуб в деревне. – Клэр словно прочитала мои мысли. – И в гости. И мы проводим
Взгляд Руби мечется между мной и ее матерью. Но она ничего не говорит. И я решаю сменить тему.
– Так когда вы сюда переехали?
Клэр вздыхает и тоже меняет тему.
– Когда Руби было пять лет. Мы уехали в Испанию на год, но… ты понимаешь. Там было прекрасно и солнечно, и люди оставили нас в покое, но это было похоже на изгнание.
«Да вы и сейчас в изгнании, – думаю я. – Спрятались там, где вас никто не найдет, прилепились к крошечной деревушке, где хозяева большого дома заведуют всем курятником».
– А потом Тиберий спас нас. Буквально, – продолжает она. – Я знала его в молодости, и он разыскал меня в самый тяжелый момент. Это место – мой спасательный круг. Я не знаю, что бы я без него делала. Тиберий сказал, что ему было трудно сдать этот дом из-за местоположения. В тот момент я думала об Уэльсе. Найти место где-то в Сноудонии или типа того. Где подешевле. Но здесь лучше. Я не хочу, чтобы Руби росла без доступа к миру,
В этом последнем замечании чувствуется сарказм. Думаю, я понимаю, что она имеет в виду. После истории с Коко мои последние три года в школе были сущим адом: каждый эксперимент с внешностью приводил меня к психологу, родители других детей не приглашали меня в гости, потому что – не знаю, может, боялись, что я украду их младших детей? Или опасались, что я найду валяющиеся повсюду экземпляры
– Так, – говорит Клэр, – мне нужно заняться ужином. Мы здесь рано едим. Рано ложимся спать, рано встаем. Это здоровый распорядок жизни. Уверена, что не соблазнишься бокальчиком ревеневого вина?
Мы с Руби снова остаемся наедине. Она чешет Рафиджу загривок, и тот благодарно ворчит.
– Она просто хочет меня уберечь, – говорит Руби. – То, что произошло с Коко… Боится, понимаешь? Не хочет потерять и меня тоже.
Я не тороплюсь с ответом, и мой взгляд скользит по стене памяти Коко. Прядь светлых волос, перевязанная ленточкой. Потрепанная Барби, которая выглядит так, будто ей отгрызли лицо. Крестильная шаль, вставленная в рамку и висящая на стене рядом с полками. Отпечатки ладошек в куске гипса. Клэр так и не смирилась с произошедшим. Разве кто-то мог бы смириться?
– Современная еда напичкана всякой дрянью, – говорит Руби, будто цитирует Библию. – Из-за этого люди постоянно заболевают раком. Она просто о нас заботится.
Невроз на тему того, что тебя отравит пища, – какая-то современная чума. У нас никогда не было такого здорового питания, столь легко доступных продуктов и таких эффективных лекарств, а люди награждают своих детей рахитом, решив, что у них непереносимость лактозы. Интересно, Клэр и прививки Руби не делала?
– Это ок. Главное, чтобы ты была счастлива, – отзываюсь я.
Она не отвечает, просто наклоняется и несколько раз целует Рафиджа в нос. Господи. Будь я на ее месте, я бы никогда не приблизила свое лицо к этим клыкам.
– Что думаешь о предстоящих выходных? – спрашиваю я.
Она садится и снова смотрит на меня.
– Я не знаю.
– Будет трудно.
– Догадываюсь. Но я хочу это сделать.
– Мне нужно будет придумать прощальную речь, – говорю я ей. – Поможешь мне с этим?
Она сияет.
– Конечно!
– Что-то вроде… пары забавных историй, может? Или что-то поэтичное о том, что ты к нему чувствовала?
– Чувствую, – поправляет меня она, и ее лицо снова сморщивается.
О Руби. Что мне нужно делать? Тебе определенно нужен кто-то, кто обнял бы тебя и сказал, что все будет в порядке. Но этот человек не я. И не твоя мать.
– Ты собрала вещи? Нам нужно будет выехать рано. Дорога займет часов пять, плюс нужно найти это место.
– Найти? Разве ты не знаешь, где это? – спрашивает она.
– Я знаю
– Разве ты там не была?
– Нет. Я… Понимаешь, Симона, она…
Руби выглядит удивленной, а затем с облегчением выдыхает.
– О, я думала, я одна такая, – произносит она и отводит глаза.
– Нет, – говорю я ей, – не одна.
На ужин – свиные отбивные с кейлом и киноа.
– Я не уточнила, ешь ли ты теперь мясо, – говорит Клэр и решительно ставит бокал с ревеневым вином рядом с моей тарелкой. Стол длинный и прочный – большая глыба грубо обтесанного дерева; вероятно, красивый, если бы его можно было разглядеть. Но он завален всякой всячиной. Бумаги, нераспечатанные конверты, инструменты, сложенная одежда, сумки, полные пустых банок, и несколько десятков школьных учебников. Она сдвинула часть вещей, освободив для меня дополнительное пространство, и поставила между нами пару свечей на блюдцах, пытаясь создать хоть какой-то уют. Кухонные поверхности тоже захламлены. Возле плиты есть пространство в фут, куда, как я предполагаю, она запихивает разделочную доску. Когда она открывает шкаф, чтобы достать мне соль, я вижу, как она автоматически выставляет вперед руку, чтобы содержимое не высыпалось ей на голову. На холодильнике – детские рисунки, прикрепленные магнитами, пожелтевшие от возраста и скрученные по краям.
– Спасибо, – отзываюсь я. – Я люблю мясо.
– Это была Розочка, – с мрачной улыбкой говорит Руби.
– Я же просила тебя не давать им имена, разве нет? – спрашивает Клэр, но дочь игнорирует ее и продолжает:
– Она была исключительно милой свиньей. Любила яблочные огрызки и когда ее чесали за ухом.
Я отрезаю кусок Розочки и отправляю его в рот. Мясо суховато, приготовлено без жира, но волшебным образом нежное.
– У нее явно была хорошая жизнь, – говорю я. – Это видно по отбивным.
Клэр идет к раковине, чтобы набрать воды в кувшин, а я тайком рассыпаю соль по своей тарелке. Кейл приготовлен на пару, без приправ, а киноа отварная, без масла. Интересно, откуда в Руби столько килограммов, если они живут на диете, исключающей удовольствия? Руби прикладывает палец к губам и тянется к солонке.
– Руби, нет, – говорит Клэр, все еще стоя к нам спиной. Должно быть, она наблюдала за нашими отражениями в окне. – Соль только для гостей, помнишь?
Руби смиренно возвращается к ковырянию своего кейла.
– В овощах и так достаточно соли, – заявляет Клэр. – Нет надобности забивать наши артерии.
Я думаю, не сказать ли ей, что только десять процентов населения действительно негативно реагируют на соль, но решаю промолчать. Я давно усвоила, что если кто-то принял какую-то веру, то нет смысла пытаться его переубедить. Кроме того, я пытаюсь приучить себя не быть занудой.
Она возвращается к столу и наполняет наши стаканы водой. Я отчасти готова к тому, что это будет изысканная торфяная колодезная вода, но это обычная вода из-под крана. Она садится. Набирает полный рот киноа и жует его минут двадцать.
– Как же я рада тебя видеть, – говорит она.
– И я вас, – вежливо отвечаю я. Воспитание не пропьешь. Я рефлекторно лгу, когда речь идет о хороших манерах, но скрыть отсутствие энтузиазма в голосе мне никогда не удается.
Мы отправляемся спать в десять вечера, и я еле держусь на ногах. Усилия, прилагаемые, чтобы поддержать разговор с человеком, которого ты всю жизнь ненавидела, очень истощают. Моя спальня находится в конце лестничной площадки, рядом с крошечной ванной комнатой, где сантехника выглядит так, как будто ее установили в 1940-х. В комнате – односпальная кровать и сундук, покрытый куском батика, контрастирующего с цветочными обоями. Сверху стоит лампа, подставка для чемодана, и еще несколько коробок нагромождены в глубине у стен. У меня возникает искушение заглянуть внутрь и посмотреть, что она здесь хранит, но они заклеены малярным скотчем, и я не верю, что смогу склеить их заново так, чтобы она не заметила, что я в них рылась. Здесь нет этикеток. Только чистый картон и слой пыли на подоконнике. Я довольствуюсь тем, что тихонько открываю дверцу шкафа и заглядываю внутрь. Он полон свернутой одежды, набитой плотно, как матрас. Она наваливается на меня, угрожая заполнить собой комнату, и я поспешно захлопываю дверь, пока одежда не сбежала из своего заточения.
Я чищу зубы в ванной и быстро умываюсь, не снимая ночной рубашки, потому что здесь чертовски холодно. Не могу себе представить, что здесь когда-нибудь кто-то долго намывался, прямо в этой ванне с душевым шлангом, перекинутым через кран. По крайней мере, зимой.
Как это произошло? Отец за прошедшие годы несколько раз упомянул что-то о том, как она обобрала его до нитки, почему же теперь они живут так бедно? Впрочем, помню, как он говорил то же самое о моей собственной матери, когда она хотела получить долю состояния, заработанного на основе ее собственного наследства. Думаю, Шон всегда жил по принципу «что мое, то мое». И то, что твое, тоже должно быть моим. Именно так богатые становятся богатыми, и поэтому они так подозрительно относятся к претендентам на их прибыль.
Радиаторы отопления есть в каждой комнате, но на всех включен режим защиты от замерзания, и все. На кухне, где правит бал огромная плита, было тепло, а душистый жар дровяного камина в гостиной, по крайней мере, сдерживал холод в нижних комнатах, но здесь, наверху, я вполне могу представить, что завтра проснусь и обнаружу иней на внутренней стороне своих окон. Сама кровать кажется слегка сыроватой, но это может быть просто длительный холод, просачивающийся из матраса в мое тело. Я надеваю джемпер поверх ночной рубашки и забираюсь под одеяло в носках, гадая, сколько еще людей спали в этой комнате за время проживания здесь Клэр, если вообще спали. Я даже не знаю, есть ли у нее семья, кроме Руби. Определенно, в эпоху исчезновения Коко о них ничего не было слышно. Это невеселая комната, не предназначенная для того, чтобы гости задерживались. В верхнем углу начинают отслаиваться обои, а ковер протерся.
Понимаю, что этот дом нельзя упрекнуть в пустоте, но что случилось со всеми ее
Вероятно, это была некая форма одержимости. Только вот… социально одобряемой обществом, где такое же коллекционирование ржавых автомобильных запчастей или одичавших кошек не приветствуется. В той гардеробной было гораздо больше вещей, чем она могла надеть за год, но Клэр постоянно пополняла ее с почти религиозным рвением и каждый сезон заставляла персонал менять все местами в кладовках в Баттерси. Здесь все так же упорядочено, скрыто от посторонних глаз благодаря маниакальному использованию контейнеров, но один взгляд в этот шкаф подсказывает мне, что внутри этих картонных коробок находится кротовая нора, ведущая в мир хаоса.
Думаю, она всегда была такой. Жесткий контроль снаружи и зияющий хаос внутри. Вот почему так много людей яростно цепляются за свои ритуалы: привычки, расписания, распорядок дня, диеты, личных тренеров, косметические процедуры, моральные теории. Все дело в страхе перед своим внутренним хаосом.
Это, безусловно, относится к Индии. Ничто в ее жизни не является реальным, если оно не помечено галочкой в списке. Для нас осознание пустоты пришло так рано, что выбор был невелик: всю жизнь доблестно плыть против течения, как это делает она, или, как я, принять правду и позволить воцариться хаосу.
– Почему этим не могут заняться девочки?
Клэр Джексон закатывает глаза.
– Какие? Если ты имеешь в виду дочерей моего мужа – удачи в поисках.
– О, – говорит Чарли с упавшим сердцем. – Они сошли с дистанции?
– Можно и так сказать. Линда видела, как полчаса назад они направлялись к парому. В мини-юбках.
Она режет овощи. Помидоры черри разрезает пополам, морковь и сельдерей рубит соломкой, цветную капусту готовит на пару. На столешнице рядом с разделочной доской лежат упаковки из супермаркета с бледной вареной органической курицей, ветчиной цвета платья подружки невесты и цельнозерновыми лепешками.
Имоджен раскладывает на столе миниатюрные приборы и пластиковые тарелки, наполняет стаканчики-непроливайки соком, разбавленным водой, и собирает, кажется, бесконечное количество малышей, чтобы пристегнуть их к стульям. Неужели
– Они же не могли уехать далеко, да? – с надеждой спрашивает он.
– Не обольщайся, – говорит Клэр. – Если я хоть что-то понимаю в той одежде, которую они нацепили, они явно без проблем поймали попутку и сейчас могут быть где угодно на полуострове.
– Разве ты не волнуешься? – спрашивает Имоджен.
Клэр пожимает плечами. Она никогда не скрывала своего отвращения к первой семье Шона.
– Это Пурбек, а не Пекхэм. И это дети Шона, а не мои, – прямо говорит она. – Кроме того, у них есть мобильные.
«Ого, – думает Чарли. – Ты действительно та еще штучка, не так ли? Неудивительно, что ты ему надоела».
– Ну, что мы будем делать?
Клэр скорчила гримасу.
– Смею предположить, что
Он набирает в грудь воздух, чтобы ответить, но ловит взгляд Имоджен: «Не надо. Даже не думай об этом». Чарли прожил с Имоджен достаточно лет и множество раз сверялся с ее выражением лица на парламентских коктейльных вечеринках. Он не настолько глуп, чтобы игнорировать ее мнение по вопросам социальной этики. Он смотрит на детей. В целом его немного пугают дети – вытаращенные глаза, открытые рты, сопли под носом, – они похожи на стадо крошечных зомби. Втайне он рад, что у них самих никогда не было детей, хотя то, что Имоджен нравится возиться с ними, наводит на мысль, что она может думать иначе. Чарли принимает предложение уйти.
В беседке у бассейна Шон собрал компанию на скамейках из индонезийского тика. Этот странный доктор, Джимми, уже затягивается косяком; Роберт и Мария Гавила держатся за руки; Линда, дизайнер интерьеров, свернулась калачиком, как сиамская кошка, как-то одновременно скромно и непристойно в своем облегающем маленьком платье, демонстрирующем, как много часов она провела в спортзале. Странная малышка Симона, переодевшись из откровенно ужасающих шортов, в которых она была, когда он приехал, в бирюзовое макси-платье, смотрит на Шона так, как кролик смотрит на змею. Или как змея на кролика? В любом случае Шон, по крайней мере, делает вид, что ничего не замечает. Она смотрит на него так с десяти лет, думает Чарли. Ее огромная влюбленность была бы проблемой, если бы Шон дал ей хоть малейший повод.
Шон зажег сигару. Он откинулся на подушки, как паша в гареме.
– О, Клаттербак! – восклицает он. – Как раз вовремя! Стаканчик шипучки, старина?
– Еще бы! – отвечает Чарли и плюхается на сиденье. Эти выходные начинаются куда медленнее, чем ему хотелось бы. Это последние выходные перед парламентскими каникулами, и он вернется за свой стол в среду. А учитывая выборы в следующем году, его ждет аврал. Он чувствует себя как в конце школьных каникул и хочет максимально использовать оставшееся время.
Мария наливает ему бокал «Вдовы Клико», он выпивает половину в один присест и испускает вздох удовлетворения. Шон и Роберт – его самые старые друзья. Ему очень редко выпадает возможность побыть в такой расслабленной обстановке.
– Так-то лучше, – говорит он. Он бы не отказался от полоски кое-чего для поднятия настроения, но, учитывая присутствие Симоны, придется подождать.
– В доме все в порядке? – спрашивает Роберт.
– Время обеда, – говорит он и качает головой.
– Ох, все нормально? Хоакин там? – произносит Мария.
– Да, он там. Нашел в углу гостиной африканские барабаны.
Линда переступает с одного локтя на другой.
– Они из настоящей шкуры зебры, – говорит она с гордостью. – Прекрасно объединяют белую плитку на полу и черный мрамор камина.
Пять пар глаз мельком смотрят на нее, затем снова на Чарли.
– Может быть, мне стоит пойти и помочь, – неохотно говорит Мария. Ей явно комфортно там, где она сейчас, – на покрытой килимом скамье.
– Я схожу, – вызывается Симона своим детским голоском.
– Вот умница! – говорит Шон, и она сияет, будто на нее направили прожектор.
«Боже, это почти достойно жалости, – думает Чарли. – Она как щенок спаниеля, выпрашивающий внимания».
Симона медленно поднимается на ноги, сильно втягивает живот, когда встает. Растягивается и выпячивает свою маленькую грудь. Все взрослые смотрят на нее и ничего не говорят, пока она идет по лужайке.
– Она растет, – говорит Чарли, как только она входит в дом.
– Не смей, – отрезает Мария. – Иначе мне придется запереть ее в темной комнате или что-то в этом роде.
– Хе-хе, я бы не волновался так сильно. Для нее существует только один мужчина.
– Следи за словами, – говорит Шон. – Она это перерастет.
– Я уж надеюсь. Если ты думаешь, что я собираюсь выдать ее за тебя замуж, подумай еще раз, дружище, – говорит Роберт.
Мария мелодраматично вздрагивает. Линда снова меняет позу, втягивает живот и выпячивает грудь вперед. Никаких признаков того, что она намерена присоединиться к кормлению детей; похвальная вера в то, что другие люди займутся твоими делами, если ты просто не будешь обращать внимания. Ее грудь выглядит непропорционально большой для стройной фигуры. «Пластика, – думает Чарли. – Скоро придется менять стандартные размеры, чтобы все эти амбициозные девушки, идущие под нож для четвертого размера груди на теле сорок второго размера, как-то вписались». Он сам не очень-то любит искусственные сиськи. Он любит, чтобы его женщины были незаметными. Вы не хотите, чтобы ваша жена выглядела как проститутка, если ваша цель – кабинет министров.
– Что за история с няней? – спрашивает он.
Шон глубоко затягивается сигарой и выдыхает длинную струю дыма в вечерний воздух. По другую сторону кофейного столика Джимми прикуривает свой косяк и задерживает дыхание, как глубоководный ныряльщик.
– Да, извини, – говорит Шон. – Мадам Паранойя вбила себе в голову уволить ее именно в эти самые выходные.
– Почему?
Шон тянется к шампанскому. На столике уже стоят три пустые бутылки. Совершенно очевидно, что тусоваться они будут на полную.
– Честно говоря, если бы я трахал столько женщин, сколько она думает, у меня бы уже случился инфаркт.
– Боже, эти женщины, – говорит Чарли, как будто подозрительность всех женщин – следствие психического расстройства. Имоджен ни разу не пожаловалась на высокую текучесть личных помощниц в его офисе.
– Полагаю, это в какой-то степени неизбежно, учитывая то, как начались ваши с ней отношения, – произносит Роберт.
Чарли разражается раскатами смеха.
– В точку, Робби, в точку!
– Ах ты, придурок, – говорит Шон, но не похоже, чтобы он обиделся.
Джимми протягивает косяк Линде, та делает короткую затяжку и передает его Шону. Их пальцы соприкасаются, слишком медленно, чтобы это могло быть случайностью. «Ой-ой-ой, – думает Чарли. – Непохоже, что угрозу представляла няня».
– И что, никого, чтобы присматривать за детьми все выходные? Ты не мог найти кого-то на время или типа того?
Шон качает головой.
– Боже, сразу понятно, что у тебя нет детей.
– Я решил отписать свою квоту тебе, старина, – говорит Чарли. – Похоже, тебе нужнее.
Шон втягивает в себя дым, и на мгновение кажется, будто он собирается выкашлять его весь обратно. Для Чарли это отвратительный запах. Не так пахла дурь, когда они учились в университете. Он помнит, что тогда она издавала благоухание, не как эта едкая химически пахнущая дрянь, чья вонь надолго повисает на остановках Лондона расплавленным гудроном даже после того, как курильщик отчалил.
– Ты когда-нибудь пробовал одним днем нанять персонал в августовские выходные? Не выйдет, брат. Мы теперь сами по себе.
– Ну, по крайней мере, у нас есть девочки, – говорит Мария. – Они могут помочь.
– Я бы не рассчитывал на моих. Они и так в ярости, потому что я забыл, что они приедут. Очевидно, они уже где-то в злачных местах Пербека.
– Ты забыл, что они должны приехать?
– Ну, или Хэзер хотела испортить мне день рождения. Что мне кажется более вероятным, а тебе?
– Миленько ты отзываешься о своем потомстве, – говорит Роберт.
– В самом аду нет фурии страшней, чем женщина, которую отвергли, – произносит Джимми, и Чарли обращает внимание на его надтреснутый и слегка невнятный говор, как у кокни. Голос наркомана.
«Мне нужно сделать так, чтобы нас никогда не фотографировали вместе, – думает он. – Держу пари, еще до конца десятилетия с
Он нащупывает в нагрудном кармане рубашки-поло сверток. Линда предусмотрительно выбрала для центра беседки журнальный столик со стеклянной столешницей.
– Что ж, не вижу смысла позволить всему этому испортить выходные, да? – Чарли наклоняется и начинает делать дорожки.
– Я не могу заснуть.
Хоакин стоит на вершине лестницы, потирая глаза.
Клэр смотрит на часы. Уже десять. Мужчины на мгновение поднимают глаза и снова начинают кричать друг на друга. Линда не двигается с места – она сидит, будто маленькая статуэтка, на кухонном столе, курит Vogue и стряхивает пепел в раковину.
Мария цокает к Хоакину по мраморному полу.
– Привет, милый, – говорит она. – Почему ты не в постели?
– Вы так шумите, что я не могу заснуть, – отвечает Хоакин.
Мария поднимается по лестнице, подхватывает ребенка и уносит с глаз долой. Третий визит сверху за сегодня. Хоакин уже спускался один раз, и близняшки, держась за руки, стояли на вершине лестницы, пока мать не подскочила и не унесла их. Клэр ни на секунду не сомневается, что в скором времени они вернутся.
– Может, нам стоит куда-то переместиться? – говорит она неопределенно. – Мы
– Куда? – высокомерно спрашивает Чарли.
Он всегда был с ней высокомерен, этот Чарли Клаттербак. Ни один мужчина такого маленького роста не должен смотреть на женщин настолько сверху вниз. Она не знает, связана ли его неприязнь с какой-то остаточной лояльностью к Хэзер, презирает ли он ее на личном уровне, или это просто из-за того, что она женщина, но у нее нет никакого желания выяснять. Его зрачки сузились, а улыбка застыла на губах, в ней нет юмора, хотя он наверняка думает, что выглядит так, будто ему очень весело.
«Может, мне тоже стоит принять, – думает она. – В этом и есть проблема с кокаином. Невыносимо находиться рядом с людьми, которые употребляют, а ты – нет. Это как быть собакой в окружении волков».
Чарли жестом показывает на комнату открытой планировки. Дверей, чтобы изолировать шум, нет, как нет и ничего мягкого, чтобы поглощать его. Комната похожа на ад. Повсюду разбросаны стаканы и пепельницы, обувь, пустые бутылки под мебелью. На кухонном столе, огромной плите из полированного вишневого дерева, хаос из полупустых тарелок и наполовину опустошенных винных бокалов. «Завтра я все это уберу, – думает она. – Что за выходные… Он жалуется на отсутствие няни, но я знала, чем все закончится, когда он заявил, что домработница нам помешает».
– Когда мы были маленькими, мы бы не посмели покинуть кровать после отбоя, – говорит Имоджен. Для человека, который никогда не занимался воспитанием детей, она слишком уверенно вещает на этот счет.
– Это многое объясняет, – язвительно произносит Клэр. Сдержаться она не может. Серьезно, либо Имоджен забыла, что такое быть ребенком, либо ей в голову вбили такой жесткий набор правил, что она именно поэтому сегодня днем угрожала отобрать у трехлетки наггетсы, если он не будет есть горошек.
Имоджен не отвечает. Возможно, она не расслышала. Тем более что ее муж орет не хуже пожарной сирены.
– По крайней мере, дети Джимми и Линды понимают правила, – продолжает она.
– О, у нас есть метод, – говорит Джимми и размахивает своим косяком в воздухе, словно дирижерской палочкой.
– А как насчет сада? – предлагает Клэр. Все раздвижные двери открыты в попытке проветрить помещение, впустить в душную комнату немного морского бриза. Ей бы хотелось оказаться там, снаружи. В прохладе, на одном из диванов в беседке. «Может быть, просто выйти? – думает она. – Никто ведь не замечает, что я здесь уже целый час. Даже Мария больше не утруждает себя разговорами со мной. Я вчерашняя женщина. Теперь я больше никому не интересна, ведь я больше не главное сокровище Шона».
– В саду можно подключить радионяню? – спрашивает Имоджен, на мгновение оторвавшись от столешницы, разлинованной кокаином. Какие же подробности иногда всплывают. Она выглядит как порядочная дама, строго следующая за своим чванливым мужем, но наркотики пылесосит, будто прожженная шлюха.
Клэр вздыхает. Радионяни выстроились в ряд около плиты: одна для семьи Гавила, другая для семьи Джексонов. Для Оризио гаджета нет. «Нам она не нужна, – самодовольно сказала Линда, когда их подключали к сети. – Дети не проснутся. Они у нас вышколенные». Клэр прикладывает ухо к своему устройству, слышит, как ее дети сопят в темноте комнаты. Они встанут с первыми лучами солнца, во сколько бы взрослые ни легли спать. При одной мысли об этом Клэр чувствует усталость.
– Нет, – отвечает она, смиряясь с перспективой долгой ночи под слепящим светом галогенных ламп. Линда из тех дизайнеров, которые считают, что смысл освещения в том, чтобы показать каждую пылинку и каждый изъян лакокрасочного покрытия. Такая комната не располагает к отдыху.
Рыбный пирог, так тщательно выбранный и доставленный из Лондона в термосумке, остался практически несъеденным, потому что Чарли Клаттербак привез столько кокаина, что дилеры из Северного Кеннингтона наверняка смогли устроить себе выходной за счет прибыли.
Клэр ненавидит Чарли Клаттербака. Если бы она познакомилась с ним до того, как основательно вляпалась с Шоном, то дважды бы подумала о том, стоит ли ей вообще встречаться с Джексоном, учитывая его окружение. У него много друзей, которые ей не нравятся, но Чарли – худший из всех. Это ходячий стереотип тори: красное лицо, зубы отбелены до того, что похожи на протезы, прядь жирных волос отделена от зализанной назад копны и мотается по лбу, рокочущий голос заглушает все вокруг, остроносая жена смеется противным снисходительным смехом, пока он обобщает и поливает грязью. «Мы уже слышали про Коммуняк, Провинциалов, Гомосеков и Быдло – слова, которые он никогда бы не использовал в своих многочисленных телевизионных опросах, но которыми с удовольствием разбрасывается при закрытых дверях. Это только вопрос времени, когда мы перейдем к Ниггерам и Моджахедам, – думает она. – Только вопрос времени».
Парни обсуждают бизнес. Точнее, закон о планировании и то, как он мешает Шону на пути к мировому господству.
– Ну, могу по-дружески тебе сообщить, – говорит Чарли, – что фонду «Английское наследие» быстро подрежут крылья, когда закончатся выборы. Чертовы левацкие проныры.
– И еще кое-кому, – говорит Шон. – Эта хрень про охрану природы. Кучу моих предприятий отбросило буквально на годы назад. Чертовы места размножения летучих мышей и сраные песчаные ящерицы!
Роберт Гавила, партнер в юридической фирме, член школьного совета, оплот консерваторов Уондсворта, склонился над кухонным столом и закидывается кокаином. Тут же вскакивает, облизывает палец и втирает остаток в десны.
– Ах-х-х-х! – восклицает он.
– Мне кажется возмутительным, – говорит Шон, – что супермаркеты Tesco размножаются, как грибы, а я не могу пристроить гараж к дому только потому, что дом относится к елизаветинской эпохе!
– Эй, – восклицает Джимми. – Кто-нибудь из вас когда-нибудь пробовал занюхивать водку?
Клэр перестала пить в восемь вечера, когда поняла, что она с Симоной – единственные трезвые люди в доме. «Надо же кому-то отвечать за происходящее, – думает она. – Симона удалилась с ноутбуком и DVD „Реальная любовь“, так что ответственной буду я. И никому из этих людей я не доверила бы своих детей».
Одного за другим она изучает гостей. Четверо мужчин, трое из них отекшие от любви к шатобриану, доктор худой – похоже, он часто забывает поесть. Кожа Джимми серо-розового цвета, и у него копна черных кудрей, в которых пробиваются белые прядки, показывающие его возраст. Он смеется над всем, но смех этот невеселый. «Как будто он не воспринимает ничего из разговоров вокруг», – думает Клэр. Просто смеется, потому что ему нужно показать всему миру, что он хорошо проводит время. Линда в какой-то момент уйдет от него, – думает Клэр. – Она амбициозна, как и я, когда еще была дурочкой. Сохраняет фигуру, несмотря на детей, потому что хочет не упустить свой шанс, и прокачивает флирт на чужих мужьях.
И каких мужьях! На королях мира, по уши полных самодовольства. Некогда белокурые волосы теперь в основном исчезли с их голов, зато в ушах их полно. В силу своего происхождения они оскорбились бы от малейшего намека на то, что своим успехом они могут быть обязаны простой удаче. «Я
Чарли внезапно заинтересовался рыбным пирогом и ест его из общей тарелки, не задумываясь о гигиене. «Если бы не ложка, он, наверное, ел бы его руками, – думает она. – Мне придется дважды подумать, прежде чем давать завтра остатки детям. Наверняка он и молоко пьет прямо из пакета и ставит его обратно в холодильник».
Клэр привыкла быть трезвой среди пьяных людей. В прежние времена это было из-за того, что она считала калории. Кроме того, мужчины никогда не замечают, пьяна ты или трезва, как только напиваются сами; они просто думают, что ты в таком же состоянии, как и они. Шон был изрядно пьян, когда она встретила его на рождественской вечеринке у семьи Гавила пять лет назад. Она даже какое-то время жалела, что не оставила его там.
Она идет в беседку с бокалом монтраше. Снимает туфли, сворачивается калачиком на тахте и пытается отгородиться от звуков пения, доносящихся из дома. Мужчины перешли на виски, а дальше последовали футбольные песни. «Не об этом я мечтала, – думает она. – Когда мы познакомились, он из кожи вон лез, чтобы поразить меня своей изысканностью. Мы ходили в „Ритц“ и заказывали частные кабинеты в ресторанах, хотя это, полагаю, было в основном для того, чтобы друзья Хэзер нас не застукали. А теперь я замужем за пятидесятилетним мужланом, который ест с открытым ртом. Будьте осторожны в своих желаниях, они могут сбыться. Мне нужны были деньги и положение, и когда я увидела, что у Шона есть и то и другое, то захотела его. Поделом мне, потому что он не был моим. И вдруг я стала очередной женщиной, которая увела чьего-то мужа, а этого никто никогда не прощает, что бы там ни говорили».
Она потягивает вино. У него изысканный вкус. «Есть и свои плюсы, – думает она. – Надо не забывать про плюсы. Машины, и дома, и бриллианты, и то, что мне больше никогда не придется травить свою печень дешевым вином. И мои девочки никогда ни в чем не будут нуждаться. Один бог знает, сколько денег он вливает в Милли и Индию: бесконечные алименты, плата за школу, поездки в горы, чертовы уроки верховой езды… Мои собственные дети никогда не будут обделены, даже если он променяет меня на кого-то другого. Может, было бы лучше, если бы он ушел к другой. Тогда я смогу сидеть в тишине, пить вино и никогда больше не слушать его жалобы на геморрой».
Она слышит, как ее имя выкрикивают через открытую дверь.
– Что?! – откликается она.
Окно на верхнем этаже в Сивингсе, слегка обветшалом каменном доме по другую сторону забора, многозначительно захлопывается. «Они нас, должно быть, просто обожают. Шесть месяцев стройки, а теперь вот это».
– Близнецы проснулись! – орет Шон.
Секунду она думает о том, чтобы сказать ему, чтобы шел и разбирался сам, но потом вздыхает. В том состоянии, в котором он сейчас, он наверняка уронит Руби головой на кафельный пол. Она с сожалением опускает бокал на стол и выбирается из своего уютного гнездышка.
– Иду! – откликается она.
– Господь всемогущий, – говорит Чарли. – Они что, никогда не спят, мать их?
– Ты говоришь о наших крестниках, Чарли, – заплетающимся языком отзывается Имоджен.
– Да, но они должны спать! Сейчас время взрослых!
– Время взрослых? – уточняет Клэр.
Чарли распростерся на обеденном стуле, как пугало, ноги прямые, будто швабра, рубашка испачкана вином, виски, рыбным пирогом и сигарным пеплом, седые волосы пробиваются меж расстегнутых пуговиц. Роберт и Мария обжимаются на диване, как подростки. Джимми лежит лицом вверх на ковре из овчины, горелые хлопья с очередного косяка падают на опаленные волокна под ним. Линда танцует – нечто среднее между Болливудом и стриптизом, – а ее муж смотрит на ее узкую талию и выпуклые ягодицы, обтянутые платьем, как бедуин смотрит на источник с водой. Имоджен покачивает Коко на груди. Та снова заснула, измученная постоянными подъемами и спусками, и ее голова безвольно склонилась на плечо. Имоджен бросает на Клэр такой взгляд, от которого Клэр хочется палить в нее из огнемета. Видишь? У
– Полагаю, уже два часа ночи, – говорит Мария. – Нам все равно пора сворачиваться.
– Я просто… – бормочет Чарли. – Ого!
Он поднимает глаза на Линду и чуть не падает со своего стула, когда видит ее груди, покачивающиеся в ночном ветерке.
– Что? – Она кружится, поднимает руки над головой, как балерина, и выгибает бедро.
– Как ваши дети еще ни разу не просыпались?
– «Зопиклон»[482], – говорит она.
– «Зопиклон»?
– «Зопиклон».
– Чудесная штука, – хрипло кричит Джимми с ковра. – Как же круто быть врачом!
Я просыпаюсь в темноте. Кто-то крадется по коридору мимо моей комнаты. Я слышу, как открывается дверь, раздается шепот, ответный шепот, и загорается тусклый свет. «Грабители, – думаю я. – Это грабители». И тут я вспоминаю, где нахожусь, и понимаю, что это Клэр и Руби, вставшие перед рассветом, как какие-то сумасшедшие сектанты. Я нащупываю свой телефон на сундуке и вижу, что уже семь тридцать. Живя светской жизнью в большом городе, забываешь, что зимой день начинается поздно, а заканчивается рано.
Я лежу в темноте и слушаю, как они двигаются по дому, слышу, как течет вода в ванной, как они идут к лестнице. Через пару минут я слышу, как закрывается входная дверь. Наверное, они ушли по каким-то фермерским делам. Я надеюсь на это. Не могли же они уйти и бросить меня? Я выползаю из кровати, прихватив с собой одеяло, и выглядываю сквозь занавески. Окно покрыто конденсатом, но, вытерев на стекле небольшое чистое пятно, я вижу их, бредущих в колючем воздухе при свете фонаря через двор к кормовому сараю – в резиновых сапогах, с поднятыми капюшонами. Я этого не понимаю. Почему животных нужно кормить в темноте? Разве они будут медленнее расти, если немного подождут? Разве еда теряет свою полезность? Я тащусь обратно в кровать. Она уже холодная на ощупь там, где было одеяло, которое я забирала с собой. Я снова засыпаю.
Когда я снова просыпаюсь, на улице уже светло, и телефон сообщает мне, что время – девять утра. Я вскакиваю с кровати, поспешно одеваюсь, снимаю постельное белье и, немного подумав, оставляю его сложенным на кровати. Никогда не понимала, в каком виде лучше оставить хозяевам грязное постельное белье, когда ты в гостях. Тащить его вниз было бы слишком демонстративно, как будто ожидаешь похвалы за элементарное воспитание. Я не утруждаю себя чисткой зубов. Вчера вечером потребовалась вечность, чтобы вода нагрелась, и я подозреваю, что уже опаздываю.
Они на своих местах за кухонным столом, едят тосты с медом. Клэр вскакивает, когда я вхожу, ставит чайник на плиту.
– Я не знала, стоит ли тебя будить, – говорит она, – но решила, что лучше не надо. Я знаю, что вы, городские, любите спать допоздна.
Допоздна? Господи. В моем мире в это время обычно только ложатся спать.
– Извини, – говорю я. Совы всегда должны извиняться перед жаворонками: таковы правила.
– Мятного чаю?
Я подумываю спросить, есть ли у нее кофе, но заранее знаю ответ.
– Нет, спасибо. Мне бы стакан воды.
Она пожимает плечами, снова снимает чайник и наливает мне стакан. Я сажусь. На столе – прозрачный контейнер с хлопьями, наполненный чем-то состоящим в основном из овса, и кувшин молока. Я туплю от недостатка сна и голодна, как всегда после бессонницы. Я тянусь к коробке.
– Домашние мюсли, – одобрительно говорит Клэр, – и козье молоко, утреннее. В холодильнике есть яблочный сок, если хочешь чего-то послаще.
Слишком поздно. Я не могу положить их обратно, чтобы не показаться невежливой. Насыпаю одну ложку в миску и вливаю туда крепко пахнущую белую жидкость. Она все еще теплая. И явно не потому, что остывает после пастеризации.
– Этого мало! – восклицает Клэр. – У вас впереди долгая дорога!
Забавно, что люди, питающиеся опилками, всегда хотят тебя накормить. Мой желудок ворчит, требуя сэндвич с беконом. Из Розочки вряд ли сделали бекон. Ведь в беконе есть соль.
– Оставлю место для этого прекрасного тоста, – отвечаю я. – Это твой собственный мед?
– Не совсем, но вроде того. Есть один пчеловод, который весной на месяц ставит ульи на нашем лугу с дикими цветами. Он платит нам медом. И, конечно, пчелы прекрасно опыляют овощи.
– Конечно, – говорю я. – Очень толково.
Я перемешиваю хлопья и набираю немного на кончик ложки. Кажется, молоко совсем не впиталось. Кладу мюсли в рот и смыкаю губы. Черт возьми, мне нужно сходить к стоматологу. Когда изобрели белый хлеб, продолжительность жизни во всем мире резко возросла; люди стали сохранять свои зубы. У молока немного странный вкус, но оно не такое уж мерзкое, как говорят. Но зато вот хлопья. Они липнут к нёбу, скребутся между языком и деснами и, кажется, совсем не поддаются пережевыванию. Я замечаю, что Руби смотрит на меня. В ее глазах – отблеск веселья. Я глотаю.
– Прекрасно, – говорю я, встречая ее взгляд и не отводя глаз. – Уверена, это очень полезно.
– Особенно для сердца. В покупных хлопьях слишком много сахара, – отзывается Клэр.
– Совершенно верно, – отвечаю я. Зачерпываю еще одну чайную ложку и грызу. В современном мире «домашний» означает «во второй раз никто это не купит».
Тосты намного вкуснее. Хлеб плотный, с ореховым привкусом и полон семян, а мед… ну, мед. Но все равно как-то странно завтракать без кофеина. Это дает представление о том, каким, вероятно, был рассвет в Средние века, и не в хорошем смысле.
– Во сколько, по-твоему, вам нужно отправляться? – спрашивает Клэр.
– Около десяти? Путь неблизкий.
– Конечно. – Она поворачивается к Руби. – Ты собрала вещи?
– Почти.
– И что это значит?
– В основном, – говорит Руби. – Это значит – практически собрала.
Клэр вздыхает так, как вздыхают родители подростков во всем мире.
– Ну, тогда тебе лучше пойти и закончить. И вылези из этих старых джинсов. Я не хочу, чтобы люди думали, что я не забочусь о тебе.
Руби кивает и слизывает мед со своих пальцев, одного за другим.
– Что мне нужно взять для похорон?
– Что-нибудь черное, – говорю я. – Шон одобрил бы все эти традиционные причиндалы.
– И колготки без дырок, – добавляет Клэр, – и туфли, в которых ты не будешь похожа на Белу Лугоши.
Она поворачивается ко мне, когда Руби уходит.
– Ты ведь присмотришь за ней, правда?
– Сделаю все, что в моих силах, Клэр.
Как я могу обещать? Люди так легкомысленно дают обещания. Я не хочу быть одной из тех, кто дает обещания и нарушает их.
– Она выглядит так, будто с ней все хорошо, я знаю, но на самом деле это не так. Она взяла себя в руки, потому что ты здесь, но я сомневаюсь, что она сможет продолжать в том же духе. Ей всего пятнадцать. И эти люди…
Предложение уходит в пустоту. Я вспоминаю отцовских друзей: чванливого сноба Чарли Клаттербака; остролицую Имоджен, которая игнорировала всех, кого не считала полезными и кого игнорировал ее муж. Все эти лицемеры и дармоеды, мужчины, которые слишком громко хохочут в ресторанах, женщины с застывшими от ботокса лицами, отморозки вроде Джимми Оризио, которые пялятся тебе в декольте, Симона…
– Там будут Роберт и Мария, – напоминаю я Клэр.
Клэр сморщила нос, как будто почувствовала запах мочи.
– Боже, эти двое.
– Я думала, вы поддерживали связь.
– Ну а что мне оставалось делать? Они были единственными крестными, которые проявили хоть малейший интерес. Все остальные, все эти
– Они всегда казались мне нормальными.
– Относительно, – произносит она. – Относительно.
– Да, возможно, – соглашаюсь я. – По крайней мере, они не психопаты.
– Наверное. И на том спасибо.
Я думаю об этом.
– Клэр, – спрашиваю я, – а что случилось с
Знаете, это только сейчас пришло мне в голову. Я ничего не знаю о жизни Клэр до того, как она встретила моего отца. Их дом всегда был полон народу, люди всегда собирались на ужин, или пропустить по стаканчику, или на какой-нибудь прием, но это всегда были
Клэр снова вздыхает.
– Ты знаешь, я не раз задавала себе этот вопрос. Серьезно, не то чтобы у меня
Я киваю. Ничто и никогда не могло встать на пути у прихотей Шона Джексона. Выходные, когда исчезла Коко, были лишь одним из десятков случаев, когда он «забыл» о нашем приезде. Мы всегда винили Клэр, конечно. А кто бы не стал?
– Я была слепа и глупа, – продолжает она. – Он сказал, что его жизнь началась с нашей встречи, и я поверила ему. Сказал, что мы оба должны жить так, будто до нашего знакомства ничего не существовало, и я подумала, что это звучит романтично, хотя на самом деле его поступки не соответствовали его словам. И знаешь… мало кому нравится, когда ты много лет подряд не находишь на них времени, а потом возникаешь с просьбой о помощи. Люди склонны воспринимать подобное в штыки, особенно после того, как… сама понимаешь… Обо мне много писали в газетах. Но некоторые вели себя иначе. Просто вернулись, безо всяких уговоров с моей стороны. Например, Тиберий. Я не видела его с двадцати трех лет, а ему, похоже, все равно. Но их не так много, нет.
«И ты была слишком напугана, чтобы заводить новых друзей», – думаю я. Я понимаю. Как только ты становишься публичной персоной – теряешь уверенность в других людях. В моем классе пара девчонок внезапно начали буквально виться вокруг меня после тех летних каникул, а все остальные относились ко мне свысока. Их насмешливое любопытство и приторное сочувствие были хуже, чем все неловкие молчания вместе взятые. В тот год мы с Индией обе провалили экзамены. Инди поступила в университет только в двадцать лет.
– Я… – говорит Клэр. – Пожалуйста, присмотри за ней, вот и все. Все думают, что она крепкая, потому что она так выглядит, но она уязвима. Очень уязвима.
– Я понимаю.
– Можно отдать тебе ее лекарства? Я просто… Ну, понимаешь, ответственный взрослый и все такое?
– Лекарства?
– Ничего такого, – говорит она. – Это в основном добавки. Мультивитамины, рыбий жир, женьшень и ягоды годжи.
Я чувствую, как мои брови начинают подниматься, а глаза закатываться, и поспешно подавляю этот порыв. Это ее фишка. Так она показывает свою заботу. Позволь ей. Она не тот монстр, которого ты знала раньше.
– И антидепрессант, – добавляет она и краснеет. Стыд сжигает ее, сидящую на другом конце стола. «Вся эта забота, весь этот контроль – и все равно мой ребенок испорчен. Я потерпела неудачу, и теперь мне приходится делить ее с ребенком, которого я испортила еще раньше».
Я говорю ровным голосом, стараясь скрыть свое удивление:
– Ох, бедная девочка. Что она принимает?
– Сертралин. Это регулятор серотонина. Ничего серьезного. Она не психопатка или что-то в этом роде. У нее просто химический дисбаланс.
В ее голосе начинает слышаться оправдывающаяся нотка. Я приободряю ее:
– Я принимала его какое-то время. Хорошая штука.
Клэр бросает на меня странный взгляд. Отчасти облегченный, отчасти – виноватый? Серьезно?
– Жизнь – суровая штука. – Я еще не созрела до того, чтобы похлопать ее по руке или что-то в этом роде, но немного доброты никогда не повредит. – В ход идет все, что помогает двигаться дальше.
– Мне очень жаль, – говорит она, пытаясь поймать мой взгляд. – Наверное, и я в этом виновата.
Я отмахиваюсь от этого замечания. Я не настолько просветлилась, чтобы за одну ночь перейти от многолетнего презрения к прощению.
Руби топает по лестнице с сумкой на плече. Она переоделась в колготки с изображением паутины, юбку-карандаш в огромную «гусиную лапку» и тельняшку с накинутой на плечи кофточкой. Все очень в стиле восьмидесятых. На ней пара поношенных ботинок на трехдюймовом каблуке. Наша Руби не боится быть выше мальчиков. Это меня в ней восхищает.
– Я готова, – говорит она.
– Ты взяла ингалятор? – спрашивает Клэр.
– Да.
– И голубой, и коричневый?
– Да.
– Капли Баха[483]?
– Да.
– Средство от аллергии?
– Да.
– Крем от зуда?
– Да, мама, – говорит Руби голосом, в котором слышится: «Достаточно». Она, должно быть, устала думать о своей аллергии, если судить по этому списку.
– Прости, – произносит Клэр. – Я не могу не волноваться.
– Со мной все будет хорошо, мама. Обещаю.
– Ты взяла телефон и зарядник?
Она поворачивается к ней спиной и закатывает глаза.
– Да.
– Ты же будешь звонить? Чтобы я знала, как у тебя дела? Каждый день? Я приеду и заберу тебя, если понадобится, ты же знаешь, да? – Лоб Клэр прорезает морщина беспокойства. – Мне очень жаль, что я не могу поехать. Я бы хотела. Но я просто не могу. Ты ведь понимаешь, правда, дорогая?
Руби поворачивается и обнимает мать, прижав ее маленькое тело к своей обширной груди.
– Все в порядке, мамочка, – говорит она. – Все хорошо. Со мной все будет хорошо. Правда. Пожалуйста, не волнуйся.
Через несколько секунд я понимаю, что Клэр плачет. Руби обнимает ее, гладит по волосам, успокаивает, как младенца:
– Все будет хорошо. С тобой все будет хорошо. Не бойся. Все будет хорошо. Ты будешь в порядке. Я скоро буду дома. Не бойся.
Мы загружаем машину и отправляемся в путь почти по графику. Руби опускает стекло и машет рукой, пока мы не поворачиваем за угол. Я наблюдаю за Клэр в зеркало заднего вида, она стоит во дворе, плотно закутавшись в кардиган. Неприкаянная фигура, хрупкая и одинокая. После всех этих лет ненависти теперь мне ее жаль.
Руби выходит, чтобы открыть ворота, закрывает их за собой, садится на место и пристегивает ремень безопасности.
– Скоро мне нужно будет остановиться, чтобы заправиться, – предупреждаю я ее.
– И, полагаю, выпить кофе? – отвечает она.
Я улыбаюсь.
– Как ты догадалась?
– Ну, не нужно быть Эйнштейном, – говорит Руби. – Если продержимся до Арундела, то там и «Макдоналдс» есть.
Ага.
– Хорошо, – отвечаю я. – Ну, думаю, как раз настанет время второго завтрака.
– А пока, – она поворачивается, прислоняется спиной к двери и смотрит мне в лицо, – ты можешь рассказать, что на самом деле случилось с моей сестрой.
Строители начинают работу. Шон прикрыл голову подушкой, чтобы уберечься от ужаса дневного света, но это не может помешать звуку пневматической дрели. Клэр стонет рядом с ним, свернувшись калачиком, как младенец.
– Господи боже, – бормочет она. – Сколько, черт возьми, времени?
Он переворачивается и находит свои часы.
– Исусе, шесть тридцать!
Он садится и опускает ноги через край кровати. Его мозг болтается где-то внутри черепа, несколько раз прокатывается вперед и назад, прежде чем встает на место. «Я все еще пьян, – думает он. – Сколько же я выпил прошлой ночью? Боже».
– Скажи им, чтобы шли на хрен, – говорит Клэр.
– Скажу, не волнуйся.
Он одет в трусы и рубашку, которая была на нем прошлой ночью. Он помнит, как прыгал по спальне, стягивая с себя джинсы, и смеялся, как гиена, пока она неодобрительно смотрела на него из кровати. «Это все женщины такие, – задается он вопросом, – или мне просто повезло, что каждая моя жена превращается из тусовщицы в ханжу менее чем за два года? Раньше она любила веселиться со мной. Не спала всю ночь, смеялась над всеми моими шутками и всегда была не прочь потрахаться. Если я что-то и помню о прошлой ночи, так это то, как она поджимала губы куриной гузкой каждый раз, когда я открывал очередную бутылку. Это мой день рождения, черт возьми. Разве я не заслуживаю веселья в свой день рождения?»
В углу, на своем надувном матрасе, ворочаются близняшки, а Руби начинает хныкать. «Господи, только этого мне не хватало, – думает он. – Если они обе начнут плакать, проснется Клэр и будет ныть, что я не помогаю ей накормить их завтраком. Черт, это она в первую очередь их хотела».
Он встает. Шатается. Ищет чистую рубашку.
На полу гостиной Джимми завернулся в овечью шкуру и лежит, храпя с открытым ртом, ниточка слюны соединяет его лицо с диванной подушкой, которую кто-то подсунул ему под голову. Шон делает мысленную пометку: разбудить его до появления детей. «И черт. Это была возможность улизнуть, чтобы немного побыть с Линдой, вот прямо сейчас, хотя, полагаю, со всеми этими детьми вокруг любые возможности будут недолгими. Может, я попрошу ее остаться со мной на пару ночей, чтобы проконтролировать последние штрихи, убедиться, что дом готов к продаже. Я точно знаю, что Клэр не захочет задерживаться ни на минуту дольше, чем нужно, а мужа-пьяницу мы можем посадить на поезд».
Еще одно прекрасное утро. Высокое голубое небо, золотистый солнечный свет, облака пыли и рев техники за оградой сада. «Придется снова заказывать уборку, прежде чем мы выставим дом на продажу, – думает он, надевая парусиновые туфли и выходя на террасу. – Ну что ж. Наверное, их все равно нужно было пригласить. Джимми и Чарли просто физически не способны провести где-либо более пяти минут, не оставив после себя бардак. И дети. Вдоль всей стены кухни, на высоте трех футов, остались липкие отпечатки рук. Возможно, даже придется снова позвать маляров».
Строители. Странные, шумные существа. В молодости он думал, что это британская особенность, но все стройки, с которыми он сталкивался в любой точке мира: в Дубае, Гонконге, даже с улыбчивыми тайцами, – были заполнены мужчинами, которые могут общаться только с помощью рева. Поляки, похоже, ничем не отличаются. У их ругательств больше согласных и меньше гласных, но в остальном они могли бы быть выпускниками какого-нибудь местного строительного училища.
Он пробирается мимо крана и поднимается по ступеням, ведущим вверх по склону. Экскаватор стоит на гребне, засыпая песчаный грунт (тут он больше похож на илистый песок) в кузов самосвала. Четверо мужчин в касках собрались у колес, перекрикиваясь друг с другом на фоне скрежета шестеренок. Он поражен тем, в какой хорошей физической форме все эти поляки, которые хлынули сюда с момента открытия границ. Под этими куртками со светоотражающими элементами нет толстых животов и жира над задницей. На его собственной стройке был водитель погрузчика, которому приходилось буквально втягивать живот, чтобы сесть за руль. Впрочем, это не мешало ему комментировать каждую проходящую по дороге девочку-подростка. Он был рад, что они закончили до того, как приехали его дочери. Нет гарантии, что эти добрые католические мальчики лучше, но почему-то его меньше задевает, когда разглядывающий хотя бы не культивирует в своих низко спущенных штанах грибковые инфекции.
Он подходит к ним и кричит:
– Извините!
Они не слышат его с первого раза. Он прибавляет громкость:
– Эй!!! Извините!!!
Четыре пары глаз поворачиваются к нему.
– Бригадир! – кричит Шон. – Кто из вас бригадир?
Мужчины тупо смотрят на него. Конечно. Никто из них не потрудился выучить язык, прежде чем отправиться через всю Европу, чтобы оказаться здесь первого мая, когда Польша вошла в Шенгенскую зону.
– Босс! – кричит он. – Мне нужно поговорить с боссом!
Они снова не реагируют. Но один из них стучит по двери экскаватора и кричит:
– Janusz! E dupkiem z pokoju obok jest z powrotem![484] – и двигатель останавливается.
«Не знаю, будет ли это начальник, – думает Шон, – но, по крайней мере, они приведут кого-то англоговорящего».
Дверь открывается, и появляется человек, с которым он разговаривал вчера.
– Здравствуйте, мистер.
Он спускается вниз. Кричит несколько слов одному из своей команды, тот забирается в кабину и продолжает работу.
«Рабочий широкого профиля, – думает Шон. – Надо завести себе парочку таких. Не могу смотреть, как мужики сидят и пьют чай за мои деньги, пока работает штукатур».
– Сейчас шесть тридцать утра! – тем не менее кричит он. У Шона никогда не было проблем с удержанием в голове двух идей одновременно.
Под мышками Януша большие пятна пота. Шон тоже потеет. Последний арманьяк, который он выпил, просачивается непереваренным из его пор, и он испытывает неистовую, тошнотворную жажду. «Наверняка он чувствует запах, – думает он. – Но мне все равно. Неважно, есть у меня похмелье или нет; это всё ни в какие ворота».
– Да, извините, мистер, – говорит Януш. – У нас тут срок сдачи.
Он пытается жульничать, как и все. На всей планете нет ни одного строителя, который не знал бы местных законов о шуме, и все равно их все игнорируют.
– Вы знаете и я знаю, что вам нельзя начинать работу с тяжелой техникой до восьми тридцати, – кричит Шон. – Вырубайте это!
Януш вскидывает обе руки вверх.
– Мы просто выполняем свою работу, мистер.
Шон призывает в помощь всех патрицианских богов, которые возвели его на пьедестал. Он с величественным достоинством смотрит мужчине прямо в глаза и кричит:
– Черта с два!
Януш что-то кричит человеку в кабине, и двигатель останавливается.
– Слушайте, – говорит Януш, – мы не укладываемся в срок.
– Это не моя проблема.
– Но в этом отчасти и ваша вина, мистер. Если бы ваши грузовики не блокировали наши, мы бы уже сделали этот бассейн.
– Повторяю – это не моя проблема. Вы остановитесь до того времени, когда можно начинать, или я позвоню в совет. Догадайтесь, на сколько тогда вы задержитесь?
Януш что-то говорит своим людям, и все они снимают каски. Каждый из них при этом издает некий звук нижней губой. Очевидно, это относящийся к развитию событий комментарий, но Шон невосприимчив к комментариям рабочих. Он уже более двадцати лет указывает персоналу стройки, что делать.
– Хорошо, – говорит он. Теперь он начинает ощущать слабость. Это будет долгий, долгий день.
Когда он удаляется, то слышит позади взрыв смеха. Он знает, что строители говорят о нем, но не обращает на это внимания. По крайней мере, он купил себе еще целых два часа сна. Может, если он выпьет «Алка-Зельтцер» и пару пинт воды, как только вернется в дом, то к тому времени, когда двигатели снова заработают, худшие из его страданий пройдут. Хотя он сомневается в этом. Кажется, это похмелье затянется на весь день. «Слава богу, мой день рождения только завтра, – думает он. – Может, Клэр и разозлилась от перспективы провести здесь лишнюю ночь, но первый праздничный вечер всегда проходит бурно, и на следующий день никто ни на что не годен».
Две худые фигуры с ногами, как у аистов, спешат по дороге в лучах солнца. Каждая из них несет в руках пару туфель на высоких каблуках. «У кого-то была еще более бурная ночь, чем у меня, – думает он, – если это не походка с бодуна, то я слепой». И тут он видит, что эти две фигуры – его дочери, и резко останавливается.
– Где вы были? – спрашивает он. И внезапно вспоминает, что никто ни разу за ночь не пошел проверить, вернулись ли они домой. Симона, как всегда беспроблемная, просто осталась во флигеле со своей книгой и закусками. «По крайней мере, – думает он, – я полагаю, что она так и сделала. Никто бы из нас ничего не заподозрил, если честно».
Девочки переглядываются.
– Мы встали и пошли гулять, – говорит Индия. – Сегодня такой чудесный день.
«Я мог бы обойтись без этого, – думает он, покачиваясь в лучах солнца. – Не слишком ли многого я прошу? Просто веселые выходные, и чтобы никто не совал палки в колеса».
– Ты нарядилась во вчерашнюю одежду и размазала косметику по щекам, чтобы прогуляться до парома?
– Ну, ты всегда требуешь, чтобы мы следили за собой, – отвечает Милли. Она такая чертовски дерзкая, что иногда хочется отвесить ей пощечину. – Мы думали, ты оценишь.
– Не надо тут умничать, – говорит он. – Вы гуляли всю ночь, не так ли?
– Ты так
То, что его водят за нос, злит его. Со стройки позади него доносится комментарий, похожий на похабное замечание, и за ним следует пара смешков. «О, возвращайтесь к своей краковской колбасе, – раздраженно думает он. – Это не имеет к вам никакого отношения».
– Ладно, вы обе наказаны.
Девочки поворачиваются друг к другу и хохочут.
– Очень смешно! – говорит Индия. – Это лучшая твоя шутка!
Шон ошарашен. Он чувствует, что его жизнь ускользает от него. Когда его дочери перестали уважать его? И почему он только сейчас это заметил?
– И еще, вероятно, он отнимет наши карманные деньги, – говорит Милли театральным голосом.
– О нет! – Индия взмахивает руками, имитируя ужас. Затем резко опускает их, источая презрение. – Полагаю, сначала придется нам их дать.
– О да, я и забыла.
– Вы уже достаточно взрослые, чтобы работать по выходным, – говорит он.
– О-о-о, – отзывается Индия. – Значит ли это, что у меня есть твое разрешение отказаться от назначенных судом посещений и устроиться на работу?
– Да, – вторит Милли. – Они мешают постоянной работе, не так ли?
– Тем не менее главное, чтобы ты был счастлив в своей новой семье!
– Ага. Иначе ему будет ужасно одиноко, – говорит Милли, – учитывая, что он не помнит про большую часть наших визитов.
Шон чувствует себя так, будто на него обрушился торнадо.
– Слушайте, – предпринимает он еще одну попытку, – пока вы в моем доме, вы живете по моим правилам, вам понятно?
– Отлично! – говорит Милли и направляется мимо него в сторону дома. – Тогда я открою бренди, Инди. А ты тащи кокс.
Я должна была спросить. Черт возьми, надо было спросить. Или, по крайней мере, Клэр должна была предупредить меня, что так долго скрывала правду. Сообщить мне, так сказать, линию партии. Или, может, в этом все дело. Может, она все эти годы ждала, что рассказывать придется кому-то другому.
– Что ты знаешь? – спрашиваю я осторожно.
– То, что мне сказали. И я знаю, что это чушь собачья. Если бы она погибла в результате несчастного случая в бассейне, журналисты не кишели бы повсюду, когда умер отец. И это не в первый раз. Они были здесь пару лет назад, и они были здесь, когда мне было восемь, и я давно вычислила, что это, видимо, были пятая и десятая годовщины. Так что да. То, что мне говорили, – чушь. Мы не знаменитости. Я знаю, что папа богат, но одного этого недостаточно, чтобы так заинтересовать журналистов. Дети богачей тонут в бассейнах гораздо чаще, чем дети бедняков, это факт, потому что у богатых людей больше бассейнов, в которых они могут утонуть, но люди не мусолят произошедшее годами.
Ох ты ж.
– Расскажи, что ты знаешь, – говорю я, пытаясь выиграть время. Идиоты, вот идиоты. Они же не думали, что смогут скрывать это от нее вечно, правда? И теперь я должна рассказать ей не просто правду, но и то, что ее родители по факту – лжецы. Ну, то есть. Она собиралась выяснить все во время нашей поездки. Клэр же не могла это
Руби не глупа. Она понимает, что я делаю, но подыгрывает мне.
– У меня была сестра-близнец. Ее звали Коко. Она утонула в бассейне, когда мы были маленькими, в какой-то из выходных. Это все, что я знаю. Я не помню этого. Должна бы хоть что-то помнить, да? Если мы были на каникулах, то вместе, верно? Я ее едва помню. Если бы не это… святилище, которое мама устроила в гостиной, я бы, наверное, вообще ничего не помнила.
– Ох.
– Нет, – говорит она, – у тебя больше нет времени на размышления. Просто расскажи мне.
Умно. Она готовилась поймать меня врасплох, потому что думает, что, если у меня будет время на размышления, я не скажу ей правду. Возможно, она права.
– И ты никогда не пыталась выяснить сама? Искать в интернете? Смотреть передачи по телевизору?
– Да, – говорит она, – я всегда удивлялась, почему у нас нет телевизора. То есть я знаю, что она учит меня на дому и все такое, а те, кто так делает, как известно, психи, но я просто думала, что это для того, чтобы защитить меня от всякой ерунды. И, знаешь, порно и все такое. В интернете же только порно, да?
– Там есть и другие вещи, – говорю я, а потом прикусываю губу, когда понимаю, что она надо мной издевается. – А, понятно.
– У нас всегда были смартфоны, бабуля, – отзывается она. – И она настолько не разбирается во всем этом, что никогда не замечала, какие обновления я получала через папин бизнес-аккаунт.
– О, – говорю я снова. – Так почему ты притворилась, что не знаешь?
– Я хотела посмотреть, будешь ли ты придерживаться официальной версии.
А я еще даже не пила кофе.
– Я вполне могла бы, если бы знала, о какой версии речь, – говорю я. – Мы с твоей мамой не то чтобы лучшие подружки, понимаешь? Мы с ней не ведем долгие душевные беседы по ночам.
– Так что же случилось? – снова спрашивает она. Настойчивая, как ее отец.
– Меня там не было, Руби. Я не могу рассказать тебе ничего, кроме того, что сообщили мне самой.
– И что же это?
– Если вкратце? То же, что знаешь ты. То же, что и в газетах, которые ты читала. Она исчезла.
Руби со стуком сжимает зубы. Чего бы она ни ожидала, это был не тот ответ. Я думаю, последние несколько недель она убеждала себя, что если поймает меня врасплох, то сможет выбить из меня признание, которое не смогла выбить вся мощь Флит-стрит. Я знаю. Знаю, что она чувствует. Вся эта история подозрительна до чертиков, но последние двенадцать лет они все придерживаются одной и той же версии, и, пока один из них не расколется, я буду знать не больше, чем все остальные.
Мы добираемся до деревни, проезжаем мимо магазина к главной дороге. Женщина подстригает и без того аккуратную живую изгородь большими ножницами. Она поворачивается и внимательно смотрит на нас, когда мы проезжаем мимо. Руби натягивает на лицо веселую улыбочку и машет ей рукой. Узнав ее, женщина машет в ответ и возвращается к своему занятию. В этой деревне все схвачено. Здесь безопаснее, чем в тюрьме Уандсворт.
Как только мы отъезжаем, ее улыбка исчезает, и она снова поворачивается ко мне.
– Что значит «исчезла»? Что случилось?
Если бы мы знали это, Руби, мы бы нашли ее, не так ли?
– Слушай, – говорю я ей, – я могу сказать только то, что знаю. Меня там не было. Я приезжала туда в те выходные, и я знаю, кто еще там присутствовал, но мы с Индией уехали задолго до того, как все случилось. Помнишь тот день на пляже? С медузой? Это было как раз в те выходные. Наверное, в четверг, потому что в пятницу мы уже уехали, а Коко пропала только в воскресенье вечером или в понедельник утром. Мы не ладили с папой, и он забыл, что мы вообще приедем, а всех, кто там собрался, мы терпеть не могли. Я никогда не могла. От этого чертова Чарли Клаттербака меня тошнит. Так что мы поехали домой. И не думай, что мне не приходило в голову, что мы могли бы предотвратить случившееся, если бы остались. Я думала об этом снова и снова. Вы были милыми детишками. Вы обе мне нравились, что бы я ни думала о вашей маме и моем отце и о том чертовом бардаке, который они устроили. Вы не заслуживали этого. Коко этого не заслуживала.
Руби на мгновение замолкает, переваривая мои слова, а затем снова спрашивает, очень спокойно, очень уверенно:
– Так что же произошло?
Клянусь, этот ребенок мог бы работать в Штази.
Я делаю вдох и замедляюсь. Пытаюсь успокоить свои мысли, чтобы рассказать ей все в каком-то более или менее рациональном порядке. Если она нагуглила всю эту историю, то я мало что могу добавить, разве что разобраться, какие из теорий заговора она подкрепила фактами.
– Я не то чтобы не виню их, – говорю я. – Но точно не виню твою маму. У меня есть много причин для неприязни, но не из-за этого. Она тоже уехала тогда, потому что папа вел себя безрассудно. Но я не отношусь к этому как те же
Руби просто сидит и молча смотрит.
– Я… – начинаю я и иссякаю. Мы выезжаем на главную дорогу, и я на мгновение сосредотачиваюсь на том, чтобы понять, как влиться в поток машин.
– Просто скажи мне, – говорит она, как только мы выезжаем на внешнюю полосу.
– Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать. Здесь нет какой-то скрытой правды. Она исчезла из спальни, в которой вы были вдвоем, посреди ночи. Никто не нашел ни ее, ни каких-то ее следов.
– Миленько, – говорит Руби. – Очевидно, это сильно повлияло на твою жизнь.
– Нет, я… – Конечно, она права. Нечестно оставлять все как есть. Руби, наверное, больше всех пострадала от всего этого, в конце концов, даже больше, чем ее мать, а она ничего не знает.
– Хорошо, – говорит она, – тогда расскажи мне все своими словами, и посмотрим.
«Посмотрим?» Я отрываю взгляд от дороги, чтобы взглянуть на нее. Она спокойна и абсолютно невозмутима. «Ладно, – думаю я. – Непохоже, что мне удастся сменить тему». Вздыхаю и начинаю с самого начала.
– Ну, это был пятидесятый день рождения отца. Ты слышала о местечке под названием Сэндбэнкс? Это в Пул-Харбор.
– Да, да, – говорит она. Она явно хочет, чтобы я перешла к сути, но я не собираюсь этого делать, не вот так просто. Если я собираюсь рассказать все, что знаю, ей нужно услышать то, о чем она просила: историю моими словами.
– Ладно. Это любимое место таблоидов, потому что где-то в девяностых годах Сэндбэнкс внезапно стал самым дорогим местом в стране в пересчете на квадратный метр. Без какой-то очевидной причины. Это пригородный песчаный карьер, который тянется почти через всю гавань, а в конце находится пристань парома, идущего в Пурбек. Раньше это было такое место, где отдыхали бухгалтеры на пенсии, и там стоял захудалый отель с песчаным пляжем, который рекламируют для семейного отдыха. А потом вдруг все эти миллионеры из айти-компаний начали скупать там землю, и рынок сошел с ума. Поэтому отец начал делать там быстрые ремонты. Он получал от четверти до полумиллиона прибыли с каждого. Буквально купался в легких деньгах.
Руби хмыкает. Она явно считает, что история британского рынка недвижимости не поможет ей продвинуться в расследовании.
– Я рассказываю тебе это затем, Руби, что именно поэтому мы там и собрались. Именно там, а не на юге Франции. Я не думаю, что газеты догадались; они были слишком увлечены всей этой историей с Кварталом миллионеров. Отец только что закончил ремонт, на следующей неделе дом выставлялся на продажу, и это была самая роскошная перестройка, которую он когда-либо делал, поэтому он решил, что может воспользоваться всеми удобствами, за которые заплатил, и провести там свой день рождения.
– Борнмут в Пул-Харбор? Как-то не похоже на отца.
– Нет. Именно. Хочешь начистоту? Я думаю, он хотел притвориться, что он снова подросток, а это гораздо легче сделать, если не нужно проходить таможню.
Она на мгновение задумалась.
– Ты хочешь сказать, что они принимали наркотики?
– Ты же сама хотела знать, Руби.
Она выглядит возмущенной, так, как может выглядеть только подросток при мысли о том, что кто-то в зрелом возрасте строит из себя рок-звезд. Боже. Вся эта история с Симоной для нее, должно быть, еще ужаснее, чем для меня. Детская травма – это одно, но старый козел с женщиной, которая не дотягивает каких-то пары лет до того, чтобы быть его внучкой? Особенно когда эта женщина – Симона. Когда я узнала об этом, мне было хреново несколько недель.
– Да. Что я могу сказать? Да. Вероятно, они употребляли и кокаин, но совершенно точно курили травку. Запах этой дряни невозможно не почувствовать.
– Говорят, что так и есть, – лукаво отзывается Руби. Я не обращаю на это внимания.
– И они пили, и жрали, и кричали друг на друга так, как это делают взрослые, когда напиваются. Я понятия не имею, зачем они привезли с собой детей, правда. Если сами хотели вести себя как дети, то должны были что-то придумать. Но они этого не сделали, а твоя мама поссорилась с твоей няней, так что у них не было никого, кроме нас и Симоны, чтобы выполнять этот ишачий труд. А потом осталась лишь Симона. В доме была ужасная лестница, которую установила Линда, чтобы дом понравился покупателям-яппи. Вся из закаленного стекла, с острыми краями и без перил, а вы двое тогда начали ходить во сне, поэтому после первой ночи они решили отвести вас спать в комнату для прислуги на первом этаже. Решили, что там вам будет безопаснее.
– Закон непредвиденных последствий, – говорит Руби.
– Я не думала об этом в таком ключе. Не злись на маму, Руби. Весь мир обвиняет ее, и я думаю, не было ни дня, чтобы она сама себя не винила.
Руби молчит. Она скрещивает руки на груди и смотрит на разворачивающуюся впереди дорогу. Эта поездка будет долгой.
Она слышит их с другого конца сада, со своего лежака у бассейна. Голоса девочек пронзительные, оправдывающиеся, мелодичный тенор Шона гудит в застывшем воздухе. Строительная техника, которая полчаса назад бесцеремонно разбудила ее, больше не шумит, и каждое слово их ссоры разносится по окрестностям.
– Пошел ты на хрен, папочка! – кричит Индия. – Просто – пошел ты!
– Ты не можешь так со мной разговаривать! Ты
Голос Милли:
– Ну разве это не счастье, что ты этого
– О, ради бога!
Симона медленно садится и облокачивается на край своего сиденья, чтобы посмотреть. Милли и Индия, все еще одетые во вчерашнюю одежду – что не удивляет Симону, учитывая, что всю ночь их комнаты были в ее распоряжении, – стоят к ней спиной, руки в боки, как у базарных торговок рыбой. Шон запустил ладони глубоко в свои густые волосы, чтобы показать свое раздражение.
– Вы двое вечно собираетесь обижаться? Серьезно?
– Да, – говорит Милли. – Хочешь честный ответ? Да. Почему бы нет.
– Ты сам нам всегда твердишь, что, если не хочешь иметь дело с последствиями, не стоит делать тот или иной выбор, не так ли? – заявляет Индия.
– Я старался как мог, чтобы вас это сильно не затронуло. Мне жаль, что мы с мамой не смогли поладить, но вы не можете казнить меня за это вечно.
Индия сардонически смеется ему в лицо.
– Все, что было в твоих силах? Серьезно? Боже мой, папочка, ты даже не вспомнил, что мы приедем на эти выходные!
Симона видит, как он краснеет до корней волос. На мгновение он выглядит так, будто действительно может признать свою вину, но потом берет себя в руки и говорит:
– Чушь.
«Надо запомнить это, – думает Симона. – Альфа-самцы, такие как Шон, никогда не извиняются. Они на подобное просто не способны. Надо смириться с этим, если тебе нужен именно такой мужчина».
– Я думал, вы позвоните, когда приедете, а не просто ввалитесь и перелезете через забор, никого не предупредив. Могло случиться что угодно.
– Чушь собачья, – говорит Индия. – Господи, какую чушь ты несешь. Ах да, мы пролезли
Милли качает головой.
– Я полагаю, что, когда ты привык лгать, – произносит она, – это становится второй натурой.
Она поворачивается к сестре, и Симона смотрит, как между ними пробегает волна той странной экстрасенсорной связи, которую можно наблюдать между братьями и сестрами.
– Возможно, он действительно в это верит, – говорит Милли. – Сейчас, во всяком случае. Это, вероятно, заняло у него час или около того, но теперь он переписал это в своей голове, чтобы хорошо выглядеть.
– Это тебе рассказал
– Ой, хватит, – говорит Милли. – Если ты не хотел, чтобы нам пришлось обращаться к психотерапевту, не надо было сваливать при первой же возможности.
Он ахает. Затем его взгляд внезапно становится злобно-торжествующим.
– Поверь мне, Милли, это была далеко не первая возможность.
Все трое Джексонов зловеще замолкают. «Он действительно так сказал?» – думает Симона. Не может быть, чтобы он имел в виду именно это. Шон никогда бы не стал намеренно ранить чьи-то чувства подобным образом.
Милли отворачивается, вид у нее убитый. Она шагает к дому с напряженно выпрямленной спиной, и сестра в два быстрых шага догоняет ее.
– Нет, подождите, – говорит Шон, – я не это имел в виду. Ну же, девочки…
– Ой, папа, заткнись, – отвечает Индия и хлопает дверью.
Несколько секунд он стоит в лучах солнца, глядя им вслед. Сейчас он выглядит на свой возраст, и не в лучшем смысле. Симоне всегда нравились зрелые мужчины, с тех пор как она себя помнит. Ей нравится их сила, их власть, их уверенность. Она никогда не понимала достоинств прыщавых юнцов, которые крутятся вокруг девочек в ее школе, с их болтающимися, загребущими руками и неумелой попыткой говорить рэпом, когда они стесняются. Но сейчас она видит, каким стариком станет Шон, и это пугает ее. «Может, мне стоит подойти», – думает она. Он выглядит так, как будто ему не помешало бы с кем-то поговорить. Но, прежде чем она успевает решиться, он поворачивается и медленно идет к дому, склонив голову и опустив плечи.
Она ждет несколько минут, а затем сама идет в их флигель. Ею движет любопытство с крошечным привкусом ликования. Сестры Джексон всегда были с ней язвительны и не упускали ни малейшей возможности поиздеваться. Симона не может удержаться от соблазна насладиться их расстройством.
Они собирают вещи.
– Привет! – говорит она. – Чем занимаетесь?
Индия резко оборачивается, удивленная ее появлением, как будто забыла о ее существовании.
– Мы уезжаем. Можешь наслаждаться этим местом одна.
Симона изображает изумление.
– Но почему? Вы же только приехали.
– Не суй нос не в свое дело, – говорит Милли, и они снова поворачиваются к своим сумкам, с мстительной энергией забрасывая туда смятую одежду. Но Милли не может удержаться от того, чтобы не поделиться своими мыслями, несмотря на то что Симона стоит рядом. Они начинают общаться друг с другом, как будто она невидимка.
– Он не может с нами так разговаривать. Не могу поверить, что он считает нормальным так разговаривать с нами, – говорит Милли.
– Он знает, что так нельзя, – отзывается Индия. – Глупый старый ублюдок. Как всегда. Прекрасно знает, что это не нормально, но ему плевать. С меня хватит. Это
– Если он думает, что я еще хоть раз приеду к нему по предписанному судом расписанию, пусть подумает еще раз, – говорит Милли. – Может засунуть себе в задницу эти визиты.
Индия плюхается на матрас и набирает номер справочника на своем мобильном.
– Мини-такси в Борнмуте, пожалуйста. О, у меня нет ручки. Можете меня соединить? – Она смотрит на свою сестру. – Все в порядке, Милли, – говорит она. – Мы же знали, каков он на самом деле.
Милли вздыхает, и ее лицо начинает кривиться. Затем она трясет головой, как собака под дождем.
– Да, – отвечает она. – К черту его.
– Здравствуйте, – говорит Индия. – Мы бы хотели, чтобы машина заехала за нами в Сэндбэнкс и отвезла нас на станцию, пожалуйста. Да. Как можно скорее.
Симона смотрит, как они уходят к дороге, и возвращается в свой шезлонг. Взрослым скоро понадобится ее помощь. День обещает быть прекрасным.
На станции техобслуживания возле Арундела настроение Руби сменяется на гнев. Я встаю в очередь за кофе и бургерами, а она уходит в туалет, а когда возвращается, на переносице у нее две вертикальные линии, а щеки пылают. Она топает через все помещение, и родители бросаются к своим детям, чтобы убрать их с ее пути.
Стулья крепятся к столам на расстоянии, призванном предотвратить долгое сидение, и щель слишком узкая, чтобы драматически упасть на сиденье. Тем не менее Руби удается протиснуться туда с силой, которая передает всю глубину ее эмоций.
– Я купила тебе бигмак, картошку фри и ванильный коктейль, – говорю я примирительным тоном.
Она отказывается смотреть на меня. Разворачивает свой бургер и съедает его за три полных отвращения укуса. Жует будто волк, пожирающий беспомощного ягненка, и так усердно всасывает свой коктейль, что багровеет от усилий. Ее передергивает, потому что коктейль слишком холодный, и она с грохотом ставит напиток на поднос. Затем снимает крышку и начинает макать картошку фри в остатки. Боже. До чего только люди не додумаются.
– Блин, она мне врала, – говорит Руби.
Спасибо, Клэр. Предоставь мне разбираться с твоей дочерью, ну конечно же. Мы же всегда были так близки.
Я добавляю сахар в свой двойной эспрессо и делаю глоток. Он чуть теплый, а зерно сожжено перегретым паром, но это кофе. Еще один такой, и, надеюсь, я смогу дожить до обеда. Мне очень хочется закурить. Прошло почти шестнадцать часов. Тем, кто не курит, меня не понять.
– Они все мне врали, – говорит она. – Неудивительно, что она держала меня дома, как ненормальную, притворяясь, что делает это для моего блага. В чем был смысл? В чем, вашу мать, смысл? Они действительно думали, что я не узнаю? Я же не собираюсь сидеть дома
Она как принцесса из сказки. Король изолировал ее от мира, так как не хотел, чтобы она наткнулась на какого-нибудь козла. Или типа того.
– Я думаю, все гораздо сложнее, – рискую начать я.
– И слышать не хочу.
– Она очень любит тебя.
– Я тебя умоляю.
Она возвращается к своей картошке, отправляя в рот дольку за долькой, как бумагу в измельчитель, и я на время признаю свое поражение. Потягиваю кофе и жду, что будет дальше. Руби не та трепетная лань, какой я себе ее представляла по пути в дом Клэр. Я думала, что буду ангелом милосердия, сияющим добродетелью, раскрывающим секреты, утирающим слезы, утешающим в объятиях. Амазонки не претендуют на тот же уровень сочувствия, что и изнеженные люди. Им положено
– Это все большая сраная ложь, – говорит она. – Когда я вернусь домой, я снесу этот алтарь целиком. Знаешь, каково это – смотреть на него каждый день? Она так приторно говорит о нем. Это Коко, Коко, Коко, а я держу рот на замке, потому что… Не знаю. Я даже не знаю почему. Она лжет мне, а я из кожи вон лезу, чтобы защитить ее. У меня не было ни одного дня рождения, который был бы только моим. За двенадцать лет ни одного, который бы не закончился ее рыданиями над тортом. И каждое лето испорчено, потому что я знаю, что она снова впадет в траур, и я думала… о, черт. По крайней мере, раньше я считала, что это из-за того, что Коко умерла. А теперь я просто буду смотреть на мать и думать: «Почему? Зачем ты мне врешь?»
Думаю, что на самом деле все гораздо хуже. Клэр ждала ребенка, который никогда не вернется домой, и поддерживала эту простенькую ложь, потому что какая-то часть ее души знала, что он никогда не вернется. Не могу представить ничего горше этого. Я всегда удивлялась, как Шон умудряется так спокойно с этим жить. Думаю, мужчины просто другие. Я понимаю, почему она лгала Руби, когда та была еще слишком мала, чтобы понять все сложности, но это время давно прошло, и теперь они обе оказались в ловушке. Общественность в своей бесконечной мудрости говорила о ее матери черт-те что, а Руби не с кем было поговорить. Нужно успокоить ее, прежде чем они с матерью снова встретятся. Если Клэр выяснит, что Руби все это знала, все это время, будучи одна в музее Коко, она захочет умереть. Я бы захотела. Я бы хотела умереть каждый день с момента ее исчезновения.
– Мне жаль, Руби, – говорю я.
– А
– Это нечестно. Ты же знаешь, что «мне жаль» не всегда означает вину.
– О, точно, значит, это
Она доедает картошку, комкает картонную коробку и кидает ее на поднос. Смотрит на меня, вставляя соломинку обратно в крышку своего молочного коктейля, и пьет.
– Ты так и не рассказала мне, что произошло, – говорит она. – Твою версию. Не чью-то еще.
– Хорошо. Но мы продолжим на улице. Мне нужно покурить.
Мы выносим наши напитки на парковку и садимся на бугорок голой земли, покрытой сосновыми иголками, пока я скручиваю сигарету. О да, за то время, что я курю, я повидала множество роскошных местечек.
– Когда они пришли будить вас к завтраку в понедельник утром, ты крепко спала в кровати, а Коко исчезла, – говорю я ей.
– Вот так просто?
– В заборе была дыра. Мы с Инди нашли ее в четверг днем, когда папа оставил нас на улице, залезли внутрь и искупались. Наверное, она была там все лето. Даже у моря люди не могут устоять перед соблазном неохраняемого бассейна. Думаю, половина подростков в округе знала, что она там есть. И замок на двери патио был сломан. Никаких отпечатков пальцев. Ну, кроме отпечатков пальцев всех, кто присутствовал там на выходных, а еще уборщиков, и строителей, и рабочих, но их всех вычеркнули из списка подозреваемых, и после этого не осталось никаких улик. Ни ДНК, ни каких-либо следов. Похоже было… что она как будто растворилась в воздухе.
– И я не проснулась?
Я качаю головой. Закуриваю сигарету, пью кофе, и на короткое время мир обретает гармонию.
– Где все были? Я не могу понять. Как они могли ничего не слышать? Если бы кто-то вломился в дом, он наверняка поднял бы адский шум?
– Я не знаю, Руби. Возможно, замок уже был сломан. Никто не помнит, был ли он заперт, когда они приехали. Если никто не проверял его перед тем, как повернуть ключ, то, вероятно, казалось, что ты отпираешь и запираешь его, хотя на самом деле ничего не происходило.
– И внизу больше никто не спал?
– Там была радионяня, – говорю я.
– И они ничего не слышали?
Боже, это звучит ужасно. Это и есть ужасно. Они заслужили все, что о них писали в газетах. Что за люди так поступают? Наверняка он тоже принял снотворное, хотя никогда в этом не признавался. Он не услышал радионяню, потому что отсыпался после выходных в компании красного вина и бог знает чего еще.
– Там был только папа. Твоя мама уехала домой в субботу вечером – ну, точнее, очень рано утром в воскресенье. Я думаю, они поссорились, хотя официальная версия гласит, что она собиралась уехать, потому что ей с понедельника нужно было заняться наймом новой няни.
– Так она оставила меня с этими людьми?
– Она оставила тебя с твоим отцом. В этом нет ничего необычного, Руби. Ты сейчас рассуждаешь как газетчики.
– В чем-то они правы, – угрюмо произносит она.
Я не могу на нее сердиться. Люди, не имеющие к произошедшему никакого отношения, тоже повторяли это снова и снова. Если каждый, кто когда-либо покупал
– Знаешь что? У вас были прекрасные выходные. Чудесные. Мороженое, ракушки, замки из песка, купание и все, что так любят дети. Мы вместе ходили на пляж. Ты помнишь это, да? Про медузу? И так было все выходные. Ты прекрасно провела время. Тебе нужно это помнить. Вы с Коко были очень счастливы в ваши последние выходные вместе. Тебе нужно это помнить.
– Я не помню, – говорит Руби. – Не помню. Я ничего не помню. Я даже не помню ее, вообще. Совсем. Я вижу ее фото каждый день, но я не помню, какой она была.
Она вдруг выглядит ужасающе несчастной.
– Я бы хотела помнить, – говорит она.
– Шон, я что-то не уверена. Это как-то неправильно.
– О боже, – говорит Шон и кладет свой конец матраса, готовясь к ссоре. – Опять начинается.
– Но я…
Его лицо краснеет, как всегда бывает, когда он чувствует приближение боя. Она никогда не сможет привыкнуть к этой перемене в обаятельном мужчине, который души в ней не чаял. Но, конечно, она никогда не перечила ему до того, как вышла за него замуж.
– Да, ты, ты, ты. Всегда ты, не так ли? Ты никогда не думала, что в мире могут быть и другие люди?
Старая, как мир, история. Когда Шону кажется, что он не сможет добиться своего, обвинения выплескиваются из него просто потоком: «Ты такая эгоистка. Ты никогда не думаешь о том, что могу хотеть
– Но, Шон, – слабо протестует она, – они всего лишь маленькие дети!
Их размолвки всегда проходят одинаково. Он хочет чего-то, а если она указывает на недостатки этого чего-то, он тут же впадает в детство. Огромный ребенок брыкается и кричит «ненавижу» Противной Мамочке. С годами она стала отступать, по возможности избегать конфликтов, но ее разочарование все время выливается в пассивную агрессию. Она слышит собственный обиженный голос, произносящий: «Да делай ты, что хочешь, как обычно», – и презирает саму себя. В конце концов, пассивная агрессия – это все равно агрессия. Только более жалкая версия.
– О, конечно, – говорит Шон. – Все эти годы в медицинской школе –
«Я не уверена, что он даже подумал бы о последствиях, – думает она. – Ничто в Джимми Оризио не заставляет предположить, что он вообще думает о последствиях. Он даже не вставал с дивана до обеда, такое у него было похмелье. Просто лежал там с высохшей вчерашней слюной на трехдневной щетине. Дети, наверное, решили, что ночью в дом забрался один из местных алкашей».
Шон снова поднимает матрас и начинает идти вперед.
– Возможно, тебе нужно было поддерживать отношения со своим обслуживающим персоналом, чтобы нам не пришлось гадать, как справиться со всеми этими детьми.
Она не может сдержаться:
– Возможно, если бы ты смог наладить отношения со своими
Шон закатывает глаза, пока зрачки не исчезают.
– Ну, все, приехали, – говорит он и дергает матрас так, что вырывает его из рук Клэр, и она чувствует, как ломается ноготь.
«Да пошел ты, Шон, – думает она. – Если я не потрачу половину субботы на маникюр к твоему драгоценному ужину, у тебя будет истерика, и ты будешь твердить, как я себя запустила».
– Ай, ты только что сломал мне ноготь.
Он игнорирует ее.
– Ну ты и стерва. Ни перед чем не остановишься, чтобы задеть.
«Снова капризный маленький мальчик. Интересно, какой была его мать? Он говорит, что его отец был чудовищем, но о матери даже не упоминает. Вероятно, она существовала только для того, чтобы обслуживать мужчин. Всякие козлы говорят, мол, перед тем как жениться на женщине, нужно посмотреть на ее мать, но если бы я начала всё сначала, то точно так же поступала бы с мужчинами. Их отношение к своим матерям говорит всё об их отношении к женщинам в целом. Если их мать выглядит несчастной, убегайте прочь».
Они выносят матрас через двери патио на солнечный свет. У Клэр сегодня было очень мало солнечного света. Она провела весь день, расчищая бардак после вчерашнего вечера и непрерывно готовя бутерброды с беконом для взрослых и пасту с сыром и горошком для детей. Никто даже не потрудился уделить внимание времени приема пищи. Они просто вплывали и выплывали обратно в раскаты смеха у бассейна и говорили: «О, да, как мило», – когда она в очередной раз доставала сковороду из раковины. Джимми и Линда уже почти добрались до флигеля с матрасами из своей комнаты. Имоджен Клаттербак стоит в дверях с кучей малышей вокруг ее ног.
– Мы действительно собираемся бросить их на попечение одной Симоны? – спрашивает Клэр.
– Она говорит, что будет рада. Конечно, если ты хочешь остаться дома, она не будет против. И, полагаю, я как минимум смогу побыть в тишине и покое, без постоянных упреков.
Как же это несправедливо. Но Клэр обдумывает его слова и понимает, что в таком случае ей, по крайней мере, не придется смотреть, как у него по подбородку течет вино. Шон заказал стол в кафе на другой стороне переправы. Несколько прекрасных часов их будет разделять море.
– Хорошо, – говорит она. – Конечно. Да. Спасибо. Хорошее предложение. Я думаю, в этом есть смысл, не так ли? Ну, знаешь, оставить кого-то из взрослых присматривать за детьми в первый раз, когда мы накачиваем их наркотой.
Он снова останавливается, поворачивается и гневно смотрит на нее.
– Это не наркотики. Господи, как же ты любишь преувеличивать.
– Ну а как бы ты это назвал?
– Так, как это называет Джимми, – отвечает он. – Это лекарства, а не наркотики. Слушай, он делал это годами, и с
Все надувные матрасы разложены, а на них постелили белье. Хоакину, как старшему, досталась кровать Милли, а Тигги, которой шесть лет, – диван-кровать Индии. Поскольку старшие девочки так и не спали на них, никто не будет требовать смены постельного белья. Коко и Руби будут спать на одном матрасе, Иниго и Фред – на втором. Кровать Симоны была аккуратно заправлена и убрана, чемодан упакован и задвинут под нее. «Она не подросток, – думает Клэр, – она просто робот». Наверное, если карьера родителей посвящена тому, чтобы держать чужие махинации вне поля зрения общественности, можно стать параноиком в вопросах собственной личной жизни.
Симона, Мария и Имоджен пасут детей на кухне, кормят их свиными колбасками и картофельным пюре, готовя к встрече с «Зопиклоном». Мужчины удалились в беседку с бутылкой шампанского. В вечернем воздухе витает аромат сигары Шона. «Хорошо, что я не поеду с ними, – думает Клэр. – Ему будет гораздо веселее с этой одержимой девчонкой, следящей за каждым его словом, чем со мной, беспокоящейся о моих детях. Возможно, у меня не хватит силы характера, чтобы противостоять Шону, но, по крайней мере, я смогу быть рядом, если что-то пойдет не так».
Она закрывает дверь, чтобы дым от сигар не шел внутрь, и поднимается в дом.
Тигги сидит, сложив локти на стеклянный стол, и отказывается есть морковь.
– Ненавижу ее. Ужасная, ужасная, ужасная морковь.
Фред, четырехлетний последователь Тигги, повторяет за ней, стуча вилкой по столу.
– Узасная-узасная-узасная молковь, – говорит он. Фред освоил еще не все буквы и звучит как герой мультфильма.
Клэр не может им не сочувствовать. Линда ужасно готовит: варит овощи до состояния безвкусной каши и вываливает их на тарелку без каких-либо добавок или хотя бы масла, которые сделали бы их более аппетитными. «Я тоже ненавидела морковь, когда была ребенком», – думает Клэр. – Забавно. Почему-то все уверены, что все более или менее сладкое дети съедают так же быстро, как «Харибо». Остальные тоже гоняют морковку по тарелкам, но Тигги – единственная, кто реально высказывает свое отвращение. Она старшая из детей Оризио, и поэтому ей свойственна определенная уверенность, позволяющая предположить, что она даже в свои шесть привыкла сама принимать решения.
«Даже когда это не так, – думает Клэр. – Не уверена, что у нее есть большой выбор в отношении сна, например. – Она смотрит на часы. – Уже семь часов, а стол заказан на половину восьмого. Если они хотят, чтобы детей вырубили и уложили перед паромом, им нужно немного ускориться».
– Вот что, – торжественно говорит она, глядя на лица своих дочерей, зависших над едой, – поскольку это праздники, почему бы не разрешить каждому не доедать что-то одно на своей тарелке? Нам ведь нужно оставить местечко для мороженого, не так ли?
Шесть пар глаз поворачиваются и смотрят на нее с нескрываемым облегчением. Они с энтузиазмом кивают. Хоакин, гордый своим статусом старшего, не смотрит на нее, но даже он кивает.
– Это неправильно, – укоризненно говорит Имоджен. – Ты учишь их думать, что они могут привередничать без каких-либо последствий.
Клэр кривится в ответ.
– Ладно, быстро, быстро! – говорит она. – Кто доест последним – тот мартышка!
Делая вид, что ищет мороженое, она подходит к Линде, стоящей у кухонного стола. Та уже нарядилась к ужину: облегающее платье, такое белое, что Клэр подозревает, что его обработали каким-то химикатом, чтобы оно светилось под ультрафиолетовым светом, комплект из платинового ожерелья, браслета и сережек – Джимми явно не бесплатно выписывает лекарства – и прозрачные мюли из пластика, которые демонстрируют каждую косточку на ее и без того костлявых ногах. Платье не оставляет простора воображению, и Клэр удовлетворенно отмечает, что, несмотря на очевидную привычку к спортзалу (Линда смуглая, и на ее лице уже заметны морщины от напряжения на силовых тренажерах), на верхней части бедер виден жирок. «Скоро Шон начнет его критиковать, – злобно думает Клэр, – и даже не стоит надеяться на обратное». Потому что она знает – хоть никто ей и не говорил, – что Линда трахается с ее мужем. Линда слишком приторно вежлива с ней, хотя они едва общались до прошлого вечера, и вчера, когда они приехали, Шон принес Линде бокал охлажденного шардоне, не спрашивая, чего она хочет.
Линда разложила на столешнице упаковку таблеток в блистере и маленькую синюю машинку для измельчения лекарств и аккуратно разрезает каждую таблетку пополам, затем еще раз пополам. «Четверть взрослой дозы для моих трехлеток? Да вы издеваетесь».
– Знаешь, это не обязательно, – тихо говорит Клэр. – Я собираюсь остаться с ними. Может, просто скажем, что дали им таблетки?
– Успокойся, детка. Мы так постоянно делаем, честное слово. Все нормально.
– Но одна такая штука сбивает меня с ног, а я вешу 57 килограммов.
– Это потому, что они действуют, милая.
«Не смей меня поучать, тварь, – думает Клэр. – То, что твой ручной рогоносец – врач, не значит, что ты тоже медик».
– Там огромная граница погрешности, – продолжает Линда. – Потребуется шесть или семь таблеток, прежде чем доза им повредит. Серьезно. Джимми не стал бы этого делать, если бы думал, что это опасно.
– Но… Я не думаю, что близнецы весят больше двенадцати килограммов. Они маленькие для своего возраста. Разве мы не можем дать им что-нибудь другое?
Линда пожимает плечами.
– Например?
– Я не знаю. Жаропонижающее?
Линда смеется. Смех у нее противный. Она начинает выстраивать четвертинки таблеток в ряд, кладет оставшийся кусочек обратно в один из блистеров и убирает упаковку и измельчитель в верхний ящик вместе со столовыми приборами.
– Не забудьте забрать в понедельник, – говорит она и подмигивает. – А то потенциальные покупатели будут в восторге. Боже. Жаропонижающее! Мои бы еще по потолку ходили в десять вечера!
– Но они же дети. Ты же знаешь, что
– О Клэр, – она снова смеется, – ты меня смешишь. Эти предупреждения для
Имоджен достает семь маленьких мисочек и семь чайных ложек, кладет в каждую миску по два шарика ванильного мороженого и поливает сверху золотистым сиропом.
– Они обожают его, – заявляет она. – От холода сироп превращается в ириски. Намного дешевле, чем Ben &Jerry's.
– Посыпка, – говорит Симона. – Я любила посыпку, когда была маленькой.
– Только не говори, что забыла про посыпку, Линда. Я думала, этот дом полностью оборудован, – произносит Мария, и они все смеются.
Клэр смотрит на Марию, надеясь, что это было просто случайное замечание. «Они знают, – думает она. – Они все знают. Вот почему ни один из них не хочет общаться со мной в эти выходные. Все знают, что я скоро уйду, и эта женщина в их сознании уже заняла мое место. Они смеются за моей спиной. Я – посмешище. Они, наверное, в полном восторге от того, что избавились от меня на время сегодняшнего ужина».
Имоджен несет миски к столу, цокая каблуками своих туфель профессиональной жены. Ее волосы жесткие от химии, превратившей их в климактерические кудряшки, на ней платье-рубашка с принтом в виде трензелей. Разумеется, все ее украшения золотые; спокойное стильное золото, и только на безымянном пальце сапфир в пять карат (сапфир! Конечно! Даже ее украшения в синем цвете тори!) – для акцента.
– Итак, – восклицает она, – кто будет мороженое?
Линда выплывает из-за нее с таблетками в руках.
– Сначала витамины, Имоджен, – говорит она. – Ты же знаешь правила! На море все принимают витамины!
Дети отводят взгляд от гипнотического лакомства и смотрят на нее.
– Мы же не хотим, чтобы вы устали к завтрашнему дню? Давайте, все вместе. Просто немного витаминок, по одной на каждого, чтобы у вас было много энергии! По одной, а после – мороженое!
Клэр оглядывает женщин. Мария в своем фирменном красном цвете, в платье с глубоким вырезом, демонстрирующем великолепное декольте, с вытачками на талии для придания силуэту средиземноморского драматизма, пышной юбкой с оборками у колена. Симона последовала ее примеру, на ней такое же платье на два размера меньше, бледно-голубого цвета, подчеркивающее белизну кожи. И косметика. Она густо накрашена, как будто собирается на вечеринку, а не в закусочную на пляже.
Женщины собираются вокруг стола, как стая гарпий, ласково склоняются над детьми, кормят их снотворным и помогают запивать его водой. Взъерошивают им волосы, целуют в макушки, хвалят за хорошее поведение. Тигги не хочет брать свою таблетку – она как раз проходит период отрицания, – но страх перед тем, что ей придется смотреть, как мама ест мороженое за нее, вскоре подрывает ее решимость. Вот и все. Миски с мороженым ставятся на стол, и начинается трапеза.
«Я не вынесу этого, – думает Клэр. – Я ужасная мать. Я должна уметь противостоять им всем, не позволять давить на меня ради их удобства. Если девочки узнают об этом, когда станут взрослыми, то никогда мне этого не простят».
– Знаете что? – заявляет она. – Я передумала. Пожалуй, я все-таки пойду на ужин.
Женщины поворачиваются и таращатся на нее.
– О, – говорит Имоджен. – Кто же тогда присмотрит за детьми?
– Симона предложила. Правда, Симона? Ты ведь не против? В конце концов, у
Она бежит наверх переодеться, натягивает сарафан от Шанель и туфли на каблуках, которые станут настоящим адом на песчаной дорожке от парома до кафе. Брызгает на волосы спреем, прицепляет к ним искусственную косу на зажиме и делает высокую прическу в античном духе. Завитки спадают по ее длинной гладкой шее – Шону когда-то это нравилось.
Раньше он говорил, что своей изящной шеей она напоминает ему лебедя, скользящего по жизни, словно по прозрачной воде. «Я не буду надевать сегодня украшения», – думает она. Пусть Линда выглядит броско, вульгарно и старо среди молодежи и клиентов судоверфи, которые обычно ошиваются в этом кафе. В качестве последнего штриха она снимает дурацкие туфли и надевает вместо них балетки. Бриллианты, которые он подарил ей в день свадьбы, она оставит на завтрашний вечер, просто чтобы напомнить ему.
В кухне начинают действовать таблетки. Симона уныло сидит на одном из высоких стульев, руки между бедер, одна туфля болтается на носке. «Мне жаль, – думает Клэр. – Это не твоя вина. Тебя втянули во взрослые дела, и ты заслуживаешь лучшего. Но это моя жизнь, мой брак, и будь я проклята, если позволю, чтобы из-за жалости к тебе меня унижали в собственном доме. Я позволила запугать себя до такой степени, что здесь совершилось абсолютно безнравственное дело. Нужно, чтобы это произошло хотя бы
Дети за столом молчат. Рты начали открываться, плечи опускаться, а Иниго положил голову на одну вытянутую руку. Фред зевает, и, один за другим, зевок проходит по группе, как волна по футбольному стадиону.
– Ты выглядишь великолепно, – говорит Мария, и ее тон очень добрый, такой, каким бы вы говорили с неловким подростком, которому предстоит первое свидание.
«Да пошла ты, – думает Клэр. – Теперь уже поздно притворяться моей подругой».
– Пора спать! – радостно говорит она.
Тигги открывает рот, чтобы возразить, но мысль, какой бы она ни была, ускользает, не успев превратиться в слова.
Клэр идет к двери в патио и зовет сквозь сумерки: – Джентльмены? Дети готовы ко сну! Не поможете?
– Идем! – доносится голос из беседки.
Она оборачивается и смотрит на своих дочерей. Глаза Коко закрываются, и девочка резко вздрагивает, будто ей приснилось, что она падает.
Он извиняется и идет во флигель, чтобы посмотреть, как идут дела у детей. Остальные беззаботно веселятся, и никто, даже Клэр, особо не настроен проверять что бы то ни было. Это был напряженный вечер. Со времен его юности кафе с видом на серебристую воду и темнеющую глыбу острова Браунси похорошело, старое меню с пирожками и домашней стряпней из микроволновки заменили на более широкий ассортимент из рыбы, моллюсков и тирамису, но компания была не очень приятной.
Он до сих пор не понимает, почему Клэр, весь день упрямившаяся, вдруг решила поехать с ними, хотя так демонстративно беспокоилась за детей. Вместо того чтобы флиртовать с любовницей, пока ее сожитель упивается виски с колой, Шон вынужден был наблюдать, как эта любовница пикируется с его неряшливо одетой женой, словно они вообразили себя Бетт Дэвис и Джоан Кроуфорд. А теперь Клэр держится рядом с Линдой, как прилипала, и Шону уже вряд ли удастся побыть с любовницей наедине. Ему хочется выкурить сигару и посидеть в одиночестве, и дети – самый подходящий повод.
Жалюзи и ставни на окнах закрыты, но сквозь щели просачивается тусклый свет. Он стучит в дверь и слышит движение внутри. Тень падает на стекло, и Симона открывает дверь.
– О, привет, – шепотом говорит она. – Вы вернулись. Хорошо провели время?
– Неплохо, – отвечает он. – Конечно, тебя не хватало. Я принес тебе бокал игристого и кусочек потрясающего шоколадного торта.
– Ох. – Симона краснеет до корней волос, как будто он преподнес ей бриллианты.
«Ах, молодые девушки, – думает он, – так радуются даже самым маленьким знакам внимания. Вот бы мои двое были такими. Кажется, они вообще ничего не ценят».
– Спасибо, – лепечет Симона, и ее ресницы бьются о щеки, как мотыльки. – Это так любезно.
– Ерунда. Просто мелочь, учитывая, как ты нам помогла. Как дети?
– О…
На мгновение кажется, что она совсем забыла о детях. Оглянувшись, она открывает дверь, чтобы он сам увидел шесть маленьких тел, которые неподвижно и безмолвно покоятся на надувных матрасах, словно средневековые церковные надгробия, высеченные из камня. В комнате пахнет газами и лосьоном для загара.
– Они в порядке. Ни звука за весь вечер.
– Великолепно, – говорит он, – великолепно. А ты как провела время?
Она сияет.
– Я в порядке. Читала книгу и посмотрела несколько видео на YouTube.
На ее шее висит пара наушников, и Симона крутит один из них, чтобы показать, как ей удалось посмотреть видео бесшумно.
– Ты что-нибудь ела?
– Я перекусила бутербродом, – отвечает она, – но я не хотела оставлять их надолго, вдруг кто-то проснется.
– Очень разумно. Но я уверен, что в этом не было необходимости. Кто-нибудь из них вообще двигался?
– Ни звука не было.
Он чувствует прилив великодушия.
– Ну, выходи и подыши свежим воздухом вместе со своим тортом, – говорит он ей. – Я собирался немного посидеть в беседке, может, составишь мне компанию?
Симона практически трепещет от счастья.
– Конечно, спасибо.
Здесь прекрасная и мирная атмосфера. Из кухни до них доносится шум голосов, еле слышный, как и шум моря. Ночь просто идеальная, земля еще теплая от дневного зноя, ветерок слабый и мягкий. Симона безмятежно сидит рядом с ним, не ворчит, не требует его внимания, излучает удовлетворение, потягивая шампанское. Торт упакован в контейнер с пластиковой вилкой, она открывает его, пробует и вздыхает от удовольствия.
– Вкусно? – спрашивает он и зажигает сигару, когда она кивает.
Он кладет свободную руку на спинку дивана и закидывает ногу на ногу. Несмотря на тяжелый вечер, Шон чувствует себя наполненным гармонией и радостью жизни. «Если бы, – думает он, – все общение с женщинами было таким легким. Что-то происходит с ними, когда они взрослеют. Будто не могут удержаться, чтобы не озлобиться. Если бы только они могли навсегда оставаться шестнадцатилетними – совершеннолетними, в отличие от Симоны, но такими же милыми, покладистыми и благодарными».
– Хотите попробовать?
– Нет-нет, я за ужином наелся до отвала. Наслаждайся.
Симона откусывает еще два кусочка и с сожалением отодвигает контейнер. Пьет шампанское и отмечает, какое оно приятное.
Он спрашивает:
– Это же не все, что ты собираешься съесть?
– Очень вкусно, – говорит Симона, – но очень сытно.
– Ты же не озабочена своей фигурой? – подтрунивает он.
– Нет-нет, – говорит Симона, но в полумраке кажется смущенной. Возможно, она просто не хочет показаться жадной; а возможно, это действительно озабоченность своим телом.
– У тебя прекрасная фигура, – галантно говорит он. Прихлебывает виски и добавляет: – Держу пари, что за тобой по пятам, как утята, следуют целые стаи парней.
Она опускает взгляд, и волосы падают ей на лицо.
– Не совсем так.
– Да ладно, – поддразнивает он. – За такой красоткой, как ты?
Она снова поднимает на него глаза.
– Мальчики моего возраста такие незрелые, – говорит она. – Я предпочитаю мужчин.
Эти слова зависают между ними в ночном воздухе. Вдалеке через открытую дверь доносится хриплый смех Чарли Клаттербака. В каменном доме за забором многозначительно захлопывается окно. Живущий там старый хрыч все лето жаловался на шум, и его недовольство явно не угасает. «Что ж, удачи, – думает Шон. – Не думаю, что люди, которые могут позволить себе купить этот дом за три миллиона, захотят проводить лето в коричневых кардиганах, ухаживая за гортензиями».
Он смотрит на часы и понимает, что уже полночь.
– Чтоб мне провалиться, – говорит он. – У меня же день рождения!
– О! – восклицает Симона и ерзает. – С днем рождения!
Она поднимает бокал, они чокаются и выпивают.
– И какое отличное начало года, – говорит он ей. – Лучшей компании и не придумаешь.
– Надеюсь, у вас будет прекрасный год, – произносит она. – Надеюсь, он будет самым лучшим в вашей жизни.
Он хрипло вздыхает.
– Боюсь, шансов на это немного.
Он понимает, что довольно пьян и потому неосторожен в своих откровениях. Но именно из-за того, что он пьян, ему наплевать. Все равно скоро все раскроется. Что может сделать пятнадцатилетняя девочка?
– Не знаю, заметила ли ты, – говорит он, – но мы с Клэр не ладим.
Симона заправляет волосы за ухо и возвращается к своему торту.
– Да, я не могла не заметить. Она не очень хорошо к вам относится, да?
– О, слава богу, – говорит он и выпрямляется, довольный тем, что нашел сочувствующего слушателя. – Хоть кто-то верит мне! Ты не представляешь, как трудно быть мужчиной. Кажется, все хотят обвинить нас, когда что-то идет не так.
– Это так несправедливо, – отвечает она. – Папе и Марии постоянно приходится сталкиваться с этим, когда речь идет о прессе. Папа говорит, это хуже всего, потому что все верят женщинам, когда они продают свои истории, а если это делают мужчины, то они подлецы.
– Именно так.
– Плохо, что она разговаривает с вами в таком тоне. Это неуважительно.
– Она не была такой, когда мы познакомились. Иногда мне кажется, что она сошла с ума.
Симона, похоже, допускает такую возможность.
– Я не знаю, стоит ли мне комментировать, – говорит она. – Ведь она ваша жена.
– Все в порядке. – Шон чувствует укол вины. – Прости. Не надо было тебя впутывать.
Симона спешит успокоить его.
– Ничего. Я никому ничего не скажу. Это же я начала разговор. Зря, конечно. Это не мое дело. Просто…
Он ждет.
– Если бы я была вашей женой, – говорит она тихим голоском, который понемногу слабеет, – я бы никогда с вами так не обращалась. Вы такой… а она, похоже, совсем этого не ценит.
– Я пашу как проклятый, чтобы у нее было все, что она хочет, а она, похоже, всегда недовольна.
– Вы так много работаете, – поддакивает Симона. А затем добавляет: – Может, вам разойтись?
Шон выпивает еще один глоток виски, затягивается сигарой. Она молча наблюдает за ним. «Она такая милая, – думает он. – Такая ласковая, нежная и добрая. Если бы я мог прожить свою жизнь заново…»
– Все не так просто. Развод… это тяжелая штука. Видишь, как Индия и Милли относятся ко мне. Их мать натравила их на меня, потому что так бывает при разводе. Мать получает детей, а отец остается в стороне. Я не вынесу этого во второй раз. Сейчас близнецы обожают меня. Не хочу, чтобы они возненавидели меня, как старшие девочки. Если бы не близнецы, все было бы по-другому. Если бы они не родились. Но теперь они у нас есть, и мы связаны ими на всю жизнь. Даже если бы мы разошлись. Это не так просто, когда у тебя есть дети. Я никогда не смогу с ними расстаться.
Он доволен собственным благородством. «Я хороший отец, – говорит он себе. – Индия и Милли могут не замечать этого, но я хороший отец».
– Кроме того, – продолжает он, – что станет с детьми, если они останутся с Клэр? Она их погубит. Ты же видела ее. Она безумна, как змея, в которую тычут палкой.
В памяти мелькает воспоминание. Он сидит на скамейке на набережной Темзы с Клэр и говорит то же самое о Хэзер. «Неужели это правда? – спрашивает он себя. – Неужели все женщины через какое-то время просто сходят с ума? Похоже, что в моей жизни точно. Сначала они меня обожают, но через некоторое время сатанеют. Мои жены, мои подружки. Это несправедливо. Очевидно, какую-то роль играет то, каких женщин я выбираю. Мария Гавила не такая, а Чарли Клаттербак женат девятнадцать лет, хотя он тот еще козел».
– В любом случае, – говорит он, – сегодня мой день рождения. Давай не будем об этом. Надо праздновать. Вот.
Он берет пластиковую вилку, накалывает на нее кусочек торта и подносит к ее рту.
– Съешь торт.
– Я не могу! – протестует она, и он замечает, что ее зрачки стали огромными.
– Конечно, можешь, – говорит он и придвигает десерт ближе.
Симона размыкает свои очаровательные губки и позволяет себя накормить.
В Йовиле начинается дождь. Проливной дождь, типичный для западной части страны, заволакивающий небо, которое не посветлеет до самого утра. Два часа дня, а все машины включают фары. Ненавижу январь. Примерно каждую милю ветер подхватывает машину и снова швыряет ее на фут правее. Мы перестаем разговаривать. Мне нужно использовать остатки мозга, чтобы мы доехали живыми.
Час спустя сумерки сменяются грозовыми тучами, и мы пробираемся по узким дорогам, на которых возникают белые указатели, ведущие в случайном направлении. Мы доезжаем до перекрестка, где все четыре знака указывают на Барнстапл, а спутниковый навигатор говорит нам, что мы находимся посреди поля. Руби выходит из своей комы страданий и смотрит в окно.
– Я помню это место, – говорит она. – Тебе сюда.
Я еду направо. Дорога сужается и становится однополосной колеей между огороженными склонами, которые поднимаются вверх и отрезают последний дневной свет. Огромные деревья свивают над нами голые ветви и образуют призрачный зимний туннель. Не могу представить здесь Шона. Я знаю, что он тут вырос, но он всегда тяготел к белым колоннам и палящему солнцу; к морю, в котором, по его собственным словам, можно было купаться, и ресторанам с террасами, где все прохожие могли видеть, что ты пьешь шампанское. Каждые двести ярдов склоны обрываются выездными дорожками, но в темноте не видно ни огонька. Никакой пригородной жути. Наверное, он вернулся, чтобы с гордостью взглянуть в лицо своему детству, показать всем, чего он добился. Остался ли здесь кто-нибудь из тех, кто знал его тогда, чтобы это увидеть, можно только догадываться.
В темноте за нами возникает машина. Намного больше нашей, со светодиодными фарами, которые пылают как тысяча крошечных солнц. Я поворачиваю зеркало, чтобы приглушить этот свет, и он приближается. Садится мне на хвост и рычит своим двигателем. Руби оглядывается через плечо.
– О, смотри, – говорит она, – козел.
– Ага, – отвечаю я.
Пытаюсь сосредоточиться на дороге впереди, но эти фары освещают наш салон жутким безумным свечением. Такое ощущение, что нас преследует дракон. Вопреки собственному желанию, я чувствую, что увеличиваю скорость, пока не начинаю бояться и того, что перед нами может возникнуть машина, и того, что меня могут бортануть сзади.
Еще один указатель вырисовывается в темноте. Орфорд. Реки здесь имеют односложные названия – верный признак древних поселений. Когда-то эти дороги проходили по холмам с унылыми пастбищами, ведя через непроходимые леса. Эти склоны образовались за тысячи лет, по мере того как дороги погружались все глубже и глубже в землю. Их никто не укреплял, они сами разрушались.
– Здесь, – говорит Руби. – Поверни направо.
Я торможу, включаю поворотник, и машина сзади оказывается в нескольких сантиметрах от того, чтобы протаранить нас. Он сигналит. И да, я уверена, что за рулем мужчина. Кто ж еще? Чертовы мужики: покупают большую машину и сразу же мнят себя владыками дорог. Он сдает назад, и я поворачиваю. Он поворачивает вместе с нами.
– Блин, – говорю я.
– Может, нам стоит пропустить его, – произносит Руби.
– Да, – отвечаю я и притормаживаю, чтобы найти, куда отъехать.
Он снова ревет двигателем у нас за спиной. Я поднимаю руку, чтобы оттенить зеркало заднего вида; свет настолько ослепителен, что я едва вижу дорогу впереди.
Слева появляется просека, и я въезжаю в нее. Машина объезжает нас и ускоряется. На пассажирском сиденье – женщина с жесткими светлыми волосами, которая смотрит вперед, как будто нас не существует. Затем яркие красные тормозные огни ослепляют нас, когда машина добирается до следующего поворота, и исчезают. «Мерседес». Конечно, «Мерседес». Худшие водители в мире – люди на «мерсах». Хуже, наверное, только отморозки на «Ауди».
– Твою ж ты мать, – говорю я.
– Засранец. Надеюсь, он проколет колесо, – произносит Руби и добавляет: – Думаю, уже скоро. Еще несколько поворотов, слева. Там есть знак.
Я немного взволнована. Качусь со скоростью двадцать миль в час и жду, пока сердце успокоится. Еще три поворота, и знак появляется во мраке. Изящный и в то же время неброский, лицом к дороге, в зелено-золотых цветах, как один из тех знаков «ВНИМАНИЕ, ДЕТИ!», которые используют для обозначения школ.
БЛЭКХИТ ХАУС
ЧАСТНАЯ ТЕРРИТОРИЯ
Напротив дороги стоят высокие металлические ворота, такие обычно бывают у домов футболистов, и перед ними стоят две машины. Одна из них – тот самый «Мерседес». Из другой выходят двое мужчин в парках и направляются к водителю.
– Это журналисты, – говорит Руби.
Нетрудно догадаться. Никто не надевает, сидя в машине, громоздкую куртку со множеством карманов, если не собирается спешно выходить.
Вокруг никого нет. Узкая тропинка огибает здание по обе стороны, следуя вдоль стены поместья. Водитель «Мерседеса» открывает дверь и выходит на подъездную дорожку. Это Чарли Клаттербак. Можно было и догадаться. Он шагает к интеркому, но его настигают журналисты. У одного в руках фотоаппарат, а у другого – блокнот на спирали и какое-то записывающее устройство.
– Черт, – говорю я, – мы здесь надолго. Если что и любит этот человек, так это звук собственного голоса.
Чарли смотрит в нашу сторону, машет рукой. Я опускаю окно, чтобы послушать.
– …понимаю, что вы просто выполняете свою работу…
Его голос, звучный и насыщенный, будто пудинг со стейком и почками, разносится в темнеющем воздухе.
Пассажирская дверь открывается, и оттуда выходит Имоджен. В свете фар я вижу, что за последнее десятилетие она не столько постарела, сколько
Что ж, думаю, им будет приятно, ведь спустя столько лет их фото снова появится в газете. Я плавно нажимаю на клаксон, и они подпрыгивают от гудка, как будто забыли, что позади них кто-то ждет.
– Я узнаю этого человека, – говорит Руби.
– Надо думать. Чарли Клаттербак. Бывший член парламента и профессиональный хвастун. Помнишь? Он переметнулся к нацистам и потерял свой капитал. Эта гаргулья на пассажирском сиденье – его жена, Имоджен. Я так и знала, что это кто-то знакомый. Мы проедем. Не беспокойся. Оставайся на месте и держи окно закрытым.
Имоджен отпускает руку Чарли и нажимает на кнопку вызова интеркома, пока он разглагольствует о верных друзьях и пятидесятилетнем знакомстве и бросает злобные взгляды в нашу сторону. Журналисты тоже смотрят в нашу сторону, затем склоняют головы, совещаясь. Они негромко спрашивают Чарли о чем-то, и он отрывисто кивает, как обычно, с напыщенным видом. Ворота начинают открываться. Клаттербаки возвращаются к своей машине, и я включаю передачу, чтобы встать в очередь за ними.
– Повяжи шарф на голову, – говорю я Руби. Возможно, мы пройдем через всю эту приветственную делегацию без потерь.
Она медленно оживляется, пристегивает ремень и накидывает шарф на голову в стиле Мерил Стрип. «Мерседес» едет вперед, а я ползу сзади. Фотограф вырывается вперед и делает несколько снимков, но я подозреваю, что большинство из них будут испорчены отражением вспышки в окнах. «Мерседес» проезжает через ворота и включает стоп-сигналы. Он останавливается, заехав в Блэкхит на пару футов.
– Нет, – выдыхаю я. – Нет, нет, нет, нет, нет, мать твою.
Жму на клаксон, чтобы попросить его проехать дальше. Ответа нет. Он намеренно заблокировал меня. Я ударяю по рулю, наблюдая, как закрываются ворота. Стоп-сигналы гаснут, и «мерс» исчезает в темноте.
– Зачем он это сделал? – спрашивает Руби. – Зачем? Зачем так делать?
– Потому что он дерьмо. Потому что он всегда был дерьмом, – говорю я. – А теперь он – отчаявшееся дерьмо, а такие хуже всех. Оставайся здесь, – бросаю я ей. – Тебе пятнадцать, они не имеют права фотографировать тебя, но я не позволю, чтобы они на тебя накинулись.
Руби застыла с рукой на дверной ручке. Она только-только вступила в мир, где в центре внимания оказываешься вопреки своему желанию. Что бы ни двигало Клэр, свою задачу она выполнила успешно, и Руби даже не подозревает о своей известности. Нужно рассказать всему миру, какой это на самом деле дар – взрослеть, думая, что ты никто.
Я выхожу. Воздух насыщен запахом влажной земли, а холмы обочин покрыты мхом. Кучка подснежников дерзко поднимает свои бело-зеленые головы среди сумрака деревьев. Отец умер раньше, чем успел увидеть, как распускаются листья. Скоро наступит время крокусов. И я уверена, что весной этот лес зацветает колокольчиками. Я чувствую еще один спазм. Я понятия не имею – и уже никогда не узнаю, – интересовался ли он природой кроме как еще одним способом украсить продаваемую недвижимость, но мне странно думать, что он больше никогда не увидит окружающую красоту.
Фотограф поднимает камеру и начинает снимать. Щелчок, щелчок, щелчок, щелчок, щелчок затвора. Я уверенно иду к интеркому и делаю вид, что их здесь нет.
– Камилла? – окликает журналист с блокнотом. – Мои соболезнования по поводу отца, Камилла.
Сраные психопаты. Так тебе сочувствуют, когда собираются извлечь из этого выгоду.
Я игнорирую их. Нажимаю кнопку на интеркоме и жду, глядя на динамик с напускным интересом.
– Мы просто хотели узнать, есть ли какие-нибудь новости? Похороны в понедельник, верно? Как поживает семья? Как ваша мачеха? Это Руби в машине? Как она? У нее, наверное, разбито сердце. Она что-нибудь сказала?
Камера снова щелкает, щелкает, щелкает, щелкает, щелкает, щелкает, когда я нажимаю на кнопку еще раз. Странное дело, как глубоко в нас засела привычка улыбаться, когда рядом камера. Мне приходится изо всех сил сосредотачиваться, чтобы сохранять лицо бесстрастным. Только этого мне и не хватало – фотографии меня, ухмыляющейся над гробом моего отца, на
– Вы видели Клэр? Как она? Она расстроена?
Я бросаю на него недобрый взгляд. Камера снова снимает.
– Вам нравится, когда кто-то расстроен, да? – говорю я. – К чему это все?
Всегда отвечай на вопросы вопросами. Шон давно меня этому научил. Иногда пассивная агрессия действительно является лучшей защитой.
Журналиста не смутить.
– Я просто делаю свою работу, Камилла, – говорит он. – Они остались в хороших отношениях, не так ли? Это впечатляет, учитывая произошедшее. Как вы считаете, что случилось с Коко?
– С моей сестрой, вы имеете в виду? Вы хотите, чтобы я обсуждала одну семейную трагедию в разгар другой? Вы с ума сошли?
– Вы останетесь на похороны? Как думаете, там будет много людей? Есть идеи, кто придет? Ваш отец знал много знаменитостей, не так ли? Как вы думаете, слухи о том, как он умер, не помешают им прийти?
– Ничего себе, – говорю я. – Вы что, серьезно?
Наконец-то, наконец-то интерком оживает.
– Блэкхит.
– Камилла Джексон.
– О! Клаттербаки приехали буквально только что. Разве вы их не видели? – произносит голос по ту сторону микрофона.
– Да, – отзываюсь я, – я их видела.
– О, – снова говорит голос. Мне он не знаком. Впрочем, слов было сказано не так много.
Лязгает замок, и ворота начинают открываться. Я иду обратно к машине так спокойно, как только могу, пока эти двое семенят рядом, тыча объективом мне в лицо и осыпая вопросами. Они знают, что у них есть всего несколько секунд, чтобы вызвать у меня хоть какую-то реакцию, прежде чем я окажусь вне досягаемости. Журналисты подобны вампирам. Могут войти в дом, только если вы их пригласите.
Руби сидит, полуоткрыв рот, ее брекеты сверкают серебром в тусклом свете. Я забираюсь на водительское сиденье, захлопываю дверь.
– Пристегнись. Журналисты любят, когда нарушают закон.
– Руби! – кричит репортер. – Как ты себя чувствуешь? Сожалею по поводу твоего отца…
Дорога вьется среди деревьев и закрывает весь вид на дом с шоссе. С голых ветвей на лобовое стекло падают крупные капли воды, черные листья устилают землю по обе стороны от дороги. Между колеями растет мох. Покрытые лишайником камни отмечают границу между травой и асфальтом, чтобы автомобили не сносило на мягкую землю. Мы съезжаем к обочине и останавливаемся. Меня все еще трясет от этой встречи; бог знает, о чем думает Руби. Я кладу руку ей на плечо.
– Ты в порядке?
Она медленно разматывает шарф и кладет его на колени.
– Вроде да. Они будут вести себя так же и на похоронах?
– Надеюсь, что нет.
Мне представляются те агрессивные баптисты, которые с плакатами наперевес пикетируют клиники и прайды.
– Что это было? – спрашивает Руби, и я замечаю, что ее трясет.
– Господи, да это же журналисты. Они всегда такие. Ночью разбуди, будет то же самое. Вот почему от них жены уходят.
– Нет, я имею в виду Клаттербаков.
– Сколько ругательств ты знаешь, Руби?
– Около восемнадцати, я бы сказала.
– Отлично. В основном их все можно применить к Клаттербакам. Нарциссическое расстройство личности.
– Ни хрена себе.
– Ты знаешь, что это?
– Еще раз, Милли, я же не в лесу росла. Я обожаю психические расстройства.
– Я тоже! – говорю я. – Только не говори, что это семейное! Я держу справочник по расстройствам личности на тумбочке. Четвертое издание.
– Ты шутишь! Я тоже! Пятое.
Мы смотрим друг на друга, и я чувствую, как в машине немного меняется атмосфера. Мы уважаем друг друга чуть больше. Кто бы мог подумать, после стольких лет разлуки? У нас есть что-то общее – что-то существенное. Мы обе любим психов.
– Может, устроим тотализатор в эти выходные? – спрашиваю я.
– О, хороший план, – говорит она. – Церковь будет набита диагнозами.
Потом она вспоминает, зачем мы, собственно, соберемся в церкви, и затихает.
Я снова включаю передачу, и мы проходим очередной поворот. А вот и последнее творение Шона Джексона: Блэкхит-Хаус. Загородный дом, превращенный его незаурядным умом в загородный отель. Дом в стиле королевы Анны, который выглядит вылизанным и отполированным, черепица на крыше уложена идеальными рядами, а балюстрада вдоль площадки первого этажа, куда выходит входная дверь, заменена на такую дорогую и роскошную, что уместнее бы смотрелась на голливудских холмах. Этот дом такой же старый, как и деревья вокруг него, но Шон лишил его древности и сделал ужасно, болезненно безупречным. Даже если бы я не знала, чей это дом, я бы узнала его работу, как только увидела. Все сверкает, как в Диснейленде.
На гравиевой площадке перед входной дверью стоит коллекция автомобилей. Два «Мерседеса», «Бентли» и «Рендж-ровер», а также «Форд-Фиеста V-reg» с помятым передним крылом. Они похожи на разбросанные нерадивым ребенком игрушки. Клаттербаки стоят у своей большой блестящей машины, у которой, как я замечаю, прокатные номера – возвращаясь в страну, надо поддерживать реноме, – и вытаскивают с заднего сиденья огромный уродливый букет цветов.
Я останавливаюсь на краю лужайки, за которой либо заботливо ухаживали в течение четырехсот лет, либо посадили прошлой осенью. Я бы рискнула предположить второе. Мы выходим. В доме тишина. Никто не вышел встретить нас, чтобы принять в семейное лоно.
Я подхожу к Чарли.
– Что это, черт возьми, было?
Он вздрагивает в притворном удивлении, как будто не заметил моего приближения. Наверное, это фишка политиков; я уверена, что видела, как Борис, Дэйв и даже Джон Прескотт[485] разыгрывают такую же пантомиму. Вы несущественны, означает она, вы настолько ничтожны, что я удивлен, что вы вообще обращаетесь ко мне; но это делается чрезвычайно искусно, потому что удивление, как знать, может быть искренним.
– Простите?
Имоджен стоит в стороне от чемоданов, ее глаза сканируют меня сверху донизу, проверяя, заслуживаю ли я внимания. Она всегда была такой. Разговаривала со мной только в присутствии отца. Хотя в те годы я даже голосовать еще не могла. Не знаю, почему я не понимала этого раньше, но она просто Зависимая, эта Имоджен. Ничего не может сделать без одобрения Великого Бога Чарли. Именно поэтому они так долго живут в браке. Только очень Зависимая сочла бы жизнь с Чарли Клаттербаком предпочтительнее жизни в сточной канаве.
– Да ладно, Чарли. Не притворяйся, что ты сделал это случайно. Какого черта ты меня заблокировал? Что это было?
Он смотрит на меня.
– А вы?..
И вдруг я понимаю, что он не знает, кто я. Эти взрослые так много значили в наших жизнях, что легко забыть, как мало мы значили для них. В нашем эгоцентризме, в нашем буйстве эмоций нам и в голову не приходило, что для Чарли, Имоджен и остальных мы были не более, чем пушинки. Просто аксессуары наших взрослых. Не люди вообще. Руби вышла из машины и неловко шаркает по гравию. Вероятно, он и ее не узнает. Мы просто маленькие люди в маленькой машине, возможно, прислуга.
– Милли, – говорю я. – Я Милли Джексон. А это Руби. Дочери Шона. Помните нас?
Чарли сразу же включается:
– Милли, дорогая! Ты так изменилась. И Руби!
– …о вашей потере, – подсказывает Имоджен.
– …о вашей потере. Ваш отец был замечательным человеком. Одним из моих близких друзей на протяжении всей жизни, как вы знаете.
Заткнись, напыщенный урод.
– Мы бы чувствовали себя лучше, если бы ты не заблокировал нам дорогу и нам не пришлось бы бегать от журналистов. Не могу поверить, что ты это сделал. О чем ты думал?
– Я…
Не может придумать ничего такого, что не выставляло бы его в плохом свете. Я удивляюсь собственной смелости. Мы не были воспитаны так, чтобы разговаривать с взрослыми на равных. Еще пару лет назад я бы называла его «мистер Клаттербак».
За эти годы у него сильно поменялся цвет кожи. Лицо приобрело фиолетовый оттенок, и даже в полумраке я вижу лопнувшие вены на его носу.
С крыльца доносится голос:
– Привет! Что вы стоите на холоде? Вы же все, наверное, до смерти хотите выпить.
Мы все поворачиваемся и видим в дверном проеме Марию Гавила с пышной прической и в мягком красном платье из джерси. Она накинула шаль на плечи и ежится.
Руби разражается слезами.
Снаружи слышатся крики, затем мотор умолкает, и активность в соседнем доме затихает. Все женщины разом оборачиваются, как бывает, когда на улице стреляет мотором машина.
– Ах, – говорит Мария. – Это как биться головой о кирпичную стену, не так ли? Так приятно, когда останавливаешься.
Остальные смеются. Все любят Марию, даже когда она говорит банальности. Она излучает симпатию каждой своей порой. Симона до сих пор помнит, как пятилетней радовалась, когда ее отец женился на такой душевной, открытой женщине. Мария помогла ей почувствовать себя особенной. Прошло несколько лет, прежде чем девочка поняла, что Мария всем помогает чувствовать себя особенными. Каждый день. Это не ее характер, это ее работа.
Мария зарабатывает на жизнь, продавая истории прессе или отвлекая внимание прессы от историй, которые ее подопечные не хотят обнародовать, продавая других, менее значимых клиентов. В основном бывших клиентов. Когда люди нанимают кого-то вроде Марии, чтобы повысить свою узнаваемость, они не понимают одного: после того как она выполнила задачу и заинтересовала вами прессу, вам придется платить ей всегда. Теплый, сочувствующий тон побуждает вас раскрыться, чтобы поддаться неизбежному: «Чтобы представлять ваши интересы, мне нужно знать все. Я не смогу удержать скелеты в шкафу, если не буду знать, что они там есть». И горе вам, если вы когда-нибудь расстанетесь. Для такого бизнеса, как у Марии, новый клиент – это просто бывший клиент, которого она еще не предала. Сейчас, когда в воскресных газетах поливают грязью какого-нибудь давно ушедшего на покой музыканта, Симона первым делом думает о том, кого же из нынешних клиентов Марии поймали за участием в групповухе.
Но в то же время Симона ею восхищается. Нельзя не испытывать уважение к человеку, который может поддерживать связь с первой женой и оставаться радушным со второй. Мария и Линда, смеясь, нарезают дыню и виноград для детского завтрака и шутят о чем-то связанном с купальниками. Линда в бикини, хотя еще нет девяти утра и никто даже не приближался к бассейну. Сверху на ней маленький короткий белый кафтан, пояс с позолоченной цепочкой задрапирован на бедрах, но он настолько прозрачный, что его можно было бы и не надевать. На ногах – белые туфли с открытой пяткой. Клэр, пристегивающая близнецов к стульчикам для кормления, смотрит на нее недовольно. Понятно почему. Симоне Линда кажется верхом изысканности, как будто она вышла на палубу яхты в Кап-Ферра. Несмотря на то что у нее старое тело, она, по крайней мере, прилагает усилия, чтобы сохранить его в форме даже после рождения троих детей.
А Клэр так и не смогла восстановить свою фигуру после рождения близнецов, хотя им уже три года. Под платьем у нее все еще выпирает живот; ей никогда больше не надеть бикини. Это зрелище наводит на Симону тоску. «Я бы никогда не позволила себе так распуститься, – думает она. – Я бы занималась и занималась, пока мой живот не стал бы таким же твердым, как у Линды. Бедный Шон, обречен наблюдать это до конца жизни. Неудивительно, что он такой ранимый. Некоторые женщины даже не представляют, как им повезло».
Мария ловит ее взгляд и подмигивает. Снова охватывает ее своим теплом. «Я на твоей стороне», – гласит подмигивание. Симона мило улыбается ей в ответ. Она же училась у лучших.
Дети все еще в легком оцепенении. Только Хоакин проснулся, когда женщины вошли во флигель, чтобы их выпустить, и даже он был относительно спокоен, просто сидел на своей кровати, разглядывая мух, а не скакал по потолку, как обычно. Иниго зевает и потягивается над своей миской с хлопьями. Хотя сама Симона вчера вечером не пила никаких таблеток, она прекрасно понимает, что чувствует Хоакин. Сегодня утром она вялая, будто ее окунули в мед, околдованная собственной нарастающей силой. «Он был бы моим, – думает она, – если бы не был таким благородным. Я ощущала это между нами, искрящее притяжение, когда он кормил меня тортом. Не знала, что нечто столь простое может быть таким завораживающим».
– И вот еще одно преимущество, – с гордостью произносит Линда. – Никаких истерик по утрам. Честно говоря, я бы давала им это каждый день, если бы это было законно.
– Когда мы придем к власти, – говорит Имоджен, под «мы», видимо, подразумевая партию своего мужа, – мы отменим все эти ограничения. Ребята из Охраны здоровья полностью вышли из-под контроля. Мы рискуем вырастить целое поколение слабаков.
– Действительно, и кого тогда мы пошлем на войну, – говорит Клэр. – Только вообразите.
Имоджен не замечает резкости в ее голосе, хотя все остальные ее слышат. Симона давно заметила, что жены политиков, которые появлялись в их доме, пока родители замазывали какие-то их проступки и мелкие растраты, признавали единственный вид юмора – официозный. Имоджен не заметила бы иронии, даже если бы та появилась перед ней и дала ей пощечину.
– Ну, вы же понимаете, – продолжает она, – это
Клэр закусывает губу и наливает апельсиновый сок в многочисленные чашки-непроливайки. Ставит две перед своими дочерьми и гладит их по теплым шелковистым головкам. Коко прислоняется к ней, и Клэр обнимает ее за плечи, прижимая к себе. Симона смотрит, чувствуя приступ зависти. «Это несправедливо. Почему я родилась так поздно?»
– Но затраты на всех раненых, конечно же, нивелируют эффект экономии? – говорит Линда.
– На самом деле нет, – отвечает Имоджен. – Ведь они не будут затевать столько драк в барах с костылями наперевес, не так ли?
После этого заявления наступает тишина, а затем все смеются.
– О Имоджен, – говорит Линда, – ты великолепна.
– Что? – спрашивает Имоджен. – Я всего лишь говорю правду. Достаточно взглянуть на статистику, чтобы понять, что в этом есть смысл.
«В жизни не видела никого тупее, – думает Симона, – а я ведь как-то видела самих „Спайс Герлз“. Неудивительно, что этот урод женился на тебе. Ты именно такая, какими он считает женщин».
В саду снаружи раздается шум, и мужчины один за другим входят через дверь патио. Все они, кроме Джимми, одеты одинаково, в стиле «прибрежный шик»: мешковатые шорты в клетку, хлопковые рубашки на пуговицах и, поскольку солнце только начало выжигать росу с травы, джемперы с V-образным вырезом для тепла. На Джимми – джинсы и выцветшая футболка Nirvana 1992 года. Он похож на человека, играющего в кавер-группе, которая гастролирует по стоянкам трейлеров. Все мужчины выглядят довольными собой, как будто одержали великую победу.
– Прекрасная работа, – произносит Мария. – Что ты им сказал?
– Ну, в конце концов я позволил деньгам говорить за себя. Какой смысл быть миллионером, если не можешь купить то, что хочешь, а? – говорит Шон.
– Сколько?
– Косарь, – отвечает он непринужденно, будто речь идет о мелочи. – Половина сейчас, а остальное – если они не начнут до завтрашнего полудня.
– Они говорили, что у них по договору крайний срок – сегодня, а после этого они начнут платить неустойку, – вмешивается ее отец, – но я спросил их, действительно ли они думают, что кто-нибудь будет проверять их работу до окончания праздничных дней, и у них не нашлось ответа на этот вопрос.
– Я сказал, что оплачу и неустойку, – говорит Шон. – Хотел задержать их до понедельника, но завтра вечером они возвращаются в Польшу на корабле, так что…
– Отлично! Вы мои герои, – заключает Мария.
– Конечно, я спросил их, в порядке ли их документы, – говорит Чарли. – Они вернулись сразу же с принятием Закона о свободе передвижения. Чертов ЕС. К концу десятилетия эта страна будет кишеть выходцами из Восточной Европы, помяните мое слово.
– И тогда наши строители встанут на дыбы из-за того, что те отнимут у них рабочие места, – говорит Имоджен. – Надо было думать об этом до того, как они загнали себя в профсоюзы.
По ее мнению, среднестатистический британский строитель – это сторонник лейбористов. Она волновалась бы гораздо больше, если бы чехи направлялись в сторону Сити.
– А есть кофе? – спрашивает Джимми. – У меня во рту как будто что-то умерло.
– Может быть, ты попробуешь иногда чистить зубы, – говорит Линда, не глядя на него.
Он смеется и показывает ей средний палец. Симона достаточно восприимчива к атмосфере, чтобы почувствовать легчайшую дрожь, пробежавшую по комнате. Она начинает понимать, что подобные перепалки – это одна из тех уловок, которые несчастные пары используют, чтобы скрывать на людях свою нелюбовь. Линда и Джимми, Шон и Клэр: между ними сыплются колкости, прикрытые белозубыми улыбками, и никого, как она теперь видит, этим не обмануть. Ее отец и Мария никогда, никогда не говорят друг с другом в таком тоне. Но Симона никогда и не видела, чтобы они расходились во мнениях. Они как хорошо отлаженный механизм, каждая мысль, каждая эмоция находятся в такой гармонии, что они могут закончить друг за друга каждую фразу, общая цель настолько ясна, что ее никогда не нужно обсуждать. Двигаться вперед. Двигать вперед наших детей. Добиваться того, чего мы хотим. Не создавать себе врагов.
– Ешьте, – говорит Линда, обращаясь ко всем, – и можем идти на пляж.
– Я никуда не пойду, – бормочет Джимми. – Если мы заплатили косарь за тишину и покой у бассейна, я, черт возьми, останусь у бассейна.
– Мы? – спрашивает Линда, глаза невинно распахнуты. – Откуда у нас взялась тысяча фунтов?
Джимми прищуривается и подходит к эспрессо-машине. Начинает хлопать ею, поднимать крышки и заглядывать внутрь, тряся кофейной ложкой.
– Подождите, – говорит Симона, пересекая кухню, чтобы подойти к нему. – Позвольте мне.
– Ах, чудесно. – Рука ложится на ее шею, заставляя ее вздрогнуть. – В этом доме есть хоть
Она выворачивается из-под его прикосновения. От Джимми пахнет чем-то кислым. Видимо, химикаты просачиваются через его кожу, а также он не приближался к душу с тех пор, как приехал сюда. Вероятно, считает, что бассейн заменяет ванну. Симона сделала мысленную пометку больше туда не ходить.
Линда берет свою кофейную чашку.
– Что ж, я собираюсь опробовать джакузи, – говорит она. – Дамы, вы закончили завтрак? Я загружу посудомоечную машину, когда вернусь.
– Ага, – произносит Шон и пускается догонять ее покачивающиеся бедра. – Джакузи – как раз то, что нужно.
– Наслаждайтесь, – говорит Мария. – Мы закончим здесь и поведем малышей на пляж.
– Нет, – резко встревает Клэр, – извини, Шон, но мне нужно пойти и разобраться с ногтем. Тем, который ты сломал вчера об матрас. Тебе придется присмотреть за близняшками, пока я не вернусь.
Симона подходит к кухонному столу и ищет ложку, чтобы отмерить кофе. В ящике лежат таблетки, оставленные там вчера Линдой. «Глупо было класть их туда, – думает она. – По крайней мере, трое из этих детей достаточно высоки, чтобы достать их». Она засовывает их под держатель для столовых приборов, где они не будут видны, но откуда их можно в дальнейшем легко взять, выбирает ложку и возвращается к кофеварке.
– О, – говорит Шон.
– Может быть, они захотят поплавать в джакузи с тобой и Линдой? – нежно говорит Клэр, не сводя с него глаз, пока он не хмыкает и не отводит взгляд. – Разве это не весело? Им бы это понравилось. Вам бы это понравилось, девочки? Чудесная горячая ванна с пузырьками! И провести время с папочкой!
Близнецы с виду не впечатлены этим предложением, но они еще не проснулись.
– А ты не можешь сделать это позже? – спрашивает он. – Или взять их с собой?
– Извини. Я должна буду просто припарковаться в городе и пройтись пешком, пока не найду какое-нибудь место.
– Почему бы вам не найти его заранее в своем телефоне? – спрашивает Симона.
– Это можно сделать? – говорит Имоджен. – Что же ждет нас дальше.
– Да, смотрите. – Симона берет телефон Клэр и открывает браузер. – Видите? А вот Google. Вы можете найти мастеров маникюра в Борнмуте.
– Никогда бы не подумала, – говорит Клэр раздраженно. – Я слышала, что это можно делать на новых телефонах, но даже не думала, что у меня такой.
– О господи, – нетерпеливо вмешивается Шон, – неужели ты никогда не смотришь на эти штуки? Конечно, я купил тебе телефон с интернетом. У всего офиса такие!
– Я подумала, что он довольно громоздкий. Предыдущий был таким изящным и аккуратным. И тут такие крохотные буквы. Бессмысленная штука, чтобы писать эсэмэс. Но как тут платить? Мне теперь придет какой-нибудь ужасный счет?
– Это уже включено в твой тариф. Господи. Женщины! Ты что,
– Это
– Я не верю в интернет, – произносит Имоджен.
– Это веяние будущего, Имоджен, – отзывается Мария. – Все газеты размещают свои материалы в интернете. У Чарли есть сайт. Разве ты не знала?
Имоджен выглядит ошеломленной, как будто ей только что сообщили, что ее муж подрабатывает стриптизером.
– Ну, это мы посмотрим, – говорит она.
– Ой-ой-ой, – Чарли изображает испуг, – старушка на тропе войны! Я скоро буду по уши в проблемах!
– В любом случае, – продолжает Клэр, – это не имеет значения. Мне придется ехать в город, искать салон, искать парковку и добираться до салона с коляской, а в таких заведениях не рады женщине с двумя малышами на буксире. У них никогда не бывает слишком много места. Это нехорошо, Шон. Собственно, это
– Нет, – угрюмо говорит Шон.
– У меня идея! – восклицает Симона. Она с надеждой разглядывала джакузи с тех пор, как они приехали. Ей очень нравится перспектива провести все утро в гидромассажных потоках. – Почему бы нам не взять всех детей в джакузи? Это будет весело!
Она видит, как Шон и Линда обмениваются странным взглядом. Хоакин вскакивает на ноги, внезапно проснувшись, и рассекает воздух кулаком.
– Ура! – кричит он. – Вечеринка в джакузи!
– Бедная моя девочка! – Мария спускается по ступенькам на своих изящных каблуках и заключает Руби в долгие крепкие объятия. – Ты, наверное, измучена, – говорит она. – Как ты, дорогая?
Руби испускает всхлип, а затем что-то блеет, будто потерявшийся ягненок. Ее плечи дрожат, и я чувствую себя виноватой. Это, наверное, так легко. Если Мария может это сделать, то почему я не могу? Все, что нужно ребенку, – это обнять его и сказать, что все будет хорошо.
Клаттерсраки несколько секунд неловко мнутся на гравии. Надо не забыть позже рассказать Руби про их прозвище. Ей понравится.
– Мы привезли цветы, – говорит Имоджен, явно желая быть замеченной.
Мария кивает и подхватывает цветы одной рукой, не переставая обнимать Руби. Большие белые восковые тепличные лилии. Я думала, люди больше не приносят цветы на похороны. Уверена, что в объявлении о похоронах в
– Роберт внутри, надо полагать? – спрашивает Чарли через плечо.
– Да, – отвечает Мария. – Они в гостиной. – Она поворачивается и снова обнимает Руби. – Милая, мне так жаль. Твой дорогой папа. Я знаю, как сильно ты его любила.
Я вижу, как плечи Руби напрягаются, затем она расслабляется. Она не намерена спорить. Потому что в этом вся суть таких отцов, как наш. Может, он и был дерьмовым отцом, но другого у нас не было. Я чувствую волну жалости к себе. Боже, какая жизнь сложная штука. Нам постоянно твердят о семьях и безусловной любви, но никто даже не представляет, насколько это сложно. Как сложны эти чувства. Как тесно соседствуют любовь и ненависть.
Через полминуты Мария отпускает Руби, гладит ее по щеке и сжимает ее руку. Затем она раскрывает свои объятия для меня, и, неожиданно для себя, я обнимаю ее в ответ. Мне всегда нравилась Мария. Из папиных друзей она была единственной, кто проявлял настоящую теплоту. Единственной, кто относился к нам как к людям, расспрашивал о нас самих, угощал нас напитками и мороженым, смеялся над нашими шутками. В один дождливый тосканский выходной, когда мне было восемь, а Индии десять, она научила нас играть в пинокль. Это было до того, как мама и папа разошлись, но уже после того, как они начали пропадать из дома, шипя под нос проклятия друг другу. После этого карточные игры стали для нас спасением. Я и по сей день могу порвать любого в «дурака».
– О девочки, – говорит она, – какой ужасный повод снова увидеться.
Она отпускает меня и забирает сумку Руби. Протягивает руку за моей, но я качаю головой.
– Проходите в дом. Там где-то есть чай. Уверена, вы не отказались бы от кусочка пирога.
– Как Симона? – спрашиваю я. Не потому что мне не все равно, а потому что знаю, что такое хорошее воспитание.
– Она… – Мария хмурится. – Господи. Думаю, она именно в таком состоянии, как вы ожидаете. Держится изо всех сил. Входите. Думаю, все уже здесь. Мы принесем чай и устроим вас. И полагаю, мне лучше выяснить, чего хотят Клаттербаки. Я знала, что они приедут рано, но не думала, что нам придется развлекать их через пять минут после их приезда. Ну, что ж. Сегодня явно именно такой день.
Она протягивает свою свободную руку и снова сжимает руку Руби.
– Как ты, милая?
Руби вытирает слезы рукавом.
– Я в порядке, – отвечает она тоненьким голоском, который свидетельствует об обратном.
– Дорогие мои девочки. Ужасно печальное время. Он обожал вас обеих. Вы ведь это знаете, правда? Ничто не делало его счастливее, чем его прекрасные дочери.
Руби снова всхлипывает, пока я поднимаю челюсть с пола. Именно так работает смерть. Я помню, как Джерри Адамс и Мартин Макгиннесс после смерти Иана Пейсли[486] проливали перед прессой потоки крокодиловых слез. Когда смерть витает в воздухе, нельзя говорить то, что думаешь на самом деле, по крайней мере до тех пор, пока тело не окажется в земле, а с тарелок не уберут канапе.
– Я тоже его любила, – говорит Руби и останавливается у подножия лестницы. Прячет лицо в ладони и начинает плакать.
Мы стоим по обе стороны от нее, держа за руки, и бормочем эти бессмысленные слова… О дорогая, о милая. Мне жаль, мне так жаль. Он знал, что ты любишь его. Ты была лучшей дочерью.
В коридоре я слышу звонкий смех Чарли Клаттербака. У меня всегда от него сводило челюсть, но сейчас этот гогот звучит как намеренное оскорбление. Мужской голос что-то говорит в ответ, и они оба снова смеются. Роберт? Нет. Роберт всегда знал, как себя вести, при любых обстоятельствах. Они с Марией всегда неразлучны, всегда поступают правильно: Мария – яркая, эмоциональная, Роберт – тихий и вдумчивый, принимающий решения, чтобы другим не приходилось этого делать. Они были просто великолепны после истории с Коко, просто великолепны. Поддерживали всех, помогали Клэр, когда она была на грани срыва, делали заявления от имени семьи, подсказывали Инди и мне, что делать, когда пресса обрушилась на нас со своими вопросами. Мне до сих пор трудно поверить, что именно эти люди породили Сопливую Симону. Итак, в доме есть еще люди. Хоакин, я полагаю. Он ее сводный брат, в конце концов. И прислуга. Наверняка здесь есть прислуга. Не думаю, что Симона в одиночку справлялась с таким домом.
За дверью – идеально зачищенной и выкрашенной в нейтрально-черный цвет – я сразу же погружаюсь в атмосферу имени Шона Джексона. Блэкхиту, может, и триста лет, но он полностью идентичен домам, в которых мы росли. Сделан для продажи, а не для жизни, хотя он должен был стать его постоянным домом. Но в этом и заключался особый талант Шона: восстанавливать что-то в совершенстве, высасывая при этом саму душу. Во время реставрации здесь, должно быть, всюду кишели ребята из фонда «Английское наследие»[487]. Блэкхит явно относился к историческим памятникам, а такие дома не получится отремонтировать в обход правил. Члены комиссии со злобным бюрократическим прищуром будут проверять штукатурные смеси, плитку и оконные рамы, чтобы убедиться, что староанглийский особняк, будто сошедший с открытки, в полном порядке. И они уйдут, не найдя к чему придраться, но все равно с тяжелым сердцем. Стены, пол, дерево и карнизы – все идеально, как будто первые строители только несколько минут назад стянули с голов колпаки и теперь пьют эль из бочек в подвале. Конечно, особняк никогда так не выглядел за всю свою историю. Это диснеевский замок с подогревом полов и отличным напором воды.
И он самолично побывал на складе. Не представляю, кто еще мог выбрать эти будущие лоты аукционов, стоящие вдоль гладких белых стен: французские полированные тумбы, элегантный диван-бержер, который ждет у подставки для зонтиков, когда на него кто-нибудь сядет. Кто мог выбрать все это – теперь, когда Линда мертва, когда ее голова разбилась, как яичная скорлупа, у подножия мраморной лестницы. Неужели Симона? Возможно ли, что еще до начала отношений с Шоном она так приспособилась к его манерам и вкусам, что смогла просто занять место своей предшественницы? Тело, конечно же, нашла семья Гавила. По странному совпадению, они как раз приехали осмотреть дом для клиента. Может, произошел обмен личностями, как в фильме ужасов? Юная невеста по-вампирски впитала сущность Линды из ее последнего вздоха? Как иначе Симоне удается быть такой зрелой, собранной и вообще идеальной во всех отношениях? Может, дело в том, что она не просто сама по себе, она – это Линда и Симона в одном лице?
Прихожая расширяется на пятнадцать футов и переходит в центральную залу, из которой поднимается лестница. В центре – мраморный стол-пьедестал, его я помню с детства, и на нем, как всегда, урна с увядшими тюльпанами. Словно один из мрачных голландских натюрмортов; все, чего не хватает, – это застреленного пестрого кролика. Вместо этого на столе небрежно навалены другие букеты. Увядающие листья гниют в целлофане.
– Мне надо отменить заказ, – тихо говорит Мария и бросает подношение Клаттербаков на самый верх цветочной кучи. – Флористы продолжают их присылать, раз в три дня, но Симона просто не в состоянии справиться со всем.
– Могу себе представить, – отзываюсь я. И делаю мысленную пометку: избавлюсь от цветов, когда узнаю, где находятся мусорные контейнеры. Странно, что никто еще не подумал об этом.
Еще один взрыв смеха из гостиной.
– Кто это там? – спрашиваю я.
– О, Джимми Оризио. Он заявился сегодня утром, и мы не смогли ему отказать. Боюсь, ему нездоровится.
Я понижаю голос:
– Боже милостивый. Я удивлена, что он еще жив.
Сухой смешок.
– Если так можно сказать.
– Я понятия не имела, что они до сих пор общаются.
– Твой отец поддерживал связь со старыми друзьями лучше, чем ты думаешь, – говорит она с упреком.
Я не могу удержаться:
– Так значит, он бросил только своих детей?
Она смотрит на меня взглядом, в котором читается: «Не надо так».
– Что с ним случилось? Когда он вышел из тюрьмы?
– Кто сидел в тюрьме? – громко вопрошает Руби.
Я прикладываю палец к губам.
– Джимми Оризио. Человек, который там с Чарли Клаттербаком. Это бывший Линды. Отец Тигги, Иниго и Фреда. Помнишь его?
– О, – говорит Руби, понизив голос, чтобы соответствовать нашему тону.
Я не уверена, думала ли она когда-нибудь, что у Тигги, Иниго и Фреда есть отец. Возможно, они просто существовали на задворках ее памяти. И даже тогда не особо. Они уехали жить к родителям Линды довольно скоро после того, как она сошлась с папой. Сюрприз-сюрприз.
– И за что он сидел в тюрьме?
– Он был врачом. Частным врачом на Харли-стрит. Препараты для похудения, обезболивающие и все такое.
– О, – снова произносит Руби.
Мне кажется, она не совсем понимает.
– Опиаты и амфетамины, – шепчу я, хотя бог знает, почему мы скрываем информацию от главного героя этого обсуждения, – для тех, кто мог позволить себе его расценки.
– Викодин, – говорит Мария. – Он был осужден за неправильное назначение викодина. Ездил на гастроли с группами, и кто-то умер.
– Газетчики называли его Доктор Смерть.
– Ему дали шесть лет, – говорит Мария. – Но он отсидел меньше четырех. И, конечно, его лишили лицензии.
– Когда он вышел?
– Думаю, года четыре назад.
– На что он жил?
Я вижу, как ее глаза метнулись вправо.
– Мне кажется, ему помогал твой отец.
– Серьезно?
– Да.
– Есть ли предел благодетельности моего отца?
Странный взгляд. Может быть, я зашла слишком далеко. Трудно отступить от десятилетней привычки только потому, что нельзя говорить плохо о мертвых.
– Как бы то ни было, – продолжает Мария, – это объясняет, почему он здесь. Твой отец повлиял на жизнь других людей сильнее, чем ты, возможно, думаешь.
Дверь гостиной открывается, и появляется Роберт. Он почти не изменился за прошедшее время, только прибавилось седины на висках и пара мужественных морщин у глаз. Роберт всегда был похож на Джорджа Клуни. Он из тех, кто с возрастом только хорошеет – как и его жена. Я знаю, что они оба, должно быть, делали процедуры, чтобы остаться такими же, но у них хватило ума соблюдать границу, стареть красиво, а не пытаться совсем остановить время.
– Привет! – говорит он и закрывает дверь. Подходит и целует Руби в щеку, сжимает ее плечо. – Как ты? – спрашивает он заботливо.
– Я в порядке.
– Мне так жаль.
– Это не твоя вина, – отзывается она.
Он поворачивается ко мне. На мгновение протягивает руку, затем делает шаг вперед и целует меня в щеку.
От него пахнет сандалом и древесным дымом. Должно быть, они разожгли камин.
– Камилла, – произносит он. – Сколько лет, сколько зим.
– Да.
– Я так сожалею о твоей потере.
– И я о вашей тоже, – говорю я. В конце концов, за эти годы он видел Шона гораздо чаще, чем я.
– Вы обе, должно быть, ужасно устали после дороги.
– Нет, я в порядке, – отвечаю я.
– Я в порядке, – повторяет Руби и оглядывает последний дом своего отца.
– Я не ожидала увидеть Клаттербаков, – говорит Мария. – Думала, они остановятся в отеле.
– Не беспокойся, так оно и будет. Но они позвонили чуть раньше и пронюхали, что объявился Джимми. Подумали, что надо зайти и проведать его.
– О боже. Симона знает?
– Да. Настаивает, чтобы они с нами поужинали.
– Отлично, – бросает Мария, и между ними проскакивает что-то понятное лишь им двоим.
– До тех пор я сделаю так, чтобы они все не мешались под ногами. Имоджен сказала, что она сядет за руль.
– Хорошо, – говорит Мария. – Нам совершенно не нужен переполненный дом. Они должны отправиться в гостиницу.
– Не волнуйся. Он говорит, что у него есть какие-то дела в местном избирательном округе. Я не думаю, что они пробудут здесь долго.
– Отлично. Я правда думаю, что нам следует побыть в чисто семейном кругу, Роберт. До похорон.
– Джимми некуда идти.
– Да. Джимми. Хорошо. Мы должны присматривать за Джимми.
– Шон был бы доволен, – говорит он, и между ними снова будто что-то проносится.
Надо сказать, я удивлена. Мне никогда не казалось, что Джимми и Шон были близки – даже до того, как отец ускакал с женщиной Джимми.
– Так! – говорит Мария, поворачиваясь к нам. – Проходите на кухню. Уверена, Симона хочет вас видеть.
Моя последняя мачеха сидит за кухонным столом, улыбаясь, словно робот, и чистит брюссельскую капусту. Пугающе симпатичный темноволосый молодой человек – предполагаю, что Хоакин, – словно статуя, стоит у раковины, а маленькая девочка в розовом комбинезоне сидит на алфавитном коврике на полу и размахивает деревянным кубиком. На ближайшей ко мне стороне изображен утенок, а под ее пальцами зажата лошадка. Помню, у меня в детстве был такой же набор кубиков. Правда, не такой новый.
Еще одна сводная сестра – та, которую я никогда не видела. Эмили? Или Эмма? Боже мой, неужели я и правда не помню ее имя? Неужели я действительно настолько зациклена на себе?
Я улыбаюсь им всем и поворачиваюсь к Симоне. Сопливая Симона, Нытик, Верная Нимфа; прямые, как у чертовой Моны Лизы, волосы ниспадают в декольте. Я чуть не отшатываюсь назад, настолько велико мое удивление. Когда я видела ее в последний раз – сколько, пять лет назад или около того? – она была одной из тех жутко худых девушек, которые всегда плотнее запахивают одежду, чтобы скрыть свою синюшную кожу.
Симона выглядит так, будто увеличилась в два раза. Она вываливается из своего темно-синего платья; огромные грудь, живот и задница, которая не дает телу привалиться к спинке стула. Единственное, что осталось тонким, – это волосы. Линда тоже набрала – ходили всякие злобные разговоры о том, что она потеряла равновесие из-за своей дородности и именно поэтому упала с лестницы. Но и Клэр, и моя мама сейчас на три размера меньше, чем когда мы были детьми. Раньше я думала, что это как-то связано с отношениями, но мама не располнела с тех пор, как сошлась с Барни.
Симона поднимает глаза, когда я вхожу, и одаривает меня одной из своих водянистых улыбок.
– Брюссельская капуста, – говорит она и указывает своим маленьким ножичком на пакет с этими штуками. – На ужин. Подумала, что надо сделать это заранее. Они всегда требуют гораздо больше времени, чем кажется.
– Это из-за вырезания маленьких крестиков в основании кочанчиков, – говорю я. – Всегда вдвое больше времени уходит.
Она жеманно улыбается.
– Ваш отец любит маленькие крестики в основании кочанчиков, – сообщает она.
Я подавляю дрожь от очередного напоминания о существовавшей между ними близости. Ничего не могу с собой поделать. Мы с Индией помним Симону семилетней, она ходила за папой по пятам, как щенок спаниеля. Я до сих пор не могу поверить, что у них когда-либо были взрослые отношения.
Ее лицо сморщивается, и она поправляется.
– Любил, – говорит она и замирает на мгновение. – Он любил их.
Я сажусь. Протягиваю руку, чтобы коснуться ее руки, но она отшатывается, как будто думает, что я собираюсь напасть.
– Мне надо продолжать, – говорит она, и улыбка робота возвращается. – У нас ужинают девять человек.
– Могу я что-нибудь сделать? – спрашиваю я.
– Нет, – твердо отвечает она. – Все под контролем, главное, чтобы люди перестали наконец суетиться. Ты помнишь моего брата Хоакина?
– Джо, – поправляет молодой человек. Делает шаг вперед и протягивает мне руку. Ему, должно быть, уже девятнадцать. Больше никаких слизняков и собирания слюны в бутылку.
Руби смотрит на него, застыв. «Нет-нет, – думаю я. – Не смей запасть на него». Это будет… инцест? В любом случае отвратительно. Наши семьи и так ужасно переплетены, поколения пересекаются, крестные родители, лучшие друзья, сводные братья и сестры – и ужасная история. Моя мама – крестная мать Симоны. Есть в этом что-то извращенное.
– Я тебя помню, – говорит Руби Джо. – Ты тот мальчик с палкой, да?
Он моргает.
– Возможно. Не знаю.
– Ты всегда колотил палками по чему-то, – говорит она.
– Ах, да! – Он смеется, потом виновато смотрит на Симону. – Видимо, у меня был период, когда я все бил палкой.
– Конечно, был, – говорю я. – Ты несколько раз ударил меня по ногам.
Он ухмыляется.
– Я тебя помню. Ты повторяла «блин» через слово, и каждый раз, когда я ругался, мама говорила: «Кем ты себя возомнил? Милли Джексон?»
– Думаю, это случалось нередко.
– Да. Твое имя навеки высечено в моей памяти.
Руби говорит:
– Я помню, как твоя мама водила нас в кафе на пляже и ты научил меня макать картошку в мороженое. Ты был милым, даже несмотря на палки. Я до сих пор так делаю. Картошка и шоколадный молочный коктейль.
– Ой, так ты предпочитаешь шоколадный? Извини, – говорю я.
– Ничего страшного. Откуда тебе было знать?
– Я думала, все любят ваниль.
– Кроме твоего отца, – шутит Мария, но, видя реакцию окружающих, втягивает голову в плечи.
Раньше я не видела, чтобы она допускала такие промахи. Обычно Мария точно знает, что можно сказать. Должно быть, она не в себе. Господи, они же были знакомы с отцом лет двадцать или около того. Мы все тут скорбим, каждый по-своему. Мы все потрясены.
– Правда? – спрашивает Джо. – Точно, я вспомнил! Забавно. Все эти годы я думал, что с нами в кафе ходила Коко.
В наши дни люди произносят имя Коко без той небольшой паузы, которая раньше сопровождала его. Даже самые близкие. Прошло так много времени, что в сознании большинства это уже не трагедия, а просто воспоминание. Тяжелое воспоминание, печальное, но не то, которое может расстроить других людей.
– Нет, это была я.
– Правда? Все звали тебя Коко.
Руби закатила глаза.
– Да. Никто не мог нас отличить. Нас постоянно путали.
– Хм. Я никогда не путал, – говорит Джо.
– Как добрались? – прерывает их Симона, непринужденно, как будто мы приехали на выходные. – Прекрасная поездка, не правда ли?
Брюссельская капуста уже наполовину заполнила кастрюлю, которая стоит у ее левой груди, груда стеблей и листьев высыпалась за край газеты, которую Симона расстелила для очистков. В кастрюле уже достаточно, чтобы накормить всех нас дважды, но она разрывает ножом еще один завязанный мешок. Руби подходит и пытается поцеловать ее в щеку. Снова уклонение, рывок в сторону.
– Позволь мне немного помочь, – говорит Руби.
Симона замирает, как робот, в котором завис процессор. Это с ней бывало постоянно. Вы заходили за угол, а она стояла неподвижно с застывшим лицом и пустыми глазами, и вас охватывало жуткое чувство, что, если бы никто не появился, она бы так и стояла, как истукан, до второго пришествия. А потом она видела вас и словно бы перезагружалась: снова появлялась вялая улыбка, волосы опускались на глаза, и она здоровалась. Помню, когда мне было лет десять, во время последнего семейного отпуска с семьей Гавила (перед тем как мой крестный отец забыл о моем существовании), у меня возникло странное чувство, что Сопливая Симона – это всего лишь оболочка. Что если вскрыть ее, то внутри не окажется ничего – или какой-нибудь древний червь…
– Ни в коем случае, – снова говорит Симона, внезапно оживая. – Я хочу, чтобы вы здесь отдохнули. Вы устали с дороги.
Я смотрю на нее. Кажется, будто она повторяет за кем-то. Это то, что она слышала от чьей-то бабушки и сохранила в памяти на тот случай, если у нее будет свой дом.
У меня в голове мелькает ужасный образ: они с моим отцом занимаются сексом на большой старой кровати с балдахином, на которой занимались сексом его прабабушка и прадедушка. Эту кровать он возил из дома в дом, как трофей. Старик и его маленькая куколка, механически изгибающаяся, чтобы ублажить его, делающая все, что он прикажет, с той же бесстрастной покорностью, с которой приносит ему чай. Как там у Чосера: «Не больше двадцати пусть будет ей – лишь рыба чем старее, тем ценней»[488]. Он посеял в ней свое семя, потому что так поступают с женами.
Мне вдруг захотелось сбежать. Не только из этой кухни, но и из дома, из Девона – из Европы, если удастся. Прочь от семьи, от всей этой истории, от похорон и потерь, от необходимости находить правильные слова, когда я даже не знаю, какими должны быть правильные
Дверь с грохотом распахивается, и появляется Имоджен с серебряным ведерком для льда, висящим у нее на локте. Она подобрала лилии из мусорной кучи в холле и держит их так, будто это любимый ребенок. Она наклоняет голову набок, словно курица, и смотрит на Симону с жутковатой улыбкой, которая должна выражать сочувствие.
– Симона, дорогая, – произносит она.
Симона поднимает взгляд, затем возвращается к своим кочанчикам, будто этого приветствия и не было. Имоджен на секунду стоит в замешательстве, затем, пройдя по плитке, кладет лилии на кухонный стол.
– Мы не знали, что принести, – говорит она, – но не могли прийти с пустыми руками.
– Как красиво, – произносит Мария, хотя она уже видела их. – Лилии. Смотри, Симона! – продолжает она тоном, больше подходящим для разговора с Эммой. – Имоджен принесла тебе прекрасные лилии!
– Как мило, – машинально отвечает Симона, едва удостоив их взглядом.
– Поставлю их в вазу, – говорит Имоджен и начинает открывать шкафы один за другим.
Джо сходит со своего места и идет в кладовку. Возвращается с огромной банкой, в которой, должно быть, когда-то хранился целиком гусь конфи.
– Это подойдет?
– Ваз нет?
– Все вазы заняты, – говорит Симона.
– Неважно. – Имоджен наполняет банку водой и срезает целлофан.
Несколько капель желтой пыльцы падают на стол. Симона отодвигает стул, идет к раковине и мочит губку. Вытирает пыльцу и возвращается на свое место.
– Вот, – говорит Имоджен бодро и ставит банку на середину стола. – Так лучше, правда?
Руби издает вежливое бормотание, но никто больше не отзывается.
– Большое спасибо, что пригласила нас на ужин, – продолжает Имоджен. – Так мило с твоей стороны.
– Ну, Шону бы не понравилось, если бы я вас не накормила. Или не напоила.
Имоджен выглядит немного смущенной.
– Кстати, в ведерке закончился лед. Ты не против, если я наполню его?
Симона снова поднимается на ноги. Открывает морозильник и достает резиновый лоток для льда. Начинает вынимать кубики и класть их в ведро, один за другим.
– Нет-нет, позволь мне, – говорит Имоджен, внезапно смутившись. Она старается, я полагаю. Очень старается. Она протягивает руку, чтобы взять лоток из рук моей мачехи. – У тебя и так достаточно дел.
Симона внезапно поворачивается к ней, оскалив зубы.
– Не трогай! – резко говорит она.
Имоджен делает шаг назад.
– Я просто…
– Не надо! Это мой дом и вы мои гости!
– Но я…
Симона поджимает губы, и Имоджен замолкает. Ждет, пока лед, которого хватит, чтобы потопить корабль, вываливается в ведро кусок за куском, а крышка плотно захлопывается.
– Спасибо, – говорит она смиренно.
– Ужин в восемь, – сообщает Симона.
Имоджен семенит прочь, на секунду оперевшись на косяк, словно пытаясь не потерять равновесие.
– Симона… – говорит Мария, затем затихает, когда падчерица сверкает глазами в ее сторону.
Мы все молчим, пока шаги Имоджен удаляются. Затем Симона вынимает лилии из банки, несет их, роняя капли, к огромному хромированному мусорному баку у задней двери, запихивает цветы туда и с грохотом закрывает крышку. Возвращается к своему месту за столом и снова берет нож.
На ее бледном лице появляется улыбка.
– Надеюсь, ты любишь баранину! – говорит она Руби. – Я приготовила для вас баранью ногу!
– Ты что, это наденешь?
Он стоит в дверном проеме, его взгляд скользит вверх и вниз по ее телу и останавливается на животе.
– Что не так?
Шон вздыхает и отводит взгляд.
– Неважно. Думаю, серебряный просто не прощает промахов, вот и все. Если ты это платье хотела надеть, надевай.
«Если тебе плевать на мое мнение» – гласит невысказанное дополнение. Клэр смотрит на себя в зеркало. В магазине она думала, что выглядит отлично, но теперь, сидя, она видит, что даже в утягивающем белье между пупком и промежностью остается небольшая выпуклость. Шон хотел, чтобы ей сделали кесарево сечение, как в Голливуде, и так и не простил ей отказа. «Может, и стоило, – думает теперь Клэр. – Даже после трех лет и бешеных занятий пилатесом живот все еще выглядит… сдувшимся. Я же знала, что выхожу замуж за человека, у которого есть претензии к женскому телу и любым его недостаткам. Все эти насмешки над Хэзер, ее боками и обвисшими сиськами; надо было понять, что подобное ждет и меня. Боже, как женщин натаскивают соревноваться друг с другом! Когда же мы поймем, что от этого проигрываем мы все? Сейчас он так же ведет себя с Линдой, и я могу винить в этом только себя».
Она встает и достает из шкафа длинное черное платье в греческом стиле, которое она везде берет с собой как запасной вариант для таких ситуаций – а они возникают все чаще и чаще. Она надевала это платье уже несколько раз, что в глазах Шона уже само по себе является недостатком, но с этим придется смириться; все равно гиперкритичность, думает она, неизбежно приводит к разочарованию, что бы кто ни делал. Воздушные вставки газовой ткани на платье прикрывают любые недостатки. С каждым годом в одежде Клэр все больше и больше черного цвета. Когда они познакомились с Шоном, она обожала яркие цвета, ей нравилось сочетать контрасты и даже несочетаемое, нравилось выделяться, втайне она с удовольствием вспоминала коричнево-бежево-серый гардероб Хэзер. А теперь те же цвета преобладают в гардеробе самой Клэр. «Это способ исчезнуть, – думает она. – Сейчас Линда – это страна Оз, а я – Канзас».
Клэр стаскивает серебряное платье через голову и бросает его в угол. Нет смысла его беречь; она никогда его не наденет. Шон постоянно разглядывает ее тело, насмехаясь над ее утягивающим бельем. Клэр ненавидит носить утягивающее белье. Ненавидит жару, тесноту, то, как оно впивается в нежную плоть, попытки натянуть его в крошечных кабинках туалетов. «Надо было просто сделать кесарево, – думает она. – Не хотела, потому что боялась, что это навредит детям, что они родятся раньше срока только для того, чтобы удовлетворить тщеславие мужа. Но оно того не стоило, учитывая страдания, в которых я живу с тех пор». Она натягивает черное платье, поворачивается к нему лицом.
– Лучше?
Он поджимает губы и ничего не говорит. «Умно, – думает она, глядя ему в спину, когда он выходит из комнаты. – Ты такой умный. Всегда знаешь, когда нужно замолчать. Я выхожу на публику, все еще кипя, а ты можешь ходить перед окружающими с видом оскорбленной невиности».
Она берет сумку и туфли и спускается за ним по лестнице, на ходу защелкивая платиновый браслет. Привезенные с собой бриллианты сейчас неуместны, поскольку большая часть ее декольте прикрыта, но Клэр больше нечего надеть. Эти ступеньки смертельно опасны, если ты в обуви. Даже оставшись босиком и ощущая, что ступни уже не так скользят, Клэр держится за перила, словно за спасательный круг. «В любой момент тут кто-нибудь сломает себе шею», – думает она. И только Шону пришло бы в голову положить внизу твердый каменный пол.
Линда облачена в небесно-голубое. Голубое кружево, всего несколько лоскутков, чтобы не нарушать правила приличия, скреплено бледно-голубой сеткой, которая плотно обтягивает все тело. Платье заканчивается на верхней части ее бедер. Чарли Клаттербак таращится в изумлении. Она роется в ящике со столовыми приборами, пока дети едят клубнику и мороженое. Ну, почти все дети. Руби отсутствует, и Мария тоже. Клэр подходит к старшей дочери, откидывает ее волосы со лба и целует в макушку. «Надо не забывать об этом, – думает она. – То хорошее, что вышло из разрушительного союза с Шоном. У нас получились хорошие дети».
– Где Руби?
– О, это Коко, да? – спрашивает Линда. – Я до сих пор не понимаю, как ты их различаешь.
«Ты можешь попробовать посмотреть внимательнее, – думает Клэр. – Но для этого тебе придется оторвать взгляд от моего мужа».
– Волосы Коко уложены налево, а Руби – направо, – говорит Симона. – И браслеты на разных руках. То же самое. Вот почему папа и Мария их им подарили, да?
– Не для этого, но да.
Симона – сообразительная девочка. Наблюдательная. Клэр сомневается, что ее собственные падчерицы поняли эту схему. Она нарядилась в золотое гобеленовое платье, которое слишком взрослое для нее и немного великовато, и Клэр понимает, что Симона взяла одно из платьев мачехи, чтобы тоже пойти в ресторан.
– Ее вырвало, – сообщает Имоджен. – Мария отвела ее в туалет.
– О боже, – говорит Клэр. – Надеюсь, она ничем не заболела. Она сегодня вела себя довольно тихо. Я думала, это просто… ну, знаешь… после вчерашнего вечера.
– Мы прекрасно провели время в джакузи, пока вас не было, – говорит Симона радостно. – И она вроде бы получила массу удовольствия на пляже.
– Наверное, просто перевозбуждение и слишком много мороженого, – бубнит Имоджен. – Симона дала им
Клэр смеется, потом замолкает.
– Ты сейчас серьезно?
– Ожирение скоро станет одной из главных политических проблем, – объявляет Имоджен свысока. – Мы же не можем читать лекции об ожирении всяким немытым голодранцам, когда сами таскаем с собой лишний вес?
«А к войне против наркотиков это разве не относится?» – думает Клэр. В последний раз, когда муж Имоджен выступал в программе «Время вопросов», он ратовал за пожизненное заключение для наркодилеров, и при этом под его носом практически видно было следы порошка. Но Клэр держит эту мысль при себе.
– Я не планировала читать никому лекции, – говорит она.
– Тебе все равно придется следить за весом девочек.
– Им по три года.
– Ну, ты же знаешь, что говорят о раннем ожирении.
– Они выглядят страдающими ожирением?
– Боже, – тянет Имоджен, – я ведь не
– Так не нужно говорить, – отзывается Клэр. – Просто не нужно.
– Нет. Не могу найти. Он, наверное, забрал их обратно, болван, – говорит Линда. Она подходит к двери на своих четырехдюймовых каблуках и кричит в сад: – Джимми! Где твоя сумка с вкусняшками?
Тишина.
– Джимми!!!
– Черт возьми, – говорит Шон. – Если местный маяк когда-нибудь сломается, береговая охрана сможет использовать тебя вместо сирены.
Джимми идет по саду, рубашка развевается на смуглом теле. Он весь день работал над своим и без того выразительным загаром. Начал пить он при этом в одиннадцать утра, причем сразу водку, «чтобы прийти в себя», и теперь походка у него отнюдь не ровная. Его пуделиные кудри намокли и прилипли к голове. Он явно сидел в бассейне, пока женщины кормили его детей. «В этом доме нет ни одного мужчины, который был бы готов тратить время на детей, – думает Клэр. – Как в семидесятые».
– Что?
– Где твоя сумка с вкусняшками?
– У камина.
Клэр чувствует мурашки на шее.
– Серьезно? В доме шестеро детей, а ты просто бросил ее там валяться?
– Остынь, сестренка, – говорит Джимми в своей тошнотворной манере. – Она на замке.
Он ковыляет через комнату и выуживает свой кейс из-за дивана. Открывает его на столешнице, словно М, показывающий Бонду свои последние разработки.
– Вот, пожалуйста,
Линда выхватывает блистер у него и начинает выковыривать таблетки.
– И позвольте заметить, – он кладет руку на ее обтянутую кружевом ягодицу, – что сегодня вечером вы выглядите особенно аппетитно.
Линда отпихивает его, даже не глядя в его сторону. Джимми пожимает плечами, как будто это абсолютно нормально.
– Кто-нибудь хочет еще чего-нибудь, пока лавочка открыта? Какие-нибудь проблемы и боли? Плохое настроение? Маленькая голубая таблетка для именинника?
Все его игнорируют. Несомненно, они передумают, как только вернутся из ресторана. Есть что-то в официальных нарядах, что, кажется, располагает людей к алкоголю.
– Нет? – Он смотрит вокруг мутными голубыми глазами. – Хорошо, тогда немного оксикодона для больной спины вашего бедного старого доктора, и пойдем.
Он достает капсулу из коричневой банки, глотает ее и запивает водкой. Триумфально всем улыбается.
Мария возвращается из туалета, ведя Руби за руку. Она раздевает ее до купальника и бросает маленькое розовое платье в стиральную машину. Руби бледная, зеленоватого оттенка.
– О господи. – Клэр опускается на колени перед дочерью, ощупывает ее лоб. Он горячий. Не обжигающе горячий, но определенно теплее, чем должен быть. – Тебе плохо, дорогая?
– У меня болит животик, – мямлит Руби.
– Надеюсь, ты не подхватила что-нибудь.
Уголки рта Руби кривятся, а глаза наполняются слезами.
– Меня вырвало, – объявляет она.
– О, я знаю, – говорит Клэр и обнимает ее.
Руби не реагирует. Просто стоит в объятиях и терпит.
– Ничего такого, с чем не справится хороший ночной сон, – произносит Линда, беря в руки машинку для нарезания таблеток.
Клэр откидывается на спинку стула, придерживая дочь за плечики и изумленно глядя на Линду.
– Нет! Ни за что! Я не дам ей эту дрянь, когда она больна. Извините, но нет, и все.
Шон взрывается:
– О, отлично! Опять, черт возьми, началось!
Она оглядывается, и все остальные смотрят на нее. Ну вот, Клэр Джексон, как обычно, портит все веселье. Явно нет никого, кто поддержал бы ее. Все они –
– Ну, давайте я останусь дома, – предлагает Клэр.
– Нет! – Шон почти кричит, и Клэр невольно глядит на дверь. У нее вдруг возникает ужасное чувство, что весь район слушает, как они спорят о том, стоит ли давать наркотики своим детям. – Ты бы с
– Шон! Прекрати! Руби нездорова. Я не могу просто уйти и бросить ее!
– О да, – огрызается он с горечью. –
«Потому что обычно я не кормлю ее наркотиками». Клэр судорожно сглатывает. «Я знала. Я так и
– Ты просто!.. Ты просто
– Шон, я просто… Я не пытаюсь… Я просто… Я не…
Семь пар глаз буравят ее. Шестеро присутствующих наслаждаются супружеской драмой. Стоит молчание. Они смотрят друг на друга.
– Вчера все прошло нормально, – говорит Шон. – Вчера вечером ты так же сходила с ума, но все было отлично, несмотря на все твои усилия. Джимми – врач, ради бога. Он знает, что делает. У тебя что, внезапно появилось медицинское образование?
– Но нас здесь не будет! – скулит она.
Линда закончила кромсать. Она обходит кухонный стол, пока Шон разглагольствует, и по очереди раздает малышам «специальные витамины». Коко открывает рот, позволяет положить свою порцию на язык и проглатывает ее с апельсиновым соком. «Мои маленькие девочки такие удивительно сговорчивые, – думает Клэр. – Сделают все, если ты будешь с ними ласкова. По идее, отец должен бы хотеть провести день рожденья с дочерьми».
– Ты просто… ты все портишь, – подытоживает Шон. – Неважно. Можешь никуда не идти. Мне все равно. Серьезно, Клэр, я сыт по горло.
Он отворачивается от нее с гримасой отвращения и уходит в беседку.
Чарли и Роберт следуют за ним, и, выпив еще водки, Джимми присоединяется к ушедшим. Клэр стоит на коленях на полу возле дочери и гладит ее по голове, глядя вслед мужу. «Все кончено, – думает она. – Кажется, мне только что указали на дверь».
Первой молчание нарушает Мария.
– Мне кажется, ты слишком переживаешь, – говорит она. – Прошлой ночью ничего не случилось, правда? Все будет точно так же. Они не смогут выбраться из флигеля, даже если проснутся.
– Но прошлой ночью там была Симона. Неужели ты не понимаешь? Они были не одни.
– Вот что, – предлагает Имоджен, – почему бы нам не разделить обязанности? Кто-то может возвращаться сюда каждые полчаса и проверять, как у них дела. Что думаете? Это всего в пяти минутах ходьбы. Мы можем просто забегать и проверять их между подачей блюд. Всё будет хорошо.
– Но я… – начинает Клэр, но потом понимает, что вся ее решимость угасла.
«Если я не пойду, – думает она, – все действительно будет кончено. Мне кажется, я отсюда чувствую, как эта сука злорадствует. Какая же тварь. Едет отдыхать с моими детьми, но все равно готова украсть у них отца».
– Хорошо, – говорит она. – Пусть будет по-вашему.
Время не пощадило Джимми Оризио. В юности я считала его единственным крутым парнем в папиной компании, хотя и не понимала, что он там забыл, пока Линда не прыгнула к отцу в постель. Он всегда казался таким беззаботным и веселым (во всяком случае, днем и вечером), одевался как рок-звезда и не набирал тот десяток кило, которые успех прибавил моему отцу и другим его друзьям, а вес – это важнейшая штука в глазах подростка. Только теперь, когда я стала старше и несколько моих знакомых прекрасных подростков ушли к Господу нашему, потому что не знали, когда остановиться, я понимаю, как Джимми, должно быть, выглядел для всей отцовской компании.
Я и не подозревала, что он все еще был частью их шайки. Я думала, что его бросили, как бросили мою мать, как бросили Клэр, когда в них перестали нуждаться.
Спустя двенадцать лет он напоминает медицинский образец в банке с рассолом. Сомневаюсь, что вообще узнала бы его, если бы не копна вьющихся волос – теперь седых, но кудри все еще целы (что он, без сомнения, объясняет тем, что не мыл их тридцать лет). Он одновременно худой и отечный: лицо одутловатое и морщинистое, кожа желтовато-белая, как нечто, что можно найти под перевернутым бревном в лесу, узловатые плечи торчат под футболкой Metallica, небольшой живот над поясом зауженных джинсов выглядит твердым, как камень. Джимми Оризио – ходячая иллюстрация поражения печени.
Они с Чарли пили там уже три часа. Звуки их разговоров разносились по дому, пока Руби, Джо и я накрывали на стол, выбрасывали цветы и делали все то, что возможно было сделать без вмешательства Симоны. Она приготовила баранью ногу, настояла на том, чтобы наполнить столовую всеми серебряными, хрустальными и фарфоровыми предметами в доме. Джо зажигает свечи. Руби наверху, укладывает спать свою младшую сестру.
– Воу-воу, – говорит Джимми, когда я вхожу в гостиную. Имоджен и Роберт присоединились к ним и пьют шампанское, как будто есть повод для праздника. – Ты вроде говорила, что она избавилась от слуг?
– Это Милли, – произносит Имоджен, которая сама меня не сразу вспомнила. – Разве ты не узнаешь ее?
– Кто?
– Камилла, – говорю я. Понятия не имею, почему я так напрягаюсь. Так же всегда бывает в семьях, правда? Тебя загоняют в рамку и никогда не выпускают оттуда. – Дочь Шона. Тебя, Джимми, я
– Но ведь она еще совсем ребенок, нет? – Сквозь свой стакан с водкой Джимми глядит на меня настороженно, затем просто удивленно. С годами его манера растягивать слова стала более выраженной, забралась так далеко в нос, что он с трудом произносит некоторые согласные. Удивительно, что могут творить наркотики. Это, должно быть, связано с разрушением носовой перегородки.
– Я одна из старших, – говорю я.
– А что, были и старшие? – Выцветшие голубые глаза шарят по комнате.
Дерьмо. Ну да, конечно. Опять ты думаешь, что раз ты замечаешь людей, то и они тебя заметят.
– Да, – говорю я. – Мы вообще-то встречались несколько раз.
Джимми машет своим стаканом в воздухе.
– О, ну, память моя уже не та, что раньше. – Он выпивает, а напоследок добавляет: – Соболезную.
– Спасибо, – говорю я. – Я просто зашла сказать, что ужин готов.
– Как Симона? – спрашивает он, и снова это похоже скорее на мозговую отрыжку, чем на вопрос.
– Не очень, – говорит Роберт. – Я не уверен, что она полностью осознала произошедшее. Мы все немного волнуемся за нее.
– Ну, ничего, – произносит Джимми и снова машет стаканом. – Все эти прекрасные деньги должны помочь, а?
Я слышу всеобщий вздох.
– Так, – говорит Роберт, – пойдемте поужинаем, ладно?
Симона сидит в конце стола, на ее губах все еще приклеена пугающая улыбка.
– Проходите, проходите, – говорит она. – Садитесь. Ешьте.
Так ли она встречала людей за обеденным столом до того, как стала вдовой? Не могу представить, чтобы та девочка, которую я знала, занималась чем-то, кроме как разглядывала людей из-под своих волос. Так много изменилось, пока я не следила.
Место во главе, где мой отец обычно восседал во всем своем великолепии, осталось незанятым, приборы туда не положили. Мы заполняем стол с торца, как будто все не очень хотят садиться рядом с пустым местом. В конце концов места слева и справа от него, места для почетных гостей, занимают двое пьяниц. Роберт и Мария расположились по обе стороны от своей дочери, Имоджен рядом с Робертом, а Джо рядом с Марией. Я на секунду зависаю, и Руби ныряет между Джо и Джимми. Кто не успел, тот опоздал, будто говорит ее взгляд. Удивительно, что она не показывает мне средний палец. Я сижу в самом глубоком круге ада, зажатая между двумя Клаттерсраками. Конечно, все тут слишком благородны, чтобы сидеть рядом со своими супругами. Такое поведение свойственно только лицам низшего сословия.
Джимми принес из гостиной свой стакан водки. В этом нет необходимости, поскольку Чарли спустился в погреб и угостился французским «Кроз-Эрмитажем» Шона, захватив пару бутылок австрийского белого для дам. Он обходит вокруг стола, изображая щедрость за счет покойного, затем ставит перед собой на подставку свежую бутылку и садится. Джимми осушает водку со звонким стуком льда.
– Кстати, – объявляет он, – у нас закончился тоник.
Руби поворачивается к нему.
– В Эпплдоре полно магазинов, – говорит она. – Уверена, Симона будет рада, если вы завтра съездите туда.
– Ну, это прекрасно, – отзывается Джимми, – но у меня временно нет денег.
Он смотрит через стол на Роберта, который игнорирует его и вместо этого спрашивает меня:
– Как твоя мама, Милли?
– Камилла, – поправляю я. – У нее все хорошо. Она живет в Сазерленде.
– Сазерленд?
– Это в Шотландии, – говорю я.
Он вскидывает бровь и улыбается.
– Я знаю. Мне просто интересно, что привело ее туда.
– Она оттуда родом.
– Серьезно? – Он выглядит удивленным. – У нее же не было шотландского
У нее
– Как бы то ни было, она унаследовала бабушкин дом. Там и живет.
– Она… чем-нибудь занимается?
– Туризмом, – отвечаю я. Что на современном шотландском языке означает «у нее есть земля в собственности». Меня поражает, как мало людей интересовалось маминым прошлом в те годы, что они общались, – учитывая, что все состояние отца выросло из ее денег.
– Вот как, – говорит он и теряет интерес, что, в общем-то, и требуется.
– Боже, дорогой, ты никогда ничего не слушаешь, не так ли? – произносит Мария. – Как Барни?
– Отлично. Они молодцы.
– Есть какие-нибудь намеки на то, что они поженятся?
– Не думаю, – говорю я. – Мне кажется, она отошла от идеи…
И я обнаруживаю, что застопорилась. Улыбка Симоны нацелена на меня, и я вижу, что за этими пустыми глазами происходят разные вещи. Четыре жены. Те, кто женится несколько раз, даже не представляют, как усложняют жизнь своим потомкам.
– Нет, – заканчиваю я.
– А как твоя мама, Руби? – спрашивает Роберт.
– Нормально, – говорит Руби. – Она в порядке. Занимается садоводством.
– Все еще в Сассексе?
– Да.
Она кладет себе пару ложек кускуса, утыканного финиками, черносливом и абрикосами. Это безумие. На месте Симоны я бы лежала в постели и ждала, пока другие люди принесут мне суп, а не готовила бы пир для толпы эгоистов. Руби протягивает блюдо Джимми. Он смотрит на него.
– Что это?
– Кускус.
– Разве это не для лесбиянок?
– Не думаю, что Симона
Джимми кладет кускус себе на тарелку, но не передает его дальше, хотя Руби и протягивает ему блюдо. В конце концов, она поворачивается и предлагает его Джо.
– Кускус?
– Спасибо, – говорит он и накладывает себе. – Я передам его дальше.
– Было бы неплохо. Вроде так даже принято.
Боже. Мало кто может быть более самодовольным, чем подросток, уличивший взрослого в несоблюдении манер за столом. Но я помню свое раздражение во время приемов пищи с Шоном. Он просто копил блюда по левую руку от себя, пока кто-нибудь не вставал и не передавал их дальше. Некоторым людям просто не дано замечать остальной мир. Интересно, что все его лучшие друзья сделаны из того же теста. Чарли Клаттербак даже не потрудился выйти из гостиной, чтобы поздороваться; он просто предоставил это своей неуклюжей жене. Хотя не думаю, что нарциссизм – главная движущая сила Джимми. Когда вернусь домой, надо будет поискать информацию о расстройствах, связанных с психоактивными веществами.
– Мятный соус? – интересуется Имоджен, ни к кому не обращаясь, словно герцогиня, делающая выговор персоналу.
– Точно, – говорит Симона и отодвигает стул. – Я пойду и сделаю немного.
– О, нет, нет, нет, нет, нет, нет, – произносит Имоджен; фраза, которая почти всегда означает «да». – Садись, Симона, садись. Всё просто замечательно.
– Нет, – резко отвечает Симона. – Мне не нужно, чтобы люди говорили, будто я не могу приготовить простую еду. Пока я буду готовить, поищу, не найдется ли там
– Я не…
– Не волнуйся. – Губы Симоны растягиваются, обнажая зубы, и Имоджен выглядит немного испуганной. – Я принесу тебе твой мятный соус.
Она выскакивает из комнаты. Имоджен набирает воздуха, но Чарли кладет руку ей на плечо, и она молчит. Мария встает и идет за падчерицей.
– Не надо, – говорит она от двери, когда я кладу салфетку. – Я сама.
Я покоряюсь.
– Я не… – начинает Имоджен. – О боже, мне очень жаль. Я не хотела…
– Все в порядке, – говорит Роберт. – Она просто немного не в себе.
Имоджен смотрит на него с щенячьим восхищением, как будто он только что объявил мир во всем мире. Джимми вилкой начинает зачерпывать кускус из своей тарелки.
– Похоже, кто-то не слишком хорошо справляется с ситуацией, – говорит он, и кускус сыплется из его рта на белоснежную скатерть.
– Правда? – Роберт откидывается на стуле и смотрит на него. – А чего ты от нее ожидал?
Джимми пожимает плечами.
– Послушайте, – говорит Роберт, – я знаю, это непросто, но не могли бы вы все постараться не накручивать мою дочь? Серьезно, Джимми. У тебя что, совсем нет эмпатии?
– У меня сейчас некоторая нехватка эмпатии, – отвечает Джимми, не отрываясь от тарелки. – Как и финансов. У меня есть свои заботы.
Роберт моргает.
– Я уже говорил тебе, Джимми. Сейчас не время и не место. Мы обсудим все завтра. Уверен, Шон не хотел бы, чтобы ты остался ни с чем.
– Конечно, он не хотел бы, – соглашается Джимми. Он осушает свой стакан и угощается из бутылки Чарли. Атмосфера холодеет. Чарли и Имоджен смотрят на него, как испуганные дети. Руби и Джо хмурятся, выглядят озадаченными. – Он знал, в какое отчаяние может впасть человек.
– Пожалуйста, Джимми, – говорит Роберт. – Просто заткнись, ладно? Я не хочу, чтобы вся эта хрень происходила на глазах у моей дочери, ты понимаешь?
– Сейчас ее тут нет.
– Тем не менее. Это неуместно. Совсем не уместно. Давайте попробуем просто цивилизованно поужинать, хорошо?
– Точно, – фыркает Джимми. – Ведь Симона столь невинна.
– Она очень расстроена, – говорит Роберт. – У нее умер муж.
Джимми снова фыркает.
– Да. И очень интересно умер.
– Господи, Джимми, – вмешивается Имоджен, –
Он пожимает плечами.
– Не думаю, что воскресный выпуск
Руби краснеет. Черт бы побрал тот смартфон.
– Заткнись, Джимми, – говорю я. – В понедельник его хоронят.
– М-м-м, – мычит он. – Приятно видеть такую преданность, должен сказать. Мило. Старые добрые семейные секреты, да? Всегда лучше держать их при себе.
Тишина, густая, как осенняя грязь, повисла в комнате. Джимми по очереди смотрит на каждого из нас. Машет вилкой в воздухе.
– В общем, довольно лицемерия, – говорит он. – Просто напоминаю тебе, Роберт, что деньги могут довести людей до отчаяния. Или их отсутствие, без разницы. Шон, похоже, не испытывал проблем с пониманием этого.
Это угроза. Какая-то. Я оглядываю стол. Видно, что все это понимают. Даже Руби. Она смотрит в свою тарелку, но не ест.
Джимми возвращается к еде.
– Я почти что без гроша, – говорит он. – Полагаю, если я не разберусь с этим, мне придется начать искать другие способы обеспечить себя.
– Например, найти работу? – спрашивает Джо, и его тон больше не звучит игриво.
– Очень смешно, сынок, – отзывается Джимми. – А чем же зарабатываешь на жизнь ты?
– Он учится в университете, – говорит Роберт.
– Ну, молодец, – бросает Джимми. – Встретимся, когда будешь в моем возрасте, и посмотрим, каким ты будешь самоуверенным.
Шум в коридоре. Я вижу белки глаз Роберта.
– Если ты сейчас же не заткнешься и не будешь вести себя нормально, – шипит он, – гарантирую, что больше не будет ничего и никогда. Ты понял?
Джимми снова пожимает плечами. У него такие костлявые плечи, что получается очень выразительно.
Возвращаются Симона и Мария. Мария несет серебряную соусницу. Она ставит ее перед Имоджен и одаривает ту самой милой улыбкой, которая говорит, как прекрасно она понимает ее дискомфорт и что сделает все возможное, чтобы облегчить его. Боже, как мне нравится Мария. Ничего не могу с собой поделать. Она достойный человек. Имоджен скромно благодарит ее и наливает немного мятного соуса в полупустую тарелку.
– Восхитительно, – говорит она. – Просто идеально. Спасибо большое.
Симона игнорирует ее. В руках у нее картонная коробка, в которой когда-то был элитный тостер Dualit, отмечаю я. Конечно. В этом доме все только самое лучшее. Она подходит к Руби и ставит коробку на стол рядом с ней. Между ней и Джо, замечаю я, а не рядом с Джимми. Видимо, опасается, что тот может что-то украсть.
– Здесь несколько вещей, на которые ты, возможно, захочешь взглянуть, – говорит она.
– Что это?
Руби гоняет еду по тарелке. Кажется, ни у кого нет аппетита, кроме Чарли и Джимми, которые могут есть хоть во время зомби-апокалипсиса. Возможно, их надо отправить к Клэр, чтобы они освободили ей пару полок в столовой.
– Это украшения твоего отца.
– Украшения?
Симона выглядит раздраженной.
– Без разницы, как это называть. Я не знаю. Часы, запонки и прочее. Вещи из металла, которые носят мужчины. Поройся там и возьми то, что тебе нужно. Уверена, что там есть вещи, которые покажутся тебе
Руби выглядит неуверенно.
– Разве они тебе не нужны, Симона? Я имею в виду, я бы хотела… ну, знаешь, что-нибудь. На память. Но они твои.
Лицо Симоны застывает. Какая-то обида, какая-то ярость, бурлящая внутри, которую я не понимаю. А может, и понимаю. Для нее это, должно быть, ужасное унижение.
– Нет, – говорит она. – Не эти вещи. Есть еще много чего, с периода нашего брака. Это старые вещи. Можешь забрать. Иначе они пойдут на благотворительность.
Руби не слышит скрытого посыла.
– Но Эмма, конечно, хотела бы… Я имею в виду, когда она подрастет?
– Нет, – говорит Симона. – Не это.
– Я…
– Неважно, – говорит Симона. – Я просто подумала, что они могут тебе понравиться, вот и все. Просмотри их завтра и возьми то, что хочешь.
– Хорошо, – отзывается Руби. – Конечно. – Затем скромно добавляет:
– Только я или мы с Камиллой?
– Камилла? – Симона хмурится.
– Она имеет в виду меня.
Я тронута тем, что Руби называет меня моим новым именем, но уже понятно, что это приведет к разного рода осложнениям. Для этих людей я всегда буду Милли.
– Ах, да, – говорит Симона. – Да, конечно. И ты должна выбрать что-нибудь для Индии, разумеется. Да. В общем. Мне они не нужны. Просто забери их, хорошо?
– Спасибо, – говорю я.
Обсудим с Руби позже. Наверное, будет лучше, если мы заберем большую часть и оставим что-нибудь для Эммы. Если мы вообще будем с ней общаться, когда состаримся. Боже, мне стукнет сорок, когда она будет тинейджером.
Симона садится. Начинает есть, механически и молча, поглощая холодную еду без видимого удовольствия. Теперь она задала тон всему вечеру. Вместе с Джимми. Думаю, никто не хочет начинать разговор, чтобы не вывести кого-нибудь из себя. На месте Клаттербаков я бы мечтала попасть в свою гостиницу.
Джимми заканчивает есть кускус и отодвигает тарелку.
– Ладно, – говорит он. – Как насчет тоста за отсутствующих друзей?
Все молча смотрят на него.
В их веселье есть нечто демонстративное. Ссора между Шоном и Клэр заставила всех повысить ставки: показать миру – показать тому, кто портит вечеринки, – как выглядит по-настоящему хорошее времяпрепровождение. Женщины возглавляют этот отряд, хихикают, блистают и флиртуют так, как будто на кону стоит сама жизнь. А Клэр сидит в конце стола, изображая оскорбленное достоинство, отвечая односложными фразами и выдавливая смешки, когда кто-то обращается к ней напрямую. Ее глаза неотрывно направлены на мужа: как у кошки, когда та следит за птицей в клетке.
«Бедняга, – думает Симона. – Да еще и в его день рождения. Она действительно больная. Он устроил для нас такой великолепный праздник, а она делает все, чтобы его испортить. Даже не попыталась нарядиться. Остальные надели все лучшее, а она выглядит так, будто вытащила это платье из глубины шкафа и одевалась с закрытыми глазами».
Симона слышала о подобных ужинах, но сама на таком впервые. Шон забронировал всю террасу ресторана Canard Doré, и кажется, что вся гавань полностью в их распоряжении. Через двери из дымчатого стекла, которые отделяют их от внутреннего зала с кондиционерами, на роскошную полупустую террасу смотрят жаждущие глаза, но сегодня вечером никто больше не будет наслаждаться морским бризом. Согласно меню, у них уже третья подача блюд из девяти, но закуски между ними были такими же роскошными, как и основные блюда. По маленькой баночке черной икры на каждого, две жирные, маслянистые устрицы с соусом из хрена, чтобы заставить их корчиться, «гнездо из улиток», которое оказалось просто волованами с чесночными улитками (она колебалась, но взрослые проглотили их с удовольствием, и она последовала их примеру; смысл, конечно, был в том, чтобы вознаградить щедрость хозяина вечера, демонстрируя наслаждение), а затем стаканчик сладкого и одновременно пикантного базиликового мороженого, чтобы очистить вкусовые рецепторы. Теперь ей принесли продолговатую подложку, на которой лежат четыре ломтика сашими цвета драгоценных камней рядом с крошечной башенкой чего-то зеленого, тремя идеальными гороховыми побегами, маленькой фарфоровой чашечкой саке и парой элегантных позолоченных палочек.
В своем золотистом вечернем платье и босоножках на шпильке, со множеством позаимствованных браслетов на запястье и длинными жемчужными серьгами Симона чувствует себя более утонченной, более взрослой, чем когда-либо. И Шон удостоил ее чести занять место по левую руку от него, в то время как Линда Иннес села по правую. Симона сияет от гордости за такой щедрый жест, несмотря на то что Щон уделяет большую часть своего внимания старшей женщине. Это неудивительно. Его манеры изысканны, и, конечно, он должен заставить Линду почувствовать себя желанной гостьей. Симона не видит ничего страшного в приближении взрослой жизни. Еще несколько лет на разговоры и освоение новых навыков, и она превратится в бабочку.
Клэр отодвигает стул и встает.
– Я пойду проверю детей, – объявляет она.
Разговор стихает, и все смотрят на нее. Среди этих сверкающих существ она в своем скромном платье выглядит как-то убого. «Это намеренно, – думает Симона. – Намеренное унижение мужа, чтобы показать ему, как мало она его ценит. Она не заслуживает его. Не заслуживает того, что у нее есть».
– Если тебе так нужно, – говорит Шон.
– Прошло уже больше часа. Мы договорились проверять каждые полчаса.
– Сообщи, если дом сгорел.
Он берет палочки для еды и отворачивается. Клэр на мгновение выглядит растерянной, как будто она надеялась на другой ответ.
– Ну,
Они все ждут, пока она пересекает террасу, выходит через раздвижную дверь и закрывает ее.
– Фух, – говорит Чарли. – Теперь мы можем начать веселиться.
Стол взрывается смехом.
– С днем рождения, Шонни! – кричит Чарли Клаттербак, и гости снова смеются и звенят бокалами.
– Отлично! – говорит Шон. – Я уже начал думать, что все забыли!
«Я не забыла, – думает Симона. – О Шон, дорогой, я не забыла. Только идиот может не заметить, как плохо она к тебе относится».
– Думаю, скоро наш Шонни пойдет своей дорогой, – говорит Джимми, и все перестают смеяться.
Имоджен поперхнулась шампанским, и Роберт хлопает ее по спине. «Он совершенно лишен такта», – думает Симона. Затем Шон снова поднимает свой бокал и звеняще чокается с Джимми.
– Да будет так! – говорит он. – Хотя я не питаю особых надежд. У нее есть некоторые сомнения насчет девочек. Не хочет оставлять их без отца или кого-то в этом роде.
–
– Тем не менее, – говорит Шон, – непохоже, что она будет требовать постоянных визитов, вроде Хэзер.
«О, – думает Симона, – так это действительно правда. Бедный Шон. Я полагаю, он просто
– Дети прочнее, чем кажется, – на голубом глазу выдает Имоджен. – Непохоже, что Инди и Милли много страдали, не так ли?
– Ну, я не знаю, – великодушно отвечает Шон.
«Он всегда хочет быть справедливым, – думает Симона. – Всегда пытается понять точку зрения другого человека».
– Уверен, что у них есть свои претензии.
– У всех есть, – говорит Имоджен. – Но пора бы повзрослеть.
– Бедняжки столкнулись с нехваткой пони, – вставляет Чарли, и все снова смеются.
– В Мейда-Вейл не так много мест для выпаса пони, – говорит Симона и в ответ получает еще один взрыв смеха и хлопок по спине от Чарли Клаттербака, который отдается у нее в костях.
Мария намазывает зеленую кашицу на комок чего-то бледно-кремово-желтого и палочками отправляет его в рот. Закрывает глаза, жует, глотает.
– Боже мой, ты сегодня на высоте, дорогой, – говорит она. – Что это?
– Это был морской еж. Остальное – карп, оторо и отличный жирный гребешок. Я пытался достать фугу, но найти за пределами Японии повара, который приготовит ее, практически невозможно.
– И никаких языков жаворонка? – подшучивает Джимми.
– Фугу? – спрашивает Симона.
– Рыба-иглобрюх. Один неправильно подобранный кусочек, и… – Он резко проводит палочками по горлу.
– Боже мой. Вы когда-нибудь ели ее?
– Нет, – печально отвечает Шон. – Я надеялся, что сегодня будет та самая ночь.
– Оу. Бедняге Шонни еще предстоит потерять свою рыбную девственность, – говорит Джимми, но на этот раз никто не смеется.
– А откуда у тебя взялся карп?
Шон заходится смехом, поднимает чашечку с саке и выпивает его до дна.
– Купил его живым у торговца кои в Уилмслоу. Не сказал ему, для чего именно.
– Ты неисправим! – восклицает Чарли.
– В конце концов, это ведь всего лишь рыба, не так ли? Я не смог бы доставить ее из Киото свежей.
Суши. Она видела их в витринах, но никто еще не водил ее даже в какое-нибудь сетевое кафе. Семейные прогулки Гавила обычно строятся с учетом вкусов Хоакина, и она может представить, какие рвотные звуки он издавал бы, если бы кто-то попытался накормить его сырой рыбой. Она и сама немного нервничает, но все вокруг причмокивают губами, как будто это сладости. В конце концов, сегодня она съела двух устриц, и если смогла справиться с улитками, то справится и с этим.
Шон смотрит на ее дощечку.
– Давай, – говорит он, – попробуй. Это большой деликатес.
«Как и столетние яйца, – думает она. – И утиные перепонки».
– Мои первые суши, – говорит она тихо.
– Сашими, – поправляет он. – Уверен, не последние. – Он берет свои палочки и намазывает немного зеленой пасты на то, что кажется ей куском тунца. – Васаби, – сообщает он ей. – Настоящий, а не та подделка в тюбиках. – Он берет кусочек и подносит его к ее рту. – Давай.
Она берет кусочек в рот и, подражая Марии, закрывает глаза, когда пробует. Резкий запах васаби заполняет ее нос, вызывает желание чихнуть, слезы выступают под закрытыми веками. Она почти выплевывает его, а затем – бум! – боль проходит, и ее захлестывает восхитительное сочное жирное послевкусие – бархат и крем вместе, – не такое рыбное, как она ожидала, не такое соленое, как она представляла себе морскую рыбу. Как изысканно.
Она открывает глаза. Он наблюдает за ней, на его губах играет полуулыбка. Остальные за столом тоже наблюдают. Ей становится не по себе от выражения лица Джимми: что-то вроде зависти в сочетании с любопытством. Она игнорирует его. Он жуткий. Жуткий и пьяница. Она взмахивает ресницами перед Шоном так, как это делала Линда.
– Восхитительно, – говорит она. – Боже мой, это чудесно. Я даже не представляла насколько.
Его улыбка расширяется. Она поднимает взгляд и видит, что ее отец наблюдает за ними. Его эмоции не поддаются прочтению, но она подозревает, что далеко не все из них положительные.
– Ура! Вот тебе новые впечатления! – говорит Шон и резко поворачивается к Линде.
Прежде чем взрослая женщина успевает переменить выражение лица, Симона улавливает в нем что-то подозрительное, нотки раздражения. «Она ревнует? Ко мне?» И чувствует, как по ее телу пробегает дрожь триумфа.
Они берут палочки и продолжают есть.
На этот раз закуска – вовсе не еда. Это крошечный стаканчик крепкой
Через пару минут алкоголь ударяет ей в голову, как скоростной поезд. Она раскачивается на своем месте, хватается за край стола, боясь, что вот-вот упадет. Остальные ведут себя так, словно никто не отреагировал на выпивку так же, как она, но вместе с тем невидимая рука внезапно увеличила громкость разговора.
Первая волна проходит, оставляя Симону оживленной и улыбающейся. Джимми и Линда закуривают сигареты – «Мальборо» с ментолом, – и Линда предлагает ей одну. Она берет.
– Нет. – Роберт повышает голос из-за дальнего конца стола. – Ни в коем случае, Симона. Нет.
– Ой, да ладно, – говорит Чарли. – Это вечеринка, а не конференция лейбористов!
– Ей пятнадцать, – гремит Роберт, и все сразу оборачиваются, чтобы посмотреть, не услышал ли кто-нибудь из ресторана. Но на террасе они одни. В помещении кто-то жарит фуа-гра, а кто-то еще наливает девять бокалов Monbazillac.
– Типичный адвокат. – Джимми Оризио усмехается. – Всегда придерживается буквы закона, будучи на публике.
Линда протягивает руку через Шона и чиркает зажигалкой. Симона, в восторге от возмущения, которое вызвала у отца, затягивается сигаретой, подавляет желание закашляться, затем держит ее в воздухе между указательным и средним пальцами, как Бетт Дэвис в кино. Она выпускает струйку дыма в теплый приморский воздух. Не сказать, что ей очень нравится это занятие – у нее снова кружится голова, – но сегодня явно Вечер Посвящения. «Завтра все будет по-другому, – думает она. – Все изменится». Она снова подносит фильтр к губам. Кажется, что он стал влажным и прохладным на ощупь.
– Не могу сказать, что мне самому очень нравится вид курящей девочки, – говорит Шон, и тут же даже это минимальное удовольствие пропадает.
Она делает еще одну затяжку, просто чтобы показать, что у нее есть собственное мнение, а затем гасит сигарету. Садится обратно в кресло, чувствуя себя слегка раздавленной, но затем ощущает прилив сил от всех взрослых удовольствий, которые она испытала сегодня вечером.
– Это самый счастливый момент в моей жизни, – заявляет она.
Еще один взрыв смеха.
– Впереди еще много всего, не волнуйся, – говорит Шон. – Завидую твоей молодости.
Приносят фуа-гра. Чарли наклоняется и забирает порцию Клэр. Одна за другой женщины снимают свои порции с ломтиков поджаренной бриоши, на которых они лежат, и отодвигают хлеб в сторону.
– Полагаю, – говорит Имоджен, – мы должны бросить жребий, кто пойдет следующим, пока не вернулась наша Мать Года.
Чарли стонет.
– А это обязательно?
– Не волнуйся, Чарли, – говорит Мария. – Не думаю, что кто-то попросит пойти
– Ну правда. Это так отвлекает.
– Согласен, – говорит Шон. – Зачем мы вообще их родили?
– Ты же знаешь, что она просто пойдет сама, если мы откажемся, – произносит Имоджен.
Чарли хмыкает.
– Ну и что? Слушай, если люди хотят навязать свои ценности всем остальным, они должны понимать, что от последствий это их не избавит. Если хочет квохтать над спящими детьми – пусть.
Симона видит свой шанс.
– Я пойду! – щебечет она.
– Ни в коем случае, – говорит Шон, и она чувствует, как внутри разливается тепло от его заботы. – Прошлой ночью ты и так сделала намного больше, чем нужно.
– Да я не против. Иначе Клэр пропустит этот прекрасный ужин.
Она посмотрела в меню, что будет дальше, и увидела, что это шатобриан с трюфелями. После следующей закуски будет самое подходящее время улизнуть и заработать себе очки. Чтобы сделать то, что нужно, много времени не понадобится, а следующее блюдо – всего лишь сорбет из мангустина. Она не очень любит трюфели и понятия не имеет, что такое мангустин. И не будет сильно переживать, если никогда не узнает об этом.
– Ну, – говорит Шон, – смею предположить, что Клэр не будет сильно страдать, если пропустит ужин.
Линда хихикает. Со своего места Симоне видно, как она гладит бедро Шона. Симона пристально смотрит на Линду – ее поведение совершенно неуместно, это очевидно даже Симоне. Шон, кажется, ничего не замечает. Он просто тянется за бокалом и пьет свое вино, как император.
– Серьезно, – говорит она. – Я не против. Мне будет очень приятно. Это мой способ поблагодарить вас за такое удивительное гостеприимство.
Роберт сияет, а Мария излучает свое обычное теплое одобрение. «Вы видите в моем воспитании вашу заслугу, – думает Симона. – Хорошо. Мне нравится, когда меня одобряют».
– Ну, если ты настаиваешь, – говорит Имоджен.
По Линде непохоже, чтобы она помнила, что трое из спящих детей – ее собственные, или, во всяком случае, чтобы она беспокоилась за них. Возможно, большую часть времени она и в самом деле про них не помнит. Дети подолгу живут в доме бабушки и дедушки в Годалминге, чтобы их родители могли путешествовать и строить свои карьеры. Сейчас они здесь только потому, что бабушка захотела отправиться в круиз.
– Не буду бороться с тобой за эту честь, – говорит Линда.
Симона поворачивается к Шону и одаривает его взмахом ресниц.
– Кроме того, – игриво говорит она, – вы же знаете, что я сделаю для вас все, что угодно, да?
Шон тихо смеется и кладет руку ей на плечо. Ласково поглаживает ее кожу большим пальцем, отчего у нее по спине бегут мурашки.
– Ты просто маленькое чудо, да? – говорит он.
Телефон будит меня в половине девятого. Сначала я думаю, что это будильник – вчера у меня не было сигнала, – но это Индия. Там, где она сейчас, время коктейлей, хотя все, что я слышу, это грохот и шум проходящего поезда. Она единственная, кто звонит мне в эти выходные. Дело в неловкости? Или просто старое доброе «с глаз долой – из сердца вон»? Неужели у меня действительно нет друзей, которые помнили бы обо мне, когда меня нет рядом?
– Как дела? – спрашивает она. – О, я тебя разбудила?
– Да, – говорю я и пытаюсь вытряхнуть из мозга сонную дымку.
– Извини, – произносит она, хотя по голосу не скажешь, что ей жаль. Она так привыкла к своим подъемам в шесть тридцать, что ей и в голову не приходит, что другим людям может понадобиться сон. К концу жизни она будет гораздо богаче меня, в этом я уверена.
– Ну, как дела?
– Великолепно. Прошлым вечером я имела огромное удовольствие сидеть между Клаттерсраками.
Слышно, как она содрогается.
– И как поживают дорогие Клаттерсраки?
– Такие же, только еще хуже. Имоджен себя заламинировала, а Чарли приобрел оттенок свеклы. Они уехали, слава богу, в какой-то крутой отель в Ильфракомбе, если таковой существует. Не уверена, что сейчас смогу долго выносить Чарли.
– Он помрет следующим, – мрачно говорит Индия.
– Может, и нет. Ты никогда не догадаешься, кто вчера объявился. Джимми Оризио, единственный и неповторимый.
– Джимми Оризио? Он еще не умер?
– Ходячий труп. Я все жду, что он попытается меня укусить.
– А как там Невеста-Дитя?
– Она странная. – Я обдумываю свой ответ. – Нет. Очень странная.
– О.
– Относится ко всему этому как к какому-то соревнованию по гостеприимству. С истерическими припадками в перерывах.
– Ох…
– Мы с Руби и Джо не спали до двух часов ночи, мыли винные бокалы.
– Джо?
– Хоакин Гавила.
– Хоаки-и-и-и-и-ин! Да ладно? Каким он стал в наши дни? Все еще колотит по предметам палками?
– Не думаю. Из него получилась та еще горячая штучка, вообще-то. Глаза как у лани и все такое. Руби не могла говорить минут двадцать. Думаю, смена имени сделала его более привлекательным.
– И он моет посуду?
– Ага. Представляешь. Кто бы мог подумать.
– Предполагаю, что винных бокалов было немало.
– Совершенно правильно предполагаешь. Как ты?
– Хорошо, – говорит она и вздыхает. – То одно, то другое. Я очень удивлена на самом деле. В четверг я взяла выходной. Я не знала, что у меня остались слезы для Шона.
– У меня тоже! Я и понятия не имела!
– Но мне интересно…
– Что?
– О чем мы плачем? Я имею в виду, мы же не будем скучать по нему.
Я задумываюсь. Она права. Когда я думаю о нем, то мысленно вижу его только в компании друганов. Конечно, он был такой живой и сильный, хватался за удовольствия обеими руками и выжимал из них все соки, но я не помню ничего из того, о чем говорят нормальные люди про своих отцов. Во всяком случае, с детства. Какая-то часть меня всегда считала, что все эти вещи – уловка, придуманная рекламными агентствами, как и День матери.
– Не знаю.
– Я постоянно просыпаюсь по ночам, вспоминая всю ту фигню, что он творил. Помнишь день, когда он свалил? И оказалось, что все его вещи вывезены, так что ему не пришлось возвращаться и забирать их. Вывозил все понемногу, чтобы она не заметила.
– Да.
Я помню, как мама стояла перед его шкафом, ящики которого были открыты и пусты. Помню его рабочий стол, совершенно чистый, за исключением телефона, причем рабочая линия была уже отключена.
– И он не попрощался, – говорю я.
– Нет, – откликается Индия, и я слышу, как она сдерживает свои эмоции. – Как бы то ни было, – продолжает она. Снова деловито. – Как у тебя дела с надгробной речью?
– О боги. Не очень хорошо. Это ужасно, когда понимаешь, что совсем не знаешь другого человека, в то время как тебе придется говорить о нем на людях.
– О, я знаю. В прошлом году мне пришлось писать надгробную речь от компании для своего босса, и я поняла, что все, что я когда-либо знала о нем, – это то, что он был довольно седым человеком, который передавал мне папки и высказывал свое мнение. Спасибо господу за Google. Мне пришлось завести аккаунт в LinkedIn, чтобы узнать, в каком университете он учился.
– Боже, а в каком университете учился папа?
– Серьезно, Милли? Ты
– Хорошо. А что мне делать с женами? То есть двоих можно быстро проехать, но четыре – уже смахивает на комедию, не так ли?
– Ну, Линда могла бы стать трагедией, от которой его спасла Симона, – говорит она. – Так что минус одна. И я не думаю, что мама или Клэр будут на похоронах.
– Нет.
– Ну, для мамы оставим старые добрые непримиримые разногласия. А Клэр… О господи, ты же не можешь обойтись без упоминания Коко, да? Кстати, как поживает Дьявольское Отродье?
И в этом вся суть сестер. У вас есть все это – эти общие воспоминания, общий язык, который знаете только вы двое. Мы абсолютно разные, Индия и я, но мы всегда будем связаны друг с другом, потому что мы единственные люди, которые знают, как все было на самом деле.
– Она действительно очень милая. Большая и шумная, как молодая шайрская лошадка.
– Значит, она не похожа на свою мать?
– Не очень. У нее наши зубы. У нее точно такие же брекеты, какие были у нас.
– Смешно. Должно быть, папины.
– Наверное, да.
В наши дни никто не выглядит так, как его задумала природа. В мире пластической хирургии, «процедур» и ортодонтии вы не имеете ни малейшего представления о том, какими будут ваши дети. Чем вы богаче, тем меньше у вас догадок, потому что богатые совершают больше различных манипуляций в более молодом возрасте. Единственный способ, с помощью которого мужчина может быть уверен в том, кто ему достанется, – это взять с полей крестьянскую девчонку в девять лет и держать ее взаперти до совершеннолетия, как это делается в Халифате. И даже тогда лучше бы встретиться с ее бабками.
– Она выглядит так, будто сбежала из костюмерной. Немного рассчитываю, что она явится на похороны в наряде пирата.
– А ты кем будешь?
– Уэнсдей Аддамс.
– Хороший выбор.
– Вообще-то… – Я сажусь в кровати. Еще одна обезличенная спальня в стиле Шона Джексона: кремовые стены с типичными гостиничными картинами, которые не будут никого раздражать или интересовать, идеальный напор воды в ванной комнате. – Наверное, мне пора. Мы с Руби должны порыться в коробке с цацками, а она, наверное, уже несколько часов как на ногах.
– Что за цацки?
– Папины, кажется. Симона практически швырнула ими в нас прошлым вечером. Сказала, что они ей не нужны.
– О-о-о.
– Хочешь, я выберу для тебя что-нибудь?
Небольшая пауза. Затем Индия отвечает неожиданно хриплым голосом:
– Да. Будет неплохо. Забавно, не правда ли? От него осталось столько домов – и не так уж много того, что можно было бы назвать личными вещами, не так ли?
– Нет.
– Что-то… да, что-нибудь на память будет неплохо. Возможно, это просто окажется в итоге где-то в ящике, но… да. Спасибо. Я постараюсь позвонить тебе в понедельник. Ты говорила с мамой?
– Нет.
– Ну да. Думаю, что тебе нравится обсуждать с ней отцовские дела не больше, чем мне.
– Развод. – Я вздыхаю. – Может, это и легкий выход из ситуации, но это останется с твоим потомством на всю жизнь.
– Чертовски верно, – соглашается она, и впервые я слышу в ее голосе новозеландский акцент. Моя сестра становится туземкой и никогда не вернется домой.
– Я люблю тебя, Инди.
Она звучит удивленно:
– Да. Я тоже тебя люблю, Коротышка.
Я нахожу Руби в саду, она медленно бродит вокруг пустого бассейна. Она сегодня в горошек: черная в белый горошек юбка и белый в черный горошек джемпер, серо-черные полосатые колготки и бандана с бананами. Сверху на ней непромокаемая куртка Barbour, на ногах пара резиновых сапог, заимствованных из подсобки. Эмма с ней, ковыляет взад-вперед по лужайке сада, обнесенного стеной. До сих пор стоит туман. Трава хрустит от инея под моими ногами, и я оставляю за собой четкие темные следы. Кажется, еще даже не рассвело.
– Привет, – говорю я.
– Привет, – хмуро отвечает она.
– Ты спала?
Она пожимает плечами.
– Эти люди. Мне так жаль его.
– Что ты имеешь в виду?
– Ну, просто… оглядываться на свою жизнь и думать, что это были твои друзья…
– Это не друзья, – уверенно говорю я. – Это собутыльники.
И думаю: боже, а кто же тогда твои друзья, Камилла? Когда ты в последний раз проводила время с кем-то из них без стакана в каждой руке? Где же те люди на твоем пороге с запеканками или, может, с бутылкой утешительного виски? Где открытки и письма? Телефонные звонки? Мне хочется думать, что я переросла свое детство, но мне явно стоит разобраться в себе.
– Нам нужно порыться в той коробке, – говорю я.
Она кривится.
– Наверное, да.
Эмма нашла земляного червя в новенькой клумбе с розами. Она присела на корточки, чтобы посмотреть, как он пытается вернуться в мерзлую землю, и болтает сама с собой.
– Сколько ей сейчас лет? – спрашиваю я. Мне немного стыдно, что я не в курсе.
– Точно не знаю. Кажется, только что исполнилось два.
Я впервые смотрю на Эмму внимательно. Безуспешно пытаюсь пробудить семейные чувства. Она последняя победа Шона, часть моей семьи на всю оставшуюся жизнь, нравится мне это или нет.
– Бедняжка, – говорю я.
– Как ты думаешь, она похожа на кого-нибудь? – спрашивает Руби.
Я изучаю ее. Орехово-коричневые волосы – его первая брюнетка – и маленькие толстенькие ножки в шерстяных колготках. Похоже, что она будет кудрявой, никаких признаков прямых, как у Симоны, волос, ее вечного проклятия. Конечно, в нулевые мы завидовали Симоне, послушно обжигая щеки утюжками для выпрямления волос, потому что так велела мода, но сейчас мне нравится моя упрямая афрокельтская прическа. Я никогда не стану выглядеть изысканно, но и не буду выглядеть старше своих лет.
– У нее его волосы.
– Правда? Я не помню. К тому времени, когда я стала достаточно взрослой, чтобы обращать внимание, от них мало что осталось.
– Ну, надеюсь, свои она сохранит. Но в остальном нет, ничего определенного. Учти, она еще ребенок по сути. О носе, например, рано судить. У вас двоих в ее возрасте были маленькие грибочки.
Она смотрит на меня так, будто видит впервые.
– Боже. У нас одинаковый нос.
– Да что ты говоришь! – Я одариваю ее неуверенной ухмылкой.
Она ухмыляется в ответ.
– Разве это не смешно? Я всегда думала, что он мой.
– Нет, это папин.
Эмма тычет в червяка толстым пальчиком. Червяк переворачивается, выгибается, как змея, и заставляет ее отшатнуться от удивления. Она теряет равновесие и плюхается на землю.
– Блин, – говорит она тонким чистым голоском.
Мы разражаемся смехом.
– Точно в отца.
Мы возвращаемся в дом через черный ход в надежде найти кого-нибудь, кто заберет малышку. Мария говорит, что в доме есть уборщица и няня из деревни, которая приходит каждое утро, и мы надеемся, что это касается и воскресенья. Симоне не нравилось, что в доме живет персонал. Похоже, никому из жен это не нравилось.
По дороге мы сталкиваемся с небольшой группой людей во дворе. Симона, Роберт, Джо стоят перед мусорными баками. Их здесь великое множество – лучшая иллюстрация трат муниципалитета. Черный – для пищевых отходов, зеленый – для стекла, синий – для бумаги и коричневый, на котором просто написано «вторсырье». Симона открыла крышку коричневого и вываливает туда стопку рубашек. Джо молча топчется за ней, его лицо почти скрыто кучей костюмов, которые он держит в руках. Роберт умоляет ее:
– Дорогая, пожалуйста. Притормози. Тебе не надо делать это прямо сейчас. Не нужно так торопиться.
Симона швыряет рубашки в контейнер одну за другой, со смаком, который кажется странным для новоиспеченной вдовы. Она ничего не отвечает, только бросает и швыряет, швыряет и бросает. У ее ног стоит картонная коробка, наполненная галстуками и ботинками. У Шона был свой башмачник в Lobb[489]. Каждая пара этих туфель была сделана так, чтобы прослужить всю жизнь, хотя он заказывал новые по крайней мере раз в год. Симона кривит губы, как будто у нее под носом витает неприятный запах. Она поворачивается к своему сводному брату и начинает швырять в бак костюмы.
– Серьезно, – говорит Роберт, – там вещей на тысячи фунтов. Эти рубашки – Turnbull & Asser[490], большинство из них.
– Прекрасно, – отзывается она. – Бедняки тоже имеют право носить качественную одежду.
– Да, но, дорогая, – говорит Роберт, – это
– Это не
Она поворачивается на каблуках и выплевывает последнее слово в Джо. Он краснеет. Я бы предположила, что ему бы очень понравилась коллекция вещей от лучших портных Бонд-стрит. Через пару лет он начнет работать. Но он только качает головой и смотрит в пол. Симона хватает еще один костюм и запихивает его, вешалку и все остальное поверх всех прочих. Надеюсь, он вернется ночью с мусорным пакетом и заберет столько, сколько сможет.
– Дорогая, пожалуйста! – снова говорит Роберт. – Ты как будто выбрасываешь своего мужа!
Она поворачивается к нему, и эта широкая механическая улыбка со вчерашнего ужина возвращается.
– Не глупи, папочка. Это одежда, которая была
– Так ты…
– Да, – говорит она. – Он не мог этого сделать, а я могу. Зря он держался за все те вещи, которые были у него до того, как он стал счастливым. Они висели вокруг, напоминая ему о прошлом. Надо было все выбросить за него, сейчас я это понимаю. А теперь это самое малое, что я могу сделать для него. В этом доме только
«О боже, – думаю я, – она сошла с ума». Мы все стоим в неловком молчании, не в силах придумать, что сказать. В его кабинете раньше были наши фотографии. Интересно, они все еще там?
– Я бы не отказалась от рубашки, – в конце концов скромно говорит Руби.
Симона смотрит на нее так, словно только что заметила ее присутствие. Как будто она стерла ее из своей базы данных вместе со всем остальным, что было до их прекрасного романа.
– Хорошо. На здоровье. Что-нибудь конкретное?
– Нет. Просто… что-нибудь из его вещей.
Симона издает странный смешок отвращения. Изящно взмахивает рукой в сторону мусорного бака.
– Не смею мешать.
Руби шаркает вперед, торопливо перебирает кучу ткани и возвращается с сине-белым полосатым джемпером с протертыми локтями. Она прижимает его к груди, как одеяло. Симона хмуро смотрит на отца.
– Доволен? – спрашивает она.
Мы относим коробку в спальню Руби. Как-то не очень правильно делить вещи мертвеца на первом этаже. Особенно под носом у человека, который явно испытывает определенные финансовые затруднения. Руби поселили на чердаке. В ее возрасте я бы, наверное, чувствовала себя оскорбленной, если бы со мной обращались как с горничной, но это самая интересная комната в доме: балки, покатые потолки и прекрасный вид через мансарду на устье реки. Эпплдор. Такое замечательное название для города. Вероятно, там полно магазинов «все по фунту» и благотворительных лавок, как и по всей прибрежной Англии.
Внутри коробки – хаос. Клубок цепочек и ремешков от часов, как будто кто-то побросал все это, спасаясь от наступающего врага. Я не могу представить, чтобы мой щепетильный отец так обращался со своим драгоценным золотом. Наверное, Симона собрала все это в кучу, пока ее не было в комнате за ужином, и бросила в эту коробку, так же как она поступила с его одеждой.
– Я думаю, Симона достигла стадии гнева, – говорит Руби. Подозреваю, что она прочитала хотя бы одну книгу о процессе горевания, если она уже регулярно обращается к справочнику по ментальным расстройствам.
– Похоже на то, – говорю я.
– А я, наверное, все еще в отрицании, – продолжает она и зарывается лицом в спасенную кофту.
– О, Руби.
– Все еще пахнет им, – говорит она и протягивает мне ее.
Я неохотно беру ее и вдыхаю – в основном чтобы угодить ей, а потом обнаруживаю, что глубоко дышу. Конечно, с тех пор как он в последний раз надевал ее, кофту стирали, но под нейтральным запахом кондиционера для ткани он все еще там. Слабый, тусклый призрак его одеколона, сделанного на заказ, с тяжелым кедровым запахом и насыщенным цитрусовыми маслами; пряность некогда теплой кожи; призрачные сигары Cohibas. И я снова на юге Франции, маленький ребенок, забравшийся к нему на колени, чтобы задремать во время долгого ужина; яркие лунные шары на набережной, ощущение безопасности и любви. Что же с нами стало? Боже, он умер так недавно.
Отдаю кофту обратно. Я не могу говорить. Руби встречает мой взгляд, у нее расширены зрачки. Я переворачиваю коробку, и содержимое высыпается на ковер.
Там много всего, и это довольно разношерстная коллекция. Я понимаю, что некоторые вещи, должно быть, достались ему от родителей: дешевые украшения, поношенные позолоченные часы, обручальные кольца. Ну, может быть, не все. Он собрал неплохую собственную коллекцию, в конце концов. «Ролекс» на каждый день недели, запонки, которыми можно было бы оплатить две недели в Дубае. Ожерелье с единственным осколком пурпурного рубина в золотом сердце. Крестильная кружка с гравировкой. Пара серебряных коробочек. Золотые охотничьи часы с его инициалами на крышке.
Маленький золотой браслет.
– Как мы поступим? – спрашивает Руби, пока я смотрю на него. – Разделить их на разновидности, а потом выбрать?
Я прочищаю горло.
– Да. Почему бы и нет?
Мне кажется, что в комнате включили прожектор и направили его на предмет моего внимания. Руби, похоже, ничего не замечает. Она либо еще не заметила этого, либо не знает, что это такое, не осознает его значения. Я смотрю и смотрю на него. Должно быть, это он и есть. Руби носит его близнеца на правом запястье. Теперь я вспомнила. Так их различали. Р – Руби, R – right, правая, а Коко – левая. Браслеты им подарили Мария и Роберт, их крестные, много лет назад. Они были из гибкого металла, со скользящей застежкой, чтобы расти вместе с владельцем, и их носили каждый день, пока Коко не исчезла.
Но он исчез вместе с ней. Я в этом уверена. Именно так это всегда и рассказывали. Она носила его так, как обычно, и, чтобы найти его, вся страна, весь мир – были подняты по тревоге. Я хорошо помню его на плакатах «Найди Коко», на экранах телевизоров, в электронных письмах, которые приходили и приходили в те дни, когда у нас еще не было социальных сетей. Не было шеров и репостов, но все равно миллиард людей видели фотографию Марии с браслетом Руби, увеличенную так, чтобы можно было разглядеть гравировку внутри. Имя Руби, дата рождения близнецов: 11.07.01. Если это тот самый браслет, он тоже будет с гравировкой. Я не хочу привлекать ее внимание своим видом. Не сейчас, не тогда, когда я понятия не имею, что делать. Потому что у меня есть нехорошее предчувствие, что, хотя она была слишком мала, чтобы помнить все это, она поймет, что означает его присутствие здесь.
Руби перебирает кучу со скрупулезностью, присущей ее матери. Часы сюда, запонки сюда, кольца в маленькой хоббитской кучке слева, безделушки справа, все остальное: ожерелья, цепочки, браслеты из тех времен, когда Шон еще не перевоплотился в деревенского джентльмена, – в середине. Ее рука тянется к браслету и замирает.
– Забавно, – произносит она.
Я едва могу говорить.
– Что? – бормочу я.
Она поднимает браслет, чтобы он оказался рядом с тем, что у нее на запястье.
– У меня точно такой же.
Я пытаюсь оторвать язык от нёба.
– Разве это не странно?
Она не рассматривает его. Не замечает внутреннюю часть. Кладет его на кучу случайных вещей.
– Мне не пригодится, – говорит она. – Мой и так раздвинут на максимум. Я никогда не смогу снять его с руки. Видимо, мне придется его срезать, если понадобится операция.
Я сопротивляюсь искушению выхватить браслет из кучи, но все же вижу здесь некую возможность. Руби намного больше меня, а у меня маленькие изящные руки моей матери: бесполезные для игры на пианино, но прекрасно подходящие для вдевания нитки в иголку. Я тянусь к нему как можно более непринужденно. Говорю:
– Интересно, если я… – как будто это просто праздная мысль. Вытягиваю застежку до упора и надеваю браслет. Он застревает на суставе у основания большого пальца. Я нажимаю сильнее. Начинает болеть.
– Вот, – говорит Руби и лезет под кровать в свой чемодан. Она достает большую бутылку вазелина Intensive Care. – Мама заставляет меня всюду брать его с собой. От экземы.
Она отщелкивает крышку, выплескивает непристойную струю на мою руку и размазывает вазелин по коже. Когда она задирает рукав, то обнаруживает мою самую заметную татуировку. Я люблю их все, но эта – единственная, которая не была аккуратно размещена там, где ее не заметят адвокаты, интервьюеры и бабушки. Это маленький линейный рисунок кошечки, первая татуировка, которую я сделала. Всего две изогнутые линии и два нефритово-зеленых глаза на нежной внутренней стороне моего предплечья. Я сделала ее, когда мне было шестнадцать, и больше никогда не делала другие на тех частях тела, где Индия могла бы увидеть их и наорать на меня за то, что я такая идиотка. Руби останавливается и поглаживает кошечку большим пальцем.
– Это красиво, – говорит она. – Я бы хотела татуировку.
Мне все еще сложно контролировать свой голос. Авторитетный тон дается легче, как ни странно.
– Нет, не хотела бы, – говорю я. – Это до черта больно, и она останется на всю жизнь.
– Ты же не хочешь сказать, что жалеешь об этом? – Она смотрит мне в глаза и видит, как я краснею. – Нет, не думаю. Есть еще?
– Да.
– Какие?
– Скажу, когда вырастешь.
– О боже, что у тебя там? Туземный браслет на бицепсе?
– За кого ты меня принимаешь? За Робби Уильямса?
Руби вздыхает.
– Я, наверное, все равно не смогу сделать татуировку, – говорит она. – Из-за экземы и всего остального. Скорее всего, в итоге получится комок гноя.
– Детка, тебе нужно продолжать так думать, – говорю я. – Особенно после того, как выпила.
– Так, продолжай. Что еще у тебя есть?
Я немного размышляю. Решаю не упоминать о звездах на лобке.
– Не так уж много. Свернувшаяся кошечка на плече и
Они совпадают с той, что на моем бугорке Венеры, но ей не нужно это знать.
– Но мои дни бритья налысо давно прошли. Я, вероятно, никогда больше не увижу эти звезды, если только не заболею раком.
– По ходу тебе нравится бить татуировки там, где будет больно, – говорит она. – Что означает латынь?
– Погугли.
Она склоняется к браслету.
– Попробуй сейчас. Засунь большой палец. Давай.
Я проталкиваю сустав большого пальца на пару миллиметров и снова нажимаю. Браслет застревает, затем скользит и защелкивается на моем запястье. Надпись, которая, как я знаю, находится там, надежно прижата к моей коже. Я могу посмотреть на нее, когда останусь одна, убедиться в ее существовании. Выяснить, что, черт возьми, это означает.
– Да! – Руби смотрит на меня снизу, сияя.
– Молодец! Лучшая смазка! – говорю я ободряюще.
– Теперь люди всегда смогут сказать, что мы сестры.
Я улыбаюсь ей в ответ, но моя улыбка кажется мне тусклой и водянистой.
– Ура, – говорю я. – Сестры.
Она всегда была склонна к стрессовым мигреням, а напряжение этих выходных, четырехчасового обжорства и криков привело к тяжелой головной боли. Клэр уже едва видит от боли, а вечеринка не замедляет свой ход. Пока Симона проверяла детей, Джимми достал маленький пакетик с таблетками экстази для, как он выразился, «взбадривания», и к тому времени, как она вернулась, все они были обдолбаны в хлам. Шон, конечно, в своей манере закатил глаза, когда Клэр отказалась присоединиться к ним. Через полчаса он уже лапал Линду и Симону по очереди с широкой ухмылкой на лице и рассказывал всем за столом, как сильно любит каждого из них.
Единственные болеутоляющие, которые были у Джимми с собой, представляли собой смешанную коллекцию опиатов, и как выяснилось, законы об охране труда и технике безопасности запрещают ресторану раздавать клиентам такие вещи, как аспирин или ибупрофен, потому что, ну, это, охрана труда и техника безопасности, понимаете? У нее болит голова, и в глазах начинают танцевать огоньки. Если это не перерастет в мигрень, ей очень повезет.
Теперь все идут, приплясывая, вдоль набережной, пока Линда фальшиво верещит свою версию Ride on Time, и в окнах верхних этажей загорается свет, когда они проходят мимо. Клэр плетется в пятидесяти футах позади, фейерверк внутри ее черепа мешает ей идти быстрее, ее не замечают, и она рада этому. «Я вышла замуж за мужчину, а теперь застряла с двенадцатилетним ребенком. Может, дело во мне? Это я тут лишняя? Даже Роберт Гавила присоединился, а за баловство с наркотиками его лишат лицензии в считаные часы, если об этом узнает Юридическое общество».
Они останавливаются впереди у подножия понтона, где небольшая группа лодок закреплена на болтающихся цепях велосипедными и висячими замками. Она слышит хихиканье, смех и «о-о-о, да». Она догоняет их.
– Что происходит?
– Мы собираемся пойти выпить на «Время пить джин».
Имоджен показывает на глубокую воду, где среди более тихих, маленьких лодок покачивается на течении огромная белая яхта.
– Купаться голышом! – кричит Линда.
Шон спрыгивает в одну из лодок, пока Роберт наклоняется, чтобы отпереть замок, и широко раскидывает руки, когда она шатается.
– Почти упал, – говорит он. – Давайте, дамы.
Линда идет, цокая каблуками, к его протянутой руке.
– Никаких шпилек на палубе, Линда, – говорит Мария. – Правда, ты провалишься прямо насквозь.
– Понятно, – произносит Линда. Кладет руку для равновесия на плечо Чарли и начинает возиться с застежкой на лодыжке. – Черт возьми, пальцы не слушаются.
– Д'вай сюда, – говорит Шон.
Она подходит к краю понтона и встает, возвышаясь, перед ним, вытянув ногу. «Он смотрит ей прямо под платье, – думает Клэр. – Я думала, что под этими кружевами у нее должны быть хотя бы стринги, но, очевидно, нет. Он любил, чтобы я приходила на свидания без нижнего белья. Как-то прислал мне шубу – настоящий мех, не искусственный, бывшего хорька или другого животного, – и заставил в одиночестве стоять в ней на краю Парк-Лейн, пока он не приехал на лимузине и не трахнул меня на заднем сиденье, пока мы ездили вокруг Марбл-Арч. Он любит такие вещи, тайные эксгибиционистские штучки. По крайней мере, пока не женится на тебе. Я такая дура. Думала, что это все сексуально, просто невинные фантазии, но теперь понимаю, что все дело во власти».
Шон начинает расстегивать туфельку Линды.
– Я иду домой, – объявляет Клэр.
– Ну, разумеется, – говорит Шон и продолжает смотреть на вульву Линды.
– У меня голова раскалывается.
– Давно такого не было, – бросает Шон, и Чарли Клаттербак хихикает, в самом деле хихикает.
Клэр охвачена дикой, зубасто-когтистой яростью, она едва не бросается на этого высокомерного засранца, чтобы расцарапать ему лицо своим новым красным маникюром. Но, как обычно, она подавляет это желание и уходит, никем не замеченная, сквозь темноту и вспышки в голове.
«Ненавижу его, ненавижу его. До этих выходных я думала, что мой муж мне просто не нравится, но теперь знаю, что отчаянно ненавижу его. Это, конечно, моя собственная вина. Надо было понимать, что мужчина, который так обращался со своей первой женой, не изменится со мной. Боже, женщины могут быть так глупы. Все доказательства у тебя перед глазами, но твое собственное глупое тщеславие убеждает тебя в том, что ты другая, что ты Та Самая. Феминистки утверждают, что любовные романы искажают ожидания женщин, но я думаю, что все гораздо хуже. Я думаю, что они просто отражают то пагубное, саморазрушающее, что в нас уже есть».
Клэр на ходу снимает туфли и заносит их в дом. Оставляет их на столе в знак неповиновения, потому что знает, что это одна из тех вещей, которые Шон ненавидит больше всего. Никто не потрудился запереть дверь. Как будто считают, что Сэндбэнкс – слишком шикарный город, чтобы в нем могли появиться грабители. Она поднимается в свою комнату, находит ибупрофен и запивает его стаканом воды в ванной. В зеркале она видит сердитую женщину с большими темными кругами под глазами. «Слава богу, я перестала пить после первого блюда, – думает она. – Последнее, что мне нужно, – это похмелье».
У нее возникает искушение просто забраться под прохладные простыни на двуспальной кровати здесь и сейчас, но материнская ответственность заставляет спуститься по лестнице и пройти во флигель.
Внутри все тихо, слышен только мирный звук непрестанного дыхания шести маленьких тел. Но запах какой-то неправильный. В теплом воздухе витает едкий рвотный аромат. Она включает свет и обнаруживает, что Руби в какой-то момент перевернулась и ее вырвало на край надувного матраса. «Боже мой, – думает она, – слава богу, что она перевернулась. Какие мы идиоты, что не догадались хотя бы уложить их на бок. Бедняжка все еще лежит там, крепко уснув в собственной рвоте. О боже, я чувствую себя недостаточно хорошо, чтобы справиться с этим. Меня вырвет саму».
Но она оставляет дверь открытой и глубоко вдыхает ночной воздух, прежде чем заставить себя пойти и заняться уборкой. Она начинает с того, что поднимает Коко с простыни – та повисает в ее руках, как тряпичная кукла, но не просыпается, – и укладывает ее спиной на ворсистую поверхность матраса. Будет жарко, но Клэр не хочет совершать больше телодвижений, чем необходимо, с риском разбудить кого-либо из них. Затем она собирает простыню, подушку и Руби в один большой вонючий сверток и несет их в ванную, борясь с рвотными позывами.
Она высвобождает дочь из постельного белья, бросает его в угол, кладет ребенка в ванну и встает на колени, чтобы снять с нее пижаму. В ее чемодане есть по крайней мере еще одна, неглаженая и свернутая в клубок, но чистая. Руби наполовину просыпается, едва-едва, и начинает постанывать. Ее лоб горячий, щеки раскраснелись. «Надеюсь, это просто обычный суточный вирус, – думает Клэр. – У нее они постоянно. Моя вторая близняшка, гораздо более уязвимая, чем ее сестра. Подхватывает каждую пролетающую мимо заразу, как будто ловит их за двоих, чтобы Коко могла пройти через жизнь невредимой. Неудивительно, что Шон так откровенно отдает предпочтение Коко: с ней гораздо меньше проблем».
– Тише, тише, дорогая, – успокаивает она. Ее собственная тошнота прошла, как это обычно и бывает. Пара тысяч смен подгузников навсегда приручат ваш рвотный рефлекс. – Вот так. Я только приведу тебя в порядок. Через минуту я верну тебя в постель.
Она находит детское средство для душа, пускает чуть теплую воду и купает дочь. Руби поднимает растопыренные пальчики, чтобы смахнуть воду с лица, но в остальном она не сопротивляется. Намыливание, еще одно обливание, и вся гадость смывается в канализацию. Клэр берет с полки одно из больших белых полотенец и укутывает девочку. Промакивает волосы, чтобы убрать лишнюю влагу.
– Бедная моя малышка, – говорит она. – Так не повезло с твоим глупым животиком. Ты когда-нибудь перерастешь это, я уверена.
Это тяжелая работа – переодевать дремлющего ребенка в чистую пижаму, но Клэр хорошо натренирована. И вот Руби уже чистая и одетая, и совершенно не заметно, что что-то было не так. Клэр переносит ее обратно на надувную кровать, укладывает на бок и ждет, когда дремота станет глубже, дыхание замедлится и она снова заснет. Клэр целует своих девочек в лоб, гладит их волосы, любит их, как любила всегда.
– Спокойной ночи, дорогие, – шепчет она. – Спите крепко.
Дочери не отвечают. У окна Хоакин ворочается во сне, бормочет что-то и затихает. Клэр возвращается в ванную и собирает испачканное постельное белье, чтобы положить его в стиральную машину вместе с платьем Руби. Подушка испорчена. Нет смысла ее хранить. Клэр сунет ее в кухонное мусорное ведро, такое огромное, что в него может поместиться свинья. Клэр на мгновение встает в дверном проеме и разглядывает спящие лица. «Слава богу, они ничего этого не вспомнят, – думает она. – Я бы захлебнулась от стыда, если бы они узнали». Она выключает свет. Возвращается через сад, проверяет, заперты ли ворота бассейна, бросает постельное белье в стиральную машину, включает ее и, спотыкаясь, поднимается по лестнице, чтобы упасть, обессилев, в постель. Она засыпает почти сразу после того, как принимает горизонтальное положение.
Клэр просыпается в полумраке и слышит смех остальных. Рассвет уже наступил, но солнце еще не поднялось над деревьями. Празднующие, видимо, вернулись с яхты. Клэр еще не пришла в себя ото сна, во рту пересохло, глаза затуманены. Но головная боль прошла, а вместе с ней и способность спать дальше. Она смотрит на часы. Почти половина пятого. Давно прошло то время, когда все, кто планирует утром заниматься детьми, должны были лечь спать. «По крайней мере, о Марии я была лучшего мнения, – думает Клэр. – Но ее дети уже подросли. Наверное, она не считает, что должна оставаться в здравом уме и трезвой памяти, чтобы присматривать за чужими малышами, да и с какой стати?»
Теперь она не уснет. Хотя бы из-за вечеринки, все еще продолжающейся внизу. Боль прошла, но голова все еще тяжелая, и Клэр понимает, что скоро ей придется принимать решения. Она чувствует себя скованной, разбитой и злой. «Мне нужно подвигаться, – думает она. – Пока остальные заняты выпивкой. Это поможет мне сосредоточиться. Поплаваю в бассейне. В это время суток там великолепно, особенно на рассвете. От воды будет исходить туман, и никто не будет мне мешать».
Она встает, натягивает купальник и сарафан поверх него, спускается вниз. Гавила и Клаттербаки расположились на диванчиках, пьют чай. Ну, вернее, супруги Гавила и Имоджен пьют чай. Чарли пьет коньяк из одного из огромных штофов, которые Линда расставила в шкафах, чтобы продемонстрировать их вместительность. Джимми спит на третьем диване, храпя и укрывшись пледом. «Вряд ли он когда-нибудь доберется до спальни, – думает она. – Интересно, когда он был там в последний раз?»
Роберт видит, как она спускается по лестнице.
– Клэр! – зовет он. – Как ты себя чувствуешь?
– Лучше, спасибо, – отвечает она. Под их пристальными взглядами она чувствует себя голой, как будто спустилась в одном купальнике.
– Куда ты направляешься?
– Решила искупаться, чтобы прийти в себя.
Все они коротко переглядываются.
– Нет-нет! Останься! – говорит Имоджен. – Позволь мне сделать тебе чашку чая! Как твоя бедная голова? Все еще болит?
– Нет, спасибо. – Она не хочет больше проводить время с этими людьми. Они ей не друзья. – Я чувствую себя так, будто сто лет не двигалась. Разве вы уже не должны быть в постели?
– Почему? – спрашивает Чарли. – Который час?
– Почти полпятого.
– Ну, чтоб меня, – говорит он, – как время-то летит, когда веселишься! Может, по стаканчику на сон грядущий? Давай. Хороший бренди, чтобы улучшить кровообращение?
Ей становится плохо при одной мысли об этом.
– Чарли, конечно, это первое, что я делаю с утра. Спасибо, но я не так далеко зашла, чтобы пить бренди для бодрости. Разбуди Джимми, если тебе нужен собутыльник.
Она уже прошла тот этап, когда старалась быть вежливой с этим человеком. Тот смех на понтоне был последней каплей.
– Ну и пожалуйста, – фыркает он.
Мария начинает подниматься на ноги.
– Может, кофе, чтобы помочь тебе проснуться?
Она поднимает руку.
– Нет, Мария. Спасибо, но нет. Я не хочу чай, я не хочу кофе, я хочу поплавать.
Она понимает, что ее хотят задержать в доме. Ей хочется знать, что именно они пытаются помешать ей увидеть.
– О, ради всего святого, – говорит Чарли, – пусть эта глупая сучка идет. Мы же ей ничего не должны.
– Спасибо, Чарли. Хорошо, что мы наконец говорим честно.
– Нет, Клэр… – начала Мария.
– Забудь, – говорит она и выходит в прекрасное утро. Она хорошо представляет, что увидит, когда доберется до места назначения, и ее сердце колотится в груди. «Надо покончить с этим, – думает она. – Не то чтобы я не
Они в бассейне, сношаются на ступеньках на мелководье. Он трахает ее сзади, ее худая задница двигается в воде вверх-вниз в ритме его толчков. «Фу, – думает Клэр. – Завтра мои дети будут плескаться в этой воде». Клэр босиком, поэтому они не слышат ее приближения. Они оставили ворота открытыми, поэтому она проходит бесшумно. Она стоит возле шезлонгов и, прежде чем заговорить, наблюдает за ними в течение минуты: бритая голова Шона покачивается туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда, ягодицы женщины гладкие и коричневые без единой линии загара. «Это не
– Тебе придется сменить воду в этом бассейне, – комментирует Клэр. – Вряд ли теперь кто-то захочет в нем купаться.
Шон подпрыгивает, как злодей из пантомимы, почти теряет равновесие на ступеньке и, ухватившись обеими руками за поясницу Линды, выпрямляется. Линда охает; она так стонала в процессе, что не услышала Клэр. Повернувшись, чтобы высказать Шону все, что думает, Линда видит жену своего любовника и говорит:
– Ой.
– Клэр… – начинает Шон.
– Что? Это не то, чем кажется? Ты помогаешь ей найти контактные линзы? Прочищаешь ей трубы?
– Я…
– Даже не
И тут она понимает, что он ничего не хочет сказать. Он не заинтересован в том, чтобы загладить свою вину, разобраться во всем, попытаться найти способ заставить ее остаться.
– Пошел ты, Шон! – говорит она и понимает, что кричит. – И
Клэр разворачивается и идет обратно в дом. Они остались там, в бассейне, все еще, кажется, сцепленные вместе. «Не могу туда вернуться, – думает она. – Было и так плохо, когда я знала, что все в курсе происходящего. Но теперь все знают, что я всё увидела, и я не вынесу этого позора. Такое унижение. Любовница превратилась в жену, а затем, в свою очередь, в рогоносицу».
Но она должна зайти, потому что снаружи делать нечего. Она входит в комнату и чувствует на себе их взгляды, поднимает подбородок и смотрит прямо перед собой.
– Клэр… – начинает Мария, но Клэр игнорирует ее. Проходит мимо, взгляд ровный, достоинство накинуто на плечи, как броня. Она поднимается по лестнице, раз, два, три, четыре, пять, холодное стекло под ее ногами, прохладные металлические перила под ее ладонью. «Я не покажу им этого, – думает она. – Они не увидят моих слез. Не эти люди. Никогда».
В спальне она берет сумочку, проверяет, в ней ли телефон и ключи от дома. Берет ключ от машины с прикроватной тумбочки, снимает кардиган со спинки стула. «Что мне нужно? Мне нужны их вещи. Мне нужны лекарства Руби, и плюшевый мишка Коко, и какой-нибудь способ перенести девочек, пока они спят, потому что они тяжелые, и я должна выбраться отсюда, я не могу здесь оставаться, со всеми этими людьми, его дружками, его шлюхой, которые смотрят на меня и смеются. Я не могу. Не могу. Я должна уйти. Уйти сейчас. Я не могу вернуться ко всем и забрать девочек. Не хочу видеть этих тварей. Не могу».
Она снова спускается по лестнице, величественно и уверенно, как дебютантка на балу. Остальные сидят молча и смотрят, как она снова пересекает комнату. Линда вошла в дом и тоже молча села среди них – чтобы ее защитили в случае необходимости, полагает Клэр. Шона нигде не видно. На этот раз Мария не пытается с ней заговорить. Никто не пытается. Они все на его стороне. Ее уже практически забыли.
Клэр решает оставить детей, спускается к дороге и открывает машину. Садится, начинает регулировать водительское сиденье. Кнопки сложные и залипают; ей требуется пара минут, чтобы поднять кресло повыше и поближе к рулю, чтобы видеть дорогу через лобовое стекло. Этого времени достаточно, чтобы кто-нибудь пришел. Достаточно, если Шон захочет умолить ее остаться.
Она медленно отъезжает от дома. Дорога пуста. Первый паром отходит только в семь часов, и никому из жителей Сэндбэнкса некуда идти в этот час, тем более в воскресенье. Клэр переключает передачу и уезжает. Она начинает плакать, только когда доезжает до кольцевой развязки у Саутгемптона.
– Надеюсь, ты не звонишь сообщить, что выбрала для меня отцовские часы.
– Ох, я тебя разбудила?
– Полагаю, это месть, – говорит она сухо.
– Извини. Но, боже, Инди, я кое-что нашла и не знаю, что делать.
– Что? – устало спрашивает она.
В нашей семье меня называли чересчур драматичной, и все всегда так реагируют, когда я говорю что-то такое типичное. Я чувствую легкий триумф. Я
– Я нашла браслет Коко.
– Что?
Вот теперь она
– Среди вещей Шона.
– Что? Ты уверена?
– Нет, просто для красного словца сболтнула. Конечно, уверена. Трудно было бы ошибиться. На внутренней стороне выгравировано ее имя.
– О боже, – говорит она.
Я даю ей мгновение. В конце концов, мне понадобилось гораздо больше времени, чтобы поверить в происходящее, когда я его нашла.
– О боже, – снова говорит она, – бедная крошка.
– Я не… Что это значит?
– Брось, Миллс. Мы знаем, что это значит.
– Правда?
– Да, – говорит она. – Ты же понимаешь. Непохоже, что браслет завалился за диван. Если он был среди вещей, которые Симона просто взяла и бросила в коробку, значит, Шон держал его под рукой. Не может быть, чтобы он не знал, что браслет у него. Брось. Если бы он нашел его после пропажи Коко, то сказал бы. Рассказал хоть кому-нибудь. Каждый доморощенный сыщик в Европе искал этот браслет. Помнишь, как Клэр забрали в полицию в Аликанте, потому что кто-то заметил Руби и не обратил внимания, с кем она была? И это было много лет спустя. В буквальном смысле много лет. Если бы Шон внезапно нашел браслет, то сказал бы что-нибудь. Ты знаешь, что сказал бы. Но он этого не сделал.
– О боже, Индия. Что мне делать?
– А что ты хочешь делать?
– Я не знаю. Не знаю.
Я смотрю на свое запястье. Сейчас я очень жалею, что позволила Руби надеть его на мою руку. Дала ей так быстро превратить его в тотем нашей общей крови. Она заметит, если я сниму его. Но кто-нибудь другой обязательно заметит, если я его не сниму. Я могу вечно носить одежду с длинным рукавом, но в какой-то момент рукав задерется.
– Я думаю, нам не стоит ничего делать прямо сейчас, – произносит Индия. – Нам нужно подумать. Это как ящик Пандоры. И если браслет был в папиных вещах, это не значит, что папа – единственный человек, который в этом замешан.
– Угу… Индия?
– Да?
– Думаешь, это означает, что он… что-то сделал?
– Я не знаю. Правда не знаю. Слушай, если бы я сейчас оспаривала это в суде, я бы сказала, что это указывает лишь на то, что он не сказал правду об одной-единственной вещи. Не обо всех, а только об одной.
– Да, но, если бы ты была адвокатом оппонента, ты бы сказала, что это ставит под сомнение все заявления, которые он когда-либо делал.
– Смотрите-ка, кто-то у нас
– Ты прекрасно знаешь, что я читаю только интернет. По телевизору тоже можно научиться разным вещам. Я могу сделать прием Геймлиха, а на курсах первой помощи никогда не была.
– Неважно, – говорит она. – Слушай, я хочу сказать, что надо подумать. Серьезно. Он мертв. Мы не можем сейчас его допросить.
– Но…
– Я знаю. Но подумай, что мы можем натворить. За последние пару дней Руби уже много раз убеждалась, что все ей лгали. Как ты думаешь, ей станет лучше, если она узнает, что лжи было еще больше?
– О господи. Я уже вру ей. Боже, Индия, эта гребаная семья только и делает, что хранит секреты. Меня тошнит от этого. Это принесло столько вреда.
– Конечно, но ведь речь не только о твоей жизни, не так ли?
– Я зна…
– Ты знаешь, что Будда говорит о лжи?
– Какое мне, на хрен, дело? Мне сейчас не до уроков теологии.
– Нет, послушай, – продолжает она. – Он утверждает, что, хотя вы должны стремиться говорить правду, вы должны сначала спросить себя: а так ли она добра и принесет ли она пользу?
– И?
– Кому это поможет, Милли? Руби? Клэр? Коко?
– Я…
– Это никого не приблизит к пониманию того, что произошло, Милли. Это просто откроет старые раны и зальет их ядом.
Боже, она права.
– Но, дорогая, – говорю я, – есть еще и правильные поступки.
– Да. Но правильные поступки – это в данный момент понятие растяжимое.
Я спускаюсь вниз, полная задумчивости, но, когда я оказываюсь в холле, все мои мысли мгновенно уносятся прочь. Симона, раскачиваясь, сидит на диване-бержере у входной двери, Джо устроился рядом, положив руку ей на плечо, в то время как в гостиной слышна ссора. Это односторонняя ссора, потому что кричит только Джимми:
– Я серьезно, Роберт! Ты же не хочешь сделать из меня врага!
– О, прекрати. – Роберт говорит так, как я никогда раньше не слышала. Тот же искусно модулированный голос, но тон полон презрения. Кажется, что он смеется над Джимми. – Ты даже не можешь вспомнить, какой сегодня день недели.
– Я слишком долго был твоим мальчиком для битья.
– Твои проблемы – это полностью твоих рук дело, Джим. Никто не заставлял тебя выписывать поддельные рецепты.
– Но ведь ты и сам не прочь был взять парочку, не так ли?
– Думаю, тебе будет трудно это доказать.
– У меня ничего нет! – кричит Джимми. – Ничего!
Голос Марии:
– Ты ничего не
Я поднимаю брови, глядя на Джо. Симона, похоже, даже не заметила моего появления. Он бросает на меня взгляд, полный противоречивых посланий: «Помоги мне. Я не знаю, как быть. Уходи, уходи, мы не хотим, чтобы ты это видела». Я замираю. Остаться, уйти – что бы я ни сделала, это будет неправильно. Я зависаю в коридоре. Трудно просто притвориться, что ничего не происходит, и идти по своим делам.
Джимми, кажется, временно озадачен вопросом.
– Шон меня понимал, – говорит он после паузы, уже спокойнее. – Когда у тебя ничего нет, тебе нечего терять.
– Ну, спасибо, Боб Дилан.
–
– Да ладно, Гавви, – говорит Джимми. – Непохоже, что все эти годы он делал Клаттерам взносы на благотворительных началах.
– Это другое дело. Они были старыми друзьями.
– Угу, – говорит Джимми. – Именно
– Вы оба, успокойтесь, – говорит Мария. – Джимми, что из фразы «завещание на рассмотрении в суде» ты не понимаешь? Симона может жить на эти деньги, но мы не можем начать раздавать средства случайным людям, не являющимся членами семьи, без вопросов со стороны налоговой. Тебе придется смириться, пока Роберт разбирается с наследством. И без того есть большие проблемы со всеми «подарками», которые Шон раздавал в течение последних семи лет.
– И что я должен делать в это время?
– Сократить расходы на удовольствия? – предлагает Роберт, и в его голосе снова звучит презрение.
– У
– Не так много, – говорит Роберт.
– Что это значит?
– Я просто вынужден сказать, Джимми, что репутация зависит от обеих сторон, знаешь ли.
– Я не заметил, чтобы ты много делал для поддержания
Роберт тяжело вздыхает.
– Да. Слушай, мы хороши в своем деле, но мы не волшебники. Можешь поверить мне: было множество случаев, когда ты мог снова оказаться в центре внимания общественности.
– А вы этого не хотели, а? – говорит Джимми, и в этом есть какой-то смысл, которого я не понимаю.
– Слушай, – произносит Роберт, и внезапно дверь захлопывается перед моим носом. Тяжелая, качественная дверь, которая блокирует звук так же эффективно, как если бы она была сделана из свинца.
Я оборачиваюсь к остальным.
– Ты в порядке, Симона?
Она перестает качаться и резко выпрямляется.
– Доброе утро! – говорит она. – Как ты сегодня?
– Я в порядке, – отвечаю я. – А как ты?
– Я прекрасно. Просто чудесно. – Стряхивает руку Джо со своего плеча и встает. – Обед! У меня есть немного мясной нарезки и хороший хлеб, если вас это устроит.
– Да, конечно. Я могу помочь? – спрашиваю я.
– Нет, – отвечает она. – И суп. Я должна приготовить суп. Все любят суп. Брюссельская капуста. И пачка каштанов. Я приготовлю суп.
Я все равно начинаю идти за ней по коридору, и она резко оборачивается. Делает рывок вперед, словно нападающая кобра.
– Я же сказала: нет! Неужели никто из вас не слушает?
Я отшатываюсь.
– Прости, – говорю я.
– Ну конечно. Ты, знаешь ли, прямо как твой отец. Никого не слушаешь.
Это удар ниже пояса. Я смотрю, как она уходит в сторону кухни. Чувствую себя задетой и униженной.
– Не нужно обращать на нее внимания, – говорит Джо. – Она в тяжелом состоянии.
– Очевидно, – отзываюсь я мрачно.
– Люди по-разному воспринимают тяжелую утрату. Мы делаем все, что в наших силах.
– Почему она такая злая?
Джо морщится.
– Послушай, Камилла, – говорит он, – не хочу плохо говорить о мертвых, но разве ты бы на ее месте не злилась? Про Симону пишут во всех газетах, и не в хорошем смысле. Даже если бы Шон и постарался, он не мог бы помереть более унизительно.
– А я тут при чем, – жалобно скулю я и вдруг слышу, как это звучит со стороны. Я смотрю на него и краснею. – Прости. Прости, Джо. Это звучит жалко. Мне стыдно за себя.
Его брови взлетают вверх, и он усмехается.
– Не так уж ты и похожа на своего отца, – говорит он.
– Из-за чего они ссорятся?
– М-м-м… Джимми хочет денег. Он, кажется, думает, что заслуживает их.
– Фу. Стервятники слетаются на похороны.
– Похоже, твой отец содержал его с тех пор, как Джимми вышел из тюрьмы. Думаю, Симона этого больше не потерпит.
– Почему, черт возьми?
Он пожимает плечами.
– Чувство вины?
– Почему он должен был чувствовать себя виноватым?
– Я не знаю. Похоже, что жизнь Джимми пошла наперекосяк после того, как Линда его бросила.
– Ерунда, – говорю я. – Он был в полном раздрае задолго до этого. Я нисколько не удивлена, что она его бросила. Серьезно, ты хоть раз слышал, чтобы он четко выговаривал слова?
Дверь распахивается, из нее вываливается Джимми, видит нас, оглядывается и устремляется к лестнице. Роберт следует за ним.
– Джимми, перестань! Это просто… – Он видит нас двоих и спускается вниз. – Что вы делаете?
– Пришли узнать, не нужно ли помочь с обедом, – говорит Джо. Для девятнадцатилетнего он быстро соображает. Может, я и не типичная дочь своего отца, но он точно истинный сын своей матери. – А куда собрался Джимми?
Роберт потирает свой бритый затылок.
– Я очень надеюсь, что он будет дуться в своей комнате, – говорит он. Мария появляется позади него, как всегда, сдержанная, но зрачки ее глаз так расширились, что почти скрыли радужку.
На втором этаже хлопает дверь, и Джимми снова выходит на верхнюю площадку лестницы. Он надел кожаный плащ, который я помню на нем в 1990-х, и несет в руках потрепанную сумку. Он не брился уже несколько дней, и его впалые щеки покрыты серо-черной щетиной.
– Брось, Джимми, – говорит Роберт.
Джимми игнорирует его. Закидывает сумку на одно плечо и топает вниз по лестнице. Роберт стоит и ждет, когда он подойдет.
– Джимми, перестань, бога ради. Завтра похороны. Просто останься. Это уже слишком.
– О, не волнуйся, – говорит Джимми. – Я обязательно буду на похоронах.
– Но тогда почему бы просто не остаться?
– Я не останусь там, где мне не рады.
Он говорит, как обиженная матрона из комедии пятидесятых. Когда я была младше, я думала, что взросление означает, что ты, ну, взрослеешь. Даже то, что я видела, как взрослые выкидывали передо мной всевозможные номера, не изменило моего мнения. Но на данный момент самым спокойным человеком среди нас кажется Джо. Джимми похож на сердитого двенадцатилетнего ребенка, у которого отобрали футбольный мяч, а Роберт и Мария – на пару измученных учителей, раздраженных и бессильных.
– И не думайте, что мне не найдется, что сказать, – бросает Джимми.
– Джимми… – говорит Мария.
– Ты не можешь меня заткнуть, знаешь ли. Это общественное мероприятие.
Мария вскидывает руки, будто оперная дива. Сжимает голову, как будто пытается полностью перекрыть шум.
– Но где ты будешь ночевать? – В голосе Роберта звучат усталость и раздражение.
– Я найду место. Сейчас ведь не самый разгар туристического сезона.
– Я думал, у тебя нет денег, – говорит Джо.
– О,
Джо затихает; большие глаза выражают обиду. Роберт оборачивается к Джимми, который уже стоит у входной двери, держась за ручку.
– Слушай. Здесь есть где расположиться. Здесь гораздо уютнее, чем в любом другом месте, которое ты сумеешь найти. И здесь твои друзья.
Джимми поворачивается и смеется ему в лицо.
– Друзья? Не смеши меня. Вы не друзья. Вы все просто тюремные охранники, приглядывающие друг за другом.
Все они теснятся в дверях флигеля. Мужчины молчат – наконец-то они молчат, – а женщины что-то верещат. Имя Джимми называют снова и снова, Линда и Имоджен выкрикивают его с истерическим отчаянием. «О боже, – думает Шон, – неужели он все-таки переборщил? Я думал, что он замариновался всем тем, что он употребляет, такой низкопробный Кит Ричардс, которому, как таракану, суждено пережить весь мир. Но что он делает в том крыле? Когда мы уходили, он крепко спал на диване и храпел».
Он пробегает последние несколько шагов.
– Что происходит? Что случилось?
Они поворачиваются, чтобы посмотреть на него: Мария, Линда, Имоджен, Чарли, – и каждое из их лиц постарело на миллион лет. Он видит четыре мертвые души, смотрящие на него из глубины ада.
Земля останавливается и уходит у него из-под ног.
– Что такое? – спрашивает он, и ему кажется, что он оглох: настолько тих и далек его голос.
Никто не отвечает. Шон протискивается между ними, и его мир рушится.
Джимми и Роберт, внезапно протрезвевшие, стоят на коленях у матраса, где лежат его дочери. Симона по очереди прощупывает пульс на запястье каждого ребенка в комнате. Руби лежит на боку, не реагируя на шум, ее волосы слегка влажные, как будто она принимала душ ночью. Никто не обращает на нее внимания, потому что мужчины склонились над Коко. Роберт надавливает на ее грудную клетку ладонью одной руки; Джимми откидывает ее голову назад, периодически накрывает ее рот своим и выдыхает, выдыхает, выдыхает в нее воздух.
Шон опирается рукой на дверной косяк, чтобы удержаться на ногах, потому что силы покинули его. Линда, всхлипывая, пытается положить руку ему на плечо, но его охватывает внезапное отвращение, и он сбрасывает ее руку.
– Что случилось?
Никто не отвечает. Им и не нужно. Они все знают.
Спотыкаясь, он идет вперед, опускается на колени рядом со своим старейшим другом.
– Коко, – слышит он свой голос. – Коко?
Ее глаза закрыты, как будто она все еще спит. Ее тело подпрыгивает при каждом движении руки Роберта.
Раз… два… три… четыре… пять… вдох… И каждый раз, когда Джимми выдыхает, Шон подсознательно вдыхает, желая, чтобы маленькая грудь расширилась и медленно-медленно опустилась.
– Джимми, сделай что-нибудь! – кричит Линда.
Заткнись, заткнись,
– Я уже делаю, тупая ты сука! – огрызается Джимми. – Иди и принеси мою сумку. Иди. Иди!
Линда, плача, уходит в прекрасный рассвет. Из полумрака комнаты он видит, что солнце уже взошло, кровавый румянец на высоких легких облаках уступает место лазурной дымке, а недавно застеленный газон зеленеет изумрудом там, где свет коснулся его и опалил росу. Шон смотрит вниз на свою вторую дочь, зажимает ее запястье пальцами. Ее дыхание неглубокое, и она реагирует на его присутствие не больше, чем на присутствие других, но пульс сильный и ровный.
Коко белая, как воск, под легким загаром, который она приобрела, несмотря на то что Клэр все лето фанатично мазала близняшек защитным кремом. Ее рот открыт, скорее всего, из-за усилий Джимми, и бледно-розовый язык выглядит сухим, как замша. На клеточном уровне Шон понимает, что Коко больше нет. «Теперь там никого нет», – думает он. Все хихиканья, истерики, объятия, нарушенный сон, разбитые коленки, слезы и улыбки – пустота. Какая глупая, бессмысленная потеря. Он роняет руку Руби обратно на матрас, испытывая отвращение к тому, что она жива. Коко всегда была сильной. Зачем забирать хорошую дочь и оставлять дефектную?
Возвращается Линда, держа сумку Джимми горизонтально на вытянутых руках, будто поднос дворецкого. Джимми бросает сумку на пол, и Шон видит внутри множество рекреационных наркотиков: маленькие пластиковые пакетики, гору блистеров, рецептурные бланки, тканевый контейнер с белым крестом и надписью «ПЕРВАЯ ПОМОЩЬ» на крышке. «Какого черта, – думает Шон, когда Джимми вынимает из сумки контейнер. – Нам сейчас не нужны пластыри, бинты и цинковая мазь. Коко умирает. Моя маленькая девочка умирает».
Внутри контейнера – шприцы, ампулы с какой-то прозрачной жидкостью, иглы размером с карандаш.
– О боже, – говорит Имоджен. – О боже, о боже, о боже. – Ее тон и громкость повышаются с каждым словом.
– Твою мать, кто-нибудь, заткните ее, – бешено огрызается Джимми, и Мария, все еще спокойная, как всегда, но совершенно белая, кладет руку на предплечье Имоджен – твердо, но доброжелательно.
Имоджен зажимает рот руками. Симона, которая проверяла брата последним из всех, выпрямляется и смотрит на них. «Такая спокойная, – думает он, – как ее мачеха. Ее ничто не выбьет из колеи, даже в таком хрупком возрасте».
Джимми готовит шприц.
– Вам лучше отвернуться, – говорит он. – Я попытаюсь запустить ее сердце, но зрелище будет не из приятных.
Шон кивает, но не сводит глаз с рук врача. Имоджен издает легкий стон из-под пальцев, и Джимми свирепо смотрит в ее сторону.
– Я серьезно. Если она не может молчать, вам придется вывести ее отсюда.
Он наполняет шприц из флакона, не спеша щелкает по нему пальцем, чтобы пузырьки поднимались. «Давай, давай, давай», – думает Шон, хотя знает, что запущенное сердце остановится навсегда, если Джимми не сделает все правильно. Но кажется, что это тянется вечность. Секунды тикают в его голове. Ну же. Он ждет, едва дыша, пока Джимми продвигает поршень вверх, пока адреналин не вырывается из конца иглы. «Такое ничтожное количество, – думает он. – Крошечное количество для крошечного тела. О боже».
Джимми переворачивает его дочь на спину, поднимает кулак и погружает иглу в грудную клетку. Все сдерживают дыхание в ожидании сцены, которую тысячу раз видели в кино: труп оживает, выпрямляется и задыхается, глаза выпучены, рот широко открыт.
Ничего.
Коко снова подпрыгивает от силы удара, и ее глаза распахиваются. На секунду его сердце замирает, когда кажется, что это сработало. Но нет. Девочка лежит на спине и смотрит стеклянным взглядом на потолочные перекрытия.
Джимми отваливается назад. Снова закрывает глаза.
– Черт, – произносит он. – Черт, мне жаль.
Молчание.
Шон не понимает, что чувствует. «Я должен плакать, – думает он, – но вместо этого я оцепенел. Все кончено. Все кончено. Моя жизнь, ее жизнь, все наши жизни. Мы никогда не оправимся от этого, никто из нас. Все – мы потеряем все. Опекунство, работу, репутацию, свободу».
Раздается спокойный голос Марии, деловой, как будто она в офисе, планирует какую-то кампанию:
– Нам нужно забрать отсюда детей, пока они не проснулись.
– Я пока не хочу возвращаться, – говорит Руби.
Еще нет четырех, но на устье реки уже легли глубокие сумерки, и в Инстоу по ту сторону воды мерцают огни.
Я соглашаюсь.
– Я вроде как не хочу возвращаться
– Понимаю.
– Странный этот дом.
– Угу. Атмосфера там не очень, да?
Нос Руби покраснел от холода. После обеда мы отправились в супермаркет в Бидфорде и с тех пор вкушали прелести Эпплдора: ходили по крошечным улочкам, поднимались по Ирша-стрит к спасательной станции и обратно. Вопреки моим ожиданиям, Эпплдор оказался прекрасным. Лабиринт переулков и старинных зданий – рай для контрабандистов с сотней маленьких лодок, привязанных на илистых отмелях. Но почему-то живой. Не застывший в янтаре, как Падстоу. Если бы мы сообразили раньше, то могли бы взять лодку на остров Ланди, но как-то не очень правильно было планировать прогулочные круизы в доме, где все скорбят.
– Девять и шесть десятых процента населения страдают расстройством личности, – говорит она. – Так интересно наблюдать, как эти люди собираются в группы, да?
– Да.
Значит, не только мне это нравится.
– Думаешь, у отца было расстройство?
– Хм. Да, вероятно.
– Нарциссическое?
– И антисоциальное, – говорю я. – Он был немного психопатом, тебе не кажется?
– О, слава богу, – отвечает она. – Я раньше думала, что дело во мне. Забавно, всегда считаешь, что дело в тебе.
– Думаю, это один из способов определить, что у тебя самого нет расстройства личности, так? Но дома Шона всегда были немного странными. Как отели. Он не любил, чтобы в доме чувствовалось, что там кто-то живет. Но почему ты решила, что дело в тебе?
Она шмыгает носом.
– Я не знаю. Может быть, дело в мачехах и отчимах. Они же всегда какие-то не такие, да? Вот почему их так много в сказках.
Я вспоминаю Барни. Он никогда не был с нами «каким-то не таким». Потребовалось некоторое время, чтобы узнать его, но он никогда и не настаивал на немедленном сближении.
– Не знаю. Мой нынешний отчим нормальный.
– Мама говорит, что именно поэтому она так и не вышла замуж. Не хочет, чтобы на меня это навалилось с двух сторон.
Хм, думаю, твоя мама немного приукрашивает правду. Моей потребовалось доброе десятилетие, прежде чем она смогла открыться знакомствам, но, по крайней мере, она честно говорила, почему так происходит. Или Клэр поступила правильно? Не знаю. За это время я услышала о своем отце чертовски много такого, чего лучше бы не слышала. Интересно, это то, что подразумевают люди, говоря о постепенном настраивании детей против своих родителей? В конце концов, яд можно вводить капельно, как мышьяк. Не все же такие быстрые, как цианиды.
– Я не знаю, – говорю я. – Может, такой у отца был вкус на женщин?
Руби косится на меня.
– Какой мачехой была мама?
Этот ребенок – чертов монстр, когда дело доходит до вопросов.
– Честно?
– Да.
– Ну ладно. Довольно дерьмовой, что уж там. Она никогда не производила впечатления, что рада нашему присутствию.
– Понятно, – говорит она грустно.
– Ты сама спросила.
Так, может, дело было в Шоне? У себя дома в Даунсайде Клэр не производила впечатления той холодной особы, которую я знала раньше. Конечно, у нее есть ряд проблем с контролем. Огромных таких. Но никакой холодности. Никакой зажатости, которую я помню по ее браку с моим отцом. В этом вся фишка психопатов, не так ли? Они не всегда крадутся с ножами по темным переулкам. Большинство из них убивают тебя изнутри.
– Дело в том, – говорит Руби, – что я никогда не замечала, чтобы я сама особенно нравилась отцу. – И ее глаза за стеклами очков наполняются слезами.
– О, Руби.
Я сжимаю ее руку. Не могу сказать, что с нами он вел себя иначе, после того как ушел. У некоторых мужчин это хорошо получается. Прошлое – это прошлое,
– Я думаю, – говорит она тоненьким голоском, – он всегда винил меня за то, что я не Коко.
– Нет, – отвечаю я. – Нет, дорогая, конечно нет.
Произнося это, я задумываюсь, не пополняю ли снова семейную копилку лжи. Потому что я никогда не обсуждала с отцом Коко, ни разу. Ни то, что он чувствовал, ни то, что он думал; ни даже его теории произошедшего. Это была запретная тема. Когда он не выступал при полном параде в кампаниях Марии, он, казалось, вообще предпочитал избегать разговоров на эту тему. Погрузился в строительство кондоминиума для британских экспатов в Эмиратах и не появлялся, пока Клэр и Руби не уехали. А потом Линда упала с собственноручно выбранной лестницы, и Линду оплакивали, а потом была Симона, а теперь уже слишком поздно. Не знаю. Угрызения совести? Разве он не должен был мучиться совестью в любом случае? Даже если бы все произошло так, как он утверждал?
– Он никогда не хотел оставаться со мной в комнате наедине, – продолжает Руби. – Никогда. Как будто его женам было приказано не оставлять нас наедине. Они даже ездили с ним встречать меня с вокзала. И я знаю, что он виделся со мной только потому, что мама заставляла. Как только
– И когда это произошло?
Она думает.
– Примерно тогда, когда родилась Эмма, я думаю. До сегодняшнего дня я видела ее только один раз. Я принесла плюшевого мишку в церковь Святой Марии в Паддингтоне, когда она родилась.
– Классика.
– Наверное.
Мы дошли до скамейки, с которой открывается вид на Торридж.
– Я бы не отказалась от сигареты, – говорю я и сажусь.
– Я тоже. – Она садится рядом со мной.
– Ну, точно не сегодня.
– Попробовать-то стоило, а? – Она слегка ухмыляется.
– Всегда стоит пробовать. И когда тебе будет восемнадцать, возможно, тебе повезет.
Боже. Я что, только что сказала, что буду по-прежнему общаться с тобой, когда тебе будет восемнадцать? Кажется, да. Кто бы мог подумать.
Браслет жжет мне кожу под джемпером. Сказать ли ей? Или продолжать говорить полуправду и сохранять мир?
Руби прячет ладони в рукавах, как в муфте, и смотрит на воду. Прилив уже начался и плещет под пристанью.
– Здесь хорошо, – говорит она.
– Действительно. Я и не знала.
– Я приезжала сюда пару раз, когда гостила у них. Здесь хорошо кататься на велосипеде. Однажды я даже ездила в Ильфракомб.
– Жаль, что он не мог подождать до лета, – говорю я. – Тогда мы могли бы прокатиться на лодке.
– Угу… – Она снова шмыгает носом. В воздухе много влаги, хотя дождь прошел достаточно быстро. – Там есть зыбучие пески.
– Правда? Зыбучие пески? Как в вестернах?
– Да. Береговой охране постоянно приходится вытаскивать туристов.
– Ни фига себе.
– Угу.
– Думаю, именно поэтому это все еще просто город, а не скопление курортных отелей.
– Да, – говорит она. – Это и еще верфь, конечно. Не так много лондонцев готово отправить ребенка строить тут замки из песка без присмотра, и всех раздражает, когда люди в сельской местности действительно чем-то
Это наводит ее на какую-то мысль, и она снова замолкает. Я курю и жду, и через минуту или около того она говорит:
– Камилла, как ты думаешь, что на самом деле произошло?
Мне не нужно уточнять, о чем она.
– Я не знаю, Руби. Честное слово, не знаю.
– То, что ты сказала раньше. О маме. Все эти теории заговора в интернете. Почему все обвиняли ее?
– Человеческая природа, любовь моя. Общая мизогиния группового мышления.
Руби хмурится. Она сомневается во мне. О, девочка, ты слишком быстро взрослеешь в эти выходные.
– Если есть ситуация, то
– Но… в большинстве случаев это писали женщины. Все эти «Мама Стейси» и «Маленький Ангел» на форумах.
– Ох, Руби. Не хочется тебе это говорить, но женщины могут быть худшими женоненавистницами из всех.
– Но почему? – жалобно спрашивает она.
– Я не знаю. Стокгольмский синдром? Страх перемен? Ненависть к себе? Обвинять первыми, чтобы этого не сделали мужчины?
– Но мамы даже
– Факты, – величественно произношу я, – редко встают на пути праведности.
Я думаю о Клэр. Она терпела обвинения в одиночку, в то время как ее муж делал вид, будто ничего не произошло. Собачье дерьмо в ее почтовом ящике и письма с угрозами. Мне так стыдно за собственную роль во всем этом. Для меня и Индии все было так просто. Великое «я же говорила!», которое позволило нам самодовольно чувствовать, что все это время мы были правы. Я помню, как Клэр стояла на пресс-конференции через несколько дней после исчезновения Коко, а остальные из Компашки Джексона сгруппировались в четырех футах от нее, буквально отстраняясь, ведь они уже поняли, кто стал козлом отпущения. Ее лицо, преждевременно осунувшееся и пустое от страха и душевной боли. Комментарии из разряда «умри, сука, умри», крикуны на улице, обозреватели типа «лично-я-будучи-матерью», зарабатывающие свои серебреники на догадках, – все они на следующий день сошлись во мнении, что она продемонстрировала недостаточно скорби. Конечно же, у нее не было шансов выиграть этот бой. Даже плачь она, пока не лопни, все сказали бы, что это выглядело наигранно.
Руби ерзает. Интересно, успею ли я выкурить еще одну сигарету, пока мы тут сидим? Ничто так не стимулирует тебя урвать кусок удовольствия, как запреты. Уровень никотина в моем организме носится вверх-вниз, как чайка во время урагана. «А, черт», – думаю я и прикуриваю еще одну.
– Помнишь эти коробки? В холле?
Она говорит не о Блэкхите.
– Да.
– Они стоят там с тех пор, как мы переехали. До этого они хранились на складе, но, когда мы приехали в Даунсайд, она привезла их в дом и просто оставила там. И никогда не заглядывала в них. Никогда.
– Ты знаешь, что в них?
– Думаешь, я просто выключаюсь, когда она уходит?
Наглая девчонка.
– Так что в них?
– Все, – говорит она. – Вся ее жизнь, с самого начала. Все. Дизайнерская одежда, обувь, сумки, духи, крем для лица, превратившийся в воск, фотоальбомы с прежних времен, драгоценности – все просто свалено вместе, как Симона сделала с папиными вещами. Все.
– Не думаю, что в вашей новой жизни от них много толку, – предполагаю я.
Она награждает меня презрительным фырканьем.
– Я тебя умоляю. Почему бы тогда просто не избавиться от них? Выбросить их? Продать их? Серьезно: мы могли бы купить новый дом на то, что лежит в этих коробках. Почему она все еще хранит их, превращая дом в хаос, так что мы не можем пройти по коридору, кроме как боком?
– Я думаю, она просто еще не пришла к этому.
– Этому? К чему?
В моем доме полно таких же коробок. Мозг постоянно перестраивается не в ту сторону. Мы так часто переезжали, когда были детьми, и все наши вещи так часто «пересматривались», что это привело к тому, что я совершенно не могу ничего выбросить. В одной из моих многочисленных коробок лежит плюшевый мишка. Я перестала с ним играть, когда мне было девять лет, – помню, как приняла сознательное решение прекратить, – но выбросить его – это все равно что вырезать какой-нибудь внутренний орган. В конце концов это сделает кто-то другой, кто найдет мой обглоданный кошками труп. Помедлит, держа мишку в руке, взгрустнет, потом засунет его в черный пакет, и мое детство наконец-то исчезнет.
– Это просто такая форма удержания, – отвечаю я ей. – Прошлое отброшено, но все еще там, всегда там, чтобы тебя бередить.
– Самое худшее – это фотоальбомы, – говорит она. – Когда-то у нее было много друзей. Там все эти снимки, когда она училась в университете, и она выглядит такой счастливой. В окружении парней, девушек, людей ее возраста, и все они веселятся, обнимаются, смеются, наряжаются на вечеринки, и это почти невыносимо.
Я даже не подозревала, что Клэр училась в университете. Боже, мы были так поглощены своей болью, что нам и в голову не приходило расспросить ее о чем-нибудь. Кроме того, я никогда не думала о женах как о чем-то ином, кроме как о дополнении к Шону, как будто они появлялись на свет только тогда, когда он обращал на них свой божественный взор. И, наверное, это его устраивало.
– А теперь она все время грустит, – говорит Руби, – и никто к нам не заходит.
«Мой отец знал, что случилось с Коко».
– Руби, – спрашиваю я, – как ты думаешь, это что-то изменило бы? Если бы она знала? О том, что случилось?
– Что? – Она смотрит на меня с подозрением. – Ты что-то знаешь?
Я резко сдаю назад:
– Нет. Нет, ничего такого. Просто вопрос. Мне просто интересно.
Она отворачивается. Она всегда отворачивается, когда собирается сказать что-то, что заставляет ее чувствовать себя неловко.
– Я просто ненавижу Коко за то, что она с нами сделала, – говорит она и начинает плакать.
– Ох, Руби.
Думаю, она воспринимает это как упрек, потому что обхватывает себя руками, как будто у нее болит живот. Я обнимаю ее за плечи, и она плачет еще сильнее.
– То, что произошло, не имеет
Я отбрасываю окурок и наконец-то обнимаю ее. Чувствую запах ее волос и понимаю, что она пахнет Индией. Пахнет Шоном. Пахнет семьей. Интересно, а Эмма тоже так пахнет? О мои маленькие сестры.
– Это не ее вина, Руби. Я знаю, это несправедливо, но она виновата не больше, чем ты.
Она поднимает залитое слезами лицо.
– Но что, если это
Я прикладываю большой палец к ее щеке и вытираю мокрое пятно. Еще раз сжимаю ее в объятьях. Как объяснить случайность Вселенной человеку, который ищет утешения?
– Я имею в виду… – Еще один всхлип застрял в ее горле. – Почему он забрал ее, а не меня?
На это нет ответа. Я обнимаю ее сильнее и даю ей выплакаться. Думаю о Клэр со всей ее упакованной в коробки роскошью, притворяющейся, что живет, но неспособной отпустить прошлое. Что толку снова разгребать все это, ворошить осиное гнездо? Будет ли ей легче, если она поймет, что кто-то, кто больше не может говорить, знал ответ на эту загадку? Господи, Шон, что же ты наделал? Джимми что-то знает. Он не смог бы намекнуть яснее, даже если бы старался. А это значит, что они
Руби дышит медленнее и с хлюпаньем втягивает воздух через заложенный нос. Вырывается из моих объятий и садится обратно. Но я протягиваю ей руку, и она ее берет.
– Прости, – говорит она.
– Ничего. Поплачешь – легче станет.
– Наверное. Хотя обычно это не так.
– Да уж. Не знаю, почему так говорят. Это же полная хрень.
– Просто присказка, наверное, чтобы утешить кого-нибудь. – Она одаривает меня слабой улыбкой. – Спасибо, Камилла.
– Спасибо, что произносишь мое имя правильно.
– Ну! Почему они все так не делают?
– Ты видела много признаков того, что эти люди слушают хоть что-то, что говорят другие? Брось.
– Ха. Нет. Хотя Джо хороший.
– Кажется, да. И выглядит неплохо.
Она на это не реагирует. Я так и думала. Наша Руби неравнодушна к сыну Гавила. Не могу сказать, что я ее осуждаю. Если бы это был Лондон и я не знала, кто он такой, а он зашел бы в бар, я бы потащила его домой и подарила бы ему весь этот опыт с Женщиной Постарше.
– Вообще-то, они все нормальные, – говорит она. – Единственные, кто не сошел с ума.
– Даже Симона?
– Так нечестно. Нельзя судить, когда она в таком состоянии.
– Да. Ты лучше меня, Руби. Но я-то знала ее еще маленькой. Мы никогда не могли понять, как ей удавалось быть частью такой семьи.
Она замолкает на мгновение.
– Ты знаешь, я скучаю по нему.
– Да.
Такое ощущение, что я скучаю по нему всю свою жизнь.
– Знаю, что не должна, но скучаю. Даже несмотря на то что он был хреновым отцом. Безумие какое-то.
– Да. Но жизнь гораздо сложнее, не так ли? Любовью человека не исправишь, и невозможно перестать любить кого-то, как будто внутри есть рубильник. Люди продолжали любить гораздо худших людей, чем Шон Джексон. Надо с этим как-то жить.
– Видимо, да, – говорит она. – Черт, я бы не отказалась от горячего чая.
– А мне бы не помешал согревающий виски. Хочешь пойти в паб?
– А мне можно?
– Господи, твоя мать
– Я же говорила.
Мы встаем.
– Ладно-ладно, – говорю я ей.
В ста ярдах отсюда есть паб в георгианском стиле, из тех, которые скрывают историю преступной деятельности под оберткой респектабельности. Это очевидно, потому что он называется «Руки контрабандиста». Мы молча идем рядом в темноте, плеск воды как-то успокаивает. Мы открываем дверь в паб и оказываемся лицом к лицу с Джимми Оризио.
Для Марии Гавила каждый кризис – это возможность показать свою компетентность. Так было с самого детства. Если вы растете в хаосе опустившейся на дно семьи, в полуразрушенном доме и полуразрушенном городе, у вас есть два пути: опуститься на дно самому или бороться.
Мысленно она уже составляет списки. У нее чешутся руки поскорее добраться до своего Palm Pilot. Хотя нет, никакого компьютера: бумага, все должно быть на бумаге, и все написано на одиночных листах, чтобы никто, ищущий секреты, не смог выковырять их из нижних листов с помощью терпения и карандаша с мягким грифелем. И надо составить множество списков. Списки – это источник силы Марии. В мире, где люди знают только то, что им дозволено, власть достается тому, кто владеет списками.
– Сначала возьмите Хоакина, – говорит она. – Он самый тяжелый, поэтому, скорее всего, проснется первым.
Остальные таращат глаза. Мария привыкла к тому, что окружающие не поспевают за реальностью. Они с Робертом сколотили целое состояние на том, что большинство людей задумываются о последствиях своих действий только после того, как они их совершили, и эти последствия становятся очевидными. Даже когда она следовала плану – взвешивала шансы на то, что все пойдет не так, и находила их настолько ничтожными, что решала, что комфорт стоит риска, – ее мозг тикал, тикал, тикал, продумывал возможные непредвиденные обстоятельства. Как подать дело как несчастный случай, если поездка в отделение неотложной помощи будет необходимостью, кому позвонить, чтобы сделать промывание желудка. И вот это. Худший из всех исходов. Настолько маловероятный, что только привычка заставила ее задуматься о том, что она вообще будет делать.
– Может, вызвать скорую? – спрашивает Имоджен.
Джимми, конечно, тут же подключается к Марии. У них за время работы было достаточно неприятностей, связанных с рок-звездами: от наркомании до избиений и госпитализации на вертолете в частную больницу, которую большинство людей со стороны считают психушкой. Он точно знал, что сейчас необходимо. Именно поэтому звукозаписывающие компании нанимают Джимми. Он может большую часть времени быть не в себе, но у него есть удивительный навык резко трезветь, когда нужно разобраться в ситуации. А это – как раз такая ситуация. Ужасающий хаос с мертвым ребенком в центре, и этот хаос приведет их всех к катастрофе.
– Она мертва, Имоджен, – говорит он. – Скорая уже ничего не сможет сделать.
Шон судорожно вздыхает, сидя на полу. Но не спорит.
Мария знает, что существует временной промежуток, когда люди переживают шок: их мозг зависает, как перегруженный информацией компьютер, и они просто стоят, отчаянно ожидая, что кто-то скажет им, как быть. Если кто-то не сделает шаг вперед, наступит коллапс. Линда близка к тому, чтобы снова начать вопить, и в этом случае лишь вопрос времени, когда она привлечет внимание кого-то снаружи.
Мария снимает туфли. Хотя они делают ее выше и авторитетнее, бывают моменты, когда практичность просто необходима.
– Проходите в дом, – говорит она и открывает дверь, чтобы дать дорогу тем, кто стоит на пороге.
Имоджен оглядывается, как будто раздумывая, не сбежать ли ей.
– Ну же, – повторяет Мария деловым тоном, –
Имоджен повинуется. С ней никогда не будет проблем. Она одевается, чтобы казаться внушительной, но Имоджен – одна из ведомых по жизни. В противном случае она бы не стала терпеть своего крикливого дурака-мужа. Чарли следует за ней и стоит в углу, будто школьник-переросток, которого отчитали. Роберт опускает голову и следует его примеру. Вот так они работают, эти двое, и всегда работали: Мария – с мгновенным ответом, Роберт – с обдумыванием судебных практик и принятием взвешенного решения. Из них двоих она – оратор, тот, кто убеждает, и он уступил ей полномочия, потому что сейчас нужны именно ее навыки.
Шон всхлипывает. Крупные слезы капают с кончика его носа на восковое лицо, но никто не обращает на него внимания. Они все смотрят на Линду, которая отступила на гравий, держа в руке телефон.
– Заходи в дом, Линда, – говорит Мария. Считаные секунды остаются для того, чтобы она могла как-то повлиять на ситуацию. Как только Линда сорвется, это станет невозможным.
Симона пересекает комнату и опускается на колени рядом с Шоном. Она бросает на Линду взгляд, который говорит: «Вот что ты должна делать», – и кладет руку ему на плечо. Со своими длинными волосами она похожа на водяную нимфу в ночной рубашке. Прошлой ночью по инициативе Шона она спала в комнате для прислуги. Поскольку крыло находится рядом с бассейном, они все теперь понимают почему. Другой рукой Симона сжимает его запястье. Шон резко втягивает воздух и повисает на ней. Она поддерживает его, пока он всхлипывает.
Линда заходит внутрь. Мария закрывает дверь.
– Нам нужно поговорить, – объявляет она.
– Нет, нет, – повторяет Линда. – Нет, нет, нет.
«Жалко, у меня нет сейчас телефона, – думает Мария. – Если у тебя в руках телефон, ты выглядишь так, будто у тебя серьезные дела. Не то чтобы мой телефон мне сейчас пригодился бы. В моей записной книжке есть сколько угодно людей, готовых за определенную плату навести порядок, но в таких обстоятельствах даже их жиденькие моральные устои подверглись бы испытанию на прочность».
Все остальные молчат, пока дети продолжают спать. Мария не включила свет – не хочет демонстрировать присутствующим картину во всех ее ужасных деталях, потому что ей нужно подавлять эмоции, а не нагнетать их, – но тусклый утренний свет просачивается сквозь щели в ставнях и освещает семь лиц, белых и серых. Шон и Симона смотрят на нее, сидя на полу. Джимми начал кружить по комнате, проверяя у детей пульс, как будто не верит, что Симона все сделала правильно.
– Давайте кое-что проясним, – говорит Мария и смотрит Линде прямо в глаза. – Если мы сделаем то, что ты хочешь, мы покойники. Все до единого.
Она специально выбирает слово «покойники», произносит его жестко, так что Линда слегка подпрыгивает. Именно Линду ей нужно привлечь на свою сторону, а достучаться до нее – та еще задача. Остальные уже осознали всю серьезность своего положения и смотрят на Марию так, словно она – мессия, явившаяся спасти их всех.
– Ты понимаешь?
– Но… – мычит Линда.
– Нет. Никаких «но». Никто, увидев все это, не скажет, что это был несчастный случай. У нас шесть детей, накачанных наркотиками, и один из них мертв. Как ты думаешь, что увидят люди, если ты приведешь их сюда?
На щеке Линды вспухает желвак. «Она думает, что может переложить вину на всех остальных, – думает Мария. – Она все еще думает, что сможет как-то выкрутиться из ситуации без потерь».
– Это была твоя идея, Линда, – говорит она.
Линда поражена.
– Нет, не моя. Неправда!
– Нет, правда, – говорит Мария и позволяет угрозе повиснуть в воздухе.
– Мы все там были, – встревает Чарли.
Он всегда быстро соображает, когда речь идет о его собственных интересах. Он уже видит себя опальным членом парламента, – думает она, – без славы кабинета министров, без новых директорских должностей, с навсегда прилепившейся к нему сомнительной смертью, пригодным лишь для участия в шоу «Я – знаменитость».
– Да, – подхватывает Имоджен. – Это точно была ты. Мы бы никогда не подумали об этом, если бы ты не предложила.
Линда переводит взгляд с лица на лицо, и ее рот открывается.
– Вы не серьезно. Вы же
Она обращается к своему любовнику и получает в ответ потрясенный, пристыженный взгляд. Шон, конечно, умеет испытывать эмоции. Но они мимолетны по сравнению с теми, что испытывают обычные люди. Несомненно, он любил свою дочь, но она уже уходит в прошлое и превращается в проблему, которую нужно решать по мере остывания ее тела.
– Время не терпит, – говорит Мария. – Извини.
Она не удивляется собственному хладнокровию. Она всегда спокойна под давлением. Она может выделить время на эмоции, когда речь идет о чем-то серьезном. Но чаще всего она вообще ничего не чувствует.
– Я не могу поверить. Не могу поверить, что ты такая бессердечная, Мария. Неужели ты не понимаешь? Разве ты
«Нет, ты меня не знаешь, – думает Мария. – Меня знает только Роберт. Не смей губить нас, вдруг притворившись, что у тебя есть принципы. Накачиваешь детей наркотиками, чтобы трахнуть отца мертвого ребенка? Как, по-твоему, это будет выглядеть в суде?»
– Давайте кое-что проясним, ладно? – говорит она. – Все до единого здесь отправятся в тюрьму. Никаких смягчающих обстоятельств. Никаких «он уже достаточно наказан». Люди, которые делают такие вещи, попадают в тюрьму. И надолго.
«Встряхнем других, – думает она. – Даже Шон молчит, слезы давно высохли».
– Ты думала, что виноват будет только Шон? – продолжает она, пристально глядя Линде в глаза, но зная, что от ее слов у всех присутствующих бегут мурашки по коже. – Что ж, не только он. Каждый человек здесь накачивал ребенка наркотиками или способствовал этому. Это тюрьма, сто процентов, и ваши дети окажутся в учреждениях опеки. Вы думаете, что вернете их домой после того, как выйдете? Держи карман шире, Линда. Они навсегда останутся в системе, и ты знаешь, что это значит.
Линда начинает всхлипывать. «Не такую вечеринку вы представляли», – думает Мария и продолжает закреплять успех.
– И не воображайте, что вы сможете вернуться к старой жизни, когда выйдете. Чарли будет исключен из парламента, Джимми и Роберт лишатся лицензии. Надеюсь, у тебя есть сбережения, Линда, и немалые, потому что никто из нас больше никогда не сможет зарабатывать. Думаю, с Шоном все будет в порядке. Хотя вся эта история с директором компании становится сложнее при наличии судимости, не говоря уже о поездках в другие страны. И вашей светской жизни конец. На сколько благотворительных вечеров тебя теперь пригласят? Господи, да мы даже не сможем
Шон заговорил первым:
– Что ты предлагаешь делать?
Он подпирает барную стойку и вещает на пределе возможностей своего осипшего голоса, а его окружают люди, с которыми он говорить не должен. Здесь и мужчины, которые фотографировали нас у ворот Блэкхита, и суровая женщина с азартным взглядом и диктофоном, и еще несколько человек, которые могут оказаться местными зеваками, а могут и кем-то другим. Паб наполовину пуст. Или наполовину полон, в зависимости от того, как посмотреть. Питейное время еще не началось, а туристов в это время года в Девоне ничтожно мало. Все молчат, кроме Джимми, а Джимми говорит не умолкая.
– …они не захотят признаваться, – произносит он, когда мы входим. – О, я могу рассказать вам несколько историй. Вы ведь придете на похороны? Я бы на вашем месте пришел. У меня найдется несколько историй, которые я мог бы поведать.
– Почему бы вам не рассказать их сейчас, Джеймс? – спрашивает один из его слушателей.
Джимми поднимает трясущийся палец и постукивает себя по носу.
– Я знаю, как я выгляжу, – говорит он сухими шелушащимися губами, – но я не вчера родился.
Я начинаю отступать, но Руби стоит прямо за мной, не понимая, что происходит, и мы спотыкаемся друг об друга. И эта возня привлекает внимание Джимми.
– Помяни черта! – восклицает он. Весь паб оборачивается, чтобы посмотреть, кто там. Это, наверное, самое интересное, что случалось в Эпплдоре в январе со времен последнего урагана. – Входите, дамы, входите!
Мы замираем в нерешительности, но потом я вижу, как на лицах журналистов появляется озарение, и понимаю, что у нас есть выбор: идти напролом или бежать по улицам до парковки. Я разматываю шарф и вхожу в зал.
– Закрой дверь, дорогуша, – бросает бармен, и Руби неохотно подчиняется, похожая на кролика в силках, только молчаливого.
– Как дела, Джимми? – спрашиваю я своим самым уверенным голосом. – Ты пропустил обед.
Джимми гогочет.
– Предпочел жидкий обед, спасибо. Джентльмены, вы знакомы с Камиллой и Руби Джексон? Это
– Две из них, – говорю я, и все «джентльмены» смотрят на нас так, будто мы пара бродячих стриптизерш.
– Могу я предложить вам выпить? – спрашивает тот, который кричал мне в ухо, когда я стояла за воротами Блэкхита в четверг.
– Нет, спасибо, – говорю я, не глядя на него. Я жажду виски, махом выпить стакан, но, похоже, теперь придется подождать. – Как ты, Джимми? Мы ищем тебя уже несколько часов.
– Иду к цели, – многозначительно говорит он и поднимает свою пинту пива к лицу. – Вот что я вам скажу, джентльмены. Если вам нужна какая-то цитата, я бы начал с этих двоих.
– Мы все очень расстроены, – говорю я ровно, – как и подобает, ведь мы только что потеряли отца. Ты здесь остановился, Джимми?
– О, кстати. Есть комнаты, Джон?
Бармен полирует стакан с плохо скрываемым раздражением и не отвечает.
– Есть комнаты, Джон?
– О. Извините. Вы говорили со мной? Только меня зовут Терри. И нет. У нас все занято.
Джимми прицокивает языком.
– Ты это всем отвечаешь?
– Нет, – говорит Терри, – обычно мы здесь не отвечаем всем одно и то же. Люди считают, что это неуважительно.
– У-у-у! – тянет Джимми и смеется. Если бы не прибыль, которую бар получает от присутствия в нем прессы, подозреваю, что он бы давно уже был на улице.
Женщина с азартным взглядом смотрит на Руби.
– Вы – близняшка? – спрашивает она. Близняшка. Мило. Я представляю, каково это – не иметь собственной значимости.
– Уже нет, – отвечает Руби. Для человека, только-только покинувшего ферму, она вполне уравновешенна.
– Черт возьми, – говорит кто-то, – им придется переделать фоторобот.
Несколько человек смеются. Руби напрягается.
– Ладно, – произношу я, – мы уходим. Просто хотела проверить, все ли у тебя в порядке. Всем спокойной ночи!
Я выпроваживаю сестру за дверь.
– Черт, – выдыхаю я, – чуть не попались.
– Моя мама говорит, что комментировать внешность людей невежливо, – говорит Руби.
– Да. Все так. Козел.
– Думаю, он прав, – говорит она. – Я уже не младенец.
– Нет. Ты прекрасна. Ты бы мне и вполовину так не понравилась, будь ты какой-нибудь болтливой дурочкой. Пойдем.
Мы спешим по набережной, чтобы увеличить дистанцию между нами и пабом.
– Что задумал Джимми? – спрашивает Рубби. – Он вроде говорил, что у него нет денег.
– Господи. У людей разные представления о том, что значит «нет денег». Пока он вынуждает других людей покупать ему выпивку, думаю, он вполне доволен жизнью.
– Но где он будет спать? Этот бармен ведь соврал про комнату, не так ли?
– А ты бы на его месте не соврала?
– Логично.
– Наверное, будет спать в своей машине, – говорю я. – Полагаю, что в последнее время он делал это довольно часто.
– Фу, – говорит она. – Неудивительно, что от него воняет. Он хоть помылся, пока был в доме? От него пахнет засохшей гнилью. Что он там плел? О похоронах?
– Я не знаю, – отвечаю я. – Он несет что ни попадя, Руби. Я бы на твоем месте не брала в голову.
Легко так говорить, но я волнуюсь. Все они такие изворотливые, затыкают друг друга и шепчутся по углам, с порога выпроваживают Клаттербаков в отель. Думаю, все они знают, что на самом деле произошло. Даже Симона, хотя у нее внутри пустота. Он не был милосердным человеком, мой отец. Он помогал другим, только если попутно можно было развлечься банкетом или аукционом. Почему он все эти годы содержал Джимми по доброте душевной?
В Блэкхите приходится пять раз нажать на кнопку интеркома, прежде чем кто-то отвечает. Затем в ночном воздухе раздается голос Джо.
– О, – говорит он. – Вы давно там?
– Давно.
– Простите, – бормочет он и впускает нас.
В доме темно. Нет даже света над входной дверью, который встречал нас, когда мы только приехали. Джо включает его, пока мы достаем покупки из багажника, и стоит на вершине ступенек, ожидая нас.
– Извините, – повторяет он.
– Ничего страшного. Это не твоя вина, – говорю я. – Где все?
– Симона в постели. Няня пришла и увела Эмму в игровую комнату. Все остальные в гостиной. Мистер Клаттербак вернулся.
Это меня немного удивило. Интерком находится прямо у входной двери, и они должны были услышать звонок. Но потом я вспоминаю о Клаттербаках и перестаю удивляться.
Как краб на пляже. Влекомый запахом трупа.
– Мы кое-что принесли, – говорю я ему. – Хлеб, картошка, молоко, овощи и все такое. И немного сыра и нарезок. Я не купила мяса, потому что не знала, что купить. Но могу вернуться за ним завтра.
– Нет, все в порядке, – отвечает Джо. – Морозильник так забит мясом, что едва закрывается. Все органическое, конечно, или какие-нибудь жертвы Шона.
Он вдруг вспоминает, что говорит с родственником усопшего, проглатывает слова и смущается.
– Он любил охотиться, – подтверждаю я. – Думаю, так он давал свободу своему внутреннему психопату.
Джо облегченно улыбается и забирает сумки у Руби.
– Спасибо. Я хотел приготовить рыбный пирог, но тут закончились и картошка, и молоко.
– О, отлично, – говорю я, – полезный человек.
Он ухмыляется.
– Все что угодно, лишь бы Симона не пришла и не начала очередное производство еды. В морозилке лежит целый молочный поросенок. Ей нужно отдохнуть. Она измотана. Получается у меня неважно, прямо скажем. Я уже трижды пробовал делать бешамель, и он все время получается комочками.
Дверь гостиной закрыта. Голосов за ней не слышно. Возможно, они просто пропустили звонок. Мне придется войти и рассказать им о Джимми. Это последнее, что я хочу делать. Я хочу подняться наверх, упасть на кровать и подумать. Или вообще ни о чем не думать. Не думать было бы великой роскошью.
– Я покажу, как надо, – говорит Руби. – Нельзя, чтобы бешамель был с комочками.
– Отлично. – И он ведет ее обратно на кухню. Я слышу их смех, когда они поворачивают за угол.
Он – просто глоток свежего воздуха, этот мальчик. Я бы хотела вернуться в этот возраст. Может быть, я бы не стала такой циничной.
Я глубоко вдыхаю и толкаю дверь. Шум голосов прерывается, стоит мне зайти.
– Привет, Милли! – говорит Мария тем фальшиво-ярким тоном, который сообщает, что я им помешала.
Они расселись по диванам, да каким диванам! Диванам из исторического прошлого, обитым парчой, блестящей, как в день, когда ее только натянули. Если Симона продаст дом, Elite Group может купить все это оптом, установить в холле ресепшн и с первого дня вести гостиничный бизнес.
– Вы хорошо провели время? – спрашивает Роберт.
– Да, это было здорово. Эпплдор – сказочный. Мы купили еще немного водки и тоника. – Я поднимаю сумку, чтобы показать им.
– Отлично! – восклицает Мария.
– Теперь от этого мало толку, – говорит Чарли. Я заметила, что он пьет арманьяк; бутылка Janneau стоит на приставном столике, на расстоянии вытянутой руки. Наверное, VSOP уже закончился.
– А еще мы нашли Джимми. Он подпирает стойку в «Руках контрабандиста».
– Как предсказуемо, – хмыкает Чарли.
– Он продолжает пить, – говорю я, – и те журналисты, которые были за воротами, похоже, выследили его.
По комнате пробегает дрожь. «Да, – думаю я, – вы все знаете. По крайней мере что-то, о чем весь остальной мир знать, по вашему мнению, не должен».
– О, – говорит Мария.
Роберт издает усталое ворчание и начинает подниматься на ноги.
– «Руки контрабандиста», значит? Где это?
– На набережной Эпплдора.
– Ну, конечно же, – говорит Мария. – Ему всегда нравились питейные заведения на берегу моря.
– Набережная, центр города, пригороды. Если вдуматься, его все устраивает, – бросает Роберт.
– Вот тебе и отсутствие денег, – вставляет Чарли.
– Не думаю, что он сам покупает себе выпивку.
– Он когда-нибудь вообще платил за себя?
– Хорошо, – говорит Роберт. – Что ж, я посмотрю, что можно сделать. Чарли, пойдем?
Чарли начинает подниматься со своего места.
– Не знаю, насколько вы преуспеете, – говорю я. – Он выглядит довольно упертым.
Роберт достает бутылку водки из сумки, прижимает ее к бедру.
– Я уверен, что это поможет. И если я что-то и знаю точно, так это то, что он никогда не тянет с тем, чтобы выйти покурить. У них нет сада?
– Столики с видом на воду.
– Хорошо, – говорит он, и они с Чарли уходят.
Список составлен. Женщины мечутся по дому, укладывая детей и их вещи обратно в спальни, пока они не проснулись, очищая дом от всех признаков того, что здесь происходило что-то большее, чем спокойнейшие семейные выходные. Пустые бутылки по одной, чтобы не издавали шум, были убраны из контейнеров для мусора в картонные коробки, которые затем отнесут в большие контейнеры у супермаркета вместе с матрасом и подушкой Коко. Столешницы и столы будут вычищены и отполированы до первозданного блеска, полы подметены и вымыты, углы обшарены на предмет улик. А тем временем мужчины собираются избавиться от самой большой улики из всех.
Они молчат. Не только потому, что в шесть утра звуки разносятся далеко, но и потому, что все лишились дара речи. Они не могут смотреть друг другу в глаза. Шон Джексон, Чарли Клаттербак и Роберт Гавила, молча идущие вместе по дороге с ношей, которую будут нести на протяжении всей жизни. Джимми спит. Наверное, это к лучшему.
Шон уже переписывает свою историю у себя в голове. Самобичевание – не та эмоция, которая надолго задерживается в его душе. «Я не виноват, – думает он, неся тело дочери в старом мешке для мусора, который они нашли рядом с одним из кухонных шкафов. – Если бы Клэр хоть как-то контролировала себя, если бы она не ссорилась вечно с людьми, у нас в эти выходные был бы обслуживающий персонал и ничего бы этого не случилось. Что я должен был сделать? Я готовился к этому несколько месяцев, потратил тысячи фунтов. Она саботировала мой день рождения, а я просто пытался спасти ситуацию».
Коко весит гораздо больше, чем ему казалось, когда она была живой и ерзала в его объятиях. Теперь он понимает, что означает «мертвый груз». Она мотается и переваливается в мешке, как деревянная марионетка.
Сердце Шона разрывается. «Клэр считает, что у меня нет эмоций, – думает он, – но они есть. Я помню ее щенячье тепло, как она карабкалась по мне, ее дыхание у моего уха, стук ее сердца. Если бы кто-нибудь знал, что я сейчас делаю, он бы подумал, что я холоден как лед, но это не так. Чего можно добиться, еще больше разрушив жизни четырнадцати человек, только из-за убеждения, что некая „справедливость“ все исправит? Все уже испорчено. Теперь ее уже ничто не вернет».
Роберт уходит вперед, когда они добираются до опасного места, где дорога соединяется с въездом в Харбор-Вью и переходит в шоссе. До открытия парома еще более получаса, но может образоваться очередь. Люди из других социальных слоев, люди, с которыми у него нет ничего общего: любители ранних прогулок, ребята из школы дайвинга со своими «Лендроверами», полными кислородных баллонов, нудисты из Студленда, готовые к новому дню, развлекающиеся в песчаных дюнах за пляжем. Все те, для кого рассвет – это первое, что видишь по пробуждении, а не последнее перед сном.
Дорога пуста. Весь Пул, должно быть, отходит от похмелья после праздничных выходных, максимально используя последние дни перед тем, как магазины начнут подготовку к Рождеству. Роберт машет рукой, а Шон и Чарли как можно быстрее тащат свою ношу, пока не оказываются под прикрытием заблокированного экскаватора.
Мимо по местной дорожной полосе проносится одинокий автомобиль, и они задерживают дыхание, пока тот не заворачивает за угол. Водитель пьет кофе и даже не смотрит в их сторону, когда проезжает мимо. Еще несколько секунд потенциальной опасности, и они окажутся на территории Сивингса.
Они бегут туда, Коко бьется об их голени. Он не хочет об этом думать. Это больше не его Коко. Теперь это конкретная проблема, требующая конкретного решения. А конкретные решения – это то, в чем он хорош.
Сад Сивингса запущен. Песчаная грязь, взбитая шинами и ботинками, и эти загадочные кучи камней, крашеного дерева и бетона, которые строители разбрасывают где попало, как кошки, помечающие свою территорию. Стеклопластиковая раковина, что вскоре станет бассейном, лежит рядом с шестью штабелями брусчатки, которая будет окаймлять бассейн после его установки. Трудно поверить, что к вечеру, когда прибудут ландшафтные дизайнеры, чтобы снова озеленить территорию, все будет готово, но Шон знает, что у строителей в карманах билеты на ночной паром из Портсмута, и если он что-то и отметил в этом недавнем притоке с востока, так это то, что польские рабочие гораздо более добросовестны, чем их британские коллеги. Этот человек, Януш, выудит из недр польского сообщества целый легион для последнего рывка, если будет хоть малейшее опасение, что они не успеют к сроку. А деньги Шона гарантируют, что у Януша все получится. К полудню территория будет кишеть загорелыми плохо выбритыми мужчинами, которым наплевать на все, кроме работы.
Пробираясь по берегу, они прижимаются к ограде между Сивингсом и Харбор-Вью. Брюзгливый старый хрен в Сигаллсе, скорее всего, спит за своими плотно закрытыми окнами, но лучше все-таки допустить возможность того, что он может притаиться там и наблюдать. Они поднимаются на самый верх и оглядываются вокруг. Единственные окна, выходящие на будущий бассейн, – это окна спальни хозяев Харбор-Вью. С ростом стоимости земли в Сэндбэнкс втиснули много новых зданий, но в этом райском уголке мечты местных архитекторов о пригородном саде остались нетронутыми.
Они перебираются по грязи к лестнице, которая торчит над краем ямы.
Яма глубокая и влажная. В результате работ она оказалась ниже уровня моря. Вода просочилась из песчаной почвы и стоит, солоноватая и непривлекательная, на глубине семи футов.
– Как думаешь, насколько она глубока? – спрашивает Чарли. Его голос звучит сдавленно – впервые за всю его взрослую жизнь.
– Придется выяснить, – говорит Шон и начинает спускаться по лестнице.
Они ждут, пока он сойдет с нижней ступеньки и погрузится в воду. Ее по колено. Мешок лежит между их лодыжками, ничтожно маленький для такой тяжести. Шон отходит на несколько футов, чтобы оценить местность. Как и подобает фундаменту, это обычная яма в земле, песок влажно всасывает ноги, ничего особо не сделано, чтобы разграничить глубокую и мелкую части. Построив в свое время несколько таких объектов, он знает, что раковина-вкладка будет опущена внутрь с дренажем и насосами, уже готовыми к подключению к системе фильтрации, которая проложена под люком на глубине. Это не обязательно должна быть тщательно выкопанная по форме раковины яма. Если она достаточно глубока, чтобы в нее поместился бассейн, этого будет достаточно. Щебень заполнит ее и образует прочное основание. И удержит тело на дне.
«Мы положим ее на мелководье, – думает Шон. – Подальше от рабочей части, где находятся фильтры. Таким образом, даже если что-то пойдет не так и какому-нибудь любопытному сантехнику придется залезть в трубопровод, он заберется недостаточно далеко, чтобы найти что-нибудь». Он пробирается обратно к лестнице.
– Ладно, – говорит он тихо. – Давай ее сюда.
На мгновение он запинается, услышав местоимение женского рода. «Остановись, – думает он, – просто остановись. Нельзя задумываться. Это не Коко, не твоя маленькая девочка; это пакет, от которого нужно избавиться. Строители, наверное, выкинут сюда половину своего мусора под видом щебня».
– Какая там глубина? – спрашивает Роберт.
– Фут-полтора?
– Господи.
«Не надо сейчас меня упрекать, Роберт».
Он чувствует, как погружается в песчаное дно. Переставляет ноги и ощущает, как его засасывает. «Нам нужно быть осторожными, – думает он. – Нужно двигаться дальше, иначе мы застрянем».
– Балласт понадобится? – спрашивает Роберт.
Шон размышляет. Им нужно будет забрать мешок с собой, отдать его Имоджен, чтобы она положила его вместе с матрасом и подушкой, когда отнесет их в мусорные контейнеры у большого магазина Asda в Борнмуте. Ничто из того, что соприкасалось со смертью, не может оставаться в Харбор-Вью. Если у полиции возникнут подозрения, собаки-ищейки могут учуять труп за тысячу шагов. Насколько ему известно, это обычный пакет, купленный у оптового торговца вместе с сотней других, но тут требуется максимальная осторожность.
– Возможно, – говорит он и тянется к мешку. – Может, пару этих тротуарных плиток? Они, наверное, подойдут. Посмотри, может, найдешь какие-нибудь побитые.
Двое мужчин берут по одной ручке и начинают опускать мешок за край. Чарли стонет от усилия, а Шон только успевает запрезирать его, как тут же принимает на себя весь вес мешка и заваливается назад. Его ноги разъезжаются, и он шлепается в воду, а мешок оказывается сверху, придавливая его.
Рука Коко выскальзывает из открытой горловины и падает на поверхность воды. Он смотрит на нее, затаив дыхание. На запястье – ее браслет. От вида этого браслета, от тонкости пальцев, от бледной ладони, обращенной к лазурному небу, слезы наполняют его горло и больно режут глаза.
– Ты в порядке? – спрашивает Роберт.
Он с трудом может говорить. «О моя дорогая. Моя малышка. Лучшая из всех моих детей, прости меня».
– Да, – отвечает он. – Иди и принеси лопаты и пару этих плиток. Со мной все будет в порядке.
Пока он один, он сидит и смотрит на ее руку. До сегодняшнего дня Шон никогда не видел мертвое тело без надлежащей подготовки. Он пропустил смерть обоих своих родителей – отца из-за внезапного, аккуратного сердечного приступа, когда он учился в университете в Шеффилде, матери – из-за того что он слишком поздно уехал в Девон, задержавшись на пару часов, чтобы подписать сделку по переоборудованию складов в Шордиче. К тому времени, когда он добрался до больницы, она уже лежала, чистая, красивая и спокойная, на кровати в боковой палате, в ожидании скорбящих родственников.
Под ногтями у нее грязь. «Как она туда попала? – задается он вопросом. Это одна из тех глупых мыслей, которые блуждают в голове, когда слишком тяжело переносить происходящее. – Разве мы не искупали их вчера вечером?»
Браслет выглядит ужасно неуместным здесь, во мраке: слишком яркий, слишком чистый. Он вспоминает, как надел его на малышку в тот день, когда близняшек крестили в нарядной церкви на Ладгейтском холме – Роберту удалось выбить такую привилегию через коллегу в одном из храмов. Шон берет маленькую руку в свою и держит ее. Она холодная, безответная; все еще вялая, потому что воздух теплый, а окоченение еще не наступило. Он поглаживает ладонь большим пальцем; прослеживает линию жизни. Линия не выглядит особенно короткой: она проходит по всей длине до внешней подушечки. Внезапно по его лицу текут слезы.
– О Коко, – бормочет он. – О моя Коко.
«Я не могу этого вынести, – думает он. – Ничего не останется от нее, ни места, где можно побывать, ни связанного с ней предмета. – Он трогает браслет, позволяет ему скользнуть по запястью. Браслет сидит на руке свободно, еще не затянут до конца. – Могу ли я взять его? – Он размышляет. – Это часть Коко. Если я буду держать его у себя, я смогу время от времени смотреть на него, напоминать себе, что она когда-то была здесь».
Это глупость, и Шон это понимает. Но его захлестывает непривычный поток чувств, и браслет, по крайней мере в этот момент, кажется ужасно важным, как будто в нем заключена часть души его дочери. Он смотрит на небо над головой. «Если они сейчас выглянут с края оврага, – думает он, – я этого не сделаю». Но Роберт и Чарли переговариваются на расстоянии, скрежещут камнями, и Шон тянет застежку до упора и снимает браслет с руки. Браслет маленький и удивительно тяжелый. «Чистое золото, – думает Шон. – Только лучшее от семьи Гавила». Он засовывает его в нагрудный карман рубашки-поло и застегивает пуговицу.
Не могу. Просто не могу.
Я ничего не знаю о своем отце. Не уверена даже в том, что, как мне казалось, я знала. А в понедельник я должна буду предстать перед церковью, полной людей, и дать им отчет о его жизни. Я знаю, чего от меня ждут. Я бывала на похоронах, где умершие были намного моложе Шона, намного менее успешными – люди, которые вообще ничего не делали в своей жизни, кроме наркотиков и выпивки, пока не осталось ничего, что могло бы держать их на земле, – но все равно выступавший изображал их жизнь богатой, их характер – цельным и прекрасным, а люди, оставленные ими, горевали, но радовались тому, что когда-то они были рядом.
А все, что есть у меня, – это чистый лист бумаги. Ну, если не считать слов «Папина надгробная речь», написанных вверху, и коллекции угловатых каракулей – это все, что я выжала из себя за два часа. Внизу, в доме, тихо, по коридорам изредка раздаются шаги, но в остальном – ничего. Сегодня ужина не будет. Джо оставил на столе рыбный пирог, чтобы люди могли угощаться сами, и все разошлись по своим комнатам, как будто страшась мысли о дальнейших разговорах.
Что я скажу? Роберт будет говорить о достижениях: построенные дома, заработанные деньги, общественное положение. Я должна говорить о личном. Счастливые семейные воспоминания, истории, которые заставят людей смеяться и плакать. А у меня в голове пусто. Я могу думать только об одном: «Почему там лежал этот браслет? Почему?»
Уже семь часов. Время идет все быстрее и быстрее, и похороны наступят раньше, чем я закончу, если не начать прямо сейчас. Я решаю попробовать составить список. Индия любит списки. Говорит, что списки – основа всего живого. Говорит, что без них ни один разумный человек не справится ни с одной сложной задачей. Может быть, она права. Я начинаю. «Что я знаю о своем отце», – пишу я под заголовком.
Через пять минут страница выглядит так:
Он любил хорошее вино.
У него было четыре жены.
Он переезжал каждые шесть месяцев.
Каждый год он проводил не менее двух недель в Кап-Ферра. Ни моя мать, ни Клэр никогда больше не были в Кап-Ферра.
Однажды он познакомился с Саддамом Хусейном.
За исключением Линды, каждая из его жен на момент свадьбы была значительно моложе предыдущей.
Первый раз он женился в 32 года, второй – в 44, третий – в 52 и четвертый – в 57 лет.
Его женам, когда он женился на них, было 32, 27, 45 и 22 года.
Его третья жена присутствовала при распаде его второго брака. Его четвертая жена нашла труп его третьей жены, когда приехала в гости к своим родителям.
За исключением моей матери, со всеми женами его знакомили супруги Гавила. Клэр была начинающим пиарщиком, до недавнего времени – персональной ассистенткой, занимала низшую ступень в команде и работала на повышение, когда встретила Шона на одной из рождественских вечеринок. Линда была приставлена к Джимми Оризио, который был приставлен ко многим их клиентам. Симона была дочерью Роберта Гавила. Более мнительный человек счел бы это неслучайным.
Он выкуривал по три толстые сигары каждый день своей взрослой жизни.
Никто из нас никогда не встречал бабушку и дедушку по отцовской линии.
Он всегда голосовал за либеральных демократов, кроме 1997 года, когда он голосовал за консерваторов (Чарли, вероятно, не знает об этом).
У него было пять дочерей. К тому моменту, когда он умер, трое из них уже не общались с ним, одна пропала без вести и предположительно погибла, а пятая была слишком молода, чтобы иметь право на голос.
У меня – браслет пропавшей.
Черт.
Мне нужно сменить обстановку. Эта ни к чему меня не сподвигнет. Безликое универсальное пространство. Возможно, меня вдохновит другой пейзаж. На дальней стороне лужайки, внизу у бассейна, я заметила маленький древнеримский храм, когда была там с Руби и Эммой сегодня утром. Его оставил какой-то девонширский сквайр, в 1800-х годах воображавший себя путешественником по миру, и Шон его почти не реставрировал. Он весь во мхах и растрескавшемся мраморе, но укрыт сверху и восхитительно изолирован. Оттуда я не смогу услышать, как громогласно басит Чарли, и даже не смогу увидеть дом из-за деревьев. Я беру одеяло и блокнот и отправляюсь на поиски фонаря.
Холод. В этих местах рядом с морем никогда не бывает по-настоящему сухого холода, который есть в глубине материка. В саду промозгло и капает, в нем царит атмосфера зимнего запустения, все ветвится и ждет ножниц и бечевки, чтобы снова прийти в порядок. Земля скользкая, а кусты, когда я задеваю их лучом фонарика, словно затаились в ожидании. Я почти поворачиваю назад. Но в доме в каком-то смысле только хуже. «Все будет хорошо, когда ты окажешься на месте, – говорю я себе. – Когда ты прижмешься спиной к колонне и сможешь разглядеть, что находится перед тобой. Когда глаза привыкнут к темноте».
Я настолько сосредоточена на том, чтобы удержаться на ногах, что не замечаю, что в руинах кто-то есть. Сначала я вздрагиваю, потом понимаю, кто это.
Она лежит на изогнутой скамье, завернувшись в одеяло. Ее волосы распущены и спутанными прядями падают на усыпанный листьями пол. Она настолько неподвижна, что на какой-то ужасный момент я думаю, не умерла ли она. Я подумываю о том, чтобы тихонько отступить и убежать в безопасное место. Но нет. Надо быть выше всех этих чувств. Я прочищаю горло и говорю:
– Симона?
Она двигается аккуратно, как животное, выходящее из спячки. Поднимает голову и медленно поворачивает лицо, чтобы посмотреть на меня. Она плачет. Медленные густые слезы покрывают щеки, стекают ручейками по носу. Она смотрит на меня пустыми глазами, как будто не узнает; конечно, она ослеплена фонарем, но это еще не все. Она прошла путь от Эхо и Андромахи до первой миссис Рочестер. Вряд ли она вообще осознает, что я здесь.
Я хочу сбежать. Хочу бежать как можно быстрее. Найти кого-нибудь другого, чтобы разобраться с этим. Симона не имеет ко мне никакого отношения. Она была его выбором, его ошибкой. Я осторожно сажусь на скамейку, не торопясь, как будто она дикая кошка, которую я не хочу напугать.
– Ты в порядке? – спрашиваю я. – Я могу что-нибудь для тебя сделать?
Она не отвечает. Садится на скамейку, упирается пятками в ягодицы, обхватывает руками голени и смотрит, смотрит.
– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она в конце концов своим детским голоском.
– Я пытаюсь написать надгробную речь, и я подумала… У меня проблемы. Я подумала, может быть, если я выйду из дома…
– Да, – сказала она. – Какой разумный план.
О господи.
– Это красивый дом, – замечаю я в порядке эксперимента.
– Был, – отвечает она. – И будет снова. Как только мы вернем его себе, Эмма и я. Когда вы все закончите и уедете.
Я вздрагиваю. «Она неуравновешенна, Камилла. Не принимай это на свой счет. Она не знает, что говорит». Я не думала, что мой отец мог вызвать такое горе, но она совершенно не в себе.
– Я не могу сейчас там находиться, – продолжает Симона. – Из меня словно высосали всю жизнь.
– Ох, милая. Кажется, я понимаю.
– Нет, не понимаешь. – Ее голос твердеет. – Если бы понимала, тебя бы здесь не было.
– Ух ты, – говорю я. Не могу остановиться: слова вылетают изо рта раньше, чем я успеваю их обдумать. Но, боже, Симона, ты не же одна на свете. – Он был моим отцом.
Ее слезы высохли. Она вытирает опухшие глаза уголком одеяла и смотрит на меня как герцогиня на продавщицу.
– Да ладно, – говорит она. – Вы не любили его. Никто из вас его не любил. Я была единственной, кто любил его по-настоящему. И он любил меня.
Еще одно «ух ты» просится наружу, но я молчу, хотя мне много чего хочется сказать. Например: ты что, не заметила, как он умер, Симона? Разве это похоже на любовь?
– Он был лучшим, лучшим мужчиной, – продолжает она. – И
«Молчи, Камилла, молчи».
– Мне жаль, что ты так считаешь, Симона, – говорю я. – Думаю, все было немного сложнее.
– Да не особо, – говорит она. – Бедный Шон. Я только рада, что в конце концов его любили так, как он того заслуживал.
– Я тоже, – говорю я, потому что, да, навязчивое собственничество и игнорирование каждой неудобной правды, вполне возможно, были именно той любовью, которую Шон заслужил. В конце концов, именно на такой любви он специализировался. – Здесь холодно. Как ты думаешь, может, нам стоит пойти в дом?
– Нет, – отвечает она и продолжает: – Он был единственным, кто когда-либо любил меня. Говорил, что жалеет, что не подождал все эти годы. Говорил, что ему кажется, будто его жизнь началась, когда он встретил меня.
Я уверена, что уже слышала эту фразу. Где? От Клэр? Да, возможно, от Клэр.
– Вы все ничего не знаете о любви, – говорит она. – Даже папа и Мария не понимают, насколько была велика любовь между нами. А они сделали бы для меня все что угодно – так же как я сделала бы для него. Все что угодно. И я сделала. Я сделала все для Шона. Все. Ничто до меня не имело значения. Ты понимаешь?
И как это поможет мне написать надгробную речь? Может быть, сама напишешь? Уверена, что все будут счастливы послушать про вашу великую любовь.
– О Симона, – говорю я. – Мне так жаль.
– Неважно, – отвечает она. – Как бы то ни было. Мы просто сделаем все необходимое, да? Вы притворитесь, что вам не все равно, а я притворюсь, что верю, и после похорон вы все вернетесь к своим маленьким жизням и оставите нас с Эммой в покое. Вы нам тут не нужны, знаешь ли. Мы были счастливы втроем, и мы с Эммой будем счастливы, когда вы уедете.
– Где Коко?
Крестная Мария подпрыгивает при звуке ее голоса.
– О, привет, дорогая! – говорит она, положив руку на грудь. – Ты проснулась?
– Меня тошнило, – гордо отвечает Руби.
– Опять?
– Нет. Когда все спали. Мама пришла и отнесла меня в душ.
– Так
– Где Коко?
– Она пошла на пляж с Симоной, миссис Клаттербак, мисс Иннес и другими детьми. А Хоакин в саду.
– Понятно, – говорит Руби. Ей нравится пляж, а Хоакин ей не очень нравится. Он слишком большой и шумный.
– Мы не хотели тебя будить, – говорит Мария. – Ты так крепко спала после этой ужасной ночи.
– Понятно, – повторяет Руби, – но теперь мне лучше.
Крестная Мария подходит и садится перед ней на корточки, пальцем убирает ее волосы со лба. Взрослые всегда гладят ее по голове или похлопывают, как будто собаку. Руби это раздражает. Она не может дождаться, когда станет достаточно большой, чтобы сделать с ними то же самое.
– Знаешь, что самое смешное? – спрашивает она. – Я могла бы поклясться, что она – это ты.
Руби хихикает. То, что люди не могут их отличить, стало их любимой игрой. Несколько раз они менялись одеждой, менялись браслетами и притворялись друг другом, чтобы посмотреть, сможет ли кто-нибудь отличить. Мама всегда может, даже когда они утверждают, что их зовут по-другому, но папу они часто обманывают. Когда они это делают, он называет их своими Маленькими Преступными Гениями. Ей это нравится. Она не знает, что это значит, но это звучит лучше, чем Маленькие Пьяницы, как он их иногда называет. И гораздо лучше, чем Уходи, Папочка Занят.
– Она играет в игру, – говорит она с гордостью. – Одурачила тебя!
Крестная Мария выпрямляется, ее глаза расширяются.
– Ах вы, умные маленькие сосиски! И давно вы это делаете?
– Вечность!
– Боже, ну не шалуньи ли! Но у нее был браслет на этой руке, – она подняла правую руку Руби вверх, чтобы показать ей, – а мы с крестным Робертом специально купили их для вас, чтобы мы могли вас различать.
Руби хихикает и показывает ей, что может стянуть браслет через сустав большого пальца.
– Кто бы мог подумать! – восклицает пораженная Мария. – Ты все еще можешь его снять! Я думала, ты уже слишком большая девочка!
– Нет, мы все еще маленькие, – говорит ей Руби. – Мы самые маленькие из всех.
– Ну, не самые маленькие. Думаю, Иниго младше вас.
– Да, – говорит Руби нетерпеливо. – Мы старше, чем
– Почти взрослые, – говорит Мария со своей прекрасной теплой улыбкой. – Вот что, давай мы тоже поиграем в эту игру? Обидно, если в нее играет только Коко.
– Папа сможет заметить, – твердо говорит она, хотя знает, что это, скорее всего, неправда.
Мария снимает браслет с ее правого запястья и надевает на левое.
– Ну вот и проверим.
– Хорошо, – говорит Руби и восторженно смеется. Взрослые к ее игре еще не присоединялись. Ну, кроме мамы, но Руби иногда думает, что мама делает это только для того, чтобы досадить папе. Когда он понимает, что его одурачили, мама всегда говорит «видишь?» этим своим Особым Голосом.
Крестная Мария достает из сумки расческу и зачесывает Руби пробор так, чтобы он был с другой стороны. Приседает, чтобы посмотреть на свою работу, и улыбается.
– Коко! – восклицает она. – Вот ты где! Я думала, ты ушла на пляж!
Руби хихикает от восторга.
Хоакин приходит в одних плавках, пока Руби пьет свой сок. У него мокрые волосы и палка, которую он, кажется, носит с собой повсюду, чтобы бить ею все вокруг.
– Боже, Хоакин, – говорит крестная Мария, – ты что, был в бассейне? Скажи мне, что ты не был в бассейне.
– Там жарко, – протестует он.
– Господи, почему ты
Она прерывается на полуслове и внезапно выглядит немного позеленевшей.
– Успокойся, бабуля, – говорит Хоакин, – я уже большой мальчик. И, кроме того, там, на шезлонге, дядя Джимми.
– Много пользы от него будет, если ты попадешь в беду. – Она фыркает.
Хоакин закатывает глаза и бьет палкой по дверной раме.
– И выкинь эту чертову штуку на улицу, – приказывает она. – Никаких палок в доме. Ты знаешь правила.
Он снова закатывает глаза, но бросает палку наружу, на солнечный свет.
– Храни меня бог от непослушных детей, – говорит Мария. – Твоя сестра такой не была.
– Да-да-да. Симона идеальна, я знаю. Ладно, если я не могу веселиться тут, могу я пойти на пляж?
– Ну конечно, – говорит она. – И нет. У меня нет времени, чтобы отвести тебя. А Коко неважно себя чувствует. Это слишком далеко для нее.
– Боже всемогущий, – говорит Хоакин, – это всего лишь пляж. Сколько мне, по-твоему, лет? Пять?
– Семь. И они пошли на тот пляж, что на другой стороне. Меня, наверное, арестуют, если я отпущу семилетнего ребенка одного на паром. И не ругайся, Хоакин.
– Это не ругань.
– Это упоминание имени Господа всуе, что одно и то же.
– О-о-о! Попалась! Почему ты не в
Мария тяжело вздыхает. Руби со своего барного стула завороженно наблюдает и засовывает в рот кусочки манго, один за другим. Манго – это вкусно. Кажется, это ее любимый фрукт. Но она не понимает больших мальчиков. Хоакин ее не пугает, но они с Коко избегают оставаться с ним наедине. Они никогда не уверены, чего от него ожидать.
Хоакин издает звук разочарования.
– Вот что, – говорит Мария, – пусть Коко доест свой завтрак, а мы зайдем в кафе и купим мороженое.
– Хорошо. – Похоже, он слегка успокоился. Затем спрашивает: – Это Коко? Я думал, что эта – Руби.
Руби сияет от восторга.
– Я Коко, тупица! – кричит она и машет в воздухе левым запястьем.
На дороге за воротами много машин, все они стоят в очереди, как в день их приезда. Руби жаль всех сидящих в них детей. Им жарко и скучно, а родители не выпускают их на улицу, где светит солнце. Крестная Мария держит ее за руку, когда они идут по тротуару, а Хоакин бежит впереди, ударяя палкой по кустам. Милли и Индия называют его Колотун, что кажется Руби очень забавным.
– Как ты себя чувствуешь сегодня? – спрашивает Мария. – Тебе уже лучше?
– Ага. Я думаю, что вчера ночью у меня все прошло.
– Хорошо. Мы бы не хотели, чтобы ты пропустила поездку в «Королевство Нептуна» сегодня днем.
– Что такое «Королевство Нептуна»?
– Это большой аквапарк.
– Что такое аквапарк?
– Тебе понравится. Горки, аттракционы и большие бассейны, в которых можно плавать.
Она чувствует, как светится от предвкушения. Руби любит воду, гораздо больше, чем Коко. Она уже почти умеет плавать и плещется в мелкой части бассейна в надувном круге, размахивая руками, в то время как Коко сидит на ступеньках, едва-едва опустив ноги в воду, и вздрагивает каждый раз, когда брызги Руби попадают на нее.
– О-о-о, – тянет Руби.
– Ну, посмотрим, как ты справишься с мороженым, – говорит Мария. – Какое мороженое ты хочешь?
– Шоколадное.
– Это то, что хотела бы Коко? Потому что ты Коко, не забывай.
Руби неохотно размышляет на эту тему. Она обожает шоколад. Шоколад и картофель фри, хотя ни то ни другое ей не удается есть часто.
– Держу пари, что Коко съела бы шоколадное, если б была тобой.
– Да, – говорит Руби печально, – тогда розовое.
Она понимает, что если ты собираешься солгать, то нужно довести дело до конца.
Хоакин возвращается по тротуару.
– Можно мне картошку фри вместо мороженого? – говорит он.
– Картошку, – грустно повторяет Руби. Она понятия не имела, что здесь можно купить картошку. В такую рань она предпочла бы съесть пакетик горячего соленого хрустящего лакомства, а не водянистый клубничный лед. – Я тоже люблю картошечку, – рискует она.
– Вот что, – говорит Мария, – если вы никому не расскажете, я разрешу вам разделить между собой порцию картофеля фри. Идет?
Руби отпускает ее руку и с удовольствием хлопает в ладоши.
– Я балую вас, – говорит Мария, – очень балую.
Руби чувствует себя очень взрослой, находясь в кафе без сестры и родителей. Она даже не задумывалась, где сегодня ее мама или отец.
– А где мама? – спрашивает она, сидя над тарелкой мороженого, такого розового, что оно почти сливается с голой спиной толстяка, пьющего пиво за соседним столиком.
– Дело в том, – плавно отвечает Мария, – что ей пришлось вернуться в Лондон, милая. Она поняла, что у нее есть дела, о которых она забыла. Но папа все еще здесь. Он заберет вас обеих завтра.
Руби кивает. Она спокойный ребенок, не склонный к панике. Если ее мать ушла, она увидит ее снова. Мысль о постоянной потере никогда не приходила ей в голову.
Хоакин выбрал ярко-зеленое мятное мороженое с шоколадной крошкой и выдавливает кетчуп на крышку открытой упаковки картофеля фри.
– Не съедай все сам, – говорит Мария. – Вы делитесь, помнишь?
Он опять закатывает глаза, потом протягивает руку с картофелем фри в пальцах и макает картошку в мороженое Руби.
– Эй! – протестует девочка.
– Эй! – говорит Мария. – Надо спрашивать разрешения, прежде чем так делать.
Хоакин кладет картошку с мороженым в рот.
– Извини, Руби. Можно я буду макать свою картошку в твое мороженое, пожалуйста?
– Фу. – Руби морщится.
– Не суди, пока не попробуешь, кузнечик, – говорит он.
– Я не кузнечик.
Он макает в мороженое еще один кусочек. Кладет его в рот с явным удовольствием. Пробует картошку с собственным мороженым и делает гримасу, означающую «фе-е».
– Определенно с клубничным лучше.
– Вот правда, где ты этого нахватался, – говорит Мария.
– Все знают про картошку и мороженое.
– А я нет.
– Извини, – говорит он. – Все, кому
Руби хихикает. Она никогда не слышала, чтобы ребенок дерзил матери так, как Хоакин, но Мария, похоже, спокойно к этому относится. Руби все еще нервирует крупное телосложение и громкий голос Хоакина, но теперь она им восхищается. Хоакин – любитель риска. Он не знает страха. Руби берет из коробки ломтик картошки и зачерпывает им мороженое. Смотрит на получившееся с опаской – взрослые всегда говорят ей, что ей понравятся такие продукты, как шпинат, перец и брокколи, а на деле оказывается, что это просто гадость, – и набирается смелости, чтобы произвести впечатление на большого мальчика. Кладет это в рот… и целый мир вкусовых наслаждений раскрывается на ее языке. До сих пор все, что она пробовала, было аккуратно разделено на ее тарелке. Она даже не подозревала, что эти вещи, эти вкусы и текстуры можно
– О-о, – тянет Руби.
– Ну как? – спрашивает Хоакин.
– О-о, – повторяет она.
– Только не говори, что тебе это
Она потягивает свой черный кофе и со страдальческим видом наблюдает, как двое детей снова погружаются в приготовление отвратительной закуски.
– Прошлой ночью мне приснился странный сон, – говорит Хоакин. – Мне приснилось, что все вы, взрослые, пришли в комнату и устроили большой шум. И кто-то плакал. А когда я проснулся сегодня утром, я был в твоей комнате, и мне на минуту показалось, что меня похитили.
– О да, – говорит Мария, – в том крыле что-то случилось с водопроводом, и туалет стал переполняться. Когда папа зашел проверить, как ты там, везде было по дюйму воды. Нам пришлось вас эвакуировать, иначе к утру вы бы все уплыли в Китай.
Хоакин разражается смехом.
– Нет, не доплыли бы, глупая. Сначала мы бы столкнулись с островом Уайт. Разве я не проснулся?
Мария издает смешок, который кажется Руби странным. Как будто она на самом деле не смеется, а кричит. Но потом крик проходит, и она снова смеется.
– Хоакин Гавила, ты
– Чудно!
– Было очень поздно.
– Так кто же плакал?
– О, это был дядя Шон, – говорит она. – Он понял, что не сможет выставить дом на продажу, пока не починит его. Он очень эмоциональный, когда дело касается денег, дядя Шон.
– Плакса. – Хоакин презрительно фыркает.
– Давайте, вы двое, доедайте этот отвратительный ужас. Папа Коко будет гадать, где вы, – говорит Мария.
Именно такие зимние рассветы заставляют его радоваться тому, что он жив. Когда туристов уже не так много, а пески речного устья пусты, миллион оттенков красного просачивается сквозь вчерашние облака, а слева от него по-прежнему ревет Атлантика. Все неоднократно предупреждали его, что в несезонное время на побережье все по-другому, что побережье покажется ему мрачным, но именно мрачность привлекала его. Всегда привлекала. Джон никогда не был любителем штиля и замков из песка. Сердитые воды трогали его кельтскую душу так, как никогда не трогали шезлонги и пальмы.
Чип и Канаста бегут вперед по песку, подбадривая друг друга, чтобы достойно встретить этот день. У них густая шерсть, а на берегу полно всякого хлама – им тоже нравится зима. Нет спотыкающихся детей, обвиняющих в этом колли, нет семейных пикников и тявкающих мелких собак, рыбацкие лодки все убраны до прилива или стоят на лодочной станции на ежегодном техническом обслуживании, а песчаная полоса со всеми ее приливными водоемами и тайнами существует только для них двоих. Чайка опускается на кучу чего-то черного – огромное дерево водорослей, сорванное с места и унесенное приливом в устье реки, рыболовная сеть, небрежно сброшенная с заднего борта траулера, – и собаки ускоряют темп, бочком, с лаем, приближаются к ней, пока чайка не отлетает в сторону с возмущенным воплем. Джон не пытается их отозвать. Они знают, что в это время года лучше в воду не заходить, и в их распоряжении целый пляж.
Ветер все еще сильный. Он плотно закутался в свой плащ из промасленной кожи, нахлобучил на редеющие волосы плоскую шапочку и надел две пары перчаток, чтобы руки не отваливались, но уши уже начинают болеть. После того воспаления двадцать лет назад они уже никогда не были прежними: перепады температуры, давление в салоне самолета, фоновая музыка – все это теперь досаждает. В карманах у него всегда есть средства от насморка, но боль усиливают остатки рождественской простуды. Он останавливается, снимает шарф с шеи, наматывает его на голову, шапку и все остальное и плотно завязывает вокруг подбородка. «Я, наверное, похож на бабушку в степи, – думает он. – Разве не удивительно, как возраст и комфорт со временем уничтожают даже самое укоренившееся тщеславие?»
Прошло восемь лет, а ему все еще трудно поверить, насколько изменилась его жизнь. «В Воксхолле я чувствовал себя таким старым, – думает он. – Старался выглядеть так, будто мне нравится окружающая обстановка, в то время как люди вокруг становились все моложе и моложе, а мое тело уже не выдерживало стимуляторов, необходимых для того, чтобы идти в ногу со временем. И вот я здесь, теперь у меня нет ни спортивного тела, ни похмельных возвращений под утро. Двадцатилетний я содрогнулся бы от мысли, что однажды я окажусь в одиночестве и в глуши, а любовью всей моей жизни станут Чип и Канаста, но таким счастливым я не был никогда. Эпплдор – маленькое местечко, полное сплетников, и пробираться через толпы приезжих в сезон – та еще морока, но так здорово выходить утром из дверей квартиры, когда соседи приветствуют тебя, и я наслаждаюсь удовольствием на лицах людей, когда они находят
Завывание ветра и стук дождя по карнизам ночью – всегда манящий для него звук, потому что это значит, что утром прилив выбросит на песок еще больше средств к существованию. Джон начинал с продажи безвкусных стеклянных изделий, украшений, ветряных колокольчиков и сверкающих мобилей для развешивания в окнах. Он до сих пор их продает, но однажды ему открылось, что устье реки – это кладезь корабельных обломков, что после каждого шторма подвижный песок обнажает то, что пролежало погребенным сто, двести лет, и это был момент чистого восторга. На самом деле здесь даже лучше, чем на песках Вестворд Хо. Возможно, потому что тот пляж почти никогда не бывает пустынным. Люди любят сувениры, связанные с чужой катастрофой. Торговля «Титаником», кажется, становится все активнее с каждой новой фуражкой, которую поднимают со дна. Клиенты готовы тратить отпускные, как пьяные матросы, если начать рассказывать о прожженных моряках, когда они будут перебирать пальцами покрытый окисью кабестан или затупившийся китобойный крюк, а если и есть что-то, что может предложить дикое побережье Атлантики, так это сотни ярких историй о многих утонувших и чудесных спасениях.
Собаки наслаждаются утром. Из всех многочисленных подарков, которые они принесли в его жизнь, самый большой – это забвение возраста. Здесь, на песке, они втроем могут сбросить с себя пелену лет, не обращать внимания на боли и грусть, на то, что впереди времени меньше, чем позади, и просто жить. Нежный Чип и резвая Канаста, гонки друг с другом в воображаемой охоте, кувырки через себя в стремлении быть первым. Только они трое и контейнеровоз, покачивающийся вдали в открытом море. Джон глубоко вдыхает, наслаждаясь соленым морским воздухом.
Укрыв голову от холода, он идет к краю речного канала. Он знает, что лучше не стоять на месте долгое время; хотя песок в основном твердый, на нем есть зыбучие участки, и береговой охране нередко приходилось вылавливать неосторожных, когда вода поднималась им выше груди. Он находит палку – обычную палку, непохожую на ту, что любят туристы, – и изо всех сил бросает ее Чипу, который рысью вернулся посмотреть, чем занят хозяин. Собаки бросаются в погоню. На мгновение его охватывает страх, когда он думает, что, возможно, бросил слишком сильно, что они сейчас упадут в бурную реку, но палка приземляется в нескольких футах от кромки воды. Канаста, более подвижная и более одержимая духом соперничества, чем добродушный Чип, ныряет мимо брата и щелкает по палке своими твердыми белыми зубами. Промахивается. Собака и палка кувырком летят к воде черно-белым пятном, а Джон, затаив дыхание, ждет, когда они приземлятся.
Собака ударяется, скользит, входит в воду с сильным всплеском.
– Канаста! – бессмысленно орет он, перекрикивая ветер. «Надо было крикнуть раньше, – думает он. – Не сейчас. Теперь она тебя не слышит. Да она бы и так не услышала. Чертова собака. Так зациклилась на себе, что
Волна отступает, и Канаста всплывает, как пробка, вцепившись в палку. Она борется с сопротивлением песка, потом Джон видит, как ее лапы вцепляются в изменчивую землю, набирают силу и вытаскивают ее вперед на твердую поверхность. Канаста делает несколько шагов к суше, затем останавливается, чтобы отряхнуться. «Ну, все, – думает он, – на сегодня хватит. Мое давление больше не выдержит».
– Давай, глупая сука! – зовет он. Всегда использует подходящее существительное, когда ее безрассудство становится слишком сильным. – Вылезай оттуда!
Чип вернулся по собственной воле и сидит у его ног. Прислонил свое коренастое тело к ноге хозяина и улыбается, дружелюбно закатывая глаза. Джон треплет его за ухом, наклоняется и целует в белый лоб. Ему никогда не понять, как две собаки из одного помета могут быть такими разными: Чип – мягкий, нежный и любящий, а Канаста – грозная и звонкая.
Когда она подходит, Джон выхватывает палку у нее из пасти, а она рычит и угрожает, как всегда. Он снова подбрасывает палку в воздух, обратно к береговой линии, и Канаста мчится в погоню, с нее летят струи соленой воды. Чип спокойно идет следом. Палка приземляется у кучи водорослей, которую Джон заметил раньше, и Канаста хватает добычу, затем бросает и начинает лаять. «Смотри! – кричит она. – Смотри, что я нашла! Иди сюда и посмотри!»
Чип издает звук, нечто среднее между вздохом и хныканьем, затем, пускается вслед за хозяином, пыхтя, пока Джон покорно идет к водорослям. Иногда вещи, которые Канаста облаивает, действительно стоят того, чтобы на них посмотреть. Чип, заскучав от его неторопливой походки, мчится вперед к сестре – и присоединяется к лаю.
«О боже», – думает Джон и ускоряет шаг. Он догоняет собак и, несмотря на шарф, чувствует холод. То, что выглядело как очередной кусок выброшенного морем мусора, вовсе не является таковым. Это человек. Его желтоватая кожа вздулась от погружения в воду, на нем длинное черное кожаное пальто, которое, должно быть, в значительной степени способствовало скорости утопления. Он погружен в песок по самые бедра, его глаза и рот широко раскрыты в ужасе от приближения накрывшего его прилива. И даже в смерти он держится за горлышко недопитой бутылки водки.
– Осторожно, начальник! Приближаются неприятности.
Януш смотрит, куда указывает палец Томаша, и видит, как человек из соседнего дома останавливается у начала дороги.
– Черт побери! – кричит он, перекрывая рев двигателя крана. – Теперь-то что?
– Который час?
– Двенадцать пятнадцать. Если он захочет пожаловаться, получит этим прямо в свою трубу.
Он размахивает огромным гаечным ключом, которым соединяет с системой фильтрации гибкие шланги, прикрепленные к отводам вкладки бассейна, и мужчины громко смеются. Сегодня на стройке царит веселая атмосфера, несмотря на жару. После десяти дней, в течение которых большинство членов команды позволяли себе потосковать по дому в ожидании избавления, тот факт, что они вышли на финишную прямую, подействовал на всех как стимул. Все шутят, увлеченно зачерпывая щебень в тачки, чтобы сбросить его в дополнительные пару футов ямы для бассейна, а временные помощники, которых вызвали на день, стремятся произвести хорошее впечатление и попасть в список постоянных работников для следующего проекта. Еще минуту назад казалось, что они легко уложатся в отложенный срок. Но они больше не могут позволить себе никаких задержек – если это то, к чему клонит их посетитель.
С ним одна из его маленьких дочерей-близнецов. Они стоят рядом с гусеницами экскаватора и смотрят, как в воздухе над ямой раскачивается раковина бассейна, а армия рабочих аккуратно устанавливает ее на место. Януш подает сигнал Габриэлю, сидящему за пультом управления краном, и слышит, как срабатывает тормоз и останавливается двигатель. Команда разочарованно стонет. Он идет по склону, чтобы поприветствовать пришельцев; на ходу переключается на свой англоязычный мозг. Он уже почти двуязычен, хотя прошло всего девять месяцев, но ему все еще приходится концентрироваться, когда он переключается с одного языка на другой.
– Сейчас полдень, – говорит он вместо приветствия. Хочет с самого начала дать понять, что не потерпит больше никаких претензий. Строители выполнили свою часть сделки и не могут больше ничего ему предложить.
– Нет-нет, – говорит мужчина и улыбается так, что Януш мимолетно вспоминает о вампирах. Для человека, находящегося в отпуске, он выглядит изможденным. Загар богатого человека размывается под ярким солнечным светом. – Я пришел не для того, чтобы доставлять неудобства, честное слово.
– Хорошо, – недоверчиво говорит Януш и спускается по склону. Снимает каску и неуверенно улыбается девочке.
Та на мгновение замирает, потом улыбается в ответ. Крошечные белые зубы, ямочки на щеках и по-детски светлые волосы, которые к восьми годам станут мышиными.
– Добрый день, – торжественно говорит ей Януш.
Она смотрит на него большими глазами и прячется за ноги отца. Внезапно Януш начинает скучать по своей четырехлетней Дануте, так сильно, что кажется, будто его сердце сжали. Она так же ведет себя с незнакомыми взрослыми. «Еще двадцать четыре часа, и я буду с ними, – думает он, – а потом у нас будет целый месяц прекрасных осенних дней на берегу Вислы».
– Мы просто пришли сказать вам спасибо, – говорит мужчина. – Вчера у нас был прекрасный день, и мы чудесно выспались сегодня утром и очень вам благодарны.
– Хорошо, – повторяет Януш. Как и было предсказано, от его работодателей никаких замечаний не было, и похоже, что он, Кароль, Томаш и Габриэль отправятся домой с небольшой премией, не облагаемой налогом. – Не за что.
– У Коко есть для вас подарок, – говорит мужчина. – Давай, дорогая. Выходи!
Маленькая девочка неохотно выходит из-за него. Отец нагибается и вкладывает ей в руки картонную коробку.
– Давай, дорогая, – говорит он, – отдай ему.
Коробка такая большая и тяжелая, что девочке приходится держать ее в обеих руках и крепко сжимать, потому что пальцы не могут ухватиться за углы. Она шагает вперед. На ней красивое маленькое розовое платье и пластиковые босоножки с белыми носками. Януш улыбается, видя их. «Только мужчина, – думает он, – мог взять ребенка на стройку в белых носках». Там, где она прошлась по случайной луже, уже темнеет несколько коричневых пятен.
– Спасибо, – робко говорит она, явно произнося заранее заготовленную речь, – за то, что позволили папе отпраздновать день рождения.
Януш наклоняется и берет у нее подарок, пока она его не уронила. Это виски в подарочной коробке.
– «Нокандо», – говорит Шон, – семьдесят третьего. Односолодовый виски хорошего года. Подумал, что вам может понравиться что-то, что напомнит вам об Англии.
– Спасибо, – говорит Януш, хотя он уверен, что этот виски из Шотландии. Он торжественно кивает маленькой девочке. – Спасибо, Коко, это очень мило. А где твоя сестра?
– Они пошли на пляж без меня, – скорбно отвечает она. Но потом оживляется: – Но у меня была картошка фри.
– Это хорошо, – говорит Януш. – Моя дочка тоже любит картошку. С майонезом. А как ты предпочитаешь свою?
– С мороженым, – уверенно отвечает она.
Януш смеется, а ее отец издает какой-то грохочущий звук, который, видимо, является проявлением веселья.
– Вместе? – спрашивает Януш.
– Да, – твердо отвечает она. – Лучше всего клубничное.
Януш снова смеется.
– Как все прошло? – спрашивает мужчина. Сегодня он намного дружелюбнее, высокомерие, которое он демонстрировал в окружении своих сытых друзей, исчезло в присутствии ребенка. – Думаете, уложитесь в срок?
Януш кивает.
– Думаю, да. Бассейн уже почти готов, герметик замешан, так что мы должны успеть.
– Что ж, спасибо за задержку, – говорит тот. – Это очень ценно. Напомните, когда у вас паром?
– Последний рейс. Одиннадцать тридцать из Портсмута.
– И вы все собрали?
– Да. Все в фургоне и готово к отплытию.
– Потрясающе, – говорит он. – Долго ехать? Куда вы едете?
– В Краков. Мы все родом из Кракова.
– А, – говорит он. – Мило.
– Вы были там?
Мужчина немного в замешательстве. Януш заметил эту особенность англичан: они не могут просто признаться, что не знают о чем-то.
– Нет, – отвечает мужчина, – но надеюсь когда-нибудь побывать.
«Конечно, надеетесь», – думает Януш и подбрасывает коробку в руке.
– Что ж, – говорит он, – спасибо вам. Но если мы хотим закончить до темноты, нам нужно начинать прямо сейчас.
– Конечно, – говорит мужчина. – Конечно. Послушайте, вы, ребята, похоже, хорошо потрудились. И вы явно умеете подстраиваться под обстоятельства. У вас не будет визитки? Просто я часто нанимаю строителей и, честно говоря, не в восторге от тех, кто у меня сейчас работает.
– Визитка? Нет, извините, – говорит Януш. – Но у меня есть мобильный телефон.
– Отлично! – Мужчина достает собственный, BlackBerry, из тех телефонов, которыми владеют люди, делающие большой бизнес. – Давайте обменяемся номерами. Когда вы возвращаетесь?
Януш вводит свой номер, а Шон – свой.
– Надеюсь, через месяц.
– Отлично. Тогда давайте поговорим. Как вас зовут, кстати?
– Януш Беда.
Мужчина протягивает руку. Лучше поздно, чем никогда.
– Шон Джексон, – говорит он. – А это Коко.
Януш пожимает и руку Коко. Его огромная ладонь доходит ей до локтя.
– Хорошего дня, Коко, – говорит он.
– Я собираюсь в «Королевство Нептуна», – сообщает она. – У них есть горки.
– О, хорошо, – говорит Януш и делает мысленную пометку взять Дануту в «Водный парк», когда он будет дома. Если эта малышка достаточно взрослая для водных горок, то и Данута тоже.
Януш несет свои незаконно заработанные деньги обратно по склону и подает сигнал Габриэлю, чтобы тот продолжал. Прячет бутылку в рабочую сумку. Достанет ее, когда они окажутся на пароме; это позволит скоротать время и сэкономить деньги на четырехчасовой переправе до Гавра. «Забавно, – думает он. – Никогда нельзя доверять первому впечатлению. Если бы вы спросили меня вчера, что за человек этот Шон Джексон, я бы сказал, что он высокомерный придурок. Думаю, у него был стресс. Похоже, в наши дни все испытывают стресс. Особенно в этой стране. Можно было бы подумать, что деньги как-то облегчают им жизнь, но, похоже, это не так».
Мужчины занимают свои места, и бассейн осторожно направляется туда, где он останется навсегда.
Двое серьезных полицейских. Крепкие деревенские полицейские с фуражками под мышками, стоящие на элегантном крыльце с фирменным недовольным выражением лиц.
– Миссис Джексон?
– Я ее падчерица.
– Вот как. – Он смотрит на Руби, которая плетется по коридору за мной, и решает, что если я падчерица, то она точно не жена. – Мистер Джексон свободен?
Как смешно. Почему-то кажется, что все знают такие вещи.
– Он мертв, – говорю я. – Умер три недели назад.
Заметно их замешательство. Как бы ни презирали они подобную роскошь, полицейские все же не ожидают, что люди, живущие в таких домах, могут столкнуться с несчастьем.
– Ох, – говорит он. – Мои соболезнования.
– Спасибо. Могу я вам помочь? – спрашиваю я. Не знаю, где все остальные. Я все утро пряталась в своей комнате, избегая Симону. Если бы я могла, то уехала бы. Она ведь ясно дала понять, что хочет именно этого. Но это было бы неправильно. Я всю жизнь убегала, как и мой отец, а теперь мне нужно довести дело до конца. Боюсь, что в двадцать семь лет я наконец-то становлюсь взрослой.
– Миссис Джексон свободна?
– Мы готовимся к похоронам. Я не знаю точно, где она.
– Вот как, – снова говорит он. – Вы не знаете, когда она будет дома? Нам нужно задать ей несколько вопросов.
– Если бы я хоть примерно знала, где она, я бы лучше представляла, когда она будет дома.
– Могу ли я вам чем-нибудь помочь? – раздается голос Симоны из коридора позади меня. – Все в порядке, Милли. Спасибо.
Я оглядываюсь и вижу, что с рассветом к нам вернулась Социальная Симона. Когда я оставила ее в темноте прошлой ночью, она была похожа на привидение из японского фильма ужасов. Теперь она накрашена, причесана и одета в один из тех драпированных нарядов в марокканском духе, которые на Слоан-стрит стоят сотни фунтов за штуку, несмотря на то что сделаны из обычной вискозы. Волосы Симоны блестят и закреплены палочками для еды, а тонкие губы выделяются на фоне бледной кожи изысканным алым цветом.
Она шагает по коридору в остроносых туфлях на шпильке. Может, она и моя ровесница, но выглядит как настоящая мачеха.
– Проходите, господа, – говорит она с любезной улыбкой.
Ни следа отчаяния, которое наполняло ее лицо прошлой ночью, или безысходности, которая владела ей на том ужасном ужине в первый вечер. «Боже мой, – думаю я. – Она искусная актриса, не так ли? Интересно, какое из этих лиц настоящее?»
– Чем я могу вам помочь?
Полицейский слегка отшатывается, переводит взгляд с мачехи на падчерицу и обратно, берет свои хорошие манеры в кулак.
– Миссис Джексон?
– Да. – Она снова улыбается.
– Детектив-констебль Райс. Это констебль Саммерс. Мы можем пройти в более удобное место, миссис Джексон? Нам бы не помешало поговорить.
– Разумеется! Проходите на кухню! Простите. Я должна была сразу предложить вам чашку чая.
– Не нужно, спасибо, – говорит старший из двух полицейских, и мы все идем за ней по коридору.
Мария сидит за кухонным столом, намазывает хлеб маслом, Роберт очень тонко нарезает помидоры огромным поварским ножом и складывает их в керамическую салатницу. Они видят наших гостей и вскакивают.
– О! – говорит Мария. – Извините. Я делала бутерброды на обед. Мне нужно уйти?
– Конечно, нет, Мария, – жизнерадостно отвечает Симона. – Уверена, что нет ничего такого, чего бы вы не могли сказать в присутствии моей мачехи, не так ли?
– Я отец миссис Джексон, – говорит Роберт.
Полицейские обмениваются быстрым взглядом. «Ох уж эти богатые типы, – читается в нем. – Как они не путаются в своих бесконечных мачехах».
Они кладут свои фуражки на стол, аккуратно, бок о бок.
– Боюсь, нам нужно задать вам несколько вопросов, миссис Джексон, – говорит старший коп.
Констебль Саммерс оглядывает приборы из нержавеющей стали, стопки блюдец костяного фарфора. Интересно, попросится ли он в туалет, как это делают в полицейских сериалах? На вид ему около девятнадцати, у него торчащие уши, но за пределами Лондона полицейские стареют не так быстро.
– Давайте, – говорит Симона. – Чай?
– Нет, спасибо. Я только что его пил. Миссис Джексон, с сожалением сообщаю, что в Эпплдоре произошел инцидент. Было найдено тело, попавшее в грязь в устье реки.
– О боже, – говорит Мария с обеспокоенным видом. – Как ужасно.
– Похоже, что его поймал прилив. Мы не знаем, что он делал на берегу, но там есть зыбучие пески, и, направляясь туда, надо знать, что делаете, особенно в темноте. Прилив был полным около полуночи прошлой ночью. Так что я полагаю, он спустился туда за несколько часов до этого.
– Боже, – говорит Мария и садится обратно. – Бедняга. Какой ужасный конец.
Роберт молчит, но кладет свой огромный нож в раковину. Промывает руки под краном и тщательно вытирает их о чайное полотенце. Я понимаю, к чему они клонят. Видимо, это Джимми стал закуской для крабов. Просто обязан был.
Коп продолжает:
– Мы нашли у него документы, и они идентифицируют его как доктора Джеймса Оризио.
– О боже, – повторяет Мария и тут же начинает плакать.
– Я так понимаю, вы его знали?
– Да, – говорит она. – Он был у нас в гостях. До вчерашнего дня. Но я думаю, вы, вероятно, знаете об этом, иначе бы не пришли сюда, не так ли?
– И вы не хватились его прошлой ночью?
– Нет. Он уехал вчера утром. Мы не знали, куда. О боже. Бедный Джимми. Ох, бедняжка.
Она отодвигает стул, берет кусок кухонного полотенца и сморкается. Тщательно вытирает глаза и выбрасывает бумагу в мусорное ведро. Вот такие слезы получает Джимми Оризио в конце своей жизни. Тридцать секунд слез самого добросердечного человека, которого он знал.
Симона не проявляет никаких эмоций.
– Мы видели его днем, – говорит Руби. – Мы с сестрой. В Эпплдоре. Мы зашли в «Руки контрабандиста» после прогулки, и он был там. Пил.
– Да, – говорит констебль Райс. – Мы это уже выяснили.
– Мой муж пошел искать его вечером, – говорит Мария.
Полицейские поворачиваются к Роберту. Он прочищает горло.
– Я не смог его найти, – объясняет он. – Мы забеспокоились, когда Милли и Руби вернулись и сказали, что видели его, я пошел и поискал, но его нигде не было. Я подумал, что должен попытаться, понимаете?
– И во сколько это было?
– В семь-восемь? Я не очень-то обращал внимание. Перед ужином.
Я пытаюсь вспомнить, когда он вернулся. Не могу. Но, конечно, большую часть вечера я была в своей комнате, а потом в саду с Медузой.
– Я некоторое время искал его, – говорит Роберт. – Проверил все пабы в Эпплдоре, которые знаю. Подумал, может, он поехал в Бидфорд, но это слишком большое место, чтобы там искать. Машины его я не видел.
– У него была машина? – Констебль Райс достал свой блокнот и записал. – Полагаю, вы не знаете номер?
Мы все качаем головой.
– Это «Фиеста», – говорю я. – Старая, зеленовато-голубая, с подбитым передним бампером.
Он снова записывает.
– Ясно, – говорит он. – И вы были один, когда искали его?
Роберт качает головой.
– Нет. Со мной был еще один друг семьи. Чарльз Клаттербак. Бывший член парламента. Он остановился в Гранд-отеле в Ильфракомбе, если вы хотите проверить мои слова.
– Джимми был пьяницей, знаете ли, – говорит Симона. – Все делали, что могли, но в конце концов…
– Да. – Полицейский внимательно смотрит на нас.
«Еще один, кто знает, – думаю я. – Они нашли его в своих компьютерах и выяснили связь».
– Я запишу.
– Он был старым другом моего зятя, – говорит Мария. – Шон бы так расстроился.
– Мне очень жаль, – произносит констебль Райс. – У вас и без того довольно переживаний.
– Да, – отвечает Мария. – Это просто трагедия. Ох, бедный Джимми. Боюсь, мы все думали, что вскоре услышим, что он умер, но не так. О господи.
– Итак, – продолжает Райс, – во сколько он ушел отсюда?
Мы все смотрим друг на друга.
– В середине утра, я думаю, – говорю я. – До обеда, во всяком случае.
– Была тому какая-то особая причина?
Вопрос звучит безобидно, но я знаю, что на самом деле это не так. Мария пару раз моргает, потом отвечает:
– Боюсь, это моя вина. Я заперла винный погреб, и ему это не понравилось.
– Терри в «Контрабандисте» сообщил, что Джеймс рассказывал довольно неприятные вещи о вас всех, – говорит полицейский. – Извините. Я должен упомянуть об этом.
Мария смотрит на него.
– Констебль Райс, у вас большой опыт работы с людьми, страдающими зависимостью от психоактивных веществ? Я полагаю, что да. Думаю, вы сталкивались с ними в ходе своей работы?
Он одаривает ее кривой улыбкой.
– Раз или два.
– Ну что ж, тогда…
– Конечно.
– Мой зять потратил головокружительное количество тысяч фунтов на реабилитацию Джимми, – продолжает Мария. – Несколько раз. Он был хорошим человеком. Предан своим друзьям. Но знаете… иногда… алкоголики могут быть фантастически агрессивными, когда защищают свои привычки. Уверен, вы это тоже знаете.
– Знаю, – соглашается констебль Райс.
Пауза.
– Что ж… – говорит Мария с деловым видом. – Спасибо, что сообщили нам.
– И еще одно, – говорит Райс. – Есть ли у него ближайшие родственники, о которых вы знаете?
И вот так все продолжается. Тигги, Иниго и Фред. Еще больше подростков остались одни в мире.
– У него трое детей, – говорю я. – Они живут с бабушкой и дедушкой. Их мать умерла несколько лет назад, и, ну… Не думаю, что слушания по опеке прошли бы в его пользу, понимаете? – Я пожимаю плечами.
Что тут скажешь? Количество членов Компашки Джексона снизилось до пяти человек. Довольно высокий уровень естественной убыли, даже для людей с их образом жизни.
Мы впятером провожаем полицейских до входной двери, обаяние супругов Гавила работает на полную мощность. Они перечисляют планы на похороны, обещают связаться с полицией, если мы что-нибудь вспомним, обсуждают, как будут поддерживать связь с детьми Оризио после того, как закончатся их собственные трудности. Так грустно, соглашаются они. Такая утрата. Я следую за ними, восхищаясь их грацией, их самообладанием, их прекрасной командной работой. Когда мы стоим в ряд на ступеньках, провожая патрульную машину, Симона и Мария – рука об руку, я думаю: вот если бы в моей семье была хотя бы пятая часть того единства, которое есть у Гавила. Подумать только, насколько легче было бы жить: просто любить друг друга так, как любят они.
Потом машина исчезает за поворотом, Симона поворачивается и со всего размаху бьет Марию по лицу.
Когда дело касается списков, Мария обладает чем-то вроде электронной памяти. Как только они написаны, она может вычеркивать пункты мысленно. Оригиналы она оставила мужчинам, которые лишены этого особого таланта, и все равно, наблюдая за проносящимися мимо пригородами Борнмута, она мысленно отмечает сделанное черной шариковой ручкой. Бутылки (о боже, как много бутылок) на переработку, галочка. Сумку с лекарствами Джимми забрать на яхту, поскольку он отказывается с ней расставаться, галочка. Крыло вычищено, вымыто, выбелено, высушено, отполировано, разбросаны вещи Симоны и Хоакина, как будто они находились там все выходные, галочка. Мужчины отвечают за взлом замка на раздвижных дверях в кухню, за то, чтобы дыра в заборе была достаточно большой для взрослого, а не только для девочки-подростка, за оттирание каждой поверхности, каждого угла, чтобы убедиться, что они отмыты от чего бы то ни было. «Я поставлю галочку, когда увижу, что все сделано». Очистить историю интернета, галочка. «Боже, я должна проверить, что они все делали в интернете, и заставить их очистить и свою историю. Ты силен лишь настолько, насколько сильно твое самое слабое звено, и как здесь много звеньев, о которых нужно беспокоиться».
Мария поворачивается к Линде, сидящей рядом с ней на заднем сиденье минивэна Клаттербаков. Конечно, у них есть минивэн, хотя это редкий день, когда он перевозит больше двух человек. Для великого парламентария нужен не менее чем трактор «Челси». «Линда – самое слабое звено из всех, – думает Мария. – Она – та, кого я должна держать рядом, та, за кем мы все должны присматривать». По другую сторону от нее Руби и Фред играют в какую-то детскую игру, в которой они шлепают друг друга по рукам и визжат, поглощенные этим, как умеют только малыши. Симона – на переднем сиденье, Имоджен ведет машину, а Хоакин, Иниго и Тигги фальшивят что-то, сидя в ряд перед Марией и Линдой. «Да поможет нам бог, если полиция захочет посмотреть, сколько ремней безопасности мы используем».
– Как дела? – тихо спрашивает Мария, хотя не думает, что молодые уши ее слушают.
При дневном свете загар Линды выглядит пятнистым. Она из тех женщин, которые обновляют его каждый день, счищая старый слой кожи в душе с помощью соли и оставляя другим на стенах мутный налет, но сегодня она не мылась и не намазывалась, и линия вокруг рта немного напоминает клоунскую маску.
– Ужасно, – говорит она. – Я чувствую себя ужасно.
«Да, я знаю. Ты более чувствительна, чем все мы. Все нарциссы такие. Только ты можешь видеть истинный ужас, а все мы просто плаваем в мутном бульоне неосознанности».
– Все мы чувствуем себя ужасно, Линда.
«Она воображает, что каким-то образом ее оставят в покое, потому что она особенная. Именно над ней мне нужно работать. Остальные понимают масштаб проблемы для каждого из них лично. Линда – такая гусыня, что думает, будто эта проблема касается только нас, а не ее. Возможно, мне придется привлечь Шона, чтобы удержать ее на своей стороне, – думает Мария. – Я знаю, что он быстро устает от этих женщин, но Линду, вероятно, придется на какое-то время оставить при себе. Возможно, ему даже придется предложить ей обручальное кольцо, ведь супруги не обязаны давать показания и все такое. Только на время. На долгую перспективу мы можем что-нибудь придумать».
– Похоже, никто из вас не понимает, – говорит Линда, – насколько это серьезно.
Снова подчеркивает, какая она особенная. Мария привыкла работать с нарциссами. В ее сфере деятельности таких людей – пучок за пятачок. Но вы можете заставить кого угодно делать что угодно, если дадите ему то, что ему нужно. Имоджен нужно говорить, какой замечательный у нее муж, что любая жертва, на которую она идет, – во имя общего блага. Симоне нравится, когда ей говорят, что делать. Джимми просто нужно знать, что его не бросят на мели. Кто-то вроде Линды? Восхищайтесь ее уникальностью и угрожайте ее статусу. Легко.
Мария позволяет своим глазам наполниться слезами. Этому навыку она научилась в раннем детстве. Ничто так не льстит самовлюбленному человеку, как сочувствие, которого сам он никогда не испытывает.
– Ты совершенно права, – говорит Мария. – Ты всегда смотришь глубже других, правда?
С нарциссом нельзя переборщить с лестью. Плечи Линды расправляются от удовлетворения. Мария кладет руку на ее предплечье. Сжимает.
– Ты такая сильная, – говорит она.
– Сейчас я не чувствую себя сильной.
– Мы все зависим от твоей силы. – Мария делает паузу на несколько секунд, затем спрашивает: – Ты уже думала, что делать с детьми?
Линда моргает.
– Что с ними делать?
– Если тебя посадят в тюрьму. Смогут ли твои родители взять их к себе? Они ведь уже не молоды, не так ли? Как ты думаешь, они справятся?
– Что ты имеешь в виду?
– Ну, – говорит Мария, – если ничего не получится. Если все узнают. Это будет выглядеть не очень хорошо. Ты же понимаешь, как это будет выглядеть в глазах общественности?
Всегда напоминайте нарциссу, каким его увидят другие люди. Это то, о чем нарциссы думают больше всего.
Линда идет пятнами.
– Но я же ничего не сделала!
– А все могут подумать, что сделала, – продолжает Мария. – Ты ведь понимаешь это, не так ли? Если кто-то будет неосторожен, если кто-то проболтается. Джимми, например. Как ты думаешь, он сможет держать рот на замке?
– Ох, Джимми, – говорит Линда и начинает возиться со своим телефоном. – Господи, нет.
– А ты?
– А что я?
– Мы все в одном положении, Линда, – говорит Мария. – Мы не можем вернуть Коко обратно. Мы должны идти до конца. Единым фронтом. Потому что никто не поверит, что ты не причастна. Ты ведь понимаешь, не так ли?
– О боже. Это так несправедливо.
Мария ничего не говорит, просто дает своим словам дойти до Линды. Смотрит в окно и снова начинает мысленно проходиться по списку. «Все, что было в контакте с ребенком, находится на корабле. Даже те простыни, которые прошли через стиральную машину, то платье, в котором стошнило Руби, – все это могло быть обнаружено. Все это пойдет в воду до того, как мы доберемся до Брайтона. Даже служебные собаки не могут учуять труп на вещах после того, как они несколько дней лежали в море. Роберт соберет наши вещи, чтобы мы могли уехать, как только вернемся из „Королевства Нептуна“. Оставлять ли мне Линду здесь? Сможет ли она придерживаться плана? Я должна доверять ей. Мы все должны доверять друг другу. Во многих отношениях они лучшая группа, с которой я когда-либо работала. Единственный человек, который будет проливать искренние слезы по этой бедной девочке, это ее мать».
«Королевство Нептуна» переполнено, но Джина в офисе постаралась, и их VIP-билеты ждут у главных ворот вместе с помощником пресс-менеджера и фотографом. Обещание фотосессии бойз-бенда весной, кем бы ни оказался этот бойз-бенд, открывает многие двери. Женщины напряженно молчали, пока сидели в машине, но, оказавшись на улице, тут же входят в образ: Имоджен – ветеран тысячи промахов своего мужа, и Линда, кажется, наконец-то усвоившая, что надо держать лицо. Симона похожа на самодовольную кошечку: в каждой руке по ребенку и подбрасывает их в воздух так, как люди, которые на самом деле их родили, не могут уже лет десять. Мария испытывает чувство гордости за то, как хорошо ее выдрессировала. «Она наша дочь во всех отношениях, – думает Мария. – Слава богу, что там оказалась именно она, а не девочки Джексон. Представляю, как бы мы уговаривали Милли держать все в секрете».
Мария идет вперед, чтобы поприветствовать пиарщицу, на лице – лучшая профессиональная улыбка.
– Это так мило с вашей стороны, – говорит она.
– Абсолютно без проблем, – отвечает пиарщица, хотя ей, должно быть, уже не терпится вернуться домой и продолжить приготовление барбекю или что-нибудь еще, чем можно развлечь себя в Борнмуте в выходной. – С удовольствием!
Она раздает им специальные золотые браслеты. Надевает их всем на левое запястье, пока не подходит к Руби.
– О-о-о! – говорит она. – У тебя уже есть один!
Мария задорно смеется.
– Да! У нее есть близняшка, которая носит такой же на правом запястье. Я подарила девочкам браслеты, чтобы мы могли их различать. Правда, Коко?
Руби взмахивает рукой в воздухе.
– Я
– Добро пожаловать, Коко! – говорит пиарщица и надевает браслет на ей на правую ручку. – Надеюсь, тебя ждет прекрасный день!
Они быстро позируют для фотографий и заходят внутрь. Переодеваются в купальники, и малыши – даже Тигги, которой по возрасту уже положены нарукавники, – выбирают себе по новому надувному кругу в ларьке у бассейна с волнами. Тигги берет розового пони с хвостом в блестках. Фред и Иниго выбирают черепашек-ниндзя. Руби долго смотрит на ассортимент, пока продавец-подросток нетерпеливо ерзает на месте. Она показывает пальцем на голубого дельфина с глазами размером с блюдца, затем неохотно выбирает розового пони, как у Тигги.
– Ты уверена, Коко? – спрашивает Мария, громко, чтобы помощница могла расслышать имя.
– Да, – говорит Руби. – Голубой – это цвет Руби.
– Ой, я думаю, она не будет возражать. Может, мы купим и для нее? Мы должны сделать ей подарок, раз она приболела и не смогла поехать с нами.
Руби сияет.
– Ура! – кричит она и хватает своего дельфина.
– Так, все! – восклицает Мария, протягивая свою черную карточку, чтобы покупку зарегистрировали на кассе, и одаривает камеру видеонаблюдения своей самой большой и яркой улыбкой. – Кто последний прыгнет в бассейн, тот медуза!
Роберт звонит в три часа. Мария измотана. Они все измотаны. Имоджен приносит всем по двойному эспрессо, пока они по очереди закрывают глаза на «пляже» с бетонным дном и песчаным покрытием, а ведь все только начинается. Симона уводит Хоакина и Тигги на горки, а Фред начинает истерику из-за того, что его не пускают с ними. Линда, наряженная в бикини из золотой сетки, хватает сына за руку так сильно, что Мария уверена: позже там проявятся синяки от пальцев.
– Заткнись! – кричит Линда в его четырехлетнее личико. – Я не хочу это слышать!
Пара мамаш-наседок в нескольких футах от них бросают на Линду взгляд, говорящий, что они постоянно торчат на родительских форумах. Линда замечает это, рычит «Что?» в их сторону, и они отшатываются. «Господи, – думает Мария, – наверное, хорошо, что дети Линды и Джимми так много времени проводят у бабушки».
– Мама ужасно устала, дорогой, – говорит Мария Фреду и улыбается мамашам, ставшим жертвами гнева Линды, взглядом показывая, что сочувствует им. – Почему бы тебе не пойти и не поиграть с Коко? Она вон там. Похоже, она собирается играть с морским чудовищем.
Фред убегает, будучи более чем счастлив уйти от разъяренной горгоны, которую все называют его матерью.
– Коко! – зовет он через переполненный пляж. – Подожди меня, Коко!
Мария наконец берет трубку.
– Дорогая? Как дела?
– Отлично, – громко говорит она, понимая, что мамаши-наседки все еще наблюдают за ними, все еще прислушиваются, не выговаривает ли она Линде. – Мы прекрасно проводим время. Как дела у Руби?
– Шон плачет, – говорит Роберт. – Я не знаю, как быть.
– Ох, бедная детка, – говорит Мария. – Но они всегда так себя ведут, когда плохо себя чувствуют. Может, дать ей попить и отправить ее ненадолго в постель? У бедняжки Линды тоже ужасно болит голова.
– О черт, – говорит он, понимая давно выработанные ими кодовые слова для разговоров при посторонних. – Ты сможешь взять ее под контроль?
– Да, – говорит она. – Как только она искупается и все обдумает, ей станет легче, я уверена.
– Хорошо, – говорит Роберт. – Дай мне знать, если понадобится вмешаться, хорошо?
– Может быть, позже. Возможно, если Шон…
– Клэр звонила пару раз.
О боже.
– Я сказал ей, что ты в аквапарке с девочками, и она, кажется, восприняла это нормально.
– Хорошо, дорогой, – говорит она. – Ну, мы просто позвоним ей позже. Она ведь не упоминала, что хочет вернуться?
– Нет. Честно сказать, голос ее звучал так, словно во вторник она собирается позвонить адвокату.
– Вот как, – говорит Мария. – Уверена, что к тому времени у нее будут дела поважнее.
Мария подносит руку к лицу, куда прилетела пощечина, и смотрит на падчерицу так, как смотрит человек, который спокойно гладил кошку и вдруг узнал, что это пума.
Непохоже, что Симону сильно волнует собственный поступок. Более того, она улыбается: той странной улыбкой Моны Лизы, которую я помню с давних времен. Она опускает голову, чтобы посмотреть на свою мачеху сквозь волосы, как обычно делала раньше.
– Симона, – говорит Роберт, и его голос полон отчаяния.
– Заткнись, – бросает Симона. Ее голос спокоен, как будто она отдает распоряжения уборщице.
Руби выдыхает рядом со мной, и только тогда я понимаю, что я сама затаила дыхание. Я тоже выдыхаю, резко втягиваю воздух вновь. Взгляд Симоны обращается ко мне, но ее лицо не двигается.
– Никогда, никогда больше не разговаривай за меня, – заявляет она Марии.
Мария стоит, держась за щеку, ее рот полуоткрыт.
– Симона. – Голос Роберта звучит как низкий стон.
– Это мой дом, – продолжает Симона. – У тебя нет здесь никаких полномочий. Мне не нужно, чтобы вы говорили за меня. Я была бы признательна, если бы вы помнили свое место.
– Мне очень жаль, – говорит Мария смиренно. – Симона, мы только пытались помочь.
Голос Симоны становится презрительным:
– Как будто мне нужна ваша помощь.
– Симона… – пытается начать Роберт, но она заставляет его замолчать, подняв руку. Вы когда-нибудь видели кобру, готовую вот-вот напасть? Что-то в облике Симоны напоминает мне кобру. Роберт сглатывает и замолкает.
«Он боится ее, – думаю я. – Боже мой, в этой семье сплошные секреты. А наш отец ее боялся?»
– Мне никогда не требовалась твоя помощь, – говорит она. – Вы оба постоянно лезли не в свое дело, но это было лишним. Шон был моим мужем, и это мой дом. Он всегда предназначался мне. Вы совершенно зря вмешивались, убеждая себя, что каким-то образом
Руби морщится в замешательстве, ее глаза перебегают с одного на другого. Дверь гостиной открывается, появляется Джо, видит нас всех, стоящих на крыльце, как на картине ранних американских художников, и замирает. Ничего не говорит, просто смотрит.
– Мне очень жаль, Симона, – снова говорит Мария. – Мы всегда хотели только заботиться о тебе. Твой отец…
– Заткнись,
Руби, отчаянно пытаясь вести себя по-взрослому, бросается на амбразуру:
– Симона, с тобой все хорошо?
Симона разворачивается, обнажая клыки перед лицом моей сестры.
– Что ты
Руби отшатывается, краснеет.
– Я… прости… я…
– Господи, – говорит Симона. – Глупая маленькая девочка. Он не хотел тебя. Не мог даже находиться с тобой в одной комнате. Ты даже не заслуживаешь права быть
Руби задыхается. Поворачивается на каблуках своих «мартенсов» и убегает вверх по коридору.
– Господи! – восклицаю я. Бросаюсь за ней, но Симона молниеносно хватает меня за запястье. Она на удивление сильная; дергает меня назад, так что я чувствую, что мое плечо поддается, и впивается костлявыми пальцами в браслет.
– Я пойду за ней, – говорит Джо и бежит к лестнице.
О боже. Боже мой. О моя маленькая сестренка. Я хочу догнать ее, броситься на нее, задушить ее любовью, соврать, что все будет хорошо. Что за человек, который говорит такое? Она всегда была такой злобной?
И тут наступает моя очередь. Улыбка вернулась. Симона выглядит – боже, она выглядит довольной собой, как будто у нее есть какой-то фантастический козырь, который она готова разыграть.
И она разыгрывает его. Поднимает мой рукав и вытягивает мою руку, чтобы Роберт и Мария могли видеть.
– Вижу, ты нашла его, – говорит она и одаривает меня улыбкой такой холодной сладости, что я не могу подавить дрожь. – Папа, Мария, вы видели, что Милли нашла браслет Коко? Как вы думаете, почему она никому ничего не сказала? Как вы думаете, что это
Тишина. У меня ужасное тревожное чувство, что все трое стары как время, что за мной наблюдают драконы, что вокруг делаются вычисления и взвешиваются шансы. Дом и территория внезапно ощущаются ужасно далекими от всего остального. Я чувствую, что меня покачивает.
Затем Мария разражается слезами. Она упирается рукой в дверной косяк, чтобы не упасть, и обращает лицо к небу.
– Боже, Симона, – рыдает она, – как ты могла? Как ты
Симона смеется противным торжествующим смехом и уходит. Ее шаги гулко отдаются в холодном и безжизненном коридоре, но никто не идет следом.
– Дорогая, – говорит Роберт и подходит, чтобы утешить жену. Касается ее плеча, затем заключает в объятия.
Это то, что я должна делать с Руби. И меня переполняет чувство утраты, так как обнять
И разрываюсь на части. Я хочу пойти к младшей сестре и сделать все правильно, научиться наконец, как надо заботиться о близких. Но я так близка к тому, чтобы узнать, что скрывают Роберт и Мария. Ведь ясно, что они знают гораздо больше, чем показывают. Прядь волос выбивается у Марии из элегантного шиньона и закрывает ее пылающую щеку. Роберт ласково убирает его за ухо тыльной стороной костяшек пальцев. Такой нежный жест. Они смотрят друг другу в глаза, и он кивает. Всего два раза, медленно и с сожалением. Затем они оба поворачиваются ко мне, и он говорит:
– Извини. Мы не были честны с тобой.
Я следую за ними в гостиную, и он закрывает за собой дверь.
– Иди присядь, Милли, – велит он.
– Камилла, – говорю я. Слабая попытка вернуть хоть какую-то толику контроля в свои руки.
Мария садится на край дивана, снимает заколку с волос и кладет ее на журнальный столик. Встряхивает длинными каштановыми волосами, которые рассыпаются водопадом.
– Камилла, – говорит она. Ее голос мягкий и низкий, в нем звучит бремя веков. – Да, прости нас. Мы не слушали тебя, да? Я не удивлена, что ты хочешь стать другим человеком. Видит бог, все мы хотим. Среди нас нет никого, кто не хотел бы вернуться к началу тех выходных и сделать все по-другому.
Я жду. Они собираются сказать мне что-то, что разобьет мне сердце, и я это знаю.
– Думаю, ты догадалась, что случившееся с Коко не совпадает с общепринятой версией, – говорит Роберт.
Я киваю. Мария глубоко вдыхает и закрывает лицо руками.
– О боже. О боже, Камилла. Мы не хотели ничего плохого. Мы не хотели, чтобы это вышло вот так. Пойми. Все, что мы делали, мы делали из лучших побуждений. Мы должны были защитить ее. Она была такой маленькой.
Защитить ее? Не очень-то хорошо вы справились с этой задачей, не так ли?
– И это было глупо, – говорит Роберт. – Поспешное, паническое решение, и с тех пор мы все жалеем о нем каждый день, но, когда его приняли, было уже поздно что-то менять.
– Что?! – повышаю голос я. – Ну же, что? Что вы хотите мне сказать?!
Роберт садится рядом со своей женой. Я продолжаю стоять; цепляюсь за доминирующую позицию, пока они смотрят на меня, как просители, ищущие отпущения грехов. Я стою у двери, между мной и ними – пространство, мой путь к отступлению, легкодоступный, если понадобится. Я больше не чувствую себя в безопасности в этом доме, да и никогда не чувствовала. Даже если вы подозреваете, что вам солгали, подтверждение этого все равно заставляет пошатнуться весь ваш мир.
– Вся ее жизнь была бы разрушена, – говорит Мария, и при этих словах раздается очередной всхлип. – Она не знала, что делала. Клэр бы никогда не простила ее. Она никогда не смогла бы жить с этим, это уничтожило бы
Они же
Она отбрасывает волосы с лица и смотрит мне прямо в глаза.
– Руби! Я говорю о Руби!
Я застываю на месте. Руби?
– Это не… О боже, Камилла. Это был худший момент в моей жизни. Хуже, чем… чем
Сила уходит из моих ног. Я опускаюсь на один из жестких тронов черного дерева, которые стоят по обе стороны от двери.
– Что произошло?
– Она не нарочно, – говорит Роберт. – Боже, конечно, она не нарочно. Ей было три года. Она даже не знала, что такое – утонуть. Она просто подумала – ну, я не могу сказать, что она подумала. Она же была совсем маленькой.
– Они спали в комнате внизу, – говорит Мария. – Там было очень жарко. Надо было взять вентилятор. Обо всем этом думаешь уже после случившегося. Если бы у нас был вентилятор, мы должны были проверить замки,
Я смотрю на супругов Гавила. Они выглядят разбитыми. Роберт словно сжался в своем костюме серьезного человека, а на лице Марии разводы туши и подводки, несмотря на ее попытки тихонько их убрать. Это леденящее душу зрелище: они оба обнажены передо мной, раздеты.
– …и она была у бассейна, – говорит она. – Сидела на шезлонге, завернутая в полотенце, а Коко… О боже.
Она снова начинает всхлипывать. Мне становится холодно. Потом жарко, потом снова холодно. О боже.
– Что случилось?
– Ты помнишь, как она любила воду? – спрашивает Роберт. Я киваю.
В тот день в Пул-Харбор мне пришлось снова и снова выводить ее из моря; Коко всегда была рада просто посидеть на песке, но Руби всегда хотела в воду: зайти чуть глубже, пойти вброд, ощутить, как вокруг плещутся слабые волны от лодок, то и дело рискуя оказаться слишком глубоко. Я помню, как думала, что она уже через несколько недель научится плавать. Водный ребенок.
– Она просто хотела поплескаться, – говорит Мария. – Она
Роберт обнимает ее.
– И мы не могли, – говорит он. – Мы просто не могли. Твой отец был
– Это было идиотское решение, – говорит Мария. – Но мы пребывали в полной растерянности. Все плакали, и все эти мысли – о других детях, о том, как мы все объясним. И Руби. Она просто сидела там, улыбалась и думала, что она молодец. Хотела вернуться в бассейн. Когда спустился ее отец. А он не мог даже
– Так вы…
Я помню их. Глупые, маленькие, только наполовину сформировавшиеся щенята. О боже, бедная маленькая Коко. Иногда мне снятся сны, в которых я тону. Вдох, этот последний вдох, становится все больше и жжет легкие, когда пытается вырваться наружу; попытка всплыть на поверхность. Было бы лучше, если бы я не знала, что это такое? Если бы я не понимала, что такое смерть?
Я чувствую, что по моему лицу текут слезы. Думаю о Руби, которая плачет наверху, ей и так тяжело быть выжившей. Я не могу этого сделать. Не могу рассказать ей.
– Все это было в такой спешке, – говорит Роберт. – Никто из нас ничего не соображал.
– Вы говорите, что… избавились от тела?
Слова звучат мерзко. Как в полицейском отчете, зачитанном в новостях. Так поступают гангстеры, или насильники, или мужчины, которые не хотят расходов и неудобств, связанных с разводом. Не мы. Не такие люди, как мы.
Они оба молчат. Оба думают о том, что натворили, как это должно выглядеть в глазах всего мира.
– Да, – говорит Роберт в конце концов.
Я не хочу знать. Не хочу знать, как они это сделали, что именно они сделали. Я вспоминаю их всех в те выходные: блестящих, красивых, уверенных в себе людей, настолько уверенных в своем месте в мире, уверенных в том, что деньги и статус защитят их от всего.
– Это было глупо, – говорит Мария. – Я знаю, ты думаешь, что мы поступили глупо. Но нам нужно было принять решение до того, как проснутся другие дети. Я думаю, отчасти это и стало причиной. Просто мысль о том, что другие дети, все эти маленькие дети, проснувшись, узнают, что такое смерть. Я знаю. Мы были наполовину не в себе и делали то, что считали нужным. Мы не хотели, чтобы эта бедная маленькая девочка выросла такой.
Я все еще в шоке. Словно отдалилась от своих же мыслей.
– И вы думали, что так… лучше? – спрашиваю я медленно.
– Наверное, в то время мы так и думали, – говорит Роберт. – А потом, когда все было сделано, и вся эта история превратилась в снежный ком, и все стали искать ее, и весь мир наблюдал, стало уже слишком поздно отступать. Что мы могли сказать такого, что не закончилось бы тем, что все мы оказались бы в тюрьме, а Руби навсегда заклеймили бы убийцей в глазах всего мира?
Я качаю головой. Безумие. Это безумие.
– Но она
– Я знаю. Я знаю. Говорю тебе, мы не рассуждали здраво. И для Клэр это было бы то же самое. Каждый раз, когда она смотрела на нее, она видела бы именно это, и как
– Я не знаю, что делать, – говорю я снова. – Я не знаю, что думать.
Я чувствую, как они оба смотрят на меня, ждут.
– Так Симона знает?
– Симона была там.
– И вы… Она помогала?
Глаза Марии снова наполняются слезами.
– Камилла, мы
– И никто не пытался возражать? Ни один из вас?
– Я знаю, в это трудно поверить, – говорит Роберт, – но тебя там не было. И знаешь, когда ты в группе, ты просто…
– Чья это была идея?
– Твоего отца, – говорят они в один голос.
– Он был опустошен, – произносит Роберт. – Но все, о чем он мог думать, это о том, что произошедшее сотворит с Руби.
– И с тобой, – говорит Мария. – Вы были так молоды. Он вас всех так любил.
Со мной?
Я думаю.
И папа. Всю мою взрослую жизнь виновный во всем. Он хранил секрет, который, должно быть, разрывал его на части каждый день. Мысленно я называла его психопатом, нарциссом, пограничником, и все это перевернулось с ног на голову. Отсутствие эмоций, одержимость работой, постоянный контроль, хриплый смех, который всегда казался немного пустым… теперь все это выглядит иначе, интерпретируется иначе. Все мое представление об этом человеке изменилось, и теперь я смотрю на него через призму его отчаяния.
– Я не знаю, что делать, – повторяю я.
– Ты должна делать то, что считаешь правильным, – говорит Мария. – Мне очень жаль, что Симона взвалила на тебя это бремя. Если ты сможешь найти в сердце силы простить ее… Она плохо соображает, Камилла. Она так плохо себя чувствует.
– Я должен найти ее, – говорит Роберт.
Она кладет руку на его предплечье, гладит его большим пальцем. Смотрит на него с обожанием. Еще одна пара, которая любит друг друга, чьи жизни я могу разрушить.
– Конечно, – говорю я. – Я должна пойти и найти Руби. Я понимаю, что Симоне нездоровится, но Руби ужасно расстроена.
Не знаю, что делать. Я совершенно не знаю, что делать.
Супруги Гавила выезжают в половине пятого. Они собирались отбыть сегодня днем и, несмотря на то что отплыли на пару часов позже, чем планировали, все еще надеются преодолеть семьдесят пять миль до Брайтона до наступления темноты. Их яхта может легко развить скорость в тридцать узлов, как только они пройдут Коуз, и, хотя ночи становятся короче, сумерки будут долгими. Остальные члены группы вздохнули с облегчением, когда они потащили свои чемоданы по дороге к гавани. Хоакин, безусловно, самое слабое звено в этом плане. Мальчики в самом деле не замечают столько, сколько девочки, но даже он в конце концов мог бы обратить внимание, что близняшка осталась одна.
Публичное действо истощило последние силы женщин. Дети ужинают в тишине: бутерброды с ветчиной, остатки выдохшегося апельсинового сока, горсть винограда на каждого. Холодильник почти пуст, но аппетита все равно ни у кого нет. Руби снова стала Руби, а Коко уже в постели. Детей очень легко обмануть. Они постоянно задают вопросы, но на самом деле их не интересует мир дальше их самих, они довольствуются самыми простыми ответами и тактикой отвлечения внимания. «Немного похоже на некоторых миллионеров», – думает Шон.
– Итак, – произносит Имоджен, отрывая последнюю корочку от сэндвича и откладывая ее на тарелку. – Знаете что? Поскольку это последняя ночь каникул, а вы все были в бассейне весь день, я думаю, мы сегодня можем пропустить купание.
Поднимается вой. Отсутствие ванны означает скорый отход ко сну – это они все уже выучили. И хотя они валятся с ног, ни один ребенок не хочет, чтобы день заканчивался. Имоджен машет рукой. Шон впечатлен тем, насколько она сегодня была собранной, насколько эффективной, как только поняла, что от нее требуется. Он предполагает, что она уже почти двадцать лет руководит политическими собраниями, помогает своему мужу добиваться целей, и это видно по ее целеустремленности.
– Как насчет расположиться на диванах, – говорит Имоджен, – а я почитаю вам сказку?
– Какую сказку? – недоверчиво спрашивает Тигги.
Имоджен протягивает книгу, и все смотрят на нее. Из них шестерых только Тигги умеет читать, а навыки остальных не продвинулись дальше чтения про кошек, сидящих на крышах. «Среди них нет гениев, – думает Шон, – и слава богу, что так. Моя Коко тоже не была гением. Она никогда бы не выросла человеком, который может спасти мир или возглавить его».
Он чувствует дрожь и ждет, когда она пройдет. Коко уже уходит в прошлое, становится состоявшейся трагедией. Его способность к восстановлению всегда была чуть ли не чудом, и ему это в себе очень нравится. Другие люди плачут и причитают неделями, месяцами, годами, но Шон всегда смотрел в будущее. «Следующие несколько месяцев будут трудными, – думает он, – но я справлюсь. А Клэр… Клэр даже не знает, что ее ждет. Она все еще думает, что худшее, что случилось в ее мире, – это потеря мужа».
– Симона оставила это вам, – говорит Имоджен и протягивает им яркую мультяшную обложку, чтобы они могли увидеть. – Смотрите! Это новый «Гарри Поттер»!
Раздается взрыв охов и ахов. «Ни один из них не читал „Гарри Поттера“, – думает он. – Это стадный эффект. Они все хотят заполучить его, потому что видят, как дети постарше сходят по нему с ума. Им будет ужасно скучно слушать что-то слишком сложное для них, но они никогда-никогда не признаются в этом, пока это не сделает кто-то другой».
– Мы также можем выпить горячего шоколада, – говорит Имоджен. – Как вам такая идея?
Еще одно «о-о-о». Горячий шоколад в разгар лета – они никогда о таком не слышали.
– Вперед, – говорит Имоджен. – Идите и одевайтесь в свои пижамы, и к тому времени, как вы оденетесь, шоколад будет готов. Большие присматривают за маленькими, хорошо? Осторожнее на лестнице!
– Нам сегодня дадут витаминки? – спрашивает Иниго Оризио.
– Нет, – отвечает Линда. Она почти не разговаривает с тех пор, как они вошли, механически перемещаясь от раковины к холодильнику, посудомоечной машине и столу, ее глаза опухшие, а выражение лица угрюмое. Но она уже забыла о своих утренних протестах; похоже, она поняла, что теперь уже слишком поздно и у нее нет другого выхода, кроме как согласиться. – Вам уже лучше. Они тебе не нужны. Только немного для Руби, потому что она болела прошлой ночью, но все остальные в порядке. Идите. Идите. Руби, останься здесь. Я схожу за твоей пижамой. Мы не хотим разбудить Коко. Кто вернется первым, получит дополнительный зефир!
Дети убегают, а Руби остается сидеть за столом.
– Имоджен, это обязательно? – спрашивает Шон.
– Да, – говорит она. – Нам нужно, чтобы она спала. Извини.
– Но разве мы не можем…
– Господи, – подает голос Джимми с дивана, где он сидит, глядя в камин. – Это растительный препарат. Не то же самое. Ты думаешь, я совсем тупой?
Шон не отвечает. «Ты сказал, что дозировка безопасна, – думает он. – Вчера вечером ты смеялся над Клэр и ее сомнениями». Но сегодня вечером он стал странно пассивным, как будто из него высосали все силы. Таблетка есть в списке Марии, значит, она должна быть выпита.
– Мне нужно, чтобы ты убрался оттуда, Джимми, – говорит Имоджен. – Освободи место для малышей.
Джимми поворачивает голову, и его лицо, кажется, следует за ним несколько секунд спустя. Он постарел за ночь, его кожа посерела, а плоть обвисла. Шон готов поклясться, что количество седины в этой неряшливой щетине увеличилось.
– Куда мне идти?
Имоджен устало качает головой.
– Мне все равно, – говорит она. – Я думаю, Чарли внизу, в беседке. Почему бы тебе не пойти и не посидеть там? На самом деле всем вам, мужчинам, лучше уйти. Дайте нам их успокоить.
Джимми поднимается с дивана и слегка покачивается. «Он даже двигается как старик, – думает Шон. – Неужели он не оставил себе немного стимуляторов, когда передавал кейс Гавила? Он выглядит так, словно у него болит поясница». Шон выходит за ним через двери в полумрак. Предстоит еще одна прекрасная ночь. Небо почти совсем чистое, только пара маленьких облачков висит высоко над головой. «Как вчера, – думает он, – только не так. Вчера мы уже наполовину выпили вторую бутылку шампанского, и перед нами простиралась прекрасная ночь удовольствий. Вчера я собирался посмотреть, что Клэр наденет, чтобы выбесить нас. Вчера я был королем мира».
Звонит его телефон. Он опускает взгляд на дисплей и видит, что это его жена. «Я не могу, – думает он. – Я знаю, Мария сказала, что я должен, но я не могу этого сделать. Она услышит мой голос и поймет, что что-то не так. А завтра она мне не поверит. – Он сбрасывает звонок. – Сегодня она звонила уже шесть раз. Либо чтобы поругаться, либо чтобы поговорить с девочками. Тебе надо было взять их с собой, – думает он. – Если бы ты взяла их с собой, этого бы никогда не случилось». Он уже выкинул из головы тот факт, что к тому времени, как Клэр ушла, Коко, скорее всего, уже было не спасти. Человеческий разум совершает чудеса, защищая свое эго.
Чарли сидит на кушетке в беседке и смотрит в пустоту точно так же, как Джимми на кухне. Он поднимает глаза, когда они приближаются, и по выражению его лица видно, что их появление нежелательно. Весь день, в моменты бездействия, они избегали друг друга: занимали места там, где не было других; каждый забивал себе голову доводами, почему лично он не виноват.
Шон и Джимми садятся, каждый на отдельную кушетку. В обычный день Шон потянулся бы в карман за своими сигарами, занялся бы разминкой, чисткой и ритуальным прикуриванием. Но этим вечером он не чувствует желания что-то делать. «Я мертв внутри, – думает он. – Даже удовольствие мне не поможет». Он садится и барабанит пальцами по подлокотнику. Смотрит на стеклянную столешницу, свежевымытую, вытертую и отполированную. «Нет никаких признаков того, что здесь что-то происходило, – думает он. – Никаких следов веселья».
– Наверное, с ней было что-то не так, – заявляет Чарли. Он говорит в воздух, как будто советуется с высшими силами. – Может, у нее было какое-то заболевание или что-то в этом роде.
– Да, – подтверждает Джимми, его глаза расфокусированы. – Ей дали ту же дозировку, что и остальным. Все должно было быть в порядке.
– Если бы только Клэр не параноила так. Если бы не поссорилась с Эмилией, за ними было бы кому присмотреть, – говорит Шон.
– Я сделал все, что мог, – произносит Джимми. – Ты видел. Разве нет? Адреналин не помог.
– Не думаю, что мы такие одни, – говорит Чарли. – Люди обожают осуждать, но мы вряд ли единственные, кто такое делал, да?
– Нет, – говорит Джимми. – Врачи делают так постоянно. Это абсолютно безопасно.
– Постоянно… – бормочет Шон. – Откуда мне было знать? Ты же у нас врач. Ты сказал, что это безопасно. Это не моя вина.
– Да, безопасно, – говорит Джимми. – Такого не должно было случиться. Наверное, с ней было что-то не так.
Они сидят и размышляют о своем несчастье, пока вечер крепнет. В помещении Имоджен и Линда читают детям на сон грядущий, относят их в кроватки, укладывают, готовясь к утру.
– О нет, – говорит Индия. – О нет, о нет. О, бедные малышки. О нет, Милли.
Я вышла с телефоном в сад отеля, пока Руби принимала душ в нашей крошечной ванной. Я устала до предела. Руби тоже. Хотя она в какой-то момент уснула, и ее слезы этому поспособствовали, я все так же лежала молча, уставившись в темноту.
– Я же не могу ей сказать, правда?
Я не спрашиваю совета. Я и так понимаю, что не могу.
– Нет, – говорит Индия. – Я не знаю, чего этим можно добиться.
Индия была права насчет правды. Некоторые истины разрушают миры. Некоторые секреты лучше хранить, хотя их хранение может сожрать вас. Руби – милая молодая девушка, чье бремя и без того тяжело. Как разрушение ее жизни может привести к чему-то, кроме неуклюжей интерпретации справедливости в таблоидах?
Я думаю о Коко, о белых костях, лежащих на дне океана, и меня переполняет грусть. Ничто не вернет ее обратно. Безрассудное поведение привело ее туда, но никто не убивал ее. В этом не было злого умысла. Сломанный дверной замок, любопытство, приключение, обернувшееся катастрофой, и идиотские решения умов, охваченных безумием. И ничто не вернет ее обратно. Она ушла навсегда.
Индия на другом конце провода плачет. Я не помню, чтобы она плакала с тех пор, как ей исполнилось тринадцать. Она не плачет. Мы не плачем. Джексоны не плаксивы, но сейчас по-другому никак.
– Я должна была приехать, – говорит она. – Не могу поверить, будто я думала, что можно не приезжать. Но я… Боже, почему они нам не сказали? Все это время я презирала его и никогда не знала его по-настоящему. И Клэр. Ох, бедная Клэр.
– И бедная Руби.
– Она не должна узнать, Милли. И она, и Клэр, они ничего не должны узнать.
– Да, – говорю я. – Не должны. Он принял правильное решение.
– Все так, – соглашается она. – Ох, Камилла. Мне уже слишком поздно что-то делать? Послать цветы? Что-нибудь?
– Я куплю цветы от тебя, – говорю я. – Если от него что-то осталось, он будет знать.
Черные колготки, черная комбинация, черное платье. Черные туфли на плоской подошве у каждой из нас, для неровной земли английского кладбища. Странное спокойствие овладело мной. Я наполовину ожидала, что сегодня утром проснусь в слезах, но этого не произошло. Вместо этого я встала в темноте и написала свою надгробную речь, сидя на полу в ванной, пока Руби спала, потому что теперь я знаю, кем он был. Уж точно не чудовищем, как я считала раньше. Эгоцентричный и бездумный, но в конце концов все, что он сделал с момента смерти Коко, было направлено на благо. Не только Клэр и Руби потеряли ее в тот день: мы тоже ее потеряли. Я никогда не знала ее, и это моя собственная вина. Я могу, по крайней мере, сделать так, чтобы в моей жизни была хоть одна младшая сестра.
Руби уложила волосы в толстую косу, змеящуюся по спине. Ее платье сверху простое, из черного крепа, а юбка складками спускается до колен. Она послушалась наставлений матери и надела кружевные колготки, где если и есть отверстия, то задуманные изначально. Я только сейчас поняла, что у нее близорукость, так как на ней очки в тяжелой оправе – она боится, что линзы выпадут от слез. И после ночи, проведенной без сна в отеле, куда мы перебрались вчера вечером после выходки Симоны, меня наполняет то же жуткое спокойствие, которое овладело мной в тот день, когда три недели назад я пришла посмотреть на тело отца. Неужели всего три недели? Такое ощущение, что прошли годы.
Церковь начинает заполняться за полчаса до начала службы: процессия дорогих автомобилей, следующих впритык друг к другу по обочине через всю деревню, шоферы собираются под неиспользуемыми воротами в темных пальто, стучат руками в черных кожаных перчатках и ждут, когда их работодатели исчезнут в церкви, прежде чем закурить. Ох уж это современное общество: табак порицается в присутствии миллионеров, но никто не задумывается о курении пред очами Божьими.
Симона застыла на крыльце, как сирена, улыбается, ее родители стоят по обе стороны от нее. «Большое спасибо, что пришли. Так приятно вас видеть. Очень мило, что вы пришли». Скандалы – ни старые, ни те, что связаны с его смертью, – явно не смогли оттолкнуть компанию банкиров, торговцев оружием, политиков и их молодых жен от посещения этого мероприятия. Они сохраняют серьезные лица, проходя мимо пары фотографов у главных ворот, а затем расплываются в улыбках, узнавая друг друга среди могил. Я мельком смотрю на Клаттербаков, радушно протягивающих руки людям, чьи дорогие костюмы говорят о том, что они полезны. Я полагаю, что, когда ты достаточно взрослый, когда ты побывал на достаточном количестве похорон, большинство из них становятся светскими мероприятиями. Местом, где ты видишь людей, которых не видел годами. И, поскольку они обычно короче, чем свадьбы, они намного веселее.
Руби, Джо и я застенчиво ходим среди надгробий, раздавая расписание службы и слабо улыбаясь всем людям, которые не знают, кто мы такие. Это мероприятие Симоны; мы это принимаем. Мы, в сущности, играем небольшие роли, повезло, что нам досталось несколько реплик. Эмму невозмутимо передают от матери к бабушке и дедушке, когда устают руки, она одета в пудрово-голубое и вызывает возгласы восхищения у проходящих мимо людей. Я чувствую, как рядом со мной дрожит Руби. Не знаю, чего она ожидала. Я понимаю, что некоторые люди воспринимают смерть в семье как возможность привлечь к себе внимание, но мы не из таких.
И вот мы входим. Знакомый запах лака для дерева и свечного воска, срезанных цветов, начинающих увядать, когда их стебли оказываются в древней губке, звуки органа, играющего в свободном стиле, пока все занимают свои места. Мы проходим к переднему ряду, и я чувствую небольшое волнение среди некоторых людей. «Так вот она, другая семья. Сколько их было? Это все они? Это близняшка?» И вот мы сидим справа, Симона и ее семья – слева, между нами и моим отцом, надежно укутанным в дубовый гроб. В наши дни их делают из банановых листьев, картона и даже шерсти, но для гроба Шона нужен был дуб старой Англии. На крышке лежит одна-единственная цветочная композиция – маленький белый букет. Все сделала Мария, эффективная Мария, взявшая на себя ответственность, чтобы никому больше не пришлось. Оставив Симону и Эмму одинокими и торжественными в своем горе.
А потом музыка меняется, и мы поем «Направь меня, о великий Избавитель», и у меня дрожит рука, потому что я вспоминаю, как он любил регби, как он брал приемник и шел со своими приятелями, чтобы хорошенько попеть, и я не помнила об этом до этой минуты. Так много вещей, которые я не помню и уже не вспомню, потому что подсказок никогда не будет. Руби вообще ничего не помнит. Она мужественно подпевает, вытирая глаза платком, который я сунула ей в карман перед тем, как мы вышли из отеля, но для нее это просто гимн. А потом Чарли бурно цитирует Кристину Россетти, и какой-то викарий, которого я никогда раньше не видела, говорит о моем отце и о том, что он в лоне Христа, хотя Господь знает, что он, скорее всего, ушел в другое место, а я иду по проходу к кафедре и всецело сосредоточена на листке бумаги, который держу в руке, и на том, чтобы не смотреть ни на чьи лица, чтобы мой голос был чистым и ровным и чтобы прежде всего он звучал так, будто я – настоящий человек. Я думаю обо всем, что еще вчера я хотела сказать здесь, и о глубоких переменах, произошедших во мне, и о том, что весь гнев, который я носила в себе все эти годы, бессмыслен, бесполезен перед лицом этой потери. И я начинаю.
– Я так много думала о своем отце в последние дни, – говорю я. – О том, какие детали знала только я, какие детали знал каждый из нас, о том, что никто никогда по-настоящему не знает человека целиком. Но я знаю следующее. Шон Джордж Джексон любил нас, на свой грубый лад, и в этом нам всем исключительно повезло.
Странная штука – язык. Я слышу свой голос, когда говорю, и слышу реакцию: смех, вздохи, задержку дыхания. Но в моей собственной голове эти слова, которые я написала, ничего не значат, они имеют для меня столько же смысла, сколько и лай лисы в лесу. Я слышу слоги, согласные и благозвучные аллитерации, но смысл улетучивается. А потом я добираюсь до конца, и мое лицо внезапно вспыхивает, когда толпа снова оказывается в фокусе, и мне хочется только спуститься к кафедре, скрыться от всех этих глаз. Я заставляю себя сложить бумагу, медленно схожу вниз, совершаю легкий, полный любви поклон тому, что осталось от отца, и иду обратно к Руби. Сижу мгновение, пока она утешающе поглаживает меня рукой, а потом слезы вырываются наружу из того места, где я держала их в заточении, обрушиваются на меня, как волна, и я тону. Орган снова начинает играть, прихожане встают, а мы с Руби остаемся на своих местах, склонившись друг к другу и слегка покачиваясь. «Дорогой Господь и Отец человечества», – поют они, а я плачу, плачу и плачу.
Она не просыпается до десяти часов; впервые она спала так долго или настолько допоздна с тех пор, как родились близняшки. Взглянув на часы, она на секунду паникует из-за того, что проспала, но потом вспоминает. Расслабляет напряженные мышцы под простынями из египетского хлопка, приникает к прохладной стороне двуспальной кровати, где он так редко спит в эти дни. Снова вспоминает, что привело ее сюда одну, и снова сжимается от ярости и печали. «Что случилось с моей жизнью? Разве это моя вина? Разве я сама навлекла на себя это?
Конечно, сама, – думает она. – Я была уже достаточно взрослой, когда встретила его, чтобы не иметь никаких оправданий своим поступкам. Я знаю, что такие люди, как мы, любят разбрасываться старыми избитыми фразами.
Я знала, что он женат, с того самого момента, как мы познакомились. Боже мой, Хэзер даже была в той же комнате, выглядела затравленной и лохматой, но это меня не остановило. Я просто вежливо протянула свою визитную карточку, прекрасно понимая, что это означает. Я могла бы остановиться еще до того, как все началось, но я этого не сделала. Я приняла решение за другого и теперь расплачиваюсь за это. Так мне и надо. Так и надо, черт побери. Помню, как несколько человек говорили об этом, предупреждали:
Она проверяет, не ответил ли он на ее звонок, хотя телефон пролежал рядом с ней всю ночь и с первого неотвеченного звонка было понятно, что ответа не будет и дальше. Шон обожает наказывать безразличием. Если его обидели, он воздвигает вокруг себя стену молчания, которую невозможно пробить, пока он не решит, что уже достаточно. Это бесит, расстраивает, наполняет ее яростью и бессилием.
Секундочку. Клэр садится. «Что я такое думаю:
Надо составить список, – думает она. – Взять пример с Марии и начать организовывать себя. Составить список всех дел, которые я должна сделать, как только закончатся эти чертовы праздники. Перевести деньги на мой банковский счет, чтобы он не смог заморозить мне доступ. Найти адвоката. Сменить чертовы замки. Как только он привезет девочек домой, он уйдет. Может идти и жить в одном из своих роскошных кондоминиумов. Непохоже, что он испытывает в них недостаток».
Она встает, делает себе чашку кофе и берет ее с собой в ванную. В доме удивительно тихо, только шум транспорта на Кингс-роуд напоминает ей о том, что в мире вообще есть другие люди. «Конечно, я не смогу этого сделать, – думает она. – Не скоро, пока они не станут достаточно взрослыми, чтобы я могла оставить их одних и закрыть дверь. Могу поспорить, что, если дело дойдет до войны, я буду вести хозяйство, заниматься детьми без помощи персонала. Ну и что? Другие так и живут. Не то чтобы я выросла в подобной роскоши. Я умею пылесосить, готовить еду, чинить машину. Еще год, пока они не пойдут в школу, и тогда я смогу найти работу. Зажить своей жизнью. Посмотрим, захочет ли кто-нибудь из тех, кого я знала раньше, по-прежнему общаться со мной. Боже мой, какой же я была дурой, сделав себя такой зависимой от него, позволив ему отрезать меня, по очереди, от людей, которых я знала раньше. Я думаю, он психопат, правда. Когда один за другим прежние люди исчезают из твоей жизни, потому что они ему не нравятся, или они его обидели, или потому что ты стала такой ненадежной из-за того, что выполняешь его внезапные прихоти, – это классическая тактика абьюзера. Возможно, он никогда не бил меня, но ведь насилие – это не только его физическое проявление».
Она жаждет поговорить с ними. Со своими малышками. Жалеет, что ушла ночью, не найдя времени собрать их, но она была в таком состоянии, что все, о чем она могла думать, – это как выбраться оттуда. Сбежать от этих людей и их тайных ухмылок. «Унижение может убить тебя так же, как и печаль, – думает она. – Но я не собираюсь больше терпеть. Сегодня день, когда я начну свою жизнь заново».
Она опускается под воду и задерживает дыхание.
В одиннадцать, завернув волосы в полотенце, а тело – в безразмерный шелковый халат, она спускается вниз, чтобы сварить еще кофе. За последние двадцать четыре часа она потеряла аппетит. Вчера в десять вечера она гоняла по миске пасту и в итоге выбросила ее в мусорное ведро. «Что само по себе уже больше похоже на меня, – думает она. – Последние несколько лет я заедала свои страдания, но кризис всегда вызывает у меня желание поститься. Неудивительно, что я никак не могла сбросить лишний вес, когда на шею капала, капала, капала золоченая безнадежность».
Она оглядывает свою кухню. Кухню Шона. Не та комната, какую она выбрала бы для себя. Он сделал все в белом цвете, за исключением рабочих поверхностей из черного гранита, которые еще сложнее поддерживать в чистоте, чем дверцы шкафов. Ни одной ручки, нигде. Нажать и сдвинуть, нажать и сдвинуть – мужская фантазия о жизни в космическом корабле. И сад, который она видит через панорамные окна: вымощенный по обе стороны, чтобы не пришлось пропалывать, ужасная бесформенная подделка под Генри Мура в центре гравийного островка, единственная растительность – пара пальм в гигантских оловянных кашпо. «Пальмы, черт возьми. Мы в центре Лондона. Нам нужен бассейн, песочница, для того чтобы кошки в ней гадили, и грядки, где девочки смогут научиться выращивать помидоры, а не чертова
Она звонит ему снова. Нет отвечает. «Мой муж – дерьмо, – думает она. – Наверное, перепоручил девочек Линде, чтобы присматривала за ними, пока он наслаждается своим последним деньком. Что ж, надеюсь, ей они понравятся. Это последний раз, когда она их видит».
Кофе хороший и крепкий; фильтр, как она любит, а не бесконечная возня и облака пара из слишком большой, слишком сложной эспрессо-машины, которая нависает над столом в ожидании, когда можно будет пережечь зерно. Один из ногтей обломился, когда она в спешке вынимала вещи из машины. Клэр смотрит на него, протягивает руку, чтобы оценить повреждение. Улыбается. «И больше никаких чертовых маникюров, – думает она. – Сейчас я найду ножницы и подстригу их».
Она идет в его кабинет – получая маленькое, но очень искреннее удовольствие от вторжения в его священное пространство – и достает блокнот из нижнего ящика его стола. «Нет более подходящего времени, чем сейчас, – думает она. – Я начну свой список сейчас, на солнышке в саду. Когда девочки вернутся, будет слишком шумно, чтобы сосредоточиться». Она наливает себе еще кофе и открывает дверь.
До обеда она в раздумьях. Планирует, мечтает, думает о том, что все хорошее впереди. «Я могу продать этот дом, – размышляет она. – Или он мог бы просто отказаться от него в мою пользу». Когда-то все это казалось таким сказочным: жить в Челси, каждый вечер ходить в рестораны, фланировать из магазина в магазин. Забавно, как меняются твои приоритеты, когда ты понимаешь, чего на самом деле стоят эти жалкие потребительские мечты. Маленький домик – это то, что нам нужно. В глубинке, где хорошие школы и ты знаешь своих соседей. На юге, недалеко от побережья. Но не рядом с Брайтоном.
Она так увлечена, что почти пропускает звонок в дверь, когда он раздается. Шон, конечно, установил низкий, плавный электронный звук, который не нарушает его покой, когда кто-то всегда вынужден идти открывать. Только когда звонок раздается снова, она понимает, что услышала его и в первый раз. Она встает и снова завязывает халат. «Это не может быть он, – думает она. – Он бы ни за что не успел поднять их и собрать, чтобы вернуться в Лондон к часу дня. Это не почтальон, не в праздничный день. Кто же это?»
Она не спешит подниматься по лестнице; наполовину надеется, что, кто бы это ни был, он заскучал и ушел. А потом она смотрит в глазок и видит двух полицейских, мужчину и женщину, в руках у них фуражки, на лицах серьезные выражения, и ее мир рушится навсегда.
Мы уезжаем сразу после похорон. Вчера вечером мы собрали вещи и положили их в машину, прежде чем отправиться на похороны, и даже не потрудились переодеться обратно в повседневную одежду; просто запрыгнули в машину и поехали в трауре. В каком-то лишенном своей души (в стиле Шона) и заполненном картинами Дэмиена Хёрста отеле на набережной в Ильфракомбе крепкие мужчины средних лет жуют выпечку, смеясь под звуки фоновой музыки, а Симона стоит в центре в своем черном атласном свободном платье и улыбается до тех пор, пока ее лицо не застывает. Я не знаю, увижу ли я ее когда-нибудь снова. Или Эмму. Я должна попытаться. Позже. Позже, когда шок пройдет и, возможно – только возможно, – безумие ее утраты утихнет. Я уже потеряла одну сестру, почти не общаюсь с другой, а третью могла не найти. Надо попытаться. Семья важна, теперь я это понимаю. И видит бог, однажды Эмме понадобится моя помощь, если Симона не пойдет на поправку.
Мы почти не разговариваем, пока не возвращаемся в Арундел. Но это совсем другое молчание, чем по дороге туда. На время мы выплакались, и на нас снизошло странное чувство покоя. А может быть, это не только покой, но и усталость. Я заметила, что слезы – действительно сильный, безумный плач – могут дать вам своего рода кайф. Эндорфины, наверное. Или маленькая божественная шутка.
Но мы изменились. За четыре дня изменилась вся моя жизнь. Умерев, потеряв контроль над своей самой страшной тайной, мой отец обновил мою жизнь и подарил мне сестру. Подлинная история о судьбе Коко ничего не изменила в моем отношении к Руби. Все, что это дало мне, – решимость защитить ее.
Мы пробуем слушать музыку, но к западу от трассы M25 мое радио не ловит ничего, кроме Radio Two и телефонных интервью об инцесте. Когда выясняется, что три станции подряд играют Simply Red, я выключаю радио, и Руби не возражает. Она просто устраивается поудобнее, скрещивает руки и, кажется, мгновенно засыпает, прижавшись головой к окну, а ее брекеты сверкают в свете угасающего солнца. Руби, моя маленькая сестренка. Я обещаю, что буду присматривать за тобой. Заботиться и защищать тебя. Благодаря тебе я становлюсь лучшим человеком.
И усталым. Измотанным, измученным, лишенным отца ребенком. Моя жизнь уже никогда не станет прежней. И хотя я знаю, что буду горько сожалеть о том, как я его осуждала, о потерянном времени и упущенных возможностях, я благодарна за то, что, умерев, он наконец дал мне шанс полюбить его. Жизнь – это странный коллаж из серых оттенков. Неудивительно, что мне было так трудно ценить ее, когда все, что я искала, было черно-белым.
Как только дорожные знаки на Арундел переходят к однозначным числам, Руби просыпается, потягивается, смотрит на меня большими глазами и говорит:
– «Макдональдс».
Cплетает пальцы в молитвенном жесте и смотрит на меня как голодный щенок.
– Боже мой, – говорю я. – Ты экстрасенс или типа того?
– Мой последний бигмак до начала семестра, – отвечает она.
– Семестра?
– Да ладно. Ты же не думаешь, что я позволяю ей заставлять меня делать больше уроков, чем другие подростки?
Она ждет. Видит вывеску и прижимает костяшки пальцев к подбородку.
– Пожалуйста, – говорит она, – пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста,
Господи. Я включаю поворотник и сворачиваю с дороги в сторону золотых арок. Клянусь, я больше никогда не подойду к этому месту. В их картошку фри, должно быть, кладут какие-то наркотики для детей.
Мы по очереди идем в туалет и переодеваемся в обычную одежду. Я отдаю Руби свой бумажник, и, когда я возвращаюсь в джинсах и майке, она уже сидит за столиком с молочным коктейлем, крышка стаканчика открыта.
– На этот раз у меня шоколадный, – говорит она. – Тебе стоит попробовать.
– Никогда, – отвечаю я, – ни за что на свете.
Руби пожимает плечами и ухмыляется.
– Вот увидишь. Однажды, когда ты меньше всего будешь этого ожидать…
– Я тебя умоляю… Теперь ты гипнотизер, да?
Она снова пожимает плечами и погружается в себя.
– Ты ждешь встречи с мамой?
Она кивает и ест.
– Наверняка она по тебе скучала.
– Конечно, скучала. – Она мотает головой. Удивительно, как пятнадцатилетняя девочка может превратиться из двадцатилетней в восьмилетнюю в течение нескольких часов. – Она же питается мной.
– Хочешь ходить в школу, Руби?
– О боже, хочу ли я? Да я уже превращаюсь в сказочного урода с холма.
– Ну, я бы не стала заходить
– Да, но.
– Эти выходные должны помочь, – говорю я. – Ты была таким молодцом. Не думаю, что она стала бы отрицать, что ты со всем справишься, если бы видела тебя.
– Да, но она ведь не видела, не так ли?
Я морщу нос.
– Я ей расскажу.
Останусь на ночь в Даунсайде. Я так устала, что, думаю, опасно ехать за рулем в Лондон сегодня вечером.
Руби что-то ворчит и съедает еще один ломтик картошки.
– Камилла?
– Да?
– Ты вернешься? Чтобы увидеть меня?
– А ты этого хочешь?
Ее рука замирает.
– Если ты хочешь, то да.
– Хорошо, – говорю я. – Постараюсь иногда выкраивать время в своем плотном графике.
– Иди в задницу, – отвечает она. По-доброму.
И вот мы едем домой. В темноте в свете фар мерцает дождь. Миллс Бартон весь закрывается на ночь, свет льется сквозь стекла окон, таких идеальных, что хочется остановиться и бросить в них кирпич. Руби сидит впереди, напряженная от предвкушения, вглядываясь в лобовое стекло, как будто деревья пролетят быстрее, если она будет их считать.
– Как ты думаешь, она в порядке? – спрашивает она.
– Уверена, она будет рада тебя видеть, – отвечаю я.
Ну, в смысле, откуда мне знать? Я видела достаточно безумия за эти выходные, чтобы ничего не предсказывать. Но знаете – внезапно Клэр кажется самой уравновешенной из них. Я действительно с нетерпением жду встречи с ней. Кто бы мог подумать?
Я подъезжаю к воротам, и Руби выскакивает, чтобы открыть их. Дождь идет полным ходом, и она с головой закуталась в плащ. Она раскачивается на воротах, когда я проезжаю, а потом бежит обратно, смеясь.
– Добро пожаловать на побережье! – говорит она. – Здесь самые лучшие ветра.
Мы пробираемся через лес, выходим с другой стороны, и, когда наши фары освещают дом, дверь открывается, и свет льется на лужи на дороге. Рафидж несется вперед, наворачивает круги, танцует в свете фар; огромные белые зубы сверкают, язык высунут, чтобы уловить капли дождя. Руби распахивает дверь, и внезапно машина оказывается заполнена мокрой собакой, и Руби плачет, не переставая, осыпая его морду поцелуями, пока он заляпывает грязью мою обивку. А потом появляется Клэр, стоит на крыльце, смотрит на нас; она плотно закутана в большой кардиган, и она улыбается.
«Я – маленькое чудо. Он сказал это; он назвал меня маленьким чудом. Это не плод моего воображения. Он
По дороге через гавань она летит по воздуху. «Это лучшая ночь в моей жизни, – думает она. – Я запомню ее навсегда. Этот чудесный ужин, и то, что я нарядилась, и то, что он посадил меня рядом с собой, потому что я особенная. Он еще не видит этого, еще думает, что я слишком молода, но в глубине души он уже
Вечерний ветерок ласкает оголенные руки, заставляя ее дрожать от удовольствия. «Все идеально. Все. Я вижу, что он не любит ее. Она – это все, что не так в его жизни. Замечательный Шон Джексон, захваченный вампиршей, высасывающей из него радость лишь для того, чтобы она могла почувствовать свою правоту».
Ее уверенность растет, она делает то, что приносит ей наибольшее удовольствие, когда она остается одна: проверяет, как звучит ее собственное имя в сочетании с его фамилией. Симона Джексон. Миссис Симона Джексон. Миссис Шон Джексон. «Я знаю, что еще слишком молода, но это не просто сон. Он замечает меня. Замечает. Он
В Харбор-Вью все тихо, но в доме оставили гореть свет, чтобы создать впечатление, что там кто-то есть. Симона останавливается у зеркала в ванной внизу, расчесывает волосы и наносит еще одну каплю лака, чтобы они блестели. Линда оставила у раковины коричнево-розовую помаду – «Шанель», судя по этикетке. Симона рассматривает ее – ей нравится цвет – наносит немного на губы, видит, как они становятся полнее, темнее, и радуется. Некоторое время она отрабатывает позы. Опускает лицо под углом в три четверти, так что волосы падают на глаза, и смотрит сквозь них вверх, кокетливо изгибая уголки губ. «Он увидит меня, – думает Симона. – Он видел меня сейчас, а когда она уйдет, он увидит меня снова. Все чаще и чаще, пока не перестанет помнить, что было до меня. Они думают, что разница в возрасте – это неправильно, но они не понимают. Не моя вина, что я родилась так поздно, и не его, что он родился так рано. Любовь есть любовь, и моя любовь победит все».
Пора заняться детьми. Симона улыбается себе в последний раз и опускает помаду в свою маленькую вечернюю сумочку. «Линде она не понадобится. Она не идет ей так, как идет мне». Затем она идет на кухню и открывает ящик стола. Таблетки, которые Линда достала сегодня вечером, все еще в упаковке, лежат в отделении для вилок. Она вынимает парочку, чтобы убедиться, затем поднимает лоток со столовыми приборами, чтобы найти те, что она спрятала под ним. Да, вот они. Маленькие белые овальные, в маленьком блистере.
Симона относит их к чайнику, берет миску и высыпает их туда, одну за другой, разминает их ручкой вилки. Кладет шесть ложек сахара и растворяет все это в небольшом количестве кипятка. Пробует на вкус. Сахара много, но это хорошо. Он маскирует горечь лекарства. Она разбавляет сироп до питьевой консистенции в маленьком стаканчике, моет миску и вилку, вытирает столешницу. Кладет блистерную упаковку в сумку с помадой. У входа есть контейнер, в который она может выкинуть упаковку по дороге в ресторан.
В помещении крыла тепло от спящих тел. Симона на цыпочках входит, встает на колени рядом с близняшками Джексон. Они полностью в отключке и лежат на спине. Она сначала трясет Руби за руку, потом за плечо. Глаза девочки закатываются, и она начинает шевелиться. Ее лоб теплый, а волосы прилипли к нему. «Неважно, – думает Симона. – Волноваться уже не стоит».
– Привет, дорогая, – шепчет она. – Мама просила дать тебе лекарство.
Руби хнычет и пытается оттолкнуть ее. Она поднимает девочку в сидячее положение, кладет руку ей за спину.
– Все в порядке, – успокаивает она. – Давай, дорогая, просто немного попей.
Руби даже не открывает глаза, когда стакан касается ее губ; она просто впускает жидкость в рот и глотает, пока не стакан не пустеет наполовину. Руби сразу же сворачивается калачиком и в тот же миг снова засыпает.
Симона переползает на другой конец матраса, будит Коко. «Простите, – говорит она внутри себя. – Простите, маленькие девочки. Но вы делаете его очень-очень несчастным. Вы даже не узнаете об этом. Просто уснете и никогда не проснетесь, и тогда он будет свободен. Тогда его ничто не будет с ней связывать. Он так и сказал. Если бы не вы…»
С Коко легче. Она даже не протестует, просто крепко зажмуривает глаза, набирая в рот сироп. Симона укладывает ее обратно и мгновение смотрит на нее. Затем нежно поглаживает ее по щеке.
– Спокойной ночи, – шепчет она. – Сладких снов.
Школа перевода В. Баканова, 2025
© Издание на русском языке AST Publishers, 2025
В памяти отпечаталась дверь. «Дверь была открыта, – твердила она потом в полиции. – Как я не догадалась, что случилось неладное!..»
Память сохранила каждый шаг на обратном пути: скрип гравия на пересекающей Старый двор дорожке, под Черуэльской аркой, затем пробежку украдкой через темный Парк аспирантов, чтобы срезать угол, – ноги легко касались мокрого от росы неприкосновенного газона. Оксфорд мог бы обойтись без табличек «Ходить по траве запрещено» – лужайка более двух веков оставалась вотчиной членов совета и научного общества университета, обычным студентам лишнего напоминания об этом не требовалось.
Дальше общежитие магистратуры и дорожка, огибающая корпус «Новый двор» – его возвели почти четыре века назад, но все же на сто лет позже «Старого».
Вверх по лестнице подъезда номер 7, четыре пролета стертых ступеней до этажа, где она делила с Эйприл квартиру, расположенную на левой стороне лестничной площадки, напротив квартиры доктора Майерса.
Дверь доктора Майерса по обыкновению была заперта, а вот дверь ее собственной квартиры оказалась открытой. Больше она ничего не запомнила. Ей следовало догадаться: случилось что-то ужасное. Но в тот момент ее ничто не насторожило.
О том, что происходило потом, рассказали другие. Она закричала. Хью взбежал вслед за ней по лестнице, перепрыгивая через две ступени. Обмякшее тело Эйприл лежало на каминном коврике почти в театральной позе – так все выглядело на фотографиях, которые ей потом показывали.
Сама она не могла вспомнить эту сцену. Как будто разум заблокировал картинку и отключился, словно компьютер после сбоя памяти. Файл поврежден. Терпеливые расспросы полицейских так и не помогли восстановить этот момент.
И только иногда, посреди ночи, она просыпалась, увидев сцену, не похожую на зернистые снимки «Полароида», сделанные полицейским фотографом, с аккуратно расставленными маркерами рядом с уликами и резкой подсветкой. На ее собственной картинке свет приглушен, а щеки Эйприл еще розовеют, сохраняя последние проблески жизни. И тогда ей снится, как она бежит через комнату, спотыкается о коврик, а потом падает рядом с телом подруги и слышит собственный крик.
Трудно сказать, чем считать этот сон – воспоминанием или кошмаром. Возможно, сочетанием и того и другого.
Так или иначе, Эйприл больше нет в живых.
– Семнадцать фунтов, девяносто девять пенсов, – говорит Ханна стоящей перед ней женщине.
Та рассеянно кивает и протягивает карту.
– Может, картой?
Женщина медлит с ответом, пытаясь заставить своего ребенка лет четырех не трогать ластики на полке канцтоваров, но когда Ханна повторяет вопрос, отвечает:
– Ах да, конечно.
Ханна подносит карту к аппарату и, услышав писк, передает вместе с чеком детские книги – «Груффало», «Новое дитя» и «Внутри моей мамы есть дом». Кого покупательница ждет: сыночка, дочку? Ханна перехватывает взгляд девочки, играющей с канцелярскими принадлежностями, и заговорщицки улыбается. Девчушка замирает, потом неожиданно улыбается в ответ. Ханну тянет спросить, как ее зовут, но матери девочки может не понравиться излишний интерес.
Потому Ханна лишь спрашивает у женщины:
– Вам дать пакетик? Есть также симпатичные сумки по два фунта штука. – Она указывает на стопку холщовых шопперов за стойкой. На каждом логотип магазина «Басни» – расползающиеся стопки книг, сложенные в виде букв с его названием.
– Спасибо, не надо, – бросает покупательница. Она сует книги в наплечную сумку и тащит дочь к выходу.
Ластик в форме пингвина падает на пол.
– Прекрати! – требует мать девочки, когда они выходят через стеклянные двери в викторианском стиле под звяканье колокольчика. – Ты сегодня несносно себя ведешь.
Ханна провожает их взглядом до угла, девчушка ревет, едва поспевая за матерью. Ханна трогает свой живот – жесткий, круглый, он кажется чужим и напоминает футбольный мяч.
Книги в разделе для будущих родителей сравнивают эмбрион с фруктами – арахисовым зернышком, сливой, лимоном.
– Похоже на «Очень голодную гусеницу» для родителей, – озадаченно заметил Уилл, прочитав главу о первом триместре.
Плод на тот момент вырос до размеров манго, а может быть, граната. На шестнадцатой неделе беременности Ханны Уилл купил ей авокадо, желая с юмором отметить эпохальную веху, принес плод прямо в постель и разрезал пополам ложкой. Ханна только мельком взглянула на него и тут же почувствовала, как крутит внутренности утренняя тошнота, которой положено было бы уже пройти. Оттолкнув тарелку, она бросилась в туалет.
– Извини, – сказал Уилл, когда она вернулась. – Просто мне пришла в голову интересная идея, и я…
Ханна не смогла доесть авокадо. При одной мысли о нем к горлу подступала тошнота. Дело было не в ощущении скользкой маслянистости на языке, а в чем-то еще, сугубо интимном. Почему-то пришла мысль, что она вроде как поедает собственный плод.
– Кофе?
Приглашение Робин отвлекает Ханну от раздумий. Она поворачивается к коллеге, стоящей у другого конца стойки.
– Что ты сказала?
– Я говорю, кофе хочешь? Или ты по-прежнему от него отказываешься?
– Нет-нет, не отказываюсь. Хотя стараюсь не слишком налегать. Может, без кофеина?
Робин, кивнув, уходит в противоположный конец магазина, в закуток, который они называют «комната персонала». Почти в ту же секунду в заднем кармане джинсов Ханны начинает вибрировать телефон.
На работе она выключает звук. Кэти, хозяйка «Басен», добрая душа, отвечать на звонки не запрещает, но они могут помешать проводить детский праздник или обслуживать покупателей.
Однако сейчас в магазине никого нет, и Ханна достает телефон проверить, кто звонит.
Это ее мать.
Ханна хмурится. С чего бы это? Мать обычно не беспокоит по пустякам, она звонит раз в неделю, как правило, субботним утром, когда возвращается домой после заплыва на озере. Джилл редко звонит на неделе и никогда не тревожит дочь в рабочее время.
Ханна нажимает кнопку, отвечая на звонок.
– Ханна, ты сейчас можешь говорить? – начинает мать без всякого вступления.
– Я работаю. Если появится покупатель, придется прерваться, но пока я могу, если недолго. Что-нибудь случилось?
– Да. Нет. То есть…
Джилл замолкает. Ханна чувствует, как по спине пробегает волна тревоги. Ее практичная, уверенная в себе мать никогда не теряется и не мямлит. Что на нее так подействовало?
– Ты нормально себя чувствуешь? Не заболела?
– Нет! – раздается отрывистый смешок, хотя за ним по-прежнему ощущается странное нервное напряжение. – Нет, ничего такого. Просто… Я полагаю, ты еще не смотрела новости?
– Какие новости? Я весь день на работе.
– Новости о Джоне Невилле.
У Ханны замирает сердце.
Тошнота последние недели медленно отступала, но сейчас одним махом вернулась. Ханна сжимает губы и с силой дышит через нос, схватившись свободной рукой за край прилавка, как за надежную опору.
– Извини, – нарушает тишину мать. – Я не хотела застать тебя врасплох на работе, просто только что получила уведомление от «Гугла» и побоялась, что тебе позвонит кто-нибудь из Пелэма или пришлют репортера из «Мейл». Вот я и подумала… – Было слышно, как Джилл сглотнула. – …лучше сама тебе сообщу.
– Что? – Ханна сжимает губы, словно это может остановить тошноту и проглатывает подступившую к губам жидкость. – Что сообщишь?
– Он умер.
– Ох! – Более странного чувства не придумать. Мгновенное облегчение, а за ним – пустота. – От чего?
– Сердечный приступ, прямо в камере, – тихо отвечает Джилл.
– Ох! – повторяет Ханна. Она наощупь находит стул за стойкой, на который продавцы садятся только в спокойные минуты, чтобы налепить на книги наклейки. Ханна кладет руку на живот, как будто еще не поздно отвести уже нанесенный удар. Никакие слова не приходят на ум. У нее лишь вырывается очередное «ох».
– Ты в порядке?
– Да. Естественно. – Голос Ханны звучит в ее собственных ушах как чужой, словно кто-то другой говорит далеко-далеко. – С чего мне быть не в порядке?
– Ну… – Джилл явно старается тщательно подбирать слова. – Событие-то важное. Даже эпохальное.
Эпохальное. Возможно, из-за этого слова, сорвавшегося с губ матери и когда-то произнесенного Уиллом, ей вдруг изменяет выдержка. Ханна пытается подавить всхлип и желание убежать из магазина, не дожидаясь конца смены.
– Извини, – бормочет она в трубку, – извини, мам, но мне нужно… – Ничего не приходит в голову. – Покупатель пришел, – наконец находится она.
Ханна бросает трубку. На нее наваливается тишина пустого магазина.
Парковка на Пелэм-стрит была полна под завязку, поэтому мать Ханны остановилась на двойной желтой линии прямо на Хай-стрит. Ханна кое-как вытащила из машины самый большой чемодан. Мать обещала вернуться, когда найдет, где припарковаться.
Ханна проводила взглядом видавший виды «мини» со странным чувством – она словно оставила в машине, как змея, старую кожу, свою прежнюю оболочку, сохранив для окружающего мира более актуальную, свежую, менее потрепанную версию себя, от новизны которой пощипывало тело. Подняв голову, она осмотрела герб на резной каменной арке. Прохладный октябрьский ветерок теребил волосы, отчего они облепили шею. Ханна поежилась, испытывая нервозность, смешанную с радостным возбуждением.
Вот она, вершина всех надежд, мечтаний и тщательно выверенной стратегии извлечения уроков из поражений – перед ней одно из самых старых и престижных учебных заведений во всем мире, знаменитый Пелэмский колледж Оксфордского университета, ее новый дом на три следующих года.
Массивная дубовая дверь распахнута настежь – не то что в день собеседования, когда Ханне пришлось стучать по вставленной в ворота средневековой решетке и ждать, пока консьерж не смерит ее подозрительным взглядом на манер комиков из «Монти Пайтона». Сегодня она протащила чемодан через проход под аркой мимо служебки прямо к столику в беседке, где студенты старших курсов выдавали новичкам конверты с информацией и объясняли, куда идти.
– Привет! – поздоровалась Ханна, подойдя ближе и вспахав колесиками чемодана гравиевую дорожку. – Привет! Меня зовут Ханна Джонс. Не подскажете, куда идти?
– Разумеется! – просияла девушка за столом. Длинные светлые волосы блестят, выговор четкий, как линия от стеклореза. – Добро пожаловать в Пелэм! Прежде всего тебе нужно получить у консьержа ключи и номер комнаты. – Девушка жестом показала, что Ханне надо вернуться к арке, под которой она только что прошла. – Студенческий билет уже на руках? Без него и шагу не ступить – ни в столовой расплатиться, ни книги в библиотеке взять.
Ханна отрицательно покачала головой:
– Нет пока, но я уже подала заявку.
– Забери его в галерее номер два, это можно сделать сегодня в любое время. Тебе, наверное, лучше сначала оставить чемодан в своей комнате. Ах да, не забудь о ярмарке первокурсников и встрече-знакомстве для новичков!
Девушка протянула пачку листовок. Ханна неловко зажала скользкие листки под мышкой.
– Спасибо!
Поняв, что разговор окончен, она развернулась и потащила чемодан в обратном направлении.
В тот день, когда была здесь на собеседовании, Ханна не заходила в служебку консьержа, привратник вышел и открыл перед ней дверь. Но теперь она увидела ее изнутри – обшитую деревянными панелями комнатку, напоминающую почтовое отделение, с двумя окнами, выходящими во двор и в проход под аркой. Здесь имелась стойка со множеством рядов именных ячеек для писем. Мысль о том, что ей тоже, должно быть, выделена одна из ячеек, вызвала у нее новое любопытное ощущение. Причастности?
Ханна втащила чемодан вверх по ступеням и остановилась, ожидая, когда консьерж закончит разговор с юношей или, вернее, с его родителями. Мать молодого человека сыпала вопросами о доступе к вай-фаю, душевых и прочем. Наконец они ушли, и Ханна приблизилась к стойке, досадуя, что ее собственная мать до сих пор не вернулась. Ханне не помешала бы сейчас родительская поддержка.
– Э-э, привет, – поздоровалась она. Живот сводило от нервного напряжения, однако Ханна старалась говорить ровным тоном. Она имела полное право находиться здесь, и нервничать не было никакой причины. – Меня зовут Ханна. Ханна Джонс. Вы не могли бы сказать, куда мне идти?
– Ханна Джонс… – произнес консьерж, кругленький человечек с пушистой седой бородой, похожий на Санта Клауса на пенсии. Он насадил на переносицу очки и принялся изучать длинный список с фамилиями. – Ханна Джонс… Ханна Джонс… Ага, есть такая. Вы будете жить в корпусе «Новый двор», подъезд номер семь, комната номер пять. Это не просто комната, а квартира, к тому же очень хорошая.
Квартира? Ханна хотела уточнить, что это значит, но консьерж еще не закончил, и удобный момент для вопроса был упущен.
– Вам надо пройти вон под той аркой, – он указал через венецианское окно на поросший бархатистой травой двор с арочным проходом в дальнем конце. – Сверните налево через Парк аспирантов, только по траве не ходите, и идите дальше мимо резиденции главы колледжа к седьмому подъезду «Нового двора». Вот карта. С вас, дорогуша, я за совет денег не возьму.
Консьерж шлепнул блестящей сложенной пополам листовкой по стойке.
– Спасибо! – Ханна сунула листок в карман джинсов. – Моя мама может скоро прийти. Она машину паркует. Расскажите ей, пожалуйста, куда я пошла, если она появится, хорошо?
– Предупредить маму Ханны Джонс? – задумчиво протянул консьерж. – Это мне по силам. Джон! – окликнул он человека, раскладывавшего почту. – Если я уйду на обед, а сюда придет мама Ханны Джонс, передай ей, что ее дочь в семерке, пятая комната, «Новый двор».
– Будет сделано, – ответил человек. Он обернулся и посмотрел на Ханну. Рост под метр восемьдесят, моложе коллеги, волосы черные, лицо бледное и потное, хотя, казалось бы, никаких физических усилий он не предпринимал. Голос – высокий и блеющий – совсем не подходил к внешности, из-за чего у Ханны вырвался нервный смешок.
– Благодарю, – сказала она и повернулась к выходу.
Высокий мужчина резко и с некоторой обидой в голосе окликнул ее, когда она была уже на пороге.
– Полегче, барышня!
Ханна обернулась. Сердце екнуло, словно ее только что уличили в чудовищном проступке.
Мужчина, тяжело ступая, вышел из-за стойки и остановился перед Ханной. Он протянул руку с каким-то предметом, помахав им, как трофеем.
Связка ключей.
– Ой! – Ханна почувствовала себя круглой дурой и отрывисто рассмеялась. – Большое спасибо!
Она подставила ладонь, но мужчина не торопился отпускать ключи. Наконец он разжал пальцы. Ханна сунула ключи в карман и повернулась к выходу.
Над подъездом была нарисована цифра VII. Сверившись с картой и взглянув на каменную лестницу, Ханна решила, что не ошиблась адресом. Она осмотрелась – не потому, что не доверяла карте, а скорее ради удовольствия, чтобы охватить всю картину одним взглядом: квадратный, тщательно подстриженный, девственно зеленый газон, кладку стен медового цвета, стрельчатые окна. При ярком солнечном свете, с пухлыми белыми осенними облачками в небе, вид был противоестественно красив. Ханну охватило странное чувство – будто она очутилась на страницах одной из книг, лежащих в ее чемодане, стала героиней «Возвращения в Брайдсхед», «Возвращения в Оксфорд» или «Темных начал». Короче, попала в фантастический, выдуманный мир.
Ханна с улыбкой подтащила чемодан к подъезду номер 7, однако поднимать его по ступеням оказалось нелегким делом, и улыбка сползла с лица на первой же лестничной площадке. На вторую площадку она поднялась уже разгоряченная и запыхавшаяся. Ощущение сказки таяло буквально на глазах.
«Х. Клейтон» сообщала маленькая табличка на двери номер 4 слева. За дверью номер 3, напротив, проживал П. Бернс-Уоллес. Дверь по центру была приоткрыта. Когда Ханна остановилась перевести дух, она отворилась и стала видна крохотная кухонька, где стояли два парня. Один склонился над электрической конфоркой, а второй держал чашку чая. Он бросил взгляд на Ханну, как ей показалось, с несколько враждебной миной, хотя скорее всего им двигало обычное любопытство.
– П-привет! – выдавила Ханна. Парень лишь кивнул в ответ и протиснулся мимо нее к двери с надписью «П. Бернс-Уоллес». Что говорил консьерж? Квартира номер пять? Значит, предстоит взбираться на еще один этаж.
Стиснув зубы, она втащила чемодан по ступеням на верхнюю площадку, где одна напротив другой располагались еще две двери. Дверь справа под номером шесть с фамилией «Д-р Майерс» была закрыта, а дверь слева – чуть приотворена. Методом исключения Ханна определила, что приоткрытая дверь должна вести в ее комнату, и шагнула через порог.
– Эй! – Развалившаяся на диване девица при появлении Ханны мельком взглянула на нее и снова уткнулась в телефон. На ней было ажурное платье, ничуть не прикрывавшее длинные загорелые ноги, пристроенные на подлокотник дивана. На пальцах ног с педикюром болталась сандалия. Девушка, похоже, листала фотки в телефоне. – Ты, наверное, Ханна?
– Я… да… – растерянно откликнулась Ханна, невольно повысив тон, отчего фраза прозвучала как вопрос.
Она обвела комнату взглядом. Вроде бы гостиная, но у порога громоздилась куча самого затейливого багажа, какой ей когда-либо приходилось видеть. Тут были шляпные коробки, мешки с вешалками для костюмов, громадная сумка из универмага «Селфриджес», набитая бархатными подушками, настоящий чемодан от Луи Виттона со здоровенным латунным замком. По сравнению с этой кучей добра ее собственный багаж выглядел лилипутским, даже с учетом того, что мать должна была принести еще один чемодан.
– А тебя как зовут?
– Эйприл.
Девушка отложила телефон и поднялась. Худенькая, среднего роста; коротко подстриженные медового цвета волосы, красивые, изогнутые дугой брови придавали лицу выражение удивления, смешанного с надменностью. В соседке сквозило нечто загадочное, но что именно, Ханна не могла понять. Почему-то возникло ощущение, что она уже где-то встречала Эйприл. Или видела фильм с ее участием. Соседка обладала красотой такого типа, от которой начинали болеть глаза, если любоваться слишком долго. Эйприл будто освещал какой-то особый свет, лучи которого обходили стороной остальных, оказавшихся с ней в одном помещении.
– Эйприл Кларк-Кливден, – продолжила девушка так, словно это имя имело некий тайный смысл.
– А я думала… – Ханна замолчала и неуверенно посмотрела на дверную табличку. Все правильно: номер 5, под номером – «Х. Джонс» и ниже – «Э. Кларк-Кливден». Она нахмурилась. – У нас… одна комната на двоих?
Это было странно. В брошюре колледжа Пелэм особо подчеркивалось, что каждому студенту как минимум выделяли отдельную комнату. О жилье, рассчитанном на двоих, не было речи. В квартиры первокурсников обычно не заселяли. Многим, правда, приходилось пользоваться совмещенными санузлами, если не повезло получить комнату в новом крыле, зато спать каждый мог в своем помещении.
– Вроде того. – Эйприл зевнула и с наслаждением, как кошка, потянулась. – Ну, не одна комната. Я бы на такое не согласилась. Общая только гостиная.
Она небрежным жестом обвела скромное жилище, как если бы была воспитанной хозяйкой, а Ханна – непрошенной гостьей. Эта мысль неприятно кольнула Ханну, но она, подавив раздражение, осмотрелась. Помимо багажа Эйприл обстановка была минималистской и казенной – изрядно потертый диван, кофейный столик и буфет, однако комната сияла чистотой. А еще здесь был прекрасный каменный камин.
– Хорошо, когда можно оттянуться вдвоем, верно? Твоя спальня вон там. – Эйприл указала на дверь с правой стороны от окна. – Моя напротив. Боюсь, мне досталась та, что больше. Кто первый успел, тот и съел, как говорится.
Эйприл подмигнула, и на ее щеке показалась мягкая глубокая ямочка.
– Логично, – ответила Ханна. Спорить не было смысла. Судя по всему, соседка уже успела разложить часть вещей. Ханна молча потащила чемодан по ковру, цепляясь за него колесиками, к указанной Эйприл двери.
После замечания соседки она ожидала увидеть убогую конуру, но спальня оказалась больше ее комнаты в родительском доме, с еще одним рельефным каменным камином и витражным венецианским окном, отбрасывавшим ромбовидные тени на полированные дубовые доски пола.
– Ух ты! Круто, – вырвалось у нее. Ханне тут же захотелось шлепнуть себя по затылку за наивное восклицание в компании изысканной Эйприл.
И все-таки хотя бы мысленно можно было признаться: это действительно круто. Сколько студентов перебывало в этой квартире за четыреста лет, прошедших после постройки корпуса? Многие ли стали пэрами, политиками, нобелевскими лауреатами и писателями? У нее закружилась голова, словно она взглянула в телескоп с другой стороны и увидела не окружающий мир, а собственную бесконечно крохотную фигурку.
– Неплохо, да? – подтвердила Эйприл. Она остановилась на пороге, положив одну руку на дверной косяк, а вторую уперев в бедро. Лучи низкого вечернего солнца просвечивали тонкую материю ее белого платья насквозь, делая четкими очертания тела и превращая короткую стрижку в белый ореол, как у киноактрисы на афише.
– А твоя? – поинтересовалась Ханна.
Эйприл пожала плечами:
– Практически такая же. Хочешь посмотреть?
– Конечно.
Опустив чемодан, Ханна прошла вслед за Эйприл через гостиную к двери напротив.
Первый же взгляд сообщил Ханне, что комната Эйприл вовсе не такая же. Она действительно была лишь немного больше, таким же, как в комнате Ханны, был металлический каркас кровати и камин. Однако остальная мебель оказалась другая – от килима, безворсового турецкого ковра, до причудливого эргономического офисного кресла и двухместного диванчика с богатой обивкой в углу.
Высокий, грузный мужчина складывал вещи в большой платяной шкаф. Он даже не обернулся.
– Здравствуйте! – вежливо поздоровалась Ханна тоном, какой используют при встрече с чужими родителями. – Вы, наверное, отец Эйприл? Меня зовут Ханна.
Эйприл прыснула:
– Ой! Ну ты и шутница! Это Гарри, он работает у моих родителей.
– Рад вас видеть, – бросил мужчина через плечо. Он задвинул последний ящик и только тогда обернулся. – Кажется, все, Эйприл. Чем я еще могу помочь?
– Все в порядке, Гарри. Спасибо!
– Коробки я заберу. Чемодан оставить?
– Нет, его тоже заберите. Мне негде его хранить.
– Хорошо. Желаю приятно провести время. На подоконнике лежит небольшой прощальный подарок от вашего отца. Рад был с вами познакомиться, Ханна.
Гарри повернулся, сгреб груду пустых коробок и сумок у входной двери и вышел. Дверь захлопнулась. Эйприл сбросила туфли и шлепнулась на свежезастеленную постель, глубоко провалившись в мягкое пуховое одеяло.
– Вот и началась настоящая жизнь!
– Настоящая жизнь… – с сомнением откликнулась Ханна. Сидя в старинном учебном заведении в окружении роскошных, красивых вещей Эйприл, вдыхая незнакомый тяжелый аромат дорогих духов, она как никогда отчетливо почувствовала нереальность момента. Интересно, что об этом подумала бы ее мама, похоже, до сих пор нарезавшая круги по Оксфорду в поисках стоянки.
– Ну-ка посмотрим, что он там для меня оставил, – сказала Эйприл. – Коробка не от «Тиффани». Так себе начало.
Она сбросила ноги с постели и подошла к окну, где на каменном подоконнике стоял подарок в высокой коробке.
– «Начинай жизнь в Оксфорде прямо с этой минуты. Люблю, папа». Хорошо хоть своей рукой написал. На открытке к моему дню рождения был почерк секретарши.
Быстро разорвав упаковку, Эйприл принялась хохотать:
– О боже, я уж думала, он не помнит мое второе имя, а тут заставил меня устыдиться. – Она достала бутылку шампанского и два бокала. – Пьешь, Ханна Джонс?
– Э-э… да.
По правде говоря, Ханна не любила шампанское. Всякий раз, когда пила его – на свадьбах или на мамино пятидесятилетие, – у нее потом болела голова. Однако в такой идеальный момент грех отказываться. Может, Ханна из Додсуорта не пьет шампанское, но Ханна из колледжа Пелэм еще как пьет.
Эйприл привычным движением отстрелила пробку и наполнила два бокала пенистым напитком.
– Не охлажденное, зато хотя бы «Дом Периньон», – сказала она, вручая Ханне высокий бокал. – За что выпьем? За Оксфорд?
– За Оксфорд, – подхватила Ханна. Она чокнулась с Эйприл и поднесла бокал к губам. Теплое шипучее шампанское пенилось во рту, пузырьки лопались на языке, алкоголь щекотал нос. У нее слегка закружилась голова, но в чем была причина – в шампанском, в том, что они еще не обедали, или просто в сути момента, она не могла сказать. – За Пелэм.
– И за нас, – добавила Эйприл. Она, приподняв подбородок, осушила бокал в четыре длинных глотка. Потом снова наполнила его и улыбнулась своей широкой, озорной улыбкой, от которой на щеках мгновенно появились глубокие очаровательные ямочки. – Да, за нас, Ханна Джонс. Похоже, мы шикарно проведем здесь время. А ты как думаешь?
Ханна опускает телефон, тишина в магазине обволакивает ее, словно кокон. Она никогда не признается в этом Кэти, но на самом деле устроилась работать в «Басни» не ради субботней сутолоки, не ради августовского наплыва туристов во время праздников, а ради спокойных часов посреди недели, когда можно побыть одной – конечно, не совсем одной, потому что вокруг тебя тысячи книг, но одной наедине с книгами.
Кристи, Бронте, Сейерс, Митфорд, Диккенс. Они помогли пережить годы после смерти Эйприл. Ханна сбежала от сочувственных взглядов, сопровождавших ее в реальной жизни, от пугающей непредсказуемости Интернета, от ужасов действительности, когда тебя в любую минуту может подстеречь репортер, любопытствующий чужак или смерть лучшей подруги, сбежала в мир полной упорядоченности. В книге на 207-й странице тоже может случиться какая-нибудь неприятность – что правда, то правда. Но это событие навсегда останется на 207-й странице. И перечитывая книгу, ты знаешь, что тебя ожидает, следишь за приметами, готовишься.
Ханна прислушивается к мягкому шелесту эдинбургского дождя, струями стекающему по стеклу эркера, старые половицы издают тикающие звуки – это включили отопление. Книги молча сочувствуют ей. На мгновение Ханна ощущает слепое желание взять какой-нибудь хорошо знакомый том, роман, который она помнит почти наизусть, и провалиться в кресло-мешок в детском отделе, послав весь мир к черту.
Увы, нельзя. Она на работе. Кроме того, она не одна. Не совсем одна. Робин уже пробирается через лабиринт маленьких викторианских зальчиков, из которых состоят «Басни», где полно демонстрационных столов и корзин.
– Бип-бип! Встречайте Робин Грант, непревзойденную кофе-леди! – объявляет она, двигаясь к окнам. Робин весело ставит на прилавок два стаканчика, отчего горячая коричневая жидкость чуть не выплескивается через край на выставленные открытки. – Тот, что с ложечкой, твой. Ты не… – Что-то в облике Ханны заставляет ее замолчать. – Эй, с тобой все в порядке? Ты как-то странно выглядишь.
У Ханны сжимается сердце. Неужели так заметно?
– Я… я сама не пойму. Странную новость узнала.
– Ох ты боже мой! – Робин хватается за шею. Ее взгляд невольно падает на живот Ханны. – Неужто…
– Нет! – перебивает ее Ханна. Она пытается улыбнуться, но улыбка выходит фальшивой и натянутой. – Ничего подобного. Просто… семейные дела.
Сразу не пришло в голову ничего более близкого к истине, однако, не успев закончить фразу, она уже сожалеет, что выбрала не те слова. Джон Невилл никакая ей не семья. Ни он, ни память о нем не должны касаться ее семьи.
– Не хочешь уйти домой? – предлагает Робин. Она бросает взгляд на часы и на пустой магазин. – Почти пять уже. Вряд ли посетители пойдут потоком. Я одна справлюсь.
– Нет, – рассеянно произносит Ханна. Уходить раньше нет причины. Что, в сущности, изменилось? Ничего. Значит, придется просто стоять, улыбаясь покупателям, как будто в голове не роятся раздирающие душу воспоминания?
– Уходи, – принимает решение Робин. – Честно, иди домой. Я объясню Кэти, если она появится.
– Правда?
Робин решительно кивает. Ханна, встав, берет телефон, ощущая прилив благодарности и стыда. Робин иногда раздражает ее тем, что ведет себя как неугомонная девчонка-скаут, периодически перебивает покупателей словами: «Нет, это я
– Огромное спасибо! Я верну должок. Обещаю!
– Ладно, не стоит благодарности.
Робин улыбается, похлопывая Ханну по плечу, но та различает озабоченность за приветливой улыбкой коллеги и, медленно направляясь в комнату для персонала, чтобы забрать свои вещи, спиной чувствует ее взгляд.
На улице дождь уже прекратился, стоит сырой прозрачный осенний вечер, настолько похожий на тот, когда Ханна впервые появилась в Пелэме, что от ощущения повторения прошлого у нее слегка кружится голова. Когда Ханна останавливается на светофоре в ожидании зеленого человечка, ее охватывает престранное чувство – будто она вот-вот увидит Эйприл, беспечно идущую сквозь поток людей с вальяжной, насмешливой улыбкой и то появляющимися, то пропадающими ямочками на щеках. На секунду Ханне приходится ухватиться за фонарный столб – так осязаемо и реально прошлое. Она бы все отдала за то, чтобы это было правдой, чтобы высокая блондинка, спешащая через толпу на фоне пятна света, действительно оказалась Эйприл – великолепной, прекрасной, живой. Какими словами она бы ее встретила? Обняла бы? Шлепнула по щеке? Расплакалась?
Кто его знает. Возможно, все сразу.
Пробираясь через поток туристов, Ханна идет к остановке автобуса номер 24 до Стокбриджа, желая побыстрее попасть домой, поесть, пристроить повыше уставшие ноги и отвлечься на какую-нибудь ерунду по телевизору.
Однако, поймав себя на том, что, поравнявшись с остановкой, она так и не сбавила шаг, Ханна делает вывод: ее ужасает необходимость мучиться двадцать минут в душном автобусе, ползущем по городским пробкам. Душа просит пройтись пешком. Только ощущение твердой мостовой под ногами способно помочь избавиться от дискомфорта и привести мысли в порядок, прежде чем она увидит Уилла. Да и что ее ждет в пустой квартире, помимо лэптопа и болезненного соблазна начать поиск в «Гугле», которому она неизбежно поддастся, едва переступит порог?
Пока можно позволить себе хотя бы эту мелочь – ощутить реальность происходящего, как она ощутила ее в тот момент, когда сначала не поверив, что носит в животе ребенка, вдруг увидела его на снимках и услышала глухое, как из-под земли, биение его сердца.
Остановившись в подворотне, в тени, отбрасываемой замком, Ханна достает телефон. Она открывает вкладку браузера в режиме инкогнито и вводит в строке поиска «Гугл»: «Джон Невилл, новости Би-би-си». Добавлять имя нет необходимости, однако Ханна научена горьким опытом не вводить в поисковике одну лишь фамилию, потому что обнаруженные страницы могут содержать массу мерзких фотографий, дикие инсинуации и клеветнические заявления о ней и Уилле, бороться с которыми у нее нет ни времени, ни желания.
На Би-би-си хотя бы можно положиться по части фактов.
А вот и сообщение, в самом верху:
СРОЧНО: УБИЙЦА ИЗ КОЛЛЕДЖА ПЕЛЭМ ДЖОН НЕВИЛЛ УМЕР В ТЮРЬМЕ
Ханну будто обдает ледяной водой. Взяв себя в руки, она кликает на заголовок.
Власти сегодня подтвердили, что Джон Невилл, известный как душитель из Пелэма, умер в тюрьме в возрасте 63 лет.
Невилл, осужденный в 2012 году за убийство студентки Эйприл Кларк-Кливден, умер рано утром. Пресс-секретарь тюрьмы сообщил, что причиной смерти стал обширный инфаркт миокарда. Смерть заключенного была констатирована после его доставки в больницу.
Адвокат Невилла Клайв Меррит заявил, что его клиент готовил к подаче новую апелляцию. «Он сошел в могилу, так и не признав себя виновным, – сказал Меррит корреспонденту Би-би-си. – Шанс на отмену приговора умер вместе с ним, и это очень несправедливо».
Связаться с семьей Кларк-Кливден не удалось.
У Ханны задрожали руки. С тех пор как она раз за разом искала новости о Невилле, прошло столько времени, что она успела забыть, какое смятение испытывала, стоило ей увидеть эту фамилию, заметки о судьбе Эйприл и, что хуже всего, кошмарные снимки. Фотографий самого Невилла публиковали мало – чаще всего использовалось фото с его пропуска, где он хмурится, как на полицейском фотопортрете, и вызывающе смотрит на тебя колючим прямым взглядом. Вид физиономии Невилла сам по себе будоражит Ханну, но еще неприятнее видеть фотографии Эйприл – беспечные сценки из социальных сетей: вот она растянулась, лежа в лодке, вот обнимает других студентов, чьи лица скрыты мозаикой в целях сохранения анонимности, которой саму Эйприл безжалостно лишили.
Но хуже всего фотографии ее бездыханного тела.
Хотя эти снимки вообще-то не положено публиковать, их все равно публикуют. Еще до того, как Ханна перестала делать запросы в строке поиска, и задолго до того, как научилась пользоваться режимом инкогнито, алгоритм «Гугл» отметил ее повышенный интерес к душителю из Пелэма и с омерзительным постоянством начал подбрасывать скандальные статейки по этой теме.
«Еще?» – спрашивал телефон. Ханна давила на кнопку «Не интересует» с такой силой, что потом еще долго чувствовала дрожь в пальцах. Наконец до «Гугла» дошло, и поисковик перестал присылать ссылки. Но даже сейчас, десять лет спустя, какая-нибудь ссылка нет-нет, да и проскользнет, подчиняясь неисповедимой тайной причуде новостного алгоритма «Гугла», и открыв телефон, Ханна подчас неожиданно видит улыбку Эйприл и встречает ее ясный, прямой взгляд, проникающий в самое сердце. Время от времени кому-нибудь удается вычислить адрес Ханны, и о своем появлении в почтовом ящике «Входящие» писком извещает непрошенное сообщение: «Вы та самая Ханна Джонс, которая была причастна к убийству Эйприл Кларк-Кливден? Я пишу пост в блоге / сочинение для колледжа / психологический портрет / статью об апелляции Джона Невилла».
Поначалу Ханна гневно отвечала на подобные послания, используя выражения вроде «нездоровый интерес» или «стервятники». Поняв, что это лишь провоцирует новые попытки или ведет к цитированию ее гневных отповедей в газетных статьях, она изменила тактику и стала отвечать: «Меня зовут Ханна де Шастэнь. Я ничем не могу вам помочь».
Однако и это было ошибкой. Такой ответ смахивал на предательство памяти об Эйприл, а ищейки, сумевшие раздобыть адрес электронной почты Ханны, знали, к кому обращаются, знали, кто такой Уилл, кто она, и фамилия мужа, взятая при вступлении в брак, не сбивала их со следа.
Когда она рассказала об этом Уиллу, он удивился: «Зачем ты им вообще отвечаешь? Я бы их просто игнорировал».
И он, разумеется, был прав. Ханна перестала отвечать. Но почему-то не могла заставить себя удалить все эти сообщения. Поэтому они тихонько хранились в отдельной папке на самом дне «Входящих», названной «Запросы». Это всего лишь запросы, убеждала она себя. Однажды, надеялась Ханна, однажды, когда все закончится, она удалит папку одним махом.
Но этот день никак не наступал.
И наступит ли?
Ханна хотела было выключить телефон, как вдруг впервые обратила внимание на еще одну фотографию. Не Эйприл – Невилла. Этой она раньше не видела. Не примелькавшаяся угрюмая гримаса с пропуска и не снимок папарацци, на котором Невилл, стоя на ступенях здания суда, показывает репортерам два пальца в виде буквы V – знак победы[491]. Нет, это фото, похоже, было сделано много позже, во время слушания одной из множества апелляций, возможно, даже последней. Невилл выглядит старым, а главное – чахлым. Он похудел и совершенно непохож на великана, каким его запомнила Ханна. Трудно поверить, что это один и тот же человек. Невилл одет в тюремную робу, висящую на изможденной фигуре, как на вешалке, и смотрит в объектив испуганным, затравленным взглядом, словно затягивающим зрителя в его личный кошмар.
– Вы позволите?! – отрывисто воскликнула женщина за спиной Ханны, пытаясь проскочить мимо. До Ханны доходит, что она остановилась прямо посредине оживленного подземного перехода.
– Я… извините! – бормочет она, выключая телефон непослушными пальцами и поспешно опуская его в карман.
Женщина, покачав головой, проходит мимо. Ханна возобновляет путь домой. Но даже выходя из темного перехода на улицу, где пока светло, все еще чувствует на себе безнадежный, затравленный взгляд, будто о чем-то ее умоляющий. Вот только о чем?
Когда Ханна сворачивает к Стокбридж-Мьюз, ощущая боль в ногах от долгой ходьбы, и принимается рыться в сумочке в поисках ключей, мысленно ругаясь, потому что никто не удосужился заменить перегоревшую лампочку у входной двери, вечер уже почти превратился в ночь.
Наконец она входит в подъезд, поднимается по лестнице и закрывает за собой дверь квартиры.
Ханна долго стоит, прислонившись спиной к косяку, впитывая тишину. Она вернулась раньше Уилла и рада, что может побыть одна в прохладном, спокойном уюте их маленькой квартиры.
Ей следовало бы поставить чайник, сбросить туфли, включить свет. Но она лишь проходит через гостиную, плюхается в кресло и сидит, пытаясь мысленно разобраться с событиями дня.
Через некоторое время слышится хриплый рокот мотоцикла Уилла, эхом отражающийся на узкой улице от стен соседних домов. Двигатель замолкает, минуту спустя в замке подъезда поворачивается ключ.
Когда Уилл открывает дверь, Ханна чувствует, что надо бы встать и что-то сказать, но не находит сил. У нее не осталось ни капли энергии.
Уилл опускает сумку на тумбочку в коридоре, входит в комнату, насвистывая какую-то глупую попсовую мелодию, включает свет и останавливается как вкопанный.
– Ханна?
Он стоит перед ней с озадаченным видом, пытаясь сообразить, почему она сидит здесь одна в темноте.
– Хан, что с тобой? Тебе нехорошо?
Она проглатывает ком в горле, силясь подобрать походящие слова, однако с губ слетает лишь хриплое «нет».
Лицо Уилла принимает иное выражение. Охваченный внезапным страхом, он падает на колени перед женой и берет ее руки в свои.
– Хан, что-нибудь случилось? Что-то с ребенком?
– Нет! – на этот раз очень быстро отвечает она, словно только сейчас поняв озабоченность мужа. – Бог ты мой, ничего подобного! – Она сглатывает, выдавливая новую фразу: – Уилл… это из-за Джона Невилла. Он умер.
Получилось неоправданно жестко, даже грубее, чем у матери. Впрочем, Ханна настолько потрясена и надломлена, что ей не до раздумий о том, как лучше подать новость.
На лице Уилла на мгновение появляется выражение болезненной незащищенности, однако он быстро берет себя в руки. Поднимается, подходит к эркерному окну и, прислонившись к жалюзи, смотрит на улицу. Ханна видит лицо мужа в профиль – бледное пятно скулы на фоне черных волос и темного оконного стекла.
В такие минуты всегда трудно понять, что творится у него в душе. Уилл щедр в моменты радости, но, когда ему больно или страшно, замыкается в себе, словно не может позволить, чтобы другие увидели, как он страдает. Таково, очевидно, следствие воспитания отцом-офицером и в интернате для мальчиков, где проявление эмоций считалось уделом неженок и плакс. Если бы не доля секунды, когда на лице Уилла промелькнуло выражение беспомощности, Ханна решила бы, что он ее не расслышал. А теперь уже невозможно угадать, что творится в его душе под покровом молчания, за вежливой, нейтральной маской.
– Уилл, скажи что-нибудь, – не выдерживает Ханна.
Он оборачивается с таким видом, будто был в мыслях далеко-далеко.
– Хорошо.
Всего одно слово, но голос Уилла полон жестокой прямоты, которой Ханна прежде за ним не замечала, и это ее пугает.
– Что на ужин? – добавляет он.
– Бо. Же. Мой, – наигранно растягивает слова Эйприл, подражая Дженис из сериала «Друзья», – так кажется Ханне, идущей за ней по узкому проходу между длинными, во всю ширину столовой, обеденными столами.
Ханна впервые ступила в Парадный зал в качестве настоящей студентки Пелэма. При виде старинных потолочных балок высоко над головой и картин старых мастеров на стенах, обшитых мореным дубом, у нее по коже побежали мурашки восхищения. Ее охватил полный восторг от увиденного, но присутствие идущей рядом Эйприл, ворчащей по поводу небогатого меню и плохой акустики, не позволяло проявлять истинные чувства. Эйприл опустила свой поднос на край длинного трапезного стола с множеством сидящих за ним студентов и уперла руки в бока.
– Уилл де Шастэнь, чтоб мне провалиться!
Один из студентов, сидевших на длинной дубовой скамье, обернулся, и сердце Ханны словно споткнулось. Стакан с водой съехал на пару сантиметров к краю подноса, и она поспешно вернула его на место.
– Эйприл!
Юноша поднялся, с легкостью перекинув длинную ногу через скамью; он и Эйприл обнялись и по-дружески, формально поцеловались. Поцелуй вышел настолько непохожим на все, что Ханна прежде видела в Додсуорте, что она с таким же успехом могла бы наблюдать картины из жизни марсиан.
– Как я рад тебя видеть! Я понятия не имел, что ты тоже поступила в Оксфорд.
– Типичная Лив – никогда никому ни гу-гу. Как она? Я не виделась с ней после экзаменов.
– Ох… – Юношу вдруг бросило в жар, на скулах появились розовые пятна. – Мы… э-э… разбежались. Если честно, я сам виноват. Извини.
– Не извиняйся, – промурлыкала Эйприл. Она погладила парня по плечу и слегка сжала его бицепс – этот жест вполне можно было принять за флирт. – Классный парень освободился – какие могут быть извинения?
Ханна переступила с ноги на ногу. Поднос в ее руках становился все тяжелее, она почувствовала боль в плечах. Эйприл, должно быть, услышала шорох за спиной и несколько театрально обернулась, словно впервые вспомнила о существовании Ханны.
– Господи, где мои манеры? Уилл, это Ханна Джонс, моя соседка по квартире. Будет изучать литературу. Нам выделили люкс, представляешь? Так что все вечеринки в этом семестре будут у нас. Ханна, это Уилл де Шастэнь. Я училась в одном классе с его бывшей подружкой. Наши интернаты были… как бы получше выразиться? – Она повернулась к Уиллу. – Дружественными?
– Что-то вроде того.
Улыбка сморщила кожу в уголке рта Уилла. Ханна поймала себя на мысли, что откровенно пялится на него. У юноши были чистые карие глаза, темные брови, нос с явными следами перелома, возможно, даже не одного. У Ханны вдруг пересохло во рту, она лихорадочно размышляла, что бы такое сказать, но Уилл первым заполнил вакуум.
– Я учился в Карне в школе для мальчиков. На общих мероприятиях нас спаривали со школой Эйприл, чтобы избежать ситуации, когда учащиеся до самого поступления в университет не видят живых девушек.
– Кому-кому, а тебе этого можно было не бояться, дорогой, – подколола Эйприл. Она сделала большой глоток шоколадного молока из стакана на подносе и, не спрашивая разрешения, уселась рядом с Уиллом.
– Вообще-то я стерег это место, – сказал Уилл, но не таким тоном, чтобы действительно заставить Эйприл пересесть. Ханна, так и не присев, размышляла, как поступить. Напротив Уилла оставалось единственное незанятое место. Может, он хотел отдать его другу, которого ждал? Ханна в поисках подсказки взглянула на Эйприл, но та уже стучала пальцами по экрану телефона.
Закусив губу, Ханна хотела отвернуться, однако Уилл ее остановил:
– Эй, не уходи. Мы подвинемся.
Опять скакнуло сердце. Ханна улыбнулась, стараясь скрыть малодушную благодарность. Уилл опустил сумку на пол и подвинул соседа на десяток сантиметров, освобождая место.
– Вот, садись сюда. – Он указал на свободное место напротив. – Хью втиснется между мной и Эйприл.
– Ты сказал Хью? – оторвалась от телефона Эйприл. На ее лице появилось странное выражение приятного удивления, даже радости, смешанной, однако, с озорством, природу которого Ханна не могла понять. – Хью Блэнд?
– Он самый. Ты разве не знала, что он тоже поступил?
– Хью хотел учиться в Оксфорде – это я слышала, но понятия не имела, что он выбрал Пелэм.
Эйприл убрала телефон и, когда к столу подошел высокий бледный парень в толстых, как у Стивена Хокинга, очках, ее губы дрогнули в улыбке.
– Ну и ну! Легок на помине.
– Эйприл! – воскликнул юноша, неожиданно запутался в собственных ногах и выронил поднос. Тарелка пасты с шумом упала на пол.
На мгновение наступила гробовая тишина. Все головы повернулись в сторону их компании. Еще один парень, сидевший за столом, громко произнес:
– Эй, все! Концерт окончен. Расходитесь.
Хью, явно сгорая от стыда, с усмешкой виновато поклонился и присел, чтобы подобрать с пола банку кока-колы и разлетевшиеся тортеллини. Его лицо пылало огнем.
– Простите! Какой я осел, – пробурчал Хью сдавленным голосом, в котором тем не менее прозвучал аристократический выговор. – Прошу прощения. Слава богу, хоть тарелка не перевернулась. Ничего и не выпало. Почти.
Юноша со все еще пылающими щеками втиснулся рядом с Уиллом, поставил на стол тарелку испорченной пасты и взял вилку.
– Не ешь ты это, глупец, – с легким презрением бросила Эйприл. Она встала и помахала в направлении буфета. – Эй, помогите кто-нибудь. И принесите еще одну тарелку пасты.
Все студенты молча проводили взглядом работника кухни, прибывшего с новой тарелкой и тряпкой, чтобы подтереть разлитый соус.
– Прошу прощения, – еще раз сказал Хью, обращаясь на этот раз к работнику кухни. Тот лишь молча кивнул и удалился. Хью явно был готов сквозь землю провалиться.
Ханне вдруг стало невыносимо жалко парня.
– Вы тут все знакомы? – спросила она у Эйприл и Уилла, скорее желая сменить тему разговора, чем интересуясь ответом. Эйприл с улыбкой кивнула, и вместо нее ответил Уилл:
– Я знаю Хью давным-давно, мы вместе учились в начальной школе. Верно, Хью?
– Правильно, – ответил тот. Румянец таял на его щеках, он низко наклонился над тарелкой, избегая чужих взглядов. – Хью Блэнд, – представился он Ханне. – Медфак.
– Мы с Хью о-очень хорошие друзья, – ласково промурлыкала Эйприл. Она ущипнула юношу за щеку, отчего его лицо вновь захлестнула волна краски, на этот раз прихватив и уши. Воцарилось зыбкое молчание.
– А ты кто? – спросила Эйприл у парня, сидящего рядом с Ханной, желая загладить неловкость. Именно он сказал «концерт окончен» – широкоплечий, коренастый, в футболке клуба «Шеффилд уэнсдей».
– Это Райан Коутс, – произнес Уилл. – Мы оба на экономическом.
– Точно, – широко улыбнулся Райан. Он говорил с явным шеффилдским акцентом. После манерного южного диалекта его речь звучала по-северному грубо. Ханна вдруг почувствовала родственную душу, хотя Додсуорт был намного южнее Шеффилда. Райан, как и она сама, не принадлежал к богатеньким выпускникам частных школ, в чьей компании Уилл и Эйприл чувствовали себя как рыбы в воде.
– Мы все живем на одном этаже в «Клоудс», – пояснил Уилл.
Ханна знала, что «Клоудс» – современное крыло с тыльной стороны «Нового двора», куда определили большинство первокурсников. Здание квадратное и бетонное, как бункер, зато все комнаты класса люкс, и даже отопление работало. Ханна в душе радовалась, что ее с Эйприл поселили в живописной квартире в старом стиле. Разве не ради этого она приехала в Оксфорд? Ей хотелось идти тропой, протоптанной другими за четыреста лет, а не по ковровым дорожкам последних десятилетий.
– Я услышал, как он крутит за стеной «Стоун роузес». – Райан ткнул вилкой в направлении Уилла. – Пошел представиться, и оказалось, что мы на одном курсе. Потом он познакомил меня с этим чуваком. – Райан указал на Хью.
– Мы с Уиллом учились в одной школе, – пояснил Хью и снова покраснел. – Ой, я это уже говорил… Извините. Опять ступил.
– Не слушай его. – Уилл дружески ткнул приятеля в ребра. – Хью был самым головастым в нашем классе.
Райан, пережевывая тортеллини, воскликнул насмешливым тоном:
– Какое совпадение! Я тоже был самым головастым в своем классе. Похоже, у нас много общего.
– Мы все были самыми головастыми в своих классах, – сказала девушка, сидящая рядом с Райаном. До сих пор она не проронила ни слова. Соседка Райана говорила низким голосом резко и нетерпеливо. – Разве не поэтому нас сюда приняли?
– Ты кто? – спросил Райан, смерив соседку взглядом. Длинные черные волосы, немного лошадиное лицо, прямоугольные темные очки. Девушка без тени робости посмотрела на Райана в упор. Ханна, если бы к ней обратились с такой бесцеремонностью, наверняка бы смутилась.
– Эмили Липман. – Девушка отправила в рот вилку с пастой и спокойно прожевала. – Я на матфаке. И зовут меня Эмили Липман.
– Ты мне нравишься, Эмили Липман, – с широкой ухмылкой заявил Райан.
– И что на это полагается отвечать?
– Что хочешь. Или вообще ничего. – Райан все еще улыбался.
Эмили закатила глаза.
– Кста-ати, – лениво протянула Эйприл, – это все неправда.
– Что неправда? – спросил Хью.
– Насчет того, что мы были самые мозговитые в своем классе. Я, например, не была.
– Тогда как ты поступила в Оксфорд? – поинтересовалась Эмили. Вопрос по идее был задан некорректно, но у Эмили он отчего-то получился просто чересчур прямым.
– Наверное, благодаря моему природному обаянию. – Эйприл улыбнулась, показав глубокие, мягкие ямочки на золотистых щеках. – Или, может быть, благодаря деньгам папочки.
Повисла долгая пауза – похоже, никто не мог найтись, что на это ответить. Наконец, Райан издал отрывистый, лающий смешок, словно Эйприл рассказала занятный анекдот.
– Хорошо тебе, – сказала Эмили. – В обоих отношениях. – Она сунула в рот последнюю порцию пасты и, встав, отряхнулась. – А теперь признайтесь, какую хрень должна вытворить женщина в этом месте, чтобы ей дали выпить?
– Можно пойти в общий зал, – предложил Райан. Он тоже поднялся. – Как там его называют? СКО?
– СКО, – подтвердила Эйприл. – Студенческая комната отдыха. Так в справочнике написано, но ты его, конечно, не читал. Кроме того, рядом с Парадным залом есть бар. Только ну их к черту. Мы же не чернь какая-нибудь. Кому нужен бар, если есть совершенно волшебный люкс с холодильником, набитым шампанским? – Она отодвинула почти нетронутую тарелку тортеллини, окинула компанию взглядом и помахала свисающими с мизинца ключами от квартиры, выразительно вскинув бровь: – Ну как, согласны?
Между Ханной и Уиллом тучей висит прошлое. Уилл беззвучно режет на кухне баклажаны и чоризо. Тишину делает еще более зловещей трескотня диктора «Радио–4». Ханна пытается придумать ответ на реплику Уилла, но, сдавшись, уходит в гостиную и открывает лэптоп, чтобы проверить почту.
Испугавшись после звонка матери, что по дороге домой ее будут преследовать сигналы входящих сообщений, Ханна удалила приложение «Джимейл» со смартфона и теперь с опаской открывает почтовый ящик, в то же время понимая, что дальнейшие проволочки только ухудшат положение. Когда она будет лежать в постели, ее уже ничто не сможет отвлечь от мыслей о том, какие мерзости притаились в папке «Входящие»; она, конечно, не выдержит и опять схватит телефон. Что бы она там ни обнаружила: новые разоблачения, незамеченный ранее след или очередную попытку выманить у нее ответ, – сердце начнет стучать как бешеное, хлынет адреналин, и возможность заснуть улетит так далеко, что она промучается всю ночь от тошнотворных мрачных мыслей, будет снова и снова обновлять почту и, словно в болезненном дурмане, искать в «Гугле» свежие новости о деле Эйприл.
Ханна заранее знает, что и как произойдет, поскольку так всегда было раньше. В первые несколько месяцев после смерти Эйприл сообщения приходили каждый день. Шел постоянный, тупой поток уговоров, умасливания и нахальных требований, и Ханну всякий раз охватывал шок и обида из-за одержимости миллионов людей смертью ее подруги.
После окончания судебного процесса запросов стало меньше. Одно время они приходили раз в неделю, но по мере того, как Ханна и Уилл с головой погружались в бытовые дела, скрываясь за пеленой успокоительно монотонных будней – курсов бухучета, покупки дома, денежных проблем и прочего рутинного хлама каждодневного существования, – подобных сообщений становилось все меньше.
Теперь с ней почти никто не связывался, тем более по телефону, особенно после того, как Ханна и Уилл избавились от стационарного аппарата, а Ханна сменила номер мобильного. Тем не менее новые сообщения приходили всякий раз, когда фамилия Джона Невилла снова появлялась в прессе, юристы осужденного подавали очередную апелляцию или кто-нибудь публиковал книгу или выпускал новый подкаст. Время научило Ханну – уклоняться себе дороже.
Нет уж, лучше не откладывать, разделаться одним махом и успеть прийти в себя до отхода ко сну.
К удивлению и облегчению Ханны, в папке «Входящие» ждали всего три непрочитанных сообщения. Одно отправила после обеда мама с пометкой «Позвони мне». Мама потом сама позвонила, поэтому ее письмо можно удалить.
Второе прислали из библиотеки, напоминая о сроке возврата книги. Его Ханна помечает флажком «Не прочитано».
Третье пришло с неизвестного адреса. В строке темы единственное слово – «Вопрос».
Сердце Ханны затрепетало еще до того, как она открыла это сообщение. Первый же абзац подтвердил худшие опасения.
Уважаемая Ханна! Мы никогда не встречались, поэтому позвольте мне представиться. Меня зовут Джерайнт Уильямс. Я репортер «Дейли»…
Хватит. Дальше можно не читать. Ханна снимает очки, буквы на экране мгновенно расплываются и теряют четкость. Сообщение исчезает в папке «Запросы».
Ханна сидит перед пустым экраном с очками в одной руке и телефоном в другой. Пальцы вдруг похолодели как лед; она натягивает рукава джемпера на кисти рук, чтобы согреться. Сердце стучит с болезненной торопливостью. Мелькает отстраненная мысль: не навредит ли стресс ребенку? «Они живучие, – звучит в уме Ханны успокаивающий грубоватый голос матери. – Какого черта, бабы рожают даже в зонах боевых действий».
– Что-то не так?
Ханна подскакивает от неожиданности, услышав голос за спиной, хотя сознание подсказывает, что это всего лишь Уилл. Он втискивается к ней в кресло, обхватывает ее сзади, она меняет позу и садится ему на колени.
– Извини, – тихо произносит Уилл. – Я не собирался корчить перед тобой крутого парня. Просто… мне требуется немного времени, чтобы все это переварить.
Ханна прислоняется к его груди, чувствуя, как напряглись мышцы сомкнутых вокруг нее рук. Ощущение их силы и надежности отчего-то действует невыразимо ободряюще. Дело не в том, что Уилл выше ростом, шире в плечах и сильнее ее, ведь она уже давным-давно перестала видеть в Джоне Невилле источник физической угрозы, но почему-то это было важно, и само присутствие мужа успокаивало ее лучше любых слов.
Ханна приникает к груди Уилла, чувствуя на своих ледяных пальцах его теплое, согревающее дыхание. Словно прочитав ее мысли, он говорит:
– Господи, у тебя не руки, а ледышки. Иди сюда.
Уилл решительно сует ее ладони под рубашку и слегка вздрагивает, когда холодные пальцы касаются теплой голой кожи.
– Почему ты всегда такой горячий? – нервно усмехается Ханна.
Уилл опускает подбородок ей на макушку, одной рукой гладит ее волосы.
– Не знаю. Наверное, много лет прожил в Карне при говенном отоплении. Ох, милая, мне очень жаль, что все это случилось в такой неподходящий момент. Я понимаю, как тебе тяжело.
Ханна кивает, прижимается виском к его ключице, взгляд упирается в темную ложбину между их телами.
Да, он понимает. Уилл, возможно, единственный человек на свете, кто реально способен понять, какой водоворот эмоций пробудила в ее душе смерть Невилла.
На первый взгляд, новость-то неплохая. Джон Невилл больше не вернется. В отдаленном будущем они, несомненно, почувствуют себя лучше. Однако в ближайшее время смерть Невилла вызовет шквал вопросов, разрушит иллюзию нормальной жизни, да еще в тот момент, когда она и Уилл ждут рождения новой жизни, перестав думать о том, что произошло почти у них на глазах с другим человеком. Ханна помнит дни и месяцы после смерти Эйприл, обжигающий, беспощадный свет прожекторов сорвавшихся с цепи медиа, ощущение ужасной трагедии, желание спрятаться в темном месте и раскачиваться туда-сюда, пытаясь забыть увиденное. Но куда бы она ни убегала и что бы ни делала, свет прожекторов повсюду ее настигал.
– Мисс Джонс, хотя бы пару слов! Ханна, можно вас пригласить на интервью? Пять минут, не больше.
Она пряталась от прожекторов долгие десять лет, прошедшие после суда. Десять лет первым делом вспоминала, проснувшись поутру, мертвую Эйприл и вновь думала о ней вечером перед сном. Уилл страдал не меньше; вся их совместная жизнь прошла в тени, отбрасываемой памятью об Эйприл. Однако последние несколько месяцев из-за беременности и прочих дел Ханна позволила себе… нет, не забыть о подруге, потому что память о ней невозможно полностью стереть, но почувствовать, что смерть Эйприл перестала быть определяющим моментом ее собственной жизни. Хотя Ханна никогда не обсуждала свое новое чувство с Уиллом, она не сомневалась, что он тоже его разделяет.
Теперь опять начнется медийный ажиотаж. Им опять придется менять номера телефонов и отсеивать сообщения. Ханна начнет с подозрением присматриваться к посетителям в магазине. В бухгалтерской фирме «Картер и Прайс», где Уилл младший компаньон, новую секретаршу поставят в известность о проблеме и попросят задавать наводящие вопросы, прежде чем переключать звонок или назначать встречу.
Уиллу тоже тяжело. В некотором смысле даже тяжелее, чем Ханне, но он никогда не признается. Однако он не случайно последовал за ней сюда, в Шотландию, край, имеющий собственную юридическую систему, собственные газеты, максимально далекий от Оксфорда в пределах Великобритании. Ханна помнит серый сентябрьский день восемь лет назад, когда Уилл появился в книжном магазине. Она помогала покупательнице выбрать подарок на день рождения, обсуждая достоинства новой книги Майкла Пэйлина по сравнению с последним опусом Билла Брайсона. Ханна услышала за спиной какой-то шум, обернулась и уткнулась взглядом в Уилла.
На мгновение она лишилась дара речи и просто стояла, позволяя клиентке весело щебетать о маэстро кулинарии Рике Штайне. Сердце Ханны колотилось от горячей радости.
Три месяца спустя они съехались.
Через два года поженились.
Хотя встреча с Уиллом – лучшее, что случилось в ее жизни, связывает их трагедия, хуже которой что-то трудно вообразить. По идее, такой расклад не должен работать. И все же он работает. Ханна точно знает: в одиночку она не пережила бы такой удар.
Приподняв голову, она смотрит мужу в лицо, проводит пальцами по его щеке, пытаясь угадать, какие чувства скрываются по ту сторону тревоги за нее.
– Тебе плохо?
– Я в норме, – рассеянно отвечает Уилл. – Хотя не совсем, конечно, – спохватывается он.
Ханна видит, что он мучается. Эта его черта – тенденция замыкаться в себе, делать вид, будто с ним все в порядке в тот самый момент, когда он стоит на грани срыва, – остается главным камнем преткновения в отношениях между ними. Чем хуже обстоит дело, чем больше стресса на работе, чем серьезнее его озабоченность денежными проблемами, тем он немногословнее. «Не молчи!» – десять лет умоляет Ханна. А Уилл, которого с детства учили никому не показывать слабость, до сих пор чувствует себя уязвимым, когда его просят открыть душу.
– Ничего страшного, – наконец говорит он. – Все пройдет. Надо лишь немного времени, чтобы переварить новость. Мне-то что. Я не видел… – Уилл запинается. – Мне не пришлось пережить то, что пережила ты.
Ханна кивает. Верно. Да, Уилл тоже знал Эйприл, и она значила для него не меньше, чем для Ханны, а может, и больше. Но он не видел то, что видела Ханна в тот вечер. Не воспроизводил случившееся в уме неделю за неделей, месяц за месяцем, год за годом. Сначала в полиции, затем на встрече с сотрудниками прокуратуры и, наконец, в суде, на скамье свидетелей. С вынесением приговора испытания, однако, не закончились, поскольку приговор Джону Невиллу основывался на показаниях Ханны – об этом ей не позволяли забыть.
Уилл продолжает говорить, голос мягче и ниже обычного. Голова Ханны покоится у него на груди.
– Может быть… Может быть, по-своему все это к лучшему?
Ханна не торопится с ответом. «Почему именно сейчас?» – вот какая мысль не дает ей покоя. Почему сейчас, когда пришло время радоваться счастью, взаимной близости, появлению ребенка? Ей и раньше не следовало копаться в прошлом и следить за специальными выпусками новостей, а уж в эти дни тем более.
Однако представив, что ее ждали бы годы и годы, полные новых газетных статей, апелляций и запросов, Ханна понимает: да, Уилл прав. И все же никакого облегчения не испытывает.
– Би-би-си сообщило, что Невилл готовил очередную апелляцию, – наконец произносит Ханна. Слово «апелляция» оставляет на языке горький привкус. – Я бы не выдержала еще одно слушание. Не хочу снова оказаться в центре внимания. Так что ты прав. Когда все закончится…
Ханна замолкает, не решаясь высказать мысль вслух.
Вместо Ханны ее заканчивает Уилл. Его голос тверд, руки крепче сжимают объятия.
– Когда все закончится, тебя наконец оставят в покое.
Ханна впервые позволяет себе поверить, что именно так и будет.
– Снимай, снимай! – пропела Эйприл, бросив многозначительный взгляд на собравшуюся компанию.
Ханна окинула себя взглядом и посмотрела на карты в руках.
Эйприл предложила сыграть в покер на раздевание. Ханна чувствовала себя довольно уверенно, она умела неплохо играть в покер, вдобавок с учетом всех аксессуаров на ней было много одежды. Но из-за невезения или выпитого шампанского она проиграла несколько раундов и теперь стояла перед выбором, что снять на этот раз – джинсы или кофточку. Ханна пыталась и не могла вспомнить, побрила ли ноги утром, принимая душ. Значит, придется снять кофточку. Ее пронзило странное чувство – что-то среднее между болезненно-нервным возбуждением и радостным волнением. Неужели она реально это сделает? Разденется до лифчика в присутствии пяти человек, с которыми только сегодня познакомилась?
– Снимай! – поддержал Эйприл Райан. К ним присоединилась Эмили.
Ханна быстро окинула взглядом улыбающиеся пьяные лица. Один Хью разделял ее чувство дискомфорта. Он даже попробовал выйти из игры, сославшись на нехватку времени и усталость. Эйприл пресекла попытку на корню:
– Молчать, Хью! Кому какое дело. Будешь играть до конца.
Хью, к удивлению Ханны, вновь сел на пол, источая каждой клеточкой своего организма напряженность и злость.
Он сидел, жалко скорчившись, между Уиллом и Райаном, застенчиво обхватив голые тощие ребра. Хью не разделся до трусов по единственной причине – Эйприл снисходительно разрешила ему засчитать каждый носок за отдельный предмет гардероба. Ханна мысленно выругала себя за то, что надела сандалии на босу ногу.
– Эй… – произнес Уилл. Он наклонился вперед, черные волосы упали на глаза, отчего глубоко в душе Ханны шевельнулось вожделение. Уилл сидел с обнаженной грудью, торс точеный, с рельефными мышцами, совершенно не похожий на костлявую фигуру Хью, словно юноши принадлежали к разным биологическим видам. Ханна осознала, что уже достаточно долго рассматривает Уилла, и усилием воли перевела взгляд на его лицо. Он улыбался, но без тени насмешки.
– Эй, не позволяй им давить на себя.
– А-а, какого черта! – воскликнула Ханна. И тоже засмеялась – отчасти над собой, отчасти из-за сомнений, что действительно осмелится на такой шаг. Но в душе она уже решилась. Она могла бы выскочить в свою комнату, находившуюся рядом с гостиной, где они вместе пили, и тогда ей пришлось бы слушать через стену насмешки и музыку, звучащую с айпода Эйприл. Не могла же Ханна начинать трехлетнее обучение в Пелэме, выставив себя жалкой неудачницей, избегающей веселых компаний.
Впрочем, дело было не только в этом. В глубине души она не желала спасовать. Ханне хотелось быть такой же невозмутимой, смелой и сексуальной, как Эйприл, сидящей напротив с бесовским огоньком в глазах. Хотелось быть дерзкой, язвительной, как Эмили, совершенно не смущавшейся тем, что уже сняла свитер, юбку, пояс и туфли, оставшись в одной облегающей маечке.
Ханна хотела стать похожей на новых приятелей – раз она принята в их круг, пора вести себя, как они.
– Снимай! – повторила Эйприл.
Ханна, ощущая легкий приступ головокружения, как перед прыжком в воду с высокой скалы, встала, стащила кофточку через голову и под одобрительные крики и аплодисменты сделала ироничный разворот на месте. Щеки пылали огнем, в животе порхали бабочки. Ханна не могла решить, то ли смеяться, то ли сердиться, в итоге сердито рассмеялась и села на свое место в круге, демонстративно прикрыв грудь рукой и стараясь не смотреть на Уилла.
Райан издал долгий, пронзительный свист в знак восхищения и обнял сидевшую рядом Эмили.
– Держи. – Он подал ей пущенную по кругу самокрутку с травкой. – Заслужила.
– Ей не нужна эта обслюнявленная дрянь, – заявила Эйприл. Ее глаза светились улыбкой, лицо, как у Ханны, покраснело, но не от смущения. Эйприл тоже обнажилась до плиссированной атласной юбки и лифчика, купленного явно не в «Марксе и Спенсере» со скидкой за комплект из пяти штук. Пуш-ап с вышитыми крохотными алыми и розовыми бабочками был сшит из шелка бирюзового цвета, отчего загорелая кожа Эйприл буквально светилась. – Выпей, дорогая.
Хозяйка вечеринки протянула бутылку. Запас шампанского в мини-холодильнике, явно не входившем в стандартную обстановку комнаты, похоже, был неиссякаемым. Этикетка жемчужного цвета в стиле ар-деко. Ханна плохо разбиралась в сортах шампанского, но не сомневалась, что Эйприл угощала гостей дорогим напитком. Бутылку передавали по кругу уже не первый раз, шампанское нагрелось и стало кисловатым. Манера пить прямо из горлышка из-за нехватки бокалов тоже не способствовала улучшению вкуса. Поежившись, Ханна сделала большой глоток, ощущая, как мягкое тепло разливается по телу по мере всасывания алкоголя в кровь, улыбнулась и вернула бутылку соседке по комнате.
– Давай, Хью! – скомандовала та. – Твоя очередь.
Хью, кивнув, начал сдавать карты.
После окончания раунда Эйприл пришлось снять юбку. Девушка высвободилась из нее, вызывающе крутя бедрами, как заядлая стриптизерша, обнажив длинные загорелые ноги, и осталась в крохотных бирюзовых трусиках бикини. После еще одного раунда снял джинсы Уилл. В самом начале очередной партии Ханна с замирающим сердцем поняла, что сейчас опять проиграет.
Хотя кон тянулся мучительно медленно, в итоге предчувствие ее не обмануло – две четверки привели к проигрышу. Выбираясь из джинсов, Ханна незаметно провела ладонью по икрам и с облегчением вздохнула – они были довольно гладкими. При тусклом освещении короткой щетины никто не заметит. Однако, садясь на место, она все же убрала ноги под себя. Ее трясло от нервозности и возбуждения. Больше проигрывать нельзя. Одно дело раздеться до нижнего белья, в конце концов, почти в таком же виде люди ходят по пляжу, но обнажиться полностью… хватит ли ей духу? Нервное напряжение, повисшее в воздухе, подсказывало, что сомнения мучают не только ее. Хью прижал колени к груди, словно пытаясь спрятать тощее тело, и буквально окаменел. Эмили закусила губу. А Уилл…
Ханну снова, как магнитом, потянуло к нему. На этот раз Уилл тоже посмотрел на нее. Их взгляды встретились, и по коже Ханны пробежали электрические искры. Она с трудом отвела глаза. Наверняка кто-нибудь заметил ее покрасневшие щеки.
Эйприл, обходя круг сидящих, сдавала карты дразняще медленно, широко раскрытые глаза горели от возбуждения. Некоторые игроки брали по одной карте, Ханна решила не проверять каждую карту по отдельности. Они играли в простой покер по пять карт без второго раунда торговли. При таком сценарии трудно скрывать разочарование, когда во время раздачи приходит неудобная масть. Хью брал карты по одной, выражая жестами и мимикой недовольство. Понять реакцию Эмили было сложнее. Она тоже брала карты по одной, но, постучав пальцем по тыльной стороне, прятала их в ладони. Райан излучал самодовольство, тут не было никаких сомнений. А что касалось Уилла… Уилл, как и Ханна, оставил карты кверху рубашками на полу.
После того как Эйприл сдала каждому игроку пятую карту, Ханна наконец подняла с пола свою комбинацию и посмотрела, что ей досталось.
В животе сразу похолодело, но она постаралась не подавать виду.
– Я пас! – воскликнул Хью. Он бросил карты и снял джинсы. За сброс карт полагался штраф – один предмет гардероба, однако Хью явно не хотел, чтобы кто-то повысил ставку и ему пришлось бы снимать лишнюю одежду. Он с багровыми щеками вернулся на место. Ханна бросила на него сочувственный взгляд.
Эйприл как раздающая не участвовала в игре.
– Ставлю на кон один предмет, – объявила Эмили. На ней еще оставалась майка на бретельках и лифчик. Она постучала картами по полу с крайне довольной миной.
– Один предмет, – повторил Уилл и лукаво улыбнулся, отчего у Ханны защекотало в животе. На нем оставались одни трусы, так что повышать ставку дальше было некуда.
– Ханна?
– Один… – сказала она. Язык застрял в пересохшем рту. Пришлось глотнуть шампанского, чтобы прочистить горло и отчетливо повторить: – Один предмет.
Если она проиграет, придется снимать лифчик. По правилам раздеться должен игрок с самыми слабыми картами. А что, если Уилл блефует?
– Райан?
– Два? – озорно спросил Райан, бросив взгляд на маечку Эмили и собственные джинсы. – Шучу, шучу. Один предмет.
– Отлично! – сказала Эйприл. – Показываем карты.
– Три одного достоинства, – объявила Эмили и с победоносным видом разложила карты – три пятерки. Хорошая комбинация. Лучше, чем у Ханны. – Сможешь перебить? – спросила Эмили у Райана.
– Не хочу тебя расстроить, но у меня… флэш. – Райан одарил Эмили ослепительной улыбкой, выложив пять бубен.
– Сволочь, – спокойно констатировала Эмили, не проявляя никакой тревоги. В покере на раздевание неважно, кто победил. Важно, кто проиграл. Раздевается только проигравший, три пятерки неплохой вариант, кроме того, на Эмили еще была маечка.
Настала очередь Ханны и Уилла.
Ханна взглянула на него. Уилл сидел, прислонившись к ножкам кресла, вытянув длинные голые ноги внутрь круга и скрестив руки на обнаженной груди. Он улыбался. Ханна понимала, что ему, должно быть, пришла хорошая карта и что он, несомненно, видит смятение в ее глазах. Сердце глухо заколотилось в груди с такой силой, что, опустив взгляд, Ханна заметила, как подрагивает кружевная кайма лифчика. Хватит ли ей смелости? Неужели она действительно разденется догола перед абсолютными незнакомцами?
– Ханна? – промурлыкала Эйприл.
Ханна проглотила комок в горле. Она выложила тройку, потом вторую…
Уилл вдруг бросил свои карты на пол рубашками кверху.
– Я пас, – с кривой улыбкой объявил он. – Похоже, придется снимать. – Он посмотрел на свои семейные трусы с выражением комического смятения. В гостиной воцарилась полная тишина.
– Вы как хотите, – поднимаясь первой, нарушила молчание Эмили, – а с меня, пожалуй, хватит. Никакого желания глазеть на сосиску и два помидора.
Она встала и беззастенчиво потянулась, отчего маечка задралась, на мгновение обнажив трусики с фигурками Барта Симпсона – кто бы мог подумать! – и протянула руку за своей кожаной мини-юбкой.
– Что-о? – не на шутку расстроилась Эйприл. – Ты шутишь? Еще и полночь не наступила.
– Два часа ночи уже, – помахала телефоном Эмили. – Я не хочу завтра вырубиться на приветственной речи главы колледжа.
– Ага, – поддержал Райан, натягивая футболку. – Согласен. Проводишь меня до «Клоудс»? – спросил он Эмили.
Та пожала плечами, однако двинулась за ним к выходу.
– У-у, вы такие обломщики! – пробурчала Эйприл, но, как видно, смирилась с поражением и принялась собирать карты. Хью шарил по полу в поисках носков и телефона.
– Пожалуй, я тоже пойду, – робко сказала Ханна. Она поднялась, прикрываясь кофточкой, как щитом. – Спокойной ночи!
Эйприл молча, надув губы, пожала плечами. Вместо нее ответил Уилл:
– Спокойной ночи, Ханна.
– Да-да, спокойной ночи, Ханна, – неловко подхватил Хью. – А тебе, Эйприл, спасибо за отличную игру.
Эйприл только фыркнула в ответ:
– Какая там к черту отличная! У тебя был такой вид, будто я тебе дергала зубы без наркоза.
Хью покраснел, не зная, что ответить.
– Ты идешь, Уилл? – спросил он после короткой заминки.
– Секундочку. – Его друг застегивал ремень на джинсах. – Ты иди, я тебя потом догоню.
– Спокойной ночи, Эйприл, – повторила Ханна. В ее голосе прозвучала нотка удовлетворения, и она разозлилась на себя за неспособность ее скрыть. Ханна собрала лежавшие рядом с ней карты и протянула их соседке по комнате.
– Пока, – несколько обиженно бросила Эйприл и сунула карты в колоду. Ханна ушла в свою комнату.
Когда дверь спальни закрылась, Ханна позволила себе глубокий вздох облегчения. Она была рада, что не ей пришлось стать мишенью гнева Эйприл, и в то же время была благодарна Эмили за то, что та помешала раздеваться догола.
Голова немного кружилась от выпитого шампанского. Ханну охватило невероятно странное чувство – словно она смотрела на себя издалека, удивляясь тому, каким образом она, Ханна Джонс, оказалась в компании таких ярких, умных, гламурных существ. На мгновение возникло воспоминание о Додсуорте с его подростками, торчащими на главной площади у винного магазина, пытающимися купить сидр с помощью поддельных удостоверений личности и курящими «Мальборо лайт» за автобусной остановкой. Возможно, в ее школу тоже ходили ребята, пившие шампанское и игравшие в покер на раздевание, но, если таковые и существовали в природе, в круг знакомых Ханны они не входили. Она никогда не относилась к тем девочкам, что бегали на вечеринки, подкрашивали ресницы в школьном туалете или ждали бойфрендов после уроков, когда те подвезут их на машине. Впрочем, Ханна иногда тоже нарушала правила – затягивала возвращение учебников в школьную библиотеку, когда они были нужны для подготовки к экзаменам.
А теперь смотри-ка, она учится в одном из самых престижных колледжей Оксфорда, окружена людьми, которым в другое время не осмелилась бы сказать «Привет!», и все это благодаря удачной встрече с Эйприл.
Снимая нижнее белье и продевая руки в рукава кимоно, служившее ей ночной рубашкой, Ханна внезапно ощутила прилив… своего рода изумления по поводу только что случившегося чудесного события. Она в Оксфорде, и ее соседка бесконечно крута и гламурна – такая запросто могла сойти прямо с обложки модного журнала.
Здесь Ханна сможет начать жить по-новому. Пусть она не такая колючая или острая на язык, как Эмили, и не такая нахальная и насмешливая, как Райан, но она способна стать другим человеком. Измениться. И может быть… – при этой мысли по голой коже под кимоно пробежали мурашки, – … может быть, однажды она станет девушкой, на которую обратит внимание Уилл.
Уилл!
Он сидел в кругу напротив нее, наблюдая за ней с ленивой, расслабленной улыбкой.
И потом задержался, хотя мог уйти вместе со своим другом Хью.
Ханна замерла, в сознании всплыл неожиданно четкий образ карт, которые она подняла с пола. Она перевернула их лицевой стороной кверху, прежде чем отдать Эйприл, но только теперь сообразила: карты были не ее – одна десятка и четыре дамы. Четверка одной масти.
Не просто хороший набор – самый выигрышный!
Вот только выиграла не она, а Уилл.
Ханна сделала шаг к двери, однако, взявшись за ручку, остановилась, пытаясь разобраться с мыслями.
Уилл спас ее. Он принял удар на себя, а ведь мог ничего не делать, и тогда ей пришлось бы снять лифчик. Но почему? Просто из вежливости? Или из жалости при виде ее очевидного смятения? А может быть – она вспомнила обмен взглядами и пробежавшую между ними искру, – за этим стоит нечто большее?
Так или иначе, даже сейчас не поздно проверить.
Уилл еще не ушел. И возможно, задержался неспроста.
Ханна облизнула губы и заправила длинные локоны за уши. В зеркале, висящем на двери, отражалась девушка с полными губами, расширенными от страха огромными глазами и румянцем возбуждения на щеках.
– Пожалуйста, не уходи, – едва слышно прошептала она. – Пожалуйста, не уходи.
Живот сводило от нервного напряжения и влечения, однако Ханна выпила достаточное количество шампанского, чтобы не побояться пойти на этот шаг. Взгляд Уилла определенно что-то значил – она была в этом уверена. В ту минуту между ними мимолетно возникло некое чувство, притяжение такой силы, что оно не могло быть не взаимным – или все-таки могло?
Ханна потуже затянула пояс халата, надавила на дверную ручку и сосчитала до трех.
«Пожалуйста, не уходи».
Дверь открылась.
Уилл не ушел.
Он стоял в дальнем конце комнаты все еще без рубашки и даже не обернулся на скрип открываемой двери.
Уилл и Эйприл держали друг друга в объятиях.
Никто из них, похоже, не заметил застывшую на пороге Ханну. Эйприл, пятясь, протащила Уилла через маленькую гостиную, прижимая губы к его губам и запустив одну руку в волосы Уилла, а другой ухватив его за пояс. Перед входом в спальню она остановилась, нащупала за спиной дверную ручку и вслепую ее повернула. Язычок замка отодвинулся, пара ввалилась в открытый дверной проем и исчезла в темноте спальни Эйприл.
Дверь закрылась. Ханна осталась одна.
Проснувшись, Ханна почувствовала: что-то изменилось.
Дело не в том, что Уилла нет в кровати. Так бывает каждую среду – у Ханны по средам выходной. В этот день Уилл кладет телефон под подушку, чтобы звонок будильника не мешал ей спать, и на мысочках выходит из спальни.
Дело также не в беременности и странных ощущениях – непривычной одеревенелости по утрам, тяжести в теле, легкой тошноте, которая все не проходит, что бы там ни обещали в книгах.
Нет, тут что-то другое. Разум осознает это несмотря на осоловелость после сна еще до того, как возвращаются воспоминания о вчерашних событиях. Она лежит и смотрит в потолок, пытаясь разобраться в ощущениях. Среды обычно несут с собой удовольствие – возможность заняться домашними делами, съездить в город или, по мере прогрессирования беременности, просто побездельничать, слоняясь по залитой солнцем квартире в некоем подобии ленивого транса.
Но сегодняшнюю мысль о том, что она одна в пустой квартире, Уилл на работе, и ей не на что отвлечься кроме как на чтение новостей и хищную щель строки поиска «Гугла», почему-то невозможно вынести.
Нельзя сказать, что ей совсем нечем заняться. Можно выбрать коляску для ребенка, можно начать собирать детскую кроватку, которая в разобранном виде стоит в углу спальни уже полтора месяца. Но Ханна почему-то не может заставить себя вскрыть картонные коробки. Такое действие смахивает на вызов судьбе, самонадеянную недооценку будущего, на которое, как она научена собственным горьким опытом, никогда нельзя полагаться.
Нет, просто лежать без дела и думать о подобных вещах не годится. Ханна встает, надевает халат и идет на кухню, протирая глаза от сна, чтобы приготовить кофе – с недавних пор она позволяет себе только одну чашку в день.
Уилл оставил радиоприемник включенным, как часто делает, когда торопится на раннюю встречу. Ханна не прислушивается, однако слова диктора выпуска новостей вдруг сами цепляют внимание. Она наклоняется через стол, чтобы увеличить звук.
– «…умер в тюрьме в возрасте шестидесяти трех лет. Невилл был осужден в 2012 году за убийство студентки Оксфордского университета Эйприл Кларк-Кливден…»
Ханна порывисто протягивает руку к выключателю, ругая себя за собственную глупость. Устанавливается тишина, но у Ханны дрожат руки.
Быть одной в доме становится невыносимо. Ее тянет на воздух.
В парке моросит мелкий дождь, влага обволакивает медленно шагающую, одетую в плащ Ханну уютным коконом. Когда она с Уиллом переехала несколько лет назад в Стокбридж, стильный, богемный район Эдинбурга, он был все еще доступнее Нового города, если только центр Эдинбурга можно называть доступным.
Район развивался вместе с ними, бары и кофейни привлекали молодые пары, и теперь здесь на каждом шагу встречались вздутые женские животы и детские коляски. А может быть, это ее собственный растущий живот заставляет смотреть на мир другими глазами?
В парке, не обращая внимания на непогоду, играют дети, они носятся в резиновых сапожках, карабкаются по веревочным мостикам, с которых капает вода. Тем временем смирившиеся родители и опекуны приглядывают за ними издалека, прячась под деревьями.
Ханна останавливается под большим тисом и наблюдает за ними, когда звонит телефон. Она достает мобильник из кармана, протирает очки и с опаской смотрит на номер звонящего. Все в порядке.
– Привет, мам!
– Здравствуй, любовь моя! У тебя сегодня выходной? Я не ошиблась?
Ханна улыбается. Она ни разу не работала в среду за все девять лет, которые провела в «Баснях», но мать почему-то никак не может этого запомнить.
– Да, я гуляю в парке. Как у тебя дела?
Мать пропускает вопрос мимо ушей.
– Я за рулем, поэтому извини, если будут перебои. Звоню по громкой связи. У тебя все хорошо? Я вчера переволновалась, когда ты дала отбой. Не стоило звонить тебе на работу.
– Ничего страшного. – Ханна видит, как маленькая девочка, нырнув под руками отца, сходу весело влетает в большую лужу у детской горки. – Ты правильно сделала. Хорошо, что об этом сообщила ты, а не кто-то другой.
– У тебя какие-то неприятности?
Мать, конечно, имеет в виду звонки без предупреждения от журналистов и папарацци у порога. Первое время они налетали тучей, как мошкара. Когда семья в первые кошмарные недели после смерти Эйприл вернулась в Додсуорт, мать Ханны установила на нижем этаже деревянные ставни-жалюзи, чтобы посторонние не заглядывали за шторы, и щетку на дверной прорези для писем. Ханна до сих пор помнит, как из-за двери кричали: «Вы ничего не хотите сказать, миссис Джонс? Ханна дома? Что бы вы сказали Джону Невиллу, если бы увидели его?»
– Ничего особенного. Всего одно сообщение. Ничего такого, что было бы мне не по зубам.
– А что с Уиллом?
Этот вопрос позаковыристее. Ханна запинается. Действительно – что с Уиллом?
– По-моему, все в порядке, – наконец отвечает Ханна. – Ты же его знаешь. Всякий раз, когда что-то происходит, он замыкается, а вчера вечером мы немного поговорили. В основном, как мне кажется, он испытывает облегчение, что все закончилось.
– Ему нужно сходить к психологу, – суровым тоном заявляет мать. – Вам обоим не помешало бы.
Ханна закатывает глаза. Они не впервые обсуждают эту тему. Ханна даже побывала у психолога несколько раз после суда, и по-своему это помогло: психолог научил, что делать во время панических атак, как избавиться от нездоровой манеры поведения. Именно психолог посоветовал создать папку «Запросы» в телефоне, чтобы откладывать в нее все сообщения до тех пор, пока Ханна не будет эмоционально готова перестать обращать на них внимание. Она извлекла из советов максимальную пользу для себя самой, однако не могла вообразить, как Уилл сидит у психолога и открыто говорит о своих чувствах.
– Мы это уже обсуждали. Просто сейчас мы немного заняты. Ты же знаешь: работа, ребенок… Уилл вкалывает целыми днями. Редко возвращается домой раньше семи.
– Ему следует больше внимания уделять беременной жене! – заявляет мать.
Ханна ощущает прилив раздражения.
– Не он решил работать по двенадцать часов в день. У них скоро открывается позиция партнера по фирме. Чтобы иметь хоть какой-то шанс получить ее, Уилл должен показать, что буквально горит на работе.
И видит бог, лишние деньги им и ребенку тоже не помешают, но этого Ханна не говорит. Кэти самая добрая начальница на свете, однако «Басни» едва сводят концы с концами. При выходе в декретный отпуск Ханна получит установленный законом минимум, не более того. Кэти не может ничего добавить сверху. Хотя зарплата Уилла не так уж мала, после оплаты ипотеки остаются сущие крохи. Если Уилла сделают партнером еще до выхода Ханны в декрет, оба смогут перевести дух.
– Я навещу вас через пару недель, – говорит мама. В трубке слышно, как тикает указатель поворота машины. – Хочу помочь. Приготовлю пару блюд. Файза на работе дала мне очень хорошую одежду для беременных. Говорит, возьмите себе, что пригодится, а остальное отдайте в благотворительный секонд-хэнд. Я с собой привезу.
– Превосходно. Постараюсь взять отгул. Когда ты собираешься приехать?
Ханна ждет ответа, но тщетно. Она смотрит на экран телефона – отбой. Вот те на! По-видимому, мать въехала в мертвую зону.
Дождь прекратился. Ханна выходит из-под дерева и направляется к воротам игровой площадки. Ее как магнитом тянет к группе детей и родителей. Взрослому человеку нельзя долго глазеть на играющих детей. Через пять минут на нее начинают бросать косые взгляды, через десять минут кто-нибудь подходит и спрашивает, кого она ищет, хотя внушительный живот, конечно, дает ей подобие алиби. Женщины обычно сочувственно улыбаются, мужчины чаще смотрят с подозрением, а некоторые даже вступают в разговоры.
– Вы уже знаете, кто у вас будет? Когда малыш появится на свет?
Уиллу никто не даст такую поблажку. Когда они гуляют вместе и она задерживается, пытаясь вообразить, как будет бродить по парку со своим ребенком – и с Уиллом! – он тащит ее дальше. Какой-то мужчина послушно сажает свою дочь на качели, на его капюшоне все еще сверкают дождевые капли. Ханна почти с болезненным чувством прокручивает кадр вперед, в вероятное будущее, в котором она стоит у ворот детской площадки и наблюдает, как Уилл подсаживает на эти же качели их собственного ребенка.
Ханна стоит, затаив дыхание, пытаясь вообразить идеальную жизнь с идеальным мужем в идеальном будущем, как вдруг опять раздается звонок телефона.
– Мама? – говорит она в трубку. – Нас разъединило.
– Это Ханна Джонс? – звучит мужской голос. – Мы не знакомы. Я репортер…
Мобильник чуть не выпадает из рук Ханны. Она тычет дрожащим пальцем в кнопку «Завершить звонок» и замирает, уставившись в экран телефона.
Таковы реалии, и от этого не скрыться: ее идеальная воображаемая жизнь имеет свою цену. Чаще всего Ханна думает, что ей невероятно повезло жить в этом прекрасном городе, с единственным мужчиной, которого она любит. Но голос репортера, все еще звенящий в ушах, вызывает иное чувство – она живет украденной жизнью. И Ханна не только ее не заслужила – эта жизнь с самого начала для нее не предназначалась.
Что случилось бы, если бы Эйприл не ушла из бара одна, чтобы переодеться? Или если бы Ханна отправилась вслед за подругой всего на пять минут раньше и застала Невилла в их комнате во время нападения?
Он бы и ее убил? Или Эйприл уцелела бы, жила теперь с Уиллом и носила под сердцем его ребенка?
Снова начинается дождь. Ханна сует мобильник в карман, идет мимо игровой площадки на улицу, слыша за спиной крики детей. Может быть, жизнь Эйприл украл не только Джон Невилл? Может быть, она тоже воровка?
– Ханна Джонс, как я полагаю. – Преподаватель развернулся в офисном кресле и протянул руку. Он был моложе, чем ожидала Ханна. Черные волосы небрежно спадали на лоб, он явно кого-то напоминал: Байрона или Данте Габриеля Россетти в молодости? Определенно какого-то поэта или художника-романтика. Белый шелковый шарф, твидовый пиджак еще больше усиливали сходство. – Меня зовут доктор Горацио Майерс. Вы будете изучать у меня в этом семестре викторианскую литературу, после чего во время зимнего и летнего триместров мы ознакомимся с произведениями начала двадцатого века. Вы получили список рекомендованных книг, который я разослал?
– Получила. – Список вызвал у Ханны легкое замешательство. Из него четко следовало: к чтению необходимо приступить еще в летние каникулы, иначе она безнадежно отстанет. – Спасибо, – спохватилась Ханна. – Извините за опоздание. Я сначала не туда пошла.
– А-а, – доктор Майерс потрогал бумаги на столе и улыбнулся. – Седьмой подъезд, не так ли? Я тоже там живу. Хорошие, кстати, квартиры, правда, маловаты, поэтому колледж любезно предоставил мне отдельный кабинет для практических занятий. Его не так легко найти – я в курсе.
– Есть такое дело, – с усмешкой признала Ханна. Она все еще неуверенно ориентировалась в лабиринте коридоров и кабинетов Пелэма. – Пришлось спрашивать дорогу у консьержа.
– Надеюсь, он вам помог, – сухо заметил Майерс. – Консьержи иногда нехотя разговаривают с людьми.
– О нет, он был очень любезен. Сам меня сюда провел. До самой двери. Боюсь, одна я бы заблудилась.
– Отлично, отлично, – пробормотал доктор Майерс, и Ханне показалось, что его мысли уже заняты чем-то другим. – Как вам известно, мы будем еженедельно встречаться для практических занятий, которые дадут вам возможность по-настоящему погрузиться в предмет. Обычно занятия проводятся с парой студентов, но самое первое я провожу с глазу на глаз, чтобы мы могли поближе познакомиться. Кем вы себя видите, Ханна Джонс? Что вы надеетесь получить от Оксфорда? Расскажите, какая вы на самом деле.
Доктор Майерс подался вперед, сложил ладони лодочкой и с серьезным видом посмотрел на нее поверх очков в роговой оправе.
Ханна опешила.
Кто она на самом деле? О чем это он? Она и так уже почувствовала себя другим человеком, не той, кем была дома. Девчонка, что без стеснения подпевала песням группы «АББА» во время поездок на машине с матерью, осталась в прошлом вместе с усидчивой школьницей из Додсуорта. Абитуриентка, что впервые прошла под каменной аркой Оксфордского университета, и та уже отличалась от нынешней Ханны.
И только на самом донышке души, в той закрытой, сокровенной части, скрытой от других, она оставалась прежней Ханной, закатывающей глаза в ответ на выходки Эйприл и тайком обожающей такие фильмы, как «Бестолковые» и «Блондинка в законе». Оставалась Ханной, считавшей Д. Г. Лоуренса нечитабельным пижоном, она по-прежнему обкусывала секущиеся кончики волос, ела арахисовое масло прямо из банки и делала миллион других странных, неприглядных вещей, которыми люди занимаются, когда никто не видит.
– Я н-не знаю, что вы хотели бы услышать, – протянула Ханна. Доктор Майерс продолжал молча смотреть на нее поверх очков. – Я… единственный ребенок в семье. Родители развелись. Я редко вижусь с отцом. Он живет в Норфолке с новой женой. Мать преподает физику в старших классах. Я выросла в городке на южном побережье Англии, Додсуорт называется, вы вряд ли о нем слышали. Он как… – Ханна скептически усмехнулась, пытаясь найти подходящее сравнение. – Не адская дыра, просто жутко скучное место. Там ничего ровным счетом не происходит. Никакой культуры, библиотеку и ту в прошлом году закрыли.
Ханна замолчала, пытаясь сообразить, что еще добавить. Что еще интересного можно сообщить преподавателю о смешанной школе средней паршивости с ее потрепанными учебниками, облезлыми стенами и полным отсутствием какой-либо оригинальности, исторических заслуг или выдающихся достижений? Вряд ли что-либо в Додсуорте или школьной биографии Ханны могло впечатлить сидевшего перед ней мужчину, повидавшего множество выпускников лучших частных школ Великобритании.
Снова навалилось гнетущее ощущение синдрома самозванки, впервые появившееся, когда Ханна приехала в Пелэм на собеседование и старалась не думать о тысячах других абитуриентов, подавших заявку на то же самое учебное место, таких же, как она, восемнадцатилетних девушек и парней, но в отличие от нее закончивших престижные заведения, детей из известных семей, входивших под своды Пелэма с таким видом, словно их там ждут не дождутся, в то время как она чувствовала себя чужой, лишней даже в кабинете для собеседований.
Однако по пятам за этим чувством шло другое – проблеск если не злости, то чего-то вроде нее. Ну и что с того, что Ханна училась в государственной школе? Ну и что с того, что Додсуорт – ничем не примечательный городишко, не оставивший следа в истории? Разве это не делает успешное поступление в Оксфорд еще более впечатляющим? Ведь Ханну все-таки приняли, а многих самоуверенных выпускниц частных школ с роскошными прическами отфутболили.
Она выпрямила спину.
– Я единственная в своем классе подала заявку в Оксфорд. И я первой в нашей семье была принята. У моего отца даже нет диплома о высшем образовании, он работает на стройке и бросил учебу в шестнадцать лет. Я провела год после окончания школы не в лагерях для беженцев и не на рытье колодцев для бедных – я работала все лето в супермаркете. Как вы, вероятно, догадываетесь, я не всегда чувствую себя здесь в своей тарелке. Но я полна решимости доказать, что меня приняли не случайно.
Доктор Майерс долго ничего не говорил. Затем откинулся в кресле и медленно, но звонко хлопнул несколько раз в ладоши.
– Браво, Ханна Джонс! Браво. Думаю, мы найдем общий язык.
По завершении часового практического занятия Ханна испытывала душевный подъем и одновременно ощущала странную опустошенность. Доктор Майерс прогнал ее через программу для старших классов и заставил подготовить список литературы для чтения во внеурочное время, а также расспросил об отношении к разным авторам от Джейн Остен до Бенджамина Зефанайи.
К концу занятия Ханне казалось, что она получила жестокую ментальную тренировку, сродни боксерской схватке на ринге, по сравнению с которой занятия в школьном спортзале выглядели легким развлечением.
– Увидимся через неделю, – с улыбкой сказал доктор Майерс. – На следующей встрече я хочу, чтобы вы в тысяче слов изложили, какую роль в каком-либо из этих романов играет социофобия. На обратной стороне есть список книг и эссе, которые могут подсказать нужное направление. – Он вручил Ханне листок обратной стороной кверху. Ханна взглянула на список и перевернула лист. Она читала все романы, указанные на обратной стороне, но с критическими эссе знакома не была. Где только взять время, чтобы за неделю до следующего занятия все это прочитать?
– До свидания, Ханна Джонс. Не устрашайся терний! Встретимся через неделю.
Ханна, кивнув, направилась к выходу. В коридоре все еще ждал, прислонившись к стене, консьерж, который помог ей найти кабинет доктора Майерса. Тот самый, кого она встретила в первый день, но не тот, что был похож на доброго дедушку, а другой, отдавший ей ключи от комнаты.
– На этот раз не ошиблись дверью?
Ханна, подавив смущение, утвердительно кивнула. Неужели он проторчал здесь целый час?
– Спасибо. Без вашей помощи я бы ее не нашла.
– Обычное дело, – произнес консьерж голосом уже знакомого тембра – слишком писклявым для коренастого, высокого человека. Казалось, этот голос принадлежал кому-то другому, намного более низкому и тщедушному. – Куда вам теперь?
– Э-э… – Об этом Ханна не успела подумать. – Не знаю. В библиотеку? – Она взглянула на список литературы, полученный от доктора Майерса.
Консьерж кивнул:
– Тогда вам сюда.
– О! – Ханна порозовела, поняв, что консьерж решил ее сопровождать. – Нет, где библиотека, я знаю. Честно, меня не надо водить за ручку.
– Я не могу допустить, чтобы студенты плутали во время моей смены.
Ханна опять покраснела, щеки буквально пылали. Она досадовала на себя, на свою дурацкую неловкость, но ее также смущала странная навязчивость консьержа, не понимавшего намеков. Неужели он намерен вести ее до самой библиотеки? Зачем?
– Меня не нужно провожать, – повторила Ханна. Однако фраза получилась вялой и неуверенной, отчасти потому, что ей ничего другого не оставалось, кроме как спускаться вслед за консьержем по лестнице – выход здесь был только один.
В конце концов, как бы неловко она себя ни чувствовала, проще было позволить пятидесятилетнему мужчине в форме пройти вместе с ней через двор и галереи. Когда они достигли библиотеки, Ханна с облегчением поблагодарила и мысленно дала себе обещание покинуть здание через другой выход. Слаба богу, тут их было несколько.
– Спасибо. Нет, правда, меня не требовалось провожать.
– Мне только в радость! – Консьерж протянул руку. – Джон Невилл. Если будет что-либо нужно, обращайтесь.
– Хорошо. – Несмотря на шевельнувшееся беспокойство, Ханна пожала протянутую руку. Она была холодной и немного влажной, пальцы Ханны как будто прикоснулись к сырому тесту. – Спасибо.
Консьерж задержал руку Ханны в своей руке чуть дольше положенного. Когда он наконец отпустил ее, Ханна постаралась скрыться в библиотеке с достоинством, не оставив впечатления панического бегства. Но поднявшись на второй этаж, не смогла удержаться от искушения посмотреть из окна на галерею и проверить, не торчит ли там консьерж.
Отлично, ушел! Невилл прямо по газону шагал в направлении служебки. Ханна со вздохом облегчения юркнула в читальный зал.
Следующие несколько часов она разыскивала нужные книги и изучала непривычную систему библиотечных каталогов. Все-таки произошедшее вывело ее из равновесия, и когда она присела за полированный дубовый стол, сложив книги перед собой, тут же вспомнилось ощущение холодного, вялого рукопожатия и писклявый голос.
Зря она разволновалась. Одинокий мужчина среднего возраста, не понимающий тонких намеков. Тем не менее вывод на будущее Ханна сделала: она никогда ни за что больше не попросит Джона Невилла о какой-либо услуге.
– Капучино без кофеина и пирожное с орехами? – спрашивает официант и, не услышав ответа, уточняет: – Полужирный капучино без кофеина и пирожное с орехами и корицей?
– Ой! – Ханна возвращается к реальности. – Да-да, это я и заказывала. Спасибо! Извините, задумалась.
Парень опускает чашку и блюдце с пирожным вместе с чеком на стол. Ханна отпивает глоток. Кофе хорош, в «Кафетерии» всегда варят отличный кофе. Однако, взглянув на чек, она опускает чашку. Семь фунтов и сорок пенсов! Неужели здесь всегда было так дорого? Зря она заказала пирожное. Ей и есть-то не хочется.
Звонит телефон, заставляя Ханну вздрогнуть от неожиданности. Скорее всего еще один чертов репортер – номер скрыт. Утром она допустила ошибку – ответила на звонок не глядя.
Но достав телефон из сумочки, Ханна испытывает немалое удивление.
Эмили Липман?
Ханна принимает вызов:
– Эм?! Не ожидала.
И это правда. Ханна не говорила с Эмили вот уже… сколько, два года? Нельзя сказать, что их связывала тесная дружба. С университетских времен они состояли в друзьях на «Фейсбуке»[492], поэтому Ханна была в курсе блестящей академической карьеры Эмили. Эмили и Хью – единственные, кто оправдал надежды тех первых лет. Эмили публикует заумные математические статьи в научных журналах, иронически замечая, что «написала тут кое-какую фигнюшку», и это не вполне совпадает с образом азартно-честолюбивой Эмили, отпечатавшемся в памяти Ханны со времен Пелэма. Сама Эмили реагирует на редкие посты Ханны с истинной душевной теплотой. «Сообщи, когда будешь на юге в следующий раз», – написала она, когда Ханна запостила фото из Додсуорта.
Публикации на «Фейсбуке» создают ложное чувство близости. В реале Эмили и Ханна не виделись и не общались очень долго – с момента женитьбы Райана. Ханна даже не знала, есть ли у Эмили ее номер, хотя вроде как они обменивались номерами после того, как Ханна поменяла свой.
– Ну что? Новости я видела, – говорит Эмили. Привычка сразу переходить к делу, как видно, не исчезла, отчего Ханну охватывает бодрящее ощущение дружеской близости. – Ты как? Все нормально?
– Да. – Ханна старается говорить уверенным тоном. – Неожиданное событие, конечно, но у меня все хорошо.
– Хью сказал, ты ждешь ребенка. Поздравляю!
– Спасибо! – Для Ханны сюрприз, что Эмили и Хью все еще поддерживают контакт. Эти двое никогда не казались Ханне закадычными друзьями. – Я даже не знала, что ты по-прежнему общаешься с Хью.
– От случая к случаю. Он приезжал в этом году на рождественскую встречу выпускников. Как видно, часто бывает в Оксфорде. Говорит, ты с Уиллом туда ни ногой?
– Нет. Ну-у… Эдинбург все-таки далеко от Оксфорда, – замечает Ханна, понимая, что оправдание не выдерживает критики. Тем более, что Хью тоже живет в Эдинбурге. – Не ближний свет.
– Ну да. – По тону Эмили ясно, что уловка не сработала. Чтобы понять причину нежелания Ханны возвращаться в Пелэм, не требуется быть Шерлоком Холмсом.
– Ты была на большой встрече выпускников в прошлом году? – спрашивает Ханна, желая сменить тему. Ей трудно представить что-либо ужаснее, чем встреча с толпой бывших однокашников и воспоминания о «лучших годах своей жизни». Ей-то что говорить? Правду? Что память об Эйприл преследует ее как неугомонный призрак? Что короткий период учебы в Пелэме обернулся для нее кошмаром, от которого она всю жизнь пытается очнуться?
– Нет, – отвечает Эмили. – Хью приезжал, а мне такие сборища не по нраву. Правда, я пару раз бывала там на обедах. Встречи выпускников кажутся мне жутко пафосными. Но раз уж я вернулась в Оксфорд, негоже отстраняться. Сама понимаешь – надо было чуть-чуть оживить старые связи.
– А-а… – Ханна вспоминает то, что ей рассказал в прошлом году Уилл. – Я и забыла, что ты уехала из Лондона. Ты теперь лектор в Баллиол-колледже, верно? Это круче, чем Пелэм?
– Да, по сути, круг замкнулся, – сухо замечает Эмили. – А круче или нет… не мне судить. В Баллиоле, наверное, так и считают, хотя с моей точки зрения, у них только винный погреб лучше.
– Ну и как тебе там? После возвращения?
– Хм… необычно. По крайней мере, первое время.
Эмили замолкает. Повисает долгая пауза. Ханна пытается придумать, как продолжить разговор, но Эмили первой нарушает молчание. Ее голос тише прежнего:
– Хан, ты реально в порядке?
На мгновение Ханна не находится, что ответить. Она закрывает глаза, сдвигает очки на лоб, сжимает пальцами переносицу.
– Да, – наконец отвечает она. – И нет. То есть на самом деле мне не по себе. Но я не разваливаюсь. Понимаешь?
– Понимаю, – грустно отвечает Эмили. – Потому что я тоже так себя чувствую.
Еще одна пауза. На мгновение у Ханны возникает странное впечатление: ей кажется, что прошло совсем мало времени, что они все еще в Оксфорде, и на одну пронзительную секунду Ханне хочется, чтобы так и было, чтобы она могла пробежать по коридору и сказать Эмили: «Пойдем в СКО пить кофе». Но тут Эмили окрепшим голосом продолжает:
– Кстати, хотела тебя спросить. С тобой не пытался связаться репортер Джерайнт Уильямс?
Опять это имя. Ханна мгновенно вспоминает о сообщении, которое вывело ее из равновесия. Она молча кивает, позабыв, что Эмили ее не видит, потом, спохватившись, отвечает:
– Да. Он прислал мне сообщение по электронной почте. Я не стала отвечать. Даже не читала его. Почему ты спрашиваешь?
– Он искал меня, хотел поговорить. Я, разумеется, отказалась, но… Не знаю. Очевидно, он друг Райана.
– Райана?
– Они вместе работали в «Гералд». По словам Джерайнта, именно Райан пробудил в нем интерес к делу Невилла. Ты с ним не виделась?
– С кем? С Джерайнтом?
– Нет. С Райаном. – В голосе Эмили звучит нетерпение.
– После того, как у него случился инсульт, не виделась. – Ханна закусила губу. – А ты?
– Один раз, когда его выписывали из больницы. Это было настолько ужасно, что мне расхотелось встречаться еще раз. Теперь ему вроде бы лучше.
– Ох, я рада за него, – неуверенно произносит Ханна. Этого она и опасалась, именно по этой причине ей не хватало смелости навестить Райана. Она боялась не только того, что нахлынут воспоминания, но и того, что некоторые прежние воспоминания будут безвозвратно стерты и вид едва ворочающего языком инвалида уничтожит образ красивого, улыбчивого, насмешливого парня.
– Джерайнт говорит, к Райану еще не до конца вернулась память и он передвигается в инвалидной коляске. Райан прошел множество сеансов физиотерапии, и речь вроде бы почти полностью восстановилась. К тому же он теперь сам в состоянии принимать пищу и делать кое-что еще, это наверняка имеет огромное значение для такого независимого ума. Даже мне ясно, как тяжело ему было зависеть от Беллы. Кстати, он опять пишет. Я правда не читала, но Джерайнт говорит, Райан снова пользуется клавиатурой и, должно быть, испытывает несказанное облегчение.
– Я рада за него, – повторяет Ханна и, не в силах уклониться от терзающего ее вопроса, спрашивает: – Так что ему нужно? Я имею в виду Джерайнта. Все, как обычно?
Как обычно… Мягкий фокус, слащавые воспоминания об Эйприл и ее нераскрытом потенциале. Фотографии друзей с постными лицами и горюющих членов семьи. Забавные истории о ставках на бегах, майских балах и планах на светлое будущее. Щепотка пряных подробностей, чтобы добавить в статью клубнички – намек на какой-нибудь скандальчик, промискуитет или неблаговидную выходку, чтобы средний читатель мог самоуверенно заключить: такое в его мирке определенно никогда бы не случилось. Он, читатель, его дети и внуки слишком солидные люди, чтобы позволить хищнику заманить себя и задушить в собственном доме.
Ханна ненавидит журналистов и ведущих подкастов. Невозможно представить, что за все эти долгие годы пришлось вытерпеть родителям Эйприл…
– Не как обычно, – медленно произносит Эмили. – Если ты, конечно, имеешь в виду говенные статейки в духе «Какой знала Эйприл Эмили Липман». Нет, он… – Эмили замолкает. Ханна понимает, что бывшая однокашница пытается подобрать слова, чтобы сообщить некую огорчительную новость, и опускает кофейную чашку на стол, готовясь выслушать ответ.
– Он считает, что Невилл не виноват, – наконец решается Эмили. – Он думает… Он думает, что произошла ошибка.
Через месяц после начала первого семестра (или осеннего триместра, как приучилась называть его Ханна), ей уже казалось, будто она всю жизнь провела в Оксфорде, но при этом не потеряла ощущение непреходящего чуда.
Как странно испытывать обе этих эмоции одновременно: восторг от того, что ты просыпаешься в комнате здания XVIII века в одном из старейших университетов мира, слышишь церковные колокола и высокие, неземные голоса мальчиков-хористов, взлетающие к окнам, и в то же время точно знаешь, что по понедельникам в столовой дают мясной рулет, выслушиваешь постоянные жалобы Хью на запах дешевой лапши в стаканчиках, пропитавший весь корпус «Клоудс», и ежедневно терпишь визиты смотрительницы подъезда, повсюду сующей свой нос и всеми командующей Сью. А самое странное заключалось в том, что Ханна и Эйприл фактически стали лучшими подругами вопреки тому, что додсуордская Ханна за три мили обходила бы стороной такую красотку и мажорку, как Эйприл.
Но после того, как их свел вместе банальный факт совместного проживания, все считали, что они не разлей вода – где Эйприл, там Ханна, где Ханна, там Эйприл. Подруги, соседки, заговорщицы.
– Ну и корова! – жаловалась Эйприл. Наступил пятничный вечер, она развалилась одетая в халат из японского шелка с авторской росписью на диване, поедая «Коко попс» из чашки. Эйприл смотрела «Клуб „Завтрак“» на лэптопе и одновременно прокручивала страницы новенького приложения «Инстаграм» на айфоне. – Клянусь, она ждет, чтобы или подловить меня с жуткого похмелья, или прийти пропылесосить в самый неудачный момент.
– Кто? – Ханна поправляла перед зеркалом капюшон мантии. Вечером в Парадном зале давали «официальный» прием, то есть, если ты хотела получить горячий ужин, то полагалось явиться одетой в академическую мантию или приличную одежду, хотя понятие «приличная» на практике означало «хотя бы не в рваных джинсах». Ханна заглянула через плечо подруги на экран лэптопа – 19:25. Эмили обещала забежать по дороге в столовку, однако времени, чтобы всем троим успеть разместиться за столом рядом, оставалось в обрез.
– Я уже говорила – Сью. Ты что, не слушала?
– Делать обход – ее прямая обязанность, – мягко возразила Ханна.
– Сью невзлюбила меня с тех пор, как я устроила розыгрыш с чашкой блесток на шкафу. – Эйприл отправила в рот полную ложку «Коко попс» и принялась шумно жевать. – Сука!
Быстро выяснилось, что Эйприл – неисправимая приколистка. Из-за этой особенности совместное проживание с ней заставляло постоянно быть настороже. Эйприл организовала ложный вызов Райана к руководителю колледжа, которому не очень понравилось, что его потревожили в воскресенье в десять тридцать вечера. Ханна попалась на удочку, когда однажды после ужина, поднимаясь по ступеням, услышала доносящиеся из комнаты Эйприл дикие крики. Влетев в комнату, Ханна увидела две руки, отчаянно вцепившиеся в подоконник с другой стороны окна. И только промчавшись с упавшим сердцем через комнату и схватив подругу за запястья, Ханна сообразила посмотреть вниз и обнаружила, что Эйприл спокойно стоит на выступе эркера нижнего этажа и хохочет, как гиена.
Разумеется, задним числом все это выглядело невероятно глупо. С какой стати Эйприл висеть снаружи, цепляясь за подоконник? Случайно в таком положении невозможно оказаться. Ханне ничего не оставалось, кроме как рассмеяться. Она рассказала о происшествии во время завтрака, признав, что ее успешно развели. Но, если честно, шутка ей совсем не понравилась. Выходка бессмысленная, немного злая и где-то даже опасная – Эйприл могла легко сорваться и реально свернуть себе шею. Вылезти в окно было проще простого, однако возвращение оказалось куда более трудным делом. После двух бесплодных попыток Ханны втащить подругу в комнату через подоконник, та с риском для жизни спустилась по ржавой водосточной трубе, прилично ободрав кожу на ногах. Если бы Эйприл разбилась насмерть, всем было бы не до смеха. Однако жертвам розыгрышей не полагается говорить такие вещи вслух, если они не хотят показаться лишенными чувства юмора занудами.
– Кого здесь назвали сукой? – послышался голос из прихожей.
Ханна и Эйприл резко обернулись.
– Эмили! – воскликнула Эйприл, схватившись за сердце. – Господи, не делай так больше со мной! Меня чуть кондрашка не хватила.
– Ну извини. Ты идешь, Хан? Я тебе звонила на мобильник…
– Ой, черт, прости, я не слышала звонка. Видно, опять деньги кончились. Ты точно не хочешь с нами? – спросила она у Эйприл, скорее, чтобы убедиться самой, чем убедить подругу. Соседка Ханны никогда не посещала официальные ужины. Эйприл утверждала, что на них царит скукотища и манерность, и это, конечно, было правдой. Тем не менее Ханне они нравились, она любила чинную церемониальность, картинную внушительность черного, как в Хогвартсе, студенческого облачения, полированные дубовые скамьи, расставленные повсюду маленькие мерцающие лампы, изящество латыни. И все же у Эйприл, по-видимому, имелась какая-то другая причина, что-то связанное с ее странным отношением к еде. Во время прогулки по Оксфорду в субботний вечер она могла съесть подряд шесть чизбургеров из «Макдоналдса» и потом всю неделю вообще не обедать.
На официальном ужине невозможно уклониться от смены трех блюд, разносимых официантами. Невозможно ограничиться одним салатным гарниром или опрокинуть полную тарелку еды в мусорный бак. Заказывать приходилось полный комплект и потом ждать, когда все закончат и кухонный персонал уберет посуду.
– Я скорее соглашусь пить воду со дна мусорного бака, – заявила Эйприл, впрочем, вполне дружелюбным тоном.
Ханна пожала плечами.
– Ладно, как хочешь, – сказала она и вышла вслед за Эмили из квартиры.
Райан ждал их на нижней площадке лестницы, в сумерках они вместе пересекли двор. Шел ноябрь, ночи становились длиннее. Осенний воздух дышал пряной свежестью. В витражных окнах церкви мерцали огни.
– Так кого вы там называли сукой? – повторила свой вопрос Эмили.
Ханна закатила глаза.
– А-а, Сью. Эйприл решила, что смотрительница на нее дуется. Из-за блесток.
– Господи, ничего удивительного. Если она попробует провернуть такой же фокус со мной, я ее просто прикончу. – Эмили выглядела не на шутку возмущенной. – Смешного в этом ничего нет, один примитив. Я слышала эту историю от нашей смотрительницы, они ведь общаются друг с другом. Сью несколько часов пылесосила блестки и вычесывали их из волос. На ее месте я бы пожаловалась руководству колледжа.
– По-моему, Эйприл все-таки устроили выволочку, – осторожно предположила Ханна. Она поправила сползающую с плеча мантию. Ханну преследовало неприятное чувство, будто она сплетничает о своей соседке у той за спиной. – С ней проводили беседу.
– Ага, а меры хоть какие-то приняли? Могу поспорить на кругленькую сумму, что ответ отрицательный.
– У меня сложилось впечатление, что ей пригрозили: еще раз выкинет что-либо подобное, и…
– Наверняка ее папочка позвонил кому надо, и дело, как по волшебству, закрыли, – саркастически заметил Райан. – Уилл нормальный парень, но я реально не понимаю, что он в ней находит.
Ханна прикусила губу. Она не могла винить Райана, он сам еще не отошел от розыгрыша с телефонным звонком. Однако богатство семьи Эйприл, размеры ее владений, спонсорская помощь, которую отец Эйприл предоставил для строительства спортзала в Пелэме – все это давно раздражало многих, не только Райана. «Эйприл Кларк-Кливден? – однажды услышала Ханна по дороге на практическое занятие. – Эта мажорка? Да она глупая как пробка. Ее бы сюда ни за что не приняли, если бы не папочкины денежки. Говорят, он стоит всего на одну ступеньку ниже Уоррена Баффета».
Странно и то, что сама Эйприл не пыталась развеять слухи. Она как будто нарочно купалась в дурной славе. Ее лента в «Инстаграме» была полна снимков дизайнерских шмоток, красавцев в смокингах, собственных фоток, на которых она пила шампанское из горлышка и выпячивала губки в объектив. Эйприл как будто гордилась тем, что, почти или вообще ничуть не стараясь, получала хорошие отметки. Она не раз упоминала об особых условиях при поступлении в колледж, несмотря на скверные оценки на экзаменах, словно бросая вызов – сами смекните, что к чему.
На деле все обстояло совершенно иначе. Эйприл отнюдь не была пустышкой. Да, она любила красивые платья и вечеринки, вот только в аккуратно причесанной ленте «Инстаграма» невозможно было увидеть, сколько упорного труда она вкладывала в учебу. Ханна потеряла счет вечерам, когда Эйприл приползала домой после полуночи, сбрасывала туфли на шпильках и всю ночь сидела над каким-нибудь заданием, чтобы успеть выполнить его к следующему утру. В качестве дружеской услуги Ханна иногда вычитывала сочинения Эйприл за завтраком. Сначала она переживала, что столкнется с наполовину переваренным и брезгливо отрыгнутым плагиатом, но, к ее удивлению, сочинения Эйприл были хороши, а местами просто блестящи. Ханна историю не изучала, зато умела оценить хороший стиль. Работы ее соседки по комнате нельзя было сравнить с чепухой, написанной после прочтения полудюжины статеек в «Космополитен». Эйприл вполне заслуживала свои оценки, а возможно, и большего.
Причем сочинениями дело не ограничивалось. Несколько недель назад Ханна застала Эйприл за репетицией роли в пьесе, которую ставили под Рождество в драматическом кружке. Ханна застыла на пороге, замерев от восторга, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Эйприл не корчила из себя звезду, она действительно ею была. Или ее все-таки заслуженно считали мажоркой?.. Кем бы ее ни называли, высокий класс был налицо.
– Знаешь… – начала Ханна, обращаясь к Райану, но тут заметила, что они проходят мимо служебки консьержа. – Ой, чуть не забыла. Я жду письма от матери. Постойте пару секунд, пока я сбегаю проверить.
– Только недолго, – попросила Эмили.
Ханна кивнула и взбежала по ступеням.
В швейцарской было тепло, душно и воняло то ли мокрой тряпкой, то ли прокисшим потом. Ханна заглянула в свою ячейку. Она была пуста за исключением корешка из библиотеки с напоминанием о просроченном возврате книги. Странно. Письма от матери приходили каждую пятницу. Может быть, сунули не туда? Такое раньше уже случалось.
Она проверила ячейки сверху и снизу, как вдруг за спиной послышался писклявый голос:
– Вы что-то ищете?
Ханна, вздрогнув, обернулась. Перед ней стоял тот самый консьерж, который провожал ее до кабинета доктора Майерса. Мужчина вышел из-за стола и остановился слишком близко от Ханны, отчего ей стало не по себе. Она сделала шаг назад.
– Нет. То есть я ждала письма. Мама пишет каждую неделю. Но я его здесь не вижу.
– Ваше письмо только что доставили. Я как раз собирался положить его в вашу ячейку. – Консьерж протянул ей конверт, зажатый между двумя пальцами.
Ханна потянулась за ним, однако консьерж неожиданно отдернул руку, приподняв письмо над ее головой с выражением, которое сам, очевидно, считал игривым.
Ханна сдвинула брови. Консьерж опустил руку, но, когда она хотела взять конверт, снова отвел ее в сторону.
На этот раз Ханна, отказавшись от дальнейших попыток забрать письмо, скрестила руки на груди. Сердце учащенно стучало от возмущения. Ей было трудно точно назвать его причину, просто вся сцена настолько вывела ее из равновесия, была настолько дикой и неуместной, что она не знала, как реагировать. Ханна вспомнила, как в первый день после поступления в университет консьерж помахивал ключами у нее перед носом и дольше необходимого не выпускал их из пальцев.
– Вы отдадите мне письмо или нет? – наконец спросила Ханна, с раздражением заметив, что голос немного дрогнул на последнем слове. Она взглянула в окно. Эмили смотрела на нее в упор. Когда они встретились взглядом, Эмили постучала пальцем по часам.
– Знаю, – одними губами произнесла Ханна, пытаясь показать, что попала в затруднительное положение. О том, чтобы пойти и привести сюда Эмили или Райана, не могло быть и речи, – ее подняли бы на смех. И все же ей очень хотелось, чтобы кто-то из друзей сейчас заглянул в служебку.
– Отдайте, пожалуйста, письмо, – повторила просьбу Ханна. На этот раз ее голос прозвучал твердо и недовольно.
– Разумеется, – ответил Невилл. Широко улыбнувшись, он протянул конверт в третий раз. Когда Ханна с бьющимся сердцем потянулась за ним, Невилл позволил забрать конверт, заставив, однако, Ханну медленно вытягивать его из своих пальцев.
– От вас всего лишь требовалось произнести одно волшебное слово. Мне нравятся вежливые девочки.
Около секунды Ханна не могла сообразить, что ответить. Вежливые девочки? Что это? Проявление сексизма? Или он так к ней подкатывает? А может, она напомнила Невиллу его собственную дочь, и он решил поиграть в чрезмерно заботливого папочку?
Невилл улыбался, ожидая ответа, но вместо «спасибо» Ханна быстро развернулась, толкнула дверь с такой силой, что она стукнула об стену, и выскочила на холодный вечерний воздух с горящими щеками, ощущая злости и растерянность одновременно.
Потом, во время ужина рассказав Эмили и Райану о происшествии, она сама поразилась, насколько подробно разговор с консьержем отпечатался в ее памяти.
– Он так и сказал? – не поверила своим ушам Эмили. – Что ему нравятся вежливые девочки?
– Я вполне уверена, – ответила Ханна. – Жуть, правда? Я ведь не слишком эмоционально реагирую?
– Черт, еще какая жуть. Вульгарщина! Тебе надо на него пожаловаться.
– Слушай, ему уже лет пятьдесят, если не шестьдесят, – сказал Райан. – Как моему дедушке. Они все такие в этом возрасте. Старичье. Другое поколение. Надо делать для них скидку. Он, скорее всего, не хотел тебя обидеть.
– Возможно, и не хотел, но держался охренительно высокомерно. Обещай, Хан, что ты на него пожалуешься.
– За что? За то, что он вел себя несколько старомодно? – возразил Райан. – Выходит, мне тоже надо подать жалобу на смотрительницу за то, что она называет меня «голубчик»?
– Это не то же самое! – вспыхнула Эмили.
Они продолжали спорить, Эмили яростно поносила сексизм и патриархальные замашки, Райан дразнил ее, делая вид, будто не понимает аргументов, а Ханна тем временем размышляла над словами Райана. Вообще-то он был прав. Джон Невилл скорее всего действительно не хотел ее обидеть. Подать жалобу – мол, консьерж сделал вид, что не хочет отдавать письмо, и ей стало не по себе?
По сути, Невилл не сказал и не сделал ничего особенного. Хотя ремарка насчет вежливых девочек звучала странно, больше придраться было не к чему. Но в то же время он заставил ее ощутить дискомфорт, выпрашивая письмо, которое ей принадлежало по праву. От всей сцены попахивало демонстрацией силы, вгонявшей Ханну в дрожь. Она поймала себя на том, что незаметно обтирает письмо о колено, полностью сознавая, насколько это глупо.
После ужина Райан и Эмили ушли поболтать с друзьями из другого колледжа. Ханна допила остатки заказанного ими вина с девушками из «Клоудс», которые хорошо знали друг друга. Когда те перекочевали в бар по соседству, Ханна осталась в зале в относительном одиночестве, только с группой преподавателей, пивших кофе за стойкой, и убиравшей посуду обслугой.
Стоя на пороге, она бросила тревожный взгляд на золотистый свет в окнах служебки консьержа, пытаясь вспомнить, когда у них бывает вечерняя пересменка. На месте ли еще Джон Невилл или уже ушел? Увидит ли он, как она идет через Старый двор? Из столовой не было другого выхода, и пересечь Старый двор так, чтобы ее не заметили из швейцарской, не представлялось возможным. Консьержей для того там и разместили – чтобы они не теряли из виду посетителей, разгуливающих по территории колледжа.
Ханна понимала, что выглядит смешно, и все же не могла отвязаться от мыслей о Невилле, сидящем в засаде, готовом выскочить и перехватить ее, отчего по коже бежали мурашки, вызванные страхом и отвращением. Действительно ли он собирался положить ее письмо в ячейку? Разве почту доставляют не утром? Или же нарочно ждал, когда она придет за письмом, чтобы поиграть с ней в свою странную диковатую игру?
Ханна никак не могла решиться шагнуть за порог столовой, медлила, как вдруг сзади ее окликнули:
– Все в порядке?
Обернувшись, Ханна увидела Хью, друга Уилла. На юноше был галстук-бабочка и академическая мантия. Очки немного съехали набок, что придавало ему слегка комичный вид. К тому же Хью был, похоже, немного навеселе.
– Ой, Хью! – вырвался у Ханны полный благодарности возглас. – Да, все хорошо. Просто я… собиралась идти спать. Ты обратно в «Клоудс»?
– Вообще-то я собирался пойти в библиотеку. – Хью поправил очки, сдул волосы со лба и покаянно улыбнулся. – Надо добить задание, которое я должен был сдать еще сегодня. Мне продлили срок до завтра. Сказал старику Бейтсу, что работа готова, но принтер вышел из строя, хотя, если честно, я еще не приступал. Тебя проводить?
Ханна замялась. Новый двор был довольно далеко от библиотеки, Хью пришлось бы сделать немалый крюк. Однако мысль о надежном, добром провожатом в роговых очках была слишком уж соблазнительна.
– А ты не против? – спросила она наконец и рассмеялась. – Извини! Глупо это спрашивать. Разве ты сможешь сказать «нет»? Честно говоря, меня любой ответ устроит, клянусь.
Возможно, Хью был не настолько пьян, как казалось, или отличался большей проницательностью, но, как бы то ни было, он покачал головой.
– Ничего, ничего. Мне полезен свежий воздух. Вообще-то мне не мешало бы протрезветь. – Он взял Ханну за руку. – Пошли, голубушка. «Долина в две мили – редут недалече…»[493] Ту-ту, ту-ту!
Хью изобразил сигнал охотничьего рожка, отчего вороны, сидевшие на деревьях вокруг двора, с недовольным карканьем взвились в воздух.
Ханна рассмеялась, и они шагнули в ночь, держась за руки.
«Произошла ошибка».
Слова Эмили все еще звучат в ушах Ханны. Она бросает на стол банкноту в десять фунтов и, ничего не видя перед собой, почти вслепую пробирается к выходу из кафе. На улице прислоняется спиной к стене, ощущая капли дождя на лице. Дыхание частое и тяжелое.
«Произошла ошибка».
Эмили тщательно подобрала слова, смягчила смысл, использовав безличную форму. Потому что ошибку совершила не полиция, не судмедэксперты, не судья, не жюри присяжных и не кто-то еще, причастный к приговору Джона Невилла за убийство Эйприл. Ошибку совершил всего один человек – Ханна.
Именно ее показания отправили Джона Невилла в тюремный ад.
Это она рассказала сначала полиции, а потом суду о его поведении. Это ее подпись стояла под направленной администрации колледжа Пелэм жалобой на домогательства, которую попросту замяли, позднее лицемерно извинившись за халатное отношение перед Ханной и семьей Эйприл.
Одна Ханна видела в тот вечер, как Джон Невилл, наклонив голову, выходил в темноте из подъезда номер 7.
Ошибка не просто «произошла» – ее совершила Ханна. Это она отправила в тюрьму невиновного человека.
Ей внезапно изменяют силы. Она больше не в состоянии выдерживать давящие воспоминания, выносить взгляды любопытствующих людей в толпе. Ханна закрывает лицо руками и подавляет рвущийся из самого нутра крик.
До нее доходит, что она издает странные звуки – что-то вроде стонущих всхлипов. К ее плечу с озабоченным видом прикасается какая-то женщина:
– Что с вами, дорогуша? Это из-за ребенка?
– Нет, – выдавливает Ханна. Ответ получается протяжным, как стон. – Нет, со мной все в порядке. Оставьте меня в покое.
– Может, вам нужна помощь? – участливо предлагает женщина.
Ханне мучительно трудно переносить ее внимание, ведь она не может поделиться своими мыслями ни с кем.
– Нет, прошу, оставьте меня, – давясь словами, произносит она. – У меня все хорошо!
Ханна отталкивает женщину и, спотыкаясь, бежит под дождем.
Где там хорошо! Ей очень и очень плохо.
Но не потому, что ее шокировали слова Эмили.
Эмили лишь высказала вслух то, что внутренний голос нашептывал Ханне десять лет без перерыва каждый день и каждую ночь.
Неужели это правда? Неужели она ошиблась?
К концу осеннего триместра, длившегося всего полтора месяца, Ханна с большим трудом вспоминала, какой была до поступления в Пелэм. Лабиринты коридоров и галереи из золотистого песчаника стали для нее таким же привычными, как школьные классы в Додсуорте, а здания Оксфорда, покрытые действующей на нервы зеленоватой патиной, воспринимались почти как родные. Она привыкла называть экзамены податями, Темзу – Исидой, а студентов, изучающих классическую литературу, – корифеями. Ханна научилась различать ректоров, проректоров и менторов, а также осознала, какую роль в этой хитрой иерархии играл глава колледжа. У нее появились любимые пабы и рестораны, где готовили карри, она разобралась с короткими маршрутами и замысловатыми окольными путями, по которым студенты шныряли из колледжа в колледж или ходили в Бодлианскую библиотеку, когда не могли найти нужную книгу на месте.
Эмили как-то в субботу утром притащила Ханну на блошиный рынок, она также ходила с Хью в Музей истории науки. Посещала заседания студенческого профсоюза с Райаном и после их окончания участвовала в яростных политических баталиях в пабе. У нее выработалось вымученно-терпеливое отношение бывалой студентки к вездесущим туристам с их айфонами и бесконечными селфи.
Ханна даже привыкла к Эйприл, к ее вечным снимкам в «Инстаграме», ее фотографиям на странице сплетен в «Татлере», полупустым бутылкам «Вдовы Клико» в мини-холодильнике, к странному, тяжелому аромату ее духов. Спустя несколько недель Ханну уже не удивлял вид пальто от Вивьен Вествуд под диваном или скомканной кофточки от Веры Вонг в корзине с грязным бельем. Кроссовки Ханны стояли под кофейным столиком рядом с туфлями от Джимми Чу.
Непривычными оставались только два момента.
Во-первых, постоянное, раздражающее присутствие Джона Невилла где-то в ее мыслях. Ханна ловила себя на том, что по пути в библиотеку далеко обходит служебку консьержа, забирает почту, когда, по ее расчетам, Невилла нет на работе, и заходит в колледж не через главные ворота, а исключительно с черного входа.
Во-вторых, Уилл.
Ко всеобщему удивлению, Эйприл и Уилл действительно были вместе. Вслух никто не называл Эйприл формально «девушка Уилла», но с того первого вечера, когда они вместе играли в покер на раздевание, Уилл частенько оставался на ночь на половине Эйприл. Ханна не раз просыпалась, услышав низкий мужской голос за стеной, или, выходя из своей комнаты рано утром, еще до того, как проснулась Эйприл, видела Уилла с чашкой кофе на диване перед покрытым каплями росы окном.
Когда Ханна впервые застала Уилла там одного, он вскочил с виноватым видом, точно его застукали за каким-то постыдным занятием.
– Извини, – поспешно воскликнул он и поднялся, скрестив руки на обнаженной груди. На нем были одни джинсы, и Ханне стоило большого усилия отвести взгляд от мускулистого тела и полоски черных волос, спускавшейся к пряжке поясного ремня. – Я не знал, что ты так рано встаешь. Не хотел будить Эйприл. Я сейчас уйду.
– Эй, все норм, – успокоила его Ханна, сосредоточив взгляд на точке возле правого уха Уилла. – Тебе необязательно так спешить. Допей кофе.
– Точно? – Уилл посмотрел на нее с сомнением. – Я не хочу наглеть. Это ведь и твоя квартира. Не знаю, как отреагировал бы, если бы в моей комнате без приглашения появился кто-то посторонний.
Ханна невольно рассмеялась и впервые осмелилась посмотреть Уиллу в глаза, так ее обезоружила его неловкость.
– Во-первых, тебя трудно назвать посторонним. Во-вторых, ты не заявился сюда без приглашения. Тебя пригласила Эйприл.
– Но не ты.
Ханна улыбнулась:
– Хорошо, я приглашаю тебя, Уилл де Шастэнь. Так лучше?
– Класс. – На его лице расцвела улыбка. – Правило вампиров гласит: если пустили за порог, обратно уже не выгонят.
– А ты не пей мою кровь, – подхватила шутливый тон Ханна.
Возникла напряженная пауза. Уилл кашлянул.
– Надену-ка я рубашку. Вряд ли кодекс вампиров позволяет разгуливать полуголым.
– Не волнуйся. Я собиралась на пробежку, пока на дорожках не так много народу.
– Неплохая идея.
Уилл улыбнулся. Ханна больше не пялилась на его грудь, ее внимание было теперь приковано к его лицу, морщинкам в уголках раздвинутых губ, их форме, искривленному носу.
– Когда ты вернешься, меня скорее всего здесь уже не будет, – добавил он.
Ханна кивнула, заставив себя отвернуться.
– Хорошо. Потом увидимся. На завтрак придешь?
– Возможно, приду.
Она завязала тесемки тренировочных брюк и выбежала, без остановки преодолев четыре лестничных пролета.
Однако, когда она вернулась, Уилл все еще был у них. Его не было в гостиной, и о его присутствии напоминала только пустая кофейная чашка. А когда Ханна открыла входную дверь, то первым делом услышала характерные звуки, что издают двое, занимающиеся сексом.
Ханна, морщась, на цыпочках прошла через гостиную к своей комнате. Добравшись до нее, закрыла за собой дверь и включила радио чуть громче чем обычно.
Она собиралась за десять секунд ополоснуться под душем и сесть за сочинение. Вместо этого Ханна приняла полноценный душ, оставила полотенце на крючке в общем санузле и раскрасневшаяся, с мокрыми волосами пошла на завтрак.
Увидев, что Уилл в столовой уже уплетает английский завтрак, она остолбенела.
Он, заметив ее, помахал вилкой.
– Ханна! Сюда!
Уилл, как она убедилась, почти закончил завтрак. Ханна, хмурясь, подошла. У нее не укладывалось в голове, каким образом этот парень успел так быстро спуститься в столовую и прикончить бо́льшую часть яичницы, бекона, сосисок, грибов и фасоли.
– Не будет нахальством попросить тебя прихватить для меня еще один кофе? – Уилл протянул пустую чашку.
Ханна, оторопев, взяла ее.
– Э-э… хорошо. – Спохватившись, она спросила: – Извини, ты какой любишь? Мне пора бы запомнить, но я…
– Черный. Без сахара. Спасибо.
Кивнув, Ханна пошла занимать место в очереди к раздаточному окну, однако, держа еще теплую пустую чашку Уилла, не могла избавиться от недоумения.
Может быть, она пробыла под душем дольше, чем ей показалось? Или…
Нет. Это просто смешно. Уилл был если и не бойфрендом Эйприл, то заметной фигурой в ее жизни. К тому же Ханна сама слышала, что он сегодня утром находился в спальне соседки. Она просто-напросто в чем-то глупо ошиблась.
В ресторане, покусывая гриссини, Ханна еще раз взглянула на экран телефона. Вечером каждой среды они устраивали «свидание». Обычай появился практически сразу после того, как они с Уиллом стали жить вместе и поняли, что между распродажами книг и сдачей экзаменов на бухгалтера у них почти не оставалось времени побыть наедине. Первые несколько лет они не шиковали – рыба с жареной картошкой летними вечерами в садах Принцесс-стрит с видом на красно-золотой в лучах заката замок и сверкающие в отдалении холмы, попкорн на сеансе в Эдинбургском доме кино и «Макдоналдс» по дороге домой. Когда Уилл поднялся по карьерной лестнице в «Картер и Прайс», они стали заглядывать в рестораны получше и сегодня решили встретиться в одном из своих любимых – в уютной итальянской таверне, примостившейся в извилистом средневековом переулке, неподалеку от «Басен».
Уилл опаздывал. Читая меню, которое знала практически наизусть, и чувствуя, как от голода урчит в желудке, Ханна, возможно, впервые обращает внимание на цены. Цены… кусаются. Сегодняшний вечер обойдется им примерно в такую же сумму, какую они тратят за неделю в супермаркете. Когда родится ребенок, придется затянуть пояса потуже.
– Вам принести чего-нибудь выпить, или вы все еще ждете своего спутника? – спрашивает официант, проходя мимо с блокнотом для заказов наготове.
Ханна собирается ответить, как вдруг за спиной официанта появляется высокая фигура.
– Уилл! – Ханну окатывает волна облегчения.
– Извини! – говорит Уилл, обращаясь одновременно и к ней, и к официанту. – Я быстро закажу – даю слово. Подойдите через пять минут, хорошо?
Официант, кивнув, уходит. Уилл наклоняется поцеловать Ханну. Когда его все еще холодные от уличного воздуха губы прикасаются к ее губам, она закрывает глаза, и все в ней тает, ее снова охватывает никогда не угасающий огонь желания и чувство невероятного удивления от того, что Уилл действительно ее муж.
– Люблю тебя. – Слова вырываются помимо ее воли. Уилл с улыбкой садится, не отпуская ее руку, его сильные пальцы переплетаются с ее пальцами, он берет меню свободной рукой и быстро просматривает раздел со скидками.
«Он мой криптонит», – думает Ханна, наблюдая, как Уилл читает меню, рассеянно поглаживая большим пальцем ее ладонь. Она видела в кино, как тает сила Супермена, как отказываются служить его руки и ноги, стоит помахать у него перед носом зелеными палочками криптонита. Когда Уилл прикасается к ней, она ощущает такую же слабость, податливость, размягченность. И так постоянно, с того самого дня в столовой Пелэма. Уилл всегда производил на нее такое воздействие. Иногда это ее даже пугает.
Сделав заказ, Уилл запускает пятерню в черные волосы, отчего они топорщатся, как иголки ежа, и вздыхает:
– Извини, что я так поздно. У нас случился жуткий прокол с одним клиентом, пришлось разбираться, я не мог просто взять и уйти.
– Ничего страшного, – говорит Ханна. Главное, он теперь с ней. – Я понимаю. Не обязательно объяснять.
– Да, конечно. Но, как назло, сегодня…
– Не бойся за меня. Я не торчала весь день дома и не куксилась. Сходила погулять в парк, потом в кафе посидела. С мамой поговорила. Она собирается приехать в гости, привезти одежду для беременных. И кроме того… – Ханна замолкает. Почему-то становится трудно сохранять беспечный тон. – Я… э-э… говорила с Эмили.
– С Эмили? – вскидывает бровь Уилл. Трудно понять, то ли он удивлен, то ли просто машинально поддерживает разговор.
– Да. Она сама позвонила, услышала новости. Ты знаешь, что она вернулась в Оксфорд?
– Да. Это же я тебе рассказал. Забыла? Мне Хью сообщил.
Хью – единственный, с кем после учебы в колледже они еще встречаются. Уилл и Хью закадычные друзья с тех пор, когда вместе ходили в коротких штанишках в начальную школу. Их дружба пережила потрясение, вызванное смертью Эйприл. Хью тоже живет в Эдинбурге, в прекрасной холостяцкой квартире, расположенной в престижном георгианском районе рядом с площадью Шарлотты. В летние месяцы они с Уиллом играют в крикет за местную команду. Хью заглядывает в книжный магазин почти каждую субботу и покупает все издания в твердом переплете, рекомендованные в разделе литературы «Санди таймс». Каждые три недели они втроем ужинают или обедают.
Однако до сегодняшнего дня Ханна не подозревала, что Хью поддерживал связь и с Эмили. Они не были так уж близки в Оксфорде и проводили время в одной компании лишь потому, что Уилл встречался с Эйприл, а Ханна делила с ней квартиру. Кроме этого, у Хью с Эмили не было общих интересов. Хью был застенчив и любил книги, после тринадцати лет, проведенных в школе для мальчиков, он неловко чувствовал себя в женской компании. Эмили была остра на язык, язвительна и ни в грош не ставила старомодную куртуазность Хью, которую он считал единственно правильной линией поведения в общении с лицами женского пола.
– Эмили сказала, Хью приезжал на большой бал выпускников, – добавляет Ханна. – Очень странно. Никогда не подумала бы, что между ними могут быть какие-то контакты.
– Угу, – Уилл задумчиво с хрустом жует гриссини. – В Пелэме они не были близки. У меня даже сложилось впечатление, что Эмили считала его шутом гороховым.
– Он и есть немного шут, – беззлобно соглашается Ханна. Она говорит это без всякого осуждения. Просто Хью… это Хью. Пафосность, растрепанные волосы, мутные очки. Будто герой «Общества мертвых поэтов» с чертами персонажа фильма «Четыре свадьбы и одни похороны», универсальная карикатура на великовозрастного мальчика-выпускника закрытой частной школы.
– Это лишь видимость, – замечает Уилл.
Ханна кивает, зная, что Уилл не выгораживает друга – это действительно так. Хотя Хью смахивает на декадента, в реальности он совсем на него не похож. Под маской самоиронии скрывается упорство, драйв и масса амбиций. Именно поэтому он достиг того, что сейчас имеет. Род Уилла принадлежит старой аристократии, правда, от былого богатства остались жалкие крохи – немного земли и картин. Семья Эйприл из нуворишей – отец без роду и племени, шустрый парень из Эссекса сколотил состояние и вовремя обратил его в кеш. Семейство Хью, несмотря на учебу сына в частной школе, не относилось ни к той, ни к другой категории богатства. Отец Хью был участковым врачом, мать – домохозяйкой. Местечковые аристократы, они едва наскребали денег на обучение единственного сына, возлагая на него все свои надежды.
Хью после окончания Пелэма старался компенсировать родителям их жертвы, и у него это неплохо получалось. До окончания колледжа он шел по стопам отца, потом открыл доходную частную практику в Эдинбурге – очень популярную клинику пластической хирургии. Одной из первых клиенток Хью стала мать Эйприл. Ханна не представляет размера доходов их приятеля, но, судя по квартире, Хью многого добился – такое место в центре Эдинбурга дешево не купишь.
– И что она сказала? – уточняет Уилл.
Ханне приходится усилием воли возвращаться к беседе с Эмили. У нее вновь сосет под ложечкой.
– Она сказала…
Ханна умолкает. Официант принес закуски, на минуту наступает передышка, надо разобраться, где чья тарелка.
– Так что она сказала?
– Спрашивала, как я себя чувствую, и…
– Да? – На лице Уилла появляются озабоченность и недоумение с толикой раздражения. Впрочем, возможно, Ханне это лишь мерещится.
– Этот журналист… он пытался связаться с ней. И со мной тоже. Он друг Райана и считает…
О, господи, как тяжело все это выговорить.
Ханна опускает нож и вилку, набирает полные легкие воздуха и заставляет себя произнести нужные слова:
– Он считает, что произошла ошибка. Что Невилла несправедливо осудили.
– Глупости! – Уилл не раздумывает над ответом ни секунды, реагирует быстро и решительно, хлопает ладонью по столу, заставив подскочить столовый прибор и тарелку. Посетители за соседними столиками настороженно оглядываются. – Полная чушь. Надеюсь, ты попросила Эмили больше не вступать с ним ни в какие контакты?
– Она и так не вступала. – Ханна понижает голос до шепота, словно в противовес повышенному тону мужа, и, увидев выражение его лица, включает задний ход. – Они говорили не о Невилле, а в основном о Райане. А ты не думаешь, что…
Повисает пауза.
«А ты не думаешь, что такая возможность все-таки существует?» – хотела спросить Ханна. Но она не осмеливается произнести этот вопрос вслух. Тяжело допустить такое даже в мыслях, а уж озвучивать…
– Милая моя, – Уилл опускает нож с вилкой и протягивает руку через стол, чтобы привлечь ее внимание, – не делай этого. Не додумывай задним числом. Да и чего ради? Только потому, что Невилл теперь мертв? Его смерть ничего не меняет. Не влияет на улики, не отменяет того, что ты видела.
Что правда, то правда. Ханна понимает, что он прав.
Конечно, прав.
Невилл сошел в могилу, не признав своей вины. Что это доказывает? Ничего. Он не первый убийца, отрицавший вину до последнего дня жизни.
Но правда и то, что, признав справедливость обвинения, Невилл после отбытия срока стоял бы теперь на пороге досрочного освобождения. Вместо этого он несколько лет после смерти Эйприл настаивал на своей невиновности и подавал одну бесплодную апелляцию за другой, добившись лишь того, что его имя постоянно, раздувая гнев общественности, мусолила пресса.
Стал бы настоящий убийца так подставляться?
– Ханна? – Уилл сжимает ее руку, заставляя посмотреть ему в глаза. – Ханна, милая, ты ведь это понимаешь, правда? Ты не ошиблась.
– Я знаю.
Ханна высвобождает руку, закрывает глаза, потирает переносицу под пластмассовой дужкой очков, пытаясь унять нарастающую головную боль. Но с закрытыми глазами она видит перед собой не лицо Уилла, полное любви и заботы, а лицо Невилла. Не того Невилла, кто действовал ей на нервы с самых первых университетских дней, глядевшего исподлобья, готового воинственно все отрицать, а другого – затравленного, измученного старика, взиравшего с экрана телевизора с мольбой и страхом в глазах.
Прав ли Уилл? Нет, не прав.
Это ее вина, и больше ничья.
– Ханна, – произнес доктор Майерс, когда она закрыла папку и поднялась после окончания практического занятия, – задержитесь еще на минутку. Майлз, вы свободны.
Напарник Ханны по практическим занятиям, кивнув, вышел за дверь. Ханне стало немного не по себе – что хотел сказать ей доктор Майерс? Неужели она где-то дала маху? Сочинение Ханны на этот раз ему вроде бы понравилось, чего нельзя было сказать о предыдущих работах. До нее не сразу дошло, что доктор Майерс уже начал говорить и она пропустила первые слова мимо ушей.
– …небольшая вечеринка. Я всегда ее устраиваю в конце каждого семестра. И приглашаю нескольких особо отличившихся студентов. Так мы налаживаем отношения, будет очень весело.
Ханна боялась радоваться. Как он сказал? Особо отличившихся студентов? Неужели он имел в виду ее тоже? Но с какой стати заводить речь о вечеринке, если бы он не хотел пригласить на нее Ханну?
– Она назначена на пятницу, – продолжал доктор Майерс. – Без лишних формальностей, просто бокал хереса у меня дома. По крайней мере, мою квартиру вам не придется долго искать.
Ханна усмехнулась и, не зная, что сказать, выпалила:
– Спасибо, большое спасибо. То есть… да, я согласна.
– Чудесно! Начало в восемь вечера.
– Мне что-нибудь взять с собой?
– Нет, просто приходите.
Выйдя в коридор, Ханна прислонилась к стене, чувствуя, как на лице расцветает широкая улыбка. Она особо выдающаяся! Неужели доктор Майерс действительно так считает?
Другой вопрос – что надеть? Он сказал «без лишних формальностей». Хуже приглашения не придумаешь. По крайней мере, когда говорят «фрак и вечернее платье» или «академическая мантия», не приходится ломать голову. «Без лишних формальностей» может означать что угодно – от маскарадного костюма до джинсов.
– Джинсы, – отрезала Эйприл, когда Ханна спросила у нее совета. – И топ-камисоль из поплина со складками, с закрытым горлом, без рукавов, с единственной перламутровой пуговицей на спине. Деловой прикид спереди, отрываемся на славу сзади.
– Но у меня нет… – начала было Ханна и запнулась. Как бишь назвала Эйприл эту вещь? Что-то там со складками? – У меня нет такого топа.
Пятница через два дня. Времени ходить по магазинам не осталось. «Да и денег тоже нет», – добавила она мысленно. Но такой аргумент Эйприл не понять.
– У тебя, может, и нет. Зато у меня есть. За мной!
Ханна не заглядывала в спальню Эйприл уже несколько недель. При наличии общей гостиной ходить друг к другу в спальню не было необходимости. К тому же у Эйприл часто бывал Уилл, и Ханна побаивалась, что, постучав, может увидеть лишнее.
Теперь Ханну накрыла новая волна изумления – не из-за разницы между комнатой Эйприл и ее собственной, так как роскошные предметы, отвечающие вкусам ее соседки, уже проникли даже в их общую гостиную, – но из-за царившего в спальне Эйприл беспорядка. Одежда валялась повсюду. По углам громоздились целые кучи дизайнерских шмоток. Лампы накрывали абажуры из топов с бисером. С рабочего кресла небрежно свисала ночная рубашка от Джимми Чу. Поражала не только одежда. На подоконнике сиротливо стояли недопитые стаканчики кофе, покрывшиеся ажурным слоем плесени. По полу были разбросаны книги, раскинувшие страницы, как птицы крылья. На ночную тумбочку просыпались из лежащего пузырька какие-то таблетки. Недоеденный пончик истекал жиром прямо на сложенные стопкой сочинения. На полу валялась открытая косметическая палитра, разноцветная пудра была намертво втоптана в ворс коврового покрытия…
В углу горела низкая золотистая лампа. Эйприл схватилась за голову.
– О черт! Всякий раз, когда сюда возвращаюсь, мне становится дурно от бардака! Эх, если бы я могла заплатить Сью, чтобы она навела у меня порядок, но она такая сука.
– Сью не сука, – рассеянно возразила Ханна, – просто у нее очень много дел. – Однако при виде такого хаоса она мысленно согласилась, что сил одной Эйприл для наведения порядка здесь не хватило бы. Здесь не убирали неделями, а университетские правила требовали привести жилье в порядок еще до начала рождественских каникул. – Как ты здесь находишь нужное?
– Ну, по крайней мере, где лежит камисоль, я помню. Я ее уже примерила, она мне велика. Так что можешь взять себе.
Эйприл пробралась через хлам в угол, где висело длинное зеркало с позолоченными краями, похожее на антикварное, и принялась рыться в куче одежды.
– Ага! – Она торжественно предъявила накрахмаленный топ цвета потемневшей слоновой кости. – Вот. Тебе идеально подойдет. Ну-ка примерь!
Эйприл даже не подумала отвернуться, чтобы не смущать Ханну. После неловкой паузы та повернулась к ней спиной и, стащив футболку через голову, надела камисоль. После чего обернулась.
– Ну как?
Даже не глядя в зеркало, она поняла, что Эйприл была права: топ сидел на ней как влитой. Эйприл всплеснула ладонями и повернула подругу вокруг оси, чтобы застегнуть единственную перламутровую пуговицу на спине.
– Идеально! – прошептала Эйприл почтительно-серьезным тоном. Она снова крутнула Ханну, поворачивая ее лицом к зеркалу. – Наклонись.
Ханна послушно исполнила команду. Эйприл присвистнула.
– Эй, лифчик с ней не носят. Весь смысл камисоли в обнаженной спине. Смотри: пока ты стоишь прямо, ты скромница. – Эйприл поднесла ручное зеркало, чтобы Ханна могла увидеть свою спину. – Но стоит тебе наклониться вперед или в сторону… – Ханна наклонилась и увидела полоску кожи сливочного цвета на спине, тут же проступившую между складками. Дешевый лифчик из супермаркета действительно портил всю картину. – Нет, лифчик здесь совершенно не нужен. Ох, ты обалденно будешь выглядеть.
– Спасибо, – поблагодарила Ханна, испытывая дискомфорт. – Я… мне надо отдать ее в химчистку, прежде чем вернуть тебе? Постирать?
– Я уже сказала, – в голосе Эйприл засквозило нетерпение. – Эта вещь теперь твоя.
– Как же… – Ханна поднесла к глазам ценник, все еще прикрепленный к боковому шву. – Я не могу принять такой подарок. Вещь совершенно новая. С биркой ее еще можно вернуть и… – У нее глаза полезли на лоб, когда она увидела цену. – Господи! Восемьсот фунтов!
– Я не собираюсь ее возвращать, – беспечным тоном ответила Эйприл. – Если не захочешь взять, будет гнить в углу.
Она отступила на шаг назад и без тени иронии окинула Ханну оценивающим взглядом.
– Ее можно носить с джинсами, но тебе нужны нормальные туфли. У тебя есть что-нибудь с каблуками?
Ханна кивнула. Она вернулась в свою комнату и принесла пару «Долцис» на каблуке, которые мать купила для официальных событий и собеседований перед началом семестра. Когда Ханна обула их, Эйприл не смогла скрыть неодобрения.
– Слушай, не обижайся… твои туфли совершенно не подходят к этому топу. Какой у тебя размер?
– Шестой.
Ханна кипела внутри от негодования. Туфли, конечно, не бог весть что, но, на ее взгляд, выглядели вполне прилично. Что поделать, она не могла позволить себе дизайнерские сандалии, как у Эйприл. Не у всех папочка самый богатый человек в городе.
Эйприл уже рылась в ворохе обуви на дне платяного шкафа. Мимо колен Ханны пролетели лабутены, вслед за ними – одиночная сандалия от Джимми Чу. Наконец Эйприл выпрямилась, держа в руках пару темно-зеленых туфель от Маноло Бланика из тисненой крокодиловой кожи, с открытыми мысками и каблуками на семь-восемь сантиметров выше тех, к которым привыкла Ханна.
– Вот. Эти потом верни, они одни из моих любимых. Не бойся поцарапать, я их уже носила на улице.
Каблуки были невероятно высоки, на секунду Ханна пошатнулась, однако удержала равновесие и взглянула на себя в зеркало. Эйприл, стоя у нее за спиной, отстегнула заколку и распустила волосы Ханны по плечам. Из зеркала на Ханну смотрела совершенно другая девушка – выше ростом, увереннее в себе, в дизайнерском топе и туфлях, словно в них родилась. Цвет туфель подчеркивал зеленые глаза Ханны, кремовый оттенок кожи и черный цвет волос. Она выглядела красавицей, достойной круга друзей Эйприл.
– Видишь? – прошептала Эйприл прямо на ухо Ханне. – Вылитая принцесса.
Прошло всего несколько дней, и Ханна снова надела поплиновый топ, на этот раз без лифчика, наложила дымчатые тени и подвела глаза карандашом. В довершение она слегка подкрасила губы бордовой помадой, но не успев закончить, сразу поняла: не то. Рот до смешного увеличился в размерах, эффект в сочетании с темными тенями на веках получился скорее клоунским. Ханна стерла помаду салфеткой, отчего губы приобрели розоватый оттенок, словно ее только что крепко поцеловали. Из зеркала над столом на нее смотрело непривычно чужое лицо.
– Эйприл, – позвала Ханна, осторожно выходя в гостиную, – как на твой взгляд?
Скрипнула дверная ручка, и на пороге комнаты появилась Эйприл. Она и сама была с макияжем – бледное лицо, алые губы, убийственно простое платье-чулок из черного шелка, обнажающее впадины ключиц и белую шею. Золотистые волосы горели почти электрическим светом.
– Прелестно, – констатировала Эйприл с широкой улыбкой. – Выглядишь на миллион долларов.
– Давно пора было, – грустно ответила Ханна. Она опустила взгляд на туфли. – Лучше даже не спрашивать, сколько они стоят, иначе буду бояться сломать каблук. Ты тоже куда-то собираешься?
– Ага. – Улыбка Эйприл стала заговорщицкой. – Тут недалеко. Я иду вместе с тобой.
У Ханны внутри все похолодело.
– Ой! Эйприл, извини, это вечеринка для студентов из моей группы, причем не для всех. Майлза, например, он не пригласил. Мне очень неудобно. Надо было сразу объяснить.
– Ты уже объяснила. – Эйприл присела на корточки рядом с мини-холодильником в углу гостиной, где Ханна держала молоко для утреннего кофе, и достала бутылку «Дом Периньон». – Плевать. Я все равно пойду. Можешь не волноваться, – добавила она, подавляя возражения Ханны в зачатке. – Я скажу, что ты меня не приглашала. Жуть как люблю напрашиваться без приглашения. – Эйприл выпрямилась, зажав бутылку под мышкой. – Кроме того, доктор Майерс довольно смазлив. Я не позволю, чтобы ты в одиночку наложила на него лапы.
С минуту Ханна стояла, молча уставившись на Эйприл в безнадежном отчаянии, не зная, то ли злиться, то ли уступить, и в конце концов махнула рукой:
– Ладно. Тебя, вижу, не остановить. Только не иди за мной, а то все подумают, что это я тебя привела.
– Хорошо. Знаешь что? Пойду-ка я первой.
И, прежде чем Ханна успела возразить, Эйприл открыла дверь квартиры, пересекла лестничную площадку и громко постучала к доктору Майерсу.
Дверь открыли, из помещения пролились звуки камерной музыки и журчание студенческого смеха, затем раздался голос хозяина.
– Здравствуйте!.. Извините, вы не ошиблись квартирой?
– Привет! – заявила Эйприл без тени смущения. Заглянув в дверную щелку, она порозовела от предвкушения удовольствия и уверенно подалась вперед. – Я ваша соседка Эйприл. До меня дошли слухи, что ваши вечеринки в конце семестра самые крутые в Пелэме, но моя подруга… – Эйприл сделала паузу, заставив Ханну понервничать, – …Джоанна сказала, что меня никогда сюда не пригласят, поскольку мне не хватает мозгов. Она поспорила со мной на бутылку шампанского, что меня даже на порог не пустят. Вот я и подумала: а если я предложу распить выигрыш?
Эйприл показала преподавателю бутылку «Дом Периньон» и замолчала, вложив в улыбку обворожительную смесь мольбы, обожания и малой толики флирта.
– Ну что ж… – Доктор Майерс быстро окинул Эйприл взглядом с головы до ног – стройные ноги, красивые руки и тонкая, хрупкая шея, дорогое платье-чулок, под которым, как подозревала Ханна, не было нижнего белья. В глазах преподавателя при виде марки шампанского зажегся огонек. – «Дом Периньон Энотека». Ну и дела. Нельзя позволить Джоанне в одиночку поддерживать репутацию нашего колледжа как элитного учебного заведения, не так ли?
Дверь приоткрылась чуточку шире. Доктор Майерс отступил в сторону.
Эйприл звонко рассмеялась и шагнула в квартиру, успев, впрочем, поверх обнаженного плеча едва заметно подмигнуть Ханне.
Ужин получился на славу, за тремя блюдами и чашкой кофе Ханна не заметила, как забыла о Невилле, Эйприл и собственных тревогах или, по крайней мере, сумела задвинуть их в дальний уголок сознания, наслаждаясь компанией Уилла. Возможно, впереди у них станет куда меньше таких вечеров. Когда ребенок появится на свет, уютным вечерним посиделкам в бистро придет конец – если не навсегда, то на долгие месяцы. Надо извлечь из них максимум пользы, проведя хоть небольшой остаток времени вместе.
Они беседуют о шефе мужа, о шансах занять должность партнера по фирме и о том, что это принесло бы Уиллу. Больше денег? Да. Но и более длинный рабочий день, большую ответственность, ему также придется активнее искать и привлекать новых клиентов. Все это само по себе палка о двух концах, а тут еще ребенок. Они обсуждают предстоящие роды – тут и бурные эмоции, и сухие расчеты, когда речь заходит о ведении хозяйства. Уже пора выбирать больницу, а они еще не приступили к поискам курсов подготовки к родам. Ханна рассказывает о делах в магазине и смешном покупателе, который приходит каждую неделю купить книги, о которых прочитал в газетах, но не может вспомнить их названия. На этой неделе речь зашла о книге, написанной шотландским автором, на обложке изображен какой-то мальчуган и название смешное. Уилл быстро угадывает, несмотря на минимум подсказок: «Шагги Бейн». Иногда Ханну берут сомнения насчет плохой памяти покупателя, она подозревает, что тот ведет с ней хитрую игру. Есть еще пожилая дама, которая приходит каждый вторник, покупает книгу и через неделю сообщает, сколько баллов по десятизначной шкале она ей выставила. Десять баллов пока не получила ни одна книга. «Хамнет» заслужил 8,75 баллов, «Слезы бритвы» – 9,2, первый роман из серии «Бриджертоны» – 7,7, а «Повелитель мух», как ни странно, всего 4,1. Ханна не в состоянии угадать, которая из книг наберет более высокий балл. Некоторые из ее рекомендаций, в которых она была абсолютно уверена, часто оказываются провальными, но она не теряет надежды однажды сорвать джекпот.
Уилл просит рассчитаться и уходит в туалет. Счет приносят еще до его возвращения. Обычно Ханна бросает на корешок лишь беглый взгляд и кладет рядом карту, привязанную к их общему банковскому счету, но на этот раз долго изучает стоимость блюд. Одни закуски стоили больше десяти фунтов каждая. Двадцать семь фунтов за бутылку пино гри. Уилл выпил только половину. Зачем они вообще заказывали вино, если она сейчас не пьет? А гриссини! По три фунта за каждый кусочек хлеба! Она-то думала, что гриссини подают бесплатно, в довесок.
Ханна расплачивается и, уткнув подбородок в кулаки, ждет Уилла, как вдруг сзади до нее доносится звонкий, отчетливый голос:
– Дорогуша, вы называете этот коктейль «Вечерний звон»? На вкус он больше похож на джин с тоником, причем не лучшего качества.
У Ханны шевелятся волосы на затылке. Голос доносится из бара. Выговор томно медлительный, уверенный, до боли знакомый.
Не успев подумать, что она делает, Ханна вскакивает и оборачивается, опрокидывая стул. Пока она с упавшим сердцем скользит взглядом по спинам посетителей, сидящих у барной стойки, становится совершенно очевидно: это не Эйприл. Здесь не может быть Эйприл. Просто какая-то богатенькая дама, говорящая с характерным лондонским акцентом. Остальное, как и сотни раз прежде, дорисовала щемящая тоска Ханны.
– Вы позволите, – произносит еще кто-то сбоку.
Ханна оборачивается. Мужчина в очках протягивает ей упавшую сумочку.
– Хью! – Ханна выдавливает. – Вот это сюрприз! Спасибо.
Сюрприз, хотя и не совсем. Эдинбург во многих отношениях маленький город, да и клиника Хью находится недалеко от ресторана. Впрочем, город достаточно велик для того, чтобы друзья случайно не сталкивались друг с другом.
– Всегда пожалуйста, – произносит Хью с неизменной робко-напыщенной вежливостью, знакомой Ханне с их первой встречи и не изменившейся за десять лет дружбы и множества знаковых событий. Господи, он даже был свидетелем на ее с Уиллом свадьбе!
Обмениваясь с Хью символическими поцелуями в обе щеки, Ханна вдыхает аромат дорогого лосьона после бритья и вдруг с ироничной улыбкой вспоминает, какой странной и лицемерной казалась ей эта манера целоваться «по-европейски», не касаясь губами, в первые дни учебы в Оксфорде. А теперь вот оно как – сама раздает воздушные поцелуи без задней мысли.
– Как дела? – спрашивает она.
– У меня все нормально, – весело отвечает Хью, окидывая ее вызывающим некоторое смущение оценивающим видом, словно она одна из его пациенток. – Тут важнее спросить, как дела у тебя. Я вспомнил о тебе, когда вчера услышал новости.
– Я… тоже в порядке.
Ханна не лжет или не совсем лжет. Хью лучший приятель и доверенное лицо Уилла. Не ее друг, а мужа. У самой Ханны, по правде говоря, после Эйприл не было настоящих друзей. Нельзя сказать, что знакомых совсем нет, она время от времени ходит выпить с Робин, знает десяток человек по работе или краткосрочным хобби. Дольше всего протянуло увлечение керамикой. Однако, чтобы сделать правильный вывод, не требуется быть психоаналитиком, да Ханна и сама не глупа, она понимает истину – после смерти Эйприл она не позволяет себе ни с кем сближаться. Что, если судьба отнимет у нее и новых друзей? Уилл – единственное исключение, он один сумел пробить защитную броню. Да и то сделал это только потому, что Ханна положила на него глаз еще до гибели Эйприл.
– Хью! – слышится голос с другой стороны зала. К ним, лавируя между столиками, приближается Уилл. – Дружище! Как ты?
Мужчины обнимаются, хлопают друг друга по спине.
– Нормально. Как раз говорил Ханне, что, услышав новости, вспоминал вас обоих.
– Да-а. Я, конечно… Все это непросто, – произносит Уилл, неловко пожимая плечами. Он встречается взглядом с Ханной. Ему прекрасно известно, что она не любит разговаривать на эту тему, да еще в общественных местах. Оба живут в постоянном страхе, что кто-нибудь наклонится и, тронув за плечо, скажет: «Прошу прощения. Я тут невольно подслушал, что вы…»
Хью, очевидно заметив их смущение, выпрямляется и хлопает Уилла по плечу со словами:
– Ладно, не буду вас задерживать. Но давайте хотя бы выпьем вместе. Мы давно не виделись.
– Давно, – соглашается Уилл. – Я не видел тебя с окончания сезона крикета, и, кажется, мы не сидели втроем с самого… Боже, с самого июня?
Именно тогда они узнали о ребенке. Ханна перестала принимать приглашения на посиделки в пабах, не желая всем подряд объявлять новость, и ей становилось все труднее придумывать отговорки, объясняющие ее постоянную усталость и отказ от выпивки. Но сейчас другое дело. Теперь все видят ее живот. К тому же Хью был первым, кому Уилл позвонил после УЗИ в конце первого триместра.
– Надо устроить поздний завтрак, – предлагает Хью, застегивая пальто. – Не будем надолго откладывать. Пользуйтесь свободой, пока она у вас есть.
Хью смеется, Уилл и Ханна вторят, словно эхо.
– Береги себя, Хью, – искренне говорит Ханна. Хью действительно ей нравится, ведь ему тоже трудно. Он также побывал на месте преступления в тот вечер. Ему не пришлось пережить то, что пережила Ханна, Эйприл не была его близкой подругой, но и он был вынужден таскаться по судам, давать показания о том, как и когда они обнаружили тело Эйприл и долго ли он делал ей искусственное дыхание. К тому же у Ханны есть Уилл и наоборот. У Хью же никого нет, он живет холостяком и, насколько известно Ханне, даже не имеет постоянной подружки, хотя сегодня вечером, вероятно, с кем-то встречался. Он не похож на Уилла, тот общителен и находит общий язык с кем угодно. Хью обаятелен, кроток и учтив, однако у него есть внутренний барьер, за который нелегко проникнуть. В этом отношении он больше похож на Ханну. Возможно, именно поэтому он последовал за Уиллом в Эдинбург и все эти годы поддерживал контакты с Эмили. Как и Ханна, Хью с трудом заводит друзей и поэтому старается их не терять.
Хью сует зонтик под мышку и пропадает в темноте дождливого Эдинбурга, повсюду мигают разноцветные огоньки. Свет ламп отражается от крутых ступеней, мощеные аллеи медового оттенка намокли и стали темно-бурыми.
Силуэт Хью, мелькнув в свете уличного фонаря, исчезает.
Когда за Эйприл закрылась дверь квартиры напротив, Ханну охватила беспричинная злость. Мало того, что подруга красивая, у нее модные шмотки, деньги, что она делит с Ханной квартиру, что она…
…спит с Уиллом – вот что реально хотела добавить Ханна, но не позволила себе додумать мысль до конца.
Всего этого мало – Эйприл еще обязательно надо влезать в любое дело, начатое Ханной?
На минуту Ханне захотелось вернуться в свою комнату, стереть макияж и бросить туфли на свалку вещей в спальне Эйприл. Однако такой поступок – глупость в чистом виде. Доктор Майерс ждал ее, а не Эйприл. И она обещала прийти. Было бы бестактно не явиться, – все равно, что купить билет и выскочить из вагона назло кондуктору.
Ханна сосчитала в уме до десяти, после чего робко пересекла лестничную площадку и постучала в дверь доктора Майерса.
– Привет! – Ей открыла высокая гибкая брюнетка с длинными волосами. Она окинула Ханну взглядом с видом легкого превосходства. До Ханны донесся смех и шум веселой болтовни. – Чем могу помочь?
– Привет, – немного нервничая, ответила Ханна. – Меня зовут Ханна. Доктор Майерс пригласил меня на вечеринку.
– Ханна Джонс! – послышался знакомый голос из-за спины девушки. Доктор Майерс приобнял брюнетку за плечи – это движение можно было принять как за попытку осторожно отодвинуть девушку от двери и впустить Ханну, так и за демонстрацию того, кто в доме хозяин. Доктор Майерс был одет в бархатный пиджак винного цвета и белый шелковый галстук-шарф – тот самый, что был на нем на первом практическом занятии.
– Добро пожаловать! Заходите, чувствуйте себя в моей скромной обители как дома. Возьмите бокал шампанского.
Высокая девушка отступила в сторону, и доктор Майерс проводил Ханну в битком набитую студентами гостиную, обшитую деревянными панелями. Осмотревшись, Ханна мысленно отметила, что здесь преобладают студентки: соотношение гостей женского и мужского пола было не меньше пяти к одному. Удивляться не приходилось – доктор Майерс преподавал английскую литературу, предмет, который всегда больше привлекал девушек.
В камине потрескивали горящие дрова, рядом стоял маленький столик с пустыми бокалами на подносе. Доктор Майерс взял высокий бокал и наполнил его из принесенной Эйприл бутылки.
– Ханна, позвольте мне представить вас моим любимым студентам, – церемонно произнес доктор Майерс, обводя группу широким жестом. – Это Клара Хэзклифф-Вайн, корифей студенческого профсоюза.
Он указал на невысокую девушку с лицом, как у эльфа, примостившуюся на стуле у окна. Услышав свое имя, та обернулась, коротко кивнула и продолжила беседу.
– Орион Уильямс, блестящий ум, третий курс.
Преподаватель указал на высокого черноволосого парня у камина. Тот с робкой улыбкой неловко поклонился Ханне.
– Рубие Райе, яркая звезда в группе практических занятий второго курса. – Доктор Майерс с наигранной торжественностью поклонился брюнетке, открывшей дверь Ханне. – И… одна из моих последних протеже… э-э… блестящая Эйприл Кларк-Кливден.
Доктор Майерс отступил в сторону, и Ханна увидела Эйприл, сидящую на подлокотнике вольтеровского кресла рядом с широкоплечим парнем в темно-синем блейзере.
– Внимание! – Хозяин вечеринки скользнул взглядом по гостиной и положил горячую и немного влажную ладонь на голое плечо Ханны. – Позвольте представить вам удивительно одаренную Ханну Джонс. Она в очередной раз напоминает нам, что многие лучшие умы Оксфорда начинали с государственной школы, воспитывались одним родителем и происходили из рабочей среды.
По комнате прокатилась волна одобрительных реплик. Вот, мол, какие мы прогрессивные. Для нас главное меритократия.
Ханна открыла было рот, но не нашлась, что сказать.
Она все еще пыталась подобрать нужные слова, как вдруг одна из студенток тронула доктора Майерса за плечо и что-то шепнула ему на ухо, заставив поморщиться.
– Ой, спасибо, Мадлен. Хорошо, что напомнила. Извините, Ханна, мне надо заняться канапе.
Слегка сжав напоследок ее плечо, доктор Майерс поспешил прочь.
– Я не знала, что ты такая смелая, – послышался насмешливый голос. Ханна обернулась и увидела, что Эйприл улизнула от парня и теперь стоит у нее за спиной. – Выбиться с неблагополучных улиц Додсуорта на самый верх – какое невиданное упорство!
– Ой, иди в задницу! – раздраженно огрызнулась Ханна. – Даже не знаю, откуда он это взял. Насчет происхождения из рабочего класса я ему ничего не говорила.
– Прими комплимент и попытай свое счастье, дорогуша. Я бы так и сделала.
Ханна чуть не ляпнула «а я и не сомневаюсь», но вовремя прикусила язык.
Пробыв на вечеринке около часа, Ханна пожалела, что вообще пришла. Ноги в туфлях Эйприл невыносимо болели, и ей еще пришлось выслушивать длинную скучную историю из жизни гребцов от парня в синем блейзере, от которого сбежала Эйприл.
Вечеринка оказалась непохожей на званный вечер, нарисованный воображением Ханны. Доктор Майерс курил вонючие сигары и углубился в разговор с тремя самыми красивыми девушками, среди которых была, конечно же, Эйприл. Он занял место в кресле у камина, Эйприл примостилась на одном подлокотнике, Рубие – на другом, а красивая рыжеволосая студентка, не представленная Ханне, сидела на пуфике у ног доктора Майерса. Эйприл что-то произнесла одними губами поверх головы преподавателя. Ханна не совсем поняла, заметив лишь, что на лице подруги появилось озорное выражение. Возможно, та хотела сказать: «Как все предсказуемо».
– …совершенная красавица. Может быть, вместе сходим куда-нибудь выпить или что-нибудь в этом духе? – произнес гребец в синем блейзере, по-видимому, ожидая от Ханны какого-то ответа.
Встрепенувшись, она отвела взгляд от доктора Майерса, обнимавшего Эйприл за талию, якобы оберегая ее от падения с узкого насеста.
– Прошу прощения. Что ты сказал?
– Я сказал, что ты совершенная красавица, – повторил парень. Он от воротника до макушки покрылся густой краской. – Я хотел бы пригласить тебя куда-нибудь выпить. Может, в «Винсент»? Я состою у них членом клуба. Или еще куда-нибудь. На твой выбор.
Ханна почувствовала, что тоже краснеет.
– Ой! Это очень любезно с твоей стороны, но…
Что она могла сказать? Что у нее есть бойфренд? Неправда. В СКО можно за две минуты получить исчерпывающую справку. Такова проблема узкого мирка колледжа. В первый день Пелэм кажется очень большим, но ты быстро осознаешь, насколько он, в сущности, мал. Внутренний голос подзуживал ответить «да» – неужели она все три года будет сохнуть по парню, который едва ли удостоил ее взгляда и, кроме того, затеял интрижку с ее лучшей подругой?
Сходить в ресторан, напиться, переспать с кем-нибудь, чтобы раз и навсегда выбросить Уилла из головы. Именно такой совет она сама дала бы подруге, попавшей в аналогичную ситуацию. Однако сердце подсказывало: если кто-то и заставит ее забыть об Уилле, то определенно не этот парень в синем блейзере.
– Извини, я… у меня есть другой, – наконец нашлась Ханна, надеясь, что этого хватит и ее оставят в покое.
Юноша покраснел еще гуще, лицо приобрело гранатовый оттенок.
– А-а… Да. Конечно. Разумеется. Никаких проблем. То есть… если передумаешь, меня зовут Джонти Уэствелл. – Парень протянул руку. – Я живу в «Галереях».
– Спасибо. С твоей стороны было очень мило пригласить меня.
Ханна замолчала, пытаясь придумать повод для окончания разговора.
– Э-э… я, пожалуй… мне нужно сбегать в туалет.
– Да, конечно. Никаких проблем. Рад был познакомиться.
– Я тоже.
Ханна допила вино, опустила бокал и, морщась от боли, доковыляла до коридора, где на минуту остановилась, чтобы передохнуть и не застонать от досады из-за неловкой попытки отшить Джонти поэлегантнее.
– Ну-у? – с оттяжкой произнесла невесть как оказавшаяся позади Ханны Эйприл. Она прикрыла за собой дверь квартиры доктора Майерса. – Другой, значит, нарисовался? И кто же этот счастливчик?
У Ханны опять вспыхнули щеки.
– О, господи, я это сказала, лишь бы отделаться от него.
– Надо было соглашаться. Я знаю Джонти. Он непроходим, как дремучий лес, зато сладенький, а главное – его папашка хозяин «Уэствелл фармасьютикалс».
– Не такой уж он непроходимый, – раздраженно возразила Ханна, снимая одну за другой туфли на высоких каблуках. Она будто спустилась по воображаемой лестнице и вдруг оказалась на пятнадцать сантиметров ниже Эйприл. – Сумел же он поступить в колледж на курс английской литературы.
– Какая ты наивная, Ханна, – ласково проговорила Эйприл. – Во-первых, он чемпион по гребле. Во-вторых, я только что сказала, что его отец – владелец «Уэствелл фармасьютикалс».
– Ну и что? Ему все равно пришлось сдавать вступительные экзамены.
Эйприл презрительно фыркнула:
– А-а, экзамены! У меня был парень в Карни, неплохо зарабатывавший тем, что писал за других вступительные тесты по биологии и медицине.
– По медицине еще куда ни шло, – вяло возразила Ханна.
– Какая разница: медицина, английский…
– Эйприл, зря ты так говоришь.
– Почему? Потому что люди могут подумать, будто я тоже купила свое место? – рассмеялась Эйприл. – Ну и что с того? Они все равно так считают. Почему я должна их разубеждать и портить им настроение?
– Они так не думают! – прорвало Ханну. – Я точно знаю, что никто так не думает. Я читала твои сочинения. Тебе незачем оправдываться.
– То-то и оно. – Эйприл вдруг перестала улыбаться и взяла совершенно серьезный тон. – Мне незачем оправдываться. Так что путь говорят, что им взбредет в голову.
Повисла пауза. Потом Ханна сказала:
– Я иду спать. А ты?
– Не знаю. – Эйприл посмотрела в окно лестничной площадки на блестящие крыши колледжа и затопленные луга на другом берегу Исиды, покрытые темными и светлыми полосами холодного лунного света. – Пока не решила. Горацио пригласил меня и еще пару девиц пойти в город и добавить.
– Горацио? – Ханна сразу почувствовала, что вырвавшееся у нее имя буквально сочится осуждением, но уже ничего не могла с этим поделать.
– Я не его студентка, – огрызнулась Эйприл.
– И все-таки он преподаватель. Ты не думаешь, что это несколько неэтично?
– Здесь не средняя школа, – теряя терпение, отрезала Эйприл. Она открыла дверь квартиры доктора Майерса, выпустив на площадку облако табачного дыма, смех и обрывки разговора. – Не знаю. Я пока не определилась. Не жди меня.
– Не буду, – с опозданием ответила Ханна, когда дверь уже захлопнулась за Эйприл, и, со вздохом подхватив туфли, пошла спать.
После возвращения домой из ресторана Уилл падает на кровать и сразу же крепко засыпает, а Ханна не находит себе места, хотя еще в такси чувствовала усталость. Она пробует выпить молока, включает белый шум, чтобы заглушить храп Уилла, – ничего не помогает. У нее болят суставы. Болит грудь. Все болит, и ей никак не удается найти удобное положение.
Наконец, она достает наушники и делает то, что в последний раз делала много месяцев, если не лет, назад. Открывает «Инстаграм» и находит аккаунт Эйприл @THEAprilCC.
Эйприл была первой, чей «Инстаграм» увидела Ханна. В те времена фильтры ассоциировались исключительно с кофейными машинами, а у большинства людей даже не было камер на телефонах. Эйприл стала одной из первых, скачавшей приложение, и шестым чувством угадавшей, что новую игрушку ждет великое будущее.
Ханна прокручивает старые селфи подруги с фильтрами солнечной подсветки и рамками, как на фотках, сделанных «Полароидом». На снимках видна Эйприл, лежащая на лодке, бар колледжа, какой-то парень в смокинге, которого тащат за галстук по улице Святого Олдейта. Памятные моменты хмельной, веселой и беспечной студенческой жизни десятилетней давности.
Ханна наизусть знает эти фотографии не только потому, что их раскопала пресса. В первые дни после смерти Эйприл она как одержимая пересматривала их снова и снова, погружаясь в воспоминания о совместно проведенном времени в Пелэме. Она подмечала каждый лайк, перечитывала каждый комментарий, свидетельствующий о присутствии Эйприл в этом мире и о зияющей дыре, оставшейся после ее ухода.
«Покойся с миром, Эйприл <3».
«О боже, до сих пор не верю, что тебя больше нет».
«Ах, она была что надо. Какое горе».
Ханна понимает: ее привычка вредна, она была вредна с самого начала. В конце концов, боль от просмотра фотографий стала сильнее желания убедить себя в реальности Эйприл, в том, что она была человеком из плоти и крови, прекрасной, жизнерадостной и веселой. Когда комментарии перестали приходить и поток лайков иссяк, Ханна заставила себя больше не возвращаться к прошлому.
Сейчас, вновь просматривая снимки, Ханна в который раз поражается броской красоте Эйприл – не только на фото, где та разодета в пух и прах, стоит, искусно накрашенная, немного выставив вперед бедро, а и на фотографиях, сделанных без постановки, на которых Эйприл лежит на кровати в лучах утреннего солнца, без макияжа, и сонно улыбается в объектив. «Приветик!» – подписала Эйприл одно из таких фото, снабдив его вереницей хештегов:
«Я тоскую по тебе», – пишет Ханна в комментариях, палец на секунду зависает над кнопкой-стрелкой «Отправить». Передумав, она удаляет текст, возвращается в ленту Эйприл и снова прокручивает ее назад, к снимкам десятилетней давности.
Молодой Уилл с выступающими скулами улыбается ей с берега Исиды. Ханна на мгновение замирает, не в силах отвести взгляд, замечая выражения беззащитности на его лице. Дальше, на второй половине страницы находится фото, от которого всегда подступает ком к горлу, хотя Ханна прекрасно знает, что на нем она и Эйприл стоят рядом, держа в руках бокалы. Эйприл сложила губы бутончиком, у Ханны такой вид, будто ее застали врасплох. Она неуверенно улыбается и смотрит не в объектив, а на подругу. Подпись гласит: «Это „Ширли Темпл“[494], папочка, честное слово», плюс эмодзи-поцелуй. Внутри у Ханны что-то сжимается – ее терзает скорбь, смешанная с гневом, а еще… нет, она даже не может придумать название этому чувству. Ханна долго-долго смотрит на снимок, где они обе невероятно молоды, беззащитны и счастливы. Такой счастливой Ханна не ощущала себя уже много лет.
Желание протянуть руку сквозь годы и предупредить девушек на фото об опасности доставляет почти физическую боль. Ханна больше не может ее переносить. Она выключает телефон, ложится и смотрит в темноту, пытаясь вообразить, как могла бы сложиться ее жизнь, останься Эйприл жива.
Возможно, все дело в фотографиях, однако на следующее утро Ханна просыпается еще до рассвета. Ей приснилась Эйприл. Ханна увидела не привычный кошмар – тень притаившегося в темноте Невилла – и не бездыханную Эйприл с еще розовеющими щеками под желтым светом лампы. Нет, в новом сне Ханна шагала по узким средневековым улочкам, змеящимся от парков до Лонмаркет перед Эдинбургским замком. Она шла медленно, положив руку на округлившийся живот. Вдруг за углом мелькнул золотой зайчик, блеск шелка. Ханна тут же нутром почувствовала – это Эйприл. Она побежала за подругой так быстро, как только могла, по извилистому проезду, взбираясь по ступеням, слыша впереди шаги Эйприл, видя на стенах ее невесомую тень, но все не могла догнать ее.
И тут Ханна вдруг отчетливо увидела Эйприл – к ней на мгновение повернулось насмешливое лицо, чтобы тут же скрыться в толпе в дальней части улицы. Самое странное заключалось в том, что это была действительно Эйприл, но не та Эйприл, какой ее знала Ханна, не Эйприл с фотографий в «Инстаграме» – с росисто-свежей кожей и по-детски округлым подбородком. Эта Эйприл выглядела так, какой была бы сейчас, женщиной за тридцать.
Во сне Ханна бросилась за Эйприл, расталкивая толпу, пытаясь хотя бы еще разок ее увидеть.
И проснулась.
Теперь она лежит, пытаясь успокоить дыхание и вернуться к реальности. Свет серого утра просачивается в щели между гардинами, рядом тихо, мерно дышит Уилл. Дает о себе знать мочевой пузырь – последнее время Ханна часто испытывает позывы сбегать в туалет, но пока ей совершенно не хочется выбираться из постели. Ей требуется время, чтобы сориентироваться и разграничить реальность и сон.
Эйприл давно ей не снилась. И еще дольше не мерещилась среди других людей на переполненных улицах. Одно время Ханна ловила себя на мысли, что выискивает лицо Эйприл в толпе, сердце начинало колотиться, когда до нее из толпы доносилось подобие характерного смеха, где-нибудь у барной стойки маячила копна коротких светлых волос. Однако в последние годы такое повторялось все реже – до вчерашнего вечера.
Похоже, новость о смерти Джона Невилла разворошила ил на дне реки воспоминаний, и на поверхность начали всплывать картины прошлого – не те, что увековечены в «Инстаграме», а другие, сокровеннее, реальнее. Ханна лежит и смотрит на крохотные трещины в потолке, а перед глазами проплывают лица друзей. Не те, какими они стали сегодня, а из прежних лет. Хью, на спор пересекающий туманным утром Новый двор в одних очках, распугивая черных дроздов, в негодовании орущих и хлопающих крыльями. Эмили, склонившаяся над книгами в Бодлианской библиотеке, с застывшей между бровями маленькой хмурой складкой. Райан, прыгающий с Пелэмского моста в Чаруэлл в вечернем костюме с белым галстуком. Райан, бегущий с голой грудью по Брод-стрит, размахивающий над головой футболкой, как флагом, после выигрыша «Шеффилд уэнсдей». Райан, сидящий в «Орле и ребенке», опрокидывающий пинту за пинтой пива, разглагольствуя о пороках капитализма, а затем вскакивающий на стол с криком «Восстаньте, братья-рабочие, захватите средства производства!» и потом, уже оказавшись на стойке, пьющий пиво прямо из-под раздаточного крана, пока не успела опомниться оторопевшая барменша.
Ханна помнит, что за эту выходку Райана выгнали из паба.
– В следующий раз вообще запрещу тебе здесь появляться, чертов дармоед! – проревел хозяин заведения, выпихивая Райана вон. Остальные гурьбой, хихикая, валят за ним. – Тоже мне братья-рабочие выискались! Говенная мелюзга!
Она не знает, в каком сейчас состоянии Райан, и испытывает чувство вины за то, что обрубила все контакты после колледжа.
Рядом шевелится Уилл. Ханна смотрит на мужа – все у нее внутри сжимается от любви к нему с такой силой, что становится больно. Чувства становятся острее, когда она смотрит на него спящего. Когда Уилл бодрствует, он собран, безупречен и напоминает того недавнего выпускника частной школы с хорошими манерами, который предложил ей в первый вечер место за столом в столовой Пелэма. Иногда ей кажется, что она так и не смогла до конца изучить Уилла, и знает о нем не больше, чем в самый первый вечер.
Зато когда Уилл спит, он целиком принадлежит ей, и она любит в такие минуты каждую частичку его тела.
Похоже, ему что-то снится, по лицу пробегают тени эмоций. «Интересно, о чем он думает?» – в очередной раз гадает Ханна. Научится ли она когда-нибудь видеть его насквозь, ощущать всю глубину чувств, скрывающихся за мягким, веселым нравом? Возможно, за это она его и любит – за непостижимую глубину и редкие проявления беззащитности, которая заметна только ей.
Ханна всего раз была свидетельницей его слез – после смерти Эйприл, когда они сидели, обнявшись, и бесконечно горевали о том, что оба потеряли, в то же время ощущая – отныне они навсегда связаны друг с другом.
После рождественских каникул Ханна возвращалась в Оксфорд с ощущением, что едет домой, а не из дома.
– Почему зимний триместр называют триместром Илария? – спросила мать Ханну по дороге на станцию.
Ханна, не задумываясь, ответила: «Потому что святой Иларий из Пуатье помер аккурат в середине триместра», – и сама рассмеялась. Ее развеселила не только шутка, но и мысль о том, как сильно она изменилась. Откуда она знала такие вещи, проучившись всего один триместр? Какая разница. Знала, и все. Как знала, за что выдают синие пиджаки и что положено надевать на податях.
Подати! Само это слово вызывало спазмы в желудке. Всего три слога, никаких причин, чтобы нервничать, но она все равно нервничала.
– После этих экзаменов не исключают, – пояснила Ханна озадаченной матери. – Отсев делается в конце первого курса. Подати устраивают в начале каждого нового триместра для проверки, чему ты научилась за предыдущий триместр.
– Обычная проверка, говоришь? Выходит, она ничего не значит?
По сути, мать была права, но не совсем. Насколько удалось выяснить, подати не влияли на характер диплома, с отличием или без, и вообще ни на что не влияли, однако все накануне податей бегали, как ужаленные, в том числе второкурсники, пережившие эту напасть не один раз.
«Какой смысл в триместре длиной два месяца, – спросил в своем сообщении Уилл на второй день Рождества, – если нас заставляют выполнять всю работу на каникулах? Чтобы дать преподам время писать свои статейки? Не могу поверить. Все мои приятели пьют и гуляют, а я сижу и зубрю».
Ханна была вынуждена признать, что он прав.
Впрочем, ее тревожили не только подати. Сообщение Уилла вызвало прилив жгучего удовольствия, за которым сразу последовали острые угрызения совести. Как глупо! Стоило его имени появиться на экране телефона, а она уже улыбается как последняя дура. Уилл – парень Эйприл. Ей не следует о нем думать. Беда лишь в том, что сердце не слушалось.
Перед праздниками Ханна лелеяла надежду, что одержимость Уиллом как-нибудь рассосется. Шести недель должно было хватить, чтобы забыть его усмешку, длинные, тонкие кисти рук, взгляд, брошенный на нее через переполненную СКО, улыбку, зажигающую свет в сердце. Но одно-единственное сообщение показало, что Ханна обманывала себя. Уилл по-прежнему ей нравился. И это совершенно точно делало ее худшей лучшей подругой.
Вместо ответа Уиллу она, пытаясь заглушить чувство вины, написала Эйприл:
«Как ты там? Поздравляю с Рождеством! Надеюсь, у тебя все отлично».
«Спасибо, – ответила Эйприл. – Жуткое дерьмо, а не праздник. Правда, подарили сумку от Баленсиаги, так что нет худа…»
Через несколько секунд:
«А ты как отметила?»
«Нормально. Правда, мне сумок от Баленсиаги не дарили. И добро, и худо в одном флаконе».
«Ха-ха», – и Эйприл прислала картинку хохочущего лягушонка.
Поезд приближался к Оксфорду, и Ханна испытывала не тоску по дому, а нечто прямо противоположное, сродни радости от возвращения домой. Мысль о Пелэме, Эйприл и квартирке в старом корпусе заставляла ее улыбаться от счастья, которое не могли омрачить никакие подати.
Выходя из поезда, она увидела впереди Райана и побежала за ним, беззастенчиво расталкивая других студентов на перроне. Бежать было трудно – на спине рюкзак, в руках чемодан – однако она догнала приятеля у барьера билетного контролера. Райан в этот момент начал рыться в карманах в поисках бумажника.
– Райан! Как встретил праздник?
– Эйяп, Ханна Джонс! – по-йоркширски приветствовал ее Райан с улыбкой до ушей и заключил в медвежьи объятия. – Как дела, котенок?
– Хорошо. А у тебя?
– Малина! Хорошо отпраздновал, но обратно тянет.
– Могу поспорить, ты соскучился по Эмили.
– По сексу точно соскучился.
Ханна невольно закатила глаза.
– Тебе прекрасно известно: даже если бы ты был самым смазливым поросенком, Эмили не подошла бы к тебе и на пушечный выстрел.
– Она похожа на всех умных женщин, – ответил Райан, просовывая свою сумку через турникет, – тайком мечтает, чтобы троглодит забросил ее себе на плечо и уволок в пещеру.
Ханна покачала головой, не соглашаясь.
Они взяли такси на двоих и обменивались сплетнями, пока машина тащилась по переполненным улицам.
– Чертовы подати, – простонал Райан, когда Ханна спросила его о подготовке к экзамену. – Да, я подготовился. Хотел бы сделать вид, что мне все побоку, но у меня нет богатенького папочки, способного оплатить новое крыло для библиотеки, если я провалюсь.
– Ой, не надо! – сказала Ханна, несколько уязвленная намеком на Эйприл. – Весь этот треп – «я тусовщица, мне все по барабану» – полная фигня. Она вкалывает как лошадь и чертовски умна.
– Дело не в ней, а во всех таких же, как она, детках из частных школ, до которых вдруг дошло: не каждому суждено стать лучшим на курсе. Взять хотя бы нас с Уиллом. Мы, конечно, приятели. Но только один из нас попадет в самый верх списка. И мы оба этого хотим. Все в Пелэме этого хотят. Однако многие тут скоро поймут, что они теперь не лучшие из лучших.
Ханна рассудительно кивнула. Райан был прав. Пелэм не входил в число откровенно снобистских колледжей Оксфорда, но определенно тяготел к ним. Однако спорт и попойки, популярные в других учебных заведениях, тут не слишком одобрялись. На шкале «делу время, потехе час» Пелэм оставлял для потехи всего несколько минут. Впрочем, успехи в учебе здесь тоже не слишком высоко ставились. Как справедливо заметил Райан, в Пелэм набирали много выпускников частных школ, их здесь было больше, чем в других колледжах Оксфорда. Эти две особенности порождали особую атмосферу, в которой все понимали: академические успехи – еще не все, здесь никого не тянут за уши, здесь нет добреньких преподавателей, поощряющих зубрил или подсказывающих, какие материалы помогут лучше подготовиться к экзаменам. В Пелэме не устраивали дополнительных занятий, мамы и папы не нанимали репетиторов, колледж не проводил летних курсов. Ты был предоставлен сам себе, умеешь – плыви, не умеешь – иди на дно. Ханна все еще не понимала, в какой группе пловцов состоит.
– Ханна-а-а!
Крик резанул по ушам, когда Ханна открыла дверь квартиры. Через гостиную, чуть не сбив ее с ног, с распростертыми объятиями вихрем налетела Эйприл.
– Ты как? – Ханна со смехом опустила на пол чемодан и обняла подругу. – Очень жаль, что тебе пришлось скучать на Рождество.
– Скучать не то слово – я вляпалась в большую вонючую кучу дерьма, – заявила Эйприл, плюхнувшись на диван. – Если бы не сестра, ни за что больше не стала бы туда ездить.
– У тебя есть сестра? – удивилась Ханна. Эйприл никогда не упоминала, что она единственный ребенок в семье, но Ханна почему-то думала, что так и было.
– Да, ей одиннадцать лет, оторва, но я не оставила бы наедине с родителями в Рождество даже собаку. Ой, кстати!.. – Рука Эйприл метнулась за маленьким подарочным пакетом, лежащим на столе перед диваном. – Я тебе кое-что привезла.
– Мне? Эйприл, ну зачем ты…
– Поздно возражать, переживешь.
Ханна освободилась от лямок рюкзака и села в кресло перед камином. Пакет был маленький, белый, из твердого картона с ручками из толстой черной корсажной ленты. Внутри лежал какой-то миниатюрный предмет, завернутый в зеленую рождественскую бумагу. Ханна осторожно вынула сверток, отцепила клейкую ленту и увидела маленькую, блестящую, как жемчуг, шкатулку.
– «Шантекалье», – прочитала вслух Ханна. Она не слышала о таком бренде, но по виду упаковки и по тому, какой приятной она была на ощупь, сообразила, что ее невежество было скорее всего связано с непомерной ценой – такие вещицы не продавались в отделе косметики магазинов «Супердраг».
– Что это? Лак для ногтей?
– Губная помада. Надоело смотреть, как ты пользуешься колесной мазью, которую называешь косметикой. – Эйприл забрала шкатулку из рук Ханны, открыла крышку и скомандовала: – Открой рот.
Ханна подчинилась, раздвинув губы в натянутой улыбке, какую маленькие девочки перенимают у мам, наблюдая за ними в зеркале, и закрыла глаза. Эйприл провела по губам Ханны помадой таким сексуальным жестом, что у нее по спине побежали мурашки. Открыв глаза, она увидела самодовольную ухмылку подруги.
– Я знала! Взгляни в зеркало.
На Ханну из зеркала смотрела она и в то же время не совсем она. Губы новой Ханны стали мягкими и приобрели темно-розовый оттенок, будто приглашающий к поцелую. Цвет помады был ярким и броским, однако рот ни капли не напоминал клоунскую маску, а ведь именно такой эффект создавала ее прежняя помада. Просто идеальный тон.
– Спасибо! – сказала Ханна и, сама того не ожидая, обняла Эйприл, прикоснувшись к тонким, почти птичьим косточкам и лицу, окутанному тяжелым экзотическим ароматом духов. – Ты самая лучшая. Я реально скучала без тебя на Рождество.
Ханна скорее почувствовала, чем увидела, как Эйприл проглотила ком в горле – сделала глубокий вдох, чтобы не закашляться. Пальцы Эйприл крепче стиснули спину Ханны, как будто ей не хотелось выпускать подругу из объятий.
Но уже в следующую секунду Эйприл оттолкнула Ханну, с прежней беззаботностью закатила глаза и рассмеялась:
– Да ладно тебе, корова сентиментальная. Пошли в бар. Мне выпить охота.
Ханна всегда любила работать в магазине в дождливые дни. Дела идут вяло, завсегдатаи сидят дома, туристы вместо прогулок по Виктория-стрит и переулкам рядом с замком едут на такси осматривать музеи. Если быть честной, то Ханна, хотя ей и нравится общаться с покупателями, работает в «Баснях» не из-за них.
Она всегда ощущала себя в наибольшей безопасности в окружении книг. Любила наблюдать за читателями в библиотеке Додсуорта по утрам, пока мать проверяла работы учеников в справочном отделе. Любила магазин «Блэкуэлл» в Оксфорде, где можно найти все, что угодно, от Эсхила до комиксов «Люди Икс». Любила Бодлианскую библиотеку, настоящий храм литературы и просвещения. Ей нравилась тишина в библиотеке Пелэма и низкие лампы с абажурами на потемневших деревянных столах. Ханна никогда не понимала людей, устраивавших свадьбы в церкви колледжа, религия была ей чужда, и она не ощущала никакой связи с этим далеким, сумрачным местом с его псалмами, церковными гимнами и уроками латыни. Она и Уилл поженились в эдинбургской ратуше. Гражданская церемония длилась всего несколько минут. Но библиотека… о, да. Если бы только можно было выйти замуж за Уилла в библиотеке, среди глубокой, почтительной тишины, в окружении всего, что было написано людьми о любви, всех этих романов, поэм, афоризмов!
Поэтому, когда несколько лет назад она приехала в Эдинбург, скрываясь от многочисленных писем из Пелэма, измученная вопросами о будущем, на которые у нее не было ответа, поиск работы в книжном магазине выглядел естественным шагом. Без диплома о месте библиотекарши нечего было и мечтать. Как и о работе в издательстве. Когда-то Ханна воображала себя редактором – на рабочем столе громоздятся стопки рукописей, на полках в гостиной стоят ряды книг, которые прошли через ее руки. Однако все объявления о вакансиях требовали по меньшей мере диплома бакалавра, а некоторые даже магистра и конкретной специализации. Зато книжные магазины не ставили жестких условий. Кэти не смутило даже отсутствие у Ханны навыков продавца.
– Главное, чтобы ты любила книги, – сказала хозяйка магазина, – остальное приложится.
Так и вышло. Поначалу они с Кэти работали бок о бок, хозяйка учила Ханну обращению с кассовым аппаратом, учету запасов и говорила, кому из покупателей надо помогать, а кого лучше оставить в покое. Теперь, девять лет спустя, Кэти одной ногой уже на пенсии, и магазином в основном заправляет Ханна – при помощи Робин, конечно. Ханна встречается с представителями книгоиздателей, проверяет товарные запасы, решает, сколько экземпляров нового романа Полы Хокинс заказать, выделить ли место на витрине для Харуки Мураками и когда лучше пригласить Иэна Рэнкина на встречу с читателями. Робин – специалист по детской литературе, еще она ведет страничку магазина в «Фейсбуке» и ленту в «Твиттере».
Сегодня с полудня льет дождь, за все время в «Басни» заглянул один-единственный покупатель – молодой человек, долгое время изучающий полки в глубине магазина. Кэти советует не приставать к посетителям с предложениями помощи, если только они не выглядят совершенно растерянными. «Нет ничего хуже, когда на тебя выскакивают из засады», – любит повторять она. Однако если кто-то подолгу торчит в глубине магазина – это тревожный звонок, говорящий о потенциальном похитителе книг, особенно если это студент с рюкзаком на плечах, интересующийся отделом научно-популярной литературы, где собраны самые дорогие тома – академические справочники и художественные альбомы издательства «Ташен» по пятьдесят фунтов за штуку. Если ты решил что-то стащить, то более подходящего места не придумать.
– Пусть или какает, или убирается с горшка, – шепчет Робин, вернувшись из подсобки и обнаружив, что посетитель все еще в магазине.
Ханна улыбается:
– Пойду спрошу, что ему нужно.
Она появляется в отделе научно-популярной литературы, слегка кашлянув, чтобы не подумали, будто она тайком следит за клиентами. Мужчина выпрямляется и оборачивается. Ханна замечает, что он не так молод, как ей сначала показалось. Если смотреть издали, песочного цвета волосы и румянец на щеках делают его похожим на подростка со школьным ранцем, но, подойдя ближе, Ханна видит, что посетитель заметно старше. На макушке под венчиком волос мелькает розовая кожа. Ему лет двадцать с хвостиком – чуть меньше, чем ей. Точно не студент. Но и на вора не похож.
– Вам помочь? – спрашивает Ханна.
– Ой, п-привет! – отвечает посетитель. – Вообще-то да. – Голос звучит нерешительно, с небольшим акцентом. Но не шотландским. Уэльским? – Я ищу биографию Теда Банди.
Теда Банди!
Ханна невольно поджимает губы. Она старается относиться к чужим предпочтениям без предубеждений. Девиз Кэти: «Такого понятия, как грешное удовольствие, нет в природе», и Ханна в принципе с этим согласна. Джефри Арчер или Джефри Чосер, «Чужестранка» или «Чужак» – все они заставляют вращаться маховик книгоиздательской индустрии, приносят деньги в кассу, а если дарят кому-то пару часов удовольствия, то Ханна только рада. Однако ей невдомек, зачем люди покупают книги с описанием реальных преступлений. Зачем добровольно погружаются в горе и мучения таких, как она?
– Я не уверена, что у нас есть эта книга, – говорит Ханна как можно более непринужденно. – Вы ищете там, где следует. Если она у нас есть, то должна быть на этой полке. А если нет, я могу ее заказать.
Они некоторое время стоят у стеллажа с историями о преступлениях и смотрят на полку. Наконец Ханна качает головой:
– Извините. Похоже, этой книги у нас все-таки нет. Вам нужен обязательно Банди, или что-то еще подойдет? «Я исчезну во тьме» – очень интересная вещь. – Ханна стучит пальцем по корешку. – Правда, я сама ее не читала, но отзывы замечательные. В ней говорится о розыске убийцы из Золотого штата. Но это, скорее, не биография, а описание расследования.
– Хорошо, – неожиданно соглашается покупатель и снимает с полки книгу – увесистый том в твердом переплете ценой больше двадцати фунтов. – Спасибо. Беру.
– Отлично. Что-нибудь еще?
Ханна, ожидая отрицательного ответа, собирается вернуться к кассе, однако что-то в лице покупателя заставляет ее остановиться. Он вроде как нервничает, как будто чего-то ждет.
– Вообще-то да. – Голос посетителя становится выше на половину октавы и теперь напоминает мальчишеский. – В-вы Ханна Джонс, не так ли?
Ханна останавливается как вкопанная.
Все тело немедленно деревенеет, щеки пылают жаром. Она долго смотрит на незнакомца, застыв на месте и пытаясь сообразить, что ответить. Соврать? Молча уйти? Одернуть?
Что бы она ни сказала, все будет бесполезно. Ее растерянное молчание – само по себе ответ. И по лицу незнакомца видно, что он тоже это понимает. А ведь после судебного процесса она искусно поменяла внешность – стала носить очки постоянно, а не только сидя перед телевизором, отрезала длинные волосы. Случайный собеседник ее бы не узнал. Но этот парень здесь явно не случайно. Он старается скрыть удовлетворение – знает, что попал в яблочко.
– Кто вы? – наконец выдавливает Ханна. Собственный голос ее озадачивает. Он шипит, сочится злостью. – Кто?
Бело-розовое лицо молодого человека немного вытягивается от легкой обиды.
– Я писатель. Меня зовут Джерайнт.
Вот оно что.
– Прошу прощения, – продолжает он. – Я отправил вам сообщение, спрашивал, не против ли вы, если я загляну и п-представлюсь, но не получил ответа. Вот я и подумал…
Черт!
Черт!!!
Джерайнт что-то еще говорит о статье, подкасте, интервью… Но она не слышит его слов – их заглушает гул в голове.
– Я не могу, – перебивает она. Собственный голос по-прежнему звучит резко и чуждо. – Только не здесь. Больше сюда не приходите. Вам ясно?
– Я крайне сожалею. – Визитер падает духом. – Этого следовало ожидать. Я не подумал, что…
– Уходите, – в отчаянии произносит Ханна.
Джерайнт кивает и осторожно ставит книгу обратно на полку.
– Мне искренне жаль, – повторяет он – на этот раз подчеркнуто вежливо, но Ханна уже идет прочь, не в силах посмотреть ему в лицо или помыслить о чем-либо кроме бегства.
– Райан говорил…
Райан!
Ханна останавливается и оборачивается:
– Вы встречались с Райаном?
– Да, мы близкие друзья. Приехать к вам мне посоветовал Райан.
– Как… как у него дела?
– Он… более или менее. Лучше, чем раньше.
Ханна проглатывает ком в горле, не в силах признаться в своей черствости – она не видела Райана больше пяти лет. Как после этого можно считать, что они дружат?
– Я очень-очень сожалею, – опять произносит Джерайнт упавшим тоном. – Мне не следовало подстерегать вас таким образом, я не сообразил, что делаю это в неподходящем месте и в неподходящее время.
– Ничего, – отвечает Ханна, хотя вовсе так не думает. Ей хочется надавать себе пощечин за такой ответ. – Слушайте, отправьте мне сообщение по почте, хорошо? Я отвечу – даю слово. Только сюда больше не приходите. Я здесь работаю, коллеги ничего не знают о моем прошлом.
– Понимаю. – Джерайнт снижает голос до заговорщицкого шепота. – Я свяжусь с вами. Спасибо, Ханна.
И выходит.
У Ханны дрожат колени, она едва ли не на ощупь пробирается к креслу-мешку в углу магазина, садится и закрывает лицо ладонями, пытаясь унять нервную дрожь.
Зачем она предложила отправить ей сообщение? Теперь придется его прочитать. И ответить. Зачем?
Затем, что иначе от этого человека невозможно было отделаться, вот зачем. Или так ей показалось. В глубине души Ханна по-прежнему остается вежливой девушкой из Додсуорта, желающей, чтобы все ее любили. Она боится кого-нибудь разочаровать, обидеть или подвести.
На мгновение Ханна пытается вообразить, как на ее месте повела бы себя Эйприл.
«Вали отсюда на хрен», – процедила бы подруга скучающим, небрежным тоном. А после ухода подняла бы на смех его рано появившуюся лысину.
Ханна гонит от себя мысли об Эйприл. О ней нельзя думать. Тем более сейчас.
Начинает вибрировать телефон. Первое побуждение – выключить звук, перевести звонок на автоответчик. Ей сейчас не до матери.
Однако звонок не от Джилл и даже не от Уилла.
Звонят из больницы.
Она нажимает кнопку ответа.
– Алло?
– Алло-алло! – Женский голос звучит бодро и немного раздраженно. – Это Ханна де Шасть… – Женщина спотыкается на незнакомой фамилии. – Де Шастейн?
– Да, – Ханне недосуг поправлять. – Что-нибудь случилось?
– Меня зовут Элли, я из акушерской группы. Вы у нас записаны на прием в два часа дня. Не забыли?
У Ханны второй раз за день кровь отливает от лица и приливает обратно.
– Извините! – Она мучительно подыскивает слова по дороге в подсобку, лавируя между стендами со всей скоростью, на которую способна, чтобы не оступиться. – Совершенно из головы вылетело. Меня отвлекли… семейные дела. – Ой, опять та же отговорка, но теперь поздно ее менять. – Прошу прощения, я сильно опаздываю?
– Вам повезло. Две женщины, записанные перед вами, пришли раньше времени, так что я могу принять вас в два двадцать, если успеете. Вы где сейчас?
– Буквально за углом. Еще раз извините. – Ханна наконец добирается до подсобки. Она хватает висящее на двери пальто и, не переставая говорить, кое-как просовывает руки в рукава. – Буду у вас через пять минут. Обещаю!
Дав отбой, Ханна встречается взглядом с Робин, ставящей чайник.
– У тебя все в порядке?
– Да. Нет. Я забыла о приеме в женской консультации. Извини, справишься без меня?
– Не вопрос! – весело отвечает Робин. – Главное, успокойся. А то натворишь дел.
– Молодчина, – запыхавшись, произносит Ханна, хватает сумочку и выбегает из магазина.
– Ну что, пошли пить? – спросила Ханна, возвратившись в гостиную, где Эйприл прокручивала сообщения на экране телефона. Ханна закончила раскладывать вещи, и квартира окончательно приняла домашний вид.
– Ага. – Эйприл потянулась, как кошка, растопырив пальцы на руках и ногах. – В бар Пелэма? Западло в город тащиться.
– Сойдет. Пройдем мимо «Клоудс»? Я по дороге встретила Райана, он попросил постучать, если мы решим выпить. – Ханна порозовела, понимая, что придумала для себя алиби, чтобы заглянуть в «Клоудс» под предлогом, не имеющим отношения к Уиллу, но в то же время зная, что, раз уж они пойдут туда, Эйприл пригласит Уилла, и в итоге получится так, как она задумала. Приглашая Райана, Ханна не сомневалась, что Уилл тоже будет с ними.
– Запросто, – ответила Эйприл. Она сгребла телефон, ключи и сумочку, быстро окинула себя взглядом в зеркале и вышла вслед за Ханной из квартиры.
Пока они пересекали двор перед большим современным зданием, Ханна поймала себя на мысли, что по привычке смотрит на окно Уилла – второе справа между окнами Хью и Райана. В комнате Уилла свет не горел, зато окно Райана было ярко освещено и, несмотря на холод, открыто.
– Могу побиться об заклад, что они курят траву, – произнесла Эйприл с озорной улыбкой, от которой Ханне стало не по себе. Она уже видела прежде это выражение на лице подруги. Обычно оно предвещало очередную выходку. Оставалось только гадать, как далеко Эйприл зайдет на этот раз.
Когда они остановились перед дверью комнаты Райана и Ханна подняла руку, чтобы постучать, Эйприл приложила палец к губам. В ее глазах плясали бесенята.
– Чуешь запах? – прошептала она. Ханна кивнула. Из-под двери вместе со звуками «Нью-Йоркских девочек» группы «Беллоухэд» просачивался запах травки.
– Тихо, – прошептала Эйприл. Подняв руку, она постучала резко и категорично «тук-тук-тук» вместо одиночного стука, как делала обычно.
– А? Кто там? – послышался голос Райана.
Эйприл подмигнула Ханне и совершенно неожиданно произнесла аффектированным и чопорным тоном:
– Мистер Коутс, это профессор Армитаж. Мы получили жалобу на то, что из вашей комнаты пахнет марихуаной, в просторечии именуемой дурью. Прошу вас открыть дверь.
– Черт! – услышала Ханна приглушенный возглас внутри и шум засуетившейся компании. Музыка внезапно смолкла. Затем Райан чуть громче ответил: – Э-э, минутку, профессор. Я… Я сейчас на толчке. Одну секунду.
За дверью опять началась возня, хлопнула дверь санузла, в унитазе смыли воду.
– Открой окно, – громким шепотом произнесли в квартире. И в ответ на реплику, которую Ханна не расслышала, добавили: – Так открой шире, дубина!
Эйприл тем временем корчилась от беззвучного смеха. Она взяла себя в руки ровно настолько, чтобы сказать:
– Мистер Коутс, я вас по-хорошему прошу. Немедленно открывайте.
Ее едва не выдал дрогнувший голос.
В ответ снова послышался шум спускаемой в унитаз воды.
– Секундочку! – донесся панический возглас.
Наконец дверь открылась, и на пороге предстал сам Райан – красный как рак, волосы всклокочены, от одежды воняет травкой. Секунду он тупо смотрел на Эйприл и Ханну, пытаясь понять, в чем дело, но, когда Эйприл разразилась неудержимым хохотом, до него наконец дошло. Лицо Райана сделалось багровым от гнева.
– Сучка долбанутая! – Схватив Эйприл за руку, он втащил ее в комнату. Та, пытаясь освободиться от хватки, все еще тряслась от смеха.
– Отпусти меня, урод! Мне больно!
– Так тебе, сволочь, и надо! – Райан оттолкнул ее, и она, потирая руку, плюхнулась в кресло. – Я только что спустил из-за тебя в унитаз добрую осьмушку травы, тупая ты телка!
– Эй, эй, Райан, успокойся! – Уилл встал между Райаном и Эйприл, по-видимому, испытывая противоречивые чувства – облегчение и в то же время злость. – Чего ты взвился? Она пошутила. Эйприл ведь не знала, что мы спустим траву в унитаз.
– Точно! Кто мог знать, что вы настолько тупые, – согласилась Эйприл. – Почему просто не выбросили в окно, как делают все нормальные люди?
– Потому что я решил, что меня заставят пойти и подобрать, – прорычал сквозь зубы Райан. Он стоял перед Эйприл, явно горя желанием как следует ей врезать, и Ханне показалось, что он так и сделал бы, не окажись рядом Уилл.
– Рискну предположить, все это очень весело для такой люксовой чиксы, как ты. Но те из нас, у кого нет богатенького папочки, обречены расхлебывать последствия своих поступков. Если меня исключат, мне кранты. Конец. Полная задница. И знаешь, что? Я прекрасно понимаю, почему это не укладывается в твоей башке. Но ты-то! – Райан повернулся к Ханне. – Никак не думал, что ты такая же мелкая подлая сучка. Видать, живя вместе, набралась от нее.
– Эй, оставь Ханну в покое! – Эйприл вскочила и впилась взглядом в Райана. – Она тут ни при чем. Найди себе мишень по размеру.
– Тебя, что ли? – огрызнулся Райан, то ли рыча, то ли смеясь. Он жестом измерил рост Эйприл. Она была чуть выше метра шестидесяти и не больше шестидесяти килограммов весом вместе с одеждой. Райан был метр восемьдесят с лишним и широк в плечах, как регбист. – По крайней мере, ты баба с яйцами. Этого у тебя не отнять.
– Их у меня на два больше, чем у тебя, – огрызнулась Эйприл. Несколько секунд они сверлили друг друга взглядом, от напряжения в воздухе буквально потрескивало, а у Ханны шевелились волосы на затылке. – Задрот!
– Сука!
– Эй, эй! – послышался голос из коридора. Райан и Эйприл резко обернулись – на пороге стояла, сложив руки на груди, Эмили. – Откуда столько свирепого мужского шовинизма, мистер Коутс?
– Какой там на хрен мужской шовинизм! – рявкнул Райан. – Она только что заставила меня смыть в унитаз осьмушку травы.
– Ага, заставила, – съязвила Эйприл. – Силой мысли! – Она помахала пальцами перед носом Райана, тот раздраженно шлепнул ее по руке. – Я постучала в дверь, когда этот дурак курил самокрутку, а он возьми да и смой в толчок всю заначку.
– Отличный ход, мистер Коутс, – вскинула бровь Эмили. – С такими слабыми нервами карьера торговца наркотой тебе не светит.
– Идите вы обе и засуньте себе хрен туда, куда не светит солнце! – прорычал Райан. – А ты, – он ткнул пальцем в Уилла, – не стой здесь и не делай вид, будто она не достала тебя до печенок. Я потерял почти пятьдесят фунтов. Некоторым из нас приходится вкалывать, а не снимать сливки с фондового рынка за счет пролетариата.
– Ой, опять ты о своем: капитализм – это грабеж, бла-бла-бла, – сказала Эйприл. – Пятьдесят фунтов? Всего-то? Все вы, социалисты, одним миром мазаны, деньги – иллюзия, долг – инструмент порабощения рабочего класса, пока кто-то не задолжает вам десятку. Тут вы будете ныть до посинения. На, получи! – Она открыла сумочку и начала перебирать банкноты. – Двадцать, сорок, шестьдесят. Пятьдесят фунтов за дурацкую траву и десять сверху за моральный ущерб. Купи себе какую-нибудь прелестную вещицу, мой дорогой!
Эйприл протянула деньги. Райан уставился на них; на виске пульсировала вена, под кожей ходили желваки. В глазах сверкала ярость и что-то еще – Ханна не могла распознать.
– Во как! Спасибо, миледи. Ваш покорный слуга готов явиться по вашему зову в любой день недели.
Ханна выдохнула и посмотрела на Эмили. Похоже, кризис миновал, но как и почему, она до конца не поняла. Неужели Райан действительно ударил бы Эйприл при всех, даже при Уилле?
– Что здесь происходит? Неужели пожар? – послышался еще один спокойный голос.
Ханна, обернувшись, увидела в дверях Хью, с недоумением наблюдавшего за ними через толстые очки. Хью сдул челку с бровей и глуповато улыбнулся.
– О, господи, – пробормотал Райан сквозь зубы. – Где я, черт побери, оказался? В романе Вудхауса?
– Привет, Хью! – поздоровалась Эйприл. Она подбежала и расцеловала юношу в обе щеки. – Спасибо за подарок на Рождество.
Какой еще подарок? Ханна пришла в замешательство. Она не ожидала, что Эйприл и Хью связывали настолько близкие отношения. Ханна быстро взглянула на Уилла, чтобы проверить, какую реакцию вызвала у него реплика Эйприл, но тот собирал со стола рассыпанный курительный табак и как будто ничего не слышал. Хью что-то тихо и неразборчиво ответил.
– Ты вообще зачем пришла? – спросил Райан. – Не для того же, чтобы заставить меня смыть траву в унитаз?
– Нет, – спокойно ответила Эйприл. – Мы с Ханной идем в бар. Хочешь с нами?
Ханна ожидала, что Райан пошлет Эйприл куда подальше, но, к ее удивлению, он одобрительно кивнул.
– Ладно, мне не помешает пинта пива. А ты, – ткнул он пальцем в Эйприл, – хоть и отдала пятьдесят фунтов, за нее заплатишь. Поняла?
– Поняла. – Эйприл взяла Райана под руку, слегка его ущипнула и надменным профессорским тоном произнесла: – Вот мы уже и поладили, мистер Коутс. Вы ведь любите меня.
– Ни хрена подобного, – отрезал Райан. Однако резкость тона пропала, и, когда Эйприл ткнула его в бок, Райан пощекотал ее, заставив взвизгнуть и вырваться.
Он погнался за Эйприл вниз по лестнице, потом через двор. Остальные двинулись следом.
– Караул, нападают! – пищала Эйприл, когда они свернули за угол библиотеки. – Спасите!
– О господи, – простонал Уилл, когда Райан и Эйприл исчезли в полумраке розария. – Клянусь, она меня доконает, Ханна. Лишит меня жизни. Правда!
– Но ты ее любишь?
Потом Ханна пыталась понять, не померещилось ли ей, будто Уилл запнулся и отвел глаза, прежде чем ответить.
– Люблю, – наконец сказал он. – Конечно, люблю. Знаешь, как говорят? С ней плохо, а без нее никуда.
– Ну да, конечно, любишь, – уныло повторила Ханна.
Хью и Эмили их обогнали; теперь она осталась с Уиллом наедине в тронутом морозцем розарии. Кампус выглядел молчаливым и безлюдным, несмотря на десятки зданий и массу студентов и преподавателей, находившихся под их крышами.
Ханна только через пятнадцать минут, обливаясь потом, взбирается по лестнице, ведущей к приемной отделения гинекологии, сжимая в одной пятерне дневник будущей матери, а в другой – сумочку. Лицо алеет, сердце тяжело стучит. Как она могла забыть о приеме?
В дальнем конце коридора из-за двери выглядывает женщина.
– Вы Ханна де Частинг?
– Да! Извините. – Ханна старается дышать спокойнее.
– Ничего-ничего, проходите.
Ханна заходит в маленький кабинет, садится на пластмассовый стул и стаскивает пальто. Она заранее знает, что ее ожидает. По ложбинке вдоль спины сбегает капля пота, Ханна трется спиной о спинку, чтобы избавиться от щекотки.
– Дневник наблюдений принесли? – спрашивает гинеколог.
Ханна, кивнув, передает папку.
– А пробу на анализ?
– Ой! – Ханна хлопает себя по лбу. – Прошу прощения. В суматохе совершенно забыла.
– Ничего, ее можно сдать после приема. Итак, что тут у нас… – Врач смотрит на календарь. – Двадцать две плюс четыре, правильно? Хорошо. Ложитесь на кушетку, посмотрим ваш живот.
Еще раз кивнув, Ханна ложится, стараясь не сильно сдвинуть тонкую бумагу, покрывающую скользкую поверхность кушетки. На Ханне эластичное трикотажное платье. Даже лежа, она отчетливо видит под тканью все еще удивляющий ее круглый, выпуклый живот. Врач измеряет полуокружность живота от ребер до лобковой кости, затем ловко просовывает под платье стетоскоп, некоторое время слушает и, наконец, заносит в журнал Ханны несколько цифр.
– Все хорошо. Размеры для двадцати двух недель в норме, сердцебиение ребенка четкое и уверенное. Сядьте. – Она помогает Ханне приподняться, подставив крепкую руку с бледной кожей, ждет, пока Ханна опустит ноги на пол. – Теперь давайте измерим давление.
Врач оборачивает вокруг руки Ханны пластмассовую манжету – пластик холодит разгоряченную кожу – и накачивает воздух. Прижав стетоскоп к внутренней стороне руки Ханны, ведет отсчет. Между ее бровями пролегает небольшая складка.
– Гм, подождем немного и попробуем еще раз. Тем временем, может, приготовите пробу? Туалет в коридоре.
Врач подает Ханне прозрачную склянку и кивает на дверь. Ханна послушно сползает с кушетки и, испытывая легкую тревогу, идет по коридору. В туалете она закрывает глаза, стараясь отогнать все мысли об Эйприл, Райане и Джерайнте, но они не исчезают, осаждая ее со всех сторон, мешая думать, вторгаясь в настоящее, где должна находиться только она и ее ребенок.
Ханна возвращается в кабинет и отдает еще теплый сосуд с легким чувством стыда, который всякий раз охватывает ее при сдаче анализов. Врач окунает в склянку какую-то палочку, считывает показания и кивает:
– Прекрасно. Здесь не о чем беспокоиться. Еще раз измерим давление, и сможете идти.
Ханна подставляет руку, врач опять надевает и накачивает манжету – на этот раз она жмет гораздо сильнее. Повисает молчание. Ханна чувствует, как в руке, пытаясь преодолеть препятствие, пульсирует кровь. Врач тяжело дышит через рот; как видно, у нее насморк и она не может дышать носом.
Наконец она выпрямляется и расстегивает манжету.
– Что ж, пока ничего страшного, но давление у вас довольно высокое.
– Я сюда бегом бежала, – объясняет Ханна, опуская закатанный рукав.
– Приходите на следующей неделе. Надеюсь, все будет в норме.
– На следующей неделе? – пугается Ханна. Обычно она приходит раз в месяц. Мысль о том, что обнаружили что-то серьезное, требующее проверки через неделю, ее расстраивает. – Вы уверены?
– Это будет двадцать первое… – Женщина водит пальцем по журналу приема посетителей. – Время после обеда уже занято… есть окошко в девять сорок утра. Сможете?
Ханна со вздохом кивает и достает телефон, чтобы ввести дату приема.
– Разумеется. Но давление поднялось из-за спешки.
– Скорее всего, вы правы. Однако, как говорится, береженого бог бережет. А теперь ступайте домой и отдохните.
Ханна кивает и уходит, но еще на пороге в голову как незваный гость проникает мысль о сообщении Джерайнта, и она печально думает: «Если бы все было так просто».
– Нет, не могу, – произнесла Ханна, стоя в центре гостиной и ощущая прилив тошноты вкупе с отвратительной щекоткой в животе. – Не могу. Как я пойду туда и буду стоять у всех на виду?
– Хорошо, тогда я схожу. – Эйприл встала и с наслаждением потянулась. – И тебе напишу. Кастаньеты – главный приз, большой палец вверх – второе место, череп и кости – третье.
– Ну ты и дура! – воскликнула Ханна, не удержавшись от смеха. Ей как раз не хватало такого отношения: типа никогда не принимай все всерьез. Это не конец света!.. Впрочем, больше всего Ханну уязвляла несправедливость. Эйприл вообще не сдавала податей, ее преподаватель посчитал, что на первом курсе рановато устраивать экзамены. Уилл и Райан подготовили расширенное сочинение, оценки им сообщили на той же неделе. В то же время Хью, бледному и дрожащему, облаченному в академическую мантию, пришлось сидеть и писать настоящую экзаменационную работу. Теперь в ожидании результатов он каждое утро бегал проверять свою ячейку.
Ханна даже не знала, каким образом ей сообщат ее собственные оценки, – опустят листок бумаги в ячейку или доктор Майерс пришлет сообщение по электронной почте. Вместо этого ей неожиданно пришла рассылка от Рубие, одной из девушек, приглашенных на вечеринку у доктора Майерса: «Оценки вывешены на дверях кабинета доктора Майерса». И все. Ни фотографий, ни намека на то, кто что заслужил. Рассылку получил каждый студент группы английского языка и литературы, так что теперь все они наверняка толпились перед дверью преподавателя, в то время как Ханна боялась пойти и посмотреть.
– Ладно, – наконец заявила она. – Я сама пойду. Лучше уж самой сразу все узнать.
– Ты ведь понимаешь, что все это фигня? – спросила Эйприл, положив руку ей на плечо. – Понимаешь, да? Все это не имеет никакого значения.
Ханна кивнула. Хотя в эту секунду список с отметками был для нее важнее всего на свете.
Через десять минут Ханна уже шагала по коридору к кабинету доктора Майерса, вытирая о джинсы вспотевшие ладони. Еще издали она увидела, что к двери приколоты три разных листка. К тому, что висел справа, наклонилась знакомая девица-третьекурсница. Когда Ханна остановилась рядом с ней, та обернулась с довольной улыбкой.
– Удачи! – пожелала она. – Надеюсь, ты получила то, что хотела.
– Спасибо! Тебе тоже. И я надеюсь, что ты тоже получила. То, что хотела.
Девушка на этот раз улыбнулась снисходительно, словно желая сказать «да не волнуйся ты так», и удалилась, оставив Ханну наедине с коротким списком имен.
Фамилии первокурсников находились в левом списке. Ханна машинально перевела взгляд туда, где должны были стоять фамилии, начинающиеся на букву «Д», но быстро сообразила, что список составлен не в алфавитном порядке, а по какой-то неведомой системе. В том месте, где полагалось быть ей, почему-то находился ее партнер по практическим занятиям Майлз Уолш. Напротив каждой фамилии был проставлен ряд символов. Рядом с Майлзом Ханна увидела символы βα, β+. Напротив еще одной фамилии – γ++, β-. У нее перехватило дыхание. Что это? Какой-нибудь жестокий оксфордский трюк, заставляющий студентов разгадывать собственные оценки, взламывая неизвестный код?
– А-а, привет! – произнес кто-то за спиной Ханны.
Она крутнулась на месте и увидела Джонти Уэствелла, парня, которого встретила на вечеринке доктора Майерса.
– Пришла проверить оценки? Я тоже. Вот только не надо было их вывешивать на всеобщее обозрение. Большинство преподавателей так делают исключительно на вступительных экзаменах. Ну, что там у меня?
– Понятия не имею, – ответила Ханна севшим от едва сдерживаемой злости голосом. – Какие-то долбанные иностранные буквы. Что они вообще значат? Что такое этот чертов игрек плюс?
– А-а! – Джонти рассмеялся. – Извини… В моей школе оценки выставляли греческими буквами. Я забыл, насколько это дико выглядит для людей, привыкших к процентам. Это не игрек, а гамма. Ну, знаешь… альфа, альфа минус, бета, гамма плюс и так далее. Видишь, вот я где. Могло быть и хуже. Я знаю, что накосячил со вторым сочинением. А ты где? – Джонти с любопытством пробежал взглядом по списку первокурсников и рассмеялся. – Ну, тут даже переводчик не нужен.
Ханна посмотрела туда, куда указывал его палец. Ее фамилия стояла во главе списка, а напротив нее – α, α.
– Ты о чем? – неуверенно спросила она.
Джонти ухмыльнулся:
– Майерс составляет список от лучшего к худшему. Раз ты идешь первой, значит, можешь не волноваться. Но если ты еще не поняла, у тебя две альфы. – Ханна молча уставилась на него в ожидании дальнейших объяснений. Джонти продолжил: – Альфы плюс не бывает. Альфа сама по себе наивысшая оценка. Ты получила ее за оба сочинения. Можно сказать, тебе не о чем беспокоиться.
– Шам-твою-мать-панского! – воскликнула Эйприл, когда Ханна вернулась с порозовевшими от удовольствия щеками и улыбкой до ушей.
– Не могу, – взмолилась Ханна. – Реально не могу. – Она бросила взгляд на телефон. – Почти шесть уже. Мне завтра сдавать контрольную. Вдобавок в кармане пусто.
– Ханна, – решительно осадила ее Эйприл. – Не каждый день удается сдать первый экзамен лучше всех в группе. Мы идем выпить, как бы ты там ни возражала.
– Ну ладно, – неохотно уступила Ханна. – Только один бокальчик! Серьезно. Мне нужно вернуться на ужин и обязательно добить контрольную. Срок сдачи – утром.
– Только один, – серьезно кивнула Эйприл. – Даю мизинец на отсечение. Я знаю идеальное место.
Через сорок пять минут Ханна с помадой «Шантекалье» на губах, во взятых у подруги туфлях балансировала на высоком табурете в баре «для своих», куда раньше никогда не заглядывала. Итальянский коктейль, который был у нее в руках, заказала не она. Эйприл трещала о платье и воздушных шариках, которые выписала на День святого Валентина из Лондона. Ханна отхлебнула напиток, чувствуя, как алкоголь растворяется в крови, придавая всему вокруг ощущение чего-то далекого и нереального, как если бы она смотрела на себя с огромной высоты. Но дело было не только в выпивке. С каждым днем, проведенным в компании Эйприл, Ханна все больше отдалялась от себя прежней; расстояние, разделявшее нынешние золотые деньки и скукотищу Додсуорта, становилось все больше, и теперь, похоже, его не смог бы преодолеть никакой поезд.
– Улыбайся! – потребовала Эйприл. Вытянув руку с айфоном над головой, она наклонила голову поближе и соблазнительно выпятила губки, ставшие похожими на две спелые красные вишенки. Ханна улыбнулась, камера щелкнула, и Эйприл загрузила фото в приложение, сделав подпись: «Это „Ширли Темпл“, папочка, честное слово».
– На «Ширли Темпл» совсем не похоже. – Ханна указала на бокал в левой руке Эйприл. – У него и вид-то другой.
– Верно, но мой отец никогда не заглядывает в «Инстаграм», так что счет ничейный, – с несколько кислым видом ответила Эйприл. Ханна с любопытством посмотрела на подругу. Та сидела, закинув ногу на ногу, и прокручивала ленту сообщений в телефоне, хмуря тонко выщипанные бровки. Ханна все еще не могла толком понять, то ли Эйприл играла в маленькую несчастную богатую девочку, то ли действительно ей была. С одной стороны, родители Эйприл вообще не показывались в колледже, лишь в первый день отправили с ней дворецкого и по совместительству охранника Гарри. С другой стороны, точно так же вели себя родители многих других абитуриентов – сбагрив с рук чадо, быстренько ретировались. Многие студенты, особенно из-за границы, вообще прибывали своим ходом. Так что Эйприл не была в этом отношении исключением.
– А как насчет твоей матери? – спросила Ханна, чувствуя, что ступает на тонкий лед. Она знала, что у Эйприл есть мать, подруга пару раз о ней вскользь упоминала, однако в тоне Эйприл мелькали подозрительные нотки, намекавшие на то, что в их отношениях все не так просто. Это ничуть не напоминало смесь любви и раздражения, которую Ханна испытывала к собственной матери.
– А-а, профессиональная доходяга, – бросила Эйприл. Взяв со стойки барменскую палочку для коктейлей, она помешала жидкость в бокале. – Ну, как тебе сказать… прозак до обеда, «Столи» после, немного викодина на сон грядущий.
– «Столи»? – не поняла Ханна.
Эйприл закатила глаза.
– Водка, милая. «Столичная». Какая ты все-таки провинциалка!
Ханна замолчала. Эйприл, очевидно, хотела ее поддеть, хотя и беззлобно, но что правда, то правда, она действительно была провинциалкой и не стыдилась этого. Замолчала она по другой причине. Ханна растерялась и не знала, что ответить на столь откровенное признание. Высказать симпатию? Или сочувственно покивать?
– Вам сделать еще по коктейлю? – нарушил молчание бармен, ставя перед ними маленькую тарелку оливок. Он был одет в накрахмаленную белую рубашку, черный жилет и говорил то ли с испанским, то ли с португальским акцентом. Бармен был отменно красив, поэтому Ханна не удивилась, когда Эйприл, отложив телефон, поставила оба локтя на стойку и позволила ему хорошенько рассмотреть свой бюст под полупрозрачным топом из белого шелка.
– А что вы можете предложить? – промурлыкала Эйприл.
– А что вам нравится? – парировал бармен, улыбаясь краешками рта. – Для вас, леди, я могу приготовить что-нибудь особенное.
– Как ты думаешь, Ханна? – обратилась к ней подруга.
Ханна подавила чувство вины и мысль о недописанном задании и о том, какой эффект на голодный желудок произведет еще один коктейль.
– Ну-у… я говорила, что выпью только один. Но, пожалуй, останусь на второй. Однако потом – точно домой.
– Значит, еще один, – с театральным вздохом объявила Эйприл. – Но такой, чтоб… Сделайте нам… – Она проткнула палочкой для коктейля оливку, поднесла ее ко рту и начала обворожительно медленно водить ей по губам. – Сделайте нам… Ой, придумала! Сделайте нам «Веспер» – как в «Казино „Рояль“».
– Превосходный выбор, – похвалил бармен. Отвернувшись, он театральным жестом взял с полки три бутылки, одну подбросил и поймал, затем отправил в шейкер длинную прозрачную струю спиртного.
Закончив смешивать коктейль, бармен перелил содержимое шейкера через ситечко в высокие бокалы и добавил узкий кусочек лимонной цедры. Он с великой тщательностью выжал маслянистый сок на поверхность напитка, создав маленькое радужное облачко. Затем опустил кожицу, повторил процедуру со вторым бокалом и пододвинул коктейли Ханне и Эйприл. Мутно-белая жидкость дрожала вокруг образовавшегося мениска.
– Готово, – произнес он по-испански, отвесив Эйприл легкий поклон. – Напиток, носящий имя прекрасной дамы, для двух прекрасных дам.
– Кокетничаем? – спросила Эйприл. Она с наслаждением сделала большой глоток, осушив бокал почти наполовину. – Боже мой, как вкусно! Как тебе, Ханна?
Ханна взяла свой бокал, поднесла к губам и сделала такой же глоток. У нее чуть не перехватило горло.
– Господи, – кое-как выговорила она, опустив бокал на стойку. В глазах щипало. Губная помада оставила на краю бокала сочный розовый отпечаток. – Что в нем?
– Шесть частей джина, две части водки и одна часть «Лилле блан», – лаконично пояснил бармен.
Эйприл рассмеялась и подняла свой бокал:
– За это и выпьем.
– Сколько в нем доз чистого спирта? – спросила Ханна. Она понимала, что вопрос может показаться нелепым, но не могла с собой совладать.
– Какая разница, – откликнулась Эйприл, пытаясь скрыть раздражение. – Ты же не за рулем. Господи, рассуждаешь, как мой папочка. – Она отпила еще один глоток.
– Но здесь… – Ханна оценила взглядом содержимое своего бокала. Примерно четверть пинты. – …четыре или пять бокалов джина с тоником, так ведь? – Она перевела взгляд на бармена. Тот лишь пожал плечами и улыбнулся Эйприл, как если бы они устроили розыгрыш вместе. – И сколько стоит такой коктейль?
– Кому какое дело? – ответила Эйприл, больше не скрывая раздражения. – Прекрати мелочиться, Ханна. Все оплачивается с папиного счета. Он даже не заметит. – Эйприл схватила бокал и с вызовом опрокинула в себя остатки «Веспера». – Повторить! – скомандовала она бармену, пододвигая пустую посуду. – Оба. Как вас, кстати, зовут?
– Рауль. – Бармен улыбнулся Эйприл, показав очень белые, очень ровные зубы. – Еще два «Веспера»? С большим удовольствием.
– Нет, Рауль, только один, – решительно заявила Ханна. Она проглотила остатки коктейля и поднялась, чувствуя, как алкоголь ударил в голову. – Извини, Эйприл, дело не только в деньгах. Я должна вернуться домой. Мне контрольную завтра утром сдавать. Я тебя предупреждала.
– На хер контрольные! Я их оставляю на последнюю минуту.
– Я и так дотянула до последней минуты. Говорю же – сдача завтра утром.
– Завтра! – фыркнула Эйприл. – До завтра еще много часов. У меня лучше всего получается в три утра.
– Ну и прекрасно. – У Ханны заканчивались аргументы и иссякало терпение. – Поздравляю. А у меня нет. Я ничего не соображаю после полуночи, а практическое занятие у доктора Майерса начинается утром в девять, так что…
– Ах, у доктора Ма-айерса! – насмешливо воскликнула Эйприл. Она скорчила бармену гримасу, смысла которой Ханна не уловила. Шутливое выражение словно говорило: загадка легко разгадывается – стоит только захотеть.
– Да, у доктора Майерса, – ответила Ханна. У нее вспыхнули щеки. Почему Эйприл вечно так себя ведет? Идеальная подруга – пока не начнет капризничать. Веселая, щедрая, временами очень остроумная. Для Ханны не было на свете лучшей подруги, когда Эйприл бывала в ударе. Но по мановению руки та могла внезапно превратиться во вредину. – А что?
– Уж из-за него я бы не стала переживать.
– То есть? Мне приходится из-за него переживать, Эйприл. Он мой преподаватель.
– Ну хорошо. – Она ущипнула Ханну за нос. – Поз… драв… – ущипнула опять, – ляю!
– Прекрати! – бросила Ханна, оттолкнув руку подруги несколько резче, чем хотела. Поведение Эйприл, ее снисходительный тон, вторжение в личное пространство реально бесили Ханну. – Какого черта! Я иду домой, все.
– Ладно. – Эйприл закинула ногу на ногу и обхватила себя руками. Теперь она напоминала сиамскую кошку, принявшую удобную позу, чтобы дочиста вылизать свою шерстку. Свет свечей в канделябрах, сверкая, отражался от камней в огромных кольцах на ее пальцах. Эйприл в доверительной манере перегнулась через барную стойку. – Мы с Раулем сами разберемся. Правда, Рауль?
– Я позабочусь о вашей подруге, – с улыбкой пообещал бармен. – Не волнуйтесь. Я прослежу, чтобы мисс Кларк-Кливден добралась домой без приключений.
– Ты, – Эйприл наклонилась еще ниже, верх топа опустился, обнажив край розового лифчика, – можешь называть меня Эйприл. Я не всем это разрешаю.
– Хорошо, – сказала Ханна. Последние слова Эйприл напомнили ей, что они из разных миров. – Хорошо. С меня хватит. Я пошла. Спасибо за приятный вечер, Эйприл. Я иду домой, что-нибудь поем и тебе желаю того же.
Эйприл не ответила. Она демонстративно отвернулась от Ханны и стала наблюдать, как Рауль отрезает от лимона длинную полоску цедры.
Немного помедлив и прикинув, правильно ли поступает, Ханна решила, что у нее нет иного выбора, схватила сумочку и направилась к выходу.
Швейцар заранее открыл перед ней дверь.
– Вам вызвать такси, мисс?
– Нет, спасибо. Я отлично доберусь сама.
Она задержалась на пороге, не зная, что еще сказать.
– Да, мисс? – вежливо спросил швейцар, пожилой мужчина лет семидесяти, годящийся ей в дедушки.
– Моя подруга… она осталась в баре. Позаботьтесь, пожалуйста, чтобы она благополучно добралась до дома. Она немного выпила…
– Можете больше ничего не говорить, мисс. – Швейцар постучал себя по кончику носа и подмигнул, но сделал это в отличие от бармена добродушно, без двусмысленных намеков. – Я лично прослежу. Где вы живете?
– В колледже Пелэм. Она тоже там учится.
– Ни о чем не беспокойтесь. О ней позаботятся. – Швейцар кивнул в сторону улицы, где только что начался дождь, превративший каменные плиты тротуара в черные зеркала, а свет фонарей в золотые кляксы. – Вы точно не хотите вызвать такси? Я могу отнести оплату на счет мистера Кларка.
Ханна улыбнулась, поняв, что швейцар оценил ее наряд и наряд Эйприл и точно рассчитал, сколько денег в кармане у Ханны.
– Нет, вы очень добры. Спасибо. Я сама доберусь. У меня есть плащ.
– Ладно. Спокойной ночи, мисс. Будьте осторожны.
– Спокойной ночи.
Подняв капюшон, Ханна шагнула на улицу в дождливую зимнюю ночь.
Ханна возвращается домой одновременно с мужем. Роясь в сумочке в поисках ключа, слышит низкий рык мотоцикла, оборачивается и видит слепящий свет приближающейся фары. Уилл останавливается, откидывает подножку мотоцикла, расстегивает шлем.
– Как ты сегодня? – спрашивает он.
Ханна пытается найти подходящий ответ, раздумывая, с чего начать, но Уилл уже отвернулся, достает из багажника портфель и направляется к двери дома.
Наверху Ханна со вздохом опускается в кресло, наблюдая, как Уилл снимает кожаные доспехи и, развернув рабочий костюм, разглаживает на нем складки.
– Давай закажем поесть, – предлагает она, подавив легкое угрызение совести по поводу лишних расходов. – Совсем нет сил готовить.
– День не задался? – поднимает голову Уилл.
Ханна ничего не хотела рассказывать, но теперь придется. Она вечно пеняет Уиллу за то, что он замыкается в себе. Ей не стоит вести себя так же. Кроме того, мужу следует знать о приеме в женской консультации. Они оба родители ребенка, было бы нечестно что-то от него скрывать.
– На приеме у меня обнаружили повышенное давление. Сама виновата. Я в клинику бегом бежала.
– Ясно… – произносит Уилл и с озабоченным видом присаживается на подлокотник ее кресла. – Что-нибудь серьезное?
– Возможно, это признак преэклампсии. В таком случае да, серьезно. Правда, врач так не думает. И все же меня попросили прийти через неделю на очередное обследование.
– Через неделю? – Лицо Уилла не выдает эмоций, однако Ханна достаточно хорошо изучила мужа, чтобы уловить под маской невозмутимости проблеск тревоги. – Только лишние волнения для тебя. Могли бы просто подождать и измерить еще раз.
– Врач так и сделала, – неохотно призналась Ханна. – Давление не снизилось. Полагаю, это просто стресс. Не знаю, что и думать… Доктор предложила мне поехать домой и отдохнуть, что я и делаю.
– Стресс? – переспрашивает Уилл. Он сразу ухватился за это слово, и Ханна злится на себя. – Из-за чего? Опять из-за Невилла?
Ханна молчит.
– Хан, милая, мы это уже обсуждали. Все кончено. Невилла больше нет. Пора оставить мысли о нем позади.
«Если я действительно ошиблась, то ничего не кончено, – так и хочется произнести Ханне. – Ничего не кончено, если Джерайнт Уильямс прав и мои показания отправили в тюрьму невиновного. Если это правда, то все отнюдь не кончено».
Однако она ничего не говорит. Не может. Просто не в состоянии заставить себя произнести эти слова, сделав тем самым вероятное реальностью.
– Очень чаю хочется, – наконец бормочет Ханна.
Уилл кивает и вскакивает, радуясь, что появилось конкретное дело, возможность показать себя заботливым мужем.
С кухни в коридор проникают шум закипающего чайника, позвякивание чашек и жестяных коробок. К Ханне приходит запоздалая мысль, что она просто обязана рассказать Уиллу всю правду о встрече в книжном магазине. Любой другой вариант означал бы обман. Спрашивается только, как это лучше сделать.
– Уилл, – наконец начинает она, когда он усаживается на диван с меню блюд службы доставки на дом, а она рядом с ним кутается в пушистое одеяло, держа в ладонях чашку мятного чая.
Уилл поднимает голову:
– Да? Я хотел заказать пиццу. Ты как думаешь?
– Пицца сойдет. Послушай, сегодня еще кое-что случилось.
– В клинике?
– Нет, на работе. Этот… этот человек пришел в магазин. Журналист, о ком я тебе говорила, который прислал сообщение по почте.
– Он пришел в магазин? – Уилл откладывает меню и внимательно смотрит в глаза Ханне. Выражение его лица пугает ее, именно поэтому ей и не хотелось ничего рассказывать – из опасения, что Уилл отреагирует слишком бурно. Ханна видит на лице мужа какую-то запредельную ярость. Уилл знает, сколько ей пришлось перетерпеть от прессы за все эти годы. Она поменяла номера телефонов, внешность и даже свою фамилию. Уилл нередко налетал, защищая ее, на репортеров, торчавших возле дома и даже угрожавших им, но его прежняя реакция ни в какое сравнение не идет с нынешней.
Лицо Уилла сохраняет почти противоестественное спокойствие, однако сдерживаемая ярость ошарашивает Ханну. На виске бьется жилка – верный признак, что он вот-вот выйдет из себя. С Уиллом это редко случалось – всего раз или два за все время их отношений. Она знает: когда он срывается, то окончательно теряет берега. Ханна помнит, как однажды вечером по дороге домой из паба Уилл ударил человека. Этот тип с явно расистским подтекстом заулюлюкал вслед женщине в хиджабе, а когда Уилл потребовал, чтобы тот извинился, наотрез отказался и первым поднял на него руку. Уклонившись, Уилл нанес точный удар. И не один. Уилл молотил наглеца, а Ханна смотрела на эту сцену, застыв в немом ужасе, потеряв способность криком остановить их. В тот вечер Уилла могли запросто арестовать за нападение. Ему повезло – двое свидетелей подтвердили, что пострадавший произносил оскорбления на расовой почве и замахнулся первым. К тому же за ним обнаружился длинный след наказаний за оскорбления из расистских побуждений, что, вероятно, позволило полиции закрыть глаза на поведение Уилла.
Ханна навсегда запомнила момент, когда ее мягкий, любящий бойфренд слетел с катушек. Она поразилась, с какой быстротой изменился его характер, и он превратился в человека, способного нанести другому тяжкие повреждения. Сейчас, глядя на лицо мужа, Ханна отчетливо вспоминает тот вечер, и по ее спине бежит холодок.
– Ханна? – произносит Уилл ровным голосом, в котором звучит оттенок предостережения.
Она проглатывает комок в горле и заставляет себя ответить.
– Да. Он якобы сообщал в своем письме, что, возможно, заглянет в магазин. – Звучит так, будто она пытается оправдать визит непрошеного гостя, затушевать свое собственное негодование, лишь бы Уилл не взорвался. – А когда я не ответила, решил, что получил карт-бланш. Как бы то ни было, я сказала ему… Я сказала, что магазин не место для таких разговоров. Он отправит новое сообщение…
– Он что сделает? – перебивает Уилл, повышая голос.
– Уилл, прошу тебя, успокойся, – пытается утихомирить мужа Ханна, сама себя за это презирая. – Он друг Райана. Я не могу просто сказать ему «убирайся».
– Можешь и скажешь.
Ее коробит от этого «скажешь». Если бы Уилл выбрал «должна сказать», она, возможно, просто кивнула. Но «скажешь» звучит как приказ, точно она не жена ему, а подчиненная, прислуга. Это приводит Ханну в бешенство.
Родители Уилла были против их свадьбы – «слишком рано», «слишком молоды» и тому подобное с прозрачным намеком на то, что Уилл чересчур травмирован смертью Эйприл. Ханне, однако, казалось, что не высказанным вслух аргументом против их брака было ее «незнатное происхождение». Она с Уиллом почти никогда не обсуждает эту тему, как и то, что ни его родители, ни его сестра не приехали на свадьбу и не приняли Ханну в свой круг, оба обходят молчанием регулярные визиты матери Ханны и ее помощь, а также то, что отец Ханны предоставил почти всю мебель, когда они стали жить вместе, и выступил гарантом аренды первой квартиры, которую они сняли, в то время как члены семьи Уилла фактически делали вид, будто Ханны не существует в природе.
Ханна готова со всем этим примириться, потому что важнее всего для нее Уилл, а не его семья.
Однако распоряжение «скажешь» не лезет ни в какие ворота.
– Что-что? – Ханна опускает чашку и скрещивает руки на груди. – «Скажешь»? Это приказ?
– Я неправильно выразился, – отвечает Уилл, едва справляясь с кипящим в душе гневом. Он делает глубокий вдох и продолжает более спокойным тоном: – Я хотел сказать, что ты не умеешь ставить себя на первое место, Ханна. Я не понимаю, с какой стати ты думаешь, что чем-то обязана другу Райана, которого видишь первый раз в жизни, лишь потому что чувствуешь себя виноватой в произошедшем с нашим другом.
– Нет, не поэтому, – огрызается Ханна, хотя это неправда, и Уилл это прекрасно понимает. Они оба ужасно себя чувствовали, узнав о Райане, они были вместе, когда позвонил Хью. Ханна хорошо помнит, как Уилл произнес: «Райан? Инсульт? Но ведь он такой молодой!»
Или это вызвано событиями в Пелэме? Стрессом, бессонными ночами, шестью годами ПТСР? Если бы не Невилл, может, Райан был бы сейчас здоров?
Этого теперь никто не узнает. Зато они оба понимают, что, не навещая друга, поступали по-свински. После инсульта Райана миновало четыре года. Четыре! О, они, конечно, посылали открытки, рождественские подарки, отправляли поздравления, когда у Райана родились дочки… но не более того. Так что отпирательства Ханны звучат неубедительно, и они оба это осознают.
– Хорошо, – наконец признает Ханна, – отчасти поэтому. Но я лишь разрешила ему прислать мне сообщение по почте. Какой от этого может быть вред?
– Пойми, – делает размашистый жест Уилл, – я не хочу, чтобы ты испытывала стресс из-за какого-то любителя распутывать выдуманные загадки. Допустим, Невилл не признал свою вину. Ну и что с того? Очень многие не признаются в содеянном. Для этого необязательно должны существовать какие-то тайные причины. И ты, Ханна…
Уилл замолкает – ясно, почему. Он готов сказать: «И ты, Ханна, носишь моего ребенка. Я хочу, чтобы ты была поосторожнее». Тем не менее Уилл сдерживается, не желая припутывать еще и ребенка.
То, что он сумел промолчать, заставляет ее капитулировать.
Она поднимается, подходит к мужу, сидящему на диване, и, отложив в сторону меню, целует Уилла.
– Я знаю. И обещаю проявлять осторожность. Он всего лишь пришлет сообщение. Я отвечу на его вопросы и дам понять, что на этом конец. Хорошо?
– Хорошо. – Уилл с улыбкой убирает волосы с ее лба. – Я тебя люблю, Ханна Джонс.
– Я тоже тебя люблю, Уилл де Шастэнь. Нам сильно повезло, что мы нашли друг друга, верно?
– Оказались в нужном месте в нужное время? – говорит Уилл.
Но его слова – правда лишь наполовину, и Ханна это прекрасно понимает.
Позже, когда они после ужина, обнявшись, смотрят фильм на канале «Нетфликс», телефон Ханны издает сигнал поступившего сообщения. Покосившись на экран, она чувствует, как внутри все холодеет.
– Схожу в туалет, – небрежно роняет она, сунув телефон в карман.
Уилл поднимает голову:
– Остановить?
– Нет, не надо. Я помню эту сцену.
Они смотрят «Амели», Ханна видела этот фильм раз шесть. Уилл кивает и поворачивается к экрану. Ханна выскальзывает из комнаты в туалет, где, опустившись на крышку унитаза, читает письмо.
Здравствуйте, Ханна! Это Джерайнт. Извините еще раз за то, что подстерег вас в магазине. Я хотел бы встретиться за чашкой кофе или поговорить по телефону – как вам будет удобнее. В течение последних пяти лет я расследовал то, что случилось в тот вечер, когда была убита Эйприл Кларк-Кливден, говорил с Джоном Невиллом. Как вы наверняка знаете, он еще со времени первого судебного процесса настаивал на том, что не имеет отношения к ее смерти, что пришел к ней в комнату, желая доставить посылку, и что Эйприл, когда он ушел, была жива и здорова.
Я прекрасно понимаю, что выпускаю джинна из бутылки, с которым вы вряд ли хотели бы иметь дело, но считаю, что это мой долг перед Невиллом, и теперь, когда он умер, я обязан его отдать. Нет, не доказать невиновность Невилла – в этом отношении я допускаю разные возможности. Но я хочу найти истину и внести ясность в некоторые моменты, поскольку кое-что не сходится. Почему ДНК Невилла не обнаружили на теле Эйприл? Почему никто не слышал звуков борьбы? Двое парней, жившие этажом ниже, показали, что наверху раздавались ее шаги, однако шума борьбы никто не услышал.
Буду благодарен, если вы сможете уделить мне несколько минут и ответите на вопросы о том вечере и о последовательности событий. Я также готов принять отказ. Вы мне ничего не должны. Но я считаю, что я в долгу не только перед Джоном Невиллом, но и перед Эйприл. Ведь если Джон Невилл не убивал ее, значит, настоящий убийца до сих пор разгуливает на свободе. Я хочу, чтобы этот человек ответил перед законом. Надеюсь, вы разделяете мое желание.
Я приеду в Эдинбург на следующей неделе и в любое время готов встретиться в кафе или поговорить по телефону, если вам так будет удобнее. Мой номер указан ниже.
Примите мои наилучшие пожелания. Спасибо, что уделили мне время.
Ханна медленно опускает телефон и, положив локти на колени, смотрит на душевую кабинку. Что скажет Уилл, и так ясно. Он посоветует на связываться. Предложит не выпускать джинна из бутылки. Но в том-то все и дело. Метафора достаточно точно отражает истину и проливает свет на то, в чем Ханна сама давно отказывалась себе признаться. Под покровом событий того вечера все еще скрываются самые неприглядные, грязные подробности, детали, о которых она долгое время отказывалась думать, просто не желая копаться в памяти. Как если бы они не существовали.
Нет, нельзя все пускать на самотек. Она должна сделать все, что в ее силах. Потому что, если она не выяснит истину, призрак Невилла будет преследовать ее до последних дней жизни.
Уилл считает, что смерть Невилла освободила их от тяжелого бремени. Однако Ханна только сейчас начала понимать, до какой степени это не соответствует действительности. По сути, если Эмили права и Ханна действительно совершила ошибку, то все обстоит ровно наоборот. Будь Невилл еще жив, он мог бы побороться, чтобы доказать свою невиновность. Но он мертв, а значит, сделать это должны другие. Должна она, Ханна.
Впрочем, не стоит опережать события. Возможно, Джерайнт ведет речь вовсе не о каких-то новых уликах. Возможно, он просто высосал из пальца свою новую теорию. Если так, то проще всего покончить с этим, избавив его от заблуждений, а себя – от собственных страха.
Ханна нажимает на кнопку «Ответить» на странице его и-мейла.
Уважаемый Джерайнт, у меня выходной в следующую среду. Если вам удобно, я буду рада встретиться в «Кафетерии» у…
Она останавливается и удаляет последние семь слов. Нет, ничуть она не рада. К тому же не стоит приглашать Джерайнта в кафе, куда она каждые выходные ходит с Уиллом. Лучше выбрать другое место, которое потом, если встреча пойдет не так, как надо, можно будет обходить стороной.
…я готова встретиться с вами в «Рогаликах Бонни» в Нью-Тауне за чашкой кофе и ответить на ваши вопросы. Я не могу обещать, что вы получите от меня желаемые ответы – все, что я говорила в суде, чистая правда. Еще до того вечера Джон Невилл несколько месяцев вел себя чересчур навязчиво, демонстрируя странную одержимость, и я своими глазами видела, как он спускался по лестнице в нашем подъезде вскоре после того, как Эйприл была убита. Он не отрицал, что заходил в нашу квартиру, и так и не сумел толком объяснить, что там забыл. Доставка посылок не входит в обязанности консьержа, так что эта часть истории с самого начала была шита белыми нитками. Я действительно считаю Джона Невилла виновным. Надеюсь, при встрече смогу рассеять ваши сомнения на этот счет.
Закрыв приложение электронной почты, она выключает телефон, спускает воду и возвращается в гостиную.
Ханна добралась до Пелэма, совершенно промокнув и озябнув. Часы пробили девять вечера – она услышала бой курантов, свернув на Хай-стрит. Ровно в девять консерьжи начинали запирать ворота черного входа. Ханна рассчитывала проскочить через ворота возле корпуса «Клоудс» на Пелэм-стрит, чтобы не проходить мимо служебки у парадного входа. Но она, похоже, опоздала. Однако консьержи не всегда сразу добирались до задних ворот. Можно рискнуть.
Свернув на Пелэм-стрит, Ханна услышала, как на колокольне университетской церкви отбивают четверть часа, и прибавила шагу. Всего в нескольких метрах впереди в длинной стене обозначилась темная арка ворот. «Хоть бы не заперли, – мысленно взмолилась Ханна. – Хоть бы не заперли».
К ее удивлению, деревянные ворота были открыты. За ними находилась лишь металлическая решетчатая дверь со сканером студенческих билетов – защитой от посторонних.
Ханна принялась шарить холодными, онемевшими пальцами в кармане в поисках студбилета, опасаясь с минуты на минуту увидеть шагающего через двор Джона Невилла. Наконец она нашла карточку, затаив дыхание, чиркнула ей по сканеру и, когда замок щелкнул, толкнула тяжелую железную дверцу.
Омытый дождем двор пересекали черно-золотые полосы, свет из теплых, ярких окон корпуса «Клоудс» отражался от мокрых каменных плит. Проходя мимо, Ханна не удержалась и взглянула на третий этаж, где находилось окно Уилла.
Шторы были отодвинуты, квадрат окна светился янтарным светом, и Ханна даже сквозь пелену дождя увидела Уилла. Склонившись над столом, он что-то писал. Уилл устало протер глаза. Ханна отвела взгляд, словно застигнутый врасплох соглядатай, и нырнула под свод галереи.
«Почему? – размышляла она, устремляясь прочь и стараясь не оборачиваться. – Почему я так себя извожу? Подглядываю за Уиллом, когда он не смотрит, обвожу взглядом линию его подбородка за завтраком, рассматриваю его сломанный нос, когда он поднимает голову на официальном ужине. Ведь он бойфренд Эйприл и останется недоступным, даже если поссорится с ней. Нельзя же встречаться с бывшим парнем лучшей подруги!»
Несмотря на все, они с Эйприл действительно стали лучшими подругами. Вопреки разнице в социальном положении, вопреки тому, что Эйприл в настоящую минуту пила «Веспер» в закрытом для посторонних баре, а сама Ханна семенила под дождем. Их свел простой факт проживания в одной квартире, он и положил начало настоящей близкой дружбе.
Ханна не могла предать подругу. Ни сейчас, ни во веки веков.
Над Новым двором висела полная тишина, слышался только шорох дождя. Под ногами хрустел гравий. Заскочив под арку подъезда номер 7, Ханна сложила зонтик, стряхнула с себя, насколько смогла, капли воды, и стала медленно подниматься по лестнице. За каждой дверью свой звуковой фон – тишина зубрежки, смех собравшихся друзей, слишком тихая, чтобы распознать мелодию, музыка.
Поднявшись на последнюю площадку, Ханна остановилась. Дверь квартиры доктора Майерса была закрыта. Зато дверь напротив, ведущая в их собственную квартиру, чуть-чуть приотворена. Неужели Эйприл уже вернулась? Как? На такси?
Нахмурившись, Ханна толкнула деревянную дверь.
Зонтик с громким стуком и влажным шлепком упал на половицы. Ханна охнула.
– Что вы здесь делаете? – произнесла она неожиданно низким, гортанным голосом, совершенно непохожим на ее собственный.
– И вам добрый вечер. – Джон Невилл, стоявший в центре комнаты у кофейного столика, выпрямился. Ханна уловила слабый запах его пота, от которого ее нервы натянулись, как струны.
– Что вы делаете в моей квартире? – невольно возвысив голос, повторила она.
– Как невежливо, – ответил Невилл. Выпрямившийся во весь рост, он был на целую голову выше Ханны и едва не задевал макушкой изящную керамическую люстру, которой Эйприл заменила плафон казенного образца. На его лице застыло выражение оскорбленной невинности. В руках он держал какой-то предмет, завернутый в крафтовую бумагу. – Вам пришла посылка, в ячейку не влезает, вот я и решил сделать одолжение – принести ее прямо на дом. Если вы так меня благодарите, в следующий раз я и пальцем о палец не ударю.
– Спасибо, – сдавленным голосом ответила Ханна и протянула руку за посылкой. Ладонь дрожала, оставалось лишь надеяться, что Невилл не заметит. В голове билась единственная мысль: «Надо поскорее его выгнать». – А теперь попрошу вас уйти. Я очень устала.
– Где вы, кстати, пропадали? – приветливо поинтересовался Невилл. – Вы мокрая как мышь. С таким плащиком недолго и ноги протянуть. – Невилл пошевелился – то ли чтобы уйти, то ли чтобы отдать посылку.
Ханну охватила паника. Что, если он не уйдет? Просто останется и все? У нее не хватит силы вытолкать его за дверь.
Ей вдруг изменила выдержка. Она протиснулась мимо консьержа, открыла дверь своей спальни и заперлась изнутри на ключ, затем прислонилась спиной к двери, ощущая тошнотворное головокружение.
Ее трясло от испуга и холода. Она вдруг увидела себя глазами Невилла – промокшие джинсы, тонкий топ, прилипший к коже в тех местах, где дождевая вода просочилась под плащ, капли, падающие с кончиков волос, намокшая хлопковая ткань, облепившая каждый шов лифчика…
Левая рука все еще сжимала сумочку. Ханна достала телефон и уставилась на него, стуча зубами и соображая, кому бы позвонить. Обязанности секьюрити в колледже как раз выполняли консьержи. Даже если сегодня дежурил еще один, в чем она сильно сомневалась, поскольку по вечерам редко что-то происходило, она не могла вызвать другого консьержа, чтобы тот выгнал своего коллегу.
Позвонить Эйприл? Они расстались не очень хорошо. Кроме того, Эйприл сейчас в баре на другом конце города и скорее всего пьяна.
Доктору Майерсу? Учитель находился ближе всех и имел непосредственное отношение к руководству колледжа. Вообще-то, если кому-то жаловаться на поведение Невилла, то лучше всего доктору Майерсу, ведь он преподаватель Ханны и первое лицо, к кому положено обращаться за помощью. Но что она скажет? Что Невилл принес посылку? Ну и что? Кроме того, у нее не было личного номера доктора Майерса.
Ханна стояла, оцепенев, растерянно соображая, как поступить, как вдруг за дверью послышался стук. Ханна вздрогнула, сердце неприятно подпрыгнуло в груди. Ей почудилось, что это Невилл пытается проникнуть в спальню, но стук был слишком тихим, стучали не в ее дверь, а где-то дальше.
Ханна задержала дыхание и прижала ухо к двери, пытаясь понять, стоит ли Невилл в гостиной или уже ушел.
Она не смогла уловить ни звука, даже половицы не скрипели… А потом стук повторился – пугающе громкий в наступившей тишине. Кто-то стоял у входа в квартиру. Выходит, Невилла больше нет?
Медленно, стараясь не шуметь, Ханна повернула дверную ручку и вышла в гостиную. Верхний свет был выключен, только в нише у камина горела лампа. Она давала достаточно света, чтобы увидеть – в помещении никого. Дверь, выходящая на лестничную площадку, была закрыта.
Стук опять повторился – одиночный глухой удар.
– Эйприл? Ханна? Вы дома? – послышался голос.
Уилл!
Ханна как на крыльях подлетела к двери, онемевшие пальцы никак не могли справиться с замком. Наконец она сумела его открыть.
– У вас свет горел… – начал Уилл, но, заметив тревогу на лице Ханны, мгновенно нахмурился. – У тебя все в порядке? Где Эйприл? Что-нибудь случилось?
Ханна не смогла выговорить ни слова и лишь покачала головой: мол, нет, у нее не все в порядке, и в то же время нет, ничего не случилось. И то и другое соответствовало истине.
Уилл закрыл за собой дверь и ласково усадил Ханну на диван.
– Ты вся дрожишь. Что с тобой? Кого-нибудь позвать?
– Ничего страшного, – выдавила она. – Извини. Я…
И разревелась.
Она не успела опомниться, как Уилл заключили ее объятия. Ханна, всхлипывая, уткнулась в его плечо, ощущая тепло тела, мягкость кожи на изгибе шеи, приятный запах стирального порошка и аромат лосьона для душа.
– Все хорошо, – услышала она голос Уилла, непривычно ласковый и близкий, его теплое дыхание согревало ее, а он тем временем повторял снова и снова: – Все хорошо. Я с тобой. Все хорошо. Ну же, ну же… Я с тобой.
Она чувствовала, как дрожь постепенно проходит, дыхание успокаивается, и боялась пошевелиться. Ей хотелось навсегда остаться в кольце рук Уилла, ощущать исходящие от него тепло и уверенную силу. Ее губы вжались в ложбинку под его ключицей, прикрытую тканью футболки. Не совсем поцелуй, но очень похоже. Ханна вдруг поняла, что если сейчас не оторвется от Уилла, то совершит что-то очень и очень глупое.
– Извини, – собравшись с силами, сказала она и выпрямилась. Уилл отпустил ее – может, ей это только показалось? – с некоторой неохотой. Он оставил руку на спинке дивана, как будто продолжая обнимать Ханну, хотя на самом деле не прикасался к ней.
Ханна закинула волосы назад и вытерла слезы, радуясь, что комната плохо освещена. При слабом свете ее опухшее лицо и покрасневшие веки не так бросались в глаза.
– Ты не хочешь рассказать, что произошло? – тихо спросил Уилл.
Ханна сглотнула. «Не очень», – такой ответ был бы наиболее правдивым. Невилл ушел, и ей теперь больше всего хотелось сделать вид, будто ничего особенного не случилось, но Уилла не обманешь. Повисла длинная пауза, Ханна попыталась подобрать слова, отчасти надеясь, что Уилл сам восполнит пробелы. Или лучше просто встать и сказать: «Мне пора»? Она не сделала ни того ни другого. Просто продолжала напряженно молчать. Ханна отчетливо помнила о руке, лежащей на спинке дивана, и понимала, что, если откинется назад, предплечье Уилла коснется ее шеи.
– Ничего особенного, – наконец произнесла она. Это была ложь, к тому же очевидная. Ханна ощущала себя так, будто стоит на краю пропасти. Рассказать Уиллу правду означало прыгнуть вниз и привести в движение цепочку событий, остановить которые она уже не смогла бы. – Испугалась как дура. Приходил этот консьерж, Невилл. Он странно ведет себя со мной с момента моего появления в колледже. Я не могу объяснить, в чем дело, просто… И тут вдруг вижу его в нашей квартире. Он ничего не сделал, – торопливо добавила Ханна. – Просто я испугалась, вот и все.
– Невилл был тут? – переспросил Уилл, пропустив мимо ушей последние слова. Он не столько рассердился, сколько не на шутку растерялся. – Что за бред? С каких пор консьержам дозволено без разрешения заходить в комнаты к студенткам? Или вообще к студентам?
– Он принес посылку. – Ханне показалось, что она выгораживает Невилла, но, по сути, она говорила правду. Посылка все еще лежала на кофейном столике. – Сказал, в ячейку не влезает.
– Хорошо… – Уилл не сразу нашелся с ответом. – Зачем? Разве это входит в обязанности консьержа? Посылки положено держать за стойкой. Консьержи не обязаны доставлять их студентам, а если бы даже это было так, нельзя же, черт побери, без спроса проникать в чужую комнату… – Он взглянул на часы. – Почти в десять часов вечера. Ты могла быть уже в кровати. И как он вообще сюда попал? Ты что, не заперла дверь?
– Я… я не помню.
Вопрос смутил Ханну. Она даже не задумалась над тем, как Невилл проник в их квартиру. Теперь при этой мысли ее бросило в холод. Неужели у консьержа имелся запасной ключ? Или они забыли запереть дверь? Эйприл вернулась за перчатками…
– Не исключено, – ответила она.
– Так не пойдет, Ханна. – Уилл покачал головой и потер лицо, словно хотел очистить его от налипшей грязи.
– Ничего же не случилось, – почти просительным голосом возразила Ханна. События выходили из-под контроля, и ее охватило растущее чувство паники. Она надеялась, что Уилл поможет ей почувствовать себя лучше, а вышло наоборот. – Ничего же не случилось, – повторила она.
– Какое там ничего! Это тот самый тип, говоривший, что ему нравятся маленькие девочки?
– Что? – опешила Ханна. – О господи, нет. Он говорил, что ему нравятся вежливые маленькие девочки. Но откуда ты… тебя же там не было в тот вечер.
– Райан рассказал. Какая разница? Маленькие, вежливые и маленькие… Мерзко в любом случае.
– Он вкладывал в эти слова другой смысл, – начала горячиться Ханна. – Говорил, ему нравятся вежливые… О боже, как глупо!
– Да, глупо. Почему ты его защищаешь? – Уилл смотрел на нее с выражением недоумения и гнева на лице. Краем глаза Ханна заметила, как напряглись и потом расслабились мышцы его рук – Уилл сжал кулак, но тут же заставил себя разжать его.
– Нет. Я… – Горло Ханны сдавило от смеси фрустрации и бессильной злости. Как Невилл посмел заходить в ее квартиру, трогать ее вещи своими грязными лапами? И почему Уилл ведет себя так, будто виновата она?
Кровь прилила к щекам Ханны. Она резко поднялась.
– Все нормально, – объявила она и отошла к окну, не глядя на Уилла, не находя в себе сил выдержать его взгляд. Она потерла стекло, отчего вниз потекли струйки воды, и выглянула в темный двор. Напротив, над галереями ярко горели витражные окна университетской церкви, шпиль упирался в ночное небо. Дождь закончился, небо прояснилось, высыпали звезды. Ханна поежилась – сквозь щелястое окно и еще мокрую одежду проникал холод.
– Я его не защищаю, – наконец выговорила Ханна. – Просто я… возможно, запаниковала. Я не ожидала увидеть его в нашей квартире, вот и все.
– Хорошо, – спокойно ответил Уилл. Зашуршала одежда, он кашлянул. – Мы… ты хочешь, чтобы я остался с тобой? Я могу лечь в комнате Эйприл. Или на диване.
Ханна закрыла глаза. Больше всего ей хотелось ответить «да». Если она запрет входную дверь на засов, Эйприл не сумеет открыть ее своим ключом и войти. Да и мысль о Невилле, каким бы маловероятным не было его новое появление, не позволила бы Ханне заснуть. Однако другая мысль – о том, что Уилл лежит рядом и между ними нет Эйприл, – была совершенно невыносима, пусть и по другой причине.
– Все нормально, – сказала она так тихо, словно говорила сама с собой.
Под ногами Уилла заскрипели старые половицы, он пересек комнату и встал у нее за спиной.
– Извини, я не расслышал.
С этими словами он осторожно положил руку ей на плечо. Жар с неожиданной силой проник сквозь тонкую, мокрую ткань блузки. Ханна непроизвольно, проклиная себя, вздрогнула. Уилл отдернул руку, словно ужаленный.
– Извини, извини, – пробормотал он.
– Нет! – воскликнула Ханна, оборачиваясь. – Просто…
Потом она не могла вспомнить, что в точности произошло, то ли она сама приникла к Уиллу, то ли он прижался к ней, или их тела просто столкнулись, как бывает, когда люди движутся навстречу друг другу и неловко пытаются разминуться.
Так или иначе, в итоге она каким-то образом уперлась в Уилла грудью и бедрами и больше не могла, не желала пошевелиться. Их губы, а потом и языки сами нашли друг друга, внутри Ханны что-то растаяло, превратившись в озерцо вожделения. У нее вырвался тихий стон. Губы Уилла ласкали ее шею, а руки – грудь под ее блузкой, Ханна прижалась к нему всем телом, чувствуя, зная, что он хочет этого не меньше ее.
В коридоре послышался шум, и они в ужасе отпрянули друг от друга, все еще ощущая на губах жар поцелуев.
– Черт! – воскликнул Уилл. Лунный свет, падающий из окна, выбелил его лицо, он вдруг показался Ханне намного старше своих девятнадцати лет. Уилл отвернулся, судорожно заправил рубашку в джинсы, тряхнул головой, словно пытаясь избавиться от воспоминания об их внезапном порыве.
– Черт! Боже, какого… Извини. Очень неудобно вышло.
– Уилл, – с трудом выговорила Ханна. – Это не твоя вина. Мы оба…
– Черт! – простонал он еще раз.
Ханна вдруг поняла: дело не только в том, что он сделал или они оба сделали, но и в том, что за этим стояло. Им больше нельзя находиться рядом – их обоюдное предательство могло сломать Эйприл.
Уилл с беспомощным видом подошел к дивану, взял лежавшую на спинке куртку и, задержавшись на пороге, оглянулся.
– Ханна, пожалуйста… – начал он. И замолчал. Она не знала, что он собирался сказать. «Пожалуйста, не говори Эйприл? Пожалуйста, не презирай меня? Пожалуйста, держись от меня подальше?»
Она ждала продолжения, сердце было готово выскочить из груди.
Но Уилл лишь покачал головой.
– Будь осторожна, – наконец произнес он. И вышел за дверь, аккуратно прикрыв ее за собой, словно боялся кого-то потревожить.
Ханна открывает дверь «Рогаликов Бонни», и старомодный колокольчик издает серебристый звон. Она стоит некоторое время на месте, переводя дыхание и ожидая, когда прояснятся запотевшие линзы очков. Окинув взглядом маленькое кафе, Ханна видит, что тут, несмотря на то что она опоздала на десять минут, никого нет.
На секунду она испытывает облегчение. Может, Джерайнт отказался от своей затеи и уехал домой? Она не станет ждать его, просто отправит сообщение: «Я приходила, но не застала вас на месте». Ханна уже готова была с чувством выполненного долга перед молодым человеком повернуть назад, как вдруг из кухни выбегает, вытирая руки о фартук, женщина:
– Здравствуйте, милочка, я не слышала, как вы вошли. Какое место вам нравится?
– Я… – Ханна колеблется. – У меня вообще-то здесь назначена встреча с одним знакомым. Он, кажется, не пришел. Я, пожалуй…
Ханна поворачивается к выходу. Женщина бодро, услужливо перебивает:
– Молодой человек? С соломенными волосами? Нет-нет, он пришел, сидит в заднем зале. Он сказал, у вас с ним будет важный разговор, и попросил выделить столик в спокойном месте. Вообще-то сегодня у нас везде спокойно. Не знаю, что отпугивает туристов, вряд ли дождь – дождя, считай, не было совсем.
Женщина безмятежно смеется. Ханна чувствует, как у нее вытягивается лицо, и пытается принять выражение, более приличествующее человеку, который рад, что проделал долгий путь не зря.
– А-а, хорошо, благодарю вас, – вяло произносит она.
– Вам что-нибудь принести? Чай? Кофе? Или, может быть, скон?
– Я… э-э… бутылку минералки, пожалуйста. Без газа.
Женщина кивает:
– Сию минуту. Поднимайтесь наверх, по лестнице.
Ханна кивает, вешает сумку на плечо, проходит под аркой и поднимается по короткому лестничному пролету.
Джерайнт, сидевший за столиком у окна, при появлении Ханны встает:
– Ханна? З-здравствуйте.
В окно светит солнце, окрашивая кончики ушей Джерайнта в розовый цвет, отчего кажется, что он краснеет, хотя, так ли это, сказать трудно.
– Здравствуйте, – неуверенно отвечает Ханна.
Джерайнт церемониально отодвигает стул, Хана садится, чувствуя себя абсолютной дурой. Ее разбирают сомнения – стоило ли соглашаться на встречу? Хорошо хоть, что тут нет посторонних. Вот только из дальнего угла кафе будет очень неудобно уходить, если беседа примет нежелательный оборот.
– Хотите заглянуть в меню? – после короткой паузу спрашивает Джерайнт.
Ханна отрицательно качает головой:
– Нет, я не голодна, спасибо. Я уже кое-что заказала внизу. Как дела?
Вопрос дурацкий и бессмысленный, но она не может придумать ничего лучше. Как видно, Джерайнт тоже, поскольку он с радостью ухватывается за него.
– Хорошо, то есть я очень рад, что вы согласились прийти. Я хотел сказать, что не был уверен…
«Вы не оставили мне другого выбора», – с досадой думает Ханна. Впрочем, теперь, когда они встретились лицом к лицу, глупо высказывать неудовольствие. Джерайнт волнуется и кажется совершенно безобидным.
– Так вы говорите, что дружите с Райаном? – спрашивает она, заметив, что у собеседника иссяк запас банальностей.
Тот кивает в ответ.
– Да, он работал в «Гералд», когда я поступил туда после окончания университета. Почти мой наставник. – Джерайнт смотрит на свои руки, его лицо буквально на глазах становится старше на несколько лет. – Такой классный парень. Жуть берет, как подумаю, что с ним произошло.
– Меня тоже, – тихо соглашается Ханна. – Как… – Ей трудно быстро подобрать слова. – Как он сейчас?
– Неплохо, я полагаю. Сначала ему было тяжело. Я навещал его в том ужасном месте для выздоравливающих. Ну, знаете, где воняет капустой?
Ханна кивает. Ее кивок своего рода ложь. Она понятия не имеет о месте, упомянутом журналистом. Ей мучительно вспоминать, что она и Уилл бросили Райана, хотя ее мужа отчасти можно извинить. Имей такую возможность, Уилл не потерял бы контакта с Райаном, как не потерял его с Хью. Это Ханна сбежала из Англии, оборвав все связи с выпускниками Пелэма, отказывалась возвращаться к старому и ворошить память. Уилл хотел пригласить Райана и Эмили на свадьбу с Ханной, устроить настоящую встречу воспоминаний и заказать для друзей отель в округе Бордерс, однако Ханна настояла на простой церемонии, согласившись только на присутствие игравшего роль свидетеля Хью и своего отца. Уилл по обыкновению, не желая доставлять ей лишних страданий, пошел на попятную.
Теперь, слушая рассказ Джерайнта о злоключениях Райана после инсульта, Ханна понимает, как подло они поступили, и ее окатывает волна сожаления, смешанного с раскаянием.
– Он очень рад, что вернулся домой к Белле, – заканчивает Джерайнт. – Возвращение домой очень хорошо на него повлияло. А еще то, что он снова может разговаривать и работать на компьютере. Райан на стенку лез, когда не мог говорить и писа́ть. Такому человеку, как он, трудно постоянно держать язык за зубами, верно?
Слова Джерайнта вызывают у Ханны робкую, но искреннюю улыбку. Потому что журналист попал в точку. Несмотря на черный юмор, она способна оценить иронию судьбы, так разительно изменившей положение Райана, человека, всегда дольше всех и громче всех разглагольствовавшего на любом сборище, прижимавшего собеседника к стене на кухне, чтобы обрушить на него тираду о поздней стадии капитализма или о Марксе и Энгельсе. Злой рок вдруг заставил его замолчать и выслушивать треп медсестер, когда он был не в состоянии вставить: «Боюсь, вы ошибаетесь…» или «Послушайте, милочка, если бы вы читали Дэвида Гребера[495]…»
– Точно, – соглашается Ханна.
Они на долгое время замолкают. Джерайнт помешивает кофе, устремив взгляд на черную гущу, словно надеясь, что из непрозрачной жидкости на поверхность всплывет подходящее начало разговора. На мгновение Ханне кажется, что он сейчас откроет рот, но на лестнице слышатся шаги, они оба одновременно оборачиваются и видят хозяйку кафе с подносом, на котором балансирует бутылка минералки и стакан со льдом. Улыбаясь обоим сразу, женщина опускает поднос на маленький столик:
– Ваш заказ, милые мои. Если еще что-то понадобится, кликните. Я буду внизу и услышу. А сейчас не буду мешать.
Хозяйка уходит.
Ханна открывает воду, наполняет стакан – не столько, чтобы утолить жажду, сколько для того, чтобы чем-то себя занять. Затем, чувствуя, что, если не начнет разговор первой, они так и будут сидеть и молчать, она задает вопрос:
– Так вы о чем-то хотели меня спросить?
Джерайнт краснеет. На мгновение на его лице появляется выражение нелепого облегчения, словно Ханна простила ему тяжкий грех. Он энергично отхлебывает кофе и начинает:
– Да. Но прежде хочу поблагодарить вас за то, что согласились на разговор. Могу представить, насколько вам трудно много лет спустя возвращаться к этой теме.
«Аминь», – мысленно произносит Ханна.
– Немного расскажу о себе. Впервые я услышал об этом деле в подростковом возрасте, и оно… оно меня реально захватило. В этом деле, в личности Эйприл было нечто такое… – Джерайнт внезапно замолкает.
«Кто бы сомневался», – думает Ханна. Она прекрасно понимает, что имеет в виду Джерайнт, вспоминая милое скуластое лицо Эйприл на снимках, фотографии Эйприл со сползшей с плеча бретелькой на берегу Исиды. Эйприл была воображаемой подружкой любого прыщавого тинейджера, и тот факт, что ее убили, сделал фантазии о ней несбыточными и безопасными.
– Как бы то ни было, – продолжает Джерайнт, – я продолжал читать все статьи по этому делу и в начале текущего года сам написал одну. Она была озаглавлена «Смерть мажорки – десять лет спустя. Десять вопросов, оставшихся без ответа». Не читали?
Ханна отрицательно качает головой.
– Моя статья нашла широкий отклик и… Короче, мне поручили подготовить серию из десяти подкастов.
– Ясно, – произносит Ханна. Непонятно почему, слово «подкаст» раздражает ее еще больше, чем «статья». Тут ей вдруг приходит в голову неожиданная мысль. – Вы, случаем, не записываете наш разговор?
– Э-э… нет. Пока нет. То есть для себя я обычно делаю запись, однако сегодняшний разговор не пойдет в эфир. Я еще не закончил расследование. Вы не хотите, чтобы я записывал? Я могу делать пометки от руки, если так будет вам спокойнее.
– Да, я предпочла бы последнее, – напряженно сообщает Ханна. Она понимает, что поступает нелогично. Какая разница между ссылкой на бумажную запись и ссылкой на запись в телефоне? И все-таки ей невыносима мысль, что ее дрожащий голос будет вновь и вновь звучать в кабинете журналиста, когда тот начнет работать над текстом о трагедии.
– Да, конечно. – Джерайнт убирает телефон и достает авторучку и блокнот. – Хочу сразу честно заявить: я не намерен обелять Невилла или доказывать его невиновность, если убийца действительно он. Именно поэтому я и хотел с вами поговорить, убедиться, что ничего не напутал. Я лишь хочу понять, что произошло. В этом деле есть пробелы, которые я так и не сумел заполнить.
Ханна оставляет это заявление без комментариев. Она с такой силой сжимает стакан, что белеют пальцы.
– Вы не против… я могу вас попросить по порядку вспомнить, что случилось в ту ночь?
Лицо Джерайнта приобретает новое выражение, он сплетает и расплетает пальцы, играя авторучкой.
Ханна делает глубокий вдох. Для нее во всем этом нет ничего нового, она проходила через такое тысячу раз. Боль, по идее, должна была притупиться, но она по-прежнему сильна. Однако лучше будет выложить все. Может, тогда он успокоится и распрощается со своей фантазией.
– Это произошло поздно вечером. Я сидела в баре колледжа. Хью тоже там был. И Райан. Эмили работала в библиотеке. Уилл уехал на выходные домой. В тот вечер шел последний показ «Медеи», пьесы, в которой играла Эйприл, мы все собрались отметить успех и все такое. Прошло примерно три четверти вечера, когда Эйприл ушла к нам в квартиру переодеться. Вскоре я отправилась на ее поиски.
Вспоминая, Ханна закрывает глаза. Она вновь ощущает мягкую траву под ногами, когда шла вместе с Хью через Парк аспирантов. Снова видит свет в окне Эйприл.
Видит и Невилла. Консьерж выскользнул из подъезда номер 7, двигаясь подозрительно бесшумно для такого высокого мужчины. Ханна застыла на месте, испугавшись, что он ее заметит, но если он и заметил, то не подал вида. Невилл, свернув в сторону, торопливо скрылся в темноте, а Ханна подошла ко входу в подъезд.
И потом… потом…
– Я поднялась по ступеням на нашу лестничную площадку. Дверь была открыта. – Собственный голос Ханны звучит в ее ушах как чужой. – Как в тот раз, когда я вернулась и застала в квартире Невилла. Мне следовало догадаться: случилось что-то неладное. А я не сообразила. Ничего не заподозрила, хотя видела, как Невилл выходил из подъезда.
Картины прошлого, выжженные в памяти, начинают оживать, словно освещенные вспышкой молнии. Вот она берется за дверную ручку. На ковре валяется пучок черных волос – парик Эйприл для «Медеи». А потом…
В этом месте пленка обрывается. «Разум предохраняет себя от чрезмерной боли», – говорил психолог, отчего в душе Ханны полыхнула ярость, так возмутил ее таившийся в словах психолога намек: мол, вы пытаетесь все забыть, думаете только о себе.
– Что было после, я плохо помню. – Ханна подносит стакан к губам и делает большой глоток, чувствуя, как от ледяной воды немеет горло и ломит зубы.
– Память так к вам и не вернулась? – спрашивает Джерайнт, чиркая в блокноте.
Ханна качает головой.
– Иногда бывают проблески во сне. Но я не могу сказать, в какой степени эти воспоминания реальны, а в какой мой разум пытается воссоздать увиденное на свой манер. Мне не на что опереться. Однако я определенно видела, как Невилл выходил из подъезда после того, как покинул нашу квартиру. В этом я ни капли не сомневаюсь.
– Вы, вероятно, не знаете, что Джон Невилл родом из моего города, – произносит Джерайнт.
Ханна поднимает взгляд:
– Вот как?
– Да. Его мать жила за углом, не так далеко от моей тетки. Этот факт, конечно, не снимает с него вины, но позволяет взглянуть на всю историю с другой стороны. Я наслышан о доводах защиты и пробелах в доказательствах стороны обвинении. Дело не только в уликах на месте преступления, хотя они сами по себе непонятны. Никто так и не смог толком объяснить, почему на теле Эйприл не обнаружили следов ДНК Невилла. Ладно, преступник мог быть в перчатках, но он вряд ли сумел бы задушить Эйприл, не получив царапин, без борьбы. К тому же никто не слышал никакого шума, хотя в комнате под вашей квартирой находились люди. Кстати, вам известно, что, по некоторым сведениям, Эйприл на момент смерти была беременна?
Ханна неловко опрокидывает бутылку с водой. К счастью, воды в ней почти не осталось. Ханна торопится подхватить бутылку, прежде чем та скатится со стола, ее щеки пылают, она пытается сообразить, что ответить на столь сомнительное утверждение.
– Извините, – произносит Джерайнт, словно это он уронил бутылку, отодвигает блокнот в сторону и промокает маленькую лужицу салфеткой. – Прошу прощения. Вы, как я вижу, не знали?
– Нет, – упавшим голосом отвечает Ханна. Она невольно подносит руку к своему животу. Ее беременность еще не так уж сильно заметна. Знакомые видят изменения в ее фигуре, но Джерайнт, возможно, полагает, что она просто немного полновата. Ханне почему-то не хочется говорить ему о ребенке.
Она ощущает странную внутреннюю дрожь, это чувство заставляет ее насторожиться. Что это? Ребенок пошевелился? До сих пор она не ощущала его движений, которые, если верить книгам, появляются между двадцать второй и двадцать четвертой неделей беременности. Миновала как раз двадцать третья, и Ханна, затаив дыхание, пытается понять, что это было, – зашевелившийся ребенок или непроизвольное сокращение мышц. Она совершенно перестала слушать, и журналисту приходится ее окликнуть:
– Ханна? Вам нехорошо?
– Все нормально. – Она с трудом возвращается к теме разговора. – Просто я… Нет, я не знала. Честно говоря…
Она замолкает. Ей не хочется бросать в лицо Джерайнту обвинение во лжи, иначе ее могут счесть предвзятой, заранее составившей свое мнение. Но в то же время слова журналиста ее рассердили. Эйприл и беременность? Смешно.
– Не хочу быть невежливой… – Ханна обрывает предложение и, как делала много раз в прошлом, перестраивается на ходу. – Я была ее соседкой по квартире и лучшей подругой. Я очень сомневаюсь, что она утаила бы от меня такую новость. И почему тогда адвокаты Невилла не упомянули этот факт в суде? Мне кажется, это вымысел. Извините.
– О, я с вами согласен, – торопливо подхватывает Джерайнт. – Когда я первый раз об этом услышал, тоже не поверил. Но когда спросил Райана, он подтвердил.
Ханна не находит слов и смотрит на собеседника, приоткрыв рот. Подходящих слов она по-прежнему не находит, и повисает тягостное молчание. В голове Ханны, как пчелы в стеклянной банке, теснятся и рвутся наружу мириады слов. Райан. Эйприл. Беременна.
С какой стати Эйприл было признаваться именно Райану? Если только…
До ее сознания доходит смысл слов Джерайнта:
– Райан считает, что защита не упоминала об этом, поскольку это выглядело бы как перекладывание вины с больной головы на здоровую. Понимаете? Как упрек в беспорядочных половых связях с целью обелить обвиняемого за счет очернения жертвы. Адвокаты решили, что присяжным это не понравилось бы и что Невилла будет проще спасти, если указать на другие пробелы. Вот только… у них ничего не вышло.
– Райан сам вам подтвердил?
Джерайнт молча кивает.
– А он не упомянул, почему Эйприл рассказала об этом именно ему?
Журналист отрицательно качает головой.
Ханна откидывается на спинку, пытаясь разобраться. Концы не сходятся. Неужели это правда? Или Эйприл устроила очередной розыгрыш?
– Дело в том, – произносит она наконец, – что Эйприл, как известно, была большой выдумщицей.
– Что вы имеете в виду? – озадаченно спрашивает Джерайнт.
– Она обожала розыгрыши, хотя, если честно, они не всегда получались удачными. Эйприл любила выводить людей из себя. Иногда придумывала изощренные комбинации. Например, убедила Хью, что его телефон подлежит отзыву из-за проблем с обеспечением безопасности, и уговорила его позвонить в «Нокиа» и пройти диагностический тест. Однако номер, который она ему дала, принадлежал не «Нокиа», а ей самой. Эйприл прикинулась оператором телефонной компании, говорящей с иностранным акцентом, и шаг за шагом провела вместе с Хью воображаемый тест. Я сейчас уже не помню всех подробностей. В итоге Хью должен был ввести диагностический цифровой код – в то время на старых телефонах еще имелась цифровая клавиатура. Однако, когда он ввел все цифры, то получилось текстовое сообщение «Я балда».
– Ха! – вырывается у Джерайнта. Ему становится немного стыдно за неуместную веселость и за то, что он забыл, по какому серьезному поводу они встретились. – То есть, – робко произносит он, – вы считаете, что Эйприл разыграла Райана?
– Возможно. – Увы, ответ звучит неубедительно даже для нее самой. Сердце все еще неистово стучит, она никак не может разобраться, что к чему.
С какой стати Эйприл было говорить об этом именно Райану? И с какой стати Райан поверил бы ей?
Ханна вспоминает закрытую дверь комнаты Эйприл поутру, за которой явно занимались сексом, и то, как, спустившись к завтраку, она увидела веселого и ничего не подозревавшего Уилла в столовой. «Не будет нахальством попросить тебя прихватить для меня еще один кофе?»
– Извините, – приходит в себя Ханна, отодвигает стакан и встает. – Мне пора. У меня назначен прием. Надеюсь, я вам помогла.
Вранье. По-прежнему так и не вполне понятно, что именно нужно журналисту, однако какие бы планы он ни строил на ее счет, она не сообщила ему ничего нового. Зато на нее обрушился целый поток нежелательной информации, которую теперь предстояло обдумать, рассортировать и как-то с ней жить. «Зачем я сюда пришла? Почему я на это согласилась?»
– Да, спасибо, – благодарит Джерайнт. Он тоже поднимается и провожает Ханну до выхода, хотя ей отчаянно хочется попросить не делать этого. – Покорно благодарю. Вы позволите вам позвонить, если я что-нибудь еще раскопаю?
Вопрос заставляет Ханну остановиться, она старается придать лицу нейтральное выражение, чтобы не выдать охвативший ее ужас. Раскопает? Зачем ему что-то раскапывать?
– Что вы имеете в виду? – ровным тоном спрашивает Ханна.
– Ну, знаете, я говорю с разными людьми, с адвокатами Невилла, некоторыми членами семьи Эйприл. Если я что-то узнаю, это, возможно, вас тоже заинтересует.
«Нет, – хочет сказать Ханна. Не сказать – выкрикнуть во весь голос. – Нет, я хочу забыть об этом деле, оставить его позади, притвориться, что ничего не было. Оставьте меня в покое!»
Увы, не выйдет. Притвориться, что ничего не было, не получится. Особенно, если она действительно допустила ошибку. Джерайнт прав – Ханна целых десять лет пыталась заглушить эти мысли, оттолкнуть их прочь, спрятать подальше. А они не уходили насовсем, продолжали ее терзать. Почему Невилл год за годом подавал апелляции, саботируя собственное досрочное освобождение? Почему никто тогда не слышал шума борьбы? Почему на месте убийства не обнаружили ДНК Невилла? Эти вопросы плавали на поверхности сознания Ханны долгими часами от полуночи до рассвета, несмотря на попытки утопить их с помощью снотворного, терапии и повседневных рутинных дел.
А тут такая новость – Эйприл, возможно, была беременна. Последняя капля. Невозможно просто отмахнуться, проигнорировать.
Ханна прикрывает глаза. Перед внутренним взором появляется образ Невилла, изможденного, обессилевшего старика из новостного выпуска Би-би-си, вид у него затравленный, взгляд – умоляющий.
Ханна открывает глаза.
– Ладно. – Короткий, сдавленный ответ срывается с губ сам собой.
Она поворачивается, спускается, стуча каблуками, по лестнице, кладет на стойку бумажку в пять фунтов и, не дожидаясь сдачи, выходит. Добрая хозяйка озадаченно смотрит ей вслед.
– Вам нездоровится, милочка? – доносится из-за закрывающейся двери ее озабоченный голос.
Ханне хочется ответить «нет», сказать: «Со мной все в порядке, все будет хорошо».
Но она сама в это не верит.
– Ты придешь? Точно придешь?
Наступил вечер премьеры спектакля, в котором играла Эйприл. Впервые после их знакомства восемь месяцев назад Ханна видела, что ее подруга по-настоящему нервничала. Эйприл расхаживала по комнате, дрожа от переполнявшей ее энергии, бормотала сквозь зубы строчки роли и ругалась, когда что-то пропускала.
– Ханна! – рявкнула она, когда Ханна замешкалась с ответом. – Я спросила, обещаешь ли ты, что придешь?
– Да! – недовольно ответила Ханна и уже мягче добавила: – Да, Эйприл, обещаю. Я уже говорила.
– Народ зациклился на чертовой подготовке к экзаменам. Боюсь, будут сидеть и зубрить. Из Хью согласие пришлось выдирать клещами. Нет ничего хуже, чем смотреть на премьере в пустой зал.
– Зал не будет пустым. Я приду, Эмили тоже твердо обещала.
А Уилл? Ханна не знала, придет ли он, и не стала интересоваться. В отношениях Эйприл и Уилла давно что-то было не так, но у Ханны не поворачивался язык спросить, что именно. Она страшилась ответа Эйприл и боялась чем-нибудь выдать себя.
– Другие члены труппы наверняка тоже позовут друзей. Кто-то даже повесил объявление в баре. Наверняка соберется куча народу. В котором часу тебе нужно быть на месте?
– В шесть. – Эйприл взглянула на телефон. – Черт! Уже пора. Грим жутко долго накладывать. Клянешься, что придешь?
– Да, приду. В первый ряд сяду. Клянусь. Давай, иди уже!
Когда Эйприл ушла, Ханна позвонила Эмили:
– Эм? Надеюсь, ты не забыла о сегодняшнем вечере? Эйприл вся как на иголках.
– Как? Уже сегодня? – Эмили явно силилась вспомнить.
– Да, сегодня. Премьера Эйприл, не забыла? В «Бертон Тейлор».
– Черт!
Повисла пауза. Ханна слышала, как щелкают клавиши компьютера – Эмили проверяла свой ежедневник.
– У меня завтра экзамен.
Заканчивались последние две недели триместра, все студенты погрузились в подготовку к годовым экзаменам – первым из тех, которые реально могли обернуться провалом.
– Эм, ты должная прийти! Она с ума сойдет. Жутко переживает, что придется выступать перед пустым залом. Если и мы не придем…
– Как у нее это получается? Я знаю, Эйприл не посещает лекции, и в столовой я ее не видела уже давно. Она репетировала без остановки, и пьеса будет идти каждый вечер всю неделю, так ведь? Она когда вообще занимается?
– Честное слово, понятия не имею. – Ханна задавалась тем же вопросом всякий раз, когда Эйприл приходила после одиннадцати вечера, взвинченная, переполненная эмоциями и переживаниями. – Она почти не спит. Я прошлой ночью проснулась в четыре утра – захотела в туалет, а она сидит и что-то пишет.
– Ни хрена себе! Я бы тоже не отказалась принять то, что она принимает. Скоро имя свое забуду.
– И я. Осталось одно задание, но самое паршивое. – Ханна имела в виду ждавший на столе перевод с древнеанглийского, весь испещренный ее пометками в попытке запомнить сложные склонения. Приемлемый перевод едва удавалось сделать, держа на коленях экземпляр «Наставления по древнеанглийскому языку».
– Ну, лады, – сказала Эмили тоном, которым заканчивают разговор. – Пожалуй, вернусь в забой. Ты когда выходишь?
– Спектакль начнется в восемь, идти около пятнадцати минут. Скажем, в полвосьмого? – Она запнулась, пытаясь сообразить, как лучше построить вопрос. – Ты не знаешь, другие придут?
– Уилл должен прийти. Вряд ли Эйприл позволит ему соскочить. Хью, наверное, тоже, он всегда выполняет распоряжения Эйприл. Райан хотел отговориться, мол, у него игра в регби, но я сказала, что не намерена страдать на премьере в одиночку. Надо будет послать ему сообщение, напомнить. Тогда он точно придет.
– Значит, явимся все вместе?
– Ага. Встречаемся в полвосьмого у главных ворот.
– Вообще-то… – Ханна не договорила. Она не хотела, чтобы Эмили знала истинную причину ее нежелания ходить через главные ворота. Невилл, похоже, сидел в служебке целыми днями. Всякий раз, когда Ханна проходила под аркой, он выглядывал из маленького офиса и неотрывно смотрел на нее, пока она не исчезала в парке. Ханна никогда не оборачивалась, никогда не давала понять, что видит его, но, когда Невилл буравил взглядом ее спину, по коже ползли мурашки, и она усилием воли подавляла желание перейти с шага на бег.
В то же время ей нечего было предъявить ему. После того вечера, когда Ханна застала Невилла в своей квартире, он не вступал с ней в разговор. Тем не менее молчаливое наблюдение издалека еще сильнее действовало на нервы. Причем караулил он не только возле служебки. Однажды вечером, готовясь лечь спать, Ханна услышала шум на улице и, подойдя к окну, увидела во дворе мужчину, смотревшего прямо на нее. Высокий, кряжистый силуэт. Ханна не сомневалась, что это был Невилл, наблюдавший за ее приготовлениями ко сну.
Сожалея, что Эйприл нет дома, она дрожащими руками задернула штору с такой силой, что зазвенели кольца на штанге. С тех пор Ханна держала шторы закрытыми даже днем. «Здесь темно, как в могиле», – пожаловалась заботливая смотрительница Сью на следующий день, когда пришла делать уборку. Ханна в ответ только покачала головой и включила верхний свет.
– Так да или нет? – нарушила поток мыслей Ханны Эмили.
– Вообще-то… давай лучше встретимся у ворот возле корпуса «Клоудс». Оттуда ближе будет. – На самом деле это было не так, но если Эмили и раскусила Ханну, то не подала виду. – Я за тобой зайду, хорошо?
– Ладно. В семь тридцать. До скорого.
В театре быстро выяснилось, что Эйприл напрасно опасалась увидеть зал пустым. Еще за четверть часа до начала спектакля небольшая аудитория заполнилась почти полностью, и обещание занять место в первом ряду оказалось для Ханны невыполнимым.
Она скользила взглядом по рядам кресел, выискивая два свободных по соседству одно с другим, когда Эмили толкнула ее и указала пальцем в дальнюю часть аудитории.
Обернувшись, Ханна увидела Райана. Он махал одной рукой, а другой показывал на несколько свободных мест. Рядом с ним стоял уткнувшийся в учебник Хью. Как видно, пытался урвать для подготовки еще хоть несколько минут. А возле Хью… У Ханны засосало под ложечкой.
После поцелуев в прошлом триместре она тщательно обходила Уилла стороной. Было нелегко избегать его в столовой и огибать незанятый стол в библиотеке, если он сидел, погрузившись в чтение, за соседним. Однако в новом семестре эта задача несколько упростилась. Все активно готовились к годовым экзаменам, Эйприл постоянно пропадала на репетициях и редко показывалась дома, а потому у них не показывался и Уилл.
Даже когда вдруг оказывались в одном помещении – на официальных ужинах или каких-нибудь торжествах, на которые Ханна не могла не пойти, – она старалась держаться от Уилла как можно дальше, и ей казалось, он поступал точно так же. И вот теперь Эмили проталкивалась к свободным местам, которые придерживал для них Райан, пути отступления были отрезаны.
– Эй! – воскликнул Райан, когда они пробрались через толпу. – Наконец-то! Меня чуть не прикончили, пока я сторожил для вас места.
– Извини, – сказала Эмили тоном, в котором не было и намека на сожаление. – Ты же знаешь, как бывает, Коутс. Туда сходить, с этим встретиться…
Она протиснулась мимо Уилла и Хью к свободному креслу, и Ханна с тоской заметила, что единственное незанятое место осталось рядом с Уиллом.
Они переглянулись. Ханна почувствовала, что Уилла охватило такое же дурное предчувствие, как и ее, и он сделал аналогичный вывод: они ни за что не смогут пересесть, по крайней мере, не смогут, не вызвав удивленных взглядов. Свободным оставалось место между Уиллом и Хью со стороны прохода. Даже если сделать вид, что она что-то забыла или ей нужно сбегать в туалет, Уилл всего лишь мог пересесть ближе к Хью, оставив для нее место с краю. Любые другие варианты выглядели нелогично. Ей ни за что не придумать предлога, который позволил бы занять место подальше от прохода.
Уилл с обреченным видом улыбнулся. Похоже было, он тоже прикинул в уме расклад и пытался дать ей понять, что все будет в порядке. Театр не сгорит, если они пару часов посидят в нескольких сантиметрах друг от друга.
И все-таки, опускаясь в пространство между Уиллом и Хью, Ханна не могла избавиться от ощущения, что совершает ужасно глупый поступок. Она молча слушала добродушную перепалку между Райаном и Эмили. Хью зубрил материал, едва слышно бубня себе под нос. Все это время Ханна остро сознавала, что ее рукав находится в каких-то миллиметрах от плеча Уилла. Он засунул ладони между коленями, как будто желая уменьшиться в размерах и держать руки подальше от нее, однако сиденья были узкими, а Хью по другую сторону от Ханны небрежно развалился в своем кресле. Она не могла еще дальше убрать свою руку, чтобы не прикасаться к Уиллу, ей некуда было сдвинуть колени, а когда свет погас и в аудитории воцарилась тишина, ощущение интимной близости только усилилось.
Ханна никогда прежде столь остро не воспринимала границы своего тела, тепло, исходящее от кожи сидящего рядом, шелест их дыхания и каждое сделанное ими крохотное движение. Когда установилась тишина и обоих окутала темнота, Ханна поймала себя на том, что, не дыша и напрягшись всем телом, старается не касаться соседа. Она заставила себя встряхнуться, чтобы хоть немного расслабиться.
– Тебе удобно? – прошептал рядом Хью.
Ханна кивнула:
– Да, извини. Просто тянуло чихнуть, едва удержалась.
Хью, похоже, устроил такой ответ. Ханне же хотелось надавать себе пощечин.
На сцену упал луч направленного света. В тот же момент Ханна почувствовала легчайшее прикосновение к колену со стороны Уилла. Оно длилось всего долю секунды и было таким мягким, что в иных обстоятельствах Ханна решила бы, что это ей померещилось, но так как у нее в присутствии Уилла напрягался каждый мускул, она мгновенно поняла, что прикосновение было реальным, и не смогла удержаться, чтобы не вздрогнуть.
Смысл послания Уилла был ясен – все в порядке.
Ханна закрыла глаза и прикрыла их руками. «Все в порядке, все в порядке, все будет в порядке».
Когда она снова открыла глаза, на сцене в узком кругу света стояла девушка. Не Эйприл, кто-то еще. Ханна ее не знала, тем не менее подалась вперед, радуясь возможности отвлечься от собственных мыслей.
– О, лучше бы отважным аргонавтам в далекую Колхиду кораблей не направлять… – пропела девушка со сцены.
Начался спектакль.
– Ни фига себе! – Голос обычно скупого на похвалы Райана заглушил шум и гам в баре во время антракта. – Удивительно хорошо играет. Ты хотя бы подозревал, что она так талантлива? – спросил он Уилла.
Тот покачал головой:
– Нет, но я знал, что у нее хорошо получается. Она участвовала в школьных постановках. Моя девушка в то время тоже состояла в драмкружке. Она говорила, Эйприл была хороша как актриса, но что настолько, я не предполагал.
«Хороша – не то слово», – подумала Ханна. Эйприл была не просто хороша – она реально зажигала. Трудно даже сказать, как это у нее получалось. Дело было не во внешних данных. Режиссер принял странное решение – нарядил всех актеров наподобие персонажей, изображенных на древнегреческих амфорах, в черные парики, облегающие костюмы цвета терракоты и заставил подвести глаза карандашом для век до угольной черноты. Из-за этого различить, кто есть кто на сцене, удавалось с трудом. Техника исполнения у всех была на высоте, а некоторые члены труппы лучше и точнее проговаривали текст, играли с большей экспрессией и живостью, чем Эйприл.
Дело было в чем-то еще. Когда Эйприл выходила на сцену, от нее невозможно было отвести взгляд, даже если в этот момент говорил кто-то другой. А когда уходила, оставляла после себя пустоту, не позволявшую не заметить ее отсутствие. Ханна поймала себя на том, что в ожидании нового выхода подруги ищет взглядом ее фигуру за кулисами.
А главное заключалось в том, что Эйприл была настоящей Медеей. Она излучала душевную боль, обиду на предательство и ярость. Каждая реплика сочилась чувствами. Эйприл превратила заскорузлый классический образ в реального человека с подлинными страстями.
Они допивали бокалы в конце антракта, как вдруг голос за спиной заставил Ханну резко обернуться.
– Ну что, засранцы?
– Эйприл! – Эмили с нехарактерной для нее порывистостью заключила новоявленную актрису в объятия. – Что ты здесь делаешь? Разве тебе не положено находиться за кулисами?
– А-а, в гробу я видала их правила, – небрежно взмахнула рукой Эйприл. – Не беспокойтесь! Решила узнать, что вы думаете о моей игре.
– Эйприл, мне незачем тебе льстить, – широко улыбнулась Эмили. – Но, если хочешь, я скажу: ты чертова сенсация!
– Спасибочки, – самодовольно ответила Эйприл. Она не добавила «я знаю», но подтекст был именно таков. – Как делишки, чуваки? – Эйприл пихнула Райана в ребра.
– Нормально. У тебе классно получается, Кливден.
– Спасибо. А что вы думаете насчет парика? – Она пошлепала ладонью по макушке. – Мне нравится. Давно у меня не было длинных волос, а тут вдруг захотелось прикарманить его после окончания сезона. Хью, ты что думаешь?
– Это… это было чудесно, – покраснев, пробормотал Хью. Даже после восьми месяцев совместных обедов, ужинов и выпивки в присутствии Эйприл он все еще смущался. – Настоящая классика.
– И все? – не отступала Эйприл, выжимая из Хью комплимент.
– Ты играла просто великолепно, Эйприл, – послушно констатировал Хью. Старомодные любезности позволяли ему почувствовать себя в своей тарелке. – Надо было букет принести.
– К черту цветы. Лучше принес бы кое-что позабористее. То, что доктор прописал. Разве я не права? – Эйприл подмигнула Хью и решительно взяла его под руку. Хью зарделся пуще прежнего, и Ханне показалось, что он делает огромное усилие над собой, чтобы не высвободиться.
– Что тогда? – отозвался он. – Шампанского?
– Вряд ли у них здесь есть марочное… Для начала сойдет двойной джин с тоником, – ответила Эйприл.
Хью кивнул, с видимым облегчением отделился от Эйприл и направился через толпу зрителей к стойке.
Эйприл повернулась к Уиллу:
– А где твои поздравления, Уилл де Шастэнь?
– Ты очень хороша, Эйприл, – сказал Уилл, но в его голосе прозвучала резкость, заставившая Ханну насторожиться.
Эйприл, как видно, тоже это заметила, потому что сдвинула брови:
– Очень хороша? И все? Больше ничего не скажешь?
– Ладно, ты отлично играла. Так лучше?
– Я хочу услышать, – процедила сквозь зубы Эйприл, – что-нибудь повыразительнее, чем «отлично». Если даже Хью ухитрился сказать «просто великолепно», то мой чертов бойфренд мог бы выжать из себя кое-что побольше стандартной фразы. Как насчет поздравительного поцелуя?
Повисло неловкое молчание. Уилл наклонился и послушно поцеловал Эйприл в губы.
Ханне следовало бы отвернуться. Она так и хотела сделать, однако застыла словно под гипнозом, наблюдая, как Эйприл ерошит волосы Уилла, притягивает его голову к себе, заставляет его открыть рот и сливается с ним в бесконечно долгом влажном поцелуе взасос, пока Уилл, сделав отчаянное движение, не вырвался из ее хватки.
Грудь Уилла вздымалась и опадала; не говоря ни слова, он стоял и смотрел на Эйприл сверху вниз. По лицу и груди размазался медного цвета грим, черная метка от помады Эйприл красовалась на губах Уилла, как засохшая ссадина. Эйприл осмотрела его с торжеством в глазах.
Потом, не говоря ни слова, резко повернулась.
– Пора, – бросила она через плечо. – Мой выход сразу после второго акта.
И ушла, исчезла в толпе – только черный парик мелькнул в море студенческих голов.
– Это что еще за чертовщина? – спросила пораженная Эмили.
Уилл покачал головой. Он коснулся лица кончиками пальцев и посмотрел на прилипший к ним грим.
– Кто-нибудь взял с собой салфетки?
– В баре есть бумажные полотенца, – подсказала Эмили и уже громче крикнула Хью, стоявшему у стойки: – Хью, захвати пару полотенец, будь добр!
– У вас все нормально, дружище? – неуверенно спросил Райан, раскачиваясь с каблука на носок и держа руки в карманах, словно опасаясь, что жесты могут выдать его настроение.
– Все нормально, – бросил Уилл.
Хью вернулся с пластмассовым стаканчиком, наполненным джином с тоником, и пригоршней коктейльных салфеток. Уилл вытер ими лицо и подбородок.
– Как я теперь?
– Погоди. – Эмили взяла салфетку почище и вытерла оранжевые полосы на скуле и подбородке Уилла. – Вот. С футболкой сам разберешься.
– Все нормально, – еще раз повторил Уилл глухо.
«Какое там нормально», – хотелось сказать Ханне. Она силилась понять, что творится в голове Уилла. Может, Эйприл что-то пронюхала? Или Уилл сам ей рассказал?
Ханна открыла было рот, пытаясь найти нужные слова, но тут прозвенел звонок, означающий конец антракта, и все потянулись в зал.
Заняв свое место, Ханна кое-что или вернее кое-кого заметила. Она была уверена, что этот кто-то не находился в зале во время первого акта. Человек сидел в третьем ряду. Высокий, широкоплечий.
Джон Невилл.
Покинув «Рогалики Бонни» Ханна бесцельно бродит по мокрым улицам Нью-Тауна. В голове крутятся мысли об Эйприл и Невилле. Она расхаживает по тесным рядам «Теско экспресс» – скорее, чтобы укрыться от дождя, чем желая что-то купить. В этот момент звонит телефон.
– Эй! – говорит Уилл. – Ты уже где-нибудь заказала место, или мне заказать?
Черт. Сегодня у них «свидание». Она совершенно забыла, а теперь придется два часа сидеть в ресторане напротив Уилла, и никакие телефонные звонки, голоса дикторов телевидения или сигналы о приходе электронных сообщений не помогут заполнить паузы в разговоре. Нет, она этого не выдержит.
– Может быть, в «Моно»? – предлагает Уилл. У него, очевидно, перерыв на обед. Ханна слышит на заднем фоне шум голосов в сэндвич-баре. – Думаешь, получится заказать столик, когда осталось так мало времени? Я думал о «Контини», но мы там и так часто бываем. Не знаю. Как считаешь?
У Ханны нет никаких предложений. После бомбы, взорванной Джерайнтом, вопрос, в какой ресторан лучше пойти, выглядит ничтожным.
– Послушай, ты не будешь против, если мы сегодня не пойдем в ресторан? Я… По-моему, нам следует быть экономнее.
– Хорошо, – отвечает Уилл после короткой паузы. Связь не очень хорошая, мешает какое-то потрескиванье, но Ханна все равно улавливает легкое удивление в голосе мужа. – Вообще-то шиковать необязательно. Можно просто взять рыбу и чипсы.
– Да, конечно. – Ханна снимает с полки пачку органического риса, смотрит на цену, потом берет вместо него обычный рис. – Но дело не только в этом. Завтра прием у гинеколога, мне надо как следует отдохнуть.
– Разумеется, – отвечает Уилл. Удивление сменяется озабоченностью. – Ты неважно себя чувствуешь?
– Я нормально себя чувствую. Правда. Просто хочу провести спокойный вечер перед телевизором. Ты не возражаешь?
– Нет, конечно. Спокойный так спокойный. Целую.
– Я тебя тоже.
Уилл дает отбой, Ханна смотрит на пачку макарон в своих руках. В ее голове по-прежнему звучат слова Джерайнта.
«Эйприл была беременна». Эйприл? Беременна? Если это правда, все в корне меняется. Открывается целый ряд новых мотивов и вариантов, не связанных с Невиллом. Взять хотя бы Райана, он предположительный источник этой информации. Если Эйприл действительно сказала ему, что беременна, а он ей поверил, то напрашивается единственный вывод, каким бы невероятным он ни казался на первый взгляд: Райан, очевидно, спал с Эйприл. Иначе с чего бы она стала рассказывать о таком ему одному? Вероятность того, что она выбрала бы его на роль доверенного лица, выглядела нелепой. Но ведь выбрала же? Хорошенько подумав, Ханна приходит к выводу, что Эйприл и правда спала с Райаном. Или, по крайней мере, с кем-то еще помимо Уилла.
Ханна видела Уилла в столовой, когда он, по идее, должен был находиться в постели с Эйприл, не только в то памятное утро. Подобное повторялось. По ночам Ханна иногда слышала тихие шаги в гостиной, приглушенный шепот и хихиканье в коридоре. После обеда из спальни Эйприл тянуло табачным дымом, хотя Уилл не курил. Утром, когда Ханна шла на лекции, у порога стояли туфли, точно не принадлежавшие Уиллу.
Вдобавок между Эйприл и Райаном всегда что-то происходило. На дружбу это определенно не было похоже. За их порой колкими шутками легко могло скрываться притяжение другого рода. Ханна помнила наэлектризованную атмосферу после розыгрыша Эйприл, ту странную энергию, с которой она играла свою роль на сцене во время премьеры. Так что поверить в то, что Райан спал с Эйприл, нетрудно, совсем нетрудно.
Но если все так и обстояло, то замешан не только Райан. Именно поэтому Ханна столь рассеянно реагировала на звонок мужа, отвечала коротко и натянуто. Если это правда, то мотив мог иметь и кое-кто еще.
Уилл.
Какая нелепая мысль! Ханна знала Уилла почти так же хорошо, как себя. Но если история выйдет наружу, если Джерайнт что-то еще откопает, новый поворот дела уничтожит Уилла. Ей доводилось видеть едкие заголовки в газетах типа: «Де Шастэнь теперь женат на соседке Эйприл по квартире», как будто она купила свое счастье за счет смерти лучшей подруги. «Всегда виноват бойфренд» – хотя это клише, дыма без огня не бывает. Получив такую лакомую информацию, завсегдатаи форумов сплетен в Интернете сорвутся с цепи. Они с Уиллом вновь окажутся в кольце обивающих порог папарацци и облаке газетных домыслов.
Как защитить мужа? Это невозможно. Как невозможно спросить его о том, знал ли он и не скрывал ли столь важные сведения. С таким же успехом можно поинтересоваться, не лгал ли он все время, пока они были вместе. Подобная постановка вопроса сама по себе намек, что она его в чем-то подозревает. А вдруг он скажет…
Телефон издает писк. Ханна смотрит на экран. До нее с опозданием доходит, что она по-прежнему стоит посреди супермаркета и держит телефон перед собой, как компас. Уилл прислал эсэмэску.
Ханна, извини, я совсем забыл о приеме у гинеколога. Я ужасный муж. Не волнуйся, пожалуйста, я уверен, все будет в порядке. Наш ребенок здоров. Целую.
Ханну накрывает волна стыда. Она воспользовалась приемом у врача и их ребенком в качестве отговорки, чтобы скрыть стресс после разговора с журналистом.
Телефон посылает новый сигнал.
«Почему бы тебе не взять отгул, чтобы как следует отдохнуть? Продрыхнуть весь день».
«Ты прекрасный муж, – пишет ответ Ханна. – И подал хорошую мысль. Целую».
Она прячет телефон, берет рис и направляется к очереди в кассу, однако тревога, от которой сводит все внутри, не проходит. Это наверняка еще не конец. Необходимо выяснить, правду ли говорил Джерайнт, действительно ли Эйприл ждала ребенка, иначе стресс будет мучить ее еще лет десять. Истину знает только один человек.
Она возьмет завтра отгул, как посоветовал Уилл. Но не для того, чтобы дрыхнуть.
На прием она явится. А потом встретится с Райаном. И спросит его о слухах. Значит… нужно все рассказать Уиллу.
Час поздний – или считается поздним для Ханны в ее нынешнем положении. Они лежат в кровати. Уилл что-то смотрит в телефоне, Ханна читает потрепанный экземпляр романа «Шпион, выйди вон!». Читает, чтобы успокоиться, но в то же время понимает: часы тикают и откладывать разговор больше нельзя. Она обязана быть честной с мужем.
Ханна кладет книгу на тумбочку.
– Уилл…
– М-м? – Уилл сидит в «Твиттере». Он не отправляет твиты от своего имени, они оба уже обжигались на этом. Уилл завел анонимный аккаунт «Два колеса лучше», где изливает негодование по поводу плохо спроектированных перекрестков и выкладывает статьи о винтажных байках.
– Уилл, ты когда-нибудь… – Ханна замолкает и начинает сначала. – Ты когда-нибудь слышал что-нибудь о беременности Эйприл?
– Что? – Уилл садится на кровати. От безмятежной расслабленности после ужина с вином больше нет и следа, его лицо принимает пытливое, настороженное выражение. – Извини, что ты сейчас сказала?
– Я… до меня дошли слухи… – О господи, вот она, настоящая ложь, которой Ханна хотела избежать. Но теперь отступление невозможно. – В Интернете кто-то заявил, что Эйприл была беременна, когда ее убили.
– Уй, чушь собачья! – Уилл настолько поражен и рассержен, что Ханна жалеет о начатом разговоре, хотя искреннее удивление мужа действует на нее успокаивающе. – Разумеется, она не была беременна. Откуда люди только берут такой ядовитый бред? И зачем ты его читаешь?
– Я не знаю… Я не лазила по форумам, просто неожиданно наткнулась. – Так же неожиданно, буквально из ниоткуда, в их жизнь вторгся Джерайнт. – Так ты думаешь, это ерунда?
– Конечно, ерунда. Они что, пишут, будто беременность была обнаружена при вскрытии, но коронер почему-то никому ничего не сказал?
– Нет, – отвечает Ханна, в мыслях появляется ясность, которая разгоняет туман, вызванный стрессом и тревогами. Уилл, разумеется, совершенно прав. Если это правда, то все выяснилось бы при вскрытии. – Нет, это не было связано со вскрытием. Просто слухи. Эйприл якобы сделала перед смертью тест на беременность. Но ты прав, этого не может быть.
Следовало давно поговорить с Уиллом. Ей сразу становится лучше. Ханна переворачивается на бок и обнимает мужа.
– Она бы точно сказала или тебе, или мне, верно?
– Конечно, сказала бы. Да и не сходится вообще. Эйприл на пушечный выстрел не подошла бы к Невиллу, не говоря уж о том, чтобы лечь с ним в постель. Боже, какие кругом кретины. Готовы поверить во что угодно.
Ханна молча прижимается к мужу, Уилл обнимает ее. Она чувствует, как в нем бушует гнев, как натянулись на руках и плечах вены, он явно старается остыть, чтобы не расстраивать ее. Однако негодование Уилла не передается ей – наоборот, действует как успокоительное. Уилл попал пальцем в небо, не понял главного, о чем говорил Джерайнт, не уловил, к чему может привести распространение информации о беременности Эйприл, и это обнадеживает Ханну больше всего.
– Ну-у… давление все равно немного повышенное. – Гинеколог расстегивает манжету. Ханна ощущает острый укол сомнения. Она была уверена, что на этот раз все будет в порядке. Она не опоздала на автобус, прибыла за десять минут до назначенного времени, сидела в приемной, делая глубокие вдохи и выдохи в попытке успокоиться. А что в итоге? Такое чувство, что организм ее предал.
– И насколько оно повышено? – спрашивает Ханна сдавленным голосом.
– Колеблется около отметки сто сорок на девяносто. А это… не идеально. Щиколотки у вас не отекают? Головные боли не беспокоят?
– Нет и нет. – У Ханны от досады начинают гореть щеки. – Минуточку, сто сорок на девяносто не такое уж высокое давление. Все, что ниже, считается нормой.
– С клинической точки зрения – да, но с беременными дело обстоит несколько иначе. – Врач говорит тихо, слегка покровительственным тоном, вызывающим у Ханны протест. «Я не идиотка, – хочется сказать ей. – Незачем напоминать, что я беременна». Впрочем, она не первая, кому хочется вступить в перепалку с гинекологом; Ханна понимает, что в ее раздражении виновата не сидящая перед ней женщина, а она сама.
– С мочой проблем нет, – продолжает врач, – поэтому я не очень беспокоюсь. Надо контролировать показатели почаще, вот и все. Каким было давление во время первого визита? – Она листает журнал наблюдения. Точные цифры вылетели у Ханны из головы, однако они были либо в норме, либо чуть ниже нормы. – Сто пятнадцать на восемьдесят. Да, заметный скачок. Пока нет причин волноваться, но мы хотели бы пригласить вас на короткий осмотр на следующей неделе. Если вдруг появятся отеки, головные боли или вспышки в глазах, немедленно звоните в родильное отделение. – Врач водит пальцем по строчкам в журнале. – У меня есть окно в десять утра на следующей неделе в четверг. Вас устроит? И постарайтесь меньше волноваться; для тревоги нет серьезных причин.
Ханна обдумывает то, что гинеколог сказала минуту назад. Ей предложено прийти через неделю.
– Я не смогу. У меня не получится уйти с работы еще раз.
Она кривит душой. Проходить осмотр в родильном отделении имеет право каждая женщина. Кроме того, Кэти слишком добра, чтобы устроить сцену по такому поводу. Она первая, узнав об этом, предложит взять отгул на весь день без оформления отпуска.
– Если вам нужно предъявить на работе справку, я охотно ее выдам, – предлагает врач. – По закону вас обязаны отпустить.
Ханна качает головой. Справка ей не нужна.
Причина протеста становится ей понятной в полной мере только после того, как она выходит с дневником наблюдений под мышкой на улицу и ветер охлаждает ее разгоряченные щеки. Дело не только в повышенном кровяном давлении. Она вообще не хочет сюда приходить, пока не избавится от мыслей о трагедии, взорвавшей, словно бомба, ее жизнь десять лет назад. «Ну почему я?» – хочется взвыть Ханне. Но даже подумать такое, не говоря уже о том, чтобы произнести вслух, было бы чистым эгоизмом. Если разобраться, то почему трагедия затронула всех их? Почему Уилл был вынужден часами давать показания в полиции, терпеть травлю в социальных сетях и постоянно пытаться стряхнуть с себя ярлык бойфренда убитой девушки? Почему Райана в столь молодом возрасте сразил инсульт – настолько несправедливый удар судьбы, что просто невозможно вообразить? Как такое могло случиться сверх всего того, что им пришлось пережить в колледже? Почему страдали Эмили, Хью? Почему все это вообще случилось в Пелэме? И самое главное – почему Эйприл? Прекрасная, великолепная Эйприл, у которой впереди была вся жизнь? Чем она провинилась, чтобы эту жизнь у нее отняли?
Разумеется, ничем. Она ни в чем не виновата. Такое просто происходит, и все.
Поезд идет в Йорк два с половиной часа. Ханна забыла свою книгу дома, поэтому на вокзале покупает другую – роман Луизы Кэндлиш, рекомендованный Робин как невероятно захватывающий. Ханна надеется, что чтение отвлечет ее от навязчивых мыслей о предстоящем разговоре с Райаном. На некоторое время она действительно полностью погружается в сюжет, но, когда поезд приближается к Йорку, снова начинает нервничать. Ханна осознает, что переворачивает страницы, не вникая в суть. Неужели она действительно это сделает? Ханна не виделась с Райаном больше пяти лет, а после его инсульта даже не разговаривала с ним. Во-первых, потому что он не мог ответить на телефонный звонок, во-вторых… Другие оправдания, кроме собственного эгоизма, не приходят в голову.
Не сошла ли она с ума, решив заявиться без предупреждения? Что, если Райан откажется ее принять? Вряд ли он часто покидает дом. И все же следовало позвонить, назначить встречу, договориться с Беллой, проверить, встречается ли Райан вообще с кем-то. Теперь уже поздно. Она сидит в поезде и не может повернуть обратно. Нет, нужно довести задуманное до конца, даже если Райан лично, а не в эсэмэске скажет ей, что она опоздала на четыре года.
Доехав до Йорка, Ханна берет такси и, открыв список контактов на телефоне, диктует водителю адрес Райана. И вот она стоит перед аккуратным пригородным домиком с пристроенным сбоку гаражом и газоном перед входом.
Сердце выскакивает из груди. Ханна невольно вспоминает о высоком давлении, о его влиянии на ребенка, но все же, сделав над собой усилие, пересекает дорожку и нажимает кнопку звонка рядом с дверью из светлого дерева.
Кто ее встретит? Скорее всего Белла или, может быть, сиделка в униформе… Неожиданно дверь открывает человек в инвалидной коляске; он неловко откатывается в сторону, чтобы впустить ее в дом.
– Райан! – удивленное восклицание вырывается у Ханны помимо ее воли.
На минуту лицо Райана принимает выражение крайнего удивления, между бровями пролегает глубокая морщина. Он значительно старше своих лет. Лицо осунулось и вытянулось больше, чем у мужа Ханны, ровесника Райана. Мышцы лица ослаблены, несмотря на густую черную бороду – в студенческие дни ее не было, – заметна некая асимметричность лица. Наконец Райан улыбается, один краешек рта приподнимается выше другого.
– Охренеть, кого я вижу! Чертова Ханна Джонс! Что ты здесь забыла, женщина?
Нет, Райан все тот же. Говорит слегка заплетающимся языком, улыбается несколько криво, но в остальном ничуть не изменился.
Ханна нервно улыбается в ответ, не находя сразу нужных слов. Райан ухмыляется, испытывая удовольствие, замечая ее стеснение, ему по-прежнему нравится ставить людей в неудобное положение. Но по крайней мере, он рад ее видеть.
– Где ты пропадала так долго?
– Где она? – Эмили нетерпеливо постучала ногой. – Мне пора домой. До завтра еще целую кучу материала надо проштудировать.
Ханна посмотрела на экран телефона. Одиннадцатый час вечера. Ворота давным-давно закрыли. Они ждали в фойе, пока Эйприл снимала грим, но прошло полчаса, а она все не появлялась.
– Сходим за кулисы? – предложил Хью и встревоженно посмотрел на Уилла.
Уилл пожал плечами. После стычки с Эйприл он говорил мало и стоял в фойе с непроницаемым видом. Его футболка все еще была запачкана гримом.
– Ну, я пошла, – объявила Эмили. – Ты со мной, Хан?
Ханну раздирали противоречия. В глубине души она отчаянно хотела вернуться и как следует подготовиться к последнему экзамену, но в то же время считала преждевременный уход после премьеры предательством подруги. Однако если Эмили уйдет, то Райан и Хью, скорее всего, последуют за ней.
– Не знаю, – Ханна бросила взгляд на Хью, потом на Райана. – А вы как думаете? Останемся?
– Я ухожу, – решительно заявил Райан. – Помираю от голода. Пришел сюда прямо с тренировки по регби, только пива выпил. Какой смысл здесь торчать, если на улице можно взять зачетный кебаб?
– Мне тоже пора, – неохотно произнес Хью и посмотрел на Уилла. – У меня завтра экзамен. Уилл, ты решил остаться?
Уилл угрюмо кивнул.
– Отлично, – сказала Эмили не допускающим возражений тоном. – В таком случае мы отчаливаем. Увидимся на фазенде, Уилл.
Выйдя из театра, Ханна осмотрелась по сторонам, опасаясь увидеть притаившегося в тени Невилла. К ее облегчению, консьержа там не было.
– С тобой все в порядке? – с некоторым любопытством спросил Хью.
Ханна нервно усмехнулась:
– Да. Извини. Просто мне показалось, что я увидела…
– Что увидела?
Ханна прикусила губу. Ей не в чем было обвинить Невилла, и она испытывала нечто вроде стыда за то, что Невилл вызывает у нее антипатию. Не в чем было обвинить до последнего случая, когда он пришел с посылкой в их квартиру… Тем не менее миновало уже несколько недель. Да и вообще воспоминание об этом инциденте настолько слилось со злополучным поцелуем Уилла, что Ханна опасалась заводить о нем речь. События того вечера перемешались с ее чувствами к Уиллу и стыдом за собственные действия, и теперь она боялась, потянув за ниточку, размотать целый клубок противоречивых событий.
– Вроде бы я увидела одного из консьержей, – наконец произнесла Ханна.
Хью был озадачен. Эмили, опередившая их на несколько шагов, обернулась.
– О боже! Опять этот фрик Невилл? Любитель маленьких девочек?
– Да, – подтвердила Ханна, досадуя на свою несдержанность. – Мне показалось, что у сцены после антракта сидел Невилл. Впрочем, я не уверена.
– Он, он, – неожиданно подтвердил Райан. – Я видел его в очереди к мужскому туалету. Невилл все еще к тебе пристает?
– Н-н… не знаю, – ответила Ханна с таким чувством, словно кто-то отдирал с ее кожи повязку, обнажая незажившую рану. – Вечно он где-то поблизости, торчит где-то рядом. Однажды зашел в нашу комнату. Я не хочу об этом говорить, – поспешно закончила она, заметив, что Эмили уже приоткрыла рот, чтобы высказать возмущение и гнев. – Я потребовала, чтобы он убирался, и он ушел. Он… реально действует мне на нервы, и я не знаю, что делать.
– Ты должна пожаловаться в администрацию колледжа! – решительно заявила Эмили. – Это ненормально!
– И что я скажу? Что он пришел посмотреть, как играет моя подруга? Что мне не по себе в его присутствии?
– Она права, – бросил Райан. – Явных улик-то нет.
Эмили хотела было что-то возразить, но Райан остановился и указал пальцем в сторону переулка, в конце которого, на перекрестке, стоял фургон продавца кебабов. К фургону по тротуару змеилась очередь.
– Чую ужин! Погодите. Я быстро.
– Ты очередь видишь? – мгновенно отреагировала Эмили. – Забыл, что я говорила насчет подготовки к экзамену?
– Ну, тогда не жди меня. – Райан успел пройти половину пути до фургона. – Нагрей постель.
– Раскатал губу! – крикнула в ответ Эмили и сердито вздохнула. – Вот дурень. Ладно, я пошла. Он проторчит в очереди полчаса и то, если повезет, потом еще захочет съесть свой кебаб. Ты как?
– Я с тобой. – Ханна взглянула на часы, пытаясь прикинуть, успел ли Невилл вернуться в Пелэм. Может, он живет на территории колледжа? Она поняла, что понятия не имеет, чем занимаются консьержи в свободное от работы время. – А ты, Хью?
– Я тоже есть хочу. Я, пожалуй… присоединюсь к Райану, – сказал Хью просительным тоном.
У Ханны сложилось впечатление, что Хью и Райан никогда не были близкими друзьями и оказались волей-неволей связаны через Уилла. Возможно, Хью теперь решил что-то изменить.
– Флаг в руки! – крикнула Эмили и, развернувшись, пошла прочь.
В Пелэм они вернулись почти в одиннадцать вечера. Ханна невольно замедлила шаг перед воротами, гадая, не подстерегает ли ее Невилл.
– Не тормози, – раздраженно бросила Эмили, когда они пересекали Пелэм-стрит.
– Ты иди, – попросила Ханна. – Я хочу проверить, открыты ли ворота возле корпуса «Клоудс».
– Закрыты, – отрезала Эмили. Она остановилась и внимательно посмотрела на подругу. – Это из-за Невилла? Хочешь, я проверю, сидит ли он в служебке?
– Не стоит, – вяло ответила Ханна. – Тебе придется стучать. И как ты объяснишь, что пошла назад за мной? Ничего, переживу. Даже если он там, что с того? Он же меня не съест.
– Ладно. Только позволь еще раз повторить: незачем менять свою жизнь из-за какого-то типа, когда можно просто пожаловаться администрации. А ты знаешь, что за корпусом «Клоудс» можно перелезть через забор?
– Что? – Ханна обхватила себя руками, стараясь унять дрожь на сильном ветру. Она мерзла на вечернем июльском воздухе даже в шерстяной кофте. – Первый раз слышу. Где? Все стены по два с половиной метра высотой и с шипами.
– Есть место, где можно упереться ногой. Мне Райан показал. Он однажды там перелез, когда забыл свой студбилет и ему было в лом тащиться до главного входа. Хочешь, покажу?
– Да! – воскликнула Ханна с воодушевлением и сразу же почувствовала себя глупо. – Не то чтобы у меня были серьезные проблемы. Я не боюсь ходить мимо служебки. Просто… знаешь… вдруг пригодится.
Эмили бросила на нее взгляд, из которого было ясно, какого она мнения обо всей этой истории с Невиллом, но промолчала. Они без остановки прошли мимо ворот около корпуса «Клоудс», свернули за угол и нырнули в переулок, ведущий к Мидоу – большому полю, примыкавшему к Пелэму, где студенты летом играли в крикет, а в солнечные дни валялись на траве. В этом месте высокая стена, огораживавшая колледж с четырех сторон, была увита плющом и другими ползучими растениями. Эмили осторожно прошла между хилыми деревцами, освещая путь мобильником, и, наконец, остановилась перед участком стены, где плющ рос особенно густо.
– Вот, – указала она. – Видишь? Растения накрывают шипы, как матрас. На этот камень посредине можно поставить ногу и подтянуться.
– На этот? – недоверчиво уточнила Ханна, показывая на камень, торчащий на расстоянии больше метра от земли. – Райан, вероятно, способен здесь перелезть, но я вряд ли. Слишком высоко.
– Да, Райан меня подсаживал. Может, мы найдем здесь какое-нибудь полено. – Эмили принялась искать в кустах, используя телефон как фонарь, и быстро поняла, что затея обречена на провал. – Ладно, отбой. Новый план. Я подсажу тебя, и ты протянешь мне руку, если сумеешь. А если нет, вернусь пешком к главным воротам.
Ханна кивнула. Эмили сложила ладони лодочкой и присела. Ханна перенесла свой вес на сплетенные пальцы, и Эмили изо всех сил толкнула ее вверх.
Ханна ухватилась за верхний край стены и в первый момент решила, что ничего не получится. Старая каменная кладка крошилась, ползучие растения обрывались под пальцами. Но тут левая нога нашла опору – торчащий выступ, о котором говорила Эмили. Ханна подтянулась и, пыхтя, перекинула правую ногу через стену.
– Ой! – крикнула она от боли громче, чем хотела.
– Поранилась? – прошептала снизу Эмили.
– Ничего страшного, – соврала Ханна. Она оцарапала бедро о неприкрытый зеленью шип на стене и почувствовала, как по ноге что-то потекло. На порванных джинсах расплывалось зловещее мокрое пятно. – Кажется, на шип напоролась. Не смертельно, однако новым джинсам конец. – Ханна нервно усмехнулась. – Теперь твоя очередь. Я тяну, ты отталкиваешься. – Она села понадежнее и спустила руку вниз, в сторону темного силуэта и пятна света от телефона.
– Знаешь, что? – В голосе Эмили появились нотки сомнения. – Я, пожалуй, пас. Ты сможешь одна спуститься?
Ханна посмотрела вниз. Здесь высота стены была меньше, и к ней примыкала опора, на которую можно было удобно встать.
– По-моему, смогу.
– Да, этот вариант хорош, если ты регбист ростом метр восемьдесят, но не годится для пигалицы в синих чулках чуть выше метра пятидесяти вроде меня, не говоря уж о том, что это мои любимые сандалии. Если ты спустишься сама, я вернусь через главные ворота.
– Без проблем. Желаю удачи на экзамене.
– Пока! Увидимся за завтраком.
Шаги Эмили затихли в темноте. Ханна перекинула через верх стены вторую ногу и прикинула, как лучше спрыгнуть. Надо лечь на живот, держаться за стену руками и опустить ноги на выступающую опору. Она начала мучительно переворачиваться, чувствуя, как толстые канаты плюща впиваются в бедро и как трется о рану на внутренней поверхности ляжки разорванная ткань джинсов.
Наконец Ханна легла плашмя, свесив ноги над опорой, и принялась осторожно спускаться, держась за стену руками. Она вытянулась почти в полный рост, руки дрожали от непривычного напряжения, и вдруг почувствовала, как что-то – нет, кто-то схватил ее за лодыжку.
Она инстинктивно дрыгнула ногой. Хватка разжалась, и Ханна услышала, как вскрикнул от боли и отпрянул назад мужчина. Руки не выдержали, и она упала на землю, оцарапав ребра и голени.
Ханна почти сразу вскочила на ноги и, несмотря на боль в коленях и бедре, бросилась бежать вдоль корпуса «Клоудс». Она так и не увидела, кто ее схватил, но не собиралась останавливаться и выяснять это. Ее поступок представлял собой грубое нарушение правил, и, если об этом узнают, ей несдобровать.
– Эй! – крикнули прямо за спиной. Очевидно, тот, кого она лягнула, успел прийти в себя. Голос мужской, но очень высокий, почти фальцет. – Эй, стой!
Ханна, прибавив скорости, свернула за угол в проход к Старому двору.
И тут ее настигли.
Преследователь схватил ее сзади за воротник и потянул на себя. Ханна потеряла опору под ногами, рухнула на землю, гравий впился в колени и локти. У нее перехватило дыхание. Мужчина навалился сверху, его бедра прижались к ее заду, а грудь пригвоздила ее к дорожке. Шею сдавила сильная рука. Хотя дышать было практически невозможно, она уловила кошмарно знакомый запах – отвратительную смесь телесных испарений и сырости.
Ее охватила паника.
– Отпустите! – едва слышно прохрипела Ханна. Она лежала, уткнувшись лицом в дорожку. Ладони взмокли от пота, ее трясло от страха, легкие вопили о пощаде, требуя кислорода. Преследователь упирался в нее бедрами, прижимая к земле, и еще что-то, твердое и толстое, азартно прижималось к ней сзади.
– От… – Новая попытка закончилась отчаянным всхлипом. В голове начал взрываться фейерверк, в глазах потемнело. – Отпус…
Вдруг послышался голос другого мужчины – низкий, незнакомый.
– Что здесь, черт возьми, происходит, мистер Невилл?
– Я увидел, как эта особа перелезает через стену, – пыхтя, ответил консьерж и встал на колени, больно прищемив руку Ханны. Она лежала, дрожа и хватая ртом воздух. Невилл медленно и неуклюже поднялся, и жуткая сдавленность в груди Ханны постепенно исчезла.
– Я все же не уверен, что…
Ханна не стала ждать окончания фразы.
Когда Невилл окончательно престал давить на нее, она задергалась, как попавший в капкан зверек, вывернулась и, вскочив, бросилась за угол, к подъезду номер 7. Перескакивая через три ступеньки, пролетела вверх по лестнице, а закрыв за собой надежную дубовую дверь квартиры, рухнула на пол и разрыдалась.
– Итак… – криво улыбаясь, произносит Райан.
Они сидят в гостиной с чашками чая, который Ханна заварила под руководством хозяина дома.
– Что тебя сюда привело? – продолжает Райан с аристократическим выговором, не похожим на его обычную манеру речи. – Слухи о моей смерти сильно преувеличены.
Ханна не может удержаться от смеха. Райан все тот же – дурашливый, глумливый насмешник. Тяжелые испытания ничуть его не изменили.
– Не могу поверить, как хорошо ты выглядишь, – признается Ханна.
Райан ухмыляется:
– О, да! Ты бы видела меня пару лет назад. Подгузники для взрослых, подъемники, полный набор. Очень сексуально.
– А как Белла?
– Цветет и пахнет. Она и девочки вернули меня к жизни.
Девочки! Ну, конечно. Ханна почти забыла, что у Райана две маленькие дочки.
– Сколько им сейчас?
– Мейбл почти четыре, Лулу – два. Мейбл родилась сразу после того, как у меня случился инсульт. Белла шутит, что я всегда не любил делить с другими… – Райан замолкает, хмурится, пытаясь вспомнить нужное слово. – …свет рампы. Хотел быть в центре внимания.
– Мы с Уиллом ждем ребенка. – Ханна похлопывает по животу, чувствуя себя глупой хвастуньей, хотя сама до сих пор не до конца осознала, что в ней растет их общий с Уиллом ребенок. – Ты не знал?
– Знал. Хью сообщил. Поздравляю! Дети разрывают твою жизнь в клочья и склеивают ее вновь с помощью дерьма и рвоты.
Ханна улыбается, Райан отвечает своей немного грустной улыбкой. Наверное, подумал о том, что смерть Эйприл тоже разорвала их жизнь в клочья.
– Я не знала, что ты поддерживаешь контакты с Хью, – говорит Ханна, желая сменить тему.
– Да, странно вышло. И я не мог вообразить, что мы станем друзьями по переписке, после колледжа мы редко общались. А после инсульта он со мной связался. Настоящий друг.
«Лучше, чем ты и Уилл», – повисли между ними не высказанные вслух слова.
Ханна проглатывает ком в горле. Пора затронуть тему, ради которой она приехала. Хватит ходить вокруг да около.
– Прости меня, Райан. Я так сожалею, что мы ни разу тебя не навестили. Знаю, что Уилла тоже это мучает. Просто мы… Я много лет пыталась отгородиться от событий в Пелэме. Именно поэтому уехала в Эдинбург. Не хочу, чтобы ты решил, будто Уилл, Хью и я создали там уютный междусобойчик – ничего подобного. Уилл приехал, чтобы найти меня. Вряд ли я по своей воле стала бы искать его компанию – мне было слишком больно. А Хью… – Ханна запинается. Она никогда не задумывалась о том, почему Хью тоже переехал в Шотландию. – Полагаю, Хью отправился вслед за Уиллом. Он провел там некоторое время в хирургической ординатуре, если не ошибаюсь. Может, ему просто понравился город. Но я не собиралась полностью оборвать связи с тобой или Эм. Скорее… – Она делает новую паузу, подыскивая подходящие слова. – Скорее просто пыталась выжить.
– Ничего, ничего, – ласково утешает ее Райан, осторожно притрагиваясь к ней здоровой рукой. – Мы все вели себя по-свински. Часто ли я звонил тебе до инсульта? Один-два раза? И то лишь чтобы рассказать о свадьбе, всегда болтал только о себе любимом. Я и с Эм с университетских времен почти не общался. Мы все друг друга подвели. Все.
Ханна кивает. Глаза щиплет от слез. Ей хочется сказать, как она соскучилась по нему, как часто вспоминала о нем и Эмили, но не находит нужных слов.
– Думаешь, это все из-за Эйприл? – наконец произносит она. – Я имею в виду инсульт.
– Ты о… стрессе? – Райан вспоминает забытое слово.
Ханна кивает. Райан криво пожимает плечами – одно плечо поднимается выше другого.
– Возможно, он тоже повлиял, хотя главная причина – мое собственное поведение. Я слишком много пил, слишком много курил, жрал всякое дерьмо, у меня было высокое давление. Все дело в моих собственных грехах. Ну, кроме давления… Тут генетика виновата. Мне следовало лечиться, а не прятать голову в песок.
Ханна, не желая развивать тему, прикусывает губу.
– Так что тебя сюда привело? – повторяет свой вопрос Райан, явно стремясь направить разговор в другое русло.
Ханна делает глоток чая, тут же сознает, что не любит этот сорт, и набирает в легкие побольше воздуха.
– Ты знаком с журналистом по имени Джерайнт Уильямс?
– С Джером? – Лицо Райана принимает удивленное выражение. – Конечно, знаком. Хороший парень. Мы вместе работали в «Гералд». А что?
– Он пришел ко мне прямо в книжный магазин. Ты, вероятно, уже слышал о смерти Джона Невилла?
– Слышал. Сложно не услышать – об этом сообщали во всех новостях.
Ханна кивает.
– Джерайнт вскоре после этого приехал ко мне. Он работал – или, по крайней мере, говорит, что работал – над подкастом с участием Невилла. И хотел выслушать мою версию событий.
– Ага, – произносит Райан, стараясь понять, куда она клонит.
– Мы встретились в кафе. Он считает, что… – Ханна глотает обжигающий чай в попытке произнести главное. – Он считает, что Невилл невиновен.
Ханна удивлена, что ее заявление не озадачило Райана. Он спокойно кивает:
– О да. И не он один. С такой защитой не избежать вопросов.
– Что ты имеешь в виду?
Райан со вздохом немного изменяет свое положение в коляске, словно ему слишком жестко сидеть. Он способен пользоваться только одной рукой. В этой руке Райан держит чашку, ею же управляет коляской. Теперь он приподнимается, опираясь на нее, и снова опускается, отчего тормоза коляски издают жалобный скрип.
– Ты не вхожа в эти круги и поэтому ничего не знаешь. Но журналисты… мы часто общаемся с адвокатами. Существует широкий… широкий… – Райан замолкает, явно испытывая раздражение.
– Что?
– О черт! Как же называется эта штука. – На лице Райана отражается досада. – Когда все согласны. Консенсус! Вот что я хотел вспомнить. Извини, после инсульта в памяти провалы. Пропадают слова, имена, лица. Сейчас стало лучше, но, когда я устаю, все начинается опять. О чем я говорил?
– О широком консенсусе.
– Вот именно. Существует широкий консенсус в отношении того, что защита выполнила свою задачу из рук вон плохо. Ведь к чему, собственно, сводилось обвинение? Ты увидела, как Невилл спускался по лестнице. И все. Этого маловато, чтобы дать человеку пожизненный срок.
– А его навязчивый интерес? – спрашивает Ханна. Она вдруг ощущает укол, как если бы Райан ее в чем-то упрекнул. – В суде всплыли другие попытки, он шпионил не только за мной. Все это были звенья цепи довольно странных поступков, признаки неадекватного поведения. Так ведь судья говорил?
– Говорил. Однако половину таких доводов нельзя считать допустимой у… – Райан в раздражении хлопает себя по колену. – Черт, и это слово тоже забыл!
– Уликой? – подсказывает Ханна, взвешивая, не поступает ли неэтично, однако Райан лишь с облегчением кивает.
– Да. Спасибо! Уликой. Это создает предвзятое впечатление у присяжных и не может служить прямым доказательством убийства.
– Райан, он напал на меня!
– Или выполнял свои обязанности, пытаясь задержать постороннего, проникшего в кампус. – Заметив, что Ханна готова возразить, Райан останавливает ее движением руки. – Я не пытаюсь сказать, что ты была неправа. Ты рассказала о том, как все было, остальное – дело присяжных. От тебя не требовалось защищать Невилла. Я лишь объясняю, почему некоторые разочарованы приговором. Но теперь поезд ушел.
Ханна кивает. Да, Невилла уже не вернешь. С другой стороны, она не может все оставить, как есть, пока существует малейшая возможность того, что Джерайнт прав.
– И еще один момент, – очень медленно произносит она и замолкает, не зная, с какой стороны лучше подойти. Спрашивать Уилла, любимого человека, мужа, бывшего бойфренда Эйприл было бы еще труднее. Но и Райана можно обидеть подозрением.
– Не тяни, котенок, – весело говорит Райан, замечая, что ее одолевают сомнения.
И Ханна решается.
– Джерайнт утверждает, что Эйприл тебе говорила… – Ханна опять замолкает, делая глоток чая. Кровь стучит в висках. Ребенку такие волнения не пойдут на пользу. – Он сказал, что Эйприл была беременна.
Очевидно, Райан ожидал чего угодно, только не этого. Его лицо бледнеет. Тем не менее он вроде бы не удивлен или не настолько удивлен, как если бы услышал новость впервые.
Надолго устанавливается молчание. Райан подносит чашку к губам, делает мучительно медленный глоток, опускает ее на стол и нервно кивает.
– Это правда? – спрашивает Ханна.
Райан опять криво пожимает плечами.
– Одному богу известно. Ты же знала Эйприл.
– Думаешь, это был розыгрыш?
– Я до сих пор не уверен. Мы… – Он отворачивается, морщится, не смотрит Ханне в глаза. – Мы с ней спали вместе. Ты, наверное, уже об этом слышала.
Ханна судорожно выдыхает. Как реагировать? Ее подозрения подтвердились.
– Я не знала наверняка, – наконец произносит она. – Тогда не знала. Теперь, вспоминая… я не удивлена. И долго?
– Почти год. – Губы Райана кривятся, он явно смущен. – Первый раз это произошло еще до того, как я узнал, что у нее отношения с Уиллом. Если бы я думал, что это у них серьезно, то ни за что бы не повелся. Так, по крайней мере, я пытался себя оправдать. А когда все понял, почувствовал себя настоящей крысой. Но так как мы уже один раз переспали, то… – Он опять пожимает плечами.
– А как же Эмили? – От мысли о многочисленных изменах Райана у Ханны перехватывает горло. Эйприл не дружила с Эмили так близко, как с Ханной. В отношениях Эйприл и Эмили всегда сквозили антагонизм, некоторое недоверие. Тем не менее они были подругами в истинном смысле этого слова и часто проводили время вместе.
– Да, в отношении Эм я тоже чувствовал себя крысой. В том-то все и дело: я попался на крючок Эйприл.
– Как? Она что, заставляла тебя спать с ней? – Ханна даже не пытается скрыть сомнение. Слишком уж удобная отговорка. Эйприл вряд ли требовалось кого-либо шантажировать, чтобы вынудить с ней переспать. Кандидаты выстраивались в очередь.
Райан погрустнел.
– Я понимаю, о чем ты думаешь. И ты права – я мог остановиться в любую минуту, если бы захотел. У меня был выбор. Всякий раз, когда она звонила, присылала эсэмэску или делала явные намеки после закрытия паба, шепча «Уилл сейчас занят», я мог отказаться. Просто видишь ли… чертовски трудно отказать приятельнице, у которой на телефоне в быстрый набор вбит номер твоей девушки. Я знаю, что вел себя дерьмово, но… нет, не буду сочинять. Я хотел трахаться с Эйприл. И трахался. Понимая, что она будет хранить тайну так же, как и я сам.
В глазах Райана читается ненависть к себе, ненависть и отвращение. Ханна наконец понимает, или ей кажется, что понимает: антипатия Райана к Эйприл была неподдельна, но не потому, что та была богата, красива и жила на всем готовом. Или, по крайней мере, не только потому. Райан ненавидел ее из-за того, что их связывало.
– Так что насчет беременности? – спрашивает Ханна. В горле пересохло, она отхлебывает новый глоток чая. Чай немного остыл. – Когда это случилось?
– Точно не знаю. Я не видел ее несколько недель, она часто репетировала и все такое. Однако на следующее утро после премьеры прислала сообщение: «Проверь свою ячейку». Я проверил. Там лежал упаковочный конверт, а в нем – тест на беременность, две полоски. Я отправил эсэмэску: «Ты шутишь?» И получил ответ: «Определенно нет».
– Черт! – Ханна не знает, что и думать. Эйприл славилась подобными розыгрышами. С другой стороны… – Тест был настоящий?
– Мне-то откуда знать? – вопросом отвечает Райан. – В жизни не видел ни одного теста на беременность. Она могла запросто нарисовать эти линии ф… ф… – Райан морщится в поисках ускользнувшего слова. Ханна удерживается, чтобы не лезть с подсказкой. – Фломастером. Мне линии показались настоящими. Во всяком случае этого хватило, чтобы отправить меня в штопор. Остаток недели я не находил себе места – то обсирался от страха, то убеждал себя, что ребенок не мой, а потом… потом…
Райан не договаривает. Ханна видит слезы в его глазах. А потом Эйприл убили.
– Почему ты это утаил? – тихо спрашивает она.
Райан отрывисто усмехается и приглаживает здоровой рукой волосы, торчащие во все стороны, как иглы дикобраза.
– А ты как думаешь? Потому что ее задушили. Я знал, что, если расскажу, мы с Уиллом попадем под раздачу. К тому же я сомневался. Может, это был еще один из ее дурацких долбанутых розыгрышей. Я подумал: если это правда, то все откроется на… как это?.. вскрытии. Я все ждал и ждал, сначала днями, потом неделями… Все было тихо. А потом арестовали Невилла, и я решил…
Райан опять умолкает, на щеке дергается мускул. Ханна видит, что он устал, реально измучен, и испытывает угрызения совести.
– Я офигенно обрадовался, – заканчивает Райан севшим голосом. – Решил, Эйприл все-таки меня разыграла. Но позже… позже я начал соображать.
– Извини. – Ханна поднимается. – Мне очень жаль, Райан, не стоило все это ворошить. Слушай, я заставила тебя долго говорить, а мне уже надо возвращаться в Эдинбург… – Она запинается, чуть не сказав «до того, как Уилл вернется с работы». Ей не хочется признаваться, что она приехала без ведома мужа. – …пока не начался час пик.
Райан кивает:
– Логично. Будь осторожна, хорошо? Если понадобится детская одежда или… – Райан обводит жестом гостиную, по которой рассыпаны пластмассовые игрушки двух девочек. – Как видишь, давно пора избавиться от лишнего. Вряд ли Белла захочет еще детей.
– Спасибо, – улыбается Ханна. Улыбка благотворно действует на нее после серьезного получасового разговора. – Ты занимайся здоровьем.
– Угу.
Райан подкатывает к двери. На пороге жестом просит Ханну наклониться и неожиданно целует ее в щеку. У него мягкие губы, борода мягче, чем трехдневная щетина Уилла, когда тот забывает побриться.
– Ты не заслужила такого, Ханна Джонс. Не забывай об этом.
– Не забуду. – Ханна сдерживает горячие слезы, внезапно навернувшиеся на глаза. – Спасибо, Райан. Ты…
Она не знает, что еще добавить.
Ты хороший человек?
Ты лучше, чем я или Уилл думали?
Ты тоже не заслужил такого удара судьбы?
Все это остается невысказанным. Ханна просто целует его в ответ, тронув губами мягкую бороду, берет сумочку и отправляется на вокзал.
Очнувшись на следующее утро от сна, Ханна медленно, мучительно выкарабкалась из темного кошмара, где ее преследовали и били. Боль в мышцах и ссадины оказались частью реальности. Она лежала под одеялом полностью одетая, на внутренней стороне бедра засохла кровь, джинсовая ткань прилипла к ране. На скулах и подбородке остались царапины от гравия, в который Ханну вдавили лицом. Суставы за ночь опухли и потеряли гибкость.
Ханна долго лежала, пытаясь мысленно разобраться с тем, что случилось накануне вечером, как вдруг уловила доносившиеся из спальни Эйприл характерные звуки – там опять занимались сексом.
Ее как молнией ударило: нельзя находиться здесь, прислушиваться и гадать, кто вот-вот выскользнет от Эйприл – Уилл с застенчивой улыбкой на припухших губах или кто-то совершенно другой, не желающий, чтобы его увидели. Она не хотела этого знать. И тот и другой вариант были совершенно невыносимы.
Взяв полотенце и смену одежды, Ханна вышла на лестничную площадку, где находился общий санузел. Под струями горячей воды порезы и ссадины болели еще сильнее, синяки проступали отчетливее. Надо было что-то делать, подавать заявление. Перелезала через стену? Плевать! Она не посторонняя, она студентка этого колледжа и не заслужила столь грубого обращения.
Вот только кому жаловаться? Ясно, что не другим консьержам, хотя они обязаны первыми реагировать на угрозы. И не главе колледжа. Ханна с ним ни разу не встречалась, однако видела его за столом на официальных ужинах и слушала его выступления в начале триместров. Ей в голову не пришло бы искать помощи у такого аскетичного, неприступного человека.
Остается… кто? Доктор Майерс? Другие кандидаты не приходили на ум.
Стоя под горячей водой, Ханна рассматривала проблему с разных сторон, соображая, каким образом представить ее доктору Майерсу. «Невилл на меня набросился»? Не совсем точно. Это скорее смахивает на обвинение в сексуальном домогательстве. Впрочем, ощущение прижатых к ее заду гениталий Невилла отпечаталось в памяти с отвратительной четкостью.
«Он сбил меня с ног»? Уже лучше. Но отражает ли такое заявление всю серьезность происшествия? Передает ли реальный страх, который она испытала, когда Невилл всей своей массой навалился на нее, сдавил шею, прижал к дорожке, заставив уткнуться лицом в гравий?
«Он сделал мне больно»?
Нет, слишком жалко звучит. Примерно так мог бы сказать ребенок, обиженный сверстниками на детской площадке. Хотя, если разобраться, боль ей действительно причинили.
Наконец Ханна сдалась, закрыла воду и осторожно обтерлась полотенцем, стараясь не потревожить ранки и ссадины. Одевшись, она в нерешительности остановилась, держа полотенце и пижаму в одной руке и пакет с туалетными принадлежностями – в другой.
Прежде чем спускаться к завтраку, следовало вернуться в комнату и оставить там вещи. Но этот вариант ей не нравился. Гость Эйприл, возможно, еще не ушел. Интересно, что хуже – застигнуть Эйприл врасплох в процессе измены бойфренду или помешать примирению и сексу с ним лицом к лицу?
Ханну не устраивал ни один из вариантов, и она решила для начала подкрепиться кофе.
Поэтому она закатала пижаму в мокрое полотенце, сунула сверток под мышку и спустилась в столовую.
– Ханна! Иди сюда!
Ханна услышала голос Эмили раньше, чем увидела ее. Подруга махала рукой с другого конца обеденного зала и указывала на незанятое место рядом с ней. Тяжко вздохнув, Ханна помахала в ответ и, держа поднос с чашкой кофе, тостом и сыром, стала пробираться сквозь толпу студентов.
Она подошла к столу, немного опасаясь реакции Эмили, однако та была увлечена разговором с Хью и как будто не заметила ссадин на лице подруги. Ханна с облегчением проскользнула на свободное место и, склонившись над тарелкой, молча принялась за еду.
– Что ж, – сказал Хью, отодвигая нетронутый тост и поднимаясь, – я, пожалуй, пойду. Первый экзамен в два часа, а я все еще не готов. – Его буквально трясло от нервного напряжения. Ханна немного удивилась, почему он все же пошел на премьеру, если так переживал за исход экзамена. – Пожелайте мне удачи.
– Желаю удачи, – сказала Ханна и ободряюще улыбнулась. В этот момент на ее лицо упал луч света из витражного окна, и Хью замер. Он опустил поднос на стол и, наморщив лоб, поправил очки.
– Что у тебя со щекой?
– Что… а-а… – Она с виноватой улыбкой прикоснулась к царапине на скуле. – Сильно заметно?
– Ханна! – Эмили подалась вперед, одним пальцем отвела в стороны волосы с ее лица и с изменившимся выражением сказала: – Ух ты! Упала со стены?
– Нет. – Ханна вдруг ощутила прилив смущения и чего-то еще, похожего на чувство безотчетной вины. Она высвободила волосы и прикрыла ими щеку. – Не совсем. Я… меня сбили с ног.
– Сбили с ног? – нахмурился Хью. – А что ты делала?
– Я перелезала через стену, ну и… – Ханна оглянулась, желая убедиться, что ее не слышат другие. Почему ей так стыдно рассказывать об этом происшествии? – Один из консьержей… сбил меня с ног… борцовским приемом. – Она судорожно усмехнулась, пытаясь разрядить обстановку. – Сегодня все болит. Похоже, регбисты не зря жалуются на синяки.
– Один из консьержей? – жестко переспросила Эмили, не обращая внимания на попытки Ханны умалить серьезность происшествия. – Ханна, о каком консьерже идет речь? Не о том ли самом?
Ханна молча кивнула. Эмили переменилась в лице.
– Господи! Что он сказал? Ты подала жалобу?
– Нет еще, – ответила Ханна, стараясь не повышать голос, отчетливо слыша негодование в словах Эмили. – Он ничего не сказал. Я не задержалась для разговора. Кто-то подошел, и я убежала.
– Боже мой! – Эмили поднялась, словно была не в силах сдерживать гнев сидя. – Ханна, это предел. Я уж не знаю, что и говорить. Почему ты мне не позвонила?
– Мне показалось… что не стоит…
Эмили лишь покачала головой. Ханне было необязательно договаривать до конца – ее подруга, как все женщины, кому приходилось ночью с опаской возвращаться домой в одиночку, понимала чувства Ханны – вину, отвращение и самоуничижение.
Лицо Хью выражало тревогу и озадаченность, он переводил взгляд с Эмили на Ханну и обратно, словно искал у них совета.
– Черт! Ты… мы можем что-нибудь сделать? – наконец выговорил он. Щеки юноши горели огнем, но трудно было сказать – от гнева или стыда.
– Не волнуйся, Хью, – мрачно произнесла Эмили. – Я сама разберусь. Иди сдавай свой экзамен. Ханна, ты должна подать жалобу.
– Я подам, – решительно пообещала она, чтобы вернуть себе контроль над ситуацией.
Эмили только покачала головой.
– Не «подам». Сделай это прямо сейчас, пока не зажили ссадины и не появилась возможность спустить историю на тормозах. Пойдем к главе колледжа.
– Нет! – резко ответила Ханна. Окружающие начали оглядываться. Она понизила голос, стараясь говорить спокойнее. – Нет, честно, это уже слишком. Я много думала сегодня утром, стоя под душем. Лучше я пожалуюсь доктору Майерсу. Он мой преподаватель и наставник, в инструкциях сказано, что он первая инстанция для подачи любых жалоб.
– Доктору Майерсу? – В голосе Эмили послышалось сомнение. – Фрику, приглашающему к себе в гости студенток?
– Да, он проводит у себя вечеринки, – устало подтвердила Ханна. – Мы с Эйприл на одной из них побывали. На Содом и Гоморру было непохоже.
– Хорошо. Тогда идем к доктору Майерсу. Ты готова?
Ханна приоткрыла и снова закрыла рот.
Она не была готова. Однако Эмили не собиралась позволять ей отвертеться.
Через пятнадцать минут они стояли перед кабинетом доктора Майерса и прислушивались к шуму за дверью.
– У него кто-то есть. Давай придем позже, – прошептала Ханна.
Прежде чем Эмили успела ответить, дверь открылась и из кабинета вышла одна из девушек, которую Ханна видела на вечеринке у преподавателя. Проходя мимо них, она одним движением закинула за спину длинные волосы.
– Желаю приятно провести каникулы, доктор Эм, – бросила она, не оборачиваясь.
– Увидимся, Рубие, – сказал ей вслед доктор Майерс по-французски. – Встретимся в следующем учебном году. А-а, Ханна, – немного удивился он. – На этой неделе в связи с экзаменами практическое занятие не проводится. Вы забыли?
– Нет, – ответила Ханна. – Не забыла. Если сейчас неподходящее время…
– У Ханны есть к вам разговор, – вмешалась Эмили. – Очень важный. У вас найдутся для нас десять минут, доктор Майерс?
– Десять? – Он посмотрел на часы и кивнул. – Десять минут найдутся. Заходите.
Ханна и Эмили протиснулись мимо него в маленький кабинет. Жалюзи были прикрыты от летнего солнца, оставляя на полу кабинета полосы света и тени. Ханна в смущении присела на краешек стула, который обычно занимала на практических занятиях, стараясь спрятать под волосами ссадину на скуле. Эмили обосновалась на стуле в углу и угрюмо скрестила руки на груди.
– Чем я могу вам помочь? – любезно произнес доктор Майерс.
У Ханны засосало под ложечкой при мысли о том, какую цепочку событий она, возможно, сейчас приведет в действие, но она взяла себя в руки. На этот раз Джон Невилл перегнул палку. Она обязана о нем рассказать.
– Я пришла по поводу одного из консьержей. – В горле пересохло. Ханна сглотнула, жалея, что не выпила за завтраком ничего кроме крепкого кофе. – Его зовут Джон Невилл. Высокий такой.
– Да, я знаю мистера Невилла, – подтвердил доктор Майерс, явно не понимая, куда клонит Ханна.
– Он увидел, как вчера вечером я перелезала через стену за корпусом «Клоудс». – Сердце Ханны застучало быстрее. – И он… сбил меня с ног регбийным приемом. Повалил на землю. И… – Ханна еще раз сглотнула. В горле будто что-то застряло и мешало дышать. – И навалился на меня сверху. Я не могла пошевелиться. Это было… – Она замолчала, не зная, как продолжить. – Это было… – повторила она и закрыла глаза.
– Ханне причинили телесные повреждения, доктор Майерс, – вставила Эмили. – Вы посмотрите на ее лицо. Это ни в какие ворота не лезет. И это лишь часть устрашающего поведения в отношении Ханны.
– Дамы, погодите, – поднял руку доктор Майерс. – Что не так с вашим лицом, Ханна?
Она неохотно отодвинула волосы, прикрывавшие оцарапанную щеку, и наклонилась ближе к свету. Доктор Майерс молча осмотрел отметины и скрестил руки на груди.
– Ясно. Расскажите все по порядку. Вы перелезли через стену? Почему?
– Я не… – Ханна замолчала. Она хотела сказать: «Я не хотела, чтобы Невилл увидел меня из служебки», но тогда стало бы понятно, что она еще до этого затаила обиду на Невилла. – Я решила сократить дорогу. Ворота у корпуса «Клоудс» были заперты.
– Так, вы перелезали через стену. Что было потом?
– Я спускалась с нее, когда кто-то схватил меня за лодыжку.
– Кто-то? Вы не сразу поняли, что это был Невилл?
– Да, я сначала не узнала его. Там было темно. Я испугалась, дернула ногой и убежала.
– И он стал вас догонять?
– Да, он крикнул «стой» или «остановитесь». Я точно не помню.
– А потом?
– Он догнал меня возле галерей. – Язык был как деревянный. В ушах стоял топот настигающего преследователя, Ханна вновь ощутила резкий рывок сзади. – Он схватил меня за пальто, дал подсечку, и я упала. Навалился на меня всем телом. Надавил сзади рукой на шею. Мне… – Она часто-часто задышала, сердце едва не вырывалось из груди. – Мне не хватало воздуха, перед глазами поплыли звезды.
– А потом?
– А потом кто-то подошел и спросил: «Что тут происходит?» Невилл встал, а я… я убежала. Я очень испугалась.
– Но вы его узнали?
– Да, узнала, когда он сделал мне подсечку. – У Ханны задрожал голос. Уголки глаз защипало от подступающих слез. – Я совершенно уверена, что это был он. Я узнала его голос и… – Она запнулась, не в силах сказать «его запах». – Там кто-то еще появился. Другой мужчина. Кто-то из персонала колледжа. Этот человек подтвердит мои показания, он тоже видел, что меня сбил с ног Невилл. Пострадало не только лицо. Вот, смотрите. – Ханна встала со стула, подняла край футболки, показывая алые ссадины на туловище, быстро превращавшиеся в фиолетовые синяки. – Я не придумываю.
Эмили охнула, увидев синяки на ребрах. Ханна опустила футболку и села на стул, чувствуя, как пылают щеки.
– В первую очередь позвольте сказать, что я совершенно не пытаюсь бросить тень сомнения на ваши показания, – медленно произнес доктор Майерс. Он встал и прошелся до окна и обратно, словно хотел получше обдумать ответ. – История… крайне неприятная, и я не удивлен, что вы испытали шок. Однако мне нужно также понять причину таких действий со стороны Невилла. Вы сами сказали, что не узнали его, пока он не сбил вас с ног.
– И что? – удивленно откликнулась Ханна. Она судорожно вздохнула, заметив, что ее голос стал резче и в нем прозвучал упрек. – Именно так, – продолжила она более спокойным тоном. – Это правда. Не узнала.
– А значит, вполне вероятно, что Невилл тоже вас не узнал. Он просто увидел, что кто-то проник на территорию колледжа, и, как положено, крикнул «стой», а когда нарушитель не остановился, побежал за ним.
– Доктор Майерс, вы видели ее раны? – вскочила с места Эмили, едва сдерживая негодование. – А лицо Ханны видели? Он не просто за ней погнался, он навалился всем телом на беззащитную студентку и вдавил ее лицом в землю так, что она и слова не могла сказать. И что еще важнее, он преследует Ханну не впервые, он…
– С этим я и пытаюсь разобраться, – прервал ее доктор Майерс. – Потому что, если вы утверждаете, мисс…
– Эмили Липман.
– …мисс Липман, что это лишь один из эпизодов недостойного поведения, то вы делаете очень серьезное заявление. Однако я не вижу здесь связи. Со слов самой Ханны, там было очень темно, и она не узнала Невилла, пока тот не повалил ее на землю. Тогда возникает вопрос, каким образом Невилл мог выслеживать конкретно Ханну. Очевидно, он пытался остановить предполагаемого нарушителя. Да, возможно, применив лишнюю силу, тем не менее…
– Он без спроса зашел в мою комнату, – выпалила Ханна, – когда меня там не было…
– И сделал что-либо предосудительное?
– На хер предосудительность, ему вообще не положено находиться в женском общежитии! – взорвалась Эмили.
Доктор Майерс, изменившись в лице, предупреждающе вскинул руку.
– Мисс Липман, извините, вынужден просить вас умерить тон, а если вы еще раз выругаетесь, я попрошу вас покинуть мой кабинет. Показания дает Ханна, именно их я и хочу выслушать. Ханна, что-нибудь случилось, когда он вошел в вашу квартиру?
– Он сказал, что принес посылку. – У Ханны пересохло в горле. Она больше не смотрела на доктора Майерса и отвернулась к окну. В глазах опять защипало, она несколько раз моргнула, отгоняя готовые пролиться слезы. Нельзя позволить себе разреветься. – А когда я попросила отдать ее мне, он не отдал.
– Посылка была у него с собой?
Ханна молча кивнула, закрыв глаза.
– Ну что ж, – несколько приободрившись, произнес доктор Майерс тоном, дающим понять, что беседа закончена. – Я очень сожалею, что вы пережили неприятный инцидент, но могу разве что посоветовать не лазить через стены колледжа и ходить, как все остальные, через ворота. Я побеседую с мистером Невиллом о…
– Что? – в ужасе воскликнула Ханна. – Нет! Прошу, не говорите ему, что я была у вас.
– Ну, я не могу разобраться с этими… утверждениями, не выслушав версию событий от мистера Невилла. – Лицо доктора Майерса приняло раздраженное выражение, симпатия таяла на глазах. Повернувшись к девушкам спиной, он отошел к окну, затем вернулся, присел на край стола и понимающе улыбнулся. – Послушайте, Ханна, если хотите, я передам вашу жалобу по инстанции. Но я обязан сначала выслушать версию событий мистера Невилла. Как мы поступим?
Ханна оглянулась на Эмили. Та сложила руки на груди, с явным трудом сдерживая ярость, однако молчала и только приподняла плечи – мол, тебе решать.
Черт!
Доктор Майерс демонстративно посмотрел на часы.
– Можно я подумаю? – спросила Ханна упавшим голосом.
– Разумеется. – Доктор Майерс соскочил со стола – вновь сплошное радушие и дружелюбие. – Не торопитесь. – Он направился к двери, подавая знак, что разговор окончен. – А теперь извините, у меня в десять встреча. Ханна, увидимся через неделю на практическом занятии. Рад был познакомиться, мисс Липман.
Выходя в коридор, Ханна с угнетающей определенностью поняла одно: она не вернется на практическое занятие к доктору Майерсу на следующей неделе. Она не желала его видеть до конца своей жизни.
Сидя в поезде, идущем в Эдинбург, и глядя в окно, Ханна прокручивает в уме слова Райана. Неужели все-таки розыгрыш?
Положительный тест на беременность.
Она не узнала ничего нового в дополнение к разговору с Джерайнтом, но услышать подтверждение из уст самого Райана…
Неужели все это правда?
Результаты теста, насколько ей было известно, невозможно подделать с помощью фломастера.
Черт. Черт! Ханна трет лицо. Ей очень хочется стереть из памяти разговор с Райаном и все ядовитые подозрения, которые он всколыхнул. Вот только не получится. Даже если бы можно было, словно по волшебству, забыть слова друга, это ничего бы не изменило. Просто махнуть рукой не выйдет. Неважно, была Эйприл действительно беременна или, как неисправимая юмористка, устроила Райану невероятно пошлый розыгрыш, у Ханны неожиданно появилась в руках частица пазла, разрушившая всю прежнюю конструкцию.
Положительный тест на беременность – неважно, настоящий или ложный, – тот самый элемент, который мог стать решающим в деле Невилла. За ним скрывался мотив, который ставил под подозрение Райана, Уилла и всех других, кто спал с Эйприл.
Ханна в который раз вспоминает шум, доносившийся из-за двери комнаты Эйприл утром после премьеры. Жаль, что она не открыла дверь, не увидела лицо тайного гостя.
Теперь она уверена – это был не Райан. Не потому, что вечером после премьеры тот отстранился от Эйприл, словно не желал к ней прикасаться, а из-за одного упоминания в разговоре. На следующее утро после премьеры Эйприл прислала Райану эсэмэску. Если она была в постели с Райаном, с какой стати ей выжидать целый час, прежде чем сообщить ему такую важную новость? Переход от беспечного шумного секса к заявлению о беременности? Райан не повелся бы, удивившись, что Эйприл ничего не сказала часом раньше.
Но если у нее был не Райан, то кто тогда?
Уилл – второй очевидный кандидат. Однако насчет него тоже нет уверенности. В тот вечер на премьере между ними произошла размолвка, возникло напряжение, если не враждебность, которая плохо соотносится со звуками за стеной на следующее утро. И хотя эта мысль заставляет Ханну покраснеть, она прекрасно знает, как Уилл ведет себя во время секса, и знала это уже тогда. Невидяще глядя на проплывающие за окном сельские пейзажи, Ханна мысленно представляет мужа, нависшего над ней на руках, глядящего в глаза, двигающегося беззвучно, сосредоточенно, внимательно. Уилл не охает, не стонет и не устраивает шумных спектаклей на манер героев порнофильмов.
Ну почему, почему она выскочила из квартиры в то утро? Почему не устроилась поудобнее в кресле и не дождалась, кто выйдет из спальни Эйприл?
Почему не рассказала о происшествии своей соседке по квартире?
Все потому, что она пережила душевную травму и была поглощена собственными проблемами. Ханна на тот момент приходила в себя после настоящего – десять лет спустя она может без стеснения найти для инцидента точное слово – нападения. А тогда она не представляла, насколько важным станет ответ на вопрос о госте в спальне Эйприл. Как много будет с ним связано. Ее будущее. Ее счастье. Ее брак.
Поезд входит в туннель, и в вагонах гаснет свет. Всего на секунду. Именно в этот момент Ханна чувствует что-то внизу живота. Какое-то мимолетное движение, словно внутри шевельнулось маленькое, скользкое, легкое, как перышко, существо.
Она замирает, опасаясь даже вздохнуть.
Поезд выходит из туннеля, свет снова затопляет вагон. Ханна сидит тихо-тихо, положив руку на живот и сияя от счастья. Впервые после смерти Невилла она думает не об Эйприл, не о прошлом и не о том, что, возможно, отправила в тюрьму невинного человека.
Она думает о своем ребенке, о новой жизни. Ее заполняет удивительное, до боли сильное ощущение счастья.
– Иди на хер!
– Сама иди на хер!
Голоса отчетливо проникали сквозь дверь спальни Эйприл, заставляя Ханну морщиться и гадать, знают ли ее соседи, что по другую сторону стены она работает над последним сочинением триместра. Ей захотелось крикнуть: «Эй, кое-кому из нас приходится заниматься», – чтобы напомнить о своем присутствии, но прежде чем она успела это сделать, дверь комнаты Эйприл распахнулась, и из нее выскочил Уилл.
– Ой… – Он покраснел, увидев Ханну. – Извини, я не знал, что ты…
– Ничего, все в порядке, – сказала Ханна, откладывая в сторону «Королеву фей» и неловко поднимаясь. – Ты не помешал. – Ложь окрасила ее щеки в розовый цвет. – То есть… мне следовало… я должна была уйти. У тебя…
«Все в порядке?» – хотела спросить она, но побоялась, что вопрос получится двусмысленным. Ведь она, по идее, подруга Эйприл, а та сейчас, возможно, подслушивала за дверью. Вдруг она решит, что Ханна на его стороне.
Уилл нахмурился и, подойдя к ней вплотную, устремил на нее прямой решительный взгляд:
– Что у тебя с лицом?
У Ханны засосало под ложечкой. Неужели ей придется снова и снова пересказывать свою историю?
– Заметно? – уклонилась она от ответа.
Уилл кивнул:
– Такое чувство, что ты поссорилась с дверью и проиграла столкновение.
– Так примерно и было, – с нервной усмешкой ответила Ханна. Еще одна ложь или что-то похожее на ложь, однако она не смогла себя заставить сказать правду. Уилл отреагирует похлеще Эмили. Чего доброго, заставит ее парадным шагом отправиться прямо в кабинет главы колледжа, где ей опять придется выслушивать иезуитски вежливые увертки.
– Ты придешь на заключительный спектакль Эйприл в субботу? – спросила она наконец, лишь бы сменить тему разговора.
Уилл скривился.
– Нет, в эти выходные день рожденья моей матери. К тому же она… А-а, проехали, не имеет значения. Главное, что я еду домой, в Сомерсет. Вернусь в воскресенье. Так мы решили… Ну ты поняла.
Они постояли с минуту молча, глядя друг на друга. Глаза Уилла имели светло-карий оттенок, как вода в торфянике, а когда он сглатывал, на скуле дергался мускул.
Уилл сделал шаг навстречу Ханне, протянув руку. У нее по спине пробежали мурашки. Секунду казалось, что Уилл к ней прикоснется. Но тут Ханна невольно взглянула на закрытую дверь спальни Эйприл, и этого хватило, чтобы разрушить волшебство момента. Словно внезапно вспомнив, где находится, Уилл опустил глаза и отступил назад.
– Ну, еще увидимся, – сказал он и вышел.
После долгой паузы открылась дверь в спальню Эйприл. Подруга смотрела волком. Ханна сделала вывод, что она подслушивала и ждала, когда уйдет Уилл.
– Ты как? – спросила Ханна. – Что случилось?
– Чертова мамаша моего так называемого бойфренда случилась, вот что! – Эйприл постучала мыском ноги по полу, буквально излучая негодование и недовольство. – Как он посмел! В субботу последний спектакль, он прекрасно знает, насколько это для меня важно, так нет, мамочка плохо себя чувствует, мамочке исполняется пятьдесят, мамочка важнее всего! – проскулила Эйприл детским голоском. Последняя фраза была настолько не в духе Уилла, что Ханне захотелось возразить. Однако ей хватило одного взгляда на грозное лицо Эйприл, чтобы не комментировать ее слова.
– Он приходил на премьеру, – все же напомнила Ханна мгновение спустя, за что Эйприл немедленно накинулась на нее.
– И что? Он мой чертов бойфренд! Или был им. Я в серьезных сомнениях, поскольку, как видно, мои чувства ему до одного места. Премьера – абсолютный минимум. Все пришли на премьеру, даже Хью. Даже Эмили пришла. Хан, я за всю свою жизнь не сделала ничего важнее. Неужели так трудно прийти и поддержать меня, а не вообразившую себя больной мамочку?
«Его мать больна?» – промелькнула мысль у Ханны. Впрочем, Эйприл спрашивать бесполезно. Вопрос только еще больше разжег бы ее возмущение.
– Забудь о нем, – нашлась что ответить Ханна. – Я приду в субботу. И знаешь, мы кое-что устроим после спектакля. Прощальный загул. По-настоящему. Пригласим всю труппу в наш бар, организуем тематические коктейли «Медея». Что в них должно быть? Что-нибудь кровавое – водка со смородиновым соком и гранатовым сиропом?
– По-моему, такой коктейль уже есть. «Секс на пляже» называется, – возразила Эйприл. Идея вечеринки определенно пришлась ей по вкусу. Ярость Эйприл немного улеглась, она обошла вокруг кресла и плюхнулась в него со скрипом пружин. – Вечеринка после спектакля – это круто. Ты реально устроишь ее для меня?
– Конечно! – Ханна дружески ткнула Эйприл в плечо. – Ведь ты моя лучшая подруга.
После секундной паузы Эйприл широко улыбнулась, и ее лицо будто осветилось, словно на нее направили прожектор мощностью в один мегаватт.
– Ты самая потрясная чертовка в мире, вот ты кто! – Эйприл поднялась и расправила юбку. – Ладно. Идешь на ужин?
– Не могу, – с сожалением ответила Ханна. – Надо дописать сочинение. Всю неделю готовилась к годовым экзаменам, вымоталась настолько, что мозги больше не работают.
Эйприл немного помолчала и с лукавой улыбкой, от которой появились и пропали ямочки на щеках, сказала:
– Я могла бы помочь, если хочешь.
– Написать сочинение? – нахмурившись, спросила Ханна. – Ты хоть читала Спенсера?
– Нет, я имела в виду помочь сосредоточиться.
Эйприл вернулась в свою комнату; было слышно, как она роется в прикроватной тумбочке. Вернувшись в гостиную, она протянула на ладони две пилюли.
Ханна уставилась на них. Маленькие капсулы, наполовину цветные, наполовину прозрачные, наполненные десятками крохотных шариков.
– Это что? Таблетки от сонливости?
– Таблетки от сонливости для взрослых, – опять улыбнулась своей коронной улыбкой Эйприл. – Валяй, прими. У меня еще есть.
– Я… слушай, спасибо, конечно, но я уже почти закончила. Добью последний абзац, и можно сдавать.
– Как хочешь, – беззаботно ответила Эйприл, небрежно опустила пилюли в карман и взяла пальто. – Ага, водка, клюква, шампанское и ликер из черной смородины.
– Что?
– Состав коктейля «Медея». Водка, клюква, шампанское и черносмородиновый ликер. В широком бокале для шампанского. И еще мараскиновая вишенка сверху.
– Заказ принят, – сказала Ханна.
Эйприл улыбнулась.
По дороге с вокзала Ханна звонит Уиллу.
– Ребенок зашевелился!
Уилл на улице, слышен какой-то шум, воет сирена пожарной машины.
– Что ты сказала? – пытается перекричать сирену Уилл. – Кто зашевелился? Извини, здесь очень шумно.
– Кто-кто – ребенок! Я почувствовала, как шевелится наш ребенок.
На секунду повисает молчание, затем звучит восторженный, счастливый смех.
– Ты уверена?
– Да! Два раза. Я как раз домой ехала. Уилл, я такого еще никогда не ощущала – как будто какие-то пузырьки лопаются. Так необычно. То есть я и раньше что-то чувствовала, только у меня не было уверенности, но это… это нечто сверхъестественное. Я сразу поняла – это он.
– Он?
Пол ребенка не установлен. Ханна не стала узнавать из суеверия, хотя не могла бы объяснить, чем оно вызвано.
– Или она. – Ханна краснеет. – Пора перестать говорить просто «ребенок» – он становится настоящим человеком.
– Я бы тоже хотел почувствовать, – говорит Уилл. Ханна воображает, что видит довольную ухмылку мужа. – Думаешь, удастся?
– Не знаю. – Ханна кладет руку на живот, словно проверяя: ребенок, конечно, не движется. – Я не уверена. Ты домой едешь?
– Да, сегодня пораньше закончил. – Голос Уилла вдруг становится усталым и недовольным. – На работе полный атас. Как ты считаешь, нормально ли ненавидеть своего начальника?
Ханна закусывает губу. Бедный Уилл. Он не хотел становиться бухгалтером, мечтал изменить мир, однако, переехав в Эдинбург, застрял в колее, которую теперь поздно менять.
– По отношению к Кэти у меня нет ненависти, – смущенно признается Ханна.
– Увы, таких, как Кэти, мало. По крайней мере в бухгалтерских кругах. И как говаривал мой отец, будь работа удовольствием, за нее не платили бы деньги.
Ханна смеется шутке, но, обсудив ужин и попрощавшись, уныло дает отбой и кладет телефон в карман. Зарплата Уилла всегда была выше, чем у нее, бухгалтерам платят больше, чем продавцам книжных магазинов, от этого никуда не деться. И все же предстоящий отпуск Ханны по беременности навис над их семьей, как грозовая туча. И она понятия не имеет, чем помочь мужу.
– Ребенок сейчас шевелится? Я могу это почувствовать?
Уилл прибежал домой, перескакивая через две ступеньки, и теперь держит Ханну в медвежьих объятиях. Кожаные мотоциклетные доспехи холодят ее щеку.
Она отрицательно качает головой:
– Я этого сейчас не чувствую, но даже если бы и так, снаружи вряд ли что-то можно заметить. Рано еще. В книгах пишут, отцы начинают отмечать какое-то движение, приложив руку к животу, только на седьмом месяце жены.
– Он пошевелился! – как заклинание повторяет Уилл. На его лице расцветает широкая глуповатая улыбка человека, не находящего себе места от радости. Не в силах сдержаться он целует Ханну, взяв ее лицо в ладони, прижимает свои прохладные губы к ее теплым губам. – Наш ребенок пошевелился! О боже, Ханна, это не сон. Это происходит на самом деле.
«Я знаю», – хочется сказать ей, но она лишь молча улыбается. Между ними парит воздушный шар счастья – огромный и в то же время хрупкий.
– Чем это пахнет? – вдруг отвлекается Уилл.
– О черт! Лук! – Услышав шаги Уилла на лестнице, Ханна совсем забыла, что собиралась приготовить спагетти болоньезе.
Они бегут на кухню. Ханна отскребает подгоревший лук со дна сковородки.
– Ничего, сойдет. Немножко пережарился.
– Так даже вкуснее, – успокаивает ее Уилл. – Кстати, как прошел прием у гинеколога?
Господи, прием! Такое ощущение, что он был миллион лет назад. Ханна пытается вспомнить подробности.
– А-а… все хорошо. Ну, не совсем. Хотя давление пока еще выше обычного, симптомов преэклампсии или чего-то серьезного не нашли. Просто надо немного снять стресс. Врач пригласила прийти на проверку через неделю – на всякий случай. – Ханна замолкает. Настало время что-то сказать по существу. Упомянуть визит к Райану. Такое нельзя скрывать от Уилла. Это его тоже касается.
– После приема у меня весь день остался свободным, – осторожно начинает она, выкладывая фарш на сковороду, чтобы не смотреть в глаза мужу. – И я… съездила к Райану, чтобы встретиться с ним.
– Что-что? – прикладывает ладонь к уху Уилл. Скворчание фарша на сковородке заглушает слова Ханны. – С кем ты встретилась? Я не расслышал.
– Я ездила к Райану, – громче повторяет Ханна, откладывает ложку и поворачивается к мужу. – К нашему Райану. Райану Коутсу.
– Минуточку. – Уилл хмурится. Выражение на его лице трудно прочитать – борьба удивления со сдерживаемой досадой, которую он не хочет показывать. От воротника вверх по загорелым щекам расползается румянец. – Ты ездила аж в Йорк, чтобы встретиться с Райаном Коутсом? И ничего мне не сказала?
– Я не планировала заранее, – быстро отвечает Ханна. – Даже не стала ему предварительно звонить. Уже в пути вдруг подумала, что его, возможно, нет дома. – По крайней мере, в этом она не солгала. – Я не могла выбросить из головы сказанное Джерайнтом и хотела услышать подтверждение от Райана. А заодно проверить, что из себя представляет Джерайнт – полусумасшедшего конспиратора или настоящего друга Райана. Если все это высосано из пальца, я должна была докопаться до истины, а потом, возможно, обратиться в полицию.
Уилл, поняв мотив Ханны, выглядит менее ошеломленным, но все еще удивленно качает головой.
– А просто позвонить ты не могла? Я имею в виду в Йорк. Все-таки не ближний свет.
– Не так уж и далеко. Мне было даже приятно проехаться на поезде. Я почувствовала… не знаю, Уилл… я почувствовала, что я перед Райаном в долгу. Что обязана поговорить с глазу на глаз, а не звонить, выуживая информацию заочно. Мне стыдно за наше отношение к нему после инсульта. А тебе разве нет?
Уилл дипломатично принимает слегка пристыженный вид. Он поводит головой – то ли кивая, то ли покачивая ею. Да, он понимает ход ее мыслей. Ему тоже стыдно за свое отношение. Райан был одним из самых близких его друзей.
– Как он? – наконец спрашивает Уилл, начиная снимать куртку – как кажется Ханне, чтобы хоть чем-то себя занять. Сзади шея Уилла до сих пор красная.
– На удивление хорошо, – отвечает Ханна. Она смотрит на спину мужа, на его широкие плечи, пытаясь вообразить, что было бы, если бы его в одночасье, как Райана, свалил инсульт. Сердце пронзает острая боль.
– Райан все еще передвигается в инвалидной коляске, но говорит на удивление бегло, лишь немного шепелявит да порой забывает какие-то слова. Девочек я не видела; они, должно быть, настоящие милашки. К тому же Белла хорошая хозяйка.
– Да-а… – медленно тянет Уилл. – С Беллой он сорвал джекпот. И что он сказал? Насчет репортера? Я полагаю, об Эйприл вы тоже поговорили?
– Да. – Ханна садится на табурет возле стойки и растирает уставшие ноги. – Да, поговорили. Он хорошо знает Джерайнта. Райан считает его порядочным человеком. В некоторых вопросах Райан разделяет сомнения Джерайнта. И еще он сказал… – О боже, как это произнести вслух? Увы, обходной дороги нет. Нельзя скрывать содержание разговора от Уилла, тем более что все это напрямую его касается. – Райан сказал, что спал с Эйприл. Ты об этом знал?
– Догадывался, – без долгих раздумий отвечает Уилл. Он встает вместо Ханны у плиты. Мышцы на плечах под рубашкой напряглись.
– И он… подтвердил слухи, о которых я тебе говорила вчера вечером. Насчет…
Ханна замолкает. Рассказ дается труднее, чем она предполагала. Почему так тяжело говорить правду любимому человеку?
– …насчет теста на беременность. Она сообщила Райану, что беременна. И сказала или, по крайней мере, намекнула, что это его ребенок.
Краска на шее Уилла медленно уступает место бледности. Он некоторое время стоит без движения с опущенными плечами.
– О господи.
– Я понимаю. – Желудок Ханны скручивает узлом. – Он не знает точно, выдумка это или нет, но то, что она ему об этом говорила, – факт.
– Зачем? – Голос Уилла похож на стон.
– А с какой стати ей было врать Райану?
– Нет, зачем это тебе, Ханна? – Уилл откладывает поварешку в сторону и оборачивается. Лицо бледное, неподвижное. – Зачем ты это делаешь? И почему сейчас?
– Зачем я что делаю?! – восклицает она. – Зачем пытаюсь узнать правду? Невилл умер, Уилл. Умер! И я должна убедиться, что не отправила в тюрьму невинного человека! Неужели ты не понимаешь?
– Я-то понимаю. – Уилл берет себя в руки. Боли в голосе больше нет. Он говорит почти равнодушным тоном, словно объясняя прописные истины ребенку. – Мне кажется, это ты не понимаешь. Разве не видишь, что ты делаешь? Если Невилл не виноват, значит, виноват кто-то другой. Да, Невилл мертв, и ты уже ничего не сможешь изменить. Так почему не оставить это дело в покое?
Ханна смотрит на Уилла так, словно увидела на кухне незнакомца.
– Ты правда хочешь сказать, тебе нет дела до того, что убийца Эйприл, возможно, до сих пор разгуливает на свободе?
– Я говорю, что убийца Эйприл, получивший приговор суда, умер в тюрьме, и что лучше для всех поставить в деле точку. Чего хорошего ты добьешься, находя мотивы там, где их не было, и копаясь в грязи десятилетней давности? Допустим, Эйприл отправила Райану положительный тест на беременность. Ты действительно готова пойти с этим в полицию? Ради чего? Чтобы парень в инвалидной коляске с двумя детьми и женой, которая в нем души не чает, гнил в тюрьме вместо Джона Невилла?
– Я не утверждаю, что это сделал Райан… – запальчиво произносит Ханна, но Уилл ее перебивает:
– Тогда кто? Хью? Эмили? Я?
– Не говори ерунду. Тебя даже в колледже не было в тот день, – огрызается Ханна. – Зато на месте были сотни сотрудников и студентов, которых из-за моих показаний против Невилла следствие не затронуло. Я не могу просто махнуть на это рукой, даже если тебе наплевать на то, что случилось с Эйприл!
Ханна замолкает, стоит, тяжело дыша, придя в ужас от собственных слов. Она понимает, что зашла слишком далеко. Уилл отнюдь не глупец. И Эйприл ему не безразлична. Как и Ханна.
Она ждет, что он бросит ей вызов, обвинит в безответственности. Назовет эгоисткой или упрекнет в том, что позволила Невиллу провести в тюрьме целых десять лет. Так зачем возвращаться к прошлому сейчас? Что изменилось с его смертью?
И у нее не найдется ответа ни на один из этих вопросов.
Однако Уилл молчит. Вообще не открывает рта. Он отворачивается к плите, снова ставит сковороду на огонь и продолжает помешивать заправку.
– Она сейчас придет, – сказала Ханна Райану, оторвав взгляд от телефона. Хью сдержал обещание – занял пост в комнате прямо над баром и отправил эсэмэску, когда группа актеров появилась у главного входа. – Будет на месте через пять минут. Кто-нибудь выключите музыку.
«Ты где?» – послала Ханна сообщение Эмили, когда притушили свет.
За барной стойкой засуетились, и секундой позже зазвучала приглушенная мелодия из альбома «Оделэй» Бека. Все замолчали или почти замолчали, если может молчать толпа подвыпивших студентов, собравшихся в небольшом помещении.
– Включите чертов свет! – проворчал кто-то в дальнем углу.
Бармен с добродушной миной покачал головой:
– Не дергайся. Осталось всего пять минут.
Студенты притаились в зеленоватой полутьме, освещаемой только огоньками холодильников за барной стойкой и светом указателей аварийных выходов. Когда скрипнула дверь главного входа, раздался восторженный писк, но на пороге появился всего лишь Хью, торопливо прошептавший: «Это я. Они идут за мной по пятам». Он быстренько присел рядом с Ханной, спрятавшись за столом.
Воцарилась напряженная тишина. Когда телефон Ханны запищал, грянул нервный смех. Сидя на корточках, она неловко достала мобильник, рассчитывая увидеть сообщение от опаздывавшей Эмили.
Ханна не ошиблась. Это была Эмили. Но она не опаздывала.
«Извините. Работа».
Ханна уставилась на экран, испытывая потрясение с примесью ярости. «Извините. Работа» – и это все, что у Эмили нашлось сказать? Экзамены позади, а Эйприл вроде как ее подруга… Впрочем, времени на ответ не осталось. Дверь бара вновь распахнулась, на этот раз настежь, впустив внутрь теплый воздух летнего вечера, и Ханна услышала характерный говорок Эйприл.
– …а я ему говорю, шутка чертовски глупая, меня этим не проймешь… Эй, что с освещением?
– Сюрприз! – прокатился по бару дружный крик. Зажегся свет. Небольшая группа актеров, все еще в сценических костюмах, застыла от удивления. Эйприл восторженно визжала, прижимая ладони к щекам, очень хорошо играя роль застигнутой врасплох, хотя, как было известно Ханне, сама помогала все срежиссировать – от списка приглашенных до точного состава фирменного коктейля «Медея».
– О боже! – повторяла Эйприл, обнимая одного человека за другим и вытирая несуществующие слезы. – Ну вы даете! Такое устроить!
– Поздравляем, Эйприл! – сказала Ханна. – Вы все большие молодцы. – Она крепко обнялась с лучшей подругой, ощущая щекой непривычную жесткость парика и надеясь, что оранжевый грим не запачкает ее топ. – Особенно ты, – шепотом добавила она.
– У тебя чертовски хорошо получилось все организовать, – тоже шепотом ответила Эйприл. Отстранившись, она крутнулась, раскинув веером концы тоги. – Как тебе наряд?
– Обалдеть! Я не ожидала, что ты придешь прямо в костюме. Что случилось?
– Ну, занавес опустился только в полдевятого. Я решила не медлить перед такой пьянкой. Луис и Клем взяли сменную одежду с собой. Насчет Ролли и Джо не знаю.
– Хочешь пойти наверх и переодеться? Речи можно отложить до твоего возвращения.
– Будут речи? – в притворном ужасе спросила Эйприл.
Ханна ухмыльнулась:
– Я пошутила.
– Нет, а чего? Давай! Пусть мне достанется вся слава. Не волнуйся, я задержусь только на секунду. Надо первым делом выпить. Где мой коктейль?
– Иди сюда. Я проставляю первый раунд для тебя и других актеров.
– Нет, – отрезала Эйприл. – Угощаю я. Эй, банда! – перекричала она нарастающий гомон и музыку и помахала рукой группе актеров. – Идите сюда, к бару! Я всем покупаю выпивку.
Прошел почти час, прежде чем Эйприл, слегка покачиваясь, поднялась со стула во главе большого стола, стоявшего в центре бара. Она держала в одной руке телефон, а в другой бокал для шампанского. Ханна решила, что Эйприл сейчас заберется на стол, но та лишь возвысила голос, чтобы перекрыть гвалт.
– Внимание, сукины дети! – крикнула она. К ней, как по команде, повернулись веселые, слегка пьяные лица. – Предлагаю тост. Учебный год почти закончился, суровое начало новой жизни – я права?
– Да, да! – заорал кто-то, остальные отсалютовали бокалами.
– Старый дурак, глава колледжа, стал бы вас убеждать, что в Пелэме главное труд, учеба или еще какой-нибудь академический бред. Так вот я желаю сказать, что все это вранье – труд не главное. Главное… дружба!
Эйприл подняла бокал, глядя на Ханну, и Ханна почувствовала, как у нее покраснели щеки.
– Потому что друзей, хороших друзей офигительно трудно найти. – Эйприл явно была пьяна, даже пошатывалась, но не раскисала. – Друзей, которые прикроют со спины, друзей, которые никогда не предадут. И если вы нашли такого друга, держитесь за него обеими руками. Я права?
– Да! – крикнул кто-то с противоположного конца стола.
– Это и есть мой тост. За друзей! За настоящих друзей! – Эйприл подняла бокал, красный напиток пролился ей на руку.
– За настоящих друзей! – взревели студенты за столом.
– За тебя, Эйприл! – сказала Ханна, поднимая свой бокал.
Подруга театрально поклонилась, парик съехал на ухо.
– А теперь прошу прощения, я удаляюсь в свой будуар сменить наряд, – объявила она.
– Не поздновато ли? – засомневалась Ханна. – Почти одиннадцать уже. Нас и так скоро выгонят.
– Ничего подобного, – высокопарно ответила Эйприл. – А что касается тебя, – ткнула она пальцем в Ханну, – смотри, чтоб народ не разбежался, пока меня нет. Я еще вернусь, и мы будем гулять, пока нас не выставят за дверь. Не расходитесь! Это и к вам относится. – Эйприл направила осуждающий взгляд на небольшую группку за столом. – Сегодня суббота, триместр почти закончился. Вы, зубрилы несчастные, можете хотя бы разок расслабиться.
Картинно взмахнув краем тоги, она вышла за дверь. Хью, приподняв бровь, посмотрел на смеющуюся Ханну, которой было немного неудобно перед друзьями.
– Сегодня у нее большой праздник. И она ужасно расстроилась, что Уилл не пришел.
– Он имел право дать деру, – пробурчал Райан. – Эйприл всю неделю обращалась с ним как с дерьмом.
– Да, успеха она, конечно, добилась, но чертовски всех достала, – подхватил один из актеров. Кажется, Эйприл называла его Луисом. – Больше недели ее вытерпеть невозможно. Респект парню, который мирился с этой истеричкой бо́льшую часть года.
– Может, они просто поссорились? – вставила Клем, похоже, пытаясь переключить разговор на другую тему. – Ее речь смахивала на заявление, что бойфренды не чета подругам. Такое говорят, когда тебя только что бросили.
– Выходит, Эйприл снова на витрине? – спросил Ролли. – Я могу занять очередь? Она, конечно, не подарок, зато выглядит – пальчики оближешь.
– Что значит «снова на витрине»? Насколько я слышал, она ее и не покидала, – похотливым тоном произнес его приятель. Оба загоготали, но Ханне было не до смеха. И Райану, как она заметила, тоже. Он насупился и был мрачнее тучи.
В баре прозвучал первый предупредительный звонок колокольчика. Ханна поднялась.
– Пойду к стойке, сделаю последний заказ. Что кому нужно?
– Мне пинту, – бросил Райан.
– Кому что еще?
– Мне «Гиннесс», спасибочки, – сказал Луис.
Клем отрицательно покачала головой.
– Мне бутылочного, – попросил Ролли тоном, каким обращаются к официантке. – Что у них есть? «Сол»? «Эстрелла»?
– Я выясню, – коротко ответила Ханна.
– Мне лагер, – подал голос Хью. – Позволь пойти с тобой, ты одна не донесешь.
Ханна кивнула, подождала, пока Хью выберется с узкой скамьи, и стала протискиваться сквозь толпу у стойки. Часы показывали без трех минут одиннадцать. Эйприл отсутствовала почти двадцать минут, бар вот-вот закроется. До Нового двора и обратно всего пара минут пешком. Еще десяти с лихвой хватило бы для того, чтобы снять парик и стереть грим. Или она передумала? Пригласила кого-нибудь к себе в квартиру?
– Что заказываете? – крикнул бармен.
Ханна вскинула руку.
– Эй, сейчас моя очередь! – заявил высокий парень в форменной футболке регбиста, втиснувшийся прямо перед Ханной. Колокольчик прозвенел второй раз.
Ханна передумала.
– Кажется, поезд ушел, – сказала она Хью.
– Согласен. Что будешь делать? Спать пойдешь?
Они вернулись к столу, за которым все еще сидел Райан и остальные.
– Прошу извинить. Я не смогла пробиться к стойке.
– Надо было мужика послать, – посетовал приятель Луиса. – Чтобы сделать последний заказ, нужны крепкие локти.
Ханна криво улыбнулась:
– Пойду-ка я лучше спать. Совсем вымоталась. Извините, что ломаю кайф. Рада была с вами увидеться.
– Что? – Райан углубился в спор с парнем, которого Ханна однажды видела в «Клоудс». – Извини, что ты сказал?
– Значит, ты чертов марксист! – не обращая внимания на реплику Райана, продолжал его собеседник.
– Я иду домой, – громче повторила Ханна. – Извини, что не принесла тебе пинту. Не успела.
– Ничего страшного, – ответил Райан. – Послушай, Рич, если ты называешь элементарную перераспределительную бюджетно-налоговую политику марксизмом…
– Я… э-э… иду с тобой, – застенчиво предложил Хью Ханне. – Провожу тебя и все такое.
Она благодарно улыбнулась. После столкновения с Невиллом возле галерей она вечерами частенько озиралась по сторонам. При звуке торопливых шагов сзади на лестнице у нее начинало бешено колотиться сердце, а после заявления доктора Майерса о намерении обсудить с Невиллом ее «утверждения» она жила в страхе, что преподаватель так и сделает, не поставив ее в известность. Тогда Невилл припрет ее к стенке и поинтересуется, что за игру она затеяла. Поэтому Ханна была очень благодарна Хью за предложение ее проводить.
– Если ты не против, то спасибо.
Юноша взял пиджак со скамьи, и они вместе направились к выходу.
Хью и Ханна подошли к двери одновременно со стайкой девушек. Хью отступил на шаг в сторону и с легким поклоном открыл перед ними дверь.
– Ну ты даешь, чувак, – бросила одна из них, проходя мимо. – У меня что, рук нет? Господи, на дворе не девятнадцатый век!
Они со смехом оттеснили Хью в сторону и вышли.
– Спасибо! – извиняющимся тоном сказала Ханна, когда он придержал для нее дверь. После духоты бара воздух на улице был свеж и прохладен.
– Пожалуйста, – с легкой грустью ответил Хью, и Ханна ощутила внезапный прилив охренительного гнева. Хью вел себя очень мило. Он один заметил, что ей неуютно возвращаться в одиночку, и только он помог с организацией вечера, хотя Эйприл не числилась среди его лучших друзей. На самом деле она всегда относилась к нескладному юноше с насмешливым высокомерием, понукала им, заставляла прислуживать, всячески третировала. А Хью… Хью терпел и добродушно улыбался. Пусть его манеры были старомодны – так он пытался наладить контакт с женским полом. Не всем присущ шарм, как, например, Уиллу, не все умеют подначивать и шутить, как Райан. Открыть дверь перед девушкой не бог весть какое преступление.
Ханна взяла Хью под руку и с признательностью ее пожала. Они шли привычным маршрутом по гравиевой дорожке Старого двора. Ханна отметила, что Хью выглядит уставшим и осунувшимся; впрочем, в тусклом свете луны и фонарей трудно было как следует рассмотреть.
– Как твои дела? Все в порядке?
– А-а… нормально, – ответил Хью, небрежно пожав плечами. – Должен признаться, что я сильно переживаю за годовые экзамены. Боюсь, запорол задание, которое делал после премьеры.
– Вот как? – удивилась Ханна. Она вспомнила, как Уилл называл Хью самым головастым парнем в классе. – Наверняка ты зря беспокоишься. Все всегда думают, что они запороли экзамен, пока не узнают результат. Все будет нормально.
– Ой ли? – скривился Хью. Ханна была потрясена – приятель едва сдерживал слезы. – На медфаке не позволяют проваливаться на экзаменах, ты в курсе? Если не тянешь, тебя вежливо попросят уйти. Этот год… если честно, потряс меня до основания. В Карни не любили лодырей, но учителя всегда были на твоей стороне, помогали не отстать. В Пелэме… такое ощущение, что ты барахтаешься в одиночку. Понимаешь, о чем я?
Ханна промолчала. Она не могла решить, какой ответ лучше выбрать. По правде говоря, она не разделяла ощущения Хью – переход к университетской жизни дался ей легче, чем она ожидала. В Додсуорте ее никто особенно не поддерживал. Нет, ей, конечно, желали успеха, однако таких учениц, как она, были сотни.
Из своих новых друзей Ханна знала Хью меньше всех. Райан – дерзость, остроумие. Эмили – сухой юмор, сарказм. Ханна встретила их меньше года назад, а чувствовала себя с ними легко и свободно. Выучила наизусть их любимые истории, запомнила особые словечки, знала, с кем они раньше дружили, с кем первый раз переспали и какими никчемными оказались их бывшие девушки или бойфренды. С Эйприл Ханна к тому же была близка как с соседкой по квартире. Ханна первой появлялась в поле зрения Эйприл по утрам, не стесняясь ее, негодовала из-за сложной темы сочинения, жаловалась на боли во время менструации, беззастенчиво пила в ее присутствии молоко прямо из пакета.
Уилл вел себя более сдержанно, чем другие, и все равно Ханна была наслышана о его учебе в интернате, отце с ухватками военного, мягкосердечной матери, болезненном разрыве отношений с подругой Эйприл Оливией. Знала, каких преподавателей он не любит и что выбрал профильным предметом на следующий год.
В то же время о том, что творилось в голове у Хью, Ханна представления не имела. Теперь, услышав, как Хью в одиночку сражается со своими страхами потерпеть неудачу на экзаменах, она прониклась к нему симпатией. Хью, конечно, дружил с Уиллом, но тот приятельствовал с десятками студентов и вдобавок встречался с Эйприл. У Хью же имелся только один друг. Ханна впервые представила себе, насколько он, должно быть, чувствовал себя одиноким, когда Уилл куда-то уезжал или пропадал в спальне Эйприл.
– А чего молчал? – нашлась наконец Ханна. – Я понятия не имела, что ты так переживаешь. И зачем тогда ходил на премьеру? Надо было послать Эйприл подальше.
– Ну… – Лицо Хью скривилось. – Просто я… она так распалилась. К тому же ей трудно отказать.
Ханна промолчала. С чем-чем, а с этим она была согласна.
– Я не имею права облажаться, – сказал Хью, когда они проходили под аркой, отделяющей Старый двор от Парка аспирантов. – Знаешь, мои родители небогаты. Не то что предки Уилла. Мой отец – обычный участковый врач, а мать – домохозяйка. Они с трудом наскребли денег на частную школу, а Пелэм и вовсе предел их мечтаний. Мой отец здесь учился, и он очень горд, что я пошел по его стопам. У моих родителей нет других детей, так что все надежды они возлагают на меня одного. Я не могу их подвести. Не имею права.
– Ты их не подведешь, – заверила Ханна, озадаченная отчаянием, прозвучавшем в голосе Хью. Она сжала его руку, почувствовав под перекинутым через нее пиджаком хилые мышцы. – Даже если ты провалишь экзамен, во что я не верю, родители тебя все равно не разлюбят. Разве не так?
Хью лишь молча пожал плечами, потом, словно желая сменить тему разговора, произнес:
– У тебя кожа покрылась пупырышками. Хочешь накинуть мой пиджак?
Ханна, остановившись, дотронулась до лица спутника.
– Хью, почему ты такой добрый?
Он снова слегка пожал плечами.
– Не знаю. Таким ослом, должно быть, уродился.
– Ты милый ослик. Большое спасибо.
Она взяла пиджак Хью, набросила его на плечи и кинула взгляд в сторону Парка аспирантов, где на траве сверкали серебристые капли росы. Ей пришла в голову озорная мысль.
– Не боишься нарушить правила? Последняя неделя триместра. На второй год все равно не оставят.
С минуту Хью не мог сообразить, на что она намекала. А когда понял, расплылся в улыбке.
– Давай!
Они разомкнули руки и побежали по девственному, нетронутому газону, ощущая под ногами мокрую от росы траву. Оба запыхались, добравшись до конца лужайки. Ханна, обернувшись, увидела на жемчужном полотне нетронутой травы четкие следы, уличавшие их в совершении преступления, и подавила желание рассмеяться во весь голос.
Ханна все еще улыбалась, когда они прошли через кованые ворота на Новый двор, и приоткрыла было рот, чтобы что-то сказать – позже она не смогла вспомнить, что именно, – как вдруг остановилась. Из подъезда вышел мужчина. Фигура похожа на… Нет, не может быть.
Она застыла на месте.
Хью, пройдя по инерции еще несколько шагов, заметил, что Ханна остановилась, и обернулся к ней:
– Ты что?
– Тс-с-с! – прошипела она, указывая на другой конец двора. Они стояли в тени тиса, и Ханна была уверена, что человек, медленно бредущий к галереям, не мог их увидеть. – Хью, – испуганно прошептала она, стараясь не шуметь, но достаточно громко, чтобы он услышал, – ты узнал его? Это Невилл, верно?
Ее спутник посмотрел вслед удалявшейся фигуре, снял очки, протер их рукавом рубашки и снова нацепил на нос, прежде чем, прищурившись, проводить взглядом человека, скрывшегося под сводами галереи.
– Э-э… возможно. Рост примерно тот же. А что?
– Я совершенно уверена, что он вышел из седьмого подъезда. Из моего подъезда, – добавила Ханна, перехватив недоуменный взгляд спутника.
– Думаешь, он тебя искал? – после длинной паузы спросил Хью.
Ханна обхватила плечи руками, вдруг задрожав от холода.
– Не знаю.
– Наверное, он просто делал обход.
– Какой еще обход? Зачем ему шнырять по подъездам в такой час?
– Его мог кто-нибудь вызвать, – предположил Хью без особой уверенности.
Руки у Ханны тряслись, и она сунула ладони под мышки, стараясь унять растущее беспокойство. Ей вдруг остро захотелось вернуться домой, в свою комнату, где Эйприл, вероятно, лежала, вырубившись, на диване, даже не смыв грим.
Джон Невилл скрылся из виду в дальнем конце двора под сводами галереи. Ханна, ничего не говоря, быстрым шагом направилась к подъезду. Хью, немного замешкавшись, побежал следом.
Они молча пересекли двор и подошли к подъезду номер 7.
– Ты уверена, что он вышел именно отсюда? – спросил Хью, когда Ханна остановилась, глядя на темноту наверху.
Она пожала плечами:
– Трудно сказать. По-моему, да. Ты действительно не видел, как он выходил?
Хью покачал головой:
– У меня довольно сильная близорукость. Я никого не заметил, пока ты не показала. Ты поднимайся, а я подожду здесь.
– Это ни к чему, он уже ушел, – начала было Ханна, но Хью решительно возразил:
– Не спорь. Пришли мне эсэмэску, когда будешь дома. Я должен убедиться, что с тобой все в порядке.
Лампа отбрасывала на лицо девятнадцатилетнего парня угловатые тени, из-за чего оно казалось не по возрасту тревожным и хмурым.
– Хорошо, – наконец уступила Ханна.
Первый шаг в темноту всегда дается труднее всего. Войти во мрак подъезда – настоящий подвиг, но вскоре датчик на первой лестничной площадке засечет движение и включит свет.
По мере подъема Ханна начала успокаиваться. Ее встречали знакомые запахи и звуки. Из-за двери квартиры номер 4 доносился гулкий голос Генри Клейтона. Он, очевидно, вел один из затяжных политических споров с соседом Филиппом. Ханна по опыту знала, что дебаты продлятся до трех часов утра. На площадке ниже кто-то принимал душ, на лестничную клетку просачивался аромат геля для душа «Дав» и плеск воды.
В квартире доктора Майерса было тихо, хотя под дверью виднелась полоска света. Очевидно, преподаватель проверял экзаменационные работы. Отчего-то эта мысль подействовала на Ханну благотворно. Ну и что, если Джон Невилл опять приходил сюда под липовым предлогом? Эйприл наверняка послала его куда подальше, и он убежал, поджав хвост.
Однако дверь их квартиры была слегка приоткрыта. Наверное, Эйприл прибежала второпях и неплотно ее закрыла. Она не первый раз оставляла дверь открытой – студенты часто так поступали, когда сосед по квартире забывал ключи или чтобы просто дать понять: здесь рады гостям. Но поздно вечером такое случалось редко.
Ханна толкнула дверь рукой и вошла.
И тут…
Ханна не может уснуть.
Она лежит, положив руку на округлившийся живот, прислушиваясь к ровному дыханию Уилла, гадая, спит муж или нет, но не решаясь потревожить его вопросом.
Раз за разом она прокручивает в уме сегодняшний разговор с Райаном и новый смысл, который он придал событиям, предшествовавшим смерти Эйприл. А также вспоминает свою ссору с Уиллом перед ужином.
Она прекрасно понимает точку зрения мужа, желание оставить прошлое позади. Ханна и сама этого хотела – до настоящего момента. Но если ее показания отправили в тюрьму невиновного, а убийца разгуливает на свободе… На это она не может махнуть рукой. Нельзя провести остаток жизни, терзаясь сомнениями, не совершила ли ты роковую ошибку. Ей нужна полная ясность.
Поэтому она лежит, мысленно возвращаясь к дням в Пелэме. Ах, если бы она запомнила конец вечера так же хорошо, как его начало! Шок, похоже, сыграл с ее сознанием злую шутку, заставив мозг отключиться, стереть из памяти увиденное.
И тут ее осеняет. Хью!
Хью тоже там был и видел, пожалуй, не меньше, чем она. Он мог запомнить события вечера лучше.
Она первой вошла в квартиру, упала на колени рядом с телом Эйприл и закричала так, что стало больно горлу. Хью вошел вторым. Он попытался сделать искусственное дыхание и еще долго в отчаянии массировал бездыханную грудь Эйприл.
Может, Хью запомнил то, что не смогла запомнить Ханна?
С этой мыслью она поворачивается на бок и наконец закрывает глаза.
Что бы ни говорил Уилл, завтра она позвонит Хью и назначит встречу.
– Я собираюсь увидеться с Хью, – с непринужденным видом объявляет Ханна, нарезая багет.
Уилл, разумеется, понимает серьезность сказанного. Это не просто дружеская встреча.
– Хочешь поехать со мной?
– Нет.
– Уилл…
– Ты спросила. – Он опускает чашку на стол. – Я ответил. Не хочу, чтобы ты в этом копалась. Нет никакого смысла, только всех расстроишь. Я не буду тебе мешать, однако и на мою помощь не рассчитывай.
– Что мне сказать Хью, если он спросит, почему я приехала одна?
– Что хочешь. – Уилл берет портфель. – Твоя затея.
– Хорошо, – Ханна тщетно пытается подавить упрямство в голосе. – И все-таки я с ним встречусь.
– Валяй.
Уилл поворачивается и уходит. Входная дверь хлопает с таким грохотом, что ребенок в животе Ханны вздрагивает.
Она терпеть не может ссориться с мужем. Потом она обязательно отправит ему эсэмэску с извинениями, постарается все загладить. Тем не менее, достав телефон, она первым делом нажимает на профиль Хью в «Вотсапе».
«Привет, Хью, – пишет она. – Не хочешь вместе выпить кофе?»
Ханна останавливается, перечитывает сообщение. Не заподозрит ли он неладное? Ничего необычного во встрече с Хью нет, но предлагает увидеться, как правило, Уилл. Когда первой о встрече просит Ханна, это необычно. Надо добавить какое-нибудь объяснение, только не слишком многословное.
«Райан вчера спрашивал, как у тебя дела, – добавляет Ханна. – Я вдруг вспомнила, что мы не виделись целую вечность».
Палец зависает над кнопкой «Отправить», и в этот момент телефон пищит, напоминая, что пора ехать на работу. В порыве решимости Ханна отправляет сообщение, прячет телефон в карман и выключает кофемашину.
Спускаясь по лестнице и перебирая в уме, что нужно сделать за день, она слышит жужжание телефона. Хью прислал ответ.
«Конечно. Как насчет по-быстрому после работы? Освобожусь к шести».
На лице Ханны появляется улыбка облегчения.
«В шесть подойдет, – пишет она. – Приеду в твою контору?»
Телефон сообщает, что абонент вводит ответ.
«Лады. Увидимся в шесть».
День выдался на удивление бойким – не пятница, а настоящая суббота. К трем часам Ханна вдруг спохватывается: она еще не обедала, у нее слегка кружится голова. Она быстро поглощает сэндвич из гастронома на углу и бежит обратно помогать Робин. В полпятого Ханна уже сомневается, получится ли вообще выбраться. Робин нельзя оставлять одну с такой оравой покупателей, это было бы несправедливо. Она просто не справится и с кассой, и с ответами на вопросы, не говоря уже о том, что иногда требуется отлучиться в туалет.
Однако в полшестого магазин вдруг, как по волшебству, пустеет. Робин бросает на нее взгляд, заворачивая купленную книгу для последней покупательницы. Ханна незаметно проверяет время на телефоне.
– Домой?
– Ну… Пять тридцать уже. Ты отпускаешь? – интересуется Ханна. – Сегодня выдался сумасшедший денек.
– Я справлюсь. Смотри, все уже разошлись, – говорит Робин. – Пятнадцать фунтов, девяносто пять пенсов, благодарю вас, – обращается она к женщине у стойки. Та кивает и достает дебетовую карту.
– Ну, если ты не против… Пока я соберусь, пройдет еще какое-то время, если вдруг надо будет помочь в последнюю минуту, я успею.
Ханна надевает пальто в подсобке. Из зеркала смотрит бледное, озабоченное лицо. Она жалеет, что не сообразила взять с собой косметику. Ей хочется сделать что-нибудь, чтобы почувствовать готовность к встрече с Хью.
В сумочке лежит только старая помада, но это лучше, чем ничего. Накрашивая губы перед треснувшим зеркалом над раковиной, Ханна вспоминает, как Эйприл прихорашивалась перед заваленным всякой всячиной шкафом в своей спальне.
«Нет, правда, я не стала бы пользоваться никакой другой помадой кроме „Шантекалье“. Или на худой конец „Нарс“. „Номер семь“ не вывозит. Из чего ее вообще делают? Из машинного масла? И пигмента кот наплакал».
Ханна смотрит на помаду в своих руках, розовый огрызок «Шантекалье», ее когда-то подарила на Рождество Эйприл. Ноющая боль из прошлого чувствительна и реальна. Ханна делает глубокий вдох, затем накрывает помаду колпачком, вешает сумочку на плечо и выходит из подсобки.
– Гуляем сегодня? – удивляется Робин.
Ханна улыбается и пожимает плечами:
– Ничего особенного. Договорилась по-быстрому пропустить стаканчик со старым другом. Вечно мне кажется, что я не в форме, когда с ним встречаюсь. Он хирург-косметолог.
– Деньги, поди, гребет лопатой? – вскидывает бровь Робин, и Ханна с ухмылкой кивает. – Есть, на кого тратить?
– Нет. – Ханне трудно вообразить Хью и Робин вместе. Хью вообще невозможно с кем-то вообразить. Он единственный в своем роде.
– Тогда желаю приятно провести время, – говорит Робин вслед направляющейся к выходу Ханне. – Не делай ничего такого, чего я бы себе не позволила.
– И много остается за чертой?
– Немного, – ухмыляется Робин.
Ханна со смехом открывает дверь магазина, заставляя колокольчик звякнуть, и окунается в холодный вечерний воздух.
На улице дождь. Тротуар потемнел и стал гладким, он отражает жемчужные огни магазина, блеск уличных фонарей и свет фар проезжающих машин.
В конце улицы Ханна переходит на другую сторону, сворачивает направо, потом налево, чувствуя, как изо рта вырывается пар. На перекрестке она останавливается в ожидании зеленого сигнала светофора. На противоположной стороне улицы третьим в очереди перед перекрестком стоит лимузин с работающим мотором, задние окна тонированы до черноты. Интересно, кто внутри? Какая-нибудь знаменитость или стайка подружек, устроивших девичник? Неожиданно стекло заднего окна немного опускается, и в щель кто-то выглядывает, вытирая осевшие на стекле капли влаги. У Ханны чуть не останавливается сердце.
Женщина внутри машины… Эйприл.
На мгновение Ханна застывает на месте, завороженная, потрясенная, не замечая, что на светофоре сменился свет и на табло уже мигает зеленый человечек, а значит, у нее остается меньше минуты, чтобы перейти улицу.
Эйприл. Эйприл! Как такое может быть? Это же она! Или нет?
– Эйприл! – кричит Ханна, но женщина уже подняла стекло. С бешено бьющимся сердцем Ханна бегом пересекает улицу по пешеходному переходу. Вместо поворота направо в сторону клиники Хью, она сворачивает налево, спеша к веренице автомобилей, в которой ждет лимузин. Она не успевает подбежать и постучать в стекло, чтобы заставить пассажирку на заднем сиденье выглянуть. Ревут моторы, и машины трогаются с места.
Черт! Черт!
– Эйприл! – беспомощно кричит Ханна вслед лимузину, водитель которого включает вторую передачу. Она опоздала. Машина уехала. Но когда авто скрывается за углом, приходит прозрение: Эйприл никак не могла там сидеть. Такое случается не впервые. Ханна не раз замечала короткую светлую стрижку в толпе и спешила за ней с колотящимся сердцем, только чтобы потом увидеть мальчишку-подростка или обернувшуюся удивленную женщину сорока с лишним лет.
Ей больше никогда не суждено увидеть Эйприл, понимает Ханна. Она разворачивается и возвращается к перекрестку, направляясь к клинике Хью. Да, она никогда не встретит свою подругу. Но будет искать ее в толпе вновь и вновь.
Часы показывают ровно шесть, когда Ханна сворачивает за угол и видит клинику Хью с неприметной стеклянной дверью – вполне можно было бы подумать, что это вход в подъезд жилого дома, если бы не маленькая латунная табличка с надписью «Клиника» и выгравированными строгим шрифтом «Гарамон» фамилиями владельца и двух его партнеров.
Она нажимает кнопку звонка и, услышав ответ секретарши, говорит в решетку переговорного устройства:
– Ханна де Шастэнь. Пришла на встречу с Хью Блэндом.
– Боюсь, его рабочий день закончился, – трещит в динамике женский голос. – Вам было назначено?
– Я пришла не на консультацию. Встреча личного характера. Он меня ждет.
– Минуточку.
Треск в динамике умолкает. Ждать приходится на удивление долго. Когда Ханна решается позвонить второй раз, на лестнице внутри здания слышатся шаги, и блестящая черная дверь распахивается.
Ее встречает сам Хью, одетый в безупречное длинное пальто из верблюжьей шерсти, безукоризненно сшитый деловой костюм из ткани в елочку и твидовый жилет. Он с улыбкой раскрывает объятия:
– Ханна!
Они обнимаются. Ханна ощущает аромат дорогого парфюма и чувствует, как ей на спину давит зонтик. Она неловко прижимается к Хью выступающим животом. Ханна до сих пор забывает о ребенке в таких ситуациях. Что, интересно, будет на восьмом месяце? Хью разжимает объятия и отступает на шаг, рассматривая ее под золотистым светом, падающим из полукруглого окна над дверью.
– Как твои дела, можно не спрашивать, – говорит он. – Я вижу, ты вся цветешь.
Ханна, сама не зная почему, краснеет.
– Спасибо. Ты тоже недурно выглядишь.
– Грех жаловаться. – Он вешает зонтик на руку и отбрасывает волосы с бровей. – Куда пойдем? За углом есть маленький уютный бар «Жоли Божоле». Сейчас там, пожалуй, будет шумновато, но хозяин знает меня и найдет для нас свободный столик, так что присядем.
– Я еще способна часик постоять, – с иронией говорит Ханна, но забота Хью ей приятна. – Беременность не болезнь.
– Меня не обманешь, Ханна Джонс, – грозит пальцем Хью. – Ты весь день простояла в магазине. Хотя бы стул ты заслужила.
– Спасибо, – улыбается она. – «Жоли» или как там его подойдет. Мне все равно, куда пойти.
Хью берет ее под руку, и они, как старые друзья, шествуют по улице. Хью старается идти шаг в шаг с Ханной. Она искоса поглядывает на него, не в силах сдержать улыбку. В пальто из верблюжьей шерсти и костюме, с перекинутым через руку зонтом, в очках с роговой оправой Хью выглядит в точности, как немного карикатурная версия английского чиновника из фильма по роману Джона ле Карре. Даже старый школьный галстук с гербом Карни надел! Для полноты картины не хватает только шляпы-котелка. Хью всегда умел играть роль. Разумеется, не так хорошо, как Эйприл, но он даже в Оксфорде вел себя как типичный студент, образ которого подсмотрел в «Возвращении в Брайдсхед» или «Огненных колесницах».
– Как работа? – спрашивает Ханна, когда они сворачивают за угол. Начинает моросить мелкий дождь, Хью раскрывает зонтик и держит его над собой и Ханной.
– Хорошо, – с улыбкой отвечает он. – Есть прибыль. В этом году со мной никто не судился.
Ханна смеется. В прошлом году недовольная клиентка подала в суд на клинику Хью, поскольку ее новый нос не сильно отличался от прежнего, но проиграла тяжбу после того, как Хью представил запись их разговора, в котором она просила внести лишь очень и очень незначительные изменения, чтобы форма носа практически не слишком изменилась. Как говорится, за что боролась, на то и напоролась.
– А как дела у Райана? – в свою очередь спрашивает Хью.
Ханна прикусывает губу. Она знала, что этот вопрос будет рано или поздно задан. Более того, она рассчитывала его услышать. Вопрос Хью позволяет плавно перейти к теме, которую она как раз и хотела обсудить, однако теперь ей кажется, что он был задан слишком рано. Ханна собиралась заговорить об Эйприл, когда им принесут напитки.
– Он… в порядке, – выдержав паузу, отвечает она. – Если честно, я была удивлена, ведь я его давно не видела. Мне стало не по себе, когда я поняла, как много времени утекло. Райан говорил, ты поддерживаешь с ним контакт. Это так?
– Время от времени, – мягко отвечает Хью – видимо, стараясь говорить так, чтобы она не почувствовала себя виноватой. – Вероятно, ему легче было общаться со мной, ведь я какой-никакой медик.
Ханна кивает, испытывая благодарность за то, что Хью не стал сыпать соль на раны. Ее спутник резко сворачивает в переулок между двумя высокими каменными зданиями, где над входом мерцает неоновая вывеска «Жоли Божоле». Они спускаются по короткой лестнице в бар, оформленный в привычном французском стиле, – на стенах рисунки Тулуз-Лотрека, подставки под бокалы с рекламой сигарет «Голуаз», нагромождение рядов сверкающих винных бокалов и бутылок. Щит над стойкой возвещает: «Le beaujolais nouveau est arrivé!»[496]
В баре жарко и многолюдно, но после разговора в полный голос с барменом за стойкой для них, как и предсказывал Хью, находят маленький столик в углу заведения. Ханну усаживают на обитую бархатом банкетку, Хью подтягивает наглаженные брюки и опускается на табурет напротив. Бармен театральным жестом протирает столик, вставляет в заляпанную воском бутылку новую свечу и вручает им два меню.
– Большое спасибо! – благодарит Ханна, перекрывая шум голосов.
Бармен отвешивает короткий галльский поклон.
– Пожалуйста, мадемуазель, – кивает бармен. – Для месье Хью ничего не жалко. Что вам принести?
– Что-нибудь прохладительное, пожалуйста.
– «Перье»? «Эвиан»? «Оранжину»? «Кока-колу»? Апельсиновый сок?
– Э-э… «Оранжина» будет в самый раз, спасибо.
– А вам, месье?
– Ну, мне следует заказать «Жоли Божоле», не так ли?
– Бокал «Нуво»? Этот год был удачным.
– Превосходно. И пожевать что-нибудь. Может, сырную тарелку? И немного хлеба?
Бармен широко улыбается, еще раз отвешивает поклон и, лавируя между столиками, возвращается к стойке.
– Меня заставило посетить Райана не «Доброе старое время»[497], – продолжает Ханна, как будто их разговор никто не прерывал. Она набралась решимости и теперь не намерена отступать.
Хью приподнимает бровь.
– А что тогда?
– Ко мне явился его старый друг.
Ничего не скрывая, она рассказывает о Джерайнте, о встрече в книжном магазине, тесте на беременность и реакции Уилла. К окончанию рассказа Ханны лицо Хью все еще сохраняет мягкое выражение, однако брови доползли чуть ли не до края лба.
– Вот я и подумала… неплохо бы встретиться и с тобой тоже, – заканчивает Ханна. – Ты единственный человек, кто кроме меня знает, что произошло в тот вечер. И кто помнит его по-настоящему.
– Ясно. – Хью снимает очки и протирает их носовым платком, словно желая выиграть время. Без очков его лицо выглядит по-другому, кажется каким-то незаконченным, что ли, глаза как будто меньше, взгляд не так четок. Прежде чем он возвращает очки на место, бармен приносит на подносе вино, «Оранжину», сырную тарелку и мясную нарезку. Ханна тут же вспоминает, что сегодня почти ничего не ела; девяносто процентов лакомств она не может себе позволить в принципе.
Расставив посуду, бармен удаляется. Ханна ждет, когда заговорит Хью. Или что-то сказать самой? Она не знает, какой вопрос следует задать в первую очередь.
– Уилл со мной не до конца согласен, – наконец продолжает она, чтобы хоть как-то нарушить затянувшуюся паузу. – Поэтому сейчас не пришел. Он не понимает, зачем я это делаю. На его взгляд, смерть Невилла поставила в деле точку. К сожалению, я так не думаю. Ведь это я давала показания. И если я ошиблась и Невилл умер в тюрьме по моей вине…
– Ясно. – Хью с глубоким вздохом водворяет очки на нос. Он выглядит бесконечно уставшим, словно история, рассказанная Ханной, лежала на его плечах тяжким грузом, веса которого он до сегодняшнего вечера не чувствовал.
– Послушай, – порывисто произносит Ханна, – если ты хочешь все это забыть, просто скажи. Я отстану, и мы больше не будем возвращаться к этой теме. Если ты такого же мнения, как и Уилл, я не могу тебя винить.
– Нет, я понимаю, – морщится Хью и трет поросшую щетиной щеку. – Этот Джерайнт зря начал ворошить старое. Не буду скрывать свое отношение. Но и твои чувства я понимаю. Что тебя интересует?
– Ты что-нибудь запомнил о том вечере, какую-нибудь деталь, которую я могла не заметить или забыть? Мне все равно, успокоит это меня или, наоборот, заставит еще больше усомниться в справедливости приговора. Просто мне надо знать, как реально обстоит дело.
– Вряд ли я смогу рассказать больше того, что тебе уже известно. – Хью отпивает большой глоток вина, словно готовясь к выполнению неприятной миссии. – Ладно, попробую. О первой части вечера ты и так знаешь – я сидел в комнате над баром, в своего рода наблюдательном пункте. Эйприл пришла после спектакля вместе с друзьями-актерами. Они все были в костюмах, помнишь? В париках и гриме.
– Да, хотя две девушки успели частично переодеться, верно? – напоминает Ханна. – Клем и еще одна – не помню, как ее звали. Кажется, Шинед. Костюмы были только на Эйприл и парнях.
– Мы все целый вечер находились в баре, никто не уходил. Я могу поклясться.
Ханна кивает.
– Время шло к закрытию бара, и тут Эйприл решила пойти переодеться, – продолжает Хью.
– Было уже поздно, – подхватывает Ханна. – Совершенно глупое решение. Ее бы ни за что не впустили обратно. Наверное, подумала, что мы продолжим пьянку у кого-нибудь на квартире.
– Однако Эйприл так и не вернулась. Ты сказала, что пойдешь за ней, и я вызвался тебя проводить. Мы прошли через двор, и перед тем, как подошли к подъезду, ты увидела, как из него вышел Невилл.
– Ты сам-то его видел?
– Я видел человека, очень похожего на Невилла, но выходил ли он из твоего подъезда или откуда-то еще, я не заметил. Зато его увидела ты, причем еще до того, как что-то заподозрила. Кроме того, он сам признался, что приходил к вам, не так ли? Ты зря сомневаешься в себе.
– Я не сомневаюсь. Просто хочу сказать, что я… Нет, не то. Не хочу, чтобы ты подумал, будто я не уверена в своих показаниях, это не совсем так. Просто я хочу убедиться – понимаешь? Взглянуть на происшедшее под другим углом зрения – может, я что-то упустила. Я понятно объясняю?
Хью молча кивает.
– Так что было потом?
– Ну… – медлит он, делая новый глоток вина. У Ханны возникает впечатление, что он нащупывает твердую почву, готовясь к непростому ответу. – Потом ты поднялась по лестнице. Я ждал внизу. Собирался уже уходить, как вдруг услышал твой крик. Тебя не мог напугать Невилл, мы оба видели, как он уходил, или, по меньшей мере, ты видела. Но ты кричала… просто ужасно. Я сразу понял: что-то случилось. Когда я взбежал по ступеням наверх, дверь была открыта, а ты стояла на коленях, склонившись… – Хью проглатывает комок в горле. В тусклом свете свечи его лицо почему-то выглядит намного старше. – …над телом Эйприл.
– Ты сразу понял, что она мертва? – шепчет Ханна. В горле пересохло, но она не трогает «Оранжину». Ей кажется, она не сможет сделать и глотка.
Хью качает головой.
– Поначалу нет. То есть я не мог разобраться. Лицо у нее было странного оттенка, но, возможно, она просто не смыла грим. На ней все еще был парик. – Он прикрывает глаза рукой, словно не в состоянии снова видеть ту сцену. – Я всегда думал… – Он замолкает.
– О чем? – озадаченно спрашивает Ханна. Она слышала прошлые показания Хью, и в них он об этом не упоминал. – О чем ты думал?
– Я всегда думал, не принял ли он ее за тебя.
Ханну бросает в дрожь.
– Что ты имеешь в виду?
– У Эйприл была короткая стрижка и светлые волосы. У тебя – черные и длинные. Света в комнате было мало. Всего лишь лампа в углу.
Ханна кивает. Она помнит лампу с розовым абажуром, о которой говорит Хью. Они всегда оставляли ее включенной, когда уходили, чтобы не возвращаться в темную квартиру.
– Я думал: может, Невилл вошел, увидел девушку с черными волосами и…
– Ты хочешь сказать, он собирался убить меня? – У Ханны пересыхают губы, холодеют руки, словно от них отхлынула вся кровь.
– Незадолго до того ты пожаловалась на него в администрацию колледжа, – уныло напоминает Хью. – Так ведь? Поэтому я всегда…
– О боже! – Ханна хватает бокал и поспешно делает глоток, стараясь унять дрожь в руках. – Выходит, она погибла из-за меня?
– Нет, – с нажимом отвечает Хью. Он наклоняется над столом, берет в ладони свободную руку Ханны. У него большие и очень сильные руки. Руки хирурга. – Я не это хочу сказать. Виноват в смерти Эйприл убийца. Не ты. Не позволяй себе увязнуть в этом болоте. Но я всегда думал, что, если бы ты вернулась домой первой…
– О боже! – повторяет Ханна. Ей становится дурно.
– Вот что я имел в виду. Не забивай себе голову всякими «а что, если». Так и спятить недолго.
– Мне лишь нужно знать точно… – Ханна судорожно сглатывает, чтобы преодолеть сухость в горле. – …точно знать, что произошло. Я не помню, что было потом. Помню только, как ты делал искусственное дыхание рот в рот.
Ханна обхватывает голову руками, словно пытается заставить себя мысленно вернуться на место преступления. Она помнит, как Хью взбегал по лестнице, как он упал на колени рядом с Эйприл…
Хью отпускает ее руку, смахивает волосы со лба. На лице застыла печаль.
– Я подошел к ней. Ты стояла на коленях рядом с… телом. Твердила без перерыва: «Ох, Эйприл! Боже мой, Эйприл!» Я проверил ее пульс и понял, что она мертва, но не мог этого принять. Начал делать ей массаж сердца, вопреки всему не теряя надежды, а ты стояла рядом, лицо белое как мел, и вроде бы раскачивалась. Я испугался, что ты упадешь в обморок, и попросил: «Ханна, ради бога, сбегай в бар, позови на помощь». Отчасти я сказал это, чтобы позвать кого-нибудь на помощь, но еще и потому, что ты была близка к обмороку. Я хотел, чтобы о тебе кто-нибудь позаботился. Ты всхлипнула навзрыд и, шатаясь, вышла в коридор. Было слышно, как ты спускаешься по лестнице, приговаривая: «О господи, помогите кто-нибудь». Я продолжал делать Эйприл искусственное дыхание и массаж сердца… не помню, как долго. – Хью замолкает, делает судорожный глоток из бокала с вином. – Не переставал до самого прибытия полиции. Мне показалось, прошла целая вечность. Полицейские в конце концов приехали, сказали, что я сделал все, что мог. Но этого все равно оказалось недостаточно. Никогда себе не прощу. Я сделал слишком мало.
– Спасибо, Хью, – сказала Ханна севшим голосом, ощущая жжение в глазах. Они никогда раньше не поднимали эту тему, и Ханна впервые увидела произошедшее глазами Хью. Перед судом им строго-настрого запретили обсуждать подробности дела между собой, чтобы не могли повлиять на показания друг друга. А потом… потом Ханна не желала снова и снова погружаться в боль и ужас того вечера. Теперь она со стыдом понимает, что на долю Хью выпало не меньше горя. Все эти годы он жил, ощущая холод губ Эйприл на своих губах, с мыслью о том, что не смог ее спасти.
– Хью, ты не виноват, ты же понимаешь? Эйприл уже была мертва, ее задушили. Ты не мог вернуть ее к жизни.
Хью лишь качает головой. Он крепко зажмуривается, словно пытаясь удержать слезы, потом вновь начинает говорить сдавленным голосом:
– Извини. Я не ожидал такого разговора. Если бы знал, с чем ты пожалуешь, заказал бы бокал вина побольше.
– Ты меня тоже извини, – искренне просит Ханна. – Мне следовало тебя предупредить. А я устроила тебе засаду.
– Ничего. – Хью пытается изобразить учтивую улыбку, которую, вероятно, держит наготове для пациенток, однако она получается не очень убедительной, особенно для хорошо знающей его Ханны. – Видит бог, я должен был давно все это преодолеть. В наше время нам бы предложили бесплатное лечение. Но тогда мы лишь услышали: «Выше нос, мы не будем слишком придираться к вам на экзаменах».
Ханна кивает, хотя, по правде говоря, ей этого не говорили, ведь она больше не вернулась в Пелэм. Хью, Уилл, Эмили и Райан продолжили учебу – потрясенные, травмированные, но продолжили. В итоге все получили дипломы, кроме нее.
Приехав в дом матери, Ханна мысленно обещала себе, что когда-нибудь вернется в Пелэм. Может, после годового академического отпуска. Но год превратился в два. Вместо возвращения в Пелэм она стала думать о переходе в Манчестерский университет. Или в Дарем. Или в любое другое место. Постепенно и эта цель скрылась за горизонтом вместе с воспоминаниями о бывших друзьях, сочинениях и той девушке, которой она когда-то была. Остался один Уилл. От него регулярно продолжали приходить письма, написанные почерком с острыми росчерками. В них говорилось о майских балах, вечеринках в конце семестров, соревнованиях по гребле на реке и проваленных экзаменах, о преподавателях, скандалах и, наконец, о церемонии вручения дипломов, магистратуре и последующей специализации.
Ханне в то время казалось, после смерти Эйприл ничто не уцелеет от ее прошлой жизни, поскольку смерть подруги выжгла все у нее внутри, превратив ее в пустой кокон. Девушки, что одним погожим октябрьским днем с большими надеждами приехала в Пелэм, больше не было. И все же кое-что уцелело – ее любовь к Уиллу. Остальное рассыпалось в прах.
– Значит… ты думаешь, что это был Невилл? – заставляет себя задать вопрос Ханна, отпивая из бокала.
Хью пожимает плечами:
– Не знаю. В то время я не сомневался, но ты навела меня на другие мысли. Я хочу сказать, что непохоже… – Он замолкает.
– Непохоже на что? – подбадривает Ханна.
Хью неожиданно краснеет, на скулах выступают алые пятна. Он откидывает волосы со лба нервным жестом, который Ханна хорошо запомнила по их первой встрече.
– Что ты хотел сказать? – хмурится Ханна.
– Чувствую себя последним дерьмом. – Лицо Хью принимает болезненное выражение.
– Давай, говори. Мне ты можешь сказать что угодно.
Хью нервно усмехается.
– Ну… если настаиваешь. Я собирался сказать, что… у нее хватало врагов.
– Врагов? – Вот уж чего Ханна не ожидала. Она удивленно смотрит на собеседника. – Каких врагов?
– Ну, ты помнишь. Она постоянно разыгрывала окружающих. Это действовало им на нервы, не так ли?
– Она просто шутила… – возражает Ханна, однако Хью, вскинув бровь, ее останавливает.
– Эйприл, может, и шутила, но жертвам ее розыгрышей было не до смеха. Помнишь, как разозлился Райан, когда она побудила его смыть траву в унитаз? А звонок главе колледжа? Вряд ли Райана рассмешила такая шутка. По сравнению с ним я еще легко отделался. Эта дурацкая история с мобильным телефоном и надувная секс-кукла у меня в постели… Господи, пришлось попотеть, чтобы убрать ее, пока меня не застукали. Поразительно, как ей все сходило с рук.
Резкость в голосе Хью озадачивает Ханну. В университете он был тихоней и с добродушной улыбкой все неизменно переводил в шутку. Ханна никогда не замечала, чтобы Хью на что-то или на кого-то обижался. Теперь память подбрасывает тысячи крошечных моментов, малюсеньких порезов, наносимых другим шутками Эйприл, ее издевками. Ханна вспоминает первый вечер, когда они играли в покер на раздевание и Хью попытался улизнуть под вежливым предлогом. Эйприл прикрикнула на него: «Молчать, Хью! Кому какое дело. Будешь играть до конца», – и он снова сел на пол.
– Хью… – тихо произносит Ханна. – Тебе нравилась Эйприл?
Повисает долгое молчание. Хью вздыхает, словно выпуская наружу что-то, давно копившееся в душе.
– Если честно, то нет. Я никому бы не признался кроме тебя. Я не считал ее приятным человеком и определенно не считал подходящей парой для Уилла. В тот триместр она довела его до ручки. Мне ясно, почему ею восхищались другие. Она была веселая и умела, когда хотела, проявлять невероятное обаяние. Однако некоторые ее выходки граничили с жестокостью. Вспомни хотя бы, что она устроила с Эмили.
– А что она устроила? – озадаченно переспрашивает Ханна. – Кажется, Эмили она не трогала.
– Ты что, не в курсе? – хмурится Хью. – А-а, ну да, это же было накануне того вечера. Незадолго до того, как…
Ему не обязательно договаривать. Ханна и так понимает, какой вечер он имеет в виду.
– Что сделала Эйприл?
– Отправила еще одно письмо, – неохотно продолжает Хью. – Похожее на то, какое я получил якобы от «Нокиа». Только на этот раз она представила дело так, будто насчет отличных оценок Эмили возникли сомнения. Эйприл написала письмо очень убедительно. Эмили мне его потом показывала. На фирменном бланке и все такое. Я понятия не имею, как ей это удалось провернуть. В наше время при наличии сканирующих приложений на любом телефоне выкинуть такой фокус, конечно, пара пустяков, но тогда ей пришлось постараться, чтобы придать письму официальный вид. Якобы экзаменационная комиссия нашла, что ответы Эмили подозрительно похожи на ответы другой студентки. Практически ее обвинили в том, что она либо схитрила сама, либо помогла схитрить кому-то еще.
– Ну и ну. – Такого Ханна не ожидала. Это действительно жестоко. – И как отреагировала Эмили?
– Я только потом узнал, так что трудно сказать. Но ты же знаешь Эмили.
Ханна медленно качает головой. Она действительно ее знает. И вдруг ясно и четко возвращается воспоминание – шипящий голос Эмили в трубке, холодный, как ночной воздух: «Если она попробует провернуть такой же фокус со мной, я ее просто прикончу».
– Как Эмили узнала, что это розыгрыш?
– В письме предлагалось позвонить по указанному номеру в экзаменационную комиссию и поговорить с одним из ее членов. Эмили позвонила и, судя по ее словам, сначала ничего не заподозрила, пока что-то не подсказало ей: абонент находится непосредственно на территории колледжа. Может, звонок перед началом занятий выдал или еще что-то. И она все поняла. Эйприл якобы даже не извинилась, просто заржала, как идиотка, и заявила, что Эмили сама виновата – слишком много воображает о себе и своих умственных способностях. И повесила трубку.
– О господи. – Ханна прикрыла рот рукой. Многое вдруг встало на свои места. «Извини. Работа». Теперь ясно, почему Эмили не пришла на вечеринку после спектакля. Должно быть, сидела в своей комнате – пар из ушей – и пыталась решить, что делать. Интересно, как бы на ее месте поступила сама Ханна?
«Я ее просто прикончу».
Пошла бы жаловаться администрации колледжа?
Как бы то ни было, Эмили ничего не успела предпринять. Если только…
Мысль появилась неожиданно, как холодная морская волна, незаметно подкравшаяся к голым ногам на пляже.
Если только она ее не прикончила.
Ханна отбрасывает догадку. Чушь! Эмили, возможно, затаила на Эйприл обиду, но убивать ее?
– Почему Эйприл так с ней обошлась? – спрашивает Ханна, глядя на Хью почти с мольбой в глазах. – Почему она так обидела Эмили?
– Ну-у… Я могу ошибаться… Возможно, Эйприл выдвинула Райану ультиматум, но результат обманул ее ожидания.
– Ты хочешь сказать…
– Я не знаю, – почти ласково отвечает Хью. Он накрывает ладонью руку Ханны. – Но то, как вы с Уиллом в конце смотрели друг на друга… В таком деле не требуется быть Фрейдом. А Эйприл умела хорошо разбираться в людях.
Ханну бросает сначала в жар, потом в холод.
– То есть ты знал? И Эйприл тоже знала?
– Вряд ли она знала. В ту последнюю неделю ситуация была очень напряженной. Возможно, Эйприл уже решила расстаться с Уиллом и выбросить его из головы. Но Райан…
– Райан не стал плясать под ее дудку, – задумчиво продолжает его мысль Ханна. – Потому что, хоть и крутил шашни с Эйприл, любил все-таки Эмили.
– Другой причины мне не приходит в голову, – пожимает плечами Хью. – Иначе зачем ей так отвратительно вести себя с Эмили? Они, конечно, недолюбливали друг друга, но серьезной вражды между ними не было. А последний розыгрыш Эйприл пахнет реальной ненавистью.
Ханна сидит, покусывая губу, пытаясь перенестись в прошлое. Насколько ей запомнилось, Эмили до последней вечеринки относилась к Эйприл вполне дружелюбно. А значит, она получила письмо не раньше, чем в субботу утром. Чтобы Эмили могла найти письмо утром, Эйприл должна была положить его в ячейку накануне, потратив пару дней на его написание и фальсификацию фирменного бланка. То есть вечером после премьеры, пока все пили в честь Эйприл, улыбались и возносили ей хвалу, она уже имела готовый план розыгрыша.
Ханна вспоминает о напряженности между Райаном и Эйприл, вежливые улыбки, зловещую перепалку с Уиллом… Неужели Эйприл обдумывала, как уязвить Эмили, улыбаясь, чокаясь с ней и приглашая на кофе? По-видимому, да. Другого объяснения не находится.
На мгновение к горлу Ханны подступает тошнота.
Потом ей приходит в голову кое-что еще. Если Эйприл так разозлилась на Эмили, которая провинилась лишь тем, что была девушкой Райана, то как ее должен был взбесить отказ Райана? Хватило бы у нее злости, чтобы подделать тест на беременность?
В таком случае Эйприл, вероятно, вовсе не была беременна на момент смерти?
С другой стороны, если она была беременна и отец еще не родившегося ребенка отверг ее, это могло объяснить ее злобную выходку в отношении Эмили.
О боже. Хватит шарахаться туда-сюда, гадать и домысливать. Надо найти того, кто реально знает, что больше всего занимало Эйприл в ту неделю. Вот только кто это может знать?
Еще час они по негласному уговору беседуют на другие темы. О ребенке. О делах на работе Уилла. Хью рассказывает смешные истории о пациентках, а Ханна – об эксцентричных покупателях. И только много позже, перед уходом, когда они оплачивают счет и Хью помогает Ханне надеть пальто, признание собеседника вдруг предстает перед ней в совершенно ином свете. От новой мысли из-за приступа тревоги и стыда узлом скручивает желудок, она замирает, не до конца продев руки в рукава пальто. Хью вежливо покашливает, чтобы вернуть ее к действительности.
Если Эйприл так разозлилась на Эмили, бедняжку Эмили, которая ничего ей не сделала, то насколько, должно быть, Эйприл возненавидела ту, что приглянулась Уиллу? Насколько враждебно она была настроена против Ханны?
Следующие несколько дней превратились в нескончаемый кошмар. Ханна запомнила только какие-то беспорядочные фрагменты.
Сначала топот бегущих ног, консьерж и персонал колледжа, поднимающиеся по лестнице. Хью, стоящий в коридоре и надтреснутым голосом уговаривающий: «Ее никто не должен трогать до прибытия полиции. Пожалуйста, ничего не трогайте в комнате».
Потом вой сирен, полицейские на лестничной площадке, синие мигалки патрульных машин, освещающих фарами здания на другой стороне Пелэм-стрит и высекающих блестки на спокойной, черной глади реки.
Полиция допрашивала Ханну до раннего утра, в конце концов ей вручили узел с ее вещами и разрешили переночевать в другой комнате в «Старом дворе». На следующий день опять допросы. Ей предоставили новую квартиру над галереями с качественной звукоизоляцией – ее рыдания предыдущей ночью не дали уснуть соседке. Приехали родители Ханны, она поплакала в объятиях матери, еще раз сменила пристанище – на раскладной диван в снятом матерью номере отеля. Колледж закрылся на летние каникулы, но Ханне и Хью не разрешили покидать Оксфорд.
Эмили, Райана и Уилла тоже допросили и отпустили по домам. Никто из них не попал под подозрение. Райан весь вечер провел в баре, его видело множество свидетелей, включая Ханну и Хью. Уилла вообще не было в колледже, он приехал из Сомерсета только в воскресенье утром. Эмили целый вечер провела в библиотеке, проверка ее студенческой карты показала, что она занималась там до одиннадцати вечера, только потом она вместе с другими студентками вышли посмотреть, что происходит и почему полицейские бегают по священному газону Нового двора.
Ханна и Хью – другое дело. Их не подозревали, но они были свидетелями. Это они обнаружили тело Эйприл, а Ханна не так давно жаловалась администрации колледжа на главного подозреваемого всего за несколько дней до смерти подруги.
Лежа без сна рядом со спавшей матерью, пытаясь восстановить в памяти события, размышляя о том, что она могла сделать иначе и что упустила, именно тогда Ханна начала делить свою жизнь на до и после.
До – все было прекрасно. После – все разбито.
Ханна видела родителей Эйприл всего один раз. Она выходила из полицейского участка, снова дав показания, когда мимо нее прошла высокая блондинка в гигантских солнечных очках и мужчина в обтягивающем внушительный живот сером костюме – лица каменные, суровые. Ханна не могла потом сказать, что подтолкнуло ее к этому, возможно, форма губ и подбородка женщины, но она достала телефон, погуглила родителей Эйприл Кларк-Кливден и быстро нашла их – мать Эйприл, Джейд Райдер-Кливден, и отца, Арнольда Кларка, бывшего банкира из Сити, ставшего частным инвестором.
На давних снимках мистер Кларк вылезал из такси, самодовольно улыбался или пожимал руки после выгодной сделки, миссис Кларк-Кливден входила в спа-салон или выходила из «Харродс», бросая в объектив колючие взгляды. Однако внимание Ханны привлекла недавняя фотография, явно сделанная после известия о смерти Эйприл. Пронырливый папарацци успел запечатлеть лица родителей, когда те торопились сесть в поданную машину. Они были похожи на людей, очутившихся в кошмарном сне, и Ханна прониклась к ним сочувствием, ведь и сама она в нем застряла.
Ей тут же захотелось побежать за родителями Эйприл, сказать им, как ей жаль их дочь, спросить о самочувствии, хотя порыв был откровенно глупым – каким, к черту, могло быть их самочувствие? Для родителей нет ничего страшнее смерти дочери.
Ханна не смогла заставить себя подойти к ним. Она застыла на месте, словно парализованная, и провожала пару взглядом, пока за ней не закрылась дверь полицейского участка.
И вот, десять лет спустя, Ханну вдруг разобрало любопытство. Что сейчас делают мистер и миссис Кларк-Кливден? Как мать Эйприл, о которой дочь отзывалась как о жалкой алкашке, пережила смерть своего ребенка? Настолько ли авторитарен и эгоистичен отец Эйприл? Оправился ли он от горя и продолжает ли делать деньги и управлять своими компаниями? Или мир перестал для него существовать?
Хью провожает Ханну до автобусной остановки, машет на прощанье, она смотрит на стоящую под дождем среди уличных огней фигуру друга, и ее терзают сомнения.
Сомнения не иссякают и на следующее утро. Ханна лежит под теплым одеялом рядом с Уиллом, думая об Эйприл, ее родителях и о разговоре с Хью накануне вечером.
Сегодня суббота, у мужа выходной. Ханна тихо, стараясь не разбудить его, поднимается с кровати, но Уилл тут же поворачивается к ней:
– Доброе утро.
Ханна замирает, оборачивается, ежится в ночной рубашке. В комнате прохладно, в воздухе пахнет зимой.
– Доброе утро, – неуверенно отвечает Ханна, все еще ощущая некоторое напряжение между ними после недавней ссоры. – Извини, я не хотела шуметь.
– Ничего страшного. – Уилл садится, протирает глаза. – В котором часу ты вернулась вчера вечером?
– Не поздно. Около десяти. Ты уже спал. Я решила не будить тебя.
После минутного молчания Уилл произносит:
– Извини, я вел себя по-хамски.
Ханна почти одновременно с ним говорит:
– Хочешь знать, о чем мы говорили с Хью?
Оба немного нервно смеются совпадению. Уилл покаянно улыбается:
– Честно? Не очень.
Ханна кивает. Муж не желает ворошить болезненные воспоминания. Она и сама не хотела к ним возвращаться последние десять лет. Однако смерть Невилла встряхнула ее и заставила думать иначе – почему, она до сих пор не в состоянии объяснить.
– Мне пора на работу, – напоминает Ханна. – Давай завтра весело проведем время. Погуляем у Трона Артура[498]?
– Давай, – улыбается Уилл. Он явно стремится оставить позади размолвку, преодолеть боль, которую они причинили друг другу. – Я тебя не разлюбил.
– Я тебя тоже.
В автобусе по пути на работу Ханна проверяет почту. Подтверждение доставки заказанных в Интернете бюстгальтера и легинсов для беременных. Письмо из любимого ресторана с предложением купона, действующего до конца ноября.
Письмо от матери с темой «Выходные 12/13?»:
Вопрос по-быстрому: как насчет летучего визита 12–13-го? Я получила одежду, о которой тебе говорила, и хотела бы передать ее, пока ты не купила новую. Сокращаем расходы, ничего не выбрасываем, используем заново! Мама.
Ханна подавляет улыбку и собирается написать короткий ответ, как вдруг телефон посылает уведомление о получении нового электронного письма. При виде имени отправителя у Ханны все внутри переворачивается. Письмо от Джерайнта Уильямса. В теме всего одно слово – «Новости».
Забыв о сообщении для матери, Ханна, чувствуя, как дернулся в животе плод, открывает сообщение журналиста. Нервозность, как видно, действует и на нее, и на ребенка.
Уважаемая Ханна, надеюсь, у вас все хорошо, и наша беседа не слишком всколыхнула тяжелые воспоминания.
Я прошу прощения за то, что отправляю новое письмо, но вы просили сообщать вам, если я узнаю что-то новое, а я кое-что обнаружил. Или, вернее, кое-кого по имени Новембер Рейн. Мне кажется, вы должны с ней встретиться, поскольку она осведомлена о результатах вскрытия. Я нервничаю и боюсь сболтнуть лишнего в письме. Лучше вам все услышать из первых уст, ведь у вас, возможно, появятся вопросы.
Понимаю, что много прошу, но не могли бы вы сделать это сегодня? Дело в том, что Новембер живет в Лондоне. В данный момент она по работе находится в Эдинбурге, однако уже вечером возвращается домой. Возможно, сегодня – последний шанс увидеться с ней лицом к лицу, если вы не хотите ждать еще несколько месяцев.
Сообщите мне, пожалуйста, о вашем решении. Я тоже сегодня проведу весь день в Эдинбурге и мог бы выделить время для встречи. Новембер будет работать, но готова встретиться с вами в любое время до пяти вечера – потом ей надо будет ехать в аэропорт.
Прошу вас срочно ответить на мое письмо.
Черт! Ханна закрывает телефон и невидяще смотрит прямо перед собой, отчаянно грызя ногти. Черт! Джерайнт, пожалуй, не подозревает, как много он просит, и думает, что у нее, как почти у всех остальных, по субботам выходной. И все-таки появился шанс узнать, чем закончилось судебное следствие, была ли Эйприл действительно беременна, и, возможно, установить личность отца ребенка. Кстати, кто такая эта Новембер? Патологоанатом? Погуглить не получится. Слишком причудливое имя[499], смахивает на прозвище трансвестита, хотя, конечно, патологоанатом могла родиться и в семье поклонников Эксла Роуза[500]. И все же профессионалке больше подошло бы обращение «доктор Рейн». Имя Новембер намекает на дружеские или приятельские отношения. Может, она тоже журналист? Ханну бросает в дрожь. Не пытаются ли ее заманить на интервью, которое она не хочет давать?
«Привет, Джерайнт, – пишет в ответ Ханна, – вообще-то я сегодня работаю. Не могли бы вы объяснить немного подробнее? По какой причине разговор не может состояться по телефону? Ханна».
Выдержав паузу, она собирается вернуться к письму матери, когда приходит ответ:
Извините, Ханна. Я прекрасно вас понимаю, но у меня нет полной информации, так как она конфиденциальна. По-моему, Новембер хотела бы увидеться с вами и все объяснить лично. Ее тоже можно понять.
Ханна в раздражении закрывает глаза, однако у нее не остается выбора. Единственная альтернатива – отказ от встречи. А узнать результат вскрытия надо. Если Эйприл действительно была беременна, этот факт может все перевернуть с ног на голову. Какой смысл отталкивать Джерайнта, даже не встретившись с загадочной личностью?
Хорошо. Постараюсь встретиться с вами и Новембер перед обедом. Времени у меня будет в обрез – я смогу оставить напарницу в магазине лишь ненадолго. Назовите место. Желательно недалеко от книжного магазина. Ханна.
Сойдет. Если дело примет неприятный оборот, у нее будет железобетонный повод прекратить разговор и ретироваться. Надо еще договориться с Робин, однако по субботам покупателей до полудня бывает мало, а в одиннадцать каждую субботу приходит третья продавщица – Эйлис, она тоже умеет обращаться с кассой.
Ответ приходит, едва сообщение Ханны успело покинуть папку «Исходящие».
Отлично! В 11:30 вас устроит? Новембер остановилась в отеле «Гранд Каледония» неподалеку от Королевской Мили, можно там и встретиться. В фойе есть приличное кафе. Вам знакомо это место?
Ханна вскидывает бровь. Еще бы ей не знать «Гранд Каледонию»! В Эдинбурге вряд ли найдется отель дороже. Командированные журналисты в таких отелях не останавливаются. Джерайнт, например, смахивает на писаку, который скорее остановился бы в «Холидэй инн». Как бы то ни было, от магазина до отеля всего десять минут пешком, да и кафе у них, должно быть, классное.
«Устроит, – пишет она. – До встречи».
Робин уже в магазине, напарница первой открывает его по субботам, потому что в этот день работать допоздна очередь Ханны. Когда она говорит, что уйдет на обед пораньше, чтобы встретиться с одним знакомым за чашкой кофе, Робин лишь беспечно кивает.
– Конечно, никаких проблем. К тому времени придет Эйлис, мы вдвоем удержим форт. Можешь не торопиться.
День выдался скверный, льет дождь, посетителей мало, и в 11:30 Ханна берет пальто, зонтик и говорит Робин и Эйлис, что скоро вернется. Пока она шагает к улице Лонмаркет, дождь усиливается, в «Гранд Каледонию» она прибывает мокрой как мышь.
Стоя под позолоченной маркизой, Ханна дрожит от холода и отряхивает зонтик. Швейцар открывает перед Ханной огромную сверкающую дверь, и на мгновение она вдруг переносится в частный клуб в Оксфорде, где добряк швейцар предложил вызвать для нее такси на деньги папы Эйприл. Ханна зажмуривается. Лучше сейчас об этом не думать. Она уже жалеет, что согласилась прийти, не расспросив Джерайнта как следует.
– Позвольте взять ваш зонт, мадам? – спрашивает швейцар.
Ханна знает, что если отдаст его, то потом обязательно забудет, и отрицательно качает головой:
– Нет, спасибо. Я лучше оставлю его при себе. Хорошо?
– Разумеется.
Швейцар протягивает целлофановый рукав, и Ханна вкладывает в него зонт, мысленно отметив, что капать будет не столько с зонта, сколько с нее самой.
Фойе огромно, сплошь мрамор и позолота, и напоминает операционный зал банка. В центре с потолка свисает мощная люстра. По правую руку наверх ведет широкая изогнутая лестница. На ней происходит какая-то фотосессия – гигантский золоченый зонт отражает свет в сторону верхней площадки, где на фоне изящных перил стоит женщина, которую снимают.
– Отлично! – доносится до Ханны. – А теперь отклонитесь назад, держась за перила. Подбородок немного вперед.
Кафе примостилось под изгибом лестницы. Ханна идет по мраморному полу, с отвращением сознавая, что с плаща и крысиных хвостиков волос срываются капли воды. Свернув за выступ лестничной опоры, она видит за маленьким столиком Джерайнта, тыкающего пальцем в экран смартфона. Увидев ее, журналист вскакивает с радостным возгласом:
– Ханна! Спасибо, что пришли. Позвольте заказать вам кофе?
Ханна не торопится с ответом. Интуиция советует не принимать от Джерайнта никаких знаков внимания, с другой стороны, это он пригласил ее сюда, а главное, если заплатит не она, то ей не придется ждать, пока принесут счет, если вдруг захочется уйти побыстрее.
– Да, – наконец соглашается она. – Э-э… капучино без кофеина и, пожалуй, бискотто, если тут есть.
У нее слегка кружится голова. Мало сахара в крови? Гинеколог во время последнего приема предупреждала о такой вероятности и рекомендовала делать небольшие перекусы.
– Новембер только что прислала эсэмэску, – говорит Джерайнт. – Освободится через пять минут. Они уже сворачиваются. Ладно, пойду сделаю заказ. Через секунду вернусь.
Журналист уходит к стойке. Ханна же все еще задается вопросом, не зря ли ввязалась в эту историю.
Джерайнт возвращается с большущим стаканом зеленого сока и бискотто. Он останавливается и смотрит на кого-то за спиной Ханны.
– А-а! Превосходно. Теперь все на месте, – говорит он довольным тоном. – Ханна, это Новембер Рейн. Новембер, это Ханна де Шастэнь, в прошлом известная вам как Ханна Джонс.
Ханна встает, оборачивается и чувствует, как земля уходит из-под ног.
Перед ней стоит гибкая, невыразимо красивая и невероятно живая… Эйприл.
Ханна вот-вот упадет в обморок. Голова кружится, в ушах шумит. Она обеими руками хватается за край столика, пытаясь удержаться на ногах, внушить себе, что такого не может быть.
– Ханна? – доносится озабоченный голос Джерайнта. – Ханна, вам нехорошо?
– Привет! – произносит девушка, делая шаг навстречу и пряча мобильник в карман шелковых дамских шаровар. Лабутены стучат по мраморному полу. Она протягивает Ханне руку. – Привет, меня зовут Новембер. Рада вас видеть.
Будто по щелчку пальцев все изменяется. Ханна не может сказать, что именно разрушило наваждение – голос девушки, очень похожий на голос Эйприл, но все же не такой, или что-то в ее взгляде. Выражение лица Новембер невозможно истолковать двояко – она определенно никогда прежде не видела Ханну, и даже Эйприл, заправская актриса, не смогла бы столь успешно притвориться.
– К-кто вы? – произносит Ханна резче, чем хотела. Вопрос звучит как хриплое обвинение.
– О боже, – восклицает Джерайнт, только сейчас поняв, что происходит. – Прошу прощения, мне следовало вас предупредить. Я думал, что вы в курсе. Новембер – сестра Эйприл.
Ханна моргает. Потом медленно-медленно опускается на стул. Девушка садится напротив, ее мягкая, грустная улыбка так похожа на улыбку Эйприл… Впрочем, у нее нет ямочек на щеках, и Ханна успокаивается, ведь этот факт служит доказательством, что Новембер и Эйприл разные люди. Присмотревшись, Ханна вдобавок понимает, что девушка напротив слишком молода. Она ближе к той Эйприл, какой ее запомнила Ханна, чем к той, какой подруга была бы сейчас, если бы осталась в живых. Новембер вряд ли больше двадцати двух или двадцати трех лет.
– Очень жаль, что мы ни разу не встретились, – говорит Новембер. – Я, разумеется, слышала о вас от Эйприл. Умоляла ее взять меня с собой в Оксфорд, но в то время я была всего лишь ее сопливой младшей сестренкой. Потом родители старались оградить меня от недобрых новостей. Мне не разрешали появляться в суде и на публике. Честно говоря, я их прекрасно понимаю. Мне тогда было всего одиннадцать или двенадцать лет.
– Мне тоже очень жаль, – отвечает Ханна. Она все еще пытается прийти в себя от потрясения. Прошло столько лет, и вот тебе на – сестра Эйприл! Как там Джерайнт ее представил? Новембер Рейн? – Извините, Джерайнт сказал, что ваша фамилия Рейн. Вы ее сменили?
– А-а… – смущенно усмехается Новембер, откидывая с глаз коротко подстриженные светлые волосы. В ушах висят клипсы с длинными, почти до ее обнаженных загорелых плеч, перьями. – Рейн, можно сказать, мой профессиональный псевдоним. Я инфлюенсер «Инстаграма», а фамилия Кларк-Кливден… помимо того, что гламурна, так еще и связана с известной историей. Фамилию Рейн я взяла в шутку. Вы наверняка знаете эту песню. К тому же она оттеняет мое имя – Новембер.
Ханна вдруг понимает, кто был объектом фотосессии, почему выбран такой дорогой отель, что стоит за неброской элегантностью Новембер. Даже она, Ханна, редко заглядывающая в «Инстаграм», разве только чтобы помучить себя воспоминаниями об Эйприл, слышала об инфлюенсере в области косметики по имени Новембер Рейн.
– Я всю неделю находилась в Эдинбурге на съемках «Ди энд Джи». Как видно, нас свел счастливый случай. Когда Джерайнт сообщил, что вы живете здесь, и спросил, не хочу ли я встретиться, то…
Девушка пожимает плечами. Официант приносит черный кофе для Джерайнта и капучино для Ханны, возникает небольшая пауза. Они передают друг другу чашки, Ханна отказывается от сахара.
Когда официант уходит, Ханна набирает в легкие воздуха. У нее накопилось много вопросов к Новембер, есть масса тем для обсуждения, однако главный вопрос приходится задавать в лоб – времени слишком мало.
– Новембер, прошу извинить, что спрашиваю прямо, но мне скоро возвращаться на работу. Джерайнт говорил, вы что-то знаете… насчет вскрытия?
Новембер кивает:
– Знаю, но не все. Ясно, что никто не стал бы делиться с двенадцатилетней девчонкой тошнотворными подробностями, тем не менее мне не могли заткнуть уши, поэтому я слышала, что говорили врачи и все такое. В суде многое осталось под спудом – наркотики, беременность…
У Ханны перехватывает дыхание. Значит, это правда?
– Как… ох, боже мой. – Ханна делает судорожный вздох. – Прошу прощения, это слишком для меня. То есть она определенно была беременна?
– Или была совсем недавно. Я так и не поняла, что именно показали анализы. В любом случае в ее организме присутствовало достаточно гормонов, чтобы вызвать положительную реакцию на беременность. Они пытались установить ДНК отца, вот только не знаю, удалось ли это сделать. Трудно сказать, что было тому причиной – слишком узкий круг проверяемых кандидатов или некачественный образец ДНК, взятый у Эйприл.
Ханна закрывает глаза. Внезапно все встает на свои места. Она вдруг вспоминает, как полиция брала пробы у нее, Уилла, Райана и всех остальных. Процедуру называли «элиминация ДНК», брали также отпечатки пальцев. В то время Ханна считала, что это делалось для того, чтобы исключить всех, кто бывал в комнате Эйприл по не вызывающим подозрения причинам. На самом деле цель, как видно, была намного шире, по крайней мере, в отношении студентов мужского пола.
– То есть отцом ребенка… – Голос Ханны вдруг становится хриплым от усилия выговорить мысль вслух. – …был не Уилл?
Новембер сочувственно качает головой, в глазах сквозит грусть.
– Извините, я не знаю. Вряд ли, иначе нам бы сообщили. У меня нет точных сведений. Вы, конечно, можете направить запрос в полицию, но я не уверена, что вам дадут ответ по существу.
Теперь наступает очередь Ханны качать головой. Чего-чего, а этого она не станет делать. Не только потому, что полиция не поделится конфиденциальной информацией по уже закрытому делу. И не только из опасения о том, какие подробности могут выйти наружу, если она признается в своих страхах, признается, что все эти годы ее одолевали сомнения, указала ли она на истинного виновника. Но потому, что сама боится узнать ответ.
– А к-как насчет ваших родителей? – спрашивает Ханна. – Они могут знать?
– Сомневаюсь. Мой отец умер. Вы не слышали?
– Нет. – Ханна прикусывает губу. – Прошу прощения.
– Два года назад, обширный инфаркт. Честно говоря, он так и не пришел в себя после смерти Эйприл. Она была его первенцем, золотой девочкой. Он не смог пережить случившееся. А мать… Эйприл, должно быть, говорила. У нее… есть проблемы. Ее память ненадежна, даже когда она находится в нормальном состоянии. Мать постаралась как можно больше от всего отгородиться. Вряд ли она согласится обсуждать смерть Эйприл, а если и согласится, ее словам нельзя верить.
– Извините, Новембер. Как все сложно.
Девушка слегка пожимает плечами, словно говоря: «Ничего не поделаешь».
– А что… с наркотиками? – спрашивает Ханна. – Вы сказали, при вскрытии в организме Эйприл были обнаружены наркотики. Это как-то связано с ее смертью?
– Судя по тому, что мне известно, она в основном принимала таблетки, которые дают детям с СДВГ. Декс… забыла название.
– Декстроамфетамин, – тихо подсказывает Джерайнт.
Новембер кивает:
– Точно. Запас таблеток обнаружили у нее в колледже и дома в спальне. Никаких улик, указывающих, что препарат подсунули ей тайком, или на передозировку, не было обнаружено. Она сама его принимала – регулярно и довольно долгое время. И наверняка была в курсе насчет его вредности.
– Лекарство от СДВГ? – удивляется Ханна. – Ничего не понимаю. Зачем Эйприл было его принимать? Ведь она не страдала от этого синдрома.
– Иногда студенты используют его как подспорье в учебе, – объясняет Джерайнт. – Его давали летчикам во время войны, чтобы они сохраняли концентрацию внимания и не засыпали за штурвалом. Студенты принимают его, чтобы всю ночь напролет заниматься перед экзаменами. Препарат нелегко достать, требуется рецепт врача, лекарство легко вызывает привыкание, когда его используют не по назначению. Оно находится на строгом учете.
– О боже. – Многое становится понятным – сидение до утра над сочинениями, сверхчеловеческая способность Эйприл развлекаться всю неделю и заниматься всю ночь. Ханна вспоминает, как в ответ на жалобу Ханны о трудностях с написанием сочинения Эйприл протянула на ладони две капсулы. «Это что? Таблетки от сонливости?» – спросила Ханна. Эйприл рассмеялась и сухо заметила: «Таблетки от сонливости для взрослых».
– Вот такие. – Джерайнт некоторое время ищет в «Гугле», а потом протягивает телефон.
Сердце Ханны болезненно сжимается. Те самые. Капсулы, наполненные крохотными шариками, которые Эйприл предлагала ей много лет назад.
– Я знаю, что она их принимала, – подтверждает Ханна. – Не знала только, что это такое. Но они не имеют отношения к ее смерти, не так ли?
Новембер качает головой:
– Скорее всего, не имеют. Поэтому о них никто не стал упоминать в суде. А вот беременность… Странно, что адвокаты Невилла не воспользовались такой информацией.
– Полагаю, они решили, что риск неоправданно велик, – пожимает плечами Джерайнт. – У них на руках был хороший козырь в виде наличия обоснованных сомнений. Невилла ничто не связывало с убийством Эйприл кроме того, что его видели выходящим из подъезда примерно в то время, когда ее задушили. Но он провально выступил в качестве свидетеля.
Ханна кивает. Об этом она уже слышала. Сначала Невилл отрицал, что заходил в их квартиру, и уверял, будто просто делал обход в здании. Однако во время перекрестного опроса смешался и поменял показания. Когда ему предъявили отпечатки его пальцев на дверной ручке, он признал, что заходил в комнату. Однако сказал, что всего лишь принес очередную посылку от матери Ханны и Эйприл сама его впустила. Они якобы мило побеседовали, что показалось Ханне маловероятным, и через несколько минут он ушел, оставив Эйприл в добром здравии.
Перемена показаний решила его судьбу. По свидетельству Джона Невилла, он видел Эйприл живой в 11:00 вечера. Ханна и Хью обнаружили ее труп всего несколькими минутами позже, все это время подъезд находился в их поле зрения. Никто другой не мог войти в подъезд номер 7 незамеченным. А значит, именно Невилл убил Эйприл.
Или все-таки не он?
Ханна хмурится, пытаясь что-то сложить в уме, и не сразу слышит слова Джерайнта.
– Если сыграть от противного, то даже беременность Эйприл не так просто связать с ее убийством. Мы живем не в Англии времен королевы Виктории. Никто никого не может заставить жениться из-под палки. Конечно, не исключена ревность по сексуальным мотивам… – Репортер бросает извиняющийся взгляд на Ханну, понимая, что невольно затрагивает репутацию Уилла. – Удушение обычно свидетельствует о внутрисемейных распрях, преступлении на почве страсти. Бойфренда Эйприл, однако, не было на месте, он в ту ночь находился далеко от колледжа. Беременность не тянет на достаточный мотив преступления.
– Ну, это только на ваш взгляд, – возражает Новембер. – Беременности разные бывают. Что, если кто-то испугался разоблачения интимных связей со студенткой? Вдруг чья-нибудь работа или брак повисли на волоске?
– То есть это мог быть кто-то из преподавательского состава? – уточняет Джерайнт. Новембер пожимает плечами. Журналист явно заинтригован. – Такой вариант нельзя сбрасывать со счетов!
– О боже! – восклицает Ханна. У нее внезапно холодеют руки. – О боже!
– Что такое? – хмурится Джерайнт. – С вами все в порядке, Ханна?
Она отрицательно качает головой, но не уверена, что именно хочет сказать – «нет, не в порядке» или «на данный момент это не имеет значения». Она чувствует, как белеет лицо; судя по физиономии Джерайнта, вид у нее, должно быть, под стать мыслям.
– Доктор Майерс, – шепчет она растерянно.
– Кто-кто? – переспрашивает Новембер.
Джерайнт хмурится.
– Преподаватель, живший с вами на одной лестничной площадке?
– Да. – Сердце Ханны начинает бешено колотиться. Она чувствует себя необыкновенно глупой. Почему ей это раньше не приходило в голову? О боже, ведь доктор Майерс единственный, кто мог проникнуть в комнату Эйприл между уходом Невилла и появлением Ханны и Хью. Ему не требовалось входить в подъезд, он жил с ними рядом.
– Но он… – Джерайнт, хмурясь, замолкает, потом начинает сначала: – …не мог сделать Эйприл ребенка. Она даже не состояла в его группе.
– Да, у доктора Майерса училась я, но Эйприл была с ним знакома, как-то приходила к нему на вечеринку. У него была неоднозначная репутация. – К горлу Ханны подкатывает тошнота. В ушах гудит. – Он приглашал к себе студентов, вернее студенток, и угощал выпивкой – таких, как Эйприл, очень красивых, очень…
Ханне вдруг изменяет выдержка. Звон в ушах становится громче. Помещение кафе начинает куда-то удаляться.
– Вы хотите сказать, что она спала с ним? – спрашивает Джерайнт. Журналист смотрит скептически и в то же время с надеждой.
Ханне не до него.
– Не знаю, – едва выговаривает она. Язык словно распух и еле ворочается во рту. Пальцы мерзнут. Ее охватывает оцепенение. – Неужели я все это время ошибалась? Я не могу… не могу…
Слова не желают выходить. Внезапно тело перестает повиноваться, руки и ноги превращаются в пластилин.
– Я не могу… – повторяет она. Собственный голос звучит откуда-то издалека.
– Ханна? – слышит она. – Ханна? Что с вами?
– Я…
Все вокруг гаснет, и она проваливается во мрак.
Ханна приходит в себя, видя рядом множество людей и слыша возгласы Джерайнта: «Отойдите, дайте ей больше воздуха!». Рядом на коленях стоит Новембер, на лице девушки написана крайняя озабоченность. Под голову Ханне подложили пальто, очки сняли. От этого чувство незащищенности становится еще сильнее.
– Кто-нибудь вызовите скорую, – слышит она, с трудом приподнимаясь на локтях.
– Нет, прошу вас, не надо. Не нужно вызывать скорую. – Голос Ханны дрожит, но она старается придать ему твердость. – Я беременна, только и всего.
– Беременна? – Ее слова мало успокаивают Джерайнта. Он выглядит очень встревоженным, словно ему вручили бомбу с тикающим часовым механизмом, которая может рвануть в любую секунду.
– Нужно вас обследовать. Здесь есть доктор? – обращается Новембер к одному из работников отеля. – Эй, в отеле есть свой врач?
– Я врач, – доносится мужской голос из глубины фойе. Выговор английский, не шотландский. Голос становится громче по мере приближения шагов. – Чем могу помочь?
Ханна пытается сесть. Без очков лица окружающих выглядят как размытые пятна.
– У нее случился обморок, – озабоченно говорит Джерайнт. – Она беременна. Может, скорую вызвать?
– Нет, правда, я не думаю, что мне нужна скорая, – возражает Ханна. Она готова расплакаться. Как все некстати. Ханна умоляюще смотрит на врача, мысленно призывая его сказать, что с ней все в порядке. – Беременные иногда падают в обморок. Я не завтракала.
Врач открывает свою сумку и с мягкой улыбкой достает стетоскоп и манжету для измерения кровяного давления.
– На ранней стадии беременности пониженное давление нередко вызывает головокружение, но чтобы сразу в обморок, это не в порядке вещей. Вы не против?
Он протягивает манжету, Ханна нервно кивает в знак согласия. Врач застегивает манжету, накачивает воздух, прикладывает стетоскоп к локтевой ложбинке и слушает. Закончив, ободряюще улыбается:
– Пожалуй, ничего страшного, и все же я считаю, что вас следует доставить в родильное отделение для обследования на месте. Какой у вас срок?
– Двадцать три, нет, почти двадцать четыре недели. Завтра будет двадцать четыре. Кто-нибудь может позвонить моему мужу?
– Ваш телефон у меня, – говорит Новембер и обращается к врачу: – Спасибо. Ее требуется доставить в больницу?
Врач с явным сожалением кивает:
– Боюсь, что да. Правда, я давно не занимался акушерством, однако обморок требует тщательной проверки. Давление слегка повышенное, пусть возьмут кровь на анализ, чтобы установить причину.
– За углом ждет моя машина с водителем, – сообщает Новембер, снимая со спинки стула кожаную куртку. – Дайте мне пять минут, и он подрулит ко входу в отель.
– Я сама могу дойти, – возражает Ханна. Она чуть не плачет от мысли, что ее сейчас понесут через фойе к машине, словно беспомощного инвалида. – Не нужно меня подвозить. Я могу позвонить Уиллу, доехать на автобусе.
– Мужу, конечно, позвоните, но я ни за что не отправлю вас на автобусе. Или на моей машине, или на скорой – выбирайте, – решительно заявляет Новембер, сложив руки на груди, – вылитая Эйприл, не допускающая возражений.
Ханна закрывает глаза. Ей остается лишь признать себя побежденной.
Сорок пять минут спустя Ханна сидит в мягком кресле родильного отделения Королевской больницы, к животу прикреплен контрольный прибор, на руке – манжета для измерения кровяного давления. Попавшая в непривычную ситуацию Новембер примостилась на краешке пластмассового стула. У Ханны взяли мочу на анализ, она отдала склянку с таким чувством, будто отдает литр крови. Теперь она больше всего хочет, чтобы ее оставили в покое, но в то же время опасается этого.
Хорошо бы вызвать Уилла, но тот не берет трубку. Куда он запропастился?
– Давайте я позвоню еще раз? – предлагает Новембер, словно прочитав мысли Ханны. Ей позволили остаться с Ханной, приняв за близкую подругу, что довольно странно – ведь они встретились меньше полутора часов назад. Однако в Новембер есть много такого, что напоминает об Эйприл, и Ханну не покидает ощущение, будто они знакомы намного дольше.
– Не надо, я сама, – отвечает Ханна, понимая, что Уиллу лучше услышать новость от нее. Она потирает расползающийся синяк на руке в том месте, где кожу проткнула игла шприца, и отправляет девятый по счету вызов на номер мужа. Гудок за гудком – никакого ответа. Она дает отбой и пишет сообщение: «Позвони мне. Срочно».
Потом, чуть не плача, опускает телефон на колени. Слезы наворачиваются не только потому, что Уилл не отвечает. Есть и другие причины. Так, например, она подвергла опасности ребенка, начав собственное расследование смерти Эйприл. В то же время Ханна понимает, что просто не смогла бы провести следующие шестнадцать недель в состоянии мучительной неопределенности, преследуемая мыслями о том, что когда-то видела и о чем узнала в последнее время. Нужно доказать, что Джерайнт с его опасениями неправ, и оставить этот этап жизни позади. Ребенок трепыхается в животе, прибор тихо шипит, сердцебиение учащается.
– А еще кто-нибудь есть? – спрашивает Новембер. – Я имею в виду, кто-нибудь, кому можно позвонить?
Ханна качает головой:
– Нет. Мама живет слишком далеко. Если вам пора уходить…
– Я не уйду, – решительно отвечает Новембер. – По крайней мере, пока вас не выпишут. Если вы не хотите, чтобы я здесь сидела, могу подождать в машине. Я понимаю, что вам неловко – мы почти незнакомы.
– Нет, я рада, что вы со мной. Мне приятно… поговорить.
– Отлично. – Новембер складывает руки на груди. – Тогда я останусь.
На несколько минут устанавливается тишина, нарушаемая только пощелкиванием работающих приборов и отголосками тихой беседы двух женщин в соседнем отсеке.
– Ее мог убить доктор Майерс, – внезапно говорит Ханна. Именно эта мысль терзала ее с того самого момента в отеле. Способность высказать предположение приносит облегчение и в то же время придает догадке реальную силу. – Мой преподаватель жил на той же лестничной площадке и мог войти в нашу комнату после ухода Невилла, но еще до моего с Хью появления. Джерайнт прав. Если Майерс спал с Эйприл и она, студентка, от него забеременела, это могло послужить мотивом, а тут вдруг и возможность подвернулась. Невилла приговорили, потому что кроме него, как решил суд, убить Эйприл было некому. Однако реального повода для убийства у него не было. Майерс же – единственный, кто мог незаметно проникнуть в квартиру.
– Интересно, его хотя бы вызывали на допрос? – мрачно интересуется Новембер. – Полиция наверняка расспрашивала его, не слышал ли он какого-нибудь подозрительного шума. Однако под подозрение он вряд ли попал.
– Не знаю. Я ни разу не видела его в суде. Правда, мне не позволялось встречаться с другими…
Она замолкает. Жужжит лежащий на коленях телефон. Ханна уменьшила громкость звонка из уважения к больничным порядкам. Звонит Уилл. Слава богу!
– Уилл!
– Ханна! – произносит он, тяжело дыша. – Я получил твое сообщение. Плавать ходил. Что случилось? У тебя все в порядке?
Ханна сжимает зубы. Уиллу не понравится то, что она сейчас скажет.
– Я… я упала в обморок. И сейчас в родильном отделении на обследовании.
Повисает длинная пауза. Ханна чувствует, что муж пытается сдержать себя, не запаниковать, чтобы не расстроить ее еще больше, особенно учитывая их недавнюю ссору.
– Хорошо. Слушай… я могу приехать через… – Звук голоса слабеет – Уилл, видимо, смотрит на экран телефона, пытается рассчитать, сколько времени займет поездка, – затем снова становится громче, – …через двадцать или двадцать пять минут.
– Надеюсь, меня выпишут раньше. – Ханна смотрит на настенные часы. – Сказали, что будут наблюдать за мной около получаса, а прошло уже почти тридцать минут. Давай я позвоню тебе, когда буду знать точно?
– Хорошо, – озабоченным тоном говорит Уилл, он явно старается не показывать тревогу. – Я люблю тебя и…
– Да?
– И хочу сказать, что я действительно сожалею из-за… ну, ты сама знаешь, из-за чего.
– Все хорошо. – Посторонним невдомек, о чем идет речь, но Ханне понятно, что муж имеет в виду их ссору. Ей очень хотелось бы, чтобы Уилл сейчас оказался рядом. – Ты не виноват.
– Ладно, – отвечает он не очень уверенно. – Целую.
– Я тебя тоже.
Ханна дает отбой. Новембер отодвинулась в сторону, стараясь по возможности не прислушиваться к разговору, но теперь оборачивается:
– Все в порядке?
– Кажется, да.
Дверная ручка опускается, в отсек входит улыбающаяся акушерка с папкой-планшетом.
– Ханна де Шастэнь?
– Да, – отвечает Ханна. Она напряженно выпрямляется в кресле, скрипит пластик. – Это я.
– Отлично. Можно вас на минутку?
– Я подожду в коридоре, – тактично предлагает Новембер, берет сумку и покидает отсек.
Врач занимает освободившийся стул, листает записи и смотрит на показания монитора.
– Я слышала, что вам стало дурно? – спрашивает она наконец.
Ханна кивает.
– Не знаю… какой-то легкий приступ. Вероятно, из-за низкого давления. Сейчас я чувствую себя нормально.
– Хорошая новость то, что вы в порядке и ребенок тоже. Все показатели очень даже неплохи, моча чистая, но… надо следить за вашим давлением.
– Что вы имеете в виду?
– На последних приемах оно повышалось, и нам не нравится его теперешний уровень.
– Что-что? Ничего не понимаю. Врач в отеле говорил, что люди падают в обморок из-за низкого давления.
– Ваше давление, боюсь, нельзя назвать низким. Оно оставалось повышенным последние несколько раз, когда вы проверялись, верно?
– Да, но… на то были свои причины. – К горлу Ханны подступают слезы, она стремится их удержать. Ах, почему с ней нет сейчас Уилла? – Я торопилась.
– Головные боли не мучают? Свет глаза не режет? Голова не кружится?
– Нет! Кроме сегодняшнего дня, разумеется. Я чувствую себя совершенно нормально.
– И все-таки давление лучше снизить. Я пропишу вам метилдопу, это очень надежное лекарство, мы даем его беременным женщинам много лет.
– Вы шутите? – Ханну охватывает отчаяние, ноющее чувство вины и злости на собственный предающий ее организм. – Лекарство? Я не хочу принимать таблетки. Нельзя ли… не знаю… отнестись к этому без паники?
– Средство очень хорошее, – настаивает врач, стараясь успокоить Ханну.
Ханна это понимает, но не успокаивается. Сердце стучит как ненормальное, пики на мониторе подскакивают все выше и выше. Она вновь ощущает отвратительное сползание в неизвестность, как после смерти Эйприл, будто события затягивают ее в стремительный водоворот и жизнь выходит из-под контроля. Только сейчас ей говорят, куда идти, что делать и как себя чувствовать, не полицейские, а врачи в белых халатах. Проблема в том, что эту понятливую, жалостливую улыбку Ханна видела уже много раз.
– Нет! – решительно произносит она. – Я не согласна.
– Ваш ребенок в порядке, – ласково увещевает врач. – Я понимаю ваше огорчение…
– Я ничуть не огорчена! – взрывается Ханна, хотя отчасти понимает: это неправда. Хоть плачь, хоть смейся. Однако плакать нельзя. Ханна делает глубокий вдох. – Извините. Я действительно немного расстроена. Всего неделю назад все шло нормально, а сейчас как будто…
Как будто кто-то пришел, все решил за нее и толкает туда, куда она идти не хочет, но не в силах воспротивиться.
Вот что она хотела бы сказать. Но не скажет. Потому что, несмотря на бурные эмоции, она все-таки понимает, что такая реакция вызвана не только информацией о ребенке и высоком давлении. В значительно большей мере на нее повлияли новые сведения об Эйприл, Невилле, событиях прошлого и то, какой оборот эти события принимают сегодня.
Осознав это, Ханна вдруг четко определяет, что нужно сделать. Сердце сбавляет частоту ударов, в душе устанавливается подобие покоя. Неподвластные ей обстоятельства однажды уже разорвали ее жизнь в клочья. Второго раза она не допустит.
Она не собьется с пути.
– Куда едем? – спрашивает Новембер, когда Ханна садится в пахнущий кожей салон лимузина. – Судя по всему, не на работу?
Черт! Магазин! Ханне хочется хлопнуть себя по лбу пакетом с таблетками.
– Я совершенно забыла о работе. Мне нужно позвонить напарнице. Не могли бы вы высадить меня в Стокбридж-Мьюз? Это рядом с Дин-Парк-стрит.
– Понятия не имею, где это, – добродушно отвечает Новембер. – Надеюсь, Артур знает.
Она наклоняется вперед перекинуться парой слов с водителем. Ханна тем временем звонит в магазин. Когда Робин отвечает на звонок, Ханна объясняет ситуацию, выслушивает от встревоженной Робин советы поехать домой, отдохнуть и не выходить на работу на следующей неделе.
– Я не собираюсь оформлять больничный, – отвечает Ханна. – Я не больна, однако у меня накопилось много отгулов. Попрошу у Кэти неделю отпуска.
– Правильно! – поддерживает Робин. – Я не желаю видеть твою физиономию по крайней мере еще неделю. Поезжай домой. Отдохни, расслабься. Поешь шоколада и прекрати волноваться.
Коллега вешает трубку. Ханна вздыхает.
«Меня отправили домой, – пишет она сообщение Уиллу. – Ребенок в норме. Меня подвезут. Скоро увидимся».
– Все в порядке? – спрашивает Новембер.
Ханна кивает:
– На работе ко мне очень хорошо относятся. Из-за этого кошки скребут на душе.
– Почему? Вы ни в чем не виноваты.
Ханна лишь качает головой. Вины за сегодняшнее происшествие она не чувствует. Вину вызывает сознание, что она не намерена следовать советам Робин. Вообще-то она была бы не прочь передохнуть, но сейчас не время. Это десять лет назад ее подхватил поток событий, и долгие годы потом она боролась с ощущением бессилия и паникой. А теперь она не будет сидеть и наблюдать, как Джерайнт копается в ее жизни, а юристы обделывают за кулисами свои делишки. Больше она не станет ничего пускать на самотек.
– Я хочу съездить в Оксфорд, – заявляет Ханна. – Другого пути, как мне кажется, нет. Узнав о смерти Невилла, я схожу с ума, постоянно прокручиваю в голове воспоминания о том вечере, пытаюсь понять, права ли была, действительно ли видела все то, о чем рассказала в суде. Чем больше я узнаю сейчас, тем отчетливее понимаю, что заблуждалась тогда. У меня такое чувство, что я упустила какую-то деталь, что от меня все эти годы ускользало нечто важное.
– О чем это вы? – с сомнением спрашивает Новембер. – Какую деталь?
– Не знаю – в том-то и дело. Может, если вернуться, поговорить с другими людьми, находившимися там в тот вечер, с доктором Майерсом… У меня есть в Оксфорде подруга, ее зовут Эмили. Я разговаривала с ней по телефону несколько недель назад, после смерти Невилла, она приглашала меня в гости. Я в тот момент отказалась, для меня хуже всего была мысль о возвращении назад. Но сейчас… сейчас я бы согласилась.
Ханна смотрит на сестру Эйприл. Лицо Новембер принимает озабоченное выражение.
– Что? Вы думаете, я ненормальная? Уилл так считает.
– Я не считаю вас ненормальной. Просто… по-моему, ехать в Оксфорд в одиночку не очень хорошая мысль. Все сразу поймут, что вы намерены ворошить прошлое, задавать неудобные вопросы.
– На что вы намекаете? Что мне потребуется какое-то прикрытие?
– Я хочу сказать… – Новембер делает глубокий вдох. – Я хочу сказать – возьмите меня с собой.
– Вас? – Ханна с трудом пытается скрыть изумление. «Мы же почти незнакомы», – думает она, хотя это правда только наполовину. Ханна встретила Новембер всего пару часов назад, и все же она сестра Эйприл. Ханне кажется, они знакомы намного дольше.
– Видите ли, я ни разу там не была, – Новембер старается побыстрее выложить свои доводы. – В Оксфорде, я имею в виду. Ни разу не видела, где жила Эйприл и где она погибла. Если честно, эта мысль не давала мне покоя тогда и не дает покоя сейчас. Вы можете приехать со мной в Оксфорд и сказать Майерсу правду – что смерть Невилла разбудила в моем сознании кое-каких призраков и я хочу успокоить их, посетив бывшую квартиру Эйприл. Вряд ли администрация колледжа откажет в такой просьбе.
– Пожалуй, – соглашается Ханна.
Чем дольше она об этом думает, тем более разумным кажется ей план. Вдвоем безопаснее, к тому же Новембер сможет задать вопросы, какие было бы неудобно задавать Ханне.
– Сначала надо убедиться, что он никуда не уехал, – предлагает Новембер. – Как его зовут?
– Горацио. – Это имя пробуждает новые воспоминания. На ум приходят слова Эйприл на вечеринке доктора Майерса: «Горацио пригласил меня и еще пару девиц пойти в город и добавить». С расстояния сегодняшнего дня такое предложение выглядит непостижимо, это явное нарушение этических норм.
Новембер тычет пальцами в экран и подносит телефон к Ханне:
– Он?
– Он.
На экране открыта страница факультета английского языка и литературы колледжа Пелэм, и первым на ней значится старший декан факультета искусств, профессор Горацио Майерс. Немного постаревший, немного поседевший, но на удивление хорошо узнаваемый. В отличие от Невилла, изможденного призрака, взирающего с веб-сайта Би-би-си, Майерс – благополучный ухоженный мужчина, у которого за плечами много лет комфортной жизни.
– Подъезжаем к Стокбридж-Мьюз, мисс Рейн, – звучит голос водителя в переговорном устройстве.
Ханна вздрагивает от неожиданности. Новембер нажимает кнопку.
– Спасибо, Артур. – Затем она оборачивается к Ханне. – Мне было очень приятно встретиться с вами. Возможно, это прозвучит глупо, но я… я чувствую себя намного ближе к Эйприл, чем прежде.
Ханна кивает. Она чувствует то же самое.
– Вы уверены? Я имею в виду поездку в Оксфорд. Вы ничем мне не обязаны. Если считаете, что за мной нужен присмотр, то не беспокойтесь. Я буду там с Эмили. Или Уилла могу попросить.
– Я поеду, потому что хочу этого, – говорит Новембер.
Автомобиль останавливается, Ханна берет сумочку.
– Ну тогда благодарю. Спасибо, что подвезли.
– Пустяки. Будьте осторожны, Ханна.
– Обязательно.
Лимузин уезжает, силуэт Новембер в заднем окне быстро уменьшается в размерах. На мгновение она становится настолько похожей на свою сестру, что у Ханны разрывается от боли сердце.
– Ты, наверное, шутишь. – Когда Ханна рассказывает Уиллу за ужином о своем плане, на лице мужа отражается растерянность и непонимание. – Зачем туда возвращаться? И почему сейчас, когда тебе нужен отдых?
Уилл выразительно кивает в сторону пакета с медикаментами, оставленным Ханной на подлокотнике дивана.
– Врач сказала, нет необходимости сокращать рабочее время, – терпеливо объясняет Ханна. Они уже обсудили ее план. Ханна заявила об этом с порога, как только увидела Уилла, меряющего шагами гостиную и читающего на телефоне статьи о высоком кровяном давлении у беременных. – Доза совсем маленькая, этот препарат часто прописывают беременным женщинам. Я спрашивала, следует ли сократить часы работы, и врач сказала, что со мной не происходит ничего страшного, просто надо иметь под рукой стул и почаще делать передышку. Это и будет моя передышка.
– А что касается Новембер, – продолжает Уилл, словно не обращая внимания на слова Ханны, – она хоть понимает, что тебе пришлось пережить? Что ей надо?
– Ей ничего не надо. Это мне пришла в голову мысль съездить в Оксфорд, а не ей. Она тебе понравится, Уилл. – Ханна берет мужа за руку, потирает его пальцы. – Правда-правда. Она все равно что… – Ханна замолкает в неуверенности, как лучше выразиться. – …все равно что Эйприл, только добрее, что ли. И она меня понимает, поскольку сама прошла через что-то очень похожее.
– Разве ее таскали по судам? – запальчиво спрашивает Уилл. – Месяцами каждый день подстерегали у порога?
– Последнее скорее всего тоже было. – Ханна отпускает руку мужа. – Ведь она сестра Эйприл. Представляешь, каково ей пришлось? Когда Эйприл убили, Новембер было одиннадцать лет. Она почти все детство провела, пытаясь свыкнуться с этим фактом, наблюдая, как отец медленно умирает от стресса. Я уверена, что ей немало досталось.
Уилл кажется немного пристыженным.
– Я не слышал о смерти отца Эйприл. Когда это случилось?
– Несколько лет назад.
Он отодвигает тарелку и закрывает лицо руками. Когда он опускает их, на лице читается опустошенность и крайняя усталость, волосы всклокочены.
– Ты ведь знаешь, что я не хочу, чтобы ты туда ездила?
– Знаю, – мягко отвечает Ханна. – Но я должна это сделать, Уилл. Я поговорила с Эмили. Поеду в четверг, после обеда в пятницу мы наведаемся в Пелэм. Эмили договорится о встрече с доктором Майерсом.
– В пятницу? – Уилл, похоже, расстраивается еще сильнее. – У меня рабочий день. Я так быстро освободиться не смогу.
– Я и не рассчитывала, что ты поедешь со мной. Ты сам говорил, что не хочешь копаться в прошлом.
– Не хочу. А еще я не хочу, чтобы ты находилась там одна, встречаясь с незнакомыми мужчинами.
– Его нельзя назвать незнакомым, Уилл.
– Не исключено, что ты его плохо знала. Особенно если подозрения верны.
– Я не пойду к нему одна. Со мной будут Эмили и Новембер, мы встречаемся в общественном месте. Думаешь, он выскочит из кабинета, размахивая топором?
– Откуда мне знать! – Уилл вскакивает. Переполняющие его эмоции не позволяют ему спокойно сидеть за столом, и он начинает расхаживать по гостиной. – Я всего лишь не хочу, чтобы моя беременная жена вступала в контакт с потенциальным убийцей.
– Я должна это сделать! – Ханна тоже поднимается. Тон становится выше, на щеках проступает румянец. – Разве ты не понимаешь?
– Нет! Не понимаю. Совершенно не понимаю!
На мгновение повисает тишина, оба буравят друг друга взглядом, как вдруг молчание нарушает громкое «бум-бум-бум», заставляющее их вздрогнуть. Сосед снизу стучит чем-то в потолок, требуя, чтобы они вели себя потише.
– Извини, – произносит Ханна.
Уилл одновременно с ней говорит «Ханна, милая», и неведомо как она попадает в его объятия, он целует ее в макушку, а она чувствует комок в горле и горячие слезы в уголках глаз.
– Пожалуйста, – шепчет Уилл прямо в ее волосы. – Ну пожалуйста.
Ханна понимает, что он хочет сказать «пожалуйста, не надо туда ехать». Она хорошо его изучила и буквально слышит его мысли, зная, что он готов упасть на колени, целовать ее живот, умолять остаться дома.
Но Уилл лишь говорит:
– Пожалуйста, будь осторожна, Ханна. Я тебя очень люблю. Если что-то случится…
– Не случится. – Ханна целует мужа, сначала несмело, потом настойчивее, ощущая, как в ней ширится знакомое влечение, которое никогда не получается утолить до конца, все такое же острое даже после десяти лет совместной жизни. – Любимый, – шепчет она, и он отвечает тем же, произнося признание в любви, уткнувшись носом в ее шею.
Уилл садится, притягивает Ханну на колени, она обхватывает его ногами, думая, что у них осталось мало таких моментов – скоро живот не позволит этого делать.
– Любимый, – снова шепчет она. Он поднимает глаза, улыбается. И хотя Уилл стал старше, а на лице появились морщинки усталости, она помнит эту улыбку, запавшую ей в сердце еще в столовой Пелэма. Интересно, сколько раз она мысленно рисовала черты его лица – маленькие складки в уголках рта, бугорок, оставленный давнишним переломом носа? Сто раз? Тысячу? Она делала это, лежа в своей комнате в Пелэме и думая о податях, гуляя по улицам Додсуорта, стараясь забыть о предстоящем суде, бессонными ночами в первой арендованной квартире в Эдинбурге, читая его письма и страдая из-за того, что навсегда осталось позади. Зато сейчас можно протянуть руку и коснуться его лица, провести пальцем по линии бровей и искривленному носу.
И мысленно сказать: «Ты мой. Ты всегда был моим».
– Я буду осторожна, – наконец говорит Ханна. – Клянусь. И все же я должна это сделать.
Уилл, сдавшись, кивает.
Путешествие поездом занимает много времени, но Ханна купила билет в первый класс, к которому прилагается бесплатный обед. Ее место расположено с левой стороны вагона, и когда поезд покидает Эдинбург, короткие, прекрасные полчаса мимо окон тянется линия побережья. Ханну отделяет от водной глади лишь тонкое стекло.
Она сидит, прислонив голову к окну и наблюдая, как вздымаются и опадают прибрежные холмы, смотрит на волны, сверкающие под осенним солнцем, и вспоминает, как Уилл нашел ее, приехав в сентябре после получения диплома.
К тому времени она прожила в Эдинбурге чуть больше года, однако город все равно оставался чужим, а уж сельские окраины она тем более не посещала. «Давай устроим пикник, – предложил Уилл. – Какой смысл торчать в городе? Я слышал, замок Танталлон очень красив». В то время у Уилла еще не было мотоцикла, и они поехали поездом, по этой же ветке.
Ханна помнит, как Уилл расстелил подстилку на короткой, обкусанной овцами траве, выложил тщательно завернутые бутерброды и домашний лимонный кекс с глазурью, – все это на фоне темных очертаний замка, прорезавших голубое небо. «Тебе хорошо?» – спросил он, и ее сердце сжалось от такой пронзительной любви, что стало слегка не по себе. После еды они спустились по каменистой тропе на пустынный пляж, плавали в полном одиночестве в ледяной воде Северного моря и предавались любви на мелкозернистом песке под скупым шотландским солнцем. Потом, лежа в объятиях Уилла и чувствуя щекой, как колотится его сердце, она подумала: «Мне хорошо. Впервые за многие годы, возможно, впервые после смерти Эйприл, мне хорошо».
Ах, если бы было можно удержать это мгновение, момент любви, момент идеального родства душ и покоя!.. Поезд, набирая скорость, отворачивает от побережья, и воспоминания, как мелкий белый песок, уходят сквозь пальцы тем быстрее, чем сильнее она пытается их удержать.
В Лондоне Ханна делает пересадку – находит свободное место в поезде на Оксфорд. Состав змеей ползет по западным районам столицы. Ханна ожидает испытать дежавю, увидев знакомые картины. Студенткой она совершила эту поездку всего несколько раз – впервые на день открытых дверей, потом приехав на собеседование, и, наконец, когда возвращалась из дома после Рождества и встретила на вокзале Райана. Смотрела ли она в те времена в окно, трудно сказать. Наверное, смотрела. Сейчас сама мысль о том, насколько она была беззаботна, когда глядела на эти дома, кусты и поля в последний раз, кажется странной. Все это было до. До того, как все переменилось.
По прибытии в Оксфорд Ханна ждет, когда все выйдут из вагона, чтобы спокойно вытащить чемодан на перрон, поэтому, открыв дверь, вздрагивает от неожиданности, увидев молодого человека, протягивающего руку:
– Позвольте взять ваш чемодан.
– Ой, я сама справлюсь. – Ханна мгновенно смущается. Почему этот парень ведет себя, словно она старуха какая-то? Опустив глаза, она понимает: он заметил ее живот. Эта мысль ее встряхивает. Теперь любой незнакомец отчетливо видит, что она беременна.
– Спасибо, – поспешно говорит Ханна, отпуская ручку чемодана. – Большое спасибо.
Парень легким движением опускает чемодан на перрон и учтиво помогает ей сойти.
Опираясь на плечо незнакомца, Ханна подавляет смех. «Как, по вашему мнению, я преодолеваю целый лестничный пролет до своей квартиры?» – хочется спросить ей, но в то же время она тронута. Парень заметил, что ей не помешает помощь, и решил проявить участие. Это одновременно и обнадеживает, и тревожит.
Таксист высаживает Ханну перед величественным каменным зданием, и она направляется ко входу, озираясь по сторонам.
– Чем могу помочь, мадам? – спрашивает служащая за стойкой.
– Э-э… У меня заказан номер. На имя Ханны де Шастэнь…
– Да-да, вижу, – улыбается женщина. – Люкс на двое суток, правильно?
– Люкс? – опешив, переспрашивает Ханна. – Я заказывала обычный двухместный номер.
– Это я повысила категорию, – слышится голос сзади. Обернувшись, Ханна видит широко улыбающуюся Новембер. – Не сердитесь!
– Новембер! – недовольно восклицает Ханна. – У меня нет… Вы ведь приехали сюда только с моей подачи.
– Я приехала сюда, – серьезно отвечает Новембер, – потому что предложила вам встретиться и бесцеремонно напросилась в попутчицы. Возражения не принимаются. К тому же дело уже сделано.
– Это правда, – улыбаясь, отвечает женщина за стойкой, довольная своей ролью в заговоре с добрыми намерениями. – Оплата произведена.
– Новембер! – еще раз восклицает Ханна, со смехом разводя руками. Та с озорным видом подмигивает и в этот момент так сильно напоминает Эйприл, что у Ханны сжимается сердце.
– Вы одна, правильно? – уточняет регистраторша.
Ханна кивает, мысленно сожалея, что с ней нет Уилла. Люкс! Возможно, до рождения ребенка другого такого шанса порадоваться шикарной обстановке не предоставится.
Поднявшись наверх, она изучает номер, в то время как вежливый носильщик показывает ей, где включается свет и как открыть дверь на балкон. Когда он уходит, Ханна на минуту ложится на кровать, купаясь в ощущении роскоши, затем отправляет Уиллу в «Вотсап» несколько фото с подписью: «Как жаль, что ты не со мной».
Когда она начинает обдумывать следующий шаг, в дверь стучат. Ханна открывает. На пороге Новембер.
– Приветик, – с улыбкой говорит она. – Неплохо было бы обсудить наши планы. Сейчас… – смотрит она на экран телефона, – …почти четыре. Мы идем на ужин к Эмили, верно?
– Правильно. В семь вечера. К ней домой.
– Значит, экскурсия в Пелэм у нас завтра после обеда?
– Да, а после пьем чай с доктором Майерсом.
Новембер с серьезной миной кивает:
– Тогда…
Жужжит телефон Ханны. Пришло сообщение от Уилла: «Завидую!»
– Извините, – смущенно улыбается Ханна. – Что вы говорили?
– Я хотела сказать, тогда в котором часу мы выдвигаемся? Я полагаю, вы хотите поваляться на кровати перед ужином?
– Есть такое дело, – неожиданно отвечает Ханна. Обычно она не любит торчать в номере, однако сейчас чувствует усталость, хотя всего лишь долго просидела в поезде. Болит спина, внизу живота ощущается непривычное покалывание, возможно, вызванное тем, что она весь день мало двигалась.
– Хорошо. Я приду за вами в полседьмого. Судя по карте, нам вряд ли придется идти пешком больше получаса.
– Скорее меньше. Оксфорд не так велик. До скорого.
– До скорого, – отвечает Новембер и, к полной неожиданности Ханны, наклоняется и целует ее в щеку. – Спасибо вам, Ханна.
– Ну что вы! Мы обе не развлекаться сюда приехали.
– Я знаю, просто… все время, пока Эйприл была в Оксфорде, я просилась пожить с ней, а после того, как ее убили, фантазировала, как здорово было бы, если бы она разрешила. Заявиться без спросу я не отважилась. Ясно, что вам непросто сюда возвращаться, но мне… я рада, что приехала. И рада, что со мной одна из подруг Эйприл. Это правильный шаг. Вы понимаете, что я имею в виду?
– Да, понимаю, – с тяжелым сердцем отвечает Ханна. Ей хочется с благодарностью пожать руку Новембер, но они, пожалуй, еще не настолько сблизились для подобного жеста. – Я тоже рада, что вы приехали. Я… скучаю по вашей сестре. А вы…
«А вы помогаете мне чувствовать, что в какой-то степени Эйприл рядом», – хочет сказать Ханна, однако замолкает в неуверенности, не зная, как Новембер воспримет ее слова, не ощетинится ли от мысли, что в ней видят копию сестры. Новембер действительно очень похожа на Эйприл, но она не тень и не примитивная имитация образа сестры, для этого Новембер слишком самостоятельная личность. Но в то же время у них так много общего, что чувствуется незримое присутствие Эйприл.
– Не знаю. Мне кажется, что она тоже здесь, с нами. Надеюсь, вы не видите в этом ничего странного, – наконец произносит Ханна.
Новембер лишь грустно улыбается и качает головой:
– Нет. Меня с детства преследует призрак Эйприл. Мысль, что он является не мне одной, даже успокаивает.
– Просто невероятно, – повторяет Эмили.
Они сидят на диване в квартире Эмили, пьют белое вино (в бокале у Ханны лимонад), и после получасового неловкого разговора ни о чем короста многолетней разлуки начинает спадать. Ханна не видела Эмили лет пять. Та почти не изменилась, по-прежнему порывиста и нетерпелива, остра на язык, неистово амбициозна под маской самоиронии. («Ах, ты об этой статье? Боюсь, ее прочитали всего два человека, и один из них я».) Эмили закатывает глаза, когда речь заходит о последнем наборе студентов. Поговорили об исследованиях Эмили, о работе Новембер («Чем, собственно говоря, занимается инфлюенсер? – поинтересовалась Эмили. – Это слово смахивает на термин из лаборатории физики»), о беременности Ханны.
Ханна рассказала Эмили о встречах с Райаном и Хью, о том, насколько Уиллу надоело работать бухгалтером. В ответах Эмили звучит намек, что Уилл бестолково распорядился оксфордским дипломом, хотя вслух она этого не говорит.
И вот теперь Эмили сидит с бокалом в руках и качает головой, переводя взгляд с Ханны на Новембер и обратно.
– Что невероятно? – со смехом переспрашивает Ханна.
– Что вы обе сидите у меня на диване. Просто мозги набекрень, как от эпизода «Секретных материалов». С одной стороны, тебе уже под тридцать, и ты беременна, с другой… – Эмили с извиняющимся видом поворачивается к Новембер. – Вам, конечно, не раз приходилось слышать, что вы вылитая Эйприл.
– Да, – отвечает Новембер. – Это одна из причин, по которой я работаю не под фамилией Кларк-Кливден.
– Ага, ясно. – Эмили наклоняется и наполняет бокал. – Мне в этой истории досталась маленькая роль, но всяких чмошников и на мою долю хватило. Даже представить не могу, каково бы мне пришлось, будь я из рода Кларк-Кливденов. Или взять тебя, Хан, – добавляет она примирительно, – с какой легкостью колледж в твоем случае умыл руки! В принципе, он так поступили со всеми нами, но ты особенно пострадала. Просто отправили тебя на все четыре стороны.
– То же самое говорил Хью, – вспоминает Ханна. – Он считает, что в наше время назначили бы психолога, когнитивно-поведенческую терапию, а тогда – как он выразился? – «Выше нос, мы не будем слишком придираться к вам на экзаменах».
– И не придирались, – сухо заметила Эмили. – Я не заслужила высшей отметки, а Хью наверняка провалился бы, если бы не смерть Эйприл. Я не собираюсь утверждать, что ее смерть – луч света в темном царстве. В таком темном царстве вообще не может быть никаких лучей, но то, что в Пелэме он все время сдавал экзамены с большим скрипом, неоспоримо. Если честно, я сомневаюсь, что Пелэм был ему по зубам.
– Сомневаешься? – искренне удивляется Ханна, хотя удивляться не следовало бы. Она помнит вечно озабоченную физиономию Хью, частые жалобы на сложность заданий и то, как в день гибели Эйприл он признался, что боится провалить экзамены и подвести родителей. В то время она считала Хью просто нервным перфекционистом, выбравшим слишком трудный предмет. Теперь, вспоминая, думает: может, Хью действительно не тянул? Предательская мысль. – Его бы вообще не приняли, будь это правдой, – наконец продолжает она. – Как там назывался тест для зачисления на медфак? Вступительный тест БМАТ? Говорят, его дико трудно сдать. Уилл как-то упоминал, что Хью разделался с ним одной левой. Место в универе ему было практически гарантировано – настолько высокие отметки он получил.
Эмили открывает рот для ответа, но ее опережает сигнал из кухни.
– А-а, таджин готов. Я сварила фасоль в таджине, вы не против? Не уверена была, не вегетарианцы ли вы. Поэтому решила действовать наверняка.
– Вообще-то я действительно вегетарианка, – признается Новембер. – Таджин! Само название уже вкусное.
Эмили уходит на кухню проверить блюдо, Ханна поднимается и осматривает комнату. Никаких фотографий, никаких сувениров из поездок или семейных снимков. Одни книги да несколько карт античного мира на стене. По обстановке трудно судить о характере хозяйке, вся Эмили такая: сдержанная, аскетичная, слишком строгая.
– Что ты надеешься найти?
Ханна оборачивается. Эмили стоит, уткнув руки в бока.
– Ты о чем? – На мгновение Ханна не может определить, относится ли вопрос Эмили к Оксфорду или к обстановке ее квартиры. Неужели она подумала, что Ханна что-то здесь вынюхивает? – Что я ищу в Оксфорде, или это вопрос общего свойства?
– Я хотела спросить – в Пелэме. Ну и вообще, конечно. Ты что-то конкретное ищешь?
– И да, и нет. – Ханна быстро переглядывается с Новембер. Они не успели обсудить, насколько можно раскрыть карты перед Эмили. Насчет того, какую историю скормить доктору Майерсу, они договорились – Новембер якобы обратилась к Ханне с просьбой поделиться воспоминаниями о сестре, и Ханна согласилась показать ей Пелэм и свести с парочкой старых знакомых. А вот насчет сценария с Эмили они не договаривались. С одной стороны, интуиция подсказывала Ханне держать свои планы при себе. С другой, Уилл, Хью и Райан уже знают, что она снова ворошит прошлое. Какой смысл утаивать что-то от Эмили?
– По правде говоря… – Ханна замолкает и смотрит на сестру Эйприл. Новембер молчит, лицо выражает понимание, но не более того. Ханне в душе хочется, чтобы Новембер шепнула «Давай!» или предложила какой-нибудь вариант прикрытия.
– По правде говоря, меня преследуют вопросы насчет смерти Эйприл. С тех самых пор, как со мной связался этот журналист.
– Черт! – Эмили хлопает себя ладонью по лбу. – Так и думала, что мне не следовало тебе о нем рассказывать. Ты начала сомневаться по моей вине? Если это я…
– Нет-нет, не совсем. Ты, конечно, первой сообщила мне о Джерайнте, но, если честно… – Ханна замолкает, пытаясь точнее сформулировать мысль. – После встречи с этим парнем я поняла: многое из сказанного им совпадает с моими собственными сомнениями. Просто я себе не признавалась.
– Погоди, так ты думаешь, что он прав? – Теперь Эмили по-настоящему потрясена. – Хан, я сообщила тебе о Джерайнте, желая предупредить – он всюду сует свой нос, а не для того, чтобы ты вставала на его сторону. Он конспиролог! Журналисты свято верят в достоверность своей любимой версии, лишь бы накатать опус типа «Эйприл: что произошло на самом деле» и заодно срубить капусты на выпуске криминальной документалки для «Нетфликс». Улики налицо, Невилл получил срок. И если его защита сваляла дурака, то ты тут ни при чем.
– Дело в другом, – слегка обижается Ханна. – Джерайнт добыл новую информацию. Он рассказал мне такое, о чем я раньше не имела понятия.
– Например? – скептически спрашивает Эмили.
– Например… – Ханна запинается. «Например, то, что Эйприл отправила Райану положительный тест на беременность», – собиралась сказать она. Но Райан признался в этом только ей, вовсе не предполагая, что она поделится информацией с кем-то еще. Пусть они с Эмили давно не пара, вряд ли он хотел, чтобы она об этом узнала. Может ли Ханна, не спросив позволения у Райана, рассказывать об этом?
С другой стороны, Эмили – ее подруга. Она имеет право знать правду.
Ханна кусает губу, пытаясь сообразить, как лучше построить ответ. Как открыть Эмили, что бойфренд обманывал ее почти целый год и, возможно, имел мотивы для убийства?
– Ну так что? – спрашивает Эмили. – Мне интересно выслушать конспирологические домыслы этого журналиста. Трудно вообразить, какого рода улики способны опровергнуть показания свидетелей.
Возможно, Ханну уязвили вербальные кавычки, которыми Эмили снабдила слово «улики», или плохо завуалированная насмешка над тем, что Ханна чересчур серьезно восприняла версию Джерайнта, однако в ушах вдруг звучит голос Хью, повторившего слова Эйприл: «Эмили сама виновата – слишком много воображает о себе и своих умственных способностях».
– Во-первых, я не знала, – произносит Ханна ровным тоном, – что Эйприл буквально накануне своей смерти сыграла с тобой злую шутку.
Губы Эмили сжимаются в тонкую, суровую линию, она складывает руки на груди и буравит Ханну взглядом:
– На что конкретно ты намекаешь?
– Я не намекаю, – спокойно отвечает Ханна. – Я хочу сказать… смотри, никто из нас не был на подозрении, ты же знаешь. У нас не было возможности совершить преступление. Но если она так обошлась с тобой, то кого еще могла разозлить? Такое впечатление, что в свою последнюю неделю Эйприл как с цепи сорвалась. Устраивала розыгрыши всем подряд.
– Всем, кроме тебя, – с прохладцей отвечает Эмили.
Ханне не нравится ее взгляд. Она успела забыть, насколько холодной бывает Эмили. Она ни во что не ставит бархатную вежливость, с помощью которой другие смягчают неприятную правду.
– Да, – задумчиво соглашается Ханна, – всем, кроме меня.
– Той самой, кто строила глазки ее бойфренду.
– Минуточку, – вступает в разговор Новембер. – Что?
Эмили пожимает плечами и с короткой усмешкой отходит в дальний конец комнаты, где на столе разложены оливки и гриссини.
– Ну, мы ведь начали перечислять возможные мотивы… Последние недели всякий раз, стоило Уиллу посмотреть в твою сторону, воздух становился наэлектризованным. И что с того? Да, я была на нее в обиде. Розыгрыш, который она мне устроила, был отвратительный. Интересно, сколько времени она потратила на подготовку? Извините. – Эмили поворачивается к Новембер. – Она была вашей сестрой, и мне не хочется дурно отзываться о мертвых. Но когда ты считаешь человека другом, а он устраивает тебе такую гадость, когда ты понимаешь, что все время, пока ты пила с ней кофе и зависала в барах, она исподтишка планировала, как устроить тебе подлянку… Остается, знаете ли, неприятный осадок. Понимаете?
– Я не в претензии, – грустно улыбается Новембер. – У меня нет иллюзий относительно сестры. Я ее любила и до сих пор люблю. Но я знала ее характер. Она умела проявлять невероятную доброту, однако могла быть и другой.
– Чаще всего именно так и было, – отрубает Эмили. Она резким движением опускает бокал на стол и снова уходит на кухню. Ханна молча жестом просит извинения у Новембер, стучит себя кулаком по лбу, показывая, насколько неудачно она начала беседу.
– Рассказать ей? – шепчет она, пока на кухне гремят кастрюли. – О докторе Майерсе?
– Решать вам, – так же тихо отвечает Новембер. – Эмили теперь здесь работает. Не поставит ли ее это в неловкое положение?
– Вряд ли. Она работает в Баллиоле, в другом колледже, и мы подозреваем не ее коллегу.
– О каких коллегах ты говоришь? – спрашивает Эмили. Ханна вздрагивает и быстро оборачивается. Стоя на пороге кухни, хозяйка квартиры держит огромный горшок фасоли и абрикосов с приправами, от горшка валит пар. Аромат – невероятный. Эмили аккуратно водружает горшок на салфетку посредине стола. – Ты что-то говорила о коллегах?
– Собственно, потому мы сюда и приехали, – признается Ханна. – Извини, что я упомянула злую шутку, которую с тобой сыграла Эйприл. Глупо с моей стороны. На самом деле я думала о том, что осудили именно Невилла, поскольку в здание никто не входил после него и до нашего появления…
– Та-ак… – медленно произносит Эмили. Она раскладывает фасоль и кускус по трем тарелкам, между черными бровями пролегла складка. Пока ей невдомек, к чему клонит Ханна.
– Если только преступник не находился в доме.
Эмили замирает. Она опускает кастрюлю прямо перед Новембер и в упор смотрит на Ханну:
– Что ты хочешь сказать? Что на лестнице был кто-то еще?
– Я хочу сказать, что это не исключено. У двух парней внизу, Генри и Филиппа, было алиби. Они оба весь вечер провели в комнате Генри и показали в суде, что слышали, как Эйприл в десять сорок пять расхаживала наверху и кому-то открыла дверь. А что касается квартир еще ниже, номер один и номер два… Номер один пустовала, ее использовали под кладовую. У девушки из второй квартиры ночевал ее парень – когда я спустилась и постучала, они вышли вдвоем. И только доктора Майерса никто не расспрашивал в суде. Он даже не вышел из квартиры проверить, что за шум поднялся. Почему он не появился, услышав мой жуткий крик?
– Да, почему? – задумчиво повторяет Эмили. – Если только что-то скрывал… Черт! Не могу поверить, что полиция сбросила его со счетов.
– Может, его проверяли, а мы просто об этом не знаем. Но может, и не подумали проверить – все-таки уважаемый преподаватель! Какой у него мог быть мотив?
– Хороший вопрос. И какой же?
Ханна опускает взгляд. Придется рассказывать все до конца. Несправедливо утаивать детали от Эмили.
– Ну… есть подозрение, что Эйприл была беременна.
Ханна понятия не имела, как отреагирует Эмили. Будет потрясена? Выдаст себя чем-то, показав, что уже знала об этом? Ни то и ни другое. На лице Эмили появляется выражение глубокой тоски, усталости.
– Черт! Какой ужас. Боже, почему юристы даже словом не обмолвились об этом на суде?
– По мнению Джерайнта, адвокаты Невилла решили, что подзащитному будет только хуже, – говорит Новембер. – Это смахивало на попытку переложить вину на жертву, понимаете? А если отцом ребенка был Майерс, это еще и бросило бы тень на колледж.
– Или на жену Майерса, – вставляет Эмили. – Вы хоть знаете, что он женат?
– Что? – Ханна реально ошарашена. – Когда он женился? Недавно?
– Он всегда был женат. И в то время, когда мы учились в Пелэме, тоже.
Теперь Ханна по-настоящему шокирована.
– Где же тогда была его жена? Они что, жили порознь?
– Не думаю. Может, работала научным сотрудником где-нибудь за границей? Она вернулась на второй год после того, как ты ушла. Они переехали из Пелэма в красивый домик в Джерико. Наверное, до сих пор там живут. Его жена преподает в Уодхэме.
– Офигеть! – роняет Новембер. Несмотря на выпитый бокал белого вина она выглядит совершенно трезвой. Ханну саму отчаянно тянет выпить, хотя она не брала в рот алкоголь с того момента, когда увидела собственный положительный тест на беременность.
– И по этой причине вы собираетесь с ним завтра встретиться? – спрашивает Эмили. Она кажется подавленной, самообладание явно ее оставило. – Ради чего? Чтобы на чем-то его подловить? Что-то ему предъявить?
– Нет, не предъявить, – нетерпеливо отвечает Ханна. Она погружает ложку в фасоль с кускусом, словно желая выиграть время. – Я не настолько глупа. Мы просто… поговорим. Вот и все.
– Я хотела сказать… – Эмили замолкает, сложив руки на коленях, словно задумавшись о том, как лучше продолжить, и начинает вновь: – Послушай, если считаешь, что твои показания в суде могли быть основаны на ложных предпосылках, то я понимаю твое желание докопаться до истины. Только учти, затея может оказаться опасной.
– Что опасного-то?! – запальчиво восклицает Ханна. Не хватало еще, чтобы Эмили разделила озабоченность Уилла. – Что касается Майерса, он поймет: Новембер и я – лишь две скорбящих женщины, хранящие память о последнем годе жизни Эйприл. И это все.
– Я правда думаю…
– А я думаю, что Ханне самой решать, – перебивает Новембер.
Ханна бросает на нее благодарный взгляд – молодец, поддержала в нужный момент.
– Если Майерс виновен, – продолжает Новембер, – а это еще очень большой вопрос, то он будет последним болваном, чтобы предпринимать что-то рискованное. Мы будем вдвоем и встретимся с ним в дневное время. Вряд ли он начнет стрелять в беременную, его бывшую студентку, приехавшую на экскурсию в Пелэм.
– Ну… – с некоторым раздражением бормочет Эмили. Она запускает руку в волосы, спутав аккуратные волны укладки, и трет переносицу, прежде чем вернуть на нее очки. – Я бы тоже с вами пошла, но у меня практические занятия со студентами. Пообещайте, что будете осторожны, хорошо? И приходите завтра вечером.
– Естественно, мы будем осторожны, – кивает Ханна. Она набирает ложкой еще одну порцию фасоли. – И обещаю: мы заглянем завтра вечером. Поужинаем где-нибудь в городе?
– Отлично, – без всякого энтузиазма соглашается Эмили. – Я закажу столик и пришлю вам эсэмэску.
– Хорошо, – благодарит Ханна. – А теперь давайте поедим. Я умираю с голоду.
Шагая на следующий день по Хай-стрит в сторону колледжа Пелэм, Ханна наконец понимает, что хотела сказать Эмили, как только увидела Ханну и Новембер, сидящих рядом на диване в ее квартире. Ощущение погружения в прошлое накрывает полностью, до головокружения. Оно еще больше усиливается от того, что Оксфорд совершенно не изменился. Да, на некоторых магазинах и кафе сменились вывески, но дома, улицы, река, горизонт настолько близки к тому, что отложилось в памяти, что у Ханны возникает чувство нереальности происходящего, сродни сну, а когда она пересекает Пелэм-стрит и приближается к служебке консьержа, эмоции так сильны, что почти вызывают приступ тошноты. Причиной тому не ностальгия, поскольку ее вовсе не тянуло вновь оказаться здесь. Дело в другом. Само прошлое словно навалилось на нее и душит. А присутствие Новембер только усиливает эффект, ведь она так похожа на Эйприл.
– Извините, – говорит Ханна, когда они подходят к деревянным воротам и установленной в них миниатюрной двери. – Не могли бы мы… дайте мне минуту.
– Конечно, – озабоченно отвечает Новембер.
Они останавливаются. Ханна стоит, опершись ладонью на позолоченную кладку наружной стены, стараясь прийти в себя. «Не глупи, его здесь больше нет», – мысленно одергивает себя она.
– Что ж, ладно. – Возникший перед внутренним взором образ напоминает не Невилла тех лет, высокого, широкоплечего мужчину устрашающего вида, а человека из репортажа, дряхлого старика в тюремной робе. Дыхание нормализуется. – Я готова.
– Уверены? – с тревогой уточняет Новембер. – Нас никто не заставляет туда идти. Можем передумать, отправить извинения по почте. Скажу, что мне не хватило духа. Люди поймут.
– Нет, все в порядке. Доведем дело до конца.
– Хорошо. – Новембер берется за большую железную ручку внутренней двери. – Точно?
– Точно.
Сестра Эйприл открывает старинную дверь. Наклонив головы, они входят, и Ханна в первый раз за последние десять лет вновь ступает на территорию колледжа Пелэм.
Колледж тоже не изменился. Это первое, что отмечает Ханна. Совершенно не изменился. Вот справа, под аркой, служебка консьержа. Вспомнив, сколько раз она пробегала мимо, втянув голову в плечи, ощущая приступ паники, если Невилл был на месте, Ханна чувствует непроизвольное сокращение желудка. Однако она все же останавливается и внимательно осматривается вокруг. За стойкой двое пожилых мужчин, белые рубашки туго обтягивают животы; Невилл всего лишь призрак, созданный ее воображением, ни одного из этих консьержей она прежде не видела.
Новембер первой подходит к стойке:
– Добрый день! Мы приехали на экскурсию. Меня зовут Новембер Рейн, а это Ханна де Шастэнь. Мы хотим осмотреть колледж и встретиться с доктором Майерсом.
– Новембер Рейн? – Старший из мужчин водит пальцем по строчкам журнала регистрации посетителей и наконец кивает. – Есть такая. Здесь написано, что доктор Майерс желает лично показать вам колледж. Я сейчас ему позвоню.
Новембер бросает косой взгляд на Ханну, она кусает губы. Они не так себе представляли визит в колледж. Эмили лишь сказала, что начальство колледжа разрешило осмотреть его, никакой речи о провожатом не шло, а если бы сопровождающего и выделили, то, в представлении Ханны, им должен был оказаться кто-нибудь, не знакомый с ними и их историей.
Консьерж говорит по телефону, согласно качая головой и приговаривая «да-да». Вернув трубку на рычаг, он поворачивается к женщинам:
– Доктор сейчас спустится. Встаньте в уголке. Или предпочитаете подождать на скамеечке за дверью?
Новембер смотрит на Ханну, вскинув бровь, и отвечает за двоих:
– Мы лучше подождем снаружи. Погреемся на солнышке.
– Как изволите, – весело отвечает консьерж.
Они выходят.
Новембер даже более растеряна, чем Ханна.
– Жуть! Это вообще нормально?
– Пожалуй, – задумчиво говорит Ханна. – Какая, в сущности, разница? Конечно, в его присутствии нам будет трудно что-то обсуждать между собой, но, если бы пришел кто-то другой, мы тоже не стали бы говорить: «Ой, смотри, именно здесь доктор Майерс, возможно, ее убил».
– Нда-а… – Новембер успокаивается. – Вы правы. Все будет хорошо, ведь это всего-навсего экскурсия, не так ли?
– Да, экскурсия.
– Кого я вижу! – слышится голос сзади, при звуке которого уровень адреналина в крови Ханны взлетает вверх с такой быстротой, что эффект ощущается как от удара током. – Ханна Джонс!
Ханна, закрыв глаза, считает до трех. Сердце неистово стучит. «Подумай о ребенке!» Она думает. И об Эйприл тоже думает. Вспоминает, что утром проглотила таблетку от давления, запив апельсиновым соком.
Сделав глубокий вдох, Ханна открывает глаза и оборачивается.
Доктор Горацио Майерс собственной персоной. Немного постаревший, виски слегка поседели, но прическа все та же – по-байроновски беспорядочная копна волос, и тот же рассчитанный на внешний эффект твидовый пиджак – как у актера, играющего роль профессора.
– Доктор Майерс, – произносит Ханна.
– Рад вас видеть, Ханна. – Идеальный тон. Преподаватель берет ее за руку и сжимает в ладонях – не просто приветствие, но более торжественный жест, признание того, что это не обычный визит выпускницы, вернувшейся вспомнить доброе старое время, а посещение иного рода, связанное с душевной травмой. – Впрочем, сегодня я уже не просто доктор – профессор, – не удержавшись, хвастается он.
– Поздравляю! – Ханна не знает, как еще отреагировать.
– А с вами, полагаю, Новембер? – продолжает доктор-профессор Майерс. – Вы очень похожи на вашу сестру.
– Мне часто так говорят, – с легкой язвительностью отвечает Новембер, тем самым напоминая профессору, что этот визит для нее не увеселительная прогулка. Упреждая попытку Майерса выпутаться из неловкого положения, она смягчает свои слова улыбкой. – Спасибо, что вызвались нас сопровождать. Не буду делать вид, что мне легко, и все же я давно собиралась здесь побывать. Мой отец умер два года назад и унес с собой много воспоминаний об Эйприл. С тех пор мне необходимо обрести новые, свои.
Превосходный гамбит. Ханна восхищена мастерской игрой Новембер. Настолько точный тон… совсем как у Эйприл. Ханна ни на секунду не усомнилась в ее искренности, хотя прекрасно помнит об истинной причине их приезда в Пелэм.
– С удовольствием помогу, чем могу, моя дорогая, – заверяет доктор Майерс. – С чего начнем? Я бы предложил с библиотеки.
Ханна закатывает глаза. Эйприл никогда не задерживалась в библиотеке дольше, чем на пять минут. Экскурсия смахивает на поход по любимым местам доктора Майерса, а не Эйприл. Впрочем, в конце концов, они пришли понаблюдать именно за его поведением.
– Библиотека сойдет, – улыбается Новембер. – Вперед, Макдуф!
– Хорошо, моя дорогая, – говорит доктор Майерс, когда они отправляются через Старый двор к проходу у часовни. – Не хочу изображать корифея, однако с учетом места, куда мы идем, не могу не поправить. Правильная цитата: «Смелей, Макдуф, не трусь!», потому что речь идет о поединке на мечах[501]. Смысл цитаты в том, что один участник поединка предлагает другому нанести первый удар. Кстати, в Пелэме хранится один из немногих дошедших до нас экземпляров первого тиража поэмы. Если нам повезет, я смогу показать вам эту строку в редчайшей книге.
Профессор говорит легким, непринужденным тоном с едва заметным оттенком снисхождения. Тоном учителя, объясняющего любимый предмет любимому питомцу. Ханну мгновенно охватывает ощущение, что она никуда не уезжала.
За час они покончили с библиотекой, центром отдыха студентов, церковью, столовой и баром. Осталось лишь одно место, требующее посещения. Когда они пересекают Старый двор и проходят под Черуэльской аркой, Ханна понимает, куда они идут. Внутри что-то сжимается, душа готовится к встрече с прошлым. Ребенок, словно чувствуя нервозность матери, беспокойно шевелится.
Они выходят из тени, отбрасываемой офисом главы колледжа, на залитый солнечным светом Новый двор, и доктор Майерс останавливается.
– Как вам, возможно, известно, а Ханна знает наверняка, это корпус, где находится… квартира вашей сестры. – Провожатый пытливо смотрит на Ханну с Новембер, словно не зная, как лучше сформулировать вопрос. – Вы хотите?..
«Вы хотите увидеть место, где убили вашу сестру»? – вот тот вопрос, который он не решается задать.
– Да, если можно, я хочу увидеть ее квартиру, – решительно произносит Новембер. – Но, если нельзя, я пойму.
– Вообще-то в разгар семестра попасть в жилище студентов не так просто, однако в данном случае квартира, да и весь подъезд были отведены под служебные нужды. Э-э… после смерти вашей сестры.
– А-а, – понимающе откликается Новембер. Вполне разумное решение. Подъезд номер 7 наверняка приобрел среди студентов дурную славу. Трудно вообразить, чтобы какая-то мать согласилась на размещение дочери-первокурсницы там, где убили студентку. – Понимаю. В таком случае я осмотрела бы квартиру. Ханна, возможно, предпочтет сделать передышку. – Она поворачивается к спутнице, вскинув бровь. – Не хотите посидеть здесь, пока профессор Майерс будет показывать мне квартиру Эйприл?
«Да», – тянет ответить Ханну. У нее болят ноги. В животе, реагируя на скачки пульса, нервно дергается ребенок. Новембер намеренно дает ей возможность остаться.
– Нет, – с усилием отвечает Ханна. – Я тоже пойду.
Проделав такой длинный путь, нельзя поворачивать назад.
Когда они идут по краю двора, ее охватывает странное чувство нереальности происходящего. Они втроем направляются к месту, где Ханна пережила худшее событие своей жизни, но хруст гравия под ногами навевает радостные воспоминания. Ханна вспоминает, как она и Эмили устраивали вылазки на берег реки. Видит скамью, на которой однажды летним вечером Райан вырезал свое имя, арку, ведущую в подъезд номер 3, которую какой-то находчивый студент украсил к Неделе благотворительности. Солнце скрывается за горизонтом, по периметру двора зажигаются фонари. В сгущающихся сумерках фигуры людей приобретают нечеткие очертания. Ханна представляет, как студенткой ходила тут зимними вечерами вместе с Эйприл и Хью.
Она и Новембер движутся за доктором Майерсом ко входу в подъезд номер 7. Камни под подошвами умиротворяюще шуршат. Вот и шаг в темноту, как прежде, с задержкой, мигая, срабатывает освещение. В лестничном колодце гуляет все то же эхо. Доктор Майерс останавливает непрерывный поток слов, словно ему неловко продолжать разговор. Они проходят мимо квартир номер 1 и номер 2, где наклейки с фамилиями студентов заменены новыми – «Склад» и «Приемная комиссия», поднимаются выше. Некоторые двери открыты, внутри Ханна видит не студентов и кровати, а рабочие столы и сотрудников администрации, занятых миллионом служебных дел.
Дверь в квартиру на верхней площадке закрыта, доктор Майерс тихо стучит.
– Войдите, – раздается женский голос с йоркширским акцентом. Доктор Майерс толкает дверь и на входе придерживает ее, чтобы пропустить Ханну и Новембер. Внутри стоят два пустых рабочих стола и несколько шкафов для документации. Женщина у окна натягивает пальто.
– А-а, привет, Горацио. Чем могу помочь? Я как раз собиралась уходить.
– Привет, Дон. Это моя бывшая студентка Ханна. – Он делает жест в сторону Ханны. Женщина вежливо кивает. – Я проводил для нее экскурсию. Она пожелала увидеть свою старую квартиру. Мы не помешали?
– Вовсе нет. Я же говорю, что собиралась уходить. Запрешь дверь после меня?
– Разумеется. – Доктор Майерс забирает ключи и отвешивает небольшой поклон. – Оставить у консьержа?
– Спасибо, ты просто прелесть. Извините, я не могу задерживаться, надо детей забрать у няни. Увидимся в понедельник. Приятно было познакомиться.
– Желаю хорошо провести выходные, Дон.
Ханна отступает в сторону, пропуская женщину, и только тогда входит в квартиру. Прошлое наваливается на нее громадой воспоминаний.
– Боюсь, квартира покажется вам сильно изменившейся, – говорит доктор Майерс, но его голос звучит где-то далеко, не проникая в сознание Ханны. Здесь она, Эйприл и остальные играли в карты на раздевание в первый вечер учебного года. Эту отметину на дубовом подоконнике оставила самокрутка Эйприл с марихуаной. А это – Ханна касается рукой старой деревянной притолоки – дверь ее спальни.
– Доктор Майерс? – Звук собственного голоса странно звучит в ушах Ханны, он слишком резок, отрывист, впрочем, ей сейчас не до того. – Доктор Майерс, не могли бы вы на минутку оставить нас одних?
– Э-э, я… – Доктор Майерс бросает взгляд на лэптопы и папки с документами и почти против воли на то место на полу, где нашли мертвую Эйприл.
Наступает неловкое молчание, все смотрят на ковер перед камином.
Интересно, о чем сейчас думает доктор Майерс? Вспоминает о содеянном? Почему-то здесь, в его присутствии, очень трудно поверить, что убийца именно он. Человек, хладнокровно убивший юную девушку, по идее должен быть окружен аурой зла, иметь виноватый вид, не так ли? Однако Ханна ничего подобного не замечает. На лице профессора написана лишь бесконечная грусть, которую разделяют и Ханна с Новембер.
Словно приняв решение, доктор Майерс кивает:
– Да, конечно. Можете не торопиться.
Он, пятясь, выходит за дверь, и становится совсем тихо. Наконец, Новембер делает прерывистый выдох.
– Здесь? – спрашивает она.
– Здесь.
– Не ожидала, что это… так сильно на меня подействует. Думала, вы испытаете потрясение, а для меня это будет комната как комната. Но все не так.
– Да, не так, – отвечает Ханна.
Хотя помещение похоже теперь на офис, здесь жила и смеялась Эйприл, здесь она училась и спала. И здесь умерла.
– Которая из комнат ее?
– Эта. – Ханна указывает на дверь слева от окна. Она подходит и открывает ее, почти ожидая увидеть комнату в том состоянии, в каком ее оставила Эйприл. Разумеется, помещение, как и все остальные, превращено в офис. В бывшей спальне стоит письменный стол размером больше двух других, висит доска с пометками, громоздятся ящики с документами. Комнату, очевидно, занимает начальник небольшого отдела.
– Кровать Эйприл стояла вон там. – Ханна показывает место. – Стол был здесь, а тут – кресло, привозное. У Эйприл практически не было ничего из казенной мебели за исключением кровати и платяного шкафа. И в спальне всегда царил кавардак. Повсюду валялась одежда, лак для ногтей, недописанные сочинения.
«И таблетки», – приходит мысль.
Новембер, нервно усмехнувшись, кивает.
– Вполне могу представить. В ее комнате у нас дома всегда царил бардак. Уборщица пыталась время от времени наводить там порядок, после чего Эйприл бегала по дому и жаловалась, что ничего не может найти. Полный бред, конечно, поскольку она и так никогда ничего не могла найти, всегда бросала вещи где попало.
Новембер подходит к окну, смотрит на крыши Пелэма, шпиль университетской церкви, территорию за стеной колледжа. Вдалеке, сверкая в лучах заходящего солнца, медленно змеится река.
– Какой прекрасный вид.
– Правда? Нам очень повезло, а мы даже не ценили. – Ханна останавливается рядом. – Знаете, однажды возвращаюсь в квартиру и слышу дикий крик Эйприл. Вбегаю в комнату…
– Еще один розыгрыш?
– Тогда я еще к ним не привыкла. Начинаю искать – Эйприл нигде нет. И вдруг вижу две побелевшие руки, вцепившиеся в подоконник.
– Что? – подавляет смех Новембер, на лице веселье, смешанное с удивлением. – Как ей это удалось? Ведь квартира на четвертом этаже!
– Посмотрите вниз, – предлагает Ханна.
Новембер выглядывает, перегнувшись через подоконник, и хохочет:
– Ясно, в чем дело. Она вылезла и стояла на верхней части эркера.
– Ага. Вот только обратно у нее не получилось влезть. Она была слишком маленького роста, чтобы как следует ухватиться за подоконник и подтянуться, а мне силенок не хватило втащить ее обратно. В конце концов, ей пришлось слезать по водосточной трубе.
Они одновременно смотрят на ржавую водосточную трубу, идущую вдоль эркера нижнего этажа. Новембер грустно улыбается:
– Это очень похоже на Эйприл.
На мгновение наступает молчание.
– Вы думаете… – вдруг начинает Ханна и оборачивается к закрытой двери спальни, словно боясь, что ее подслушают.
– Вы думаете, это сделал он? – наконец задает вопрос Ханна, понизив голос, хотя доктор Майерс вряд ли способен что-то услышать через толстую дубовую дверь. К тому же, они не слышали, чтобы он вернулся в квартиру.
Новембер молча кивает.
Ханна пожимает плечами:
– А я не уверена. Пока мы не приехали сюда, этот вариант казался мне наиболее вероятным. Но теперь… сомневаюсь.
Они возвращаются в бывшую гостиную и осматривают место, где лежала Эйприл.
– Это случилось здесь? – уточняет Новембер. – Я узнаю это место по фотографиям.
– Да, – коротко отвечает Ханна. Ей вдруг становится тяжело. Воспоминания причиняют боль. Тело Эйприл на ковре, все еще розовые щеки с полосками грима медного цвета…
Ханна пошатывается, неожиданно чувствуя приступ головокружения.
– С вами все в порядке? – встревоженно спрашивает Новембер. – Вы сильно побледнели. Присядьте.
Ханна кивает и кое-как подходит к стулу.
В дверь стучат.
– Минуточку! – кричит Новембер. – У Ханны голова закружилась.
– Да-да, конечно, – слышится из-за двери встревоженный голос доктора Майерса. – Я чем-нибудь могу помочь?
– Нет, ей просто нужно немного посидеть спокойно.
– Все прошло, – с трудом выговаривает Ханна. – Мы можем идти.
– Ни хрена, подождет! – почти рычит Новембер. – Сидите, пока не придете в себя.
«Вряд ли это произойдет быстро», – хочется сказать Ханне. Она, конечно, понимает смысл слов Новембер – и в то же время сознает, что ее мысль тоже справедлива. Она никогда по-настоящему не придет в себя. Когда убили Эйприл, в ней что-то надломилось. Что-то такое, чего уже не починит ни любовь Уилла, ни забота матери, ни ребенок. Тут бессилен и хрупкий мирок, который она выстроила для себя в Эдинбурге.
– Все прошло, – повторяет она и осторожно, держась за край стола, поднимается. – Осталось последнее.
Новембер настороженным взглядом провожает ее до другого конца комнаты. Ханна подходит к двери справа от окна и открывает ее.
Эту комнату превратили в подобие хранилища канцтоваров – фирменных бланков, почтовых конвертов, ручек, листовок и карт с гербом Пелэма.
Ханна озирается, пытаясь оживить воспоминания. Сквозь осенние облака пробивается солнечный луч, он проникает за наклонные деревянные жалюзи, падая на дубовые половицы, и перед глазами вдруг оживает ее старая комната – кровать справа, старый письменный стол напротив. Она видит себя, не сегодняшнюю Ханну, а ту, из прошлой жизни. Молодую, счастливую, полную надежд и планов, бесконечно, невыносимо наивную, не готовую к ужасам, на которые щедра жизнь.
Ханна секунду смотрит на тень девушки, оставшейся в прошлом, и мысленно говорит ей «прощай».
Потом плотно закрывает дверь и поворачивается, чтобы взглянуть в лицо настоящему.
– Ну? Как прошла встреча?
Со вздохом Ханна вспоминает, что Эмили всегда любила брать быка за рога. Они поговорили, как положено, о пустяках, заказали и получили еду. Пора переходить к делу.
– Нормально, я думаю. – Ханна поворачивается за поддержкой к Новембер. Та наматывает рамен на китайские палочки и лишь пожимает плечами.
– Нормально? Что значит нормально? Это он убил или нет, вот что я имею в виду.
Ханна невольно вздрагивает. Эмили немного смущается.
– Извини, перебор. Но разве вы не для этого туда ходили? Он хоть что-нибудь объяснил? Сказал, почему не выходил, не предложил помощь?
– Сказал, – отвечает Новембер. Она втягивает в рот лапшу. – Его не было на месте.
– Что?
– Он так говорит. Его не было на месте. Поэтому он ничего не мог слышать или прийти на помощь и не получил вызова в суд. Он был на конференции в Кембридже и вернулся только на следующий день. Ничего не слышал и ничего не видел.
– Это правда? – не верит своим ушам Эмили. Она переводит взгляд с Новембер на Ханну, как если бы они выгораживали доктора Майерса. – Больно уж складно звучит, вы не находите?
– Понятия не имею, – устало произносит Ханна. – Однако именно таков был ответ профессора, когда Новембер попросила его рассказать о том вечере. И проверить его слова проще простого. Если полиция оставила его в покое, значит, все это правда.
– То есть теперь придется все начинать сначала?
– Возможно.
– Есть варианты? Возможно, и не придется? Ты что-то обнаружила?
– Это следует понимать как «возможно, да», – с растущим раздражением огрызается Ханна. По правде говоря, она не уверена, действительно ли придется начинать все с начала. С момента разговора в квартире ее неотступно преследует одна мысль, на которую ее натолкнула Новембер. Однако Ханна не уверена, что этой мыслью следует делиться с Эмили. Сначала надо взвесить возможные последствия.
Новембер поворачивается к Ханне в такси, взятом до отеля.
– Как вы себя чувствуете?
– А что? – Ханна ерзает на сиденье. Ей неудобно. Ремень безопасности давит на живот, спина болит после модных стульев без спинок, на которых они сидели в ресторане. – Настораживает, что я отказалась от кофе? Немного устала, вот и все.
– Я о другом. Весь ужин вы вели себя очень тихо. Как будто что-то произошло.
– Черт! Неужели так заметно?
– Чуть-чуть, – смущается Новембер. – Эмили начала выпытывать детали разговора с доктором Майерсом, а вы… замкнулись в себе. Я что-то упустила? Ведь мы действительно ходили туда, чтобы узнать правду, не так ли? И Эмили не спрашивала ни о чем, чего бы мы не обсуждали раньше.
– Да. – Ханна трет лицо. «Немного устала» слабо сказано.
– Вы подозреваете, что у Майерса ненадежное алиби? – с тревогой в голосе спрашивает Новембер. – Я уже об этом думала. Он мог вернуться, создав видимость присутствия на конференции.
Ханна качает головой:
– Маловероятно. Когда? Консьержи увидели бы, как он входит в главные ворота, а если бы он воспользовался неохраняемыми воротами, то пришлось бы провести карточкой, чтобы открыть дверь, тогда сохранилась бы электронная запись. Я думаю, – к Ханне впервые приходит четкая догадка, – что существует еще одна возможность: он мог перелезть через ограду в том самом месте.
– В каком месте? – растерянно переспрашивает Новембер. До Ханны доходит, что для девушки это новая информация. Они с Эйприл просто похожи, Новембер не было с ними, и все сведения она получила из вторых рук.
– Пелэм окружен сплошной стеной, – объясняет Ханна. – Почти везде она неприступна, и только за корпусом «Клоудс» есть место, где через нее можно перелезть. Оно находится по дороге со станции. Однако я не могу вообразить, чтобы Майерс лазил через стену. Так поступали студенты, чтобы срезать кружной путь до главного входа, после того как запирали боковые ворота. Вряд ли это стал бы делать преподаватель колледжа, возвращающийся с конференции.
– Тогда что остается? – спрашивает Новембер с несчастным видом. Ей не хочется показаться слишком настырной, и в то же время ее явно тревожит замкнутость Ханны.
Телефон Ханны пищит у нее на коленях. Сообщение от Уилла: «Получилось? Мы можем поговорить?»
– Минутку. Это мой муж. Он волнуется, я должна ответить.
Она набирает номер, Уилл отвечает после первого же гудка.
– Я в порядке. Сижу в такси, мы с Новембер едем в отель, поэтому не буду долго говорить. Встреча… Он хорошо себя вел, помогал чем мог. – Так отзываются о действиях администратора гостиницы, но Ханне не приходит в голову ничего лучше. – Я не верю, что он в этом замешан, Уилл.
– Что ты имеешь в виду? – с тревогой спрашивает он.
– Его не было в кампусе. Новембер прямо попросила Майерса рассказать, что он видел, и тот сказал, что был в тот вечер в отъезде, поэтому его не привлекали к даче показаний и не вызывали в суд. Наверняка полиция такие вещи проверяет, так что, по-видимому, это правда.
Наступает молчание. Уилл что-то обдумывает.
– Уилл?
– Я уверен, что ты права. Если у него есть алиби, ничего не поделаешь. Значит… ты возвращаешься домой?
– Да.
– Отлично. – Облегчение в его голосе невозможно не заметить. – Я рад. Понимаю, что ты хотела съездить, но я рад, что все закончилось и ты окончательно преодолела свои сомнения.
Теперь очередь замолчать наступает для Ханны. Уилл некоторое время ждет ответа, потом уже резче спрашивает:
– Ханна? Все закончилось, да?
– Я… – Она понимает, что не сможет лгать, а потому даже не пытается. Она не считает, что все закончено, – вот в чем загвоздка. Догадка, которая пришла ей в голову во время поездки, все больше терзает ум. Требуется время все взвесить.
– Ханна… – В голосе Уилла слышится оттенок раздражения. – Милая, прошу тебя, очень прошу, оставь это дело. Ты достаточно порылась в прошлом, это начинает выглядеть глупо. Ты же не беременная мисс Марпл.
Последние слова Уилла, вероятно, должны послужить шуткой в попытке смягчить явно недовольный тон, однако это не сработало, сказанное звучит развязно, пренебрежительно, и без того насторожившаяся Ханна еще больше ощетинивается.
– Я рада, что смерть Эйприл кажется тебе смешной.
Она мгновенно понимает, что несправедлива к мужу, но слово не воробей, вылетело – не поймаешь.
– Ханна, ты прекрасно знаешь, я не это имел в виду, – подчеркнуто ровным голосом произносит Уилл. – По-моему, я вел себя вполне разумно.
Опять этот тон – авторитарный, барский, мол, я здесь начальник.
– Разумно? – Ханна старается подавить саркастические нотки. – Вполне разумно? Дал мне разрешение рыться в прошлом – ты это хочешь сказать?
– Ханна, – повторяет Уилл. Она чувствует, что муж на грани и сдерживается как может. Его голос звучит хрипло. – Да, я не хотел, чтобы ты ездила в Оксфорд. Ты на седьмом месяце, черт возьми, и не тебе раскапывать старое дело, на которое всем наплевать.
– Всем наплевать?! – кричит она. Новембер и таксист удивленно оборачиваются. – Если убийца Эйприл разгуливает на свободе, то мне не наплевать, Уилл, и я не могу поверить, что тебе наплевать.
– Как ты смеешь? – кричит в ответ Уилл настолько громко, что Ханне приходится отодвинуть телефон от уха. – Как ты, нахрен, смеешь? Мне не все равно, так же, как и тебе, но если я не хочу, чтобы моя беременная жена подвергала нашего еще не родившегося ребенка…
Ханна дает отбой.
У нее трясутся руки. Сердце так стучит, что к горлу подступает тошнота.
«Думай о ребенке! Думай о ребенке!»
– Ханна? – осторожно окликает ее Новембер. – Ханна, вы в порядке?
– Нет, не в порядке, – резко отвечает Ханна. Кулаки сжаты, она ни разу в жизни так не злилась на Уилла. На Уилла!
«Это же твой муж, – мысленно напоминает она себе. – Тот, кто тебя любил, ждал тебя, спасал от самой себя самыми разными способами».
И вот пожалуйста – она его ненавидит.
– Что случилось?
– Уилл хочет, чтобы я вела себя как ни в чем ни бывало. А я не могу. Хотела бы, но не могу. – Тут, поняв, что они почти приехали, Ханна обращается к водителю: – Извините, остановитесь у этого супермаркета. Мне нужно кое-что купить.
Машина останавливается возле «Теско», Ханна выходит. Ей пойдет на пользу немного размять ноги, унять гнев ходьбой, распрямить ноющую спину. Следом вылезает Новембер с озабоченной миной.
– Ханна?
– Мне нужно купить «Гевискон». У меня изжога.
– Хорошо. – Они заходят в режущий ярким освещением глаза маленький магазин. – Что значит вести себя как ни в чем ни бывало?
– Не имею понятия. – Ханна берет корзину и ходит между рядами в поисках полок с медикаментами. – Просто я… Когда мы были в спальне Эйприл, я кое-что поняла. И возникла мысль… – Она сглатывает. – Не исключено, что мы подходим к этому делу не с той стороны.
– Что вы хотите сказать?
– Помните, мы высунулись из окна? – Ханна, наконец, нашла «Гевискон» – коробку таблеток, а не привычную бутылочку с жидкостью, но и таблетки сойдут. Она читает этикетку – для беременных не вредно. – Я забыла, что Эйприл однажды спустилась по трубе.
– Да, вы говорили. Но я не понимаю…
Новембер вдруг останавливается как вкопанная посреди прохода. Она явно потрясена открытием.
– Погодите. Нет, кажется, понимаю. Вы думаете, что кто-то мог… – Она замолкает, словно не хочет произносить догадку вслух.
– Кто-то мог убить Эйприл и вылезти из окна, – заканчивает вместо нее Ханна. Заплатив за лекарство на кассе самообслуживания, она поворачивается к спутнице. – Мы все исходили из того, что после Невилла в здание никто не входил. Это неверная постановка вопроса. Дело в том, что никто не мог выйти, – так мы предполагали. Если Невилл не врал, что покинул Эйприл, когда та была жива, то подъезд был на виду у меня и Хью все время после ухода консьержа. Но что, если убийца не воспользовался лестницей? Что, если он… или она… вылез в окно?
– Погодите, – просит Новембер и приглаживает короткие волосы, словно это поможет ей четче излагать мысли. – Если бы кто-то был в квартире, Невилл увидел бы этого человека.
– Если тот прятался в спальне Эйприл, то не увидел бы. Я думала об этом весь вечер, пытаясь все свести воедино, и все действительно сходится. По свидетельству Невилла, он не заходил дальше гостиной.
– Получается…
– …что к Эйприл кто-то приходил. Вероятно, с намерением убить ее. Преступление было совершено не по наитию и не в состоянии аффекта, иначе соседи снизу услышали бы ссору. Оно было запланировано. Кто-то ждал удобного момента. Кто бы это ни был, он усыпил бдительность Эйприл, а когда они разговаривали, как раз постучал Невилл. Эйприл вышла открыть ему, убийца же остался в спальне. Потом, как только Невилл закрыл за собой дверь, он вышел оттуда и убил Эйприл.
– Но откуда убийце было знать, что придет Невилл? – задумчиво спрашивает Новембер.
Ханна качает головой:
– Этого, конечно, не было в планах. Просто убийце повезло: Невилл обеспечил ему алиби.
– По времени сходится… – Новембер открывает дверцу такси и садится в салон. На лице, желтом от сернистого света уличного фонаря, написана тревога. – Это объясняет показания Невилла и то, почему кроме него вы никого не увидели. И все же… откуда этому человеку было знать, что по лестнице спускаться нельзя? Ведь он не мог предвидеть, что вы окажетесь у подъезда.
– Об этом я тоже думала. – Ханну мучает тошнота, вызванная не только размолвкой с мужем, но и тем, что она собирается сказать. – Если я права и убийца действительно спустился по водосточной трубе, то случилось, я думаю, вот что. Убийца знал, что ему нельзя спускаться по лестнице, так как его могли заметить, поэтому он ждал некоторое время после того, когда Невилл ушел, чтобы ненароком не столкнуться с ним во дворе. Тот, кто убил Эйприл, наверное, стоял у окна и следил за Невиллом. Но к тому времени, когда Невилл вышел из здания…
– …убийца увидел, как пересекаете двор вы, – заканчивает Новембер. Она бледнеет. – Черт! То есть он увидел вас и понял, что вы сейчас подниметесь наверх, поэтому ему ничего не оставалось, кроме как вылезти в окно.
– По-моему, так. Другой вариант – он услышал мои шаги на лестнице, когда довершал… – слово застревает у нее в горле, – …начатое.
– О господи, – закрывает глаза Новембер.
Машина проезжает под фонарем, и луч света выхватывает черты лица призрачной красоты. При тусклом освещении она настолько похожа на сестру, что Ханна не в силах это выдержать. На мгновение будто сама Эйприл вернулась, чтобы упрекнуть ее в совершенных ошибках. На самом деле Эйприл никогда ее не покидала. Знакомый голос в толпе, светлая копна волос на оживленной улице… Эйприл всегда была рядом, пытаясь заставить ее раскрыть глаза.
«Прости, – думает Ханна. – Прости за то, что подвела тебя».
– Тогда… кто? – шепчет Новембер. Водитель не смотрит в их сторону, они обе сознают, что несмотря на тонкую плексигласовую перегородку он может подслушивать разговор. «Угадайте, кто сидел у меня в такси?» – скажет он потом.
– Тот, у кого имелся мотив, – начинает загибать пальцы Ханна. – Тот, кому доверяла Эйприл. Тот, кого она хорошо знала. В деле Невилла осталось много вопросов. Эйприл терпеть не могла консьержа и ни за что не подпустила бы его к себе без сопротивления. Но друга? Вполне. Хью отпадает, потому что он был со мной во дворе. И я почти уверена, что это не Райан. Он все еще торчал в баре, когда мы ушли, хотя, в принципе, мог добежать длинным путем в обход и успеть на Новый двор прежде нас. Остается…
Она замолкает.
– Остается Эмили, – внезапно высказывает догадку Новембер. – Вот почему вы почти все время молчали за ужином.
Ханне кажется, что в нее всадили ржавый нож. Новембер права. Предположение, высказанное вслух, превращается в тошнотворную реальность. Именно эта мысль вертелась у нее в голове, когда она сидела за столом и обдумывала варианты, все больше убеждаясь, что у Эмили самое слабое алиби среди всех. Да, она была в библиотеке. Однако никто не мог помешать ей перескочить через турникет, не приложив карту, подняться в комнату Эйприл, посидеть с ней, поболтать, посмеяться, возможно, даже пошутить над собой по поводу классного розыгрыша. А потом воспользоваться появлением Невилла как идеальным прикрытием, задушить Эйприл, слезть по водосточной трубе и вернуться в читальный зал.
«В это невозможно поверить», – мысленно твердит себе Ханна. И все же в глубине души отчасти верит. Эйприл почти целый год трахалась с бойфрендом Эмили. А потом еще та жестокая выходка с письмом. Вспоминается и то, как Эмили при Ханне и Райане прошипела однажды холодным ноябрьским днем: «Если она попробует провернуть такой же фокус со мной, я ее просто прикончу».
Яд в голосе Эмили был неподдельным. Ее слова не выходили из головы Ханны больше десяти лет и бросают в дрожь сейчас.
– Мало ли кто еще мог это сделать, – пытается убедить себя и Новембер в обратном Ханна. – Эйприл постоянно кого-нибудь разыгрывала. Убийца вообще мог быть из другого колледжа. – В голову вдруг приходит мысль, в которую Ханна отчаянно вцепляется обеими руками. – Например, тот, кто снабжал ее декстроамфетамином. Мог произойти какой-нибудь облом при покупке наркотиков.
Все это правда.
Но сказанное Новембер тянет на правду больше.
Это реально могла быть Эмили. Мотив у нее имелся. А тут подвернулась и возможность.
– Ханна, – предостерегающим тоном говорит Новембер. – Пожалуйста, ничего не предпринимайте, не поговорив сначала с полицией.
– Не беспокойтесь, – несколько раздраженно отвечает Ханна. – Я не дура.
– Я имею в виду, если вы кому-нибудь расскажете…
– Повторяю, я не дура. Позвоню в полицию завтра же, когда вернусь в Эдинбург.
– Хорошо. – Новембер бросает на спутницу оценивающий взгляд, словно взвешивая готовность Ханны к борьбе. На лице – тревога. – Почему вы ничего не сказали Уиллу? – спрашивает она.
У Ханны вдруг перехватывает горло.
– Потому что он не желает слушать. Я не раз пыталась дать ему понять, что в тот вечер случилось что-то другое, чего я не заметила или не могу вспомнить, но он затыкает уши. Ему хочется, чтобы я делала вид, будто ничего не произошло.
– Я с ним, конечно, незнакома, – мягко произносит Новембер, – тем не менее… я чувствую, что вы его любите. Он хороший человек, верно?
– Верно.
– Он боится за вас. Потеряв одного любимого человека совсем молодым, он, естественно, боится потерять второго.
– Я знаю, – шепчет Ханна. – Знаю.
Она с недовольным видом вытирает влагу, скопившуюся в уголке глаза, негодуя на свою слабость. Ханна не желает выглядеть беременной мамочкой, пускающей слезу по поводу и без повода. Ей хочется быть сильной, логически мыслящей, вдумчивой. Увы, в настоящий момент она себя такой не чувствует.
– Я могу ошибаться, – стараясь сохранять как можно более ровный тон, говорит Ханна.
Да, возможно, она ошибается. Но если нет, то убийца где-то рядом. Некто, кому Эйприл доверяла, кого, возможно, даже любила.
От этой мысли Ханне становится по-настоящему страшно.
Вечером Ханна в который раз не может заснуть. Дело не в изжоге, хотя таблетки «Гевискон» действуют хуже жидкости и оставляют противный меловой осадок на зубах. И не в ребенке, который, похоже, проснулся, как только она легла, и теперь беспрестанно ворочается, словно котенок на незнакомой кровати.
Какой-то одной причины нет.
Ее беспокоят собственные страхи. Беспокоит ссора с Уиллом. Беспокоят мысли об Эмили.
О боже, неужели действительно Эмили?..
Подкатывает дурнота, стоит только вспомнить, как они сидели за ужином – Эмили непринужденно болтала, озабоченно поглядывая на Ханну, она же молча ковыряла лапшу в чашке. Неужели Эмили догадалась? Уловила ход мыслей Ханны? Лежит сейчас дома на другом конце города и пытается сообразить, как много стало известно Ханне за последние сутки?
Ханна протягивает руку за телефоном. Цифры 1:47 ярко горят в тусклом освещении комнаты. Ее охватывает едва сдерживаемое желание позвонить Эмили, поговорить начистоту. Такое нельзя думать о старой подруге.
Однако другие варианты ничуть не лучше. Мог ли Райан покинуть бар после их ухода и бегом обогнуть часовню? Теоретически мог. Он даже мог подниматься по лестнице навстречу спускающемуся Невиллу и шмыгнуть в туалет, чтобы его не заметили.
Черт! Черт! И это все, что удалось разузнать? Она горела желанием предать убийцу в руки правосудия, а вместо этого лишь стала подозревать двух старых друзей.
Телефон в ладони вдруг оживает – поступило уведомление. Получено электронное письмо. На секунду решив, что письмо под воздействием неведомого телепатического эффекта отправила Эмили, Ханна, не раздумывая, его открывает.
Нет, отправитель не Эмили. Письмо прислала некая Линн Бишоп. В теме только два слова: «Привет, Ханна!»
Привет, Ханна! Надеюсь, вы в добром здравии. Я журналистка «Ивнинг мейл». Мы готовим ретроспективную статью о деле Эйприл в связи с кончиной Джона Невилла и хотели бы узнать, как вы себя чувствуете после того, как вашим страданиям наступил конец.
Это письмо Ханна даже не отправляет в «Запросы», а сразу с отвращением удаляет. Дело не только в неудачном моменте, а во всем сразу. В фальшивом участии. В восклицательном знаке. В упоминании Эйприл без фамилии, словно та приходилась журналистке школьной подружкой, хотя в действительности они не были даже знакомы, зато Джона Невилла она уважительно назвала по имени и фамилии.
Ханна выключает телефон и смотрит в темноту, ощущая такой прилив злости, что ей самой становится страшно. Как смеют эти журналюги, эти стервятники делать вид, будто проявляют заботу, имея право знать правду не меньше Ханны. Они лишили Эйприл ее своеобразия, неповторимости – всего того, что делало ее реальным человеком, замечательным и неотразимым, превратили ее в картонную фигуру со снимков в «Инстаграме». Сделали идеальной жертвой.
А конец письма? «Вашим страданиям наступил конец». Не будь Ханна так разъярена, она бы посмеялась. Она никогда не страдала больше – не только от того, что произошло с Эйприл, но и от того, что, возможно, отправила в тюрьму невиновного. А теперь страдает из-за собственных мыслей о давних друзьях, Эмили и Райане, которым самим пришлось несладко. Их постоянно преследует память об убитой Эйприл, так неужели придется бередить их раны, сообщая свои подозрения полиции? Но если не сообщить о них, то…
Ханна отворачивается к стене, борясь с искушением обхватить лицо руками. Внезапно на нее накатывает сильное желание выпить.
Она переворачивается на спину, прикрывает локтем глаза от света, просачивающегося с улицы, старается подвести итог. По крайней мере, Хью здесь ни при чем. Уилл был далеко, гостил у матери. Слава богу, его никогда ни в чем не подозревали. В ушах предательски звучит шепот Джерайнта: «Удушение обычно свидетельствует о внутрисемейных распрях, преступлении на почве страсти». Ханна понимает, куда он клонил и что в действительности означает скользкий эвфемизм «внутрисемейные распри». Он означает наличие партнера. То есть если женщину задушили, то виноват обычно бойфренд или муж.
Вся эта грязь, которую всколыхнула Ханна, сразу же прилипла бы к Уиллу, не будь у него железобетонного алиби. Эйприл изменяла Уиллу. Она забеременела, причем, вероятно, от другого мужчины. Если прессе нужны улики, то Эйприл их в избытке оставила, и все они указывают на мужа Ханны.
Если бы Уилл в тот вечер находился в колледже, он бы здорово влип – не тогда, так сейчас.
Слава богу, его там не было.
Так почему же ей никак не удается заснуть?
Ханна открывает глаза и снова включает телефон. 2:01. Она просто обязана поспать! Но в животе ворочается, беспокоясь, ребенок. Ханна вдруг испытывает острое желание увидеть мужа рядом. Гнев улетучивается, ее охватывает сожаление о том, как они закончили разговор.
Открыв «Вотсап», Ханна находит последнее сообщение от Уилла: «Как дела? Можешь поговорить?»
На нее тут же волной накатывает чувство вины. Ханна вспоминает свои слова в такси: «Я рада, что смерть Эйприл кажется тебе смешной… мне не наплевать, Уилл, и я не могу поверить, что тебе наплевать».
Это не просто несправедливо – жестоко, подло. Уиллу не наплевать. Она наблюдала, как он постепенно окружал себя защитным панцирем, слышала, как он плакал по ночам, когда ему снилась Эйприл. Видела его лицо, когда в дверь лезли репортеры, следила, как он пытался залечить оставленные прошлым раны, морщился, когда их вскрывала очередная газетная статья или просьба о комментариях.
Уилл любил Эйприл, и Ханна это знает. Может, он также был немного зол на нее, но и Ханна порой злилась на подругу. Теперь, по прошествии многих лет, ей хватает духу это признать. Они были детьми, зелеными сопляками.
«Прости, – пишет Ханна. Сообщение может разбудить Уилла, однако она не может ждать. – Прости меня за то, что вела себя как стерва. Наговорила ужасных вещей. Я люблю тебя. Увидимся завтра? Целую».
Проходит секунда. Появляется сообщение «Ввод текста», затем пропадает. Снова появляется и снова пропадает. Что делает Уилл? Пишет длиннющее сообщение? Или пишет и удаляет, потом переписывает и снова удаляет?
«Ввод текста…»
«Ввод текста…»
Пауза.
«Ввод текста…»
Сообщение опять исчезает, на этот раз надолго, экран успевает погаснуть, и ей приходится разблокировать телефон. Наконец, приходит ответный текст от Уилла.
«И ты меня прости. Я тебя тоже люблю».
И все.
Что бы он ни хотел сказать, как видно, передумал.
Интересно, что? «Да, ты вела себя как стерва. Как ты посмела такое мне говорить?»
Или: «Если бы ты сейчас не вынашивала нашего ребенка, я бы всерьез подумал о будущем».
Или: «Какая муха тебя укусила, Ханна?»
А может, что-нибудь совершенно другое? «Извини, я и сам виноват. Из-за смерти Невилла мозги съехали набекрень».
Ханне хочется ответить, выяснить, что он хотел написать ей, но оставил при себе.
Разум лихорадочно работает.
«Я кое-что скрывал от тебя».
«Я встретил другую».
«Не знал, как лучше тебе признаться».
«Хочу все начать с чистого листа».
«Я тебя больше не люблю».
Нет, нет, нет, нет! Ханна невольно садится на кровати. Сердце выскакивает из груди, ребенок трепыхается в животе, разбуженный потоком адреналина.
Нет, надо выбросить из головы эти глупости, навеянные бессонницей в два часа ночи.
Она любит Уилла, а Уилл любит ее.
У него нет от нее секретов. Скорее всего, просто не мог сразу подобрать нужные слова.
Ханна вдруг вспоминает, что забыла принять на ночь таблетку от давления. Она медленно идет в санузел, ощущая одеревенелость в лодыжках и бедрах, не проходящую с самого начала беременности. Связки расправляются, суставы сочувственно поскрипывают.
Она зажигает свет, моргая от нестерпимой яркости, смотрит на себя в зеркало. Лицо одутловатое от усталости, волосы в диком беспорядке, под глазами темные круги.
В голове бродят мысли о муже, появляется воспоминание о том, как он целует ее в макушку перед уходом на работу. На ум приходят его слова: «Пожалуйста, ну пожалуйста».
Ясно, что он хотел сказать: «Пожалуйста, не делай этого».
Не стоило ворошить прошлое. Ради Уилла. Ради ребенка.
Но ради себя самой и Эйприл она не может отступить. Она не сумеет продолжать жить в неведении. Если ее показания отправили за решетку невиновного, она должна это узнать. Иначе чего стоит такая жизнь?
– Прости, – шепчет она ребенку в животе и призраку Уилла, стоящему у кровати. – Прости меня.
Ханна глотает таблетку, запивает водой и вновь смотрит на свое отражение в зеркале. Она видит измученную, но полную суровой решимости женщину. Эта женщина не похожа на испуганную девчонку десятилетней давности, ошарашенную, преследуемую чувством вины и стыда, как если бы виноват в случившемся был не Невилл, а она сама.
Теперь она понимает: она не виновата. И Невилл, возможно, тоже не виноват.
Она больше не боится.
Ханна перестала прятаться от призраков прошлого и решила встретиться с ними лицом к лицу.
Ей нужна правда.
– Кофе?
Ханна задумчиво смотрит в окно и потому не слышит вопроса.
– Кофе, мадам?
Она оборачивается и видит в узком проходе официантку с серебристым кофейником в руках. За ней покачивается в такт движению поезда раздаточная тележка.
– Ой, извините. Замечталась. Нет, спасибо, мне на сегодня хватит кофеина.
– Без кофеина тоже есть, – предлагает официантка. – Все включено в стоимость билета.
Ханна отрицательно качает головой. Ей известно, какой кофе подают в поездах – слабое растворимое пойло с порошковым молоком из маленьких пакетиков.
– Нет, правда, благодарю вас. Я… – Она мучительно ищет вежливую отговорку. – Я предпочла бы бутылку воды, если у вас есть.
– Обычную или с газом?
– Обычную, пожалуйста.
В тот момент, когда она откручивает пробку, звонит телефон. Это Хью. Увидев его имя, Ханна слегка настораживается. С какой стати ему звонить?
– Хью! – Ей кажется неуместным начинать разговор с восклицания «Почему ты звонишь?!», поэтому она лишь спрашивает: – Как дела?
– Хорошо. – Низкий, тягучий голос Хью невозможно спутать ни с каким другим. – А у тебя как дела? Как съездила в Оксфорд?
Ханна хмурится. Кто ему рассказал о поездке? Уилл?
– Я… сбита с толку. – Ей не хочется обсуждать подробности в поезде при пассажирах, большинство которых либо чем-то заняты, либо дремлют. – Я все еще не решила, как к этому относиться. По-моему, Майерса можно исключить. Его не было на месте. Он находился на конференции.
– Не было на месте? Уилл сказал, ты и сестра Эйприл договорились с ним о встрече.
– Нет, я имею в виду, что его не было на месте в тот вечер. Ну ты понял. – Ханна оглядывается по сторонам. – Когда это случилось, его не было в колледже.
– А-а! – Хью удивлен и немного разочарован. – Значит… возвращаемся к Невиллу?
– Может быть. Я не уверена. До меня дошло, что… – Ханна понижает голос и еще раз обводит вагон взглядом. На нее никто не смотрит. – Я кое-что поняла, пока была в Оксфорде. В квартире мог находиться кто-то еще. – Ханна почти переходит на шепот, стараясь избегать слов, из-за которых пассажиры могут начать прислушиваться. Она не произносит вслух «Пелэм» или «убийство Эйприл». – Пока мы поднимались по лестнице, этот человек мог спуститься по водосточной трубе.
– Что ты хочешь этим сказать? – обеспокоенно спрашивает Хью.
Ханна поднимается с места.
– Погоди, я сейчас в поезде. Выйду в тамбур. Дай мне секунду.
Ханна выбирается из узкого промежутка между столиком и сиденьем и, сделав несколько шагов по проходу, открывает дверь тамбура. Здесь никого нет, окно приоткрыто, шум проникающего внутрь ветра заглушает слова.
– Извини, не хотела говорить в вагоне. Я и сама не знаю, что хочу сказать. Мы считали, что выход из подъезда все время оставался в поле нашего зрения, а значит, в квартиру не мог проникнуть никто другой. Но что, если это не так?
Повисает долгая пауза. Ханна буквально слышит, как проворачиваются шестеренки в мозгу Хью, пока до него доходит смысл сказанного. Ей трудно предугадать реакцию собеседника, но, когда он наконец открывает рот, его тон кажется Ханне неуловимо изменившимся, почти испуганным.
– Кому еще ты об этом говорила?
– Только сестре Эйприл, Новембер. Она была со мной. Эмили я ничего не сказала. Мне не хватило духу. Я… – Ханна не находит сил произнести вслух «я побоялась». – Когда вернусь, пойду в полицию, – заканчивает она.
– Ханна, пожалуйста, будь очень осторожна. Я считаю, ты должна как следует все взвесить…
Оба какое-то время молчат. По-видимому, Хью пытается сообразить, каким образом лучше выразить свою мысль, для которой никак не находит подходящих слов.
– Что? – не выдерживает Ханна. – По-твоему, мне не следует обращаться в полицию? Но так было бы надежнее всего, разве нет? Уж лучше заявить об этом открыто.
– Просто я… – Хью замолкает. Такое ощущение, что он напуган, что очень на него непохоже. Обычно этот эстет изъясняется подчеркнуто вежливо и невозмутимо.
– В чем дело? Не тяни.
– Тебе следует быть готовой к тому, что может произойти, если и дальше ворошить это дело. Кое-кто может… пострадать.
– Ты кого имеешь в виду? – Ей вдруг становится не по себе. – Меня, что ли?
– Не совсем. Черт, как же трудно… – Хью заметно расстроен. Очевидно, его тревожит нечто чрезвычайно серьезное. Что происходит?
– Хью, ты знаешь что-то такое, чего не знаю я?
– Я ничего не знаю, просто… просто…
– Не юли! – чуть не плача, просит Ханна. Она делает глубокий вдох. – Извини, что я повышаю голос, но ты меня пугаешь. Что ты пытаешься сказать?
Снова долгая-предолгая пауза. Настолько долгая, что Ханна смотрит на экран, проверяя, не пропала ли связь – может, поезд вошел в мертвую зону. Однако линия в порядке. Хью все еще на проводе. Наконец, он отвечает:
– В то утро, когда я вернулся в свою комнату, я кое-что слышал.
– Что ты слышал? Тебе кто-то что-то сказал?
– Нет. За стеной. Я слышал… шаги.
На мгновение Ханну захлестывает волна раздражения. Хью говорит загадками, ходит вокруг да около и при этом рассчитывает, что Ханна сама догадается, хотя она понятия не имеет, о чем речь. Он что-то услышал? Что это означает? К тому же за стеной.
– Ты слышал шаги в соседней комнате?
– Да, – бросает Хью звенящим от напряжения голосом. Он словно умоляет: догадайся сама, не заставляй меня озвучивать эту догадку. – В два часа ночи. За стеной.
Тут до Ханны, наконец, доходит. Ее бросает в холодную дрожь, спину продирает мороз. Ей приходится схватиться за поручень, чтобы не подкосились ноги.
– Ханна? – доносится откуда-то издалека голос Хью. – Что с тобой? Скажи что-нибудь.
– Все в порядке, – с усилием отвечает она надломившимся, сдавленным голосом. Ей с трудом удается выговаривать слова. Рука, держащая телефон, похолодела, застыла, словно превратившись в пластмассовую конечность манекена. – Я… спасибо, Хью. Я не могу больше говорить.
Она дает отбой.
Ханна возвращается в вагон, садится и смотрит в окно на пробегающий мимо сельский пейзаж, ощущая, как по венам растекается ледяной ужас.
Ей хочется завыть «нет-нет-нет-нет».
Но кричать нельзя. Необходимо сохранять молчание. Теперь ей понятно, почему Хью не мог подобрать нужные слова. Понятно, что именно он хотел, но не смог выразить. Понятен смысл предупреждения о необходимости быть готовой к неприятным неожиданностям.
Потому что в тот вечер, когда была убита Эйприл, Хью вернулся в свою комнату только в два часа утра и услышал, как за стеной расхаживал сосед.
Комната Хью была последней на этаже. У него имелся всего один сосед – Уилл.
К моменту прибытия поезда в Эдинбург Ханна почти убедила себя, что Хью ошибается. Или что она его неправильно поняла.
Уилла не могло быть в колледже в тот вечер. Во-первых, его бы наверняка заметили. Боковые ворота закрывали в девять вечера, главные – в одиннадцать. Ему пришлось бы стучать и обращаться к консьержу. Да, он мог перелезть через стену, как когда-то сделала Ханна, но полиция в два счета установила бы, что он лжет.
Во-вторых, Ханна просто не верит в способность Уилла скрывать такой секрет целых десять лет. Причем не только от полиции, но и от семьи, других студентов, от нее, наконец.
Его неизбежно кто-нибудь увидел бы на завтраке во время мнимого отсутствия. Или в поезде, когда он якобы находился дома, в Сомерсете.
«А может, его действительно кто-то видел, – шепчет тихий внутренний голос. – Или на худой конец слышал. Что, если этот кто-то и есть Хью?»
Нет, не может быть.
А потом она вспоминает, каким тоном с ней вчера разговаривал Уилл – неуверенно, запинаясь. «Я уверен, что ты права. Если у него есть алиби, ничего не поделаешь».
Он говорил о Майерсе, о том, что из-за конференции полиция не стала подозревать профессора. Однако теперь Ханна невольно задумывается, не пытался ли Уилл сказать ей что-то такое, в чем прежде не находил сил признаться?
Ханна вспоминает долго не пропадавшее сообщение о вводе текста накануне вечером. А если это знак того, что Уилл пытался найти слова признания, но так и не нашел?
Она все еще мысленно прикидывает разные варианты, когда двери вагона открываются, и поток пассажиров изливается на перрон. Ханна настолько погружена в мысли, что проходит через турникет и тащит чемодан к рампе, не замечая, что ее зовут.
– Ханна! Ханна!
Последний оклик наконец достигает ее сознания. Она озирается, проверяя, ее ли зовут или, может быть, какую-нибудь потерявшуюся девочку, а голос просто показался ей знакомым. Он похож на… Нет, не может быть.
Она оборачивается и буквально налетает на мужа, отчего тому приходится придержать ее.
– Уилл!
– Сюрприз! – радостно восклицает он. – Решил сам встретить. Тебя чертовски трудно догнать. Ты неслась к этой рампе, как нападающий к воротам. Не слышала, как я орал?
– Извини… – У нее перехватило дух от неожиданной встречи. – Я не… просто задумалась. Я… рада тебя видеть.
«Рада тебя видеть»? Ей хочется надавать себе пощечин. «Рада тебя видеть» говорят коллеге при случайной встрече в картинной галерее, но не мужу после возвращения из дальней поездки.
– Я соскучился. – Уилл наклоняется и целует ее, кольнув щетиной губы. Ханна чувствует внутри какое-то шевеление – не ребенка, а чего-то еще, клубка путаных, противоречивых эмоций. Ей хочется ответить на поцелуй, приникнуть к плечу мужа – и одновременно отстраниться до поры до времени, пока не удастся разобраться со своими чувствами. Как и то и другое может одновременно уживаться в душе? Как можно любить Уилла и в то же время допускать, что он лгал ей десять лет?
Она должна ему верить, ведь он ее муж.
И Ханна действительно верит ему.
Тогда почему она ничего не рассказывает Уиллу о версии с эркером и водосточной трубой?
Уилл тем временем тараторит без умолку, осыпая ее вопросами о поездке, Эмили, Новембер, докторе Майерсе.
– Похоже, тебе надо было этой поездкой успокоить нервы. Теперь-то все устаканилось, верно?
Вслух Ханна отвечает «да», но мысленно вопит: «Почему ты так торопишься все это закончить? Уж не боишься ли ты того, что я могу обнаружить?»
– Ты какая-то притихшая, – наконец замечает Уилл, когда она оставляет без ответа очередную реплику, – нормально себя чувствуешь?
– Извини. – Ханна проводит ладонью по лбу. – Я… да, все нормально. Очень устала. Не знаю, что на меня нашло последние два дня – чувствую себя как побитая.
– Неудивительно. Двадцать пятая неделя как-никак? – Уилл нежно целует ее в макушку. – Шесть месяцев. Почти третий триместр.
– Третий триместр? – Ханна взвешивает слова в уме, на мгновение отвлекшись от мыслей об Эйприл. – Третий триместр, ни черта себе! Мы выходим на финишную прямую, Уилл.
– Точно, – лучезарно улыбается он. В этот момент ребенок сильно толкается, такого она еще не испытывала. – Что случилось? Забыла что-нибудь?
– Нет. Ребенок… – Ханна прикладывает ладонь к животу и с изумлением чувствует отчетливый нажим, как если бы малыш пытался прорваться через кожу наружу наподобие инопланетного существа в фильме «Чужие». – О господи, Уилл, быстрее!
Уилл озадачен, не понимает, в чем дело, пока она не прижимает его руку к раздутому животу и не замирает в ожидании. Наконец вот он, новый толчок. Лицо Уилла озаряет улыбка.
– Матерь божья, – благоговейно произносит он. – Что это было? Это?..
– Да. Наш ребенок. – Широкая улыбка освещает ее лицо. Они стоят посредине спуска с платформы, мимо течет толпа, чужие чемоданы бьются о ее чемодан, люди шипят, недовольные препятствием. Ей все равно. В этот момент ее ничто не заботит, ничто, кроме ощущения горячей ладони Уилла на своем животе, на натянутой, как поверхность барабана, коже и движения ребенка в утробе.
– Боже мой, – медленно произносит Уилл, испытывая одновременно потрясение и восторг. – Он опять это сделает?
– Не знаю. – Ханна подхватывает чемодан. Уилл тут же перехватывает ручку чемодана, они возобновляют спуск. – Вроде успокоился. Но он еще себя покажет. Не могу поверить – ты тоже почувствовал!
– Ты не можешь? Это я не могу! – сияет Уилл. На щеках образуются ликующие складки. – Наш ребенок, Ханна! У нас будет ребенок!
– Я знаю, – улыбается она в ответ.
Ханна обнимает мужа и так сильно прижимает к себе, что он чуть не спотыкается. Сердце Ханны переполняет любовь. Странная неуверенность, которая мучила ее на протяжении всего пути в Эдинбург, исчезла, растворилась без следа. Как она могла в нем сомневаться? Как могла усомниться в собственном выборе? Ведь это все тот же Уилл, которого она любила и продолжает любить больше десяти лет. Мужчина, которого она изучила как свои пять пальцев.
– Любимый, – шепчет она, в ту самую секунду, как Уилл предлагает:
– Карри на ужин?
Оба хохочут, мир снова прекрасен и надежен. Уилл, ее муж, здесь, с ней, а Оксфорд далеко-далеко.
– Карри на ужин, – соглашается она. – А ты даже пива можешь выпить.
– Я теперь пью за троих, – с ухмылкой говорит он и щипает ее спину.
Сердце Ханны до краев наполняется любовью.
Этим вечером Ханна засыпает без труда, как не засыпала, кажется, целую вечность. Ее не будит давление плода на мочевой пузырь, не мучают судороги в ногах или изжога. Она ложится в десять, проваливается в сон и не просыпается целых десять часов.
В шесть утра ее что-то будит. Она не может понять, что именно – может, шум включившейся системы отопления. Бойлер в квартире старый и подчас, начиная работать в холодный день, издает странное постукивание. А может, разносчик молока звенит бутылками, когда велосипед подскакивает на булыжной мостовой.
Что бы это ни было, Ханна резко просыпается. Пролежав четверть часа, стараясь побороть желание сходить в туалет, она сдается и спускает ноги с кровати. Утро выдалось холодное, на улице еще темно, и воздух даже в коридоре пахнет зимой. Голые подошвы ног буквально сжимаются от прикосновения к ледяному кафельному полу.
Ханна заваривает чашку горячего чая, возвращается в постель и сует ноги под перину, чтобы согреть их рядом с Уиллом. Муж еще не проснулся. Глядя на его беззащитное во сне, потрясающе открытое лицо, она не может поверить, что восприняла вчерашний намек Хью всерьез. Не иначе это какое-то недоразумение, имеющее самое невинное объяснение. В отличие от старых построек на территории колледжа, корпус «Клоудс» – современное здание с хорошей звукоизоляцией. Слабый, приглушенный звук, проникший сквозь толщу бетона, – что он доказывает? Ведь Хью не видел Уилла.
И все же… Хью и Уилл закадычные друзья. Вспомнив, какую боль она уловила в голосе Хью, Ханна поеживается в теплой постели. Стал бы Хью такое говорить, если бы не был уверен на сто процентов?
Нужен человек, способный подкрепить алиби Уилла, заверить ее, что Уилл покинул Сомерсет именно в то время, о каком говорил сам. Кто это может подтвердить? Насколько известно, сестры Уилла не было дома в те выходные, мать проходит уже третий курс химиотерапии, а память отца слабеет с каждым днем. Нет никакого смысла звонить больной, престарелой паре и выпытывать, когда именно их сын покинул дом в выходные десять лет назад. Даже если родители Уилла что-то вспомнят, у Ханны никогда не будет уверенности в том, говорят они правду или пытаются прикрыть сына.
К сердцу подступает холод. Ей становится ясно: единственный человек, способный рассказать правду, это… сам Уилл.
Некоторое время она подумывает разбудить мужа и спросить его в лоб, чтобы услышать ответ: «Глупости! Ты прекрасно знаешь: я вернулся в воскресенье вечером».
На ум приходят полные тревоги слова Новембер: «Пожалуйста, ничего не предпринимайте, не поговорив сначала с полицией».
Ханна вспоминает и предупреждение Хью, говорившего, что обращение в полицию разворошит осиное гнездо?
Черт! Черт!
Ханна резко, резче, чем хотела, с громким стуком ставит чашку на тумбочку. Чай выплескивается.
Лежащий рядом Уилл шевелится.
– Который час?
Голос заспанный, полный любви. Мышцы Ханны расслабляются, словно одного присутствия мужа достаточно, чтобы развеять все тревоги. Страхи, такие реальные в минуту тишины несколько мгновений назад, исчезают, как будто она не взрослый человек, а включивший свет ребенок, которому приснился страшный сон.
– Полседьмого, – шепчет Ханна. Уилл кряхтит и кладет руку на раздавшуюся талию Ханны.
– Полседьмого? Смеешься? В выходные? Тебе не спится?
– Появится ребенок, поздно будет привыкать. Тренируйся заранее.
Ей не хочется признавать, что она не спит, потому что провалилась в мутный идиотский кошмар, в котором Уилл фигурирует как убийца Эйприл. Теперь, когда его рука лежит на животе Ханны, такая мысль представляется абсурдной.
– Давай проведем другую тренировку, – бормочет Уилл, прикасаясь теплыми, мягкими губами к ее коже и приятно щекоча. Ханна ныряет под одеяло. Тепло, уют и ободряющие прикосновения Уилла изгоняют призраков. По крайней мере, на некоторое время.
Потом Уилл готовит кофе на двоих, Ханна зевает и потягивается, высвобождая напряжение, скопившееся в спине и бедрах после вчерашнего путешествия на поезде.
– Что хочешь на завтрак? – спрашивает Уилл из другой комнаты.
– А что у нас есть?
Слышится звук открываемой двери холодильника.
– Э-э… практически ничего.
– Я бы сточила бутерброд с беконом. В отеле подавали совершенно классные сэндвичи, и теперь мне хочется съесть такой же.
Уилл появляется в спальне с чашкой кофе для нее.
– Я сбегаю в магазин.
– Не стоит. Я всего лишь размышляю вслух.
– Раз уж завела такой разговор… – Уилл опускается рядом на кровать и целует ее в щеку. – Ты меня завела – я тоже такой хочу. Не успокоюсь, пока не сделаю.
– Рано еще. – Ханна смотрит на телефон, лежащий на тумбочке. – Всего четверть восьмого. Минимаркет «Сейнсбери» по воскресеньям открывается только в восемь.
– Сделаю пробежку. Куплю бекон на обратном пути. Продержишься?
Ханна улыбается:
– Продержусь. Увидимся через час.
После ухода мужа Ханна открывает книгу, но не может сосредоточиться на чтении. Сомнения приползают вновь – так сгущаются тени, что притаились у края пятачка, освещенного горящей свечой, стоит отодвинуть ее в сторону. Чтение не помогает отвлечься, голова пухнет от разных мыслей. Ханна, сдаваясь, слезает с кровати.
Открывая шкаф, чтобы достать одежду, она ловит свое изображение в прикрепленном внутри большом зеркале. Она не надела очки, и контуры предметов слегка расплываются, однако отражение все равно притягивает взгляд. Ханна замирает на мгновение, стоя боком к зеркалу, рассматривает непривычно большой живот и наползающие от бедер красноватые растяжки. Воздух несмотря на батарею отопления холоден, ребенок начинает вздрагивать. Дитя не может чувствовать холод, и все-таки Ханна сочувственно поводит плечами и надевает футболку и спортивные штаны.
На кухне она еще раз заваривает кофе, на этот раз без кофеина, садится у окна, смотрит вниз на улицу. Солнце еще не взошло; она воображает, как Уилл бежит по дорожке вдоль парка, тротуар мокрый и скользкий после ночного дождя, флуоресцентные полоски на тренировочном костюме светятся в лучах фар проезжающих машин.
Мысль о муже, бегущем свозь утренний сумрак за беконом, которого ей вдруг захотелось, болью отдается в сердце. Как она может в нем сомневаться? Уилл писал ей месяц за месяцем несмотря на то, что она была слишком объята горем и надломлена, чтобы отвечать. Он нашел ее в Эдинбурге и превратил место ее добровольной ссылки в домашний очаг. Она спорила с ним о покупке сборной мебели, смеялась вместе с ним над плохими фильмами, они провели тысячу вечеров при свечах – от ужина с дешевой лапшой на первой совместно снятой квартире до посещения отмеченного звездами Мишлен ресторана во время медового месяца. А теперь носит под сердцем его ребенка.
Но в тишине квартиры ее по-прежнему преследуют слова, произнесенные Хью.
Это хуже любых бессонных ночей из-за Невилла, поскольку, как ни крути, выходит, что она ужасный человек. Если Уилл все эти годы скрывал от нее правду, значит, она была замужем за лжецом и, вероятно, убийцей. А если он ни в чем не виноват, какая она после этого жена? Неужели она готова поверить, что любимый мужчина может быть убийцей, лишь потому что кто-то услышал ночью какой-то шорох?
И все же истину так или иначе надо установить. Мысль о предъявлении потенциальных обвинений Уиллу на почве столь зыбких свидетельств вызывает у нее очередной прилив тошноты. «Не находился ли ты в Пелэме на момент убийства Эйприл?» Ханна не может себе представить, как выговорит эти слова, угрожающие разрушить их брак, пусть Хью и услышал какой-то шум за стеной.
Тут в голову приходит другая мысль: Райан. Комната Райана находилась с другой стороны комнаты Уилла. Райан тоже скорее всего услышал бы шум, если бы Уилл действительно вернулся. Если Райан вспомнит, как Уилл появился в четыре часа пополудни в воскресенье с рюкзаком на плечах и билетом на поезд в кармане, других доказательств ошибки Хью не потребуется.
Ханна смотрит на часы. 7:35. Не так уж и рано для человека с двумя маленькими детьми.
Она открывает «Вотсап» и отправляет Райану сообщение: «Ты не спишь? Мы можем поговорить? У меня есть к тебе вопрос».
Тянется время, ползет минута за минутой. Ханна направляется в спальню, чтобы одеться, но ежеминутно проверяет, не поменяли ли две галочки свой цвет на синий в знак того, что Райан прочитал сообщение. Десять минут спустя она уже полностью одета, однако галочки упрямо остаются серыми.
«Подойдет любое время», – добавляет она, чтобы заставить телефон Райана еще раз пискнуть и тем самым привлечь к себе внимание. Фокус срабатывает. Через несколько секунд галочки делаются синими, а в верхней части экрана появляется уведомление «Ввод текста».
«Конечно. Например, прямо сейчас. Мы скоро идем в парк на прогулку».
Пульс Ханны учащается.
«Сейчас было бы идеально, – пишет она и бросает взгляд на часы. 7:51. Уилл вернется не раньше 8:10, даже если будет ждать у дверей магазина ровно в восемь. – Можно позвонить?»
«Дай мне минуточку, – отвечает Райан. – Я сам позвоню».
Ханна уходит на кухню, ждет. Беспокойно стучит сердце. Пальцы холодные, онемевшие. На языке металлический привкус.
Наконец в 7:56 мобильник звонит, от неожиданности она вздрагивает и выпускает его из руки. Телефон падает на кафельный пол с не предвещающим ничего хорошего треском. Выругавшись, Ханна неловко приседает и поднимает его. Экран разрезает длинная серебристая трещина, за ней расплывается темное пятно. Тем не менее он работает, и Ханна нажимает кнопку приема вызова.
– Райан? – затаив дыхание, спрашивает она.
– Эйяп, Ханна Джонс. – Слышны звуки мультика на заднем фоне, окрики Беллы, призывающей детей побыстрее закончить завтрак. – Как дела, котенок?
– Хорошо.
Ей хочется потянуть время, поболтать, но она не может себе этого позволить. Скоро вернется Уилл. Необходимо все выяснить до его прихода. Поболтать можно потом, если…
Нет, об этом сейчас рано думать. Пусть Райан сначала даст нужный ответ. Он просто обязан его дать.
– Послушай, Райан, у меня к тебе дикий вопрос.
– Как занимаются сексом, сидя в инвалидной коляске?
– Что? – Она невольно смеется. Из-за нервозности смех звучит судорожно, истерически.
– Райан! – издалека кричит Белла. – Ты, как видно, решил, что сказал что-то очень смешное, но тебя слышат девочки и, если они повторят твою шутку в детском саду, тебе будет не до смеха.
– Извини, – говорит Райан, сдавленно усмехнувшись. С прежней интонацией заядлого приколиста он продолжает: – Не обращай внимания. Что ты хотела спросить?
– Я хотела… – К горлу внезапно подступает тошнота. Приветливый тон Райана делает ее задачу еще труднее. Как ему объяснить, что за этим стоит? – Я хотела спросить о том вечере. Когда умерла Эйприл.
Райан ничего не говорит в ответ, но Ханна чувствует, что он кивает.
– Мне сказали…
Ханна воображает, что сейчас заявила бы Эйприл, с такой отчетливостью, словно ее подруга стоит прямо перед ней и буравит ледяным взглядом голубых глаз. «Не тяни кота за хвост!»
– Мне сказали, что Уилл в тот вечер находился в колледже, – выпаливает Ханна. – Что он был не в Сомерсете. Ты слышал, когда он возвратился?
– Что? – Райан ошарашен. Он явно не ожидал такого поворота. – Но… какая разница? Эйприл была жива перед тем, как Невилл поднялся по лестнице, и мертва на тот момент, когда он спустился. Никто другой не мог этого сделать. Ты сама так говорила в суде.
– Райан… – Хотя Ханна пытается сохранять спокойный тон, в голос проникают нотки отчаяния, которые ее собеседник, конечно, не может не заметить. – У меня сейчас нет времени подробно объяснять. Скажи: ты видел, как Уилл возвращался в колледж в тот вечер? Слышал какой-нибудь шум в его комнате? Алиби Уилла основано на том, что на момент смерти Эйприл его не было в Оксфорде. Ты можешь это подтвердить или нет?
– Я… – Уверенность исчезает из голоса Райана. – Я… не знаю. Надо подумать. Я не видел, когда он приехал. Первый раз я увидел, как он выходит из душа, примерно в обед.
– В воскресенье? – Мысли разбегаются. Сколько времени занимает возвращение из сельского района Сомерсета в Оксфорд в воскресный день? Полдень – критический рубеж, на границе возможного. – А раньше? Ничего не слышал? В его комнате?
– Полиция стучала в его дверь. Мне пришлось сказать им, что он уехал на выходные.
– В его комнату они не заходили, верно? Они не проверяли, есть ли кто-то внутри?
– Нет, не проверяли.
– А ты сам? Ты что-нибудь слышал? После того, как лег спать?
– Не помню. – Райан совершенно растерян, от привычного шутливого тона не осталось и следа. – Ханна, что все это значит?
Она закрывает глаза. Наплывает такая мощная волна слабости и тошноты, что приходится схватиться за подоконник.
– Я тебе позже перезвоню. Извини, Райан.
Она дает отбой и оборачивается.
На пороге стоит Уилл.
– Уилл! – Собственный голос звучит в ушах, как чужой, – приглушенно, резко. – Давно вернулся?
– Достаточно давно, – невозмутимо отвечает Уилл. В одной руке спортивная куртка, в другой – пакет с беконом.
Ханна машинально смотрит на часы – 7:59.
– Я не ждала тебя так рано.
– Аджеш заметил, что я торчу у дверей, и открыл пораньше.
О господи. Ханне становится не по себе. Какую часть разговора он мог услышать?
– Что за хрень здесь происходит? – спрашивает Уилл ровным, но таким ледяным тоном, какого Ханна прежде не слышала. И это говорит мужчина, которого она любит всеми фибрами своей души.
«Даже теми фибрами, что побудили тебя позвонить Райану и удостовериться в алиби мужа?» – издевательски шепчет внутренний голос. Ханна отмахивается от упрека, но уже готова разрыдаться.
– Ты думаешь, это я убил Эйприл? – с угрожающим спокойствием спрашивает Уилл.
Она отрицательно качает головой. На глаза наворачиваются предательские слезы.
– Нет! Нет!
– Минуту назад ты на другое намекала. – Уилл с величайшей аккуратностью опускает пакет с беконом на кухонную стойку и делает шаг навстречу Ханне.
Ее начинает трясти.
– Нет, Уилл, нет. Я никогда так не считала.
– Если так, какого черта ты не спросила меня?! – кричит он. На лбу Уилла пульсирует жилка.
Ханне кажется, что ее сейчас вырвет.
– Уилл, пожалуйста… – почти скулит она в ужасе.
В глазах мужа что-то вспыхивает, но Ханна не в силах определить, что именно. Гнев? Презрение? Ненависть?
– Спроси меня! – Уилл подступает ближе. Ей всегда нравился его высокий рост, стройное мускулистое тело, дающее ощущение защищенности, безопасности. Теперь все иначе. Уилл легко мог бы приподнять ее одной рукой, схватив за горло, и прижать к стене. – Спроси меня! – орет он. Слюна брызжет в лицо Ханны, она невольно зажмуривается. – Спроси, убивал ли я Эйприл!
Сердце Ханны выскакивает из груди. Картина перед глазами начинает слоиться и распадаться на части, напоминая помехи на экране телевизора. Ханна сознает, что дышит слишком часто, но ничего не может с этим поделать. «Подумай о ребенке!» – мысленно напоминает она себе.
И тут вдруг на нее снисходит спокойствие. Как будто она попала в зону тайфуна и на мгновение оказалась в самом эпицентре, где царит безмятежность.
Зрение проясняется, сердце бьется медленнее.
– Это ты убил Эйприл? – отчетливо выговаривая каждое слово, спрашивает она.
– А ты как думаешь? – отвечает вопросом на вопрос Уилл. И… усмехается.
Тело Ханны превращается в холодный неподвижный камень. Она стоит и смотрит на мужа, не в силах поверить своим ушам. Ведь она была совершенно уверена, что он ответит «нет».
Состояние ужаса и завороженности нарушает телефонный звонок.
– Кто это? Полиция? – спрашивает Уилл ледяным, насмешливо-грубым тоном.
В уме Ханны вновь мелькает фраза Новембер: «Пожалуйста, ничего не предпринимайте, не поговорив сначала с полицией».
О боже, какая же она дура!
– Ханна? – зовет Уилл. Он делает шаг к ней, она на шаг отступает. Телефон все еще звонит. Мобильник лежит на столе – достаточно протянуть руку. – Ты собираешься ответить на звонок?
Сердце бьется с такой скоростью, что его толчки ощущаются в запястьях и шее. В животе ворочается ребенок.
Уилл преграждает путь к выходу из кухни.
Какая же она дура…
Ханна отступает дальше, к окну, не спуская глаз с Уилла, свободной рукой наощупь берет телефон. Уилл делает еще один шаг вперед.
Она отступает дальше.
Уилл делает новый шаг вперед.
Ханна срывается с места.
Уилл ругается, однако, сделав последний шаг, он оказался между кухонным столом и дверью, что открывает Ханне путь к отступлению.
Она босиком выбегает из кухни в коридор и бегом спускается по лестнице. Сзади раздается грохот – Уилл, пытаясь настигнуть ее, опрокидывает кухонный стул. Мокрая от дождя булыжная мостовая обжигает ступни ледяным холодом. Ханна оскальзывается и, едва удерживая равновесие, бежит к выходу из узкого переулка. На лестнице громыхает Уилл.
Сердце вот-вот лопнет. Ханна одной рукой придерживает живот, словно это может защитить будущего ребенка. Заставляет себя побыстрее пробежать последние несколько метров между домами Стокбридж-Мьюз. И вот она на главной улице, скользя, огибает угол, подошвы кусает асфальтовое покрытие, уложенное по распоряжению горсовета. Ханна в отчаянии смотрит то в одну, то в другую сторону. Мимо проезжает машина. Потом еще одна. Они едут слишком быстро, чтобы вовремя затормозить, никто не замечает перепуганную беременную женщину, босиком бегущую по тротуару. Остановится кто-нибудь? Или лучше заскочить в какое-нибудь кафе? Ближайшее еще закрыто, и Ханна, набрав в легкие воздуха, бежит в сторону парка.
– Ханна! – раздается окрик сзади. Уилл буквально рычит от ярости, такой рык она слышит впервые в жизни. Муж выскакивает из-за угла и быстро сокращает расстояние. – Ханна, что ты творишь?
Она пытается поднажать еще, не глядя, перебегает перекресток.
Раздается визг тормозов, и слышатся ругательства.
– Какого черта! Тебе жить надоело?
Из окна машины высовывается таксист, лицо багровое от негодования.
– И сама гробанешься, и дитя погубишь!
Ханна на мгновение замирает, тщетно пытаясь отдышаться, упершись руками в капот такси. Уилл ничего не станет делать на виду у таксиста, не так ли? Но машина сейчас уедет, и она останется одна. Подняв взгляд, Ханна ощущает, как по жилам растекается огромное облегчение.
На крыше машины горит желтый сигнал – такси свободно.
Ждать нет времени. Ханна заходит сбоку и рывком открывает дверцу как раз в тот момент, когда Уилл подбегает к перекрестку.
– Поезжайте! Быстрее! – просит она. – Это мой муж. Мы… только что поссорились.
Поссорились? Слово выскочило само собой и прозвучало жалко. Как далеко оно от истины! «Ссора» даже близко не передает суть положения. Однако не говорить же «я только что узнала, что мой муж убийца»?
Такие слова, если произнести их вслух, превратят предположение в реальность.
Уилл убийца.
Уилл убил Эйприл.
Если непрерывно повторять их мысленно, то, возможно, она окончательно в это поверит.
– Понял, цыпа, – сочувственно кивает таксист. – Лады, куда тебя отвезти? К мамочке? Или она далеко? Судя по акценту, ты не местная.
Ханна вспоминает мать, находящуюся далеко, в Додсуорте, и из глаз начинают капать слезы. Ах, если бы она могла вернуться туда, обнять маму и выплакать свое горе!
Увы, это невозможно – добрых восемь часов поездом, а в воскресенье и того больше. Нет ни обуви, ни пальто. Денег и тех нет за исключением «Гугл пэй» на телефоне. На такси до Южной Англии не доехать. Тогда куда?
Ответ приходит сам собой.
К Хью.
Хью точно приютит, займет денег, она сможет купить себе куртку и теплые сапоги, а потом взвесит свой следующий шаг.
– Знаете, где Грейт-Кинг-стрит?
Водитель кивает.
– Отвезите меня туда. Спасибо.
Ханна откидывается на спинку сиденья. Пульс успокаивается, оцепенение начинает пропадать.
Такси тормозит перед домом Хью, Ханна достает телефон, чтобы расплатиться. К ее раздражению, чернильно-черное пятно на экране стало шире. Оно занимает уже почти весь экран, и только маленький треугольник в левом верхнем углу пока остается свободным.
Она подносит телефон к считывающему устройству, полагаясь на авось, и когда раздается писк, подтверждающий платеж, с облегчением вздыхает.
– Удачи! – приветливо желает таксист. – Если надо куда поехать, звони, цыпа. – Он просовывает визитку сквозь отверстие в плексигласовой перегородке. Ханна берет ее, пытаясь изобразить улыбку. Начался отток адреналина, и ее неизбежно скоро будет трясти, руки похолодели и дрожат. – И не спеши возвращаться к мужу. Дай ему повариться в собственном соку.
Ханна кивает.
– Спасибо, – благодарит она и, вдохнув полной грудью, выбирается из машины.
Очутившись перед внушительной латунной табличкой с именем Хью, Ханна жалеет, что не позвонила заранее. Если его нет дома, что тогда? Сейчас уже… Она смотрит на экран, но часы больше не видны. Где-то около девяти. Вряд ли одинокий бездетный мужчина вроде Хью встает и уходит из дома по воскресеньям в такую рань. По субботам Хью иногда работает в клинике. Богатым клиентам позволяется приходить в любое время, а не только по рабочим дням. Но не по воскресеньям. В воскресенье у доктора выходной.
Ханна жмет на латунную кнопку звонка рядом с надписью «Х. Блэнд».
Ожидание длится ужасно долго, ноги Ханны все больше мерзнут и коченеют на черно-белой плитке крыльца. Наконец переговорное устройство издает треск, и Хью с безупречным оксфордским акцентом спрашивает:
– Кто там?
– Хью? – У Ханны начинают стучать зубы. – Эт-то я, Ханна. Т-ты можешь меня впустить?
– Ханна? – удивляется Хью. – То есть… да, конечно. Но что…
– Я р-расскажу наверху, – едва удается выговорить ей. Недолгое пребывание в теплом салоне такси только усугубило ощущение холода на улице. Промозглый ветер кружит на крыльце мертвую листву, и Ханну окатывают новые волны дрожи.
– Ох, ну да, разумеется. Я сейчас нажму сигнал. Пятый этаж.
– Я помню. – Она обхватывает себя руками и крепче сжимает зубы, чтобы не стучали.
Раздается протяжное жужжание, Ханна толкает дверь с такой силой, что она с размаху бьется о стопор, и вбегает в подъезд дома.
Нельзя сказать, что в подъезде тепло, однако все же теплее, чем на улице. Ханна нажимает кнопку крохотного старомодного лифта с решетчатой дверью-гармошкой и в нетерпении ждет, пока кабина со скрежетом спустится на первый этаж. Во время подъема ее охватывает непреодолимое желание упасть на колени, придерживая руками живот, и завыть во весь голос. До Ханны только сейчас доходит весь ужас случившегося. А ведь Хью пытался ее предупредить. Вот что хуже всего. Он пытался предупредить о том, что может произойти, если она будет продолжать копать, настаивать на своем и отвергать версию событий, ставшую для всех привычной. Он пытался ее вразумить, но она не прислушалась, и теперь приходится расплачиваться.
Лифт, кряхтя, останавливается на пятом этаже, Хью ждет на лестничной площадке в узорчатом шелковом халате с чашкой кофе в руках. На нем нет очков, отчего лицо выглядит непривычно беззащитным и каким-то незаконченным. Однако стоит Ханне открыть латунную решетку лифта, выражение его лица меняется с озадаченно-гостеприимного на растерянно-встревоженное.
– Какого… Ханна, что случилось? Где твоя обувь? И что это? Кровь?
Ханна смотрит на ноги. Он прав. Ступни кровоточат, а она даже не заметила, когда поранилась. То ли наступила где-то на битое стекло, то ли просто поранила подошвы о грубый асфальт. На черно-белых квадратах кафельного пола в лифте образовались смазанные алые пятна.
– О черт! Извини…
Она наклоняется, пытаясь дотянуться до ступней в узком пространстве. Хью качает головой. Он решительно берет ее под руку, силой заставляет выпрямиться и ведет по коридору к открытой двери квартиры, ласково подталкивая в спину.
– Никаких извинений. Заходи. Я вызову уборщицу, она приберет.
– А как же твои ковры? – Ханна останавливается на пороге. Она совсем забыла о чистеньких кремовых дорожках, которыми выстлан весь длинный коридор и лестница.
Хью закатывает глаза, словно говоря: «К черту ковры», но все-таки открывает шкафчик, спрятанный за настенной панелью, и достает пару тапочек.
– Вот, надень, если размер подойдет. А сейчас ради бога присядь, пока не упала. Что стряслось?
– Дело в Уилле, – вырывается у Ханны. К своему ужасу, она не в силах что-то еще добавить. Ее душат рыдания, слезы рвутся наружу, брызгая из глаз, текут по щекам. Без всякого предупреждения вырывается мощный громкий всхлип, потом второй, и вот ее уже сотрясают неудержимые рыдания.
– Ну что ты, Хан, – растерянно бормочет Хью и неловко расставляет руки. Ханна против воли падает в его объятия. Хью не мастер обниматься. Он слишком высок, костляв и неловок. Зато добр, ласков. Они стоят, обнявшись, в коридоре, хотя им изрядно мешает живот Ханны. Она рыдает, как ребенок, роняя слезы на вышитый шелковый лацкан халата Хью.
Постепенно поток слез сменяется отдельными всхлипами, потом икотой, наконец судорожными вздохами, Ханна берет себя в руки, отстраняется. Протерев сначала глаза, затем очки, она видит, как безбожно обслюнявила дорогой халат – такие вещи не стирают, их отдают исключительно в химчистку.
– Прости, – охрипшим голосом произносит она. – Я не хотела… О боже, твой прекрасный халат. Я так сожалею, Хью. У тебя найдется салфетка?
– Вот, возьми, – говорит он.
Ханна не увидела, откуда он вытащил льняной носовой платок с вытканными в уголке инициалами. У нее дома все пользовались одноразовыми бумажными носовыми платками. Так или иначе, можно высморкаться. Не решившись вернуть Хью использованный платок, она прячет его в карман, намереваясь потом сунуть в корзину для грязного белья в ванной комнате.
– Полегчало? – спрашивает Хью.
Ханна кивает. Это правда и одновременно ложь. Ей отчаянно хотелось выплакаться, и теперь она чувствует себя лучше. Подобное очищение не способен дать никакой разговор. С другой стороны, ей едва ли легче. С момента, как она переступила порог квартиры Хью, положение не стало менее ужасным и неисправимым.
– Проходи в гостиную, присядь, – предлагает Хью. – Я заварю для тебя чай, и ты все мне расскажешь.
Проходит полчаса. Ханна сидит на белом бархатном диване Хью, поджав под себя ноги в тапках и накрыв колени покрывалом.
– Неужели он признался? – словно не в силах поверить, переспрашивает Хью. – Он действительно сказал, что убил Эйприл?
– Не совсем. – У Ханны не поворачивается язык назвать вещи своими именами. – Я спросила его, и он ответил… – Ханна, сглотнув, с неимоверным трудом продолжает. – Он сказал: «А ты как думаешь?» и рассмеялся.
– О боже, – скорбно произносит Хью с безнадежной тоской в глазах. – Видит бог, как я жалею, что рассказал тебе о шуме за стеной.
Ханна трясет головой:
– Нет, Хью. Не надо. Если это правда… – Она замолкает, не в силах высказать мысль вслух, и вместо этого говорит с ощущением утопающей, цепляющейся за соломинку: – Хью, а если это был не он? Если это была смотрительница? Или кто-то не в его, а в другой комнате?
Хью, будто постаревший на десять лет, качает головой.
– Нет, – наконец шепчет он. – Это был Уилл. Я слышал, как он говорил с кем-то за стеной. Это был Уилл.
В душе Ханны умирает последний луч надежды. Ей кажется, что она всю жизнь из последних сил цеплялась за слабеющий канат, и теперь оборвалась его последняя нить.
Уилл находился в колледже. И лгал больше десяти лет – все время, пока продолжались их отношения.
– Почему ты до сих пор молчал? – выдавливает она. – Почему ничего никому не говорил?
Ханна не хочет, чтобы ее слова прозвучали как упрек, однако промолчать не в силах. Хью по-прежнему качает головой все с тем же скорбным выражением, как бы заранее принимая любые обвинения, которые она бросит ему в лицо.
– Потому что он был моим другом, Ханна, – упавшим тоном произносит Хью. – И потому что я не придавал этому большого значения. Ты видела, как Невилл выходил из подъезда. Мы оба видели. После ухода Невилла и до нашего появления никто другой не мог подняться по лестнице. Какая в таком случае разница, если Уилл приехал на несколько часов раньше, чем утверждал? Да никто и не спрашивал. Никто не задал мне вопроса: «Слышал ли ты, как твой лучший друг вернулся домой в неурочное время, что ставит под сомнение его алиби?» Я не стал бы увиливать от прямого ответа. Но идти в полицию с такими показаниями, когда все мы были уверены, что преступление совершил Невилл…
Хью снимает очки и закрывает лицо руками. «Для него, – в смятении думает Ханна, – это не меньший шок, чем для меня». Она потеряла мужа, Хью – лучшего друга.
Опять рвутся наружу слезы, Ханна сжимает зубы. Нельзя постоянно хныкать. Надо взять себя в руки.
Пора решать, что делать дальше.
– Он не пытался помешать тебе скрыться? – спрашивает Хью.
– Пытался. – У нее самой поведение Уилла до сих пор не укладывается в голове. – Он… бросился ко мне. Но наткнулся на стол. Даже не знаю, что случилось бы, если бы он меня догнал.
В уме возникает картина: мускулистые, сильные руки Уилла смыкаются на горле Эйприл.
Представив эту сцену, Ханна испытывает потрясение, ее словно окатили ледяной водой. Щеки розовеют, дыхание учащается.
Она гонит от себя предательскую мысль. Сейчас не время об этом думать, не время представлять, как все происходило на самом деле. Сейчас нужны практические действия.
– Хорошо, – говорит Хью. Он встает и подходит к прекрасному выходящему на улицу окну, от пола до потолка. Приглаживает волосы. – Хорошо. Давай пораскинем мозгами. Подумаем, что делать. Уилл знал, что ты поедешь ко мне?
Ханна отрицательно трясет головой:
– Нет.
– А как насчет телефона? Он может его как-то отследить? Надо отключить геолокацию.
– Не получится. – Ханна достает свой поврежденный телефон. Экран полностью потемнел, на нем ничего невозможно прочитать. – Утром уронила, и он сломался. Совсем не работает. Но это не проблема, я думаю. У него нет… – Ханна запинается, набирает в легкие воздуха и заканчивает: – …у него нет причины…
Она замолкает. Ей чрезвычайно трудно произнести вслух: «Мой муж до сего дня не имел привычки шпионить за мной».
Ханна не может поверить, что ведет такой разговор с Хью.
Больше всего ей хочется услышать голос Уилла, его бесподобный смех и фразу: «Что? Ты с ума сошла? Разумеется, я не убивал Эйприл». Вместо этого она услышала: «А ты как думаешь?»
Ханна закрывает лицо руками. Новембер была права. В одиночку ей не справиться. Все зашло слишком далеко, теперь ей грозит опасность. Правда это или нет, но она просто обязана сообщить о своих догадках властям. И хотя мысль об этом вызывает тошноту, к ней примешивается облегчение – груз ответственности можно переложить на чужие плечи. Ханна больше десяти лет отгоняла подозрение, что с ее свидетельскими показаниями не все гладко. Пора открыто это признать.
– По-моему, нужно пойти в полицию. Можно воспользоваться твоим телефоном, Хью?
– Разумеется, – соглашается он с не менее кислым видом, чем у нее. – Если хочешь, я тоже дам показания. Но если ты им сейчас позвонишь, они скорее всего попросят тебя немедленно явиться в участок и написать заявление. Не хочешь ли сначала принять душ? Ты вся перепачкалась.
Ханна окидывает взглядом измятые треники, кровь на ступнях, тапочки Хью. Ей не терпится позвонить в полицию и довести дело до конца. Однако друг совершенно прав. Стоит запустить процесс, и она уже не сможет отговориться, мол, приедет через пару часов, только душ примет.
– Хорошо. Дельная мысль.
В животе бурчит. Ханна вдруг вспоминает, что с утра ничего не ела, и чуть не падает в обморок от голода.
– Прежде чем я пойду в душ, может, приготовишь мне тост?
Хью кивает:
– Конечно. Ступай на кухню, я все сделаю.
Через полчаса Ханна входит в роскошные, как дворец, отделанные мрамором туалетные покои и видит приготовленную для нее горячую ванну с пеной.
Вид ванны вызывает у Ханны сомнения. Она собиралась по-быстрому принять душ и сразу же отправиться в полицию. На часах, должно быть, не меньше десяти утра. Но ванна уже наполнена, глупо спускать набранную воду.
Отставив в сторону чашку с чаем, она стаскивает тренировочные штаны, футболку и нижнее белье, сбрасывает тапочки Хью и осторожно садится в теплую воду.
Ханну охватывает невыразимое блаженство. Обильная пена распространяет пряный цитрусовый аромат. Даже саднящие ступни не отвлекают от мысли, что теплая ванна – именно то, что ей сейчас нужнее всего. Ханна закрывает глаза, слезы, которые она сдерживала последний час, щиплют веки. Нельзя поддаваться слабости. Надо быть сильной, пойти в полицию, рассказать все, что ей известно, – ради Эйприл и Новембер, заслуживающих справедливости, ради Невилла, Райана, Эмили и всех, кто многие годы жил под нависающими над их головой тучами подозрений.
Скоро она испытает гнев. Ханна уже сейчас чувствует признаки появления раскаленной добела ярости, которая охватит ее, когда все закончится. Как он мог? Ей хочется встряхнуть Уилла, плюнуть ему в лицо, влепить пощечину.
Возможно, именно ярость спасет ее от отчаяния.
Лежа в ванной, она четко представляет, как все происходило.
Уилл вернулся пораньше, перелез через стену за корпусом «Клоудс», чтобы не идти в обход под главными воротами. Потом или преднамеренно, или по наитию вместо того, чтобы вернуться в свою комнату, отправился к Эйприл.
Дверь квартиры, возможно, была открыта. Ханне казалось, что, отправляясь в бар, она ее заперла, но по истечении десяти лет у нее больше не было в этом уверенности. Или Эйприл уже пришла к тому времени и впустила Уилла. «Видишь? – должно быть, сказал он. – Я вернулся. Ты для меня важнее моей матери».
А потом что? Ссора? Нет, не ссора, иначе парни этажом ниже услышали бы голоса. Может, они просто пошипели друг на друга.
А может, Уилл уже находился в квартире до прихода Эйприл и что-то увидел. Еще один тест на беременность? Записку от Райана?
Он открыл дверь и с улыбкой заключил Эйприл в объятия. «Дай мне сначала смыть грим», – попросила она. Уилл позволил ей стереть с лица краску цвета терракоты. И когда Эйприл стояла, наклонившись над косметическим столиком с ватным тампоном в руках, подкрался сзади, протянул руки…
Но тут в дверь постучали.
Эйприл ничего не подозревала.
Она чмокнула Уилла в щеку и пошла открывать.
Уилл, скрывшись в спальне Эйприл, слышал, как она говорит с Невиллом. Консьерж принес посылку, Эйприл постаралась побыстрее его выпроводить, с лестницы послышался звук удаляющихся шагов.
Эйприл, широко улыбаясь, вернулась в гостиную.
«Я думала, он никогда не уйдет».
Уилл двинулся ей навстречу с протянутыми руками, но вместо того, чтобы взять ее лицо в ладони, как часто потом делал с Ханной, – сердце екает в груди, когда она об этом вспоминает, – он опустил руки на шею Эйприл и сжал их…
Нет, нет и нет! Отвращение настолько сильно, что Ханна вынуждена выпрямиться, ухватившись за борта ванны. Вода едва не выплескивается через край. Ничего подобного, Уилл на такое не способен!
Но тут на ум приходят десятки статей, прочитанных за последние годы, подтверждающие теорию о наиболее вероятной вине самых близких людей, статистика о количестве женщин, убитых теми, с кем они спали. Ханна вспоминает уклончивые намеки Джерайнта на бытовые убийства, сплетни, к которым отказывалась прислушиваться больше десяти лет. «Мне ее бойфренд никогда не нравился». «Говорят, она спала со всеми подряд». «А ведь его даже не заподозрили». Ханна всегда пропускала слухи мимо ушей, держалась того, что знала наверняка, веры, что Уилл на такое не способен.
Теперь, поняв, что он лгал ей все время, пока они были вместе, Ханна уже не так в этом уверена.
Сидя в ванне, она выпрямилась настолько резко, что в голове поплыло, по краям поля зрения засверкали маленькие вспышки, словно там притаились папарацци. Гинеколог предупреждала о возможном появлении таких вспышек. Может быть, вода слишком горячая?
– Только не в обморок, только не в обморок… – шепотом повторяет Ханна. Через пару мгновений, ей становится лучше.
Лучше, да не совсем. Ноги будто превратились в желе. При попытке встать, чего доброго, не выдержат ее веса.
Черт! Черт! «Сейчас неподходящее время, – упрашивает она свой организм. – Только не сейчас».
Ханна чувствует, как шевелится ребенок в животе. Это придает ей решимости. Как бы ни подводило собственное тело, вопрос не о ней, а о ребенке.
«Ребенок», – пронзает сердце мысль. Если подозрения оправдаются, то у ребенка не будет нормальных родителей. Отцом будет сидящий в тюрьме убийца.
Снова подкрадывается головокружение, на этот раз вместе с приливом тошноты. Только бы пронесло!
Тошнота усиливается, ей необходимо срочно добраться до унитаза. Ханна, дрожа, выбирается из ванны, поскальзывается на кафельном полу и падает на колени перед унитазом, содрогаясь от холода и шока.
Несколько минут она стоит на коленях, дрожа и роняя пену на прекрасный геометрический узор кафельного пола, затем медленно, очень медленно поднимается и наощупь подходит к вешалке для полотенец. Держится за раковину – падать нельзя, кроме нее у ребенка нет другой защиты.
Ханна оборачивается полотенцем и опускается на пол, прислонившись спиной к обогреваемому полотенцесушителю, взгляд блуждает, она ждет, когда уймется дрожь.
Но дрожь никак не кончается.
Проходит около часа, прежде чем Хью стучит в дверь.
– Ханна, как ты там? Не слышно ни звука.
Она не отвечает. Слишком сильно стучат зубы.
– Ханна? – встревоженно повторяет Хью. – Скажи что-нибудь.
Он ждет, стучит еще раз и предупреждает:
– Ханна, я сейчас войду. Ты не против?
Ей хочется ответить, сказать, что все нормально, но это неправда.
Дверь медленно приоткрывается, Хью осторожно заглядывает в щель. На нем очки, он в брюках в елочку с острыми отутюженными складками. При виде закутанной в полотенце бледной, дрожащей, безмолвной фигуры, привалившейся к полотенцесушитею, выражение его лица резко меняется.
– Господи, Ханна, да у тебя шок. Дай я помогу.
Она пытается встать на ноги, но они как резиновые. Хью вынужден поддерживать ее, одновременно прижимая полотенце к ее телу, чтобы оно не соскользнуло, и отводя взгляд в сторону от выглядывающего из-под ткани округлого живота.
– Из-звини, – пытается выдавить Ханна.
Хью приговаривает:
– Не волнуйся, не волнуйся, я врач. Я все это видел много раз. Ничего страшного, у тебя запоздалый шок. Все естественно. Такая новость кого угодно выведет из равновесия. Проходи сюда. Я приготовлю что-нибудь горячее с сахаром. Ничего страшного, ничего страшного.
Они вдвоем кое-как продвигаются по коридору в гостевую спальню. Хью откидывает одеяло и помогает ей лечь.
– Только не спи, – строго приказывает Хью. – Я дам тебе успокоительное.
Дрожь проходит. Ханна невероятно устала, однако старается выполнять указания и усилием воли не закрывает глаза. Хью возвращается с бутылкой воды и чашкой чая настолько сладкого, что Ханну опять чуть не одолевает тошнота. Хью заставляет ее сделать несколько глотков.
– Дай мне вздремнуть, – умоляет она. Мысли о полиции сейчас не идут в голову. Какая может быть полиция, когда она вся бледная и дрожит как осиновый лист. Через час еще куда ни шло. Но сию минуту усталость давит страшным грузом, трудно даже припомнить, когда она так уставала в последний раз.
Хью долго молча смотрит на нее, потом кивает:
– Ладно. Ты выглядишь совершенно измученной. Я только измерю артериальное давление, хорошо?
Ханна кивает, Хью уходит и вскоре возвращается с тонометром. Садится у кровати, под жужжание и щелчки считывает показания, убирает манжету и некоторое время, приложив палец к запястью, считает пульс.
– Все нормально? – Как трудно выговаривать слова. Какая невероятная усталость.
Хью снова кивает:
– Все в порядке. Не волнуйся. Тебе не холодно?
Ханна качает головой. Ноги и руки еще не избавились от оцепенения, но дрожь уже проходит, она чувствует, как по телу разливается тепло от грелки.
– Спи, – ласково произносит Хью. – Я разбужу тебя через пару часов. Договорились?
– Да, – вяло отвечает она и, закрыв глаза, с благодарностью проваливается в темноту.
– Ханна, – звучит мягкий, но настойчивый голос. И принадлежит он не Уиллу. – Ханна. Пора просыпаться.
– Что? – Она с трудом садится, моргает, не в силах сообразить, где находится. Наконец вспоминает. Это квартира Хью. А она – о господи! – лежит в постели, голая. И почему-то здесь темно.
Ханна подтягивает одеяло к подбородку, память возвращается. Ванна. Побег. Уилл.
В бок ножом вонзается боль. Непереносимая боль.
Рядом, склонившись над ней, стоит Хью, привычно сдувая упавшие на глаза волосы. У Ханны щемит сердце.
– Сколько сейчас времени? – хрипло спрашивает она, хватаясь рукой за раскалывающуюся от боли голову. Она чувствует себя – и этот вывод ее озадачивает – как после жуткого похмелья. Хотя реальная причина настолько далека от этой мысли, что ей хочется засмеяться. Неужели это тоже следствие шока?
Хью смотрит на часы.
– Почти четыре. Нас ждут в полицейском участке в полпятого. Ты нормально себя чувствуешь?
– Почти четыре? – Ханна от неожиданности выпрямляется. – Ты шутишь? Я что, проспала весь день?
– Вырубилась, словно тебя выключили. И до сих пор, похоже, не до конца пришла себя.
Ханна ощупывает голову. Не до конца пришла в себя – не то слово. Она как боксер на ринге, пропустивший мощный удар и совершенно потерявший ориентацию, во рту гадкий привкус какой-то горькой химии.
– Извини, ты что-то сказал о полиции?
– Да, но, чтобы ты знала, – Хью приподнял руку, предупреждающе выставив вперед ладонь, – я ничего им не рассказывал. Сама расскажешь. Сообщил только, что у меня есть знакомая, располагающая важной информацией; нельзя ли прийти и подать заявление. Там спросили: «Как насчет полпятого?» Если передумала, еще не поздно отменить.
– Нет. – Руки по-прежнему холодны, однако Ханна не желает менять решение. Она просто обязана обратиться в полицию.
Главное, что в комнате Эйприл в тот вечер мог находиться кто-то другой, убивший ее после ухода Невилла. И этим неизвестным – от этого вывода больше не отвертеться – мог быть Уилл.
– Нет, я готова.
– Твоя одежда там. – Хью указывает на изножье кровати, где аккуратно сложены ее вещи плюс куртка Хью. Очки Ханны лежат сверху на стопке одежды. На полу пара шлепанцев. Хью перехватывает ее взгляд и морщится. – Извини, другой обуви не нашлось. Я не хотел оставлять тебя одну в квартире без присмотра. Можно купить какие-нибудь кроссовки по дороге.
Ханна качает головой. Какая разница. Теперь уже ничто не имеет значения.
Хью тактично выходит из спальни, Ханна медленно одевается. Наконец берет мобильник, нажимает кнопку питания, желая проверить время, и только тогда вспоминает, что телефон сломан.
И все же, прежде чем покинуть спальню, она сует его в карман куртки.
– Готова? – спрашивает Хью.
Она согласно кивает, хотя на самом деле это совсем не так. Хью держит в руках ключи от машины, что заставляет ее нахмуриться.
– Мы поедем на машине?
– Нам обещали выделить место для парковки. Я не хочу, чтобы ты торчала на стоянке автобуса под дождем. Ты очень слаба.
Ханна рассеянно кивает. Какая разница. Главное теперь ребенок. Нужно держаться, чтобы не навредить ребенку.
Боже, неужели она действительно все расскажет полицейским?
Опять начинается головокружение. Хью встревоженно берет ее за руку.
– Ханна? Как ты?
– Я выдержу, – с трудом произносит она. Сейчас надо дотянуть до встречи с полицией. В чем бы ни заключалась истина, что бы теперь ни произошло, Новембер права – это единственный способ избежать опасности в будущем.
Сев в машину, Ханна приваливается головой к стеклу. Она не просто устала – она вымотана до предела от страха, потрясения и печали. Она испытывает странное дежавю, как в первые месяцы после смерти Эйприл, все тот же сковывающий волю ужас, нервозность и напряжение, вызванное огромными порциями плохого чая, еще худшего кофе и отсутствием аппетита, да еще бесконечными расспросами в полиции, когда детективы пытались нащупать несоответствия в ее показаниях или вытащить из памяти забытые подробности.
Мысль о том, что все это придется пережить в очередной раз, вызывает у нее легкое головокружение и тошноту. Возможно, именно потому, что она однажды уже прошла через эти муки, повторение намного противнее. И что в итоге? Невинный человек умер в тюрьме.
Теперь она идет на второй круг, чтобы обвинить отца собственного ребенка.
В уме возникает картина: Уилл прижимается губами к ее волосам и низким, мягким, грудным голосом шепчет: «Я люблю тебя».
Ее вот-вот вырвет.
– Тебе нехорошо? – спрашивает Хью. Ханна упрямо качает головой. – Хочешь попить? Ты, вероятно, страдаешь от обезвоживания.
Хью указывает на бутылку воды, стоящую в кармашке двери. Ханна кивает. Во рту жуткое послевкусие похмелья. Может, вода немного уймет тошноту. Ханна делает большой глоток. Нет, не помогает, у воды такой же химический привкус, как у всего остального. Закрыв пробку, она возвращает бутылку на место.
Лучше закрыть глаза, погрузиться во мрак, небытие. Хью запускает двигатель. Мотор некоторое время урчит, затем машина плавно скользит в темноту.
Прежде чем Ханна снова открывает глаза, проходит неопределенное время. Нельзя сказать, что она спала, скорее дремала, пытаясь избавиться от странного ощущения квелости до приезда в полицейский участок. Однако шум транспорта за окном стих – похоже, они в пути уже довольно долго.
Ханна не сразу фокусируется на дороге, постепенно начинает различать, что ее окружает. Они уже не в Эдинбурге, едут по какой-то узкой сельской дороге. Никаких фонарей, по обеим сторонам в мощном свете фар тянутся низкие живые изгороди. Дорога совершено ей незнакома; судя по темным горбам холмов, они движутся на запад, в сторону Бервика.
– Хью!
Ханна выпрямляется, поправляет очки, озирается вокруг, пытаясь сообразить, где они находятся. Химический привкус на языке не исчез, в горле пересохло, голос хриплый.
– Хью, что происходит?
На лице ее спутника отражается печаль.
– Прости, мы только что выехали за пределы Эдинбурга. Похоже, я неправильно ввел адрес в навигатор. Сделал большой крюк, пока не понял, в чем дело. Сейчас поедем обратно. Извини, что я так опростоволосился. Теперь я ищу дорогу, ведущую назад, не хочу разворачиваться – шоссе слишком узкое.
Ханна откидывается на сиденье. Они некоторое время едут в кромешной темноте. Мимо проплывает проселок, ведущий на ферму, затем еще один. Несмотря на пелену усталости, Ханна начинает тревожиться.
– Почему мы не разворачиваемся? Эта дорога уводит нас все дальше. Смотри, видишь дорожку к дому?
Хью не сбавляет скорость, и дом проносится мимо.
– Не волнуйся, – спокойно отвечает он. – Я задумал вернуться другим маршрутом.
Ханна смотрит на экран навигатора – он выключен.
Пальцы нащупывают телефон в кармане, но тут она вспоминает, что мобильник неисправен, и по спине пробегает волна холода.
– Далеко отсюда до полицейского участка?
– Да нет. Минут двадцать или около того.
Ханна переводит взгляд на приборную доску с часами. Сначала в глазах плавает туман, мешающий прочитать показания. Она моргает, напрягает зрение. Циферблат показывает 16:41. Они в пути больше получаса.
– Мы опоздаем.
– Нам не устанавливали строгие сроки. Но если беспокоишься, можешь им позвонить, предупредить.
– Я не могу. – Ханна старается сдерживать волнение, чтобы оно не прорывалось наружу. – У меня телефон сломан, я же тебе говорила.
– Ну да, конечно, – небрежно отвечает Хью. – Ничего страшного. Теперь уже немного осталось.
Ханна замолкает, прислушивается к дыханию Хью, кругом темнота. Она слышит удары собственного сердца. Вокруг становится все более пустынно. Часы на приборной доске отсчитывают минуты: 16:47… 16:49, 16:50. Ханну одолевает плохое предчувствие. Что происходит? Уж не хочет ли Хью помешать ее обращению в полицию?
– Хью, – вновь произносит она, на этот раз не в силах больше скрывать напряжение в голосе. – Хью, поворачивай назад.
– Успокойся, – отвечает он спокойным, уверенным голосом. Должно быть, так же он разговаривает с пациентками. – Мы скоро будем на месте.
Ханна рассматривает профиль Хью в свете приборов. Она чувствует себя непривычно вялой, медленно соображающей, словно не до конца проснулась и отделалась от кошмара. Откуда взялась такая усталость? Неужели… Она вспоминает неприятный химический привкус воды в бутылке, точно такой же, что остался во рту после жутко сладкого чая, и по жилам пробегает холодок ужаса.
Здесь что-то не так.
Минуты все бегут. 16:52… 16:57… 17:00.
На фоне медленно нарастающей тошноты Ханна осознает очевидное: Хью вовсе не едет в полицию. Он туда даже не звонил.
Хью дал ей снотворное и теперь увозит ее в неизвестном направлении все дальше от Эдинбурга.
Но почему?
Ведь он не мог убить Эйприл. Физически не мог. Он находился рядом с Ханной с той минуты, когда Эйприл покинула бар, и до того, как они обнаружили ее труп. Хью – единственный человек, кому она могла всегда безоговорочно довериться.
Тогда что он делает? И по какой причине?
На ум снова приходят слова Новембер: «Пожалуйста, ничего не предпринимайте, не поговорив сначала с полицией».
«Хью всегда был надежен, – хочется взвыть Ханне. – Он единственный, на кого я могла положиться. Всегда был готов подставить плечо».
Ее вдруг осеняет, и картина предстает перед ней с кристальной четкостью – именно такой, какой она столько лет силилась восстановить ее в памяти.
Открытая дверь квартиры. Распростертое тело Эйприл на ковре. На лице остатки грима цвета терракоты.
Ханна слышит собственные крики, топот ног Хью на лестнице, он подскакивает к Эйприл, прикладывает пальцы к точке измерения пульса. Наклоняется, отчаянно делает массаж сердца. «Беги, – запыхавшись, просит он, – ради бога, сбегай, позови кого-нибудь».
Какая же она дура.
В итоге она сидит в машине наедине с убийцей, в ее животе ворочается ребенок, а в кармане неисправный телефон.
Но так просто она не сдастся.
Повернув голову, словно глядя в окно, Ханна мельком смотрит на стопор двери со стороны пассажира. Кнопка опущена. Можно попытаться ее открыть, однако Хью скорее всего предусмотрел такой вариант развития событий. Если она попытается и у нее не получится, он сразу все поймет. Лучшая тактика – подыгрывать. Пусть считает, что все идет, как он задумал, пока не…
Разум отказывается принять то, что ее ждет в конце. Должна же быть какая-нибудь лазейка, какая-то спасительная возможность. Она не собирается умереть и позволить, чтобы вместе с ней погиб ребенок. «Думай, Ханна, думай!»
Что у нее есть с собой, чем можно было бы воспользоваться как орудием защиты? «Ключей и тех нет», – с запоздалой досадой на собственную глупость вспоминает она. Ровным счетом ничего. Ни сумочки, ни кошелька. Обуви, подходящей для того, чтобы убежать, тоже нет. Да и как она сможет убежать, беременная, от Хью с его длинными, как у игрока в крикет, ногами?
Один поломанный мобильник.
Мысль о телефоне влечет за собой другую. Ханна вспоминает, как Хью будто бы между прочим спросил: «А как насчет телефона? Он может его как-то отследить?»
Она думала, что Хью оберегает ее от Уилла, теперь же до нее доходит, что он прикрывал самого себя. Он уже в тот момент выстроил свой план и сейчас, убедившись, что телефон не отслеживается, везет ее в кромешной тьме в неизвестное место. Свой мобильник и навигатор он тоже отключил.
Ханна показала ему свой сломанный телефон, Хью кивнул и принял факт к сведению. Однако мобильник не полностью сломан, разбит только экран, сам телефон еще работает, ведь она смогла расплатиться с таксистом. Хью этого не знает, что дает ей крохотное преимущество. Как воспользоваться мобильником, если экран погас? А главное, как это сделать, не привлекая внимания Хью?
Она сует руку в карман куртки, водит пальцами по кнопкам, ощупывает разбитое стекло.
В некоторых телефонах есть функция, позволяющая связаться с полицией даже с заблокированного аппарата. Ханна однажды видела в «Твиттере» видеоклип, в котором женщина показывала, как включить такую функцию на айфоне. Надо нажать боковую кнопку и одну из кнопок регулирования звука. Или кнопку питания? В результате телефон автоматически наберет номер спецслужб, пользователю остается только ждать. Однако в том видео телефон, пославший вызов в полицию, врубил громкую сирену. Звук можно выключить, но как узнать, что она это сделала? Если функция существует для обеспечения безопасности владельца телефона, то вполне вероятно, что при наборе 999 сирена включится независимо от настроек звука.
Рискнуть?
Хью пристально смотрит на дорогу и не подает признаков беспокойства.
Если позвонить в полицию и завоет сирена, Хью поймет, что телефон работает, и найдет способ от него избавиться – можно не сомневаться.
Нет, эту возможность использовать нельзя.
О боже, если бы Уилл отслеживал ее местонахождение! Ханна закрывает глаза и воображает, как муж бросается в погоню на мотоцикле и вынуждает Хью остановиться. В горле образуется комок, мешающий дышать. Но плакать нельзя; если она сейчас расплачется, то уже не остановится. Уилл не придет на помощь, спасение придется искать самой.
Однако вместо спецслужб она могла бы позвонить Уиллу.
Ее охватывает внезапная нервная дрожь.
– Замерзла? – участливо спрашивает Хью.
Ханна отрицательно трясет головой:
– Ничего страшного. Просто гусиная кожа.
У нее появилась надежда.
Теперь надо действовать очень и очень осторожно. Это потребует времени, ловкости и большой изобретательности в разговоре с Хью.
Телефон надежно покоится в ладони. Ханна прикладывает палец к боковой кнопке.
– Хью?
– М-м? – Он не сводит глаз с дороги. Машина отъехала от Эдинбурга на приличное расстояние. Слышен шум моря, ветровое стекло секут капли дождя.
– Когда после разговора с полицией мы вернемся домой, как ты думаешь, я должна… – Дрожащий палец нажимает боковую кнопку на телефоне, активирующую голосовые команды, после чего она повышает голос до максимально возможного уровня, не вызывающего подозрений. – …позвонить Уиллу?
Внутренний динамик телефона издает очень тихий, почти неразличимый звук вызова, и Ханна громко зевает, чтобы его заглушить. Палец передвигается на кнопку звука и давит, давит, что есть мочи, чтобы понизить громкость. Звук вызова постепенно затухает; ее сердце бьется тем спокойнее, чем хуже он слышен. С отключенным динамиком невозможно определить, ответил ли Уилл на звонок. «Прошу тебя, умоляю», – мысленно призывает Ханна. Хью что-то говорит, но она не может сосредоточиться, только и думает, откликнулся ли Уилл или яростно хрюкнул и сбросил звонок на автоответчик. «О боже, Уилл, пожалуйста. Прости меня, прости. Если ты действительно меня любишь…»
Может, его и на месте нет. Может, у него отключен звук входящих звонков. Может, он топит свое горе в пабе, не услышал звонка, и тот уже автоматически переправлен на автоответчик.
«Умоляю. Извини меня, Уилл. Прости, что я тебя подозревала».
– И что ты ему скажешь? – нахмурившись, спрашивает Хью.
– Пожалуй, ты прав. – Сердце стучит так сильно, что даже живот вибрирует. Просто удивительно, что этого стука не слышит Хью, не замечает, как она напугана. Немудрено – он смотрит прямо перед собой, на дорогу. – Я просто жалею… боже, я просто жалею, что мы докатились до такого. Он наверняка бесится, гадает, где я нахожусь, не грозит ли мне опасность.
«О боже, только не клади трубку, Уилл. Дослушай до конца, что я хочу тебе сообщить. Не отключайся». Ханна ерзает на сиденье, чувствуя давление ребенка на таз.
– Я понимаю, – с хрипотцой отвечает Хью, печаль в его голосе звучит почти реалистично. – Понимаю, Ханна. Боже, это, конечно, не то же самое, но… ведь он мой лучший друг. Был им.
Повисает долгое молчание.
«Пожалуйста, не вешай трубку».
– Долго нам еще ехать? – наконец спрашивает Ханна. – До полиции? По-моему, мы едем уже целую вечность. Такое ощущение, что мы на полпути до Бервика.
«Уилл, ты слушаешь?»
– Нет, что ты, мы не так далеко, – с некоторым напряжением смеется Хью. Он барабанит пальцами по рулевому колесу. Дворники мелькают туда-сюда с усыпляющей монотонностью. – Не хочешь вздремнуть? Я разбужу тебя, когда мы приедем в участок.
Ханна кивает. Если у нее и оставались какие-то сомнения, то слова Хью их окончательно развеяли. Никому бы в голову не пришло считать ее уставшей – после того, как выпила злосчастного чая, она только и делала, что спала.
Ее захлестывает новая волна страха. Ханна прислоняет руку к стеклу и смотрит в ночь, пытаясь отчаянно найти хоть какой-нибудь ориентир, чтобы сообщить о нем Уиллу.
И такой ориентир появляется. Из темноты выплывает паб.
Ханна моргает, напрягает зрение. Нельзя упустить название на вывеске, но оно написано такими маленькими буквами, а дождь идет такой плотный… Вдобавок вывеска не освещена.
В последний момент Ханна все-таки успевает ее прочитать.
– «Серебряная звезда», – неторопливо произносит она, делая вид, будто думает вслух. – Какое милое название для паба.
Она зевает, чтобы придать своему поведению больше убедительности. Прежнее отупение постепенно улетучивается, по жилам несется поток адреналина, решительно вытаскивая ее из ямы странной усталости, но Хью должен считать, что она еще не пришла в себя.
«Ты это слышал, Уилл? Ты вообще меня слышишь?»
В груди Ханны зарождается всхлип, потому что ее затея, возможно, все равно закончится провалом. Нет никаких гарантий, что звонок не был переведен на автоответчик, что не истек лимит продолжительности вызова и что она не говорит в пустоту.
А потом она чувствует, что телефон в ладони нагревается, но не от прикосновения руки. Таким горячим он становится только во время длительного звонка.
Уилл слышит ее.
И, возможно, приедет за ней.
На третьем по счету ухабе Ханну подбрасывает с такой силой, что она больно бьется головой о стекло. Приходит щемящее осознание: вот оно! Пора заканчивать. Больше нельзя притворяться сонной или корчить из себя дурочку, потому что никто, даже Хью теперь не поверит, что Ханна его еще не раскусила.
– Куда мы приехали, Хью? – спрашивает она, испытывая странную гордость от того, что ее голос несмотря на страх тверд и не дрожит.
– Что ты имеешь в виду? – Хью наконец поворачивает к ней голову. Он что-то замечает в ее лице, скудно освещенном огоньками приборной доске и отражением света фар от влажной дороги, и со вздохом сдается. – Ох, как видно, я зря надеялся, что…
Он замолкает, и Ханна продолжает вместо него:
– …такая дура, как я, поверит, будто эта дорога ведет к полицейскому участку?
– Ханна, ты несправедлива. Я никогда не считал тебя дурой.
– Неужели? – с горечью произносит она. – Даже когда я давала в суде показания против ни в чем не повинного человека?
– Честно говоря, улики были довольно убедительны.
– Даже когда я прибежала к тебе, хныча, возомнив, что убийца мой муж?
– Ну, у тебя была причина…
– У меня была причина, потому что ее подсунул мне ты. Но почему? Почему ты остановил выбор на Уилле? Как ты мог? Он же твой лучший друг!
– Потому что он, на мой взгляд, единственный, кого бы ты стала покрывать, – неожиданно резко огрызается Хью. – Любого другого ты, не задумываясь, бросила бы за решетку.
Машина подскакивает на очередной кочке, и зубы Ханны щелкают с такой силой, что голову пронизывает боль. Ребенок в животе отчаянно, словно протестуя против толчков, сучит ножками, Ханна неуклюже ерзает, чтобы ослабить давление на живот. Дождь перешел в морось, но за окном ровным счетом ничего не видно: ни машин, ни огней, ни домов. Уилла тоже не видно. Они далеко заехали по проселочной дороге, даже если Уилл слышал весь разговор и уловил ее подсказки, шанс, что он найдет эту дорогу, затерявшуюся среди десятков других таких же, невероятно мал.
– Где мы? – сквозь зубы спрашивает Ханна. – Куда ты меня привез, Хью? Хотя бы это скажи, хватит уже лгать.
Хью смеется:
– Не узнаешь? Хороша женушка.
– Что? – озадаченно хмурится Ханна. И тут она понимает.
Это пляж. Тот самый пляж, куда ее привозил Уилл в первую неделю после его появления в Эдинбурге. Здесь они плавали, валялись на песке, здесь Ханна решила, что будет любить этого мужчину до конца своих дней.
Телефон в кармане так нагрелся, что его невозможно держать в руке. Он обжигает бедро сквозь тонкий слой ткани. Ей почти больно, но она боится его тронуть, ведь эта обжигающая теплота – единственная ниточка, связывающая ее с Уиллом. Единственный лучик надежды, что Уилл ее слышит. И если разговорить Хью как следует, Уилл, возможно, найдет их. Но как ему передать точно, где они находятся?
– Это наш пляж, – решается она. – Рядом с замком Танталлон. Как… как ты узнал?
– Он сам спросил меня, куда лучше съездить с тобой.
Хью выглядит уставшим. Возможно, он действительно вымотался. Как-никак хранил тайну больше десяти лет. Возможность излить душу, как видно, позволила ему сбросить с плеч тяжкую ношу.
– Я был здесь на летней практике, забыла? Уилл спросил, куда можно с тобой съездить, – в такое место, чтобы было недорого и романтично, и куда можно доехать поездом.
– Но почему… – начинает Ханна, с трудом сглатывает и кладет руку на живот, где беспокойно, словно чувствуя ее нервозность, вновь шевелится ребенок. – Почему именно сюда? И почему сейчас?
Лицо Хью искажается. Ханна не в силах определить, что он испытывает. Отвращение? Зависть? Сожаление? Возможно, все вместе.
– Потому что я решил: так вернее всего, – наконец отвечает он.
Машина останавливается. Свет фар падает на мыс. Далеко внизу слышен шум бьющего в скалы прибоя. Очевидно, прилив.
«Вернее всего? В каком смысле?» – хочется спросить ей, хотя в глубине души она уже догадывается. Ведь Хью знает ее так же хорошо, как и Уилл.
Именно сюда она приехала бы, если бы захотела покончить с собой.
От этой мысли ей следовало бы впасть в отчаяние, однако происходит обратное – пульс как будто замедляется. Действие выпитого чертова зелья окончилось, и сознание окончательно проясняется. Так ясно мыслить она не могла уже много недель. Все становится четким, прямо как тогда, когда рука крутит настройку микроскопа, пока картинка не приобретет безжалостную резкость.
Хью намерен ее убить. Он устроит так, чтобы ее смерть была похожа на суицид. И в некотором смысле это блестящая идея, постановка, которую легко принять за реальность, – Ханна убежала из дома в расстроенных чувствах, обвинив мужа в убийстве своей лучшей подруги. Поймала такси. Куда уехала? Никто не знает. Ничего не сказала Уиллу. Не позвонила матери. Она могла оказаться где угодно.
Телефон жжет карман, раскалившись до предела, однако времени остается совсем мало. Нужно растянуть его, насколько получится. Но если Уилл не сможет ее найти, не успеет добраться…
– Разуйся, – тихо просит Хью.
Ханна понимает смысл просьбы. Никакие вещи не должны связывать ее с Хью. Она кивает, с трудом наклоняется и кое-как снимает чужую обувь. Сопротивляться нет смысла. Достаточно все делать как можно медленнее.
– А это не покажется странным? – спрашивает она, высвобождая одну ступню. – Труп без обуви? Думаешь, полиция поверит, что я приехала сюда на поезде босая?
Хью качает головой.
– Труп, надеюсь, не обнаружат. – Он кивает в сторону обрыва, Ханна вновь слышит мощные удары волн и рев прибоя. – Здесь такое течение, что… – Ханне ясно, о чем идет речь. В этом месте каждый год пропадают люди – пловцы, рыболовы, вероятные самоубийцы. Тела находят редко. – А даже если найдут, кого встревожит отсутствие обуви?
Ханна кивает. Ей полагается бояться. Однако она противостоит Хью, доброму, ласковому Хью с золотыми руками хирурга и непослушными волосами. Такое впечатление, что они обсуждают пьесу или книгу. Все происходит словно во сне. Единственное, что связывает ее с реальностью, это горячий, обжигающий ногу телефон в кармане.
– Ты даже не спросишь, как я это сделал? – говорит Хью.
Ханна, хмурясь, смотрит на него.
– Как ты убил Эйприл?
– Да. Не хочешь узнать, как я это провернул? Каким образом одновременно оказался в двух местах?
Ханну едва не разбирает смех – это так похоже на Хью. Через два года после окончания медфака он с гордостью предложил покатать ее на новенькой «БМВ». «Правда, красавица?» – спросил он. Хью обожает говорить о картине Дэмиена Херста в своем офисе, носит галстук с эмблемой старой школы, хотя она мало кому известна или интересна, подписывается, сокращено указывая свои ученые звания и титулы под каждым из тысяч писем – просто потому, что у него есть такая возможность.
Любит пускать пыль в глаза.
Ханна сжимает зубы. Все ее естество восстает против необходимости угождать убийце. Мерзко позволять ему хвастать своим поступком, даже если он ждал подходящей возможности целых десять лет. Но лучшего шанса на спасение, чем поощрение болтливости Хью, просто нет. Поэтому Ханна, набрав полную грудь воздуха, начинает:
– Я знаю, как. Не знаю только, зачем.
– Знаешь, как? – В голосе Хью слышится легкая досада. Лицо принимает скептическое выражение.
Ханна кивает:
– Да, знаю. Я, конечно, много лет не там искала. Зато теперь у меня почти нет сомнений.
Она вспоминает момент просветления, который пережила несколько минут назад, этот внезапно четкий фокус картинки под микроскопом. Сомнений не то, что почти нет, – она уверена на сто процентов.
Перед внутренним взором вновь предстает их квартира. Эйприл распласталась на ковре, щеки еще румяные, руки раскинуты в стороны – картина маслом, да и только. Такая мысль пришла в голову Ханны в первый же момент. Театральная постановка. Прекрасная девушка, трагическая сцена. Ромео и Джульетта. Отелло и Дездемона.
– Ну, расскажи, если знаешь, – улыбается Хью.
– Я отчасти была права. Но тот факт, что после ухода Невилла и до нашего появления с лестницы никто больше не спустился, сбил меня с толку.
– Тем не менее я не слезал по водосточной трубе. Или ты думаешь, что я по ней взобрался наверх?
– Нет. – Пульс Ханны успокоился, сердце равномерно качает кровь. Она сознает, что организм изо всех сил старается обезопасить ее и ребенка. Ей очень надо остаться в живых. – Нет, я ошибалась. Эйприл была вовсе не мертва, да, Хью?
– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Хью.
Он лукавит, Ханна видит это по его глазам. Она попала в точку, и они оба это знают.
– Ты же видела ее труп собственными глазами.
– Разве? Я увидела лежавшую на полу Эйприл, прикинувшуюся мертвой. Именно так, как вы заранее договорились.
Устанавливается долгая-предолгая пауза. Тишину нарушает одиночный хлопок в ладоши, заставивший вздрогнуть ребенка в животе. За первым хлопком через некоторое время следует второй, потом еще один. Хью аплодирует.
– Браво, Ханна Джонс! Ты наконец все поняла. Я был уверен, что рано или поздно ты догадаешься.
Да, Хью понял, что она в конце концов придет к цели, если будет копать глубже. И пытался предостеречь ее, чтобы она не задавала лишних вопросов, а когда это не помогло, переключил ее внимание на Уилла, единственного человека, ради чьей защиты она могла бы отказаться от упорных поисков истины. Но она не отказалась, не захотела свернуть с пути даже ради спасения Уилла. От этой мысли щемит на сердце.
– Меня смущало, – отвечает Ханна, словно размышляя вслух, – почему Эйприл на той неделе не устроила никакой гадости мне. Она всем насолила. Уиллу за то, что ее бросил. Райану за то, что он не ушел от Эмили. Эмили за то, что она возымела наглость не отказаться от Райана. А мне ничего не сделала. Странно. Поначалу я думала, что Эйприл не знала о том, что возникло между мной и Уиллом. В принципе, между нами ничего особенного и не было. – «Кроме поцелуя», – напоминает сердце, но Ханна идет дальше. – Однако что-то носилось в воздухе. Ты сам говорил, что необязательно быть Фрейдом, чтобы заметить наш с Уиллом интерес друг к другу, а Эйприл превосходно разбиралась в людях. Она поняла. Тогда почему не отомстила мне?.. И тут до меня дошло.
– Что? – подбадривает Хью с мягким, старомодным любопытством и учтивостью. – Продолжай.
– Я поняла, что и мне она решила отомстить. В тот вечер я должна была найти ее в квартире мертвой – вот в чем состояла ее месть. Розыгрыш должен был показать мне, какая я на самом деле сука. «Ты еще пожалеешь, когда меня не станет», – типичная подростковая мотивация. Но люди, говорящие такие слова, никогда не подкрепляют угрозу реальными действиями, а уж Эйприл тем более. Она ни за что не наложила бы на себя руки. Она себя очень любила и вела офигенно насыщенную жизнь. Просто хотела дать мне почувствовать, каково это – потерять подругу. Даже если бы эффект продлился всего полчаса или каких-нибудь двадцать минут, я успела бы ощутить разрывающую душу, невыносимую вину за то, что натворила и чем это для меня обернулось.
Телефон в кармане пылает, как раскаленные угли. Завтра на бедре останется ожог – если она доживет до завтра. Уилл, где ты?
– Ага, – произносит Хью и соединяет ладони вместе – вылитый наставник, направляющий дискуссию с подопечной в нужное русло и проверяющий убедительность аргументов. – Допустим, она дождалась, когда ты поднимешься наверх, и прикинулась мертвой. Что дальше?
– Дальше вступал ты. Без тебя нельзя было обойтись. Если бы я подошла слишком близко, то быстро поняла бы, что Эйприл жива. Поэтому она подключила тебя. Твоя роль заключалась в том, чтобы примчаться наверх, как только я открою дверь квартиры, упасть на колени рядом с «трупом» и заявить с авторитетом студента-медика, первый год изучающего свой предмет, что моя подруга мертва. Затем отправить меня за помощью, чтобы я, как дура, сообщила властям о ее «смерти». А Эйприл потом сказала бы, что спала, или еще что-то придумала бы, выставив меня пьяной, истеричной идиоткой.
– Очень хорошо. – Хью поправляет очки на носу и сдувает с бровей волосы. – Мое почтение.
– На самом деле, как только я выскочила из квартиры, ты убил Эйприл, не дав ей даже подняться. Под шум поднявшегося переполоха: под громкий стук в двери и мои дикие крики на лестнице ты ее задушил. Задушенная жертва не похожа на человека, устроившего розыгрыш. Тебе требовалось, чтобы я не лезла в квартиру, когда поднялась наверх в сопровождении персонала администрации. Я помню, как ты стоял на верхней лестничной площадке, преграждая доступ к двери и приговаривая: «Никто не должен входить. Никто не должен менять положение тела». И знаешь что? – У Ханны вырывается горький смех. – На меня такая предусмотрительность и знание дела произвели огромное впечатление. Но это был спектакль. Просто ты не хотел, чтобы я увидела труп моей подруги со вздувшимся лицом и кровоподтеками на руках, которые ты придавил коленями, и с ссадинами, которых не было всего несколько минут назад. Судмедэксперты не могли этого знать. К тому времени, когда прибыли на место преступления, они уже не могли установить, произошло ли убийство в 22:59 или в 23:05. А поскольку мы с тобой заявили, что обнаружили труп Эйприл в 23:03…
Ханна судорожно сглатывает и продолжает:
– Бедный Джон Невилл. У него не было ни одного шанса оправдаться. Я сама об этом позаботилась.
– Невилл был негодяем, – отрывисто бросает Хью и выключает мотор.
Ханну охватывает страх. О боже, Уилл, где ты? С внезапным ужасом она замечает, что телефон в кармане больше не обжигает ногу и быстро охлаждается.
Или Уилл дал отбой, или – она с болезненной уверенностью вспоминает, что на момент поломки заряд батареи составлял 50 процентов – мобильник полностью разрядился. Ей конец. Она все поставила на то, что Уилл подоспеет вовремя, и проиграла. Теперь не получится набрать даже 999.
На всякий случай, не теряя последней надежды, она одновременно нажимает кнопку питания и боковую кнопку, готовясь услышать пронзительную сирену.
Ничего не происходит.
Ханна пробует надавить боковую кнопку и кнопку регулирования звука. Опять ничего.
Все кончено. Она одна. Одна наедине с Хью.
Но тут дергает ножками плод в животе – нет, не одна.
И она не намерена сдаваться.
– Пора, – говорит Хью.
– А как же насчет причины? – отчаянно тянет время Ханна. – Я уже говорила, что поняла, как это случилось, однако все еще не понимаю, почему. Почему, Хью? Почему ты убил Эйприл?
Он лишь поворачивается к ней, смотрит и качает головой, как будто сожалея о ее тупости.
– Этого, Ханна, я тебе не скажу. Мы не в кино про Джеймса Бонда. И я не собираюсь сорок пять минут объяснять тебе свои мотивы. Они тебя не касаются. Вылезай из машины.
– Хью, не надо. – Ханна прикрывает ладонями живот. – Умоляю. Я беременна, разве это ничего для тебя не значит? Ты убьешь не только меня, но и моего ребенка, ребенка Уилла.
– Ханна, – медленно произносит Хью, словно обращаясь к беспросветно глупой особе, – выходи из машины, или я буду бить тебя ногами по животу, пока ребенок не умрет первым. Ты меня поняла?
Ханну продирает мороз по коже.
Хью мило улыбается и поправляет очки, делающие его похожим на Стивена Хокинга.
– Пожалуйста, – шепчет она. – Пожалуйста, Хью. Я ничего никому не скажу. Я не заявлю на тебя. Ведь ты мой друг.
– Ой, вот только не надо! – В голосе Хью звучит… насмешка? И в то же время нотка грусти. – Мы с тобой знаем, что это неправда. Ты не остановилась, даже когда начала подозревать Уилла. Неужели ты всерьез думаешь, что я поверю, будто ты станешь покрывать меня?
– Нет, – хрипло отвечает Ханна, – не тебя. Моего ребенка. Ради ребенка я сохраню тайну. Если ты меня отпустишь, клянусь, клянусь жизнью моего ребенка, что…
Хью лишь качает головой:
– Извини, обратной дороги нет.
Он сует руку в карман, а когда достает ее, Ханна застывает в оцепенении. Он держит пистолет.
– Ты… – начинает она, но язык отказывается подчиняться. – Ты меня застрелишь? Представь, сколько ты оставишь следов. Вся машина будет залита кровью. В самоубийство никто не поверит.
Хью вздыхает:
– Я в курсе, спасибо за подсказку. Выходи из машины!
Ханна мотает головой. Если она покинет салон, ей конец. Хью не может позволить себе убить ее внутри машины, тогда улики невозможно будет ликвидировать. Единственный выход – оставаться тут как можно дольше. Но Хью неожиданно, безо всякого предупреждения наклоняется через промежуток между сиденьями и бьет ее рукоятью пистолета в живот.
Все тело Ханны, как электрическим током, пронзает резкая боль, заставив ее вскрикнуть, ребенок в животе трепещет, словно рыбка. Хью орет прямо ей в лицо:
– Вылезай из гребаной машины, Ханна!
Она впервые слышит, чтобы он ругался, и сразу понимает: тянуть время больше не получится. Согнувшись пополам, придерживая ноющий живот руками, она нащупывает дверную ручку и то ли вылезает, то ли выпадает под моросящий дождь.
– Подойди к обрыву, – командует Хью. Он стоит с другой стороны автомобиля, по его лицу стекают дождевые капли.
Спотыкаясь, дрожа, Ханна выполняет приказ. У нее на плечах все еще накинута куртка Хью. Внезапно она ловит яркий, пронзительный флешбэк: в тот далекий вечер, когда они вместе перебегали через газон Парка аспирантов, на ней тоже была куртка Хью. Тот эпизод закончился смертью Эйприл. А этот закончится ее собственной.
Она останавливается на самом краю обрыва. Позади лишь пустота и у подножья острых утесов грохот прибоя, готового подхватить ее и разбить о камни. Ее даже не опознают. Никаких ссадин, а чужую ДНК смоет водой. Да и что смогут предъявить Хью? Допустим, таксист вспомнит, к какому дому он ее привез. Допустим, у нее под ногтями найдут чужую ДНК. Хью будет достаточно сказать, что в то же утро она покинула его квартиру, собираясь куда-то поехать на поезде. Или на такси. «Да, детектив, она была явно не в себе. Нет, я не знаю, куда она поехала».
О боже, это конец.
– Брось мне куртку, – требует Хью. Поеживаясь от холода, Ханна вытаскивает руки из рукавов и бросает куртку в сторону Хью. Она падает жалкой кучкой к его ногам. Он поднимает ее и кивает в сторону обрыва. – А теперь прыгай.
Ханна оборачивается, беспомощно трясет головой. Она не в силах спрыгнуть. Не может заставить себя броситься в море и убить своего ребенка, даже если Хью начнет стрелять. Просто не может.
Хью поднимает пистолет.
Сердце Ханны на мгновение замирает, а потом начинает биться учащенно, потому что за гулом моря она различает другой звук. Приближающийся рев мотора. По узкой тропе мечется луч фары. К ним приближается мотоцикл – он едет быстрее, чем передвигался бы по ухабистой заброшенной дороге благоразумный водитель.
Это Уилл.
Хью оглядывается, прикрывая глаза от яркого света, который все ближе. Он что-то произносит сквозь зубы, однако слова не долетают до Ханны. Хью поворачивается лицом к дороге. Мотоциклист берет последний поворот и выезжает на ровный участок.
Рявкнув, мотоцикл останавливается всего в паре метров от них. Уилл соскакивает, даже не заглушив двигатель, и снимает шлем. Его глаза черны от ужаса, но Ханна видит, что он пытается сохранять спокойствие.
– Хью, – произносит Уилл, расставив руки. – Хью, послушай меня, не надо.
Плечи Хью трясутся.
Мгновение Ханна не может понять, что происходит. Она переводит взгляд с Уилла, расставившего руки в умоляющем жесте, на Хью. Он плачет? Хью бесконтрольно трясет головой. Нет, не плачет – смеется.
– Хью! – зовет она, отступая на шаг от края обрыва. Это движение отзывается резью в матке. Новая волна боли, расходящейся от места удара, скручивает внутренности.
– Ты абсолютный кретин, – произносит наконец Хью. Под очками он протирает слезы, навернувшиеся от смеха, а может, это не слезы, а капли дождя. – Ты идиот, Уилл. Ты не подумал, что мог бы остаться в живых? А теперь смотри-ка, все сам устроил.
– Что за хрень ты несешь? – спрашивает Уилл, делая шаг по направлению к Хью.
Тот быстро поворачивается, нацелив пистолет в живот Ханны.
– Не подходи ближе, если не хочешь увидеть своего ребенка прямо сейчас, – предупреждает Хью ледяным тоном.
– Хорошо, хорошо. – Уилл поднимает руки.
Ханна дрожит, встречается глазами с мужем. «Прости меня», – мысленно пытается сказать она. Уилл прикрывает веки, чуть поводит головой – неважно, все в порядке.
Он снова поворачивается к Хью.
– Что ты имеешь в виду под «все сам устроил»? – Уилл старается говорить спокойно, но его голос вибрирует.
Хью качает головой.
– Суицид больше не нужен. Ты еще не понял? Я, конечно, мог бы пустить в нее пулю, но, если труп прибьет к берегу, огнестрельную рану будет трудно объяснить. Так намного лучше. Ты убил свою подружку, а когда жена тебя заподозрила… – Хью пожал плечами. – Ты ее застрелил, а потом сам застрелился. Почти идеальный расклад.
Он поднимает пистолет выше. Теперь ствол направлен в грудь Ханны.
– Хью, не надо, – просит Уилл с таким неприкрытым отчаянием, что у Ханны сжимается сердце. – Хью, ведь мы были друзьями.
– Извини, ты все устроил как нельзя лучше.
Щелчок – Хью снимает пистолет с предохранителя.
Ханна закрывает глаза. На мгновение она прикидывает, больно ли так умирать и как долго будет мучиться ребенок.
Со свирепым ревом Уилл бросается на Хью. Хлопает выстрел. Пуля свистит над плечом Ханны, она инстинктивно пригибается, и пуля пролетает мимо.
Хью и Уилл катаются по грязной земле, борются, пистолет зажат между ними, Хью все еще держит палец на спусковом крючке.
– Уилл! – кричит Ханна.
Двое мужчин молча борются в темноте под дождем. Что делать? Ничего не приходит в голову. Ей хочется подбежать и помочь мужу, оттащить от него Хью, однако рисковать нельзя – можно получить еще один удар в живот. То место, куда пришелся удар пистолетом, саднит, словно ожог, в тазу ощущаются не предвещающие ничего хорошего сокращения.
– Уилл! – кричит она еще раз до боли в горле.
Сначала Хью прижимает его к земле, потом Уилл оказывается сверху. Ханна вдруг видит пистолет. Или Хью обронил, или Уилл выбил ствол у него из рук – трудно сказать. Оружие лежит в мокрой траве, мужчины же, сцепившись, катятся к краю обрыва.
Ханна понимает, что от нее сейчас требуется.
Она подбегает к пистолету, оскальзываясь на покрытой жидкой грязью траве, живот прорезает боль при каждом неосторожном движении. Хью замечает ее движение и тоже пытается добраться до оружия. Он успевает первым, хватает его, поднимает, направив на Ханну. Уилл еще раз перехватывает Хью борцовским приемом с отчаянием человека, которому нечего терять, с жуткой бесстрашной самоотверженностью бросившись между ним и женой. Раздается второй выстрел, за ним третий. На этот раз намного громче – от резкого звука звенит в ушах.
Уилл оседает на землю.
Растекается лужа крови.
По дороге в крематорий начинается дождь. Ханна даже рада. Она смотрит в окно машины на рыдающий мир и чувствует, как слезы стекают по ее собственным щекам, прежде чем впитаться в воротник черного пальто.
– Ты в порядке? – шепчет с соседнего сиденья Эмили и сама же с упреком качает головой. – Извини. Дурацкий вопрос. С чего тебе быть в порядке?
Водитель катафалка ведет машину молча. Он привык к тому, что пассажиры часто плачут в салоне лимузина. Коробка с бумажными салфетками между задними сиденьями – красноречивое тому свидетельство. Ханна не знает, какие инструкции он получил, но ему наверняка известны некоторые обстоятельства, что привели их сюда. Это не обычные похороны человека, утомленного преклонным возрастом, преждевременно скончавшегося от рака, инфаркта или от одной из тысяч других естественных причин.
Нет, налицо настоящая трагедия, ни больше ни меньше. На Ханну внезапно наваливается обида из-за того, что рядом с ней здесь должен был бы, по идее, сидеть Уилл, держа за руку, однако его нет, и ей приходится выполнять свою обязанность в одиночку. А еще досада на Хью и на собственную беспросветную глупость.
Обида пронзает ее, как разряд молнии. Катафалк останавливается перед крематорием, и Ханна находит в себе силы встать и с грузной неторопливостью пройти по гравиевой дорожке к тому месту, где ждут остальные – Райан в инвалидной коляске, Белла. Они сочувственно обнимают Ханну.
Нет, она переживет.
Ребенок в утробе бьет ножкой, скорее, даже просто давит на стенку матки. Ханна видит, как натянулась черная ткань, и приспосабливаясь к давлению, занимает позу поудобнее.
Они оба это переживут.
– Готова? – спрашивает Эмили.
Ханна кивает:
– Лучше, чем сейчас, не будет.
– Мы с тобой, – говорит Райан.
Ханна опять кивает и выдавливает улыбку.
– Его родители уже в часовне, – говорит Белла. – Нам тоже пора. Ты готов, Райан?
Ее муж кивает, щелкает ручкой управления инвалидной коляски и начинает медленный подъем по рампе к часовне крематория.
Ханна не знает, что увидит внутри. В прохладном полумраке стоят двое, их головы опущены, предстоящая встреча с ними вызывала у Ханны дурные предчувствия. Что она может им сказать? Что вообще можно сказать родителям, которых настигло самое страшное горе – смерть сына?
В итоге ей не приходится ничего говорить.
Мать покойного подходит и молча обнимает ее. Они стоят рядом в пятне света, падающего из окна. Их окружает сине-зеленое море витражей. Начинает звучать орган, Ханна вытирает глаза, все поворачиваются в сторону священника, произносящего: «Мы собрались здесь, чтобы почтить память Хью Энтони Блэнда».
И только сейчас Ханна осознает, что все действительно позади.
– Родильное отделение в другой стороне, – говорит сидящая за столом вахтерша, когда Ханна входит в вестибюль, миновав центральный вход и направляясь по коридору к лифту.
– Знаю, – бросает на ходу Ханна. – Я не по своей части. Я к мужу.
Стоя в лифте, она ощущает медленные, как волны, движения ребенка в утробе. Последнюю неделю или около того они стали немного другими, но, как уверяют акушерки, вовсе не замедлились. Вместо беспорядочной, неистовой активности, к которой она успела привыкнуть, малыш проявляет большую основательность. У ребенка растут ножки и ручки, а места, чтобы ворочаться с боку на бок, становится все меньше. Гинеколог на последнем обследовании сказала, что он уже перевернулся вниз головкой: «Я не уверена, что он сохранит такое положение, но будем надеяться».
Ханна кладет ладонь на плотный шар, в который превратился ее живот.
Лифт издает писк, Ханна выкатывается из дверей в коридор и сворачивает направо, где расположена палата Уилла.
Он сидит на постели и, кивая, беседует с врачом.
Ханна на секунду задерживается, опасаясь им помешать, однако Уилл ее замечает. Его лицо светлеет.
– Хан, иди сюда, присядь. Доктор Джеймс, это моя жена Ханна.
– А-а, везучая женщина, – усмехается врач. – Если все пойдет как надо, мы починим его прямо к знаменательному дню, – добавляет он, кивком указывая на ее живот.
– Доктор Джеймс говорит, что меня могут завтра выписать, – с радостной улыбкой сообщает Уилл.
– На определенных условиях, – строго замечает врач. – И если физиотерапевты разрешат. Ясно, что ваша жена не может поднимать никаких тяжестей. Вам придется самому садиться на унитаз и вставать с него.
Уилл морщится, но согласно кивает. Он явно решил, что доктор дает добро, и со всей силой, на которую способен, сжимает ее руку.
– Ложись ко мне.
– Ты с ума сошел? – Ханна окидывает взглядом узкую больничную койку и свой внушительный живот. – Я здесь ни за что не помещусь.
– Да ладно тебе. – Уилл, болезненно морщась, отодвигается, освобождает место. – Поместишься. Я не дам тебе упасть.
Ханна опасливо, стараясь не касаться повязки на боку мужа, забирается на кровать рядом с Уиллом и кладет голову ему на руку, Уилл держит ее за плечо с неожиданной силой. Она не забыла долгое, кошмарное ожидание скорой помощи в темноте на пляже. Уилл держал ее ладонь своей скользкой от крови рукой. Хватка слабела по мере того, как он то приходил в сознание, то снова терял его. Ее собственное сердце всякий раз, когда хватка слабела, замирало от ужаса – неужели на этот раз Уилл действительно уйдет от нее во мрак, как ушел Хью?
Ханна на секунду зарывает глаза, вспоминая об ужасе той ночи, и, снова открыв их, решительно отгоняет кошмар прочь.
– Тебе удобно? – спрашивает она нарочито четким, деловым тоном. – Я не причиняю тебе боль?
– Не причиняешь. – Свободной рукой Уилл смахивает волосы с ее лица и гладит по щеке с такой нежностью, что Ханну окатывает волна невероятного счастья и любви. – Расскажи, каково было сегодня утром? Тяжко?
– Ох, Уилл. – Она прикрывает лицо рукой. – Просто жутко. Бедные родители. Священник молодец, но что он мог сказать? Какие слова мог найти о жизни такого человека, когда все всё уже знают?
– Я до сих пор удивляюсь, что они позволили тебе приехать. Я имею в виду его родителей. Я бы на их месте попросил не пускать никого.
Ханна задумчиво кивает. Она о том же спрашивала себя в катафалке по дороге в крематорий, но, когда ее обняла мать Хью, похоже, нашла ответ.
– Ты прав. Я бы тоже. С другой стороны… – Ханна замолкает, глядя в окно на крыши Эдинбурга. – С другой стороны, они поняли, что нам тоже нужно попрощаться. Ты понимаешь, о чем я? Подвести черту. Кроме того… – Ей нелегко подобрать слова. – Кроме того, они, возможно, хотели взглянуть на меня. Убедиться, что я и ребенок вопреки тому, что сделал Хью, в порядке.
– Это я могу понять. – Уилл, морщась, шевелится. Ханна пытается отодвинуться, решив, что делает ему больно, но тут замечает, что Уилл достает мобильник. – Ты видела? – спрашивает он, пододвигая лежащий на тумбочке телефон поближе кончиками пальцев. – Полиция выпустила заявление по делу Невилла.
Ханна отрицательно качает головой:
– Нет, я провожу мало времени в Интернете. Что они говорят?
– Минутку, сейчас найду. – Уилл включает телефон и неловко прокручивает ленту «Твиттера» левой рукой, поскольку правой придерживает Ханну. – Вот. – Он читает вслух статью по ссылке: «Полиция района Темз-Вэлли сегодня сообщила, что ввиду недавно обнаруженных новых убедительных свидетельств будет ходатайствовать перед кассационным судом о начале судебного процесса по отмене приговора Джону Невиллу, осужденному в 2012 году за убийство студентки Пелэмского колледжа Эйприл Кларк-Кливден. Мистер Невилл умер в тюрьме в этом году, так и не признав свою вину. Его адвокат Клайв Меррит заявил: „То, что Джон Невилл не дожил до своего оправдания и умер в тюрьме за преступление, которого не совершал, настоящая трагедия. Тем не менее его друзья и близкие будут рады, если память о нем наконец будет очищена от связи с этим ужасным преступлением“. Некий Джерайнт Уильямс, представляющий семейство Кларк-Кливден, заявил: „Кларк-Кливдены выражают искреннее сочувствие семье Джона Невилла в связи с серьезной судебной ошибкой. Сознание, что правосудие наконец свершилось, принесет друзьям и родным Эйприл и мистера Невилла мало радости, но даст им облегчение и покой, которого они были столько лет безжалостно лишены“. Официальный представитель полиции района Темз-Вэлли выразил глубокое сожаление и соболезнование друзьям и близким мистера Невилла. По утверждениям полиции, преступление полностью раскрыто и других обвинений не предвидится».
Некоторое время они молчат. Ханна пытается переварить услышанное. Она представляет, как Новембер с Джерайнтом сидят в кафе и пытаются выразить свои чувства, для которых не существует подходящих слов, и в которых она сама после признания Хью пытается разобраться каждый божий день.
Как с таким можно примириться? Как Уиллу жить после предательства лучшего друга? И как жить ей самой, сознавая, что она обрекла Невилла на бесславную смерть в одиночестве?
– Эй, – слышится голос Уилла. Ханна чувствует, как он прикасается губами к ее волосам, и понимает, что происходит, только заметив редкие слезы, текущие по щекам. – Эй, Ханна, не надо плакать. Время плакать миновало, ты понимаешь? Это не твоя вина, не твоя.
– Нет, моя, – возражает она. – Моя, Уилл. Я приговорила Невилла за то, что он был стар, мерзок и навязчив. За это в ответе я.
– Хью обманул тебя, – настойчивее повторяет Уилл. – Причем не тебя одну. Обманул всех нас. Меня, полицию, администрацию колледжа. Даже Эйприл. Всех. Он… – Голос Уилла срывается, Ханна вновь вспоминает, как горько он плакал в первые дни после смертельной схватки. – Он был моим лучшим другом, черт побери. Я любил его. И это я познакомил его с тобой и Эйприл. Разве я не так же виноват?
Ханна снова кладет голову на подушки, делает глубокий вдох, стараясь успокоиться. Уилл, разумеется, прав. Виноват один Хью, и никто больше. И все-таки она по-своему права. Они все поверили Хью не потому, что приняли его таким, каким он был на самом деле, а потому, что им понравился его фасад очаровательного, доброго, безобидного, симпатичного парня. У Джона Невилла такого фасада не имелось. Так что в этом есть и их вина. И от нее никуда не скрыться. Придется жить с эти бременем всю оставшуюся жизнь.
– Знаешь, что меня бесит? – с горечью возобновляет разговор Уилл. Он яростно вытирает глаза кулаком левой руки. – Заявление полиции Темз-Вэлли о недавно обнаруженных новых свидетельствах – как будто они сами их раскопали! Было бы правильнее сказать «свидетельства, которые нам преподнесли гражданские лица, рисковавшие ради их получения своей жизнью».
Ханна кивает. Они уже обсуждали кошмарный вечер, долгую, жуткую поездку Уилла на мотоцикле сквозь ночь, голос Ханны, шепчущий в ухо под шлемом, слово за словом вытягивающий из Хью признание. Уилл рассказал ей, как с каждым виражом, туннелем, кочкой на дороге росла тошнотворная уверенность, как он понял, что Ханна не просто в опасности, а что именно грозит ей и почему.
Сделанная Уиллом запись ее разговора с Хью окончательно обезоружила полицию. Ханна до сих пор, холодея, с облегчением и страхом думает об этом его интуитивном решении – что было бы, если бы Уилл не записал ее звонок? Она или Уилл могли бы сами угодить в тюрьму. Потому что, явившись, наконец, на место и обнаружив Ханну в истерике, Хью мертвым, а Уилла истекающим кровью от огнестрельной раны в боку на песчаной макушке утеса, полицейские заподозрили в убийстве Ханну, надели на нее наручники и посадили в другую машину скорой помощи. Первая, сверкая в темноте голубой мигалкой, уже унеслась, увозя Уилла.
История, рассказанная Ханной, была слишком причудлива, чтобы полицейские сочли ее убедительной: убийство десятилетней давности, растущие сомнения, похищение, борьба, выстрелы Хью – сначала в Уилла, потом еще один, в его собственное сердце. Может быть, пистолет выстрелил случайно, пока они боролись? Или… Ханна вспоминает угрюмый вид Хью в машине, словно на того давил неимоверный груз, становившийся все тяжелее по мере продолжения ночной поездки. Возможно, ему самому надоело хранить свою тайну, и он не захотел принести на ее алтарь новые жертвы.
Они уже никогда не узнают, что происходило в его голове в те последние минуты. Даже Уилл в растерянности. Кошмарная зловещая схватка ужаснула его точно так же, как и Ханну, еще свежи в памяти пронизывающая боль и мысль, что в него попала пуля и он истекает кровью. Но в руках у Ханны был телефон Уилла, липкий, перемазанный кровью, и она вручила его полиции, разблокировав трясущимися пальцами. Сделанная Уиллом запись представила всю историю без прикрас. На ней Хью сам подтвердил показания Ханны: «Браво, Ханна Джонс. Ты наконец все поняла. Я был уверен, что рано или поздно ты догадаешься».
Но она поняла не все. Или не до конца.
Ведь она до сих пор не знает, почему он это сделал. И никто другой тоже не знает.
Возвращаясь из больницы на такси, Ханна звонит с нового телефона Новембер, рассказывает о похоронах и о самочувствии Уилла.
– Его, возможно, завтра выпишут, – сообщает она, и мысль о том, что Уилл скоро будет дома, отзывается в сердце радостью. Побитый и исцарапанный, с дыркой в боку размером в кулак, в черно-желтых синяках по всему туловищу, но ее муж будет дома. Последние несколько недель Ханна страдала от одиночества, поблизости ни одного близкого человека – только она и ребенок. Одиночество будило ее по ночам, когда казалось, что она все еще там, в машине, мчащейся в неизвестном направлении, с бывшим другом, оказавшимся убийцей. Одиночество нагоняло тревогу, что начнутся преждевременные схватки или кровотечение, и ей придется одной ехать на такси в больницу, ждать врачей, пытаться им объяснить свое положение. Синяк от удара Хью из лилово-черного сделался мерзко желто-зеленым; иногда, неловко поворачиваясь ночью и натягивая огромным животом одеяло, Ханна все еще чувствует боль. Где-то глубоко внутри начинают ныть поврежденные мышцы.
Первую неделю с ней сидела мама, готовила для нее простые блюда – спагетти, мясные фрикадельки, тяжелую для желудка лазанью. Через семь дней Ханна осторожно намекнула, что матери пора бы вернуться домой. Ей, Ханне, надо привыкать справляться в одиночку. Кроме того, мать снова придется вызвать, если Уилла не успеют выписать до родов.
– Тогда приезжай и живи у меня, – предложила мама. – Пока Уилл не пойдет на поправку.
Ханна отказалась. Она не могла покинуть Эдинбург, пока Уилл в беспомощном положении, не могла даже в те первые дни, когда просто сидела у постели мужа, а его глаза подрагивали под опущенными веками. И уж тем более она не уехала бы никуда, после того как он пришел в себя и мог обнаружить ее отсутствие.
– Как дела у родителей Хью? – спрашивает Новембер, возвращая Ханну к действительности и недавним похоронам. – Жутко было?
– О боже, дико жутко. Я… – При воспоминании о робком замешательстве матери Хью и силе духа его отца к горлу Ханны подступают слезы. – Я понятия не имела, что им сказать. Хью был их единственным сыном, надеждой всей жизни. Что тут придумаешь?
– И они не пролили свет… не намекнули, почему?
– Нет, – грустно отвечает Ханна. – Я, разумеется, не спрашивала. Они его очень любили. Из головы не идет последняя беседа с ним в Пелэме перед тем, как погибла Эйприл. Провожая меня, Хью рассказывал о том, насколько его отец гордился, что сын пошел по его стопам и начал изучать медицину. У меня на душе кошки скребут.
– Эйприл всегда говорила, что ему не место в Пелэме. Она однажды сказала… как бы передать поточнее? Что его можно поддержать под руки, но, если он сам не научится стоять на ногах, это ему не поможет.
– Поддержать? – удивляется Ханна. – Эйприл не изучала медицину. Чем она могла помочь Хью?
– Не знаю. Кажется, у нее был знакомый, который помогал готовиться к экзаменам. Репетитор?
У Ханны перехватывает дух. В голове отчетливо звучит голос Эйприл, как если бы та, а не Новембер, говорила в трубку: «А-а, экзамены! У меня был парень в Карни, неплохо зарабатывавший тем, что сдавал за других вступительные тесты по биологии и медицине».
И тут ее осеняет.
Так случается: ломаешь-ломаешь голову над оставшимися клеточками судоку, и вдруг недостающие цифры разом встают на места! На раз-два-три.
Раз. Хью отчаянно стремился идти по стопам отца.
Два. Эйприл поддержала его «под руки».
Три. Способности Хью не позволяли ему учиться в Пелэме.
Что, по словам самого Хью, говорили преподаватели? «Выше нос, мы не будем слишком придираться к вам на экзаменах». И сухая реплика Эмили, произнесенная всего несколько недель назад, хотя кажется, что с тех пор прошла целая вечность: «А что, разве это не правда? Я точно не заслужила отличную отметку, а Хью без помощи Эйприл и вовсе бы провалился».
Какое множество мелких деталей предстают в истинном свете! Ужас Хью, в первый день учебы увидевшего Эйприл в столовой университета. То, как Эйприл им понукала, гоняла туда-сюда, как собачку за брошенной палкой, заставляла принимать участие в ее играх даже накануне самого важного экзамена. Почему Хью никогда не противился? Ханна никак не могла взять это в толк. Он буквально был не в состоянии сказать «нет».
И, наконец, таблетки. Безобидные маленькие капсулы на тумбочке, наполовину закрашенные, наполовину прозрачные. Откуда их брала Эйприл, так и не удалось установить. Это было еще до появления «Шелкового пути» и других сайтов в даркнете. В те времена требовались контакты с людьми, способными выписывать рецепты. «Таблетки от сонливости для взрослых». Сильнее, намного сильнее обычных. В тот вечер Эйприл сказала Хью: «К черту цветы. Лучше принес бы кое-что позабористее. То, что доктор прописал. Разве я не права?»
– Ханна? – напоминает о себе Новембер. – Ты слушаешь?
– Да. – В горле пересохло, она с трудом сглатывает. – Да-да, слушаю. Кажется, я поняла, в чем было дело. Подожди.
Такси подъезжает к ее дому, покачиваясь на булыжной мостовой. Ханна расплачивается с водителем с помощью новенького телефона и выходит под моросящий дождь. Машина уезжает.
Ее пробирает холод.
– Ханна?
– Слушаю, – отвечает она. Холодные капли стекают за шиворот. – Новембер, мне кажется, я поняла, почему Хью убил Эйприл.
– Подожди, что ты поняла? Всего минуту назад ты говорила…
– Меня навела на догадку твоя фраза «поддержать под руки». Эйприл как-то сказала, что у нее есть приятель, бывший бойфренд, который сдавал за других БМАТ.
– Что такое БМАТ? – в полной растерянности спрашивает Новембер.
– Вступительный тест по биологии и медицине, который необходимо сдать для зачисления в Оксфорд. Очень важно получить хорошую отметку. Хью говорил, что тест заменяет вступительное собеседование, а отметка за него важнее балла в школьном аттестате. Хью хорошо справился с тестом. Даже очень хорошо. Получил одну из самых высоких оценок в текущем году. Вот что меня смущало, когда стало видно, что он слишком сильно переживал за годовые экзамены. Он лихо одолел тест, тогда почему так нервничал перед обычным экзаменом для первокурсников? Может, потому что он не сам сдавал его? А если тест сдал вместо него кто-то другой?
– Как бы это ему удалось? – В голосе Новембер сквозит крайнее удивление. – Я имею в виду бывшего парня Эйприл. Каким образом он мог выдать себя за Хью? И вообще за кого угодно?
– Не знаю. – Ханна отчаянно пытается вспомнить что-то еще, обнаружить какие-нибудь зацепки. – Если этот тест проводят так же, как на нашем факультете тест по английскому, то там все иначе, чем на обычном экзамене. Мне пришлось приехать в экзаменационный центр, но предъявить удостоверение личности меня никто не попросил. Да и с какой стати? Насколько велика вероятность, что вдруг явится человек примерно такого же возраста и такого же пола, чтобы сдать экзамен вместо Хью Блэнда?
– Если только, – медленно продолжает мысль Новембер, – тебе за это не заплатили. Но откуда Хью взял деньги? Состоятельным его нельзя было назвать.
– Денег у него как раз не было. Зато у него был отец, участковый врач, способный выписать нужный рецепт. В то время рецепты не вносили в электронную базу, большинство врачей все еще выписывали их от руки. Думаешь, такому смышленому парню, как Хью, было трудно стащить пару бланков и выписать рецепт на малодоступное лекарство?
– Вроде декстроамфетаминов, – все поняв, говорит Новембер. – О боже! Я помню, ты даже говорила, что убийство могло быть связано с обломом при покупке наркотиков.
– Облом происходил, я думаю, не один раз, – чувствуя ужасающую уверенность, произносит Ханна. – Когда Эйприл припирала человека к стенке, она не знала пощады. Она и мне однажды предлагала таблетки, говоря, что у нее еще есть. Как видно, принимала их не первый день и начала задолго до поступления в Пелэм. Должно быть, выдаивала медикаменты из Хью много месяцев. Скорее всего с того самого дня, когда он сдал вступительный экзамен. Обнаружив, что Хью тоже поступил в Пелэм, Эйприл только облизнулась, как кошка, стащившая сметану. Я тогда не понимала, почему она так радовалась встрече с ним, ведь они даже друзьями не были. Теперь, похоже, причина ясна. Как же – обнаружить своего поставщика таблеток не просто в Оксфорде, а в своем же колледже! И она цепко держала его целый год, пока он не сорвался. Что он мог сделать? Хью не мог ничем досадить Эйприл, ведь это не она сдавала за него экзамен. Она лишь играла роль непричастной свидетельницы. Зато Эйприл имела над Хью большую власть. И собиралась пользоваться ей на всю катушку. Возможно, всю жизнь.
– А он не протестовал, – шепчет Новембер. – Просто отвечал: «Конечно, я еще достану». Возможно, даже сочувствовал ей в связи с тем, что Уилл ушел от нее к тебе, говорил, что она имеет право злиться на Уилла за неверность.
– Хью наверняка сам помог ей устроить последний розыгрыш, если вообще не был автором идеи. Уговорил ее прикинуться мертвой, чтобы убедить меня в отсутствии пульса, выставить меня круглой дурой перед руководителем и остальным персоналом колледжа. Потом склонился над ней, как будто делал искусственное дыхание…
– И как только ты вышла из квартиры, задушил, – заканчивает Новембер упавшим голосом.
Ханна стоит перед подъездом, ощущая, как огромная тяжесть сваливается с плеч и одновременно прижимает ее к земле.
Бедный Хью.
– Мне пора, – говорит она Новембер. – Ты сильно расстроилась?
– Ничего, справлюсь, – горько отвечает Новембер. – До свиданья, Ханна.
Ханна вставляет ключ в замочную скважину и медленно, шаг за шагом, поднимается по лестнице. На верхней площадке ей уже не хватает дыхания, все же тяжело носить ребенка в огромном животе.
В квартире она проходит на кухню и, сев у окна, смотрит на улицу.
Надо бы позвонить Уиллу и узнать последние новости насчет его выписки, связаться с реабилитологом, заказать такси, заказать и установить поручни и позаботиться о тысяче других мелочей, связанных с возвращением мужа домой. Но она не находит в себе для этого энергии, хотя жаждет присутствия Уилла с такой силой, что это доставляет почти физическую боль.
Ханна включает телефон, переходит в «Гугл» и печатает в строке поиска пять слов, ввести которые ей не хватало смелости последние десять лет: «Джон Невилл Эйприл Кларк-Кливден».
После чего нажимает кнопку поиска.
Одна за другой мелькают фотографии. Каждая вызывает маленький шок, мышцы все еще помнят то время, когда любая новость заставляла их непроизвольно сокращаться и каждый заголовок воспринимался как удар под дых.
ПОЛИЦИЯ ЗАЯВЛЯЕТ: ПРИГОВОР ПЕЛЭМСКОМУ ДУШИТЕЛЮ БУДЕТ АННУЛИРОВАН
ДЖОН НЕВИЛЛ НЕВИНОВЕН. КАК ПОЛИЦИЯ УМУДРИЛАСЬ НАСТОЛЬКО ПРОСЧИТАТЬСЯ?
НАСТОЯЩИЙ УБИЙЦА ЭЙПРИЛ – СПРАВЕДЛИВОСТЬ НАКОНЕЦ СВЕРШИЛАСЬ?
Ханна наугад кликает на одну из фотографий. Появляются главные персонажи истории: фото Невилла с пропуска, игриво оглядывающаяся через плечо Эйприл в изумрудно-зеленом платье на фотографии, взятой с ее страницы в «Инстаграме».
Ханна смотрит на обоих и впервые за десять лет способна выдержать их взгляд, хотя в глазах уже щиплет от слез.
Она притрагивается к лицам Эйприл и Джона, как если бы они могли что-то почувствовать через стекло, сквозь толщу лет, на том свете.
– Простите меня, – шепчет она. – Простите, если можете. Я подвела вас обоих.
Ханна не могла бы сказать, сколько времени просидела, глядя на загадочное лицо смеющейся Эйприл и кислое, ожесточенное лицо Невилла. Телефон вздрагивает от сигнала входящего почтового сообщения, появляется маленькое уведомление. Письмо прислал Джерайнт Уильямс. В заголовке: «Как дела?»
Ханна открывает текст.
Привет, Ханна! Это Джерайнт. Надеюсь, что у вас и у вашего ребенка все хорошо. И что Уилл идет на поправку. Я говорил с Новембер о том, что вам пришлось пережить из-за Хью. Мне очень жаль. Я в ужасе. Кто бы мог подумать? Он казался таким обходительным парнем. Всех нас умудрился обмануть.
Я долго не мог решиться отправить вам это письмо. У вас наверняка дел по горло с ранением Уилла, предстоящими вскоре родами, и вам сейчас не до разговоров (к тому же я не уверен, насколько много вы имеете право рассказать, пока полиция не закончила свою работу). Но я опять обдумываю подкаст. Естественно, сюжет оказался не таким, как я предполагал. В невиновности Невилла больше никто не сомневается, почти на все из десяти вопросов, которые я поднимал в первоначальном выпуске, уже получены ответы. Поэтому новый подкаст будет скорее посвящен Эйприл и ее жизни, а также резонансу от подобных преступлений. Я напишу о том, как с ней и ее семьей обошлись СМИ и все такое. Название нового подкаста – «Мажорка». Новембер согласилась сыграть роль выпускающего продюсера, и я доволен ходом нашей работы. Если вы решите дать интервью, то просто расскажите свою часть истории. Сочту это за большую честь. Выбор за вами, и, если вы откажетесь или пока не готовы, я не буду в претензии.
Я очень рад, что невиновность Невилла наконец доказана. У него, конечно, были психические отклонения, но он не заслужил такой участи. Буду вам бесконечно благодарен, если вы нам поможете.
Не торопитесь с ответом. Спокойно подумайте. Но если вы решитесь, я буду готов встретиться – хоть через полтора месяца, хоть через полгода.
Ханна, даже не успев как следует обдумать свое решение, кликает на ссылку.
После короткой паузы тишину нарушает голос, но не тот, который она ожидала услышать, не Джерайнта. Голос этот тревожно знаком, отчего у Ханны встают дыбом волоски на руках. Высокий и тонкий, он когда-то заставлял ее дрожать. Голос Джона Невилла. Однако он звучит не так, как ей запомнилось. Не воинственно, не самодовольно, а… грустно.
«Эйприл Кларк-Кливден была одной из самых прекрасных девушек, кого мне довелось встретить, – говорит Невилл. На экране поднимаются и опадают индикаторы уровня звукового сигнала. – Ее прозвали мажоркой, потому что у нее было все: хорошая внешность, деньги, ум тоже был, иначе она не поступила бы в Пелэм. Все ее знали или хотя бы слышали о ней. Но кто-то все это отнял у нее. Я всегда буду зол на этого человека. Я хочу, чтобы он заплатил за свой поступок».
Ханна нажимает кнопку паузы на телефоне и долго сидит без движения, прижав ладони к лицу и пытаясь остановить слезы. Ребенок беспокойно ворочается.
Она размышляет о Невилле, об истине, о том, как ему заткнули рот. Думает об Эйприл. О том, как будет жить дальше, в то время как жизнь Эйприл и Невилла оборвалась прежде времени.
Дыхание постепенно выравнивается.
Ханна подходит к лэптопу и выводит на экран письмо журналиста. Ей хочется отправить ответ, пока она не передумала.
Уважаемый Джерайнт!
Я рада получить от вас весточку. Я видела ваше имя в новостях в качестве представителя семьи Кларк-Кливден. Очень хорошо, что вы помогаете Новембер в контактах с прессой. Что касается меня, у меня все в порядке, спасибо. Уилл тоже почти в норме. Его пока не выписали из больницы, но скоро выпишут.
Вы просили не отвечать сразу, однако я решила ответить прямо сейчас.
Я приняла решение. Я не буду давать интервью. В прошлом я только и делала, что говорила. Рассказывала свою версию событий в полиции, в суде, вам, Новембер, Уиллу. Десять лет рассказывала.
Я уже все сказала. Настало время замолчать и оставить прошлое позади.
Я прослушала начало подкаста. Надеюсь, он станет очень популярным. Вам известна правда, и вы сумеете ее донести до других. Эйприл заслуживает доброй памяти, точно так же должен быть услышан и голос Невилла.
Мне же больше нечего сказать. Я отдала воспоминаниям об Эйприл достаточно большую часть своей жизни.
Будьте здоровы. Позаботьтесь о Новембер. Ей нужна такая опора, как вы.
Ханна на мгновение замирает, наведя курсор на кнопку с бумажным самолетиком, потом уверенно нажимает ее, сообщение с шорохом улетает, а она смотрит на колонку папок рядом с непрочитанной почтой – «Счета», «Дом», «Личное», «Рецепты». И, наконец, «Запросы».
Она медленно-медленно открывает эту папку и впервые за многие годы, а может быть, вообще в первый раз пробегает по списку сообщений.
Ханна, надо срочно поговорить! Предлагаем гонорар.
Сообщение для Ханны Джонс в связи с делом пелэмского душителя.
Важные новости по делу Кларк-Кливден!!! Срочно!!!
Служба новостей Ай-ти-ви просит прокомментировать дело Эйприл.
Запрос на интервью от «Мейл» – просьба передать мисс Джонс.
Писем десятки, сотни, тысячи. Они приходили много лет. Ханна медленно ставит галочку напротив папки с пометкой «Все». Появляется окно диалога: «Выбраны 50 сообщений на данной странице. Выбрать все 2758 сообщений в „Запросах“?»
Ханна щелкает мышью, чтобы выбрать все 2758 сообщений. «Вы уверены, что хотите продолжить?» – спрашивает компьютер.
Она нажимает кнопку «ОК».
Страница на мгновение зависает, словно предоставляя шанс одуматься, после чего экран пустеет. «Других сообщений с этим ярлыком нет», – сообщает система.
Опять раздается писк входящей почты. Сообщение прислал незнакомый репортер, некто по имени Пол Дилон. В заголовке: «Срочный запрос на комментарии в связи с отменой приговора Невиллу для шестичасового выпуска новостей».
Ханна нажимает кнопку удаления и смотрит, как письмо исчезает в бездне эфира. Потом закрывает лэптоп, встает, сладко потягивается, чувствуя, как в животе шевелится ребенок, словно радуется их скорой встрече. Суставы бедер и спины хрустят, Ханна делает длинный выдох.
Она подходит к шкафу в углу гостиной, где хранятся отвертки, ключи-шестигранники и запасные предохранители, выдвигает ящик с инструментами, подносит его к окну и освобождает место на ковре.
Настало время сборки детской кроватки.
© Ruth Ware, 2019 Школа перевода В. Баканова, 2020
© Издание на русском языке AST Publishers, 2020
Уважаемый мистер Рэкcем!
Я знаю, что мы не знакомы, но, пожалуйста, умоляю, помогите
Уважаемый мистер Рэкcем!
Вы меня не знаете, но, возможно, читали о моем деле в газетах. Пишу вам, потому что хочу попросить
Уважаемый мистер Рэкcем!
Надеюсь, это правильное обращение. Я никогда в жизни не писала барристерам[502].
Прежде всего должна сказать: я знаю, что так не принято. Мне следует действовать через моего солиситора, но он
Уважаемый мистер Рэксем!
У вас есть дети? Или любимые племянники? Если так, позвольте мне апеллировать к вашим
Уважаемый мистер Рэксем!
Пожалуйста, помогите. Я никого не убивала.
Уважаемый мистер Рэксем!
Вы не представляете, сколько раз я начинала писать это письмо, пока наконец не поняла: волшебной формулы не существует. Я не могу заставить вас выслушать мою историю. Поэтому постараюсь изложить все на бумаге, сколько бы ни понадобилось времени, хотя это невероятно сложно, и я могу все испортить. Я просто расскажу вам правду.
Меня зовут… Я останавливаюсь, и мне вновь хочется разорвать письмо на мелкие клочки.
Стоит вам узнать мое имя, и вы поймете, чего я от вас хочу. О моем деле писали газеты, моим именем пестрели заголовки, мое искаженное отчаянием лицо смотрело на вас с первых полос. Они уже обвинили меня и вынесли приговор, почти равносильный приговору суда. Боюсь, что, если назову свое имя, вы не захотите со мной связываться и выбросите это письмо. Я вас не виню, но умоляю, выслушайте.
Я молода, мне двадцать семь лет, и, как вы уже поняли по обратному адресу, я нахожусь сейчас в женской тюрьме Чарнворт, в Шотландии. Я никогда не получала писем из тюрьмы и не знаю, отличаются ли они от обычных, но, думаю, мое местонахождение станет вам известно еще до того, как вы вскроете конверт.
Однако вы можете не знать другого: я ожидаю суда. И уж точно не знаете, что я невиновна. Да, да, все так говорят. Все, кого я здесь встречала, невиновны, кого ни послушай. Только в моем случае это правда.
Вы наверняка догадались, чтоґ мне от вас нужно. Я пишу, чтобы попросить вас выступить моим солиситором в суде. Я понимаю, что так не делается и подзащитные не должны обращаться напрямую к адвокатам. Извините, ранее я нечаянно назвала вас барристером. Я плохо разбираюсь в законах, тем более в шотландских. Все свои знания я почерпнула от соседок по камере, в том числе и ваше имя.
У меня уже есть солиситор — мистер Гейтс. Насколько я понимаю, адвоката, который будет защищать меня на суде, должен найти он. Но я оказалась здесь именно из-за мистера Гейтса. Я его не выбирала. Его нашли полицейские, когда я испугалась и заявила, что не буду отвечать на вопросы, пока мне не предоставят адвоката.
Я думала, что он все уладит и поможет мне. Но когда мистер Гейтс приехал… Он сделал только хуже. Он не давал мне говорить, прерывал все мои объяснения дурацкой фразой: «У моей клиентки нет комментариев». От этого складывалось впечатление, что я виновна. Если бы мне позволили объяснить, это не зашло бы так далеко. Они все переворачивали с ног на голову, и мои слова звучали так, словно я действительно виновата.
Не то чтобы мистер Гейтс не слышал мою версию событий. Конечно, я ему рассказывала, но каким-то образом… О боже, как трудно изложить в письме… Он вроде бы сидит, говорит, слушает… да только не слышит. А если и слышит, то не верит. Когда я пытаюсь рассказать все с самого начала, он перебивает меня вопросами, запутывает, я сбиваюсь, и мне хочется закричать, чтобы он заткнулся к чертовой матери.
И он постоянно напоминает о том, что я сказала на допросе в ту ужасную первую ночь в полицейском участке. Меня мучили и мучили, и я сказала… господи, я и сама уже не помню. Простите, я плачу. Извините за пятна на бумаге.
Что я сказала, что же я тогда сказала… Да, ничего уже не изменить. Мои слова записаны. И это плохо, очень плохо. Думаю, если бы можно было передать мое дело человеку, который действительно меня выслушает… Вы понимаете, что я имею в виду?
Господи, наверное, нет. Вы ведь никогда не были на моем месте. Не сидели за столом, чуть не падая от усталости, вас не тошнило от страха. А они все спрашивают, допытываются, и в конце концов ты сама не знаешь, что говоришь.
В общем, я няня семьи Элинкорт, мистер Рэксем.
И я
Я начала писать вам прошлым вечером, мистер Рэксем, а утром, когда проснулась и увидела помятые страницы, исписанные дрожащими каракулями, хотела порвать их и начать сначала, как делала уже раз десять. Я должна была написать все по порядку, хладнокровно и четко, чтобы вы поняли. А вместо этого облила письмо слезами и запуталась в упреках.
Затем я перечитала написанное и подумала, что не смогу начать заново. Надо продолжать. Все это время я говорила себе, что если бы кто-нибудь помог мне собраться с мыслями и выслушал мой рассказ, не перебивая, то я сумела бы объяснить.
Это мой последний шанс.
В Шотландии человека могут держать в тюрьме до суда сто сорок дней. Правда, одна женщина ждет уже почти десять месяцев. Знаете, как это долго? Десять месяцев! Нет, вы не знаете, мистер Рэксем! Позвольте мне объяснить. В ее случае ожидание длится двести девяносто семь дней. Она пропустила Рождество со своими детьми. Все их дни рождения. День матери, и пасху, и начало школьных занятий.
Двести девяносто семь дней. А дату суда продолжают откладывать. По словам мистера Гейтса, меня не будут держать так долго, поскольку дело получило широкую огласку.
Так или иначе, сто, сто сорок, двести девяносто семь — это очень много, мистер Рэксем. Есть время подумать, вспомнить, попытаться понять, что произошло. Ведь я многого до сих пор не понимаю, только одно знаю наверняка: я не убивала эту девочку. Не убивала! Как бы ни старалась полиция извратить факты и загнать меня в ловушку, здесь они бессильны.
Я ее не убивала, значит, это сделал кто-то другой. И этот человек на свободе, а я гнию в тюрьме.
Я заканчиваю, письмо не должно быть слишком длинным — вы занятой человек и можете не дочитать до конца. Но очень вас прошу, поверьте мне. Вы единственный, кто в силах мне помочь.
Пожалуйста, приезжайте со мной повидаться, мистер Рэксем. Позвольте объяснить вам мои обстоятельства и то, как я запуталась в этом кошмаре. Если кто-то и сумеет убедить присяжных, то только вы.
Я внесла ваше имя в список посетителей, а если у вас есть вопросы, можете писать на этот адрес. Я никуда отсюда не денусь. Ха-ха.
Извините, я не хотела заканчивать письмо на шутливой ноте. Ничего смешного нет. Я в тюрьме, и мне грозит…
Нет, не хочу даже думать. И не буду. Меня не могут осудить, ведь я невиновна. Нужно просто всех в этом убедить. Начиная с вас.
Пожалуйста, мистер Рэксем, скажите, что согласны мне помочь. Умоляю, напишите мне. Не хочу показаться мелодраматичной, но вы — моя последняя надежда.
Мистер Гейтс мне не верит, это написано у него на лице.
Мне почему-то кажется, что вы поверите.
Уважаемый мистер Рэксем!
С момента написания моего письма прошло три дня, и не стану скрывать: никогда в жизни я не ждала ответа с таким пылким нетерпением. Каждый день, когда приносят почту, у меня замирает сердце и я начинаю отчаянно надеяться… А вы не даете о себе знать.
Простите. Это уже какой-то эмоциональный шантаж. Я не хотела. Понимаю, у вас много других дел, а со времени отправки моего письма прошло всего три дня. Но я почему-то надеялась, что шумиха в газетах, которая не принесла мне никакой пользы, хотя бы сделала меня в некотором роде знаменитостью, что позволит моему посланию не затеряться в потоке других писем, полученных вами от нынешних или будущих клиентов и от всяких психов.
Неужели вас не интересует, что случилось на самом деле, мистер Рэксем? Меня — очень.
Так или иначе, прошло три дня (по-моему, я об этом уже упоминала), и… я начинаю беспокоиться. Здесь особо нечего делать, у меня полно свободного времени, чтобы размышлять, мучиться и предполагать худшее.
Несколько последних суток я именно этим и занималась. Волновалась, что вы не получили письмо. Или тюремные власти его не передали (не знаю, могут ли они поступить так без моего ведома). Или что я плохо объяснила.
Больше всего меня тревожит последнее. Ведь если так, то я сама виновата. Я старалась писать коротко и ясно, но теперь думаю, что зря. Вам нужны факты, подтверждающие мою невиновность. Вы ведь не можете верить мне на слово.
Когда я попала в тюрьму, остальные заключенные — не стану кривить душой — казались мне людьми из другого мира. Нет, я не считала себя лучше их. Просто они были здесь… на своем месте, что ли. Даже смертельно напуганные и те, кто пытался навредить себе, даже те, что визжали, бились головой об стены камер и кричали по ночам, даже совсем молоденькие девочки, едва окончившие школу. Они… не знаю, как объяснить. Мне казалось, что они здесь в своей стихии — с бледными, изможденными лицами, зачесанными назад волосами и смазанными татуировками. Весь их вид указывал на то, что они… виновны.
Я другая. Прежде всего, я англичанка. Я не понимала, чего от меня хотят, когда они злились и начинали кричать что-то мне в лицо на своем странном жаргоне. Кроме того, я отношусь к среднему классу. Это написано у меня на лбу. А самое главное — я никогда не сидела в тюрьме. И не знакома ни с одним человеком, сидевшим в тюрьме. Здесь существуют особые правила, свои секретные коды, свои подводные течения. Я не понимала, что произошло, когда в коридоре одна заключенная передала что-то другой и на них набросились охранники, не понимала, когда может начаться драка и кто станет бросаться на людей. Не понимала, от кого надо держаться подальше. Не знала, как одеваться и как себя вести, из-за чего тебе могут плюнуть в лицо или ударить. Не знала, что может спровоцировать охранников.
Я по-другому говорила, не так выглядела, вообще казалась себе не такой, как они.
А однажды в уборной я увидела женщину с бледным ожесточенным лицом и гладко зачесанными назад, как у всех остальных, волосами. Она шла прямо на меня. Ее глаза напоминали два холодных гранитных осколка. Моей первой мыслью было, что незнакомка страшно рассержена и опасна. Я даже подумала, что лучше пойти в другой туалет. И вдруг сообразила, что смотрю в зеркало, на собственное отражение.
Осознание, что я ничем не отличаюсь от других заключенных, втянутых безжалостной системой, должно было повергнуть меня в ужас. Как ни странно, оно мне помогло.
Я по-прежнему чувствую себя не на своем месте. Я для них чужая. Наверное, вам известно: в тюрьмах не любят людей, совершивших преступление против детей. Разумеется, я им сказала, что попала сюда по недоразумению. Но я знаю, что они думают:
Уверена, вы тоже так думаете. Понимаю ваш скептицизм. Мне ведь не удалось убедить полицию. Я здесь. Без права выхода под залог. Значит, виновата.
Только это неправда.
У меня есть сто сорок дней, чтобы вам доказать. Все, что я должна, — рассказать правду, спокойно и четко.
Все началось с объявления.
Я запомнила его почти дословно. Самое смешное — когда я наткнулась на объявление в результатах поиска, я даже не занималась поисками работы. Я искала… На самом деле не важно. Я искала нечто совсем другое. Объявление свалилось на меня неожиданно — как подарок небес.
Я прочла его два раза. Сердце бешено застучало. То, что мне нужно. Перечитывая в третий раз, я боялась посмотреть на дату, до которой можно отправлять резюме, уверенная, что опоздала.
Нет, объявление было размещено в тот вечер. Я не могла поверить. Меня смутила не только оплата, хотя, видит бог, сумма была внушительная. И не сама работа. Меня поразило, как вовремя оно попалось мне на глаза — в самый подходящий момент.
Видите ли, моя подруга, с которой мы делили расходы на квартиру, как раз отправилась путешествовать. Мы познакомились в детском садике «Малышата» в Пекхэме, работая бок о бок в ясельном отделении. Мы вместе высмеивали нашу противную начальницу и требовательных, помешанных на своих отпрысках родителей, с их чертовыми фланелевыми подгузниками и домашними…
Простите, я не хотела ругаться. Хоть я и зачеркнула это слово, вы все равно можете его увидеть, а вдруг у вас тоже есть дети, и вы в свое время отдавали их в какие-нибудь «Плюшевые попки», или как тогда назывались модные детские сады.
Ясное дело, все родители хотят для своих детей самого лучшего. Прекрасно их понимаю. Но когда тебе приходится целый день менять вонючие тряпочки и складывать их в стопки, чтобы в конце дня отдать родителям, и глаза выедает от запаха мочи… В принципе, я не против. Такая у меня работа. Но надо время от времени выпускать пар, иначе взорвешься от злости.
Извините, я отвлеклась. Наверное, поэтому мистер Гейтс всегда затыкает мне рот. Ведь я сама копаю себе яму, знаю, что надо остановиться, и все равно продолжаю. Вы, наверное, уже сделали выводы.
Так рассуждали полицейские. Каждый раз, когда я роняла очередную опрометчивую фразу, их глаза загорались торжеством. Накапливая улики, они собирали мои неосторожные слова, как хлебные крошки.
Но в том-то и дело, мистер Рэксем, я могла бы наплести вам кучу небылиц о том, какая я заботливая, самоотверженная няня, почти святая. Только это будет вранье. А я не собираюсь обманывать. Мне надо, чтобы вы мне поверили. Больше всего на свете.
Я говорю правду. Голую, неприглядную правду — как есть. Да, я не вела себя как ангел, но я никого, на хрен,
Извините, я не хотела выражаться. Черт, ничего не получается. Нужна ясная голова, чтобы все внятно объяснить. Мистер Гейтс говорит, что я должна придерживаться фактов.
Хорошо. Только факты. Объявление — это ведь факт, правильно? Объявление с головокружительно высокой оплатой. Оно должно было стать первым тревожным звонком. Абсурдно щедрое жалованье. Слишком высокое даже для приходящей няни в Лондоне. А уж платить столько няне, которая живет на всем готовом, включая еду, жилье и оплату счетов, — просто смешно. Это было настолько невероятно, что у меня закралась мысль об опечатке. Или же они чего-то недоговаривают. Возможно, дети с особенностями развития? Нет, об этом указали бы в объявлении.
Полгода назад я просто пожала бы плечами и вернулась к своим делам. Но полгода назад я не искала бы в Сети то, что искала в тот день. У меня была подруга, с которой я делила расходы на жилье, работа, которая мне более-менее нравилась, и перспектива повышения в должности. Все шло хорошо. С тех пор многое изменилось.
Пару месяцев назад девушка, о которой я упоминала, отправилась путешествовать. Когда она сообщила о своем решении, я не особенно расстроилась. Честно говоря, многие ее привычки меня раздражали. Она целый день загружала посудомоечную машину, никогда ее не включала и постоянно слушала популярные хиты диско, мешавшие уснуть. И все равно я знала, что буду по ней скучать, хотя не подозревала, что так сильно.
Моя подруга оставила свои вещи, и мы договорились, что она будет оплачивать половину аренды, сохраняя комнату за собой. Меня это устраивало, поскольку до нее мне не везло с соседями, и я не горела желанием давать объявление на «Фейсбуке» и вычислять всяких ненормальных по сообщениям и электронным письмам. А еще это гарантировало, что рано или поздно она вернется.
Квартира оказалась в моем полном распоряжении, я могла смотреть по телевизору что заблагорассудится. Но когда ощущение свободы и новизны прошло, мне стало одиноко. «Ну что, выпьем по бокальчику?» — говорила, бывало, она вечерами после работы. За бутылкой вина мы перемывали косточки хозяйке садика Вэл и делились смешными историями о самых занудных родителях.
Не получив желанного повышения, я пошла в паб одна, чтобы залить горе пивом, и сидела в одиночестве, роняя слезы в бокал. Останься подруга в Лондоне, все было бы совсем иначе. Мы вместе посмеялись бы над моим фиаско, а на работе она передразнивала бы Вэл и хохотала, чуть не застигнутая на месте преступления.
Дело в том, мистер Рэксем, что я всю жизнь боюсь потерпеть поражение. В чем бы то ни было. На экзаменах, в отношениях, в работе. Я подсознательно занижаю планку, чтобы избежать неудачи. Или, как в случае со свиданиями, вообще не ставлю целей, боясь оказаться отвергнутой. Я и в университет из-за этого не пошла. У меня были приличные оценки, но мысль, что меня не примут, казалась невыносимой. Они прочтут заявление и презрительно скажут: «Кем она себя возомнила?»
Меня больше привлекала синица в руках, чем журавль в небе. Я всегда знала, что риск — это не мое, только до отъезда подруги не подозревала, что плохо переношу одиночество. Думаю, именно ее уход вытолкнул меня из зоны комфорта и заставил с замиранием сердца перечитывать злосчастное объявление, пытаясь представить, что за ним стоит.
На первом допросе полиция напирала на высокую зарплату. На самом деле деньги стояли для меня не на первом месте. И дело даже не в соседке по комнате, хотя невозможно отрицать: не отправься она в путешествие, ничего бы не случилось. Нет, настоящая причина… Да вы ведь знаете. Об этом писали все газеты.
Сославшись на плохое самочувствие, я ушла с работы и целый день возилась с резюме, а также собирала документы, необходимые для того, чтобы убедить Элинкортов в моей профессиональной пригодности. Проверка криминальной истории — галочка. Сертификат о первой помощи — есть. Безупречные рекомендации — готово.
Единственным препятствием были водительские права. Ладно, будем решать проблемы по мере поступления. Если дойдет до дела, разберусь позже. Сначала надо попасть на собеседование.
Присовокупив к сопроводительному письму просьбу не наводить справки в «Малышатах», чтобы нынешний работодатель не узнал раньше времени о моих планах сменить работу, я отправила документы по указанному адресу. Теперь оставалось только запастись терпением.
То были тяжелые дни, мистер Рэксем, хотя, конечно, и не такие, как сейчас. Вы не представляете, как мне хотелось попасть на собеседование. Я начала это осознавать только после отправки документов. С каждым прожитым днем надежда угасала, и я с трудом подавляла желание связаться с Элинкортами и попросить ответа. Я не сделала этого только потому, что понимала: нельзя показывать свое отчаяние.
А через шесть дней пришло письмо.
Элинкорт. Одной фамилии хватило, чтобы у меня закрутило в животе от волнения. Пальцы дрожали так сильно, что я с трудом нажала «открыть», а сердце стучало где-то в горле. Обычно люди не пишут соискателям, которые им не подошли, а значит…
Здравствуйте, Роуэн!
Большое спасибо за отклик. Извините, что заставила ждать. Признаюсь, такое количество соискателей стало для нас неожиданностью. Ваше резюме произвело на нас благоприятное впечатление, и мы хотели бы пригласить вас на собеседование. Поскольку мы живем в достаточно отдаленной местности, то готовы взять на себя оплату дорожных расходов, а также предоставить вам комнату на ночь, поскольку вы не сможете вернуться в Лондон в тот же день.
Тем не менее существует одно обстоятельство, о котором я должна упомянуть, на случай если оно может повлиять на ваше решение.
После покупки Хетербро-Хауса нам стало известно о некоторых связанных с ним суевериях. За много лет в нем произошло не больше смертей и трагедий, чем в любом другом старинном доме, но по какой-то причине они вылились в слухи о привидениях и тому подобном. К несчастью, это послужило причиной ухода уже нескольких помощниц. Если точнее, за последний год с небольшим от нас ушли четыре няни.
Как вы понимаете, это негативно отразилось и на детях, и на нашей с мужем профессиональной деятельности.
Поэтому мы не скрываем своих трудностей и предлагаем щедрое вознаграждение, надеясь заинтересовать человека, который готов остаться в нашей семье на длительный срок, по меньшей мере на год.
Если это неприемлемо либо вас беспокоит история дома, пожалуйста, сообщите об этом сейчас, поскольку мы не хотим вновь расстраивать детей. Учитывая вышеупомянутое, базовая зарплата будет выплачиваться ежемесячно, а крупный бонус — по истечении годичного срока.
Если вы готовы приехать на собеседование, несмотря на вышесказанное, то, пожалуйста, дайте знать, когда вам удобно на следующей неделе.
С наилучшими пожеланиями и надеждой на скорую встречу,
Сандра Элинкорт.
Я закрыла письмо и долго сидела, уставившись на экран. Затем встала, мысленно испустила победный клич и ликующе вознесла руки над головой. Ура! Получилось!
Тут бы мне и заподозрить неладное: слишком уж хорошо все складывалось.
Я преодолела первые трудности, мистер Рэксем. Теперь передо мной стояла задача посложнее: пройти собеседование.
Почти через неделю после получения письма от Сандры Элинкорт я сидела в поезде, вживаясь в роль идеальной няни Роуэн. Моя непокорная шевелюра была расчесана до блеска и стянута в аккуратный хвост, ногти отполированы, а макияж сведен к минимуму. Я надела свой лучший наряд, который придавал мне вид готовой на компромисс, ответственной, жизнерадостной, трудолюбивой, профессиональной и не слишком высокомерной няни, которая может при необходимости встать на колени и убрать за ребенком, — строгая твидовая юбка, опрятная белая блузка и кашемировая кофта. Словом, не элитная няня из Норланд-колледжа[503], но серьезный шаг в этом направлении.
Меня трясло от волнения. Я никогда в жизни не делала ничего подобного. То есть ухаживать за детьми я, разумеется, умела. Ведь я занималась этим почти десять лет, хотя больше в детских садах, а не в семьях.
Дело в другом. Я не привыкла рисковать. Сколько себя помню, всегда опасалась потерпеть неудачу. Я безумно желала этой поездки и в то же время смертельно боялась того, что она принесет.
Как назло, поезд опаздывал, и дорога до Эдинбурга заняла не четыре с половиной часа, согласно расписанию, а почти шесть. Когда я выбралась из поезда на вокзале Уэверли, с трудом волоча затекшие ноги, выяснилось, что я безнадежно опоздала на следующий. К счастью, в Карнбридж шел еще один поезд, в ожидании которого я отправила миссис Элинкорт сообщение с многословными извинениями и предупреждением о задержке.
Наконец он прибыл — старенький и невзрачный, совсем непохожий на просторный современный «Интерсити», доставивший меня в Эдинбург.
Я устроилась у окна. Поезд мчал меня на север, расстилавшиеся за стеклом зеленые поля сменились дымчато-голубыми и лиловыми вересковыми пустошами, за которыми поднимались покатые вершины гор, и с каждой станцией картина становилась все более темной и торжественной. Это было так красиво, что я забыла о своем раздражении.
Вид величественных холмов вдали настроил меня на философский лад. Мандраж прошел, я расслабилась, и… не знаю, как вам объяснить, мистер Рэксем… у меня словно появилась надежда. Надежда, что моя жизнь изменится.
Мы проезжали станции со смутно знакомыми названиями: Перт, Питлохри, Авимор, а небо за окном становилось все темнее. Наконец я услышала: «Следующая остановка — Карнбридж», поезд замедлил ход и остановился. Я вышла на платформу, сама не своя от волнения. Что дальше?
Миссис Элинкорт написала, что меня
Пройдя вслед за группкой путешественников к выходу, я в нерешительности топталась на месте. Немногочисленные пассажиры поспешили к автомобилям встречающих друзей и родных, а я стояла с тяжелым чемоданом у ног, мрачно рассматривая пустеющий перрон. Сумерки переросли в темноту, и мой оптимизм начал испаряться. Что, если миссис Элинкорт не получила мое сообщение? Она не ответила. Возможно, вызванное заранее такси не дождалось, и они решили, что я не приеду.
Меня вновь охватила тревога.
Было начало июня, но после лондонской летней духоты вечерний воздух оказался неожиданно прохладным. Со стороны гор налетали порывы холодного ветра, и я, поежившись, теснее запахнула тонкое пальто.
Страшно хотелось курить, однако я знала по опыту, что появляться на собеседовании, благоухая сигаретным дымом, — не лучшее начало. Я посмотрела на телефон. Поезд пришел вовремя — то есть точно в то время, которое я указала в сообщении миссис Элинкорт. Я подумала, что надо выждать пять минут вежливости и позвонить ей. Время истекло, однако я решила подождать еще немножко. Не хотелось производить плохое впечатление и надоедать людям: мало ли, вдруг застряли в пробке.
Прошло еще пять минут. Я начала рыться в сумке, чтобы достать распечатанное письмо, и вдруг заметила идущего в моем направлении мужчину с руками в карманах. Он подошел ближе, и наши взгляды встретились. Волнение не помешало мне заметить, что молодой человек высок, строен и чрезвычайно симпатичен, несмотря на трехдневную небритость и спутанные темные волосы.
Поравнявшись со мной, незнакомец вытащил руки из карманов, и я заметила, что они испачканы, как будто он возился с землей или машинным маслом и вымыл их второпях. На нем был рабочий комбинезон, и я подумала, что это какой-нибудь стрелочник, однако мужчина неожиданно ко мне обратился:
— Роуэн Кейн?
Я кивнула.
— Меня зовут Джек Грант.
Он обезоруживающе улыбнулся, словно в ответ на шутку, понятную лишь избранным. Говорил он с шотландским акцентом, только более мягко и четко, чем девчонка из Глазго, с которой я работала после школы.
— Я из Хетербро. Сандра попросила тебя встретить. Извини, что опоздал.
— Привет, — смущенно ответила я, сама не понимая, почему так смутилась, и прочистила горло, лихорадочно соображая, что еще сказать. — Гм… ничего страшного.
— Поэтому я в таком виде, — продолжал парень, сокрушенно оглядев свои руки. — Она сказала, что тебя надо встретить, полчаса назад. Я как раз чинил газонокосилку и боялся опоздать к поезду, поэтому даже не переоделся, бросил все и поехал. Я возьму чемодан?
— Я сама, он не тяжелый. Спасибо, что приехал.
— Не за что, это моя работа, — пожал плечами Джек.
— Ты работаешь у Элинкортов?
— Ага, у Билла с Сандрой. Даже не знаю, как назвать мою должность. Думаю, я фигурирую в ведомостях компании как шофер, но на самом деле я скорее помощник широкого профиля. Занимаюсь садом, ремонтирую машины — в общем, мастер на все руки. А ты новая няня?
— Еще не знаю, — осторожно ответила я.
Джек широко улыбнулся, и я непроизвольно улыбнулась в ответ. У него была заразительная улыбка.
— Я приехала на собеседование. А много претенденток они пригласили?
— Двух или трех. Ты гораздо лучше первой, та почти не говорила по-английски. Не знаю, кто написал ей резюме, но, по словам Сандры, она не могла сделать это сама.
— Надо же! — От его слов мне стало легче. Прежде я рисовала в воображении целую процессию безупречных, вышколенных нянь в стиле Мэри Поппинс. Я выпрямилась и разгладила складки на юбке. — Это хорошо. В смысле, для меня, а не для нее.
Пройдя через небольшую стоянку, мы направились к длинному черному автомобилю на противоположной стороне дороги. Джек щелкнул брелоком в кармане, фары загорелись, а дверцы распахнулись вверх, словно крылья гигантской летучей мыши. Я вытаращила глаза и хихикнула, вспомнив, как гордился мой отчим своим невыразительным серым «Вольво». Джек вновь улыбнулся.
— Необычная, да? Это «Тесла», электрическая. Не уверен, что хотел бы такую машину, но Билл… Да ты скоро сама увидишь, он просто бредит всякими техническими новинками.
— Правда? — тупо переспросила я.
Столь незначительная деталь показалась мне исполненной особого смысла, точно позволяла лучше узнать этого безликого человека. Дождавшись, пока я поставлю чемодан, Джек спросил:
— Хочешь сидеть сзади или рядом со мной?
— Если можно, впереди, — покраснев, сказала я.
Меня передернуло от мысли, что я буду по-королевски сидеть сзади и обращаться с ним как с шофером.
— Отсюда лучше видно, — только и сказал он, щелкнул пультом, опуская крылья, и открыл переднюю пассажирскую дверцу. — Садись, Роуэн.
Я на мгновение замерла, не сообразив, что он обращается ко мне, но быстро овладела собой и села в машину.
К тому времени я уже понимала, что Элинкорты — весьма обеспеченные люди. У них есть личный помощник, и они готовы платить няне пятьдесят пять тысяч фунтов в год — значит, не испытывают нужды в средствах. Однако лишь на подъезде к Хетербро-Хаусу я начала понимать, насколько они богаты.
Мы остановились перед высокими стальными воротами, которые медленно распахнулись, очевидно, среагировав на какой-то датчик в автомобиле. Мне стало не по себе. Почему-то захотелось сказать Джеку, что я приехала сюда не из-за денег.
«Тесла» с бесшумным электрическим двигателем катилась по неширокой извилистой дороге в жуткой тишине, лишь гравий поскрипывал под колесами.
— Ничего себе, — тихонько пробормотала я, когда мы завернули за очередной поворот, а дома все еще не было видно.
— Обширные угодья, да? — искоса посмотрел на меня Джек.
— Да уж.
Разумеется, в этих краях земля не такая дорогая, как в Лондоне, но все равно чего-то стоит.
Мы протряслись по мостику через быструю речушку с черной от торфа водой и въехали в небольшую сосновую рощу. За деревьями мелькнуло красное пятно, и я вытянула шею, но уже темнело, и я подумала, что померещилось.
Выехав из-под сени деревьев, мы наконец оказались на открытой местности, и передо мной возник Хетербро-Хаус.
Я и сама не знала, что надеюсь увидеть: демонстративно роскошный особняк или приземистую бревенчатую хижину. А увидела достаточно скромное здание в викторианском стиле, правильной четырехугольной формы, похожее на детский рисунок, с лакированной черной дверью посередине. Небольшой добротный дом, сложенный из гранитных блоков, увитых диким виноградом, словно излучал тепло и уют.
Уже совсем стемнело. Джек выключил двигатель и погасил фары. В небе сияли звезды, из окон на гравиевую дорожку лился золотистый свет. Все вместе напоминало сентиментальную иллюстрацию, вроде тех ностальгических картинок на коробках с пазлами, что так любила моя бабушка.
Теплый серый камень с прожилками мха, золотистый свет ламп, сияющий сквозь рифленое стекло, пышные розовые кусты, роняющие лепестки в темноту… Это было почти слишком идеально и невыносимо прекрасно.
Когда я вышла из машины в объятья прохладного вечернего воздуха, чистого и прозрачного, как минеральная вода, у меня захватило дух от острой тоски по такой жизни и всему, что она сулит. Какой разительный, невыносимый контраст с моим детством, которое прошло в бездушном типовом коттедже постройки пятидесятых годов, где во всех комнатах, кроме моей, царил идеальный порядок, и в то же время напрочь отсутствовали индивидуальность и даже намек на уют!.. Я торопливо шагнула на крыльцо — не потому, что горела желанием встретиться с Сандрой, а просто чтобы отделаться от тягостных воспоминаний.
Дверь, отделанная черным лакированным деревом, выглядела на первый взгляд вполне обычной, но чего-то не хватало. Наконец я сообразила: в ней не было замочной скважины. Я растерялась. Она что, фальшивая? Может, настоящая дверь с другой стороны дома?
Дверного молотка тоже не наблюдалось, и я глянула через плечо, собираясь спросить у Джека, каким образом сообщить о своем прибытии, однако он сидел в машине, рассматривая что-то на большом освещенном мониторе, заменявшем этому чуду техники приборную панель.
Я развернулась и занесла руку, чтобы постучать, как вдруг заметила на стене слева от двери тускло освещенный значок в форме колокольчика. Он появился словно из ниоткуда, и я поняла, что в стене скрыта электронная панель. Я хотела нажать на значок, но электроника, очевидно, реагировала на движение: я еще не прикоснулась к колокольчику, а из глубины дома уже раздался мелодичный перезвон.
Я растерянно моргнула, вспомнив слова Джека: «Билл… он просто бредит всякими техническими новинками». Наверное, Джек имел в виду такие примочки.
— Добрый вечер, Роуэн! — раздался женский голос.
Подпрыгнув от неожиданности, я огляделась в поисках камеры, микрофона, решетки громкоговорителя, но ничего не обнаружила.
— Э-э… гм… да, это я, — сказала я в никуда, чувствуя себя полной идиоткой. — Добрый вечер. Это Сандра?
— Да, я переодеваюсь. Буду внизу через десять секунд. Извини, что заставила ждать.
Я не услышала щелчка, свидетельствовавшего, что она положила трубку, и не получила никакого другого сигнала об окончании разговора. Тем не менее панель погасла. Примерно через тридцать секунд, показавшихся мне невероятно долгими, я услышала оглушительный собачий лай, и дверь распахнулась. На крыльцо выскочили два черных лабрадора, а за ними вышла стройная светловолосая женщина лет сорока, безуспешно пытаясь схватить их за ошейники.
— Хиро! Клод! Вернитесь в дом! — кричала хозяйка.
Не обращая на нее никакого внимания, собаки бросились ко мне. Одна из них больно ткнула меня мордой в ногу. Я нервно хохотнула и отступила на пару шагов назад, вспомнив о единственной целой паре колготок, захваченных с собой. Псина вновь прыгнула на меня, и я чихнула. Черт, я не забыла ингалятор?
— Хиро! Прекрати! — снова крикнула женщина и шагнула ко мне, протягивая руку. — Так ты и есть Роуэн! Успокойся, Хиро, сколько можно!
Ей наконец удалось прикрепить поводок к ошейнику и оттянуть собаку.
— Извини, ради бога. Они очень дружелюбны. Ты не возражаешь?
— Нет, нисколько, — не совсем искренне ответила я.
Я не имела ничего против собак, но их шерсть могла вызвать у меня приступ астмы, и надо было принимать антигистамины. Да и вообще неприятно, когда тебе тычутся носом под юбку при исполнении служебных обязанностей. У меня сдавило грудь, хотя я подозревала, что это, скорее всего, нервное.
— Хороший мальчик, — с деланой доброжелательностью сказала я, потрепав собаку по голове.
— Это девочка, Хиро, а мальчик Клод. Они брат и сестра, — сообщила хозяйка.
— То есть девочка, — поправилась я.
Хиро радостно лизнула мою руку, и я с трудом подавила брезгливое желание вытереть ее о юбку. За моей спиной хлопнула дверца авто, донесся шорох гравия. Собаки переключили внимание на Джека, который достал из машины мой чемодан, и я облегченно вздохнула.
— Вот твой чемодан, Роуэн. Рад был познакомиться, — сказал Джек и повернулся к миссис Элинкорт. — Если можно, Сандра, я закончу с газонокосилкой. Или есть другие поручения?
— Ах да, газонокосилка, — рассеянно произнесла миссис Элинкорт. — Конечно. Ты сможешь ее починить?
— Надеюсь. Если не выйдет, позвоню утром Алеку Брауну.
— Спасибо, Джек, — с чувством сказала Сандра и смерила взглядом стройный силуэт парня, ярко выделявшийся на фоне вечернего неба. — Джек — настоящее сокровище, — обратилась она уже ко мне. — Просто не представляю, что бы мы без него делали. Они с Джин работают у нас с первых дней здесь. Тем более необъяснима вся эта чехарда с нянями.
Ну вот, началось. Сандра вновь упомянула о странном факте, который я старалась забыть. На этом посту не удержались четыре человека.
Получив приглашение на собеседование, я так обрадовалась, что не придала значения словам Сандры. Чушь какая-то. Однако, перечитывая письма и указания по дороге в Карнбридж, я все больше задумывалась. Упоминание о призраках было странным и абсурдным. В поезде я прокручивала в голове ее слова, разрываясь между чувством тревоги и желанием рассмеяться.
Скажу прямо, мистер Рэксем, я никогда не верила в сверхъестественное, и таинственное прошлое Хетербро волновало меня меньше всего. Сама мысль о том, что няню или горничную могут выжить из дома необъяснимые мистические явления, казалась мне безнадежно устаревшей, почти викторианской. Тем не менее Сандра сама призналась, что в течение года от них ушли четыре няни. Допустим, одна из них была перепуганной слабонервной истеричкой, но не четыре же! Значит, там действительно происходит что-то странное, размышляла я на протяжении всего путешествия. Вот только что? Я начинала подозревать, что Хетербро — продуваемая сквозняками, непригодная для жизни развалюха или что у миссис Элинкорт очень тяжелый характер. На данный момент ни то ни другое не оправдалось; впрочем, с выводами спешить не следует.
В доме Хиро и Клод, взбудораженные появлением нового человека, вновь стали проявлять ко мне нездоровый интерес. Когда хозяйке надоело одергивать собак, она затащила их в дальнюю комнату и заперла.
Пока Сандра разбиралась с домашними питомцами, я торопливо нащупала в кармане ингалятор, сделала жадный вдох и остановилась в дверях, рассматривая обстановку. Мебель не отличалась изысканностью, скорее — удобством и пропорциональностью. Но во всем доме царила атмосфера… не знаю, как сформулировать… больших денег, что ли.
Отполированные до блеска деревянные перила, серо-коричневая ковровая дорожка на элегантном изгибе лестницы, мягкое бархатное кресло цвета старой бронзы, притаившееся в уютном уголке, обтрепанный персидский ковер, брошенный на потертые каменные плиты в холле, размеренное тиканье старинных напольных часов у окна, глубокая патина на обеденном столе — все это создавало ошеломляющее впечатление роскоши. Нельзя сказать, что в доме царил безупречный порядок — возле дивана лежали стопки газет, а перед дверью стояли детские резиновые сапожки, но ничто не выбивалось из стиля. Подушки на диване были пышными и мягкими, в углах комнаты не валялись клочья собачьей шерсти, а на лестнице — комья грязи. Даже запах стоял такой, как нужно — не мокрой псины и прогорклого масла, а пчелиного воска, древесного дыма и высушенных розовых лепестков.
Я попала в
Меня оторвал от размышлений хлопок двери, и в дальнем конце коридора появилась Сандра. Она тряхнула пышной карамельной шевелюрой и улыбнулась.
— Извини, Роуэн, к нам редко приезжают гости, и собаки сходят с ума, увидев новое лицо. Уверяю тебя, они не всегда так возбуждены. Давай попробуем еще раз. Здравствуй, я Сандра.
Она с улыбкой протянула руку — тонкую и загорелую, с тремя или четырьмя кольцами, на вид очень дорогими, и с неожиданной для женщины силой пожала мою. Я улыбнулась в ответ.
— Ладно, ты, наверное, умираешь с голода и устала с дороги. Ты ведь из Лондона приехала?
Я кивнула.
— Пойдем, покажу тебе комнату. Переоденешься, разберешь вещи, и спускайся ужинать. Просто не верится, что уже так поздно. Десятый час. Тяжело добиралась?
— Нет, — ответила я, — просто долго. В Йорке обнаружилась неисправность на линии, и я опоздала на следующий поезд. Мне очень жаль, я обычно стараюсь быть пунктуальной.
Тут я не лукавила. У меня много других недостатков, но опаздывать я не люблю.
— Я получила твое сообщение, — продолжала Сандра. — Прости, что не ответила. Я не сразу его увидела, была занята купанием детей, успела только выбежать на минутку и попросить Джека тебя встретить. Надеюсь, ты не очень долго ждала.
Вопрос прозвучал риторически, но я все равно ответила:
— Нет, не очень. А дети уже спят?
— Трое младших спят. Мэдди восемь лет, Элли пять, а Петре всего полтора годика, так что они уже в постели.
— А еще один? Вы говорили, у вас четверо? — поинтересовалась я, почему-то вспомнив о красном пятне, мелькнувшем за деревьями, когда мы подъезжали к дому.
— Рианнон двадцать четвертого числа исполнится четырнадцать. Она в пансионе. Мне это не очень нравится, но у нас нет другого выхода. До ближайшей школы — больше часа езды, и тратить на дорогу почти три часа в день — это уже слишком. Она учится в частной школе неподалеку от Инвернесса и приезжает домой только на выходные. У меня сердце разрывается каждый раз, когда дочь уезжает, а она, по-моему, рада.
— Значит, я ее не увижу?
— К сожалению, нет, — покачала головой Сандра. — Вообще ты будешь заниматься в основном младшими. Сейчас мы с тобой славно поболтаем, а завтра познакомишься с девочками. Кстати, Билл тоже в отъезде.
— Вот как? — Меня это изрядно удивило, если не сказать большего. Значит, я и его не увижу. Неужели человеку не интересно познакомиться с няней, которая будет присматривать за его детьми? Тем не менее я постаралась придать своему лицу нейтральное выражение. — Очень жаль.
— Да, Билл уехал по делам. Должна признаться, нам сейчас довольно сложно из-за этих неприятностей с нянями. Дети взвинчены, и работа страдает. Мы оба архитекторы, и наша фирма практически состоит из двух человек — он да я. — Сандра блеснула улыбкой, показав ровные белые зубы. — Когда мы ведем несколько проектов одновременно, приходится работать в большом напряжении. Мы стараемся выкручиваться, чтобы один из нас всегда находился с детьми, а после ухода Кати, нашей последней няни, все пошло наперекосяк. Мне пришлось взять на себя дом, а Билл в одиночку разбирается с работой. Предупреждаю — ознакомительного периода не будет. Обычно я первый месяц работаю на дому, чтобы убедиться, что новая няня справляется, но сейчас это невозможно. Билл не может разорваться, и некоторые проекты требуют моего присутствия. Нам нужен человек, который не побоится остаться один на один с детьми в самом ближайшем будущем. Времени на раскачку нет. — Она беспокойно посмотрела на меня, нахмурив брови. — Как думаешь, ты сможешь?
Я сглотнула. Пора отбросить сомнения и войти в образ идеальной няни Роуэн.
— Разумеется, — произнесла я таким уверенным тоном, что даже сама себе поверила. — Вы же видели мое резюме.
— Оно произвело на нас огромное впечатление, — сказала Сандра, и я признательно кивнула. — У тебя прекрасный опыт работы с разными возрастными группами, и ты подходишь нам во всех отношениях. Вот только… как скоро ты можешь приступить к работе? Безусловно, самое главное — найти хорошую няню, но при сложившихся обстоятельствах нам нужен человек, который начнет… по правде говоря, практически немедленно. Было бы нечестно с моей стороны делать вид, что это не повлияет на наш выбор.
— Я должна предупредить текущего работодателя за четыре недели. — Увидев разочарованно вытянувшуюся физиономию Сандры, я поспешно добавила: — Вероятно, я смогу начать раньше: у меня остались неиспользованные дни отпуска. Надо посчитать с календарем. Думаю, что удастся приступить к работе недели через две, а то и раньше.
Если только Вэл не заартачится, подумала я. Хозяйка садика никогда не давала мне повода к чрезмерной преданности.
От меня не ускользнуло, что на лице Сандры отразились надежда и облегчение. Тут она сообразила, что мы все еще стоим у порога.
— О господи, прости, что держу тебя в коридоре. О чем я только думаю: набрасываться на человека с расспросами, не дав снять пальто! Пойдем, покажу тебе комнату, а потом спустишься в кухню, поешь, тогда и поговорим.
Сандра начала подниматься по длинной изогнутой лестнице, беззвучно ступая по мягкому бархатистому покрытию. На втором этаже она остановилась и приложила палец к губам. Я тоже замедлила шаг, разглядывая просторный холл. На маленьком столике стояла ваза с малиновыми пионами, начавшими ронять лепестки. Коридор, освещенный розоватым ночником, уходил в полутьму. Я насчитала шесть дверей. Когда глаза немного привыкли к слабому освещению, я разобрала на самой дальней сделанную пляшущими деревянными буквами надпись: «Принцесса Элли и королева Мэдди». Ближайшая к лестнице дверь была приоткрыта. В комнате тоже горел ночник, и оттуда доносилось тихое посапывание.
— Дети уснули, — прошептала Сандра. — Надеюсь… Чуть раньше я слышала какую-то возню, но теперь все спокойно. Мэдди спит особенно чутко, так что приходится ходить на цыпочках. Наша с Биллом спальня тоже здесь, а комната Рианнон — наверху. Сюда.
Площадка на третьем этаже была чуть поменьше, туда выходило только три двери. Средняя оказалась открыта, там виднелся шкаф со швабрами, тряпками и беспроводным пылесосом, включенным в розетку. Сандра поспешила ее прикрыть. На двери с левой стороны красовалась надпись «Отвали, или сдохнешь!», сделанная ярко-красной губной помадой.
— Комната Рианнон, — пояснила Сандра, приподняв брови, что могло означать и веселость, и вынужденное смирение. — А здесь твоя. — Сандра тронула ручку двери справа от лестницы и тут же смущенно поправилась: — Я имею в виду, что в этой комнате жили все наши няни, и она твоя на сегодняшнюю ночь.
Сандра открыла дверь, и мы ступили во тьму. Хозяйка не стала шарить по стене в поисках выключателя, а достала из кармана телефон. Я думала, что Сандра включит фонарик, но она нажала какую-то кнопку, и в комнате зажегся свет — не только верхний, испускавший слабое золотистое сияние, но и ночник на тумбочке, и торшер у окна, рядом с маленьким столиком, и какие-то уж совсем сказочные светильнички в изголовье кровати.
Мне не удалось скрыть удивление, и Сандра усмехнулась.
— Круто, да? Выключатели тоже есть, то есть встроенные контрольные панели, а вообще у нас умный дом. Отопление, освещение и вся техника привязаны к телефонам.
Она провела пальцем по экрану, и основной источник света вспыхнул ярче, затем яркость вновь уменьшилась, и зажегся свет в прилегающей к комнате ванной.
— Это относится не только к свету, — продолжила Сандра, поменяла настройки, тронула значок, и из невидимых колонок зазвучала тихая музыка. Кажется, Майлс Дэвис, хотя я не сильна в джазе. — Можно управлять и голосом. По-моему, жутковато… Могу показать. — Она кашлянула и сказала, чуть повысив голос: — Выключить музыку. — Майлс Дэвис резко замолчал. — И, разумеется, можно управлять с панели.
Сандра провела рукой по стене и тронула пальцем пиктограмму на загоревшейся панели. Портьеры на окне задернулись, а через несколько секунд вновь разъехались в стороны.
— Ого! — сказала я, не зная, как реагировать.
С одной стороны, это было поразительно, а с другой… Сандра нашла правильное слово — жутковато.
— Я понимаю, тебе немного непривычно, — вновь улыбнулась Сандра. — Наша профессия вынуждает быть в курсе новинок. — Она посмотрела на часы. — Ладно, я совсем тебя заболтала. Располагайся, разбирай вещи, а я достану из духовки ужин. Увидимся внизу через… пятнадцать минут хватит?
— Да, конечно, — слабым голосом ответила я, и она исчезла, закрыв за собой дверь.
Оставшись одна, я поставила чемодан в угол и прошла к окну. Снаружи царила непроглядная тьма. Лишь прижавшись лицом к стеклу, я смогла различить усеянное звездами небо и темные контуры гор на горизонте. При мысли, насколько это место отрезано от мира, я непроизвольно вздрогнула. Потом отвернулась от окна и стала рассматривать комнату.
В окружающей обстановке меня поразило необычное сочетание старины и современности. Окно с медной ручкой и рифлеными стеклами явно принадлежало к Викторианской эпохе. А освещение относилось к двадцать первому веку: вместо скучной люстры под потолком — множество разнообразных источников света, которые можно настраивать на любую теплоту и яркость. Традиционных радиаторов в комнате тоже не наблюдалось. Я не понимала, откуда идет тепло. Дом явно обогревался, потому что на улице было прохладно, и стекло запотело от моего дыхания. Теплый пол? Какие-то трубы в стенах?
Мебель выглядела более консервативно, в стиле дорогой загородной гостиницы. У противоположной окну стены стояла большая кровать с разбросанными в художественном беспорядке парчовыми подушками, под окном пристроились маленький диванчик и журнальный столик — уютное место, чтобы выпить бокал вина с другом. Меблировку довершали комод, письменный стол, пара кресел и сундук с мягкой обивкой в изножье кровати, который мог служить для хранения вещей либо дополнительным местом для сидения.
Рассмотрев обстановку, я занялась дверями. Открыв одну наугад, я обнаружила вместительный гардероб с пустыми стеллажами и полками, над которыми автоматически включился свет. Вторая дверь была заперта. Третья вела в ванную — Сандра оставила ее приоткрытой. На стене я заметила такую же панель, как на входе в комнату. Я тронула ее рукой, не питая особых надежд, и панель моментально осветилась множеством непонятных значков. Я ткнула пальцем в первый попавшийся, не имея ни малейшего представления, что может произойти, и свет загорелся ярче, явив моему взору современную дизайнерскую душевую кабину с огромной лейкой в потолке и бетонную раковину с туалетным столиком, размер которого превышал рабочую поверхность в моей кухне. Здесь псевдовикторианством и не пахло. Ванная комната представляла космическую эру во всем ее блеске и великолепии.
Я вспомнила ванную у себя дома — клочья волос в ржавом стоке, сваленные в угол грязные полотенца, мутное зеркало с пятнами косметики…
Мои амбиции не простирались дальше того, чтобы приехать сюда, встретиться с Элинкортами и выяснить, чем все закончится. Честно говоря, я не надеялась, даже не мечтала получить эту работу.
А теперь… теперь я
Более того, мне захотелось стать частью этой семьи. Если у меня и были сомнения по поводу того, зачем я сюда приехала, эта комната не оставила от них камня на камне.
Я долго стояла перед умывальником, опираясь руками о столешницу. На лице, которое смотрело на меня из зеркала, застыло какое-то неприятное выражение. Тревога и… голод в глазах. Нельзя показывать Сандре свое отчаяние. Заинтересованность — да. Но не отталкивающую, голодную безысходность, которая читалась в моих глазах.
Я неторопливо пригладила волосы, облизнула палец и поправила непослушную бровь. Моя рука потянулась к кулону. С тех пор как я окончила школу, правила которой запрещали носить украшения, я его не снимала. В детстве надевала только по выходным и на каникулах, оставляя без внимания мамины вздохи и замечания о дешевых безделушках, от которых остаются зеленые пятна на коже. Кулон был подарком на мой первый день рождения, и теперь, спустя двадцать с лишним лет, он стал частью моего тела. Я его практически не замечала, даже когда теребила пальцами в моменты волнения или скуки.
А на этот раз обратила внимание. Витиеватая серебряная буква «Р» на тонкой цепочке. Вернее, как не уставала напоминать мама, всего лишь с серебряным напылением, и с годами это становилось все более очевидным, поскольку в тех местах, что я постоянно перебирала пальцами, под слоем серебра начинал проступать дешевый желтоватый металл.
У меня не было никаких причин снимать скромное украшение. Вероятность, что его кто-то заметит, приближалась к нулю. И все-таки…
Я медленно завела руки за шею и расстегнула застежку. Тронула губы бесцветным блеском, поправила юбку, затянула хвостик и пошла вниз на главное собеседование в моей жизни.
Спустившись, я не нашла в холле Сандру, зато из дальнего конца коридора доносился соблазнительный аромат. Я вспомнила, что хозяйка дома увела туда собак, и осторожно двинулась вперед. Толкнув дверь, я попала в другой мир.
Заднюю часть дома словно грубо отрезали и срастили с поражающей воображение модернистской коробкой, воплощающей в себе двадцать первый век со всей его неистовой энергией и напором. К высокой стеклянной крыше взлетали блестящие металлические балки, а викторианскую мозаичную плитку сменил наливной бетонный пол, отполированный до тусклого блеска. По стилю это было нечто среднее между бруталистским собором и промышленных размеров кухней. Блестящая металлическая стойка для завтраков, окруженная хромированными табуретами, разделяла помещение на ярко освещенное кухонное пространство и обеденную зону, по всей длине которой тянулся длинный стол с бетонной столешницей.
Сандра стояла перед гигантской плитой — я таких огромных в жизни не видела — и накладывала что-то в две глубокие тарелки. Она повернулась ко мне.
— Послушай, Роуэн, мне очень стыдно: я забыла спросить… ты не вегетарианка?
— Нет, я практически всеядна.
— Фух, просто гора с плеч! Понимаешь, у нас почти ничего нет, кроме жаркого из говядины. Я как раз лихорадочно соображала, успею ли запечь картошку. Кстати, вспомнила. — Она подошла к монструозному стальному холодильнику, тронула пальцем невидимую кнопку на дверце и сказала, четко произнося слова: — «Хэппи», закажи, пожалуйста, картофель.
— Картофель добавлен в список покупок, — ответил механический голос, и на вспыхнувшем экране появился список. — Приятного ужина, Сандра.
Подавив истерический смех, я молча наблюдала за хозяйкой, поставившей на длинный стол две тарелки жаркого, нарезанный хлеб на доске и небольшую мисочку с чем-то белым, напоминающим взбитые сливки.
Тарелки из тончайшего фарфора, вручную расписанные изысканными цветочками и золотыми узорами, выглядели вполне по-викториански. Почти нелепый контраст между четкими модернистскими линиями стеклянной комнаты и хрупкой антикварной посудой немного сбивал с толку. Кухня представляла собой вывернутую наизнанку остальную часть дома. В отличие от викторианской классики, разбавленной редкими штрихами космической эры, здесь преобладала современность. О том, что скрывается за дверью, напоминали только тарелки и тяжелые завитки на столовом серебре.
— Ну что ж, приступим, — сказала Сандра, садясь за стол и жестом приглашая меня последовать ее примеру. — Жаркое из говядины, хлеб можно макать в подливку, а это сливочный соус с хреном, очень рекомендую.
— Пахнет восхитительно, — искренне похвалила я.
Сандра тряхнула волосами, и на ее губах появилась легкая улыбка, которая без ложной скромности говорила:
— Это все плита, «Ла Корню». С ней практически невозможно что-нибудь испортить. Ты просто закладываешь ингредиенты, и она готовит сама. Я порой скучаю по газовым конфоркам, но мы живем в глуши, так что все электрическое. Варочная панель индукционная.
— Никогда не пользовалась индукционной плитой, — сказала я, с сомнением рассматривая агрегат.
Настоящее чудовище: два метра дверей, кнопок, ящиков и ручек, а сверху — гладкая поверхность, непонятно по какому принципу разделенная на зоны.
— Да, к ней надо привыкнуть, — согласилась Сандра. — Но уверяю тебя, все очень интуитивно. Плоская поверхность посередине — теппаньяки. Я отнеслась скептически, узнав ее цену, но Билл настоял, и должна признать, эта плита стоит каждого пенни.
— Понятно, — сказала я, хотя на самом деле ничего не понимала. Что такое теппаньяки?..
Я попробовала жаркое — невероятно вкусно! Дома я не располагала ни временем, ни желанием готовить что-либо подобное. Сандра положила в мою тарелку шарик сливок и придвинула ко мне хлеб. На столе стояла уже откупоренная бутылка красного вина. Хозяйка налила его в два викторианских кубка, подвинула один ко мне и спро- сила:
— Поешь сначала, а потом поговорим или будем беседовать за едой?
Я смущенно опустила взгляд в тарелку, но тут же одернула себя. Что толку откладывать? Я поправила юбку и выпрямила спину.
— Давайте начнем. Что вас интересует?
— В принципе, у тебя достаточно подробное резюме, и оно производит хорошее впечатление. Я уже связалась с твоей предыдущей работодательницей — Грейс… из Девоншира?
— Э… да.
— Она тебя так расхваливала! Надеюсь, ты не против, что я позвонила ей до собеседования. Просто я уже несколько раз обжигалась. Думаю, нет смысла терять твое и наше время, а потом выяснить, что мы друг другу не подходим. Грейс от тебя в восторге. Харкорты, очевидно, переехали, а миссис Грейнджер тоже сказала, что ты супер.
— Вы не звонили в «Малышата»? — осторожно спросила я.
— Нет, я прекрасно понимаю, нынешнему работодателю не понравится, что ты ищешь другую работу. Может быть, ты сама расскажешь, чем там занимаешься?
— Ну я ведь написала об этом в резюме. Проработала там два года, с самыми маленькими детками. Мне хотелось попробовать что-то новое, и я подумала, что детский сад — интересная возможность. Я приобрела организаторские навыки и получила отличный опыт в плане работы в команде, однако, честно говоря, мне не хватало отношений, которые складываются в семье. Я люблю детей, а там ты проводишь один на один с ребенком меньше времени, чем в семье. Я не предпринимала никаких шагов, потому что не хотела понижать планку в отношении оплаты и ответственности, а работа у вас — именно то, что мне нужно.
Отрепетированная в поезде речь лилась легко и непринужденно. Я побывала на множестве собеседований и знала, насколько важно объяснить, почему ты хочешь поменять работу, не очерняя своего работодателя и не показывая себя нелояльным сотрудником. Мое слегка подкорректированное объяснение нашло отклик в душе миссис Элинкорт: она сочувственно кивала.
— Кроме того, — сымпровизировала я, — мне захотелось вырваться из Лондона. Он такой шумный и загрязненный…
— Прекрасно понимаю, — улыбнулась миссис Элинкорт. — У нас с Биллом произошло нечто подобное несколько лет назад. Рианнон исполнилось восемь, и мы начали задумываться о средней школе. Мэдди была совсем маленькой, и мне надоело гулять с коляской по грязным городским паркам и проверять, нет ли в песочнице иголок. Нам показалось, что это прекрасный шанс — бросить все, начать новую жизнь, найти для Ри школу, которая приучит ее к самостоятельности.
— Вы рады, что переехали?
— Да, очень. Хотя поначалу было непросто, мы уверены, что поступили правильно. Мы обожаем Шотландию, но нам никогда не хотелось покупать второй дом и сдавать его в аренду на протяжении девяти месяцев в году. Мы были настроены по-настоящему жить здесь, понимаешь?
Я непринужденно кивнула, как будто мне каждый день приходилось задумываться о покупке второго дома.
— Хетербро-Хаус оказался крепким орешком, — продолжала Сандра. — Он стоял заброшенным чуть ли не десятки лет. Его хозяин, эксцентричный старик, провел последние годы в пансионате для престарелых, а здесь тем временем все приходило в упадок. Гниль, плесень, взорвавшиеся трубы, прогнившая электропроводка. Мы оставили от дома только каркас и все переделали. Два года тяжелой работы: перепланировка помещений, переделка всех коммуникаций и систем, от электропроводки до выгребной ямы. Но оно того стоило. И, разумеется, многому нас научило в профессиональном плане. У нас даже есть специальная папка «До и после». Она демонстрирует, что работа архитектора может заключаться как в строительстве нового дома на пустом месте, так и в воссоздании духа существующего. Хотя мы, разумеется, и это делаем. Наша специализация — вернакулярная архитектура.
Кивнув с умным видом, я отпила вина.
— Да что я все о себе да о доме, — спохватилась Сандра, решив вернуться к делу. — Расскажи, почему ты решила стать няней.
Гм… вот так вопрос! У меня в голове промелькнуло не меньше десятка картин. Родители, ругающие меня, шестилетнюю, за испачканное пластилином покрытие на кухне. Девять лет — мама, не скрывая разочарования, качает головой над моим табелем. Двенадцать — никто не удосужился прийти на школьный спектакль. Шестнадцать. «Как жаль, что ты не в ладах с историей» — несмотря на отличные оценки по математике, английскому и естественным наукам. Все восемнадцать лет она считала меня плохой дочерью. Я не оправдывала ее ожиданий.
Сандра застала меня врасплох. Как я могла не подумать! Это же один из самых очевидных вопросов!
— Ну не знаю, — пробормотала я. — Как вам объяснить… Просто… я люблю детей.
Слабовато. Никуда не годится. И к тому же не совсем правда. Когда эти слова сорвались с моих губ, я заметила кое-что не очень приятное для себя. Сандра все еще улыбалась, но ее лицо приняло нейтрально-вежливое выражение. И я вдруг поняла почему. Женщина на пороге тридцатилетия, которая уверяет, что любит детей… Я поторопилась исправить ошибку.
— Честно говоря, я восхищаюсь людьми, которые решаются стать родителями. Я к этому пока совершенно не готова. — Есть! На лице Сандры отразилось облегчение. — К тому же сейчас это невозможно по чисто техническим причинам, — продолжила я, чувствуя себя достаточно уверенно, чтобы пошутить, — поскольку я ни с кем не встречаюсь.
— Значит, тебя ничто не держит в Лондоне?
— Нет. У меня, естественно, есть друзья, а родители несколько лет назад вышли на пенсию и уехали за границу. Как только я улажу дела с «Малышатами», я совершенно свободна и могу приступить к новой работе.
Я сознательно не говорила «к работе у вас», чтобы ей не казалось, что я все за нее решила. Сандра улыбалась и одобрительно кивнула.
— Ты, наверное, уже поняла: для нас это существенный фактор. Приближаются летние каникулы, и мы должны кровь из носу найти кого-то до их начала, иначе нам конец. Кроме того, через несколько недель состоится невероятно важная архитектурная выставка, и наше с Биллом присутствие просто необходимо.
— Каков крайний срок?
— Ри приезжает на каникулы в конце июня — через три или четыре недели. А выставка начинается в выходные перед ее приездом. На самом деле чем скорей, тем лучше. Две недели — терпимо. Три — с натяжкой. Четыре — практически катастрофа. А ты должна сообщить на работе за четыре?
— Да, но я подсчитала, пока разбирала вещи, что у меня есть не меньше восьми дней отпуска, так что получается чуть больше двух недель, а возможно, и меньше. Думаю, я смогу договориться.
На самом деле я сомневалась, что мне пойдут навстречу. Джанин, заведующая ясельным отделением, терпеть меня не могла. Она, конечно, не расстроится, что я их покидаю, но и не станет расшибаться в лепешку, чтобы помочь.
Если честно, я знала и другие способы. Например, сотрудникам детских садов запрещено появляться на работе в течение сорока восьми часов после желудочного гриппа. Я чувствовала, что в середине июня могу подхватить целую кучу подобных инфекций. Правда, Сандре я этого не сказала. Люди почему-то не хотят иметь няню с гибкими моральными установками даже ради их блага.
Пока мы ели, Сандра задала еще несколько типичных вопросов: опиши свои сильные и слабые стороны, приведи пример трудной ситуации и как ты из нее вышла… Все как обычно. Тут я чувствовала себя как рыба в воде: отвечала легко и непринужденно, лишь немного видоизменяя ответы с учетом того, что узнала о Сандре.
Моим стандартным ответом на вопрос о сложной ситуации был рассказ о маленьком мальчике, которого привели устраивать в садик с синяками, и как я разобралась с его родителями. В детских садах история проходила «на ура», но я подумала, что Сандре может не понравиться то, что я сдала родителей властям. Вместо этого я рассказала о четырехлетней девочке, которая обижала других детей, и как я выяснила, что поведение малышки связано с ее собственными страхами перед посещением начальной школы.
Пока я говорила, Сандра просматривала сертификаты. Я знала, что они в порядке, и все равно не находила себе места. Мне стало трудно дышать, хотя виной тому могло быть не волнение, а реакция на собачью шерсть, и я с трудом подавила желание достать ингалятор.
— А что с водительскими правами? — спросила Сандра, когда я закончила историю о хулиганистой четырехлетке.
Я положила вилку на отполированную бетонную поверхность стола и сделала глубокий вдох.
— Честно говоря, с этим небольшая проблема. У меня их украли вместе с бумажником. Я заказала новые, но они потребовали свежую фотографию, и это тянется целую вечность. Могу только дать честное слово, что умею водить.
Во всяком случае, последнее было чистой правдой. К моему облегчению, Сандра кивнула и двинулась дальше. Намерена ли я продолжить учебу. Где вижу себя через год. По тому, как она отставила бокал и посмотрела мне в лицо, я поняла, что ее больше интересует последнее.
— Через год? — задумчиво повторила я, лихорадочно соображая, что она хочет услышать. Нужны ли ей мои амбиции? Любовь к профессии? Стремление к личностному росту? Странно, что она выбрала такой короткий срок. Обычно называют пять лет. Она меня проверяет? Наконец я решилась.
— Видите ли, Сандра… Вы прекрасно понимаете, что я хочу получить эту работу. И, если честно, через год я надеюсь быть здесь. Мне не хотелось бы бросать Лондон и расставаться с друзьями ради краткосрочной работы. Если уж работать в семье, то это должны быть долгосрочные отношения — как для меня, так и ради детей. Я хочу по-настоящему узнать их, увидеть, как они растут. Спроси вы, где я вижу себя через пять лет, — ответ был бы другим. Я хочу учиться, меня интересует детская психология. Но через год… я бы хотела, чтобы любая работа, за которую я сейчас возьмусь, у вас или у кого-то еще, продолжалась больше одного года — ради нас всех.
Сандра расплылась в улыбке, и я поняла, что попала в точку — она ждала именно такого ответа. Хватит ли этого, чтобы получить место? Пока непонятно.
Мы проговорили еще около часа. Сандра щедро наполняла бокалы, и где-то после третьей добавки я прикрыла свой ладонью и покачала головой.
— Спасибо, мне хватит. Я легко пьянею.
На самом деле я нормально переносила алкоголь, просто боялась, что могу утратить бдительность. Мои ответы станут не такими дипломатичными, истории запутаются. Имена и даты смешаются, и наутро я начну мучительно вспоминать, каких глупостей наговорила.
Наполняя свой бокал, Сандра бросила взгляд на часы и удивленно ахнула.
— Господи, начало двенадцатого! Я и не думала, что уже так поздно. Ты, должно быть, падаешь с ног, Роуэн.
— Есть немножко, — призналась я.
Я провела целый день в дороге, и это начало сказываться.
— В общем, я узнала все, что хотела. Завтра познакомишься с девочками, посмотрим, как вы поладите, и Джек отвезет тебя на станцию, хорошо? Во сколько у тебя поезд?
— В половине двенадцатого, так что успеем.
— Прекрасно. — Она встала, сложила посуду в стопку и поставила рядом с раковиной. — Пора закругляться, оставим это Джин.
Я кивнула. Любопытно, кто такая Джин, но лень спрашивать.
— Я только выпущу собак. Доброй ночи, Роуэн.
— Доброй ночи, Сандра. Большое спасибо за вкусный ужин.
— На здоровье. Приятных снов. Дети обычно встают в шесть, но тебе не обязательно подниматься в такую рань, разве что сама захочешь.
Она мелодично рассмеялась, и я решила поставить будильник на шесть, хотя с трудом представляла себе столь ранний подъем.
Сандра пошла выпускать собак в сад, а я вернулась в старую часть дома, вновь испытав то шокирующее чувство. Вместо уходящего в бесконечность стеклянного потолка над головой нависали кружевные фестончики в духе свадебного торта. Гулкий стук моих каблуков-рюмочек по бетонному полу смягчился на паркете и совсем затих, когда я шагнула на лестницу. На втором этаже я остановилась. Ближайшая дверь по-прежнему была приоткрыта, и я, не в силах побороть искушение, вошла в комнату, где стоял приятный теплый запах накормленного, чистого и довольного ребенка.
Петра лежала на спине, раскинув ручки и ножки, как лягушонок. Она раскрылась во сне, и я осторожно поправила одеяльце, почувствовав на запястье ее легкое дыхание. Когда я укрывала ее, девочка вздрогнула и подняла ручку, и я на мгновение замерла: сейчас проснется и заплачет. Но она только вздохнула и продолжала тихонько посапывать.
Я на цыпочках вышла из комнаты и поднялась в заждавшуюся меня роскошную спальню. Стараясь передвигаться как можно тише, чтобы не беспокоить Сандру, прислушиваясь к каждому скрипу половицы, я умылась и почистила зубы. Разложила на пухлом диванчике одежду на завтра, поставила будильник и уже собиралась нырнуть в постель, как вдруг поняла, что не задернула портьеры. Накинув халат, я прошла к окну и потянула занавеси к центру. Они даже не шевельнулись. Я дернула посильнее и заглянула за них: может, они просто для красоты, а закрывать нужно жалюзи? Нет, настоящие. Странно. И вдруг я вспомнила: чтобы закрыть шторы, Сандра нажимала какой-то значок на панели. Они автоматические!
Черт! Я подошла к двери и провела рукой по стене. На панели загорелась куча непонятных символов. Ни один из них не напоминал шторы. Я нажала тот, что показался похожим на окно. Тишину разорвал громкий вскрик саксофона. При повторном нажатии музыка, к счастью, заглохла. Я постояла, прислушиваясь, не завопит ли Петра и не прибежит ли Сандра выяснять, зачем я разбудила детей, но все было спокойно.
Я вернулась к изучению панели, на сей раз сугубо теоретически, и попыталась вспомнить, что делала Сандра. Большой квадрат в центре — основной свет, а скопление квадратиков справа — кажется, другие светильники. А что это за спиральная штучка и бегунок слева? Громкость музыки? Отопление?
Тут я вспомнила слова Сандры об управлении голосом и негромко сказала:
— Задернуть шторы.
К моему удивлению, это подействовало. Прекрасно. Осталось разобраться с освещением. На ночнике был обычный выключатель. С остальными светильниками я справилась методом проб и ошибок, а вот лампа возле кресла никак не хотела выключаться.
— Выключить свет, — скомандовала я.
Ничего не произошло.
— Выключить лампу.
Вместо нее погас ночник.
— Выключить лампу у кресла.
Ничего. Вот дьявольщина!
В конце концов я увидела, что шнур от лампы тянется к странного вида розетке в стене, и выдернула его. Комната мгновенно погрузилась во мрак. Я медленно, на ощупь дошла до кровати и улеглась. И тут же вспомнила, что не поставила телефон на зарядку. Черт!
Чтобы не экспериментировать со светом, я включила фонарик, слезла с кровати и стала рыться в чемодане. Зарядного устройства не было. Может, я его уже вытащила? Я точно помнила, что брала его с собой. Я перерыла весь чемодан, высыпав его содержимое на ковер. Ничего. Вот хрень! Если не заряжу телефон, то на обратном пути сдохну от скуки. Я даже не захватила с собой книгу, потому что читала обычно тоже с телефона. Где же зарядное? Неужели забыла его в поезде? В любом случае, здесь его нет. Я постояла минутку, закусив губу, и открыла верхний ящик прикроватной тумбочки. Может, предыдущая няня забыла свое? О, чудо! В ящике и вправду лежал зарядный шнур, который можно вставить в порт USB.
Облегченно вздохнув, я вытянула шнур из-под кучи бумаг, вставила в розетку и подсоединила телефон. Батарея начала заряжаться, и я с чувством исполненного долга вернулась в кровать.
Я уже хотела выключить фонарик и улечься, как вдруг заметила на подушке листок, очевидно, выпавший из ящика. А вдруг это что-то важное? Нет, просто детский рисунок. По крайней мере…
Я посветила на картинку фонариком. Гм… явно не шедевр. Толстые карандашные линии изображали дом с четырьмя окнами и черной дверью, похожий на Хетербро. Все окна закрашены черным, и только из одного выглядывает бледное личико.
Странно как-то. Рисунок не был подписан, и оставалось только гадать, как он попал в прикроватную тумбочку. Я перевернула листок, пытаясь найти разгадку. На обратной стороне было что-то написано — не детским, а вполне взрослым, сформировавшимся почерком. Правда, он показался мне каким-то не английским.
Записка обрывалась. Я нахмурила брови. Катя… Где-то я уже слышала это имя. Точно, за ужином Сандра говорила, что так звали предыдущую няню.
Значит, Катя жила в этой комнате. Спала на этой кровати. Что же она хотела сказать своей преемнице? Почему не дописала письмо? Не успела? Передумала? О чем хотела предупредить? Что-то о детях? О том, как поладить с Сандрой? Как вести себя с собаками? Речь могла идти о чем угодно, но у меня почему-то не шла из головы фраза «будьте осторожны». От этой записки вкупе со странной картинкой мне стало как-то не по себе, хотя я не могла понять, что именно меня смущает.
«Какая разница, все равно уже поздно», — подумала я, сложила листок и сунула в ящик. Выключила телефон, натянула одеяло до подбородка и приказала себе спать.
Проснувшись от противного писка будильника, я не сразу поняла, где нахожусь и почему чувствую себя как выжатый лимон. Ах да. Я в Шотландии, и сейчас шесть утра, а я привыкла вставать в полвосьмого. Я села на кровати, приглаживая растрепанные волосы и протирая сонные глаза. Снизу раздавались топот и восторженный визг. Детишки явно проснулись. Сквозь щели по краям штор просачивался солнечный свет. С трудом волоча ноги, я подошла к окну и безуспешно попыталась их открыть. Вспомнив вчерашнюю эпопею, я громко произнесла, чувствуя себя донельзя глупо:
— Открыть шторы.
Они разъехались в стороны, словно по мановению волшебной палочки. От вида за окном у меня перехватило дыхание.
Неизвестный, давно покинувший этот бренный мир архитектор Викторианской эпохи нашел идеальное место, откуда открывался потрясающий вид на бесконечную панораму голубых холмов, зеленую долину и сосновый лес. На сколько хватало глаз, за окном простирались холмистые предгорья с пунктирным узором темных ручьев, гофрированные крыши фермерских построек и далекое озеро, так ярко отражающее утреннее солнце, что напоминало заснеженную поляну. Вдали, над всем этим великолепием, возвышались Кэрнгормс — что означало, согласно «Гуглу», на гэльском языке «Голубые горы». Название показалось мне немного странным. Хотя на фотографиях мелькали все цвета радуги — зеленая трава, коричневые заросли папоротника, красноватая почва с редкими фиолетовыми вкраплениями вереска, зимой — девственная белизна, даже человек с нереально богатым воображением не нашел бы здесь голубого. Но сейчас, под лучами утреннего солнца, в поднимающейся над склонами туманной дымке, на розоватом фоне рассветного неба, горы действительно были голубыми. Я имею в виду не заросшие папоротником подножья, а сами гранитные склоны, зубчатые скалы и пики далеко за линией деревьев. На самом верху лежал снег — даже теперь, в июне.
У меня поднялось настроение. Под окном раздались шаги, и я посмотрела вниз. По дорожке, идущей от хозяйственных построек за домом, шел, держа в руке сумку с инструментами, Джек Грант. Его влажные волосы поблескивали на солнце, точно он только что принял душ. Я пялилась на его темную макушку примерно с минуту, пока не почувствовала себя вуайеристкой, после чего отошла от окна и отправилась в душ.
В ванной было темно, и я автоматически потянулась к выключателю, но тут же вспомнила о чертовой панели. Она послушно зажглась, вновь явив моему взору запутанную мозаику из квадратиков, бегунков и точек. Я нажала значок наобум. Целилась я туда же, что и вчера, да, видно, промахнулась. Вместо нормального света загорелась синим цветом окантовка вдоль плинтусов. При таком освещении можно сходить в туалет, чтобы не потревожить спящего рядом человека, а принять душ совершенно немыслимо.
При нажатии следующей кнопки синие полоски погасли, вместо них загорелись две золотистые лампы над ванной, озарив помещение теплым, приглушенным светом. Это идеально подходило для расслабляющей пенной ванны, однако душевая кабина по-прежнему оставалась темной, к тому же мне хотелось чего-нибудь более утреннего, бодрящего.
С четвертой или пятой попытки я нашла подходящее освещение — достаточно яркое и при этом не бьющее в глаза, с подсветкой вокруг зеркала — придется кстати при нанесении макияжа. Облегченно вздохнув, я сбросила халат и шагнула в душ. И тут же столкнулась с новой трудностью. Из стены и потолка торчала целая батарея разнообразных шлангов, кранов и насадок. Знать бы, как ими управлять!.. Ответ: еще одна панель, на этот раз водонепроницаемая, прямо в стене душевой кабинки.
Прикоснувшись к ней, я увидела надпись:
Я моментально вспомнила незаконченную записку из тумбочки. Кроме надписи, на экране присутствовали смайлик и кнопка. Я не Катя. Я нажала кнопку, и надпись изменилась.
Больше вариантов не было. Значит, я гость. Я нажала на смайлик. Ничего не произошло, только на экране вновь появились загадочные значки. Нажав первый попавшийся, я взвизгнула, когда меня окатило мощными струями ледяной воды. С перепугу я сразу нашла, как их выключить.
Накатило раздражение.
Надо же как-то помыться!.. А если воспользоваться чьими-то настройками, пока не разберусь?
Так, надо попробовать кого-нибудь другого. На этот раз мой выбор пал на Холли. Сцепив зубы, я ждала результата.
Наконец-то! Из решетки над головой полился ласковый дождь, и это было… просто восхитительно. Трудно подобрать другое слово. Вода текла под нужным напором, пропитывая меня животворящим теплом. Капли стучали по голове, выбивая из нее остатки сонливости и выпитого вечером вина. Кто бы ни была эта Холли, я определенно нашла в ней родственную душу. Вымыв волосы, я долго стояла с закрытыми глазами, отдавшись приятным ощущениям. Хотелось стоять здесь вечно, наслаждаясь этой вопиющей роскошью, но я вспомнила, что минут десять только разбиралась с настройками. Если не выйду прямо сейчас, то героический ранний подъем окажется бессмысленным. Зачем было вставать ни свет ни заря, если я не предстану сейчас перед Сандрой — бодрая, свежая, энергичная.
Решительно выключив воду, я потянулась за пушистым белым полотенцем, напоминая себе, что если выйду сейчас, то смогу принимать такой душ хоть каждый день.
Внизу меня встретили божественный аромат поджаренного хлеба и детский смех. На ступеньке валялся маленький клетчатый халатик, а посреди холла — одинокая тапочка. Подняв то и другое, я прошла в кухню. Сандра стояла перед огромным хромированным тостером с кусочком темного хлеба в руке. За металлической стойкой для завтраков сидели две девочки в ярко-красных пижамах. Их кудрявые волосы, у одной почти черные, а у другой — совсем светлые, были растрепаны со сна, и обе неудержимо хохотали.
— Не поощряйте ее! — взмахнула кусочком хлеба Сандра. — Если вы будете смеяться, она сделает это снова.
— Что сделает? — спросила я, и хозяйка дома повернулась ко мне.
— О, Роуэн! Господи, как ты рано! Надеюсь, тебя не дети разбудили? Некоторые члены нашей семьи никак не научатся оставаться в постели хотя бы до шести утра.
Она многозначительно кивнула в сторону младшей, светловолосой девочки.
— Нет, я вообще жаворонок, — соврала я.
— В нашем доме это качество тебе очень пригодится, — вздохнула Сандра.
Она была в халате и выглядела совершенно задерганной.
— Петра бросается кашей, — с булькающим смехом сказала ранняя пташка, указывая на розовощекого ребенка, сидящего в высоком стульчике в углу. На передней панели плиты висела овсяночная клякса размером с куриное яйцо, медленно сползающая к бетонному полу. Петра, визжа от восторга, набирала в метательный снаряд следующую порцию каши.
— Пета блосает, — пролепетала она и прицелилась.
— Ага, — с улыбкой сказала я, протягивая руку к ложке. — Петра, дай-ка ее сюда, пожалуйста!
Посмотрев на меня оценивающим взглядом, крошка потешно насупила светленькие бровки, и ее хорошенькое личико расплылось в улыбке.
— Пета блосает, — повторила она и запустила овсянку в моем направлении.
Я пригнулась, но мне не хватило доли секунды, и каша поразила меня в грудь. С минуту я хватала ртом воздух, а когда поняла, что произошло, пришла в бешенство. Дело в том, что я взяла с собой только два комплекта одежды, а вчерашняя блузка с пятном от красного вина — ума не приложу, откуда оно взялось, — валялась смятая в чемодане. То есть переодеться не во что, и я так и буду ходить вся в каше, пока не вернусь домой. Мелкая дрянь!
Меня спасла светленькая девочка. Она захихикала и в притворном ужасе прикрыла рот рукой. Это напомнило мне о почетной миссии воспитателя. Я выдавила улыбку.
— Здорово, да? Тебя зовут Элли? Смейся, что же ты? Это ведь так смешно.
Она убрала руку от лица и опасливо улыбнулась.
— О господи! — в отчаянии опустила руки Сандра. — Извини, Роуэн. Это неслыханно! Говорят, в два года у детей начинается первый кризис становления личности, но, похоже, Петра готовится заранее. Что с твоей блузкой?
— Ничего страшного, — сказала я.
С блузкой была полная катастрофа, во всяком случае, пока я ее не постираю, а может, и вообще. Додумалась же надеть на собеседование шелковую блузку, которую можно только чистить! Правда, я не рассчитывала на столь неформальное общение с первого дня. Ладно, раз уж это случилось, надо взять моральный реванш.
— Не волнуйтесь, — продолжала я успокаивать Сандру. — С детьми нужно быть готовой ко всему.
Прежде чем Петра успела заподозрить неладное, я отодвинула тарелку с овсянкой и поставила на стол вне ее досягаемости.
— Хватит, маленькая мисс Петра, вы хорошо повеселились, — строго сказала я и обернулась к Сандре. — Где у вас половая тряпка? Надо убрать эту кашу, пока никто не поскользнулся.
— В кладовой, вон та дверь, — с признательной улыбкой сказала Сандра. — Большое спасибо, Роуэн. Честно говоря, я не ожидала, что ты так с порога впряжешься в работу.
— Всегда рада помочь, — твердо заявила я и направилась в кладовку, потрепав по волосам Петру и подмигнув Элли.
Мэдди опустила взгляд в тарелку, словно происходящее ее не касалось. Вероятно, ей было стыдно, что она подначивала Петру.
Кладовая, без сомнения, относилась к старинной части дома. Судя по огромной раковине и вымощенному каменными плитами полу, в старые времена это была буфетная. Однако у меня начисто пропало желание любоваться архитектурными изысками. Я закрыла за собой дверь и сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь избавиться от остатков раздражения, после чего занялась спасением блузки. Счистила в раковину большую часть овсянки, осталось убрать губкой следы и замыть пятно. Провозившись пару минут, я только заляпала водой юбку. Я подперла дверь шваброй и сняла блузку. Оставшись в юбке и лифчике, начала замывать пятно под краном, стараясь не сильно намочить оставшуюся часть блузки, и вдруг услышала шум с другой стороны буфетной. Там оказалась еще одна дверь, через которую вошел Джек Грант.
— Косилка работает, Сан… — начал говорить он, вытирая руки о нижнюю часть комбинезона, но, увидев меня, замолчал на полуслове, вытаращил глаза и покраснел как рак.
Я вскрикнула и прижала мокрую блузку к груди, изо всех сил стараясь защитить свою скромность.
— О, господи, извини… я хотел… я не хотел… прости, — сказал Джек, прикрыв глаза рукой, посмотрел на потолок, перевел взгляд на пол и в конце концов развернулся и выбежал на улицу, хлопнув дверью.
Я стояла, тяжело дыша, не зная, плакать или смеяться. И то и другое было бесполезно, так что я просто подсушила блузку полотенцем, висевшим на батарее, налила в ведро воды и вернулась в кухню — с такими же пунцовыми щеками, как у Джека.
— Ну что, отстиралось? — спросила Сандра через плечо, когда я вошла. — Сделать тебе кофе?
— Да, — смущенно ответила я, не зная, рассказывать ли ей о вторжении.
Интересно, она слышала мой удивленный вопль? А вдруг Джек сам расскажет?
— Сандра, я…
И тут у меня сдали нервы. Просто не поворачивался язык выговорить: знаете, Сандра, я только что устроила маленький стриптиз перед вашим работником. Это звучало как-то непрофессионально. Оставалось надеяться, что Джек, будучи джентльменом, не станет поднимать эту тему.
— Молоко и сахар? — обернулась ко мне Сандра.
— Спасибо, только молоко. — Я поставила ведро на пол и начала отчищать следы метательных упражнений Петры от плиты и пола. Мои щеки постепенно остыли.
Наконец, подкрепившись кофе и вкуснейшим тостом с джемом, я почти смогла сделать вид, что ничего не произошло.
— Итак, девочки, — сказала Сандра, вытерев руки, — у меня до сих пор не было возможности познакомить вас с Роуэн. Она приехала посмотреть, как мы живем. Поздоровайтесь.
— Здрасьте, — пробормотала Мэдди, опустив взгляд в тарелку.
Она выглядела младше своих восьми лет — темноволосая, тоненькая, с бледным личиком и худыми поцарапанными коленками.
— Здравствуй, Мэдди.
Я изобразила обаятельную улыбку, но девочка так и не подняла головы.
Элли казалась более общительной. Круглые голубые глаза смотрели на меня из-под белокурой челки с искренним любопытством.
— Здравствуй, Элли. Сколько тебе лет?
— Пять, — сказала Элли. — Ты будешь нашей няней?
— Гм…
Я лихорадочно соображала, как ответить. Если сказать «надеюсь», не прозвучит ли это слишком умоляюще?
— Возможно. Роуэн еще не решила, хочет ли у нас работать, и мы должны очень хорошо себя вести, чтобы ей понравиться, — вмешалась Сандра, незаметно подмигнув мне. — Вот что, девочки. Бегите к себе, одевайтесь, и мы покажем Роуэн, что у нас интересного.
— А Петра? — спросила Элли.
— Она побудет со мной. Ну же, раз-два.
Девочки послушно слезли с табуретов и пошлепали наверх. Мать проводила их любовным взглядом.
— Да они у вас просто ангелы! — восхищенно сказала я, зная по собственному опыту, что пятилетние дети, самостоятельно одевающиеся по команде, встречаются исключительно редко, да и за восьмилетними нужно приглядывать.
Сандра закатила глаза.
— Девочки знают, что нельзя капризничать перед гостями. Посмотрим, что они будут делать.
Она нажала кнопку на планшете, и на экране возникло изображение. Детская комната, вид сверху. Расположенная на потолке камера была направлена на две небольшие кровати. Звук не записывался, но дверь детской хлопнула так сильно, что мы услышали из кухни, а плюшевый мишка на камине закачался и упал. В нижней части экрана появилась Мэдди. Она сердито промаршировала к кровати и уселась, сложив руки на груди. Сандра нажала еще какую-то кнопку, чтобы приблизить лицо дочери, но мы увидели только макушку, потому что девочка опустила голову. Что-то щелкнуло, как будто включился микрофон.
— Мэдди, — строго сказала Сандра, — я ведь просила тебя не хлопать дверью?
— Я не хлопала.
Микрофон придал тихому голосу девочки металлический оттенок.
— Неправда, я видела. Ты могла ударить Элли. Одевайтесь, можете пока посмотреть телевизор. Ваша одежда разложена на стульях.
Мэдди молча встала и стащила через голову пижамную рубашку. Сандра отключила планшет.
— Ничего себе, — сказала я, чувствуя себя немного не в своей тарелке, — поразительно!
На самом деле мне пришло в голову совсем другое: тотальная слежка. В принципе, во многих местах, где я работала, пользовались камерами наблюдения или радионянями со встроенным микрофоном. Наверное, меня смутило, что я узнала об этом только сейчас. С вечера я не заметила никаких камер, значит, они спрятаны. Интересно, Сандра следила за мной, когда я пошла к себе? Знает, что я заглядывала к Петре? У меня вспыхнули щеки.
— У нас весь дом подключен, — как ни в чем не бывало сказала Сандра, вернув планшет на место. — Это очень удобно. Не нужно бегать вверх-вниз по лестнице, чтобы проконтролировать детей.
— Да, очень удобно, — эхом отозвалась я, стараясь подавить неприятное чувство.
Весь дом? Что она имеет в виду? Детские комнаты — еще можно понять. Но не гостиная же? Спальни? Ванные? Нет, вряд ли. Это наверняка незаконно. Внезапно потеряв аппетит, я положила остаток тоста на тарелку.
— Ты закончила? — жизнерадостно спросила Сандра.
Я кивнула, и она отнесла грязные тарелки к раковине. Оставшаяся с вечера посуда исчезла. Наверное, таинственная Джин уже приходила.
— Тогда, пока девочки одеваются, давай посмотрим дом.
Она вытащила Петру из стульчика, протерла влажной салфеткой ее мордашку и взяла на руки. Мы вернулись в старую часть дома и прошли через холл к главному входу, по обе стороны которого были двери.
— Я объясню тебе планировку, — начала Сандра. — Холл расположен в центральной части дома, там, сзади, — кухня, из нее выходит буфетная, ты ее уже видела. Это единственное, что уцелело из помещений для прислуги, остальное пришлось снести и переделать. По фасаду у нас большие комнаты, там мы планировали столовую. — Она указала на дверь справа от входа. — Со временем мы поняли, что едим всегда на кухне, поэтому превратили столовую в библиотеку-кабинет. Взгляни.
Просунув голову в дверь, я увидела небольшое помещение, обшитое панелями насыщенного бирюзового цвета. Одну стену снизу доверху занимали книжные полки, уставленные художественными изданиями в мягких обложках и толстыми справочниками по архитектуре.
Комната напоминала небольшую уютную библиотеку в старинном особняке, принадлежащем фонду исторического наследия. Впечатление портили огромный стеклянный письменный стол по центру, на котором стоял компьютер с двумя огромными мониторами, и эргономичное космическое кресло.
Я моргнула. В том, как сочеталось здесь старое с новым, было что-то обескураживающее. В отличие от обычных домов, где современные вещи гармонично вписываются в обстановку, соединяясь в цельную картину, здесь создавалось впечатление масла и воды, которые существуют сами по себе — подчеркнутая старина и кричащая современность.
— Красивая комната, — сказала наконец я, заметив, что Сандра ждет моей реакции. — Потрясающие цвета.
Она довольно улыбнулась, поудобней перехватив Петру.
— Спасибо. Технической стороной занимается Билл, а за дизайн интерьера отвечаю я. Мне нравится этот оттенок бирюзы. Кабинет скорее относится к владениям Билла, так что мне пришлось сдерживаться, но я отыгралась на гостиной. Решила: это мой дом, почему я должна кому-то угождать? Пойдем дальше.
Мы вошли в гостиную. Вокруг изразцового камина стояли диванчики со стеганой обивкой. Потолок и мебель сохраняли тот же бирюзовый оттенок, что панели в кабинете, а стены были покрыты богатыми, изысканными обоями со сложным узором глубокого синего, изумрудного и аквамаринового цветов. Присмотревшись, я разглядела стилизованных павлинов, переплетающихся с узорчатой растительностью, что делало их практически неузнаваемыми. Листья были темно-зелеными и иссиня-черными, птицы переливались синевой и аметистом, их хвосты извивались, растекались и смешивались с зарослями в какой-то кошмарный лабиринт, навевающий мысли о клетке или непроходимой лесной чаще. Узор повторялся на каминных изразцах. По обе стороны решетки стояли два павлина. Их тела начинались на самых нижних плитках, а хвосты устремлялись вверх.
Камин не горел, но в комнате стояла вполне комфортная температура. Старинные кованые радиаторы источали приятное тепло, а по выцветшему персидскому ковру гулял солнечный луч. На медном кофейном столике лежало несколько книг и стояла ваза с увядшими пионами. Не обратив внимания на засохшие цветы, Сандра прошла к двери слева от камина, ведущей в сторону кухни.
За дверью оказалась комната поменьше, отделанная дубовыми панелями, с потертым кожаным диваном и телевизором на противоположной стене. Я сразу поняла ее предназначение — на полу валялись сломанные игрушки, детали от конструктора, безголовые куклы. В углу стояла покосившаяся детская палатка. Темные панели пестрели наклейками, детскими рисунками и каракулями.
— Раньше это была комната для завтраков, — сказала Сандра, — но она темная, потому что выходит на север, да еще сосна под окном закрывает свет. Мы превратили ее в домашний кинотеатр, а в конце концов ее захватили дети. — Она засмеялась, подняла желтый плюшевый банан и протянула Петре. — И наконец, для полноты картины…
Пройдя вслед за хозяйкой ко второй двери, скрытой в стене, я вновь словно попала в другой мир — в стеклянный склеп в задней части дома, только с противоположной стороны. Здесь не было огромной плиты, кухонного оборудования и шкафчиков, ничто не закрывало вид, и через сплошное стекло расстилался уже знакомый мне пейзаж — лес, холмы, блестящая поверхность озера вдалеке. Ничто не отделяло нас от природы за окном, и казалось, что сюда в любую минуту может залететь ястреб.
В углу стоял манеж с резиновым ковриком в виде мозаики; Сандра опустила туда Петру с ее бананом и обвела рукой помещение.
— В старые времена с этой стороны была столовая для прислуги, но тут все прогнило, а вид настолько восхитителен, что не хотелось ограничивать его маленькими окнами, и мы решили… — Сандра резко провела ладонью по горлу и рассмеялась. — Кое-кого немного шокирует такая концепция, но поверь, если бы ты видела, что здесь было раньше, ты бы поняла.
Я вспомнила свою крошечную квартирку в Лондоне, которая могла целиком уместиться в этой комнате. У меня внутри словно что-то надломилось, и я вдруг подумала, что, возможно, мне не следовало сюда приезжать. Одно я знала точно: я не могу вернуться ни с чем.
Вы, наверное, удивляетесь, мистер Рэксем, зачем я все это рассказываю. Вы очень занятой человек и думаете, что архитектура Хетербро не имеет никакого отношения к моему делу. И все-таки это очень важно. Мне хочется, чтобы вы увидели этот дом, почувствовали его уют и тепло. Ощутили на своей коже солнце, бьющее в окна, протянули руку и погладили шершавый, словно кошачий язык, бархатный диван, потрогали шелковистую поверхность отполированного бетона.
Я хочу, чтобы вы поняли, зачем я это сделала.
Остаток утра пролетел незаметно. Я приготовила соленое тесто, и дети с моей помощью лепили из него всевозможных кривобоких созданий. Вернее, лепили старшие девочки, а Петра, к шумному негодованию Элли, захлебываясь от смеха, превращала фигурки в бесформенные комки.
Больше всего меня озадачивала Мэдди — она держалась так напряженно и неприветливо, точно поставила перед собой цель ни разу мне не улыбнуться. Я всячески старалась переменить ее отношение, хвалила за каждую мелочь, и в конце концов, вопреки своей воле, она чуточку оттаяла, даже неохотно засмеялась, когда Петра, запихнув в рот комок розового соленого теста, стала шумно отплевываться, в комичном отвращении скривив пухлое личико.
Наконец Сандра постучала меня по плечу и сказала, что пора ехать, Джек отвезет меня на станцию. Я помыла руки и легонько ущипнула Петру за подбородок.
Мой чемодан, собранный еще до завтрака, стоял у двери. Понятия не имею, кто спустил его вниз. Мне не хотелось, чтобы это сделала загадочная Джин, хотя я сама не понимала почему.
Джек стоял возле машины, засунув руки в карманы. Солнце оставляло рыжеватые блики в его темных волосах.
— Было чрезвычайно приятно с тобой познакомиться, — тепло сказала Сандра, протягивая руку. — Мне нужно обсудить все с Биллом, но могу сказать… В общем, жди нашего окончательного решения в самое ближайшее время. Очень скоро. Спасибо, Роуэн, ты замечательная девушка.
— Мне тоже очень приятно, Сандра, — сказала я. — Ваши девочки просто чудесные. — И слово-то нашла! — Надеюсь, у меня будет возможность познакомиться и с Рианнон. — Понятно, это означало «надеюсь, что получу эту работу». — До свидания, Элли. — Она с серьезным видом пожала мою руку. — До свидания, Мэдди.
К моему смятению, Мэдди не протянула руки. Вместо этого девочка отвернулась и уткнулась лицом в живот Сандры. От этого она вновь показалась мне младше своего возраста. Сандра едва заметно передернула плечами, как бы говоря: ну что с ней поделаешь?
Я тоже пожала плечами, потрепала Мэдди по волосам и повернулась к автомобилю.
Положив багаж на заднее сиденье, я обходила машину, чтобы сесть впереди, как вдруг меня чуть не сбил с ног стремительный смерч. Тонкие руки обвились вокруг моей талии, что-то круглое и твердое ударило под ребра. Пытаясь освободиться из жесткого захвата, я с удивлением поняла, что это Мэдди. Наверное, я все-таки нашла путь к ее сердцу.
— Мэдди! — сказала я, однако она молчала. Не зная, как быть, я наклонилась и обняла ее в ответ. — Спасибо, что показали мне ваш чудесный дом. До свидания.
Я надеялась, что после этого девочка меня отпустит, но она лишь усилила хватку, так что мне стало трудно дышать.
— Не… — прохныкала она в мою влажную после стирки блузку, и я не разобрала второго слова.
Не уезжай?
— Я должна уехать, — прошептала я, — но надеюсь, что очень скоро вернусь.
И действительно, я очень надеялась. Мэдди судорожно замотала головой, пряди волос рассыпались по худенькой спине. Даже через блузку я чувствовала ее горячее дыхание. Во всем этом было что-то неприятное, хотя я не могла понять, что вызывает у меня такую неловкость.
Мне вдруг очень захотелось вырваться из ее объятий, однако, помня о присутствии Сандры, я не отваживалась расцепить пальцы девочки. Вместо этого я улыбнулась и еще раз обняла ее. Она опять прохныкала что-то нечленораздельное.
— Что с тобой, Мэдди?
— Не приезжай сюда, — прошептала она, по-прежнему избегая смотреть мне в глаза. — Это опасно.
Я невольно рассмеялась.
— Что опасно? Ты о чем, Мэдди?
— Это опасно, — навзрыд повторила она, сердито тряся головой, так что ее слова были почти неразличимы. — Им это не понравится.
— Кому? — непонимающе спросила я.
Девочка наконец оторвалась от меня и побежала босиком по траве, крича что-то через плечо.
— Мэдди! Постой, Мэдди!
— Не обращай внимания, — улыбнулась Сандра, подходя ко мне с противоположной стороны машины.
Я поняла, что она не увидела в этой сцене ничего, кроме объятий и последующего бегства.
— В этом вся Мэдди. Не стоит ее трогать, она к обеду вернется. Все-таки ты ей понравилась — не помню случая, чтобы Мэдди добровольно обняла чужого человека!
— Спасибо, — смущенно сказала я, села в машину и захлопнула дверь.
Мы медленно поехали по дороге. Следя взглядом за бегущей между деревьями фигуркой, я проигрывала в уме последние слова девочки — невероятно нелепые.
Но чем больше я размышляла, тем больше росла моя уверенность, что я действительно их слышала.
— Ну что ж, пора прощаться, — сказал Джек, остановившись у металлического барьера перед входом на станцию. Я пожала ему руку. Под ногтями осталось вчерашнее машинное масло, но ладонь была чистой и теплой, и у меня по коже пробежали мурашки.
— Приятно было познакомиться, — смущенно промолвила я и зачем-то поспешно добавила: — Жаль, что не получилось встретиться с Биллом… И… Джин.
— С Джин? — удивился Джек. — Она всегда приходит ненадолго, а живет в деревне с отцом.
— Так, значит, она… молода?
— Нет. — Его губы вновь изогнулись в заразительной, чуточку удивленной улыбке, и я невольно улыбнулась в ответ, хоть и не поняла шутки. — Ей лет пятьдесят, а то и больше, хотя я бы никогда не осмелился поинтересоваться ее возрастом. Нет, она… как это… опекун. У старика что-то вроде болезни Альцгеймера, его нельзя оставлять одного больше чем на пару часов. Джин приходит по утрам, пока он спит, а потом еще после обеда. Моет посуду и все такое.
— А-а. — Мое лицо вспыхнуло, я беспричинно улыбнулась. — Понятно. Я думала… Не важно.
Я и сама не знала, почему испытала такое облегчение, у меня не было времени разбираться в своих чувствах. Я понимала только, что столкнулась с чем-то неожиданным.
— Рад был познакомиться, Роуэн.
— Я тоже, Джек. — Я вновь покраснела. Издалека донесся шум приближающегося поезда. — До свидания.
— До свидания.
Джек все с той же обаятельной улыбкой протянул мне чемодан. Я тоже улыбнулась и пошла по платформе, приказав себе не оглядываться.
Лишь оказавшись в поезде и усевшись на свое место, я рискнула бросить последний взгляд в окно, но Джек уже ушел. Поезд тронулся, и последним, что я увидела в Карнбридже, была пустая, ярко освещенная солнцем платформа, ожидающая моего возвращения.
Вернувшись в Лондон, я приготовилась к томительному ожиданию.
Интересно, у них есть на примете кто-то еще? Сандре нужен человек, который приступит к работе как можно скорее, и чем дольше я не сообщу о своем уходе в «Малышатах», тем позже смогу приехать к ним. А вдруг другая кандидатка согласится начать немедленно?
Учитывая слова Сандры, я надеялась найти письмо или сообщение уже по приезде, однако не получила ничего ни вечером, ни на следующее утро, когда собиралась на работу.
По правилам, нам полагалось оставлять выключенные телефоны в раздевалке, и я изнывала от нетерпения, выслушивая вечные поучения Джанин и ее болтовню о зануде бойфренде. Мои мысли были далеко. Едва дождавшись обеда, я торопливо закончила менять подгузник очередному малышу и передала его своей напарнице Хейли.
— Послушай, Хейлс, можешь о нем позаботиться? У меня срочное дело.
Сняв полиэтиленовый фартук, я опрометью бросилась в комнату для персонала, достала из шкафчика сумку и выбежала через черный ход во внутренний дворик, подальше от взглядов детей и родителей. Там мы обычно курили, звонили по телефону и занимались другими запретными делами. Телефон не хотел включаться целую вечность, руки дрожали; в конце концов мне удалось ввести пароль и обновить почту. Пока загружались письма, я по привычке теребила пальцами кулон. Все письма оказались спамом или маловажной чепухой, и у меня упало сердце, как вдруг я заметила маленький значок в углу экрана: голосовое сообщение.
Пока я нажимала кнопки, слушая автоматические указания, у меня от волнения сводило желудок. Если они меня не возьмут… если не возьмут…
Я не знала, что буду делать, если мне откажут. Наконец раздался гудок, и я услышала хорошо поставленный голос Сандры:
«Здравствуй, Роуэн. Извини, что не могу поговорить с тобой лично — наверное, ты на работе. Рада сообщить, что обсудила все с мужем, и мы готовы предложить тебе работу, если сможешь начать не позднее семнадцатого июня, по возможности — раньше. Я помню, что мы не обсудили точные условия выплаты вознаграждения, о которых я упоминала в письме. Мы планируем выдавать тебе тысячу фунтов в месяц, а основная сумма будет выплачена по истечении года. Надеюсь, тебя это устраивает. Условия несколько необычные, но, поскольку ты будешь жить у нас, ежедневных расходов будет не так много. Пожалуйста, как можно скорее дай знать, принимаешь ли ты наше предложение, и еще: я очень рада нашей встрече. Меня поразило, как хорошо приняли тебя дети, особенно Мэдди. У нее сложный характер… Я опять заболталась, извини. В общем, мы будем счастливы видеть тебя на борту. С нетерпением жду ответа».
Раздался щелчок. Сообщение закончилось. Я застыла как соляной столб и, наверное, целую минуту стояла с телефоном в руке, пялясь на экран. А потом меня охватил дикий восторг, и я поняла, что прыгаю, танцую, молочу руками по воздуху и ухмыляюсь, как сумасшедшая.
— Эй, ты совсем свихнулась? Что на тебя нашло? — произнес кто-то прокуренным голосом у меня за спиной.
Все еще улыбаясь, я повернулась и увидела прислонившуюся к двери Джанин с сигаретой в одной руке и зажигалкой в другой.
— Что на меня нашло? — торжествующе воскликнула я, даже не пытаясь скрыть ликование. — Так и быть, скажу. Не на меня нашло, а я нашла. Новую работу!
— Ну и чему тут радоваться? — кисло спросила Джанин, щелкнув зажигалкой.
— Ой, перестань. Вэл достала тебя точно так же, как и меня. Эта жадина дурит нас всех. В прошлом году подняла оплату за садик на десять процентов, а нам платит минималку. Нельзя вечно обвинять во всем кризис!
— Ты просто бесишься, что она поставила старшей меня. — Джанин сделала затяжку и протянула мне пачку.
Я как раз бросала курить, чтобы не провоцировать астму, но ее слова ударили по больному. Я взяла сигарету и не спеша прикурила — чтобы скрыть свои чувства. Я действительно страшно разозлилась, когда старшей назначили Джанин, потому что была уверена: я лучше подхожу на эту должность. Но, как резонно заметила Вэл, она не могла повысить нас обеих. И все равно было жутко неприятно, особенно когда Джанин принялась меня поучать.
— Ладно, теперь не важно, — мило улыбнулась я, возвращая зажигалку и выпуская дым. — Надо стремиться к большему. Вперед и вверх! — Она одарила меня снисходительной улыбкой, и я мстительно добавила: — Тебе даже не снилось, сколько я буду получать на новом месте.
— Что, серьезно? — прищурилась Джанин. — Хочешь сказать, больше тридцати тысяч?
Я показала рукой, что значительно больше, и она вытаращила глаза.
— Сорок? Пятьдесят?
— Ага, причем с проживанием, — злорадно сказала я, и у нее отпала челюсть.
— Ты меня разыгрываешь, — недоверчиво потрясла головой Джанин.
— Не-а.
Я сделала последнюю затяжку, бросила сигарету на землю и раздавила каблуком.
— А теперь, с твоего разрешения, мне надо позвонить новому работодателю.
Я набрала Сандру. Она не взяла трубку, и звонок переключился на автоответчик. Я даже обрадовалась, поскольку не хотела обсуждать дату начала работы в присутствии Джанин. Если она узнает, что я нужна Сандре срочно, то может сообщить Вэл, а та начнет втыкать палки в колеса.
— Здравствуйте, Сандра, — сказала я, услышав звуковой сигнал. — Спасибо за сообщение, я очень рада и с удовольствием принимаю предложение. Мне нужно тут кое-что уладить, но я дам вам знать, как только выясню точную дату. Уверена, что смогу решить этот вопрос. И… большое спасибо! Я обязательно напишу. До связи.
И повесила трубку.
В тот же день я сообщила Вэл, что ухожу. Она сделала вид, что рада за меня, а на самом деле дико разозлилась, особенно когда я напомнила, что количество накопившихся у меня отгулов позволяет мне покинуть их шестнадцатого июня, а не первого июля, как она предполагала.
Она начала доказывать, что я должна отработать полный месяц, а за неиспользованные дни получить компенсацию, и сдалась только после моего намека на встречу в суде.
Следующие несколько дней я энергично занималась всякими практическими вопросами. Сандра вела финансовые дела через компанию в Манчестере. Она попросила меня связаться с ними и отправить свои реквизиты и удостоверение личности напрямую. Я побаивалась, что это станет серьезным камнем преткновения, возможно, даже придется ехать в Манчестер, но все получилось до смешного просто. Я отправила им электронное письмо Сандры со ссылочным номером, а затем послала скан паспорта, счета за коммунальные услуги и свои банковские реквизиты. Все прошло как по маслу. Я зря волновалась.
В памяти постоянно всплывали зловещие слова Мэдди. Дрожащий детский голос придавал им жуткость, от которой я бы при других обстоятельствах отмахнулась.
Полный бред, убеждала я себя. За все время в Карнбридже я не увидела ни крупицы сверхъестественного. Все это походило на выдумки скучающих по дому молоденьких нянь, плохо говоривших по-английски, которые не смогли жить в глуши, вдали от цивилизации. Таких я и в Лондоне повидала. Мне не раз приходилось соглашаться на срочную работу, когда они уносились в аэропорт на ночь глядя, оставляя людей в безвыходном положении.
Я считала себя старше и умнее, у меня были причины стремиться получить эту работу, и никакие призраки не заставили бы меня упустить шанс.
Теперь, оглядываясь назад, я испытываю желание хорошенько встряхнуть ту самодовольную девчонку, сидящую в лондонской квартире и воображающую, что знает жизнь. Отхлестать бы ее по щекам и сказать, что она ни черта не понимает.
Потому что я ошибалась, мистер Рэксем. Жестоко ошибалась.
Не прошло и трех недель, как я вновь стояла на перроне станции Карнбридж, окруженная таким количеством чемоданов и баулов, которое физически не способен унести один человек.
Подойдя ближе, Джек, небрежно размахивающий ключами от машины, разразился смехом.
— Господи, как ты дотащила все это имущество до вокзала?
— Потихоньку, — честно призналась я, — и с трудом. Пришлось взять такси, но все равно это был сущий кошмар.
— Ну ничего, главное, добралась. — С этими словами он взял два самых больших чемодана и дружески отпихнул меня, когда я попыталась забрать у него тот, что поменьше. — Нет-нет, бери остальное.
— Пожалуйста, будь осторожен, — взволнованно сказала я, — они очень тяжелые. Ты можешь потянуть спину.
Джек лишь улыбнулся.
— Пойдем, машина с той стороны.
День выдался чудесный — теплый и солнечный. Несмотря на то что солнце уже начало спускаться к горизонту, а тени удлинились, из кустов на пустоши раздавалось щелканье дрозда. Купающийся в лучах вечернего солнца дом казался с дороги еще красивее, чем я помнила. Двери были распахнуты настежь, а по двору с громким лаем носились собаки. Я только сейчас подумала, что, возможно, в отсутствие Сандры и Билла мне придется отвечать еще и за животных. Или ими занимается Джек? Я была уверена, что смогу уследить за двумя детьми и младенцем. Ну пусть еще подросток. Как-нибудь справлюсь. Но если к этому добавить пару гиперактивных собачек, будет уже перебор.
— Роуэн!
Сандра выбежала из дома с распростертыми руками, и не успела я выйти из машины, как она заключила меня в материнские объятья. Затем отступила назад и помахала рукой высокому, начинающему лысеть мужчине с коротко остриженными темными волосами, стоящему на крыльце.
— Роуэн, это мой муж Билл. Билл, познакомься с Роуэн Кейн.
Так вот он какой — Билл Элинкорт. На какое-то мгновение я растерялась и стояла молча, не зная, что сказать. Сандра все еще обнимала меня за плечо. Я нерешительно замерла. Наверное, надо подойти и поздороваться.
Он разрешил мое затруднение: подошел ближе и с вежливой улыбкой протянул руку:
— Здравствуй, Роуэн. Наконец-то мы встретились. Сандра много о тебе рассказывала. У тебя впечатляющий послужной список.
«Эх, Билл, — подумала я, — знал бы ты весь мой послужной список!»
Он взял из багажника чемодан и направился к дому. Я сделала глубокий вдох и пошла следом. Как всегда в минуты волнения, я потянулась к кулону, но, вместо того чтобы начать теребить его, засунула глубже под блузку и поспешила за хозяевами.
На кухне Сандра налила нам кофе. Я нервно ерзала на краешке металлического табурета, когда Билл начал расспрашивать о моем опыте работы, волнуясь значительно сильнее, чем на собеседовании с Сандрой. Мне хотелось… произвести на него впечатление. И в то же время, когда он стал разглагольствовать о своих методах воспитания, о трудностях с наймом персонала в Шотландии и о недостатках моих предшественниц, у меня росло желание хорошенько его встряхнуть.
Не знаю, кого я ожидала увидеть. Наверное, успешного, состоявшегося человека. Это чувствовалось по объявлению и по дому. Счастливчика, которому повезло в жизни — славные детишки, чудесная жена, интересная работа. А он оказался… каким-то самодовольным, что ли. Точно его со всех сторон обложили подушками. Нет, он не был толстым, просто обложен подушками — физически, эмоционально, в финансовом отношении. Сам он этого не понимал, и его неведение раздражало меня еще сильнее.
И пока Билл сидел передо мной, продолжая свой монолог, как будто на свете нет ничего важнее его бесконечных проблем, а Сандра глядела на мужа влюбленным взглядом, точно готова была слушать его до скончания века, ко мне пришло болезненное осознание: он эгоист. Самовлюбленный болван, который не задал мне ни одного личного вопроса — например, как я доехала. Ему было все равно.
Не знаю, чего я ждала от встречи с человеком, не нашедшим времени поговорить с девушкой, которой собирался доверить своих детей, но я не подозревала, что он вызовет у меня такое отторжение. Надо держать себя в руках, иначе он прочтет это по моему лицу.
Вероятно, Сандра почувствовала мое смятение, потому что засмеялась и сказала:
— Дорогой, Роуэн не интересно слушать о наших семейных неурядицах. Ты ведь не станешь бросать столовые приборы в измельчитель, Роуэн? А если серьезно, все инструкции здесь. — Она похлопала по толстой красной папке, которую держала в руке. — Это копия документа, который я отправила тебе в электронном виде на прошлой неделе, и если ты не успела его прочесть, то здесь есть все, начиная с того, как работает стиральная машина, заканчивая временем отхода детей ко сну и их вкусовыми предпочтениями. Если вдруг возникнут сомнения, ответы ты найдешь здесь, и конечно же, ты всегда можешь позвонить мне. Ты загрузила «Хэппи»?
— Простите? — не поняла я.
— «Хэппи», приложение для управления домом. Я отправила тебе код авторизации?
— А-а, приложение. Да, конечно.
— Это самое главное, — обрадовалась Сандра. — Я создала тебе профиль со всеми необходимыми разрешениями. Приложение также может выполнять функции радионяни, хотя в комнате у Петры есть обычная. На всякий случай перестраховываемся. Что еще? Питание! Смотри, вот примерное меню. — Сандра вытащила из папки отдельный файл. — Я включила в него блюда, которые дети почти наверняка будут есть, и купила все ингредиенты, так что на первую неделю вы обеспечены. Здесь пароль к «Уэйтроуз онлайн» и кредитная карта на домашние расходы. Нам приходят уведомления, но ты и чеки сохраняй. Гм… что еще? У тебя, наверное, куча вопросов?
Она произнесла это с надеждой в голосе, только я не совсем поняла, ждет ли она вопросов или надеется, что их не будет.
— Да, я прочла письмо, — сказала я, хотя на самом деле только бегло пролистала талмуд, состоявший из пятидесяти страниц. — Конечно, распечатанный вариант тоже пригодится, вдруг понадобится освежить в памяти. В общих чертах я все поняла, что касается распорядка дня Петры, аллергии Элли и…
Я осеклась, не зная, как назвать, по выражению Сандры, «взрывную личность Мэдди». Похоже, что с ней придется нелегко.
Сандра уловила мое затруднение и печально улыбнулась.
— Ох уж эта Мэдди! Ну, ничего, справишься. Рианнон проведет выходные в школе, чтобы отпраздновать окончание семестра, и приедет на следующей неделе. Я уже договорилась, чтобы ее привезли, об этом можешь не беспокоиться. Так… что я могла забыть?
— Я не совсем поняла, когда вы уезжаете, — осторожно произнесла я. — Вы писали, что ярмарка начинается на следующей неделе, а когда точно? В субботу?
— Ой, разве я не сказала? — удивилась Сандра. — Как я могла упустить из виду? В этом-то все и дело. Мы уезжаем в субботу, но не в следующую, а в эту. Завтра.
Наверное, я ослышалась.
— Что? Вы хотите сказать, что уезжаете завтра?
— Д-да… — смущенно ответила Сандра. — Поезд в половине первого. Я… А что, это для тебя проблема? Если боишься, что не справишься так сразу, я могу перенести запланированные на первые дни встречи…
Она замолчала.
— Нет, все в порядке, — бодро сказала я, хотя у меня тряслись поджилки. — Надо же когда-то начинать. Какая разница, на этой неделе или на следующей.
— Все вопросы будем решать в телефонном режиме, — продолжала Сандра. — Я буду постоянно на связи. Если возникнут трудности, в середине недели смогу прилететь. Первые несколько дней на твоем попечении остаются только младшие, так что будет легче привыкнуть.
Она вновь замолчала, и я наклонила голову — не в знак согласия, а чтобы скрыть свои истинные чувства.
— Ладно, — сказала наконец Сандра, отставив чашку. — Петра уже спит, а Мэдди с Элли смотрят «Свинку Пеппу» по телевизору. Не хотелось бы полностью уступать тебе право уложить их в постель накануне моего отъезда. Если хочешь, можем сделать это вместе, чтобы ты получила представление, как все происходит.
Я кивнула и прошла за ней через стеклянный храм к замаскированной в стене двери в кинозал. Шторы были задернуты, а пол, как и прежде, усеян сломанными игрушками. Девочки в обнимку полулежали на диване — во фланелевых пижамках, каждая прижимала к себе потертого плюшевого мишку. Мэдди сосала большой палец. Когда мы вошли, девочка с виноватым видом вытащила его изо рта. Я подумала, что надо будет поискать указаний на этот счет в папке.
Мы сели на подлокотники с двух сторон дивана. Сандра любовно взъерошила шелковистые кудряшки Элли. Когда серия закончилась, она взяла пульт и выключила телевизор.
— Ооо-о-оо, мамочка-а-аа! — немедленно взвыл дуэт, хотя видно было, что вопят они больше по привычке, зная, что Сандра не уступит. — Пожалуйста, еще одну серию!
— Нет, дорогие. — Сандра взяла на руки Элли, которая немедленно обхватила ее ногами за талию и уткнулась лицом в плечо. — Уже совсем поздно. Пойдемте наверх. Если вы будете хорошими девочками, Роуэн прочтет вам на ночь сказку.
— Не хочу Роуэн, ты прочти, — прошептала Элли ей в плечо.
— Ну ладно, посмотрим.
Сандра перехватила малышку поудобнее и протянула руку Мэдди.
— Пойдем наверх, золотце.
— Я хочу, чтобы сказку читала ты, — упиралась Элли, пока мы шли по лестнице.
Сандра закатила глаза и улыбнулась мне через плечо.
— Давай сделаем так, — громко, с расчетом на меня, прошептала она Элли, — одну сказку прочту я, а вторую Роуэн. Договорились?
Элли промолчала.
Шторы на лестничной площадке были опущены, на пол падал розоватый свет ночника из комнаты Петры. Сандра проконтролировала чистку зубов и туалет, а я тихонько прошла по коридору к спальне девочек. Там стояли две кроватки с ночниками на тумбочках — один нежно-розовый, а другой — персиковый. Над каждой кроватью висели картинки в рамочках — отпечаток детской ножки, каракули, отдаленно напоминающие кошку, бабочка из двух отпечатков ладошек, а между рамками вились гирлянды, добавлявшие освещению мягкости и сказочности.
Я осторожно присела на краешек одной кровати и через пару минут услышала топот ног и хныкающие голоса.
— Тише, Мэдди, ты разбудишь Петру. Давайте быстренько в постель!
Элли немедленно повиновалась, а Мэдди остановилась и сердито посмотрела на меня. Оказывается, я сидела на ее кровати.
— Я тебе мешаю? — спросила я.
Она ничего не ответила, лишь мятежно скрестила руки на груди, залезла в постель и повернулась лицом к стене.
— Может, мне пересесть в кресло? — спросила я у Сандры, которая коротко засмеялась и покачала головой.
— Нет, оставайся там. Мэдди нужно время, чтобы привыкнуть к новому человеку, да, котенок?
Мэдди промолчала, и не удивительно. Наверное, жутко неприятно, когда тебя так обсуждают перед посторонними. Сандра начала читать сказку о Винни-Пухе, тихим, навевающим сон голосом. Дочитав до конца, она наклонилась над Элли. Девочка тихонько посапывала. Сандра поцеловала ее в щечку, выключила лампу и подошла ко мне.
— Мэдди, — тихонечко позвала она. — Мэдди, хочешь послушать сказку Роуэн?
Мэдди молчала. Сандра заглянула ей в лицо, все еще обращенное к стене. Глаза девочки были крепко зажмурены.
— Спит! — торжествующе прошептала Сандра. — К сожалению, тебе не удалось проявить себя. Обидно, что я не услышала сказки в твоем исполнении.
Поцеловав и Мэдди, Сандра заботливо подоткнула одеяло, отодвинула от лица дочки чью-то плюшевую лапу и выключила светильник. Постояла минутку, глядя на спящих дочерей, и пошла к двери. Я последовала за ней.
— Закрой, пожалуйста, дверь, — попросила она.
Повернувшись, чтобы выполнить ее просьбу, я увидела две смутно белеющие у стен кроватки. Неяркие ночники находились близко к полу, и в комнате царил почти полный мрак, но я уверена, что мне не показалось: из темноты на меня смотрела пара блестящих глаз.
Потом они исчезли, и я закрыла дверь.
Спала я в ту ночь плохо. Не из-за кровати, которая была очень удобной, и не из-за удушающей жары. Повозившись с настройками, мне удалось выставить комфортную температуру. И дело даже не в том, что я боялась остаться наедине с детьми. Положа руку на сердце, я радовалась, что избавлюсь от Сандры и Билла. А если уж совсем честно, то именно от Билла.
Меня не покидали мысли о неприятном завершении вечера. Мы посидели немного на кухне втроем, болтая обо всякой всячине, а потом Сандра потянулась, зевнула и сказала, что идет спать. Она поцеловала мужа и направилась к лестнице. Я собиралась последовать ее примеру, но Билл, не спросив разрешения, налил мне и себе еще вина.
— О, — нерешительно произнесла я, — я хотела… думаю, мне…
— Давай, Роуэн, по последнему. — Он подвинул ко мне бокал. — Мы должны познакомиться поближе, ведь я, в конце концов, доверяю тебе детей, а тебя совсем не знаю.
Билл ухмыльнулся, и на его загорелых щеках появились глубокие морщины. Интересно, сколько ему лет, подумала я. С виду было трудно сказать: сорок с небольшим или под шестьдесят. Очки без оправы, загорелое обветренное лицо и коротко остриженные волосы придавали ему вид человека без возраста, в духе Брюса Уиллиса.
Несмотря на усталость от сборов и долгой дороги, я понимала, что в его словах есть доля истины, и с тяжелым вздохом взяла бокал. Он прав. Это единственный шанс узнать друг друга до его отъезда. Будет странно, если я откажу ему в такой малости.
Подперев щеку рукой, Билл молча смотрел, как я поднимаю бокал и подношу к губам. Даже наклонил голову, следя за каждым моим движением.
— Итак, кто же ты такая, Роуэн Кейн? — спросил он слегка заплетающимся языком.
«Интересно, сколько он выпил?» — подумала я, а вслух как можно более непринужденно сказала:
— Что именно вас интересует?
— Ты мне кого-то напоминаешь, только не могу понять кого. Киноактрису? У тебя, случайно, нет знаменитых родственников? Сестры в Голливуде, например?
Неуклюжая лесть заставила меня улыбнуться.
— Исключено. Я единственный ребенок, из самой обычной семьи.
— Может, на работе… У тебя в семье нет архитекторов?
Вспомнив страховую контору, где работал отчим, я чуть не закатила глаза, но вместо этого твердо покачала головой. Билл посмотрел на меня поверх бокала, и на его переносице образовалась глубокая морщинка.
— Может, эту… как ее… из «Дьявол носит Prada».
— Мэрил Стрип? — чуть не расхохоталась я.
Он нетерпеливо потряс головой.
— Нет, другую. Как ее… Энн Хэтэуэй. Ты на нее похожа.
«Одно лицо, — скептически подумала я, — только если бы Энн Хэтэуэй набрала двадцать кило, заимела шрамы от угрей и подстриглась у стажера».
— Вы очень добры, Билл. Я впервые слышу столь лестное сравнение.
— Значит, нет.
Он перешел на мою сторону стойки, сел лицом ко мне на хромированный табурет и расставил ноги так, что я не могла шевельнуться, не задев его бедро.
— Тут что-то не так. Я не могу отделаться от чувства, что мы уже встречались. У кого, говоришь, ты работала до нас?
Я огласила весь список, и Билл разочарованно покачал головой.
— Я никого из них не знаю. Наверное, показалось. Мне откуда-то знакомо твое лицо. Или ты на кого-то похожа…
Черт. Мое сердце ушло в пятки. Я слишком часто попадала в такие ситуации, чтобы не понимать, к чему он клонит. Первая работа после школы, официанткой, когда босс сулил прибавку к зарплате, делая комплименты моему ярко-розовому лифчику. Всякие придурки в барах, преграждавшие путь к двери. Сексуально озабоченные папаши в садике, искавшие у меня сочувствия, потому что их женам после родов стало не до интима.
Билл — один из таких. Он — мой работодатель. И муж Сандры. А самое страшное — что он…
Господи, я не могу это произнести.
У меня тряслись руки, и я крепче сжала бокал, чтобы скрыть дрожь.
Я кашлянула и попыталась отодвинуться, но табурет застрял у края стойки. Мясистые ляжки Билла, затянутые в джинсы, преграждали мне путь, не давая слезть.
— Ладно, я пойду, завтра ранний подъем, — сдавленным голосом сказала я.
— Не спеши. — Он отобрал у меня бокал, наполнил его вновь и потянулся рукой к моему лицу. — Ты просто… у тебя…
Билл мягким, слегка потным большим пальцем погладил уголок моей нижней губы, и я почувствовала, как он поставил колено между моих ног.
К горлу подступила тошнота. Потом во мне что-то щелкнуло, я опрометью соскочила с табурета и пронеслась мимо Билла с такой резкостью, что вино выплеснулось из бокала и полилось на пол.
— И-извините… я не хотела, — смущенно блеяла я, — я сейчас все вытру…
— Ничего страшного, — ни капли не смутившись, сказал он.
Его просто позабавила моя реакция. Он остался стоять, опираясь пятой точкой на табурет, а я схватила тряпку и стала вытирать пол у него под ногами.
Какую-то секунду я смотрела на Билла снизу, а он на меня — сверху, и в моем сознании всплыла гадкая острота, слышанная тысячу раз и всегда сопровождавшаяся утробным гоготом:
Я встала и швырнула пропитанную вином тряпку в раковину. Мое лицо горело.
— Доброй ночи, Билл!
— Доброй ночи, Роуэн.
Я резко развернулась и в два счета взлетела по лестнице. Закрыв за собой дверь, я испытала невероятное облегчение. Сразу по приезде я распаковала вещи, и хотя эта комната еще не стала моим домом, я все же чувствовала себя на своей территории. Здесь можно было не притворяться идеальной няней Роуэн.
Я стянула с высоко завязанного хвоста резинку, и мои густые жесткие волосы короной встали над головой, а вежливая, дружелюбная улыбка, приклеенная к лицу с момента приезда, сменилась безразличным выражением. Расстегивая пуговицы кардигана, снимая блузку и твидовую юбку, я точно освобождалась от слоев притворства, вновь становилась собой — девушкой, которая может весь выходной валяться на диване в пижаме, залипнув на «Судью Джуди», вместо того чтобы читать книгу по развитию личности. Она бы назвала Билла грязным извращенцем, а не стояла, парализованная вежливостью, и не ползала у него под ногами, вытирая пролитое вино.
Меня отвлекли от неприятных мыслей сложности управления контрольной панелью. К тому времени как я установила нормальную температуру и вспомнила, как пользоваться душем, сердце билось уже ровнее, и я почти уговорила себя смириться с происходящим.
Что с того, что Билл — свинья? Он не первый подонок, которого я повстречала на своем жизненном пути. Почему же меня это так задело?
Разумеется, я знала ответ. Дело не в нем лично, а во всем, что он собой олицетворяет. Потратив столько сил, я тщательно разработала план, который привел меня сюда. С решением устроиться на эту работу были связаны мои самые смелые надежды и мечты. У меня появилось чувство, что жизнь наконец-то пойдет так, как надо, что я нашла свое место. Мне казалось, что здесь все идеально. Наверное, слишком идеально. Должна же быть в бочке меда ложка дегтя. Билл.
Внезапно вся эта чушь со сверхъестественными явлениями разрешилась. Никакого полтергейста. Всего лишь обычный среднестатистический мужик слегка за пятьдесят, который не может удержать свой член в штанах. Старая как мир, скучная и гнусная история.
Приняв душ, я почистила зубы, забралась в постель и подняла взгляд к потолку, в который были вставлены маленькие светильнички, мигающий пожарный датчик у двери, и… и еще что-то в углу. Сигнализация от воров? Еще один датчик? Или…
Я вдруг вспомнила слова Сандры на собеседовании. Неужели камера? Нет, это было бы слишком чудовищно. Они не могут следить за работниками. У меня есть право на неприкосновенность частной жизни, или как там оно правильно называется.
Я встала, завернулась в халат и поставила стул на ковер под похожей на яйцо штукой в углу на потолке. На полу, там, где я раздевалась перед походом в душ, валялись мои носки. Я взяла один, вскарабкалась на стул, встала на цыпочки и натянула его на датчик. Слишком длинный носок с грустным и безутешным видом повис под потолком.
Глупо, конечно, но лишь после этого я успокоилась, залезла под одеяло и уснула.
Ночью я неожиданно проснулась, охваченная тревогой. Сердце выскакивало из груди. Хотя мне ничего не снилось, что-то резко вырвало меня из сна.
Прошла минута, и я услышала звук шагов.
Я медленно села в кровати и потянулась к ночнику. Он не включился. Я щелкнула кнопкой еще раз — с таким же результатом, и наконец сообразила, что выключила освещение на главной панели. Я боялась среди ночи затевать эксперименты с панелью, рискуя нечаянно включить музыку и разбудить весь дом, поэтому вытащила из зарядки телефон и включила фонарик.
Сдавило грудь. Потянувшись за ингалятором, я поняла, что в комнате стоит жуткий холод. Наверное, перестаралась с кондиционером. Выбравшись из-под одеяла, я набросила на себя лежавший в ногах халат и постояла посреди комнаты, стараясь не стучать зубами. Тонкий луч телефонного фонарика освещал узкий кусочек светло-желтого ковра.
Шаги прекратились; я затаила дыхание и прислушалась, не начнутся ли они вновь. Ничего. Я еще раз прыснула из ингалятора, подождала пару минут. Тишина.
Меня одолевало искушение залезть под теплое одеяло и притвориться, что ничего не слышала, но я знала, что не усну спокойно, если хотя бы не попытаюсь выяснить источник шума. Запахнув плотнее халат, я приоткрыла дверь в коридор. Никого. Заглянула в чуланчик для швабр: швабры, метлы и заряжающийся от розетки пылесос. Из живых существ там поместилась бы разве что мышь.
Я закрыла чулан и, стараясь не принимать близко к сердцу зловещее предупреждение, попробовала открыть дверь в комнату Рианнон, чувствуя себя преступницей. Я почему-то думала, что она будет заперта, однако ручка поддалась без малейшего сопротивления, и тяжелая дверь распахнулась, шурша по толстому ковру.
Хотя светонепроницаемые шторы были полностью задернуты и в комнате стояла непроглядная тьма, я сразу поняла, что здесь никого нет.
Воспоминание о шагах почти улетучилось. У меня создалось впечатление, что звуки исходили откуда-то сверху, однако люка на чердак не было. Может, что-то на крыше? Птица?
Поежившись от холода, я вернулась к себе и в нерешительности постояла посреди комнаты, прислушиваясь, не раздадутся ли вновь шаги. Ничего не дождавшись, я выключила фонарик и улеглась в постель, но уснула не скоро.
— Мамочка-а-а!
«Тесла» удалялась по направлению к главной дороге, а заплаканная Элли бежала вслед за ней. Хотя Джек ехал медленно, коротенькие ножки девочки не успевали за автомобилем, и она безнадежно отставала.
— Мамочка, вернись!
— Пока, девочки! — Сандра высунула голову в окно, ее медово-русые волосы развевались на ветру.
Несмотря на жизнерадостную улыбку, я видела по глазам, что она расстроена, просто не хочет показывать это детям. Билл не оборачивался. Он сидел рядом с женой, уткнувшись в телефон.
— Мамочка! — отчаянно голосила Элли. — Мамочка, не уезжай!
— Я скоро вернусь! Вы чудесно проведете время с Роуэн, а я скоро приеду! До свидания! Я вас люблю!
Машина завернула за поворот и исчезла среди деревьев.
Сделав еще несколько спотыкающихся шагов, Элли испустила горестный вопль и бросилась на землю.
— О Элли! — Перехватив поудобнее Петру, я подбежала к девочке, лежавшей посреди дороги лицом вниз. — Элли, милая, пойдем домой, будем есть мороженое.
Если верить указаниям в красной папке, девочки получали это редкое лакомство не каждый день, но Элли потрясла головой и взвыла еще громче.
— Пойдем, солнышко!
Я с трудом наклонилась и потянула ее за руку, чтобы поставить на ноги. Она взвизгнула и вырвала ручонку, ударившись по инерции кулачком о камень.
— Ой! — вскрикнула Элли, зарыдала с удвоенной силой и сердито посмотрела на меня красными, заплаканными глазами. — Ты сделала мне больно!
— Я только хотела…
— Уходи, ты меня ударила! Я маме расскажу!
Я стояла в полной растерянности, не зная, что предпринять.
— Уходи! — вновь крикнула девочка.
В конце концов я вздохнула и пошла к дому. Не очень-то хотелось оставлять ребенка прямо на дороге, однако я рассудила, что ворота закрыты, а Джек вернется не раньше чем через полчаса. За это время Элли успокоится, и мне удастся заманить ее в дом.
Петра у меня на руках захныкала, и я подавила вздох. Если еще и эта разбушуется… А где, черт возьми, Мэдди? Она пропала еще до отъезда родителей: убежала куда-то в парк, отказавшись прощаться.
— Да оставь ты ее в покое, — сказал Билл Сандре, которая носилась вокруг дома, чтобы найти Мэдди и поцеловать на прощанье. — Знаешь ведь, она всегда зализывает раны в одиночестве.
Зализывает раны. Это ведь просто глупый штамп? Тогда я не придала значения его словам, а впоследствии задумалась. Откуда у Мэдди раны?
Вернувшись в дом, я усадила Петру в высокий стульчик, пристегнула ремешками и залезла в красную папку в поисках инструкций: что делать, если дети исчезли с лица земли?
Беглый обзор многостраничного опуса, предпринятый мной после завтрака, показал, что в нем есть информация обо всем на свете: сколько и когда нужно давать «Калпола», как проводить ритуал отхода ко сну, какие сказки любимые, как бороться с опрелостями, когда делать домашнее задание, каким стиральным порошком стирать балетные пачки. Сандра не упустила ни одной мелочи: что давать детям на перекус между приемами пищи, какие программы можно смотреть по телевизору и как долго.
Единственное, чего я не нашла, — это инструкций на случай полного исчезновения. Если они там и были, я до них пока не дошла. Однако, просматривая распорядок «типичного выходного дня», я поняла, что Петра пропустила ланч, чем может объясняться ее раздражительность. Прежде чем начинать возню с обедом, мне хотелось выяснить, где девочки, но я решила дать ей перекусить, чтобы хоть как-то успокоить.
Так.
Господи, в этом доме чихнуть нельзя без использования дурацкого приложения!..
Я читала дальше, пропустив выбор одежды на случай дождя и примерное меню завтрака, и дошла до перекуса в половине одиннадцатого.
Понятно, перекус готовлю все-таки я, а не приложение. На предыдущих работах я никогда не сталкивалась с такими подробными указаниями. В «Малышатах» инструкция для персонала представляла собой тоненькую брошюрку, в которой основное внимание уделялось тому, как сообщить о невыходе на работу в связи с болезнью.
Правила — согласна. Ограничения телевизора, предосторожности, аллергия — это нормально. Но объяснять человеку, почти десять лет проработавшему с детьми, что виноградинку для Петры надо порезать на четыре части?..
Закрыв папку, я погрузилась в раздумья. Может, у Сандры началась паранойя из-за частой смены нянь? Или она пытается не терять связь с детьми даже во время вынужденного отсутствия? С Биллом все ясно: он готов без сожалений оставить своих детей с практически незнакомым человеком. А папка Сандры указывает на совершенно иной тип родителя, который тяжело переживает по этому поводу. Напрашивается вопрос: почему в таком случае она уезжает вместе с мужем? Необходимость реализовать себя в профессии? Или что-то другое?
Посредине бетонной столешницы стояла огромная мраморная ваза со свежими апельсинами, мандаринами, яблоками и бананами. Оторвав от связки банан, я очистила его, положила несколько кусочков на подносик перед Петрой и пошла посмотреть, не вернулась ли Мэдди. Ее не было ни в детской, ни в гостиной, ни вообще в доме. Я подошла к двери черного хода, через которую она убежала утром, и крикнула:
— Мэдди! Элли! Мы с Петрой едим мороженое!
Я замолчала и прислушалась, ожидая треска веток и топота детских ног. Тишина.
— С посыпками!
Я понятия не имела, есть ли у Сандры посыпки, и совершенно не беспокоилась, что могу ненароком обмануть детей, главное — увидеть, что они здесь.
Тишина, только птицы поют. Солнце скрылось за тучами, стало прохладно, на моих голых руках выступила гусиная кожа. Мне подумалось, что, несмотря на июнь, сейчас был бы куда уместнее горячий шоколад, чем мороженое.
— Как хотите, — крикнула я, — мне больше достанется!
Не дождавшись ответа, я вернулась в дом, оставив дверь приоткрытой. И не поверила своим глазам. Петра стояла на высоком стульчике в дальнем конце стойки, победно размахивая куском банана.
— Твою мать!
Кровь отхлынула от моего лица, я застыла на месте, тупо уставившись на опасную позу малютки, бетонный пол и ее слабенькие ножки на скользком дереве.
Придя в себя, я метнулась вперед, споткнувшись о лежащего на полу плюшевого мишку, ударилась об угол стойки и схватила ребенка на руки.
— О боже! Петра, ты плохая девочка! Нельзя так делать.
Господи, она запросто могла погибнуть! Если бы она упала и ударилась головой о бетонный пол, то вряд ли отделалась бы сотрясением мозга.
Как я могла совершить такую глупость? Большую часть сознательной жизни я присматривала за маленькими детьми. Я все сделала правильно — отодвинула стульчик от стойки, чтобы Петра не могла оттолкнуться ножками и упасть назад. Я точно знала, что пристегнула ее. Застежки были слишком жесткими для ее пальчиков.
Как же у нее получилось? Вывернулась из ремешков? Я осмотрела застежки. Одна была закрыта, а другая расстегнута. Черт. Наверное, я защелкнула ее не до конца, она расстегнулась от возни Петры, и та выбралась из стульчика.
Значит, это я виновата. У меня на ладонях выступил холодный пот, к щекам прилила кровь. Слава богу, что Сандры нет дома. Я допустила элементарную небрежность, и она могла уволить меня немедленно.
«Она и сейчас может, — подумалось вдруг мне, — если наблюдает за мной через камеру». Я невольно подняла взгляд к потолку, и кто бы сомневался — увидела в дальнем углу знакомый яйцевидный предмет. Вот вляпалась!
Оставалось только надеяться, что у Сандры с Биллом найдутся другие дела, кроме как глазеть в камеры безопасности. Наверняка Билл с момента отъезда ни разу не заглянул в приложение, а вот Сандра… Красная папка показывала степень ее одержимости безопасностью детей. После собеседования, на котором она вела себя расслабленно и дружелюбно, я этого не ожидала.
Если мне повезло, они сейчас вне зоны мобильного покрытия, а может, уже в самолете. А вдруг камеры ведут запись? Сколько они хранятся? Я почему-то сомневалась, что найду эту информацию в красной папке.
Я с ужасом поняла, что за мной могут следить даже в данный момент. Чувствуя себя как на сцене, я поцеловала Петру в макушку, почувствовав губами хрупкий детский череп с не полностью закрывшимся родничком.
— Не делай так больше, — строго сказала я ей, все еще охваченная страхом, и, чтобы успокоиться, поднесла малышку к раковине и умыла ей личико.
Затем я посмотрела на часы, стараясь восстановить дыхание и вспомнить, чем занималась до того, как Петра меня напугала.
Начало второго. В папке говорилось, что Петра обедает с половины первого до часа, а в два ее надо уложить спать. Однако малышка хныкала и сердито терла глаза, и я лихорадочно соображала, как быть. В садике мы укладывали детей спать сразу после обеда, в час дня.
Я не хотела сбивать распорядок Петры; с другой стороны, неразумно мучить хныкающего ребенка до установленного времени. Если она принадлежит к тому типу детей, которые еще больше заводятся от усталости, она потом и ночью будет плохо спать. Кроме того, было бы очень кстати выкроить час времени на поиски Элли и Мэдди. Сделать это значительно легче, когда Петра спокойно спит в своей кроватке.
Малышка раздраженно потерла глаза кулачком и устало зевнула. Это помогло мне принять окончательное решение, и я понесла ее в комнату.
Глухие шторы были задернуты. Согласно инструкции, я включила подвеску над кроваткой и положила девочку на матрас. Она перевернулась на животик и уткнулась лицом в подушку. Я села и положила руку ей на спинку. Блики от подвески мигали на потолке и стенах. Петра хныкала все тише, а спустя несколько минут уснула. Я тихонько встала и положила с ней рядом плюшевого зайчика. Девочка шевельнулась, и я испуганно замерла, но она сжала мягкую ткань и тихонько засопела. Я с облегчением вздохнула, взяла радионяню, висевшую на перилах кроватки, и на цыпочках вышла из комнаты.
Затем постояла на площадке, надеясь услышать топот ног или детский смех. В доме стояла полная тишина. Черт, где же они?
До сих пор я не бывала в спальне Билла и Сандры, но по расположению поняла, что окно должно выходить на дорогу. Затаив дыхание я повернула ручку, открыла дверь и застыла на месте. Комната была огромная. Вероятно, они соединили две или даже три спальни. На гигантской кровати с белоснежным бельем громоздились пухлые подушки. Напротив стоял не менее впечатляющих размеров мраморный камин. Три высоких окна выходили на фасад; одно было приоткрыто, и тонкие муслиновые занавески трепетали на ветерке.
Подходя по серебристо-серому ковру к центральному окну, я заметила слегка выдвинутые ящики комода и приоткрытую дверь шкафа и с трудом подавила приступ любопытства, понимая, что Билл с Сандрой могут следить за мной прямо в эту минуту. Мое появление в хозяйской спальне можно оправдать необходимостью посмотреть на дорогу, но это не дает мне права рыться в их вещах.
Выглянув в окно, я убедилась, что Элли на дороге нет. С одной стороны, это хорошо: по крайней мере, Джек не переедет ее, когда будет возвращаться. А вот куда она пропала? Сандра очень спокойно относилась к тому, что дети свободно бегают по парку, но у меня волосы на теле вставали дыбом от такой беспечности. В детском саду мы должны были оценивать факторы риска любого самого невинного занятия, от прогулки на свежем воздухе до развивающих игр с овсяными хлопьями, а в парке детям угрожает масса опасностей, о которых я даже не подозреваю. Вдруг поблизости есть пруд? Или обрыв? Что, если они залезут на дерево и не смогут спуститься? Или найдут дырку в заборе и выйдут на дорогу? Что, если собака…
Собаки! Я забыла спросить у Сандры, кто должен кормить и выгуливать Хиро и Клода. Впрочем, лишняя прогулка не навредит, к тому же они наверняка помогут найти девочек. Во всяком случае, их общество позволит мне не выглядеть полной дурой в глазах детей. Нужно с самого начала показать Мэдди с Элли, что я контролирую ситуацию, иначе они не будут меня уважать.
Я старалась пока не думать о том, что будет, когда к чудному трио присоединится Рианнон. Может, к этому времени уже вернется Сандра?
Лежавшие на подстилках в кухне собаки с надеждой посмотрели на поводки у меня руках.
— Гулять! — бодро скомандовала я, и они вскочили с подстилок. — Хорошая девочка… и ты, мальчик, — приговаривала я, пытаясь присоединить поводки к ошейникам.
Клод возбужденно подпрыгивал, пока я боролась с Хиро. Наконец у меня в руках оказалось два поводка, а в карманах — горсть собачьих печенек на случай непредвиденных трудностей. Выйдя через черный ход во двор, мы прошли мимо конюшни в парк.
Несмотря на растущую тревогу за детей, я не могла не заметить, что стоит чудесный денек. Я быстро шла по вьющейся между деревьями тропинке, едва поспевая за натягивавшими поводки собаками. Сквозь узорчатый полог ветвей проглядывало солнце. Золотистые пылинки, поднимавшиеся от засыпанной листьями глинистой почвы, кружились и танцевали в его лучах. На висящих в неподвижном воздухе зарослях крестовника, похожих на длинные старческие бороды, играли солнечные блики.
Собаки явно знали, куда идут, и я полностью положилась на их чутье. Я подозревала, что они привыкли гулять без поводков, но решила, что так безопаснее: вдруг они не станут выполнять мои команды. Не хватало ещ е этих потерять!
Мы спускались к дороге, хотя ее не было видно из-за деревьев. За спиной треснула ветка, и я бросила взгляд назад, однако никого не увидела. Должно быть, лиса.
Наконец деревья расступились, и мы вышли на небольшую поляну. У меня сжалось сердце. Этого я и боялась с тех пор, как пропали девочки, — пруд. Небольшой, но с виду достаточно глубокий, чтобы в нем мог утонуть ребенок, с коричневатой торфянистой водой. На поверхности плавала маслянистая пленка от гниющих сосновых иголок.
Я с сомнением ткнула палкой в темную воду, и на поверхность лениво всплыли пузырьки. К моему облегчению, поверхность пруда выглядела непотревоженной и прозрачной, не считая мутных завихрений, поднятых палкой.
Пройдя дальше, я увидела на берегу две пары детских следов, подходящих к самому краю водоема. Я не знала, когда были сделаны эти отпечатки, хотя они казались относительно свежими. Следы шли по берегу, становясь все глубже по мере приближения к воде, а затем поворачивали обратно к лесу. Скоро земля стала слишком твердой, и следы оборвались. Единственное, что мне удалось установить, — девочки, похоже, вместе, и они ушли от пруда целыми и невредимыми.
Клод с Хиро, которым хотелось поплескаться в заболоченном пруду, скулили и рвались с поводков, но я не собиралась их отпускать. Не хватало еще ко всему в свой первый рабочий день мыть собак.
Тропинки в том направлении, куда уходили следы, не было, и я шла наугад. Неожиданно тишину разорвал душераздирающий вопль.
Сердце чуть не выскочило из моей груди второй раз за день, собаки истерически лаяли и рвались с поводков. Несколько секунд я растерянно оглядывалась по сторонам. Кричали совсем близко, но я никого не видела и ничего не слышала из-за шума, поднятого собаками.
Крик раздался вновь, долгий и отчаянный, и до меня наконец дошло: радионяня! Я вытащила из кармана устройство, тупо уставившись на мигающие огоньки и слушая захлебывающийся визг. Меня буквально парализовало. Что делать? Попробовать включить камеру? Я трясущимися руками достала телефон и нажала значок приложения.
Мне показалось, что прошла вечность, когда на экране появилась надпись:
Я выругалась, засунула бесполезные устройства в карман и побежала. Бежать приходилось вверх, и к тому времени, как показался Хетербро-Хаус, у меня разрывались легкие.
По дороге собаки освободились, вырвав поводки из моих онемевших пальцев, и теперь с озорным лаем бежали в отдалении, уверенные, что я наконец решила поиграть в веселую игру.
Парадная дверь была приоткрыта, хотя я оставляла ее закрытой. Я вышла через черный ход и не стала запирать его на случай, если Мэдди с Элли вернутся в мое отсутствие. Я чуть не потеряла сознание. Что я наделала? Что случилось с бедняжкой Петрой?
Несмотря на охвативший меня ужас, я спотыкающимися шагами поднялась на второй этаж, бросив в прихожей запутавшихся в поводках собак, и остановилась перед комнатой Петры.
Дверь была закрыта, как я ее и оставляла. Подавив всхлип, я повернула ручку… и остановилась на пороге, потрясенно моргая. Петра как ни в чем не бывало спала в своей кроватке, разметав ручонки, черные реснички мирно лежали на розовых щечках. Она сжимала левой рукой плюшевого зайчика и не переменила позы с тех пор, как я уложила ее в постель.
Я ничего не понимала. У меня хватило самообладания на то, чтобы тихонечко выйти из комнаты и прикрыть за собой дверь. Оказавшись в коридоре, я села на пол, упираясь спиной в перила, и закрыла лицо руками, с трудом удерживаясь от рыданий, испытывая одновременно шок и облегчение. Легкие натужно хрипели, пытаясь набрать побольше кислорода.
Трясущимися руками достав из кармана ингалятор, я сделала вдох и задумалась. Что же произошло? Получается, звук исходил не из радионяни. Нет, это невозможно, ведь там есть еще и световой сигнал, на случай если звук окажется выключен, и я своими глазами видела мигающий красный огонек. Кроме того, звук явно исходил из динамика.
Может, Петре приснился кошмар и она заплакала? Нет, в этом тоже нет никакого смысла. Кричал явно не грудной младенец. Поэтому я так испугалась. Это был не детский крик, хорошо знакомый мне по садику, а долгий, протяжный вопль ужаса, исходящий из груди гораздо более взрослого ребенка. Или даже взрослого человека.
— Эй, есть кто живой?
Голос, прозвучавший снизу, заставил меня судорожно вскочить на ноги и свеситься через перила.
— Кто там?
Я хотела произнести это твердо и уверенно, но мой голос дрожал от страха.
— А там кто? — снова послышался женский голос, раздались шаги, и я увидела внизу чье-то лицо. — Осмелюсь предположить, вы и есть новая няня?
Под лестницей стояла полная женщина лет пятидесяти пяти, с румяным круглым лицом. В тоне ее голоса читался плохо скрываемый укор.
У меня в волосах застряли листья, верхние пуговицы на блузке расстегнулись, а когда я начала спускаться, то заметила на ковровой дорожке грязный след, очевидно, оставленный мной, когда я стремглав неслась к Петре. Я торопливо застегнула пуговицы, чувствуя, что лицо все еще горит от изнеможения и испуга.
— Да. Здравствуйте. Э-э… Я Роуэн. А вы, наверное…
— Меня зовут Джин. Джин Маккензи.
Она смерила меня оценивающим взглядом и неодобрительно покачала головой.
— Воля ваша, мисс, но мне не нравится, что вы заперли дом от детей, и думаю, миссис Элинкорт тоже с этим не согласится.
— Заперла? — удивилась я. — Что вы имеете в виду?
— Я нашла бедных малюток на крыльце, дрожащих от холода, в одних платьицах.
— Нет, погодите… Я не запирала дом. Девочки от меня убежали, и я пошла их искать. А черный ход оставила открытым, чтобы они могли войти.
— Когда я пришла, он был закрыт, — сказала Джин.
— Возможно, дверь захлопнулась от ветра, но я ее не запирала.
— Когда я пришла, дверь была заперта, — упрямо повторила она.
Я начала закипать. Меня подозревают во лжи?
— Ну, может, случайно закрылась. — Я пожала плечами. — С девочками все в порядке?
— Да, я дала им перекусить на кухне.
— А вы… — Я запнулась, не зная, как не уронить себя в ее глазах еще больше. Я почему-то не понравилась этой особе; не стоит давать ей лишний повод жаловаться на меня Сандре. — Понимаете, я вернулась, потому что услышала плач ребенка через радионяню. Вы ничего не слышали?
— Она и не пикнула, — уверенно заявила Джин. — Я держу ухо востро (
— А Мэдди или Элли? Они ведь вернулись?
— Я же сказала, они на кухне, мисс, — еще более раздраженным тоном заявила Джин. — А теперь, если позволите, я лучше пойду к ним, таких крошек нельзя оставлять наедине с плитой.
У меня вспыхнули щеки.
— Да, конечно, я собираюсь приготовить им обед.
— Я их уже покормила. Бедняжечки умирали от голода и замерзли, им надо было поесть чего-нибудь горячего.
Я потеряла терпение. Слишком много стрессов для одного утра.
— Послушайте, миссис… Маккензи, я ведь объяснила, девочки от меня убежали, и я не запирала от них дверь. Хотя стоило. Возможно, если бы они замерзли и испугались, дожидаясь кого-нибудь, кто впустит их в дом, то в другой раз не стали бы убегать. А теперь, если не возражаете, мне надо работать.
Я проскочила мимо домработницы и направилась в кухню, чувствуя спиной ее тяжелый взгляд.
Мэдди с Элли сидели за стойкой для завтраков, уминая печенье с шоколадной крошкой и запивая его соком. Возле раковины стояло блюдо с остатками пиццы. Я сцепила зубы. Оба блюда входили у Сандры в список «иногда можно побаловать». Я планировала усадить девочек смотреть телевизор после обеда и дать немного печенья. Теперь они наелись его вволю, миссис Маккензи получила плюсик к карме, а я превратилась в злую няньку, которая оставила их замерзать на улице и будет заставлять есть полезный ужин.
Подавив раздражение, я заставила себя улыбнуться.
— Привет, девочки. Играли в прятки?
— Да, — хихикнула Элли, но тут же вспомнила нашу утреннюю размолвку и нахмурилась. — Ты сделала мне больно.
Она протянула худенькую ручку. Увидев на бледной коже кольцо синяков, я залилась краской.
Я не стала спорить, не желая поднимать скользкие темы в присутствии миссис Маккензи. Кроме того, я и так ухитрилась настроить обеих девочек против себя. Лучше проглотить свою гордость.
— Мне очень жаль, Элли. — Я наклонилась и сказала тихо, чтобы не услышала миссис Маккензи: — Я не хотела. Просто боялась, что на дороге тебе грозит опасность. Извини, если я слишком сильно сжала твою руку. Я не нарочно. Ты меня прощаешь?
Я видела, что Элли готова пойти на мировую, но она вдруг дернулась и вскрикнула.
Под стойкой мелькнула рука Мэдди.
— Мэдди, что случилось?
— Ничего, — едва слышно произнесла Мэдди, уткнувшись в тарелку.
— Элли!
— Н-ничего, — со слезами на глазах сказала Элли, потирая руку.
— Я тебе не верю. Покажи руку.
— Ничего, — повторила Элли, теперь уже сердито. Она одернула рукав кофточки и бросила на меня обиженный взгляд, как будто я ее предала. — Я сказала, ничего, уходи!
— Ладно.
Я встала, поняв, что упустила шанс подружиться с Элли. Мне помешала Мэдди.
Миссис Маккензи понаблюдала за нами, скрестив руки на груди, сложила посудное полотенце и повесила его на вешалку.
— Мне пора идти, девочки, — сказала она куда более мягким и дружелюбным тоном, чем разговаривала со мной. Нагнулась и поцеловала в макушку сначала Элли, а затем Мэдди. — Не забудьте поцеловать за меня вашу маленькую сестричку.
— Хорошо, миссис Эм, — послушно кивнула Элли.
Мэдди молча обняла Джин за талию, а когда та пошла к двери, проводила ее тоскливым взглядом.
— До свидания, девочки, — сказала миссис Маккензи и вышла. Загудела машина.
Оставшись в кухне наедине с девочками, я почувствовала полное изнеможение и тяжело опустилась в кресло. Мне хотелось закрыть лицо руками и разрыдаться. И все же я не могла их винить. Как бы я вела себя, оставшись на целую неделю с незнакомым человеком?
Мне очень не хотелось, чтобы дети вновь сбежали, поэтому, пока они ели печенье, я прошла в холл и осмотрела дверь. Как я заметила еще в свой первый приезд, на ней не было даже замочной скважины. Датчик на панели реагировал на прикосновение большого пальца. Утром, перед отъездом, Сандра внесла мой отпечаток в приложение и показала, как им пользоваться.
Я робко поднесла руку к внутренней панели, на которой загорелось несколько значков. Один из них представлял собой большой ключ. Вспомнив указания Сандры, я осторожно прикоснулась к нему и услышала металлический щелчок: замки закрылись. В этом звуке мне почудилось что-то зловещее, словно лязгнул запор тюремной камеры. Во всяком случае, дверь теперь закрыта. Ни Элли, ни Мэдди не смогут добраться до панели без лестницы, не говоря уже о том, чтобы привести в действие замок. Вряд ли Сандра внесла в приложение их отпечатки.
Потом я направилась в подсобку. Дверь черного хода закрывалась обычным ключом, как будто у Билла с Сандрой не хватило денег или их не интересовала дверь для прислуги. А возможно, существовала какая-то практическая причина, согласно которой дверь должна закрываться нормальным способом. Мало ли: отключение электричества, требования безопасности. В любом случае было приятно иметь дело с дверью, подвластной обычному человеку. Испытывая огромное удовлетворение, я повернула ключ в замке и положила его на дверную коробку, как рекомендовала инструкция.
Вид ключа, спрятанного вне досягаемости любопытных маленьких ручек, подействовал на меня успокаивающе. Завершив миссию, я вернулась в кухню и изобразила улыбку.
— А что, девочки, если нам сейчас отправиться в кинозал и посмотреть мультфильм? Что скажете? «Холодное сердце» или «Моана»?
— Ура, «Холодное сердце»! — восхищенно воскликнула Элли, но тут вмешалась Мэдди:
— Мы терпеть не можем «Холодное сердце»!
— Правда? — скептически отозвалась я. — А я люблю этот мультфильм. А еще я знаю версию с субтитрами и умею петь все песни.
Я видела, что Элли отчаянно хочется посмотреть мультфильм, но она боится спорить с сестрой.
— Мы терпеть не можем «Холодное сердце»! — упрямо повторила Мэдди. — Пойдем в комнату, Элли!
Девочка соскользнула с табурета и сердито протопала в коридор. Собаки проводили ее удивленными взглядами. На пороге она остановилась и многозначительно посмотрела на младшую сестру. У Элли задрожала нижняя губа.
— Если хочешь, посмотрим вдвоем, Элли, — непринужденно сказала я. — Могу сделать попкорн.
Элли заколебалась. Но спустя секунду ее лицо приняло жесткое выражение, она покачала головой, слезла с табурета и последовала за сестрой.
Когда шаги девочек затихли, я вздохнула. У меня есть полчаса, чтобы выпить чаю и спокойно по- думать, как быть дальше. Однако не успела я налить в чайник воды, как радионяня в кармане разразилась захлебывающимся криком. Проснулась Петра, надо бежать к ней. Грешники не знают покоя. Господи, во что я ввязалась!
Извините, я опять отвлекаюсь. Вы, наверное, не можете дождаться, когда я перейду к делу. Я должна объяснить, как оказалась в тюрьме и почему не должна здесь находиться.
Обещаю, я это сделаю. Но у меня не получается рассказать в двух словах. В том-то и беда с мистером Гейтсом. Он не дал мне спокойно объяснить, показать, как все это копилось: незначительные мелочи, бессонные ночи, одиночество, отдаленность, безумие дома с понатыканными всюду камерами… Я должна рассказать, как все происходило. День за днем, ночь за ночью. Все по порядку.
Как будто я строю дом. Или собираю пазл — по кусочку, по кирпичику. На самом деле наоборот. Все постепенно рушилось. И первым кирпичиком стал тот вечер. Не самый худший, но и далеко не лучший.
Петра проснулась после дневного сна возбужденная и капризная, а Мэдди с Элли отказались выходить из комнаты даже на ужин, несмотря на мои уговоры и угрозы.
На этой цифре я поняла, что проиграла.
Они не придут.
Я подумала, не притащить ли их насильно. Ну Элли я еще могла схватить на руки и дотащить до кухни, но остатки здравого смысла подсказывали: если я ступлю на эту скользкую дорожку, обратного пути уже не будет. Кроме того, главную трудность представляла не Элли, а Мэдди, довольно крепко сложенная для восьми лет. Как я пронесу по длинной изогнутой лестнице визжащую, брыкающуюся девчонку? А потом еще надо заставить ее сидеть и есть…
В конце концов я сдалась. Сверившись с папкой, приготовила пасту с соусом песто и понесла наверх. Постучала в дверь и немедленно получила суровый отпор.
— Убирайся прочь! — заявила Мэдди.
Я еще раз мысленно поблагодарила сердобольную миссис Маккензи с ее пиццей и шоколадным печеньем.
— Я принесла вам пасту, — смиренно отозвалась я. — Оставлю под дверью. А если хотите десерт, то спускайтесь, мы с Петрой как раз собирались полакомиться мороженым.
И ушла. Все, что могу, как говорится. Скармливая Петре пасту, которую она норовила выплюнуть на пол, я решила с помощью планшета понаблюдать, что делают девочки. Мой код доступа позволял просматривать видео с камер в детской спальне и комнате для игр, на кухне и снаружи дома, а также управлять светом и музыкой в некоторых других комнатах, хотя слева на экране было еще множество неактивных значков. Наверное, их вправе активировать только Сандра.
Мне было все еще немного не по себе от мысли, что я могу шпионить за подопечными, находясь на другом этаже, но я уже начала отдавать должное полезности изобретения. Сидя за стойкой, я увидела, что Мэдди прошла к двери и через какое-то время вновь вернулась в поле зрения камеры, таща поднос с едой.
В центре комнаты стоял небольшой стол. Она усадила сестренку на стул, поставила тарелки и приборы и села сама. Звука на видео не было, но по действиям девочки было видно, что она вовсю играет роль старшей сестры — командует Элли, помогает и даже требует, чтобы та доела. Судя по жестам, Мэдди уговаривала младшую сестру попробовать зеленый горошек, который я добавила к песто.
У меня защемило сердце. Хотя я все еще злилась на Мэдди, ее поведение растрогало меня чуть ли не до слез.
«О Мэдди, зачем нам враждовать?» Увы, на данный момент дела обстояли именно так: мы были врагами.
После ужина я выкупала Петру, вполуха прислушиваясь к звукам из детской (кажется, девочки слушали аудиокнигу), и уложила ее в кроватку. Вернее, попыталась.
Я действовала строго по инструкции, как днем, однако в этот раз что-то пошло не так. Петра хныкала, вертелась и сдирала с себя памперс, а когда я спокойно уложила ее, поправила подгузник и застегнула спальный комбинезончик, разразилась громким безутешным плачем. Следуя инструкции, я больше часа терпеливо сидела, положив руку ей на спинку, прислушиваясь к успокаивающему мелодичному перезвону подвески и глядя на блики света на потолке, но ничего не добилась.
Петра плакала все громче, сначала раздраженно, потом сердито, а в конце концов просто истерически. Я поглаживала ее по спинке, стараясь не передавать свое напряжение, и нервно поглядывала на камеру в углу. Не исключено, что за мной наблюдают. Возможно, Сандра сидит сейчас на корпоративной вечеринке, потягивает шампанское и смотрит, что происходит в детской. Наверное, вот-вот зазвонит телефон, и она спросит, что я, черт возьми, делаю.
В папке говорилось, что не следует вынимать Петру из кроватки после выключения света, но у меня не выдержали нервы. Я взяла ребенка на руки и стала ходить по комнате. Это тоже не возымело эффекта. Петра плакала и выгибалась. Помучившись еще немного, я вернула ее в кроватку. Она встала на ножки и громко завопила, прижав к перилам возмущенное красное личико.
Я поняла, что мое присутствие раздражает ее еще больше.
— Доброй ночи, Петра, — громко сказала я, бросив последний виноватый взгляд на камеру, вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.
Было уже начало десятого, и я чувствовала себя как выжатый лимон. Хорошо бы пойти в кухню и выпить бокал вина, но следовало проверить, как там Мэдди и Элли.
Из детской не доносилось ни звука, и когда я заглянула в замочную скважину, там царила полная темнота. Даже ночники выключили?.. Я хотела постучать, затем решила, что не стоит. Вдруг бунтарки уснули?
Вместо этого я тихонечко повернула ручку и толкнула дверь. Та с трудом приоткрылась. Удивившись, я толкнула сильнее, дверь поддалась еще немного, и что-то за ней с грохотом повалилось на пол. Я с замиранием сердца ждала воплей и криков, но все было тихо, по-видимому, девочки не проснулись.
Я осторожно протиснулась в образовавшуюся щель и включила фонарик на телефоне — посмотреть, что натворила. Господи, плакать или смеяться?! Дети забаррикадировали дверь всем, что могли сдвинуть с места: подушками, книгами, стульями, даже столиком, за которым ужинали. И смех и грех. От кого они хотели укрыться? От меня?
Ночник, который стоял раньше на одной из тумбочек, девочки выключили из розетки и водрузили на самый верх кучи. Когда я открыла дверь, ночник свалился на пол; к счастью, лампочка уцелела. Я аккуратно поправила абажур, включила ночник в розетку и поставила на тумбочку возле кровати Элли.
Когда комнату озарил мягкий розоватый свет, я увидела девочек. Они лежали в обнимку на кровати Мэдди и выглядели настоящими ангелочками. Старшая сестра крепко обнимала младшую за шею, и я сперва хотела ослабить ее хватку, но решила, что лучше не надо. Мне уже один раз повезло, когда они не проснулись от грохота, хватит искушать судьбу.
В конце концов я просто отодвинула от двери часть вещей, чтобы можно было зайти и выйти из комнаты, не устроив лавину, и удалилась, включив звук в приложении телефона, чтобы не прозевать, когда они проснутся.
Проходя мимо комнаты Петры, я услышала, что малышка еще всхлипывает, но не так громко. Подавив жалость, я не стала заглядывать в комнату, говоря себе, что она успокоится быстрее, если я оставлю ее одну. Кроме того, я с самого полудня не съела ни крошки: была так занята приготовлением еды девочкам, купанием и другими делами, что не нашла времени приготовить что-нибудь себе. Я умирала с голоду и чувствовала легкое головокружение.
Спустившись в кухню, я подошла к холодильнику. Не успела я притронуться к двери, как раздался механический голос:
— У вас заканчивается молоко.
Я подпрыгнула от неожиданности.
— Добавить в список покупок?
— Ээ… да, — выдавила я.
Похоже, я сошла с ума: разговариваю с бытовой техникой.
— Молоко добавлено в список покупок, — бодро произнес голос, и на двери появился экран со списком. — «Хэппи» желает тебе приятного аппетита, Роуэн!
Я старалась не думать, как оно узнало, что перед холодильником стою именно я. Распознавание лиц? Близость моего телефона? Так или иначе, неприятно…
Сначала мне показалось, что в холодильнике нет ничего, кроме здорового питания: полный ящик зеленых овощей, ведерки со свежей пастой, баночки с кимчи и хариссой, емкость с мутной жидкостью, похожей на воду из пруда, наверное, комбуча. Но у задней стенки, за органическими йогуртами, притаилась картонная коробка с пиццей. Ее-то я и достала, признаться, не без труда.
Я как раз засовывала противень в духовку, как вдруг раздался резкий стук в стеклянную стену с другой стороны кухонного стола. Я вскочила и обернулась. На улице уже стемнело, шел дождь, и хотя в дальней части комнаты царил полумрак, я не увидела за стеклом ничего, кроме капель воды.
Я подумала, что мне показалось или что в стекло ударилась птица, но в это время на мутном сером фоне промелькнула неясная черная тень.
— Кто там? — окликнула я, немного более резко, чем собиралась.
Не дождавшись ответа, я решительным шагом прошла мимо стойки и кухонного стола к стеклянной стене, погруженной в темноту. Там не было контрольной панели — во всяком случае, я ее не видела, но я вовремя вспомнила об управлении голосом.
— Включить свет, — громко произнесла я, и, к моему удивлению, это подействовало.
Гигантская бруталистская люстра у меня над головой вспыхнула мириадами лампочек. Я потрясенно заморгала. Когда глаза привыкли к яркому свету, я поняла свою ошибку. Теперь я видела в стекле только свое собственное отражение. А тот, кто находился снаружи, видел меня как на ладони.
— Выключить свет, — сказала я.
Все до единого осветительные приборы в помещении моментально погасли, и кухня погрузилась во мрак. Я негромко выругалась и пошла на ощупь к панели у двери, чтобы установить нечто среднее между ослепительным сиянием и полной темнотой. Мои глаза все еще болели и слезились, но когда я наконец нащупала панель и обернулась к окну, мне почудилось, что за угол дома метнулась какая-то тень.
Ожидая, когда приготовится пицца, я нервно поглядывала через плечо на темное стекло в дальнем конце кухни и грызла ногти. Радионяню я выключила, чтобы лучше слышать, что происходит за окном, однако сверху еще доносился плач Петры, и это не добавляло мне оптимизма.
Появилось искушение включить музыку, но я боялась, что она помешает мне услышать, если кто-то будет ломиться в дом. До сих пор я не видела и не слышала ничего, что оправдало бы вызов полиции. Неясный силуэт в темноте и стук в окно, источником которого могла быть птица или упавший с дерева желудь, — это вам не «Пятница, 13-е».
Приблизительно через четверть часа вновь донесся шум — на этот раз с боковой стороны дома. Собаки залаяли и подхватились со своих подстилок в буфетной.
Я нервно вздрогнула, хотя это был обычный стук в заднюю дверь, и, пройдя в буфетную, увидела в стеклянном окошке темный силуэт. Сквозь шум дождя послышался голос:
— Это я, Джек.
Господи, какое облегчение!
— Джек!
Я торопливо открыла дверь. Он стоял на пороге в плаще, сгорбившись, засунув руки в карманы. Вода стекала по волосам и капала с кончика носа.
— Джек, а раньше тоже ты стучал?
— Когда? — искренне удивился он.
Я уже открыла рот, чтобы рассказать, но передумала.
— Неважно. Что ты хотел?
— Я на минутку, просто решил проверить, как ты здесь, первый день все-таки.
— Спасибо, — смущенно сказала я, вспомнив все свои злоключения и плачущую наверху Петру. И вдруг неожиданно для себя добавила: — Не хочешь зайти? Я уложила детей и как раз готовлю ужин.
— А это удобно? — Он посмотрел на часы. — Уже довольно поздно.
— Удобно. — Я сделала пару шагов назад, пропуская его в буфетную.
Джек постоял, капая на коврик водой, и осторожно выбрался из сапог.
— Прости, что так поздно, — сказал он, идя за мной на кухню. — Хотел заскочить раньше, но пришлось везти чертову газонокосилку в Инвернесс в мастерскую.
— Не смог отремонтировать?
— Да вроде отремонтировал, только вчера она опять накрылась. Сдается, я не докопался до сути проблемы. Неважно. Я не жаловаться пришел. Расскажи лучше, как дети. Справляешься?
— Все… ээ-э…
У меня предательски задрожала нижняя губа. Я хотела сказать, что все отлично — вдруг он выдаст меня Сандре с Биллом, — но не смогла. Кроме того, если они просматривают записи, то скоро узнают правду. Вдобавок ко всему Петра наверху зашлась долгим захлебывающимся криком, и Джек повернул голову к лестнице.
— Господи, кого я пытаюсь обмануть! — убито сказала я. — Все ужасно. Девочки убежали от меня сразу после отъезда родителей, я пошла их искать, а в это время пришла та женщина — как ее… миссис Маккинти?
— Джин Маккензи, — поправил меня Джек.
Он снял плащ и сел за длинный стол, а я рухнула на стул напротив. Хотелось закрыть лицо руками и расплакаться.
— Да, она пришла убирать и застала девочек на пороге. Они пожаловались, что я заперла дверь, а я этого не делала, специально оставила ее открытой. Они меня ненавидят, Джек, а Петра плачет уже целый час, и я…
Сверху донесся новый вопль, и я почувствовала, что сейчас сорвусь.
— Сиди, — сказал Джек, видя, что я собираюсь встать, взял меня за плечи и усадил на стул. — Я попробую ее успокоить. Видать, она к тебе еще не привыкла, завтра будет лучше.
Это противоречило всем правилам безопасности, которым меня учили, но я так выбилась из сил, что мне было все равно. Кроме того, Сандра с Биллом не держали бы Джека у себя, не будь уверены, что он не опасен для детей.
Слушая его затихающие шаги, я включила родительский блок радионяни и услышала, как открылась дверь в комнату Петры. Затем Джек, очевидно, взял ребенка на руки, потому что вопли стали утихать.
— Ну, ну, солнышко мое, что ты расшумелась, — нежно проворковал Джек, и у меня покраснели щеки, точно я подслушала разговор, не предназначенный для моих ушей. — Успокойся, малышка, все ладненько.
Издалека и через микрофон его акцент был более заметным.
— Тссс… вот и славно, Петра, надо спать, столько шума по пустякам…
Плач стих, малышка пару раз икнула и еще немного похныкала. Скрипнули половицы. Джек носил Петру по комнате, тихонько укачивая и шепча ласковые слова. Очевидно, у него есть опыт в таких делах, с удивлением отметила я.
Наконец малышка замолчала. Джек остановился, и я поняла по звуку, что он осторожно положил ее в кроватку. Долгая пауза… шуршание двери по покрытию… и шаги Джека на лестнице.
— Получилось? — боясь поверить, спросила я, когда он вошел в кухню.
— Ага, — смущенно улыбнулся Джек, — бедняжка так устала, что ей самой хотелось приклонить головушку. Она уснула, не успел я взять ее на руки.
— Господи, Джек, ты, наверное, считаешь меня полным ничтожеством… Я профессиональная няня и должна уметь обращаться с детьми.
— Не говори глупостей. — Он вновь сел за стол. — Все наладится, когда дети узнают тебя получше. Просто ты для них чужой человек. Последний год у них няни меняются как перчатки, и неудивительно, что они тебе не доверяют. Как только они поймут, что ты останешься надолго, все изменится.
— Послушай, Джек…
Я ждала этого поворота в разговоре, но немного растерялась и не знала, как сформулировать вертевшийся на языке вопрос.
— А что случилось с остальными нянями? Сандра говорит, что они сбежали, испугавшись призраков, но я не могу поверить… Ты когда-нибудь с чем-то таким сталкивался?
У меня возникла мысль о тени, промелькнувшей за окном, но я отогнала воспоминание. Это была лиса или ветка дерева на ветру.
— Ну-у… — протянул Джек. Он поднял со стола радионяню и задумчиво повертел в руках — крупных, мускулистых, с сероватыми от машинного масла ногтями. — Даже не знаю… Я бы не сказал…
Его неожиданно перебил громкий, требовательный голос, возникший ниоткуда.
— Роуэн!
Джек замолчал, а я подпрыгнула так сильно, что прикусила язык, и стала лихорадочно оглядываться, пытаясь понять источник вторжения. Говорила явно взрослая женщина, а не ребенок, и живой человек, а не автомат, как в случае с приложением. В доме кто-то есть?
— Роуэн, ты там? — повторил голос.
— З-здравствуйте, — пробормотала я.
— Добрый вечер, Роуэн, это я, Сандра.
Я с облегчением и внезапной злостью поняла: голос исходит из динамиков. Сандра позвонила через дурацкое приложение. Меня это взбесило, точно она вторглась в мое личное пространство. Какого черта не позвонить по телефону, как все нормальные люди?
— А, Сандра, — подавив гнев, я постаралась придать своему голосу бодрый, жизнерадостный тон. — Добрый вечер, как вы там?
— Хорошо, только устали.
Ее голос, усиленный динамиками, прогремел на всю кухню, эхом отдаваясь от высокого стеклянного потолка.
— Меня больше интересует, как вы. Как дела на домашнем фронте?
Я перевела взгляд на Джека, сидевшего за столом. Это ведь он уложил Петру. Знает ли Сандра? Сказать ей или нет? Только бы он не вмешался! Джек молчал.
— Гм… ну, сейчас все спокойно, — сказала я наконец. — Дети спят. Хотя, если честно, с Петрой пришлось повозиться. В обед она улеглась как шелковая, но, наверное, я позволила ей спать слишком долго. Вечером никак не могла уложить.
— А сейчас она спит? Слава богу.
— Да, уже уснула. Остальные улеглись, как мышки.
Несчастные, злые, перепуганные мышки — но действительно улеглись.
— Я разрешила девочкам поужинать в комнате: они очень устали. Надеюсь, это не страшно?
— Ладно, ладно, — сказала Сандра, словно отметая вопрос. — А днем они хорошо себя вели?
— Ну… — Я сжала губы, не зная, до какой степени можно откровенничать. — Честно говоря, ваш отъезд их немного расстроил, особенно Элли. После обеда они вроде бы успокоились. Я предложила посмотреть «Холодное сердце», но они не захотели, играли у себя в комнате. — Это правда, беда только в том, что они демонстративно не выходили из комнаты. — Сандра, для них существуют какие-то правила поведения на улице?
— Что ты имеешь в виду?
— Я хотела спросить, можно ли им гулять по парку или лучше не отпускать далеко от дома? Я знаю, что вы с Биллом не придаете этому значения, но там есть пруд… Я почему-то волнуюсь.
— Ах, пруд! — гулко засмеялась Сандра, и мне захотелось уменьшить громкость динамиков. — Там совсем мелко. Видишь ли, мы купили этот дом, чтобы дети могли расти на природе. Нет нужды контролировать каждый их шаг.
— Понимаю… — нерешительно произнесла я.
Джек сидел за столом напротив, вежливо отводя взгляд и притворяясь, что не слушает.
— Конечно, вы лучше знаете своих детей, и я охотно поверю вам на слово, только поймите, пожалуйста, я привыкла к более высокому уровню контроля, особенно с водоемами. Даже если пруд не глубокий, то грязь…
— Ну вот что, — недовольно произнесла Сандра.
Я мысленно выругала себя. А ведь старалась, чтобы она не обиделась!
— Естественно, ты должна руководствоваться здравым смыслом, — продолжала она. — Если видишь, что девочки делают глупости, вмешайся. Присматривать за ними — твоя работа. Но я не понимаю, почему дети должны целый день сидеть перед телевизором, когда у нас есть такой замечательный парк.
Ее тирада застала меня врасплох. Она что, намекает на мою попытку подкупить девочек фильмом? Я замолчала, лихорадочно соображая, что сказать. Очень хотелось выложить ей правду: что один человек не в силах уследить за двумя детьми пяти и восьми лет, да еще и за полуторагодовалым ребенком, едва научившимся ходить, если те разбегутся по всему парку.
— Хорошо, Сандра, я поняла, — сказала я наконец, — и постараюсь больше гулять с ними на свежем воздухе. И… руководствоваться здравым смыслом. В общем, день прошел неплохо, учитывая обстоятельства, и девочки улеглись спать без происшествий. Связаться с вами завтра?
— У меня весь день деловые встречи, — немного смягчившись, ответила она, — а перед сном позвоню. Извини, что не смогла поговорить с девочками сегодня, мы ужинали с клиентом. Да и, пожалуй, это бы их только расстроило. По-моему, в первый день лучше придерживаться тактики «с глаз долой, из сердца вон».
— Вероятно, вы правы, — согласилась я.
— Ну доброй ночи, Роуэн. Постарайся хорошенько выспаться, боюсь, тебя ждет ранний подъем, — вновь хохотнула она.
Я тоже коротко хихикнула, хотя мне было не до смеха. Мысль, что завтра в шесть утра все начнется заново, приводила в ужас. Как мне могло прийти в голову, что я справлюсь?
— Да, конечно, — сказала я делано веселым тоном. — Доброй ночи, Сандра.
Я подождала немного, но не услышала ни щелчка, ни каких-либо признаков, что она положила трубку или закрыла приложение.
— С-сандра? — неуверенно произнесла я, однако не получила ответа.
Я откинулась на спинку стула и провела рукой по лицу. Разговор высосал из меня все силы.
— Я пойду, — смущенно сказал Джек, восприняв мой жест как намек, встал и поправил волосы. — Уже поздно, а тебе вставать ни свет ни заря, дети — ранние пташки.
— Нет, посиди! — Я умоляюще посмотрела на него, боясь оставаться наедине с домом, где всюду подстерегали тайные глаза, уши и голоса. Мне очень хотелось побыть еще немного в обществе живого человека. — Пожалуйста. Я не люблю есть одна!
От духовки донесся запах горелого, и я вспомнила о пицце.
— Ты ужинал?
— Не собираюсь тебя объедать.
— Я с тобой поделюсь. Я поставила в духовку пиццу. Похоже, подгорела… Ее хватит на двоих. Я сама не осилю, честно.
— Даже не знаю. — Джек посмотрел в сторону гаража, над которым темнело одинокое окошко его квартиры. — Ну, если ты настаиваешь…
— Чудесно.
Я надела прихватки и открыла духовку. Пицца была готова. Сыр растаял и слишком сильно зарумянился по краям, но я так проголодалась, что у меня все равно потекли слюнки.
— Извини, я отвлеклась, и вот… Согласен закрыть на это глаза?
— Я готов слопать слона, а не то что слегка подгоревшую пиццу, — ухмыльнулся Джек.
— И не знаю, как ты, а мне совершенно необходим бокал вина, — сказала я.
— Не откажусь.
Я разрезала пиццу и достала из буфета два бокала.
— Ты не против есть с доски?
— С удовольствием, — вновь улыбнулся Джек. — Только ты рискуешь остаться без ужина, если не спрячешь от меня свою долю.
— Ничего, успею. — К своему удивлению, я тоже улыбнулась, смущенно, но искренне.
На несколько минут в кухне воцарилось молчание. Мы съели по два куска вполне съедобной пиццы. Джек потянулся за третьим и произнес, аккуратно держа кусок над доской:
— Так вот, что касается твоего вопроса…
— О сверхъестественных явлениях?
— Ага. По правде, сам я ничего такого не видел, а вот Джин… она не то чтобы суеверна, просто любит всякие мистические истории. И постоянно забивает детишкам головы всякими сказками — селки[504], келпи[505], всякое такое. А дом этот очень старый. Думаю, в нем немало всякого произошло — смерти, насилие.
— Так ты думаешь, что Джин рассказывает девочкам страшные истории, а те передают их няням?
— Я не исключаю такую возможность. Только, мне кажется, дело не в этом. Видишь ли, почти все предыдущие няни были совсем молоденькими девчонками. Не каждая девушка сможет жить в таком месте, далеко от города — ни баров, ни ночных клубов. Им нужны Эдинбург или Глазго, где полно людей, с которыми они говорят на одном языке.
— Понимаю.
Я посмотрела в окно. Уже стемнело, но перед моим мысленным взором вставала уходящая в темноту, петляющая по холмам дорога и горы вдалеке. Было тихо, только дождь стучал в окна. Ни машин, ни прохожих, тишина.
— Да, понимаю, — повторила я.
Мы еще немного посидели молча. Не знаю, о чем думал Джек, а меня переполняли странные чувства: волнение, усталость, беспокойство при мысли, как выдержать эти трудные дни, и что-то еще, какая-то неясная тревога, связанная с присутствием Джека, с россыпью веснушек на его широких скулах, с тем, как двигались его руки, когда он аккуратно сложил последний кусочек пиццы и съел в два укуса.
— Ладно, пошел я спать. — Он встал и с хрустом потянулся. — Спасибо за ужин, приятно было побеседовать.
— И мне.
Я тоже поднялась, внезапно смутившись, точно он мог прочесть мои мысли.
— Не боишься оставаться одна?
— Нет, все в порядке, — храбро ответила я.
— Вдруг что понадобится, так я живу над гаражом, в бывшей конюшне. Зеленая дверь сбоку, с ласточкой. Если что…
— Что, например? — удивленно прервала его я.
— Я не так выразился, — засмеялся Джек. — Просто знай, где я, мало ли… Сандра дала тебе мой номер?
— Нет.
Он оторвал листочек от блокнота на холодильнике, написал телефон и протянул мне.
— Вот, на всякий случай.
У меня чесался язык спросить, на какой случай, однако я знала, что Джек лишь посмеется.
— Спасибо.
Он улыбнулся, накинул мокрый плащ и нырнул в дождь.
Я прошла в буфетную, чтобы запереть дверь. После ухода Джека в доме стало непривычно тихо. Я вздохнула и пошарила над дверной коробкой. Вместо ключа моя рука нащупала только пыль и дохлых мошек.
На полу его тоже не было. Может, Джин уронила, когда вытирала пыль? Нет, я помнила, что положила ключ на раму уже после ухода помощницы. Все по инструкции: под рукой, но вне досягаемости детей. Наверное, упал. Куда, спрашивается? Здоровенный медный ключ, который не пролез бы в трубу пылесоса.
Я встала на четвереньки и посветила телефонным фонариком под стиральную машину и сушилку, но увидела только белую плитку да несколько клочков пыли, которые задрожали от моего дыхания. За ведром тоже нет. В прозрачном пластмассовом пылесборнике пусто. Теряясь в догадках, я обыскала кухню, даже в мусорное ведро заглянула — ничего.
В конце концов я открыла дверь и посмотрела сквозь дождь на конюшню. В окне второго этажа горел свет. Позвонить Джеку? Может, у него есть запасные ключи? Даже если так, он будет считать меня неорганизованной и беспомощной; не хотелось бы. Только ушел, а я уже названиваю с просьбами.
Пока я рассуждала, свет в окошке погас, и я поняла, что Джек лег спать. Не вытаскивать же его из постели. Бросив последний взгляд за порог — вдруг ключ вывалился наружу, — я закрыла дверь. Спрошу у Джека утром.
А сейчас что делать? Господи! Дверь надо чем-нибудь подпереть. Это глупо — мы находимся у черта на куличках, за запертыми воротами, но я знала, что не смогу уснуть, если что-нибудь не придумаю.
Ручка была круглая, не такая, под которую можно поставить стул, чтобы она не открылась. Засова на двери не было. В конце концов после долгих поисков я обнаружила в шкафу клинообразный дверной стопор. Засунув его в щель под дверью, я попробовала ее открыть. К моему удивлению, дверь выдержала. Конечно, для целеустремленного грабителя это не помеха, но с таким же успехом можно и окно разбить. По меньшей мере, я создала впечатление, что дверь заперта, и мне стало легче.
Когда я вернулась на кухню, чтобы убрать со стола, часы на плите показывали без четверти двенадцать. О господи! Дети проснутся в шесть, мне давно пора спать. Ничего не поделаешь. Я решила обойтись без душа и уснуть как можно скорее. Глаза слипались.
— Выключить свет, — произнесла я.
Кухня мгновенно погрузилась в темноту, только на бетонный пол падал рассеянный свет из холла. Подавив зевок, я поднялась в спальню и вырубилась, едва успев раздеться.
Ночью я неожиданно проснулась. В комнате стояла непроглядная темень. Где я? Что меня разбудило? Через минуту память вернулась: Хетербро. Элинкорты. Дети. Джек.
Три часа шестнадцать минут. Испустив мучительный стон, я вернула телефон на тумбочку. Неудивительно, что еще темно: три часа ночи! Какого черта? Почему я подскочила как ошпаренная? Может, Петра заплакала? Или кто-то из старших девочек закричал во сне?
Я полежала немного, прислушиваясь. Тишина. И все-таки мне не давало покоя, что дети спят на другом этаже, а между нами две закрытых двери.
Тяжело вздохнув, я встала, накинула халат и вышла на площадку. Вроде бы все спокойно. Что же меня встревожило? Дождь прекратился, и было невыносимо тихо: ни гудения машин вдали на дороге, ни шепота ветра в кронах деревьев.
И вдруг произошли две очень странные вещи. Первое — я увидела тень на стене, отбрасываемую увядающими пионами на столике. Кто-то включил внизу свет. Я прекрасно помнила, что погасила его перед уходом. И второе. Спускаясь на цыпочках по лестнице, я вновь услышала наверху шаги.
Сердце на мгновение остановилось, а потом забилось так сильно, что чуть не выскочило из груди.
Медленные шаги по деревянному полу, как в прошлую ночь.
Мою грудь сдавила железная рука. Я замерла на ступеньках и посмотрела сначала на освещенный холл внизу, а затем наверх, откуда доносились шаги. Господи боже! Кто-то пробрался в дом!
Свет еще можно как-то объяснить. Вероятно, Мэдди или Элли вставали в туалет, и крошечных ночных светильников в стене им показалось недостаточно. Но шаги?
Я вспомнила голос Сандры, неожиданно прогремевший на всю кухню. Может, все дело в этом дурацком приложении? Нет, чушь какая-то! Доступ к приложению имеют Сандра и Билл. Зачем им меня пугать? Они потратили кучу времени, денег и усилий, чтобы найти няню. Кроме того, шум исходил не из динамиков. У меня не было чувства, что это какой-то бестелесный звук, как во время разговора с Сандрой. Ее голос звучал издалека, и мне не казалось, что она стоит у меня за спиной. Теперь же я четко слышала, что шаги начинались в одной стороне и медленно, неотвратимо двигались к другой. Затем они останавливались и меняли направление. Как будто кто-то ходил по комнате у меня над головой. Глупости, наверху нет никакой комнаты. Будь она там, как в нее попасть? Ни двери, ни люка.
И вдруг я вспомнила: запертая дверь в моей спальне! Куда она ведет? Может, там вход на чердак?
Дрожа от страха, я прокралась к себе и щелкнула выключателем ночника у кровати. Никакой реакции. Я выругалась, мистер Рэксем. Мне стыдно признаться, но я выругалась. Грязно и громко. Я выключила ночник нажатием кнопки, так какого дьявола я не могу включить его тем же способом? Какой смысл в этой идиотской системе освещения?
Я со злостью протянула руку к стенной панели и стала нажимать на значки, не беспокоясь о том, что могу случайно включить музыку или изменить настройки отопления. Иконки вспыхивали под моими пальцами. Замигал свет в шкафах, включилась вентиляция в ванной, громко заиграла классическая музыка и резко оборвалась, когда я ткнула кнопку еще раз, из какого-то незаметного отверстия на потолке подуло холодным воздухом. Наконец загорелся главный свет. Я, тяжело дыша, опустила руку. Победа! Теперь надо открыть злосчастную дверь.
Сначала я попытала счастья с ключом от своей комнаты, который, как сообщала Сандра, лежал на дверной раме. Он не подошел. Затем попробовала ключ от гардеробной на другой стороне. Тоже мимо. На дверной коробке не было больше ничего, кроме пыли.
В конце концов я встала на колени и заглянула в замочную скважину. Сердце стучало, как барабан, и я боялась, что могу потерять сознание.
Я ничего не увидела, за исключением кромешной тьмы. Зато кое-что почувствовала. Прохладный ветерок, от которого я моргнула и у меня заслезился глаз. Значит, за этой дверью не шкаф, а что-то другое. Там есть источник воздуха, иначе откуда сквозняк?
Шаги тем временем прекратились, но я знала, что не смогу уснуть. Завернувшись в покрывало, я сидела с включенным светом, держала в руке телефон и смотрела на закрытую дверь. Сама не знаю, чего я ожидала. Что повернется ручка и кто-то войдет в комнату?..
Ничего не произошло. Я сидела так, пока небо в окне не посветлело. На ковер упали лимонно-желтые лучи рассветного солнца. Меня тошнило от страха и усталости, и я с ужасом думала, как пережить новый день.
Наконец, услышав снизу короткий детский вскрик, я расцепила судорожно сжимавшие телефон пальцы и увидела, что на часах без трех минут шесть.
Утро. Дети просыпаются. Сползая с кровати, я машинально потянулась рукой к кулону. Не обнаружив его на привычном месте, я вспомнила, что в первый вечер сняла украшение и положила на прикроватный столик.
Кулона не было. Я нахмурилась и заглянула за ночник. Ничего. Может, его убрала миссис Маккензи?
Снизу раздался еще один крик, на этот раз более требовательный, и я со вздохом прекратила поиски. Потом поищу.
Святые угодники! Похоже, мне суждено здесь пить только чай, — это хромированное чудовище с многочисленными кнопками, ручками и дисплеями наводит на меня страх. Когда я приехала, Сандра объяснила, что кофемашиной можно управлять с помощью «Хэппи», но такого сложного и непонятного приложения я еще не встречала. Тем не менее после бессонной ночи меня могла привести в чувство только чашка кофе, и, поставив перед Петрой тарелку с рисовыми мини-крекерами, я твердо вознамерилась разобраться с агрегатом.
Не успела я включить машину, как за спиной раздался голос:
— Тук-тук.
Я подскочила и развернулась, вся на нервах после пережитого ночью ужаса. Перед дверью буфетной стоял Джек — в куртке и с собачьими поводками в руке. Я не слышала, как он вошел, и по-видимому, на моем лице отразились весьма противоречивые чувства.
— Извини, если напугал. Ты, наверное, не слышала моего стука. Я пришел гулять с собаками.
— Ничего страшного, — сказала я, поворачиваясь, чтобы отобрать у Петры тарелку с крекерами. Она решила для разнообразия засунуть один себе в ухо.
Неожиданное появление Джека сняло, во всяком случае, вопрос, должна ли я выгуливать собак. Эту задачу можно вычеркнуть из списка. Клод с Хиро носились вокруг нас и лаяли, радуясь предстоящей прогулке. Джек строго прикрикнул на них, и собаки моментально успокоились. Они слушались его гораздо лучше, чем Сандру.
— Как спалось? — непринужденно спросил Джек.
Я собиралась протереть личико Петры, но замерла с влажной салфеткой в руке. Что он хочет этим сказать? Откуда он знает? Я уставилась на него в растерянности, а Петра, воспользовавшись моментом, схватила раскисший крекер и размазала по моему рукаву.
Это привело меня в чувство. Джек спрашивает, как все нормальные люди, из вежливости.
— Честно говоря, не очень хорошо, — призналась я, вытерев рукав салфеткой и отобрав у Петры крекер. — Я не нашла ключа от задней двери и не смогла ее нормально закрыть. Ты не знаешь, куда он делся?
— От этой?
Приподняв бровь, Джек мотнул головой в сторону буфетной, и я кивнула.
— Там и задвижки нет. Пришлось подпереть деревяшкой. — От которой, как выяснилось, никакого толку. Очевидно, Джек даже не заметил моих стараний, когда открывал дверь. — Я знаю, что здесь нет посторонних, но все равно было не по себе.
«Да еще эти шаги», — подумала я, не зная, говорить ли о них Джеку. При свете дня мой рассказ прозвучал бы глупо, и он мог придумать множество разумных объяснений. В старых домах всегда что-то скрипит. Трубы центрального отопления. Рассохшиеся стропила на крыше. В глубине души я понимала, что услышанные мной звуки нельзя объяснить вышеперечисленными вещами, но не знала, как убедить в этом Джека. А вот ключ — совсем другое. Это конкретная вещь и реальный факт.
Джек наморщил лоб.
— Он обычно лежит на дверной коробке. Сандра не любит оставлять его в замке, мало ли что придет в голову детям.
— Знаю, — нетерпеливо сказала я, стараясь не раздражаться. — Она говорила. И в папке об этом написано. Вчера днем я положила ключ на место, а вечером его там не оказалось. Как ты думаешь, Джин не могла взять?
— Джин? — удивленно засмеялся Джек и покачал головой. — Нет, зачем? У нее свои ключи.
— А кто-то еще?
— Сюда никто не попадет без моего ведома. Для начала надо пройти через ворота, — вновь помотал головой Джек.
Я не стала напоминать ему, что когда я вернулась после поисков Мэдди и Элли, дверь, если верить Джин, была закрыта. Кто же ее запер?
— Может, он куда-то завалился? — предположил Джек, направляясь в буфетную.
Когда он отодвинул сушилку и заглянул под стиральную машину, собаки бросились помо- гать.
— Я уже искала, — раздраженно сказала я.
Он продолжал поиски.
— Ты слышишь, Джек? Я все обыскала, даже мусорное ведро проверила.
Не обращая внимания на мои слова, он с кряхтением отодвинул машинку. Колесики заскрипели по выложенному плиткой полу.
— Джек! Я сказала, что…
Он наклонился над машинкой, просунул за нее руку… и через секунду торжествующе крикнул:
— Есть!
Джек победно выпрямился, сжимая в руке запылившийся ключ. Я изумленно закрыла рот.
Я смотрела. Я точно помнила, что смотрела под машинкой, и там ничего не было, кроме пыли.
— Но…
— Угодил за колесико. Неудивительно, что ты не нашла. Видно, завалился туда, когда кто-то хлопнул дверью. Как говорится, все хорошо, что хорошо кончается.
Я недоверчиво сжала ключ в руке.
Я смотрела. Внимательно. Он гораздо больше, чем колесико. Я не могла не увидеть ключ, будь он там. Значит… его там не было. Пока его кто-то туда не положил.
Подняв голову, я встретилась с бесхитростным взглядом карих глаз и простодушной улыбкой Джека. Нет, не может быть. Он такой славный!.. Может, слишком славный? Он пошел прямо к стиральной машине. Откуда он знал?
— Спасибо, — подавленно произнесла я, не осмеливаясь высказать свои подозрения.
Отряхнув руки от пыли, Джек пошел к двери. Собаки скулили и путались у него под ногами.
— Увидимся через часик? — сказал он, но на этот раз мое сердце не трепыхнулось от его улыбки.
Я посмотрела на сильные, властные руки, натягивавшие поводки. Он держал собак в ежовых рукавицах.
— Да, — тихо отозвалась я.
— Кстати, чуть не забыл: у Джин сегодня выходной, она не придет, так что не оставляй ей посуду.
— Ладно, — кивнула я.
Глядя, как он уходит, я прокручивала в голове последние события, пытаясь понять, что произошло. На самом деле я не думала, что ключ могла взять Джин. Я положила его на дверь уже после ухода домработницы. Если Джин не возвращалась, что маловероятно, то она ни при чем. Дальше… Через эту дверь вошел Джек, но отпирала ли я ее? Нет. Просто открыла. Наверное, он отпер ее своим ключом. Или отпирала?.. Джек мог положить ключ в карман, когда приходил, а сейчас засунул под машинку. Зачем? Напугать меня? Вряд ли. С какой стати ему добиваться ухода еще одной няни?
И наконец, самое страшное: это не Джек Грант и не Джин Маккензи, у которых есть свои ключи. Кто-то взял ключ, чтобы проникнуть в дом ночью.
Нельзя поддаваться истерии! Возможно, ключ лежал там все время. Джек ведь сказал, что он завалился за колесико. Наверное, я плохо смотрела…
Я изводила себя этими размышлениями, пока из кухни не раздалось недовольное кряхтение Петры. Она нетерпеливо подпрыгивала на стульчике, пытаясь высвободиться из ремешков. Я отстегнула малышку и посадила в манеж, стоявший в углу кухни, а сама поправила хвостик, растянула губы в улыбке и пошла искать Мэдди с Элли.
Сестрички сидели в уголке в игровой комнате и о чем-то оживленно шептались, но когда я хлопнула в ладоши, одновременно повернули головы.
— Итак, девочки, мы идем на пикник! Возьмем с собой сэндвичи, хлопья, рисовые крекеры…
Я подозревала, что они откажутся. Ничего подобного. Мэдди встала и отряхнула легинсы.
— А куда пойдем?
— Куда-нибудь в парк. Покажете мне окрестности? Джек говорил, что у вас есть тайник.
Это было наглое вранье, он ничего такого не говорил, но мне в жизни не приходилось видеть ребенка, у которого не было бы секретного убежища.
— Мы не покажем тебе наш тайник, — немедленно заявила Элли. — Это секрет. То есть…
Ее остановил пронизывающий взгляд Мэдди.
— Я хотела сказать, что у нас нет тайника, — стушевалась Элли.
— Какая жалость, — непринужденно отозвалась я. — Ну ничего, я уверена, что мы найдем много других интересных мест. Надевайте сапожки. Петра поедет в коляске. Только поторопитесь. Покажете мне лучшие места для пикника?
— Ладно, — сказала Мэдди.
Ее голос звучал спокойно и ровно, мне даже почудилась в нем какая-то победная нотка, и я окинула девочку подозрительным взглядом.
Несмотря на помощь Мэдди, мы потратили кучу времени на то, чтобы приготовить все для пикника, но наконец выбрались на улицу, обошли дом и отправились в путь по неровной галечной дорожке, которая поднималась на небольшой холм. Вид с этой стороны дома был еще более впечатляющим, хотя, на мой вкус, несколько мрачноватым. Вместо маленьких деревушек, разбросанных между холмами, вдалеке расстилался дремучий лес. Над деревьями лениво кружила в поисках жертвы какая-то хищная птица.
Мы прошли через заросший сад; Мэдди взяла на себя роль экскурсовода и услужливо показывала мне кусты малины и грядки с зеленью. Тропинка проходила мимо заброшенного фонтана с остатками позеленевшей воды. Он не работал, статуя в центре потрескалась и обросла мхом. Меня поразил странный контраст между роскошным домом и запущенным, неухоженным садом. Я ожидала увидеть тщательно распланированные дорожки, высаженные в определенном порядке растения, изящные скамейки, а никак не это печальное, унылое запустение. Возможно, Сандра с Биллом просто не успели заняться ландшафтным дизайном?
За полуразрушенной теплицей обнаружилась пара качелей. Элли с Мэдди сели на них и устроили соревнование, кто раскачается выше. Некоторое время я стояла и смотрела на девочек, а потом у меня в кармане что-то загудело, и я сообразила, что звонит телефон.
Когда я увидела, кто звонит, у меня екнуло сердце. Этого я не ожидала. Прежде чем ответить, я сделала глубокий вдох.
— Алло.
— Приве-е-ет! — завизжала она так пронзительно, что мне пришлось убрать телефон подальше от уха. — Это я, Роуэн! Как ты там? Господи, сто лет тебя не слышала!
— Я хорошо! Ты где? Этот звонок, наверное, обойдется тебе в целое состояние.
— Ага! В коммуне, в Индии. Прикинь, здесь классно! И все та-ак дешево! Бросай свой садик и давай ко мне!
— Уже бросила, — усмехнулась я. — Разве я не говорила?
— Что?!
Я вновь отставила мобильный подальше. Мы так долго не созванивались, что я забыла, как она вечно кричит в трубку.
— Ага. Написала заявление. И ушла несколько дней назад. Видела бы ты физиономию Джанин! Это того стоило!
— Я думаю! Вот корова! Просто не верится, что после моего ухода Вэл не поставила старшей тебя.
— Мне тоже. Знаешь, я собиралась тебе позвонить. Хотела сказать, что съехала с квартиры.
— Что? — В трубке затрещало. — Плохо слышно. Ты сказала, что съехала с квартиры?
— Да. Я нашла работу с проживанием. Но не волнуйся, аренду я оплачиваю. У меня хорошее жалованье. Так что твои вещи остались в квартире, и тебе будет где жить, когда вернешься из путешествия.
— Ничего себе! Круто! Ты, должно быть, получаешь уйму деньжищ! Как тебе удалось?
Я не стала вдаваться в подробности.
— Искали в срочном порядке. — Во всяком случае, это было правдой. — А ты как? Возвращаться не собираешься? — словно между делом, спросила я, чтобы не показать, как важен для меня ее ответ.
— Конечно, собираюсь, — засмеялась она. — Только попозже. У меня по плану еще семь месяцев. Боже, как я рада слышать твой голос! Я скучаю по тебе!
— Я тоже.
Элли с Мэдди слезли с качелей и пошли куда-то по извилистой мощеной дорожке. Я прижала телефон плечом и поспешила за ними, толкая коляску.
— Послушай, я сейчас немного занята… я постараюсь…
— Да, конечно, пора заканчивать, не то я разорюсь. У тебя точно все хорошо?
— Да, все нормально.
Последовала неловкая пауза.
— Ну пока, Роуэн.
— Пока, Рейч!
Она повесила трубку.
— С кем ты разговаривала? — раздался детский голос откуда-то снизу, и я подпрыгнула от неожиданности, не заметив, как подкралась Мэдди.
— Так… просто подруга, работали вместе. В Лондоне мы снимали квартиру на двоих, а потом она уехала путешествовать.
— Она тебе нравится?
Странный вопрос.
— Что? — засмеялась я. — Конечно, нравится.
— Ты как будто не хотела с ней говорить.
— С чего ты взяла?
Мы пошли дальше. Коляска подпрыгивала на ухабах, а я все думала о словах Мэдди. Возможно, в них была доля истины.
— Она звонила из-за границы, — сказала наконец я, — а это очень дорого. Я не хотела, чтобы она потратила слишком много денег.
Мэдди на секунду подняла голову, и у меня появилось странное чувство, что ее черные круглые глазки просверливают меня насквозь. Затем она отвернулась и побежала за Элли, крича:
— Сюда! За мной!
Дорожка уходила вниз, все дальше от дома, и постепенно почти исчезала. Когда-то она была вымощена «елочкой», но со временем многие кирпичи растрескались от мороза или рассыпались, а некоторые и вовсе отсутствовали. Вдалеке возвышалась кирпичная стена около двух метров высотой, с кованой металлической калиткой. Туда и направлялись дети.
— Это граница ваших владений? — крикнула я им вслед. — Подождите, пожалуйста, меня, не надо выходить за территорию.
Девочки послушно остановились. Личико Элли раскраснелось, она запыхалась от быстрой ходьбы.
— Там сад, — объяснила девочка. — Вокруг него стена, он как комната, только без крыши.
— Вау, как загадочно, — сказала я. — Почти как «Таинственный сад». Читала книгу?
— Конечно, нет, она еще слишком мала, чтобы читать книги без картинок, — осуждающим тоном заявила Мэдди. — Мы смотрели фильм.
Мы поравнялись со стеной, и я поняла, что имела в виду Элли. Стена из крошащегося красного кирпича, чуть выше моего роста, отделяла квадратный кусок участка от остальной территории. Такое сооружение могло вмещать нечто вроде сада-огорода, защищая нежные травы и фруктовые деревья от мороза, однако растения, выглядывавшие из-за стены, не были похожи на культурные или съедобные.
Я дернула ручку на калитке.
— Закрыто.
За кованой решеткой виднелась дикая непролазная чаща кустов и лиан, в глубине которой проглядывала какая-то скульптура, почти полностью скрытая буйной растительностью.
— Жаль, что заперто: там, по-моему, очень интересно.
— Это только
— Думаю, не стоит…
Не успела я высказать свои опасения, как она просунула тоненькую ручку в затейливый кованый узор, там что-то щелкнуло, и калитка распахнулась.
— Ух! Как тебе удалось? — искренне поразилась я.
— Это не очень трудно. — Элли распирало от гордости. — Там задвижка изнутри.
Я осторожно толкнула калитку, прислушиваясь к скрипу петель, и вкатила коляску в сад, отодвигая рукой нависающие сверху ветви незнакомого растения. Листья лезли в лицо, щекоча и покалывая кожу. Мэдди согнулась и тоже прошла в калитку, уворачиваясь от лиан. За ней последовала Элли. У нее был такой вид, словно мы совершаем что-то запретное, и я удивилась, зачем Билл с Сандрой закрывают сад.
Стена защищала сад от ветра, и меня поразил контраст с редкой и чахлой растительностью почти голой вересковой пустоши. Пышные вечнозеленые кустарники, усеянные разнообразными ягодами, запутанные лианы и несколько видов цветов, борющихся за существование под их натиском. Я узнала лишь некоторые — морозник и снежноягодник, темнолистный лавр, а впереди альпийский ракитник.
Свернув за угол, мы оказались в туннеле из старых, разросшихся можжевеловых кустов. Под ногами хрустели приплюснутые пустотелые ягоды. Их листья отравляли почву, и под ними ничего не росло. Дальше виднелись теплицы, на сломанных рамах собирался конденсат. Их покрывал толстый слой мха и плесени, и я не могла толком разглядеть, что внутри, хотя некоторые растения пробивались сквозь разбитые стекла крыши.
Сад разделяли на четыре части вымощенные кирпичом дорожки. Они сходились в центре, где стояла скульптура, густо увитая плющом и другой ползучей флорой. Подойдя ближе, я увидела, что это женщина — худая, изможденная и страшная, в каких-то отрепьях, с сухим исцарапанным лицом. Ее пустые холодные глаза уставились на меня обвиняющим взглядом. Ногти на костлявых пальцах были длинными и острыми.
— Господи, — отшатнулась я. — Какая ужасная статуя! Кому могло прийти в голову установить такое страшилище?
Мне никто не ответил: девочки исчезли в зарослях. Присмотревшись, я заметила, что на пьедестале написано имя: Ахлис. Может, это памятник?
Я вдруг почувствовала непреодолимое желание выбраться из кошмарного лабиринта — на свежий воздух, на просторы зеленых холмов.
— Мэдди, Элли, вы где? — громко позвала я. Тишина. — Мэдди, пора устраивать пикник! Пойдемте искать уютное местечко.
Девочки выждали достаточно длительную паузу, чтобы я как следует испугалась, а затем с громким хихиканьем выскочили из укрытия и помчались к калитке. Выйдя из сада, я полной грудью вдохнула чистый прохладный воздух.
— Скорее, мы покажем тебе ручей! — крикнула через плечо Мэдди.
Остаток утра прошел на удивление спокойно. Мы мирно, даже приятно пообедали на берегу ручья, пересекавшего край владений, затем девочки сняли обувь и носки и с визгом плескались в бурой воде, осыпая нас с Петрой ледяными брызгами. Я визжала, Петра заходилась радостным смехом. Радужное настроение омрачали только две вещи: туфелька Элли, которая упала в ручей (правда, мне удалось ее спасти, но Элли расплакалась, когда мы собрались домой и пришлось надеть мокрую туфлю). Кроме того, у меня ужасно чесался лоб, по которому проехались ветки на входе в загадочный сад. Сначала я почувствовала легкое жжение, с течением времени оно усилилось, точно я обожглась крапивой, только больнее. Я промыла лоб водой из ручья, но легче не стало. Аллергия, что ли? У меня никогда не было аллергии на растения. Возможно, это какой-то местный вид, который растет только в Шотландии, и я до сих пор с ним не сталкивалась? В любом случае мысль, что аллергия усилится, а я одна с детьми, вселяла тревогу. Да еще ингалятор остался в доме!
Когда небо затянуло облаками, я решила, что пора двигаться в обратный путь. По дороге домой Петра уснула, и я оставила коляску в буфетной. К моему удивлению, девочек обрадовало мое предложение посмотреть фильм, и мы устроились в кинозале. Чувством удовлетворения не дал насладиться раздавшийся из динамиков голос Сандры.
— Чем занимаешься, Роуэн? Можешь говорить?
— Привет, Сандра.
Я уже не так нервничала, как в первый раз, хотя все равно немного встревожилась и посмотрела в камеру. Откуда она знает, в какой я комнате? Девочки так увлеклись фильмом, что не обратили никакого внимания на мамин голос.
— Подождите, я выйду на кухню, чтобы не мешать детям.
— Если тебе удобнее, можешь перевести вызов на телефон, — говорила Сандра, пока я шла на кухню. — Открой приложение, нажми на значок телефона и на стрелочку.
Я последовала ее совету, не обращая внимания на дурацкую надпись «Дом — там, где «Хэппи»!», и поднесла мобильный к уху. Как ни странно, это сработало.
— Получилось? — спросила Сандра.
— Да, спасибо, что объяснили.
Не могла раньше сказать, мне бы не пришлось чувствовать себя полной дурой накануне вечером, разговаривая непонятно с кем на глазах у Джека! — подумала я, с трудом подавляя желание почесать горевший огнем лоб.
— Пожалуйста, — сухо ответила Сандра. — «Хэппи» — замечательное приложение, когда к нему привыкнешь, просто нужно время, чтобы в нем хорошенько разобраться. Как вы там?
— Прекрасно, — ответила я, стараясь не смотреть в камеру на потолке. — Мы все утро гуляли по окрестностям. Петра спит, а девочки…
Я замялась, вспомнив вчерашнее замечание Сандры, и все же решила продолжать. Что толку скрывать, если она может в любой момент посмотреть запись и узнать, кто чем занимается.
— Девочки смотрят фильм. Я подумала, вы не будете против, ведь мы полдня провели на свежем воздухе. Пусть отдохнут немного.
— Конечно же, я не против, — хохотнула Сандра. — Я не принадлежу к числу чересчур беспокойных родителей, которые контролируют каждый шаг детей.
— Хотите поговорить с ними?
— Для этого я и позвонила. Ну и, разумеется, спросить, как ты справляешься. Давай сначала Элли.
Я вернулась в кинозал и протянула мобильный Элли.
— С тобой хочет поговорить мама.
Малышка неуверенно взяла телефон, но, услышав мамин голос, радостно заулыбалась. Я вернулась в кухню, вполуха слушая их разговор. Очевидно, через какое-то время Сандра попросила передать трубку старшей дочке, потому что Элли захныкала, и я услышала голос Мэдди, а Элли прибежала ко мне за утешением.
— Я скучаю по мамочке, — чуть не плача, сказала она.
— Понимаю.
Не решаясь обнять девочку, я присела на корточки, чтобы она могла сделать первый шаг, если нуждается в утешении.
— Мама тоже по тебе скучает…
Мне не дала договорить появившаяся на кухне Мэдди. Она протягивала мне телефон с выражением боязливого торжества.
— Мама хочет поговорить с тобой.
— Роуэн, это правда, что ты водила девочек в запертый сад? — сердито спросила Сандра.
Я смутилась. Откуда такая злость? Насколько я помнила, она не запрещала гулять в саду.
— Ну… да, мы туда ходили, только…
— Как ты посмела сломать замок и отвести детей в место, которое мы специально закрываем ради их безопасности? Вопиющая безответственность…
— Подождите, Сандра. Мне очень жаль, если я совершила ошибку, но я не знала, что сад находится за пределами территории. И я не ломала замок. Элли и Мэдди…
Я хотела сказать, что девочки знали, как открыть калитку, однако Сандра перебила меня сердитым вздохом, и я замолчала, чтобы не разозлить ее еще сильнее.
— Повторяю еще раз: пользуйся здравым смыслом, Роуэн! Если твой здравый смысл подсказывает тебе вламываться в ядовитый сад…
—
— Это ядовитый сад, — зло выплюнула Сандра. — Ты бы знала, если бы удосужилась прочитать инструкцию в папке.
— Ядовитый… — Я потянулась к папке и стала лихорадочно листать страницы.
Какая несправедливость! Я читала чертову инструкцию, но в ней было двести пятьдесят страниц. Неужели так трудно выделить действительно важную информацию, а не прятать ее среди нудных рассуждений о том, какие хлопья можно или нельзя давать детям на завтрак и в какой обуви им лучше заниматься спортом? Она что, ненормальная?
— Предыдущий владелец Хетербро занимался аналитической химией и специализировался на био- логических токсинах, и это был его личный… — Сандра прервалась, задыхаясь от возмущения, — личный испытательный полигон. Все растения там в той или иной степени ядовиты, достаточно просто прикоснуться.
Ах, вот оно что! Теперь я поняла, что за сыпь у меня на лбу.
— Его нельзя уничтожить из-за чертова статуса национального достояния. Мы держим его запертым, и мне не приходило в голову…
Тут уж разозлилась я.
— Видите ли, Сандра… — Несмотря на охватившую меня панику, я старалась говорить спокойно и рассудительно. — Мне чрезвычайно жаль, что я не уделила достаточно внимания этой странице в инструкции. Я на сто процентов признаю свое упущение и немедленно его исправлю. Тем не менее войти в сад предложила не я, а девочки. Мало того, они знали, как открыть калитку без ключа, и сделала это Элли. Они явно бывали там раньше.
Сандра заткнулась. Я ждала ответа. Слушая ее тяжелое дыхание, я подумала, что совершила стратегическую ошибку. Зря я подняла вопрос о том, что она понятия не имеет, где шляются ее дети.
Сандра кашлянула.
— Ладно, оставим эту тему. Передай, пожалуйста, трубку Мэдди.
И все. Ни «спасибо, что поставила меня в известность», ни «извини, я не права». Глупо было надеяться.
Я протянула мобильный злорадно улыбнувшейся Мэдди, и она унесла телефон в кинозал. Элли пошлепала за сестрой, надеясь, что мама поговорит с ней еще, а я, слушая затихающий голос Мэдди, взяла планшет и загуглила «Ахлис».
На экране появилась серия пугающих изображений: белое, истощенное женское лицо, на некоторых картинках — бледное и прекрасное, с исцарапанными щеками, на других — полусгнившее, разлагающееся, дышащее смертью. Я нажала на первую попавшуюся ссылку.
Н-да… мало того, что я не изучила инструкцию, так еще и не вняла очевидному предупреждению. На памятнике было ясно написано. Вот тупица!
— Поговорили! — крикнула Мэдди из кинозала.
Подавив раздражение, я вернулась к девочкам, которые ждали меня с некоторым трепетом. Я молча взяла протянутый Мэдди телефон, сняла с паузы фильм и села на край дивана, чтобы продолжить просмотр. Девочки то и дело поглядывали на меня. Элли явно ждала выговора. Она знала, что в сад ходить нельзя, и все-таки поддалась искушению показать, что умеет открывать калитку. Прочесть выражение лица Мэдди было сложнее. Похоже, она радовалась, что удалось заманить меня в ловушку.
Лишь после ужина, накормив Петру и проглотив свою порцию макарон-буковок, я непринужденно спросила:
— Девочки, а вы знали, что растения в том саду опасны?
Элли сверкнула глазами на сестру.
— В каком саду, — помолчав, сказала Мэдди, даже не потрудившись придать своим словам вопросительную интонацию.
Она явно тянула время. Я улыбнулась самой доброжелательной улыбкой, на которую была способна, и бросила на нее взгляд, говоривший
— В ядовитом. Со скульптурой. Мама сказала, что запретила вам туда ходить. Вы знали?
— Нам не разрешают без взрослых, — уклончиво ответила Мэдди.
— А ты, Элли, знала?
Девочка избегала моего взгляда. Я взяла ее за подбородок.
— Ай!
— Элли, посмотри мне в глаза. Ты знала, что растения опасны? — Она молчала, пытаясь отвернуться. — Ты знала?
— Да, — прошептала наконец она. — Одна девочка умерла.
Меня настолько поразил ее ответ, что я отпустила подбородок.
— Что?
— Одна девочка умерла, — повторила Элли, не глядя мне в глаза. — Нам Джин рассказала.
— Охренеть! — вырвалось у меня.
По ухмылочке Мэдди я поняла, что в следующем же телефонном разговоре о моей промашке будет доложено Сандре.
— От чего умерла? Когда?
— Давным-давно, — сказала Мэдди. В отличие от младшей сестры, она не боялась говорить об этом предмете; по-моему, даже получала удовольствие. — Еще до того, как мы родились. Дочка прежнего владельца. Поэтому он тронулся рассудком.
Мэдди явно повторяла за Джин Маккензи.
— Тронулся рассудком? Сошел с ума?
— Да, и его увезли. Не сразу, через время. Потому что ему являлся призрак девочки, — как ни в чем не бывало продолжила Мэдди. — Она будила его среди ночи своим плачем. Уже после того, как ушла. Джин нам сказала. И он перестал спать. Всю ночь ходил туда-сюда по комнате. И тронулся рассудком. Если человеку долго не давать спать, он сойдет с ума и умрет.
Меня как током ударило. Ходил по комнате! И вдруг я вспомнила еще кое о чем.
— Мэдди… ты… ты эту историю имела в виду, когда сказала «призракам это не понравится»? — осторожно спросила я.
Она с безучастным лицом отодвинула тарелку.
— Не понимаю, о чем ты.
— Когда я приезжала сюда в первый раз, ты обняла меня на прощание и сказала: призракам это не понравится.
— Ничего я не говорила, — холодно произнесла она. — И не обнимала тебя, у меня нет такой привычки.
С последней репликой она перестаралась. Я бы поверила, что странная фраза о призраках — плод моего воображения, но забыть то отчаянное, судорожное объятье я не могла. Она меня обнимала. А значит, говорила эти слова.
Я покачала головой.
— Так вот, девочки, призраков не существует, какую бы чепуху ни говорила вам Джин. Просто люди грустят о тех, кто умер, хотят увидеть их вновь и придумывают всякие истории. Глупости это все.
— Не понимаю, о чем ты, — повторила Мэдди, энергично помотав головой.
— Никаких призраков нет, Мэдди, уверяю тебя. Они лишь плод нашего воображения и не могут причинить вред — ни тебе, ни мне, никому.
— Можно я пойду? — безразлично произнесла она.
— А десерта не хочешь?
— Я сыта.
— Тогда иди.
Она слезла с табурета; Элли посеменила за ней — послушная маленькая тень.
Я поставила перед Петрой йогурт и начала убирать со стола. Элли оставила на тарелке корочки от тоста и немного соуса, а под ложкой спрятала ненавистный зеленый горошек. А Мэдди… Поднеся тарелку к ведру, я остолбенела. Она съела почти всю порцию, оставив только с десяток букв, и эти буквы составляли слова. Когда я наклонила тарелку, буквы съехали, но это не помешало мне прочесть послание:
ни
нави
дем
ти
бя
Сама не понимаю, что меня взбесило. Я с такой яростью счистила остатки еды, что буквы разлетелись вокруг компостного ведра, и швырнула тарелку в раковину. Она ударила по стакану, стекло разбилось, в воздух взлетели осколки и брызги томатного соуса.
Черт! «Я вас тоже ненавижу! — хотелось мне закричать. — Жуткие, злые, испорченные гадины!»
Только это была неправда. Я видела в них себя — ощетинившуюся маленькую девочку, переполняемую слишком сложными для нее эмоциями, которых она не могла до конца ни осознать, ни вместить.
«
Я говорила неправду. Я любила маму — так сильно, что она задыхалась от моей любви. Столько долгих лет она отрывала мои детские руки от своих рукавов и юбок, вырывалась из моих объятий.
Все детские годы я слишком за нее цеплялась, чересчур жадно требовала ее внимания и очень старалась быть лучше, чище, аккуратнее, чтобы заслужить ее любовь. Порой мне казалось, что я ей не нужна, но, кроме нее, у меня никого не было.
Мэдди повезло куда больше: у нее были мама, папа, три сестры, красивый дом, две собаки… И все же я понимала печаль, гнев и отчаяние сердитого темноволосого подменыша среди белокурых сестер.
Мы даже внешне были похожи. Когда она победно смотрела на меня черными глазами-пуговками, в тот раз, после разговора с Сандрой, я уловила в ее взгляде кое-что знакомое. Теперь я поняла что. Я узнала в них блеск своих собственных темно-карих глаз, свою решимость. Как и у меня, у Мэдди был план. Вот только в чем он заключался?
Я так вымоталась после бессонной ночи, что отправила девочек готовиться ко сну до смешного рано. Как ни странно, мои подопечные не спорили — видно, тоже утомились.
Петра уснула, символически покапризничав всего пару минут, и я пошла проверить, как дела у старших. К моему удивлению, они уже надели пижамы — Элли только замешкалась с верхней частью, и я ей помогла, а затем направила девчонок в ванную чистить зубы.
— Хотите сказку? — спросила я, помогая им укладываться.
Элли посмотрела на Мэдди, и та покачала головой.
— Нет, мы уже большие для сказок.
— Неправда, — улыбнулась я, — сказки на ночь любят даже взрослые.
В другой раз я просто открыла бы книгу и стала читать, несмотря на отказ, однако в тот день я смертельно устала. Я не представляла, насколько утомительно находиться одной с детьми целый день, с утра до вечера — совсем не то, что в садике. Вспомнились мамаши, приводившие в садик детей и жаловавшиеся на усталость. Я испытывала к ним легкое презрение. Подумаешь, один ребенок или даже двое! У нас их десятки!
Лишь теперь мне стало понятно, о чем они говорили. Дело не в физической нагрузке, а в напряжении. Ты постоянно с ребенком, он нуждается в тебе каждую минуту. Нельзя передать его напарнице, устроить перерыв и побыть собой. Ты всегда на посту.
— А давайте я поставлю аудиокнигу, — сказала наконец я, увидев, что Элли чуть не плачет, достала телефон, порылась в приложении и нашла папки с аудио. Странная система: Моцарт, «Моана», Телониус Монк и Люси Монтгомери — все в одном списке…
Элли просунула пушистую теплую головку мне под локоть и отобрала мобильный.
— Я покажу.
Она выбрала значок, похожий на панду, а затем другой, напоминавший плоскую букву «V», и я поняла, что он означает книги. На экране появился список детских аудиокниг. Поскольку Элли не высказала своих предпочтений, я сама выбрала историю: «Поросенок Бейб», длинная, умиротворяющая, добрая история. Я включила сказку и подоткнула Элли одеяло.
— Тебя поцеловать на ночь?
Она ничего не ответила, лишь едва заметно кивнула, и я поцеловала мягкую щечку, пока она не передумала.
После этого я подошла к Мэдди. Несмотря на крепко зажмуренные глаза, зрачки под тонкой кожей век двигались, и по дыханию было заметно, что она не спит.
— Тебя поцеловать на ночь, Мэдди? — спросила я, желая быть справедливой, хотя знала ответ.
Девочка промолчала. Я постояла, прислушиваясь к ее дыханию.
— Спокойной ночи, девочки. Приятных снов, вам надо хорошо выспаться перед школой.
Закрыв за собой дверь, я испустила дрожащий облегченный вздох. Господи, неужели у меня получилось? Все трое спят в своих кроватках, чистенькие, довольные, и никто не плачет. По сравнению с прошлым вечером все оказалось как-то слишком легко и просто.
Вероятно, в наших отношениях наступил перелом. Дети выражали протест из-за шока, связанного с отъездом родителей, которые оставили их с чужим человеком. Мы познакомились поближе, они поговорили с мамой, и все наладилось.
Я проверила дверь в буфетной, выдержала битву с панелью у главного входа и освещением в холле и, одолеваемая усталостью, поднялась на третий этаж.
Проходя мимо спальни Сандры и Билла, я что-то услышала. Или увидела. Неясное движение в темноте между дверью и рамой. Показалось? Я очень устала. Наверное, игра воображения.
Тихонечко, чтобы не разбудить детей, я толкнула дверь, зашуршавшую по толстому серебристому ковру. В комнате было пусто и тихо. Шторы не задернуты. В Лондоне в такое время уже темнело; здесь, на севере, солнце только начало опускаться за горные вершины.
Багровые квадраты света косо ложились на пол, превращая ковер в пылающую шахматную доску, а в углах залегли глубокие непроницаемые тени. Проходя мимо кровати, я провела рукой по плотной, хрустящей ткани покрывала, и мое сердце забилось быстрее, словно я совершила нечто запретное. Вдруг за мной наблюдает Сандра? Я крадусь по их спальне, трогаю белье. В голове вертелись оправдания: мне послышался шум… Нет, я знала, что это вранье. Я искала повод.
На прикроватной тумбочке лежала пара сережек. Значит, Сандра спит со стороны двери. А Билл…
Стараясь держаться в тени, я на цыпочках обошла кровать, осторожно открыла ящик тумбочки со стороны Билла. Часы с порванным ремешком. Горстка мелочи. Какие-то билеты, спрей от сенной лихорадки, расческа. Не знаю, что я надеялась там найти. Если я хотела узнать, почувствовать человека, который жил в этой комнате, спал в этой белоснежной постели, то меня ждало разочарование. Все вещи были поразительно безличными.
Я вспомнила тот разговор в кухне, его ногу в джинсах, натренированным движением проскользнувшую между моих коленей, и мне стало дурно.
Внезапно я почувствовала, что не могу здесь оставаться, и почти побежала к двери, начисто забыв, что Сандра или Билл могут меня увидеть. Пусть катятся к черту. Оба.
Закрыв дверь своей комнаты, я словно забаррикадировалась от всего дома. Прежде чем задернуть шторы, я бросила последний взгляд на кровавые полосы заката, исчезающие за далекими вершинами голубых гор. У Джека в окне горел свет.
Утонув головой в мягкой пуховой подушке, я думала о нем. О сильных руках, которыми он с легкостью удерживал двух гиперактивных собак, о ключе, безошибочно найденном там, где я уже искала.
А потом мне в голову пришло другое: его доброта, и как он пришел проверить, все ли в порядке, в мой первый вечер, и как ласково успокаивал Петру.
И я задумалась: что, если бы в тот вечер на месте Билла оказался он? Выбежала бы я из комнаты, охваченная паникой? Или отреагировала бы совсем иначе? Открылась перед ним? Покраснела?
Мои щеки вспыхнули от одной только мысли, но я вновь вспомнила, как стояла на коленях в буфетной, светя фонариком под стиральную машину. Ключа там не было, точно.
А значит… Я потерла лицо, борясь с желанием почесать горящий лоб. Глупости! Джек не мог украсть ключ, чтобы напугать меня. У него есть свой комплект ключей, и отпечаток его пальца внесен в систему, чтобы открывать парадную дверь. Хотя, наверное, там все записывается, а с обычным ключом и замком — нет.
Чепуха! Зачем ему забирать ключ на несколько часов? Чего бы он добился? Ничего, только того, что я теперь настороже. Кроме того, меня беспокоил кулон, который я так и не нашла. Правда, искать было некогда. Нет, Джек здесь точно ни при чем. У меня паранойя. Вещам свойственно теряться. Ключ мог упасть, а кулон завалился в ящик комода или в карман и когда-нибудь найдется. Всему есть разумное объяснение, не требующее теории заговора.
Я отодвинула эти мысли подальше, перевернулась на другой бок и погрузилась в сон. Засыпая, я думала не о Джеке, не о ключе и даже не о Билле. А о шагах на чердаке. О старике, потерявшем дочь. Моя рука потянулась к несуществующему кулону, и я наконец уснула.
Посреди ночи меня разбудили дикие вопли и грохот. Я инстинктивно зажала уши, села в кровати и стала дико оглядываться по сторонам, дрожа от холода. Все до единой лампы горели на полную мощность, заливая комнату ослепительным светом, стоял ледяной холод. А самое страшное — шум. Музыка, нет, не музыка, а бешеная, визжащая и воющая какофония, в которую превращала ее запредельная громкость. С минуту я не могла понять, что, черт возьми, делать. Затем подбежала к панели на стене и стала нажимать все подряд. Пульс стучал в ушах, вой не прекращался. Мне удалось добиться лишь того, что вдобавок ко всему загорелся свет в шкафах.
— Выключить музыку! — закричала я. — Выключить динамики! Уменьшить громкость!
Ничего не изменилось. Снизу раздавался яростный лай собак и оглушительный, как паровозный гудок, рев Петры.
Прекратив возиться с панелью, я схватила халат и помчалась вниз. Возле детских спален музыка орала еще громче — наверное, из-за узкого коридора. Свет тоже горел на полную. Растрепанная Петра стояла в кроватке и вопила от страха. Я схватила ее на руки и побежала в комнату девочек. Мэдди скорчилась у себя на кровати, заткнув уши руками, а Элли нигде не было.
— Где Элли? — заорала я, пытаясь перекричать музыку и вопли Петры. Девочка подняла голову и ошарашенно посмотрела на меня. Я дернула ее за руку и вновь прокричала: —
Она вывернулась и побежала вниз, я поспешила за ней. В нижнем холле тоже грохотала музыка. Элли лежала на персидском ковре, свернувшись в клубочек и обхватив голову руками. Вокруг нее с бешеным лаем носились перепуганные собаки.
— Элли, — крикнула я, — что случилось? Ты куда-нибудь нажимала?
Она непонимающе посмотрела на меня, а я побежала к стойке для завтраков, где лежал планшет, открыла приложение и лихорадочно ввела код доступа. Войти не удалось. Неправильный код? Я ввела еще раз. Грохот бил по ушам, как отбойный молоток. Замигало красным предупреждение о низком заряде батареи, и экран погас.
Я хлопнула рукой по панели на стене. Загорелся свет над плитой и включился экран на холодильнике. Музыка не утихала. Сердце выскакивало из груди. Я поняла, что не могу ничего сделать, и меня охватил ужас.
Умный дом, говорите? Умнее не бывает!
Детей била дрожь, Петра отчаянно вопила мне в ухо, собаки наматывали круги по кухне. Я еще раз попыталась включить планшет, не надеясь на успех. Он не подал признаков жизни. Телефон остался наверху, я не могла сбегать за ним, оставив перепуганных детей.
Я дико озиралась, лихорадочно соображая, что предпринять, как вдруг кто-то тронул меня за плечо. Чуть не уронив ребенка, я в страхе обернулась. Джек Грант. Он стоял так близко, что его голая грудь почти касалась моего плеча. Мы одновременно отскочили друг от друга.
В одних брюках, с растрепанными волосами, он кричал что-то, указывая на дверь. Я помотала головой, Джек подошел ближе и сложил руки рупором возле моего уха.
— Что случилось? Я услышал этот грохот из своей квартиры!
— Не знаю, я спала! — крикнула я. — Может, девочки что-то нажали! Не могу выключить!
— Я попробую? — крикнул он.
Чуть не рассмеявшись парню в лицо, я со злостью толкнула к нему планшет.
— Пожалуйста!
Убедившись в бесполезности планшета, Джек метнулся в буфетную и открыл шкафчик с электросчетчиком и роутером. Не знаю, что он там делал, я была слишком занята попытками успокоить Петру, которая ревела все безутешнее, но дом внезапно погрузился в кромешную тьму, и наступила оглушительная тишина, только в ушах звенело.
Элли испуганно всхлипывала, а Мэдди раскачивалась вперед и назад.
Петра перестала плакать и напряглась от удивления, а затем рассмеялась и сказала:
— Спок нок!
Что-то щелкнуло, и включился свет, уже не такой яркий.
— Фу-ух, — облегченно выдохнул появившийся из буфетной Джек, утирая вспотевший лоб.
За ним шли собаки, которых его присутствие заметно успокоило.
— Я вернул настройки по умолчанию. Чертова хрень.
Несмотря на холод, парень обливался потом, а когда он сел за стойку, взяв планшет, я увидела, что его руки тоже дрожат.
Джек включил планшет в сеть и отодвинул в сторону.
— Спа-с-сибо, — проблеяла я. Элли все еще рыдала на ковре. — Не плачь, Элли, все хорошо. Давайте-ка… — Я прошла к буфету и достала упаковку «Джемми доджерс». — Давайте поедим печенья. Возьми, Мэдди.
— Мы уже почистили зубы, — безучастно произнесла Мэдди.
Я подавила истерический смех и чуть не сказала: «Черт с ними, с зубами!», однако сдержалась и педагогично объяснила:
— Один раз можно, мы все переволновались, а сладкое успокаивает.
— Ага, это правда, — поддержал меня Джек. — В старые времена в таких случаях давали сладкий чай, но я терпеть не могу чай с сахаром, так что лучше съем «Доджерс». Спасибо, Роуэн.
— Видишь?
Я протянула печенье нашему спасителю и откусила сама.
— Бери, Мэдди.
Она нехотя взяла печенюшку и тут же засунула в рот, как будто боялась, что ее отберут.
Элли съела свою медленно.
— Мне! — воскликнула Петра.
Мысленно пожав плечами — медаль за успехи в полезном питании мне явно не светит, ну и плевать, — я протянула половинку печенья Петре, и, чтоб уж совсем по-честному, отломила по кусочку Клоду и Хиро.
— Ну вот, жизнь налаживается, — сказал Джек.
Я не поняла, о чем он, пока не увидела засветившийся монитор.
— Я открыл приложение, попробуй ввести пин-код.
Я взяла планшет, выбрала имя пользователя и ввела код, полученный от Сандры.
На мониторе появилась надпись:
— Понятно, — сказал Джек. — Учитывая обстоятельства, неудивительно, что ты ошиблась.
— Погоди, — возразила я, — тут что-то не так. Я ввела код только один раз.
— Ну да, — сказал Джек. — После трех попыток выскакивает предупреждение, и только потом… Просто из-за этого грохота ты могла…
— Я вводила код только один раз, — упрямо перебила его я. — Один!
— Ладно, ладно, — миролюбиво согласился Джек, искоса взглянув на меня оценивающим взглядом. — Можно я попробую?
Я раздраженно протянула ему планшет. Джек явно мне не верил. Что же произошло? Кто-то пытался зайти в приложение под моим именем?
Джек поменял пользователя и ввел свой код. Экран мигнул, и он вошел в приложение. Я заметила, что у него все расположено по-другому. Джек имел доступ к камерам в гараже и на улице. Значки детских комнат у него не светились. Спрашивается, как он отрегулировал освещение на кухне?
— Послушай… а как же ты включил свет здесь?
— Я могу управлять настройками только там, где нахожусь в данный момент, — пояснил Джек. — Сандра и Билл управляют дистанционно, а остальные — только там, где находятся. Что-то вроде гео- локации. Если ты находишься близко к панели, у тебя есть доступ.
Логично, подумала я. Раз уж ты все равно здесь… Но что значит «близко»? Комната девочек прямо над нами. Он может включить в ней свет отсюда? А со двора?
Да какая разница? Ему не нужен доступ со двора, у него есть ключи. С другой стороны, хороший способ заставить всех думать, что ты ни при чем, а на самом деле…
Я потрясла головой, отгоняя дурные мысли. Скорее всего, виновата Элли: спустилась поиграть в «Кэнди краш» или посмотреть мультик, случайно куда-нибудь нажала… Я и сама могла что-нибудь не то нажать раньше, когда экспериментировала с настройками. Или, если на то пошло, Билл с Сандрой. Если уж поддаваться паранойе, то зачем останавливаться на помощнике? Подозревать — так всех! Правда, Билл и Сандра меньше всего заинтересованы в моем уходе. Однако есть и другие пользователи. Неизвестно, какие права доступа, например, у Рианнон.
Вынырнув из размышлений, я наконец заметила, что Джек сложил руки на голой груди и внимательно смотрит на меня. Я бросила взгляд на свое отражение в стеклянной стене. Без лифчика, в перекошенном халате, с отпечатком подушки на помятой щеке, волосы стоят дыбом. Все это было бесконечно далеко от моего застегнутого на все пуговицы профессионального имиджа, и я залилась краской.
— Ради бога, прости, Джек, ты не должен…
Посмотрев на себя, он только сейчас понял, что полуодет, неловко хохотнул и тоже покраснел.
— Гм… извини, что я в таком виде. Я подумал, что вас убивают прямо в кроватях, и летел как сумасшедший. Вот что: уложи детей, а я надену рубашку, угомоню собак и проверю планшет на вирусы.
— Может, не стоит делать это ночью?
— Нет уж, второй такой побудки никто из нас не выдержит. Тебе не обязательно ждать, пока я закончу. Я запру за собой дверь, и дело с концом. Или посплю здесь на диване, если тебе так спокойнее, захвачу только одеяло.
— Нет! — почти крикнула я и добавила, стараясь сгладить резкость: — Я хотела сказать, ты не обязан нас охранять. Честно. Я…
— Уложу девочек и спущусь. Скоро буду.
Во всяком случае, я на это надеялась. Петра выглядела подозрительно бодрой.
Примерно через час, вновь уложив девочек и почти убаюкав Петру, я спустилась в кухню. Я надеялась, что Джек уже закончил работу и ушел, но он ждал меня — в уютной клетчатой рубашке и с чашкой чая в руке.
— Хочешь чаю?
— Нет, спасибо, — покачала головой я, — не смогу уснуть из-за кофеина.
— Тоже верно. Ты как вообще?
Не знаю, почему я так отреагировала на простой вопрос. Искреннее участие в его голосе, или огромное облегчение, которое я испытала, оказавшись в обществе адекватного взрослого человека после долгого дня наедине с детьми, или сыграл свою роль пережитый шок. В общем, я разрыдалась.
— Эй-эй…
Джек смущенно встал, засунул руки в карманы, вытащил их потом и вдруг, словно приняв решение, быстро прошел через кухню и положил руки мне на плечи. Трясясь от рыданий, я зарылась лицом в клетчатую рубашку.
— Ну-ну, успокойся.
Голос доносился до меня через его грудную клетку, глубокий, мягкий и словно в замедленном темпе. Джек несмело поднял руку и погладил меня по голове.
— Все будет хорошо, Роуэн.
Последнее слово привело меня в чувство, заставив вспомнить, кто я и что здесь делаю. Я тяжело сглотнула и отступила назад, вытирая глаза рукавом.
— Ради бога, извини, Джек, — произнесла я хриплым, дрожащим голосом.
Он протянул руку. Мне показалось, что он хочет погладить меня по щеке, и я сама не знала, принять или отвергнуть ласку. Потом я поняла — он всего лишь дает мне салфетку. Я высморкалась и на подкашивающихся ногах прошла к дивану.
— Господи, Джек, ты, наверное, считаешь меня полной идиоткой.
— Я считаю тебя девушкой, которая страшно переволновалась и старалась не показывать этого детям, — ответил он. — А еще я считаю…
Он прикусил язык.
— Что? — нахмурилась я.
— Ничего, неважно.
— Нет, важно. — Я хотела и в то же время боялась услышать, что он хочет сказать. — Ну, говори же.
— Не стоит, — вздохнул Джек. — Я не должен плохо говорить о своих работодателях…
Ага, значит, не то, что я подумала. Теперь меня разбирало обычное любопытство.
— И все-таки?
Он нерешительно пожевал губу и выпалил, наконец решившись:
— Ну и черт с ними! Я считаю, что Сандра с Биллом не должны были ставить тебя в такое положение. Это несправедливо по отношению к тебе, да и к детям.
Ого! Мне стало неловко.
— Я знала, на что подписываюсь, — помолчав, сказала я.
— Ой ли? — Джек присел рядом со мной, диванная подушка скрипнула. — Чует мое сердце, они не рассказали тебе всю правду про девчонку.
— Мэдди?
Он кивнул.
— Ты прав. Тем не менее я профессиональная няня. Мне приходилось ухаживать за разными детьми.
— Вот как!
— Пусть я не сталкивалась с такими, как Мэдди, она всего лишь ребенок, Джек. Нам надо притереться. Сегодня все прошло хорошо.
Ага, просто замечательно! Она постаралась добиться моего увольнения, заманив в гребаный ядовитый сад и пожаловавшись матери.
— Джек, а могло… мог это устроить кто-то из детей? Они играли с планшетом… могли ли они случайно… не знаю… перепрограммировать…
Или не случайно, подумала я.
— Вряд ли, — покачал головой Джек. — Была бы запись о входе. Кроме того, включилось все освещение и все динамики. Ни у кого из пользователей планшета нет такого доступа. Нужен пароль администратора.
— То есть для этого надо быть Биллом или Сандрой? Ты это хочешь сказать? — Мысль показалась мне странной, и на моем лице отразилось глубокое сомнение. — А девочки не могли узнать код?
— Не исключено, только они даже не входят в число пользователей. Смотри.
Он включил меню приложения. Я, он, Джин и гость. Все.
— То есть, — задумчиво сказала я, — чтобы получить права администратора, тебе нужен не только код Сандры, но и ее телефон?
— Ага. — Он достал свой телефон. — Видишь, я единственный пользователь этого устройства.
— А чтобы добавить пользователей…
— Верно, нужен особый код. Сандра ведь давала тебе, когда ты приехала?
Я кивнула.
— И код может создать…
— Вот именно, только администратор.
Я окончательно запуталась. Получается, это сделали Билл или Сандра? Теоретически вполне возможно. Как я поняла, с помощью приложения можно управлять умным домом отовсюду, где есть доступ к Интернету, — проверить кабельное телевидение, уехав на выходные в Вербье, включить свет на первом этаже, находясь на третьем, уменьшить мощность отопления, стоя в пробке в Инвернессе. Вот только зачем?
Я помнила, что сказал Джек, когда я шла укладывать девочек, и схватилась за соломинку.
— А что показала проверка на вирусы?
— Ничего. Планшет чист.
— Хреново.
Я провела рукой по волосам. Джек положил руку мне на плечо. Между нами пробежал электрический разряд, и волоски у меня на руке встали дыбом. Я вздрогнула.
— Извини, ты устала и замерзла, а я тут разболтался, — грустно улыбнулся Джек. — Иди спать.
Он неправильно истолковал мою реакцию. На самом деле мне больше не хотелось спать. Чего мне по-настоящему хотелось — это выпить с ним, желательно чего-нибудь покрепче. Обычно я пила только вино, но в тот момент мне почему-то вспомнилась бутылка скотча в кухонном буфете. И все же я понимала, что вечеринка с коктейлями может привести к глупым последствиям, о которых я потом пожалею.
— Хороший совет, — сказала я наконец. — Спасибо, Джек.
Мы одновременно встали. Джек потянулся до хруста в суставах, и я заметила между рубашкой и брюками узкую полоску подтянутого живота.
И тут… неожиданно для себя я сделала такое, чего сама не ожидала: встала на цыпочки, взяла его за плечи и поцеловала в щеку. Я почувствовала губами жесткую щетину и исходящее от него тепло, и меня вдруг пронзило острое желание.
Когда я отступила назад, лицо Джека выражало неподдельное изумление. Я подумала, что совершила ужасную ошибку, и чуть не потеряла сознание от страха. А Джек… широко улыбнулся и поцеловал меня в ответ, осторожно прикоснувшись теплыми губами к щеке.
— Доброй ночи, Роуэн. Ты больше не будешь плакать? Не хочешь, чтобы я… остался?
Пауза перед последним словом длилась бесконечно.
— Нет.
Он вышел через черный ход, и я закрыла за ним дверь. Ключ я положила на место и постояла, глядя на удаляющийся силуэт парня. Джек взбежал по лестнице, повернулся и помахал рукой. Не зная, видит ли он меня в темноте, я все же помахала в ответ.
Дверь за ним закрылась, внешний свет погас, и двор погрузился в чернильную темноту. А я все стояла, дрожа и борясь с желанием потрогать пальцем щеку, к которой прикоснулись губы Джека.
Я понятия не имела, что он имел в виду, предлагая остаться. На что надеялся, чего ожидал. Знала только, чего хотелось мне. И была очень близка к тому, чтобы сказать «да».
Я знаю, о чем вы думаете, мистер Рэксем. Мои признания не помогут делу. Так считал и мистер Гейтс. Все мы понимаем, к чему это ведет, не так ли?
К тому, что дождливым летним вечером я выскальзываю из дома с радионяней в руке, бегу через двор и поднимаюсь по лестнице в квартиру над конюшней.
И к детскому телу, лежащему… но нет. Я не могу об этом думать, иначе расплачусь. А здесь это означает конец. Я никогда не знала, что существует столько способов бороться с невыносимой болью, а здесь я видела все. Женщин, которые расцарапывают себе кожу и вырывают волосы. Тех, что нюхают, колются и курят, прокладывая себе дорогу к забвению. Тех, что спят сутками напролет, не вставая с постели даже для того, чтобы поесть, пока не превратятся в бесформенный мешок с костями.
Но я должна быть с вами откровенной. Этого никак не мог понять мистер Гейтс. Я с самого начала играла чужую роль. Идеальной няни Роуэн в застегнутых на все пуговицы кофточках, с вечно приклеенной к лицу улыбкой и безукоризненными рекомендациями никогда не существовало. За подчеркнутой опрятностью и бодрым жизнелюбием скрывалась другая девушка — которая курит, пьет спиртное и может употребить крепкое словцо, чья рука порой так и чешется шлепнуть ребенка. Я старалась скрывать свою истинную сущность — аккуратно складывала футболки, когда хотелось швырнуть их на пол, улыбалась и кивала, мечтая послать Элинкортов ко всем чертям. Когда меня водили на допросы, мистер Гейтс хотел, чтобы я продолжала скрывать свое настоящее «я». И куда привело меня притворство? В тюрьму.
Я должна говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Если я расскажу только о хорошем, то вновь наступлю на те же самые грабли. Меня привела в тюрьму ложь. И я верю, что вытащить меня отсюда может только правда.
Проснувшись на следующее утро, я начисто забыла, что девочкам надо в школу. Когда зазвонил будильник, полежала немного, прислушиваясь, поднялись ли дети. Тишина. Я нажала отбой и вновь провалилась в сон. Через десять минут сигнал повторился. На этот раз мне послышалось внизу какое-то движение. Я полежала еще минут десять, собираясь с духом, спустила ноги с кровати и кое-как встала. От недосыпа кружилась голова.
Спустившись в кухню, я обнаружила там не Мэдди с Элли, а миссис Маккензи, поднявшую голову от раковины и бросившую на меня неодобрительный взгляд.
— А детишки еще не встали? — спросила она, не успела я войти.
Я потерла заспанные глаза. Сейчас бы чашку кофе!
— Нет, у нас… — Что сказать? У меня не было ни настроения, ни сил рассказывать о наших злоключениях. — У нас была беспокойная ночь, пусть поспят подольше.
— А ничего, что сегодня понедельник, и уже двадцать пять минут восьмого, а в четверть девятого они должны быть в машине — умытые и одетые?
Зачем в машине?.. И тут меня как током ударило. Черт!
— Господи, сегодня же понедельник!
— Вот именно.
— Я никуда не пойду.
Мэдди лежала на кровати лицом вниз, зажав уши руками. Меня охватило отчаяние. Я волновалась даже не о том, как объяснить Сандре, почему дети не пошли в школу. Мне нужен был перерыв. Проспав от силы три часа, я могла кое-как справиться с полуторагодовалым ребенком, но если к этому добавить двоих детей младшего школьного возраста, да еще таких упрямых и несговорчивых, как Мэдди…
— Пойдешь, я сказала!
— Нет, не пойду. Не заставишь!
Я знала, что она права.
— Если ты быстро оденешься, еще останется время поесть шоколадных хлопьев.
Боже, как низко я пала! При малейшем препятствии подкупаю их едой из списка запрещенных продуктов! Однако с Элли номер прошел. Она самостоятельно оделась (правда, не умылась и не почистила зубы) и уже ела хлопья на кухне в компании Джин.
— Терпеть не могу шоколадные хлопья. Они для маленьких.
— Тебе в самый раз, ты и ведешь себя как маленькая! — гаркнула я, тут же пожалев о своей резкости: Мэдди засмеялась.
Я приказала себе не заводиться. Спокойствие. Стоит ей понять, что я нервничаю, и она одержит победу.
Я хотела посчитать до десяти, но вспомнила жалкое «один с половиной» пару дней назад, и передумала.
— Мэдди, мне надоело. Если ты не оденешься сию минуту, я отправлю тебя в школу в пижаме.
Не дождавшись ответа, я вздохнула.
— Ладно, хочешь вести себя как ребенок — заслуживаешь соответствующего обращения. Одену тебя сама.
Я взяла одежду и медленно подошла к девочке, надеясь, что она встанет и начнет одеваться. Не тут-то было. Мэдди лежала на кровати, неподвижная, точно тряпичная кукла, только в сто раз тяжелее. Когда я наклонилась, чтобы ее одеть, моя спина протестующе скрипнула. Мне пришлось попотеть. Тяжело дыша, я отошла назад и посмотрела на дело своих рук. Юбка перекошена, волосы растрепаны, и все-таки — одета. Пользуясь пассивностью девочки, я натянула на ноги носки, а сверху туфли.
— Вот и все, — сказала я, стараясь, чтобы это прозвучало не слишком триумфально. — Готово. Молодец, Мэдди. Я спускаюсь завтракать. Если хочешь, приходи. Нет — встретимся через пятнадцать минут в машине.
— Я не почистила зубы, — деревянным голосом сказала она.
Я фыркнула и чуть было не сказала, что мне плевать.
Я прошла в ванную, выдавила на щетку немного пасты и вернулась в комнату, чтобы вручить Мэдди. Она сидела на кровати, такая же безучастная.
— А ты можешь мне почистить? — попросила она почти нормальным голосом, не таким, как несколько минут назад.
Я задумалась. По-моему, восьмилетние дети должны чистить зубы сами. Что там говорится в папке?
— Ну ладно, — согласилась я, чтобы не нагнетать обстановку.
Она открыла рот, как послушная маленькая птичка, и я засунула в него щетку. Не прошло и нескольких секунд, как она отвернулась от щетки и выплюнула мне в лицо комок мятной слюны, который медленно сполз по щеке и плюхнулся на блузку.
Не в силах вымолвить ни слова, я целую минуту переваривала происшедшее, а потом, не думая, занесла руку, чтобы залепить ей пощечину.
Девочка моргнула, и мне нечеловеческим усилием воли удалось остановить руку в десяти сантиметрах от ее лица. Сердце в груди яростно колотилось.
Наши глаза встретились, и она захохотала — злым, безрадостным, хриплым смехом, от которого так и тянуло задать ей хорошую трепку. В крови бушевал адреналин, и в то же время я понимала, что чуть не сорвалась, вплотную приблизившись к тому, чтобы стереть подлую улыбку с ее недетского личика. Будь она моим ребенком, я бы не сдержалась — такая меня охватила ненависть.
И все же я остановилась. Вдруг на меня в этот момент смотрит Сандра? Я молча поднялась и на трясущихся ногах прошла в ванную, так и сжимая в руке щетку. Умылась, прополоскала рот и вытерла пятно на груди. Затем включила воду и долго стояла, вцепившись обеими руками в ободок умывальника, трясясь от сдерживаемых рыданий.
— Роуэн! — крикнула снизу Джин Маккензи. — Джек Грант ждет вас в машине!
— Идем!
Я еще раз умылась, вытерла глаза и вернулась в комнату.
— Пора ехать, Мэдди, — как можно более ровным голосом сказала я. — Джек уже в машине.
Она спокойно встала, взяла школьный рюкзак и направилась к лестнице.
— А можно я съем банан в машине? — непринужденно спросила девочка через плечо.
— Да, — как ни в чем не бывало ответила я, сама удивившись своему спокойствию, и тут же подумала: надо что-то сказать, нельзя спускать это ей с рук. — Кстати, плевать в людей — отвратительная привычка.
— Что? — Мэдди повернулась ко мне с выражением оскорбленной невинности. — Я всего лишь чихнула. В носу зачесалось.
Она вприпрыжку спустилась по лестнице и выбежала к машине, точно все события последних двадцати минут были плодом моего разгулявшегося воображения.
Устроив Петру в детском автокресле и пристегиваясь на переднем сиденье рядом с Джеком, я задумалась, кто же победил в нашей схватке. И вдруг меня как молнией ударило. Почему? Как вышло, что вместо заботы, помощи и ласки я веду с этой несчастной девочкой беспощадную войну? Независимо от исхода, я не победила. Позволив Мэдди вовлечь меня в противостояние, я уже проиграла. К счастью, я ее не ударила. А значит, одержала победу над своими худшими инстинктами.
Захлопнув школьную калитку, я испытала такое облегчение, что чуть не подкосились ноги. Я прижалась спиной к металлической ограде и закрыла лицо руками. Господи, получилось! Девочки в школе, меня ждет пять часов относительного покоя. Петра — сущий ангелочек по сравнению с Мэдди, которая мстит мне неизвестно за что, и Элли, заглядывающей сестре в рот. Собравшись с силами, я оторвалась от ограды, завернула за угол и подошла к машине, где ждали меня Джек с Петрой.
— Операция прошла успешно? — спросил он.
Я села рядом с ним, чувствуя, что мои губы помимо воли растягиваются в довольную улыбку.
— Да, на несколько часов они под надежной охраной.
— Вот видишь, ты отлично справляешься, — подбодрил меня Джек, нажимая на газ.
Мы выехали на дорогу. Я уже начала привыкать к тому, что двигатель работает практически беззвучно.
— Ох, не знаю, — с горечью отозвалась я. — Если честно, с Мэдди пришлось нелегко. Ну ничего. Главное, что я пережила сегодняшнее утро.
— Куда теперь? — деловито спросил Джек, когда мы отъехали от школы. — Если тебя ждут неотложные дела, можем вернуться прямо домой, а хочешь — выпьем кофе и пройдемся чуток, посмотришь Карнбридж.
— С удовольствием, — обрадовалась я. — Я ничего здесь не видела, кроме Хетербро, а Карнбридж кажется приятным городишком.
— Ага, он славный. Я покажу тебе свою любимую кофейню, «Волшебный горшочек». Она в другом конце городка, только там нет места для парковки. Оставим машину возле церкви и прогуляемся пешком.
Десять минут спустя я усадила Петру в коляску, и мы зашагали по главной улице Карнбриджа. Джек показывал мне магазины и кивал изредка попадавшимся встречным прохожим. Городок и впрямь был чрезвычайно милым и кукольно-маленьким. По дороге я заметила парочку закрытых магазинов — мясную лавку и что-то вроде книжного или канцтоваров.
— Да, — кивнул Джек, проследив за моим взглядом, — народу в округе хватает, и все же мелкие торговцы разоряются. С туристическими магазинами порядок, а продуктовые не выдерживают конкуренции с супермаркетами.
Кофейня оказалась милым викторианским местечком. Когда Джек открыл дверь, чтобы я могла вкатить коляску, над дверью зазвенел медный колокольчик. Из-за прилавка нам навстречу вышла симпатичная старушка с добрым лицом.
— Джеки Грант! Давненько ты к нам не заглядывал! Как дела?
— Хорошо, миссис Эндрюс, а вы как поживаете?
— Спасибо, не жалуюсь. Да ты с подружкой!
Она бросила на меня лукавый взгляд, словно хотела что-то сказать, но сдержалась. Вероятно, это всего лишь старомодное провинциальное любопытство. Я чуть не закатила глаза. Не пятидесятые годы, в конце концов. В наше время люди могут выпить чашку чаю, не вызывая пересудов, даже в таком маленьком городке, как Карнбридж.
— Это Роуэн, — представил меня Джек. — Роуэн, это миссис Эндрюс, она здесь всем заправляет. Роуэн — новая няня в Хетербро, миссис Эндрюс.
— Вот оно что, — добродушно улыбнулась женщина. — Джин Маккензи говорила, да у меня вылетело из головы. Приятно познакомиться. Надеюсь, ты пробудешь здесь дольше, чем остальные.
— Слышала, что они долго не продержались, — заметила я.
— Да уж, — рассмеялась миссис Эндрюс. — А ты, похоже, не робкого десятка.
Вытаскивая Петру из коляски и усаживая в высокий стульчик, принесенный Джеком, я задумалась над ее словами. Еще несколько дней назад я бы с ней согласилась, однако сейчас, вспоминая скрип половиц и шаги наверху, была уже не так уверена в себе.
— Джек, — отважилась спросить я, когда хозяйка удалилась выполнять наш заказ, — а ты знаешь, что находится над моей спальней?
— Над твоей? — озадаченно переспросил он. — Нет. Разве там есть еще один этаж? Ты имеешь в виду кладовку или полноценный чердак?
— Не знаю, я туда не ходила. Дело в том, что у меня в комнате есть запертая дверь, которая, скорее всего, ведет туда, и… — Я тяжело сглотнула, подбирая слова. — Я подумала… в общем, пару ночей назад оттуда раздавались странные звуки.
— Крысы? — приподнял бровь Джек, и я пожала плечами, боясь сказать правду.
— Не знаю. Возможно. Хотя нет… как будто… что-то большое.
Я не решилась сказать «человек».
— Крысы могут устроить дикий тарарам! Знаешь, у меня где-то валяется связка ключей, хочешь, я попробую туда проникнуть? Например, сегодня после обеда.
— Спасибо, очень мило с твоей стороны.
Когда я поделилась своими страхами, мне стало чуть легче. Правда, я чувствовала себя немного глупо. В конце концов, что там можно обнаружить, кроме пыли и старой мебели? И все-таки надо посмотреть. Вдруг найдется какое-то простое объяснение? Открытое окно, кресло-качалка, поскрипывающее от сквозняка, лампа, качающаяся на ветру…
Тут подоспела миссис Эндрюс с нашим кофе — настоящим капучино, приготовленным руками человека, а не чертовым приложением. Я поднесла чашку к губам и с наслаждением отпила большой глоток обжигающей ароматной жидкости. По телу разлилось блаженное тепло, и ко мне впервые за последние дни вернулась уверенность в себе.
— Спасибо, восхитительный кофе, — сказала я хозяйке, и та расплылась в довольной улыбке.
— На здоровье. Наверное, он не идет ни в какое сравнение с кофе из новомодной машины Элинкортов, но я старалась.
— Ваш гораздо лучше, — засмеялась я и добавила: — Если честно, их кофемашина для меня слишком навороченная, и я до сих пор не освоила управление.
Как приятно иметь дело с живым человеком!
— Джин говорит, у них весь дом такой, да? По ее словам, она рискует жизнью каждый раз, как включает свет.
Мы с Джеком весело переглянулись.
— Сказать по чести, мне не нравится, что они сделали с домом, однако хорошо, что его в конце концов купили, — заметила миссис Эндрюс, вытерев руки о фартук. — Мало кто в округе решил- ся бы. Дурная слава!
— Вы о чем? — удивилась я.
— Ох, не слушайте старую сплетницу. И все-таки этот дом какой-то странный. Он унес жизнь не одного ребенка. Во всяком случае, докторская дочка — не первая.
— Что вы имеете в виду? — Стараясь заглушить тревожное чувство, я сделала еще глоток кофе.
— Еще в бытность Струан-Хаусом… — Миссис Эндрюс понизила голос. — Струан — старинный благородный род, и не совсем… Говорят, у них было не все в порядке с головой. Один убил жену и ребенка — утопил в ванне, а другой вернулся с войны и застрелился собственным ружьем.
О господи! Перед моими глазами встала роскошная хозяйская ванная в Хетербро с марокканской плиткой. Ванна, может, и другая, но трагедия, несомненно, произошла в той самой комнате.
— Я слышала… об отравлении, — неловко произнесла я.
— Да то уж потом, с доктором Грантом. Он поселился там в пятидесятых, когда последний из семейства Струан уехал за границу. Говорят, он отравил свою дочку. Кто-то считает, случайно, другие…
Миссис Эндрюс отвлекло появление новой посетительницы, о котором возвестил звон колокольчика. Она расправила фартук и с улыбкой повернулась к двери.
— Вот я разболталась! Не обращай внимания на глупые сплетни… Здравствуй, Кэролайн! Что тебе приготовить?
Я задумчиво посмотрела вслед хозяйке. Интересно, что хотела сказать миссис Эндрюс дальше? Да какая разница, что мне глупые суеверия! Любой старинный дом пережил свою долю смертей и несчастий, и то, что в Хетербро умер ребенок, ничего не значит.
Я повязала Петре слюнявчик и достала рисовые крекеры, а в ушах звучали слова Элли:
Вернувшись к машине, мы пустились в обратный путь. Дорога петляла между старых торфяников по сосновому лесу, порой между ветвями проглядывало солнце. Петра задремала, Джек показывал мне местные достопримечательности: руины замка, старую крепость. Вдалеке вырисовывались очертания гор, и я старалась запомнить вершины, которые называл Джек.
— Ты любишь прогулки по горам? — спросил Джек, когда мы остановились на перекрестке, чтобы пропустить грузовик.
— Не знаю, — задумалась я. — Дело в том, что я никогда не пробовала. Просто гулять пешком — люблю. А что?
— Ничего, просто…
Мой спутник почему-то смутился, у него даже щеки покраснели.
— Я подумал… ну когда Сандра с Биллом вернутся, у тебя будут выходные, мы бы могли… я показал бы тебе гору Монро. Если хочешь.
— Я… очень хотела бы, — ответила я и тоже залилась румянцем. — Если не буду в тягость. Наверное, для этого нужна специальная одежда и обувь.
— Да, без крепких ботинок и дождевика не обойтись. Погода в горах меняется быстро. Но я…
Телефон Джека коротко пискнул, Джек бросил взгляд на экран и нахмурился.
— Извини, Роуэн, пришло сообщение от Билла. Будь добра, прочти. Я не люблю читать за рулем, а Билл пишет только в экстренных случаях.
Не разблокировав телефон, я смогла увидеть сообщение только в режиме предварительного просмотра, однако смысл был понятен.
— Черт, — сказал Джек и виновато глянул в зеркало заднего вида на спящую Петру. — Извини, я нечаянно. Просто поездка займет весь сегодняшний день и вечер, да и большую часть завтрашнего, а у меня были планы.
Я не стала спрашивать какие. Возникло неясное беспокойство — не то чтобы сожаление или страх, просто стало как-то неуютно при мысли, что я останусь наедине с детьми на целые сутки — пока Джек съездит к Биллу, отдохнет и вернется. А еще это означало, что мы не сможем проверить чердак.
Джек уехал, как только мы вернулись, и хотя я с благодарностью приняла его предложение захватить с собой собак, чтобы избавить меня от лишних хлопот с кормлением и прогулками, в доме стало непривычно тихо. Накормив и уложив Петру, я посидела в необъятной кухне, барабаня пальцами по бетонной столешнице и глядя на плывущие за стеклом облака. Вид действительно был сногсшибательный, и сейчас, при свете дня, я поняла, почему хозяева располосовали дом на две части, пожертвовав викторианской архитектурой.
Тем не менее он оставлял странное чувство уязвимости — скромный классический фасад и выставленные напоказ обнаженные внутренности с тыльной стороны дома. Словно человек, у которого с виду все в порядке, а когда он снимает рубашку, ты видишь кровоточащие раны. Еще это навевало мысли о раздвоении личности — точно дом изо всех сил пытается оставаться самим собой, а Сандра с Биллом беспощадно тянут его в другую сторону, отрубая конечности, проводя операции на открытом сердце, ломая старые почтенные кости, норовя насильно превратить его в нечто модное, стильное и блистательное, в то время как он предпочел бы оставаться скромным и достойным.
От нечего делать я открыла телефон и загуглила «Хетербро-Хаус, смерть ребенка, ядовитый сад».
Большая часть результатов не относилась к делу, но в конце концов я наткнулась на блог какого-то местного любителя истории.
СТРУАН — поместье Струан-Хаус (в настоящее время переименовано в Хетербро) в окрестностях городка Карнбридж, Шотландия, представляет собой любопытную местную достопримечательность. Здесь сохранился один из немногих ядовитых садов на территории Соединенного Королевства (второй известный пример — ядовитый сад в замке Алник, Нортамберленд). Заложен в пятидесятых годах прошлого века аналитическим химиком Кенвиком Грантом. Считается, что в саду произрастают редчайшие и наиболее ядовитые образцы культурных растений, преимущественно разновидности, характерные для Шотландии. К несчастью, сад оказался заброшенным после смерти юной дочери Гранта, Илспет, которая скончалась в тысяча девятьсот семьдесят третьем году, в возрасте одиннадцати лет. Согласно местной легенде, девочка случайно употребила в пищу плоды ядовитого растения. После смерти дочери доктор Грант закрыл сад для посещений исследователей и широкой публики, а после его кончины в две тысячи девятом году дом был продан частному покупателю. Новые владельцы переименовали Струан в Хетербро-Хаус и, по слухам, подвергли обширной реконструкции. Неизвестно, что осталось от ядовитого сада, однако хочется верить, что нынешние владельцы понимают историческую и научную ценность этой страницы шотландской истории и относятся к наследию доктора Гранта с подобающим уважением.
Фотографий на сайте не было. Я вернулась к поиску и загуглила «доктор Кенвик Грант». Поскольку имя редкое, результатов оказалось мало. На большинстве снимков был один и тот же человек. На первом черно-белом фото я увидела мужчину лет сорока с аккуратной козлиной бородкой, в очках с металлической оправой, стоящего перед кованой калиткой, похожей на ту, что открыла Элли. Он смотрел в камеру с серьезным и спокойным выражением, и все-таки в его позе читалась гордость.
Следующий снимок представлял собой разительный и печальный контраст с первым. Опять в монохроме, тот же человек, но здесь доктору Гранту могло быть за пятьдесят. На его лице застыла искаженная маска эмоций — печаль, страх, гнев или все вместе. Он бежал к невидимому фотографу, протягивая руку, чтобы оттолкнуть камеру или спрятать лицо. Рот над козлиной бородкой искривился в болезненной гримасе, заставившей меня содрогнуться, несмотря на маленький экран и не очень хорошее качество фото.
Последняя фотография, в цвете, сделанная через прутья металлической ограды, изображала скрюченного старика в защитном комбинезоне и широкополой шляпе, надвинутой на лицо. До истощения худой, сгорбленный старик в очках с толстыми запотевшими стеклами опирался на палку, а вторую руку сжимал в костлявый кулак, как бы угрожая зрителю.
Я отложила телефон, и меня охватила невыносимая грусть — по доктору Гранту и его дочери, по дому, где все это случилось.
Не в силах сидеть наедине со скорбными мыслями, я встала, положила в карман радионяню, схватила из ящика буфета моток упаковочной веревки, вышла через черный ход и направилась по тропинке, что показали мне девочки на прогулке.
Утреннее солнце скрылось за тучами, и к тому времени как я дошла до мощеной дорожки, ведущей к ядовитому саду, я изрядно продрогла. Подумать только, июнь месяц — в Лондоне я бы обливалась потом в короткой юбке и майке без рукавов, кляня дышащий на ладан кондиционер в «Малышатах», а здесь, на севере, почти на полпути к полярному кругу, пожалела, что не взяла пальто. Радионяня молчала. Я подошла к калитке и с трудом просунула руку между прутьями. Отверстие в кованом узоре было слишком узким, и я никак не могла нащупать задвижку, расположенную под странным углом. Ржавый металл царапал кожу.
Я поменяла положение, встав коленями на холодные мокрые булыжники. Наконец нащупала пальцами язычок и надавила изо всех сил. Калитка распахнулась, а я чуть не упала носом в дорожку.
Как я могла принять его за обычный сад? Теперь, узнав правду, я во всем видела предупреждающие знаки. Крупные черные плоды волчеягодника, тонкие иглы тиса, пурпурные колокольчики наперстянки, кустики крапивы, которые я приняла за сорняки, но теперь увидела возле них ржавый столбик с табличкой
Заглянув в полуразвалившийся сарай, я увидела целую плантацию мухоморов и, передернувшись от отвращения, осторожно прикрыла скрипучую дверь. Подумать только, все эти растения ядовиты! Прекрасные или вызывающие отвращение, знакомые и никогда мне не встречавшиеся. Некоторые цветы были так красивы, что прямо просились в вазу. Конечно, теперь мне и в голову не пришло их сорвать. Даже старые знакомые выглядели в этом окружении странными и зловещими — ведь их выращивали не ради чудесных цветов и листьев, а за способность убивать.
Растения разрослись так пышно, что, как я ни старалась держаться в стороне, задевали мои руки и ноги. Каждое прикосновение обжигало кожу.
Уже повернув к выходу, я вдруг заметила на низкой стене клумбы садовые ножницы — новенькие, блестящие, и, подняв голову, увидела, что куст, нависавший над дорожкой, подрезан — не сильно, а только чтобы можно было пройти. Дальше впереди какая-то лиана была подвязана садовой бечевкой.
Значит, сад не так уж и заброшен, как кажется на первый взгляд. За ним кто-то ухаживает, и явно не Мэдди с Элли. Девочкам не пришло бы в голову подрезать свисающую ветку — даже будь они выше ростом, просто наклонились бы или оборвали ее.
Кто же здесь хозяйничает? Точно не Сандра. Джин Маккензи? Джек Грант? Где-то я слышала эту фамилию… в принципе, она довольно распространенная, тем более в Шотландии. И все же… Доктор Кенвик Грант! Совпадение?
Радионяня подала признаки жизни; вернувшись к реальности, я вспомнила, зачем пришла. Взяла ножницы, вышла и закрыла калитку. Ее стук эхом отозвался от ближайшего холма и спугнул стаю птиц на сосне.
Отрезав приличный кусок веревки, я встала на цыпочки и стала обматывать ее вокруг калитки и кирпичной перемычки у себя над головой. Я не успокоилась, пока не истратила всю веревку, после чего накрепко связала концы «бабушкиным узлом».
Из динамика радионяни вновь послышалось хныканье, теперь более явственное. Однако дело было сделано. Чтобы проникнуть в сад, девочкам придется захватить с собой лестницу. Засунув ножницы в карман, я открыла приложение и включила микрофон.
— Иду, Петра, не плачь, иду.
И бросилась бежать.
Оставшееся время я возилась с Петрой, а затем практиковалась ездить на «Тесле». Джек взял «Лендровер», а перед отъездом дал мне небольшой урок вождения на электрическом авто, чтобы я могла забрать девочек из школы. И все равно было непривычно: нет сцепления, не надо переключать передачи, а как только убираешь ногу с педали газа, машина замедляет ход.
Элли и Мэдди, очевидно, устали от уроков и за всю дорогу не проронили ни словечка. Вечер прошел вполне мирно. Они без капризов съели приготовленный мной ужин, поиграли по очереди на планшете, надели пижамы и, не пикнув, улеглись в кроватки. В восемь часов я поднялась к ним, чтобы выключить свет и подоткнуть одеяла, как вдруг услышала женский голос.
Сначала я подумала, что девочки слушают аудиокнигу, но затем поняла: они говорят с Сандрой. Я не расслышала, что сказала Мэдди, а громкий голос из динамиков ответил:
— Умница! Десять из десяти! Я тобой горжусь! А ты, Элли? У вас тоже было правописание?
Сандра позвонила, чтобы поговорить с дочками перед сном. Я постояла у двери, прислушиваясь к беседе — вдруг заговорят обо мне. Нет. Велев девочкам приглушить свет и улечься поудобнее, Сандра запела колыбельную. Ее голос чуть подрагивал на высоких нотах, и она раз-другой запнулась, вспоминая слова, но в этой незатейливой песенке звучало столько материнской любви и нежности, что мне стало неловко, точно я подслушиваю. Нестерпимо захотелось тихонько открыть дверь, на цыпочках подойти к Мэдди и Элли, поцеловать их горячие лобики и сказать, что им очень повезло с мамой.
К девяти вечера в доме воцарилась полная тишина, я заперла двери и на цыпочках поднялась к себе. Почистила зубы, выключила свет и улеглась в постель, чувствуя, что падаю с ног от усталости. Вместо того чтобы поставить телефон на зарядку и уснуть, я зачем-то опять загуглила «доктор Грант» и стала рассматривать фотографии, вспоминая слова миссис Эндрюс. Мне не давал покоя ошеломляющий контраст между первым и последним снимком. Сколько горя перенес несчастный доктор, сколько бессонных ночей провел — возможно, в этой самой комнате. Он жил здесь много лет, терзаемый сплетнями и горестными воспоминаниями о смерти дочери.
Вернувшись к поиску, я набрала «смерть Илспет Грант, Карнбридж». Фотографии я не нашла. Только короткая заметка в отделе некрологов местной газеты «Новости Карнбриджа», где говорилось, что Илспет Грант, горячо любимая дочь доктора Кенвика Гранта и покойной Эльзы Грант, скончалась в больнице Сент-Винсент 21 октября 1973 года в возрасте одиннадцати лет. И еще несколько строчек в «Инвернесс газетт» по поводу медицинской экспертизы и расследования смерти Илспет. Как выяснилось, девочка умерла, поев ягод лавровишни, случайно попавших в джем. Неопытные люди могут принять плоды этого растения за вишню или черешню. Илспет нарвала ягод и принесла домработнице, которая, не разобравшись, высыпала их в кастрюлю. Доктор Грант не любил сладкого, он даже овсянку ел с солью, приходящая экономка питалась у себя дома, а няня покинула свой пост почти за два месяца до инцидента, так что Илспет оказалась единственной, кто съел ядовитое варенье. Ей практически сразу стало плохо, и она скончалась от многочисленных поражений внутренних органов, несмотря на усилия врачей. Дело квалифицировали как несчастный случай.
Получается, что отравленный джем могла съесть только Илспет. Я понимала, откуда пошли сплетни, вот только почему все шишки полетели в доктора Гранта, а не в домработницу? Потому что она местная, а доктор Грант — чужак? А что няня? Согласно автору заметки, последняя уволилась «буквально за два месяца до происшествия», что вроде бы подтверждало ее невиновность, а с другой стороны, вызывало вопросы. Очевидно, она была непричастна к инциденту, иначе ее имя всплыло бы в расследовании. Отсутствие няни отмечалось лишь в связи с фактом, что Илспет собирала ягоды без присмотра и таким образом совершила роковую ошибку.
Однако вряд ли девочка могла насобирать ядовитых ягод случайно. Даже я, выросшая в девяностые годы в лондонском предместье и считавшая, что яблоки и сливы растут в магазине, имела кое-какое представление об отличиях черешни от лавровишни. Как могла сделать столь непростительную ошибку дочь эксперта по ядам, специально разбившего сад смертельно опасных растений?
Перечитывая заметку, я посочувствовала няне — недостающем звене этого расследования. Ее не допрашивали. О ней ничего не писали. И все же от участия в скандальной истории ее отделяло всего несколько недель. Какое будущее могло ожидать няню, на попечении которой умер ребенок? Однозначно незавидное.
Я так и уснула с телефоном в руке. Среди ночи меня разбудил звук колокольчика, похожий на звонок в дверь. Я села, моргая и протирая глаза, и поняла, что звук исходит из мобильного. На экране мигало чертово приложение «Хэппи»:
Я нажала «Отменить» и переключилась на камеру. На экране появилась входная дверь, но свет снаружи был выключен, и я ничего не увидела, кроме сплошной темноты. Джек? Забыл ключи? Когда звонок прозвенел в третий раз, я поняла, что надо действовать, иначе он разбудит девочек.
В комнате почему-то стало холодно. Я завернулась в халат и побрела в полутьме вниз, не включая свет, чтобы не разбудить детей. Я приложила палец к панели, дверь отворилась… Никого!
Вокруг стояла темнота. «Лендровера» не было, светильники во дворе, реагирующие на движение, не горели. Зато вспыхнул свет на крыльце, выставив меня на всеобщее обозрение. Прикрыв глаза рукой и дрожа от холода, я напрасно вглядывалась в темноту. Ничего. Опять ошибка?
Я закрыла дверь и стала медленно подниматься по лестнице, однако не успела дойти до середины второго пролета, как звонок зазвенел вновь. Что за чертовщина? Я плотнее запахнула халат и спустилась, теперь чуть ли не бегом. На крыльце никого не было. Я раздраженно хлопнула дверью и затаила дыхание, прислушиваясь, не заплачет ли Петра. Тишина.
На этот раз я не вернулась к себе, а заглянула сперва к Петре, которая мирно спала, а затем к Мэдди и Элли. Мягкий свет ночников падал на разметавшиеся по подушкам волосы и ангельские личики. Девочки безмятежно посапывали во сне, маленькие и беззащитные, и у меня сжалось сердце при воспоминании, как я злилась на Мэдди утром. Я сказала себе, что завтра постараюсь быть с девочкой поласковее: она ведь еще так мала, и ее оставили с чужим, по сути, человеком. Поняв, что дети не имеют отношения к странному звонку, я тихонько прикрыла дверь и вернулась в свою комнату. Там стоял дикий холод, а шторы раздувались от ветра, потому что окно было открыто. Не слегка, на проветривание, а полностью — нижняя рама поднята до упора, как будто кто-то решил высунуться в окно и выкурить сигарету. Абсурд.
«К счастью, закрыть окно куда легче, чем сражаться с панелью», — подумала я. Шторы, двери, свет, ворота и даже кофеварка в этом сумасшедшем доме автоматизированы. Слава богу, что старинные викторианские окна можно закрыть простым движением руки. Я опустила створку, повернула медную защелку и с наслаждением залезла под мягкое пуховое одеяло.
Согревшись и уплывая в сон, я вновь услышала посторонний звук — нет, не звон колокольчика, а уже знакомый скрип наверху. Я села в постели, прижимая к груди телефон. Да что же это такое?!
Тишина. Наверное, послышалось. Может, и в тот раз меня разбудили не шаги, а что-то другое? Треснула ветка на ветру, заскрипела рассохшаяся половица?
Кровь стучала в ушах. Я опустила голову на подушку и закрыла глаза, однако уснуть в таком взвинченном состоянии было решительно невозможно. Я пролежала минут сорок, слушая биение собственного сердца, рисуя в воображении страшные картины и ругая себя за паранойю. Затем произошло то, чего я ждала и боялась.
И вновь, с интервалами:
Сердце ушло в пятки, от страха подступила тошнота, и я испугалась, что потеряю сознание, но внезапно меня охватил гнев. Вскочив с кровати, я подбежала к двери в углу комнаты, опустилась на колени, заглянула в замочную скважину и долго пялилась в темноту. Сердце стучало, как барабан.
Мне пришла в голову нелепая фантазия, что кто-то с той стороны сейчас просунет в дыру острый предмет, зубочистку или карандаш, и проткнет мой широко распахнутый глаз. Я в ужасе отскочила и сморгнула слезу, выступившую от пыльного сквозняка.
Нет, ничего. Никто не пытался меня ослепить, а за дверью стояла сплошная темнота, из которой веяло прохладным, застоявшимся воздухом. Даже если бы там была лестница с поворотом или закрытая дверь наверху, будь на чердаке включен свет, какая-то его часть все равно разбавила бы чернильную тьму на ступенях. Однако в отверстии стояла непроглядная темень. Если там кто-то и был, он проделывал свои грязные делишки в темноте.
— Я тебя слышу! — закричала я, не в силах больше сидеть и бояться. Я приложила губы к замочной скважине, мой голос дрожал от ярости и страха. — Я тебя слышу! Что ты там делаешь, извращенец? Как ты смеешь? Я вызываю полицию, так что лучше убирайся!
Шаги даже не замедлились. С таким же успехом я могла кричать в пустоту.
Будь здесь Джек… будь со мной хоть
Господи! Внезапно я поняла, что достигла предела, и мне стало ясно, почему сбежали мои предшественницы. Лежать так каждую ночь, прислушиваясь в ожидании, пялиться в зияющую черную дыру за дверью…
Я не видела выхода. Можно попробовать уснуть в гостиной, но если я услышу скрип и там, то окончательно свихнусь. Еще большим ужасом наполняла меня мысль, что скрип на чердаке будет продолжаться, в то время как я, ни о чем не подозревая, сплю внизу. Во всяком случае, пока я здесь, оно, что бы там ни было, не может…
У меня пересохло в горле и вспотели ладони, я боялась даже додумать ужасную мысль. Окончательно поняв, что не усну, я завернулась в одеяло, включила свет и долго сидела с телефоном в руке, прислушиваясь к монотонному ритму шагов над головой. Из головы не выходил доктор Грант. Сандра с Биллом сделали все, чтобы избавиться от несчастного, перекрашивая и перекраивая дом, и в конце концов от старика не осталось ничего, кроме запертого ядовитого сада. И кроме того, что ходит там наверху, чем бы оно ни было.
У меня в ушах звучал безразличный голос Мэдди — так явственно, точно она стояла у меня за спиной и шептала в ухо:
Может, я тоже теряю рассудок? Что за чушь лезет мне в голову? Человек не может сойти с ума, не поспав всего две ночи. Не нужно драматизировать.
Но когда шаги послышались вновь, медленные и неотвратимые, страх охватил меня с новой силой. Я не могла оторвать взгляд от запертой двери, представляя, как она открывается, старческие ноги осторожно нащупывают ступеньку за ступенькой, из темноты появляется пустое, мертвое лицо, ко мне тянутся костлявые руки.
Зов доносился не сверху, он звучал у меня в голове — предсмертный хрип убитого горем отца.
Дверь не открывалась, никто не выходил. А шаги над головой продолжались.
Я не могла заставить себя выключить свет. Так и лежала с телефоном в руке, уставившись на запертую дверь, дожидаясь непонятно чего, пока пол под окном не посветлел от лучей рассветного солнца. Потирая затекшие руки и ноги, чувствуя легкую тошноту от усталости и недосыпа, я спустилась в теплую кухню, чтобы сделать себе тройную дозу кофе и встретить новый день.
На первом этаже царила гулкая, пугающая тишина. Конечно, ведь собак забрал Джек. Как ни странно, я даже соскучилась по неугомонным Клоду и Хиро, которые вечно шумели, путались под ногами и выпрашивали угощение.
Бредя по коридору к кухне, я машинально подбирала разбросанные детьми вещи: карандаши на ковре, забытый под стойкой пони… Странно, что делает здесь одинокий фиолетовый цветок, почти совсем увядший? Я озадаченно наклонилась. Откуда он взялся? Выпал из букета или вазона? На кухне не было горшечных растений. Сорвали девочки? В таком случае, когда?
Я сунула цветок в стакан с водой и поставила на кухонный стол. Может, отойдет.
Лелея в руках вторую чашку кофе, я задумчиво наблюдала за встающим над горами солнцем, как вдруг услышала свое имя.
— Роуэн…
Дрожащий, едва слышный и при этом пронзительный голос эхом разнесся по всей кухне. Я подпрыгнула от неожиданности, выплеснув обжигающий кофе на запястье и рукав халата.
— Черт!
Я начала вытирать брызги, одновременно шаря взглядом по комнате.
— Кто здесь?
На лестнице что-то скрипнуло. У меня замерло сердце.
— Кто здесь? — сердито крикнула я еще раз и направилась в коридор.
Наверху нерешительно застыла маленькая фигурка. Элли. Она испуганно смотрела на меня, ее нижняя губа дрожала. Меня охватило раскаяние.
— Извини, солнышко, я не хотела на тебя кричать. Ты меня напугала. Спускайся.
— Мне нельзя.
Девочка судорожно комкала в руках оборку одеяла и оттопыривала нижнюю губу — вот-вот расплачется. Она казалась совсем маленькой и несчастной.
— Разумеется, можно. Кто сказал «нельзя»?
— Мама. Нельзя выходить из комнаты, пока зайчик не поднимет ушки.
А, точно. Я вспомнила параграф в папке, где говорилось, что Элли не должна вставать с постели до шести часов, пока не проснется Счастливый зайка. Часы на кухне показывали 5.47. Не хотелось нарушать правила Сандры, но появление Элли отвлекло меня от ночных ужасов, и существование призраков вновь показалось вопиющей нелепостью.
Что же делать? Во мне боролись стремление поддержать своего работодателя и сострадание к перепуганному ребенку.
— Ну ничего, — сказала я. — Ты все равно уже встала. Давай разочек притворимся, что зайка проснулся раньше.
— А как же мама?
— А мы ей не скажем, — вырвалось у меня, прежде чем я успела прикусить язык.
Первая заповедь няни — никогда не поощряй ребенка хранить секреты от родителей. Этот скользкий путь ведет к опасному поведению и недопониманию. Ладно, все равно уже сказала. Остается надеяться, что Элли не придаст значения моим словам и не воспримет их как приглашение к заговору против мамы. Я невольно покосилась на камеру — нет, Сандра вряд ли наблюдает в шесть утра.
— Спускайся, Элли, выпьем горячего шоколада, а когда проснется зайчик, пойдешь одеваться.
Пока я подогревала молоко на индукционной плите и размешивала растворимый шоколад, Элли сидела на высоком табурете, болтая ногами. Затем мы очень мило поговорили: о ее лучшей подруге Кэрри, о школе, о том, как грустно без собак, и я решилась спросить, скучает ли она по родителям. Элли вновь накуксилась.
— А мы позвоним мамочке вечером?
— Конечно. Во всяком случае, попробуем. Ты ведь знаешь, она очень занята.
Элли кивнула, посмотрела в окно и вдруг спросила:
— Он уехал, правда?
— Кто? — удивилась я.
О ком она говорит? О своем отце? О Джеке? Или о ком-то еще?
— Кто уехал?
Девочка не ответила, только поболтала ногами.
— Мне больше нравится, когда его нет. Он заставляет их делать то, чего они не хотят.
При этих словах мне почему-то вспомнилась незаконченная записка Кати. Слова звучали в голове, словно кто-то шептал мне на ухо: «Хочу попросить вас: пожалуйста, будьте…»
Вне всяких сомнений, то было предупреждение об опасности.
— Кто? — спросила я, теперь уже более настойчиво. — О ком ты говоришь?
Элли не поняла моего вопроса или не захотела ответить.
— О девочках, — сухо произнесла она, поставила чашку и слезла с табурета. — Можно, я посмотрю телевизор?
— Погоди, Элли. — Я тоже встала и взяла ее за руку. — Кто уехал? Кто заставляет девочек?
Но моя настойчивость испугала малышку.
— Никто. Не помню. Я придумала. Мне Мэдди велела это сказать. Я ничего не говорила.
Она вырвала руку и побежала в игровую, откуда вскоре раздалась мелодия из «Свинки Пеппы». Слова девочки звучали так глупо и непонятно, что я растерялась. Пойти за ней? Бессмысленно, я напугала ее и упустила шанс. Надо было спрашивать осторожнее. Она закрылась, как часто делают маленькие дети, поняв, что сказали что-то более важное, чем намеревались.
Тот же страх я видела в глазах у малышей, которые повторили плохое слово, не понимая, как отреагируют взрослые, — испуганная попытка уйти от ответа, стремление замкнуться в себе и наконец полное отрицание. Давить на нее сейчас бесполезно, я только все испорчу.
К горлу подступила дурнота. Жуткая ситуация, о которой предупреждают все руководства по безопасности и с которой я надеялась никогда не столкнуться. Может, я неправильно поняла? О каких девочках говорила Элли? О себе и Мэдди? Или о каких-то других? И кто «он»? Билл? Джек? Учитель в школе? Или…
Да нет же! Перед моими глазами встало измученное, убитое горем лицо старика, смотревшее на меня с экрана телефона. Глупости! Если я пойду к Сандре с этой чушью, она рассмеется мне в лицо. Мне нечего ей сказать. Элли упрется, что ничего не говорила, и я буду выглядеть полной дурой.
Кусая ногти, я смотрела вслед Элли, как вдруг из коридора раздался шум, заставивший меня подпрыгнуть от неожиданности.
На пороге стояла Джин Маккензи. Сняв пальто, она предстала передо мной свежая и бодрая, в аккуратной шерстяной юбке и накрахмаленной белой блузке.
— Доброе утро, миссис Маккензи, — сказала я, внезапно осознав свой жалкий вид — в одном халате, с растрепанными волосами.
— Что-то вы сегодня рано, — неодобрительно пробурчала она.
Не знаю, что на меня нашло. Возможно, сказалось недосыпание или тревожный осадок от разговора с Элли.
— Почему я вам так не нравлюсь? — сердито спросила я.
— Простите? — Повесив пальто в шкаф, домработница повернулась ко мне.
— Вы прекрасно меня расслышали. Вы невзлюбили меня с первого дня. Почему?
— Думаю, вам показалось, мисс.
— Неправда. Если это из-за того случая, то повторяю: я не запирала чертову дверь и не оставляла детей на улице, ясно?
— О доброте судят по делам, — лаконично заявила Джин и направилась в буфетную.
Я догнала ее и схватила за руку.
— Что, черт возьми, это значит?
Она вырвала руку, и ее глаза сверкнули ненавистью.
— Я бы попросила не обращаться со мной так и не употреблять бранных слов при детях.
— Я задала вам простой вопрос, — парировала я.
Не обращая на меня внимания, она прошла в буфетную, озабоченно потирая руку, точно я причинила ей нестерпимую боль.
— И прекратите называть меня «мисс», — крикнула я ей вслед. — Мы не в гребаном аббатстве Даунтон[506].
— А как прикажете вас называть? — огрызнулась она через плечо.
Уже повернувшись к лестнице, чтобы идти будить Мэдди, я остановилась как вкопанная и вперила взгляд в невыразительную спину домработницы, согнувшуюся над раковиной.
— Ч-что вы сказали?
Вместо ответа она включила воду, заглушившую мои слова.
— Пока, девочки! — крикнула я, провожая взглядом Элли и Мэдди, бредущих к школьному крыльцу. Мэдди молча шла дальше, опустив голову и не обращая внимания на болтовню своих подружек, а Элли оторвалась от разговора с худенькой рыжеволосой девочкой и с дружелюбной улыбкой помахала мне рукой. Я невольно улыбнулась в ответ. Петра лепетала что-то у меня на руках, сквозь ветви деревьев светило теплое летнее солнце, пели птицы. При свете дня ночные страхи показались мне совершенно беспочвенными, а искаженное лицо несчастного старика начисто изгладилось из памяти.
Усаживая Петру в автокресло, я услышала звяканье телефона. Письмо от Сандры.
О господи! Только этого не хватало. Наверное, она увидела, как я чуть не ударила Мэдди, или заметила, что я постоянно подкупаю детей сладостями. А может, домработница нажаловалась?
Пока я открывала письмо, у меня живот сводило от страха, но в теме было написано «новости».
Здравствуй, Роуэн!
Извини, что пишу — я на встрече и не могу позвонить. Ярмарка проходит очень хорошо, только Билла вызвали в Дубай решить кое-какие вопросы, и мне придется заняться проектом в Кенсингтоне в одиночку. Это означает, что я буду отсутствовать дольше, чем предполагала, ничего не поделаешь. Вернусь в следующий вторник, то есть через неделю. Ты справляешься?
Что касается детей. Рианнон сегодня заканчивает учебу. Мать Элизы любезно предложила ее подвезти (они живут в окрестностях Питлохри и все равно проезжают мимо). Ри будет в Хетербро не раньше полудня. Я ей написала, так что она в курсе наших дел и с нетерпением ждет встречи с тобой.
Вчера в разговоре с Биллом Джек сказал, что ты прекрасно ладишь с девочками, и я рада, что все хорошо. Звони, если есть вопросы, а я постараюсь связаться с вами перед сном.
Обнимаю, Сандра.
Я и сама не понимала, что чувствую: облегчение или тревогу. Здорово, конечно, что Джек замолвил за меня доброе словечко. Но еще неделя… До сих пор я даже не понимала, с каким нетерпением жду пятницы, отсчитывая дни, словно в тюрьме. Срок заключения увеличили на четыре дня. Да и Рианнон приезжает… Или это к лучшему?
Мысль, что в доме появится еще кто-то, меня бесспорно, успокаивала. В воспоминании о шагах на чердаке, медленных, ритмичных, было что-то абсурдное, однако даже при свете дня волоски у меня на руках вставали дыбом. Присутствие в соседней спальне живого человека, пусть даже строптивой четырнадцатилетней девчонки, позволит мне вздохнуть свободнее. Хотя… Перед глазами замаячили кроваво-красные буквы на двери: «Отвали, или сдохнешь!» Очень похоже на бессловесную ненависть Мэдди. Ладно, посмотрим, не стоит заранее записывать Рианнон во враги.
Обратная дорога из школы заняла больше времени, чем в прошлый раз, потому что передо мной тащился какой-то фургон. Я терпеливо ехала за ним от самого Карнбриджа, надеясь, что он куда-нибудь свернет, но машина упорно ехала в нашу сторону, даже когда в округе не осталось других населенных пунктов и дорога сузилась. Перед съездом к Хетербро я уже собиралась включить левый поворот и объехать надоевшую помеху, как вдруг водитель тоже показал, что поворачивает налево, свернул к нам и остановился, так что мне пришлось дать по тормозам.
Дверца с пассажирской стороны открылась, из фургона выпрыгнула светловолосая девчонка с рюкзаком на плече. Она сказала что-то водителю, и задняя дверь открылась. Пассажирка выволокла на дорогу огромный чемодан, хлопнула дверцей и отошла назад. Фургон уехал.
Не успела я высунуться в окно и спросить, кто она такая и что здесь делает, как блондинка вытащила из кармана телефон и направила на ворота. Они открылись.
Разумеется, это не Рианнон: она должна вернуться не раньше полудня, да и этот обшарпанный фургон не может принадлежать респектабельной женщине, матери Элизы. Может, еще какая-нибудь приходящая помощница? А почему с таким огромным чемоданом?
Я подождала несколько минут, пока незнакомка отойдет от ворот, и надавила на газ. Она удивленно обернулась, но не освободила дорогу, а встала, уперев руки в бока. Я резко затормозила и опустила стекло.
— Чем могу помочь?
— Это я должна спросить, — сказала юная особа на чистом королевском английском, абсолютно без шотландского акцента. — Кто ты такая и что делаешь в машине моих родителей?
Значит, все-таки она.
— Здравствуй, ты, должно быть, Рианнон. Извини, я не ждала тебя раньше полудня. Я Роуэн. — Незнакомка недоверчиво уставилась на меня, и я нетерпеливо добавила: — Новая няня. Разве мама тебя не предупредила?
Глупо было продолжать разговор через окно. Я поставила машину на парковочный тормоз, вышла и протянула руку.
— Приятно познакомиться. Извини, я тебя не ждала — Сандра сказала, что ты приедешь не раньше двенадцати.
— Роуэн? Но ты… — начала девушка, нахмурив брови, однако не договорила и потрясла головой. На ее губах появилась не слишком искренняя улыбка. — Ладно, не парься.
— Я… что? — Моя рука упала.
— Я же сказала, не парься. И не обращай внимания на мою маму, она вокруг себя ни хрена не видит. Как ты уже, вероятно, заметила… Ну и чего ждем?
— Что? — не поняла я.
— Грузи чемодан.
Она все больше меня раздражала, и тем не менее не хотелось начинать знакомство с ссоры. Проглотив гордость, я покатила чемодан к машине. Он оказался чертовски тяжелым. Не дождавшись, пока я запихну его в багажник, Рианнон уселась сзади, рядом с Петрой.
— Привет, паршивка, — любовно поприветствовала она сестренку и повернулась ко мне. — Так и будем сидеть здесь и наслаждаться видами?
Я сцепила зубы и так яростно надавила на газ, что из-под колес полетел гравий.
Оставив меня разбираться с Петрой и неподъемным чемоданом, Рианнон устремилась на кухню. Когда я с ребенком на руках наконец изловчилась вкатить чемодан в дом, она уже сидела за стойкой с гигантским сэндвичем.
— Ну-у-у, — протянула она, — говоришь, ты Роуэн? Должна признаться, ты выглядишь не так, как я ожидала.
В ее тоне мне почудилась скрытая угроза, и я не могла понять, что она имеет в виду.
— А чего ты ожидала?
— Даже не знаю. Просто… кого-то другого. Ты почему-то не похожа на Роуэн, — ухмыльнулась Рианнон и, не дав мне опомниться, добавила, откусив большой кусок сэндвича: — Внеси в список покупок майонез. Между прочим, где, черт возьми, собаки?
Я моргнула. Мне казалось, что задавать вопросы здесь должна я. Почему я вечно позволяю людям собой помыкать? Тем не менее вопрос был резонный, и я постаралась ответить спокойно:
— По просьбе твоего отца Джек поехал за недостающими документами и взял Клода и Хиро с собой, они любят путешествовать.
На самом деле Джек избавлял меня от лишних хлопот, но я не хотела признаваться высокомерной избалованной девице, что мне трудно справиться с тремя маленькими детьми и парочкой лабрадоров.
— Когда вернется?
— Джек? Не знаю. Думаю, сегодня.
Рианнон кивнула, задумчиво пожевала и произнесла с набитым ртом:
— Кстати, сегодня у Элизы день рождения, и ее мама пригласила меня с ночевкой. Можно?
Видно было, что она спрашивает чисто формально. Я кивнула.
— Только я на всякий случай напишу твоей маме. А где живет Элиза?
— В Питлохри. Около часа на машине, за мной ее брат заедет.
Я вытащила телефон и написала сообщение Сандре:
Ответ пришел практически мгновенно.
— Мама передает тебе привет и не возражает против поездки, — сообщила я.
Рианнон утомленно закатила глаза: вот видишь!
— Во сколько за тобой заедут?
— После обеда. — Перекинув ноги через табурет, она толкнула ко мне грязную тарелку. — Спасибо. Пока.
Я молча проводила взглядом Рианнон: в школьной форме, удачно подчеркивавшей ее длинные ноги, она поднялась по изящному изгибу лестницы.
На ланч Рианнон не пришла. Меня это не удивило — недавно она съела гигантский сэндвич, но я все же решила спросить, поскольку все равно приготовила еду себе и Петре. До разговора по громкой связи девчонка не снизошла, а отправила сообщение: «Не голодна». Гм, еще одна функция приложения, о которой я не подозревала.
«Дело твое», — написала я в ответ, и тут мне пришла в голову мысль. Я открыла меню, показывающее список доступных мне камер, говоря себе, что не буду смотреть, просто хочу знать… К моему облегчению, значок «комната Рианнон» оказался неактивным. Камеры в комнате четырнадцатилетнего подростка — это уже чересчур.
Скармливая йогурт Петре, норовившей отобрать у меня ложку, я услышала на лестнице шаги. В прихожую спустилась Рианнон — с клатчем в одной руке и телефоном в другой.
— Брат Элизы уже здесь, — сообщила она.
— Странно, я не слышала звонка, — сказала я, потянувшись к телефону.
— Какого еще звонка? Он у ворот.
— Понятно, сейчас открою.
Я вошла в приложение и стала рассматривать меню, пытаясь найти центральные ворота.
— Не надо, — на ходу бросила Рианнон. — Он ждет меня на дороге.
— Погоди! — Я отодвинула йогурт подальше от Петры и помчалась вдогонку. — Мне нужен номер мамы Элизы.
— Это еще зачем?
— Затем, что ты несовершеннолетняя, а я с ней не знакома, и вообще, я так хочу. У тебя есть ее номер? Если нет, я спрошу у твоей мамы.
— Есть, — закатив глаза, ответила Рианнон, доставая мобильный и озираясь в поисках бумаги.
На лестнице лежал рисунок Мэдди. Рианнон подняла листок и нацарапала на обороте номер.
— Довольна?
— Да.
Дверь захлопнулась. Я взяла листок с нацарапанным номером и именем Кэсс, забила номер в мессенджер и написала сообщение.
Не успела я докормить Петру, как пришел ответ.
Я решила, что нужно положить листок на место, и лишь тогда как следует рассмотрела рисунок. Он напоминал тот, что я нашла в первую ночь, с домом и бледным лицом в окне, только был еще более мрачным и пугающим.
В центре картины стояла девочка с волнистыми волосами, в юбке колоколом. Сначала я подумала, что она заперта в тюремной камере, а когда пригляделась, поняла, что это калитка ядовитого сада. Фигурку перечеркивали толстые черные прутья решетки, за которые она держалась одной рукой, а в другой сжимала ветку с зелеными листьями и красными ягодами. По лицу девочки текли слезы, рот был искажен отчаянным криком, а на лице и на платье — пятна крови. Все изображение было заключено в толстый черный круг, как будто я смотрела в неправильный конец телескопа, в какой-то кошмарный тоннель прошлого.
С одной стороны, обычный рисунок, мне приходилось видеть такие в детском саду — супергерои, полицейские, побеждающие злодеев. А с другой… не знаю. Я не могла сказать, что заставило меня в ужасе отшатнуться. В рисунке было что-то неописуемо отталкивающее — какое-то извращенное упоение кровавой сценой.
Я уронила листок на пол, точно он обжигал мне пальцы, и долго еще рассматривала картинку, не обращая внимания на все более требовательные крики Петры.
— Аткой! Пета аткой! Игать!
Больше всего мне хотелось выбросить ужасную картинку и забыть о ней, но я знала рекомендации по защите детей в «Малышатах». «Положите рисунок в папку. Сообщите инспектору по безопасности. Если необходимо, поднимите вопрос перед родителями либо опекунами». За безопасность детей здесь отвечала я, и на месте Сандры я бы хотела знать о рисунке. Откуда в голове у Мэдди все эти ужасы? Надо принимать какие-то меры.
Я подняла рисунок и отнесла в ящик письменного стола в кабинете, и лишь после этого вернулась на кухню, умыла Петру и понесла укладывать ее спать.
Я проснулась как от толчка и некоторое время не могла понять, где я и что со мной. Полосатая обивка кресла под моей щекой промокла от слюны, сердце стучало как сумасшедшее. Из колыбельки доносилось мирное сопение. Я с трудом подняла голову. Как я умудрилась уснуть? А главное — что меня разбудило?
Должно быть, я вырубилась, дожидаясь, пока уснет Петра. О черт, мне же забирать девчонок из школы! Неужели проспала? Нет, слава богу, всего половина второго.
Неожиданно раздался звонок, а на экране телефона появилась надпись:
Меня охватил рефлекторный страх, и несколько секунд я сидела словно парализованная, в напрасном ожидании знакомого скрипа шагов.
Наконец я заставила себя пошевелиться, спустила ноги на пол, встала и сделала глубокий вдох. Вытерев уголок рта, осмотрела свою одежду. Всего пару дней назад я приехала сюда в образе идеальной няни Роуэн: строгая твидовая юбка, застегнутая на все пуговицы кофточка. Сейчас, в измочаленных джинсах и футболке со следами завтрака Петры, я была как нельзя более далека от совершенства. В таком виде я гораздо больше походила на себя, словно моя настоящая сущность постепенно просачивалась сквозь трещины в фасаде, с каждым днем отвоевывая позиции.
Переодеваться поздно. Я тихонько спустилась в холл и прижала палец к панели. Дверь распахнулась. Никого, как и в прошлый вечер. Лишь переведя взгляд на дорожку, я увидела припаркованный на обычном месте «Лендровер» и удаляющуюся в направлении конюшни высокую фигуру.
— Джек! — охрипшим после сна голосом крикнула я. — Джек, это ты звонил?
— Привет, Роуэн! — Он повернулся на звук моего голоса и, радостно улыбаясь, пошел обратно. — Да, хотел предложить тебе выпить чаю, а ты не ответила, и я подумал, что тебя нет дома.
— Нет, я просто… — по здравом размышлении я решила сказать правду, — укладывала Петру и нечаянно задремала. Ночью не очень хорошо спала.
— Девчонки хулиганили?
— Нет, дело не в этом… — Я вновь запнулась. — Помнишь, я рассказывала тебе о странных звуках на чердаке. Они разбудили меня опять. Ты говорил, у тебя есть ключи…
— Да, конечно. Попробуем сейчас?
— Почему бы и нет? — обрадовалась я. — Девочки в школе, Петра уснула. Давай, если тебе не трудно.
— Хорошо, я только пройдусь с собаками. Дашь десять минут?
— Конечно.
Мне сразу стало легче. Наверное, существует разумное объяснение, и мы его найдем.
— Я поставлю чайник.
Джек вернулся даже раньше, прихватив связку ржавых ключей и ящик с инструментами, из которого торчал большой баллон универсальной смазки WD40. За ним с громким сопением вбежали собаки. Я не смогла сдержать улыбку, глядя, как они пронеслись по кухне, точно два пылесоса, подбирая все, что плохо лежит, и плюхнулись на свои подстилки. Устали, бедняжки!
Закипел чайник, я налила две чашки и протянула одну Джеку.
— То, что нужно! — с улыбкой сказал он, засовывая ключи в задний карман. — Выпьем сначала или возьмем с собой?
— Наверное, лучше поторопиться, пока Петра спит.
— Согласен, — сказал Джек. — Я полдня просидел в машине, буду пить на ходу.
На цыпочках прокравшись мимо детской, мы поднялись на третий этаж. Я на секундочку заглянула к Петре. Малышка в полной отключке распласталась по кроватке, точно ее уронили на мягкий матрасик с большой высоты.
Моя комната встретила нас задернутыми портьерами, неприбранной кроватью и разбросанной по ковру со вчерашнего вечера одеждой. Залившись краской, я поставила чашку на тумбочку, схватила с пола лифчик, трусики и блузку, отнесла в корзину для грязного белья и лишь после этого раздвинула шторы.
— Извини, я не всегда такая неряха.
Бесстыдное вранье! Дома в Лондоне я сбрасывала нижнее белье в угол комнаты и стирала только тогда, когда заканчивалось чистое. В Хетербро я старалась поддерживать репутацию безупречной аккуратистки, но продержалась недолго.
Джек тем временем прошел в угол комнаты и подергал ручку.
— Ты об этой двери говорила?
— Да.
— А другие ключи пробовала?
— Ага, все, что смогла найти.
— Посмотрим, может, какой-нибудь из этих подойдет.
На связке висело два с лишним десятка ключей разной величины. Самый огромный — черный железный ключ, очевидно, служил для запирания ворот, пока их не снабдили электронным замком, а маленькие медные могли подойти разве что к ящикам стола или сейфам.
Джек начал с ключа среднего размера, затем попробовал другой, чуть побольше. Тот вроде бы подошел, однако не проворачивался до конца. Джек брызнул в скважину смазки и сделал еще одну попытку. Ключ повернулся на четверть оборота и застрял.
— Гм… может, его просто заклинило, — задумчиво пробормотал Джек. — Силу прикладывать нельзя, боюсь сломать. Попробую еще парочку.
Он поочередно вставил в замок четыре или пять ключей подходящего размера. Те либо проворачивались свободно, либо застревали, не пройдя и четверти оборота. В конце концов Джек решил вернуться ко второму.
— По-моему этот самый подходящий, — сказал он. — Попробую надавить на него посильнее, а сломается — вызовем слесаря. Пожелай мне удачи.
— Удачи, — сказала я, и Джек начал поворачивать ключ.
Я заранее сморщилась, глядя, как он давит на ключ: сильнее, еще сильнее, и в конце заметила, что стержень начал сгибаться.
— Стоп! — крикнула я.
Одновременно с моим криком раздалось победное восклицание Джека, громкий скрежет и щелчок. Ключ совершил полный оборот.
— Готово! — Джек встал, вытирая руки, повернулся ко мне и отвесил шутливый поклон. — Окажете мне честь, миледи?
— Нет! — вырвалось у меня. — То есть я не против. Как хочешь. Только предупреждаю: если там крысы, я буду кричать.
Опять вранье: крыс я не боюсь. Я вообще не робкого десятка. Ненавижу стереотипы: слабая женщина, которая прячется за спину сильного мужчины, и все такое. Но Джек не лежал ночью без сна в моей комнате, прислушиваясь к жуткому скрипу над головой.
— Ладно, тогда принимаю удар на себя, — подмигнул мне Джек, повернул ручку и открыл дверь.
Не знаю, чего я ожидала. Лестницы, уходящей во мрак или темного коридора, увешанного паутиной. Я затаила дыхание, вглядываясь в темноту. Меня ждало разочарование. Там оказался просто еще один шкаф. Очень пыльный, кое-как обшитый, со щелями между досками, и значительно меньше того, которым я пользовалась. Сантиметрах в двадцати от потолка висела пустая штанга для вешалок, слегка перекошенная.
— Гм… странно, — задумчиво произнес Джек, бросив связку ключей на кровать. — Даже очень.
— Ты имеешь в виду, зачем запирать вполне пригодный для использования шкаф?
— Это само собой, но я имел в виду сквозняк.
— Сквозняк? — непонимающе повторила я.
— Посмотри на пол.
По половицам, там, где ветер задувал пыль в щели, тянулись полосы, и, внимательно присмотревшись к пыльной гипсокартонной плите внутри шкафа, я заметила такие же.
Приложив руку к щели, я почувствовала прохладный ветерок и застоялый запах сырости — точно такой же доносился из замочной скважины в ту бессонную ночь.
— Ты считаешь…
— Там что-то есть. Проход заколочен.
Джек прошел мимо меня и стал рыться в инструментах, а я вдруг потеряла всякую уверенность, что хочу туда попасть.
— Постой, Джек… Наверное, не надо… Сандра может…
— Ничего страшного, я потом заколочу даже лучше, чем было, и вообще, она обрадуется, что мы нашли еще один шкаф.
Он достал из сумки небольшой ломик. Не успела я открыть рот, чтобы придумать отговорку — беспорядок, шум, — как раздался треск, и в комнату вывалился кусок гипсокартонной перегородки. Джек осторожно прислонил гипсокартон к внутренней стене шкафа, не прикасаясь к ржавым гвоздям в углах, и гулко сказал откуда-то из глубины:
— Ага!..
— Что там? — встревоженно спросила я, пытаясь заглянуть в проем, который заслоняла широкая спина Джека.
— Взгляни-ка. — Он отступил назад. — Ты была права!
Все как я представляла. Деревянные ступени, клочья паутины, лестница, уходящая в темноту.
У меня пересохло во рту.
— Фонарик есть? — спросил Джек.
Я покачала головой.
— У меня тоже. Обойдемся телефонами. Осторожно, здесь гвозди.
Я оцепенела. Джек поднимался по узкой лестнице, луч фонарика прорезал темноту.
— Ни хрена себе! — раздалось сверху. — Роуэн, иди сюда, ты должна это увидеть!
В горле встал ком. Страх на мгновение пригвоздил меня к месту и лишил дара речи. Я боялась спросить у Джека, что он там нашел. И все же дрожащими пальцами включила фонарик и шагнула в темноту.
Джек стоял посреди чердака, ошарашенно озираясь вокруг. Фонарик он выключил. В комнате царил полумрак, словно здесь было маленькое окошко. Я потрясенно рассматривала стены, мебель…
Однако еще сильнее меня ужаснули стены — вернее, то, что на них написано. Черным карандашом, неровными печатными буквами, с ошибками, так что я не сразу разобрала слова. А когда прочла крупные буквы над небольшим камином, то отшатнулась, как от удара. Сразу вспомнилась тарелка Мэдди.
«Нинавидем тибя» — снова и снова, от крошечного послания концентрированной ненависти в углу у двери до гигантских расползшихся букв над камином.
Меня надолго выбили из колеи эти слова, скользящие по испачканной соусом тарелке. Здесь, нацарапанные на каждом сантиметре свободного пространства, они казались особенно зловещими. В ушах вновь зазвучал рыдающий голос Мэдди:
Комната не просто заперта — заколочена гипсокартоном, и в нее можно войти только через мою спальню. Несомненно, здесь кто-то был, только не Мэдди. Я слышала долбаные шаги через несколько секунд после того, как своими глазами видела спящую в своей кроватке Мэдди.
Мэдди не писала этих злых слов. Она их повторяла.
— Роуэн!
Голос прозвучал словно издалека. Я почувствовала, как кто-то взял меня за руку.
— Роуэн, что с тобой? Ты какая-то странная.
— Все в порядке, — с трудом выдавила я. — Со мной все хорошо… Господи, кто это написал?
— Наверное, дети. А вот и объяснение таинственных звуков.
Джек поддел ногой что-то в углу, и я увидела горсть полуразложившихся перьев и костей.
— Бедняжка, должно быть, залетела в окно, не смогла выбраться и нашла здесь свою смерть.
Он указал на маленькое окошко — чуть больше листа бумаги, серое от пыли и наполовину открытое.
У меня перехватило дыхание, звон в ушах усилился. Наверное, паническая атака. Я искала, за что ухватиться, под пальцами хрустели мертвые букашки, из моей груди вырвалось сдавленное рыдание.
— Ну вот что, — деловито сказал Джек, — давай уйдем отсюда. Тебе не мешает что-нибудь выпить. А я потом вернусь и уберу эту дохлятину.
Он взял меня за руку и осторожно повел к выходу. Почувствовав тепло его руки, я приободрилась и позволила довести себя до лестницы, но затем что-то во мне взбунтовалось. Какие бы тайны ни хранил зловещий чердак, Джек — не рыцарь в сияющих доспехах, а я — не перепуганный ребенок, нуждающийся в защите от того, что спрятано за дверью.
Когда он повернулся боком, чтобы протиснуться между грудой поломанных стульев и коробкой с высохшими красками, я воспользовалась возможностью и отобрала руку.
Не хотелось проявлять неблагодарность — Джек всего лишь пытался меня успокоить. И все-таки я знала: если играть роль истеричной суеверной девицы, испугавшейся кучки перьев и детских каракуль, то пути назад уже не будет. Джек спустился и прошел в комнату, а я не спеша окинула взглядом пыльное помещение с исковерканными куклами, раскуроченной мебелью и обломками утраченного детства.
— Роуэн, ты идешь? — долетел до меня его голос, гулко отражаясь от узких стен коридора.
— Сейчас, — хрипло отозвалась я, кашлянула и поспешила за Джеком, охваченная внезапным страхом, что дверь захлопнется и я останусь запертой в пыльном склепе, где стоит запах тления.
Должно быть, я споткнулась и что-то задела в полутьме: кукольная куча с грохотом обвалилась, фарфоровые конечности зловеще зазвенели, а от ветхих, изъеденных молью платьев поднялся столб пыли.
— Черт, — выругалась я.
Наконец все стихло, лишь одна оторвавшаяся фарфоровая голова выкатилась на середину комнаты. Я отлично понимала, что она катится из-за наклона половиц, но на какое-то безумное мгновение мне показалось, что эта картина будет преследовать меня вечно.
Через несколько секунд кукольная голова, качнувшись, замерла лицом к двери. Один глаз провалился, а трещина на розовой щеке придавала ее улыбке насмешливое выражение.
Вновь услышав голос Джека, я повернулась и шагнула на лестницу. И словно вернулась из путешествия в другой мир — безумно жуткую и мрачную Нарнию. Джек отошел в сторону, пропуская меня в комнату, и запер дверь протестующе скрипнувшим ключом. Наконец мы спустились в блаженное тепло кухни.
Я помыла чашки и налила в чайник воды. Руки почему-то дрожали. Джек пару минут сидел молча, затем не выдержал и подошел ко мне.
— Присядь-ка, а я займусь чаем. Может, тебе стоит опрокинуть стаканчик чего-нибудь покрепче?
— Ты имеешь в виду виски? — испуганно спросила я.
Он ухмыльнулся и кивнул.
— С ума сошел? Еще и двух часов нет, — натужно хохотнула я.
— Ну ладно, чай так чай. Но сделаю его я. Ты вечно хлопочешь над детишками, посиди для разнообразия.
Я упрямо покачала головой. Я не такая. Я не стану очередной сбежавшей няней.
— Нет, я сама. Если хочешь помочь… — я лихорадочно придумывала, чем бы его занять, как смягчить отказ, — поищи лучше печенье.
Вспомнилось, как мы все вместе поедали «Джемми доджерс», разбуженные среди ночи взбесившимся приложением.
— Сладкое успокаивает, — донесся мой собственный голос. Словно я — испуганный ребенок, которому можно вернуть хорошее настроение с помощью запретной вкусняшки.
Мне хотелось сказать Джеку, что на самом деле я не такая. Я никогда не жаловалась на нервы и не относилась к людям, которые во всем видят знаки и крестятся, увидев черную кошку в пятницу тринадцатого числа.
Но я уже три ночи почти не спала, и что бы там ни думал Джек, шаги, которые я слышала на чердаке, не были похожи на шум от бестолково бьющейся в окно пичужки. Погибшая мучительной смертью птица сама по себе наводила тоску, однако явно не имела отношения к размеренному скрипу, что будил меня по ночам. Кроме того, она умерла давно и не могла издавать никаких звуков ни прошлой, ни позапрошлой ночью.
Он преследовал меня, гадкий, удушающий. Я все еще чувствовала его, неся чай к дивану, хоть и помыла руки. Он въелся в одежду и волосы. Опустив взгляд, я увидела на рукаве свитера широкую серую полосу.
Хотя солнце спряталось и в кухне стало довольно прохладно, я сняла свитер и отложила в сторону, готовая скорее замерзнуть, чем надеть его на себя.
— Держи! — Джек сел рядом и протянул мне толстый бисквит.
Пружины дивана испуганно скрипнули. Машинально взяв печенье, я макнула его в чай, откусила и передернулась.
— Замерзла?
— Немножко. То есть нет. У меня есть свитер, только я… не могу… Просто…
Я сглотнула вставший в горле ком, чувствуя себя полной дурой, и кивнула на пыльную полоску чердачной пыли на рукаве.
— …не могу выкинуть из головы запах… Мне кажется, он остался на свитере.
— Понимаю, — тихо сказал Джек и, словно прочтя мои мысли, снял куртку с клочьями паутины и отложил в сторону.
Он остался в одной футболке, но его руки были теплыми — настолько, что я чувствовала исходящий от них жар.
— У тебя гусиная кожа. — Он медленно протянул руку, точно давая мне время отстраниться, и погладил по плечу.
Я опять вздрогнула, хотя теперь уже не от холода. Мне вдруг захотелось закрыть глаза и прижаться к нему.
— Джек…
В этот момент он кашлянул, а из радионяни раздался негромкий вскрик Петры.
— Пойду посмотрю, как она.
Я встала, поставила чашку на стойку и чуть не упала — внезапно закружилась голова.
— Эй, осторожнее. — Джек тоже вскочил на ноги и придержал меня за плечо. — Тебе плохо?
— Все нормально.
Головокружение и вправду прошло.
— Не смертельно, у меня иногда падает давление, просто… плохо спала.
Кажется, я это уже говорила. Теперь Джек добавит к списку моих несовершенств еще и амнезию. Я не такая. Я сильная. Должна быть силь- ной.
Страшно тянуло закурить, но в резюме было написано «некурящая». Рисковать нельзя. Я невольно покосилась на всевидящее око в углу комнаты.
— Что мы скажем Сандре? — спросила я и вновь услышала вопль Петры — теперь уже не только из динамика, но и сверху. — Ладно, обсудим позже.
Я поспешила к лестнице.
Минут через десять я спустилась, держа на руках переодетую Петру. Малышка недовольно моргала спросонок, у нее был такой же взъерошенный и растерянный вид, как у меня самой.
Когда мы вошли в кухню, Петра сердито посмотрела на Джека и вцепилась ручонками в мою футболку, точно маленький кенгуренок. Джек пощекотал ее под подбородком, и она неохотно улыбнулась, а когда Джек скорчил забавную рожицу, засмеялась и отвернула мордашку, как делают дети, зная, что взрослые хотят их развеселить.
Усадив ее в стульчик и разделив на дольки мандарин, я повернулась к Джеку.
— Меня беспокоят Сандра и Билл. Рассказать им о чердаке? Или они знают, как полагаешь?
— Сам не пойму, — задумчиво произнес Джек, потирая заросший щетиной подбородок. — Видишь ли, они оба по натуре перфекционисты, и заколоченный шкаф, похоже, не их рук дело. Кроме того, не могу представить, что они могли оставить там все это дерьмо. Извини мой французский, Петра, я хотел сказать «весь этот хлам». — Шутливо поклонившись малютке, он продолжил: — Насколько я понимаю, после покупки дом очистили. Я начал работать у них только через два года и не видел, как шел ремонт, однако Билла хлебом не корми — дай поговорить о работе. Не представляю, чтобы они могли оставить чердак в таком виде. Нет, наверняка они не открывали шкаф и понятия не имеют, что там есть проход. Ключ поворачивался с огромным трудом, помнишь, ты решила, что он не подходит? Нам повезло, что я дьявольски упрям.
— А ядовитый сад? — произнесла я. — Сандра с Биллом просто делают вид, что его нет, ведь так?
— Ядовитый сад? — встревоженно обернулся Джек. — Откуда ты знаешь?
— Девочки показали. Я и не подозревала, что он опасен. Ты не находишь, что Элинкорты придерживаются похожей тактики: заперли калитку и забыли о его существовании?
— Гм, — промычал Джек. — По-моему, тут немного другое. Они дом переделали, а вокруг оставили все как есть. Хотя, с другой стороны… чердак никому не мешает. Там нет ничего угрожающего жизни.
— А жуткие надписи?
— Ты права, странно это все… — Джек отхлебнул чаю и нахмурился. — Похоже, писал ребенок, вот только Джин говорила, что до Элинкортов здесь больше сорока лет детей не было.
Мои мысли перескочили от Мэдди к Илспет, а затем — к тяжелым шагам наверху, ночь за ночью. Шагам взрослого человека.
— Или… писал взрослый, который притворяется ребенком, — промолвила я.
Джек кивнул.
— Вандалы, чтобы отпугнуть людей? Дом долго пустовал… Нет, глупости. Вандалы не стали бы заколачивать проход. Наверное, это сделали предыдущие владельцы.
— Доктор Грант… — Я запнулась, не зная, как поставить вопрос, вертевшийся у меня в голове с момента прочтения газетной статьи. — А ты, случайно, не…
— Родственник? — хохотнул Джек. — Нет, конечно. У нас тут, куда пальцем ни ткни, попадешь в Гранта. Вероятно, когда-то давно мы все принадлежали к одному клану, но сейчас наши семьи ничего не связывает. Я о нем и не слышал, пока не устроился сюда работать. Бедняга, кажется, убил свою дочь?
— Не знаю. — Я посмотрела на крутой лобик Петры, ее пушистые светленькие волосики. — Непонятно, что с ней случилось. Расследование показало, что девочка случайно съела ядовитые ягоды.
— Я слышал, он накормил ее какими-то экспериментальными растениями из своего сада. Так говорят местные.
— Господи! Не может быть, какой ужас!
Джек говорил спокойно, точно это самое обычное дело, и я не понимала, что страшит меня больше: факт, что доктор Грант мог убить собственного ребенка, или то, что досужие сплетники обвинили его в убийстве, не имея никаких доказательств.
Я не верила, что человек способен отравить собственное дитя, тем более что это предположение не вязалось с безумным, отчаявшимся лицом, которое я видела в Интернете. Доктор Грант выглядел как человек, убитый горем, и мне вдруг захотелось его защитить.
— В статье говорилось, что Илспет случайно нарвала ягод лавровишни, перепутав ее с черешней, а кухарка, не разобравшись, сварила из них джем. Просто случайность.
— А люди считают, что он… — Джек прикусил язык, взглянув на Петру, и не стал продолжать, хоть девочка и не могла понять смысла нашей беседы. Мне тоже казалось непристойным обсуждать такие ужасные события при ребенке. — Ладно, не важно. В любом случае, нехорошая история. — Джек допил чай, поставил чашку в посудомоечную машину и слабо улыбнулся. — Не зря этот дом пустовал десять лет, пока его не купили Элинкорты. Никто из местных ни за какие коврижки не согласился бы жить в Струан-Хаусе, даже имей они деньги на ремонт.
Струан — кольнуло меня. Как ни старались новые хозяева, у дома было прошлое, и жители Карнбриджа помнили его историю.
— Что будем делать? — продолжил Джек.
— А почему ты спрашиваешь у меня? — удивилась я.
— Ну так проход же в твоей спальне. Я человек не суеверный, и то не обрадовался бы такому соседству.
— А что ты предлагаешь?
— Смотри, можно снова заколотить вход и ждать возвращения Сандры с Биллом, а они пусть решают. Или можно… там слегка прибраться.
— В смысле?
— Закрасить надписи, например. Тогда придется оставить проход открытым. То есть дверь я запру, а заколачивать не стану. Твое мнение?
Если честно, я не собиралась спать в этой комнате. Лежать и прислушиваться к скрипу половиц, зная о жутких письменах за столь ненадежной преградой, как запертая дверь шкафа… Нет уж, спасибо. Однако заколачивать чердак в таком виде тоже не хотелось.
— Думаю, надо закрасить, — сказала наконец я. — Если, конечно, Сандра и Билл не против.
Джек кивнул, достал из заднего кармана связку и стал отцеплять чердачный ключ.
— Что ты делаешь?
— Держи. — Он протянул ключ мне.
— Зачем? Я туда ни ногой.
— Понимаю. На твоем месте мне было бы так спокойнее.
Сжав губы, я взяла ключ — тяжелый и очень холодный — и поняла, что Джек прав. Я получила хотя бы иллюзию, что могу контролировать ситуацию. Дверь заперта, и открыть ее — только в моей власти. Я положила ключ в карман джинсов, не зная, что сказать. Джек кивнул на часы:
— Ты видела время?
Черт, я опаздываю за девочками.
— Да, надо ехать. Спасибо, Джек.
— За что? За ключ?
— Нет… За то, что принял меня всерьез. Не стал смеяться над моими страхами.
— Послушай, — мягко сказал он, — эти надписи даже меня испугали, а я живу в другом здании. Однако теперь все кончено. Больше не будет никаких таинственных звуков, никаких надписей, никаких догадок, что может скрываться за дверью. Да, это жутко и грустно, но мы покончили с неизвестностью, верно?
— Да, — кивнула я.
Увы, это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Меня многое пугало в тюрьме, мистер Рэксем. В первую ночь, когда я лежала, слушая истерический смех, визг и крики других женщин, пытаясь привыкнуть к нависающему над головой бетонному потолку узкой камеры, и после. А однажды какая-то девчонка напала на меня в столовой, и меня в целях безопасности перевели в другое крыло. Я лежала, сходя с ума от страха, в тюремной камере, вспоминая ненависть на ее лице и то, как долго медлили охранники, прежде чем вмешаться. Я с ужасом считала часы до следующего дня, когда придется увидеть их всех вновь. А когда приходил сон, я снова видела ее разъяренное лицо и просыпалась от запаха крови, содрогаясь от ужаса. Господи, как мне было страшно!
Но так, как в ту ночь в Хетербро, — никогда.
К моей радости, дети улеглись раньше обычного — к половине девятого все трое дрыхли без задних ног, так что уже без четверти девять я поднялась на третий этаж и остановилась перед комнатой, которую мысленно перестала называть своей. Взявшись за дверную ручку, я затаила дыхание. Мне представлялись всякие ужасы: из комнаты вылетит птица и вцепится когтями мне в лицо, или жуткие надписи, словно смертельная зараза, проникнут через запертую дверь и выступят на стенах. Когда я наконец отважилась повернуть ручку и толкнула дверь — так сильно, что она ударилась о стену, — ничего не произошло. Дверь шкафа была закрыта, все выглядело практически как в первый день, не считая пыли на ковре, принесенной нами с чердака.
Тем не менее спать здесь было выше моих сил. Я засунула руку под подушку и схватила пижаму — быстро, словно опасалась найти там дохлую жабу. Переоделась в ванной, почистила зубы, сложила одеяло и отнесла его в кинозал.
Я знала, что если просто лягу и буду ждать, когда придет сон, то могу пролежать до самого утра. Закрывая глаза, я видела перед собой все ту же ужасающую картину, а злые слова, написанные на стенах, до сих пор звенели в ушах. Нужно поставить какую-нибудь знакомую комедию с энергичным саундтреком, чтобы не вздрагивать при каждом скрипе половицы или вздохе собак. Я не смогу лежать в тишине, с ужасом прислушиваясь, когда начнутся зловещие шаги.
Мой выбор пал на сериал «Друзья». Я поставила фильм, завернулась в плед… и моментально уснула.
Проснувшись, я какое-то время не понимала, где нахожусь и как сюда попала. Телевизор ночью переключился в спящий режим, а сквозь щели между глухими шторами кинозала просачивался дневной свет.
Мои ноги придавливало к дивану что-то тяжелое и горячее, в груди хрипело. С трудом приняв сидячее положение и убрав с лица волосы, я опустила взгляд на свои ноги. Наверное, это собаки. На одной ноге действительно умостилось черное косматое чудище… а рядом лежала Элли.
— Элли, — просипела я, нащупывая в кармане пижамы ингалятор. Он звякнул о какой-то незнакомый предмет. Ключ! Мгновенно вспомнив безумные события вчерашнего дня, я вытерла ингалятор о пижаму, поднесла ко рту и жадно вдохнула. Облегчение наступило моментально. Грудь отпустило, и я сказала, уже громче:
— Элли, малышка, что ты здесь делаешь?
Она проснулась, удивленно заморгав, потом поняла, где находится, и улыбнулась мне.
— Доброе утро, Роуэн.
— И тебе доброе утро, только что ты здесь делаешь?
— Мне не спалось. Приснился плохой сон.
— И все-таки…
Что «все-таки»? — смутилась я. Бедный ребенок бродил ночью по дому, а я даже не слышала. Девочка встала с кровати, спустилась по лестнице, легла рядышком, а я сплю себе спокойно!.. Я протерла заспанные глаза, вытащила ногу из-под собаки и встала.
Из складок одеяла вывалился и упал на пол какой-то предмет — как будто чашка разбилась.
Я вздрогнула от неожиданности. Странно. Вечером я действительно пила теплое молоко, но точно помнила, что поставила чашку на кофейный столик — вон она стоит. Что же разбилось?
Я увидела
На меня как будто ведро ледяной воды вылили. Я стояла, парализованная диким ужасом, дрожа и хватая ртом воздух.
Откуда-то издалека донесся тоненький голосок Элли:
— Ты чего? Что с тобой, Роуэн?
Я с огромным трудом подавила приступ паники. Рядом со мной ребенок, надо что-то сказать.
— Роуэн!
Элли испуганно потянула меня за футболку.
— Со мной все в порядке, солнышко, — с трудом выговорила я каким-то странным, скрипучим голосом и хотела сесть на диван, но не могла заставить себя подойти… к этой жуткой голове с ее насмешливой ухмылочкой.
Однако придется. Нельзя оставить ее лежать там, точно готовую взорваться в любой момент гранату. Как?! Как она сюда попала? Джек запер дверь, мы спустились в кухню вместе. С тех пор ключ был у меня. Лежал в кармане, согретый моим теплом. Неужели я… Нет, быть не может. Глупости. Тем не менее это факт — она здесь.
Пока я стояла, собираясь с духом, Элли наклонилась посмотреть, на что я там глазею, и взвизгнула:
— Куколка!
Она встала на четвереньки, приникнув щекой к полу, и потянулась рукой под диван. У меня зашумело в ушах, и я услышала собственный крик:
— Ради бога, Элли, не трогай ее!
Не соображая, что делаю, я схватила девочку на руки и прижала к себе. Наступила тишина. Элли обмякла, и какое-то время я слышала только стук собственного сердца. Затем она напряглась всем телом, испустила негодующий вопль и обиженно заревела, не понимая, за что ее ругают.
— Элли, — начала я, но она вырывалась из моих рук, красное личико скривилось от злости и обиды. — Подожди, Элли, я не хотела…
— Отпусти меня! — взвизгнула девочка, отбиваясь, как разъяренная кошка, впиваясь ногтями мне в руки.
— Успокойся, Элли, больно же!
— Ну и что! Отпусти!
Я осторожно встала на колени, уворачиваясь от ударов, и спустила ее на пол. Она с плачем скорчилась на коврике.
— Ты злая! Ты кричала!
— Элли, я не хотела тебя напугать…
— Уходи! Я тебя ненавижу!
Она вскочила на ноги и выбежала из комнаты. Я услышала ее топот по лестнице и хлопок двери.
Потирая царапины, я со вздохом прошла на кухню, включила планшет и нажала на камеру. Элли с плачем уткнулась лицом в подушку, а Мэдди сонно терла глаза, не понимая, что случилось.
Черт! Ребенок пришел ко мне за помощью; похоже, в наших отношениях произошел перелом. А я все испортила. Опять. Из-за дурацкой кукольной головы.
Я решила избавиться от этой гадости, но не могла заставить себя взять ее в руки. Тогда я прошла в буфетную, надела на руку мусорный пакет, сделав импровизированную перчатку, и лишь после этого, затаив дыхание, сунула руку под диван.
Сперва я нащупала клочок волос — фарфоровый череп был почти лысым, — подтянула ближе и схватила молниеносным движением, как дохлую крысу или омерзительное насекомое, которого боишься, даже мертвого.
Я сжала злосчастную голову изо всех сил, точно она могла взорваться или вырваться из рук. Ни того ни другого не произошло, однако в мой указательный палец вдруг вонзилось что-то острое. Осколок стекла пробил пакет и впился в палец. Голова была сделана не из фарфора, а из крашеного стекла.
Я вытащила осколок и забинтовала рану бумажной салфеткой, а голову завернула в кухонное полотенце и вставила в еще один полиэтиленовый пакет. Крепко связала концы и сунула сверток поглубже в мусорное ведро, чувствуя себя так, будто избавляюсь от трупа. В порезанном пальце пульсировала кровь, он жутко болел.
— Что с Элли?
Я подпрыгнула, точно меня застали за сокрытием улик, обернулась и увидела стоящую в дверном проеме Мэдди. Выражение ее лица было не таким злым, как обычно, и со смешно торчащими после сна волосами она выглядела обыкновенной девочкой, которую слишком рано разбудили.
— Так получилось, что я на нее накричала, — призналась я. — Элли хотела взять в руки опасный предмет, а я испугала ее, пытаясь остановить. Она подумала, что я сержусь, а я просто боялась, что она порежется.
— Она сказала, что ты нашла куклу и не дала ей поиграть.
— Не куклу, а голову. — Я не хотела пускаться в длительные объяснения. — Она стеклянная и острая. Смотри, я порезалась.
Я протянула руку, и Мэдди угрюмо кивнула, удовлетворенная моим сбивчивым объяснением.
— Ладно. А можно мне шоколадные хлопья на завтрак?
— Наверное. Послушай, Мэдди… — Я заколебалась, не зная, как поставить вопрос, и опасаясь нарушить хрупкое перемирие. — Ты когда-нибудь… ты, случайно, не знаешь, откуда взялась эта кукла?
— Что ты имеешь в виду? У нас их полно, — скорчила удивленную гримасу Мэдди.
— Конечно. Я имею в виду необычную, старинную куклу.
Не в силах заставить себя выуживать из мусорного ведра кошмарную голову, я достала телефон, загуглила «викторианская кукла» и нашла чуть менее зловещую версию куклы с чердака.
— Я видела такую по телевизору, — нахмурилась Мэдди. — В программе про аутентичные вещи.
— Что-что?
— Старые вещи, которые стоят кучу денег. Одна тетя хотела продать старую куклу, а ведущий сказал, что она не представляет ценности.
— А, ты хотела сказать античные? Ясно. А в жизни ты когда-нибудь такую видела?
— Кажется, нет, — отвернулась Мэдди.
Я не успела понять выражение лица девочки. Может, она специально напускает на себя равнодушный вид? Разве другой ребенок на ее месте не захотел бы узнать больше? Я одернула себя: это уже граничит с паранойей! Дети эгоцентричны, я знала это по опыту работы в садике. Да что там дети, на свете полно взрослых, которые не проявили бы ни малейшего любопытства!
Пока я соображала, как подвести разговор к письменам на чердаке и буквам в тарелке, Мэдди вновь поменяла тему:
— Так что, можно мне шоколадные хлопья?
— Гм…
Я закусила губу. С каждым днем я все чаще позволяла детям еду, которую Сандра рекомендовала давать по особым случаям и в качестве поощрения. С другой стороны, зачем держать эти продукты в доме, если считаешь их вредными?
— Думаю, да. Но только сегодня, ладно? Завтра переходим на цельнозерновые с витаминами. Иди одевайся, а я пока приготовлю. И позови, пожалуйста, Элли.
Она кивнула и пошла наверх, а я потянулась за чайником.
Я кормила Петру овсянкой, держа ложку в левой руке, как вдруг в дверном проеме мелькнуло на секунду личико Элли. На полу остался листок бумаги.
— Элли! — окликнула я, но вместо ответа услышала лишь звук удаляющихся шагов. Вздохнув, я проверила крепления Петры и поплелась поднимать бумажку.
К моему удивлению, это оказалось напечатанное на принтере письмо, похожее на электронное, только без темы и адресата. Слова шли сплошным текстом, без знаков препинания.
Мила Овен извини что я царапалась и убежала и сказала что тебя ненавижу пожалуйста не сердись и не уходи как другие мне жаль с любовью Элли p. s. я оделась сама
Я нахмурила брови. Что еще за Мила Овен? Тем не менее общий смысл послания не оставлял сомнений в чистоте намерений отправителя. Отстегнув Петру, я посадила ее в манеж и взяла со стола листок.
— Элли, ты где? — Молчание. — Элли, я получила твое письмо. Мне очень жаль, что я на тебя кричала. Я тоже хочу извиниться.
— Я здесь, — раздался после долгой паузы тихий голос.
Я прошла через кинозал в гостиную. На первый взгляд там было пусто, я лишь уловила краем глаза какое-то движение в дальнем темном углу, куда еще не добралось утреннее солнце. Из-за дивана виднелись россыпь светлых кудряшек и кончики туфелек. Я присела на корточки, протягивая письмо.
— Элли, ты это сама написала? — Девочка кивнула. — Умница! Ты так хорошо умеешь писать! Или тебе Мэдди помогала?
— Нет, сама. Только… мне помогал желудь.
— Какой желудь? — удивилась я.
— Нажимаешь на желудь и говоришь, что хочешь написать, и он пишет.
— Какой еще желудь? — Я ничего не понимала. — Покажи.
Обрадовавшись случаю продемонстрировать свою смекалку, Элли вылезла из угла: школьная юбка в пыли, туфельки перепутаны. Девочка с деловым видом прошла к стойке, где лежал планшет, открыла почтовый сервис Gmail и нажала на значок микрофона. Он действительно походил на желудь, особенно для человека, не имеющего представления о микрофонах старого образца. Элли заговорила в микрофон.
— Милая Роуэн, в этом письме я хочу сказать, что мне очень жаль, с любовью, Элли, — сказала она, стараясь выговаривать слова как можно правильнее.
На экране, словно по мановению волшебной палочки, появились буквы.
— А потом нажимаешь на точечки, и они печатают письмо на принтере в папином кабинете.
— Понятно. — Не зная, плакать или смеяться, я ограничилась тем, что присела на корточки и обняла девочку. — Ты очень умная и написала чудесное письмо. Мне тоже жаль. Я не должна была кричать и обещаю тебе, что никуда не уйду.
Она повисла на мне и прижалась пухлой щечкой к моей шее, громко дыша в ухо.
— Элли, — нерешительно произнесла я, несмотря на опасения утратить тяжело завоеванное доверие, — можно у тебя кое-что спросить?
Она ничего не сказала, только остренький подбородочек уперся мне в ключицу, и я почувствовала едва заметный кивок.
— Элли, это ты положила голову куколки мне на колени?
— Нет! — Она отстранилась и яростно замотала пушистыми локонами.
В широко распахнутых глазах плескалось отчаяние, и я не понимала, лжет она или нет.
— Элли, ты говоришь правду? Я обещаю не сердиться, просто не понимаю, как она туда попала.
— Это не я! — топнула ножкой Элли.
— Хорошо, хорошо, успокойся, я тебе верю, — отступила я, боясь испытывать ее терпение.
Она помолчала и просунула свою маленькую ладошку мне в руку. Вопрос был слишком важным, чтобы останавливаться на полпути, и я осторожно продолжила:
— А ты… ты знаешь, кто это сделал, Элли?
— Другая девочка, — сказала она, отведя взгляд, и я поняла, что больше ничего не добьюсь.
— Мэдди, Элли, скорее!
Я стояла в коридоре с ключами в руках. Мэдди, уже в пальто и туфлях, слетела с лестницы.
— Умничка, сама надела туфельки!
Она проскочила мимо, не давшись мне в руки. Элли, вышедшая из нижнего туалета, была не столь проворной. Я схватила ее, рыча, как медведь, чмокнула в пухлый животик и поставила на пол. Она с веселым визгом вырвалась и побежала за сестрой к машине. Я резко обернулась, чтобы взять их школьные рюкзаки, — и чуть не сбила с ног миссис Маккензи, стоящую со сложенными на груди руками в арочном проходе на кухню.
— Черт! — вырвалось у меня, и я покраснела от досады, поняв, что вновь дала ей повод к неприязни. — Извините, миссис Маккензи, испугалась. Я не слышала, как вы вошли.
— Я зашла с черного хода, у меня туфли грязные, — сказала домработница более мягким, чем обычно, тоном, проводив взглядом девочек. — Вы… Не важно.
— Нет уж, говорите, — раздраженно потребовала я.
Миссис Маккензи поджала губы, и я приготовилась к худшему, однако на суровом лице женщины неожиданно появилась улыбка, сделавшая его на двадцать лет моложе.
— Просто хотела сказать, что вы хорошо управляетесь с девочками. А теперь поторопитесь, не то опоздаете.
По дороге из школы Петра, надежно пристегнутая к автокреслу у меня за спиной, тыкала пальчиком в окно и лепетала что-то на своем детском языке. А я почему-то вспомнила, как впервые ехала со станции с Джеком — закатное солнце, позолотившее верхушки холмов, едва слышное гудение «Теслы», ярко-зеленые луга с пасущимися овцами и коровами, живописные каменные мостики…
Сейчас моросил противный мелкий дождь, и серый унылый пейзаж мало напоминал лето. Даже коровы выглядели грустными — головы опущены, с кончиков рогов капает вода.
Распахнулись ворота, мы начали подниматься по извилистой дороге, ведущей к дому, и я вдруг мысленно вернулась в тот вечер, когда сидела рядом с Джеком, едва дыша от волнения и надежд.
За очередным поворотом показался приземистый серый фасад дома. Я вспомнила, какую бурю эмоций испытала, увидев его впервые — залитый теплым золотистым светом, манящий новыми возможностями.
Сегодня он выглядел совсем другим — безрадостным и зловещим, словно викторианская тюрьма. К тому же теперь я знала, что это своего рода обман: старинный фасад, выходящий на дорогу, — лишь часть общей картины, и если обойти вокруг, я увижу дом, располосованный надвое и склеенный вновь с помощью стекла и металла.
Черепица блестела под дождем. Чердачного окошка, которое закрыл Джек, не было видно — оно выходило на внутренний скат крыши, но я зябко поежилась от одной мысли о его существовании.
Не увидев возле дома ни машины Джин — должно быть, домработница уже уехала, — ни Джека, ни собак, я поняла, что после всего случившегося не смогу заставить себя войти в дом. «Дошло до того, — думала я, вытаскивая из кресла Петру, — что я бы обрадовалась прыгающим на голову собакам, только бы не остаться один на один с молчаливой подозрительностью этого дома, со стеклянными яйцевидными глазами, наблюдающими за мной из каждого угла».
Здесь, на улице, можно было чувствовать и говорить, не следя за каждым словом и выражением лица. Я могла быть собой, не боясь совершить оплошность.
— Идем гулять! — сообщила я Петре, доставая из багажника коляску. Усадила малышку и накрыла защитным чехлом от дождя.
— Я гуять! — закричала Петра, стуча руками по пластику.
— Нет, ты промокнешь и замерзнешь. Сиди там в тепле, — покачала головой я.
— Луза! — сказала Петра. — Пыгать гяза луза!
Лишь проследив за ее взглядом и увидев во дворе перед старой конюшней огромную лужу, я сообразила наконец, что она хочет прыгать по лужам.
— А, как Свинка Пеппа? — Малышка отчаянно закивала. — У тебя нет резиновых сапожек… Ладно, что-нибудь придумаем.
Я ускорила шаг, разогналась и вместе с коляской пробежала прямо через лужу. Брызги так и полетели в разные стороны. Петра завизжала от восторга.
— Исе! Исе луза!
Сбоку от дома красовалась другая лужа, и я послушно пробежала через нее, а затем и через третью. К тому времени как мы добрались до грядок с петрушкой, я задыхалась от смеха, промокла и замерзла, так что дом, набитый камерами и дурацкой техникой, манил по крайней мере сухостью и теплом. На улице ночные страхи казались не просто смешными, а даже глупыми.
— Луза! — заливалась смехом Петра, подпрыгивая в коляске.
Я с улыбкой покачала головой:
— Нет, дорогая, на сегодня хватит. Смотри, я вся мокрая.
Я подошла ближе и указала на свои промокшие джинсы. Малышка вновь засмеялась.
— Оэн мока!
Оэн. Петра впервые попыталась произнести мое имя, и у меня защемило сердце от любви и грусти — как много я не могла ей рассказать!
— Да, Роуэн мокрая, — сказала я, проглотив ком в горле, и невольно улыбнулась.
Разворачивая коляску по направлению к дому, я обнаружила, что мы дошли почти до ядовитого сада. Оглянувшись на него через плечо, я начала толкать коляску по мощеной дорожке и вдруг резко остановилась. Что-то не так. Чего-то не хватает. Я долго не могла понять, в чем дело, и наконец сообразила: веревка, которой я завязала калитку, пропала.
Не обращая внимания на Петру, требующую новых луж, я поставила коляску на тормоз и побежала к железной калитке, той самой, на фоне которой гордо позировал когда-то доктор Грант. Я прекрасно помнила, что завязала веревку на крепкий узел, находившийся слишком высоко, чтобы до него могли дотянуться дети.
Толстая белая веревка пропала. Не просто развязана и отброшена в сторону, а бесследно исчезла. Кто-то свел все мои старания на нет. Кто и зачем?
Этот вопрос не давал мне покоя, пока я, запыхавшись, бежала к Петре, и всю обратную дорогу.
К моменту нашего возвращения Петра стала раздражительной и капризной. Посмотрев на часы, я поняла, что пропустила время перекуса и ей давно пора обедать. На колеса налипли комья грязи, однако заходить пришлось через парадный вход, поскольку ключ от буфетной остался внутри. Я кое-как сложила коляску, придерживая второй рукой рвущуюся к лужам Петру, и оставила на крыльце. Прижала палец к белой светящейся панели и шагнула назад. Дверь бесшумно отворилась, и мне в нос ударил запах бекона.
— Кто там? — Я осторожно опустила Петру на пол, закрыла дверь и сняла грязные сапоги. — Кто там?
— А, это вы…
Узнав голос Рианнон, я взяла Петру на руки и направилась в кухню. Нам навстречу вышла Рианнон с сэндвичем в руке, с которого капал жир. Видок у нее был еще тот: под глазами залегли темные круги, словно она спала еще меньше, чем я.
— Ты вернулась, — констатировала я очевидный факт, а она закатила глаза и прошла к лестнице, откусывая по дороге сэндвич. На пол шлепнулась капля коричневого соуса.
— Может, возьмешь тарелку? — предложила я, но Рианнон уже скрылась за поворотом лестницы.
Когда она проходила мимо, я уловила странный запах, настолько неуместный и в то же время знакомый, что остановилась как вкопанная. Сладковатый, чуточку гнилостный душок вернул меня в собственные подростковые годы. Когда ассоциация сработала, я поняла, что это вишневый запах дешевого алкоголя, исходящий наутро от человека, выпившего его накануне. Черт! От нее несло перегаром!
Я убеждала себя, что мне нет до этого никакого дела — я взяла на себя уход за младшими детьми, не имею опыта работы с подростками и не знаю, как поступили бы Сандра с Биллом. Пьют ли современные четырнадцатилетние спиртное? Может, это считается нормальным?
С другой стороны, я отлично понимала, что полностью заменяю родителей. Не важно, что думает Сандра, я видела достаточно. В поведении Рианнон меня многое настораживало. Вопрос только в том, что теперь делать. А что я могу, собственно?
Терзаемая этими мыслями, я сделала Петре и себе сэндвичи и уложила малышку спать. Можно было, конечно, пойти и потребовать объяснений, но я прекрасно знала, что Рианнон найдет отговорки, если вообще соизволит со мной говорить.
И тут меня осенило. Кэсс. Уж она-то знает, чем занимались детишки, и может ввести меня в курс дела. Вероятно, на вечеринке в честь дня рождения подавались легкие слабоалкогольные коктейли, и Рианнон каким-то образом ухитрилась выпить больше положенного.
Я нашла текстовое сообщение от Кэсс и набрала номер.
— Да, — ответил грубоватый, с шотландским акцентом, явно мужской голос.
Я моргнула, удивленно посмотрела на телефон (неужели ошиблась номером?) и вновь поднесла трубку к уху.
— Здравствуйте, — настороженно произнесла я. — Кто у телефона?
— Крейг, кто же еще!
Говорил явно не ребенок. Такой голос мог принадлежать человеку лет двадцати, а то и старше.
— Ближе к делу! Какого хрена тебе надо, кто ты такая?
Я ошарашенно открыла рот, не в силах вымолвить ни слова.
— Алло! — раздраженно гаркнул Крейг. — Алло-оо!.. Черт побери тупых сучек, вечно ошибаются номером.
И повесил трубку.
Я захлопнула рот и медленно прошла на кухню. Номер мог принадлежать кому угодно, только не маме Элизы. Значит… Рианнон написала неправильный номер… Стоп, неувязочка. Я же получила сообщение от Кэсс. Получается, девчонка солгала. Скорее всего, она вообще не была у Элизы, а провела все это время с каким-то Крейгом.
Я придвинула к себе планшет и решила написать письмо Биллу с Сандрой, только не знала, с чего начать: столько всего накопилось. С Рианнон? С поведения Мэдди? А может, со страшных находок на чердаке? Как я услышала странные звуки и мы с Джеком залезли туда и увидели зловещие надписи?
Мне хотелось рассказать им все: о запахе разложения, преследовавшем меня до сих пор, о разбитой кукольной голове в мусорном баке, о странных рисунках Мэдди, о своем разговоре с Крейгом. Что-то не так, хотела написать я. Нет, чушь, здесь все не так! Но если я напишу о Рианнон и о Мэдди, Сандра с Биллом подумают, что я не одобряю их методы воспитания. Как я могу написать обо всем, что видела и слышала в доме, не рискуя быть принятой за еще одну суеверную дурочку? Как убедить людей, которые не видели этой жуткой комнаты наверху?
Так, начнем с темы. Все, что приходило в голову, казалось мне безнадежно неадекватным либо до смешного мелодраматичным, и в конце концов я остановилась на незатейливой фразе:
Я откинулась назад и погрызла отклеившийся уголок пластыря на пальце.
Да, хорошо. Четко, спокойно, одни факты. И никаких обвинений. Только вот как перейти от этого к «тупым сучкам, набирающим неправильный номер»? Не говоря уже о «Мы тибя нинавидем. Ухади».
А самое главное — как объяснить, что я ни за какие коврижки не соглашусь спать в той комнате, прислушиваясь к шагам наверху, и дышать воздухом, в котором мне до сих пор чудится запах смерти и разложения?
Я долго сидела, уставившись на экран, вспоминая скрип половиц на чердаке. Из прострации меня вывел плач Петры, раздавшийся из радионяни. Взглянув на часы, я поняла, что пора забирать девочек из школы.
Я написала Рианнон сообщение:
Я не вспоминала о письме родителям до девяти вечера. День прошел прекрасно. Мэдди с Элли очень обрадовались приезду старшей сестры, да и Рианнон вела себя с ними ласково и трогательно, совсем не похоже на юную гламурную стервочку из частной школы, роль которой она успешно разыгрывала передо мной. Несмотря на видимые признаки похмелья, она целых два часа играла с сестренками в Барби, затем съела пару кусков пиццы и смылась наверх. Я выдержала борьбу с водными процедурами, убаюкала Петру, уложила девочек, поцеловала их на ночь и выключила свет.
Спускаясь в кухню, я мысленно готовилась к обещанной беседе, стараясь представить, как повела бы себя идеальная няня Роуэн. Спокойствие и твердость. Никаких наказаний и обвинений.
Рианнон ждала меня внизу, барабаня пальцами по стойке. Увидев ее прикид, я вытаращила глаза. Полная боевая раскраска, высокие каблуки, мини-юбка и коротенький топик, оставляющий открытым проколотый пупок. О господи!
— Послушай… — начала я, но Рианнон меня опередила:
— Я иду гулять.
Несколько секунд я ошеломленно молчала. Наконец пришла в себя и ответила:
— Думаю, ты никуда не пойдешь.
— Нет, пойду.
Я улыбнулась. Я могла себе это позволить. Темнело. Ключи от «Теслы» лежали у меня в кармане, а ближайшая станция находилась почти в десяти милях.
— Пойдешь пешком на этих каблуках?
Рианнон тоже улыбнулась.
— Нет, за мной заедут.
Гм… неожиданно.
— Ну вот что, Рианнон, все это очень здорово, но ты прекрасно понимаешь, что я тебя никуда не отпущу. Я должна позвонить твоим родителям. Сказать им, что…
Черт, никаких обвинений! Надо просто дать понять, что я ее вычислила.
— Мне придется сказать им, что ты вернулась домой с запахом перегара.
Я надеялась сразить девчонку наповал, однако она почти не смутилась.
— Думаю, не стоит.
Я взяла телефон, который проверяла в последний раз перед ужином, и обнаружила электронное письмо от Сандры. Я открыла его — вдруг там что-то важное — и изумленно моргнула, увидев тему.
Ответ на новости из Хетербро.
Что? Разве я отправила письмо? Я зашла в свою почту Gmail с планшета, который использовали дети для игр, и, кажется… забыла выйти. Неужели Петра или кто-то из девочек случайно нажали «отправить»?
Охваченная паникой, я открыла ответ Сандры, ожидая череды возмущенных вопросов. Однако в письме ничего такого не оказалось.
Спасибо за отличные новости, Роуэн. Я рада, что Рианнон хорошо провела время у Элизы. Билл сегодня вечером улетает в Дубай, а у меня ужин с клиентом, но если что-то срочное, пиши. Завтра постараюсь позвонить девочкам по «Фейстайму». Обнимаю, Сандра.
Что за чушь? Я ничего не понимала, пока не прокрутила страницу вниз и не нашла письмо, якобы отправленное мною в два часа сорок восемь минут, когда я уже уехала за девочками.
Дорогие Билл и Сандра!
Решила сообщить вам последние новости. У нас все хорошо, Рианнон вернулась от Элизы живая и невредимая, похоже, она славно повеселилась. Она чудесная, вы можете ею гордиться. Мэдди и Элли передают привет.
Роуэн.
В полной тишине я повернулась к Рианнон.
— Ах ты, маленькая дрянь!
— Очарова-а-тельно, — протянула она. — Тебя научили так разговаривать с беззащитными детишками в «Малышатах»?
— Что? Где?
«Откуда она знает, где я работала?» — пронеслось у меня в голове, однако я не дала сбить себя с толку.
— Не пытайся переменить тему. Твое поведение неприемлемо и глупо. Прежде всего, я знаю о Крейге.
На ее лице промелькнул страх, почти мгновенно сменившийся скучающе безразличным выражением. И все-таки, заметив его, я не удержалась от победной улыбки.
— Разве он тебе не сказал? Да, я звонила «Кэсс». А сейчас наберу твою маму и сообщу, что письмо от моего имени отправила ты. А еще сообщу, что ты собираешься «гулять» с этим Крейгом, которого я в глаза не видела, в топике, едва прикрывающем пупок. Посмотрим, что она скажет.
Не знаю, чего я ожидала: вспышки гнева или что Рианнон заплачет и начнет умолять о пощаде. Ничего подобного. Она мило улыбнулась (это начало меня нервировать) и спокойно заявила:
— Уверена, ты не станешь ей звонить.
— Назови хоть одну причину, почему я этого не сделаю! — вспылила я.
— Легко! Могу назвать даже две. Рейчел. Герхарт.
Твою мать!
Наступила абсолютная тишина. Я на ватных ногах добрела до стойки и, тяжело дыша, взгромоздилась на табурет.
Она загнала меня в угол, из которого не было выхода. Именно в тот момент я пошла ко дну. Вы понимаете, о чем я, мистер Рэксем? Если раньше полиция могла считать меня жертвой обстоятельств, то теперь я превратилась в преступницу, у которой был мотив. Я действительно не могла позвонить Сандре с Биллом. Потому что Рианнон знала правду.
Для вас это не новость, мистер Рэксем, вы ведь читаете газеты. Вы с самого начала знали, что няню, задержанную по делу Элинкортов, звали не Роуэн Кейн, а Рейчел Герхарт.
На полицию это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Точнее, не бомбы, а пиньяты — мексиканской игрушки, осыпающей тебя подарками.
Я преподнесла им готовое дело на блюдечке с голубой каемочкой. Впоследствии они ломали голову, как мне удалось все провернуть, и делали из меня опытную преступницу, рассчитавшую все до последней мелочи. Они и представить не могли, до чего это оказалось просто. Не было никакого мошенничества, кражи личности, подделки документов.
Я убеждала себя, что это не такой уж обман. Наши бумаги мало чем отличались. Во всяком случае, справка о проверке криминальной истории и сертификат о первой помощи. В последнее время я, как и Роуэн, работала в «Малышатах», правда, не так долго и не старшей няней, а до этого — в семьях, хотя не могла похвастаться блестящими отзывами. А в остальном все сходилось. Имя — малозначительная деталь. Водительские права у меня тоже имелись, только я не могла их показать из-за фото. Все остальное было правдой.
Сыграла свою роль и удача. Сандра с пониманием отнеслась к моей просьбе не спрашивать рекомендаций в «Малышатах», иначе ей сообщили бы, что Роуэн Кейн уволилась два месяца назад. Кроме того, Сандра поверила мне на слово, что с правами все хорошо.
Повезло мне и в том, что Сандра предпочитала дистанционное банковское обслуживание — мне не пришлось предъявлять паспорт Роуэн лично, я просто отправила отсканированный документ, оставленный на рабочем столе ноутбука вместе с нашими общими счетами.
Самой большой удачей оказалось то (до сих пор не верится), что при переводе денег со счета на счет можно вписать любое имя, лишь бы совпадали номер счета и банковский код. Такого я не ожидала. Несколько ночей ворочалась без сна, придумывая, как обойти это препятствие. Сказать, что у меня счет на другое имя? Попросить оплату наличными или чеками на имя Р. Герхарт и молить бога, чтобы Сандра не поинтересовалась, кто это? Я чуть не рассмеялась, узнав, что все это не имеет значения, и в ведомость можно внести хоть Дональда Дака. Невероятная беспечность!
На самом деле я не заглядывала так далеко. Мне безумно хотелось попасть на собеседование, поехать в Хетербро-Хаус, посмотреть в глаза Биллу и Сандре. Это все, к чему я стремилась. Я ответила на объявление только ради этого. Однако новые соблазнительные возможности падали с неба, словно упакованные в блестящую бумагу подарки под елкой.
Теперь я знаю, что не должна была поддаваться искушению, мистер Рэксем, но разве вы не видите, как все происходило? Стоя тогда перед Рианнон, смеющейся мне в лицо, я одновременно со страхом испытывала нечто похожее на облегчение: разоблачение неизбежно, с враньем покончено.
Сначала я хотела блефовать — спросить, что она имеет в виду, сделать вид, что не знаю никакой Рейчел Герхарт. Нет, ничего не получится. Если уж девчонка докопалась до моего настоящего имени, ее не собьешь со следа упрямым отрицанием очевидного.
— Как ты узнала? — спросила я.
— В отличие от моих дорогих родителей, мне не лень поинтересоваться жизнью девушки, свалившейся нам на голову неизвестно откуда. Ты не представляешь, что можно найти в Интернете. Нас даже в школе учат управлять своим цифровым следом. В ваши дни этого не делали?
Я не потрудилась ответить на язвительное замечание. Меня больше интересовало, как глубоко она копнула, зачем и что именно знает.
— До Роуэн Кейн я добралась быстро, — продолжала Рианнон. — Она скучная и правильная, правда? Не подкопаешься.
Вот в чем дело! Рианнон искала в Сети компрометирующую информацию, чтобы иметь рычаги давления на няню, а натолкнулась на нечто гораздо большее.
— Я долго не могла понять, — призналась она, улыбнувшись краешком губ, — все сходилось — имя, дата рождения, работа в детском садике с дурацким сюсюкающим названием. Тьфу, надо ж такое придумать! И вдруг все эти фотки из Таиланда и Вьетнама! Увидев тебя на дороге, я уж было подумала, что где-то накосячила. Полдня просидела, пока разобралась. Видно, теряю хватку. К несчастью для тебя, настоящая Роуэн не скрывает список друзей. А ты даже не потрудилась удалить свой профиль на «Фейсбуке».
Черт, как все просто! Просмотреть список друзей Роуэн и найти мое лицо, которое я услужливо выставила напоказ всему миру. Как можно быть такой дурой? Честно говоря, я не думала, что кто-то начнет прилежно соединять точки. Да и вообще не собиралась никого обманывать. Я пыталась объяснить это полиции. Если бы я вела тайную вторую жизнь, разве не постаралась бы замести следы?
Мошенничество? Нет, просто так сложилось. Все равно что взять машину друга, когда он в отъезде. Я ничего такого не планировала. Беда в том, что я не могла сказать полицейским, почему поехала в Хетербро под чужим именем.
Они спрашивали, копали, а я барахталась в собственной лжи, придумывая малоубедительные причины — рекомендации Роуэн лучше, чем мои, у нее больше опыта (и то и другое правда). Сначала они думали, что я скрываю какую-то страшную тайну, связанную с моей профессиональной деятельностью: не прошла регистрацию или была осуждена за сексуальное преступление. Но дело было не в этом; несмотря на все старания, они не нашли в моих документах ничего такого. И я продолжала тешить себя надеждой, что если Рианнон не узнала, зачем я приехала в Хетербро, то, возможно, не узнает и полиция.
Глупо, конечно. Докапываться до правды — их работа. Потребовалось время. Не помню, сколько дней, а может, и недель. Допрос шел за допросом, дни проходили как в тумане, а они все допытывались, сопоставляли, выясняли. А в один прекрасный день следователь вошел в комнату с листком бумаги в руке, улыбаясь как Чеширский Кот, в то же время стараясь напустить на себя серьезный, строгий вид. Я сразу поняла, что они знают, и мне конец.
Впрочем, я забегаю вперед. Надо рассказать остальное. Самое страшное. Я до сих пор не верю, что это случилось. И не могу объяснить, даже самой себе. Я должна рассказать вам о том вечере.
После ухода Рианнон я проводила взглядом красные огоньки фургона, исчезнувшие за поворотом, и задумалась, что делать. Позвонить Сандре? Что я ей скажу? Признаться? Отрицать свою вину? Я посмотрела на часы — половина девятого — и вспомнила строчки из письма Сандры:
Не могу же я дергать ее посреди ужина дурацким звонком. Сообщение — еще хуже.
Смешно, только мне было не до смеха. Черт, что же делать? Написать подробное письмо и все объяснить? Прекрасная мысль, только это следовало сделать раньше, до того, как Рианнон отправила свои новости. Теперь все еще больше запуталось.
Уже придвинув к себе планшет, я поняла, что не стану писать электронное письмо — это трусость. Я должна объясниться если не глядя в глаза, то хотя бы по телефону. А что я ей скажу? Да, вляпалась.
На столе стояла бутылка вина. Я выпила бокал, чтобы успокоить нервы, и, покосившись на камеру в углу, налила второй. Мне уже было все равно. Скоро все полетит к чертям, такое мелкое прегрешение ничего не изменит. Наливая третий бокал, я отдавала себе отчет, что делаю это намеренно. Когда бутылка почти опустела, я поняла, что в таком состоянии нельзя звонить Сандре и самое разумное сейчас — лечь спать.
Поднявшись на третий этаж, я постояла несколько минут перед дверью, набираясь смелости, однако поняла, что войти в комнату — выше моих сил. Под дверью зияла темная щель, и мне вдруг показалось, что оттуда сейчас выскользнет что-то отвратительное.
Я отпустила дверную ручку и попятилась, словно это ужасное нечто схватит меня, как только я повернусь к нему спиной. Дойдя до лестницы, я развернулась и, стыдясь собственной трусости, стремглав помчалась вниз, в спасительное тепло кухни.
Там было светло и уютно, но, закрыв глаза, я вновь почувствовала холодное дыхание чердачного воздуха, струящегося из-под двери спальни. Я стояла в нерешительности, пытаясь понять, что делать: устроиться на ночлег на диване или не ложиться, пока не вернется Рианнон. В порезанном пальце пульсировала кровь. Несмотря на то что я заклеила ранку пластырем, палец покраснел и опух, как будто в порез попала инфекция.
Подойдя к раковине, я сняла пластырь и подскочила от неожиданности, услышав шум со стороны черного хода.
— К-кто там? — испуганно крикнула я.
— Это я, Джек, гулял с собаками, — раздался из-за двери заглушаемый ветром голос.
— Входи, я только…
Дверь открылась, впустив порыв холодного воздуха. Джек прошел через буфетную, разулся, поставил на коврик сапоги и прикрикнул на неугомонных собак. Клод с Хиро наконец улеглись на подстилки.
— Обычно я гуляю с ними раньше, а сегодня замотался. Думал, ты уже спишь. Как день прошел?
— Ну так себе, — призналась я.
В голове был туман, мысли путались. Интересно, заметит Джек, что я пьяна?
— А что случилось?
— Ээ… — Черт, с чего начать? — Ну, мы немножко повздорили с Рианнон.
— По поводу?
— В общем, она вернулась, и…
Я замолчала, не зная, нужно ли говорить об этом Джеку. Вообще-то, обсуждая поведение Рианнон с посторонним, я нарушаю правило конфиденциальности. С другой стороны, я сойду с ума, если не поделюсь хотя бы частью своих опасений с нормальным взрослым человеком. Возможно, девочка ведет себя так не в первый раз, и Джеку что-то известно. Я давно поняла, что красная папка вмещает далеко не всю необходимую информацию.
— Мы поссорились, — чуть не плача, сказала я, — и я пригрозила позвонить Сандре, а она… она…
— Что она?
Джек выдвинул стул, и я опустилась на него, охваченная отчаянием.
— Сбежала. Уехала с каким-то подозрительным типом. Я ей запретила, а она все равно уехала, и теперь я не знаю, что сказать Сандре.
— За Рианнон можешь не беспокоиться. Та еще оторва, однако за себя постоять сумеет и в беду не попадет.
— А вдруг? Я ведь за нее отвечаю.
— Ты няня, а не тюремщик. Как ты могла ее остановить — привязать к кровати?
— Ты прав… О господи, — вырвалось вдруг у меня, — как я устала, Джек! Ничего не соображаю, да еще рука зверски болит, стоит к чему-то прикоснуться.
— Что с рукой?
— Порезалась.
Я не хотела вдаваться в подробности, но невольно передернулась от одного только воспоминания о злобно ухмыляющемся кукольном личике.
— Дай-ка взглянуть, — нахмурился Джек.
Он бережно взял мою руку, повернул к свету и осторожно сжал опухший палец.
— Гм… ничего хорошего. Ты обрабатывала ранку?
— Нет, просто заклеила пластырем.
— Надо было антисептиком обработать.
— Ты думаешь?
— Порез глубокий, — кивнул Джек, — и палец опух. Похоже на инфекцию. Пойду посмотрю, что есть у них в аптечке.
Он встал, со скрипом отодвинув стул, и прошел в буфетную к медицинскому шкафчику. Я не нашла там ничего вроде антисептика или медицинского спирта, только упаковку пластырей со Свинкой Пеппой и несколько флаконов детского парацетамола.
— Ничего нет, — подал голос Джек, — кроме шести вкусов «Калпола». Пойдем ко мне, у меня есть нормальная аптечка.
— Нет. — Я вновь поморщилась от боли. — Я не могу бросить детей.
— Ты их не бросаешь, — терпеливо сказал Джек. — Тут всего лишь через двор пройти. Можешь взять с собой радионяню. Летом Сандра с Биллом все вечера просиживают в саду. Если что-то услышишь, через минуту вернешься.
— Ну ладно, — неохотно согласилась я.
В голове шумело от вина, мысли разбегались в разные стороны. Можно было попросить его принести антисептик сюда, но меня одолевало любопытство. Очень хотелось пойти с Джеком, посмотреть, как он живет. А если уж совсем честно, мистер Рэксем, я хотела хоть ненадолго выбраться из этого дома.
Я пыталась объяснить. Дети не видели и не слышали ничего подозрительного. Все зло было направлено исключительно на меня. Шаги слышала я одна. Ужасные надписи читала я. Только я просыпалась по ночам от звонков в дверь и зверского холода. Никто ничего такого не видел и не слышал, в том числе и Джек.
Даже если допустить, что в доме присутствовало некое мистическое зло (а я до сих пор не до конца в это верю, несмотря на случившееся), то оно было направлено против меня. И против остальных нянь, которые собрали вещи и сбежали, одна за другой.
Мне хотелось вырваться оттуда — пусть на каких-то пять минут. Всего пять минут, с радионяней в кармане и планшетом под мышкой. Разве это так много? Полицейский меня не понял — стоял, недоверчиво тряся головой, всем своим видом выражая презрение к глупой беспечной стерве. Но вы ведь мне верите, мистер Рэксем? Вы понимаете, как тяжело мне было жить там, словно в тюрьме, каждую ночь прислушиваясь к звуку шагов? Понимаете, почему для меня было так важно пройти эти несколько метров?
Не знаю. Сомневаюсь, что смогла убедить вас, объяснить настоящую причину. В общем, я взяла радионяню и планшет и пошла вслед за Джеком к черному ходу. Он закрыл дверь, взял меня за руку и повел через темный, вымощенный булыжниками двор к лестнице, ведущей в его квартиру. Поднимаясь по ступенькам, я чувствовала тепло его руки и видела, как перекатываются мускулы у него под футболкой.
Наверху Джек остановился, отпер дверь и пропустил меня вперед. Я думала, что он начнет нащупывать панель или достанет телефон, но загорелся свет, и я увидела самый обычный пластмассовый выключатель. Я чуть не рассмеялась от облегчения.
— У тебя нет контрольной панели?
— Слава богу, нет. Квартира-то для обслуги. Зачем тратить на нас дорогостоящую технику?
— Действительно.
Он включил еще одну лампу, и моему взгляду открылась уютная, скромно меблированная гостиная, тон которой задавал диван с выцветшей хлопчатобумажной обивкой. В небольшом камине тлели остатки поленьев, а в дальнем углу виднелась кухонька. Закрытая дверь, очевидно, вела в спальню.
— Посиди здесь, — сказал Джек, указывая на диван, — а я принесу все, что нужно.
Я кивнула. Приятно было сидеть перед теплым камином на простых мягких подушках из «Икеи» и чувствовать, что о тебе заботятся. Точно такой диван стоял в нашей с Роуэн лондонской квартире. «Экторп» или что-то вроде. Его пожертвовала нам мама Роуэн. Гарантия десять лет, хлопковая обивка, которую можно мыть, у Джека изначально красная, а теперь темно-розовая от солнца и чистки. Я словно вернулась домой.
После какой-то безумной роскоши Хетербро эта скромная комната покорила меня с первого взгляда. Она была цельной — никаких резких переходов от викторианства к отполированному футуризму. Все дышало уютом: следы от чашек на кофейном столике, фотографии на каминной полке — наверное, друзья Джека со своими детишками, а может, племянники и племянницы. Один мальчик, присутствовавший на нескольких снимках, судя по фамильному сходству, относился к членам семьи. У меня закрывались глаза — две бессонные ночи подряд давали о себе знать, но я пришла в себя, услышав легкое покашливание. Передо мной стоял Джек с пластырем, флаконом антисептика и двумя стаканами.
— Хочешь выпить?
Я удивленно распахнула глаза.
— Выпить? Нет, спасибо.
— Точно? Тебе надо снять напряжение. Предупреждаю: будет жечь. И по-моему, там остался осколок.
Я покачала головой. Тем не менее Джек оказался прав. Мне было ужасно больно, когда он протирал рану антисептиком, и совсем уж невыносимо, когда он вставил в порез пинцет, и засевший в ране осколок вонзился еще глубже в палец. Я непроизвольно выругалась, но Джек уже улыбался, подняв пинцет с крошечным окровавленным кусочком стекла.
— Отлично, вытащил. Представляю, как оно болело.
Моя рука дрожала.
— Ты продержалась дольше некоторых.
— Ты о чем?
— О нянях. Вообще-то, нет, Катя выдержала почти три недели. После Холли они менялись с быстротой молнии.
— Кто такая Холли?
— Самая первая, она работала здесь дольше всех. Нянчила Мэдди и Элли, прожила здесь почти три года, а потом… Впрочем, не важно. Вторая по счету, Лорен, проработала восемь месяцев. Следующая не продержалась и недели. А та, что была перед Катей, Майя, сбежала в первую же ночь.
— Как это? Что случилось?
— Вызвала такси и уехала. Оставила половину вещей, Сандре пришлось отправлять их почтой.
— Я имею в виду, из-за чего она так спешно уехала?
— Ну не знаю, — замялся Джек. — Всегда думал…
Он покраснел до корней волос и опустил взгляд на пустой стакан.
— Продолжай, — потребовала я.
Джек помотал головой, точно разозлившись на себя.
— Черт, я говорил, что не буду этого делать.
— Чего ты не будешь делать?
— Сплетничать о своих работодателях, Роуэн. Я сказал тебе это еще в первый день.
Когда Джек произнес это имя, напомнившее обо всем, что я от него скрываю, меня охватило чувство вины, однако в ту минуту меня интересовали другие тайны. Что испугало моих предшественниц? Почему они сбежали?
— Послушай, Джек, — я взяла его за руку, — я тоже здесь работаю. Мы с тобой в одной лодке. Ты ведь не собутыльнику в пабе это рассказываешь. Обсуждать ситуацию с коллегами можно, это помогает сохранить здравость рассудка.
— Да? — Он поднял взгляд от стакана и горько улыбнулся. — Ты так думаешь? Ну, я все равно начал. К тому же ты имеешь право знать. Я всегда считал, что, возможно… — Он перевел дыхание, словно собираясь с духом. — По-моему, причина… в Билле.
Я ожидала чего угодно, только не этого.
— В каком смысле?
Еще не договорив фразу, я уже все поняла. Я вспомнила поведение Билла в первый вечер, как настойчиво он предлагал мне вино, как просунул свою ногу…
— Черт, — сказала я. — Можешь не продолжать, я поняла.
— Майя была совсем молоденькая, — неохотно произнес Джек. — И чертовски симпатичная. Мне приходило в голову, что он… начал к ней приставать, и она не знала, что делать. Я и раньше подозревал. Однажды, при Лорен, у Билла появился синяк под глазом, и я подумал, что…
— Что это она ему поставила?
— Ага. И не будь у него рыльце в пушку, ее бы сразу уволили, понимаешь?
— Ну да. Кошмар! Почему ты мне раньше не сказал?
— Думаешь, так легко в первый же день заявить почти незнакомой девушке: кстати, знаешь, наш босс — извращенец.
— Понятно. Черт! — У нас обоих горели щеки, хотя у меня больше от вина. — Господи, какая мерзость. Тьфу!
Не понимаю, почему я почувствовала себя преданной. Ведь знала же. Билл и ко мне приставал. Но мысль, что он систематически домогался девушек, которые заботились о его детях, заставляя их сбегать… Мне вдруг нестерпимо захотелось помыться, стереть его следы со своей кожи, хотя после нашей встречи прошло несколько дней, да и тогда он ко мне едва прикоснулся.
В ушах звучал тоненький голосок Элли.
Возможно ли, что она говорила о своем отце, преследующем девушек, которые ухаживают за его детьми?
— Господи, ну и козел! — Я закрыла лицо руками.
— Послушай, — смущенно сказал Джек, — я могу ошибаться. У меня нет доказательств, я всего лишь…
— Нечего доказывать, — убито произнесла я. — Он и ко мне приставал, в первый вечер.
— Что-о?
— Да. — Я тяжело сглотнула, стиснув зубы. — В суд не обратишься: туманные намеки, «нечаянное» прикосновение. Но я не впервые с этим сталкиваюсь.
— Господи, Роуэн. Я понятия не имел. Извини…
— Можешь не извиняться, ты-то тут при чем?
— Надо было тебя предупредить! Черт, если бы я знал! Неудивительно, что ты была вся на нервах и прислушивалась к каждому шороху.
— Нет, — твердо сказала я. — Одно другого не касается. Я не ребенок, со мной всякое случалось, я в состоянии за себя постоять. Чердачные дела никак с этим не связаны. Там что-то другое.
— Это чудовищно гадко. — Щеки Джека запылали, он встал, гневно сжав кулаки, и зашагал по комнате. — Я бы ему…
— Успокойся, Джек.
Я тоже встала, положила руку ему на плечо и развернула к себе. А затем… Господи, я не понимаю, как это произошло. Я не могу подобрать слов, которые не звучали бы как дрянной роман. Мы таяли в объятьях друг друга. Наши губы встретились, как два цветка в букете. Глупые банальности. Нет, мы не таяли. Нежности и мягкости не было и в помине. Все произошло стремительно, грубо, почти болезненно. Мы целовались как оглашенные. Пальцы в волосах, нетерпеливые руки, расстегивающие пуговицы блузки, кожа к коже, губы к губам… Я не могу этого описать и не в силах забыть. До сих пор вспоминаю.
После мы лежали в обнимку перед камином, вспотевшие и разгоряченные; Джек уснул; его голова у меня на груди поднималась и опускалась в такт дыханию. Какое-то время я бездумно рассматривала молочно-белую кожу его бедер, горсть веснушек на переносице, темный веер ресниц, мускулистую руку у себя на плече. Затем мой взгляд упал на каминную полку, где лежала радионяня.
Как же не хотелось возвращаться к себе! Однако надо. Уже проваливаясь в сон, я собрала волю в кулак и заставила себя встать. Иначе проспала бы здесь всю ночь и покрыла себя несмываемым позором, вернувшись в дом утром и обнаружив на кухне девочек, самостоятельно готовящих себе завтрак.
Кроме всего прочего, я вспомнила о Рианнон. Нельзя, чтобы она вернулась с «прогулки» и нашла меня у Джека. И без того хватит тем для разговора с Сандрой.
Я хотела признаться. Лежа в объятьях Джека, я поняла, что это единственный выход. А может, понимала и раньше. Я решила признаться, несмотря на страх потерять работу. Само собой, она меня уволит, и немудрено. Я окажусь в безвыходном положении — ни работы, ни рекомендаций, но что поделаешь, сама виновата. В глубине души теплилась надежда, что после моего объяснения она, быть может…
Натягивая джинсы, я вдруг услышала странный звук. Откуда-то с улицы. Нечто среднее между треском и ударом. Как будто тяжелая ветка дерева упала на землю. Я затаила дыхание, прислушиваясь, не проснулась ли дети. Все было тихо.
Тем не менее я достала телефон и проверила приложение. Петра лежала в кроватке в своей обычной позе. Несмотря на слабое разрешение в рассеянном свете ночной лампы, я видела ее довольно четко. Малышка шевельнулась и засунула в рот пальчик.
Камера в комнате девочек оказалась бесполезной: перед уходом я забыла включить ночники и не увидела ничего, кроме зернистой темноты. Я успокоила себя мыслью, что они спят, иначе зажгли бы лампу.
Покачав головой, я натянула футболку, согнулась и осторожно поцеловала Джека в щеку. Он перевернулся на другой бок и пробормотал что-то неразборчивое, вроде «Доброй ночи, Линн».
У меня замерло сердце. Впрочем, наверное, мне послышалось. Это могло быть «доброй ночи, любимая». А даже если бы он сказал «Линн», «Лиз» или еще какое-то имя, что с того? Мы взрослые люди, у каждого есть прошлое. Я тоже не святая, своих секретов невпроворот.
Надо возвращаться. Взять радионяню и тихонько пройти к двери. Я не удержалась от искушения бросить последний взгляд на Джека, лежащего в золотистом свете камина с сомкнутыми веками и соблазнительно приоткрытыми губами, которые так и хотелось поцеловать еще раз.
Отведя взгляд от Джека, я вдруг заметила на столе фиолетовый цветок. С минуту я не могла понять, почему он притягивает мой взгляд и кажется таким знакомым. И внезапно сообразила: это тот самый цветок, что я нашла на кухне и поставила в кофейную чашку. То есть его принес в кухню Джек? Нет, он тогда уехал по поручению Билла… Или то было в другой день? Из-за вечного недосыпания дни сливались друг с другом, и я плохо помнила, что за чем произошло.
Мучительно напрягая память, я неожиданно заметила нечто еще более странное и потрясенно замерла. Желудок скрутился в тугой узел. Рядом с цветком лежал ничем не примечательный моток веревки. Что же меня так напугало? Я прошла через комнату и взяла его в руки. Белая хозяйственная веревка, небрежно смотанная, с «бабушкиным узлом» на одном конце. Она была разрезана острым ножом, а может, секатором, что я нашла в ядовитом саду.
До меня наконец дошло: я узнала ту самую веревку, которую лично обмотала вокруг калитки, чтобы девочки не могли пройти в сад. Что она делает у Джека на кухне? Почему лежит рядом с цветком, вполне невинным с виду?
Вытащив телефон и открывая браузер, я уже догадывалась, что найду. Мое сердце выскакивало из груди. «Ядовитый фиолетовый цветок», — напечатала я в поисковой строке, выбрала картинки и увидела его.
Aconitum napellus — борец, клобук монаха, волчья отрава, род многолетних трав семейства лютиковых. Одно из самых ядовитых растений, произрастающих на территории Великобритании. Наиболее сильный яд, оказывающий смертельное воздействие на сердечную деятельность и нервную систему. Все части растения — стебель, корень, листья и цветы — смертельно ядовиты. Большинство летальных исходов связаны с приемом внутрь, однако садовникам рекомендуется проявлять осторожность, поскольку симптомы отравления может вызвать даже контакт с кожей.
Ниже приводился список смертей и убийств, связанных с растением. Меня затошнило. Я закрыла телефон и посмотрела на Джека. Неужели это он? Ухаживал за растениями в ядовитом саду, разрезал веревку на калитке, оставил на кухне ядовитый цветок… Вдруг бы его нашли дети или собаки? А я только что трахалась с этим парнем.
Только зачем Джеку это делать? И что еще он скрывает? Неужели именно он взломал систему и поднял нас среди ночи оглушительной музыкой? Звонил в дверь, вырывая меня из сна, и сводил с ума пугающим скрипом шагов? А самое страшное — мог ли он написать на чердаке эти жуткие слова и заколотить за собой проход, чтобы открыть его в нужное время?
Мое дыхание участилось, я трясущимися руками спрятала в карман телефон и поняла, что надо бежать отсюда любой ценой. Не беспокоясь больше о том, что могу разбудить Джека, я толкнула дверь и шагнула в ночь. Вновь начался дождь. Крупные капли били в лицо, перед глазами все плыло.
Уходя, мы оставили черный ход незапертым. Я заскочила в буфетную, прижалась спиной к двери и вытерла футболкой лицо. Надо взять себя в руки. Черт, что за фигня? Почему мне так не везет с мужчинами? Почему они все такие уроды?
Я постояла, стараясь отдышаться, и вдруг подумала о странном звуке, который услышала, когда одевалась. В доме все было точно так, как до моего ухода. Я не обнаружила никаких признаков возвращения Рианнон: ни сброшенных в холле «шпилек», ни забытой у подножия лестницы сумочки. Собственно, я этого и не ожидала — услышала бы машину. Наверное, собаки бесились.
Я вновь вытерла глаза, сбросила туфли и прошла на кухню, чувствуя босыми ногами приятное тепло бетонных плит. Хиро с Клодом тихонько похрапывали. Они сонно приподняли головы и тут же уронили их обратно на подстилки. Я села за стойку, пытаясь решить, что делать. Я не могла лечь спать. Что бы ни говорил Джек, Рианнон еще не вернулась, и это не давало мне покоя. Я решила, раз уж все равно не сплю, написать Сандре. Нормальное письмо, в котором я все объясню. Но прежде кое-что другое.
Чем больше я размышляла, тем более странным казалось мне поведение Джека. Дело не только в ядовитом саду. Когда что-то случалось, он всегда был поблизости. У него есть ключи от всех помещений, он имеет доступ к управлению умным домом. Как он смог перехитрить приложение в ночь, когда нас разбудил бешеный шум? Где взял ключ от запертой двери на чердак? Недаром он Грант! Неужели он все-таки приходится родственником доктору Кенвику Гранту и приехал в Хетербро, чтобы выгнать Элинкортов из своего родового гнезда?
Нет, это уже слишком. Мы живем не в девятнадцатом веке. Чего добьется Джек, выгнав Элинкортов из их собственного дома? Ничего. На их месте поселится другая английская семья. И вообще, при чем здесь Элинкорты? Все это направлено против меня.
Факт в том, что от них ушли четыре няни, даже пять, если считать Холли. Не просто ушли. Их систематически выгоняли, одну за другой. И я бы поверила, что всему виной шаловливые ручки Билла, если бы лично не столкнулась с мистикой. Кто-то в этом доме намеренно, целенаправленно заставлял девушек уходить. Вот только кто? Или что?
Боль в порезанном пальце отдавалась тупыми толчками в затылке, головокружение от вина, выпитого пару часов назад, постепенно начинало переходить в тяжелое, болезненное похмелье, однако сдаваться я не собиралась. Я медленно сползла с табурета, неверной походкой прошла к раковине и плеснула в лицо холодной водой, чтобы прогнать сон и взбодриться.
Я постояла, опираясь руками на мойку, потихоньку приходя в себя, и вдруг заметила нечто странное. Когда я уходила, этого не было, во всяком случае, так мне казалось. Я уже ни в чем не была уверена.
Недопитая бутылка вина так и стояла справа от мойки, только теперь в ней не было ни капли жидкости, остатки вина куда-то исчезли. А в углублении раковины лежала раздавленная ягода. То могла быть помятая до неузнаваемости голубика или малина, но я знала, что это не то и не другое. Осторожно просунув руку в отверстие, я нащупала на дне стока мягкую липкую массу с попадающимися кое-где целыми ягодками и захватила немного пальцами. Кашица из ягод. Тис, остролист, лавровишня. И хотя я включала воду, из раковины несло вином.
Что за бессмыслица? Когда я уходила, никаких ягод в вине не было. Откуда им там взяться? Я сама откупоривала бутылку. Значит, их кто-то положил. Причем вечером, после того, как дети уснули. А кто, спрашивается, вылил вино с ягодами?
Казалось, в этом доме присутствуют две таинственные силы. Одна хочет меня прогнать, а другая защищает. Кто же все это делает, черт побери? Я пока не понимала, где искать ответ, но начинала догадываться. Чувствуя, что задыхаюсь, я нащупала в кармане ингалятор и вдохнула лекарство. Легче не стало. Тяжело дыша, я прошла к лестнице и стала подниматься.
Приближаясь к верхней лестничной площадке, я вновь вспомнила, как стояла перед дверью, не в силах повернуть круглую ручку и шагнуть в пугающую темноту. Теперь я начала подозревать, что призрак, витающий над Хетербро, имеет вполне человеческую природу. И почему-то была уверена, что в этот раз у меня хватит духу открыть дверь и найти доказательства, которые я смогу предоставить Сандре, рассказывая о событиях сегодняшнего вечера. Однако меня ждал сюрприз — дверь была открыта. А я оставила ее закрытой. Я четко помнила, как стояла перед дверью, глядя на темную щель, не решаясь повернуть ручку.
В комнате стоял ледяной холод — как той ночью, когда я проснулась, дрожа, и обнаружила, что термостат выставлен на минимум, а вентиляция работает на полную мощность. Только сейчас в комнате было не просто холодно, по ней гулял ветер. Моя решительность тут же испарилась.
Откуда ветер? С чердака? Если дверь туда открыта, несмотря на то что ключ у меня в кармане, а Джек спит у себя в квартире, я взвою.
Я взяла себя в руки. Глупости. Привидений не бывает. На чердаке нет ничего, кроме столетней пыли и поломанных игрушек, оставшихся от уже пятьдесят лет как мертвых детей.
Решительно переступив через порог, я нажала кнопку на панели. Ничего. Я попробовала другой квадратик, с помощью которого — я точно помнила — прошлым вечером включила свет. Лампы не загорелись, зато включился невидимый вентилятор. Я долго стояла в темноте, обдумывая, что предпринять. Из замочной скважины несло пыльным холодом, и еще оттуда слышался непонятный звук: не скрип половиц, как раньше, а какое-то механическое гудение.
Внезапно меня охватил гнев. Что бы это ни было, я не позволю себя запугать! Хотите выгнать меня из Хетербро? Не дождетесь!
Не знаю, что придало мне храбрости: остатки вина, бродившего в венах, или мысль, что после разговора с Сандрой все равно придется ехать домой. Я достала телефон, включила фонарик и решительно направилась к чердачной двери. Над головой вновь что-то загудело. Звук казался знакомым… так жужжит разозленная оса… только в нем чувствовалось что-то механическое, не присущее жизни.
Я нащупала в кармане джинсов ключ, лежавший там со вчерашнего дня, и очень осторожно вставила в замочную скважину. Он продвигался с усилием, но не так туго, как в прошлый раз. Смазка сделала свое дело. Ключ повернулся без скрежета.
Я толкнула дверь. В нос ударил все тот же затхлый, тяжелый дух смерти и запустения. Тем не менее меня что-то смущало, и я не могла понять что. Откуда-то струилось слабое сияние, освещавшее паутину над ступеньками. Видно было, что после нас с Джеком лестницей никто не пользовался. Об этом говорил не только ключ в моем кармане, но и нетронутые паучьи сети, которых стало еще больше. Приходилось идти очень осторожно, выставив руку перед лицом, чтобы эта гадость не лезла в глаза и в рот.
Странно, откуда свет, неужели от луны в окошке? Наверное, хотя во время нашего прошлого визита окно покрывал такой толстый слой грязи, что через него и солнце не пробилось бы.
На верхней ступеньке я помедлила секунду, собираясь с духом, и шагнула на чердак. На первый взгляд все было точно так, как оставили мы с Джеком. Не хватало лишь кукольной головы, выкатившейся на середину комнаты. Она исчезла.
Второе, что бросилось мне в глаза, — на чердак действительно проникал лунный свет, и довольно яркий. Потому что оконце, которое закрыл в прошлый раз Джек — забыв про задвижку? — было распахнуто. Наверное, его открыло ветром.
Я сердито прошла по скрипучим половицам, с силой захлопнула окошко и стала нащупывать задвижку. В конце концов нашарила длинный язычок с дырочками, весь в паутине. Я очистила его рукой, чувствуя, как хрустят под пальцами дохлые сверчки, и вставила на место, чтобы окно не открылось снова.
Вытерев руки о джинсы, я с чувством исполненного долга отошла от окна. На чердаке стало гораздо темнее — заплесневелое окошко почти не пропускало света. Я повернулась к лестнице, освещая дорогу тонким лучом телефонного фонарика, и заметила в противоположном, самом темном углу комнаты странное голубоватое сияние. С громко бьющимся сердцем я подошла ближе. Может, там какой-то люк?.. Источник света прятался за сундуком. Я торопливо отодвинула его, больше не пытаясь соблюдать тишину. Плевать, кто меня здесь обнаружит, главное — выяснить, в чем дело.
В первую секунду я недоверчиво отшатнулась, затем встала на колени и посмотрела внимательнее.
За старым сундуком лежала кучка вещей. Книга. Обертки от шоколадок. Браслет. Цепочка. Горстка привядших веточек и ягод. И мобильный телефон.
Свет исходил именно от него. Когда я взяла гаджет в руки, он вновь загудел, и я узнала испугавший меня звук. Телефон, очевидно, обновлялся, пытался включиться и перезапускался вновь, начиная гудеть.
Подобная старая модель была у меня пару лет назад, и я применила способ, которым пользовалась тогда: одновременно нажала кнопку включения и громкости, чтобы включить перезагрузку. Экран потемнел. Пока я ждала, мне бросилось в глаза серебристое мерцание в кучке мусора, который я отодвинула в сторону, чтобы взять телефон.
На половице, поблескивая в луче фонарика, лежало мое пропавшее сокровище! У меня чуть не выскочило сердце. Мой кулон! Как он здесь оказался?
Не знаю, сколько я просидела на кухне с чашкой чаю, теребя пальцами вновь обретенное украшение и пытаясь понять, что все это значит.
Телефон я тоже взяла с собой, но без пин-кода не могла посмотреть, кому он принадлежит. Хотя, судя по всему, сим-карту из него вытащили, он был подключен к Интернету. Однако в тот момент меня больше волновал не телефон, а любимое украшение. Как оно попало на чердак, в зловещую тьму, в кучу гниющих перьев?
Я должна была думать о возвращении Рианнон, беспокоиться, где она, готовиться к неизбежному разговору. И о том, что скажу Сандре, как объясню свое поведение. И я, конечно, об этом думала, но мои мысли постоянно возвращались к многострадальному кулону. Я восстанавливала хронологию событий, пытаясь понять, как он мог оказаться в запертой комнате, за дверью, ключ от которой лежал у меня кармане, куда можно пройти только по лестнице, увешанной паутиной. Может, он лежал там, еще когда мы с Джеком пробрались на чердак? Это ничего не объясняло. Шкаф не открывался долгие годы. Пыль, нетронутые паучьи сети… Этой лестницей не пользовались сто лет, а окно совсем маленькое и выходит на крышу.
Обнаружив кулон, я тщетно обшарила весь чердак в поисках секретных дверей или потайных люков. Старые половицы вплотную примыка- ли друг к другу, в стенах и потолке не было ничего подозрительного. Я даже мебель передвигала и теперь могла поклясться, что единственный путь на чердак проходит через лестницу в моей комнате.
Когда я наконец услышала шорох шин по гравиевой дорожке и приглушенный смех на крыльце, часы над плитой показывали половину четвертого утра. Дверь со щелчком распахнулась и тихонько закрылась. Потом машина зашумела, удаляясь, а в коридоре раздались приглушенные шаги.
Несмотря на екнувшее сердце, мне удалось сохранить хладнокровие.
— Здравствуй, Рианнон, — как можно более спокойным тоном произнесла я.
Поняв, что ее застукали, Рианнон выругалась и спотыкающейся походкой прошла на кухню. Макияж растекся, по колготам поползли стрелки, и от нее несло смесью сладких ликеров — кажется, «Драмбуи» и «Малибу», и чем-то еще, похожим на «Ред булл».
— Ты пьяна, — сказала я.
— Кто бы говорил, — презрительно хихикнула моя подопечная. — А что там за винные бутылки?
Я пожала плечами.
— Один — один. Только знаешь, Рианнон, смехом ты не отделаешься. Придется позвонить твоим родителям. Тебе всего четырнадцать. Вдруг что-то случится, а я не буду знать, где ты и с кем?
— Ладно, — сказала она, плюхнувшись за стол и придвигая к себе жестянку с печеньем. — Валяй, Рейчел, рассказывай. Удачи. За последствия я не отвечаю.
— Мне все равно, — отозвалась я, тоже взяв печенье и макнув в чай.
Как я ни старалась оставаться спокойной, мои руки едва заметно дрожали.
— Я решила рассказать все твоей маме. Если потеряю работу, так тому и быть.
— Если? — презрительно фыркнула Рианнон. — Ты приехала сюда под чужим именем, и неизвестно вообще, кто ты такая. Тебе повезет, если дело обойдется без суда.
— Вероятно, — согласилась я, — только я готова рискнуть. А теперь ступай наверх и умойся.
— Пошла на хрен! — пролаяла она с набитым ртом, и мне в лицо полетел целый фонтан бисквитных крошек.
— Ах ты, сучка! — взорвалась я, отшатываясь и ошеломленно моргая. — Что с тобой такое?
— Со мной?!
— Да, с тобой. Со всеми вами. За что вы меня ненавидите? Что я вам сделала? Ты правда хочешь остаться здесь одна? Это неминуемо произойдет, если ты будешь вести себя с обслугой как последняя стерва.
— Заткнись, ты ничего не знаешь, — злобно выплюнула Рианнон, оттолкнув табурет, который со звенящим лязгом упал на бетонный пол. — Проваливай отсюда, и чем быстрее, тем лучше, ты нам не нужна!
Она стояла посреди кухни, спутанные светлые волосы горели в свете ламп золотым огнем, лицо искажала гримаса ярости и отчаяния. Она была так похожа на Мэдди… и на меня, что мое сердце замерло от жалости.
Я вспомнила себя в пятнадцать лет, как приходила домой позже установленного времени, стояла на кухне, приняв вызывающую позу, и кричала маме: «Мне плевать, что ты волновалась, я не просила меня ждать!»
Разумеется, я лгала. Ведь все, что я делала — каждый сданный экзамен, каждое нарушение «комендантского часа», каждая уборка в комнате или отказ от нее, — все преследовало одну цель — заставить маму обратить на меня внимание. Чтобы ей стало не все равно.
Четырнадцать лет я напрасно старалась быть идеальной дочерью. Маме всегда чего-то не хватало. Как бы аккуратно я ни писала, какие высокие оценки ни получала по диктанту, как ни блистала в творческом задании, ей было мало. Я могла целый день раскрашивать для нее картинку, а она замечала только то место, где я чихнула и вышла за линию. Я могла угробить все воскресенье на уборку комнаты, а она ворчала, что я не поставила на место туфли в прихожей.
Я все делала не так. Чересчур быстро росла, и ей приходилось тратить слишком много денег на мою одежду. Мои друзья слишком шумели. Я была то слишком прожорливой, то чрезмерно привередливой в еде. Мои густые, непослушные волосы не желали сплетаться в любимые ею косички и завязываться в аккуратные хвостики.
Превращаясь из ребенка в подростка, я начала делать все наоборот. Поскольку попытки стать образцовой дочерью не увенчались успехом, я теперь старалась уйти как можно дальше от совершенства: сбегала гулять, пила спиртное, пропускала школу, перешла от полного послушания к абсолютному неповиновению.
Ничего не изменилось. Что бы я ни делала, мама все равно хотела видеть меня другой. Мои мятежи только подливали масла в огонь.
Я испортила ей жизнь. Этот невысказанный упрек накладывал отпечаток на все наши отношения. Чем отчаяннее я цеплялась за мать, тем сильнее ей хотелось от меня отмежеваться. В конце концов правда, написанная у нее на лице, стала для меня совершенно невыносимой.
В восемнадцать я ушла из дома, не имея за душой ничего, кроме неплохого аттестата, и устроилась помощницей по хозяйству в Клапхэме. К тому времени я считалась уже достаточно взрослой, чтобы приходить домой когда вздумается, и мама больше не ждала моего возвращения с упреком в глазах, а мне, если честно, этого очень не хватало.
Наверное, с Рианнон происходит то же самое.
Я шагнула вперед и сказала, стараясь избегать сочувственной интонации:
— Послушай, с тех пор, как ушла Холли…
— Не смей произносить здесь это имя! — огрызнулась Рианнон и отступила, чуть не споткнувшись на высоких каблуках, и я вдруг увидела маленькую, неуверенную в себе девочку в слишком взрослой одежде, которую она не умеет носить.
В первую секунду я приняла ее болезненно искривившиеся губы за гримасу гнева, но тут же поняла, что она просто пытается сдержать слезы.
— Не смей говорить в нашем доме об этой ведьме с похотливой физиономией!
— О Холли? — опешила я.
Раньше мне казалось, что ярость Рианнон носит обобщенный характер и направлена против всего мира, но ее голос дрожал от острой, личной ненависти к конкретному человеку.
— Что случилось? — спросила я. — Это из-за того, что она вас бросила?
— Бросила? — презрительно хохотнула Рианнон. — Черт, конечно нет.
— А в чем же дело?
— В чем деело-о? — передразнила она мой южно-лондонский акцент. — Если тебе интересно, она украла моего долбаного отца.
— Что?
— Да, нашего милого папочку. Трахала его больше двух лет и обвела вокруг своего маленького пальчика Мэдди с Элли, которые покрывали их, обманывая маму. А знаешь, что хуже всего? Я ничего не знала, пока мне не раскрыла глаза подружка, оставшаяся с ночевкой. Я сначала не поверила, да скоро убедилась, что она права. Ты заметила, что в папином кабинете нет камер? — Она отрывисто рассмеялась. — Забавно. Он вправе шпионить за всеми, а его личная жизнь неприкосновенна. Я спрятала у него под столом радионяню. И все слышала. Он уверял Холли, что любит ее, что бросит маму, надо только немножко подождать, и они вместе чудесно устроятся в Лондоне.
Черт! Я не верила своим ушам. Мне хотелось обнять ее, сказать, что все будет хорошо, что она ни в чем не виновата, но меня точно парализовало.
— Ее я тоже слышала. Она просила, умоляла, что больше не может ждать, что хочет быть с ним, и всякие мерзости… — Рианнон задохнулась от отвращения, однако овладела собой, и на ее лице появилась горестная маска, слишком взрослая для четырнадцатилетней девочки. — Я подставила гадину.
— Что… ты… — Я не смогла договорить: язык присох к горлу.
Рианнон криво улыбнулась, едва сдерживая слезы.
— Я специально выводила ее из себя на камеру, пока она меня не ударила.
Господи! Так вот с кого брала пример Мэдди!
— И велела ей проваливать, а не то выложу видео на ютьюб и позабочусь, чтобы она до конца жизни не нашла работы в этой стране, и с тех пор… с тех пор…
Продолжение не требовалось. Что было дальше, я знала.
— Послушай, Рианнон… — Я шагнула к ней, протягивая руку, словно пытаясь приручить дикое животное. Мой голос дрожал. — Клянусь тебе, что никогда, ни за что на свете не стану заниматься сексом с твоим отцом.
По лицу девочки катились злые слезы.
— Не станешь? Все так думают, когда приходят. Только он действует осторожно, исподтишка, они боятся потерять работу, а у него есть деньги, и он умеет быть обаятельным.
Я ожесточенно замотала головой:
— Нет, нет и нет. Видишь ли, я не могу объяснить почему, но это совершенно исключено.
— Я тебе не верю, — прорыдала Рианнон. — Он занимался этим и раньше. До Холли. И в тот раз действительно ушел. У него была другая семья. Другой ребенок. Я с-слышала их разговор… с м-мамой. Он их бросил. Вот он какой. Если бы я его не остановила…
Не закончив, она разрыдалась. Осознав ужасную правду, я обняла девочку за плечи, пытаясь успокоить и ее, и себя, мысленно передать то, что не могла высказать словами.
— Обещаю тебе, Рианнон. Я готова поклясться своей жизнью, что никогда, ни за что в жизни не буду спать с твоим отцом.
Я никогда не буду спать с твоим отцом, потому что… Как бы я хотела ей рассказать, мистер Рэксем! Но не могла. Я все еще надеялась объяснить Сандре, почему ее обманула, и не могла сказать правду Рианнон, прежде чем признаюсь ее матери, что я не Роуэн. Если Сандра поймет,
Я могу не продолжать, ведь так, мистер Рэксем? Вы наверняка знаете. Должны знать, если читаете газеты. Полиция ведь знает. Они сообразили, что к чему.
Я не могла лечь в постель с Биллом Элинкортом, потому что он — мой отец.
Я говорила, мистер Рэксем, что не искала работу, когда наткнулась на объявление? Я занималась совсем другим — тем же, что делала много раз раньше. Я пыталась найти отца. Я с детства знала его имя, а однажды — мне было тогда лет пятнадцать — даже нашла адрес. Он жил в шикарном особняке в Крауч-Энд с электрическими воротами и блестящим «БМВ» во дворе. Я съездила туда — под предлогом прогулки по магазинам на Оксфорд-стрит с подругой. До сих пор помню вкус во рту, и свои дрожащие руки, когда я показывала водителю проездной, и каждый шаг от автобусной остановки до дома. Я долго стояла перед воротами, охваченная страхом и злостью, но так и не решилась нажать кнопку звонка и оказаться лицом к лицу с человеком, которого не видела ни разу в жизни.
Он бросил мою мать на девятом месяце беременности, и в моем свидетельстве о рождении его имя не значилось.
Мать взяла себя в руки и устроилась на работу в страховую компанию. Там встретила мужчину, за которого в конце концов вышла замуж. Подходящего ей во всех отношениях.
Мне было шесть лет, когда мы переехали в его скромненький аккуратненький домик. То был именно их дом, я никогда не считала его своим. С первого дня, когда я вошла в комнатушку над лестницей, сопровождаемая наставлением не царапать плинтусы чемоданом, и до последнего, когда я собрала другой чемодан, побольше, и уехала — через долгих двенадцать лет.
То был их дом, а я им все только портила, ежедневно, ежеминутно напоминая о мамином прошлом. О мужчине, который ее бросил. Каждое утро за завтраком я смотрела на мать поверх тарелки с хлопьями его глазами. И волосы я унаследовала от него — темные и жесткие, а не тонкие и пушистые, как у мамы.
Это все, что мне от него досталось. Да еще кулон, присланный на мой первый день рождения — с буквой моего имени: Р. Несмотря на то что мама называла украшение дешевой безвкусной побрякушкой, я надевала его при любой возможности. По выходным и каждый день на каникулах, а после школы, когда пошла работать, носила уже постоянно: теплый кусочек металла, спрятанный в ложбинке на груди.
Звонок застал меня на работе — я тогда устроилась няней в Хайгейте. Мать сообщила, что они с отчимом продают коттедж и переезжают в Испанию. Так вот просто. Хотя я не особенно любила тот дом — никогда не была там счастлива, — другого у меня просто не было.
— Разумеется, ты в любой момент можешь приехать в гости, — неестественно бодрым голосом сказала она.
Именно это вывело меня из себя. «Ты можешь приехать в гости». Так говорят дальним родственникам, которых не особенно любят, надеясь, что они не воспользуются предложением.
Я ее послала. Не могу сказать, что этим горжусь. Сказала, что ненавижу ее, что после ее «воспитания» четыре года ходила к психологу, что знать ее не хочу.
Разумеется, я кривила душой. Даже сейчас, здесь, в Чарнворте, я внесла ее в список людей, которые могут мне звонить. А она ни разу не позвонила.
Через два дня после того разговора я вновь поехала в Крауч-Энд. Мне было двадцать два. В тот раз я уже не злилась, только грустила. Я потеряла единственного родного человека и нуждалась хоть в какой-то замене.
Накануне вечером я репетировала будущий разговор перед зеркалом в спальне. «Здравствуйте, Билл». Очищенное перед сном от косметики лицо выглядело моложе и уязвимее, и я говорила неестественно тонким голосом, словно подсознательно хотела вызвать у него жалость. «Здравствуйте, Билл. Вы меня не знаете. Я Рейчел, дочь Кэтрин».
Я с бьющимся сердцем подошла к калитке и нажала кнопку звонка, ожидая, что она откроется или со мной заговорят через домофон. Никто не откликнулся. Я поставила палец на кнопку и держала целую вечность. Наконец отворилась дверь, и на галечную дорожку вышла маленькая женщина в комбинезоне, с тряпкой в руке.
— Здравствуйте. Чем могу помочь?
На вид ей было лет сорок, а может, и пятьдесят, и говорила она с заметным восточноевропейским акцентом, польским или русским.
— Э-э… здравствуйте. — Мое сердце стучало так быстро, что я боялась потерять сознание. — Мне нужен… мистер Элинкорт. Билл Элинкорт. Он дома?
— Его здесь нет.
— А когда он вернется?
— Его нет. Новая семья.
— Ч-что вы имеете в виду?
— Он и его жена уехать в прошлый год. Другая страна. Шотландия. Теперь тут новая семья. Мистер и миссис Картрайт.
Она меня убила.
— А вы… знаете его адрес? — срывающимся от волнения голосом спросила я.
Женщина сочувственно покачала головой.
— Извините, у меня нет адрес, я просто убираю.
— А вы… — тяжело сглотнула я, — вы говорили, что он уехал вместе с женой… Случайно, не помните, как ее зовут?
Не знаю, зачем я спросила. Может, просто поняла, что потеряла след, и хваталась за соломинку.
Уборщица окинула меня печальным взглядом. Интересно, за кого она меня приняла? За брошенную любовницу? Бывшую прислугу? А может, догадалась?
— Ее звать Сандра, — тихонько сказала наконец женщина. — Мне надо идти.
Она развернулась и поспешила в дом. Всю дорогу до Хайгейта я шла пешком, чтобы не тратиться на автобус. Мои туфли просили каши, да еще начал моросить дождь, и я поняла, что возможность упущена.
После той поездки я не предпринимала серьезных попыток разыскать отца. Прошло несколько лет, и однажды, набрав от нечего делать в строке поиска его имя, я наткнулась на объявление. Все сходилось: дом в Шотландии, жена по имени Сандра. И дети.
Я не смогла удержаться от искушения. Судьба вновь давала мне шанс. Я не надеялась, что он станет мне отцом — прошло столько лет. Просто вдруг захотелось… узнать его, увидеть. Разумеется, я не могла поехать в Шотландию под своим именем, не признаваясь, кто я, питая несбыточные надежды и рискуя быть отвергнутой. Я сомневалась, что Билл, даже спустя все эти годы, мог забыть имя своей первой дочери. Да и фамилия Герхарт, достаточно редкая, могла заставить его задуматься и вспомнить мать своего ребенка.
Но мне и не надо было ехать туда под своим именем. У меня имелось другое, во всех отношениях более подходящее имя, которое приведет меня к отцу, не вызвав ненужных ассоциаций. Я взяла документы, беззаботно оставленные Роуэн в ящике комода, они все равно пропадали без дела, так похожие на мои, что это не казалось обманом. И откликнулась на объявление.
Я не рассчитывала, что получу работу. Скорее даже не хотела, чтобы меня взяли. Просто интересно было встретиться с человеком, который бросил меня столько лет назад. Но, увидев Хетербро, мистер Рэксем, я поняла, что не удовлетворюсь одной поездкой. Мне вдруг захотелось стать частью этой жизни: погружаться в мягкость пуховых перин, утопать в бархатных креслах, нежиться в роскошном душе — в общем, войти в семью. И до смерти захотелось его увидеть.
Когда Билл не появился на собеседовании, мне стало ясно, что единственная возможность с ним познакомиться — получить работу. Удалось… И в первый же вечер я узнала, что он за человек… Господи! Он оказался олицетворением всего этого ужаса, мистер Рэксем. Все взаимосвязано. Невиданная роскошь викторианского дома — и злобная отрава, сочащаяся из-под глянцевой оболочки. Добротная старинная дверь встроенного шкафа с отполированной медной накладкой — и холодный запах тления, вырывающийся из замочной скважины.
В этом доме было что-то нездоровое, мистер Рэксем. Не знаю, принес ли Билл эту болезнь с собой или, напротив, заразился и стал человеком, которого я встретила в тот первый вечер, — безжалостным хищником, подстерегающим невинных жертв.
Знаю только, что у них есть что-то общее, и если сцарапать ногтем обои с павлинами или отбить кусочек гранитной плитки, оттуда поползет такая же омерзительная чернота, как из-под кожи Билла Элинкорта.
«Не ищи его, — сказала мне о нем мать. — Не надо искать его, Рейчел. Ничего хорошего из этого не выйдет».
Она была права. Господи, как же она была права! Почему я ее не послушала?
— Ладно, Рианнон, пойдем спать, — сказала наконец я. — Мы обе устали и, пожалуй, слишком много выпили. Поговорим завтра.
Я позвоню Сандре и все объясню, расскажу правду. Голова раскалывалась от похмелья и усталости, и я не могла подобрать слова, но знала, что обязательно их найду. Нельзя позволить Рианнон меня шантажировать.
Поднимаясь вслед за девочкой по лестнице, я на мгновение представила, что Сандра встретит меня с распростертыми объятьями, примет в семью. В глубине души я понимала: это совершенно невозможно. Даже самой великодушной женщине нелегко было бы смириться с появлением взрослой падчерицы, о существовании которой она не подозревала, да еще при таких обстоятельствах. Я не питала иллюзий по поводу предстоящей беседы.
Ну что ж, сама виновата. Разумеется, она меня уволит. Однако я была почти уверена, что Билл не станет подавать в суд на собственную дочь, матери которой он бросил жалкую подачку, прежде чем навсегда исчезнуть из ее жизни. Скандал представит семейство Элинкортов не в лучшем свете. Они отпустят меня на все четыре стороны. Я вновь останусь одна, и не видать мне Хетербро как собственных ушей.
Пока Рианнон не повернула ручку двери с угрожающей надписью и не закинула туда свои туфли, я как-то не задумывалась, где собираюсь спать.
— Спокойной ночи, — непринужденно сказала она, словно между нами произошла всего лишь легкая семейная пикировка.
— Спокойной ночи, — ответила я, сделала глубокий вдох и открыла дверь своей комнаты.
Телефон с чердака лежал у меня в кармане, а кулон, который я прятала от Билла, покоился на груди.
Дверь шкафа была заперта, как я ее и оставила. Я уже хотела схватить пижаму и спуститься, чтобы провести остаток ночи на диване, как вдруг по комнате пронесся порыв ветра, а деревья под окном застонали. Шторы затрепетали, в комнату ворвался сосновый аромат шотландской ночи.
В спальне стоял ледяной холод, и я наконец поняла: чердак ни при чем, все это время здесь было открыто окно. Просто раньше я думала только о том, что скрывается на чердаке, и мне не пришло в голову заглянуть за шторы.
Ну вот, теперь все ясно. Ничего сверхъестественного, просто холодный ночной воздух. Одно только меня смущало — я не открывала окно. Вообще не прикасалась к нему с тех пор, как закрыла несколько дней назад.
Меня затошнило от страха. Я выбежала из комнаты, хлопнув дверью, и помчалась вниз.
— Какого черта? — сонным голосом крикнула мне вслед Рианнон.
Под грохот собственного сердца я распахнула дверь в комнату Петры и стала всматриваться в полумрак. Малышка спокойно спала, как всегда, разметавшись на кроватке, и хотя мое сердце забилось ровнее, я знала, что не успокоюсь, пока не проверю остальных детей.
Я повернула ручку и осторожно толкнула дверь с надписью «Принцесса Элли и королева Мэдди». В комнате царила непроглядная тьма, глухие шторы не пропускали даже лунный свет, и я выругала себя, что забыла включить ночники. Глаза еще не успели привыкнуть к темноте, а я уже услышала тихое посапывание. Слава богу, с ними все в порядке.
Ступая на цыпочках по мягкому ковру, я прошла вдоль стены, нащупала провод от ночника и включила лампу. Девочки лежали в кроватках. Элли свернулась калачиком, словно хотела от чего-то спрятаться, а Мэдди накрылась с головой, так что я видела только очертания тела.
Мгновенно успокоившись, я сделала шаг к двери, готовая рассмеяться над своими страхами. И вдруг замерла. Я знала, что это глупо, но должна была убедиться. Подойдя на цыпочках к кровати Мэдди, я потянула за одеяло. Под ним лежали две подушки, которым кто-то придал форму человеческого тела.
У меня заколотилось сердце.
Сначала я заглянула под кровать. Затем проверила шкафы.
— Мэдди, — громко шепнула я, боясь разбудить Элли. — Мэдди, ты где?
Ничего. Тишина. Я выбежала из комнаты и позвала громче:
— Мэдди!
Я толкнула дверь ванной, она распахнулась. Там было пусто, лишь холодный свет луны струился в окно.
— Мэдди!
Хозяйская спальня встретила меня нетронутой белизной кровати и заливающим ковер лунным серебром. По обе стороны высокого окна стояли, как часовые, белые колонны портьер. Я распахнула шкафы, в которых не обнаружила ничего, кроме вешалок с костюмами и стеллажей с обувью.
— Чего ты шумишь? — донесся сверху сонный голос Рианнон. — Что случилось?
— Мэдди пропала, — отозвалась я, стараясь не поддаваться панике. — Ее нет в кровати. Можешь посмотреть наверху?
Мои крики разбудили Петру. Малышка недовольно закряхтела, и я знала, что она вот-вот расплачется, но даже не подумала ее успокоить. Надо найти Мэдди. Может, она искала меня внизу, когда я ушла с Джеком? Мне стало дурно.
Вдруг она пошла за мной? Я оставила черный ход открытым. Могла ли она убежать в парк? О боже, нет! Перед глазами вставали кошмарные видения. Пруд. Ручей. Дорога. Забыв о Петре, я слетела по ступенькам вниз, сунула ноги в первую попавшуюся пару сапог и выбежала на улицу. Во дворе не было ни души.
— Мэдди! — крикнула я уже в полную силу. — Ты где?
Мой голос гулким эхом отозвался от каменных стен конюшни. Не получив ответа, я вспомнила еще более страшную вещь, чем поляна в лесу и заболоченный пруд: ядовитый сад! Джек Грант оставил его открытым. Он уже унес жизнь одной девочки.
«Господи! — молила я, мчась вдоль дома к тропинке в кустах, спотыкаясь и скользя в чересчур больших сапогах. — Боже, только бы она была жива!»
Я увидела ее, как только завернула за угол дома. Мэдди лежала лицом вниз под окном моей спальни, распластавшись на булыжниках, в белой ночнушке, пропитанной красной жидкостью. Крови было неправдоподобно много — как она могла поместиться в таком маленьком, тщедушном теле?
Кровь струилась по камням, как ручеек, густая и липкая. Опустившись на колени, я схватила хрупкое тельце девочки и прижала к себе, чувствуя ее тоненькие птичьи косточки, умоляя ее не умирать.
Поздно. Она была мертва.
На протяжении нескольких часов полицейские заставляли меня вновь и вновь вспоминать произошедшие события, нажимая на больные места, бередя мои раны. И все равно, даже после всех этих вопросов, воспоминания приходят урывками, словно ночь, освещаемая вспышками молнии, а между ними — темнота.
Я помню, что истерически кричала, сжимая в объятьях Мэдди. Это длилось целую вечность, пока не появились сначала Джек, а затем Рианнон с плачущей Петрой на руках. Увидев, что произошло, она чуть не уронила ребенка.
Помню ее жуткий вопль при виде тела сестры. Никогда его не забуду.
Помню, что Джек увел Рианнон в дом, а затем пытался оттащить меня от Мэдди.
— Она умерла, Роуэн, понимаешь, нельзя трогать тело, мы должны оставить все, как есть, до прихода полиции.
А я не могла выпустить ее из рук и продолжала плакать.
Помню синие мигалки полицейских машин у ворот и смертельно бледное лицо Рианнон.
Помню, как сидела на бархатном диване, в окровавленной одежде, а они все спрашивали и спрашивали, как это случилось.
А я и сейчас не знаю.
Я до сих пор не знаю, мистер Рэксем, правда. Мне известно, что думает полиция. Я поняла по вопросам, которые они задавали. Они считают, что Мэдди поднялась ко мне в комнату и нашла там нечто меня компрометирующее. Например, она подошла к окну и увидела, как я возвращаюсь от Джека. Или обнаружила в вещах что-то связанное с моим настоящим именем. Полицейские думают, что я застала Мэдди у себя в комнате, поняла, что она может меня выдать, открыла окно и…
Я не могу это произнести. Даже написать трудно. И все же надо. Они считают, что я выбросила ее из окна, постояла рядом с развевающимися занавесками, любуясь, как она истекает кровью, и спокойно отправилась вниз — пить чай и дожидаться возвращения Рианнон.
Они полагают, что я оставила окно открытым намеренно, чтобы создать впечатление, будто девочка упала случайно. Они почему-то уверены, что это не так. Вероятно, тело лежало слишком далеко от здания, словно Мэдди толкнули или она прыгнула.
Могла ли Мэдди прыгнуть сама? Я задавала себе этот вопрос тысячу, если не миллион раз. Не знаю.
Наверное, мы никогда не узнаем правду о происшедшем. Хотя дом напичкан камерами, ни одна из них не показывает, что случилось в ту ночь с Мэдди. В комнате девочек было слишком темно. Что же касается моей комнаты… Боже… Полиция считает это чуть ли не главным доказательством моей вины.
Они добивались ответа, зачем я закрыла камеру, если мне нечего скрывать. Спрашивали об этом снова и снова. Я пыталась объяснить: молодая женщина, одна в чужом доме, и за тобой постоянно следят. Я мирилась с камерами на кухне, в гостиной, в коридорах, даже в детской. Но мне нужно было хоть одно место, где я могла побыть собой — не идеальной няней Роуэн, а Рейчел.
— Вы хотели бы иметь камеру у себя в спальне? — прямо спросила я у следователя, а он лишь пожал плечами: мол, судить-то будут не меня, а тебя.
Я действительно закрыла камеру. Если бы я этого не сделала, мы, вероятно, знали бы, что случилось с Мэдди.
Потому что я ее не убивала, мистер Рэксем. Знаю, я уже говорила. В самом первом письме. Я ее не убивала, и вы должны мне поверить, потому что это правда. Я пишу это письмо в тесной камере, в окно стучит бесконечный шотландский дождь… Смогла ли я вас убедить? Как бы мне хотелось, чтобы вы приехали! Я внесла вас в список посетителей. Приезжайте, хоть завтра. Посмотрев мне в глаза, вы поймете, что я ее не убивала.
Правда, убедить полицию мне не удалось. И мистера Гейтса. Я и себя-то не могу до конца убедить. Ведь если бы я не оставила детей, не провела те несколько часов в объятьях Джека, ничего бы не случилось. Я не убивала свою маленькую сестренку, но ее смерть — на моей совести.
— Если не ты ее убила, то кто? Помоги нам разобраться, Рейчел, — допытывались полицейские. — Расскажи, что, по-твоему, произошло.
А я лишь качала головой. Я действительно не знаю, мистер Рэксем. Я сочинила тысячу версий, одна безумнее другой. Мэдди, птицей вылетающая в темноту, Рианнон, тайком вернувшаяся раньше, Джин Маккензи, притаившаяся на чердаке, Джек Грант, прокравшийся наверх, пока я ждала Рианнон…
Кстати, вам известно, что Джек тоже хранил кое-какие секреты? Не столь грандиозные и трагические, как мне представлялось, — нет, он не приходится родственником Кенвику Гранту, во всяком случае, ни ему, ни полиции ничего об этом не известно. Когда я рассказала полицейским о мотке веревки и ядовитом цветке, Джек дал простое и логичное объяснение. Цветок на кухонном столе показался ему знакомым, и он взял его с собой — сравнить с растениями в ядовитом саду. Чтобы пройти в сад, ему пришлось перерезать веревку, а когда подозрения подтвердились, он повесил на калитку цепь с амбарным замком.
Нет, ужасная тайна Джека оказалась куда более прозаичной. И она меня ни в коей мере не оправдывает, скорее служит дополнительной уликой, причиной, почему я могла быть заинтересована в сокрытии нашей связи. Оказалось, что Джек женат. Да уж, когда полицейские поняли, что я не знаю, они постарались представить этот факт во всей красе. Им было приятно давить на больное место. На самом деле мне все равно. Что с того, что у Джека есть жена и двухгодовалый сынишка в Эдинбурге? Он мне ничего не обещал. По сравнению со смертью Мэдди все это такая ерунда!
Не могу сказать, что за долгие дни, недели и месяцы здесь я не думала о нем. Почему Джек скрывал, что у него есть жена и сын? Почему живет отдельно? Возможно, дело в деньгах. Если Элинкорты платили ему хотя бы половину моей зарплаты, он мог согласиться на работу по финансовым соображениям. А может, они расстались: жена выставила его из дома, и он нашел работу с проживанием.
Не знаю — у меня не было возможности спросить. Он не написал, не позвонил, не приехал повидаться.
В последний раз я видела его, когда садилась в полицейскую машину, вся в крови.
— Все будет хорошо, Роуэн, — сказал он, сжав мои руки.
Дверца захлопнулась, меня увезли.
Все ложь. От первого до последнего слова. Я не Роуэн. И ничего никогда не будет хорошо.
До сих пор вспоминаю слова Мэдди в нашу самую первую встречу, когда она вцепилась в меня руками и спрятала лицо у меня на груди.
А затем последние слова, что прокричала она сквозь слезы мне вслед:
Я не верю в призраков, мистер Рэксем. Никогда не верила. Я не суеверна. Но шаги, что ночь за ночью раздавались у меня над головой, — не выдумка. И то, что я просыпалась среди ночи от ледяного холода, — не суеверие. И кукольная голова, катившаяся по персидскому ковру, была настоящей, мистер Рэксем. Такой же настоящей, как вы, и я, и надписи на стенах чердака, и это письмо.
Я ведь знаю, когда полиция решила мою судьбу. Дело не в чужом имени и не в украденных документах. И не в том, что я оказалась дочерью Билла, которая якобы решила отомстить новой семье своего отца. Дело в другом.
В том, что я рассказала в ту жуткую первую ночь, сидя перед ними в окровавленной одежде, дрожа от страха, горя и ужаса. Я сломалась и рассказала им обо всем. О шагах на чердаке, о ненависти, сочившейся из стен, когда я открыла дверь и ступила на чердак. Именно тогда повернулся ключ в замке. Именно тогда они меня приговорили.
Здесь у меня было время подумать, мистер Рэксем. С тех пор как я начала писать это письмо, прошло много времени, чтобы думать, размышлять и догадываться. Я сказала полиции правду, и это меня погубило. Они увидели обезумевшую девушку с прошлым, полным черных дыр. Преступницу, у которой был мотив. Настолько далекую от родных, что она пришла в их дом под фальшивой личиной, чтобы совершить безумный акт мести.
Я догадываюсь, что случилось. У меня было время сложить кусочки головоломки — открытое окно, шаги на чердаке, отец, который любил свою дочь так сильно, что это ее убило, и отец, что вновь и вновь бросал своих детей.
А самое главное — две вещи, которые я не могла понять до самого конца: телефон и бледное, умоляющее личико Мэдди, в тот первый день, когда я уезжала, ее страдальческий шепот: «Призракам это не понравится». Полиция усмотрела в них доказательства моей вины. Мои отпечатки на телефоне, воспоминание о словах Мэдди и лавина последствий, которую они вызвали.
По большому счету, мое мнение не важно. Главное —
Меня может спасти лишь правда, мистер Рэксем, а она заключается в том, что я не убивала свою сестру. Я бы никогда этого не сделала.
Я остановилась на вас, мистер Рэксем, потому что, когда спрашивала у других заключенных, кого выбрать в адвокаты, ваше имя называли чаще других. Говорят, вы спасаете даже тех, у кого не осталось надежды. Это как раз мой случай. Я потеряла надежду.
Умер ребенок. Полиция, общественность, журналисты считают, что кто-то должен за это заплатить. Они выбрали меня. Но я не убивала Мэдди. Я ее любила, и я не хочу гнить в тюрьме за то, чего не совершала. Умоляю, поверьте мне.
Искренне ваша, Рейчел Герхарт.
Кому:
От кого:
Тема:
Мила Овен только они говорят что ты Рейчел это правда я скучаю по тебе и мне очень очень жаль что так случилось особенно потому что все из-за меня и я не могу никому рассказать особенно маме и папе они страшно рассердятся и тогда папочка может уйти как раньше Мэдди всегда говорила что он уйдет
это я Овен я толкнула Мэдди потому сто она хотела заставить тебя уйти как заставила других она придумывала всякие штуки с маминым старым телефоном брала их вещи лазила на чердак через окно в твоей комнате там был ее тайник она туда всегда ходила и говорила что я слишком мала и заставляла хэппи будить их по ночам и включала запись через приложение как будто там кто-то ходит а никто не ходил это было просто видео и она взяла в тайнике куколкину голову и заставила меня положить тебе на колени и мне очень жаль я сказала сто это неправда и это я сделала она проснулась а тебя не было и Мэдди хотела тебя отравить ягодами а я побежала за ней и вылила вино в раковину и Мэдди ужас как разозлилась и сказала что залезет через окно на чердак и выключит сигнализацию и тебе влетит от мамы за то что ушла а я побежала за ней и просила не делать этого а она сказала нет сделаю не то она заберет папочку а я сказала нет Овен хорошая и я не хочу чтобы она уходила
а Мэдди сказала ты меня не остановишь и полезла на окно и я толкнула ее я не хотела мне очень жаль пожалуйста Овен не говори полиции я не хочу в тюрьму извини это несправедливо что тебя ругают за то что сделала я ты можешь просто сказать им это не ты и ты знаешь кто только не можешь сказать потому сто это секрет а это совсем не ты мы уезжаем завтра в новый дом только без папы но я надеюсь ты приедешь пожалуйста возвращайся поскорее с любовью Элли эланкорт 5 лет до свидания
Перевод с английского Е. Шукшиной
Компьютерный дизайн В. Воронина
Печатается с разрешения Penguin Random House group of companies и литературного агентства Andrew Nurnberg.
Серия «Психологический триллер»
© Ruth Ware, 2018
© Перевод. Е. Шукшина, 2019
© Издание на русском языке AST Publishers, 2019
Издательство благодарит Элисон Борроумен за помощь при подготовке книги к изданию.
Маме. Всегда
Читателям:
Действие романа «Смерть миссис Вестуэй» происходит в современном Брайтоне, однако знакомый с городом читатель заметит несоответствие. Здесь еще стоит Западный пирс. Надеюсь, брайтонцы порадуются возрождению излюбленной городской приметы, пусть лишь вымышленному.
Девушка не столько шла, сколько сопротивлялась ветру, крепко зажав в руке промокший пакет с фиш-энд-чипс, хотя шквальный ветер вырывал его, пытаясь разодрать и разметать содержимое по морскому берегу к вящей радости чаек.
Переходя через дорогу, девушка стиснула в кармане мятую записку и обернулась на длинный темный тротуар – нет ли кого позади. Но никого не было. Во всяком случае, ничего такого, никаких призрачных фигур она не увидела.
Берег редко бывал столь пустынным. Из открытых чуть не всю ночь баров и клубов на приморскую гальку до самого рассвета сыпались местные и приезжие гуляки. Но в этот промозглый вторник даже самые закаленные не решились выйти на улицу, и сейчас, без пяти десять, набережная была в полном распоряжении Хэл. Единственным признаком жизни на пирсе служили мерцающие огни, если не считать чаек, которые с криком кружились над темными, беспокойными водами Ла-Манша.
Коротко стриженные черные волосы налипли на лоб, очки запотели, а губы потрескались от соли, на которую богат морской ветер. Но Хэл лишь покрепче зажала пакет под мышкой и свернула с набережной на узкую улицу с высокими белыми домами, где ветер вдруг так внезапно прекратился, что она пошатнулась и чуть не споткнулась. Когда она еще раз повернула к Живописным виллам, дождь, казалось, зарядил даже еще сильнее, хоть ветра больше не было.
Название квартала сильно грешило против правды. Не было тут никаких вилл, лишь обычные, довольно запущенные дома с облупленной от вечно соленого воздуха краской. И живописного ничего – ни тебе вида на море, вообще ни на что. Может, когда-то, когда дома только поставили, отсюда и было видно море. Но с тех пор ближе к морю выросли дома повыше, и какой бы вид ни открывался раньше из окон Живописных вилл, теперь их жильцам приходилось довольствоваться зрелищем кирпичных стен и шиферных крыш, даже Хэл в ее мансардной квартире. Единственное преимущество жизни на самом верху четырехэтажного дома с узкой, шаткой лестницей заключалось в том, что над головой не топали соседи.
Хотя сегодня, похоже, даже соседей не было, причем уже довольно давно, если судить по тому, что из-за завалов рекламных проспектов, скопившихся на полу в подъезде, дверь отказывалась открываться. Пришлось навалиться на нее, наконец та подалась, и Хэл, нырнув из мрака улицы в темноту подъезда, принялась шарить выключатель. Щелчок не дал желаемого результата. То ли предохранитель полетел, то ли лампочка перегорела.
В тусклом, просачивающемся с улицы свете она выбрала из вороха бумаг корреспонденцию, адресованную ей, и начала карабкаться наверх.
На лестнице не было ни одного окна, и после первого же марша стало темно хоть глаз выколи. Но Хэл знала свою лестницу наизусть – от проломленной доски на площадке до отошедшего коврового покрытия на самом верху – и устало поднималась, мечтая лишь об ужине и постели. Хотя есть уже не очень хотелось. Однако фиш-энд-чипс стоили пять с половиной фунтов, а судя по количеству счетов, которые она отобрала из груды почты, это были те самые пять с половиной фунтов, которые она не могла позволить себе отправить в мусорное ведро.
Наверху она вжала голову в плечи, пытаясь уберечь голую шею от капель, падавших с потолочного окна, открыла дверь и наконец очутилась дома.
Квартирка была маленькая – одна-единственная комната за просторной прихожей, служившей и кухней, и гостиной, и всем прочим. Она тоже была довольно запущена, краска так же отслаивалась, ковер протерся, а деревянные окна, когда ветер дул с моря, кряхтели и дребезжали. Но это был ее дом, всю ее двадцатиоднолетнюю жизнь, и как бы она ни устала, ни продрогла, когда переступала порог, сердце всякий раз подпрыгивало – слегка.
В дверях Хэл остановилась, чтобы протереть о коленку, обтянутую потрепанными джинсами, очки с налипшими солеными брызгами, и кинула пакет с едой на кофейный столик.
Было очень холодно. Дрожа, она опустилась на колени перед газовым обогревателем и стала щелкать кнопкой, пока наконец не зажегся огонь. Мало-помалу тепло вернулось в огрубевшие, покрасневшие руки, и Хэл развернула мокрый от дождя бумажный пакет, вдохнув резкий запах уксуса, наполнивший небольшое помещение.
Подцепив деревянной вилкой обмяклый брусочек теплой картошки, она принялась сортировать почту. В одну стопку шла макулатура, в другую – счета. Картошка была соленой, пряной, обтрепавшаяся рыба еще горячей, но по мере того как росла стопка счетов, в животе усиливалось неприятное ощущение. Ее беспокоила не столько высота стопки, сколько количество счетов, помеченных отметкой
Нужно платить за квартиру – естественно. Электричество тоже на одном из первых мест. Без холодильника и освещения квартира для жилья непригодна. Газ… Ладно, сейчас ноябрь. Без отопления не очень уютно, но выжить можно.
Однако послание, от которого ее в самом деле чуть не стошнило, отличалось от коммунальных счетов. На дешевом конверте, судя по всему, брошенном прямо в почтовый ящик, шариковой ручкой было написано лишь:
Адреса отправителя не было, но он и не требовался. У нее появилась ужасная догадка, от кого письмо.
Хэл проглотила картошку, которая едва не застряла в горле, и сунула самый неприятный конверт под стопку счетов, поддавшись непреодолимому желанию спрятать голову в песок. Больше всего ей хотелось сейчас перевалить проблемы на кого-нибудь, кто старше, мудрее, сильнее.
Таких людей у нее не было. Не осталось. Однако и в самой Хэл таились скрытая сила и упорство. Может, она и маленькая, тощая и бледная и такая еще молодая – но далеко не ребенок, за которого ее по привычке принимают. Она повзрослела три года назад.
И эта сила заставила ее опять вытащить конверт и, кусая губы, вскрыть его.
Внутри обнаружился всего один лист бумаги, на котором было напечатано несколько фраз:
Жаль, что не застали Вас дома. Мы хотели обсудить Ваше финансовое положение. Позвоним.
В животе у Хэл екнуло, и она нашарила в кармане бумажку, которую нашла у себя на работе после обеда. Письма были идентичны, не считая помятостей и пятен от чая, которые она посадила на первое письмо, когда открыла.
Содержание их не было для Хэл новостью. Уже несколько месяцев она старалась без особой нужды не подходить к телефону и не отвечала на СМС, связанные с ее
Трясущимися руками она аккуратно положила письма друг подле друга на кофейный столик, содрогаясь при мысли о том, что они означают.
Хэл привыкла читать между строк, догадываясь о важности того, о чем люди не говорили, впрочем, и того, о чем они говорили. В некотором роде это была ее работа. Но о смысле не сказанных здесь слов гадать не приходилось.
Ей говорили:
Остальное отправлялось в макулатуру, и Хэл затолкала бумаги в корзину. Устало опустившись на диван, она закрыла лицо руками, стараясь не думать о печальном состоянии банковского счета. Она слышала голос мамы. Та будто стояла у нее за спиной и читала нотацию про подготовку к экзаменам на получение аттестата.
Стараясь не обращать внимания на боль в горле, Хэл заставила себя зацепить еще один брусочек картошки. Но, не донеся его до рта, заметила кое-что в корзине для бумаг. Кое-что, чего не должно там быть. Письмо – плотный белый конверт, адрес написан от руки – угодило в корзину вместе с рекламой доставки еды на дом.
Хэл положила картошку в рот, облизала соль с пальцев и нагнулась к корзине за письмом. На конверте было написано:
Должно быть, она сунула его туда по ошибке, вместе с пустыми конвертами. Ну, по крайней мере, это не очередной счет. Послание скорее смахивало на свадебное приглашение, что было маловероятно. Хэл не могла вспомнить никого, кто собирался жениться.
Она просунула большой палец в щель под клапаном и вскрыла конверт.
Вынутый ею лист бумаги приглашением не являлся. Это было письмо, написанное на плотной, дорогой бумаге, с шапкой адвокатской конторы наверху. Живот у Хэл свело спазмом, перед ней пронеслась вереница устрашающих вариантов развития событий. Может, кто-то подал на нее в суд за то, что она наговорила во время сеанса гадания? Или – о Боже! – это связано с квартирой? Мистеру Хану перевалило за семьдесят, и он, одну за одной, продал почти все квартиры в доме. Домовладелец пока не продавал квартиру Хэл главным образом из жалости к ней и привязанности к ее маме – Хэл была в этом уверена. Но такое подвешенное состояние не могло длиться вечно. В один прекрасный день хозяину понадобятся деньги на дом престарелых, или его одолеет диабет, и детям придется ее продать. И не важно, что здесь от сырости отходят обои, что выбивает пробки, если включаешь фен одновременно с тостером. Это единственный дом, который она знала. И если мистер Хан ее вышвырнет, шансы найти другое пристанище по той же цене не просто призрачны, они равны нулю.
Или это связано с… Да нет, невозможно. Тот человек никак не мог обратиться к адвокату.
Однако адвокатская контора, откуда пришло письмо, находилась не в Брайтоне, и Хэл вздохнула с огромным облегчением. Адресом значился Пензанс, что в Корнуолле.
Значит, дело не в квартире – слава богу. И ничтожно мала вероятность того, что это недовольный клиент, – Пензанс слишком далеко. На самом деле она вообще никого не знала в этом Пензансе. Отправив в рот еще кусок картошки, Хэл разложила письмо на кофейном столике, поправила на носу очки и принялась читать.
Картошка упала на колени, но Хэл не двинулась. Просто сидела, снова и снова перечитывая письмо, снова и снова возвращаясь к списку необходимых документов, удостоверяющих личность, как будто он мог что-то объяснить.
Поскольку смысла в них не было. Ни малейшего. Дедушка и бабушка Хэл умерли более двадцати лет назад.
Она не знала, как долго просидела над письмом, переводя взгляд со сложенного листа белой бумаги на страницу поисковика в телефоне. Но когда подняла голову, часы, вмонтированные в микроволновку, показывали без пяти двенадцать, и она потянулась, с резким беспокойством осознав, что газ был включен все это время. Хэл встала и выключила обогреватель, прислушиваясь к щелчкам внутри остывающего прибора, и мысленно прибавила еще пятьдесят пенсов к уже лежавшему рядом счету за газ. И тут взгляд ее упал на фотографию на каминной полке.
Фотография стояла там лет десять по меньшей мере, но теперь, взяв в руки, она посмотрела на нее словно другими глазами. На снимке были изображены девочка лет девяти-десяти и женщина на брайтонском пляже. Держась за руки, они смеялись, подняв головы навстречу порывистому ветру, одинаково забавно взметнувшему их длинные темные волосы. Фотография дышала такой свободой, такой близостью двух людей, что сердце у Хэл стиснуло от боли, к которой она почти привыкла за последние три года.
Девочка – это сама Хэл. И все-таки другая Хэл, не девочка с фотографии стояла сейчас перед камином с коротко, под мальчика, подстриженными волосами, пирсингом в ушах и татуировкой на спине, чуть выглядывающей из-под выреза поношенной футболки.
Девочке на фотографии не нужно было делать пометки для памяти на коже – все, что она хотела помнить, находилось совсем рядом. Та девочка не носила черное – у нее не имелось причин для траура. Возвращаясь домой, она не опускала голову, не поднимала воротник, поскольку ей не от кого было прятаться. Ее окружало тепло, сытость, а прежде всего – любовь.
Еда совсем остыла, Хэл завернула ее в бумагу и затолкала в мусорное ведро, что стояло в углу комнаты. Во рту пересохло от соли, горло болело, и вдруг показалась уютной мысль о кружке горячего чая перед сном. Она сделает чай, оставшимся кипятком наполнит грелку, тогда простыни будут не такими холодными, и это поможет заснуть.
Чайник зашумел, и Хэл пошарила в шкафчике, висевшем над раковиной, в поисках коробки с чайными пакетиками. Но рука наткнулась на другое – словно она действительно искала другое. Не на легкую картонную коробку, а на стеклянную бутылку, наполовину пустую. Хэл не нужно было снимать ее, чтобы понять, что это такое, но тем не менее она достала бутылку и прикинула вес на руке – за стеклом заплескалась маслянистая жидкость. Водка. Она теперь редко пила, ей не нравилась женщина, которой она стала, – со стаканом в руке; но потом ее взгляд упал на письма, что лежали на кофейном столике, и она быстрым движением открутила крышку и щедро плеснула водки в чашку, предназначавшуюся для чая.
Когда закипел чайник, она поднесла чашку ко рту, вдохнув едкий, слегка бензиновый запах, глядя, как в тусклом свете, падающем от уличного фонаря, колышется натянутая поверхность жидкости. На мгновение вдруг возникло предстоящее ощущение – огненное жжение, а потом легкий гул в ушах. Но затем что-то ее остановило, и, вылив водку в раковину, она сполоснула чашку и заварила в ней чай.
Идя с чашкой в спальню, Хэл с некоторым беспокойством поняла, что забыла про грелку. Ладно, не важно. Она слишком устала, чтобы еще возиться, а чай горячий, такой замечательный. Хэл не раздеваясь свернулась в постели, отхлебнула чаю и уставилась в яркий экран телефона.
На нем была найденная в «Гугл-картинках» раскрашенная открытка, наверно, 1930-х годов, с изображением сельской усадьбы. Длинный фасад светлого дома с георгианскими окнами увит плющом. На шиферной крыше больше десятка каминных труб, все разные. Сзади дом продолжался пристройкой – вроде бы из красного кирпича и в другом стиле. Перед домом раскинулся пологий газон. Поперек открытки тянулась надпись:
Значит, это и есть имение Трепассен. То самое. Не скромный коттеджик, не часть викторианского таунхауса с претенциозным названием, а настоящая загородная усадьба.
Да с долей, пусть и небольшой, такого наследства можно не только оплатить все счета, можно куда больше. Можно вернуть уверенность, которую Хэл потеряла после смерти мамы. Даже пятьсот фунтов дадут ей передышку, в которой она так нуждалась уже много месяцев.
Часы в верхней части экрана показывали половину первого, Хэл понимала, что надо спать, но не закрывала телефон. Наоборот, она села в кровати – от пара, поднимающегося от чашки с чаем, запотели очки – и продолжила поиск в Интернете, гуляя по страницам и чувствуя странную мешанину возникающих эмоций, согревающих ее больше, чем чай.
Тревогу? Да. А еще страх, и в немалой степени. Но больше всего то, на что она не осмеливалась много лет. Надежду.
На следующее утро Хэл проснулась поздно. Солнце уже взошло и косыми лучами пробивалось сквозь занавески в спальне, а она лежала неподвижно, чувствуя смешанное со страхом возбуждение и пытаясь сообразить, чем оно вызвано.
Вспомнив, она съежилась, как будто ей пару раз крепко саданули по почкам.
Страх – это стопка счетов на кофейном столике, а еще хуже счетов – два напечатанных письма, отправленных не по почте… А вот возбуждение…
Ночью Хэл пыталась убедить себя, что все это ерунда. Тот факт, что Эстер Вестуэй жила в Трепассене, еще не означал, что она в самом деле владела этим огромным имением с открытки. В наши дни ни у кого не бывает таких больших домов. То, что она там умерла, еще не значит, что имение было ее собственностью. Скорее всего, сейчас там дом престарелых.
– Не важно, – сказала Хэл вслух, испугавшись звука собственного голоса в безмолвной квартире.
Она встала, оправила помятую одежду и нацепила очки. Прилаживая их на нос, строго посмотрела в зеркало.
Не важно, владела ли Эстер Вестуэй комнатой, или флигелем, или коттеджем на территории Трепассена, или всем этим чертовым имением. Несомненно, произошла ошибка. Она не бабушка Хэл. Деньги принадлежат кому-то другому, вот и вся история. Завтра она напишет письмо мистеру Тресвику и все объяснит.
А сегодня… Хэл посмотрела на часы и покачала головой. Сегодня у нее едва осталось время принять душ. Часы показывали двадцать минут двенадцатого, и она почти уже опоздала на работу.
Хэл стояла под душем, горячая вода молотила по черепной коробке, выбивая оттуда все мысли, когда, заглушая шум воды, опять послышался шепот:
Нет, если начистоту, это все-таки ерунда. Единственный дедушка и единственная бабушка Хэл умерли много лет назад, до ее рождения. И бабушку звали не Эстер, ее звали… Мэрион?
Может быть, Мэрион – второе имя? Так ведь бывает? Одно имя на каждый день, а другое для документов. А что, если?..
И все-таки голос присмирел, и Хэл, скорее для того, чтобы он не вернулся, закрыла воду, закуталась в полотенце и прошла в спальню. Под кроватью стоял тяжелый деревянный ящик. Она его вытащила, поморщившись от скрежета колесиков по деревянному полу и понадеявшись, что соседи снизу не балуют себя долгим валянием в постели по утрам.
В ящике в полном беспорядке были навалены важные бумаги – страховка, арендный договор на квартиру, счета, ее паспорт… Хэл поднимала слой за слоем, чувствуя себя археологом собственной истории. Договор на приобретение пакета телевизионных каналов – мимо, счет за ремонт прорванной трубы – мимо. Дальше, вниз – к прослойке, где была сплошная боль: свидетельство о смерти мамы, копия ее завещания, полицейский протокол, мамины выцветшие водительские права. Под документами темнела сложенная аккуратным квадратиком вуаль – тонкий черный газ, обшитый капельками гагата.
Ком встал в горле у Хэл, когда она откладывала ее в сторону, стараясь поскорее проскочить горькие воспоминания и перейти к более древним слоям – бумагам, которые считала нужным хранить мама, сложенным аккуратнее, – сама Хэл совала документы абы как. Там были конверт с ее собственными экзаменационными сертификатами, программка школьного спектакля с ее участием, ее фотография вместе с давным-давно исчезнувшим ухажером, на которой она выглядела очень робкой.
И наконец пластиковая папка с аккуратной надписью:
Под этой метрикой лежала другая, более старая, с более отчетливыми потертостями на сгибах.
Ну что ж, так тому и быть.
Она не осознавала, как же сильно надеялась на чудо, пока все не лопнуло, а соблазнительные мысли об оплате долгов и какой-то там уверенности не сдулись подобно воздушному шарику.
Хэл с горечью мотнула головой. Если наше подсознание и может нас выдать, то подсознание Хэл как раз этим сейчас и занималось.
Годами она выдумывала истории про своего отца, сплетая все более сложные для подружек в школе, чтобы скрыть, что она ничего не знает, и злость на мать за то, что та так мало ей рассказывает. Он то был летчиком, который потерпел аварию и упал в море. То полицейским, внедренным в преступную среду, которого начальство потом заставило вернуться к настоящей жизни. То знаменитостью, имя которого раскрыть нельзя, иначе их затравят таблоиды и на жизни отца можно будет поставить крест.
Наконец слухи дошли до учителей, кто-то кому-то что-то сказал, и мама, отведя Хэл в сторонку, рассказала ей правду. Оказывается, с ее отцом мама провела один вечер в брайтонском ночном клубе и больше его не видела. У него был испанский акцент, а больше мама ничего не знала.
– Ты даже не спросила, как его зовут? – недоверчиво нахмурилась Хэл, и мама, закусив губу, покачала головой. Щеки у нее пылали, и ей было так неловко, как Хэл, пожалуй, еще не видела.
Так что откуда бы ни взялась ошибка, она явно не отсюда. Но это ошибка. Где-то перепутались проводки. Может быть, в другом городе живет еще одна Хэрриет Вестуэй, имеющая все права на наследство. А может, это какие-то охотники за наследниками. Когда умирает человек, не имеющий прямых наследников, деньги обращаются в пыль, если только душеприказчики, чтобы поживиться, не разыщут каких-нибудь родственников, сколь угодно дальних.
Где уж там правда, но деньги не ее, она не может на них претендовать. И на это голосу ответить было нечего.
Хэл торопливо засунула бумаги под кровать и оделась. Куда-то подевалась щетка, но она, как могла, пригладила волосы руками и осмотрела себя в зеркале у входной двери. Лицо напряженное, бледнее обычного, непричесанные мокрые черные пряди придают вид ненаписанного персонажа «Оливера Твиста». Макияж, пожалуй, мог бы исправить положение, но это не ее стиль.
Когда она надевала не просохшее с ночи пальто, голос напоследок шепнул:
Она сказала так, не потому что не поверила. А потому что это было правдой.
Был почти полдень, когда Хэл торопливо вышла на набережную и запахнула пальто, пытаясь защититься от порывистого ветра. Он резал, будто нож, по лицу и пальцам и кусал кожу на коленках, торчащих из драных джинсов.
Когда Хэл нажимала на кнопку светофора у пешеходной зебры, у нее опять свело живот. Возбуждение. Тревога. Надежда…
Нет, не надежда. Все надежды абсурдны. Документы из-под кровати поставили точку. Никаких шансов, что это может оказаться правдой. Претендовать на деньги с ее стороны – это, знаете ли… В общем, чего вилять? То, о чем она размышляет, называется мошенничество. Ясно и просто. Преступление.
Когда Хэл переходила улицу, мысль предательски высвечивалась в глубине сознания, и она потрясла головой, пытаясь не обращать на нее внимания. Но это было не так просто. Потому что если у кого и могло хватить духу появиться в незнакомом доме и заявить, что женщина, которую она никогда не видела, ее бабка, так это у Хэл.
Хэл была гадалкой, из лучших. В своем маленьком офисе на Западном пирсе Брайтона она раскладывала карты таро и предсказывала будущее. Но лучше ей давались таро, к ней приезжали даже из Гастингса и Лондона, многие не по одному разу. Потом такие клиенты рассказывали друзьям о том, что Хэл угадала их тайны, выложила факты, о которых никто не мог знать, предсказала будущее.
Она старалась не считать их глупыми, но вообще-то они такими и были. Не столько отдыхающие, например, девчонки, которые приезжали на девичники и приходили к ней похихикать и спросить, какого размера прибор у ухажера и не ударит ли он лицом в грязь в свадебную ночь. Когда Хэл произносила заученные фразы (Шут – начало чего-то нового, Императрица – женственность и плодовитость, Дьявол – сексуальность, Влюбленные – страсть и преданность), они визжали и обмирали от восторга. Иногда она прятала в руке карты, которые были ей нужны, чтобы успокоить клиента, и выкладывала их в определенный момент, чтобы не расстроить младшими арканами и такими старшими арканами, как Смерть или Жрец. Но вообще-то к концу дня уже не имело значения, какие карты выбирали девочки; Хэл подгоняла картинки под то, что они хотели слышать. Она, как полагается, хмурилась, качала головой, чтобы произвести на них впечатление и довести до экстаза, а в конце ободряюще хлопала по руке. В итоге у нее всегда выходили любовь и счастье, даже с самым безнадежным мужчиной, хотя могли наступить и трудные времена. Таких Хэл дурачила без зазрения совести.
Но были и другие. Постоянные клиенты. Те, кто верил, кто наскребал пятнадцать, двадцать фунтов и приходил опять и опять, желая получить ответы, которые Хэл дать не могла не потому, что не понимала, чего они хотят, а потому, что не могла найти в себе силы им лгать.
С такими было проще всего. Они записывались на сеанс, давали свои настоящие имена и телефоны, так что их можно было найти в «Гугле» или на «Фейсбуке». Даже посетители с улицы несли достаточно информации о себе: Хэл угадывала их возраст, социальное положение, замечала дорогие, но поношенные туфли, свидетельствовавшие о неблагоприятной перемене в судьбе, или недавно купленную дизайнерскую сумочку, что говорило об обратном. В неярком свете кабинета она тем не менее подмечала белую полоску, оставленную только что снятым обручальным кольцом, или трясущиеся руки несчастного, кому не удалось сегодня опохмелиться.
Иногда Хэл даже не сразу понимала, откуда она все это знает, и тогда ей действительно начинало казаться, что карты о чем-то рассказывают.
– Я вижу, вы огорчены, – могла сказать она. – Тут… ребенок?
И глаза женщины наполнялись слезами, она кивала и, прежде чем одуматься, уже выкладывала историю либо выкидыша, либо мертворождения, либо бесплодия. И только потом Хэл недоумевала: а откуда она, собственно, это взяла? А потом вспоминала, что когда выглянула пригласить клиентку в кабинет, та смотрела на молодую мамашу, прогуливающуюся с подвязанным к животу младенцем и карапузом, мордашка которого была измазана сахарной ватой, вспоминала затравленный взгляд клиентки и все понимала.
Тогда у нее появлялось очень скверное чувство, и иногда она даже возвращала деньги, говоря клиентам, что карты запретили ей брать вознаграждение, хотя это, казалось, только подстегивало их и сильнее убеждало, что необходимо прийти еще раз с купюрами в кулачке.
Но в целом Хэл любила свою работу. Ей нравились хриплые, пьяные девичники. Нравились даже грубые мужики, которые не верили ни во что, гоготали и сыпали грязными шутками по поводу того, что надо бы проверить на ощупь ее хрустальные шары. Ей казалось, что она, пусть чуть-чуть, помогает слабым. Не считая ищущих пустого развлечения девушек, она не опускалась до низости и не говорила клиентам того, что они хотели слышать; она говорила лишь то, что люди вообще-то должны были знать сами. Что правду не найти на дне бутылки. Что наркотики не дадут никаких ответов. Что оставить мужа, на совести которого побои, виднеющиеся из-за ворота блузки, вполне нормально.
Она была дешевле психотерапевтов и деликатнее экстрасенсов, которые совали свои визитки людям под дверь, уверяя, что в состоянии исцелить неизлечимые заболевания при помощи кристаллов, или предлагая побеседовать с умершими возлюбленными и детьми – за определенную плату, разумеется…
Хэл никогда ничего подобного не обещала. Когда у нее спрашивали, может ли она вызвать дух Дэвида, Фабиана или маленькой Коры, она качала головой. Она не зарабатывала деньги спиритическими сеансами, наживаясь на горе, видном невооруженным глазом.
– Карты не предсказывают будущее, – снова и снова подстраховывалась она, поскольку ситуация могла развернуться по-всякому, но помимо этого стремясь втолковать клиентам то, что им нужно знать: железобетонных ответов не существует. – Они только показывают возможные варианты, а те зависят от энергии, которую вы несете сегодня. Таро – не тюремная камера, а руководство к действию.
Правда заключалась в том, что как бы Хэл ни старалась внушить людям обратное, им нравились таро, поскольку они давали иллюзию, что человек в состоянии контролировать происходящее, в силах управлять своей жизнью и защищен от бессмысленной беспорядочности судьбы. А Хэл нравилась им, поскольку хорошо делала свое дело. Из тех образов, что живописали клиенты, она умела сплести историю, умела слышать их вопросы, их боль и надежды.
Она всегда была робкой, в присутствии незнакомых людей помалкивала, в школе, где царили грубые нравы, чувствовала себя, как рыба, которую вытащили из воды. За те годы, что Хэл держалась в тени и наблюдала за окружающими, она, не сознавая того, обучилась независимости суждений и приобрела навыки, которые в один прекрасный день стали ее профессией. Она видела, какими люди хотят выглядеть в глазах других, видела признаки, свидетельствующие о том, что они нервничают, питают надежды или пытаются убежать от правды. Она сделала открытие, что самая главная правда часто в том, чего люди не говорят, и научилась отгадывать тайны, которые человек прячет у всех на виду – в одежде, в выражении лица, когда он думает, что на него никто не смотрит.
В отличие от большинства своих клиентов Хэл не верила в то, что карты, лежащие у нее в кармане, обладают какой-то мистической силой помимо ее собственной способности обнажать то, в чем люди не признавались даже самим себе.
Но сейчас, торопливо шагая по Дворцовому пирсу, вдыхая запах жареной рыбы и картошки, который доносил морской ветер и от которого урчало в животе, Хэл вдруг стало интересно. Вот если бы она верила…
– Добренького утречка, леденчик!
– Доброе утро, Рег. – И Хэл просунула пятидесятипенсовую монету в окошко. – Чашку чая, пожалуйста.
– Еще бы. Для коктейлей-то сегодня холодновато, а? Чашечку чайку, – принялся бормотать Рег, бросая пакетик в надтреснутую белую кружку. – Чашечку… чайку для моей любимой… чикули.
Чикуля. Девушка.
Рег не был брайтонцем, он приехал из Лондона и щедро уснащал свою речь словечками из кокни, правда, Хэл не была уверена, что это действительно кокни. Язык кокни он, несомненно, знал, по крайней мере, освоил его самостоятельно, так как родился под звон колоколов Сент-Мэри-ле-Боу[507] и в детстве гонял по улицам Ист-Энда. Но было в нем какое-то актерство, и Хэл подозревала, что все это имеет отношение к курортному колориту, который так нравится приезжим. Эдакий старый добрый чудак с пирогами и чайком.
Рег, нахмурившись, смотрел на чайник.
– Чтоб ей пусто было, этой посудине, опять дурит. Контакт, наверно, отходит. Есть десять минут, Хэл?
Хэл посмотрела на часы.
– Не очень… Предполагается, что я открываюсь в двенадцать.
– Ай, не бери в голову. Никого у тебя там нет. Они все равно идут мимо меня. Мелка тоже еще нет, так что с ним у тебя проблем не будет. Зайди, присядь.
Он открыл дверь будки и кивком зазвал Хэл. Та помялась, но все-таки зашла.
Мелок, мистер Уайт, был управляющим пирса. Хэл как самостоятельный предприниматель в известной степени сама определяла часы своей работы, но Уайт любил, чтобы все заведения открывались, как положено. Ничто не действует так угнетающе, любил говорить он, как сплошные опущенные ставни на пирсе. Чтобы завлечь посетителей на свой променад, Западный пирс уже вкалывал больше, чем его близнец Дворцовый, и когда сборы, как обычно бывает зимой, упали, Уайт начал склоняться к тому, чтобы пересмотреть договоры об аренде фирм и фирмочек, не приносящих солидных доходов. А потерять офис Хэл сейчас никак не могла.
В будке у Рега было тепло и сильно пахло беконом от гриля у задней стенки. В зимние месяцы коронным блюдом лондонца были сандвичи с беконом и чай, а летом мороженое «Мистер Уиппи» и банки с кока-колой.
– Сейчас вскипит, – сказал Рег. – Как дела, старушка?
– Нормально, – ответила Хэл, хотя это был не самый честный ответ.
При мысли о двух листах бумаги с напечатанным текстом, которые мирно лежали у нее дома на кофейном столике, по-прежнему подташнивало, и она почти боялась обнаружить еще один конверт, открыв офис. Если бы только… Если бы только письмо мистера Тресвика в самом деле предназначалось ей.
Чайник наконец закипел, и Хэл смотрела, как Рег одной рукой ловко манипулирует краником и кружкой, а другой переворачивает бекон. Оказывается, беседовать со своим подсознанием проще, чем смотреть в лицо старому другу. Лучше бы она не видела его глаз, которые потемнели от беспокойства.
– Ну, в общем… – Говорить было трудно, и, сглотнув, Хэл заставила себя продолжить. Но сказала она вовсе не то, что собиралась: – В общем, может быть, даже лучше, чем просто нормально. Вчера вечером я получила письмо, в котором сообщается, что я вроде как наследница тайного состояния.
– Вроде как – что? – Рег повернулся с кружкой в руке и с откровенным изумлением посмотрел на нее. – Сделай одолжение, повтори.
– Вчера вечером. Я получила письмо. От адвоката. В нем говорится, что мне причитается значительное наследство, типа того.
– Ты меня дуришь? – спросил Рег, и брови его взмыли практически до линии, где должны были начинаться отсутствующие волосы.
Хэл покачала головой, и Рег, видя, что она говорит серьезно, в свою очередь покачал головой и протянул ей чашку.
– Будь осторожна, детка. Какие только кидалы не попадаются. Мое горе луковое как-то подцепила одного такого, сказал ей, будто она выиграла в венесуэльскую лотерею или еще какую-то чушь. Никогда никому не передавай никаких денег. Хотя чего тебе об этом говорить, – подмигнул Рег. – Сама не промах.
– Вряд ли это надувательство, – задумчиво сказала Хэл. – Если уж фигня, то скорее ошибка. Думаю, меня с кем-то перепутали.
– Так ты считаешь, это те охотники, которые, когда кто-нибудь помрет, сбиваются с ног в поисках дальних родственников? – Рег нахмурился, но не с беспокойством, а будто разгадывая головоломку.
– Может быть. – Хэл повела плечами и осторожно втянула глоток обжигающего чая. Он был еще и горький – такой замечательный.
Леденящая липкая мысль о письмах на кофейном столике начала отступать, и на мгновение вспыхнуло воспоминание о том, как это бывает, когда просыпаешься утром и не терзаешься из-за каждого счета, не думаешь, когда придет очередное требование арендной платы, не боишься стука в дверь. Господи, чего бы она не дала, чтобы опять вернуть это спокойствие…
В ней что-то начало сгущаться – железная решимость…
– Ладно, – сказал наконец Рег, – если кто и заслуживает шанса, так это ты, дорогуша. Бери деньги, которые тебе предложат, и беги, вот тебе мой совет. Бери деньги и беги.
– До свидания, – сказала Хэл, когда три не вполне трезвые девушки вывалились из кабинета и с визгом и смехом помчались по направлению к барам и клубам. – Да сопутствует вам удача, – как обычно, добавила она, но они были уже далеко и не могли ее слышать.
Посмотрев на часы, Хэл поняла, что скоро девять и пирс сейчас закроется.
Она устала – если совсем честно, просто выбилась из сил – и несколько часов назад, поскольку время шло, а пирс пустовал, думала свернуться, повесить табличку
Вздохнув, Хэл выключила маленький обогреватель, стоявший у ног, и встала, собираясь погасить небольшую неоновую вывеску у входа.
Хэл щелкнула выключателем, снаружи погас свет, но тут в стекло кто-то постучал. У нее свело живот, и на мгновение она застыла, даже дыхание прервалось.
– Я стучу-стучу, – послышался задиристый женский голос. – Вам что, не нужны клиенты?
Хэл облегченно вздохнула, напряжение схлынуло, и она открыла дверь.
– Извините. – Она говорила спокойно, как профессионал, в которого превращалась, беря в руки карты. Голос звучал легко и серьезно одновременно, на тон ниже, чем обычно, хотя сейчас, когда сердце еще колотилось после внезапной волны страха, оказалось нелегко попасть в нужную тональность. – Вам следовало постучать чуть раньше.
– Будь вы настоящим экстрасенсом, вы бы поняли, – злорадно сказала посетительница, и Хэл подавила еще один вздох. Кажется, одна из этих.
Она никогда не могла понять, что приводит в ее кабинет неверов. Она ведь никого не заставляла. Не рекламировала свои услуги, не обещала исцелений, не рекомендовала рискованных затей, даже не настаивала на том, что ее гадания не просто забавное времяпрепровождение. Так что для разоблачений можно было найти и кого-нибудь получше. А они все-таки приходили, скрещивали на груди руки, поджимали губы, сопротивлялись и с мрачным удовольствием воспринимали каждый ее промах, хоть и отчаянно хотели поверить. Но Хэл не могла себе позволить отказывать клиентам.
– Пожалуйста, проходите, садитесь.
Женщина, не произнеся ни слова, отодвинула стул и села, плотнее запахнув пальто в елочку, сжав потрескавшиеся губы и сузив глаза.
Хэл уселась за стол, подтянула шкатулку с картами и приступила к обычному введению, заготовленному для новых клиентов с улицы: пара-тройка общих наблюдений о посетителе, которые могут сойти за догадки и призваны поразить слушателя проницательностью, немного самовосхваления вперемежку с историей таро, которая отскакивала от зубов и предназначалась для неосведомленных, тех, кому нужен контекст, чтобы понять, что она собирается делать…
Но буквально через несколько фраз женщина ее перебила:
– Не очень-то вы тянете на экстрасенса. – Она осмотрела Хэл с головы до пят, захватив обтрепанные джинсы, серьгу в правом ухе в форме крупного шипа, татуировку, проглядывающую из-под выреза футболки. – Я думала, нужен прикид, потрепанная вуаль… Как полагается. Там у вас вывеска «Мадам Маргарида». Какая вы мадам? Скорее двенадцатилетний пацан.
Мадам Маргарида только улыбнулась и покачала головой, но женщина ее сбила, и, вернувшись к своему спичу, Хэл поняла, что думает о тонкой черной газовой вуали с гагатовыми капельками по краям, лежащей дома, в ящике под кроватью. Она начала спотыкаться на заученных фразах и обрадовалась, добравшись до финала, в конце, как всегда, задав вопрос:
– А теперь, пожалуйста, скажите мне, что привело вас сегодня посоветоваться с картами?
– А вы сами не знаете? – резанула посетительница.
– Мне кажется, у вас накопилось немало вопросов. – Хэл постаралась не выдать нетерпеливости. – А времени не так много.
– Мне нужно принять одно решение, – наконец ворчливо произнесла женщина, как будто из нее клещами тянули слова. Она шевельнулась на стуле, отчего пламя свечи дернулось и закоптило.
– Да, но… – осторожно начала Хэл с полувопросительной интонацией. – Мне кажется, перед вами два пути, правда, они извиваются, петляют, далеко вам не видно. Вы хотите знать, по какому из них пойти.
То же самое –
– Сейчас я перетасую карты, – сказала Хэл и, открыв лакированную шкатулку, в которой хранила рабочую колоду, быстро ее перемешала и разложила на столе длинной дугой. – Теперь держите в голове вопрос, на который хотите получить ответ, и укажите мне на одну карту. Не дотрагивайтесь до нее, просто укажите пальцем на ту, что на вас смотрит.
Женщина плотно стиснула зубы, и Хэл вдруг не на шутку запаниковала. Что угодно, но не рядовой вопрос привел сюда эту посетительницу; она пришла против воли, покорившись чему-то, во что поверила вопреки себе. Женщина наклонилась – в вырезе блузки блеснул крестик – и указала на карту так резко, как будто боялась, что рука попадет в капкан.
– Эта? – уточнила Хэл, вынимая карту из разложенной колоды.
Женщина кивнула.
Хэл положила карту лицом вниз в центр стола и украдкой посмотрела на часы за спиной у посетительницы. Обычно она раскладывала Кельтский крест, но ни фига, не будет она тратить столько времени на эту женщину, она устала и продрогла, а в животе урчит. Расклад из трех карт – максимум.
– Эта карта, – Хэл коснулась карты, выбранной клиенткой, – говорит о нынешней ситуации, о проблеме, с которой вы пришли ко мне. Теперь выберите вторую.
Женщина щелкнула пальцами над другой картой, и Хэл положила ее рядом с первой, тоже лицом вниз.
– Эта означает препятствия, с которыми вы столкнулись. Теперь последнюю.
Женщина заколебалась, а затем указала на первую карту с левого края дуги. Так поступали не часто, обычно тыкали в ближайшую к себе, в середину аккуратной линии, в которую была выложена колода; редкие клиенты, более внушаемые, словно подчиняясь молчаливому приказу, указывали на последнюю справа, самую нижнюю в колоде. Выбор первой карты слева был необычным, и Хэл удивилась. Хотя могла бы и догадаться, подумала она. Перед ней человек изломанный, строптивый, который будет делать обратное тому, что, как ему кажется, от него ждут.
– Эта последняя карта и есть тот совет, который дают вам карты, – сказала Хэл.
Она перевернула первую карту и услышала всхлип – женщина что-то прошептала и закрыла рот рукой. Глаза у нее расширились и наполнились слезами, в них появилось измученное выражение, и вдруг Хэл все поняла. Поняла, зачем та пришла, поняла, что означало для нее изображение на карте.
Молодой человек идет с узелком на палке в одной руке и цветком в другой, на небе яркое солнце, и только то, что юноша в шаге от обрыва, которого он не замечает, дает ключ к более глубокому, темному значению карты – нетерпеливость, глупость, несдержанность.
– Эта карта называется Шут, – мягко сказала Хэл и, когда посетительница тихо, судорожно вздохнула и, преодолевая себя, кивнула, продолжила: – Но таро не имеют простых значений. Шут может обозначать и шутовство, однако далеко не всегда. Иногда эта карта говорит о начале чего-то нового, иногда о том, что человек склонен поступать, не думая о последствиях, не обращая свои мысли на будущее.
Женщина еще раз сухо, сдавленно всхлипнула, пробормотала: «
– Я… Простите меня, но… Это вопрос о вашем сыне?
И тут женщина заплакала, не выдержала. Она плакала, кивала, что-то говорила, Хэл слышала отдельные слова – названия наркотиков, оздоровительных центров, которые, как ей было известно, располагались в Брайтоне, что-то о стерильных иглах, о деньгах, украденных из сумочки, о проданных или заложенных фамильных ценностях, о бессонных ночах, проведенных в ожидании телефонного звонка, которого так и не было. История, прерывающаяся мучительными рыданиями, была достаточно прозрачна – отчаянная борьба за спасение сына, который не хотел, чтобы его спасали.
Да, нужно принять решение, как и сказала посетительница. Хэл понимала, что это за решение, и пожалела, что открыла дверь. С нехорошим чувством она перевернула вторую карту. Это было Колесо Фортуны, но вверх ногами.
– Вторая карта означает препятствие, которое на пути у вас обоих – и у вас, и у вашего сына. Это Колесо Фортуны, или Колесо Жизни. Оно означает судьбу, обновление, жизненный цикл и говорит о том, что вы и ваш сын подошли к развилке… – Короткий, неохотный кивок, женщина резким движением вытерла глаза. – Но оно перевернуто – видите, карта открылась вверх ногами? Перевернутое Колесо означает неудачу. Это то самое препятствие, которое вошло в вашу жизнь. Злые силы, которые вы не в состоянии контролировать, но они необязательно внешние; они могут быть и результатом прошлых решений – ваших и, разумеется, вашего сына.
– Его решений, – с горечью промолвила женщина. – Его решений, не моих. Он был таким хорошим мальчиком, пока не связался с этими парнями в школе и не начал торговать. Что мне было делать: стоять рядом и смотреть, как он гибнет?
Ее глаза превратились в бесцветные впадины. В ожидании ответа Хэл посетительница так крепко закусила потрескавшуюся губу, что показались бусинки крови.
Хэл покачала головой. Вдруг ей отчаянно захотелось, чтобы все это как можно скорее кончилось.
– Последняя карта означает возможное направление действий, но… – Жадное нетерпение в глазах собеседницы заставило ее торопливо добавить: – Важно понимать, это не предписание. Карты не предсказывают будущее, не указывают путь, гарантированный от неудач. Они просто говорят, как в один прекрасный день может решиться ваша проблема. Бывают случаи, не имеющие простых решений. Все, что мы можем сделать, это пойти по пути, который несет наименьшую опасность.
Она перевернула карту, и к тусклому мерцающему свету обратила свое ясное лицо Жрица.
– Что это? – требовательно спросила женщина. Все ее неверие ушло, уступив место отчаянному желанию получить ответ. Она пристально смотрела на фигуру, изображенную на карте: женщина сидит на троне, рука поднята в благословляющем жесте. – Кто это? Что-то вроде языческой богини?
– В некоторой степени, – медленно начала Хэл. – Некоторые зовут ее Персефоной, некоторые Артемидой, богиней охоты. А кто-то дает еще более древние имена. По-французски она называется la papesse.
– Но что это значит? – еще требовательнее спросила посетительница. Пальцы, будто когти, крепко обхватили запястье Хэл, так что ей стало больно, и она с трудом подавила желание отпихнуть настырную руку.
– Интуиция, – коротко сказала она, высвободив руку под предлогом того, что нужно сложить колоду, и поместила Жрицу сверху. – А также символ неизвестности – как в нас самих, так и в будущем. Это означает, что жизнь меняется, будущее всегда неопределенно вне зависимости от того, сколько нам удастся о нем узнать.
– Так что же мне делать? – вскрикнула женщина. – Я не могу больше жить с этим! Но если я оттолкну его, что же я буду за мать?
– Я думаю… – Хэл осеклась. Эту часть действа она ненавидела. Ненавидела, когда у нее требовали ответы, которые она не могла дать. Она сосредоточилась и продолжала: – Знаете, у вас очень необычный расклад. – Она перевернула колоду и разложила ее, показав посетительнице все карты в соотношении старших и младших арканов, объясняя, что подавляющее большинство из них как раз младшие. – Эти карты – вот эти, помеченные числами, с увеличивающимся количеством символов, – мы называем младшими. Конечно, они тоже имеют свое значение, но они более… гибкие, что ли? Более открыты разным толкованиям. А вот эти, – Хэл указала на карты, которые выбрала посетительница, и на оставшиеся старшие арканы в колоде, – называются старшими арканами, или козырями. Вытянуть одни козыри статистически маловероятно. Их просто не так много. Они как раз символизируют сильные ветры судьбы, поворотные пункты в нашей жизни. Если вы выбрали такие карты, это может означать, что вы не владеете ситуацией, что она разрешится по велению судьбы.
Женщина ничего не отвечала, только смотрела на Хэл такими жадными глазами, что той стало страшно. Свеча скудно освещала лицо клиентки, еще глубже запавшие глазницы.
– В конечном счете, – мягко добавила Хэл, – вам самой решать, что сказали карты, но мне кажется, что Жрица призывает вас слушать вашу интуицию. Вы уже знаете ответ. Он здесь, в вашем сердце.
Женщина отпрянула от Хэл, затем очень медленно кивнула и опять закусила белые, потрескавшиеся губы. После чего встала, бросила на стол смятые в комок купюры и повернулась к выходу.
Впустив порыв ветра, сильно хлопнула дверь офиса, и Хэл, вынужденная придержать купюры, разгладила их и ахнула, увидев, как много оставила клиентка.
– Подождите! – позвала она.
Она бросилась к выходу и с силой толкнула дверь, преодолевая сопротивление ветра. Ручка не удержалась в ладони, и дверь с грохотом опять закрылась, заставив Хэл испугаться за хрупкое стекло в викторианском стиле, но мимолетный взгляд убедил ее, что все в порядке. Однако посетительница исчезла.
Хэл рванула бегом, скользя по мокрым доскам.
– Подожди-ите!
Ветер к вечеру усилился, и смесь дождя и соленых брызг стегала по глазам. Хэл добежала до освещенной вывески над входом на пирс, которая отбрасывала длинные пляшущие тени.
– Подождите, вернитесь! – крикнула она в мокрую ночь, пытаясь разглядеть сквозь струи дождя неясную фигуру. – Это слишком много!
Хэл запыхалась, но попыталась дышать бесшумно в надежде расслышать торопливые шаги в темноте, однако, кроме морского гула и дождя, нельзя было ничего разобрать. Пустой променад, женщина исчезла, будто сотканная из дождя.
Хэл отчаялась догнать щедрую клиентку. К тому же она насквозь промокла и продрогла. Рука все еще сжимала банкноты, почти размякшие под капавшим с навеса дождем. Посетительница заплатила шестьдесят фунтов – невероятную сумму, – столько Хэл не получала и за четыре обычных расклада по пятнадцать минут. И казалось бы – за что? За то, что пару раз попала в точку и порекомендовала прислушаться к тому, что той и так уже известно?
Она покачала головой, засунула купюры в карман и, стуча зубами, повернула обратно. Надо было запереть офис на ночь. Проходя под крытым входом, она машинально погладила пластмассового пса-поводыря с прорезью в голове для пожертвований – так делали сотни детей. В детстве Хэл, когда заходила к маме на работу, всегда гладила этого пса, и иногда, когда у них случался лишний фунт, мама разрешала ей просунуть в прорезь монетку. Она старалась не нарушать эту традицию, хотя в последнее время фунт усыхал до пятидесяти пенни, а то и до пенни.
Сегодня, прекрасно помня о двух анонимных письмах, она вообще не собиралась ничего жертвовать, но теперь, проходя в высокие полукруглые ворота, помедлила и вернулась.
Пес терпеливо сидел, худо-бедно защищенный навесом от непогоды, рядом с двумя другими емкостями для пожертвований, хотя те не пользовались такой популярностью у детей. Одна имела форму корабля, и накопленные в ней деньги шли на Королевский национальный институт спасения на водах, а вторая представляла собой гигантский стаканчик мороженого с надписью:
Хэл нагнулась к вставленному туда мокрому клочку бумаги. Разобрать слова было трудно, дождь или морская вода затекли под пластик, чернила размылись, но ей удалось сложить слова:
Когда она пересчитывала банкноты, руки дрожали, но потом Хэл одну за одной засунула их в прорезь стаканчика с мороженым, стараясь не думать о счетах, которые могла бы оплатить, горячих обедах, да даже новых туфлях, которые могла бы позволить себе на эти деньги.
Наконец последняя купюра проскользнула в прорезь, и Хэл повернула обратно. В этот момент стаканчик зажегся ярким синим светом, отбросившим в дождливую ночь длинную тень.
По пути в офис Хэл дрожала. Она пожалела, что, сломя голову бросившись догонять посетительницу, не прихватила пальто. Теперь она промокла насквозь, домой придется идти в мокрой, холодной одежде, а потом еще потратить больше денег на газ, пытаясь отогреться перед сном.
Она шла осторожно, обходя сломанные доски; ноги скользили по намокшему от дождя деревянному настилу; в свете редких уже огней блестели лужи. Было всего десять вечера, но на пирсе почти все свернулись – бальный зал закрыт, на будке Рега опущены ставни, а в киоске с сахарной ватой изнутри видны жалюзи.
Дверь была закрыта, хотя Хэл не помнила, чтобы захлопнула ее. Она положила руку на покрытую соляной коростой ручку, повернула ее и проскользнула в темный кабинет, испытав облегчение, что прекратился ветер и ее окутало остатками тепла от обогревателя.
– Привет, солнышко, – послышался голос, и на столе включилась лампа с красным абажуром.
Кровь отлила у Хэл от лица, и сердце забилось в ушах – с таким звуком волны разбиваются о берег.
Мужчина, стоявший в круге света от лампы, был очень высокий, очень широкий и очень лысый. Он улыбался, но в улыбке не было доброжелательности. Он улыбался, как человек, который получает удовольствие при виде напуганных людей. А Хэл была напугана.
– Что… – начала она, но голос не слушался. – Что вы здесь делаете?
– Может, хочу раскинуть карты, – пошутил человек, а рука в кармане пальто поглаживала нечто, и это Хэл почему-то очень не понравилось. Посетитель слегка шепелявил, высвистывая слова в щель между передними зубами.
– Я закрылась, – выдавила Хэл, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул.
– Да брось ты, – с мягким упреком бросил пришелец. – Ведь можно кинуть пару карт для старого друга матери, правда?
Внутри у Хэл все похолодело, а потом оцепенело.
– Что вам известно о моей матери?
– Я навел о тебе справки. Просто из дружеского любопытства.
– Я бы предпочла, чтобы вы ушли, – сказала Хэл.
У нее в кабинете была тревожная кнопка, но она располагалась как раз там, где стоял пришелец, да и потом все зависит от того, на месте ли охранник пирса.
Человек покачал головой, и Хэл запаниковала, ей стало трудно дышать.
– Я сказала – уходите!
– Ну-ну-ну… – Человек покачал головой, на секунду перестав улыбаться, хотя улыбка не исчезла из глаз – своего рода удовольствие от ее страха и попыток его скрыть. Свет от лампы освещал лицо снизу, как в фильмах ужасов. – Что бы сказала мама своей девочке, которая так обращается с ее старым другом?
– Я вам не девочка, – прошипела Хэл сквозь стиснутые зубы. Она обхватила себя, пытаясь унять дрожь в руках. – И я не верю, что вы были знакомы с моей матерью. Что вам нужно?
– Думаю, тебе прекрасно известно, что нам нужно. И ты не можешь отрицать, что мы пытались уладить дело по-хорошему. Мистер Смит даже написал тебе письмо. А он пишет далеко не всем клиентам.
– Что вам нужно? – не дрогнув, повторила Хэл, но, в общем-то, чего спрашивать? Она знала ответ. Как знала и то, что означали письма.
Пришелец опять покачал головой:
– Да будет вам, мисс Вестуэй. Давай не будем играть в кошки-мышки. Ты отлично знала условия, на которые соглашалась.
– Я заплатила уже в три, в четыре раза больше. – Голос чуть не сорвался от отчаяния. – Ради всего святого, пожалуйста. Вы же знаете, что я заплатила. Отдала вам больше двух тысяч фунтов. А занимала пятьсот.
– Договор есть договор. Ты согласилась на проценты. Если не по душе, не надо было соглашаться.
– У меня не было выбора!
Но пришелец опять улыбнулся и покачал головой:
– Ерунда, моя милая. Выбор всегда есть, мисс Вестуэй. Ты сделала свой и заняла деньги у мистера Смита, а он хочет получить их обратно. Но он вполне здравомыслящий человек. Твой долг в настоящий момент составляет… – Человек сделал вид, будто справляется по клочку бумаги в руке, хотя Хэл была абсолютно уверена, что это спектакль. – Три тысячи восемьсот двадцать пять фунтов. Однако мистер Смит любезно предлагает уплатить три тысячи наличными как окончательный взнос, и будем считать дело улаженным.
– Но у меня нет трех тысяч фунтов, – сказала Хэл. Она невольно повысила голос и сглотнула, приказав себе перейти с крика на деловой разговор.
Если бы только сейчас шел сеанс гадания. Если бы этот человек сидел напротив нее за столом, а между ними лежали карты… Но ситуация была совсем иная. Придется разбираться с ней. И ей это по силам.
– Послушайте, – по-деловому начала Хэл. Судорожно захватив воздуха, она заставила себя сменить оборонительную позицию и развела руки, демонстрируя свою открытость. Она даже попыталась улыбнуться, хотя, наверно, точнее было бы назвать это зверской гримасой. – Послушайте, я не меньше вашего хочу решить вопрос. На самом деле даже больше. Но у меня нет ни трех тысяч, ни возможности их заработать. С таким же успехом вы могли бы потребовать с меня луну с неба. Давайте попытаемся определить, что для меня посильно, а для вашего босса приемлемо. Пятьдесят фунтов в неделю?
Она не сделала паузы, чтобы подумать о том, где будет доставать эти деньги. В это время года у нее не было пятидесяти фунтов в неделю. Но может быть, мистер Хан разрешит ей отсрочить на месяц выплату арендной платы, а скоро Рождество – всегда некоторое оживление в бизнесе: корпоративные вечеринки, открытые допоздна магазины. Да плевать, найдет она деньги.
– Вот. – Хэл подошла к столу и взяла стоявшую сбоку лакированную шкатулку, где хранила сборы за день. Руки у нее дрожали так, что она с трудом справилась с замком, но наконец шкатулка открылась. Вынимая оттуда банкноты, она заставила себя поднять на пришельца нарочито кокетливый взгляд сквозь ресницы и улыбнуться, словно была маленькой девочкой, робкой, просительной, взывающей к лучшим сторонам его души – если они у него были, конечно. – Смотрите, вот здесь двадцать… тридцать… почти сорок фунтов. Возьмите.
Не важно, что ей еще нужно заплатить Мелку-Уайту за аренду офиса. Плевать на счета, на аренду, на то, что дома пусто. Лишь бы выпроводить его отсюда и выиграть время.
Но пришелец покачал головой:
– Понимаете, если бы решал я, я бы с удовольствием согласился. Больше всего на свете хочется помочь молодой девушке, такой, как вы, столь одинокой в нашем мире. – Оценивающим взглядом он обвел кабинет. – Но от меня ничего не зависит. А мистер Смит полагает, что он проявил немалую щедрость, а вы его просто использовали. Мистеру Смиту нужны деньги. Разговор окончен.
– А иначе что? – с вызовом бросила Хэл. Вдруг ей все это надоело. Она засунула деньги в карман, и где-то глубоко, под самым сердцем вспыхнул гнев, и от его неуемного жара начал отступать холодный страх. – Что он сделает? Присвоит мое имущество? Я ничего не могу вам предложить. Вы можете продать все, что я имею, и не наскребете трех штук. Потащит меня в суд? Я ничего не подписывала; вы можете только утверждать, равно как и я. Или обратится в полицию? Знаете… – Хэл осеклась, как будто эта мысль только что пришла ей в голову. – А что, идея. Может, нам в самом деле стоит обратиться в полицию? Мне кажется, их заинтересуют методы мистера Смита возвращать долги.
Предложение настроило пришельца на серьезный лад. Он наклонился так близко к Хэл, что во время ответа его слюна брызгала ей на лоб. Она заставила себя не двинуться.
– Очень, очень глупая идея, мисс Вестуэй. У мистера Смита множество друзей в полиции, и я думаю, они огорчатся, если услышат такие рассказы об одном из своих приятелей. Говоришь, ничего не подписывала? Ладно, дай подумать, что это значит, мисс Сообразительность. У тебя ни черта нет никаких улик. Тебе нечего предъявить полиции, кроме твоего слова против моего. Я даю вам неделю, чтобы найти деньги, и слышать не хочу всю эту лабуду, что вам негде их взять. Продайте что-нибудь, или украдите что-нибудь, или встаньте на углу и отсосите на заднем сиденье у подвернувшихся бизнесменов за двадцатку у каждого – мне плевать. Я хочу эти деньги ровно через неделю в это же время. Ты говоришь, у тебя ничего нет? А может стать еще меньше, радость моя. Намного меньше.
С этими словами он повернулся и одним движением смел все с полки позади стола, так что Хэл вздрогнула. Хрустальный шар на деревянной подставке, резные крашеные безделушки, глиняная кружка, которую она давным-давно сделала маме на Рождество, книги, чашки, стаканчик с китайскими палочками для гадания – все повалилось сначала на стол, а оттуда на пол.
– Упс, – бесстрастно сказал пришелец, и шепелявое «с» лишь прибавило язвительности. Развернувшись, он улыбнулся Хэл широкой улыбкой, обнажив редкие зубы. – Извини. Знаешь, я иногда неуклюж. Есть на моем счету и поломанные кости. Мно-ого костей. И выбитые зубы – как-то выбил целых три. Случайно. Но ведь бывают в жизни случайности, правда?
Хэл затрясло. Ей захотелось выбежать из офиса, кинуться к охраннику или забиться под вымокший настил пирса, пока не уйдет этот ужасный человек, но она не могла – не хотела – уступить. Не хотела показать свой страх.
– Ну, я пошел. – По пути к выходу пришелец, вынув руку из кармана, небрежно щелкнул по столу, отчего разлетелись карты, а чашка чая, стоявшая тут с утра, свалилась на пол. Холодный чай брызнул Хэл на лицо, и ее передернуло.
В дверях человек остановился и поднял воротник.
– До свидания, мисс Вестуэй. – Опять это шипящее, свистящее «с». – Увидимся на следующей неделе.
И вышел, хлопнув за собой дверью.
Хэл было холодно, но она долго стояла замерев, прислушиваясь к его затихающим на пирсе шагам. А затем словно что-то отключилось, она трясущимися руками задвинула засов входной двери и прислонилась к ней спиной, содрогаясь от облегчения и страха.
Эти деньги она взяла почти год назад. Теперь просто не верилось, что можно было быть такой идиоткой. Но в тот момент положение казалось безвыходным – приближалась зима, доходы падали, падали, и наконец наступила ужасная неделя, когда она заработала всего семьдесят фунтов. Соседи по пирсу, пожимая плечами, говорили, такие, дескать, выдались недели – необъяснимо скверные. Но для Хэл это означало катастрофу. У нее не было ни накоплений, которые могли бы ее выручить, ни второй работы. Она опаздывала с внесением платы за квартиру, с оплатой счетов, она даже не могла покрыть аренду офиса. Чего она только не делала. Размещала рекламу, что сдает полкомнаты, но никто не хотел квартиру, где хозяйка спит в той же комнате. Пыталась найти подработку в баре, но время работы совпадало с часами открытия ее офиса, да и в любом случае, взглянув на ее жидкий послужной список, в большинстве мест, куда она обращалась, просто качали головой. Даже в центре занятости присвистнули, когда она сказала, что так и не окончила школу. Тот факт, что мама ушла из жизни за две недели до экзаменов, не засчитывался.
Времени на школу не было. И она ее бросила, переняла мамин офис и справлялась как могла. Она то пыталась все забыть, отстригая себе волосы, чтобы не видеть каждый день в зеркале мамину прическу, что приносило такую боль, или напиваясь до бесчувствия в дни, когда могла позволить себе алкоголь, то с болезненной дотошностью цеплялась за воспоминания, запечатлевая их в татуировках.
Сейчас она не тот человек, каким должна была быть. Девушка, которая раздавала карманные деньги бездомным, покупала на пирсе всякую ерунду, проводила воскресенья с попкорном в кинозалах, где показывали плохие фильмы, исчезла. Ее место занял какой-то сухарь, которому, чтобы выжить, пришлось засохнуть. Улыбчивая победительность прежней девушки, гуляющей по пляжу, ушла в песок, но она нашла в себе совсем другую силу, которой до сих пор и не знала – холодную, жесткую решительность, заставлявшую ее морозным утром вставать и идти на пирс, даже когда из носа текло ручьями, а глаза были красными от слез. Внутренняя стальная сила, позволявшая ей двигаться дальше, а когда она слишком уставала, чтобы нормально идти, – переставлять ноги.
Она стала другим человеком. Человеком, который теперь отворачивался, проходя мимо нищих. Телевизор был продан, и по воскресеньям она никуда не выходила. Она чувствовала постоянную усталость от работы, да почти ото всего… а больше всего от одиночества.
Через несколько месяцев после похорон она увидела в центре Брайтона компанию старых друзей – они даже не узнали ее. Прошли мимо, продолжая говорить, смеяться. Она было повернулась и открыла рот, чтобы окликнуть их, но осеклась. Между ними разверзлась пропасть, слишком широкая, чтобы кто-то из них мог перекинуть мост. Они ничего не поймут в том человеке, которым она стала.
Хэл молча смотрела им вслед, а через несколько недель бывших друзей разбросало по университетам в разных городах по всей стране, по работам, карьерам, академическим отпускам, и больше она их не видела, даже издалека.
Но она не знала, как объяснить все это парню с пирса.
Хэл не помнила точно, как ей пришло такое в голову, но как-то она услышала о человеке, предоставляющем займы, гарантии не требуются. Проценты высокие, однако кредитор довольствуется небольшими выплатами, а если ты на мели, даже позволяет пропустить неделю. Все неофициально – никаких тебе офисов, просто встречи там-сям и конверты с наличностью. Но казалось, ее молитвы были услышаны, и Хэл без колебаний воспользовалась этой возможностью.
Только через пять месяцев она додумалась спросить, какую часть долга уже выплатила.
Получив ответ, Хэл зашаталась. Она брала в долг пятьсот фунтов – вообще-то просила триста, но собеседник любезно предложил ей чуть бо
Хэл выплачивала по несколько фунтов в неделю почти четыре месяца. И теперь долг составлял больше тысячи.
Хэл запаниковала. Она вернула кредиторам неистраченную часть изначального займа и подняла выплаты до того предела, какой только могла себе позволить. Но ее чересчур оптимистичные планы рухнули. Она не смогла удержать новую планку и после одной особенно неудачной недели на пирсе не уплатила еженедельного взноса, через месяц это повторилось. По мере того как ее выплаты становились все мизернее, звонки от коллекторов мистера Смита становились все агрессивнее, и Хэл наконец поняла: выхода нет.
Вскоре у нее осталась одна-единственная возможность. Она просто перестала платить. Перестала отвечать на звонки с неизвестных номеров. Перестала открывать дверь. И начала озираться по сторонам, когда по вечерам возвращалась домой. Она как могла утешала себя спасительной соломинкой: они не знают, где она работает. На пирсе она чувствовала себя в безопасности. И – до сегодняшнего дня – уговаривала себя, что их возможности не беспредельны. Отбирать у нее нечего, кроме того, она была почти уверена, что сама по себе сделка на грани законности. Маловероятно, что ее поволокут в суд.
Но теперь они ее выследили и терпение у них закончилось.
Когда Хэл, не переставая дрожать, отошла от двери, слова пришельца еще раздавались у нее в голове.
Так что же делать? Очередной заем не обсуждался. Ей просто не у кого просить – во всяком случае, у кого могла бы оказаться такая сумма. Что до номеров на углу улицы, которые предлагал пришелец… Хэл скривилась от непреодолимого отвращения. В Брайтоне процветала торговля подобного рода услугами, но такой степени отчаяния Хэл еще не достигла. Пока нет. Что остается? Воровать.
Добравшись до дома, Хэл остановилась в подъезде и тихо постояла, прислушиваясь. Сверху не доносилось ни звука. Она поднялась по лестнице. Ее дверь была заперта, свет снизу не пробивался.
Однако, присмотревшись к замку, Хэл решила, что царапины на врезной полосе какие-то другие, как будто кто-то орудовал отмычкой. Или это уже паранойя? На всех замках царапины и зазубрины – все небрежно вставляют ключи и корябают металл.
Хэл повернула ключ в замке, и сердце забилось быстрее – она не знала, что обнаружит там, в квартире. Но когда дверь открылась и она нашарила на стене выключатель, то перво-наперво решила, что здесь волшебным образом ни до чего не дотрагивались. Почта там же, где она ее оставила, – на столе. Вот ноутбук. Ничего не сломано, ничего не украдено в счет погашения долга.
Сердцебиение выровнялось. Закрыв за собой дверь, заперев ее на два оборота и стряхнув пальто, Хэл выдохнула – это было не в полном смысле облегчение, но что-то сродни. И только подойдя к кухонной стойке, чтобы поставить чайник, она заметила одну странность.
Кучка пепла в раковине. Его точно там не было, когда она уходила. Как будто здесь жгли лист бумаги… Или два. Присмотревшись, Хэл различила на нерассыпавшемся обуглившемся клочке серебристые буквы на черном фоне: …
Она поняла, что это, даже не обернувшись на кофейный столик, где рядом со счетами аккуратно разложила письма от мистера Смита. Она знала, что они исчезли, еще прежде чем обернулась. И все-таки кинулась проверять. Отпихнув стопку с «последними предупреждениями», она отчаянно искала эти письма, надеясь, что их сдуло на пол, когда она открывала дверь. Тщетно. Письма испарились, а с ними и единственная улика, которую она могла предъявить полиции.
И тут Хэл, пошатнувшись, заметила еще одну странность. Фотография с камина – она с мамой, рука в руке, на брайтонском берегу, с взметнувшимися на морском ветру волосами. Ее не было.
Она сделала шаг к полке, где стояла фотография, и под ногами что-то хрустнуло. Хэл опустила глаза. Рамка снимком вверх валялась в камине, стекло раздроблено ударом ботинка, снимок расцарапан и порван – его давили каблуком.
Руки задрожали, взгляд поплыл. Хэл с усилием подняла фотографию, прижала к груди, как маленькое раненое животное, и принялась снимать с бумаги осколки стекла. Особого смысла в этом не было. Снимок был безнадежно испорчен, смеющиеся лица девочки и ее мамы исчезли навсегда.
Она не будет плакать. Ни за что. Да и помимо боли в ней поднялось что-то большое, горькое, неукротимое. Несправедливость жгла, как уксус в горле. Ей захотелось выплеснуть ее вместе с воплем, от подлости она готова была кричать. Из сердца рвались слова:
Не сознавая, что делает, Хэл под грузом навалившихся бед опустилась на колени и свернулась калачиком на осколках стекла, вжав голову, подобрав колени к животу, словно чтобы сделаться как можно меньше, как можно надежнее защититься. Но защиты больше не было, не было никого, кто бы мог прижать ее к себе, вынести мусор, заварить чашку горячего чая. Все вопросы придется решать самой.
Когда она начала собирать стекло, осторожно сметая осколки рукавом, в голове зазвучал голос Рега, его уютное кудахтанье на кокни.
О, если бы… Хэл стряхнула стекло в мусорное ведро, следом полетели клочки фотографии.
Не отдавая себе отчет в том, что делает, Хэл достала из кармана телефон и открыла страницу с расписанием поездов.
Нажала.
Когда на экране появились цены на билеты, она невольно вздрогнула. Денег, что у нее в кармане, не хватит на дорогу. Даже в один конец. А кредит исчерпан. Но может быть… может быть, если интернет-сайт не свяжется с ее банком… Она достала банковскую карту, ввела номер и затаила дыхание… Волшебным образом платеж прошел.
Но Хэл не до конца верила в удачу, пока телефон не завибрировал, сигнализируя о получении письма.
В животе что-то ухнуло, как будто она плыла на теплоходе по бурному морю и под судном опустилась волна. Неужели она в самом деле готова на это? А что взамен? Ждать, когда приспешники мистера Смита нанесут ей повторный визит?
Слова, которые она сказала Регу, раздавались в ушах полунасмешкой-полуобещанием. Хэл встала, тело затекло; после того как сошел адреналиновый страх, мышцы налились усталостью.
А может, это правда. А если нет, может, ей удастся сделать так, что это станет правдой. Нужно только самой поверить.
По дороге в спальню она говорила себе, что тут же ляжет спать. Но вместо этого достала со шкафа обтрепанный мамин чемодан и начала укладывать вещи. Шампунь, дезодорант. Это первым делом. С одеждой сложнее. Черное не проблема – больше половины вещей Хэл были серыми или черными. Но не могла же она появиться на похоронах незнакомого человека в драных джинсах и футболке. Предполагается платье, а оно у нее всего одно.
Хэл вытащила платье из нижнего ящика шкафа, куда засунула его три года назад, после похорон мамы, а маму хоронили в солнечный июньский день. Приличное, но слишком уж летнее для декабря – дешевый прозрачный хлопок, короткие рукава. Можно надеть с колготками, хотя ее единственные колготки поползли на бедрах. Хэл натянула их на руку, проверяя дыру, и осторожно закрепила спустившуюся петлю капелькой лака для ногтей. Оставалось надеяться, что это сработает.
Еще пара футболок, толстовка и ее последние поношенные джинсы. Запасной лифчик. Несколько трусиков. Наконец, бесценный ноутбук и пара книжек.
Осталось только удостоверение личности, и с этим сложнее всего. Его непременно попросят, и в письме сказано, чтобы она взяла его с собой. Проблема в том, что Хэл не имеет ни малейшего представления, что им известно. Полную метрику нельзя брать ни в коем случае, но вот можно, например, паспорт или сокращенный вариант метрики – ни там, ни там родители не упоминаются. Оба документа просто подтверждают то, что им и так известно, – имя Хэл. Загвоздка в том, что там указана еще и дата рождения.
Если в Пензансе ожидают человека тридцати пяти лет, все будет кончено, стоит им ее увидеть, и паспорт не понадобится. Но Хэл надеялась, что ее облик сгодится на пятнадцать – двадцать пять, даже тридцать. Если только Эстер Вестуэй не слишком рано вышла замуж и тут же не нарожала детей, есть шанс, что женщина, которую ищут, именно в этом возрастном диапазоне. Но если в адвокатских бумагах значится, что ребенок родился в декабре девяносто первого, а Хэл предъявит паспорт, из которого следует, что она родилась в мае девяносто пятого…
Она опять достала письмо из Пензанса и перечитала, какие принимаются документы, удостоверяющие личность. Второй пункт – адрес – проблемы не составлял. В письме значились
Хэл опять достала из-под кровати ящик и принялась искать конверт, который прежде отбросила в сторону. Найдя, сразу перешла от маминой метрики к своей, внизу. Вот полная, а под ней… да, сокращенная.
Если им не известна дата рождения, все просто – остается только предъявить свои подлинные документы.
Если… Хэл внимательно осмотрела документ, подержала его на свет, проверяя бумагу. Это не был очень замысловатый экземпляр: бумага имела водяные знаки, но на первый взгляд, сверху, они были не видны, чернила казались самыми обычными. Потратив какое-то время, повозившись со сканером и подлинным документом, возможно, ей удастся смастерить что-то более-менее убедительное.
Сгибы были старые, мягкие; Хэл аккуратно их разгладила и положила метрику во внутренний карман чемодана, к счетам за коммунальные услуги.
Она уже собиралась застегнуть молнию на чемодане, как вдруг на секунду застыла и потянулась к тумбочке у кровати, где стояла маленькая жестяная коробочка – видавшая виды, с облупившейся краской. Когда-то в ней хранился «Голден Виргиния», но запах табака давным-давно выветрился.
Открыв коробку, Хэл прикоснулась пальцами к картам, водя по обтрепанным краям, по нежной гибкости состарившегося картона, глядя на знакомые картинки, замелькавшие, когда она пересыпала карты из одной руки в другую, – лица на рисунках внимательно смотрели на нее.
Подчинившись внезапному импульсу, она перевернула колоду и, не перемешивая, один раз сняла. При этом она закрыла глаза, держа в голове один-единственный вопрос.
Опять открыв глаза, на карте в ладони Хэл увидела молодого человека. Он стоял посреди урагана, по небу мчались тучи, внизу бушевало море. Над головой он занес меч, готовый нанести удар. Валет Мечей. Действие. Ум. Решимость.
Если бы Хэл гадала клиенту, она бы знала, что сказать. Мечи – это масть разума, мысли, анализа, а валет – карта энергии и решительности. Посреди бурных вод валет поднял меч. С какой бы трудностью человек ни столкнулся на пути, он готов ее встретить, и с ним всем придется считаться.
Однако за рутинным толкованием ей слышался голос мамы, которая не уставала повторять:
В словах была коварная правда – склонность к подтверждению своей точки зрения, так хорошо знакомая неверам, ученым и особенно психологам. Она хотела верить в то, что говорил ей валет Мечей. Хотела верить, что он дает ей зеленый свет, даже когда сложила вместе две половины колоды и положила ее обратно в коробочку, закрыв крышку.
Чистя зубы в крошечной ванной и глядя на собственное отражение, слегка мутное, непривычное без очков, Хэл сказала себе:
Прошло много времени, прежде чем Хэл отложила книгу, и еще больше, прежде чем уснула. А когда уснула, во сне над ней стоял молодой человек с поднятым мечом.
Таро Хэл научила мама, она запомнила изображения на картинках, еще прежде чем начала ходить, – улыбающаяся Жрица, строгий Жрец, жуткая Башня, где томятся погибшие души. И довольно часто, когда не было занятий в школе, а мама не могла найти никого, чтобы с ней посидеть, маленькая Хэл ходила в ее офис на пирс. Она тихо сидела за занавеской с книжкой, слушая, как мама ловко нащупывает верный ответ, и потихоньку, сама того не ведая, стала понимать ее тактику – то, как она задает наводящие вопросы, элегантно подбирает варианты.
Она училась, до какого предела можно говорить общо, когда лучше подать назад, если забуксовала. Запоминала, как мама никогда не настаивала на своем, если клиент упорно качал головой, как меняла тактику, как могла вдруг невозмутимо заявить:
Она много впитала, даже не прилагая для этого особых усилий. Но заняться гаданием самой… это, знаете ли, совсем другое дело.
Однако у нее не было выбора. Вскоре после ее восемнадцатилетия, в жаркий летний день, прямо у дома, мама погибла под колесами умчавшегося автомобиля, водителя так и не нашли. Хэл шатало от горя, и она сломалась.
Несколько недель спустя к ней пришел управляющий пирса мистер Уайт с предложением, даже не лишенным любезности: он сказал, что предоставляет ей выбор: отказаться от офиса или вести его самой. Но в разгар сезона место пустовать не может. Если она хочет, чтобы офис перешел ей, нет ничего проще. Однако тогда пора приниматься за дело. Стоял июнь, по пирсу днем и вечером сновало множество народу, и закрытые будки никому не сулили ничего хорошего.
И Хэл взяла мамины карты, включила неоновую вывеску и сама стала мадам Маргаридой.
С постоянными клиентами было легко. Она видела, как мама регулярно им гадала, слышала оброненные фразы о непостоянных мужьях, раздражительных начальниках, трудных детях. Со случайно забредавшими пьянчугами тоже было не так плохо, тут она могла блефовать напропалую, к тому же это, как правило, были отдыхающие, которые скоро уезжали навсегда.
Нет, беспокоили ее те, кто записывался на прием. Кто платил за целый час консультации, звонил заранее удостовериться, что она на месте.
С такими Хэл опускалась до того, чего никогда не позволяла себе мама. Жульничала. Ужас, сколько всего можно узнать в Интернете. До смерти мамы Хэл не пользовалась «Фейсбуком», но в те первые, полные неопределенности дни она создала аккаунт на вымышленное имя, взяв безобидную фотографию блондинки из «Гугл-картинок» и назвавшись Лил Смит.
Имя она выбрала сознательно. Оно могло быть сокращением от Лили, Лайла, Лилиан, Элизабет и множества других имен. Фамилия Смит была проста, как и непритязательная миловидность девушки.
Поразительно, с какой готовностью люди принимают предложение дружить от человека, которого никогда не видели, но часто ей не приходилось делать даже этого, так как режим конфиденциальности был настроен на открытость всем и каждому и она узнавала о семье клиентов, их работодателях, образовании, родном городе, не выходя из дома.
Когда поезд запыхтел на запад, Хэл открыла ноутбук и занялась Вестуэями, правда, живот у нее при этом сводило нервными судорогами.
Первое, что она нашла, было сообщение в «Курьере Пензанса» о смерти Эстер Мэри Вестуэй, родившейся 19 сентября 1930 года и умершей 22 ноября 2016 года в Клауз-Корт, что в Сент-Пиране. В коротком некрологе говорилось, что миссис Вестуэй была вдовой Эразма Хардинга Вестуэя, которому родила троих сыновей и одну дочь.
И что, предполагается, что она дочь одного из этих господ?
Ни Абель, ни Хардинг не оказались большими любителями «Фейсбука», но найти их сложности не представляло. Всего по одному результату на каждого. Хардинг с готовностью указывал своим родным городом Сент-Пиран и теговал своего брата Абеля. Когда Хэл пролистывала его аккаунт, разглядывая фотографии свадеб, крестин, семейных праздников и школьного детства, ком стоял у нее в горле. Она рассмотрела также жену Хардинга Митци Вестуэй (урожденную Паркер) и троих детей – Ричарда, Катерину и Фредди, от двенадцати до пятнадцати.
Абель был значительно моложе, приятный мужчина с аккуратной русой бородкой и волосами цвета темного меда. Его матримониальный статус был не очень понятен, но, просматривая фотографии в аккаунте, на многих Хэл заметила симпатичного голубоглазого мужчину, который именовался Эдвардом. В теге была фотография, где друзья гуляют по Парижу на День святого Валентина в 2015 году, и еще одна с какого-то торжественного мероприятия, где они, оба в черных галстуках, держатся за руки. Абель улыбался другу с какой-то затаенной гордостью.
Оба аккаунта прямо-таки сочились уверенностью и благосостоянием, и у Хэл от тоскливой зависти заныло сердце. Она не увидела ничего сногсшибательного – никаких яхт, круизов по Карибскому морю. Но вскользь упоминались поездка в Венецию, лыжи в Шамони, частные школы, налоговое планирование; на слайд-шоу мелькали дети верхом на пони, внедорожники и снаряжение для поло, а в избранном пестрило от ресторанных блюд и семейных встреч.
Об Эзре не было ни слова.
Судя по «Фейсбуку», и у Абеля, и у Хардинга могли быть дети старше двадцати, но внимание Хэл привлекла отсутствующая дочь.
Не зная имени, выяснить это было невозможно, а ни Хардинг, ни Абель сестру не упоминали. Коротко подумав, Хэл, а точнее, Лил Смит отправила предложение о дружбе старшему сыну Хардинга, Ричарду Вестуэю. Она сознательно выбрала не Абеля. У того всего девяносто три друга, и он не производил впечатления человека, который принимает непрошеные предложения о дружбе от незнакомых девушек. С Хардингом дело обстояло еще хуже – у него было всего девятнадцать друзей, и, похоже, он не заглядывал в «Фейсбук» почти четыре месяца. А вот у Ричарда было пятьсот семьдесят шесть друзей, и он только что запостил последнюю фотку на автозаправке под Эксетером.
Хэл только открыла другое окно, как замигало сообщение: Ричард принял ее предложение. Она вошла в его аккаунт и лайкнула первую попавшуюся фотографию – чумазый Ричард размахивает какой-то чашкой. Под фотографией написано:
В кадастровом реестре она не нашла ничего об имении Трепассен, а в списках Регистрационной палаты там не значились никакие фирмы. Такого названия не было также ни в списке домов престарелых, ни в списке инспектируемых заведений общепита. Все говорило за то, что Трепассен – просто частная собственность. Но в «Картах» «Гугла» Хэл его нашла и открыла сначала в «Гугле» «Планета Земля», а потом в режиме просмотра улиц. Последний оказался малоинформативен, она разглядела лишь сельскую дорогу, вдоль которой тянулась длинная кирпичная стена, сзади облепленная тисовыми деревьями и рододендронами, заслонявшими все остальное. Хэл «прошлась» по дороге пару миль в обоих направлениях и в конце концов наткнулась на кованые железные ворота, которые высились прямо посреди дороги, но снимок был сделан не под тем углом, и дома вообще было не увидеть. Она вернулась на «Планету Земля».
Нечеткое изображение было к тому же слишком мелким, чтобы рассмотреть что-то, кроме крыши с фронтонами и обширной огражденной территории имения, где газонное покрытие перемежалось деревьями. Больше ничего увидеть не удалось, но во всяком случае, Хэл поняла, что имение большое. Очень большое. Скорее дом-музей. У этих людей есть деньги. Серьезные деньги.
– Ваш билет, пожалуйста, – ворвавшись в мысли, произнес голос над плечом, и, подняв голову, в соседнем отсеке Хэл увидела кондуктора в форме. Она достала из кошелька билет. – Домой на выходные? – поинтересовался кондуктор, компостируя билет, и Хэл, собравшаяся было покивать, вдруг передумала. Рано или поздно ей придется войти в эти воды.
– Нет, я… я еду домой на похороны.
– О, простите. – Кондуктор протянул билет. – Кто-то близкий?
Хэл сглотнула. Под ней разверзалась земля.
– Бабушка.
В первую секунду эти слова показались тем, чем и являлись, – враньем. Но затем она соорудила на лице выражение… не скорби – это было бы слишком, – но некоей торжественной печали. И по телу прошла волна озноба, такой же озноб она чувствовала, когда впервые включила вывеску на офисе и начала представляться гадалкой.
– Весьма соболезную вашей утрате, – сказал кондуктор и, прежде чем пройти в следующий вагон, строго кивнул.
Хэл засунула билет в почти пустой кошелек, и тут поезд нырнул в туннель, отчего погас свет, так что какое-то время единственным источником освещения был экран ноутбука, да еще искры, выбиваемые колесами, шарашили молниями по почерневшим кирпичам туннеля.
Экран ноутбука светился изумрудом: необъятные газоны, узкая петляющая дорога… И вдруг Хэл захлестнуло бешенство. Как у одной семьи, у одного человека может быть так много? На территории Трепассена можно поселить не только целый дом Хэл, но всю улицу, да еще почти всю соседнюю. Подстричь газон стоит, наверно, больше, чем она зарабатывает за месяц. Да только ли это. Пони, поездки… И легкое отношение ко всему, как к чему-то само собой разумеющемуся. Разве правильно, что у одних людей так много, когда у других так мало?
Помигав, снова зажегся свет, и выскочило еще одно сообщение с «Фейсбука». Еще одно обновление Ричарда. Хэл нажала, и на весь экран открылась фотография: Ричард с семейством на фоне стены, выстеленной деревянными панелями, все гордо сияют. Хардинг с такой силой обнимает сына, что тот даже слегка скособочился.
Когда поезд выехал из туннеля на дневной свет, у Хэл опять свело живот, но теперь она знала, что назад уже не повернет.
Потому что спазмы свидетельствовали не только о переживаниях. И не только о зависти. Это было своего рода возбуждение.
Было около трех, когда поезд почти бесшумно затормозил в Пензансе. Хэл остановилась под большими часами, что висели над перроном, и, погрузившись в вокзальную гулкость, попыталась понять, что делать.
Наверху она увидела знак такси и, повесив на плечо сумку, двинулась по стрелочке к очереди перед зданием вокзала. Но в нескольких футах от надписи
После сандвича, купленного в поезде – самого дешевого: яйца и кресс-салат, один фунт тридцать семь центов, – у нее осталось тридцать семь фунтов и пятьдесят четыре цента. Хватит этого, чтобы доехать до Сент-Пирана? А если да, как она доберется обратно?
– Ты на такси, сынок? – услышала она голос сзади и подскочила, но, обернувшись, никого не увидела. Только когда из машины высунулась голова, она поняла, что вопрос был задан таксистом.
– О, простите. – Она засунула кошелек обратно в сумку и подошла к машине. – Да, на такси.
– Извини, любовь моя. – Водитель покраснел, когда она подошла поближе. – Не разобрал. Это все твои короткие волосы, понимаешь.
– Ничего страшного, – честно ответила Хэл. Такое случалось слишком часто, чтобы расстраиваться. – Послушайте, вы можете мне сказать, сколько будет стоить доехать до церкви в Сент-Пиране? У меня при себе не очень много наличных.
– Примерно четвертной, дорогуша, – довольно быстро ответил он.
Хэл вздохнула. Так и есть. Если она сейчас сядет в такси, то окажется на мели – пути назад не будет, если только не найдется какой-нибудь благодетель на том конце маршрута. Ее опять одолели сомнения. Неужели она действительно пустится в эту авантюру?
– С третьего пути отправляется поезд четырнадцать сорок девять в Лондон-Паддингтон. Поезд следует с опозданием, – произнес металлический голос диспетчера, ворвавшись в ее мысли подобно высшей силе, еще раз напоминающей о том, что не обязательно ступать на этот путь, что можно просто развернуться и сесть на поезд, который отвезет домой.
Где через шесть дней ее будет ждать мистер Смит…
– Эй, ты меня слышишь? – спросил таксист. Благодаря корнскому выговору прозвучало не так резко, как у какого-нибудь брайтонского водителя. – Примерно четвертной, говорю, устраивает?
Хэл еще раз глубоко вздохнула и обернулась на здание вокзала. Вспомнила картинки из «Фейсбука» и «Гугла» – раскинувшееся имение, поездки за границу, машины, дизайнерская одежда… А потом – изуродованную каблуком фотографию. Разбитые безделушки в офисе, страх, который охватил ее, когда зажглась лампа с красным абажуром… Задумалась, что бы она отдала за пару тысяч фунтов из наследства, всего пару тысяч, которых не хватило бы ни на одну из этих машин – может, только на колеса.
Опять появилось ощущение, что внутри сжимается что-то острое и твердое, причиняя пылающую боль, которая, остывая, переходит в шаткую решимость.
Если она проиграет, то останется ни с чем. Значит, нужно постараться не проиграть.
– Хорошо.
Водитель потянулся назад и открыл заднюю дверь. С чувством, будто она прыгает со скалы, Хэл запихнула мамин чемодан и забралась следом.
– Похоже на похороны, – произнес голос с переднего сиденья, и Хэл, вздрогнув, подняла голову.
– Простите, вы что-то сказали?
– Я говорю, похоже на похороны, – повторил водитель. – В церкви. Вам туда? Родственник, да?
Сквозь сильный дождь, зарядивший, когда они выехали из Пензанса, Хэл всмотрелась в окно. Ей удалось с трудом различить небольшую каменную церковь, угнездившуюся с края поля на фоне серых туч, и немногочисленную стайку участников погребения у входа на кладбище.
– Да, – еле слышно ответила она, а когда водитель приложил руку к уху, громче повторила: – Да, мне туда. Это… – Хэл помедлила, но во второй раз вышло легче. – Это моя бабушка.
– А-а, соболезную, дорогая, – сказал таксист, снял плоскую кепку и положил на соседнее сиденье.
– Сколько я вам должна? – спросила Хэл.
– Двадцати хватит, милочка.
Кивнув, Хэл отсчитала на маленький подносик между сиденьями одну десятифунтовую банкноту, две по пять и замялась. А может она позволить себе чаевые? Затаив дыхание, она пересчитала оставшиеся в кошельке монеты, соображая, как доберется от церкви до имения. Но с ее места был виден счетчик, и на нем светилось – 22.50. Черт, он берет с нее меньше. Чувствуя себя виноватой, она положила на подносик еще один фунт.
– Большое спасибо, – сказал таксист, сгребая деньги. – Осторожнее под дождем, дорогуша. В такой день недолго и собственную смерть подхватить.
Слегка вздрогнув от этих слов, Хэл в ответ лишь кивнула, открыла дверь и вылезла под проливной дождь.
Когда такси отъехало, выбивая из-под колес фонтаны брызг, Хэл с минуту постояла, пытаясь справиться с чемоданом. Дождь залепил стекла очков, и она в конце концов сняла их, чтобы рассмотреть сквозь ливень кладбищенские ворота и маленькую серую церковь, сгорбившуюся у подножия скалы. Кладбище огораживала низкая каменная стена, за которой Хэл, конечно, очень смутно, но разглядела темный пролом в земле. Судя по форме, почти наверняка это открытая могила в ожидании гроба женщины, которую она собиралась обмануть.
На какой-то момент Хэл овладело почти непреодолимое желание развернуться и бежать – не важно, что до ближайшего вокзала тридцать миль, не важно, что у нее нет денег, а дешевое черное пальто и туфли совсем не по погоде.
Но пока она раздумывала, ее похлопала по плечу чья-то рука, и, резко обернувшись, она увидела перед собой невысокого человека с аккуратной седой бородкой, который смотрел на нее сквозь запотевшие от дождя очки.
– Здравствуйте, – сказал он со странной смесью робости и уверенности. – Я могу помочь? Мое имя Тресвик. Вы на похороны?
Хэл торопливо нацепила очки, но они не помогли ей узнать лицо. Правда, при имени Тресвик прозвенел звоночек, и Хэл лихорадочно принялась перебирать в голове имена, но потом с облегчением и одновременно тревогой вспомнила.
– Мистер Тресвик! Вы мне писали! – воскликнула она, протягивая руку. – Я Хэл, то есть Хэрриет Вестуэй. – В конце концов, в таком виде это не вранье.
Повисла пауза. Живот у Хэл опять свело спазмом. Наступил момент истины – или первый из множества. Если искомой Хэрриет Вестуэй тридцать пять, или она блондинка, или шести футов ростом, все было кончено, не начавшись. Тогда она может попрощаться даже с мыслью зайти в церковь, не говоря уже о наследстве, и отправится обратно в Брайтон тем же поездом, с прохудившимся кошельком и заметно уязвленным самолюбием.
А мистер Тресвик все молчал, только качал головой, и в животе у Хэл что-то оборвалось. Господи, все пропало. Все-все-все пропало.
Но вдруг, прежде чем она успела сообразить, что сказать, адвокат заключил ее руку в свои руки, окутанные теплыми кожаными перчатками.
– Ну вот и славно, вот и славно… –
– Разумеется, – ответила она и даже выдавила улыбку, хотя челюсти у нее намертво сцепило от холода. – Я тоже оч-чень р-рада.
– О, да вы дрожите, – с беспокойством заметил Тресвик. – Позвольте мне провести вас в церковь. Совершенно несносный день, и, боюсь, в Святом Пиране не топят, так что внутри ненамного лучше. Но по крайней мере там сухо. Вы уже?.. – начал он, но в этот момент они дошли до ворот, адвокат открыл их и, отойдя в сторону, пропустил Хэл.
– Я уже – что?.. – переспросила она, когда они на секунду остановились под навесом.
Тресвик опять надумал протереть очки – зря, решила Хэл, посмотрев на дорожку, по которой им предстояло пройти до церкви.
– Вы уже виделись с дядьями? – осторожно спросил адвокат, и, несмотря на промозглый день, Хэл вдруг стало тепло у сердца.
Однако что же ей сказать? Как ответить на вопрос? Хэл замерла, стараясь что-нибудь придумать, а потом вдруг до нее дошло, что она уже довольно долго таращится на мистера Тресвика. Невысокий человек тоже смотрел на нее – озадаченно.
– Нет, – произнесла она наконец. В общем, чего тут ломать голову? Никакого смысла делать вид, будто знаешь людей, которые в двух шагах и изобличат тебя в ту самую секунду, как увидят своего адвоката. – Нет, мы не встречались. Если честно… – Хэл закусила губу, соображая, все ли делает правильно, но, несомненно, по возможности лучше говорить правду. И она быстро закончила: – Если честно, я и не знала, что у меня есть дядья, пока не получила ваше письмо. Моя мать никогда о них не рассказывала.
Мистер Тресвик ничего не ответил, только опять покачал головой, и Хэл не поняла, означает ли этот жест спокойное принятие к сведению или смущенное сомнение.
– Двинулись? – спросил он наконец, подняв глаза на свинцово-серое небо. – Не думаю, что дождь вообще пройдет, так что придется пробежаться.
Хэл кивнула, и они торопливо прошли расстояние от ворот до церкви.
У входа Тресвик, пропуская Хэл, опять протер очки и потуже затянул пояс макинтоша, но, уже проходя за ней следом, по-собачьи повел головой и обернулся на звук мотора.
– А-а, простите меня, Хэрриет, кажется, это погребальный кортеж. Присядьте. Я могу вас здесь оставить?
– Конечно, – ответила Хэл, и адвокат нырнул в дождь, предоставив ей зайти в церковь самостоятельно.
Дверь лишь приоткрыли, чтобы не впускать в помещение проливной дождь и ветер, но Хэл первым делом обратила внимание не столько на холод, сколько на то, что церковь почти пуста. На скамьях вразброс сидело несколько человек. Хэл сначала решила, что те, кого она увидела еще из такси, – опоздавшие, торопящиеся присоединиться к остальным, но теперь поняла, что больше-то никого и нет.
На второй скамье спереди сидели три весьма пожилые женщины, подальше мужчина лет сорока, похожий на бухгалтера, а у входа, словно чтобы проще было улизнуть, если служба затянется, женщина в облачении патронажной сестры.
Хэл осмотрелась, пытаясь сообразить, куда лучше сесть. Существует какой-то особый похоронный этикет? Она попыталась вызвать в памяти панихиду по маме в брайтонском крематории, но вспомнить ей удалось только маленькую капеллу, забитую коллегами с пирса, соседями, благодарными клиентами, старыми друзьями, людьми, которых она даже не знала, но жизнь которых пересеклась с жизнью мамы. Они теснились сзади, вжимаясь в стену, чтобы дать место тем, кто приходил еще, и Хэл увидела, как Сэм, торговавший фиш-энд-чипс, уступил место пожилой соседке с Живописных вилл. Кто-то придержал для Хэл место впереди, но, в общем-то, она понятия не имела, по какому принципу они расселись и существует ли на похоронах какая-то иерархия.
Однако каковы бы ни были правила, несомненно, ранг незнакомого с усопшим скорбящего не мог быть высоким. И она села поближе к выходу, хотя и не столь явно, как бухгалтер и медсестра – на пару рядов впереди них, справа. По очкам еще ползли высыхающие капли дождя, и она сняла их, чтобы протереть, стараясь унять дрожь и прислушиваясь к шороху ног, стуку дождя по крыше, покашливанию женщин впереди.
У Хэл имелось всего два пальто – потертое кожаное она практически не снимала, а темный мамин макинтош был ей велик. Кожаное пальто, конечно, черное, но для похорон оно не годилось, и Хэл взяла макинтош. В поезде она не мерзла, но в какой-то момент продолжительной жизни пальто его водонепроницаемость приказала долго жить, и за короткую пробежку из такси ткань вся пропиталась влагой. Теперь она сидела в холодной церкви и чувствовала, как ей затекает за шиворот. Хэл посмотрела на посиневшие руки, лежавшие на коленях, и засунула их в карманы тонкого пальто, чтобы пальцы не тряслись от холода. В глубине одного кармана занемевшая рука нащупала что-то круглое и шершавое. Хэл вытащила комок из кармана и улыбнулась. Перчатки. Будто подарок от мамы.
Она как раз надевала их, когда невидимый органист издал первый громоподобный звук и двери церкви распахнулись, впустив порыв ветра, разметавший по нефу тонкие листы с богослужебными текстами. Первым шел священник, или викарий, Хэл не поняла, а за ним четыре человека в черных костюмах несли узкий темный деревянный гроб.
Мужчину сзади слева она узнала сразу, это был Тресвик. Он снял плащ, под которым оказались костюм и галстук. Ему досталось, так как он был ниже ростом трех других мужчин, и, чтобы гроб не перекосило, ему приходилось держать свой угол выше, чем, очевидно, было удобно.
Спереди справа шел лысеющий человек лет пятидесяти, и Хэл узнала Хардинга Вестуэя. Она пристально всмотрелась в круглое щекастое лицо, бесцветные тонкие волосы, силясь запечатлеть их в памяти. У него был вид человека, который плотно поел, но не может остановиться и продолжает забрасывать в рот орешки, сыр, фрукты, чтобы потом жаловаться на скверное пищеварение. В нем было какое-то самодовольство и одновременно неуверенность. Странное сочетание. Хардинг чуть застенчиво поправил волосы, словно почувствовал на себе оценивающий взгляд Хэл.
Слева от него шел бородатый человек с каштановыми волосами, уже седеющими на висках. Этот был слишком похож на Абеля Вестуэя, чтобы Хэл поняла: четвертый из несущих гроб – третий сын, Эзра.
Он был моложе остальных и в отличие от светлокожих и светловолосых братьев имел темную шевелюру и смуглую кожу. Он единственный во всей церкви удосужился надеть на лицо маску старательной скорби, однако, проходя мимо Хэл, улыбнулся кривой улыбкой Чеширского кота, что ее потрясло, настолько эта улыбка была не к месту и не ко времени. Смутившись, она отвернулась, сделав вид, что не заметила, и стала смотреть вперед, чувствуя, что щеки запылали.
Дело не просто в улыбке, хотя уже одно это скверно. Но в ухмылке, в сморгнувших – а может, даже и подмигнувших – глазах было что-то… какое-то кокетство.
У нее в голове будто шло сражение. Руками в перчатках Хэл сдавила лоб – шерсть была пропитана холодом дождя. Она прекрасно понимала, что если не совладает с собой, то недотянет даже до поминок; ее изобличат как мошенницу, еще прежде чем она выйдет из церкви.
Узкий гроб медленно пронесли вперед, поместили перед алтарем, и несшие гроб с подобающей торжественностью расселись на передних скамьях, как и шедшие за ними немногочисленные члены семьи. Началась служба.
Час спустя все закончилось – или почти закончилось. Небольшая конгрегация гуськом вышла под сильный дождь, чтобы постоять вокруг могилы. Гроб опустили в сырую землю, и священник возвысил голос, стараясь молитвой перекрыть завывание морского ветра.
Уже сгущались сумерки, стало еще холоднее, и Хэл, несмотря на все свои усилия, дрожала в тонком пальто. И все-таки она была благодарна ветру и дождю. Под погодным покровом все примут выражение ее лица просто за усталость и измученность.
Когда она смаргивала капли, стекающие с волос, глаза были застланы подлинными слезами. Никто не ожидал, что она станет плакать, это она знала, но следующей проверкой были поминки в имении Трепассен, и Хэл понимала, что там ее будут рассматривать под микроскопом. И когда все сгрудились вокруг могилы, она пусть на несколько минут, но с облегчением перестала думать о выражении лица и защитном языке тела. Пока ветер бьет по лицам скорбящих, она может держать оборону и проклинать исключительно непогоду.
Наконец священник произнес положенные слова, и Хардинг из ведра, стоявшего сбоку от могилы, бросил в нее горсть песчаной земли. Земля упала со шлепком на деревянный гроб, и Хардинг передал ведро брату Абелю, который тоже бросил горсть, покачав при этом головой, хотя Хэл не поняла, что это значило. Ведро пошло по кругу, горсть за горстью. За землей в могилу летели обмякшие от влаги цветы. Последним ведро принял Эзра. Он бросил землю – почти небрежно – и обернулся к Хэл, которая пряталась прямо за его спиной, пытаясь не привлекать к себе внимания.
Он ничего не сказал, просто протянул ей ведро, и Хэл взяла его. И в это мгновение с болью почувствовала: есть что-то глубоко неправильное в том, что она собирается сделать, что-то почти кощунственное в этом символическом жесте погребения женщины, с которой она никак не была связана. Но глаза всех членов семейства устремились на нее, и выбора не осталось. Земля склеилась от дождя, ей пришлось стянуть перчатку и поскрести грязь ногтями. Земля упала на гроб странным финальным аккордом, и Хэл вернула ведро священнику.
– Прах к праху, – заговорил тот, – пепел к пеплу, в твердой надежде на воскресение в жизни вечной…
Хэл суеверно вытерла грязную ладонь о пальто и попыталась не слушать, но не могла отогнать воспоминания о добросердечном викарии, распоряжавшемся церемонией кремации мамы, его бессмысленные слова об утешении, обетованиях, в которые она не могла верить. Земля давила под ногтями, и, почувствовав что-то вроде удара в грудь, она вспомнила ощущение от пепла мамы. Когда она развеивала его, три года назад, он был шершавым на ощупь. В другой декабрьский день, такой же ветреный, как сегодня, хотя и не дождливый, она босиком – ноги заледенели на камнях – спустилась на брайтонский пляж и подошла к самой воде. Зайдя по щиколотку в пенящиеся водоросли, она смотрела, как ветер вытягивает из ладоней пепел и развеивает его над морем.
Сейчас она смотрела в зев холодной, мокрой могилы, и у нее опять стиснуло сердце болью утраты, как будто задели старую, еле затянувшуюся рану. Стоило ли опять погружаться в мрачные траурные обряды и воспоминания ради того, что могло оказаться уродливой лампой или коллекцией почтовых открыток?
Хэл вдруг поймала себя на том, что впилась ногтями в ладонь, и вспомнила валета Мечей, с поднятым мечом решительно шествующего навстречу бушующему морю.
Все дело в том, что двух путей уже нет. Она выбрала один, перечеркнув тем самым то, что мог предложить другой, будто его и не существовало вовсе. Дороги назад нет, и бессмысленно гадать о последствиях такого решения. Она сделала выбор, потребовавшийся от нее, чтобы выжить, и теперь предстояло протаптывать только одну тропку – все глубже в обман. Она никак не могла позволить себе проиграть.
Наконец священник начал собираться, и участники траурной церемонии, защищаясь от шквального ветра и проливного дождя, подняли воротники и потянулись к машинам.
Сердце у Хэл екнуло от страха. Нужно что-то сказать, и быстро. Нужно попроситься к кому-нибудь в машину, но мысль о том, чтобы свалиться этим совершенно незнакомым людям как снег на голову, вдруг испугала еще больше всего остального. То была не просто боязнь разоблачения. Что-то глубже, словно из детства. К кому же напроситься? И как?
– Я… – начала она, но горло свело и сказалось хрипло: – Я… Может быть…
Однако никто не обернулся. Впереди в окружении трех подростков шел Хардинг, сбоку от него женщина, вероятно, Митци. Хэл вспомнила «Фейсбук» и узнала Ричарда, который, плетясь за отцом к парковке, уже проверял мобильник. Абель и Эзра шли позади, погрузившись в беседу. Они попали в поле зрения Хэл как раз в тот момент, когда Абель приобнял брата будто в утешение, но тот несколько раздраженно отпрянул. Остальные тоже разбрелись по машинам, припаркованным под раскидистыми тисовыми деревьями. Над Хэл нависла реальная опасность, что она останется на пустынном кладбище одна. Горло захлестнуло волной паники.
– Простите, – опять прохрипела она уже несколько громче и опять, второй раз за день, почувствовав на плече чью-то руку, резко обернулась.
Мистер Тресвик протягивал ей зонтик.
– Хэрриет, могу я предложить подбросить вас до Трепассена?
– Да. О да. О, большое спасибо, я просто не знала… – Получилось не слишком связно, слова мешались во рту.
– Боюсь, машины от агентства заполнены, все места в официальном кортеже заняты, но если вы не откажетесь от моей машины…
– Н-нет, конечно, нет. – Зубы у Хэл стучали от холода, и она попыталась взять себя в руки, чтобы благодарность не вышла преувеличенной. – Благодарю вас, мистер Тресвик, вы очень любезны.
– Ерунда. Вот, держите мой зонтик – только осторожнее, иначе он вывернется наизнанку. Боюсь, морские штормы несколько непредсказуемы. Я возьму ваш чемодан.
– О, что вы, – запротестовала Хэл, – п-пожалуйста.
Но было уже поздно. Зонтик очутился у нее в руке, а маленький человек, ловко подхватив чемодан с гравийной дорожки, куда она его поставила, двинулся под дождем к машине, припаркованной на обочине, где ее высадил таксист.
Заведя «вольво», мистер Тресвик включил печку на полную мощность, и машина, разбрызгивая лужи, выехала на проселочную дорогу. На кладбище Хэл казалось, что она уже никогда не сможет согреться, холод пронизал ее будто до самых костей. Теперь, когда в теплом воздухе, что дул из вентиляторов, пальцы начали оттаивать, их заломило от боли, однако стылость глубоко внутри казалась вечной мерзлотой.
– До Трепассена около четырех миль, – поддерживая разговор, сказал Тресвик, когда они медленно вырулили на главную дорогу. По лобовому стеклу бешено метались дворники. На каждом перекрестке водитель тормозил, сквозь мглу всматриваясь в дорогу и тщетно стараясь разглядеть машины сбоку. Затем, держа в руках две жизни, он нажимал на газ, машина переезжала перепутье и набирала скорость. – Надеюсь, стараниями миссис Уоррен нас ждет чай. Вы останетесь на ночь?
– Я… – Хэл почувствовала себя виноватой. Она не написала экономке – времени не было. Кроме того, она понятия не имела, что будет делать, если приглашение заночевать в имении в силу обстоятельств окажется недействительным. – Да, я бы с удовольствием, но, боюсь, я не написала миссис Уоррен, что приеду. Ваше письмо пришло всего два дня назад… Я думала, ответ все равно не поспеет…
– О, простите, – извинился мистер Тресвик, – мне следовало указать номер моего мобильного. Но это не столь существенно. Миссис Уоррен, конечно, откроет для вас комнату, я уверен. Должен вас предупредить… – Адвокат с сомнением покосился на мокрое пальто. – В Трепассене нет центрального отопления. Боюсь, миссис Вестуэй так и не собралась его провести. Но зато там множество каминов, грелок и прочего. Вы будете… – Он замялся. – Ну, в общем, вам будет там очень, очень удобно.
– Благодарю вас, – кротко ответила Хэл, хотя что-то в его голосе заставило ее усомниться в правдивости его слов.
– Должен признаться, – Тресвик переключил сцепление, так как они поднимались на холм, – я с некоторым удивлением узнал, что у Мод есть дочь.
Мод. Вот, значит, как зовут недостающую дочь. М. Вестуэй, как и мама. Может, ошибка отсюда? Хэл испытала невероятное облегчение, что взяла сокращенный вариант метрики, но следом за облегчением вспыхнула смутная тревога. Значит, Тресвик с удивлением узнал о существовании у Мод дочери. И что это означает? То, что она не знает чего-то такого, что должна бы знать. Спросить? Но ведь незнание ее выдаст?
– Я… Что вы имеете в виду? – спросила она наконец.
– О, – усмехнулся мистер Тресвик. – В детстве она была весьма решительной особой. Клялась, что никогда не выйдет замуж и не заведет детей. Помню, как-то я сказал – ей было лет двенадцать, – что, мол, когда она подрастет, то может и передумать. А Мод в ответ рассмеялась и назвала меня старым ослом. Она была довольно прямолинейной девочкой, ваша матушка. Заявила, что дети – висячий замок на патриархальных оковах брака. Именно так и выразилась, я очень хорошо помню. Я тогда еще подумал, какой необычный оборот, особенно для ребенка. Поэтому несколько опешил, когда узнал, что она в самом деле родила ребенка. И в довольно юном возрасте, как я понимаю?
– В восемнадцать… Ей было восемнадцать, – еле слышно ответила Хэл, – когда я появилась на свет.
Восемнадцать. Когда она была маленькой, ей казалось, это вполне нормальный возраст – по крайней мере, человек уже взрослый. Теперь, когда ей самой шел двадцать второй год, она не могла себе представить, через что прошла мама, какую борьбу ей пришлось выдержать, чтобы в таком юном возрасте родить ребенка и потом одной его воспитывать.
Но едва произнеся эти слова, Хэл поняла свой прокол. Волна холодного бешенства прокатилась вниз по спине от того, что она сморозила. Черт. Черт! Какая глупая, дилетантская ошибка.
Первое правило гадалок и экстрасенсов: говорить как можно туманнее, ничего конкретного, если только потом нельзя пойти на попятную или перевернуть смысл сказанного – в случае грубой ошибки.
А она, не сказав и десяти слов, только что совершила две грубейшие ошибки. Выдала и конкретную информацию – вовсе не необходимую, – и статистически наименее вероятную. Сколько женщин рожают в восемнадцать лет? Два процента? Хэл понятия не имела. Да и вообще, она слишком мало знает о жизни Мод Вестуэй, чтобы подобным образом тыкать пальцем в небо. А что, если этой женщине сейчас под пятьдесят? А что, если в восемнадцать лет она еще жила в родительском доме? Ее бдительность усыпили вероломные слова Тресвика насчет юного возраста – толика информации, которая вроде бы накладывалась на жизнь Хэл. Но возраст возрасту рознь. Сегодня и двадцатипятилетняя женщина считается юной матерью. Она просто-напросто накосячила – и очень скверно. Значит, не такой уж она и крутой профессионал, пристыдила себя Хэл.
Она нервно покосилась, не хмурится ли Тресвик, складывая в уме числа. Но, похоже, он ничего не заметил. Даже как будто и не слышал ее. Мысли его витали в другом месте.
– Патриархальные оковы брака, – усмехнувшись, повторил он. – При этих словах я всегда вспоминаю вашу мать. Хотя, конечно… – Он метнул на Хэл взгляд бойких, как у птички-малиновки, глаз. – Она ведь так и не вышла замуж, насколько я понимаю?
– Н-нет, – ответила Хэл.
Несмотря на холод, который пробирал ее до костей, лицо, опаленное струей воздуха из печки, пылало. Какая идиотка. Теперь она вообще никому ничего не скажет – просто будет кивать на то, что услышит.
Хотя, может быть… Машина свернула, и колеса зашуршали по мокрому покрытию, а Хэл прижалась щекой к холодному стеклу, пытаясь думать. Может, не такая уж она и идиотка, что выдала возраст мамы. Вполне возможно – даже вероятно, – что на чем-нибудь ее все равно поймают. Может, лучше сейчас добровольно сообщить правдивую информацию. Тогда, если ее уличат, она сможет сделать вид, что все это не продуманный мошеннический трюк, а благополучно разрешившееся недоразумение. А вот если бы она начала лгать сейчас, потом выхода не будет. Во всяком случае, без обвинения в мошенничестве.
Мод Вестуэй. Если бы только она знала это имя раньше, то поискала бы в Интернете, нашла бы что-нибудь о женщине, которая, по предположениям местных обитателей, является ее матерью. Как хоть она выглядит? Сколько ей лет? И что с ней случилось?
Но в присутствии мистера Тресвика она не могла достать телефон и начать поиски. Хотя мысль вооружиться хоть какими-то базисными фактами, прежде чем предстать перед мнимыми дядьями, была соблазнительна. Она не может позволить себе еще раз оступиться. Удастся ли уединиться, когда они доберутся до имения? Может, сказать, что ей нужно переодеться в сухое?..
Оставшуюся часть пути Хэл молчала. Тресвик тоже, хотя и бросал на Хэл странные взгляды, пока «вольво» проворно преодолевала длинные сельские мили. Только когда машина начала сбавлять скорость, Хэл встряхнулась, и Тресвик громко сказал, пытаясь перекрыть скрип дворников:
– Ну, вот мы и на месте. – Он кивнул налево, где мерцающий свет золотил дождевые капли. – Имение Трепассен. О, ворота открыты. Отлично. Должен сказать, мне не улыбается мысль в такую погоду сражаться с засовами.
Они медленно проехали в огромные кованые ворота и запетляли по подъездной аллее.
Далеко впереди Хэл увидела длинное низкое здание и внезапно осознала, что оно ей знакомо. Изображение высветилось у нее в голове – высокие окна, пологий газон… Ну да, вот и газон, прямо у нее под носом, как будто фокус.
Хэл опешила и какое-то время недоумевала, а потом, с некоторой печалью, поняла. Конечно, открытка, которую она нашла в Интернете.
Надеждам Хэл, равно как и праведному негодованию, охватившему ее в поезде, был нанесен удар. А где же пони, приметы заграничных поездок, дорогущие машины? Если тут и были деньги, то их очень долго никто не тратил.
Они въехали в рощицу тисовых деревьев, и под густым навесом ветвей дождь моментально прекратился. Вдруг с одного дерева стремительно спикировало что-то черно-белое, мистер Тресвик рефлекторно крутанул руль, и машина колесами проскрежетала по гранитному валуну из тех, что обрамляли аллею.
– Проклятие! – сердито воскликнул он, снова выруливая на гравийное покрытие.
Последние несколько ярдов до дома адвокат проехал совсем медленно. Когда машина вынырнула из-под деревьев, дождь возобновился.
– Что это было? – спросила Хэл, обернувшись. – Чайка?
– Нет, сорока. Бич дома, настоящий бич. Они могут быть на диво агрессивны. – Тресвик проехал сводчатую арку и затормозил на покрытой гравием площадке для машин, расположенной справа от главного фасада. Затем выключил мотор и вытер трясущиеся руки о брюки. – Понимаете, считается, что они и дали имя поместью. Piasenn по-корнски будет сорока, а tre значит ферма, или усадьба. Получается, что Трепассен – это искаженное Tre Piasenn, «сорочья ферма». Понятия не имею, правда это или нет, но название подходит. По другой версии, название происходит от корнского слова, обозначающего «прошедшее», passyen. Сам я ничего не могу утверждать. Боюсь, я не специалист по корнскому языку. – Тресвик пригладил волосы и отстегнул ремень, впервые за время их общения заметно смутившись. – Я… Я не большой любитель птиц, у меня своего рода фобия. Хотелось бы преодолеть, но не получается. А здешние сороки… – Он рефлекторно содрогнулся. – Ну, в общем, как я уже сказал, их довольно много, и они вовсе не страдают робостью. Но зато… – Тресвик потянулся за зонтиком и улыбнулся слабой, совсем не веселой улыбкой. – Зато в этом доме нечего опасаться горестей.
– Горестей? – не поняла Хэл.
– Ну да, вы разве не знаете стишок?
И так далее. Хотя танцы тоже маловероятны. Я ни разу не видел тут меньше пяти-шести сорок.
– Да… – медленно проговорила Хэл. – Да, я знаю этот стишок. – Вспоминая, она засунула руку под пальто и дотронулась до плеча, затем безвольно уронила руку. – По крайней мере, первые четыре строки. А сколько их там всего? Шесть?
– Вроде десять. – Мистер Тресвик сосредоточился. – Погодите-ка…
Как там дальше?.. По-моему, шесть – получишь грош. Да, точно, шесть – получишь медный грош.
Теперь, когда Тресвик показал рукой, она увидела сорок, прячущихся в тисовых деревьях. Правда, две прыгали по земле и клевали ягоды, но четыре сидели на ветвях. А последняя, та самая, которая торпедировала машину, уселась под дождем на перекрытии портика, злобно глядя на них вниз.
– А если семь? – шутливо спросила Хэл. – Тогда больше грошиков?
– Нет, – рассмеялся Тресвик. – К сожалению, нет. – Он вылез из машины и торопливо обошел ее кругом, раскрыв зонт. Из-за дождя, который стучал по ткани, Хэл с трудом разбирала его слова. – Семь как раз в конце: «Ну а семь – узнаешь тайну».
Хэл вытащила из багажника чемодан, спряталась под зонтик мистера Тресвика и пошла рядом с ним ко входу в дом. Может быть, все дело было в дожде или завывавшем ветре, но она почему-то содрогнулась.
Через боковой вход Тресвик провел Хэл в сводчатую прихожую, пол которой был выложен красной керамической плиткой. Она зашла следом и, когда шелест дождя сменился отдельными каплями, стекающими с ее пальто и зонтика мистера Тресвика, потрясла головой.
– Миссис Уоррен? – позвал Тресвик, и голос эхом отдался в длинном коридоре. – Мис-сис-Уор-рен! Это Тресвик.
Какое-то время стояла тишина, а потом вдалеке послышался топот каблуков по кафельной плитке, сопровождаемый непонятным звяком. Повернув голову, сквозь стеклянные двери слева Хэл увидела пожилую женщину, одетую в черное. Она не столько шла, сколько ковыляла по коридору.
– Это миссис Уоррен? – не придумав ничего лучше, шепотом спросила Хэл у Тресвика. – Да она, кажется…
– Ей никак не меньше восьмидесяти, – тихо ответил тот. – Но она и слышать не хотела о том, чтобы уйти с работы, пока была жива ваша бабушка.
– Это ты, Бобби? – В словах, произнесенных надтреснутым вороньим голосом, слышался выраженный корнский акцент.
Тресвик вздрогнул, и, несмотря на напряжение, Хэл с трудом сдержала улыбку, заметив, как под седой бородой вспыхнул румянец.
– Это Роберт Тресвик, миссис Уоррен! – крикнул он в коридор, но та покачала головой.
– Говори громче, мой мальчик, я тебя не слышу. Все вы, молодые, одинаковы. Бормочете, бормочете… Из-за этих хлопот с вашим приездом я даже не смогла проводить хозяйку. Вы во всем и виноваты.
Тресвик поджал губы.
Когда экономка подошла ближе, Хэл заметила у нее в руке палку. Железный наконечник стучал о плитку с тем самым звяканьем, которое ее удивило. Ходила экономка странно, неритмично: топ-топ… звяк… топ-топ… топ… звяк. В конце концов она подошла к стеклянным дверям и остановилась, пытаясь справиться с палкой.
Тресвик подскочил и открыл ей дверь, хотя Хэл показалось, что это совершенно излишне. Экономка, прихрамывая, вышла в вестибюль.
– Так. – Проигнорировав Тресвика, она остановила взгляд удивительно темных, живых глаз на Хэл. Та не поняла значения этого взгляда, но теплым он точно не был. Куда там. Экономка будто напряженно раздумывала. И в голосе не было улыбки, когда она сказала: – Значит, вы та самая девушка. Ну что ж.
– Я… – Хэл сглотнула. В горле у нее пересохло, как будто его обсыпали пылью, и она вдруг поймала себя на том, что заняла оборонительную позицию: скрестила руки и стряхнула волосы на лицо, чтобы скрыть его.
И протянула руку, но старуха отвернулась, будто не заметив, и Хэл осталось только опустить руку.
– Мне не сообщили, что вы приедете, – бросила через плечо миссис Уоррен, – но на всякий случай я проветрила комнату. Вы, конечно, захотите переодеться.
Это был приказ, не вопрос, и Хэл вяло кивнула.
– Следуйте за мной, – сказала миссис Уоррен, и Хэл, поймав взгляд Тресвика, в немом вопросе подняла бровь.
Он сдержанно улыбнулся и махнул рукой в сторону лестницы. Миссис Уоррен, не дожидаясь Хэл и цепляясь подагрическими пальцами за перила, уже тяжело поднималась по длинному лестничному маршу.
– Это на чердаке, – сказала она, обернувшись вполоборота на Хэл, поспешающую за ней с чемоданом, который бился о каждую ступеньку.
Ковровая дорожка была закреплена латунными ковродержателями, но из-за невероятного количества пыли их трудно было рассмотреть, как и узор самой дорожки.
– Конечно, – запыхавшись, проговорила Хэл, когда они дошли до лестничной площадки и миссис Уоррен нацелилась на следующий марш, ступени которого имели более практичное покрытие. Хэл чувствовала под ногами жесткость и даже бугорки. – Никаких проблем.
– Смысла жаловаться нет, – отрезала миссис Уоррен, как будто Хэл жаловалась. – Меня никто не предупредил, так что придется смириться.
– Чудесно, – кивнула Хэл. Она подавила обиду на резкость миссис Уоррен и опять улыбнулась, надеясь, что та услышит улыбку в голосе. – Честно. Я и не думала жаловаться. Я очень благодарна за то, что у меня вообще будет комната.
Наконец они добрались до самого верха. Дальше ступеней не было, только выложенный кафелем коридор с длинной вереницей дверей по обе стороны, вероятно, ведущих в комнаты. В одной из них, наверно, было открыто окно, потому что от холодного сквозняка под ногами у Хэл шевелилась пыль.
– Умывальник здесь, – коротко отрезала миссис Уоррен, кивнув на дверь в дальнем конце коридора. – Ванная этажом ниже.
Ванная? В единственном числе? В таком-то доме наверняка больше одной ванной?
Но миссис Уоррен уже открывала одну из тех дверей, что Хэл приняла за вход в комнаты. За ней показалась прилепившаяся к стене лестница. Экономка щелкнула выключателем, и голая лампочка, вспыхнув, осветила узкие ступени, на сей раз не покрытые ни тебе ковром, ни даже половичком, только тонкую полоску линолеума она увидела позже наверху. В такт шагам старухи палка с железным наконечником стучала о дерево.
Хэл помедлила внизу лестницы под предлогом того, что ей необходимо перевести дыхание. Что-то ей тут не понравилось, может, узкая лестница, может, отсутствие дневного света, поскольку окон не было даже на потолке, а может, то, что эта часть словно отрезана от остального дома и дверь внизу скрывает само ее существование. Но, сглотнув, Хэл как можно шире распахнула дверь и двинулась следом за миссис Уоррен.
– Здесь живет прислуга? – спросила она, и вопрос гулко срезонировал в замкнутом пространстве.
– Нет, – не оборачиваясь, бросила миссис Уоррен. Хэл будто съездили по морде, но, когда они дошли до верха, экономка остановилась и, посмотрев на гостью, вроде бы несколько смягчилась. – Теперь уже нет. Помещения для прислуги, когда перестраивали дом, перенесли на этаж над кухней. Конечно, все они сейчас заперты, осталась одна я, а я живу внизу, рядом с комнатой миссис Вестуэй, на случай если бы я понадобилась ей ночью.
– Понятно, – смиренно сказала Хэл. Она дрожала. Никогда она не чувствовала себя настолько неуютно – в грязном, мокром пальто, поехавших колготках, с короткими волосами, которые, высохнув после дождя, встали торчком. – Ей повезло, что у нее были вы.
– Несомненно, – не стала возражать миссис Уоррен. Рот ее уложился в тонкую струнку усталого недовольства. – Видит Бог, семья практически о ней не заботилась. Однако ж, как погляжу, вы все с радостью слетелись расклевать добычу, как сороки.
– Я… Я не… – начала Хэл, задетая за живое, но не договорила.
А миссис Уоррен тем временем отвернулась и, прихрамывая, прошла по короткому неосвещенному коридору к закрытой двери, подергав ручку шишковатыми пальцами.
Что тут скажешь? В конце концов, это правда, по крайней мере, если говорить о ней. Хэл помалкивала и ждала, пока миссис Уоррен, зажав палку под мышкой, справится с заклинившей дверью.
– Влажность, – коротко бросила та через плечо, продолжая дергать ручку. – Дерево набухло.
– Можно я вам… – начала Хэл, но дело было уже сделано. Не успела она закончить фразу, как дверь неожиданно подалась, и холодный свет залил коридор.
Миссис Уоррен отступила в сторону, пропуская Хэл. За дверью оказалась тесная комнатка, неприятно голая: железная кровать в одном углу, столик для умывания в другом и маленькое, как в детской, зарешеченное окошко, выходящее в парк. Ковра не было – голые доски и крошечный половичок с бахромой, брошенный ближе к изголовью кровати. Не было и радиатора, лишь небольшой камин, заполненный углем и уже подготовленной лучиной.
От решетки на окне у Хэл заныл живот, хотя она не поняла почему. Может, от неожиданности увидеть ее здесь, на чердаке. На первом этаже они, возможно, и нужны, чтобы отвадить непрошеных гостей. Но железные перекладины наверху имели только одно объяснение: они предназначались не для того, чтобы помешать кому-то проникнуть в дом, а для того, чтобы удержать тут кого-то. Только… это не детская, где подобные меры могли уберечь взобравшегося на окно карапуза. Это комната горничной, на отшибе от остальных помещений, совершенно непригодная для маленького ребенка. Что же это за монстр, кому приходилось такими средствами удерживать горничных?
– Ну, вот ваша комната, – с неприязнью сказала миссис Уоррен. – На каминной полке спички, однако у нас не так много угля, так что не думайте, что можете топить, сколько вам заблагорассудится. Денег на отопление нет. Я оставлю вас распаковать вещи.
– С-спасибо. – Зубы у Хэл стучали. Она стиснула их, пытаясь унять дрожь. – К-когда нужно сп-пуститься?
– Остальные еще не приехали, – сказала миссис Уоррен, вроде бы ответив на вопрос, но толком ничего не объяснив. – Они, конечно же, поехали берегом. В это время года всегда сильные штормы.
И, прежде чем Хэл успела еще что-нибудь спросить, экономка развернулась и заковыляла вниз по узкой лестнице. Хэл подождала, услышала, как внизу быстро захлопнулась дверь, опустилась на убогую кровать и начала осматриваться.
От стены до стены была всего пара ярдов, а зарешеченное окно придавало комнате вид тюремной камеры, даже с открытой дверью. Было также страшно холодно. Когда улеглось движение воздуха, вызванное движением тел, Хэл заметила, что, если с силой выдохнуть, изо рта идет пар. Она стащила с кровати светло-зеленое пуховое одеяло и завернулась в него. Тонкий чехол натянулся в намертво вцепившихся в него пальцах так, что она испугалась, как бы не лопнула ткань, но сидеть, не пытаясь согреться, было нестерпимо.
Она думала растопить камин, но поскольку скоро придется спускаться, чтобы предстать перед семьей, особого смысла в этом не было. А при одной мысли о том, чтобы попросить еще ведерко угля у суровой миссис Уоррен – стиснутые губы, угрюмое лицо, – Хэл хотелось забиться в угол.
Интересно, миссис Уоррен так не любит всю семью или только ее? Может, все из-за того, что она приехала, не предупредив? Но ведь по большому счету экономка не так уж сильно и удивилась. А может, все дело в ненадлежащем виде? Или… она что-то подозревает? Экономка смотрела на Хэл с таким странным выражением на лице… как будто настороженно что-то прикидывала. В голову пришло сравнение со взглядом ребенка, который видит кошку, крадущуюся к стае голубей, и делает шаг назад, чтобы понаблюдать за бойней.
Что же это все значит?
Несмотря на одеяло, Хэл продолжало колотить, но, вспомнив о своих намерениях, она достала из сумки телефон и открыла поисковик. Пальцы, набиравшие слова для поиска, не слушались – вовсе не только от холода, – и ей пришлось довольно долго ждать, прежде чем она смогла нажать на «Искать».
Колесико крутилось долго, и Хэл с сомнением посмотрела на символ уровня сигнала в верхнем правом углу экрана. Две палочки из пяти. Негусто. Но ведь хватит, чтобы пробиться хоть в какой-то Интернет?
Наконец на экране появились результаты поиска, и у Хэл потемнело в глазах, потому что первым был результат, которого она ждала и боялась – газетная статья о смерти мамы.
Хэл не стала ее смотреть. Зачем? В печально-торжественной заметке, содержащей жуткие подробности, не было информации, которую она искала. К тому же она прекрасно помнила:
Хэл казалось, это было вчера: когда она пришла на пирс, чтобы занять мамин офис, все сгрудились вокруг нее, и на лицах читалось молчаливое сочувствие. Долгие месяцы после этого она в холода находила под дверью офиса чашку с остывающим чаем, а покупая рыбу с картошкой, иногда получала неправильную сдачу – в ее пользу.
Хэл смаргивала, пропуская ссылки на информацию об этом несчастном случае, а когда пыталась понять, о чем идет речь в других текстах, буквы расплывались перед глазами. Она открыла несколько, но ни один не имел отношения к делу. Был какой-то пропавший без вести высокогорный терьер из Сент-Пирана и куча совершенно ненужных ссылок – от сайтов, посвященных детским именам, до туристической информации о Сент-Пиране.
Наконец она закрыла экран, натянула одеяло и уставилась в маленькое зарешеченное окно на залитый дождем парк.
Кто бы ни была Мод Вестуэй, что бы с ней ни случилось, похоже, она исчезла без следа.
Хэл подскочила от шуршания шин по гравию за окном, ворвавшегося в ее мысли. Одеяло соскользнуло с плеч, она рефлекторно его подхватила, но затем бросила и подошла к окну посмотреть, кто приехал.
Вновь прибывшие торопливо шли к главному входу. Сверху Хэл не могла видеть их лиц, только макушки и зонтики, но рассмотрела припаркованные машины, составившие траурный кортеж, – два длинных, черных, гладких, как акулы, лимузина. Семейство приехало. Скоро начнется настоящий экзамен.
Хэл вдруг почувствовала, что у нее сдают нервы, а в голове от напряжения мутится. Вот оно. Встреча лицом к лицу с мнимыми родственниками. Неужели она действительно решится?
Она играла роль гадалки, зарабатывая деньги на жизнь, и в минуты честности перед собой это знала. Но тут другое. Тут не просто втюхать легковерным людям то, что они хотят слышать или уже знают. Тут преступление.
– К дьяволу чай, – спустившись на третий этаж, услышала Хэл голос, донесшийся до лестничного колодца. – От чего бы я сейчас не отказался, так это от виски. Или от коньяка, если уж у вас нет виски, миссис Уоррен.
Хэл не услышала ответа миссис Уоррен, но что-то сказал второй мужской голос, и послышались глухие смешки. Еще кто-то из детей пожаловался, что не может найти телефон.
Вот, значит, как. Момент истины. Эти слова пришли ей в голову, и она усмехнулась. Истины? Нет, лжи. Момент лжи. Всю свою жизнь она собирала силы для этого момента.
Хэл размяла пальцы, чувствуя себя боксером перед выходом на ринг. Хотя это не совсем точно. Ей предстоял экзамен на умственную увертливость, не физическую. Может, как гроссмейстер перед шахматной партией? Хэл посмотрела на себя будто со стороны: рука занесена над пешкой, она готова сделать первый ход.
Спускаясь по лестнице, она вроде даже согрелась, лицо раскраснелось от ожидания, а под черным платьем тяжело билось сердце.
– Я посмотрю, может, удастся приготовить тебе горячий шоколад, дорогой, – услышала она женский голос. Это не миссис Уоррен. Голос был резче и как-то побогаче. Наверно, Митци. – Жуткое стояние у могилы вымотало вконец, Хардинг. Китти замерзла. Где здесь чертовы обогреватели?
– Здесь нет обогревателей, Мит, что тебе прекрасно известно. Но, надеюсь, в гостиной развели огонь.
Сделав поворот на лестнице, Хэл всех их увидела. Хардинг стаскивал пиджак от «Барбура», Абель, все еще в плаще, стоя в глубине прихожей, что-то щелкал на телефоне, Митци помогала детям раздеться.
Пока Хэл спускалась по последнему лестничному маршу, никто не обращал на нее внимания. Наконец она шагнула на пол, и Эзра поднял взгляд.
– Приве-ет, – протянул он, и когда в ее сторону повернулись все лица – гамма эмоций простиралась от любопытства до откровенного изумления, – Хэл вспыхнула. – Я, кажется, видел вас на похоронах?
– Да, – хрипло ответила Хэл. Горло пересохло и болело, как будто в нем застрял шип, впившийся прямо в мясо. – Да, я… Меня зовут Хэл, это сокращенное от Хэрриет. Хэрриет Вестуэй.
Выражение лиц не изменилось, только за спиной Хардинга раздался сухой кашель.
– Хэрриет… дочь Мод.
Эти слова произнес адвокат Тресвик, и его спокойный голос пресек болтовню в прихожей, как будто ее перерезали ножом.
Прозвучавшие имена очевидным образом ничего не говорили юным членам семьи. Но у троих братьев и Митци, которая, коротко ахнув, погнала детей дальше по коридору и следом за ними ушла сама, реакция была такая, как будто адвокат грязно выругался или разбил пустую китайскую вазу, что стояла у подножия лестницы. Хардинг, нашарив за спиной стул, рухнул на него, словно вдруг перестали слушаться ноги. Абель громко охнул и потянул воротник. Только Эзра не пошевелился – просто замер и страшно побледнел. Первым дар речи обрел Хардинг:
– У нее… у нее дочь? – Ему как будто было трудно произносить комковатые, неповоротливые слова. – Но почему мы не знали?
– Никто не знал, – ответил Тресвик. – Очевидно, кроме вашей покойной матушки. Может быть, ваша сестра рассказывала ей, я не знаю.
Абель покачал головой.
– У нее дочь, – повторил он за братом, однако с совершенно другой интонацией, словно не в силах поверить в эти слова или в ту реальность, которую они обозначали. – Дочь Мод. Но… это же абсурд.
У Хэл потемнело в глазах, она крепко схватилась за перила – вспотевшие ладони заскользили по полированному дереву.
– Это просто абсурд, – бормотал тем временем Абель. – Она не… она же не…
– И тем не менее, – поведя головой, сказал мистер Тресвик. – Это Хэрриет.
Хэл сделала шаг в прихожую, чувствуя, как сердце быстро и сильно бьется в груди, думая о роли, которую ей предстоит сыграть.
– Я не знала, что у меня есть дядя, – сказала она, не пытаясь скрыть дрожь в голосе, и протянула руку Хардингу. – Н-не говоря уже о трех.
Всеми десятью теплыми толстыми пальцами Хардинг обхватил ледяную руку Хэл и крепко пожал ее, как будто рукопожатие могло гарантировать их союз.
– Так, так, так, – приговаривал он. – Очень приятно познакомиться с вами, Хэрриет.
А Абель, так тот просто прижал ее к себе, с такой силой вдавив очками в мокрый плащ, что она услышала, как бьется его сердце.
– Добро пожаловать домой, – только и сказал он, а голос дрожал от какой-то надсадной искренности. – О, Хэрриет. Добро пожаловать домой.
Следующие полчаса один за другим, без перерыва, следовали вопросы и уклончивые ответы. Это оказалось тяжелее, чем предполагала Хэл, но в то же время странно забавляло. С трудом справляясь с разговором, отчаянно пытаясь запомнить, что кому успела сказать, она вдруг поймала себя на том, что отказалась от сравнения с шахматным матчем и вернулась к образу боксера. Вот он туже затягивает запястья, выходит на ринг и принимается уворачиваться от ударов – так она отбивалась от вопросов, пытаясь, иногда неловко, переадресовывать их собеседнику.
Но ведь это не поединок. С одним противником было бы проще. Это ей было не в новинку – хотя ситуация почти ничем не напоминала контролируемую обстановку на работе. Однако невнятная мешанина – нечто совсем иное: беспорядочный гул голосов, перекрывающих друг друга, влезающих с вопросом еще до того, как она успела ответить на предыдущий, встревающих с разными историями и воспоминаниями. Это настолько не похоже на то, к чему она привыкла, что Хэл просто очумела, чуть не оглохла.
Всю жизнь семьей для нее были она сама и мама – вдвоем, связанные накрепко, и больше никого не надо. Взрослея, Хэл никогда не чувствовала, будто ей чего-то не хватает, хотя иногда и мечтала о каникулах в кругу большой семьи, как у других детей в школе, о бесконечных вереницах братьев, сестер, кузенов, с кем можно играть, о горе подарков на Рождество и дни рождения от целого племени сородичей.
Теперь, когда домочадцы окружили ее, перекрикивая друг друга, расспрашивая ее про воспитание, учебу, вообще жизнь, она поразилась, как могла завидовать когда-то другим детям, что у них есть дядюшки и тетушки.
Хуже всего было с Хардингом, он резко задавал один прямой вопрос за другим в манере войскового старшины – это больше напоминало допрос. Стиль Абеля оказался совсем другим – легким, дружелюбным. Время от времени, когда Хэл не знала, что ответить, он начинал смеяться и рассказывал что-нибудь о себе. Эзра помалкивал, но Хэл чувствовала, что он не спускает с нее глаз, наблюдает.
Конец расспросам положила Митци. Рассмеявшись смехом, который в другой ситуации показался бы Хэл неприятным, она воскликнула:
– Господи, мальчики! – И, разбив плотное кольцо темных костюмов, она шлепнула Абеля по плечу и взяла Хэл за руку. – Да оставьте вы девочку хоть на несколько минут! Посмотрите на нее – вы ее сейчас просто раздавите. Хэл, я могу предложить вам чаю?
– Д-да… Да, пожалуйста.
На пирсе она пыталась скрывать легкое заикание, говоря тихо и медленно. К тому же так Хэл казалась старше своих лет и напоминала клиентам, что она здесь хозяйка, а они у нее в гостях. Но сейчас, когда Митци отвела ее в сторону, до нее дошло, что неловкость – это алиби, что она может ее использовать. Зачем пытаться скрывать свое смущение, свою молодость? Наоборот. Идя за Митци, Хэл опустила плечи, чтобы и без того субтильная фигурка показалась еще меньше, и сбросила челку на лицо, словно застенчивый подросток. Обычно окружающие недооценивали Хэл. Иногда это преимущество.
Хэл позволила Митци подвести себя к дивану у камина, где сидел подросток, шараша по телефону так, что Хэл сразу поняла: играет. Но это был не Ричард. Кто там еще? Фредди?
– Ну вот, так-то лучше, – заботливо сказала Митци, когда Хэл села. – Могу я наконец вам что-нибудь предложить? Возраст позволяет вам бокал вина?
– Я бы предпочла чай, который вы упомянули, благодарю.
– Вернусь через секунду. – И Митци с силой потрепала сына по голове. – Фредди, выключи.
Когда родительница вышла, Фредди даже не сделал вид, что собирается отложить телефон, но покосился на Хэл.
– Привет, – сказала она. – Я Хэрриет.
– Привет, Хэрриет. А что у тебя за татуировка?
– Татуировка? – Хэл было удивилась, но вовремя сообразила, что хлопчатобумажное платье съехало, обнажив плечо и край крыла. – Ты про эту? – Она ткнула пальцем за спину, и Фредди кивнул:
– Похоже на птицу.
– Это и есть птица. Сорока.
– Круто, – сказал он, не поднимая головы, так как, судя по всему, столкнулся с каким-то препятствием в игре, а потом добавил: – Я ужасно хочу татуировку, но мама говорит, что через ее труп.
– До восемнадцати тебе закон не позволяет, – быстро включилась Хэл. Тут хоть безопасная территория. – Ни один уважающий себя мастер не пойдет на это. А ты ведь не хочешь к тем, кто пойдет? Тебе сколько лет?
– Двенадцать, – с грустью протянул Фредди, захлопнув телефон и впервые подняв глаза на Хэл. – А можно посмотреть?
– Хм-м… – Этот вопрос переходил определенную черту, но Хэл не знала, как отказать. – Ну… да. Наверно, можно.
Она пригнулась и почувствовала, как Фредди оттянул ворот, обнажив склонившую голову набок птицу. Пальцы у него были холодные, Хэл постаралась не вздрогнуть.
– Круто, – еще раз сказал он, на сей раз с завистью. – Ты сделала ее из-за этого дома? Ну, здесь все эти сороки… – Он махнул рукой в сторону деревьев за окном, и Хэл невольно обернулась.
На улице совсем стемнело и только свет из комнаты поблескивал на мокрых ветвях, но Хэл будто воочию снова увидела сорок, рядком рассевшихся на ветвях тиса, с которых капала вода. Она покачала головой и натянула ворот платья, закрыв птицу.
– Нет. Моя… мою маму зва…
В самый последний момент до нее дошло, что, утратив бдительность, она чуть было не ляпнула непоправимое. Ведь эту татуировку она сделала в память о маме. Мэгги[508].
– Я звала ее сорокой. Такое прозвище, – сказала она после паузы, довольно долгой для того, чтобы в полной мере прочувствовать, как под ногами разверзлась бездна. Легенда была ниже всякой критики, но с ходу ничего лучше в голову не пришло. Правда, мальчишка, кажется, не заметил затянувшейся паузы.
– Это сестра папы? – спросил он.
Хэл кивнула:
– Да.
– Хотя, наверно, надо говорить
– Фредди! – Митци подошла с чашкой чая и, поставив ее на стол, слегка стегнула сына по колену. – Это уже… Ради бога, извините, Хэрриет. Подросток… Что тут скажешь?
– Все в порядке, – искренне ответила Хэл.
Паренек не просто продемонстрировал ей то, о чем она уже догадывалась. Это была та почва, на которую Хэл могла встать прочно, обеими ногами. Не было больно слышать такие слова от других людей, ей даже больше нравилась мальчишеская прямота, чем все эти деликатные
– Да, умерла. Я сделала татуировку в память о ней.
– Круто, – почти машинально повторил опять Фредди. Теперь, в присутствии матери, ему стало неловко. – А еще у тебя есть?
– Есть… – начала Хэл, но вмешалась Митци:
– Фредди, умоляю, прекрати изводить бедную Хэрриет личными вопросами. Так не ведут себя на…
Она осеклась и не произнесла
Хэл улыбнулась – во всяком случае, попыталась – и взяла чашку с чаем.
– О, чудесно.
Рассказывать про татуировки было проще, чем отвечать на вопросы Абеля, Хардинга и Эзры. И поэтому ее слегка затошнило, когда она увидела, как Хардинг, потрепав Абеля по плечу, следом за женой двинулся к камину.
– Греетесь, Хэрриет? – спросил он, подойдя. – Очень мудро. Боюсь, дом просто губителен для здоровья. Мать не очень-то доверяла современным удобствам вроде центрального отопления.
– А… он давно принадлежит семье? – спросила в свою очередь Хэл. Она вспомнила, как мама рассказывала о своей работе.
– О, да фигову тучу лет, – небрежно ответил Хардинг. Он встал спиной к камину, разведя полы пиджака, чтобы огонь грел спину. – Мы сейчас находимся в самой старой части, она датируется началом восемнадцатого века. И много лет это была скромная ферма. А в конце девятнадцатого века ваш прапрапрадед, дед моей матери, сколотив приличные деньги на фарфоровой глине, возле Сент-Остелла, решил полностью перестроить дом и сделал это, надо сказать, на широкую ногу. Здание сохранило георгианское ядро старой фермы, где разместились гостиная, столовая, главные жилые комнаты, но к нему были пристроены расползшиеся крылья и помещения для прислуги в стиле «Искусства и ремесла». Получилась элегантная усадьба. Однако его сын оказался, увы, никудышным предпринимателем, и карьер перешел партнерам. С тех пор у семьи уже не было денег на поддержание дома, и с двадцатых годов его облик не менялся. Чтобы довести тут все до ума, нужно вложить добрый миллион фунтов. Разумеется, не те деньги, которые может достать из кармана средний покупатель. Разве что крупная гостиничная сеть… Хотя, конечно, сегодня на вес золота земля.
Хардинг посмотрел в окно, на мокрый от дождя газон. Хэл чуть ли не воочию видела, как он рисует себе повыскакивавшие грибами на территории парка типовые дома, подсчитывает барыш и слышит хруст банкнот, когда поспевает очередной урожай на продажу. Она кивнула в ответ и, поскольку сказать было нечего, отхлебнула чай. Руки у нее, несмотря на огонь в камине, все еще были ледяные, а щеки пылали, и вдруг ни с того ни с сего она чихнула.
– Будьте здоровы, – сказал Абель.
Хардинг сделал шаг назад и чуть не залез ногой в камин.
– О Боже, надеюсь, вы не простудились у могилы.
– Вряд ли, – ответила Хэл. – Меня так просто не возьмешь.
Но последние слова не удались, потому что она снова чихнула. Абель вытащил красиво накрахмаленный носовой платок и заботливо протянул ей. Хэл покачала головой.
– Бисквиту, Хэл? – спросила Митци, и Хэл взяла одно печенье, вспомнив, что не ела с самого утра.
Но бисквит оказался черствым и лежалым, поэтому она обрадовалась, когда с другого конца комнаты раздался кашель, которым Тресвик постарался заглушить остальные голоса.
– Могу я попросить минуту вашего внимания?
Хардинг бросил взгляд на Абеля, тот пожал плечами, и оба пересекли длинную комнату, подойдя к адвокату, который стоял возле рояля, перебирая бумаги.
Хэл встала с дивана, но в нерешительности замялась, не зная, относится ли просьба и к ней.
– Вы тоже, Хэрриет, – сказал Тресвик и положил стопку бумаг на крышку рояля. Подойдя к двери, он открыл ее, и в резком контрасте с нагретым камином воздухом в комнату из коридора ворвалась холодная струя. – Миссис Уоррен! – позвал Тресвик, и голос его гулко разнесся по коридору. – У вас найдется некоторое время?
– Дети понадобятся? – спросила Митци.
Тресвик покачал головой:
– Нет, если только им интересно. Но вот если бы Эзра мог к нам присоединиться… Где он, кстати?
– По-моему, вышел покурить, – пожал плечами Абель.
Он покинул комнату и скоро вернулся с братом, у которого от дождя намокли темные курчавые волосы.
– Простите, я не догадался, что вы собираетесь провернуть трюк в духе старика Эркюля Пуаро, мистер Тресвик, – улыбнулся Эзра какой-то кривой улыбкой, как будто прозвучала шутка, понятная ему одному. – Вы откроете нам, кто убил нашу матушку?
– Вовсе нет, – ответил Тресвик с крайне неодобрительным выражением на лице. Он опять перебрал бумаги и, согнув палец крючком, поправил очки, явно раздосадованный игривым настроением Эзры. – И мне не кажется, что это уместно в ситуации… Ладно, не важно. – Он опять кашлянул, но скорее от смущения, пытаясь собрать мысли. – Несмотря ни на что, благодарю вас всех, что уделили мне время. Долго я вас не задержу, но из беседы с миссис Вестуэй я понял, что она не обсуждала с вами свои завещательные намерения. Это верно?
Хардинг нахмурился.
– Да, строго говоря, не обсуждала, но имелось более чем ясное понимание, что после смерти отца она будет жить в доме до конца своих дней, после чего он перейдет…
– Ну, я постараюсь, чтобы на этот счет не было заблуждений, – торопливо перебил его Тресвик. – Я настоятельно рекомендую всем клиентам обсуждать свои завещания с бенефициарами, но, разумеется, не все выбирают такой путь.
В коридоре раздалось постукивание палки, и в комнату вошла миссис Уоррен.
– В чем дело? – довольно резко спросила она и, увидев, как Рич подсыпает угля в камин, бросила ему: – Не разбазаривайте уголь, молодой человек.
– Прошу вас, миссис Уоррен. Я бы хотел побеседовать со всеми бенефициарами завещания миссис Вестуэй, и мне представляется, что лучше всего это сделать, когда собрались все.
– О, – произнесла миссис Уоррен, и на лице ее появилось выражение, которое Хэл трудно было понять. Какое-то… ожидание? Вряд ли жадность. Скорее… возбуждение. Чуть не ликование. Может, экономка знает что-то такое, чего не знают остальные?
Абель пододвинул ей табурет, стоявший у рояля, и экономка села, поместив палку на колени.
Тресвик прочистил горло, взял с крышки инструмента бумаги и опять перебрал их, в чем вовсе не было необходимости. Каждый дюйм в нем, от начищенных башмаков до очков в проволочной оправе, выдавал волнение и неуверенность, и у Хэл заломило в затылке. Она заметила, как у Абеля меж бровей залегла складка, выдававшая его озабоченность.
– Ну что ж. Постараюсь быть кратким, я не большой любитель театрализованных зрелищ в викторианском стиле, связанных с оглашением завещания. Однако в целях прояснения ситуации необходимо сказать два слова, поскольку меньше всего я бы хотел, чтобы у заинтересованных лиц сложилось ошибочное представление о…
– Ради бога, выкладывайте, старина, – нетерпеливо перебил его Хардинг.
– Хардинг… – Абель, желая успокоить брата, положил ему руку на плечо, но тот оттолкнул ее.
– Да оставь ты меня в покое со своими хардингами, Абель. Ясно ведь, милейший мистер Тресвик предпочитает ходить вокруг да около. Я мечтал бы поскорее перейти к сути и понять, о чем речь. Неужели мамаша сошла с ума и оставила все приюту для бездомных животных или что-нибудь в этом роде?
– Не совсем так. – Тресвик посмотрел на Хардинга, затем на Хэл, потом на миссис Уоррен, потом опять на Хардинга, снова перетасовал бумаги и попрочнее закрепил очки на переносице. – Одним… Иными словами… Короче говоря, состояние включает порядка трехсот тысяч фунтов в денежных вкладах и ценных бумагах – львиная доля этой суммы пойдет на оплату налога на наследство – и имение, которое еще только предстоит оценить, но оно, несомненно, является основной частью наследства. Его стоимость превышает миллион фунтов. Возможно, два миллиона, зависит от обстоятельств. Особо миссис Вестуэй оставила тридцать тысяч миссис Уоррен… – Экономка строго кивнула. – И по десять тысяч каждому внуку…
При этих словах сердце у Хэл забилось сильнее и стало труднее дышать.
Десять тысяч фунтов? Десять тысяч фунтов?! Так она же сможет отдать долг мистеру Смиту, заплатить за квартиру, за газ… Даже сможет куда-нибудь съездить. Теплая волна разлилась по телу, словно Хэл выпила что-то особенно горячее и питательное. Она постаралась сдержать улыбку. Напомнить себе, что предстоит уладить еще массу сложностей. Но в голове звенело помимо ее воли. Десять тысяч фунтов. Десять тысяч фунтов.
Все, что Хэл могла сделать ради соблюдения условностей, это остаться на месте, поскольку все ее тело от нежданной радости хотело плясать. Неужели правда?
Но мистер Тресвик продолжил:
– Точнее, каждому – за исключением внучки Хэрриет.
О.
Как будто проткнули воздушный шарик и он стремительно съежился в жалкий шматок резины – быстрее, чем требуется времени, чтобы это описать.
Одной фразой все было перечеркнуто. Хэл увидела, как десять тысяч фунтов уносит морским ветром, с выступа скалы банкноты упархивают в Атлантический океан.
Тяжело расставаться с мечтой, но следя за тем, как разлетаются банкноты, она поняла: дикой фантазией было полагать, будто у нее что-то получится. Комедия, ей-богу. Поддельная метрика, вымышленная дата рождения. О чем она только думала?
Ладно, история закончилась, но по крайней мере обошлось без разоблачений. С чем была, с тем и осталась. Что же до мистера Смита и его посланников… Сейчас она все равно не в состоянии об этом думать. Сначала надо закончить здесь и убраться подобру-поздорову.
Хотя… было довольно-таки жестоко на секунду помахать у нее перед носом надеждой и тут же ее лишить.
Когда схлынула волна адреналинового возбуждения, Хэл совсем обмякла и, вытянув руку, оперлась на стул. А Тресвик тем временем еще раз прочистил горло, готовясь продолжить.
– Хэрриет, – как-то стыдливо произнес он, опять перетасовав бумаги, и, словно нехотя, закончил: – Мисс… Хэрриет… мисс Вестуэй получает все остальное состояние – после уплаты налога на наследство.
Воцарилось долгое молчание.
Первым, нарушив тишину, взорвался Хардинг:
– Что?!
– Я, конечно, понимал, что это может вызвать своего рода потрясение, – робко сказал Тресвик. – По этой причине мне показалось, было бы лучше проинформировать вас лич…
– Да к черту! – заорал Хардинг. – Вы совсем рехнулись?
– Пожалуйста, не надо повышать голос, мистер Вестуэй. К большому сожалению, ваша матушка не сочла нужным обсудить этот вопрос с вами при жиз…
– Я хочу посмотреть, как там написано, – перебил его Хардинг, скрежеща зубами.
– Там?
– В завещании. Какая там формулировка? Мы будем его оспаривать. Мать, должно быть, сбрендила. Каким числом датирован этот кошмар?
– Миссис Вестуэй составила завещание два года назад, мистер Вестуэй, и, хотя я, конечно, понимаю ваше волнение, боюсь, не может быть никаких сомнений в ее правоспособности. В день составления завещания ваша матушка пригласила врача, полагаю, имея в виду не допустить успеха подобных опротестований.
– Тогда это пагубное влияние!
– Насколько мне известно, миссис Вестуэй никогда не видела свою внучку, так что трудно представить, чтобы они могли состоять в…
– Да дайте же мне наконец это чертово завещание! – крикнул Хардинг и выхватил лист бумаги, который протянул ему Тресвик.
Хэл крепко держалась за спинку стула, стиснув ее так, что пальцы онемели и побелели. Пока Хардинг просматривал длинный документ, она чувствовала на себе взгляды Митци, Абеля и Эзры.
Наконец Хардинг, кажется, нашел нужное место и начал читать:
–
Хардинг нетвердым шагом подошел к дивану и тяжело сел, еще и еще раз просматривая документ, словно в поисках хоть какого-нибудь объяснения, хоть чего-нибудь, что могло бы рассеять это безумие. Когда он поднял голову, лицо у него было пунцовым.
– Да кто такая вообще эта девица? Мы ни черта ее не знаем!
– Хардинг, успокойся, – попытался остановить его Абель, снова положив руку брату на плечо. – Сейчас не время для…
– А вы, Тресвик, просто дешевый жулик. Какого черта вы позволили матери подписать такой документ? Я подам на вас в суд за злоупотребление доверием!
– Хардинг! – решительно воскликнула Митци. – Абель, мистер Тресвик, да посмотрите же вы на девушку!
– По-моему, она сейчас хлопнется в обморок, – с бесстрастным любопытством произнес чей-то голос справа от Хэл.
Хэл еще успела заметить, что все взгляды в гостиной обратились на нее, хотя комната начала распадаться на части. Она не помнила, как спинка стула выскользнула из ослабевших пальцев. Вскрики Митци донеслись словно издалека. Она даже не почувствовала удара, когда упала на пол. Огромной милосердной волной ее накрыла пустота.
– Хэрриет?
Голос был настойчив, он вытаскивал ее откуда-то снизу, где она пробыла, похоже, довольно долго.
– Хэрриет? Пора приходить в себя. – А потом, будто обращаясь к кому-то еще: – У нее все еще температура. Лоб как печка.
Хэл моргнула и сощурилась на яркий свет, который очень мешал.
– Что?.. Как?.. – В горле у нее пересохло, гортань пылала.
– О, слава богу. Мы так беспокоились!
Голос женский.
Хэл опять моргнула и нашарила очки. Заведя дужки за уши, она осмотрелась. Сначала взгляд сфокусировался на лице Митци, за ней Хэл разглядела мужскую фигуру, ей показалось, Абеля. И все вспомнилось: Сент-Пиран, похороны, имение. И – о Господи – сцена с Хардингом…
– Вот, – сказала Митци, и под носом у Хэл очутился стакан с водой. – Выпейте немного. Вы долго были без сознания. У вас, несомненно, сильное обезвоживание.
– Я… Который час?
– Около девяти. Мы очень беспокоились. Мы с Абелем уже думали вызвать врача.
– А ч-что случилось?
Опустив глаза, она увидела, что лежит на какой-то кушетке, по ощущению платье задралось до спины, хотя ноги, слава богу, оказались укрыты одеялом. Комнату она не узнала – на вид что-то вроде библиотеки, с рядами потрепанных, затянутых паутиной книг в кожаных переплетах, на светло-коричневых полках до самого потолка – высокого, покрытого пятнами плесени.
– Вы упали, а когда мы попытались вам помочь, вы уже горели. Хорошо, что вы такая худая.
– Как вы себя чувствуете, Хэрриет? – Только теперь Хэл услышала голос Абеля. Высокий тенор звучал мягко и встревоженно. Абель подошел и, опустившись на колени возле кушетки, нежно дотронулся до ее лба. Хэл пришлось сделать над собой усилие, чтобы не оттолкнуть его руку, настолько жест был интимным, но пальцы прикоснулись такой приятной прохладой. – Хотите, мы позовем доктора?
– Врача? – Хэл с трудом приподнялась на кушетке, подняв тучу пыли, взвихрившейся в золотом свете настольной лампы. – Боже упаси. Я хочу сказать, спасибо, конечно, но не думаю…
– Да я и не уверен, что нам удастся быстро найти дежурного терапевта, – сказал Абель и задумчиво погладил усы. – Но если вам нехорошо, может быть, в больницу?
– Мне не нужен врач. – Хэл постаралась, чтобы голос прозвучал как можно тверже.
– У нее все еще жар, – сказала Митци, будто не услышав последних слов. – Как ты думаешь, мы найдем в доме вашей матери градусник?
– Понятия не имею. – Абель встал, отряхнув пыль с колен. – Может быть, в аптечке со времен королевы Виктории и завалялся какой-нибудь несовместимый с жизнью агрегат. Пойду посмотрю.
– О, правда? Ты чудо. На айфоне Рича есть какая-то программа, которая уверяет, что измеряет температуру, но я не верю, чтобы показания были точными.
– Я в порядке, – сказала Хэл.
Она опустила ноги на пол, что было встречено неодобрительными возгласами Абеля и Митци.
– Дорогая… – Абель положил ей руку на плечо, вдавив обратно в кушетку. – Вы только что были белая как простыня и валялись в обмороке. Так что вы где угодно, только не в порядке. Если я оставлю вас с Митци и отправлюсь на поиски градусника, вы обещаете никуда не бежать?
– Обещаю, – не особенно сопротивляясь, ответила Хэл.
Она опять втянула ноги на кушетку и легла, прикрыв глаза от света лампы.
Митци заметила этот жест и пригнулась.
– Свет бьет в глаза?
– Немножко, – признала Хэл. – А у вас нет никаких обезболивающих? Голова разламывается.
– Ничего удивительного, – резко сказала Митци, развернув лампу, чтобы свет не бил Хэл в глаза. – Вы упали с жутким звуком. Вот здесь, сбоку, весьма внушительная шишка. Ужасно… Хоть бы вы упали как-то иначе, на ковер, например. Правда, он такой потертый, что вряд ли бы помогло. Да, у меня в сумке есть парацетамол, но она в другой комнате. Потерпите, я схожу за ним?
Хэл кивнула, и Митци встала.
– Не делайте глупостей. Я не хочу, чтобы вы опять потеряли сознание.
– Не буду, – слабо отозвалась Хэл.
Она не стала говорить, что мысль побыть одной несколько минут, пока Митци будет ходить за сумкой, была куда привлекательнее, чем болеутоляющее.
Когда дверь за «теткой» закрылась, Хэл опустила голову на кушетку и попыталась собрать воедино все, что случилось в тот странный, безумный промежуток времени между заявлением Тресвика и ее обмороком.
Потому что все это полный абсурд. Все до малейших деталей. В завещании покойной она названа
Загорелся лучик надежды. От сильного желания стало почти больно.
В том-то и проблема. Она выстраивала заманчивые версии не потому, что они имели вероятие, а потому, что она
Что означало… Хэл попыталась вспомнить… Что там говорил мистер Тресвик на кладбище? А если ошибка произошла не до составления завещания, а раньше? Если Эстер Вестуэй поручила кому-то найти свою дочь, а потом как-то страшно перепутались проводки?
Хэл надавила пальцами на глаза. Лицо пылало от жара, а в голове стучало так, как будто она собиралась взорваться.
– А вот и я, – послышался голос в дверях.
Хэл открыла глаза и увидела, как Митци быстро идет мимо книжных стеллажей с белой упаковкой.
– Примите две. Помимо прочего, это собьет температуру. Ах, Абель! – воскликнула она, когда один из шкафов отъехал и в проеме появился ее деверь, держа что-то в руке. – Как раз вовремя. Это термометр?
– Да. – Он протянул градусник, и в свете лампы сверкнул серебристый кончик. – К моему собственному изумлению, я оказался прав. Только ради бога, Хэрриет, не жуйте его, это все-таки ртуть. Не хочу, чтобы меня обвинили в отравлении собственной племянницы.
– Эдвард звонил, – сказал Абель, обращаясь к Митци. – Он на автозаправке под Бодмином и скоро будет. Ему жаль, что он не попал на службу, но дежурство в больнице… Да потом, он мало знал мать, так что было бы, наверно, лицемерием просить его брать день за свой счет.
– Но все-таки он твой муж, – возразила Митци.
– Партнер, дорогая Митци, партнер. А это большая разница, по крайней мере для отдела кадров. Ты без разговоров получишь право проводить в последний путь тещу или свекровь. Однако на какую-то там мать сожителя это не распространяется. Эдвард – мой сожитель, – объяснил Абель для Хэл. – Он врач, и, думаю, нам всем станет намного веселее, когда он вас осмотрит.
Хэл кивнула, и градусник звякнул о зубы. Митци и Абель умолкли, и все прислушались, как волнами поднимаются голоса в соседней комнате. Абель задумчиво гладил усы одним пальцем.
– Хардинг успокоился? – спросил он.
Митци закатила глаза и пожала плечами.
– Не слишком. Мне очень жаль, мой муж… – начала она, обращаясь к Хэл. – Я понимаю, это было не очень красиво, но вы должны понять, ужасный удар. Как старший сын он, видимо, предполагал, что…
– Еще бы, – подхватил Абель. – Всю жизнь добивался признания матери и теперь вот получает такое – из могилы. Бедняга.
– О, Абель, перестань разыгрывать из себя святошу! – воскликнула Митци. – У тебя ровно столько же оснований расстраиваться.
Вздохнув, Абель пересел в потрепанное кресло, подобрав на коленях брюки, чтобы не растянуть ткань.
– Что ж, я не был бы человеком, если бы не испытал некоторого разочарования. Но, дорогая Митци, разница в том, что у меня было двадцать лет, чтобы к этому привыкнуть. И к вящему неудовольствию матушки, я примирился много лет назад.
– Мать лишила Абеля наследства, оставила без гроша, – объяснила Митци для Хэл таким голосом, как будто просто не могла в это поверить.
– Тогда это стало для меня нешуточным ударом, – как бы скучая, добавил Абель. – Но время идет, сейчас уже совсем другое дело.
– Это было в девяносто пятом году! – оборвала его Митци. – Взгляды твоей матери были старомодны уже тогда, Абель. Не извиняй ее за то, что она сделала. Я на твоем месте даже не пошла бы на похороны. Ты просто слишком добрый…
– Ну, не важно. – Абель повысил голос, перебив ее. – Я не ждал от завещания ни единого пенни, так что ни малейшего потрясения не испытал.
– Что ж, браво твоему здравому смыслу. А Эзра? Тебя не удивило? Хардинг всегда говорил, что он был любимчиком матери.
Абель пожал плечами:
– В детстве да. Но, знаешь, повзрослев, он сам отошел от нас, от матери тоже. Мне кажется, как раз… после сестры, нашей сестры… после того как она…
Абель осекся, будто невысказанные слова причинили ему физическую боль, потом сморгнул, и Хэл, увидев у него на ресницах слезы, вдруг ощутила резь в боку – материализация пожирающего ее чувства вины.
– Простите… – Из-за градусника вышло неразборчиво. Слово выскочило почти непроизвольно, упав в ватную тишину, воцарившуюся после того, как Абель умолк, и тот встрепенулся.
– Не извиняйтесь, моя дорогая. Если тут кто и виноват, так точно не вы. – Он смахнул слезы с глаз и, отвернувшись, стал смотреть в тень, отбрасываемую пустым камином. – Но должен сказать, как бы я ни любил Мод, как бы ни понимал, почему ей пришлось поступить именно так, удрав, она все-таки сыграла с нами дурную шутку, особенно с Эзрой. Провести двадцать лет в неизвестности, не дать о себе знать, жива она или нет, объявится ли когда-нибудь… А теперь на́ тебе – взрыв бомбы. Так что же с ней случилось, Хэрриет?
Сердце у Хэл сжалось, будто его сдавила чья-то рука, перекрыв кровоток, и она подумала было изобразить еще один обморок, но уйти от этой темы в долгосрочной перспективе все равно невозможно. Она чувствовала, как все то время, что братья расспрашивали ее в гостиной, незаданный вопрос висел в воздухе, понимала, что они кружат вокруг, пытаясь добиться от нее ответа, и спасло ее только типично английское нежелание затрагивать личные, щекотливые вопросы при первом знакомстве.
Но теперь, в узком кругу света от лампы, когда она лежит на кушетке, закутанная в одеяло, спасения нет. Ясно, что бы там ни случилось на самом деле, Абелю по крайней мере судьба сестры неизвестна. Ей придется рассказать собственную правду, а если она не совпадет с тем, что удалось узнать Тресвику, так тому и быть, игра будет кончена.
Намерения ее и в самом деле заходили уже слишком далеко, и не только потому, что она очень сильно рисковала. Хэл собиралась использовать свое маленькое горе в низких, бесчестных целях. Но обойти это препятствие не представлялось возможным.
Когда-то, давным-давно, школьный учитель называл ее «мышонком», что было очень обидно, хотя она точно не понимала почему. Теперь поняла. Кем бы она ни казалась сторонним наблюдателям, в глубине души Хэл была… не мышью, нет, скорее уж крысой – маленькой, мрачной, упорной и выносливой. И теперь она чувствовала себя крысой, которую загнали в угол и которая вынуждена бороться за жизнь.
Хэл вынула градусник изо рта, не выпуская его из рук, набрала побольше воздуха и спокойно сказала:
– Она погибла. Чуть больше трех лет назад, через несколько дней после моего восемнадцатилетия. Ее сбила машина. Она умерла на месте. Водитель уехал. Я была в школе. Мне позвонили…
Хэл замолчала, поскольку не могла продолжать, но дело было сделано.
– О Господи, – сказал, точнее, прошептал Абель, проведя рукой по лицу.
Впервые с тех пор, как она попала сюда, считая и похороны миссис Вестуэй, Хэл увидела настоящую скорбь, и от понимания того, что она только что наделала, у нее заболел живот. Боль Абеля была неподдельная, осязаемая. Хэл стало плохо не только оттого, что она использовала смерть мамы, – этим она подкашивала только себя. Но помимо этого вышло так, что походя она взвалила свое горе на Абеля.
Но думать так сейчас Хэл не имела права. Она начала игру и должна через это пройти, выбора у нее нет. Невозможно вернуться к мистеру Смиту и его нетерпеливым коллекторам, а кроме того, к ежедневной отчаянной борьбе за хлеб, за выживание…
– О, Абель, дорогой… – у Митци вышло несколько хрипло.
– Простите, – сказал Абель и, сильно моргая, вытер слезы. – Я думал… Я действительно думал, что примирился с мыслью о ее смерти. Я хочу сказать, мы ведь так долго ничегошеньки о ней не знали. Разумеется, мы предполагали… думали все это время, что она жива-здорова… Мы же не знали. Господи Боже. Бедный Эзра.
Бедный Эзра? Но у Хэл не оказалось времени поразмыслить над этим замечанием Абеля, так как заговорила Митци.
– Ты не думаешь, Абель… – начала она, но осеклась. А потом продолжила с сомнением в голосе, как будто не знала точно, что сейчас скажет: – Ты думаешь поэтому?
– Что поэтому?
– Ну… Завещание. Ты думаешь, она осознала? Ну, что выгнала Мод и, может быть, чувствовала… не знаю… какую-то вину?
– Вроде как хотела загладить вину? – Абель опять пожал плечами. – Честно? Не думаю. Бог его знает, я никогда не понимал мотивов ее поступков и, хотя прожил с ней почти двадцать лет, не могу похвастаться тем, что для меня был ясен ход ее мыслей. Мне не кажется, что вина – чувство, которое она когда-либо принимала во внимание, не говорю уж понимала. Мне бы, конечно, хотелось думать, что это что-то конструктивное, вроде искупления, но в общем-то… – Он замолчал, посмотрел на Хэл и как-то криво усмехнулся, будто желая сменить тему разговора. – Да что меня слушать, все болтаю, болтаю. Бедная Хэрриет вцепилась в термометр мертвой хваткой. Давайте посмотрим, что там.
Хэл протянула градусник.
– Простите, – еще раз повторила она, и на сей раз это не была простая фигура речи. – За все. Завтра я уеду.
Но Абель поднес термометр к свету и, присвистнув, покачал головой.
– Сто один и пять[509]. И речи быть не может, чтобы вы куда-то там уезжали, юная леди.
– Сто один! – вскрикнула Митци. – Господи, помилуй. Определенно вы завтра никуда не сможете уехать, Хэрриет, и слышать ничего не хочу. В любом случае… – Она бросила на Абеля быстрый встревоженный взгляд. – Как хотите, но вам придется остаться. Столько нужно обсудить. В конце концов, теперь это ваш дом.
Эти слова причиняли боль. Пытаясь осознать, что произошло, Хэл лежала в темноте на чердаке, слушая скрип деревьев на ветру, потрескивание в камине и шум моря.
У нее не хватило духу встретиться с Хардингом; Абель с Митци, по счастью, вняли ее мольбе о том, чтобы пораньше отправиться спать. Абель помог Хэл подняться по лестнице, развел огонь и, когда она с трясущимися от усталости и жара руками и ногами стала переодеваться, тактично удалился.
Хэл уже сидела в кровати, когда появилась Митци с подносом, на котором стояла миска супа.
– Боюсь, это всего лишь «Хайнц», – сказала она, поставив поднос на прикроватный столик, но, проверив содержимое, воскликнула: – О нет! Уже холодный. Когда я выходила с ним из кухни, он еще булькал, клянусь!
– Все хорошо, честно, – ответила Хэл. Голос у нее сел, а лицо, несмотря на сырую, холодную кровать, раскраснелось от огня. – Я не очень голодна.
– Да, но вам необходимо поесть. Ей-богу, не так уж много у вас резервов. Эдвард будет через несколько минут, перед ужином он заглянет и осмотрит вас.
– Спасибо, – кротко согласилась Хэл.
Щеки у нее горели не только от жара и огня в камине, но и при мысли о том, какие несчастья она принесла этой семье и как милы с ней были Митци и Абель. Из Брайтона все выглядело иначе, совсем иначе. Рискнуть всем ради того, чтобы выудить пару сотен фунтов у парочки состоятельных незнакомцев, казалось даже изысканным – чем-то в духе Робин Гуда.
Но вот она здесь, в своем имении, и наследство составляет не несколько сотен и даже не несколько тысяч, на которые Хэл позволяла себе надеяться в самых дерзких мечтах, а что-то устрашающе огромное. И ее действия можно назвать как угодно, только не подвигом Робин Гуда.
Однако избранный ею путь не предоставлял выбора. Бешенство Хардинга наводило на мысль о судебном иске, оспоренном завещании и частных детективах. Но теперь поздно поворачиваться и бежать. Она тут застряла – вполне буквально.
Живот сводило судорогами, но под внимательным взглядом Митци Хэл отхлебнула ложку супа и заставила себя проглотить ее.
Когда она подносила ко рту вторую ложку, в дверь постучали, и Митци встала открыть. На пороге стоял Абель со спутанными и растрепанными ветром волосами цвета меда, а рядом с ним красивый голубоглазый мужчина в мокром от дождя плаще. Хотя теперь на его лице красовались густые светлые усы, Хэл узнала гостя по фотографии с «Фейсбука», еще прежде чем Абель произнес:
– Хэрриет, это мой партнер, Эдвард.
– Эдвард! – Митци расцеловала его в обе щеки и только потом провела в комнатку. Высокий, широкоплечий Эдвард, казалось, заполнил ее всю. – Проходи, познакомься с Хэрриет.
– Очень приятно, Хэрриет, – сказал вновь прибывший. Он говорил четко, как человек, получивший дорогостоящее образование, а новехонький плащ был отличного покроя. Однако прежде чем сесть в ноги к Хэл, он стащил его и небрежно перебросил через руку. – Что ж, довольно странный способ знакомства с племянницей, и тем не менее рад. Эдвард Эшби.
Эдвард Эшби протянул руку, и Хэл, поколебавшись, пожала горячими пальцами холодную ладонь.
– Не стану долго вас задерживать, поскольку полагаю, вы мечтаете только об одном – поскорее уснуть, но Абель сказал, с вами случилась мелкая неприятность, так?
– Я упала в обморок, – ответила Хэл. – Ничего серьезного, честное слово. – Она старалась, чтобы голос не звучал хрипло. – Просто забыла поесть, вы ведь понимаете, как это бывает.
– Честно говоря, не совсем, – усмехнулся Эдвард. – Мой желудок для меня святое, я начинаю думать об обеде в девять тридцать утра, но коли вы говорите… Ладно, у вас, похоже, температура. Голова болит?
– Просто синяк там, где ударилась, – солгала Хэл. На самом деле голова у нее раскалывалась, хотя парацетамол немного помог.
– Тошнит?
– Вообще не тошнит. – Это по крайней мере была правда.
– Вы поели. Хороший знак. Что ж, думаю, все не так плохо. Но если станет хуже, скажите кому-нибудь, ладно?
– Ладно, – кивнула Хэл, закашлявшись и попытавшись задушить кашель ладонью.
– Вы что-нибудь принимали от жара? – спросил Эдвард.
– Парацетамол.
– Если хотите, можете еще принять ибупрофен. По-моему, у меня есть.
Он встал, похлопал карманы пиджака, затем проверил в карманах плаща и в конце концов достал какие-то таблетки. Это был медицинский пузырек без фабричной маркировки, только наклейка с каракулями провизора, которые Хэл не сумела разобрать. Эдвард Эшби открутил колпачок и вытряхнул на стол две таблетки.
– Спасибо, – поблагодарила Хэл. Больше всего она хотела, чтобы все ушли, но заставила себя улыбнуться.
– Глотайте, – тепло сказал Эдвард. – Станет получше.
Хэл взяла таблетки – белые, гладкие, без каких-либо букв и линий разлома. Разве на таблетках не делают такие черточки, обозначающие дозировку? У нее промелькнула в голове параноидальная мысль, что лекарство может оказаться чем угодно, от виагры до снотворного. Но это смешно, разумеется.
– Примите, Хэрриет, – попросил Абель. – Мы не хотим, чтобы у вас ночью подскочила температура.
Хэл нехотя положила таблетки в рот, отпила воды и проглотила.
– Отлично, – улыбнулся Эдвард. – А засим предоставляю вас вашему супу. Мне жаль, что мы познакомились при таких обстоятельствах, Хэрриет, – добавил он, подхватывая плащ. Хэл не очень поняла, что он имеет в виду – похороны, ее головную боль или все вместе. – Но ничего не поделаешь. Отсыпайтесь.
– Спокойной ночи, Хэрриет. – Абель легонько стиснул плечо Хэл, и от простого прикосновения ее передернуло, однако она улыбнулась, попытавшись скрыть неприязнь.
– Спокойной ночи, Хэрриет, – повторил Эдвард, кивнув ей, и вышел следом за Абелем из комнаты.
– Скажете Фредди и Китти, что им пора в постель? – попросила Митци вдогонку. Абель кивнул и что-то ответил, но Хэл не разобрала. – Милый Абель, – улыбнулась Митци, когда мужчин поглотил узкий темный лестничный колодец. – Такой мягкий человек. Как жаль, что у него нет детей. Всего себя посвящает работе.
– А чем он занимается? – прохрипела Хэл.
– Лоббирует детские благотворительные организации. Похоже, хорошо известен в этом своеобразном мире. Но кроме того, он просто один из самых замечательных людей, которых я встречала. Уж не знаю, как ему удалось уцелеть при таком обхождении матери, но факт остается фактом. Уверена, кто другой превратился бы в ядовитого моллюска. Но хватит мне тут болтать и отвлекать вас. – Митци положила палец на поднос. – Суп лучше доесть. Вы почти к нему не притронулись.
– По-моему, я слишком устала, чтобы много есть, простите, М-митци.
Хэл споткнулась на имени, не зная точно, как называть новую знакомую. Миссис Вестуэй? Тетя Митци? Но навязывать ложное родство – уж вообще ни в какие ворота. По счастью, Митци, кажется, не обратила на ее заминку внимания. Просто вздохнула и встала.
– Что ж, не можете, так не можете, однако хороший сон, по-видимому, – то, что вам действительно нужно. Спокойной ночи, дорогая.
– Спасибо, – ответила Хэл, точнее, попыталась ответить, но ком встал в горле и сплюснул
После ее ухода Хэл отодвинула миску с холодным, склеившимся супом, выключила свет и легла горячей щекой на подушку. Огонь в камине угас, оставив на небольшой решетке лишь красный жар, но в щель между занавесками сквозь голые ветви деревьев светила мерцающая луна, создавая на белых стенах абстрактные узоры.
Слова не выходили из головы, мешаясь с неумолчными голосами братьев, кучей вопросов, на которые нужно найти ответы до завтра, кучей
Если бы… О, если бы наследство оказалось тем, на что она уповала, – парой тысяч фунтов, завещанных, как и положено, долго пропадавшей внучке. Тогда она получила бы их, не задавая слишком много вопросов или не задавая их вовсе, ушла бы обратно в тень и вернулась к прежней жизни.
Однако, пока она пыталась вырваться из пут, которыми сама себя повязала, реальность тяжеленным мельничным жерновом вдавливала ее в землю. По-быстрому получить деньги уже не получится, смыться обратно в Брайтон в духе стратагемы «оборвать контакты с родственниками» тоже не получится.
Но почему же все-таки миссис Вестуэй решила лишить наследства сыновей и оставить все девушке, которую никогда не видела, дочери той, кого тоже не видела много-много лет? И почему решила проделать это именно таким способом – обрушив завещание на головы членов семьи после собственной смерти? Из трусости? Это предположение не очень совпадало с тем портретом, который нарисовали ее дети. Сведя воедино все детали, Хэл увидела перед собой неукротимую, непокорную и совершенно бесстрашную женщину.
Ей вдруг стало дурно от неимоверной усталости, глаза слипались от обдавшего волной изнеможения. Закрыв глаза, Хэл лежала на узенькой кровати, чувствуя щекой прохладу подушки и прислушиваясь к звукам дома, обитатели которого собирались на покой. Удушающее присутствие Вестуэев ощущалось везде.
Окно забрызгали капли вновь зарядившего дождя, и ей показалось – хотя, может быть, то была игра воображения, – она услышала далекий шум разбивающихся о берег волн. И вдруг привиделась картина: поднимающиеся воды смыкаются у всех у них над головой, а из разверстой могилы хохочет миссис Вестуэй.
Хэл открыла глаза, от внезапного страха по коже поползли мурашки.
–
Этому приему мама обучила ее, когда Хэл была маленькой: когда ночные кошмары перетекают в явь, иногда достаточно произнести что-то вслух, и чары развеются, живой голос заставит умолкнуть воображаемые ужасы.
Откуда бы ни взялась эта картина, она отступила. Но послевкусие осталось… Желчная старуха отошла туда, где ей ничто уже не может повредить, и предоставила живых их собственной участи.
И во что она только ввязалась? Что затеяла?
Когда Хэл проснулась, в чердачную комнатку пробивался яркий солнечный свет, и она долго лежала, моргая и ничего не соображая. Тело было сковано непонятной тяжестью, ей пришлось усилием сбросить сонливость и заставить себя сесть. Зевая и протирая сонные глаза, она попыталась вспомнить, где находится.
Память восстановилась одним рывком, но спокойнее от этого не стало. Оказывается, она не дома, в собственной квартире на верхнем этаже в квартале Живописных вилл, и ей не нужно идти на пирс. Она в Корнуолле, в странном холодном доме. И даже прежде чем память вернулась полностью, по неприятному спазму в животе Хэл поняла, что у нее серьезные, очень серьезные неприятности.
Последовательно восстанавливая события вчерашнего дня, она чувствовала боль, тяжесть в руках, ногах, которые отказывались слушаться. Ее давила усталость, и даже не просто усталость – изнеможение, голову забила вата, как будто сонный паралич все еще не отпускал сознание.
С трудом спустив ноги с кровати, Хэл вспомнила Эдварда, как он протянул ей таблетки безо всякой маркировки, как настаивал на том, чтобы она их приняла, и задрожала – не просто от холода. Да не может быть. Ведь он же доктор. И кроме того – зачем?
Скорее всего все это просто последствие переохлаждения на кладбище и удара головой. Хэл осторожно потрогала место, которым ударилась об пол: было чувствительно, но вообще-то никакой шишки. Она мерзла, но не сотрясалась от вчерашнего странного пламенно-ледяного озноба. Обычный холод зимнего утра. Когда она шла наискосок по комнате к чемодану, где рядом была розетка и заряжался телефон, ноги сами отскакивали от мерзлых голых досок.
Семь двадцать семь. Рано, конечно, но не страшно рано. Хэл увидела СМС с номера, который не узнала. Кто-то с пирса? Она нашарила очки, нацепила их на нос и открыла сообщение.
Сонную муть как рукой сняло. Теперь она полностью проснулась, по спине от страха побежали мурашки, как будто в любой момент в дверь мог войти шепелявый человек в ботинках с коваными носами, вытащить ее из узкой кровати и ударить по лицу.
Она вдруг поймала себя на том, что ее трясет.
От этих слов несколько улеглось сердцебиение, и она принялась повторять их как мантру, пока не перестали дрожать руки и она смогла расстегнуть чемодан.
По одному шагу, хорошо.
В маленькой комнате было невероятно холодно. Когда она натягивала джинсы и футболку, изо рта шел пар. На дне чемодана лежал свитер. Он был в одном мотке с другой одеждой, и Хэл торопливо вытащила его, не заметив завернутой в него жестяной коробочки. Та со стуком шлепнулась под ноги, крышка отскочила, и по полу рассыпались похожие на ярко расцвеченные осенние листья карты таро.
Наверху лежала та, что она вынула перед отъездом, – валет Мечей. Подняв голову, юноша на картинке дерзко смотрел на нее с полуулыбкой, которая могла означать все, что угодно, – от вызова до отчаяния. Хэл видела эту карту миллион раз и знала каждую подробность, от птицы в ногах у валета до крошечной царапинки в правом верхнем углу. Но подобрав ее вместе с остальными картами, она мгновение помедлила. Что-то привлекло ее внимание в этом лице, она попыталась понять, что именно.
Понять ей не удалось, но тревога ушла, и Хэл бросила карты на кровать. Продолжая дрожать, она расправила свитер и натянула его через голову.
Знакомое тепло окутало ее, как объятия родного человека, и когда она надела носки и влезла в высокие, до колена байкерские ботинки, то странным образом почувствовала себя вооруженной, каким-то другим человеком, готовым к встрече с семейством Вестуэев. Она больше не ощущала себя налетчиком, кем по прихотливому стечению обстоятельств стала вчера.
Потом Хэл руками соорудила некое подобие прически, схватила с прикроватного столика телефон и осмотрелась – не забыла ли чего.
В ярком утреннем свете комната казалась несколько другой, может быть, не такой призрачной, но более строгой, унылой, еще менее гостеприимной. Все подмеченное ею вчера выступило еще рельефнее: железная, крашенная черной краской решетка на окне, черный же металлический каркас кровати; крошечная каминная решетка, не больше коробки из-под обуви; узор, оставленный сыростью на потолке. При дневном свете то, что она вчера приняла за тень в верхней части окна, оказалось довольно широкой щелью. Подойдя поближе, Хэл услышала, как в нее со свистом врывается струя холодного воздуха. Ничего удивительного, что в комнате так холодно.
Хэл просунула руку сквозь решетку и дернула оконную створку, попытавшись закрыть окно, но та, кажется, застряла, а перекладины решетки мешали дернуть сильнее. Тогда она просунула обе руки и, наклонившись, чтобы угол захвата был лучше, дернула еще раз. Тут что-то блеснуло. Царапина на стекле. И не одна. Послание.
Хэл выпрямилась, пытаясь разобрать буквы. Они были как раз за перекладиной и не читались, но когда она повернула голову набок, низкое утреннее солнце вдруг упало под нужным углом, высветив слова так, как будто они были написаны белым огнем.
По стеклу крошечными корявыми буквами шла надпись:
Сердце у Хэл забилось быстрее. Долго она просто стояла, не в силах отвести глаза от послания, пытаясь понять, что оно означает.
Кто это написал? Горничная? Ребенок? И когда?
Это не крик о помощи. Написавший эти слова не мог рассчитывать на то, что послание увидят снаружи или даже изнутри, так надежно оно спряталось. Значит, скорее всего его сознательно укрыли за перекладиной. И даже Хэл никогда бы его не заметила, если бы не встала точно в этом месте.
Нет, тут что-то… что-то другое. Желание не столько быть услышанным, сколько выговориться, прокричаться.
Хэл вспомнила маму, вспомнила, как та велела ей говорить вслух, чтобы прогонять кошмары, вспомнила свою мантру для изгнания бесов:
Несмотря на теплый свитер, Хэл вдруг стало холодно, очень холодно, озноб сотрясал ее изнутри, а в голове звучал голос, она буквально слышала его, он повторял одни и те же слова.
И тут Хэл мысленно увидела девушку – она была одна, в этой комнате. На окне решетка, дверь заперта. Почти как сейчас, только вот дверь не заперта. Самое Хэл по крайней мере не заперли. И что бы здесь ни случилось, не ее это дело. Не ее семья, не ее тайна, да и вообще ей есть о чем подумать, кроме давным-давно исчезнувшей девушки, склонной к мелодраматическим жестам.
Что происходило в этой комнате, каким было прошлое этого дома – не имеет значения. Важно лишь пережить сегодняшний день, не выдав себя и разузнав как можно больше о Мод. А получив такую информацию – дату рождения или хотя бы второе имя (если, разумеется, ей удастся найти подходящий способ узнать), – она сможет улизнуть в Брайтон и подделать метрику, которая успокоит Тресвика. Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.
Тьфу-тьфу-тьфу. Хэл знала, что бы ей сказала мама. Она ясно увидела ее – насмешливо покачивает головой, улыбается уголком рта. Вдруг Хэл так захотелось очутиться рядом с ней, что сердце стиснуло физической болью.
Потому что все суеверия – ловушка. Этому она научилась за те годы, что занималась своим ремеслом на пирсе. Можно стучать по дереву, скрещивать пальцы, считать сорок… Только это вранье, все вранье. Обманчивые надежды, призванные создать иллюзию, будто ты в силах что-то контролировать, будто есть смысл в мире, где единственный творец твоей судьбы ты сам.
Это правда, Хэл соглашалась. Непростая, неумолимая правда. Ей всегда хотелось крикнуть это клиентам, приходившим к ней опять и опять в поисках ответов, которые она не могла дать. Не существует каких-то заоблачных смыслов. Иногда что-то происходит просто так, без причины. Судьба жестока и капризна. Стучите по дереву, бормочите заклинания на удачу – они не помогут вам увидеть приближающуюся машину, не помогут избавиться от опухоли, которая уже сидит внутри, просто вы не знаете. На самом деле все ровно наоборот. Напряженно ожидая, что вторая сорока улетит, и тем самым надеясь заменить невзгоды удачей, вы не делаете того, что как раз можете: не смотрите на светофор, не замечаете мчащейся машины, пропускаете момент, когда еще можно сделать шаг назад.
Люди, приходившие к ней на пирс, искали смысла и возможности контролировать ситуацию, но искали не там. Отдавая себя во власть суеверий, они отказывались от работы над собственной судьбой.
Что ж, если Хэл чему и научилась, так это тому, что в эту ловушку она не попадется. Она сама создаст свою жизнь. Сама изменит свою судьбу. Сама станет творцом своего счастья.
Гостиная, где они сидели вчера вечером, оказалась пуста, в камине серела остывшая зола, на столе сиротливо стояли брошенные стаканы с виски. Но где-то в глубине дома гудел пылесос, и Хэл двинулась на звук по выложенному кафелем коридору, где вдоль стен за пыльными стеклами насупились чучела хищных птиц. Путь вел через малую столовую, где было накрыто к завтраку: банки со злаками, масленка, а возле допотопного тостера упаковка с дешевым нарезанным хлебом.
За столовой находилась оранжерея, где росли – по крайней мере, когда-то – виноград и апельсиновые деревья. От апельсиновых деревьев остались только таблички с надписями на кадках:
Звуки пылесоса стали громче, они доносились из комнаты по другую сторону от оранжереи, и Хэл, продравшись через погибший виноград, открыла дверь.
Там оказалась своего рода гостиная, очень темная, заставленная почти в викторианском стиле – все эти гардины с кистями, столики, диваны, в которых недолго и утонуть. В центре комнаты на ковре стояла миссис Уоррен, отставив в сторону палку, с мрачной решимостью толкала взад-вперед пылесос. Сначала Хэл хотела потихоньку уйти, но передумала. Ей нужны сведения о Мод, и, пожалуй, это прекрасная возможность – легкий разговор один на один… Так намного проще вести беседу, вывернуть на то, что тебе требуется. Кроме того, можно использовать возраст миссис Уоррен, ее ослабевший слух. Немолодые дамы любят повспоминать, а нестыковки легко прикрыть, сделав вид, что экономка недослышала.
Хэл кашлянула, но из-за шума пылесоса миссис Уоррен ее не услышала. Тогда Хэл прочистила горло и подала голос:
– Здравствуйте! Здравствуйте! Миссис Уоррен?
Продолжая пылесосить, экономка сначала обернулась и лишь потом выключила агрегат.
– Что вы здесь делаете?
Выражение на ее лице было крайне неприветливым, и Хэл спасовала.
– Я… Простите, я услышала пылесос и…
– Это моя гостиная, личная, понимаете?
– Я не знала. – Поведение экономки рассердило ее, захотелось дать ей сдачи. – Простите, но я просто не могла этого знать…
– А следовало бы знать, – отрезала миссис Уоррен, поставив пылесос на попа и взяв палку. – Приходите сюда, шляетесь тут, как будто это ваша собственность…
– Да вовсе нет! – Миссис Уоррен таки выбила ее из колеи вежливости. – Я не собиралась этого делать, я просто не зна…
– Спрашивать надо, понятно? Вы не будете совать нос в дела, которые вас не касаются. – Миссис Уоррен замолчала и крепко сжала губы, как будто хотела что-то добавить, но передумала. В Хэл впился взгляд, исполненный неприкрытой враждебности.
– Послушайте, я же извинилась. – Перейдя в оборону, Хэл скрестила руки на груди. Это было очень обидно, но она не могла как следует отбиться, поскольку не стоило конфликтовать с человеком, который может сообщить столь нужную ей информацию. Кроме того, по сути, старуха права. Хэл в самом деле вторглась в ее пределы, как бы ни старалась делать вид, что это не так. – Я пойду в другое крыло. Я… – Вдруг ее осенило: – Я просто хотела спросить, не нужна ли вам помощь.
Она улыбнулась, радуясь своей находчивости, но улыбка тотчас сползла, когда она увидела, как миссис Уоррен выпрямилась во весь свой не очень высокий рост с язвительной улыбкой.
– Надо же, какие мы любезные. Я, может, и постарела, но еще не совсем выжила из ума и не нуждаюсь в помощи таких, как вы. – Ей удалось сказать последние слова так, что они прозвучали прямым оскорблением. – Завтрак в восемь.
С этими словами она отвернулась и опять включила пылесос.
Хэл закрыла дверь и вернулась в оранжерею. Разговор ее расстроил. Почему миссис Уоррен так болезненно отреагировала на ее последние слова? Словно хотела оскорбиться.
Это неприятно, тем более поскольку несправедливо. Если бы на ее месте оказались Ричард или Китти, она бы по крайней мере проявила понимание. Но у Хэл денег куры не клюют, потому что клевать нечего. Она вспомнила детство, как сама после школы гоняла их старенький кашляющий пылесос по гостиной, пока мама не возвращалась с пирса – та всегда старалась облегчить ей жизнь, как могла. Ношеную одежду и мальчишеские ботинки, когда не было девчачьих ее размера, мама хватала на благотворительных ярмарках.
И в конце концов это стало правдой.
Она медленно прошла по оранжерее, думая, чем бы заняться, пока не спустились остальные. Сквозь зеленую плесень на окнах смутно виднелся полого спускающийся к морю газон, а за ним – покореженные тисовые деревья, самые дальние погнулись от неослабного морского ветра. По газону скакали сороки, и Хэл вспомнила стишок, который вчера читал мистер Тресвик. Она насчитала семь. Это показалось неожиданно точным – в доме явно живет тайна.
В гостиной все еще гудел пылесос, больше никаких звуков. Но может, ей удастся как-то использовать этот антракт.
Стараясь шагать бесшумно, Хэл открыла третью дверь из оранжереи. Она вела в маленький коридорчик. С одной стороны был туалет, где в бачке унитаза гулко капала вода, а с другой стороны – еще одна дверь, плотно закрытая.
Живо помня гневные слова миссис Уоррен, что она сует нос не в свои дела, Хэл осмотрелась, но пылесос еще работал, и, подкрепившись адреналином, она подошла к двери, повернула ручку и, проскользнув внутрь, как можно тише закрыла за собой дверь.
Это был кабинет, хотя им, несомненно, не пользовались долгие годы. Пресс-папье затянула паутина, а такие телефоны из пожелтевшего бакелита, что стоял на столе, Хэл видела только в кино. Еще на столе лежала тетрадь в потрескавшемся кожаном переплете с надписью поблекшими золотыми буквами
Чей это кабинет? Хозяином его определенно был мужчина. Хэл не могла точно сказать, почему она так решила, но трудно себе представить, чтобы здесь работала миссис Вестуэй. Ведь существовал же Эразм Хардинг Вестуэй.
Хэл перелистнула несколько страниц ежедневника в надежде, что попадется что-нибудь полезное.
Хэл осторожно закрыла ежедневник и принялась осматривать кабинет. Напротив стола стояли полки с книгами до самого потолка, такие же пыльные и затянутые паутиной, как и все остальное, кроме, как внезапно заметила Хэл, одной, которую вынимали сверху справа, – тонкой книжонки с ярко-желтым корешком без надписи.
Возле полок стояла деревянная лесенка, чтобы можно было дотянуться до верхних полок, и, приглядевшись, Хэл заметила на пыльных ступенях след – тоже уже пыльный, но этой пыли было не тридцать лет, как той, что покрывала кабинет.
Хэл прислушалась к пылесосу – он все елозил взад-вперед, взад-вперед, – а затем забралась на лесенку, чтобы достать книгу, стараясь ставить ноги след в след.
Сняв книгу с полки, она поняла, что это фотоальбом. Когда Хэл открыла его, картонные страницы тихонько хрустнули и чавкнули слегка склеившиеся пластиковые пленки, покрывавшие снимки.
На первой странице она увидела черно-белый моментальный снимок, на котором был изображен светловолосый толстый младенец в старомодной коляске и крошечном аранском свитере, мутным взглядом уставившийся в объектив. Он лежал на фоне пологого газона, и Хэл узнала вид с главной террасы Трепассена, сразу за гостиной. В углу карандашом аккуратно было написано:
Хэл переворачивала страницы, чувствуя себя путешественником во времени, наобум бредущим по прошлому. Был еще малыш примерно двух лет от роду, на берегу за домом. Еще малыш, сидящий на коленях у строгого мужчины с застывшим взглядом и топорщащимися усами. Малыш – это, вероятно, Хардинг. А мужчина? Мистер Вестуэй?
Еще фотографии, цветной снимок того же малыша, на сей раз чуть постарше, на голубом трехколесном велосипеде.
Прежде чем она перевернула следующую страницу, шум заставил ее замереть. Голоса. Не миссис Уоррен, кого-то из членов семьи. И они приближались.
Ее не должны здесь обнаружить. Да еще когда она копается в семейном архиве.
Хэл торопливо засунула альбом на место, слезла с лесенки, на сей раз не столь тщательно ставя ноги след в след, и встала, пытаясь задержать дыхание и понять, откуда доносятся голоса. Сначала у нее слишком колотилось сердце, она ничего не могла разобрать. Потом услышала:
Хэл стремительно выскочила из кабинета, закрыла за собой дверь и торопливо пересекла коридорчик. Едва она вошла в оранжерею, как дверь, ведущая в столовую, открылась и в проеме появилась голова Хардинга. Она еле успела.
– Миссис… – И он осекся. – О, Хэрриет.
– Да, – едва дыша, ответила Хэл. Руки у нее были в кабинетной пыли, и она за спиной украдкой вытерла их о джинсы. – Я просто старалась убить тут время до восьми. Миссис Уоррен предупредила, что завтрак в восемь.
– Да, но проходите же. – Хардинг несколько смущенно прокашлялся и, сняв воображаемую пылинку с синего пуловера, добавил: – По поводу вчерашнего, Хэрриет. Разумеется, новости явились ударом, но я надеюсь, что вы не…
– Пожалуйста, – выдавила Хэл. Предательский румянец покрыл щеки. – Не нужно…
Однако Хардинг явно собрался закончить фразу, и Хэл оставалось только терпеливо выслушать довольно пафосный спич, который по большому счету свелся к извинениям за вчерашнее.
– Это не значит, – закончил Хардинг, – что меня не тревожит умственное состояние матери. Но я был не прав, весьма не прав, предположив, что вы как-то связаны с этим, Хэрриет. Если вы и имеете отношение к этой истории, то только как сторонний наблюдатель. Ну что ж, довольно. – Он кашлянул и опять принялся снимать пылинки с пуловера. – Поговорим о более приятных вещах. Надеюсь, вам лучше?
– О да, – закивала Хэл, хотя щеки у нее все еще пылали. – Спасибо. Я прекрасно себя чувствую. Сегодня уже смогу пуститься в дорогу.
– Сегодня в дорогу? – Хардинг поднял брови. – Об этом не может быть и речи, дорогая. Все бенефициары должны быть у мистера Тресвика в его конторе в Пензансе, да и помимо этого, нам тут многое надо уладить.
При упоминании встречи с адвокатом Хэл затошнило, да так сильно, как будто под ней разверзлась земля. Конечно, она понимала, что будут разного рода препятствия и формальности, но, воображая, как обделать свое дельце, она полагала, что пошлет документы почтой с далекого безопасного расстояния. Правда, это было раньше, пока она еще надеялась на пару тысяч фунтов максимум. А теперь, когда к удостоверению ее личности привязано все огромное состояние…
Мысль о том, что надо идти туда стоять с ноющим сердцем, пока будут просматривать ее бумаги, не очень вдохновляла. Вероятно, придется также отвечать на разные вопросы – непростые, те, что Хардингу, Абелю и Эзре на поминках не позволила задать вежливость. А у нее не будет времени найти правдоподобные ответы и подобрать слова. А что, если Тресвик поймет свою ошибку еще во время встречи? Он что, позвонит в полицию?
Хэл открыла рот, чтобы ответить, но прежде чем сообразила, что сказать, дверь за ними распахнулась, и на пороге появилась миссис Уоррен с палкой в правой руке.
– О, миссис Уоррен, – воскликнул Хардинг с подобострастной улыбкой. – Вы, конечно, поедете с нами сегодня к мистеру Тресвику?
– Конечно, не поеду, – ледяным голосом отозвалась старуха. – Я найду возможность увидеться с Бобби.
Слегка прокашлявшись, Хардинг предпочел сменить тему:
– А мы тут как раз говорили о завтраке. Как любезно с вашей стороны поставить тостер и все такое. А где можно разжиться чаем и кофе?
– Еще нет восьми, – не допускающим возражений голосом ответила экономка.
Хардинг сморгнул, изо всех сил стараясь не выглядеть побитой собакой.
– Да, разумеется, но сейчас семь пятьдесят пять…
– Хардинг хотел спросить, – послышался голос сзади, и Хэл, обернувшись, увидела в дверях Эзру. Он был небрит, и вид как с похмелья – одежда помята, волосы нечесаные, но губы тут же изогнулись в очаровательной ироничной улыбке, которая, что бросилось ей в глаза при первом знакомстве, преображала все его существо. – Хардинг хотел спросить, миссис Уоррен, не можем ли мы уговорить вас передать нам часть вашей работы, мы бы сами приготовили чай.
– Ну, не знаю, мистер Эзра. – Свободной рукой миссис Уоррен пригладила волосы. Ее корнский акцент вдруг стал сильнее. – Моя кухня – это моя кухня. Я посмотрю, что можно сделать.
Она повернулась и вышла в дверь, что располагалась в дальнем конце оранжереи.
Эзра подмигнул Хэл.
– Хэрриет. Приятно видеть вас в вертикальном положении. Неплохой концерт вы устроили нам вчера вечером.
– Я… – Хэл вспыхнула.
– Это тебя непривычно видеть в вертикальном положении в такое время, если уж на то пошло, – едко сказал Хардинг.
– Что ж, тебе повезло. Может, удастся выпить чаю. Как там про кошку и про доброе слово?
– К черту кошек. Какая сварливая старуха. Не понимаю, как мать терпела ее все эти годы. Похоже, в мечтах она уже получила свои тридцать тысяч и убралась подобру-поздорову.
– Да дело-то не в этом. – Улыбка у Эзры исчезла, и он посмотрел на Хардинга с выражением, очень похожим на открытую неприязнь. – И говори тише, если не хочешь оставшиеся дни питаться холодным супом.
– Что ты имеешь в виду? Какое дело?
– Я имею в виду, что лет пятнадцать о матери заботилась главным образом миссис Уоррен – за мизерную плату. Или ты полагаешь, за те деньги, что мать ей платила, мы могли нанять постоянную сиделку? Так что тридцать тысяч, по-моему, – это еще дешево отделаться.
– Как забавно слышать, что это, оказывается,
– Вот ты всегда был лицемерным дерьмом, – перебил его Эзра и усмехнулся, будто это такая шутка, правда, на сей раз в его лице не было ни очарования, ни юмора, он скорее напоминал оскалившего зубы волка.
Хэл затаила дыхание, гадая, чем кончится перепалка, но Хардинг ничего не ответил. Просто закатил глаза и развернулся в сторону столовой. На пороге он остановился, открыл дверь Хэл и учтиво подождал, пока она пройдет.
На одном конце длинного стола уже сидели Митци с детьми. Абеля и Эдварда не было.
– Хэрриет, дорогая, – поздоровалась Митци. Она решила сегодня накрасить губы, и теперь ее лицо ярким пятном невпопад выделялось в глухом, блеклом полумраке комнаты и бледном утреннем свете. – Как вы сегодня?
– Спасибо, Митци, хорошо, – ответила Хэл. Она подошла к стулу, который отодвинул для нее Хардинг, и села, оказавшись между ним и Эзрой. – Даже не знаю, что такое вчера приключилось. Холод и голод, наверно, все вместе.
– Не говоря уже о потрясении, – закивала Митци, но, потянувшись за мюсли, неодобрительно поджала губы. – Не знаю, о чем думал мистер Тресвик, вывалив на нас эдак всю историю с завещанием.
– Ну, когда-то нужно было сказать, – заметил Эзра. Он вроде бы отошел от стычки с Хардингом, на лицо вернулась более убедительная улыбка. – Может быть, он решил, что лучше отодрать пластырь одним рывком, так сказать. И покончить с этим.
– Нужно было нас подготовить, – упрямо сказала Митци. – Особенно бедного Хардинга.
– А почему это именно бедного Хардинга? – улыбнулся Эзра, глядя на Митци через стол. – Знаешь, остальных это тоже в некоторой степени касается. Или когда тебя ставят на одну доску с нами, нищебродами, это слишком суровое испытание?
– Эзра… – У Митци был вид человека, терпение которого на пределе. – Ты уехал, но Хардинг, несомненно, имел все основания ожидать…
– Какой облом, особенно когда уже внесен задаток за новый «лендровер», – сочувственно произнес Эзра.
– Знаешь что, дорогой, – сказал Хардинг, перебив готовую уже огрызнуться Митци, – ты просто провоцируешь.
Эзра только рассмеялся, откинув голову назад. Хэл невольно увидела небритый подбородок и впадину над ключицей, там, где ворот рубашки не прикрывал шею. Затем он встал, бросил салфетку и потянулся, так что рубашка вылезла из брюк.
– Да идите вы, – рубанул он и, перегнувшись через стол, выхватил у Ричарда кусок хлеба, на который тот как раз намазывал масло. – Не в моих привычках за завтраком уминать столь щедрую порцию ханжества. Я ухожу.
– Куда это ты уходишь? – требовательно спросила Митци, но Эзра, сделав вид, что не услышал вопроса, откусил огромный кусок от тоста Ричарда, бросил оставшееся на стол и вышел.
– Он просто невыносим! – взорвалась Митци, когда за ним захлопнулась дверь. – Хардинг, неужели ты ему спустишь?
– Черт, Мит, а что я, по-твоему, должен сделать? – Хардинг с силой отодвинул тарелку. – В каком-то смысле он прав.
– Что ты такое говоришь? Он вырвал у Ричарда тост! И как он смеет обвинять тебя в лицемерии?
– О, ради бога! – Хардинг встал, подошел к тостеру и сунул в него еще два тоста. – Довольна? Вряд ли дело в хлебе.
– Нет, но ты – и лицемер? Какая наглость!
– Я думаю, Мит, это не было строго в мой адрес. И хотя его слова здорово меня разозлили, они довольно точно бьют в цель, ты не находишь? Все мы вчера сидели в церкви с эдакими старательно мрачными физиономиями, а между тем я сомневаюсь, был ли там хоть один человек, кто сожалел о смерти матери.
– Да как вы смеете. – Голос раздался с порога, все взгляды обратились туда. В дверях стояла миссис Уоррен, в руке у нее трясся кофейник. – Как вы смеете, вы, маленький хныкалка, бездельник!
– Миссис Уоррен! – Хардинг поджал губы и выпрямился во весь рост. – То, что я сказал, предназначалось для моей жены, и в любом случае…
– Я вам не миссис Уоррен, вы, дрянной ничтожный паскудник! – Из-за корнского акцента последнее слово прозвучало каким-то заимствованным ругательством.
– Миссис… – начал Хардинг, но закончить не успел.
Жахнув кофейник об стол с такой силой, что кофе забрызгал все тарелки, миссис Уоррен отвесила Хардингу нехилый подзатыльник, как будто перед ней стоял упрямый ребенок.
Хэл оцепенела. Сцена казалась нереальной: Хардинг имел вид насупившегося школьника, которого застали в коридоре за сквернословием; лицо миссис Уоррен исказилось от бешенства, Митци с детьми от изумления широко раскрыли глаза.
– Миссис Уоррен! – проворчал Хардинг, потирая затылок.
Но тут Китти крикнула:
– Папа! – Хардинг не откликнулся, и она крикнула громче: – Папа, тосты!
Все, как по команде, повернулись к древнему тостеру в конце стола, из верхней прорези которого вырывался дым. Пока Хэл в ужасе смотрела на это, почерневший хлеб охватило пламя.
– Чертов урод! – взревел Хардинг. – Это просто смертельный капкан. Его нужно было выбросить на помойку много лет назад.
Он подскочил к розетке, выдернул вилку и набросил на дымящийся тостер плотную тряпичную салфетку. Пламя погасло. Едкий запах паленого хлопка добавился к запаху сгоревшего хлеба, и Митци судорожно вздохнула.
– О Господи! Хоть на что-то можно положиться в этом доме? Миссис Уоррен, вы не могли бы?.. – И в негодовании умолкла.
Миссис Уоррен уже ушла.
Завтрак завершился в гнетущей атмосфере, никто не хотел обсуждать выходку миссис Уоррен и демарш Эзры. И хотя Хэл понимала, что нужно использовать это время, чтобы раздобыть сведения о Мод до встречи с мистером Тресвиком, она только заглотила тост и как можно скорее откланялась.
В прихожей она помедлила, пытаясь понять, что делать. У нее не было никакого желания возвращаться в свою похожую на гроб комнату, но шастать по дому, как будто он уже ее собственность, представлялось неслыханной наглостью.
Нужно выйти на улицу, проветрить голову, постараться обдумать следующий шаг.
В конце коридора она увидела открытую дверь, ведущую в парк, куда, вероятно, и вышел Эзра, и двинулась по хрустящему под ногами гравию перед домом. Впереди извивалась подъездная аллея, где через камушки пробивались сорняки и побеги молодых деревцов. Слева темнели невысокие постройки – гаражи, а может, бывшие конюшни, решила Хэл. Запах сигаретного дыма из-за угла сказал ей, что Эзра скрылся именно сюда, а у нее не было ни малейшего желания сталкиваться с ним. Сейчас нужно передохнуть от них всех.
И она свернула направо. Пройдя мимо довольно неприятного куста, от которого сильно пахло кошками, Хэл пошла вдоль фасада, который видела на открытке: длинный низкий дом, пологий, спускающийся к морю газон
Мирный вид, запечатленный на открытке, чай на газоне в духе Агаты Кристи – все исчезло, все поглотил упадок. Возникло какое-то странное, тревожное чувство. Не просто ощущение, которое приходит, когда видишь дом, долго находившийся в небрежении. Что-то куда более мрачное, как бывает там, где таятся тайны, где люди были страшно несчастны и никто не пришел их утешить.
Погрузившись в эти мысли, Хэл пересекла замерзший газон, слыша, как под ногами потрескивают промороженные травинки. Воздух был свеж, холоден; она выдохнула и стала смотреть, как рассеивается пар. Потом обернулась на дом и поняла, что отошла уже довольно далеко и парк на самом деле огромен. Почти дойдя до края газона, в паре сотен ярдов от дома, она заметила рощицу. За деревьями по центру почудилось что-то темное. Вода?
– Умиляетесь своим владениям?
Голос послышался сзади, с пригорка, и Хэл, подскочив, завертела головой. По газону, засунув руки в карманы, спускался Абель.
– Вовсе нет.
Ответ вырвался в оборонительной интонации, еще прежде чем она успела его обдумать, и вспыхнули щеки – явно не от холода.
Однако Абель только рассмеялся и подкрутил усы.
– Я не Хардинг, вам нечего беспокоиться на мой счет, с моей стороны не будет никакой враждебности, уверяю вас. Я, как вы уже слышали, и так ничего не ждал.
Хэл обхватила себя руками, не зная, что сказать. Для человека, которому безразлично то, что его оставили без наследства, Абель уделял этому обстоятельству достаточно много внимания. Она вспомнила слова Митци, сказанные той в библиотеке.
Абель, кажется, почувствовал, что разговор ее смущает, по крайней мере, вызывает неловкость, и сменил тему.
– Но расскажите же мне, что произошло за завтраком?
– За завтраком? – замялась Хэл. Она припомнила, как чуть не подрались Хардинг и Эзра, и решила, что лучше остаться в стороне, не ввязываться в эту сложную паутину обид и привязанностей, столь ощутимо опутавшую братьев. – Я… Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду. Хардинг и Эзра слегка… словом, несколько повздорили.
– О, не волнуйтесь за них, – рассмеялся Абель, поравнявшись с ней и подстроившись к ее шагу. – Они дерутся с тех пор, как Эзра научился говорить. А кстати, если мы здесь свернем налево, я смогу показать вам лабиринт.
– Здесь есть лабиринт?
– Ну так, средненький. Вон там. – Абель махнул в сторону, противоположную роще, в дальний конец газона. – Но вообще-то я не о нем. Видите клубы дыма на лестнице?
– Ах, это! – Хэл рассмеялась с облегчением, что щекотливая тема осталась позади. – Тостер загорелся.
– Да вы что? А я-то думал, это миссис Уоррен пыталась поджечь дом, чтобы он не достался недостойному наследнику.
Хэл будто ударили, щеки вспыхнули, и лицо у Абеля перекосилось.
– О Господи, Хэрриет, простите, это невероятно грубо с моей стороны. Я не имел в виду вас, я хотел сказать… Знаете, в миссис Уоррен всегда было что-то от миссис Дэнверс[510]. Думаю, ее не осчастливил бы никто из нас в качестве наследника, за исключением, может быть, Эзры.
– Все в порядке, – отрезала Хэл. Она даже себе не могла признаться в том, какую боль ей причинили слова Абеля. – А почему она так любит Эзру? – выдавила она после неловкого минутного молчания.
Будто задумавшись, как ответить, Абель дыханием попытался отогреть себе руки, выпустив облако белого пара, которое обволокло обе их головы.
– Кто знает, – сказал он наконец. – Причин для этого нет – документально подтвержденных, по крайней мере. Он всегда был очаровашкой, но видит Бог, миссис Уоррен довольна устойчива к такого рода влияниям. Он и у матери ходил в любимчиках. Может, как последыш. Младший сын, по меньшей мере. Конечно, ваша мать еще младше – ну, на пару часов.
– Они близнецы? – выскочило у Хэл, и ей тут же захотелось откусить себе язык.
Она никогда не считала себя особенно болтливой, скорее наоборот. Знавшие Хэл часто отмечали ее сдержанность, нежелание вмешиваться в чужие дела. Но здесь задача состояла не только в том, чтобы не сказать слишком много о себе и скрыть свое незнание – нет, она будто брела по болоту и в любой момент могла оступиться. Об этом ни на секунду нельзя забывать. Однако Абель, похоже, не заметил ее смущения и только кивнул.
– Они… были очень близки. Я на четыре года старше, а Хардинг еще старше, он на восемь лет старше меня, так что, когда малышня начала ходить, его уже отправили в школу. Но Мод и Эзра… я думаю, именно поэтому он так и не оправился после ее исчезновения. Он всегда был горяч, но когда она сбежала… Не знаю, как сказать, Хэрриет. Что-то в нем изменилось. Как будто весь огонь обратился внутрь, на него самого. Понимаете, он ведь искал ее много лет.
– Мне так жаль. – От неискренности у Хэл запершило в горле.
Абель ласково положил ей руку на плечо. Она испугалась, что прикосновение сейчас обожжет, но этого все-таки не произошло.
– Она… она была удивительная, – медленно продолжил Абель. – Не знаю, что она рассказывала вам о своем детстве, но после того как нас с Хардингом отправили учиться, остаться здесь с матерью было несладко. Эзра в основном тоже жил в пансионе, а даже когда приезжал домой, самое страшное каким-то образом доставалось не ему, ну… Короче, наша мать была непростым человеком, поладить с ней удавалось не всякому, даже в лучшие времена, а с возрастом она становилась все более странной и раздражительной. Думаю, миссис Уоррен в самом деле оказалась единственной, кто мог переносить ее общество, и не уверен, что ей это давалось легко. Но, послушайте… – Абель умолк, прокашлялся, перевел дыхание и решительно улыбнулся. – Почему я вас искал… Я кое-что нашел у себя в комнате и решил… ну, решил, что вам может понравиться.
Они остановились, Абель запустил руку в карман и достал фотографию, сложенную, с загнутыми уголками, подернутую той странной золотистой дымкой, что всегда появляется на фотографиях, которым исполнилось несколько десятков лет.
– Простите, она не в лучшем состоянии, но… впрочем, смотрите.
Хэл взяла из рук Абеля клочок бумаги и развернула, пытаясь понять, что на нем изображено. А когда поняла, у нее перехватило дыхание.
– Хэрриет? – обеспокоенно спросил Абель. – Простите, может, мне не стоило?..
Но говорить Хэл не могла. Она лишь смотрела на снимок, который стиснула, чтобы дрожащие пальцы не выдали ее потрясения.
Потому что там на газоне Трепассена были изображены четыре человека – две девушки и два молодых человека, один постарше, лет двадцати с небольшим. Тот, что постарше, был Абель – рыжие волосы подстрижены ужасным брит-попом девяностых, одежда далека от нынешнего дорогостоящего прикида, но это несомненно Абель.
Второй юноша – Эзра, его можно было узнать сразу – по черным волосам и ироничной улыбке. Рядом с ним сидит светловолосая девушка в поношенных ботинках «Док Мартенс», она улыбается Эзре. Должно быть, его пропавшая сестра-близняшка – давно исчезнувшая Мод.
А вторая девушка сидит отдельно от остальных и темными глазами смотрит на того, кто делает снимок. И эта девушка – мама Хэл.
Хэл поняла, что не дышит, и заставила себя сделать медленный, глубокий вдох и опять выдохнуть, пытаясь ровным дыханием не выдать своего состояния.
Мама была здесь?! Но что она тут делала?
– Хэрриет? – окликнул ее Абель. – Вы в порядке? Простите, вам, должно быть, нелегко.
– Д-да, – выдавила Хэл, хотя вышло шепотом. Она сглотнула и заставила себя вернуть фотографию Абелю. – Абель, это вы, Эзра, м-моя мама, а… – Она опять сглотнула, отчаянно стараясь понять, как это произнести, как задать вопрос, ответ на который ей нужно получить, не выдав себя с головой. – А кто вторая девушка?
– Мэгги? – Абель взял у нее фотографию и нежно улыбнулся группке на снимке, навечно оставшейся в солнечном свете, навечно застыв в юном возрасте. – Господи. Маленькая Мэгги Вестуэй. Я почти забыл о ней. Она была… в общем, что-то вроде дальней родственницы. Ее настоящее имя, по-моему, Маргарида, как и у Мод, хотя мы никогда не звали ни ту, ни другую этим именем – слишком длинно. Она называла мать тетей, но кажется, на самом деле ее отец был моему отцу… племянником? Или кузеном? Что-то в этом роде. Ее родители умерли, когда ей еще не было двадцати – ситуация похожа на вашу, Хэл, – и она переехала сюда закончить школу. Бедняжка. Не думаю, что она была тут счастлива.
Хэл смотрела на девушку, что сидела на траве, на внимательные темные глаза и поняла, что имеет в виду Абель. В ее взгляде было что-то настороженное, неуловимое. Она единственная на фотографии не улыбалась.
– Да, вижу, – выдавила Хэл, стараясь унять дрожь в ногах и удержать мышцы, чтобы они не выдали ее. – Спасибо. Спасибо, что показали. Это для меня очень много значит.
– Это вам, – сказал Абель, протягивая ей фотографию.
Хэл с изумлением взяла ее, проведя пальцем по лицу мамы.
– Правда? Вы уверены?
– Ну конечно. Мне она не нужна. У меня достаточно воспоминаний о том времени, и не все из них приятные. Но то был чудесный день. Помню, мы ходили купаться на озеро. А потом… впрочем, не важно. Но я буду рад, если снимок сохранится у вас.
– Спасибо. – Хэл аккуратно сложила фотографию по сгибу и осторожно положила в карман. Тут она вспомнила о приличиях и заставила себя улыбнуться. – Благодарю вас, Абель. Я сохраню.
После чего повернулась и пошла по промерзшему склону к дому. Дольше притворяться она была не в состоянии.
Быстро поднимаясь по лестнице на чердак, она чувствовала квадратик фотографии в кармане джинсов и лишь усилием воли не прикрыла его рукой, чтобы спрятать ото всех.
К концу лестницы она запыхалась, а зайдя в комнату, захлопнула дверь, вытащила фотографию из кармана и опустилась на пол, прислонившись спиной к двери и не спуская глаз с небольшого снимка.
Все получило свое объяснение: совпадение имен, ошибка Тресвика. Единственная странность заключалась в том, что Абель, видя фотографию, не угадал правду. Ведь теперь, когда Хэл имела перед собой доказательство, все стало до боли ясно.
Абель назвал ее маму Мэгги. Хэл никогда не слышала, чтобы мама называла себя так, но это обычное сокращение от имени Маргарида. Как-то Хэл спросила у мамы, почему родители выбрали для нее такое странное, труднопроизносимое имя, и она ответила, что это фамильное. Хэл хотела еще расспросить маму о детстве, о ее давно умерших родителях, но та, как часто бывало, оборвала разговор.
Две кузины, обе Маргариды Вестуэй. И в поисках одной Тресвик наткнулся на другую, не поняв, что произошла путаница. Да и знал ли он вообще о существовании другой Маргариды? Скорее всего нет, иначе постарался бы найти нужную. У него ведь было только имя, да такое необычное… Если ты ищешь и находишь Джона Смита, то сделаешь все, чтобы убедиться, что это именно тот Джон Смит. Но Маргарида Вестуэй… Простительно, если Тресвик решил, что нашел, кого искал.
Однако, когда прошло первое потрясение от фотографии с изображением мамы – молодой, бесстрашной, да еще здесь, в Трепассене, – начало усиливаться беспокойство.
Вопрос стучал в голове, когда она бежала вверх по ступеням: как же Абель, глядя на снимок, не сложил два и два? Теперь, когда Хэл опять смотрела на поблекший, пожелтевший снимок, мысль вернулась, вызвав еще большую тревогу. У другой Маргариды, «настоящей», той, что сидела рядом с Эзрой, были светлые волосы, как у Хардинга и Абеля. А у мамы темные волосы, как и у Хэл.
Всю жизнь Хэл только и слышала ото всех, как же она похожа на маму, и ее всегда это удивляло. Только одинаковым цветом волос… Однако имея перед глазами фотографию, на которой мама изображена в возрасте, столь близком к ее нынешнему, Хэл видела сходство слишком отчетливо. Настороженные глаза цвета черного кофе, прямые черные волосы, нос с горбинкой и даже вызывающе выдвинутый подбородок – все мамины черты напоминали Хэл ее самое.
Перед ней четкое доказательство правды – и совершенной ошибки. Сколько времени пройдет, прежде чем Абель – или кто-то еще – это заметит?
Хэл резко встала, подошла к окну и выглянула на улицу. Солнце ушло, вдалеке взметнулась в небо серая, подернутая белым масса. Могло быть облако, но Хэл показалось – хотя она не рискнула бы утверждать, – что это море.
Вдруг ею завладело непреодолимое желание убежать отсюда, и она невольно схватилась за перекладины решетки, будто могла расколошматить их и вырваться на свободу из мансардной тюрьмы, которую сама устроила себе со всей этой историей.
Потому что, во второй раз убирая фотографию в карман, Хэл поняла, что доказательство, явленное на снимке, еще полдела. Главная проблема в другом.
Приняв фотографию, задав свои вопросы, задав их именно в таком виде, Хэл зашла слишком далеко. Теперь она стала не просто пассивной жертвой ошибки мистера Тресвика, не имевшей никакого доказуемого злого умысла, не просто исходила из ложной предпосылки. Нет. В ту секунду, когда она взяла в руки фотографию, пошло мошенничество, обман Вестуэев – и это можно проследить и доказать. А потенциальный барыш от этой аферы уже не несколько тысяч фунтов, а целое имение, уведенное из-под носа законных наследников Эстер Вестуэй.
До сих пор, размышляла Хэл, она могла сослаться на неведение или путаницу. Могла привести в доказательство письмо Тресвика, свалившееся на нее как снег на голову, напомнить, что никогда не видела своих дедушку и бабушку, могла на голубом глазу сделать вид, что она тут не при делах, что ее втянули в эту запутанную историю, могла прикинуться наивной девушкой, слишком застенчивой, чтобы задавать вопросы, когда в рассказах собеседников что-то не сходится.
Но теперь, приняв фотографию и не сказав, что вторая девушка на снимке – ее настоящая мать, она зашла совсем в другие воды. Теперь она стала мошенницей.
Хэл не знала, сколько просидела так, не сводя глаз с фотографии и пытаясь сообразить, что делать. Наконец она услышала, как далеко-далеко часы пробили одиннадцать, и встала, потянувшись, – все тело у нее затекло, и она замерзла.
Ее не оставляло сильное желание убежать обратно в Брайтон и спрятаться от того кошмара, что она сама сотворила. Только вот им известно, где ее искать. У Тресвика есть адрес, он приедет, найдет ее и начнет задавать вопросы. А еще… Когда она вспомнила об ожидающих ее сборщиках податей мистера Смита, о порушенном офисе, у нее потемнело в глазах. Когда-то она самонадеянно не считала себя трусихой, но теперь приходится признать, что это не совсем так. Хэл вспомнила голос того вечернего гостя, его тягучую, тихую шепелявость…
А если убежать навсегда – ото всех? Но куда? И как – без денег? У нее не хватит даже на такси до Пензанса, не говоря уже о том, чтобы начать новую жизнь в незнакомом городе.
Ладно, как бы то ни было, прятаться здесь вечно все равно нельзя. Когда-то придется спуститься в гостиную, в лоно семьи.
Разминая продрогшие пальцы, Хэл открыла дверь и в нескольких дюймах увидела совершенно неподвижную во мраке коридора фигуру. Темная одежда сливалась с тенями.
Хэл ойкнула и попятилась обратно в комнату, прижав руку к груди.
– Господи… Да что же…
Руки у нее затряслись, и она схватилась за металлическую спинку кровати, чтобы опереться.
– Что?
Голос был надтреснутый, с явным корнским выговором. Страх отступил, и поднялась волна возмущения.
– Миссис Уоррен? Какого черта вы вынюхиваете тут у меня под дверью?
– Это тут не у вас под дверью, – желчно ответила та и сделала шаг вперед, переступив через порог. Смерив жалкие пожитки Хэл презрительным взглядом, экономка добавила: – И вам тут никогда не будет «у вас», если кто-то поинтересуется моим мнением.
– Что вы хотите этим сказать?
– Вы прекрасно знаете что.
Хэл засунула руки в карманы, чтобы скрыть дрожь. Старуха не должна заметить, что она ее испугалась.
– Пропустите меня.
– Да пожалуйста. Я пришла сказать вам, что он ждет вас внизу.
– Кто он? – Хэл постаралась, чтобы голос у нее не дрожал, поэтому вышло резче и холоднее, чем она хотела.
– Хардинг. Он в гостиной.
Хэл не могла заставить себя сказать «спасибо», однако кивнула – один раз, – и миссис Уоррен, повернувшись к ней спиной, шагнула и опять слилась с тенью коридора.
Хэл двинулась за ней и как раз закрывала дверь, когда экономка, через плечо кивнув головой обратно на комнату, на разбросанные вещи Хэл, сказала:
– Та тоже занималась этой дрянью.
– Что? – Рука Хэл замерла на ручке еще не до конца закрывшейся двери, в щель был виден фрагмент комнаты.
– Картами этими. Тарри, или как там она их называла. Вся эта языческая рухлядь, демоны и голые мужики. Если бы спросили меня, их бы и в помине не было в доме. Я бы их попросту сожгла. Отвратительно.
– Кто? – спросила Хэл, но миссис Уоррен продолжала медленно идти по коридору, будто не услышала вопроса, и Хэл, не вполне отдавая себе отчет в том, что делает, подскочила к ней, схватила старуху за пояс – грубее, чем ей бы хотелось, – и заставила ее повернуться. – Кто? О ком вы говорите?
– Мэгги. – Миссис Уоррен прошипела это имя, словно ругательство, и ярость слюной попала на лицо Хэл. – И если вы хоть немного дорожите собой, то больше не будете меня ни о чем спрашивать. А теперь отойдите.
– Что? – ахнула Хэл.
Слова будто пощечиной ударили по лицу, в голове зароились вопросы, они метались с такой скоростью, что их было не ухватить. Правда, один, стучавший в голове, формулировался четко, однако задать его было нельзя:
Пока Хэл стояла, разинув рот, миссис Уоррен высвободилась – с силой, которую Хэл в ней не предполагала, – и торопливо начала спускаться по лестнице – молча и злобно.
Хэл сделала долгий, судорожный выдох и вернулась в комнату. Сердце билось с такой скоростью, что кружилась голова.
Мэгги. Уменьшительное имя мамы. Которая была здесь больше двадцати лет назад. Так она тоже, что ли, жила в этой комнате? И почему миссис Уоррен поселила Хэл именно здесь? Угроза? Или она знает правду? Но тогда почему молчит?
Ответов не было. Наконец, чтобы хоть чем-то себя занять, Хэл собрала карты и принялась укладывать их обратно в жестяную коробочку. В ушах раздавалось шипение миссис Уоррен. Ведь не осмелится же она в самом деле их сжечь? Это смешно, и тем не менее в желчном голосе было что-то, что заставляло Хэл поверить в реальность угрозы.
Ни дверь ее комнаты, ни чемодан не запирались на ключ, так что Хэл оставалось только положить карты в коробочку, запихнуть ее поглубже в чемодан и надеяться на лучшее.
Зачем она вообще взяла их с собой? Ведь она же вроде не верит.
Хэл застегнула чемодан на молнию и собралась выйти из комнаты, но вдруг, почуяв недоброе, на мгновение замерла, опять открыла чемодан и положила коробочку к себе в карман, рядом с фотографией. Пусть миссис Уоррен порыщет. Пожалуйста, пусть заходит и роется во всех отделениях чемодана. И только спустившись по узкой, темной лестнице на третий этаж, она кое-что вспомнила – вчерашний стук палки миссис Уоррен о деревянные ступени. Но у женщины, стоявшей сегодня у нее под дверью, палки не было, она подошла совершенно бесшумно.
При этой мысли Хэл затрясло, хотя было не очень понятно почему, и она опять пожалела, что дверь ее комнаты не запирается на ключ. До приезда сюда Хэл вообще никогда не запирала свою комнату, но мысль о злобной старухе, которая тихонько крадется по дому, открывает ее комнату…
Хэл помедлила, осмотрев узкий темный коридор, и вспомнила, как миссис Уоррен стояла здесь в темноте. Так что же она тут делала? Подслушивала? Подсматривала?
Хэл уже собиралась пройти дальше, как кое-что привлекло ее внимание – темное на темном. Сделав несколько шагов назад, она встала перед закрытой дверью в свою комнату и провела пальцами по деревянной панели. Она не столько поняла, сколько ощутила, как же была не права.
Дверь имела засов. Даже два. Два длинных толстых болта – сверху и снизу. Но они располагались снаружи.
Когда Хэл спустилась наконец в коридор, миссис Уоррен там уже не было, и с минуту она постояла, поправляя коробочку с картами в кармане и вспоминая, где гостиная. Она проходила мимо, когда шла на завтрак, но тогда дверь стояла открытой. Теперь все комнаты были закрыты, и длинный унылый коридор сбивал с толку.
Хэл наугад ткнулась в одну дверь, но та вела в мрачную, обшитую деревянными панелями большую столовую, в самом деле намного больше, чем малая, где они сегодня завтракали. Ставни на высоких окнах были закрыты, тонкие серые полосы света прорезали тени, а огромный стол, покрытый пыльной хлопчатобумажной скатертью, еще более удлинял помещение. На потолке висело что-то огромное, закутанное в серое, и Хэл сначала решила, что это два гигантских осиных гнезда. Она рефлекторно пригнулась, но потом глаза, привыкнув к полумраку, узнали люстры, завернутые в защитную ткань. Над оставленными ею следами повисли облачка пыли. Медленно пятясь, Хэл тихонько вышла и двинулась дальше.
Она уже поднесла руку к следующей двери, но не успела постучать, как услышала за дверью голос и замерла, не зная, стоит ли прерывать чужой разговор.
– …потакать маленькой золотоискательнице.
Голос мужской, одного из братьев. Хардинг?
– О, ты в самом деле невыносим. – Женский голос – Митци – сорвался от раздражения. – Она сирота, ваша мать просто пожалела ее.
– Во-первых, у нас нет никаких доказательств. Мы ничего не знаем об этой девчонке, представления не имеем, кто был или есть ее отец и присутствует ли он еще в ее жизни. Судя по тому, что нам известно, он мог подбить мать на такой шаг. А во-вторых… – Точно Хардинг, поняла Хэл, когда оратор повысил голос, стараясь перекрыть горячие возражения Митци. – Во-вторых, Мит, если бы ты хоть немного знала мою мать, ты бы поняла, насколько невероятно, чтобы она руководствовалась такими соображениями, как милосердие и жалость к сиротам.
– О, Хардинг, какая глупость! Твоя мать была одинокой старой женщиной, и, может быть, если бы ты в свое время решил оставить прошлое в прошлом, дети и я смогли бы узнать получше и ее, и всю эту…
– Моя мать была злобной, бессердечной фурией! – прокричал Хардинг. – И мое нежелание травить тебя и детей ее ядом было продиктовано исключительно заботой о вас. Так что даже не смей, слышишь, Митци, даже думать не смей, что я тут в чем-то виноват.
– Я не думала так ни одной секунды, – ответила Митци, и за раздражением в ее голосе пробивалась нотка мольбы. – Я понимаю, дорогой, ты хотел как лучше. Но я просто думаю, может быть, не так уж удивительно, что твоя мать решила отодвинуть двух сыновей, которые полностью отдалились от нее, и третьего, который почти двадцать лет не подпускал к ней свою жену и детей. Трудно ее осуждать, если она приняла это близко к сердцу. Я бы обиделась. Когда мы были здесь последний раз? Ричарду точно было не больше семи.
– Именно семь, и когда он обжег палец о решетку, она назвала его маленьким трусом и нытиком, помнишь?
– Я не говорю, что она все делала правильно…
– Митци, ты меня не слышишь. Моя мать была ядовитой женщиной, и ее единственной целью в жизни было разливать свой яд, где только можно. Как это на нее похоже – продолжать ссорить людей из могилы. Единственное, что меня удивляет, так это то, что она не оставила имение Эзре в надежде, что он, Абель и я в конечном счете окончательно рассоримся и все наследство уйдет на судебные издержки.
– О, Хардинг, это просто абсурдно…
– Я должен был догадаться, что так и будет, – продолжал Хардинг, и Хэл решила, что на самом деле это он не слышит своей жены. – Она мне написала, тебе об этом известно? С месяц назад. Разумеется, ни слова о своей болезни, это было бы слишком просто, слишком прямодушно. О нет. Обычное ее письмо, полное жалоб, но подпись другая. Это-то и должно было меня насторожить.
– В каком смысле другая?
– Она всегда подписывалась
– А то, последнее письмо? Она что-то добавила?
– Да. – И Хардинг замолчал.
Воцарилась такая гнетущая тишина, что Хэл затаила дыхание, стараясь представить, что сейчас будет. Ведь вряд ли Хардинг дождался любви матери, которой ждал всю жизнь? Молчание длилось так долго, что Хэл уже решила, будто чего-то не расслышала или Хардинг передумал отвечать, и уже занесла руку, чтобы постучать, но тут опять послышался его голос:
– В конце я прочел:
–
Хэл замерла, но тут позади раздался голос:
– Подслушиваешь?
Сердце подскочило, и она резко обернулась.
Дочь Хардинга. Как ее звали? Китти. Она стояла, накручивая на палец длинные светлые волосы, и что-то жевала. Поскольку Хэл молчала, Китти протянула ей какой-то пакет.
– Хочешь?
– Я… – Хэл сглотнула. Она говорила тихо, так как не хотела, чтобы ее услышали Хардинг с Митци. – Я не… Знаешь, это не… Я собиралась зайти, но они, кажется…
– Э-э, меня можешь не бояться. – Китти вскинула свободную руку, и на запястье звякнул браслет с амулетом. – Это единственная возможность что-нибудь здесь разузнать. – Она достала из пакета жевательную конфету, строго на нее посмотрела и сунула в рот. – Слушай, все хочу тебя спросить, а ты кто?
– Я? – Хэл опять сглотнула. Во рту у нее пересохло, и она сжала холодные пальцы в кармане, впившись ногтями в ладонь, пытаясь за что-нибудь зацепиться. Ей неприятно было сознавать, что браслет от «Пандоры» на левом запястье Китти скорее всего дороже, чем все, что на ней надето, а может, и всего ее гардероба. – Кто я? Не совсем тебя понимаю…
– Ну как? Ты какая-то там родственница, но папа толком не объяснил какая. Ты пропавшая тетушка? Нет, подожди, для нее ты слишком молодая, правильно?
– В общем, да… – Хэл моргнула, соображая, а что, собственно, она здесь делает по легенде. Вспомнилась фотография сидящей на газоне мамы – и она на секунду крепко зажмурилась, пытаясь отогнать видение, и потерла лоб, словно чтобы отвернуться от маминого лица. Нельзя думать про маму. Нужно помнить, за кого она себя выдает, а не кем является на самом деле. Мод была сестрой Хардинга, значит… – По-видимому, я… твоя кузина?
– Ну да, конечно. Так это твоя мама сбежала?
– Ну… наверно. Она… вообще-то она мне об этом не рассказывала.
– Как круто, – с тоской сказала Китти, сунула еще одну конфету в рот и продолжила говорить с набитым ртом: – Знаешь, я иногда серьезно об этом думаю, но, наверно, должно исполниться хотя бы восемнадцать. Иначе стопудово окажешься на улице, а потом еще попадешь в лапы какому-нибудь педо-сутенеру.
– Хм… – Хэл не знала, что ответить. Девочка держалась с такой уверенностью, какой у нее самой никогда не было. – А сколько тебе лет?
– Четырнадцать. Ричу скоро шестнадцать. Фредди двенадцать. Он полный дебил, с ним и говорить-то бесполезно. Рич нормальный, если уговорить его снять наушники. А кроме того, я же учусь в школе для девочек, мне нельзя с ним ссориться, верно? Ведь через него можно кадрить мальчишек постарше.
– Никогда об этом не думала, – слабо проговорила Хэл.
– У тебя есть парень? – спросила Китти.
Хэл покачала головой:
– Нет, последние годы мне было не до того, чтобы устраивать личную жизнь.
– Поня-ятно, – с мудрым видом протянула Китти и, покивав, бросила в рот еще одну конфету. – Тебе надо попробовать сайт знакомств. Там могут подобрать по месту жительства.
– Да я вообще-то не… – начала Хэл, но тут дверь гостиной отворилась, и, обернувшись, девушки увидели в проеме Митци.
– О, девочки. Мне показалось, я слышала голоса. Китти, если хочешь попасть в Пензанс, обувайся и скажи Ричарду, чтобы он поторопился. Хэрриет, если у вас есть минута, ваш дядя хотел бы с вами поговорить.
Хэл кивнула и посмотрела в комнату, туда, где стоял Хардинг – спиной к двери, глядя на темное от облаков небо и набухший дождем газон. В дымке утонуло море.
Пропустив Хэл, Митци вышла из гостиной и закрыла за собой дверь. Хэл услышала ее решительные шаги по коридору и голос, читавший нотацию Китти.
Хэл стояла в ожидании, пока Хардинг обернется, но он не пошевелился и заговорил, не отводя взгляда от окна:
– Спасибо, Хэрриет, что согласились встретиться со мной.
Хэл не сразу сообразила, что ответить. Ее резанула неуместность фразы, как будто два бизнесмена обсуждают слияние фирм, а не… А не – что?
– Я… Разумеется, – выдавила она наконец и неуверенно шагнула вперед.
Но Хардинг отмахнулся, как будто был твердо намерен высказаться и не хотел, чтобы его сбивали.
– Как вы, возможно, заключили из слов мистера Тресвика, сказанных им вчера вечером, нам предстоит множество писанины, прежде чем он сможет запустить процесс официального утверждения завещания.
– Я… да… конечно… – промямлила Хэл. При упоминании о писанине у нее потемнело в глазах. Что же делать? Отложить встречу? Или лучше пойти, выяснить, что от нее нужно, и заявить, что она забыла взять это с собой? – Хотя не знаю, я, может, не взяла…
– Нам многое нужно обсудить. – Хардинг обвел рукой имение. – Вот это… – Он кивнул на пологий газон под окном. – Все это налагает огромную ответственность, и вам предстоит принять серьезные решения, Хэрриет, причем в ближайшее время. Но об этом позже. А пока у нас встреча с мистером Тресвиком в Пензансе. – Хардинг посмотрел на часы. – Ровно через сорок минут, так что, если мы хотим успеть, следует поторопиться. Вы на машине?
Сорок минут? От ужаса Хэл только разинула рот. Все развивалось слишком стремительно. Ей нужно время, чтобы разведать, о чем – скорее всего – будет спрашивать Тресвик. А что, если ее заставят заполнить какую-нибудь анкету и она погорит на самой ерундовой мелочи? Она не сразу поняла, что Хардинг ждет от нее ответа на свой вопрос, сглотнула и еле слышно ответила:
– Я… Нет.
– Не важно. Мы вас втиснем в нашу. В багажнике есть откидное сиденье.
– Но дя… – Хэл осеклась, она не смогла себя заставить произнести это слово и начала заново: – Знаете, мне кое-что нужно…
– Все потом, Хэрриет, – без церемоний оборвал ее Хардинг. Он стряхнул с себя задумчивость, обернулся, хлопнул Хэл по плечу, так что она пошатнулась, и открыл дверь в коридор. – У нас будет много времени поговорить в дороге, а теперь пора ехать, иначе опоздаем. Встреча назначена на двенадцать, так что дай бог успеть.
Сникнув, Хэл вышла за Хардингом в коридор, а оттуда на улицу, где их ждала машина, в которой на заднем сиденье уже были пристегнуты все трое детей.
– Секундочку, Хэрриет, я устрою сиденье в багажном отделении, – сказал Хардинг, но когда поднялась большая задняя дверь, лицо у него перекосилось. – Митци, а где откидные сиденья?
– Что? – Митци обернулась через плечо. Мотор уже урчал, и ее нетерпение было понятно. – О чем ты, Хардинг?
– Откидные сиденья. Где они? С нами едет Хэрриет.
– Но это невозможно, у нас нет места. Мы вынули сиденья, чтобы влезли чемоданы, помнишь?
– О Господи. Неужели в этой семье никто не может рассчитать больше, чем на два хода вперед? – в раздражении вскинул руки Хардинг. – Что ж, есть простое решение. Фредди придется остаться.
– Во-первых, дорогой, – голос у Митци заострился, как осколок стекла, – это была твоя идея убрать сиденья, если помнишь. А во-вторых, Фредди не может остаться, он упомянут в завещании. Мистеру Тресвику необходимо удостоверить его личность.
– Господи ты боже мой! – взорвался Хардинг.
У Хэл вспыхнула искорка надежды. Может, ей все-таки не нужно ехать? Она уже хотела сказать, что останется, как вдруг позади послышался голос:
– Всем доброе утро.
Хэл и Хардинг обернулись, и Хэл услышала шумное сопение Хардинга, как будто кит всплыл на поверхность глотнуть воздуха.
– Эзра, – без выражения сказал он.
Тот, засунув руки в карманы, широко улыбался.
– Привет, братец. И еще раз привет, Хэрриет. Мило видеть, как Хардинг засовывает вас в багажник. Это называется сапоги всмятку. Хардинг, надеюсь, ты навел справки, что будет с имением, если Хэрриет не переживет поездочки?
– Эзра! – рявкнул Хардинг. – Совершенно неуместная шутка. И нет, Хэрриет не поедет в багажнике, так как кое-кто, – он демонстративно проигнорировал нетерпеливый вздох закатившей глаза Митци, – забыл взять откидные сиденья. Мы как раз обсуждали, как быть.
– Что ж, могу поспособствовать решению вашей проблемы. Мне тоже надо в Пензанс. Нужно снять немного денег, пока мы здесь торчим. Я возьму Хэрриет.
– О. – Хэл показалось, что Хардинг будто бы даже расстроился оттого, что больше нет причин для раздражения. А может, был недоволен тем, что теперь обязан брату. – Что ж. Решение… удачное. Прекрасно. – Он громко захлопнул заднюю дверь и расправил на животе пиджак. – Хорошо. Отлично. Ты помнишь дорогу, Эзра?
– Еще бы, – улыбнулся Эзра, крутя на пальце ключи от машины. – Я, конечно, давно здесь не был, но Пензанс не столь огромен, чтобы заблудиться. Увидимся там, Хардинг.
– Отлично. У тебя есть номер моего мобильного?
– Нет, – беспечно бросил Эзра. – Но с учетом того, что я так долго прожил без него, уверен, мы справимся.
Хардинг раздраженно вздохнул и вынул из внутреннего кармана пиджака портмоне. В нем было несколько визитных карточек. Он взял верхнюю и протянул ее Хэл.
– Поручаю это вам, Хэрриет, так как не могу положиться на организационные способности своего брата. Не потеряйте. И не опаздывайте. – Хардинг открыл левую переднюю дверь и сел в машину. – Встреча назначена на две…
Но окончание фразы заглушило шуршание колес по гравию – Митци набирала скорость. Хэл еще услышала из окна водителя:
– Та-ак… – тягуче протянул Эзра, направившись вдоль конюшен к площадке, буйно заросшей травой. – Значит, вы, надо полагать, моя… племянница?
– Да. – Ответ почти потонул в шуршании гравия под ногами и шуме ветра в ветвях, и, поскольку Эзра не повел головой, Хэл повторила громче, постаравшись вложить в голос побольше уверенности: – Да.
– Отлично. – Эзра покачал головой, однако не стал ничего объяснять и протянул ключи к низкой темной спортивной машине, припаркованной под деревьями на другом конце площадки. Машина тихонько пикнула, и сразу загорелись фары. Значит, не была заперта. Когда они подошли поближе, Эзра зло хохотнул и посмотрел вверх на дерево. – Чертовы отродья, – ругнулся он. – Надо было матери их потравить.
Хэл не сразу поняла, о чем говорит новоиспеченный дядя. Она проследила за его взглядом и увидела сорок, нахохлившихся на пронизывающем морском ветру. Яркие глаза-бусинки следили за ней. Однако только когда Хэл опять опустила взгляд на машину, до нее дошло, что имел в виду Эзра. Сзади машина была чистой, но капот, покрытый дорогой матовой краской, и лобовое стекло, пришедшиеся как раз под дерево, были щедро усеяны плотными черными плюшками – чем-то между птичьим пометом и кроличьим навозом.
– Что это? – спросила Хэл, опять подняв взгляд на деревья, а затем скривилась. – Простите, глупый вопрос.
– Вы верно догадались, – довольно мрачно ответил Эзра. – Не стоило забывать, что здесь машину ставить нельзя. Хардинг наверняка об этом помнил. Ну вот, пока я схожу за ведром, небольшая пауза. Простите, Хэрриет, мы точно опоздаем, но я не могу так ехать, а кроме того, эта гадость разъедает краску. Побудьте здесь, я постараюсь побыстрее.
– Не волнуйтесь.
Она смотрела, как Эзра повернулся и пошел обратно по площадке, оставив ее наедине с машиной и птичьим стрекотом. Через несколько минут он вернулся с ведром теплой воды и коротко сказал:
– Отойдите.
Хэл отошла как раз вовремя, поскольку Эзра окатил машину из ведра, от чего птицы разорались и поднялись в воздух. Правда, они довольно быстро успокоились и опять уселись на ветки.
– Ну что, без настоящей мойки лучше не сделаешь, – через какое-то время сказал Эзра. – Давайте-ка садитесь, и уберемся отсюда подобру-поздорову, пока можно.
Когда они выехали через кованые ворота на дорогу, Хэл почувствовала огромное облегчение и невольно шумно вздохнула. Эзра покосился на нее, скривив рот в ироничной, но одобрительной улыбке.
– Рад, что я такой не один.
– О, – Хэл вспыхнула, – я вовсе не хотела…
– Ради бога. Со мной необязательно лицемерить. Жуткое место. Почему, вы думаете, мы все вырывались отсюда при первой возможности?
– Простите. – Хэл не знала, что сказать. – Так… странно, потому что, в общем-то, это очень красивый дом.
– Просто здание, – отрезал Эзра. – Которое никогда не было домом, даже когда я тут жил.
Хэл ничего не ответила. Ей вспомнились слова Хардинга.
А если Хардинг прав? И решение оставить имение Хэл было последней местью его матери?
– Меня Трепассен не интересует, – сказал Эзра. Когда они подъехали к плохо просматривающемуся съезду, он обернулся назад через плечо и вписался в поворот дороги. – Я приехал только для того, чтобы увидеть, что мать таки похоронили. Говорю вам это, Хэрриет, чтобы вы поняли: я не испытываю никакого неудовольствия в связи с ее завещанием. Продавайте. Раздирайте на части. Мне действительно все равно.
– Понимаю, – тихо ответила Хэл.
В машине стало тихо. Хэл соображала, что сказать, чтобы не дать Эзре задать вопросы, которые непременно прозвучат, если пауза затянется слишком надолго.
Может, спросить у Эзры? Ведь были же они знакомы. Фотография, которая грелась у Хэл в кармане, служила тому доказательством: они встречались, разговаривали.
– Ваша… ваша машина, – сказала наконец Хэл, с трудом выдавливая слова. – Левый руль, я только сообразила. Вы живете за границей?
– Ваша правда. – Минуту казалось, что Эзра не собирается объясняться, но затем он добавил: – На юге Франции, недалеко от Ниццы. У меня там маленькое фотоателье.
– Как чудесно. – Зависть в ее голосе была неподдельной. – Я один раз была в Ницце, со школой. Красиво.
– Да, симпатичное местечко, – лаконично заметил Эзра.
– И давно вы там?
– Лет двадцать.
Пока Эзра объезжал припаркованную на обочине машину, Хэл занялась арифметикой. Ему никак не больше сорока, значит, он уехал из Англии сразу после школы. Лондон был слишком близко.
– А вы живете в Брайтоне, да? – покосившись на нее, спросил Эзра.
Хэл кивнула.
– Да. Там тоже хорошо, берег не так красив, как в Ницце, но… Не знаю. Не могу себе представить, как это – жить далеко от моря.
– Я тоже.
Какое-то время они ехали молча. Только на окраине Пензанса Хэл кое-что пришло в голову и она решилась спросить:
– Дя… – Язык не поворачивался, но она выдавила: – Дядя Эзра, а вы, конечно… говорите по-французски?
Эзра опять покосился на нее, отведя взгляд с дороги. На лице у него мелькнуло несколько ироничное выражение и какое-то сомнение, которое Хэл не до конца поняла.
– Говорю. А почему вы спрашиваете?
– Просто интересно… Я тут слышала фразу.
– Буквально – после меня потоп. – Эзра метнул на нее пристальный взгляд и, включив поворот, обогнал грузовик, после чего машина вернулась на свою полосу. – Во Франции это очень известное изречение. Обычно его авторство приписывают Людовику XV, последнему королю, умудрившемуся прожить без революции и погубившему своего сына. Но смысл фразы более глубокий и неоднозначный. Ее можно понять и так: после того как я уйду, все низвергнется в хаос, поскольку я единственный, кто может гарантировать, что плотину не прорвет или не случится чего похуже.
– Еще похуже? – Хэл усмехнулась. – И так-то несладко.
– Как посмотреть. Это может значить: я сделал все, чтобы не допустить беды, но теперь умираю, и все полетит в тартарары, а может значить… – Эзра прервался в ожидании зазора между машинами, и Хэл догадалась, что он имел в виду.
– Например, ощущение… как будто ты точно не знаешь, что может случиться, но хочешь, чтобы это случилось, – сказала она. – И осознаешь свою роль в том, что все летит с катушек. Вы это имели в виду?
– Точно.
Хэл не могла сообразить, что ответить. Опять представила, как старая женщина, понимая, что конец близок, потирает руки, составляя завещание, которое стравит между собой ее близких. Неужели же она правда так мстительно все рассчитала?
Хардинг и Эзра не любят друг друга, не нужно быть экстрасенсом, чтобы увидеть это. Но какова в этом ее, Хэл, роль?
Последнюю милю они проехали в молчании, Хэл погрузилась в собственные мысли. Наконец Эзра свернул на стоянку и остановился, выключив мотор и подняв крякнувший ручной тормоз.
– Ну, вот мы и приехали. Только одна незадача.
– Какая?
– Сейчас двадцать минут первого. Боюсь, мы опоздали.
– О. – Посмотрев на часы на торпеде, Хэл испытала целую гамму чувств: облегчение, что сегодня не придется встречаться с Тресвиком – правда, одновременно ее кольнула совесть, – а кроме того, тревогу при мысли о реакции Хардинга и осознание того, что она лишь отсрочила свидание. – Черт, – ругнулась она, не подумав, и закусила губу. Брань противоречила тому впечатлению, которое она хотела создать о себе у Вестуэев, – слабая, скромная девушка, тише воды ниже травы. Никакие ругательства сюда не вписывались, и она разозлилась на себя, как будто только что обложила клиента. На щеках проступил румянец – не столько от стыда, сколько от раздражения на собственную неосторожность. – Простите, это было…
– О, я вас умоляю, вы взрослая девушка. А я не ваш воспитатель. И кстати, коли уж мы об этом заговорили, давайте заканчивать с дядей Эзрой. Я вам не дядя.
Хэл невольно вздрогнула, и, судя по всему, Эзра это заметил, так как поправился:
– Я не хотел, чтобы прозвучало жестко. Но мы же только познакомились. Обращение
– Ладно, – медленно проговорила Хэл. – Тогда… как же мне вас называть?
– Эзра было бы замечательно. Ну что, пойдемте? – И он открыл дверь машины.
– Подождите, – порывисто остановила его Хэл, вытянув руку, но не дотронувшись до Эзры. – Если… если уж мы представляемся друг другу…
– Да?
– Здесь все называют меня Хэрриет, но так не… – Хэл осеклась. Она хотела сказать, что мама звала ее иначе, однако слова застряли у нее в горле. – Друзья зовут меня иначе.
– И как же? – Эзра вопросительно поднял бровь.
– Хэл. – Сердце у нее забилось, будто она отрезала от себя кусок. Никакой логики в этом не было: Вестуэи знают ее настоящее имя, а благодаря мистеру Тресвику даже и адрес. По сравнению с тем, что она уже натворила, Хэл ничем не рисковала, называя свое уменьшительное имя, никак себя не разоблачала. И все-таки это был акт высшего доверия. – Меня зовут Хэл.
– Хэл, – медленно, будто обкатывая слово во рту и пробуя его на вкус, повторил Эзра. – Хэл. – И загорелое лицо расплылось в широкой, щедрой улыбке, совсем другой, нежели его обычная, сардоническая ухмылка. – Мне нравится. Ну что, отметимся и получим нагоняй?
– Да, – кивнула Хэл. Она глубоко вздохнула и открыла дверь машины. В заднем кармане чувствовалась коробочка с картами, и она вспомнила валета Мечей, клубящиеся за ним грозовые облака, грозные волны под ногами.
– Восхитительно. – Голос Хардинга сочился ядом. – Вы, конечно, понимаете, что натворили, Хэрриет?
– Я?
Хэл разозлилась на несправедливое обвинение, но, спохватившись и вспомнив свою роль слабой, послушной племянницы, постаралась изобразить на лице крайнее отчаяние.
Тут заговорил Эзра.
– Хардинг, если кто-то и виноват, – сказал он со скукой, – так это я. Точнее, долбаные сороки.
– К черту сорок. Сегодня пятница, если вы еще не заметили. Нотариальные конторы закрываются на выходные. И ваша медлительность означает, что нам придется тут торчать до понедельника и продолжать наши словопрения.
– Кажется, я понял, – сказал Эзра, и в голосе послышалась интонация, которая уже резанула Хэл за завтраком, – ты не дашь мне денег на карманные расходы и запретишь пользоваться игровой приставкой.
– До понедельника? – перебила его Митци. – Но это невозможно. Почему нельзя вернуться сюда после обеда?
Они стояли у входа в контору Тресвика, на узкой боковой улочке, в портовой гавани беспокойно плескалась вода.
– К сожалению, у мистера Тресвика после обеда встреча в Труро, которую отменить нельзя. Поэтому наше свидание было назначено на двенадцать. Так что самое раннее мы его увидим в понедельник утром. Документы, конечно, нетрудно переслать по почте, но нужно подписать бумаги и кучу всего обсудить, а это можно сделать только при личной встрече.
– Но в понедельник детям в школу! – воскликнула Митци.
Хардинг тяжело вздохнул:
– Короче, мне очень жаль, но, кажется, единственным разумным решением будет тебе с детьми вернуться домой. Я позвоню Тресвику. Возможно, закон позволяет в подобных ситуациях отцу действовать от имени несовершеннолетних детей. Так что Эзра, Абель, Хэрриет и я остаемся тут все уладить.
– Говори за себя. – Эзра растягивал слова, как бы скучая, подавляя раздражение, но у Хэл возникло ощущение, что бешенство его не улеглось. Он был похож на собаку, которую с трудом удерживают на поводке. – Я не намерен тут торчать, и, полагаю, Абель тоже. Мы не упомянуты в завещании. Да и с чего бы?
– К несчастью, – ядовито ответил Хардинг, – ты там упомянут. Оказывается. Как и я. И Абель тоже. Не в качестве наследников, но в коротком разговоре помощник Тресвика сообщил мне приятное известие, о котором сам он предпочел умолчать. По какой-то причине мать сочла нужным сделать нас всех троих душеприказчиками, наряду с самим Тресвиком.
– Что?! – Эзра, казалось, не поверил своим ушам.
– Ты меня слышал.
– Да ты шутишь! Это равносильно тому, как если бы она хотела, чтобы мы перегрызли друг другу глотки.
– В чем я и не сомневаюсь, – ответил Хардинг. – Пожалуй, даже рискну утверждать, что все и было задумано именно с этой целью.
– Черта с два. – Лицо у Эзры стало напряженным, темные брови сдвинулись, что придало ему вид грозного бога Сатурна. – Я… слагаю с себя полномочия. Или какая там требуется долбаная формулировка. Никто не вправе заставить меня стать душеприказчиком.
– В долгосрочной перспективе, я уверен, ты имеешь на это право, – раздраженно ответил Хардинг. – Но было бы простой вежливостью проинформировать мистера Тресвика. Кроме того, конечно же, процедура такого отказа сопряжена с определенными формальностями. Сильно сомневаюсь, что ты можешь сесть в свой «сааб» и дунуть обратно в Ниццу, не сказав никому ни слова.
– Проклятая ведьма, – прошипел Эзра, и в наступившей вслед за этим тишине Хэл услышала, как, не таясь, хихикает Фредди. – А ты заткни пасть! – прорычал Эзра.
– Эзра! – ахнула Митци.
Челюсть у Фредди отвисла, а лицо от неожиданности побелело. Хэл увидела, как, стоя за спиной брата, Китти прыснула в ладошку.
С минуту все молчали, затем Митци нацепила сумку на плечо и выпрямилась в полный рост.
– Ладно. В самом деле достаточно. Ричард, Кэтрин, Фредерик, пойдемте.
– Но… – начал Ричард.
– Я сказала, мы уходим, – рявкнула Митци. – Поищем, где пообедать. Хардинг, я напишу, когда мы найдем кафе.
Хардинг хмыкнул, изъявляя то ли покорность, то ли раздражение, и Митци гордо двинулась по узкой улочке. За ней поплелись дети.
Хэл подавила желание броситься следом, точнее, просто броситься, обогнать Вестуэев, добежать до вокзала, сесть на поезд, вернуться к прежней жизни и забыть сюда дорогу. Пока она боролась с собой, Митци и дети завернули за угол и исчезли из виду.
– Черт. – Эзра провел рукой по небритому лицу, по волосам, взъерошив их, так что они встали торчком и растрепались во все стороны. – Черт. Прости, Хардинг. Это было не очень красиво. Мальчишка… Конечно, не нужно было…
Хардинг пожал плечами.
– Чего передо мной извиняться, хотя, наверно, задобрить Митци не помешало бы. Но, полагаю, в школе Фредди доводилось слышать словечки и похлеще, так что, думаю, переживет.
– Прости, – повторил Эзра, а потом добавил: – Вот дерьмо.
– Знаешь, – несколько нетерпеливо проговорил Хардинг, – Фредди меня беспокоит сейчас меньше всего. Ты сорвался. Это еще не конец света. Куда больше меня волнует этот треклятый вопрос, при решении которого нам необходим Тресвик. Я хочу покончить с этим точно так же, как и ты, Эзра. Но бежать – значит создавать дополнительные проблемы. Если ты будешь настаивать на том, что тебе необходимо срочно уехать, я, конечно, не смогу тебе помешать. Но осмелюсь предположить, что в конечном счете намного быстрее будет уладить все здесь и сейчас, чем пересылать туда-обратно через Ла-Манш бумаги и документы. Хэрриет, – обратился он к Хэл, – простите за эти неудобства, но полагаю, вы сможете взять свободный день, учитывая сложившиеся обстоятельства?
– Я… Не знаю, – ответила Хэл, чувствуя на себе взгляды обоих братьев. Она опять представила себя загнанной в угол крысой, которая отчаянно ищет выход.
– Если ваш работодатель захочет с кем-то поговорить…
– Нет, все в порядке, – поспешила ответить Хэл. – У меня, можно сказать, свое дело. Мне нужно думать только о себе.
Возможно, стоит позвонить Уайту, попросить кого-нибудь нацепить на будку записку для клиентов, которые вдруг решат заглянуть на огонек. Но он вряд ли станет устраивать скандал из-за смерти чьей-то там бабушки. А в будние дни, да в начале декабря ее вряд ли кто хватится, кроме, может быть, Рега.
– Свое дело? – Застегивая пальто, Хардинг поднял брови. – Только сейчас до меня дошло, Хэрриет, я вас не спросил, а чем вы занимаетесь?
– Я… я работаю на пирсе, – не ответила на вопрос Хэл.
Она не любила таких расспросов. О ее профессии нередко заходила речь в беседах с новыми знакомыми, ее занятие неизменно привлекало всеобщее внимание – крайне для нее неприятное. Реакция бывала разной – в зависимости от окружения и обстановки. В разговорах на ходу случалось всякое – от вежливого интереса до плохо скрытой насмешки. На вечеринках и в пабах чаще начинали ржать, ерничать или настойчиво просить погадать. Назойливые требования тут же выдать какое-нибудь предсказание быстро отучили Хэл произносить слово
Теперь, если у нее вымогали подробности, она просто говорила, что раскладывает карты таро, а когда кто-нибудь просил разложить, уже могла рассмеяться и объяснить, что не носит карты с собой.
Минуту ей казалось, что Хардинг может начать задавать всякие вопросы, но, к счастью, у него зажужжал телефон, и, достав его из кармана, он посветлел лицом.
– А, это Мит. Нашла кафе. Хорошо, Хэрриет. Пойдемте?
На обратном пути в Трепассен Хэл молчала. Эзра не пошел обедать, сославшись на то, что ему нужно в банк, и она больше часа ждала в условленном месте на парковке. Митци и Хардинг давно уехали. Наконец появился Эзра, от него пахло виски. Однако на вождении это не сказалось, хотя Хэл невольно вздрогнула, когда он не пропустил на парковке стремительный «лендровер». Они почти доехали до дома, когда Эзра заговорил:
– Вы в порядке? Что-то затихли.
– Простите, – отозвалась Хэл. Она с усилием выпрямилась на сиденье и изобразила на губах чуть нервную улыбку.
– Задумалась о?..
– Просто… – Она замялась, стараясь придумать что-нибудь, что могло бы показаться правдой, но правдой не являлось. Слова сказались почти помимо воли. – Просто о Хардинге… его семье. Мне кажется, им невдомек, как они счастливы… в каком-то отношении.
Эзра помолчал и, прежде чем перед крутым поворотом переключить коробку передач, бросил на нее еще один взгляд.
– Да, они счастливы, – кивнул он наконец. – И вы правы, они этого не знают. Возможно, именно поэтому я набросился на бедного Фредди. – Проведя рукой по лицу, Эзра вздохнул, и Хэл опять учуяла слабый запах виски. – Каковы бы ни были недостатки Хардинга – а Бог свидетель, он не без греха, – он лучше большинства отцов.
– У меня была замечательная мама. – Голос Хэл невольно задрожал, и она стиснула зубы.
Эзра опять переключил сцепление и с видимым усилием произнес:
– Хэрриет, Абель рассказал мне о… – Он с трудом сглотнул. – О том, что случилось с Мод, об автокатастрофе. Он сказал, что… – Эзра умолк, и лицо его искривилось от горя. – Я ничего не знал. – Голос стал хриплым, и Хэл увидела такую же настоящую, всепоглощающую и обнаженную скорбь, как и у нее. – Я искал ее много лет, но даже не знал, что все эти годы она была жива, здорова и жила просто по ту сторону Ла-Манша, и это… Господи… это просто убивает меня. Я так зол, так зол на нее. Как она могла?
– Не знаю, – прошептала Хэл.
И опять она с острой болью в душе почувствовала себя предательницей из-за всей той лжи, что продолжает тут городить. Садясь на поезд, она не понимала, во что ввязывается. Врать про себя, про свою жизнь, кошки-мышки с Тресвиком – все это скорее похоже на забаву. Но играть с прошлыми трагедиями людей – на такое она не подписывалась.
Как это – потерять своего близнеца, свою вторую половину?
– Простите. – Голос Хэл охрип от усилий удержать слезы. – Мне не нужно было заговаривать о ней, я не хотела…
Она осеклась, и Эзра покачал головой, однако в жесте не было упрека. Он словно выражал то, о чем ни один из них не решался сказать.
– А что ваш отец? – спросил наконец Эзра, прочистив горло.
Они въехали с низкой трассы на горную дорогу, которая вилась до самого Трепассена. Хэл неотрывно смотрела в окно на громаду моря – темную, странного цвета кремния, совсем другую, чем молочно-меловые воды у Брайтона.
– Я его не знала. – Голос у нее стал тверже. Тема по крайней мере не причиняла боли. Рассказав эту историю, она никого не предавала. К тому же на подобные вопросы она отвечала множество раз. – Он был, что называется, на одну ночь. Мама даже не знала, как его зовут.
– Значит, он где-то существует? – спросил Эзра.
Хэл пожала плечами:
– Наверно. Но я не вижу ни единого шанса его разыскать, даже если бы и хотела.
– Так вы не хотите?
– Да, в общем, нет. Нельзя тосковать по тому, чего у вас никогда не было.
В каком-то смысле так оно и было. Но произнеся эти слова, Хэл вспомнила, как Хардинг за обедом приобнял Китти, укрыв ее от сквозняка, и поняла, что правды тут не больше половины.
Вылезать из машины Эзры было неудобно. Хэл споткнулась, жестяная коробочка выскользнула из кармана и, со стуком ударившись о гравий, раскрылась.
– Черт!
Хэл нагнулась, чтобы собрать рассыпавшиеся веером карты, прежде чем их подхватит и унесет ветер. Эзра хлопнул своей дверью и обошел машину, чтобы ей помочь.
– Что-то уронили? – спросил он и, наклонившись, поднял одну карту, с любопытством посмотрев на нее. Тут лицо у него изменилось, словно он увидел привидение, но затем взял себя в руки и рассмеялся. – Таро!
– Именно этим я и занимаюсь, – коротко сказала Хэл. Одна карта попала под колесо машины, и она постаралась выцарапать ее оттуда, не повредив краешек о камень. – Я гадаю на картах таро на пирсе в Брайтоне.
– Не может быть! – Теперь Эзра по-настоящему рассмеялся. – Правда? А вы скрывали.
– Да нет. – Хэл просунула руку под машину, куда улетели еще две карты, достала одну, но не смогла дотянуться до второй. – Вы можете… Вы не могли бы достать вон ту карту с середины? Между колесами?
Эзра нагнулся, посмотрел, затем протянул руку и подхватил карту пальцами.
– Есть.
Но когда он встал, отряхиваясь, и посмотрел на то, что, собственно, достал, Хэл поняла, что это не карта, а фотография, которую дал ей Абель.
– Ого. – Он с минуту держал снимок в руках, стряхивая песчинки с потертых сгибов. – Откуда она у вас?
– Абель дал. – Хэл закусила губу. – Он… он решил, что мне она может пригодиться. Потому что у меня не так много маминых фотографий.
– Понятно. – И Эзра замолчал, не отрываясь глядя на фотографию. Хэл заметила, как он пальцем нежно погладил лицо сестры, которая сидела на снимке рядом с ним и улыбалась ему. – Вы… – Он с трудом сглотнул. – Вам, должно быть, очень ее не хватает.
– Да. Да, очень.
От того, насколько это была правда, у Хэл заболело горло. Говорят, время лечит, но это неправда или неполная правда. Первые рваные раны от потери затягиваются и рубцуются, но шрамы, которые они оставляют, не исчезнут никогда. Навсегда останутся чувствительными и болезненными.
Эзра еще раз смахнул со снимка воображаемые песчинки и потом, как показалось Хэл, почти неохотно отдал его с улыбкой, в которой было что-то от ее собственной оголенной боли.
– Мне тоже, – сказал он и, повернувшись, пошел к дому, как будто ему нечего больше было сказать.
– Итак, ввиду всех обстоятельств можно сделать вывод, что мы застряли тут до понедельника, – устало сказал Хардинг, плюхнувшись на диван в гостиной. Он взял с подноса чашку чая, который поставила перед ним Митци, и сделал глоток.
– Ты смеешься надо мной. – Абель закрыл лицо руками. – Я не могу остаться. У меня назначена встреча с клиентами на понедельник после обеда.
– Что ж, полагаю, тебе придется ее перенести, – разозлился Хардинг. Он разгладил рубашку, которая разошлась на животе, обнажив мягкую белую кожу, похожую на сырое тесто. – Могу также добавить, что отчасти это и твоя вина тоже. Оказалось, что нам всем надо было быть там как штык. Вот смотрю я на вас с Эзрой, и у меня создается впечатление, что я единственный, кто пытается распутать весь этот клубок.
– Да я представления не имел, что мать сделала меня этим чертовым душеприказчиком! – воскликнул Абель. – Какая вожжа ей под хвост попала?
– Ты лучше спроси, какая вожжа попала ей под хвост, что она вообще все это устроила, – отрезал Хардинг. – Включая то, что лишила наследства всех своих детей.
– Злость – коротко и ясно, – отозвался Эзра из угла комнаты. Он встал, взял с подноса чай и бисквит с тарелки. – У меня нет никаких сомнений: единственное, что радовало нашу матушку на смертном одре, – мысль о раздорах, которые неминуемо должны были возникнуть после ее смерти.
Абель мрачно закивал.
– Могу себе представить. Вероятно, она решила, что многолетние судебные разбирательства, которые проглотят все имение, гарантируют распри на долгие годы.
Она представила себя в зале суда. Вот адвокат с деланым недоумением говорит:
И ей опять захотелось во всем признаться.
Есть только один выход. Он, правда, не спасет ее от мистера Смита, но, когда все разъяснится, уже ничего не спасет. Даже если каким-то чудом удастся справить подложные документы приличного качества, чтобы они прошли проверку, и обвести всех вокруг пальца, до назначенного мистером Смитом срока никаких денег все равно не будет. Нет. Во избежание самого худшего надо выбираться, пока еще можно.
Она встала и размяла руки в карманах, чтобы они не дрожали.
– Послушайте, я тут подумала…
– Не сейчас, Хэрриет, – отмахнулся Хардинг. Он обмакнул бисквит в чай и зацокал, когда кончик раскрошился.
– Нет, сейчас! – твердо сказала Хэл. Ее будто душило какое-то отчаяние, она понимала, что с каждым днем делает все только хуже и скоро вообще может не остаться никакого выхода. – Я подумала… о наследстве… я не…
Она замялась, подбирая слова, раздумывая, как правильнее сказать.
Но ее опередил Эзра:
– А знаете, Абель прав. Вполне вероятно, мать в самом деле хотела, чтобы мы потратили наследство на тяжбы и распри. Не вижу никаких других причин, почему она так поступила. Но давайте честно: разве кто-то из нас заслужил хоть одно ее пенни? – Он посмотрел на Хардинга, потом на Абеля.
Абель пожал плечами:
– А мы что, требуем пенни? Я точно нет. Не лучше ли просто наплевать на ее желания и забыть про все это?
Сидя в углу дивана, Китти начала напевать мелодию песенки «Отпусти и забудь» из «Холодного сердца»[513].
Абель рассмеялся:
–
– Нет! – в отчаянии воскликнула Хэл. – Вы не понимаете… Я не… Я его не хочу.
– Простите? – Хардинг обернулся к ней, приподняв бровь.
– Я не хочу – вот этого всего. – Хэл обвела рукой дом, газон за окном. – Это не то, к чему, как мне казалось, я была готова, когда ехала сюда. Получив письмо от мистера Тресвика, да, я понадеялась на наследство. – Она говорила слишком быстро, слова приходили сами, они шли от сердца, Хэл не успевала их обдумать. – Но не на такое, не на все. Я никогда не мечтала о такой огромной ответственности. Я хотела только оплатить счет за отопление и отдать кое-какие долги. А существует ли какая-то возможность мне… не знаю… отказаться?
Воцарилось долгое молчание, только Китти продолжала вполголоса мурлыкать «Отпусти и забудь» и приглушенно что-то шипело в наушниках Фредди.
– Что ж, – сказала наконец Митци высоким, слегка срывающимся голосом. – Я считаю, это очень порядочно с вашей стороны, Хэрриет.
– Ну… об этом, разумеется, следует поразмыслить, – проговорил Хардинг. Он встал, заправил поглубже рубашку в брюки со стрелками и подошел к окну. – По-моему, это называется договор об изменении условий, он дает возможность наследникам – если, конечно, все заинтересованные лица согласны, – изменить свои доли по завещанию… Но мы, разумеется, обязаны рассмотреть вопрос, корректно ли это с моральной точки зрения, ведь пожелания матери…
– Я не хочу ее денег, – без обиняков сказал Эзра. – Я не хочу их от нее, и я не хочу их от Хэрриет.
– Послушайте, это прекрасный жест, никаких сомнений, и я очень горд, что Хэрриет его сделала. – Абель крепко обнял Хэл за плечи. – Но такие вопросы не решаются с наскока. Утро вечера мудренее, и для Хэрриет тоже, и тогда, может быть… – Он оглядел братьев. – Нам стоит поговорить об этом всем с глазу на глаз. А потом, перед встречей с мистером Тресвиком в понедельник, мы все обсудим. Согласны?
– Согласен, – кивнул Хардинг. – Хэрриет?
– Хорошо, – кивнула Хэл. Руки у нее все еще были стиснуты в кулаки под рукавами свитера, а мускулы энергично сопротивлялись объятиям Абеля. – Но я не изменю своего решения.
Спустя несколько часов Хэл, прогуливаясь в сгущающихся сумерках по парку, пыталась сообразить, что же ей, черт подери, делать. Помыслы о подвигах бесстрашного Робин Гуда испарились, она чувствовала только, как ее все больше охватывает паника, угрожая просто-напросто задушить.
После чая Абель попытался отвести ее в сторону и поговорить, но она прервала, по сути, неначавшийся разговор, так как была не в состоянии принять его благожелательную заботу. Похлопывания по руке, пустые фразы, избыточно эмоциональные объятия – все это словно перекрывало воздух, и под предлогом усталости она заявила, что хочет к себе. Абель был вынужден ее отпустить.
Однако когда Хэл поднялась на чердак, ей стало совсем нечем дышать. Она прилегла на узкую железную кровать. Перед глазами, будто в тюремной камере, была только решетка на окне. Ее не покидала мысль о болтах на двери и нацарапанных крошечными буквами словах
В конце концов Хэл встала и тихонько, на цыпочках спустилась по лестнице, прошла мимо гостиной, где Митци продолжала талдычить детям что-то про домашние задания, и вышла в сумеречный парк.
Выпала роса, и в свете из окон гостиной засеребрилась трава. Обернувшись на газон, Хэл увидела оставленный ею след. Джинсы намокли, влага просочилась в ботинки.
Она шагала, не разбирая дороги, и вдруг поняла, что опять вышла к рощице, на которую обратила внимание в первый день. На этот раз сквозь деревья она ясно увидела мерцание воды и двинулась по заросшей тропинке, продираясь через крапиву и заросли ежевики к густо поросшему непроходимым, неухоженным лесом берегу небольшого озера. Наверно, когда-то это было красивое место, подумалось Хэл. Но теперь, зимним вечером, оно имело невыразимо печальный вид, гнилые листья придавали ему торфяной цвет. Посреди озера чернел маленький островок с одичавшими деревьями и кустарником, а на той стороне что-то темное, какая-то постройка, подумала Хэл, хотя в тусклом свете глаза с трудом различали очертания.
Она сняла очки и протерла их, чтобы попытаться лучше разглядеть померещившееся ей здание, как вдруг позади послышался хруст, и, резко обернувшись, увидела на фоне огней дома высокую фигуру.
– Кто тут?.. – выдавила она, а сердце заколотилось в груди.
Послышался низкий, заразительный смех.
– Простите. – Голос был мужской, и когда его обладатель подошел ближе, она трясущимися руками снова нацепила очки и узнала Эдварда. – Не хотел вас напугать. Ужин. Вы разве не слышали гонга?
– Как?.. – Хэл трясло, однако было непонятно, почему она так испугалась появлению Эдварда на темной тропе. – Откуда вы уз-знали, что я здесь?
– Прошел по вашим следам по росе. С чего вам вдруг взбрело в голову отправиться сюда? Довольно жуткое местечко.
– Не знаю. – Сердце у Хэл билось все еще гулко, но уже не так быстро. – Я… Мне захотелось прогуляться. Подышать свежим воздухом.
– Меня это не удивляет. – Эдвард принялся рыться в карманах.
Бледный на фоне темнеющего неба дым поплыл вверх, и Хэл вдруг задумалась об этом человеке. После вчерашнего визита к ней в комнату она его не видела. Где он пропадал все это время?
– Тогда пойдемте? – предложила она.
Эдвард кивнул:
– Только медленно, мне нужно докурить.
Он сделал еще одну затяжку, а Хэл начала продираться обратно к газону. За то время, что она гуляла, сильно стемнело и тропы было уже почти не видно. Вдруг ей руку обожгла крапива, и она дернулась, задержав дыхание от резкой боли.
– Ежевика? – спросил сзади Эдвард.
– Крапива, – лаконично ответила Хэл. Она отсосала ужаленное место, языком почувствовав вздутие ожога. Начинало болеть.
– Ой, – коротко отреагировал Эдвард и затянулся. Сигарета зашипела, и кончик ее накалился.
– Скажите, а что это за постройка на том берегу? – спросила она, скорее чтобы отвлечься от боли в руке, чем из интереса.
– А-а, ее использовали как лодочный сарай. Раньше. А сейчас по озеру вряд ли можно проплыть на лодке, так оно заросло. – Эдвард бросил окурок за спину, и Хэл услышала, как он шикнул в воде. – Его надо чистить. Летом воняет.
– А я думала, вы здесь впервые, – удивилась Хэл. Слова вырвались у нее, прежде чем она успела подумать, но Эдвард, кажется, решил не обижаться. Она услышала, как у нее за спиной, в темноте, он тихонько рассмеялся.
– Абель всегда был немного романтиком. Как вам известно, мать лишила его наследства. Мне кажется, несколько лет вся эта мутотень насчет
– Люди нередко смягчаются к старости, правда? – осторожно начала Хэл.
Они вышли из рощи, и Эдвард поравнялся с ней.
– Может быть, – ответил он. – Но не думаю, что это касается Эстер. У меня сложилось впечатление, что она стала еще неприятней. А Абель… впрочем, он известный чудак. Можно сказать, всепрощающий – ему так лучше. Не выносит, когда у него с кем-то плохие отношения. Готов на все: глотать оскорбления, ходить по раскаленным углям, унижаться до бесконечности, только бы не чувствовать чьей-либо враждебности. Не самая привлекательная его черта, но в каком-то смысле так жить проще. В последние годы он изредка наведывался сюда.
Хэл не знала, что сказать. Она обратила внимание, что Эдвард довольно критичен по отношению к своему партнеру. Но возможно, это результат долгих отношений.
Когда они пересекли газон, Хэл, увидев, что в большой столовой по-прежнему опущены шторы и не горит свет, обрадовалась. На посыпанной гравием площадке Эдвард свернул налево и, пройдя вдоль фасада к оранжерее, где она была утром, ввел ее в малую столовую, где проходил завтрак.
Все остальные ждали. Хардинг сидел в кресле с подголовником во главе стола. Фредди, развалившись на стуле, играл в какую-то игру, а его брат и сестра тайком, припрятав под скатертью, проверяли свои телефоны. Митци сидела рядом с Абелем. По другую сторону от нее стоял стул, на спинку которого был наброшен пиджак Эдварда. Только Эзры не было.
Хэл молча села на свободное место возле Ричарда, стараясь не привлекать к себе внимания. Едва она придвинулась на стуле, как дверь, ведущая в оранжерею, отворилась и миссис Уоррен, хромая, внесла огромный горшок с жарким.
– О, миссис Уоррен! – воскликнула Митци, прервав свои разглагольствования о предстоящем отъезде, и вскочила. – Позвольте вам помочь.
–
– Миссис Уоррен, – сухо сказал Хардинг, – это не вполне уместное замечание. Моя жена ездила по делам, связанным с завещанием матери, как и все мы. А если вам кажется, что вы не справляетесь с готовкой, только скажите, мы будем рады вам помочь.
– На моей кухне не место всяким пришлым бездельникам, – отрезала та.
– В самом деле, миссис Уоррен, вряд ли мы такие уж пришлые, – огрызнулся Хардинг, но экономка уже отвернулась и вышла из комнаты. Дверь с грохотом захлопнулась. – Боже милостивый, она становится просто невыносима!
– Но она такая старая, дорогой, – просительным тоном начала Митци. – И с такой преданностью ухаживала за твоей матерью. Думаю, немножко мы ее еще потерпим, а?
– Согласен, Мит, но нужно подумать о том, что делать с…
Он прервался, поскольку снова появилась миссис Уоррен с блюдом отварного картофеля, которое она грохнула об стол и вышла, не произнеся ни слова. Митци, вздохнув, отвлекла Фредди от игры.
– Хватит, дай я тебе наложу, пока не остыло.
Жаркое было серым, неаппетитным, и, когда Митци протянула сыну обратно тарелку с шишковатыми коричневатыми комками и водянистой жижей, лицо у того скривилось от отвращения.
– Фу, мам, какая гадость.
– Это ужин, Фредди, придется съесть. Возьми картошки.
Митци взяла тарелку Китти и начала накладывать ей. Китти подцепила одну картофелину пальцами и, кинув ее на край тарелки, поморщилась.
– Картошка прямо каменная. Как яйца динозавров.
– Боже мой! – воскликнула Митци, поставив тарелку Ричарду, и стала накладывать Эдварду.
– Должен сказать, запах не слишком заманчивый, – ввернул тот, когда Митци передавала ему полную тарелку. Он положил в рот кусочек мяса и начал осторожно жевать. Хэл решила, что это все-таки говядина, хотя могло быть все, что угодно, – от баранины до дичи. – Как вы думаете, я могу попросить немного горчицы? – спросил он с полным ртом.
– Лично я бы не рискнул, – отозвался Абель. С мрачной решительностью отпилив кусок мяса, он положил его в рот и слегка скривился. – Да в общем, не так уж и плохо.
– Что я пропустил? – раздался голос в дверях, и Хэл, обернувшись, увидела Эзру, опершегося плечом на дверной косяк.
– Ах, это ты, – строго произнес Хардинг. – Как мило, что ты снизошел и присоединился к нам.
– Судя по выражению лица Абеля, пропустил я немного, – сказал Эзра. Он выдвинул стул, соседний с Хэл, и сел, положив загорелые руки на стол. – Так, и что же у нас на ужин?
– Серая тошниловка и яйца динозавров, – хихикнула Китти.
– Китти! – прогремел Хардинг. – Тобой я сыт сегодня по горло.
– О, ради бога, Хардинг. – Митци шлепнула перед ним тарелку. – Оставь ребенка в покое. Она не виновата, что у тебя плохое настроение.
– У меня не плохое настроение, – прорычал Хардинг. – Я просто прошу соблюдать за столом минимальные приличия.
– Ну послушай, миссис Уоррен совсем старая, она старалась, как могла, – начал Абель, но Эзра перебил его:
– Ах, Абель, перестань. Девочка права. Готовила миссис Уоррен всегда чудовищно, просто в детстве мы могли сравнивать ее стряпню только с пансионами, вот и не понимали, насколько это ужасно. Хардингу не повезло – у него для сравнения имеются более высокие стандарты.
Тарелка Хэл вернулась к ней с порцией жаркого, и она, осторожно отковыряв серый комок мяса, отдала предпочтение вареной картошке. Кожура на картофелине сморщилась, но когда Хэл попыталась раздавить ее, оказалось, что в середине та сырая.
– В общем, я это есть не буду, – твердо сказала Китти, отодвигая свою тарелку. – Я видела, как мама сегодня в Пензансе покупала бисквит.
Десерта не было вовсе, но после ужина все перешли в гостиную, где на столе у камина оказался еле теплый кофейник. Митци вышла из комнаты и вернулась с тремя пачками бисквита, которые тут же открыла и раздала присутствующим. Дети набросились на них, как умирающие от голода беспризорники. Хэл взяла шоколадное печенье и макнула в кофе, который налил ей Эдвард. Во рту размякший кусочек раскрылся совсем домашним вкусом, и на мгновение она перенеслась в детство, в мамину кровать воскресным утром, когда она потихоньку макала печенюшки в мамин же утренний кофе.
– Все в порядке, Хэрриет? – ворвался в ее мысли голос Митци. – Вы вдруг так глубоко задумались.
Хэл проглотила печенье и выдавила улыбку.
– Да, все хорошо, простите. Просто отвлеклась.
– А я кое-что узнал сегодня о Хэл, – неожиданно сказал Эзра из другого угла гостиной. Он поднял чашку и отхлебнул кофе, не отрывая взгляда от новообретенной племянницы. – Кое-что, о чем она хранила молчание.
Хэл испуганно подняла голову, сердце забилось сильнее. Она припомнила разговор в машине, особенно сосредоточившись на том, что говорила о маме. Неужели что-то ляпнула? Когда она ставила чашку на блюдце, рука чуть дрожала, и фарфор звякнул.
– И что же это? – выдавила она наконец.
– О… Мне кажется, вы прекрасно понимаете, Хэл. – Эзра лукаво улыбнулся. – Почему бы вам не рассказать всем?
– Вы правы. – Хэл сглотнула, так как во рту у нее вдруг пересохло. – Понимаете… Я кое о чем вам не рассказывала. Дядя Хардинг… Я…
Эзра похлопал себя по заднему правому карману джинсов, где у Хэл лежала коробочка из-под табака «Голден Виргиния». Кровь бросилась Хэл в лицо, она поняла свою ошибку и какую чуть было не сделала глупость. Вдруг от неожиданного облегчения отпустило все нервы, и захотелось расхохотаться.
– Хэрриет гадает на картах таро, – сказал Эзра. – Так ведь, Хэл?
– О! Я не поняла, что вы об этом… Да, правда.
– Гадаете на картах! – воскликнула Митци, захлопав в ладоши. – Какая экзотика! Хэрриет, что же вы молчали?
– Не знаю, – искренне ответила Хэл. – Наверно… некоторые довольно странно к этому относятся.
Она вспомнила миссис Уоррен, бешенство, охватившее ту, когда она увидела карты.
– А знаете… – начал Абель. – Знаете, это забавно. Никогда бы не подумал, что дочь Мод занимается чем-то подобным. Сестра ни во что не верила. – Хэл посмотрела на него, но ни в лице, ни в голосе не было ничего воинственного. Только взгляд несколько печален, словно он вспомнил прежние времена. – Мод была… Ну, вы-то, конечно, знаете об этом лучше нас, она была очень разумна, – продолжил Абель. – У нее просто не было времени на то, что она назвала бы
– Все в порядке, – кивнула Хэл и почти невольно улыбнулась. – Я не обиделась. И на самом деле… я не очень верю сама.
– Правда? – с некоторым сомнением в голосе спросила Митци. – Как же вы тогда гадаете? Вы не чувствуете некоторой… вины, что ли, беря с людей деньги за то, что считаете ерундой?
Хэл вспыхнула. Она редко признавалась в этом шапочным знакомым, и уж точно не клиентам. Это как если бы врач заявил, что не верит в аллопатию, или психотерапевт принялся бы честить Фрейда.
– Возможно, это прозвучало жестче, чем я имела в виду, но… Я не суеверна. Не верю, что нужно стучать по дереву, перекрещивать пальцы, пялиться в кристалл и все в таком духе. Не думаю, что карты обладают какой-то оккультной силой, хотя вряд ли я сказала бы об этом клиентам напрямик. Но они верят. – Оказалось нелегко формулировать то, что она редко анализировала даже для себя. – Они, конечно, имеют смысл, и даже ничего не зная о таро, вы увидите богатство символики и образов. Идеи, представленные в них, – это универсальные силы, которые оказывают влияние на нашу жизнь. Наверно, так: я верю не в то, что карты могут сказать вам то, что вы уже и так знаете, или что у них есть волшебные ответы на ваши вопросы. Но они дают… открывают вам возможность задать вопросы. Я понятно выражаюсь? Вне зависимости от того, верно или нет то, что я утверждаю, когда вижу карты, они дают человеку шанс поразмышлять об этих универсальных силах, проанализировать их сущность. Не знаю, правильно ли я объясняю.
Но Митци кивала, между аккуратными бровями залегла складка.
– Да-а, – медленно проговорила она. – Да, я могу это понять.
– Погадаешь? – спросила Китти с расширенными от предвкушения глазами. – Погадай мне! Пожалуйста, я первая!
– Китти, – строго сказала Митци, – Хэрриет не на работе.
– Глупости. – Эзра улыбнулся Хэл. – Ее ведь никто не заставлял брать с собой карты.
Хэл скрестила руки на груди, испытывая неприятное чувство и не зная, что сказать. В общем-то, Эзра прав. Она сама решила взять с собой карты, причем именно эти. Но ей совершенно не хотелось гадать – здесь, сейчас и на этих картах. Гадание – всегда откровение, и не только для клиента. Хэл знала, что, рассказывая, она сама открывалась почти так же, как открывала для себя клиента.
Но Китти умоляюще смотрела на нее, нетерпеливо сложив руки домиком, и, чтобы отказать ей, у Хэл не хватило то ли духу, то ли умения сделать это изящно в доме, где она была гостьей.
– Хорошо, – сказала она наконец. – Один расклад я сделаю. Для тебя, Китти.
– Круто! – завопила Китти. – Что тебе нужно? Какой-нибудь специальный стол или еще что-нибудь?
Хэл покачала головой:
– Нет. Обычного стола вполне достаточно. Сядь напротив.
Китти встала на колени по другую сторону стола. Хэл открыла коробочку и достала карты.
– О-о! – выдохнула Китти, когда Хэл разложила их на столе. Взгляд ее метался от одной карты к другой: двойка Жезлов, Отшельник, королева Кубков… – А это что? – спросила она, указав на Звезду.
– Вот эта? – Хэл взяла ее. На карте была изображена женщина, купающаяся ночью в лесном озере. В свете звезд она обливалась водой. Красивая карта, прозрачная, спокойная. – Это Звезда. Она означает… обновление веры, мир, гармонию с собой, ясность. А вверх ногами наоборот – уныние, попытки решить трудные вопросы.
– А вот эта? – Китти показала на карту с краю колоды.
На карте была изображена девушка, бредущая по заснеженной земле. С темного, мирного неба тихо падают снежинки – ярким контрастом к происходящему на земле, где девушка обречена на бесконечную борьбу. Ее окровавленные пальцы впиваются в снег, оставляя в нем глубокие борозды, она продирается вперед к невидимой цели, а за спиной у нее девять мечей. Они все разные – короткие, длинные, с красивыми рукоятками или просто деревянные палаши. Десятый меч, из стекла, а может быть, изо льда, девушка держит в руке.
– Это десятка Мечей, – объяснила Хэл. Она прекрасно знала эту карту, но все-таки взяла ее и внимательно посмотрела еще раз, прежде чем развернуть лицом к Китти. Это была одна из самых темных карт в колоде, и Хэл всегда поеживалась, когда приходилось ее толковать. – Она означает… предательство, нож в спину, разрыв… Но может также значить, что испытание подходит к концу. Что будет ниспослан мир, хотя цена его такова, что, возможно, ее не захочется платить.
– Потому что она умрет, что ли? – У Китти еще больше расширились глаза.
– На карте – да, умрет. Но образы нельзя понимать буквально. А теперь, – Хэл взяла колоду и перемешала карты, – я разложу колоду и попрошу тебя выбрать десять карт. Не дотрагивайся до них, просто покажи пальцем.
В привычном занятии было что-то утешительное. Кельтский крест Хэл могла разложить во сне, и сейчас, когда принялась перебирать карты, повторять отскакивавшие от зубов рекомендации и объяснения, в голове у нее прояснилось.
Она сказала правду. Она не верила ни в какую мистику, но верила в то, что карты обладают силой нечто открыть как для толкователя, так и для самого человека.
Она не стала спрашивать у Китти, в чем ее вопрос, поскольку по вспыхнувшему лицу поняла – что-то про мальчиков, никаких сомнений. В глазах у Китти не было ни страха, ни колебаний, ни отчаяния, которые она видела, когда к ней приходили с вопросами о жизни и смерти, о здоровье ребенка или родителей. Для Китти это лишь очередная забава. Любит – не любит. Так и должно быть в ее возрасте.
Когда они добрались до последней, итоговой карты и Хэл перевернула ее, это оказались Влюбленные – обнаженные мужчина и женщина слились в объятиях, его рука покоится у нее на груди, их заливает солнечный свет. Карта открылась как положено, не вверх ногами. И по пунцовому румянцу, поднявшемуся от шеи и бросившемуся в лицо Китти, Хэл тут же поняла, что была права.
– Эта карта, – сказала она, невольно улыбнувшись, так заразительна была смущенная радость Китти, – означает итог, она перевешивает все остальные и ближе всего к прямому ответу на твой вопрос. Ты выбрала Влюбленных, карту старшего аркана, одну из самых сильных в колоде. А это значит – любовь. Любовь, союз, связь. В качестве последней из десяти она говорит о том, что в будущем у тебя любовь и, да, счастье. Я вижу очень важные для тебя отношения, которые будут тебе очень дороги и принесут большую радость. Но… – неожиданно для себя добавила она, заметив, как Митци вдруг надула губы, – кроме того, это означает еще и выбор, выбор между истиной и ложью, путем праведным и неправедным. Показывает соотношение различных сил в твоей жизни и говорит о важности выбора правильного направления, который позволит сохранить эти силы в нужных пропорциях. Романтическая любовь – далеко не все, и она не всегда будет вести тебя по правильному пути. Будь осторожна, она не должна задавить остальное в твоей жизни. Удовлетворение, получаемое в других сферах – на работе, в семье, например, – не менее важно и может принести не меньшее счастье. А еще эта карта говорит мне, что ты всегда будешь любима. – Хэл помедлила, подумав о Митци и Хардинге, о теплых пеленах надежности, в которые они укутали своих детей. – У тебя всегда кто-то будет. Ты можешь смело идти в мир, уверенная в этой любви, уверенная, что любовь тебя найдет.
Хэл умолкла, наступило непродолжительное молчание, после чего послышались негромкие аплодисменты присутствующих.
– Прекрасные слова, Хэрриет, – произнесла Митци.
Китти порозовела и светилась, и Хэл вдруг обрадовалась, что согласилась разложить карты.
– Кому-нибудь еще? – спросила она и удивилась, когда Абель, улыбнувшись, поднял руку.
– Давайте, – сказал он. – Мне.
Хэл посмотрела на часы на камине. Дело шло к десяти, гадание Китти продолжалось дольше, чем она думала.
– Хорошо, – кивнула она. – Но вам я разложу более короткую версию, поскольку Кельтский крест занимает довольно много времени. Этот расклад проще, он называется Тройка. Его можно использовать в различных целях: чтобы получить ответ на свой вопрос, чтобы сделать выбор или даже узнать ваше прошлое, если вы в это верите. Но сейчас давайте просто посмотрим прошлое, настоящее и будущее. Это здорово и очень просто. С такого гадания часто стартуют, когда начинают интересоваться таро.
Хэл перемешала карты и опять двинулась по знакомой дорожке: попросила Абеля сформулировать про себя вопрос, дала ему снять карты и на сей раз выбрать три. Затем она разложила их рубашкой вверх – прошлое, настоящее, будущее – и помедлила, собирая мысли, прислушиваясь к установившейся в гостиной тишине, потрескиванию в камине, гулу ветра в трубе и тиканью часов на каминной полке.
Наконец мысли успокоились, прояснились, и она перевернула одну карту – прошлое. Все столпились у стола, чтобы посмотреть, и, когда увидели, что Абелю выпала та же карта, что и Китти, послышался приглушенный смех. Влюбленные. Хэл улыбнулась, но покачала головой.
– Я понимаю, что вы думаете – это та же карта, которую вытянула Китти, значит, я скажу то же самое, но она перевернута, выпала вверх ногами.
– И что это значит? – спросил Абель.
Хэл наблюдала, как он смотрит на карту, пытаясь понять его реакцию. Это оказалось не так легко, но Хэл решила, что Абель не воспринимает гадание всерьез. Он, правда, не улыбался, но так сжал губы, словно прятал улыбку.
Хэл не злилась на тех, кто посмеивался над таро. Она не любила злобные выпады, а против насмешек ничего не имела. Сейчас она опустила глаза и нахмурилась, стараясь прояснить мысли и отлить их в слова.
– Вы слышали, как я говорила Китти, что Влюбленные означают выбор, – начала она. – Если коротко, это карта сплошных противоположностей: женское – мужское, небо – земля, огонь солнца и вода реки, что вы видите за сплетенными телами, дорога наверху, в горах, и внизу, в долине. В прошлом вы стояли перед выбором, и нешуточным. Вы знаете, что такое очутиться на распутье. Что значит принять решение, куда… – Хэл умолкла, заметив, как у Абеля напряглись руки. Пальцы потянулись к кольцу на безымянном пальце правой руки. Он слегка прокашлялся, и Хэл поняла, что задела чувствительное место. Абель крутил кольцо, а она продолжила: – Мне думается, это было как-то связано с… отношениями? Вы сделали свой выбор, и в тот момент это казалось верным, единственно возможным решением, но теперь…
Она остановилась, вдруг поняв, на какую опасную тропу завело ее гадание. На лице Абеля уже не было никакой насмешки. Хэл увидела, как смущенно переминается за спиной Абеля Эдвард, испугалась, что сказала слишком много, и, чтобы скрыть смущение, перевернула следующую карту. Это был Шут, и Хэл увидела, как Абель чуть отодвинулся на стуле и в оборонительной позе перебросил ногу на ногу. Что-то не так, Хэл чувствовала исходящее от него напряжение. Действовать следовало осторожно. Она наткнулась на что-то, чего не понимала. Реальна была опасность, что она ударит лицом в грязь.
– Это… это настоящее, – медленно проговорила Хэл. – Проблема, которая не дает вам покоя сейчас. Тут… речь идет о предательстве… – Она осеклась.
– Простите, Хэл. – Абель встал. – Кажется, я на это не способен. – И, не дожидаясь окончания гадания, вышел из комнаты. За ним громко захлопнулась дверь.
– О Господи, – сказал Эдвард. Сильно побледнев, с тревогой на лице, он бросил быстрый взгляд на Хэл, в котором было и негодование, и печаль. – Огромное вам спасибо, – издевательски произнес он и, отшвырнув в сторону стул, на котором сидел Абель, выбежал в коридор. – Абель! – По коридору раздались его шаги. – Абель, вернись!
Митци посмотрела сначала на Эзру, затем на Хардинга и шумно выдохнула:
– Ну и дела.
– А в чем… – Хэл оглядела всех. Ей вдруг стало страшно. – Что я такого сказала?
– Вы не могли знать, Хэрриет, – покачала головой Митци. Она встала и подняла стул, опрокинутый Эдвардом, торопившимся догнать Абеля. – Хотя понятия не имею, почему Абель так отреагировал…
– Хэл говорила максимально общо, – сказал Эзра. – И если у Ала реакция, как у истеричного подростка…
– Дети, идите спать, – твердо сказала Митци. Ричард, Китти и Фредди хором запротестовали, но Митци подавила мятеж, добавив: – Можете взять с собой телефоны – только сегодня. Я заберу, когда придет время гасить свет. Марш!
Она подождала, пока дети нехотя выйдут из комнаты, и, закрыв за ними дверь, обернулась к Хэл.
– Хэрриет, я бы не стала трепаться на эту тему, но мне кажется, сейчас вам лучше об этом знать. Насколько мне известно, в прошлом году Абель сделал Эдварду предложение, но… – Она осеклась и посмотрела на Хардинга, который поднял руки, словно говоря:
– Но оказалось, что Эдвард несколько лет трахался с какой-то телкой, – грубо закончил ее фразу Эзра. – Вот, я это сказал. Ведь так и было, да?
Митци уныло кивнула.
– Да, я тоже так понял, – посмотрел на жену Хардинг. – У меня был довольно путаный разговор с Эдвардом примерно год назад, он был пьян и пытался представить все как последний всплеск, но вообще-то время для таких всплесков уже давно прошло. Этим можно заниматься в восемнадцать лет, и совсем другое дело, когда тебе сорок и ты давно состоишь в отношениях. Короче говоря, я думаю, у них был очень серьезный кризис. Я полагал, все давно улеглось, но судя по всему, история вызывает болезненные воспоминания. Вы не могли знать, Хэрриет.
– О нет! – в отчаянии простонала Хэл и закрыла лицо руками. – Простите. Лучше бы я этого не делала.
– Это моя вина, – сказал Эзра, покачав головой. – Я не должен был просить вас погадать. Простите, Хэл.
– Ты все время называешь ее Хэл! – натужно легко воскликнула Митци. Ее попытка сменить тему разговора была прозрачна и несколько неестественна, но Хэл тем не менее обрадовалась. Митци протянула Хэл коробочку, и та, собрав карты, закрыла крышку. – Кажется, я слышала от вас это имя. Это такое прозвище?
– Да, – кивнула Хэл. – Так… так звала меня мама.
– Вам, должно быть, очень ее не хватает, – сказала Митци.
Протянув руку, она поправила у Хэл выбившуюся прядь, убрав ее за ухо. К своему ужасу, Хэл почувствовала, как подступают слезы. Она отвернулась, сделав вид, что ищет запропастившуюся карту, пытаясь тем временем затолкать обратно поднявшийся в горле ком и сморгнуть навернувшиеся слезы.
– Да… не хватает, – выдавила она. Голос стал хриплым, несмотря на все ее усилия.
– О, Хэл, дорогая, идите ко мне. – Митци протянула к ней руки, и почти против своей воли Хэл очутилась у нее в объятиях. Все в Митци было таким чужим – худое, костлявое тело, как и у самой Хэл, запах духов и лака для волос сильно бил в нос, объемные бусы больно врезались Хэл в ключицу. Но в этом жесте было что-то очень простое, глубинно материнское, и она не могла заставить себя высвободиться. – Я просто хотела сказать, – прошептала Митци ей на ухо, не пытаясь утаить ничего от остальных, но предназначая свои слова только для Хэл, а не для всеобщего обсуждения, – что вы просто замечательная. То, что вы решили про изменение условий завещания… Что бы вы ни надумали – а вы вовсе не обязаны впутываться во все эти глупости или чувствовать ответственность за поступки вашей бабушки, – это было очень благородно с вашей стороны.
– Спасибо, – с трудом ответила Хэл.
В горле у нее першило. Она не убирала руки с плеч Митци и, с одной стороны, хотела освободиться, а с другой – усилием сдерживалась, чтобы опять не прижаться к ней.
– Мы не позволим вам остаться без наследства, – твердо сказала Митци, отпуская Хэл. – Об этом не может быть и речи. И что бы ни случилось, теперь у вас есть семья, не забывайте об этом.
Хэл кивнула, выдавив из себя улыбку, хотя глаза у нее были еще на мокром месте. Затем взяла коробочку с картами, извинилась и удалилась на покой.
Очутившись в комнате, Хэл рухнула на кровать. Закрыла локтем глаза от света, но уснуть не могла.
Дело было не только в ярком лунном свете, пробивавшемся сквозь тонкие занавески. И даже не гадание оставило осадок, или не одно гадание. Все вместе. Лицо Абеля, когда он выбежал из гостиной. Встревоженный Эдвард. Шепот Митци, когда та обнимала ее…
Хэл вздохнула и перевернулась на живот, вдавив лицо в накрахмаленную белую наволочку, пытаясь укрыться от света луны. На кровать легли длинные темные тени от перекладин решетки, и когда она закрыла глаза, ей внезапно представилось, будто она видит кого-то посреди комнаты, кого-то похожего на девушку с карты десятки Мечей. Предательство. Нож в спину. Поражение.
По спине пробежала струйка страха, и вдруг Хэл поняла, что просто так лежать непереносимо. Трясясь от холода, она выбралась из кровати, подошла к окну и, обхватив перекладины, стала смотреть на лунный пейзаж.
Ночью все казалось совершенно иным. Изменились все цвета. Изумрудно-зеленый и блеклый от дождя голубой перетекли в тысячи оттенков черного, а луна лишь отбрасывала длинные, искореженные тени, которые, поскольку Хэл была без очков, искажали и затуманивали знакомые очертания. Даже звуки стали другими. Шум редких машин на прибрежной дороге стих, сороки умолкли, доносился только грохот разбивающихся вдалеке волн и уханье совы. Хэл стиснула перекладины и прижалась лбом к холодному металлу, больше всего ей хотелось сейчас очутиться за несколько сотен миль отсюда, дома в Брайтоне, вырваться из этого запутанного кошмара лжи и пустых догадок.
В лунном свете слова были отлично видны, и Хэл вдруг отчетливо поняла – у нее не осталось ни малейших сомнений, – их написали в такую же ночь, и написал кто-то, находившийся в еще более отчаянном положении, чем она.
Может, той, другой девушке, повезло еще меньше? Может, на нее наложили оковы не в переносном, а в самом что ни на есть буквальном смысле? И она томилась здесь, глядя на промерзший газон, думая, как отсюда выбраться. И сможет ли она вообще отсюда выбраться.
Ладно, Хэл не в безвыходном положении. Пока. Время еще есть.
Она бесшумно сняла пижаму и опять надела джинсы, топ и толстовку. Затем вытащила из-под кровати чемодан, стараясь двигать его по голым доскам как можно тише. Вся ее одежда и так была в чемодане, аккуратно разложена на чистое и грязное. Оставалось упаковать только косметичку, книги и ноутбук.
Когда она застегивала чемодан, руки у нее дрожали. Неужели она правда это сделает?
И потом, что они могут сделать? Да, у них есть ее адрес, но вряд ли она надолго останется в своей квартире, теперь, когда ее выследили ищейки мистера Смита. Может быть, лучше всего просто исчезнуть. Взять самые важные документы, фотографии мамы и уйти в новую жизнь. Есть и другие города. И другие пирсы.
Мысль о том, чтобы начать новую жизнь, пугала. Хэл вспомнила скрюченных нищих на тротуарах Брайтона, людей, которые попытались бежать, поскользнулись и угодили в расщелины, чтобы закончить жизнь без дома, без друзей, в полном одиночестве.
Это рискованный шаг, по-настоящему рискованный. У нее нет никакой страховочной сетки, и если она упадет, подхватить ее некому. На какой-то момент показалось, что мистер Тресвик посулил ей совсем другую жизнь – с денежными накоплениями, безопасную, надежную. Но этот момент, как и эти посулы, в прошлом. А вспомнив, что говорила ей сегодня Митци, и слова на оконном стекле, Хэл только укрепилась в своем холодном, непоколебимом убеждении: нужно выбираться.
Все было упаковано – почти. Наконец она нацепила на нос очки, засунула в задний карман карты, опустила ручку и толкнула дверь. Она не поддалась. У Хэл перехватило дыхание и с болезненной тяжестью забилось сердце.
Болты. Они снаружи. Но это же невозможно. Она бы услышала. Ну конечно, услышала бы. Да и кто? Зачем?
Ее охватила паника и заколотило. Заставляя себя дышать медленно, ровно, Хэл тихо поставила чемодан на пол, вытерла вспотевшие ладони о задние карманы джинсов и попробовала еще раз.
Ручка проворачивалась, но дверь, несмотря на все ее усилия, не поддавалась. Наверху она чуть приоткрывалась, а внизу стояла намертво.
Хэл опять задышала быстрее, но заставила себя успокоиться – надо думать рационально.
Набрав побольше воздуха, она еще раз повернула дверную ручку и толкнула дверь так, что с краю появилась трещина. Затем уперлась ногой в неподдающееся место и начала давить, медленно, настойчиво, изо всех сил стараясь не делать резких движений, которые могли бы разбудить спящих внизу.
Послышался долгий мучительный скрип, и дверь распахнулась с грохотом, отчего Хэл, ахнув, чуть не навернулась.
Она постояла в ожидании недовольных голосов, шагов на лестнице… но ничего такого не случилось. И Хэл набралась мужества снова взять чемодан и на цыпочках выйти из комнаты. Оставляя скудно обставленную маленькую комнатку, она невольно обернулась и еще раз осмотрела дверь, проверяя, действительно ли…
Но нет. Просто мнительность. Болты задвинуты, без каких бы то ни было повреждений. Как и говорила миссис Уоррен, влажность, больше ничего.
И все-таки Хэл не хотелось оставаться в доме, где на дверях с наружной стороны болты.
Выставив чемодан перед собой, чтобы спуститься по узкой лестнице, она двинулась по возможности тихо и быстро к коридору, а оттуда к длинной витой лестнице, ведущей на первый этаж – и к свободе.
Когда она начала спускаться вниз, лестница жалобно скрипнула. Хэл замирала на каждый звук, на уханье совы, на капанье какого-то далекого крана – кап… кап… и наконец добралась до коридора на первом этаже. С чемоданом на весу, опасаясь, что заскрипят колесики, она как можно тише прошла на цыпочках к главному входу, где сквозь стекла окна над дверью месяц ярко светил на стенные панели.
Дверь была заперта на оба засова – верхний и нижний, и Хэл сцепилась с тугими щеколдами. Однако спустя некоторое время, показавшееся ей безмолвной, тревожной вечностью, она вытащила болты из пазов и повернула дверную ручку.
Дверь оказалась заперта на ключ. Хэл пошарила в прихожей – под серебряным подносом, на котором лежали письма и счета, под пыльной вазой с высохшими листьями, над дверью. Ключа не было. Нигде.
У нее сильно забилось сердце. Бегство стало уже не страстным желанием, а настоятельной необходимостью. Если ее сейчас увидят, увидят, как она, подобно вору, крадется из дома, вполне возможно, будет вызвана полиция. Правда, это уже не имеет значения. Важно лишь выбраться отсюда.
Хэл осмотрела коридор, подхватила чемодан и двинулась в гостиную. Высокие окна гостиной, как и ставни, были закрыты, но все запоры находились внутри, и после долгой возни с задвижкой один ставень с глухим стуком распахнулся. Окно запиралось на обыкновенную щеколду, которую Хэл открыла без труда. Сердце ее при этом бешено колотилось от нетерпения и предвкушения свободы. Оконные створки открылись внутрь, впустив в комнату морозный воздух, и Хэл выглянула в ночь, желая удостовериться, что не грохнется с шестифутовой высоты.
Окно все-таки располагалось на высоте, но до террасы была всего пара футов, и Хэл осторожно опустила чемодан, а затем встала на колени, чтобы выбраться самой. Она уже перенесла одну ногу через подоконник, когда с другого конца темной комнаты раздался голос:
– Я так и знала. Ночное бегство. Трусиха.
Голова у Хэл дернулась, а кровь от страха побежала по жилам с утроенной скоростью.
– Кто здесь? – спросила она.
От ужаса вышло агрессивнее, чем она хотела, но человек, обвинивший ее в трусости, лишь засмеялся и вышел в дорожку лунного света.
Вообще-то Хэл могла и не спрашивать. Она узнала голос. Миссис Уоррен.
– Вам не удастся меня остановить, – сказала Хэл, вызывающе выдвинув подбородок. – Я все равно уеду.
– А кто говорит, что я собираюсь вас останавливать? – Губы у миссис Уоррен изогнулись, а в голосе послышалась презрительная насмешка. – Я уже просила вас оставить нас в покое и буду счастлива это повторить. Слава богу, избавились. От вас, а до вас – от вашей дрянной матери.
– Да как вы смеете? – Голос у Хэл задрожал, но не от страха, а от негодования. – Что вы знаете о моей маме?
– Уж побольше, чем вы. – Она подошла ближе, и в голосе послышался такой яд, что Хэл отпрянула. – Слизняк, нюня. Такая же хитроумная искательница поживы, как и вы.
Хэл слезла с окна, но, встав на пол, зашаталась. В ушах у нее звенело, она была в негодовании и сама сравнила себя с разъяренной шипящей змеей. Это была смесь бешенства и шока.
– Не смейте так говорить о моей матери. Вы понятия не имеете, через что она прошла, чтобы вырастить меня…
– Не смейте вы говорить мне о том, о чем не имеете ни малейшего представления, – выплюнула миссис Уоррен. – Убирайтесь. И никогда больше не возвращайтесь сюда.
С этими словами она захлопнула окно, и Хэл быстро отдернула пальцы, чтобы их не прищемила тяжелая рама.
Она еще успела разглядеть полное ядовитой ненависти лицо, а затем ставень тоже захлопнулся, и она услышала скрип и стук задвигающейся щеколды.
Действительно ли миссис Уоррен такой полутруп, кем все ее считали? Или эта ее палка просто трюк, чтобы морочить других? Так или иначе, при необходимости экономка может передвигаться очень тихо.
С минуту Хэл стояла неподвижно, сердце сильно билось в груди. Она невольно обхватила себя руками, словно пытаясь от чего-то загородиться – непонятно, от чего. Когда сердцебиение немного улеглось, она опустила руки и приказала себе дышать медленнее и глубже.
Слава богу. Слава богу, что она больше не увидит этот ужасный дом и эту ужасную женщину. Пусть пишут. Пусть приезжают за ней, пожалуйста. Они не могут заставить ее вернуться. Не могут заставить ее предъявлять какие-то там документы. Она переедет, сменит адрес, даже имя, если уж без этого никак.
Но в одном миссис Уоррен права, думала Хэл, когда шла с чемоданом по аллее к главной дороге в надежде найти попутную машину до Пензанса. Ей не нужно было сюда приезжать.
И лишь намного позже, уже когда огромная фура по дороге в Сент-Айвс добросила ее до Пензанса, а водитель прочитал лекцию на тему личной безопасности, уже когда, прижавшись к дверям и поплотнее запахнув пальто, она ждала открытия вокзала и первого лондонского поезда, Хэл нашла время подумать о словах экономки и докопаться до смысла ее ядовитых обвинений.
Эти слова могли означать только одно: миссис Уоррен все знает. Знает правду. Знает, что мать Хэл – не дочь миссис Вестуэй, а ее безродная темноглазая родственница, взятая в дом как сирота. Знает, следовательно, и что сама Хэл самозванка. Но почему она ничего не сказала?
Этот вопрос не выходил у Хэл из головы с самой ночи, принимая разные оттенки, он петлял по извилинам, вгрызаясь в мозги, которые предлагали десятки всевозможных ответов. А когда двери вокзала открылись и Хэл потянулась затекшим телом, разминая продрогшие, сведенные судорогой конечности и пытаясь улыбнуться дежурному, в голове у нее горьким эхом прозвучали последние слова миссис Уоррен.
Она никогда сюда больше не приедет. Это правильное решение. Правда, миссис Уоррен сказала несколько иначе.
Она сказала –
Эти слова не давали Хэл покоя всю дорогу до Лондона.
Может быть, Хэл все-таки доводилось бывать в Трепассене? В детстве? И она была слишком маленькая, чтобы помнить? Но если так, то миссис Уоррен должна знать всю правду о маме. А в таком случае, почему же она ничего не сказала? Может, у нее своя тайна?
Хэл вдруг ужасно захотелось в Брайтон. Даже не домой, а еще раз заглянуть в документы под кроватью.
Там было много неразобранного: документы, старые письма, дневники, почтовые открытки – все, что Хэл было слишком больно читать после смерти мамы, но что она не могла выбросить. Она аккуратно упаковала их и засунула под кровать, чтобы не попадались постоянно на глаза и дожидались своего часа, когда у нее появится причина внимательно с ними ознакомиться.
И вот этот день настал. Потому что в одном Хэл была уверена. Мама связана с этим домом. И сама она тоже. Конечно, никакая она не внучка миссис Вестуэй. Но родственница. И теперь Хэл была твердо намерена выяснить, какая именно.
До дома Хэл добралась после обеда. Оттого, что пришлось тащить чемодан от самого брайтонского вокзала, разболелись ноги. Денег на такси не было, а срок действия проездного истек.
У Живописных вилл Хэл почувствовала, как сердце колотится в груди – не только от долгой ходьбы. В такт шагам в ушах у нее раздавались слова:
– Хватит.
Переходя дорогу, она сказала это вслух, и на нее мрачно обернулся паренек лет пятнадцати.
– Эй, мне уже восемнадцать. Чего ты мне приказываешь?
Хэл покачала головой и хотела ответить, что ее не касаются его дела. Но парень уже двинулся дальше, и она свернула на свою улицу, причем сердце забилось так, что стало темно в глазах.
На узкой двери подъезда не было никаких признаков того, что ее взламывали, но Хэл, не отпирая ее, все-таки позвонила в квартиру на первом этаже. У открывшего ей мужчины был удивленный вид. В общем, все правильно, Хэл его прежде не видела.
– Да? Что вам нужно?
– О, простите. – Хэл смутилась. Вообще-то она собиралась попросить жившего здесь Джереми проводить ее до квартиры. – Я не знала… А Джереми дома?
– Это который жил здесь раньше? Откуда мне знать, где он. Я въехал только на этой неделе. Вы его подружка?
– Да… Нет… Не в том смысле, – пробормотала Хэл. Она подхватила чемодан и опять почувствовала острую боль в ногах. – Я здесь живу, наверху.
– А-а, понятно. Тогда в следующий раз не забывайте ключ, ладно? Я спал.
– У меня есть ключ. Дело не в этом. Я просто хотела… Слушайте, а вы никого не видели тут? Ну, не ошивался ли тут кто-нибудь? Лысый такой, плотный?
– Да вроде нет, – коротко ответил мужчина. Он потерял всякий интерес к разговору и потянулся назад к своей двери, явно мечтая вернуться в постель. – Бывший, что ли?
– Нет… – Хэл подтянула чемодан, размышляя, сколько она может сказать. – Нет, я… Понимаете, я должна ему денег. А он не очень… идет навстречу.
– А-а… – Мужчина поднял руки, отгородившись от Хэл, и сделал несколько шагов назад. – Знаете, не впутывайте меня в свои дела, дорогуша. Ваши деньги – ваше дело.
– Я вовсе не прошу вас впутываться, – резко ответила Хэл. – Я просто спросила, видели ли вы кого-нибудь.
– Нет. – И мужчина захлопнул дверь у нее перед носом.
Хэл пожала плечами и вздохнула. Это не вселяло особого оптимизма, но что ж, и на том спасибо.
Взбираясь по лестнице к своей чердачной квартирке, она держала перед собой чемодан, и вдруг ей отчетливо представилась узкая лестница в Корнуолле и девушка, поднимающаяся наверх и исчезающая в темноте. И Хэл задрожала – не только при мысли о том, что могло ожидать ее в квартире.
На самом верху она помедлила, стараясь унять дыхание и прислушиваясь к тому, что происходит за дверью. Дверь была закрыта, заперта, никаких признаков того, что ее взламывали, но ведь в прошлый раз на вид тоже все было нормально. Понятно ведь, пришли один раз – могут прийти и второй.
Хэл пригнулась и заглянула под дверь, в лицо ей ударил холодный сквозняк. Никаких признаков движения в узкой щели, никаких ног, неподвижно стоящих за дверью.
Наконец, вооружившись телефоном, как оружием, и поместив палец на клавишу с цифрой девять, она как можно тише вставила ключ в замок, повернула его и быстрым движением распахнула дверь, потом так же одним рывком открыла дверь в комнату, та стукнулась о стену с грохотом, отдавшимся в тихом коридоре.
В комнате никого не было, стояла тишина, и Хэл слышала единственно биение собственного сердца. Никаких шагов. Тем не менее она не отпустила телефон, пока не проверила каждый уголок, каждую щелочку, от ванной до шкафа и закутка в глубине комнаты, где хранился пылесос. Только тогда сердцебиение улеглось, она закрыла входную дверь, навесила цепочку, задвинула засов, плюхнулась на диван и провела по лицу дрожащими руками.
Здесь оставаться нельзя, это очевидно.
Хэл редко плакала, но сейчас, сидя на старом потрепанном диване, на котором скакала в детстве, перед холодным газовым обогревателем, который мама столько раз зажигала, когда Хэл возвращалась из школы, она почувствовала, как горло перехватило от непролитых слез, и несколько капелек жалости к себе проползли по носу, оставляя мокрые следы. Но затем Хэл глубоко вздохнула и утерла слезы. Нечего плакать. Это не поможет. Нужно действовать.
Однако прежде чем действовать, надо узнать правду, получить ответы на вопросы, которые она задавала себе, с тех пор как получила письмо от Тресвика. Выслушивать ложь и лгать самой ей надоело. Пришло время правды.
В животе заурчало, Хэл сделала себе тост и пошла с ним в спальню. Вытащив из-под кровати ящик, она перевернула его, вытряхнула содержимое на ковер и начала смотреть.
В таком перевернутом порядке наверху оказались самые давние бумаги – недействительные паспорта, аттестаты, старые письма, фотографии… Правда, бумаги были перепутаны, их слишком часто перекладывали из ящика в ящик, чтобы они сохранили строгую хронологию. Хэл наугад открыла один конверт, но там оказались только справки о состоянии маминого банковского счета – ничего интересного.
Дальше шла стопка ее детских фотографий. Вот ей месяцев шесть, она улыбается невидимому фотографу. В другом конверте обнаружился оригинал договора об аренде квартиры, чернила поблекли, печать в углу порыжела. Договор был датирован январем 1995 года, за несколько месяцев до рождения Хэл. Шестьдесят фунтов в неделю, мамина подпись. Сумма показалась неправдоподобно низкой, даже по тем временам, и Хэл, пожалуй, рассмеялась бы, если бы ее не душили слезы.
Но плакать нельзя. Нельзя поддаваться жалости к себе. Составлять планы, думать, куда податься, она будет завтра, а прежде нужно сосредоточиться на первоочередном. Она не сможет взять все это с собой, с нее хватит возни с одеждой и другим необходимым барахлом. Значит, надо отложить стопку на выброс. А из оставшегося сделать стопку бумаг, касающихся мамы, еще одну стопку – квартира и еще одну – необходимые документы: паспорта, метрики, все, что может понадобиться для новой жизни. Наконец, на кровать она решила откладывать то, что имеет отношение к Корнуоллу и Трепассену, пусть и косвенное. Может, попадется что-нибудь, что укажет на связь с Вестуэями, что придаст опору под ногами, которая так нужна, чтобы выпутаться из всей этой неразберихи.
Первой на кровать полетела открытка. На обороте она была пустой, но перевернув ее, Хэл вздрогнула, так как узнала гавань Пензанса. Открытка была поделена на четыре части: внизу слева пензанская гавань, справа вверху остров Сент-Майкл-Маунт и еще два квадратика с выступающими в море скалами, которые Хэл не узнала. Связь – конечно, хлипкая, непрочная, – но все-таки связь.
Однако когда она наткнулась на целую пачку перевязанных веревкой писем, у Хэл замерло сердце. Получатель – Маргарида Вестуэй, адрес в Брайтоне был Хэл неизвестен, почтовый штемпель Пензанса. Хэл заглянула в первое письмо. Обратный адрес не был указан, а чернила так поблекли, что трудно разобрать слова.
Писем было довольно много, чтобы прочитать их, потребуется немало времени, а поблекшие чернила легче разбирать при дневном свете. Хэл решительно положила письма на кровать и вернулась к бумагам.
Она дошла лишь до половины ящика, когда наткнулась на что-то, завернутое в старое кухонное полотенце. На ощупь вроде книга. Нахмурившись, Хэл вытащила сверток. Тут полотенце развернулось, и содержимое упало ей на колени. Нет, не типографская книга. Тетрадь. Дневник.
Хэл осторожно подняла его, раскрыла и начала листать. Множество страниц выдрано, от них остались лишь неровные края бумаги, а оставшиеся страницы еле крепились на нитке, болтавшейся, оттого что повредилась брошюровка. Первая полная запись относилась к концу ноября, но, судя по тому, где она располагалась, Хэл решила, что дневник должен был начинаться октябрем или сентябрем, а может, и раньше. Однако от первых месяцев сохранились только фрагменты. Оставшиеся страницы – по прикидкам Хэл, меньше половины – были исписаны сплошь, хотя даже там кое-что было замарано, имена соскоблены, целые абзацы старательно зачеркнуты.
Последняя запись датировалась тринадцатым декабря, после этого шли чистые, нетронутые страницы. Только одна страница в самом конце тетради была выдрана. Автора дневника словно резко оборвали.
Хэл медленно отлистала тетрадь обратно к началу, ненадолго останавливаясь на фрагментах текста, проводя пальцами по пустотам выдранных страниц. Кто это сделал? Сам автор? Или кто-то еще, испугавшись того, что можно узнать, прочитав эту тетрадь?
А еще важнее – чей это дневник? Почерк немного напоминал мамин, как бы его незрелая, несформировавшаяся модификация, а имени под обложкой не было.
Наконец Хэл открыла тетрадь на первом полном фрагменте и начала читать.
Был уже вечер, когда Хэл наконец оторвала взгляд от тетради и, моргая, поняла, что совсем стемнело и ей приходится напрягать глаза, чтобы различить буквы на драных, истерзанных страницах.
Но теперь она знает, она получила ответы на свои вопросы. По крайней мере, на некоторые.
Дневник вела мама. И она была тогда беременна – беременна ею, Хэл. Простая логика, даты совпадают: она родилась пять месяцев спустя после последней записи в дневнике.
Хэл принялась шагать по комнате, на ходу включая везде свет. Ее не отпускали мысли о прочитанном. Она поставила чайник и, когда вода закипела, опять полистала хрупкие страницы, пока не нашла нужную запись – от шестого декабря. Перечла, и, когда окончательно убедилась, живот свело ледяными судорогами.
Мама знала, кто отец ее ребенка. Мало того, Хэл была зачата там, в Трепассене. И все мамины рассказы про испанского студента, про одну ночь – ложь.
Дневник – с разных сторон – объяснял все. Путаницу с именами. Причину, по которой миссис Вестуэй никогда не рассказывала мистеру Тресвику о белой вороне в семье – бедной родственнице, полной тезке ее дочери. Она словно отрезала племянницу, позор семьи, и никто о ней больше не вспоминал.
Но с другой стороны, дневник не объяснял ничего.
Почему мама ей врала? Кто ее отец?
Она так часто слышала мамин голос. Бывало, этот голос поучал, предупреждал, подбадривал, но теперь, когда нужнее всего, он молчал.
– Почему? – вслух спросила Хэл, услышав отчаянные нотки в собственном голосе. Вопрос эхом прокатился по тихой квартире. – Почему? Почему ты так поступила?
Крик о помощи. Но в ответ только еле слышно тикали часы и шелестнула бумага, когда пальцы сильнее стиснули дневник. Символ явствен до боли. И тут Хэл чуть не физически услышала мамин голос – слегка ироничный:
Здесь ответа нет. Если он и был, то на выдранных страницах. Даже в оставшихся фрагментах мама повычеркивала имена и целые абзацы. А у нее нет времени. Бежать надо завтра, прежде чем люди мистера Смита поймут, что дичь, на которую они охотятся, вернулась.
Ну что ж, ладно. Ей нужно все тут распутать – медленно, шаг за шагом, логично.
Не так уж и много подозреваемых. Кто мог быть в Трепассене тем долгим летом? В первую очередь приходят на ум братья, конечно.
Дневник лежал у нее на коленях, открытый на записи от шестого декабря, в которой описывался вечер, когда мама, по предположениям Хэл, зачала. Она перечитала фрагмент, и на этот раз ее внимание привлекли слова:
У мамы глаза были темные, как и у Хэл. Значит, у ее избранника голубые. У Эзры глаза темные, это точно. Абель… Тут сложнее. Волосы у него светлые, а вот глаза… Хэл зажмурилась, пытаясь вспомнить. Серые? Карие?
При определенном освещении голубые глаза могут показаться серыми, но Хэл, как ни пыталась, не могла себе представить доброе лицо бородатого Абеля с голубыми глазами. Впрочем, она не могла вообразить его себе и в объятиях мамы. Он ведь обязательно что-нибудь бы сказал.
В отчаянии она достала из кармана фотографию, ту, что дал ей Абель, снятую в день, о котором пишет мама. Эзра, откинув темноволосую голову, смеялся с такой непосредственностью, что у Хэл защемило сердце – так противоречила эта открытость его нынешней недоброй ироничности. На снимке темные сузившиеся глаза просто лучились радостью. Рядом с ним его близняшка Мод с рассыпавшимися по спине светлыми волосами.
Русые волосы Абеля блестели на солнце. Хэл впилась глазами в снимок, пытаясь сквозь поблекшие краски и обтрепавшиеся от времени сгибы рассмотреть его лицо, как будто через фотобумагу могла проникнуть в прошлое, к оставшимся в нем людям.
Неужели? Возможно ли, что она дочь Абеля?
Но в таком случае… Хэл замерла, почувствовав холодок в затылке, как будто кто-то положил на него прохладную руку. Если она дочь Абеля, получение наследства скорее всего затянется. Так поэтому миссис Уоррен ничего не сказала? Потому что тогда состояние в самом деле принадлежит Хэл?
Вообще-то мысль должна была бы ее обрадовать, но вместо этого ей почему-то стало нехорошо.
Прежде чем сложить и убрать фотографию, она очень внимательно посмотрела на четвертого человека, изображенного на снимке, на ту, чьего взгляда до сих пор старательно избегала – на маму, темноглазую, смотревшую на нее сквозь годы.
Но ведь это неправда.
Мама смотрит не на нее.
Она смотрит на…
Хэл дрожащими руками бесшумно отложила фотографию и опять принялась листать дневник. Назад, назад… Нет, не то… Слишком далеко… Опять вперед… Наконец нашла.
В рассыпающемся лодочном сарае Мод отвязала неустойчивый плоскодонный ялик, и мы поплыли к острову. Под каркасом лодки темнела коричневая, в пятнах вода. Мод привязала лодку к самодельному причалу, и мы вылезли. Первой пошла купаться Мод. Когда она длинным плавным прыжком бросилась в воду с подгнивших деревянных мостков, на фоне золотисто-бурой воды купальник вспыхнул ярко-красной ракетой.
– Давай, Эд! – крикнула она.
Тот встал, улыбнулся мне и следом за Мод с разбегу прыгнул в воду.
И дальше, через несколько строк:
– Сними нас, – лениво сказала Мод, потягиваясь. Ее загорелые руки и ноги золотисто блестели на фоне линялого голубого полотенца. – Я хочу запомнить сегодняшний день.
Он простонал, но послушно встал, пошел за фотоаппаратом и принялся его настраивать. Я смотрела, как он наводит фокус, снимает с объектива защитный колпачок.
– А почему все такие серьезные? – спросил он, посмотрев на нас, и я поняла, что сосредоточенно хмурюсь, пытаясь запечатлеть в памяти его лицо.
Сначала Хэл решила, что в этой сцене принимали участие четыре человека: мама, Мод, Эзра и Абель – те, кто изображен на снимке. Но кто-то ведь должен был сделать снимок. И именно на этого человека смотрела мама. Именно с этим человеком позже тем же вечером она пойдет на берег моря. Ее возлюбленный.
Она опять посмотрела на фотографию, выдержав пристальный, прямой взгляд мамы – и впервые истолковала напряжение в ее глазах иначе. Это не настороженность. Не враждебность. Желание.
Она единственная на снимке смотрела на фотографа, зовя его, ловя его взгляд, кто бы он там ни был. Он и есть ее, Хэл, отец. Эдвард.
Никогда еще постель не казалась Хэл такой манящей и мягкой, как в эту ночь. Она скользнула под одеяло, закрыла глаза, но сон не приходил. Не то чтобы она была бодра и свежа, нет, сильная, почти до тошноты усталость давала о себе знать. Однако пугала ее даже не мысль о людях мистера Смита. Она, правда, забаррикадировала входную дверь комодом, но решила, что они вряд ли придут посреди ночи, рискнув перебудить всех соседей и, следовательно, напроситься на уйму звонков в полицию.
Но всякий раз, как она закрывала глаза, перед ней возникали то страницы дневника, то вызывающая клаустрофобию маленькая комнатка. Картина была как живая: узкий чердак, зарешеченное окно, металлические болты наверху и внизу… Она будто опять была там, и ее облило волной липкого страха. Не только за маму, которой все-таки удалось вырваться, поселиться здесь, в Брайтоне, и устроить жизнь свою и своей дочери вдали от Трепассена. Но за других, за Абеля и Эзру, которых в детстве запирали в этой комнате в наказание за какие-то детские грехи. А больше всего за Мод.
Сначала, когда Хэл читала дневник, в центре ее внимания была мама; она пыталась представить ее за текстом, сравнить с тем, что помнила сама. Перечитывая дневник, она фокусировалась на всех упоминаниях о юноше, который мог быть ее отцом. Эд. Эдвард? И Хэл старательно вспоминала внимательные голубые глаза, холодное, красивое лицо, стараясь найти в нем какое-нибудь сходство с собой.
Эд. Вообще-то распространенное имя. В Корнуолле наверняка десятки Эдвардов, Эдгаров и Эдвинов. И все-таки…
Весь вечер она кружила вокруг, связывая воедино упоминания о возлюбленном мамы, которые могли бы дать ей ответ, отыскивая аргументы за и против, за и против. Но мама сдержала слово и, не считая этой маленькой обмолвки, везде, где указывалось имя ее отца, страницы были вырваны или слова замараны.
У нее никак не вырисовывался образ самой мамы – может, потому, что в основном она писала о других. Но было сложно совместить эту нерешительную, романтичную девушку, мусолившую свой дневник, с сильной практичной женщиной, какой она стала, после того как в течение долгих лет одна растила дочь. Не имея перед глазами письменного доказательства, Хэл ни за что бы не поверила, что мама с таким жаром и томлением может писать о мужчине. Возможно, это и было впервые и единожды.
А вот Мод – совсем другая. Хотя она лишь мельком появлялась на страницах, Хэл постоянно ощущала ее присутствие, и когда стрелки часов перебрались за полночь, а в окно заколотил дождь, она поймала себя на том, что перебирает в мыслях все упоминания о Мод.
И дело не только в том, что Хэл нежданно-негаданно преподнесли наследство именно Мод. В этой молодой женщине было что-то очень близкое Хэл. Может, решительность, свободолюбие. А может, своеобразный юмор, щедрость. Любовь Мод к ее кузине Мэгги, забота о ней золотой ниточкой тянулись сквозь мрачные события, описываемые в дневнике, и даже через пропасть в двадцать лет Хэл порой не могла не улыбнуться ее словечкам. Как она выразилась о картах таро?
Но что же с ней случилось? С Мод, с дочерью миссис Вестуэй? Где она теперь? И почему о ней так неохотно говорят? Она умерла? Или сдержала свое слово и сбежала? Растворилась где-нибудь за границей, сменила имя, устроила новую жизнь? Хэл хотелось надеяться на это. Ради самой Мод, но еще и потому, что пропавшая дочь миссис Вестуэй знала правду о том, что было написано на выдранных страницах дневника. Знала правду о родителях Хэл.
Абель, Эзра, Хардинг, мистер Тресвик – усилиями Хэл все они поверили, что Мод погибла в автокатастрофе жарким летом три года назад. Только Хэл знала правду. Знала, что погибла не Мод, а ее кузина Мэгги.
Было возможно и даже вероятно, что Мод еще жива, находится вдали от отчего дома и, может быть, знает правду о своей кузине и тайну рождения Хэл.
Чтобы разыскать ее, Хэл придется отправиться в далекое прошлое. В Трепассен, где она сможет начать все заново, подцепить ниточки жизни Мод с самого начала. Но для этого имелась одна-единственная возможность.
Назавтра было воскресенье. В восемь утра Хэл, перетащив одеяло в гостиную и завернувшись в него, устроилась на диване с чашкой кофе и пачкой писем на коленях. Сверху лежала визитная карточка Хардинга.
Она подождала до половины десятого и набрала номер. Вместо ответа включился автоответчик, и, услышав мягкий женский голос, Хэл невольно испытала некоторое облегчение.
– Вы позвонили… – А затем голос Хардинга несколько высокопарно и на полтона ниже обычного закончил: – Хардингу Вестуэю.
– Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала, – продолжил женский голос. Потом – пи-и-ип.
Хэл прокашлялась.
– Мм… Дядя Хардинг, это… это Хэл. Хэрриет. Простите, я вчера исчезла, но дело в том, что…
Она сглотнула. Все утро она ломала голову, что сказать, и в конце концов пришла к выводу, что только одно может как-то объяснить ее действия – правда.
– Дело в том, что я… порядком ото всего ошалела. По дороге в Корнуолл чего только не передумала, но то, что прочитал мистер Тресвик, было совершенно неожиданно, и мне оказалось очень трудно принять условия завещания бабушки. В пятницу я не могла уснуть и, боюсь, просто… Если совсем коротко, мне очень неловко, что я уехала, не поговорив сначала с вами, но мне нужно было время подумать, и… я бы хотела вернуться. Не только потому, что, как мне кажется, я буду вам нужна для беседы с мистером Тресвиком, но еще и потому…
Пи-и-ип. Запись закончилась, она не уложилась в отведенное время.
– Если хотите отправить сообщение, нажмите один. Чтобы прослушать запись на автоответчике еще раз, нажмите два, – сказал женский голос.
Хэл тихонько выругалась, нажала один, затем повесила трубку и еще раз набрала номер. На этот раз женский голос послышался почти сразу же.
– Простите, я не рассчитала время, и запись прервалась. Ну, словом, у меня множество вопросов о маме и почему бабушка решила так поступить и… ну, в общем, так. Я надеюсь, вы простите меня. Пожалуйста, перезвоните мне по этому телефону и дайте знать. Пока. И еще раз простите.
Положив трубку, Хэл испытала странное ощущение – что-то между волнением и тошнотой. А может, она сошла с ума, что хочет вернуться? Может, и так. Но здесь оставаться нельзя. Во-первых, ее ждут не дождутся люди мистера Смита, а во-вторых, необходимо узнать правду о своем прошлом. Если она сейчас сожжет все мосты, то произошедшее в Трепассене может так и остаться для нее тайной. И она не узнает, кто на самом деле ее отец.
Почему мама врала ей о нем? Минувшей ночью она усердно искала ответы в дневнике, однако так и не нашла. И вопрос начинал давить на нее подобно какой-то позорной тайне, требуя разрешения. Мама почему-то решила не просто не посвящать Хэл в то, кто ее отец, но пошла еще дальше – наплела целую груду лжи. Испанский студент, мальчик на одну ночь… Ничего этого не было и в помине. Зачем? Зачем опускаться до такого, скрывать от дочери то, что она имеет полное право знать?
От этих мыслей ее отвлек завибрировавший у ноги телефон, через долю секунды последовал резкий звонок. Хэл скосила глаза на дисплей, и в животе у нее ухнуло. Хардинг.
– А… але?
– Хэрриет! – В голосе Хардинга слышалась неестественно бодрая легкость. – Я только что прослушал ваше сообщение. Ну, знаете ли, юная леди, вы тут не на шутку всех перепугали.
– Я понимаю. Мне очень жаль. – Ей действительно было жаль, искренне. – Я просто… ну, в общем, как я и сказала. Меня все это оглоушило. Тяжело переключиться от того, что у тебя никого нет и ни за кого не нужно отвечать, на то… короче…
– Хоть бы записку оставили. Митци чуть с ума не сошла, когда поднялась вас разбудить и обнаружила пустую кровать, да еще и вещи исчезли. Мы не знали, что и думать.
– Перед отъездом я видела миссис Уоррен. Разве она ничего вам не сказала?
Бестолковая встреча была как во сне. Неужели она правда говорила с миссис Уоррен? И та действительно сказала те ужасные слова:
Последовало смущенное молчание.
– Миссис Уоррен, вы сказали? – переспросил наконец Хардинг. – Нет. Нет, она ничего не говорила. Как странно.
У Хэл возникло ощущение, что ее надули. Она была уверена, что миссис Уоррен поспешит выдвинуть свою версию случившегося: Хэл, как тать в ночи, вылезает в окно, возможно, с фамильным серебром под мышкой.
– Я просто думала… Конечно, мне следовало позвонить вам раньше. Простите, дядя Хардинг.
Дядя Хардинг. Удивительно, но слова машинально выскочили у нее. Всего несколько дней назад они давались ей с трудом, приходилось буквально выдавливать из себя
– Ладно, дорогая, больше ни слова об этом, – с некоторым пафосом сказал Хардинг. – Но ради всего святого, не убегайте больше посреди ночи. Мы только нашли вас после всех этих долгих лет, и вот… – Он то ли фыркнул, то ли кашлянул, пытаясь спрятать чувство, которое Хэл услышала за деловым тоном. – Не думаю, что ваша тетка еще раз выдержит такое испытание. Вчера, не зная, где вы и как с вами связаться, она просто потеряла голову. Ну, будет… Так вы сказали, что возвращаетесь?
– Да. – Хэл сглотнула. Свободной рукой она взяла с груды писем, что лежала у нее на коленях, верхнее, сложила его по сгибам и вернула обратно в конверт, где оно пролежало много лет. – Да, я возвращаюсь.
Хэл не думала, как оплатит билет обратно до Пензанса, пока не добралась до кассы брайтонского вокзала. Карта оказалась заблокирована. Оттаскивая чемодан от кассы, пунцовая от смущения, она перебрала в голове все возможности и увидела только одну – опять попытаться купить билет по айфону в надежде, что веб-сайт оформит билет, не проверяя состояние ее счета. Надежда шаткая, но других-то вовсе не было.
В тихом уголке возле прилавка, где торговали кофе, она вытащила телефон и уже открыла было приложение, как вдруг увидела непрочитанное сообщение от Хардинга.
Хэл закрыла сообщение, и ее охватило очень странное ощущение: стало тепло и одновременно душно. Как будто окоченевшее, задубевшее тело укутали мягкой шалью, но немножко слишком туго.
Но поскольку реальное прошлое начало сталкиваться с вымыслом, становилось нелегко придерживаться этой роли. Все труднее и труднее не поскользнуться. Или все-таки это безумие – возвращаться в Трепассен?
Поезд заторопился на запад, небо начало темнеть. Хэл вспомнила, что ей нужно поработать, поискать в Интернете кое-какие имена, чтобы подготовиться к перевоплощению в свою роль. Не так уж много ей нужно знать. Поехала ли Мод в Оксфорд? Что с ней случилось потом?
Но она все никак не могла собраться и, прислонившись к поцарапанному стеклу, смотрела на проносящиеся мимо равнины. Было холодно, и, по мере того как поезд удалялся от Лондона, становилось все холоднее. Голые деревья заиндевели, трава побелела, лужи покрылись ледяной коркой. В любой другой день Хэл решила бы, что это красиво, но сегодня она могла думать только о том, что покидала и, может быть, никогда больше не увидит: квартиру, в которой выросла, все свое прошлое. Теперь с каждой милей, которую оставлял позади поезд, ее несло только вперед, к неизвестности, и все, что у нее было, это одежда в чемодане и документы сбоку.
Но в то же самое время она ехала назад, в свое прошлое, и из всех теснившихся в глубине сознания вопросов, на которые у нее не было ответов, к одному Хэл возвращалась чаще других. Она теребила его, тормошила, как языком все время тянешься к больному зубу. Почему мама ей врала?
Из дневника явствовало, что Мэгги не могла сказать своей тетке, кто отец ребенка, так как боялась больше его не увидеть. Но почему нужно было скрывать правду от дочери?
Вопрос все настойчивее требовал ответа, однако в голову Хэл приходило только одно: чтобы оградить ее. От чего?
Когда поезд остановился в Пензансе, было уже темно, и Хэл почти уснула, но встрепенулась и подхватила чемодан, который стал значительно тяжелее, после того как она запихала в него дополнительную одежду и бумаги. На перроне у нее возникло странное ощущение дежавю, смешанное с неприятным осознанием того, насколько все изменилось. Та же платформа, те же большие часы и отдающиеся эхом объявления диспетчера, она сама – в тех же драных джинсах и с тем же обтрепанным, видавшим виды чемоданом, волосы все так же лезут в глаза. Но в отдалении она заметила Абеля. Он изучал на табло информацию о прибытии поездов, но, увидев Хэл по другую сторону заграждения, расплылся в улыбке и замахал ключами от машины.
Пройдя через заграждение, Хэл очутилась в совершенно неожиданных для нее объятиях. Разомкнув их, Абель улыбнулся, и его загорелое лицо выразило облегчение.
– Хэрриет! Как здорово вас видеть. Вы всех перепугали. Едва мы привыкли к тому, что вы рядом, и тут… – Он осекся, и в его улыбке появился легкий упрек. – Скажу просто: хорошо, что вы в порядке.
– Простите.
Когда они двинулись по перрону, Хэл вдруг поймала себя на том, что сбоку пристально всматривается в его лицо.
– Я не хотела никого беспокоить. И мне очень жаль, что поезд опоздал. – Она посмотрела на часы. Почти половина десятого. А должен был прибыть в восемь тридцать. – Вы долго ждали?
Абель покачал головой.
– Ерунда, не переживайте. Если честно, я рад, что у меня был предлог отлучиться. В привокзальном кафе на диво хороший кофе. Не уверен, что смогу выпить еще хоть чашку тех серых помоев, которыми нас потчует миссис Уоррен.
В свете вокзальных ламп глаза Абеля были отчетливо серые, но Хэл не отрывалась от них и, когда они шли на стоянку, пыталась определить цвет при искусственном освещении.
Абель, неторопливо открывая блестящую черную «ауди», перехватил ее взгляд. Хэл вспыхнула и опустила глаза.
– Что-то не так с моим подбородком? – опять улыбнувшись, спросил он.
Хэл покачала головой.
– Простите, нет, я… – Она сглотнула, чувствуя, как пылают щеки. – Я все еще пытаюсь привыкнуть к мысли, что у меня есть семья. Это усваивается с большим трудом.
– Могу себе представить, – легко ответил Абель. – Нам тоже нужно было немножко приноровиться, а вы одна. Для вас должно быть странно в десять раз больше – обрести семью, о которой вы ничего не знали.
Абель открыл боковую дверь и, прежде чем захлопнуть ее за Хэл, перехватил у нее чемодан. Усевшись на водительское место и закрыв дверь, он отключил свет, и все погрузилось во тьму, салон освещало лишь зеленоватое мерцание приборной панели.
– Абель, – медленно начала Хэл, когда машина тронулась с места, – я… я хотела еще раз поблагодарить вас за фотографию с мамой. У меня не так уж много ее снимков в молодом возрасте, а это… ну, словом, это очень много для меня значит, вот.
– Не стоит, – непринужденно произнес Абель и, посмотрев в заднее зеркало, прибавил скорость. – Я очень рад. У меня тоже не очень много фотографий из того времени, к сожалению. Было больше, но не все они вызывали радостные воспоминания, и я сохранил меньше того, что стоило. Но дома я проверю, может, еще что найдется. Если будут с Мод, вы их получите.
– Спасибо, – тихо поблагодарила Хэл.
Они ехали по узким петляющим улицам, и вдруг она набралась мужества.
– Абель, могу я вас кое о чем спросить?
– Разумеется.
– А кто… кто сделал тот снимок? Ну тот, который вы мне подарили?
– Кто снимал? – нахмурился Абель. – Точно не помню. А почему вы спрашиваете?
– О… – В животе у Хэл ухнуло, потому что машина сделала довольно крутой поворот. – Сама не знаю. Просто пришло в голову.
– Честное слово, не могу вспомнить. – Сосредоточенно хмурясь, Абель потер переносицу, словно тянул время. – По-моему… да, почти наверняка Эзра.
Хэл сглотнула, у нее возникло такое ощущение, будто на кону стоит ее жизнь.
– А… А не Эдвард?
– Эдвард? – В темноте Абель покосился на нее, и неземной зеленый свет приборов придал его лицу странное выражение, с трудом поддающееся толкованию. – Надо же, почему вы так решили?
Его голос вдруг утратил теплоту и заботливость, к которым Хэл успела привыкнуть за последние несколько дней, и в нем послышалось что-то холодное, желчное. Хэл невольно замерла; так цепенеет мышь, увидев, как из травы поднимается змея. Внезапно ей стало ясно, что сейчас было бы крайне глупо заговорить о дневнике.
– Я… – Ей не пришлось прилагать усилия, чтобы голос прозвучал слабо, у нее и так перехватило горло. – Не знаю, правда. Просто пришло в голову.
– Это был Эзра, – резко повторил Абель, опять переводя взгляд на дорогу и закрывая тему.
– Просто… – начала она, но Абель оборвал ее ледяным голосом, в котором на сей раз послышалась злость:
– Хэрриет, довольно. Это не Эдвард. Мы тогда еще не были знакомы. Точка, абзац.
Когда Абель припарковался в Трепассене, Хэл, выйдя из машины, двинулась за ним к главному входу. Света нигде не было, и большой дом с окнами, похожими на черные, безжизненные глазницы, показался почти необитаемым. Хэл вдруг представилось, какой вид он примет через двадцать-тридцать лет – крыша провалена, потрескавшиеся окна разбиты, ветер гоняет по полу листья.
– Мы приехали! – крикнул Абель, когда они зашли в прихожую, и голос эхом отдался в коридоре.
У Хэл свело живот, хотя она не сразу поняла почему. Но когда открылась дверь в гостиную и в проем высунулась голова Хардинга, до нее дошло. Она боялась миссис Уоррен. Однако не успела она объяснить себе этот страх, как Хардинг уже сдержанно обнимал ее, прижимая щекой к обтянутому твидом плечу, и неуклюже, неприятно сильно похлопывал по затылку, как будто она была помесью ребенка с лабрадором.
– Ну вот и славно, вот и славно, – заладил Хардинг, а когда отпустил ее, Хэл с изумлением увидела, что его полное лицо покраснело от какого-то невысказанного чувства и глаза увлажнились. Он быстро провел по ним рукой и прокашлялся. – Митци… кхм… очень сожалела, что не увидит вас, но она уже уехала, повезла детей домой. Им завтра в школу. Оказалось, что я могу действовать от их имени.
– Простите, – смиренно произнесла Хэл. – Мне тоже очень жаль, что мы не увиделись.
– Эдварду тоже пришлось уехать, – сказал Абель.
Хэл почувствовала острую боль, но это было отнюдь не чувство смутной вины, которое она испытала при упоминании о Митци. И она поняла, как ждала встречи с Эдвардом, возможности посмотреть ему в глаза, попытаться найти в его лице какое-то сходство с собой.
– Мне очень жаль, – повторила она. – А он… еще приедет?
– Вряд ли, – мрачно ответил Абель, но, будто вдруг спохватившись, сделал попытку взбодриться и, беря чемодан у Хэл, выдавил улыбку, которая, правда, вышла натужной. – Если мы не задержимся здесь до следующих выходных, чего, как я очень надеюсь, не случится.
– Вы поели? – спросил Хардинг. – Боюсь, мы уже поужинали, но в гостиной чай, и я могу попросить у миссис Уоррен сандвичей… – Он нерешительно замялся, и Хэл энергично затрясла головой.
– Нет, пожалуйста. Мне ничего не нужно. Я поела в поезде.
– Что ж, тогда проходите и выпейте хотя бы чаю. Согрейтесь перед сном.
Хэл кивнула, и Хардинг провел ее в гостиную, где на кофейном столике их действительно ждал чай.
Огонь в камине почти угас, на пристенных столиках зажгли лампы, окутавшие помещение золотистым сиянием, которое с грехом пополам облагораживало паутину, трещины в панелях, грязные, потрепанные гардины, сырость и запустение. Впервые на памяти Хэл комната приобрела уютный вид, и на нее вдруг накатила острая тоска. Ей не хотелось бы остаться здесь навсегда – особняк слишком мрачен и безрадостен, чтобы в нем хоть когда-нибудь можно было почувствовать себя как дома. Гость не мог избавиться от ощущения, что здешние обитатели мучаются молча, что трапезы проходят в напряжении и страхе, что тут скрывают тайны и царит не столько беспечность, сколько страдание. Но, возможно, ее тоска объяснялась желанием стать членом этой семьи. При всей его высокопарности, слезы в глазах Хардинга невыразимо тронули Хэл. Но не только Хардинг. Эзра, Абель, Митци, дети – каждый из них по-своему был рад Хэл, каждый доверчиво открылся ей, а она отплатила… чем? Ложью.
Вот только миссис Уоррен… Только экономка ни на секунду не поверила ей.
Эта мысль терзала сознание, когда Хардинг налил и протянул ей чашку и она осторожно макнула бисквит в душистый чай. После всего, что со злобным шипением наговорила ей экономка той ночью, Хэл все прокручивала в голове ее слова и всякий раз приходила к одному и тому же неутешительному выводу: миссис Уоррен все знает.
Но почему она молчит? Единственное объяснение, и не самое приятное, состояло в том, что она сама что-то скрывает.
Когда Хэл допила чай, пробили часы на камине, и все трое подняли голову.
– Ну и ну, – покачал головой Хардинг. – Половина одиннадцатого. Я и представить не мог, что уже так поздно.
– Простите, – промямлила Хэл. – Это, вероятно, я виновата. Поезд опоздал.
– Нет-нет, вы нисколько не виноваты, – поспешил ответить Хардинг. Он потянулся, так что клетчатая рубашка выбилась из брюк, выставив на обозрение узкую полоску мягкого живота. – Уверяю вас. Просто сегодня… Ну, скажем, эти выходные довольно-таки утомительны, и коли уж Митци с детьми уехала, у меня появился шанс наверстать сон, а то я неважно выгляжу. Так что, Хэрриет, если не возражаете, поднимусь-ка я в графство Храпшир.
– Присоединяюсь, – зевнул Абель. – А где Эзра?
– Понятия не имею. Исчез после ужина. Может, пошел прогуляться. Ты же его знаешь.
– А ключ он взял?
– Отсылаю досточтимого джентльмена к моему предыдущему ответу, – уже несколько раздраженно сказал Хардинг. – Понятия не имею. Мы ведь говорим об Эзре.
– Оставлю-ка я входную дверь открытой. – И, еще раз зевнув, Абель поднялся и смахнул с брючины воображаемую соринку. – Ей-богу, воровать здесь особенно нечего. Спокойной ночи, Хэл. Вам помочь с чемоданом?
– Спокойной ночи, – отозвалась Хэл. – И нет, не беспокойтесь, я справлюсь.
На узкой лестнице, ведущей на чердак, света не было, и Хэл долго шарила рукой по стене, прежде чем нашла выключатель. Но даже когда она щелкнула им, ничего не изменилось. Щелкнула еще раз – безрезультатно. Телефон валялся где-то на самом дне сумки, а поскольку руки были заняты чемоданом, пришлось подниматься в темноте.
Окон на лестнице не было, и Хэл погрузилась в полный мрак, чернильный, как сажа, такую черноту, казалось, можно пробовать на вкус. Наверху она опустила чемодан и попыталась нашарить рукой поворот коридора, а потом дверь в ее комнатку. Она уже начинала ощущать эту комнату своей, хотя мысль приводила ее в странное, нервное состояние, как будто история сделала виток и готова совершить круг.
На этот раз дверь хоть и туговато, но с резким толчком открылась, и, войдя, Хэл принялась искать очередной выключатель. Щелкнула, но света опять не было, и на сей раз она разозлилась. Вообще, что ли, электричество полетело? Какого черта? В комнате, конечно, не так страшно, так как занавески не были задернуты и, чтобы добраться до кровати, раздеться и забраться под холодные простыни, лунного света хватило.
Засыпая, она смотрела, как лунные тени движутся по стене и потолку, как вдруг кое-что бросилось ей в глаза. Дело не в пробках. Кто-то вывернул лампочку, намеренно оставив ее в темноте. На потолке чернел пустой патрон.
– Можно кое о чем спросить? – поинтересовалась Хэл за завтраком.
Со стоящей в центре стола тарелки она взяла один тост, на который собиралась намазать варенье, но когда открутила крышку банки и увидела на варенье толстый слой плесени, аппетита у нее поубавилось.
– Что именно? – Хардинг поднял взгляд от тоста, который энергично намазывал маслом. – Спросить? Разумеется. О чем же?
– Селение Сент-Пиран. Это далеко?
– О… мили четыре. А почему вы спрашиваете?
– Я подумала… – Хэл сглотнула и накрутила на палец нитку с растрепавшегося края свитера. – Я думала пройтись. У нас есть время? Когда мы встречаемся с мистером Тресвиком?
– К сожалению, только завтра, – ответил Хардинг. Он разрезал тост пополам, приложив несколько больше усилий, чем того требовал хлеб, и нож заскрипел по тарелке, отчего Хэл передернуло. – Похоже, очень занятой человек. Так что сегодня вы вольны делать, что вам заблагорассудится. Но предупреждаю, не рассчитывайте на приятную прогулку. В это время года поля запахивают, так что идти по ним довольно трудно, очень слякотно. Лучше по дороге, но это значит все время уворачиваться от машин.
– Не страшно. Мне просто… нужен свежий воздух. А это… трудно найти?
– Не очень, – сказал Абель, с сомнением осмотрев ее. – Но я не уверен, что вы правильно одеты. – Его давешняя резкость и холодок ушли, и вернулась обычная заботливая интонация, но Хэл задумалась: а не сохранилось ли под маской участия ледяное раздражение? Каков он, истинный Абель Вестуэй? – На улице пронизывает до костей. В этой части Корнуолла редко бывает снег, но сегодня ночью были заморозки.
– Все в порядке, – отмахнулась Хэл. Она засунула руки в карманы свитера и спрятала подбородок в вороте. – Я очень крепкая.
– Ну, на вид это не совсем так. – Абель снова окинул ее отеческим взглядом. – Знаете, если вы действительно хотите прогуляться, возьмите мою куртку. Красная такая, висит на гвоздике у входа. Она вам, конечно, будет велика, но по крайней мере не пропускает ветер, а если пойдет дождь, не промокнет. Сегодня после обеда обещали дождь. И если вы доберетесь до Сент-Пирана и польет или ноги откажут, позвоните, я вас заберу, встретимся у почты.
– Хорошо, большое спасибо. – Хэл встала. – Тогда я, пожалуй, пойду, пока еще сухо. Вы не против?
– Какие же могут быть против? – Абель поднял руки и быстро, сухо улыбнулся, отчего в уголках глаз побежали морщинки. В утреннем освещении глаза неожиданно стали голубыми. – Я вам не отец.
Натянув поверх своего пальто Абелеву куртку и выйдя на улицу, Хэл достала телефон и открыла навигатор, введя адрес: 4, квартал У скал, Сент-Пиран, Корнуолл. Высчитывая расстояние и время ходьбы, закрутились песочные часы и высветился маршрут – по подъездной аллее, затем по дороге.
Крепко стиснув нагретый телефон в глубине кармана куртки, Хэл свернула и пошла прямо навстречу морозному ветру, который бил ей в лицо.
Зачем он это сказал? Фраза так неприятно ложилась на ее раздумья, что она не нашлась с ответом, лишь открыла рот и, чтобы скрыть растерянность, поскорее вышла из комнаты. Неужели Абелю что-то известно? Или он говорил с Эзрой? Хэл не придала особого значения легким расспросам Эзры тогда в машине по дороге из Пензанса, но теперь ей вспомнились его слова, и она задумалась: а что на самом деле известно братьям?
Фраза Абеля на первый взгляд совершенно разумна, как и вопрос Эзры. Всем интересно, откуда ты и кто ты. С этим Хэл сталкивалась всю свою жизнь.
Все эти расспросы не имели для Хэл никакого значения, пока была жива мама. И потом, она ведь знала, кто она, по крайней мере, ей так казалось. Но теперь подобные разговоры с такой силой возмущали ее собственные и без того неспокойные мысли, что хотелось кричать.
Хуже всего не то, что нет отца. Но то, что ты ничего не знаешь. А вокруг одна ложь.
Она никогда не испытывала ненависти к маме – ни одной секунды. Ни когда они сидели без денег, а у других детей были кроссовки «Хилиз» и карты с покемонами, она же сама рисовала их на клочках бумаги. Ни когда нечем было заплатить за электричество и они неделю жили при свечах, готовя еду на газовой плитке, одолженной у друга. Ни когда в ботинках появлялись дыры, ни когда мама поздно возвращалась домой с пирса и не ходила на родительские собрания и школьные спектакли, потому что не могла себе позволить отказать клиенту.
Она понимала, не мама выбрала себе такую жизнь. А то, что им выпадало, они делили – хорошие времена и плохие времена. Когда случались деньги, они устраивали пир. Когда бывало туго, терпели вместе. Мама делала все, что могла, и делала для Хэл.
Но вот… свою тайну она так и не открыла. Эта тайна была не для Хэл. Мама до последнего хранила тайну, которой могла поделиться. Почему? Что такого могло быть в мужчине, которого она любила, чей взгляд пыталась удержать, кто в тот день сделал фотоснимок?
В кармане у Хэл лежала пачка писем с почтовым штемпелем Пензанса, найденных ею под кроватью. Потребовалось немало времени, чтобы расшифровать их, но в конце концов она прочитала все. Это была переписка Мод и Мэгги, они планировали бегство. Письма не были датированы, но по логике событий Хэл решила, что последнее письмо, то, фрагмент которого она прочла, обнаружив пачку, лежит сверху. И теперь, закусив соленую от моря губу, она твердо шагала по дороге вдоль берега, уворачиваясь от ветра, дувшего в лицо и кусавшего кожу, и вспоминала письмо.
Дорогая Мод!
Пишу через Лиззи, так лучше всего. Я очень рада, что ты нашла нам квартиру. Пожалуйста, не беспокойся о депозите. У меня остались кое-какие деньги от родителей, а кроме того, я займусь… Нет, не знаю. Стану гадать на брайтонском пирсе или заделаюсь хироманткой на пляже. Что угодно, лишь бы вырваться. Никогда не думала, что смогу написать такое, но мне страшно, по-настоящему страшно.
Ответ тоже передай через Лиззи, ее адрес внизу. Она принесет, когда придет убираться. Если же отправить его почтой, ТЫ ЗНАЕШЬ, КТО его откроет, и тогда все полетит в тартарары.
Люблю тебя. И прошу, поторопись. Меня тут надолго не хватит.
Внизу был указан адрес: 4, квартал У скал, Сент-Пиран, Корнуолл. Его-то Хэл и забила в навигатор.
Слова из письма стояли у нее перед глазами.
Они преследовали ее, пока она ехала в поезде, и крутились в голове в такт со стуком колес.
Впервые Хэл прочла письмо, свернувшись у себя на диване с телефоном на коленях. Она ясно увидела, как ее троюродная бабка стоит у порога маленькой комнатки и задвигает засовы. Потом вспомнилась миссис Уоррен, ее шипение, ненависть. Но теперь ей даже стало странно. Потому что мама… была не то что вовсе бесстрашной, но всегда сохраняла присутствие духа. Хэл не могла вспомнить ни одного случая, когда та отказалась от чего-то, потому что испугалась. Она могла переменить свое решение, поскольку оно показалось ей неразумным или рискованным, а ей нужно было оберегать и воспитывать свою дочь, – тогда да. Но просто потому, что испугалась, – нет, никогда. Перед трудностями, если они были необходимы, мама никогда не отступала.
Что же ее так напугало, что она бежала из Корнуолла на другой конец страны и никогда не рассказывала об этом времени?
Хэл ничего не приходило в голову. А когда небо затянули снеговые тучи и похолодало, она вдруг кое-что поняла. Ей тоже страшно. Не того, что она собиралась сделать. Но того, чем это может кончиться.
Сент-Пиран оказался не столько деревней, сколько скоплением зданий, которые нанесло сюда подобно веткам вдоль дорог и улиц, вившихся до самого моря. На местной ферме крепкие маленькие овцы сгрудились у низких живых изгородей, укрываясь от ветра. На окне закрытой автозаправки висела картонка с надписью:
Церкви, где проходили похороны, Хэл не видела, но, неторопливо идя по главной дороге, услышала вдалеке церковный колокол, отбивающий время – десять медленных, скорее траурных ударов.
Наконец она дошла до красного почтового ящика на столбе, рядом с ним стояла одинокая телефонная будка, несколько выступающая на дорогу, а за поворотом располагалось почтовое отделение, о котором говорил Абель. В кармане Абелевой куртки зажужжал телефон. Это означало, что пора сворачивать, и, вытащив телефон, она еще раз сверилась с маршрутом: поворачивать нужно было налево, на узкую неасфальтированную дорогу, затем пройти мимо ряда невзрачных муниципальных кирпичных домов с унылыми палисадниками, низкими крышами и закрытыми от морского ветра крыльцами. На углу в начале улицы Хэл заметила табличку с надписью
Перед домом номер четыре расстилался аккуратный замерзший газон, выложенная потрескавшимися плитками дорожка вела к входной двери, и у Хэл, когда она облизала губы, завела волосы за уши и прошла по дорожке, чтобы позвонить в дверь, задрожали руки.
Звонок, возвещающий о госте, раздался в глубине дома, и когда Хэл услышала шарканье шагов и различила сквозь стекла двери женскую фигуру, у нее тяжело забилось сердце.
– Здравствуйте.
Вышедшая на крыльцо женщина лет сорока-пятидесяти была очень полная, с волнистыми волосами, окрашенными в несколько неправдоподобный желтый оттенок, почти совпадавший с цветом ее мокрых резиновых перчаток. Но лицо лучилось добротой, и Хэл, несмотря на волнение, несколько расслабилась. Она неуверенно улыбнулась, пожалев, что так и не продумала до конца свое вступление.
– Здравствуйте… Я… мм… простите, что беспокою, но не знаете ли вы женщину по имени Лиззи?
– Лиззи – это я, – ответила женщина и скрестила руки на груди. – Чем могу помочь, дорогая?
Сердце у Хэл забилось сильнее, вспыхнула надежда.
– Я… – Она опять облизала губы, чувствуя соль, которая, похоже, пропитала здесь все вокруг. – Мне кажется, вы были знакомы с моей матерью.
Все время по дороге в Корнуолл она обкатывала, что и как сказать. Придумывала воображаемых кузин, вымышленные имена… Она даже рассматривала возможность использования своей Лил Смит.
Но когда открылась дверь и перед ней предстала Лиззи собственной персоной, с полным добрым лицом и мягким, богатым, как густые сливки, корнским акцентом, все куда-то делось и она сказала то, что вовсе не планировала. Правду.
И вот она уже сидела в гостиной Лиззи, рассказав свою историю – так быстро, что времени на раздумья не осталось.
Смерть мамы, безденежье. Письмо от Тресвика, безумная надежда, что ошибка окажется правдой, затем растущее убеждение, что это все-таки неправда. Невероятная фотография, болты на чердачной двери, ночное бегство в Брайтон. И наконец, дневник, обнаружившийся в бумагах мамы, письма, сохранившийся адрес, который и привел ее сюда.
– О, дорогая, – с сочувствием сказала Лиззи, когда Хэл закончила, и откинулась на подушку, обмахивая круглое, румяное лицо. – Надо же, какую древнюю болячку ты решила расковырять. А им ты сказала?
Хэл покачала головой.
– Но собираюсь это сделать. Непременно. Я просто обязана. Я ведь не… – Она осеклась. – Я хотела узнать как можно больше, прежде чем сожгу мосты.
– Ну что ж, я расскажу тебе, что знаю, но это не так много. Да и времени немало прошло, а я, как уволилась, никого из них не видела, так что не смогу рассказать тебе все, что там случилось. Твоя мама… Она приехала… Подожди, когда же она приехала? По-моему, в девяносто четвертом. В конце весны или в начале лета. Помню, она приехала на такси с пензанского вокзала, стоял холод, и эти чертовы сороки кружились, метались и, как обычно, всем надоедали. Чудесная была девушка, твоя мама. Симпатичная, добрая, всегда перекинется словечком. А ведь ее троюродные… Не знаю. Они всегда держались друг друга. Всех в округе делили на «них» и «нас». Наверно, они так долго были наверху, в этом огромном доме, а мы все внизу, вот они и привыкли. Но твоя мама выросла не здесь, она на все смотрела иначе. Когда все думали, что я убираюсь, мы с ней, бывало, болтали, а миссис Уоррен – ну, скажу я тебе, у нее и язык, – та приходила и лупила меня кухонной тряпкой. Больно! Она говорила:
– Но не Мод же? – воскликнула Хэл. – Из дневника можно понять, что Мод была ей другом.
– Потом да. Но Мод… О, что это было за чудо, уже в детстве. Я начала у них убираться, когда мне было пятнадцать, вот… а ей тогда, наверно, было пять-шесть. Помню, она, уперев руки в боки, стоит и смотрит на меня. Я ей и говорю, – ну, чтобы подружиться, – какое, мол, у тебя красивое платье, Мод, мне очень нравится. А она мотнула головой и отвечает:
– Нет… – медленно начала Хэл. – Нет, это здорово. Видите ли, мама никогда не рассказывала о времени, проведенном здесь. Это… просто прекрасно все это узнать. Я и не представляла, что у нее есть троюродная сестра-тезка, не говоря уже об Абеле, Эзре, Хардинге и остальных. Как бы я хотела, чтобы она мне сама об этом рассказала. Не понимаю, почему она молчала.
– Вряд ли это было для нее счастливое время, – сказала Лиззи, и свет погас в добрых глазах, лицо вдруг помрачнело. – Она приехала сюда после смерти родителей, а спустя всего несколько месяцев начались неприятности – вероятно, это уже была ты. Конечно, сначала никто ничего не знал, по крайней мере я не знала. Но где-то в декабре пошли разговоры. Она болела всю осень, языки развязались, а к адвенту уже стало видно. Она была тоненькая, и из-за всей этой мешковатой одежды, которую она начала носить, было понятно: что-то не так. И у нее был такой вид… Мне трудно объяснить, но ты поймешь. Лицо немножко припухло, и то, как она держалась, когда думала, что ее никто не видит. Я уже видела раньше и все поняла. Наверно, миссис Вестуэй единственная ничего не подозревала, а когда она узнала – о! все казни египетские пали на этот дом. Двери грохали, и бедную Мэгги заперли в комнате на бессчетные недели.
– Нет, не из школы, – горячо перебила ее Хэл. – И она знала, поэтому я здесь – в частности. Я надеялась, что вы поможете мне узнать. Этот человек был в Трепассене тем летом, а история скорее всего произошла в августе. Голубоглазый мужчина, может быть, юноша. Кто это мог быть?
– В Трепассене? – Лиззи нахмурилась. – Мне ничего об этом не известно. Помню, пару раз приезжали друзья детей. К Эзре, у него тогда был школьный друг, по-моему, хотя я не помню – тем летом или на год раньше. И глаз их я не помню. А у Абеля были какие-то университетские друзья родом из Корнуолла и Северного Девона; бывало, кто-то из них приезжал на денек, особенно когда твоей тетки не было дома. Дом совершенно преображался, когда она уезжала. Прости, – спохватилась Лиззи, заметив выражение лица Хэл. – Я бы хотела рассказать больше, но, если бы я сказала, что помню, это было бы неправдой. А когда дети стали постарше, я приходила всего пару раз в неделю. У миссис Вестуэй просто не было денег на постоянную помощницу по дому, да и потом, у меня уже появились свои малыши.
– Не переживайте, – успокоила ее Хэл, стараясь не выдать своего отчаяния. Источник надежды, на который она так рассчитывала, иссяк. – Скажите… а что было потом? С письмами.
– А-а… Ну, это был настоящий скандал. Мод в декабре пригласили на собеседование в Оксфордский колледж, и, пока ее не было, отношения между твоими троюродной бабкой и мамой совсем испортились. Неловко признаваться, но всякий раз, уходя с работы, я испытывала облегчение. Я слышала, как миссис Вестуэй кричала на Мэгги, хотя это происходило высоко на чердаке. Чем она только ей не угрожала, если та не скажет, кто отец ребенка. А твоя мама все умоляла и плакала. Один раз я видела, как она шла в ванную, так у нее под глазом был синяк и разбита губа. Сейчас я жалею, что ничего не сделала, но… – Она умолкла и, сморгнув, вытерла уголок глаза. – Ну а потом Мод вернулась. Ей будто воссиял свет, что-то вроде этого. Сказала, что получила где-то безусловное предложение, по-моему, в каком-то женском колледже, так что учиться ей больше не нужно, хватит. Но она просила меня не говорить матери, и в январе ее вызвали еще на собеседование, по крайней мере, она так сказала. Впоследствии я засомневалась, что это действительно было собеседование, скорее всего просто предлог уехать. Вот так и началась переписка. Мэгги сидела тут и писала Мод – иногда в Оксфорд, иногда в Брайтон. Мод оттуда отвечала, а я превратилась в почтальона, все таскала письма туда-обратно. Я тогда всерьез боялась за твою маму, боялась, что бабка зайдет слишком далеко, ударит ее как-нибудь так, что случится выкидыш или еще что-нибудь. Поэтому я была очень рада, что могу чем-то помочь.
– А что было в письмах, вы не знаете? – спросила Хэл. Она затаила дыхание в ожидании ответа, но Лиззи покачала головой:
– Нет, я их не открывала. Видела только одно, и то потому что у твоей мамы не было конверта и она попросила меня его найти. Это было последнее письмо.
– И что в нем было?
Лиззи опустила взгляд на колени, беспокойно затеребив розовыми пальцами желтые резиновые перчатки.
– Я его не читала, – сказала она наконец. – Не такой я человек. Но оно было сложено так, что мне просто бросилось в глаза одно место, и я запомнила его на всю жизнь. Там говорилось:
Наступила долгая пауза. Лиззи сидела неподвижно, погрузившись в воспоминания, а Хэл снова и снова прокручивала в голове ее рассказ, чувствуя, как изнутри поднимается ледяной страх.
– Кому… – начала она, но не договорила.
– Кому «ему», ты хочешь спросить? – Хэл лишь молча кивнула, а Лиззи пожала плечами, и ее славное полное лицо посерьезнело и подернулось печалью. – Не знаю. Но я всегда думала… – Бывшая горничная закусила губу, однако Хэл поняла, что та хотела сказать, еще прежде чем Лиззи договорила: – Я всегда думала, что она наконец сказала твоему отцу о своей беременности и что боялась она именно его. Прости, дорогая.
– Вот как… – Хэл облизнула пересохшие губы и отхлебнула глоток остывшего чая, который в самом начале поставила перед ней Лиззи. – И… что же случилось потом? Я знаю, что мама переехала в Брайтон. А что Мод?
– Ну, это только подлило масла в огонь. – Лицо Лиззи расплылось в улыбке, она отпила большой глоток из своей чашки и поставила ее обратно на стол. – Это было, может, в конце января или начале февраля. Мод вернулась из Оксфорда, или куда она там официально ездила, но я понимала, что это еще не конец. Письма летали туда-обратно, Мод шепталась с кем-то по телефону в коридоре, отскакивая, как воришка, когда я выворачивала из-за угла. Кто другой решил бы, что она треплется со своим парнем, но я хорошо ее знала, это было не так.
Я не работала у них в тот день, когда они бежали, а на следующий, когда я пришла убираться, в доме все стояло вверх дном. Они исчезли ночью, взяв с собой, судя по всему, только одежду и даже не оставив записки. Миссис Вестуэй в клочья разнесла чердачную комнату, а заодно и комнату Мод, и при этом говорила такие вещи, каких я, надеюсь, больше не услышу – нехорошие вещи про них обеих, про свою дочь тоже. Но в полицию так и не обратились, это я точно знаю, потому что мой деверь тогда как раз там служил, и он говорил, что не было никакого официального протокола о бегстве девушек. Может, она боялась последствий, не знаю. И в конце концов, мне кажется, просто смирилась, что они удрали. Мод, а может, и Мэгги, я так и не поняла – у них был похожий почерк (я ведь все эти дни и недели челноком таскала им записки), – написала письмо. Не знаю, что там было, но в приоткрытую дверь гостиной я видела, как миссис Вестуэй его читала. Прочла, потом порвала в клочки и бросила их в огонь, а потом еще и плюнула туда.
– И все? – неуверенно спросила Хэл. – И вы никогда больше о них не слышали?
– Все, – кивнула Лиззи. – По крайней мере, почти все. В марте я получила открытку из Брайтона. Там было только:
– И они больше не приезжали?
– Я так не говорила, – покачала головой Лиззи. – Я их больше не видела, но Мэгги приезжала.
– Что?! Когда?
– После твоего рождения. Я при этом не присутствовала, так что не знаю, что там случилось, но точно знаю, что она приезжала. Билл Томас – он давно умер – разъезжал тогда на своем такси, так вот он подвозил ее до имения, он сам мне потом рассказывал. Билл говорил, что у дома он спросил, ждать ли ее, но Мэгги сказала нет, она, мол, позвонит, когда нужно будет забрать. Он еще сказал, что у нее был вид человека, который идет на бой.
– Но зачем? – Хэл невольно нахмурилась и затрясла головой. – Зачем она приезжала, если с таким трудом отсюда вырвалась?
– Не знаю, дорогая. Я только знаю, что больше о ней ничего не слышала. О них обеих. Больше ни та, ни другая сюда не приезжали. Я часто их вспоминала, думала о ребенке – полагаю, это ты. Думала, что с ними стало. Ты сказала, твоя мама стала гадалкой?
– На картах таро, – ответила Хэл. Она несколько ошалела от рассказа Лиззи. – На Западном пирсе в Брайтоне.
– Ничего удивительного. – Широкое лицо Лиззи опять расплылось в улыбке. – Она так любила эти свои карты таро, берегла их, будто китайский фарфор. И мне много раз гадала. Сказала, что у меня будет трое детей, у меня трое и есть. А Мод? Я всегда думала, она станет профессором в университете, в каком-нибудь женском колледже. Она хотела изучать историю, это я помню. Как-то она сказала мне:
– Не знаю. – У Хэл перехватило горло, а голос, когда она заговорила, огрубел и охрип. – Я никогда не видела Мод, по крайней мере, я этого не помню. Даже не слышала ее имени от мамы.
– Так что, она просто… исчезла? – Лиззи подняла брови, и голубоватые тени почти скрылись под желтой челкой.
– Похоже, да. Но что бы с ней ни случилось, это должно было произойти до того, как я могла запомнить ее лицо.
Обратный путь занял у Хэл гораздо больше времени. Она отклонила предложение Лиззи подвезти ее и медленно двинулась обратно. Дорога шла в гору, к тому же дождь превратил обочину в сплошную слякоть, и всякий раз, когда нужно было перейти через очередную глубокую лужу, Хэл останавливалась и поджидала перерыва между проезжающими машинами, в противном случае ее бы обдало с ног до головы. Порой она сознательно замедляла шаг, стараясь упорядочить мысли, прежде чем поведать Вестуэям правду.
Она должна все рассказать, она понимала это еще до разговора с Лиззи. Еще до отъезда в Брайтон. Она просто удрала от всей этой ситуации – от исповеди, которой, как она прекрасно понимала, ей не миновать. И теперь она подыскивала слова.
Ее начало подташнивать. Было так радостно вспоминать, как встретили ее Хардинг и Абель, когда она вчера приехала из Брайтона, – почти как собственную сестру, которая наконец-то вернулась домой. И вот теперь она собирается снова все это у них отнять, снова погрузить в неизвестность, длившуюся два десятилетия, пока она не появилась в их жизни. Как они отреагируют?
Хардинг придет в бешенство и взорвется. Абель покачает головой – Хэл почти воочию видела в его глазах грусть. Эзра? Тут она не знала. Пожалуй, он единственный воспримет новость хладнокровно, может быть, даже со смехом. Но потом Хэл вспомнила едва сдерживаемую ярость и скорбь, когда Эзра говорил об исчезновении сестры… И засомневалась.
Однако что бы там ни было, как бы они ни разозлились, Хардинг, по крайней мере, испытает облегчение. Хэл оставалась без наследства и… что? Деньги, вероятно, вернутся туда, где им полагалось быть, как если бы на свете не существовало никакого завещания миссис Вестуэй.
Еще хорошо, что Митци уехала. При мысли об исповеди в присутствии Митци, которая была к ней так добра… Хэл не была уверена, что у нее вообще хватило бы духу.
Но теперь все знала Лиззи, и это служило некоторым облегчением, так что пути назад нет, проявить малодушие Хэл теперь не удастся ни при каком раскладе. Ей придется через это пройти, принести извинения, и… и что дальше? Наверно, отправиться к мистеру Тресвику и объясниться с ним.
Но вслед за этими мыслями пришли другие, от которых спокойнее не стало. Ее история ничего не изменила в простом непоколебимом факте: Мод пропала, и, похоже, никто не знал, что с ней приключилось.
После февраля девяносто пятого года она исчезла с горизонта своей матери, братьев, троюродной сестры и просто испарилась. Она это сделала по доброй воле? Или надо искать более мрачную правду?
Хэл шла по мокрой дороге и думала о Мод, об умненьком ребенке, о котором Лиззи и мистер Тресвик вспоминали весело, но одновременно с почтением. О девушке из маминого дневника, которая сражалась с миссис Вестуэй и хранила мамины тайны. О том, какой она хотела стать, – свободной, образованной, независимой. Удалось ли ей это? Может, Мод помогла кузине вырваться из Трепассена, а затем исчезла сама – с намерением устроить свою жизнь где-нибудь в другом месте? Вполне возможно. Но абсолютно невозможно – и так странно, – что за все эти годы мама ни разу не упомянула о ней. Как бы Мэгги ни стремилась оставить позади все несчастья, постигшие ее в Трепассене, казалось невероятно бесчеловечным, чтобы она вычеркнула из памяти женщину, которая так много сделала, чтобы помочь ей.
Только еще одна мысль вселяла бо
Добравшись до больших железных ворот, Хэл вся промокла и дрожала. Она была глубоко благодарна Абелю за то, что он дал ей свою куртку, но капюшон был слишком велик и все время спадал. Как она ни стягивала тесемки, ветер пробивался и дождь стекал по шее, так что намокла футболка. С милю она старалась держать его одной рукой, но хоть и пыталась прикрывать пальцы манжетами пальто, руки все равно заледенели и посинели, и в конце концов она оставила в покое капюшон и засунула руки глубоко в карманы.
Когда Хэл толкнула ворота, петли заскрипели, низкий загробный звук прорезал шепот дождя, и она содрогнулась – не только от холода. От долгого, низкого стона по спине побежали мурашки. Как будто поместье умирало в страшных корчах.
Под ногами расползался мокрый снег, малюсенькие льдинки кололи щеки, слезились глаза, и, несмотря на снедавшую ее тревогу, Хэл обрадовалась, когда добралась до крыши над портиком, где не было ветра и она могла отряхнуться. Зайдя в прихожую, она сняла куртку Абеля, и на кафельном полу тут же образовалась лужа. В пальцы с болью вернулась чувствительность, кровь, кусаясь, снова побежала по жилам. Из гостиной доносились мужские голоса, и, сделав глубокий вдох, Хэл повесила пальто на крючок, пересекла прихожую и подошла к полуоткрытой двери.
– Хэл? – обернулся Абель, когда она робко зашла в гостиную. – Черт возьми, у вас вид, как у утопшей крысы. Почему вы не позвонили?
– Я с удовольствием прошлась.
Хэл придвинулась поближе к огню, пытаясь не показать, что у нее стучат зубы. И она даже не врала. Конечно, прогулка доставила ей не самое большое удовольствие, но она не хотела, чтобы за ней кто-то приезжал. Ей нужно было время, чтобы разобраться в своих мыслях, продумать, что сказать.
В другом конце комнаты Эзра, растянувшись на диване, что-то вбивал в телефон, но, когда мимо проходила Хэл, поднял глаза и хохотнул.
– Никогда еще не имел счастья наблюдать такой степени замызганности. Боюсь, вы пропустили обед, но если вам нужно согреться, пожалуй, мы рискнем совершить налет на берлогу миссис Уоррен, чтобы раздобыть вам чашку чая. Если хотите принять ванну, вода в бойлере должна быть горячей.
– Охотно, – ответила Хэл, обрадовавшись отсрочке. Одной частью своего существа она хотела поскорей с этим разделаться, но другая, более трусливая, цеплялась за любую соломинку, чтобы отложить катастрофу, которая, конечно же, грянет. – А где Хардинг?
– У себя, наверно. Полагаю, прилег соснуть. А почему вы спрашиваете?
– О… просто так.
Ванная находилась на втором этаже – в доме была всего одна. Огромная ванна с зеленовато-ржавыми подтеками покоилась на когтистых львиных лапах, в углу белела раковина, а цепочка, когда Хэл потянула ее, лязгнула и заскрежетала, напоминая железный стон ворот.
Но когда она повернула латунный кран, из него сильной струей побежала действительно горячая вода. Наконец Хэл погрузилась в обжигающую ванну, и ее немного отпустило напряжение, которого она, оказывается, и не замечала.
Нет. Нелепая театральность. Но как сказать? Как это сформулировать?
А потом история про дневник, как будто до нее только сейчас дошло.
Только это неправда.
Так как же?
Может быть, слова придут, когда она увидит перед собой братьев Вестуэй. Закрыв глаза, Хэл опустилась так глубоко под воду, что слышала только собственный пульс и капанье воды из крана, вытеснившие все мысли.
– Хэрриет? – Хардинг высунул голову из приоткрытой двери одной из комнат.
Она подскочила и обернулась, затянув потуже полотенце. Увидев ее, мокрую, порозовевшую после ванны, с голыми плечами, дядя испугался не меньше племянницы.
– О, дорогая, простите.
– Я приняла ванну, – без всякой на то необходимости объяснила Хэл. Она почувствовала, как выскользнул кончик полотенца, и подхватила его, держа мокрую одежду перед собой. – И иду наверх одеться.
– Конечно, конечно. – Хардинг замахал рукой, давая понять, чтобы она шла дальше, но когда Хэл сделала шаг к лестнице, заговорил снова, вынудив ее развернуться. Она задрожала на внезапном сквозняке. – О, Хэрриет, простите еще раз, я только хотел сказать, пока мы вдвоем. Не хочу вас задерживать, но я хотел… Ну, в общем, ваше предложение заключить договор об изменении условий весьма щедрое, мы с Абелем и Эзрой обсудили его, и – мне грустно говорить – Эзра несколько заупрямился. Понимаете, он душеприказчик и в таковом своем качестве обязан принимать любые подобные предложения, но он твердо убежден, что необходимо исполнить пожелания нашей матери, сколь угодно капризные и пагубные. Должен признаться, мне такая позиция представляется из ряда вон, особенно если учесть, что при жизни матери он никогда не выказывал ни малейшего интереса к ее желаниям, но… короче, сейчас вот так. В любом случае мы обсудим это завтра с мистером Тресвиком.
Хэл продолжало колотить, она ничего не могла с собой поделать, и Хардинг с опозданием, похоже, все-таки заметил, что в коридоре холодно.
– О, дорогая, простите, вы только что из ванной, а я держу вас тут. Не сердитесь. Может, спуститесь вниз, выпьем по глотку джина с тоником?
Хэл кивнула, оцепенев под тяжестью правды, которую пока так и не сказала, а потом, не зная, что ответить, дабы не умножать ложь, которую уже тут нагородила, повернулась и пошла к лестнице на чердак.
Спустя примерно полчаса, открыв дверь в гостиную, Хэл обнаружила там всех троих братьев. Они сидели вокруг кофейного столика у тлеющих углей. На столе стояла бутылка виски и четыре стакана – один пустой.
– Хэрриет! – тепло воскликнул Хардинг. Лицо у него раскраснелось – от огня и от виски. – Заходите, выпейте с нами. Боюсь, мое предложение джина с тоником оказалось слишком поспешным – у нас не оказалось тоника. Но у меня хватило предусмотрительности заранее купить в Пензансе бутылку виски, так что по крайней мере этот напиток в нашем распоряжении.
– Спасибо, – начала Хэл. – Но я, право… – И осеклась. Она не прикасалась к спиртному. Уже давно. После смерти мамы в ее жизни было слишком много дающих забвение ночей, слишком часто один стаканчик превращался во множество. Однако сейчас Хэл вдруг испытала сильнейшую потребность хоть в капельке, которая придала бы ей сил для того, что она собиралась сделать. – А вообще да, спасибо, – закончила она, и Хардинг налил ей щедрую, слишком щедрую порцию виски и толкнул стакан по столу. Заодно он снова наполнил стаканы братьям, а затем поднял свой.
– Тост, – сказал он, перехватив взгляд Хэл. – Предлагаю выпить за… – Он помолчал и усмехнулся. – За семью.
Хэл похолодела, но ее спас Эзра, который фыркнул и покачал головой:
– Черта с два. Я пью за свободу.
Абель усмехнулся и поднял свой стакан.
– Свобода – это, судя по всему, довольно хлопотно. Я выпью за… – Он задумался. – За завершение дела. За то, что завтра мы повидаемся с мистером Тресвиком и я незамедлительно отправлюсь домой. Хэл?
Она поболтала стакан, и едкий запах виски ударил ей в ноздри.
– Я хочу выпить за… – Слова метались в голове – слова, которые невозможно произнести. Правда. Ложь. Тайны. У нее перехватило горло. Только один тост Хэл смогла выудить из всей растревоженной мучительной правды, что просилась наружу. – За маму, – торопливо договорила она.
Наступила долгая пауза. Когда Хэл подняла голову и посмотрела на братьев, стакан дрожал в ее руке.
У Хардинга дернулась бровь.
– За Мод, – сказал он охрипшим от волнения голосом.
Виски, торжественно мерцая, впитывал свет.
– За Мод, – так тихо повторил Абель, что Хэл скорее догадалась, чем услышала его слова.
Эзра не сказал ничего, но поднял стакан. Его темные глаза заблестели скорбью, смотреть на которую Хэл было почти непереносимо.
С минуту все четверо задумчиво сидели, не выпуская стаканов из рук, и вдруг Хэл поняла, что больше не может терпеть. Она резко запрокинула голову и в три глотка выпила весь виски.
Еще какое-то время стояла тишина, потом Хардинг с облегчением рассмеялся кудахтающим смехом, а Эзра медленно похлопал в ладоши.
– Браво, Хэрриет, – сухо сказал Абель. – Никогда бы не подумал, что наш мышонок на такое способен.
Вот опять.
Хэл поставила стакан – тот звякнул на подносе – и прочистила горло. От осознания того, что она собиралась сделать, у нее запылали щеки.
– Значит… – начал Хардинг, но Хэл перебила его, понимая, что если не сделает этого сейчас, то не сделает уже никогда.
– Подождите, мне… мне нужно кое-что сказать.
Хардинг растерянно моргнул, а у Эзры изогнулся уголок рта, как будто он забавлялся, наблюдая смущение брата.
– О, конечно, пожалуйста. – Хардинг махнул рукой. – Как вам будет угодно.
– Я… – Хэл закусила губу. После разговора с Лиззи она все время представляла себе эту минуту, но нужные слова не приходили, и Хэл поняла, что их просто нету, она не может сказать ничего, что могло бы исправить положение дел. – Мне нужно кое-что сказать вам, – повторила она и невольно встала, чувствуя, что не может расслабленно и уютно сидеть в углу дивана. У нее было такое ощущение, будто ей предстоит сражение, будто нужно отражать атаку. Мышцы шеи и плеч заболели от напряжения. – В Брайтоне я кое-что нашла. Разобрав бумаги мамы, я поняла…
Она сглотнула, так как во рту у нее вдруг пересохло, и пожалела, что так быстро выпила весь виски, не оставив ни глоточка.
Хардинг нахмурился. Абель вдруг напрягся и наклонился вперед с нетерпеливым выражением на лице. Только Эзре, казалось, все нипочем. Он скрестил на груди руки и с интересом смотрел на Хэл как человек, наблюдающий за экспериментом.
– Что же? – не скрывая любопытства, спросил Хардинг. – Что вы поняли? Выкладывайте, Хэрриет.
– Маргарида Вестуэй, ваша сестра, она мне не мама.
Хэл почувствовала, будто с нее скатился огромный камень, но это принесло не облегчение, а, напротив, сильную боль, так как она была уверена, что, когда камень грохнется оземь, наступит крах.
Наступило же долгое молчание.
– Что?! – наконец воскликнул Хардинг и уставился на Хэл. Его полное румяное лицо побагровело от жара камина или от полученного удара, она точно не поняла. – Простите?
– Я вам не племянница, – сказала Хэл и снова сглотнула.
Подступили слезы, и было так легко выпустить их наружу, сыграть на сочувствии, но ясное понимание того, что происходит, заставило ее подавить это желание. Она не будет разыгрывать здесь жертву. С притворством покончено.
– Я должна была сообразить раньше. Уже были… нестыковки. Вернувшись домой, я покопалась в маминых бумагах, пытаясь разобраться, и нашла… Я нашла дневник, письма… Из них мне стало ясно, что произошла страшная путаница. Я не дочь вашей сестры. Я дочь Мэгги.
– О Боже. – Голос потрясенного Абеля прозвучал тускло и невыразительно. Он закрыл лицо руками, словно пытаясь удержать в голове мысли, которые просились наружу. – О Боже. Хэрриет, но это… это же… – Он замолчал и принялся качать головой, как будто получил оглушительный удар и теперь пытается прийти в себя. – Но почему же мы не поняли?
– Подождите… Да подождите же! Это же значит, что завещание недействительно! – воскликнул Хардинг.
– Ради бога! – Эзра язвительно усмехнулся. – Деньги! Больше тебе ничего в голову не приходит? Завещание тут далеко не самое важное.
– Однако именно завещание привело сюда Хэрриет, так что, я бы сказал, это довольно важно, – парировал Хардинг. – И деньги тут ни при чем. Мне очень обидно слышать твои намеки, Эзра. Дело… Дело в том… Боже милостивый, мы только начали разгребать всю эту кромешную кучу… О чем, черт подери, думала мать?
– Хороший вопрос, – тихо сказал Абель. Он резко обмяк на стуле, не отнимая рук от лица.
– Но ваше имя указано в завещании, – медленно произнес Хардинг. У него был вид человека, который пришел в себя после потрясения и пытается найти почву под ногами и получить какие-то объяснения. – Нет, погодите, вы же говорили нам… Вы вообще не Хэрриет Вестуэй? Кто же вы на самом деле?
– Да нет! – быстро ответила Хэл. – Нет-нет, я Хэрриет. Честное слово. А моя мама в самом деле Маргарида Вестуэй. Я полагаю, ваша мать просила мистера Тресвика найти свою дочь. – У Хэл стянуло лицо, а пальцы, несмотря на огонь в камине, окоченели. – Потом проводки как-то перепутались, и он вместо этого нашел мою маму, не поняв, что произошла ошибка. Я думаю, он сообщил вашей матери, что нашел ее дочь. Она погибла, но у нее, в свою очередь, осталась дочь. Так мое имя попало в завещание. Никто не понял, что я не ее внучка.
– А вы-то как же не поняли? – спросил Абель, но в голосе не было негодования, только изумление. Он озадаченно посмотрел на Хэл. – Ведь были же, вы сами говорите, нестыковки, которые должны были навести вас на мысль…
Он умолк. Хэл замерла и напряглась. Вот оно. Вот опасное место. Потому что он прав.
Она заставила себя сесть, и в голове послышался мамин голос.
– Да, – медленно начала она и уселась поудобнее, отчего скрипнули диванные пружины. В камине загудел ветер. – Да, кое-что было. Правда, не сразу… Но вы должны понять… Мое имя, оно же указано в завещании. А мама никогда не рассказывала о своем детстве. Никогда не упоминала никаких братьев, дома в Корнуолле, да вообще много чего не рассказывала. Ни о своих родителях, ни о моем отце. Я просто приняла как должное, что о части ее жизни мне ничего не известно. А мне так хотелось… – Голос изменил Хэл, и в этом не было никакого притворства. Она попыталась унять дрожь, так как сейчас не врала. – Мне так хотелось, чтобы это стало правдой. Я хотела этого… всего этого… – Она обвела рукой гостиную, камин, дом, мужчин, сидевших вокруг стола и смотревших на нее с изумлением, волнением и озадаченностью разной степени. – Семьи. Надежности. Чувства дома. Я так этого хотела, что письмо мистера Тресвика показалось мне… ну, как бы ответом на мои молитвы. Я думаю… Думаю, я просто отбросила все сомнения.
– Могу это понять, – тяжело сказал Абель. Он встал, потер руками лицо, вдруг резко постарев и показавшись намного старше своих сорока с лишним лет. – Господи Боже, как все запуталось. Но по крайней мере вы сказали нам сейчас.
– Ну, знаете, у меня завтра будет очень серьезный разговор с Тресвиком, – возмущенно проговорил Хардинг. Лицо у него по-прежнему было пунцовым, что вселяло некоторое беспокойство. – Это чертовски близко к… профессиональной халатности с его стороны! Как нам теперь распутать этот юридический клубок? Слава богу, все вышло наружу, до того как мы стали душеприказчиками!
– Дьявол, – тихонько ругнулся Эзра. – Может, хватит наконец об этом драном завещании? Скорее всего, сейчас вам достанутся эти долбаные деньги, довольны?
– Мне очень обидно, – раздраженно начал Хардинг, но его прервал ужасный грохот посуды, отчего все рефлекторно подскочили, и Хардинг, когда шум утих, с силой поставил на стол стакан с виски. – Ради бога, миссис Уоррен! – зарычал он, встал с дивана и открыл дверь. – Мы все здесь. Непременно нужно так шуметь?
Экономка вошла в комнату, уперев руки в боки.
– Ужин готов.
– Спасибо, – не очень вежливо ответил Хардинг.
Он скрестил руки на груди, потом посмотрел на Абеля, словно хотел его о чем-то спросить, но передумал. Хэл не могла видеть лица Хардинга, но Абель, очевидно, понял, так как пожал плечами и кивнул, правда, довольно неохотно.
– Миссис Уоррен, – многозначительно сказал Хардинг, – прежде чем мы переместимся в столовую, нам кое-что нужно объяснить, так как вас это тоже касается. Стало известно… – Хардинг метнул взгляд на Хэл, – что, составляя завещание нашей матери, мистер Тресвик совершил довольно печальную ошибку. Хэрриет не является дочерью Мод, она дочь Мэгги, что сама Хэрриет выяснила, лишь разобрав бумаги своей матери. Одному Богу известно, как мистер Тресвик умудрился поддаться столь прискорбному заблуждению, но очевидно, что с учетом новых обстоятельств завещание недействительно. Я не знаю, как все будет. Вероятно, вступят в силу правила, действующие, когда завещания не существует. Ну, вот и все.
– Я ни одной секунды не думала, что она дочь Мод, – отрезала миссис Уоррен, скрестив руки и повесив палку на локоть.
Хардинг моргнул.
– Простите?
– Конечно, она дочка Мэгги. Кому в здравом уме придет в голову что-то другое?
– Что?! Но почему вы ничего не сказали?
Миссис Уоррен улыбнулась, и Хэл показалось, что ее глаза в тусклом свете камина заблестели, как камешки.
– Ну же! – не унимался Хардинг. – Вы утверждаете, что знали это, и ничего не сказали?
– Не знала. Просто здравый смысл. И потом, не мое это дело.
– Уму непостижимо! – взорвался Хардинг, но миссис Уоррен уже повернулась и захромала по длинному, выложенному плиткой коридору, постукивая палкой.
– Нет, вы слышали? – обратился Хардинг к остальным, однако ему никто не ответил.
Наконец Эзра молча встал и, упрямо выгнув спину, вышел. Абель покачал головой и вышел следом. За ним потянулся Хардинг.
Хэл осталась одна. Руки у нее все еще дрожали, и она с минуту постояла, грея их у огня, пытаясь вернуть чувствительность онемевшим кончикам пальцев.
Она как раз собиралась уходить, как вдруг один уголек ярко вспыхнул и вылетел на ковер. Хэл хотела затоптать его, и тут заметила, что она в одних носках, поскольку промокшие ботинки оставила у порога. Тогда она взяла кочергу и отфутболила уголек обратно в выложенный каменными плитами камин, растерев последние искры кончиком кочерги.
В ковре осталась дымящаяся дырка, а пол под ней почернел, но больше ничего не произошло, и, всмотревшись, Хэл заметила, что это далеко не первая дырка. Было еще три-четыре, даже крупнее, а в одном месте огонь выжег и дерево. Вздохнув, Хэл положила кочергу на место и собралась уходить, но на пороге, преграждая ей путь, стояла миссис Уоррен.
– Простите, – сказала Хэл, но миссис Уоррен не двинулась, и на секунду Хэл пришла в голову безумная мысль, что придется звать на помощь или опять бежать через окно. Но когда она сделала шаг к дверям, экономка прижалась к косяку и дала Хэл пройти, хотя двигаться пришлось боком, чтобы не зацепить палку.
Только когда она вышла из гостиной и двинулась по коридору, чувствуя под ногами холодные плитки, экономка заговорила, но так тихо, что Хэл пришлось обернуться.
– Вы что-то сказали? – спросила она, но миссис Уоррен зашла в гостиную и отсекла конец вопроса Хэл, с грохотом захлопнув тяжелую дверь.
Но та была уверена – почти уверена, – что разобрала слова, которые экономка произнесла очень тихо, тише ветра, гудевшего в камине:
Вечером Хэл рано легла спать. Сказалось то ли напряжение дня, то ли долгая прогулка в Сент-Пиран, но она почти сразу уснула.
А когда проснулась, почувствовала, что все тело затекло, как будто проспала она очень долго. На самом деле еще не рассвело. Хэл встала и, дрожа от ночного холода, подошла к окну. От дыхания запотело стекло. Луна стояла высоко. Небо прояснилось, и в лунном свете можно было увидеть даже мерцающий иней на газоне.
Во рту у нее пересохло, и она протянула руку за стаканом, который стоял на столике у кровати, но обнаружила, что он пуст. От усталости она, должно быть, забыла вечером налить воды. Перспектива прогулки по холодной темной лестнице к ванной, что располагалась внизу, не увлекала, и Хэл, решив не обращать внимания на жажду, забралась обратно в постель и закрыла глаза. Жажда, однако, продолжала мучить, сон ушел, и в конце концов она сдалась, перебросила ноги с кровати на пол и взяла стакан. Завернувшись в толстовку, Хэл осторожно вышла в коридор.
Было черным-черно, линолеум морозил голые ступни. Она на пробу щелкнула выключателем на стене, вспомнив, что никому не сказала о вывернутой лампочке. Попытка, как и предполагала Хэл, оказалась безуспешной, и она, вздохнув, вернулась в комнату за телефоном. Тонкий луч телефонного фонарика не сделал коридор светлее, но по крайней мере стал виден черный зев лестницы.
Она успела спуститься всего на одну ступеньку, и сразу же ее нога на что-то напоролась.
Хэл рефлекторно попыталась ухватиться за перила, но на этой лестнице их не было. Пальцы царапнули по голой стене, и вот уже телефон вылетел из руки, а она, потеряв равновесие, поняла, что падает и уцепиться не за что.
Приземлилась Хэл на лестничной площадке, ударившись об пол, так что затрещала голова, и прокатилась до самой стены. Она лежала, охала, корчилась от боли, ждала, что сейчас послышатся шаги бегущих людей, последуют вопросы, ее окружат заботой. Но ничего такого не случилось.
– Я… я в порядке! – нетвердо крикнула она, но в ответ донесся только шум ветра, а откуда-то снизу глухой храп.
Хэл осторожно села и принялась искать очки, потом до нее дошло, что, выходя из комнаты, она их не надела. Они возле кровати, и слава богу. Лучше сломать руку, чем разбить очки, изготовленные прекрасно знающим ее глаза окулистом. Луч фонарика еще бил в потолок. Телефон угодил на нижнюю ступеньку дисплеем вниз, и когда Хэл подняла его, оказалось, что стекло разбито, правда, сам телефон, похоже, не пострадал.
Стакан при падении выбило из руки, пол усеяли осколки. Рука кровила, но на голове крови не было. Хэл попробовала согнуть руки и поняла, что перелома, судя по всему, тоже нет. Она, шатаясь, поднялась на ноги, отчего у нее сильно закружилась голова, но удержалась, оперлась о стену, и приступ прошел.
Казалось почти невероятной удачей, что она не сломала руку, а то и шею. Стена была всего в футе от подножия лестницы. Если бы она ударилась головой там, то была бы уже мертва.
Ее обдало волной тошнотворной дрожи.
Медленно Хэл опустилась на четвереньки и, не рискуя идти, поползла наверх с телефоном в руке.
Почти в любом другом положении она могла просто ничего не заметить, а так свет упал прямо на него. Он был вбит на второй ступеньке сверху – ржавый гвоздь, вогнанный в подступенок на высоте щиколотки. С него свисала оборванная веревка.
У Хэл перехватило дыхание, и она замерла. Затем взяла себя в руки и с нехорошим чувством перевела луч на другую сторону лестницы. Там был близнец гвоздя, так же вбитый в подступенок, только этот сильно погнулся, когда она задела ногой за веревку и полетела вниз.
Она не просто потеряла равновесие. Это не случайность. Когда она поднималась к себе, веревки не было, Хэл была уверена. Она бы непременно о нее споткнулась. Значит, кто-то побывал наверху, пока она спала, и расставил эту ловушку.
Нет, стоп… ерунда. Гвозди никто забить не мог. Она бы услышала. А значит… значит, все было подстроено заранее. Гвозди были здесь уже давно, оставалось только вывернуть лампочку и натянуть веревку. Кто-то все продумал. К ее возвращению из Брайтона готовились и приняли меры.
Сердцебиение несколько улеглось, она успокоилась. А ведь вполне могла бы запаниковать. Но ее словно что-то держало изнутри и давило… давило…
Хэл почти ползком добралась до своей комнаты, закрыла за собой дверь и привалилась спиной к деревянной панели. Обхватив голову руками, она опять вспомнила наружные засовы и задумалась о тайном злопыхательстве человека, который всего пару часов назад поднимался сюда и расставил ловушку, чтобы ее убить. Закрыв глаза, Хэл прижалась головой к коленям и сразу увидела картинку.
Десятка Мечей. Женщина с повязкой на глазах, со связанными за спиной руками, окруженная частоколом клинков. А на земле у нее под ногами краснеет кровь, как будто она уже изранена мечами, от которых не избавиться.
Хэл услышала голос мамы:
Да, теперь она знает. Острые дуги капкана, способные нешуточно покалечить ее, смыкались. Теперь она знает: для кого-то она представляет такую опасность, что этот человек готов ее убить. Но почему? Ведь это нелогично.
Несколько часов назад она бы решила, что кто-то из братьев пытается получить долю наследства, которое они считали своим. Потому что Хэл согласно воле завещательницы является – являлась – наследницей. И если бы она умерла, ее доля согласно принципу наследования при отсутствии завещания перешла бы другим лицам, то есть, поскольку она не замужем, детям миссис Вестуэй.
Но она же призналась, сказала правду. Ни для Хардинга, ни для Эзры, ни для Абеля она больше не помеха. Деньги вернутся к ним независимо от того, останется Хэл в живых или погибнет.
Тогда почему же? Почему сейчас?
Что же все это значит?
Голова в том месте, где она ударилась, казалось, сейчас лопнет. Болезненная пульсация усиливалась, и скоро Хэл готова была кричать от боли.
Что уж там думала миссис Вестуэй, какие замыслы вынашивала, неизвестно, но она подняла нешуточную кутерьму с этим наследством, а Хэл оставалось только неуклонно двигаться по цепочке событий, которую выстроила хозяйка дома. Только, как и у женщины на десятке Мечей, вокруг опасности, которых она даже не видит.
Наконец, чуть не ослепнув от боли, распространившейся по всей голове, Хэл заползла на кровать и медленно положила раскалывающийся затылок на холодную подушку. Закрыв глаза, она натянула одеяло на подбородок, как будто оно могло защитить ее от угроз, окружавших со всех сторон.
Она почти уснула, когда из подсознания всплыло имя, будто подсказка, которую кто-то шепнул на ухо.
Как темная холодная вода, слово медленно просачивалось в самые укромные уголки мозга и, несмотря на усталость Хэл, оставляло в кильватере заработавшее сознание, которое начало сводить все воедино.
Хэл утверждала, что ее мать Маргарида Вестуэй, в дневнике мамы эта девушка проходила под именем Мод. И на основании этого утверждения некоторые факты были приняты как должное. Например, что Мод сбежала из Корнуолла. Что она переехала в Брайтон и родила дочь. И погибла в автокатастрофе три года назад.
Но к правде это имеет лишь косвенное отношение. Вопрос только в том, насколько косвенное. И как далеко готов зайти человек, который всеми силами старается, чтобы правда так и не вышла наружу?
Наверняка можно сказать только одно. Деньги тут ни при чем, поскольку Хэл, открывшись, отказалась от них. Тут что-то еще, что-то более глубокое, непонятное.
У нее были все основания бояться. И она действительно испытывала страх. Но где-то, в самой глубине ее души, билось тайное цепкое «я», которое она прятала, заперев на висячий замок, и Хэл знала: больше она не убежит. Кто-то попытался ее запугать, и чуть было не получилось. Больше не получится.
Теперь ей нужно найти ответы. Почему много лет назад мама бежала? Почему она городила ей ложь про отца? Что случилось с Мод? И прежде всего – что же это за тайна?
Хэл хотела получить ответы на эти и некоторые другие вопросы. И готова была бороться.
О том, чтобы уснуть, не могло быть и речи, и в конце концов Хэл стало невмоготу лежать. Телефон показывал пять ноль пять. Слишком рано, чтобы вставать, но валяться в темноте еще два часа было немыслимо. Она села и потянулась за очками. От этого усилия больно застучало в голове, но она все-таки нацепила очки и открыла телефон. Сосредоточенно хмурясь, она смотрела на небольшой дисплей и пыталась сообразить, что искать.
С Мод Вестуэй что-то случилось. Что-то, о чем в доме кто-то знал. И этот кто-то решительно не хотел делиться своим знанием. Миссис Уоррен?
Хэл вспомнила ее давешнее лицо, гадкое язвительное удовлетворение, поспешность, с какой она заявила, что ей все известно про обман, и решила, что миссис Уоррен вполне способна хранить тайны, преследуя собственные коварные цели.
Однако пытаться гадать, кто из домочадцев что-то скрывает, – путь тупиковый, потому что тут всем есть что скрывать. Хэл хорошо это поняла, когда гадала им на картах таро. Тут все готовы пойти на многое – даже на слишком многое, – чтобы сохранить свои тайны. Значит, нужно попытаться их выведать. И узнать, какая роль отведена ей. Кто-то намеревался ее убить, чтобы она не предала огласке какие-то сведения. Только вот какие?
Хэл потерла кулаками глаза, чтобы прояснилось в голове.
На основании ее утверждений все пришли к выводу, что Мод нет в живых, – это ясно. Кроме того, все считали, что она погибла в автокатастрофе. Возможны две версии. Первая: Мод действительно нет в живых, но погибла она не в автокатастрофе. И кто-то хочет сохранить в тайне то, что произошло с ней на самом деле. Это вселяет беспокойство. А вдруг Хэл, не желая того, наткнулась на убийцу?
Но вторая версия – Мод жива – тревожила больше. Ведь если так, кто-то из домочадцев изо всех сил стремится это утаить. Почему? Опять деньги? Завещание? Она, Хэл, от наследства отказалась. И что теперь будет? Состояние поделят между всеми или оно по цепочке вернется обратно к Мод? И кто-то хочет утаить нечто, о чем известно Мод, которая может предать это огласке?
Возможности разузнать это Хэл не видела. Но в любом случае перво-наперво нужно понять, с какой из версий она имеет дело.
Оказывается, выяснить, жив человек или нет, удивительно трудно. Хэл знала это благодаря одной клиентке, которая приходила к ней много раз, умоляя сказать, жив ли ее пропавший муж, несмотря на все более горячие заверения Хэл, что ей это неизвестно.
Но так было всегда. Неверов никогда не убедить, а тех, кто верит, не переубедить. Хэл привыкла к молчаливому скепсису в ответ на ее уверения, что она не может ответить на вопросы клиентов или изменить обстоятельства их жизни. Как будто она обладала тайной силой, в чем не признавалась ради каких-то извращенных целей. Она понимала, что источник неверия лежит в нежелании человека примириться с тем, что он никогда не получит ответ, что никогда не наступит желательная для него развязка. Большинство, хотя и неохотно, мирились с тем, что Хэл не изменит их судьбу, даже если считали, что она в состоянии это сделать. Такие клиенты уходили с тайной верой в то, что Хэл просто не пошла у них на поводу, но, если как следует поискать, найдутся другие.
Но с той женщиной все было иначе. Она приходила опять и опять, звонила под разными вымышленными именами, а когда Хэл в конце концов перестала назначать ей время, появлялась без записи, просто колотила в стекло, так что Хэл в конце концов стала бояться ее сильных тонких пальцев, отчаяния в запавших глазах.
Наконец, больше от желания избавиться от назойливой клиентки, а еще из милосердия, Хэл, записав имя мужа и его последний адрес, сама залезла в Интернет, чтобы попытаться дать необходимый женщине ответ. К своему изумлению, она натолкнулась на практически полное отсутствие информации. Этого человека не было на «Фейсбуке», а не зная даты смерти, оказалось невозможно разыскать свидетельство о смерти. Хэл полагала, что подобные данные компьютеризированы и имя, да еще, может быть, дата рождения откроют доступ к необходимым сведениям, но оказалось, что это не так. Вернее, о давно умерших людях можно было что-то узнать, но если человек ушел из жизни за последние пятьдесят лет, необходимо было знать точные обстоятельства смерти. И то, даже зная эти обстоятельства, вы не получали свидетельство о смерти, а лишь узнавали, что оно существует. Выходило, что, не зная, когда человек умер, не было никакой возможности узнать, умер ли он вообще.
Однако даты смерти Мод у Хэл не было. Если она и умерла, ее братьям ничего не известно об истинных обстоятельствах ее кончины; поиски Тресвика тоже ничего не дали. Тогда напрашивался метод от обратного: доказать, что Мод жива. Но как это сделать?
Единственной ниточкой Хэл был колледж в Оксфорде, который упомянула в разговоре Лиззи. Было безусловное предложение из Оксфорда, так она сказала. И еще, что, по ее мнению, речь шла о женском колледже. Хэл залезла в «Гугл». На 1995 год в Оксфорде оставался всего один женский колледж – Святой Хильды, и то, за год до этого его слили для совместного обучения с Сомервиллом. Нельзя исключить, что Мод, рассказывая Лиззи о своей будущей работе, назвала его женским колледжем.
Несколько минут поиска, и у Хэл был список бывших сотрудников обоих колледжей. Маргарида Вестуэй там не числилась. А получить какие-либо сведения можно было только о тех, кто прежде являлся членом колледжа. Оксфорд мог подтвердить научную степень и звание сотрудника, но ему требовался на это двадцать один день.
Вздохнув, Хэл записала телефоны колледжей. Может, разговор с живым человеком что-то даст. Или она выдаст себя за Мод, и в зависимости от того, как с ней будут говорить – а вдруг? – станет ясно, имеет ли та отношение к колледжу.
Однако даже если она узнает, что Мод служила или служит в Оксфордском колледже, этой толики информации явно недостаточно. А один из тех, кого можно было бы расспросить, только что пытался убить Хэл.
В холодном дневном свете в это трудно было поверить. Неужели не сон? Шишка на голове куда как ощутима, но гвозди, порванная веревка – неужели она в самом деле их видела?
Было уже почти семь, и Хэл встала. Скинув одеяло, она тотчас задрожала и поскорее натянула одежду – тоже холодную, поскольку та лежала на полу. Выйдя в коридор, она сделала глубокий вдох и включила фонарик телефона.
Гвозди были на месте – по обе стороны ступени, ржавые, один погнут. Но веревки не было.
Хэл нахмурилась. Она совершенно точно помнила ее – кусок неприметного садового шпагата, слившийся с серо-коричневыми досками, закрепленный одним концом на левом гвозде. Однако сейчас никакого шпагата не было, только бесцветная ниточка с подложки линолеума, покрывавшего лестничную площадку.
Значит, кто-то был здесь и убрал веревку? Или в темноте она приняла эту ниточку за веревку?
Светя фонариком, Хэл медленно, осторожно начала спускаться по лестнице, раздумывая и одновременно осматривая ступени. Исчезли и осколки разбитого стакана. Вчера ее единственной мыслью было предъявить Хардингу, Абелю и Эзре доказательство злого умысла неизвестного лица. Теперь она передумала. Гвозди были ржавые, вполне возможно, они торчат там уже давно. Что же до веревки… Она буквально слышала сомнение в голосе Хардинга.
И ей придется согласиться. Может быть. Хотя Хэл была непоколебимо убеждена, что никакой прискорбной неосторожностью здесь и не пахнет.
Контролируя каждый свой шаг, она спустилась с покрытых ковровой дорожкой ступеней на холодные плитки коридора. Где-то в глубине дома забили часы. Хэл принялась отсчитывать удары. Один… два… три… четыре… пять… шесть… семь.
Наступившая после боя часов тишина действовала на нервы, но это чувство ушло, когда она толкнула дверь в гостиную. Там никого не было, и все осталось в том виде, как вчера. На столике в беспорядке стояли стаканы из-под виски.
Четверка Кубков. Погружение в себя. Иными словами, человек не видит того, что у него под носом, и упускает предоставляющиеся ему возможности. В колоде Хэл на этой карте была изображена лежащая под деревом молодая женщина. Возможно, она спала. Или думала. На земле перед ней стояли три пустых кубка, а четвертый чья-то рука подносила к ее губам. Но женщина так и не отведала содержимого. Она даже не заметила того, что ей предлагалось.
Чего же не замечает, не видит сама Хэл?
Раньше восьми завтрака ждать не приходилось, а Хэл не улыбалась мысль повстречаться с миссис Уоррен, как в первое утро, и она засунула ноги в ботинки, еще сырые после вчерашнего, натянула капюшон толстовки, тихонько открыла окно гостиной и вылезла на холодный предрассветный воздух.
Прошедшая ночь была ясной и очень холодной, температура опустилась заметно ниже нуля. Затвердевшая от мороза трава мягко похрустывала под ногами, дыхание клубилось белым паром, который окрашивало восходящее нежно-розовое солнце.
В атмосфере бодрящего утра страхи и мысли о том, что кто-то покушался на ее жизнь, начали отступать и показались ребячеством. Лампочка просто перегорела, и кто-то выкрутил ее, намереваясь заменить, а потом забыл. Гвозди, торчащие там, по-видимому, с тех времен, когда лестницу покрывала дорожка, и ниточка, которую она рассмотрела в неверном свете мобильного телефона – вот все, на чем она выстроила теорию покушения. Негусто. А кроме того, Хэл не видела в этом никакого смысла. Даже если Мод нет в живых и кто-то стремится утаить это, какой смысл убивать ее, Хэл? Она уже призналась, что не дочь Мод. Разоблачать больше нечего. Подстроить падение с лестницы – бессмысленный риск, которым ничего не достичь. Лошадь понесла – а двери конюшни, которую можно было бы закрыть, нет.
В медленно занимающемся рассвете ночная паника показалась не просто смешной, а неправдоподобной, и, когда Хэл вспомнила, как в ужасе ползла обратно в комнату, как бешено билось сердце, когда она сидела, прислонившись к двери и прижав голову к коленям, у нее заалели щеки.
Но Хэл покачала головой.
Она шла наугад, ноги несли ее сами, и только теперь, обернувшись на дом, она поняла, как далеко зашла. С минуту она стояла, глядя назад на зеленое море газона, отделявшее ее от усадьбы. Дальше шли конюшни, теплицы, кухонные пристройки, другие хозяйственные здания. Сколько жилых домов можно построить на этой территории? Сколько людей можно поселить здесь и сколько создать рабочих мест? Но все имение, вся эта земля, красота были отгорожены сначала для одной умирающей старухи, а теперь вот для ее наследников.
Но это уже не ее проблема. Теперь пусть подерутся Эзра, Хардинг и Абель. Что они будут делать с имением? Продадут? А может, устроят тут гостиницу, понаставят бассейны, палатки для кемпинга. А может, снесут дом и оборудуют площадку для гольфа – с бескрайним газоном до самого горизонта.
Когда Хэл шла по пологому спуску, свежий ветер дул в лицо. Сегодня далекое серое море было испещрено белыми барашками.
Она собиралась дойти до границы имения, а затем срезать круг обратно к усадьбе, но, всмотревшись в даль, поняла, что ноги опять привели ее к той самой тропинке. Перед ней высились деревья, сквозь которые поблескивала темная вода.
На этот раз Хэл посмотрела на нее другими глазами. Это не просто озеро, обрамленное густой разросшейся рощей. Это то самое озеро. О котором мама писала в дневнике. А на том берегу, между голыми, промерзшими стволами, можно различить очертания лодочного сарая. И Хэл двинулась в другую сторону, к озеру. Ей стало интересно.
Озеро окружали вперемешку березы, дубы и тис. Зелень сохранил только тис. Остальные деревья оголились, на ветвях трепыхались от задувавшего с долины ветра отдельные пожухлые листья. Прокладывая себе дорогу по заросшей тропе, отводя в стороны ежевику и наступая на крапиву, Хэл вспомнила строки из дневника, описывавшие ту прогулку на озеро.
– Давай, Эд! – крикнула она.
Он встал, улыбнулся мне и следом за Мод с разбегу прыгнул в воду.
Эд. Эдвард. Неужели он? Хэл вспомнила, как Эдвард нашел ее тем вечером на озере, его немногословие.
Дверь сарая была закрыта и, кажется, даже заперта, но Хэл удалось заглянуть в щель между почерневшими, рассохшимися досками. С противоположной стороны, на озеро, сарай был открыт, от него в воду заходили два ряда деревянных мостков, между которыми темнела вода.
Всматриваясь в щель между досками, Хэл налегла на дверь, и вдруг полусгнившее дерево подалось и дверь распахнулась внутрь. Хэл ввалилась в сарай и, поскользнувшись на мокрых мостках, потеряла равновесие. Пытаясь не свалиться в озеро, она опустилась на четвереньки в нескольких дюймах от поверхности воды.
Заняв устойчивое положение, Хэл принялась глубоко дышать, стараясь прийти в себя. Неожиданное падение частично пришлось на ушибленные места, и она заскрежетала зубами. Однако ей удалось присесть на корточки – значит, кости целы.
А если под ней проломятся и мостки? Хэл внимательно осмотрела доски под ногами, плещущуюся воду, на поверхности которой плавали листья и тонкие льдинки. Трудно сказать. На вид конструкция готова рухнуть в воду от малейшего толчка. Она бы не удивилась, если бы ноги прямо сейчас провалились в воду под проломленные доски. По крайней мере, тут мелко. Хэл осторожно подняла одну из палок, нападавших в сарай сквозь дыры в крыше, и, отведя в сторону хрупкие льдинки, проверила глубину. Неполный фут – и палка уперлась под водой во что-то твердое. Когда Хэл соскребла палкой сгнившие листья, показались плавные очертания какого-то предмета неопределенно-бледного цвета.
Всмотревшись в темную, торфянистого оттенка воду, она поняла, что на дне лежит перевернутая лодка. На нее маскировкой налипли черные сгнившие листья, но палка замутила воду и плохо различимые белые полосы там, где она провела концом палки. Когда глаза привыкли к тусклому свету и преломленным очертаниям в воде, Хэл разглядела еще кое-что – зазубренную дыру у киля. Кто-то нарочно проделал ее?
И вдруг озеро перестало казаться идиллией, описанной мамой в дневнике, где она смеялась, плавала, играла со своими кузенами и юношей, которого ей суждено было полюбить. Озеро вдруг превратилось… Понимание пришло к Хэл неожиданно, будто кто-то положил на плечо холодную руку. Она не могла избавиться от ощущения, что здесь кто-то погиб.
Хэл содрогнулась, встала и, стараясь не налегать всем весом на доски, пошла назад – через проломленную дверь, в холодный утренний свет. После затхлости лодочного сарая, где смешались запахи застоялой воды и сгнившего дерева, воздух был свеж и по-морскому чист, и Хэл задышала глубоко. Вдруг, напоминая ей о чем-то, загудел телефон. Хэл достала его из кармана, чтобы посмотреть, хотя неприятное ощущение в животе подсказало ей, что она уже знает, о чем речь.
Господи. Ладно, нет смысла ее откладывать. Мысль о том, что всего через несколько часов вся история разрешится, даже принесла облегчение. Ей оставалось только надеяться, что мистер Тресвик так же объяснит себе ее роль в «путанице», как и братья Вестуэй… по крайней мере, сделает вид.
Хэл поежилась и засунула руки поглубже в карманы толстовки. Вдруг тосты и кофе – даже кофе миссис Уоррен – показались ей весьма соблазнительными, и она, выдыхая клубы пара, быстро прошла вверх к усадьбе.
Позади нее дверь лодочного сарая тихонько затворилась, но Хэл не обернулась.
– О Боже. – Тресвик снял очки и принялся их протирать, хотя, насколько могла судить Хэл, они были вполне чистые. – О Боже мой, Боже. Мне так стыдно.
– Прошу вас. – Хэл вытянула руку. – Пожалуйста, это я виновата. Я должна была сказать чуть раньше.
– Как стыдно, как стыдно… – Тресвик будто не слышал ее. – Должен признаться, мне просто не пришло в голову, что Мэгги – тоже сокращенное от Маргариды. Я, конечно, знал, что была троюродная сестра, которую все называли Мэгги, и, боюсь, на основании этого пришел к выводу, что ее полное имя Маргарет. О Боже, все это невероятно сложно.
– Но очевидно, что завещание теперь утратило силу, – нетерпеливо сказал Хардинг. – Это ведь главное?
– Мне нужно проконсультироваться, – ответил Тресвик. – Первый позыв сказать – да, утратило, поскольку миссис Вестуэй однозначно указала в завещании, что имущество переходит ее внучке. Но то обстоятельство, что указана именно Хэрриет – и имя, и адрес… О Боже. Все в самом деле очень запутано.
– Ладно. – Эзра встал и потянулся так, что послышался хруст в позвоночнике и плечевых суставах. – На данный момент для урегулирования ситуации мы сделали все, что могли, так что, полагаю, целесообразно передать это юристам.
– Я буду на связи со всеми вами, – медленно проговорил Тресвик. Между бровями у него залегла складка, и Хэл стало его очень жалко, особенно когда адвокат приподнял очки, чтобы потереть место, где они сдавливали переносицу. – Боюсь, придется кое-что прояснить.
– Простите, – сказала Хэл, и ей не пришлось искусственно окрашивать голос жалобными интонациями угрызений совести. Больше всего хотелось рассказать адвокату о своей роли в этой истории, только бы дело не закончилось судебным преследованием. Но она не могла рисковать. Лучше придерживаться хрупкой версии, согласно которой просто произошла ошибка, хотя ее уже замучил вопрос, сколько простоит выстроенный ею карточный домик. – До свидания, мистер Тресвик.
– До свидания, Хэрриет.
Она кивнула и встала. Тресвик взял ее за руку. Сначала Хэл решила, что для рукопожатия, но адвокат просто подержал ее без нажима, а когда она наконец улыбнулась и высвободила ладонь, ей на мгновение показалось, что он не хочет ее отпускать. Мысль причиняла беспокойство, прикосновение сухих старческих пальцев к ладони настойчиво преследовало ее, пока она шла за Хардингом по коридору обратно к стойке администратора, все думая… думая…
В конце коридора Хэл все-таки обернулась. Мистер Тресвик стоял на том же месте, на пороге своего кабинета, и провожал их мрачным взглядом. Выходя за Хардингом обратно в ярко освещенную, переполненную небольшую приемную, Хэл пыталась объяснить себе этот взгляд.
Не в силах противостоять искушению еще раз глянуть назад, Хэл, пока за ней закрывалась дверь, увидела, что Тресвик по-прежнему стоит на пороге, скрестив руки, а меж бровей залегла складка. И Хэл почему-то показалось, что при возможности адвокат сказал бы что-то еще. Что-то больше. Но что?
– Ну что ж, – сказал Хардинг, когда они вышли из адвокатской конторы и в нерешительности остановились на улице. – Могу я угостить вас обедом? Или, что, пожалуй, уместнее, по пинте?
– Только не меня. – Эзра посмотрел в тяжелое, желтое небо, предвещавшее снегопад. – Я на вечер забронировал переправу из Фолкстона, так что пора возвращаться и собираться.
– Сегодня вечером? – Хардинг сморгнул и принялся застегивать куртку, чтобы защититься от холодного ветра. Вид у него был довольно обиженный. – Мне кажется, ты мог бы нас и предупредить. Вряд ли миссис Уоррен понравится, если ты просто удерешь.
– Господи! – воскликнул Эзра. Он сегодня не брился, и щетина покрыла всю шею и заползла за вырез футболки. Сейчас его наружность разительно отличалась от ухоженного, смазливого Абеля и грубовато-добродушного Хардинга. – Может, хватит, Хардинг? Меня ждут дела.
– Здесь у всех дела…
– Какого черта я вообще сюда приехал! – чуть не прокричал Эзра. В голосе послышалось что-то опасное; Хэл показалось, он еле сдерживается.
– О, ради бога, – вмешался Абель, и Хэл вдруг за улыбчивой, добродушной маской увидела бурлящий гнев, как будто Абель достиг точки кипения и ему чрезвычайно трудно удержать видимость любезности и приветливости. – Не понимаю, зачем ты так старательно делаешь вид, что тебя ото всего тут воротит.
– Не лезь, Абель, – огрызнулся Эзра, но тот только покачал головой.
– Ну ты даешь. Я знаю, Мод твоя близняшка и вся эта история причинила тебе много боли, но она еще и моя сестра. У тебя что, монополия на горе и трудное детство? Тебе было намного легче, чем Мод или мне.
– Ты о чем?
– Ты был любимчиком матери, что тебе прекрасно известно, – чуть обиженно сказал Абель.
– Если у нее и был любимчик, мне она об этом не сообщала, – сухо ответил Эзра.
Абель рассмеялся.
– Какая чушь. Ты не хуже моего знаешь, что мог веревки из нее вить. Как и из миссис Уоррен. Нам с Мод вставляли за то, за что тебя и пальцем не трогали. Ты бы вышел сухим из воды, даже убив кого-нибудь.
– Абель, заткнись.
– Значит, правда нам не по душе?
– Ты же ничего не знаешь. – Эзра засунул руки в карманы. – Ты не знаешь, каково мне пришлось, после того как Мод сбежала. Ты околачивался в городе, где одного за другим трахал мальчиков…
– О, плавно переходим к гомофобским выпадам?
– Да трахайся ты с кем хочешь. – Голос Эзры был опасно спокойным. – Я просто обращаю твое внимание на то, что тебя здесь не было, а потому не надо рассказывать мне, как и что.
– Дети, дети… – Хардинг выдавил смешок. – Достаточно, право слово. Пойдемте. Разумеется, ты волен уехать в любой момент, Эзра. Иначе и помыслить невозможно. Просто было бы неплохо, если бы ты поставил нас в известность о своих планах.
– Ну что ж, в духе информирования друг друга о планах сообщаю, что, вероятно, я тоже двину сегодня вечером. – Абель поежился на резком ветру, гнувшем макушки деревьев узкой аллеи. – Судя по всему, будет снег; хотелось бы выехать, прежде чем заметет дороги. Я не могу себе позволить еще один выходной, а также… Ладно… Мне надо к Эдварду. Кое-что прояснить. – Наступило неловкое молчание. – Тебя подбросить до Лондона, Хардинг? Митци ведь взяла машину.
– Спасибо, – несколько сухо ответил Хардинг. – Было бы весьма любезно.
Тем временем они дошли до стоянки, и Абель, достав ключи, нажатием клавиши открыл машину.
– А я? – довольно слабо спросила Хэл.
– Простите? – Хардинг обернулся к ней и моргнул. – О. Хэрриет. Конечно. Когда ваш поезд?
– Не знаю. Я не смотрела расписание. Но мне нужно… – Слова застряли у нее в горле, однако она заставила себя закончить фразу: – Ну то есть мне никак не добраться до вокзала. – О том, что ей не на что купить билет на поезд, Хэл решила умолчать.
– Я подброшу вас, когда поеду, – коротко сказал Эзра. – Но предупреждаю, мне нужно выехать около четырех. Это рано? – Он открыл машину.
– Спасибо. – Хэл несколько растерялась. – Мне подойдет любое время, правда. По-моему, до шести поезда ходят примерно раз в час.
Эзра кивнул, сел за руль, завел мотор и без дальнейших рассуждений двинулся в путь.
Абель, стоя рядом с Хэл, шумно, с раздражением выдохнул, глядя вслед машине брата, и сказал:
– О Боже. Простите, Хэл. Мы никогда особо не ладили, мы трое. Слишком разные. А мать еще натравливала нас друг на друга. Не знаю, что там себе думает Эзра, может, на самом деле не верит, что ходил у нее в любимчиках, но всем было яснее ясного: будь ее воля, он мог бы делать все, что ему заблагорассудится, она даже не особенно от нас это скрывала. Не очень-то весело было жить в такой атмосфере.
– Но… правда, меня это не касается, – замялась Хэл.
– Именно, – отрезал Хардинг и приобнял ее за плечо. – Я думаю, Хэрриет вовсе не обязательно возвращаться домой с ворохом нашего грязного белья. Странная история, несомненно, но я надеюсь, моя дорогая, теперь наши семейные ветви нашли друг друга, и мы не потеряемся.
– Конечно, обещаю, – ответила Хэл и, вспомнив прощальный взгляд Тресвика, с ужасом поняла, что особого выбора у нее нет.
– А теперь, – бодро продолжил Хардинг, – укроемся от этого треклятого ветра, вернемся в Трепассен и сообщим все новости миссис Уоррен.
– А где миссис Уоррен?
Эти слова взмыли по лестничному пролету к Хэл, когда она спускалась с чемоданом по последнему маршу, и ее кольнуло – возможно, то была тревога.
Собирая вещи, Хэл боролась с сильным желанием запихнуть их в чемодан абы как, из опасения, что старуха может подняться к ней для последней схватки. И так явственно было это ощущение, что она оставила дверь в комнату открытой, чтобы лучше слышать постукивание палки по ступеням, хотя прекрасно помнила то утро, когда миссис Уоррен в темноте поджидала ее за дверью, помнила, как тихо та подошла.
Причудливые фантазии мелькали у нее в голове: вот кто-то запирает ее в ванной или баррикадирует дверь внизу лестницы. Вот у Эзры лопается терпение, и он уезжает.
Наконец Хэл собралась и надела пальто. Небо уже потемнело от начиненных снегом облаков, и ей хотелось только убраться отсюда подобру-поздорову.
Спустившись, она увидела у лестницы Абеля и Хардинга. На последний стук чемодана о ступени Абель поднял на нее взгляд.
– Вы не видели ее, Хэл?
– Нет. – Хэл присоединилась к ним. – Со вчерашнего вечера не видела.
Экономка не показалась даже за завтраком. Когда семейство собралось в малой столовой, на матерчатой салфетке стоял кофейник, по мисочкам были разложены тосты и злаки, но сама миссис Уоррен так и не появилась.
– Эзра пошел поискать, – сказал Хардинг. – Он, пожалуй, единственный может вернуться из ее берлоги живым.
В этот момент послышался звук хлопнувшей двери и в коридоре появился Эзра. Он покачал головой:
– Я подергал дверь ее комнаты. Она заперта, и никто не отвечает. Может, уснула или ушла в город? Попрощаешься за меня? – Вопрос был обращен к Хардингу, и тот кивнул.
– Если увижу. Но мы едем практически сразу после вас. Да-а, миссис Уоррен огорчится, что не попрощалась с нами.
– Возможно, но ничего не поделаешь. Я не собираюсь ждать. Будь здоров, Хардинг.
Братья неловко обнялись, не столько даже обнялись, сколько похлопали друг друга по плечу, и Эзра обернулся к Абелю:
– Пока, Абель.
– До свидания. И знаешь, прости, если у меня что вырвалось.
– Да ладно… И ты меня прости, – довольно сухо ответил Эзра, и Абель раскрыл объятия:
– Мир?
Эзре были заметно неприятны эти нежности, он весь напрягся, тело сопротивлялось, но он тоже обнял и с явной неохотой прижал к себе брата.
Наступила очередь Хэл. Она обняла двух дядей, на мгновение почувствовав сначала непривычную пухлую мягкость Хардинга под пиджаком, а потом выступающие под тонким свитером жесткие ребра Абеля, который с неожиданной силой сплющил ее в объятиях.
– До свидания, дорогая, – сказал Хардинг.
– До свидания, малышка Хэрриет, – улыбнулся Абель. – Не пропадай.
Затем Хэл вышла на продуваемое ветром крыльцо и села в машину Эзры. Зарычал мотор, и они двинулись по подъездной аллее. Позади облаком взмыли сороки. За ветки деревьев цеплялись первые хлопья снега.
Сначала Эзра ехал быстро. Хэл сидела молча, прислонившись головой к стеклу, и старалась не думать о том, что она будет делать по возвращении в Брайтон. Ее как будто кто-то щекотал в животе. Частично это была тревога; ей решительно не хотелось выбирать из тех возможностей, которые скоро откроются перед ней. Может, пара ночей и пройдет спокойно, но потом к ней непременно постучатся люди мистера Смита.
Но помимо тревоги было что-то еще. Сердце сжималось, когда она вспоминала, как ее на прощание обнимали Хардинг и Абель. То была почти тоска по дому, столь острая, глубинная, что стало больно. Но не по прежнему дому, а скорее по тому, который она могла бы иметь. Тоска по иной жизни, которой она могла бы жить, в которой у нее была бы семья – надежная опора. Хэл не осознавала, насколько она одинока, пока перед ней не промелькнула эта, другая, жизнь.
Она, однако, взяла себя в руки. Так думать нельзя. Она потеряла то, чего никогда не имела. И вообще надо мыслить конструктивно. Она не пожелала стать мошенницей и выбралась из кошмарной ситуации. А еще – если вспомнить свисающую нитку и панику той ужасной тревожной ночи – ей ничего не угрожает. По крайней мере, в данный момент.
Неужели это правда было покушение? Хэл так и не поняла. Но чем больше она думала об этом, тем меньше могла поверить в то, что тут замешан кто-то из братьев. Опять вспомнилась миссис Уоррен, тихо стоявшая за дверью безо всякой палки. Тут нет ничего невозможного. Так что, может быть, ей удалось избежать чего-то худшего, чем судебный иск.
Небо, казалось, темнело в пандан ее настроению, и когда они остановились у вокзала в Пензансе, снег уже не таял сразу на лобовом стекле. Напротив, когда Эзра выключил дворники, он принялся налипать кляксами и оползать, собираясь на капоте небольшими сугробами.
– Ну… – неловко начала Хэл, – спасибо, Эзра. Что подбросили. Наверно… Я хочу сказать, до свидания…
– Я больше не приеду, если вы об этом, – ответил тот и, отвернувшись, стал смотреть в окно на падающий снег. – Я исполнил свой долг по отношению к Хардингу. Моя жизнь теперь связана с другими краями, и мне нужно налаживать ее, а не пялиться назад.
– Я могу это понять. – На душе у Хэл было тяжело, хотя, когда она вспомнила о бегстве мамы, да и самого Эзры, сверкнул лучик надежды. Если у них получилось все бросить, заново начать жизнь в другом месте, даже в другой стране, как Эзра, так, может, выйдет и у нее? – Что ж, до свидания, – повторила она и рывком открыла дверь и, когда тащила чемодан через слякотную дорогу, не стала оборачиваться.
На вокзале царила удивительная тишина. Мало персонала и еще меньше пассажиров, только студенты спали на рюкзаках, укрывшись куртками. На одном из путей стоял состав, но света в нем не было. Хэл нахмурилась, не понимая, что это значит. Но посмотрев на табло, аж зашаталась.
Тяжело дыша, Хэл перебежала скользкий дворик и остановила за рукав сотрудника вокзала.
– Простите. Что происходит? Почему отменены все поезда?
– А вы не слышали? – удивился тот. – Сильный снегопад на побережье. У Плимута перекрыли ветку. Пока не расчистят дорогу, поезда не пойдут, сегодня точно.
– Но… – У Хэл кровь отлила от лица. – Но… вы не понимаете. Мне некуда идти. Мне необходимо уехать.
– Сегодня поездов не будет, – твердо ответил служащий, покачав головой. – А может, и завтра тоже.
– Черт!
Не успев понять, что делает, Хэл схватила тяжелый чемодан и, на каждом шагу рискуя поскользнуться и грохнуться, заторопилась обратно к главному входу, где ее высадил Эзра.
– Эзра! – крикнула она. Снег под ногами быстро превращался в слякоть, но все равно, попадая в колеса чемодана, замедлял движение. – Эзра, подождите!
Однако машины уже не было.
С минуту Хэл просто стояла, уставившись на падающий снег и пытаясь перебороть панику, которая грозила накрыть ее с головой. Что делать? Позвонить Хардингу? Но скорее всего они с Абелем уже уехали в противоположном направлении.
Доставать кошелек особого смысла не имело: там монет на пару фунтов и просроченный проездной билет на автобус. Хэл была одна, без денег, в незнакомом городе, а температура воздуха стремительно понижалась. Что же делать?
Не вполне понимая зачем, Хэл села на корточки, и, чтобы удержать равновесие, пальцами зацепилась за ручку чемодана. Она вжалась лицом в колени, стараясь сделаться как можно меньше, словно пытаясь сберечь толику тепла, которое еще хранила ее дрожащая плоть, и физически остановить страх, который начал распространяться по всему телу с непомерной быстротой.
И так она сидела на корточках в слякотном снегу, схватившись за ручку чемодана, как будто только он мог удержать ее на плаву. Вдруг громко загудела машина. Хэл вскочила и, поскользнувшись, чуть не упала. Она видела лишь свет передних фар и еще слышала рокот мотора. А потом опустилось стекло и послышался сдержанный голос Эзры:
– Какого черта вы тут скрючились на снегу, как девочка со спичками?
Хэл залила волна облегчения, ей вдруг стало тепло.
– Эзра! – Ноги скользили, и Хэл неверным шагом поспешила по слякоти к машине. – О, Эзра, как я рада вас видеть. Что вы здесь делаете?
– Услышал по радио, что все поезда отменили.
– Да, ветку перекрыли. Поезда не ходят. Я уже решила, что погибла.
– Хм… – Лицо Эзры в свете приборной доски сделалось задумчивым, и он сдвинул брови. – Это проблема. Ну, забирайтесь.
– А куда же вы меня повезете?
– Придумаем. Может быть, высажу вас в Плимуте, если оттуда дорога в порядке. Или… вы ведь живете в Брайтоне?
Она кивнула.
– На худой конец, не такой уж гигантский крюк для меня.
– Правда? – Хэл перевела дух. – Но… я не могу просить вас об этом, Эзра. И у меня нет денег на бензин.
Он только покачал головой.
– Просто садитесь, ладно? Тут и околеть недолго. А нам пора.
Эзра вел машину молча. Они взяли курс на север, снег все усиливался. Скоро сельские дороги с единственной глубокой колеей побелели, и на крутых поворотах Эзра снижал скорость до предела, чуть набирая на шоссе, где грузовики уже промяли темный путь.
У Бодминских болот снег повалил еще сильнее, и, несмотря на печку, лобовое стекло запотело изнутри. Движение замедлилось, водители снижали скорость, так как ухудшилась видимость; на обочинах росли горы слякоти. Эзра начал постукивать пальцами по рулю, и Хэл скосилась на него. Он сильно нахмурился, темные брови сошлись на переносице; поблескивающие глаза, в которых отражалось пятнистое от падающего снега лобовое стекло, смотрели то на спидометр – стрелка колебалась вокруг отметки тридцать, – то на часы, то на дорогу. Наконец, не сказав ни слова, он включил поворот и съехал с трассы.
– Мы останавливаемся? – удивленно спросила Хэл.
Было уже шесть. Они ехали почти три часа. Эзра кивнул.
– Думаю, да. Глаза устали. Лучше остановиться и выпить кофе. Может, чего-нибудь съесть. Вдруг хоть чуть-чуть уляжется. По крайней мере, надеюсь, посыплют дороги солью.
Побелевшая скользкая дорога была исчиркана следами колес машин, водители которых пришли к такому же выводу. Поэтому Эзра ехал очень медленно и наконец припарковался на свободном месте у заправочной станции. Хэл вышла, размяла ноги и с интересом посмотрела в темное небо, откуда сыпались снежные хлопья. В Брайтоне снег выпадал редко, и она уже не помнила, когда в последний раз видела такой снегопад.
– Пойдемте. – Эзра, согнувшись, натянул куртку. – Не стойте, замерзнете. Пойдемте внутрь.
На заправке стояла тишина, народу было немного, большинство столиков оказались завалены скопившимся за день мусором, касса свободна. Хэл сделала попытку заплатить за кофе, но Эзра покачал головой и протянул через прилавок кредитную карту.
– Не глупите. Вам не нужно становиться… – Он смущенно осекся.
– Кем? – вдруг внутренне ощетинилась Хэл.
Прежде чем ответить, Эзра поставил кофе на свободный столик.
– Вы молоды, – сказал он наконец. – И без денег. А молодым людям нельзя разрешать платить за напитки. Это мое твердое убеждение.
Хэл рассмеялась, но взяла протянутый им бумажный стаканчик.
– Вы не обиделись? – спросил Эзра, потягивая черный кофе.
Хэл покачала головой:
– Нет. Я действительно молодая, и у меня действительно нет денег. Чего обижаться на правду?
– Благодарение богу за нормальный кофе после бурды миссис Уоррен. – Эзра сухо усмехнулся. Какое-то время они молча пили каждый свой кофе, а потом Эзра сказал: – Я просто хотел… Я вас не виню. Даже если бы вы знали.
Сердце у Хэл замерло, она поставила капучино на стол.
– Что… что вы имеете в виду?
– Бог с ним. – Эзра сделал глоток, под щетиной у него заходили мышцы шеи. – Это не мое дело. Я просто хотел сказать… – Он осекся и сделал еще один глоток. – Если бы вы и знали… что вы не дочь Мод… Я бы не стал вас винить… за то, что вы не сказали этого сразу.
– Не понимаю, о чем вы, – проговорила Хэл, но кровь от груди, через горло прилила к щекам, и ее обдало чувством вины, накатила волна стыда.
– Тогда все в порядке, – пожал плечами Эзра. Он посмотрел в окно на падающий снег, стараясь не встречаться с Хэл глазами, давая ей возможность прийти в себя. – Значит, вы дочь Мэгги… – продолжил он через пару минут, обращаясь как будто к ночному небу за окном. – Мне нужно к этому привыкнуть. А вы… вы знали, что она какое-то время жила здесь? С нами, я имею в виду.
У Хэл пресеклось дыхание.
– До того как приехала сюда – нет, не знала. Но Абель рассказал мне о кузине Мэгги. И потом мне оставалось только сложить два и два. Так жаль, что она ничего не говорила мне о Трепассене.
Эзра повернул голову и темным, понимающим взглядом посмотрел на Хэл. Глаза их встретились.
– Это было не лучшее время для всех нас. Могу понять, почему ей хотелось его забыть.
– Эзра… – У Хэл ком встал в горле, и она перевела дух. – Я могу кое о чем спросить?
Он кивнул с заинтригованным видом. Хэл достала из кармана коробочку с картами. Там была сложенная вдвое фотография, подаренная ей Абелем. Хэл осторожно развернула ее. Эзра расплылся в улыбке узнавания, хотя глаза подернулись печалью, протянул руку и очень нежно, как будто она могла почувствовать это прикосновение через бумагу, коснулся лица сестры.
– Эзра, вы не знаете… вы знаете, кто сделал этот снимок?
Он посмотрел на нее, слегка нахмурился, как будто вернулся откуда-то издалека, как будто ему нелегко было перенестись мыслями обратно в настоящее.
– Простите, что вы сказали?
– Кто сделал этот снимок?
– Не уверен, что помню, – медленно проговорил Эзра. – А почему вы спрашиваете?
– Потому что… – Хэл сделала глубокий вдох. – Потому что я думаю… думаю, что этот человек может быть моим отцом.
Прозвучало как на исповеди, и у Хэл гора с плеч свалилась. Однако ее слова не произвели на Эзру никакого впечатления, он озадаченно посмотрел на нее.
– Почему вы так решили?
– Я говорила, что нашла мамин дневник. Там она описывает день, когда был сделан этот снимок, пишет о человеке, который сделал фотографию. Это все, что мне о нем известно. Это и еще, что у него голубые глаза.
– Голубые глаза? – Эзра опять нахмурился, не улавливая ее логику. – Но у вас глаза темные. И как же вы пришли к такому выводу?
– Это тоже в дневнике. – Было так здорово поговорить с кем-нибудь о своем, что в стремлении все объяснить Хэл уже не подбирала слов. – Там есть место, где мама пишет, что его голубые глаза встретились с ее темными. И еще там упоминается человек по имени Эд, он был с ними в тот день, когда сделали фотографию. Я спрашивала Абеля, однако он больше никого не назвал, кроме тех, кто изображен на фото. Но…
Она осеклась. Выражение лица Эзры изменилось. Теперь все его внимание было сосредоточено на разговоре. И было еще что-то, что Хэл не смогла точно определить. Страх, что ли?
– Это не так, – очень медленно сказал он.
Хэл кивнула, замерев в ожидании.
– О Господи. – Эзра закрыл лицо руками. – Абель. Что ты наделал?
– Так он… солгал?
– Да. Но я не понимаю, зачем ему его защищать.
– Кого? – Хэл была почти уверена, что знает ответ, но хотела услышать это имя из уст человека, который был там, который знает точно.
– Эдварда.
У Хэл дух захватило, как будто она стояла на краю пирса и ее по большой дуге швырнуло над морем.
Так и есть. Как странно. Все указывало на него – имя в дневнике, голубые глаза, и все-таки… и все-таки Хэл не ощущала с Эдвардом никакой связи, а теперь, когда Эзра подтвердил ее подозрения, не почувствовала ничего кроме тошноты.
Почему он сам ничего не сказал? В конце концов, Абель тоже должен знать правду или хотя бы догадываться о ней. Иначе зачем ему лгать, защищая своего любовника?
Но зачем вообще врать? Зачем самому Эдварду скрывать от собственной дочери, кто он такой?
Если только… если только он не скрывает что-то еще.
– Эдвард, – проговорила Хэл, с усилием произнеся это имя пересохшими губами. – Он точно там был? И он сделал этот снимок?
Эзра кивнул.
– Значит, он мой… – Но закончить фразу она не смогла.
Хэл закрыла глаза и сдавила виски пальцами, пытаясь увидеть Эдварда. Никакого сходства с ней, но, может, не следует удивляться. Она открыла глаза и, всмотревшись в лежавший на столе снимок, в лице мамы вдруг увидела свое собственное. Она дочь своей матери, до мозга костей. Мама будто стерла всю ДНК ее отца одной силой своей воли.
– Хэл, не надо… – смущенно сказал Эзра. Было видно, что разговор дается ему нелегко и он к нему не готов. Хэл могла бы поклясться, что больше всего ему сейчас хочется встать и уйти в ночь, но он собрал всю выдержку, чтобы досидеть до конца. – Не делайте поспешных выводов. Это всего-навсего фотография…
Однако Хэл много думала над тем, что прочла в дневнике, и слова Эзры ее не убедили. Только одно расставляло все по своим местам. Эдвард, человек, сделавший этот снимок, – ее отец. А Абель по какой-то причине всеми силами пытался скрыть эту правду. Настолько, что предпочел сказать неправду, которая – он не мог не понимать этого – рано или поздно выйдет наружу.
– Не понимаю. – Опустив голову, Хэл мяла в руках бумажный стаканчик из-под кофе и с трудом заставила себя остановиться. – Зачем ему было лгать?
– Не знаю.
Повисла долгая пауза, а потом Эзра, преодолевая себя, положил руку на плечо Хэл:
– Хэл, вы… вы в порядке?
– Не уверена, – прошептала она.
Эзра не убирал руку с ее плеча. Хэл чувствовала тепло его пальцев, проникающее сквозь пальто. У нее возникло сильное желание прижаться к нему и разрыдаться в плечо.
Они молчали, Хэл пыталась взять себя в руки. Потом Эзра отпустил ее плечо, и минутная близость ушла. Подняв свой стаканчик, Эзра отпил большой глоток кофе, и лицо у него искривилось.
– Господи, как хочется по-настоящему чего-нибудь выпить. Убил бы сейчас за бокал красного вина.
– Тут с другой стороны ресторан.
Эзра покачал головой.
– Не стоит. Я и так сильно устал. Хотя, конечно, это не препятствие для вас, если вы хотите выпить.
– Не хочу, – отрезала Хэл. – Выпить, я имею в виду.
Эзра отпил кофе, глядя на нее из-за стаканчика темными глазами. Они были почти угольно-черными, а темно-коричневая радужка практически сливалась со зрачками.
– И какая за этим история?
– Никакой истории, – рефлекторно заняв оборонительную позицию, ответила Хэл и почувствовала себя премерзко. Ведь уже не надо скрывать правду, не надо следить за каждым своим словом. А этот человек добр к ней, сказал правду, в то время как остальные врали, и, чтобы помочь ей добраться до дома, сделал больше, чем предписывала простая вежливость. Она обязана отплатить ему правдой. – Ну, если честно, маленькая история есть. Я не анонимный алкоголик, ничего такого, просто как-то поняла… Это было после смерти мамы. Алкоголь перестал веселить. Превратился… стал способом справиться, что ли, на тот момент. А я не люблю костыли.
– Могу вас понять, – тихо ответил Эзра. Он заглянул в бумажный стаканчик, как будто исследовал кофейную гущу. – Мэгги всегда была очень независимой. Поэтому ей вряд ли было у нас хорошо. Как будто… ну, что-то вроде милостыни, полагаю, и наша мать не давала ей забыть об этом ни на секунду. В воздухе всегда висело невысказанное требование, что она должна быть благодарна, должна заслужить право здесь жить… В общем, что-то в этом мерзком роде.
– А какой… – Дыхание у Хэл пресеклось. – Какой она была, Эзра? Ведь вы ее знали.
Эзра улыбнулся, но не поднял глаза, а продолжал смотреть в стаканчик с кофе, задумчиво побалтывая остатки. В лице появилась печаль.
– Она… она была замечательная. Добрая. Я ее очень любил.
– Эзра, как вы… – Хэл сглотнула. Вдруг ей в самом деле ужасно захотелось бокал вина. Наверно, не меньше, чем Эзре. – Как вы думаете, мне нужно что-нибудь… ему сказать? Эдварду?
– Не знаю. – Эзра стал необыкновенно серьезным.
– Почему он сам ничего не сказал?
– Может быть, не знает.
– Но она знала. Моя мама, я имею в виду. Она-то почему ничего не сказала?
– Хэл, я понятия не имею. – Лицо Эзры вдруг исказилось от чувства, с которым он попытался совладать, и, похоже, не смог. – Знаете, я бы ни за что не полез в это дело, но невозможно быть рядом с вами и… Я хочу сказать… – Он провел рукой по волосам. – Хэрриет… – То, что Эзра назвал ее полным именем, мгновенно отрезвило Хэл. – Пожалуйста, прошу вас, отступитесь.
– Отступиться? Что вы имеете в виду?
– Оставьте это все. В прошлом, где ему и место. Ваша мать, несомненно, имела основания ничего вам не рассказывать. Не знаю, почему она решила сохранить эту тайну, но у нее должны были быть на то причины, и, возможно, весьма веские.
– Но… – Хэл навалилась на стол. – Неужели вам непонятно? Мне нужно это выяснить. Мы ведь говорим о моем отце. Вы не считаете, что я имею некоторое право знать? – Эзра молчал. – Дело не только в маме. Тут… все. Что случилось с Мод? Почему они вместе бежали с моей мамой и почему Мод исчезла?
– Хэл, еще раз: я не имею представления, – чуть громче сказал Эзра и, встав из-за стола, прошел к высокой застекленной стене, выходившей на стоянку. Его фигура вычертилась на фоне падающего снега и фонарей. В самой закусочной уже пригасили свет – кажется, собрались закрываться.
– Мод жива? – не унималась Хэл. – Она прячется?
– Да не знаю я! – Эзра сорвался на крик, на этот раз крик бешенства.
Юноша в форме сотрудника заведения перестал протирать стол и посмотрел на пару с недоумением и беспокойством. На секунду Хэл испугалась, но тут Эзра плавным движением прислонился лбом к стеклу, плечи обвисли, словно он сдался, и Хэл поняла.
Конечно. Она настолько сосредоточилась на собственной потребности получить ответы, что забыла – это ведь и прошлое Эзры тоже. Мод – его близняшка, человек, который был ему ближе всех на свете, и, исчезнув, его она тоже отшвырнула безо всяких объяснений. И Эзра, в отличие от нее, долго жил в состоянии неизвестности.
– О Боже, Эзра! – Она тоже встала, подошла к нему и протянула руку. Но рука упала, не дотронувшись до его плеча. – Простите, я не подумала… Это ведь ваша сестра. Вам, должно быть…
– Мне так ее не хватает. – В голосе Эзры была тоска, какой Хэл еще не слышала, глубина чувства, какую она не могла представить в таком сухом, неизменно саркастичном человеке. – Господи, во мне как будто проделали дырку. И меня это просто бесит. Бесит все это время.
И вдруг Хэл увидела источник его легкости, вечной ироничности, сдержанной улыбки, которая, казалось, постоянно играла на губах. Эзра смеялся, потому что иначе не мог бы в течение двадцати лет сдерживать бешенство от исчезновения сестры.
– Ради бога, простите. – У Хэл ком встал в горле.
Она вспомнила маму, свою собственную ярость от того, как она ее потеряла – внезапно, нелепо. Но Хэл, по крайней мере, не пребывала в неизвестности. Смогла погладить мамины волосы, попрощаться с ней, похоронить ее.
– Когда Тресвик сказал, что нашел Мод, но она погибла в автокатастрофе, я подумал… – Эзра осекся и глубоко, судорожно задышал. Затем заставил себя продолжить: – Я подумал, вот оно. Теперь я знаю, что случилось. И хотя это было очень больно и мы никогда ее не увидим, я подумал, если бы мы… если бы хотя бы знали…
Он замолчал, и Хэл еще раз убедилась в том, какую боль принес этой семье ее маленький обман, как все наросло подобно снежному кому и она уже перестала владеть ситуацией. Какое страдание она причинила именно Эзре, человеку, который сейчас стоит перед ней, испытывая такую муку и стараясь сдерживаться.
– Простите, – опять прошептала Хэл, опустилась на жесткий пластмассовый стул у столика и обхватила голову руками, лихорадочно соображая, как поточнее объяснить, что она всеми фибрами своей души просит у него прощения. – Эзра, я… простите.
– Что меня бесит, так это расточительность. Мэгги. Мод. Косит перед собственным домом. Треклятая расточительность по отношению к жизни.
– Эзра…
– Все в порядке, – сказал он наконец, хотя голос, жест – Эзра рукавом вытер глаза – говорили о том, что все далеко не в порядке.
Эзра глубоко вздохнул и обернулся к Хэл, даже выдавив кривую улыбку.
Юноша в жилете уже опять протирал столы, а продавцы за прилавком с хот-догами выключали свет.
Хэл вдруг стало трудно говорить, но она кивнула. Эзра на мгновение закрыл глаза, и у нее возникло сильнейшее желание обнять его, сказать, что все будет хорошо, что они узнают всю правду о его сестре, но она знала, что этого не сделает. Это обещание она не сможет выполнить.
Тишину нарушило объявление. В голосе, отдающемся эхом под высокими балками, было что-то металлическое:
– За окном непогода, дорога перекрыта. В целях безопасности и из соображений сохранности наша автозаправка через тридцать минут будет закрыта. Всех посетителей просим закончить трапезу и вернуться к своим машинам в течение ближайших тридцати минут. Приносим извинения за доставленное неудобство.
– Ну вот… – Эзра прокашлялся и подхватил куртку с пластмассового стула. – Похоже, нам в любом случае надо двигаться. Уже поздно, а ехать далеко. Хотите что-нибудь? – Хэл покачала головой, и Эзра сказал: – Я возьму пару сандвичей, времени остановиться еще раз у нас не будет.
Снегопад не прекратился, он даже усилился, хотя это трудно было себе представить. Открыв машину, Эзра только покачал головой и, пригнувшись, сел за руль.
Минут двадцать они ехали молча. Дорога была свободна, но, поскольку видимость ухудшилась, Эзра не мог прибавить скорости. Через несколько миль Хэл дотронулась до его локтя, и Эзра кивнул:
– Вижу.
В отдалении виднелся длинный ряд оранжевых сигнальных огней, слабо различимых в снежных хлопьях. Когда они подъехали к пробке, Эзра еще снизил скорость, а потом и вовсе остановился. Вокруг мигали желтые фары; сзади тоже скопились машины, включив сигнал о препятствии на дороге.
Эзра поставил машину на ручной тормоз и откинулся на сиденье, глядя вдаль. Хэл тоже погрузилась в свои мысли, прокручивая разговор на заправочной станции. Они сидели так довольно долго, хотя могло пройти пять минут, а могло двадцать пять. Наконец машина спереди издала длинный, будто траурный гудок, наподобие туманного горна, его подхватила другая, потом еще, еще.
Эзра посмотрел на часы, затем опять на вереницу машин и, похоже, принял решение.
– Разворачиваемся, – сказал он. – Не иначе как они перекрыли дорогу через болота. Попробуем проехать через Сент-Неот. Снега там, может, и больше, но тут мы просто стоим. Думаю, так будет быстрее.
– Ладно, – кивнула Хэл.
Когда Эзра с трудом разворачивался, неодобрительно загудели машины, после чего они медленно поехали обратно от Бодмина той же дорогой, какой приехали.
Хэл зевнула. В машине работала печка, тепло убаюкивало, и она, сняв пальто, подоткнула его под голову, закрыла глаза и незаметно для себя уснула.
Сон был беспокойный, мутный. Вот она бежит по длинным коридорам Трепассена, а за ней раздается зловещий стук палки миссис Уоррен. Она бежит все быстрее, но оторваться не удается. Потом почему-то опять оказывается на верхних ступенях лестницы, и хотя знает, что там натянута веревка, спотыкается и падает, а обернувшись, видит Эдварда. Он стоит наверху и, запрокинув голову, смеется над ней. Она еще успевает подумать:
Хэл проснулась в ужасе, сердце колотилось, кругом было беспросветно темно, и с минуту она не могла вспомнить, где находится. Потом поняла – в машине Эзры. Они на стоянке у низинной дороги, снег все падает, Эзра отключил мотор.
– Мы все-таки остановились? – Во рту было сухо, язык ворочался с трудом.
– Боюсь, что да, – мрачно ответил Эзра. Он потер глаза – похоже, тоже очень устал. – Треклятый снег. Простите, но нам не пробраться. Уже восемь, а мы даже не доехали до Плимута.
– О Господи. Простите. А как же ваша переправа?
Эзра покачал головой.
– Мне уже не успеть. Я звонил туда, мне сказали, что за дополнительную плату можно обменять билет на завтра.
– Так… что же нам делать?
Эзра ответил не сразу, лишь кивком указал на дорогу позади. Хэл закусила губу. Снег по-прежнему с легким шорохом падал на лобовое стекло.
– Простите, – сказал Эзра, заметив выражение ее лица. – Я думал проехать еще хотя бы до Брайтона, но слишком устал, да и очень опасно – ни на одной из наших дорог не устранены последствия гололеда.
– Так… мы возвращаемся?.. – Хэл сглотнула. – В Трепассен?
– Полагаю, у нас нет другого выхода. Думаю, на обратный путь нам потребуется не так много времени, южнее дороги в порядке. А завтра попробуем еще раз.
– Ладно. – При мысли о возвращении в холодный дом, о миссис Уоррен, раскачивающейся в своем кресле-качалке у камина и снова чувствующей себя хозяйкой всего, за чем она присматривала, у Хэл засосало под ложечкой. Не самая радужная перспектива. Но какая альтернатива? Гостиница? У нее нет денег на ночлег, а просить Эзру совсем не хочется. – Ладно, – повторила она, попытавшись, чтобы это прозвучало оптимистично, и сама стараясь настроиться на оптимистичную волну. – Значит, возвращаемся в Трепассен.
– Судя по всему, мы встретим не очень теплый прием, – сказал Эзра, заведя мотор, который тихо заурчал. – Но по крайней мере не околеем.
С возвращением в Трепассен было связано странное ощущение – как будто снова поднимаешь тяжелый груз, который не так давно опустил и волдыри от ремней еще не сошли. Или как будто опять надеваешь мокрые ботинки, набухшие налипшей грязью и за то время, что ты их не видел, превратившиеся в полную мерзость.
Ворота были еще приоткрыты, но, когда они въехали на подъездную аллею, Хэл увидела довольно большой отрезок белого нетронутого снега. Здесь никто не ездил много часов. Абель и Хардинг либо передумали уезжать, либо выехали вскоре после них с Эзрой и не вернулись.
– Света нет, – тихо сказал Эзра, когда они вывернули на последний плавный изгиб аллеи. Побелевшие камни на обочине почти исчезли из виду, они были различимы только под деревьями, кроны которых уберегли этот участок аллеи от падавшего снега, и Эзре пришлось до предела снизить скорость, чтобы невзначай не съехать с дороги. – Наверно, миссис Уоррен уже спит.
Они припарковались у входа. Эзра отключил мотор, и с минуту оба просто сидели в машине. Хэл представила себе двух борцов, сжимающих кулаки и поправляющих во рту зубную шину. Только вот бороться ей предстояло не с Эзрой.
– Готовы? – спросил он, усмехнувшись.
Хэл не улыбнулась в ответ, лишь кивнула, и они выбрались под тут же усыпавший их снег.
Входная дверь была заперта, но Эзра приподнял один из плоских камней, огораживающих сиденья на крыльце, под которым Хэл увидела огромный почерневший ключ – что-то из другого века, по меньшей мере шести дюймов в длину. Эзра вставил его в замок, осторожно повернул, и они вошли в темный, стенающий дом.
– Миссис Уоррен? – негромко позвал Эзра и, не дождавшись ответа, повторил чуть громче: – Миссис Уоррен? Это всего-навсего я, Эзра.
– Думаете, Хардинг с Абелем уехали? – прошептала Хэл.
Эзра кивнул.
– Пока вы спали, Хардинг прислал сообщение. Они проскочили Бодминские болота прежде, чем перекрыли дорогу, и отсиделись в «Трэвелодже» возле Эксетера.
– Простите. – Хэл кольнула совесть. – Это я виновата. Вам не надо было ехать через Пензанс…
– Вчерашнего дня не ищут, – коротко сказал Эзра, но подавленное бешенство, которое Хэл подметила в его лице раньше, похоже, ушло, в голосе была одна покорность судьбе. – Знаете, Хэл, уже очень поздно. Не знаю, как вы, а я просто разбит. Вы в порядке, я могу отправиться наверх?
– Разумеется. Я тоже пойду спать.
Повисла короткая неловкая пауза, а потом Эзра неуклюже ее приобнял, так крепко, что лицо проехалось по его пиджаку и заныли кости.
– Спокойной ночи, Хэл. А завтра…
– Что завтра?
– Давайте выедем как можно раньше, ладно?
– Хорошо.
По первому лестничному маршу они поднялись вместе, а на площадке каждый пошел своей дорогой.
Открыв дверь в мансардную комнату, Хэл увидела, что с момента ее отъезда ничего не изменилось: занавески раздернуты, бледный снежный свет льется в зарешеченное окно, одеяло откинуто, лампочки по-прежнему нет. В ведерке осталось несколько кусочков угля, и с утешительным сознанием, что ей не придется утром слишком долго терпеть строгости миссис Уоррен, Хэл скрутила жгут из газеты, положила уголь на решетку и поднесла спичку.
Когда огонь вспыхнул, она села, скрючившись, перед ним, представляя, как давным-давно тут так же сидела мама, выдирая страницы из дневника. Хэл думала о том, что прочитала на его страницах.
Эдвард. Неужели Эдвард?
По всему выходило, что он, но, вспоминая мягкие светлые волосы, аккуратные ухоженные усы, Хэл ничего не чувствовала. Никакой связи. Лишь слабую неприязнь к тому, кто переспал с мамой, а когда она забеременела, бросил ее, не отвечал на письма, предоставив ее в полное распоряжение такой женщины, как миссис Вестуэй.
Каким-то уголком сознания Хэл хотела забыть об этом и двинуться дальше, в будущее, как и предлагал Эзра. Но вопросы не давали покоя. Почему Абель так топорно врал? Надеялся, что она не спросит у Эзры? Если бы только мама не вымарала в дневнике все упоминания о ее отце!..
Хэл сидела, уставившись в огонь, слишком усталая, чтобы предпринять малейшие усилия – хотя бы для того, чтобы лечь в постель. Она уже почти не могла думать, и у нее возникло крайне странное ощущение, что, приведя ее сюда, история сделала еще один виток и что она, Хэл, может открыть правду, которая так долго покоилась под спудом. Но в чем она, эта правда? Ей даже имя отца неизвестно.
Что-то еще из того, что говорил Эзра, тревожило ее, но она не могла уловить, что именно. В разговоре на заправке? Она постаралась вспомнить его полностью, но главное просачивалось сквозь пальцы, слишком неосязаема была правда, чтобы ухватить ее.
Наконец Хэл встала, потянулась, после жара камина щеки тронул холодный воздух комнаты. Чемодан лежал у кровати. Карман оттягивала старая коробочка из-под табака. Хэл открыла ее, достала карты и, слегка дрожа, сняла колоду. На нее смотрела Луна, только перевернутая.
Хэл нахмурилась. Луна означала интуицию и доверие ей. Это был указующий маячок, однако довольно ненадежный, потому что его не всегда видно; иногда, когда он нужен более всего, ночь могла оказаться непроницаемо темной. А перевернутая вверх ногами карта означала обман, прежде всего самообман. Это значило, что интуиция может завести не туда, указать ложный путь.
Это правда. Ей очень хотелось верить. После маминой смерти она стала раскладывать колоду каждый вечер, пытаясь извлечь изо всего этого какой-то смысл, пытаясь найти ответы, которых просто не было. Она часами смотрела в мамины карты, водила по ним руками, терялась в догадках.
И постоянно слышала голос трезвости – мамин голос.
Она закрыла уши руками, как будто могла так отгородиться от голоса здравомыслия и логики.
Когда мама изменилась? Ведь девушка, писавшая дневник, подверженная суевериям, одержимо гадавшая на картах, далеко не та женщина, которая каждый день ходила на пирс гадать простакам и незнакомцам. Для мамы таро были только работой, больше ничем. Она хорошо умела это делать, но никогда в них не верила, хотя для сторонних людей ее слова звучали убедительно. А еще она никогда не скрывала своего неверия от Хэл. Каким же образом мама превратилась из увлеченной непознаваемым девушки с открытым сердцем в утратившую иллюзии, уставшую женщину, которую помнила Хэл?
Тогда почему же, спрашивала смущенная Хэл, люди приходят к ней каждый день? Почему платят деньги, если все это неправда?
Девушка, писавшая дневник, не делала вид. Она была влюблена – так судили карты, так судила судьба. Она верила. Что же изменилось? Что произошло, что она перестала верить?
Но оно не давалось в руки, и наконец Хэл отодвинула карты, не раздеваясь забралась под простыни и попыталась уснуть.
Она уже почти спала, погрузившись в странное ничейное пространство между сном и явью – огонь в камине рисовал узоры на внутренней стороне век, – как вдруг ей привиделся четкий образ.
Альбом. Ярко-желтый альбом. На обложке и корешке никаких надписей.
Такого альбома у нее не было, и Хэл никак не могла вспомнить, откуда он взялся… И все-таки она его видела. Когда-то видела. Но где?
Хэл села, чувствуя затылком прохладный воздух комнаты, и надавила пальцами на закрытые глаза, стараясь наглядно представить, где видела этот альбом. Почему же подсознание не дает ей покоя?
Она было отчаялась и собиралась лечь обратно, объяснив дело уставшим воображением, но тут ее резко толкнуло воспоминание. Не картинка, а запах. Запах пыли, паутины, потертой кожи. Ощущение толстой липкой пластмассы на пальцах. И она поняла.
Первое утро в Трепассене. Застывший во времени кабинет, альбом на верхней полке, который она начала смотреть, но ее быстро прервали.
Фотографии. Может, они покажут то, чего ей не хватает? Может, Эдварда в молодости? А может, и маму?
А еще важнее фотографий – след в пыли. Ведь кто-то в Трепассене незадолго до ее визита был в этом кабинете и смотрел фотографии. Возможно, ностальгия, но из всех людей, которых встречала в своей жизни Хэл, Вестуэи меньше прочих подвержены ностальгии. Прошлое для них – не полное светлых воспоминаний обиталище, где они были счастливы, а минное поле, начиненное болью. Нет, если Абель, Эзра, Хардинг или кто-то еще и брал этот альбом, то по другой, весьма рациональной причине. И Хэл вдруг очень захотелось понять эту причину. Что-то есть в этом альбоме такое, что кому-то захотелось увидеть, или проверить, или убрать. Но что? А поскольку они с Эзрой рано утром уезжают, возможно, у нее больше не будет шанса это выяснить.
Хэл спустила ноги с кровати, опять надела пальто, чтобы защититься от ночного мороза, и натянула на босу ногу холодные ботинки. Затем открыла чердачную дверь и на цыпочках спустилась по лестнице.
На первой лестничной площадке Хэл остановилась, прислушалась, но никакого храпа не услышала. Если Эзра и спал – а он должен спать, поскольку вид у него был измочаленный настолько, что, казалось, он мог уснуть стоя, – то храп не числился в списках его прегрешений.
В темноте Хэл спустилась в коридор. Она не рискнула щелкнуть выключателем, но дом уже не был для нее незнакомым лабиринтом, как в то утро, и это не понадобилось. Слабый свет, падающий в окна коридора, позволил ей пройти мимо гостиной, библиотеки, бильярдной, кладовки, где хранилась обувь. Наконец Хэл открыла дверь, ведущую в другую часть дома, и слева увидела малую столовую, где на столе все еще стояли грязные тарелки. Зрелище заставило ее остановиться – миссис Уоррен вообще, что ли, мизинец не пошевелила после их отъезда? Но сейчас не до этого.
Следующий участок пути был самым опасным, так как вел аккурат мимо гостиной экономки, а Хэл представления не имела, где она спит. Если спит, конечно. Хэл почему-то не изумляла мысль о том, что эта женщина способна сидеть в полуночном мраке, покачиваясь в кресле-качалке перед шипящим камином.
Шаги по каменному полу оранжереи были бы отлично слышны. Однако оранжерею никак не обойти, это единственный путь в кабинет, по крайней мере известный Хэл. Она нагнулась, сняла ботинки и на цыпочках прошла по мерзлым плиткам, дрожа от холода, кусающего голые ступни.
За оранжереей, опять очутившись в маленьком коридорчике, она нажала на ручку двери.
В кабинете у нее опять появилось ощущение, будто она попала в прошлое. Когда она шла по обтрепавшемуся ковру, под ногами чувствовалась скопившаяся за долгие годы мягкая пыль. Кабинет был окутан во тьму, и Хэл ничего не оставалось, как пошарить в поисках выключателя настольной лампы с зеленым абажуром. Лампа была очень старая, потрескавшийся шнур замотан изолентой. Точно довоенная, подумала Хэл, но найденный латунный выключатель ее послушался и кабинет осветился мягким зеленоватым сиянием.
С первого посещения следы оказались нетронуты, они виднелись очень ясно. А наверху под небольшим углом торчал альбом, который она тогда торопливо поставила на место.
Сердце у Хэл забилось в горле. Она поставила ногу на лесенку, в след того, другого, человека, и поднялась на ступеньку, потом еще на одну, еще – наконец ее рука обхватила мягкий желтый корешок, и она нетерпеливо вытащила альбом.
Вернувшись к столу, Хэл села в кресло с подголовником и, направив лампу на альбом, почти с трепетом, осторожно перевернула хрустнувшую обложку.
Фотографии были такие же четкие и старомодные, какими она их запомнила. Вот малыш Хардинг, пухленький, в потрепанном свитере, вот он на блестящем трехколесном велосипеде, а потом через несколько страниц впервые появляется Абель:
Но на этот раз подпись насторожила. Ал. С какой стати? Хэл ломала голову, пока до нее вдруг не дошло – запись в мамином дневнике. Мод называла брата Алом. Тогда она не обратила на это внимания, но теперь все приобрело смысл.
Она пролистала альбом вперед, все быстрее переворачивая фотографии Абеля-карапуза, идущего по пляжу, играющего в мяч, на каникулах во Франции, а может, и в Италии; вот Хардинг и Абель с серьезными лицами на ступенях какой-то европейской церкви с мороженым в кулачках; вот семейное Рождество, а потом…
Два спеленатых младенца рядышком.
Дети спали, и, поскольку глаза их были закрыты, без подписи Хэл не смогла бы определить, кто из них кто. Как странно, близнецы, которые были так похожи друг на друга в детстве, выросли такими разными. Лица на фото такие мирные, головы повернуты друг к другу, как в материнской утробе, никаких признаков разногласий, страданий, которые ждут их в будущем.
Мод. Хэл смотрела на спокойное маленькое личико – спящий херувим.
Где ты, Мод? Жива? Бежала? Прячешься? Но как же ты могла так поступить, как могла много лет причинять такую боль своим братьям, в том числе близнецу?
Хэл перевернула страницу и увидела Мод. Толстоногий карапуз толкает по ковру деревянную собачку с облезшей краской, а рядом Эзра, улыбаясь беззубым ртом, играет с огромным медвежонком. Хэл покачала головой, вспомнив слова Абеля о том, что Эзра всегда был любимчиком матери.
Она уже собиралась пролистать дальше, посмотреть другие фотографии Мод, но вдруг стало мучительно продолжать, мучительно смотреть, как растет эта маленькая девочка, приближаясь к небытию – и не важно, какого рода. Хэл вздохнула и закрыла альбом, сдавив глаза пальцами, чтобы отогнать боль в голове, в сердце.
Она искала ответы, но глупо полагать, что они тут. Нужно поставить альбом на место, вернуться в постель, уснуть и, последовав совету Эзры, забыть прошлое, оставить идиотские безудержные потуги выяснить, что произошло много лет назад.
Но кто все-таки недавно брал этот альбом? Кто-то из братьев? Или Эдвард? Он, правда, только приехал, но у него как раз было время. Миссис Уоррен? Это тоже наводит на подозрения.
Одно несомненно: правды о маме на этих страницах не найти. Если только…
Хэл замерла – ее посетила мысль, которую она не могла отогнать. Потом открыла глаза и с трудом сфокусировала взгляд на ярко-желтой обложке на столе. Еще раз взяла альбом в руки и медленно начала перелистывать страницы. Живот свело от неизвестности, страха перед тем, что она сейчас увидит.
Подтверждение пришло не сразу, не от одной какой-то фотографии. Все они собрались в фокус, подобно тому, как на свету проявляется поляроидное фото – из бесформенной мути постепенно возникают очертания.
Сначала круглое, младенческое лицо; потом оно заостряется в мучительно знакомые черты, а детские голубые глаза темнеют до черных. Конечности удлиняются, кожа бронзовеет, открытое и доверчивое лицо медленно застывает.
И наконец последняя фотография в альбоме:
Маргарида. Мод. Мать Хэл.
Если бы Хэл не сидела в кресле, она бы сейчас в него рухнула.
Ее мама – Мод. Мод. Нет другого объяснения. Девочка с этих фотографий, близнец Эзры, которая росла вместе с ним в Трепассене, – мать Хэл. Ошибки быть не может.
И все-таки – как же это объяснить?
Это должно быть правдой. Фотографии в альбоме не могут врать. Она видела лицо мамы, взрослеющее у нее на глазах. Страница за страницей, с младенчества до первых школьных лет, до подросткового возраста – Хэл видела, как подрастала женщина, которую она знала до боли хорошо. Ее мать – не Мэгги. А это значит… Это значит, что Эстер Вестуэй ее бабка. А это, в свою очередь, значит, что завещание действительно.
Ну а как же метрика? Дневник? Как?..
И тут до Хэл дошло – будто яркая луна вышла из-за облака. Все объекты, которые представляли собой бесформенную черную массу в облачном мраке, осветились, заняв свои места в пейзаже, который внезапно приобрел смысл. Она, правда, не уверена. Но если так… Если так, то последнее время она все видела вверх ногами. Если так, то все иначе, чем она думала раньше. Если так, то произошла ужасная, ужасная ошибка.
Снег за окном все падал, и, продолжая переворачивать страницы, Хэл поплотнее запахнула пальто. Но дрожала она не только от холода. Ее вдруг накрыло дурное предчувствие – важности тайн прошлого, неудержимости той плотины, которую она намеревалась прорвать. Потоп.
На этот раз, перелистывая поблекшие фотографии, покрытые пожелтевшим защитным пластиком, она не испытывала ни удивления, ни тоски. На этот раз у нее было такое ощущение, будто она погружается в кроличью нору, ведущую в прошлое.
Потому что ребенок на фотографиях, который смеется, играет со своим братом-близнецом в имении Трепассен, – не тетка Хэл. Это ее мама – темные глаза безошибочно похожи на глаза Хэл. Но это не глаза Хэл.
А это означало, что Мэгги – девушка, которая приехала в Трепассен, которая вела дневник, а потом забеременела, убежала и исчезла, – ей незнакома. И все-таки она дочь Мэгги. Другого объяснения нет. Какие бы арифметические действия Хэл ни производила в голове, результат был неизменным: Мод не могла быть беременна к моменту рождения Хэл. А Мэгги была беременна.
Существовала только одна возможность, и она была открыта ей с того самого момента, как Хэл распечатала письмо Тресвика. Но она была слепа и не увидела ее.
Мама Хэл, женщина, которая ее любила, воспитывала, заботилась о ней, не та женщина, которая ее родила.
Но что же случилось? Как это случилось?
Хэл положила голову на руки. Она будто несла груз – невероятно тяжелый и столь же хрупкий и опасный. Будто шла по тонкому канату, а в руках у нее бомба, тихонько тикающая и готовая взорваться в любой момент.
Потому что если она права, то… Однако не стоит бежать впереди паровоза.
Ладно, карту за картой. Так. Что ей известно наверняка?
Известно, что Мэгги сбежала – это явствовало из дневника и писем. Мод помогла ей сбежать в январе или феврале, и они обе приехали в Брайтон, где собирались поселиться вместе. Там, в мирной, покойной маленькой квартирке, Мэгги дала жизнь своей дочери, а Мод… Мод не могла вернуться домой. Лиззи доходчиво это объяснила. Уехав, она больше не видела своих родных. Значит, в ожидании осени, когда наконец можно будет приступить к работе в Оксфорде, Мод, прижимая к груди письмо о зачислении на работу, оставалась с кузиной и, пока та сидела с ребенком, устроилась гадалкой на пирсе.
Но потом по какой-то причине Мэгги вернулась в Трепассен. Что-то заставило ее это сделать, и, чтобы вновь поехать туда, откуда она столь страстно стремилась сбежать, причина должна была быть веской. Она упаковала сумку, ребенка оставила кузине, одна села на поезд и прибыла в Трепассен.
Может, из-за денег? Понимания того, что как ни старайся, две молодые женщины, покуда почти ничего не зарабатывающие, вряд ли могут питаться и одеваться сами, не говоря уже о ребенке.
Но что бы там ни случилось, все пошло наперекосяк. Исчезла Мэгги, не Мод. Оставив Хэл сиротой и предоставив Мод продолжать ее жизнь.
В одном отношении это было легко: обеих сестер звали Маргарида Вестуэй. Мод просто надела на себя жизнь Мэгги.
Но сердце у Хэл начинало болеть при мысли о том, как же это было тяжело. Мод бросила все: свободу, за которую так отчаянно боролась, место в колледже, таким трудом добытое будущее, все бросила – ради Хэл. Взяла на себя племянницу, продолжила работу на пирсе по одной-единственной причине – чтобы на столе была еда, потому что другого выбора у нее не имелось.
Ничего удивительного, что открытая, увлеченная девушка, которая вела дневник, и гадала совершенно иначе, чем Мод – трезвая, скептичная женщина, воспитавшая Хэл. Они и были разные. Это не Мэгги изменилась, это Мод не менялась.
Как там писала Мэгги, цитируя Мод?
Теперь она поняла, почему Мод так рельефно выступала на страницах дневника, все ниточки тянулись в прошлое. Потому что они связаны. Мод ей не просто тетка, она и была единственной мамой, другой Хэл не знала. Мод тот человек, которого Хэл любила больше жизни, и утрата стала для нее непереносимой.
Неотступные вопросы бились в сердце. Как? Почему? Но нужно двигаться шаг за шагом… в медленном, размеренном темпе гадания. Перевернуть каждую карту, подумать над ней, найти ее место в истории.
А следующая карта… Следующая вселяла в Хэл нешуточную тревогу, причину которой она, однако, не могла себе растолковать. Потому что это была вообще не карта, а фотография. Та самая фотография. Которую Абель подарил ей в первый день в Трепассене.
Она достала из кармана коробочку из-под табака «Голден Виргиния» и открыла ее. Фотография лежала сверху, сложенная вдвое, и она развернула ее, посмотрев на снимок свежим взглядом.
Мод смотрела прямо в объектив вызывающим взглядом. И почему только Хэл решила, что она смотрит на фотографа? Во-первых, если бы она действительно смотрела на того, кто делал снимок, взгляд не попал бы прямо в объектив. А во-вторых… Мод в ту пору была все время занята мыслями о своем будущем, напряжение ее не отпускало. А вот Мэгги. Мэгги, которая вела дневник. Она в объектив не смотрит. Своими голубыми-голубыми глазами она смотрит на Эзру.
А Хэл до сих пор все понимала наоборот. Она унаследовала темные глаза не от матери, потому что ее мать была блондинкой. Она унаследовала темные глаза от отца. От человека, который закрепил фотоаппарат на штативе, включил выдержку и занял свое место в кадре.
Эзра. Дэниел. Эд. Ее отец Эзра.
Телефон Хэл остался наверху, на чердаке, часов у нее отродясь не было, но по тишине дома она чувствовала, что уже за полночь, скорее всего далеко за полночь. Однако ей не уснуть с этим тяжеленным грузом правды внутри, вопросы все пенились.
Был только один человек, к которому она могла пойти, человек, который мог сказать ей правду. Миссис Уоррен. И идти надо сейчас, пока не проснулся Эзра. Если она будет ждать рассвета…
Хэл взяла альбом, задвинула обратно кресло и постояла, пытаясь собраться с духом, вспоминая веревку на лестнице, шипение миссис Уоррен:
В ее родной матери было нечто от Жанны д’Арк. Пусть от Мэгги она унаследовала немного. Ни черты лица, ни глаза, ни волосы, ни доверчивость. Но может быть, она унаследовала ее мужество.
Хэл сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться, унять бурлящие внутри вопросы, потом открыла дверь кабинета и тихо прошла по оранжерее, чтобы постучаться в дверь комнаты миссис Уоррен.
Ей никто не ответил, она постучалась сильнее. Вдруг незапертая дверь приоткрылась, и Хэл увидела, что в маленькой гостиной включен газовый обогреватель.
Может, миссис Уоррен уснула в кресле? Оно было придвинуто близко к камину, и Хэл что-то на нем разглядела – то ли сгорбившуюся старуху, то ли накинутый на спинку плед, выделяющийся темным пятном, но когда она осторожно подошла, протянув свободную руку в мерцающем свете, кресло только легко качнулось. На нем лежали несколько подушек.
– Миссис Уоррен? – тихонько позвала Хэл.
Она постаралась, чтобы голос не дрожал, но в тишине было что-то жуткое, нарушаемое лишь тихими шумами радио и поскрипыванием кресла-качалки на досках.
После кабинета гостиная показалась душно-перетопленной, и Хэл отерла испарину.
Из-за двери позади гостиной доносились звуки радио, и Хэл сделала осторожный шаг в ту сторону, но по пути задела маленький столик с наваленными на нем фотографиями, и они упали, штук пять-шесть.
– Черт!
Она поддержала стол, чтобы он не опрокинулся, но фотографии, как костяшки домино, одна за одной повалились на пол, и Хэл выпрямилась, на мгновение замерев. Сердце готово было выскочить из горла.
– Миссис Уоррен? – выдавила она дрожащим голосом. – Простите, это всего-навсего я, Хэл.
Но никто не вышел, и Хэл дрожащими руками принялась одну за одной собирать фотографии. С растущим беспокойством она увидела, что на них изображено.
Эзра. На всех фотографиях – Эзра. Эзра в младенчестве, на руках у миссис Уоррен, пухлая ручка тянется к ее щеке. Эзра-карапуз неуклюже бежит по газону. Эзра-юноша, почти непереносимой красоты, с ослепительной улыбкой, незащищенной, полной хитринки и лукавства. Эзра, Эзра, Эзра – это был практически алтарь святыне – ушедшему мальчику.
На камине стояла фотография, где были изображены все трое братьев. Никаких изображений Мэгги не было, хотя чего удивляться. Но не было и Мод. И ни одной фотографии самой миссис Уоррен, за исключением той, где она держит Эзру на руках.
Словно вся любовь искалеченного старого сердца, вся забота, доброта сосредоточились на одном человеке, сконцентрировались в луч обожания такой интенсивности, что Хэл будто обожгло кожу.
– Миссис Уоррен, – повторила она, чувствуя ком в горле, хотя от жалости или страха, сказать было трудно. – Миссис Уоррен, проснитесь, пожалуйста, мне необходимо с вами поговорить.
Ничего. Тишина.
Когда Хэл, выставив перед собой желтый альбом, дюйм за дюймом пробиралась по тускло освещенной комнате к задней двери, руки ее дрожали. В воображении ей представлялось, что когда она откроет эту дверь, то увидит в тишине и мраке сгорбленную фигуру женщины, которая ждет и наблюдает – как тогда, на чердаке.
– Миссис Уоррен! – В голосе Хэл послышались умоляющие нотки, почти всхлип. – Пожалуйста. Проснитесь.
Она подошла к двери. Ничего. Ни звука, ни шороха. Хэл положила руку на дверь и толкнула ее. Дверь открылась, представив взору узенькую спальню с единственной железной кроватью. Под кроватью Хэл разглядела пару теплых тапочек, а на гвоздике рядом с дверью халат. Самой миссис Уоррен в комнате не было.
Сердце у Хэл твердо билось в груди, на секунду она испытала облегчение, но затем почувствовала беспокойство другого рода. Если миссис Уоррен нет ни в гостиной, ни в постели, то где она?
– Миссис Уоррен! – крикнула Хэл, сама испугавшись своего крика. – Миссис Уоррен, где вы?
Тут в глубине комнаты Хэл увидела еще одну дверь. Она была приоткрыта.
– Миссис Уоррен?
Хэл вошла в спальню, ощущение незаконного вторжения усиливалось от каждого шага по частным покоям экономки. Одним уголком сознания она дрейфила при мысли о бешенстве миссис Уоррен, если та застанет ее здесь, но вместе с тем ее влекло что-то вроде восхищения – она с огромным интересом рассматривала распятие над аскетичной кроватью, фотографию Эзры на ночном столике и байковую ночную рубашку с трогательными кружавчиками, сложенную в ногах кровати.
Теперь Хэл было не просто любопытно узнать, что таится за наводящей ужас наружностью экономки. Ей хотелось… нет, было необходимо получить ответ. Ответ, который могла дать только миссис Уоррен.
Вытянутой рукой Хэл почти коснулась двери…
– Хэл?
Голос послышался сзади. Хэл рефлекторно подскочила и обернулась, уставившись широко раскрытыми глазами в темноту.
– Кто… кто здесь?
Сначала она ничего не различала, а потом что-то шевельнулось – темная фигура в дверном проеме. И ее обладатель шагнул в маленькую комнатку.
С чувством отстраненного удивления Хэл вдруг поняла, что снегопад прекратился и вышла луна, посылавшая слабые косые лучи на голые доски, разделявшие ее и этого человека.
– Хэл, что вы здесь делаете?
В низком голосе не было упрека, лишь озабоченность и еще любопытство.
– Э… Эзра, – промямлила Хэл. – Я… искала миссис Уоррен.
В конце концов, это правда.
– Зачем? С вами что-то случилось?
– Я в порядке, – выдавила Хэл.
А вот это уже неправда. Сердце у нее билось так тяжело и быстро, что шумело в ушах, и она с трудом могла утишить этот шум, чтобы расслышать собственные мысли.
Эзра сделал шаг вперед, в лунный свет, и протянул руку, словно хотел поддержать ее и отвести в надежное место.
– Хэл, вы уверены, что все в порядке? У вас очень странный вид. И что это у вас там? Книга?
Она опустила взгляд на руки, в которых все еще держала желтый альбом, а потом снова подняла их на Эзру, своего отца. Их глаза встретились, и это было как упасть в темную, усыпанную листьями воду, упасть в собственное прошлое.
Как-то в школе учительница Хэл проводила с ними эксперимент. Ученики должны были охладить бутылку с водой до температуры чуть ниже нуля, а потом сильно ударить ею по столу. Вода превращалась в лед с невероятной скоростью, словно по какому-то волшебству.
Стоя во мраке и глядя в темные, увлажненные глаза Эзры, Хэл чувствовала, как будто тот же процесс протекает в ней – мучительный холод мгновенно распространился откуда-то изнутри, обратил кровь в лед, конечности замерзли и закоченели. Потому что она поняла – совершенно точно поняла, не имея нужды в подтверждении, – что случилось с экономкой. Поняла странное выражение на лице миссис Уоррен в первый день, завещание миссис Вестуэй и ее вызывающее недоумение, загадочное послание Хардингу. Поняла формулировку завещания и произошедшую «ошибку» – то была вовсе не вина мистера Тресвика. Как вообще она могла подумать, что этот сухой, аккуратный маленький человек может допустить такую грубую ошибку? Он просто оправдал доверие своей клиентки и хранил тайну. А еще Хэл поняла, почему Абель уверял, что никакого Эдварда в тот день на озере не было, и почему Эзра отказался опротестовывать завещание и не купился на договор об изменении условий. Но яснее всего она поняла, почему ее мама отрезала себя от прошлого, а следом за ней и Хэл.
Эзра и Хэл неотрывно смотрели друг на друга. Казалось, время замедлило свой бег. В горле у Хэл пересохло, и, когда она наконец заговорила, голос был хриплым:
– Это альбом. Но… может быть, вам он знаком.
Хэл пыталась говорить легко, но слова звучали странно для нее самой, и она поняла, что заняла позицию обороны, словно чтобы защититься от неизвестного нападающего.
Лицо у нее напряглось, и она выдавила улыбку, растянув уголки рта, хотя скорее всего вышел оскал посмертной маски.
– Знаете, я очень устала…
Эзра взял у нее альбом, но не сдвинулся с места. Вместо этого он положил руку на стену и небрежно накренился, преграждая ей выход. Перевернув пару страниц альбома, он вскинул голову и улыбнулся Хэл:
– О… какое старье. Надо же, я представления не имел, что мать сохранила так много фотографий.
Хэл молчала, только смотрела, как он переворачивает страницы.
– Как вы разыскали этот раритет?
– Я… – Хэл с трудом сглотнула. Она заставила себя опустить руки, чтобы язык ее тела говорил, что она открыта, и постаралась придать себе расслабленный вид. – Мне не спалось. Решила поискать книгу и почитать. Пошла в кабинет.
– Понятно… А… вы, кстати, посмотрели фотографии?
Голос Эзры звучал непринужденно, даже небрежно. Но когда он задал этот вопрос, Хэл заметила в нем какую-то неуловимую перемену. Задевая больное место клиента, она слишком часто видела такие штуки у себя в офисе, чтобы теперь ошибиться. И теперь тоже увидела.
– Только п-первые. – Она заставила себя дышать медленно, ровно и, отстраненно слыша дрожь в своем голосе, попыталась унять ее, чтобы тот стал спокойнее, мягче. – А почему вы спросили?
– Просто так. – Но он уже не делал вид. Уже не улыбался, и сердце у Хэл забилось быстрее.
– Ладно… Тогда, наверно, я пойду спать, если не возражаете. – Она произнесла эти слова медленно, аккуратно, сохраняя полное спокойствие, ожидая, что он отодвинется и даст ей пройти.
Но Эзра только покачал головой:
– Ну, это вряд ли. Мне кажется, вы посмотрели альбом.
Повисла долгая, очень долгая пауза. Хэл слышала биение своего сердца. А потом что-то прорвалось, и она заговорила, едва успевая проговаривать слова, полные горькой правды:
– Почему же вы не сказали мне? Вы ведь знали. Знали. Это вы Эд. Почему вы оговорили бедного Эдварда?
– Хэл…
– И почему позволили мне думать, что моя мама… моя мама…
Но закончить фразу она не смогла, а лишь опустилась на кровать и обхватила голову руками, сотрясаясь в рыданиях.
– Вся моя жизнь – сплошная ложь.
Эзра молчал, только смотрел на нее неподвижно, и Хэл почувствовала, как холод внутри загустел до уверенности.
– Что вы с ней сделали, Эзра? – Она задала вопрос мягко, но он прозвучал – чем, собственно, и являлся – обвинением.
Лицо Эзры оставалось бесстрастным, но глаза он спрятать не мог, и в ярком лунном свете Хэл увидела зрачки – черные на темном фоне, – они вдруг резко расширились, а затем сузились. И она поняла, что угадала.
– Вы совершили одну ошибку, – спокойно сказала она. – Сегодня вечером. Ваши слова не давали мне покоя весь вечер, но я не могла ухватить, какие именно. Все думала, это был наш разговор в машине, но нет. На заправочной станции вы сказали…
– Хэл… – Голос Эзры прозвучал хрипло, он прокашлялся, как будто ему трудно было говорить. Отодвинулся от стены и скрестил руки на груди. – Хэл…
–
– Я не понимаю, о чем вы…
– О, ради бога.
Она встала и подошла к нему. Голова ее была на уровне его груди, но Хэл вдруг перестала бояться, испытывая лишь бешенство.
Что ж, этот человек ее отец, и она тоже способна на бешенство.
– Перестаньте валять дурака. – Хэл говорила спокойно, дрожь в голосе ушла. Вот оно. Вот это она умеет хорошо – читать людей, читать язык их жестов. Читать между строк правду, которую они хотели бы скрыть, даже от себя. – Нигде не говорилось, что это случилось около нашего дома. Наоборот, полиция старательно изъяла эту информацию из сообщений, поскольку я не хотела, чтобы люди толпились у моего подъезда. Вас там не было. Вы никогда не были у меня дома. Если только… вы все-таки были там.
– О чем вы говорите? – Слова прозвучали почти механически, как будто он знал, что ей известна правда, которую он скрывал все это время.
Потому что Хэл кое-что увидела. Что-то в его глазах, какое-то мерцание совести, что она видела сотни, тысячи раз прежде. И это сказало ей, что она права.
– Вы знали, – с полной убежденностью произнесла она. – Вы там были. Зачем?
Долго, очень долго он ничего не отвечал, просто стоял спиной к двери, скрестив руки на груди. Лицо его было в тени, лунный свет высвечивал для Хэл лишь сердито нахмуренные брови, но она не боялась. Она видела этого человека насквозь. Боялся он. Она прижала его в угол, а не наоборот.
– Эзра, вы мой… – Слово застряло у нее в горле. – Вы мой отец. Вам не кажется, что я имею право знать?
– О, Хэл. – Эзра покачал головой. Вдруг вся его сердитость ушла, он как будто погрустнел или сник от усталости, Хэл не поняла. – И почему же вы просто так этого не оставили?
– Потому что мне нужно знать. Я имею на это право.
– Мне жаль, – мягко сказал Эзра. – Очень жаль.
И тут до нее дошло.
– Это вы убили мою маму.
Правда ударила, как будто ее обдало ледяной водой, вышибив дыхание. Она почувствовала, что летит в глубокую черную пропасть убежденности. У нее возникло такое чувство, как будто она знала это всегда, и все-таки потрясение от собственных слов, сказанных спокойным, ровным голосом, было неслыханным. Хэл поймала себя на том, что захватывает воздух, как будто медленно тонет. А потом она вообще утратила дар речи, только качала головой – но не оттого, что не могла поверить. От отчаяния, если это вдруг окажется неправдой.
Но это была правда. И Хэл знала ее раньше, чем та дошла до сознания. Может быть, знала с тех пор, как впервые переступила порог этого дома. Просто не могла перенести.
– Мод собиралась открыть вам правду, – с грустью сказал Эзра. – Она написала матери, что вы имеете право знать и что она намерена рассказать все, когда вам исполнится восемнадцать. А я не мог ей этого позволить.
– И вы убили ее. И Мэгги тоже.
– Я не хотел. Господи, я любил ее, Хэл, тогда, но она… – Эзра покачал головой, как будто пытаясь, пусть сейчас, но понять. – Это был несчастный случай, но она просто взбесила меня, вот вам что нужно понять.
– Понимаю, – сказала Хэл, хотя ей трудно было произнести это слово. Она сглотнула. – У вас должна была быть причина.
– Убежать… оставить Трепассен – это я еще мог понять. – Эзра говорил медленно, опустив голову, словно обращаясь к самому себе. – Мать сделала ее жизнь невыносимой, а я был в пансионе. Что я мог сделать? Но потом она вернулась, Господи, она так изменилась, стала такой холодной, жесткой. Она подошла к дому – по-моему, это было в июле или августе, я как раз закончил школу. Матери не было, Мэгги заявила, что хочет поговорить со мной. Она сказала… – Он как-то гортанно хмыкнул. – Она сказала:
Я хочу сказать… Вы можете себе это представить? Это была… – Эзра чуть не задохнулся от воспоминаний. – Непомерная наглость. Сама сбежала, оставив меня гадать, куда она подевалась, что с собой сделала, а потом является из ниоткуда, не удосужившись даже извиниться, и требует денег. После всего, чем мы были друг для друга, после всего, что я… – Он опустился на кровать и обхватил голову руками.
– О Господи. – Слова вырвались, прежде чем она успела удержать их, и она тут же услышала голос мамы:
Она закрыла рот рукой, словно не давая себе говорить дальше, и просто стояла, глядя на его макушку, похолодев от потрясения. Где-то глубоко, в прагматичном уголке сознания ворочалась мысль:
Эзра опять заговорил – хриплым, надтреснутым голосом, склонив голову, как будто от тяжести собственного признания:
– Я предложил ей прогуляться, думал, если мы выйдем из дома, сходим куда-нибудь, где оживут более счастливые воспоминания… – Эзра покачал головой. – Мы пошли к озеру. Она любила наш лодочный сарай, но в тот раз там было страшно холодно, как будто все переменилось. Я попытался поцеловать ее, но она влепила мне пощечину. Пощечину – мне. – Он будто сам не мог поверить своим словам. – И я разозлился, Хэл. Ужасно разозлился. Обхватил ее шею и принялся целовать ее. А когда нацеловался, отпустил. И… – Эзра замолчал.
Хэл похолодела от ужаса. Она будто видела все собственными глазами: плеск воды о причал, отчаянная борьба бедной Мэгги, и вот она не удержалась на скользких досках… А что потом? Мэгги уходит вниз в холодную черную воду… Лодка, в которой намеренно проделали дыру, чтобы она затонула и покрыла тело.
И тишина. Надолго – больше чем на двадцать лет. Миссис Вестуэй и миссис Уоррен знали тайну, которую хранит озеро, потому и не стали поднимать ушедшую под воду лодку. Утонула и утонула, молодежь разъехалась, никому лодка больше не нужна.
– О Господи, – прошептала Хэл, не отнимая рук от лица. – О Господи.
Эзра поднял на нее глаза, в них стояли слезы.
– Мне так жаль, – было все, что он сказал.
А потом он встал и потянулся к ней. На мгновение, жуткое мгновение Хэл показалось, что он собирается поцеловать и ее.
Но она ошиблась. Она не сразу поняла, что он собирается делать.
– Пожалуйста, не надо. – Хэл шагнула назад, но преграждавший ей выход Эзра не пошевелился. Ей оставалось лишь пятиться назад, к другой двери, темной щели в конце комнаты. А там есть выход? Или тупик? У нее не было возможности это выяснить. – Прошу вас. Не нужно этого делать. Вы мой отец, я никому не скажу… – Эзра двинулся в ее сторону. – Ведь все всё поймут… Узнают, что вы возвращались… Увидят следы машины. Миссис Уоррен, она услышит…
Но и произнося эти слова, она понимала, что они бесполезны. Даже если миссис Уоррен еще жива и где-то неподалеку, она опять ничего не скажет об убийстве, совершенном ее дорогим мальчиком. Кричать бесполезно. Никто на свете не услышит Хэл. Однако вопреки рассудку она решила, что это единственный шанс, и, набрав побольше воздуха, закричала:
– Помогите! Кто-нибудь, помогите мне, я в ком…
И тут Эзра на нее набросился, как кот на мышь, закрыв ей рот рукой, заглушив крик.
Хэл укусила его ладонь со всей силы и, почувствовав вкус крови, одной рукой принялась шарить по прикроватному столику в поисках чего-нибудь – чего угодно, – что можно использовать в качестве оружия. Лампы. Чашки. Хоть рамки для фотографий.
Пальцы схватились за какой-то предмет, она почувствовала холодное стекло, и что-то очутилось у нее в руке. Решив, что это лампа, Хэл ударила Эзру по затылку со всей силой, на какую была способна, и услышала звук разбившейся лампочки.
Эзра убрал руку от ее рта и, зарычав от боли, схватил за запястье, заставив бросить лампу, и Хэл опять набрала воздух в легкие, но на этот раз, прежде чем смогла закричать, его руки обхватили и сдавили ее шею.
Хэл еще раз потянулась к столику, но быстро сдалась. Не получится. Страшно болела шея, на которую сильно давил Эзра, и инстинкт заставил ее поднять руки, чтобы попытаться ослабить хватку.
Бороться было уже не так важно. Важно было дышать.
Хэл подняла руки, запустив ногти в тыльную сторону ладони Эзры, стараясь ослабить его пальцы, чтобы хоть разок судорожно глотнуть воздуха. Но хватка была невероятно сильной, и она чувствовала, как сдается, уступает, все перед глазами рассыпалось на черные и красные фрагменты, гул в ушах затихал и снова наваливался темной волной, а боль в горле резала ножом. Ей представилась женщина с завязанными глазами с десятки Мечей, заключенная в темницу из клинков, ослепшая, окровавленная, томящаяся в заточении, и, теряя силы, Хэл еще успела подумать:
Она вспомнила маму, мелькнула мысль, как быстро все произошло. И только следующая мысль была о том, как же странно, что из человека так быстро можно вышибить жизнь…
Хэл все еще брыкалась, больше инстинктивно, чем осмысленно, и распадающаяся перед глазами картинка перемежалась с лицом Эзры: рот у него отвратительно распялился от горя, слезы стекали с носа.
– Мне жаль, – услышала она сквозь гул в ушах. – Мне жаль, я этого не хотел…
Ноги уже почти не двигались. Она хотела крикнуть, попросить его сжалиться над ней, но не могла даже шепнуть, не то что сказать. Давление на шею было слишком велико, ей нечем было больше дышать.
Она точно не поняла, чей это голос. Мэгги? Мод? А может быть, ее собственный – всего-навсего ее собственный голос.
Но у нее не осталось больше сил. Эзра раздавил ее пальцами. Все стало отдаляться. Смысла сражаться нет. Он слишком силен. И она отпустила его руки, перестав отдирать их от шеи.
В этот момент тыльной стороной ладони она задела какой-то предмет на кровати, который во время сражения упал со столика. Хэл обхватила его, из последних сил подняла и двинула Эзре в лицо.
Прежде чем она поняла, что это сломанная рамка, послышался хруст стекла, и бровь у Эзры сильно закровила. Он вскрикнул от боли и, убрав одну руку с ее шеи, принялся ощупывать осколок стекла над глазом, его ослепила выступившая кровь. На секунду Хэл в ужасе замерла. Она понятия не имела, как глубоко вошло стекло, задело ли что-то жизненно важное. Правда, ей хотелось знать.
Однако она торопливо отбросила рамку, просунула пальцы под его руку, которая все еще держала ее за шею, и со всей силой, какую могла собрать, коленом ударила ему в пах.
Эзра отпустил ее.
Шатаясь, хватая ртом воздух, который раздирал больное горло, Хэл бросилась к двери в дальнем конце комнаты.
– Нет, не смей! – Крик беспримесного бешенства, только осипший, но возвращаться было слишком поздно, даже если бы она и хотела.
Хэл налетела на дверь, та подалась под ее тяжестью. Она не сразу поняла, что летит кувырком вниз по холодным ступеням, и наконец приземлилась на самом дне лестничного колодца.
Было совсем темно. В голове у Хэл застучало там, где она ударилась во время первого падения, а горло раздирало от боли. Она могла бы погибнуть, если бы не упала на что-то мягкое, податливое. Только опершись рукой, чтобы попытаться встать, и почувствовав под ладонью мягкие волосы, она поняла, что это, и постаралась унять скулеж, рвущийся из раненого горла. Миссис Уоррен. Пальцы Хэл пошарили по лицу, очкам, открытому рту. Тело экономки была совершенно холодным.
Но у Хэл не оставалось времени на дальнейшие размышления. Она слышала, наверху Эзра в бешенстве мечется, как раненое животное, натыкаясь то на кровать, то на стул. Но еле держась на ногах, он все-таки приближался к двери, через которую она вылетела в подвал. Он мог очутиться здесь в любой момент, и тогда она погибла. Даже раненый, он был намного, намного сильнее ее и не собирался отпускать ее.
Итак, она в подвале под домом. Единственный вопрос: где другой выход?
Хэл выставила вперед руки и осторожно двинулась по подвалу, то и дело натыкаясь на пустые бутылки и какие-то непонятные предметы, и испытала острую боль, ударившись голенью о ребро ящика.
Позади, в темноте, было тело миссис Уоррен. Луч серого лунного света уже пронзил черноту, и Хэл услышала хриплое тяжелое дыхание, значит, Эзра все-таки дошел до двери и теперь спускается по каменным ступеням.
– Хэл! – позвал он, и его голос отдался таким эхом, какое могло быть только в просторном подвале, намного больших размеров, чем ей показалось сначала. – Хэл, не убегайте. Я могу все объяснить.
Горло у нее слишком болело и воспалилось, она не смогла бы ответить, даже если бы собиралась это сделать, но никак нельзя было выдать свое местоположение. Хэл остановилась, прижалась спиной к стене, прислушиваясь к дыханию преследователя. Судя по звуку, Эзра удалялся от нее, и Хэл, затаив дыхание и продолжая прижиматься к стене, стала двигаться в другую сторону.
В темноте она потеряла ощущение направления, но подвал вроде бы раскинулся влево от нее и вперед. Тело миссис Уоррен и ступени, ведущие наверх, – справа. Эзра, кажется, находился впереди и двигался вглубь, под дом, и Хэл продолжила медленно пробираться вдоль стены, чувствуя спиной сырой кирпич. На руках у нее была горячая кровь, и она решила, что, наверно, порезалась, когда ударила Эзру рамкой, хотя момента этого не помнила.
– Хэл! – прогудел голос Эзры, отдавшись эхом под сводами.
Затем послышался скрежет и вдалеке, справа от Хэл, зажегся огонек – желтое пламя зажигалки Эзры, которую он поднял над головой, осматривая пространство.
Прежде чем зажигалка погасла, кое-что произошло. Во-первых, Эзра увидел ее, Хэл поняла это по тому, как он повернулся в ее сторону. Ужасающая маска Пьеро исказила его лицо: половина чистая, а половина размалевана темной кровью, во мраке просто черной. И во-вторых, Хэл рассмотрела подвал – аккуратную дорогу между рядами пыльных бутылок и сводчатой колоннадой, которая вела к двери в парк.
На мгновение она замерла, всматриваясь с расстояния в лицо Эзры, которое высвечивал огонек зажигалки. А потом это лицо расплылось в устрашающей ухмылке, зажигалка погасла, и он побежал.
Хэл тоже побежала, не видя куда, зная только нужное направление. Спотыкалась о разбросанные бутылки и мышеловки, с хрустом наступала на маленькие скелеты мышей. Падала, поднималась и все время слышала позади тяжелое дыхание торжествующего Эзры, потому что ему подвал был известен, это его дом, его территория, и она вспомнила, как он рассказывал, что в детстве они с Мод играли тут в прятки. Это его дом.
Но он ранен, а Хэл – нет, у нее есть фора, она уже различала слабые проблески луны в щель двери, ведущей в парк, и, резко прибавив скорости, принялась молиться – богам, в которых не верила, силам, которые отрицала всю свою жизнь, – молиться о спасении.
А потом она оказалась у двери, ухватилась за холодную металлическую ручку и попыталась повернуть ее пальцами, скользкими от крови. Тяжелые шаги и хриплое дыхание приближались… Дверь подалась, и она выбежала на лунный свет и бежала, бежала, бежала в благословенном свете растущей луны, почти таком же ясном, как дневной.
Ноги понесли ее вниз, и она была уже на полпути, когда, пошатнувшись от ужаса, поняла, куда бежит. Хэл оглянулась, но было уже поздно: Эзра тоже выбежал из подвала и увидел ее. Если она повернет обратно к дому, он ее перехватит. Больше бежать некуда, и может быть, сказал внутри ее тонкий ясный голос, с самого начала было решено отвести ее именно туда. Где все начиналось и все закончилось. К лодочному сараю.
Эзра был уже почти посередине газона, его чиркающие следы оставляли глубокие вмятины на белом снегу, когда Хэл бросилась в укрытие рощицы и, раздирая руки, начала медленно протискиваться сквозь кусты ежевики. У нее в голове стучала только одна мысль – как можно больше увеличить расстояние между собой и Эзрой, и тогда, возможно, если ей удастся каким-то образом обогнуть озеро, она выйдет на дорогу и остановит проезжающую машину…
Когда Хэл выбралась из зарослей ежевики, ноги были разодраны в кровь. Она находилась в пятне лунного света на берегу озера. Позади Эзра только начал продираться через подлесок, но ему потребуется меньше времени, чем ей. Она уже развела по сторонам колючие кусты, а ему оставалось только пройти по проложенной ею тропе.
– Хэл, – просипел он. – Хэл, пожалуйста.
И было в его голосе такое отчаяние, что ей почти захотелось сказать:
– Хэл, – дохнул Эзра.
Половина лица у него почернела от подсыхающей крови, но свежая рана над глазом еще сочилась красным. Одежда разодрана ежевикой, руки и ноги исполосованы порезами. Осмотрев себя, Хэл, наверно, расхохоталась бы, если бы не была в таком ужасе и изнеможении.
– Остановитесь. – Он протянул к ней руки. – Не надо больше бежать. Прошу… Пожалуйста, стойте.
Она хотела ответить. Хотела закричать на него, обложить его многоэтажной бранью за то, что он сделал с Мод, с Мэгги, с миссис Уоррен. Хотела рассказать ему о надеждах, которые связывала с отцом, и чем все в конечном счете обернулось.
Но у нее слишком болело горло. Эзра приближался к ней медленным, осторожным шагом, протягивая руки, обещающие мрачные объятия, а она только качала головой, сглатывала слезы, размазывая их по щекам и обхватив себя, чего никогда бы не позволила ему.
– Хэл, пожалуйста, – повторил Эзра, и она попятилась назад, на замерзшую поверхность озера.
Лед треснул, но удержал ее. Она сделала еще шаг и увидела, как его лицо вдруг изменилось: осторожная просьба превратилась в бессильное, ужаснувшее ее бешенство.
– Пожалуйста, не надо, – выдавил он. – Это опасно.
– Хэл, вернитесь! – крикнул Эзра. А потом, почти со смехом: – Что вы собираетесь делать, ради всего святого? Стоять там всю ночь? Вам придется вернуться.
Хэл сделала еще шаг. Она уже почти добралась до острова. А оттуда оставалось всего ничего до другого берега и границ имения.
– Хэл! – зарычал Эзра, и она увидела над головой бьющиеся крылья – испуганные сороки проснулись и взлетели, тревожно стрекоча и кружась, в тишине леса осыпая небольшие комья снега. – Хэл, немедленно идите обратно.
Но она только в третий и последний раз покачала головой, а потом он ступил на лед.
Лед выдержал. Когда он посмотрел под ноги, затем опять на нее, ухмыляясь от понимания того, что это означает, Хэл облила волна горячего ужаса, а потом страшный холод.
– Ах вы… – двинувшись в ее сторону, начал он, – ах вы, маленькая…
Но закончить фразу ему не пришлось. Послышался громкий хруст и треск, и на ледяной поверхности озера под его ногами образовался пролом. Эзра провалился в дыру, ударяясь головой о ледяные края, и исчез под черной водой.
– Эзра! – закричала Хэл, точнее попыталась крикнуть, но разодранное горло выдало лишь тихий писк, стон, в котором едва ли можно было разобрать имя. – Эзра.
На поверхности воды ненадолго расцвели неторопливые пузыри… и все. Оно стало неподвижным, безмолвным.
Эзры больше не было.
– О, какая же вы счастливица! – сказала санитарка, раздергивая занавески.
– Что? – прохрипела Хэл, у которой разламывалась голова, а горло нестерпимо болело, когда она пыталась говорить.
– Посетители. И с таким чудесным букетом цветов. Вам помочь надеть халат?
Хэл покачала головой, гадая, какие же это могут быть посетители. Вероятно, опять полиция, хотя у нее было ощущение, что она рассказала о событиях в Трепассене столько раз, что сбилась со счета, – точно больше, чем могло выдержать больное горло. Хотя неужели же полицейские принесут цветы?
Санитарка ушла, заторопившись по коридору к следующему пациенту, и Хэл села в кровати, одернула футболку, поправила руками волосы и постаралась приготовиться к любому, кто войдет в ее отсек.
Но ей так и не удалось подготовиться к тому, чтобы увидеть тех, кто, волнуясь, шел по коридору. Абель и Митци. Абель нес букет цветов – чуть ли не больше его самого, – а у Митци было в руках нечто, напоминающее по форме домашний пирог.
– Привет, Хэрриет, – осторожно сказал Абель, и Хэл увидела, как у него двинулся кадык, когда он от неловкости сглотнул. – Надеюсь… Надеюсь, все в порядке.
Голос его замер, и вперед вышла Митци, ее розовое лицо было розовее обычного.
– Если честно, Хэрриет, мы оба вполне способны понять, если вы не можете видеть обитателей Трепассена, поэтому прошу вас, не стесняйтесь и, если что, попросите нас уйти. С моей стороны это чистый эгоизм, я так разволновалась, когда услышала новости. Хардинг дома с детьми, а Абель любезно согласился подбросить меня… О нет, Хэрриет, пожалуйста, не вставайте.
Хэл не без труда спустилась с кровати, нетвердо поставив ноги на пол, и упала в такие крепкие, твердые объятия Митци, что ей даже нечем стало дышать.
– О, моя дорогая, – все повторяла Митци. – О, моя дорогая, какое испытание, ну и ну, этот жестокий, ужасный человек… Я даже не могу…
Она осеклась и отступила, уверенным жестом вытерев глаза краешком платка от «Гермеса». Вперед вышел Абель. Он не стал обнимать ее, во всяком случае, не в полном смысле этого слова – просто положил обе руки на плечи, мягко поддерживая, словно боялся, что она сломается, и глядя с такой печалью в серых глазах, что у Хэл ком встал в горле.
– О, Хэрриет, вы сможете нас простить?
– Простить вас? – попыталась переспросить Хэл, но ободранное горло оборвало слова, и ей пришлось повторить, чтобы посетители смогли ее понять. – Что же мне вам прощать?
– Все, – многозначительно ответил Абель. Он сел у изголовья кровати на маленький жесткий стульчик, а Митци устроилась в ногах. – За то, что мы, ничего не зная, позволили вам ввязаться во все это. За то, что были слепы двадцать лет. В глубине души я чувствовал, что что-то не так, да все мы чувствовали. Но он был так очарователен, с ним было так весело, когда он этого хотел.
– И никто из вас не знал правды? – с трудом спросила Хэл.
Это был вопрос, не утверждение, и Абель покачал головой.
– Мать знала. И… я думаю, миссис Уоррен тоже, почти наверняка.
– Миссис Уоррен? – Митци пришла в ужас. – Она знала и ничего не сказала?
– Она его любила, – просто ответил Абель. – И мать, полагаю, тоже, по-своему. Наверно, они чувствовали… – Он развел руками. – Ну, что сделано, то сделано. Мэгги было не вернуть. И возможно, они думали – простите меня, Хэл… – Абель сделал глубокий вдох. – Я хочу сказать, возможно, они считали, что она его спровоцировала и он не стерпел. Ну, что-то вроде преступления, совершенного в состоянии аффекта.
– Да, миссис Уоррен все знала, – сказала Хэл. Горло болело, и она глотнула воды из стакана, стоявшего в изголовье. – Он не мог быть в этом уверен, но, зная отношения двух женщин, предполагал. А это серьезная опасность. Поэтому он и убил ее. Она пыталась предупредить меня. А я не поняла. Решила, она мне угрожает. Я думала, она расставила мне ловушку на лестнице, чтобы запугать, чтобы я уехала, но это был… – Она умолкла. Как это сказать?
Она словно оцепенела от бессмысленности. Мод, Мэгги, попытка убить ее саму. Она не могла простить Эзру, но могла его понять. Он убил в припадке бешенства, от какой-то исковерканной любви. Ведь по большому счету главной и единственной любовью Эзры был он сам. Его избаловали слепым обожанием, он долго жил в полной беззаботности, ему незнакомо было чувство ответственности, и любое препятствие на пути осуществления своих желаний он воспринимал как конец света. А тут вдруг Мэгги предъявляет ему какие-то требования. Он просто не мог этого вместить. А где-то живет сестра, которая подозревает или знает правду. Как тут не подстраховаться? Но миссис Уоррен… У Хэл было еще множество вопросов – вопросов, на которые могла бы ответить только миссис Уоррен, и ей захотелось плакать. Вспомнилось лицо миссис Уоррен в первый день – пришедшее ей на ум сравнение с ребенком, который смотрит, как кошка подкрадывается к ничего не подозревающим голубям, – смотрит в устрашающем предвкушении кровавой бойни, которая сейчас произойдет. Тогда Хэл казалось, что кошка – это она сама. Теперь она поняла – кошкой был Эзра. Однако миссис Уоррен видела опасность и не сделала ничего, чтобы предотвратить развитие событий. Лишь попыталась предупредить Хэл.
– Она одна оставалась из тех, кто знал правду, – медленно сказала Хэл. – И он… боялся, что она может предупредить меня.
Она мысленно пробежалась по прошедшим годам, подсчитывая погибших, которые валились, как костяшки домино, после первой вспышки ярости в лодочном сарае. А последняя костяшка – она сама, Хэл. Только вот она не повалилась. В отличие от него.
– Митци… Я соболезную вашей утрате.
– А я вашей, – ответила Митци, и в ее круглом розовом лице была мудрость, которую Хэл совершенно не ожидала встретить в этой женщине. Бесконечное сострадание под самодовольным фасадом. – Это был ваш отец.
От этих слов вздрогнул Абель, не Хэл. Он закрыл лицо руками, как будто не мог всего этого слышать, так что Хэл захотелось протянуть руку, сказать, что все в порядке и так и останется. Каким бы ни был ее отец – он утонул. Зато у нее была не одна, а две замечательные матери, которые боролись за нее, берегли ее, и она этим счастлива. Но Хэл не могла найти нужных слов.
– Когда вам станет лучше, – Митци потрепала ее по коленке, – нам придется еще раз встретиться с мистером Тресвиком, Хэрриет.
– Тресвиком?
– Похоже… Словом, похоже, миссис Вестуэй прекрасно знала, что делает, когда составляла завещание.
– Мистер Тресвик уже разобрался во всей этой путанице, – сказал Абель. – С учетом того, что нам сегодня известно, формулировка документа вполне однозначна и недвусмысленна. Наследство предназначается вам, Хэл. С самого начала предназначалось. Имение ваше.
– Что?! – Удар был таким неожиданным, что восклицание вырвалось чуть ли не обвинением, а потом Хэл не могла придумать, что сказать.
Абель продолжал:
– Мать знала, что вы ее внучка. Мне кажется, это очевидно. Что до завещания… я думаю, она хотела, чтобы все мы терзались вопросами, начали копаться в прошлом. Вот что она имела в виду, как мне кажется, написав ту строчку в письме Хардингу.
И наконец поняла, какой маховик запустила миссис Вестуэй своим завещанием. В этом, конечно, много не только злобы, но еще и трусости. Правда являлась таким кошмаром, что при жизни она была не в силах посмотреть ей в лицо. И бабка ждала, пока сама она будет недосягаема, а вся тяжесть падет на оставшихся.
На какой-то момент Хэл представила, как прикованная к кровати старуха, за которой беззаветно ухаживает миссис Уоррен, замышляет будущую катастрофу. Интересно, она потирала руки, когда подписывала завещание, полная желчного ликования? Или делала это с унылой покорностью и жалостью к живым? Теперь уже не узнать.
– Что меня занимает, – медленно сказал Абель, – так это почему Эзра не согласился на договор об изменении условий, который вы предложили. Для него это был идеальный выход – признать, что вы не внучка нашей матери. Я думаю, мать рассчитывала, что вы такая же жадная и ненасытная, как и мы все, и будете искать правду в суде. Она и представить не могла, что вы откажетесь от наследства без боя. Вы оказались благороднее, чем она могла себе представить.
– Это вовсе не благородство, – покачала головой Хэл. В горле у нее саднило, словно оно пыталось заставить ее замолчать, но она упрямо сглотнула и сипло продолжила: – Получив письмо от мистера Тресвика, я сразу поняла, что произошла ошибка. И внушила вам, что сама так же сбита с толку, как и вы, но на самом деле никто меня ни с какого толку не сбивал. Я приехала сюда… – Хэл помолчала. Сможет ли она сделать это? – Я приехала сюда, чтобы вас обмануть. Вы не представляете, ни один из вас не в состоянии понять, что это такое – столько бороться, не знать, откуда брать деньги на квартиру в следующем месяце. Вы были богаты, и я решила… – Она опять замолчала, накручивая на пальцы уголок простыни. – Я решила, что это ход судьбы, чтобы подправить весы. Получить на пару тысяч больше или меньше для вас не имело никакого значения, а для меня это было все. Я в бегах от подпольного ростовщика. – Каким мелким, неважным казался сейчас мистер Смит и его мелкие угрозы по сравнению с тем, что ей пришлось пережить. – Чтобы все уладить, мне нужно всего несколько сотен фунтов. Я надеялась, что смогу уехать и начать новую жизнь. И только увидев вас, поняла, что была неправа, а узнав, что наследство вовсе не шуточное, что это целое имение, я почувствовала, что мне это не по силам. Но мне кажется, я знаю, почему Эзра не согласился на договор об изменении условий.
– И почему же? – спросил Абель, и в его голосе послышалось некоторое беспокойство, как будто у него больше не было сил на очередные разоблачения. Хэл решила, что он заметно постарел с того дня, когда она махала ему рукой под часами на пензанском вокзале. Но выражение боли и морщины еще больше подчеркивали доброту в глазах, и ей стало стыдно за свои подозрения.
– Я думаю… Думаю, его беспокоило, что Хардинг продаст дом. Тогда бы обнаружилось тело и началось расследование.
– Вы о чем, Хэрриет? – спросила Митци. Она наклонилась и взяла руку Хэл в свои. – Эзра успел вам что-то рассказать?
– Я думаю, что моя… – Это слово причиняло боль, вонзаясь в раненое горло. – Что моя мама все еще там. Я думаю, ее тело в озере, у лодочного сарая. Можно попросить… – Она опять сглотнула и прокашлялась, горло горело оттого, что она так много говорила. – Попросить полицию посмотреть под водой рядом с лодочным сараем?
– О Господи, – прошептал Абель. – Боже милосердный. И мать жила с этим двадцать лет.
В маленьком больничном отсеке наступила тишина, каждый погрузился в собственные мысли, собственные воспоминания, собственные кошмары.
В этот момент звякнули кольца занавески, отделяющей отсек, и косой луч почти слепящего солнечного света упал на кровать. В проеме между занавесками стояла давешняя бойкая санитарка.
– Дорогие мама и папа, боюсь, часы посещения подошли к концу, – довольно игриво сказала она. – Пока-пока, до завтра, если вам будет угодно. А нашей юной леди нужно поберечь горло.
– Сейчас… сейчас, всего одну минуту. – Абель встал, оправил брюки и, улыбнувшись, подмигнул Хэл. – Простите, Хэл, было бессовестно заставлять вас говорить так долго. Я понимаю, как вам больно. Но прежде чем мы уйдем, я должен кое-что вам передать. – На лице его появилось болезненное выражение, когда он рылся в кармане, откуда достал сложенный вчетверо лист бумаги. – Я сомневался, показывать вам или нет, Хэрриет, но… В общем… – Он протянул ей лист. – Оригинал у полиции, а это было найдено в личных вещах миссис Уоррен. Это… письмо. Необязательно читать его сейчас, но…
Теряясь в догадках, Хэл взяла письмо.
– Ну вот, как все чудесно, – сказала санитарка. – А теперь пора дать нашей пациентке отдохнуть.
– Я зайду завтра, дорогая, – сказала Митци и, наклонившись, поцеловала Хэл в щеку. – А пока… Я знаю, что такое больничная еда. – И она похлопала рукой по коробке, которую поставила на столик. – Домашний кофейно-ореховый пирог поможет вам чуть нагулять жирок.
– Ладно, мама, а теперь уходим, – сказала санитарка. – Да, и хорошо, если бы вы принесли завтра одежду. Врач сказал, что можно выписывать, так что сможете забрать ее с собой.
– О-о-о! – вырвалось у Хэл. Сердце у нее упало, когда она представила долгий путь на поезде обратно в Брайтон, холодную пустую квартиру. – Митци – не моя мама. Я не могу… Я хочу сказать, я не собираюсь… Я останусь одна.
– Может, у вас есть друзья, кто мог бы приехать и побыть с вами? – спросила потрясенная санитарка.
– Я ее тетка, – сказала Митци, распрямляясь во весь свой невысокий рост, – и мы будем счастливы взять Хэрриет к себе до тех пор, пока она не будет в состоянии вернуться в собственную квартиру. Нет! – Она повернулась к Хэл, останавливая одним взглядом готовые вырваться у той возражения. – Ничего не хочу слышать, Хэрриет. До свидания, дорогая, мы придем завтра с какой-нибудь одеждой. Надеюсь, весь пирог будет съеден. Иначе вам придется иметь дело со мной.
Хэл смотрела, как они шли по коридору, рука об руку, и улыбнулась Абелю, который по-свойски помахал ей, когда они заворачивали за угол к главному выходу, но по совести, улегшись на подушку, испытала облегчение, оттого что осталась наедине со своими мыслями. Она закрыла глаза, вдруг почувствовав страшную усталость.
Боль в горле была значительно сильнее, чем она призналась Митци и Абелю, даже без ужасающих возможных последствий, перечисленных ей вчера врачом. Диапазон был от несущественных – вроде хронического заболевания голосовых связок – до самых серьезных: скрытого поражения мозга от нехватки кислорода или отрыва тромба вследствие повреждения сосудов, что может привести к удару или даже к смерти спустя несколько недель. Однако такое случается крайне редко, утешил ее врач. Это нужно понимать, но беспокоиться нечего, Хэл и не беспокоилась – теперь уже нет.
Она собиралась натянуть простыню и уснуть, но что-то хрустнуло под пальцами, и Хэл поняла, что держит в руках лист бумаги, который ей передал Абель. Она медленно развернула его.
Это была одна-единственная страница, исписанная удлиненными, петляющими буквами, таким знакомым почерком, что у нее прервалось дыхание. Она узнала почерк мамы. Никакого сходства с круглыми, несформированными буквами из дневника. Это был почерк, с которым она выросла, который видела на открытках к Рождеству и дню рождения, на списках, что купить, и в письмах. Видя его сейчас, она не понимала, как могла хоть на секунду подумать, что та же рука вела дневник. Некоторое сходство было в почерке, которым было написано письмо, чувствовалась энергия и решимость, отчего у нее в груди болезненным узнаванием сжалось сердце.
Мама.
Пытаясь сосредоточиться на письме, Хэл поняла, что глаза наполнились слезами. Это было как слышать мамин голос, потрясение, которого ни разу не дало ей чтение дневника.
Она яростно сморгнула, и буквы стали четкими.
Хэл уронила письмо на простыню, глаза наполнились слезами, и ей так захотелось протянуть руки и обнять маму, через все эти годы.
Как это письмо попало к миссис Уоррен? А оно вообще дошло до миссис Вестуэй? Или миссис Уоррен перехватила его? Как бы там ни было, но кто-то из них предупредил Эзру. И во второй раз в жизни ее отец, чтобы спасти себя, убил невинного человека.
Если бы… о, если бы только Мод не послала это письмо! Это казалось невероятно наивным – сдать такой тяжкой борьбой добытую анонимность, предупредить мать о том, что она намерена сделать.
Может быть, Мод недооценила Эзру? Или слишком верила миссис Вестуэй? Какое-то время они состояли в переписке, это явствовало из письма. Может быть, дочь стала больше доверять матери, полагая, что если та так долго хранила ее тайну, то она может доверять ей и дальше, и наконец раскрыла миссис Вестуэй секрет, который больше не могла носить в себе.
Но все-таки Хэл не была уверена. Тут что-то еще, связанное с попыткой миссис Уоррен предупредить ее… какое-то непреходящее чувство вины. Она вспомнила гостиную, фотографии в рамках, на которых запечатлен ангелоподобный маленький мальчик, которого миссис Уоррен любила так долго, и мужчина, в которого он превратился.
Возможно, ради этого мальчика экономка написала ему письмо, сказав, что Эзра должен быть осторожен, держаться подальше от Трепассена. И только впоследствии поняла, что натворила.
Хэл никогда не узнать истинную последовательность событий. Она понимала только, что это письмо стало первым звеном в цепи предательств, которые привели к жаркому летнему дню, визгу тормозов и изувеченному телу мамы на дороге возле собственного дома.
Она закрыла глаза, чувствуя, как сквозь веки просачиваются слезы и текут по носу, и ей захотелось – сильнее, чем когда-либо в жизни, – вернуться в прошлое и сказать маме, что все в порядке.
– Вы не спите, дорогая? Чаю?
В ее мысли ворвались слова, произнесенные с корнским акцентом, и Хэл открыла глаза. У столика на колесиках стояла санитарка, держа в одной руке фарфоровую чашку, а в другой металлический чайник.
– Да, пожалуйста. – Хэл тайком утерла слезы на носу и сморгнула остальные, пока санитарка наливала ей чай.
– О, домашний пирог, как здорово! Я дам вам еще блюдце. – Санитарка помогла Хэл положить на тарелочку большой кусок и поставила ее на прикроватный поднос.
После того как она ушла к следующему пациенту, Хэл отломила кусочек и положила в рот. Масляный крем таял во рту, смягчив разодранное горло, а заодно и горькие мысли.
Нельзя вечно топтаться на том, что могло бы быть, надо двигаться только вперед, к другому будущему.
Письмо все еще лежало у нее на коленях, она аккуратно его сложила и потянулась положить на шкафчик рядом с кроватью. В этот момент пальцы задели лежавшую там коробочку из-под табака, и, подчинившись внезапному импульсу, Хэл открыла коробочку, закрыла глаза и перемешала карты.
С закрытыми глазами могло показаться, что она дома, в маленьком офисе на пирсе, чувствует под пальцами обтрепанные края карт, их гладкие рубашки скользят, и каждое движение меняет возможности, которые может предложить жизнь, задает вопросы, открывает разные правды.
Наконец Хэл остановилась, обняла колоду ладонями и сняла ее, а затем открыла глаза и невольно улыбнулась сквозь непролитые слезы, которые все липли к векам. Мир. В колоде Хэл на этой карте была изображена женщина средних лет с длинными темными волосами, смотрящая прямо вам в глаза. Она стояла, гордо подняв голову, твердо расставив ноги, в кольце цветочной гирлянды. В каждом углу четыре символа Колеса Фортуны говорили о том, что мир, подобно колесу, постоянно вращается и дорога, по которой как бы долго ни идти, в каком-то смысле закончится там же, где и началась. Женщина улыбалась, хотя несколько печальной улыбкой. А в руках она держала земной шар, словно убаюкивала ребенка.
У Хэл не было вопроса в голове, когда она открывала колоду, и тем не менее она получила ответ.
Она знала, что сказала бы, открыв эту карту клиенту у себя в офисе. Она бы сказала:
И это правда. Все это правда. Но не это Хэл видела, глядя на карту, или не одно это. В детстве она называла эту карту по-другому. Она называла ее Мамой.
В таро нет карты матери, самая близкая к ней – Императрица, густые золотые локоны которой символизируют женственность и плодовитость. Но когда Хэл смотрела на карту Мир, на бесстрашную темноволосую женщину, убаюкивающую мир на своих руках, она видела лицо мамы. Ее темные глаза, полные мудрости и легкой иронии, ловкие руки, печальную и вместе с тем сострадательную улыбку.
Она называла Мир Мамой, поскольку для нее мир и был мамой.
Но правда в том, что мир на самом деле более странный и более сложный, нежели ей казалось в детстве. В равной степени это относилось и к ней самой.
Вдруг она почувствовала усталость, огромную, невероятную усталость, отодвинула пирог, положила карты обратно в коробочку – все, кроме Мира, и легла на бок, прижавшись щекой к прохладной белой подушке, с картой Мэгги, прислоненной к шкафчику, глядя в лицо Мод.
Глаза закрылись, и постепенно ее стал забирать сон.
С обратной стороны век она видела узоры – огненные очертания, меняющиеся под воздействием искр в закручивающиеся листья, потом в птичью стаю, яркую на фоне красно-черной тьмы, – и вспомнила сорок в имении Трепассен, кружащихся и стрекочущих на фоне неба, и стишок, который вспоминал мистер Тресвик в первый день, когда они подъезжали к усадьбе.
И еще она думала о тайнах, накопившихся за все эти годы, – о тайне Мэгги, выдирающей страницы из дневника, о лжи Мод, которая оберегала ее, чтобы защитить от ее же отца. О тайнах, которые хранил отец, а потом преступление перебродило в яд, изменивший всю его жизнь. О миссис Вестуэй и миссис Уоррен, которые год за годом жили с ужасной правдой о том, что сделал их любимый мальчик и что таило в своей темноте озеро.
И она услышала голос, теперь свой собственный голос, твердый, ровный, не изменившийся после всего, что случилось.
Она знает правду. И только это имеет значение.
Она прошла через вращающиеся двери, ее каблуки-шпильки цокали по декоративному мраморному полу, когда она вошла в шикарный вестибюль отеля. Там было много народу. Это было хорошо. Ее взгляд метнулся к консьержу за блестящей изогнутой стойкой регистрации и группам хорошо одетых японских туристов, бизнесменов и богатых гостей, суетящихся вокруг нее, за которыми громоздились дизайнерские сумки. Она выбрала идеальный момент — и обдуманно. La Reymond, один из самых престижных пятизвездочных отелей Найтсбриджа, придерживался политики позднего выезда, разумеется, за дополнительную плату, и его эксклюзивная клиентура не задумывалась о том, чтобы платить за такие преимущества. Она осталась бы относительно незамеченной в суматохе людского движения.
На улице тоже шел сильный дождь; еще один бонус — в сырую погоду люди всегда были озабочены тем, чтобы не испортить свои дорогие фены и костюмы. Она смахнула несколько капель дождя с плеч своего тренча Burberry, который была одета с поднятым воротником, и сосредоточилась на том, чтобы идти прямо к лифтам, стараясь не поскользнуться на мокром мраморном полу, поскольку ее лакированные туфли на шпильках оказались еще более ненадежными в таких условиях.
Она вошла в лифт, коротко улыбнувшись пассажирам, прежде чем повернуться к ним спиной, затем выскользнула на третьем этаже и прошла два лестничных пролета до пятого. Номер в пентхаусе 106. Она позвонила в звонок и услышала, как его массивная фигура пошевелилась, когда он встал, чтобы открыть дверь.
«Привет, папа Медведь». Она вошла в номер, бросила сумку на огромную круглую кровать и распахнула пальто. Она сразу же заметила «магнум оф Краг» со льдом и маленькую, цвета утиного яйца, голубую коробочку от Тиффани с белой лентой на одной из пухлых подушек. По 60-дюймовому телевизору с плоским экраном транслировалась приглушенная порнография. Она почти одновременно сняла пальто и тонкое черное платье на бретельках, бросив их на обитый шелком шезлонг, один из изысканной пары, отметила она.
«Ну, приветик, Златовласка», — его глаза расширились, когда он любовался ее дорогим нижним бельем, которое он лично выбрал для нее в агентстве «Провокатор» специально для сегодняшнего случая, — «ты выглядишь… потрясающе».
Она поправила один из своих чулок.
— Должна сказать, отличный выбор, — она любовалась собой в большом напольном зеркале. — Особенно мне нравится, как баска облегает талию, а трусики ouvert… Она искоса взглянула на него: «Грязный, мерзкий, плохой папа-медведь…» Она смотрела, как он лежит, ухмыляясь, на кровати, его тяжелое тело оставляет отпечаток на тонких простынях. Он был наполовину обнажен; его живот выступал над обтягивающими трусами». Сними их.
Он мгновенно подчинился, радуясь избавлению от них.
«Шампанского? — спросил я. Он потянулся за бутылкой». У меня есть для тебя подарок.
«Потом». Она толкнула его обратно на кровать и оседлала.
«Мммм, папа-Медведь, уже так возбужденно, «она закрыла глаза и начала тихонько постанывать, опускаясь на него.
«Только для тебя, мой ангел, все только для тебя…»
Она рассмеялась, откинув голову назад, и начала жестко скакать на нем. Он чувствовал себя как надувной замок.
«Детка… Детка, притормози… Я ухожу… Я собираюсь…
Слишком поздно.
Она посмотрела вниз, на его круглое лицо, на котором следы экстаза постепенно исчезали вместе с его почти мгновенным оргазмом; капли нездорового пота блестели у него на лбу.
«Прости, «она пожала плечами. — Я просто так сильно хотела тебя.
Он почти мурлыкал от восторга, его эго росло почти так же быстро, как уменьшалась его эрекция.
«Ты… ты что-то другое, ты знаешь об этом, Златовласка?»
Она улыбнулась; она улыбнулась.
«Не выпить ли нам шампанского в ванне?»
Она слезла с него и прошла в ванную комнату. Впечатляет, подумала она, рассматривая большую ванну и золотые краны. Она включила горячую воду, изучила ассортимент высококачественных средств для ухода за телом, не определилась между маслом для ванн Jo Malone с лаймом, базиликом и мандарином или инжиром L'Occitane, в конце концов остановив выбор на первом. Напевая мелодию, она начала наливать сладкую, ароматную жидкость в проточную воду.
«Ну же, папочка Медведь, где это шампанское?» — позвала она его в спальне, увидев свое отражение в зеркальной плитке. На ней все еще были баска и подтяжки, и она начала снимать их, дразня себя перед зеркалом, пока не осталась обнаженной. «Здесь идеальная температура», — сказала она, когда он неуклюже заковылял в ванную, голый, если не считать ведерка со льдом и шампанского «магнум».
Он налил им обоим по охлажденному бокалу.
«Ммм, божественно», — промурлыкала она, шампанское в ванне такое… декадентское». Она заколола свои платиновые светлые волосы высоко на затылке заколкой в виде бульдога, когда ступила в ванну, осторожно, чтобы не намочить их». Ну что, ты залезаешь в папиного Медведя?
Из-за его мясистой массы вода значительно поднялась, когда он неуклюже опустился в ванну.
Она расслабилась, положив ноги на его выпуклый живот, как на подушку, и пошевелила наманикюренными пальчиками ног, слегка хихикая и потягивая свой напиток.
«Я знаю, я знаю, мне нужно отнести это в спортзал», — он неловко схватился за свою лишнюю плоть. «Я собирался», — извинился он, потянувшись за трюфелем Charbonnel et Walker из дополнительной коробки, которая прилагалась к «магнуму». Те, что ей прислали. Он отправил одну в рот, а другую протянул, чтобы скормить ей.
«Не для меня, милый», — она сморщила носик. — «Я должна следить за своей фигурой».
«Ты шутишь, не так ли?» — сказал он. — «Ты абсолютно идеальна».
«Идеально подходит для тебя, папа-Медведь».
Он смеялся, одурманенный, не в силах отвести от нее глаз. Кончики ее темных сосков торчали из воды, дразня его.
Она позволила своим пальцам продвинуться дальше вниз по его животу.
— Это ты написал записку? «ее голос был слащавым.
Он проглотил еще одну шоколадку.
«Записка?» Он на мгновение растерялся. «О, да… это… да, это в моем портфеле».
Она похотливо улыбнулась, ее пальцы ног интимно массировали его, пока она соблазняла его своим взглядом.
«Мой хороший, дорогой папа-медведь». Она наблюдала, как его голова начала слегка втягиваться в плечи, а глаза стали немного тяжелыми.
«Боже, я чувствую усталость», — внезапно громко выдохнул он, — «и небольшую тошноту». Он пошевелился, вода расплескалась по бокам, когда он попытался избавиться от неприятного чувства, которое испытывал.
«Должно быть, это все из-за напряжения. Тебе следует немного вздремнуть, — предложила она, — освежиться к большому финалу.
«Финал?»
Она взяла фланель; она была мокрой.
«Дай я умою тебе лицо, — сказала она, — ты весь в шоколадной крошке». Она цыкнула на него, как ребенок. Встав на колени, она придвинулась к нему всем телом и прикрыла фланелью его рот. На долю секунды его глаза расширились, но тошнота, которую он испытывал, значительно приглушила его реакцию, и он не спешил поднимать руку. Он пытался заговорить, его голос звучал приглушенно.
«Что это было, папа-медведь?» — спросила она. — «Боюсь, я не могу разобрать, что ты говоришь».
Он схватил ее за руку, продолжая пытаться что-то сказать, но его голос замедлялся, он стал немного невнятным по краям и бессвязным.
Она моргнула, глядя ему в глаза и улыбаясь.
«Спокойной ночи, папа Медведь», — сказала она, — «сладких снов».
Его голова с легким стуком ударилась о керамическую ванну, когда упала обратно на плечи.
Он был без сознания. Наконец-то.
Она вздохнула, забирая бокал с шампанским из его руки. Его рука почти комично свесилась с края ванны, и ей пришлось сдержаться, чтобы не рассмеяться. Но желание вскоре угасло, когда он начал постепенно соскальзывать в воду. Она сделала ставку на его огромные размеры, предотвращая это, и внезапно разозлилась. Это было скользкое масло для ванны.
«О, нет, ты не понимаешь. Большой, жирный, гребаный медведь». Выпрыгнув из ванны, она встала у него за спиной и попыталась поднять его за подмышки. Это было нелегко; он был мертвым грузом вдобавок ко всему тому, что нес с собой, и постоянно соскальзывал обратно в ванну. Выругавшись себе под нос, она схватила одно из пушистых белых полотенец с перекладины и сунула ему за спину. Это оказало сопротивление, необходимое ей, чтобы удержать его в вертикальном положении, но она знала, что должна действовать быстро.
«А теперь оставайся там, папа-Медведь, я сейчас вернусь».
Обнаженная и все еще мокрая, она поспешно пошла в спальню, чтобы взять то, что ей было нужно, ее надпочечники работали сверхурочно, пока она рылась в большой сумке. Вернувшись в ванную, она взяла его за запястье и одним глубоким разрезом вертикально вскрыла его. Из раны немедленно хлынул фонтан ярко-красной артериальной крови. Она отступила, но недостаточно быстро, и струйка крови ударила ей в лицо и грудь. Черт возьми! Почти загипнотизированная, наблюдая, как кровь вытекает из его главной артерии, образуя впечатляющую лужу на блестящем белом мраморном полу, она быстро взяла его за другое запястье и повторила процесс. Начальный рывок был менее впечатляющим, чем первый, но этого следовало ожидать, поскольку он уже начал истекать кровью. Она отступила, чтобы полюбоваться делом своих рук, наблюдая, как из него уходит жизнь. Вода в ванне из розовой стала ярко-красной, как краска.
Несколько мгновений спустя второй выброс адреналина вывел ее из состояния транса, она посмотрела на себя и фыркнула. В каком она была беспорядке! Схватив фланель с бортика ванны, она подставила ее под кран, наблюдая за пальцами его ног, покачивающимися над водой. Как только она убедилась, что на ней не осталось видимых следов крови, она спустила фланель в унитаз, завернув в нее лезвие бритвы. Обойдя лужу крови, она собралась выйти из ванной, но не раньше, чем бросит последний взгляд на сцену, которую она сотворила. Вид из дверного проема был каким-то образом еще более впечатляющим, почти кинематографичным, подумала она. Его кровь путешествовала, разбрызгиваясь по зеркальным плиткам, и теперь медленно стекала к краю ванны и стекала обратно в воду. Она была поражена тем, насколько бледной выглядела его кожа на фоне ярко-рубиновой крови. Его раздутый живот выступал над ватерлинией, его гениталии, едва видимые, мягко покачивались в такт естественному движению воды. Его голова была откинута назад под нелепым углом, отчего казалось, что у него сломана шея, а глаза были широко открыты, в них читалось отчаяние, как будто он каким-то образом знал. Он был мертв, конечно. Это действительно была довольно красивая картина, даже возвышенная, и она наклонила свою голову под тем же углом, что и его, еще немного наслаждаясь моментом.
Вернувшись в спальню, она подумала заказать доставку еды и напитков в номер, но передумала. Она могла бы обойтись без дополнительных следов ДНК, которые нужно было заметать. По дороге домой она брала бургер; один из тех изысканных, которые ей нравились, в том новом заведении рядом с ее квартирой.
Она налила себе еще один бокал Krug и достала одежду из своей большой сумки. Пара повседневных черных брюк с напуском, футболка Adidas, шапочка-бини, ботинки в байкерском стиле и куртка-бомбер цвета хаки. Она тщательно оделась, сложила платье и пальто и положила их вместе с туфлями на шпильках в сумку, затем заново нанесла макияж: дымчатые глаза и ярко-красные губы, что, по ее мнению, немного в стиле панк. Ее помада сочеталась с водой в ванне. Затем она собрала волосы в верхний узел, надела на голову темный парик до плеч и поправила его перед зеркалом, прежде чем надеть сверху шапочку.
«Неплохо», — поздравила она свое отражение, восхищаясь своим полным преображением. Сделав глоток «Круга», она взяла сухую тряпку из модной кухонной зоны, надела резиновые перчатки и начала протирать все поверхности, к которым прикасалась, используя банку «Мистера Шина», которую принесла с собой, напевая старую композицию Oasis, название которой она не могла вспомнить, пока полировала. Запах напомнил ей о доме ее матери.
Как только тщательная уборка была завершена, она открыла подарок, который он ей купил». Хммм, «сказала она, доставая серьги от Тиффани из коробки и рассматривая одну из них на свет. Она с благодарностью наблюдала, как оно блеснуло у нее между большим и указательным пальцами». Очень мило, спасибо, папочка Мишка, «сказала она, снимая маленькие золотые кольца и заменяя их бриллиантовыми запонками. Она улыбнулась своему отражению в зеркале, откидывая волосы с ушей, чтобы осмотреть их. Она допила свой бокал и, налив себе еще полстакана, аккуратно придерживая бутылку прилагаемой салфеткой, обошла пентхаус, проверяя, не оставила ли она видимых следов Златовласки. Она была педантично осторожна, чтобы не трогать слишком много, но за тщательность придется заплатить. Она не хотела давать кому-либо что-либо для работы. После того, как главный номер был осмотрен, она проверила ванную. Она не воспользовалась туалетом и не вытерлась полотенцем, а смыла фланель и бритвенное лезвие в бачок. Однако в качестве меры предосторожности она вытерла все поверхности, уделив особое внимание раковине, где умывалась. Она осмотрела пол в поисках видимых волосков, крошек лака для ногтей, ворсинок и тому подобного и осталась довольна, что не оставила никаких следов от себя.
Усевшись на дно ванны, она еще раз посмотрела на него; теперь у него перестало идти кровь, его пухлая левая рука безжизненно свисала с края ванны, другая рука была погружена в красную жидкость. Кровь уже свернулась на его запястье и кисти, а открытая рана потемнела до цвета баклажана. Его глаза все еще были открыты, и на долю секунды она подумала закрыть их, в качестве последнего акта доброты, в знак благодарности за подарок, который он ей купил, но рациональный смысл подсказал ей не делать этого. И все же она была рада, что он не пострадал. Его органы довольно быстро отказали бы из-за мышьяка, который он проглотил из шоколадных конфет. Ах да, шоколад! Она взяла маленькую коробочку в форме сердца. Из шести осталась только пара. Прожорливый папа-Медведь. Она достала два оставшихся из коробки, завернула их в туалетную бумагу и смыла, вернув коробку на пол, где она ее нашла.
Допив остатки шампанского, она отнесла свой бокал на кухню и начала тщательно мыть его в горячей воде с мылом, вытирая кухонным полотенцем, прежде чем поставить обратно в ведерко со льдом рядом с недопитой бутылкой. Такое расточительство, вздохнула она. Возможно, она купит еще что-нибудь сама, чтобы подкрепить этот изысканный бургер по дороге домой. Это напомнило ей; она начала искать его бумажник и нашла его на прикроватном столике, рядом с его «Ролексом». Она открыла его и обнаружила почти 500 фунтов наличными. Она взяла 230 фунтов, а остальное оставила. Это то, о чем они договорились, и она, конечно же, не была воровкой. Затем портфель. Он немедленно открылся с приятным щелчком. В этот момент она действительно почувствовала к нему немного любви; она рассчитывала на время, потраченное на взлом кода замка, но в этом не было необходимости. Заботливый папа-медведь. Она несколько секунд рылась в его бумагах, пока не нашла записку.
Письмо было написано от руки на скрепленной бумаге, как она и просила, и она достала его из портфеля вместе с модной шариковой ручкой серебристого цвета. Босиком вернувшись в ванную, она небрежно взяла его за руку и, вложив ручку между его пальцев, сильно надавила. Затем она положила записку рядом с ванной и случайно уронила шариковую ручку сверху. Она посмотрела на каминные часы, видневшиеся только из дверного проема: было 3.45 пополудни. Она пробыла в номере всего три четверти того часа, который назначила себе на выполнение задания, и была довольна, что управилась со всем так вовремя., неужели она что-то забыла? Боль в солнечном сплетении подсказала ей, что да. Она постояла мгновение, мысленно перебирая список. Лезвие бритвы! Господи», — мысленно ругала она себя, доставая из косметички свежую косметичку и возвращаясь в ванную. Она окунула его в немного застывающей крови на полу, прежде чем попытаться зажать между его большим и указательным пальцами. Однако было очевидно, что он больше не мог держать его. С третьей попытки она прокляла его и сдалась, наблюдая, как кольцо на долю секунды задержалось в его пальцах, прежде чем упасть в лужу крови рядом с ванной. Это могло бы сработать, предположила она.
Вернувшись в главный номер, она сняла резиновые перчатки и положила их в свою сумку, прежде чем в последний раз оглядеться вокруг, пробежавшись по своему мысленному списку. Как только она убедилась, что ничего не упустила из виду, она достала из сумки маленького мягкого игрушечного мишку и бросила его на кровать, взяла свою сумку, надела ботинки и рукавом куртки открыла дверь.
«Прощай, папа-медведь», — тихо сказала она, закрывая за собой дверь и снимая табличку «Не беспокоить» с ручки.
Самоубийства. Это рискованная работа. Вы, вероятно, думаете, что это одно из многих, с которыми вы сталкиваетесь, работая копом, но самоубийства меня особенно расстраивают. Я сочувствую самоубийцам, людям, которые превзошли самих себя, и тем, кого они оставляют позади. Поверьте мне, не так давно я сам был недалек от такого отчаяния. Тем не менее, мое сердце упало, когда мне позвонил мой губернатор Кен Вудс.
«У нас труп в том шикарном отеле на Найтсбридж, Ла Реймонд. Какой-то банкир в пентхаусе. Его опознали как Найджела Бакстера, сорока семи лет. Похоже на возможное самоубийство».
«Почему самоубийство?»
«У него были перерезаны запястья», — бесстрастно говорит Вудс.
«Горничная только что нашла его в ванне, полной крови».
Я вешаю трубку, вздыхаю, разворачиваюсь и направляюсь туда.
Горничная плачет, когда я добираюсь до отеля. Она выглядит потрясенной, что вполне понятно. Ей недостаточно платят, чтобы иметь дело с таким дерьмом. Кстати, я тоже.
«Я… я нахожу его сегодня утром».
Она из Восточной Европы, я могу судить по акценту». Как тебя зовут?
«Ирена», — шмыгает она носом, вытирая его рукавом.
«Ирена, не могла бы ты сказать мне, была ли на двери номера табличка «Не беспокоить»?» Я стараюсь говорить как можно мягче, бедняжка выглядит так, словно вот-вот упадет в обморок.
«Нет… Нет, сэр, его там не было»… Я проверяю… и поэтому захожу».
Я киваю, делаю какие-то пометки. Менеджер стоит рядом с ней — выглядит преисполненным собственной важности, но, возможно, я слишком тороплюсь с выводами, еще одна опасность моей работы. Его зовут Мартин Спенсер, довольно непривычное название для довольно модного отеля.
«Стандартный двухместный номер в этом заведении стоит около 600 фунтов стерлингов», — говорит он мне, как будто это имеет какое-то значение.
«Провести ночь?»
Он бросает на меня взгляд.
«Да, за ночь, а номер в пентхаусе стоит около 3000 фунтов стерлингов».
Я поднимаю бровь. За такие деньги я бы ожидал, что Анджелина Джоли поменяет мне постельное белье.
«Был ли мистер Бакстер вашим постоянным клиентом?»
«Нет, «резко говорит он, «насколько я знаю, нет, но у нас много клиентов, детектив, и я не знаком со всеми лично. Однако я могу перепроверить систему, чтобы узнать, бывал ли он здесь раньше.»
Полезно.
«Вы не знаете, мистер Бакстер приехал один?»
«Да, по словам консьержа, и никто не регистрировался в качестве его гостя».
Горничная выглядит так, словно ее сейчас вырвет, поэтому я быстро спрашиваю ее, во сколько она вошла в номер сегодня утром, и она смотрит на своего менеджера, как бы прося разрешения заговорить.
«Я думаю… может быть, в 11 утра», — нервно говорит она.
Сейчас 11.38. Очевидно, в пентхаусе уже есть два компьютера с телом, поэтому я киваю и немедленно направляюсь наверх на лифте. Молю Бога, чтобы они ничего не потревожили.
Когда я выхожу из лифта, мой телефон подает звуковой сигнал. У меня есть хорошая идея, кто бы это мог быть, и я права: Ширли, онлайн-девушка, с которой я впервые познакомилась пару дней назад, после недели обмена любезностями через киберпространство. По большей части, те немногие женщины, с которыми я действительно познакомился с тех пор, как начал свои онлайн-поиски счастья после смерти Рейчел — если это вообще возможно — казались заинтригованными тем фактом, что я полицейский, не меньше, чем детектив. Возможно, на кого-то из них это даже произвело впечатление. Но одного или двоих явно отталкивала моя карьера; без сомнения, мысль о долгих часах, сменной работе и потенциальном эмоциональном осадке, который может возникнуть при общении с убийцами, насильниками, педофилами и жизненными неудачниками.
Рейчел никогда не возражала против моей работы. Я знал, что она была женщиной, с которой я проведу остаток своей жизни. Она также собиралась стать матерью моего ребенка, может быть, даже детей. Но потом ее забрали у меня. Однажды она была здесь, и мы жили вместе, а потом все закончилось. ЗАКОНЧЕННЫЕ. Выполнено. Кусок дерьма, который врезался в ее мотоцикл, получил два года. Смерть из-за опасного вождения. Я и ее семья получили пожизненное заключение вместо этого. Жизнь без Рейчел. О, и жизнь без нашего десятинедельного ребенка, который рос у нее внутри.
Я не читаю сообщение, и оно уже вылетело у меня из головы, когда я вхожу в номер 106. Запах смерти и духов — первое, что я замечаю, когда вхожу. У меня острое обоняние; Рейчел говорила, что я могу учуять воробьиный пук за десять шагов.
«Здравствуйте, сэр», — два констебля почтительно приветствуют меня кивками. «Мы опознали тело, на прикроватном столике был бумажник», — говорит мужчина-констебль.
«Хорошо», — говорю я, окидывая комнату первым взглядом. «Что-нибудь еще трогали?»
«Нет, сэр, «отвечает женщина-констебль, «криминалисты уже в пути».
Я киваю». Хорошая работа.»
Люкс огромен, это массивная комната студийного типа с белыми кожаными диванами и стеклянными вазами, наполненными зелеными яблоками. На полу большой ковер с рисунком зебры, низкий стеклянный столик с открытым портфелем, а также шикарная кухонная зона с одним из тех огромных холодильников в американском стиле, которые раздают лед, и множеством других высококлассных приспособлений. Похоже, ничего не тронуто. Один из компьютеров показывает мне удостоверение ЛИЧНОСТИ Найджела Бакстера — его водительские права — и я замечаю, что он зарегистрирован на адрес в Челси. Ставни опущены, поэтому я открываю их, чтобы впустить немного света и получить лучшую перспективу, прежде чем надеть пару синих латексных перчаток. Я вижу часы Rolex на прикроватном столике и маленького плюшевого мишку на кровати. Кровать круглая и большая — достаточно большая для оргии — и выглядит так, как будто на ней кто-то был занят или, по крайней мере, лежал, поскольку подушки немного не на своем месте, а на простынях есть небольшие вмятины. На полу рядом с кроватью пара мужских трусов Calvin Klein. Похоже, их сбросили в спешке, ластовицей вверх.
Я киваю одному из ПК, и он проводит меня в ванную. Бакстер лежит в ванне, его голова откинута набок, глаза и рот открыты. Его левая рука свешена с края большой ванны, покрытая кровью ниже запястья. Рана выглядит глубокой, и я замечаю, что она вертикальная. Он голый. На кафеле рядом с ванной значительное количество крови — капли, брызги и разлетаются, без сомнения, из-за разрыва артерии, когда он или кто-то другой вскрывал себе запястья. Его пальцы на ногах, которые приобрели оттенок синего, омерзительно торчат из красной воды.
«Здесь пахнет духами», — говорю я компьютерам.
Я слышу, как прибывают криминалисты, и на минутку выхожу из ванной, чтобы проинструктировать их.
«Опечатайте комнату, упакуйте его вещи и медведя после того, как сделаете снимки места происшествия. Ясно? Будет проведено стандартное дознание. Я колеблюсь. Я еще не решил, что к чему, но мое подсознание не дает мне покоя». О, и пыль для снятия отпечатков, да?
Один из криминалистов поднимает на меня глаза. Она знает, что это не стандартная процедура при самоубийстве.
Приезжают парамедики, и я оставляю констеблей разбираться с ними. Сначала мне нужно разобраться со всем, провести оценку. На полу рядом с кровью письмо, серебряная ручка и лезвие бритвы — стандартное мужское лезвие single edge. Оно почти полностью покрыто кровью, и я говорю криминалистам, чтобы они упаковали его. В записке говорится: «Моя прекрасная дорогая, мне жаль, пожалуйста, прости меня» и она подписана поцелуем. Там пустая коробка шоколадных конфет в форме сердца. Они и это упакуют.
Я осматриваю ванную и замечаю, что на вешалке висит только одно банное полотенце. Фланели тоже не хватает. Я снова чувствую запах духов, и у меня странное чувство, что я знаю, что это. Это знакомый запах, и мне интересно, может быть, это аромат, которым раньше пользовалась Рейч? Она не была особенно девчачьей женщиной, вообще не требовательной к уходу, но каким-то образом все равно оставалась женственной, даже в байкерской коже. И ей нравились духи. Жаль, что я не купил ей больше.
Я смотрю на продукты и делаю пометку спросить о них в отеле, проверить, не пропало ли чего-нибудь. В мусорном ведре ничего нет.
Коронер, Вик Лейтон, сейчас опрашивает тело. Мне нравится Вик; она эксцентричная, но теплая, остроумная и очень хороша в своей работе.
«Каков предполагаемый TOD, Вик?» Я спрашиваю.
Она слегка пожимает плечами, приветствуя меня. Жест, который предполагает, что нам не стоит продолжать встречаться в таком духе.
«Я бы сказал, где-то между 14:00 и 17:00 вчера днем».
Я киваю.
«И что ты думаешь?»
«Трудно сказать… Очевидно, он, или кто бы то ни было, имел в виду дело. Порезы были вертикальными».
«Вертикальный»?
«Да, вертикальные вены вскрывают больший объем вены, поэтому он истек бы кровью быстрее, к тому же остановить кровотечение, оказывая давление, сложнее. Судя по его виду, оба раза он задел артерию, но, как поется в песне, первый порез был самым глубоким.»
Я улыбаюсь. Старая добрая Вик. Она все еще могла отпустить забавную шутку, даже столкнувшись с такой жалкой сценой.
Парамедики начинают вытаскивать тело из ванны. Бедняги. Затем я замечаю полотенце, закрепленное у него за спиной, почти как какая-то опора. Это странно. Зачем тебе заворачивать полотенце за спину, когда ты был в ванне и собирался совершить хари-кари?
Я позволяю парашу делать свою работу и возвращаюсь в главный номер. Когда я прохожу через комнату, до меня доносится запах полироли для мебели, как будто здесь уже убирались. Я замечаю ведерко со льдом и бутылку шампанского, одну из тех «магнумов», больших, которые все гонщики Формулы–1 опрокидывают в себя, когда побеждают, — я всегда находил это довольно вульгарным, грубым проявлением чрезмерного богатства. На мраморной кухонной столешнице стоит одинокий стакан, в котором еще осталась капля, а второй стакан, который, похоже, еще не использован, стоит в ведерке со льдом вместе с бутылкой.
Я начинаю подводить итоги: есть рудиментарная предсмертная записка, которая ничего не объясняет относительно того, почему Найджел Бакстер вскрылся в ванной; он заказал большую бутылку шампанского и съел шоколад — прощальный ужин? Плюшевый мишка на кровати и банное полотенце позади него, ароматный запах воды в ванне и полироли, как будто это место только что осмотрели. На первый взгляд кажется, что мистер Бакстер был один и решил покончить с собой самым жестоким способом. Но вскрытие может пролить больше света. И мне нужно поговорить с горничной и персоналом отеля более подробно, проверить записи с камер видеонаблюдения. Но есть кое-что… в основном моя интуиция, которая заставляет меня думать, что Бакстер был не один в этой комнате. С годами я научился доверять этому чувству. Как говорила Рейч, «я профессиональный циник».
У меня звонит телефон. Это Вудс.
«Я нашел Джанет Бакстер в одной из комнат для допросов», — сказал он. «Она пришла сообщить о пропаже своего мужа — Найджела Бакстера. Ты можешь вернуться сюда сейчас?»
Я мысленно вздыхаю, чувствуя, как мои легкие сдуваются, когда отвечаю: «Да, сэр, уже иду».
Самоубийцы: я их действительно чертовски ненавижу.
Джанет Бакстер выглядит так, как вы могли бы представить себе женщину, которая только что обнаружила, что ее муж, с которым она прожила почти двадцать лет, только что покончил с собой. Ее круглое лицо опухло и покраснело от слез, и она ненадежно колеблется где-то между шоком и полномасштабной истерикой. Я сочувствую Джанет: я тоже там была, и это не самое приятное место для жизни. «Могу я предложить вам кофе или, может быть, чай? Она качает головой. «Есть ли кто-нибудь, кому я могу позвонить от твоего имени, Джанет? Кого-нибудь, кого ты хотела бы видеть здесь, с тобой?» Она продолжает качать головой.
«Мой Найджел ни за что бы так не поступил», — икает она, натягивая пальто на свое крепкое тело в очевидной попытке утешиться. «У нас двое прекрасных детей, наш младший только пошел в среднюю школу, а Лара, Лара уже на полпути к выпускным экзаменам.… Эти дети были его жизнью; мы были его жизнью. Он был счастлив… Нет, нет, я этого не потерплю… мой Найдж никогда бы не покончил с собой!»
Я стараюсь не говорить слишком много в этот момент, я просто позволяю Джанет говорить или кричать; позволяю ей выплеснуть часть тоски, разочарования и боли, которые явно проносятся сквозь нее подобно торнадо. Я вижу, что она в отрицании, на ранней стадии неверия, когда она услышала слова, но им еще предстоит усвоиться. Я знаю эту стадию: это чертовски больно. Но что еще хуже, я знаю, что настоящие страдания еще впереди.
«Когда вы в последний раз видели своего мужа, Джанет?»
«Вчера утром, перед тем как уйти на работу. Он поцеловал меня на прощание».
«Заметили ли вы что-нибудь необычное, какой-нибудь повод для беспокойства?
«Нет. Ничего, совсем ничего. Он казался в хорошем настроении, нормальным… просто Найджел… но когда он не пришел домой в тот вечер… ну, естественно, я запаниковала. Найджел часто ездит по работе, в основном в Японию и США, но эти поездки планируются заранее, и он всегда, всегда ставит меня в известность о них, «выпаливает она. «Мы были вместе более двух десятилетий, «говорит она, и в ее голосе слышна боль, — и Найдж никогда, ни разу не приходил домой, не предупредив меня заранее… не позвонив».
Я киваю, понимая, когда она продолжает рассказывать мне, сквозь слезливые рыдания, что на следующей неделе они отпраздновали бы свое двадцатилетие и что они планировали большую семейную вечеринку в своем доме в Челси.
«Вместо этого», — говорит она, — «Теперь я буду планировать его похороны», и, наконец, не выдерживает.
Женщина-констебль, которая со мной, Джилл Мюррей, которая выглядит достаточно молодо, чтобы быть дочерью Джанет, пытается утешить ее, но это кажется бесполезным — и мы все трое это знаем. Тем не менее, Джанет кажется милой, ничем не примечательной женщиной: обычной женой и матерью-домоседкой средних лет, преданной своему мужу и детям, ставящей себя в последнюю очередь. Я сочувствую этой женщине, потому что мы оба знаем — хотя, конечно, об этом не говорят вслух, — что после сегодняшнего дня ее жизнь уже никогда не будет прежней и что все, что она знала, безвозвратно изменится. И она никогда ни о чем таком не просила.
Я осторожно задаю свои вопросы, жалея, что мне приходится спрашивать. «Джанет, ты можешь предложить какое-либо объяснение того, почему Найджел мог занимать номер в пентхаусе отеля La Reymond?» Он говорил вам, что собирается быть там? Были ли какие-либо признаки того, что он страдал от депрессии, ну, вы знаете, отсутствия аппетита, необычного поведения, потери либидо? Испытывал ли он давление на работе? Были ли у него какие-либо финансовые проблемы, семейные или проблемы со здоровьем? Потерял ли он недавно близкого человека?»
На каждый вопрос отвечают решительным «нет».
«Мой Найдж любил свою еду и любил свою работу, даже если временами это было немного напряженно, но тогда чей же нет?» — спрашивает она.
За это она мне и нравится. Даже сейчас она думает о других. Но теперь я должен задать вопрос, который на самом деле не хочу задавать, тот, который всегда отправляет жен в еще более мрачную пропасть. «Джанет, у Найджела могла быть интрижка?»
Она снова ломается, мнется у меня на глазах, как бумага, почти съеживается у меня на глазах.
Опасная работа.
«Нет! НЕТ… Я так не думаю… Ее лицо краснеет. — Мы были счастливы в браке, детектив, во всех смыслах, хотя… ну… фаза медового месяца давным-давно миновала.»
Я киваю, выдавив легкую улыбку.
«Мы хорошо ладили, редко ссорились. Мы были счастливы».
Я рассказываю ей о записке, и она плачет еще сильнее; Я не рассказываю ей о шампанском, плюшевом мишке, запахе духов или полотенце. Я сужу об этом, исходя из того, что мне необходимо знать.
«Я не знаю, как я собираюсь рассказать детям», — говорит она, скорее себе, чем мне. И я снова киваю и рассказываю ей о связи с семьей и поддержке жертв, и прошу Джилл предоставить ей все, что ей нужно. Единственное, что Джанет Бакстер действительно нужно, так это чтобы Найджел Бакстер не превзошел самого себя.
«Я хочу, чтобы его компьютер проверили криминалисты, просмотрели записи его телефонных разговоров, тщательно изучили его расписание», — говорю я команде, возвращающейся в оперативный отдел. «Я хочу покопаться поглубже в жизни Бакстера, выяснить его передвижения, выяснить, что или кого он скрывал. Нам нужно дождаться результатов расследования, но тем временем я хочу, чтобы в отеле были камеры видеонаблюдения и допрошен персонал. Команда кивает и перешептывается, готовясь к работе. Самоубийства обычно оставляют вердикт открытым, но в Найджеле Бакстере есть что-то, помимо его непреклонной жены, что подсказывает мне, что что-то не совсем так, что в данном случае все не так, как кажется.
И мне действительно нравится быть правым.
Она поднялась по общей лестнице в свою квартиру на четвертом этаже, неся покупки из дневной поездки по магазинам Вест-Энда. Тратить деньги было приятно; она их заработала. Переполненная адреналином, она взлетела по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, избыток энергии струился через нее и заставлял чувствовать себя сильной, когда множество дизайнерских сумок для покупок, которые она несла в обеих руках, царапали стены. Сегодня она потратила около трех с половиной тысяч за столько же часов в магазинах Gucci, Victoria's Secret, Selfridges, All Saints… Но именно волнение от того, что произошло в La Reymond в пентхаусе номер 106, действительно дало ей ощущение всемогущества. Она удивлялась тому, как легко было отнять другую жизнь, и тому приливу неподдельного удовольствия, который она получила от этого, и удивлялась, почему не сделала этого раньше. То, что все сошло с рук, казалось поводом для празднования. Она знала, что первые сорок восемь часов были критическими, и они прошли без поводов для беспокойства. По крайней мере, не для нее. Очевидно, она достаточно эффективно замела свои следы и почувствовала себя немного глупо из-за того, что мимолетно усомнилась в себе. Она намеренно сделала так, чтобы сцена выглядела на первый взгляд как ужасное самоубийство, но она понимала, что при дальнейшем расследовании истинный мотив станет очевиден. Подсознательно она хотела, чтобы это было так, чтобы эти ублюдки действительно начали задавать себе вопросы. Она была осторожна, чтобы замести любые следы ДНК, но мысль о том, что полиция в конечном итоге обнаружит, что папа Медведь был убит, взволновала ее.
Она представила себе момент, когда кто-то, вероятно, экономка, вошел в номер 106 и обнаружил ужасную сцену. Наблюдение за чем-то подобным оставляет шрамы у человека, и это только добавило ей удовольствия от осознания того, что она таким образом повлияла на жизнь совершенно незнакомого человека. Однако у жены папы Медведя сейчас были бы настоящие проблемы. На это она могла рассчитывать. Он признался, что женат и у него двое детей, практически сразу, как только они подключились к Интернету; она была уверена, что он также назвал их имена и возраст, но она только изобразила интерес и не смогла их вспомнить. Теперь она жалела, что не может этого сделать, потому что это позволило бы ей представить их горе с гораздо большей ясностью. На сознательном уровне она знала, что должна была испытывать какие-то угрызения совести, жалость или вину за семью, которую он оставил позади. Потому что это то, что должны чувствовать человеческие существа. Но ее подсознание было пустым, как темная бездна. У нее не было доступа к таким эмоциям, и она могла только представлять, как они могут выглядеть и ощущаться. Ее эмоции состояли только из визуальных фантазий, когда она представляла себе его жену, сгорбленную и плачущую у его могилы, трагедию, отразившуюся на ее лице, когда она молча винила себя, и его детей, лишенных всего, поддерживающих ее, рыдающих и скорбящих о своем жирном, бесполезном отце-изменщике. Она поймала себя на том, что улыбается при мысли об этом сценарии. Это был первый раз, когда она подумала о его семье после убийства. Убийство. Ей нравилось это слово; оно почему-то подходило больше, чем «убийство». Папа Медведь был жертвой, и его кончина вызвала у нее чувство эйфории, которой она никогда раньше не достигала, даже во время своего прошлого репертуара девиантного и извращенного поведения. Это поддерживало ее психику, заполняя измеримую пустоту внутри нее до такой степени, что она почти чувствовала себя человеком, настоящей, живой.
Она задавалась вопросом, чувствовали ли себя так же другие люди в своей повседневной жизни? Ее болезненная ревность к «обычной» жизни других людей и их способности самостоятельно создавать счастье была частью расстройства, которое заставляло ее обеспечивать безопасность, заманивать в ловушку, а затем обесценивать и отбрасывать людей. Но не раньше, чем высосет из них саму жизнь; лишит их всех хороших, радостных человеческих чувств и переживаний и оставит им сломанную, пустую оболочку от их прежнего великолепного «я».
Однако сделать еще один шаг к физическому убийству требовалось много времени. Это была темная, коварная, постепенная фантазия, пока она не проявила себя как постепенно логичная реальность в ее извращенном сознании. Это была история, которую ей нужно было рассказать — та, в которой она должна была написать концовку и освободить себя.
Мысли о семье папы Медведя быстро испарились, когда резь в животе напомнила ей о голоде. Все эти покупки разожгли у нее аппетит. Может быть, она побалует себя едой навынос сегодня вечером, прежде чем снова подключится к Сети. Она не хотела терять время, не сейчас, когда она была на такой высокой волне. Однако она подозревала, что добывание Мумии-Медведицы будет более сложным процессом, чем заманивание в ловушку папы-Медведя.
Погруженная в свои мысли, она почти не заметила женщину из квартиры напротив, наверху лестницы. У нее было красное лицо и она выглядела взволнованной; у ее ног громоздилась груда пакетов с продуктами. Женщина улыбнулась почти извиняющимся тоном, когда увидела, что она поднимается по лестнице.
«Привет», — сказала она в ответ на улыбку соседки. Она была в хорошем, нет, отличном настроении и чувствовала, что хочет, чтобы кто-нибудь это засвидетельствовал. «Ты в порядке? Ты выглядишь немного взвинченным.»
Она не узнала эту женщину. Должно быть, она новенькая.
Соседка тяжело вздохнула. «Я просто пошла и заперлась снаружи», — сказала она, качая головой, не веря в собственную глупость. «Я такая… такая идиотка. Не знаю, где сейчас моя голова.… Повсюду…» — смущенно ругала она себя.
«Вот дерьмо, правда? Она улыбнулась, пытаясь казаться сочувствующей». У тебя нет запасной связки ключей?
Соседка раскрыла ладони и посмотрела на потолок. «Ну, вы могли бы подумать, не так ли, но нет. Запасной комплект… «она указала на запертую дверь, закатив глаза, «там.
«Ой… бедняжка».
«Ты имеешь в виду сонную задницу»… честно говоря, неделя, которая у меня была… — Она покачала головой, ее непослушные вьющиеся рыжие волосы выглядели почти такими же злыми, как и она сама на себя. «Теперь мне придется вызвать слесаря, еще больше кровавых расходов».
Она кивнула.
«Да… эти парни недешевы. Ты не можешь позвонить своему арендодателю? У него ведь будет набор, не так ли?» Она была полезной, вносила предложения. Иногда было забавно играть в человека.
«Оно принадлежит мне», — снова извиняющимся тоном сказала рыжеволосая женщина.
Она поняла, что относится к тому типу людей, на которых можно наступить ногой, и в конечном итоге именно они будут извиняться перед тобой за то, что у них вообще есть нога. Приятный человек. Теперь у нее был свой интерес.
«О, ты купил это место»… тебе повезло. Жаль, что я не могу позволить себе купить. Арендная плата за мое жилье грабительская».
«Это часть моего соглашения о разводе; он получил дом, но не смог оставить меня себе».… Хотя все в порядке, — быстро добавила она, явно не желая делиться.
Ее разум начал перебирать возможности, пока она мысленно оценивала эту женщину.
«Послушай, почему бы тебе не зайти внутрь, не занести свои покупки и не подождать, пока ты вызовешь слесаря?»
Плечи женщины заметно расслабились.
«Неужели? О, это так любезно с вашей стороны.» Голова ее соседа склонилась набок, напомнив ей о папе Медведе и о том, как он выглядел в ванне с титулованной головой, словно она пыталась вырваться из его шеи. «Только если ты уверен, что… Я тебя не выставляю, не так ли? Сегодня суббота, я уверен, у тебя есть планы…»
Она улыбнулась». Да, планирую разобраться с этой партией, — она гордо подняла свои покупки, — взять еду на вынос и посмотреть дерьмовый телик.… это совсем не хлопотно.
Женщина уже собирала свои сумки». Я так благодарна, спасибо тебе…
«… Данни-Джо», — сказала она. Она была Данни-Джо уже некоторое время.
«Я Карен, но все зовут меня Киззи… Мои друзья зовут меня Киззи».
«Приятно познакомиться, Киззи», — Данни-Джо потянулась за ключами. — «Заходи».
Киззи повесила трубку.
«Они будут здесь в течение часа», — сказала она с тем же извиняющимся выражением на лице, нервно покусывая нижнюю губу выступающими передними зубами.
«Не беспокойся, «заверила ее Данни-Джо, — правда»… Как я и говорила, я мало чем занимаюсь. Кроме того, приятно встретить соседа, по крайней мере дружелюбного. Ты знаешь, я живу здесь уже два года, и никто никогда не говорил мне даже «привет»!»
Киззи выглядела искренне удивленной.
«Правда? Но ты сам такой милый и дружелюбный».
Она изобразила скромность, слегка опустив глаза.
«Мило с твоей стороны так говорить, но я провожу здесь не так уж много времени, я всегда на работе. Работай, работай, работай…» — пропела она слова в стиле песни Рианны.
Киззи сочувственно кивнула.
«Так чем же ты занимаешься, Данни-Джо, ради работы, работы, работы?»
Она размышляла на ходу. Выиграла несколько секунд, рассмеявшись. «Я работаю в отеле, недалеко от Мейфэра, это на самом деле совсем не увлекательно… но я учусь на актера. Я хожу в театральную школу.»
Да, это звучало неплохо: актер. По крайней мере, это делало ее звучание интересным. Она увидела, как взгляд Киззи скользнул по стопке дизайнерских сумок, которые она свалила на кресло, и догадалась, о чем она могла подумать.
«Недавно умер мой отец, он тоже был актером. Снялся в нескольких фильмах, на самом деле неплохо проявил себя. Достаточно, чтобы увидеть меня, когда он все равно скончался». Первая и последняя часть, кстати, были правдой. Ее сукин отец недавно умер. И как только через адвоката до нее дошла весть о том, что ей завещано все его состояние, она отпраздновала его кончину бутылкой «Дом Периньон» и пиццей «Доминос». Он не был актером, хотя проделал довольно хорошую работу, ведя себя как любящий, заботливый отец, когда это было необходимо. Этот монстр был должен ей каждый пенни из ее наследства, и в тот момент, когда оно было передано ей, она быстро продала семейный дом в Сурбитоне и купила свою квартиру в Мэйфейре. Тот дом не хранил ничего, кроме ужасных воспоминаний; больных, извращенных, темных и извращенных воспоминаний, и она была счастлива избавиться от этого. Ее мать умерла в том доме, и если бы ее не забрали, когда она это сделала, она была уверена, что тоже умерла бы там.
«Мне жаль», — печально сказала Киззи, — «Я понимаю, каково это — терять любимого человека. Моя сестра скончалась несколько лет назад. Рак груди, ей было всего тридцать четыре».
Данни-Джо покачала головой». Это так печально. Она была старше или моложе тебя?
«На шесть лет моложе меня, она была моей младшей сестрой. Я помню, как она родилась». Киззи выглядела явно расстроенной. «Когда она ушла, это заставило меня полностью пересмотреть свою жизнь».
«Такие вещи случаются», — ответила она, догадываясь. Ей было под сорок. Примерно подходящий возраст». Отсюда и развод?
Киззи опустила глаза на свои колени и сделала глоток горячего травяного чая, который ей предложили.
«Прости, я не хотел совать нос не в свое дело».
«Нет, нет, вовсе нет»… Да, это было на самом деле. Это были, «она неловко поерзала на мягком диване, — довольно токсичные отношения. Мне потребовалось семнадцать долгих лет, чтобы, наконец, набраться смелости и самоуважения, чтобы уйти от него. После смерти Меган что-то во мне просто сказало «хватит». Этот человек забрал лучшие годы моей жизни.»
Жертва жестокого обращения. Это понятно. Киззи явно приучили чувствовать себя невидимкой. Годы, когда ее собственные потребности никогда не удовлетворялись, превратили ее личность в подобострастную оболочку, извиняющуюся просто за то, что она жива. Она была пугливой, ее движения были отрывистыми и нервными. Она потянулась за печеньем на кофейном столике почти как ребенок, который уже съел слишком много и ждет, когда его уберут.
«У вас были общие дети?» Данни-Джо знала, что задает личные вопросы, но считала, что имеет на это право, находясь в том виде, в каком была Киззи, сидя в своей квартире на диване, попивая травяной чай и поедая печенье.
«Детей нет», — тихо сказала она. «Я хотела их, но я рада, что у нас с ним их не было… сейчас».
«Что ж, никогда не поздно», — беззаботно сказала она, чувствуя, что ее гость начал впадать в легкую меланхолию.
Киззи рассмеялась, но это прозвучало неубедительно. «О, я уже слишком взрослая для всего этого, и, кроме того, сначала мне нужно было бы найти мужчину!»
Данни-Джо усмехнулась. «Ну, таких ублюдков вокруг полно, позволь мне сказать тебе».
Лицо Киззи немного покраснело — как она предположила, из-за использования ее сквернословия, или, возможно, это была просто мысль о том, чтобы заполучить какого-нибудь потенциального члена? Она не могла представить, чтобы та ввязалась в такое преследование.
— Может быть, для такой привлекательной молодой женщины, как ты, — сказала она». Но я?..
«Не принижай себя», — сказала Данни-Джо, на мгновение почти желая понравиться ей. «Ты определенно не выглядишь старой». Это была ложь; Киззи выглядела каждый день в свои сорок с чем-то лет, а то и больше, хотя она подозревала, что с приличным макияжем у нее все будет в порядке. Однако зубы были проблемой: у нее был большой неправильный прикус, и один из ее передних зубов слегка перекрывал другой, добавляя оскорбления к травмам. Они были действительно довольно оскорбительными. Внезапно ей представилось, как она хватает Киззи за рыжие волосы на затылке и ударяет лицом о стеклянный кофейный столик, разбивая вдребезги ее плохие зубы.
«Знаешь, тебе стоит выйти в Интернет, там много разведенных мужчин на охоте, много женатых тоже».
«О, нееет. Она покачала головой». Я недостаточно храбра для этого. Все это… отказ. Киззи неловко улыбнулась.
«Ну, никогда не знаешь наверняка, этот слесарь может оказаться «тем самым».»
«Я восхищаюсь твоим позитивом», — ответила она.
Позитивность. Это было впервые. Теперь она действительно начинала получать удовольствие от общества своего странного соседа. Киззи явно видела в Данни-Джо превосходство: красивее, талантливее, остроумнее, моложе и увереннее в себе. Она наслаждалась таким образом, как она сама отражается в зеркале.
От бедной женщины буквально разило одеколоном с низкой самооценкой, и по ее почти детским жестам она заподозрила, что у нее какие-то умственные отклонения, возможно, биполярное расстройство или пограничная стадия. Не то чтобы это имело значение, тем лучше. Так ей будет легче заметать следы. Внезапно она подумала о бутылочке с мышьяком, крошечном пузырьке, спрятанном в кухонном шкафу вместе с приправами. Но нет, она не могла, не так ли? Она не продумала это должным образом, у нее не было достаточно времени, чтобы тщательно спланировать, и она не установила с ней настоящих отношений: по крайней мере, пока. Но ситуация каким-то образом представилась ей сама собой, и она решила, что это, должно быть, знак. Положительный знак.
«Послушай, «сказала Данни-Джо, присаживаясь на подлокотник дивана и встречаясь взглядом с водянисто-зелеными глазами Киззи, обрамленными морщинками, «как только слесарь сделает свою работу и с тобой все будет улажено, если тебе это понравится, постучи ко мне. У меня свободный вечер, и я собираюсь заказать китайскую еду навынос и открыть бутылку просекко, если хочешь присоединиться ко мне? Мы можем посмотреть «Х-фактор» вместе, если хочешь? Я виновато влюблена в Саймона Коуэлла, но никому не говори, — она заговорщически хихикнула, и Киззи присоединилась к ней, прикрыв рот рукой, как будто это было самое возмутительное признание, которое она когда-либо слышала. Возможно, так оно и было.
«Правда?» — спросила она, явно ошеломленная неожиданным приглашением. «Ну, знаешь, это так мило с твоей стороны, но я никак не могла вторгнуться в твой субботний вечер».
«Не будь дурочкой, «Данни-Джо легонько ткнула ее в предплечье, «я была бы рада, если бы ты присоединилась ко мне. Это лучше, чем сидеть здесь на одной ноге.
Киззи выглядела приподнятой. «Ну, если ты уверена, тогда это было бы здорово. Я люблю просекко и могу приготовить свиные фрикадельки в кисло-сладком соусе». Она рассмеялась над иронией своего заявления.
«Тогда свиные фрикадельки».
Я еду по трассе М25 со скоростью около 75 миль в час и слушаю Kasabian. На мой взгляд, они представляют собой гибрид Oasis и Muse: все драйвовые гитарные риффы и запоминающиеся припевы с большим чванством, несмотря на то, что они из Лестера, который, по общему мнению, не является особенно рок-н-ролльным местом. Я представляю, что они прямо-таки напыщенные маленькие придурки, это сразу видно, но у них есть несколько мелодий, так что игра честная. Я подумываю о том, чтобы ответить «Кин Шерл» — так я решил ее называть — и согласиться на второе свидание, но я пришел к выводу, что это было бы несправедливо, потому что я просто не думаю, что она мне нравится. Я думаю, она бы переспала со мной, Кин Шерл. На самом деле, я уверен, что она бы переспала, и я не имею в виду это высокомерно. Я просто знаю, ты знаешь, но на самом деле я не такой парень. Я никогда не был одним из тех, кто идет на хуй и забывает о них, просто ради интереса. И я уже слишком стар для секса на одну ночь.
У Рейч никогда в жизни не было секса на одну ночь, поэтому она сказала мне, и я ей поверил. «Они все продолжали возвращаться за добавкой», — засмеялась она, запрокинув голову, как делала всякий раз, когда смеялась. У нее был заразительный смех, к нему нужно было присоединиться. Часто смех сам по себе становился шуткой. Помоги мне Бог, я скучаю по этой девушке.
Мои мысли возвращаются к Джанет Бакстер, даже несмотря на грохот стереосистемы. Я бы предпочел, чтобы этого не происходило, и я немного прибавляю в Касабиане, но это не заглушает мои мысли, поэтому я следую им.
«Мой Найджел никогда не покончил бы с собой». Я вижу, как она яростно качает головой, горе и убежденность в ее водянистых, с красными ободками глазах. Она говорит, что это абсолютный непреложный факт. Цинизм в этой работе в порядке вещей. Вы могли бы подытожить это словами: «вы думаете, что знаете кого-то…» Работа копом научила меня тому, что, эй, ты можешь думать, что знаешь кого-то, но однажды ты просыпаешься и обнаруживаешь, что замужем за серийным убийцей. Такое дерьмо действительно случается. Что я нахожу интересным в таких ситуациях, так это сомнение, которое часто направлено в сторону жен. «Она ведь должна была знать, не так ли? Она, должно быть, подозревала, что ее муж был насильником / педофилом / трансвеститом / кем угодно, они женаты уже двадцать пять лет!» Это довольно несправедливо, потому что я думаю, что в некоторых случаях жена искренне не знает человека, за которым она замужем. Вы должны помнить, с кем вы можете иметь дело; психопаты — абсолютные мастера маскировки, способные менять облик и действовать на таком уровне, на фоне которого хамелеон выглядел бы дилетантом. Они невероятно искусны в том, чтобы пускать людям пыль в глаза; их способность манипулировать и обманывать делает их чрезвычайно убедительными, непревзойденными лжецами высшей степени, выходящими за рамки человеческого понимания и лишенными совести и сочувствия. Отсутствие сочувствия: в этом суть их расстройства, суть дела. Сочувствие мешает большинству из нас убивать, мародерствовать и насиловать друг друга. Совесть и способность сопереживать ближним останавливают нас от того, чтобы зарезать ребенка, разрезать его тело на куски и пригласить его мать на чай с печеньем. Но это случается. Я это видел.
Плюшевый мишка, помимо всего прочего, беспокоит меня. Мартин Делани, мой второй помощник по этому делу, провел кое-какие исследования и сказал мне, что это один из тех мишек Steiff, по-видимому, довольно дорогой, коллекционный. Когда мы забирали его, к маленькому медвежьему ушку все еще была прикреплена этикетка. Нет никаких указаний на то, что Найджел Бакстер купил его сам, ни квитанции в его документах, ни в бумажнике. Я сказал Дилейни проверить магазины, где они их продают, и оказалось, что маленькие ублюдки повсюду, в основном в торговых центрах и универмагах. Очевидно, вы даже можете создать своего собственного, и дети устраивают вечеринки в магазине, где они могут набить своего собственного мишку и выбрать ему одежду, прежде чем положить его в коробку со свидетельством о рождении и забрать домой. Очевидно, они сходят от этого с ума, и мне интересно, понравилось бы нашим детям, моему и Рейч, тоже эти медведи. Я думаю, мы бы узнали о подобных вещах, если бы ему или ей дали шанс выжить. В любом случае, я говорю Делейни, чтобы он начал копать, спросил, помнит ли кто-нибудь, что был сделан именно этот мишка. На нем костюм. Он деловой медведь. Алан милый, но пушистый.
Еще одна вещь, которая меня беспокоит, помимо Касабиана, который теперь начал немного раздражать, — это парфюм. Экономка в La Reymond дала мне список бесплатных туалетных принадлежностей, выделенных для каждого номера. Список в пентхаусе читается как пробел до получения. Вещи высокого класса. Рейчел нравились ее духи, ну а какая женщина не любит? Мне нравилось покупать ей духи и свечи — она любила ароматические свечи. Господи, может, мы все-таки были парой клише? Итак, список. Продукты L'Occitane все еще были там: галочка. Шампунь и кондиционер для волос Tigi: неиспользованные, галочка. Масло для тела Cowshed: все хорошо, тик. Шапочка для душа, пемза и одна из тех салфеток для тела, которыми ты моешься: все на месте. Тик, тик, тик. Масло для ванн Jo Malone с лаймом, базиликом и мандарином: исчезло. Так где же оно было? С мусором ничего не было. Мусора не было, кроме пробки от шампанского и обертки. Итак, вещи Джо Мэлоун пропали. Исчезли. Но ими пользовались. Оно было в воде для ванны, в чертовой воде для ванны. Я чувствовал его запах. И что-то подсказывает мне, что Найджел Бакстер не клал его туда. Вы должны спросить, почему такой человек, как Найджел Бакстер, добавил несколько капель сладко пахнущего масла в воду для ванны просто на удачу? Я не говорю, что это невозможно. Я имею в виду, кто знает, что творится в голове у человека, собирающегося покончить с собой лезвием бритвы? Но я почти уверена, что это не имеет большого отношения к приятному запаху. Джанет Бакстер сказала мне, что ее муж никогда не пользовался «одеколоном» — старомодным словом, обозначающим старомодных леди.
«Я не помню, чтобы он пользовался одеколоном или когда-либо нюхал его на себе», — печально сказала она, как будто давно отказалась от попыток оживить отношения между ними. Итак, медведь и масло для ванны не дают мне покоя. И полотенце, которое было засунуто у него за спину. Если подумать, то и «предсмертная» записка тоже — не слишком подходящее объяснение от человека, казалось бы, в прежнем здравом уме и характере. По моему опыту, который, к сожалению, больше, чем у большинства людей, самоубийство является симптомом глубокой депрессии. У жертв обычно есть история членовредительства или зависимости; это может быть вторая или даже третья попытка; и почти всегда есть событие, которое провоцирует это — потеря работы, финансовые проблемы, раскрытый роман, потеря любимого человека, злоупотребление наркотиками или алкоголем и все такое уродство. Довольно редко бывает, чтобы человек с прошлым Найджела Бакстера просто однажды проснулся, сказал: «Хватит» и вскрыл себе вены в ванне.
У Кибера есть его компьютер и телефон, и я жду, чтобы увидеть, что это даст. Я не любитель делать ставки — хотя однажды и выиграл сотню фунтов на «Гранд Нэшнл», — но если бы был, я бы поставил кругленькую сумму на то, что они вернутся с какими-нибудь разоблачениями. Возможно, двойная жизнь? По крайней мере, любовница. Я бы поставил на это нашу квартиру. «Наша». Я продолжаю думать так, как будто она все еще здесь. Полагаю, она действительно здесь, продолжает жить в моих мыслях. Когда ты отпускаешь себя? Ты когда-нибудь отпускаешь?
Всякий раз, когда возникало нераскрытое дело, обычно с участием мужчины — дело, которое у меня никак не укладывалось в голове или приводило меня в ужас, — Рейч всегда говорила: «Здесь замешана женщина». Не поймите неправильно, Рейчел была по сути феминисткой; она любила представителей своего пола, ценила, что значит быть, чувствовать, любить и существовать как женщина. Но она также была реалисткой. Рейч не была дурой. Она знала, что к чему и как люди чувствуют и действуют. Она понимала человечество и жизнь, а также особенности людей — фактически, они очаровывали ее. Я помню одно дело, над которым я работал: какой-то парень, мойщик окон, разбился насмерть со своей стремянки. Это произошло в каком-то маленьком пригородном городке недалеко от Лондона, довольно непримечательном месте. В любом случае, когда мы приехали, это выглядело как несчастный случай, знаете, рискованная работа мойщика окон, лестницы и все такое. Не было причин подозревать какую-либо нечестную игру. Но потом любопытная соседка сделала замечание о том, что он моет окна в этом конкретном доме раз в неделю. И когда я рассказала ей, Рейч сказала: «Он трахает жену, это совершенно очевидно…» Она оказалась права. Муж упомянутой жены, как и положено, обиделся на это и решил дружески подтолкнуть его. К сожалению, к его смерти, но вы рискуете. В любом случае, я хочу сказать, что Рейч не была одной из тех женщин, которые думают, что мужчины виноваты во всем мире. Я любил ее за это. Помимо всего прочего.
Я думаю о Найджеле Бакстере, бедном старом измученном Найджеле Бакстере, и о том медведе, и о душистой воде для ванны, и все, что я слышу в своей голове, — это голос Рейч, мягкий, но хрипловатый, говорящий: «Запомни мои слова, Дэнни, здесь замешана женщина».
К тому времени, как я добираюсь до своей квартиры — нашей квартиры — уже темно, и я эмоционально истощен из-за мучительных подозрений в моей голове по поводу сцены, свидетелем которой я стал сегодня. Я тоже чертовски проголодался. Я иду прямо на кухню и открываю холодильник, все еще в пальто. Со вздохом просматривая содержимое или его отсутствие, я слышу слова того парня, гнусавого американца из телика, у которого свой ассортимент дорогих соусов для макарон — черт, как его зовут? В любом случае, его коронная фраза: «Кто живет в таком доме?» Я беру готовую курицу джалфрези из «селекшн», протыкаю ее вилкой и бросаю в микроволновку. Рейч бы не понравилось, как я ем сейчас, в конце концов, она была шеф-поваром. Черт возьми, как зовут того американца?
Два копа, которые пришли ко мне в ночь ее смерти, Боб Дженкинс и Дэйв Смарт, теперь я никогда не забуду их имен. Я не знал их лично, но знаю сейчас. Такого рода встречи сближают людей. Боб был большим мужчиной, похожим на медведя, валлийцем с бородой и мягким напевом, а Дэйв, судя по его фамилии, был в приличном костюме и с прилизанными волосами. Мне было жаль их, потому что нет ничего даже отдаленно спасительного в том, чтобы сказать человеку, что его близкий умер. Это нехорошая ситуация со всех сторон, и поверьте мне, никто, даже самые суровые люди, которых я встречал в полиции, не могут сказать, что они ничего не чувствуют, когда вытягивают эту короткую соломинку. Итак, я вроде как понял, когда они появились на нашем пороге, и Боб держал ее шлем, «Триумф», и кое-какие вещи в запечатанном пакете. Вещи Рейч. Я помню, как просто смотрел на них и испытывал жалость. Это была моя главная эмоция в тот момент, жалость. К ним. За то, что им выпала дерьмовая задача сообщить мне, что женщина, которую я любил и боготворил, мертва.
Я загружаю свой компьютер и захожу на сайт sad singles, на который я зарегистрировался в безумный момент отчаяния, и думаю о том, чтобы выпить пива. Вместо этого я беру последний чистый стакан из буфета и наливаю себе щедрую порцию Джека. Это был любимый напиток Рейчел, поэтому я до сих пор храню припрятанную бутылку в память о ней. Она могла напоить меня до полусмерти, когда выходил JD, что случалось не так уж часто. Никто из нас не был большим выпивохой, но у нее было хорошее телосложение для «Джека Дэниэлса», учитывая, что она была вдвое меньше меня.
Я молча поднимаю тост за нее, делаю глоток и проверяю свои сообщения. У меня пять новых. Многообещающе.
Линда, сорок восемь… Довольно милое лицо, но слишком старая, извини, Линда. Вот Элейн, сорок четыре, забавный нос, но широкая улыбка.… опять же, может быть, слишком старая, во всяком случае, для детей. И Сара, тридцати шести лет, примерно подходящего возраста и — О, подожди, мне нравится, как выглядит Флоренс. Она блондинка, тридцати двух лет, из Северного Лондона. Местная, что удобно. Качество изображения плохое, темное и зернистое, и я не могу так четко разглядеть ее черты. Позор. В век селфи можно подумать, что она могла бы сделать хотя бы наполовину приличный снимок в профиль. В любом случае, я прочитал ее рекламный ролик. Он остроумный и теплый, не слишком длинный. Она говорит, что обожает лондонские парки и любит поесть на свежем воздухе; она смотрит документальные фильмы и ненавидит мыльные оперы; одно из ее любимых занятий — ходить босиком по пляжам; и, по-видимому, лучшее, что вы можете надеть в жизни, — это улыбка (или, по крайней мере, Лабутены!). Что-то в ней привлекает мой интерес. Я думаю, это парадокс — ходить босиком по пляжам и носить высокие шпильки. Это напоминает мне о Рейч.
Я все равно подмигиваю Флоренс. Терять нечего.
У меня звонит телефон. Я проглатываю остаток Джека и отвечаю.
Это Крис Бейлис, особо упорный сержант, который не прочь запачкать руки.
— Бейлис. Что происходит?
«Привет, губернатор. Что ж, похоже, довольно много. Звонила Вик. Она хочет, чтобы вы съездили туда. Говорит, что нашла «кое-что интересное».
Бейлис говорит быстро, взволнованно, и он спотыкается в своих словах, как будто его рот не успевает за его мозгом. Мне это в нем нравится.
«Я думаю, мы имеем дело с убийством, босс».
«Я уже в пути», — отвечаю я.
«И есть кое-что еще».
«Продолжай».
«Киберы подбросили кое-что на телефон Бакстера…»
«И… Я делаю паузу. — … женщина, верно?
«Похоже на то, губернатор».
Я улыбаюсь. Рейч была права. Черт возьми, она всегда была такой.
«Хорошо, Бейлис, спасибо. Я ухожу. О, и Бейлис…»
«Да, губернатор?»
«Как зовут того американского болвана, который шныряет по домам людей, он вел телешоу, и его коронной фразой было «кто живет в таком доме, как этот?»».
Наступает секундная пауза.
«Лойд Гроссман, губернатор».
«Вот оно!» Говорю я. «Это тот парень!» И хватаю пальто как раз в тот момент, когда пищит микроволновка.
«Вау, это действительно красивая квартира».
Киззи, сжимая в руке охлажденную бутылку просекко, внимательно осматривается, осматривая квартиру, как мог бы потенциальный покупатель. «У меня так много дел».… новая ванная, кухню нужно переделать.… все это.» Она тяжело вздыхает, как будто знает, что ничего из этого никогда не случится.
«Ну, я здесь почти два года»… Такие вещи требуют времени. Данни-Джо ставит блюдо в форме рыбы на стеклянный кофейный столик вместе с китайскими закусками, тостами с кунжутными креветками и ребрышками. «Свиные тефтели уже в пути».
Киззи сияет, протягивая ей просекко.
«Значит, они тебя хорошо устроили, слесари?»
«Да, 125 фунтов позже». Она закатывает глаза.
«Я занимаюсь не тем бизнесом, «отвечает Данни-Джо, «но, по крайней мере, твои покупки не испортились — тебе удалось сохранить молоко?»
«К счастью,… Тем не менее, это была моя собственная вина. Не следовало быть таким беспечным».
«Не кори себя за это, «успокаивает ее Данни-Джо, «мы все делали это, запирались сами. Кстати, он был в форме?»
Киззи непонимающе смотрит на нее.
«Парень-слесарь»… Он был сексуальным?»
Она краснеет. — Боюсь, что нет.… ну, во всяком случае, не в моем вкусе.» Похоже, она не совсем уверена, какой у нее тип. Возможно, любой, кто не является насильником. «Я бы сказал, что ему было за шестьдесят, и выглядел он так, словно его нужно хорошенько помыть».
Данни-Джо смеется.
«Ну что ж, ты выиграешь немного…»
Киззи снова бросает на Данни-Джо извиняющийся взгляд, который говорит: «Спасибо, что был так добр ко мне, хотя я такой неудачник». Тряхнув своими непослушными рыжими волосами, она смотрит на блюдо с закусками и говорит: «Это так мило, я действительно не знаю, как вас отблагодарить. Пожалуйста, позвольте мне хотя бы заплатить за еду».
Данни-Джо отмахивается от нее взмахом руки.
«Я бы и слышать об этом не хотела. Этого более чем достаточно», — она поднимает бутылку Просекко, как трофей. «Это меньшее, что я могу сделать для тебя после такого дня. И вообще, так приятно встретить соседа… по крайней мере, дружелюбного. Так что давай раскроем эту крошку, а? Я уверен, что тебе не помешал бы стаканчик.»
Она наблюдает, как Киззи широко раскрытыми глазами восхищается квартирой Данни-Джо, мягким белым Г-образным диваном и ковриком из шкуры пони под ним. Огромная восьмирукая белая люстра, похожая на те, что вы можете увидеть в модных барах и ресторанах Лондона, и кожаный пуф в марокканском стиле.
«Я бы хотела, чтобы моя квартира выглядела так же, — изливается она, «это так… стильно».
Данни-Джо улыбается, возвращаясь с кухни с остальными блюдами китайской кухни, включая свиные тефтели, на большом сервировочном подносе. Она замечает, что ее гостья сняла туфли и положила ноги на диван. Обычно такая фамильярность может раздражать ее, но Киззи явно чувствует себя расслабленной в ее компании, и это ей нравится.
«Что ж, я всегда могу помочь тебе заняться твоими делами, если хочешь. Если ты сообщишь мне свой бюджет, я смогу найти кое-что для тебя».
«Вау, это было бы потрясающе. Хотя покупка этого места практически освободила меня», — добавляет она. «Когда-то у меня был хороший дом… с ним… Я вел себя прилично, потому что, ну, он бы взбесился, если бы увидел где-нибудь пылинку. Помимо всего прочего, у него было ужасное ОКР.»
«Звучит как вратарь», — криво замечает Данни-Джо, задаваясь вопросом, не вышибет ли она тоже из Киззи десять тюков дерьма, если будет вынуждена находиться в ее обществе дольше нескольких часов. Она была просто такой… безвкусной, такой жеманной и стремящейся понравиться.
Данни-Джо сомневалась, что по ней вообще будут скучать, не то что по папочке Медведю. Она снова подумала о его семье, представив их горе в тот момент, реальность его уродливой смерти, прорвавшуюся сквозь их отрицание, как вышедший из-под контроля поезд.
Она отбросила предыдущую мысль отравить свою соседку по прихоти. Убить ее сейчас было бы равносильно мастурбации перед сексом. Она также обсуждала, не может ли Киззи быть немного «слишком близко к дому», в буквальном смысле.
«Твое здоровье», — говорит она, чокаясь с бокалом Киззи. — «За то, чтобы завести новых друзей».
«Новые друзья, «повторяет Киззи.
Вик Лейтон склонилась над раздутым телом Найджела Бакстера, ее лицо приблизилось ко рту трупа. Она глубоко вдыхает, как будто нюхает особенно вкусное тушеное мясо, булькающее на плите. Такое зрелище видишь не каждый день.
«Ты чувствуешь этот запах?»
Мне не хочется вдыхать запах дыхания мертвеца, но я придвигаюсь ближе.
Вик ободряюще кивает.
«Ну…?»
Я смотрю на посиневший труп Найджела Бакстера и неохотно склоняюсь над ним. Его уже вскрыли, уродливые швы черного одеяла образуют Y-образную форму от его рук до таза, придавая ему мультяшный вид, как в фильме Тима Бертона, омерзительный и нереальный. Я стараюсь не думать о том, что то же самое, должно быть, сделали с моей Рейчел, что ее вскрыли, исследовали и препарировали ее органы, прежде чем засунуть обратно внутрь и сшить вместе. Достаточно того, что я был свидетелем ее травм головы, когда ходил опознавать ее тело., мой некогда идеальный Рэйч разбит и размазан по плите, как кусок мяса. Я не хотел, чтобы патологоанатом прикасался к ней, вытаскивал ей кишки ножницами или вскрывал череп скальпелем, чтобы обнажить поврежденный мозг. Я не хотел, чтобы они втыкали в нее иглы, чтобы определить, есть ли алкоголь в ее крови (его, конечно, не было), или проверяли ее мочу и желчь из желчного пузыря, и все остальное, что они делают как само собой разумеющееся. И я, правда не хотела, чтобы они вскрывали ее таз и обнажали матку, в которой находился маленький эмбрион, который мог бы стать нашим ребенком. Но это была их работа, это было неизбежное зло. Так оно и есть. Я не думаю, что Джанет Бакстер тоже на седьмом небе от счастья по этому поводу.
Это забавное старое призвание — разрезать мертвые тела и заглядывать в них в поисках заработка. Я полагаю, для этого требуется определенная степень эмоциональной отстраненности. Но это должно оказывать определенное психологическое воздействие, особенно когда речь заходит о раскрытии детей или жертв ужасного жестокого обращения, людей, которые были жестоко изнасилованы, и тому подобное. Видеть ужас, причиняемый человеческой форме изо дня в день, это сказалось бы на человеке, не так ли? Я знаю, что это повлияло бы на меня. Может быть, именно поэтому «пути», как мы называем их в бизнесе, пользуются репутацией чудаков. Хотя Вик Лейтон производит впечатление вполне нормальной — по крайней мере, сравнительно. Она методична, педантична, высокопрофессиональна и даже обладает чувством юмора. Черт возьми, я полагаю, в ее игре он был бы нужен. Она также неплохо обращается с иголкой и ниткой.
«Миндаль, «говорю, «марципан».
Она выглядит так, словно собирается наградить меня золотой звездой.
«Десять из десяти, Райли», — говорит она. «Это одна из первых вещей, которые я заметила».
«И?»
— Это вы мне скажите, детектив.
Я не очень хорошо знаю Вик, во всяком случае, не на личном уровне, но достаточно хорошо, чтобы знать, что ей нравится задавать тебе вопросы, прежде чем она предоставит тебе ответ, немного как учителю. Вы можете сказать, что она любит свою работу, и она хочет, чтобы вы относились к ней с таким же энтузиазмом, как и она, чтобы поиграть в небольшую судебно-патологическую игру в попытке обучить вас. Я поддерживаю игру, потому что в долгосрочной перспективе это идет мне на пользу. Засыпай ее слишком большим количеством прямых вопросов, слишком быстро, и она превращается в одну из своих подданных. Ее услуга за услугу — Жертва.
Я делаю паузу, и она вздыхает. Я понимаю, что я не примерная ученица, и она чувствует мою настойчивость.
«Мистер Бакстер на самом деле был довольно здоров, учитывая его избыточный вес, — сообщает она мне, — никаких видимых признаков болезни сердца; легкие, печень, почки функционируют довольно хорошо, никаких признаков распада. На самом деле он не был ни курильщиком, ни выпивохой.»
Я киваю, не желая прерывать ее поток мыслей.
«На его теле не было никаких других видимых следов, кроме, конечно, порезов, ни кровоподтеков, ни ушибов, ни следов борьбы, ни следов защиты, ни лопнувших капилляров, ни повреждений шеи или головы».
Я смотрю на лицо Бакстера и представляю, как мог бы звучать его голос. Он, конечно, невыразителен; его рот представляет собой просто мрачную тонкую линию, но почему-то я представляю его довольно веселым парнем. Джанет определенно описывала его как такового. Она рассказала мне, среди прочего, что он был постоянным Дедом Морозом в местном детском хосписе каждый год в течение почти десяти лет и что дети его обожали. И я могу представить его с белой бородой и в красной шляпе, радующим всех этих больных детей своим веселым «хо-хо-хо». Угнетает.
«Мы обнаружили минимальное количество алкоголя в его организме. 0,01 мл в крови, моче и тканях — он выпил стакан или два, но он определенно не был пьян, когда умер».
Вик откидывает бумажное одеяло, которым было накрыто тело Бакстера, обнажая его правое запястье. Крови больше не видно, только толстая черная линия, которая расширяется посередине, разрыв.
«Это был первый сделанный разрез. Желудочковый, «объясняет Вик, — чуть более 5 см в длину и достаточно глубокий, чтобы полностью перерезать лучевую артерию. Это привело к фатальному обескровливанию; процесс инвагинации культи артерии контролируется эластичной структурой стенок сосуда, и, следовательно, спонтанный артериальный гемостаз затруднен.»
Я смотрю на нее, приподняв брови, и она жалко улыбается мне. Такая мещанка, я знаю.
«По сути, он истек кровью», — говорит она.
«Как быстро?»
«Не так быстро, как вы могли подумать, это могло занять до часа, хотя глубина пореза предполагает, что, к счастью, это могло произойти раньше».
Я внутренне вздрагиваю.
«И то же самое с левой стороны?»
Я замечаю, что она осторожно кладет его руку обратно под бумажное одеяло.
«Почти идентично. Опять же, порез на брюшной стороне, возможно, даже глубже, чем справа, перерезающий важнейшую лучевую артерию. Раны соответствуют использованному лезвию бритвы».
Мои собственные запястья начинают немного гудеть.
«Что, однако, интересно, так это то, что наш мистер Бакстер был правшой».
Я знаю, что она собирается сказать, но я говорю это не за нее. Как я уже сказал, Вик любит показывать и рассказывать.
«Мне кажется немного странным, что он сначала перерезал себе правое запястье, тебе не кажется?»
Я киваю. Она к чему-то готовится, я это чувствую.
«Значит, причиной смерти была потеря крови?»
Я снова улавливаю смутный запах того аромата, миндаля и духов, сладковатую смесь, и внезапно вспоминаю запах полироли для мебели в пентхаусе, как будто кто-то провел здесь генеральную уборку, хотя экономка сказала, что никто не заходил в течение двадцати четырех часов.
Вик Лейтон отходит от тела и смотрит мне в глаза. У Вик красивые глаза. Большие и карие. Одному Богу известно, какие ужасы они видели.
«Ну, вы могли бы так подумать, но на самом деле, нет, — говорит она, делая паузу для драматического эффекта, «я не думаю, что его убила потеря крови».
Секунду или две я молчу, позволяя ей насладиться моментом крещендо. Я слышу, как бьется мое сердце в груди, подпитываемое притоком адреналина, который только что прошел через мои внутренности.
«О?»
Она заговорщически кивает.
— Есть что-то еще, «медленно произносит она, подчеркивая слова». Этот запах, этот миндальный аромат марципана, который ты уловил?
«Да…»
«… Мышьяк».
Я буквально делаю шаг назад, отходя от стола. Адреналин поднялся через диафрагму и атакует мое бешено колотящееся сердце. Я чувствую себя немного легче.
«В его моче было чуть больше 400 мг, чрезвычайно большое количество, достаточное для того, чтобы его органы довольно быстро отключились…»
«Но мне казалось, ты говорил, что его органы были в хорошей форме?»
«Я сделал, и они были такими»… но это было до того, как он проглотил значительное количество яда, Райли.»
Мои мысли лихорадочно соображают.
«Из шоколадных конфет»?
Вик выглядит так, словно вот-вот разразится аплодисментами.
«Угу. Отравление мышьяком, как правило, протекает медленно. Как я уже сказал, для его смерти потребовалось значительное количество, не в последнюю очередь из-за его огромных размеров».
«Но я думал, что с мышьяком… тебя тошнит, тебя тошнит от этой дряни, организм пытается избавиться, и ты не можешь дышать…?» Эй, знаешь, я в свое время видел несколько произведений Агаты Кристи. «Действительно, «кивает она, по-видимому, довольная моими познаниями в этом вопросе, «именно поэтому я не был особо удивлен, обнаружив следы хлороформа и в его крови, около 21 мг…»
«Иисус, блядь, Христос». Я понимаю, что сказал это вслух, и поднимаю руку в знак извинения.
Она отвергает мое богохульство со слабой улыбкой.
«Итак, в общем, подводя итог, Найджелу Бакстеру дали хлороформ, чтобы вывести его из строя, он уже принял мышьяк, который выводил его из строя, а затем ему перерезали запястья?»
Вик вздыхает от моего упрощающего утверждения. «По своему опыту я бы сказала, «она бросает на меня взгляд, который переводится как «который является обширным», — мышьяк в его организме привел к внутреннему отключению жизненно важных органов, в то время как он одновременно истек кровью. Возможно, одно произошло раньше другого, я предполагаю, что это его органы. Однако вы правы насчет рвоты; будь он в сознании, его бы сильно вырвало, он бы задыхался, сильно вспотел, но он не был… в сознании, то есть».
На мгновение я теряю дар речи, глядя на тело Бакстера, его отравленное, выведенное из строя, вскрытое, убитое тело, и я представляю реакцию Джанет Бакстер, когда я по долгу службы сообщу ей о находках Вика.
Итак, хорошие новости, миссис Бакстер, в том, что ваш муж в конце концов не покончил с собой! Однако плохие новости в том, что это сделал кто-то другой. Каждое облачко, да?
Я смотрю на Вик, и она пожимает плечами.
«Прости», — извиняется она со своим резким акцентом уроженки Родных графств. — «Похоже, я сделала для тебя гораздо больше работы, Дэн».
Использование ею моего христианского имени, впервые за все годы, что я с ней работаю, вырывает меня из пристального взгляда в тысячу ярдов, которым я был прикован, прорываясь сквозь множество вопросов, которые начали маршировать в моем мозгу подобно взводу морских пехотинцев, пока я смотрю на труп Бакстера.
«Да», — я одариваю ее саркастической улыбкой, поднимая взгляд, — «Спасибо, я ценю это… Вик».
На ее лице появляется намек на улыбку, когда она начинает процесс мытья посуды, смывая запах смерти со своей кожи. Интересно, учитывая ее ежедневное воздействие на него, удастся ли ей когда-нибудь полностью избавиться от него.
«Ну, кто бы ни убил его, — говорит она, стоя спиной ко мне у раковины, «они определенно хотели убедиться, что не было абсолютно никакого права на ошибку. Они явно позаботились о том, чтобы довести работу до конца».
Затем я поворачиваюсь, чтобы уйти, бросая последний взгляд на седеющее лицо Найджела Бакстера, он же Дед Мороз.
«Разве они только что этого не сделали», — говорю я.
«Убит!» Джанет Бакстер, к счастью, сидит на диване в своем доме, когда я сообщаю ей эту новость, потому что я предполагаю, что если бы это было не так, то она бы упала в обморок прямо сейчас.
«Нет… нет, это невозможно…» Она говорит это с убежденностью женщины, находящейся в глубоком отрицании, как будто я разыгрываю над ней какой-то извращенный розыгрыш. Она качает головой, как будто она на пружине. Ее лицо бледное, почти прозрачное, оно такое белое, и у нее серьезные мешки под водянистыми красными глазами. Ее кожа выглядит сердитой из-за того, что она столько плакала, а ее короткие вьющиеся каштановые волосы растрепаны, вероятно, больше, чем обычно, судя по семейным фотографиям, разбросанным по всей большой гостиной; в некоторых отношениях она даже выглядит довольно привлекательно, в некотором роде по-женски.
Я понимаю, что для нее это слабое утешение — знать, что ее муж на самом деле не совершал самоубийства, а был убит. Поговорим о меньшем из двух зол. Я думаю, она надеялась на вердикт «смерть в результате несчастного случая» по результатам вскрытия, хотя давайте посмотрим правде в глаза, вскрытие собственных запястий вряд ли можно назвать случайным. Но я чувствую, что каким-то образом с этим было бы легче справиться, если бы она узнала, что кончина ее мужа была всего лишь одним большим несчастьем. Полагаю, жить с таким позором было бы меньше. И теперь маггинс должен пойти и все это испортить.
Она снова плачет, но, по-моему, она даже не замечает этого. Я сажусь рядом с ней на дорогой кожаный диван. Это одно из тех украшений в стиле 1920-х, которые вы видите в безвкусных магазинах с завышенными ценами на Эджвер-роуд; в магазинах, где выставлены фарфоровые тигры в натуральную величину, которые, кажется, нравятся всем богатым арабам. Оно как-то не вписывается в остальную часть комнаты, которая выглядит сдержанно и даже со вкусом.
«Джанет, ты можешь вспомнить кого-нибудь, вообще кого угодно, кто мог бы хотеть каким-либо образом навредить твоему мужу?» Недовольный сосед, ссора с кем-то на работе, о которой он, возможно, упоминал, строитель, которому он не заплатил вовремя? Кто-нибудь из тех, с кем он общался, вам не понравился? Любая ссора, какой бы маленькой или незначительной она ни казалась… кто-нибудь вообще?»
Джанет смотрит на меня своим круглым, заплаканным лицом и подносит к нему свои короткие руки. Ее ногти были обкусаны до мяса и выглядят выпуклыми и воспаленными. Это меня немного трогает. Она снова качает головой, ее прямые кудри колышутся — даже ее прическа выглядит печальной.
Найджела любили все. Я имею в виду, что за все годы, что я его знаю, он ни разу ни о ком не сказал плохого слова, ни одного злого слова, нигде не был врагом… Ну, это никогда не привлекало моего внимания.»
В том-то и дело, что не «довел до ее сведения». Я не хочу рассказывать ей о том, что кибер нашел в своем мобильном телефоне. Она и так выглядит хрупкой, и я полагаю, что такого эффекта разорвавшейся бомбы может быть достаточно, чтобы подтолкнуть ее к краю. Но я должен. Выбора нет.
«Значит, мой Найдж все-таки не покончил с собой… но… это сделал кто-то другой?»
Это скорее утверждение, чем вопрос, как будто ей приходится произносить это вслух, чтобы осознать реальность. Я думаю, у нее снова шок.
«Да, боюсь, что так, Джанет».
Затем она внезапно встает, шаркает к буфету и достает бутылку Grouse». Ты не возражаешь, если я…?
Я качаю головой и поднимаю ладонь вверх. Честно говоря, я бы не стал винить ее, если бы она осушила бутылку одним глотком. Я рад, что она наливает себе выпить, потому что, вероятно, ей это понадобится, когда я скажу то, что должен сказать. Сержант Уиллис, офицер по связям с семьей, который находится здесь со мной, на кухне разговаривает с детьми Бакстеров, и в этот момент я не уверен, кто из нас вытянул соломинку покороче.
Ее искусанные пальцы, сжимающие стакан, дрожат, когда она выплескивает немного виски обратно. Можно сказать, что она непьющая, потому что она прикусывает губы и тяжело дышит. Ее глаза широко раскрыты, как у совы. На самом деле, Джанет Бакстер очень похожа на сову. Я представляю, какой бы она была, если бы ей пришлось перевоплотиться в животное.
«Это было обставлено как самоубийство, «объясняю я, «но на самом деле, Джанет, он был… отравлен».
«Отравлен?» — она делает еще глоток скотча, повторяя это слово так, словно оно каким-то образом было совершенно обычным.
Печальная реальность заключается в том, что слова «отравлен» и «убийство» теперь станут частью репертуара Джанет Бакстер.
«Да… Потом он был выведен из строя хлороформом и… и его запястья были перерезаны».
Она смотрит мимо меня, удивительно спокойная, когда мои слова повисают в воздухе над ней, как ядовитый газ. По моему опыту, это нехороший знак. Я ожидаю, что она закричит, швырнет стакан, ударится в истерику. Но она неподвижна, как статуя, на ее пухлом лице нет никаких эмоций, и это меня беспокоит. Как затишье перед бурей. Я придвигаюсь к ней чуть ближе на диване.
«Джанет, — мой голос такой тихий, что я почти шепчу, — Джанет, ты знала, что у твоего мужа был роман?»
Она поворачивает голову, чтобы посмотреть мне в лицо, и ее глаза расширяются. И смешно, не смешно — ха-ха смешно, но смешно своеобразно, что вы можете сказать, человек своего любимого человека была жестоко уничтожена самым безобразным образом мыслимые и они как-то это принять, но сломать более распространена новость, что они все их развлекался по соседству, а мой старик называл ее, и они действуют так, будто ты говоришь по-гречески.
«Интрижка! О чем ты говоришь? У Найджела не было интрижки!» Черты ее лица изменились: брови нахмурены, а глаза превратились в темные щелочки. Теперь я официально враг.
«Джанет, мне очень жаль, но у нас есть основания полагать, что у него была связь с другой женщиной. На его телефоне были сообщения, текстовые сообщения на платный номер. Нам еще предстоит установить владельца телефона, но сообщения… Я делаю паузу. Я пытался сказать слишком много на одном дыхании, словесный эквивалент быстрого срывания пластыря. «Ну, они предполагают, что он, возможно, был сексуально связан с другой женщиной».
Джанет почти складывается пополам, ее голова падает на колени. На этот раз всегда солома и верблюд.
Я снова придвигаюсь к ней поближе, немного неловко. Я хочу утешить бедную женщину, но здравый смысл подсказывает мне не прикасаться к ней, что со мной, скорее всего, расправятся быстро.
«Джанет, мне действительно очень жаль, я знаю, это не то, что ты хочешь услышать. Я понимаю, поверь мне.… Я знаю, каково это — потерять любимого человека при трагических обстоятельствах».
Затем она поворачивается ко мне, и я вижу боль в ее глазах, неверие, когда она сталкивается с осознанием того, что, возможно, знала своего любимого Найджа не так хорошо, как думала. Знаем ли мы когда-нибудь кого-нибудь по-настоящему? Я сам стараюсь так не думать, потому что это своего рода риторический вопрос, который может свести человека с ума, сделать его очень подозрительным и несчастным. И, честно говоря, первого у меня более чем достаточно благодаря работе, и я не хочу, чтобы из-за этого я стал вторым. В противном случае это психологическая ошибка. Вы можете довести анализ до паралича и все равно ничего не добьетесь. Бесполезно.
«Ты понимаешь»… о, ты понимаешь, да? Она встает, ее бесформенное платье, смятое, как карта, спадает до середины икр. «Ты… ты приходишь сюда, в мой дом.… с моими детьми в соседней комнате и сказать мне, что мой муж был убит, убит, и как будто этого недостаточно, что он был… за моей спиной.… ты понимаешь, да? Она с отвращением отворачивается от меня, не в силах повторить обвинение из страха, что оно станет ее реальностью.
Я опускаю голову, но не принимаю это на свой счет. Это трудно, но я научился этого не делать. Я знаю, Джанет не ненавидит меня, Дэн Райли, она просто ненавидит то, что я должен ей сказать, то, что ей приходится слышать. Хотя она неправа: я действительно понимаю.
«Я потерял свою жену два года назад», — внезапно выпаливаю я. «Она погибла в аварии на мотоцикле».
Джанет снова смотрит на меня. Я не знаю, почему я это сказал, я никогда раньше этого не говорил, и я знаю, что это непрофессионально, но каким-то образом это дело уже достало меня; она достала меня. Похожая на сову Джанет Бакстер, милая, порядочная, непритязательная женщина, чей мир был разрушен. Это не моя вина, я знаю одно: это вина убийцы. Но я все еще испытываю чувство ответственности перед ней.
«Она была на десятой неделе беременности нашим ребенком. В то время я не знал…»
Джанет моргает, глядя на меня. Она почти мгновенно выглядит виноватой, и я жалею, что не держала язык за зубами. Это была намеренная игра в жалость, и я ненавижу себя за это.
«Мне жаль», — говорит Джанет. Ее голос стал нормальным, и я чувствую себя полным дерьмом из-за того, что использую собственную трагедию, чтобы заставить ее перестать ненавидеть меня. Мне нравится думать, что Рейч поняла бы меня. И я надеюсь, что она была бы счастлива, если бы я назвал ее своей женой, потому что она была ею на самом деле. Моя жена по духу. Нам никогда не был нужен лист бумаги, хотя сейчас, конечно, я жалею, что не женился на ней.
— Все в порядке, Джанет, «быстро говорю я». Мне жаль, что мне пришлось рассказать тебе все это, поверь мне. Но мне нужно знать то, что известно тебе, чтобы мы могли поймать того, кто сделал это с твоим мужем. Если Найджел встречался с другой женщиной, это усложняет дело.… сложнее, но больше вероятности, что вы видите мотив, возможно, недовольный муж или бойфренд.»
Я тщательно подбираю слова, сознательно, я действительно не хочу объяснять Джанет, что это также ставит ее в список подозреваемых с возможными мотивами убийства. Не думаю, что мне это нужно. Джанет Бакстер кажется достаточно безобидной, но она не глупа. Она похожа на женщину, которая готовит вкусную запеканку и счастлива, сидя каждый вечер перед телевизором, который смотрит Строго, но это не значит, что она не способна на убийство. Я видел, какие разрушения вызывают романы. Деньги и страсть — два величайших мотива для того, чтобы убрать кого-то.
«Я была здесь, дома в ночь, когда он умер, в ночь му» она не может закончить предложение, оно почти ощутимо застревает у нее в горле. «Ты можешь спросить детей, о, и нашу экономку Чи, они тебе расскажут».
Я киваю.
«Возможно, нам понадобится просмотреть записи твоих телефонных разговоров, Джанет. Пожалуйста, пойми, это исключительно в целях исключения. Чем скорее мы разберемся с этим, тем скорее сможем выяснить, кто сделал это с Найджелом».
Она кивает, ее глаза смиренно закрываются.
«Конечно, да».
Я улыбаюсь мягко, с благодарностью.
Наступает минутная пауза.
«Итак, эта другая женщина… ты знаешь, кто она?
«Мы еще не знаем, Джанет, «говорю я». кажется, они вступили в контакт через сайт одиночек; это все, что мы знаем на данный момент».
Ее рот сжимается в мрачную линию.
«Значит, он отправился на поиски этого», — ее слова звучат веско, как будто она внезапно осознала, что ее жизнь была слишком хороша, чтобы быть правдой, и все, о чем она когда-либо думала и во что верила, было ложью. Наблюдать за этим дерьмово.
Я не отвечаю. Мне это не нужно.
Я легонько касаюсь руки Джанет, когда встаю, чтобы уйти. Она не вздрагивает, это уже что-то.
«Если ты можешь вспомнить что — нибудь, Джанет, что-нибудь необычное, что-нибудь о поведении твоего мужа, что-нибудь, что он мог сказать… что-нибудь, что он…»
«Подожди!» Ее невысокая, крепкая фигура выпрямляется. Она что-то вспомнила. «Подожди».
Она выходит из комнаты и уходит примерно на минуту, прежде чем вернуться.
«Это…» — говорит она, — «Найдж подарил мне это пару недель назад. Он сказал, что это ему подарил клиент. Я подумал, что это было странно, знаете, странная вещь, которую клиент подарил ему — во всяком случае, мужчине, или, по крайней мере, он так сказал…» Ее голос печально затихает, как будто она внезапно осознала, что весь ее брак был фикцией. «Я не знаю, почему он дал это мне… он знает, он знал, что на самом деле я не люблю плюшевых мишек.»
Она издала одобрительный звук, когда его фотография увеличилась на экране ее компьютера. Неплохо, совсем неплохо. Определенно претендент. Она улыбнулась, закуривая сигарету, положила ноги на стол и откинулась на спинку вращающегося кресла. Профиль Флоренс становился популярным. Но тогда этого и следовало ожидать. Тем не менее, этот парень был довольно привлекательным: густые темные волосы с едва заметными первыми проблесками седины с проседью вокруг линии роста волос, хорошие зубы, аккуратные и прямые — обязательный материал для бойфренда / потенциального отца ребенка — и ледяные глаза морского пехотинца, не голубые и не зеленые, а что-то среднее. Он улыбался, выглядя расслабленным в белой футболке с V-образным вырезом, подчеркивающей легкий загар; вероятно, это был праздничный наряд, решила она. Непринужденность его улыбки и намек на сексуальность в глазах наводили на мысль, что им воспользовалась женщина…
В его профиле было указано, что ему сорок один, немного старше. Она искала кого-то с небольшим опытом, кого-то, кто знает, как строить отношения с женщиной, кого-то с опытом брака и отцовства. Различные сайты знакомств, которыми она пользовалась, были идеальными охотничьими угодьями — так весело быть тем, кем ты решил, так… раскрепощающе. Она раздобыла папочку Медведя на Sugarpop.com, сайте, посвященном исключительно пожилым мужчинам, которые ищут женщин помоложе, чтобы трахаться и баловать — в этом не было вреда, по крайней мере, для нее. Насколько она могла видеть, это было взаимовыгодно. Это был забавный фишинг для жертв, создание нового образа для каждой из них. К тому же это оказалось довольно прибыльным как в сексуальном, так и в финансовом плане. Мужчины, с которыми она вступала в контакт, были тщательно отобраны из-за их удобства использования, будь то для секса, ужина в ресторанах, получения подарков и поездок, или, в случае Папы Медведя, для совершения убийства. Она восхищалась тем, как легко было исполнить любое ее желание и прихоть, просто используя несколько отборных слов и приличный снимок в профиль. Эти сайты знакомств в Интернете были настоящим шведским столом, выбором из шоколадных коробок, из которых она сделала свой выбор. Однако она была осторожна, чтобы не оставаться ни на одном из них слишком долго; как только она заманивала выбранную жертву в ловушку, избавляя ее от любых особых потребностей, которые ей требовались в тот момент, она удаляла свой профиль и присоединялась к другому, стараясь не оставлять следов. Но теперь ей нужен был настоящий парень, а это гораздо более сложная задача. Он должен был быть лояльным, опрятным, с расчетом от девяти до пяти; из тех парней, которые были бы так же счастливы съесть пиццу на диване субботним вечером, как и в переполненном модном баре… с кем можно проводить выходные, ходить на свидания в кино и в походы в супермаркет. Aобычный парень, идеальная уловка. И этот чувак, сорока одного года, из Лондона, определенно подходил по всем параметрам. Она сочинила короткое сообщение:
«Привет, спасибо за подмигивание, я польщена вниманием такого симпатичного парня — таких на этом сайте очень мало, это точно, лол! Меня зовут Флоренс, мне тридцать два, и я, очевидно, не замужем (!), И я учусь на актрису (в основном, театроведению) за свои грехи, хотя, уверяю вас, я не королева драмы. У меня не так много свободного времени, но то немногое, что у меня есть, я хотел бы потратить на знакомство с кем-нибудь. Может быть, это ты? Если захочешь как-нибудь встретиться за чашечкой кофе, тогда напиши мне ответ. Flo x».
Она быстро перечитала его и, почувствовав, что в нем соблюден баланс между дружелюбием, шуткой и комплиментом, выпалила.
«Флоренс» закурила еще одну сигарету. Ей было скучно и неугомонно, и она решила обрюхатить Киззи. Их отношения развивались стремительно. Киззи даже дала ей ключ от своей квартиры, доверив его ей, если она когда-нибудь снова запрется. Бедная старая испорченная, забитая Киззи, такая доверчивая. Ее заботливая натура сделала ее такой доверчивой, что она с нетерпением ждала возможности убить ее и избавить от страданий. Она позвонила в звонок. Ответа не последовало, и она почувствовала себя немного опустошенной — должно быть, она на работе. Она услышала, как кошка Киззи, Эсмеральда, мяукает за дверью. Это была плаксивая, шелудивая старая тварь с липкими глазами и неприятным запахом изо рта, но Киззи ее обожала. «Он получил дом, а я — кота!» — она рассмеялась, произнося это, как будто каким-то образом смирилась с тем, что ее так по-королевски облапошили. Неудачник. Она все равно решила войти. В квартире Киззи было холодно, и в воздухе витал теплый бисквитный запах кошачьей мочи. Эсмеральда, казалось, была рада видеть ее, обвилась вокруг ее ног и замурлыкала. Она грубо оттолкнула несчастное животное ногой. Она ненавидела кошек, особенно эту. Оно было таким же, как его владелец: нуждающимся и чрезмерно ласковым. Несчастная тварь, вероятно, была голодна.
Она прошлепала на кухню, открыла холодильник и налила себе бокал розового вина из открытой бутылки. Она включила радио. Играла «Горько — сладкая симфония» The Verve, и она прибавила громкость — ей понравилась эта мелодия, и она начала подпевать «это горько-сладкая симфония в этой жизни…». Она порылась в почте Киззи; это было скучно, ничего, кроме счетов, о, но подожди, там было письмо от ее терапевта. Это была запись на прием к ее терапевту. Рядом с ним лежал листок с рецептом на диазепам.
Потягивая вино, она вошла в спальню Киззи, сплошь розовые занавески в цветочек, пуховое одеяло и балдахин в тон, дурацкие деревянные таблички с пафосными надписями вроде «сладких снов» и «дом, милый дом» — настолько «девчачьими», насколько это возможно. Это было похоже на спальню влюбленного подростка. Но потом она поняла, что Киззи верит в любовь, действительно верит в нее. Они обсуждали это несколько раз.
«Я всегда мечтал только о такой любви, когда, знаешь, ты встречаешь единственного особенного человека, и они просто знают, понимаешь? Они знают, что только ты и они против всего мира… вместе… Родственная душа, безусловная любовь, в которой ты не знаешь, где заканчиваешься ты и начинаются они… невидимые нити, которые связывают вас… два разума и сердца переплелись… Любовь, не знающая границ… такая любовь, когда другой человек входит в комнату, и ваше сердце замирает, даже спустя тридцать лет после вашей первой встречи, одно сердце, один разум… Ты понимаешь, что я имею в виду, Данни-Джо?»
Она кивнула, внутренне усмехнувшись. Бедная, обманутая старая Киззи. Неудивительно, что над ней издевались всю ее жизнь; созависимость была вписана в нее, как камень в камень. Она понятия не имела, что такого «вида любви» не было и никогда не будет ни в ее, ни в чьей-либо еще жизни и что ее убеждения принадлежат только тем, над кем надругались, кого использовали и кого одурачили. Такие убеждения были жалкими, тщетными и идеалистическими. Люди лгали о любви; общество лгало, твои родители лгали, фильмы, песни и стихи в поздравительных открытках… ложь, ложь, ложь. Любовь была просто концепцией, с помощью которой можно причинять боль людям и манипулировать ими. Но сердце проглотит все, когда оно голодно, потерпит такое предательство и боль только ради этой так называемой эмоции. Но почему это должно быть? Любовь не должна причинять боль. Настоящая любовь этого не делает, по крайней мере, так думает Киззи.
Данни-Джо просто не верила в эту истину. Для некоторых людей «любовь» проявлялась через боль, убийства и ненависть. Она ненавидела Киззи за все эти честные, позитивные, чистые убеждения. Даже после зверств, которым подверглась эта женщина от рук «любви», она все еще верила в это. Как она могла? Киззи была сумасшедшей. Она была больна. Должно быть, такая, если она верила, что кто-то когда-нибудь полюбит ее таким образом. Она была не более чем фантазеркой; вечно разочарованной своими нереалистичными убеждениями. Она нуждалась в том, чтобы ее избавили от страданий, она действительно нуждалась. Это было и всегда будет разочарованием на всю жизнь для Киззи, несмотря на ее вечный оптимизм. Оптимизм. Это не могло привести ни к чему хорошему. Киззи еще не достигла глубин своего собственного отчаяния; в этом она была уверена. И она не хотела, чтобы Киззи достигла этого: она умерла бы с идеей вечной любви. Прекрасной любви, которая длится вечно. Она это заслужила. Для мамы-Медведицы так было лучше.
Но сначала, Эсмеральда.
В спальне не было ничего примечательного, поэтому она покинула ее с неприятным привкусом во рту. Достав мышьяк из флакона, она прошла в гостиную, где находилась маленькая кухня, и открыла холодильник. Внутри стояла наполовину полная банка кошачьего корма Whiskas. Она сморщила нос, доставая его, от рыбного запаха у нее скрутило живот, когда она нарезала четвертинку в кошачью миску, добавив мышьяк и перемешав все собственными руками, прежде чем положить обратно. Эсмеральда благодарно замурлыкала у ее икр, когда принялась за кошачью миску. Она действительно была голодна, бедняжка.
«Приятного аппетита, Эсмеральда», — сказала она, когда мокрый нос кота ткнулся ей в ноги.
Итак, я смотрю на камеру видеонаблюдения, стоя через плечо сержанта Дэвиса. В комнате для проведения расследований преобладает запах тестостерона и перегретого пластика компьютеров с оттенками несвежего кофе и пота. Это уникальный аромат; запах тяжелой работы и преданности делу, не совсем приятный, но я все равно не могу сказать, что он мне не нравится.
Однако, когда я склоняюсь над Дэвис, до меня доносится запах ее духов. Она просматривала записи камер видеонаблюдения из вестибюля отеля в день смерти Бакстера, а также за двадцать четыре часа до и после. Эта девушка работает над ним уже почти три дня. Я хочу и нуждаюсь в таких людях в полиции, на работе, или называйте как хотите, потому что ее упорство окупилось: она кое-что нашла.
«Расскажи мне об этом, Дэвис», — говорю я, хотя мой деловитый тон противоречит выбросу адреналина, который прокладывает себе путь по моим венам, как колючая проволока. Я в этой игре достаточно долго, чтобы знать, как это часто работает; как только вы делаете первый перерыв в деле, начинается все остальное. Это похоже на цепную реакцию, одна зацепка ведет к другой, потом еще к одной, а потом… попался! Но это первый прорыв, который может быть по-настоящему неприятным. И тебе это нужно срочно в отделе по расследованию убийств. Это по-человечески — набирать обороты в начале расследования убийства, и так же по-человечески — постепенно впадать в уныние и уставать, когда тебе не удается передохнуть. Я работал над делами, которые не были раскрыты, хотя, по общему признанию, к счастью, их было всего несколько, и, хотя импульс ослабевает, команда не хочет сдаваться. Сдаваться — худшее чувство в мире. Это провал. Вы не справились со своей работой, вам не удалось поймать плохого парня, но больше всего вы подвели жертву, ее семью и их потребность в справедливости. И я не собираюсь подводить беднягу Найджела Бакстера или Джанет и ее детей, если уж на то пошло. У меня нет привычки терпеть неудачу.
«Ну что, босс», — говорит Дэвис, начиная прокручивать видео, и я уже слышу триумф в ее голосе, который еще больше разгоняет мой адреналин. Мне приходится вцепиться в спинку ее сиденья, мое лицо почти касается ее волос. Пахнет приятно, вроде как травами. «У меня от этого косоглазие после того, как я повторяю это снова и снова… На первый взгляд, я не увидела ничего примечательного, как будто двадцать четыре часа ничего примечательного… «Она откашливается, готовясь, «В тот день в вестибюле было многолюдно… действительно занят… но я никак не мог взять в толк, что…
Она тянет время, и я позволяю ей, потому что она это заслужила. Это справедливо. Отказывать ей в наращивании на данный момент было бы все равно что заниматься сексом без прелюдии, а я не из тех парней с односторонним движением, по крайней мере, я надеюсь, что нет. Рейч никогда не жаловалась, и я уверен, что она бы пожаловалась. Она была не из тех, кто сдерживается.
«Продолжай», — говорю я, нежно уговаривая ее.
«Было так много людей, которые приходили и уходили…» — в ее голосе сквозит усталость. «Но я изучила их всех… каждого человека, который входил в тот вестибюль в тот день и на следующий день… Я знаю, кто входил в это здание и кто вышел… и учитывая график…»
Ее волосы реагируют на помехи от компьютера и дешевого коврового покрытия plod, и они начинают слегка растрепываться мне в лицо. Я хочу смахнуть это, но это кажется слишком личным, поэтому я оставляю это на своем подбородке. Я скучаю по личным отношениям с женщиной… Может быть, я отвечу этой женщине, Флоренс, на SadSingles.com когда вернусь домой и соглашусь выпить кофе. Нечего терять, когда ты уже все потерял.
Я подавляю желание развернуть Дэвис в ее кресле, чтобы она поскорее перешла к делу, но, как я уже сказал, она заслуживает этого момента: она работала ради этого.
«Итак, я думаю, что здесь нет никого примечательного»… сначала, «говорит она, быстро оглядываясь на меня, ее усталые глаза сияют. «Приезжает Бакстер, — продолжает она, — вот он…»
Она проигрывает видео, и я прикован к нему, изображение прожигает мою сетчатку. Я вижу, как его крупная фигура входит в вестибюль, и чувствую острую боль в груди, потому что он выглядит счастливым, знаете, это видно по его походке и поведению, глупый, жирный ублюдок. И этот бедняга, он понятия не имеет, что вот-вот встретит свой конец.
«Итак, «деловито говорит Дэвис, — он проверяет около часа ночи»… все в порядке.
Камера видеонаблюдения запечатлела, как он направляется к лифтам с левой стороны. Затем он исчезает из поля зрения.
«Мы теряем его здесь».
«Хорошо»… «Говорю я, глубоко вздыхая. Я вот-вот сгорю. Дэвис прокручивает пленку вперед.
«А потом это…»
Теперь я подхожу ближе к экрану, почти касаясь его носом, как будто не верю собственным глазам.
«Сейчас 3:36 пополудни, вон та блондинка, видите ее? Она не регистрируется… идет прямо в лифт.… смотрите… ее снова видели на камерах видеонаблюдения, когда она поднималась в номер 106… камера поймала ее, губернатор». Дэвис смотрит мне прямо в глаза, ухмыляясь. Это амброзия, и мы оба это знаем.
«Она стучит в дверь и входит в комнату…»
Мое сердце скачет, как стадо диких лошадей, и я почти уверен, что Дэвис слышит это даже сквозь собственное сердцебиение.
«И нет никаких записей с камер видеонаблюдения, зафиксировавших, как она уходила…?»
«Нет…»
Я взрываюсь. «Трахни меня…» Я клянусь. Я действительно клянусь.
«По крайней мере, я так подумал сначала…» Сейчас она дразнит меня; представление еще не окончено, это еще не все. «Но потом я продолжал прокручивать и перезапускать кассету, потому что понял: то, что вошло, должно выйти».
Логическое мышление. Мне это нравится.
Она переключает камеру вперед, и до меня доносится жужжащий звук аппарата. «Уже почти 4 часа дня… три четверти часа спустя. Смотри…» Она указывает на экран: «… видишь здесь девушку…?»
Я смотрю на изображение: смуглая брюнетка в шапочке-бини, одетая в темные джинсы и бомбер. На ней очки.
«Сообщница?» Я сейчас размышляю, потому что не понимаю, к чему она клонит.
«Босса нет», — говорит Дэвис с уверенностью, которая предполагает, что она уже знает что-то, чего не знаю я. «Это та же девушка. Это блондинка».
Я наклоняюсь, и она останавливает кадр, но я по-прежнему этого не вижу; она совсем не похожа на Блонди, волосы, образ, все по-другому.
«Ты думаешь, это маскировка?»
Дэвис энергично кивает.
«Совершенно верно».
Я чувствую себя немного подавленным, потому что, ну, это скорее предположение, чем факт, и, честно говоря, это даже не очень четкое предположение, если судить по моим глазам.
Дэвис чувствует это и говорит: «Это она, босс, говорю вам. Это блондинка, которая поднялась в номер Бакстера часом ранее… и это она уходит».
Я киваю. Я не хочу дискредитировать то, что она говорит, портить ей настроение, но я не совсем убежден. «Я полагаю, это возможно, «говорю я, «она могла уехать инкогнито».
«Она это сделала», — быстро говорит Дэвис с убежденностью, которой я восхищаюсь, даже если на самом деле не разделяю ее. Возможно, нам придется привлечь к этому делу экспертов; специалистов по распознаванию лиц. И это означает, что будет потрачено больше времени и денег.
— Почему ты уверен, что это та самая женщина? Я что-то упускаю? Я скрываю разочарование в своем голосе, или, по крайней мере, пытаюсь.
Дэвис смотрит на меня торжествующе, заразительно. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь ей в ответ. «Да, губернатор, это так».
Я пожимаю плечами и раскрываю ладони.
«Просвети меня».
«Видишь это?» — говорит она, немного накручивая пленку и фиксируя ее прямо перед брюнеткой, когда та выходит из лифта.
«Что видели?»
Она проводит аккуратным коротким ногтем по экрану». Сумочка, «говорит она». Сумка, которую она несет… Она точно такая же, как у блондинки.
Раздается стук в дверь, и Данни-Джо слегка улыбается, обматывая полотенцем свои влажные волосы. Она ожидала этого.
«Иду… «поет она, делая паузу на несколько секунд, прежде чем открыть дверь». Привет, Киззи, я только что умылась— «Она замолкает на полуслове. — Господи, что случилось… ты в порядке?»
Опухшие красные глаза Киззи встречаются с ее собственными. Она слегка поскуливает, издавая первобытное мяуканье, очень похожее на то, что когда-то делала ее мертвая кошка, а ее непослушные рыжие волосы еще более растрепаны, чем обычно. На ней футболка с фотографией Эсмеральды, одна из тех дешевых, отвратительных рекламных работ, которыми занимаются на главной улице.
«Что, черт возьми, случилось?» Данни-Джо с беспокойством провожает свою соседку внутрь. «Ты ужасно выглядишь».
Киззи начинает плакать.
«О Боже, Данни-Джо, это просто ужасно, просто… просто так ужасно». Она безутешна, почти не в состоянии говорить из-за боли.
«Давай я приготовлю тебе чай, — отвечает она, — а потом ты расскажешь мне, что случилось».
Киззи, кажется, немного расслабляется, кивает и громко сморкается в салфетку.
«Я не застала тебя в неподходящий момент, не так ли?» Даже сейчас, в глубине своего отчаяния, Киззи внимательна. «Я думала, ты можешь быть в школе»… «на своих уроках».
«Нет, на этой неделе у меня будет несколько свободных минут», — отвечает Данни-Джо, занимаясь приготовлением чая. «В данный момент мы ставим Шекспира… Укрощение строптивой. Репетиции начнутся только на следующей неделе. Она поражается тому, как легко ложь слетает с ее губ, тому, как она способна придумать ее без особых усилий или раздумий. Ей действительно следовало стать актрисой; она такая искусная лгунья. Может быть, после этого, после того, как она выполнит свою миссию, она найдет этому умению хорошее применение, возможно, пойдет в политику. Она смотрит на Киззи с жалостью, такая сентиментальность по отношению к паршивому старому могги. Ей нужно закалиться. Убийство ее кошки было действительно актом доброты по отношению к ее другу. Урок, который ей нужно было усвоить. Киззи никогда бы не продвинулась далеко в жизни из-за своей убогой сентиментальности и веры в любовь и врожденную доброту. Она готовила себя к падению всю свою несчастную жизнь. Это не так, как это работает.
«Я красила волосы»… У меня позже свидание, «продолжает Данни-Джо, наливая кипяток в заварочный чайник. Чай из чайника был намного вкуснее. Ее отец заставил ее приготовить его таким образом. Он пил только чай, приготовленный таким образом. Однажды она сжульничала и использовала пакетик чая, и он сразу понял, хотя как он это понял, она до сих пор не знает. Он жестоко наказал ее за это, самым худшим способом, который только можно себе представить. У нее все еще были слабые шрамы — они поблекли со временем, но ее невидимые шрамы были такими же свежими, как будто их нанесли вчера.
«Но у тебя волосы красивого цвета», — икает Киззи. Сейчас она сидит в кресле, сгорбившись, ее лицо красное от слез. Бедная мамочка-Медведица, она такая развалина. Этот кот был ребенком, которого у нее никогда не было. А теперь его нет.
«Мне захотелось перемен»… «Медовая карамель», - было написано на коробке, но, по-моему, это скорее грязная блондинка. Грязная блондинка… «она хихикнула, — Хотела бы я! И все же, если этот кавалер такой же наполовину приличный, каким он выглядит…»
— У тебя свидание? Голос Киззи звучит тихо, но из лучших побуждений: «Это здорово. Такая девушка, как ты, не должна быть одна».
Данни-Джо улыбается. Киззи права — она заслуживает хорошего парня. Она проходит в гостиную с чаем на подносе и несколькими яффскими пирожными. «Вот», выпей чаю с печеньем… или это торт? Она качает головой: «Хэштег «Проблемы первого мира», а?» Она снова смеется, думая о том, как сильно ей нравится быть рядом с Киззи. Женщина излучает эмоциональную боль, она исходит от нее звуковыми волнами и питает ее опустошенную душу. Она действительно будет скучать по ней.
«Я просто не могла ничего есть», — голос Киззи хриплый от боли. — «Мне пришлось сказать, что я заболела, я была так расстроена».
Она садится напротив нее, аккуратно разливая чай по кружкам. Чай идеального цвета — не слишком оранжевый, именно такой, как нравился ее отцу.
«Расскажи мне, что случилось, «мягко просит она». Может быть, я смогу помочь?
Киззи встряхивает своими спутанными кудрями. «Никто не может, — говорит она, — ее больше нет».
«Кто… кто ушел?» Данни-Джо наслаждается затянувшимся кульминационным моментом, ждет его.
Голова Киззи падает на колени». Это зло… просто так, так жестоко… Я знаю, что это он… Должно быть, он это сделал — этот злой, порочный человек.»
Она все больше сомневается в том, о чем говорит ее сосед, и легкая дрожь беспокойства поселяется у нее внутри. «Киззи, в твоих словах нет смысла… О чем ты говоришь? Кто ушел? Кто злой?»
«Этот ублюдок, мой бывший муж»… Я имею в виду, я всегда знала, что он был злым, я прожила с ним семнадцать лет. Я знала, на что он был способен, но на это? Он знал, как сильно я любил ее, что она значила для меня. Я знал, что он может быть порочным, но я никогда не обвинял его в убийстве.»
Ее глаза расширяются». Убийца?
«Да, этот больной ублюдок»… Что ж, ему это с рук не сойдет — не в этот раз. Я был в полиции, они знают, что он натворил…» Руки Киззи, сжимающие кружку с чаем, дрожат.
Теперь она становится нетерпеливой с ней и изо всех сил старается не показывать этого. «Позвольте мне прояснить, вы хотите сказать, что ваш бывший муж кого-то убил?»
Киззи медленно кивает.
«Да», — говорит она, ставя чай обратно на поднос, чтобы не расплескать его, — «он убил мою кошку. Этот больной, извращенный ублюдок отравил мою Эсмеральду».
Дэвис молодец. И я так кайфую, что мне хочется выпить по случаю праздника. Только времени нет, надо ковать железо, пока горячо, пока кровь насыщает кислородом мой мозг и помогает мне сосредоточиться. Блонди, по общему мнению, последняя, кто видел Найджела Бакстера живым. Нам нужно найти ее и поговорить с ней. Я поздравляю Дэвис с хорошо выполненной работой и отправляю ее домой. Она не спорит, и я рад, потому что я не в настроении подлизываться, она заслужила хороший ночной отдых.
Ее сиденье все еще теплое, когда я сажусь на него и запускаю запись с самого начала, медленно наблюдая, как ледяная блондинка проходит через вестибюль отеля. Она выглядит собранной, держащей себя в руках. Она ведет себя легко и целеустремленно, направляясь к лифтам, как будто направляется на деловую встречу. На ней макинтош, аккуратное черное платье длиной чуть выше колена и туфли на высоких шпильках, в руках у нее большая сумка, которая, как сообщил мне Дэвис, известна среди женского братства как «тотализатор». Трудно определить точный цвет, но оно выглядит коричневым. Я увеличиваю изображение. Золотая надпись, напечатанная спереди сумки, что-то говорит: «Кейт что-то».… Кейт Спейд, предположительно, имя дизайнера. Для меня это ничего не значит; я не особо разбираюсь в этих вещах, хотя, возможно, должен быть. Я беру это на заметку. Изображение довольно четкое, высокого качества, чего я и ожидал от такого престижного заведения, как La Reymond. Вы получаете то, за что платите, и поэтому я предполагаю, что этой блондинке где-то около двадцати пяти-тридцати с небольшим; она стройная и выше среднего роста, около 5 футов 5 дюймов. Ее голова наклонена под небольшим углом, что затрудняет съемку в профиль анфас и заставляет меня задуматься, не осознавала ли она в полной мере тот факт, что находится перед камерой.
У сумки или «тоут» есть кисточка на молнии — она выглядит как кожаная, похожая на брелок для ключей, и за ней что-то есть, чего я не могу разобрать. Дэвис назвала их «прелестями для сумок» и сказала, что они модные, что они есть у всех девушек, следящих за модой. Новость для меня. Интересно, знала бы я о сумках-талисманах и их появлении в моде, если бы Рейч все еще была здесь? Вероятно. Но тогда, я думаю, есть гораздо больше того, о чем я бы знала, если бы она была здесь. Во-первых, нравится быть отцом. Нашему ребенку было бы сейчас чуть больше двух лет, если бы она — если бы они — оба были живы. «Ужасные двойки». Я слышу, как родители устало обсуждают это, этап в жизни малыша, когда он только встает на ноги и начинает самоутверждаться, впервые исследуя этот странный, безумный, плохой и замечательный мир и делая свои собственные выводы. Интересно, был бы я отцом сыну или дочери; как бы он или она выглядел? Я представляю звук их писклявых голосков, когда они называют меня «папочкой». Иногда мое воображение разыгрывается так ярко, что я действительно чувствую запах своего будущего ребенка: аромат его мягких, пушистых волос, невинности и безусловной любви на его новой коже. В моем воображении, в моих фантазиях я вижу нашего ребенка, моего и Рейч, неуклюже ковыляющего ко мне, с протянутыми руками, с липкой улыбкой, обнажающей пару крошечных зубов, когда я вхожу в парадную дверь. Иногда это маленькая девочка: на ней темно-синие колготки и милое платьице-сарафанчик, тонкие светлые локоны собраны на затылке. В других случаях я вижу маленького мальчика, одетого в мягкие джинсы и футболку с динозавром, его волосы торчат почти как у могиканина, когда он бросается ко мне, и я подхватываю его крошечное пухлое тельце на руки. Эти воображаемые воспоминания, которых у меня лишили, горько-сладкие, иногда, когда они приходят, я ловлю себя на том, что плачу и улыбаюсь одновременно. Мне нравится думать, что из меня вышел бы отличный отец. Я знаю, Рейчел была бы фантастической мамой. Она была бы строгой, но справедливой, может быть, немного нетрадиционной, но определенно веселой. Люди сказали мне, что у меня будет семья, как будто они могут каким-то образом предсказать мое будущее. Я понимаю, что они говорят из лучших побуждений, но я больше не уверен. То, что ты чего-то хочешь, не означает, что это произойдет автоматически. Джанет Бакстер хочет, чтобы ее муж вернулся домой, где ему самое место, живым и здоровым со своей семьей. А этого не случится. Никогда. Видите ли, я не хочу или не хотел просто иметь семью; Я хотел, чтобы наши семья. Мое и Рейч. Итак, ты видишь мою проблему? Мои мысли снова становятся сентиментальными, и в попытке противостоять им я решаю сделать что-то немного безрассудное: я отправляю ответное сообщение симпатичной девушке на сайте грустных одиночек.
«Кофе — это здорово. Как насчет субботы, в Ислингтон Коста на Хай-стрит, в полдень?»
У меня нет времени на светскую беседу. Я приберегу это для того, когда и если мы встретимся. Счастливица.
Уже поздно, прошло 13.00, и вся команда разошлась. Я хорошо работаю в это утреннее время; мой мозг часто работает острее, когда я устал и один, когда меня не отвлекают внешние факторы, нет белого шума от компьютеров и разговоров, которые мы слушаем вполуха. Я распечатываю снимки с камер видеонаблюдения и прикрепляю их к доске, прежде чем взять латте из торгового автомата — у нас в Отделе по расследованию убийств все по-современному — и, на самом деле, это неплохая маленькая чашечка кофеина, если судить по всему.
Я беру файл на своем столе, содержащий расшифровки с компьютера Бакстера, и перечитываю их. Электронные письма датируются пятью месяцами, плюс-минус, первый контакт произошел с сайта знакомств под названием Sugarpops.com. Я загуглил это. Название отчасти выдает назначение сайта; на самом деле оно говорит само за себя, сайт знакомств для богатых парней постарше, которые в основном ищут немного странного на стороне, чтобы побаловать себя, хотя рекламный ролик компании пытается замаскировать организацию под нечто совершенно иное. В нем утверждается, довольно нелепо, если вы спросите меня, что нет существенной разницы между этими договоренностями и традиционными отношениями, за исключением части «предварительного согласования условий». Я невесело усмехаюсь, потому что, насколько мне известно, традиционные отношения не включают «предварительных условий», не так ли? В нем также утверждается, что согласие с такими условиями устраняет «недопонимание», которое может «иметь неприятные последствия» позже. «Неприятные последствия». Мне это нравится. Что ж, для Найджела Бакстера это определенно обернулось неприятными последствиями. Интересно, упоминал ли бедняга «не быть жестоко убитым», когда соглашался с «условиями авансом»?
Сайт наводнен людьми, которые хотят завязать эти «традиционные» отношения, и, судя по всему, предложение на нем такое же большое, как и спрос. Молодые, красивые женщины с ручками типа «BabyCrumpet» и «RampantRinser»; не совсем тот тип девушек, которых вы приводите домой к своей маме. Также есть критерии, которые просят вас отметить то, что вы ищете; «баловство», подарки / покупки / карманные расходы / путешествия; является ли химия необходимостью (да, серьезно); тип отношений, открытые / эксклюзивные / полуисключительные; продолжительность отношений и условия, с которыми вы хотите согласиться. Романтика, да? Я недоверчиво качаю головой. Это не незаконно, но неприятно. Просто женщины и девушки, охотящиеся за грустными, одинокими, несчастливо состоящими в браке, девиантными, богатыми старыми сосунками, которые, кажется, получают кайф от того, что осыпают их подарками в обмен на сексуальные услуги — иначе известное как проституция, по сути, дымовая завеса для стукачества. На самом деле, я больше уважаю работников борделя. По крайней мере, это прямой обмен мнениями между двумя взрослыми людьми по взаимному согласию. Но на сахарных баночках границы размыты. com; это пахнет отчаянием и самообманом, неадекватными мужчинами, которые полностью осознают, что никогда не взглянули бы на этих девушек без их толстых кошельков, но в то же время это намекает на возможность формирования значимых отношений. Я уже жалею, что отправил это сообщение Флоренс. Возможно, мне следует самому выдвинуть некоторые условия, например, пожалуйста, не умирай у меня на глазах, ладно?
Я просматриваю стенограммы с неприятным привкусом во рту. Я не уверен, из-за кофе это или нет. В чем я уверен, так это в том, что Бакстер, похоже, быстро влюбляется в кого-то, кто называет себя «Златовласка».
«О, папа-медведь, прошлая ночь была такой амааааазывающей! Я обожаю свой браслет, тебе не следовало этого делать».
Я громко смеюсь, потому что совершенно очевидно, что он определенно должен был смеяться, потому что в этом весь смысл, насколько я могу видеть. Переписка по электронной почте между ними короткая и неэротичная, хотя и намекает на имевшие место сексуальные контакты. Похоже, они приберегли грязь для сообщений и личной встречи.
Я прочитал их бесчисленные текстовые сообщения, особенно те, которые представляют очевидный интерес и которые мы почерпнули из телефона Бакстера. Я просматриваю соответствующие записи телефонных разговоров Бакстера и Златовласки, сопоставляя номера; Дэвис уже проделал большую часть работы по этому вопросу, но я люблю быть скрупулезным.
«В то же время, в том же месте, ДБ? Тогда ты можешь отшлепать мою маленькую непослушную задницу, прежде чем жестко трахнешь ее.
Вы поняли картину. Кстати, об этом.… Я просматриваю файл. Интересно, что, учитывая базовый характер «отношений» между Златовлаской и Папой Медведем, он же Найджел Бакстер, нет фотографий Златовласки лично. Бакстер присылает множество своих придатков с вызывающими отвращение подписями вроде «Папа Медведь думал о Златовласке» и «Это все для тебя, Златовласка, приходи и получи твердый член папы Медведя».
Подождите, здесь есть номер, на записях Златовласки, номер, в котором нельзя узнать номер Бакстера. Он спрятан среди них, среди множества: единственное число. Я записываю это на листе бумаги. Как Дэвис пропустил это? Я беру свой телефон и набираю его. Раздается звонок. Черт. Я пробую снова. То же самое. Я рассеянно прикусываю нижнюю губу и начинаю просматривать записи телефонных разговоров Бакстера в попытке увидеть, есть ли это и там. Этого не происходит. Господи, как Дэвис это пропустил? На нее не похоже быть неряшливой. Я чувствую, как разочарование поднимается по моему телу, моя шея краснеет. Это нужно будет проверить в первую очередь. Я швыряю бумаги на стол и думаю о Джанет Бакстер; кроткая Джанет Бакстер средних лет, с ее манерами матроны и внутренней честностью, с ее полным забвением о грязной тайной жизни своего мужа. Я надеюсь, что она никогда не узнает своего мужа таким образом, чтобы сохранить память о нем таким, каким она его знала. Иногда я начинаю понимать, что неведение действительно является блаженством.
Итак, Златовласка была достаточно умна, чтобы не отправлять свои интимные фотографии и никогда не подписываться христианским именем. На присланных ею изображениях в основном товары из ее списка покупок — дорогое нижнее белье и украшения, сумки и духи, фаллоимитаторы и маски для глаз. Этим уже занимается экспертиза, но, подождите… сумки… Я снова беру папку, листаю стопки бумаги, вытаскивая изображения списка покупок Златовласки и счастливых дней! Это здесь. Сумочка. Тот, который Дэвис заснял на камеру видеонаблюдения. Я отложил его в сторону. Скоро мы отследим IP-адрес и имя пользователя телефона. И теперь, когда у нас есть человек, представляющий интерес для CCTV, я начинаю чувствовать себя вполне уверенно. Только я не хочу говорить слишком рано, пересчитайте этих цыплят, пока они не вылупились. Есть что-то в этом деле, что с самого начала вызывало у меня чувство беспокойства, как будто я уже что-то упустил, как будто есть более масштабная картина, но я не могу ее толком разглядеть. Я выбираю самое четкое изображение блондинки из отснятого материала и открываю жалюзи, пока оно загружается для печати. На улице идет дождь, подсвеченные капли танцуют в оранжевом свете уличного фонаря внизу. Я не могу избавиться от чувства меланхолии, которое начинает смягчать грани моей прежней эйфории. В ночь, когда она умерла, шел дождь. Апрельские ливни. Я помню, что большой шерстяной пуховик Боба был мокрым и пах собаками. По правде говоря, я всегда чувствовал меланхолию, наблюдая за дождем, даже когда она была жива.
Я слышу, как принтер выбрасывает бумагу, и хватаю ее.
Златовласка. Я смотрю на ее фотографию. Ее лицо скрыто широкополой шляпой. Видны только губы и подбородок, которые сами по себе, конечно, не распознать. Тот факт, что она не хочет показывать свое лицо, не делает ее виновной в убийстве. Может быть, она сама вышла замуж и пыталась сохранить свою личность в секрете? Я уже слышу защиту. Это беспокоит меня, но не так сильно, как начинают беспокоить мои черные и неприятные мысли — я не могу заставить себя вернуть их обратно. Это моя работа — впускать их. Златовласка — это детская сказка, верно? История о странной маленькой девочке-блондинке, которая без приглашения проникает в дом медведей в лесу и ест их кашу, пока они вышли на прогулку. Может быть, в этом ничего нет, может быть, она просто решила взять себе псевдоним, чтобы скрыть свою личность — и она явно блондинка, так что это имело бы смысл — и, может быть, папа Медведь был милым домашним именем, которое подходило бедному старому Найджелу Бакстеру, и это было просто частью всей этой грязной фантазии. Но что начинает беспокоить мой все более темнеющий разум, так это то, что в истории о Златовласке было три медведя. Медвежонок-папа, медвежонок-мама и медвежонок-малютка. Итак, я спрашиваю себя, и потерпите меня (без каламбура), что, если эта Златовласка воплощает в жизнь какую-то извращенную сказочную фантазию? Она уже разобралась с папой Медведем, и в этом случае следующей будет Мама-Медведица, а после этого…? Ледяная дрожь внезапно пробегает по всему моему позвоночнику.
И тут у меня звонит телефон.
«Dan?»
Я узнаю голос, но не могу сразу узнать его. Мой мозг слишком затуманен изображениями с камер видеонаблюдения, плюшевыми мишками и прочим, что не сходится.
«Обидчивый»?
Она смеется». Похоже, ты разочарован, ожидая кого-то другого?
Я надеялся, что на мой звонок ответит неизвестный номер.
«Можно и так сказать, но не принимай это на свой счет», — улыбаюсь я ей в трубку.
«Давненько не виделись, Дэн… Послушай, прости, что звоню так поздно».
Недотрога — журналистка Gazette, криминальный репортер. Я называю ее Недотрога, потому что ее зовут Фиона Ли, Фи Ли, видишь, что я там натворила? Жаль, что мы встретились при тех обстоятельствах, при которых встретились на самом деле; она освещала судебное дело, судебное дело Рейчел. Она тоже прислала мне открытку с соболезнованиями, насколько я помню, по какой-то причине она врезалась мне в память — на ней были китайские письмена и бабочки спереди. Я никогда не знал, каков был перевод на английский. В любом случае, она мне нравилась.
«Итак, чему я обязан таким удовольствием, Недотрога?» Я спрашиваю: «Это то, что современная молодежь называет «позывом к сексу»? Я слышу, как она улыбается.
«Я бы только хотела, чтобы это было так, Дэн», — говорит она. «Мне нужно с тобой поговорить».
«Ну, я так и понял», — я потакаю ей, это защитный механизм, потому что что-то подсказывает мне, что мне не понравится то, что она собирается сказать. «Итак, что же такое, что не может подождать до утра?»
На линии раздается треск, и я слышу, как она прочищает горло, как будто в нем что-то застряло.
«Убийство Найджела Бакстера…»
У меня замирает сердце. Итак, пресса пронюхала о подозрительной смерти Бакстера. Хорошие были времена». Откуда вы знаете, что мы имеем дело с убийством?
«Да ладно, Дэн», — говорит она, как будто я оскорбил ее интеллект, который, вероятно, у меня есть, но я не собираюсь ничего выдавать, пока, не сейчас, когда я все еще в таком неведении. «Босс поручил мне это дело»… Я тут немного покопался…
«Я всегда говорил, что тебе следовало стать полицейским, Недотрога. Так что, мне стоит беспокоиться? Ты нашел что-нибудь пикантное для печати, что может скомпрометировать мое расследование?» Я чешу голову и чувствую кислый привкус подмышкой. Мне нужно в душ.
«Я разговаривала с несколькими коллегами Бакстера, мужчинами-коллегами и компаньонами…» Она снова делает паузу. «Похоже, у Бакстера были небольшие внеклассные занятия…»
«Ты не говоришь».
Она мягко фыркает». Так ты знаешь о блондинке?
Я навостряю уши». А как насчет блондинки? Я осторожен. Ты должен следить за каждым словом, которое произносишь с журналистами. Необдуманные замечания — это прямые факты для этой компании.
«Блондин Бакстер замышлял что — то нехорошее с…»
«Не хочешь уточнить?»
«Преследую, — говорит она, — Бакстера и блондинку»… их опознали в хорошо известном месте недалеко от Хэмпстед-Хит.
Хэмпстед-Хит, географический эквивалент хорошенькой девушки с репутацией развратницы. Какой позор, что это место является синонимом сексуально девиантной деятельности, потому что это очень красивая часть Лондона.
«Опознан?»
«Да… Мужчина, соответствующий его описанию».
Преследую. Я думаю о Джанет Бакстер и закрываю глаза. Возможно, этот неизвестный звонивший был одним из их партнеров, сообщившим им, что назначена встреча.
«Лучше бы все было законно, — говорю я самым серьезным тоном. — Ты же знаешь, что у Бакстера есть — была — жена и дети». Но мое сердце замирает, потому что я знаю, что за этим последует. Gazette сообщит о его смерти как о подозрительной, что достаточно справедливо и соответствует действительности. И теперь, когда до них донесся запах потенциального сексуального скандала, они будут копать, как JCBs на скорости, и быстро подготовят сенсационный материал, разоблачающий грязные секреты Бакстера, как будто они раздают молочные смеси на детской вечеринке. Они будут использовать такие слова, как «предположительно», и фразы, такие как «согласно хорошо известному источнику», или, возможно, даже убедят кого-то сделать запись.
Пресса или определенные ее представители — мастера доводить людей до кашля. Как я уже сказал, работа не слишком отличается. И все же меня поражает, почему люди предпочитают общаться с журналистом, а не с полицейским, потому что, когда дело доходит до честности, на самом деле нет никакой конкуренции. Но для многих этих редакторов все дело в истории; слова на странице и то, сколько людей их читают; они не думают о волновом эффекте, о семье с разбитым сердцем или о позоре, который это может навлечь на них. Вот почему у меня не так много времени на них. Если Найджел Бакстер преследует нас, я не вижу, чтобы это представляло какой-то общественный интерес. Но это представляет для меня интерес.
«Кто опознал Бакстера?»
«Это пришло из хорошего источника, Дэн, иначе я бы не стал тебе звонить».
Я не утруждаю себя повторением вопроса. Она никогда мне не скажет. Журналисты защищают свои источники, как будто они их первенцы». Вы установили личность блондинки, с которой он «предположительно» был?
«К сожалению, нет, но у меня есть описание».
Я храню молчание. По иронии судьбы, именно журналист однажды сказал мне, что молчание — лучший способ заставить кого-то высказаться. Когда наступает тишина, люди всегда будут вынуждены ее заполнить.
«Платиновая блондинка, белая, среднего роста — возможно, 5 футов 5 дюймов, стройная, на грани худобы, «поразительная», как это было сказано, лет двадцати-тридцати с небольшим или около того».
Адреналин, продолжение. Похоже на нашу девушку. «Продолжай…»
«Мой источник думает, что она, возможно, была ГХБ».
«Первоклассная латунь? Что заставляет его так думать? Готов ли он поговорить — я имею в виду, с нами?
Она вздыхает. — На самом деле это она, и, выражаясь таким образом, нужно быть одному, чтобы узнать другого… И ты знаешь, что лучше не спрашивать меня об этом, Дэн.
Я приподнимаю бровь». И ты знаешь закон, «мягко напоминаю я ей.
Она снова вздыхает. «Возможно, она заговорит, если это действительно окажется на высоте, без каламбура».
«Лжец, «улыбаюсь я.
«Значит, мы определенно имеем дело с отделом по расследованию убийств?
— Тебе следовало бы знать, что лучше не задавать закрытых вопросов, Недотрога.
«А, давай, Дэн, поработай со мной здесь. Мы отправляемся в печать через пару часов.»
Теперь моя очередь вздыхать». Да, мы расследуем убийство. Все, что я могу сказать на данный момент.»
«Сделано так, чтобы выглядело как самоубийство»?
Я хочу доверять Фионе Ли, но я этого не делаю, или, скорее, не могу себе этого позволить, во всяком случае, пока.
«Она перерезала ему вены, а затем обставила это так, будто он покончил с собой? Есть идеи относительно мотива? Возможно, неоплаченные услуги?»
Я качаю головой. Правда в том, что я в таком же неведении, как и она». Мы еще не знаем, Недотрога. Я говорю правду». Я знаю столько же, сколько и ты. Но я хотел бы поговорить с источником. Возможно, Бакстер мог быть вовлечен в заговор с целью шантажа, может быть, он видел что-то или кого-то, чего не должен был видеть?»
«Может быть. Босс хочет добиться успеха, Дэн… Чувствует, что это еще не все, и это предвещает скандал: состоятельный женатый банкир из среднего класса с любовницей и двойной жизнью — плюс это была тяжелая неделя».
«У него жена и двое детей-подростков», — повторяю я, не желая представлять лицо Джанет Бакстер, когда она прочтет газету и обнаружит, что ее муж ухаживал за своей любовницей, но я ничего не могу с собой поделать. И мне неприятно признаваться в этом даже самому себе, но я подозреваю, что босс Фи прав и впереди еще многое… гораздо большее.
Она на мгновение замолкает, и я уже собираюсь попрощаться и повесить трубку, когда она говорит: «Есть еще кое-что, Дэн».
Мне не нравится тон ее голоса, он какой-то неловкий.
«Окаааай».
Я слышу, как она переводит дыхание.
«Мы можем встретиться?» — спрашивает она. «Я думаю, было бы лучше поговорить лично».
У меня кровь стынет в жилах». Не подскажешь, Недотрога?
«Белый олень», завтра. Я буду там к обеду».
«Хорошо», — неуверенно отвечаю я. «Это как-то связано с Бакстером?»
«Это важно, Дэн», — вот все, что она говорит, и я ей верю.
«Хорошо, «говорю я, «я буду там».
Чертова древняя кошка, в любом случае, при последнем издыхании, но она все еще рассматривала ее смерть как подозрительную. Для тебя это паранойя. Данни-Джо недооценила как любовь Киззи к животному, так и ее глубоко укоренившуюся паранойю. Теперь у нее появилась потенциальная проблема. Кажется, бывший старик постоянно угрожал убить чертову тварь, и поэтому, естественно, внезапная кончина Эсмеральды вызвала тревогу. Черт. В этом и была особенность спонтанных решений: ты мог все обдумать только после события, когда было уже слишком поздно сожалеть. Не то чтобы она сожалела, что избавила эту паршивую старую могги от ее страданий, но она не хотела, чтобы полиция приходила к ее двери и что-то вынюхивала, по крайней мере пока, это не входило в ее планы. Тем не менее, прошло уже несколько дней, а в дверь так и не постучали, и Киззи больше не упоминала об этом, так что, возможно, теперь, когда ее первоначальный гнев утих и сменился скорбью, она забыла об этом. Киззи бывала в ее квартире чаще, чем когда-либо, приносила водянистый домашний суп и заглядывала на чашечку чая и выразить сочувствие. Она даже запланировала похороны своего пушистого друга, на которых Данни-Джо согласилась присутствовать, чем бесконечно порадовала Киззи.
«Ты такой хороший друг», — сказала она, схватив Данни-Джо за руку, когда та стояла на кухне. — «Ты был так добр ко мне из-за Эсмеральды». Киззи обняла ее и крепко прижала к себе. Она была теплой, и от ее кожи исходил характерный запах молока и ванили, который был одновременно успокаивающим и отталкивающим в равной степени. И все же это было странно приятно, такой тесный человеческий контакт. Она не могла вспомнить, когда в последний раз ее обнимали несексуальным образом.
«Хотела бы я, чтобы у меня была такая дочь, как ты», — сказала ей Киззи, когда они уютно устроились на диване позже тем вечером. «Твоей собственной матери повезло, что у нее такая заботливая дочь. Ты часто с ней видишься?»
Она опустила голову, позволив ей упасть на плечо Киззи и на мягкость ее старого кардигана, потертой горчичной вещи, которая выглядела и пахла так, словно ее нужно было постирать в горячей стирке, но, тем не менее, успокаивала. Она расскажет ей. Какая разница? Киззи унесет свои секреты с собой в могилу.
«Мама умерла», — сказала Данни-Джо. «Она умерла, когда я была маленькой девочкой, мне было восемь лет. Я едва помню ее… Хотя иногда мне кажется, что я слышу ее голос в своей голове, но запах ее кожи и волос… ее духи… и сказки, которые она читала мне перед сном… Я никогда их не забуду.»
Киззи напряглась. «Боже милостивый, бедняжка, я и не подозревала… Как ужасно для тебя.» Она посмотрела на нее сверху вниз грустными зелеными глазами, ее густые рыжие волосы слегка щекотали щеку. Она начала нежно гладить ее по волосам. Это успокаивало. «Что с ней случилось?»
«Мой отец убил ее», — сказала Данни-Джо и почувствовала, как Киззи вздрогнула под ней.
— Он убил твою мать? «ее голос повысился на несколько октав.
«Да. Но это так и не было доказано. Он так и не сел за это в тюрьму. Однажды я проснулся, а ее уже не было, просто так. Растворилась в воздухе. После того дня он удалил все следы ее присутствия из нашей жизни. Сжег каждый предмет одежды и все, что у нее было. Как будто ее никогда и не существовало.» По напряженным мышцам Киззи и языку тела она могла сказать, что та была в ужасе.
«О, Данни-Джо, это действительно ужасно, дорогая, мне очень, очень жаль. Я понятия не имел, что ты пережила такую трагедию».
«Я знала, что он каким-то образом несет за это ответственность, — сказала она, не обращая внимания на чувства своей соседки. — Мама никогда бы меня не бросила. Она любила меня. Я знаю, что она это сделала. Она мне рассказала.
Тогда Киззи начала плакать. Она так легко расстраивалась, как будто открывала кран». О, она бы так гордилась той молодой женщиной, которой ты стала, поверь мне, «сказала она с неподдельной убежденностью, продолжая гладить волосы Данни-Джо, теперь немного быстрее.
«Да, я думаю, она была бы…
«А что случилось с твоим отцом?»
Она слабо улыбнулась при упоминании о нем, хотя Киззи этого бы не заметила. «Я стала мамой после того, как она ушла, после того, как он убил ее… все ее обязанности стали моими…» Ее голос затих.
«Все они? Голос Киззи дрожал.
Она вздохнула у себя на коленях, но в основном для эффекта. «Я заняла ее место на кухне, ходила по магазинам, готовила, убирала… Я была сиделкой у своего отца, и когда я стала достаточно взрослой, чтобы работать, я оплачивала счета. Поглаживания Киззи перестали быть успокаивающими и стали раздражающими. Ей захотелось отрезать себе руку, представив выражение шока и удивления на своем лице, когда артериальная кровь безжалостно хлещет из свежего обрубка.
«А как насчет в… в спальне?» Голос Киззи был тихим шепотом, как будто она не хотела задавать этот вопрос, но чувствовала себя обязанной узнать.
«Да, «ответила Данни-Джо как ни в чем не бывало, — я стала его женой во всех смыслах этого слова».
Киззи схватила ее, крепко обняла и прошептала: «Нет… нет»… О, Данни-Джо, мне так жаль…
На короткое мгновение она сама почувствовала, что вот-вот расплачется. Кроме терапевтов и врачей больницы, она никому не рассказывала о зверствах своего детства. Лежа на коленях у своей соседки, она как будто обсуждала кого-то другого. Она не чувствовала никакого эмоционального отклика, никакой реакции, ничего. Только холодную пустоту, которую она не могла до конца понять. Все, что она знала, сейчас больше, чем когда-либо, это то, что она должна убить Киззи.
«Извините, я опоздала», — говорит она, врываясь в комнату и сразу же снимая пальто. «У меня возникли проблемы с моей соседкой, пришлось ей кое с чем помочь».
На улице шел дождь; я вижу капли на ее пальто и несколько в волосах, и я чувствую его запах. Я люблю запах дождя; он навевает воспоминания и заставляет меня думать о Рейчел. Но опять же, большинство вещей заставляют меня думать о ней.
«Ужасная погода, — говорит она, — на самом деле дерьмовая»… Я только что вымыла голову. Она поднимает брови, которые отличаются по цвету от ее мелированных волос и немного кустистые. Мне нравится буши.
«Хорошо проделанная работа», — говорю я, имея в виду ее волосы. Я мог бы сказать, что это выглядит мило, но это кажется слишком дерзким и может навести ее на мысль, что ее слова прозвучали так, будто она напрашивалась на комплимент; я не думаю, что это было на самом деле.
Однако она улыбается, и это озаряет все ее лицо.
«Ты давно здесь?»
Я качаю головой». Вовсе нет. Могу я предложить тебе кофе?
«Мммм, пожалуйста. Латте с миндальным сиропом было бы чудесно». Она лезет в сумочку, шаркает в поисках кошелька.
«Я удивлен, что ты можешь там что-то найти», — шучу я, и она смеется.
«Я женщина, «пожимает она плечами, «мне нужны вещи. На всякий случай».
«На случай чего?»
«На всякий случай», — говорит она, продолжая рыться в вещах. Это напоминает мне сумку на записи камер видеонаблюдения, большую, в форме ведра, «тотализатор», как назвал ее Дэвис.
«Хорошая сумка, — замечаю я, — дизайнерская»?
«Спасибо, «сияет она, «подарок на день рождения несколько лет назад. Подруга купила его мне из Таиланда. Хотя, признаюсь, я не могу быть уверена в его подлинности. Она привезла несколько штук в качестве подарков. Мне это нравится, я могу вложить в это все свои ши— все свои вещи.»
«Это мило», — говорю я. «Они в моде, не так ли?» Я морщусь. Я говорю как мой отец.
Она бросает на меня озадаченный взгляд.
«Тогда этот кофе…»
Я направляюсь к стойке. Я представляю, как она смотрит на меня сзади, и мне интересно, о чем она думает теперь, когда увидела меня лично, помимо того факта, что я придурок, который ведет светскую беседу о сумочках. Я не слишком задумывалась о том, как одеться для нашей встречи, просто потому, что не могла; мне не была предоставлена роскошь промедления, что, может быть, и к лучшему. Я пришел прямо с поличным, и мне нужно отвлечься от дела Бакстера, от плюшевых мишек и отчетов судмедэкспертов, камер видеонаблюдения, результатов вскрытия и тупиковых зацепок. Мне нужна полная остановка для отвлечения внимания, либо это, либо настоящий перерыв. Итак, я одет в свой рабочий костюм: простая рубашка и черные облегающие брюки, кожаная куртка; кажется, они называют это «smart casual», кто бы они ни были, я полагаю, полиция моды. Однако перед уходом я немного привела себя в порядок в ванной, почистила зубы и побрызгала немного Bleu de Chanel, которые храню в мешочке для умывания в ящике моего стола. Это было лучшее, что я мог сделать.
Мое сердце бьется немного быстрее, чем обычно, когда я делаю заказ у перегруженного работой и низкооплачиваемого бариста. Я не совсем уверен, почему. У меня не было учащенного сердцебиения, когда я встретил Кин Шерл, или на двух других свиданиях, если их можно так назвать, поэтому мне интересно, нравится ли она мне подсознательно. Она очень хорошенькая. Я помню, как впервые встретил Рейч; она работала в ресторане за углом от того места, где я раньше жил, и мы шутили о том, что были так близки друг к другу все то время, пока наши судьбы не столкнулись. Это было тайское заведение, Gili's, на самом деле элитный фастфуд. И, как и ее, сегодня его там больше нет. Она была шеф-поваром. Мой заказ был перепутан, и она вышла из кухни, чтобы лично извиниться. Это была Рейч — профессионалка, и она никогда не боялась признаться, когда заводилась. В тот момент я немного разозлился, потому что обслуживание было медленным, а потом принесли не ту тарелку… но в тот момент, когда она подошла к столу, что ж, я все равно не из тех, кто жалуется в ресторанах, если только это не действительно ужасно и неизбежно, потому что повара — безжалостная, но чувствительная кучка ублюдков, и я всегда думаю, что они сделают что-нибудь ужасное с вашей едой, если вы поднимете шум. Я полагаю, это был один из тех моментов, когда взгляды встретились, из тех, что существуют только в фильмах, книгах и песнях, из тех моментов, которые, как ты знаешь, на самом деле не случаются в реальной жизни. Только это так: это произошло. И это случилось со мной. Я не могу объяснить это лучше, чем это, и когда я пытаюсь, это звучит слащаво и выворачивает желудок, и я представляю, как люди стонут и имитируют, как засовывают два пальца себе в горло. Но вот как это случилось. Я посмотрел на ее лицо, и все было кончено. Это странное чувство, когда ты встречаешь человека и знаешь, каким-то образом, глубоко внутри, на уровне, который ни один из вас не может постичь, что ты должен был любить его. Я знал все о странных совпадениях и иронии времени благодаря своей работе, но я никогда не верил в судьбу, ни до апреля 2003 года, ни до того дня. Я занимался с ней любовью той же ночью; Я обычно подшучивал над ней по поводу того, как быстро я снял с нее трусики, нечестно с моей стороны, я знаю, определенно двойные стандарты. Но это была всего лишь игра, и она это знала. Рейчел не была неразборчивой в связях, ее мораль была жесткой, ее границы четко установлены. Это просто было логическим завершением судьбы. Мы встретились, влюбились с первого взгляда, легли вместе в постель той же ночью, и она никогда не уходила. Ни один из нас никогда не стеснялся признавать это; мы никогда не подвергали цензуре нашу историю. Вот как это произошло.
Измученный бариста пододвигает кофе в мою сторону, и я принимаю инстинктивное решение не рассказывать своему «кавалеру», чем я зарабатываю на жизнь. По крайней мере, пока.
Она делает глоток кофе, слизывая молочную пену со своих бледных губ. Ее волосы отличаются от тех, что были на фотографии в профиле; они темнее, возможно, короче. Она смотрит на меня поверх своей кофейной чашки, опустив глаза, и говорит: «Может, выпьем кофе и пойдем выпьем чего-нибудь покрепче?»
Ее зовут Флоренс Уильямс, но друзья называют ее Флорри или иногда просто Фло, если их это не беспокоит, потому что это немного перебор, так что она все равно говорит. Мать назвала ее в честь итальянского города, где она была зачата. Она никогда там не была, но надеется однажды побывать. Ей тридцать два, она родилась в больнице Святого Георгия и выросла в Клэпхеме, хотя ее акцент звучит скорее как акцент Родных графств, чем Южного Лондона, чему я рад, должен сказать. Не то чтобы с акцентом что-то не так, тем более с лондонским, но мне нравятся женщины, которые хорошо говорят. У Рейчел был красивый голос, иногда почти музыкальный, а ее смех напоминал мне перезвон колокольчиков на ветру, звонкий и заразительный. Рейч много смеялась, мы обе смеялись вместе. Она также отлично разбиралась в акцентах. Брамми, Скоуз, Манк, шотландка, Джорди, американка, австралийка, ирландка, валлийка — называйте как хотите, она могла это сделать. Я не разбираюсь в акцентах, мои попытки всегда заканчиваются тем, что звучат как странный гибрид индийского и австралийского.
Флоренс тоже хороша в акцентах, особенно ирландском и американском, что она прекрасно демонстрирует мне, заставляя меня смеяться. Она тоже не боится посмеяться над собой, и это хорошо, потому что я тоже, хотя, по общему признанию, часто это происходит по умолчанию.
Она учится на актрису, отсюда, я полагаю, и акцент, и я слушаю, как она рассказывает о курсе, который она посещает, и о том, почему она выбрала такую профессию. Раньше она работала секретарем по правовым вопросам, но ей наскучила рутинная работа с девяти до пяти, и, почувствовав, что в жизни есть нечто большее, она решила следовать своим детским амбициям. Я говорю ей, что, по-моему, это довольно круто, и она, кажется, довольна. Ее носик немного морщится, когда она оживляется, что мне тоже вроде как нравится. Она хорошо одета: темно-серые узкие джинсы с заниженной талией, свободная белая футболка и куртка в стиле блейзера с кожаными вставками на воротнике. Немного сдержанный, но в то же время довольно модный. Хотя байкерские ботинки украли его для меня. Я обожаю девушек в байкерских ботинках. Рейчел жила в своих. Мне особенно нравилось, когда она надевала их с красивыми летними платьями в цветочек; женственные, с жестким краем. Это была Рейч.
«И так, чем ты занимаешься, Дэниел?»
Флоренс называет меня Дэниелом, и я улыбаюсь, потому что никто не называет меня так, во всяком случае, с тех пор, как умерла мама. Даже старик называет меня Дэном или Дэнни, когда выпьет виски и становится сентиментальным, что случается нечасто. Облокотившись на стол, она делает глоток своего «Капитана Моргана» с кока-колой. Она уверена в себе, но не до такой степени, чтобы это перерастало в высокомерие, и она невероятно хорошенькая. Я думаю, она могла бы постоять за себя с парнями в участке. Что-то в ее лице кажется знакомым, хотя мы никогда раньше не встречались. Я принимаю это за хороший знак.
«Я работаю в архитектуре, веду свой бизнес, это и близко не так увлекательно, как актерство», — говорю я. Не знаю, почему я лгу, но это так — я имею в виду архитектуру! Господи, я даже не могу собрать модель Lego. Я просто не хочу рисковать и что-нибудь испортить, потому что, как только я разыгрываю медную карту с женщиной, атмосфера почти всегда меняется. Я больше не Дэн Райли, я инспектор полиции Дэн Райли, и тогда посыпаются вопросы; дела, над которыми я работал; мрачные подробности убийств и насильников. Я не хочу говорить о работе; Я хочу немного поговорить о ней и о себе. Я хочу, чтобы обо мне судили по тому, какой я человек, а не по работе, которую я выполняю, по крайней мере, пока. Рэйчел никогда особо не расспрашивала меня о моей работе, она позволяла мне говорить, когда я был готов и хотел этого. Не то чтобы ей было неинтересно, но она знала, что для меня, для нас, было нечто большее, чем моя работа по поимке преступников. Даже в сложных случаях, когда ты становишься эмоционально вовлеченным, она не настаивала на деталях, но всегда знала, когда меня что-то беспокоило. Она чувствовала мое беспокойство, оно проявлялось в ее прикосновении, нежном поглаживании руки или лица, она готовила любимое блюдо или ставила любимый компакт-диск или фильм, не говоря ни слова. Я любил ее за это. На самом деле за все.
«Городской пройдоха, да?»
«Вряд ли». Я улыбаюсь, и она улыбается в ответ.
«Ты увлекаешься фильмами?»
«Медвежье дерьмо делает свои дела в лесу? Моя девушка говорила, что я по ним ходячая энциклопедия… Немного зануда, знаете, по мелочам и…
— Твоя девушка?
Она все еще улыбается, произнося это, и я внезапно понимаю, что я сказал, как это, должно быть, прозвучало. Я не собирался рассказывать ей о Рейчел. Я не упоминала об этом никому другому, не в последнюю очередь на первом свидании, но сейчас я допустила ошибку, так что чувствую, что должна объясниться.
«Прости», — извиняюсь я, делая глоток своего Джека с колой; сингл, официально я все еще на службе. «Это прозвучало не так, как должно было звучать». Я рою себе яму побольше, а она наблюдает за моими корчами со смесью жалости и юмора. «У меня нет девушки, поэтому я сижу здесь и разговариваю с тобой…» Я ерзаю на своем месте. «Хотя, очевидно, у меня были девушки, — добавляю я, — знаешь, раньше… Ты не первая», — смеюсь я. «Не то чтобы я утверждал, что ты моя девушка», я просто болтаю. Я чувствую себя косноязычным рядом с этой девушкой, и это меня немного пугает. Я имею в виду, что зарабатываю на жизнь, задавая вопросы; я знаю, как разговаривать с людьми, это большая часть моей работы, и я довольно хорошо с ней справляюсь. Так и должно быть — у меня было достаточно практики, но я испытываю здесь трудности и чувствую, что начинаю краснеть, как полный придурок.
Она начинает смеяться, и я присоединяюсь к ней, смеясь над собой.
«Я был помолвлен»… Я был с женщиной долгое время, семь лет, но она умерла. Два года назад. Авария на мотоцикле.
Ну, это, конечно, убило смех.
«Господи, прости», — она касается моей руки пальцами, и я что-то чувствую. Это не совсем сексуально, но я предполагаю, что так оно и есть. «Как ее звали?»
«Рейчел, «говорю я.
«Сколько ей было лет, когда она… когда она умерла?»
«Тридцать три, ей исполнилось бы тридцать четыре через месяц после того, как ее убили».
«Боже, это вообще не возраст»… У тебя были какие-нибудь отношения с тех пор, как она… как она умерла? Прости, «извиняется она, — скажи мне заткнуться, если думаешь, что я сую нос не в свое дело, я… я просто…
«Все в порядке», — я тепло улыбаюсь ей. Люди никогда не знают, что сказать, когда ты говоришь об умерших людях, потерянных любимых. Они неизменно чувствуют, что сказали что-то не то. Но еще хуже, когда они вообще ничего не говорят.
«Вообще-то, ты первый человек, которого я встретил на этом сайте, во всяком случае, первый, кому я рассказал. Не очень-то приятно вспоминать о своей мертвой девушке, не так ли?»
Она улыбается мне немного грустно, и теперь я чувствую, что напрашиваюсь на сочувствие, которым на самом деле не являюсь. У меня было больше, чем достаточно. Мне не нужна жалость, тем более от хорошенькой незнакомки. Она, наверное, думает, что я охочусь за сочувствием. Боже Милостивый, все становится только хуже.
«И, отвечая на твой вопрос, нет… нет, я не встречался. Я не искал никого по-настоящему».
Она кивает.
«Так почему же сейчас?»
Это прямой вопрос, но я не могу дать ей прямой ответ, потому что сам точно не знаю. Ответить на этот вопрос должно быть легко, но у меня в голове все запутано, и я не уверен, что смогу сформулировать свои чувства, поэтому я говорю: «Наверное, мне одиноко», что выставляет меня неудачником. Но, по крайней мере, я сказал правду об одной вещи. «Я, конечно, скучаю по ней. Но я скучаю по компании и разговорам, по тому, как я слушаю музыку с кем-то, смотрю фильм, ужинаю, путешествую, разговариваю, смеюсь… ты знаешь простые, повседневные вещи… Я поднимаю взгляд на Флоренс и с улыбкой опускаю глаза. Она молчит, поэтому я снова смотрю на нее.
«Трогательно», — говорит она, глядя мне прямо в глаза, — «ты скучаешь по этому?»
Я громко сглатываю. Я этого не ожидал, но мы оба взрослые люди, так что, полагаю, это достаточно справедливый вопрос.
«Да, «говорю я, «я тоже по этому скучаю».
Она удерживает мой взгляд несколько секунд, а затем у меня звонит телефон.
«Черт, — говорю я и прикрываю рот рукой, и мы оба нервно смеемся». Извини. Я отвечаю. — Черт, — повторяю я». Обидчивый… Господи, «я смотрю на часы, «это вылетело у меня из головы.… Я уже в пути, «говорю я, вставая, чтобы уйти.
Она поднимает на меня взгляд, и на ее лице мелькает разочарование. Это заставляет меня чувствовать себя довольным, потому что, я предполагаю, это означает, что она не хочет, чтобы я уходил.
«Флоренс, мне действительно жаль», — говорю я. «Я совершенно забыла, что должна встретиться с коллегой.… Я должна была быть дома.… на деловой встрече», — объясняю я, сбивчиво. «Это действительно важно. Пожалуйста, прости меня? Мы можем повторить это? В другой раз? Возможно, я смогу пригласить тебя куда-нибудь поужинать, чтобы загладить вину?»
Она понимающе кивает.
«Думаю, в мире архитектуры сейчас много работы». Она улыбается, и ее лицо снова озаряется. У нее мегаваттная улыбка. «Поужинать было бы чудесно…» Она лезет в сумочку и достает ручку, прежде чем записать свои цифры на обратной стороне квитанции и вручить ее мне. Ее пальцы слегка касаются моих.
«Отлично, «говорю я, — это свидание»… ну, свидание, означающее, что это… ну, ты понимаешь, что я имею в виду…» Жаль, что у меня нет при себе пистолета, потому что прямо сейчас я бы направил его на себя. Можно с уверенностью сказать, что у меня катастрофически не хватает практики общения с женщинами, которые меня привлекают.
«Я буду на связи», — говорю я, что делает мой голос еще большим придурком, как будто она на прослушивании или что-то в этом роде, и поэтому я собираюсь уйти, пока не достиг точки невозврата. Я предполагаю, что она думает о том же, потому что она говорит: «Не звони нам, мы позвоним тебе, а?» хотя и с юмором.
«Серьезно, извини, — говорю я, — я наслаждался нашей беседой. Я действительно хотел бы увидеть тебя снова, если ты, конечно, захочешь?»
Она допивает остатки рома с колой и снова встречается со мной взглядом.
«Да, Дэниел, «говорит она со слабой улыбкой, «я бы очень этого хотела».
«Я взял на себя смелость сделать заказ для вас». Недотрога приветствует меня слабой улыбкой и Джеком с колой. Еще один.
«Я на дежурстве, Фиона, «говорю я, «и у меня сегодня уже был один».
«Пьянствуешь на работе, Дэн?» — улыбается она. «Это на тебя не похоже».
«Лучше бы все было хорошо. Я сократил свидание, чтобы встретиться с тобой».
Она поднимает брови». Свидание?
Я качаю головой, когда она встает, чтобы поприветствовать меня.
«Да, теперь я официально числюсь в статистике онлайн-знакомств, участвую в лотерее интернет-знакомств, отвечаю на имя Sad Sack». Я не знаю, почему я так откровенен с ней; Я не видел эту женщину много лет, и она журналистка. Но рассказывать кому-то об этом — странное очищающее чувство.
Она криво усмехается». Добро пожаловать в мой мир.
«А, так ты тоже, да?»
Она пожимает плечами.
«Как еще мать-одиночка, которая работает практически 24/7, может встречаться с кем-то в наши дни? Итак, что-нибудь хорошее? Я имею в виду свидание?»
«Что ж, из-за тебя я теперь должен ей ужин, так что, как я уже сказал, лучше бы оно того стоило».
Она улыбается». Рада видеть тебя, Дэн.
«Я тоже рад тебя видеть, Фи». На самом деле так и есть. Я обнимаю ее. От нее приятно пахнет. Она тоже хорошо выглядит. На самом деле, я и забыл, насколько она привлекательна. Прошло чуть больше пятнадцати месяцев с тех пор, как я видел ее в последний раз, на суде». И просто для протокола, после Рейчел у меня никого не было. Во всяком случае, не так.
Она мягко высвобождается из моих объятий.
«Тебе не нужно ничего объяснять, «говорит она почти застенчиво, «я понимаю. И, эй, я рада за тебя, Дэн, ты заслуживаешь счастья».
«Ну, давай не будем торопиться, а? Она кажется милой, она местная и может составить предложение, так что, я думаю, у нее есть потенциал».
Мы неловко стоим несколько секунд, мне кажется, что дольше, и я неловко улыбаюсь ей, пока мы садимся.
«Ну, как там фокусы? Все еще пишешь для Gazette? Я думал, тебя давным-давно раскусили «Нэшнлз»… или, по крайней мере, The Sun». Я поддразниваю ее, хотя и без особой злобы, потому что она действительно хороший журналист, порядочный криминальный репортер, и, полагаю, я видел в ее будущем нечто большее, чем местная газета. Кроме того, я выношу злость только на тех, кто мне нравится.
«То же дерьмо, но другой день», — вздыхает она, потягивая свой напиток.
Она любительница красного вина. Я могу пить красное вино только во время еды, и даже тогда оно никогда не получается по-настоящему вкусным. Знатоком я не являюсь. Но благодаря старику я могу заказать бутылку в ресторане, не выглядя при этом полным болваном. Он любитель вина, болтает о всякой всячине так, словно это действительно важно. Я думаю, что это так или иначе действует на него, или, по крайней мере, так было с тех пор, как мама ушла: «Скоротаем время, Дэнни, малыш», — говорит он, хотя, честно говоря, я думаю, что для него это просто предлог разозлиться.
«Ты же знаешь, каково это, Дэн, ты так занят своей работой, что у тебя нет времени искать что-то еще. В любом случае, пока меня это устраивает, если бы я поехала на национальные, то никогда бы не увидела Коди; мне пришлось бы нанять нормальную няню, и тогда я могла бы попрощаться с дополнительными деньгами, которые я могла бы заработать в любом случае; качели и карусели, понимаешь?»
Я совершенно забыл, что у Фи был маленький сын, но теперь, когда она упомянула о нем, это вспомнилось мне. Она говорила о нем во время суда, должно быть, в то время он был еще младенцем на руках. Кажется, я припоминаю, как она говорила, что отец покончил с собой еще до его рождения, порядочный парень. Мне немного стыдно, что я забыл об этом; забыл, что другие люди тогда тоже переживали трудные времена.
«Как поживает маленький человечек? Я спрашиваю.
«Уже не такой маленький», — она приподнимает аккуратную изогнутую бровь. «Он сейчас в дошкольном учреждении. Пригоршня».
Я смеюсь, представляя его лицо и задаваясь вопросом, есть ли у него глаза его матери.
«Господи, «говорю я, — время»… оно ни для кого не останавливается, а, Недотрога?»
Она тихо фыркает». Разве это не правда? И вот однажды ты обнаруживаешь, что десять лет остались позади…
«… никто не сказал тебе, когда бежать, ты пропустил стартовый выстрел — Pink Floyd, «Темная сторона Луны»».
Фи смеется.
«Ты не изменился», — говорит она. Но мы оба знаем, что изменился я.
«Итак, — говорю я, — вы хотели меня видеть.… Полагаю, это по поводу дела Найджела Бакстера.
«Частично.» Я слышу осторожность в ее голосе. Я нервничаю.
«Что я могу тебе сказать, Фи? — Спрашиваю я». Как я и объяснял, пока мало, хотя твой источник, возможно, сможет пролить некоторый свет… Ты думаешь, что сможешь заставить ее связаться со мной? Назови мне имя, что-нибудь…? Если Бакстер замешан в преследовании, у него явно было нечто большее, чем просто партия в гольф.» Я решаю выложить свои карты на стол. Встреча с Фионой во плоти снова напомнила мне, что я действительно доверяю ей, или, по крайней мере, что я готов ей доверять.
«Правда в том, что у нас ничего нет. Послушайте, не для протокола, все, что у нас есть, это платиновая блондинка с камер видеонаблюдения, которая была замечена входящей в его номер в пентхаусе, брюнетка, которую мы не можем идентифицировать, выходящая из отеля… визитная карточка в виде плюшевого мишки, или, по крайней мере, я так думаю, что это было убийство, обставленное как самоубийство, без мотива. У меня также есть грустная, уничтоженная женщина средних лет и двое детей-подростков без отца, которые вдобавок к своей травме вот-вот узнают, что их отец увлекался собачьим промыслом, что, я уверен, понравится их товарищам по школе. Что ты думаешь?»
Она смотрит вниз, на свои колени.
«Ты же знаешь, это моя работа», — говорит она.
Теперь моя очередь вздыхать.
«Я надеюсь, что этот источник является законным».
Фи кивает». Она говорит, что Бакстер и эта блондинка были на стройке всего дважды, или дважды, насколько она помнит, во всяком случае, а она, знаете ли, завсегдатай. Она узнала его фотографию из газеты и связалась с ним. Она крутая, специализируется на такого рода извращениях, у нее есть несколько очень высокопоставленных клиентов, политиков, знаменитостей, судей; у нее больше дерьма на людей, оказавшихся в центре внимания, чем Армитаж Шенкс видит за год. Она могла бы увлечь за собой много людей, если бы захотела.»
«Хм, держу пари, откладывает это для своего пенсионного плана, без сомнения. В любом случае, мы отслеживаем IP-адреса и записи телефонных разговоров, «говорю я, — так что я рассчитываю на приличную зацепку оттуда. Если мы узнаем имя этой блондинки, то самое меньшее, что мы можем сделать, это исключить ее.»
«Он оставил записку, предсмертную записку?» — спрашивает она, и я размышляю, должен ли я ответить на вопрос журналиста и сказать правду.
Я киваю, откидываясь на спинку скамейки.
«Это не для протокола, Недотрога», — я использую ее прозвище, но мой голос звучит серьезно.
«Моя дорогая, я сожалею обо всем, пожалуйста, прости меня.» Было подписано: «Папа Медведь».
Она моргает, глядя на меня». Ты упоминал плюшевых мишек ранее…
«Да, но жена никогда не называла его Папой Медведем или чем-то отдаленно похожим на это, судя по всему; она непонимающе посмотрела на меня, когда я упомянул это имя… Я не думаю, что письмо было написано даже для нее, хотя, по-моему, оно должно было выглядеть именно так.» Я качаю головой, как будто каким-то образом все перемешанные кусочки могут встать на свои места при небольшой перетасовке. «Все очень элементарно, наполовину хреновая работа, ты знаешь».
«Зачем выдавать убийство за самоубийство, если ты все равно хотел, чтобы оно было раскрыто как убийство?»
Я раскрываю ладони». Это вопрос на шесть миллионов долларов, Недотрога, а также то, за что мне платят. Я скрещиваю ноги и барабаню пальцами по столу. «Может быть, сообщение, черт возьми, я не знаю. Однако она не без причины хотела, чтобы это выглядело как самоубийство, и инсценировала это достаточно хорошо, чтобы на первый взгляд так и казалось, но даже нетренированный глаз разглядел бы это насквозь при более тщательном осмотре.» Я рассказываю ей о месте преступления, гостиничном номере, плюшевом мишке, полотенце за мясистой спиной Найджела Бакстера, отсутствующей фланели и пропавшем масле для ванны.
Она внимательно слушает, но что-то ее беспокоит, я могу сказать по тому, как ее миндалевидные глаза бегают взад-вперед и избегают моих. Язык тела. Иногда это так же хорошо, как признание.
«Шантаж?» — спрашивает она. «Деньги?»
«С» и «М». — Я фыркаю. «Секс и деньги, два главных мотива для убийства». Я снова наклоняюсь вперед. — Только я не думаю, что это было сделано ни для того, ни для другого, не в этом случае».
Фиона смотрит на меня; в верхних уголках ее рта немного следов красного вина. Рейч называла это «тинто таш». Я подумываю сказать ей об этом, но решаю не делать этого.
«И что тогда?»
Я делаю паузу. «Я думаю, мы имеем дело с серийным убийцей». Я пошел и написал «Эд Ширан: мысли вслух».
Она подходит, чтобы сделать глоток вина, но мое откровение останавливает ее, и она ставит бокал обратно на стол. Я так действую на женщин.
«Серийный убийца? Что заставляет тебя так говорить?»
Я провожу руками по волосам, радуясь, что они у меня еще остались». Это не для протокола, Фи, ты меня понимаешь? Распечатай это, и я приду за тобой лично.
Ее глаза сияют, как стеклянные бусинки. «Обещания, обещания».
«Я говорю серьезно», — говорю я, что, как ни странно, никогда не звучит серьезно, когда ты это говоришь, но я действительно это имею в виду. «Девушка, блондинка, которую, как я подозреваю, и есть та самая блондинка, которую твой крутой приятель видел с Бакстером на Хэмпстед-Хит, ну, они познакомились на каком-то сайте знакомств sugar daddy. Называла себя Златовлаской.»
«Хорошо…»
Я смотрю на Джека с колой передо мной. Соблазнительно. Фиона непонимающе смотрит на меня.
Ну же, Недотрога, ты же наверняка знаешь сказку? Ты, должно быть, рассказывала ее Коди раньше?
«Да, конечно, но я не понимаю»… О, подожди. Я вижу, как по выражению ее лица я вижу, что пенни падает. «Златовласка и три медведя!»
«Ага», — говорю я, воздерживаясь от аплодисментов. «Три медведя».
Она, наконец, делает глоток вина. «О Господи, но это значит, что… ну, там был папа-медведь… Мама-медведь и…»
«… Медвежонок. Да, я знаю».
Ее лицо искажается». К черту Дэна…
«Послушай, сейчас это всего лишь теория, то, о чем я думаю. Но у нас нет очевидного мотива, во всяком случае, пока. Я не думаю, что дело было в деньгах. В его бумажнике были наличные, а его «Ролекс» все еще лежал на прикроватном столике. Это было не ограбление.»
Она шумно выдыхает». Что ж, я молю Бога, чтобы ты ошибался, вот и все, что я могу сказать.
«Ну, это было известно». Но мы оба знаем, что это то, чего я стараюсь не делать привычкой. «Я думаю, есть только один способ убедиться», — говорит Фиона, и это именно то, чего я боюсь.
«Не знаю, Фи, мне это не нравится. У меня плохое предчувствие насчет этого…
Она проводит рукой по столу и касается моей. Я не ожидал этого, но не отстраняюсь. Это странно приятно и напоминает мне, как сильно я скучаю по человеческому контакту. Трогательно. Я думаю о Флоренс тогда, о ее глазах, когда она произносила это слово. Возможно, мы были бы сейчас в постели, если бы не Недотрога. Я не знаю, благодарен я или зол». Дэн… — Она нервно смотрит на меня; ее зрачки расширяются.
«Ну, тогда выкладывай», — говорю я, чувствуя ее опасения. «Отчасти» вы сказали раньше, что были здесь, чтобы поговорить об убийстве Бакстера, отчасти. Я бросаю взгляд на ее руку, лежащую на моей. «Только не говори мне, что все эти годы ты лелеял нечистые мысли обо мне?» Я шучу, потому что мне не нравится выражение ее лица. Хотя, честно говоря, если бы она сказала мне это, я бы не слишком расстроился.
Она снова смотрит на свои колени, убирает руку и заправляет свои черные блестящие волосы за уши. До меня доносится аромат ее духов. Пряный. Восточные.
«Крейг Мазерс», — говорит она.
Моя кровь стынет в жилах. Его имя так действует на меня. Инстинктивно я отстраняюсь и скрещиваю руки на груди.
«А что насчет него? — спросил я.
«Его освободили»… очевидно, он хорошо себя вел.
Я киваю. Я ожидал этого, я полагаю, знал, что это произойдет. Хорошее поведение. Шутка, не правда ли? Освобожден после отбытия половины срока за «хорошее поведение». Я уверен, что большинство людей видят иронию в этом заявлении. Слова «убийца» и «хорошее поведение» на самом деле не подходят друг другу в одном предложении. Вы совершаете преступление, вас сажают, скажем, на два года, как в случае Мазерса, и, поскольку вы не высовываете носа за дверь, вас выпускают, отбыв менее половины срока. На самом деле ты вознагражден за то, что был хорошим, в то время как отбываешь срок за что-то плохое. Как я уже говорил раньше: я верю в систему правосудия, но, эй, я не говорил, что в ней нет недостатков.
«Итак, ублюдок собирается выбраться и вернуть свою жизнь обратно. Ему повезло. Жаль, что Рейчел не может сделать то же самое, не так ли?»
Она бросает на меня взгляд сверху вниз.
«Я знаю», — тихо говорит она, — «Я подумала, ты должен быть в курсе.… Я получила наводку от кое-кого из комиссии по условно-досрочному освобождению».
На самом деле я мало что знаю о Крейге Мазерсе, только основы, и это преднамеренно с моей стороны. Я не хочу ничего знать о нем: о его семейном происхождении; о его дружбе или взаимоотношениях; считали ли его приятели и коллеги, что у него хороший характер, что, кстати, им показалось на суде. И я скажу тебе почему. Я не хотел и не хочу очеловечивать его, потому что тогда я, возможно, не буду ненавидеть его так сильно, как сейчас. Потому что, если бы я не ненавидела его, мне пришлось бы направить эту ненависть куда-нибудь еще, и куда бы она делась? Кто сказал: «Пусть ни один мужчина не унижает меня настолько, чтобы я ненавидела его?» Это был Мартин Лютер Кинг-младший? Во всяком случае, один из тех великих людей. Мне хотелось бы думать, что я мог бы жить в соответствии с этим утверждением, и я думаю, что когда-то так и было, но когда ты теряешь любовь всей своей жизни из-за выскочки, который садится за руль машины после десяти пинт и убивает кого-то, это меняет тебя. Меня затошнило, когда я услышал, как его семья и друзья разглагольствовали о том, каким «порядочным» и «надежным» парнем он был в суде, и о том, что у него никогда раньше не было настоящих неприятностей и что раньше он был «ответственным взрослым» с хорошим характером. Я помню его отца, с которым он работал художником-декоратором и казался заслуживающим доверия, нормальным парнем — и, вероятно, так оно и есть — он не мог петь ничего, кроме дифирамбов о своем «трудолюбивом» сыне. И все же я просто не купился на это; было что-то в его глазах, это всегда есть в их глазах. Глаза говорят вам все, что вам нужно знать о человеке, это клише, но это правда. В случае Мазерса они были маленькими и черными, за ними ничего не было. Маленькие зловещие черные дыры. Я задавался вопросом, смогу ли я полюбить сына с такими глазами? Но у меня никогда не было возможности узнать, и, возможно, никогда не узнаю сейчас. Так что да, меня взбесило, что я услышал о том, каким «симпатичным» парнем он был, потому что он убил мою девушку. Он изменил мое будущее.
«Прости, Дэн, — говорит Фай, — по-видимому, он возвращается жить по адресу своей матери со своей девушкой. Я просто хотел предупредить тебя, я не хочу тебя расстраивать, я просто подумал… ну, я просто подумал, что ты захочешь знать… что я хотел бы знать.»
Я выдерживаю ее остекленевший взгляд на мгновение, позволяя словам осмыслиться, прежде чем взять стоящий передо мной стакан с Джеком и колой и осушить его одним глотком.
«Спасибо, Недотрога», — говорю я, в то время как мысли о мести проносятся в моей голове, как марафон, «ты приятель».
Флоренс вошла в свою квартиру, бросив сумочку на пол и скинув ботинки. Она почувствовала легкое головокружение, переполненная эндорфинами; это напомнило ей, что она чувствовала в тот день в номере 206.
Дэниел. Она произнесла это имя вслух, позволив ему провокационно слететь с ее языка. Оно даже звучало как имя парня. Мысленно она воспроизвела их короткую встречу ранее в тот день с видом стороннего наблюдателя. Язык ее тела, скрыто сексуальный; язык его тела, хм, более трудный для понимания, но именно это возбудило ее. Большинство мужчин прозрачны, как прозрачное стекло, но он встал и ушел! Он фактически оставил ее сидеть в пабе, потягивая свой бокал, чтобы отправиться на какую-то дерьмовую встречу. Возможно, это было сделано намеренно; лечить их — значит поддерживать в них интерес, разве не так говорили люди? Что ж, это определенно сработало, потому что она сразу же начала фантазировать о том, какой могла бы быть жизнь с Дэниелом в ней. Жена архитектора! Они вместе посещали шикарные званые ужины, и она общалась с другими женами, рассказывая им о том, как они впервые встретились. Это то, что делают люди, не так ли, с ностальгией вспоминают о своей первой встрече? «Он кинул меня в пабе — а теперь посмотри на нас!» Она представила, как они вместе выбирают мягкую мебель, спорят о ткани для штор и толщине матраса. Она представила воскресные утренние прогулки, вечера кино и поедание пиццы в постели. Я и Дэниел. Обычный, милый Дэниел, которому пришлось уйти, потому что у него была встреча. Встреча, которая была важнее, чем их встреча. И то, как он был так откровенен о своей девушке, как он открылся ей, показало его разбитое сердце. Он казался таким потерянным и одиноким, когда говорил о ней, что это на самом деле вызвало у Флоренс укол ревности. Она хотела, чтобы мужчина тоже испытывал к ней такие глубокие чувства. И она решила, что Дэниел будет тем, кто это сделает. Ей повезло, что его девушка была убита, а? Она задавалась вопросом, как она выглядела, была ли она красивее, сексуальнее. Возможно, она провела бы какое-нибудь расследование, поискала бы Рейчел в Интернете, в конце концов, ее безвременная кончина попала бы в новости, не так ли?
В их короткой встрече было что-то такое, чего она не могла объяснить, что заставило ее захотеть громко рассмеяться. Что это было? Что бы это ни было, это было то чувство, которое заставляло ее хотеть слушать музыку и слышать свою речь — такое, когда ей хотелось принарядиться перед зеркалом и увидеть себя такой, какой ее увидел бы он. Она нажала кнопку воспроизведения на своем iTunes и начала подпевать треку Криса Брауна, который гремел из динамиков. Затем она налила себе ванну.
Сегодня вечером у нее был кавалер, богатый пожилой мужчина, с которым она иногда встречалась, когда он бывал в Лондоне по делам. Он приглашал ее на ужин в «Нобу», без сомнения, сначала зайдя к Кристиану Лубутену. У него был фут-фетиш, этот, и во время обеих их предыдущих встреч он купил ей дорогую обувь, в которой ему нравилось, чтобы она ходила обнаженной по его спине. Она чувствовала себя равнодушной к очевидной боли, которую это причиняло ему, но время шло незаметно.
Обычно она с нетерпением ждала возможности стать «Ларой» на этот вечер: утонченной, говорящей на двух языках аспиранткой психологии с блестящими черными коротко подстриженными волосами, но сегодня вечером ее сердце было не совсем к этому; ее мысли были заняты Мумией-Медведицей, а теперь и Дэниелом. Раздевшись, она накинула кимоно и налила в воду немного масла для ванн Jo Malone, сладко пахнущего сувенира, улыбаясь, наблюдая, как оно создает маслянистую пленку на поверхности воды.
Затем раздался стук в дверь.
Вид двух полицейских в форме на мгновение сбивает ее с толку, и она инстинктивно плотнее запахивает халат вокруг своего тела.
«Чем я могу вам помочь?»
«Здравствуйте, я констебль Бернс, а это констебль Чоудри. Извините, если мы застали вас в неподходящий момент. Мы можем зайти поболтать?» Женщина-полицейский улыбается, но это не касается ее глаз. Ее коллега-мужчина остается бесстрастным.
«Да, конечно, пожалуйста, заходи. Мне просто нужно выключить ванну, я не на минутку»… Что-то случилось?»
Они входят в ее квартиру, когда она спешит в ванную, убеждая себя, что они здесь не для того, чтобы арестовывать ее; она бы уже была в наручниках.
«Это Данни-Джо, не так ли?» Спрашивает констебль Бернс.
«Да, именно так. Даниэлла, Данни-Джо для моих друзей, или ди-джей для самых ленивых». Она усмехается. «Могу я предложить вам обоим кофе, чай?»
«Нет, нет, спасибо», — говорит Бернс. — «Мы не задержим тебя надолго, Данни-Джо».
«Это из-за Киззи, живущей по соседству, — говорит она, — из-за ее кошки Эсмеральды?»
«Да», — отвечает Бернс, доставая блокнот из верхнего кармана рубашки и начиная писать.
Кровавая мразь. Неужели им нечем заняться, кроме как расследовать смерть гребаного паршивого старого могги? Хорошо, что она не платила налоги.
«Она сказала мне, что умерла. Она была так расстроена, бедняжка Киззи», — объясняет Данни-Джо, надувшись.
«Бедная Эсмеральда», — говорит Бернс.
«Она любила этого кота как ребенка, «говорит она, — чертовски злой поступок»… Я имею в виду, какой псих убивает кота, ради всего Святого?»
Констебль Чоудри осматривает кухню Данни-Джо, просто смотрит, но ей все равно не по себе.
«У Карен есть основания полагать, что ее кошка была отравлена. Не видели ли вы в последнее время в здании кого-нибудь незнакомого, кто вел бы себя подозрительно, возможно, ошивался снаружи?»
Данни-Джо вздыхает, направляясь на кухню, позволяя своему халату ненадолго распахнуться и обнажить маленькое бедро, когда она проходит мимо констебля Чоудри. Она не уверена, замечает ли он. «Нет, не могу сказать, что видела», — говорит она. «Но я все равно здесь бываю не так уж часто. Я студентка, я учусь, и иногда работаю по ночам».
Бернс пишет в своем блокноте.
«Где ты учишься, Данни-Джо?»
«ECL… Исполнительское искусство, театроведение, с тех пор как я была маленькой девочкой, я хотела быть на сцене. Это у меня в крови, мой отец, он был актером». Достоин премии «Оскар». Она перегибает палку и говорит себе остановиться.
«Я сам люблю хороший мюзикл, недавно ходил на «Wicked» — просто блестящий».
«Не правда ли?» Данни-Джо соглашается. Отлично. Бернс в игре: паника миновала. «Я тоже любила Wicked», — говорит она. Она никогда его не смотрела. И не собирается. Она презирает мюзиклы, всю эту… радость.
«Ты часто видел кошку Эсмеральду? Я полагаю, это была домашняя кошка, и она никогда не покидала здание?»
Данни-Джо закуривает сигарету и начинает готовить кофе. Это то, что она обычно делает. Сигарета с кофе. «Я даже не думаю, что они должны быть у вас здесь», — говорит она, прикусывая нижнюю губу. «Я сама их почти не видела, всего несколько раз, когда заскакивала к Киззи выпить кофе и поболтать, понимаешь? Это была прелестная малышка, очень пушистая.… Мы стали довольно хорошими друзьями с тех пор, как она переехала, я и Киззи, я имею в виду, не кошка. Так приятно иметь дружелюбных соседей, которые встречаются в Лондоне реже, чем дерьмо с лошадками-качалками. Я имею в виду, что пара, которая жила там до нее, никогда не говорила мне больше, чем «привет».»
Бернс улыбается и кивает». Карен сказала, что у тебя есть ключ от ее квартиры, это правда?
«Да, она дала мне запасной, когда однажды ее заперли, пришлось вызвать одного из этих аварийных слесарей — это обошлось ей в целое состояние. На самом деле, так мы впервые разговорились, однажды вечером она заперлась дома… Она глупая, как щетка, но она была так мила со мной, заботилась обо мне, время от времени заглядывала на чашку чая или бокал вина.» Данни-Джо наливает себе кофе из свежесваренного кофейника». Я не очень хорошо ее знаю, но, как я уже сказала, знаешь, приятно иметь дружелюбных соседей…
«У тебя когда-нибудь были причины им воспользоваться? Ключ?
Она делает глоток кофе, поджимает под себя ноги на диване и принимает задумчивый вид». Нет, к счастью, пока нет. Это просто на крайний случай. На случай, если ее снова запрут или что-то в этом роде. Она немного, ну, ты знаешь, развязная.… в самом приятном смысле. Она нежно улыбается.
Бернс продолжает что-то черкать в своем блокноте. «Ну, мы собираемся попросить охрану проверить записи с камер видеонаблюдения на общей лестнице, посмотреть, не входил ли кто-нибудь в здание, кому не следовало входить в прошлый вторник».
Данни-Джо чувствует трепет в нижних отделах кишечника. КАМЕРА видеонаблюдения. На лестнице?
«Не знала, что он у нас на лестнице?» — говорит она, искренне удивляясь. «Я думала, он просто у входа внизу».
«Нет, на самом деле за большой картиной спрятана маленькая камера, прямо на лестничной клетке снаружи. Она снимает входы в обе эти квартиры. Разве ты не знал?»
Нет, она, блядь, этого не сделала! «Правда? Что ж, это хорошо… полезно для безопасности.
«Это прекрасные апартаменты, Данни-Джо, и безопасность очень важна. Управляющая компания здания установила их совсем недавно, фактически после того, как поступило сообщение о подозрении на кражу со взломом».
Она кивает. Она все еще думает о камерах видеонаблюдения, о том, что они могли запечатлеть. Как она могла не знать о проклятых камерах видеонаблюдения на лестничной клетке? Она взглянула на маленький столик у входной двери, на стопку нераспечатанных писем и счетов. Вероятно, где-то там было письмо с уведомлением… глупая, очень глупая девчонка…
Бернс убирает блокнот в верхний карман.
«Я надеюсь, с Киззи все в порядке», — говорит Данни-Джо, чувствуя, что полицейские скоро уйдут, и встает, чтобы проводить их. «Она через многое прошла, и это стало для нее настоящим ударом. И у нее тоже все было так хорошо после нервного срыва. Она придвигается ближе к Бернсу, понижает голос. «Киззи думает, что ее бывший отравил Эсмеральду, ты знаешь… она сказала мне, что он был жестоким, бил ее и все такое, звучит как отвратительная работа, очевидно, он всегда угрожал причинить вред кошке, потому что знал, как сильно она это любила.»
Констебль Чоудри уже у двери. Он выглядит незаинтересованным, как будто ему не терпится уйти. Нас двое, подумала Данни-Джо. «Я просто надеюсь, что это не подтолкнет ее к краю пропасти, потому что, знаешь, Киззи была действительно добра ко мне, по-матерински, ты знаешь, но я чувствую, что под всем этим она довольно хрупкая».
Бернс кивает, как будто сама пришла к такому же выводу.
«Да, она упоминала бывшего мужа. Мы займемся этим. Спасибо, что уделили время, Данни-Джо, еще раз извините, что побеспокоили вас».
Она искренне улыбается. — Вовсе нет.… если я могу чем-то помочь вообще.… как я уже сказал, Карен… Киззи… она была мне, ну, как мать.»
Я даже не успеваю переварить разговор, который только что состоялся у меня с Недотрогой, как звонит мой телефон. Я отвечаю и выключаю радио. Самодовольный тон голоса Криса Мойлза все равно меня достал.
«Райли».
Это сержант Дэвис, Люси Дэвис. И я вдруг вспоминаю, что мне нужно привлечь ее к ответственности за ту оплошность с телефонными записями.
«Лучше бы это были хорошие новости, Дэвис», — говорю я, что несправедливо, я знаю, но у меня голова разбита из-за освобождения Мазерса, и я не в настроении для сюрпризов, еще каких бы то ни было сюрпризов. Ее легкая сдержанность говорит мне, что мне это не понравится.
«Технические специалисты были на связи, босс. Этот IP-адрес, по словам провайдера, исходит от кофейни на западе Лондона. Геолокаторы отследили его до кофейни с кофейными зернами возле Оксфорд — Серкус…»
«И…?» Я на несколько секунд закрываю глаза. «Ты следил за ними по камерам видеонаблюдения?»
«Да, босс», — отвечает она, и я представляю ее опущенные, сгорбленные плечи, пока она говорит, представляя еще несколько часов, возможно, дней, проведенных в переборе бесконечных, обыденных образов, которые заставят ее скосить глаза и потерять волю к жизни. «Но…»
Мне не нравится это «но».
«… Но, по словам менеджера, за последние несколько недель у них работала только одна камера. И я подозреваю, что когда он сказал «недели», он имел в виду месяцы».
«К черту это!» Я тяжело выдыхаю. «Ладно, хорошо, ты знаешь порядок действий. На Медведе уже есть какие-нибудь следы?»
«Пока ничего», — говорит она, и ее голос исчезает вместе с моим оптимизмом.
«Продолжай в том же духе».
«Да, сэр», — говорит она.
«А веб — сайт — сайт знакомств — Sugarpops.com? Пожалуйста, скажи мне, что это хоть что-то дало?»
«Поддельные документы. Она использовала вымышленное имя, Скарлетт О'Хара».
Я фыркаю». Изобретательно.
«Хм, IP-адрес ведет к той же кофейне или около того. Так что, похоже, мы имеем дело по крайней мере с одним и тем же человеком».
«На этот раз ни хрена, а?» — Спрашиваю я, не в силах скрыть раздражение. Кем бы она ни была, она явно старалась замести следы и достаточно сообразительна, чтобы не пользоваться домашним компьютером.
«Похоже на то».
«Мне нужен дневник Бакстера: его расписание, вечеринки, на которые он ходил, мероприятия, которые он посещал, все это. Может быть, эта сука чертовски хорошо его знала. Свяжись с Мэтьюзом, — говорю я.
«Хорошо, губернатор. О, и пришел судебный приказ в отношении телефонного провайдера».
«По крайней мере, это уже что-то».
«Скоро у нас будет имя и адрес».
«Да, эм, установи наблюдение за кофейней, да. И убедись, что у этих дешевых ублюдков камеры в рабочем состоянии. Я хочу знать каждого, кто заходит в это заведение и выходит из него, понимаете, есть ли у них ванильный сироп, пять кусочков сахара или они любят черный, хорошо? Она все еще могла использовать его как базу для операций, так что я предполагаю, что она работает или живет поблизости. О, и сумочка, та дизайнерская штучка от Кейт…».
«Кейт Спейд», — сообщает она мне. «В прошлом году в Великобритании было куплено около трехсот сумок именно этого дизайна и цвета, но еще больше было приобретено онлайн. Также есть вероятность, что это подделка, и в этом случае»..
«Да, да…» Я говорю: «В таком случае мы ищем волос в стоге сена…»
Я почти слышу ее прерывистое дыхание.
«Слушай, хорошая работа. Иди домой, Люси», — говорю я. Ее взбучка может подождать, пока мы не поговорим лично. Я предпочитаю тет-а-тет, когда мне приходится повышать ранг. «В противном случае твой муж объявит о пропаже человека».
Она тихо смеется: «Спасибо, губернатор. Спокойной ночи».
«Спокойной ночи».
Я вешаю трубку и включаю стереосистему погромче. Идет «Once Around the Block» от Badly Drawn Boy — чувака в шляпе Бенни из Crossroads, который выиграл премию Mercury Prize еще в 1990-х и с тех пор больше не делал ничего примечательного. Ну, в любом случае, ничего мейнстримного. Напомни, как назывался его альбом? Он у меня где-то есть, я сто лет его не слушал. Я делаю мысленную пометку найти его. Я пою вместе с «do, do do bahs» и «bo be dos» в попытке поднять себе настроение; отчаянная попытка помешать словам проникнуть в мою душу и укорениться там. А потом я еду в дом матери Мазерса.
«Это восхитительно», — говорит Киззи, накладывая в тарелку лазанью. — «Такое удовольствие, что кто-то для разнообразия приготовил для меня. Я не могу вспомнить, я действительно не могу вспомнить, когда в последний раз кто-то готовил мне ужин.»
«Всегда пожалуйста», — отвечает Данни-Джо, доливая в бокал Киззи еще просекко и передавая ей салатницу. «Я подумал, тебе не помешало бы взбодриться после такой недели».
Киззи убирает с лица прядь рыжих волос и берет еще одну порцию макарон. «Стол выглядит так мило», — комментирует она, любуясь серебряными канделябрами. «Так заботливо с твоей стороны, Данни-Джо, я действительно ценю это».
Данни-Джо делает глоток своего напитка. «Вы слышали что-нибудь от полиции? Мне очень жаль, что я не смог быть более полезным.… Они навестили вашего бывшего или навели какие-нибудь справки? Они сказали что-то о проверке камер видеонаблюдения на лестнице.»
Киззи качает головой, ее ореол волос колышется в тарелке. «Нет, ничего»… Они мне не перезванивали. Я уверен, что у них, вероятно, есть гораздо более важные дела, чем расследовать убийство моей Эсмеральды, но…»
Можно подумать.
«… но можно подумать, что они могли бы просто нанести мне визит вежливости, ну, знаете, дать мне знать, что они относятся к этому серьезно. Я имею в виду, я знаю, что ее отравили, и я знаю, что это был он, тот ублюдок, «ее лицо искажается, «это должно было быть.
«Но как он мог попасть в твою квартиру?»
Она играет адвоката дьявола — чувствует себя достаточно уверенно, чтобы.
Киззи кладет нож и вилку на место и откидывается на спинку стула». Я действительно не знаю.… возможно, это его способ дать мне понять, что он может вломиться. Я волновался, что может случиться что-то подобное. Если он это сделал, я имею в виду, нашел меня, то кто знает, что он сделает? Возможно, моя Эсме была предупреждением?»
Она смотрит на тарелку Киззи, к которой почти не притронулась». Давай, ты должна поесть, «успокаивающий голос Данни-Джо, — ты не можешь позволить ему так на тебя подействовать. Это то, чего он хочет, ты в состоянии, не способном ни есть, ни спать… Расстроенный и встревоженный.»
Киззи отпивает еще вина». Я знаю, ты права. Она снова нерешительно берет нож и вилку. Она больше не голодна, но не хочет быть грубой, особенно когда ее добрая соседка приложила столько усилий. «Прости, дело не в еде, еда восхитительная, это всего лишь я, Эсмеральда»… Я боюсь, что он вернулся и того, что он может со мной сделать. Я знаю, на что он способен.»
Данни-Джо берет ее за руку». Не бойся, «говорит она, успокаивая ее, «у тебя есть я, я здесь. Я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось». Она сжимает ее пальцы в своих, наблюдая, как глаза Киззи начинают наполняться слезами. «Ты была действительно добра ко мне, Киззи, как суррогатная мать, это то, что я сказал полиции, что ты была мне как мать. Я никогда никому не позволю снова причинить тебе боль».
Ее слова, кажется, полностью уничтожают Киззи, и она издает тихий ржущий звук, смахивая слезы, текущие по ее щекам.
«Правда? Это то, что ты сказал полиции, что я тебе как мать?»
«Да, да, это так… и это правда. А теперь давай, принимайся за лазанью, у меня ушла целая вечность на приготовление — у Джейми Оливье все получается так просто!»
Киззи смеется. «Ну, ты мог бы дать ему побегать за его деньгами».
После минутной паузы они возвращаются к еде, звон столовых приборов усиливается их молчанием.
«Теперь у меня никогда не будет этого — дочери — я сделал это слишком поздно».
«Что ж, я только хотел бы, чтобы у меня была мама, о которой я мог бы заботиться», — говорит Данни-Джо. — «Так что давай скажем, что с этого момента ты можешь быть моей мумией — медведицей — и мы будем заботиться друг о друге».
«Я бы с удовольствием», — говорит Киззи, хихикая, «Мамочкин медведь». У нее немного кружится голова, должно быть, от выпивки.
Данни-Джо наблюдает за ней с другого конца стола, грустная, жалкая негодяйка, которой она является, мучительно тонущая в собственном недостатке самоуважения, благодарная за малейший кусочек привязанности; просто такая доверчивая и отчаявшаяся. Как, должно быть, ужасно быть Карен Уокер, попавшей в ловушку вечного страха и разочарования, которым вечно предшествует нереализованная надежда. Она смотрит на нее со скрытой жалостью и презрением. Она понимает.
«Мы пропустим десерт и сразу перейдем к ирландскому кофе, если ты не очень проголодался», — говорит она, начиная убирать тарелки.
— Прости, Данни-Джо, «извиняется Киззи, — я думала, что чувствую себя нормально, но Эсмеральда… «ее голос замолкает, «это действительно задело меня. Мне страшно. Потерять ее вот так — из-за того, что ее убили и всего остального… Я пошел к врачу, и она прописала мне еще несколько антидепрессантов. Я действительно зол на себя, потому что думал, что это… Я думал, что переезд сюда станет для меня новым началом, что я смогу начать все сначала, ничего не боясь… Я провел в страхе всю свою жизнь.»
Она понимает. Данни-Джо идет на кухню и, улыбаясь про себя, начинает готовить ирландский кофе. «Мы положим это на диван, — говорит она, — я поставлю фильм. Может быть, это тебя взбодрит. У меня есть «Грязные Танцы» на DVD, я знаю, это твоя любимая.»
«Хорошо, я выпью это с тобой, а потом пойду спать. Я чувствую себя такой усталой, необычно усталой», — Киззи трет лоб рукой, борясь с этим чувством. «Мне жаль, Данни-Джо, что тебе тоже пришлось приложить столько усилий».
Она отметает комментарий взмахом руки. «Не будь идиотом, для чего нужны дочери?»
Киззи смотрит на нее почти с любовью, склонив голову набок. «Мне так повезло, что ты появилась в моей жизни», — говорит она через мгновение. «Как будто тебя послали ангелы, ты знаешь это?» Вино действительно ударило ей в голову.
Теперь Данни-Джо рада, что отменила свой вечер с помешанным на фут-фетише. Он был не очень доволен ее внезапным переносом в другой раз, но такова жизнь. У нее были гораздо более важные дела, которыми нужно было заняться.
«Послушай, если ты чувствуешь усталость, то, возможно, тебе стоит пойти прилечь, немного отдохнуть? Завтра новый день».
Она выводит Киззи за дверь. Теперь она спотыкается, ее движения дерганые и беспорядочные.
«Я… Я просто чувствую себя такой уставшей…»
«Почти приехали», — говорит Данни-Джо, помогая Киззи, пока она борется с ключом от двери своей квартиры. — «все почти закончилось».
Киззи падает на кровать в своей квартире. Ее тело подергивается, пока Данни-Джо наблюдает и ждет. Анвил, плюс антидепрессанты, Киззи добавила их в лазанью и просекко. Она добавила еще и в кофе, хотя, похоже, в них не было необходимости.
Сейчас она спит, первые стадии, и Данни-Джо наблюдает за комнатой. Квартира Киззи почти идентична ее собственной, только наоборот, слева направо и наоборот, как в зеркале. Рамка Киззи сдвинута набок на кровати. На ней все еще туфли, и она полностью одета. Данни-Джо представляет, как она соскальзывает в темную бездну снотворных и отпускаемых по рецепту лекарств, и прислушивается к своему тяжелому дыханию, когда она исчезает внутри себя. Она начинает раздевать ее, аккуратно складывая ее одежду и кладя ее на стул рядом с кроватью. На ней латексные перчатки. Киззи слегка постанывает, раздеваясь до практичного нижнего белья. Ее глаза закрыты, конечности похожи на железные прутья. Она достает ночную рубашку из своего сундука и приводит ее в вертикальное положение, немного сопротивляясь, чтобы натянуть ее через голову, пока она перекатывается, как у марионетки. Марионеткой, вот кем Киззи на самом деле была всю свою гнилую жизнь. Она снимает свои практичные туфли и кладет их на пол рядом со своей одеждой. Молча, спокойно, ее собственное дыхание было тихим и размеренным, она начинает искать дневник Киззи, тот самый, который она нашла тем днем, когда рылась повсюду. Найдя его в гостиной, она кладет на прикроватный столик, открытый на сегодняшнем номере. Записи нет. Она решает пролистать его и просматривает страницы за предыдущий день. Они полны отчаяния из-за кончины любимой кошки Киззи. У Данни-Джо с языка срываются слова: «чувствую себя такой подавленной», «подавлена», «жизнь не стоит того, чтобы жить», «как он мог это сделать?» «Он нашел меня, он снова преследует меня… Я в ужасе». Она листает страницы: «По крайней мере, у меня есть моя новая подруга, Данни-Джо… Она была так добра ко мне. В этом мире есть добрые люди… такие люди, как Данни-Джо, она пригласила меня на ужин на этой неделе… Я так счастлив, что завел нового друга, она восстановила мою веру в человечество, по крайней мере, немного.»
Данни-Джо искренне тронут и улыбается.
Она оставляет страницу открытой и идет в гостиную, где садится на диван и закуривает сигарету, выпуская над собой кольца дыма, наблюдая, как они образуют идеальные буквы «О», прежде чем постепенно свернуться и сойти на нет. Она играет лезвием бритвы между большим и указательным пальцами, перекладывая его между ними, очарованная тем, как на нем отражается свет из окна. Она не потрудилась задернуть шторы; они находятся на верхнем этаже, на них никто не смотрит, никто не может видеть. Ее мысли снова встревожены потенциальной проблемой, связанной с тем, что ее засняли камеры видеонаблюдения, когда она входила в квартиру Киззи в тот день, когда она отравила кошку. Она уже солгала полиции: что ее там не было. Первым делом с утра она нанесет визит охраннику здания и каким-то образом заставит его стереть записи последних нескольких недель. Эта досадная проблема беспокоит Данни-Джо, но этого недостаточно, чтобы помешать ей вернуться в свою квартиру, оставив Киззи погружаться в глубокий сон. Теперь у нее есть цель, божественная. Она в долгу перед Мамочкой-Медведицей, бедной несчастной Мамочкой-Медведицей, мученицей собственного горя, рабыней собственных иллюзий о добре и надежде. Данни-Джо больше не может видеть, как она страдает таким образом, точно так же, как страдала ее собственная мать. Она добрая; Киззи признает это в ней, как и ее мать. И поэтому она должна, должна совершить этот бескорыстный акт доброты и положить конец своим страданиям.
Данни-Джо тушит сигарету в раковине, заталкивает окурок в сливное отверстие и открывает кран. Киззи сейчас спит, в коматозном состоянии. Она придвигается ближе к кровати и некоторое время наблюдает за ее тяжелым дыханием, ритмичный звук почти гипнотизирует. Войдя в ванную, она открывает шкафчик и достает оттуда несколько бутылочек с таблетками, прежде чем высыпать большую часть их содержимого в туалетную бумагу. Она откладывает несколько штук в сторону, прежде чем спустить бумагу в унитаз. Затем она беспорядочно расставляет флаконы на кровати, а один — на боку на прикроватном столике, из которого высыпаются оставшиеся несколько таблеток. Она снимает крышку с бутылки водки, которую принесла с собой, и выливает половину в раковину, прежде чем сделать несколько щедрых глотков сама, проводя губами по зубам, когда дыхание покидает ее тело — она ненавидит водку, это отвратительный напиток бродяг, безвкусный и неприятный для горла, напиток для достижения цели, грубый. Она раздвигает губы Киззи и наливает немного прозрачной жидкости ей в рот. Она начинает задыхаться, когда она бьется в конвульсиях, из нее доносится сухой рвотный звук. Этого достаточно, чтобы вызвать непроизвольную физическую реакцию, но недостаточно, чтобы разбудить ее, во всяком случае, не совсем. Она стонет и что-то бормочет.
«Тише, мамочка-Медведица, — успокаивает ее Данни-Джо». Мы не хотим скандала, подумай о соседях…»
Киззи кашляет, пытаясь избавиться от посторонней жидкости, которая обжигает ей пищевод. Ее глаза на секунду открываются, но так же быстро закрываются. Она содрогается, на мгновение садится и падает на спину. Ее сердце учащенно бьется.
Музыка; Данни-Джо решает, что ей хочется музыки. Она ставит бутылку на прикроватный столик и идет включать радио. Magic FM. Там крутят все, кроме песни девушки «Walking Wounded». Она улыбается уместности. Это знак. Она уверена в этом. A fait accompli. Она начинает тихо напевать себе под нос: «Чего ты хочешь от меня, ты пытаешься наказать меня, наказать меня за то, что я люблю тебя, наказать меня за то, что я отдаю тебе…» Она знает эту песню. Она слышала это раньше. Ее матери это нравилось. Она берет бритвенное лезвие, которое положила на край раковины, и направляется к кровати. Запястье Киззи безвольно обмякает, когда она берет его в руку, прежде чем разрезать вертикально. Кровь попадает прямо на нее, разбрызгивается по груди и нижней части лица, теплой струей попадает на губы и подбородок. Это не вызывает у нее такого отвращения, как было с Папой Медведем. Она хочет этой близости с Киззи, с Мумий-Медвежонком. Она не вздрагивает и не вытирает его, но восхищается теплом жизненной силы Киззи на своей коже, прежде чем взять ее за другое запястье, держа его в руке как трофей.
Но внезапно Киззи напрягается, ее глаза распахиваются, она задыхается, изо рта вырывается сдавленный крик. О нет, Мамочка-Медведица! Пожалуйста, не сопротивляйся! Глаза Киззи открываются в ужасе. Она понимает, что происходит что-то ужасное. Данни-Джо быстро толкает ее на спину и зажимает ей рот рукой. Киззи проснулась, в ее глазах отчаяние и замешательство, когда она, кажется, осознает весь ужас своего положения. Но она слишком обездвижена, чтобы бороться — чтобы предотвратить то, что с ней происходит. Она пытается позвать, но вместо этого ее голос — парализованная, скрежещущая тишина. Киззи снова впадает в беспамятство.
«Теперь у тебя все было так хорошо, мамочка-Медведица, — говорит Данни-Джо, — я очень разочарована в тебе». Она вскрывает левое запястье, наблюдая, как кровь приливает к поверхности тонкой кожи Киззи. Оно капает на кровать». Теперь все в порядке, мамочка-Медведица, «говорит она, успокаивая ее, наблюдая, как ее тело дергается в судорогах, пока, в конце концов, не затихает.
Уже почти стемнело, когда она выходит из своего состояния, похожего на транс. Когда туман в ее голове начинает рассеиваться, Данни-Джо понимает, что она некоторое время лежала на кровати — возможно, несколько часов, если судить по утреннему свету. Должно быть, она заснула. Мама-Медведица рядом с ней. Она выглядит так, как будто тоже спит; наконец-то обрела покой. Она нежно улыбается, наблюдая за ней, лежащей на спине, в ночной рубашке, с рыжими волосами, копна пушистых локонов прилипла ко лбу. Ее лицо бледное, или, возможно, это просто свет, льющийся из окна. Сначала она не видит крови, хотя она повсюду, по всем простыням, как будто взорвался баллончик с краской, случайные брызги образуют красивые калейдоскопические узоры. Это напоминает ей о тех странных психоделических фильмах, которые она видела по телевизору, из 1960-х, где худые, андрогинно выглядящие модели раздевались догола и покрывались краской, прежде чем перекатываться на огромные листы бумаги — все во имя искусства, конечно.
Данни-Джо смотрит на раны на запястьях Киззи, открытые и кровоточащие, баклажанного цвета, блестящие, застывающие. Рядом с ней стоит пузырек с таблетками. Она берет его и небрежно — осторожно — вкладывает в левую руку Киззи, в другую — новое бритвенное лезвие. Делая это, она чувствует себя помолодевшей, наполненной чувством выполненного долга. Она спасла Медвежонке жизнь; спасла ее от присущего ей страдания, от разочарования в человечестве, от ее постоянно злоупотребляемого позитива и ее надежды на то, что счастье будет доступно ей, если она только будет стараться сильнее. Она помогла Киззи обрести покой таким способом: достичь своей нирваны. Теперь никто не мог причинить ей боль. Ее страдания закончились, и ее работа здесь была выполнена.
Легко ступая, она идет в ванную и заворачивает окровавленное лезвие бритвы в стеганую туалетную бумагу из рулона. На нем изображены крошечные лабрадоры, которых Данни-Джо некоторое время изучает, прежде чем смыть лезвие. Она чувствует голод и думает о завтраке. Возможно, блинчики с кленовым сиропом, или вафли с нутеллой, в любом случае, что-нибудь сладкое. От этой мысли у нее текут слюнки. Внезапно она замечает свое отражение в зеркале, свое сильно окровавленное лицо и волосы, спутанные до линии роста волос. Она не узнает себя. От этого зрелища у нее переворачивается живот; ей не нравится кровь, не ее собственная, и она не хочет смотреть на себя, но она начинает проверять свое лицо латексными пальцами на наличие царапин или ссадин. Их нет. Кровь, вся эта кровь, это не ее. Она должна уйти, быстро. Вернуться в свою квартиру и принять горячий душ, начать процесс приведения себя в порядок — запихнуть в себя немного еды. В животе ощущение, будто ей перерезали горло. Она смотрит на свои забрызганные кровью тапочки и делает мысленную пометку сжечь их; она бы побаловала себя новой парой, пушистых. Вернувшись в спальню, она берет маленького плюшевого мишку, которого привезла с собой, и кладет его на кровать рядом с Киззи, пару раз переставляя, пока он не сядет именно так, как она хочет. Как только она довольна сочетанием, она отступает назад, чтобы полюбоваться изображением, от прилива адреналина у нее почти кружится голова, когда она мило улыбается, склонив голову набок.
«Спокойной ночи, мамочка Мишка»… Я люблю тебя, — говорит она, прежде чем повернуться, чтобы уйти. Но когда она поворачивается, ей кажется, что она видит движение, и она резко разворачивается назад, воздух непроизвольно покидает ее тело во внезапном вздохе. Рука Киззи дергается.
Она бросается к кровати, хватая оскорбительный придаток Киззи. Теперь Киззи булькает, из ее горла вырываются короткие хриплые вдохи, она отчаянно цепляется за жизнь. Данни-Джо охватывает паника; прилив неистовой энергии заставляет ее сосредоточиться. Этого не должно было случиться. Она хватает подушку из-под головы Киззи и накрывает ею ее лицо.
«Тупая гребаная мумия-медведица»… Посмотри, что ты наделала… Посмотри, что ты заставила меня сделать… Ты все испортила, эгоистичная, тупая сука!»
Киззи не может бороться, по крайней мере физически, она истекает кровью уже несколько часов, жизнь медленно покидает ее вены. Подпитываемая притоком кортизола, Данни-Джо с силой прижимает подушку к лицу, оказывая все большее давление, пока Киззи снова не успокаивается. Ее руки дрожат, когда она осторожно убирает подушку. Она почти ожидает, что она сядет или снова начнет бороться за дыхание, но она неподвижна. Она проверяет пульс у нее на шее. Ничего. Она мертва. На этот раздействительно мертв. Грубо потянув Киззи за волосы, она кладет подушку обратно под голову и с отвращением отбрасывает ее. Момент ее безмятежности был разрушен. Мумия-Мишка все испортила. Она на мгновение присаживается на край кровати, собираясь с духом, ожидая, пока ее дыхание выровняется. Как только ее сердцебиение начинает успокаиваться, она встает и, на этот раз не оборачиваясь, чтобы посмотреть на дело своих рук, выходит из квартиры, тихо закрыв за собой дверь.
Лайм, базилик и мандарин. Приятное сочетание: цитрусовое и землистое, уникальное и пьянящее в аромате, наверное, поэтому оно навсегда осталось в моей памяти. Ассистентка Джо Мэлоун облепила меня, как дешевый костюм, спрашивая, для кого это, объясняя верхние ноты аромата и все такое прочее. Я потратил на это время впустую. С таким же успехом она могла бы говорить о лайме с базиликом и «Мандаринах» в буквальном смысле. Очевидно, что она работает на комиссионных, и мне немного жаль ее, должно быть, нелегко все время быть такой оптимистичной в надежде совершить продажу. Тем не менее, я доволен собой, потому что мое чутье, или, точнее, мой нюх, меня не подвел. Я связался с горничной отеля La Reymond, и они дали мне список всех бесплатных туалетных принадлежностей, которые должны были быть в номере Бакстера в тот день, только они не смогли уточнить, какое именно масло для ванн использовалось: в списке было просто указано «выбор» продукции Jo Malone. Но я знала, что чувствовала этот запах раньше. У Рейчел раньше была свеча с таким же ароматом. Она время от времени зажигала ее, обычно перед тем, как к нам приходили гости, потому что от этого вся квартира хорошо пахла. Помню, однажды я прокомментировал это, и она назвала мне его название. В то время это было неуместно, слова, сказанные мимоходом, вы знаете, но я, должно быть, записал это подсознательно, название и запах. Рейч любила их за аромат базилика; как шеф-повар, она разбиралась в травах и специях. По ее словам, эти свечи стоили целое состояние. И, большую часть ста фунтов спустя, я выхожу из магазина, понимая, что она не ошиблась. Я покупаю масло для ванн и свечу — для Рейч и для нашей квартира — и я знаю, что, зажигая ее, мне придется постараться думать о ней, а не о теле Найджела Бакстера в ванне. Теперь, когда я думаю об этом, я почти уверен, что почувствовал этот запах и на моем мимолетном свидании с Флоренс. Думаю, он популярен, что здорово для Джо Мэлоун — и довольно дерьмово для меня.
Крэйг Мазерс проникает в мои мысли, когда я ухожу со своими покупками. Я не знаю, зачем я пошел в дом его матери прошлой ночью. Я не совсем уверен, чего я хотел, и, оглядываясь назад, я немного испугался. Я чувствовал, как злость и обида растут внутри меня, как термометр, Как я сделал путешествие, чувство несправедливости, что он, Мэтерс, живет и дышит, что он отправится домой, к матери и отцу, к своей подруге; он получает смеяться и кушать, улыбаться и петь, и заниматься любовью, быть нормальным снова. Он оставляет прошлое позади; у него есть шанс начать все сначала, простить себя и двигаться дальше. Я полагаю, что он уже простил себя, я имею в виду, и я представляю, что говорят его семья, его девушка, обнадеживающие слова любви и поддержки, которые они ему говорят: «Ты отсидел свой срок, сынок, ты заплатил за свою ошибку, теперь пришло время начать все сначала, время начать жить, простить себя и двигаться дальше».
Что ж, я здесь, чтобы напомнить ему; я здесь, чтобы убедиться, что он никогда не забудет, что он сделал, жизни, на которые повлияли его действия, волновой эффект смерти моей девочки. Я хочу, чтобы Мазерс знал, что, хотя его семья, возможно, и дала ему отпущение грехов, я этого не делал и никогда не сделаю. Говорят, что ты роешь две могилы, когда жаждешь мести, и большую часть своей жизни я соглашался с этим утверждением. Но теперь, теперь я понимаю, преступления возмездия, свидетелями которых я был, естественное человеческое желание причинить боль тому, кто причинил боль тебе, разрушил твою семью, твою жизнь, твое будущее. Теперь я понимаю, что побуждает человека сравнять счет. И мне это не нравится, мне не нравится, что это заставляет меня чувствовать, но, тем не менее, я это чувствую. Убийственные мысли приходят мне в голову, когда я резко поворачиваю направо; Я представляю Мазерса, стоящего посреди дороги, его крысиные черты лица выцветают в свете фар дальнего света, он прикрывает лицо рукой, чтобы защитить глаза, когда я нажимаю на акселератор…
Дом матери Мазерса был довольно скромным полуподвалом, расположенным в пригородном тупике недалеко от Саутгейт. Он был уединенным и находился в стороне от дороги. Я полагаю, хорошая дорога, такая, по которой мог бы жить строитель, который не так уж плохо устроился для себя, — такая, какой вы и ожидали. Я припарковался у дерева несколькими домами дальше, убедившись, что мне хорошо видна входная дверь в георгианском стиле. У входа горел свет, люди были дома. Я уставился на дом, не в силах оторвать от него глаз ни на секунду на случай, если я что-то упустил, чего не знаю. Я не мог сказать, как долго я сидел там, наблюдая, ожидая, но через некоторое время женщина вышла из дома. Я не узнал ее, но предположил, что это мать Мазерса. Увидев ее, я теперь вспомнил ее по судебному делу, медно выглядящую блондинку в ярких костюмах и с густым макияжем, немного похожую на Пегги Митчелл из Eastenders» В то время я так и думал. Однажды во время расследования дела о непредумышленном убийстве она посмотрела мне в глаза, и я помню, что подумал, какой грустной она казалась. Мы никогда не разговаривали, но у меня сложилось впечатление, что она была типичной женщиной, немного грубой, но доброй, и что ей было жаль меня, своего сына, саму себя. Волосы у этой женщины были темнее, может быть, короче, что навело меня на мысль, что это могла быть не одна и та же женщина. С ней была собака, один из тех английских бульдогов с повязками на глазах и вздернутым носом. Она была на другой стороне улицы, и я отвернулся, схватил свой телефон и притворился, что смотрю на него, пока она не прошла мимо. Я посмотрел на часы и понял, что просидел возле дома Мазеров почти два часа. Это вернуло меня к реальности, и как только она исчезла в зеркале заднего вида, я завел двигатель и уехал.
По дороге домой я поговорил сам с собой и решил, что никогда больше не хочу видеть лицо этого человека, и что с моей стороны было глупо и безрассудно ехать туда, но это битва воль между когнитивным диссонансом, который я чувствую, церебральным противостоянием в моем мозгу, в буквальном смысле, между хорошим и плохим. И я боюсь, что это будет битва не на жизнь, а на смерть…
Когда я возвращаюсь в нашу с Рейч пустую квартиру после похода по дорогим магазинам, я готовлю себе горячую ванну, ставлю в микроволновку одно из тех восхитительных готовых блюд, которые напоминают мне, что я одна, и зажигаю свечу Джо Мэлоун. Мне становится страшно, поэтому я решаю выпить. Я представляю, как напиваюсь, заглушая свои чувства, чувства, которые привели к мыслям — темным, мрачным мыслям, которые уже уводят меня туда, куда я не хочу идти. Крейг Мазерс — живой, дышащий свободой человек, живой и невредимый, а Рейчел все еще мертва.
В квартире холодно, и я включаю отопление. Сейчас апрель, и это немного угнетает. Рейчел всегда хотела жить в теплом климате; мы много говорили об этом. Ей нравилась Калифорния; Лос-Анджелес подошел бы ей до мозга костей, «прямо на моем бульваре», как она любила говорить. Босоногая и богемная, она была создана для пляжной жизни, и ей бы понравилось кататься по открытым дорогам на велосипеде. Думаю, я бы боролся немного больше. «Я еще разбужу в тебе цыганку, Дэнни Райли», — говорила она мне, и я отвечал, что мог бы быть как тот Пончорелло из «Чипсов», разъезжающий взад-вперед по шоссе. В детстве мне нравилось это телешоу. Интересно, заметил ли кто-нибудь еще, насколько актер, сыгравший его, похож на Бруно Марса, по крайней мере тогда. Настоящим пин-апом был Пончерелло. Все девочки из моей начальной школы были влюблены в него, и я с некоторым сожалением думаю, снимая пленку с моего приготовленного пастушьего пирога и наливая себе слишком щедрый бокал «Нэйт Джек энд айс», как он выглядит сейчас. Я подумываю о том, чтобы погуглить его, Пончерелло, но тут мой телефон подает звуковой сигнал. Это Фиона упоминает, как приятно было увидеть меня сегодня, что я перевожу как ее желание узнать, в порядке ли я после того, что она мне рассказала. Она также желает мне удачи с онлайн-знакомствами, что очень мило с ее стороны после того, как она сегодня эффектно заблокировала мне член, или как там это сейчас называют дети. Она говорит, что возвращение туда пойдет мне на пользу. Это напоминает мне о сообщении кокетливой Флоренс. Полагаю, я должен согласиться на свое предложение поужинать, хотя, должен признать, со мной такое случается нечасто… У меня сложилось отчетливое впечатление, что она бы пропустила ужин. Я смотрю на время: уже полночь. Слишком поздно отправлять сообщение. Согласно «Правилам Рэйчел», как я их называл, женщины рассматривали сообщения в любое время после 11 вечера как секс по вызову. Мне нравились ее правила; в них был смысл. Как бы я хотел прожить по ним всю жизнь. Я бы соблюдал каждое правило.
Вместо этого я решаю написать Кокетке Фло завтра. В любом случае, я сомневаюсь, что она ждет моего звонка. Тем не менее, когда я залезаю в ванну и принимаюсь за Джекпот, я не могу не думать о том факте, что у меня не было секса почти два года. Мое тело жаждет этого, ну, во всяком случае, определенная его часть, не желающая быть грубой. Но, хотя я и шучу, я действительно скучаю по прикосновениям женщины; прикосновение кожи к коже, мягкие волосы, лежащие у меня на груди… Это не просто животный акт, я тоже скучаю по близости. И все же, как бы сильно мои физические потребности ни кричали, чтобы их услышали, мой разум продолжает заглушать их., потому что знаю, где-то глубоко внутри себя, Я знаю, что если бы я прикоснулся к другой женщине, даже без какой-либо глубокой эмоциональной связи с ней, часть меня отпустила бы Рейчел. И если честно, я бы на самом деле не хотел спать с женщиной, с которой не чувствовал глубокой связи; это было бы все равно что предать Рейч еще больше. Итак, я в жопе — или, скорее, я не в жопе — как бы вы на это ни смотрели. Думаю, я просто не готов, и меня пугает, что я, возможно, никогда не буду готов. Итак, я мастурбирую, мне нужно как-то сбросить давление. Только в последние несколько месяцев мое либидо вернулось, постепенно просачиваясь, притяжение, которое я не могу игнорировать, но которое заставляет меня чувствовать себя виноватым и мрачным. Я не хочу чувствовать себя возбужденным без нее, я не хочу приходить один. Я думаю о ней, когда делаю то, что делаю; я представляю ее кожу на своей, ее интимный аромат и то, что я чувствовал внутри нее. Когда я закрываю глаза, я представляю свои пальцы на ней, держащие ее за бедра, в то время как она лежит на мне сверху, глядя вниз… Ее дыхание становится тяжелее, ее маленькие груди мягко подпрыгивают, соски напрягаются, когда мои губы соприкасаются с ними. Я близок к оргазму, я чувствую, как нарастает знакомое ощущение в моем животе, направляя меня к нему, и я смотрю на ее лицо, на эти большие широко раскрытые глаза и густые ресницы, россыпь веснушек на переносице… «Ммм, ммм, да…» ее звуки заводят меня, и когда я кончаю, я представляю, как снова смотрю на Рейчел, но на этот раз ее лицо немного изменилось, ее голос тоже: «Может, снимем отель, Дэниел?» Ты хочешь трахнуть меня, Дэниел?»
Это больше не Рейч, это Флоренс… Флоренс Уильямс.
После этого я замираю на мгновение, виновато стираю видение из головы и ставлю свечу Джо Мэлоун на бортик ванны; после этого я добавляю немного масла в воду, не слишком много; я не хочу пахнуть, как сумочка для тарталеток, как говорят парни из соседнего квартала. Сейчас я думаю о Найджеле Бакстере; я тоже не хочу думать о нем, но я думаю, я ничего не могу с этим поделать. Бакстер предал свою жену, бедную, ничего не подозревающую, верную Джанет; он поддался своим самым низменным плотским желаниям, и это впоследствии привело его к неосознанной гибели. Убит в ванне, точно такой же, как та, в которой я сейчас нахожусь. Танцуй с дьяволом, и твои ноги обожжутся, как всегда говорит мой папа.
Джекпот уже ударил мне в голову, поэтому я делаю еще один глоток и погружаюсь в теплую маслянистую воду. Бакстера убили не из-за денег; к его банковскому счету никто не прикасался, и в его заявлениях нет никаких необычных или необъяснимых снятий средств. Его не шантажировали, что было бы очевидным мотивом, учитывая его предполагаемую склонность к девиантному поведению. Я снова думаю о медведе, о его маленьких черных глазках, блестящих, как бусинки. Визитная карточка убийцы. Златовласка. Она оставила ее там, как делают многие убийцы, по какой-то причине. Но по какой? Если бы беднягу шантажировали не из-за денег, тогда зачем?
Я испытываю облегчение, когда снова слышу голос Рейчел: «Иногда, Дэнни, нет никаких «почему»».
Дилейни уже начал брифинг, когда я вхожу в комнату, и я киваю ему, чтобы он продолжал. Я не могу точно вспомнить Мартина Дилейни. Дело не в том, что мне не нравится этот человек или я его не уважаю, потому что это так, по обоим пунктам. Он упорный молодой полицейский и до сих пор зарекомендовал себя как эффективный номер два, но есть в нем что-то, чему я не доверяю полностью, не так, как Дэвису, я доверяю Люси Дэвис, но я знаком с ней не больше, чем с Делани. Дэвис тоже упорный полицейский, но почему-то я чувствую, что она на моей стороне, что она работает на благо команды. Что-то в Дилейни заставляет меня думать, что в первую очередь он работает на благо самого себя, как будто хочет, чтобы его заметили, скорее ищет славы. Возможно, я несправедлив, но я чувствую, что в нем есть что-то неискреннее. Это неуловимо, но я чувствую это, заботу о его словах, заботу о том, чтобы даже его самые маленькие победы были востребованы. Я пока не могу преуменьшить его вклад в это дело, отдав должное. Но все же я тайно слежу за Делани, потому что что-то подсказывает мне, что я должен. Что-то подсказывает мне, что он тоже внимательно наблюдает за мной, ожидая, когда я оступлюсь.
«Продолжай носить сумочку, да, Дэвис?» Он кивает ей, его тон властный.
«Я отслеживаю покупки, сделанные в Великобритании за прошлый год, но там достаточно подделок, чтобы поддерживать eBay в бизнесе в течение следующих десяти лет». Она обращается ко мне первой и называет меня педантичным, но это доставляет мне крошечную толику удовлетворения.
Делейни собирается говорить, но я успеваю первым». Есть что-нибудь от коллег Бакстера? Какие-нибудь разногласия, интрижки, неудачные сделки, у кого-нибудь вендетта?
Хардинг качает головой.
«Ничего, босс… Но есть кое-что интересное, что тебе нужно знать…»
«Я весь внимание, Хардинг».
Она делает видимый вдох, ее диафрагма расширяется. — Тот фальшивый номер, который вы нашли.… записи телефонных разговоров Бакстера и Златовласки…
«Да, номер, который был пропущен». Я бросаю взгляд на Дэвиса. «Один раз ты промахнулась, Люси», — говорю я, вызывая ее. Я не сторонник публичных убийств, но мне нужно, чтобы Дэвис знала, что она настроена и никогда больше этого не сделает, но она смотрит на меня без всякого выражения, как будто не понимает, о чем я. «Телефонные записи, — обращаюсь я к ней, — когда вы их проверяли, вы пропустили номер; единственный номер, который был в записях Златовласки, похоронен среди остальных».
Дэвис смотрит на Делейни и открывает рот, чтобы заговорить. Я наблюдаю за безмолвным обменом репликами между ними.
«Так вот, — продолжает Хардинг, «номер был зарегистрирован на имя Джанет Бакстер».
Я чувствую, как мои внутренности проваливаются в сфинктер. Джанет.
Теперь моя очередь шумно вздохнуть. «Да, ну, это немного меняет дело», — говорю я как можно более прозаично, потому что я не хочу верить, даже думать, что Джанет Бакстер имеет какое-то отношение к смерти своего мужа, не только потому, что она мне нравится и я сочувствую ей, но и потому, что это означало бы, что мои инстинкты ошибочны. Но я полагаю, что это имело бы смысл, ведь супруг всегда первый, на кого ты смотришь. Только у Джанет есть по крайней мере три алиби, и это точно была не она на записи камер видеонаблюдения, снятых в гостиничном номере Бакстера в день его убийства — если, конечно, у нее не было особенно выдающейся недели в Slimming World, и ей удалось сбросить по крайней мере 50 фунтов за пару дней и стать на несколько дюймов выше. Это не значит, что она не вовлечена. Это может быть сотрудничество, блондинка — марионетка, чтобы заманить его. Она могла узнать о его пристрастии к проституткам и заплатить одной из них, чтобы та его прикончила; это возможно, есть мотив, это имело бы смысл, но это не так. Она не притворялась, когда я сообщил ей о смерти ее мужа. Я бы поставил на это свой дом, я в этом уверен. Но инстинкт не выдерживает критики в суде, поэтому все пути должны быть тщательно изучены. Мне нужно поговорить с Джанет.
«Может быть, она узнала, что он встречается с кем-то другим, босс, — говорит Хардинг, — и послала его любовнице предупреждение?»
«Возможно», — говорю я неуверенно. «Нам нужно посмотреть телефон. И кто заходил на сайт… этот сайт знакомств, Sugarpops или как там он называется?»
«Поддельное удостоверение личности», — напоминает мне Бейлис. «Хотя они были довольно полезны. Пытаюсь отследить IP-адрес. Не думаю, что они хотят негативной огласки».
— Я уверен. Я поднимаю бровь. Я подозреваю, что у нашей Златовласки, как и у миллионов других людей, есть ряд фальшивых удостоверений личности, она создает фальшивые аккаунты и удаляет их так же быстро, как она их выдумала. В наши дни создать поддельный профиль может буквально каждый, и совершенно очевидно, что именно так поступает большинство людей. На самом деле в этом весь смысл: анонимность, общество безымянных людей, которые существуют за экранами компьютеров.
«Пожалуйста, скажите мне, что криминалисты что-то обнаружили?» Я вглядываюсь в лица команд, но между ними нет ни единой искорки.
«Пока не босс», — говорит Дэвис, сохраняя оптимистичный тон.
«Ничего? — ни отпечатка пальца, ни волоска, ни следа чужеродной ДНК? — решительно спрашиваю я.
Она качает головой, и я надеюсь, что на моем собственном лице не отражаются те, кто моргает в ответ, потому что поддерживать огонь — моя работа.
«Тогда давайте посмотрим, что у нас есть», — говорю я. «Мишка, в отличие от сумки, уникален; кто-то специально изготовил маленького ублюдка; он единственный в своем роде. Я хочу, чтобы с каждым продавцом, работающим в магазинах Steiff Bear по всей стране, поговорили; проверьте записи о каждой франшизе и каждой онлайн-торговой точке. С медведем что-нибудь придумают, я в этом уверен. У нас есть записи с камер видеонаблюдения потенциальной подозреваемой; женщина со светлыми, а позже и темными волосами — судя по всему, это одна и та же женщина. Кто — то видел ее в тот день в отеле — нам нужно их найти.
Они что-то записывают. Делейни молчит.
Я делаю паузу на мгновение. «У меня есть информация, законная, что Бакстер участвовал в преследовании, и есть свидетель, который утверждает, что видел его с неопознанной блондинкой в Хэмпстед-Хит. Я хочу, чтобы были известны имена и удостоверения личности всех, кто был замешан в этом конкретном сомнительном времяпрепровождении, чтобы все высокопоставленные лица, которые могут быть замешаны, были задержаны и допрошены.»
«Похоже, это для тебя, Бейлис», — Хардинг криво улыбается.
«Нужно знать одного, чтобы узнать другого», — парирует он в ответ.
Крис Бейлис и Эмма Хардинг, они составляют хороший дуэт, всегда подшучивают, хотя и в хорошем настроении. Это ходячая шутка — Бейлис и Хардинг, как бренд мыла, понимаете?
«Так ты думаешь, Джанет Бакстер узнала об этом, о преследовании, босс?» Дэвис говорит: «Это могло подтолкнуть ее к краю пропасти».
«Это возможно, «говорю я уклончиво, «но это не объясняет ни блондинку, ни медведя, а алиби Джанет проверено. Послушай, эта женщина, эта «Златовласка» существует в реальной жизни, а не только в мире фантазий, который она создала для себя, и поэтому ее можно найти. Она не призрак, несмотря на все, что указывает на обратное. И она — все, что у нас сейчас есть, наша главная подозреваемая в убийстве, обставленном как самоубийство без видимого мотива, наша единственная подозреваемая», — подчеркиваю я, возможно, неправильно, потому что сейчас я думаю о Джанет Бакстер то, о чем предпочел бы не думать. Она не рассказывает мне всего, и пришло время ей это сделать. «Я понимаю, что у нас не так много возможностей для продолжения, не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы разобраться в этом, но это чертовски хорошее начало, ребята, так что давайте возьмем себя в руки и не позволим нескольким препятствиям встать у нас на пути, хорошо?»
«Да, босс», — отвечают они почти в униформе. Сейчас они кажутся немного более возбужденными, но мы все знаем, что нам нелегко.
Чтобы усугубить обиду и мое растущее чувство неадекватности и неудачи, Кен Вудс берет меня за шиворот, когда я прохожу мимо его офиса. Я притворяюсь, что не заметила его, заставляя его подняться со своего удобного места и позвать меня по имени от двери. Он не слишком доволен.
— Извините, сэр, — говорю я, просовывая голову в дверь. — Это подождет, пока я не вернусь.
Он бросает на меня возмущенный взгляд». Нам нужно поговорить, Дэн, «говорит он своим серьезным тоном. — Мне нужно всего пять минут.
Дэвис топчется в коридоре у кофеварки.
«Я не могу, сэр, — говорю я. — Я опаздываю на похороны»… «Похороны Найджела Бакстера».
Он закатывает глаза к небу, хотя я не уверена, для меня это или для себя». В мой кабинет. Как только все закончится.
«Да, сэр», — киваю я.
Я обгоняю Дэвис, поскольку она получает свой первый и, я уверен, далеко не последний кубок дня.
«Могу я поговорить с вами, сэр?» — спрашивает она с оттенком опасения в голосе.
«Это может подождать, Дэвис?» Отвечаю я, пытаясь сохранить резкость в своем тоне. Я все еще немного зол из-за ее оплошности, но мой первоначальный гнев прошел.
«На самом деле это не босс… Речь идет о телефонном файле, о номере».
Я вздыхаю». Послушай, Люси, я готов…
«Это был не я, губернатор, я не проверял файл».
Я моргаю, глядя на нее, и подумываю о том, чтобы самому выпить кофе. Мне нужно выпить чего-нибудь, чтобы сменить настроение. — Я поручил тебе задание, Дэвис, «говорю я.
«Да, ты звонил», — кивает она, — «но Делейни отстранил меня от этого, сказал, что хочет сам просмотреть записи, вернул меня на видеонаблюдение».… Делейни проверил записи телефонных разговоров».
Я все еще смотрю на Дэвис, переваривая ее слова. Итак, Дилейни оскорбил ее, а затем позволил ей самой отвечать за его оплошность, промолчал, не виноват, просто бросил ее под автобус.
«Я не хотела отстранять его от должности во время брифинга, босс, «торжественно говорит она, «вот почему я промолчала».
«Значит, вместо этого ты взял вину на себя».
Она пожимает плечами.
«Любезно с твоей стороны, Дэвис». Я быстро переношу гнев. Итак, Дилейни — змея, как я и подозревал. Тот пристальный взгляд, который я на него смотрю, только что расширился до пары. Я не люблю прохожих. А теперь мне не нравится Делани.
Я киваю». Я разберусь с этим, Люси, «говорю я, используя ее христианское имя для искренности. «И ты можешь выпить этот кофе в машине», — я указываю на ее пластиковый стаканчик, мой гнев рассеивается.
«Я думала, вы собираетесь на похороны Бакстера, сэр?» — говорит она.
«Да, «отвечаю я, «и ты тоже».
Если есть что-то, что я ненавижу больше, чем самоубийства, которые оборачиваются убийством, так это похороны. Тем не менее, я в долгу перед Джанет Бакстер и ее детьми быть здесь сегодня; Я хочу, чтобы она знала, что я не забыла ее или ее мужа, и что я признаю ее страдания, даже если она что-то скрывала от меня. Кроме того, похороны часто могут быть весьма красноречивыми событиями с точки зрения бизнеса; горе может раскрыть секреты. В некоторых случаях, как я видел раньше в своей карьере, убийцы даже посещают похороны своей жертвы, что, как я полагаю, доставляет им какое-то извращенное удовлетворение в процессе, возможность насладиться горем, которое они причинили, и погреться в лучах славы от того, что они пускают пыль в глаза людям. Хотя я почти уверен, что убийца Бакстера сегодня будет держаться от него подальше, я не могу полностью исключать этого. И, учитывая, что мы не продвинулись дальше в этом деле, я тоже не могу позволить себе рисковать, даже если для этого придется откопать костюм, в котором я был на похоронах Рейчел, и воскресить мои собственные болезненные воспоминания.
Джанет Бакстер выглядит почти неузнаваемой в церкви Богоматери Розария на симпатичной угловой улице за центром Челси. Ее лицо бледное и изможденное, и килограммы сбросились с нее. Диета разбитого сердца. Я полагаю, что Джанет Бакстер боролась с лишним весом всю свою сознательную жизнь. Во время одного из моих визитов я заметила листок с рекомендациями диетического клуба, приколотый к холодильнику на ее кухне, одна из тех вещей в мире похудения, когда ты проводишь весь день, подсчитывая количество всего, что кладешь себе в горлышко, заставляя тебя постоянно зацикливаться на еде — что, по-моему, сводит на нет всю цель. Здоровое питание, физические упражнения и много хорошего секса, вот что любила говорить Рейч. У меня складывается впечатление, что ни одна из этих вещей не повлияла на жизнь Джанет Бакстер с Найджелом, по крайней мере, в конце. При любых других обстоятельствах, я думаю, она была бы в восторге от того, что уменьшила размер платья на пару размеров.
Она благодарит меня за то, что я пришел, и натягивает улыбку для Дэвиса, которого, по общему признанию, я привел с собой за нежные прикосновения. В этом нет ничего сексистского, просто факт. У Дэвиса милое лицо, непритязательное до милости. Я подумал, что это будет более аппетитно, чем мои старые сетки и Бейлис. Нежное прикосновение. Это заставляет меня вспомнить Джилл Гаскойн в роли детектива Мэгги Форбс в сериале 1980-х годов. На самом деле она немного напоминает мне Джанет, Джилл Гаскойн, со всеми этими вьющимися волосами и легким привкусом ностальгии по 80-м. Если подумать, муж Джилл Гаскойн умирает в первой серии, оставляя ее совмещать родительскую жизнь одиночки и жизнь рабочего копа. Забавно, как жизнь иногда имитирует искусство.
На проводы Бакстера собралось большое количество людей. Конечно, семья, друзья и коллеги. По общему мнению, он был любимым и уважаемым человеком.
Это католическая церемония. Долгая и растянутая. Джанет практикуется, хотя она говорит, что ее Найджел на самом деле только «соглашался с этим» и не был особенно религиозен. Католицизм — это всепрощение, и мне интересно, как она справляется с этим после того, как обнаружила множество неосторожных поступков своего мужа. Мы с Дэвисом сидим в задней части церкви. Никто не оборачивается, чтобы посмотреть на нас. Я обращаю внимание на скорбящих и внимательно слушаю хвалебную речь, которую произносят Джанет и ее дети. Трудно слышать, как они говорят о своем «любимом папочке», делятся интимными историями и воспоминаниями о нем на протяжении всей своей юной жизни. Но это слова Джанет, которые угрожают уничтожить меня, срыв в ее отрывистом голосе, когда она вспоминает то время, когда она впервые увидела «того единственного» много лет назад, и ее анекдоты, горько-сладкие воспоминания об интимных моментах и событиях из жизни, которые они пережили вместе: времена, когда она говорила ему, что ждет ребенка. Как он надел зеленку задом наперед при рождении их сына, и ей пришлось помогать ему снимать ее в перерывах между схватками и выдыханием газов — «он никогда не мог одеться как следует», — вспоминает она. Личные моменты времени, засвидетельствованные только ими как мужем и женой, партнерами, родителями, любовниками и друзьями.
Я говорю Дэвис, что встречу ее снаружи, и она на мгновение выражает удивление, за которым быстро следует понимание. Это мои первые похороны после похорон Рейчел. Они хоронят Бакстера в земле. Рейч кремировали. «Развези меня куда-нибудь в красивое место, Дэнни», — однажды сказала она во время одного из тех разговоров, которые вы ведете как супружеская пара о событии твоей смерти. О смерти, о которой ты никогда по-настоящему не задумываешься. «Где-нибудь в океане, рядом с пляжем, в стихии, солнце, песок и море — чтобы я мог стать частью волн, вечно вращающихся в вечном солнечном свете…» — сказала она. Я так и сделал. Рейч не была религиозной, хотя и ценила элементы буддийской философии. Я развеял ее прах в отдаленном месте под названием Мунстоун-Бич в маленьком городке Камбрия, Калифорния. Это мирное место, мало посещаемое туристами, но, тем не менее, потрясающее своими серыми песками и меланхоличным окружением. Мы останавливались там однажды, во время поездки из Лос-Анджелеса в Сан-Франциско, и она прокомментировала его нетронутую природную красоту — эти слова я бы использовал и для ее описания. Я знаю, что она была бы довольна моим выбором. Я надеюсь, что так оно и есть. Я помню, как кропотливо обсуждал, с какого именно места разбрызгивать ее останки, карабкался по скалистым утесам и оценивал открывающийся вид. Ее останки на ощупь были покрыты гравием. Термин «пепел» вводит в заблуждение, потому что то, что вы получаете после кремации, — это не мягкий порошок, а своего рода грубый серый материал с текстурой мелкого гравия: измельченные остатки человеческих костей.
Трудно наблюдать издалека, как блестящий черный гроб Найджела Бакстера опускают в землю, в яму, вырытую для него: место его последнего упокоения. В отличие от этого, Рейчел прошла сквозь занавес в сверкающем белом гробу, украшенном розовыми и белыми розами и лилиями. Ей нравились розовые цветы; в этом смысле она была девушкой. Моя девушка.
Я помню, как наблюдал, как Рейч исчезает за занавесом крематория под звуки песни Джона Леннона «Imagine». Не было никакой ошибки в том, что первая строчка песни гласит: «Представь, что рая нет…» Я хотел побежать за ней, мне пришлось физически остановить себя. Я не хотел смотреть, как моя девочка медленно опускается в печь с температурой 1000 градусов, чтобы превратиться в пыль или гравий. Но у меня не было выбора. Точно так же, как у Джанет Бакстер сейчас нет. Мне приходится отвернуться. И вот тогда я вижу ее, женщину, стоящую у дерева.
Она молода, максимум чуть за тридцать, с темными, почти черными, волосами. Она стоит в стороне от скорбящих и наблюдает за похоронами с безопасного расстояния из-за дерева. Она не хочет, чтобы ее видели, но сейчас для этого немного поздно. Я киваю Дэвису. «Приглядывай за вещами», — говорю я, направляясь к женщине, но она уже обогнала меня и развернулась на каблуках в противоположном направлении. Я ускоряю шаг и догоняю ее.
«Простите, мисс?
Она бросает на меня быстрый косой взгляд, но не сбавляет темп. Кажется, она не в разговорчивом настроении. Вблизи она моложе, я бы сказал, лет двадцати пяти-двадцати пяти, но с суровым лицом, как будто она видела то, чего не должна была видеть.
«Я заметил, что ты стоял у дерева»… Ты здесь на похоронах Найджела Бакстера? Ты его друг?»
Несколько секунд она ничего не говорит. — Я бы не сказал, что она точно подруга.
«Как тебя зовут? — спросил я.
«Тебе-то какое дело?» — она пожимает плечами.
«Детектив Райли», — говорю я, протягивая руку за своим удостоверением личности. «Не могли бы вы остановиться на минутку?» На ней высокие каблуки — заметно высокие — и ее черное платье с глубоким вырезом выглядит дорогим. В ней сквозит дух, как в блэкпульском роке.
Она слегка закатывает глаза». Послушай, Найджел просто тот, кого я… тот, кого я знала, хорошо.… Я хотела засвидетельствовать свое почтение, вот и все, ведь это не преступление, не так ли?
Я качаю головой. — Вовсе нет.… Мисс…?
«Лия, «вздыхает она, «Лия Карлтон».
«Мисс Карлтон»… Я так понимаю, что вы не были официально приглашены сюда сегодня. Откуда вы знаете покойного? Откуда вы знали Найджела?
Она достает сигарету из сумочки и закуривает, на ее зубах следы губной помады.
«Не знаю, на самом деле, мы были просто друзьями…» Она снова начинает идти, на этот раз медленнее, как будто смирилась с моим присутствием.
«Брось, Лия, «говорю я, «тебе придется придумать что-нибудь получше. Он был клиентом?»
Она поджимает губы, с силой выдувая с них дым. «Он мне нравился — он был милым, Найджел. Дружелюбный, добрый… и очень щедрый», — добавляет она.
«Когда вы впервые встретились?»
«Два года назад, через общего друга».
«Эскорт-агентство?»
«Нет»… урок йоги.»
«Какое агентство?»
Она смотрит на меня. Ее глаза почти такие же темные, как ее волосы, и я стараюсь не думать о том, что они, возможно, видели.
«Я работаю на себя. Я сам себе хозяин».
«Значит, он связался с вами по объявлению?»
«Слушай, что это? Ты собираешься ущипнуть меня за то, что я присутствую на похоронах?»
«Нет, «говорю я, «но мы всегда можем поехать в участок и заняться этим там, если тебя это больше устраивает».
Лия тихо фыркает». Да, «неохотно соглашается она, «по рекламе в журнале.
«Который из них?»
«Чертово достояние женщин».
«Вы регулярно навещали его?»
«Примерно раз в месяц».
«Надолго ли?»
Она пожимает плечами». Не знаю, чуть больше года, может, четырнадцать месяцев… Он был постоянным посетителем, пока…
«До каких пор?
«Пока он не нашел новую девушку, я полагаю. Я не задаю вопросов. Это не входит в должностные инструкции, если ты понимаешь, о чем я.
«Значит, он был постоянным клиентом, пока не начал использовать кого-то другого?»
«Да»… Я был немного расстроен, что он нашел нового фаворита, на самом деле, в конце концов, я очень полюбил его. Как я уже говорила, он был милым старикашкой — легким в общении, расторопным, довольно нормальным на самом деле… по сравнению с некоторыми из них. Ее голос затихает. «Мне было грустно, когда я услышал, что с ним случилось, что он умер и все такое».
Лия использует слово «старый», чтобы описать Бакстера. Ему было сорок семь.
— Ты знаешь ее, эту новую девушку, с которой он начал встречаться? Вы когда-нибудь встречались с ней?
«Какая-то блондинка, — она снова пожимает плечами, — не знаю, что у нее было такого, чего я ему не давала. Он казался вполне довольным моими услугами, пока она не появилась на сцене, заносчивая сука».
Мое сердце бешено колотится». Ты встретил ее?
«Нет, не совсем, однажды видел их вместе в отеле в Найтсбридже. Ну, не совсем вместе. Я был там с другим кли… другом». Она щелчком выбрасывает сигарету на гравий и не утруждает себя тем, чтобы затушить ее.
«Как ты узнал, что они были вместе?»
«Я видела, как она вошла в номер, — говорит Лия, — выглядела как корова с ирисочным носом»… В ту ночь я останавливалась в номере напротив. Немного разозлил меня, потому что он был моим хлебом с маслом, ты же знаешь, Найджел.»
«Узнали бы вы эту девушку, если бы увидели ее снова?»
Она выглядит неуверенной». Наверное, нет, может быть? Я не знаю… Она была просто какой-то блондинкой, белой блондинкой, знаете, платиновой. Хотя и старше меня, или выглядел так, — говорит она с легкой ухмылкой, «немного худоват, на его вкус, Найдж любил за что-нибудь держаться. Должно быть, он был похож на гребаного Скелетора.
Краем глаза я замечаю Дэвис и машу ей рукой». Как давно это было, когда ты видел их вместе?
Лия снова пожимает плечами». Может быть, три-четыре месяца назад, не знаю. На самом деле мне не приходилось думать об этом. Послушай, я просто зашла сюда попрощаться. Я не хотел привлекать к себе внимания, учитывая его жену, детей и все такое. Теперь я могу идти?»
«Через минуту. Я бы хотел, чтобы мой коллега запомнил еще несколько деталей».
Она тяжело вздыхает.
«Ты же знаешь, Лия, его убили. Хорошему, доброму, великодушному Найджелу вскрыли вены, его отравили и оставили истекать кровью до смерти. Нам действительно помогло бы, если бы вы предоставили нам как можно больше информации».
Ее глаза немного меняются, и я вижу в них проблеск грусти, что-то похожее на сожаление.
«Хорошо, «говорит она, — только побыстрее, потому что в три у меня еще один клиент».
«Спасибо, — говорю я, когда Дэвис подходит к нам.
«О, и еще, Лия, что это был за отель, в котором ты останавливалась в ту ночь, когда видела Бакстера и блондинку?
Лия оглядывает Дэвис с ног до головы, пока та приближается, прежде чем достать из сумочки еще одну сигарету и прикурить. «Та шикарная, в Найтсбридже: La Reymond», — говорит она.
«Мне просто нужно проверить записи с камер видеонаблюдения за последние несколько недель. Из моей квартиры пропали кое-какие вещи, и я хочу убедиться, что это не мой своенравный брат ворует мои вещи, прежде чем я пойду в полицию. Он член семьи, как вы понимаете, пристрастился к кокаину… и, по глупости, к ключу от моей квартиры. Она закатывает глаза. «Он клянется, что никогда туда не заходил, но я не знаю, как еще могли разгуливать мои вещи, понимаешь. И, что ж, я не хочу втягивать его в неприятности — он неплохой парень, просто немного потерянный, и он мой брат…»
Данни-Джо смотрит на менеджера службы безопасности большими голубыми глазами; ее попка примостилась на его столе. На ней красивое летнее платье в цветочек, слишком летнее для этого времени года или, тем более, для климата. Он пялится на ее декольте и переводит взгляд на ее стройное обнаженное бедро.
«Я не должен», — нервно говорит он, сухо сглатывая. «Это противоречит правилам, прости».
Она тяжело вздыхает». Я понимаю. Что ж, возможно, ты можешь посмотреть, — предлагает она. — Я просто посижу здесь и посмотрю, как ты это делаешь.
Он полуулыбается». Возвращаешься на две недели назад, говоришь? Это займет некоторое время.
«Все в порядке, у меня есть время», — усмехается она. «Как насчет того, чтобы я купила нам пару кружек пива и пиццу, пока мы ищем? Назначь нам свидание».
Слово «свидание» ошеломляет его. Эта девушка — гребаная супермодель, и она предлагает угостить его пивом и пиццей, практически демонстрируя ему свой зад. Она, безусловно, должна любить своего брата. У него уже много лет не было «свидания», и у него никогда не было свидания, похожего на это.
«Ты разыгрываешь меня?» спрашивает он, внезапно чувствуя себя неловко. Он не принимал душ два дня и съел на завтрак бутерброд с сыром и луком.
«Нет, — отвечает она, — конечно, нет! Хотя я могла бы сделать что-нибудь еще…» она хихикает и ржет, как маленькая пони, когда соскальзывает со стола и хватает свою сумочку.
«Что ты любишь с пиццей?» Спрашивает Данни-Джо, прежде чем он успевает ответить.
Он тупо смотрит на нее, как будто это какой-то розыгрыш MTV и Эштон Катчер собирается появиться в любую минуту со съемочной группой и унизить его в прямом эфире.
«Я сама любительница ветчины с ананасами»… Дай угадаю, ты любишь что-нибудь острое, ты любитель мясных блюд — пепперони? Я прав?»
Он может только кивнуть, потеряв дар речи.
«И ты пьешь «Будвайзер»? Я могу достать нам упаковку из шести бутылок. Я никому не скажу, что ты пил на работе, не волнуйся, это будет нашим маленьким секретом, хорошо?»
Сейчас он клевал носом, как собака на приборной панели, задаваясь вопросом, может быть, он на самом деле все еще спит, и это сон: фантазия в его подсознании. Он скоро проснется, но, надеюсь, не раньше, чем начнется действие.
«Да, «наконец удается ему ответить, «мне нравится Budweiser».
Данни-Джо лучезарно улыбается, обнажая свои аккуратные белые зубы. Она похожа на одну из тех моделей Victoria's Secret, которым он иногда мастурбирует, у нее пышные светлые волосы, сиськи и зубы. Он задается вопросом, позволит ли она ему сфотографироваться? Иначе парни из The Crown никогда ему не поверят.
«Отлично», — говорит она, — «Пойду куплю нам пива в магазинчике на углу на Руперт-стрит. Я закажу пиццу в Доминос. Я буду где-то через полчаса.… возможно, ты сможешь начать просматривать записи с камер видеонаблюдения, пока меня не будет, для начала, хорошо?»
Он все еще кивает, как будто его голова застряла». Да, хорошо…
«Идеально». - говорит она, думая о рогипноле, который лежит у нее в сумочке. Она добавит немного в его «Будвайзер». Ровно столько, чтобы дезориентировать его и вызвать потерю памяти. Он никогда не узнает, занимался ли он с ней сексом или нет, пусть думает, что занимался, пусть унылый, грязный старый псих фантазирует о том, чтобы трахнуть ее за своим столом. В выигрыше оказываются все.
«Скоро увидимся», — поет Данни-Джо, посылая ему воздушный поцелуй. Она подтрунивает, почти наслаждаясь собой. На его небритом лице написано явное недоверие. Она закрывает за собой дверь, а затем снова открывает ее, высовывает голову и улыбается: «О, и никуда не уходи, ладно?»
Он качает головой. Ну и черт с ним, если!
Джанет не пожалела денег на проводы своего мужа; она наняла официантов, и люди застревают в буфете. Я бы ничего не съел, даже если бы мог. Это было бы неправильно. Кроме того, я здесь не как гость, а просто как наблюдатель. Я не должен радоваться такому случаю, но я кайфую благодаря Лии Карлтон. Это немного, я знаю, но это удостоверение личности, во всяком случае, потенциальное удостоверение личности, и она согласилась приехать в участок, чтобы сделать электронный анализ и посмотреть записи с камер видеонаблюдения. Как бы неохотно она ни шла на помощь — понятно, учитывая ее выбор профессии, — я чувствую, что Лия порядочная девушка, и она, похоже, искренне любила Бакстера. Итак, похороны, как я, надеюсь, и предсказывал, по крайней мере, кое-что прояснили. Это начало.
Джанет занята хозяйкой — напитки налиты, тарелки полны — и, видя, как она суетится вокруг, я подозреваю, что она была такой всю свою жизнь. От некоторых привычек трудно избавиться. Я стою сбоку от фуршетного стола и наблюдаю за ней.
Она улыбается мне, ее тринадцатилетний сын маячит у нее за спиной. Его лицо опухло от слез, и он выглядит бледным. Мне хочется причинить кому-нибудь боль. Потому что я знаю, что тот, кто это сделал, никогда не увидит и не почувствует раскаяния из-за бледности лица того молодого человека. Кто бы это ни был, он поглощен только своими собственными заботами. Я спрашиваю его о футболе. Это то, что делают мальчики и мужчины. Он говорит, что болеет за «Арсенал», потому что его отец болел за него. Джанет улыбается, но это не касается ее опухших глаз. Когда тетя уводит ее сына, я радуюсь и чувствую вину за свое облегчение.
«Я полагаю, новостей нет, мне нечего сообщить…?» Джанет спрашивает без личного или злого подтекста.
«Мне очень жаль, Джанет, «говорю я искренне, «мы идем по каждой зацепке, которая у нас есть, мы не оставляем камня на камне». Я слышу клише в своих собственных словах, и мне хочется уткнуться лицом в безделушку, которая стоит на столе рядом со мной. По крайней мере, она выглядит домашней. Я думаю о назойливом откровении и готовлюсь поделиться им с ней; у меня нет выбора.
«Джанет», — я повторяю ее имя тихо, почти серьезно, и она смотрит на меня широко раскрытыми и выжидающими водянистыми глазами. «Мы нашли номер; номер телефона в записях предполагаемой любовницы вашего мужа…»
Она переминается с ноги на ногу, ее удобные туфли поскрипывают, но выражение ее лица остается прежним. «Мы отследили этот номер по текстовому сообщению, отправленному на номер неизвестного подозреваемого, всего один раз». Я останавливаюсь, делаю тихий вдох». Он был зарегистрирован на твое имя, Джанет.
Джанет замолкает на несколько секунд, грустная полуулыбка мелькает на ее губах, прежде чем она снова поднимает на меня взгляд. «Я знаю о маленьком времяпрепровождении моего мужа, — говорит она, — о тех временах, когда он ходил в разные «места красоты» ради этой собаки…» Грустная ирония слетает с ее губ, когда она произносит это. Она не может заставить себя полностью произнести слово «выслеживать».
Я моргаю в ответ.
«Я догадался, что он снова это делает»… Я увидел сообщение на его телефоне, я… я воспользовался одной из тех телефонных штучек с предоплатой, не хотел, чтобы Найджел знал, что я в курсе. Он был бы расстроен, пристыжен… Ее голос затихает, прежде чем она снова берет себя в руки: «Я отправила ей анонимное сообщение, кому бы он ни переписывался».
Я киваю». И что ты сказала, Джанет?
«Подожди», — отвечает она и затем исчезает, возвращаясь меньше чем через минуту с маленьким телефоном Nokia, одним из тех старых, которые определенно не являются умными. «Вот, прочти сам».
Я беру телефон и просматриваю его. На нем только одно отправленное сообщение. Я открываю его.
«Я знаю, что вы оба задумали. Прекратите сейчас же.»
Я смотрю на сообщение; оно короткое и без угроз, очень похоже на саму Джанет, и я чувствую, как меня захлестывает волна печали. «Она ответила, «спрашиваю я, «Найджел когда-нибудь упоминал об этом?»
«Он никогда не упоминал об этом, — отвечает она с легким вздохом, — и нет, она не говорила».
«Понятно», — говорю я. «Как давно ты знаешь, Джанет, о времяпрепровождении Найджела?» Хотел бы я чего-нибудь выпить. Холодное пиво и шампанское, которые разносят по кругу, внезапно кажутся очень привлекательными.
«Практически весь наш брак», — отвечает Джанет, ее плечи заметно поникли. Черный кардиган, который на ней надет, сейчас кажется ей слишком большим: он поглощает ее, когда она закутывается в него, как в уютное одеяло.
«Верно. Понятно. Как ты узнал об этом?»
Затем она слегка фыркает, хотя и не от радости, и опускает голову, как будто сгорает от стыда. «Потому что, «говорит она, в конце концов поднимая голову, чтобы встретиться со мной взглядом своих водянистых глаз, — я раньше ходила с ним».
Видишь. Я же говорил тебе. Похороны. Они всегда такие откровенные.
Итак, выясняется, что Джанет Бакстер не только знала, что Найджелу нравилось наблюдать, как незнакомцы занимаются сексом в общественных местах, но и сама была в этом замешана, по крайней мере, на короткое время. Много лет назад она подозревала, что у ее мужа, возможно, роман. По ее словам, были признаки: он продолжал исчезать поздно ночью в своей машине, возвращался домой возбужденный и часто «влюбленный», как она выразилась, покрасневший. Бедная Джанет. Я мог видеть, как мучительно было для нее делать такое признание мне, да еще и на его похоронах. Итак, однажды ночью она села в свою машину и последовала за ним в уединенное место где-то на окраине Северного Лондона. Она не могла точно вспомнить место. Она пришла в ужас, узнав, что ее аккуратный, трудолюбивый, любящий, нежный и уважительный муж собирается наблюдать, как случайные незнакомцы раздеваются и берутся за дело на задних сиденьях автомобилей. Она сказала, что, как бы ужасно это ни было, часть ее на самом деле испытала облегчение, облегчение от того, что не было никого другого, никакого значимого «другого», и что у него просто было извращение, виноватое удовольствие, хотя и подлое, убогое, от которого ее тошнило. Она думала о разводе с ним, но когда он сломался и заплакал, ей стало жаль его. И, конечно, она любила его. Итак, Джанет, хорошая, незлая и немного чопорная Джанет, сделала то, что, по ее мнению, сделала бы любая любящая, верная жена, и присоединилась к нам.
Она сказала мне, что всего дважды сопровождала его в его преследованиях, и что оба раза она чувствовала отвращение, грязь и позор. В первый раз она притворилась, что получает от этого какое-то удовольствие, просто чтобы доставить удовольствие Найджелу; во второй раз она не выдержала и расплакалась после этого, что побудило ее мужа пообещать ей, что он никогда больше не будет потакать себе. И она поверила ему. «Мы никогда больше не говорили об этом после того последнего раза», — сказала она, хотя иногда подозревала, что он слетел с катушек. Недавно у нее были опасения, что, возможно, он снова «прибегает к тем старым трюкам», но она отрицала это перед самой собой и никогда не расспрашивала его об этом, вместо этого решив отправить сообщение в попытке попытаться положить этому конец.
Я сказал Джанет, что до нашего сведения дошло, что Найджела видели в известном месте в Хэмпстед-Хит, и она не выглядела шокированной или удивленной. Я объяснил, что его видели с блондинкой, возможно, с той же женщиной, которую мы засняли на камеру видеонаблюдения, когда он поднимался в свой номер в день убийства. Проблеск надежды мелькает на ее лице, когда она слышит это, и я вижу, что, несмотря на ее вину, стыд и унижение, она просто хочет, чтобы убийца ее мужа был пойман. Кем бы ни был Найджел — или не был — она все еще любила его и продолжает любить. Она подавляла свои собственные чувства, как, я подозреваю, было на протяжении всего ее брака, возможно, даже всей ее жизни. Я сказал ей не беспокоиться и пояснил, что эта информация не является общественным достоянием: о ней знает только команда. Джанет, казалось, почувствовала облегчение.
«По крайней мере, это уже что-то», — тихо сказала она.
Я не упоминаю Фиону Ли.
На обратном пути в участок я отправляю Флоренс очень короткое текстовое сообщение с вопросом, когда она освободится к ужину. Затем я снова начинаю корить себя за то, что большую часть вечера просидел возле дома матери убийцы моей девочки. Я знаю, что у меня могут быть неприятности, если Мазерс или его мать увидят меня и подадут жалобу. Но я не нарушаю никаких правил.
Итак, вопреки здравому смыслу и подпитываемый тысячью эмоций, я иду и делаю это снова.
Она одновременно ест яффские пирожные и доритос, листая раздел о вакансиях в местной газете, оценивая потенциальные возможности розовым фломастером, который нашла в ящике вместе с другими канцелярскими принадлежностями. Ее ноги поджаты под себя на старом потрепанном диване, который в подходящей обстановке, возможно, в каком-нибудь гастропабе в Шордиче, мог бы сойти за винтажный стиль в стиле шебби-шик. Только этот диван стоит в гостиной крошечной однокомнатной квартиры над магазином жареных цыплят в Пенге и поэтому выглядит так, как он есть: грязный, потрепанный старый диван.
Квартира — это мир, отличный от ее собственного: она темная и невыразительная, на подоконниках облупилась краска, на рамах — черные пятна плесени. На полу линолеум, дешевый ламинат, действительно отвратительный. Стены грязно-белого цвета, украшены случайными влажными пятнами. Пахнет кулинарным жиром и жареной едой. Здесь есть кухня: маленькая, на удивление более чистая, чем все остальное помещение, и функциональная. Кухня оборудована чайником, тостером, маленькой недорогой микроволновой печью, плитой, которая, похоже, работает в последний раз, и холодильником с отпечатками пальцев на дверце. С первой попытки она закрывается не совсем правильно, но с третьего раза хорошо захлопывается. Хуже всего обстоят дела в спальне: она крошечная, едва хватает места для самых необходимых вещей, с потрепанной прикроватной тумбочкой и шкафом из МДФ с зеркалом, треснувшим спереди. Ковер старый, но под ногами он приятен на ощупь, даже мягкий. Посередине комнаты висит шнур от светильника, абажура нет, а крошечное окошко пропускает мало естественного света.
Она воображает, что это такое место, где люди могут совершить самоубийство, ирония, которая не ускользает от нее. Но ее здесь никто не знает, и это дешево. К тому же, это временно, она не планирует оставаться, и, если немного повезет, она могла бы найти себе работу к тому времени, когда придет срок уплаты арендной платы, и тогда она сможет летать при лунном свете, не платя за это. Эта идея приводит ее в трепет. Она сдает свое собственное жилье за небольшое состояние через шикарного агента по недвижимости. Оно предоставлено в краткосрочную аренду какому-то богатому японскому студенту. Агент по недвижимости сообщил ей, что его рекомендации безупречны и что ее квартира в очень хороших руках. Она задается вопросом, не начала ли уже мумия Медвежонок пахнуть…
Как она и ожидала, ее засняли на камеру видеонаблюдения, и вместе с Саймоном, менеджером службы безопасности, она наблюдала, как та входила в квартиру Киззи в тот день, когда убила Эсмеральду. Я кормила ее кошку, небрежно сказала она ему, пережевывая кусок пиццы и любуясь собственным изображением на экране. Она хорошо смотрелась в камере. Он кивнул, добавив, что она была хорошей соседкой, раз так поступила. Выпей, сказала она ему, протягивая банку «Будвайзера», которую он с энтузиазмом отхлебнул, закусив ломтиком острой пепперони. Она скользнула рядом с ним, когда они вместе смотрели на экран в тишине, если не считать жевания, она убедилась, что ее бедро упирается в его дешевые форменные брюки из полиэстера, и покачала ногами взад-вперед для трения. В какой-то момент он искоса взглянул на нее, и она одарила его своей лучшей распутной улыбкой, которую она совершенствовала годами, и он покачал головой со смесью восхищенного недоверия, как будто не мог до конца поверить, что все происходящее реально. Он начал задавать ей вопросы: сколько ей лет, чем она зарабатывала на жизнь, был ли у нее парень? Она с энтузиазмом отвечала ему, дружелюбно болтая о себе, пока ждала, когда наркотики подействуют на его организм. Как только она начала замечать, что его координация замедляется, а речь становится невнятной, она слезла со стола и опустилась перед ним на четвереньки.
«Что ты делаешь?» он рассмеялся, выглядя немного сбитым с толку, его веки отяжелели.
«Ш-ш-ш», — сказала она, глядя на него снизу вверх, когда расстегивала молнию на его дешевых блестящих брюках и вытаскивала его член.
«Господи… — его голова откинулась на плечи, — ты…… ты чертовски сумасшедший.
Она слегка хихикнула, когда начала тянуть его, отчего он почти мгновенно возбудился. Она продолжала это еще несколько мгновений, улыбаясь ему, когда он расслабленно откинулся на спинку вращающегося кресла. Через несколько мгновений она почувствовала, как его стояк смягчился. Он спал. С тихим вздохом поднявшись с колен, она оставила обнаженным его вялый член и повернулась к экранам перед собой, перематывая отснятый материал обратно к началу и стирая все это из компьютерной системы.
Бросив пустую банку в черный пластиковый пакет, она взяла еще один кусок пиццы и начала жевать его, одновременно занимаясь уборкой. Она открыла банку «Бада» и, поморщившись, проглотила половину содержимого. Она ненавидела пиво. Ее отец пил его днем и ночью, и она ненавидела этот запах, его горьковатый и кислый привкус в его дыхании. Достав DVD из сумочки, она вставила его в дисковод его компьютера и загрузила. На экране заиграла Ханиз из старшей школы; из динамика доносились низкие любовные стоны и хрюканье школьниц с косичками. Затем она ушла.
Закидывая очередное яффское пирожное за шиворот, она берет свой телефон и просматривает свои сообщения, улыбаясь, когда доходит до его. Дэн, Дэн, исчезающий человек. Он сдержал свое слово и пригласил ее на ужин. Какой позор. В нем было что-то такое, что заставляло ее чувствовать надежду и… человечность, хотя она не совсем понимала, какие эти чувства должны были испытывать. Но ей это нравилось, что бы она ни испытала за то короткое время, что они были вместе. Это было бы рискованно.… Залечь на дно и держаться подальше от центра Лондона, так было лучше всего на данный момент. Как только она закончит рассказ, тогда, возможно, она сможет куда — нибудь уйти — может быть, Дэниел пойдет с ней? Может быть, они жили бы вместе в отдаленной, сонной деревушке в маленьком коттедже из булыжника, по фасаду которого вьются миниатюрные розы; в деревне с прудом и пабом, где все друг друга знали, где было крошечное почтовое отделение и одна из тех старомодных мясных лавок, которые продавали сосиски на веревочках. Английская деревенская роза и ее любимая семья машут соседям, когда они вместе отправляются на воскресную прогулку. Ее фантазия настолько остра, что она тянется к телефону и нажимает «Ответить».
Да, Дэниел был бы ее будущим. Но сначала ей нужно было исправить свое прошлое. Ей нужно было написать концовку.
Она втирает краску в волосы. Краска начинает капать, холодные черные капли попадают ей на спину, отчего ей становится не по себе. Она плотнее натягивает полотенце на плечи и продолжает просматривать раздел «Работа», пока не натыкается на что-то.
«Семье из Бекенхэма требуется опытная няня. Проживающая. Заботится о маленьком восьмимесячном мальчике полный рабочий день, большинство выходных свободны. Некоторые легкие домашние дела. При себе должны быть чистые водительские права и рекомендации.»
Она обводит его три раза. Бинго.
На ней красивое летнее платье в цветочек и байкерские ботинки, которые я помню по прежним. Это останавливает меня, потому что оно почти идентично тому, как одевалась Рейч раньше — это был ее любимый образ, или, по крайней мере, мой.
Флоренс замечает мое удивленное выражение лица, потому что спрашивает: «Тебе не нравится мой наряд?»
Я говорю ей, что мне нравится ее наряд: он мне очень нравится. Я не говорю ей, что он напоминает мне о моей умершей девушке.
«Я подумала, что ты не из тех, кто любит шикарные рестораны, что для тебя важнее хорошая еда, чем изысканность, я права?» — говорит она.
Так и есть. На самом деле в точку.
Флоренс выглядит довольной собой. «Хорошо, «отвечает она, «потому что здесь есть суши-ресторан, мой любимый, который я хотела бы тебе показать».
Мне нравится, когда женщина руководит, и я говорю ей, чтобы она шла впереди. Она вызывает Uber.
Ресторан маленький и темный; нам приходится снимать обувь и садиться, скрестив ноги, на утоптанный пол.
«Я закажу для тебя, если хочешь», — авторитетно заявляет она. Я улыбаюсь.
«Тогда я возьму на себя твою инициативу, учитывая, что ты говоришь так, будто знаешь, что делаешь». Рейчел была такой же, особенно когда дело доходило до заказа еды в ресторанах. Некоторые люди могли бы посчитать это командирством, но в случае с Рейч это происходило из хорошего места, места знаний, а также потому, что она знала, что я был законченным обывателем, когда дело касалось еды, хотя в конце концов я многому у нее научился. Конец…
Она заказывает немного саки и пива для нас обоих, а также эдамаме и сашими, катсу и рамэн, ничего слишком авантюрного. Я втайне испытываю облегчение. Я не большой поклонник суши, но я не говорю ей об этом. Она отпивает саки и улыбается мне. Она такая же хорошенькая, какой я ее помнил, возможно, даже еще красивее, но в чем-то отличается от Рейчел. Красота Рэйчел излучалась как изнутри, так и снаружи, и пока я недостаточно хорошо знаю Флоренс Уильямс, чтобы оценить, скрывается ли ее красота за поверхностью.
«Итак, Дэниел, как дела в мире архитектуры?»
Я виновато киваю и думаю о том, чтобы сказать правду. Я знаю, что действительно должен, и я клянусь — в следующий раз. Если следующий раз будет.
«О, ты знаешь, занят».
Флоренс раздвигает ноги, демонстрируя мне на мгновение нижнее белье. Белый. Хлопок. Я люблю белый. «Расскажи мне о своем дне, мне интересно».
Я придумываю это: мой день. Я лгу и говорю, что был на потенциальной строительной площадке, что «мы» — компания — подумываем подать заявку на получение разрешения на строительство социального жилья. Ложь дается так легко, что я сам удивляюсь. Какая — то часть меня на самом деле наслаждается тем, что я кто-то другой — смотрю на мир чужими глазами.
«Я не очень разбираюсь в зданиях, «говорит она, — может быть, ты научишь меня… покажешь мне что-нибудь из твоих любимых? Какие твои любимые?» К счастью, она не дает мне времени ответить, прежде чем продолжить: «Осколок похож на тампон, тебе не кажется? Я бы не возражал, если бы его создала женщина! Но это заставляет меня думать, что мужчины, должно быть, постоянно думают о вагинах…»
Подают сашими.
Использование ею слова «вагина» немного пугает меня, хотя так не должно быть. Это всего лишь слово. Я смеюсь.
«Ну, наверное, ты прав», — говорю я, чувствуя себя неловко.
«Только вероятно?» — отвечает она, беря тонкую полоску сашими двумя палочками для еды и макая ее в соевый соус.
«Сашими вкусные, «говорю я, меняя тему. — Расскажи мне, как прошел твой день.
Она вздыхает.
«На самом деле, это было довольно скучно и без особых событий, я не мог ни на чем сосредоточиться, потому что был слишком занят мыслями о тебе, о сегодняшнем вечере».
Я восхищаюсь ее искренностью и только жалею, что не могу сказать то же самое. Мой день был наполнен мыслями о Найджеле Бакстере и его семье, кадрами с камер видеонаблюдения и плюшевыми мишками.
«Я польщен», — говорю я, — «так почему же ты пошла по пути онлайн-знакомств? Ты красивая, молодая, детей нет — за тобой, конечно, выстраиваются очереди?»
«О да, за дверь», — говорит она, и я не могу понять, шутит она или нет. Она ставит локти на низкий столик и смотрит прямо на меня». Я не люблю бары — или парней, «она снова морщит нос, что, как мне помнится, понравилось при нашей первой встрече, — которых, кстати, там полно. Мне не нравятся парни, я не устраиваю перепихонов, и я не увлекаюсь бессмысленным сексом. Секс, определенно, но не бессмысленный секс.»
Я киваю, удивленный. Искренность — явно «фишка» Флоренс.
«Сашими?» Она предлагает мне немного из своих палочек для еды, слегка вызывающе протягивая их мне.
«Расскажи мне о Рейчел, «просит она, — Какой она была? Что она сделала? Что тебе в ней больше всего нравилось? Как она умерла?»
Я выдыхаю.
«Это слишком много вопросов», — говорю я, собираясь с духом, чтобы ответить ей. Рейчел — моя любимая тема, но я остро осознаю, что выгляжу как скорбящий вдовец, одержимый своей умершей девушкой, каковым, конечно же, я и являюсь.
«Рейч была, «я делаю паузу, «Рейчел была потрясающей; она была забавной, яркой, нахальной и амбициозной. Она была красивой, сдержанной и освещала комнату. Все, кто ее встречал, обожали ее. Она была легкой компанией, но общительной, самоуверенной, но не высокомерной, она была волнующей, но домашней, она была… ну, она была для меня всем.»
Она пристально смотрит на меня, не заполняя паузу, поэтому я продолжаю.
«Она была шеф-поваром, и чертовски хорошим. Однажды она надеялась открыть собственный ресторан, и я не сомневаюсь, что так бы и было».
«Как она».
«Авария на мотоцикле, — быстро вставила я». Сбита машиной. На большой скорости за рулем был пьяный водитель. Он сбил ее с дороги и… Я делаю глоток сакэ, и оно обжигает мне горло. «… И, ну, вот и все». Я проглатываю небольшой комок, образовавшийся у меня в горле. Та, которая всегда рядом, когда я говорю с кем-либо о ее смерти, что, кстати, случается не так уж часто. Я стараюсь избегать разговоров об этом именно по этой причине. Тем более на свидании с другой женщиной.
«Горе, — задумчиво говорит она, — забавная штука».
«Да, — соглашаюсь я, — да, это так».
«Оба моих родителя умерли», — говорит она как ни в чем не бывало. «У меня нет живых родственников. Я, в буквальном смысле, одна в мире». Флоренс говорит это без жалости к себе, за что я ею восхищаюсь. Она не говорит, как они умерли, а я не спрашиваю. Мы уже достаточно поговорили о смерти.
— Итак, ты когда-нибудь был женат? Я опускаю голову». Боже, прости, это слишком личное? Я действительно отвыкла от этой чепухи о свиданиях.
«Не будь идиотом, это совершенно законный вопрос», — отметает она мой комментарий.
«Нет»… Я никогда не была замужем, никогда по-настоящему не хотела быть, никогда не была одной из тех девушек, которые мечтают о пышной белой свадьбе.
«Так о чем ты мечтала, я имею в виду, когда была маленькой девочкой?» Я задаю вопрос в шутку. Разговоры о смерти потребовали чего-нибудь полегче.
Флоренс на мгновение замолкает, очевидно, обдумывая свой ответ, и поджимает под себя стройные ноги, отправляя в рот кусочек эдамаме». Счастье, «говорит она наконец.
Я полагаю, что это такой же хороший ответ, как и любой другой.
«Теперь, когда я становлюсь старше, мне начинает нравиться идея разделить свою жизнь с кем-то. Наверное, я всегда был немного сторонником обязательств, в свое время я отклонил пару предложений!»
«Держу пари, «говорю я, улыбаясь ей». Настоящая разбивательница сердец.
Она смеется. «Не совсем, — скромно говорит она. — Наверное, я всегда немного боялась отдавать себя одному человеку, это кажется таким грандиозным поступком. Но в эти дни, ну, теперь я чувствую, что готова ко всем этим обязательствам, дружеским отношениям, может быть, даже к созданию семьи, кто знает. Она вгрызается в суши.
Я киваю». Это то, чего все хотят, не так ли, дружеского общения, разделить свою жизнь с тем, кого они любят?
«Нет, Дэниел, — отвечает она, поправляя меня, — я не думаю, что все так думают. Я думаю, что есть люди, которые не способны разделить свою жизнь с другими или сформировать глубокие связи с другими людьми. Люди-зомби: живые мертвецы».
«А я-то думала, что я профессиональный циник», — смеюсь я, наполовину ожидая, что она вернется с репликой, «но твое сердце к этому не лежит…» Я чувствую знакомую боль в груди. Тот, где я на мгновение начинаю получать удовольствие, а потом понимаю, что Рейчел ушла и никогда не вернется. Как бы мне ни нравилось разговаривать с Флоренс, она не Рейчел и никогда ею не будет.
— Ты когда-нибудь был в Японии? — Спрашиваю я, пытаясь разрядить обстановку в разговоре и поднять себе настроение». Кажется, ты немного разбираешься в суши и японской культуре.
«К сожалению, нет. Но это определенно в списке желаний».
«Ах да, список желаний! Итак, что еще в нем есть?»
Я чувствую, что она улыбается мне немного вызывающе, хотя я могу ошибаться, как я уже сказал, у меня нет практики.
«Ты, Дэниел».
Мы оба смеемся, потому что я знаю, что она подшучивает надо мной. Но в том, как она говорит, есть что-то, что смутно напоминает мне Рейчел: ее прямота, ее сильный дух, тот факт, что она не кажется нуждающейся в спасении. Женщина-воин. И все же в ней есть какая-то уязвимость, как и в моей девочке.
«Ты когда-нибудь кому-нибудь изменял?» Она говорит об этом прямо. Вопрос сбивает меня с толку, но я стараюсь не показывать этого. Вероятно, это какой-то тест.
Я подумываю о том, чтобы солгать». Когда я был намного моложе, — честно говорю я». Но в моем возрасте сейчас я бы и не мечтал об этом. Я не понимаю обмана», и это правда, что я не понимаю. «Я полагаю, что если ты хочешь изменять в отношениях, то ты не можешь по-настоящему любить человека, с которым ты, не по-настоящему, не глубоко, и тебе нужно набраться смелости уйти. Честность важна для меня. Когда я встретил Рейчел, после того, как я встретил ее, я больше никогда не смотрел на других женщин, даже не замечал их по-настоящему.»
Я думаю, это правильный ответ, потому что она пристально смотрит мне в глаза взглядом, который можно ошибочно принять за почти любящий.
Флоренс медленно отвечает: «Я верю в моногамию в отношениях. В прошлом я совершала ошибки. Я оставался слишком долго, не хотел причинять людям боль, что, конечно, неизбежно и было именно тем, что я в конечном итоге сделал. Вот почему, — объясняет она, делая витиеватые жесты руками между палочками для еды, «в наши дни я верю в абсолютную честность. Люди по своей сути нечестны в отношениях, тебе так не кажется? Они обременяют себя всеми атрибутами — романтическими представлениями, цветами, валентинками, дорогими блюдами и праздниками, — но на самом деле они не всегда чувствуют, что за банальностями скрываются правильные вещи. Они убеждают себя, что счастливы и влюблены, потому что хотят быть, они чувствуют, что должны быть, они проецируют свои желания на другого человека, как на зеркало, даже если этот другой человек на самом деле не тот образ, который они хотели бы видеть. Поэтому они разочаровываются и впадают в уныние, когда этот человек терпит неудачу, оставляя у них ощущение, что они сделали что-то не так, хотя они, вероятно, ничего не сделали по-другому, и тогда это открывает им путь к желанию других, бегству от самих себя и боли, которую они чувствуют внутри… В результате они остаются на связи с кем-то, с кем им давно следовало разорвать связь. Парадоксальным образом они ставят счастье других выше своего собственного и лгут самим себе, причиняя всем боль, непреднамеренно или нет. Она переводит дыхание: «Я предпочитаю жестокую честность, я. Как только блеск исчезает, всегда приходит время двигаться дальше. Лучше остаться с прекрасными воспоминаниями и смириться с тем, что у некоторых вещей есть срок годности и им не суждено прослужить долго.»
Я в буквальном смысле слова ошеломлен этим красноречивым, но жестоким признанием.
«Нет, «говорю я в конце концов, «пожалуйста, расскажи все как есть, Флоренс, не сдерживайся».
Она смеется, возможно, с проблеском смущения.
«Это саки, — говорит она, — но на самом деле, серьезно, я действительно верю в то, что сказала».
Глубокая, я думаю, она глубокая. Но это нормально. Полагаю, лучше, чем поверхностная, и, по крайней мере, у нее есть свое мнение. У Рейч они тоже были. Их было много.
«В основном я согласен, — отвечаю я, — в том, что касается проецирования того, кем ты хочешь видеть другого человека, без того, чтобы он был таким на самом деле… это довольно проницательное социальное наблюдение».
Флоренс, похоже, удовлетворена моим замечанием.
«Я думаю, что в конце концов все обретает первоначальный блеск», — размышляю я. «Муза» — подходящее слово, потому что я все еще пытаюсь переварить то, что она только что сказала. «Невозможно вечно поддерживать период медового месяца, потому что жизнь так не устроена».
«Но в том-то и дело, — перебивает она, — что жизнь встает на пути, вот почему я люблю, чтобы все было просто. Никаких ожиданий. Никаких семейных встреч, никаких общих друзей: осмысленный секс без обязательств. Не строить слишком много планов или обещаний, которые я, возможно, не смогу сдержать, просто жить и наслаждаться моментом.»
Пока что Флоренция оказывается просто очаровательной.
«Это очень, очень похоже на Нью-Эйдж, — говорю я, и она качает головой.
«Не нью-Эйдж, Дэниел, «отвечает она притворно сердито, «просто честная. Я бы предпочла, чтобы мужчина сказал мне, что он больше не находит меня привлекательной и не хочет меня больше трахать, чем притворяться, что у него есть будущее.»
«Я буду иметь это в виду, «говорю я, надеюсь, с юмором, потому что чувствую, что разговор не помешает.
«Вкусно, «радостно говорит она, кладя палочки для еды на квадратную тарелку». В таком случае вы хотите снять номер в отеле?
Я пристально смотрю на нее, задаваясь вопросом, правильно ли я только что ее расслышал.
«Слишком рано», — спрашивает она, ««после Рейчел? Или я тебя не привлекаю?»
Я не из тех, кого легко заставить замолчать. Иногда мне кажется, что я видел и слышал все это, ужасные истории самой бесчеловечной природы, низость на таком низменном уровне, что вам нужно принять душ, и все же я настолько потрясен, что не уверен, что ответить. Она кладет свою босую ногу поверх моей и берет мою руку через стол, кладя ее себе под платье. Я чувствую гладкость ее бедра кончиками своих пальцев и ощущаю зарождающуюся эрекцию. Я не хочу эрекции прямо здесь, прямо сейчас, сидя со скрещенными ногами в суши-ресторане, но у Флоренс, похоже, другие идеи. Она скользит моей рукой дальше вверх по своему бедру, пока я не ощущаю тонкую ткань ее нижнего белья, ее очертания. Я чувствую ее липкость между пальцами, когда она тянет мою руку, направляя мои пальцы внутрь себя. Она поддерживает зрительный контакт со мной в течение нескольких мгновений, пока я не возвращаюсь к реальности и не убираю руку.
Я не занимаюсь подобными вещами, трахаю женщин пальцами в суши-ресторанах. Рейч и я, мы иногда были предприимчивы, однажды мы занимались любовью в поле после пикника с выпивкой и на пляже — на самом деле, на нескольких пляжах, — но есть что-то в этой встрече, что заставляет меня чувствовать себя не в своей тарелке.
«Ну что, — говорит она, — может, нам получить счет?»
Прекрасный вечер, дует мягкий, теплый ветер, оставшийся после солнечного дня: «благоухающий», я думаю, подходящее слово. Я знаю одно место. Я знаю много мест, но по какой-то странной причине я подумал об этом месте. И мы гуляем там, по парку, вместе. Мы пьяны, или, по крайней мере, я определенно пьян, и я почти уверен, что она тоже, потому что она сняла туфли и продолжает бежать впереди меня, вынуждая меня догонять ее. Приятно снова быть с женщиной, яркой, веселой женщиной, которая кажется такой живой и влюбленной в жизнь. Я тоже чувствую себя живым, или, может быть, это из-за саки и пива, но в ее обществе я чувствую какое-то облегчение, которого не испытывал с тех пор, как умерла Рэйчел, проблеск надежды, что однажды я снова смогу быть счастливым. И у меня такое чувство, что она, возможно, из тех женщин, которые могли бы отвлечь меня; она явно указывает путь во всех смыслах, хотя я предложил именно этот отель, в который мы направляемся, но только по ее просьбе мы вообще его выбираем.
Я продолжаю ощущать аромат духов Флоренс, когда она бежит впереди меня, не осознавая себя, как девушка вдвое моложе себя. От нее пахнет летом и заброшенностью. И я помню, как делал это, или что-то очень похожее, с Рэйчел, когда мы впервые встретились. Я не помню точный момент, когда я влюбился в Рэйчел, хотя, оглядываясь назад, я думаю, что любил ее с самого начала. У меня сохранилось четкое воспоминание о том, как я держал ее за руку и понимал, как больно было бы когда-нибудь отпустить ее.
Мы рука об руку входим в Portobello Gold. Я прошу номер наверху, с частной террасой на крыше, и, к счастью для нас, женщина за стойкой бара говорит, что была отмена бронирования и он свободен. Мы заказываем напитки в номер.
Вид с небольшой террасы на крыше номера — один из моих любимых видов на Лондон. Не спрашивайте меня почему, я знаю, что по всей столице есть миллионы мест, возможно, получше, но в этом конкретном месте есть что-то такое, что проникает мне прямо в грудь и вызывает эмоциональный отклик. Возможно, это далекий вид на Западный Лондон с разномастными городскими зданиями, насыщенный красный цвет заходящего солнца, отражающийся от кирпичной кладки, церковные шпили и великолепные викторианские дома, соседствующие с внушительными многоэтажками. Эклектично, неоднородно, все смешано воедино, как и сам город.
Флоренс тоже нравится терраса на крыше, она говорит, что она необычная с ее миниатюрным газоном Astro и креативной мебелью ручной работы. Она прижимается ко мне всем телом, и я обнимаю ее за тонкую талию, пока мы смотрим на Портобелло. Она хихикает, и я тоже, захваченный моментом, как будто это нереально и происходит с кем-то другим.
Я пытаюсь погладить ее по волосам, но она отстраняется от меня и убегает обратно в квартиру, на ходу натягивая платье через голову. Это явное приглашение последовать за ней, что я и делаю, в спальню, наблюдая. Через несколько секунд она обнажена, сбрасывая свою одежду почти с отвращением, как будто ей вообще не следовало ее надевать. Я расстегиваю рубашку и, сняв ее, падаю на кровать рядом с ней. Мы целуемся, ее влажные губы на вкус сладкие, как вишни, и я чувствую возбуждение». Тебе понравился вид? — спрашиваю я между поцелуями, и она отвечает, что нравится, но ей больше нравится этот. Я смеюсь и протягиваю руку через нее, чтобы сделать глоток Джека с колой, который заказал в номер.
«Я… я…» — повторяет она, открывая и закрывая рот, как рыба. Она хочет, чтобы я перелил содержимое своего рта в ее, и я должным образом подчиняюсь, но это напоминает мне о Рейчел, потому что мы часто так делали, делились напитками и жевательной резинкой, делились всем. Она извивается подо мной, хотя я не смею взглянуть на нее сверху вниз и держу глаза закрытыми. Мне страшно, я на самом деле боюсь смотреть на нее, видеть ее обнаженное тело под моим, потому что она не Рейчел, она не моя девушка, и все же, если я буду держать глаза закрытыми… Теперь она тянет за мой ремень, расстегивает его и пуговицы ширинки. Ее руки на ощупь мягкие и теплые, ее тело упругое и шелковисто-гладкое; моего носа достигает ее интимный, легкий аромат. Я немного отстраняюсь от нее, поэтому она придвигается ближе, перекидывая ногу через мою сторону, почти прижимая меня к себе. Она снова начинает целовать меня, но чувствует мое нежелание. Момент упущен, и она мягко перекатывается с меня на спину, ветерок, дующий с террасы на крыше, укрывает нас.
Я внезапно чувствую себя абсолютно трезвым, и вместе с этой трезвостью приходит чувство, что все это неправильно, и я не хочу быть здесь. Я чувствую себя несчастным и пытаюсь заговорить, но она останавливает меня.
«Все в порядке, Дэниел, «мягко говорит она, «правда».
Я проглатываю слезы, которые скопились в уголках моих глаз, и ненавижу себя.
«Ты просто не готов или это я?»
Я хочу посмотреть на нее, но не делаю этого. Меня гложет чувство вины, вины за то, что я чуть не отпустил Рейчел, занявшись любовью с другой женщиной, и вины за то, что я не занялся любовью с Флоренс, обнаженной Флоренс, которая лежит рядом со мной на кровати отеля, за которую я заплатил. И это такой странный и непривычный опыт — отвергать красивую обнаженную женщину, которая, кажется, искренне заинтересована во мне и заводится от меня. Это впервые для меня и, я подозреваю, для нее тоже.
Я хочу сказать ей, что это не она — что это я, — но даже в моей голове это звучит так банально, что я внутренне съеживаюсь. И, по правде говоря, я не совсем уверен, в чем дело — в ней или во мне, или в нас обоих, или во всем остальном, или в выпивке, или в деле, над которым я работаю…
«Мне так жаль», — наконец говорю я. Я чувствую себя опустошенной, измученной, пораженной внезапным и сильным недомоганием. «Я должна идти».
Я сажусь, но она нежно касается моей руки.
«Не уходи, Дэниел», — говорит она, и тон ее голоса почти сводит меня с ума. «Останься здесь, ляг со мной, просто ляг со мной».
И хотя меня одолевает настоятельная необходимость уехать, я делаю, как она просит, потому что не могу быть настолько жестоким. Это не ее вина.
Некоторое время мы оба молчим, и это не то чтобы неловко, скорее смиренно. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем Флоренс сказала: «Расскажи мне о ней, расскажи мне о Рейчел».
Солнце встает, когда я возвращаюсь домой; это прекрасное утро, ясное и яркое, обещание наступления нового дня. Мне нравится это утреннее время, не в последнюю очередь потому, что без пробок Лондон выглядит по-другому, почти безмятежно.
Я включаю радио; оно играет песню Флитвуда Мака «Go Your Own Way». Я отчаянно хочу попасть домой, принять душ, смыть часть вины и печали, которые липнут ко мне, как пот. Кофе и душ, вот что мне нужно. Тогда со мной все будет в порядке…
У меня звонит телефон. Я сразу думаю, что это она, но потом понимаю, что у нее нет моего рабочего номера.
«Ты не спишь, Дэн?»
Это Делани. Меня раздражает, что он называет меня «Дэн» в такой чересчур фамильярной манере, хотя я знаю, что так, наверное, не должно быть. Я думаю отругать его за фальсификацию телефонной записи и за то, что он переложил ответственность на Дэвиса, но пропускаю это мимо ушей, потому что в его тоне слышна настойчивость; она сквозит в этих нескольких словах, и это раздражает меня.
«Ну, теперь я такой, — говорю, — почему?»
Наступает очень короткая пауза, прежде чем он говорит: «Потому что был еще один. У нас есть еще одно тело».
Запах нечестивый: гнилостный, удушающий, холодный и тяжелый. Я пытаюсь сдержать рвотный позыв еще до того, как вхожу в комнату. Трудно описать, насколько оно прогорклое для тех, кому посчастливилось никогда не ощущать запаха смерти или разлагающегося трупа. Иногда люди спрашивают меня о мертвых телах, видел ли я их, как они выглядят и пахнут, и даже Рейч было любопытно. Но очень трудно передать словами, насколько мерзок, противен и агрессивен этот запах. Конечно, он варьируется от тела к телу и в разных обстоятельствах: как долго они были мертвы, температура и тому подобное. Но это запах, который вы мгновенно узнаете и никогда не забудете. Газы и соединения в разлагающемся человеческом теле, которое разжижается изнутри, издают безошибочный, мгновенно узнаваемый и в то же время неописуемый запах. Я полагаю, что если вы возьмете полное мусорное ведро, набитое объедками, и оставите его на сильном солнце на неделю, затем добавите галлон диареи, немного гниющих рыбьих потрохов и внутренностей и тысячу тухлых яиц, то получите нечто близкое — и это лучший запах смерти, который когда-либо мог быть. Это действительно так отвратительно.
Криминалисты опечатали квартиру, и только что приехали фотографы. Я прикрываю рот рукавом в тщетной попытке не вдохнуть зловоние.
Это похоже на сцену из фильма ужасов, вроде того Седьмого фильма, в котором снимались Брэд Питт и Морган Фримен, где Кевин Спейси отрезает Гвинет Пэлтроу голову и кладет ее в коробку в конце. Жертва сидит на кровати, скорее ссутулившись, чем сидя на самом деле, и ее голова наклонена вперед, подбородок упирается в левую сторону груди, как у марионетки, у которой резко перерезали ниточки. Ее кожа бледно-серая и в крапинку. На простынях заметна кровь, черные засохшие лужицы пятнают пуховое одеяло в цветочек. Ее обнаженные запястья разрезаны вертикально. Я замечаю пузырек с таблетками, несколько таблеток разбросаны по кровати. На маленьком прикроватном столике рядом с ней лежит открытая книга. Белые жалюзи открыты, и солнечный свет, струящийся сквозь них, освещает сцену, как съемочную площадку, выделяя частицы пыли и Бог знает что еще в воздухе, которым, кстати, я вдыхаю. Затем я вижу медведя, лежащего в изножье кровати. Он лежит на боку, как будто его случайно выбросили, а не разместили стратегически, как это было с Бакстером. На этот раз на нем платье, платье-фартук с мелким цветочным принтом Liberty. Я хочу взять его в руки, но запах, как барьер, мешает мне.
«То же самое», — жалобно говорит Делани. Он выглядит багровым.
Я киваю, не в силах ответить ему. Я поворачиваюсь к нему спиной, но чувствую, как от него волнами исходят раздражение и сожаление. Мы не смогли спасти этого человека. Девушки в своих белых костюмах двигаются, как гигантские маршмеллоу, когда гаснут вспышки, и я спрашиваю, идет ли Вик Лейтон. Делейни кивает. Я делаю глубокий вдох, в основном для мотивации, и подхожу к телу, присаживаясь, чтобы взглянуть на нее.
«Так кто же ее нашел?»
«Парень из службы безопасности», — говорит Дилейни, листая свой блокнот и заметно моргая — от едкого запаха даже в глаза как-то попадает. «Некий Саймон Джонс, он внизу с сержантом. Он в плохом состоянии, Дэн».
«Приведи его сюда, — резко говорю я. Ничего не могу с собой поделать. Я чертовски зол на себя, больше, чем на кого-либо.
Дилейни уходит, и Вик Лейтон появляется почти одновременно. Я не могу не радоваться, что вижу его спину, справедливо или нет, но его присутствие заводит меня. Я беру медведя с кровати». Мамочка-медведица, — бормочу я себе под нос, борясь с тошнотой, которая поднимается из кишок к солнечному сплетению и угрожает выплеснуться на одеяло. Это настолько мрачно, насколько это возможно.
«Итак, Дэн, «говорит Вик, появляясь на месте преступления, «мы снова встретились. И так скоро. Люди будут говорить».
«Я бы сказал, она мертва около недели, может быть, по дню с каждой стороны. Трудно определить точную причину смерти. При обычных обстоятельствах я бы сказал, что это была потеря крови в результате нанесенных самому себе ранений желудочковой артерии, но, рискуя предположить, я чувствую, что это необычные обстоятельства, поэтому нам придется подождать до вскрытия, чтобы быть уверенными.» Вик поворачивается ко мне: «Это еще один, не так ли, Дэн?»
Она снова использует мое имя. Это намекает на серьезность ситуации.
«Да, «говорю я, «медведь…»
Вик кивает. «Раны глубоки», — продолжает она в своей клинической, наблюдательной манере, но я чувствую в них некоторую человечность, которой раньше не слышал.
Она бесстрашно подходит прямо к телу, и я не могу не думать, что, возможно, с ней стоит познакомиться лично. Сейчас этот запах ошеломляет меня, и я знаю, что скоро мне придется уйти, на случай, если он останется со мной навсегда.
«Очевидно, женщина, я бы сказал, под сорок или чуть за пятьдесят. Мы знаем, кто она такая?
«Мы ждем опознания, «говорю я, направляясь к месту». Охрана здания обнаружила ее — запах… Я объясняю.
Вик кивает. «Да, ну, Шанель не захотела бы разливать его по бутылкам. Если включить подогрев по таймеру, это немного ускорит процесс… и солнечный свет… Итак, мы имеем дело с серийным убийцей?»
«Это сказка, Вик. Златовласка разыгрывает сказку… Папа-Медведь, а теперь и мама-Медведица…»
Вик моргает, глядя на меня, и я действительно вижу вспышку ужаса на ее лице, — … и Медвежонка, — заканчивает она. Но мы оба знаем, что ей это не нужно.
Он выглядит именно так, как вы могли бы ожидать от человека, который только что неожиданно обнаружил спелый, гниющий труп сидящим в постели. Он проводит руками по волосам и, кажется, не может решить, сесть или встать и ходить взад-вперед. Я понимаю головоломку. Когда умерла Рейч, я ходил взад-вперед. Я ходил по квартире днями, даже неделями, как человек, ожидающий у дверей больничной палаты рождения своего ребенка или окончания операции, меняющей жизнь. Только результата так и не было. В конце осмотра не было ребенка, не было врача, который появился и, серьезно посмотрев на меня, сказал: «С ней все будет в порядке». Смерть так окончательна. Слишком окончательно. Как вы смиряетесь с такой окончательностью? Мозг не учитывает конец чего-то или кого-то. Только время примиряет это, по крайней мере, так мне говорят. Но время не лечит. Время просто проходит.
И все же я все еще ловлю себя на том, что передаю клише и банальности людям, жертвам потерь и преступлений, потому что кто, черт возьми, хочет слышать правду?
Я мысленно беру себя в руки. Я на работе». Саймон, это ты?
Он маячит за дверью квартиры, вне себя. Он только что видел гниющий труп. Один для паба, я полагаю.
«Да, мне жаль, что тебе пришлось это увидеть», — говорю я, как будто это каким-то образом зависит от меня. «Тебе принести воды?»
Он качает головой, продолжая расхаживать по небольшому помещению. «Они жаловались на запах, на вонь, понимаете? Особенно пара внизу. Так что мне пришлось подняться наверх».… Я должен был взглянуть. «Понятно, что он взволнован.
Теперь у нас есть данные о жертве, Карен Уокер, сорока восьми лет, хотя бедная сучка, черт возьми, выглядит намного старше в (гниющей) плоти. Квартира принадлежала ей, но, судя по всему, она прожила там не слишком долго. Недавно развелась. Она известна нам как жертва домашнего насилия, ее старик отсидел шесть месяцев за то, что в начале 2000-х вышиб из нее дух. Я говорю ребятам немедленно найти его, но почему-то знаю, что это не его рук дело. Снова это внутреннее чутье.
«Карен… Ты знал ее?»
Его джемпер выглядит так, будто сел после стирки. Плохой материал.
«Нет, нет»… Я не… не совсем, не по имени… Я видел ее несколько раз, приходила и уходила, ты знаешь… как и всех здесь. Ты узнаешь людей, понимаешь, по их лицам. Она была достаточно дружелюбной, всегда здоровалась и улыбалась мне.… вежливая… казалась нормальной, милой, понимаешь? Нормальная… «повторяет он. — Она не была такой заносчивой, как… ну, не то чтобы некоторые из них были здесь. У большинства из них больше денег, чем хороших манер. Она казалась немного робкой, застенчивой, или, по крайней мере, у меня сложилось такое впечатление — немного нервничающей, понимаете? Нервный тип…
Он впервые увидел смерть и несет чушь. Обычно это происходит одним из двух способов: люди либо не могут заткнуться, либо замолкают. И он определенно первый. Ему нужно бренди. И да, прежде чем ты успеешь подумать, они платят ему недостаточно.
«Хорошо, спасибо, Саймон». Говорю я.
Дэвис уже здесь. Саймон продолжает что-то бормотать себе под нос. Сегодня вечером мы добьемся от него хоть какого-нибудь здравого смысла, и я делаю мысленную пометку попробовать еще раз завтра, как только его первоначальный шок сменится чем-то более осознанным и он немного поспит, если сможет, бедняга.
Я киваю Дэвису и собираюсь уходить.
«Это были странные две недели»… происходит странное дерьмо… сначала эта птица… та девушка на прошлой неделе, а теперь это… Саймон бормочет.
Я оборачиваюсь». Что это за девушка, Саймон?
Он качает головой». Девушка, которая живет в квартире напротив.… та, что напротив ее квартиры — покойницы.
«Хорошо, «отвечаю я как можно спокойнее». а как насчет нее? Что случилось?
«Она хотела посмотреть запись с камер видеонаблюдения. Она купила мне пиццу и пиво… Она… она… Черт!» Он снова теребит себя за волосы, выглядя очень расстроенным, даже смущенным.
Я молчу.
«Послушай, «говорит он, — может, это и ерунда — возможно, все к черту, — но эта девушка… Я думаю, что она, возможно, накачала меня наркотиками».
«Мне нужно, чтобы ты проверил кое-кого по имени Дэнни-Джо Николс, женщину», — говорю я Хардингу. Я даю ей адрес и прошу перезвонить мне, как только она сможет.
— Она не открывает дверь, губернатор… Ее нет дома». Делейни смотрит на меня.
— Мы вернемся позже, «говорю я. Нам нужно срочно поговорить с Данни-Джо. Я склонен вышибить ее дверь и беспокоиться о последствиях позже, но на данный момент я не могу позволить себе ошибку.
Саймон Джонс рассказывает мне свою историю со смесью острого смущения в сочетании с интуитивным ощущением, что что-то определенно не так. Ему нужно снять груз с души. Данни-Джо, по его словам, настоящий красавчик. Итак, тот факт, что она проявила интерес, ни много ни мало сексуальный интерес, к такому немолодому, эстетически незаурядному ничтожеству, как он, естественно, вызвал некоторые тревожные звоночки. Он, конечно, не говорит этого, потому что в этом нет необходимости. Бедняга пережил достаточно унижений и расстройств. Он съеживается, рассказывая мне о случившемся, и я вижу, что он внутренне ругает себя за то, что был настолько глуп, что позволил своему эго — и члену — клюнуть на то, что, совершенно очевидно, было одной из старейших уловок в книге.
Он говорит мне, что несколько часов спустя очнулся от того, что казалось самым глубоким сном в его жизни, «почти как в коме», как он выразился. И его пенис торчит из брюк, обнаженный. Он говорит, что на его экране в режиме повтора крутили порнофильм, но он не помнит, чтобы владел им или когда-либо видел его раньше. Он чувствует необходимость самым решительным образом заявить, что ему не нравятся школьницы и никогда не нравились, за исключением тех времен, когда он сам был школьником. Я киваю. Я верю ему. Он говорит, что почти ничего не помнит — даже время суток было, но когда он пришел в себя, было темно. Он не знал, как долго был без сознания и что происходило до этого, знал только, что девушка из шестой квартиры, самая подтянутая, приходила к нему, чтобы спросить о записях с камер видеонаблюдения. Что-то о ее брате и пропавших вещах… он не может точно вспомнить, и я наблюдаю, как он борется с разочарованием, пытаясь вспомнить больше деталей. Они, должно быть, поели пиццы, потому что, когда он проснулся, в коробке на его столе лежали недоеденные пепперони и пачки «Будвайзера», две из которых были пустыми. Он предполагает, что выпил их сам, или они выпили по одной. Саймон говорит мне, что он знает, что это глупо, и что большинство мужчин посчитали бы своей счастливой звездой то, что такая девушка захотела, ну, вы понимаете, но он не знает, что произошло, и он чувствует себя оскорбленным и использованным, как будто его подставили, что говорит мне о том, что он довольно нормальный человек с нормальными реакциями. Он объясняет, что, когда он проснулся, из комнаты ничего не пропало, кроме Данни-Джо, конечно. Но все записи с камер видеонаблюдения были стерты. Я спрашиваю его, что было на нем, может ли он вспомнить, что видел что-то необычное, что-то отличающееся, или можно было заметить на записи «брата» этого Данни-Джо? Он качает головой. Он не может вспомнить.
«Я чувствую себя таким придурком, «говорит Саймон, «как будто эта сука действительно издевалась, пыталась подставить меня, выставить каким-то ничтожеством или что-то в этом роде…»
Я сочувственно киваю. Я думаю, могло быть хуже: она могла перерезать тебе вены. Но я этого не говорю.
У меня звонит телефон, и я показываю Саймону палец, чтобы извиниться. Он замолкает, но не ходит взад-вперед и не проводит пальцами по редеющим волосам.
Это Хардинг.
«Никакого Данни-Джо нет, губернатор, это поддельное удостоверение личности, еще одно. Квартира на самом деле принадлежит некоей Ребекке Харпер. Ей тридцать один год, она из Лондона, ранее не…»
Я потираю виски и прошу Хардинга подождать, пока я спрошу Саймона, узнает ли он эту женщину, эту роковую женщину, которая якобы накачала его наркотиками и изнасиловала. Он без колебаний кивает и говорит мне, что точно знает, как выглядит эта сучка, и что, на самом деле, у него есть запись с камер видеонаблюдения. Я говорю Хардингу, чтобы он достал удостоверение личности с фотографией этой мисс Харпер и что я скоро вернусь в the nick, прежде чем повесить трубку.
«Не могли бы вы просмотреть отснятый материал, прошлые отснятые материалы, и посмотреть, сможете ли вы вывести ее на экран?»
Саймон кивает». Да, ты же знаешь, она постоянно приходит и уходит.… хотя я не видел ее всю неделю. Он застенчиво смотрит на меня. «Я должен кое в чем признаться», — говорит он, и я беру себя в руки, ободряюще кивая.
«Хорошо».
«Ни одна пара не жаловалась на какой-либо запах. Квартира внизу свободна уже около шести месяцев.… Я поднялся в ее квартиру, Данни-Джо. Я хотел поговорить с ней, разобраться с ней, я полагаю. Я имею в виду, она могла бы добиться моего увольнения, моя репутация была бы разрушена, если бы кто-то нашел меня в таком состоянии. Я был зол, ты знаешь… взбешен. Но когда я поднялся на верхний этаж… ну, вот тогда я и заметил запах. Трахни меня, «он корчит рожу, «это было ужасно, чем ближе я подходил…
«Все в порядке», — говорю я ему.
«Я постучал в дверь Данни-Джо, позвонил в колокольчик, даже позвал ее по имени и сказал, кто это, но ответа не последовало. Было тихо, поэтому я предположил, что ее нет дома, предположил, что она работает или что-то в этом роде. Она сказала мне, что работает в ненормированные часы, была студенткой или что-то в этом роде… не помню, что она сказала мне, что учится». Он смотрит на свои дешевые туфли». В любом случае, я приписываю запах кошке…
«Кот?»
«Да, мертвая леди»… Кошка Карен. У нее не должно было быть кошки. В здании запрещено держать домашних животных. Это элитное заведение, ты же знаешь. Но я знал, что оно у нее есть, и закрывал на это глаза. Почему-то мне было жаль эту женщину. Она всегда казалась бедной старой душой, забитой, хотя и жила в роскоши… Я подумал, может быть, она не сменила подстилку или что-то в этом роде, и это было причиной шума.»
«Какой-то гул», — отвечаю я.
«Я постучал в дверь Карен, но никто не ответил, поэтому я вернулся на следующий день, и еще на следующий, пока зловоние по-настоящему не начало усиливаться, и тогда… что ж, именно тогда я почувствовал, когда знал, что что-то действительно не так. Данни-Джо целую вечность не открывала ей дверь, как и Карен. Потом пришел какой-то агент по недвижимости с каким-то японцем, и он сказал что-то о запахе на выходе, попросив меня немедленно разобраться с этим, иначе он пожалуется в управляющую компанию. И вот я снова поднялся туда, вы знаете, с запасным ключом. Она — Карен — не так давно заперлась в своей квартире, и ей пришлось вызвать слесарей скорой помощи. У меня был запасной ключ, который она мне дала. Итак, я поднимаюсь туда… и к тому времени, как я достигаю второй площадки, запах становится чертовски отвратительным, как будто меня тошнит и все такое, и…
«У тебя есть ключ от квартиры Данни-Джо?»
Саймон качает головой.
«Агент по недвижимости с японским студентом, вы знаете, из какой компании он был?
Он потирает голову, напряженно размышляя». Он оставил карточку, визитную карточку.
У меня звонит телефон. Это снова Хардинг.
«Босс, всплыло кое-что интересное…»
«Продолжай».
«В системе есть журнал регистрации — похоже, наша жертва сообщила о преступлении пару недель назад»..
«О?»
«Да, по-видимому, она утверждает, что… утверждала, что кто-то убил ее кошку… предположила, что это был бывший муж».
Я спрашиваю Хардинг, нашли ли они бывшего, и она говорит, что его сейчас доставят.
«Что случилось с котом?» Я спрашиваю.
Она на секунду замолкает». Согласно журналу происшествий, он был отравлен.
Ее фальшивые рекомендации проверены. Одно из уважаемого агентства по уходу за нянями в Великобритании, одно из Австралии, с почтовым штемпелем и всем прочим. Интернет. Настолько же хорошо, насколько и зло. Маджента пробормотала что-то о проведении проверки CRB для нее, но явно еще не удосужилась это сделать, слишком занятая поиском новой дойной коровы, судя по всему. «Официальных» рекомендаций от «официального» агентства няни и восторженного отчета австралийцев, казалось, было более чем достаточно, по крайней мере, на данный момент. Плюс, к тому времени, когда эта эгоистичная безответственная сука когда-нибудь соберется с силами, работа будет завершена, и она давно уедет.
«Он такой великолепный», — говорит она, — «могу я забрать его?»
«Конечно», — радостно говорит женщина, разглаживая руками свои дорогие брюки. «Рейчел, познакомься с Джорджем, Джордж, познакомься с Рейчел», — Она протягивает ей ребенка, почти выпуская его из рук. Он кажется мягким, прохладным, совершенным в ее объятиях, его ноги дергаются в ответ на прикосновения, нескоординированные, дерганые, как у осьминога. Джордж пахнет так приятно, как свежее, полное надежд утро.
Медвежонок.
«Ах, ты ему нравишься», — говорит женщина, отворачиваясь, вероятно, думая о процедуре ухода за лицом, которую она запишет позже, и уже придираясь к лечению и терапевту, который его проведет. Ничто никогда не будет достаточно хорошим для Мадженты. Маджента. Имя говорит само за себя. Она держит его на руках и непринужденно воркует над ним. Такая красивая, такая беспомощная и надежная, такая настоящая и ранимая. Дети нуждаются. Это все, что они делают. Их нужно кормить, менять подгузники, держать на руках, обнимать, любить. Нужно, нужно, нужно. Но на самом деле они ничем не отличаются от взрослых. Взрослым пришлось усвоить, что стенания, хныканье и плач не принесут вам такого утешения. Сколько бы вы ни плакали, никто не придет. Никто никогда не приходит.
«Джордж послеобеденно спит около трех часов дня, но только час или около того, затем его приходится будить, иначе он не будет спать по ночам… Он не самый лучший спящий, чуткий, как его отец. Она фыркает. «Хотя у него никогда не было проблем с поиском кровати, если ты понимаешь, что я имею в виду».
«Отец Джорджа уехал по делам?»
Маджента приподнимает брови идеальной формы.
«Можно и так сказать», — ухмыляется она, — «он все равно в отъезде», — говорит она, сухо добавляя: «Ему нравится быть чем-то занятым».
Рейчел старается не давить дальше.
«Я предлагаю нам провести пробную неделю, посмотреть, как вы с Джорджем Бондом, понравитесь ли вы друг другу. Я планирую уехать через пару недель, так что, если все пойдет хорошо, я смогу оставить Джорджа в твоих надежных руках.»
Рейчел улыбается. Довольна. Она чувствует, что мистер Маджента бросил свою жену в беде где-то на этом пути, и идея полноценного материнства-одиночки быстро теряет свой глянцевый блеск. У Мадженты, однако, есть деньги; это очевидно по качеству ее домашней обстановки — и по тому факту, что она явно не работает, но все же может позволить себе нанять няню. Корм для Daily Mail. Она рассказывает о часах работы, заработной плате, отгулах, сроках уведомления, режиме сна и питания Джорджа, о том, что он не может жить без своего жирного жирафа, о том, что разобрать коляску Bugaboo непросто, о том, что она будет использовать только органические продукты для его идеальной детской кожи и о том, что она должна в точности следовать рецептам Аннабель Кармель для его пюре. Джордж, очевидно, увлечен телевидением, но она предпочла бы, чтобы он слушал классическую музыку, и вместо этого купила ему немного Моцарта. В четверг она хотела бы, чтобы они посетили местную группу поддержки; это стоит 50 фунтов стерлингов за штуку, но малыши могут сесть в кружок и посмотреть, как бездетная женщина в менопаузе с куклой в носке и тамбурином поет и помогает им учиться с помощью игры. По вторникам утром у него также проходят уроки языка жестов, несмотря на то, что Джордж еще не может говорить. Маджента хочет знать, говорит ли она по-испански или готова быстро выучить, чтобы говорить с Джорджем на другом языке.
Рейчел кивает и говорит ей, что немного знает немецкий, что родители ее отца были из Берлина. Маджента выглядит взволнованной и говорит: «Отлично».
Она задается вопросом, не стоит ли ей убить ее вместо этого? В любом случае, она чувствует, что оказала бы ей услугу.
«Ты не замужем?» Маджента смело спрашивает ее.
«Да», — отвечает Рейчел, — «не смотрела». Это правильный ответ, она знает.
«Нет планов жениться, завести детей, путешествовать?»
«Никаких». Она снова думает о Дэниеле.
Джордж все еще извивается у нее на руках; он прекрасный малыш. Она чувствует его сильную жизненную силу, его пухлое лицо с молочной кожей, наблюдающее за тем, как он напрягает свои силы. Младенцы гораздо крепче, чем кажутся; люди обращаются с ними так, как будто они могут легко сломаться, как фарфоровые куклы. Но она знает другое…
«Он улыбнулся!» Маджента вскакивает: «Боже, он редко улыбается!»
Рейчел воздерживается от едкого замечания типа «ни хрена себе, с такой пиздатой эгоистичной мамашей, как ты» или что-то в этом роде. Она улыбается ему в ответ, затем Мадженте.
«Я думаю, ты ему нравишься».
«Идеально», — говорит она.
Маджента лучезарно улыбается. «Хорошо, Рейчел, когда ты сможешь начать?»
Я вернулся в участок, и Кен Вудс задерживает меня, чтобы узнать последние новости. Он выглядит задумчивым, когда я сажусь напротив него; это знакомое выражение, но оно все еще выбивает меня из колеи. Я могу сказать, что он испытывает давление сверху. В этой игре это эффект домино: его босс полагается на него в достижении результатов, он полагается на меня, а я полагаюсь на команду. Крестики-нолики.
«У нас в руках серийный убийца, Дэн», — говорит он, как будто я сам еще не вывел для себя этот факт. «Судя по всему, тот же самый МО».… Верралис делает свое дело. Говорит, что мы не можем позволить себе плохую прессу и что он хочет побыстрее покончить с этим». Верралис — босс босса. Главный командир. Человек настолько обязан тяжелой работе других ради поддержания своей хорошей репутации, что забыл, каково это на земле.
«Есть новости о пропавшей Джоан Харпер? Кен перекладывает какие-то бумаги на своем столе и смотрит на меня поверх оправы очков.
«Это Ребекка Харпер, сэр, — поправляю я его, — и пока ее точно не опознали. Охранник, который нашел Карен, предоставил нам записи с камер видеонаблюдения, так что мы проверим их, а затем объявим ее в розыск. Я подозреваю, что она недалеко ушла. Агент по недвижимости говорит, что она сказала ему, что сдавала кое-какие вещи на хранение, пока была в командировке.»
«Хорошо, тогда найди место для содержания под стражей и посмотри, что там выяснится. Черт возьми, если это наша женщина, то она уже могла бы загорать на Коста-дель-Соль.
Я качаю головой». Моя интуиция подсказывает мне, что это не так.
Вудс фыркает. «Не то чтобы я не доверял твоим предчувствиям, Дэн, просто… ну, мы не можем позволить себе не прикрывать свои задницы».
Я чувствую раздражение. Опустошен. Очевидно, что речь идет не о жертвах; речь идет о том, чтобы не выглядеть плохо в прессе; речь идет о том, как нас воспринимают в глазах тех, кто важен, или кто, по мнению Вудса, имеет значение.
Он вздыхает». В любом случае, твоя интуиция…
«Да, сэр. Интуиция подсказывает мне, что она еще не закончила».
«Закончила? Закончила что, убивать людей? Да, что ж, это наша работа — убедиться, что она закончила, что она, черт возьми, действительно закончит».
«Она еще не закончила рассказ».
Вудс смотрит на меня так, словно я только что упала с неба, выражение, которое не должно, но доставляет мне крошечную толику удовольствия.
«Не хочешь уточнить, Райли?»
«Златовласка», — объясняю я. «Златовласка и три медведя: Бакстер был папой-медведем, Карен Уокер была мамой-медведицей, и поэтому».
«Господи Иисусе, Райли. Вудс смотрит на меня с таким серьезным выражением лица, что мне захотелось бы рассмеяться, если бы ситуация не была такой ужасной. Для такого серьезного человека у него довольно комичное лицо, резиновое, как у куклы-вылитая карикатура. Он встает со стула, что свидетельствует о серьезности вопроса. Письменный стол Вудса для него как щит; вдали от него он кажется гораздо менее угрожающим и важным, о чем, я думаю, даже он осознает.
«Пресса придет в неистовство».
Я склоняю голову набок. Без сомнения». Как только будут получены результаты вскрытия и судебно-медицинской экспертизы, я обнародую эту новость для общественности — и фотографию Ребекки, как только мы ее получим. Это в наших интересах. Кто-нибудь будет знать, где она, или видел ее. Кто-нибудь объявится. И если ей нечего скрывать, она заявится сама.»
«Нам нужно действовать быстро, Райли.
«Команда предупредила местные школы и детские сады — это лучшее, что мы можем сделать прямо сейчас».
Вудс потирает лоб». Ты думаешь, она разыгрывает фантазию из детского стишка?
«Технически это сказка, «поправляю я его.
«Детский стишок, сказка, это все тот же чертов Райли», — рявкает он. Хотя это хуже, чем его укус.
«Златовласка и три медведя»… Папа — медведь, мама-медведица и…
«Да… да»… Я знаю, как развивается история, «огрызается он. — Меня беспокоит финал.
«Она убежала в лес, сэр, «говорю я в шутку, «медведи прогнали ее».
Он смотрит на меня с юмором. На самом деле он в порядке. Вудс притворяется, что хочет легкой жизни. Но он выбрал для этого не ту профессию, и он это знает. Он процветает благодаря драме, давлению, без этого он не чувствовал бы себя живым. Он искажает себя. Тем не менее, Вудс чувствует, что он отсидел свой срок на земле — и, честно говоря, так оно и есть, — и теперь он просто хочет провести остаток своей карьеры на высоте, благодаря тяжелой работе других. Он действительно заслужил это право, как, возможно, однажды это сделаю и я. Но как я ни стараюсь, я не могу представить себя персонажем Вудса; членом клуба для мальчиков, которые хлопают друг друга по спине во время партий в гольф, даже если я заслужил нашивки. В этом отношении он — телевизионное клише. И я пообещал себе и Рейч, что никогда не стану одним из них.
«Итак, это все, сэр?» Я стремлюсь продолжить. Предстоит работа.
«Нет, это не так», — отвечает он, но его тон немного мягче, что меня интригует. «Присядь, пожалуйста, Дэн».
Я делаю, как он говорит, чувствуя, что у меня мало выбора.
Вуд глубоко вдыхает. «Поступила жалоба».
Я моргаю, глядя на него». Жалоба?
«Да… о тебе».
«Я?»
«Мне звонил отец Крейга Мазерса. Говорит, что ты домогался его жены».
Я заметно отшатываюсь». Это ложь, сэр. Я… Я и близко не подходил к матери Мазерса.
Он на мгновение замолкает». Я не сказал «мать Мазерса», я сказал «его жена».
Я не понимаю.
«Тебя видели, Дэн, припаркованным возле их адреса. Ради Бога, они записали твой чертов регистрационный номер. Родители Мазерса развелись, пока он был в тюрьме. Он снова женился, и его новая жена увидела, что ты наблюдаешь за домом, пока она гуляла с собакой, и у нее мурашки побежали по коже.»
Я внутренне улыбаюсь. Брак Мазеров распался. Я рад. Я надеюсь, что все это разрушило их жизни, как разрушило мою и, конечно же, Рейчел.
«Я понимаю».
«Почему ты там был, Дэн?»
Он снова встречается со мной взглядом, но молчит. Он использует мой собственный трюк, чтобы заставить меня заговорить.
«Мне нужно закончить, сэр. Мне нужно посмотреть ему в глаза».
Вудс поднимает брови». И ты думаешь, это даст тебе успокоение, не так ли? Тебе было недостаточно судебного разбирательства?
«Я хотел, я хочу быть с вами откровенным, сэр. Мне нужно его увидеть».
Я вижу, как Кен Вудс меняется у меня на глазах, выражение его лица заметно смягчается. «Дэн, ты действительно думаешь, что это хорошая идея? Появиться на пороге Мазерса? Вы знаете, что это может быть расценено как преследование или запугивание.»
«Я не собираюсь беспокоить его, сэр. Я просто хочу поговорить с ним».
— А что, если он этого не сделает? Я имею в виду, захочет поговорить с тобой? Что тогда?
«Я не питаю иллюзий, сэр. Если он не хочет меня видеть, он меня не увидит. С этим я ничего не могу поделать».
Вудс качает головой.
«Я знаю тебя, Дэн Райли, ты не из тех мужчин, которые принимают отказ в качестве ответа, вот почему ты один из лучших чертовых копов, которые у меня есть».
Это самое близкое к комплименту высказывание, которое я когда-либо слышала от Вудса, и оно на мгновение застает меня врасплох.
«Я ценю это, сэр, правда. Но это то, что я должен сделать».
«Дэн», — он снова называет меня по имени, — «это общеизвестно, так же ясно, как счет по кредитной карте, который ежемесячно выставляет моя жена, что ты любил эту девушку и сильно страдал после ее кончины. Люди видят это; они чувствуют это, они чувствуют это, это, это…»
«Это что?» Спрашиваю я. Я думал, что проделал хорошую работу, скрывая свою боль, и чувствую себя немного обескураженным. Люди жалели меня, шептались за моей спиной. «Смотри, это тот, кто потерял свою девушку в аварии на мотоцикле и не может прийти в себя, бедняга»? Я сохранил свой профессионализм; Я остался на работе; Я вернулся к работе всего через три недели после смерти Рейчел, и с тех пор у меня есть результаты. Им, черт возьми, есть на что жаловаться.
«Это нанесено на тебя, как татуировка», — говорит Вудс, несколько выразительно, во всяком случае, для него. «Не проходит и дня, чтобы ты с кем-нибудь о ней не говорил».… сам факт, что тебе удалось добиться тех результатов, которые у тебя есть, сам факт, что ты справился, это единственная причина, по которой я не выписал тебя, потому что какая бы терапия тебе ни назначалась, она не сработала».
Я сижу там, ошеломленный. Я позволяю его словам повиснуть над нами, пытаюсь переварить их. Притворись, что он их не говорит и они не правильные. Прав ли он? Я думаю о своем отце и о том, что он, несомненно, сказал бы. Имеет ли значение, что он сын, нераскаявшийся, помнишь?
«Итак, я получил результаты, и на мою боль можно не обращать внимания, — говорю я, — в качестве справедливого компромисса. Я думаю, если бы у меня не было результатов, то моя боль была бы засчитана за все, и я был бы в отпуске, сэр?»
Вудсу хватает такта поморщиться». Тебе уже следовало бы знать, что не я устанавливаю правила.
— А что, если бы вы это сделали, сэр? Я пытаюсь сдержать насмешку в своем голосе, но безуспешно.
Вудс снова встает. Он обходит стол с моей стороны и кладет на него руки, передо мной. «Тогда я бы сказал, что ты лучший полицейский, который у меня есть, а может, и когда-либо был в моей команде, и что я понимаю твою боль или хочу понять, как свою собственную, потому что, что бы ты ни думал обо мне, Дэниел Райли, я не дурак, и я не дошел до того, что должен, просто играть в гребаный гольф с кучкой старых консервативных, самодовольных ублюдков».
Черт возьми, тогда он сможет добавить умение читать мысли к своему списку навыков.
Сейчас он у меня перед глазами, и я представляю его младшим инспектором, таким же, как я, и каким пугающим, но парадоксально человечным он мог бы показаться на собеседовании. В этот краткий миг я вижу его абсолютный блеск, возможно, впервые.
«Не ходи туда больше, Дэн. Держись подальше. Это ее не вернет».
Я иду говорить.
«Я организую для тебя дополнительную терапию, за счет Метрополитена, конечно, этот парень считается лучшим, он поможет тебе, очевидно, специализируется на горе».
Я прикусываю язык.
«Мы включим вас в программу, как только разберемся с этим делом… но сначала найдите эту Златовласку. У нас на свободе серийный убийца, разыгрывающий какой-то сказочный кошмар, и мы оба знаем, как это плохо сказывается на бизнесе.»
Плохо для бизнеса. Да, и довольно дерьмово для семей тоже.
«Иди позавтракай», — говорит он, уже уткнувшись в свои бумаги, эмоции почти исчезли из его голоса.
«Да, сэр», — отвечаю я, и в моем голосе слышна шутка. «Могу я принести вам немного овсянки?»
Тело: Карен Уокер. Мы знаем, кто она; мы знаем, кем был убийца. Мы знаем, что ищем Ребекку Харпер, или Данни-Джо, или обоих, если окажется, что они разные люди.»
Команда выглядит уставшей, но в приподнятом настроении, когда они сидят за своими захламленными столами. Это была долгая ночь, но мы приближаемся к цели, мы все это знаем, и это придает работе срочности. Вы буквально можете почувствовать, как от них волнами исходит энергия, как они готовятся к последнему рывку. Я оглядываю комнату ожидания; она полна пластиковых упаковок от готовых блюд и кофейных чашек Costa. Пахнет фастфудом, несвежим потом и твердым трансплантатом.
«Если я прав насчет теории Златовласки, то следующим будет Медвежонок», — спокойно говорю я. Я вижу выражения лиц команды. «Нам нужно действовать быстро. Ребекка Харпер — очень опасная и умная женщина; она хитра, изворотлива и любит менять свою личность. Нам нужно найти ее.»
«Мы опрашиваем всех в здании, работодателей и семью Карен, а бывший муж сейчас внизу, в третьей палате». Делани деловито информирует меня.
«Хорошо, «говорю я, «пошли туда Дэвиса, я».
«Я хочу взять это…» он прерывает меня, быстро добавляя: «Если ты не против, босс?»
Я бросаю взгляд на Дэвис. Она смотрит в какие-то записи, ничего не замечая, или делает вид, что замечает. Я вижу, что здесь происходит. Дилейни чувствует себя обделенной, из-за того, что я оказывал Дэвису предпочтение, а он чувствует себя подорванным и недооцененным. Или, возможно, он беспокоится, что она отнимет часть славы, которой он, кажется, уже наградил себя. Или, возможно, я все неправильно понял. Я слышал смешки о том, что якобы я запал на литтла Дэвиса, что является абсолютной детской бессмыслицей. Она надежный, трудолюбивый и эффективный полицейский, ни больше, ни меньше. Хотя, по общему признанию, я предпочитаю ее компанию компании Делани, она легкая на подъем, к тому же от нее приятнее пахнет. Они бы, конечно, не сказали то же самое, если бы она была мужчиной, и мне немного жаль ее из-за этого. Но я не позволю борьбе за власть, замаскированной под детские слухи, влиять на мои решения или суждения, и Делейни лучше это знать.
«Ты нужна мне на складе, «говорю я Делейни». Я думаю, Дэвису следует поговорить с мужем, учитывая, что он с таким уважением относится к женщинам». Конечно, я говорю это насмешливо. Я не рассчитываю увидеть его реакцию, но могу себе это представить. «Отличная команда, «заканчиваю я. — поговорите со всеми, со столькими людьми, сколько сможете, но нам нужно добраться до Харпер, и как можно быстрее».
«Агенты по недвижимости знали ее как Данни-Джо, — говорит Хардинг, — но не могут пролить свет на ее местонахождение, сказали, что она сказала им, что уезжает по делам на некоторое время и сдает свою квартиру в краткосрочную аренду. Они предоставили нам ее данные, номер телефона, но связь уже отключена.»
Я закатываю глаза. Еще один тупик.
«Мы получили описание ее босса: эффектная блондинка, около 5 футов 5 дюймов, немного за тридцать, хорошо одетая, стройная. Она соответствует всем требованиям. Они согласились встретиться с нами в отеле — они обговорили это с арендатором. Нам нужно осмотреться, обыскать помещение. Криминалисты обнаружили неизвестную ДНК в квартире Карен, и, если нам повезет, мы получим ее из ее квартиры и потенциальное совпадение. Возможно, она даже уже есть в системе».
«Ну тогда, «говорю я, глядя на Хардинга, «что ты здесь делаешь — проверь это!»
Перед отъездом я пользуюсь возможностью позвонить Фионе Ли, но сначала, по наитию, решаю отправить Флоренс текстовое сообщение. Здесь написано всего одно слово: «Прости». Надеюсь, этого достаточно.
Констебль Бернс, женщина средних лет с дружелюбным лицом, которая производит впечатление солидного, трудолюбивого полицейского, рассказывает мне о вызове на дом, который она и констебль Чоудри сделали после того, как Карен подала жалобу. Она точно ссылается на свои записи.
«Карен казалась расстроенной, «рассказывает она мне, «когда мы приехали к ней домой, она казалась нервной, а также немного параноидальной. Она была убеждена, что ее бывший муж отравил ее кошку Эсмеральду, после того как ветеринар заявил, что, вероятно, она проглотила яд и ее нужно усыпить. Нам известен бывший муж Карен, Ричард Маркс. Восхитительный парень, которому, по-видимому, нравилось хорошенько поколачивать ее по не такому уж странному поводу.»
«Да, я так слышал», — решительно отвечаю я.
«Да, Карен выглядела намного старше сорока восьми, «печально говорит Бернс». Вот что с тобой делает жестокое обращение».… Я видел это так много раз».
У меня почти разрывается сердце, когда я слышу о несчастной жизни Карен, обо всех невзгодах, с которыми она столкнулась и за которые так яростно боролась, только для того, чтобы встретить такой мрачный, ужасный конец. Во всем этом нет гребаной справедливости. Гнев приливает, как кровь, к поверхности моей кожи, заставляя ее покалывать.
Констебль Чоудри производит на меня впечатление человека, работающего в тихой воде, поэтому я задаю ему несколько вопросов. Молчаливые типы, по моему опыту, иногда обладают невероятными наблюдательными способностями. В то время как другие заняты вовлечением, их мозг работает на другом уровне, наблюдая и впитывая мелочи жизни вокруг них. Я поворачиваюсь к нему.
«Какое впечатление у вас сложилось о подозреваемом?»
«Она мне не понравилась», — говорит он без показухи. «В ней было что-то неискреннее».
Мне нравится это слово, неискренний.
«Неискренний, насколько?»
Он почти неосознанно пожимает плечами, делая паузу, пока думает. «Она казалась»… она тщательно подбирала слова, по крайней мере, на мой взгляд, вкладывая идеи и размышления в разговор».
«Например, что именно?»
Он снова делает паузу, я вижу, что он пытается объяснить, и я понимаю, я понимаю лучше, чем кто-либо другой. «На самом деле это не то, что она сказала,… даже не то, чего она не сказала… Это просто, я не знаю, интуиция, «объясняет он. «Извините, сэр, — извиняется он, — я понимаю, что это не очень помогает».
Но я улыбаюсь и киваю.
«Она была темно-блондинкой, — говорит Бернс, — стройной, примерно 5 футов 5 дюймов или, может быть, 5 футов 6 дюймов, лет под тридцать — начало тридцати, сказала, что была студенткой…» Она листает свой блокнот, просматривая страницы: «Исполнительское искусство… ULC, что я здесь написала».
Бернс говорит мне, что у блондинки был ключ от квартиры Карен, ей дали его после того, как она заперлась за несколько недель до этого — она казалась заботливой соседкой. Она сказала Бернсу, что они друзья, и объяснила, что иногда заглядывает к нему на чашку чая или бокал вина. Бернс рассказывает о квартире, о том, насколько она была красива и со вкусом обставлена, и о том, как Данни-Джо сказала, что ее отец оставил ее ей по завещанию. Она была разговорчивой и услужливой, выразила сочувствие своей соседке и сказала, что рада наладить с ней отношения.
«Она была очень хорошенькой», — говорит Бернс почти запоздало.
Внезапно меня пробирает озноб. Одно из тех ледяных чисел, которые заставляют вас невольно вздрогнуть, как будто кто-то только что прошел по вашей могиле.
Джордж — восхитительный ребенок. Он улыбчивый и уравновешенный. Он мало плачет, за исключением тех случаев, когда он голоден или ему нужно сменить подгузник, и он спит как убитый — часами напролет, не просыпаясь, — и даже тогда, когда он просыпается, он обычно в хорошем настроении, издает довольные булькающие звуки и воркует.
Она наблюдает за ним в кроватке, когда он просыпается, подтягивая колени к груди и хватаясь за свои крошечные пальчики ног. Его лицо представляет собой библиотеку выражений, как будто он проверяет каждый мускул. Она прекрасно его одевает; его гардероб набит изысканными дизайнерскими нарядами: полосатыми комбинезонами Petit Bateau и двойками Ralph Lauren в тон, вельветовыми шортами и миниатюрными рубашками, комбинезонами и крошечными кожаными куртками, мягкими детскими туфлями и кедами Converse, а также мокасинами Gucci для особых случаев. Для Джорджа только самое лучшее.
Он привязался к ней, как и большинство мужчин, — легко, хотя, возможно, даже она признает, что это больше связано с жизнерадостным характером Джорджа, чем с чем-либо еще. Ему нравится, когда его обнимают, щекочут и о нем заботятся, но он также вполне счастлив, когда его оставляют на его маленьком коврике играть самостоятельно, дрыгать ножками и переворачиваться на живот, что он, как она заметила, только начал делать. Наблюдать за Джорджем — ее новое любимое занятие. Каждый день можно восхищаться чем-то новым: шумом, движением, выражением лица, важной вехой. Его эгоистичной сукиной матери, похоже, было наплевать меньше. Она выходит на «работу», как она говорит, но втайне Рейчел считает, что она ходит по магазинам, пьет, ходит в спортзал, общается с друзьями и удовлетворяет свои бесчисленные потребности в красоте. Кажется, ее ни в малейшей степени не интересуют маленький Джордж и его успехи; она слишком занята прихорашиванием, приведением себя в форму, чтобы подцепить другого богатого бизнесмена, чтобы вымыться досуха и притворяться влюбленной, пока она производит впечатление на соседей.
В младенцах есть что-то такое непостоянное, думает она, поднимая его теплое, сильное маленькое тельце и прижимая к себе, пока они получают то, что хотят, они счастливы. «Будем завтракать, Джордж?» Спрашивает она, разглядывая его пушистую голову, крошечные ушки и носик идеальной формы, настоящую пуговку. «Может быть, немного грушевого пюре, ты любишь это, не так ли? Не слишком терпкое». Джордж булькает и воркует, издавая негромкие высокие звуки, которые она считает признательными, как будто он действительно пытается заговорить с ней. «Тогда мы пойдем гулять в парк Лэнгли, посмотрим на лебедей и уток, на уточок, да, на уточки-вуки»… кряк, кряк… Мы тоже можем покататься на качелях и с горки, а? Да, хороший мальчик», — поет она ему на детском пике, укладывая его обратно на коврик и начиная процесс приготовления завтрака, бережно очищая мягкие груши от кожуры, сердцевины и пюре, а также подогревая его смесь, наслаждаясь ответственностью своей новой роли. Это материнство действительно дало ей новое чувство цели. Настолько, что она думает, что однажды, возможно, даже захочет заняться этим сама, на самом деле, скоро. Иметь кого-то такого маленького и беспомощного, зависящего от тебя во всем: пропитании, любви, объятиях, чистоте, стимуляции. Это мощное, всемогущее чувство, которое ей нравится. Она не понимает, почему так много женщин жалуются и ноют о том, как это сложно, насколько эмоционально обременительно, истощающе, изматывающе, компрометирующе… Должно быть, они просто слабые и эгоистичные, большинство из них. Тогда у нее возникает образ матери Джорджа, склонившейся над его крошечной могилой, убитой горем матери в черном, осиротевшей и безутешной, но где-то внутри нее еще теплится крошечный проблеск облегчения. Она вернула себе свою жизнь.
Затем она думает о Дэниеле. Не столько о самом мужчине, сколько о том, что он потенциально мог представлять для нее и внешнего мира. Трудолюбивый, любящий муж и отец, основательность, единство; нечто, частью чего она никогда не была и чего полностью не понимала. Все ее рекомендации были почерпнуты из рассказов других людей или из телепередач, фильмов и книг. Она пытается по-настоящему прочувствовать эти чувства, вызвать их в себе, но у нее просто нет ориентира, по которому можно было бы ориентироваться, просто красивая фантазия о реальности, с которой она не знакома. Дэниел. Она пыталась возбудить и заинтриговать его, но у нее ничего не вышло. То, что он пренебрег ее открытым приглашением заняться с ней сексом, поставило под угрозу само ее существование на глубинном уровне, хотя она гарантировала, что он этого не узнает. Вместо этого она спросила его о Рейчел, женщине, которую он, очевидно, глубоко любил и по которой скучал, женщине, которую внезапно и безжалостно отняли у него, оставив его сломленным, искалеченным и неспособным восстановиться. Как прекрасно он говорил о Рейчел и своей любви к ней, об их любви друг к другу., И с каждым словом она приближалась к истине, что никто, ни одна женщина никогда не испытывала и не будет испытывать к ней того же, что и она. Она подумала обо всех тех случаях, когда отдавала себя мужчинам; сотни, возможно, тысячи раз, о чувствах, которые она испытывала в те моменты, о том, что она желанная и особенная, какими бы мимолетными и эфемерными, какими бы преходящими они ни были, она их чувствовала они, даже с платящими клиентами. Она не возражала против грубых людей, на самом деле, она всегда чувствовала себя более непринужденно с теми, кто хотел унизить ее, причинить физическую боль и унизить ее, в фамильярности было утешение. Потому что после деградации пришла любовь, точно такая же, как была с ее отцом. Она все еще чувствовала его сейчас, давящего на ее крошечное тельце, тяжесть его выступающего живота на ее маленьком тазу.… Его сила, сокрушающая ее, придавливающая к земле., она все еще иногда чувствовала острую боль от него внутри себя, а с другими мужчинами, хорошо обеспеченными, боль плавно переходила в удовольствие. Потом он прижимал ее к себе, гладил по волосам и рукам, пока она не засыпала у него на животе, убаюканная в его объятиях. Папа-медведь. Но Дэниел каким-то образом отличался, был другим. Или, возможно, она чувствовала с ним что-то другое, родство, понимание того, каково это — быть разбитым и истекающим кровью изнутри. Что бы это ни было, лежа вместе на той кровати в том необычном маленьком гостиничном номере над рестораном, она почувствовала себя человеком, вселила надежду, что, возможно, в конце концов, для нее наступит искупление, по крайней мере, когда все это закончится.
Усаживая Джорджа на его высокий стульчик, болтая ножками во все стороны, она гадала, будет ли у нее когда-нибудь свой ребенок. Врачи сказали ей, что это крайне маловероятно, что повреждение ее внутренностей предотвратит это. Но были и другие способы: ЭКО, усыновление, даже суррогатное материнство. Есть не один способ освежевать кошку. Это высказывание заставляет ее вспомнить об Эсмеральде и, в свою очередь, о Киззи. Она задается вопросом, нашли ли они ее уже. К этому времени от нее уже начал бы дурно пахнуть.
Она начала кормить Джорджа грушей, зачерпывая маленькие комочки пюре в его открытый рот, как птенца в гнездо. Ему нравилась еда, Джорджу тоже. На самом деле, Джорджу, казалось, действительно нравилось практически все.
«Вот хороший Медвежонок», — сказала она, когда он жадно проглотил.
Я включаю свет, когда мы направляемся к многоквартирному дому Ребекки Харпер. И я чувствую, что поступаю так вполне оправданно, потому что для чрезвычайных ситуаций это довольно высоко там. Как бы мне не хотелось думать о том, что на планете есть человек, который хотел бы причинить вред ребенку, я знаю, что существует вполне реальная возможность, даже вероятность того, что это намерение Харпер, или, что еще хуже, что она уже закончила свою извращенную сказку.
Мой телефон звонит, когда я мчусь по улицам Вест-Энда, заполненным машинами и туристами, минуя их все в вихре размытых цветов, как на акварельной картине. Сейчас внутри меня нарастает тревога, повышается уровень адреналина, потому что я знаю, что мы приближаемся и ситуация критическая. Я представляю Ребекку Харпер с ребенком на руках, я вижу ее в своем воображении, хорошенькую блондинку, толкающую детскую коляску или держащую маленького ребенка за руку. Незамеченная обществом, еще одна молодая мама гуляет со своим ребенком; о ее темных намерениях никто и не подозревал.… Это настолько мрачно, насколько вообще может быть мрачной мысль.
Это Хардинг». Ребекка Харпер, босс, оказывается, в детстве она довольно долго находилась в приюте для малолетних преступников… затем переведен в Грин-Паркс, психиатрическое отделение для несовершеннолетних. Она провела там восемь лет, босс, по обвинению в убийстве собственной матери — когда ей было девять лет.»
Я закрываю глаза и перевожу дыхание. Мы имеем дело с психопатом. Я подозревал это, но это делает воздействие не менее тревожным. Она детоубийца — во всех смыслах этого слова. Я спрашиваю себя, как девятилетний ребенок решился убить собственную мать.
«Ладно. Ты следил за ними, Грин Паркс?
«Да, босс, мы запросили досье. Она находилась под присмотром доктора Элизабет Мэгнессон. Очевидно, Мэгнессон продолжал встречаться с Харпер и давать ей советы до недавнего времени, фактически два года назад.»
Позвони Грин Паркс и скажи, что мы приедем повидать Мэгнессон, как только закончим с квартирой. Убедись, что она свободна. Это срочно, Хардинг. Не дайте себя обмануть. Уже есть удостоверение личности с фотографией?».
«Босса нет, но это неизбежно».
Я киваю, но, конечно, она этого не видит». Молодец, Хардинг, — говорю я, прежде чем повесить трубку.
Я не очень люблю агентов по недвижимости. Я помню агента по недвижимости, который впервые показал нам с Рейч нашу квартиру, какого-то выскочку в костюме от Burton с поясом от Gucci (наверное, это было ехидно) по имени Майлз. Его приветливость выдавала его неискренность с такой прозрачностью, что нас обоих слегка затошнило. Дешевый костюм в сочетании с псевдодорогим поясом подчеркивали несоответствие, с которым он явно боролся внутри себя: кем он был на самом деле и кем надеялся стать.
Лана Джонс, однако, кажется эффективной и услужливой. И ужасно шикарной.
«Такое ужасное дело». Ее светлые волосы колышутся, когда она качает головой с выражением, напоминающим озабоченность. «Женщина напротив…»
Я киваю и спрашиваю ее, может ли она впустить нас в квартиру. Она должным образом соглашается. Я вижу, что она умирает от желания задать вопросы, узнать больше об «ужасном деле» в доме номер семь. Конечно, такова природа человека. Входную дверь Карен закрывает полицейская лента, и она смотрит на нее, заметно вздрагивая.
У меня мурашки бегут по коже при мысли о той бедной женщине, которая осталась там.… Тогда это определенно было убийство, детектив, а не самоубийство? Я читал об этом в газете… то же самое случилось с тем мужчиной, не так ли? Найджел некто, в гостиничном номере — в Le Reymond, прекрасном отеле, люксы — это что-то другое — ты был? Так ты ищешь девушку… ту, что жила здесь, Данни-Джо? Ты думаешь, она имеет к этому какое-то отношение, что она может быть убийцей? Ее глаза загораются.
Я почти ожидаю, что она запрыгает вверх-вниз и начнет хлопать в ладоши, как тюлень. Я еще не видел газет, но надеюсь, что Недотрога заставила меня гордиться собой. У нас не было никаких документов на Данни-Джо, или Ребекку Харпер, или кем бы она, черт возьми, ни была на самом деле, поэтому я сказал Недотроге использовать записи камер видеонаблюдения из отеля, может быть, так оживятся какие-нибудь воспоминания. Это было лучшее, что я мог ей дать. Все, что я мог ей дать.
«У меня действительно кровь стынет в жилах, когда я думаю, что столкнулся лицом к лицу с серийным убийцей, ну, во всяком случае, потенциальным убийцей, к тому же такой симпатичной девушкой, ну, женщиной, я полагаю, но, оглядываясь назад, я вижу, что в ней действительно было что-то совсем детское». Она замолкает, как будто это воспоминание только что пришло к ней. «Но подумать… ну, глядя на нее, ты бы никогда не подумал, что она психопатка, я имею в виду, она вскрывала им вены… Лана снова заметно вздрагивает.
Меня так и подмывает сказать ей, что психопаты, как правило, не афишируют свои психопатические наклонности, но просвещать ее — не моя работа. Судя по ее акценту, можно подумать, что это сделала ее частная школа.
«Мы были бы признательны, если бы вы позволили нам осмотреть квартиру, мисс Джонс», — Дэвис слегка улыбается ей, и она извиняющимся тоном закатывает глаза, как будто понимает, что забылась.
«Боже, да, конечно, конечно».
Я спрашиваю ее, о чем они говорили, она и Данни-Джо, и чтобы поделиться своим общим впечатлением о ней. Похоже, эта просьба развеселила ее.
«В целом она казалась очень приятной, довольно разговорчивой и дружелюбной, но это было давно, теперь вы понимаете, так что простите меня, если я не могу вспомнить разговор дословно, я изо дня в день общаюсь со многими людьми, знаете, работа… должно быть, у вас такая же… Все парни в офисе были очень увлечены ею, хотя, насколько я помню, не могли держать язык за зубами, когда она вошла… как собаки во время течки. Она смеется, и я вынужденно киваю — тогда ничего особенного. «Конечно, я помню ее не только потому, что она была довольно хорошенькой, но и потому, что она сразу купила это заведение. Покупатель за наличные. В этом нет ничего необычного, учитывая, что мы — Winterton's и имеем дело с определенным кругом клиентов, но все же.»
Она поправляет лацкан своего элегантного и дорогого, но плохо сидящего костюма, и я не могу отделаться от мысли, что она посещает курсы похудения и не включает в свой рацион дорогое вино, которое пьет каждый вечер. Грехи за семь бокалов вина!
«Значит, вы определенно думаете, что это была она, эта Данни-Джо, та самая девушка? У нее один из тех пронзительных голосов, которые пронзают тебя насквозь, как гвозди по классной доске.
«Подробно ли она рассказывала о своей личной ситуации: парень, семья, работа, откуда взялись деньги на покупку квартиры?»
«Хм, я верю в наследство, по крайней мере, я думаю, что она так сказала. Вообще-то, я захватил с собой это досье. В нем указано ее удостоверение личности с фотографией и имена адвокатов, которых она использовала для продажи. Я уверен, что они смогут помочь тебе в…»
Я почти выхватываю у нее папку, что заставляет ее посмотреть на меня с мгновенной тревогой.
Она только что сказала, что удостоверение личности с фотографией.
Дэвис, который уже начал рыться в ящиках и шкафах, замечает мою срочность и подходит. Я раскладываю бумаги на белом кожаном диване, документы и фирменные бланки, обыски и управление земельного кадастра и… да, есть ксерокопия паспорта… Я беру его в руки и смотрю на него, а потом у меня начинает кружиться голова.
«Ну, она была в своей собственной заднице, не так ли? Наша клиентура…» Дэвис подражает отрывистому голосу Ланы Джонс, когда она со скрежетом выезжает с подземной автостоянки. «Терпеть не могу агентов по недвижимости, черт возьми, они сами справляются». Она бросает на меня двойной взгляд». Ты в порядке, босс? Ты выглядел немного нездоровым, немного бледным.
Мне удается кивнуть. Мое горло сжимается, как в тисках. Мое сердце работает на пределе, колотится о грудную клетку, дыхание становится проблемой.
«Ну, в задницу ей или нет, но благодаря ей мы теперь знаем, как выглядит эта сучка, «ликующе говорит Дэвис, «и теперь она у нас будет».
Я буквально не могу говорить, даже хрипеть. Мой мозг чувствует себя так, словно ему сделали лоботомию, и он не соединяется с моим ртом. Думаю, у меня начинается шок. Фотография, фотография на паспорт… девушка — женщина — на фотографии, это была не Данни-Джо, по крайней мере, не такая, какой я ее знаю. Это была Флоренс. Флоренс Уильямс. Женщина, с которой я недавно провел ночь. Женщина, чей лоб я поцеловал, чей интимный запах все еще ощущается в моих ноздрях.
Флоренс — Златовласка. И это неожиданное откровение поразило меня до такой степени, что я мысленно отключился; такое же чувство, как когда Боб Дженкинс сказал мне, что Рейчел мертва. Это серьезно ставит под угрозу мою позицию. Фактически, это ставит под угрозу все гребаное дело. В моем воображении разыгрывается сцена суда: ее адвокаты, документы Ребекки Харпер, разбирающие меня на части прямо в суде. «Ты хотел заняться с ней сексом, не так ли, инспектор Райли, и когда она тебе отказала, ты начал разжигать кампанию ненависти против нее…»
Я говорю себе не паниковать, паника ничего не решает, но мои внутренности отчаянно распутываются, как старая веревка. Это кошмар, нереальное и дьявольское совпадение, которое я изо всех сил пытаюсь осознать. И вопросы, которые продолжают поднимать головы над парапетом, таковы: почему и как?
Наши «отношения» прокручиваются в моей голове, как зернистые кадры с камер видеонаблюдения. Первое «свидание» в пабе, когда я забыл, что должен был встретиться с Недотрогой… Ночь в суши-ресторане, блеск ее нижнего белья, ее рука, когда она провела моей вверх по своему бедру, ее мягкая влажность… Прогулка по Гайд-парку после, слушание пения птиц, когда мы, спотыкаясь, шли слегка пьяные, Флоренс бежала впереди… платье и байкерские ботинки, которые были на ней, и цветок, который я сорвал и подарил ей. Это кажется нереальным. Ничего из этого.
Знала ли она, кто я такой?
Это какая-то больная и извращенная игра?
Неужели она все это время играла со мной?
Но больше всего меня гложет то, что я ничего не почувствовал. Ни тревожных звоночков, ни красных флажков, ни неприятного ощущения, что что-то не так. Не обращай внимания на мою печально известную интуицию, на которую я так сильно полагаюсь. И я чувствую себя неловко; она полностью одурачила меня, эффектно обвела вокруг пальца. Я снова думаю о той ночи в отеле, о ее обнаженной коже, прижатой к моей, и о том, как близко я был к тому, чтобы заняться с ней любовью.
Я говорю «Слава Богу» вслух, когда сигналю Дэвису остановиться, а затем меня тут же тошнит от дверцы машины.
Грин Паркс выводит меня из себя. Это такое место, которое снаружи выглядит так, словно может быть гостеприимным, с его веселым викторианским шармом и гладким каменным фасадом, подвесными корзинами с петуниями и ярко-красной дверью. Но это метафорический эквивалент прикрытия мочи духами. И здесь, похоже, верхними нотами eau de urine одержали победу.
Медсестра приветствует меня и Дэвиса приветливой улыбкой, которая опровергает кошмарную грусть, которую, я уверен, она испытывает ежедневно. Я нахожу это странным, на самом деле, потому что, несмотря на мою работу, я так и не привык видеть и слышать о зверствах, с которыми сталкиваются люди и которые причиняют друг другу. Они все еще могут шокировать меня. Однако медсестра Арлингтон, как она себя называет, похоже, утратила чувствительность к своему окружению.
Никогда не ожесточайся, Дэнни, говорила Рейч, не позволяй работе лишить тебя того мягкотелого дерна, которым, я знаю, ты являешься внутри.
Но хотя снаружи Грин Паркс выглядит так, будто это мог бы быть отель, внутри нет места двусмысленности. Это больница; психиатрическая лечебница, приют. Серое пространство, которое, кажется, захватывает ваши зрачки и все ваше периферийное зрение, люди, разгуливающие в белых костюмах, как астронавты. Атмосфера наполнена пронзительными звуками и криками, звуками тоски и отчаяния. Это такое место, которое вскоре свело бы с ума здравомыслящих людей. Да, по сути, это «Пролетая над гнездом кукушки». Это был определяющий момент Николсона, не так ли? Он даже превзошел свою игру в Сиянии в том фильме, и он чертовски великолепен в Сиянии. Черт, кто был ведущей актрисой, сыгравшей в нем его жену? Я вижу ее, я знаю ее имя… черт возьми,… такая зубастая и неуклюжая, блестяще сыграла запуганную жертву.
Медсестра Арлингтон производит на меня впечатление суровой стервы, скрывающейся за улыбкой, робота, почти недочеловека. Или, возможно, она просто нашла способ справляться с работой в таком месте, как это, — месте для психически неуравновешенных детей и молодых взрослых. Грусть буквально сочится с уродливых, выцветших занавесок в цветочек, которые почему-то кажутся неуместными, неудачной попыткой скрасить ад. Я должен задаться вопросом, что это за призвание у Арлингтона? Я почти уверен, что в Lidl платят лучше.
«Доктор Мэгнессон ожидает вас», — говорит она с акцентом, который я не могу определить. Может быть, восточноевропейка? На самом деле это не имеет значения, но звучит так же сурово, как она выглядит, и я думаю о том, что маленькая шляпка и платье, которые на ней всегда олицетворяли комфорт, комедию и даже сексуальность в нашей культуре, но, вероятно, означают что-то совсем другое для потерянных душ, которые существуют подобно призракам среди этих серых стен.
Дэвис выглядит такой же взбешенной и смущенной, как и я, что подтверждает, что она в полном здравом уме. Нас ведут по холодному серому коридору. Двери в камеры находятся слева, и у них появляются лица, когда мы идем по ним под звуки хлопающих дверей и лязга ключей. Воздух время от времени оглашается криками. Молодая девушка, подросток, максимум пятнадцати лет, я бы предположил, с сальными черными волосами и в сером спортивном костюме, который, кажется, сливается со стенами, машет нам, и я улыбаюсь и машу в ответ.
«Не пугайся. Новые люди. Новые лица. Они всегда так реагируют», — говорит Арлингтон, как будто они собаки в питомнике. Я чувствую, что она испытывает презрение к беднягам, за которыми ухаживает, и мне это не нравится. Улыбки здесь кажутся редкостью. Молодые психически больные и невменяемые преступники. Как это происходит? Я думаю о ней, о Флоренс, о Ребекке Харпер и удивляюсь, как ты мог быть таким испорченным в девять лет, что оказался здесь? Я наивен? Вероятно. Но дети не рождаются злыми, не так ли? Пренебрежение, заброшенность, жестокое обращение… Редко можно не увидеть хотя бы одно из этих проявлений как предвестников ухудшения психического состояния ребенка. Статистика доказывает, что многие люди, ставшие жертвами жестокого обращения, сами становятся насильниками. Я не думаю, что это правильно; я не думаю, что это оправдание. Но я действительно думаю, что это многое объясняет.
«Доктор Мэгнессон очень занята, я уверен, вы поймете, но она согласилась принять вас. Ваш коллега объяснил срочность».
Я думаю, сестра Арлингтон ждет от меня благодарности, поэтому я намеренно воздерживаюсь от нее. Она мне не очень понравилась. Я изо всех сил стараюсь держать себя в руках.
«Это ее кабинет», — она резко останавливается и стучит в серую дверь. Я почти ожидаю, что она скажет: «Доктор вас сейчас примет», но она резко разворачивается на своих губчатых каблуках, даже не попрощавшись, и в этот момент до меня доходит… Шелли Дюваль.
Элизабет Мэгнессон, в отличие от медсестры Арлингтон, имеет доброе, открытое лицо, круглое, как луна, и почти такое же бледное. Где-то, я бы сказал, ей за пятьдесят; ее волосы представляют собой непослушную массу колышущихся черных локонов, тронутых сединой, и она носит очки, сидящие на кончике тонкого носа. Она странно привлекательна в причудливом, богемном смысле, и я полагаю, что в расцвете сил она, вероятно, была весьма эффектной.
Ее кабинет суров: ничем не украшенные серые стены, письменный стол с двумя разномастными стульями напротив. Посреди комнаты стоит шкафчик, корзина для бумаг и низкий деревянный столик. Пальмовое растение в горшке в углу — это попытка придать ему чуть менее непривлекательный вид, но акцент сделан в значительной степени на маргинальности. Это мрачно, внутренний эквивалент отчаяния». Ты здесь, чтобы поговорить со мной о Бекке, да, Бекке Харпер? У нее слабый, но заметный акцент. Я ставлю на скандинавский.
Бекка.
«Да. Я инспектор Райли, Дэн Райли, а это сержант Дэвис. Мы расследуем предполагаемые убийства Найджела Бакстера и Карен Уокер и считаем, что вы сможете нам помочь».
Она официально кивает нам». Я, конечно, могу попытаться, детектив Райли. Пожалуйста, присаживайтесь, вы оба.
Я вежливо отказываюсь. Я обеспокоен тем, что, если я сяду, я могу никогда больше не встать.
«Я так понимаю, Бекка, у нее какие-то неприятности?»
Я слишком громко прочищаю горло. Меня подташнивает, я думаю, все еще не оправившись от шока. Флоренс — это Данни-Джо, а Данни-Джо — Ребекка, а Ребекка — Златовласка. И Златовласка жестоко убила двух человек. И я был с ней в постели. Я была близка с хладнокровным убийцей, и реальность этого только сейчас начала просачиваться через брандмауэр, который я пыталась воздвигнуть в своей голове в попытке не принимать правду. Я напоминаю себе, что я здесь, чтобы выполнять работу, мою работу, и что сейчас мне нужно держать себя в руках больше, чем когда-либо.
«Немного воды, детектив?» Спрашивает она, возможно, почувствовав мое смятение. Она наливает немного в бумажный стаканчик из кувшина на своем столе, и я с благодарностью принимаю его.
«Нам нужно поговорить с Ребеккой Харпер в связи с убийством двух человек. Убийства, которые оба были инсценированы как самоубийство. Мы думаем, что она может быть ответственна за эти убийства, доктор Мэгнессон, и что она, возможно, разыгрывает какую-то сказочную фантазию, а именно историю о трех медведях… вы знакомы с ней?».
«Да, да, конечно, я такая». Она выглядит слегка оскорбленной, но если она и удивлена или шокирована этим предложением, то никак этого не показывает.
«Мы надеялись, что вы могли бы дать нам некоторую информацию о мисс Харпер. Мы полагаем, что в детстве она провела некоторое время здесь, в Грин Паркс, и что вы были ее терапевтом, это верно?»
«Нет. Я был ее врачом. Официально остаюсь им до сих пор. И как таковой, вы должны понимать, что у меня есть обязательства по отношению к моему клиенту, конфиденциальность между детективом и клиентом. Но я также осознаю, что закон требует от меня делиться информацией в случае возникновения подобной ситуации.»
Я рад это слышать». На карту поставлены жизни, доктор Мэгнессон. Мы считаем, что Ребекка Харпер очень опасна и что она, возможно, ищет или, возможно, уже выбрала свою третью жертву; жертвой, по нашему глубокому убеждению, может быть ребенок, несовершеннолетний».
«Ты имеешь в виду медвежонка?
«Да. Вы, кажется, не удивлены, доктор. Это была фантазия, которую она обсуждала с вами, история о трех медведях?
Мэгнессон выдыхает, снимая очки и кладя их на стол. «Мы обсудили многое, очень многое за то время, что она провела здесь во время наших сеансов, вы понимаете. В конце концов, я довольно хорошо узнал Бекку, или, возможно, совсем ее не знал. Я никогда не знал наверняка. Я опечален, услышав об этой ситуации, но удивлен?» Она качает головой, кудри развеваются.
«И почему это?» Я чувствую, как желчь снова поднимается по моему желудку ко рту и собирается ли она обратно?
«Пожалуйста, — говорит она, — я действительно думаю, что будет лучше, если ты присядешь».
«Ребекка Харпер впервые приехала в Грин Паркс более двух десятилетий назад, если быть точным, двадцать четыре года назад. Ей было девять или, может быть, десять лет, когда она прибыла сюда, я забыл, когда именно, ее перевели из института для малолетних правонарушителей, поскольку было ясно, что она страдает проблемами с психическим здоровьем и нуждается в особом уходе. По моему мнению, ее с самого начала не следовало отдавать в обычную клинику; она прибыла в ужасном состоянии. Ее назначили ко мне, это мое первое дело после получения квалификации психиатра, на самом деле, возможно, именно поэтому у меня такая… «доктор Мэгнессон подыскивает нужные слова. Я подозреваю, что она собирается сказать «нежность», хотя благоразумно воздерживается от этого.
Но я понимаю ее чувства лучше, чем она думает.
«По сей день, детектив, после двадцати четырех лет работы в этой больнице, из всех пациентов, которых я видел и которые находились под моим наблюдением, Бекка остается одним из самых сложных и, откровенно говоря, увлекательных случаев, с которыми я когда-либо работал».
«Ты говоришь это так, словно это какой-то заслуженный Врач».
Она задумчиво улыбается. «Ну, с профессиональной точки зрения, Бекка была редкостью».
«О, и почему это?» Я делаю глоток воды и быстро ставлю стакан на стол. У меня дрожат руки.
«Она была детской психопаткой, хотя многие мои современники предпочитают называть это состояние другими, более приятными ярлыками, особенно когда речь заходит о несовершеннолетних, но это не мешает ей оставаться такой, какая она есть. Кто она — по моему профессиональному мнению, конечно. Но она получила чрезвычайно высокий балл по шкале Левенсона, которая была относительно новой в то время.
«Шкала Левенсона»?
«Да, тест на психопатию, изобретенный Мишелем Левенсоном. Это серия вопросов «да» или «нет». Это, конечно, не следует путать с расследованием Левесона, что совсем другое дело. Она улыбается, по-видимому, довольная такой злободневной политической шуткой.
«Ребекку Дэвис посадили сюда, потому что она убила свою мать, это верно?» Дэвис спрашивает.
«Да. Предположительно. Хотя следствие зарегистрировало смерть как несчастный случай. Не было никаких доказательств, только признание Бекки».
«Ты веришь, что она была ответственна?»
«Не имеет значения, во что я верю на самом деле, детектив Райли. Важно, что она верила, что несет ответственность за это, хотя столь же вероятно, что ее мать покончила с собой».
«Если это было так, то с какой стати Ребекке заявлять, что она убила свою собственную мать? В результате она оказалась в тюрьме?»
Доктор Мэгнессон делает паузу и прямо смотрит мне в глаза». Я должен немного подробнее рассказать об этом случае. Это сложный случай, на самом деле не такой простой, как вы, возможно, думаете, и не очень приятный.
«Я ничего не думаю, доктор Мэгнессон, поэтому я здесь, чтобы вы могли сказать мне. Зачем ребенку признаваться в убийстве собственной матери, если это неправда?»
Она снова выдыхает. «Все мы обладаем психопатическими чертами характера, детектив Райли, в правильной мере они могут быть очень полезны для продвижения по жизни и достижения успеха, без сомнения, и в вашей работе тоже». Она мягко приподнимает бровь. «Бекка действительно была хрестоматийной, полностью лишенной эмпатии, очаровательной и убедительной, на самом деле чрезвычайно симпатичной. Однако она была в высшей степени манипулятивной фантазеркой, грандиозной, бесстрашной, совершенно равнодушной к своему собственному деструктивному поведению и тому эффекту, который оно оказывало на других. Вполне вероятно, что она убила свою мать, но столь же вероятно, что ей понравилось внимание, которое она получила за то, что сказала, что убила. Ее история изменится в соответствии с ее потребностями; в одной версии она будет изображать себя жертвой, в другой — нераскаявшейся преступницей.»
«Ты сказал, Ребекке было всего девять лет, когда она приехала сюда. Это так молодо, «говорит Дэвис, не в силах скрыть грусть в голосе. — Ты думаешь, она родилась психопаткой?»
Доктор Мэгнессон разводит руками. «Ах, великие дебаты. Некоторые эксперты считают, что это возможно, да, другие — нет, и многие другие не определились. Это не точная наука».
«Итак, какое место ты занимаешь, доктор?»
Мэгнессон тщательно обдумывает этот вопрос. «Каждый случай индивидуален, но в случае с Беккой паттерны ее мозга были другими, структуры ее префронтальной коры, «она указывает выше своих глаз, проводя пальцем горизонтально над ними, — вот эта часть отвечает за ваши эмоции, ярость, гневливость, счастье, радость, боль, способность испытывать сочувствие, любовь, сексуальное удовольствие, страх; она регулирует их все, выделяет химические вещества в ответ.… Эта часть мозга Бекки после тестов показала нарушение реакций и необычные паттерны. Я помню, как однажды она приняла участие в эксперименте, где мы показывали ей различные изображения, наблюдая за ее реакциями и рефлексами моргания. Изображения варьировались от очень милых и располагающих к себе котят и младенцев, полей, полных цветов, красивых пейзажей и тому подобного, до расчлененных тел, обугленных останков детей, погибших в пожарах, сцен убийства гризли, довольно отвратительных вещей, не в последнюю очередь для ребенка. Результаты были поразительными. Рефлексы и реакции Бекки были почти идентичны всем изображениям, которые ей показывали, а это означает, что она не могла различить эмоциональной разницы между обезглавленным трупом и милым щенком; она не была ни тронута, ни оттолкнута, ее не беспокоило и то, и другое. Было необычно видеть это в ком-то столь молодом.»
«Вы не ответили на вопрос, доктор».
«Разница между психопатом, ставшим генеральным директором успешной компании, и хладнокровным убийцей, я думаю, довольно проста…»
«Это так? Как?
«Травма, «говорит она, «жестокое обращение. Убийцы-психопаты, с которыми я сталкивался на протяжении всей своей карьеры, все без исключения пострадали от жестокого обращения или какой-либо травмы в раннем детстве. Итак, чтобы ответить на ваш вопрос, и да, и нет. По моему мнению, Бекка родилась с заметными различиями в префронтальной коре и паттернах мозга, так что, возможно, генетика сыграла свою роль, но именно жестокое обращение и травмы, которые она перенесла в детстве, вызвали эти характеристики и превратили ее в то, чем она была и является».
«Что именно?»
«Психопат, детектив, как я уже говорил».
Я не хочу вступать в дискуссию о природе или воспитании с доктором Мэгнессон; я подозреваю, что у нее на двадцать четыре года больше опыта, чем у меня.
«Похоже, Ребекка в свое время сменила много личин, доктор Мэгнессон. Использовала псевдонимы и маскировку».
«Да, это не так уж удивительно. Бекка утверждала, что, когда она была на моем попечении, у нее было несколько личностей. Хотя она определенно не была шизофреничкой, во всяком случае, не в традиционном смысле. Она искренне верила, что она больше, чем один человек с совершенно отдельным, уникальным набором эмоций, мыслей и мнений. В медицинских терминах мы называем это «расщеплением», при котором тяжело травмированный человек, усвоивший свои ущербные чувства, создает других персонажей в качестве механизма преодоления. По сути, те, кто страдает, отказываются от своего истинного «я» в пользу более… приятной личности, маски, если хотите, хотя она, я должен отметить, действительно очень реальна. Видите ли, в основном, их подлинное «я», чувства и эмоции предали их, остались неудовлетворенными или были каким-то образом высмеяны, проигнорированы или принижены, поэтому они полностью избавляются от этих чувств, становясь кем-то другим. Чувствовать что-то сделало бы их людьми, заставило бы взглянуть в лицо своим глубоким эмоциональным ранам, и это было бы слишком болезненно, возможно, даже привело бы к самоубийству, что я наблюдал в некоторых случаях у пациентов с психозом, которые пытались залечить свои глубинные раны.» Она выглядит опустошенной, когда говорит это: «Ребекка Харпер была глубоко встревожена, возможно, это был самый встревоженный ребенок ее возраста, которого я когда-либо лечил за свою карьеру. Когда она прибыла, у нее также было биполярное и антисоциальное поведение.»
Тогда это первое место в списке вечеринок на день рождения для всех.
«Она была не очень хорошей маленькой девочкой, детектив. Но она все еще была маленькой девочкой».
«Маленькая девочка, которая убила свою мать». Добавляет Дэвис.
Затем встает доктор Мэгнессон. Она маленькая и с пышными формами. Интересно, есть ли у нее собственные дети. «Может быть, и так. Но Бекка искренне верила, что то, что она делала, было актом милосердия, а не убийством, смерть ее матери была убийством из милосердия в ее представлении, по крайней мере, так она заставляла нас верить.»
— И ты, я имею в виду, поверил ей?
Она снова выдыхает. «Бекка уже тогда была очень манипулятивной личностью, умной, очень правдоподобной, демонстрирующей все характерные черты таких личностей, страдающих психопатией. Я думаю, она обманула многих людей во власти, «добавляет Мэгнессон, «иногда даже меня. Это сложное расстройство… Буду честен, детектив, я никогда не был уверен, верила ли сама Бекка в то, что она сделала, действительно было актом милосердия, или она просто пыталась заставить нас поверить в это в попытке контролировать свое окружение и манипулировать им. Однако я убежден в одном: она действительно подверглась жестокому обращению со стороны своих родителей, и, безусловно, своего отца. Может, она и фантазерка, но мой опыт, моя интуиция с самого начала подсказывали мне, что она не лгала о жестоком обращении.»
Ах, опять старая история с интуицией.
«Как она это сделала?» Спрашивает Дэвис, что должно было стать моим следующим вопросом. «Как она убила свою мать?»
«Она сказала, что ее мать упала с лестницы, только это не убило ее сразу, поэтому она закрыла лицо подушкой, чтобы завершить дело, хотя это не было задокументировано в ходе расследования. При вскрытии нигде не было зафиксировано факта удушения.»
«И она пыталась скрыть это, представив все так, будто ее мать покончила с собой?»
Тогда никто не дурак. Даже в девять.
«Чтобы сознательно пытаться скрыть свои преступления, нужен расчетливый ум, не так ли, доктор Мэгнессон?»
Она смотрит на меня поверх оправы очков, которые снова водружены у нее на нос. «Да, полиция изначально так и думала. Но на самом деле я верю, что Бекка хотела, чтобы ее разоблачили. Делая то, что она сделала, Бекка сказала мне, что, убрав свою собственную мать, она надеялась, что она тоже избавится от своей дьявольской ситуации — акт отчаяния, самосохранения. Она рассказала мне, что ее отец был жестоким девиантом самого худшего сорта; что он приводил проституток обратно в дом, связывал их и издевался над ними в присутствии Бекки и ее матери. Во время регрессивной терапии она рассказала о ранних воспоминаниях о том, как слышала крики ужаса и боли этих женщин. Иногда, по ее словам, он заставлял ее и ее мать смотреть, как он насилует их, или заставлял свою жену присоединиться к насилию. Она утверждает, что он бил их обоих регулярно и жестоко, но следил за тем, чтобы большинство их синяков были скрыты и не были видны — худшими, конечно, были психологические. В другой раз она вспомнила случай, когда съела несколько конфет перед обедом, обычный детский проступок. В качестве наказания она утверждала, что ее отец так сильно прижег ей язык утюгом, что он увеличился в три раза, и она не могла говорить или есть больше недели. В конце концов ее мать оставила попытки защитить ее и стала настолько нечувствительной к жестокому обращению, что в конце концов она стала похожа на ходячих мертвецов, зомби. Часто во время наших бесед Бекка называла свою мать «призраком». По ее словам, ее отец был настолько искусен в воспитании и контроле над окружающей средой, что в конце концов Бекка рассказала мне, что они с матерью иногда ссорились из-за того, кто выдержит больший удар. Фактически это превратилось в соревнование между ними, кто выдержит наибольшее наказание. Когда она прибыла сюда, в больницу, уровень кортизола у нее зашкаливал за шкалу Рихтера. Девушка постоянно находилась в режиме борьбы или бегства и, похоже, не понимала никакого другого способа существования, что, безусловно, соответствует описанному ею жестокому обращению.»
«Неужели никто не заметил, что происходит? Школа, родственники, соседи — кто угодно»? Почему власти не были предупреждены? Наверняка кто-то должен был заподозрить, что с ними так плохо обращались. Отец когда-либо привлекался к уголовной ответственности, проводилось ли какое-либо расследование?»
«Детектив, никогда не было записей о каких-либо сообщениях или даже подозрениях на жестокое обращение, но это не значит, что его никогда не было. Я уверен, что в вашем положении вы хорошо знаете, насколько умными и манипулирующими могут быть эти люди, психопаты и насильники, и я действительно придерживаюсь мнения, что отец Бекки, вероятно, сам был одним из них. Они пойдут на многое, чтобы остаться незамеченными. И обычно это вполне правдоподобно. Психопаты по самой своей природе невероятно правдоподобны. На самом деле, их правдоподобность — один из величайших симптомов психопатии как таковой. Она делает паузу.
«При условии, конечно, что все это правда».
Мэгнессон пристально смотрит на меня. «Он, конечно, отрицал какие-либо нарушения, отец. Когда мы разговаривали с ним, чтобы оставить отзыв о его дочери, он сказал нам, что искренне верит, что Ребекка родилась злой. Он сказал нам, что он и его жена заметили, что она проявляла «необычное» поведение практически с рождения, и что он подозревал, что она неоднократно причиняла вред или калечила различных домашних животных по соседству. Он рассказал нам историю о кролике, которого они подарили ей на седьмой день рождения. Как Бекка обожала его и стала с ним неразлучна, пока однажды она не попыталась посадить его обратно в клетку, и животное ее поцарапало. На следующий день кролика обнаружили мертвым со сломанной шеей и отсутствующим глазом. Бекка сказала своим родителям, что, должно быть, она неправильно закрыла клетку и что на нее напала лиса и убила ее, а затем она небрежно спросила, что у нас на ужин.
«Однако истории Бекки были очень контрастными; она рассказала, как ее отец начал подвергать ее сексуальному насилию в пять лет, и что в конце концов она научилась с нетерпением ждать жестокого обращения, а также любви и привязанности, которые он проявит к ней после того, как это произойдет. Она жаждала этого короткого промежутка, этих пяти минут благосклонности. Само по себе насилие было всего лишь неприятной прелюдией к достижению этого момента утешения.»
Пять лет.
Мы с Дэвисом обмениваемся взглядами.
«Откровенно говоря, детектив, я хотел помочь Ребекке Харпер больше, чем когда-либо хотел помочь другому ребенку за всю свою карьеру. Но она была настолько повреждена, что это было все равно, что пытаться склеить оконное стекло, которое разлетелось на миллион крошечных осколков. Я — мы — конечно, пробовали: психотерапию, лекарства, КПТ, регрессию, электрошоковую терапию, долгие часы лечения, как традиционного, так и нетрадиционного. Но лекарства не подействовали.»
Они только делают тебя хуже…
«На самом деле, во всяком случае; иногда они поддерживали ее в спокойном, почти вегетативном состоянии, но они не устраняли ущерб. Были времена, когда я чувствовал, что мы добились прогресса; она была, остается высокоинтеллектуальной девушкой, ну, теперь женщиной, но всякое сочувствие было убито в ней, по сути, превратив ее в эмоционально бесплодную оболочку. В период полового созревания она стала склонна к самоубийству, страдала от расстройств пищевого поведения и причиняла себе вред.»
Я думаю о ее теле; Я видел его, я не присматривался, недостаточно внимательно.
«Я не питала иллюзий относительно прогноза Бекки, «продолжает она, «но я всегда надеялась, что смогу помочь ей достичь уровня, на котором она сможет продолжать вести относительно нормальную жизнь, где она не будет продолжать переносить столько травм. Где она могла научиться управлять своим состоянием, контролировать его, если не лечить. Что возвращает нас к вашему первоначальному вопросу. Если человек рожден психопатом, его можно вылечить не больше, чем вы или я можем изменить цвет своих глаз или волос. Мой коллега однажды описал это так: психопат — это кошка среди мышей. Вы можете научить кошку вести себя как мышь, и кошка может научиться вести себя как мышь и жить среди них, но она всегда будет кошкой.»
Очевидно, что доктор Мэгнессон — женщина, которая очень заботится о своих пациентах, что она серьезно и относится к своим обязанностям лично. Это достойно восхищения. Я думаю о вечере в японском ресторане, о женщине, с которой я сидел и которую в итоге держал в объятиях; о милой, почти красивой, остроумной, интеллигентной женщине, которая даже на мгновение немного напомнила мне мою Рейчел, и я не могу сопоставить ее с человеком, которого Мэгнессон описывает сейчас. Меня охватывает чувство вины, сожаление и гнев одновременно, как будто я съел все свои нелюбимые блюда одновременно и меня вот-вот вырвет их все.
У Дэвис звонит телефон, и она встает, извиняясь, выходит из комнаты.
«Вы думаете, Ребекка Харпер способна убить ребенка, доктор Мэгнессон?» Я спрашиваю.
Она наливает себе немного воды из кувшина и делает глоток, громко сглатывая, когда снова проводит губами по зубам. «Я думаю, детектив, что Бекка очищает себя и свое прошлое этими убийствами; мужчина представляет ее отца, женщину, ее мать и ребенка…» она делает паузу. «Ребенок, по ее мнению, эквивалентен убийству себя, своего ложного «я» — возможно, позволяя ей снова стать цельной, в ее сознании, конечно. Итак, отвечая на ваш вопрос, детектив, — серьезно говорит она, — да, к сожалению, знаю.
Согласно судебно-медицинской экспертизе, отпечатки, найденные в квартире Карен, совпадают с отпечатками, найденными в квартире Ребекки Харпер, так что можно с уверенностью предположить, что они принадлежат одному и тому же человеку. Конечно, это не доказывает ничего, кроме того факта, что Ребекка была в квартире Карен, в чем она уже призналась, и это не делает ее преступницей.
Все, что у нас есть, это предположения; косвенные улики, ничего конкретного. Этого достаточно, чтобы привлечь ее к ответственности, и это все, что меня сейчас волнует. Я не хочу, чтобы смерть ребенка была на моей совести. Черт возьми, я не хочу ничьей.
«Удушение», — я бросаю взгляд на Дэвиса, который только что повесил трубку после разговора с Виком Лейтоном и передает результаты Вика. «Как у ее собственной матери… и криминалисты нашли ДНК, босс», — теперь она оживлена, взволнована, — «на медведе. Такая же ДНК найдена в квартире Ребекки».
Я произношаю безмолвную молитву.
«Даже лучше, босс»… она купила его в магазине на Пикадилли. Ассистентка опознала ее. Она приходила на прошлой неделе, заказала специально сшитое платье с пейсли и все такое. О, и они нашли ее заточение… какое-то хранилище на Квинсуэй. Хардинг и Бейлис сейчас на пути туда».
«Хорошо, «говорю я, — скажи им, чтобы они отправили туда и криминалистов». Интересно, что они там найдут. Возможно, ее компьютер; на ее компьютере записан наш краткий обмен электронными письмами.
Дэвис заметно приободрился.
«Не считай своих цыплят до того, как они вылупятся, Дэвис. Мы не знаем, где она, помнишь?»
Я не хочу портить ей кайф, но я знаю по горькому опыту, что не стоит слишком волноваться, когда у тебя такой перерыв.
Некоторое время мы молчим. Начинается небольшой дождь, и звук дворников перемежается им.
«У нее там была довольно запутанная жизнь…» Дэвис, наконец, заговорив, говорит так, словно думала о том же, что и я, только на самом деле это не одно и то же, потому что она не спала с этим потенциальным убийцей.
Я могу только снова кивнуть. Мой мозг болит, как будто он поражен смертельной болезнью и медленно чернеет. Я знаю, что если я сейчас вернусь в участок, то мне придется признаться Вудсу во всем; мне придется объяснить то ужасное совпадение, что каким-то образом я познакомился с подозреваемым лично. Его первой заботой будет то, насколько серьезной опасности это подвергнет все дело, но моя первая забота и единственное, что сейчас имеет значение, — это чтобы Ребекке Харпер больше не пришлось убивать. И у меня есть идея.
Я звоню Фионе Ли.
«Обидчивый?» Сообщение отправлено прямо на голосовую почту. Чушь собачья. Я оставляю ей сообщение с просьбой, ну, на самом деле говорю ей, что что бы ни случилось, она не должна публиковать фотографию подозреваемого, которого она знает как Данни-Джо. Я повторяю это дважды, делая ударение на слове «не надо». Я надеюсь, что она понимает сообщение во всех смыслах.
Я высаживаю Дэвис на вокзале и говорю ей, чтобы она последовала за Хардингом и Уиллисом на склад и сообщила мне, что они найдут. Затем я говорю ей отложить интервью для прессы, которое мы запланировали, отвечать на любые звонки и ждать, пока я вернусь.
«Но я думал, ты хочешь, чтобы ее фотография была опубликована? Я думал, ты хочешь стать достоянием общественности? И мне специально сделали прическу, которая, черт возьми, тоже обошлась мне в целое состояние».
«Подожди, пока я не разрешу. О, и Дэвис…» Она оборачивается, и я улыбаюсь, кивая ей головой. «Тебя ограбили».
Я подъезжаю к своей, нашей квартире и выключаю двигатель. Инстинктивно моя голова опускается на руки, тяжелая, как шар для боулинга. Я думаю о Джанет Бакстер в ее практичных туфлях и практичном кардигане, о том моменте, когда я сказал ей, что ее муж был убит, наблюдая, как горе каким-то образом расползается по ее лицу, как ядовитый плющ. И в моем сознании вспыхивает образ пятилетней девочки, хорошенькой маленькой блондинки, подвергающейся постоянному насилию, вынужденной наблюдать, как ее собственную мать избивают и насилуют группой незнакомых мужчин, как ее отец заставляет ее делать невыразимые вещи. Образы вскрытых, окровавленных запястий проносятся передо мной, как стоп-кадры, и я вижу, как она торжествующе держит на руках ребенка — совсем крошку. По ее рукам течет кровь, когда она поднимает его, как трофей.
Разговаривая с доктором Мэгнессон, я понял, что Ребекка Харпер еще опаснее, чем я мог себе представить. Возможно, теперь у меня есть некоторое представление, почему и как она стала такой, какая она есть. И это вызывает у меня боль в груди, ты знаешь, одну из тех глубоких, ноющих, пустых болей, от которых перехватывает дыхание. Мой разум ускользает, как ртуть, во все стороны, противоречивое соединение печали и жалости ко всем вовлеченным. И все же я не могу, я не должен чувствовать тягу к сопереживанию. Я должен думать о жертвах, я должен помнить, что Мэгнессон сказал о психопатах и их гипнотической силе убеждения, их манипулятивных личинах. И все же часть меня чувствует, что она, Ребекка Харпер, сама не более чем жертва.
Я беру свой телефон и смотрю на него. Я понимаю, что это авантюра, которая может стоить мне всего расследования, возможно, даже моей карьеры. Я делаю глубокий вдох.
«Привет, это Дэниел, — пишу я. — я не могу перестать думать о тебе. Мы можем встретиться сегодня вечером?»
В парке оживленно, полно женщин с детскими колясками, несметное количество детей на буксире. Пронзительные крики детского восторга наполняют теплый весенний полдень, когда игровой парк заполняется маленькими людьми, их матери пытаются вести друг с другом разговоры, которые неизбежно прерываются, когда они занимаются своими перевозбужденными отпрысками.
«Это особенный день Джорджа»… да, это так, — воркует она, поднимая его из суперсовременной коляски и закрепляя на детских качелях.
«Веееееееее!» — она смеется, пытаясь нежно подтолкнуть его, ее сердце наполняется чем-то близким к радости, когда его маленькое личико озаряется. Он смеется милым, булькающим, заразительным хихиканьем. Сегодня будет его лучший день в жизни, и если бы он мог, то запомнил бы его таким. Она навсегда сохранит его в своем сердце и памяти, дорожа его последними улыбками и смешками. Его глаза расширяются, когда она толкает его взад-вперед и кормит мороженым, которое не одобрила бы его мать. После того, как он посидел на качелях, она отводит его на лужайку у пруда, где он может понаблюдать за утками и лебедями.
«Смотри, медвежонок, уточки-утята…» она указывает на птиц на воде, в то время как Джордж издает возбужденные, благодарные звуки из своей коляски. Он действительно любит уток. Они наблюдают, как они вместе легко скользят по спокойной воде, как маленькие плавучие лодочки, но она знает, что под поверхностью их крошечные перепончатые лапки яростно гребут, как моторы. Утки обманчивы; из-за них все кажется легким, без усилий, и у нее внезапно возникает желание бросить камень в одну из них, понаблюдать за страданиями животного, взъерошить его перья, вызвать рябь на воде. Она лезет в свою сумку за хлебом, который принесла с собой, и начинает грубо его разламывать, прежде чем передать немного Джорджу. Он кладет его прямо в рот, и она смеется.
«Нет, никакого медвежонка»… хлеб для уток.» Она бросает немного в воду и наблюдает, как птицы разворачиваются на 180 градусов и устремляются к нему, обгоняя друг друга в попытке первыми добраться до хлеба; выживает сильнейший. Есть мать со своими утятами, хотя они заметно подросли, уже не пушистые, но покрылись перьями, и она обходит свое потомство, чтобы сначала покормиться самой. «Эгоистичная мамочка-утка», — говорит она, и это заставляет ее вспомнить о своей собственной матери и матери Джорджа одновременно.
Рядом с ней появляется женщина с двумя детьми дошкольного возраста.
«Не подходи слишком близко к краю, Спенсер… «ее голос отрывистый и суровый. «Спенсер, ты меня слушаешь? Покажи Камилле уток… Спенсер! Камилла тоже хочет посмотреть на уток! Возьми ее за руку… вот и все, держи за руку свою сестру.»
Женщина бросает на нее быстрый взгляд со слабым подобием улыбки, молчаливый код признания между матерями, который она наблюдала, как будто все они втайне думают об одном и том же.
«Прекрасный день», — замечает она женщине.
«Прелестно, не правда ли», — соглашается женщина, оценивая ее, предположительно, чтобы определить, достойна ли она того, чтобы с ней поговорили. Но она не волнуется; у нее подходящая коляска, а Джордж безупречно одет в лучшее платье Petit Bateau в бретонскую полоску и новенькие ботинки Converse, и он прижимает к себе своего мягкого Софи жирафа, жирафа, который, кажется, является эталоном среди мам в клике, резиновую игрушку, которая сродни VIP-пропуску в эксклюзивный клуб. Джордж начинает нехарактерно для себя ворчать.
«Он хочет хлеб для себя». Она закатывает глаза, улыбается.
«Ты не должен их кормить, ты же понимаешь», — властно говорит женщина.
«Дети или утки?»
Женщина смотрит на нее, не зная, как отнестись к этому замечанию. «Там есть знак», — указывает она на деревянный плакат у кромки воды, на котором облупившейся красной краской четко написано, что посетители должны воздержаться от кормления птиц. «Недавно какие-то отвратительные подростки ранили одного из лебедей, которых вы знаете, бросали в бедняжку палки и камни и пытались накормить его чипсами и шоколадом…»
«Это ужасно», — говорит она». Вы не знаете, они предпочитают соль с уксусом?.. Кажется, у меня в детской сумке есть несколько мишек с помпонами.»
Женщина, похоже, ее не услышала». Маленькие мерзавцы.… их родителям должно быть стыдно.
«Да, они должны быть заперты, эти родители».
Почувствовав родственную душу, женщина придвигается ближе.
Спенни и Камилла обожают животных. У нас в саду две собаки, кошка и несколько цыплят. Они настолько едины с природой и животными, что обожают флору и фауну… Я вырастила их веганами… Однажды они попробовали курицу, но больше никогда, никому из них это не понравилось. Ты живешь где-то поблизости?»
«Да, в Бекенхеме».
«Ах, как мило. Раньше мы там жили, в этом году переехали в Лэнгли-парк».
«Переезжаем с двумя малышами и всеми этими животными — держу пари, это было здорово. Сколько им лет, Спенсер и Камилле?»
«Три с половиной, они близнецы. А твои?
«Ему почти десять месяцев».
«Боже, поверь мне, это происходит так быстро, как ураган. Не уверен, как я вообще выдержал все это, в основном пино и домино».… в основном два «о». Она громко смеется, как выстрел над прудом. «Твои в том возрасте, когда они все еще очень зависимы, мои двое только начинают становиться на ноги. Я теперь даже несколько минут не могу сходить в туалет одна. Она хохочет ужасным лошадиным смехом, от которого «Рейчел» хочется плюнуть ей в лицо.
«Да, это тяжело, — говорит она, — но так полезно». Это то, что она подслушала от матерей, слова и фразы, которыми они, кажется, делятся друг с другом, лгут друг другу и самим себе.
«Я все еще, черт возьми, восстанавливаюсь после родов спустя три с половиной года»… Пятнадцать часов сущего ада, но мне все же удалось родить естественным путем, только немного газа и воздуха. Спенни был самым трудным, потому что сначала они подумали, что он брешь, они собирались попытаться обратить его, но у меня было другое мнение, которое оказалось правильным. В конце концов, он оказался верным другом… я так рада, что мой муж в конце концов настоял. Они были в Портленде, частном заведении недалеко от Сент-Джонс-Вуд.»
«Я провела с ним всего пять часов, даже без газа и воздуха. Выбрала роды в воде. Он появился на свет, слушая Моцарта. Он был у меня дома». Ха! Получи это! Она чувствует, что эта женщина — одна из тех напыщенных, соревнующихся матерей среднего класса, которые всегда пытаются превзойти других матерей своими историями рождения и вехами в жизни детей. Это должно было бы по-королевски обоссать ее фейерверк.
«Это необычно для ваших первых домашних родов», — женщина выглядит расстроенной.
«Беременность протекала легко, «парирует она. — акушерка и доула присутствовали, никаких осложнений».
Джордж все еще ворчит, бросает своего жирафа на пол и начинает плакать. Женщина наклоняется, чтобы поднять его, и протягивает ему.
«Вот так, малыш, вот твой»… О, это Джордж! — говорит она, делая шаг назад и глядя на нее. «Это Джордж, не так ли?» Женщина выглядит смущенной. «Мальчик Мадженты»… ты? «она смотрит на нее с озадаченным выражением лица». Ты новая няня Мэгс?
Она чувствует, как сокращаются мышцы ее сфинктера. Глупая женщина только подошла и узнала Джорджа, знает только эту глупую пизду его матери. Они, должно быть, друзья.
«Нет, «спокойно говорит она, — это Майло, не так ли, поздоровайся, Майло».
Женщина непонимающе смотрит на нее. — Но, но это Джордж.… Я подруга Мэгс, Лавиния, мы все время приходим сюда вместе.… Я не видела его лица до этого момента, но… «она указывает, «это Джордж.
Она видит, что разум Лавинии работает на пределе возможностей.
«Вы, должно быть, ошибаетесь, «холодно говорит она, «может быть, он похож на Джорджа, кем бы ни был Джордж, но уверяю вас, это Майло, МОЙ Майло».
Женщина теперь ближе, бесстрашно осматривает коляску и смотрит на Джорджа так, как это делают шикарные и привилегированные люди.
«У тебя такая же коляска и игрушки для колясок»… У Джорджа есть угадай, как сильно я тебя люблю? Книжка-коляска и игрушка Софи-Жираф. Смотри, это определенно Джордж. Я узнаю его, это определенно Джордж Мэгс. Я постоянно вижу их здесь, в парке. Кто ты? На ее лице внезапно появляется беспокойство.
«Извините, вы ошиблись. Как я уже сказал, это мой сын Майло. Мы не знаем никакого Джорджа, и я не знаю никого по имени Мэгс или Маджента». Джордж все еще ворчит, и она протягивает ему немного хлеба, мгновенно заставляя его замолчать.
Женщина вызывающе делает шаг вперед и чувствует, как по ее телу разливается прилив адреналина. Лавиния начинает говорить, но внезапно Рейчел ахает: «Осторожно!» — и указывает себе за спину, туда, где двое детей Лавинии стоят в опасной близости от кромки воды. «Я думаю, тебе следует больше беспокоиться о своих собственных детях, чем о моих», — говорит она, прежде чем схватить коляску и увести ее прочь.
«Камилла! Спенсер! Сейчас же отойди от края!» Дети послушно карабкаются обратно по небольшому откосу к своей матери. «Подожди минутку», — рявкает Лавиния, следуя за Рейчел и кладя руку ей на плечо, чтобы остановить ее попытку уйти.
Она смотрит вниз на руку, лежащую у нее на плече, а затем снова на женщину. «Дотронься до меня еще раз своей гребаной рукой, и я отрублю ее и скормлю этим гребаным лебедям», — шипит она. «Ты понимаешь меня, ты вскочивший, старый мудак с кислой физиономией?»
Женщина отскакивает назад, явно потрясенная.
Рэйчел уходит уверенным шагом и, как только она убеждается, что за ней никто не следит, оглядывается через плечо назад.
Лавиния уже говорит по телефону.
Поговорим о гребаном невезении. Почему она должна была столкнуться с кем-то, кто знал Джорджа и эту его глупую сучку-мать? Она предполагает, что эта женщина, Лавиния, связалась по телефону с Маджентой и теперь задает всевозможные вопросы. Возможно, она сможет отговориться; возможно, она сможет сказать, что Лавиния, должно быть, все перепутала, или объяснить, что она назвалась его матерью просто для того, чтобы подстроиться, сыграть на жалости. Блядь, блядь, блядь. Но Маджента не из тех, кто особенно понимает или сопереживает. Это никуда не годится; это все испортило. Ей придется осуществить свои планы, сделать это сегодня днем, немного раньше, чем планировалось, и тогда она уедет оттуда. Маджента в Бате, навещает семью, как она говорит, но она лжет. Она видела подтверждение о посещении спа-салона выходного дня, которое оставила на кухонном столе несколько дней назад. Эгоистичная сучка развлекается с парой друзей в период менопаузы, без сомнения, в поисках какого-нибудь богатого члена, который можно было бы отсосать, пока они этим занимаются. Шлюхи, одетые в респектабельную дизайнерскую одежду, вот и все, чем они являются. Не больше, чем проститутки, которые думают, что только потому, что они ездят на четырехколесных автомобилях и делают покупки в Уэйтроуз, они выше шлюх из муниципального района, которые делают покупки в Примарке или Лидле и отсасывают мужикам за упаковку пива. Что ж, Маджента скоро почувствует последствия своего пренебрежения и своекорыстного поведения. Скоро она присоединится к совершенно другому клубу, в который ни один родитель никогда не захочет вступать. Сейчас она отведет Джорджа домой, накормит, искупает и в последний раз уложит спать. Ее прекрасный, драгоценный медвежонок. Она вспоминает слова Мадженты во время собеседования при приеме на работу: «Он спит как ангел, Рэйчел» — и это заставляет ее улыбнуться.
Звук ее мобильного телефона заставляет ее сердце упасть, когда она приближается к дому. Тот заносчивый снитч в парке… схватив его, она открывает текстовое сообщение, только оно совсем не от Мадженты. Это от Дэниела. Дэн, исчезающий Дэн. Ее сердце начинает учащенно биться. Он не может перестать думать о ней. Он хочет увидеть ее сегодня вечером. И она быстро чувствует, как к ней возвращается бодрость духа, как будто сами ангелы смотрят на нее сверху вниз.
Конечно, любит. Они всегда любят.
Накормленный, искупанный, переодетый и наевшийся «милки» Джордж спит в своей кроватке. Он выглядит таким красивым, таким умиротворенным, когда она изучает его лицо, как у фарфоровой куклы, такое совершенное. Его глаза закрыты, как будто кто-то нарисовал их на его лице ручкой в форме галочек.
«О, Медвежонок», — шепчет она ему, нежно поглаживая его нежную кожу, чувствуя слабую пульсацию на висках, кожа вокруг которых все еще тонкая. Она с любовью смотрит на него, держа в руках подушку для кормления. Она хочет увидеть, как он ускользнет под ней, почувствовать его последний вздох, навсегда попрощаться с Медвежонком, когда он присоединится к маме и папе на всю вечность. И тогда все будет хорошо. Но в последний момент она решает не делать этого. Пока нет.
Она оставляет Джорджа спать в его изысканной детской и идет в главную спальню, чтобы примерить платья из гардероба Мадженты. Стиль Мадженты ей не по вкусу, но есть некоторые вещи, платья, которые, вероятно, были у нее до рождения Джорджа, которые, похоже, ее размера. Она кладет их на кровать, чтобы осмотреть. Она ищет скромный, но привлекательный образ. Намек на сексуальность в сочетании с застенчивой респектабельностью. Она не переспит с ним сегодня вечером, даже если он будет умолять ее об этом. Она покажет Дэниелу, какая она на самом деле леди. Такая леди, на которой он мог бы жениться и провести свою жизнь. Леди, с которой он мог бы сбежать и начать новую жизнь там, где их никто не знает. Она снова думает о коттедже, о миниатюрных вьющихся розах вокруг деревянной двери и оконных ящиках, которые она старательно посадит, — о тех, которым соседи будут в равной степени втайне завидовать и восхищаться. Она снова чувствует прилив возбуждения, надежды.
Она не может выбрать между черным платьем-сорочкой от Jigsaw или чуть более облегающим платьем сливового цвета от Whistles. Это мягкий креповый материал, который ощущается текучим на ощупь и является чуть более сексуальным из двух, решает она, хотя из-за длины до колен и высокого выреза большинство по-прежнему сочло бы его скромным. Да, сливовое платье кричит о жене архитектора. Она договорилась встретиться с ним в Limonia, прекрасном, оживленном греческом ресторане в Примроуз Хилл. Однажды она уже была там с группой коллег, с которыми некоторое время работала много лет назад, когда выписалась из больницы. Событие ускользнуло от нее, но она помнит, что они были приятными людьми, вечер был приятным, а еда вкусной. Та ночь врезалась ей в память тем простым фактом, что она была такой обычной, даже без происшествий. Она наслаждалась обществом своих временных коллег и, что более важно для нее, они, казалось, наслаждались ее обществом.
После душа она одевается и укладывает свой парик из платиновой блондинки, прежде чем закрепить его на голове. Сегодня вечером она хочет быть блондинкой. Такой же блондинкой, какой была при рождении. Возрожденная. Она изучает ассортимент духов на туалетном столике Magenta в стиле барокко: Dior, Dolce & Gabbana, Chloé, Yves Saint Laurent, Chanel, Jo Malone… Да, «Джо Мэлоун» с лаймом, базиликом и мандарином, ее новое любимое блюдо, напоминающее ей о папе Медведе. Она вставляет в уши маленькие бриллиантовые сережки от Тиффани, которые он ей подарил. Она в последний раз проверяет Джорджа, целует его в лоб и кладет крошечного медвежонка в кроватку рядом с ним. На нем маленький подгузник, а во рту крошечная пустышка, сделанная специально для ее спящего Джорджа. Она надеется, что ему понравится.
«Спокойной ночи, мой прекрасный Медвежонок. Спи крепко», — говорит она, выключая свет.
Я не могу сдаться. Я не могу позволить себе эмоций. Поэтому я говорю себе вообще ничего не чувствовать. Я говорю себе, что я полицейский. Хороший парень. Я в долгу перед всеми держать себя в руках, что я и сделаю. Я превращаюсь в робота. По крайней мере, сейчас.
Что касается улик, я имею в виду, неопровержимых улик, у меня ничего нет, ну, в любом случае, недостаточно. Заключение Ребекки не выявило ничего примечательного. Ни хрена себе, ты можешь в это поверить? Итак, ее отпечатки по всей квартире Карен, но даже новичок может прояснить ситуацию в суде, в конце концов, она была ее подругой и соседкой, у нее был ключ, она сказала, что постоянно входила и выходила, наличие ее ДНК имеет смысл. У нас есть запись с камер видеонаблюдения из Ла Реймонда, но она в лучшем случае отрывочная. Парень из службы безопасности в апартаментах, да, у нас есть его показания и положительное удостоверение личности, а также не очень положительное от начальства, которое видело, как она и Найджел Бакстер входили в номер 106 в ночь его убийства. У меня есть показания доктора Мэгнессон, предыстория и профиль несчастливого прошлого Златовласки, что, безусловно, делает ее способной и даже может быть квалифицировано как мотив, но все это косвенные улики, нет ничего по-настоящему конкретного, никакой строгой судебной экспертизы. Все это, конечно, указывает на Ребекку Харпер: поддельные удостоверения личности, предполагаемое убийство ее собственной матери, подозрительные записи с камер видеонаблюдения, парики, медведи, сумки и многочисленные поддельные удостоверения личности… Этого достаточно для CPS, чтобы продолжить, но для успешного судебного преследования необходимо доказать вне всяких разумных сомнений? В делах такого рода вам нужны неопровержимые доказательства, судебная экспертиза и неопровержимая ДНК. Никто не собирается сажать кого — либо за двойное — я надеюсь, что не за тройное — убийство без этого. Я знаю, что пока недостаточно физических доказательств, которые мало-мальски приличный адвокат не смог бы легко дискредитировать, не вспотев. Мне нужно признание. Черт, мне нужно выпить.
Я принимаю душ и переодеваюсь. Она договорилась встретиться в греческом ресторане недалеко от Камдена. Я не знаком с этим рестораном. Это не то, на что мы с Рейч когда-либо ходили, и я благодарен хотя бы за это.
Я звоню Делани и прошу отследить номер «Флоренс». Я говорю ему, чтобы он сделал это срочным приоритетом.
Я подумываю о том, чтобы позвонить Дэвису и организовать поддержку. Я знаю, что это то, что я должен сделать. Особенность этой работы в том, что ты не можешь позволить себе никаких «если бы», ты должен думать заранее, планировать все на случай непредвиденных обстоятельств. И я не могу позволить себе облажаться с этим делом, не в последнюю очередь потому, что то, что я делаю, в лучшем случае неортодоксально, а в худшем может в значительной степени гарантировать мне очень ранний выход на пенсию. Я по меньшей мере дважды беру трубку, прежде чем все-таки звоню Дэвису. Я говорю ей и Бейлису, чтобы они были у ресторана к 7 часам вечера и ждали моих указаний. Я забронировал столик на 8 часов вечера, я говорю Дэвису, чтобы он перекрыл все выезды машиной без опознавательных знаков, что, по моим сведениям, наша Златовласка будет внутри ресторана. Она задает вопросы, но я придерживаюсь принципа «необходимо знать», в основном для ее же блага, на случай, если будет запрос, понимаешь? «Просто будь там», — говорю я, прежде чем повесить трубку.
Когда я принимаю душ, я стараюсь не думать о том факте, что Ребекка Харпер могла прямо в этот самый момент убить ребенка — младенца — и что, возможно, я мог бы предотвратить это. Я играю с собственной совестью, а это не тот опыт, который я бы порекомендовал кому-либо, даже тем, кто мне не очень дорог. Я знаю, что если я опоздаю, игра будет окончена, и я унесу вину с собой в могилу — и если она выйдет сухой из воды, то я смогу добавить к этому списку еще и неспособность добиться справедливости для Джанет Бакстер, ее семьи и Карен. И все же моя интуиция подсказывает мне, что таким образом, при том способе, которым я решил это разыграть, у меня больше шансов добиться от нее признания. Я чувствую, что отправка группы спецназа выбить дверь и арестовать ее заставит Ребекку Харпер закрыться, как ракушка, и мы ничего от нее не добьемся. Она доверяет мне. Что-то… не спрашивай меня почему, я едва знаю эту женщину, черт возьми, я вообще не знаю эту женщину, как выясняется, и все же я чувствую, что она чувствует, что знает меня. У нас был прекрасный момент, быстротечный во времени.
И именно это предчувствие, если использовать слово, которое мне не особенно нравится, я думаю, приведет меня к жемчужине внутри этой закрытой раковины. Каким бы ни был исход, и я чертовски надеюсь, что это будет последнее, потому что, несмотря ни на что, Вудс собирается наказать меня за это.
Я сбрызгиваюсь одеколоном Tom Ford, который так любила Рейч. «Достаточно вкусный, чтобы его можно было съесть», — говаривала она всякий раз, когда я надевала его, что было огромным комплиментом в устах шеф-повара. Я ношу белую льняную рубашку и темно-синие джинсы Diesel, мою лучшую пару, с парой черных ботинок «Челси» Superdry, повседневно-модных или ультрамодно-повседневных, я никогда не уверена, что именно. Я укладываю волосы какой-то сладко пахнущей замазкой, которая была у меня в шкафу с тех пор, как Spice Girls были на первом месте. Они становятся немного длинноватыми сверху, и в последнее время я заметила еще несколько серых оттенков, но Рейчел всегда нравились немного удлиненные с другой стороны: «Я еще сделаю из тебя хиппи!»
Я смотрю на себя в зеркало в ванной, и на меня накатывает волна печали. Горе и страх обрушиваются на меня одновременно, как вышедший из-под контроля грузовик. Рейчел, Найджел и Джанет Бакстер, Карен Уокер… и, что еще хуже, Ребекка Харпер. Я пытаюсь вернуть это обратно и напомнить себе о своем долге, но это никуда не делось, горе и печаль по ней тоже. Я смываю немного мятного ополаскивателя для рта и говорю себе приберечь эти эмоции, приберечь их до того момента, когда все закончится; сейчас все почти закончилось, и мне нужно проявить себя больше, чем когда-либо. Я не могу позволить себе сантиментов, но я все еще чувствую это внутри, я чувствую, что теряю самообладание; оно уже не такое сильное, как было когда-то, не такое сильное, как при жизни Рейчел.
Я смотрю на часы, уже почти 7 часов вечера, Дэвис должен быть в ресторане, а мне нужно идти. «Пожелай мне удачи», — шепчу я себе в зеркало, но на самом деле я обращаюсь к ней — призрак Рейч повсюду вокруг меня. Я выключаю свет.
Камден находится примерно в трех милях от Ислингтона, и поездка на машине займет не более двадцати минут, но там прорвало водопроводную магистраль, и образовался затор, длина которого почти равна расстоянию, которое мне нужно преодолеть. Я не хочу включать фары, но в конце концов соглашаюсь и чувствую облегчение, когда стоящие машины начинают расчищать мне дорогу. Я не могу позволить себе терять ни минуты. Я почти подъезжаю к Лимонии, когда звонит Фиона Ли.
«Dan?»
Ее тон немедленно приводит меня в состояние полной боевой готовности.
«Скажи мне, что ты этого не делал», — говорю я неуверенно.
«Я получил сообщение слишком поздно, Дэн, прости. Босс сказал мне действовать с этим, с пресс-конференцией или без нее. Это было не в моей власти, я бы ничего не смог сделать, чтобы остановить это…»
«Когда? Как давно это было?
«Вечерний выпуск. Около 5 часов вечера».
Я крепко закрываю глаза и сдерживаю панику, которая угрожает захлестнуть меня, как сошедший с рельсов поезд.
«Гребаное дерьмо!» Я стучу по приборной панели. «Ты что, не проверяешь свои сообщения, Недотрога?»
На линии пауза.
«Послушай, Дэн, мне очень жаль»… если это все испортит для тебя, расследование…
Я слышу эмоции в ее голосе и чувствую себя полным дерьмом.
«Это не твоя вина, «говорю я устало, «это моя». И это, ты знаешь, это действительно так. «Вы не знаете, The Metro показывала ли это «Ивнинг Стандард»?»
«Ну…»
Ее скрытность говорит о многом.
«О Господи». Я начинаю жалеть, что вообще ответил на звонок.
«Что это значит, Дэн?» — спрашивает она тихим, осторожным голосом.
«Это значит, Недотрога, что я в заднице».
Она выглядит такой красивой, когда подходит ко мне. Это моя первая мысль, за которой быстро следует неописуемая грусть от того, что я собираюсь сделать. Я должен чувствовать себя хорошо из-за этого, но я не чувствую, и внутренний конфликт заставляет меня чувствовать себя некомфортно. Теряете самообладание, детектив Райли? Она улыбается и приветствует меня объятиями, сжимает мой торс.
«Я так рада видеть тебя, Дэниел», — эмоционально говорит она мне на ухо. «Я думала, что никогда больше не услышу о тебе после, ну,… ты знаешь…»
Мой ответ исходит откуда-то из глубины души». Я должен был, — говорю я. Разговор с доктором Мэгнессон прокручивается в моей голове на loop, ее скандинавское «с» шипит в моем мозгу, как белый шум, она родилась психопаткой или обстоятельства сделали ее такой? Я смотрю в ее глаза, они голубовато-серого цвета, и мне интересно, которые из двух это. И я стараюсь ничего не чувствовать, я пытаюсь помнить, что она уже убила двух невинных людей, что она, возможно, даже убила ребенка, и что это делает ее самой худшей в своем роде.
— Может, закажем что-нибудь выпить? — Спрашиваю я, думая о том, чтобы надеть наручники на ее изящные запястья.
«Да, мы должны, «усмехается она, «рецина здесь прелестная».
«Ты прекрасно выглядишь». Слова исходят откуда-то изнутри меня.
Она поднимает на меня сияющие глаза». Спасибо тебе, и ты тоже. Но ты очень красивый мужчина, Дэниел Райли.
Я смеюсь над комплиментом, еще раз напоминая себе, с кем имею дело; она хладнокровный убийца, крайний манипулятор, человек, лишенный сочувствия, на самом деле монстр, но я изо всех сил пытаюсь примирить это с красивой, жизнерадостной и улыбающейся женщиной, сидящей напротив меня. И я думаю о том времени в гостиничном номере, о том, что она чувствовала в моих объятиях, о том, что она заставляла меня чувствовать. Я хочу разозлиться на нее. Я хочу ненавидеть ее, чувствовать отвращение и презрение к тому, кто она есть, и к тому, что она сделала, и к доброте, которую она проявила ко мне той ночью. За сказанные ею слова, которые так утешили меня в то время. Законченные лгуньи, способные обмануть самых опытных профессионалов….
Мы заказываем рецину, долмаде и оливки». Те большие зеленые, — говорит она официанту, — у которых солнечный вкус.
Она ставит локти на стол, заправляет свои платиновые волосы за уши. Я подозреваю, что на ней парик.
«Тебе нравится новая блондинка?» — спрашивает она, очевидно, поймав мой пристальный взгляд. «Якобы с ними веселее, «смеется она своим очаровательным смехом, похожим на звон колокольчиков, «и джентльмены предпочитают их. А ты настоящий джентльмен, Дэниел, «говорит она.
Приносят «рецину», и официант наливает нам обоим по бокалу с таким драматическим мастерством, что меня это почти раздражает.
«За что мы выпьем?» Ее глаза подобны бриллиантам, и я чувствую ужасный укол в солнечное сплетение. Я действительно чувствую вину за то, что собираюсь сделать, я сочувствую безжалостной, хладнокровной убийце, и я должен еще раз напомнить себе, кто она такая.
«Все, что захочешь, «с трудом выговариваю я.
«Как насчет новых начинаний?»
Я киваю, прикасаюсь к ее бокалу своим, но не могу заставить себя повторить эти слова.
«Итак, скажи мне, что заставило тебя снова связаться со мной? Я действительно думал, что после… ну…» Она немного застенчиво опускает глаза. «Я должна извиниться, я понимаю, что это было слишком рано…» — говорит она, и я поднимаю руку, чтобы остановить ее.
«Пожалуйста, не нужно». Я помню прикосновение ее кожи к моей, ее мягкое тело, обвившееся вокруг меня, как оно так хорошо сочеталось с моим собственным, совсем как у Рейч. И я стараюсь не думать о той связи, которую почувствовал. «Все происходит по какой-то причине, Дэнни». Так говорила Рейчел. Тогда почему это, Рейч? Скажи мне причину этого!
«Жизнь нужно проживать настоящим моментом, не так ли, Дэниел?»
«Да, я думаю, что это, вероятно, так». Я не знаю, почему я говорю слово «вероятно», потому что сейчас, после всего, я верю этим словам больше, чем когда-либо.
«Думаю, я буду котлеты из баранины», — говорит она, меняя тему разговора и просматривая меню. «Они восхитительны. Я их очень рекомендую».
Я не хочу есть, я не могу, но все равно делаю заказ, глядя в окно. Я замечаю машину Дэвиса без опознавательных знаков неподалеку.
«Итак, расскажи мне о своей неделе во Флоренции? Я наклоняюсь ближе, мои локти упираются в нее. Похоже, она в восторге от моего интереса и прямо смотрит мне в глаза. И я ищу в ее глазах что-нибудь, что угодно, что приведет мои эмоции в соответствие с тем фактом, что она олицетворение зла. Но ее глаза яркие и трепещущие, и я не вижу в них злобы.
«Кроме сегодняшнего вечера, ты имеешь в виду? Ну, вообще-то у меня новая работа.
«О?»
«Да, в качестве няни, присматривала за красивым маленьким мальчиком по имени Джордж. Но это было лишь временно».
Я глотаю. Мальчик. Джордж. Только временно. Был.
«Разве это не мешает твоей учебе?»
Она морщит нос, и мне пытается не нравиться выражение ее лица, когда она это делает. «Я устала играть»… Я даже не уверена, что это больше для меня.
Я изображаю удивление». Итак… сколько лет Джорджу? И почему это было только временно? Мое сердце колотится о ребра. Она убила его? Она уже убила его? Есть ли сейчас где-нибудь мертвый ребенок, безжизненно лежащий в своей кроватке?
«Ему почти десять месяцев», — говорит она, и ее глаза оживляются, когда она говорит о нем. «Он красивый, счастливый малыш, полный… жизни. Я влюбилась в него с первого взгляда.» Ее улыбка внезапно исчезает. «Но он нехороший маленький мальчик, я пытался сказать его матери, что что-то очень не так, но она… ну, ей было наплевать, вы знаете, она всегда балует себя или в спортзале, обедает с друзьями. Я почти постоянно чувствую запах алкоголя в ее дыхании.»
Мои кишки скручиваются, как крендель». Что с ним не так, с этим ребенком?
Она качает головой, отправляя в рот оливку.
«Как я уже сказала, я пыталась поговорить с его матерью, но она не хочет слушать. Глупая, эгоистичная сука», — шипит она в свой бокал, и все ее поведение меняется. «Я имею в виду, если бы у меня был ребенок, крошка, я бы дорожила им, ты знаешь, проводила с ним каждое мгновение бодрствования, следила за тем, чтобы ему не причинили вреда, как и подобает настоящей матери. Таким людям, как она, как эта эгоистичная стерва его мать, нельзя позволять иметь детей. Они должны забрать их, пока не стало слишком поздно.»
Я слышу нарастающие эмоции в ее голосе, когда появляются котлеты из баранины. Она на мгновение отвлекается на них.
«Слишком поздно для чего?» Мягко спрашиваю я.
«Прости», — говорит она, словно приходя в себя, ««Ты хочешь детей, Дэниел?» Она накалывает баранью котлету вилкой, разрывая розовую мякоть. «Видишь ли ты их в своем будущем?»
Я гоняю свою котлету по тарелке, как самодельный бумажный кораблик по пруду. Дэвису будет интересно, что, черт возьми, происходит прямо сейчас. Я не знаю, почему я тяну время, почему я играю в азартные игры и иду на такой огромный риск. Я думаю, надеюсь, что можно с уверенностью предположить, что если бы «Флоренс» увидела свое собственное фото в вечерней газете, то она не сидела бы сейчас напротив меня. Просто арестуй ее, Дэн, внутренний голос внутри меня кричит, какого хрена ты ждешь?
«Да, хочу. Я всегда хотел быть отцом».
«Твоя девушка хотела их, Рейчел, хотела ли она детей?»
Я собираюсь заговорить, но осознание на долю секунды лишает меня дара речи, за которым быстро следует молниеносный ледяной озноб. Ты очень красивый мужчина, Дэниел Райли. Я уверен, что никогда не называл ей своей фамилии.
«Да, «говорю я, — на самом деле она была почти на третьем месяце беременности, когда умерла».
Затем она перестает есть, аккуратно кладет нож и вилку на тарелку и смотрит мне в глаза. «О, Дэниел, мне так жаль.» Ее голова склонена набок, когда она говорит, и это звучит так искренне, что на краткий миг я почти забываю, с кем говорю. Она удерживает мой взгляд. — Ты не оставишь меня на минутку? Мне действительно нужно в туалет. Извини… — говорит она, поднимаясь из-за стола, — женские штучки.
Я прихожу в себя, и мой взгляд сразу же устремляется к выходу. Ванные комнаты находятся сбоку от ресторана. Здесь оживленно, полно пар, молодых семей и групп, наслаждающихся ужином. Атмосфера оживленная, прерываемая болтовней и громким звоном столовых приборов, официанты приходят и уходят с шипением, дымящиеся тарелки полны свежего мяса и рыбы. В мои намерения никогда не входило арестовывать ее на виду у публики. Я не планировал сцену. Полагаю, только тайную вечерю.
«Конечно, без проблем». Я улыбаюсь, пытаясь скрыть панику, которая разрастается внутри меня, растет, как свежий хлеб на столе. Я доливаю в ее бокал, наблюдая, как она берет свою сумочку-тоут Кейт Спейд.
«Ты все еще будешь здесь, когда я вернусь, правда, Дэниел? Ты больше не исчезнешь от меня?»
Я наблюдаю за ней, пока она идет в ванную, не оглядываясь на меня. Как только она скрывается из виду, я достаю телефон из кармана, и он тут же жужжит у меня в руке.
«Босс? Босс, что, черт возьми, происходит?»
«Слушай меня внимательно, Дэвис, «мой голос низкий, почти неслышный, — мне нужно, чтобы ты был в полной боевой готовности в поисках подозреваемой. Она может попытаться сбежать.
Я почти вижу замешательство на лице Дэвис» когда она слушает мои инструкции.
«Подозреваемая… Вы с ней сейчас, босс?»
Я подзываю официанта.
«Она только что вышла в туалет. Я думаю, она, возможно, ударила меня. Прикрой этот выход, слышишь меня, Дэвис, прикрой его».
«Да, босс»… И еще, босс, только что поступило сообщение от Дилейни. Очевидно, был сделан звонок от представителя общественности по поводу сегодняшнего инцидента в парке в Бекенхеме. Я думаю, это может быть связано. Она утверждает, что там была женщина, выдававшая себя за мать ребенка, и что, когда ей бросили вызов, женщина стала враждебной. У нас есть христианское имя матери — Маджента, но пока нет удостоверения личности, босс.»
Мои кишки скручены узлом, как армейская штурмовая сеть.
«Найди адрес матери и немедленно отправь туда бригаду», — говорю я. Официант вертится поблизости, пытаясь поймать мой взгляд. «Ребенка звали Джордж?»
«Да, босс, это так»… откуда вы это знаете?»
«Есть все основания полагать, что ребенок может быть в опасности. Сделай это сейчас, Дэвис».
«Команда работает над этим, босс».
«Хорошо. Но ты оставайся на месте, Дэвис, слышишь меня. Не двигайся с места. Тебе хорошо виден вход в ресторан?»
«Да, босс, идеально».
«Пусть так и будет. Подозреваемый одет в фиолетовое платье-сорочку и парик цвета платиновой блондинки. Вмешивайтесь в любого, кто подходит под это описание и пытается покинуть ресторан. О, Дэвис, не вызывай сюда подкрепление, пока я тебе не разрешу. Я сам приведу ее. Я вешаю трубку. Она была в ванной несколько минут; кажется, что прошли часы.
— Вам что-нибудь принести, сэр? Официант любезно смотрит на меня.
«Извини, «говорю я, убирая телефон в карман.
Он кивает мне, и я подозреваю, что он думает о том, какой я самовлюбленный придурок из среднего класса, поэтому я показываю ему свой значок — по крайней мере, тогда у меня есть оправдание.
— Возможно, мне придется быстро покинуть ресторан, — объясняю я. — дела в полиции.
Он снова кивает, ничуть не удивленный. В конце концов, это Лондон. Я думаю, он, вероятно, видел более странные вещи. «Я понимаю, сэр».
«Послушайте, не могли бы вы сказать мне, есть ли в дамской комнате какие-нибудь окна, какие-нибудь выходы или способы…»
Но потом я вижу, как она возвращается из ванной. Она идет ко мне, но больше не улыбается.
«Не имеет значения, где ты находишься в мире, к дамам всегда есть очередь, «она закатывает глаза. — там было три человека. Я имею в виду, такой большой ресторан, как этот, и всего две кабинки, серьезно! Она садится сама.
«Послушай, — быстро говорю я, — как насчет того, чтобы нам выбраться отсюда, закончить это где-нибудь в другом месте, где… будет более уединенно?»
Она наклоняет голову набок и бросает на меня почти насмешливый взгляд, прежде чем ответить: «Знаете, детектив Райли, я думала, вы никогда не спросите».
Я зачитываю ее права и официально арестовываю ее по подозрению в убийстве Найджела Бакстера и Карен Уокер. Она сидит неподвижно, пока я тихо говорю ей эти слова через обеденный стол. Я спрашиваю ее, хочет ли она что-нибудь сказать, и объясняю, что все, что она скажет, может быть записано и использовано в качестве доказательства против нее.
«Можно мне допить свой напиток?» — спрашивает она, и я отвечаю ей, что она не может, что мы должны уйти прямо сейчас. Она говорит мне, что не будет устраивать сцен, но ее глаза изменились, как будто из них исчез свет. «Ты собираешься надеть на меня наручники? Потому что, если это так, то это не совсем тот сценарий, который я себе представлял.»
«Ребекка, ты можешь сказать мне, где Джордж? С ним что-нибудь случилось?» Спрашиваю я, уводя ее из ресторана.
«Дэниел, пожалуйста, возьми меня за руку», — просит она, когда мы проходим мимо ничего не подозревающих посетителей. — «Веди себя так, как будто мы настоящая пара».
Я игнорирую ее просьбу, и все же сводит с ума — по — настоящему охуенная вещь — то, что на самом деле я действительно этого хочу.
Дэвис надевает на нее наручники, но я не могу смотреть, как она уводит ее. Я чувствую на себе взгляд Ребекки, подобный лазерам, пока иду к своей машине. И я должен чувствовать восторг, ты знаешь, я должен чувствовать триумф. Я должен чувствовать что-то. В этот момент я понимаю, что что-то внутри меня изменилось, что я больше не тот человек, которым был когда-то. Правда в том, что я думаю, что я не был тем человеком с тех пор, как умерла Рейчел. И я чувствую себя потерянным, мое чувство цели и идентичности разрушено. Тот порыв, который я всегда испытывал, когда производился арест по такому крупному делу, как это, на этот раз отсутствует. Раньше я думал, что это имеет значение, что Я изменил ситуацию, меняя результаты и контролируя ситуации, не давая плохим парням совершать плохие поступки и убирая тех, кто их совершал. Раньше это приводило меня в восторг. Защищать, служить и все такое. Полагаю, это дало мне ощущение силы, заставило меня чувствовать себя лучше. Но я не чувствую себя хорошо. Не в этот раз. Два человека мертвы и, возможно, третий: ребенок. А женщина под стражей, которую я знал как Флоренс, молодую и красивую, с трепетной улыбкой, которая заставила меня снова почувствовать надежду, пусть и ненадолго, — это Златовласка, патологическая лгунья, опасная психопатка, травмированная детством, настолько жестоким и отвратительным, что я изо всех сил стараюсь не испытывать к ней сочувствия, несмотря на ее отвратительные преступления.
Хуже того, я чувствую, что Ребекка Харпер знает, что я тоже это чувствую, каким-то образом у нее, кажется, есть врожденный, почти первобытный инстинкт, который позволяет ей проникать прямо в мою душу, открывая ей доступ ко всем частям меня, до которых другим не удавалось добраться в два раза быстрее, если вообще удавалось. Тот факт, что ее способностями, похоже, движет сила зла, делает их не менее впечатляющими, и я не могу перестать думать, кем бы она могла стать, если бы использовала такие дары для общего блага, для улучшения себя и своей жизни.
Я возвращаюсь в «Ник», мой разум занят мыслями о мертвых детях и подружках и о том, как, черт возьми, я собираюсь объяснить все это Вудсу. Я включаю радио, чтобы отвлечься. Pink Floyd играют. «Темная сторона Луны» — один из моих самых любимых альбомов за все время. Мы засыпали под него вместе, я и моя девочка, прижимаясь друг к другу теплыми телами.
Внезапно я слышу голос Рейчел, как будто она прямо здесь, рядом со мной, на пассажирском сиденье, говорит: «Ты же знаешь, что нет никакой темной стороны луны, Дэнни, что на самом деле все это просто миф».
Она в комнате для допросов номер три. Часы тикают. Представительница общественности, которая позвонила, чтобы высказать свои подозрения по поводу малыша Джорджа и женщины в парке, подходящих под описание Ребекки, не смогла назвать фамилию матери, только христианское имя Маджента, и сказала, что она местная, из юго-восточного пригорода Бекенхема. Я полагаю, что в Бекенхэме не может быть слишком много пурпурных оттенков, поэтому надеюсь, что адрес не заставит себя долго ждать.
«Я хочу, чтобы все были по этому адресу, «говорю я Делейни, — и когда мы его получим, немедленно отправьте туда команду правоохранительных органов. Я хочу, чтобы этот ребенок был найден живым и невредимым, Мартин, ты меня слышишь?
«Да, я слышу тебя, Дэн.
То, что он использует мое имя, снова раздражает меня.
Дэвис выходит вслед за мной. Она колеблется в нерешительности. Она хочет что-то сказать». Как вы узнали, где она, босс? Как вы узнали, что она будет ждать вас в ресторане?
Я продолжаю идти». Интуиция, Дэвис, «говорю я, не оборачиваясь к ней, «интуиция.
Ее глаза загораются, когда я вхожу в комнату, как будто она увидела старого друга, которого давно не видела. Она улыбается с той уверенностью, которая показалась мне очень привлекательной при нашей первой встрече. Сейчас, однако, это выглядит немного самоуверенно и раздражает. Я включаю магнитофон, повторяю с ней протокольную болтовню, имя, дату рождения, прошу ее говорить четко для записи, слова, которые я произносил сотни раз раньше, но на этот раз, кажется, запинаюсь о них. Дежурный юрисконсульт сидит чуть поодаль от стола, маленький человечек с крысиным личиком, который выглядит так, будто у него под носом усы из собачьего дерьма. Какой-нибудь выскочка из привилегированных консерваторов в костюме, который выглядит почти так же дешево, как и его порядочность. Я почти ожидаю, что он скажет «без комментариев», когда я спрашиваю его, можем ли мы предложить ему что-нибудь выпить. Он выглядит так, будто произносит эту фразу во сне. Я называю свое имя и имя адвоката для удобства записи и прошу ее подтвердить свое собственное.
Она говорит в диктофон: «Флоренс Уильямс».
Адвокат бросает на меня беглый взгляд.
«Но это не твое настоящее имя, не так ли, Ребекка? Твое настоящее имя Ребекка Джейн Харпер, это правильно, не так ли?»
Она пристально смотрит на меня». Да, но зови меня Флоренс.
«Можете ли вы подтвердить для записи, что вас зовут Ребекка Джейн Харпер и что ваша дата рождения 21 июня 1987 года?»
«Мне никогда не нравилось имя Ребекка, я никогда не чувствовал, что оно мне подходит».
«Поэтому ты используешь псевдонимы? Данни-Джо, Флоренс…?»
«Флоренс — так звали мою бабушку».
«Ты сказал мне, что твои родители назвали тебя в честь места, где ты был зачат».
Поверенный бросает на меня взгляд.
Я продолжаю: «Ты знаешь разницу между правдой и ложью, Ребекка?»
Она смотрит на меня с полуулыбкой на лице. Теперь она подалась вперед на сиденье, слегка покачиваясь, как будто немного пьяна.
«Я могла бы задать тебе тот же вопрос, Дэниел. Скажи мне, как жизнь в мире архитектуры?» Она хихикает. Теперь я уверена, что она пьяна. Я пытаюсь вспомнить, сколько рецины она выпила в ресторане, возможно, даже не бокал.
— Ты знаешь, почему ты здесь, Ребекка?
Она кивает». Чтобы закончить рассказ.
«И что это за история?»
Она не отвечает.
«История о Златовласке и трех медведях»?
Тишина.
«Где Джордж, Ребекка? Мой голос звучит ровно, но твердо. Мне нужно сыграть это очень осторожно.
«Кто?»
На ней все еще платье сливового цвета, но она уже не так идеально причесана, как несколько часов назад. Парик выглядит так, словно его не помешало бы причесать. Ее голые ноги скрещены, и она сидит за столом, как будто мы все еще в ресторане, обсуждая наши рабочие недели за оливками и тарамасалатой.
«Ребенок, Ребекка, маленький мальчик, который был на твоем попечении, тот, о ком ты мне сегодня рассказывала: Джордж. Где он? С ним что-нибудь случилось?»
Еще больше тишины.
«Скажи мне, где он. Где Медвежонок?»
Она поднимает голову, когда я говорю это. Ее адвокат что-то шепчет ей на ухо, и мне хочется перегнуться через стол и придушить его его дерьмовым галстуком.
«Ты использовала имя Златовласка, когда искала в Интернете потенциальных мужчин для убийства. Почему ты выбрала это имя? Ты разыгрывала фантастическую сказку «Ребекка, история трех медведей»?» Тогда я думаю о Найджеле Бакстере, о его теле в ванне в том прекрасном гостиничном номере, и я пытаюсь представить ярость, ненависть и злость, которые, должно быть, были внутри нее и побудили ее сделать то, что она сделала.
«Ты работала эскортом, не так ли, Ребекка? Встречалась с богатыми мужчинами постарше, сладкими папочками, которые обеспечивали тебе роскошный образ жизни в обмен на секс. Но это не единственная причина, по которой вы отправились на поиски именно этого типа мужчин, не так ли? Найджел Бакстер был папой Медведем, не так ли? Найджел представлял вашего отца? Был ли Найджел отцом, который издевался над тобой? Поэтому ты отравил его, а затем перерезал вены.»
Она заметно съеживается при упоминании своего отца. Я перекладываю фотографии с места преступления через стол, и они естественным образом раскладываются веером, как колода карт.
«Ты сделала это, не так ли, Ребекка? Вы накачали мистера Бакстера наркотиками в номере 106 отеля La Reymond 12 апреля этого года, когда он принимал ванну, пока вы оба были в ванне и пили шампанское, а затем перерезали ему вены и смотрели, как он истекает кровью, не так ли?»
Она склоняет голову набок. Она опускает глаза, чтобы посмотреть на омерзительные изображения раздутого и окровавленного трупа Бакстера, крупные планы его травм, его открытых, затекающих ран и его большого мясистого тела, навалившегося на ванну.
Я показываю ей фотографию плюшевого мишки, оставленного на месте преступления». Ты заказала это специально для мистера Бакстера, для папы Медведя. Это правда, не так ли, Ребекка? Я наклоняюсь к ней через стол». Это правда, не так ли? Вы занимались сексом с мистером Бакстером, а затем кормили его шоколадными конфетами, в которые было добавлено столько мышьяка, что его органы отключились, пока он потягивал с вами шампанское в ванне. Затем ты поднес бритву к его запястьям и вскрыл их.»
Ее веки кажутся немного тяжелыми, когда она поднимает на меня взгляд.
«Ты ведь носишь серьги, которые он тебе подарил, не так ли, бриллиантовые сережки от Тиффани?»
Она невыразительна.
«Затем вы методично очистились в попытке стереть любую ДНК — и, должен сказать, вы проделали хорошую работу — прежде чем замаскироваться и скрыться».
Она нежно прикасается к гравюрам на столе, с ностальгией проводя пальцами по контуру покойного, как будто просматривает старые праздничные снимки.
«Карен Уокер, Киззи, твоя соседка. Женщина, которая жила напротив тебя в твоей квартире в Мейфэре. Расскажи мне о Киззи, Ребекка. Она тебе понравилась, не так ли? Ты ей тоже понравилась. Вы были друзьями…»
Одна ее нога маниакально закинута на другую, пока она молча наблюдает за мной.
«Ты отравил кошку Киззи, не так ли? После того, как она доверила тебе ключ от своей квартиры. А потом ты пригласил Киззи на ужин, приготовил ей пасту по особому рецепту, в который входило большое количество снотворного, это верно, не так ли? Затем, когда она вернулась в свою квартиру, чтобы лечь спать, вы вошли и перерезали ей вены, точно так же, как вы это сделали с Найджелом Бакстером. Затем вы снова инсценировали сцену, чтобы она выглядела как самоубийство.»
Ребекка смотрит на меня, но я ничего не вижу в ее глазах, как будто она исчезла где-то внутри себя.
«Карен, Киззи… она была мамой-медведицей, не так ли? Вы сказали полицейскому, что она была вам как мать. Почему, если это было так, вы хотели причинить ей боль?»
Ничего.
«И Джордж. Он твоя следующая жертва? Крошечный, беззащитный младенец… Почему ты хочешь причинить вред ребенку, Ребекка? Женщина, которую я встретил — она бы никогда так не поступила — женщина, которую я встретил, была красивой и доброй, у нее было доброе сердце, она хорошая женщина… Скажи мне, Ребекка, пожалуйста, скажи мне, где он.»
Комплимент ей, кажется, вызвал реакцию, и она отворачивается от меня, опускает голову. Я знаю, что в ней есть что-то человеческое, что все еще живо, едва дышит, но все еще живо, что не причинило бы вреда ребенку. И мне нужно добраться до этого, быстро. Время поджимает.
Я меняю тактику». Зачем ты пришел в ресторан? Ты знал, кто я, не так ли? Ты знал, что я полицейский. Когда ты узнал? Если ты знал, что я арестую тебя, зачем ты пришел? Почему ты не сбежал? Ты хочешь, чтобы это закончилось, не так ли; Я знаю, что хочешь. Я тоже, Ребекка, и это может закончиться, если ты поговоришь со мной, скажешь, где Джордж…»
Адвокат с крысиным лицом выглядит смущенным». Простите, детектив, простите, но вы двое знаете друг друга? Он одновременно указывает на нас, как будто прерывает частную беседу». Подождите… Детектив Райли, если вы знакомы с моим клиентом лично, то это в высшей степени неортодоксально, и я должен настаивать, чтобы собеседование немедленно провел другой офицер. Вы арестовали моего клиента по подозрению в двух эпизодах убийства первой степени, и я…
Она поворачивается к адвокату». Я хочу, чтобы вы ушли, «строго говорит она. — Я хочу поговорить с Дэниелом наедине.
Я подозреваю, что Вудс наблюдает за всем этим и, вероятно, находится на грани сердечного приступа. Я ожидаю, что он в любую минуту постучит в дверь и прервет интервью, но я должен получить от нее признание, я должен выяснить, где Джордж.
«Мисс Харпер, я бы настоятельно советовал вам не делать этого», — серьезно обращается к ней адвокат. «Присутствие адвоката в ваших интересах, учитывая характер выдвинутых против вас обвинений, я должен настаивать, чтобы вы».
«Я хочу, чтобы ты ушел», — снова говорит она.
«Мисс Харпер, послушайте… Детектив, — он поворачивается ко мне, — совершенно очевидно, что мой клиент не в том психическом состоянии, чтобы принимать какие — либо рациональные решения…
«Просто убирайся!» — кричит она, и он заметно вздрагивает, в шоке отступает от нее на шаг.
«Как пожелаете, мисс Харпер, «бормочет он, торопливо собирая свой портфель и бумаги, «это ваши похороны».
«Наконец-то вы одни, детектив Райли», — говорит она, как только адвокат поспешно ретируется.
Я сажусь, принимаю менее официальную позу и наклоняюсь к ней через стол». Как давно ты знаешь, я имею в виду, о моей личности?
Она улыбается.
«Нам не удалось доесть наш совместный ужин, Дэниел… Жаль, котлеты из баранины действительно были вкусными. Я думаю, они используют особый маринад, знаете, по древнегреческому рецепту…»
Я встаю с сиденья, и скребущий звук пугает ее, на мгновение разрушая ее самоуверенный фасад, хрупкий, как стекло.
«Почему, Ребекка. Пожалуйста, скажи мне, почему?» Я кладу руки на стол. Фотографии все еще разбросаны по нему, ужасные изображения ее жертв, смотрящих на нас снизу вверх. Я указываю пальцем на одного из них». Просто скажи мне, что ты не делал этого с тем ребенком.… скажи мне, что он в безопасности. Ты можешь это сделать, я знаю, что ты можешь, — говорю я, умоляя ее. — Ты можешь искупить свою вину, просто скажи мне, где он, и позволь нам пойти и убедиться, что с ним все в порядке. Он всего лишь ребенок, крошечный, беспомощный ребенок. Я слышу эмоции в собственном голосе, неспособный скрыть свое отчаяние.
Я касаюсь кончиков ее пальцев своими, и она на секунду нежно проводит указательным пальцем по моей ладони, прежде чем убрать руку.
«Я знаю о твоем детстве; доктор Мэгнессон рассказал мне о жестоком обращении, о том, что случилось с тобой и твоей матерью — что ты сделал, чтобы защитить ее. Поговори со мной, и, возможно, мы сможем заключить какую-нибудь сделку? Я могу поговорить с нужными людьми, тебя отправят в безопасную больницу, где тебе смогут помочь. Ты знаешь, что они делают с детоубийцами в тюрьме? А ты? Я не хочу этого для тебя, Ребекка. Я знаю, ты достаточно настрадалась.»
Я слышу щелчок в ее горле, когда она сглатывает. Ее лицо, кажется, становится бледнее с каждой секундой, и внезапно она сгибается вдвое, как от боли. Я спрашиваю ее, все ли с ней в порядке.
Она втягивает воздух сквозь зубы. «Судороги, «объясняет она, морщась, — время месяца».
«Тебе нужны какие-нибудь таблетки, немного парацетамола? Я могу договориться, чтобы приехал врач и ввел немного».
Она улыбается, несмотря на очевидный дискомфорт». В этом твоя проблема, не так ли, Дэниел? Ты слишком много заботишься. Это было и твоим успехом, и падением в жизни, не так ли?
«Да, — говорю я, — мне не все равно. Я забочусь о Джордже. И о тебе я тоже забочусь». Хуже того, я действительно это имею в виду.
Она делает еще один вдох, прежде чем выпрямиться». Не слушай эту сучку Мэгнессон, она ничего не знает. Ее лицо меняется, и я замечаю мимолетный проблеск злобы в ней. «Глупая сучка думала, что у нее есть ответы на все вопросы. Но правда была в том, что у нее даже не было правильных вопросов».
— И какие такие правильные вопросы? Господи, Ребекка… какие?
«Никаких больниц, «тихо говорит она через мгновение, «пожалуйста».
«Я могу помочь тебе, «говорю я, «позволь мне помочь тебе, позволь мне помочь тебе помочь самому себе. Скажи нам, где Джордж».
Кажется, что она где-то в другом месте, погруженная в свои мысли. «Ты знаешь, каково это — быть ребенком в одном из таких мест? Грин Паркс был не более чем концентрационным лагерем, камерой пыток, замаскированной под больницу. Он был ничем не лучше дома, из которого я пришел, просто в другом смысле. Они и надо мной издевались; изучали меня, ставили на мне эксперименты, как на лабораторной крысе. Со мной обращались не как с человеком, я был объектом.»
«Ты был всего лишь ребенком».
«Я никогда не была ребенком, «шипит она, «я сосала член своего отца в пять лет».
Я внутренне морщусь. Я смотрю на фотографии на столе, чтобы напомнить себе, кто она такая, на что способна.
«Так вот почему ты убила Найджела Бакстера и Карен Уокер, Ребекка? Было ли это возмездием за твои собственные страдания, за то, что твой отец сделал с тобой?
Она фыркает на меня, как на идиота, который понятия не имеет.
«Твоя мать тоже страдала, не так ли, долгие годы ужасного насилия, не поэтому ли ты убил ее, избавил от страданий, прекратил их навсегда?»
«О, Дэниел, ты действительно ничего не знаешь, не так ли?» Она бросает на меня жалобный взгляд. «Я не убивала свою мать, — говорит она, — это сделал мой отец, ну, настолько хорошо, насколько. Мать, она столько раз пыталась покончить с собой за эти годы, что я в конце концов сбился со счета. Таблетки, алкоголь, дважды перерезал себе вены.… В конце концов, она бросилась с лестницы. У нас был большой дом с большой викторианской лестницей. В первый раз она просто потеряла сознание, поэтому попыталась снова и сломала лодыжку, не очень хорошо получилось. Третья попытка ей почти удалась.» Ребекка, кажется, на мгновение уносится куда-то в другое место. «Она сломала обе ноги, у одной открытый перелом, и спину. Она все еще дышала, когда я нашел ее, но я знал, что это плохо, я знал, что она будет страдать еще больше, что она уже страдала и хотела умереть. Я полагал, что это только вопрос времени, когда мой отец действительно убьет ее, или что она снова попытается покончить с собой. Я просто не мог смотреть, как она мучается. Физическая боль была достаточной пыткой, но хуже всего было наблюдать эмоциональные и психологические страдания. Она даже не могла правильно покончить с собой, она была просто так… так побеждена им, годами жестокого обращения, и поэтому я немного посидел с ней внизу лестницы, наблюдая, как она то приходила в сознание, то теряла его, под кайфом от коктейля из отпускаемых по рецепту лекарств, которые в основном позволяли ей функционировать как человеку, бормоча чепуху, причитая. А потом я поцеловал ее, подложил подушку ей под голову, а другую — на лицо, держал так и напевал ей детские стишки, совсем как те, которые она пела мне, когда я был ребенком. Она не брыкалась и не кричала, она не могла, я полагаю, из-за травм, но я не думаю, что она сделала бы это в любом случае. Она приветствовала свою смерть. Если бы она могла поблагодарить меня, я знаю, она бы это сделала.»
Мое сердце стучит о ребра, но я молчу, позволяя ей закончить. «Мой отец, он запаниковал, подумал, что его разоблачат, что все это выйдет наружу, то, что он натворил, годы физического, эмоционального и, «она делает небольшую паузу, «сексуального насилия, и поэтому он бросил меня под автобус, состряпал историю для полиции, сказал им, что я злая, дитя дьявола, умственно неполноценная, больная, и что я убила ее. Он сказал, что мне нужна психиатрическая помощь, и поэтому он, они, посадили меня в тюрьму.»
«Почему ты не сказал правду? Почему ты не доверился кому-нибудь раньше, соседу, учителю, родителям друга?»
«Друзья? У меня не было друзей», — ее тон пренебрежительный, она, кажется, так же равнодушна к собственным страданиям, как и к страданиям других. «Ты понимаешь, что такое страх, Дэниел? Я имею в виду настоящий страх?»
«Да», — я делаю паузу, думаю, что понимаю». И моя память возвращается к той ночи, когда они пришли сказать мне, что Рейчел мертва, я думаю о ледяном страхе, который огнем проник сквозь мою плоть и кости.
«Страх — самая изнуряющая из всех эмоций. Он парализует тебя, управляет каждым твоим моментом бодрствования и мыслями. Он обуславливает тебя. И я жил в страхе. Жил с этим каждое мгновение со дня своего рождения. Меня учили так сильно бояться своего отца, что я научился принимать это, принимать все оскорбления. Страх стал моей нормой. В конце концов я обнаружил, что не могу жить без этого, не могу функционировать. Я рассказал Мэгнессону о жестоком обращении, но к тому времени меня списали со счетов как психопата. Очевидно, представляет опасность для меня и других; поврежденный товар, ремонту не подлежит. В каком-то смысле было легче сказать, что я виноват в смерти своей матери. Это держало меня подальше от моего отца, от его злых, извращенных поступков. Но это принесло новый набор страхов.»
«Что случилось с твоим отцом?» Она смотрит на меня, моргая. Ее кожа бледная, почти такая же белая, как ее волосы. «Проверки, которые мы сделали, говорят, что он умер естественной смертью».
Она смеется и откидывает голову назад. У меня мурашки по коже. Я делаю еще глоток воды и освежаю ее стакан, хотя она не притронулась ни к одной капле.
«Ничто из того, что делал мой отец, не было естественным».
«Но ты продолжала жить с ним, это верно? Вплоть до его смерти? Почему? Почему, если твой отец был монстром, о котором ты говоришь, ты вернулась к нему после того, как ушла из Грин Паркс? Это была какая-то неуместная преданность? Ты все еще боялась его?»
«Да», — говорит она. Я замечаю, что на ее коже выступили капельки пота, маленькие блестящие бусинки. «Я всегда боялась его, до самого конца».
«От чего он умер?»
«Он был сильным и подтянутым мужчиной, мой отец, с «отменным здоровьем», как он говорил. Без сомнения, дожил бы до глубокой старости.… эти ублюдки всегда так делают. Только хорошие умирают молодыми, не так ли, Дэниел? Как Рейчел».
Я стараюсь не показывать никаких эмоций при упоминании ее имени.
«Так почему же он не дожил до глубокой старости?»
«Я отравила его», — говорит она с торжествующим видом, ее глаза сузились. «Но я делал это постепенно, очень постепенно, день за днем… Я наблюдал, как его состояние ухудшалось в течение длительного периода времени. Крошечные, мизерные количества таллия ежедневно добавлялись ему в пищу и питье. Я был терпелив, я ждал. И со временем в вашем организме накапливается таллий, это токсин — и этого было достаточно, чтобы медленно, но верно вызвать у него болезнь, ослабить его и поддерживать постоянное плохое самочувствие. Через некоторое время он начал лысеть, и это его по-настоящему разозлило». Теперь она улыбается, и я вижу, что Флоренс почти исчезла. «Он был таким тщеславным, мой отец, и его волосы, знаете, они были густыми, он пошел в отца по материнской линии. Все Арфисты очень гордились своей коронной славой и тем фактом, что мужчины в семье никогда не лысели. Но я позаботился о том, чтобы он сломал стереотип.»
«Обращался ли он за медицинской помощью?»
«О да, «говорит Ребекка, похоже, теперь она наслаждается разговором. «Они были обижены. Он стал чем-то вроде загадки для терапевта. Они провели ему всевозможные тесты, особенно когда у него начали выпадать зубы. Сказали, что это какой-то дефицит витаминов. Они много раз ставили ему неправильные диагнозы.» Она, кажется, довольна этим, как будто это было великим достижением. «Он принимал всевозможные лекарства. Ему нужно было, чтобы я заботилась о нем, когда он в конце концов действительно заболел. И я заботилась. Я ухаживал за ним. Накормил его, вымыл и одел, дал ему лекарство — и кое-что из моего собственного. В последние месяцы своей жизни он полностью зависел от меня.»
«Ты хотел, чтобы он страдал?»
Она ухмыляется, и это выражение, кажется, меняет все ее лицо. И я думаю о том, что сказал доктор Мэгнессон о множественных личностях, о том, как психопаты могут буквально на ваших глазах превращаться в кого-то неузнаваемого.
«Я никогда не хотел, чтобы страдания этого человека закончились. Мне было грустно, когда это произошло. Забавно, я помню, как врачи и медсестры в больнице проявляли ко мне сочувствие, когда я плакала над ним на смертном одре, как они обнимали меня и утешали. Но я не горевал о его смерти. Я плакала, потому что его страдания почти закончились.»
Я выдыхаю.
«Итак, в конце концов ты отомстил… Ты убил человека, который надругался над тобой, человека, который должен был защищать тебя. Многие люди, Ребекка, даже судья, могли бы каким-то образом понять твои действия, учитывая природу преступлений твоего отца против тебя.
Но зачем было убивать Найджела Бакстера и Карен Уокер? Тебе было недостаточно смерти твоего отца?»
Она снова смеется, этот маниакально-ужасный звук, и ее глаза закатываются на затылок, придавая ей безумный вид. «Ты сам сказал, Дэниел, что иногда нет причин».
Уже перевалило за полночь. Она пробыла в комнате для допросов почти два часа. Я чувствую, что сейчас близка к признанию, и могу только надеяться, что Вудс тоже это почувствует и не прекратит разбирательство. Мне просто нужно еще немного времени: единственное, чего мне не хватает. И все же я слышу слова доктора Мэгнессон, эхом отдающиеся в моем мозгу: «психопаты и серийные убийцы редко, если вообще когда-либо, признаются в своих преступлениях, потому что, по правде говоря, они не видят их таковыми».
«Где Джордж?» Я спрашиваю ее снова. «Ребенок, Ребекка, где он? Что ты с ним сделала? Сколько это было?» Я смотрю на свои часы, потом на нее.
Ее лицо имеет желтый оттенок. Возможно, это просто из-за света, но ее глаза кажутся запавшими, как будто она постарела на десять лет за два часа, ее зрачки стали маленькими, как булавочные уколы, а щеки и лоб покрыты маслянистым блеском пота. Ее руки защищающе скрещены на талии.
«Какое твое первое воспоминание детства, Дэниел?» Ее голос хриплый и неглубокий. Она устала. Усталость — это хорошо. Усталость обычно является прелюдией к признанию. Часто это битва желаний, процесс собеседования, процесс постепенного изматывания кого-то, пока он не выдохнется и не будет загнан в угол настолько, что единственный выход — выложить все начистоту. Но Ребекка Харпер — женщина, которая всю свою жизнь провела в углу, приученная к невыразимым пыткам. Но она знает, что игра окончена, что все кончено, или, по крайней мере, та часть, где она получает возможность убивать людей, закончена. Только она по-прежнему контролирует ситуацию, и она это знает. Возможно, за дверью ей предстоит долгий путь, но у нее по-прежнему в руках ключ к местонахождению и безопасности маленького мальчика; у нее по-прежнему преимущество.
«Подавившись конфетой в школе, «говорю я, «я чуть не умер».
Она выглядит заинтригованной.
«Мой двоюродный брат дал мне вареную конфету, одну из тех больших старомодных леденцов. Я положил ее в рот и каким-то образом проглотил целиком. Оно застряло у меня в пищеводе, и я начал задыхаться, кашлять и хрипеть, вы знаете, я не мог дышать, и я помню панику, которую я почувствовал — чистый ледяной ужас.»
«Что случилось? Ее глаза слегка блестят, она заинтересована в исходе.
«Сообразительный учитель несколько раз сильно хлопнул меня по спине, пока слова не вылетели у меня изо рта… Я никогда этого не забуду».
«Сколько тебе было лет?»
«Я не знаю, может быть, года четыре».
Она улыбается». Ты мог умереть, Дэниел. Смерть от обмана — я могла бы никогда не узнать тебя… Ее голос замолкает, как будто она внезапно потеряла ход мыслей.
«Думаю, мое время еще не пришло».
«Время… «говорит она. — Плохая новость в том, что оно летит».
«И какие же хорошие новости?» Я спрашиваю.
«Что ты пилот».
Прикосновение. Что ж, прямо сейчас я лечу, держась за ширинку — и без работающего парашюта. «Почему ты убила Найджела Бакстера и Карен Уокер, Ребекка? Бакстер был одурманен тобой, он платил тебе за секс, покупал подарки, он никогда не причинял тебе вреда и не оскорблял тебя, не так ли?» И Карен, она доверяла тебе, считала тебя другом, говорила, что ты ей как «дочь, которой у нее никогда не было». Так зачем убивать их, кого-либо из них?»
Она молчит, кажется, очень долго. «Найджел был грустным, жалким бесхребетным человеком, извращенцем, который предал свою жену, получал удовольствие от проституток и наблюдал, как другие люди трахают друг друга».
«Вряд ли это оправдывает его отравление и вскрытие запястий, не так ли? Предавать свою жену и предаваться извращениям с другими взрослыми по обоюдному согласию? В худшем случае это отвратительно, нелояльно».
«Киззи была жалкой негодяйкой, — говорит она, — обреченной на жизнь, полную страданий, как и я на самом деле. Независимо от того, как сильно она старалась, независимо от того, что она делала, чтобы попытаться улучшить себя или свое положение, она постоянно металась бы от одной катастрофы к другой.»
«Даже если бы это было так, это не дает тебе права играть в Бога, решать, кому жить, а кому умереть, Ребекка». Я стараюсь сохранять свой тон ровным, как можно более лишенным эмоций.
«Некоторым из нас суждена жизнь, полная боли, Дэниел», — с горечью говорит она, как будто я участвую в этом заявлении.
Я беспокоюсь, что она может быть права, что она чувствует это во мне, что она думает обо мне как о родственной душе в этом отношении, но я не показываю этого. И я начинаю беспокоиться, серьезно беспокоиться о ее самочувствии. Сейчас ее почти неконтролируемо трясет, она сильно потеет, а ее кожа сменила цвет с желтого на мертвенно-серый, и я предлагаю мне снова вызвать врача. Затем это поражает меня, как удар под дых. Она пошла в туалет в ресторане… она могла что-нибудь взять.
«О Господи, Господи, Ребекка», — повторяю я эти слова снова и снова, бросаясь к ней и хватая за плечи. «Что ты взяла? Что ты сделала?»
Ее начинает рвать, как по команде, яростно выплескивая содержимое своего желудка на стол и на фотографии, ее рвет и сотрясает в спазмах, пока ее хрупкое тело отчаянно пытается избавиться от того токсичного вещества, которое она в него влила. Она пытается встать, но я опускаюсь на колени и удерживаю ее на стуле, говорю ей не двигаться, объясняю, что помощь уже в пути. Она чувствует себя безвольной в моих объятиях, слюна оставляет длинный тонкий след из уголка ее рта, а голова на шее покачивается, как будто ее можно сбить легким толчком. Я чувствую прилив ужаса, когда нажимаю тревожную кнопку, немедленно оповещая двух полицейских снаружи. Я кричу им, чтобы они вызвали скорую помощь. Я кричу на них так, словно они меня не слышат, шок на их лицах держится на наносекунду дольше, чем я могу себе позволить.
«Поторопись», — кричу я. Я чувствую, как она приходит в сознание в моих объятиях и теряет его, поэтому я поднимаю ее, сажаю к себе на колени и говорю, чтобы она оставалась со мной.
«Мое первое воспоминание…» она пытается заговорить, поэтому я подношу пластиковый стаканчик с водой к ее губам и говорю ей выпить, мое сердце бешено колотится о ребра, руки трясутся почти так же сильно, как у нее. Оно выплескивается на ее платье, оставляя темные пятна.
Дэвис врывается в комнату для допросов, она сжимает лист бумаги и собирается мне что-то сказать, слова с трудом срываются с ее губ. Я ожидаю, что Вудс последует за мной, но он не делает этого. Маска ужаса застывает на ее лице, когда она смотрит на эту сцену.
«Господи Иисусе, босс. Что, черт возьми, случилось…? Послушай, у меня кое — что есть», — она поднимает листок бумаги, как трофей.
«Не сейчас, Дэвис! — мой голос звучит громче, чем я ожидала, больше похоже на крик. — Я думаю, она проглотила яд.… Ей нужна помощь — нам нужна помощь, немедленно!
И я знаю, что она думает о том же, о чем и я, что если Ребекка Дэвис умрет, то умрет и малыш Джордж — и моя карьера с ними обоими.
«Ребекка, «говорю я, беря ее за подбородок большим и указательным пальцами, «что ты приняла? Скажи мне… что ты проглотила?
«… Мамочка», — говорит она, ее глаза полузакрыты, до меня доносится запах рвоты, и я проглатываю желчь, которая поднимается по моему пищеводу. «Прочти мне историю еще раз… историю о трех медведях, ту, где Златовласка врывается в коттедж и ест их кашу… Это моя любимая… в последний раз, мамочка, прочти мне это в последний раз…»
И в этот момент все это приобретает какой-то смысл, она вспоминает, как в детстве мать читала ей сказку на ночь, прежде чем ее жизнь превратилась в кошмар наяву. Это единственное счастливое воспоминание, которое у нее есть.
Дэвис секунду колеблется, и я не уверен почему. Она протягивает мне записку и пытается сказать: «Убирайся!» Я рявкаю на нее, вызывая вспышку ужаса на ее лице. «Ради всего святого, поторопись». И она поворачивается и убегает.
Органы Ребекки отказывают. Я думаю, она проглотила мышьяк. Я в ярости на Дэвиса за то, что он вмешался, вероятно, по просьбе Вудса. Черт возьми, я в ярости окончательно. Я беру записку. Лучше бы это было чертовски важно, это все, о чем я могу думать, у нас на руках потенциально умирающий подозреваемый, и… Я открываю записку и читаю беспорядочные каракули Дэвиса.
«Малыш Джордж найден живым и невредимым. Он в больнице Святого Томаса, его осматривают, но, похоже, с ним все будет в порядке. Сейчас с ним его мать».
Я перечитываю это. Я не могу быть уверена, но мне кажется, что я плачу, потому что мое лицо становится влажным от облегчения, может быть, это из-за воды. «Ребекка… Ребекка…» Я трясу ее, как тряпичную куклу, и ее снова рвет, яростно, непроизвольно, она выплевывает свои внутренности на себя и мне на колени, ее трудно удержать, она как ртуть в моих пальцах, ее тело почти прогибается под собой, выскальзывает из моих рук. Я собираюсь сказать ей, что у нас есть новости о том, что Джордж найден, что игра окончена и он в безопасности, но я останавливаю себя. Она пытается заговорить, сказать мне что-то, и я думаю, что знаю что.
«Ребенок»… Джордж, «голос Ребекки едва слышен, хриплый и натужный, как у старухи-астматички, — адрес у меня в сумочке, Кингз-Холл-роуд, Бекенхэм. Вот где ты его найдешь.»
Я киваю и тянусь за ним, сминая записку в кулаке и позволяя ей упасть на пол.
«Спасибо тебе», — говорю я ей, — «спасибо тебе».
К тому времени, как приехала скорая помощь, Ребекки уже не было. Они сделали все возможное, чтобы привести ее в чувство, но я знал, что было слишком поздно. Доза была «достаточно смертельной, чтобы убить лошадь», сказала мне Вик Лейтон после вскрытия. Она не оставила места для ошибки. Она умерла у меня на руках в приемном покое, мучительной, недостойной смертью, покрытая собственной рвотой, вопя от спазматической боли, когда мышьяк постепенно атаковал ее изнутри, уничтожая ее внутренние органы, отключая их один за другим. «Не умирай, «прошептал я ей на ухо, — не смей, черт возьми, умирать». Я знал, что ее смерть будет воспринята как легкий выход, что таким образом она не заплатит за свои преступления и не будет правосудия для Найджела Бакстера и Карен Уокер, для их семей и любимых. Ее самоубийство будет рассматриваться как трусливый поступок, расчетливый, эгоистичный способ избежать правосудия, но, по правде говоря, я не думаю, что это было так на самом деле. Это был способ сбежать от нее самой. Потому что печальная правда в том, что на самом деле Ребекка Харпер умерла давным-давно. Она никогда прямо не признавалась в убийствах Найджела Бакстера и Карен Уокер, как и говорил Мэгнессон, но ее уклончивые ответы были ничуть не хуже. Однако Мэгнессон ошибался насчет того, что она была способна убить ребенка. Когда дошло до дела, она не смогла пройти через это, она просто не могла этого сделать, это был шаг слишком далеко, даже для хладнокровного убийцы.
«На этом история заканчивается, Дэниел», — сказала она, умирая у меня на руках. Заключительная глава. Я убрал волосы с ее лица, при этом платиновый парик соскользнул с ее головы. Я снял его с ее головы, обнажив под ним ее настоящие волосы мышино-коричневого цвета длиной до плеч. Оно было мягким на ощупь. «Больше никакой Златовласки», — сказал я вслух, когда ее дыхание стало коротким и затрудненным, из ее горла вырвался неестественный звук, звук приближающейся смерти. Я не рассказал ей о записке, которую Дэвис передал мне, сообщая, что они нашли Джорджа в целости и сохранности. Я хотел, чтобы она умерла, думая, что поступила правильно, как бы безумно это ни звучало — и я признаю, это так. Ее преступления были отвратительными, по-настоящему злыми, и все же я все еще испытывал к ней сочувствие. Я ничего не мог с этим поделать.
Как только парамедики увезли ее тело, я несколько минут посидел в комнате для допросов в одиночестве, пытаясь собраться с духом. Через несколько минут в комнату вошел Дэвис. Она не сказала ни слова, но выражение ее лица говорило о многом.
«Все в порядке, «говорю я, вставая, — скажи ему, что я уже поднимаюсь».
Вудс кричит так громко, что я не могу полностью разобрать, что он говорит.
«МГЭИК теперь будет повсюду приставать к нам… и пресса, Господи Иисусе, Райли, что за полная и бесповоротная лажа! Ты понимаешь, что они с тобой сделают, если пронюхают, что ты на самом деле трахалась с подозреваемым, с серийным убийцей, ради всего святого? Они похоронят тебя, Райли, похоронят тебя — и меня, без сомнения, вместе с тобой!»
Его походка становится короче, как будто он вот-вот начнет ходить кругами. Таким злым я его никогда не видел, возможно, таким злым он когда-либо был в своей жизни. Он выглядит и говорит как другой человек.
«Кто точно знает об этом…? Кто знает, что у вас с подозреваемым были отношения?» Он маниакально запускает пальцы в свои редеющие волосы. Я не знаю, почему люди так поступают, запускают пальцы в волосы, когда на них давят. Я не понимаю, как это может заставить тебя думать яснее.
«Никто, сэр, «отвечаю я, «хотя я думаю, ну, я думаю, что Люси Дэвис, возможно, догадывалась»… Но у нас не было отношений, не как таковых… Мы не трахались — я не спал с ней.»
Он бросает на меня недоверчивый взгляд.
Послушай, мы познакомились онлайн, на одном из тех сайтов знакомств, которые, знаешь ли, подбирают тебе потенциальных одиночек в твоем районе. Мы начали переписываться, ненадолго встретились за чашечкой кофе. Я пригласил ее поужинать, мы гуляли в парке… Я качаю головой, как будто это не моя собственная. «Шок, когда я увидел ее фотографию в досье агента по недвижимости…» Я слышу эмоции в своем голосе, как будто он принадлежит кому-то другому, как будто я сам не могу в это поверить. «Я просто искал, о, я не знаю. Она мне понравилась, сэр… «тихо говорю я. — Я понятия не имел, даже малейшего подозрения. Ни на секунду, вплоть до тех пор, пока я не увидел ее фотографию.»
Вудс перестает расхаживать по комнате». Сядь, Дэн, «говорит он ровным голосом.
Я делаю, как он говорит, и придвигаю стул.
Он снова запускает пальцы в волосы, и я чувствую себя непослушным школьником: смущенным и неуклюжим.
«Значит, вы познакомились в Интернете. Она дала тебе фальшивое удостоверение личности?
«Ну, она, очевидно, не объявляла себя серийной убийцей». Я шучу, но ничего не могу с собой поделать. — Она сказала мне, что ее зовут Флоренс Уильямс и что она учится на актрису…
«Ты не проверил ее, не пропустил ее имя через систему?»
«У меня не было причин не верить ей. Господи, а я-то думал, что я циник».
Вудс вздыхает». Значит, это было чистое совпадение, просто ужасное невезение?
«Это мое второе имя, сэр». Я снова шучу, ничего не могу с собой поделать. Вудс пробуждает это во мне. «Если их не убивает кто-то другой, то они сами совершают убийства». Я думаю, он уловил иронию, сожаление в моих словах, замаскированное неубедительным юмором.
«Тебе следовало прийти прямо ко мне, как только ты обнаружила, что спишь с врагом, почему ты этого не сделала, Райли?»
«Ну, я не спала с врагом. Мы не спали.… Я не… Иисус, я не мог», и тогда я чувствую это, я чувствую, как моя душа опустошается, моя человечность вырывается на поверхность. Все эти чувства; гордость, замешательство, печаль, счастье, ненависть, сложность всего, что я чувствую, наваливаются на меня одновременно, ужасный парадокс, фруктовый салат из дерьма. «Я не мог переспать с ней из-за Рейчел…» Слова вылетают из меня сами собой, «предавая ее, я чувствовал, что предам ее. Воспоминания о Рейчел остановили меня. Я не мог этого сделать… однако, кем бы она ни оказалась.»
Вудс смотрит на меня со странным выражением, которому я не хочу потакать. Это сочувствие? Или, что еще хуже, жалость?
— Или, возможно, у этого была другая причина, Райли. Он стучит кулаком по столу, пугая меня. «Возможно, это из — за того, что ты отличал хорошую женщину от плохой, и твои инстинкты, те инстинкты, которые сделали тебя мужчиной — полицейским, которым ты сейчас являешься, — стоящим передо мной, они остановили тебя…»
Есть этот момент, этот момент между нами, когда внезапно я вижу в нем человека, я вижу его человечность и его гнев как уязвимость, и он дал мне это, каким-то образом он выплеснул это первым. Он говорит мне прийти в себя. И я вижу, как сильно он верит в меня и уважает меня, его веру в меня и как много ему нужно, чтобы увидеть это в ком-то. На самом деле, я вижу, что нравлюсь ему. Возможно, он меня не понимает, но я ему нравлюсь. Прежде всего, он на моей стороне. И если кто-то на твоей стороне, это дорогого стоит. Это золото.
«Мальчик, малышка пропала. Я знал, что смогу уговорить ее прийти ко мне. Фотография была опубликована в прессе тем вечером. Я сказал Дэвису отложить конференцию, но было слишком поздно… Я знал, я думал, что есть шанс, что она скроется…
«Но ради большого члена Дэна, а?»
Я хочу смеяться. Все это действительно смешно, абсурдно. У меня такое странное чувство, как будто он хочет обнять меня на секунду. Именно в этот момент я понимаю, что он собирается похоронить это. Он собирается похоронить это, и я не уверен, что хочу спасения.
«Вы близко знали подозреваемую и никому не сказали… вы договорились встретиться с ней без должного прикрытия, а потом эта сумасшедшая сука пошла, проглотила яд и умерла у нас под стражей!»
Он не дает мне времени ответить. «Процедура, «говорит он, — ты знаешь это так же хорошо, как и я. Вы подвергли риску себя, всю операцию, вы утаили информацию от команды, вы приняли неортодоксальные меры».
Я киваю. Я устал». Я добился желаемого результата, «тихо говорю я. — Джордж была найдена невредимой, и она практически призналась в обоих убийствах.
Вудс улыбается так, словно я только что открыла ему секрет, который он уже знал.
Я продолжаю объяснять, что я знал, что она придет встретиться со мной. Таким образом, то, как я это разыграл, в значительной степени гарантировало арест. Я рассказываю ему, как я использовал наши отношения как средство пленить Ребекку Харпер и что, хотя это была авантюра, я чувствовал, что должен на нее пойти. Пока я рассказываю ему все это, я слышу, как нелепо все это звучит, как невероятно.
Я наблюдаю за Вудсом, за тем странным, забавным человеком, каким он является.
«Это было найдено среди вещей в ее камере хранения», — говорит он, кладя папку на стол и кивая на нее. «Она знала, кто ты, Дэн».
Я опускаю взгляд на стол. Боюсь открывать папку, но все же открываю, на пробу. Я беру ее. Смотрю на нее. Это альбом для вырезок из газет и Интернета, посвященный смерти Рэйчел и судебному процессу. Там есть моя фотография, сделанная, когда я делал короткое заявление для прессы после вынесения приговора Мазерсу. На одной фотографии мы с Рейчел тоже, на вставке мы вместе на вечеринке по случаю сорокалетия подруги — я обнимаю ее одной рукой — и на одной Рейч на велосипеде, в кожаных штанах, держащая шлем подмышкой, улыбающаяся.
«Она знала какое-то время».
Итак, я стал частью истории Ребекки. Историю, которую она написала заранее и уже знала конец. Она все время контролировала ситуацию, играла на мне, как на гитаре. Только Вудс не была полностью при деньгах. Она не знала все время. Мои мысли постоянно возвращаются к ночи ее ареста в греческом ресторане, когда она назвала меня полным именем. Я никогда не вспоминал, чтобы говорил ей об этом, но она и так знала. Я гуглю слова «Рэйчел», «авария на мотоцикле» и «смерть». «Моя девушка» входит в тройку лучших: «Жених полицейского, 35 лет, погиб в аварии на мотоцикле». Под заголовком «Недотрога» стоит подпись. Я моргаю, глядя на экран.
Ребекка хотела, чтобы ее поймали; и она хотела, чтобы я поймал ее, как только она узнает, кто я на самом деле. Но почему? Это вопрос, который теперь останется без ответа, вопрос, который она унесла с собой в могилу. Было ли так, как сказал Мэгнессон, что у Ребекки были совершенно разные личности и это были буквально два разных человека, которых она могла разделить?
Возможно, она хотела такой же любви, какая была у нас с Рейчел, и надеялась, что я дам ей это? Я не знаю. Возможно, она фантазировала о том, чтобы вести нормальную жизнь, подобную той, которая, как она думала, была у меня, и, возможно, она знала, что у нее никогда этого не будет, но притворяться было приятно. Возможно, в глубине души она знала, что ни у кого из нас никогда по-настоящему не будет той жизни, которую мы оба хотели, и из-за этого она чувствовала связь со мной. Я не знаю, но эти вопросы будут преследовать меня всю оставшуюся жизнь.
Иногда нет никакого «почему».
Мне дали шестинедельный оплачиваемый «отпуск» по личным обстоятельствам, и Вудс сказал мне, что у него достаточно времени, чтобы «разгрести кровавый беспорядок, который я оставил после себя», и уладить дела с IPCC. Он сказал мне взять отпуск, и в рамках сделки я должен пройти некоторые консультации. Я пока не сделал ни того, ни другого, но я подумываю о том, чтобы съездить в Лос-Анджелес, может быть, заехать в Камбрию, съездить туда, где я в последний раз развеял прах моей девочки.
Я наношу визит Джанет Бакстер и объясняю, что мы поймали женщину, убившую Найджела. Я должен ей все объяснить; я должен поставить ей точку. Я рассказываю ей о Ребекке Харпер и немного рассказываю о прошлом, а затем, наконец, раскрываю, что эта женщина покончила с собой и умерла под стражей в полиции, что будет расследование, но я искренне сожалею, что в результате суда не будет. Я кладу свою руку на ее, когда объясняю, и прикосновение кажется теплым.
Я не говорю ей, что познакомился с Ребеккой или как. Вудс сказал мне хранить это в тайне, он сказал, что никто не должен знать. Он и я — единственные, кто посвящен в эту информацию. Дэвис заставили замолчать. Но она хороший коп — Люси Дэвис, преданная своему делу. Вудс собирается проделать работу по сокрытию. Мне хотелось бы думать, что это решение он принял, чтобы спасти мою шкуру — и репутацию, — но на самом деле я думаю, что это, скорее всего, спасет его ежегодное членство в гольф и его лицо. Тем не менее, это беспрецедентный шаг с его стороны. Не знаю, благодарен я ему или нет.
Джанет Бакстер испытывает облегчение, когда я рассказываю ей о малыше Джордже и о том, как близок он был к тому, чтобы встретить тот же страшный конец, что и ее Найджел. Даже сейчас, когда некого посадить за решетку за преступление против ее мужа, она не проявляет ничего, кроме сострадания. Без злобы она говорит, что рада смерти Ребекки Харпер. «Возможно, теперь мы все можем попытаться двигаться дальше».
Я чувствую печаль от Джанет Бакстер, которую узнаю в себе, своего рода свершившийся факт, усталую покорность ее положению — и жизни без мужчины, которого она любит. «Он был глупым старым дураком, «говорит она, «но он был моим глупым старым дураком».
И мне приходится сдерживать слезы, когда она это говорит. Она горячо благодарит меня за «всю вашу неустанную тяжелую работу» и говорит, что знала, что я никогда не подведу ее, она всегда верила в то, что я докопаюсь до сути этого дела и найду убийцу ее мужа. Я едва могу смотреть в ее водянистые глаза. Перед уходом я обнимаю Джанет, и она отвечает мне взаимностью. От нее пахнет свежевыстиранной одеждой, дорогими вещами. «Жизнь продолжается, «говорит она, «вот что самое печальное».
«Все наладится, Джанет. Я отвечаю. Это последняя ложь, которую, я надеюсь, мне когда-либо придется ей сказать.
После того, как я уезжаю от Джанет, я подъезжаю к кладбищу недалеко от Уондсворта, где сейчас покоится Карен Уокер, и возлагаю цветы к ее маленькому надгробию. У меня уходит почти час, чтобы найти его. Всего три человека пришли на ее проводы — я один из них — и я думаю обо всех людях там, безликих, безымянных людях, таких как Карен, у которых нет семьи, их трагические жизни без ведома, их уход незамеченным. Там есть фотография ее кошки Эсмеральды рядом с букетом засохших цветов. Я подумываю о том, чтобы выбросить их, но не делаю этого. Кто бы ни оставил их там, я надеюсь, что они никогда не забудут ее, так же как и я.
Я слушаю малоизвестную ливерпульскую группу Shack в машине, когда паркуюсь недалеко от дома семьи Крейга Мазерса. Альбом называется «HMS Fable», и это меланхоличный шедевр из навязчивых гитарных и акустических мелодий. Он идеально отражает мое настроение. Рейчел это нравилось, даже если она всегда говорила, что это «немного сентиментально, Дэнни, ты несчастный ублюдок».
Я знаю, после всего, что произошло, что я не должен быть здесь, и я снова играю сам с собой. Но мне нужно было прийти в последний раз. Уже поздно, и солнце почти скрылось, оставив кроваво-красное небо, полное обещаний на завтра. Сумерки — мое любимое время суток, даже если они и означают конец чего-то. Я часто говорил Рейч, что нахожу закаты красивыми, но в то же время почему-то грустными. Я никогда не хотел, чтобы день заканчивался, когда я был с ней.
Всегда есть завтра, Дэнни.
Только этого не было.
Проходит почти час, прежде чем я вижу его; музыка давно перестала играть. Я молча наблюдаю за ним, когда он паркуется со своей девушкой, молодой, симпатичной девушкой с длинными каштановыми волосами и милой улыбкой. Они держатся за руки и смеются, и мне кажется, я слышу их голоса вдалеке, но, возможно, это мое воображение. В какой-то момент она возвращается к машине, она что-то забыла, и он откидывает голову назад в притворном раздражении. Просто молодая, счастливая пара, у которой вся жизнь впереди., что они исчезают за входной дверью, и я жду, смотрю на нее некоторое время и готовлюсь уехать. Но потом оно открывается снова. Они идут в мою сторону, и я чувствую, как во мне нарастают первые приступы паники; меня нельзя видеть. Я обещала Вудсу держаться подальше. Я пообещал себе. Когда они подходят ближе, я вижу, что девушка беременна; у нее небольшой округлый животик, выступающий из-под легкой летней куртки. Ее рука переплетается с его, когда они начинают прогуливаться, и она кладет голову ему на плечо. Я пытаюсь опуститься на свое место, но я парализована и могу только смотреть на них, улыбаться, смеяться, прикасаться. Счастлива.
Такая счастливая и такая молодая. Влюблена и беременна.
Они проезжают мимо меня по противоположной стороне улицы, и я наблюдаю в зеркало заднего вида, как они исчезают из виду. Мне требуется несколько мгновений, чтобы собраться с духом; сильная боль в груди ощущается как открытая рана, изнуряющая меня, и моя рука подсознательно прикрывает ее, как будто она настоящая. Я полагаю, это действительно так.
Стук в окно пугает меня, посылая электрический разряд прямо через мою аорту. Я оборачиваюсь и вижу его в окне, Крейга Мазерса, человека, который убил Рейчел и нашего ребенка и разрушил мою жизнь. Инстинктивно я уже открыла его. Вблизи его лицо кажется намного моложе — чисто выбритое, даже симпатичное. Молодой, красивый мужчина вышел на вечернюю прогулку со своей беременной девушкой. Мы смотрим друг другу в глаза, но поток адреналина, захлестывающий мой организм, заставляет меня замолчать, мое горло сжимается.
— Прости меня, «говорит он, глядя мне прямо в глаза». Пожалуйста, мне правда, правда жаль.
А потом он уходит.
Во время моего визита в Штаты я заехал в Камбрию, чтобы окончательно попрощаться. Крошечный городок выглядел иначе, чем в прошлый раз, когда я был там, во время фестиваля пугал, когда они украшали все вокруг сумасшедшими соломенными человечками. Пугал больше нет, и он выглядел так же, как любой другой маленький городок, через который вы могли бы проехать по шоссе 66. Я бросаю цветы в море со скал пляжа Мунстоун, где я развеял ее прах. Они исчезают в бездне подо мной, поглощаемые танцующими волнами: вечно танцующими.
По возвращении я выношу вещи Рейчел из нашей квартиры. Я упаковываю всю ее обувь, которая аккуратными парами стояла в комнате для гостей, ее туфли на шпильке и летние босоножки для выхода в свет, шлепанцы, кроссовки и, конечно, байкерские ботинки, которые она носила с женственными платьями в цветочек. Это всегда был мой любимый взгляд на нее, парадокс соленой, но сладкой, жесткой, но красивой — такой я вижу ее, когда закрываю глаза. Я откладываю ботинки в сторону вместе с большим серебряным кольцом для коктейля, которое я купил ей в Камдене, и несколькими другими ее сувенирами, которые я не могу заставить себя отдать на благотворительность. Я знаю, что должен был сделать это давным-давно, мой консультант по скорби посоветовал это, но правда в том, что я не был готов к этому. Я не уверен, что готов к этому и сейчас, но я знаю, что должен.
Я листаю старые фотографии, снимки нашей совместной жизни, отпуска и поездок, которые мы совершали, дней, проведенных на пляже, свадьбы подруги, на которой мы все были в костюмах и ботинках, селфи, которое она сделала с нами в гостиничном номере, наши головы соприкасаются, когда мы выглядываем из-под белых простыней огромной кровати. На самом деле их не так уж много, жаль, что я не взял больше, так много больше… Я складываю их все в большой конверт и кладу в коробку.
Наконец, я просматриваю открытки с соболезнованиями, их огромная пачка; выражения сочувствия и печали от всех, чьей жизни она коснулась. Я листаю их, пока не дохожу до того, что на лицевой стороне бабочки, ее крылья немного выцвели от солнца и времени. Это от Touchy, и на лицевой стороне написано по-китайски.
Я тянусь за своим телефоном.
«Фиона?»
«Привет, Дэн!» — Похоже, она рада меня слышать. «Как дела с фокусами?»
«Хочешь верь, хочешь нет, Недотрога, но я в отпуске и должен вернуться к работе на следующей неделе».
«Ты? В отпуске? Я в это не верю.… ты живешь ради этого ника Дэна, ты скучал по этому?»
«Ни в малейшей степени, «вру я. Не думаю, что она мне верит.
«Я просто просматривал кое-какие старые вещи Рейчел, — говорю я ей, — упаковывал кое-что, устраивал весеннюю чистку, ну, ты знаешь».
Недотрога говорит мне, что это хорошо. У нее мягкий и добрый голос.
«Я наткнулся на твою открытку, «говорю я, «ту, которую ты отправил после смерти Рейчел, ту, с бабочкой на ней».
«Да, я помню».
Я говорю Недотроге, что это была моя любимая открытка, и спрашиваю ее, что означает надпись на лицевой стороне.
Она на мгновение замолкает, думая, я полагаю, прежде чем сказать: «Ван ши кай тоу нань — Все вещи трудны до того, как станут легкими».
Я улыбаюсь и приглашаю ее куда-нибудь выпить.
Дорогой Читатель,
Я так благодарна и унижена, что вы выбрали Черное сердце в качестве последнего дополнения к вашему списку чтения. Этот роман был естественным изменением направления для меня как писателя, что, мягко говоря, немного нервировало, поэтому я надеюсь, что он будет хорошо принят и что вам понравилось его читать так же, как мне действительно нравилось его писать. Персонаж Дэна Райли буквально вырвался из меня навязчиво, и я не смог написать его достаточно быстро.
Если вы хотите быть в курсе моих новых выпусков или просматривать мои прошлые, просто нажмите на ссылку ниже, чтобы подписаться на мою специальную рассылку новостей. Вам нужно будет сообщить свой адрес электронной почты, но я никогда ни с кем им не поделюсь и свяжусь с вами, только когда у меня появится новая книга, обещаю.
Ваши комментарии, отклики и рецензии значат для меня все, поэтому я был бы рад узнать, что вы думаете о Black Heart и оправдал ли он ваши надежды. Итак, если вам понравилось Black Heart, для меня было бы очень важно, если бы вы нашли время оставить отзыв и сообщили мне и другим читателям, почему. Я всегда рекомендую книги друзьям и семье и наоборот, поэтому, если это вдохновляет других прочитать один из моих романов и насладиться поездкой, я не знаю, как вас отблагодарить.
Детектив Дэн Райли очень скоро вернется с еще одним мрачным, необычным и сложным делом, которое доведет его до психологического предела. Удастся ли ему раскрыть дело до того, как оно сломает его, и справится ли он со своим горем по Рейчел и снова найдет любовь? Вам просто нужно подождать и посмотреть…
Большая любовь,
Серемор – город, столица Нубории (аналог Великобритании).
Глухие улицы – лабиринт узких переулков, где дождь и туман гасят звуки, создавая ощущение полной тишины.
Блеклые огни – промышленный район, где старые фабрики и склады освещаются редкими фонарями.
Дымчатые холмы – район на возвышении, где туман сливается с дождем, создавая эффект дыма над холмами.
Тихий берег – район, расположенный вдоль реки, часто затапливаемый во время дождей, с домами на сваях и мостками.
Сумеречный квартал – старый район с узкими улочками и готической архитектурой, где фонари всегда светятся тусклым светом, будто в постоянных сумерках.
ТНС – телевизионные новости Серемора
Шелест аллей – зеленый район со множеством деревьев, под которыми всегда можно услышать шепот дождя.
Морозный квартал – место, где из-за близости к ветрам и высокой влажности всегда немного прохладнее, чем в других частях города.
Рынок на Портобелло-роуд в Лондоне, известный продажей антиквариата и одежды секонд-хенд. – Здесь и далее прим. пер.
«Айви» (
«Бар Гарри» (
Шорти, или шортбред, – традиционное шотландское печенье из муки, сахара и сливочного масла.
Кольцевая автострада вокруг Лондона.
Уильям Добсон (1611–1646) – английский художник-портретист, первый из значительных английских живописцев.
Английский режиссер, чьи фильмы посвящены исследованию человеческих отношений в современной Англии, часто между ничем не примечательными людьми из рабочего класса.
Пербек – местность в южной части графства Дорсет вдоль побережья пролива Ла-Манш.
Популярное английское блюдо, представляющее полукруглый закрытый блинчик с начинкой, обычно мясной, обжаренный до хрустящей корочки. Часто продается в замороженном виде как полуфабрикат.
Девонширский, или корнуольский, чай – послеобеденный чай, к которому подаются булочки-сконы и топленые сливки. Часто предлагается в английских кафе.
Семейная верфь, существовавшая почти весь ХХ век и известная своими лодками с хорошими мореходными качествами.
Углубления по длине трюма для сбора трюмной воды.
Вырез в нижней части судна, через который проходит баллер (ось) руля.
Галстуки с полосками, выполненными в официальных полковых цветах британской армии, выпускались в Англии с 1920-х годов. Каждый полк имел собственную цветовую схему, нашитую на кителях офицеров. Выйдя в отставку, военные часто продолжали носить галстуки цветов своего бывшего полка.
Аниматроник – современный вариант автоматона; механизм, имитирующий движения живого существа, в фильмах и тематических парках.
Боро-маркет – один из старейших продовольственных рынков Лондона, на котором сейчас продают органические, фермерские и редкие продукты.
Шоколадный батончик с карамелью фирмы
«Твирл» (Twirl) – батончик из двух палочек молочного шоколада, также производимый
Герой повести Роальда Даля «Чарли и шоколадная фабрика».
Такая надпись означает, что продукт был куплен большой упаковкой и продается поштучно – типичная практика магазинчиков и мелких кафе.
Популярный английский бойз-бэнд 2010-х годов.
Уильям Моррис (1834–1896) – знаменитый английский художник, поэт, писатель и переводчик, широко известный своими работами в области декоративно-прикладного искусства.
Зейн Малик – член группы
Английские названия трутовика желтого, белого гриба и печеночницы.
Английские названия мухомора, едкой сыроежки и лиловой лаковицы.
Зонтичное растение, которое можно найти на прибрежных скалах и песке. Употребляется как приправа и для солений.
«Тельма и Луиза» (1991) – роуд-муви, главные героини которого – две подруги.
«Кегни и Лейси» (1981–1988) – американский полицейский телесериал, в центре сюжета – две женщины-детектива.
Обед из сыра, хлеба и лука, обычно с маслом и чатни. Часто подается в пабах к пиву.
Сторонники парламента во время Английской революции.
Известный со времен Средневековья закрытый мясной пирог.
В английском языке корабли и лодки являются грамматическим исключением – вместо стандартного для неодушевленных предметов среднего рода к ним применяется женский.
Укрытие для наблюдения за животными и птицами, часто для охоты из засады.
Профессиональная британская велокоманда.
Итальянское миндальное печенье.
Очки оленей обычно считаются по количеству ответвлений на рогах. Среднее число – двенадцать, по шесть на каждом роге.
Чарльз Холмс (1868–1936) – английский художник, работал директором Национальной галереи.
Прозвище футбольного клуба Саутгемптона.
«Сансикер» (Sunseeker) – знаменитая британская компания, производящая роскошные моторные яхты.
Хлеб, который делается из невымешанного теста. Чтобы тесто поднялось, его долго выдерживают, до восемнадцати часов.
Вид тонкостенного фарфора, который делается с добавлением костяной золы. Придуман в Англии в XVIII веке и производился исключительно там до середины XX века.
Картина Джона Милле, законченная в 1852 году, изображает поющую Офелию, которая тонет в реке.
Цитата принадлежит современному поэту Кристоферу Пойндекстеру.
Главной героиней сериала была колли по кличке Лесси.
Стихотворение Уильяма Батлера Йейтса
Названия морских районов, охватываемых прогнозом погоды для судоходства на радио «Би-би-си радио 4». Море вокруг Великобритании поделено на тридцать один район. Прогноз транслируется четыре раза в день. Учрежден в 1861 году адмиралом Робертом Фицроем. –
Томас Луни (1759–1837) – британский художник-маринист. Известен как автор полотен с сюжетами морских сражений, изображенных с крайне высокой точностью, особенно картина «Битва у Нила», о которой пойдет речь дальше. Страдал артритом.
Хендрик ван Миндерхаут (1632–1696) – голландский маринист и пейзажист.
Джон Кармайкл (1800–1868) – британский маринист, военный корреспондент. Служил во флоте и работал на кораблестроительной верфи. Полученные знания активно использовал в живописи, оставив богатое наследие.
Нидлс-Ай (
Марка пива, производимая в Дорсете, Великобритания, с 1777 года.
У. Шекспир. Сонет Пер. С. Я. Маршака.
Имя девушки совпадает с английским словом wren, означающим крапивника, мелкую птицу из отряда воробьинообразных.
Флаг, использующийся на всех гражданских судах Британии для обозначения их национальной принадлежности.
«Безмолвный свидетель» (Silent Witness) – британский детективный телесериал. Полицейским при расследовании убийств помогает команда судмедэкспертов, работающих в морге. Выходит с 1996 года.
Виллем ван де Велде Младший (1633–1707) – знаменитый голландский художник, известный как Рафаэль морской живописи.
Социальная сеть, принадлежит компании Meta, признана в России экстремистской.
Уильям Вордсворт (1770–1850) – известный английский поэт, написавший в том числе стихотворение «Я бродил одиноко, как облако».
Посмертно (
Комиссар Леонарди не понял, что на самом деле инспектор Стуки имел в виду эксперимент, известный под названием «Кот Шрёдингера». Это мысленный эксперимент, предложенный австрийским физиком Эрвином Шрёдингером в 1935 году и задуманный для иллюстрации парадокса квантовой механики, связанного с суперпозицией состояний. Суть эксперимента заключается в том, что кот помещается в коробку, в которой находится радиоактивный атом, детектор частиц и сосуд с ядом. Если атом распадается, детектор срабатывает и яд выпускается, убив кота. Если атом не распадается, кот остается жив. Согласно принципам квантовой механики, до тех пор, пока не откроется коробка и не произойдет наблюдение, кот одновременно находится в двух состояниях: жив и мертв (суперпозиция). Это парадоксальное явление иллюстрирует странности и противоречия, возникающие при попытке применить квантовую механику к макроскопическим объектам.
В Италии принято организовывать встречи не с одноклассниками, а с теми, кто родился в определенном году.
Фрагмент стихотворения «Длинный караван» итальянского поэта Умберто Сабы (1883–1957).
Понте-дельи-Скальци (итал.
Игра слов: итальянское слово «gallina» означает «курица».
Имеется в виду памятник известному итальянскому военачальнику Бартоломео Коллеони (1400–1475).
В ходе гастролей Буффало Билла в Венеции произошел инцидент: один из участников шоу, ковбой, был обвинен в изнасиловании местной девушки.
Это великолепно!
Речь идет о
Архитектурные сооружения, созданные в XVI в. знаменитым итальянским архитектором Андреа Палладио (1508–1580), входят в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.
Основанный в 1516 г. район, где по указу Венецианской республики обязывали жить евреев.
Слово «tetta» с итальянского языка переводится как «грудь» или «сиськи» в более разговорном контексте.
Такое название церковь получила из-за того, что изначально принадлежала греческой православной общине Венеции.
На венецианском диалекте слово
Можете говорить по-французски, если пожелаете, да?
Да, да!
Инспектор Стуки цитирует фразу из романа «Леопард» (1958) итальянского писателя Джузеппе Томази ди Лампедуза (1896–1957). В этом произведении шахтер из Кандии служит символическим образом стойкости и трудолюбия.
Длинная река
Официальной валютой Ирана является иранский риал. В повседневной жизни иранцы также часто используют туман как единицу счета, хотя туман официально не является валютой. Один туман равен десяти риалам.
В иранской культуре пятница считается священным днем для мусульман, она посвящена молитвам и отдыху.
La nonna – бабушка
Кличка коня означает «оттенок бешеной сливы» – легендарный колер, который использовался американской автомобильной маркой «Dodge».
У. Шекспир. Макбет. Акт I, сцена 5. Перевод А. Радловой.
Незнакомец называет вымышленное имя. Дензел Хэйс Вашингтон-мл. – известный американский актер, кинорежиссер и кинопродюсер.
Торнфилд (
Замок Отранто (
Вест-Виллидж (
Уильям Моррис (
Река Гудзон (
Джон Чивер (
Джон Апдайк (
Джон Ирвинг, настоящее имя – Джон Уоллес Блант – младший (
Артур Миллер (
Сол Беллоу (
Гор Видал (
Таверна «Белая лошадь» (
«Цветы на чердаке» (
Вест-Сайд-хайвей – автомагистраль на западе боро Манхэттен, Нью-Йорк.
Генри Джеймс (
Джон Мильтон (
Потсдам (или Посдем,
SUNY Potsdam – State University of New York at Potsdam – государственный университет, основанный в 1816 году.
Vassar College – частный университет в городе Покипси, штат Нью-Йорк, США. Основанный в 1861 г. Мэтью Вассаром, был первым высшим учебным заведением для женщин в Соединенных Штатах. Впоследствии, в 1969 г., стал общим для посещения.
Кэрри Брэдшоу (
Роман американского писателя Стивена Кинга, написанный в жанрах хоррор, готика и психологическая драма.
На протяжении всего XX века федора оставалась атрибутом интеллигенции. Прекратил традицию президент США Джон Кеннеди. Он отказался носить шляпу, так как в обществе ее воспринимали как устаревший аксессуар. Постепенно ее и вовсе перестали носить.
«Тайна Мари Роже» (
Патриция Ли Смит (
Дебора Энн Харри (
Ричард Хэлл (
Джоуи Рамон (
Асторы (
Монтгомери (
Приюты Магдалины (
Ethan Allen Express – ежедневный пассажирский поезд компании Amtrak в США между штатами Нью-Йорк и Вермонт.
Колледж Бард – (
«Театр шедевров» (
Колумбийский университет (
«Леди исчезает» (
«Китти Фойл» (
«Весьма современная Милли» (
Эмили Сен-Обен – персонаж «Удольфских тайн».
Миссис де Винтер – персонаж одноименного романа, продолжение «Ребекки» Дафны Дюморье.
Jeopardy! – американская телевизионная игра-викторина. Суть игры заключается в том, что участники отвечают на вопросы из области общих знаний: каждый вопрос представлен в виде утверждения о некоем предмете, а игрок должен дать свой ответ в форме вопроса, назвав искомый предмет. –
Так в тексте у автора. –
Прием Геймлиха – метод первой помощи, когда спасающий стоит сзади и давит на нижнюю часть диафрагмы. Используется для удаления инородных тел из верхних дыхательных путей. Открытие приписывается американскому врачу Генриху Геймлиху.
Для описания неустойчивой психики в английском языке используется термин volatile.
Анаис (
Легенда о Кровавой Мэри (
В данном контексте – человек, выступающий против технического прогресса. –
Персонаж трагедии Шекспира «Макбет». –
The Borrowers (1952 г.) – детский фантастический роман английской писательницы Мэри Нортон. В нем семья крошечных людей тайно живет в стенах и полах английского дома и «заимствует» еду и вещи у «больших людей», чтобы выживать. На русский язык была переведена как «Добывайки».
Имеется в виду маска убийцы из слэшера Уэса Крэйвена «Крик». –
«Возомнил о себе»
«Миссис Даутфайр» – комедия о мужчине, который под видом пожилой домработницы миссис Даутфайр нанялся к бывшей жене, чтобы видеться с ней и детьми.
Мама мальчика
Принадлежит компании «Meta», признанной экстремистской организацией и запрещенной в РФ.
«Амулет»
«Освобождение Мими»
«Тетя Фло» – англоязычный эвфемизм для менструации.
Около 170 см. На самом деле приблизительно такого роста Наполеон и был.
«Вот так»
«На Рождество мне нужен только ты»
Лабне – молодой сыр на творожно-йогуртовой основе, блюдо Ближнего Востока.
Бабагануш – закуска из баклажанного пюре с добавлением оливкового масла, кунжутной пасты, различных специй и т. д.
Владзю Валентино Либераче – американский певец, известный помимо прочего своими вычурно-роскошными сценическими образами.
Барбикан – комплекс из множества квартир, в котором также расположены культурный центр, оранжерея, школы и т. д. Создан в стиле брутализма и потому имеет весьма специфический вид. Естественно, социальным жильем не является – стоимость квартиры в Барбикане весьма высока.
Джордж Джетсон – герой научно-фантастического ситкома «Джетсоны».
Аяуаска – напиток-галлюциноген, который индейские шаманы принимают для общения с духами.
«Наконец-то»
«Изумительный мир» (
«Потанцевать бы с кем-нибудь (кто меня любит)» (
Отсылка к фильму «Ноттинг-Хилл».
Очень романтично
Black Lives Matter (англ. «Жизни темнокожих важны») – общественное движение против расизма, позднее объединило в себе иные движения в поддержку притесненных слоев населения. Появилось в США в качестве реакции на неправомерное поведение полицейских в адрес представителей темнокожего населения.
Джентрификация – процесс преобразования неблагоустроенных территорий в районы для жизни среднего и выше классов. Может иметь негативные последствия в виде вынужденного выселения заселявшего районы ранее населения (чаще всего цветные и т. д.).
21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.
В 1 фунте примерно 450 граммов. Почти 160 кг и чуть больше 54 кг соответственно.
Около 1,36 кг.
Бывший американский футболист. В середине 1990-х был обвинен в убийстве своей жены и ее друга. Дело «Народ против Симпсона» оказалось одним из самых скандальных и затяжных в истории штата Калифорния. О. Джей Симпсон был оправдан, несмотря на большое количество улик. Существует расхожее мнение, что причиной оправдательного вердикта стал расовый аспект.
Примерно 2,27 кг.
В английском языке штат Джорджия и страна Грузия называются одинаково – Georgia
Отсылка к рассказу Эдгара Аллана По «Сердце-обличитель»
Чуть больше 9 кг и 6,8 кг соответственно.
«Писец Бартлби» (англ.
Выражение из одноименного романа Джозефа Хеллера «Уловка‑22» (англ.
Лиззи Борден – американка, обвиненная в конце XIX века в убийстве отца и мачехи. Несмотря на большое количество доказательств, была оправдана судом присяжных.
21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.
«Холодный дом» (англ. Bleak House) – роман английского писателя Чарльза Диккенса (1853), повествующий о затяжном судебном разбирательстве в Англии XIX века.
Вероятно, речь идет о рассказе «Бочонок амонтильядо» (англ.
Черная орхидея (англ.
«
Строчка из песни «Последние дни» итальянского рэпера Гуэ Пекуэно.
Строение тел этих рыб напоминает ромб.
Период в истории Италии с октября 1922-го по июль 1943 г., когда в стране установился фашистский режим. В это время страна управлялась Национальной фашистской партией во главе с Бенито Муссолини.
В итальянских школах применяется десятибалльная система оценок.
Деятельность американской транснациональной холдинговой компании
Энергоэффективность определяет, насколько экономно здание использует энергию, чтобы расходовать меньшее количество ресурсов для достижения того же эффекта.
Я знаю английский как свои пять пальцев, можно идти в класс. Я не люблю опаздывать.
Фразовые глаголы
Где ты приобрел такое правильное произношение?
Я не знаю. Можно, мы пойдем в класс? У меня полно дел
Персонажи произведения Фосколо в период войны и политической смуты рассуждают о судьбе их родины – Венеции.
Домашняя лошадь
Ответ, мой друг, принесет тебе ветер…
Герой книги А. Барикко «1900-й. Легенда о пианисте».
«Писец Бартлби. История с Уолл-стрит» – повесть американского писателя Германа Мелвилла.
Персонаж повести английского писателя Чарльза Диккенса «Рождественская песнь в прозе».
Главный герой романа Чарльза Диккенса «Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим».
Один из главных персонажей киносаги «Звездные Войны».
Главное действующее лицо романа Джерома Сэлинджера «Над пропастью во ржи».
Вундеркинд
Речь о щите Ахилла, символическом произведении античного искусства, описание которого дано в поэме «Илиада» Гомера (XVIII, 478–609 гг.).
Главный герой фильма «Пианист» 2002 г. (реж. Роман Полански).
Однофамилец Оливо – Фортунато Депе́ро (1892–1960) – итальянский художник, скульптор, иллюстратор, сценограф.
Шафран в настоящее время является самой дорогой пряностью в мире.
Миссисипский аллигатор
В итальянской системе образования пятый класс лицея считается последним перед поступлением в университет.
Аутизм – расстройство, возникающее вследствие нарушения развития головного мозга и характеризующееся выраженным и всесторонним дефицитом социального взаимодействия и способности к общению, а также ограниченными интересами и повторяющимися действиями.
Выражение «поймать краба» используется в гребле и обозначает грубейшую ошибку спортсмена, когда он с силой заносит весло над водой, готовый к мощному гребку, но вместо того, чтобы плавно опустить лопасть в воду, делает резкое движение, «хлопая» ею о поверхность. Весло вырывается из воды, спортсмен теряет равновесие, падает или даже переворачивается.
Большой палец – отличительный признак человека от человекообразной обезьяны в строении кисти. У человека большой палец длиннее и противопоставлен остальным, что способствует его деятельности. У обезьяны, наоборот, он короче, а кисть длиннее. Такой рукой удобно хватать ветки, но неудобно работать.
Картина Пабло Пикассо, написанная в мае 1937 г. На ней изображена сцена бомбардировки испанского города Герники и ужас его жителей.
Одна из самых известных картин художника Сальвадора Дали – «Постоянство памяти», часто называемая «Мягкие часы» или «Тающие часы».
Игра окончена
Международное общественное движение ЛГБТ признано экстремистским и запрещено в России.
«Доброй ночи и удачи»
Строки из песни «Старый город» итальянского автора и исполнителя Фабрицио де Андре (1940–1999).
В Средневековье для хранения скоропортящихся продуктов в крестьянском хозяйстве использовался ледник – постройка, в которой поддерживалась постоянная низкая температура.
«
В переводе с итальянского «вяз».
Перефраз библейского изречения, которое можно найти в Книге Екклесиаста (Екк. 3: 20).
Оруженосец Дон Кихота в романе Мигеля де Сервантеса «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский».
Классические британские туфли с декоративной перфорацией.
Старые мастера — собирательное обозначение творчества великих художников Западной Европы XIII–XIX веков.
Крупнейшая лоукост-авиакомпания Европы.
Курортный город на Кипре.
Район Лондона.
Король рыбы (исп.).
Полицейская служба ЕС, борющаяся с терроризмом, наркоторговлей, отмыванием денег и прочими преступлениями.
Британская актриса.
Йотам Оттоленги — известный британский шеф-повар и ресторатор.
Духи от Диор.
Корейская поп-музыка.
Речь идет о чудовищной истории насилия над детьми в городе Ротерем на севере Англии, долгое время остававшейся неизвестной.
Речь идет о британском политике Энтони Веджвуде Бенне, строгом приверженце вегетарианства.
Российский 44-й.
Район на юго-западе Лондона.
Диван ноул (Knole Sofa) — диван с высокими откидывающимися подлокотниками, который получил свое название от поместья Ноул в графстве Кент, где его изобрели в XVII веке.
Третий по размеру остров Таиланда.
Распространенное явление в Великобритании, где цыганки часто торгуют букетами вереска «на удачу».
Сыр для жарки.
Эстуарный английский — диалект английского, на котором говорят в юго-восточной Англии.
Коктейль из кашасы, лайма, льда и тростникового сахара.
Сфольятелла — слоеный сладкий пирожок из итальянского региона Кампанья.
Temple в переводе с английского означает «храм».
Ортопедические сандалии.
Семья греческих миллиардеров.
Красота требует жертв.
Пер. П. Вейнберга.
Подожди! Не при детях!
Император из династии Сасанидов, правивший Ираном в VI веке н. э.
Английский агротехник и изобретатель, один из первых теоретиков научного сельского хозяйства.
Препарат от бессонницы, относится к наркотическим.
Гомеопатический препарат, применяемый при стрессе.
Януш, мудак из соседнего дома вернулся!
Борис Джонсон, Дэвид Кэмерон, Джон Прескотт – британские политики.
Иан Пейсли – североирландский протестантский священник и политик, выступал за подавление ИРА и против укрепления связей с Великобританией, в 2007–2008 годах – премьер-министр Северной Ирландии. Джерри Адамс и Мартин Макгиннесс – политики, бывшие члены ИРА, члены партии Шинн Фейн. Адамс был заместителем Пейсли на посту министра.
Британская государственная комиссия по историческим зданиям и памятникам.
Британская элитная обувная мануфактура.
Британский люксовый бренд рубашек.
От англ. victory.
Компания «Мета», к которой относятся социальные сети «Фейсбук» и «Инстаграм», признана экстремистской, и ее деятельность на территории России запрещена.
Первая строка стихотворения Альфреда Теннисона «Атака легкой бригады». –
Безалкогольный коктейль.
Профессор Лондонской школы экономики, антрополог, анархист по убеждениям.
Новое божоле прибыло! (
Имеется в виду традиционная шотландская песня, которой заканчивается застолье или встреча.
Трон Артура – одна из достопримечательностей Эдинбурга, холм высотой 251 метр, расположенный в Королевском парке Холируд.
В буквальном переводе – Ноябрьский Дождь. Это также название популярной рок-баллады группы «Ганз-н-роузес».
Фронтмен «Ганз-н-роузес».
Уильям Шекспир, «Макбет», акт 5, сцена 8. –
Барристер — категория адвокатов в Великобритании высшего ранга. В отличие о солиситора, имеет право выступать во всех судах. — З
Норланд-колледж — известное учебное заведение Англии, занимающееся подготовкой нянь, в том числе для королевской семьи.
Селки — мифические существа из шотландского фольклора, люди-тюлени.
Келпи — в шотландской мифологии водяные духи, являющиеся людям в облике пасущихся у воды лошадей.
«Аббатство Даунтон» — британский исторический драматический телесериал.
Церковь в Лондоне. Считается, что человек, родившийся в пределах слышимости ее колоколов, – истинный кокни.
Magpie – сорока (
38,6° по Цельсию.
Речь идет о персонаже романа «Ребекка» английской писательницы Дафны Дюморье (1907–1989) – экономке, фанатично преданной своей хозяйке.
Перечислены рок-группы: «Джеймс» – британская, «Ар-И-Эм» (R.E.M.) и «Пиксиз» – американские.
Речь идет о героинях кинофильма «Маленькие женщины» (1994), снятого по роману американской писательницы Луизы Мэй Олкотт (1812–1888).
«Холодное сердце» (2013) – анимационный фильм студии Уолта Диснея.