Я не был с Саладином в годы после Монжизара, и слава Богу. Я знал его с детства, но человек, которым он стал после поражения, был мне чужд. Он поклялся взять Иерусалим и принялся за дело с беспощадной энергией, на которую страшно было смотреть даже издали. Он сплотил свой народ как никогда прежде, выковав из враждующих эмиров и недружественных племен единое, смертоносное оружие.

В Иерусалиме король и его придворные почти ничего об этом не знали. Они знали лишь, что Саладин обратил свой взор на другие земли и что впервые за много лет воцарился мир. Но они растратили это время в пустых престольных дрязгах, и когда наконец разглядели надвигающуюся угрозу, было уже слишком поздно...

Из хроник Яхьи ад-Димашки

Декабрь 1181 года. Каир

Юсуф плотнее закутался в плащ из шкуры пантеры. Пронизывающий северный ветер нес с собой колючий дождь и далекий стук молотков каменотесов. Зимняя непогода не остановила ни возведение цитадели на холмах к югу от Каира, ни ежемесячный смотр войск, который намеревался провести Юсуф. Флажки над армейскими рядами намокли и понуро обвисли, но воины под ними держались в седлах прямо, невзирая на дождь, промочивший их кафтаны и собиравшийся каплями на вороненых кольчугах.

— Ты славно потрудился, — сказал Юсуф младшему брату.

Именно Селиму он поручил восстановить армию после разгрома при Монжизаре. Четыре года назад войско Юсуфа дошло почти до самого Иерусалима, но было застигнуто врасплох и разбито христианами. Юсуф потерял тысячи воинов. После этого он дал брату пять лет на восстановление войска. Селим управился за четыре. Теперь перед ними стояла пятнадцатитысячная армия — больше, чем до Монжизара.

— Ты заслужил новое имя, брат: Сайф ад-Дин.

— Шукран Аллах. — Селим поклонился, не слезая с седла. — Меч Ислама. Доброе имя.

Юсуф пришпорил коня и поехал вдоль рядов. Он проехал мимо муштарават: четыре тысячи всадников в шафранно-желтых кафтанах поверх кольчуг — отличительном знаке его личной гвардии. У каждого в руке легкое бамбуковое копье, в другой — небольшой круглый щит. За спиной — изогнутый лук, у бедра — сабля. Дождь звонко барабанил по их стальным шлемам. Это были самые искусные воины Юсуфа, и среди них — его старейшие друзья. Он кивнул, проезжая мимо Хусама с его золотым зубом и Назама — худого, лысого воина, быстрого, как змея. Юсуф приветствовал и других, но в глаза бросалось отсутствие многих. Несравненные лучники Лиакат и Увайс, великан Кадир — все они пали при Монжизаре.

За его воинами в желтом следовали мамлюки его брата и эмира Каракуша. Одни носили джавшаны — жилеты из сотен крошечных, соединенных меж собой стальных пластинок. Другие были в кольчугах или стеганых хлопковых куртках, подбитых сталью. Затем шли пять тысяч воинов легкой конницы, все в стеганых жилетах, а из оружия у них были лишь луки и легкие копья. В самом конце Юсуф проехал сквозь ряды пехоты. Пять тысяч воинов держали высокие щиты и длинные копья, которые позволили бы им отразить натиск конницы.

Миновав последний ряд, Юсуф развернул коня и поскакал обратно к голове войска.

— Есть дела, которые мне надобно рассудить? — спросил он Каракуша.

Кряжистый эмир с седеющей бородой кивнул.

— Пленных! — крикнул он, и стража вытолкала вперед троих.

К разочарованию Юсуфа, одним из них оказался его двоюродный брат, Насир ад-Дин. Это был не первый раз, когда юношу приводили к нему на суд. Насир ад-Дину было всего семь, когда умер его отец Ширкух. Он вырос при дворе в Каире и крепко сдружился с племянником Юсуфа, Убадой. Юсуф пожаловал двоюродному брату в правление Хомс в надежде, что власть научит его порядку, но Насир ад-Дин еще ни разу не был в своих землях. Он предпочитал оставаться в Каире, живя на доходы от Хомса. Каракуш указал на него:

— Насир ад-Дин был застигнут в казармах пьяным, с двумя женщинами. Одна из них замужняя.

Насир ад-Дин, тонкий, как тростинка, дрожал, хотя скорее от страха или стыда, нежели от холодного ветра. Он уставился в землю у ног Юсуфа.

— Взгляни на меня, кузен, — приказал Юсуф. — Объясняйся.

— Я… я не хотел ничего дурного, — сбивчиво начал Насир ад-Дин, а затем слова полились торопливым потоком. — Трое моих людей в прошлом месяце достигли восемнадцати лет. Их освободили, и они стали полноправными мамлюками. Военачальник должен разделять с воинами не только горести, но и радости. Так учил меня отец. Я повел их отпраздновать к Чандре. Боюсь, я и впрямь сильно напился.

— А замужняя женщина? Кто она?

— Она не назвала своего имени, малик. И не сказала, что замужем. Клянусь! Я…

— Довольно.

Было время, когда Юсуф, возможно, и простил бы кузену его прегрешения. В конце концов, он и сам когда-то спал с чужой женой. Но то был другой Юсуф — Юсуф до Монжизара, до пустыни.

— Своим пьянством и распутством ты опозорил и себя, и нашу семью, — сурово произнес он. — Мало найдется преступлений более гнусных, чем спать с чужой женой, да еще и делать это прилюдно, в казарме, среди своих воинов… — Юсуф покачал головой. — Получишь десять ударов плетью и заплатишь сто динаров человеку, которого оскорбил. С завтрашнего дня ты изгнан из Каира. Отправляйся в свои земли в Хомсе и учись править мудро и справедливо. Молюсь ради твоего же блага, чтобы я больше не слышал о тебе дурных вестей.

Насир ад-Дин открыл было рот, чтобы возразить, но передумал.

— Слушаюсь, малик.

Следующим подвели лысого толстолицего мужчину. Мокрый кафтан облепил его круглое брюхо.

— Повар Шаад, — объявил Каракуш. — Уличен в воровстве.

— Малик, да никогда! Я повар уже двадцать лет, а то и больше! Я служил вашему дяде, Ширкуху! Я…

Юсуф обнажил меч, и повар умолк.

— Что он украл?

— Каждый месяц он утаивал часть денег, отпущенных на еду для воинов.

Шаад рухнул на колени в грязь.

— Всего один раз, малик! Клянусь! Смилуйся!

Юсуф спешился.

— Ты разжирел на еде, что предназначалась твоим товарищам. Лишишься своей должности и понесешь наказание для воров.

Он подал знак стражникам, и те схватили повара сзади. Один вытянул его правую руку. Другой взял полосу ткани и туго перетянул ее чуть ниже локтя, чтобы остановить кровь, которая вот-вот должна была хлынуть. Когда Юсуф занес меч, повар забился и задергался.

— Я отрублю тебе руку, — сказал ему Юсуф. — Стой смирно, если хочешь, чтобы удар был чистым.

Шаад перестал вырываться, и Юсуф опустил меч. Повар потерял сознание. Стражники оттащили его прочь, оставив отрубленную кисть лежать на плацу. У Юсуфа жгло в животе, но он почти не замечал этого. В последнее время боль была постоянной.

Он снова сел в седло, когда подвели последнего пленника. Это был очень красивый мужчина с ухоженной черной бородой и золотистыми глазами.

— А этот что натворил?

— Изнасилование, малик. Дочь торговца стеклом.

— Свидетели есть?

Каракуш указал на четверых мужчин в шелковых кафтанах. С ними была женщина в никабе, скрывавшем все, кроме глаз.

— Четверо мужчин, как того требует закон, малик.

Пленник встретил взгляд Юсуфа не дрогнув.

— Не было никакого насилия. Она сама этого хотела, малик.

— Он лжет! — выкрикнул один из мужчин в шелках. — Взгляни, что он сделал с моей дочерью, малик.

Женщина откинула никаб. Щека ее была в синяках, губа — разбита и окровавлена.

— Он обесчестил ее. Какой выкуп за невесту я теперь за нее получу?

— Мамлюка забьют камнями, как велит закон, — объявил Юсуф. — А ты получишь возмещение за свою потерю. Сто динаров.

Отец еще отвешивал благодарные поклоны, а Юсуф уже развернул коня и в сопровождении стражи поскакал в Каир. Он продрог, промок и был мрачен, как это часто бывало с ним после свершения правосудия. Больше всего на свете ему хотелось горячей ванны и сытного ужина, но этому не суждено было сбыться. Едва он сбросил плащ в дворцовой прихожей, как к нему, прихрамывая, поспешил аль-Фадиль. Крохотный горбатый секретарь страдал подагрой.

— Птицы принесли вести, — сказал аль-Фадиль. Юсуф нахмурился. — Это важно, малик.

— Пойдем со мной, — бросил Юсуф и зашагал дальше, к своим покоям.

— У меня письмо из Барки. Говорят, султан Альмохадов готовит флот, чтобы двинуться на Триполи, что на африканском побережье.

Лоб Юсуфа прорезала складка. Больше года назад он отправил Убаду завоевывать побережье к западу от Египта, но победы племянника не принесли ничего, кроме хлопот.

— Сократи гарнизон. Иншаллах, пусть султан забирает у нас Триполи. Содержание этого города обходится мне дороже, чем та дань, что он платит.

— Будет исполнено, малик. — Аль-Фадиль извлек из одного из карманов, которыми были усеяны его шелковые одежды, еще одно послание. — Вести из Александрии. Еще два корабля спущены на воду и присоединились к вашему новому флоту.

Юсуф лишь кивнул. На миг он остановился и схватился за стену. На лбу выступил пот, а в животе будто провернулся нож.

— Вам дурно, малик?

— Легкое недомогание… — Юсуф выпрямился и пошел дальше по коридору.

Он не мог думать об Александрии, не вспоминая Турана. Юсуф отправил старшего брата править городом после его провала в походе на Монжизар. За несколько коротких месяцев Туран наделал долгов более чем на двести тысяч золотых динаров, а затем умер от того, что официально объявили чрезмерным употреблением гашиша. Юсуф знал правду. Это было правосудие, но память о смерти брата все еще причиняла ему боль.

Когда они дошли до кабинета Юсуфа, аль-Фадиль протянул ему клочок бумаги.

— Я счел, что вам лучше прочесть это наедине.

Юсуф пробежал глазами послание, написанное крошечным, как того требовала голубиная почта, почерком. Аль-Салих мертв. Юноша был правителем Алеппо и сыном Юсуфа — плодом его связи с Азимат, когда та еще была женой его господина, Нур ад-Дина. Юсуф уронил донесение и подошел к окну. Он так вцепился в подоконник, что костяшки пальцев побелели.

— Здесь не сказано, как он умер.

— Похоже, его убили, малик.

— И кто теперь правит в Алеппо?

— Двоюродный брат мальчика, Имад ад-Дин. Город ему отдал его брат, Изз ад-Дин, что правит в Мосуле.

Юсуф повернулся к аль-Фадилю.

— Этого нельзя так оставить. Начинай собирать казну для похода.

— На Алеппо?

— На Мосул. Настоящая угроза — Изз ад-Дин.

Будучи правителем Аль-Джазиры, плодородных земель между Тигром и Евфратом, Изз ад-Дин был богат и людьми, и деньгами. Юсуф встречал его еще юношей при дворе Нур ад-Дина. Даже тогда Изз ад-Дин был честолюбив.

— Я не смогу взять Иерусалим, если мне придется еще и защищать Дамаск от Изз ад-Дина и его брата. Мы выступим весной, когда кончатся зимние дожди. А теперь иди и скажи моему брату Сайф ад-Дину, чтобы начинал собирать оружие и припасы.

— Будет исполнено, малик. — Аль-Фадиль направился к двери, но в пороге помедлил. — Еще одно. Я получил известие, что ваша жена Азимат едет сюда из Алеппо.

Юсуф не видел Азимат много лет. После свадьбы она осталась в Алеппо с их сыном. Ему не хотелось встречаться с ней сейчас, но отказать он не мог.

— Когда она прибудет, устрой ее со всеми удобствами.

Аль-Фадиль поклонился и вышел. Юсуф вернулся к окну. Он вспомнил те далекие ночи в Алеппо, когда он пробирался к Азимат в покои через окно. Они рисковали всем. Они зачали дитя. И вот теперь это дитя мертво.

Дверь за спиной Юсуфа со скрипом отворилась, и он, обернувшись, увидел Шамсу. Его первая жена уже не была той красавицей, какой он ее встретил. Годы оставили тонкие морщинки в уголках ее глаз и губ и заострили черты лица, отчего скулы стали заметнее. Но в ее темных глазах он по-прежнему видел ту самую дразнящую смесь вызова и обещания. Она улыбнулась, сверкнув ровными белыми зубами. Затем улыбка ее угасла.

— Тебе нездоровится, хабиби.

— Я в порядке.

Она подошла и обняла его за талию.

— Ты слишком много работаешь. Пойдем. Надо снять с тебя эту мокрую одежду. — Она принялась развязывать шнуровку, крепившую его золоченый джавшан.

Юсуф мягко отстранил ее.

— Есть дела, жена. Нас ждет война на севере. — Он сел и положил на колени походный столик. Он потянулся было за пером, но Шамса выхватила его из его руки.

— Это уж точно может подождать, пока ты не примешь ванну. Дороги еще несколько месяцев будут непроходимы.

Юсуф взял другое перо. Он не хотел в ванну. Он хотел с головой уйти в работу, чтобы прогнать мысли о Туране, об аль-Салихе и о человеке, которого он сегодня приказал забить камнями.

— А мы должны быть готовы выступить, как только они станут проходимы. Я не могу дать Имад ад-Дину время укрепиться в Алеппо. — Юсуф взял лист бумаги. Сосредоточенно нахмурившись, он начал составлять послание аль-Мукаддаму, своему наместнику в Дамаске.

Шамса мгновение смотрела на него.

— Ты не один, хабиби, — тихо сказала она. — Раздели свою ношу со мной.

— Нет. — Юсуф боялся, что она перестанет называть его любимым, если узнает обо всем, что он совершил. — Я — правитель, Шамса. Это не твоя ноша.

***

Февраль 1182 года. Каир

Юсуф с непроницаемым лицом ждал в приемном зале дворца. Азимат должна была прибыть с минуты на минуту, и, несмотря на внешнее спокойствие, Юсуф чувствовал, как по спине струится пот. Он облачился в царские одежды: одеяние из тяжелой золотой парчи, высокий белый тюрбан и усыпанный драгоценностями меч у пояса. Чуть позади стояли Селим и Шамса, а также его дети. Аль-Афдалю и его брату аль-Азизу было уже десять и девять лет — почти достаточно, чтобы получить в правление собственные земли. Оба ерзали, не в силах унять мальчишескую энергию. Аз-Захир, который был на два года младше аль-Азиза, стоял недвижно, точная копия отца. Младшие дети — Исхак, Масуд, Якуб и Дауд — стояли в стороне с кормилицами и шестью дочерьми Юсуфа. Юсуф заметил набухшую грудь своей старшей дочери, Халимы, рожденной от рабыни. Скоро ей придется подыскивать мужа.

Двери зала распахнулись, и Юсуф сощурился от яркого солнечного света. Из потока света выступила Азимат, сопровождаемая свитой из стражников и придворных. Они преклонили колени, а Азимат продолжила свой путь к Юсуфу. За те пять лет, что он ее не видел, она, казалось, сильно постарела. Кожа ее все еще была молочно-белой и гладкой, но щеки ввалились, а под глазами залегли темные круги. Ее длинные черные волосы были тронуты сединой.

— Жена, — приветствовал ее Юсуф.

— Муж. — Она поклонилась. Ее взгляд скользнул с него на Шамсу, а затем на детей. Она смахнула слезы. — Я хочу поговорить с тобой наедине.

— Конечно. Я провожу тебя в твои покои. Селим, позаботься, чтобы ее свиту разместили со всеми удобствами.

Они шли молча, пока Юсуф вел ее через весь дворец в гарем.

— Вот твои покои, — сказал Юсуф, когда они вошли в уютные комнаты, где полы были устланы толстыми коврами из козьей шерсти, а стены украшены шелками. Окна выходили во двор, благоухающий розами.

Азимат едва взглянула на свое новое жилище.

— Сойдет. — Она посмотрела ему в глаза. — Кажется, ты не рад меня видеть, муж.

— Зачем ты приехала? Могла бы остаться в Алеппо.

— Чтобы жить с убийцами моего сына? Он умер не своей смертью. Его отравили.

— Я знаю.

Ее глаза расширились.

— Ты знаешь? — Она схватила его за руку. — Кто это сделал? Скажи мне.

— Изз ад-Дин.

— Но он же двоюродный брат аль-Салиха.

— Он честолюбив. Теперь он правит из Мосула, а его брат сидит на троне Алеппо. После смерти аль-Салиха они — наследники царства Нур ад-Дина. Следующим их шагом будет Дамаск.

— Изз ад-Дин, — прошептала Азимат. — Я так и знала.

Силы, казалось, разом оставили ее, и она рухнула на груду подушек на полу. Мгновение она сидела, обхватив голову руками, затем встретилась взглядом с Юсуфом.

— Это я нашла его. Он был один в своих покоях, когда умер. Чаша с вином выпала у него из руки. Лицо его посинело, словно его задушили, но следов борьбы не было. Я должна была быть там. Я должна была его защитить.

Юсуф опустился рядом с ней на колени и взял ее ладони в свои.

— Ты сделала все, что могла.

— Нет. Есть еще одно, последнее, что я должна сделать для своего сына. Я должна принести ему отмщение. — Она вцепилась в его руки. — Если ты хоть когда-нибудь любил меня, Юсуф, отомсти за меня. Отомсти за нашего сына. Иди на Мосул. Убей тех, кто отнял у меня дитя. Убей этого ублюдка Изз ад-Дина.

Юсуф отвернулся, не в силах вынести ее горя. В животе у него жгло, а к горлу подкатила желчь.

— Те, кто убил аль-Салиха, понесут кару, — сказал он ей. — Даю тебе слово.

***

Ноябрь 1182 года. Мосул

Длинный участок внушительной стены Мосула, сложенной из песчаника, был объят пламенем, языки которого взметались от зубцов к грозящему дождем небу. Огонь был последним следом горящей нафты, которую защитники вылили на воинов Юсуфа, заставив его отменить приступ. Ветер доносил до Юсуфа смрад горящей плоти. Теперь же до него доносились издевательские выкрики защитников города, которые потешались над его воинами, пока те, хромая, брели обратно в лагерь, неся убитых и раненых. Вскоре к оскорблениям присоединились камни и прочие предметы, метаемые из катапульт. Юсуф сжал кулаки так крепко, что ногти впились в ладони.

Его войско прибыло неделю назад. Юсуф развернул отряды вокруг города и начал обстрел, но с приближением зимы у него не было времени на долгую осаду. Он надеялся, что демонстрация силы ускорит решение халифа в Багдаде. Юсуф отправил ему письмо с просьбой передать ему власть над Мосулом. После сегодняшнего дня он боялся ответа, который мог получить. Юсуф все еще смотрел, как его армия ковыляет обратно в лагерь, когда к нему подскакал Каракуш и спешился. Лицо его было забрызгано кровью, а часть кафтана обгорела. В мозолистых руках он бережно держал сапог.

— Потери? — спросил Юсуф.

— Сотня воинов, плюс-минус. Больше всего досталось людям Убады. Это на них попал огонь. — Каракуш покачал головой. — Это бесполезно, малик. У Изз ад-Дина слишком много воинов, чтобы мы могли взять город штурмом. Они дерутся как дьяволы. Взгляни на это. — Он протянул сапог.

Юсуф осторожно взял его. Сапог был набит гвоздями, некоторые из них торчали наружу. Все они были мокрыми от крови.

— Они швыряют их целыми ведрами из своих проклятых катапульт, — покачивая головой, объяснил Каракуш. — Этот угодил в лицо воину рядом со мной.

Юсуф мгновение изучал сапог, прежде чем отбросить его в сторону.

— Скоро они перестанут, иначе у них кончится вся обувь.

— Тут не до смеха. Боюсь и подумать, что они пришлют нам в следующий раз. — Каракуш почесал бороду. — Наши катапульты почти не оставили вмятин на их стенах, малик, а сырая погода не дает вести подкоп. Прости за прямоту, но мы зря тратим здесь время.

Юсуф знал, что Каракуш говорит от имени всех его воинов, и, без сомнения, еще щадит его, умалчивая о худшем. Он заставил себя улыбнуться.

— Скоро мы будем греться у огня во дворце Мосула, старый друг. Я жду посланника халифа со дня на день. Как только ан-Насир дарует мне власть над Мосулом, Изз ад-Дин будет вынужден признать мое господство и впустить нас в город.

— А если халиф не сделает того, на что ты надеешься?

— Сделает. Я послал ему дары стоимостью в многие тысячи динаров: драгоценный Коран, мускус, янтарные ожерелья, алоэ, иудейский бальзам, сотню луков, семьсот стрел лучшего качества и двадцать коней с прекрасными седлами.

— Изз ад-Дин, без сомнения, тоже послал ему дары.

Юсуф нахмурился.

— Я не могу взять Иерусалим, пока воины Мосула, словно кинжал, занесены у меня за спиной. Даже халиф должен это понимать.

— Иншаллах.

— Мне нужно проведать раненых. Поговори с эмирами, Каракуш. Передай им то, что я сказал тебе.

Когда Юсуф в сопровождении идущего по пятам Сакра начал спускаться с холма, заморосил легкий дождь. Юсуф сделал этого юношу главой своей личной стражи много лет назад, после того как Сакр спас ему жизнь при осаде Александрии, и ему ни разу не пришлось пожалеть об этом решении. Воины звали Сакра «Тенью Саладина», потому что он всегда был рядом с Юсуфом. Они миновали ровные ряды шатров мамлюков и подошли к огромному шатру, раскинувшемуся в центре лагеря. Внутри под потолком висели затененные фонари, тускло освещая десятки раненых. Это была изнанка славы — та, о которой молчат поэты. Раненые сидели тесно, одни стонали от боли, другие молча смотрели перед собой с суровыми лицами. Большинство из этих воинов выживут. У них были неглубокие порезы или небольшие ожоги. Тех, кому досталось сильнее, держали в центре шатра, в отгороженной от остальных части. Юсуф направился сразу туда.

Войдя, он перешагнул через воина, который стискивал руку с отрубленной кистью. Рядом на боку лежал другой, пытаясь удержать вываливающиеся из рваной раны в животе внутренности. Его глаза остекленели, и он что-то бормотал себе под нос.

— Вы славно сражались, — сказал Юсуф воинам. — Аллах вознаградит вас.

Человек с отрубленной рукой кивнул. Другой не подал виду, что услышал. Юсуф прошел вглубь, мимо десятков воинов, получивших страшные ожоги. Одни вцеплялись в свою окровавленную, покрытую волдырями плоть и стонали от боли. У других кожа почернела и обуглилась. Они не издавали ни звука. Юсуф находил для них слова утешения, какие мог. Он остановился у человека, чье лицо превратилось в одну сплошную кровоточащую рану. Рядом с ним на коленях стоял Ибн Джумэй. Лекарь заметил страдальческое выражение на лице Юсуфа.

— Лицо — это не самое страшное, — сказал Ибн Джумэй. — У него сожжены легкие. Надежды нет. Я дал ему настойку мака, чтобы унять боль.

Человек шевельнулся и моргнул. Огонь ослепил его, и он невидяще смотрел прямо перед собой. Он прошептал что-то скрежещущим голосом. Юсуф опустился рядом с ним на колени. Ему пришлось наклонить ухо к самым губам воина, чтобы расслышать.

— Малик.

— Да, воин.

— Помнишь… когда… — Каждое слово было хрипом, от которого лицо воина искажалось болью. — …с тобой… сражались. — Юсуф нахмурился. Он снова вгляделся в лицо воина, но черты его были сожжены огнем. — Телль...Башир...

— Назам. — Воин кивнул. Юсуф взял его за руку. — Я помню, друг.

— Жена. — Назам сделал долгий, судорожный вдох. — Моя жена!

— О ней позаботятся.

Назам откинулся назад с улыбкой на изуродованных губах. Ибн Джумэй дал ему еще ложку маковой настойки, и глаза Назама закрылись. Через мгновение его скрежещущее дыхание прекратилось.

— Малик!

Юсуф обернулся и увидел, как в отгороженную часть шатра входят Убада и Насир ад-Дин. Кольчуга его племянника была красна от крови, а волосы опалены. В свои двадцать четыре, худой и сильный, Убада как никогда походил на своего отца, Джона. Туника Насир ад-Дина тоже была красной, но, похоже, от пролитого вина, а не от крови. Челюсти Юсуфа сжались. Он указал на тунику Насир ад-Дина.

— Как ты смеешь являться ко мне в таком виде? Я надеялся, что в Хомсе ты научишься порядку, но вижу, надежды мои были напрасны. Если бы не любовь, что я питал к твоему дяде, Ширкуху, я бы велел вырвать тебе язык для примера. Вместо этого я заберу твои земли. Ты больше не эмир Хомса.

Щеки Насир ад-Дина вспыхнули алым.

— Но, малик…

— Прочь, или я все-таки велю вырвать тебе язык!

Юноша поклонился и попятился из шатра.

Юсуф повернулся к Убаде.

— А ты! Где ты был? Твое место здесь. Эти люди сражались за тебя. Они умирают за тебя.

Убада брезгливо сморщил нос, глядя на раненых.

— Ну и что? Они мамлюки, купленные и выращенные как рабы. Их долг — умирать.

Юсуф дал ему пощечину.

— Я когда-то был таким же, как ты, племянник, — сказал он, и голос его был остер, как лезвие меча. — Когда я получил свое первое командование, я думал, что смогу заставить людей повиноваться угрозами и побоями. Мне повезло, что они не свернули мне шею. Мой дядя Ширкух научил меня тому, что я сейчас скажу тебе: каждый раз, вступая в бой, ты вверяешь свою жизнь в руки своих воинов. Те, кто тебя презирает, дадут тебе умереть; те, кто уважает, даже любит, отдадут свои жизни, чтобы защитить тебя. Но уважение воинов не завоевать, держась от них в стороне. Ты должен разделять с ними и радости, и горести.

— Слушаюсь, дядя, — пробормотал Убада, потупив взгляд. Он кхыкнул. — Я пришел сказать, что прибыли посланники от халифа. Они ждут тебя в шатре.

— А ты оставайся. Поговори с воинами. Подбодри их. А я сам поговорю с посланниками халифа.

Снаружи дождь уже лил как из ведра. Пока Юсуф добрался до своего шатра, он успел продрогнуть до костей и перепачкаться в грязи. Войдя внутрь, он увидел троих бородатых мужчин в одеждах из черного шелка, которые наслаждались едой и питьем в компании Каракуша и секретаря Юсуфа, седовласого ученого Имад ад-Дина. Юсуф прошел к своему походному стулу. Он сел и жестом велел посланникам подойти.

— Слуги халифа ан-Насира всегда желанные гости в моем шатре. Какие вести вы принесли?

Самый низкорослый из посланников шагнул вперед и слегка поклонился.

— Халиф молится о твоем успехе и процветании твоего царства. И он посылает вот это… — Мужчина извлек из-под одежд свиток.

Юсуф взял его и сломал печать. Ему стоило огромных усилий сохранять бесстрастное выражение лица, пока он пробегал глазами текст. Это была совсем не та грамота на правление, на которую он рассчитывал. «Я утверждаю тебя правителем Сирии и Алеппо, — писал халиф, — но не могу отвернуться от моего верного слуги Изз ад-Дина. Мне больно видеть распрю между двумя великими мужами веры. Я настоятельно призываю вас заключить мир и обратить взоры на франков на западе». Он перестал читать. Дальше шли одни любезности и показное благочестие — пустые слова.

Юсуф отложил свиток. Трое посланников нервно переминались с ноги на ногу. Без сомнения, они знали содержание письма и боялись его гнева. Юсуф улыбнулся им. Халиф подвел его на этот раз, но он еще мог понадобиться ему в будущем. Ласковые слова помогут делу лучше, чем угрозы и проклятия.

— Благодарю, что доставили это послание, — сказал им Юсуф. — Мои слуги проводят вас в шатер, пока я подготовлю ответ.

Когда они ушли, Юсуф поднялся и бросил письмо в жаровню. Оно мгновение дымилось, а затем вспыхнуло.

— Слепой глупец! — прорычал он. — Принимает мои дары и плюет мне в лицо. Еще и советует заключить мир с Изз ад-Дином.

— Возможно, тебе стоит, — рискнул заметить Имад ад-Дин. — Мосул…

— Должен стать моим, если я хочу взять Иерусалим. Я не могу повернуть на запад, пока Изз ад-Дин сидит у моих границ, готовый наброситься.

— Стены Мосула толсты, а защитников его много, — предостерег Каракуш. — Сегодняшнее поражение — лишь малая толика того, что нас ждет, малик. Ты потеряешь тысячи, если попытаешься взять город штурмом.

— И столько же воинов я обрету, когда город падет.

— Воинов, что были твоими врагами; воинов, которым нельзя доверять.

— Мы могли бы заморить их голодом, — предложил Имад ад-Дин.

— Мы не готовы к долгой осаде, — возразил Каракуш. — Кто будет кормить нас, пока мы ждем, когда они начнут голодать? Мосул — это добыча на другой день, малик. Сперва изолируй Изз ад-Дина. Забери его земли на западе. Алеппо — вот та добыча, к которой ты должен стремиться сейчас.

Юсуф нахмурился, глядя на тлеющие угли в жаровне. Ему было больно отступать, но Каракуш был прав.

— Пусть Изз ад-Дин оставляет себе Мосул. Мы отберем у него все остальное. Как только Алеппо будет нашим, он сдастся. Или умрет.

Декабрь 1182 года. Иерусалим

Снежинка обожгла холодом кончик носа Джона и тут же растаяла. Он взглянул на узкую полоску свинцово-серого неба, видневшуюся между теснящимися по обеим сторонам улицы домами, и увидел, как спускаются все новые и новые снежинки. Обычно Джон предпочитал священническому облачению кольчугу, но на этот раз был благодарен за тепло своей просторной, как шатер, ризы. Она была сшита из плотного белого шелка и богато расшита серебром, дабы соответствовать его новому сану. После спасения жизни короля в битве при Монжизаре он был назначен архидиаконом Храма Гроба Господня — вторым лицом в Иерусалиме после патриарха.

Джон взглянул на короля. Несмотря на шелковые одежды и тяжелый, подбитый горностаем плащ, Балдуин дрожал, отчего корона Иерусалимского королевства ходила ходуном у него на голове. Большую часть дней Балдуин проводил, съежившись у огня в своих покоях, но настоял на участии в рождественской процессии. Прошло пять лет после Монжизара, и воспоминания о его победе тускнели, уступая место слухам об угасающем здоровье. Король с детства страдал проказой. Он лишился бровей, кожа на лбу огрубела, отчего он выглядел гораздо старше своих двадцати одного года. Язвы на лице лишь отчасти скрывала светлая борода. Он хотел показать баронам, что силен и дееспособен, но долгий путь через весь город от дворца до Храма на горе, а затем обратно к Храму Гроба Господня давал о себе знать. Ноги Балдуина дрожали от усталости. Нельзя было допустить, чтобы он упал. Джон шагнул вперед и взял короля под руку.

— Мне не нужна твоя помощь, — огрызнулся Балдуин.

— Разумеется, ваша милость. Просто путь долог, а я почувствовал дурноту. Буду благодарен за вашу поддержку.

Балдуин благодарно кивнул Джону и оперся на его руку.

Его сестра Сибилла ухмыльнулась.

— Слава Господу, мой могучий брат оказался рядом, чтобы подставить вам руку, священник. Не хватало еще, чтобы вы растянулись на земле на глазах у нашего возлюбленного народа.

Сибилла, на год старше Балдуина, была во всем его противоположностью. Ее длинные рыжевато-каштановые волосы обрамляли тонкокостное лицо с большими голубыми глазами и кожей, пышущей здоровьем. Она шла, высоко вскинув голову и расправив плечи. И если брат ее был задумчив и терпелив, то Сибилла вся состояла из пламенной страсти. Два года назад, накануне ее обручения с Балианом д’Ибелином, ее застали в постели с французским крестоносцем Ги де Лузиньяном. Балдуин был в ярости, но когда неделю спустя выяснилось, что она беременна, не оставалось ничего иного, как поженить Ги и Сибиллу. Джон подозревал, что за всем этим стояла мать короля, Агнес. Именно у нее был ключ от пояса верности Сибиллы, а Ги был одним из ее ставленников.

Агнес шла рядом с сыном Сибиллы от первого брака. Поскольку проказа сделала его дядю неспособным иметь детей, трон должен был унаследовать младший Балдуин. Болезненный ребенок ехал в крытом кресле, которое несли четверо слуг. Он был бледен как молоко и мучительно худ. Сибилла не хотела, чтобы он участвовал в шествии, но Агнес настояла. На рождественскую мессу соберется весь Иерусалим, и Агнес считала важным, чтобы они увидели своего будущего короля.

Прямо впереди уже возвышался громадный купол храма. Тамплиеры, несшие Животворящий Крест, провели процессию во двор церкви, а затем отступили в сторону. Патриарх Ираклий остановился сразу за Воротами Распятия, ведущими в храм.

— Что еще? — проворчал Балдуин. Губы его приобрели синеватый оттенок.

Ираклий воздел руки и начал молиться своим высоким, пронзительным голосом. Джон ненавидел этот звук. У него остались болезненные воспоминания о том, как Ираклий мурлыкал ему на ухо, пока пытал его после пленения в битве при Бутайе, где Джон сражался за сарацин. И пусть теперь Джон служил заместителем Ираклия, эти двое по-прежнему ненавидели друг друга.

— Он когда-нибудь замолчит? — пробормотал Вильгельм, притопывая ногами. Неприязнь архиепископа Тирского к Ираклию не была секретом. — Холодно, черт побери, а латынь у него такая скверная, что его все равно никто не понимает. Он что, только что назвал верующих воздвиженцами Божьими?

Коннетабль Амальрик хмыкнул от смеха, и к нему присоединился его брат, муж Сибиллы Ги. Ги был чисто выбрит, с длинными светлыми волосами и изумрудно-зелеными глазами. Он был бы красив, если бы не курносый нос — досадная черта, общая для обоих братьев. Ни один из них не знал латыни, но оба обладали грубоватым чувством юмора.

— И я в восторге, узнав, что Иерусалим — это регистр городов, — продолжал Вильгельм. — Как можно спутать regestum и regina (владыка)? Что же тогда Акра, интересно? Чернильница? Не следовало вам делать его патриархом, ваша милость.

— Только не начинай еще и ты, — огрызнулся Балдуин. — Я должен был что-то сделать, чтобы унять раскол при дворе. Я не могу защищать свое королевство от сарацин, пока мои собственные подданные грызут друг другу глотки.

После своей великой победы при Монжизаре Балдуин стремился примирить две фракции, расколовшие его двор: с одной стороны — его мать Агнес с братом Жосленом, Ги и Амальрик де Лузиньяны и Рено де Шатийон, властитель Трансиордании; с другой — старые роды, представленные Раймундом из Триполи, Реджинальдом Сидонским, Балианами и Вильгельмом. Когда старый Онфруа де Торон погиб в бою, король назначил коннетаблем на его место Амальрика. Свою единокровную сестру Изабеллу Балдуин обручил с юным Онфруа де Тороном, наследником одного из старых родов, но в то же время пасынком Рено. А после смерти патриарха он позволил матери выбрать его преемника. Агнес никого не удивила, выбрав своего любимчика, Ираклия. Балдуин был доволен. Его мать была счастлива, а ее выбор означал, что он мог сохранить за Вильгельмом пост канцлера.

Наконец Ираклий закончил молитву, и процессия двинулась в храм. Они обошли гробницу — каменное строение, увенчанное куполом, на котором стояла серебряная статуя Христа ростом выше человеческого, — а затем их провели через колоннаду, отделявшую святилище от остальной части храма. Джон подошел к алтарю, чтобы помочь Ираклию служить мессу, в то время как Балдуин с облегчением опустился на свой трон, а каноники разошлись по своим скамьям. Остальные участники процессии остались за пределами святилища. В двери хлынул народ, чтобы присоединиться к ним. Латники оттесняли толпу от баронов и королевской семьи, заставляя ее держаться в задней части храма.

Джон держал большой молитвенник, пока Ираклий читал. Но даже помогая в службе, все его внимание было приковано к королю. Балдуин сидел на троне неестественно прямо, в позе, призванной выражать власть. И, возможно, на тех, кто стоял за пределами святилища, это и производило впечатление. Но Джон был ближе и видел, как вздулись вены на шее короля и как дрожит корона на его челе. Когда служба закончилась, он подошел к трону, но Балдуин отмахнулся и встал. Джон держался рядом, пока король шествовал из святилища через толпу, позволяя народу прикасаться к себе. Говорили, что прикосновение короля исцеляет болезни, но Джон не понимал, как люди могут в это верить, если Балдуин не мог исцелить даже самого себя. Снаружи их ждали лошади. Джон помог королю сесть в седло, и они рысью поехали ко дворцу. Свежевыпавший снег поглощал стук копыт. Джон помог Балдуину спешиться и последовал за ним внутрь. В тот миг, когда он переступил порог, сила, казалось, оживлявшая Балдуина, иссякла. Ноги его подкосились, и Джону пришлось подхватить его, чтобы тот не упал.

— Неси меня, Джон, — слабым голосом прошептал Балдуин.

Джон с легкостью поднял его. Король был кожа да кости. Джон донес его до покоев и опустил в кресло перед огнем. Он укутал дрожащего мужчину одеялом.

Вильгельм вошел следом за ними. Он сбросил плащ и подошел к огню, чтобы согреть руки.

— Принесите королю теплого вина! — крикнул священник.

— Вино подождет, — возразил Балдуин. — Позови ко мне Амальрика и Жоса.

Вильгельм переглянулся с Джоном, а затем кивнул.

— Конечно, ваша милость. — Он ушел за коннетаблем и сенешалем, а Джон сам пошел за вином. Он как раз наливал бокал, когда Вильгельм вернулся с Амальриком.

— Ваша милость, — пробормотал коннетабль.

Мгновением позже вошел сенешаль, Жослен де Куртене. Это был невысокий мужчина, с таким же, как у его сестры Агнес, стройным телосложением, волнистыми светлыми волосами и голубыми глазами. Он изящно поклонился.

— Ваша милость, прошу прощения за мое отсутствие на мессе. Я был занят…

— Я позвал тебя сюда не для этого, дядя. Шлюхи, с которыми ты спишь, может, и беспокоят твою жену, но меня они не касаются. — Балдуин помолчал, оглядывая каждого из собравшихся вокруг него мужчин. — Я позвал вас сюда, чтобы обсудить войну.

— Войну, ваша милость? — Лоб Амальрика в замешательстве сморщился. — Последнее, что я слышал, — войско Саладина далеко, в Аль-Джазире.

— Да, и его отсутствие — это возможность, которую нельзя упускать. Как только войско будет собрано, мы пойдем на Дамаск.

Джон взглянул на мужчин вокруг себя. Их ошеломленные лица отражали его собственное удивление. Первым оправился Жослен.

— Простите, ваша милость, но разумно ли это? Возможно, мы могли бы напасть позже, когда вы восстановите свои силы.

— Я прокаженный, Жос! Отдых не излечит мой недуг. В прошлом году я прошел всю процессию почти без боли. В этом году я едва держался на ногах, чтобы не рухнуть до того, как дойду до дворца. Дни мои сочтены, а наследник мой — еще дитя. Я должен укрепить королевство до своей смерти, иначе, боюсь, оно не устоит.

— Король прав, — согласился Джон. — Как только Саладин приберет к рукам Алеппо и Мосул, он обрушится на нас. Если мы будем ждать, мы падем.

— А как же мир, Джон? — спросил Вильгельм. — Ты как-то говорил мне, что Саладин — разумный человек.

— Был. После Монжизара я уже не так уверен… — До Джона доходили тревожные слухи из Египта, где при подозрительных обстоятельствах умер Туран, и из Алеппо, где был отравлен юный эмир.

Балдуин кивнул.

— Джон знает Саладина лучше, чем кто-либо из нас.

— Я тоже провел много лет среди сарацин, племянник, — сказал Жос. В юности, после пленения в битве при Хариме, он двенадцать лет был узником Нур ад-Дина. — Большую часть того времени я провел в Дамаске и скажу тебе, это нелегкая добыча. Твой отец не смог его взять, как и твой дядя до него.

Балдуин выпрямился в кресле.

— Я — не мой отец. Собирай войско, Амальрик. Дамаск падет.

***

Декабрь 1182 года. Дамаск

Лошадь Джона шлепала по грязному ручью, что бежал по дну узкого ущелья, или вади. Он много раз проделывал этот путь: в 1148 году в составе обреченного Второго крестового похода; в обратном направлении, когда служил командиром личной гвардии Юсуфа; и совсем недавно, в 1174 году, с отцом Балдуина. Он не помнил, чтобы пересекал какие-то ручьи, но, с другой стороны, многое в этом походе было ему незнакомо. Непрекращающийся дождь преобразил пейзаж. Там, где когда-то были лишь пыльные холмы и сухие овраги, теперь текли ручейки и цвели под дождем пустынные цветы. Лошадь Джона была облеплена грязью, и он никак не мог уберечься от сырости, как бы плотно ни кутался в плащ. Он сгорбился в седле, дрожа от холодного ветра, дувшего с моря.

Пехотинцам приходилось хуже. Вокруг Джона люди с тяжелыми ранцами и копьями на плечах брели по грязи, доходившей им до икр. Прямо впереди солдат споткнулся и упал. Товарищи помогли ему подняться, и несчастный, утирая грязь с глаз, бросил на Джона негодующий взгляд.

— Не уступишь коня бедному солдату, отче?

Джон сотворил крестное знамение.

— Бог даст тебе сил.

Солдат сплюнул. Джон не мог его винить. Он проехал мимо него и дальше, вдоль длинной колонны воинов. Балдуин собрал пять тысяч пехотинцев, но к нему присоединилось лишь двести рыцарей. Ги и Рено держали своих людей на юге, утверждая, что они нужны для предотвращения набегов сарацин из Египта.

— Джон! — весело окликнул Балдуин, поравнявшись с ним.

Король, по крайней мере, был в добром расположении духа. В походе он всегда казался моложе, да и здоровее тоже, благодаря перчаткам, скрывавшим его израненные руки, и шлему, чей наносник и широкие нащечники скрывали его лицо.

— Далеко еще?

— Дамаск должен показаться, как только мы поднимемся на тот холм.

Пока Балдуин смотрел на далекий склон, вершина которого скрывалась в проливном дожде, Джон присмотрелся к королю. Лицо его раскраснелось, глаза лихорадочно блестели.

— Возможно, нам стоит разбить лагерь здесь, ваша милость, пока не утихнет буря.

— Лагерь? Когда мы так близко?

— У вас нездоровый вид, ваша милость.

Губы Балдуина сжались в тонкую линию, и он пришпорил коня, вырываясь вперед. Джону следовало быть умнее. Король был упрям во всем, что касалось его болезни. Больше всего на свете он ненавидел, когда ему делали поблажки.

Джон добрался до холма, и его конь с трудом взобрался по раскисшему склону. На вершине, к своему удивлению, он не увидел Дамаска. Вместо зеленых садов, что должны были простираться до бурых глинобитных стен, он видел лишь пелену проливного дождя.

— Джон! Ты уверен, что мы близко? — окликнул его стоявший неподалеку Балдуин.

— Я поднимался на этот холм не раз, ваша милость. Так скоро я его не забуду. Дамаск — там.

Балдуин возвысил голос:

— Коннетабль!

Амальрик подъехал. Он так укутался в меха, что видны были лишь его тусклые глаза. В них сквозила бычья тупость, но коннетабль был бесспорно храбр и яростен в бою.

— Да, ваша милость? — сказал он и высморкался.

— Построй людей в колонну, рыцарей — в центр. Будем идти в боевом порядке до самого города. Лагерь разобьем к югу от Дамаска, на берегу Барады. Пусть сержанты возведут земляной вал и несут бдительную стражу. Я не хочу никаких ночных неожиданностей.

— Слушаюсь, мой господин.

— Ваша милость, — сказал Джон, когда Амальрик отъехал рысью, — сады к западу от города…

— Я знаю, Джон. Мне пришлось бы захватить их, если бы я хотел заморить Дамаск голодом. Но я не собираюсь морить их голодом; как и не собираюсь губить жизни наших воинов в этих садах. Ты сам говорил мне, какая это смертельная ловушка. Они нам не нужны. Я привез достаточно провизии на месяц похода. К тому времени Дамаск будет наш. Мы возьмем город штурмом.

На следующее утро Джон проснулся до рассвета. Это была старая привычка, оставшаяся с тех времен, когда он был рабом и его бы высекли, не окажись он на своем посту к восходу солнца. Тело затекло после ночи на твердой земле. В этом году ему исполнилось пятьдесят, и ночевки в поле давались уже не так легко, как прежде. Он медленно размял ноющие суставы — память о полудюжине старых ран. Правое плечо было тяжело ранено под Дамаском во время Второго крестового похода, в тот день, когда его захватили сарацины. Он повращал им, пока оно не поддалось, и принялся за левое, вывихнутое на дыбе после того, как его пленили христиане в битве при Бутайе. Кисть руки, державшая меч, по утрам всегда была непослушной. Он сжал и разжал пальцы, разминая предплечье, которое несколько лет назад в схватке с людьми Рено де Шатийона распороли глубоким порезом. Размявшись, Джон натянул стеганый поддоспешник, затем перекинул через голову кольчугу и влез в нее. Он застегнул ремешок, стягивавший ворот, надел на голову стальной шлем и схватил свой шестопер. Оружие состояло из трехфутовой рукояти и тяжелого ребристого навершия. Как священнику ему было запрещено проливать кровь, но это не мешало ему проламывать врагам головы.

Джон вышел из шатра и обнаружил, что дождь прекратился. Шатры войска усеивали равнину к югу от Дамаска. Он прошел между ними и направился прочь от лагеря, к отхожему месту. Его выкопали кое-как из-за размытой почвы, и теперь оно было залито дождевой водой. Справляя нужду, Джон посмотрел в сторону садов к востоку от города. Даже в тусклом свете ранней зари он мог разглядеть деревья, отягощенные апельсинами. Город был лишь смутным очертанием, еще более густой тьмой, притаившейся в утреннем сумраке.

Оправившись, Джон подошел к реке и плеснул в лицо водой. Она обожгла холодом. Он зачерпнул еще, чтобы смочить короткие волосы. Когда Джон вернулся в лагерь, воины уже начинали просыпаться. Слышался скрежет точимых мечей и бряцание кольчуг одевающихся людей. Он подошел к кострам в задней части лагеря, где готовили еду. Один из поваров — мясистый мужчина с приметной родинкой на щеке — предложил Джону кусок горячей лепешки и налил вареной пшеницы в подставленный шлем.

— Благоволит ли нам Господь, отче?

Джон видел достаточно битв, чтобы знать: Господь не вмешивается в людские войны, но повар хотел услышать не это. Мужчина теребил на шее медальон Храма Гроба Господня.

— Господь благоволит добродетельным, — сказал ему Джон.

Повар ухмыльнулся.

— Возьми еще лепешку, отче.

Джон взял ее с благодарным кивком. Он ел, пока шел к шатру короля. Подбирая лепешкой остатки вареной пшеницы, он вошел внутрь. Хотя было еще рано, Балдуин уже надел хоберк — кольчужную рубаху, закрывавшую его от шеи до середины бедра. Он стоял, склонившись над столом, заваленным бумагами. Лицо короля раскраснелось; он потел, несмотря на утреннюю прохладу. Джон знал, что о здоровье Балдуина лучше не упоминать. Он преклонил колено.

— Доброго дня вам от Господа, ваша милость.

— Джон.

— Вы уже преломили хлеб, мой господин? Я могу велеть принести еды.

— Позже. Подойди, взгляни на это. — В центре стола была разложена карта. На ней был изображен Дамаск с холмами на западе, равнинами на востоке и рекой Барадой, протекающей с севера на юг через город. — Я пошлю тысячу человек к южной стене, чтобы отвлечь их оборону. Основная часть войска ударит здесь. — Балдуин указал на участок восточной стены.

Джон кивнул.

— Стены слабее всего на востоке. — Он встретился взглядом с Балдуином. — Но они были бы еще слабее после недельного обстрела.

— И мы тоже будем слабее. Я читал хроники, Джон. Второй крестовый поход провалился, потому что они слишком долго ждали. Мы нападем сегодня, пока воины сильны и полны рвения.

— Как скажете, ваша милость.

Балдуин то ли не заметил неохоты в голосе Джона, то ли сделал вид, что не заметил.

— Я сосредоточу удар у Ворот Святого Фомы, — продолжил он. — Нашим людям нужно лишь взобраться на стены и открыть ворота. Рыцари будут ждать, чтобы ворваться внутрь. Большинство воинов Дамаска сейчас на севере, с Саладином. Они не смогут остановить нас, когда мы окажемся в городе.

Лоб Джона прорезала складка. В последний раз, когда франки завоевали сарацинский город, улицы его были залиты кровью мужчин и детей, а сотни женщин были изнасилованы. Пусть он и был слугой короля, но в Дамаске у него все еще оставались друзья. Он не хотел видеть, как вспарывают живот аль-Мукаддаму или насилуют Фариду.

— Если вы разграбите город, то вызовете недовольство среди жителей, ваша милость. Удержать Дамаск станет намного труднее.

— Я подумаю об этом. — Балдуин отошел от стола. — Помолись со мной, Джон.

Они опустились на колени. Земля была покрыта коврами, но они промокли: вода просочилась сквозь размытую почву.

— De profundis clamavi ad te domine, — начал Джон. — Domine, exuadi vocem meam. — Закончив De profundis, он добавил: — Господи Боже, укрепи руку раба твоего Балдуина, дабы он одержал победу во имя Твое. Даруй ему мудрость, чтобы вести воинов своих, и милость, чтобы отнестись к врагу своему с состраданием.

Балдуин взял со стола шлем и направился к выходу из шатра, но остановился. Он обнажил меч и повернулся к Джону.

— Освяти мой клинок.

Джон сотворил над мечом крестное знамение.

— Молю Тебя, о Господи, услышь наши молитвы и благослови Своим величием меч раба Твоего Балдуина. Да будет он бичом и ужасом врагов Твоих и спасением народа Божьего.

— Аминь!

Джон последовал за Балдуином наружу. Тысяча сержантов, которым предстояло атаковать южную стену, уже выстроились в колонну, щетинясь копьями. Некоторые несли штурмовые лестницы; другие держали веревки со штурмовыми крюками или тяжелые арбалеты, чтобы снимать защитников со стены. Остальные сержанты только начинали строиться в ряды. Рыцари садились на коней, принимая от оруженосцев копья и миндалевидные щиты.

— Коня мне! — крикнул Балдуин.

Один из королевских оруженосцев подвел гнедого дестриэ. Конь шел, пританцовывая, играя мощной грудью и крупом. Сиденье седла было выше роста Балдуина, и потребовалось двое оруженосцев, чтобы помочь ему взобраться в тяжелых доспехах. Другой оруженосец подал Балдуину щит. Он направил коня туда, где собирались рыцари, но не успел он сделать и нескольких шагов, как король качнулся и рухнул из седла.

Джон подбежал к нему первым.

— Государь! — крикнул он, но ответа не было.

Пока вокруг собирались оруженосцы и рыцари, Джон осторожно снял с Балдуина шлем. На виске короля, которым он ударился при падении, наливалась шишка.

— Государь! — повторил Джон, на этот раз крикнув.

Веки Балдуина дрогнули и приоткрылись. Он уставился прямо на Джона, но, казалось, не видел его.

— Отрава… — пробормотал он. — Отец! Отец!

Его глаза закрылись, и он потерял сознание.

Джон посмотрел на одного из оруженосцев Балдуина.

— Лекаря! Позовите лекаря!

Мальчик сорвался с места.

— Несите короля в шатер, — приказал Джон столпившимся рыцарям.

Четверо воинов подхватили короля. Джон уже шел за ними к шатру Балдуина, когда Амальрик схватил его за руку и оттащил в сторону.

— А как же воины? — спросил он вполголоса. — Битва?

— Ты в своем уме? Король болен. Мы не можем сражаться.

— Но люди готовы к бою, — возразил Амальрик. — Другого шанса взять Дамаск у нас может и не быть. Это будет великая победа.

— Великая победа — для тебя. — Амальрик открыл было рот, чтобы возразить, но Джон продолжил, не дав ему и слова вставить: — И горькое поражение, если ты проиграешь. Король болен, и вся вина ляжет на тебя.

— Да, — пробормотал Амальрик, нахмурив лоб. — Да. Я велю людям возвращаться в шатры.

Амальрик начал выкрикивать приказы. Джон поспешил в шатер. Рыцари уложили Балдуина на ложе и сняли с него кольчугу. Стеганый поддоспешник под ней промок от пота. Пальцы короля задрожали, а вскоре затряслось и все его тело. Рыцари отступили.

— Он проклят, — пробормотал один из них.

— Это всего лишь лихорадка, не более. — Джон накрыл короля одеялом, и дрожь вскоре унялась.

Мгновение спустя вошел лекарь. Это был гладко выбритый мужчина в бурой монашеской рясе, с виду такой молодой, что годился Джону в сыновья. Лекарь нес сундучок, который поставил у изножья королевского ложа.

— Ступайте, — велел он рыцарям. — И вы тоже, отче. Не мешайте мне работать.

Рыцари гуськом потянулись из шатра, но Джон остановился у входа. Лекарь приложил тыльную сторону ладони ко лбу короля.

— Он горит, — пробормотал он.

Он начал нараспев читать «Отче наш», занимаясь своим делом. Зажег медную жаровню и поставил на нее небольшой горшок. В горшок он налил воды, плеснул уксуса и добавил немного белых кристаллов, горсть крошечных семян и стружку, которую соскоблил ножом с длинного корня.

— Что это? — спросил Джон.

Лекарь вздрогнул и поднял голову.

— Я же велел вам уйти.

— Что это?

— Хрен, соль и семена тмина. Вместе они — безотказное средство от лихорадки.

Лекарь продолжал читать «Отче наш», пока вода не закипела. Он подставил лицо под пар.

— Хорошо, хорошо. — Он ухватил горшок краем туники и переставил его на пол. — Надо дать остыть. Теперь же надобно восстановить равновесие его телесных соков.

Он открыл свой сундучок и достал небольшой ланцет и чашу для сбора крови. Джон пересек шатер и схватил лекаря за руку.

— Не смей пускать ему кровь.

Лекарь вырвался.

— Не указывай мне, что делать. Король горит. Я должен уменьшить количество его крови, чтобы сбить жар. — Он нашел вену и зажал лезвие ланцета между большим и указательным пальцами.

Прежде чем лекарь успел сделать надрез, Джон схватил его руку и заломил ее за спину. Лекарь ахнул от боли.

— Ты с ума сошел? Прекрати! Я… — Он умолк, когда Джон отобрал у него ланцет и приставил лезвие к его горлу.

— Пустишь кровь королю — сам истечешь кровью. Ты понял?

— Д-да, отче.

— Джон! — крикнул Амальрик, входя в шатер. — Что ты делаешь? Отпусти брата Жакемона.

Джон отпустил лекаря, но ланцет оставил у себя.

— Пойдем, — позвал Амальрик. — Нам здесь не место. Пусть человек спокойно делает свою работу.

Прежде чем выйти, Джон обернулся к Жакемону.

— Никакого кровопускания.

Остаток дня Джон провел, расхаживая перед шатром Балдуина. Сначала несколько десятков встревоженных рыцарей несли вахту вместе с ним, но когда вскоре после полудня снова пошел дождь, они один за другим разошлись. Уже спускалась тьма, когда наконец появился Жакемон. Увидев Джона, он резко остановился.

— Я не пускал ему кровь. Клянусь!

— Как он?

Жакемон покачал головой.

— Жар очень сильный. Король не приходил в себя. Иди в свой шатер. Я пошлю за тобой, если его состояние изменится.

Джон провел беспокойную ночь, ворочаясь на сырой земле под стук дождя по ткани шатра. Следующие два дня, пока воины жались в своих шатрах, пытаясь укрыться от сырости, Джон стоял под дождем у шатра Балдуина. Он не знал, что еще делать. На третью ночь Джон стоял у входа, дремал, сгорбившись под плащом, когда почувствовал на плече чью-то руку. Это был лекарь.

— Он очнулся, — сказал Жакемон. — Он звал тебя.

Внутри шатра было темно. Джон наощупь добрался до ложа короля и опустился на колени. Он едва мог различить лицо Балдуина. На лбу короля лежала мокрая тряпица. Его веки дрогнули и приоткрылись.

— Джон? Это ты?

— Я здесь, ваша милость.

— Я… я не вижу, Джон.

— Я зажгу лампу, ваша милость.

Джон начал было подниматься.

— Нет! Дело не в этом. Я не вижу. Я ослеп.

У Джона сжалось сердце.

— Все пройдет, — сказал он Балдуину, пытаясь убедить в этом скорее себя, чем короля. — Как только спадет жар.

— Я не могу пошевелить руками, Джон. — Голос Балдуина дрожал. — Мне страшно.

Джон сжал руку короля, не зная, что еще делать.

— Тебе нужно что-нибудь выпить, — сказал он наконец. — После этого тебе станет лучше.

Джон подошел к горшку, который приготовил лекарь, и зачерпнул чашку отвара. Но когда он вернулся к ложу, Балдуин уже спал. Джон поставил чашку и сел рядом. Он осторожно откинул волосы со лба Балдуина. Когда в шатер вошел Амальрик, Джон поднял голову.

— Лекарь говорит, он может не выжить, — сказал коннетабль.

— Он будет жить. Он слишком упрям, чтобы умереть.

— Он также сказал, что король ослеп и стал калекой.

— Возможно, когда жар спадет…

— Увечный король не может править, — с уверенностью произнес Амальрик. — Мы должны вернуться в Иерусалим и выбрать регента.

***

Январь 1183 года. Иерусалим

Дым из пекарен и кухонь Иерусалима висел в ясном синем небе, и Джон понял, где город, задолго до того, как показались стены. Солнечный свет и не по сезону теплая январская погода не вязались с мрачным настроением войска, которое брело последние мили к городу. Амальрик отправил вперед гонцов, чтобы созвать заседание Высокого совета. Они должны были добраться до города всего за два дня. Основной части войска путь из Дамаска занял шесть дней; их замедлял король, которого несли в крытых носилках, чтобы уберечь от тряски и толчков на дороге. Балдуин дважды приходил в себя и что-то бессвязно бормотал. Лекарю, по крайней мере, удалось скормить ему немного бульона, прежде чем король снова впал в беспамятство.

Носильщики теперь с трудом поднимались на холм мимо рядов виноградных лоз. Джон пришпорил коня, вырываясь вперед. С вершины он мог видеть северную стену Иерусалима, а за ней — купола Храма Гроба Господня и Храма на горе. Два десятка рыцарей выехали из Ворот Святого Стефана и направлялись к войску. Над ними развевался флаг Иерусалима. Рядом с ним было другое знамя: слева — синее поле, увенчанное золотой полосой; справа — три красных диска на золотом поле. Это был герб Агнес де Куртене.

Джон пустил коня галопом по другому склону холма. Подъезжая к Агнес, он перешел на шаг. Лицо ее осунулось, под глазами залегли темные круги. Мать короля старела изящно, но сейчас она выглядела на все свои сорок девять лет.

— Джон, — приветствовала она его. — Как он?

Когда-то Агнес была его любовницей, но она предала его ради власти. Она делила ложе с коннетаблем Амальриком — и, вероятно, с другими мужчинами — чтобы укрепить свое влияние при дворе. И она же была вдохновительницей заговора, приведшего к смерти предыдущего короля. Джон презирал ее, но все еще желал, однако сегодня, видя ее горе, он не мог заставить себя испытать привычную неприязнь.

— Он редко приходит в сознание, — сказал он ей. — Он ослеп и не может двигать ни руками, ни ногами.

Агнес смахнула слезы.

— Где он?

— Я провожу тебя к нему.

Джон направился обратно на холм, Агнес ехала рядом.

— Ты должен быть начеку в Иерусалиме, — сказала она.

— Что ты имеешь в виду?

— Есть те, кто желает зла моему сыну и тем, кто его защищает.

— Кто? И зачем ты мне это говоришь? Не притворяйся, будто я тебе небезразличен.

— Мне не нужно притворяться, Джон. Но если ты не веришь в это, то, возможно, поверишь вот во что. Моя дочь Сибилла хочет смерти Балдуина. Если он умрет, она станет королевой, а ее муж Ги получит власть вместе со своими дружками Рено и Ираклием. Ты готов на все, чтобы защитить Балдуина, и я тоже. Это делает нас союзниками и подвергает обоих опасности.

Они добрались до носилок. Агнес спешилась и вошла внутрь, чтобы ехать с сыном. Ее люди окружили паланкин. Джон последовал за ними. Подъезжая к воротам, он достал из седельной сумки шестопер и повесил его на пояс. Он не доверял Агнес, но осторожность не повредит.

Во внутреннем дворе дворца толпились встревоженные стражники и слуги. Они молча наблюдали, как Агнес вышла из носилок и начала отдавать приказы.

— Эй вы! — рявкнула она, махнув нескольким стражникам у двери. — Принесите носилки для короля.

Мужчины вернулись мгновение спустя, и Балдуина переложили на носилки.

— Отнесите его в мои покои, — распорядилась Агнес. — Я сама о нем позабочусь.

Четверо подняли носилки, и она сопроводила их во дворец.

Джон хотел было последовать за ней, но стражники у входа скрестили копья, преграждая ему путь.

— Что это значит? — потребовал ответа Джон. — Я советник короля.

Он уже собирался позвать Агнес, когда еще двое стражников схватили его сзади за руки.

— Пойдем-ка по-тихому, — прошептал один из них ему на ухо, — и мы тебя не тронем, отче.

Он потянулся к шестоперу Джона, но тому удалось вырваться. Он ударил стражника локтем в горло, затем схватил свой шестопер и замахнулся на того, кто держал его левую руку. Оружие со звоном ударилось о шлем стражника, и тот рухнул на землю. В следующее мгновение Джон почувствовал удар по затылку. Он осел на землю, и мир погрузился во тьму.

Он очнулся всего мгновение спустя. Потрогал затылок и поморщился. Волосы были мокрыми от крови. Четверо стражников стояли вокруг. Джон начал было подниматься, когда один из них ударил его в живот, согнув пополам.

— Оставьте этого человека!

Джон поднял голову и увидел брата Агнес, Жослена де Куртене, стоявшего в дверях дворца.

Стражники отступили от Джона.

— Регент сказал… — начал один из них.

— Я сенешаль, и я сказал, что сам им займусь.

— Слушаюсь, мой господин.

Стражники отошли. Жослен помог Джону подняться и, не отпуская его руки, повел во дворец.

— Спасибо, Жос. Что это было? — Жослен повел их вниз по лестнице, прочь от покоев Агнес. — Куда мы идем?

— В темницу.

Джон остановился и высвободил руку. Жослен посмотрел ему в глаза.

— Ты можешь пойти со мной добровольно, Джон, или я велю страже отвести тебя силой.

Взгляд Джона упал на кинжал у пояса Жослена. Сенешаль был невысок. Он мог бы его одолеть. С его кинжалом, возможно, удалось бы прорваться мимо стражи и добраться до коня. Но даже если бы ему удалось сбежать, куда бы он пошел? Джон все еще помнил полный ненависти взгляд, который бросил на него Юсуф, прежде чем, хромая, покинуть поле при Монжизаре. Друг его не примет.

— Веди, — сказал он и пошел за сенешалем.

Лестница закончилась длинным коридором. Воздух был холодным и сырым. Их шаги громко отдавались эхом.

— Почему?

— Приказ регента.

— Регента?

— Ги.

— Совет выбрал Ги? — Муж Сибиллы был достаточно храбр, но Джон удивился, что местные бароны не выбрали одного из своих.

— Совет еще не собирался, — сказал Жослен, ведя Джона вниз по другой, более узкой лестнице. — Сибилла три дня назад прибыла из Аскалона во главе двухсот рыцарей под предводительством Рено де Шатийона. Она назвала своего мужа регентом, а поскольку войско ушло на Дамаск, остановить ее было некому. — Жослен нахмурился. — Нам лучше к этому привыкнуть. Она станет королевой, когда ее брат умрет.

— Балдуин будет жить.

— Лучше бы тебе на это надеяться. Ираклий нашептывает королеве на ухо, и он поклялся, что ты сгниешь заживо, прежде чем увидишь свет божий. Ты совершил ошибку, когда нажил себе в нем врага.

Они спустились по лестнице и остановились перед толстой деревянной дверью. Жослен постучал, и решетка в центре двери отодвинулась, явив мужское лицо. Человек был лыс, с землистой кожей, свисающей со щек складками.

— Я привел пленника, — сказал Жослен тюремщику. — Священника, Джона из Тейтвика.

Тюремщик хмыкнул и задвинул решетку. Лязгнул ключ в замке, и дверь распахнулась. Тюремщик оказался настоящей глыбой, с головы до ног одетый в вареную кожу. Он поднял зловещего вида шестопер с навершием из ребристой стали.

— Будешь бузить — размажу твои мозги по полу, священник.

Он вернул шестопер на пояс и принялся ощупывать одеяние Джона в поисках оружия или монет. Не найдя ни того, ни другого, он двинулся к двери, чтобы закрыть ее.

— Я сделаю для тебя все, что смогу, Джон, — сказал Жослен прямо перед тем, как дверь темницы захлопнулась.

***

Март 1183 года. Иерусалим

Джон встрепенулся. В его камере было темно; он едва мог разглядеть собственную руку перед лицом. Он застонал, садясь. Все тело болело от недель, проведенных на каменном полу, укрываясь лишь плащом. Он склонил голову набок, услышав приближающиеся шаги. Уже завтрак? При этой мысли у него свело желудок. На завтрак давали прогорклую вареную пшеницу с мертвыми долгоносиками. Сначала Джон их выбирал. Теперь он съедал их первыми. По крайней мере, они не были испорчены.

Шаги затихли, и сквозь решетку в двери камеры просочился свет факела. Джон уже поднимался, когда дверь распахнулась. Он зажмурился от света.

— От тебя ужасно пахнет, Джон.

Это был Вильгельм, с факелом в руке.

Джон обнял его.

— А ты пахнешь сладко, как роза. Слава Богу, ты пришел.

Вильгельм нахмурился. Дверь камеры за ним закрылась.

— Прости, Джон. Я пришел не для того, чтобы освободить тебя.

Джона будто подкосило. Он начал падать, но Вильгельм подхватил его и помог сесть у стены.

— У меня теперь нет влияния в Иерусалиме. Правят Сибилла и Рено; Ги — их марионетка. Я пришел попрощаться.

— Попрощаться? Куда ты едешь?

— В Рим. — Вильгельм вздохнул. — Ги сместил меня с поста канцлера, а Ираклий отлучил от церкви. Я еду в Рим, чтобы просить Папу восстановить меня в сане архиепископа Тирского.

— Нет. Ты должен остаться здесь. Сражайся с ними! Когда Балдуин поправится…

— Прошло уже два месяца, Джон. Разум Балдуина проясняется лишь изредка. Лекари говорят, он не поправится.

— Так ты оставишь меня здесь гнить?

— Я сделал все, что мог, но боюсь, любые дальнейшие мои усилия лишь усугубят твое положение. И если я не уеду в ближайшее время, то могу присоединиться к тебе в темнице. Прости, друг.

Джон понурил голову. Вильгельм наклонился и положил руку ему на плечо.

— У тебя есть друзья в королевстве. Раймунд и Реджинальд потребовали твоего освобождения. Агнес тоже. — Джон вскинул голову. — Я не знаю, какую игру она ведет, но она может быть могущественным союзником. Будь терпелив. Ты дворянин и священнослужитель. Они не могут держать тебя здесь вечно без суда.

Дверь камеры со скрипом отворилась. В проеме стоял тюремщик с шестопером в руке.

— Твое время вышло, священник. Ты должен идти, если у тебя нет еще монет.

Вильгельм встал. Джон поднялся и снова обнял его.

— Я буду молиться за твой успех в Риме.

Вильгельм вышел из камеры и протянул тюремщику тяжелый кошель с монетами.

— Это для моего друга. Смотри, чтобы с ним хорошо обращались.

Тюремщик утвердительно хмыкнул.

Вильгельм снова посмотрел на Джона.

— Храни тебя Господь, друг.

Апрель 1183 года. Диярбакыр

— Свидетельствую, что нет божества, достойного поклонения, кроме Аллаха, и свидетельствую, что Мухаммад — Его раб и посланник.

Юсуф посмотрел направо и пробормотал: «Мир вам». Он посмотрел налево и повторил ту же фразу. Поднявшись, он завершил утреннюю молитву и вышел из шатра. Сотни крошечных пластинок его золоченого джавшана сверкнули в лучах восходящего солнца. Перед ним долина реки Тигр была покрыта низким туманом, который пронзали крыши сотен шатров. За ними, на равнине, выстроились в ряды его воины. Тысяча ближайших к Юсуфу были верхом, но остальные — пешими, и туман доходил им до груди. Копья, многочисленные, как травинки, торчали из рядов.

За войском возвышались черные стены Диярбакыра. Толщиной в пятнадцать футов, они вздымались на сорок футов в высоту. Стену крепили массивные башни, они же обрамляли четверо городских ворот. Это были самые внушительные укрепления, какие Юсуфу доводилось видеть, и они вселили в эмира Диярбакыра дерзость. Последние месяцы Юсуф занимался тем, что изолировал Алеппо, подчиняя города и крепости между ним и Мосулом. Эдесса, Сарудж, Ракка и Нисибин сдались почти без боя. Но Ишфак из Диярбакыра решил сопротивляться. Юсуф сделает из него пример для остальных. После сегодняшнего дня ни один из мелких эмиров не осмелится ему перечить.

— Ас-саляму алейкум, малик, — крикнул Каракуш, поднимаясь по гребню холма. Рядом с ним шел Убада. За ними — Мухаммад. У холеного эмира Хисн-Кайфы были нежные руки, безукоризненно подстриженная борода и медовые речи. В тяжелой кольчуге он чувствовал себя не в своей тарелке. Он был одним из трех эмиров Аль-Джазиры, примкнувших к Юсуфу в обмен на новые земли. Мухаммаду был обещан Диярбакыр.

Сарудж достался Гёкбори, правителю Харрана, который теперь, пыхтя, семенил следом за Мухаммадом. Он был так же толст, как Мухаммад худ, с румяными щеками и кудрявой черной бородой, ниспадавшей на его необъятное брюхо.

— Прекрасный день для битвы! — с ухмылкой объявил он, заправляя бороду под кольчугу. — Растил ее с мальчишества. Не хочется, чтобы отрубили, малик.

— Знаешь ведь, что болтают про длиннобородых, — пробормотал Нуман.

Эмир Аль-Биры был низок, почти карлик, с мелкими чертами и хмурым выражением, казалось, никогда не сходившим с его лица. На нем была видавшая виды, чиненая-перечиненая кольчуга, которая, казалось, побывала в дюжине битв, а за спиной — огромная боевая секира. Юсуф отдал Нуману богатый город Эдессу и не пожалел об этом. Такого человека врагом иметь не хотелось.

— А тебе-то что известно о размере моего члена? — спросил Гёкбори коротышку. — Твоя матушка, что ли, в подробностях доложила? Ха!

Лицо Нумана стало еще мрачнее. Каракуш гоготнул, но, повернувшись к Юсуфу, посерьезнел.

— Люди ждут твоего приказа.

Юсуф отдавал приказы просто и ясно, чтобы не было недопонимания.

— Когда прозвучит рог, Убада поведет первую волну. Его люди ударят по западной стене, заставив защитников растянуть силы. Туда ударят факелоносцы. — Юсуф указал на место, где три недели подкопов и обстрелов проделали в стене десятифутовый пролом. Защитники города возвели на завалах деревянную стену. — Как только она загорится, барабаны подадут сигнал к атаке второй волне. Каракуш и Гёкбори, вы поведете пятьсот воинов через пролом и откроете ворота.

Мухаммад шагнул вперед.

— Поскольку Диярбакыр обещан мне, я прошу чести возглавить…

— Конницу поведу я сам, — сказал Юсуф. — Как только мы захватим центральную площадь, Мухаммад двинется к северным воротам, а Нуман — к южным. Я возьму восточные. Вы все поняли свои задачи?

Эмиры кивнули.

— Хорошо. По местам, и да хранит вас Аллах.

Когда эмиры удалились, Юсуф подошел к своему коню и вскочил в седло. Он проверил, на месте ли щит, легкое копье, лук и колчан, и взглянул на Диярбакыр. Солнце уже поднялось над горизонтом и золотило верхушку самого высокого минарета. На равнине перед городом Убада скакал к передним рядам войска. Его красный стяг опустился, когда он занял позицию.

Юсуф кивнул Сакра.

— Сигналь к атаке.

Ха-рууум! — пронзительно проревел изогнутый бараний рог в руках Сакра. Не успел звук затихнуть, как передние ряды войска Юсуфа уже хлынули вперед, растекаясь по золотистой равнине, подобно чернилам по пергаменту. Со стены взвилось облако стрел. Большинство из них безвредно упали на землю или глухо ударились о щиты, которые пехотинцы подняли над головами. Камни, метаемые катапультами с башен, наносили более сокрушительный урон. Они разносили в щепки щиты, сминали шлемы и отрывали конечности. Но катапульт было слишком мало, чтобы замедлить натиск. Воины Юсуфа достигли стены и начали приставлять лестницы. Другие метали штурмовые крюки и карабкались по веревкам. Легкий ветерок с востока донес до Юсуфа грохот битвы — крики боли и ярости, смешанные со звоном стали о сталь.

Факелоносцы добрались до пролома и метали факелы к подножию временной стены. Дерево задымилось, но тут защитники опрокинули со стены несколько котлов с водой и погасили пламя. Лицо Юсуфа оставалось бесстрастным, но в душе он сыпал проклятиями. Эмир Диярбакыра был хитер. Он подготовился.

— Сигналить к отступлению, малик? — спросил Сакр.

— Нет. Дадим Убаде еще время.

Юсуф заметил своего племянника. Он считал красную повязку, которую Убада обвязал вокруг шлема, глупым щегольством, но Убада утверждал, что она помогает его воинам находить его в бою, так же как золоченый доспех Юсуфа. Казалось, сейчас это работало. Убада был верхом всего в дюжине ярдов от пролома. Он взмахнул мечом, собирая вокруг себя несколько десятков воинов, а затем указал клинком на стену. Часть воинов начала осыпать защитников стрелами, пока остальные бросились вперед и перекинули штурмовые крюки через деревянный барьер. Но вместо того, чтобы лезть наверх, они принялись тянуть за веревки. Деревянная стена зашаталась, накренилась и рухнула наружу.

— Сакр, дай сигнал Каракушу и Гёкбори.

— Барабаны!

Приказ передали барабанщикам у подножия холма. Бум, бум, бум. Они били в свои огромные барабаны из козьей шкуры, и пятьсот мамлюков ринулись вперед во главе с Каракушем и Гёкбори. Бум, бум, бум. Ритм ускорился, и воины побежали, вонзаясь клином в пролом в стене.

Юсуф повернулся к Сакра.

— Протрубишь в рог, когда ворота откроются.

Сотня воинов личной гвардии Юсуфа, его хаскийи, окружила его, когда он спускался с холма. Ряды ожидающей внизу конницы расступились, пропуская его с телохранителями вперед, где он присоединился к Нуману и Мухаммаду. С равнины стены города казались еще выше. Он видел, как воины роятся у пролома, но разобрать, что происходит, было трудно. Он занял себя тем, что натянул тетиву на лук. Слева от него Мухаммад готовил большой щит. Свободная рука его нервно постукивала по эфесу меча. Поодаль Нуман обеими руками сжимал свою двустороннюю секиру. Юсуф отыскал взглядом в рядах конницы Насир ад-Дина. Он надеялся, что его двоюродный брат для разнообразия трезв.

Юсуф возвысил голос:

— Люди Диярбакыра бросили нам вызов, и теперь они поплатятся за свою гордыню. Женщин и детей щадить, но воинам пощады не давать. И принесите мне голову Ишфака!

Последние слова Юсуфа потонули в реве рога, прозвучавшем за их спинами. Он приготовил свой малый щит и взял из крепления на седле легкое бамбуковое копье.

— Пора, воины! За Аллаха!

— За Саладина! — взревели в ответ воины.

Юсуф пришпорил коня и пустил его в галоп. Он проносился мимо павших — одни были мертвы, другие стонали от боли. Он объехал воина с раздавленной камнем из катапульты грудью. Впереди были открыты Урфийские ворота. Когда Юсуф приблизился, вокруг него посыпались стрелы. Одна ударила в грудь, но не пробила кольчугу. Он погнал коня еще быстрее. Он промчался сквозь ворота, но тут же натянул поводья: дорогу впереди преграждали несколько сотен вражеских пехотинцев, из рядов которых щетинились копья.

Мимо промчался Нуман с высоко занесенной секирой.

— Убить ублюдков! — взревел он. — Всех убить!

Он поскакал прямо на врага, в последний миг свернул и рубанул вниз, рассекая череп воина надвое. Он ворвался в прорыв, рубя направо и налево.

Юсуф последовал за ним. Он ткнул копьем, поразив одного из вражеских солдат в горло. Следующий принял удар на щит, и бамбуковое древко разлетелось в щепки. Юсуф выхватил меч и ворвался во вражеские ряды. Один из воинов ткнул в него копьем, и Юсуф увернулся, полоснув его по лицу. На брусчатку брызнула кровь. Копье скользнуло по боку Юсуфа, сорвав несколько пластинок его золоченого доспеха. Он рубанул нападавшего сверху вниз, и тот закричал от боли — меч прорубил кольчугу и вонзился в плечо. Когда Юсуф выдергивал клинок, другой воин вонзил копье в шею его коня. Животное рухнуло, и Юсуф успел откатиться в сторону, прежде чем туша придавила его. Он вскочил на ноги как раз вовремя, чтобы уклониться от очередного выпада. Юсуф рубанул нападавшего по бедру, и тот упал. Сзади раздался крик, и он начал оборачиваться, когда вражеский солдат врезался в него, выбив меч и отправив их обоих скользить по окровавленной брусчатке. Над Юсуфом навис воин с косматой черной бородой и дикими глазами. Его руки сомкнулись на горле Юсуфа. Юсуф попытался оттащить руки врага, но тщетно. У того были бугристые предплечья и толстые пальцы кузнеца. Перед глазами Юсуфа поплыли огни. Он тщетно хватал ртом воздух.

— Сдохни! — прорычал бородач, скаля гнилые бурые зубы. — Сдохни!

Внезапно хватка на горле Юсуфа ослабла: кто-то сзади схватил бородача за клок бороды и дернул его голову назад. Горло ему перерезали, обдав лицо Юсуфа горячей кровью. Бородач обмяк и повалился набок. На его месте стоял Насир ад-Дин. Он протянул руку и помог Юсуфу подняться.

— Шукран, кузен, — выдавил Юсуф. Горло уже наливалось синевой, говорить было больно.

Юсуф огляделся в поисках нового противника, но враг уже начал отступать к площади в центре города. Воины Юсуфа ринулись за ними, и отступление превратилось в бегство.

— Поздравляю, малик, — сказал Мухаммад, брезгливо переступая через трупы на пути к Юсуфу. Ни капли крови не было ни на доспехах эмира, ни на клинке его меча. — Великая победа. Я…

— Малик! — К ним рысью приближался Нуман. Рассечение над глазом залило лицо карлика кровью. В руках он держал отрубленную голову. Нуман соскользнул с седла и протянул ее Юсуфу. — Голова Ишфака из Диярбакыра.

Ишфак был худым мужчиной со впалыми щеками и стальными седыми волосами. Его бескровное лицо выглядело на удивление умиротворенным. Юсуф отшвырнул голову в сторону.

— Спасибо, Нуман.

Мухаммада, казалось, вот-вот стошнит.

— Прошу прощения, малик. — Он указал на стены. — Диярбакыр теперь мой. Его воины складывают оружие. Может, лучше пощадить их?

Юсуф покачал головой. Убивать безоружных было ему не по душе, но это было необходимо.

— Я знаю Имад ад-Дина, правителя Алеппо. Когда он узнает, что здесь сегодня произошло, он не посмеет нам противиться.

***

Июнь 1183 года. Алеппо

Призыв муэдзинов, созывавших верующих Алеппо на вечернюю молитву, доносился до Юсуфа лишь слабым шепотом, пока он завершал свой обход городских стен. Пропущенные молитвы он возместит ночью. Сейчас важнее было позаботиться о своих воинах. Прошло больше года с тех пор, как Юсуф и его люди покинули Каир, и он знал, что они устали от войны. Эмиры рвались в свои владения, а мамлюки роптали на задержку жалованья. Лишь сила воли Юсуфа удерживала войско от распада. Поэтому каждый вечер и каждое утро, в сопровождении одного лишь Сакра, он обходил город, останавливаясь, чтобы подбодрить воинов и разделить их тяготы у каждого из шести ворот Алеппо. Когда он подошел к следующему дозору, некоторые воины потерли пальцы — всем известный знак, требующий монет.

Юсуф встретил их улыбкой.

— Вы получите свое жалованье, воины, достаточно скоро, когда падет Алеппо.

Худой, седовласый воин шагнул вперед. Хусам уже много лет сражался за Ширкуха, когда Юсуф с ним познакомился. Прежде чем заговорить, он вынул изо рта соломинку.

— И когда же это будет, малик?

Юсуф знал, что Хусам говорит от имени других мамлюков. Долгая служба давала старому воину право говорить прямо.

— Достаточно скоро, — пообещал Юсуф.

Хусам улыбнулся, и его золотой зуб сверкнул.

— Ты и вчера так говорил.

— И сегодня это такая же правда. Осада длится двадцать дней. В городе скоро кончится еда. Но хуже нехватки еды — отсутствие надежды. Мы захватили все крепости между Алеппо и Мосулом. Никто не придет на помощь Алеппо, и горожане это знают. Они также знают, что случится, если мы возьмем город силой. Именно это знание и откроет нам ворота.

Молодой мамлюк с редкой бородкой встал рядом с Хусамом.

— Разговоры о надежде — это все хорошо, но я хочу денег. Мы не рабы, а воины. Я рассчитываю…

Хусам влепил ему пощечину, отчего голова юнца мотнулась в сторону. Старый мамлюк схватил своего молодого товарища за подбородок.

— Я служу Саладину больше тридцати лет, и за все это время ни разу не видел, чтобы его слово оказалось ложным. Если он говорит, что город скоро падет, значит, он падет.

Юноша потер щеку, затем повернулся к Юсуфу и поклонился.

— Прошу прощения, малик.

Юсуф кивнул и пошел дальше. Пока у него были такие люди, как Хусам, он знал, что может рассчитывать на свою армию. Он зашагал через поле яровой пшеницы к последнему дозору, охранявшему Ворота Садов. Воины отдыхали в зеленой траве у реки Кувейк. При его приближении они поднялись. Вперед выступил аз-Захир. Юсуф поручил каждому из своих сыновей командовать одним из дозоров. Аль-Афдаль, аль-Азиз и аз-Захир присоединились к войску две недели назад. В письмах Шамса настаивала, что мальчики слишком юны для войны, но Юсуф хотел, чтобы они были рядом с ним, когда он возьмет Алеппо. Глядя на аз-Захира, он, однако, подумал, что, возможно, Шамса была права. Кольчуга мешком висела на худеньком теле девятилетнего мальчика. Однако он стоял прямо и, не мигая, смотрел отцу в глаза. Он напомнил Юсуфу самого себя в этом возрасте.

— Малик, — официально приветствовал его аз-Захир.

— Все спокойно?

— Никакого движения в городе.

— При первом же признаке вылазки труби в рог. Всегда держи людей при себе. Твой первый долг…

— Остаться в живых. Я знаю, отец.

— Хорошо. Продолжай.

Юсуф повернул к лагерю. Его разбили в садах по ту сторону реки Кувейк, которая служила оборонительным рубежом от любых вылазок из города. Пыльная тропа, по которой шли Юсуф и Сакр, вела их между фисташковых и оливковых рощ и через деревянный мост. Небо уже угасало, когда он добрался до своего красного шатра, примостившегося на холме в центре лагеря. Он вошел и повернулся к Сакра.

— Сообщи Таки ад-Дину, Каракушу и моим сыновьям, что они приглашены на ужин в мой шатер. Насир ад-Дин пусть тоже придет.

Юсуф еще не отблагодарил как следует двоюродного брата за спасение жизни в Диярбакыре. Он вернет ему титул эмира Хомса. Иншаллах, на сей раз юноша будет править мудрее.

Пока Сакр передавал сообщение гонцам снаружи, Юсуф прошел в отгороженную часть шатра и снял доспехи. Он надел стеганый жилет, подбитый стальными пластинами — мера предосторожности против убийц, — а поверх него кафтан. Налил стакан воды и выпил его залпом, затем вернулся в главную комнату. Слуги уже разложили набитые пухом подушки вокруг низкого круглого стола, уставленного чашами со сливочным хумусом и корзиной лепешек. Юсуф сел в ожидании гостей.

Первым прибыл Каракуш; в одеждах из шелка цвета индиго он чувствовал себя неловко. Вскоре за ним последовал Убада. Сыновья Юсуфа вошли вместе. Аль-Афдаль, которому было почти двенадцать, был высок и хорошо сложен. Он напоминал Юсуфу его брата Турана. Аль-Азиз был таким же высоким, но тонким, как тростинка. Это был бесстрашный ребенок, решивший во всем походить на старшего брата. Последним пришел аз-Захир. Во время ужина мальчики молчали, пока Юсуф и его советники обсуждали осаду. Они заканчивали последнее блюдо, когда вошел Сакр.

— Малик, посетитель.

Юсуф нахмурился.

— Я ужинаю, Сакр.

— Ты захочешь с ним встретиться, малик.

Сакр отступил в сторону, и в шатер вошел мужчина. На нем был черный плащ с капюшоном, бросавшим густую тень на лицо. Он откинул капюшон.

Юсуфу удалось сохранить невозмутимое выражение лица, хотя глаза его людей расширились от изумления.

— Имад ад-Дин.

Эмир Алеппо был на пятнадцать лет моложе Юсуфа. Худой, с узкими плечами и мягкими руками. Его короткая борода была тронута сединой, несмотря на относительную молодость.

— Добро пожаловать в мой шатер.

— Шукран, малик. Я хочу поговорить с тобой. Наедине.

— Это мои сыновья и самые доверенные советники. У меня нет от них секретов.

Имад ад-Дин нервно облизнул губы, но кивнул.

— Хорошо.

— Садись. — Юсуф указал на стол. — Ешь. Пей.

Имад ад-Дин занял место напротив Юсуфа. Он откусил кусок хлеба и запил его долгим глотком воды. Его плечи расслабились. Теперь, отведав еды в шатре Юсуфа, он получил право гостя. Причинить ему вред означало бы обесчестить себя. Имад ад-Дин облизнул губы и начал:

— Положение в Алеппо не из лучших.

Юсуф лишь повел бровью, но промолчал.

— Казна пуста. Завтра моим воинам платить жалованье. Я боюсь бунта.

— Что ж, это твои заботы.

— И твои тоже, Саладин. Я человек здравомыслящий, но те, кто захочет править городом вместо меня, будут защищать Алеппо до последнего воина. — Имад ад-Дин покачал головой. — Глупый жест. Город падет. Они это знают так же хорошо, как и мы с тобой. Их упрямая гордыня лишь утопит нас всех в крови, как это было в Диярбакыре.

— Я желаю избежать кровопролития не меньше твоего. Что ты предлагаешь?

Язык Имад ад-Дина снова скользнул по губам.

— Я могу отдать тебе город, но не бесплатно. Однако решать нужно сейчас. Завтра будет уже поздно.

— И какова же цена?

— Синджар, Сарудж, Ракка и Эдесса.

Юсуф отпил воды, обдумывая предложение. Он, конечно, согласится, но не было смысла показывать Имад ад-Дину, как он рад. Он видел, как на лбу эмира выступили капли пота.

— Я не отдам тебе Эдессу, — сказал наконец Юсуф.

Имад ад-Дин кивнул.

— А остальные?

— Твои.

— Но, дядя! — возразил Убада. — Это же…

Юсуф заставил его замолчать одним взглядом и снова повернулся к Имад ад-Дину.

— И еще ты получишь драгоценные шелка, коней и верблюдов, как подобает твоему сану.

— Ты слишком щедр, малик.

— Ты увидишь, что я хорошо обхожусь со своими подданными. Можешь править своими новыми землями, как сочтешь нужным, но должен поклясться служить мне верой и правдой, платить дань и поставлять людей для моих войн с франками.

— Клянусь.

— Тогда мы братья. — Юсуф поднялся, и остальные последовали его примеру. Он обнял Имад ад-Дина и поцеловал его в обе щеки. — Ты привел с собой людей?

— Разумеется. Четверых стражников.

— Сакр, проследи, чтобы его людям дали дюжину наших желтых знамен. Имад ад-Дин, твои люди на рассвете развернут их на стенах в знак того, что город наш.

— Будет, как ты скажешь, малик.

— Хорошо. — Юсуф снова обнял его. — Ма-а саляма.

Как только Имад ад-Дин вышел, вперед шагнул Убада.

— Синджар был моим, дядя!

— Мы потеряли добрых воинов, чтобы взять этот город, — согласился Каракуш. — А Сарудж принадлежит Гёкбори. Он был верным союзником.

— Когда Мосул будет наш, вы все получите нечто лучшее. Сарудж и Синджар — это ничто, друзья. Мы обменяли медяки на золото.

***

Юсуф сидел в седле и всматривался в сторону стен Алеппо, тонувших в предрассветной мгле. Позади него тихо заржала лошадь, и он услышал, как его сын аз-Захир что-то успокаивающе шепчет своему скакуну. Юсуф вытащил кинжал и принялся его точить; мерный скрежет стали о сталь успокаивал его. Мир вокруг медленно светлел. Серые тени вдоль дороги на Алеппо обрели очертания фисташковых деревьев. На одной из веток чирикнула птица. К ней присоединилась другая, третья, и вскоре воздух наполнился их пением. Теперь Юсуф мог разглядеть далекие стены. На них разворачивали желтые знамена. Юсуф вложил кинжал в ножны.

— Пора.

Он направил коня вперед, через реку Кувейк. Его люди последовали за ним, цокот копыт их скакунов загремел по деревянному мосту. Стены вырастали все выше по мере приближения Юсуфа. Ворота начали отворяться, и Юсуф пустил коня рысью. У ворот его встретил Имад ад-Дин в окружении сотни своих воинов.

— Ва-алейкум ас-салям, малик, — крикнул Имад ад-Дин. — Город твой.

— Не разделишь ли со мной в цитадели пир в честь моего прибытия?

— Я польщен приглашением, малик, но вынужден отказаться. Меня и так не жалуют в Алеппо, а после сегодняшнего, боюсь, будут жаловать еще меньше. Я отправлюсь в Синджар, если позволишь.

— Хорошо. Да хранит тебя Аллах, Имад ад-Дин.

Эмир кивнул и повел своих людей из города. Юсуф повернулся к Каракушу.

— Возьми под охрану городские ворота. Отбери у защитников оружие, но вреда им не причиняй.

Юсуф въехал в город в сопровождении Убады, своих сыновей и отряда из пятисот стражников. Слышен был лишь цокот копыт по брусчатке. Улицы были пусты, но Юсуф видел лица мужчин в окнах домов, мимо которых они проезжали. Главная площадь тоже была безлюдна. Он пересек ее и подъехал к мосту, ведущему через ров цитадели. На мосту стоял десяток стражников с опущенными копьями. Юсуф выехал вперед, чтобы обратиться к ним.

— Я — Саладин, аль-Малик ан-Насир. Я пришел, чтобы принять власть над Алеппо. Пропустите меня.

Несколько стражников отступили, но остальные остались на месте. Рука Юсуфа легла на эфес меча.

— Прочь с дороги, — рявкнул он своим самым повелительным тоном, — или умрете.

За спиной он услышал, как скрипят натягиваемые тетивы луков его воинов.

После минутного колебания стражники расступились. Юсуф рысью проскакал по мосту и вверх по дороге. Стража у ворот расступилась, когда он проехал мимо и выехал на поросшую травой площадку в центре цитадели. Юсуф направился к дворцу в восточной части. Ему навстречу вышло с десяток человек. Увидев его золоченый доспех, некоторые преклонили колени. Другие просто стояли с широко раскрытыми глазами. Остальные смотрели на пожилого мужчину в кольчуге. Тот шагнул вперед, положив руку на эфес меча.

— Саладин? Что это значит?

— Имад ад-Дин сдал мне город.

— Будь проклят его род до седьмого колена! Этот человек не имел права! — Он повернулся к людям за своей спиной. — Я же говорил вам, что этому ублюдку нельзя доверять.

— Как твое имя, эмир?

— Саламат, — ответил тот, снова повернувшись к Юсуфу. — Моя семья служила Зангидам из поколения в поколение. — Он выхватил меч. — Мы не будем стоять сложа руки, пока Алеппо отдают узурпатору.

— Убери свой меч, Саламат. Я тебе не враг. — Юсуф возвысил голос, обращаясь ко всем. — Имад ад-Дин — внук Занги, основателя династии. Он доверил мне правление Алеппо. Если вы присягнете мне на верность, то сохраните свое имущество и свои посты. Я же клянусь, что сделаю Алеппо великим городом, священным городом. В знак своих намерений я отныне отменяю все налоги, не дозволенные Кораном.

Стоявшие перед Юсуфом люди начали перешептываться. Юсуф посмотрел на Саламата.

— Поможешь мне спешиться, эмир?

Саламат колебался. Придержать стремя другому было знаком вассальной верности. Наконец он вложил меч в ножны и взялся за стремя. Юсуф соскочил с седла и поцеловал Саламата в обе щеки.

— Ты сделал мудрый выбор, — сказал он эмиру, а затем снова возвысил голос. — Сегодня будет пир в честь моего возвращения в Алеппо после стольких лет. Вы все приглашены.

Юсуф прошел мимо них и вошел во дворец. Сакр, Убада и его сыновья следовали по пятам.

Убада хмурился.

— Налоги, дядя… эти деньги пригодились бы нам в походе на Мосул.

Юсуф посмотрел на троих своих сыновей.

— Аль-Афдаль, объясни Имад ад-Дину, почему я это сделал.

Мальчик сосредоточенно нахмурился.

— Это был праведный поступок, — сказал он наконец. Его брат аль-Азиз согласно кивнул.

— Да, это было праведно, но я сделал это не поэтому. Аз-Захир? Просветишь своих братьев?

— Это было необходимо, — тихо сказал худенький мальчик. — Отменив налоги, ты перетянешь народ на свою сторону. Эмиры, что еще противятся тебе, лишатся всякой поддержки.

Юсуф удовлетворенно кивнул.

— Ты мудр не по годам, сын мой. Когда я покину Алеппо, ты будешь им править.

***

Юсуф откусил кусок жареного ягненка, приправленного кориандром, и закрыл глаза, наслаждаясь богатым вкусом. Нежное мясо таяло во рту. Он мысленно пометил найти повара, ответственного за это блюдо, и забрать его с собой, когда будет уезжать из Алеппо. Однако, несмотря на восхитительную еду, его праздничный пир был мрачным. Юсуф зорко подметил дюжину эмиров Алеппо, которые не пришли. Это был акт неповиновения. Они, без сомнения, уже бежали в Мосул. Их земли будут конфискованы, а жизни — отняты, если Юсуф их поймает. Саламат и другие эмиры Алеппо это понимали. Они потеряли свой город, а теперь и друзей, и это омрачило пир.

Юсуф повернулся к Саламату, которому было отведено почетное место по правую руку от него. Если ему удастся завоевать преданность этого человека, то, Юсуф был уверен, остальные эмиры последуют его примеру.

— Последний раз, когда я ужинал в этом зале, это было в присутствии Нур ад-Дина. Он дал мне мои первые земли: Телль-Башир.

— Знаю, малик.

— Нур ад-Дин был великим человеком. Он объединил Алеппо, Дамаск и Мосул против франков, но умер, не успев нанести решающий удар. Я завершу его дело. Как только Мосул присоединится ко мне, я пойду на Иерусалим. Когда этот день настанет, я надеюсь, ты будешь в моем войске.

Разговоры стихли, и все взоры устремились на Саламата. Он кивнул.

— Я всегда мечтал увидеть Священный город.

— И ты его увидишь, иншаллах.

Юсуф заметил, что в зал вошел Имад ад-Дин с письмом в руке. Его секретарь не стал бы его беспокоить, не будь дело важным.

— Прошу прощения, — сказал Юсуф Саламату. — Я скоро вернусь.

Он прошел с Имад ад-Дином в боковую комнату.

— Письмо от твоего брата Селима, — сказал ему секретарь. — Властитель Керака, тот, кого зовут Волком, совершил набег на Хиджаз.

Рено. Его старый враг. Юсуф знал его как клятвопреступника и человека несказанно жестокого, но совершить набег на Хиджаз — полосу земли вдоль восточного побережья Красного моря, где расположены священные города Мекка и Медина — было нагло даже по меркам Рено.

Юсуф взял письмо и пробежал глазами его содержание. Люди Рено построили лодки, разобрали их, перевезли через пустыню к Красному морю и там собрали заново. Они сожгли порты, обслуживавшие Медину, и разграбили нубийский порт Айдиб, что находился по другую сторону моря от Мекки. Юсуф перевернул страницу. Селим послал флот, чтобы разобраться с ними. Они встретили франкские корабли у аль-Хауры и уничтожили их. Пленников отправили в Каир. Рено удалось бежать, и он вернулся в Керак.

Юсуф смял бумагу в кулаке. Его власть держалась на его притязаниях защищать ислам от неверных. Этим он оправдывал объединение Сирии, поход на Алеппо и Мосул. Он не мог оставить набег Рено безнаказанным; поступить так — значит показать себя слабым в глазах халифа и своего народа.

— Передай моему брату в Каир, чтобы пленных франков обезглавили. Четверых из них отправь в Мекку, чтобы их казнили в Месте жертвоприношения во время следующего хаджа. Их смерть станет уроком для франков и вестью для правоверных, что я защищу наши святыни. Что до Волка, то пришло время загнать его в угол. Мосул подождет. Как только мы укрепимся в Алеппо, мы выступаем на Королевство.

Сентябрь 1183 года. Иерусалим

— Ну же, Рено. Давай покончим с этим.

Джон присел и поднял воображаемый меч. Он отпрыгнул на несколько шагов назад и уперся спиной в стену камеры. Джон выставил меч, чтобы парировать удар, затем отпрянул от следующего. Он отбил выпад и бросился в контратаку, выставив клинок на тени на стене, прежде чем отступить. Он парировал дюжину воображаемых ударов. Он почти видел, как свирепо ухмыляется Рено, нанося удар за ударом. Спина Джона снова прижалась к стене, и он нанес ответный удар, прежде чем опять отскочить в сторону. Он поскользнулся на соломе и споткнулся, но это был лишь обманный маневр. Он уклонился от неуклюжего удара и покончил с Рено, полоснув его по шее. Мысленным взором он видел, как Рено хватается за горло, а между его толстыми пальцами проступает алая кровь. Затем тот падает на землю, мертвый.

Грудь Джона тяжело вздымалась. Он вытер пот со лба и рухнул на свой соломенный тюфяк. Он ослабел сильнее, чем ему хотелось бы. Он снова встал и принялся мерить шагами камеру. Пять шагов. Поворот. Пять шагов. Поворот. Пять шагов. Поворот. Он проделывал этот круг сто раз после утренней и вечерней трапезы. Он добавит еще одно занятие днем и еще одну тренировку с воображаемым мечом. Если его когда-нибудь освободят из этой темницы, он будет готов заставить своих врагов заплатить.

Он просидел в тюрьме что-то около восьми месяцев. Трудно было сказать точно, когда не видишь солнечного света, а факелы в коридоре за дверью его камеры горят и днем, и ночью. Только еда, которую приносили дважды в день, позволяла ему понять, когда заканчивается один день и начинается другой. Хотя иногда он сбивался со счета, не понимая, завтрак это или ужин. После визита Вильгельма еда стала лучше, но всегда была одной и той же: толстый ломоть черного хлеба и чашка жидкой овощной похлебки. В удачные дни в похлебке попадался маленький кусочек лука или моркови. Между приемами пищи, когда он не упражнялся, Джон думал о тех, кто упрятал его в эту камеру — об Ираклии, Ги и Сибилле. Он думал о Балдуине, о Юсуфе, о своем сыне Убаде и о Зимат. Он снова думал о Рено и потирал шрам на предплечье.

Джон закончил ходить и лег. Он слышал далекое капанье воды. До недавнего времени он слышал бы еще и Плаксу, как Джон прозвал человека в камере напротив. Тот тихо плакал часами напролет. Иногда он громко рыдал и стучал в дверь. До того дня, когда в его камеру пришел тюремщик. Джон не думал, что можно кричать так громко. После этого Джон больше не слышал Плаксу. Одноглазый тоже исчез. Он недолго протянул после того, как тюремщик выколол ему глаз.

Царапа занимал камеру слева от Джона. Каждую ночь — или то, что он считал ночью, — Джон слышал слабый скребущий звук из его камеры. Он думал, что тот, возможно, пытается общаться. Он нашел маленький камешек и поцарапал стену своей камеры. Звук от Царапы тут же прекратился и не возобновлялся до следующей ночи. Джон больше не пытался. Если тот пытался прорыть туннель сквозь толстые стены, то он был безумен, а Джон не собирался тратить время на безумца. Было достаточно трудно сохранить собственный рассудок.

Своего соседа справа Джон называл Папашей. Каждый раз, когда приносили еду, тот спрашивал о здоровье своего сына. В остальное время он не издавал ни звука. Джон тоже хранил молчание. Первые несколько недель он спрашивал о Балдуине, но в ответ получал лишь угрюмое ворчание да редкие затрещины.

Джон услышал скрип ржавых петель — дверь в темницу отворилась. Для ужина было слишком рано. Должно быть, посетитель или новый заключенный. Джон подошел к решетке в двери своей камеры. Он услышал голоса. Разобрать, о чем они говорят, было нельзя, но один из них, казалось, был женским. Значит, посетитель. Джон вгляделся сквозь металлическую решетку. Любое изменение в однообразии его дней было желанным. Он услышал приближающиеся шаги по коридору. Увидев тюремщика, он отступил назад. Джон знал, что смотреть на него сквозь решетку не стоит. Именно так Одноглазый лишился глаза. Тюремщик вонзил в него кинжал.

Шаги замерли перед камерой Джона. Он услышал, как тюремщик возится с ключами, и мгновение спустя дверь со скрипом отворилась. Тюремщик отступил в сторону, явив Агнес. Она была одета в одежды из нежного, как масло, шелка, на шее у нее был мех. Увидев Джона, она поморщилась.

— Оставь нас, — сказала она тюремщику.

— Чт… — прохрипел Джон. Его голос заржавел от многонедельного молчания. — Что тебе нужно?

— Я освобождаю тебя. Пойдем со мной.

Джон не двинулся с места.

— Почему сейчас? Прошли месяцы.

— Регент Ги запретил мне приходить. Он велел следить за мной. Я не осмеливалась даже навещать тебя, пока он был в городе.

— Где он сейчас?

— В Ла-Сефори. Он призвал баронов присоединиться к нему там. Рено напал на порты Медины и Мекки, нарушив договор с Саладином. Сарацины вторгаются, Джон. Королевство вступает в войну.

— Я понимаю. Ты сделала Рено великим сеньором, а теперь, когда он навлек проклятие на всех нас, ты пришла просить моего меча. — Джон подошел и сел на свой тюфяк. — Ты его не получишь.

Агнес вошла в камеру.

— Я совершала ошибки, Джон. Я не стану этого отрицать. Но теперь я пытаюсь все исправить.

— Ты зря тратишь слова, Агнес. Я не буду сражаться за Ги.

— Я не об этом прошу. Я хочу, чтобы ты сражался за Балдуина.

Джон вскинул голову.

— Он жив?

— Я отведу тебя к нему. — Уже выходя из камеры, Агнес остановилась и оглянулась. Джон все еще не двигался. — Можешь оставаться здесь, если хочешь, Джон, но я больше не приду.

На этот раз Джон последовал за ней. Агнес вывела его из темницы и провела вверх по двум лестницам. Вторая выходила в коридор, залитый солнечным светом, который лился из арочных окон. Джон зажмурился от яркого света. Он подошел к окну, закрыл глаза и подставил лицо солнцу.

— Джон, — позвала Агнес. — Ты идешь?

Она провела его вверх по другой, более широкой лестнице в свои личные покои. На столе стояла еда: жареный ягненок в густой подливе, свежий хлеб и вино. У Джона во рту тотчас набралась слюна.

— Ешь, — велела ему Агнес.

— Король…

— Сначала поешь. — Голос Агнес не терпел возражений.

Никогда еще еда не казалась такой вкусной. Агнес наблюдала за ним, стоя у двери в дальнем конце комнаты. Она сморщила нос.

— Выглядишь ты ужасно, Джон. И несет от тебя, как из отхожего места.

— В темницах бань не держат.

— Да уж. Полагаю, нет.

Джон покончил с жареным мясом и вымакал хлебом остатки подливы. Он осушил чашу с вином и, слегка пошатнувшись, встал. Хмель разом ударил ему в голову.

— Веди меня к Балдуину.

Агнес достала ключ и отперла дверь, у которой стояла. Джон последовал за ней в приемную, где дежурил стражник. Агнес кивнула ему, и стражник распахнул другую дверь. Она знаком велела Джону войти первым. В комнате царил полумрак: окна были завешены тяжелыми шторами. В дальнем конце Джон различил большое ложе и пересек комнату. Под толстыми одеялами лежал Балдуин. Лицо короля походило на череп: щеки ввалились, кожа стала мертвенно-бледной. Дыхание его было едва заметным.

— Он в таком состоянии уже несколько месяцев, — сказала Агнес. — Лекари только и могут, что кормить его с ложечки. Иногда он просыпается, но несет бессвязицу и вскоре снова впадает в забытье. — Она пересекла комнату и взяла тряпицу из чаши с водой у кровати. Она осторожно отжала ее так, чтобы вода каплями стекала в рот короля. — Ираклий помог Сибилле составить грамоту об отречении. Они подпишут ее за него, а затем Сибилла сделает своего мужа Ги королем. — Она встретилась взглядом с Джоном. — Мы должны их остановить.

— Зачем тебе этому мешать? Ги и Ираклий — твои ставленники.

Ее губы сжались.

— Балдуин — мой сын, Джон. Я не участвовала в этих заговорах. С помощью брата я взяла под контроль цитадель и поместила Сибиллу под стражу. Я могу помешать подписанию грамоты об отречении, но только до возвращения Ги. Поэтому ты мне и нужен.

— И что же ты хочешь, чтобы я сделал? Меня лишили сана в церкви. Я — ничто.

— Это уже не так. Настоятель аббатства на горе Сион умер. Я договорилась, чтобы ты занял его место.

— Чьей властью?

— Короля. — Она достала из рукава своей одежды свиток и протянула его Джону. Тот развернул его и, щурясь, попытался прочесть в полумраке. В грамоте содержалась просьба назначить Джона настоятелем аббатства Богоматери на горе Сион в обмен на дар в пять тысяч золотых безантов. Внизу стояла печать Балдуина. — Я тоже умею подделывать документы, — сказала Агнес. — В распоряжении монастыря сто пятьдесят сержантов. Веди их в Ла-Сефори.

Джон покачал головой.

— У меня нет желания возвращаться в свою камеру. Ги закует меня в кандалы, как только увидит.

— Думаю, нет. Когда прибудешь, разыщи Раймунда, графа Триполи. Он тебя поддержит. И твои люди будут с тобой. Ги сейчас дорог каждый меч, даже твой. Он дарует тебе свободу, хотя бы на то время, пока воины Саладина угрожают Королевству.

— Итак, я отправляюсь в Ла-Сефори. Что потом?

— Ты должен проследить, чтобы Ги не вернулся.

Джон встретил ее изумрудно-зеленый взгляд. В нем не было тепла.

— Я не ты, Агнес. Я не убийца.

— Я не прошу, Джон. Ты можешь помочь мне или вернуться в свою камеру.

— Я думал, ты знаешь меня лучше. — Джон направился к двери.

— Я знаю, что ты любишь моего сына! До сих пор я оберегала Балдуина, но как только Ги станет королем, я не смогу его защитить. Как ты думаешь, долго он тогда проживет?

Джон замер в дверях и посмотрел на Балдуина. Он знал этого юношу с детства. Он был его наставником, учил его сражаться. Король был ему бо́льшим сыном, чем Убада.

— Этот Ги, он и вправду заслуживает смерти?

— А Балдуин?

— Хорошо. Я сделаю это.

***

Октябрь 1183 года. Ла-Сефори

Джон ехал, сгорбившись в седле. Тюремные упражнения не подготовили его ни к тяжести кольчужного хоберка, ни к долгим дням верхом. Казалось, будто в поясницу ему вонзили кинжал. Он бы с радостью объявил привал, но до Ла-Сефори было уже недалеко.

Они со своими людьми покинули гору Сион три дня назад. Аббатство располагалось сразу за стеной Иерусалима, и когда Джон прибыл туда после встречи с Агнес, братия встретила его с негодованием. Чужак, прямиком из дворцовых подземелий, не будет ими править; это возмутительно! В конце концов, золото их переубедило. На следующий день Джона избрали настоятелем. Первым делом он созвал сержантов, несших службу аббатству. Они выступили на следующее утро, двигаясь вверх по западному берегу Иордана. Прошлой ночью они добрались до Бейсана. И крепость, и городок, приютившийся у ее подножия, были разграблены и сожжены. Он и его люди провели тревожную ночь среди почерневших камней замка. Сегодня Джон ехал, не снимая руки с шестопера.

Волосы его шевельнул ветерок, и Джон сморщил нос. Он чуял смрад немытых тел, лошадиного пота и переполненных отхожих мест. Лагерь был близко. Он пришпорил коня, оставив позади пеших сержантов. Он въехал на вершину невысокого холма, и перед ним раскинулся лагерь. Десятки больших казарменных шатров и сотни шатров поменьше стояли на широкой равнине среди полей золотой пшеницы и рощ оливковых и гранатовых деревьев. В центре лагеря два десятка каменных и глинобитных домов теснились у подножия холма, увенчанного приземистым квадратным донжоном с одной башней. Над донжоном развевался флаг Иерусалима, а рядом — флаг Ги: щит, разделенный начетверо, где в двух четвертях — серебряные кресты на лазури, а в двух других — красные восстающие львы на серебре и синем. Джон окинул взглядом лагерь, пока не заметил стяг Раймунда над его шатром. Он повернулся и знаком подозвал капитана своих людей.

Джон впервые встретил Аэстана много лет назад, вскоре после того, как англичанин прибыл в Святую землю попытать солдатского счастья. Темные волосы Аэстана теперь поседели, а некогда светлая кожа задубела и покрылась морщинами, как потертая кожа. Но его зеленые глаза по-прежнему искрились, когда он смеялся, и он все так же был мускулист и поджар. Джон был рад найти его среди сержантов горы Сион.

— Домне, — приветствовал Аэстан Джона, обратившись к нему по-саксонски.

— Мне нужно поговорить с Раймундом. Найди место для лагеря. Держитесь подальше от людей Рено.

— Можешь не говорить. Я служил под началом этого ублюдка до того, как его пленили сарацины.

Джон спешился и передал поводья Аэстану.

— Позаботься о моем коне.

На краю лагеря были выставлены дозорные, но они болтали, опершись на копья, и едва удостоили Джона взглядом. Он лавировал между шатрами, проходя мимо сержантов в вареной коже и рыцарей в кольчугах, мимо светловолосых франков и сирийских христиан с такой же оливковой кожей и темными волосами, как у сарацин. Он добрался до шатра Раймунда, над которым развевался флаг с золотым крестом на алом поле. У входа в шатер стояли двое стражников в кольчугах.

— Мне нужно поговорить с вашим сеньором, — сказал им Джон.

— Раймунд на совете в донжоне. — Стражник кивнул в сторону холма, начинавшегося всего в дюжине шагов.

— Благодарю.

Джон разглядывал донжон, поднимаясь на холм. Стены были неровными, сложенными из камней разной формы и размера, некоторые украшены надписями на латыни или резьбой в виде животных. Их, без сомнения, взяли из древнего римского города, некогда стоявшего на этом месте. На верхнем этаже было несколько окон, каждое — слишком узкое, чтобы в него мог пролезть человек. Единственная башня стояла в северо-западном углу донжона. От башни отходил нужник; на земле под ним жужжала мухами высокая куча дерьма.

Дверь в донжон охранял десяток воинов. Их капитан, красивый однорукий мужчина, шагнул вперед, преграждая Джону путь.

— Куда это ты собрался?

— На совет.

Брови капитана поползли вверх.

— Ты, что ли, сеньор?

Джон понимал сомнения этого человека. Худой, с мертвенной бледностью на лице — он никак не походил на великого сеньора. Он указал на золотой крест с раздвоенными концами, украшавший его сюрко.

— Я — настоятель аббатства на горе Сион. Я привел сто пятьдесят воинов.

Капитан еще мгновение изучал его, затем указал на шестопер Джона.

— Оставь оружие здесь.

Джон отдал шестопер, и стражник отступил в сторону.

— Ты опоздал, аббат. Лучше поторопись. Первая дверь налево.

Джон вошел внутрь и остановился у двери в зал совета. Он слышал громкие голоса. Несмотря на боль в спине, он выпрямился и вошел решительным шагом. Вокруг стола собралось с десяток человек. Большинство из них Джон узнал: Ги и его брат Амальрик, коннетабль; Рено и его зять Онфруа де Торон, толстощекий юноша с неудачным прикусом и слабым подбородком; Раймунд из Триполи, стройный, прямой как палка, темноволосый и смуглый; а рядом с ним — молчаливый, лысеющий Реджинальд Сидонский и Балиан д’Ибелин, красивый мужчина с тонким носом и большими темными глазами. Когда Джон вошел, все смолкли.

— Сакс? — спросил Рено. — Что ты здесь делаешь?

Ги нахмурился.

— Этот человек должен быть в тюрьме. Стража!

В комнату вошли двое в кольчугах, но Раймунд и Балиан встали между ними и Джоном.

— Оставь его, — сказал Раймунд. — Нам дорог каждый меч.

— Я привел сто пятьдесят сержантов, — сказал Джон.

Брови Рено взлетели вверх.

— И чьи же это люди?

— Мои. Меня избрали настоятелем аббатства на горе Сион.

— Чьей властью? — потребовал ответа Ги.

— Короля.

Рено хмыкнул.

— Король слишком болен, чтобы даже есть самостоятельно.

— Тогда избрание Джона — не что иное, как чудо, — объявил Балиан мягким голосом, под стать его утонченным чертам. — Тем более есть причина приветствовать его. — Он посмотрел на Ги. — Если только ты не хочешь потерять его людей.

Лоб Ги прорезала складка. Он потер большим пальцем эфес своего кинжала, пытаясь принять решение.

Джон встретил его взгляд. Возможно, это был его шанс устранить регента, да еще и так, чтобы не запятнать собственную честь.

— Я не был признан виновным ни в каких преступлениях, мой господин. Если желаете, я пройду испытание поединком против моих обвинителей, чтобы доказать свою невиновность. Полагаю, это значит, что мне придется сразиться с вами.

— В этом не будет необходимости. Можешь остаться.

— Но он предатель! — запротестовал Рено. — Он…

— Мой брат сказал, что он может остаться! — взревел Амальрик. — Здесь правит он, а не ты!

Джон чувствовал напряжение, повисшее в комнате. Балиан кхыкнул и повернулся к Джону.

— Мы обсуждали стратегию. Шесть дней назад войско Саладина перешло Иордан и разграбило Бейсан. Они разбили лагерь здесь, — он указал на карту на столе, — у Источника Голиафа. Мы выступили к источнику и заставили его отступить к горе Фавор.

— Где он разграбил монастырь и окрестные деревни, — заметил Ги.

— Это бесчинство не должно остаться безнаказанным! — объявил Рено. — Мы должны выступить ему навстречу.

— Мы будем глупцами, если сделаем это, — возразил Раймунд.

— И трусами, если останемся здесь.

Голос Раймунда звучал тихо, но угрожающе.

— Я не трус, Рено. Если хочешь проверить эту истину, прошу выйти.

— Мир! — крикнул Ги. — Мы здесь не для того, чтобы драться друг с другом. Рено, ты высказался. Раймунд, скажи, что предлагаешь ты.

— Пока мы остаемся в Ла-Сефори, мы можем выбирать время и место следующей битвы. Саладину придется пройти здесь, если он захочет напасть на Акру. Если он пойдет на Иерусалим, мы сможем последовать за ним и разбить его у стен города. Если же мы нападем сейчас, то оставим верный источник воды и подвергнем себя риску.

— Хмф. Мы уже выступали один раз, и Саладин бежал от нас, — указал Рено.

— И результатом наших усилий стала сотня сержантов с ранениями от стрел. В следующий раз нам может так не повезти. Скажи им, Джон. Ты знаешь Саладина лучше, чем кто-либо из нас.

Все взгляды обратились к Джону.

— Раймунд прав, — сказал он. — Саладин пытается выманить нас. Он выступит нам навстречу, только чтобы отступить и заманить нас в ловушку. Таков обычай сарацин.

— Я тоже провел годы среди сарацин, — возразил Рено. — Я знаю их не хуже тебя, сакс. Когда они захлопнут свою ловушку, мы будем готовы и сокрушим их. — Он посмотрел на Ги. — Вспомни Монжизар!

— И Брод Иакова, — парировал Раймунд. — Всего неделю назад Онфруа потерял больше половины своих людей, пока шел из Керака.

— Не слушай его, господин регент, — настаивал Рено. — Ты знаешь, что он недоволен твоим правлением. Раймунд лишь пытается лишить тебя шанса на славу.

— Ты регент, Ги, — сказал Раймунд. — Твоя цель — не снискать славу, а защитить Королевство. Монастырь на горе Фавор можно отстроить. Бейсан можно отстроить. Но если мы проиграем в поле, ты потеряешь для нас Королевство.

Все взгляды обратились к Ги, но регент все еще колебался, теребя свой кинжал. Он ждал, чтобы кто-то принял решение за него. Никто не проронил ни слова. Наконец Ги кхыкнул.

— Мы вышлем разведчиков. Как только мы узнаем точное расположение врага, мы решим, выступать ли нам.

Рено покачал головой и вылетел из комнаты.

— Вы свободны, — сказал Ги остальным.

Раймунд поравнялся с Джоном, когда они выходили из донжона.

— Слава Богу, ты пришел, — сказал граф. — Я боялся, что Рено одержит верх. Ги — хороший человек, но нерешительный. Без жены, которая водит его за нос, он потерян, как новорожденный щенок.

— Значит, из него выйдет плохой король?

Раймунд хмыкнул.

— Я бы скорее предпочел правление Рено. По крайней мере, этот ублюдок знает, чего хочет.

***

Вжик. Вжик. Вжик. Джон сидел у своего шатра и водил лезвием кинжала по точильному камню. Луна еще не взошла, и ночь была темна, что вполне соответствовало его целям. Он не видел донжона, лишь черное пятно, в котором висел одинокий огонек. Это была свеча, горевшая в покоях, где, как сказал ему Раймунд, спал Ги. Внезапно огонек погас. Джон вернул точильный камень в сумочку на поясе, вложил клинок в ножны и встал. Он накинул капюшон черного плаща и направился к донжону.

Лагерь был тих. Джон держался подальше от немногих бодрствовавших. Он обошел донжон с северо-запада и, передвигаясь на четвереньках, пополз вверх по холму. Охраны не было; их отпугивал смрад мочи и дерьма под нужником. Туда-то Джон и направлялся. Он добрался до стены донжона и пошел вдоль нее, пока его сапоги не погрузились в нечистоты. Над головой он едва мог различить, как выступает из башни отхожее место. Стена перед ним была покрыта мочой и дерьмом.

— Помоги мне, Господи, — пробормотал он и перекрестился.

Он потянулся вверх и сумел втиснуть пальцы в узкую щель между двумя камнями. Его нос сморщился, когда он прижался телом к стене. На мгновение ему показалось, что его стошнит. Затем, стиснув зубы, он подтянулся. Он нашел опору для ноги и левой рукой нащупал еще один выступ. Нашел и подтянулся еще выше.

Он карабкался по стене, цепляясь за выступы, дюйм за дюймом. Запах стал менее едким, когда он добрался до места, где основание небольшого каменного закутка с нужником выступало из стены прямо над его головой. Само отверстие нужника было позади него, примерно в трех футах от стены. Чтобы добраться до него, Джону нужно было отклониться назад, оттолкнуться от стены и вцепиться руками в отверстие — все одним плавным движением. Затем он мог бы протиснуться наверх. Если же прыжок не удастся, он упадет с высоты более двадцати футов. Если повезет, дерьмо смягчит падение.

Он сосчитал до трех, а затем оттолкнулся от стены, выбросив руки вверх и вцепившись в отверстие. Края дыры были мокрыми от чего-то, о чем он предпочитал не думать, и Джон соскользнул на несколько дюймов, прежде чем удержался. Он повисел так секунду, а затем начал подтягиваться. Он только начал, как кто-то вошел в нужник и помочился на него. Джон зажмурился и зажал рот, затаив дыхание. Через несколько секунд человек закончил, и мгновение спустя Джон услышал, как дверь нужника открылась и закрылась. Он быстро протиснулся через оставшуюся часть отверстия, оказавшись в небольшом помещении с дверью в дальней стене. Он стянул с себя грязный плащ и обтерся, как мог, затем приоткрыл дверь и выглянул в пустой коридор. Комната Ги должна быть справа. Джон на цыпочках подошел к его двери. Он повернул ручку и осторожно толкнул. Было не заперто. Джон вытащил кинжал и скользнул внутрь.

Он надеялся застать Ги спящим, но регент стоял у окна в одной лишь тонкой хлопковой рубашке. Он обернулся.

— Джон?

Джон замер. Если Ги позовет стражу, ему конец. В комнате было темно, и Ги, похоже, не заметил кинжала. Джон слегка повернулся, чтобы клинок скрылся за его профилем. Он поклонился.

— Господин регент.

— У тебя вести от разведчиков?

— Разведчиков? — Мысли Джона лихорадочно неслись. Он кивнул. — Да, они…

— Это может подождать. Садись. — Ги указал на кровать.

Джон умудрился спрятать лезвие кинжала под ногой, когда садился. Регент остался у окна.

— Я рад, что ты пришел. Я хочу извиниться, Джон.

Джон моргнул.

— Мой господин?

— За то, что бросил тебя в тюрьму. Ираклий и Рено меня уговорили. Почему они так тебя ненавидят?

— Старые разногласия, мой господин.

Ги кивнул.

— Меня изгнали из Франции люди, которые меня ненавидели. А теперь мне предстоит стать королем. Я никогда этого не желал, Джон. Но Сибилла грезит о троне. Она говорит, что я буду великим королем. — Он вздохнул и снова выглянул в окно. Джон встал, сжимая в руке кинжал. — Я люблю ее, но иногда мне кажется, что я всего лишь пешка в какой-то ее игре. У меня столько советников, и все говорят, что делать. Сибилла. Ираклий. Рено. Иногда я не знаю, кому доверять.

Джон опустил кинжал. Этот человек не стоил того, чтобы его убивать. Ираклий и Рено — вот настоящая опасность. Он уже вкладывал клинок обратно в ножны, когда в дверь постучали.

— Войдите! — крикнул Ги.

В комнату вошел Рено. Его глаза расширились, когда он увидел Джона. Он принюхался.

— От тебя несет дерьмом, сакс. — Он снова посмотрел на Ги. — Разведчики вернулись, господин регент. Саладина больше нет на горе Фавор. Следы его войска ведут на юг.

— В Иерусалим, — сказал Джон.

— На юге есть и другие цели, господин регент. Керак, Шобак и Аскалон.

Регент кивнул.

— Ты прав. Нашу южную границу нужно защищать. Ты отправляйся в Керак. Я поеду в свои владения в Аскалоне. Джон, ты настоятель аббатства на горе Сион. Твое место в Иерусалиме. Ты отправишься туда с Раймундом, чтобы защищать город.

Октябрь 1183 года. Керак

Юсуф натянул капюшон плаща, когда начал накрапывать легкий дождь, покрывая рябью воды Мертвого моря. Это был первый дождь в году. Юсуф распорядится, чтобы той ночью зарезали несколько овец, дабы воины могли как следует отпраздновать. Некоторые уже начали возносить благодарственные молитвы. Другие стояли рядом со своими лошадьми, которые пили из ручья, впадавшего в море. Остальные жались друг к другу под плащами и жевали черствый хлеб. Юсуф откусил от своего куска и посмотрел на юг, в сторону Керака.

Его войско покинуло гору Фавор две недели назад. Обманный маневр на север достиг своей цели. Юсуф выманил франкскую армию в Саффурию, и пока они там сидели, Селим привел египетские войска с юга. Сегодня Юсуф должен был присоединиться к ним у Керака.

Внезапный взрыв веселья заставил Юсуфа обернуться. Нуман выходил нагим из Мертвого моря, а Гёкбори ревел от смеха, и его живот ходил ходуном.

— Никогда не видел настоящего мужчину? — проворчал Нуман, шагая к своему коню. Он заметил, что Юсуф смотрит. — Я хотел сам убедиться, малик.

— В чем убедиться?

— Гёкбори говорит, что у этих вод целебные свойства.

— Я годами пью по ложке в день, — объявил Гёкбори. — Переправка на север стоит немалых фалсов, но оно того стоит. Посмотри на меня. — Он хлопнул себя по животу. — Силен, как мул.

Юсуф не смог сдержать улыбки.

— Ну, и как ты себя чувствуешь, Нуман?

Нуман пожал плечами, натягивая тунику.

— Все еще слишком низкий. — Он натянул сапог, затем остановился и указал на север. — Разведчик возвращается.

Юсуф заметил всадника, скачущего рысью вдоль берега озера. Он оставил несколько человек позади, чтобы следить за франкской армией.

Конь разведчика обдал Юсуфа грязью, когда его осадили перед ним. Разведчик соскочил с седла и пал ниц.

— Прошу прощения, малик!

— Встань. Какие вести ты принес?

— Франкская армия распалась. Большинство ушли в Иерусалим.

— А Рено?

— Он направился вниз по западному берегу Мертвого моря. С той скоростью, с какой он и его люди скакали, они должны были достичь Керака где-то на прошлой неделе.

— Хорошо. Птичка вернулась в гнездо. — Юсуф посмотрел на Нумана. — Одевайся. Я хочу добраться до Керака до наступления темноты.

Они продолжили путь на юг вдоль берега. Дождь прекратился, и солнце пробилось сквозь тучи, превратив море из кремнево-серого в ослепительно-бирюзовое. Их бедуинские проводники повели их в зеленую долину, что вилась меж холмов к востоку от моря. Юсуф увидел высокие белые стены Керака более чем за милю. Замок стоял на отроге, который вдавался в бесплодную полосу белого песка и пыльной почвы. С обеих сторон отрога круто обрывались холмы, укрепленные камнем. Подняться по этим холмам было невозможно. Атаковать придется вдоль перешейка отрога.

Юсуф выехал из холмов на засушливую равнину. Здесь ничего не росло, но богатство Керака происходило не от земли. Оно шло от грабежа караванного пути, который тянулся от Дамаска до Айлы, а оттуда через Синай в Каир. К северу, в тени, отбрасываемой замком, раскинулись сотни шатров. Из них навстречу войску выехала группа всадников. Во главе Юсуф узнал своего брата Селима. У него были те же, что и у Юсуфа, острые черты лица и худощавое телосложение, но он был на полголовы выше старшего брата.

— Ас-саляму алейкум, брат, — объявил Селим, поравнявшись с Юсуфом и наклонившись для ритуального обмена поцелуями.

— Ва-алейкум ас-салям, — ответил Юсуф. Он протянул руку, чтобы коснуться бороды брата, в которой виднелись седые пряди. Казалось, только вчера Селим был толстощеким мальчишкой. — Стареешь, брат.

Селим коротко рассмеялся.

— Чья бы корова мычала. Скажи-ка, в горах что, снег шел, брат? В твоих волосах я вижу больше белого, чем черного.

— Признак мудрости, — с улыбкой ответил Юсуф. Он посмотрел на Керак и посерьезнел. — Как идет осада?

— Мы прибыли три дня назад. Город взяли довольно легко, но замок — это другое дело. Стены…

Порыв ветра донес звуки музыки. Юсуф посмотрел на лагерь Селима и нахмурился.

— Что это?

— Не мои люди, уверяю тебя, брат. Волк празднует свадьбу. Его зять Онфруа де Торон женится на единокровной сестре короля Балдуина, Изабелле. — Селим сплюнул в пыль. — Девчонке всего одиннадцать. Это мерзость.

Юсуф пожал плечами. Франкские брачные обычаи его не касались. Но если девчонка — сестра короля, это может создать проблемы.

— Мы должны взять замок быстро. Расскажи мне о стенах.

— Я покажу тебе, брат.

Юсуф проследовал за Селимом через лагерь и дальше, по тропе, которая зигзагами вела вверх к плато, на котором стоял Керак. Дюжина воинов из личной гвардии Юсуфа, его хаскийи, последовала за ними наверх. Здесь, где солнце еще не село, было светлее. Они проехали через город и выехали на узкий отрог, ведущий к замку. Четыре катапульты были выстроены в линию поперек отрога. На глазах Юсуфа люди Селима зарядили одну из них тяжелым камнем. Катапульта пришла в действие, метнув камень в сторону замка. Юсуф потерял его из виду, затем снова заметил прямо перед тем, как он с громким треском врезался в стену. От стены отлетели крошечные осколки камня, но не более того.

— Отдыхайте, — сказал Селим воинам у катапульт, проезжая мимо.

За осадными машинами поперек отрога была возведена земляная баррикада, увенчанная кольями. За ней на страже стояли триста мамлюков, готовых к вылазке из замка.

— Дальше лучше пешком, — сказал Селим. Он спешился и взялся за стремя Юсуфа.

— Сакр, идем с нами, — сказал Юсуф, спешиваясь. Он последовал за братом через узкий проход в баррикаде. Впереди земля отрога была срыта франками, чтобы создать ров двадцать футов в ширину и десять в глубину. Через ров был перекинут мост. Переходя его, Юсуф посмотрел вниз и увидел на земле обгоревшие бревна.

— Они сожгли мост, — объяснил Селим. — Пришлось строить новый.

— Не забудь выставить стражу на ночь, чтобы они не попытались сжечь и этот.

Они остановились на дальней стороне, всего в пятидесяти ярдах от замковой стены. Музыка стала гораздо громче — флейты выводили веселую мелодию под переборы лютни.

— Ближе лучше не подходить, — предостерег Селим. — На стене у них арбалетчики.

Справа, где стена защищала верхний двор замка, она была выше. Кое-где фасад был щербатым от отколовшихся камней, и Юсуф заметил несколько трещин у верха нижней стены. Вот и весь урон от катапульт.

— Сосредоточьте обстрел на стенах нижнего двора, — сказал он. — Когда я в прошлый раз осаждал Керак, эти стены пали первыми. Как только мы возьмем нижний двор, сможем штурмовать верхний. — Он положил руку на плечо Селима. — Ты славно потрудился, брат.

— Рад, что ты доволен. Может, ты исполнишь одну мою просьбу?

— Говори.

— Я пропадаю в Каире, считая монеты, брат. Настоящая битва — на севере, с Мосулом и франками. Когда мы здесь закончим, отдай мне Алеппо.

Губы Юсуфа сжались в тонкую линию.

— В Алеппо правит мой сын аз-Захир.

— Он умен, брат, но он всего лишь мальчик. Я научу его править.

— А кто будет править Египтом вместо тебя, когда ты уедешь?

— Убада.

— Наш племянник слишком импульсивен.

— Несколько лет за пересчетом монет, возможно, охладят его пыл.

Юсуф потер бороду.

— Я подумаю.

— Шукран Аллах. А теперь идем, брат. Я остановился в городе. Я приготовил угощение в своем доме.

Когда они перешли мост, среди людей Селима раздались тревожные крики, и воины хлынули из-за баррикады. Юсуф обернулся и увидел, как распахиваются ворота Керака. Его рука легла на эфес меча. Но это была не атака. Вышли двое сгорбленных стариков в туниках. Каждый нес блюдо, доверху нагруженное едой. Юсуф знаком велел воинам оставаться на месте.

— Сакр, обыщи их.

Сакр встретил стариков на дальней стороне моста, и те покорно позволили себя обыскать.

— Оружия при них нет, малик.

Юсуф махнул им рукой, подзывая. Один нес блюдо с целым жареным молочным поросенком. Селим побледнел при виде этого. Другой нес кувшин с вином и окорок ягненка, с которого капал кровавый сок. Это было явно не халяль.

Юсуф указал на еду.

— Что это? — спросил он по-франкски.

— От нашего господина, — сказал человек с поросенком. Он указал назад, на стену.

Прищурившись, Юсуф едва смог разглядеть Рено.

— Саладин! — крикнул властитель Керака. — Ты оказываешь мне честь своим присутствием на свадьбе моего сына. Я послал тебе эти яства, чтобы ты мог разделить с нами пир!

— Наглый пес, — сплюнул Селим. Он сбил блюда на землю. Вино из кувшина быстро впиталось в песчаную почву.

— Ваш господин получил наш ответ, — сказал Юсуф старикам. Он повернулся к ним спиной и прошел через баррикаду к катапультам. — Продолжайте работу, — велел он людям. — Сгоните этого вероломного пса со стены.

***

Дождь барабанил по капюшону плаща Юсуфа, а раскисшая земля чавкала под сапогами, пока он и Сакр брели к стенам Керака для ежедневного осмотра. С такого расстояния стены казались лишь смутным очертанием, проступавшим сквозь пелену дождя. Частые ливни досаждали им в течение всего первого месяца осады, отчего тетивы луков его воинов ослабли, а прокатить таран по грязи к воротам цитадели стало невозможно. Юсуф не помнил такой сырой осени. Когда он проходил мимо катапульт, одна из них пришла в действие. Ее ложе наполнилось дождем, и она метнула ливень воды вместе с камнем. Юсуф потерял снаряд из виду на фоне пасмурного неба, но услышал громкий треск, когда он ударился о стену. У баррикады мамлюки жались друг к другу под плащами. При приближении Юсуфа они выпрямились.

— Что он прислал сегодня?

Каждый день Рено присылал Юсуфу новое блюдо. Ни одно не было халяльным. Это было одновременно и оскорбление, и послание: в цитадели полно еды, и она может продержаться еще не одну неделю.

— Какую-то мерзость, — ответил один из стражников. — Никогда такого не видел. — Он подал знак другому, и тот принес корзину. В ней лежали колбасы, почти черные, лишь со слабым красноватым отливом. — От них пахнет кровью.

— Положи к остальному.

После того первого дня Юсуф начал откладывать блюда в сторону. Когда Керак падет, он собирался затолкать их Рено в глотку. Он прошел через баррикаду и зашагал по мосту. Дождь был сильным, и ему пришлось подойти близко, чтобы ясно разглядеть стены. Земля перед ними представляла собой море взбитой грязи, усеянной обломками — последствиями полудюжины приступов. Юсуфу приходилось осторожно выбирать путь, чтобы не наступить на обломки стрел и редкие клинки, зарытые в грязь. Он остановился в тридцати ярдах от замка — в сухой день это было бы в пределах досягаемости арбалета, но дождь наверняка повредил арбалетные тетивы, как и луки его воинов. К тому же стена была пуста, если не считать насаженных на колья голов дюжины воинов Юсуфа, павших в бою, и двух стражников, которые сгорбились под плащами, почти не обращая на него внимания. Он перевел взгляд на нижнюю стену. По ее поверхности бежала сеть трещин, куски зубцов были сбиты, но стена, казалось, ничуть не приблизилась к обрушению по сравнению с неделей ранее. Юсуф нахмурился. Время уходило. Франкская армия была уже в пути. И его разведчики донесли, что вел ее не Раймунд и не Ги, а сам король Балдуин и некий священник: Джон.

Юсуф услышал чавкающие шаги позади. Это был Селим.

— Разведчики вернулись, — сказал брат Юсуфа, подойдя и встав рядом в грязи. — Франки всего в двух днях пути, а то и меньше, если дождь прекратится.

Юсуф кивнул. Он продолжал изучать стену. Снова посмотрел на стражников, сгорбившихся под плащами. Неделю назад Юсуф послал дюжину человек под покровом темноты взобраться на стену и открыть ворота. Они потерпели неудачу, но, возможно, если он попробует снова, под проливным дождем…

Селим угадал его мысли.

— Мы сделали здесь все, что могли, брат. Еще один приступ лишь приведет к напрасным потерям.

— Нам нужна смерть Рено.

— Франки идут с тысячей рыцарей и почти десятью тысячами сержантов. Если мы окажемся между их войском и Кераком, они сотрут нас в порошок у его стен. Даже если мы возьмем Керак, то лишь окажемся в осаде в свою очередь.

Все это было правдой. И все же…

— Наша семья вышла из низов, Селим. Мы курды, сыновья наместника провинции в Тикрите. Моя власть держится на одном, и только на одном: на защите ислама от франков. Рено совершил набег до самого порога Мекки и Медины. Он должен понести кару.

— Ты несправедлив к себе, брат. Твой народ любит тебя. Твои воины любят тебя. Куда бы ты ни повел, они последуют за тобой. — Селим положил руку на плечо Юсуфа. — Мы вернемся, Юсуф. Как только мы возьмем Мосул, у франков не хватит людей, чтобы нам сопротивляться. Тогда Рено будет наказан. Позволь мне отправиться в Алеппо и подготовить нападение на Мосул.

В животе у Юсуфа снова жгло. Поражение было горькой пилюлей. Но он и впрямь соскучился по Шамсе и детям. Он слишком долго был вдали от них. Он был уверен, что и его воины тоскуют по дому.

— Хорошо, брат. Отправляйся на север, собирай золото и припасы для похода. Сообщи Убаде, что он будет править в Каире.

— Слушаюсь, брат.

Юсуф оставался перед стенами, пока разбирали и укладывали шатры, паковали поклажу. Катапульты были слишком тяжелы, чтобы тащить их по грязным дорогам в Дамаск и Каир, поэтому их разобрали, а дерево изрубили в щепки. Камни, собранные для снарядов, скатили с отрога на равнину внизу. Дождь уже прекратился, когда Юсуф увидел на стене новую фигуру. Рено.

— Саладин! — крикнул франкский сеньор. — Мне жаль, что ты уходишь. Я наслаждался, глядя, как твои люди умирают у моих стен. — Он указал на насаженные на колья головы. — Я надеялся пополнить тобой свою скромную коллекцию.

Юсуф не ответил.

— Позволь мне сделать тебе последний подарок на прощание. — Рено подал знак, и двое латников выволокли к нему человека. Это был, без сомнения, мусульманин, со смуглой кожей и длинной черной бородой. Должно быть, его захватили во время одного из приступов. Голый, он дрожал от холода. Рено достал нож. — Я знаю, как ты ценишь мужскую плоть, Саладин. Держи…

Мамлюк вскрикнул от боли, когда Рено отхватил его член. Он швырнул его со стены в сторону Юсуфа. Мамлюк рыдал.

— Он скулит, как баба, не правда ли? — потребовал ответа Рено. — Жалкое зрелище. Я заставлю его замолчать.

Мамлюк взвизгнул от боли, когда Рено вырезал ему язык.

Юсуф отвернулся, стиснув зубы.

— Сакр, пусть деревню подожгут. Разрушьте то, что не сгорит. И пошли налетчиков разорить земли Рено. Не оставляйте урожая в долинах. Не оставляйте ему ничего.

— Слушаюсь, малик.

Юсуф зашагал прочь от стены. Он вернется, как только Мосул будет его. Рено заплатит, и Королевство вместе с ним.

***

— Что происходит, Джон? — спросил Балдуин.

Король был в кольчуге, но в бой он не поедет. Он не мог ни видеть, ни ходить. Он сидел в кресле, укрепленном на шестах, которое несли четверо воинов. За долгую болезнь проказа изуродовала его лицо, и теперь он носил серебряную маску, в которой двигались лишь его незрячие глаза. Зрелище было жуткое.

— Сарацинское войско ушло, — доложил Джон, сидя на коне рядом с королем. Дождь прекратился накануне, но земля все еще была мягкой, и отступление сарацин превратило равнину под Кераком в грязное пространство, усеянное остатками костров.

— Хорошо. — Голос Балдуина приобрел жесткость. — Теперь мы разберемся с Рено. Джон…

Короля прервал приступ кашля. Здоровье его все еще было хрупким. Не прошло и недели, как он пришел в сознание, а уже назначил Джона командующим войском и выступил на Керак. Коннетабля Амальрика они оставили под замком во дворце под стражей Жослена. Раймунда отправили в Аскалон, чтобы вернуть Ги и Сибиллу в Иерусалим.

Балдуин вытер рот шелковым платком, когда приступ кашля прошел. Король быстро спрятал платок обратно в складки одежды, но Джон успел заметить, что тот был в пятнах крови. Когда Балдуин заговорил снова, голос его был хриплым.

— Возьми цитадель под контроль. Разоружи людей Рено, но не причиняй им вреда. Когда цитадель будет в наших руках, я приду за Рено. Я хочу, чтобы его привели ко мне в цепях. Живым.

Джон нахмурился. Совсем не о цепях он думал. Он пришел в Керак, чтобы убить Рено. Теперь, когда Балдуин оправился, Ги не имел значения. Регент был всего лишь глупцом. А Рено был опасен; слишком опасен, чтобы жить.

— Если он окажет сопротивление, ваша милость, мне, возможно, придется применить силу.

Балдуин повернул свои слепые глаза в сторону Джона.

— Мы здесь не ради мести, Джон.

— Слушаюсь, ваша милость.

Джон отъехал на небольшое расстояние, туда, где на великолепном чалом коне ростом не менее шестнадцати ладоней сидел Балиан д’Ибелин. На Балиане была новая кольчуга, а поверх нее — сияющая стальная кираса с его гербом, красным крестом на золотом поле. С его длинными темными волосами и красивыми чертами он больше походил на короля, чем когда-либо будет походить Балдуин.

— Нам велено взять цитадель под контроль, — сказал ему Джон. — Тысячи сержантов будет более чем достаточно. Когда войдем, ты возьмешь на себя ворота и нижний двор. Я возьму верхний двор и донжон. Скажи сержантам: я хочу, чтобы у каждого воина Рено стояло по трое копьеносцев.

— А как же Рено? — спросил Балиан.

— Предоставь его мне. Аэстан!

Сакс тут же оказался рядом.

— Принеси кандалы. И чтобы были потяжелее.

Пока Балиан собирал людей, Джон проверил свои доспехи. На нем был кольчужный хоберк с длинными рукавами под сюрко с крестом горы Сион. Он достал из седельной сумки кожаные рукавицы, усиленные кольчужными пластинами, и натянул их, затем снял с седла свой баклер. Это был круглый щит, который Джон держал в кулаке. Он был гораздо меньше миндалевидных щитов, которые обычно носили рыцари, но Джону не грозили ни стрелы, ни копья. Для рукопашного боя он предпочитал баклер.

Балиан построил людей в колонну по десять человек в ряд. Джон выехал вперед и возвысил голос:

— Король объявил Рено пленником Короны. Мы здесь, чтобы взять его, а не сражаться с его людьми! Держите мечи в ножнах, а копья на плечах, пока не будет приказано иное. Если хоть один из людей Рено будет ранен или убит без провокации, я позабочусь, чтобы виновного повесили.

— Зажигательная речь, — сказал Балиан с кривой усмешкой.

— Мне не нужно, чтобы они горячились.

Джон развернул коня и повел его шагом. Балиан поехал рядом. Аэстан занял свое место в первом ряду колонны, рядом с воином, несшим знамя Иерусалимского королевства. Они пересекли грязное поле, усеянное лужами и обугленными остатками костров. У подножия плато они свернули на зигзагообразную тропу, ведущую к городу Керак. Некоторые из жителей уже покинули крепость, чтобы вернуться в свои дома, но возвращаться было некуда. Деревня Керак превратилась в груду обломков и битого дерева. Одни стояли подавленные, стеклянными глазами глядя на остатки своих домов. Другие тихо плакали. Один старик подбежал к Балиану и поклонился.

— Мой господин! — воскликнул он, приняв его за короля. — Помогите нам, ваша милость! Песчаные дьяволы забрали все. Все!

Джон ничем не мог помочь этому человеку. Он поехал дальше через город и выехал на отрог. Сарацины возвели поперек него баррикаду. Джон проехал через нее и теперь мог видеть воинов, выстроившихся на стенах впереди. Они начали приветствовать его, когда он пересекал мост, ведущий к замку. Ворота распахнулись, и им навстречу поспешил мясистый, обгоревший на солнце мужчина в кольчуге.

— Слава Богу, вы пришли, ваша милость! — Он преклонил колено перед Балианом.

— Встань, — сказал ему Джон, спешиваясь. — Он не король. Где твой господин?

— Он ждет вас в верхнем дворе, — ответил обгоревший мужчина.

Джон повернулся к Балиану.

— Ты знаешь, что делать.

Люди Балиана рассредоточились по нижнему двору. Джон направился вверх по пандусу к верхнему двору, его сержанты следовали за ним. Около сотни воинов Рено стояли на стенах. Пройдя через ворота, Джон остановился, чтобы дать своим людям рассредоточиться. Он крепче сжал рукоять своего шестопера. На дальней стороне двора, у входа в донжон, стоял Рено. Он был в кольчуге, с мечом у пояса. Рядом с ним стояли его жена, его зять Онфруа и новая жена юноши, Изабелла. Она была совсем еще девочкой, с плоской грудью и узкими бедрами. Она вцепилась в руку жены Рено, Стефании, словно в спасительную нить.

Когда люди Джона заняли свои места, он шагнул вперед. Выражение лица Рено помрачнело, когда он узнал Джона.

— Где Ги? — потребовал он ответа.

— В Аскалоне. Войско ведет Балдуин. Он послал меня принять замок.

— Принять? Керак — мой. — Рука Рено легла на меч.

«Хорошо. Обнажи меч, и я тебя убью». Джон возвысил голос, чтобы люди Рено его слышали:

— Король объявил Рено де Шатийона пленником Короны. Сложите оружие, и не будет кровопролития.

Каждый из воинов Рено оказался перед тремя наконечниками копий. Один выхватил меч и тут же был пронзен в грудь. Остальные начали бросать оружие.

Лицо Рено побагровело от ярости.

— Как ты смеешь! Я держал Керак против сарацин больше месяца. Король должен меня благодарить.

Джон указал на Аэстана, который держал пару тяжелых железных кандалов.

— Пройди внутрь, Рено, — тихо сказал Джон, — если не хочешь, чтобы на тебя надели кандалы на глазах у твоей семьи и твоих воинов.

— Лживый ублюдок, — прорычал Рено. — Надо было убить тебя, когда был шанс. — Он сплюнул к ногам Джона, затем повернулся и зашагал к донжону. Аэстан и трое других сержантов окружили его.

Джон последовал за ними внутрь.

— Сюда. — Он свернул в длинный зал, тускло освещенный светом, пробивающимся сквозь бойницы в правой стене. — Оставьте нас, — сказал Джон своим людям.

— Но, домне! — возразил Аэстан.

— Ступай! И проследи, чтобы нас не беспокоили.

Воины вышли, и Аэстан закрыл за ними дверь. Джон снял с пояса шестопер и повернулся к Рено.

— Ты хочешь меня убить, Рено? Вот твой шанс.

Глаза Рено сузились.

— Что это за уловка, сакс?

— Никаких уловок. — Джон принял боевую стойку: ноги на ширине плеч, шестопер поднят, корпус развернут так, чтобы баклер был обращен к врагу.

Рено выхватил меч и обхватил его обеими руками. Джон встретил его взгляд.

— Я долго ждал этого. Ты предал меня, когда я только прибыл в Святую землю. Ты подослал людей, чтобы убить меня. Ты…

— Хватит болтать. — Рено шагнул вперед и нанес двуручный удар, метя Джону в горло.

Джон отразил удар баклером, и Рено тут же повел клинок в обратном направлении, целясь в живот. Джон отпрыгнул и взмахнул шестопером, метя противнику в голову. Рено отбил шестопер в сторону и бросился вперед. Он врезался плечом Джону в живот, оторвал его от земли и швырнул на пол. Оба проехали несколько футов по каменному полу. Джон выронил щит и сумел спихнуть с себя Рено. Он откатился в сторону за мгновение до того, как меч Рено ударил там, где только что была его голова.

Джон тяжело дышал, с трудом поднимаясь на ноги. Он еще не до конца оправился после тюрьмы, а Рено был крупнее и сильнее. Он отступил и зашел Рено слева. Джон увидел, как за мгновение до выпада побелели костяшки пальцев Рено, сжимавших эфес меча. Джон уже был в движении. Он отпрыгнул вправо, уклоняясь от выпада, и обрушил шестопер на плечо Рено.

Рено взревел от боли и развернулся к Джону. Его левая рука безвольно повисла.

— Я тебе кишки выпущу, сакс!

— Ну-ка попробуй.

На этот раз Рено наступал осторожнее. Он сделал выпад, и Джон отскочил. Рено тут же нанес обратный удар, метя Джону в лицо. Джон припал к земле, и меч просвистел над его головой. Он с размаху всадил шестопер Рено в колено. Рено выронил меч и рухнул, схватившись за ногу. Джон опустился ему на грудь и занес шестопер.

Рено плюнул ему в лицо.

— Давай, вероломный пес. Бей!

Хватка Джона на шестопере стала крепче.

— Джон! Стой!

Джон поднял голову и увидел короля. Кресло Балдуина поставили у самого входа. Рядом стояла жена Рено, Стефания, и что-то настойчиво шептала королю. Балдуин поднял руку, заставляя ее замолчать.

— Я пришел не за жизнью Рено, — объявил он. — Я пришел вершить правосудие.

Джон отступил в сторону, и Рено, тяжело опираясь на меч, поднялся на ноги.

— Правосудие, ваша милость? Что это за правосудие, которое карает верного слугу короля? Я сражался во главе ваших армий. Я сражался, когда другие прятались за нечестивыми договорами с неверными. А теперь вы посылаете этого пса-сакса в мой замок с приказом заковать меня в цепи? Я — сеньор. Я требую суда равных.

— Суд будет, Рено. Не бойся. Заковать его и привести ко мне.

Дюжина сержантов с копьями окружила Рено. Аэстан выступил вперед с кандалами. Джон забрал у Рено меч и защелкнул один из браслетов на его левой руке.

— Наслаждаешься, да, сакс? — прорычал Рено.

Джон проигнорировал его и заковал вторую руку. Он дернул за цепь, и Рено, хромая, подошел к королю. Серебряная маска Балдуина сверкнула в свете, льющемся сквозь бойницы.

Рено с трудом поклонился.

— Назовите мои так называемые преступления, ваша милость. Я готов за них ответить.

— Ты вступил в сговор с Ги, чтобы сместить меня с трона. Дюжина человек подтверждает, что ты называл его королем. Я еще не умер, Рено.

— Разумеется, нет, ваша милость. Прошу прощения, если я оговорился, обращаясь к регенту.

Балдуин отмахнулся от извинений. Он наклонился вперед.

— Что ты скажешь в ответ на обвинение в том, что ты пытался сместить меня и посадить на трон Ги?

Рено выпрямился, расправив плечи и высоко подняв голову.

— Я не отрицаю этого. — Костяшки пальцев Балдуина побелели там, где он вцепился в подлокотники кресла, но Рено продолжал: — Королевству нужен король. Вы были недееспособны, и лекари опасались худшего. Мы не могли вечно ждать выздоровления, которое казалось сомнительным.

— Ты клялся мне в верности. Твоим долгом было ждать.

— Мой долг — защищать Королевство.

— Если ты хочешь защищать Королевство, то что заставило тебя напасть на порты Медины и Мекки? Своим безумным набегом ты мог погубить всех нас. За это я готов лишить тебя головы.

Кровь отхлынула от лица Рено, когда он осознал всю серьезность своего положения. Он облизнул губы.

— Это был Ги, ваша милость. Он приказал мне это сделать. Он сказал, что хочет начать свое правление с великого жеста, чтобы показать неверным, что они нигде не будут в безопасности.

— Он лжет, чтобы спасти свою жизнь, ваша милость, — вмешался Джон.

Балдуин поднял руку, призывая к молчанию.

— Если то, что ты говоришь, правда, Рено, то Ги еще больший глупец, чем ты.

— Да, ваша милость.

Балдуин откинулся и обмяк в кресле. Он был явно изнурен. Джон забыл, как тяжело он болен.

— Ты присягнешь на верность трону, — сказал он усталым голосом.

— Клянусь, ваша милость. — Рено опустился на колени. — Мой меч — ваш до дня моей смерти.

— Ты поведешь своих людей тогда и туда, куда я прикажу. А до тех пор сиди в своем замке. Можешь идти.

Рено поднялся и поклонился.

— Благодарю, мой господин. — Он, хромая, вышел из комнаты.

— Но, ваша милость! — воскликнул Джон, когда тот ушел. — Вы не можете позволить ему сохранить Керак!

Балдуин вздохнул.

— Он глупец, но храбрый глупец, Джон. У нас очень мало рыцарей, равных ему. Сарацины его боятся. Если как следует на него надеть намордник, Рено может быть полезен. — Король возвысил голос: — Носильщики! Отнесите меня в постель. Я должен отдохнуть. Завтра выступаем на Иерусалим. Пора разобраться с Ги, моей сестрой и этой змеей Ираклием.

***

Декабрь 1183 года. Иерусалим

Колокола звонили, когда Джон шел через небольшой внутренний двор Храма Гроба Господня. Балдуин восстановил его в должности архидиакона, но Джон шел не на молитву. Ему предстояло выполнить другое поручение. На нем была кольчуга, а на поясе висел шестопер. За ним шагали десять сержантов во главе с Аэстаном.

Из внутреннего двора они прошли через зал в прихожую, откуда был вход во дворец патриарха. Дверь охраняли четверо рыцарей Гроба Господня; на их сюрко был вышит иерусалимский крест.

— Я пришел к патриарху, — сказал им Джон. Он протянул пергамент с королевской печатью внизу. — Дело государственной важности.

Стражники окинули взглядом документ и людей за спиной Джона. Они отступили и распахнули двери. Пол во дворце патриарха был устлан толстыми коврами, поглощавшими звук сапог Джона. В богатых гобеленах, висевших на стенах, поблескивали золотые и серебряные нити. В воздухе пахло ладаном. Джон поднялся по лестнице в личные покои Ираклия. У двери стояли еще двое стражников.

Джон предъявил пергамент.

— Прочь с дороги. Я по делу короля.

— Король здесь не имеет власти.

Рука Джона легла на шестопер.

— Прочь с дороги. — На этот раз это была угроза.

Стражники еще мгновение колебались, затем отошли в сторону. Джон вошел и застал Ираклия за столом. Он был в шелковых одеждах, распахнутых на груди. На коленях у него сидела пышногрудая юная блондинка в полупрозрачной хлопковой сорочке. Ее гогочущий смех оборвался при виде Джона.

— Что это значит? — потребовал ответа Ираклий.

— Король просит вас к себе.

— Я патриарх, а не какой-то слуга, чтобы…

Джон столкнул женщину с его колен и, схватив Ираклия за руку, оттащил от стола.

— Отпусти меня! — взвизгнул Ираклий, тщетно пытаясь вырваться из хватки Джона. — Я твой начальник!

Джон снял с пояса шестопер.

— Я буду только рад применить силу, чтобы заставить тебя пойти, Ираклий.

Патриарх перестал вырываться.

— В этом не будет необходимости. — Он запахнул одежды и чопорно зашагал к двери. Джон шел сзади. Сержанты окружили их.

От дворца патриарха до королевского дворца под ясным зимним небом было рукой подать. Сопровождение оставило их у дворцовых ворот, и Джон, взяв Ираклия под руку, провел его в большой тронный зал. Сводчатый зал был переполнен. Вдоль стен стояли стражники, перед ними — бароны и придворные. В центре зала стоял Ги с женой Сибиллой и братом Амальриком. Оба мужчины нервно переминались с ноги на ногу. Сибилла стояла неподвижно, высоко вскинув голову. На ней был облегающий кафтан, подчеркивавший ее стройную фигуру. Длинные рыжевато-каштановые волосы свободно ниспадали на спину, а глаза были подведены сурьмой.

Балдуин сидел на троне напротив Сибиллы. Он был в полном облачении: на плечах — подбитая горностаем мантия, на голове — корона Иерусалима. Серебряная маска скрывала его лицо. В правой руке он сжимал свиток. Рядом с ним был установлен второй трон, и на нем сидел его племянник, сын Сибиллы Балдуин. Болезненный ребенок тоже был в королевских одеждах и тонкой короне. За троном стояла Агнес, прямая и царственная. Раймунд, Жослен и Балиан стояли по бокам от нее, вместе с Петром, епископом Триполи, которого Балдуин назначил канцлером вместо Вильгельма.

Джон подвел Ираклия к Ги, а затем занял место за троном.

— Я привел Ираклия, ваша милость, — прошептал он слепому королю.

— Все в сборе? — спросил король.

— Предатели стоят перед тобой, — сказала ему Агнес.

— Тогда начнем. — Балдуин поднял свиток и швырнул его к ногам Амальрика. — Что это значит?

Коннетабль поднял свиток и развернул его. Его лоб в замешательстве сморщился.

— Я никогда не видел этого документа.

Стоявший рядом с ним Ги побледнел.

— Мой господин, я никогда не желал быть королем. Я…

— Молчать! Не желаю слышать твоего хныканья. Я прекрасно знаю, что этот заговор вынашивал не ты, Ги. Ты и твой брат слишком простодушны для такого предательства.

Ги поклонился.

— Благодарю, ваша милость.

Рядом с Джоном хихикнул Балиан.

— Это дело рук Ираклия и моей сестры, — сказал Балдуин.

— Это все Сибилла! — взвизгнул Ираклий. — Она спросила моего совета, как составить такой документ. Я лишь дал его ей, не более. Я готов поклясться на самом Животворящем Кресте.

— Что ты на это скажешь, сестра?

Сибилла посмотрела на брата свысока, скривив свой тонкий нос.

— Я — принцесса и наследница престола. Я не потерплю этого судебного фарса. Делай со мной что хочешь и покончим с этим.

— Хорошо. — Балдуин кхыкнул. — Амальрик, я считаю тебя невиновным. Ты храбрый человек. Если ты поклянешься служить мне верой и правдой, то останешься на своем посту коннетабля.

— Клянусь, ваша милость.

Балдуин повернул свои незрячие глаза в сторону патриарха.

— Ираклий, ты занимаешь свой пост по воле Божьей; не мне противиться Ему. Но чтобы доказать свою верность, Церковь Гроба Господня внесет пятьдесят тысяч безантов в казну на защиту Королевства. Джон уверяет меня, что у тебя есть эта сумма.

Ираклию стало дурно.

— Да, ваша милость.

— Ги де Лузиньян, — объявил Балдуин, — ты больше не регент.

— И кто же будет править? — с ухмылкой спросила Сибилла. — Ты, брат? Ты не король. Ты калека.

Серебряная маска скрывала выражение лица Балдуина, но его молчание выдавало гнев. Когда он наконец заговорил, его голос скрежетал, словно два камня терлись друг о друга.

— С этого момента мой племянник Балдуин будет править вместе со мной. Когда я умру, именно он наследует мне, а не ты, Сибилла.

— Ты не можешь этого сделать, брат! Высокий совет…

— …уже утвердил мой приказ.

— Но, ваша милость, — рискнул заметить Ги, — юный Балдуин — всего лишь шестилетний ребенок.

— Раймунд из Триполи будет регентом до совершеннолетия мальчика. Ты же, Ги, заберешь свою жену-интриганку и вернешься в Аскалон. Если кто-либо из вас появится в Иерусалиме без моего разрешения, я велю отрубить вам головы.

Сибилла еще мгновение сверлила брата взглядом, а затем высокомерие покинуло ее. Она рухнула на пол и зарыдала.

— Брат, прошу! Ради любви, что я питаю к тебе, не делай этого!

— Прибереги свои лживые слезы, сестра. Они меня не тронут.

Сибилла поднялась, слезы ее высохли, а лицо побагровело от ярости. Она указала на Агнес.

— Это твоих рук дело! Ты всегда предпочитала мне этого больного калеку. Ты за это заплатишь!

Она вылетела из зала. Ги последовал за ней.

— Неплохо прошло, — пробормотал Балиан.

— Не стоит недооценивать гнев Сибиллы, Балиан, — предостерегла Агнес. — В ней много от меня. Она опасна, опаснее тысячи сарацин.

Ноябрь 1184 года. Иерусалим

— Ваша милость, — тихо позвал Джон из дверного проема.

Свеча догорела, и хотя в окно уже начал пробиваться рассветный свет, в комнате оставалось темно. Он едва мог разглядеть короля. Балдуин сидел у ложа, на котором было уложено тело Агнес. Он ссутулился, положив голову матери на грудь, отвернувшись от Джона. Он не шелохнулся на голос Джона. Джон пересек комнату и коснулся его плеча.

— Ваша милость, пора.

Балдуин поднял голову. Впервые с тех пор, как очнулся от болезни, Джон видел его без серебряной маски. Скулы его резко выделялись над впалыми щеками, покрытыми красными язвами. На правой брови бугрился нарост, похожий на корявый корень. Нос его съежился и деформировался, левая ноздря была изъедена болезнью. Незрячие глаза короля покраснели от слез. Он повернул голову в сторону Джона и заговорил хриплым голосом:

— Когда-то я молился, чтобы освободиться от нее, Джон. Теперь она мертва.

— В этом нет твоей вины, ваша милость. Агнес потеряла много волос, а ногти ее пожелтели. Ее отравили.

— Зирних, — прошептал Балдуин название яда. — Я слишком хорошо знаю эти признаки. Это дело рук Сибиллы, я не сомневаюсь. Она — дитя своей матери.

— Что ты будешь делать?

— Аннулирую ее брак с Ги и отправлю ее в Европу. Возможно, Филипп Фландрский все еще захочет ее руки.

— Будет трудно аннулировать брак без патриарха. — Вместо того чтобы заплатить пятьдесят тысяч безантов, которых потребовал Балдуин, Ираклий бежал во Францию. Люди в доках Акры говорили, что видели, как он грузил на свой корабль сундуки, полные золота.

— Тем не менее это нужно сделать. Я недолго проживу, Джон. Я не хочу, чтобы Сибилла и ее муж-дурак плели интриги за трон, когда меня не станет. Я хочу, чтобы она была далеко. И нам нужен мир. — Балдуин протянул руку и нашел руку Джона. Рука короля была изуродована и покрыта белыми узелками. — Я посылаю тебя в Дамаск на переговоры с Саладином.

— В последний раз мы встречались с мечами в руках. Тебе следует послать другого.

— Я больше никому не доверяю. Вильгельм все еще в Риме. Раймунд должен остаться в Иерусалиме на случай моей смерти. Это должен быть ты, Джон. Окажи мне эту последнюю услугу.

Джон кивнул.

— Я не подведу тебя, ваша милость.

— Хорошо. Хорошо. — Балдуин снова повернулся к матери и нашел ее руку.

Солнце поднялось выше, и свет хлынул в окно, осветив ее, отчего ее светлые волосы засияли золотом. Агнес была прекрасна даже в смерти. Глядя на нее такой, Джону было легко вспомнить, почему он когда-то ее любил. Часть его, как он понял, любила ее до сих пор.

— Нам нужно идти, — сказал он, и голос его дрогнул от волнения. — Бдение окончено. Ее нужно отнести в церковь для погребения.

Балдуин кивнул. Он поцеловал руку матери.

— Если бы она не оберегала меня во время моей болезни, я бы, возможно, уже был мертв. В конце концов, она была рядом со мной.

— Была, ваша милость.

Балдуин откинулся в кресле.

— Носильщики!

В комнату вошли четверо мужчин и вынесли его. Когда они ушли, Джон наклонился и поцеловал Агнес в щеку. Она была на удивление холодной. Он смахнул слезу и зашагал из комнаты.

***

Январь 1185 года. Дамаск

Солнце, висевшее над холмами к западу от Дамаска, пылало, как раскаленное железо из кузницы, и тень Джона неслась впереди него, пока он вел своего мула во двор одного из караван-сараев за городом. Конюхи уже ухаживали за верблюдами и лошадьми каравана, к которому он присоединился. Он предпочитал путешествовать с сарацинами, а не с эскортом франкских сержантов, от которых были бы одни неприятности. Хрупкий мальчик не старше семи лет подошел, чтобы забрать мула Джона. Глаза ребенка расширились, когда Джон протянул ему серебряный денарий.

— Позаботься, чтобы ее вычистили, расчистили копыта, хорошо накормили и напоили, и получишь еще один, — сказал ему Джон по-арабски.

— Да, господин. — Мальчик поклонился и увел мула.

— Джуан!

Он обернулся и увидел Дамира, купца, собравшего караван. Тот был одет в дорогие шелка, но широкие плечи и грубые, в шрамах, руки говорили о его солдатском прошлом. Он улыбнулся и протянул ладонь. Джон примкнул к каравану в Акре, где заплатил Дамиру три денария. Остальную часть платы он должен был внести теперь, по прибытии на место. Джон достал из кошеля на поясе золотой безант и положил его на ладонь Дамира.

Дамир хотел было вернуть монету.

— Я не вор. Это слишком много.

— Оставь себе. — Ни для кого не было секретом, что щедрых путников стража каравана охраняет лучше. — Считай это благодарностью за то, что благополучно доставил меня в Дамаск. Надеюсь, мне найдется место в твоем караване и на обратном пути?

— Конечно. Мы выступаем через неделю.

— Тогда до встречи. — Джон направился к воротам.

— Ты куда? Оставайся с нами, Джуан. Сегодня мы празднуем благополучное прибытие.

— У меня дела в Дамаске.

— Тогда тебе стоит поторопиться. Городские ворота закрываются на закате.

Джон взглянул на солнце. Нижний край его уже касался холмов. Он покинул караван-сарай и быстро зашагал по тропе, что вела через сады. Апельсиновые деревья ломились от плодов, и их аромат наполнял прохладный вечерний воздух. Впереди виднелись Баб аль-Фарадис, или Врата Рая. Лишь верхушка их была освещена заходящим солнцем; нижняя часть тонула в тени. В тусклом свете, одетый в пыльный кафтан и куфию, Джон ничем не отличался от любого другого сарацина. Стражники у ворот даже не удостоили его взглядом. Едва он прошел, как услышал за спиной скрип закрывающихся створок. Муэдзины затянули призыв к молитве: «Аллаху акбар! Аллаху акбар! Аллаху акбар! Аллаху акбар! Ашхаду ан ля иляха илля-Ллах!»

Улицы наполнялись людьми, спешившими к великой мечети в сердце города. Джон смешался с толпой. Дворец находился рядом с мечетью. Он направился прямиком к стражникам, охранявшим мост через ров.

— Что тебе нужно? — потребовал ответа капитан стражи.

— Я посланник короля Иерусалима Балдуина. Я прибыл от его имени, чтобы говорить с аль-Маликом ан-Насиром Саладином.

— Король Балдуин, а? — Стражник резко хохотнул. — Следующий прием у Саладина во вторник. Тогда и приходи.

Джон сунул руку за пазуху кафтана, и стражники направили на него копья. Он медленно извлек свиток из тубуса, висевшего на шее, развернул его и протянул капитану. Свиток был исписан арабской вязью и скреплен королевской печатью. Лоб стражника сморщился, пока он, щурясь, разглядывал письмена. Джон догадался, что тот не умеет читать. Это было хорошо. Неграмотные часто питают почти суеверное уважение к писаному слову.

— Здесь сказано, что я — Джон из Тейтвика, настоятель аббатства на горе Сион, архидиакон Храма Гроба Господня и советник короля Балдуина. Я прибыл от его имени для переговоров с Саладином.

Капитан еще мгновение пялился на бумагу, прежде чем свернуть свиток и сунуть его за пояс.

— Проводите его внутрь. Я доложу малику.

Джона отвели в небольшую комнату рядом с дворцовой прихожей. Слуга принес ему воды и чашу с кубиками арбуза. После этого Джон долго никого не видел. Он мерил комнату шагами. Примет ли его Юсуф как друга или как врага? Наконец, чтобы успокоить нервы, Джон опустился на колени для молитвы. Единственная свеча, освещавшая комнату, уже оплывала в собственном воске, когда дверь наконец отворилась. Вошел Имад ад-Дин.

— Джон! Неужели это ты.

Джон обнял его. Он знал Имад ад-Дина с тех пор, как тот, еще молодым ученым, обучал Юсуфа истории и политике. Теперь у Имад ад-Дина были седые волосы и морщинистое лицо.

— Слишком долго мы не виделись, — сказал ему Джон. — Он примет меня?

— Я провожу тебя к нему.

Они пересекли дворец по залам, отделанным мрамором, и поднялись по лестнице в личные покои Юсуфа. У двери стоял на страже Сакр.

— Малик ждет, — сказал он Джону и распахнул дверь.

Юсуф сидел среди подушек в дальнем конце небольшой приемной. Джон едва узнал его. Щеки Юсуфа ввалились, волосы и борода были скорее седыми, чем черными. Под глазами залегли темные круги.

— Джон. — Голос его звучал устало. — Зачем ты пришел?

— Меня послал король Балдуин. Он желает мира между нашими королевствами.

— Но почему именно тебя? Он мог бы послать другого.

— Он выбрал меня, друг.

— Ты мне не друг. Ты выбрал свою сторону. Ты ясно дал это понять при Монжизаре.

— Я сохранил тебе жизнь.

— И спас Балдуина. Эта война могла бы уже закончиться. — Юсуф вздохнул. — Твой король и я — враги, Джон. Пока ты служишь ему, мы тоже враги.

— Но мы не обязаны ими быть.

— Ты ошибаешься.

— Возможно. — Джон решил зайти с другой стороны. — Вам нужен мир с нами, чтобы разобраться с Мосулом. — Он подождал ответа, но Юсуф молчал. — У меня приказ, Юсуф. Я не уеду без мира.

— Хорошо. — Юсуф возвысил голос. — Сакр!

Мамлюк тут же вошел.

— Отведи Джона в гостевые покои и позаботься, чтобы ему было удобно. Выставь стражу у его двери. Без моего позволения он никуда не выйдет. Он задержится у нас надолго.

***

Юсуф ехал через лагерь, раскинувшийся вдоль реки Барада к юго-востоку от города. Здесь стояли тысячи шатров: ровные ряды египетских мамлюков, яркие шатры эмиров, прибывших со своими воинами, и раскинувшиеся тут и там жилища из овечьих шкур, принадлежавшие бедуинам, которые присоединились к войску в надежде на добычу. Юсуф видел на горизонте еще одно племя бедуинов: они скакали к Дамаску, поднимая облако пыли. Сезон дождей закончился, и земли к востоку от города снова стали твердыми и сухими. Скоро настанет время выступать. В Алеппо Юсуф встретится с остальными своими людьми, включая эмиров Аль-Джазиры — Гёкбори, Нумана и Мухаммада.

Он осадил коня перед шатром из шафранно-желтого шелка. Навстречу вышел Эль Маштуб. Огромный воин широко улыбнулся, обнажив пожелтевшие от времени зубы. Он придержал стремя Юсуфа, помогая ему спешиться. Юсуф обнял его и поцеловал в обе щеки.

— Я рад, что ты приехал, друг.

— Я бы этого не пропустил. Жизнь в Баниясе скучна. Франки в Хунине месяцами не покидают свой замок. Боюсь, они растеряли весь свой боевой дух.

Разговор о Баниясе заставил Юсуфа подумать о Джоне. Они вместе брали этот город, еще во времена правления Нур ад-Дина. Джон все еще был заперт в своих покоях во дворце. Юсуф не видел его с тех пор, как тот прибыл более двух месяцев назад.

— Когда мы выступаем на Мосул? — спросил Эль Маштуб.

— Через две недели. Сегодня ты поужинаешь со мной во дворце.

— У тебя все еще тот повар, которого ты забрал из Алеппо? — Юсуф кивнул, и Эль Маштуб ухмыльнулся. — Тогда с превеликим удовольствием.

Юсуф поехал дальше, поприветствовав еще с полдюжины новоприбывших эмиров и шейхов, прежде чем вернуться во дворец. В прихожей его встретил Имад ад-Дин.

— Птица прилетела из Иерусалима, малик. — Секретарь понизил голос. — Король Балдуин мертв.

— Кто теперь правит в Иерусалиме?

— Юный племянник Балдуина коронован, регентом при нем Раймунд из Триполи. Что ты будешь делать, малик? Вторгнешься в Королевство?

— Я подумаю.

Юсуф вернулся в свои покои и застал там свою жену Шамсу. Она с детьми приехала к нему из Каира в прошлом месяце.

— Ты слышал? — спросила она.

Юсуф кивнул.

— В этом нет ничего удивительного. Балдуин болел много лет.

— Некоторые сочтут это знаком, раз он умер, когда у тебя наготове войско. Твои люди захотят напасть на Иерусалим.

Юсуф знал этот тон.

— Но?

— Если ты повернешь, чтобы напасть на Королевство, Изз ад-Дин вторгнется из Мосула. Он может взять Алеппо.

— Не с Селимом там.

— Даже твой брат не сможет победить превосходящие силы. Я знаю вести с севера не хуже тебя, муж мой. Изз ад-Дин заключил союз с сельджукским князем Джаханом Пехлеваном. Вместе они осадили твоего союзника, эмира Ирбиля. Если ты не выступишь против них, они двинутся дальше, чтобы взять Мардин и Нисибин, затем Сарудж и Эдессу. Эмиры Аль-Джазиры, что присягнули тебе на верность, присоединятся к ним. Следующим будет Алеппо.

Юсуф поцеловал ее в лоб.

— Я скучал по тебе, моя мудрая жена.

— Значит, ты пойдешь на Мосул?

— Возможно. Регент Раймунд жаждет начать свое правление с победы. Стоит мне пойти на Мосул, как франки ударят по Дамаску.

— Не ударят, если ты заключишь с ними мир.

Юсуф нахмурился.

— После Монжизара я поклялся изгнать франков со Святой земли.

— И ты это сделаешь, в свое время. Но нельзя сражаться на два фронта, любовь моя. Сначала нужно навести порядок в собственном доме, а уж потом браться за франков.

— Хм. — Юсуф подошел к окну и встал, скрестив руки на груди.

Шамса подошла и встала рядом. Она коснулась его подбородка и мягко повернула его лицо к себе.

— Я знаю, что ты зол на Джона, хабиби, но не позволяй гневу затуманить твой разум. Ты бы так же противился миру, если бы франки прислали другого посланника?

Юсуф открыл было рот, чтобы возразить, но передумал. Она была права.

— Ты знаешь меня лучше, чем я сам. — Он поцеловал ее, затем отстранился и возвысил голос: — Сакр! Приведи ко мне Джона.

***

У Джона вспотели ладони, пока он шел за стражником по дворцовым залам. Впервые за несколько месяцев он покинул свою комнату. Все эти дни он провел за чтением, глядя в окно и репетируя доводы в пользу мира. Надежда уже начала угасать, но теперь Юсуф вызвал его.

Они подошли к тронному залу. Стражник постучал и распахнул дверь. Юсуф сидел в той же позе, что и в прошлый раз.

— Твой король мертв, — сказал он, когда Джон сел.

Джон моргнул.

— Что? Когда?

— Вчера.

И его там не было. Джон почувствовал, как на грудь навалилась тяжесть. Ему следовало вернуться после первого отказа Юсуфа. Возможно, он мог бы что-то сделать.

— Однажды ты уже выбрал его, а не меня, Джон. — Юсуф посмотрел ему в глаза. — Я прошу тебя выбрать снова. Поступай ко мне на службу.

Джон покачал головой.

— Я дал клятву.

— Балдуину. Балдуин мертв.

— Я священник. Я давал клятву и Богу.

— Бог один, Джон. Я служу ему. Я веду его битвы.

— Война — не Божье дело. Я должен вернуться в Иерусалим. Да хранит тебя Аллах, друг. — Он встал.

— Ты сказал, что не уйдешь без мира.

Джон замер у двери.

— Мира? — Почему сейчас, когда Королевство наиболее уязвимо? Он вгляделся в лицо Юсуфа, но не нашел ответа. Лоб Джона прорезала складка. Когда Ги стал регентом, он отправил Рено в набег на Хиджаз. Возможно, Юсуф опасался подобного нападения и от Раймунда. Но зачем бояться франкской армии, если только… — Ты собираешься идти на Мосул.

— Возможно. Расскажи мне о новом короле. Правду, Джон.

— Юный Балдуин — болезненный ребенок. Вряд ли он доживет до совершеннолетия.

— А регент, Раймунд?

— Ты встречался с ним. Ты знаешь, что он достойный человек.

— Но хороший ли он воин?

— Ты не найдешь Королевство легкой добычей, пока он правит, если ты это имеешь в виду.

Юсуф посмотрел Джону в глаза.

— Еще один вопрос, Джон. Ответь мне правду; от этого зависит твой мир. Смогу ли я взять Иерусалим?

Джон открыл было рот, готовый солгать, но передумал. Он не мог обмануть Юсуфа. Они слишком хорошо знали друг друга.

— Да, ты можешь его взять. Но это будет стоить тебе очень дорого, и ты не сможешь его удержать, если тебе придется посылать людей на защиту Алеппо от эмира Мосула.

Юсуф кивнул. Он протянул лист бумаги.

— Что это?

— Перемирие, Джон. На четыре года.

Джон взял договор, прижал его к сердцу и поклонился.

— Шукран Аллах.

Юсуф покачал головой.

— Не благодари меня. Как только Мосул будет в моей власти, ничто не помешает мне обрушиться на Королевство. Когда четыре года истекут, я приду за Иерусалимом.

Ноябрь 1185 года. Мосул

У Юсуфа внутри все горело. На лбу выступил пот, и он стиснул зубы, присев над ночным горшком. Когда он закончил, то вышел из отгороженной части шатра, и слуга вошел, чтобы забрать горшок. Когда его выносили, Сакр заглянул внутрь и нахмурился.

— Малик…

Юсуф отмахнулся от его беспокойства. Мосул был почти его. Он не мог позволить себе слабость.

— Это ничего. Принеси воды и помоги мне с доспехами.

Сакр помог ему натянуть тяжелую кольчужную рубаху, а затем зашнуровал жилет из золоченой чешуи, который Юсуф носил поверх. Юсуф застегнул пояс с мечом, натянул шлем и вышел наружу. Утреннее солнце сверкнуло на его золоченом доспехе и позолоченном венце шлема. Важно было выглядеть по-царски, как бы скверно он себя ни чувствовал.

Шатер Юсуфа был разбит на невысоком хребте в двух милях к западу от Мосула. Шатры его хаскийи покрывали склон холма перед ним, а за ними лагерь простирался до самого города, до которого было не более полумили. По ту сторону города протекал Тигр, его воды отливали красноватым золотом. Отсюда высокие стены Мосула — того же пыльно-бурого цвета, что и земля вокруг — казались такими низкими, что их можно было перешагнуть. Эмир Изз ад-Дин был заперт за этими стенами. Его союзник, сельджукский князь Пехлеван, бежал, когда Юсуф переправился через Евфрат. После его отступления многие эмиры к востоку от Мосула перешли на сторону Юсуфа. Город был изолирован. В нем было вдвое меньше воинов, чем в войске Юсуфа. И все же после пяти месяцев осады он все еще стоял.

Слуга принес чашу с водой. Юсуф заставил себя выпить, хотя желудок все еще горел. Возможно, вода поможет погасить огонь. Отпивая, он наблюдал за работой катапульт, метавших обломки скал, взятые из развалин на холмах за Тигром. Катапульты били днем и ночью, но наносили мало вреда. Изз ад-Дин посылал вылазки, чтобы отогнать саперов Юсуфа, прежде чем те успевали подобраться достаточно близко, чтобы сделать подкоп под стены. Юсуфу придется морить город голодом. Он хорошо представлял, как, должно быть, страдают люди. Будучи молодым эмиром, Юсуф провел четыре месяца в осаде в Александрии. Он все еще помнил сосущий голод в животе. Со временем он стал такой неотъемлемой частью его самого, что он почти перестал его замечать.

Юсуф опустил чашу, заметив суету на вершине ближайших ворот. Вспыхнули на солнце шлемы — к стражникам присоединялись новые воины. Из рядов людей, которых Юсуф выставил наблюдать за воротами, донесся звук рога. Мгновение спустя ворота отворились. Воины Юсуфа быстро выстроились в линию, чтобы отразить натиск возможной вылазки. Внизу, у подножия холма, лагерь ожил: воины бросали завтрак, хватаясь за мечи и копья. Эль Маштуб галопом взлетел на хребет и соскользнул с седла перед Юсуфом.

— Малик, ворота!

— Вижу, — спокойно ответил Юсуф. — Иншаллах, Изз ад-Дин окажется настолько глуп, чтобы напасть. Ты поведешь против него египетские полки. Когда враг бросится в атаку, держи центр и пошли фланги, чтобы отрезать их от города.

— Слушаюсь, малик.

— И проследи, чтобы стража у других ворот была начеку. Это может быть лишь обманный маневр перед основной атакой в другом месте.

Эль Маштуб вскочил в седло и, выкрикивая приказы, ускакал прочь. Юсуф снова обратил свой взор на ворота. Если это и была вылазка, то люди Изз ад-Дина не торопились. Элемент внезапности был давно упущен. Наконец, выехало два десятка всадников. Даже с такого расстояния Юсуф видел, что трое в центре — не солдаты. На них не было доспехов, которые бы отражали утреннее солнце. Посланники. Ворота за ними захлопнулись.

Юсуф повернулся к одному из дюжины гонцов, состоявших при нем. Это были молодые мамлюки, отобранные за быстроту скачки и способность точно запоминать его приказы.

— Передай Эль Маштубу, чтобы был начеку, — сказал ему Юсуф. — Это может быть какая-то уловка.

Гонец кивнул и бросился к своему коню.

— Вы четверо, позовите Гёкбори, Нумана, Мухаммада и Имад ад-Дина ко мне в шатер. А ты, проследи, чтобы посланников Изз ад-Дина проводили сюда. Сакр, приготовь еду и питье для наших гостей.

Юсуф вошел в свой шатер и сел на походный стул. Первым вошел Имад ад-Дин, а вскоре за ним прибыли и эмиры. Гёкбори все еще грыз жареную куриную ножку. Мухаммад был безупречно одет в шелковые одежды изумрудно-зеленого цвета, украшенные цветочным узором из серебра. Нуман вперевалку вошел последним, в той самой одежде из грубой кожи и запятнанной кольчуге, которую, казалось, никогда не снимал. Все трое присоединились к Имад ад-Дину, встав по обе стороны от стула Юсуфа.

— Думаешь, с них хватит, малик? — спросил Гёкбори.

— Иншаллах, — сказал Мухаммад. — Осады — дело утомительное.

— И дорогое, — добавил Имад ад-Дин. — Каждый день обходится в тысячи динаров на еду и жалованье твоим мамлюкам, малик. Даже казна Египта когда-нибудь опустеет.

— Казна Изз ад-Дина полна золота, — сказал Нуман. — Когда город падет, у нас будет все, что нужно.

— Малик. — В шатер вошел Сакр. — Изз ад-Дин прислал свою жену, хатун Асму умм Арслан, и двух ее старших дочерей.

Сакр откинул полог шатра, и женщины вошли. Обе дочери были одеты в белые кафтаны — символ чистоты, указывающий на их девственность, — и носили никабы, скрывавшие все, кроме глаз. Жена Изз ад-Дина, Асма, была в одеждах из желтого шелка, и лицо ее было открыто. Это была привлекательная женщина с сияющими золотистыми глазами, в уголках которых наметились «гусиные лапки». В ее волосах не было ни единой седой пряди, а лицо было круглым. Она, по крайней мере, не страдала от нехватки еды во время осады. Она смело встретила взгляд Юсуфа.

— Ахлян ва-сахлян, — приветствовал их Юсуф. Он указал на расставленную еду. Таково было гостеприимство, подобающее любым гостям. — Садитесь. Ешьте и пейте.

— Шукран Аллах, малик, — сказала Асма. — Твой прием — честь для нас.

Она села первой, за ней последовали дочери. Каждая откусила по маленькому кусочку хлеба и сделала глоток воды, затем отставила еду в сторону.

— После месяцев в окружении одних лишь воинов, — сказал Юсуф Асме, — радостно взирать на такую красоту, какой обладаете вы и ваши дочери. Это все равно что найти оазис в пустыне.

Юсуфа больше заботило их послание, чем их внешность, но определенные формальности нужно было соблюсти.

— Я вижу, твоя слава учтивого человека так же заслуженна, как и твоя слава воина, малик. Надеюсь, твоя слава милосердного правителя столь же обоснованна.

Это было хорошо сказано. Эта Асма была умна.

— Те, кто признает свои ошибки и принимает мой суд, всегда найдут во мне милосердие, — сказал он ей.

— Тогда я молю о милости для народа Мосула. Они ничем тебя не оскорбили, но именно они страдают от этой осады больше всех. Зерно на вес золота. Людей убивают за каравай хлеба. Сотни голодающих детей просят милостыню на улицах. Будь милосерден, малик. Если не снимешь осаду, то хотя бы пришли еды для нашего народа.

Еды, которая, без сомнения, пойдет на прокорм солдат Изз ад-Дина.

— Если твои люди хотят еды, им нужно лишь открыть мне ворота.

Асма покачала головой.

— Наш народ прежде всего предан. Они никогда не предадут Изз ад-Дина.

— Посмотрим, хатун. Говорят, голодное брюхо не знает преданности.

Глаза Асмы сузились. Когда она заговорила снова, в ее голосе прорезались гневные нотки.

— Ты называешь себя слугой ислама, малик. Почему же тогда ты здесь, на востоке, сражаешься со своими братьями, когда враг далеко на западе, в Иерусалиме?

— Ты прекрасно знаешь, почему я здесь. Я не могу сражаться с франками, пока боюсь ножа в спину, стоит мне повернуться.

— Ты прикрываешь свои амбиции красивыми словами. Если все, чего ты ищешь, — это обезопасить свои границы, то заключи мир с Мосулом. Не разрушай его.

Наконец, они подошли к сути дела. Юсуф кивнул, предлагая ей продолжать.

— Изз ад-Дин предлагает десятилетнее перемирие. Мои дочери выйдут замуж за твоих сыновей. Ты освободишь эмиров к востоку от Мосула от их клятв тебе. Взамен Изз ад-Дин позволит тебе сохранить земли на западе.

Юсуф изогнул бровь.

— Он позволит мне? Он не может мне помешать. Я не ищу перемирия, хатун. Я пришел за Мосулом, и он будет моим.

Одна из дочерей всхлипнула. Она начала громко плакать. Другая присоединилась. Юсуф едва сдержал улыбку, настолько прозрачной была уловка. Сама Асма сделала вид, что утирает слезу.

— Ты оставишь нас ни с чем? — потребовала она ответа, и голос ее задрожал. — Ты убьешь своих братьев-мусульман? Ты обречешь моих дочерей на жизнь в нищете, сделаешь их шлюхами своих солдат? Я вижу, что легенда о твоем благочестии — ложь. Ты не человек Божий.

Юсуф мягко улыбнулся. Он тоже умел играть в эту игру.

— Я не желаю вреда твоим добрым дочерям, хатун.

— Тогда ты заключишь мир?

— Если Изз ад-Дин преклонит передо мной колени как мой подданный, я дарую ему жизнь и пощажу его воинов и народ Мосула. Я отдам твоему мужу в правление провинцию Синджар.

— Синджар? — Асма произнесла это слово так, будто оно оставило во рту дурной привкус. Она поднялась, и ее дочери последовали ее примеру. — Изз ад-Дин — потомок великого Имад ад-Дина Занги. Он никогда не склонится перед таким курдом, как ты.

— Тогда он умрет, и Мосул падет. Когда этот день настанет, даже слезы твоих дочерей тебя не спасут. Иди и скажи это своему мужу.

***

Юсуф сгорбился под плащом, выезжая из лагеря для вечернего осмотра стражи. Осада длилась уже семь месяцев, и пришла зима. Тяжелый мокрый снег скапливался на капюшоне его плаща, а конь взбивал грязь, забрызгивая ноги Юсуфа. «Может, в Мосуле и голодают, — размышлял Юсуф, — но у них хотя бы есть крыша над головой». Он едва помнил, когда в последний раз был в тепле. Казалось, зимний холод проник в самые кости. А боль в животе стала хуже, чем когда-либо. Сегодня был последний день Рамадана; возможно, когда ежедневный пост закончится, ему станет лучше. Он взглянул на Сакра, который сидел прямо, с непокрытой головой. Казалось, он не замечал холода. Эх, снова стать бы молодым.

Сквозь снежную пелену впереди Юсуф разглядел ряды мамлюков. Стража, выставленная у самых северных ворот Мосула, вытянулась по стойке «смирно» при его приближении. Он знал, что воинам приходится хуже, чем ему. Некоторые дрожали от холода, сжимая копья. Они опустились на колени в грязь, когда он проезжал мимо.

— Сакр, — позвал Юсуф, — пошли гонца в лагерь. Пусть повара приготовят горячий суп и принесут его страже.

— Слушаюсь, малик.

Юсуф поехал дальше, к следующему дозору. Огонь в животе разгорался все сильнее. Он почувствовал внезапный, острый укол боли, словно в живот вонзили раскаленную кочергу. Он спешился и упал на четвереньки в грязь, и его сильно вырвало. Рвота была красной от крови.

Сакр тут же оказался рядом.

— Вам дурно, малик? Я позову лекарей.

Юсуф отмахнулся.

— Оставь меня. — Он попытался встать, но голова его кружилась, а ноги ослабли. Он рухнул и перекатился на спину. Последнее, что он помнил, было прикосновение мокрого снега к его горячим щекам. А потом мир померк…

Он не знал, как долго был без сознания, но через какое-то время к нему пришли видения. Он увидел своего сына, аль-Салиха, еще младенцем, ползущим к нему из темноты. Младенец превратился в мужчину, державшего золотой меч с широким, изогнутым клинком. Когда он заговорил, голос аль-Салиха был глухим и холодным, голосом мертвеца. «Мести, отец. Я жажду мести». Он взмахнул клинком, и Юсуф отпрыгнул в сторону. Теперь он был в доспехах, с мечом в руке. Он встретил следующий удар сына и отразил его. Юсуф нанес ответный удар, и его клинок распорол живот аль-Салиха. Крови не было.

Аль-Салих снова напал, рубя сверху вниз. Юсуф уклонился от удара и пронзил сына мечом. Аль-Салих рассмеялся глухим смехом, похожим на стук костей. «Ты не можешь убить меня, отец. Я уже мертв». Он протянул к Юсуфу руки, и когда они сомкнулись на его горле, аль-Салих превратился в свою мать, Азимат. Юсуф оттолкнул ее, но она снова набросилась, царапая его лицо длинными ногтями. Ее рука снова сомкнулась на его горле и начала сжиматься. Юсуф схватил ее за руки и попытался их оттащить, но хватка ее была железной. Он отчаянно задыхался.

— Я знаю, — прохрипела она. — Я знаю, что ты сделал.

Плоть на ее руках начала разлагаться в его ладонях. Лицо ее стало серым, кожа сползала, обнажая белую кость.

— Я знаю!

Ее пальцы сжимались все сильнее и сильнее, выжимая из него последний воздух. Он снова погрузился во тьму.

***

Январь 1186 года. Харран

Юсуф очнулся в тусклой комнате. Он лежал в мягкой постели, а над ним на потолке плясали тени, отбрасываемые свечой, что мерцала на прикроватном столике. Он попытался позвать слугу, но издал лишь сдавленный хрип. В горле было невыносимо сухо. Он попытался встать, но снова рухнул на пуховую перину, голова его кружилась. Он услышал голоса и повернул голову, найдя взглядом дверь. Она была открыта. Снаружи он увидел смутные фигуры, говорившие приглушенными голосами.

— Его нельзя тревожить, — сказал один. Голос был незнакомый. — Ему нужен покой, чтобы оправиться.

— Да, — согласился другой чужой голос. — Еще снадобья, чтобы притупить боль и дать ему уснуть.

— Он и так проспал достаточно. — Это был Селим. Что он здесь делает? Он же должен быть в Алеппо. — Пока мой брат прикован к постели, заговорщики хотят отнять у него и его детей царство. Я должен с ним поговорить. Сделайте все, что угодно, но разбудите его.

— Я не смею, — возразил один из лекарей.

— Пусть… — сумел прохрипеть Юсуф. Слова словно когтями продирались из горла. — Пусть. Войдет.

— Брат! — Селим вошел и опустился на колени у ложа Юсуфа. Он оглянулся на лекарей. — Немедленно принесите воды.

Один из лекарей вошел с чашей. Это был коренастый мужчина с орлиным носом и черной бородой с несколькими седыми прядями. Он показался Юсуфу знакомым, но он не мог вспомнить, где его видел. Это было неважно. Он взял чашу и жадно выпил. Когда он заговорил снова, это далось ему легче.

— Где я?

— В Харране. Твои люди принесли тебя сюда четыре недели назад.

— Четыре недели? А что с Мосулом?

— Осаду сняли. Я прибыл из Алеппо, как только смог.

— Я слышал, как ты говорил. О каких заговорах идет речь?

Селим взглянул на дверь.

— Лучше поговорить наедине. Я знаю место, где нас не подслушают.

Юсуф кивнул.

— Помоги мне встать.

Селим подложил руку под спину Юсуфа и помог ему сесть. Юсуф посмотрел на свои ноги. Под льняной туникой они были до невозможности худы. Он поднял костлявую руку и осмотрел ее.

— Поначалу ты ничего не мог удержать в себе, — сказал ему Селим. — Ты сильно исхудал, прежде чем лекарям удалось влить в тебя хоть немного бульона. Хочешь есть?

— Позже. — Юсуф попытался встать, но мир поплыл перед глазами. Он оперелся на плечо брата, и Селим помог ему подняться. — Я хочу поговорить и с Имад ад-Дином. Пусть придет с пером и бумагой.

— Вы слышали малика, — сказал Селим лекарям. — Позовите его секретаря.

Селим помог Юсуфу пройти по коридору в комнату без окон. Он усадил Юсуфа на стул. Юсуф сидел, сгорбившись, и пил воду из чаши, пока не пришел Имад ад-Дин.

— Я так рад видеть тебя в добром здравии, малик. Аллах услышал мои молитвы.

— Закрой дверь, — велел Селим. Он снова повернулся к Юсуфу. — Слухов о твоей смерти оказалось достаточно, чтобы швы, скрепляющие твое царство, начали трещать, брат. Твои эмиры спешат укрепить свое положение или приумножить владения. Хуже всех наш двоюродный брат Насир ад-Дин. Похоже, ему мало Хомса. Он договорился захватить Дамаск после твоей смерти.

— Ты уверен в этом? — прохрипел Юсуф. Он знал, что Насир ад-Дин склонен к излишествам, но не считал его предателем.

— Похоже, он затаил на тебя обиду. Мне передали, будто он говорил, что ты обращался с ним хуже, чем с последним из своих эмиров.

— Я сохранил ему жизнь, когда мог бы повесить, — прорычал Юсуф. — Расскажи мне об этом заговоре.

— Один из тех, кого он пытался подкупить, рассказал аль-Мукаддаму, а тот сообщил мне. План состоял в том, чтобы эмиры Дамаска взяли в заложники твоего сына аль-Азиза. Насир ад-Дин тогда правил бы как регент. От мальчика должны были избавиться до его совершеннолетия.

— Моя собственная семья восстает против меня. — Юсуф покачал головой и посмотрел на Имад ад-Дина. — Напиши аль-Мукаддаму в Дамаск. Пусть раздаст милостыню в честь моего выздоровления. Пяти тысяч динаров должно хватить, чтобы напомнить народу, кто их законный правитель. Селим, ты вернешься в Каир.

— Но, брат…

— Ты достаточно сделал на севере. Если в Дамаске неспокойно, то и в Каире будет так же. Египет — ключ к моему царству. Ты нужен мне там. По пути на юг разберешься с Насир ад-Дином. Наш племянник питает слабость к вину. Это его и погубит, если он не будет осторожен.

— Я понимаю, брат.

— Хорошо. А теперь ступайте; у вас обоих много дел. Принесите мне еды и позовите Эль Маштуба, Гёкбори и Нумана. Я должен готовиться к возвращению в Мосул.

Имад ад-Дин нахмурился.

— Так скоро, малик?

— Мои враги и союзники сочтут меня слабым после болезни. Если я не докажу им обратного, эмиры Аль-Джазиры начнут снова переходить на сторону Изз ад-Дина. Мосул ускользнет из наших рук. Этого нельзя допустить. Я выступлю в течение двух недель. Демонстрации силы может быть достаточно, чтобы заключить мир.

— Мир, брат? Я думал, ты решил взять Мосул.

— И Аллах указал мне на мою ошибку. Жена Изз ад-Дина назвала меня безбожником, и Аллах покарал меня. Я больше не буду воевать с братьями-мусульманами. Пришло время обратиться к королевству франков. А теперь ступайте.

Имад ад-Дин открыл дверь. Селим пропустил его, затем закрыл дверь и снова повернулся к Юсуфу.

— Я должен сказать тебе еще кое-что. Твоя жена Азимат была замешана в заговоре с целью посадить Насир ад-Дина на трон Дамаска.

В сознании Юсуфа всплыл образ: Азимат, мертвая, с холодными руками, сжатыми на его горле. Он содрогнулся.

— Ты уверен?

Селим кивнул.

— Она утверждает, что ты убил ее сына.

В животе у Юсуфа снова зажгло. Он сказал ей, что аль-Салиха убил Изз ад-Дин. Как она узнала правду? Хашашины клялись хранить тайну. Юсуф выпрямился. Лекарь! Он вспомнил, где видел это лицо.

— Лекарь, что лечил меня, тот, с орлиным носом, приведи его ко мне.

— Если тебе дурно, может, тебе стоит прилечь, брат.

— Я в порядке. Делай, что я говорю.

Лекарь вошел и закрыл за собой дверь.

— Малик.

— Рашид ад-Дин Синан, — приветствовал его Юсуф, и глава хашашинов поклонился. — Ты далеко от Масиафа. Так озабочен моим здоровьем?

— Да, малик. Ты был добрым другом моему народу, но не это привело меня сюда. Я пришел извиниться.

— Азимат.

Синан кивнул.

— Как она узнала правду?

— Она упрямая женщина. Она пытала и подкупала дворцовую стражу, пока не нашла виновного. Он служил в личной охране аль-Салиха.

Юсуф нахмурился.

— Хашашины клянутся хранить тайну.

— Да, но мы всего лишь люди. Мои фидаи никогда бы не поддались пыткам, но Азимат — красивая женщина. Она бывает весьма убедительна.

— Понимаю. Где сейчас этот человек?

— Мертв. Что до твоей жены… Вот поэтому я здесь — чтобы узнать твою волю.

Юсуф встретил темный взгляд убийцы.

— Ты сам навестишь ее. Предатели должны быть наказаны.

***

Март 1186 года. Мосул

Юсуф сидел в своем шатре и ел из миски вареную пшеницу. Это и жидкий куриный бульон были всем, что позволял ему Ибн Джумэй. Лекарь прибыл из Дамаска две недели назад. Он также заставил Юсуфа прекратить свои ежедневные обходы стражи. Так что Юсуфу приходилось довольствоваться ожиданием в шатре, пока его войско осаждало Мосул. Он повернулся к Имад ад-Дину, который сидел напротив и разбирал полученную за день переписку.

— Что у тебя для меня?

Имад ад-Дин поднял два письма.

— Письмо от твоего брата и еще одно от предводителя хашашинов, Рашида ад-Дина Синана.

— Начни с брата.

Имад ад-Дин сломал печать и пробежал глазами письмо.

— Твой двоюродный брат Насир ад-Дин мертв. По-видимому, он умер от пьянства. — Юсуф знал правду. Согласно его приказу, Селим утопил Насир ад-Дина в бочке с вином. — Его сын — мальчик по имени Ширкух, как твой дядя, — станет его преемником.

Юсуф отставил миску. Месть не принесла ему радости. Она отбила у него аппетит. Он протянул руку.

— Письмо от Старца Горы я прочту сам.

— Слушаюсь, малик.

Имад ад-Дин передал письмо. Юсуф сломал печать и прочел: «Приветствую аль-Малика ан-Насира от твоего друга и союзника Рашида ад-Дина Синана. С прискорбием сообщаю вам, что ваша жена, Азимат, скончалась от сердечного приступа. Она умерла быстро. Без мучений». Юсуф перестал читать. Он почувствовал внезапное жжение в груди, к горлу подкатила желчь. «Я лишь сделал то, что должен», — напомнил он себе. Он бросил письмо в жаровню с углями, стоявшую рядом для тепла. Он смотрел, как оно горит, прежде чем повернуться к Имад ад-Дину.

— Азимат умерла. Раздай милостыню в ее память и проследи, чтобы ее гробница была подобающе великолепной. Не жалей расходов. На этом пока все.

Имад ад-Дин удалился без единого слова. Юсуф поднялся и зашагал по шатру. Ноги его ослабли. Было ли это последствием долгой болезни? Или смерть Азимат? Он пытался вспомнить ее лицо таким, каким увидел его впервые, когда был еще юношей, только что прибывшим ко двору Нур ад-Дина. Но перед глазами стоял лишь труп, явившийся ему во сне.

— Малик! — позвал Имад ад-Дин, снова войдя в шатер.

— Что еще? — рявкнул Юсуф.

— Изз ад-Дин. Он желает говорить с тобой.

— Он здесь?

— Он ждет у стен города.

Юсуф вышел и посмотрел в сторону Мосула. У западных ворот сидел всадник, окруженный сорока пешими воинами. Юсуф возвысил голос:

— Коня мне! Сакр, готовь стражу.

Юсуф выехал из лагеря в центре отряда из пятидесяти мамлюков. Он подал им знак остановиться, когда до Изз ад-Дина оставалось еще сто ярдов.

— Дальше я поеду один.

Воины Юсуфа расступились, и он проехал сквозь их строй. Изз ад-Дин выехал ему навстречу. Двое мужчин остановились всего в нескольких футах друг от друга. Изз ад-Дин был на десять лет моложе Юсуфа, красивый мужчина с тонкими чертами лица и без единого седого волоса в длинных локонах. Он улыбнулся, обнажив ровные белые зубы.

— Ас-саляму алейкум, Саладин. Рад наконец встретиться с тобой.

— Ва-алейкум ас-салям.

Глаза Изз ад-Дина сузились, когда он рассмотрел Юсуфа поближе.

— Я слышал, ты был болен, малик. Благодарю Аллаха за твое выздоровление.

— Я пришел не для того, чтобы обмениваться лестью и любезностями, Изз ад-Дин. Говори, зачем пришел.

— Что ж. Война между нами стоила нам обоим многого. Сколько еще ты готов потерять, чтобы взять Мосул?

Изз ад-Дин был гордецом. Признание того, что Мосул в конце концов падет, было самым близким к предложению мира, на что Юсуф мог рассчитывать.

— Мне нужны твои люди, — сказал он эмиру Мосула, — а не твой город. Признай меня своим сюзереном, плати дань и пошли своих людей сражаться со мной против франков, и ты сохранишь Мосул.

— Мосул и земли к северу и востоку от него.

Юсуф кивнул.

— Тогда я твой человек, малик. — Эмир Мосула спешился и взялся за стремя Юсуфа.

Юсуф сошел с коня и обнял его, обменявшись ритуальными поцелуями.

— Мы братья, Изз ад-Дин. Теперь франки будут трепетать перед нами.

Апрель 1186 года. Иерусалим

Джон отложил пергамент на стол и потер глаза. Он прибыл в Храм Гроба Господня еще до восхода солнца после поздней ночи в аббатстве на горе Сион. Келарь аббатства — жилистый, беззубый старик, который был в обители задолго до прибытия всех остальных братьев, — умер посреди стиха во время утрени. Выбрать нового келаря оказалось непросто. У приора, казначея и ризничего были свои кандидаты. Джон понимал, что выбирать между ними не стоит. Это лишь наживет ему врагов среди тех, чьих кандидатов он отвергнет. В конце концов, он выбрал повара. Тот был честным человеком и ужасным кулинаром. Сделав его келарем, Джон избавит братьев от его стряпни.

Джон снова взял пергамент и вгляделся в ряды цифр. В них были записаны ежемесячные доходы церкви: овцы, шерсть и зерно с их земельных владений; монеты, пожертвованные верующими или вырученные от продажи паломнических значков; еще золото и серебро от лавок, мельниц, пекарен и рынков, которыми церковь владела в Иерусалиме; и деньги, присланные благочестивыми заморскими правителями, которые не могли сами приехать в Святую землю. После бегства Ираклия Джон управлял церковью. Больше не будет денег, потраченных впустую на шелковые рясы и дорогие благовония. Он посмотрел на сидевшего напротив казначея. Это был дородный мужчина с отвисшими щеками и бровями, густыми, как живая изгородь.

— Всего сорок семь овец?

— Лето было жестоким, архидиакон. Пастухам пришлось зарезать большую часть своих стад, иначе они бы их потеряли.

— Понимаю. — Джон бросил последний взгляд на цифры и отложил их в сторону. — Зерно на склад. Десять овец отложи на праздник Успения. Остальных продай на рынке, и шерсть тоже. Половину монет пусти на закупку провизии. Келарь может действовать по своему усмотрению, но мне нужны продукты длительного хранения. Остальное пойдет на наем новых сержантов. — Храм Гроба Господня был обязан поставлять королю тысячу воинов, но уже несколько лет этого не делал. Джон намеревался это исправить.

Лоб казначея сморщился, сведя вместе его густые седые брови.

— А как же каноники, архидиакон? Им пора выплачивать ежемесячное содержание.

Джон нахмурился. Каноникам было бы мало проку от этих денег, будь они мертвы. Но он знал, что задерживать им плату не стоит. Можно и с ножом в животе проснуться.

— Выплати.

— Крыша часовни Святой Елены протекает.

— Разберемся с этим позже.

— На прошлой неделе в трапезной разбились две тарелки, а из… пропали две ложки.

— Позже. Все это позже. Нам нужны солдаты, а не ложки. Что-нибудь еще?

— Нет, архидиакон.

— Тогда ты свободен.

Джон накинул плащ и вышел из двери раньше казначея. Он покинул резиденцию архидиакона и вышел на улицу к югу от храма как раз в тот момент, когда солнце поднялось над позолоченной крышей Храма на горе. Джон пошел в другую сторону, мимо свиного рынка и на юг, ко дворцу. Стража у ворот расступилась перед ним. Он вошел и направился в канцелярию, большую комнату, где главенствовал дубовый стол. Полки вдоль стен прогибались под тяжестью бумаг и фолиантов. Джон сел в деревянное кресло, сиденье которого было сильно потерто от долгого использования. На столе лежала стопка корреспонденции. Джон первым делом проверил голубиную почту. Он развернул письмо из Триполи, в котором сообщалось о набегах бедуинов в сельской местности. Следующее сообщение было из Аскалона. Ги нанимал наемников, собирал армию. Джон потянулся за еще одним из туго свернутых клочков бумаги. Этот был от шпиона в Алеппо. Джон прочел его и немедленно отправился в королевские покои.

— Король принимает? — спросил он у стражника у двери.

Стражник кивнул.

— С ним регент Раймунд.

Джон прошел через приемную в спальню короля. Утренний солнечный свет косо падал через открытое окно, освещая юного Балдуина, который лежал в постели под тонкой льняной простыней. Королю было девять лет, и он был мал для своего возраста. Он был бледен, как свежеостриженная шерсть, а щеки его горели лихорадочным румянцем. Балдуин всегда был болезненным, и с тех пор, как стал королем чуть больше года назад, ему стало только хуже. Лекари опасались, что он не доживет до своего десятого дня рождения. По их совету, он скоро должен был переехать в Акру. Была надежда, что влажный морской воздух погасит огонь в его легких.

Раймунд сидел на стуле у кровати. Лоб регента был изрезан морщинами, а спина сгорблена, словно он нес на себе всю тяжесть Королевства. Джон собирался сделать эту ношу еще тяжелее. Он протянул Раймунду донесение. Губы регента шевелились, пока он читал.

— Клянусь его ранами, — прошептал Раймунд. Он скомкал бумагу в руке. — Теперь начнется.

— Что… — Балдуин зашелся приступом кашля. Он сжал простыни в кулаках, пока его грудь содрогалась. Кашель утих, и Балдуин сплюнул кровавую мокроту на платок. — Что начнется, дядя?

— Изз ад-Дин, эмир Мосула, преклонил колено перед Саладином. Сарацинские царства объединены.

«А мы — нет». Ги и Сибилла собирали в Аскалоне армию, чтобы захватить трон после смерти Балдуина. Балиан д’Ибелин и Реджинальд Сидонский собирали свои собственные войска, чтобы отстаивать права сестры Сибиллы Изабеллы и ее мужа Онфруа. На горизонте маячила гражданская война.

Глаза юного Балдуина расширились.

— Что нам делать, дядя?

— Я разберусь с этим, ваша милость. Вам нужно отдыхать. Вам понадобятся силы в грядущие дни. — Раймунд встал и задернул шторы.

— Если Саладин вторгнется, я смогу сражаться? — спросил Балдуин. — У меня будут свои доспехи?

— Конечно, ваша милость. И свой меч тоже. А теперь спи.

Джон последовал за Раймундом в приемную и закрыл за собой дверь. Раймунд подошел к боковому столику и налил себе чашу вина.

— Это дурные вести, Джон. Мы должны навести порядок в собственном доме до истечения перемирия с Саладином. — Он сделал большой глоток. — Я должен вырвать зубы у Ги, и у Онфруа тоже.

— Обнародуй указ Балдуина.

Перед смертью старший Балдуин составил указ, гласивший, что если юный Балдуин умрет без наследника, Раймунд будет править как регент до тех пор, пока Папа и короли Франции и Англии не решат спор между Сибиллой и Изабеллой.

Раймунд покачал головой.

— Лучшего способа развязать гражданскую войну и не придумаешь. Если я обнародую указ, бароны решат, что я сам мечу на трон.

— Нужно что-то делать. Мальчик долго не проживет. Ты это знаешь не хуже меня.

— Я созову Высокий совет, и пусть бароны решают. Они выберут Онфруа и Изабеллу.

— Не им это решать. Воля Балдуина ясна.

— Балдуин мертв, Джон. Будь он жив сейчас, он мог бы думать иначе.

— Мы этого никогда не узнаем. Онфруа нет еще и двадцати, и единственную свою битву он проиграл. Если нам предстоит столкнуться с Саладином, Королевству нужна сильная рука. Балдуин это знал. Он написал указ, чтобы выиграть нам время. Пока короли Англии и Франции будут решать, Онфруа сможет научиться править, а ты — защищать Королевство.

Раймунд поморщился. Он осушил свою чашу.

— Я никогда не стремился к власти, но, черт возьми, ты прав, Джон. Королевство нуждается во мне. Тем более не стоит обнародовать указ. Сейчас не время раскрывать карты. Мы должны выждать, и когда придет момент, ударить по Сибилле и Изабелле, прежде чем они нанесут удар нам.

***

Август 1186 года. Акра

— Адское пламя, — пробормотал Раймунд. Он и Джон ехали вдоль поросшего деревьями ручья во главе пятисот сержантов. — Адское пламя! Будь проклят этот день!

Его возглас спугнул стайку воробьев с ближайшего дерева.

— Спокойно, Раймунд. Поминать имя Господа всуе — тяжкий грех.

— Что еще может сделать Господь, Джон? Саладин правит Мосулом. Два короля умерли меньше чем за год. — Он покачал головой. — Темные времена.

Это был не первый раз за время пути из Иерусалима в Акру, когда Раймунд давал волю своим мрачным мыслям. Джон не отвечал. Он не знал, чем утешить своего спутника. Юный король Балдуин умер три дня назад. Раймунд и Джон немедленно выехали в Акру. Они ехали, чтобы отдать последние почести и забрать тело для погребения в Храме Гроба Господня. Что еще важнее, они должны были взять под контроль город, а также забрать корону и королевскую печать. Без них Сибилле или Изабелле было бы трудно отстаивать свои права на трон.

Раймунд указал на долину, что простиралась по обе стороны от ручья, вдоль которого они ехали. Каналы отводили воду от ручья к зеленым полям, где под жарким летним солнцем трудились с голыми спинами местные крестьяне — христиане и мусульмане. За полями вздымались холмы, покрытые оливковыми деревьями.

— Иногда мне кажется, что нам не суждено удержать эти земли, — сказал регент. — Возможно, сарацины правы. Иначе зачем бы Господь насылал на нас эти беды?

— Довольно, друг, — с притворной строгостью сказал ему Джон. — Скоро ты заговоришь об огне и сере и будешь кричать своим людям, чтобы каялись. Оставишь нас, священников, без работы.

Уголок рта Раймунда дрогнул, и он улыбнулся.

— Ты прав, Джон. Прости меня.

Дальше они ехали молча. Солнце уже опустилось и висело перед ними огромным красным шаром, когда они наконец покинули холмы и выехали на прибрежную равнину. Уже виднелись массивные стены Акры, отделявшие мыс, на котором стоял город, от материка. Подъехав ближе, Джон различил флаги на башнях, венчавших стену. Там был черный крест госпитальеров и красный крест тамплиеров. Они направились к Воротам Святого Антония, над которыми развевался иерусалимский крест. Никаких следов восстающих львов Ги или золотого быка Онфруа не было. Это было хорошо.

Раймунд остановился в тени ворот и позвал капитана своих людей.

— Эрно! Возьми триста наших воинов и займи стены. Еще сотню отправь в дозор по городу. Остальные пойдут со мной.

— Слушаюсь, мой господин.

Короткая поездка ко дворцу всколыхнула в Джоне старые воспоминания. Он впервые был в Акре с тех пор, как прибыл в Святую землю тридцать восемь лет назад шестнадцатилетним юношей. Они проехали мимо фонтана, где он чуть не подрался с местным христианином, которого принял за сарацина. Проехали мимо бани, где они мылись с Кроликом. Кролик. Джон не думал о мальчишке с большими ушами и подергивающимся носом уже много лет. Как его звали на самом деле? Он не мог вспомнить.

Джон последовал за Раймундом во внутренний двор дворца. Их люди вошли следом. Десятеро заняли ворота, а остальные расположились по периметру двора. Когда Джон и Раймунд спешились, им навстречу вышел Жослен де Куртене. Волнистые светлые волосы сенешаля были коротко острижены, а под небесно-голубыми глазами залегли темные круги.

— Добро пожаловать в Акру, господин регент, отец-настоятель, — приветствовал он их.

— Проводи нас к королю, — сказал ему Раймунд.

Они прошли через вход во дворец и по тусклому коридору.

— Вам стоит повидаться и с его лекарями, — сказал Жослен, ведя их вверх по широкой лестнице. Намек был ясен.

— Мальчик был болезненным, Жос, — ответил Раймунд. — Никто не верит, что ты приложил руку к его смерти.

— Может, и не верят, но некоторые найдут выгоду в распространении лжи. — Они подошли к двери, у которой стояли двое стражников в кольчугах. — Позовите лекарей, — сказал Жослен стражникам, а затем распахнул дверь.

Внутри комнаты мягкий свет заходящего солнца проникал через открытые окна и освещал мертвого мальчика-короля. Он лежал на своем ложе. Раймунд опустился на колени у кровати.

— Если бы он прожил еще несколько лет, — сказал он тихим голосом, словно король спал, и он боялся его разбудить.

— Лекари говорят, у него остановилось сердце, — сказал Жослен. — Полагаю, корона была слишком тяжелым бременем для мальчика.

Раймунд поцеловал руку Балдуина и поднялся.

— Теперь это мое бремя. — Он достал из-за жилета лист пергамента и протянул его Жослену. Внизу документа стояла королевская печать с изображением Башни Давида, Храма Гроба Господня и купола Храма на горе, окруженная словами Civitas Regis regnum omnium — Град Царя царств. — Этот указ написан рукой старшего Балдуина перед его смертью. Я должен править до тех пор, пока не будет принято решение между его сестрами Сибиллой и Изабеллой. Нашего следующего правителя должны выбрать Папа и короли Франции и Англии.

— Хм-м. — Жослен прикусил нижнюю губу. — Это займет месяцы, а то и годы.

— Я напишу в Англию, Францию и Рим и буду настоятельно просить их как можно скорее выбрать Изабеллу, — сказал Джон. — Тем временем Раймунд вызовет Сибиллу и Изабеллу в Иерусалим, где они будут содержаться под стражей до тех пор, пока не будет выбрана королева. Мы послали камергера Балиана в Аскалон за Сибиллой, а коннетабля Амальрика — за Изабеллой в Наблус.

Жослен снова прикусил губу.

— Ты думаешь, это мудро, Раймунд?

— Я должен действовать решительно, иначе рискую развязать гражданскую войну между Ги и Онфруа.

— Да, но если ты поступишь так, как предлагает Джон, то война начнется так же неотвратимо, как ночь сменяет день. Ты знаешь, что среди баронов есть те, кто считает, что ты сам метишь на трон. Если ты захватишь Иерусалим и Акру и посадишь законных наследниц под замок, то их подозрения покажутся оправданными. Бароны обратятся против тебя. Будет война.

— Я не узурпатор, Жос.

— Тогда тебе следует преклонить колено перед своей законной королевой. — Жослен указал на окно.

Джон услышал цокот копыт. Он выглянул и увидел, как пятьдесят рыцарей въезжают во двор, а за ними — более двухсот пеших сержантов. Над ними развевались флаги с восстающими львами и серебряными крестами Ги. Один из рыцарей крикнул людям Раймунда, чтобы они сложили оружие. Один из воинов Раймунда выхватил клинок, и завязалась короткая схватка. Когда все закончилось, четверо лежали мертвыми, их кровь окрасила камни в красный цвет. Остальных людей Раймунда согнали в угол.

— Что это значит? — прошипел Раймунд.

Жослен лишь кивнул на двор внизу. Рыцари спешились и преклонили колени. Мгновение спустя во двор въехала Сибилла с Ги подле нее.

Джон схватил Жослена за ворот и впечатал в стену.

— Что ты наделал? — прорычал он. — Что она тебе пообещала?

Раймунд оттащил Джона от Жослена. Тот невинно развел руками.

— Ну что ты, Джон! Ты меня обижаешь. Я не ищу никакой выгоды, кроме блага Королевства. Я, как и ты, знаю, какую угрозу представляет Саладин. Сейчас не время для гражданской войны. Мы должны сплотиться вокруг нашей королевы. Пойдемте, встретим ее. — Жослен направился к двери, но ни Джон, ни Раймунд не сдвинулись с места. — Или приказать страже, чтобы вас привели?

— В этом не будет необходимости, — пробормотал Раймунд.

Стражники у двери пошли за ними, когда они вышли из комнаты. Они встретили Сибиллу и Ги в дворцовой прихожей. Жослен опустился на одно колено.

— Моя королева.

— Преклони колено перед своей королевой, — прорычал стражник за спиной Раймунда.

— Я не вижу здесь королевы.

Стражник взмахнул древком копья и ударил Раймунда сзади по ногам, повалив его на колени. Другой стражник проделал то же самое с Джоном.

— Довольно! — рявкнула Сибилла. Она подошла к Раймунду и протянула ему руку. Раймунд, поднимаясь на ноги, проигнорировал ее. — Прошу прощения, — сладко проговорила Сибилла. — В этом не было нужды.

Джон тоже встал.

— Оставь свои лживые любезности. Мы знаем твою истинную натуру. Ты — сука-убийца. У тебя нет права на трон.

Сибилла впилась в него ледяными голубыми глазами. Тон ее стал куда менее дружелюбным.

— Молчать, священник. Я не забыла, как ты поспособствовал моей ссылке в Аскалон. Если бы не Жос, твоя голова уже торчала бы на пике. Но он считает, что ты можешь быть полезен. Однако предупреждаю: если не будешь сотрудничать, я с превеликим удовольствием посмотрю, как тебя казнят.

— Отравят? Как ты отравила свою мать?

— Нет. Для таких, как ты, хватит и петли виселицы. — Она снова обратила свое внимание на Раймунда. — Священник неправ. Как старшая дочь Амальрика, я имею полное право на трон. Патриарх согласен. Ираклий вернулся из Франции и через неделю коронует меня.

— Бароны этого не потерпят, — возразил Джон.

Сибилла едва заметно кивнула, и стражники, схватив Джона за руки, оттащили его в угол. Он начал было вырываться, но Раймунд покачал головой.

— Бароны уже согласились, — продолжила Сибилла. — Рено, Реджинальд Сидонский, мой муж Ги и Онфруа дали свое согласие, как и Жослен, новый властитель Торона.

Так вот почему Жослен предал Раймунда. Джон бросил на него тяжелый взгляд. Жослен пожал плечами.

— Не надо так возмущаться, Джон. Королева сочла нужным вознаградить меня за годы верной службы, не более.

— Ты, Раймунд, — заключила Сибилла, — единственный великий сеньор, кто еще не присягнул на верность.

— И никогда не присягну. — Раймунд указал на Ги. — Я умру, но не увижу этого глупца на троне.

Лицо Ги побагровело. Он потянулся к мечу, но Сибилла коснулась его руки.

— Я не безрассудна, Раймунд, — сказала она. — Многие бароны разделяют твое мнение. Я согласилась развестись с Ги, если они признают мое право на правление.

Раймунд посмотрел на Ги. Тот коротко кивнул.

— Это ради блага Королевства.

— А как же завещание Балдуина? — спросил Джон.

— Балдуин был глупцом, — вмешался Жослен. — Короли Англии и Франции вечно грызутся. Если Генрих скажет, что стакан наполовину полон, Филипп начнет войну, чтобы доказать, что он наполовину пуст. Они никогда не сойдутся во мнении о правителе для Королевства.

— Да и не должны, — добавил Ги. — С какой стати люди, ничего не знающие о Королевстве, должны выбирать нашу королеву? Сибилла — старшая. На этом вопрос должен быть закрыт.

— А что после того, как ты взойдешь на трон? — спросил Раймунд Сибиллу. — Женщина не может править одна. Тебе понадобится муж, чтобы вести наши армии в бой. Кто будет править рядом с тобой?

Ответил Жослен:

— Прочие бароны согласились, что Сибилла сама выберет себе нового мужа.

— Понимаю. — Раймунд обнажил меч, и тут же с шипением вылетели из ножен еще дюжина клинков — это люди Сибиллы тоже обнажили оружие. Сибилла не двинулась с места. Ее взгляд был прикован к глазам Раймунда. Спустя мгновение он опустился на колени и положил свой меч к ее ногам. — Мой меч и рука, что его держит, — ваши, моя королева. Я буду служить вам.

Все взгляды обратились к Джону. Его сердце колотилось, а ладонь зудела в предвкушении рукояти шестопера. Он хотел драться, но это было бы верной смертью. Он опустился на одно колено.

— И я тоже.

— Хорошо. — Черты лица Сибиллы смягчились. Она улыбнулась, и на мгновение Джон увидел в ней ее мать. Эта мысль одновременно и ободрила, и напугала его. — А теперь идемте. Нам нужно готовить коронацию.

***

Сентябрь 1186 года. Иерусалим

Джон сидел на своем месте на хорах в Храме Гроба Господня и смотрел, как Ираклий держит корону королевства над головой Сибиллы. Патриарх был облачен в великолепные белые одежды, сверкавшие золотом и драгоценными камнями. На голове его красовалась усыпанная самоцветами митра. Джон чувствовал тяжелый запах его духов за дюжину футов. Напротив, королевские одежды Сибиллы из красного шелка казались простыми. Она стояла с прямой спиной, глядя на собравшуюся знать и богатых купцов. Ее длинные рыжевато-каштановые волосы были заплетены в венок вокруг головы, куда и должна была лечь золотая корона.

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, — объявил Ираклий гнусавым голосом, который эхом отразился от известняковых стен и сводчатого потолка. — Нарекаю тебя Сибиллой, первой этого имени, королевой Иерусалима.

Он опустил корону ей на чело. Джон преклонил колени на своем месте, и каноники последовали его примеру. Толпа за колоннадой, отделявшей святилище, тоже опустилась на колени. Джон заметил в первых рядах Ги. Тот, как и Сибилла, был в одеждах из красного шелка, а на лице его играла самодовольная ухмылка. Сибилла, как и обещала, заставила Ираклия расторгнуть их брак, но Ги позволили сохранить свои земли в Аскалоне и Яффе. Рядом с ним стоял Рено, а всего в нескольких футах дальше по колоннаде преклонил колени Раймунд. Лоб графа Триполи был изрезан морщинами, а рот сжат в тонкую линию. Это страдальческое выражение не сходило с его лица с тех пор, как он присягнул на верность Сибилле.

Звук сапог по мраморному полу вернул внимание Джона к святилищу. Балиан, королевский камергер, подошел к краю алтарной части и возвысил голос:

— Да здравствует королева!

— Да здравствует королева! — эхом отозвалась толпа, и Джон вместе с ними. Это был третий монарх, коронацию которого он видел. Старший Балдуин правил всего одиннадцать лет. Его племянник просидел на троне едва ли больше года. Джон задавался вопросом, как долго продлится правление Сибиллы.

Королева шагнула вперед и встала рядом с Балианом. Ираклий последовал за ней.

— А теперь, — сказал он, — Ее Высочество желает обратиться к своему народу.

Джон напрягся. Это было необычно. По обычаю, патриарх должен был теперь прочесть молитву над новым монархом и произнести проповедь, призывая ее к праведному правлению. Те в толпе, кто уже начал было уходить на коронационный пир, остановились и обернулись к святилищу.

— Народ мой! — начала Сибилла. — Милостью Божьей я коронована. Я не искала трона, но Господь призвал меня, а я не из тех, кто уклоняется от своего долга.

В толпе послышались смешки. Сибилла метнула на них гневный взгляд и продолжила:

— Теперь я ваша королева, и я должна выбрать того, кто будет править рядом со мной, кто предложит свою мудрость в совете и свою сталь для защиты нашего королевства.

Сибилла сделала паузу, нагнетая напряжение. В толпе послышался шепот. Без сомнения, они были удивлены не меньше Джона. Он думал, что Сибилла не будет торопиться, возможно, выберет мужа из Франции или Англии, который мог бы принести отчаянно необходимые деньги и людей в Королевство. Джон заметил, как некоторые неженатые бароны в толпе подались вперед в предвкушении, надеясь, что она выберет их.

— Я выбираю… — в уголке губ королевы заиграла улыбка, — властителя Аскалона и Яффы!

— Нет, — пробормотал Джон себе под нос.

По толпе прокатились вздохи изумления.

— Восстань, Ги де Лузиньян! — продолжала Сибилла, словно не замечая вызванного ею смятения. — Присоединяйся ко мне.

С широкой улыбкой на лице Ги встал и прошел сквозь колоннаду, отделявшую толпу от алтаря и хоров. Из рядов баронов донеслись разрозненные крики «Нет!» и «Этого не может быть!». Ги остановился перед Сибиллой, и она властно кивнула Ираклию. Патриарх вынес вторую корону. Сибилла взяла ее и подняла над головой Ги.

— Стойте! — крикнул Раймунд. Он шагнул вперед и вцепился в одну из тонких, изукрашенных колонн. — Ты не смеешь, Сибилла! Ты же поклялась!

— Я клялась развестись с мужем, и я развелась. Но я не клялась, что не выйду за него снова. — Она возложила корону на чело Ги. — Ги де Лузиньян, я провозглашаю тебя королем Иерусалима!

Лицо Раймунда побагровело от ярости. Он рванулся к Сибилле, но двое его людей удержали его.

— Этому не бывать! — выкрикнул он, развернулся и вылетел из церкви.

Джон зорко отметил тех, кто последовал за ним: Балиан д’Ибелин, Реджинальд Сидонский и, после секундного колебания, Онфруа де Торон. Если Джон хотел расстроить замысел Сибиллы, ему нужны были эти люди. Он поднялся и направился к ночной лестнице в глубине алтарной части.

— Архидиакон! — прошипел кантор. — Служба еще не окончена.

Джон не остановился. У него были дела поважнее.

***

Крест, висевший на шее Джона, поблескивал в свете полумесяца, пока он ждал у ворот аббатства на горе Сион. Одной рукой Джон сжимал крест, в другой держал шестопер. Было уже за полночь. Изнутри аббатства доносилось пение братьев, служивших полунощницу.

Из темноты возникла фигура — человек в черном плаще с капюшоном, в сопровождении двух воинов в кольчугах. Хватка Джона на шестопере стала крепче.

— Кто идет? — спросил он так громко, как осмелился.

— Это я. — Голос принадлежал Раймунду.

— Тебя видели, когда ты покидал дворец?

— Думаю, нет.

— Хорошо. — Джон тихо постучал в ворота: два удара, затем еще один, и еще три. Ворота приоткрылись. — Королева в Наблусе, — прошептал Джон, и Аэстан распахнул ворота. Сержант был в кольчуге, с мечом в руке. — Аэстан проводит тебя в крипту, — сказал Джон Раймунду. — Твои люди могут подождать во дворе. Остальные скоро присоединятся, если на то будет воля Божья.

Следующим пришел Балиан. Он с улыбкой поприветствовал Джона и скользнул в ворота. Затем появился Реджинальд.

— Я слишком стар для этих пряток по темным углам, — проворчал он в качестве приветствия. Немногие волосы, оставшиеся у бывшего мужа Агнес, давно поседели.

— Я рад, что ты пришел, — сказал ему Джон.

— Хмф. Онфруа здесь?

— Скоро будет.

— Молю Бога, чтобы так, иначе ты рискуешь нашими шеями зря. — Реджинальд вошел внутрь, оставив Джона ждать.

Братья закончили петь полунощницу, а Онфруа все не было. Джон начал мерить шагами двор. Наконец, он услышал шаги. К воротам приближалась одинокая фигура. Человек шагнул в полосу лунного света, осветившего мясистые щеки и слабый подбородок. Онфруа. Он больше походил на зажиточного купца, чем на короля, но все их надежды теперь покоились на нем.

— Слава Богу, ты пришел, — приветствовал его Джон.

— Джон, я должен…

— Лучше поговорим внутри.

Как только они оказались за воротами, Джон повернулся к Аэстану.

— Смотри в оба. Никто не должен войти. Никто.

— Слушаюсь, домне.

Джон провел Онфруа через двор в церковь. В мерцающем свете свечи на алтаре плясали темные тени. Джон взял свечу и повел их вниз по узким ступеням под апсидой. Внизу они очутились в туннеле, прорубленном в скале, на которой была построена церковь. Джон двинулся вперед, пригибаясь, чтобы не удариться головой. Через несколько футов показалась дверь. Охранявший ее человек кивнул Джону и распахнул ее. Джон и Онфруа вошли в крипту церкви. Это была небольшая комната с погребальными нишами в стенах. Половина из них была занята каменными саркофагами с останками бывших настоятелей. Однажды и Джон будет похоронен рядом с ними.

Но сегодня его дело было с живыми. Раймунд, Балиан и Реджинальд ждали у каменного стола. Когда стражник закрыл дверь, все взгляды обратились к Джону. Он их созвал. Ему и говорить первому. Он глубоко вздохнул.

— Благодарю всех, что пришли. Вы знаете, зачем я вас позвал. Мы согласились сделать Сибиллу королевой при условии, что Ги не взойдет на трон рядом с ней. Она нарушила данное нам обещание. Мы не можем допустить, чтобы это бесчинство осталось без ответа. Королевство в большей опасности, чем когда-либо, а Ги — не тот человек, что сможет защитить его от Саладина.

Все, кроме Онфруа, кивнули.

— Достоин или нет, но Ги коронован, — сказал он.

— Пустой жест, — ответил Джон. — Пока он снова не женится на Сибилле, он не король. Мы не должны допустить этого брака.

Реджинальд потер лысину.

— Она теперь королева. Та церемония была вполне законной. И мы обещали, что она сама выберет себе мужа. Мне это нравится не больше, чем тебе, Джон, но если мы выступим против нее, мы совершим государственную измену.

— Нет, — сказал Раймунд. — Мы защитим Королевство. Джон прав, Ги — никудышный вождь. Он меняет свое мнение с каждым дуновением ветра. Если мы позволим ему остаться на троне, мы предадим нашу клятву защищать народ.

Реджинальд переводил взгляд с Раймунда на Джона.

— Что ты предлагаешь нам делать? Восстать? Мы не осмелимся. Саладин теперь правит Мосулом.

— Тем более нужно действовать сейчас, — быстро возразил Джон. — Саладин идет на Иерусалим. Ты хочешь, чтобы Ги командовал, когда он придет?

— Перемирие продлится еще два года, — заметил Онфруа.

— Когда Ги был регентом, не прошло и двух месяцев, как он натравил Рено нарушить наш договор с Саладином. Хотите рискнуть, чтобы это повторилось?

— Какая у нас альтернатива? — заговорил теперь Балиан. — Снова Раймунд в регенты?

Раймунд покачал головой.

— Я не стремлюсь к власти, да и прав у меня нет.

— У Онфруа есть. — Джон повернулся к юноше. — Ты женат на сестре Сибиллы, Изабелле. Твои предки верой и правдой служили Королевству с самого его основания. На троне должен быть ты.

На слова Джона ответила тишина. Он отступил от стола. Свое слово он сказал. Теперь дело было за ними.

Реджинальд снова потер голову. Он повернулся к Онфруа.

— Я знал твоего деда, коннетабля Онфруа. Он был великим воином и честным человеком. Если в тебе есть хоть половина его качеств, ты будешь достойным королем. Если ты заявишь права на трон, я поддержу тебя, Онфруа.

— И я тоже, — эхом отозвался Балиан. Раймунд согласно кивнул. Все взгляды обратились к Онфруа.

— Я… я не знаю, — выдавил он. — Коронована Сибилла, а не Изабелла.

— И какой королевой будет Сибилла? — потребовал ответа Раймунд. — Она отняла у тебя твои родовые земли и отдала их Жослену. Ты позволишь ей опозорить твою семью?

— Мне возместили потерю Торона.

Реджинальд хмыкнул.

— Золотом. Так твоя честь продается?

Онфруа ощетинился.

— Не тебе говорить мне о чести, старик. Рено — мой тесть, и он поддерживает королеву. Ты хочешь, чтобы я пошел против своей родни? Об этой чести ты говоришь?

— А как же твоя жена, моя падчерица? — спросил Балиан. — Она тоже твоя родня. Ты откажешь ей в троне, который по праву принадлежит ей?

Онфруа ничего не ответил. Он начал теребить застежку своего плаща.

— Говори же, человек! — поторопил его Реджинальд.

— Я пытался сказать тебе раньше, Джон. Я… я не могу. Сибилла и Ги коронованы перед лицом людей и Бога. Не мне отменять то, что сделал Бог. — Он взял со стола свечу и вышел из комнаты. Джон слышал эхо его шагов на ступенях, ведущих из крипты.

Реджинальд кхыкнул.

— Может, оно и к лучшему. Мальчик не в деда пошел. Хребта у него нет. — Реджинальд накинул капюшон своего плаща. — Я отправляюсь спать, господа. Завтра мне рано вставать, чтобы лизать королевскую задницу Ги.

— Реджинальд говорит правду, — сказал Балиан. — Мы все должны примириться с королем. — Он последовал за Реджинальдом.

Раймунд положил руку на плечо Джона.

— Ты пытался, Джон.

— Я проиграл. Что будешь делать ты?

— Я не присягну на верность Ги, какие бы угрозы он ни изрекал.

— Будут не только угрозы. Он придет за тобой.

— Мой замок в Тивериаде крепок.

— Но не настолько, чтобы выстоять против армии Королевства. Тебе нужны союзники. — Джон глубоко вздохнул, ибо то, что он собирался сказать, было государственной изменой. Но другого пути он не видел. — Саладин поддержит тебя.

Раймунд посмотрел на него так, словно получил пощечину.

— Нет, Джон. Я не предам Королевство.

— Я и не прошу тебя об этом. Заключи союз с Саладином, чтобы защитить свои земли, только и всего.

Раймунд потер бороду.

— Я подумаю. А ты, Джон?

— В Иерусалиме для меня будущего нет. Сибилла желает мне смерти, она этого и не скрывает. Я пойду с тобой, если ты позволишь.

— В моем доме тебе всегда рады. — Раймунд заставил себя улыбнуться. — Возможно, удача нам еще улыбнется. Как сказал Онфруа, до конца перемирия с Саладином еще два года. За два года многое может случиться.

Январь 1187 года. Дамаск

— Твой сын аз-Захир пишет из Алеппо, что на севере собираются сельджуки, малик.

Юсуф отвернулся от окна своего личного кабинета. Его секретарь сидел перед ним, скрестив ноги, с письменным прибором на коленях.

— Что еще, Имад ад-Дин?

— Халиф ан-Насир прислал посланника, чтобы поздравить тебя с верховной властью над Мосулом и призвать к войне с франками.

— Ха. Хочешь сказать, чтобы я послал дары, которые он считает своими по праву.

— Как скажешь, малик. Твой брат пишет из Египта. На западе движутся Альмохады. Они угрожают отбить Триполи.

— Падет так падет. Передай моему брату, что мир с халифом Альмохадов важнее Триполи.

— А остальное, малик? Сельджукское войско насчитывает тысячи. Может, лучше отложить твое паломничество в Мекку, пока границы не будут в безопасности?

— Нет. Я и так слишком долго откладывал.

Хадж был обязанностью, которую каждый мусульманин должен был исполнить хотя бы раз в жизни. Лучшего времени, чем сейчас, не будет. До конца перемирия с франками оставалось еще два года. После этого он пойдет на войну. Но сначала Юсуф хотел получить благословение Аллаха. Он уже был облачен в одеяние паломника — сандалии и ихрам, нечто вроде тоги, состоящей из двух белых полотнищ, скрепленных на поясе кушаком. Ихрам должен был показывать, что все паломники равны перед Аллахом. Он также был напоминанием о необходимости сосредоточиться на чистых помыслах. Юсуфу не следовало заниматься в нем государственными делами, но выбора у него не было. Он был правитель. И не мог сбросить с себя бремя ответственности так же легко, как царские одежды.

— Напиши аз-Захиру, — сказал он Имад ад-Дину. — Передай, что если сельджуки выступят против нас, он должен дождаться подкрепления, прежде чем атаковать. Эль Маштуб поведет армию Дамаска на север, чтобы усилить его. Что до посланника халифа, с ним встретится мой сын аль-Афдаль. Проследи, чтобы он отправил посланника в путь с подобающими дарами. Пятидесяти коней и сотни шелковых одеяний будет достаточно.

— Слушаюсь, малик.

— Что-нибудь еще? — спросил Юсуф, и секретарь покачал головой. — Тогда ступай.

Юсуф вернулся к окну. Был ясный зимний вечер, и он видел стены и равнину за ними, где в сумерках мерцали сотни костров. Мужчины и женщины из таких далеких мест, как Хомс и Эдесса, пришли, чтобы присоединиться к царскому каравану. Завтра Юсуф поведет их на юг по дороге паломников. Близ Дамаска она была мощеной, но на остальном пути представляла собой не более чем тропу в пустыне, протоптанную бесчисленными ногами за бесчисленные годы. Крепости вдоль пути, многие еще римских времен, давали кров и воду. Они пройдут через Мафрак, Эз-Зарку, Джизу и Калат-эль-Хасу. Они проедут в двадцати милях от замков крестоносцев Керака и Шобака, прежде чем достичь Айлы. Даже с учетом зимних дождей, которые каждый год превращали дно великого Вади-эль-Хаса к югу от Керака в море грязи, путешествие займет не более двух недель. Из Айлы Юсуф со своей личной охраной сядет на корабль и за неделю спустится по Красному морю до порта Джидда. Оттуда до Священного города было два дня пути. Он прибудет за неделю до начала празднеств, связанных с хаджем. Юсуф выбрал морской путь, чтобы сэкономить время. Он уже отправил большую часть своего двора, включая сестру Зимат и двух ее старших дочерей, вперед с караваном под предводительством аль-Мукаддама. Они пойдут более безопасным сухопутным путем, повернув на юг от Маана, а не в сторону Айлы.

— Любимый. — В дверях его кабинета стояла Шамса. Ее кафтан из облегающего красного шелка подчеркивал все еще стройную и подтянутую фигуру, несмотря на то, что она родила ему двух сыновей и трех дочерей. А в ее темных глазах все еще была та смесь вызова и притяжения, что когда-то привлекла его к ней. Она подошла и положила голову ему на плечо. — Я буду скучать, любовь моя.

— Я вернусь прежде, чем на полях созреет ячмень.

— Ты слишком торопишься. Красное море опасно. Имад ад-Дин говорит о пиратах, о скрытых рифах, что вспарывают днища кораблей.

— Если ты хочешь увидеть меня скорее, то должна радоваться выбранному мной пути. Путешествие по морю сэкономит мне две недели.

Она обвила его талию руками.

— Ты мог бы остаться.

— Меня не будет всего два месяца. — Два месяца свободы от ежедневного бремени правления. На пути в Мекку он будет лишь одним из паломников. При этой мысли напряжение в животе начало спадать. Он поцеловал Шамсу в лоб. — Я и дольше отсутствовал в походах. Почему ты сейчас так не хочешь меня отпускать?

— Возможно, потому, что на войну ты идешь лишь с неохотой, — надула она губы. — Ты мог бы хотя бы притвориться, что будешь скучать.

— Ты могла бы поехать со мной, Шамса.

Ее носик сморщился.

— Я была на хадже с отцом, сразу после того, как стала женщиной. Никогда не забуду эти толпы — тысячи потных мужчин, сбившихся в кучу под палящим зноем пустыни. Мне казалось, людей было больше, чем звезд на небе. Во время побивания камнями дьявола один мужчина промахнулся мимо столба, и его камень угодил мне в лицо. У меня несколько недель не сходил синяк.

Рами аль-Джамарат, побивание камнями дьявола, совершалось в память об испытаниях, выпавших на долю Авраама на пути к жертвоприношению его сына Исаака. Легенда гласила, что когда Авраам покидал город Мина, всего в нескольких милях к востоку от Мекки, он подошел к скалистому ущелью, где у каменного столба ему явился дьявол. Авраам бросил семь камней, чтобы отогнать его. Дьявол снова явился у другой груды камней, а затем еще раз. Каждый раз Авраам отгонял его семью камнями. Этот ритуал совершался на третий день хаджа, а затем и в последующие дни. Это была одна из самых опасных частей паломничества, как из-за давящих толп, так и из-за летящих камней.

Юсуф нежно коснулся щеки Шамсы.

— Сейчас никто не посмеет бросить в тебя камень.

— Возможно, и нет, но даже ты не сможешь защитить меня от палящего солнца или смрада толпы. Я останусь. — Ее рука скользнула вниз по его боку, и она начала развязывать кушак, поддерживавший нижнюю часть его ихрама. — Придется дать тебе причину поскорее ко мне вернуться.

Он поймал ее руку.

— На мне ихрам. Мои мысли должны быть об Аллахе.

Шамса лукаво улыбнулась.

— Скоро ты будешь благодарить его. — Она поцеловала его в шею, заканчивая развязывать кушак. Она поцеловала его в грудь, затем в живот, опускаясь перед ним на колени.

В дверь постучали.

— Проклятье! — выругался Юсуф. — Неужели они не оставят меня в покое ни на мгновение?

Шамса поднялась.

— Я буду ждать тебя, — сказала она, скрываясь в его спальне.

Юсуф закрепил ихрам на талии.

— Войдите!

— Малик. — Лицо Имад ад-Дина было бледным. Он сжимал в руке клочок бумаги. — Прости, что беспокою. — Он протянул бумагу.

Челюсти Юсуфа сжались, пока он читал.

— Я сам убью этого ублюдка! Клянусь.

— Кого? — В дверях спальни стояла Шамса. — Что случилось?

Юсуф был слишком зол, чтобы говорить. Ответил Имад ад-Дин:

— Тот, кого зовут Волком, напал на караван паломников из Дамаска. Аль-Мукаддам и его люди отбились, но с большими потерями. Рено бросил пленников в подземелья Керака. Многих других он изнасиловал и убил… — Голос Имад ад-Дина оборвался.

— Моя сестра была среди них. — Голос Юсуфа был ровным. — Зимат мертва.

Шамса подошла к нему.

— Мне жаль, любовь моя.

Юсуф отстранил ее.

— Сейчас не время для скорби. Резня, устроенная Рено, нарушила наше перемирие с франками. Имад ад-Дин, разошли письма во все уголки царства. Передай моим эмирам, чтобы шли сюда со всеми своими людьми. Хадж подождет. Летом мы идем на войну.

***

Июль 1187 года. Ла-Сефори

Сержанты в кольчугах и местные христиане в кожаных жилетах или стеганых куртках неохотно расступались перед Джоном и Раймундом, въезжавшими в христианский лагерь в Ла-Сефори. Сарацины перешли Иордан, и могучее войско собралось, чтобы встретить их. Сердитые лица воинов освещались трепетным светом костров. Одни плевали, когда Раймунд проезжал мимо. Другие бормотали проклятия. Двое ломбардцев сотворили дурной знак, соединив большой палец с указательным и потрясая ими в воздухе.

— Смотрят на меня так, будто я сам перебил тамплиеров, — пробормотал Раймунд. — Крессон — не моя вина. Если бы Жерар не был таким безрассудным глупцом…

Джон положил руку на плечо Раймунда. Ропот среди воинов стал громче.

— Лучше держи такие мысли при себе, — тихо сказал он.

Правы они были или нет, но эти люди винили Раймунда в резне при Крессоне. Говорить дурно о тех, кто там погиб или попал в плен, было не лучшей идеей.

Это была неожиданная катастрофа. Три месяца назад, когда Ги собрал войско, чтобы заставить Раймунда признать его королем, Раймунд обратился за поддержкой к Саладину. Саладин послал своего сына аль-Афдаля с несколькими тысячами воинов. Раймунд никогда не собирался выводить сарацин на битву против своих братьев-франков. Они были лишь козырем в торге, не более, способом заставить Ги отступить.

Но все пошло наперекосяк. Раймунд разрешил аль-Афдалю пройти через его земли для разведки. На обратном пути отряд тамплиеров и госпитальеров напал на них у Крессона. Великий магистр тамплиеров, Жерар, повел рыцарей в атаку, оставив позади пехоту. Но отступление аль-Афдаля было притворным. Сарацины развернулись и поочередно вырезали обе части франкского отряда. Погиб каждый рыцарь, среди них — и великий магистр госпитальеров. Жерара взяли в плен. Когда через несколько недель его выкупили, он вернулся в Королевство, кипя яростью против Раймунда и виня его в катастрофе. И не он один требовал головы Раймунда.

Теперь сарацины вторглись с армией, какой Джон еще никогда не видел. Раймунд отбросил свою ненависть к Ги и повел своих людей, чтобы присоединиться к христианскому войску в Ла-Сефори. Джон поехал с ним. Судя по убийственным взглядам, которыми их провожали, они вполне могли ехать на верную смерть. Они миновали лагерь и оказались у подножия холма, на котором стоял приземистый донжон. Они спешились, и Джон передал поводья Аэстану.

— Вряд ли вас ждет теплый прием, домне, — тихо сказал сержант. — Еще есть время уехать. Могли бы доскакать до побережья, сесть на корабль и вернуться на родину.

— Мы нужны здесь.

— Надеюсь, король Ги думает так же. Если тебя повесят, я позабочусь, чтобы тебя похоронили как следует.

Джон последовал за Раймундом вверх по холму. Дюжина королевских воинов, на чьих сюрко был вышит золотой иерусалимский крест, охраняла вход в донжон. Их капитан сплюнул к ногам Раймунда.

— Оружие, милорды. — Последнее слово он произнес так, словно оно отдавало дерьмом.

Раймунд отстегнул пояс с мечом, а Джон отдал свой шестопер. Стражник провел их в донжон и вверх по узкой лестнице к толстой, окованной железом двери. Стражник постучал, и дверь приоткрылась.

— Раймунд из Триполи к королю.

Наступила короткая пауза, во время которой Раймунд наклонился к Джону.

— Мы должны совладать со своими страстями, — прошептал он. — Мы здесь, чтобы сражаться в защиту Королевства. Ничто другое не имеет значения.

Дверь распахнулась. Джону пришлось пригнуться, чтобы пройти в низкий дверной проем. Внутри, во главе длинного стола, уставленного едой и питьем, сидел Ги. Слева и справа от него, все лицом к двери, сидели его брат Амальрик, Рено, Онфруа де Торон, Реджинальд Сидонский, Жерар де Ридфор и Вильгельм Монферратский, известный как Вильгельм Старый, чтобы отличать его от сына с тем же именем. Он сражался во Втором крестовом походе и в прошлом году вернулся, чтобы снова вступить в бой. Это был невысокий, коренастый мужчина с румяным лицом и волосами такими светлыми, что они казались почти белыми.

Жерар, великий магистр тамплиеров, первым нарушил молчание:

— Так крессонский мясник все же осмелился явиться.

Раймунд проигнорировал его.

— Я пришел сражаться за Королевство.

— Если хотел сражаться, надо было оставаться в Тивериаде, — сказал Рено. — Саладин сейчас там, осаждает твою жену. Похоже, ты снова бежишь с поля боя, Раймунд.

Челюсти Раймунда сжались, но он подавил гнев и сумел ответить спокойным голосом:

— Мои люди не принесли бы пользы, запертые в замке.

— Значит, ты признаешь, что бежал. — Рено повернулся к Ги. — Жерар прав. Тебе следует вздернуть его, ваша милость, его и его саксонского прихвостня. Они предатели.

— Предатели? — возмутился Джон. — Это ваше безумие поставило под угрозу все королевство, Рено. Если бы ты не нарушил договор, напав на караван паломников, у нас все еще был бы мир.

— Тебе бы этого хотелось, не так ли? — ухмыльнулся Рено. — Мира с твоим другом Саладином.

— Уж лучше, чем война, которая может уничтожить всех нас, — вставил Раймунд.

— Рано или поздно нам придется с ними сразиться. Не все из нас готовы преклонить колено перед Саладином. — Рено посмотрел на Джона. — Или нагнуться перед ним.

Руки Джона сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Ему бы хотелось избить Рено до бесчувствия, но это вполне могло закончиться для Джона петлей на шее. Он стиснул зубы, не доверяя себе говорить.

Рено поднялся и обошел стол, чтобы встать перед Джоном. Он наклонился близко, и Джон почувствовал запах вина из его рта и жира, стекавшего в его седую бороду во время еды.

— Ты ведь любишь этих песчаных дьяволов, да, сакс? Я нашел твою сарацинскую шлюху, когда грабил караван. Она говорила о тебе, когда молила о пощаде. Сказала, что ты ее выкупишь. Как там ее звали?

— Зимат, — прорычал Джон сквозь зубы.

Рено ухмыльнулся.

— Ах, да. Точно. — Он наклонился и прошептал Джону на ухо: — Если бы она не упомянула тебя, я, может, и пощадил бы ее. Я изнасиловал эту суку, прежде чем выпотрошить.

Джон врезался плечом в грудь Рено и отшвырнул его на стол. Тарелки и кубки с грохотом полетели на пол, пока двое мужчин боролись. Руки Джона сомкнулись на горле Рено. Рено ударил его головой, и Джон отшатнулся.

— Довольно! — крикнул Ги. — Стража!

Джон проигнорировал его. Он поднял кулаки и рванулся к Рено, но не успел добежать, как его схватили сзади. Двое стражников оттащили его через всю комнату; третий приставил нож к его горлу. Джон перестал вырываться.

Рено ткнул в него толстым пальцем.

— Видите! Он — демон. Его следует повесить как предателя.

— Сядь, Рено! — приказал Ги. Он обошел стол и встал перед Раймундом и Джоном. — Я рад, что вы пришли, вы оба. Нам дорог каждый человек. Но я не приму вас, если вы не готовы служить. Мне нужны ваши клятвы.

Раймунд и Джон опустились на колени и сложили руки перед собой, словно в молитве. Они произнесли в унисон:

— Клянусь верой своей, что буду верен тебе, король Ги, любить то, что любишь ты, и отвергать то, что отвергаешь ты, согласно законам Божьим и мирскому порядку. Мои люди, мой меч и рука, что его держит, — твои.

— Я принимаю вашу верность. — Ги вернулся на свое место за столом. — Вы, должно быть, голодны после дороги. Садитесь.

Для Джона и Раймунда освободили место в конце стола, рядом с лысым Реджинальдом Сидонским. Вошли слуги, чтобы убрать беспорядок и принести еще еды и вина. Жареный ягненок был жестким, а вино — кислым, но и то, и другое было как нельзя кстати.

— Раймунд! — позвал Ги с другого конца стола. — До вашего прибытия мы обсуждали поход на Тивериаду. Ты знаешь эти земли лучше любого из нас. Что скажешь?

— Я бы не советовал, ваша милость.

— Ты хочешь оставить Тивериаду врагу? — возмутился Жерар. — Он осуждает себя собственными словами, ваша милость.

— Хватит, Жерар! — рявкнул Ги. — Я его выслушаю.

— Вот уже двадцать лет, а то и больше, — начал Раймунд, — я сражаюсь с армиями ислама, но никогда не видел силы, равной той, что Саладин привел против нас. У него более двенадцати тысяч мамлюков, и столько же бедуинов и туркмен. Нам пришлось опустошить все наши гарнизоны, чтобы собрать войско, способное ему противостоять. Если мы потерпим поражение, защищать Королевство будет некому.

Джон кивнул.

— Дело не только в размере вражеского войска. Мы с Раймундом только что вернулись из Тивериады. Саладин контролирует южную дорогу, вдоль долины. Нам придется идти по северной дороге — пятнадцать миль по безводной земле с редкими колодцами. Если мы останемся здесь, войску Саладина придется проделать этот путь. Они устанут, их кони будут измучены жаждой и ослабнут. Если же выступим мы, страдать придется нам. Мы должны остаться в Ла-Сефори. Саладин снова отступит, как и в прошлый раз.

— Я помню, что было в прошлый раз. — Рено повернулся к Ги. — Вы не вступили в бой, ваша милость, и это стоило вам регентства. Балдуин сослал вас в Аскалон. Раймунд противился вашей коронации. Теперь он пытается выставить вас дураком, подорвать ваше правление и лишить вас шанса на славу.

— Он заключил договор с неверными, — добавил Жерар. — Он пустил сарацин на свои земли. Он виновен в том, что случилось при Крессоне!

— И я пришел, чтобы смыть пятно того дня со своей чести, — чопорно произнес Раймунд. Он наклонился над столом, чтобы встретиться взглядом с Ги. — Я жажду победы не меньше любого другого, ваша милость. Но скольким вы готовы рискнуть, чтобы ее добиться? Если мы потерпим поражение, Королевство падет. Не сомневайтесь в этом, ваша милость.

— Мы не проиграем! — настаивал Рено. — Войско Саладина огромно, да, но и наше тоже. Мы никогда прежде не собирали столько людей — тысяча двести рыцарей, более восьми тысяч легкой кавалерии и почти десять тысяч сержантов. Мы не должны допустить, чтобы они пропали даром.

Раймунд открыл было рот, чтобы ответить, но Ги поднял руку, заставляя его замолчать.

— Я достаточно слышал. — Король сделал большой глоток вина. — Вы высказали свои доводы. Теперь я хочу услышать ваш совет. Кто за поход на Тивериаду?

— Мы должны атаковать, ваша милость, — объявил Жерар.

— Так и есть, — согласился Рено.

Юный Онфруа согласно кивнул.

— Как говорит мой тесть.

Ги подождал мгновение, но больше никто не проронил ни слова.

— А кто против?

Первыми заговорили Раймунд и Джон. Реджинальд присоединил свой голос к их, и, к удивлению Джона, то же сделал и коннетабль Амальрик. Последним высказался Вильгельм Старый.

— Я сражался во Втором крестовом походе, ваша милость. Я видел, что может сделать с войском нехватка воды. Я говорю, мы должны остаться здесь. Если Саладин хочет битвы, пусть придет к нам.

— Пятеро против троих, ваша милость, — сказал Раймунд. — Выбор очевиден.

Рено покачал головой.

— Ты король, Ги. Твой долг — вести за собой, а не считать голоса. Решение за тобой.

Ги облизнул губы.

— Мы останемся.

***

Джон резко проснулся. Кто-то кричал у его шатра.

— Поднимайте свои ленивые задницы! — Мужчина ударил мечом по щиту. — Вставать, я сказал! Выступаем на рассвете!

Джон вышел наружу. Только-только светало, и горизонт на востоке окрашивался в багрово-лиловый цвет, словно синяк. Он огляделся. Прошлой ночью, куда ни глянь, стояли шатры, их очертания серебрились в лунном свете. Теперь равнина вокруг Ла-Сефори была почти пуста. Воины перекликались, убирая оставшиеся шатры. Другие надевали доспехи или точили мечи. В центре лагеря ревели костры. Джон почувствовал запах пекущегося хлеба. У него заурчало в животе. Он заметил Аэстана, шагавшего к нему.

— Утро доброе, домне. — Сержант протянул Джону кусок дымящегося хлеба.

— Почему мы сворачиваем лагерь?

— Будь я проклят, если знаю. Я крепко спал, когда этот ублюдок начал орать у моего шатра. Я чуть было не выпустил ему кишки, но он был в полной кольчуге.

— Чей герб он носил?

— Рено.

Джон почувствовал, как у него засосало под ложечкой.

— Помоги мне с доспехами, Аэстан.

Облачившись, Джон направился к донжону. Он уже подошел к холму, на котором тот стоял, когда увидел Раймунда, спускавшегося ему навстречу. Лицо властителя Триполи было мрачным.

— Клянусь волосатыми яйцами дьявола! — выругался он. — Из всех безмозглых, бессмысленных…

— Мой господин, — приветствовал его Джон.

— Джон. Начинай молиться, друг.

— Тивериада?

Раймунд кивнул.

— Мне все рассказал король. Жерар и Рено пришли к нему поздно ночью. Они убедили его выступить. Похоже, они потратили золото, которое король Англии Генрих прислал на крестовый поход. Они наняли на него еще воинов. Жерар убедил Ги, что если они не предъявят ничего за потраченные монеты, то им несдобровать, когда Генрих наконец прибудет. Ги может даже лишиться трона.

— Он его лишится с той же уверенностью, если Саладин нас разобьет.

— Я знаю, Джон, но его не переубедить. Клянусь его ногтями! Не могу поверить, что я преклонил колено перед этим бесхребетным ублюдком. — Он глубоко вздохнул. — Может, на то воля Божья, как настаивает Жерар. Может, мы снова одержим победу, как при Монжизаре.

— Может быть. — Джон посмотрел вверх, где в небе кружили вороны. — А может, мы все станем кормом для ворон, не успеет закончиться этот день.

***

— Рога Хаттина, — объявил Раймунд.

Вдалеке два круглых холма с седловиной между ними возвышались над окружающей равниной. Их крутые склоны были покрыты чахлым кустарником.

— По ту сторону земля спускается к озеру, до него три мили.

Джон кивнул. Во рту у него пересохло, язык прилипал к небу. Войско шло весь день, пока летнее солнце палило сверху, превращая безводную равнину вокруг в море миражей. Сарацины непрерывно их донимали, роясь вокруг двухмильной колонны и заполняя небо стрелами. Погибших было немного, но марш замедлился до черепашьего шага, поскольку пехотинцы сбились в кучу и тащились, сомкнув щиты. Деревни, которые они проходили, были сожжены дотла. Когда воины подходили напоить коней, они находили в колодцах трупы собак. Джон допил последнюю воду, не пройдя и половины пути до Тивериады. К середине дня его конь был весь в пене, а у него самого раскалывалась голова. Некоторые воины так отчаялись от жажды, что у третьего колодца вытащили мертвых животных и напились. Не прошло и мили, как им стало дурно, и они падали на колени у дороги, чтобы их вырвало.

День наконец начал остывать, когда солнце опустилось к горизонту, отбрасывая длинные тени. Они почти достигли Рогов, когда Вильгельм Монферратский прискакал вдоль колонны, чтобы присоединиться к ним в авангарде.

— Ги приказал остановиться, — сказал старый крестоносец.

— Почему? — потребовал ответа Раймунд.

— Он не счел нужным поделиться со мной своими соображениями.

— Мы не можем останавливаться, — сказал Джон. — Мы должны добраться до озера.

— Я поговорю с ним, — сказал Раймунд.

— Я с тобой.

Они поскакали рысью вдоль колонны туда, где развевалось королевское знамя. Они застали Ги, нервно облизывающего губы, пока Рено и Реджинальд Сидонский орали друг на друга.

— Ты что, слепой, или просто дурак? — ревел Реджинальд. Он указал на горизонт. — Озеро там! Мы не можем сейчас останавливаться. — Он замолчал, когда приблизились Джон и Раймунд.

— Почему мы остановились, ваша милость? — спросил Раймунд.

Ответил Рено:

— Мы не доберемся до озера до заката. Лучше разбить лагерь до наступления темноты.

— Нет. Реджинальд прав. Мы должны идти дальше.

Рено ухмыльнулся.

— Боишься ночи под звездами, Раймунд?

За него ответил Джон:

— Люди и лошади хотят пить. Если мы будем ждать до завтра, они будут не в состоянии сражаться.

— Я и пытался ему это сказать, — проворчал Реджинальд.

— Ты хочешь, чтобы мы брели в темноте? — спросил Рено. — Мы угодим прямиком в сарацинскую засаду.

Джон покачал головой. Не было смысла пытаться вразумить этого глупца. Он повернулся к королю.

— Ваша милость?

Ги облизнул губы.

— Мы останавливаемся.

— Но, мой господин… — начал Реджинальд.

— Я принял решение. — Ги возвысил голос. — Разбить лагерь! Где мои оруженосцы? — Он повел коня прочь от колонны. Рено последовал за ним.

Реджинальд сплюнул пыль.

— Это безумие.

— У нас нет выбора. — Раймунд поморщился. — Ги — наш король. Мы поклялись следовать за ним.

— Прямиком в ад, — пробормотал Джон.

Июль 1187 года. Рога Хаттина

Ночь была темна; луна — лишь тонкий серп на небе. В лагере стояла тишина, нарушаемая лишь слабым шорохом — это восточный ветер пробегал по шатрам мамлюков, бедуинов и туркмен. Но Юсуф не мог уснуть. Он никогда не мог спать в ночь перед битвой. Он стоял у своего шатра, разбитого на хребте с видом на равнину, где расположились франки. Юсуф видел их белые шатры, озаренные адским красным светом от горящих вокруг них кустарников. Дым не даст франкам уснуть, оставив их наедине с муками жажды. Поджечь кусты было идеей Убады. Племянник Юсуфа вырос в ценного командира. Завтра он будет командовать правым крылом армии.

Неподалеку Юсуф услышал мерный скрежет точильного камня о сталь. Он знаком велел Сакру остаться и прошел среди роскошных шатров своих эмиров, пока не нашел источник звука. Аль-Афдаль сидел у своего шатра с мечом в руке. Юсуф остановился в тени соседнего шатра и стал наблюдать за сыном. У аль-Афдаля были узкие, как у отца, плечи, но сильные руки и хорошо развитые предплечья. У него были острые скулы матери, теперь покрытые редкой юношеской бородой. Его сыну было почти шестнадцать. Когда он успел стать мужчиной? Юсуф нахмурился. В детстве он сам мало видел отца и обижался на отстраненность Айюба. Но со своими сыновьями он был не лучше. Нет, он был хуже. Не было времени. Ему нужно было править царством.

Возможно, еще не слишком поздно. Юсуф вышел из тени.

— Не спится?

Аль-Афдаль вздрогнул и поднял голову. Он отложил меч в сторону.

— Отец. Я… я хотел убедиться, что мой клинок острый.

Сухая трава захрустела под Юсуфом, когда он сел.

— Ты хорошо показал себя при Крессоне, сын мой. Я горжусь тобой.

— Я убил пятерых. — Это не было хвастовством. Голос аль-Афдаля был тихим, а взгляд устремлен на луну. — Последним был пехотинец, один из их сержантов. Я ударил его сзади, когда он бежал. Он упал, и я спешился, чтобы добить его. Он перекатился на спину… — Аль-Афдаль умолк. Он глубоко вздохнул. — Он был не старше меня. Когда я занес меч, он умолял меня пощадить его. «Прошу! Прошу!» Это были его последние слова.

Юсуфу хотелось обнять сына за плечи, прошептать слова утешения, но он не мог. Его сын теперь был мужчиной. Вместо этого Юсуф взял меч сына и точильный камень. Он проверил остроту лезвия большим пальцем и начал точить его долгими, привычными движениями.

— Я убил своего первого человека, когда мне было десять.

Аль-Афдаль с любопытством поднял глаза.

— Это было в Дамаске. Огромное войско франков пришло из-за моря, чтобы осадить город, но мы их отбили. Мой отец выехал с другими воинами, чтобы преследовать отступающих франков. Его сбили с коня, и мы с братом Тураном выехали, думая спасти его.

— Вы спасли его?

Юсуф покачал головой.

— Я был глупым ребенком, игравшим в войну. Если бы не мой брат, я бы погиб. — Юсуф резко замолчал. Он не думал о Туране уже много лет. Воспоминание вызвало тошноту. «Прости меня, брат.»

— А тот человек, которого ты убил? Ты помнишь его?

— Это был старик с тощими руками и длинной белой бородой. Одежда его была немногим лучше лохмотьев, и он сражался вилами. У него был рот, полный коричневых, гнилых зубов. Я раскроил ему череп мечом… — Если он закрывал глаза, Юсуф все еще мог видеть безумную ухмылку на лице старика, когда кровь стекала по его щекам, окрашивая белую бороду в алый цвет. — Первого никогда не забываешь, но со временем становится легче.

Аль-Афдаль кивнул, но ничего не сказал. Слышен был лишь скрежет точильного камня. Юсуф снова проверил лезвие, встал и протянул меч сыну.

— Завтра будет битва? — спросил аль-Афдаль.

— У франков нет выбора. Им нужна вода, а мы перекрыли им путь. В своей гордыне они сами забрели в нашу ловушку.

Аль-Афдаль улыбнулся, и Юсуф снова увидел в нем мальчика.

— Это будет великая победа.

— Иншаллах. Увидимся на рассвете, сын мой.

Юсуф вернулся к своему шатру. Разговор с аль-Афдалем заставил его задуматься о прошлом. Именно после битвы в Дамаске Юсуф впервые встретил Джона. Он нашел его в клетке, умирающим на невольничьем рынке. Юсуф отдал сандалии со своих ног за человека, который станет его ближайшим другом. Он снова посмотрел в сторону христианского лагеря. Сквозь дым он разглядел Животворящий Крест, возвышавшийся посреди шатров. Джон был там, с франками. Если Юсуф завтра одержит победу, его друг, скорее всего, погибнет.

Он нахмурился. Такие мысли были его недостойны. То, что он делал, он делал ради Аллаха. Что значит жизнь еще одного франка?

***

— Чтоб меня черти побрали, — проворчал Реджинальд, проведя рукой по своей лысине.

Джон был с ним полностью согласен. Поясница ныла после беспокойной ночи на твердой земле. Дым не давал ему уснуть, и он молился о рассвете, но когда тот наступил, он вскоре пожалел о своих молитвах. Теперь он стоял с Ги и другими великими сеньорами на небольшом возвышении в центре христианского лагеря. В воздухе висел густой черный дым. Внезапный порыв ветра развеял его, и Джон увидел вдалеке на северо-востоке Рога Хаттина. Ветер снова переменился, открыв дорогу на Тивериаду. Тысячи и тысячи конных сарацин перекрывали ее.

Реджинальд сплюнул.

— Густо, как мух на трупе.

— Нам никогда не пробиться этим путем. — Голос Джона был скрипучим после ночи, проведенной в дыму, но воды, чтобы смягчить пересохшее горло, у него не было.

— А отступать некуда, — сказал Раймунд. Он кивнул на запад. Дым там был реже, и они могли видеть отряд, который Юсуф послал, чтобы перекрыть дорогу назад, в Ла-Сефори.

— Атака прорвет их строй, — возразил Рено. — Там не может быть больше пяти тысяч человек.

— Отряд мал не просто так, — сказал Джон. — Саладин хочет, чтобы мы пошли туда. Еще один день без воды, и наши лошади падут.

— Люди сдадутся раньше лошадей, — сказал Реджинальд. — Если я скажу своим сержантам, что им нужно идти назад в Ла-Сефори, у меня начнется бунт.

Рено посмотрел на Ги.

— Что скажете, ваша милость?

— Реджинальд прав. Ла-Сефори не вариант. Нам нужно добраться до воды, и как можно скорее. — Он облизнул губы. — Это твои земли, Раймунд. Есть другой путь? Колодец или источник к северу или югу отсюда?

— Источники Хаттина лежат к северу, за Рогами. До них всего три мили. Но сарацины будут мешать нашему продвижению, и если источники отравлены, как те колодцы, что мы миновали вчера…

— Риск, на который мы должны пойти, — решил Ги. — Амальрик, готовь войско к выступлению.

— Слушаюсь, ваша милость. Раймунд, ты знаешь дорогу. Ты пойдешь в авангарде. Рено, мы с королем и Крестом последуем за тобой. Джон, ты пойдешь с нами. Жослен и Реджинальд составят арьергард вместе с тамплиерами и госпитальерами. Местная кавалерия останется слева от нас, чтобы защитить от возможного обхода сарацин с фланга. Пехота будет идти между нами и врагом, чтобы прикрыть наших коней от их стрел. Вы все должны проследить, чтобы ваши сержанты держали строй. Скажите им, что любой, кто покинет колонну, будет повешен.

— Мы выступим до того, как день станет жарким, — заключил Ги. — Да хранит вас всех Господь.

Джон поравнялся с Раймундом, когда они направились к своим шатрам.

— Если я умру, — сказал ему Раймунд, — передай мою любовь моей жене Эшиве. Скажи ей, что мои последние мысли были о ней.

Джон кивнул.

— А есть ли кто-нибудь?..

— Нет. — Никто не будет горевать, если Джон умрет, кроме, возможно, Юсуфа, а он был на стороне врага.

Раймунд остановился у своего шатра и положил руку на плечо Джона.

— Удачи, друг. Даст Бог, увидимся у источников.

— Даст Бог. Береги себя, Раймунд.

Джон пошел дальше, туда, где стоял его шатер. Его уже свернули, и сто пятьдесят его сержантов выстроились в каре. У воинов были темные круги под глазами, плечи опущены. От дыма у многих начался громкий, надрывный кашель. Джон подошел к Аэстану, который уже ждал с его конем.

— Воины измучены жаждой и усталостью, домне. Сражаться они не горят желанием, разве что за воду. Да они и самого Христа убьют, лишь бы добраться до того озера.

— До этого не дойдет. — Джон взобрался в седло и возвысил голос: — Воины! Мы идем к Источникам Хаттина, там мы найдем воду. Они за Рогами, не более чем в трех милях отсюда. Сарацины будут теснить нас, но если вы будете держать плотный строй, их стрелы не причинят вреда. Кто покинет колонну — умрет. Если вас не убьют сарацины, вас убьет король.

В ответ ему было лишь угрюмое молчание.

— Ты не силен в речах, да, домне? — прошептал Аэстан. — Может, скажешь что-нибудь, чтобы зажечь в них огонь?

Лоб Джона прорезала морщина. Он много лет скакал бок о бок с Юсуфом, и его друг, казалось, всегда находил нужные слова, чтобы воодушевить своих воинов. Что бы сейчас сказал Юсуф?

— Мы идем за Господа, чтобы сразиться с неверными! — обратился он к воинам. — За нашей спиной — Животворящий Крест. Мы не должны дать ему пасть!

Теперь уже несколько человек слушали его напряженно, но многие по-прежнему стояли понурые, потупив взор. Джон сменил тактику.

— Мы — последний щит Святой земли! — крикнул он. — Если мы падем, некому будет защитить ваши дома, ваших жен, ваших детей!

Слушающих стало больше. Некоторые кивали.

— За короля! За наш дом! За Иерусалим!

Ему ответила, может, половина воинов:

— За Иерусалим! Иерусалим!

— За воду! — выкрикнул кто-то, и на этот раз воины подхватили клич с воодушевлением. — За воду! Воду! Воду!

— Нам бы лучше поскорее добраться до этих источников, домне, — пробормотал Аэстан, натягивая свой топфхельм — стальной цилиндр с плоским верхом и прорезями для глаз и рта.

Джон повел своих людей к колонне, а затем поехал туда, где под королевским знаменем сгрудились Амальрик и сотня рыцарей с копьями наперевес. Подъезжали все новые рыцари, пока их ряды не разрослись до пяти сотен, а местной христианской конницы было вдвое больше. Дюжина тамплиеров приблизилась с Животворящим Крестом, установленным на повозке, запряженной двумя мулами. За Крестом ехали король и Рено.

— Воины готовы? — крикнул Ги.

Его брат Амальрик кивнул.

— Отдавай приказ выступать.

— За Иерусалим! — взревел Амальрик. — За Королевство!

— За Королевство! — крикнули несколько человек.

— За воду! За воду! — выкрикнули другие, заглушая их.

Оруженосец Амальрика протрубил долгую ноту в изогнутый бараний рог. Мгновение спустя авангард Раймунда двинулся вперед, за ним — люди короля, а затем — арьергард. Они оставили позади дым от все еще тлеющих кустарников. Теперь Джон видел врага яснее. Десятки тысяч всадников выстроились полумесяцем. Они держали строй, начиная движение на север. Острие полумесяца теперь преграждало путь христианскому войску. Среди сарацин прозвучал рог, а за ним — громкий бой барабанов. Бум. Бум. Бум.

— Они идут, — сказал Джон.

Несколько тысяч мамлюков отделились от строя и рысью поскакали к христианской колонне. Барабаны забили чаще, и сарацины пришпорили коней, перейдя в галоп. Волна звука накрыла Джона, когда враги выкрикнули свой боевой клич:

— Аллах! Аллах! Аллах!

— Щиты вверх, воины! — взревел Амальрик. — Плотнее! Держать строй!

Сержанты на внешнем краю колонны сдвинулись так, что их щиты перекрывали друг друга. Мгновение спустя по ним забарабанили стрелы. Сарацины неслись к строю, стреляя на скаку. Рядом с Джоном с криком упал сержант, стрела пронзила ему икру. Грохот приближающихся копыт теперь заглушал боевые кличи сарацин. Джон чувствовал, как под ним дрожит земля.

Амальрик кричал, пытаясь перекрыть шум:

— Держать щиты сомкнутыми! Копья вперед!

Строй ощетинился копьями. Сарацины развернули коней прямо перед ними. Они пронеслись вдоль строя, осыпая воинов стрелами. Один мамлюк подъехал слишком близко, и из рядов христиан высунулось копье, сдернув его с седла. Остальные сарацины отхлынули, чтобы вернуться к основным силам.

Среди воинов раздался нестройный радостный крик, но он тут же затих, когда накатила новая волна сарацин. Стрелы снова заполнили небо, стуча по щитам и со свистом проносясь между рыцарями. Джон крякнул, когда древко ударило его в грудь. Стрела застряла между кольцами его кольчуги. Пока он отламывал древко, другая стрела со звоном ударила по его шлему, сотрясая его. Рыцарь рядом с ним закричал, когда стрела попала ему в глаз. Он выдернул ее вместе с кровью и ошметками плоти, а затем рухнул с седла.

Сарацины накатывали волна за волной, пока колонна ползла к Рогам. Солнце поднималось все выше, и вскоре от иссохшей земли пошли волны зноя. Конь Джона начал тяжело дышать, несмотря на медленный темп. Бедное животное выдохлось после долгого перехода без воды накануне. Пехотинцы спотыкались под тяжестью своих поклаж. Их руки, державшие щиты, отяжелели, и щиты опустились ниже, делая их уязвимыми. Каждая волна сарацин оставляла за собой все больше и больше павших сержантов. Солнце стояло в зените, когда авангард Раймунда прошел между Рогами Хаттина, вершины которых круто вздымались по обе стороны, более чем на двести футов над окружающей равниной.

— Держитесь плотнее, воины! — крикнул Джон своим сержантам. — Источники всего в двух милях за Рогами!

Воины тащились дальше, слишком уставшие, чтобы кричать в ответ.

Впереди авангард теперь двигался быстрее, поднимаясь по склону к перевалу между Рогами. Атаки сарацин прекратились. Джон видел, как воины Юсуфа уходят на юг, без сомнения, обходя Рога, чтобы перекрыть франкам путь с другой стороны, где ровная местность давала им преимущество. Когда он въехал между Рогами, он потерял их из виду.

Люди Раймунда тоже скрылись, пройдя через перевал. Джон услышал впереди радостные крики и был вынужден пришпорить коня, чтобы не отстать от колонны, когда пехотинцы рванулись вперед.

— Амальрик, останови их! — крикнул Ги. — Что происходит?

На вершине перевала все стало ясно. К югу сверкало Тивериадское озеро. Джон знал, что до него почти две мили, но вода казалась дразняще близкой. И между ними и водой не было ничего, кроме бурой травы. Сержанты Раймунда нарушили строй и ринулись к озеру. Двое пехотинцев рядом с Джоном покинули колонну, чтобы присоединиться к ним.

— Эй, вы, стоять! — крикнул Амальрик. — Еще шаг, и я сниму с вас головы!

Воины остановились. Они на мгновение оглянулись, но затем снова повернулись и побежали. К ним присоединились еще трое, затем дюжина, а потом и вся колонна пехоты бросилась к озеру.

— Стойте! Стойте, будьте вы прокляты! — кричал Амальрик, но потом сдался. — Проклятье!

Рядом с ним Ги побледнел.

— Без сержантов, прикрывающих наших коней, сарацины изрубят нас на куски.

Рено повернулся к Джону:

— Ты хотел доказать свою верность Короне, сакс. Вот твой шанс.

Ги кивнул:

— Ты должен заставить их повернуть назад.

Джон почувствовал сильное желание размозжить ухмыляющееся лицо Рено своим шестопером, но вместо этого он закрепил на левой руке свой миндалевидный щит и кивнул королю.

— Как прикажете, ваша милость.

Он пришпорил коня и понесся за пехотинцами, копыта его скакуна вырывали комья земли, пока тот летел по пологому склону.

— Назад! — кричал он, догоняя последних сержантов. — Назад!

— К черту тебя! — крикнул один из них в ответ.

— Вы никогда не доберетесь до озера, глупцы! Назад! Мы должны держать строй, иначе сарацины нас перережут!

Воины впереди Джона замедлились. Некоторые остановились и повернули назад.

— К королю! — крикнул он. — В строй!

Все больше и больше воинов поворачивали бегом назад. У него получилось. Мгновение спустя он посмотрел дальше, за пехотинцев, и у него внутри все похолодело. Не его слова остановили сержантов. Войско сарацин обогнуло Рога с юга, преграждая путь к озеру. Они перестроились, и левый рог их полумесяца уже устремился на сержантов, которые теперь потоком проносились мимо Джона.

— К королю! — в отчаянии закричал он. — Возвращайтесь в колонну!

Но воины не слушали. Король и его рыцари были далеко, а южный холм Рогов Хаттина — близко. Они ринулись вверх по его склону, пытаясь занять высоту. Мамлюки хлынули за ними. Сражаясь вместе, в плотном строю, сержанты могли бы отразить эту атаку. Но, разбегаясь в панике, они стали легкой добычей. Самые быстрые сарацинские всадники настигали последних сержантов и разили их одного за другим, нанося удары копьями в спину.

Джон поскакал навстречу этой резне.

— Стоять и драться! — кричал он. — Мы должны стоять и драться!

К нему примкнули десять человек, затем еще десять.

— Встать в строй! Щиты сомкнуть! Копья вперед!

К ним спешили все новые воины. Теперь их было двести, но тысячи сарацин неслись на них, сотрясая землю. Мамлюки достигли их строя и расступились, словно воды, обтекающие скалу.

— Назад, воины! — крикнул Джон. — Загнуть фланги! Шагом марш! Держаться вместе!

Строй отступал, изгибаясь дугой, чтобы не дать сарацинам обойти их с флангов. Но сержантов было слишком мало, чтобы устоять против такой лавины. Воины на краях строя отступали недостаточно быстро. Их обошли с фланга и начали истреблять, нанося удары сзади. Внезапно строй рухнул: воины в центре поддались панике и бросились бежать мимо Джона. Он оказался один, лицом к лицу со стеной несущихся сарацин. И вот они были уже здесь.

Бамбуковое копье разлетелось в щепки о щит Джона, другое врезалось ему в плечо. Наконечник не пробил кольчугу, но удар отбросил его назад в седле. Он пришел в себя и ударил в ответ, чувствуя, как руку пронзила отдача от соприкосновения шестопера с телом. Всадник, которого он ударил, пронесся мимо, прежде чем Джон успел разглядеть, какой урон нанес. Он отбил щитом еще одно копье и взмахнул шестопером, угодив мамлюку в горло. Тот упал с широко раскрытыми глазами, с раздробленной трахеей, и крик его замер в горле. Джон уже заносил шестопер, чтобы ударить другого всадника, когда почувствовал, что конь под ним рухнул. Мамлюк вонзил копье в грудь животного. Джон откатился в сторону, когда конь пал. Прямо на него несся сарацин. Джон сжался в комок и почувствовал порыв ветра, когда конь промчался мимо.

Джон, пошатываясь, встал на ноги. Он потерял свой шестопер. На него несся другой мамлюк, занеся копье. Джон нагнулся и вырвал копье из рук мертвого сержанта у своих ног. Прямо перед тем, как мамлюк настиг его, он поднял копье и упер его тупой конец в землю. Сарацин напоролся прямо на оружие, и наконечник, пробив спину, вышвырнул его из седла. Его конь проскакал мимо, и Джон бросился вдогонку.

— Ваккаф! — крикнул он. — Ваккаф!

Конь замедлил шаг, но когда Джон догнал его, тот заржал и отпрянул в сторону.

— Спокойно! Худу.

Джону удалось поймать поводья. Он мягко погладил коня по шее и вскочил в седло.

Левое крыло сарацинского войска пронеслось мимо, преследуя сержантов вверх по склону. Христианские пехотинцы почти не сопротивлялись. Рывок к озеру отнял у них последние силы. Многие уже побросали оружие и рухнули на землю, обессиленные. Джон отвернулся. Остальная часть сарацинской армии двинулась на рыцарей. На глазах у Джона авангард Раймунда из пятисот воинов атаковал северное крыло врага. Сарацины мгновение сопротивлялись, затем расступились, пропуская рыцарей Раймунда. Прорвавшись, Раймунд на миг остановился, а затем повел своих людей прочь с поля боя.

Вокруг короля оставалось всего шестьсот рыцарей и вдвое больше местной христианской конницы. Восемнадцать сотен против более чем двадцати тысяч. И многие христиане были пешими — их коней подстрелили. Они отступали, следуя за Животворящим Крестом вверх по склону северного Рога, в то время как сарацины собирались внизу для последней атаки. Битва была почти проиграна.

Тут Джон заметил орлиное знамя Юсуфа, развевавшееся в центре сарацинских рядов. Саладин. Если он убьет своего друга, то, возможно, спасет Королевство. Это был их единственный шанс. Но в одиночку ему не справиться.

— Йалла! — крикнул он и пришпорил коня, устремляясь к северному Рогу.

***

Юсуф сидел в седле позади своих рядов и смотрел, как воины Раймунда из Триполи уносятся на север, покидая поле битвы. Рядом с ним его сын аль-Афдаль нахмурился.

— Почему ты позволил им уйти, отец?

— Отпустив их, я ослабляю нашего врага. Мне нужен не Раймунд из Триполи. Мне нужен король.

Он видел знамя Ги. Оно развевалось рядом с Животворящим Крестом на вершине северного Рога, куда отступили король и его рыцари, оставив нижние склоны усеянными телами павших воинов и лошадей. На глазах у Юсуфа на вершине Рога взвился красный королевский шатер. Он должен был служить точкой сбора, но собираться было некому. Христианские пехотинцы были заперты на другом Роге. Юсуф увидел, как одинокий рыцарь поскакал с южного Рога, чтобы присоединиться к королю. Он был на полпути вверх по склону северного Рога, когда его встретила дюжина мамлюков. Вскоре рыцарь стал похож на дикобраза — столько стрел торчало из его кольчуги. Дюжина рыцарей с вершины Рога поскакала ему на выручку, отогнав мамлюков. Вместе им удалось добраться до короля.

— Храбрый человек, — заметил Юсуф.

— Глупец, отец. Лучше бы он бросил оружие. Франки проиграли.

— Еще нет. Не пока стоит шатер короля. Сакр, дай сигнал к последней атаке.

Ха-рууум! Сакр издал громкий звук, и мамлюки, собравшиеся у подножия Рога, ринулись вперед. Склоны холма почернели, когда они со всех сторон устремились наверх. Казалось, они вот-вот сметут рыцарей, но они сражались, поднимаясь в гору, а доспехи рыцарей были крепки. Волна мамлюков разбилась о кольцо рыцарей на вершине холма и отхлынула. Воины Юсуфа снова ринулись вперед, но не могли прорвать ряды христиан. На каждого павшего рыцаря приходилось четыре-пять убитых мамлюков. Юсуф сжал поводья, скручивая кожу в руках. С вершины холма донесся звук рога.

— Возможно, это сигнал к сдаче, отец.

— Нет. — Юсуф видел, как немногие рыцари, чьи кони еще были живы, собираются на вершине холма с копьями наперевес. — Это сигнал к атаке.

***

— К орлиному знамени! — крикнул Джон рыцарям, сгрудившимся вокруг него. — Если Саладин падет, его люди не устоят!

— Это самоубийство, сакс, — проворчал Рено.

— Мы все равно умрем. Это наш единственный шанс. — Хватка Джона на мече, который он подобрал у мертвого рыцаря, стала крепче. Он поднял его над головой. — За мной! За Королевство!

Рыцари, сдерживавшие сарацин, расступились, и Джон пронесся мимо, врезавшись прямо в толпу мамлюков. Его конь оттолкнул плечом одного из их скакунов, а Джон срубил второго мамлюка. Копье скользнуло по его щиту, и вот он уже прорвался, несясь вниз по склону холма, а за ним с грохотом мчались сорок рыцарей. Сотни мамлюков неслись им навстречу, и Джон врезался прямо в них. Рыцари на своих дестриэ, закованные в толстую кольчугу, несли смерть и следовали за ним. Они прорубались сквозь ряды сарацин, как меч сквозь ткань. Джон наносил удары направо и налево. Он полоснул одного по шее, и в воздух брызнула кровь. Он видел знамя Юсуфа всего в пятидесяти ярдах.

Но ряды врагов становились все плотнее. Копье за копьем разлеталось в щепки о щит Джона. Одно вонзилось ему в левое плечо, пробив кольчугу ровно настолько, чтобы волна агонии прокатилась по руке. Меч скользнул по правому боку. Другой мелькнул у самого лица. Он пригнулся, и клинок ударил по макушке шлема, отчего в ушах зазвенело. Воины перед ним теперь носили шафранно-желтые сюрко личной гвардии Юсуфа. Джон пришпорил коня, пытаясь прорубиться, но сарацины теснили его. Атака захлебнулась, и Джон понял, что теперь он бьется за свою жизнь. Он размахивал мечом широкими дугами, пытаясь удержать врага на расстоянии. Краем глаза он увидел, как один мамлюк занес меч для удара, но вдруг тот рухнул, пронзенный сзади копьем. Это был Рено. К ним присоединились еще десять рыцарей, оттесняя сарацин.

— Это все, кто остался? — прокричал Джон, перекрывая крики сражающихся и лязг стали.

Рено хрипло прорычал в ответ:

— Где этот ублюдок Саладин?

Джон взглянул за море воинов и заметил Юсуфа всего в двадцати ярдах; тот размахивал мечом, воодушевляя своих людей.

— Вон он! За мной, воины! За Христа! За Королевство!

Джон пришпорил коня, врезаясь во вражеские ряды. Рыцари ринулись за ним, прорубаясь сквозь ряды мамлюков. Теперь Джон ясно видел лицо Юсуфа. До него было всего десять ярдов. Его глаза расширились, когда он узнал Джона. И тут Джон услышал крики за спиной.

— Сюда, воины! — взревел Рено. — За мной, если хотите жить!

Джон оглянулся и увидел, что Рено свернул в сторону от Саладина, устремившись к слабому месту в сарацинском строю. Рыцари следовали за ним. Они прорвались сквозь ряды мамлюков и вырвались на равнину. Рено уносился прочь, не оглядываясь.

— Ублюдок! — прорычал Джон. Он бросил последний взгляд в сторону Юсуфа, развернулся и поскакал за Рено.

Он последовал за ним на север, через поле бурой травы, к вади, что вела в невысокие холмы. Вокруг засвистели стрелы, и, оглянувшись, он увидел сотни преследующих их мамлюков. Конь Джона был весь в мыле и выдыхался, его дыхание вырывалось тяжелыми толчками.

— Йалла! Йалла! — крикнул он, щелкая поводьями и выжимая из животного последнее усилие.

Конь рванулся вперед, и Джон поравнялся с Рено.

— Мы должны вернуться! — крикнул он. — Мы должны ударить по Саладину!

Рено проигнорировал его. Джон нанес удар наотмашь, и его клинок полоснул Рено по груди, разорвав сюрко, но не пробив кольчугу под ним. Рено ответил, и его меч ударил Джона по предплечью. Джон почувствовал, как рука онемела, и меч выпал из его пальцев. Он направил своего коня на коня Рено и, схватив его, стащил с седла. Джон упал вместе с ним. Он ударился о землю и несколько раз перекатился, прежде чем остановиться. Поясницу пронзило так, словно в нее вонзили меч, и каждый вдох отзывался острой болью в груди. Он отбросил боль и поднялся на ноги. Он стоял лицом к северному Рогу. Королевский шатер пал. Джон обернулся и увидел, что остальные рыцари ускакали без них. В нескольких футах от него Рено, стоя на четвереньках, полз к своему мечу. Он схватил его и поднялся.

— Ах ты, предательская мразь! — взревел он и, шатаясь, двинулся на Джона.

Джон огляделся в поисках оружия, но вокруг была лишь бурая трава по колено. Он попятился.

— Иди сюда, сакс, — прорычал Рено. — Я убью тебя, прежде чем сдохну сам.

Он занес меч над головой и бросился вперед, но резко остановился, когда стрела вонзилась ему в запястье, и наконечник вышел с другой стороны. Рено вскрикнул и выронил меч. Еще три стрелы ударили ему в грудь, и он пошатнулся.

Джон обернулся и увидел сотни несущихся на них мамлюков. Стрела ударила Джона в живот и застряла в кольчуге. Он отвернулся и пригнулся, чтобы стать меньшей мишенью.

Рено упал на колени, обхватив раненое запястье.

— Дурак! — прорычал он Джону. — Мы могли бы уйти. Ты убил нас обоих.

Джон было улыбнулся, но тут же поморщился от боли: он разбил губу.

— Если я увижу, как ты сдохнешь первым, я умру счастливым.

Июль 1187 года. Рога Хаттина

Вороны копошились среди тел, усеявших склон северного Рога, выклевывая глаза и разрывая мягкую плоть лиц. Юсуф пнул одну из них, и та, протестующе каркнув, отлетела в сторону. Он продолжил подниматься по склону, шагая мимо мертвых рыцарей, чьи кольчуги были покрыты красно-бурыми пятнами запекшейся крови, а мечи все еще сжаты в руках. Он прошел мимо огромного франкского дестриэ, чье тело было утыкано стрелами. Глаза бедного животного закатились, а язык был прокушен насквозь. Умирая, конь бился в агонии, вырывая копытами комья земли вокруг. За конем Юсуф наткнулся на дюжину мертвых мамлюков, лежавших почти друг на друге. Они сражались против одного человека. Франк лежал мертвый, его сюрко было так пропитано кровью, что невозможно было разобрать герб. Его топфхельм скрывал лицо. Юсуф почувствовал внезапный укол боли в животе при мысли о Джоне. Он опустился на колени рядом с рыцарем и снял с него шлем. У мертвеца были седые волосы и зеленые глаза, незряче смотревшие в небеса.

— Малик, — раздался сзади хриплый голос. Юсуф обернулся. Один из мамлюков, которого он счел мертвым, пошевелился, приподнимаясь среди тел. — Малик!

Юсуф подошел к нему. Мамлюк был молод, ненамного старше аль-Афдаля. Уродливая рана на бедре доходила до кости. Она сочилась кровью, но слишком слабо. Юноша истек кровью. Он скоро умрет. И все же, когда он вцепился в руку Юсуфа, хватка его была на удивление сильна.

— Мы победили, малик?

— Победили.

Мамлюк улыбнулся. Его зубы были красными от крови.

— Я буду хвалиться нашей победой в раю. — Его ресницы дрогнули и опустились. Мгновение спустя хватка на руке Юсуфа ослабла.

Юсуф смахнул слезы и поднялся. Смерть этого юноши тронула его так, как не тронула вся остальная бойня. Он повернулся к Сакру, своей тени, всегда бывшей рядом. Аль-Афдаль стоял неподалеку, наблюдая, как какие-то бедуины стаскивают с павшего рыцаря доспехи и сапоги.

— Запомни это, сын мой, — позвал Юсуф. Он указал на тело у своих ног. — Писцы будут писать об этом дне как о дне славы. Никогда не забывай его истинную суть. Никогда не забывай цену победы.

Юсуф продолжил подниматься на холм. Склон становился все круче, и мышцы на бедрах горели, когда он наконец достиг вершины. Тел здесь было больше, мамлюки и франки лежали вперемешку. Ему приходилось выбирать путь, чтобы не наступать на мертвых. Впереди кольцо мамлюков стояло на страже вокруг выживших рыцарей. Осталось всего двести человек — двести рыцарей из более чем тысячи. Несколько сотен бежали с Раймундом, но остальные лежали на поле боя. Выжившие перед Юсуфом казались скорее мертвыми, чем живыми. Они сидели, ссутулившись, на земле, опустив головы. Ни один из них не поднял взгляд, когда Юсуф вошел в круг.

Юсуф обратился к ним по-французски:

— Где ваш король?

В центре круга рыцарей один из них устало поднялся на ноги. Это был широкоплечий и высокий мужчина с длинными светлыми волосами и вздернутым носом, что придавало ему свиноподобный вид. Его лицо было измазано кровью, которая высохла и стала почти черной.

— Я — Ги, король Иерусалима.

— Подойди сюда.

После секундного колебания Ги направился к Юсуфу. Его люди расступились, пропуская его.

— Твои люди мертвы или в плену, твоя армия уничтожена, — сказал ему Юсуф. — Ты сдаешься?

Голос Ги был глухим.

— Я сдаюсь. Я твой пленник.

— Где Волк, тот, кого вы зовете Рено?

— Последний раз я видел, как он атаковал твои ряды. Он хотел убить тебя.

Юсуф повернулся к Сакру и заговорил по-арабски:

— Найди его, живого или мертвого, и приведи ко мне. Отведите короля в шатер, подобающий его статусу, и держите под стражей. Знатных сеньоров собрать вместе, пока их не отправят в Дамаск ожидать выкупа. Остальных рыцарей, сержантов и лагерную челядь продать.

— А как быть с теми, кто носит крест, отец? — Многие из выживших носили ненавистные красные или черные кресты тамплиеров и госпитальеров. Это были самые непримиримые враги Юсуфа, фанатики, сражавшиеся, не щадя своей жизни.

— Они пленных не берут, и мы не будем. Казнить их.

Юсуф повернулся и начал спускаться по склону. Он не успел далеко отойти, как к нему подлетел всадник.

— Мы нашли Волка, малик! — крикнул мамлюк, соскальзывая с седла.

— Он жив?

Мамлюк кивнул.

— Его взяли в плен вместе с одним из их священников.

***

Клинок меча сверкнул, озаренный золотом заходящего солнца, и, размытым пятном опустившись, с отвратительным чавканьем вонзился в голое плечо тамплиера. Тамплиер упал на четвереньки, крича от агонии, пока его кровь хлестала фонтаном, превращая пыльную землю в грязь. Юсуф поморщился и отвернулся.

Желающих удостоиться чести казнить одного из ненавистных тамплиеров или госпитальеров было так много, что Юсуфу пришлось бросать жребий. Палачом на этот раз был один из имамов, странствовавших с войском, и с тяжелым мечом он управлялся неумело. Он замахнулся снова, ударил тамплиера в спину и свалил его ничком. Понадобилось еще два удара, чтобы прикончить несчастного, и еще три, чтобы отделить голову от тела. Ее насадили на копье, и она присоединилась к остальным, обрамлявшим вход в шатер Юсуфа.

— Пятьдесят три, — пробормотал Имад ад-Дин, записывая число на пергаменте. — Слава Аллаху, с этим покончено. — Щеки писца позеленели.

— Это было необходимо, — сказал ему Юсуф. — Мы понесем эти головы перед собой в битве как предостережение врагам ислама. — Он поднялся и повернулся к своим эмирам. — Убада, приведи ко мне в шатер короля Ги. Сакр, доставь сюда Рено.

Юсуф вошел внутрь и налил себе чашу воды. Казни оставили горький привкус во рту. Он прополоскал рот и сплюнул, но мерзкий привкус остался. Возможно, виной тому был запах тления, уже исходивший от тысяч трупов, лежавших под жарким солнцем. Его люди были заняты, копая могилы для павших товарищей, но тела христиан Юсуф приказал оставить. Он сделал еще глоток и сел.

Мгновение спустя вошел Ги в сопровождении Убады и двух стражников. Глаза короля были широко раскрыты после того, как он прошел между рядами насаженных на колья голов, а ноги его дрожали.

— Ты устал, — сказал ему Юсуф. — Прошу, садись. — Он указал на походный стул, а затем возвысил голос: — Принесите еды и холодной воды для короля.

Пока Ги опускался на стул, двое слуг вошли с блюдом свежего хлеба и козьего сыра и стаканом воды, охлажденной льдом из личных запасов Юсуфа. На стенках стакана выступили капельки влаги. Король сделал большой глоток и вздохнул. Слуга наполнил стакан, и он осушил его снова.

— Благодарю тебя, Саладин.

Король пил, когда Сакр ввел в шатер Рено. Волк из Керака сжимал правую руку, перевязанную окровавленной тряпкой. Он злобно посмотрел на Юсуфа и сел без приглашения. Ги протянул ему стакан. Тот жадно выпил. Рено вытер рот тыльной стороной ладони.

— Что ты собираешься с нами делать? — потребовал он ответа.

Юсуф встретил его взгляд.

— Убить тебя, Рено.

Рено поднял стакан и ухмыльнулся.

— Твои собственные законы для тебя ничего не значат? Ты дал мне напиться. Это делает меня гостем в твоем шатре.

— Тебе дал напиться твой король, а не я. — Юсуф встал и обнажил меч.

Рено побледнел.

— Ты не можешь этого сделать.

— Стража!

Сакр и другой мамлюк схватили Рено за руки и подняли со стула.

— Не будь глупцом! — закричал он. — Я властитель Трансиордании. Мой выкуп будет стоить целое состояние!

— Никакое золото не будет для меня дороже твоей смерти. Ты давал клятвы и нарушал их. Ты убивал невинных и пытался осквернить святые места. Ты клялся в мире лишь для того, чтобы напасть, как только мы повернемся спиной.

Рено выпрямился.

— Я — правитель. Я делал то, что должен был.

Юсуф шагнул ближе, так что его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от лица Рено.

— Ты убил мою сестру, — прошипел он. Он отступил и кивнул стражникам, которые заставили Рено опуститься на колени. Сакр накинул кожаный ремень на шею Рено и пригнул его голову к одному из стульев. Юсуф занес меч.

— Свинья ты, сосущая хер! — взревел Рено. — Дерьмо…

Юсуф опустил меч. Первый удар убил Рено и забрызгал Ги кровью. Второй отсек голову. Она упала на пол и подкатилась к ногам Ги.

Король побелел как полотно. Он сполз со стула и рухнул на колени, сложив руки в мольбе.

— Умоляю, великий король, пощади меня! Это Рено нарушил договор! Я дам тебе золото. Я…

Юсуф поднял руку.

— Твоей жизни ничто не угрожает. Король не убивает короля. За тебя дадут выкуп, но сначала ты должен поклясться, что никогда больше не поднимешь оружия против ислама.

— Клянусь.

— На своем кресте.

— На Животворящем Кресте и кровью Спасителя, клянусь.

— Я припомню тебе эту клятву. — Юсуф указал на труп Рено. — Помни об участи тех, кто предает свое слово. Стража, отведите короля в его шатер.

Когда Ги увели, Убада повернулся к Юсуфу.

— Я хочу кое о чем тебя попросить, дядя.

— Ты хорошо сражался сегодня, племянник. Проси, и если это в моей власти, ты получишь желаемое.

— Мы взяли в плен священника, Джона из Тейтвика. Позволь мне убить его.

Брови Юсуфа сошлись.

— Если бы не Джон, Волк бы сбежал. Я намерен его пощадить.

— Ты не можешь. Он предал тебя, чтобы служить франкам, дядя.

— Он спас мне жизнь.

— И отнял ее у моего отца! — крикнул Убада. — Я был еще ребенком, но я помню. Он убил Хальдуна.

— Хальдун погиб во время великого землетрясения.

— Он погиб, пытаясь защитить честь моей матери. — Убада опустился на колени. — Прошу, дядя. Умоляю тебя. — Он указал на безголовое тело Рено. — Ты получил свою месть. Дай мне мою!

— Ты не знаешь, о чем просишь, племянник. Я не могу позволить тебе убить его.

Убада встал. Его костяшки побелели на эфесе меча.

— Ты не сможешь меня остановить.

— Я твой король! — рявкнул Юсуф. — Ты будешь делать, что я говорю.

— Только не в этом. Делай со мной что хочешь. Я поклялся Аллаху убить Джона, и я намерен исполнить свою клятву. — Убада направился к выходу из шатра.

— Стой! Джон не убивал твоего отца, племянник.

Убада замер, его рука лежала на пологе шатра. Он повернулся и встретил взгляд Юсуфа.

— Что ты имеешь в виду?

— Он… Джон — твой отец.

— Ты лжешь!

— Посмотри в зеркало, племянник, а потом скажи, лгу ли я.

Рука Убады соскользнула с меча, плечи его поникли.

— Ты… — начал он, но осекся. — Я никогда тебя не прощу. — Он сплюнул к ногам Юсуфа и покинул шатер.

Юсуф почувствовал внезапную усталость. Он подошел к своему стулу и, сгорбившись, сел, глядя на тело Рено. Он так долго желал смерти Волка, но не чувствовал никакой радости. Он обещал своей сестре никогда не говорить Убаде правду. Но Зимат поняла бы, что он должен был защитить Джона. Она тоже его любила. Юсуф выпрямился и посмотрел на Сакра.

— Приведи ко мне Джона, пока Убада не натворил глупостей. — Он указал на тело Рено. — И уберите эту грязь.

Тело Рено как раз вытаскивали, когда Джон вошел в шатер. Он поморщился, но тут заметил голову, все еще лежавшую на ковре. Он встретил взгляд Юсуфа.

— Шукран, Юсуф.

— Это я должен благодарить тебя. Мои люди рассказали мне, что ты сделал. Рено сбежал бы, если бы не ты. Садись. Пей.

Джон поморщился от боли, опускаясь на один из стульев. Он сделал большой глоток воды.

— Что теперь?

— Я сказал Убаде правду.

Глаза Джона расширились.

— Зачем?

— Иначе он бы тебя убил. Он все еще может попытаться.

Лоб Джона прорезала морщина.

— Ты собираешься оставить меня в живых?

— Ты доставил ко мне моего злейшего врага. За это я дарую тебе свободу. Тебе следует покинуть Восток, Джон.

— Мой долг здесь.

— Твоя смерть, ты хочешь сказать. Армия Иерусалима разбита, Джон. Больше некому защищать твои земли. Я отберу у христиан каждый город до последнего. Я сброшу их в море, и тебя вместе с ними, если ты останешься.

Джон пожал плечами.

— Если такова моя судьба, так тому и быть. — Он сделал еще глоток. — Я видел тамплиеров и госпитальеров. Тот Юсуф, которого я знал, не сделал бы этого.

— Тот, кого ты знал, не одержал бы этой победы.

— Ты победил, да, но какой ценой? Когда-то ты говорил мне, что великий король должен вести святую жизнь.

Боль в животе Юсуфа вернулась. Он отвел взгляд от голубых глаз Джона.

— Я не стремлюсь быть великим, Джон. Я — слуга Аллаха, не более.

— Зло, совершенное во имя Бога, все равно остается злом, друг. Я это знаю слишком хорошо. Понюхай воздух. Разве так пахнет добродетель?

— Довольно. Тебе пора уходить. Я не могу гарантировать твою безопасность, пока ты остаешься в моем лагере. Тебе дадут коня и припасов на три дня.

— Еще раз, шукран. — Джон двинулся к выходу, но остановился у полога шатра. — В тебе есть сила быть лучше этого. Я буду молиться за тебя, друг.

И с этими словами он ушел.

Сентябрь 1187 года. Иерусалим

— Слишком много народу на этой дороге, — обронил Джон, ни к кому не обращаясь.

Уже не в первый раз он пожалел, что не с кем разделить тревоги. Но Аэстан погиб при Хаттине, а Раймунд, недолго после прибытия Джона в Триполи, скончался от незаживающей раны. Реджинальд Сидонский был в плену у Саладина, как и Ги, и большинство других великих сеньоров.

— Слишком много ртов, — пробормотал он, — и слишком мало мечей.

Он покинул Триполи с пятьюдесятью сержантами. Пока они шли вдоль побережья, к ним присоединялись беженцы, несшие на спинах свое добро, а на руках — маленьких детей. Когда они свернули вглубь страны, к Иерусалиму, толпа, следовавшая за ними, разрослась до тысяч. Люди шли со всех уголков Королевства. Тивериада сдалась на следующий день после Хаттина. Акра, главный порт и самый густонаселенный город Королевства, пала несколькими днями позже. После этого войско Саладина разделилось и пронеслось по Королевству. Список их завоеваний был отрезвляющим: Назарет, Ла-Сефори, Ла-Фев, Дабурия, гора Фавор, Дженин, Себастия и Наблус на юге; Хайфа, Кесария, Арсуф и Яффа вдоль побережья; Торон и Бейрут к северу от Акры. В последние несколько недель после долгой осады сдались южные крепости Аскалон и Газа. Остались лишь разрозненные крепости. Керак и Шобак еще держались, но были отрезаны и взяты в осаду. Тир уцелел благодаря прибытию Конрада Монферратского с его людьми из Европы. И в сердце Королевства все еще стоял Иерусалим. Пока.

Саладин шел с севера от Аскалона, чтобы осадить Священный город. Мужчины и женщины на дороге знали это так же хорошо, как и Джон. Он видел это в их глазах. Они были тусклыми, лишенными надежды. Но какой у них был выбор? Им больше некуда было идти. Джон сделает все возможное, чтобы защитить их, но его сталь не спасет их от голода. С таким наплывом людей в город еда закончится через несколько дней. Люди начнут есть крыс. А когда кончатся крысы, они обратятся друг против друга. Ад покажется раем.

Дорога поднималась вверх через оливковые рощи, и когда они достигли вершины склона, показался Иерусалим. Беженцы запрудили дорогу, ведущую в город. Темп замедлился до черепашьего, давая Джону достаточно времени, чтобы изучить городские укрепления. На стенах были установлены мангонели, а сами стены были увешаны воловьими шкурами и тюками сена, чтобы смягчить удары при обстреле. Это было хорошо, но на стенах было слишком мало людей. Джон насчитал всего двадцать голов над воротами Давида и лишь по двое на квадратных башнях, что виднелись к северу и югу. Подъехав ближе, Джон увидел полуголых мужчин, кирками углублявших сухой ров, окружавший город. Ворота Давида охраняли стражники в кольчугах. Они коротко останавливали каждого беженца. Когда Джон приблизился, вперед выступил широкоплечий стражник с густой бородой.

— Какое счастье вас видеть, сэ… — Он моргнул, заметив золотой крест на шее Джона. — Отец. Приятно видеть человека при мече, а не очередной голодный рот.

— Сколько людей в городе?

— Одному Богу известно. Больше, чем я могу сосчитать.

Другой стражник рассмеялся. Он поднял обе руки и пошевелил пальцами.

— Ты и до десяти-то считать не умеешь, Рагено.

— Двадцать, — огрызнулся Рагено. — Ты про пальцы на ногах забыл.

Джон был рад видеть, что они шутят. Когда еды становится мало, юмор умирает первым.

— Кто правит в городе? — спросил он.

— Балиан. Ты найдешь его во дворце. Твои люди могут остановиться в Храме.

— А что же тамплиеры?

Рагено пожал плечами.

— Какие тамплиеры? Все они полегли на полях Крессона и Хаттина. Остались только священники, старики да конюхи. Тебе лучше двигаться, отец. — Он кивнул на длинную очередь за спиной Джона. — А то у меня тут бунт начнется.

Внутри города давка на улице Давида была такой, что Джону пришлось спешиться и вести коня в поводу. Большинство в толпе были новоприбывшими беженцами, бредущими со стеклянными глазами в поисках пристанища. Те, кто прибыл раньше, выстроились вдоль узкой улицы с протянутыми руками. Некоторые предлагали купить еду, давая за горсть яблок целый золотой безант, и немногие из новоприбывших были достаточно глупы, чтобы взять деньги.

Джон заметил, что у многих мальчишек-попрошаек были бритые головы. Один из них, костлявый юнец с перемазанным грязью лицом, вцепился в тунику Джона.

— Прошу, отец. Еды. Еды для голодающего дитя.

У мальчика был высокий, тонкий голос и зеленые глаза, казавшиеся невероятно большими на его худом лице. Для мальчика у него были слишком изящные черты.

Мужчина с бычьей шеей увидел, что Джон смотрит на него, и оттащил ребенка.

— Держись подальше от моей дочери!

Джон полез в седельную сумку и достал апельсин.

— Зачем ты обрила ей голову?

Глаза мужчины расширились при виде фрукта.

— Не хочу, чтобы сарацины ее насиловали. Если подумают, что она мальчик, может, и не тронут.

Джон бросил мужчине фрукт и пошел дальше, на площадь, где улица Давида пересекалась с улицей Армян. Он передал поводья одному из своих сержантов.

— Отведи людей в Храм и позаботься, чтобы моего коня поставили в конюшню. Я встречусь с вами там вечером.

Джон повернул на юг, ко дворцу. На улице Армян было не так людно, хотя он и миновал несколько семей, разбивших лагерь у дороги. Ему повстречалась процессия монахов с бичами в руках, их обнаженные торсы были покрыты кровавыми рубцами. Они пели, моля Бога о пощаде. Каждые четыре шага они хлестали себя. Джон поспешил ко дворцу. Стражники узнали его и пропустили через ворота. После уличного хаоса двор был оазисом спокойствия. Стража не пускала сюда народ, и, не считая кучи конского навоза, мощеный двор был пуст. Джон подошел к дворцовым дверям, где стражники сказали ему, что Балиан находится в королевских покоях с королевой.

Джон вошел и застал Сибиллу, прислонившуюся к окну. На ней была подпоясанная шелковая туника, подчеркивавшая ее стройную фигуру. Ее рыжевато-каштановые волосы свободно падали на бледные плечи. Она выглядела бы прелестно, если бы не хмурое выражение, искажавшее ее черты.

Балиан стоял у холодного камина. Он тоже был мрачен, но, увидев Джона, его лицо посветлело.

— Джон! Слава Богу, ты пришел. — Он обнял Джона и кивнул в сторону Сибиллы. — Может, ты сможешь ее вразумить.

Джон повернулся к Сибилле и преклонил колено.

— Моя королева.

Сибилла холодно кивнула. Она указала на Балиана.

— Этот дурак отказывается выкупать моего мужа, своего короля.

— Саладин требует пятьдесят тысяч динаров. Мы не можем заплатить, моя королева. Ты видела людей, что наводнили город. Нам до последнего денария нужны деньги на закупку еды.

— Нам нужен наш король!

Джон кхыкнул.

— Прости, моя королева, но Балиан прав.

Лицо Сибиллы вспыхнуло еще до того, как Джон закончил говорить. Она выпрямилась и посмотрела на него свысока, скривив свой тонкий нос.

— Вы оба предатели, — прошипела она. — Когда Ги освободят, он снимет с вас головы! — Она вылетела из комнаты, хлопнув за собой дверью.

— Видишь, с чем мне приходится иметь дело, Джон? — Балиан подошел к боковому столику и налил себе чашу вина. Он сделал большой глоток. — Она с каждым днем все невыносимее. Выставить бы ее на улицу, пусть посмотрит, что творится. В Иерусалиме сейчас более восьмидесяти тысяч человек — втрое больше, чем до Хаттина, — и каждый день прибывают новые. Еды уже не хватает, а Саладин еще даже не подошел. — Он сделал еще глоток. Балиан всегда был поразительно красив, но теперь его лицо изрезали морщины, а под глазами залегли темные тени. — Твое прибытие — первая хорошая новость за несколько недель. Ты привел людей?

— Пятьдесят сержантов.

— Рыцарей нет? — Джон покачал головой. — А что с Раймундом? Ты ведь из Триполи. Граф скоро выступит?

— Он мертв.

Чаша Балиана замерла на полпути ко рту.

— Помоги нам, Господи. Как?

— При Хаттине стрела пробила его кольчугу и застряла в груди. Рана была неглубокой, но началось заражение, и яд пошел в легкие. Он умер через два дня после моего прибытия в Триполи.

— Кто теперь правит?

— Его крестник, Раймунд.

— Сын Боэмунда Антиохийского?

Джон кивнул.

— Я пытался убедить его выступить на Иерусалим, но юный Раймунд предпочел пойти по стопам отца. И Триполи, и Антиохия заключили перемирие с Саладином. Раймунд, по крайней мере, позволил мне набрать добровольцев. Пятьдесят человек, что пошли со мной, — это все, кого я смог найти.

— Клянусь его гвоздями! — Балиан сделал еще глоток.

— Сколько у нас рыцарей?

— Настоящих рыцарей? Один — я. Но я посвятил в рыцари несколько сотен сержантов, а также объявил, что посвящу любого старше шестнадцати, кто возьмет в руки оружие. Так я набрал еще тысячу рыцарей.

— Это крестьяне и торговцы с мечами, Балиан, а не рыцари.

— Да уж. — Балиан снова поднял чашу, но она оказалась пуста. Он нахмурился и отставил ее в сторону. — Но других у нас нет.

***

Муэдзины в лагере затянули призыв к утренней молитве, когда Юсуф вышел из своего шатра. Шатер был разбит на вершине холма, именуемого Голгофой — Лобным местом, — названного так то ли из-за пещер, делавших склон похожим на ухмыляющийся череп, то ли из-за казней, что проводились там в древности. Здесь был распят пророк Иса; если, конечно, не верить христианским священникам, которые утверждали, что холм, именуемый ими Кальварией, находится на месте Храма Гроба Господня. «Храм на навозной куче», — называли его люди Юсуфа, и это название красноречиво говорило об их мнении, умер там Иса или нет.

Оттуда, где стоял Юсуф, был виден купол храма. Он возвышался над западной частью города. Взгляд его скользнул от него к Куполу Скалы, чья позолоченная крыша сверкала в утреннем солнце. Движение у стены привлекло его внимание, и он увидел, как открылась потерна. Оттуда вышло с десяток сержантов, а за ними — двое всадников под белым флагом. Прибыла еще одна делегация для переговоров о сдаче города. Пятьдесят мамлюков выехали им навстречу. Они окружили христиан и повели в лагерь. Вскоре на холм вскачь поднялся Каракуш и соскользнул с седла перед Юсуфом.

— Кого они прислали на этот раз? — спросил Юсуф.

— Балиана д’Ибелина, командующего городом, и священника Джона. Должно быть, они в полном отчаянии.

Или же они знают, что после прошлой ночи у них наконец появилась сильная позиция.

Юсуф погладил бороду, глядя на пролом, который его саперы проделали в стене прошлой ночью. Он бросил на христиан тысячи воинов, но в узком проломе их численное превосходство не имело значения. Двести двенадцать его храбрейших воинов погибли. Их тела убрали, но обломки остались, заполнив ров перед стеной. На вершине завала франки возвели деревянный частокол. Катапульты быстро разнесут его в щепки, но все же взять пролом будет нелегко. Франки это доказали. Осада длилась десять дней. Сколько еще дней понадобится, чтобы взять город? Сколько еще жизней? Юсуф знал, что его воины готовы пожертвовать собой. Они жаждали мести за резню, устроенную франками при взятии Иерусалима. Но в голове Юсуфа эхом отдавались слова Джона. Зло, совершенное во имя Бога, все равно остается злом.

— Проводите франков в мой шатер, — сказал Юсуф. — И позовите моих эмиров и писцов.

Каракуш нахмурился, но на этом его неодобрение исчерпалось.

— Слушаюсь, малик.

В шатре слуга помог Юсуфу облачиться в его золотой чешуйчатый доспех и обмотал вокруг головы черный тюрбан с золотой подкладкой. Он только сел на свой походный стул, как прибыл Имад ад-Дин с чернилами и бумагой. За ним вошли эмиры Аль-Джазиры, толстый Гёкбори и приземистый Нуман, а за ними — аль-Афдаль. Мгновение спустя вошел Убада. Юсуф почувствовал запах вина от его дыхания, когда тот занял свое место рядом с ним. Его племянник пристрастился к вину, узнав правду о своем происхождении. Он выходил из своего шатра лишь в случае крайней необходимости.

Последним вошел Каракуш.

— Балиан д’Ибелин и Джон из Тейтвика, — объявил он.

Первым вошел Балиан, и Юсуф внимательно его оглядел. Это был красивый мужчина средних лет, с длинными темными волосами и вьющейся бородой, которая, казалось, когда-то была ухоженной, но в последнее время росла как попало — длинная на подбородке и короткая на шее и щеках. Следом вошел Джон, и Юсуф заметил, как сжались челюсти Убады. Джон был худее, чем когда Юсуф видел его в последний раз, и в его песочных волосах было еще больше серебра. Они с Балианом преклонили колени.

— Добро пожаловать в мой шатер, — сказал им Юсуф по-арабски. Он достаточно хорошо знал язык франков, но хотел, чтобы они видели, кто здесь хозяин.

Джон перевел для Балиана.

— Приветствуем тебя, аль-Малик ан-Насир, — сказал рыцарь. — Для нас честь находиться в твоем присутствии.

— Садитесь. — Юсуф указал на два стула, поставленных перед ним. — Вы пришли молить о жизни своего народа?

— Мы пришли спасать жизни, да, и ваши, и наши, — ответил Балиан.

Услышав перевод Джона, Убада хмыкнул.

— Пустые угрозы. Нечего торговаться с этими адскими псами. Раздавим их! Кровь, пролитая ими при взятии Иерусалима, взывает к отмщению!

Другие эмиры согласно кивнули.

— Спросите тех, кто погиб прошлой ночью, так ли пусты наши угрозы, — сказал Балиан. — Тысячи людей готовы защищать наш город. Даже больше, чем в твоей армии.

— Свинопасы и торговцы сукном, — сплюнул Гёкбори. — Не воины.

Джон перевел, и брови Балиана сошлись.

— Некоторые из них — простые люди, да, но даже простые люди будут сражаться как воины, если им не оставить выбора. Сейчас они держатся подальше от стен, надеясь на пощаду, как ты пощадил жителей других захваченных тобой городов. Но если народ Иерусалима увидит, что смерть неизбежна, то, клянусь Богом, каждый из них возьмется за оружие, готовый умереть как мученик.

— У нас тоже есть свои мученики, отец, люди, которые с радостью пожертвуют своими жизнями, чтобы вернуть Иерусалим, — вставил аль-Афдаль. — Ты найдешь тысячи добровольцев, готовых снова попытаться взять пролом. Тебе стоит лишь попросить.

Джон ответил сразу, не удосужившись перевести.

— Ты можешь взять город штурмом, Юсуф, я не отрицаю этого. Но если ты это сделаешь, твой трофей обратится в прах в твоих руках. Прежде чем город падет, мы убьем наших детей и жен, чтобы вы не смогли их изнасиловать и поработить. Мы сожжем наши дома и имущество. Мы перережем наших пленников-мусульман, убьем каждую лошадь и каждое животное, что у нас есть. Мы не оставим после себя ничего, кроме крови и пепла.

Нуман шагнул вперед.

— Если они хотят сами себя перебить, пусть, — сказал коротышка своим резким голосом. — Они не заслуживают ничего меньшего.

— Может, вам и безразличны жизни наших женщин и детей, — сказал Джон, — но а как же ваши святыни? Вы хотите завоевать город лишь для того, чтобы найти мечеть Аль-Акса в дымящихся руинах?

— Руины можно отстроить, — ответил Нуман.

Гёкбори кивнул.

— Кровь, пролитая франками, должна быть отомщена, малик.

— Довольно, — сказал Юсуф. — Оставьте меня с нашими гостями. Все.

Воины вышли. Перед уходом Убада сплюнул к ногам Джона. Когда они остались одни, Юсуф повернулся к Балиану и заговорил по-французски:

— Джон говорит, вы скорее оставите от Иерусалима дымящиеся руины, чем отдадите его в наши руки. Что ты на это скажешь?

— Он говорит правду. И после резни кровь мертвых будет взывать к отмщению. Когда Эдесса пала от меча, тысячи пришли, чтобы отомстить за нее. Если Иерусалим падет так же, сколько десятков тысяч пересекут море, чтобы вернуть его?

— Если я пощажу твой народ, то где гарантия, что вскоре мне не придется защищать эти самые стены от них?

— Твой человек сказал правду, — ответил Джон. — Большинство тех, кто внутри, — крестьяне и ремесленники. Они будут сражаться за свои жизни, но не станут сражаться, чтобы вернуть Иерусалим. А если сомневаешься, то забери у них оружие, прежде чем они уйдут. — Голубые глаза Джона встретились со взглядом Юсуфа. — Ты лучше того человека, что перебил тамплиеров при Хаттине, Юсуф. Я это знаю. Не оскверняй святыни Иерусалима кровью невинных. Этим людям не нужно умирать. Рено был убийцей женщин и детей. Ты лучше него. Ты — праведный человек.

Так ли это? Юсуф почувствовал привычный укол боли в животе. Убил бы праведник своего брата? Свою жену? Юсуф сглотнул желчь, подступившую к горлу. Он посмотрел на Балиана.

— Что ты предлагаешь?

— Дай нам три дня на сборы, и мы сдадим тебе город. Позволь тем, кто желает, уйти. Мы отправимся в Тир, и Иерусалим будет твоим.

— Вы отправитесь в Тир и заберете с собой свои богатства. Так не пойдет. Вы можете взять столько, сколько сможете унести, но ни одно вьючное животное не покинет город. Что до твоего народа, их жизни в моих руках. Ты сам мне это сказал. Если они хотят их вернуть, им придется заплатить. Десять динаров за голову.

— А как быть с теми, у кого нет денег? — спросил Джон.

— Пусть продают то, что у них есть, моим людям. Те, кто и через сорок дней не сможет заплатить, будут обращены в рабство.

Челюсть Балиана напряглась.

— Я не отправлю свой народ в рабство.

— Рабство предпочтительнее смерти.

— Хорошо, — пробормотал Балиан. — Но десять динаров — это слишком много.

— Это низкая цена за раба.

— За раба-мужчину, возможно, — сказал Джон. — Цена для женщин и детей должна быть ниже.

— Это справедливо. Пять динаров за женщину. Два — за ребенка до двенадцати лет.

— А старики? — спросил Джон. — Какой от них прок в рабстве?

— Тех, кто слишком стар, чтобы приносить пользу, я отпущу даром.

Балиан посмотрел на Джона, тот кивнул. Балиан встал.

— Джон сказал, что ты человек чести, Саладин. Я рад видеть, что он был прав. — Он протянул руку. Юсуф поднялся и пожал ее. — Через три дня, малик, Иерусалим будет твоим.

***

Джон сидел на своей кровати в резиденции архидиакона при Храме Гроба Господня и слушал, как звонят колокола, созывая народ на утреннюю молитву. В последний раз звучали эти колокола. Всего через несколько часов Иерусалим перестанет быть христианским городом.

Он встал и начал собирать вещи. Самым ценным было его священническое облачение: альба и амикт из белого льна; манипул и длинная шелковая стола; казула, богато расшитая золотом и серебром. Он запихнул их в заплечный мешок вместе с сухофруктами, солониной и твердым сыром, которые купил на рынке, устроенном сарацинами в городе. Лошадям и вьючным животным не разрешалось покидать Иерусалим, так что ему придется нести свое добро на спине. На нем уже были сапоги, пара льняных штанов, простая хлопковая туника и плащ, а также золотой крест, который всегда висел у него на шее. Он взял свой шестопер, лежавший на кровати, и провел пальцем по потертой коже рукояти, прежде чем отложить его. Придется оставить. Саладин приказал не выносить из города никакого оружия.

Джон покинул резиденцию архидиакона через узкий каменный проход, ведущий прямо в святилище. Он нахмурился. Гобелены были сняты с каменных стен церкви, канделябры унесены. Даже золотая инкрустация была содрана с алтаря. Лишь двое каноников удосужились прийти на молитву. Их голоса звучали слабо в огромном пространстве храма. Джон преклонил колени перед Гробом Господним и перекрестился. Он прошептал молитву за жителей города, а затем вышел в южный двор. Там стояли три большие повозки, каждая доверху груженая ящиками, бочками и мешками из мешковины. Поскольку лошади не могли покинуть город, в упряжь впряглись люди. Во главе их стоял Ираклий. Он изучал лист пергамента, разговаривая с казначеем.

— Занавеси? — спросил Ираклий. — Ты уверен, что упаковал их?

Казначей кивнул, и его жирные щеки затряслись.

— Да, ваше блаженство. Полагаю, да.

— Полагаешь? — Брови Ираклия взлетели вверх. — Эти занавеси стоят больше, чем ты, дурак. Удостоверься.

Казначей кивнул и поспешил прочь. Джон пересек двор, чтобы поговорить с Ираклием.

— Что это значит?

— Разве ты не слышал, Джон? Город пал. Сокровища Божьи должны быть защищены. Я везу их в Тир. — Он снова углубился в изучение листа.

Джон вырвал пергамент у него из рук. Это был список церковных богатств — шелка, золотые канделябры и кубки, реликвии в их богато украшенных реликвариях, сундуки с золотом и серебром.

— Более пятнадцати тысяч человек не могут заплатить выкуп, — сказал Джон. — Здесь достаточно богатств, чтобы освободить их всех. Балиан об этом услышит.

— Он уже знает. — Ираклий ухмыльнулся. — У него нет власти надо мной. Эти сокровища принадлежат Богу, а не беднякам.

— Женщин изнасилуют, Ираклий, а их детей продадут в рабство.

Патриарх посмотрел на Джона свысока.

— И их страдания принесут им великую награду в следующей жизни. Блаженны нищие духом, ибо их есть…

Джон ударил его, и Ираклий тяжело рухнул на зад, из его сломанного носа потекла кровь. Джон снова занес кулак, но двое рыцарей Гроба Господня удержали его. Джон сплюнул, попав Ираклию в лицо.

— Ты будешь гореть в аду, — прорычал он, стряхивая руки рыцарей и зашагав прочь.

Он пошел на юг, мимо церкви Святого Георгия, по пути к воротам Давида. Свиной и зерновой рынки, обычно располагавшиеся у церкви, превратились в огромные базары, где продавалось все, что только можно вообразить. Джон видел стулья и столы, ковры, горшки и сковородки, стол с кузнечными инструментами и другой — со ступкой и пестиком, весами и склянками аптекаря. Все, что франки Иерусалима не могли унести с собой, они пытались продать здесь. Даже самих себя. Молодые женщины, с разорванными на груди туниками, чтобы выставить напоказ свои прелести, слонялись среди товаров, надеясь продать свои тела за достаточную сумму, чтобы купить себе свободу. Они были в отчаянии, и цена была соответственно низкой. Сарацины и сирийские христиане, которым было позволено остаться в городе, скупали женщин и товары за бесценок.

Миновав рынки, Джон присоединился к очереди беженцев, ожидавших выхода, с поклажей за спиной, они брели вперед с опущенными головами. Прошло полдня, прежде чем он добрался до ворот. Их охраняли мамлюки, требовавшие выкуп с каждого уходящего. Когда они платили, их монеты передавались писцу, который делал пометку о собранных деньгах и бросал монеты в окованный железом сундук. Некоторые пытались расплатиться натурой. Если писец одобрял, он коротко кивал. Если же отвергал подношение, стражники грубо выталкивали несчастного обратно в город.

Когда подошла очередь Джона, он отсчитал десять безантов. Балиан дал ему сто, чтобы он мог вернуться в Англию, но Джон оставил себе только двадцать. Остальные он вернул Балиану, чтобы тот выкупил бедных франков. Джон отдал монеты, и мамлюки пропустили его.

За воротами он присоединился к толпе на дороге в Яффу. Оттуда они направятся на север, по прибрежной дороге в Тир, последний христианский оплот в Королевстве. В порту Джон надеялся найти корабль, который доставит его в Англию. В Святой земле для него ничего не осталось. Он был настоятелем и архидиаконом церквей, оказавшихся в руках сарацин. Женщины, которых он любил, были мертвы, как и Раймунд, и Балдуин. Единственные люди, которые были ему еще дороги, находились среди сарацин и стали его врагами.

Беженцы впереди Джона сходили с дороги, уступая путь отряду конных мамлюков. Джон тоже отошел в сторону, и когда мамлюки проезжали мимо, он уловил блеск золота. Это был Юсуф в своем золотом джавшане, ехавший принимать город. Он смотрел прямо перед собой и проехал мимо Джона, не заметив его.

Джон почувствовал внезапную тяжесть в груди. Он был уверен, что видит своего друга в последний раз. Он подождал, пока Юсуф въедет в Иерусалим, а затем повернулся к городу спиной.

***

Юсуф чувствовал странное оцепенение, въезжая в ворота Давида. В последний раз он проезжал под этой аркой двадцать лет назад. Он был заложником у короля Амальрика. Теперь он был завоевателем. Этот момент был не таким, как он его себе представлял. Вместо ликующих толп обочину дороги заполнили франкские беженцы, которых сдерживала цепь мамлюков. Христиане смотрели на Юсуфа с нескрываемой ненавистью. Рыжеволосая женщина сплюнула, когда он проезжал мимо.

Сын Юсуфа, аль-Афдаль, увидел это.

— Стража! Принесите мне язык этой женщины!

— Оставь ее! — приказал Юсуф. — Я обещал пощадить этих людей, аль-Афдаль. Не заставляй меня становиться лжецом.

— Но она оскорбляет тебя, отец.

— Посмотри на этих людей. Я отнял у них все, кроме жизни. Пусть оскорбляют меня, если хотят. Это все, что у них осталось.

Юсуф продолжил путь по улице Давида. Дорога сужалась и становилась круче, пока ему не пришлось спешиться и вести коня вверх по ступеням на вершину холма, откуда вдали виднелся сверкающий Купол Скалы. Это и была его цель. Он снова сел в седло и поехал вниз, в долину, а затем вверх и через мост, ведущий через Мавританские ворота на Харам-эш-Шариф, которую франки называли Храмовой горой. Мечеть Аль-Акса, которую тамплиеры сделали своей штаб-квартирой, находилась справа от него. Слева возвышался купол.

— Аль-Афдаль, проследи, чтобы крест сняли с крыши Купола. И убедись, что Аль-Акса будет очищена к пятничной молитве.

— Слушаюсь, отец.

Юсуф спешился и направился вверх по ступеням к Куполу Скалы.

— Ждите здесь, — сказал он своим стражникам. — Я хочу помолиться один.

Внутри его сапоги гулко застучали по мраморному полу. Свет проникал через окна наверху, освещая голые стены. Искусные мозаики и коранические надписи, некогда покрывавшие их, были заштукатурены франками. Юсуф велел бы их восстановить.

Он подошел к скале, находившейся прямо под куполом. Христиане построили над ней алтарь, но часть гладкого белого камня все еще была видна. Железную решетку, которую христиане установили, чтобы паломники не откалывали куски, люди Юсуфа уже сняли. Он ступил на скалу, повернулся лицом к Мекке и начал молиться, произнося слова суры «аль-Фатиха».

— Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного! Хвала Аллаху, Господу миров, Милостивому, Милосердному…

Закончив молитву, он остался стоять на коленях на твердом камне. Именно отсюда Мухаммед вознесся на небеса. Юсуф посмотрел на потолок. Достигнут ли слова, произнесенные им здесь, рая?

— Я исполнил твою волю, Отец, — прошептал он. — Я изгнал христиан… — Юсуф осекся, подумав о Джоне и о других, кого он потерял: Зимат, Фариде, Ширкухе, Туране, Азимат. — Я пожертвовал всем, Отец. Теми, кто стоял на моем пути, даже теми, кого я любил. Я сделал это для тебя и для Аллаха. — Юсуф поднялся. Когда он заговорил снова, его голос был громким и твердым. — Но теперь моя задача выполнена. Больше никакой лжи. Никаких убийств. Как только последние из франков будут изгнаны, я вернусь в Дамаск. Я выдам замуж своих дочерей. Я воспитаю своих сыновей лучшими людьми, чем я. Я создам царство мира и изобилия, и когда я умру, меня будут помнить за добро, что я совершил, а не за людей, которых я убил.

Акра, жемчужина Королевства. Ее обширная гавань принимала корабли из Египта, Италии и Константинополя. Ее рынки приносили больше богатства, чем вся остальная Святая земля вместе взятая. И именно там, у ее могучих стен, решилась судьба Королевства. С одной стороны стоял Саладин, завоеватель Иерусалима. С другой — Ричард, король Англии. Львиное Сердце, звали его, и это имя было ему под стать. Он был самым свирепым воином, которого я когда-либо знал. Это была величайшая битва в жизни Саладина, битва, в которой победу можно было купить лишь самой высокой ценой…

Хроника Яхьи ад-Димашки

Октябрь 1188 года. Хартхилл, Англия

Джон натянул капюшон, тщетно пытаясь укрыться от дождя, и, тяжело опираясь на посох, побрел в Хартхилл. Это была крошечная деревушка, почти неотличимая от десятков других, через которые он прошел в своем походе на север Англии, в Йоркшир. Улица была немощеной, и его тяжелые деревянные башмаки с каждым шагом тонули в грязи. Он миновал разбросанные тут и там длинные деревянные дома и вросшие в землю хижины, пока не дошел до одной, над дверью которой висела кружка — знак того, что здесь подают эль. Большинство жителей были пивоварами и превращали свои дома в импровизированные таверны, как только была готова свежая партия. Джон толкнул дверь и вошел внутрь.

В комнате было тускло, потолок и стены почернели от дыма от огня, что горел в очаге у дальней стены. Джон повесил свой плащ на крюк над огнем и прислонил посох к стене. Два простых стола — доски на козлах — тянулись вдоль комнаты. В дальнем конце одного из них сидели двое мужчин. Один сжимал кружку сильными мозолистыми руками с черными ногтями. У него были широкие, мускулистые плечи и согнутая от труда спина — вероятно, он работал в каменоломне, которую Джон миновал на подходе к деревне. Второй мужчина Джону не понравился. Он тоже сжимал кружку толстыми пальцами, но ногти его были чисты, а спина пряма. Он был в плаще, хотя находился в помещении. Причин для этого не было, если только он не прятал что-то — доспехи или, возможно, оружие. Мужчины опустили кружки и уставились на Джона с нескрываемой враждебностью.

Джон уже привык к грубому приему. Прошло больше года с тех пор, как он покинул Иерусалим. Он дошел до Тира, но новый правитель города, Конрад Монферратский, отказался открыть ворота перед потоком паломников. Он боялся, что если Тир осадят, в нем, как и в Иерусалиме, кончится еда. Джону и другим беженцам пришлось продолжить путь на север, в Антиохию. К тому времени, как они добрались, сезон навигации закончился, и Джону пришлось ждать до марта. Беженцы продолжали прибывать в Антиохию. Они толпились в доках, взвинчивая цены на проезд в Европу. Джону пришлось продать свой крест, и даже тогда ему хватило лишь на проезд до Венеции. На лошадь денег не было, так что он пересек Европу пешком. Заплечный мешок с его облачением и молитвенником украли, пока он спал в церкви в Турине. Его кожаные штаны держались неплохо, но туника была в лохмотьях, а плащ так изъеден дырами, что казалось, будто им пообедала тысяча мотыльков. Его сапоги развалились, когда он переходил через Альпы, и вскоре его ноги были стерты в кровь и покрыты волдырями, так что он, хромая, ковылял со скоростью улитки, опираясь на посох. Увидев его израненные ноги, бенедиктинцы в Лионе были так добры, что снабдили его парой деревянных башмаков. Внутренняя часть правого треснула где-то под Парижем, когда Джон наступил на острый камень. Трещина раскрывалась и закрывалась с каждым шагом, защемляя ногу.

На своем пути Джон останавливался в церквях и монастырях. Поначалу настоятели и архиепископы с радостью принимали архидиакона Храма Гроба Господня. Он разделял с ними трапезу и спал в хорошо обставленных комнатах. Но по мере того, как дорога сказывалась на его внешности, приемы становились все холоднее. К тому времени, как он добрался до Байё, у побережья Ла-Манша, ему повезло найти место в конюшне. В Англии его вид повсюду вызывал враждебные взгляды. Хартхилл, похоже, не был исключением.

Джон проигнорировал взгляды мужчин и сел в дальнем углу комнаты. Из задней комнаты вышел трактирщик. Это был тощий мужчина, одни локти да колени, с выпирающим кадыком. Он нахмурился, увидев Джона, и его рука потянулась к чему-то под кожаным фартуком.

— Кружку легкого эля, — сказал ему Джон по-английски. Тощий мужчина не двигался. Джон поднял серебряную монету — свою последнюю, — и мужчина, что-то пробормотав, ушел в заднюю комнату. Джон огляделся. Теперь, когда его глаза привыкли к полумраку, он заметил третьего мужчину в темных священнических одеждах, сидевшего в дальнем углу. Это был дородный малый, его голова покоилась на столе, пока он тихо храпел, все еще сжимая в руке кружку с элем. Деревенский священник, без сомнения.

Трактирщик вернулся с полной кружкой. Джон сделал глоток, и нахлынули детские воспоминания. Эль был сладким, с горьковатым послевкусием. Ничего подобного на Востоке не было.

— Добрый эль.

Трактирщик хмыкнул. Он так и стоял у стола, держа руку под фартуком.

— Странный у тебя говор. Ты не француз, да и на англичанина не похож.

Теперь нахмурился Джон.

— Я провел несколько лет на Востоке. Я из Святой земли.

— Пилигрим. — Трактирщик произнес это слово так, словно оно было оскорблением. — Что привело тебя в Хартхилл, чужак?

— Я священник, иду в Тейтвик.

Священник в углу приподнялся, и его двойной подбородок затрясся.

— Священник? Тебя послали Белые Братья? Принять поместье в Тейтвике?

Белые Братья были цистерцианцами. Когда Джон был ребенком, у них не было земель в Тейтвике. Он подивился, какому аббатству теперь принадлежит поместье.

— Я пришел поговорить с властителем Тейтвика, — сказал он. Он снова посмотрел на трактирщика. — Скажи-ка, все еще сын Рангальдра, Келин, сидит в зале?

— Так и есть, вот уже сорок лет с лишним. — Глаза трактирщика сузились. — А что тебе до него, священник?

— Я прибыл от имени Жоффруа, епископа Линкольнского, с этим посланием. — Джон достал из-за пазухи свиток и развернул его на столе. На самом деле, он не проезжал через Линкольн. В Байё епископ был потрясен, узнав, что архидиакон Храма Гроба Господня и настоятель аббатства на горе Сион спит у него в конюшне. В результате сделки сомнительной законности Джон продал свои посты в обмен на проезд до Портсмута. Свиток был записью этой сделки. Трактирщик прищурился, глядя на него, но было ясно, что читать он не умеет. Джон бы удивился, если бы даже толстый священник был грамотен. Большинство деревенских священников были так же невежественны, как и их прихожане.

Трактирщик закивал, явно впечатленный документом, на что Джон и рассчитывал.

— Тейтвик меньше чем в трех милях к северу, отец, сразу за лесом.

— Расскажи мне о Келине, — сказал Джон, сворачивая свиток. — Хороший ли он господин?

— Хмф. — Мужчина в плаще с грохотом опустил кружку на стол и поднялся. Джон услышал лязг кольчуги, когда тот тяжело зашагал к двери и вышел.

Его собутыльник повернулся на скамье к Джону.

— Достаточно хорош, когда он здесь. Он да наш господин Серлби большую часть времени проводят во Франции, воюют за короля. — Каменотес сплюнул. — От его войн нам одни беды.

— Верно, — согласился трактирщик. — Господин Серлби только вчера здесь был. Говорил о новом налоге на крестовый поход короля Генриха.

Священник в углу опустил кружку.

— Святое дело! — объявил он и рыгнул.

— Пустая трата доброй монеты, если меня спросить, — проворчал каменотес.

Трактирщик кивнул.

— Генрих планирует свой поход дольше, чем я себя помню. Это лишь еще один предлог, чтобы содрать с нас налоги. Он не уедет из Франции, не сейчас. Господин Серлби говорит, что Ричард объединился с французским королем Филиппом, чтобы пойти войной на Генриха. Львиное Сердце метит на трон своего отца. Наши добрые господа Серлби и Келин вернулись домой, чтобы выжать из нас еще больше серебра на грядущую войну. — Мужчина хмыкнул. — Боже, спаси нас от королей.

— Аминь. — Джон допил свой эль и положил последнюю серебряную монету на стол. Он подошел к огню и натянул все еще влажный плащ. Он уже дошел до двери, когда трактирщик окликнул его.

— Это что такое? — потребовал он ответа, подняв серебряный кругляш. — Никогда такой монеты не видел.

— Серебро есть серебро.

Трактирщик хмыкнул и сунул монету в карман. Джон с посохом в руке вышел на улицу. Дождь прекратился, но дорога на север все еще была грязной и испещренной лужами. Он прочавкал мимо пологих полей, где овцы щипали стерню, оставшуюся после недавней жатвы, и вошел в старый лес. Редкие высокие ясени с серыми стволами, уже сбросившие листву, выделялись среди золотой листвы полевых кленов и вязов. Толстый слой листьев хрустел под ногами, и Джон глубоко вдохнул их густой аромат. Он бродил по этим самым лесам в детстве. Они пахли домом.

Он вышел на поляну. На дальнем ее краю стояли древние дубы с узловатыми стволами такой толщины, что и десять человек не смогли бы их обхватить. Под ними рылись в поисках желудей свиньи. Когда Джон подошел ближе, из-за деревьев вышли двое мужчин. Один сжимал старый, зазубренный меч, другой — нож. У того, что с мечом, была густая светлая борода, и он был одет в ржавую кольчугу. Другой был огромным мужчиной в кожаных доспехах, таких старых, что они разваливались на куски. У него были близко посаженные глаза и глуповатая улыбка с отвисшей челюстью. Разбойники. Джон не раз сталкивался с такими за время своего долгого путешествия. Большинство из них были простолюдинами, что пошли на войну со своим господином, а по ее окончании решили, что не хотят возвращаться к жизни за плугом.

Хватка Джона на посохе стала крепче.

— У меня нет с вами ссоры, добрые господа.

— Господа? Слыхал, Уолтер? — Мужчина в кольчуге взревел от смеха, но глаза его оставались холодными и жесткими. Уолтер захихикал вместе с ним. Смех мужчины внезапно оборвался, и он сплюнул. — Мы не господа. А вот ссора с тобой у нас, может, и будет.

— Я бедный священник. У меня нет ничего ценного.

— А это мы посмотрим, отец.

За его спиной треснула ветка, и Джон резко обернулся. Вовремя. Третий разбойник бросился на него с кинжалом. Джон уклонился от лезвия и ударил концом посоха снизу вверх, треснув нападавшего по черепу сбоку. Разбойник рухнул без движения. Джон услышал хруст листьев и лязг кольчуги — к нему неслись остальные. Он обернулся и увидел, как бородач с занесенным мечом несется на него слева. Уолтер — справа. Джон не двигался с места до последнего мгновения, а затем шагнул навстречу человеку в кольчуге и ткнул концом посоха, угодив ему в лицо. Уолтер был уже почти рядом, и Джон, увернувшись от неуклюжего удара огромного мужчины, развернул посох и подсек ему ноги сзади. Уолтер упал ничком, вонзив себе кинжал в плечо. Он перекатился на спину и закричал.

Мужчина в кольчуге пятился. Кровь текла из его носа, окрашивая бороду в багровый цвет.

— Что ты за священник?

Джон небрежно оперся на посох.

— Из тех, что крестят кровью. Твоей.

Мужчина развернулся и бросился бежать. Разбойник, напавший на Джона сзади, все еще был без сознания, на его виске уже наливался уродливый синяк. Джон узнал в нем человека в плаще из таверны. Он забрал его кинжал, швырнул в лес, а затем повернулся к Уолтеру. Глаза огромного мужчины были широко раскрыты.

— Прошу! Прошу! — взмолился он. — Не убивай меня.

— Не двигайся. — Джон опустился на колени и вырвал кинжал из его плеча. Уолтер взвизгнул от боли. Джон осенил его крестным знамением. — Да спасет тебя Господь от твоих злых дел. — Он сунул кинжал за пояс и зашагал прочь.

Джон оставил лес позади и вышел на луг, где паслась одинокая корова с раздутым от молока выменем. За лугом лежал Тейтвик — два десятка деревянных длинных домов, сгрудившихся вокруг колодца. Снова пошел дождь, когда он достиг окраины деревни, где стоял внушительный каменный дом со стеклянными окнами. В детстве Джона его здесь не было. Должно быть, это и было поместье.

Мужчины и женщины выходили из своих домов и смотрели на Джона, пока он шел по единственной улице деревни. В основном это были крестьяне, укрывшиеся от дождя, но был и мельник в припорошенном мукой фартуке. И мужчины, и женщины были широколицы, с красными щеками и подозрительно прищуренными глазами. Джон не узнал никого из них, как и они его.

Он дошел до колодца и свернул направо между двумя домами. Прямо перед ним возвышался господский дом Тейтвика. Это было прямоугольное двухэтажное здание с узкими окнами и толстыми каменными стенами. От деревни его отделял ров, но подъемный мост был опущен. Переходя его, Джон увидел в воде жирных карпов. Он подошел к двери и забарабанил в нее кулаком. Ответа не было. Он забарабанил снова, и ему открыл человек в кольчуге.

— Если пришел попрошайничать, — прорычал стражник, — лучше убирайся.

У него была седая борода, скрывавшая отвислые щеки. Глаза его были яркие, зеленые, как весенние листья. Джон узнал эти глаза.

— Эдвин? Я пришел повидать твоего господина.

Стражник моргнул.

— А ты кто такой будешь?

— Его брат.

***

— Я бы велел тебя высечь, — сказал Келин.

Младший брат Джона не встал из-за стола, за которым сидел, когда Джон вошел в большой зал. Более того, Келин даже не оторвался от своей бараньей ноги. Когда Джон уезжал, его брату было тринадцать лет. Теперь это был мужчина, широкий в груди, с мясистым лицом и густой русой бородой. Он отпил вина и посмотрел на Джона поверх края чаши.

— Мой брат Иэн умер более сорока лет назад.

Иэн. Так его не называли уже много лет.

— Теперь меня зовут Джон. И я не умер. Я принял крест и отправился в Святую землю. Убедись сам. — Джон протянул свиток, который дал ему епископ Байё. Брат развернул его, а затем отложил в сторону.

— Я неграмотен.

— Здесь сказано, что я был архидиаконом Храма Гроба Господня и настоятелем аббатства на горе Сион. Я уступил эти посты епископу Байё.

Келин взял бумагу.

— Турстан! — позвал он стражника. — Пусть отец Хью изучит это. Я хочу знать, что там написано. — Келин откинулся на спинку стула и устремил на Джона свои светло-голубые глаза. — И почему ты вернулся после стольких лет?

— Иерусалим пал. В руках христиан остались только Тир, Антиохия и Триполи. Неужели ты не слышал?

— Мы много чего слышим из-за моря, и большая часть — ложь. — Келин сделал еще глоток, и его глаза сузились, когда он стал разглядывать Джона внимательнее. — У тебя глаза и челюсть Иэна. Ты мог бы быть им.

— Я и есть он, Келин. Я был там, когда ты уронил отцовский любимый разделочный нож в колодец, когда ты целовал Толстушку Салли у кузницы. Я играл с тобой в рыцарей в этом самом зале.

Келин отставил чашу. Он отодвинул стул и встал перед Джоном. Он сжал его плечи сильными руками и вгляделся в глаза. Затем обнял его.

— Клянусь Богом! Это ты! — Келин отступил, и когда он заговорил снова, в его голосе прорезались резкие нотки. — Зачем ты здесь, Иэн?

— Не бойся, брат. Я пришел не оспаривать твое право на Тейтвик. Я теперь священник.

— Как и хотел отец. — Келин улыбнулся и снова обнял его. — Добро пожаловать домой, брат. Садись. Управляющий, вина! — Худой молодой человек принес еще одну бутылку и чашу. Келин налил Джону. — Мы думали, ты мертв, Иэн. Ты ушел, не сказав ни слова.

— У меня была веская причина. Наш брат, Ранульф…

— Был куском дерьма. Никто здесь не забыл, что он сделал, тот мятеж, что он выдумал, чтобы снискать расположение графа Йоркского. Он лишил дюжину семей их земель. Отца повесили из-за его лжи. Никто не винил тебя за то, что ты сделал, Иэн. Я бы и сам убил Ранульфа, будь я постарше.

— Граф Уильям не был бы так снисходителен.

— Уильям давно мертв, и у нас новый король. Я сражался рядом с ним. Генрих — хороший человек.

— Рад это слышать. — Джон отпил вина. Оно отдавало горелым деревом и грибами, но он все же сглотнул. — Рад тебя видеть, брат. Когда я уезжал, ты был еще мальчишкой.

— А ты — безбородым юнцом. — Келин вздохнул, потянувшись на стуле, чтобы размять спину, что вызвало громкий хруст. — Мы постарели, брат.

— Как матушка?

— Упокоилась вот уже как пять лет.

Джон нахмурился.

— А Эйдвин?

— Наша сестра замужем, у нее шестеро детей. — Келин хлопнул по столу. — Дьявол! Едва могу поверить, что ты здесь. Я бы удивился не меньше, если бы сам Христос посетил мой стол. Какие у тебя планы, брат? Король собирает своих сеньоров во Франции. Пойдешь со мной на войну?

— С меня хватит крови и смерти. Я хочу лишь найти место, где смогу прожить свои дни как простой священник.

— Будет тебе такое место. У братьев из Аббатства Рош есть поместье в Тейтвике с хорошо обставленным домом для управляющего их землями. Он умер несколько недель назад, и ему еще не нашли замену. Настоятель мне должен. Я поговорю с ним за тебя.

— Благодарю тебя.

Келин усмехнулся и хлопнул Джона по плечу.

— Клянусь Богом, хорошо, что ты вернулся.

— Хорошо быть дома, брат.

Август 1189 года. Бофор

Скоро настанет день, когда я снова буду держать тебя в своих объятиях, Шамса. Мое завоевание почти завершено. Мои люди пронеслись через Антиохию, взяв Аль-Арку, Джабалу, Латакию, Сайхьюн, Бурзей, Саминику, Бакас-Шокр, Дарбсак и Баграс. На юге наконец пала великая крепость Керак.

Перо Юсуфа замерло над листом пергамента. Под конец защитники Керака были в таком отчаянии, что продавали своих женщин и детей осаждающим в обмен на еду. Но даже эта мера их не спасла. Когда крепость пала, их перебили до единого. Но Шамсе не нужно было знать этих жутких подробностей. Юсуф обмакнул перо в чернильницу и продолжил.

Теперь у наших врагов остались лишь города Тир, Антиохия и Триполи да несколько разрозненных крепостей. Моя армия стоит у замка, который франки называют Бофор, а мы знаем как Кальат-эш-Шакиф.

«Замок на высокой скале». Подходящее название. Шатер Юсуфа стоял в тени Бофора, что возвышался на краю утеса, на тысячу футов над равниной. Это была могучая цитадель, но ее внушительные известняковые стены не могли защитить ее защитников от голода.

Как только падет Бофор, следующими будут Триполи, затем Тир и Антиохия. И тогда я вернусь домой.

И когда он вернется, войн больше не будет. Юсуф будет строить, а не разрушать. Он возведет мечети и учебные заведения. Он обезопасит караванные пути, чтобы способствовать торговле. Он отстроит Иерусалим, превратив его в процветающий город. Юсуф в последний раз обмакнул перо.

И когда я вернусь, ничто не отлучит меня от тебя. Даю тебе слово, хабиби.

Юсуф перечитывал письмо, когда полог шатра откинулся и вошел аз-Захир. Смотреть на него было все равно что смотреть в зеркало, отражавшее его самого в молодости. У третьего сына Юсуфа была темная юношеская борода, худое лицо и узкие плечи. Его доспехи были покрыты пылью. Аз-Захир, похоже, только что вернулся из Тира, куда Юсуф послал его следить за христианами. Конрад Монферратский не пустил Ги в Тир, и в ответ король Иерусалима привел своих рыцарей и осадил город. Юсуф держался в стороне, радуясь, что его враги разрывают друг друга на части.

Юсуф поднялся и поцеловал сына в обе щеки.

— Ас-саляму алейкум, аз-Захир.

— Ва-алейкум ас-салям, отец. Я принес дурные вести из Тира. К городу прибыли христианские воины из-за моря. Король Ги принял над ними командование. Он покинул город и идет на Акру с войском в три тысячи человек.

Юсуф нахмурился. Трех тысяч человек было недостаточно, чтобы взять Акру, гарнизон которой насчитывал более четырех тысяч мамлюков под командованием Каракуша. И все же он надеялся, что после Хаттина с Ги покончено.

— Когда я освободил его, король поклялся, что никогда больше не поднимет оружия против ислама.

— Я говорил с купцами, что были в лагере Ги. Они говорят, король Ги хотел отплыть во Францию, но его жена Сибилла воспротивилась. Это она его подстрекает.

— Сибилла не давала мне клятвы. Ги — давал. Этот человек — клятвопреступник, и он будет наказан по заслугам. Мы идем на Акру. Пусть мои эмиры соберутся здесь.

Аз-Захир не двигался.

— Это еще не все, отец. Купцы также говорили о новом крестовом походе.

Крестовый поход. Слово ударило Юсуфа под дых. Впервые за несколько месяцев в животе снова зажгло.

— Французский и английский короли собирают войска, — продолжал аз-Захир. — А германский император Барбаросса, говорят, уже в пути. Один из купцов видел, как его армия переправлялась через Дунай. Он сказал, что никогда не видел столько людей. Сказал, что войску нет числа, как звезд на небе.

Юсуф заставил себя сохранить невозмутимость.

— Иди. Приведи моих эмиров, — коротко сказал он. Но когда аз-Захир ушел, он прислонился к шесту шатра. Он устал от войны, так устал. А теперь она надвигалась снова. Бесчисленное войско. И это лишь одна из трех армий. Как ему одолеть стольких? Даже если он соберет всех мамлюков, бедуинов и туркоманов во всех своих царствах и опустошит казну, чтобы нанять наемников, он не сможет выставить армию больше тридцати тысяч человек. Юсуф глубоко вздохнул и выпрямился. Он должен быть сильным ради своих людей. Он налил себе чашу воды, чтобы погасить огонь в животе. Он пил, когда вошел Гёкбори, а за ним — Эль Маштуб, Нуман и Имад ад-Дин. Сыновья Юсуфа, аль-Афдаль, аль-Азиз и аз-Захир, вошли вместе. Убада не пришел.

— Король Ги идет на Акру, — сказал Юсуф своим эмирам. — Это ключ к Палестине. Он должен остаться в наших руках. Имад ад-Дин, ты пошлешь весть Сайф ад-Дину, чтобы он вел армию Египта на север. Когда наши силы объединятся, мы сотрем франков в порошок у стен Акры. Я намерен насадить голову Ги на пику.

— Люди Ги не представляют угрозы для Акры, — заметил Нуман. — Почему бы не подождать с походом, пока мы не возьмем Бофор?

— Потому что Ги нужно разбить как можно скорее. Христианский папа призвал к новому крестовому походу, более масштабному, чем все предыдущие. Франки идут тысячами.

Его слова встретила тишина. Имад ад-Дин выглядел так, словно его вот-вот стошнит. Эль Маштуб и Гёкбори нахмурились. Они были старыми воинами, видевшими второй крестовый поход, и знали, что означают слова Юсуфа. Лицо Нумана было непроницаемо. Аль-Афдаль и аль-Азиз оба усмехнулись. Они были слишком молоды, чтобы понимать.

— Пусть идут христиане! — воскликнул аль-Афдаль. — Больше дров для адского пламени.

Старые воины сурово посмотрели на него, и его улыбка угасла.

— Франки будут превосходить нас числом на многие тысячи, — продолжил Юсуф. — Мы столько лет сражались, чтобы изгнать их с наших земель. Теперь мы сражаемся за само наше выживание. Аль-Азиз, ты отправишься на север и займешь перевалы, ведущие в Антиохию. Ты остановишь германцев прежде, чем они достигнут наших земель. — Юсуф говорил твердо, скрывая собственные сомнения. По правде говоря, у аль-Азиза было столько же шансов остановить огромное войско императора, сколько у мухи — остановить катящийся валун. — Иншаллах.

— Иншаллах, — пробормотали эмиры.

— Остальные ступайте и готовьте своих людей к походу. Завтра мы выступаем на Акру.

Юсуф вышел вслед за эмирами. Солнце село, и свет быстро угасал, лишая мир красок. Он пересек лагерь и направился к шатру Убады. Он отстранил стражников и вошел, застав племянника лежащим на спине, а на нем верхом сидела женщина. Юсуф узнал в ней франкскую рабыню, которую Убада взял при Хаттине. Она была полной и бледной, с волосами цвета пламени и большой грудью, что подпрыгивала при каждом толчке бедер Убады.

— Племянник! — рявкнул Юсуф.

Глаза Убады расширились. Он столкнул с себя девушку и, поднимаясь, закутался в халат.

— Оставь нас, Елена! — крикнул он. Голос его заплетался от выпитого.

Юсуф проводил девушку взглядом. Он повернулся к племяннику.

— Я был терпелив с тобой, Убада, но моему терпению пришел конец.

Убада уставился в устланный коврами пол шатра, отказываясь встретиться с Юсуфом взглядом. Он пошатнулся и схватился за шест шатра, чтобы не упасть.

— Посмотри на себя! Ты едва на ногах стоишь. Я жду от тебя большего. Ты один из моих важнейших военачальников. Ты мой племянник.

— И сын франка. — Убада поднял глаза, и Юсуф увидел в них боль. — Стоит ли удивляться, что я пью как неверный? — Он оттолкнул Юсуфа и вышел из шатра.

Юсуф последовал за ним и схватил племянника за руку.

— Важны твои поступки, Убада, а не твое происхождение.

— Поэтому ты мне и лгал? — прорычал Убада и стряхнул руку Юсуфа. — Ты стыдился правды. Стыдился меня! — Теперь он кричал. — Я — ничто, дядя! Я — сын пса!

— Ты неправ, — ровно ответил Юсуф. — Джон — честный человек, и он самый храбрый из всех, кого я знал. Он лучше, чем был Хальдун.

Племянник ударил его наотмашь, так что голова Юсуфа дернулась в сторону. За спиной Юсуф услышал шелест стали, выходящей из ножен, — это Сакр обнажил свой клинок.

Кровь отхлынула от лица Убады, но он не дрогнул, когда Юсуф встретил его взгляд.

— Ты знал! — прошипел Убада. — Ты должен был убить его, а вместо этого ничего не сделал!

— Я люблю тебя, племянник, иначе я отрубил бы тебе руку за то, что ты поднял ее на меня. Ненавидь меня, если хочешь, но исполняй свой долг. Это все, о чем я прошу.

— Слушаюсь, малик. — Голос Убады был каменно-холодным. Он зашагал прочь, и Юсуф смотрел, как он исчезает в темноте, прежде чем направиться к своему шатру. Он тяжело опустился на походный стул и наклонился вперед, обхватив голову руками. Его взгляд упал на письмо к Шамсе. Юсуф поднял его и поднес к лампе, пока оно не загорелось. Он бросил все еще тлеющий обрывок в свой медный ночной горшок и подошел к своему походному столу, чтобы начать новое письмо.

***

Октябрь 1189 года. Акра

Юсуф стоял у своего шатра на краю невысокого холма с плоской вершиной. День выдался ясным, и он видел могучие стены Акры в миле отсюда. За стенами город раскинулся на мысе, дугой уходившем в воды Средиземного моря. Сейчас море было цвета индиго, но когда солнце поднимется выше, оно станет ослепительно-бирюзовым. С воды подул порыв холодного ветра, принеся с собой терпкий запах океана.

Взгляд Юсуфа переместился с моря на врага. Осаждавшие франки сосредоточились к югу от города, вдоль берегов реки Белус, где та впадала в море. Чтобы защититься от армии Юсуфа, они возвели линию земляных валов, увенчанных копьями и защищенных рвами. Укрепления франков тянулись от их лагеря у реки до побережья к северу от города, отрезая Акру от материка. Еще одна линия укреплений, обращенная к городу, защищала лагерь от вылазок мусульманского гарнизона. Десятки разных знамен развевались в пространстве между валами. За месяц, прошедший с прибытия Юсуфа в Акру, к Ги присоединились две тысячи франков из-за моря. Здесь были датчане и фризы, французы и германцы, и два отряда итальянцев, все жаждавшие отомстить за падение Иерусалима. А со вчерашней ночи над лагерем развевался еще один новый флаг. Он был серебряным, с алой полосой наверху — герб Конрада Монферратского. Маркиз отбросил свои разногласия с Ги и прибыл из Тира с почти двумя тысячами воинов, сотня из которых были рыцарями. Хотя объединенные силы Юсуфа и гарнизона все еще превосходили их числом, христиане теперь превосходили его полевую армию. Селим из Египта не мог прибыть достаточно скоро.

— Малик, — сказал Сакр, появившись рядом с Юсуфом. — Твой конь готов.

— Хорошо. Поедешь со мной.

Юсуф взобрался в седло и начал спускаться с холма. Каждое утро и вечер он совершал объезд позиций. Этому его научил дядя. «Ты должен стать одним из своих воинов, прежде чем сможешь вести их за собой», — сказал Ширкух, прежде чем дать Юсуфу его первое командование. Юсуф никогда не забывал этих слов. Даже сейчас, будучи правителем Египта и Сирии, завоевателем Иерусалима, он знал, что силен лишь настолько, насколько сильны воины, сражающиеся за него. А эти воины будут сражаться яростнее за вождя, которого они могут видеть и слышать, чем за того, кто отсиживается в своем шатре.

Юсуф приказал своим войскам разбить шатры полумесяцем, повторяя вражеские линии. Он направился к левому флангу. По пути он проехал через лагерный рынок. Поначалу это было всего несколько шатров, но он рос с каждым днем, по мере того как торговцы стекались обслуживать армию. Теперь рынок раскинулся по прибрежной равнине на четверть мили во все стороны. Здесь были сотни лавок, продававших все — от доспехов до изысканных ковров и франкских невольников. В сердце рынка Юсуф услышал лязг стали о сталь. Некоторые из сотен кузнецов на рынке уже были за работой, чиня доспехи или оружие. Дальше он миновал поваров, хлопотавших у гигантских котлов. Сразу за ними были бани. Дюжина ям была вырыта в земле и обмазана глиной. Над ними были построены деревянные кабинки. Вереница солдат стояла в очереди, чтобы заплатить два фалса за вход. За серебряную монету можно было получить даже горячую воду.

Юсуф поехал дальше, к группе шатров, разбитых у спокойных вод Белуса. Мамлюки, возвращавшиеся с ночного дежурства, снимали доспехи перед тем, как залезть в шатры. Другие сидели у костров, завтракая. Они узнали Юсуфа в его золотых доспехах и поднялись, когда он проезжал мимо на пути к передовой, где зевающие воины опирались на земляной вал, увенчанный копьями. Мамлюки выпрямились при приближении Юсуфа. Их командир шагнул вперед.

— Утро доброе, малик. — Золотой зуб Хусама сверкнул, когда тот заговорил. Закаленный воин, на десять лет старше Юсуфа, он командовал старым полком Ширкуха, мамлюками-асадитами. Это были самые доверенные воины Юсуфа, поэтому он и поставил их напротив главного лагеря христиан.

— Что доложишь? — спросил Юсуф.

— Прошлой ночью пятеро наших перебрались к франкам в красные шатры.

Юсуф нахмурился. Неделю назад прибыли три корабля с франкскими шлюхами; они разбили свои красные шатры прямо за частоколом франков, где могли обслуживать и христиан, и мусульман. Всего за один дирхам они поднимали ножные браслеты до самых серег и отдавались мужчинам.

— Отрубить им яйца? — спросил Хусам.

— Нет. — Если он отрубит яйца каждому, кто посещает эти шатры, у него скоро будет армия евнухов. — Десять ударов плетью каждому.

— Слушаюсь, малик.

Юсуф поехал дальше вдоль строя, кивая воинам и останавливаясь, чтобы переговорить с теми, кого хорошо знал. Он миновал людей Гёкбори, затем курдские отряды под командованием Эль Маштуба. Громадный эмир опирался на заграждение и завтракал жареной бараньей ногой.

— Что нового? — спросил Юсуф.

— Ничего, малик. Франки тихи, как смерть.

Юсуф посмотрел в сторону вражеских укреплений, что начинались в сотне ярдов от его собственных. За ними виднелись шатры, над которыми на ветру трепетали знамена.

— Они праздновали до поздней ночи после прибытия Конрада, — заметил он. — Без сомнения, все еще отходят от излишеств. Тем не менее, следи за их позициями в оба.

— Я всегда так делаю.

Юсуф погнал коня к центру строя, где он разместил своих личных мамлюков под командованием сыновей, Аль-Афдаля и Аз-Захира. Утренний дозор был у Аз-Захира, и тот улыбнулся ему, когда Юсуф проезжал мимо. Пятнадцатилетний Аз-Захир все еще был полон мальчишеского задора. Земля здесь была выше, и Юсуф видел, как перед ним простирается линия его воинов: полки из Мосула под командованием эмира Захир ад-Дина, люди Нумана из Диярбакыра, мамлюки евнуха Каймаза ан-Наджми и, наконец, воины Убады, прикрывавшие дальний фланг. Юсуф как раз приближался к Нуману, когда в лагере франков затрубил рог. За ним — другие. Снова, и снова, и снова…

— Не нравится мне этот звук, — проворчал Нуман. Коротышка снял с плеча боевую секиру и вскарабкался на вершину заграждения.

Юсуф натянул шлем, спешился и присоединился к нему. Зов франкских рогов затих, и единственным звуком оставался далекий рокот волн. Юсуф всматривался во вражеские порядки, но не видел никакого движения. Его живот скрутило от нервного напряжения.

— Подтяни еще людей, — сказал он Нуману. — Передай приказ…

Его голос потонул в могучем реве франков. По всей вражеской линии сержанты хлынули через заграждения. Сначала арбалетчики, за ними — копейщики, все с боевыми кличами. «За Христа!», «За Королевство!», «Смерть неверным!». Пока франки неслись через открытое пространство между линиями, лучники заняли валы позади них и дали залп, заполнив небо стрелами.

— Ложись, малик! — крикнул Нуман, стаскивая Юсуфа вниз за заграждение. Стрелы со свистом пронеслись мимо и вонзились в землю за ними. Другие застряли в вершине земляного вала.

Юсуф, не обращая внимания на стрелы, бросился к своему коню. Он вскочил в седло, обнажил меч и взмахнул им над головой.

— К заграждениям, воины! — крикнул он, скача вдоль строя. — К заграждениям!

Мамлюки, бывшие в дозоре, уже взобрались на валы и осыпали стрелами несущихся франков. К линиям обороны спешили все новые воины. Юсуф проскакал мимо полуодетого человека, в кольчуге на голые ноги. Другой воин пробежал мимо в одной лишь тунике, с копьем и щитом в руках. Юсуф достиг центра строя и натянул поводья. Он крикнул, зовя Аз-Захира, и тут же увидел своего юного сына на валу. Первые франки уже достигали линии обороны и карабкались по земляному склону. Аз-Захир зарубил одного мечом. Другого пронзил копьем. А потом упал.

Юсуф соскользнул с седла и бросился к заграждению. Он слышал крик Сакра, но не обращал внимания. Он взбежал на вал, но сына нигде не было. По всей линии франки роем взбирались на заграждение. Некоторые останавливались, чтобы выдернуть колья, которые люди Юсуфа вкопали в склон. Другие делали паузу, чтобы выпустить арбалетные болты. Один просвистел мимо Юсуфа. Он увидел, как другой франк готовится выстрелить, и поднял щит за мгновение до того, как болт врезался в него. Он сместил щит, чтобы блокировать франкский клинок, и сделал выпад, рассекая горло нападавшему. Сакр присоединился к Юсуфу на стене и начал выкрикивать приказы. Трое мамлюков встали перед Юсуфом, чтобы защитить его, и Сакр оттащил его от схватки.

— Аз-Захир! — крикнул Юсуф. — Аз-Захир!

— Я здесь, отец!

Мальчик сидел в десяти футах, на краю вала. Он сжимал ногу, и когда Юсуф опустился рядом с ним на колени, он увидел, что икру его сына пробил арбалетный болт. Мальчик сдерживал слезы. Юсуф повернулся к Сакру.

— Уведи его в безопасное место и позаботься о ране.

Ответ Сакра потонул в новом реве франков. Юсуф посмотрел на север, вдоль линии обороны, где сотни свежих войск ударили по правому флангу. Они роем взбирались на заграждение, и люди Убады подались назад, отступая по ту сторону вала.

— Шайтан! — выругался Юсуф. Он надеялся, что беды Убады позади. Не следовало ему давать такое важное командование. — Сакр! Иди и приведи мою личную гвардию, чтобы укрепить правый фланг.

— А как же Аз-Захир?

— Я о нем позабочусь. Ступай!

Сакр скатился по склону вала и вскочил на коня. Он уже ускакал, когда Аз-Захир с трудом поднялся на ноги и указал на вражеские порядки.

— Смотри, отец!

Прямо напротив Юсуфа одни из ворот, закрывавших проход во франкских укреплениях, распахнулись, и оттуда вырвались десятки рыцарей; копыта их скакунов вздымали столбы пыли, пока они неслись по песчаной почве.

— Стоять насмерть! — крикнул Юсуф окружавшим его воинам. — Копейщики, вперед!

Линия мамлюков шагнула вперед и уперла концы копий в землю. Юсуф взял копье и присоединился к ним. Рыцари достигли середины расстояния между двумя заграждениями. Они замедлились, чтобы выстроиться в линию, их кони стояли плечом к плечу. Рыцари опустили копья, снова набирая скорость. Франкские сержанты рассыпались в стороны, когда рыцари приблизились галопом. Юсуф уперся ногами в рыхлую землю на вершине вала и поднял щит.

Рыцари неслись вверх по склону, прикрываясь щитами и опустив копья наперевес.

— За ислам! — крикнул Юсуф, и его люди подхватили его клич.

Крик мамлюка слева от него оборвался, когда его пронзило длинное франкское копье. Юсуф принял удар копья на щит, и его отбросило назад. Он свернулся в клубок, когда над ним пронесся конь. Он начал было подниматься, когда копыто угодило ему в ребра. Он рухнул на землю, задыхаясь. Он заметил Аз-Захира в нескольких футах, присевшего за своим щитом. Юсуф подполз к нему.

— Можешь идти? — крикнул он, и Аз-Захир кивнул.

Юсуф огляделся. Рыцари прорвались сквозь строй, оставляя за собой мертвых. Теперь они неслись мимо шатров, углубляясь в мусульманский лагерь. По ту сторону вала франкские сержанты устремились в прорыв, открытый рыцарями.

— Мы должны отступать; обопрись на меня. — Юсуф закинул руку сына себе на шею, и вместе они, спотыкаясь и скользя, спустились с вала. Первые шатры были всего в пятидесяти ярдах от заграждения, но продвигались они медленно. Аз-Захир вскрикивал от боли при каждом шаге. Юсуф оглянулся и увидел, как первые сержанты взбираются на вал.

— Быстрее! — поторопил он сына.

Аз-Захир стиснул зубы и захромал быстрее. Сзади Юсуф слышал боевые кличи франков. Он не смел оглянуться. Волосы на его затылке встали дыбом. Он почти чувствовал, как острие франкского копья вонзается ему в спину. И вот они добрались до шатров. Он затащил Аз-Захира за второй из них. Мгновение спустя мимо пробежал сержант, за ним другой, и еще один.

— Ступай! — сказал ему Аз-Захир сквозь стиснутые зубы. По его щекам текли слезы, и он едва держался на ногах. — Без меня у тебя будет больше шансов. Ты должен собрать воинов.

Юсуф кивнул. Он опустил Аз-Захира на землю.

— Дай мне нож, отец.

— Нет. — Юсуф опустился перед ним на колени. — Не губи свою жизнь. Если они найдут тебя, сдайся. Я тебя выкуплю.

Аз-Захир покачал головой.

— Я не опозорю тебя, отец.

Юсуф дал ему пощечину.

— Это не игра, мальчик! Честь ничего не стоит, если ты мертв. Делай, что я говорю.

Юсуф не стал дожидаться ответа. Он развернулся и побежал, петляя между шатрами. Сзади послышались крики:

— Вон! Тот, что в золотом! Это их король!

Юсуф метнулся влево за шатер и там лоб в лоб столкнулся с пешим человеком, сбив с ног и его, и себя. Человек, в которого врезался Юсуф, был мусульманином, и, судя по пятнам на тунике, поваром. С широко раскрытыми глазами он вскочил на ноги и схватил три седельные сумки, которые уронил. Вор. Он бросился бежать, но не пробежал и десяти футов, как его настиг рыцарь. Копье рыцаря ударило его между лопаток и вырвалось из груди фонтаном крови. Рыцарь остановил коня, пытаясь высвободить копье из тела мертвеца. Он увидел несущегося на него Юсуфа, но было слишком поздно. Удар Юсуфа пришелся рыцарю в подмышку, где не было доспехов. Глаза франка расширились от удивления, и он беззвучно выдохнул: «Ох!». Затем он с грохотом рухнул на землю.

Юсуф вскочил в седло и быстро оценил обстановку. Крыло Убады перегруппировалось и теперь теснило франков назад. Слева Гёкбори повел своих людей в атаку, прикрывая Эль Маштуба, который увел своих мамлюков вдоль линии фронта, чтобы отрезать прорвавшихся франков. Франкские пехотинцы разбрелись грабить шатры воинов Юсуфа. Большинство рыцарей продолжили движение вглубь лагеря и окружили холм, на котором стоял шатер Юсуфа. Сотня воинов из личной гвардии Юсуфа стояла на вершине холма, отбиваясь от вдвое превосходящего их числа франков. Если шатер падет, воины Юсуфа решат, что он мертв. Вся армия может рухнуть.

Юсуф взмахнул мечом над головой.

— Ваш король здесь! Ко мне, воины! Ко мне!

Из-за шатров, где они прятались, вышли люди. Вскоре дюжина мамлюков окружила Юсуфа, и все новые воины спешили к нему.

— Ты, — приказал он одному из них. — Беги к Таки ад-Дину. Скажи ему послать людей к моему шатру. Ты, ступай к Эль Маштубу и скажи то же самое. Остальные, за мной.

Теперь с ним было тридцать мамлюков. Когда они вышли из-за шатров, Юсуф пришпорил коня и крикнул:

— За Аллаха!

Его люди подхватили клич и бросились за ним. Они ударили франкским рыцарям в тыл. Юсуф прорвался между двумя всадниками. Его меч скользнул по шлему того, что был справа, и он ударил щитом в лицо того, что был слева. Его люди последовали за ним и стащили рыцарей с седел. Юсуф рвался вперед, рубя направо и налево. Он почувствовал, как меч скользнул по его боку. Другой ударил по шлему, и в голове зазвенело. Он взревел и взмахнул мечом вслепую. Он почувствовал, как его меч вонзился в плоть, и когда он взмахнул снова, с клинка слетели багровые брызги.

На холме наверху люди его личной гвардии увидели его и стали сражаться с новой силой, оттесняя франков. Юсуф опустил взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть франка, метящего мечом ему в живот. Он увернулся и рубанул вниз, попав франку по запястью и отрубив ему кисть. Другой рыцарь занес меч для удара, но его схватили сзади за кольчужный капюшон и стащили с седла. Убада проскакал по нему, поравнявшись с Юсуфом. Лицо его племянника было забрызгано кровью.

— Шукран, племянник.

Убада ударил во фланг рыцарей с тремя десятками мамлюков, а еще пятьдесят, во главе с Сакром и Эль Маштубом, врезались в христиан с другой стороны. Один из рыцарей крикнул к отступлению. Франки развернули коней и прорвались мимо мамлюков, которых Юсуф повел в бой.

— За Аллаха, воины! — крикнул Юсуф. — За мной!

Он поскакал за рыцарями, через равнину и среди шатров. Франкские пехотинцы тоже отступали, таща с собой добычу. Юсуф зарубил одного из них сзади. Другой сержант бросил тяжелый мешок, который нес, и повернулся, чтобы дать бой. Юсуф принял удар его копья на щит и рубанул вниз, попав ему в шею. Франк, падая, закрутился, разбрызгивая кровь дугой.

Впереди рыцари перескакивали через заграждение, а сержанты карабкались за ними. Юсуф зарубил еще двоих, взбираясь на вал. Перед ним франки неслись к безопасности своих позиций. Справа он видел, как люди Убады гонят перед собой франков. На левом фланге воины Гёкбори достигли укреплений франкского лагеря. За франкскими линиями затрубил рог, и Юсуф увидел, как сержанты бегут от вала, обращенного к городу, чтобы укрепить заграждения напротив лагеря Юсуфа. Едва затих звук рога, как ворота Акры распахнулись, и мусульманский гарнизон хлынул наружу, чтобы ударить по теперь уже оставленным укреплениям. Некоторые сержанты повернули назад, чтобы встретить угрозу. Другие метались, не зная, что делать.

— Теперь они наши! — крикнул Юсуф. — Мы сбросим неверных в море, из которого они пришли! Йалла! Йалла!

Он пришпорил коня, спустился по другой стороне вала и понесся по песчаной земле. Он занес меч, приближаясь к последним из бегущих сержантов.

— Малик! Малик! Стой!

Юсуф натянул поводья. Убада, Эль Маштуб и Сакр поравнялись с ним всего с дюжиной мамлюков.

— Что случилось? Где остальные?

Юсуф оглянулся, и его глаза расширились от недоверия. Его люди повернули назад и возвращались через заграждение в лагерь. Воины на левом и правом флангах тоже повернули назад.

— Победа была у нас в руках. Куда идут эти трусы?

— Нам лучше присоединиться к ним, малик, — настоял Эль Маштуб. — Мы не можем здесь оставаться.

Юсуф бросил последний взгляд на франков, все еще бегущих к своему лагерю. Он был так близко. Когда он заговорил, его голос был острым, как хорошо отточенный меч.

— В лагерь, воины.

Когда они достигли вершины вала, Юсуф спешился и отвел Убаду в сторону.

— Ты храбро сражался сегодня, племянник. Ты спас мне жизнь.

— Каждый раз, убивая франка, я молюсь, чтобы это был Джон. Вот почему я сражаюсь, а не ради тебя. — Убада повернулся и зашагал прочь.

— Отец!

Юсуф обернулся и увидел Аз-Захира, хромающего вверх по валу. Его гнев утих, и он подошел, чтобы обнять сына.

— Альхамдулиллах. Ты в безопасности. — Юсуф отстранился и тут заметил, что лагерь перед ним почти пуст. — Где армия?

— Купцы и некоторые из арьергарда подумали, что мы разбиты, когда франки прорвали наши линии. Они разграбили шатры наших же воинов и бежали. Я пытался остановить их, отец, но они не слушали. Когда наши люди увидели, что происходит, они бросили атаку, чтобы вернуть свое добро.

Глупцы! Челюсти Юсуфа сжались, и он почувствовал, как запульсировали жилы на висках. Он повернулся туда, где собрались его эмиры.

— Сакр! Собери вражеских мертвецов и сбрось их в реку, ниже по течению от нашего лагеря. Эль Маштуб, собери воров. Принеси все, что они забрали, обратно в лагерь и проследи, чтобы все было возвращено владельцам.

— А как быть с теми, кто это взял?

— В моем лагере воров не будет. Они бежали от франков, так пусть бегут дальше. Заберите у них все, что у них есть, включая одежду, и отправьте их восвояси.

***

Дождь барабанил по крыше шатра Юсуфа. Он уставился на чашу в своей руке, прежде чем осушить ее. Лекарство оставило горький привкус во рту, но оно действовало. Его живот снова беспокоил его. Казалось, будто в желудке горят угли. Лекарство гасило их, пусть и на время.

— Шукран, ибн Джумэй.

Еврейский лекарь коснулся лба Юсуфа.

— У тебя жар. — Он налил еще одну чашу воды, в которую добавил несколько порошков из своих запасов. — Выпей и это.

— Что это?

— Толченые семена кориандра и анис с экстрактом мака. Это облегчит головную боль.

Юсуф проглотил отвар и поморщился от вкуса. Он махнул рукой ибн Джумэю, отпуская его, но лекарь не ушел.

— Могу ли я поговорить с тобой, малик? — спросил он, и Юсуф кивнул. — Ты слишком много на себя берешь. Ты всего лишь человек. Вспомни, что случилось при осаде Алеппо. Ты едва не умер.

— В тот раз со мной не было тебя.

— Я не чудотворец. Мои лекарства могут облегчить твою боль, но не излечат твой недуг. Только отдых может это сделать, малик. Отступи, по крайней мере, до прибытия египетских войск.

— И позволить франкам еще больше укрепить свои позиции?

— Не франков тебе следует бояться, малик. В лагере врага распространяется хворь. Ты должен отвести своих людей, иначе рискуешь заражением. Болезнь убьет вернее, чем франки, и с ней ты не сможешь бороться.

— Я подумаю над твоими словами.

Ибн Джумэй поклонился и удалился. Юсуф поднялся, и на мгновение мир поплыл, но затем обрел устойчивость. «Слишком душно в моем шатре». Он накинул плащ и вышел наружу. После нескольких глубоких вдохов в голове прояснилось. Сквозь дождь он едва мог разглядеть лагерь франков. После битвы они целыми днями рыли более глубокий ров перед своими укреплениями. Они также построили деревянную стену вокруг своего лагеря. Они начали продлевать ее вдоль своих позиций, начиная от реки и двигаясь на север. Люди работали над ней даже сейчас, несмотря на дождь. За ними, на пустом клочке земли между двумя валами франков, Юсуф видел горящие костры. Христиане сжигали своих мертвецов.

С каждым днем на этих кострах становилось все больше тел. Франки вытащили тела своих погибших из реки, но было слишком поздно. В их лагере свирепствовала дизентерия, и сотни уже умерли. Если болезнь перекинется на людей Юсуфа, к ним присоединятся еще сотни. Ибн Джумэй был прав, опасаясь. И все же Юсуф не мог отступить. Не сейчас. Если франки закончат эту стену, прорвать их осаду будет гораздо труднее. А их число росло. На каждого, кто сгорал на костре, прибывало трое из-за моря. Весна принесет их еще больше. А тем временем германский император Барбаросса достиг Константинополя. Юсуф должен был нанести удар сейчас.

— Сакр! — позвал он. — Моего коня!

Новая волна головокружения накрыла Юсуфа, когда он садился в седло. Он пошатнулся, но сумел выпрямиться.

— Возможно, тебе стоит отдохнуть, малик, — предложил Сакр. — Один из твоих сыновей может осмотреть позиции.

— Я в порядке, — проворчал Юсуф и поехал в лагерь.

У заграждения воины возвели навесы из холста и сгрудились под ними, укрываясь от дождя. Юсуф заметил, что некоторые были бледны, с натянутой кожей и темными кругами под глазами. Он держался на расстоянии. Неужели болезнь уже пришла в его лагерь? Как?

— Малик. — Хусам вышел из-под одного из навесов. Он кашлянул — глубоким, надсадным кашлем — и сплюнул. — Прошлой ночью еще троих поймали в красных шатрах.

Красные шатры. Вот оно что.

— Покажи их мне.

Хусам рявкнул приказ, и двое его людей побежали прочь. Через мгновение они вернулись, ведя перед собой двух мужчин в туниках. Мужчины дрожали от холода. Лица их осунулись, глаза покраснели.

— Где третий? — спросил Юсуф.

— Слишком болен, чтобы идти, малик, — ответил один из мамлюков. — Он рухнул в грязь прямо у тюремного шатра. Я счел за лучшее не тащить его сюда.

— Ты поступил правильно. — Юсуф повернулся к Хусаму. — Этих людей поместить в шатер на краю лагеря. Поставить к ним стражу и отдельного повара. Никто больше не должен с ними контактировать. А следующего, кого поймают в красных шатрах, обезглавить. Пусть все знают.

— Слушаюсь, малик.

Юсуф поехал дальше вдоль строя. Он ехал молча, кивая воинам, мимо которых проезжал. Вскоре его зубы застучали. Он плотнее закутался в плащ. В последнее время ему постоянно было холодно. У середины строя он поднялся на вал, чтобы осмотреть вражеские позиции. Стена, которую строили франки, теперь простиралась на четверть их линии. Через неделю, а может и меньше, она будет завершена.

— Сакр, — позвал он. — Собери эмиров в моем шатре. Я хочу поговорить с ними, когда вернусь.

Юсуф съехал с заграждения. Его ум был занят планированием, пока он ехал дальше. Он нанесет удар завтра. Сегодня ночью ему нужно будет отправить сообщение Каракушу в Акру, чтобы скоординировать атаку. Один из мамлюков Юсуфа — человек по имени Иса — уже доставил несколько сообщений. Иса был прекрасным пловцом. Он войдет в море к югу от лагеря франков, проплывет под их кораблями и попадет в гавань Акры.

Юсуф вернулся к своему шатру и спешился. Ему пришлось на мгновение опереться на коня, чтобы удержаться на ногах. Лекарство ибн Джумэя переставало действовать. Боль в животе вернулась. Он вошел в свой шатер и застал там ожидающих эмиров. Он прошел мимо них и тяжело опустился на походный стул.

— Мы ждали достаточно долго, — начал он. — Завтра мы нанесем удар. Мы… — Он запнулся, и его рука потянулась к голове. Лица людей перед ним расплылись. Он моргнул, но они не становились четче.

— Отец! — услышал он голос Аз-Захира, но голос сына казался далеким. Мир снова закружился. Он почувствовал, как падает. А потом все погрузилось во тьму…

Декабрь 1189 года. Тейтвик

Джон сидел за простым дубовым столом, перед ним лежали счета поместья. Предыдущий управляющий — мирянин, нанятый аббатством, — вел записи из рук вон плохо. Джон подозревал, что тот воровал. Если так, то это был лишь один из грехов, за которые он, без сомнения, теперь страдал в аду. Джон узнал от мельника — болтливого малого, который был рад посплетничать, пока Джон покупал у него эль, — что предыдущий управляющий умер от апоплексического удара, трахая жену кузнеца. Ее крики привлекли половину деревни, включая ее мужа, который, как заверил Джона мельник, в это время был занят тем, что мужеложествовал с одним из послушников из аббатства.

Джон прищурился, глядя на ряды цифр, и сделал пометку. Он отложил перо и потер руки, пытаясь согреть ноющие костяшки. Бесполезно. Он встал и подбросил еще одно полено в огонь. Он ворошил угли, пока пламя не затрещало весело, но в комнате по-прежнему было холодно. Поместье было прекрасным домом — с кабинетом, хорошо обставленной спальней, большим залом и отдельной кухней, — но толстые каменные стены делали его холодным, как гробница.

Снаружи что-то завыло. Звук был похож на плач ребенка. Джон подошел к окну и распахнул ставни. Падал снег, и площадь внизу была покрыта белым одеялом. На дальней стороне стояла стайка мальчишек, некоторые еще слишком малы, чтобы помогать в полях, у других — пушок на щеках. Они стояли полукругом перед стеной дома мельника, где прибили за хвост кота. Несчастное животное шипело и билось, царапая когтями стену в попытке освободиться. Один из мальчишек шагнул вперед и боднул его головой. Он отшатнулся с кровавой царапиной на щеке. Другие мальчишки закричали «ура». Кот завыл.

Джон закрыл ставни. Ему не нужно было видеть больше, чтобы понять, чем закончится эта забава. Они будут бодать кота, пока тот не умрет, и тот, кто убьет его, будет объявлен победителем. Дикая игра. В детстве Джон и сам в нее играл. Он тоже был дикарем. Он поморщился. С тех пор как он вернулся в Англию, ему иногда казалось, что он живет среди зверей. Очень, очень замерзший человек. Он вернулся к огню, и его руки начали покалывать, медленно оттаивая. Он проклинал жару Святой земли чаще, чем мог вспомнить, но холод был куда хуже. Он закрыл глаза и представил, как стоит на песчаном берегу к югу от Акры и смотрит на чистые бирюзовые воды гавани. Он почти чувствовал, как палит жаркое солнце, его тепло уравновешивается прохладным морским бризом.

В дверь робко постучали.

— Войдите! — крикнул Джон.

Это был его слуга, Цезарий. Мальчик был послушником из аббатства, и имя ему досталось самое неподходящее. Цезарий был долговязым парнем, вечно спотыкавшимся о собственные ноги, и таким застенчивым, что в присутствии Джона едва мог связать три слова. Он поставил на стол миску с похлебкой и, не сказав ни слова, поспешил из комнаты.

Джон сел и потыкал ложкой в похлебку. Репа, морковь и какое-то вареное мясо плавали под толстой пленкой жира. Он знал, что это лучше, чем еда большинства деревенских жителей, но от одного вида у него мутило в желудке. Иногда он ловил себя на том, что мечтает о свежих манго и апельсинах, о баранине с пряностями и тонком хрустящем хлебе. Будь у него монета, чтобы сесть на корабль, он бы вернулся на Восток много месяцев назад, но он не собирался снова тащиться через всю Европу пешком. Путь на север едва не убил его.

Эта похлебка, похоже, собиралась довершить начатое. Джон отодвинул миску и натянул свой тяжелый плащ. Снаружи воздух был таким холодным, что обжигал легкие. Его башмаки хрустели по снегу, и он оставлял за собой свежие следы, пересекая площадь. Мальчишки закончили свою забаву. Остался только один. Он украдкой уносил мертвого кота.

— Эй, ты! Что ты делаешь?

Мальчик замер. На вид ему было не больше десяти, с глазами-блюдцами и гладкими щеками, исцарапанными кошачьими когтями.

— Я… я собирался его похоронить, — пробормотал он.

— Благослови тебя Господь, сын мой. — Джон осенил себя крестным знамением и пошел к двери дома мельника. Он постучал.

Мельник Эдгар с жирными щеками встретил его с улыбкой.

— Джон! Входи, входи.

Джон повесил свой плащ у двери и сел у огня, трещавшего в очаге. Еда у мельника была не лучше, чем у Джона, но здесь, по крайней мере, было тепло. И жена Эдгара варила отменный эль.

— Дай-ка я принесу тебе выпить, — сказал мельник.

— Будь так добр.

— Не стоит благодарности. — Эдгар шагнул в соседнюю комнату, но продолжал говорить. — Я рад, что ты зашел, Джон. Моя жена уехала к сестре в Теркрофт. Мабиль беременна. — Эдгар перекрестился, вернувшись с кружкой в руке. — Зимнее дитя. Помоги ему Господь. — Он взял из огня раскаленную кочергу и опустил ее в эль, который вспенился и полился через край. Он протянул кружку Джону и опустился на стул рядом с ним.

Джон отхлебнул теплого напитка. Он был густым и сладким, с горьковатым послевкусием и ноткой пряностей. Джон поднял брови.

— Корица?

Эдгар усмехнулся.

— И немного меда с молотым плющом.

— Где, черт возьми, ты нашел корицу?

— У меня свои пути. — Улыбка Эдгара угасла. Он отпил из своей кружки. — Дитя Мабиль… если оно умрет рано, ты его окрестишь, Джон?

Джон кивнул. Крещение мертвых было обычным делом. Ни одна мать не хотела, чтобы ее дитя попало в ад, поэтому младенцев приносили к священникам, которые ждали признаков жизни — пота или движения, — а затем быстро крестили ребенка. После этого родители могли похоронить его с чистой совестью. Джон видел достаточно мертвецов, чтобы знать, что эти признаки жизни были совсем не тем, чем казались, но он был рад оказать то утешение, которое мог.

— Хорошо, хорошо. Это успокоит мою жену. — Эдгар сделал еще глоток. — Как тебе в поместье, отец?

— Холодно.

— Ха! Это точно. Дурак был тот, кто его строил. Я ему говорил, что от этих стеклянных окон никакого толку. — Эдгар взял кочергу и поворошил огонь, посылая искры вверх по дымоходу. — Ну да ладно, нет ничего, что не исправили бы огонь да теплый эль, а?

— Аминь. — Джон сделал большой глоток.

В дверь постучали, и она распахнулась, впустив вихрь снежинок. В дверях неуверенно стоял Цезарий, переминаясь с ноги на ногу.

— Не стой столбом, парень! — крикнул Эдгар. — Заходи.

— Что случилось, Цезарий? — спросил Джон, когда мальчик закрыл дверь.

— Твой… твой… — Взгляд Цезария упал на пол. Он облизнул губы и начал снова. — Твой брат вернулся, отец.

— Он в замке?

Мальчик кивнул.

— Спасибо за эль, Эдгар. — Джон снял свой тяжелый плащ с крюка у двери. — Цезарий, проследи, чтобы огонь в моей комнате не погас. Я хочу, чтобы он ревел, когда я вернусь.

На улице снег валил так густо, что уже засыпал следы Цезария. Джон побрел сквозь метель к усадьбе. Стражник у ворот кивнул ему.

— Он в зале, отец.

Джон застал Келина сгорбившимся на своем месте в конце стола. Перед ним стояла нетронутая миска с похлебкой. В руке он держал кружку с элем и сделал большой глоток, когда Джон вошел в зал. Прошлой весной Келин уехал во Францию, чтобы присоединиться к королю Генриху в битве против его сына, Ричарда. Он уезжал в солнечный весенний день и был в приподнятом настроении. Он ехал на великолепном каштановом дестриэ, и его кольчуга была вычищена до блеска, под стать его яркой улыбке. Теперь его доспехи были ржавыми и пробитыми на плече. По правой щеке тянулся гневный шрам.

— Брат! — позвал Келин. У него не хватало двух верхних передних зубов. Он сделал еще один глоток из кружки. — Садись. Ешь. У меня нет аппетита.

Джон сел рядом с ним и взглянул на похлебку.

— Я не голоден.

— Эля моему брату! — приказал Келин.

Мальчик-слуга подошел с кружкой. Джон с благодарностью принял теплый эль и сделал большой глоток.

— Что с тобой случилось, брат?

— Разве ты не слышал? Король умер.

— Новости доходят медленно. Мы слышали слухи.

— Это больше, чем слухи. В июне мы встретились для переговоров с Ричардом и королем Франции Филиппом. Они предложили возмутительные условия, которые Генрих отверг. Мы вернулись в Ле-Ман. — Келин покачал головой и сделал еще глоток. — Для переговоров было объявлено перемирие. Ричард напал до его окончания. Нас застали врасплох. Ричард ворвался в Ле-Ман и поджег его. Мы бежали, но Ричард и Филипп догнали нас у Баллана. Они разгромили нас. После этого Ричард заставил Генриха признать его своим наследником вместо Иоанна. Два дня спустя Генрих был мертв.

— От руки Ричарда?

— Генрих был стар, но он не умирал, пока Ричард не выгнал его из Ле-Мана в разгар бури. Генрих заболел и так и не оправился. Ричард, может, и не нанес ему удар, но будь уверен, он убил своего отца. — Келин осушил кружку и с грохотом поставил ее на стол. — Еще эля! — Мальчик-слуга поспешил с кружкой, расплескивая эль, когда ставил ее на стол.

— Значит, Ричард — король?

Келин кивнул.

— И тот еще ублюдок. Его люди зовут его Cœur-de-lion, Львиное Сердце. — Келин хмыкнул. — Но у этого человека нет сердца.

— Братья из аббатства Рош говорят, он человек набожный.

— Его единственная религия — кровь и сталь. Ричард принял крест, но не думай, что это ради Бога. Он использует свой поход как предлог, чтобы выжать досуха союзников своего отца. Он не отпускал меня от двора, пока я не заплатил ему сто фунтов.

— Но он пойдет на Иерусалим?

— Да. Он сейчас в Лондоне, собирает монету и людей. Армию головорезов и убийц, если меня спросить. Он обещал полное прощение всякому, кто примет крест. Тюрьмы Уэльса и Англии опустели. — Келин пожал плечами и сделал большой глоток из свежей кружки эля. — Полагаю, несколько лишних воров не имеют значения; большинство его рыцарей — разбойники.

Крестовый поход. Это был шанс Джона вернуться в Святую землю.

— Как думаешь, Ричард возьмет священника?

Келин поставил кружку и с неожиданной настойчивостью схватил Джона за руку.

— Не думай принимать крест, Джон. Ты не захочешь служить под началом Ричарда. Он человек без чести.

Джон подумал о Рено и Ги.

— Я и раньше сражался за людей без чести. Господь может использовать даже самые низменные орудия для достижения своих целей.

Келин отпустил Джона.

— Если тебе не нравится поместье, брат, я найду тебе другое жилище. В моем зале тебе всегда рады.

— Дело не в поместье, Келин, а в Англии. Я здесь чужак. Мое место на Востоке. Ричард идет туда, и я намерен присоединиться к нему.

Келин долго смотрел на брата. Он кивнул.

— Хорошо. Я позабочусь, чтобы тебя снарядили доспехами, оружием и достаточным количеством монет, чтобы добраться до Лондона. — Он снова покачал головой. — Храни тебя Господь, брат.

***

Январь 1190 года. Лондон

Джон почувствовал запах Лондона задолго до того, как увидел его. Влажный воздух над Темзой был тяжел от смрада гниющих отбросов, тухлого мяса, потрохов и дерьма, и все это перебивал резкий запах древесного дыма. Он сморщил нос. Капитан небольшого торгового судна заметил это и рассмеялся. Это был краснощекий мужчина с тонкими руками и огромным животом.

— Ты бы понюхал его летом, священник. По сравнению с той вонью сегодня воздух сладок, как роза.

Джон проделал недолгий путь до Халла, откуда сел на корабль, предпочтя рискнуть зимним морем, нежели грязными дорогами, ведущими в Лондон. Капитан держался побережья, и плавание прошло без происшествий. Большую часть пути Джон провел под палубой, мучаясь от морской болезни. «Уж лучше так», — говорил он себе, — «чем недели пути на юг в лютый холод». Когда они вошли в устье Темзы, его тошнота улеглась, и он вышел на палубу. Теперь он видел лондонский Тауэр — массивный донжон, возвышавшийся над серыми стенами на северном берегу реки. Луч солнца вырвался из-за туч и осветил донжон, заставив его сиять, словно свежевыпавший снег.

— Белая башня, — сказал капитан. — Недавно построена из известняка. Красивое место, но я бы туда не хотел. Ричард использует ее как тюрьму для тех, кто ему не угодил.

За Тауэром, за своими стенами, притаился город Лондон. Это была мешанина из деревянных и каменных домов и более высоких церковных башен, прижавшихся друг к другу. Реку пересекал мост, соединявший Лондон с Саутуарком на другом берегу Темзы. Мост строился. Часть, ближайшая к стенам, была из камня, остальное — из дерева.

— Что ты делаешь? — спросил Джон капитана. Судно поворачивало от города к южному берегу. — Ты обещал доставить меня в Лондон.

— Так я и сделал. Причаливать в Саутуарке дешевле, отец. До города рукой подать.

Матросы суетились на палубе, и паруса спустили, когда судно скользнуло к пирсу. Моряки спрыгнули на берег, чтобы пришвартовать корабль. Джон дождался, пока спустят трап. Он перекрестился, ступив на пирс. Набережная была запружена матросами, купцами и шлюхами. Он протиснулся в толпу. Под отороченным мехом плащом на нем была кольчуга, которую дал ему брат, и большинство мужчин и женщин в толпе быстро расступались, почувствовав ее. Но одна молодая шлюха, почти ребенок, вцепилась ему в руку. Она похотливо посмотрела на Джона.

— Не хочешь потрахаться, добрый сэр? Я только что из деревни, свежая, как новое белье.

Джон отстранился и пошел дальше. Толпа поредела, когда он оставил набережную позади. Улицы Саутуарка были мощеными, но камни были скользкими от снега и грязи. Джон осторожно ступал, пробираясь к мосту. У его начала стояла каменная сторожевая башня. Он присоединился к очереди людей, бредущих через подъемный мост, отделявший ее от города. Когда он добрался до самих ворот, его остановил солдат в кольчуге.

— Два пенса за пеший проход.

Джон отдал монеты и двинулся вперед вместе с толпой. Мост был достаточно широк, чтобы вместить шестнадцать человек в ряд, но по бокам его теснились купеческие лавки и лоточники, наперебой расхваливавшие свой товар. Между ними певцы, огнеглотатели и жонглеры развлекали толпу. Ближе к середине моста Джон миновал цирюльника, который на глазах у зевак вырывал человеку зуб. Цирюльник был похож на медведя — с мускулистыми плечами и мясистыми предплечьями, покрытыми густыми черными волосами. Еще больше волос торчало из-под воротника его толстой шерстяной рубахи. Он схватил зуб мужчины железными щипцами и одним рывком выдернул его. Его пациент повалился вперед, изо рта капала кровь, а цирюльник поднял зуб, чтобы все видели.

Перейдя каменную часть моста, Джон вошел в город. Узкие деревянные дома теснились по обе стороны, погружая улицу в темные тени. Он остановился на первом перекрестке. На юго-западном углу стояла небольшая каменная церковь. В дальнем конце улицы справа виднелись стены лондонского Тауэра. Впереди дорога шла прямо через город, насколько хватало глаз. Улица слева слегка изгибалась, так что он видел лишь небольшой ее отрезок. Он понятия не имел, куда идти. Из церкви вышел мужчина с белым крестом крестоносца, нашитым на плаще. Под плащом у него была вываренная кожа. Солдат. Мужчина был чисто выбрит, с широким носом и полными губами.

— Храни тебя Господь, добрый сэр, — приветствовал его Джон.

— И тебя, сэр, — пробормотал мужчина, собираясь пройти мимо.

Джон поравнялся с ним.

— Вижу, ты принял крест. Я тоже хочу присоединиться к походу Ричарда. Не подскажешь, где собирается его войско?

Мужчина остановился. Он оглядел Джона и нахмурился.

— Скажу, но не думаю, что они тебя возьмут, старик. Ричард ищет воинов — молодых, сильных. — Он кивнул на улицу, уходившую влево. — Иди по Уотлинг-стрит, мимо Ньюгейта. Войско стоит лагерем к северу от города, на берегу Флита.

— Благодарю тебя.

Солдат хмыкнул и пошел своей дорогой. Джон свернул на Уотлинг-стрит. Кое-где виднелись пятна тающего снега, а посреди улицы текла смесь из нечистот и бог весть чего еще. Джон поймал свое отражение в луже мутной воды. Его волосы, теперь скорее седые, чем русые, поредели на висках. В уголках глаз залегли гусиные лапки, а лоб изрезали глубокие морщины. Когда он успел так постареть? Он все еще помнил, как прибыл в Святую землю, будто это было вчера. Ему было шестнадцать. Сорок два года назад.

Он продолжил путь по Уотлинг-стрит и пересек деревянный мост через ручей. Вода дурно пахла, но женщины стирали в ней белье. Ребенок зачерпнул ведро воды и потащил его прочь. Дальше дорога разветвлялась. Налево она вела к огромной, недостроенной церкви, неф которой с одной стороны был открыт всем ветрам. Он свернул направо и вскоре вышел на обширную площадь, от которой расходилось с полдюжины улиц. Впереди был зерновой рынок, где купцы торговались с крестьянами, привезшими возы с пшеницей или ячменем. Джон был на полпути через площадь, когда услышал за спиной громкий крик, а затем шум. Он обернулся и увидел другой рынок в дальнем конце площади. Четыре дома, выходившие на него, горели. Перед каждым из них собралась толпа, но люди не пытались тушить пожар. Они кричали на жильцов. Один особенно пронзительный голос донесся до Джона:

— Вот тебе вкус ада, жид!

Из одного из домов выбежал мужчина. Его волосы горели. Толпа сомкнулась вокруг него, и он исчез в месиве из кулаков и ног.

Джон отвернулся и подошел к лавке ближайшего торговца зерном. Ее хозяин был худой, лысый мужчина с длинными пальцами и толстыми красными костяшками. Он сидел на стуле, закутавшись в толстые меха.

— Что происходит? — спросил Джон.

— Жиды. — Купец сплюнул. — Они послали людей к королю с просьбой уменьшить их долю в саладиновой десятине. Король их выгнал. Кто-то у дворцовых ворот ударил одного из жидов, и собралась толпа. Я видел, как они шли с головой одного из них. Для дел это плохо. — Купец снова сплюнул. — Толпа не успокоилась и пришла искать еще жидов. Выжигают их из домов.

Джон смотрел, как горят здания. Толпа становилась все громче, выкрикивая оскорбления. Внезапно из окна второго этажа одного из домов выпрыгнул мужчина. Он приземлился в толпу, сбив с ног троих, и тут же вскочил и побежал. Ему удалось вырваться, и он помчался по улице в сторону Джона. Толпа бросилась в погоню. Мужчина промелькнул мимо. Он был молод, с короткой черной бородой. Он резко свернул и нырнул в церковь. Толпа собралась снаружи и кричала, чтобы он вышел. Наконец, четверо мужчин направились внутрь за евреем.

Джон подумал о своем друге, ибн Джумэе. Еврейский лекарь не раз спасал ему жизнь. Джон, скорее всего, никогда его больше не увидит, но, возможно, он сможет отплатить за добро. Он протиснулся сквозь толпу и вошел в церковь.

Внутри было тускло, и потребовалось мгновение, чтобы глаза привыкли. Он пошел вперед между темными рядами скамей. Вот и иудей, притаившийся за алтарем, а к нему приближаются четверо мужчин. Двое из них были в кожаных доспехах и с дубинками. Один размахивал тесаком. Четвертый был в кольчуге и с мечом.

— Оставьте его! — крикнул Джон. — Этот человек искал убежища в доме Божьем.

Мужчина с мечом обернулся. Это был красивый юноша с длинными светлыми волосами, обрамлявшими точеное лицо. Сеньор. Поверх кольчуги на нем был бархатный дублет с гербом его дома: горностаевое поле с алой каймой, на которой изображены шесть золотых подков.

— Это не твое дело, старик, — рявкнул он по-французски.

— Я священник, рукоположенный Богом. То, что происходит в Его доме, — мое дело.

— Богу нет дела до таких, как он, отец, — сказал мужчина с тесаком. На нем был окровавленный фартук мясника.

Джон достал из-за пояса свой шестопер. Голос его был тверд, в нем звенела угроза.

— Вы не прольете кровь в доме Божьем.

— Не заставляй нас причинять тебе боль, дедуля, — усмехнулся молодой сеньор.

— Можете попробовать.

Сеньор ухмыльнулся.

— Я сделаю куда больше, чем попробую.

Мясник отступил, но трое других двинулись вперед вместе, сеньора с флангов прикрывали люди в коже. Джон позволил им подойти. Тот, что был справа, замахнулся дубиной, метя Джону в голову. Джон уклонился от удара и схватил его за руку. Сеньор бросился на Джона, и тот подставил схваченного им человека под острие его меча. Человек в коже закричал и рухнул на пол, кровь сочилась между пальцами, которыми он зажимал живот.

Молодой сеньор стоял с широко раскрытыми глазами, глядя на кровь на своем клинке.

— Я человек короля, — прошипел он. — Ты заплатишь за это жизнью.

Единственным ответом Джона был поднятый шестопер.

— Стойте! Это дом Божий! — крикнул кто-то за его спиной. Он обернулся и увидел худого мужчину в белых священнических одеждах. Джон увидел вспышку золота, когда священник замахнулся тяжелым крестом, снятым с алтаря, а затем боль взорвалась в его виске, и мир погрузился во тьму.

***

— Вставай!

Джон очнулся, когда носок сапога ткнул его в бок. Над ним стоял человек в кольчуге; он держал факел. Джон зажмурился от света. Голова раскалывалась. Он нащупал место чуть выше уха, куда ударил его священник. Волосы слиплись от крови.

— Вставай! — снова сказал стражник. — Король хочет тебя видеть.

Джон поднялся на ноги. Он находился в комнате без окон, с гладкими каменными стенами и толстой, окованной железом дверью. Стражник вывел его в тусклый коридор. Они поднялись по лестнице и прошли по другому коридору, уже с окнами, выходившими на Темзу. Вдалеке виднелся Лондон, над которым висела дымка от древесного дыма. Он последовал за стражником вверх по новым лестницам. Коридоры здесь были покрыты толстыми коврами, поглощавшими звук их шагов. Стражник остановился у двери, украшенной витиеватой стальной ковкой. Он постучал. Ответил мужчина с квадратной челюстью, вьющимися рыжевато-каштановыми волосами и жесткими серыми глазами.

— Пленник, милорд, — сказал стражник.

Мужчина кивнул и открыл дверь. Джон шагнул в небольшую комнату с балочным потолком и стенами, увешанными гобеленами с яркими сценами охоты. В комнате доминировал большой стол, оставлявший едва ли достаточно места для толпы придворных. Молодой человек с редкой рыжей бородой прислонился к оконной нише слева от Джона, а сутулый старик с бледной, обвисшей кожей опирался на край стола. Остальные стояли. Это были суровые мужчины в расцвете сил. Двое были одеты в епископские облачения. Другие — сеньоры, с гербами, вышитыми на дублетах. Среди последних Джон заметил мужчину с тем же гербом, что и у молодого сеньора, с которым он столкнулся в церкви. Его волосы были скорее седыми, чем светлыми, а щеки более впалыми, но у него было то же точеное лицо, что и у юноши. Джон догадался, что это его отец.

За столом сидел мужчина, настолько красивый, что его можно было бы назвать прекрасным. Он был чисто выбрит, с волевой челюстью и рыжевато-золотыми волосами, спадавшими на плечи. Его глаза были цвета акрской гавани в солнечный день. На голове у него был тонкий золотой обруч. Это был король Ричард.

Мужчина, впустивший Джона, взял его за руку и подвел к столу.

— Пленник, которого вы желали видеть, ваша милость. Тот, что пытался спасти жида.

— И убил одного из людей моего сына Анри, — сказал мужчина с впалыми щеками.

— Его убил ваш сын, — ответил Джон.

— Лжец!

— Довольно, Валшелен. — Голос Ричарда был сочным баритоном, и говорил он отрывистым тоном человека, привыкшего повелевать. Король посмотрел на Джона. — Ты слышал лорда де Феррьера. Он утверждает, что ты убил одного из его людей и угрожал убить его сына, чтобы защитить жида. Он потребовал твоей головы.

— Иудей искал убежища в церкви, ваша милость.

— Какое это имеет значение? Юный де Феррьер исполнял мой приказ и Божье дело. Мне нужно золото для моего похода. Я уже продал все сеньории и клочки земли, на которые нашлись покупатели. Я бы и сам Лондон продал, если бы мог, но никому эта дыра не нужна. Так что мне нужна монета жидов. Я потребовал двадцать пять процентов от всего, что у них есть. Они пришли ко мне, хныча и умоляя позволить им дать меньше. Такая дерзость должна быть наказана. Можешь быть уверен, жиды из остальной части моего королевства теперь заплатят с готовностью.

— Зло, совершенное во имя Божье, все равно остается злом, ваша милость.

Ричард улыбнулся, показав ровные белые зубы.

— Ты либо смельчак, либо дурак, раз так говоришь со своим королем. Как тебя звать?

— Джон из Тейтвика.

— Это недалеко от Йоркшира, ваша милость, — сказал сморщенный старик, опиравшийся на стол.

— И что привело тебя в эту вонючую клоаку, Джон из Тейтвика?

— Я хочу присоединиться к вашему походу.

Молодой человек у окна рассмеялся, хотя в его зеленых глазах не было и тени веселья. Ричард снова улыбнулся.

— Крестоносец, который любит евреев, да еще и старик. Какой мне от тебя прок?

— Я провел большую часть своей жизни в Святой земле, ваша милость. Я сражался в походе короля Людовика. Я был при Хаттине и в Иерусалиме, когда он пал. Я служил архидиаконом Храма Гроба Господня и настоятелем аббатства на горе Сион. Я жил среди сарацин. Я знаю врага, с которым вы будете сражаться, и земли, на которых вы будете сражаться.

Голубые глаза Ричарда сузились.

— Пожалуй, мне все-таки придется тебя пощадить.

— Он не настоятель, — вставил Валшелен. — И сомневаюсь, что он когда-либо плавал дальше наших берегов. Он лжет, чтобы спасти себя, ваша милость.

— Скоро мы узнаем правду. — Ричард кивнул суровому мужчине, открывшему дверь. — Де Шовиньи, приведи Ираклия.

Пока они ждали, Ричард налил себе вина. Он наполнил огромный кубок — золотой, инкрустированный драгоценными камнями, — в который вошла половина кувшина. Он осушил его и налил еще, когда вошел Ираклий.

Патриарх был в своем церемониальном облачении: расшитые золотом одежды из белого шелка; стола из мерцающего золотого шелка на плечах; и на голове — митра, усыпанная драгоценными камнями, что сверкали в свете свечей. Его глаза расширились, когда он увидел Джона.

— Патриарх Ираклий, — обратился к нему Ричард. — Благодарю, что явились. Вы узнаете этого человека?

Ираклий на мгновение задумался, прежде чем покачать головой.

— Я никогда не видел его раньше.

— Ублюдок! — прорычал Джон. Он бросился на патриарха, но двое мужчин удержали его. Один из них болезненно заломил Джону руку за спину.

Полные губы Ираклия скривились в усмешке.

— Кто бы он ни был, он кажется весьма диким.

Рука Валшелена легла на кинжал у его пояса.

— Позвольте мне убить его, ваша милость.

— Еще нет. — Ричард изучал Джона. Их взгляды встретились. — Оставьте нас, все.

— Ваша милость! — запротестовал Валшелен.

— Ступайте! Я хочу поговорить с ним наедине. — Когда придворные вышли, Ричард поднялся и обошел стол, чтобы встать перед Джоном. Король был крупным мужчиной, на пол-ладони выше Джона, с широкими плечами и сильными руками. — Я узнаю лжеца, когда вижу его, — сказал он. — Как долго ты провел с сарацинами, Джон из Тейтвика?

— Пятнадцать лет, ваша милость.

— Как ты к ним попал?

— Меня взяли в плен при осаде Дамаска и продали в рабство. Я служил в доме Наджм ад-Дина. Я был личным рабом его сына, Саладина.

— Тот самый Саладин, что взял Иерусалим? Ты его хорошо знаешь?

Джон кивнул.

— Когда-то я был начальником его личной охраны. Мы были словно братья.

— Бог послал тебя ко мне не просто так, Джон. — Ричард хлопнул его по плечу. — Ты мне нужен. Ираклий — пустомеля. Он объездил всю Европу, умоляя людей принять крест, но не может сказать мне ничего полезного о враге, с которым мы столкнемся. Одно я усвоил от своего отца, да помочится на него дьявол, — никогда не двигаться вперед, не зная местности. С тобой рядом я не пойду вслепую.

— Я буду служить вам, чем смогу, ваша милость.

— Ты будешь моим секретарем. Поход в Палестину займет месяцы. Я хочу, чтобы ты был рядом со мной каждый день. К тому времени, как мы прибудем, я буду знать все, что нужно знать о нашем враге.

— Ваша милость, если позволите? — Ричард кивнул, и Джон продолжил. — Вы говорите о походе в Святую землю. Я прошел этот путь с войском короля Людовика. Император в Константинополе почти не помог нам, а в Анатолии турки терзали нас днем и ночью. Мы потеряли больше половины наших людей, прежде чем добрались до Акры. Лучше будет сесть на корабль.

— Ты уже доказываешь свою ценность, Джон. — Король схватил свой кубок и сделал еще глоток. — Но корабли чертовски дороги. Придется убить еще евреев.

Апрель 1190 года. Акра

Юсуф вздохнул, погружаясь в бассейн. Когда его ноги коснулись дна, дымящаяся вода дошла ему до подбородка. Банщик вылил ему на голову ведро горячей воды. Юсуф смахнул мокрые волосы с глаз и откинулся назад, прислонившись затылком к краю бассейна. Солнечный свет пробивался сквозь щели в деревянной крыше. Там, где лучи проходили сквозь облака пара, они казались почти осязаемыми, словно их можно было схватить рукой.

Ибн Джумэй прописал ему частые ванны, чтобы помочь оправиться от болезни, свалившей его прошлой осенью. Неделями он был прикован к постели, терзаемый ужасной болью, будто кто-то проворачивал кинжал у него в животе. Его испражнения были красными от крови. Ибн Джумэй прописал ему диету из одной лишь воды, вареной пшеницы и, раз в неделю, наваристого бульона из жира, стекавшего с жареного мяса. Медленно он поправлялся. К тому времени, как прекратились зимние дожди, он смог возобновить ежедневный осмотр позиций. И все же он был слабее, чем ему хотелось бы. После поездки вдоль строя у него болели ноги и сводило плечи.

Юсуф закрыл глаза и сосредоточился на медленном и ровном дыхании, как в одном из упражнений, которые он делал в детстве, когда боролся с приступами удушья, мучившими его. Напряженные мышцы плеч расслабились, и звуки лагеря, казалось, утихли. Он мог бы быть где угодно — в Дамаске или даже в своем любимом дворце, том, что в Каире, с окнами, выходящими на город, на Нил и пирамиды за ним. Он почти слышал голос Шамсы, зовущей его из соседней комнаты.

— Саладин! Малик!

Глаза Юсуфа резко открылись. Сакр стоял у края бассейна.

— Аз-Захир что-то увидел с башни, — сказал мамлюк.

— Еще франки?

После того как зимние штормы прошли и моря снова стали судоходными, франки начали прибывать сотнями — датчане, фризы, фламандцы, французы, германцы, ломбардцы и венгры. Две недели назад из Тира, где он зимовал, вернулся Конрад, с новыми людьми и припасами для строительства осадных машин. Юсуф написал халифу, прося людей или денег для борьбы с неверными. Ответ пришел три дня назад. Халиф прислал два груза нефти, несколько древков для копий, пятерых специалистов по греческому огню и аккредитив, уполномочивающий Юсуфа занять от его имени двадцать тысяч динаров. Такой жалкой суммы хватило бы на содержание его армии не более чем на неделю.

Сакр качал головой.

— Это что-то другое. Посланец, которого прислал Аз-Захир, был очень встревожен.

Юсуф выбрался из ванны, и кожу на его руках и ногах защипало от утренней прохлады. Он вытерся полотенцем и оделся: кожаные штаны и сапоги; стеганый жилет; кольчужный хоберк до колен и запястий; поверх него — жилет из позолоченного джавшана; подшлемник для защиты шеи; и, наконец, его позолоченный шлем с золотым орлом на гребне. Он пристегнул к поясу меч и кинжал и вышел на улицу.

Над головой кричали и кружили чайки, оседлав прохладный морской бриз. Лагерь уже кипел жизнью. Длинная очередь стояла у бань; другая, еще длиннее, тянулась от глиняных печей, где пекли хлеб для армии. Юсуф увидел, как мамлюк отошел от печей, и тут же чайка спикировала и унесла его кусок дымящейся лепешки. Мужчина выругался вслед птице.

Юсуф глубоко вдохнул соленый морской воздух и направился к центру строя. Миновав бани, печи и раскинувшийся лагерный рынок, он вошел в ряды шатров своих воинов. Эти шатры принадлежали египетским войскам. Они прибыли в ноябре прошлого года и сменили воинов из Аль-Джазиры, которые вернулись домой на зиму, прежде чем отправиться на север, чтобы защищать проходы в Антиохию от германского короля. Селим привел из Египта тысячу мамлюков и около пяти тысяч пехотинцев. Он привез и осадные машины. Ряд из десяти катапульт стоял сразу за шатрами. Днем и ночью они метали большие и малые камни в лагерь франков. После любой стычки между двумя сторонами они метали тела мертвых франков. Рядом с ними стояли четыре зияра — огромных арбалета, стрелявших четырехфутовыми болтами. Это были страшные орудия. Юсуф видел, как один болт пронзил четверых, словно куски мяса на вертеле. Когда он проходил мимо, один из зияров выстрелил, послав болт по дуге в небо и в лагерь франков.

В конце ряда осадных машин возвышалась башня. Это была идея его сына Аз-Захира, и Юсуф вознаградил его, поручив ему командование осадной техникой. Башня была шестидесяти футов в высоту, ее основание было построено из цельных сосновых стволов, взятых с холмов к северо-востоку от Акры. Бока были покрыты шкурами, которые воины постоянно смачивали, чтобы защитить башню от зажигательных стрел. С вершины наблюдатели могли видеть все, что происходит в лагере франков. Враги больше не застанут Юсуфа врасплох.

Он поднялся по винтовой лестнице наверх и застал Аз-Захира, смотрящего в сторону Акры. Сын услышал шаги Юсуфа и пересек башню, чтобы поприветствовать его. Рана на икре зажила, но Аз-Захир все еще слегка прихрамывал.

— Ас-саляму алейкум, отец.

— Что ты видел?

— Посмотри сам.

Одна сторона башни была открыта, за исключением деревянных перил для предотвращения падений. Стоя у перил, Юсуф видел десятки франкских кораблей, стоявших на якоре на сверкающих водах у гавани Акры. Пятьдесят египетских галер сумели прорваться через блокаду, чтобы пополнить запасы города, но это было в конце октября, более пяти месяцев назад. Еда в городе должна была подходить к концу. Каракуш и его люди, должно быть, страдали.

Юсуф перевел взгляд на осадные линии врага, которые отрезали город от его армии. Франки завершили свою стену, пока он болел. Она была деревянной, десяти футов в высоту, а перед ней — ров в четыре фута глубиной. Зима превратила землю между франкскими и мусульманскими позициями в море грязи, делая атаку невозможной. Юсуф был вынужден выжидать до весны.

Зима, по крайней мере, тяжело ударила по франкам. Десятки воинов дезертировали. Они переходили на сторону армии Юсуфа, готовые стать рабами, лишь бы их накормили. Дезертиры приносили ужасные истории. Еды было так мало, что сеньоры начали есть своих лошадей. Говорили, что король Ги превратился в кожу да кости, а у его жены Сибиллы волосы выпадали клочьями. Простым воинам было еще хуже. Для них конины не было. Некоторые из совсем отчаявшихся ели мертвецов, которых было в избытке. Голодающие люди были легкой добычей для болезней, и кровавый понос пронесся по лагерю франков. Костры горели днем и ночью. Болезнь поразила и лагерь Юсуфа. Он изолировал больных, но, тем не менее, умерло почти триста человек. По крайней мере, его люди не страдали от голода. Лагерный рынок продолжал расти всю зиму. Теперь там были десятки хлебных печей и котлов для супа, а также более сотни кузнецов и несколько тысяч небольших лавок, продававших провизию и предметы первой необходимости.

Юсуф перевел взгляд с франкских укреплений на их шатры, сгрудившиеся у реки. Он видел, как воины точат мечи или, сидя на земле, завтракают. Дюжина воинов упражнялась с мечами на открытой площади в центре лагеря. Вдоль реки сидели рыбаки.

— На что мне смотреть? — спросил он Аз-Захира.

— Посмотри на валы, что обращены к Акре. Там, где Белус впадает в море.

Юсуф посмотрел и увидел, что на берег вытащили остов корабля. Палубу сняли, а франкские плотники разбирали остальное. По крайней мере еще один корабль, должно быть, уже постигла та же участь, потому что дальше по берегу лежала большая груда бревен. Франки строили из них три башни. Одна уже возвышалась на пятнадцать футов. Другие были ниже десяти футов, но, судя по размерам их оснований, когда их достроят, они будут по меньшей мере в девять раз выше. У каждой были огромные деревянные колеса, чтобы сделать ее передвижной.

— Дело у них спорится, — заметил Юсуф. — Должно быть, начали под покровом темноты.

Аз-Захир кивнул.

— И посмотри туда. — Он указал на Акру. Десятки франков копали землю у стен и сбрасывали полные телеги земли в ров. — Они собираются подкатить эти башни к стенам. Как в Иерусалиме.

Юсуфу не нужно было напоминать о том, что случилось в Иерусалиме. Когда франки впервые завоевали его, они использовали точно такие же передвижные башни, чтобы ворваться в город.

— Башни будут готовы через два-три дня, — продолжил Аз-Захир. — На то, чтобы засыпать ров, может уйти до недели. Когда это будет сделано…

Юсуф закончил за него:

— Да спасет Аллах Каракуша и его людей.

***

— А-ууу! А-ууу!

Юсуф проснулся от звука рога. Он спал в доспехах и, выходя из шатра, схватил меч. Было еще темно. Сакр стоял на своем посту у входа. Брат Юсуфа, Селим, отвечавший за ночной дозор, шагал вверх по холму к нему.

— Что происходит? — крикнул Юсуф.

— Башни. Франки подкатили их к стенам.

Башни были достроены неделю назад, а ров засыпан ранее в тот же день. Юсуф гадал, как долго франки будут ждать, прежде чем напасть. Недолго, похоже. Он всмотрелся в сторону Акры. Факелы на стене мерцали во тьме, словно звезды на небе, но башен он не видел. Затем из его лагеря вырвалось яркое пламя, брошенное к стенам одной из катапульт. Оно прочертило дугу в ночном небе и взорвалось на одной из башен, очертив ее огненным контуром. Башня была более девяноста футов в высоту и возвышалась над стеной. Франки на верхних ярусах осыпали стрелами и арбалетными болтами защитников стены, в то время как воины на нижнем ярусе пытались пробиться на укрепления. Мгновение спустя пламя погасло, и башню с людьми на ней поглотила ночь. Юсуф видел, как франки покрывали башни шкурами, пропитанными уксусом. Это было лучшее средство от огня, чем вода.

Еще пять горшков с нефтью полетели к башням. Эти промахнулись, разбившись о стену города и покрыв ее вязкой, горящей жидкостью. В свете пламени Юсуф видел все три башни, стоявшие бок о бок. У подножия стены таран под двускатной крышей катился к сухопутным воротам. Юсуф услышал громкий удар, когда таран ударил в первый раз.

Пламя погасло, и в темноте Юсуф заметил еще один горшок с нефтью, летящий к башням. Этот перелетел через стену и упал в Акре.

— Гонец! — позвал Юсуф, и один из дюжины молодых мамлюков, стоявших у его шатра, подбежал к нему. — Скажи Аз-Захиру прекратить огонь. Он сожжет Акру прежде, чем уничтожит хоть одну из этих башен. — Гонец со всех ног бросился вниз по холму в темноту. — Моего коня! — крикнул Юсуф. — Сакр, труби сбор.

Сакр взял рог, висевший у него на поясе, и издал долгий звук, а за ним еще два. Когда последняя нота затихла, по всему лагерю забили глухие барабаны, призывая воинов в строй. Бум. Бум. Бум.

Юсуф спустился с холма в сопровождении Селима и Сакра. В лагере воины, спотыкаясь, выбегали из шатров и направлялись к линии обороны. Юсуф достиг заграждения и увидел, что ночной дозор уже занял свои посты на его вершине. Его военачальники ждали его у башни. Лица Убады и Гёкбори были мрачны. Они понимали, какую опасность представляют башни.

— За мной, — сказал им Юсуф. Он спешился и взобрался на вершину вала. Защитники в Акре теперь стреляли по башням горящими стрелами. Это было все, что у них было. В городе не было мастеров огня, знавших, как делать нефть. Каждая башня ощетинилась горящими стрелами, но пламя гасло, не успев распространиться.

Юсуф повернулся к своим эмирам.

— Мы должны отвлечь франков от стен. Аз-Захир, бросай огонь на шатры франков. Это должно заставить их примчаться. Пока их шатры горят, мы атакуем вдоль франкских укреплений. Они не смогут сосредоточиться на взятии города, если им придется защищать и свои собственные позиции. Держите половину людей в резерве. Это будет долгая битва. Пока стоят эти башни, мы сражаемся. Каждый из вас, пошлите человека, чтобы сообщить мне, когда будете готовы к удару. Ступайте, и да защитит вас Аллах.

Его эмиры ушли готовить свои войска.

— Убада! — позвал Юсуф, и его племянник обернулся.

— Да, малик? — В его голосе звучала враждебность. Юсуф надеялся, что Убада уже простил его.

— Ты хорошо служил мне последние несколько месяцев, племянник. Благодарю тебя.

— Я знаю свой долг, малик, — чопорно сказал Убада. Помолчав, он продолжил: — Ради чего все это, дядя? Если ты так любишь Джона и франков, то почему сражаешься с ними?

Юсуф открыл было рот, чтобы ответить, но осекся. Когда-то у него был бы простой ответ. Теперь он не был так уверен. Он глубоко вздохнул.

— Я должен был рассказать тебе о твоем отце, Убада, но боялся, что ты возненавидишь Зимат, возненавидишь себя.

— Вместо этого я ненавижу тебя, дядя. — Убада посмотрел ему в глаза. — Если хочешь меня отблагодарить, то отправь меня подальше отсюда, от тебя. — Он зашагал прочь по валу.

Юсуф поморщился, глядя ему вслед. Он вырастил Убаду как сына, и его ненависть жалила. Но Юсуф сделал, что мог. Он протянул руку, а Убада ее отшвырнул. Возможно, его племянник был прав. Разлука, может, и остудит его гнев.

Юсуф повернулся, чтобы наблюдать за битвой у городской стены. Он слышал мерные удары франкского тарана. Горящий горшок с нефтью пролетел над ним в сторону франкского лагеря. Он пролетел слишком далеко и погас в водах Белуса. Следующий горшок взорвался среди франкских шатров, разбрасывая огонь во все стороны. Несколько шатров вспыхнули. Упал еще один горшок, распространяя пожар. Юсуф видел, как люди в лагере бегут к реке с ведрами в руках. Горшок упал среди них, и люди превратились в мечущиеся огненные столбы. Они, крича, падали в реку. Нефть продолжала гореть, плавая на поверхности воды.

К Юсуфу подбежал гонец.

— Люди Сайф ад-Дина готовы, — доложил он. Прибывали все новые гонцы, принося те же вести с разных участков фронта. Катапульты Аз-Захира продолжали метать нефть во франкский лагерь. Когда доложил последний командир, один из горшков упал, не долетев, и взорвался на франкской стене, охватив ее пламенем.

Юсуф повернулся к Сакру.

— Труби атаку.

— Ха-рууум! — Сакр протрубил в свой боевой рог, и к нему присоединились звуки других рогов вдоль всей линии. Снова забили барабаны, на этот раз быстрее. Ба-бум. Ба-бум. Ба-бум! Воины Юсуфа ринулись вперед, выкрикивая свой боевой клич: «За Аллаха! Аллах-Аллах-Аллах!». Справа от него люди исчезли в темноте между двумя линиями. На левом фланге Юсуф видел своих воинов, освещенных пламенем, лизавшим франкскую стену. Несколько несущихся мамлюков пали от франкских стрел. Остальные достигли стены, где лучники рассыпались и начали стрелять по защитникам наверху. Другие воины ставили лестницы или метали абордажные крюки через стену. Юсуф видел, как двое мамлюков полезли по лестнице, но ее тут же оттолкнули. Другой начал взбираться по веревке, но его срубили, как только он достиг вершины стены. Юсуф снова посмотрел на Акру. Сражающихся освещали горящие стрелы, торчавшие из башен. Внизу таран снова ударил в ворота. Бум!

Юсуф начал мерить шагами вал, заложив руки за спину. Его воины снова и снова шли на штурм франкской стены. Кое-где они достигали вершины, но их тут же отбрасывали назад. У подножия укреплений франков росла гора павших. В Акре гарнизон храбро держал стены, но франки осыпали их стрелами с башен. Каракуш, должно быть, терял много людей. И снова и снова, с регулярностью сердечного ритма, раздавался гул тарана.

Ноги Юсуфа устали от ходьбы, когда солнце показалось из-за холмов на востоке. Его знамя все еще развевалось над Акрой. Три башни все еще стояли, хотя покрывавшие их шкуры почернели. Вдоль франкских укреплений сотни мертвых мамлюков лежали среди обломков сломанных лестниц и перерезанных веревок. Бой поутих; обе стороны были явно измотаны.

— Сакр! — позвал Юсуф. — Пошли гонцов. Скажи эмирам отвести своих людей и послать свежие войска.

— Слушаюсь, малик. — Сакр помедлил. — Может, и тебе стоит на мгновение удалиться в свой шатер.

— Я останусь здесь. Принеси мне завтрак. — Глаза Юсуфа были прикованы к башням. Рано или поздно франки внутри них одолеют гарнизон и возьмут город. Все оружие и золото, что Юсуф хранил там, достанутся его врагам. Хуже того, франки получат контроль над величайшим портом на востоке, что даст им надежную базу для переброски новых людей из-за моря. Если падет Акра, за ней может последовать и вся Палестина. Он должен был уничтожить эти башни. — И Сакр! — позвал он. — Приведи ко мне одного из мастеров огня.

Юсуф сидел на походном стуле на вершине вала и жевал ложку вареной пшеницы, пока солнце поднималось за его спиной, заливая город мягким светом. Он не покидал вал уже восемь дней, с тех пор как началась атака франков. Стул был его единственной уступкой страхам Сакра и ибн Джумэя за его здоровье. Он время от времени дремал, сидя, но никогда надолго. Гул тарана будил его. Вот и сейчас. Бум. Юсуф сосчитал до десяти, и он раздался снова. Бум.

Дни приобрели некую рутину. После той первой ночи Юсуф разделил своих людей на четыре волны, которые поочередно атаковали укрепления франков. Они потеряли сотни воинов, так и не прорвав стены. В лагере франков по меньшей мере половина шатров превратилась в пепел. Остальные свернули, чтобы спасти их. В Акре франки продолжали высыпать из своих башен, и гарнизон отбрасывал их снова и снова. По крайней мере, дождь стрел от франков прекратился. У них кончились боеприпасы. А таран все это время продолжал свою работу. В конце концов, он пробьет стену, или франки прорвутся на нее. Если только план Юсуфа не сработает…

Прошлой ночью он послал в город одного из мастеров огня. Тот отправился с пловцом, Исой. Они вдвоем проскользнули сквозь франкский флот ночью и поплыли к стенам. По крайней мере, Юсуф на это надеялся. Они с такой же легкостью могли утонуть или быть замеченными и убитыми. Если они добрались, Юсуф скоро узнает.

— Ха-рууум! — прозвучал рог, и мамлюки, атаковавшие укрепления франков, отступили. Свежие войска трусцой пересекли открытое пространство между линиями, чтобы занять их место. Юсуф перевел усталый взгляд на стены Акры. Было почти полдень, когда он увидел это: из города вылетел горшок и пронесся над одной из башен. Еще три были запущены, прежде чем один разбился о бок башни. Огня не было. Полетел еще один горшок, и еще, и еще. Все еще без пламени. Неужели его план провалился? Мастер огня утонул, или он был шарлатаном, не знавшим секретов нефти?

Из города летели все новые горшки, десятки их были брошены в каждую из башен. Но огня не было. С моря налетел порыв ветра, и на мгновение Юсуф услышал насмешки франков у стены. Затем из города вылетел горшок с огненным хвостом и ударил в среднюю башню. Башня взорвалась, пламя было таким ярким, что Юсуф на мгновение ослеп. Он отвернулся, смахивая слезы. Он снова посмотрел и увидел, что башня охвачена пламенем. Горящий горшок ударил в другую башню, и та тоже превратилась в инферно. Снова налетел ветер, и на этот раз он принес с собой крики агонии.

— Аллах дает франкам предвкусить ад, — пробормотал Сакр.

Юсуф ничего не сказал. Ветер принес и смрад жареного мяса. От него у него мутило в желудке.

Последняя башня вспыхнула. Мгновение спустя несколько горшков были сброшены на таран. Франки, обслуживавшие его, бежали задолго до того, как упал последний, горящий горшок. Таран вспыхнул и был быстро поглощен пламенем. Выжившие франки начали отступать в свой лагерь, а позади них башни рухнули, превратившись в груды пепла и обугленных бревен. Крики умирающих утихли, но запах жареного мяса стал сильнее.

— Отец!

Юсуф обернулся и увидел аль-Афдаля, шагающего вверх по валу, а за ним — Аз-Захира.

— Ты сделал это! Город спасен!

— Альхамдулиллях! — крикнул Аз-Захир.

Юсуф кивнул. Он не мог разделить их радости. Акра была спасена, да, но надолго ли? Все их атаки не смогли выбить франков, а враг прибывал с каждым днем. Взгляд Юсуфа устремился к морю. Он вспомнил крестовый поход своего детства, когда он тайно наблюдал, как его отец и дядя вполголоса говорили о варварах из-за моря. Теперь они снова шли. Великая армия германского императора маршировала через Анатолию, подбираясь все ближе. А из-за моря шли король Франции и английский король Ричард, тот, кого звали Львиное Сердце.

Октябрь 1190 года. Мессина, Сицилия

— Да сиди ты смирно! — рявкнул Филипп.

Французский король был так же уродлив, как Ричард был красив, и хотя он был на восемь лет моложе Ричарда, он почему-то выглядел старше. У Филиппа были широкие плечи, толстые короткие пальцы и простое лицо, которое больше подошло бы крестьянину, чем королю. Его волосы были дикими и непослушными, и он ослеп на левый глаз, который блуждал без цели, не давая Джону понять, куда он смотрит. Это сбивало с толку.

— Я сказал, прекрати, — повторил король, — или я сниму с тебя голову.

Джон перестал мерить шагами землю. Он уже протоптал тропинку перед шатром Ричарда. Он повернулся в сторону Мессины. Город был скрыт за грядой холмов, но когда ветер дул с востока, он слышал далекие крики агонии и ярости, перекрываемые лязгом стали. Последний порыв ветра принес и запах дыма.

Джон прибыл на Сицилию два месяца назад после долгого путешествия из Англии. Все это время он был рядом с Ричардом. Весной они переправились во Францию, где Ричард собрал своих людей: сотню рыцарей, четыре тысячи опытных воинов, две тысячи валлийских лучников и еще две тысячи простых солдат, в основном воров и крестьян. «Подушечки для иголок», — называл их Ричард. Он считал их ни на что не годными, кроме как служить живым щитом. В июле они объединили силы с Филиппом в Везле, крепостном городе в трех днях пути к востоку от Орлеана. Филипп привел с собой более шестисот рыцарей — больше, чем Джон когда-либо видел собранными в одном месте. У каждого рыцаря было по две лошади и по крайней мере один оруженосец. Было также пятьсот французских воинов, хотя их задачей, казалось, было в основном следить за обозом.

Несмотря на их различия, а может, и благодаря им, Ричард и Филипп были близки как братья. Они вместе сражались против отца Ричарда, а в юности проводили время вместе в Аквитании. Джон подслушал, как старый сэр Ранульф де Гленвиль бормотал одному из своих людей, что Ричард с полдюжины раз мужеложествовал с французским королем. Но такие слухи всегда ходили в армии. Когда он спросил о Ранульфе Робера де Бомона, лорд-стюард нахмурился.

— Держись от него подальше, священник. Он сражался за отца Ричарда. Король его не жалует.

Две армии вместе прошли на юг до Лиона, где французы повернули на запад, к Генуе. Филипп заключил контракт с итальянским флотом на перевозку своих людей. Ричард повел свою армию в Марсель, где их встретил английский флот из тридцати кораблей. В море оба флота попали в сильные осенние штормы, которые заставили их укрыться в Мессине, на Сицилии. Вскоре Ричард поссорился с Танкредом, королем острова.

Младшая сестра Ричарда, Иоанна, была замужем за прежним королем, Вильгельмом. Когда тот умер, за трон разгорелась борьба. Иоанна поддержала проигравшую сторону, и когда Танкред завладел короной, он заточил ее в тюрьму. Когда Танкред отказался немедленно освободить Иоанну, Ричард в ярости покинул Мессину. Он двинулся на юг и захватил замок Ла-Баньяра, принадлежавший одному из вассалов Танкреда. Теперь он вернулся и жаждал крови.

План состоял в том, чтобы сотня французских и английских рыцарей под покровом темноты подобралась к северным воротам города. Дюжина воинов с абордажными крюками должна была перелезть через стену, убить стражу и открыть ворота. Оказавшись внутри, Ричард рассчитывал, что внезапность и суматоха принесут ему победу. «Если мы наделаем достаточно шума, — сказал он, — они подумают, что вся наша армия уже в стенах. Они побегут прежде, чем нас увидят».

Это был дерзкий план. «Безумная авантюра», — так назвал это Филипп. Французский король предпочел остаться в лагере. Солнце уже приближалось к полудню, а он и Джон все еще ждали вестей о битве.

— Да сиди ты смирно! — рявкнул король.

Джон не заметил, как снова начал мерить шагами землю.

— Прошу прощения, ваша милость. — Он сел на походный стул рядом с Филиппом.

Король читал второй том карманного издания «О военном деле». Военный трактат, написанный римлянином более восьмисот лет назад, все еще был популярен среди знати. Филипп на него молился. Наедине Ричард говорил Джону, что, по его опасениям, французский король больше заботится о книгах, чем о битвах. «Если бы войны выигрывались пером, а не мечом, — сказал он, — то этот король Чернильница и впрямь был бы могуч». Джон не разделял презрения Ричарда к учености, но и не мог понять, как Филипп может спокойно сидеть и читать, пока его рыцари рискуют жизнью.

Филипп заметил взгляд Джона и опустил книгу. Казалось, он угадал, о чем думал Джон.

— Ричард повсюду находит повод для кровопролития. Танкред не дурак. Буквально на прошлой неделе он пригласил Ричарда в Мессину, чтобы обсудить их разногласия. Он протянул ему руку в знак дружбы, а Ричард на нее наплевал. Из-за этого будут потеряны жизни, жизни моих людей и его. И что будет достигнуто? Несколько золотых, быть может? — Он покачал головой. — На самом деле Ричарду нужно не золото. Ему нужна битва.

— Почему вы не попытались его остановить?

Филипп улыбнулся, обнажив кривые зубы.

— С таким же успехом я мог бы остановить стрелу, встав у нее на пути. Мне никогда не остановить Ричарда.

Король отвернулся, его внимание привлек стук копыт. Джон проследил за его взглядом и увидел приближающегося рыцаря. Это был Пьер де Прео, один из любимцев Ричарда. Красивый молодой человек с вьющимися светлыми волосами и яркой улыбкой, которую он демонстрировал часто. Он сделал себе имя на турнирах в Нормандии и Аквитании. Хотя ему еще не было и двадцати шести, Ричард удостоил его чести нести королевское знамя в бою. Джон слышал, как другие рыцари из-за этого роптали.

Пьер соскользнул с седла и преклонил колено перед Филиппом.

— Ваша милость, Ричард велел мне передать, что битва выиграна. Мессина наша, вернее, то, что от нее осталось.

Филипп поднял бровь.

— Что именно сделал Ричард?

— Оказавшись внутри стен, мы предали город огню и пронеслись по нему, крича как безумные. Когда воины Танкреда увидели дым и услышали наш приближающийся рев, они запаниковали и бежали. Это едва ли можно назвать битвой.

— Я слышал крики — крики битвы, — сказал Джон.

— Прошу прощения, отец, но женщины иногда кричат, когда им всаживаешь.

Джон заметил, как Филипп поморщился.

— А Ричард в порядке? — спросил он.

— Среди нас ни одного убитого, хотя лорд де Шовиньи несколько дней сидеть не сможет. Получил арбалетный болт в задницу. Ричард приглашает вас отпраздновать с ним победу во дворце. — Де Прео повернулся к Джону. — Вы тоже приглашены, священник.

— Позаботьтесь о своем коне, сэр, — сказал Филипп. — Мы найдем дорогу сами. — Он покачал головой, когда де Прео удалился, покачиваясь. — Дурак играет в войну, словно это забава.

Дюжина рыцарей поехала с Филиппом и Джоном в город, который состоял из нескольких церквей и раскинувшегося дворца среди сотен белых оштукатуренных домов, сгрудившихся у одного конца подковообразной гавани, выходившей в Мессинский пролив. Западные ворота стояли открытыми. Внутри Мессина превратилась в дымящиеся руины. Копыта их лошадей вздымали облака пепла. Лишь один дом из десяти еще стоял. Остальные обрушились, превратившись в груды обугленных бревен. На юге все еще полыхали пожары, взмывая высоко в небо. Джон чувствовал их жар за четверть мили. Он проехал мимо мужчины в кузнечном фартуке, лежавшего на улице в луже собственной крови с перерезанным горлом. Рядом сидела, рыдая, в дверях одного из немногих уцелевших домов женщина, пытаясь прикрыться рваными остатками своей туники. Хватка Джона на поводьях стала крепче. Эта сцена напомнила ему о бессмысленной резне, которую он когда-то видел в Египте.

Во дворце английский воин провел их внутрь и по прохладному, выложенному плиткой коридору, который выходил в обширный сад. Там были сотни розовых кустов, их последние лепестки опали, а листья теперь окрасились в красный цвет. По краю сада росли апельсиновые деревья, их ветви ломились от зеленых, незрелых плодов. В центре сада был фонтан, вода била из грудей полногрудой бронзовой русалки. Рядом с ним стоял Ричард. Его лицо было черным от дыма и пепла. Его белое сюрко стало красным от крови.

— Поздравляю с победой, кузен, — приветствовал его Филипп.

Ричард нахмурился еще сильнее. Он указал на фонтан.

— Ее нужно снести. Она нечестива.

Филипп положил ему руку на плечо.

— Этим займутся, кузен. Сначала у нас есть другие дела. Ты схватил Танкреда? Иоанну?

— Он бежал на юг, в сторону Катании. Он забрал мою сестру с собой.

— Это прискорбно. — Филипп помедлил, прежде чем осторожно продолжить. — Тебе не стоило сжигать город, кузен. Мы не можем покинуть Сицилию, пока не вернем твою сестру, а это значит, что нам придется зимовать в Мессине. Где будут жить люди?

— Ты найдешь для них место, Филипп. — Ричард повернулся к Джону. — Поговорим, священник. — Он отвел Джона в угол сада. — Я хочу исповедаться в своих грехах, отец.

Джон подавил гримасу. Он принимал исповедь лишь несколько раз и так и не привык судить своих ближних.

— Я всего лишь смиренный священник. Хьюберт Уолтер — епископ Солсбери. Возможно, он подойдет лучше.

— Моя душа отягощена грехом. Я должен исповедаться сейчас. — Ричард преклонил колени и склонил голову. — Исповедуюсь, что я соблюдал свои крестильные обеты хуже, чем обещал Господу нашему, и сан свой, который я должен был блюсти во славу Божью и для собственного вечного спасения, я носил недостойно.

— Если ты искренне раскаешься и исправишь свой путь, Господь будет милостив.

Голова Ричарда резко вскинулась.

— Не будь со мной снисходителен, Джон. Назначь мне епитимью, которую я заслужил.

— Назначу. Какие еще грехи ты совершил?

— Я убил сегодня людей, по меньшей мере дюжину. Точного числа не знаю.

— Это были защитники Мессины?

Ричард кивнул.

— Тогда ты убил их по принуждению, ибо они были твоими врагами. — Джон попытался вспомнить епитимью, рекомендованную в покаянной книге, которую он изучал перед тем, как стать священником. — Ты будешь поститься один год, вкушая лишь хлеб и воду, затем в течение двух лет будешь поститься каждую среду. Какие еще грехи ты совершил?

Голос Ричарда стал почти шепотом.

— Я изнасиловал женщину. Девушку. Она только-только вошла в пору женственности. У нее были темные волосы, смуглая кожа. Она кричала на чужом языке, когда я брал ее.

Челюсти Джона сжались. Его брат Келин был прав насчет Ричарда.

Король поднял на него глаза, и Джон с удивлением увидел в них слезы.

— Назначь мне епитимью, отец.

Джон помедлил. Он знал множество людей, которые насиловали и грабили, не задумываясь. Раскаяние Ричарда казалось искренним.

— Наказание за соитие с девицей против ее воли — отлучение от церкви. Но поскольку ты был охвачен жаждой крови и, следовательно, не в здравом уме, я облегчу твою епитимью до одного дополнительного года ежедневного поста и еще шести лет поста каждую среду. Хочешь исповедаться в чем-нибудь еще?

— Нет, отец. Я прошу тебя быть моим свидетелем в Судный день, дабы дьявол не возымел надо мной власти, а Господь не судил меня слишком строго.

— Буду, и если ты будешь верно исполнять епитимью и истинно раскаешься в содеянном, Господь непременно явит тебе свою милость.

Ричард поднялся. Туча, нависшая над ним, казалось, рассеялась.

— Благодарю тебя, Джон. Ничто так не облегчает душу после битвы, как добрая исповедь. — Он глубоко вздохнул. — Сколько лет, ты сказал, я должен поститься? Я со счета сбился.

— Два года ежедневно, милорд, и каждую среду еще восемь лет.

— Мои люди разделят со мной пост в ближайшие три дня, а еда, которую они бы съели, будет роздана жителям Мессины. Восемь тысяч человек на три дня — это в сумме выходит более десяти лет поста, верно, отец? Отлично. Теперь у меня для тебя другое задание. Танкред захватил мою сестру. Ты отправишься в Катанию и договоришься с ним о ее освобождении. Теперь, когда он лишился Мессины, возможно, король Сицилии будет посговорчивее.

Джон все еще пытался осмыслить столь бесцеремонное отношение Ричарда к епитимье. Служить такому королю ему хотелось все меньше.

— Я всего лишь ваш секретарь, милорд. Танкред скорее прислушается к кому-то более высокого ранга. Он может даже счесть мое присутствие оскорблением.

— Танкред не захочет слушать никого из моих людей, не после сегодняшнего. Ты из Святой земли и архидиакон Храма Гроба Господня. Потому я и посылаю тебя. Но ты прав, ранг тоже имеет значение. Епископ Уолтер будет тебя сопровождать. — Ричард сжал плечо Джона. — Удостоверься, что с моей сестрой все в порядке, и верни ее ко мне. С ее приданым.

***

Октябрь 1190 года. Катания

Дворец в Катании стоял за высокими, крепкими стенами на утесе с видом на море. За дворцом были разбиты сады, чтобы обеспечить пропитание в случае осады. Они простирались до самого края утеса, где стены не было — отвесный склон служил достаточной защитой. Когда они прибыли, Джона и Уолтера провели именно туда. Они застали Танкреда сидящим в тени лимонного дерева и смотрящим на море. Солнце садилось за их спинами, окрашивая воды в мерцающее золото.

У короля были волнистые каштановые волосы, тонкий нос, заостренный подбородок и проницательные глаза. Он поднялся, когда они подошли. Это был невысокий человек, и он стоял неестественно прямо, словно пытаясь компенсировать свой рост. Его правая нога была перевязана у бедра, и он тяжело опирался на костыль. Когда он заговорил, голос его был напряжен от боли.

— Ричард прислал вас со своими условиями?

— Да, ваша милость. Я — Хьюберт Уолтер, епископ Солсбери, а это — Джон из Тейтвика, бывший архидиакон Храма Гроба Господня, а ныне секретарь короля Ричарда. Мы…

Танкред поднял руку.

— Позвольте мне сэкономить время, сказав, что вы собираетесь произнести. Ричарду нужна Иоанна, а также ее приданое и наследство. На меньшее он не согласится. У нас будет достаточно времени, чтобы обсудить, чего хочет Ричард. Начались осенние штормы, и моря будут небезопасны еще много месяцев. А сейчас, я уверен, вы захотите убедиться, что с Иоанной все в порядке. Мои люди проводят вас к ней. — Он повернулся к ним спиной и опустился на скамью.

Стражники Танкреда провели их обратно во дворец, где епископ Уолтер откланялся, сказав, что желает отдохнуть после дороги. Джона проводили в покои Иоанны. На вид ей было на шесть-семь лет меньше, чем Ричарду, лет двадцать пять, но в остальном сходство между ними было поразительным. У нее были его рыжевато-золотые волосы, его ясные голубые глаза, обрамлявшие прямой нос, и его выступающие скулы. Ее красоту портили лишь плечи, широковатые для женщины. Она сидела с двумя служанками в комнате с толстыми коврами, стены которой были увешаны гобеленами, изображавшими охоту богини Дианы. Единственное окно выходило на море. Иоанна и ее служанки о чем-то говорили, но умолкли, когда вошел Джон.

— Миледи королева, я отец Джон из Тейтвика, секретарь вашего брата Ричарда.

— Добро пожаловать, отец. — Иоанна легонько коснулась рук своих служанок. — Оставьте нас. Я хочу поговорить с ним наедине. — Служанки вышли через дверь в соседнюю комнату, и Иоанна похлопала по одному из освободившихся стульев. — Садитесь рядом со мной, отец.

Джон предусмотрительно отодвинул стул подальше, прежде чем сесть. Красота Иоанны его смущала. Ее губы были полными, а светлая кожа почти светилась. Прошли годы с тех пор, как он был так близко к подобной женщине. От этого он чувствовал себя старым. Он прокашлялся.

— Ваш брат послал меня, чтобы позаботиться о вашем освобождении, миледи.

— Моего брата нисколько не заботит моя свобода, — отрезала Иоанна. — Ему нужно мое наследство и приданое, чтобы платить за свои войны. От меня быстро избавятся, выдав замуж за человека по его выбору. Что это за свобода?

— Уверяю вас, миледи, ваш брат заботится о вас.

Иоанна рассмеялась.

— Вы глупец или невинное дитя, Джон из Тейтвика. Ричард мне чужой, а я — ему. Я приехала в Сицилию одиннадцатилетней девочкой, чтобы выйти замуж за короля Вильгельма. Я не видела Ричарда четырнадцать лет с лишним. Сицилия теперь мой дом. Я не желаю уезжать.

— Но Танкред держит вас в плену.

— С Танкредом я разберусь по-своему. Он многого не рассказал ни вам, ни Ричарду. Рожер ди Андрия пользуется поддержкой баронов в Апулии, земле по ту сторону пролива. Прямо сейчас он ведет армию на юг при поддержке германского императора. Он сокрушит Танкреда, и как только он это сделает, я выйду замуж за сына Рожера, Роберта. Мы ровесники, и Роберт мне по нраву. Наш союз укрепит притязания Рожера на трон. Он станет королем, а со временем я снова стану королевой. Так что, как видите, отец, я не нуждаюсь ни в моем брате, ни в вас.

***

Стражник у покоев Танкреда распахнул дверь.

— Милорд, — объявил он. — К вам Джон из Тейтвика.

Джона ввели в королевские покои. Танкред сидел у огня, положив раненую ногу на скамеечку перед собой. Он махнул Джону рукой, приглашая подойти.

— Садитесь. Хотите стакан глинтвейна? — Он не стал дожидаться ответа, а жестом подозвал слугу, который принес Джону стакан дымящегося напитка. Пахло гвоздикой и апельсиновой цедрой. Танкред отпил из своего стакана. — Вы говорили с Иоанной?

— Да, ваша милость.

— Значит, вы увидели, какая она интриганка. Я буду только рад от нее избавиться. Может, даже заплачу, чтобы ее забрали, но я должен быть уверен, что Ричард увезет ее из Сицилии. Она должна выйти замуж, и не за германского или итальянского сеньора. Я не хочу, чтобы ее дети пришли оспаривать мой трон.

— Если то, что говорит леди Иоанна, правда, то вы не в том положении, чтобы выдвигать такие требования.

— Она знает лишь половину правды. Она верит, что мой канцлер предал меня. Она передает ему письма для Рожера, а он доставляет ответы. Это подделки. Рожер мертв, предан своими друзьями. Граф Ачерры выдал его мне за золото. Его сын Роберт скоро присоединится к нему в могиле. Будущий муж Иоанны осажден в крепости Сант-Агата.

— Если это правда, то к чему этот маскарад? Почему не сказать Иоанне правду?

— И в самом деле, почему? — Танкред отпил вина, глядя в огонь. Пламя отражалось в его карих глазах. — Ее письма оказались весьма поучительны. В них она порой называет сообщников Рожера, людей в Сицилии, которые ждут его прибытия, чтобы присоединиться к нему. Некоторых я казнил, за другими я с удовольствием наблюдаю. Полезно знать своих врагов, Джон из Тейтвика. Вашему королю Ричарду не мешало бы усвоить этот урок.

— Что вы имеете в виду?

Танкред отмахнулся от вопроса.

— Довольно пустых разговоров. Нам нужно многое обсудить. Зачем вы пришли сюда, Джон?

— Вести переговоры от имени моего короля.

— Да-да. Освободить Иоанну и забрать мои монеты. Это я знаю. Но чего хотите вы?

— Я всего лишь простой священник, ваша милость. То, чего хочу я, не имеет значения.

— О, еще как имеет, Джон. Еще как имеет. Вы не похожи на Ричарда. Вы старше и, надеюсь, мудрее. Вы священник, а значит, я полагаю, не разделяете его жажды крови. Вы видели, что он сделал с Мессиной. Вы видели, что он за человек. — Он наклонился вперед. — Скажите мне, почему вы служите ему?

Джон был обескуражен. Танкред прочел его, словно открытую книгу. И все же он не видел вреда в том, чтобы сказать правду.

— Я хочу вернуться в Святую землю. Это мой дом.

Танкред откинулся на спинку стула.

— Ах, да. Теперь я понимаю. Значит, ты желаешь отбытия Ричарда так же сильно, как и я. Мы с тобой единомышленники. — Король хитро улыбнулся. — Так скажи мне, Джон, от чего я должен отказаться, чтобы Ричард покинул мои земли, а ты смог вернуться домой? И что еще важнее, что твой король готов дать мне?

Ноябрь 1190 года. Акра

— Есть вести от халифа Альмохадов? — спросил Юсуф.

Имад ад-Дин перебрал стопку писем рядом с собой. Он покачал головой.

— Все еще ничего, малик.

Два месяца назад Юсуф отправил просьбу о помощи аль-Мансуру, который правил большей частью Северной Африки и Иберии из своей столицы в Марракеше. Вместе с просьбой он послал богатые дары: Коран, украшенный драгоценными камнями; мускус, алоэ и бальзам Иудеи; дюжину янтарных ожерелий; а также сто луков, семьсот стрел, двадцать седел и столько же клинков. Похоже, дары были потрачены впустую. Юсуф вздохнул и потер виски. Эти луки ему бы пригодились. Германская армия несколько месяцев назад разграбила Конью и должна была прибыть в Акру со дня на день. Одни говорили, что их король ведет двадцать тысяч воинов; другие — что пятьдесят тысяч или даже сто тысяч. Столько людей, что их походная колонна растянулась на пять миль, а широкая полоса вытоптанной земли, оставленная позади, выглядела как огромный шрам на теле земли.

— Что у тебя для меня? — спросил Юсуф.

Имад ад-Дин принес в шатер Юсуфа вчерашнюю корреспонденцию, как он делал каждый день после полуденной молитвы. Он выбрал крошечный клочок бумаги из голубиной почты.

— Твой племянник Таки ад-Дин достиг Алеппо.

Юсуф послал Убаду на север набирать войска. Когда его племянник прощался, Юсуф обнял его.

— Храни тебя Бог, племянник, — сказал он ему.

Убада скованно ответил на объятие.

— Прощай, малик. — Он сел на коня и ускакал, не оглянувшись. Юсуф надеялся, что когда они встретятся снова, они смогут оставить прошлое позади.

Имад ад-Дин закончил просматривать сообщение от Убады.

— Он пишет, что в городе порядок и что ему удалось набрать еще сто мамлюков. Он посылает их… — Имад ад-Дин осекся, когда в шатер ворвался Аз-Захир.

— Отец! Германцы здесь!

Юсуф тут же поднялся. Он вышел из шатра и прищурился от яркого зимнего солнца. Он видел линии франков — глубокий ров, за которым следовал утыканный кольями вал с частоколом наверху. Он оглядел строй, но не увидел ничего необычного.

— Где они?

— Там. — Аз-Захир указал на север.

Юсуф едва мог разглядеть далекую вереницу людей, идущих вдоль побережья.

— Их не может быть больше пяти тысяч. Где остальные?

— Это все, что есть, отец. С башни видно лучше.

К тому времени, как Юсуф достиг вершины башни, первые германцы уже добрались до франкских позиций, и он мог их ясно разглядеть. Они ввалились в лагерь, похожие на восставших из могил мертвецов. Их плащи были в лохмотьях, в доспехах зияли дыры. И они были мучительно худы. При каждом шаге у многих из них дрожали ноги, едва держа их.

— Как думаешь, что с ними случилось? — пробормотал Аз-Захир.

— Не знаю, но благодарю за это Аллаха.

Это была первая хорошая новость за долгое время. Прошлой весной Юсуф дважды атаковал франков, но его люди разбились об их укрепления. Последние корабли снабжения, прорвавшиеся через франкскую блокаду, прибыли несколько месяцев назад, и Каракуш со своим гарнизоном, должно быть, отчаянно нуждались в еде. Юсуф не знал наверняка, потому что в августе тело пловца Исы выбросило на берег с франкской стрелой в спине. Теперь у Юсуфа не было способа связаться с защитниками города. Хуже всего было то, что франки продолжали прибывать из-за моря волна за волной. Сразу после смерти Исы прибыли еще три тысячи с Генрихом Шампанским. Он принял командование осадой. Кузен и Ричарда, и Филиппа, он был великим сеньором и умным человеком, хотя по его виду этого никогда бы не скажешь. Когда Юсуф впервые встретил его, он был удивлен, увидев одутловатого молодого человека с грубыми чертами лица и мутно-карими глазами.

Юсуф, тем временем, с трудом удерживал свою армию. С приближением зимы десятки его эмиров вернулись домой. Эмир Ирбиля умер от лихорадки в лагере, а Гёкбори уехал в Аль-Джазиру, чтобы вступить во владение его землями. С уходом Гёкбори и Убады Юсуф передал командование правым и левым флангами своим сыновьям, Аль-Афдалю и Аз-Захиру. Они были храбры, но все еще молоды — девятнадцать и шестнадцать лет. Впрочем, Юсуф был не старше, когда выиграл свои первые битвы. Если их не испытать, они никогда не научатся вести за собой.

Юсуф снова посмотрел на германцев. Наконец-то появился повод для улыбки. Юсуф знал, что в лагере франков не хватает еды. Снова зажглись костры, чтобы сжечь тех, кто умер от болезней или голода. Большинство дней они сжигали несколько десятков трупов, хотя однажды люди Юсуфа насчитали до двухсот человек, положенных на костры. А с башни он видел, как у котлов с похлебкой вспыхивали драки, когда воины обвиняли друг друга в том, что те взяли больше своей доли. Судя по их виду, германцы не привезли еды, только больше ртов.

Юсуф повернулся к Аз-Захиру.

— Давай окажем радушный прием новоприбывшим. Пошли гонца пригласить их командира на ужин. Пригласи и Генриха Шампанского. И короля, Ги.

***

В тот вечер Юсуф стоял в личной части своего шатра и разглядывал свое отражение в серебряном зеркале. Он искупался, и слуги умастили его волосы маслом и надушили ароматом жасмина. Он был одет в черный шелковый кафтан с геометрическими узорами, вышитыми золотом на воротнике и манжетах. На ногах у него были сандалии, украшенные изумрудами и сапфирами, а за пояс был заткнут кинжал с золотой рукоятью в форме орла. Он предпочел бы простую хлопковую тунику и кожаные сандалии, но сегодня это было неуместно. Он хотел произвести впечатление на своих христианских гостей. Он хотел, чтобы они вернулись в свой лагерь с рассказами о его сказочных богатствах. Они не должны были знать, что некогда казавшиеся неисчерпаемыми сокровищницы Египта теперь выпускали стекло вместо монет; что он не был уверен, как долго сможет удерживать своих людей в поле на половинном жаловании. Поэтому Юсуф оденется как великий король, хотя, по правде говоря, эти одежды были последними, что у него остались. Он продал остатки своего великолепия, чтобы заплатить своим воинам.

Это была игра, и он играл в нее не в первый раз. Осада длилась пятнадцать месяцев и давно стала утомительной. В прошлом месяце начались зимние дожди, превратив поле битвы в море грязи. Оба лагеря сгрудились за своими заграждениями и пытались согреться. Два месяца назад Юсуф решил пригласить франкских командиров на ужин, чтобы развеять скуку. Поначалу франки были настороже, но теперь это вошло в обычай. Они приходили ради еды, а он был рад накормить их в обмен на информацию.

Сакр просунул голову через занавес, отделявший покои Юсуфа от остальной части шатра.

— Франки вошли в лагерь, малик. Скоро прибудут.

Юсуф вышел в основную часть шатра. В центре стоял низкий стол, окруженный шелковыми подушками, наваленными на толстый ковер из козьей шерсти. Стол был сервирован золотыми тарелками и кубками. Перед каждым местом стояла корзина с дымящимися лепешками и миска с ароматной закуской из баклажанов, поджаренных грецких орехов и сырого лука. Он достал бочку вина для своих франкских гостей. Это должно было помочь развязать им языки.

Юсуф сел на походный стул в ожидании. Он узнал о германском командире все, что мог, перед ужином. Оказалось, Фридрих Барбаросса мертв. Германцев теперь вел один из его сыновей, человек по имени Фридрих Швабский, где бы эта Швабия ни находилась.

Сакр вошел в шатер.

— Твои гости, малик. — Он отступил в сторону и придержал полог.

Первым вошел Фридрих. Это был высокий мужчина с длинным, изможденным лицом, румяной кожей и волосами такими светлыми, что они казались почти белыми. Он оглядел шатер и нахмурился. Следом вошел Генрих Шампанский в обтягивающих штанах и синей тунике, которая плохо сидела на его грузной фигуре. За ним — Ги. Когда Юсуф видел его в последний раз, при Хаттине, король был дородным мужчиной. Теперь он был мучительно худ, кожа складками свисала с его щек и шеи. Юсуф с удивлением увидел, как вошел четвертый человек. Он сутулился под своими роскошными священническими одеждами, а сероватая кожа его лица была изрезана морщинами, как сухая пустынная земля к востоку от Дамаска. Он казался полумертвым, если бы не его глаза — глубокого бирюзового цвета.

— А это кто? — спросил Юсуф по-французски.

— Патриарх Ираклий, — ответил Ги. — Он недавно вернулся из Англии. Я подумал, ты захочешь с ним познакомиться.

Юсуф кивнул священнику.

— Да дарует тебе Бог радость. Добро пожаловать в мой шатер.

— Мы польщены твоим приглашением, — ответил Генрих. Он слегка поклонился. Ираклий содрогнулся, кашлянув в шелковый платок. Ги и Фридрих стояли с прямыми спинами. Германец пробормотал что-то Генриху на резком, гортанном языке. Генрих тихо ответил.

— О чем он спросил? — поинтересовался Юсуф.

— Он хотел знать, почему нет стульев, кроме твоего, малик. Ты уж прости его. Фридрих — человек в этих землях новый.

— Разумеется. Прошу, садитесь.

Все, кроме Фридриха, уселись на подушки вокруг стола. Германец мгновение постоял, но в конце концов сел, неловко подогнув под себя длинные ноги. Юсуф обратился к нему на латыни:

— Прошу прощения, что не говорю на твоем языке.

Глаза Фридриха расширились.

— Откуда ты знаешь латынь?

— Мой отец считал мудрым знать своего врага. — Юсуф указал на еду. — Прошу, угощайтесь.

Юсуф зачерпнул немного закуски, прошептал «Бисмиллях» и съел. Франки пробормотали свои молитвы, прежде чем приступить к еде. Генрих, Ги и Ираклий с жадностью набросились на закуску. Фридрих долго смотрел на нее, прежде чем обмакнуть указательный палец и попробовать. Он кивнул и зачерпнул еще. Он съел свой кусок хлеба в три укуса и схватил другой. Юсуф подал знак слуге принести еще хлеба.

— Фридрих, — сказал он. — Позволь мне выразить соболезнования в связи со смертью твоего отца.

— Ужасный удар. — Голос германца был глухим. Его глаза напряглись, словно он увидел что-то болезненное. Он снова заговорил, и слова посыпались из него. — Мы пересекли Анатолию с нетронутой армией — двадцать тысяч человек, три тысячи из них рыцари. Все они ринулись под знамя моего отца, когда он принял крест. Более могучей силы ты никогда не видел. Мы достигли реки в Армении, Салеф, да проклянет ее Бог. Там был мост, но он был мал, и переправа шла медленно. Мой отец потерял терпение. Он решил переправиться через реку верхом. Его конь споткнулся, и он упал. Он исчез под водой и ударился головой о камень. К тому времени, как я нашел его, он утонул.

— Когда Бог призывает, никто не может отказаться, — сказал Юсуф, — даже короли.

Фридрих пожал плечами и сделал большой глоток вина.

— После этого армия распалась. Мы были меньше чем в ста милях от Антиохии, но многие сеньоры решили вернуться домой. По мере того как наши ряды редели, турки нападали со все большей безнаказанностью. Мы потеряли сотни от их стрел, и еще сотни — от твоих людей, охранявших проходы в Святую землю. После этого кончились припасы. Тысячи умерли от голода во время долгого похода к Акре. — Фридрих покачал головой. — У меня такое чувство, будто я побывал в аду.

— И ты прошел через него. — Юсуф поднял свой стакан с водой. — За твое благополучное прибытие.

Фридрих и другие франки мрачно выпили. Юсуф прошептал «Альхамдулиллах», прежде чем осушить свой стакан. Смерть Барбароссы, несомненно, была делом рук Аллаха.

Слуги вошли со следующим блюдом: джазария — нежные куски баранины, плавающие в густом соусе вместе с морковью, целыми головками чеснока, мелким луком и поджаренными грецкими орехами. Разговор прекратился, пока франки ели. Они были как голодные волки после долгой зимы. Юсуф был рад дать им набить животы. Он позаботился, чтобы слуги исправно подливали им вина. Он велел им наполнять кубки франков после каждого, даже самого маленького, глотка.

Еда и вино оказались слишком большим испытанием для Фридриха, который задремал, сидя на месте. Он всхрапнул, и его голова дернулась вверх. Он пробормотал что-то на своем гортанном языке, и его подбородок снова упал на грудь.

— Прости его, — сказал Генрих. — Он сегодня проделал долгий путь.

— Прости его? Мы должны его благодарить, — пробормотал Ги. — Этот человек — невыносимый зануда. Он говорит только о смерти. Во сне он гораздо лучшая компания.

— Желаю ему приятных снов, — сказал Юсуф. — Мы все должны использовать любую возможность, чтобы избежать окружающих нас страданий. Я вижу, в вашем лагере снова зажглись костры. Мне больно видеть, как страдает ваш народ. Голод и болезни — жестокие враги.

Ираклий кивнул.

— Мы потеряли добрых людей. — Он помолчал, кашлянув в платок. Судя по его виду, Юсуф предположил, что Ираклий скоро присоединится к этим людям. — И женщин тоже, — добавил священник, глядя на Ги.

Король осушил свой кубок и поднял его, требуя еще.

— Моя жена Сибилла мертва, — ровным тоном сказал он. — Ее унесла дизентерия. Сначала выпали ее волосы, ее прекрасные волосы. Мои дочери… — Он умолк и сделал еще глоток вина.

Генрих бросил на Ги и Ираклия острый взгляд.

— Уверен, Саладин не желает слышать о наших страданиях. Это отобьет у него аппетит.

— Напротив, я рад любым новостям, которыми вы соизволите поделиться. Осада тянется день за днем, месяц за месяцем, и меня мало что развлекает. — Юсуф сделал паузу, когда прибыло следующее блюдо. Двое слуг несли блюдо, на котором куски жареной баранины были уложены на подушку из нута и хлеба, впитавшего соки мяса. Еще слуги вошли с мисками пряной чечевицы для каждого из гостей.

— Это чертовски запутанная история, — заявил Ги. Его речь заплеталась от выпитого. — Со смертью Сибиллы Конрад оспорил мое право на трон. Этот ублюдок думает, что должен быть королем.

— Ги! — прошипел Генрих.

— Он все равно скоро узнает, Генрих, — сказал Ираклий. — В нашем лагере нет секретов. — Священник повернулся к Юсуфу. — Сестра Сибиллы, Изабелла, следующая в очереди на трон. Конрад аннулировал ее брак с Онфруа де Тороном и сам на ней женился, хотя некоторые говорят, что он оставил жену в Константинополе. Они вернулись в Тир, где Конрад провозгласил себя королем Иерусалима.

— Вот же хер сосущий! — вставил Ги.

— Понимаю. — Юсуфу нужно было найти способ воспользоваться этим расколом среди франков. Он пошлет посла к Конраду. Возможно, если Юсуф признает его королем и согласится поддержать его притязания, Конрад согласится отвести свои войска от Акры.

Ги допил еще один кубок вина и с грохотом поставил его на стол.

— Скоро все разрешится. Ричард и Филипп прибудут весной, и Конрада поставят на место.

— Весной? Значит, французский и английский короли решили зимовать на Сицилии?

Губы Генриха сжались в тонкую линию.

— Король Ги лишь предположил. У нас не было вестей с Сицилии.

— Да, конечно, — пробормотал Ги. — Я оговорился.

Он был плохим лжецом. Значит, Ричард и Филипп прибудут не раньше весны. Это была небольшая, но желанная отсрочка. Она давала Юсуфу еще четыре месяца на подготовку; четыре месяца, чтобы попытаться спасти Акру.

***

Февраль 1191 года. Акра

Густые тучи скрывали луну, ночь была темной и холодной. Юсуф был уверен, что его дыхание клубится паром, но не видел этого. Он едва мог различить смутные очертания трех тысяч воинов вокруг него. Громкий рокот волн заглушал лязг их кольчуг. Все они были добровольцами, каждый нес тяжелый мешок с зерном. Их должен был вести Эль Маштуб. Гигантский мамлюк стоял в прибое, волны пенились у его ног. Он смотрел в море.

— Люди готовы? — спросил Юсуф, подойдя к нему.

— Слушаюсь, малик.

— Сейчас отлив. Вы должны суметь обогнуть укрепления франков, если будете держаться у самой воды. Под покровом темноты и под рев волн вы окажетесь в их лагере прежде, чем они вас заметят. Пошли дюжину человек с криками вглубь их лагеря. Это будет наш сигнал к атаке. В суматохе вы прорветесь к Акре. Если доберетесь до города…

— Пустить три горящие стрелы, — закончил за него Эль Маштуб. — Я знаю, малик.

Юсуф сжал его плечо.

— Ты не обязан идти.

Эль Маштуб повернулся к нему. Лицо мамлюка тонуло в тени. Когда он заговорил, его голос был мягок.

— Я знаю Каракуша пятьдесят лет, а то и больше. Мы вместе обучались, чтобы стать мамлюками. Нас освободили в один год. Он держит город без подкреплений уже год. Ему нужна моя помощь.

Юсуф обнял его.

— Береги себя, друг. Ты мне тоже нужен.

Эль Маштуб усмехнулся, и Юсуф увидел его зубы в темноте.

— Я не собираюсь умирать, малик. Чтобы убить меня, понадобится больше, чем несколько тысяч франков.

— Аллах ясалмак, Эль Маштуб.

— Аллах ясалмак.

Эль Маштуб отошел. Юсуф тихо окликнул его.

— Эль Маштуб. — Мамлюк остановился. — Если Акра падет, все, что мы сделали, пойдет прахом. Не сдавай город.

Эль Маштуб кивнул и пошел к своим людям. Он отдал несколько тихих приказов, и мамлюки выстроились в колонну. Они трусцой двинулись к укреплениям франков, освещенным факелами, горевшими вдоль частокола. Дальше, в отдалении, мерцали огни на стенах Акры.

Юсуф сел на коня и поехал обратно в лагерь с Сакром подле себя. Они вдвоем поднялись на вершину башни. Глядя в сторону моря, он не видел никаких признаков Эль Маштуба и его людей. Это было хорошо. Он стоял, заложив руки за спину, и заставлял себя казаться спокойным, хотя его живот скручивало от нервного напряжения.

— Сакр, — сказал он. — Ты помнишь ночь, когда я нашел тебя?

— Конечно, малик.

— Это была ночь, очень похожая на эту. Темная, с низкими облаками. Ни дуновения ветерка.

— Я не помню погоды, малик. Я прятался под мертвецом — моим дядей — с ножом в руке. Я думал, ты один из франков Рено, вернувшийся, чтобы убить меня.

— Я помню.

Со стороны франкского лагеря донесся громкий крик, и взгляд Юсуфа метнулся к их позициям. Раздался еще один крик, а затем громкий боевой клич, подхваченный дюжиной воинов. Юсуф едва мог его расслышать: «Аллах! Аллах! Аллах!». Люди Эль Маштуба были за линиями франков. Среди франков послышались ответные тревожные крики.

— Труби атаку, — позвал Юсуф.

Сакр протрубил в свой рог, и воины Юсуфа ринулись вперед. Он слышал лязг кольчуг и барабанную дробь их шагов, но в темноте ничего не видел. А потом они появились, освещенные франкскими факелами. Как только свет коснулся их, они взревели свой боевой клич. В лагере франков затрубили рога, и воины бросились к заграждениям. Вскоре Юсуф услышал лязг стали, смешанный с криками ярости и боли. Но его интересовала не битва. Его взгляд переместился к стенам Акры в поисках стрел. Эль Маштуб сражался рядом с ним с тех пор, как Юсуф был мальчиком, с его первого командования у Телль-Башира. Он всегда был рядом. Он был скалой, на которую Юсуф мог опереться.

Он снова взглянул на битву у укреплений франков. Мамлюк достиг вершины лестницы и перелез через частокол, но тут же был зарублен сзади огромным франком, размахивавшим боевой секирой. Следующий воин, взобравшийся по лестнице, пронзил франка копьем в бок, и тот рухнул со стены. Юсуф снова посмотрел на Акру. Все еще ничего. Битва продолжалась, и ночь тянулась. Просвет в облаках пропустил лунный свет, посеребрив море. На побережье не было и следа людей Эль Маштуба. Облака снова сомкнулись. У заграждения битва начала затихать, по мере того как сражающиеся уставали.

— Слишком долго, — пробормотал Юсуф. — Они уже должны были добраться до города.

— Вон там, малик!

Юсуф посмотрел в том направлении, куда указывал Сакр, и увидел горящую стрелу, описавшую дугу от стен Акры и упавшую в океан. За ней последовала другая, а затем третья.

Сакр усмехнулся.

— Они добрались. — Он протрубил в свой рог, подавая сигнал воинам у заграждения отступать.

— Альхамдулиллях, — прошептал Юсуф, его голос потонул в звуке рога. — Слава Богу.

Июнь 1191 года. Средиземное море

Джон перегнулся через борт и его вырвало. Желудок давно опустел, и выходила лишь горькая желчь. Он сплюнул. В первый раз, когда он плыл в Акру, его тоже рвало. Он поднял голову и уставился на горизонт. Он видел лишь бесконечные волны. Но он знал, что до конца дня они достигнут берегов Святой земли. Дома. И Ричард шел, чтобы его уничтожить.

Сомнения насчет Ричарда зародились у Джона после Мессины. Они подтвердились на Кипре. Они отплыли из Мессины в апреле, но во время плавания шторм разделил английский флот. Иоанна и новая невеста Ричарда, леди Беренгария Наваррская, высадились на Кипре, где правитель Исаак — ренегат из римского двора в Константинополе — взял их в плен, надеясь получить за них выкуп от Ричарда. Это была ошибка. Ги и несколько других сеньоров-крестоносцев приплыли из Акры, чтобы присоединиться к Ричарду, и вместо того, чтобы платить, он жестоко покорил остров. Он и его люди высадились на берег под градом стрел, чтобы сокрушить кипрскую армию, и обратили ее в бегство по всему острову. Поскольку Исаак был таким же королем, Ричард пообещал не заковывать его в железо. Он заковал его в серебряные цепи и передал госпитальерам на хранение. Простым людям повезло меньше. Те, кто сдался, видели, как грабят их дома и насилуют их женщин, но по крайней мере они остались живы. Немногих, кто сопротивлялся, убили, медленно, а их головы насадили на пики в назидание другим.

Джон призывал Ричарда проявить милосердие, но король отказался.

— Если я сейчас проявлю к ним милосердие, Джон, то они вытащат ножи, как только я повернусь спиной. Я должен преподать им урок, чего стоит неповиновение.

Возможно, в Святой земле Джону повезет больше, там Ричарду понадобится его совет. Он молился, чтобы так и было, ибо королю отчаянно нужен был кто-то, кто мог бы обуздать его страсти. Жестокость и кровожадность не были неискупимыми недостатками для короля — многие считали их добродетелями, — но импульсивность Ричарда делала его самого своим злейшим врагом. На Сицилии, едва договорившись с Танкредом, он тут же поссорился с королем Филиппом. Танкред согласился отдать Иоанну вместе с ее приданым и половиной положенного ей наследства. Он также «добровольно» внес четыре тысячи тари — эквивалент тысячи золотых динаров — в военные казны и Ричарда, и Филиппа. Танкред был рад заплатить, ибо он получил то, чего желал больше всего: оба короля признали его законным правителем Сицилии.

На пиру в честь соглашения присутствовали три короля, леди Иоанна и Беренгария Наваррская, невзрачная серая мышка с мышиными каштановыми волосами, обрамлявшими круглое лицо, которое было бы миловидным, если бы не длинный, острый нос. Беренгарию на Сицилию привезла мать Ричарда, Алиенора, якобы с целью выдать ее замуж за следующего короля Иерусалима. Но в разгар пира очень пьяный Ричард объявил, что женится на Беренгарии. Филипп был в ярости. Ричард был обручен с его сестрой Алисой, и он воспринял этот новый брак как личное оскорбление. Ричард не улучшил ситуацию, когда назвал Алису шлюхой своего отца и громко поклялся, что никогда не пойдет туда, где до него был Генрих. Филипп вылетел из зала. Два дня спустя он и его люди покинули Сицилию без Ричарда. Они, без сомнения, уже были в Акре.

— Отец Джон. Могу я присоединиться к вам?

Он обернулся и увидел приближающуюся Иоанну. Ее светлое лицо было еще бледнее обычного, а под глазами залегли слабые тени. Она наконец узнала правду о смерти Рожера ди Андрия, и договор короля с Ричардом решил ее судьбу. Теперь она была немногим лучше, чем собственность Ричарда, которой он мог распоряжаться по своему усмотрению.

Джон поклонился.

— Леди Иоанна. Вы хорошо себя чувствуете?

Она кивнула на его одеяние.

— Думаю, получше, чем вы. — Она оперлась локтями о поручень, и они вместе стали смотреть на море. — Какова она, Святая земля? — спросила она.

— Не так уж отличается от Сицилии.

— А сарацины? Я слышала, вы когда-то жили среди них.

Джон кивнул.

— Такие же люди, как и все. Среди них есть и хорошие, и плохие.

Иоанна положила руку ему на плечо. Он удивленно обернулся, и она встретила его взгляд.

— Мне нужна ваша помощь, Джон, — настойчиво прошептала она. — Я…

— Джон! Вот ты где! — Ричард пересек палубу и хлопнул Джона по спине. По причинам, которые Джон не мог постичь, король проникся к нему симпатией. Возможно, потому, что Джон не боялся говорить ему правду.

— Дозорные заметили землю! — объявил Ричард. Он нахмурился, повернувшись к Иоанне. — Тебе лучше спуститься вниз, сестра. Солнце не пойдет на пользу твоему цвету лица.

— Да, брат.

Она ушла, и Ричард занял ее место у поручня. Он указал на пятнышко на горизонте.

— Вот она, Джон. Тот пророк, что был при дворе Танкреда, как его звали?

— Иоахим, ваша милость.

— Иоахим, да. Он сказал, что я не проиграю ни одной битвы в Святой земле. — Ричард похлопал по мечу у пояса. — Я возьму Иерусалим, Джон. Клянусь. И голова Саладина будет моей.

— Да свершится воля Божья, — пробормотал Джон. И мысленно помолился, чтобы Бог уберег его друга.

***

Солнце прошло половину своего пути, окрасив воды акрской гавани в бирюзовый цвет, а Юсуф приближался к концу своего обхода укреплений. Небо было ясным, и день уже выдался теплым. Это было плохо. Ясная погода означала, что франкские землекопы продвинутся дальше.

Юсуф достиг края правого фланга, где десять мамлюков собрались поболтать или, возможно, сыграть в кости. Они небрежно прислонились к валу, их копья стояли рядом. Один мамлюк, моложе остальных, стоял поодаль, держа копье. Юсуф был без своего золотого жилета, и воины не узнали его, пока он почти не подошел к ним. Первым его увидел юноша.

— Малик! — выдохнул он.

Остальные вытянулись по стойке смирно. Один потянулся за копьем и уронил все остальные. Воины замерли, когда их оружие с лязгом упало на землю.

— Поднимите, — тихо сказал Юсуф. — Встать в строй.

Воины подобрали копья и выстроились в линию у подножия вала, пока Юсуф соскальзывал с седла. Он медленно прошел перед ними. Он коснулся пятна ржавчины на кольчуге второго воина.

— Проследи, чтобы это было вычищено.

Он дошел до конца строя, где стоял молодой мамлюк. Тот был долговязым, с песочными волосами и широко посаженными голубыми глазами. Юсуф вспомнил Джона и на мгновение задумался, откуда родом этот мамлюк. Его кольчуга была так чиста, что сверкала на солнце.

— Как твое имя?

— Дамир, малик.

— Хорошее имя. — Оно означало «совесть». — Ты лишь недавно стал мамлюком?

— Меня освободили месяц назад, малик.

Все мамлюки начинали как рабы, купленные в возрасте от восьми до двенадцати лет. Они обучались до восемнадцати, после чего их освобождали, и они становились полноправными мамлюками на жаловании у своего господина.

Юсуф отступил, чтобы обратиться к воинам.

— Вы слышите? Месяц назад. Я застал вас развалившимися, словно бабы, сплетничающие у колодца. Как так вышло, что лишь этот юноша знал свой долг? — Ответа не было. Воины уставились в землю. — Это долгая осада. Мы все теряли друзей от рук франков, а если не от них, то от холода или болезней. Я не видел свою жену и дом уже много лет. Я знаю, то же самое касается и вас. Было тяжело, и если вы не хотите, чтобы эти жертвы были напрасны, вы должны оставаться бдительными. Берите пример с Дамира. Теперь он командует этим десятком.

Молодой мамлюк вытаращил глаза. Прежний командир побагровел, но промолчал.

— В грядущие дни мне понадобятся все ваши копья, — заключил Юсуф. — Уверен, вы меня не подведете.

Он сел на коня и поехал обратно вдоль строя к башне. Подобные сцены с его войсками стали слишком частыми. Осада приближалась ко второму году, и победа с каждым днем становилась все менее очевидной. Юсуфу приходилось тратить все больше и больше времени, чтобы поддерживать боевой дух воинов. Его обходы, которые когда-то занимали немногим больше времени, чем требовалось, чтобы проехать вдоль укреплений, теперь затягивались до позднего утра.

Юсуф добрался до башни и поднялся по лестнице. Это тоже стало частью его утреннего ритуала. Дозорные поклонились и отошли вглубь смотровой площадки. Юсуф стоял, заложив руки за спину, и смотрел вдаль. Его взгляд первым делом упал на шатер короля Филиппа. Простой холщовый шатер было бы трудно найти, если бы Юсуф точно не знал, куда смотреть. Он был гораздо меньше, чем шатры Леопольда Австрийского, Фридриха Швабского, Ги или даже многих вассалов самого Филиппа. На вершине шатра развевалось королевское знамя — ряды золотых лилий на лазурном поле. Юсуф приглашал Филиппа на ужин, но король отказался. Вскоре после этого французский король прекратил практику выдачи охранных грамот, позволявших людям перемещаться между двумя армиями. Филипп был более серьезным противником. С его прибытием семь недель назад осада продвинулась больше, чем за предыдущие двадцать месяцев.

Юсуф перевел взгляд на городскую стену. Она была испещрена выбоинами и трещинами, а зубцы во многих местах осыпались. Когда прибыл Филипп, требушетов было семь; теперь их стало семнадцать, и строились новые. Эти машины по сути были огромными пращами, работавшими за счет тяжелого противовеса, прикрепленного к одному концу длинного рычага. К другому концу крепилась праща. Груз поднимали высоко в воздух, и когда он падал, рычаг взмывал вверх, увлекая за собой пращу. Требушет мог метать камни более чем на четверть мили. Филипп построил два огромных, которые могли швырять камни весом до двадцати пяти стоунов.

Но не требушеты больше всего беспокоили Юсуфа. Сотни франков с кирками и лопатами вели подкоп под городскую стену. Прокладывая туннель, они ставили подпорки, чтобы стена не обрушилась на них. Когда они прокопают под всей стеной, подпорки сожгут, и стена рухнет.

В лагере франков затрубили трубы, и Юсуф посмотрел туда. Лагерь кипел деятельностью, но сначала Юсуф не видел тому причины. Он заметил, что люди бегут к побережью, и посмотрел на море. Он увидел корабли франкской блокады, стоявшие на якоре. На горизонте за ними виднелся один парус; затем другой, и еще один. Юсуф насчитал всего тридцать кораблей. Ветер был попутным, и они быстро росли в размерах. Это были большие транспортные суда, каждое способное вместить не менее трехсот человек и пятидесяти лошадей. Один был больше остальных. На его мачте развевался алый флаг с тремя львами.

Корабль встал на якорь, и была спущена шлюпка. Восемь матросов, двое мужчин в священнических одеждах и полдюжины воинов в кольчугах спустились в нее. Один из них был намного выше остальных. Даже с такого расстояния Юсуф видел, что у него длинные рыжевато-золотые волосы. Он сидел на корме, пока матросы гребли к берегу. Снова затрубили трубы, и франки из лагеря вошли в воду по пояс, чтобы встретить шлюпку. Высокий мужчина выпрыгнул из лодки в воду и пошел им навстречу. Франки приветствовали его, и морской бриз донес их голоса до Юсуфа.

— Львиное Сердце! — кричали они. — Львиное Сердце! Львиное Сердце!

Прибыл король Ричард.

***

Дым ел глаза, когда Джон подошел к очередному костру. Ричард, казалось, не замечал ни дыма, ни жара. Он усмехнулся, приближаясь к людям, столпившимся у огня. Они приветствовали его. По прибытии Ричард раздал еду и вино каждому воину в лагере. Для некоторых это был первый глоток вина за год, и они были изрядно пьяны. Кому-то пришла в голову идея разжечь костер в честь прибытия Ричарда, и вскоре на пляже пылало с десяток таких костров. Тот, к которому подошли Джон и Ричард, был самым большим из всех. Огромные бревна, прислоненные друг к другу, образовали костер, пламя которого взмывало на тридцать футов в воздух, посылая в небеса снопы искр.

Воины у костра окружили Ричарда, греясь в лучах его славы. Король хлопал их по спинам, хватал за руки, смеялся, когда они показывали ему свои шрамы, и в свою очередь показывал свои. Люди его обожали. У Ричарда были свои недостатки, но он был рожден для этого.

— Воины! — взревел он и жестом попросил тишины.

— Тихо! — крикнул кто-то. — Тишину для короля! — подхватили другие. — Тишину для короля!

Ричард подождал, пока единственным звуком не остался треск горящего дерева.

— Долог был путь из Англии, — начал он, — и я благодарю Бога, что наконец я здесь. Я вижу среди вас англичан, и французов тоже. Я вижу фризов, скандинавов, фламандцев, сицилийцев, генуэзцев и германцев. Добрые воины, все до одного. Храбрые воины. Сегодня я слышал много рассказов о вашей отваге, о вашем искусстве владения оружием, о неверных, которых вы убили… — он подмигнул, — о женщинах, чьи поля вы вспахали!

Несколько воинов одобрительно закричали.

— Я благодарю вас за то, что вы сберегли для моего прибытия самую прекрасную из дев. Вон она сидит! — Он указал на стены Акры. — Вы трудились все эти месяцы, чтобы раздвинуть ей ноги. Готовы ли вы взять ее?

На этот раз крики одобрения были громче. Ричард снова заговорил, прежде чем утихли последние возгласы. Голос короля стал тише, тон — размереннее. Воины мгновенно замолчали. Они наклонились вперед, напрягая слух.

— Некоторые из вас сражались здесь недели, некоторые — месяцы, а немногие — почти два года. Я прибыл лишь сегодня, но не думайте, что я не понимаю жертв, которые вы принесли, шрамов, которые вы носите. Вы столкнулись не только с сарацинами, но и с голодом, и с болезнями. Вы потеряли добрых друзей. Я видел костры, на которых вы сжигаете мертвых. — Ричард сделал паузу и склонил голову. Люди вокруг него помрачнели. Когда король заговорил снова, его голос был твердым и сильным. — Я пришел не для того, чтобы украсть их славу, но чтобы почтить их. Их смерть не будет напрасной!

Его голос становился все громче.

— Вы, без сомнения, слышали рассказы обо мне, о моей доблести, моей храбрости, моем искусстве владения оружием. Рассказы — это всего лишь слова. Я позволю моим делам здесь говорить за меня. Но я скажу вам вот что: я — человек слова, и я даю его вам сейчас. Ваше долгое ожидание окончено. — Он снова указал на Акру. — Эта сука будет нашей до конца лета. А после этого я не успокоюсь, пока Иерусалим снова не окажется в руках христиан!

Воины были полностью под его чарами. Они кивали, их глаза сияли в свете костра. Потребовалось лишь одно слово, чтобы высвободить их чувства, и Ричард дал им это слово. Он возвысил голос до последнего рева:

— На Иерусалим!

— На Иерусалим! — кричали воины в ответ. — На Иерусалим!

Клич смешивался с криками «Львиное Сердце!». Крики множились, пока люди у костра не начали скандировать в унисон: «Львиное Сердце! Львиное Сердце! Львиное Сердце!».

Ричард пошел дальше, оставив скандирование позади. Джон последовал за ним вместе с другими сеньорами и рыцарями из свиты короля. Он произносил более или менее ту же речь у каждого костра. И каждый раз ее встречали с тем же восторженным откликом. К тому времени, как Ричард закончил у последнего костра, его щеки раскраснелись, а пот пропитал кольчугу и намочил сюрко.

— Вы хорошо себя чувствуете, милорд? — спросил Роберт де Бомон. — Возможно, вам следует удалиться в свой шатер.

Ричард покачал головой.

— У меня нет желания спать. Джон, пойдем со мной. Остальные ступайте.

Джон последовал за Ричардом прочь от костров, сквозь ряды шатров лагеря и вверх по склону вала. Стражники почтительно расступились. Ричард стоял, положив руки на частокол, его лицо тонуло в тени, и смотрел на лагерь сарацин.

— Ты рассказал мне об обучении сарацин и тактике, которую они применяют, Джон. Я хочу знать больше об их предводителе, этом Саладине. Ты сказал, он человек чести.

— Так и есть.

— Некоторые говорят, он бросал тела наших мертвецов в реку, чтобы отравить воду. Тысячи наших воинов умерли в лужах собственных нечистот, сраженные дизентерией. Где здесь честь?

Джон нахмурился. Простого ответа не было. Тот Юсуф, которого он знал, никогда бы так не поступил.

— Мы убивали женщин и детей, когда впервые захватили эти земли, — сказал он. — В некоторых местах мы даже ели мертвых. Возможно, Саладин лишь желает воздать нам за те зверства, что мы причинили его народу.

— Хмф. Если ему нужна кровь и страдания, я дам ему и то, и другое. — Ричард долго смотрел на огни вражеского лагеря. Наконец он отвернулся, и его лицо оказалось в мерцающем свете факелов на стене. Пот бисером выступил на его лбу, а глаза покраснели. Румянец со щек перешел и на шею. Король выглядел больным. Когда он заговорил, его голос звучал странно глухо. — Филипп не пришел меня встретить. Я потерял его, Джон.

— Без сомнения, он был занят, милорд. Возможно, вам следует удалиться в свой шатер.

— Нет, — рявкнул Ричард. — Вы все кудахчете надо мной, как куры. Я удалюсь в свой шатер, когда буду готов.

Джон решил зайти с другой стороны.

— Ваша жена будет по вам скучать, милорд.

Ричард и Беренгария поженились на Кипре в разгар захвата острова. Король нахмурился при упоминании о ней.

— Беренгария будет рада, что меня нет. Я ее пугаю, Джон. В нашу брачную ночь она не переставала плакать после того, как я взял ее. Мне пришлось спать в другой комнате.

— Тем не менее, вы должны исполнить свой долг перед ней, милорд. Вы должны постараться произвести на свет сына.

— Мой долг… — Ричард кивнул. — Пойдем, тогда.

Сеньоры короля ждали его в шатре. Когда Роберт де Бомон увидел Ричарда, глаза стюарда расширились.

— Милорд, вы нездоровы. Немедленно приведите лекаря!

— Я в порядке, — слабо возразил Ричард. Он опустился на складной стул.

Когда прибыл лекарь, он бросил один взгляд на Ричарда и нахмурился.

— Почему меня не позвали раньше? У него лагерная лихорадка. Ему нужно пустить кровь, чтобы охладить ее. Уложите его.

Воины подошли, чтобы отнести Ричарда на его ложе, но он отмахнулся от них.

— Я не калека, — прорычал он. Он поднялся на ноги и прислонился к шесту шатра. — Поставьте мою койку там, — сказал он, указывая наружу. — Я хочу видеть стены. Я ждал месяцы, чтобы добраться до Акры. Я не пропущу осаду, лежа в своем шатре.

Июль 1191 года. Акра

— Миледи, вы хотели меня видеть? — спросил Джон, входя в шатер Иоанны.

Тусклый полумрак внутри был облегчением после жестокого летнего дня снаружи. Жар поднимался волнами от песчаной земли между лагерем франков и городом, заставляя стены Акры словно бы танцевать.

Иоанна сидела между двумя служанками, одна из которых читала вслух. Иоанна точила нож плавными, отточенными движениями. На ней была легкая хлопковая туника, сквозь которую Джон видел очертания ее маленькой груди и плоского живота. Пот блестел на ее руках и во впадине у основания шеи. Джон заставил себя отвести взгляд.

— Оставьте нас, — сказала Иоанна служанкам. — Садитесь, отец.

Джон двинулся к стулу в углу.

— Нет. Сюда. — Она указала кинжалом на стул рядом с собой.

Джон сел, но как можно дальше от Иоанны.

— Чего вы хотите от меня, миледи? Желаете исповедаться в своих грехах?

Смех Иоанны был глубоким и гортанным.

— Какие грехи я могла совершить? Прошел почти месяц с тех пор, как мы прибыли в Акру, а я едва ли выходила из своего шатра. Мой дорогой брат говорит, что боится за мою жизнь и честь. — Ее голубые глаза встретились с глазами Джона. — Я хочу, чтобы вы мне помогли, отец.

— Я помогу, чем смогу, миледи.

— Молюсь, чтобы это было правдой, Джон. Не секрет, что я хочу освободиться от своего брата. Я такая же пленница здесь, в этом шатре, какой была на Сицилии. По крайней мере, Танкред был доволен, позволяя мне жить в мире. Ричард выдаст меня замуж за какого-нибудь толстого старого сеньора во Франции или Испании, чтобы заключить союз. Он скажет мне, что мой долг — повиноваться. — Она с последним гневным движением провела по кинжалу точильным камнем и отложила его. — Но я говорю вам, я не какая-нибудь безделушка, которой можно распоряжаться. Я не та невинная дева, какой была, когда мой отец послал меня на Сицилию. Я познала мужчин.

Джон отметил, что она сказала «познала мужчин», а не «мужчину», но промолчал.

— Я была королевой, — продолжила Иоанна. — Я сама буду решать свою судьбу. Я думала, что король Исаак поможет мне на Кипре. Когда грянул шторм, именно я убедила капитана плыть к острову. Я дала Исааку выбор. Он мог избавиться от Беренгарии и остальных и сказать, что я погибла вместе с ними в море. Я бы жила при его дворе тайно и вышла бы за него замуж, как только мой брат вернется во Францию. Или же я предложила ему деньги в обмен на корабль, чтобы отплыть в Константинополь. Глупец не выбрал ни то, ни другое. Он бросил меня в тюрьму и послал корабли на поиски Ричарда, чтобы потребовать выкуп. Мое единственное утешение в том, что Исаак поплатился за свою глупость.

— Ричард знает об этом?

— Нет, и я все отрицала бы, если бы вы ему рассказали. К тому же, что бы изменилось, если бы он узнал? Я его сестра и дама. Ричард может быть кровожадным дураком, но в том, что касается женщин, он человек чести. По крайней мере, знатных женщин. Он никогда не причинит мне вреда. Я ему полезнее в качестве невесты.

Джон нахмурился.

— Но даже Ричард не смог бы простить такое. Вы просили Исаака убить его жену.

— Я оказывала ей услугу. Лучше смерть, чем жизнь в браке с моим дорогим братом.

— Уверен, Беренгария смотрела бы на это иначе. Девушка не сделала вам ничего плохого.

Иоанна изогнула тонкую бровь.

— А Саладин сделал что-то плохое Ричарду? Мужчины убивают друг друга каждый день, сражаясь за золото, землю или титулы. Почему женщины должны поступать иначе?

Иоанна была красива, но смертоносна, как змея. Она напомнила Джону Агнес.

— Я помолюсь за вас, миледи, — отрезал он и поднялся. — Но помочь не смогу.

— Сядьте, отец. Я с вами еще не закончила. — У нее был такой же стальной, повелевающий голос, как и у ее брата. Джон подумал, что из нее вышел бы грозный полководец, родись она мужчиной.

Он сел. Иоанна повернулась к нему и наклонилась вперед, позволяя ему заглянуть под ее тунику, на изгибы ее груди. Он отвел взгляд.

— Говорите, что хотели, миледи, и покончим с этим.

— Вы когда-то служили Саладину. Я слышала, он человек чести. Когда он взял Иерусалим, он не позволил своим людям насиловать и грабить. Если бы я пришла к нему и отдалась на его милость, что бы он сделал?

— Неужели вы думаете…

— А почему бы и нет? Может, я выйду замуж за одного из сыновей Саладина. Лучше муж-сарацин по моему выбору, чем быть проданной Ричардом.

— Саладин обошелся бы с вами с честью, но чтобы выйти замуж за сарацина, вам пришлось бы принять их веру.

— Если придется. Моя душа — малая цена за свободу.

— Вы не были бы свободны, миледи. Вас держали бы в гареме, вдали от всех мужчин, не принадлежащих к семье вашего мужа. Вам не позволили бы появляться на людях без чадры и сопровождающей вас стражи.

Она снова рассмеялась.

— Вы думаете, моя нынешняя жизнь так уж отличается, Джон? С самого детства меня не оставляли без стражи или служанок. — Она положила руку ему на колено. Он почувствовал тепло ее прикосновения сквозь кожаные штаны. — Помогите мне. Я могу сбежать из лагеря, но мне нужно, чтобы вы представили меня Саладину, сказали ему, кто я. — Она провела рукой вверх по его бедру. — Я вознагражу вас, чем смогу, — прошептала она, легко очерчивая выпуклость под его штанами.

Джон схватил ее за запястье и отстранил ее руку. Было время, когда он, возможно, взял бы ее, как когда-то взял Агнес. Но он не повторит этой ошибки. Он был слишком стар для таких глупостей, достаточно стар, чтобы годиться Иоанне в отцы.

— Мне жаль, миледи. Я не могу вам помочь.

Иоанна вырвала руку. На этот раз ее голос был холоден.

— Вы меня разочаровали, Джон. Я считала вас более смелым человеком.

— Я человек чести.

— Честь. — Она произнесла это слово с презрением. — Вы глупец, отец. Честь не принесет вам друзей, не купит выпивки и не согреет постель. Забирайте свою честь и уходите.

Грохочущий звук, похожий на далекий камнепад, заглушил ее последние слова. За ним последовали крики. Затем затрубил рог. Джон выбежал наружу и увидел лагерь в хаосе. Люди неслись к городу, и он посмотрел туда. Землекопы Филиппа наконец подкопали стену. Участок в двадцать ярдов обрушился. Дым от огня, которым землекопы подожгли подпорки туннеля, поднимался из обломков в проломе. Первые франкские солдаты как раз начинали карабкаться по завалу. Тысячи других спешили к нему. Джон увидел, как мимо него пронесся Пьер де Прео, а за ним — Гильом де Рош во главе дюжины рыцарей. Проскакал Роберт де Бомон в сопровождении Андре де Шовиньи.

«Спаси, Господи, защитников города.» Нет, не Господь. Это должен был сделать он. Он повернулся в другую сторону и зашагал в лагерь, чтобы найти Ричарда.

Король сидел на стуле у своего шатра и натягивал сапоги. Лагерная лихорадка взяла свое. Ричард похудел, под глазами залегли мешки. Остальное лицо было ярко-красным, кожа шелушилась. Несмотря на советы Джона, Ричард презрел любые предложения укрыться в тени и провел свой первый день в Святой земле, лежа у шатра и наблюдая за бомбардировкой. Он говорил, что всю жизнь провел в походах и никогда не боялся солнца.

— Мои доспехи! — взревел король на одного из своих оруженосцев. — Принеси мою кольчугу, дурак!

В этот момент из шатра, пошатываясь, вышел другой тощий юноша с кольчугой Ричарда на плече. Ричард взял доспехи и натянул их через голову. Оруженосец зашнуровал воротник и помог ему надеть сюрко. Первый оруженосец так и не сдвинулся с места.

— Что ты все еще стоишь? Принеси мой щит и шлем. Ты, принеси мой меч и боевую секиру.

Королевский лекарь стоял рядом, заламывая руки. Теперь он шагнул вперед.

— Милорд, я должен посоветовать вам вернуться в постель.

— С меня хватит этого валяния. Я проделал весь этот путь из Англии не для того, чтобы пропустить битву.

— Но вы больны, ваша милость.

Ричард поднял закованный в латы кулак.

— Я тебя сам больным сделаю, клянусь Богом.

Лекарь попятился. Ричард заметил Джона и усмехнулся.

— Наконец-то битва, отец! Это пойдет мне на пользу больше, чем лежание в постели.

Джон не был так уверен. Состояние короля значительно улучшилось, но он был тяжело болен, несколько дней почти не мог есть. Лекарь, без сомнения, был прав, но если Джон хотел обуздать кровопролитие, которое начнется после падения города, ему нужен был Ричард рядом.

— Как скажете, ваша милость. Нам нужно торопиться, иначе мы пропустим бой.

Ричард хлопнул его по спине.

— Я знал, что кольчуга на тебе не просто для вида. Оруженосец, принеси и священнику щит!

Король пристегнул к поясу свой меч. Оруженосец подал ему боевую секиру, огромное оружие, которое король закинул за спину. Второй оруженосец подошел с двумя щитами и королевским шлемом. Ричард взял высокий каплевидный щит на левую руку и протянул другой Джону. Он сунул шлем под свободную руку.

— Пойдем, Джон.

Ричард решительно зашагал через лагерь, но к тому времени, как они с Джоном добрались до заграждения, выходившего к городу, король тяжело дышал. Король Филипп стоял на вершине вала под флагом Франции, в окружении своих дворян. Ричард зашагал к воротам в заграждении, не удостоив своего венценосного собрата и взглядом. Они почти не разговаривали с момента прибытия Ричарда в Акру.

— Куда ты, кузен? — крикнул Филипп сверху.

— Я присоединяюсь к битве.

— Зачем, во имя Бога? Акра почти наша. Последнее, что нам нужно, — чтобы тебя убили. Тебе следует вернуться в свой шатер и отдохнуть. Я и сам прекрасно справлюсь.

— Прости, кузен, но мне кажется, что ты вообще не принимаешь участия в этой битве. — Ричард натянул шлем и прошел через ворота.

Джон шел рядом с ним. Теперь, когда они оказались на ровной равнине, ведущей к городу, ему было лучше видно происходящее. Крутая груда обломков, заполнившая пролом, поднималась на тридцать футов. Мусульманский гарнизон был готов к обрушению стены. Они выдвинули вперед мантелеты — перекрывающие друг друга передвижные щиты семи футов в высоту и четырех в ширину — и поставили их поперек пролома. Сотни рыцарей и воинов, вскарабкавшихся по каменистому склону, держались на расстоянии от мантелетов, и Джон вскоре понял почему. Один сержант подбежал и в прыжке ухватился за верх мантелета. Он начал было подтягиваться, когда из его спины вырвалось острие копья. Когда он падал, Джон увидел, как копье втянулось обратно через одно из десятков отверстий в щите. Сержант лежал мертвый у его подножия, присоединившись к двум десяткам других франков.

Ричард тяжело дышал, карабкаясь по неровному склону в своей тяжелой кольчуге. Стрела, пущенная сарацинским лучником с уцелевшей части стены, ударила его в грудь. Джон замер, но Ричард лишь хмыкнул и обломил древко. Кольчугу она не пробила. Роберт де Бомон, скользя, сбежал по склону к ним.

— Ваша милость! Мы не ожидали увидеть вас в бою.

— Что ж, вот он я. — Ричард остановился, чтобы перевести дух. — Каких успехов мы…

Еще одна стрела со свистом пронеслась по воздуху и врезалась в его щит.

— Клянусь волосатыми яйцами дьявола! Эй, ты! — Король указал на лучника, который только что пустил стрелу поверх мантелетов. — Хватит тратить стрелы, займись делом. Собери своих и сгоните этих лучников со стен. — Ричард повернулся к де Бомону. — Каких успехов мы добились, Роб?

— Пролом мал, ваша милость. У нас много тысяч воинов, жаждущих боя, но мы не можем ввести в дело все силы. Мы пытались прорваться через мантелеты, но бесполезно. Они пронзают копьем всякого, кто подходит слишком близко.

— Значит, наши люди топчутся, как мухи на лошадиной заднице, пока их лучники отстреливают нас одного за другим. Так, что ли, Роб?

— Да, милорд.

Ричард прищурился от яркого солнца, глядя на стену из мантелетов.

— Приведи мне двадцать человек с абордажными крюками и веревками, Роб. Мы скоро свалим эту стену.

В лагерь отправили гонцов за крюками. Ричард и Джон пробрались в первые ряды, где вокруг короля собрались его рыцари. Когда прибыли люди с крюками, Ричард обнажил меч и поднял его так, что солнце сверкнуло на клинке.

— Воины, готовы ли вы дать этим ублюдкам отведать вашей стали? — взревел он. Ричард повернулся к людям с крюками. — Метайте их через стену, воины, и мы ее повалим.

Люди выстроились в ряд и, раскручивая крюки все шире и шире, метнули их. Многие крюки не долетели или отскочили от мантелетов. Другие улетели слишком далеко. Сарацины по ту сторону стены схватили веревки и потянули их на себя, так что те змеями переползли через стену. Но два крюка были брошены как надо. Они зацепились за верх одного и того же мантелета, и веревки натянулись, когда бросившие их воины начали тянуть. Другие подхватили веревки и навалились всем весом.

— Тяните, воины! — крикнул Ричард. — Навались! Навались!

Мантелет наклонился вперед, а затем с грохотом рухнул. Воины взревели и бросились в пролом. Первым до него добрался французский рыцарь, на щите которого был изображен замок. Он врезался прямо в горящий горшок с нефтью, брошенный одним из сарацин. Горшок разбился о грудь рыцаря, и нефть вспыхнула, превратив его в живой факел. Он, спотыкаясь, шагнул вперед и был насажен на копье одного из дюжины мамлюков, вышедших защищать пролом.

Атака захлебнулась, когда воины попятились от горящего рыцаря. Никто не горел желанием последовать за ним на верную смерть.

Ричард шагнул вперед.

— За мной, воины! За Христа!

Прежде чем кто-либо из его сеньоров успел его остановить, король бросился в атаку. Джон последовал первым. Приближаясь к пролому, он увидел горшок с нефтью, летящий по дуге в сторону короля. Ричард поднял щит, и горшок разбился о него, облив его пламенем. Ричард швырнул горящий щит в сарацин и ринулся за ним. Он увернулся от копья и разрубил древко пополам. Удар наотмашь едва не снес мамлюку голову. Другой мамлюк ткнул копьем в спину короля, но Джон шагнул вперед и принял удар на свой щит. Ричард прорвался вперед, оказавшись в пределах досягаемости вражеских копий. Брызги нефти прилипли к навершию его шлема, горя там, словно нимб. Он пронзил мамлюка и оставил свой меч в его животе. Ричард снял со спины боевую секиру и принялся рубить врага размашистыми ударами. Он был на голову выше окружавших его сарацин, гигант среди людей. Он пробивался вперед, его секира ломала древка копий, рассекала кольчуги, отрубала конечности.

Джон шел следом, прикрывая фланг Ричарда и добивая тех, кого тот упустил. Он блокировал копье и размозжил нападавшему лицо своим шестопером. Меч рассек его штаны и оставил порез на бедре. Когда Джон упал на одно колено, де Прео проскочил мимо и зарубил того, кто его ударил. Джон поднялся на ноги и был увлечен клином франков, пробивавшимся сквозь врага. Ричард все еще был во главе, в дюжине шагов впереди. Король прорубал себе путь сквозь вражеские ряды. А затем он столкнулся лицом к лицу с Эль Маштубом.

Огромный мамлюк был даже выше Ричарда и гораздо плотнее, с грудью шириной с бочку вина и руками толщиной с бедро большинства мужчин. Он держал свой четырехфутовый клинок обеими руками. Ричард замахнулся на него секирой, но Эль Маштуб отбил удар мечом и ударил ногой, попав Ричарду в живот. Король отшатнулся назад, на людей позади. Атака застопорилась.

Теперь, когда франки больше не рвались вперед, сарацины сомкнулись со всех сторон. Джон обнаружил, что сражается за свою жизнь. Он парировал выпад меча и обрушил свой шестопер на предплечье нападавшего, раздробив кость. Он взглянул на Ричарда. Король отбросил свой горящий шлем. Он рычал, нанося могучие удары по Эль Маштубу. Мамлюк с легкостью их отбивал. Джон десятки раз видел Эль Маштуба в бою. Он знал, насколько тот может быть смертоносен. Если бы Ричард не был болен, он был бы ему ровней, но лихорадка ослабила короля. Даже одного взгляда было достаточно, чтобы Джон понял: Ричард умрет. Его крестовый поход умрет вместе с ним. Все, что нужно было сделать Джону, — это позволить этому случиться.

Вспышка боли взорвалась в ребрах Джона, когда в него врезался меч. Он отшатнулся в сторону и повернулся к своему врагу, приземистому мамлюку с длинной черной бородой. Тот замахнулся снова, и на этот раз Джон отбил удар своим шестопером. В боку снова кольнуло. Должно быть, он сломал ребро. Джон стиснул зубы и ударил наотмашь, попав бородачу в висок и вмяв его шлем. Когда мамлюк упал, Джон снова повернулся к Ричарду. Король теперь защищался. Он отбил выпад. Эль Маштуб замахнулся своим клинком, и Ричард успел восстановиться как раз вовремя, чтобы блокировать удар.

«Кровь Христова!» — выругался Джон. Ричард, может, и ублюдок, но он поклялся служить ему. Он пробивался сквозь битву к королю. Мелькнул меч, и он опустился на одно колено. Он ударил шестопером в живот нападавшего, и тот рухнул. Ричард был всего в нескольких шагах. Король явно выбивался из сил, его грудь тяжело вздымалась, пока он боролся за дыхание. Блокируя очередной удар, он выронил секиру. Эль Маштуб рубанул по нему. Ричард попытался увернуться, но удар скользнул по его плечу, сбив его на колени.

Боль в ноге и боку Джона исчезла, и звуки битвы утихли, пока он не слышал ничего, кроме стука крови в ушах. Он рванулся вперед. Перед ним появился мамлюк, и Джон отбил клинок мужчины, а затем ударил его плечом, отшвырнув в сторону. Эль Маштуб заносил меч, чтобы добить Ричарда. Джон споткнулся и, сделав выпад, замахнулся. Он попал Эль Маштубу в колено сбоку. Огромный мамлюк рухнул, крича от боли.

Ричард схватил свою секиру и поднялся на ноги. Он огляделся на сарацин, наступавших со всех сторон.

— Их слишком много! Мы должны отступать. — Он возвысил голос. — Все вместе, воины! Назад! Назад!

Джон и Ричард сражались бок о бок, отступая к пролому. Они были последними из христиан, кто прорвался. Когда они вышли с другой стороны, их окружили люди. Они кричали, их голоса были такими громкими, что Джону потребовалось мгновение, чтобы понять их.

— Львиное Сердце! — ревели они. — Львиное Сердце! Львиное Сердце!

Ричард пошатнулся и оперся на Джона, чтобы не упасть. Джон заметил, что кольчуга на плече короля разорвана и окровавлена, но король усмехался, несмотря на раны.

— Осады подрывают мужество, Джон. Этим людям нужно лишь пролить немного крови, чтобы снова стать храбрыми. — Ричард отстранился от него и без посторонней помощи начал спускаться по склону. Люди выстроились вдоль тропы, ведущей обратно в лагерь.

— Львиное Сердце! — приветствовали они. — Львиное Сердце!

Проходя через ворота в валу, Джон поднял глаза и увидел Филиппа. Французский король стоял, скрестив руки на груди, и хмуро смотрел вниз на Ричарда.

Юсуф стоял на вершине башни и жевал лепешку. Это было все, что он мог проглотить. Живот мучил его с тех пор, как в стене образовался пролом. Это было неделю назад. Он посмотрел на Акру. В ночь после пролома гарнизон построил деревянную стену на обломках, за линией мантелетов. На следующий день франки сожгли эту стену. Гарнизон построил новую, и та тоже была сожжена. Теперь пролом защищала еще одна стена, но и она долго не продержится. Даже сейчас франки с факелами в руках начинали новую атаку.

Юсуф знал, что гарнизон долго не продержится. Они теряли сотни людей каждый день. Юсуф продолжал непрерывные атаки на позиции франков, чтобы отвлечь часть их войск от битвы, но вчера он отвел своих людей и послал к франкам гонца с предложением начать переговоры о сдаче города. Если он не мог спасти Акру, он хотел по крайней мере спасти ее гарнизон. Его гонца отправили обратно без ответа.

Франки метали факелы в основание стены. Защитники были готовы. Одни встречали франков стрелами, другие лили ведрами воду, чтобы потушить пламя. Из-за стены вылетел горшок с нефтью и разбился среди франков, охватив полдюжины человек липким пламенем. Остальные разбежались. Акра продержится еще немного.

Движение вдоль франкских позиций привлекло внимание Юсуфа, и он перевел взгляд туда. В заграждении открылись ворота, и оттуда выехали двое под белым флагом перемирия. С такого расстояния Юсуф не мог разглядеть их лиц, но это были явно не Филипп и Ричард. Он нахмурился. Он повернулся к гонцам, ожидавшим в задней части башни.

— Ступайте к моему брату. Скажите ему, что едут франкские переговорщики, и пусть он ведет с ними переговоры.

У Юсуфа уже был готов шатер для переговоров. Воинам на передовой было приказано проводить франков туда. Юсуф не пойдет. Он просил о встрече королей, и он не унизится до переговоров с их представителями. Он покинул башню и вернулся в свой шатер, чтобы дождаться доклада Селима. Его живот скручивало от нервного напряжения. Он попытался читать «Хамасу», чтобы успокоить нервы. Он не дочитал и первого стихотворения, когда в шатер вошел Сакр.

— Твой брат прислал к тебе одного из франков, малик.

Юсуф нахмурился.

— Я приказал ему вести с ними переговоры.

— Он подумал, что ты захочешь встретиться с этим лично. Это Джон.

Юсуф думал, что Джон вернулся в Англию. Неужели он прибыл с Ричардом? Или он все это время был во вражеском лагере? Он отложил книгу.

— Впусти его.

Прошло четыре года с тех пор, как Юсуф видел его в последний раз, но Джон, казалось, постарел больше, чем на четыре года. Его волосы теперь были скорее серебряными, чем светлыми, а морщины на лице углубились. Но он все так же держался прямо и шел твердым шагом.

— Ахлян ва-сахлян, — приветствовал его Юсуф.

Джон слегка поклонился.

— Ас-саляму алейкум. Спасибо, что принял меня.

Юсуф жестом пригласил его сесть.

— Я думал, ты в Англии.

— Я был там. — Джон сел напротив Юсуфа. Он криво усмехнулся. — Я столько лет мечтал о доме. Но когда я наконец добрался до Тейтвика, я понял, что мой дом здесь. Я присоединился к походу Ричарда, чтобы вернуться.

— И теперь ты сражаешься на его стороне.

— Помоги мне Бог, но это так.

— Что он за человек?

— Он ублюдок. Он может быть жестоким и импульсивным, упрямым и вспыльчивым. А когда пьет, становится еще хуже. — Джон посмотрел Юсуфу в глаза. — Но я никогда не видел воина храбрее и лучшего предводителя. Даже тебя, Юсуф.

— С ним можно договориться?

— Его нельзя подкупить, если ты об этом. Ричард нацелился на Иерусалим. Он поклялся не останавливаться, пока не возьмет его.

— Я его остановлю.

— Не будь так уверен. Я не стану лгать тебе, Юсуф. Ричард не похож ни на кого из тех, с кем ты сталкивался. На Сицилии был один пророк, который предсказал, что Ричард не проиграет ни одной битвы в Святой земле. Я думал, это просто слова, но увидев Ричарда в Мессине, затем на Кипре, а теперь здесь, в Акре… я ему верю.

— Аллах — мой щит, Джон. Пророчества меня не пугают.

— Может быть, но Ричард должен.

Юсуф откинулся на спинку стула и погладил бороду. Он видел, что Джон говорит серьезно, и это его беспокоило. До сих пор он надеялся, что этот последний наплыв крестоносцев удовлетворится Акрой. Даже если Юсуф потеряет город и все золото и оружие в нем, он вернет его, как только франки вернутся за море. Но если то, что говорил Джон, было правдой, то франки не вернутся домой, пока не заберут все, ради чего Юсуф так многим пожертвовал.

— Давай поговорим об Акре, — сказал он. — Я предложу Ричарду город и все, что в нем, если он пощадит защитников.

— Он не примет. Он и так получит Акру, и он это знает.

— А если я предложу Истинный Крест?

Джон покачал головой.

— Ричарду, может, и не хватает хитрости, но не королю Франции Филиппу. Он ведет переговоры напрямую с Эль Маштубом и Каракушем в Акре. Он считает, что они в большем отчаянии, чем ты, и поэтому согласятся на лучшие условия.

И он, без сомнения, прав.

— Акра еще не в руках франков. Вы потеряете еще много жизней, чтобы взять ее. И даже если она падет, моя армия все еще здесь. Если ваши короли не заключат разумный мир, то будет война.

— Это именно то, чего хочет Ричард, — мрачно сказал Джон.

— Если Ричарду нужна только война, то зачем ты пришел сюда, Джон?

— Чтобы предупредить тебя и кое о чем спросить. Говорят, ты бросал тела мертвых в реку, чтобы отравить воду.

— Да.

Джон поморщился.

— В этом нет чести.

— Мне это не доставляет удовольствия, Джон, но мертвый есть мертвый. Стрела в живот или меч в горло убивают так же верно, как и дизентерия. Какая разница?

— Когда-то для тебя это имело значение. И должно иметь до сих пор.

Юсуф вздохнул. Джон лишь озвучил его собственные сомнения. Ему его не хватало. Никто другой не говорил ему правду.

— Возможно, ты прав, друг.

— Я все еще твой друг, Юсуф?

— Надеюсь.

— Тогда внемли моему предупреждению. Гарнизон скоро сдастся, возможно, уже завтра. Не думай спасти Акру. Она потеряна. Теперь ты должен сделать все возможное, чтобы спасти свое царство.

— Понимаю. — Юсуф поднялся, и Джон сделал то же самое. — Спасибо, что пришел, Джон.

Джон кивнул.

— Аллах ясалмак, Юсуф.

Когда он ушел, Юсуф мгновение постоял в одиночестве, обдумывая сказанное Джоном. Затем он возвысил голос.

— Сакр!

Начальник его гвардии вошел в шатер.

— Да, малик?

— Пусть эмиры соберутся в моем шатре. Мы атакуем сегодня ночью.

***

Восход застал Юсуфа стоящим на вершине мусульманских укреплений. Когда солнце показалось из-за горизонта за его спиной, его тень вытянулась в сторону Акры, сбегая по склону вала на землю между линиями фронта. Она пролегла через тело мертвого мамлюка, из глаза которого торчало оперенное древко стрелы. Она проскользнула по отрубленной руке, по другому мертвецу, лежавшему лицом вниз на земле, пропитанной его кровью. Тень остановилась, не дойдя до настоящего побоища. У франкского частокола громоздились тела. Их было более шестисот, и все напрасно.

Юсуф снова и снова бросал своих людей на франкские позиции. Он никого не сдерживал. Дважды его люди прорывались за частокол. В первый раз они взобрались на стену по лестницам и закрепились. Более сотни мамлюков оказались за линиями франков. Но Ричард сплотил врага. Когда мамлюки попытались открыть одни из ворот в заграждении, их окружили и перебили.

Во второй раз людям Юсуфа удалось поджечь часть франкского частокола. Выгорел участок шириной в десять человек. Он все еще дымился. Именно там шли самые ожесточенные бои. Люди Юсуфа более дюжины раз бросались в пролом. И каждый раз Ричард отбрасывал их назад. Десятки трупов лежали повсюду.

— А-ууу! — в Акре затрубил рог, и Юсуф посмотрел на стены. Он увидел, как спускают его орлиное знамя, и начинают подниматься франкские флаги. Он узнал флаг Филиппа — ряды золотых лилий на синем поле. И вот три золотых льва на красном поле — флаг Ричарда. Юсуф возненавидел этот флаг.

На заграждении среди воинов Юсуфа послышались тревожные крики. Они бросились к своим копьям и лукам. Ворота во франкском заграждении распахнулись. Вышли двое. Тот, что повыше, тяжело хромал и опирался на того, что был пониже. Ворота за ними закрылись, и они направились к мусульманским позициям. Юсуф прищурился. Он знал этих людей.

— Каракуш! Эль Маштуб!

Он зашагал вниз по склону вала, чтобы встретить их. Лица двух эмиров были мрачны. Челюсти Эль Маштуба были сжаты от боли, и он морщился при каждом шаге. Каракуш был лишь тенью самого себя, кожа вялыми складками свисала с его лица. Юсуф обнял его, а затем Эль Маштуба.

— Слава Аллаху, вы живы.

— Лучше бы я не жил, — глухо произнес Каракуш.

Юсуф сжал его плечо.

— Ты сделал все, что мог.

Поседевший старый эмир покачал головой.

— Я подвел своих людей. Я оставил их.

— Их король Филипп заставил нас уйти, — объяснил Эль Маштуб. — Мы договорились с ним об условиях сегодня утром. Он боялся, что ты не поверишь в условия сдачи, если их не доставят люди, которым ты доверяешь.

— Что за условия?

Каракуш поморщился.

— Франки держат в заложниках все три тысячи воинов гарнизона. Ты должен заплатить двести тысяч динаров. Ты также должен освободить пятьсот простых франкских пленных и сто знатных, которых они назовут. И ты должен отдать им их Истинный Крест. У тебя есть два месяца, чтобы доставить все это, иначе воинов гарнизона продадут в рабство. — Он понурил голову. — Прости меня, малик.

— Ты сделал то, что должен был, Каракуш. Это лучше, чем жертвовать жизнями своих людей. Я бы поступил так же.

Хотя от этого на душе легче не становилось. Ему уже не хватало монет, чтобы платить своим воинам. Где он найдет еще двести тысяч динаров?

— Пойдемте, — сказал он им. — Похоже, тебе не помешает хорошо поесть, Каракуш. А твоей ногой займется лекарь, Эль Маштуб.

Он повел их вверх по валу, где мамлюки подхватили двух эмиров и унесли их в лагерь. Юсуф остался смотреть, как франки входят в город. Над одной из башен на стене появился новый флаг. Красное поле, пересеченное толстой белой горизонтальной полосой. Едва его развернули, как тут же снова спустили. Его место заняло знамя Ричарда. Юсуф гадал, почему.

— Брат! — Это был Селим, приближавшийся по заграждению. — Черный день.

Юсуф кивнул.

— Некоторые из твоих эмиров попросили разрешения уехать. Говорят, они слишком долго отсутствовали на своих землях.

Уже началось. Его воины беспрекословно следовали за ним, пока он вел их от победы к победе. Теперь, когда он потерпел поражение, они разлетались, как птицы перед песчаной бурей.

— Скажи им, что они могут уйти, когда пойдут первые дожди, не раньше.

— Я скажу им, брат… Но некоторые уже уехали.

Руки Юсуфа сжались в кулаки, когда внезапный слепой гнев охватил его. Как они смеют? Как они смеют уходить сейчас, когда он нуждается в них больше всего? Он глубоко вздохнул, и когда заговорил, его голос был ровным.

— Скажи им, что следующий эмир, который уедет без моего разрешения, лишится всех своих земель. И скажи им, что эта битва еще далека от завершения. Она только началась. Ричард пришел не за Акрой. Он пришел, чтобы отвоевать Святую землю. Он пришел за Иерусалимом. И я намерен его остановить.

Август 1191 года. Акра

Приближаясь к залу совета во дворце в Акре, Джон услышал крики.

— Это должна быть Яффа! — сквозь толстую деревянную дверь было трудно разобрать, кто говорит. — Это самый прямой путь в Иерусалим!

Более тихий голос ответил:

— Вы никогда не возьмете Иерусалим без еды и воды. Мы должны идти на восток. Земли в Изреельской долине богаты.

— Если вы хотите завоевывать деревни и поля, то идите. Я пришел за Иерусалимом!

— Вы что, не слышали ни слова из того, что я сказал? Если вы пойдете на юг, вы никогда не возьмете Святой Город!

Стражник у входа в зал кивнул Джону.

— Они сегодня в ударе, отец, — сказал он, открывая дверь.

Джон вошел в напряженную тишину. Сеньоры, стоявшие вокруг стола совета, перестали сверлить друг друга взглядами и уставились на него. Справа от него стояли мрачные местные бароны: Реджинальд Сидонский, Балиан д’Ибелин и Гарнье де Наблус, новый великий магистр госпитальеров. Гарнье был высоким, могучим мужчиной с густыми черными волосами и кустистыми бровями, сросшимися над его зелеными глазами. Рядом с ним стоял Конрад. Ги де Лузиньян стоял напротив Конрада через стол. Это не было сюрпризом; они вцепились друг другу в глотки из-за того, кто является законным королем Иерусалима. Ги бросил на Джона кислый взгляд. Гуго Бургундский — человек с огромным животом и выпученными глазами — стоял рядом с Ги. Он принял командование оставшимися французскими рыцарями после отъезда Филиппа, и Ги заручался его поддержкой. Люди Ричарда — Роберт де Бомон, епископ Уолтер, де Шовиньи, его кузен Генрих Шампанский и де Феррьер — выстроились вдоль стола между двумя фракциями. Де Феррьер нахмурился. Это он требовал головы Джона еще в Лондоне.

Ричард стоял на дальней стороне стола. Он отмахнулся от одной из мух, жужжавших у него над головой. Лицо короля стало еще хуже; обгоревшая на солнце кожа теперь шелушилась и покрылась волдырями. Сок алоэ приносил облегчение, но он же и привлекал мух. Когда он заговорил, в его голосе звучало раздражение.

— Где ты был, священник?

Джон подошел и встал рядом с Реджинальдом и Балианом.

— У ворот, ваша милость, встречался с посланниками Саладина. Они доставили сто тысяч динаров.

Глаза Ги расширились при упоминании этой суммы.

— Его монеты весьма кстати. Моим людям не платили годами.

— Деньги не в вашем распоряжении, — возразил епископ Уолтер. — Они принадлежат королю.

— Я — король. Я начал эту осаду и…

— …а Ричард закончил то, что вы не смогли, — заключил Уолтер.

Ги побагровел. Он открыл рот, но Ричард заговорил первым.

— Сто тысяч динаров. Это лишь половина условленной суммы.

— Потребуется время, чтобы собрать всю сумму, милорд, — ответил Джон. — У Саладина есть еще три недели, прежде чем он должен будет выплатить остальное.

Роберт де Бомон покачал головой.

— Еще три недели здесь станут для нас смертью. У нас мало еды. Большая часть монет, что прислал нам Саладин, лишь вернется к нему в оплату за зерно. — Неделю назад Саладин открыл рынок в своем лагере для франков. Он так же отчаянно нуждался в золоте для выкупа, как они — в еде. — Помоги нам Бог, если сарацины закроют для нас свои рынки.

Де Феррьер потер щетину на своих впалых щеках.

— Еды, что у нас есть, хватило бы на дольше без трех тысяч лишних ртов. Если бы мы казнили пленных сарацин…

— Мы дали слово, что эти пленные будут пощажены, — холодно сказал Балиан. — Я не знаю ваших обычаев во Франции, сэр, но здесь, в Королевстве, это что-то да значит.

— Я человек слова, лорд Балиан, — ответил де Феррьер, повышая голос. — Я поклялся освободить Иерусалим, и я убью столько неверных, сколько потребуется для этого.

— Тогда у вас не хватает не только чести, но и мозгов, — ответил Реджинальд своим скрипучим голосом. — Перережьте этих пленных, и вы превратите их в мучеников. Если вы хотите кормить меньше ртов, то я говорю, начнем с вашего.

Де Феррьер посмотрел на Ричарда.

— Вы слышите, ваша милость? Этот грубиян смеет мне угрожать. Я не удивлюсь, если он виновен в смерти моих людей.

Де Феррьер был не единственным за столом, кто потерял людей. Сеньоры Франции, Англии и Королевства постоянно грызлись друг с другом, и ссоры перенимали их люди. Пьяные драки стали обычным делом, и каждое утро на улицах Акры находили мертвецов.

— Я не ночной убийца, — прорычал Реджинальд. — Я тоже терял людей.

Ги указал через стол.

— Виноват Конрад. Прошлой ночью я потерял дюжину людей от рук его войск.

— Ваши люди ударили первыми, — ровно сказал Конрад, — однако я потерял лишь пятерых воинов. Нельзя винить меня в том, что мои солдаты одолели ваших.

— Твои люди устроили засаду на моих. Ты говоришь одну лишь ложь, узурпатор!

— Я — законный король Иерусалима. Моя жена Изабелла — королева. Никто не может оспорить ее права.

Гуго Бургундский хмыкнул.

— И сколько у вас жен, сэр? Я слышал, Изабелла у вас вторая. Или третья?

— Я тебе за это язык вырву!

— Можешь попробовать. Я…

Он осекся, когда Конрад обошел стол и бросился на него. Гуго успел нанести удар, но Конрад отбил его левой рукой, прежде чем нанести прямой правый в челюсть француза. Гуго отшатнулся и налетел на Генриха Шампанского. Роберт де Бомон и епископ Уолтер схватили Конрада, чтобы удержать его. Реджинальд оттолкнул Уолтера от Конрада, и епископ развернулся и замахнулся. Джон был наготове и поймал его руку. Затем Ги врезался в Джона сбоку, сбив его с ног.

— Хватит! — Ричард ударил кулаком по столу. — Вон! Все вон!

Мужчины обменялись гневными взглядами и потянулись к выходу. Джон поднялся, чтобы последовать за ними.

— Ты останься, Джон. — Ричард налил себе чашу вина и осушил ее, пока последние воины выходили. — Сборище болтливых дураков, — пробормотал он. — Но де Бомон прав. Мы не можем здесь оставаться. Я уже потерял германцев и большую часть французов. Еще три недели, и у меня не будет армии.

«И винить в этом вам придется только себя, ваша милость.» Ричард сам оттолкнул своих союзников. Леопольд, герцог Австрийский, принял командование германцами после того, как Фридрих Швабский умер от лагерной лихорадки. Во время переговоров с сарацинским гарнизоном Леопольд настаивал, что германцам причитается полная треть выкупа. «Мы сражались и страдали месяцами до вашего прибытия, — сказал он Ричарду и Филиппу. — Мы заслужили это золото своей кровью».

Ричард высмеял его притязания. «Вы сражались месяцами, и чего вы добились? Исход дела решило наше прибытие. Вы не добились ничего, и вы ничего не получите».

Когда город был отбит у сарацин, Леопольд попытался заявить о своих правах, подняв свой флаг на стене. Ричард сорвал его и помочился на него. Шесть дней спустя Леопольд и его люди отплыли.

Филипп последовал за ним в течение двух недель. Официально король Франции уехал, чтобы уладить спорное наследство Фландрии, но не было секретом, что они с Ричардом были в плохих отношениях. Раскол между ними, начавшийся с женитьбы Ричарда на Беренгарии, усугубился после падения Акры. Филипп считал, что именно его требушеты и подкопы поставили Акру на колени, а Ричард лишь нанес последний удар. Тем не менее, люди приветствовали Ричарда как завоевателя Акры. Прощальные слова Филиппа были: «Посмотрим, много ли завоюет мой кузен без меня».

Ричард налил еще вина. Он сделал глоток, изучая карту Святой земли, разложенную перед ним на столе.

— Мы должны идти сейчас, — повторил он. — Людям нужна цель, чтобы объединиться. Эти распри прекратятся, как только мы столкнемся с общим врагом. — Он указал на город на карте. — Яффа. Это ближайший порт к Иерусалиму. Как только он будет в наших руках, мы сможем переправить осадные орудия из Акры по морю. Оттуда мы двинемся вглубь страны, к Святому Городу.

— Смелый план, ваша милость, но рискованный, — предостерег Джон. — Вы предлагаете пройти шестьдесят миль по пересеченной местности, с несколькими переправами через реки, в разгар лета, имея в поле более многочисленную армию сарацин. Такое предприятие было бы трудным и в лучших обстоятельствах. С мусульманскими заложниками на буксире это будет невозможно. А с уходом людей Филиппа и Леопольда у нас не хватит войск, чтобы безопасно оставить три тысячи пленных сарацин в Акре.

— Ты прав, Джон. — Ричард осушил чашу. — Заложники должны умереть.

Джон моргнул. Он видел, как насилуют женщин и обезглавливают мужчин. Он видел, как армии умирают от голода. Он видел, как сыновья убивают своих отцов, и священников, которых золото волновало больше, чем жизни их паствы. Он видел самого Ричарда во всей его дикой славе на Кипре. Он думал, что в этом мире его уже ничто не сможет шокировать. Он ошибался.

— Но ваша милость, вы дали слово, что они будут пощажены.

Ричард лишь пожал плечами и налил себе еще вина.

— Вы навсегда запятнаете свою душу, ваша милость.

— Ты отпустишь мне грехи, священник.

— Я не могу, милорд, не этот.

— Тогда епископ Уолтер. Я заставлю своих людей поститься за меня.

— Ваша милость, епитимья за убийство трех тысяч заложников составит более двадцати тысяч лет поста. У вас не хватит ни людей, ни монет для отпущения. Кровь тех, кого вы убьете, будет преследовать вас до могилы.

Ричард опустил голову. Его костяшки побелели, когда он сжал край стола. Наконец, он поднял глаза и встретил взгляд Джона.

— Нет, она будет преследовать меня лишь до Иерусалима. Когда я возьму Святой Город, Бог простит мне мои грехи.

***

Первые лучи рассвета пробивались сквозь высокие окна, когда Джон преклонил колени перед алтарем в маленькой церкви у дворца в Акре. Его голова была склонена, а руки сложены в молитве. Церковь была пуста. Большинство христиан направились за стены, чтобы посмотреть на резню мусульманских пленных, в то время как мусульманские жители забаррикадировались в своих домах, боясь, что их постигнет та же участь.

— Господи Боже, прости меня, — пробормотал Джон, уже не в первый раз. Он советовал Ричарду, сражался на его стороне и спас ему жизнь. Теперь из-за его усилий умрут тысячи беззащитных людей.

Дверь церкви скрипнула, и Джон услышал шлепанье сандалий по камню. Он не поднимал головы. Кто-то остановился рядом с ним.

— Джон? Я думал, ты будешь на казни.

Джон обернулся и увидел Иоанну, стоящую на коленях рядом с ним. На ней был серый плащ с капюшоном, сливавшийся с камнем церкви.

— Я не хочу иметь с этим ничего общего, — сказал он.

— У тебя не хватает духу на кровь?

— На убийство — нет.

— Значит, ты пришел молиться за нашего врага? Как милосердно с твоей стороны.

— А о чем молитесь вы, миледи? Вы не похожи на набожную особу.

Она бросила на него многозначительный взгляд.

— Молитва — все, что у меня есть, хотя это лишь жалкая замена охочему до меня мужчине. Я надеялась, что со временем ты передумаешь.

— Если вы пришли снова предложить себя в мои шлюхи, ответ по-прежнему «нет».

Иоанна покраснела.

— Нет, Джон. Я была неправа, предлагая себя тебе, но, прости меня Господи, я привыкла иметь дело с мужчинами более низкого пошиба. Ты — человек чести. Вот почему я верю, что ты мне поможешь. Отведи меня к Саладину. Что может быть лучше, чем сейчас, когда весь город отвлечен.

— Я уже сказал вам свое решение.

— А мой брат поклялся пощадить пленных сарацин. И все же сегодня они умрут. — Джон поморщился, и Иоанна это заметила. — Ты презираешь моего брата, не так ли? И правильно делаешь, Джон. Он — животное. — Ее ясные голубые глаза встретились с его. — Ты оставишь мою судьбу в его руках?

— Ричард — мой король.

— Он — убийца. Ты сам это сказал.

Джон склонил голову и закрыл глаза, столько же чтобы скрыться от испытующего взгляда Иоанны, сколько чтобы собраться с мыслями. Она озвучила его сомнения. Он почувствовал ее прикосновение к своей руке.

— Твои молитвы не помогут сарацинам, — тихо сказала Иоанна. — Тебе следует пойти к Ричарду. Возможно, ты еще сможешь его остановить.

— А как же вы, миледи?

Она пожала плечами.

— Я не бессердечна, Джон. Тебе не стоит беспокоиться обо мне, когда тысячи людей стоят на пороге смерти.

Были ли ее слова лишь уловкой, чтобы переманить его на свою сторону? Джон вгляделся в ее лицо, но не нашел ответа. Возможно, он зря не доверял Иоанне. Он бы не хотел, чтобы его собственная судьба зависела от прихоти Ричарда.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам, миледи. Если вы действительно желаете выйти замуж за сарацина, я поговорю об этом с Ричардом.

— Спасибо, отец. А теперь иди.

***

Улицы города поначалу были пусты, но по мере приближения Джона к сухопутным воротам они становились все более многолюдными. Длинная вереница пленных сарацин выходила наружу, шагая в свете восходящего солнца. Рядом с каждым мужчиной шел христианский солдат. Руки пленников были связаны за спиной, а шеи соединены цепями по десять человек, что делало невозможным сопротивление. Те немногие, кто пытался бежать или ударить своих конвоиров, вскоре оказывались на земле, запутавшись в своих товарищах. Их конвоиры пинали их и били плашмя мечами, пока те не поднимались на ноги. За свою храбрость они получали лишь синяки и разбитые губы.

Джон прошел мимо строя воинов и вышел за ворота. Пленных выстраивали на вершине дальнего заграждения христианского осадного лагеря. Знамени Ричарда нигде не было видно. Джон повернулся к одному из стражников у ворот.

— Вы не видели короля?

Стражник пожал плечами.

— Наверное, во дворце, ждет, пока этих песчаных дьяволов выстроят для путешествия в ад.

Джон решил дождаться Ричарда. Он занял позицию прямо у ворот. А пока он сделает все, что в его силах, чтобы облегчить переход сарацин из этой жизни в следующую.

— Сегодня вы обретете рай, — пробормотал он по-арабски, когда мимо него прошел заложник. — Сегодня вы обретете рай, — повторил он следующему, который благодарно кивнул. Джон знал, что его слова — слабое утешение, но это было все, что он мог дать. Если только Ричард не передумает.

Заложники продолжали проходить мимо. Солнце уже поднялось, разогнав утреннюю прохладу, и от равнины за воротами волнами поднимался жар, к тому времени как прошел последний.

— Сегодня вы обретете рай, — сказал ему Джон.

Ричард появился сразу за последним заложником. Король был на коне, за ним следовали его сеньоры. Джон встал перед его конем, заставив его остановиться.

— Прошу вас, милорд. Не делайте этого.

— Это должно быть сделано.

— Если вы сделаете мучеников из гарнизона, сарацины никогда не сдадутся. Эта резня лишь воодушевит их.

— Я так не думаю, Джон. Кто теперь будет держать гарнизоны в городах Саладина, зная, что их ждет смерть? Неверные будут выть, и плакать, и клясться отомстить, когда увидят, как умирают их товарищи, но в сердцах своих они познают страх.

— Вы губите свою душу, ваша милость. — Джон снял свой шестопер и бросил его на землю. — Я больше не буду вам служить.

Лицо Ричарда почернело.

— Ты тоже давал клятву, священник, и я намерен заставить тебя ее сдержать. — Король обнажил меч и указал на шестопер. — Подними его, или можешь присоединиться к своим языческим друзьям.

Джон смерил короля гневным взглядом и поднял шестопер. Смерть была бы великим жестом, но она не послужила бы никакой цели. Живой, он мог помочь Иоанне и, возможно, остановить Ричарда, прежде чем тот опустошит земли, которые Джон любил. Мертвый, он никому не был бы нужен.

— Мудрое решение. — Король понукнул коня, но затем натянул поводья и оглянулся. — Я видел, ты говорил с сарацинами, Джон. Что ты сказал?

— Мусульмане, как и мы, верят, что павшие мученической смертью за веру освящены. Я сказал им, что сегодня они обретут рай.

— Хмф. Они неверные, Джон, — сказал Ричард, проезжая через ворота. — Они будут гореть в аду.

«А вы, ваша милость, присоединитесь к ним.»

***

Цифры плыли перед глазами, пока Юсуф щурился, глядя на список. Он моргнул. Цифры стали четче, но все равно не сходились.

— Нам не хватает двадцати тысяч динаров до полной суммы выкупа.

— Если мы обложим налогом рынки… — вслух размышлял Имад ад-Дин.

— Нет. Мой народ устал от многолетней войны. Если я подниму налоги, не санкционированные Кораном, начнутся восстания. Я не могу воевать с собственным народом и с франками.

Секретарь Юсуфа развел испачканными в чернилах руками.

— Тогда я не знаю, где найти еще золота. Казны Каира, Дамаска и Алеппо пусты. Мы урезали жалованье твоим мамлюкам до четверти. Если ты выжмешь из них еще хоть что-то, они взбунтуются.

— Четыре эмира уехали домой, несмотря на мои приказы. Продай их земли тому, кто больше заплатит.

— Это принесет нам нужную монету, но ты наживешь опасных врагов, малик.

— Делай.

Старший сын Юсуфа, аль-Афдаль, ворвался в шатер.

— Отец! Иди скорее! Франки вывели заложников из Акры. Я думаю, они собираются их казнить.

Юсуф тут же поднялся и поспешил наружу.

— Моего коня! — Он повернулся к аль-Афдалю. — Собери людей и скачи, как только будешь готов!

Юсуф вскочил в седло и пришпорил коня в сторону Акры. Пятьдесят воинов из его личной гвардии поскакали за ним.

Юсуф перенес свой лагерь подальше от города, чтобы защитить его от вылазок франков и перекрыть путь к богатым землям Изреельской долины. До Акры было две мили. Он мчался по пыльной тропе, и стены города медленно вырастали перед ним. Он остановил коня на вершине холма, где когда-то стоял его шатер.

Заложников вывели из города и выстроили на вершине старых франкских укреплений. Три тысячи мамлюков растянулись вдоль всего заграждения, от реки Белус до моря. За спиной каждого стоял франк с мечом в руке.

Юсуф оглянулся. Он видел пыль, поднятую мамлюками, скачущими из лагеря. Они были еще более чем в миле отсюда. Слишком далеко. Он повернулся к Акре. Заложников поставили на колени. Они скандировали в унисон, и их голоса доносились до Юсуфа. Они читали первую главу Корана, которой открывается всякая мусульманская молитва.

— …Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного. Хвала Аллаху, Господу миров…

Франки подняли мечи. Тысячи клинков сверкнули на солнце.

— …Милостивому, Милосердному, Властелину Дня воздаяния. Тебе одному мы поклоняемся, и Тебя одного…

Мечи опустились, и скандирование прекратилось. В воздух взметнулись багровые брызги. Несколько мамлюков лежали, крича в агонии. Потребовалось еще несколько ударов, чтобы убить их, а затем наступила тишина, нарушаемая лишь резкими криками чаек, круживших над головой, и далеким рокотом прибоя. Юсуф почувствовал головокружение и схватился за луку седла, чтобы не сползти на землю. Он услышал приближающийся стук копыт и выпрямился, прежде чем обернуться и увидеть аль-Афдаля и своих эмиров — Каракуша, Нумана и Мухаммада, — прибывших во главе более чем тысячи воинов.

Аль-Афдаль подъехал к нему.

— Не могу поверить, — пробормотал сын Юсуфа.

— Дай сигнал к атаке, малик, — настаивал Нуман. Невысокий эмир размахивал своей боевой секирой. — Я заставлю этих ублюдков заплатить!

— Нет, — сказал ему Юсуф.

Мухаммад выехал вперед. Его безупречно подстриженная борода поседела с тех пор, как Юсуф впервые встретил его, а его мягкие руки огрубели от многолетней войны.

— Такое злодеяние не может остаться без ответа, малик!

— Атака на их укрепления лишь принесет больше жертв — наших, а не их. Я видел достаточно крови моих людей сегодня утром. Мы отомстим за наших воинов, но когда придет время, не сейчас.

Послышались недовольные возгласы и мрачные взгляды. На мгновение Юсуф подумал, что они могут ослушаться его приказа. Наконец заговорил Мухаммад.

— Если ты не позволишь нам атаковать, то есть и другие франки, которых можно убить.

Нуман кивнул.

— Пленные.

Юсуф поморщился.

— Нет. Франки — дикари, но мы…

— Пленные! — крикнул Нуман. — Я жажду крови!

— Нет, стойте! — крикнул Юсуф, но его слова потонули в криках его людей.

— Пленные! Убить пленных!

Нуман развернул коня и поскакал обратно к лагерю, за ним последовали мамлюки. С Юсуфом остались только Каракуш, аль-Афдаль и его гвардия. Он покачал головой.

— Больше крови не вернет наших мертвых. Это лишь сделает франков менее склонными к сдаче, когда мы столкнемся с ними в бою.

— Цена, которую стоит заплатить, малик, — сказал Каракуш. — Это моих людей перебили. Они заслуживают мести. — Он тоже поскакал к лагерю.

Юсуф посмотрел на аль-Афдаля.

— Это всего лишь франки, отец, — сказал его сын. — Убьем мы их сейчас или позже в бою, мертвый есть мертвый. Ты сам мне так говорил.

— Я был неправ.

Юсуф повернул коня лицом к Акре. Когда он взял Иерусалим, он думал, что это будет началом эры мира. Вместо этого это принесло лишь больше кровопролития. Это принесло Ричарда. Юсуф отыскал флаг Ричарда, развевавшийся над группой рыцарей, вышедших посмотреть на резню. Ему показалось, что он разглядел среди них короля. Львиное Сердце, так они его звали, но ни один лев не был так дик. Если этой войне суждено закончиться, то Ричард должен умереть.

Сентябрь 1191 года. Близ Арсуфа

Ноющая боль в спине разбудила Джона еще до рассвета. Он сел и почувствовал новый приступ боли. Последние шестнадцать дней он провел в седле, пока армия медленно ползла на юг от Акры. Сарацины постоянно их беспокоили, осыпая колонну стрелами, а затем отступая. Их атаки заставляли пехотинцев ковылять в плотном строю. Ричард довольствовался тем, что проходил всего несколько миль в день. Армия шла только утром, пока не наступала жара, и останавливалась всякий раз, когда добиралась до пресной воды. Каждый день после полудня они разбивали частокол, прежде чем устроиться на ночлег.

Столько времени в седле Джон не проводил с самой юности, и теперь тело мстило ему за это. Сон на голой земле ничуть не облегчил страданий. Он на миг размял затекшие мышцы спины, затем поднялся и вышел наружу. Прохладный воздух стал приятной переменой после зноя последних недель. Скоро должны были начаться осенние дожди. В лагере стояла тишина, шатры вокруг едва проступали в предрассветной мгле. Когда он направился к реке, проснулись цикады, наполнив воздух своим стрекотом. Стражник у ворот зевнул и махнул Джону, пропуская его.

Джон скинул кафтан и вошел в ручей прямо за частоколом. Он зачерпнул пригоршню холодной воды. Так близко к морю она была солоноватой, но все еще пригодной для питья. На дальнем берегу ручья из тьмы, по мере того как светлело небо, проступали деревья. Это были могучие дубы, кроны некоторых из них раскинулись так широко, что под ними могли бы укрыться двести человек. Вчера армия прошла через эту рощу, и в воздухе стоял терпкий запах желудей, которые они растирали в пыль под ногами.

Джон окунул голову и вынырнул, дрожа. Он купался каждое утро, даже в холодные дни. Эту привычку он приобрел много лет назад в доме отца Юсуфа. Джон все чаще и чаще ловил себя на мыслях о том времени. Он был рабом, и все же то были одни из самых счастливых лет в его жизни. Дни он проводил за учением и обучением Юсуфа ратному делу, а ночи — с Зимат. Закрыв сейчас глаза, он все еще видел ее длинные черные волосы, ее темные глаза, ее кожу цвета золотых песков пустыни. Она просила его забрать ее с собой, а он отказался. Он говорил ей о долге и чести. Каким же он был глупцом.

Он вышел из реки и направился обратно в лагерь. Из больших казарменных шатров, зевая, выбирались воины. Они двигались скованно, их тела болели после многодневного перехода. Джон взял свой шлем и пошел за ними туда, где повара стояли над огромными котлами. Он присоединился к очереди воинов, ожидавших, когда им нальют безвкусной вареной пшеницы в подставленные шлемы. Джон ел, пока возвращался к своему шатру.

Как секретарь короля, он имел собственный небольшой шатер и слугу для своих нужд. Слуга — серьезный мальчик с молочно-белым пухлым лицом, за которое он получил нелестное прозвище Сало, — уже вычистил кольчугу Джона и разложил ее. Джон надел кожаные штаны, стеганую куртку, длинный хоберк до колен и кольчужный подшлемник для защиты головы и шеи. Сало помог ему натянуть сюрко с тремя львами Ричарда, а затем подал круглый, открытый шлем, теперь уже вычищенный. Джон пристегнул сбоку свой шестопер и вышел наружу. Люди были повсюду — натягивали доспехи, сворачивали казарменные шатры, точили клинки, разбирали заграждение и грузили бревна и прочие припасы на баркасы, чтобы переправить их через прибой к кораблям, которые каждый день следовали за армией. Джон протиснулся сквозь этот хаос к шатру Ричарда.

Каждое утро король встречался с местными сеньорами, чтобы расспросить о предстоящей местности. Джон предпочел бы отсутствовать, но Ричард ясно дал понять, что если он не явится, его верность будет поставлена под сомнение. Поэтому каждый день Джон приходил и стоял, плотно сжав губы. Будь он проклят, если сделает что-то еще, чтобы помочь Ричарду.

Сегодня Джон прибыл первым. Следующим пришел Робер де Сабле. Француз был тучным мужчиной с красными щеками и близко посаженными глазами. Он служил Ричарду много лет, и в награду король сделал его великим магистром ордена тамплиеров. Из-за этого де Сабле считал, что ему есть место в совете местных сеньоров. Великий магистр госпитальеров, Гарнье де Наблус, нахмурился, увидев Робера. Любви между ними не было. Наблус вырос в Святой земле и считал Робера дураком. Следующими пришли Балиан и Ги. «Король Ги», — поправил себя Джон. Перед уходом из Акры Ричард провозгласил его королем Иерусалима, а Конрада — его наследником. Конрад в знак протеста увел своих людей обратно в Тир. Это была потеря еще восьмисот человек, включая Реджинальда Сидонского, который принял сторону Конрада. Армия, насчитывавшая почти двадцать четыре тысячи человек в день падения Акры, сократилась вдвое. Армия сарацин по-прежнему насчитывала двадцать тысяч воинов.

Последним, как всегда, явился Ричард. Утра он проводил со своими людьми, каждый день завтракая с новым отрядом простых солдат. Обгоревшее на солнце лицо короля наконец начало заживать, и он был в хорошем настроении, несмотря на трудности похода. Он усмехнулся.

— Что ждет нас сегодня, господа?

— Мы должны добраться до Арсуфа, — сказал Наблус своим высоким, скрипучим голосом.

— Какова дорога?

— Открытая, ваша милость, — сказал Балиан. — Ни переправ через реки, ни препятствий. Прибрежная равнина шириной более мили.

— Хорошее место для атаки Саладина, — заметил Наблус.

Ричард кивнул.

— Мы пойдем в плотном строю. Де Сабле, ты поведешь авангард с Гуго Бургундским. Я пойду в центре с королем Ги. Наблус, ты будешь командовать арьергардом. Наша сила — в дисциплине. Если кто-нибудь покинет колонну без моего приказа, я вырву ему язык. Это понятно? — Сеньоры кивнули. Каждое утро Ричард заканчивал совет этими словами.

Балиан догнал Джона у выхода из шатра.

— Сегодня будет битва, Джон. Я это чувствую. — Он выгнул спину, и та хрустнула. — Война — дело молодых. Я чувствую себя так, будто меня растягивали на дыбе.

— Меня растягивали на дыбе, — ответил Джон. — Это гораздо хуже.

— Ха. Полагаю, что так. — Балиан вдруг стал серьезным и понизил голос. — Береги себя, Джон, но не слишком старайся помешать сарацинам проломить Ричарду череп. Он бы погиб в Акре, если бы не ты. Возможно, нам всем было бы лучше, если бы он погиб.

Джон огляделся и с облегчением увидел, что поблизости нет никого из рыцарей Ричарда. Он был рад узнать, что не он один не питает симпатии к Ричарду, но не хотел закончить свои дни в петле.

— Осторожнее, Балиан. За такие слова можно и головы лишиться. Поговорим об этом позже. Храни тебя Господь.

Джон зашагал туда, где Сало держал его коня, спокойного каштанового жеребца. Он взобрался в седло. Колонна выстраивалась вдоль побережья, пехотинцы образовывали каре вокруг кавалерии. Ряды сержантов со стороны суши насчитывали пять шеренг в глубину. Это были те, кого Ричард любил называть «подушечками для иголок» — их задачей было прикрывать лошадей рыцарей от стрел сарацинских застрельщиков. В авангарде и арьергарде армии ряды пехоты насчитывали пятьдесят человек в ширину и двадцать в глубину. В центре каре должны были ехать три отряда кавалерии, по четыреста всадников в каждом. В целом колонна растянулась почти на полмили.

Джон занял свое место рядом с Ричардом и английскими сеньорами. Когда они тронулись, солнце тлело над холмами на востоке, превращая море в бурлящий котел из золота, розового и красного. Баркасы прорезали волны, направляясь к двадцати кораблям, перевозившим обоз армии. Прохладный морской бриз доносил соленый запах и крики чаек. Влажный песок хрустел под копытами коня Джона. По мере их продвижения прибрежная равнина расширялась, холмы отступали вглубь страны, пока не стали едва видны на горизонте. Сарацин не было видно. И тут Джон услышал его: рокот далеких барабанов, низкий и ровный, словно биение пульса.

— Они сегодня опаздывают, — заметил Ричард. — Возможно, им надоела эта игра.

Барабаны зазвучали громче, к ним присоединился пронзительный вой боевых рогов.

— Ха-рууум! Ха-рууум! —  Пехотинцы в колонне нервно поглядывали на холмы на востоке. Джон видел, как некоторые из них снимают щиты со спин, но врага все еще не было видно. Начинался прилив, грохот прибоя соперничал с боем барабанов. И над всем этим шумом продолжали выть боевые рога. — Ха-рууум! Ха-рууум!

— Вон они! — крикнул Пьер де Прео.

Глаза у юноши были зоркие. Джон прищурился, вглядываясь на восток, но ничего не увидел. А вот Ричард их заметил.

— Сомкнуть ряды! — взревел король. — Поднять щиты!

Приказ разнесся вперед и назад по всей колонне. Пехотинцы сняли щиты со спин и выставили их так, что они перекрывали друг друга, образуя стену по всему периметру строя. Шаг замедлился, и колонна сжалась, растянувшись не больше чем на четверть мили, пока воины смыкали ряды.

Они ковыляли в таком строю, казалось, целую вечность, прежде чем Джон наконец увидел сарацинские знамена, поднимающиеся над горизонтом. Появилась черная линия воинов, что хлынула вперед, словно паводок, заполняя песчаную прибрежную равнину. Тысячи и тысячи людей выстроились полумесяцем, который растянулся более чем на милю от края до края. Это были не просто застрельщики. Саладин вводил в бой свою пехоту. Балиан был прав — сарацины намеревались дать сражение.

Ричард усмехался.

— Наконец-то. Я уже начал опасаться, что Саладин не жаждет крови. — Король повернулся к своему юному кузену. — Генрих, скачи вперед и напомни французам Гуго, чтобы держали строй до моего приказа. Джон, отправляйся и скажи то же самое Наблусу.

Джон был рад удалиться от Ричарда. Он развернул коня и поскакал вдоль строя, и его конь взметал копытами влажный песок, пока он скакал в проходе между кавалерией и пехотой со стороны моря. Воины арьергарда уже развернулись и шли спиной вперед, так что их щиты образовывали стену, защищавшую тыл армии. За стеной щитов шли ряды копейщиков, а за ними — арбалетчики. Джон нашел Гарнье де Наблуса, ехавшего сразу за арбалетчиками.

— Великий магистр, — приветствовал он его.

— Джон. Саладин намерен сегодня нас испытать. — Наблус кивнул в сторону наступающих сарацин. Их доспехи представляли собой смесь из бледного стеганого хлопка и темной вареной кожи. Над вражескими рядами возвышались копья.

— Ричард приказывает вам держать плотный строй. Не атаковать до его сигнала.

— Я знаю свой долг.

— Я и не сомневался. Храни вас Господь, Наблус.

— И тебя, Джон.

К тому времени, как он вернулся к Ричарду, сарацинская пехота была всего в сотне ярдов. Джон разглядел в их рядах в основном черных нубийцев и загорелых египтян. Прозвучал рог, к нему присоединились бой барабанов, вой волынок и боевые кличи тысяч людей. Враг ринулся в атаку единой массой, и земля загрохотала под ударами их ног.

Джон снял с седла свой длинный каплевидный щит и просунул левую руку в кожаные ремни. Враг был всего в пятидесяти ярдах. Теперь в сорока… Лучники на морском фланге франкской линии дали залп, и их стрелы описали дугу над колонной, чтобы упасть среди сарацин. Эффект был не больше, чем от удара по туче мошкары. Несколько сарацин упало, но остальные неслись дальше. Когда передние ряды врага оказались всего в двадцати ярдах, они остановились и метнули свои копья. Большинство с лязгом отскочило от стены щитов, но раздались отдельные крики боли, когда несколько копий нашли свою цель. Франкские пехотинцы носили в основном кожаные или стеганые доспехи, которые плохо защищали, если что-то пробивалось сквозь щиты. В рядах появились бреши, когда воины падали. Их уносили к побережью, где баркасы ждали, чтобы доставить их на корабли. На их место вставали свежие бойцы.

— Взялись за мои «подушечки для иголок»! — весело взревел Ричард.

Передние ряды сарацин отхлынули, и новые воины вышли вперед, чтобы метнуть свои копья. На этот раз они целились выше, посылая дротики над рядами пехоты. Одно из копий устремилось прямо к Джону. Он блокировал его, и от силы удара щит задрожал, а рука онемела. Натиск продолжался, пока колонна медленно ползла вдоль побережья. Ряд за рядом сарацины подбегали, метали свои копья и отступали. Христианские стрелы наносили им урон, оставляя на поле десятки убитых и раненых врагов, но потери христиан были больше. Наконец, последняя пехота сарацин метнула свои копья. Когда они отхлынули, вперед вылетела легкая кавалерия, стреляя на скаку из луков. Воздух наполнился свистом смертоносных стрел. Большинство из них поглотила стена пехоты, но несколько упало среди кавалерии. Одна попала Джону в грудь. Он обломил древко. С такого расстояния удар был слишком слаб, чтобы пробить стеганый жилет под кольчугой, но синяк все равно останется. Еще одна стрела застряла в коже его седла. Сарацины пытались вывести из строя рыцарских коней. Конь Пьера де Прео был ранен в шею, и животное споткнулось и упало, увлекая за собой молодого рыцаря. Нога де Прео оказалась зажата под умирающим зверем, но он наконец сумел выбраться. Он перерезал коню горло и, хромая, пошел за Ричардом. Теперь ему предстояло идти пешком, пока не приведут другого коня.

Сарацинская кавалерия развернулась задолго до того, как достигла зоны досягаемости франкских копий. За ней последовала новая волна конных лучников, а за ней еще одна. Воздух постоянно был полон стрел. Воины на внешнем краю франкской линии оставались там лишь на мгновение, прежде чем отступить внутрь, а на их место вставали свежие бойцы. Солнце поднялось выше, и Джон вскоре обливался потом под своей кольчугой. А колонна все ковыляла вперед, оставляя на равнине тела мертвецов.

К полудню пехотинцы в строю и впрямь стали походить на подушечки для иголок, из их стеганых доспехов тут и там торчали стрелы. В кольчуге Джона застряло с полдюжины наконечников. Случайная стрела попала ему в левую икру чуть ниже колена, и его сапог медленно наполнялся кровью. Ему повезло, что его конь был еще цел. Они потеряли уже более сотни скакунов, что заставило многих рыцарей спешиться. Они ворчали и проклинали все на свете, спотыкаясь в своих тяжелых доспехах. Ричард ехал с мрачным лицом, сжимая меч.

И это их еще щадили. Сарацины сосредоточили свою атаку на арьергарде. Джон оглянулся. Воздух так загустел от стрел, что казалось, будто сами небеса обрушились смертным дождем. Тысячи конных мамлюков роились вокруг строя. Некоторые начали спешиваться, чтобы целиться лучше, и с убийственным эффектом. Ричарду пришлось усилить арьергард людьми из остальной части колонны.

— Наконец-то Арсуф!

Джон обернулся и увидел, как Ги указывает вперед. Он едва мог различить город, притаившийся на побережье чуть более чем в миле от них. Даже с такого расстояния Джон видел, что стены были разрушены, чтобы франки не могли использовать Арсуф как крепость.

— И как раз вовремя, — сказал Ричард, вытирая пот со лба. Он обернулся в седле на крики, доносившиеся из тыла армии. — Клянусь волосатыми яйцами дьявола, что еще?

Измотанный постоянным натиском и долгим отступлением спиной вперед, арьергард начал отставать. В стене щитов, соединявшей его с остальной армией, появились бреши. Сарацины только и ждали такой возможности. Сотни мамлюков в кольчугах, с копьями наперевес, вырвались на галопе и прорвались сквозь бреши. Ряды пехоты расступились еще шире. На мгновение Джон подумал, что строй ломается, но они лишь расступались, чтобы пропустить рыцарей. Гарнье де Наблус во главе своих рыцарей с грохотом вырвался из пролома. Сарацины, спешившиеся для стрельбы, были изрублены. Остальные бежали, а Наблус и его рыцари неслись за ними по пятам. Но пока они гнали врага через равнину, все больше сарацин проскальзывало в оставленную ими брешь.

— Проклятый дурак! — прорычал Ричард. — Он не оставляет мне выбора. Сигнальте атаку!

Джон снял с пояса свой шестопер, пока Пьер де Прео трубил в рог. Его зову ответили рога по всей колонне. Линия пехоты на стороне суши разошлась влево и вправо. Ричард поднял меч и с ревом ринулся в прорыв. Джон пришпорил коня и поскакал за королем.

Мамлюки таяли перед ними, в панике разбегаясь по равнине. Немногие сарацины, оставшиеся на месте, были растоптаны или насажены на копья. Впереди Ричард свирепо усмехался, вонзая меч в спину бегущего пешего мамлюка. Джон посмотрел за него, на далекие холмы, куда устремился враг. Он поймал отблеск солнца на стали. Вот он снова. Он понял, что видит. Сарацины отступали слишком легко. Они заманивали их в ловушку. Джон должен был сказать Ричарду. Это был его долг. Вместо этого он натянул поводья. К черту долг. К черту Ричарда. Остальные рыцари неслись навстречу своей погибели.

Мимо него пронесся Ги де Лузиньян.

— Ричард! — кричал он, пришпоривая коня вслед за королем. — Ричард! Мы должны остановиться! Стой!

***

Юсуф сидел в седле и смотрел, как франкские рыцари с грохотом несутся по равнине, гоня перед собой его воинов. Мамлюки, бедуины и туркменские застрельщики мчались к холмам, держась достаточно близко, чтобы франки следовали за ними. Юсуф удовлетворенно кивнул.

— Они проглотили наживку, Сакр. Пора отступать. Дай сигнал.

Сакр издал долгий звук рога, и ему ответили другие рога. Юсуф развернул коня и пустил его в галоп. Его личная гвардия, пятьсот воинов, последовала за ним. Перед Юсуфом выросли холмы, и вот он уже среди них, скачет по извилистой тропе между двумя высокими склонами. Он завернул за угол и резко остановился. Двести его копейщиков ждали впереди, выстроившись в десять рядов. Лучники притаились высоко на склонах по обе стороны. Как только франки попадут в ловушку, новые копейщики отрежут им путь к отступлению.

Юсуф свернул на тропу, зигзагом поднимавшуюся по левому склону. На вершине холма ждал Аз-Захир. Юсуф поручил ему командование засадой.

— Все готово? — спросил он сына.

— Это будет резня, отец.

С вершины холма Юсуфу открывался хороший вид на прибрежную равнину. Его воины уже приближались к холмам, а франкские рыцари все еще преследовали их. Позади них поле было усеяно сотнями мертвых, в основном его людей. Вдоль побережья христианские пехотинцы продолжали двигаться в Арсуф. Юсуф снова посмотрел на отступающих. Первые из его воинов достигли холмов. Он увидел, как дюжина мамлюков проскакала мимо по тропе у подножия холма. Копейщики расступились, чтобы пропустить их. Четыре франкских рыцаря последовали за мамлюками. Они завернули за угол и врезались прямо в копья копейщиков. Их лошади пали, а рыцари были изрублены.

Все больше мамлюков входило в холмы слева и справа от Юсуфа, преследуемые горсткой франков. Основная масса рыцарей скакала все ближе и ближе. Они уже почти достигли холмов, когда прозвучал рог. Он трубил снова и снова, и атака франков остановилась у самых холмов. Рыцари развернулись и поскакали обратно к Арсуфу.

— Йа Аллах! — выругался Аз-Захир. — Почему они повернули назад?

Юсуф, кажется, знал. Джон. Его друг предвидел засады. И снова он поставил свой долг перед франками выше дружбы с Юсуфом. Будь он проклят! Юсуфу была нужна эта победа, и не только для того, чтобы остановить Ричарда. Каждую ночь росло число дезертиров, а Эль Маштуб докладывал, что воины из Аль-Джазиры все еще злы на Юсуфа за то, что он не позволил им атаковать у Акры, когда Ричард перебил гарнизон. Победа положила бы конец их ропоту. С поражением он станет лишь громче.

— Приказать людям преследовать, отец?

— Нет. — Возможно, Юсуф сможет обернуть эту неудачу в свою пользу. — Пусть армия отступит за холмы. Я не хочу, чтобы завтра во время похода франков на Яффу были застрельщики. Пусть думают, что они разбили нас в великой победе. Иншаллах, это сделает их неосторожными, и тогда мы нанесем новый удар.

***

Сентябрь 1191 года. Яффа

Юсуф отодвинул лиственную ветку, пробираясь вперед сквозь рощу. Густой подлесок царапал его кожаные штаны и рвал темный кафтан, скрывавший доспехи. Он достиг края леса и увидел ждущего Аз-Захира. Его сын указал через прибрежную равнину на Яффу, находившуюся в четверти мили от них. В туманном свете раннего рассвета Юсуф едва мог различить руины крепости, сидевшей высоко на холме над городом. Его люди разрушили ее и снесли городскую стену, прежде чем франки заняли город. Юсуф прищурился и увидел дым на фоне бледного неба. Костры. Знатные сеньоры разместились в городе, но большинство их людей расположились в шатрах за стенами. Они еще не построили частокол. Зачем им? Они верили, что разбили армию Юсуфа.

Юсуф повернулся к сыну. Аз-Захир командовал разведчиками Юсуфа. Он наблюдал за франками с самой битвы при Арсуфе, пять дней назад.

— Ты говоришь, что видел, как люди покидают город?

Аз-Захир кивнул.

— Направляются на север, к Акре.

— Сколько их?

— Сотни. Может, тысячи.

— Они за припасами?

— Не думаю. Они не берут повозок, а те, кто возвращается, с пустыми руками. Что-то другое их туда влечет.

Юсуф догадывался, что это. После падения Акры франки хлынули в город из-за моря. Купцы, фермеры и ремесленники, бежавшие после падения Иерусалима, возвращались. А с ними — шлюхи, жаждущие обслужить воинов армии Ричарда.

— Ты хорошо поработал, сын мой. Оставайся здесь. Немедленно дай мне знать, если франки начнут готовиться к походу.

— Слушаюсь, отец.

Юсуф пробрался через рощу туда, где дюжина воинов его гвардии ждала с его конем. Он поскакал обратно в свой лагерь, скрытый за холмами в двух милях от Яффы. Утром, уезжая, он приказал своим эмирам собраться и застал их толпящимися в его шатре. Каракуш, его старый соратник, стоял рядом с Эль Маштубом, который опирался на посох, чтобы поберечь свое искалеченное колено. Аль-Афдаль стоял с двумя младшими сыновьями Юсуфа, которые присоединились к армии после Арсуфа. Масуду теперь было шестнадцать, а Якубу — четырнадцать. Юсуф едва узнал их, когда они прибыли. Он видел их в последний раз детьми, а теперь это были юноши, их редкие бороды были подведены сурьмой. Мухаммад и Нуман стояли с десятками менее знатных эмиров из Аль-Джазиры. Юсуф нахмурился. Он просил прийти лишь своих ближайших советников. Присутствие этих людей не сулило ничего хорошего.

Он резко обратился к своим эмирам.

— Сегодня мы идем на Яффу. Франки считают нас побежденными, и их гордыня сделала их неосторожными. Город слабо защищен. Они не построили нормального частокола, и многие их воины ушли в Акру. Мы атакуем полумесяцем, отрезав им все пути к отступлению. Аль-Афдаль будет командовать правым крылом, а Аз-Захир — левым. Я возглавлю центр. Вы все знаете свои места, и вы знаете свой долг. Очи Аллаха обращены на нас. Сделаем этот день днем славы во имя Его. Отбросим франков обратно в море, откуда они пришли!

Было время — до Акры, до Арсуфа — когда такая речь была бы встречена криками одобрения. Но сегодня эмиры не издали ни звука. Они неловко переминались с ноги на ногу, не желая встретиться с ним взглядом. Юсуф почувствовал укол в животе. Что-то было не так.

Наконец заговорил Мухаммад.

— Возможно, было бы лучше подождать несколько дней, прежде чем наносить удар, — предложил он своим шелковым голосом. — Франки будут более уязвимы в походе, когда покинут Яффу.

— Они не уйдут, пока не закончат чинить стены, и тогда город будет для нас потерян. А когда они двинутся в поход, они будут готовы к бою. Я говорю вам, что время атаковать — сейчас. Яффа слабо защищена.

— Даже в разрушенном состоянии цитадель будет нелегко взять, — возразил Мухаммад. — Франки укроются там, и мы окажемся втянутыми в еще одну осаду, как под Акрой. Не мне вам напоминать, чем та закончилась.

— Яффа — не Акра. У франков вдвое меньше людей. Стена в руинах. И на этот раз у нас есть элемент внезапности.

— Я вот думаю, почему ты так рвешься в атаку, — сказал Нуман своим рокочущим баритоном, — когда ты отказался ударить по неверным у Акры, после того как они перебили наших людей.

Несколько эмиров одобрительно хмыкнули. Боль в животе Юсуфа усилилась.

— Если вы жаждете мести, — ответил он, — то можете получить ее сейчас.

— Откуда нам знать, что это не ловушка? — потребовал ответа Нуман. — Этот Львиное Сердце — хитрый человек. Он одолел нас при Акре. Он предвидел нашу уловку при Арсуфе. Уж конечно, он не оставит своих людей беззащитными.

— Он хитер, но высокомерен. Он считает нас побежденными и ослабил бдительность. Город наш, стоит только взять!

Никто не проронил ни слова. Взгляды его людей были прикованы к устланному коврами полу. Юсуф почувствовал, как внутри него поднимается гнев, оттесняя боль в животе. Его кулаки сжались.

— Неужели Ричард настолько лишил вас мужества, что вы боитесь встретиться с ним? Я ваш повелитель! Вы забыли свой долг?

— Мы исполнили свой долг и даже больше, малик, — ответил Нуман. — Мы проделали долгий путь от наших земель. Я не видел свою жену и детей более двух лет. Все это время я был рядом с тобой. Мои люди сражались в твоих битвах. Они терпели голод и холод.

— Может, если бы нам заплатили золото, которое нам должны… — начал Мухаммад.

Челюсти Юсуфа сжались. Он едва сдержался, чтобы не ударить Мухаммада. На кону стояла судьба царства, а Мухаммад говорил о золоте, как какой-то купец.

— Франки несут с собой золото, которое они взяли в Акре. Вы получите свои монеты, когда они будут разбиты.

— Если они будут разбиты, — возразил Мухаммад. — Заплати нам сейчас, если хочешь, чтобы я был рядом с тобой в сегодняшней битве. Мои люди устали сражаться за обещания. — Другие эмиры из Аль-Джазиры присоединились к его словам.

Мухаммад был безнадежен. Он всегда был скорее придворным, чем воином. Юсуф повернулся к Нуману.

— Мы много раз сражались бок о бок, друг. Я спасал твою жизнь, а ты — мою. Ты восстанешь против меня?

— Я не мятежник, малик. Я бы и сейчас сражался за тебя. Но мои люди не будут.

Рука Юсуфа легла на меч.

— Тогда уходите! — закричал он. — Уходите! Покиньте мой шатер, пока я не снял с вас головы!

Эмиры поспешно вышли, но Каракуш остался.

— Я должен был их всех казнить, — пробормотал Юсуф.

— Твои эмиры не виноваты, малик. Нуман сказал правду: у людей нет сердца для битвы. Они боятся Львиное Сердце.

— Что я за повелитель, если не могу командовать собственными людьми? — Юсуф подошел к столу, чтобы налить стакан воды, но затем швырнул его на землю. — Проклятие им всем! Мы могли бы победить!

— Что ты будешь делать, малик?

Юсуф погладил свою бороду — теперь уже больше седую, чем черную — и почувствовал острые углы своих скул. Он ощущал каждый из своих пятидесяти трех лет. Ему хотелось лишь одного — вернуться в Дамаск, проводить дни с Шамсой. Но этому не суждено было сбыться. Он заставил себя выпрямиться.

— Каракуш, ты пошлешь людей разрушить Рамлу, Лидду и Латрун. Собери с полей созревший урожай, а остальное сожги. Я поеду в Аскалон, чтобы снести его стены. Если я не могу остановить Ричарда, то я не оставлю ему ничего для завоевания.

Сентябрь 1191 года. Аскалон

Черный дым клубился от основания стены Аскалона, едкий дым щипал глаза Юсуфа и заставлял его морщить нос. Его конь заржал и вскинул голову, и он крепче сжал поводья. Его люди сжигали деревянные подпорки, поддерживавшие этот последний участок стены. По обе стороны стена уже рухнула. За грудами обломков над городом висело облако темного дыма. Люди Юсуфа подожгли его тем утром. Последний участок стены задрожал, а затем с грохотом, подобным грому, обрушился, заставив коня Юсуфа шарахнуться в сторону. Он похлопал его по шее, натягивая край своей куфии на лицо, когда облако дыма и пыли, поднятое обвалом, накатило и поглотило его.

Рядом с ним Каракуш закашлялся и сплюнул.

— Вот и все. — Голос седого мамлюка был мрачен. — Когда мы взяли Аскалон четыре года назад, я следил за укреплением этих стен. Никогда бы не подумал, что я же их и снесу.

— Это нужно было сделать. — Слова Юсуфа были адресованы столько же ему самому, сколько и Каракушу. Разрушение города вызывало у него тошноту. Или, может быть, его желудок не выносил едкого запаха дыма. — Ричард не сможет использовать Аскалон как базу для нападения на Египет. Это все, что имеет значение.

Он отъехал прочь, копыта его коня вздымали облака пепла, когда он пересекал поле сожженных посевов. За полем он подъехал к стихийному рынку, который возник сам собой. Жители Аскалона распродавали свое имущество, прежде чем бежать на юг, в Газу, или вглубь страны, в Хеврон или Иерусалим. Они бросали на него гневные взгляды, расступаясь, чтобы пропустить. Юсуф не винил их за гнев. Он разрушил их дома и превратил их в беженцев; в основном, в нищих беженцев. Им повезет, если они получат хотя бы малую часть того, что стоили их вещи. Юсуф увидел, как торговец стеклом продавал чашки, которые обычно стоили по дирхему, всего за одну медную монету. Другой мужчина практически даром отдавал мебель из темного дерева, инкрустированную слоновой костью и перламутром. Самая большая толпа собралась у конного рынка.

— Четыреста динаров, — кричал торговец лошадьми, выставляя на торги костлявую старую клячу. — Четыреста пятьдесят. Пятьсот динаров!

Эта лошадь три недели назад не стоила бы и пятидесяти динаров, но жители Аскалона отчаянно нуждались во вьючных животных, чтобы увезти свое имущество. Юсуф наткнулся на поле красных шатров, где молодые женщины продавали единственное, что у них было: себя. Он пришпорил коня и оставил рынок позади.

Его брат Селим ждал его в шатре с письмами в руках. Юсуф нахмурился. В последнее время каждое письмо приносило лишь дурные вести. Он избегал Имада ад-Дина, и, без сомнения, именно поэтому его секретарь послал Селима с дневной почтой. У Юсуфа возникло внезапное желание развернуться, вскочить на коня и ускакать. Вместо этого он со вздохом опустился на свой походный стул.

— Какие новости, брат?

— Твой сын Аз-Захир пишет из Рамлы. Город сожжен. — Селим пролистал еще несколько писем. — Эль Маштуб сообщает то же самое из Лидды. Он двинулся дальше, чтобы сжечь Латрун.

Каждое название было как удар под дых. Его долгом было защищать эти города, а он приказал их разрушить. Но Египет был в безопасности. Это было главное.

— Завтра мы выступаем, чтобы защитить дорогу на Иерусалим. Что-нибудь еще?

— Вот почему я пришел. — Селим достал более длинное письмо, написанное изящным почерком. — Пишет халиф.

Юсуф отправлял письмо за письмом с просьбой о помощи халифу в Багдаде. Он вгляделся в лицо Селима, пытаясь угадать, хорошие новости или плохие.

— Он посылает людей? Золото?

— Он пишет о нашем племяннике. Убада осадил Ахлат. Правитель города призвал на помощь Артукидов и написал халифу, который пообещал вмешаться на его стороне. Халиф говорит, что если ты не обуздаешь Убаду, то будет война.

Юсуф потер виски. Он не мог позволить себе ввязаться в войну на востоке или разгневать халифа. Люди из Аль-Джазиры уже были на грани мятежа. Если халиф осудит его, они взбунтуются. И это будет только начало. Ему придется подавлять восстания в собственном царстве. Он покачал головой.

— Я послал Убаду на восток, надеясь, что разлука остудит его пыл.

— Ты сделал все, что мог, для мальчика, брат, но он всегда был импульсивен. Если хочешь, я поеду на восток. Я разберусь с Убадой, как разобрался с нашим кузеном, Насиром ад-Дином.

Юсуф знал, что так и следовало поступить. Без сомнения, так поступил бы и Львиное Сердце. Но он был не Ричард, и Убада был виноват в этом не больше, чем он сам. Возможно, если бы Юсуф не лгал Убаде, все было бы иначе.

— Нет, брат. Я не стану убивать собственного племянника.

— Тот Саладин, которого я знал…

— Я сказал нет! — Юсуф продолжил более мягким тоном. — Я видел свое отражение, брат. Ричард показал мне его в Акре, и мне не понравилось то, что я увидел.

— Слушаюсь, брат.

— Иди. Я сам напишу Убаде.

***

— Будь проклят этот трусливый ублюдок! — взревел Ричард, швырнув свою чашу с вином через весь шатер. Содержимое забрызгало белые одежды епископа Уолтера. — Отравленные колодцы и сожженные поля; это не война, это трусость!

Ричард обвел шатер взглядом, словно вызывая своих сеньоров на спор. У Джона возникло искушение сказать ему, что норманнские предки Ричарда вели себя не сильно иначе, когда покоряли Англию, но он сдержался. Он не мог позволить себе злить Ричарда. Не сегодня. Их армия таяла с каждым днем, так как люди дезертировали в Яффу или Акру. Они проигрывали войну, не проиграв ни одной битвы. Возможно, теперь Ричард прислушается. Возможно, Джон сможет спасти Святую землю, прежде чем она будет полностью разорена.

Король налил еще одну чашу вина. Он осушил ее и вытер рот тыльной стороной ладони.

— Саладин меня не остановит. У нас нет припасов, чтобы добраться до Египта, но я пришел в Святую землю не ради земель Нила. Де Бомон, ты поставишь людей восстанавливать стену Аскалона.

— Простите, что спрашиваю, но к чему это, ваша милость? Город сожжен. Здесь нечего защищать.

— Есть Иерусалим. Я намерен взять его и удержать. Аскалон должен быть сильным, чтобы защитить Королевство от вторжения из Египта. А теперь иди. — Ричард подошел, чтобы снова наполнить свою чашу.

Джон остался, когда другие сеньоры потянулись к выходу.

— Я хотел бы поговорить с вами, ваша милость.

Брови Ричарда сошлись на переносице.

— У меня сегодня мало терпения для разговоров. Не трать слов попусту, священник.

— Вы должны заключить мир с Саладином.

Глаза Ричарда расширились. Он опустил чашу и начал смеяться, сначала тихо, но потом так громко, что все его тело затряслось.

— Спасибо, Джон, — выдохнул он, когда пришел в себя. — Спасибо. Мне нужно было хорошенько посмеяться.

— Это не шутка, ваша милость.

Хорошее настроение Ричарда мгновенно улетучилось.

— Тогда ты, должно быть, сошел с ума. Почему я должен заключать мир с человеком, который бежит от меня, который еще не победил меня в битве?

— Вы не проиграли, это правда, но что вы выиграли? Вы — сеньор сожженных полей и разрушенных городов.

— Города можно отстроить.

— А кто будет их населять? Люди в этих землях — мусульмане и сирийские христиане. У них больше общего друг с другом, чем с вами. Они предадут вас при первой же возможности.

— С чего бы им? Иерусалимское королевство простояло сто лет до моего прибытия. Люди исправно служили его королям. Они будут служить снова, и Королевство простоит еще сто лет после моего ухода.

— Только если вы заключите мир, милорд. Подумайте, что произойдет, если вы возьмете Святой Город. Ваше войско состоит из паломников. Они помолятся у алтарей, а затем вернутся домой. Ваша армия растает, но сарацины останутся. Мы должны заключить с ними мир, если вы хотите удержать завоеванные земли.

— Я дал клятву отвоевать Иерусалим, Джон. Я не нарушу ее.

— Я не прошу вас прекращать поход, ваша милость. Но вы должны подумать сейчас о том, что будет после Иерусалима. Позвольте мне пойти к Саладину. Я поговорю с ним от вашего имени. Я позабочусь, чтобы мы сохранили то, что вы завоевали.

— Этого недостаточно. Я хочу Иерусалим и все земли к западу от Иордана, как было раньше. И мы должны получить Истинный Крест.

— А если я обеспечу все это?

— Тогда ты чудотворец, Джон. — Ричард почесал бороду, размышляя. Он кивнул. — Иди и сотвори свое чудо. Разговоры нам ничего не будут стоить. Возьми с собой Онфруа де Торона. Он хорошо известен сарацинам. Создай мир, если сможешь. Возможно, Саладин окажется достаточно глуп, чтобы дать его тебе.

***

Октябрь 1191 года. Рамла

— Конрад Монферратский верит, что между вами и ним может быть мир.

Юсуф изучал человека перед собой. Реджинальд Сидонский прибыл в его лагерь в Рамле два дня назад. Юсуф заставил его подождать, прежде чем принять. Старый франкский сеньор был совершенно лыс. У него были румяные щеки, а лоб покрывали печеночные пятна. Он утверждал, что говорит от имени Конрада, который именовал себя истинным королем Иерусалима.

— Конрад бросил мне вызов в Тире, — сказал Юсуф. — Он сражался больше года при осаде Акры. Теперь один из моих самых непримиримых врагов ищет мира. Чего он хочет взамен?

— Лишь того, что ему причитается. Ричард отдал корону Ги де Лузиньяну, но ни один из баронов его не поддерживает. Трон по праву принадлежит Конраду.

— Я мусульманин. Не мне назначать христианских королей.

— Нет, но с помощью Конрада ты сможешь прогнать Ричарда. А когда Ричард уйдет, некому будет поддерживать Ги.

— Помощь Конрада? Его люди будут сражаться бок о бок с моими?

Реджинальд кивнул.

— Он поможет тебе отвоевать Акру. Взамен ты даруешь ему Сидон и Бейрут, а также Тир. Остальная часть Святой земли — твоя.

— Тир, Сидон и Бейрут. Это высокая цена.

— Это справедливая цена за помощь в избавлении от Львиного Сердца.

Пока Юсуф откинулся на спинку стула, обдумывая это, в шатер вошел Сакр. Он подошел к Юсуфу и прошептал ему на ухо.

— Еще послы, малик. От Ричарда.

— Кто?

— Онфруа де Торон и Джон из Тейтвика.

— Селим встретится с Онфруа. Проводи Джона в шатер, куда-нибудь в уединенное место. — Юсуф повернулся к Реджинальду. — Я подумаю над тем, что ты сказал. Конрад скоро получит мой ответ.

Юсуф встал, и Реджинальд сделал то же самое. Франкский сеньор поклонился, и пара стражников вывела его. Юсуф налил себе стакан воды и подошел к столу, покрытому картой Палестины. Города, которые теперь удерживали франки, были отмечены красным. Триполи, Антиохия, Тир, Акра, Кесария, Арсуф, Яффа, Аскалон. Он потерял почти все побережье. Теперь Ричард повернет вглубь страны. Где закончится завоевание короля? Иерусалим? Может, даже Дамаск?

Юсуф нашел Сакра, ожидавшего его у шатра.

— Отведи меня к Джону.

— Сюда, малик.

Сакр повел его к небольшому шатру неподалеку.

— Жди снаружи, — сказал ему Юсуф. — Удостоверься, что нас не подслушивают.

Он вошел и увидел Джона, сидевшего со скрещенными ногами на устланном коврами полу и попивавшего воду из чаши. Он тут же поднялся. На нем была кольчуга, а поверх — сюрко с гербом Ричарда. Он поклонился.

— Ас-саляму алейкум, Юсуф. Спасибо, что принял меня.

— Этой встречи не было. Ты дашь знать своему королю, что я не удостоил его посланников встречей.

— Я понимаю.

Они мгновение изучали друг друга. Песочные волосы Джона продолжали седеть, но он выглядел таким же сильным, как и всегда. Юсуф указал на львов на его сюрко.

— Что твой король желает мне сказать?

— Он ищет мира.

Брови Юсуфа изогнулись.

— Львиное Сердце желает мира? Прости, если я тебе не верю, Джон.

— Ты знаешь меня, Юсуф. Я не стал бы тебе лгать. Эта война никому не приносит пользы. Наши армии истекают кровью, но больше всего страдает простой народ. Тысячи потеряли свои дома, и куда им идти? Земля совершенно разорена. Скоро на нас обрушится голод. Нам нужен мир, обоим.

— Если бы ты хотел мира, то позволил бы Ричарду въехать в мою ловушку при Арсуфе. Твой король был бы мертв или на корабле, плывущем в Англию, а в моем царстве был бы мир.

— Не я повернул Ричарда назад, Юсуф.

— Хмф. — Юсуф не поверил. Он слишком хорошо знал Джона. — А как же твоя честь?

— Есть вещи поважнее чести, друг.

— Например?

— Мир.

— Мир дорого покупается после стольких кровопролитий.

— Но не невозможен. Есть три спорных вопроса: Иерусалим, земля и Крест. Иерусалим свят для нас, и Ричард поклялся взять его. Он не откажется от этого стремления, пока жив. Что до земли, он не просит ничего, что не было бы уже нашим: территорию между побережьем и Иорданом. Истинный Крест для вас — всего лишь кусок дерева, но для нас он имеет огромное значение. Верни его, отдай нам Иерусалим и отступи за Иордан, и ты получишь мир.

Лоб Юсуфа сморщился. Наконец, уголок его рта дернулся в намеке на улыбку.

— Ты шутишь, Джон.

— Таковы условия Ричарда.

— Это не условия, это оскорбления. Иерусалим наш так же, как и ваш, так же свят для нас, как и для вас. Ты говоришь, Ричард будет сражаться за Иерусалим до смерти. Скажи своему королю, что мы будем не менее готовы пожертвовать своими жизнями за этот город. У Ричарда нет прав на земли к западу от Иордана. Они были нашими первыми. Ваши предки взяли их лишь потому, что мы были разделены и слабы. Теперь мы сильны. Если Ричард хочет эти земли, пусть попробует их взять. Что до Истинного Креста, я прекрасно знаю о его значении для вашей веры. Он не будет отдан, кроме как в обмен на нечто равноценное.

— Я говорил Ричарду, что ты ответишь так.

— Тогда ты, должно быть, сказал ему и то, что между нами не может быть мира.

— Если ты отвергнешь мир, он пойдет на Иерусалим.

— Пусть идет.

— Ты храбрый человек, Юсуф. Я это знаю. Но ты не дурак. Ты еще не победил Ричарда. Ты не знаешь его так, как я. Он жесток и непостоянен, но он также умен и воин, какого я не знал. Даже ты.

— Я знаю его достаточно хорошо, Джон. Я знаю, что он подотрется любым договором, который я с ним заключу. Он дал свое слово в Акре, а после перебил моих людей. Я скорее попытаюсь заключить мир со львом, чем с Львиным Сердцем.

— Он дикарь, да, но что он сделал такого, чего не сделал бы ты? Ты отравил воду в Акре. В результате тысячи людей умерли, испражняясь под себя. Ты перебил пленных тамплиеров и госпитальеров после Хаттина. Ты убил своих франкских пленных в Акре.

Юсуф нахмурился и потер лоб ладонью.

— Акра — не моих рук дело. Что до остального, у меня не было выбора. Я сражался за Аллаха. Я делал то, что делал, во имя Его.

— Ричард тоже сражается за Бога.

— Я не Ричард! — рявкнул Юсуф.

— Тогда заключи мир. Если ты этого не сделаешь, пострадают невинные, Юсуф. Твой народ не наестся местью. Он не наестся победой. Сколькими жизнями ты готов пожертвовать во имя Аллаха?

Внутри у Юсуфа все горело. Джон не знал самого страшного. Юсуф пожертвовал теми, кто был ему дороже всех: своим отцом, Азимат, аль-Салихом и Тураном. Даже тех, кого он щадил, он не мог спасти. Его послание к Убаде пришло слишком поздно.

— Твой сын мертв, — пробормотал он.

Джон в шоке моргнул. Его лицо побледнело, и он долго молчал.

— Как? — наконец выдавил он. — Когда?

— Я получил известие три дня назад. Ему попала стрела в глаз во время битвы под Ахлатом… — Голос Юсуфа затих. Ему не следовало отсылать Убаду. Его племянник умер, ненавидя его. Юсуф устал от войны, устал от смерти. Он поднял глаза, его карие глаза встретились с голубыми глазами Джона. — Я хочу мира так же, как и ты, друг. Но как? Я не отдам Ричарду все, за что сражался все эти годы.

— Я бы никогда об этом не попросил. Если ты меня выслушаешь, возможно, есть способ, чтобы обе стороны получили то, чего желают.

— Как?

— Брак: твой брат Селим и сестра Ричарда, Иоанна Сицилийская. Они будут жить в Иерусалиме и разделят Королевство между собой. Нынешние владения франков будут в ее руках, а мусульманские — в его. Их брак создаст прочный мир. Их дети будут королями и франков, и сарацин. Они объединят Святую землю навсегда.

Юсуф даже не рассматривал такой возможности. Франки были врагами, с которыми нужно было сражаться и побеждать. И все же в словах Джона был смысл.

— И эта Иоанна согласится? Она выйдет замуж за мусульманина?

— Согласится.

— А Ричард?

— Если это означает прочный мир и свободу для франков селиться в Иерусалиме, то да. Я в этом уверен. — Джон коснулся его руки. — Это то, о чем мы мечтали давным-давно, Юсуф. Между нашими народами не должно быть войны. Мы можем сделать эту землю землей мира и изобилия, где рады всем.

Мир. Неужели это могло быть так просто? Юсуф молился, чтобы это было так.

— Хорошо. — Он обнял Джона и поцеловал его в обе щеки. — Хорошо! Скажи своему королю, что я согласен.

***

Ноябрь 1191 года. Аскалон

Солнце опускалось в Средиземное море, когда Джон увидел на горизонте Аскалон.

— Вот она.

Онфруа кивнул. За два дня пути из Рамлы, где стоял лагерем Юсуф, они почти не разговаривали. Онфруа был в мрачном настроении. Неделя встреч с Селимом не принесла компромисса. Он считал свою миссию проваленной. Джон и Юсуф договорились держать свой план в секрете. Юсуф не был уверен, как отреагируют его люди. У Джона были те же опасения насчет Онфруа. Сеньор Торона вырос в Святой земле, и хотя он свободно говорил по-арабски, он никогда не будет видеть в сарацинах ничего, кроме врагов. Он бы не понял. Джон поговорит сначала с Ричардом. Если король одобрит его план, то Онфруа скоро все узнает.

Приближаясь к городу, Джон увидел сотни людей, работающих у стены. Большинство расчищали завалы и складывали упавшие камни. Это была изнурительная работа. На расчищенных участках каменщики восстанавливали стену. Джон заметил Робера де Бомона, стоявшего в тени холщового навеса и выкрикивавшего приказы. Онфруа направил своего коня к лорду-стюарду короля.

— Как дела, Лестер? — спросил Онфруа.

Робер де Бомон вытер пот со лба.

— Восстановление стены — дьявольская работа. Сотни людей дезертировали в Акру. Ричарду пришлось самому ехать туда, чтобы вернуть их. Он вернулся в отвратительном настроении. Надеюсь, вы привезли добрые вести, чтобы его подбодрить.

— Где король? — спросил Джон.

— В городе. Он поселился в доме священника при церкви. Вы легко его найдете. Это одно из немногих уцелевших зданий.

Джон и Онфруа въехали в пролом в стене. Улицы Аскалона были пусты. Лишь несколько каменных зданий еще стояли среди обломков обугленных балок и пепла. Над всем этим возвышалась церковь. Она была в романском стиле, с колоннадой на фасаде, обрамленной двумя башнями. Один из стражников под колоннадой забрал их лошадей, а другой провел их в тусклый полумрак. Они прошли через неф и вышли через южный трансепт к тому, что было домом священника до того, как его занял Ричард. Покои короля были наверху. Дверь была закрыта и охранялась двумя рыцарями, включая Анри де Феррьера, молодого человека, с которым Джон столкнулся по прибытии в Лондон. Анри посмотрел на Джона свысока.

— Король занят.

— У нас срочное дело, — ответил Джон.

— Он просил не беспокоить. — Анри указал на скамью у стены. — Можете подождать, если хотите.

Они сели. Окно на противоположной стене выходило на море. Джон смотрел, как солнце исчезает в воде и небо чернеет, как чернила, прежде чем дверь в комнату Ричарда наконец открылась. Вышла полная молодая женщина. На вид она была местной христианкой, с вьющимися темными волосами и кожей цвета дубленой кожи. Она опустила взгляд и поспешила вниз по лестнице. Ричард вышел за ней, запахивая на себе шелковый халат. Он заметил Онфруа и Джона.

— Давно пора вам было вернуться. Входите.

В комнате, куда они вошли, доминировали стол, заваленный картами, и кровать, достаточно большая, чтобы на ней могли спать пятеро. Ричард подошел к меньшему столику у окна и налил себе стакан вина.

— Что Саладин говорит на мои условия?

— Я встречался с его братом, ваша милость, — сказал Онфруа. — Ваше предложение его расстроило. Он его отверг.

— Хмф. Ваши переговоры по крайней мере выиграли нам время. Стена уже почти готова.

Джон шагнул вперед.

— У меня есть еще кое-что доложить, милорд. — Глаза Онфруа расширились от удивления.

— Говори, — сказал ему Ричард.

— Я бы предпочел поговорить с вами наедине, ваша милость.

Ричард кивнул.

— Онфруа, оставь нас. — Король подождал, пока дверь закроется. — Выкладывай, Джон.

— Саладин готов заключить мир.

Ричард поперхнулся вином.

— Что? — прохрипел он. — Он принял мои условия?

— Истинный Крест будет возвращен, Иерусалим будет христианским, а земли к западу от Иордана будут под властью христианской королевы.

— Не могу поверить. Ты чудотворец! — Брови Ричарда сошлись на переносице. — Королевы, ты сказал? А как же Ги? Что ты наделал, священник?

— Я создал мир, как вы и приказали. Брат Саладина, Сайф ад-Дин, женится на вашей сестре, и вместе они будут править как король и королева. Иерусалим будет открыт и для христиан, и для мусульман. Те части Королевства, что сейчас в нашей власти, будут управляться Иоанной, остальное…

Ричард с такой силой ударил стаканом вина о стол, что тот разлетелся вдребезги, и вино залило карты, окрасив Святую землю в красный цвет, словно кровью.

— Ты с ума сошел, Джон? Иоанна не может выйти замуж за неверного. Я не продам ее какому-то дикарю из пустыни!

— Поговорите с ней, ваша милость. Я верю, она охотно согласится на этот брак.

Ричард покачал головой.

— Моя сестра замужем за сарацином, — проворчал он. Он подошел, чтобы налить новый стакан вина.

— Этот брак принесет вам все, чего вы ищете, милорд. Иерусалим будет в руках христиан.

— Христиан и мусульман.

— Это единственный способ его удержать. Это их земля, ваша милость. Сарацин всегда будет больше, чем христиан. Даже если вы завоюете Иерусалим, однажды он снова будет потерян. Этот брак обеспечит его навсегда.

— Хмф. — Ричард отпил еще вина. — Нам придется получить благословение Папы. На это уйдет не меньше трех месяцев. А пока я могу пойти на Иерусалим, и если я его не возьму… — Его взгляд стал отсутствующим. Наконец, он повернулся к Джону. — Иди к моей сестре. Она в Аскалоне, в доме недалеко отсюда. Если она согласится на этот брак, то я пошлю гонца к Папе. С его одобрения Иоанна выйдет замуж за этого неверного.

— Да, ваша милость. — Джон поклонился и вышел.

Все прошло лучше, чем он мог надеяться. Впервые Джон осмелился поверить, что его план может сработать. Один из стражников у церкви проводил его к дому, где остановилась Иоанна. Это было каменное здание, и потому оно уцелело в пожаре, но дверь была новой, а стены в прихожей исчерчены черной сажей. Служанка провела Джона в покои Иоанны. Королева читала у окна.

Она отложила книгу, когда увидела его.

— Оставь нас, — сказала она служанке. Когда дверь закрылась, Иоанна окинула его оценивающим взглядом. — Что привело тебя ко мне, отец? Не думала, что увижу тебя снова.

— Я принес добрые вести, миледи. Я нашел вам мужа среди сарацин.

Глаза Иоанны расширились, а рот приоткрылся от изумления.

— Кто?

— Сайф ад-Дин, брат Саладина. Он хороший человек, добрый и честный. Вы с ним будете править из Иерусалима как король и королева.

— И что мой брат говорит об этом браке?

— Он одобряет. Если вы согласны, то нужно лишь благословение Папы.

— Значит, я снова буду королевой. — Иоанна улыбнулась, и в уголках ее глаз собрались морщинки. Впервые с тех пор, как Джон встретил ее, она выглядела как молодая женщина, которой и была. Она встала и обняла его. — Благодарю тебя. — Она поцеловала его в обе щеки.

Джон почувствовал, как заливается краской.

— Я лишь исполнил свой долг, миледи, — грубовато сказал он.

— Ты сделал то, чего не сделала моя собственная семья. Они обращались со мной как с призовой кобылой, которую продают с выгодой. Ты мне больше брат, чем Ричард, и больше отец, чем Генрих.

Ее слова заставили Джона подумать об Убаде. Джон бросил мальчика в детстве. Его собственный сын его ненавидел. Теперь он был мертв. Что же он был за отец?

— Я рад, что смог быть полезен, — пробормотал он.

Иоанна не заметила его мрачного тона.

— Я не забуду, что ты сделал, — весело сказала она. — Когда я стану королевой, у тебя будет почетное место при моем дворе.

Январь 1192 года. Бейт-Нуба

Джон ехал, опустив голову. Дождь барабанил по капюшону его плаща, просачивался сквозь ткань, мочил волосы и стекал по спине. Он проезжал мимо пехотинцев, шагавших под тяжелыми тюками по грязи, доходившей до лодыжек. По обе стороны возвышались холмы, и вода ручьями стекала по их склонам. Джон посмотрел вперед. Они были почти у деревни Бейт-Нуба, всего в двенадцати милях от Иерусалима, но все, что он видел, — это пелена дождя.

Его конь внезапно дернулся, поскользнувшись в грязи, и попытался найти опору. Джон почувствовал, что падает назад, и схватился за гриву жеребца. Ему едва удалось удержаться в седле, и конь выровнялся.

— Осторожнее, священник! — крикнул Ричард, подъезжая вровень. Король был в доспехах, но без шлема, и его длинные рыжевато-светлые волосы слиплись от дождя. — Если этот дождь не прекратится, мне понадобится еще одно твое чудо, чтобы все высушить.

Ричард поехал дальше, прежде чем Джон успел ответить. Король то и дело останавливался, чтобы пошутить с воинами или подбодрить их. Воины отвечали ему тем же. Они были в хорошем настроении, несмотря на холодный дождь, ибо цель, которая привела их со всей Европы, была в пределах досягаемости. Ричард не стал дожидаться ответа Папы относительно брака Иоанны. «Мир — это хорошо, — сказал он Джону, — но сначала я попытаю счастья в победе». В конце ноября он перевел армию в Рамлу. Теперь, после более чем месяца, потраченного на сбор припасов и людей, они были на пути к Иерусалиму. Джон никогда не был склонен к молитве, даже став священником, но сейчас он молился. Он знал, что случилось, когда франки в последний раз взяли Иерусалим, и он знал Ричарда. Он молился, чтобы Бог пощадил город. Это было самое близкое к дому место из всех, что он знал.

— Адский огонь!

Крик донесся слева от Джона. Он обернулся и увидел сержанта, сидящего в грязи со стрелой, торчащей из плеча. Что-то прожужжало у самой головы Джона. Он откинул капюшон. Теперь он слышал, как вокруг него свистят стрелы. Одна вонзилась в луку его седла. Ярко-синие перья украшали конец древка.

Джон снял с пояса свой шестопер.

— В строй, воины! Щиты к бою!

Ричард прискакал обратно вдоль строя.

— Сомкнуть ряды! Поднять щиты, пока они не сделали из вас подушечки для иголок! — проревел он, проносясь мимо.

Пехотинцы быстро сняли щиты со спин и сомкнули ряды, образовав движущуюся стену по обе стороны от кавалерии. Джон оказался рядом с Онфруа и Ги.

Стрела ударила Ги в грудь.

— Вот же черт! — выругался он, обламывая древко. — Я говорил Ричарду не идти походом зимой. Ничего, кроме грязи и дождя.

Джон посмотрел по сторонам. Склоны все еще тонули в дожде. Врага не было видно. Ричард снова проскакал вдоль строя и остановился рядом с ними. Он был похож на дикобраза, из его доспехов торчало больше дюжины стрел. Его сюрко и конь были забрызганы грязью. Но он свирепо усмехался.

— Они думают устроить из нас мишени, но мы дадим этим сукиным сынам отведать нашей стали. По звуку моего рога пехота расступится, и рыцари атакуют холмы.

— Но ваша милость…! — запротестовал Ги. Бесполезно. Ричард уже скакал прочь. — Он ведет себя так, будто я должен вскакивать по каждому его приказу. Я тоже король.

Онфруа щурился, пытаясь разглядеть что-то сквозь пелену дождя.

— Как мы должны атаковать врага, которого не видим?

Ги кивнул.

— Мы затеряемся в этих холмах. Это безумие, говорю вам.

— Лучше так, чем сидеть здесь и позволять им утыкать наши задницы перьями, — ответил Джон.

Прозвучал рог, его протяжный зов был приглушен дождем. По всей линии пехота расступилась, открывая проходы для рыцарей. Джон крепче сжал свой шестопер и вонзил шпоры в бока коня.

— Йалла! — крикнул он, вылетая на галопе мимо пехотинцев. Он слышал, как за ним несутся другие рыцари. Копыта их коней не грохотали — они чавкали и шлепали по грязи. Конь Джона достиг склона и начал карабкаться вверх. Животное было по колено в грязи. Впереди Джон не видел ничего, кроме дождя и еще больше грязи. В следующий миг возникли фигуры: люди с луками. Один из них натянул тетиву и прицелился прямо в него. Лучник выстрелил с расстояния не более десяти ярдов. Джон почувствовал удар, словно его ударили кулаком в грудь. Наконечник стрелы пробил его кольчугу и стеганый жилет под ней, застряв в левой стороне груди. Стиснув зубы от боли, он поднял свой шестопер. Он настиг лучника прежде, чем тот успел наложить новую стрелу. Шестопер Джона угодил ему в макушку, раздавив шлем. Джон пронесся мимо, не успев увидеть, как тот упал. Он замахнулся на другого сарацина. Лучник поднял свой лук в тщетной попытке защититься. Шестопер Джона разнес его в щепки и превратил лицо мужчины в кровавое месиво.

Джон остановил коня на вершине склона. Большинство сарацин теперь бежали, скользя и падая, пока неслись вниз по дальнему склону холма. Справа от себя Джон увидел Онфруа, рубившего мечом. Ги подъехал к нему и зарубил лучника. Джон уловил движение краем глаза и развернул коня как раз вовремя, чтобы избежать удара. Клинок сарацина промахнулся и скользнул по боку его коня. Животное заржало и бросилось вниз по дальнему склону. Забыв о боли в груди, Джон изо всех сил пытался удержаться в седле. Затем его конь потерял опору и упал, сбросив его. Он приземлился на спину и начал скользить по мокрому склону. По пути он сбил с ног одного убегающего лучника, а затем другого. Все трое покатились вместе в клубке рук и ног, прежде чем остановиться у самого того места, где ждали сарацинские кони. Джон попытался встать, но поскользнулся и опустился на одно колено как раз перед тем, как над его головой просвистел меч. Он ударил шестопером по колену нападавшего. Сарацин закричал и рухнул на землю.

Джон вскочил и развернулся как раз вовремя, чтобы отбить удар ножа другого сарацина. Он ударил наотмашь, его шестопер с хрустом врезался в лицо мужчины, почти оторвав ему челюсть. Джон услышал позади себя всплеск и снова развернулся. Это был рыцарь, проскакавший мимо на коне. Сражаться было больше не с кем. Сарацинские кони исчезли. Все бежали. Начал звучать рог, призывая христиан обратно в колонну.

Следов коня Джона не было. Он побрел обратно на холм, скользя и падая в грязи. Вскоре грязь была у него в сапогах, даже во рту, и к тому времени, как он снова достиг вершины холма, он был покрыт ею с головы до ног. Он съехал по дальнему склону и прибыл как раз вовремя, чтобы присоединиться к хвосту колонны. Он вошел в Бейт-Нубу вместе с сержантами. Городок состоял не более чем из двух десятков домов, окружавших небольшую крепость. Ричард сидел на коне, приветствуя воинов, которые брели мимо. На сюрко короля среди грязи виднелись яркие брызги крови.

— Отлично, воины! — кричал он проходящим сержантам. — Мы разбили этих ублюдков, заставили их бежать в Иерусалим, поджав хвосты. Джон! Слава Богу! Ги сказал, что видел, как ты упал.

— Я падал.

— Бог пощадил тебя, священник. Он заботится о своих. Шатры уже стоят. Иди внутрь и съешь чего-нибудь горячего. Тебе понадобятся силы; мы идем на Иерусалим, как только этот проклятый дождь закончится!

***

Январь 1192 года. Иерусалим

Юсуф стоял над Яффскими воротами и смотрел, как его воины въезжают внизу. Ночью дождь ослаб и теперь падал мелкой изморосью. Над Иерусалимом опустился холод. Он видел, как дыхание его воинов клубится паром. Их доспехи были забрызганы темной грязью и засохшей кровью. Некоторые держались за раны. Они ехали в молчании, понурив головы.

— Малик, — позвал Аль-Афдаль, приближаясь по стене. Сын Юсуфа был покрыт черной грязью. На его левой щеке виднелся тонкий порез.

— Что случилось? — потребовал ответа Юсуф. — Я послал тебя беспокоить христиан и замедлить их марш, а не вступать в бой.

— Ричард застал нас врасплох. Франки нарушили строй, и их рыцари атаковали. Шел сильный дождь, и мы не видели их, пока они почти не налетели на нас. Я… прости меня, отец.

— Вина моя, Аль-Афдаль. Я должен был сам вести воинов. Позаботься о раненых и выдай людям двойную порцию провизии.

— Слушаюсь, отец. — Аль-Афдаль прикусил губу, прежде чем продолжить. — Среди твоих эмиров идут разговоры. Некоторые считают, что битва за Иерусалим уже проиграна. Они… они планируют покинуть город этой же ночью.

Юсуф вцепился в каменный зубец стены. «Будьте вы прокляты!» Куда они думали идти? Если падет Иерусалим, то следующим будет Дамаск, затем Алеппо.

— Пусть эмиры соберутся во дворце, — сказал он Аль-Афдалю. — Все до единого. Затем займись своими людьми.

Аль-Афдаль поклонился и удалился.

— И сын мой, — окликнул его Юсуф. — Позаботься о своей щеке.

— Слушаюсь, отец.

Юсуф снова повернулся, чтобы смотреть на своих воинов. Последние из них въезжали в ворота. «Аллах, дай мне сил», — прошептал он. Ответа не было. Его никогда не было. Он поднял глаза к серому небу. Неужели Аллах наказывал его за совершенные преступления, за убитых им людей?

Он опустил взгляд. Бесполезно было предаваться таким мыслям. Прошлое осталось в прошлом. Он должен сосредоточиться на том, что может сделать здесь и сейчас. По обе стороны от ворот тысячи людей работали во рву, окружавшем Иерусалим, углубляя его кирками и лопатами. Это была жестоко тяжелая работа на холоде и под дождем. Юсуф использовал франкских рабов и пленных. Над ними мамлюки развешивали на стене воловьи шкуры и тюки с сеном, чтобы смягчить удары осадных машин. Юсуф отправил других людей на поля вокруг города, чтобы засыпать или отравить колодцы на многие мили вокруг. Он подумал о том, что сказал ему Аль-Афдаль. Все это будет напрасно, если его люди дезертируют. Простой народ уже бежал — непрерывный поток беженцев направлялся из восточных ворот. Те, кто остался, спешно заколачивали окна и двери. Из своей комнаты во дворце Юсуф день и ночь слышал стук молотков.

Юсуф надеялся, что мир может спасти город, но начинал верить, что план Джона — лишь мираж. Ричард согласился, но недели шли, пока Львиное Сердце готовил свой поход, а ответа из Рима так и не было. И теперь, скорее всего, было слишком поздно. Если Иерусалим падет, не будет иметь значения, какой ответ даст Папа. Юсуфу следовало принять предложение Конрада о союзе.

— Малик. — Это был Сакр. — Эмиры собрались во дворце.

Дворец находился всего в нескольких минутах ходьбы к югу от Яффских ворот. Он был построен франкскими королями во франкском стиле. Стены были толстыми, окна увенчаны закругленными арками. Но были и некоторые восточные черты. В центре многочисленных дворов, окруженных колоннадами, находились неглубокие бассейны с водой. Уже не в первый раз Юсуф думал, как странно ходить по залам своих врагов. Впервые он попал в этот дворец заложником короля Амальрика. Теперь он правил здесь как король. Но надолго ли?

Почти сотня эмиров ждала его в зале приемов со сводчатым потолком. Они умолкли, когда он вошел. Юсуф прошел сквозь их ряды и повернулся к ним. Он вглядывался в их лица. Там были его сыновья: Аль-Афдаль и Аз-Захир, и младшие — Исхак, Масуд и Якуб. Рядом с ними стояли Каракуш, Эль Маштуб и Сакр. Юсуф знал их с юности. Борода Каракуша теперь была седой, и он облысел. Эль Маштуб так и не оправился полностью после боев у Акры. Он будет хромать до конца своих дней. Даже у Сакра, которого Юсуф все еще считал мальчишкой, теперь в бороде пробивалась седина. Юсуф узнавал и другие лица. Были люди, сражавшиеся за его дядю, Ширкуха. Были люди из Египта, Алеппо и Аль-Джазиры. Многие из них носили шрамы от многочисленных битв на его стороне. Юсуф смотрел от одного к другому, встречая их взгляды. Некоторые выдерживали его взгляд, другие отводили глаза. Юсуф молчал. Он позволил тишине сделать свое дело, позволил тем, кто думал предать его, вариться в собственном чувстве вины. Эту уловку он перенял у своего отца. Некоторые из эмиров начали неловко переминаться с ноги на ногу.

Наконец Юсуф заговорил. Он начал тихо, так что тем, кто стоял сзади, пришлось наклониться, чтобы услышать.

— Когда я был мальчиком, отец рассказал мне историю падения Иерусалима. После того как франки пробили стену, защитники города бежали. Они оставили людей на произвол судьбы. Франки не щадили никого: ни женщин, ни детей, ни стариков. Улицы были залиты кровью. В переулках отдавались эхом крики женщин, которых они насиловали. Я поклялся, что отомщу за их страдания, что я верну Иерусалим.

Я сдержал свою клятву. Город снова наш. И снова франки у наших ворот. Сегодня вы — защитники ислама. Только вы можете спасти этот город. Только вы можете защитить наш народ. Если вы потерпите неудачу, то улицы снова станут красными, и не только в Иерусалиме, но и в Дамаске, затем в Алеппо, Каире, возможно, даже в Багдаде. Наши враги свернут наши земли, как сворачивают свиток. — Юсуф сделал паузу, чтобы его слова возымели действие. Когда он заговорил снова, его голос был тверже.

— Этого не случится! Я знаю вас. Вы больше, чем мои воины. Вы — мои братья. Вы сражались на моей стороне, когда мы отвоевывали Иерусалим, когда мы пронеслись по Королевству франков, как коса по полю пшеницы. Вы стояли твердо у стен Акры. И вы будете стоять твердо здесь, в Иерусалиме. — Его голос становился громче, заполняя зал. — Аллах послал нам это испытание. Лев рычит у наших ворот. Это наша величайшая битва. Это черта, которую мы не можем позволить врагу пересечь. Встанете ли вы на защиту ислама? На защиту нашего народа? Будете ли вы сражаться рядом со мной, мои воины? Мои братья?

Тишина. И все же слова Юсуфа возымели действие. Те, кто выдерживал его взгляд, теперь стояли прямее. Многие из тех, кто отводил глаза, теперь уставились в пол. Наконец заговорил Эль Маштуб.

— Мой господин, ты называешь нас своими братьями, — прогремел огромный мамлюк. — Ты оказываешь нам честь, ибо, по правде говоря, мы лишь твои слуги и твои рабы. Ты сделал нас могущественными и богатыми. До тебя у нас было лишь то, что на плечах. И это в твоих руках. Клянусь Аллахом, я буду сражаться рядом с тобой до самой смерти. Я знаю, что каждый здесь чувствует то же самое.

— Да! До самой смерти, — вторил ему Каракуш.

По рядам прошел ропот согласия. Его речь убедила одних и, без сомнения, пристыдила других, заставив остаться, но всех она не покорила. Юсуф зорко приметил тех, кто не выказал особого воодушевления. Их было больше, чем ему хотелось бы, включая некоторых могущественных эмиров, таких как Мухаммад. За ними придется присматривать.

— Вы истинные воины, — сказал он. — Я и не ожидал от вас меньшего. Мы будем стоять вместе и умрем вместе, если понадобится. А сегодня вечером мы будем вместе пировать, чтобы отпраздновать узы, что нас объединяют. Вы будете моими гостями во дворце, а после все останетесь здесь, со мной.

— Но, малик… — начал Мухаммад.

— Я настаиваю. До вечера, господа.

Когда эмиры потянулись к выходу, Юсуф велел Каракушу остаться. Мамлюк с бычьей шеей подошел к нему.

— Сильная речь, малик.

— Но все же лишь слова. Я хочу, чтобы ты запер городские ворота. Никто не должен уйти. Возьми это на себя и используй только самых доверенных людей.

— Конечно, малик. — Каракуш поклонился и вышел.

Юсуф пошел в другую сторону. Он сделал все, что мог. Остальное было в руках Аллаха. Он пойдет в мечеть Аль-Акса, чтобы помолиться.

***

Треск! Джон моргнув очнулся, и в тот же миг на него обрушился его шатер. Он слышал, как снаружи завывает ветер. Ветер переломил шест его шатра пополам. Джон не удивился. Десятки других шатров уже постигла та же участь. Он с трудом выбрался из-под тяжелого полотна под проливной дождь. Нет, не дождь. Снег. Крупные хлопья жалили лицо, и он задрожал. Он спал в доспехах, завернувшись в плащ, но все давно промокло насквозь. Ричард решил переждать бурю, прежде чем двигаться на Иерусалим, но она и не думала утихать. Ноги и руки Джона онемели от холода в первую же ночь их прибытия в Бейт-Нубу, пять дней назад. Неглубокая рана в груди воспалилась, и его начало лихорадить. От этого холод казался еще нестерпимее.

Джон плотнее закутался в свой влажный плащ, осматривая обломки шатра. Починить его, пока дует этот ветер, было невозможно. Он посмотрел на небо. Низко висевшие тучи светлели. Наступил рассвет, если это можно было так назвать. Значит, повара уже за работой.

Джон побрел по грязи глубиной до лодыжки к палаткам поваров. Бесконечный дождь испортил запасы сухарей и зерна, но воины не голодали. Повар протянул ему кусок обугленной конины. Рыцарские скакуны умирали от холода и нехватки корма, но по крайней мере они набивали животы воинов.

Джон понес свою еду к форту, где присоединился к дюжине других воинов, евших под защитой стены. Никто не обратил на него внимания. Его товарищи понуро сгорбились над своими завтраками. У мужчины рядом с ним посинели губы, и он дрожал так сильно, что с трудом подносил мясо ко рту. Похоже, он мог не пережить этот день. Никто из них долго не протянет, если это безумие не прекратится. Кто-то должен был вразумить Ричарда.

Джон закончил завтрак и побрел по грязи к одному из приземистых домов в деревне. Внутри, в крошечном пространстве, набилось более двадцати знатных сеньоров, и пахло там немногим лучше, чем в отхожем месте. И все же здесь было сухо и тепло. Эти были счастливчиками. Джон заметил Балиана и, перешагивая через тела спящих, подошел к нему. На носу и губе Балиана запеклись сопли, и он громко храпел. Джон растормошил его.

— Я хочу поговорить с тобой, — прошептал он. — О Ричарде.

Балиан кивнул.

— Нужно что-то делать, — сказал он, садясь и протирая глаза.

— Кто еще из великих сеньоров думает так же?

— Онфруа. И Гуго Бургундский, командующий французами. Этот ненавидит Ричарда.

— Найди их и встретимся у стены форта.

Холод показался еще острее, когда Джон вышел наружу. Он вернулся под защиту стены и принялся расхаживать взад-вперед, топая ногами в тщетной попытке хоть немного их согреть. Наконец появился Балиан. За ним шли двое мужчин. Пухлые щеки Онфруа впали, а под глазами залегли темные круги. Гуго выглядел совсем неважно. Лицо его пылало от лихорадки, и он потел, несмотря на холод. В битве при Арсуфе он получил стрелу в лодыжку, и рана загноилась.

— Спасибо, что пришли. — Джон говорил громко, чтобы перекричать вой ветра. — Я собираюсь поговорить с Ричардом. Кто-то должен отвратить его от этого безумия.

Балиан кивнул.

— Нам не следовало выступать зимой. Такими темпами Саладин уничтожит нас и без битвы.

— Я всего лишь священник, — сказал Джон. — Ричард не станет слушать меня одного, но он не сможет проигнорировать ваш совет. Вы присоединитесь ко мне?

— Что угодно, лишь бы сбежать от этого проклятого холода, — пробормотал Гуго.

Остальные кивнули.

Стражники у ворот форта пропустили их. Крепость представляла собой простое двухэтажное здание из белого известняка. Покои Ричарда были на втором этаже. Они застали короля одного. Он сидел перед ревущим огнем с кубком вина в руке. Он жестом пригласил их войти.

— Ваша милость, — начал Джон. — Мы хотели бы поговорить с вами.

Ричард нахмурился.

— Вы хотите сказать мне, чтобы я отступил. Я не стану этого делать.

Джон переглянулся с другими сеньорами.

— Умоляю вас, передумайте, — настоял Гуго. — Мы не можем взять город, Ричард, не в такую погоду.

— Можем, и возьмем! Пророк на Сицилии предсказал, что я не проиграю ни одной битвы в Святой земле. Ты был там, Джон. Скажи им.

— Вы можете не проиграть битву, милорд, но вы тем не менее теряете свою армию. Больше половины лошадей пало, а когда падут последние, что будут есть люди? Многие уже дезертировали. Когда кончится еда, они уйдут все разом. Мы должны отступить. Вы не можете воевать с дождем и снегом.

— Я поклялся взять Иерусалим.

— Этого не случится, — сказал Балиан. — Не сейчас.

Брови Ричарда сошлись, и его кулак сжал кубок. Он швырнул его в Балиана, который увернулся. Вино брызнуло Джону в лицо, а кубок со звоном отскочил от стены. Ричард поднялся со своего стула.

— Вы трусы, все до одного! — взревел он. — Уходите, если хотите. Бегите обратно в Акру. Я останусь здесь.

Гуго встретил его взгляд, не дрогнув.

— Тогда ты умрешь здесь. Один.

— Да будет так. — Ричард повернулся и уставился в огонь.

— Есть другой способ взять город, — предложил Джон. — Мир, ваша милость. Мы все еще ждем ответа Папы относительно брака Иоанны.

Ричард фыркнул.

— Не валяй дурака, Джон. Я согласился на твою затею лишь для того, чтобы ослабить решимость нашего врага и не дать Саладину заключить союз с Конрадом. Моя сестра никогда не выйдет замуж за сарацина. А если мы сейчас повернем назад, преимущество будет у Саладина. Он помочится на твой драгоценный брак. Уходите, все. Оставьте меня.

— Слепой дурак, — проворчал Онфруа, когда сеньоры направились к двери.

Джон остался.

— Не только ваша жизнь будет потеряна, если вы останетесь, ваша милость. Ваши люди умрут вместе с вами. Вы пожертвуете их жизнями зря.

— Я сказал тебе уйти, — пробормотал король. Он подошел к окну и распахнул ставни. Мокрый снег закружился внутри и растаял на каменном полу. — Когда же кончится эта проклятая буря? — Ричард посмотрел на Джона. — Я сражаюсь за Бога, священник. Почему Он противится мне?

«Потому что твой Бог не единственный в этой битве», — хотел сказать Джон. Вместо этого он сказал:

— Вы одержали великие победы, ваша милость. Вы взяли Акру, Яффу и Аскалон. Вы спасли Королевство. Бог сделал это возможным.

— А теперь, похоже, Он покончил со мной. — Ричард поежился и закрыл ставни. — Я не такой слепой дурак, каким меня считает Онфруа, Джон. В моей армии французы и англичане, итальянцы и германцы, госпитальеры и тамплиеры. Иерусалим — единственное, что удерживает их от того, чтобы с радостью перерезать друг другу глотки. Без этой цели моя армия распадется. Я не могу отступить.

— Если вы останетесь, они все равно вас покинут. Или умрут. Вы должны отступить. Ваш крестовый поход окончен, ваша милость.

Плечи Ричарда поникли. Впервые Джон видел его таким побежденным.

— Я упрям, Джон, и порой глуп. Но я не упрямый дурак. Я не стану бросать жизни своих людей на ветер. Мы отступим в Аскалон.

***

— О Аллах, прости меня; помилуй меня, — пробормотал Юсуф, преклонив колени под куполом мечети Аль-Акса. Он распростерся ниц, а затем сел на пятки. — Приветствие тебе, о Пророк, и милость, и благословение Аллаха. Мир нам и праведным рабам Аллаха…

Слова слетали с губ почти бездумно. Юсуфу нужно было наверстать годы пропущенных молитв. Он пропускал их в походах или во время сражений. Он едва помнил время, когда не был на войне. Он провел годы в седле, вдали от семьи. Он совершал ужасные вещи, и все во имя Аллаха.

— Свидетельствую, что нет божества, достойного поклонения, кроме Аллаха, и свидетельствую, что Мухаммад — Его раб и посланник. — Юсуф посмотрел налево. — Мир вам. — Он посмотрел направо и повторил фразу. Звук шагов, мягких на устланном коврами полу, донесся до него, когда он встал, чтобы начать новый круг молитвы. Он обернулся. Это был Аз-Захир.

— Отец! — Сын Юсуфа улыбался. — Тысяча извинений, но у меня важные новости. Франки отступают!

Юсуф склонил голову. Аллах услышал его молитвы.

— Альхамдулиллях.

— Это великая победа, отец.

— Это победа Аллаха. Его буря прогнала их.

— Твои эмиры жаждут преследовать их.

Пять дней назад они были готовы его бросить. Теперь они рвались в бой. Юсуф покачал головой.

— Дороги непроходимы, а холод и сырость ослабят тетивы наших луков. Пусть буря гонит нашего врага к побережью. Мы удержали Иерусалим. Скоро мы прогоним Львиное Сердце обратно за море, поджавшего хвост.

Март 1192 года. Аскалон

Проходя через лагерь у Аскалона, Джон миновал отряд из тридцати или около того воинов, шедших пешком на север. Сотни уходили каждый день. Они направлялись в Яффу или, возможно, в Акру. Никто не пытался их остановить. На краю лагеря Джон наткнулся на полдюжины аквитанцев, переругивавшихся с английскими лучниками. Последовал удар, и в мгновение ока началась драка. На подмогу сбежались другие. Джон обошел потасовку стороной. Неделю назад он попытался разнять драку и получил в награду синяк под глазом. Английские сеньоры лишь посмеялись, когда он рассказал им. «Это же мужчины, — ответил Пьер де Прео. — Они дерутся». Сеньоры были слепы, слишком заняты охотой и развлечениями со шлюхами, чтобы видеть правду: армия Ричарда разваливалась, как он и предсказывал. Драки становились все злее. В рядах появлялись трещины. Еще несколько месяцев такого, и начнется открытая война, как уже было на севере, где Конрад объединился с французом Гуго Бургундским, чтобы осадить Ги в Акре.

Джон оставил потасовку позади и пересек сожженные поля, где сирийские христиане уже запахивали пепел в землю. Впереди высилась городская стена. Восстановление было завершено наполовину. Это было единственное, что удалось сделать за два с половиной месяца после отступления от Иерусалима. Джон кивнул стражникам, проходя через одни из восстановленных ворот. Сирийские христиане начали потихоньку возвращаться в город, который ожил под звуки пил и молотков. Справа от него люди разбирали завалы — отделяли гвозди, черепицу и другие части, которые можно было спасти из-под обломков. В центре города процветал рынок таких товаров. Повсюду из пепла вырастали новые дома. Некоторые принадлежали местным христианам; другие — знати, перебравшейся в город. Впереди, посреди улицы, толпились люди у стихийного рынка. Воины продавали товары из каравана, который они ограбили накануне. Джон протиснулся сквозь толпу и свернул на узкую боковую улочку. Он остановился перед домом Иоанны и постучал.

Дверь открыла служанка.

— Я хочу видеть вашу госпожу, — сказал ей Джон. — У меня важные новости.

Без единого слова служанка жестом пригласила его войти и повела в покои Иоанны. Пол и стены были голыми. На полу стояли два открытых сундука. Когда Джон вошел, Иоанна взяла халат со стопки одежды на кровати, сложила его и положила в один из сундуков. Она подняла на него глаза и слабо улыбнулась.

— Джон, я рада тебя видеть.

Он указал на сундуки.

— Что это?

— Мой дорогой брат отправляет меня обратно в Англию, пока не найдет мне мужа.

— Значит, ты уже знаешь?

— Я узнала раньше тебя. Посланец Ричарда вернулся, и Папа запретил мой брак с Сайф ад-Дином. Но благодарю тебя за то, что пришел сказать мне лично.

— Это меньшее, что я мог сделать. Мне жаль, миледи.

— Ты пытался мне помочь, Джон. Этого не скажешь об остальных рыцарях Ричарда.

— Я искренне думал, что смогу покончить с этой войной раз и навсегда. — Джон покачал головой. — Я был глупцом. Ричард никогда не намеревался выдавать тебя замуж за Сайф ад-Дина.

— Мой брат — человек крови, Джон. Мир дается ему с трудом, но он придет.

— Саладин прислал послов, но Ричард отказывается их видеть.

— Он увидит. Он должен. У нас есть вести из Англии. Наш брат Иоанн наломал там дров. Он изгнал канцлера Уильяма Лоншана и сам захватил власть. Ходят слухи, что он намерен заключить союз с королем Филиппом и выступить против земель Ричарда во Франции.

— Если Ричард сейчас уедет, начнется гражданская война между людьми Ги и Конрада. Саладин нанесет удар, и на этот раз он сокрушит нас окончательно. Христиан изгонят. 

«И меня вместе с ними, обратно в убогую Англию.»

— Значит, нужно что-то делать. Ричард должен положить конец их конфликту.

— Он почти не выходит из своих покоев с тех пор, как мы вернулись из Бейт-Нубы. Он ни с кем не разговаривает, даже со своими ближайшими советниками.

Иоанна постучала указательным пальцем по зубам, обдумывая это.

— Даже в детстве Ричард не выносил поражений. Помню, однажды наш старший брат Генрих одолел его на турнире. Ричард несколько дней не выходил из своей комнаты. Он даже отказывался есть. Он не изменился. Его неудача с Иерусалимом уязвила его гордость, и он дуется, как избалованный ребенок. Когда он был мальчиком, наша мать Алиенора просто давала ему пощечину и велела вести себя как мужчина. Теперь тебе предстоит его встряхнуть. Возьми дело в свои руки. Если Ричард не хочет заключать мир, то ты должен это сделать.

Брови Джона сошлись.

— Я не король.

— Тебе и не нужно им быть. Тот, у кого королевская печать, может говорить от его имени.

— Но это измена.

— Что может быть лучше, чтобы привлечь внимание моего брата?

Джон кивнул.

— Благодарю вас, леди Иоанна. Желаю вам доброго пути.

Она пересекла комнату и нежно поцеловала его в губы.

— Спасибо тебе, Джон из Тейтвика, и прощай.

***

Баронам Королевства,

Дом, разделившийся сам в себе, не устоит, однако Иерусалимское королевство разделено как никогда прежде. Французы обратились против англичан, пизанцы против генуэзцев, жители Акры против жителей Тира. Одни видят своим королем Ги, другие приветствуют Конрада. И когда они встречаются в бою, как у Акры, они сражаются в битвах Саладина за него.

Джон отложил перо и размял сведенную судорогой руку. Он уже шесть раз переписывал это письмо. Он взглянул на богато вышитый мешочек из синего бархата рядом с собой на полу своего шатра. Легкость, с которой он его добыл, удивила его. Хранитель печати, лорд де Феррьер, остановился в недавно построенном доме недалеко от того, где жила Иоанна. Он был на охоте, когда Джон пришел. Дверь открыл худой молодой слуга с белокурой бороденкой, редкой, как персиковый пух. Джон сказал ему, что у него срочное дело от короля, и протиснулся внутрь. Недолгие поиски в покоях де Феррьера принесли результат — печать нашлась.

Джон достал из бархатного мешочка серебряную шкатулку. Он откинул защелку и открыл ее. Внутри, на шелковой подушечке, лежала печать. Это была двусторонняя серебряная форма, на обеих сторонах которой был изображен Ричард, восседающий на троне, с мечом в одной руке и державой в другой. По обе стороны от головы Ричарда был полумесяц, а над каждым полумесяцем — звезда с шестью волнистыми лучами. Когда Джон закончит свои письма к великим сеньорам Королевства, он зальет в форму горячий воск, чтобы сделать серию печатей. Когда он прикрепит их к письмам лентами, его слова станут словами короля. Он снова взялся за перо.

Мы должны положить конец этой вражде. Я, Ричард, прозванный Львиное Сердце, Божьей милостью король Англии, герцог Нормандии, Аквитании и Гаскони, сеньор Кипра и граф Анжу, Мэна и Нанта, созываю вас и ваших вассалов на заседание Высокого совета, которое состоится через две недели в Акре, в пятый день апреля. Там мы…

— Что все это значит?

Ричард стоял у входа в шатер Джона. Лицо короля было багровым, в руке он держал меч. Джон не ожидал ничего иного. Он спокойно отложил перо и убрал в сторону свою походную конторку. Письмо, которое он писал, соскользнуло с нее и упало к ногам Ричарда. Джон поднялся и поклонился.

— Ваша милость.

— Оставь свои любезности, священник. Они тебя не спасут. — Ричард указал мечом на печать. — Что ты с ней делаешь?

— Служу вашей милости.

— Воруя у меня? Подделывая указы от моего имени?

Джон встретил взгляд короля, не дрогнув.

— Да.

Ричард проткнул мечом письмо, которое писал Джон. Он снял его с клинка и начал читать. Лоб короля так глубоко избороздили морщины, что его брови сошлись на переносице.

— Что должен делать этот твой совет? — потребовал он ответа.

— Выбрать короля.

— У нас есть король — Ги.

— Король, которого не слишком любят местные бароны. Король, которого назначили вы. По традиции бароны сами называли своего короля. На Высоком совете они раз и навсегда решат, кто им будет — Ги или Конрад.

— Этому не бывать. Ги — мой человек. На Кипре я обещал ему корону.

— Корона, которую вы ему дали, разрывает Королевство на части. Гуго и Конрад осаждают Ги в Акре. Хуже того, ходят слухи, что Конрад скоро подпишет договор с Саладином. Договор, направленный против вас, ваша милость. Тем временем ваша армия распадается. У вас меньше пяти тысяч человек. Вы не сможете победить Саладина с таким малым числом. Мир — ваш единственный выход, а у нас не может быть мира без истинного короля. Если вы оставите Ги править без согласия баронов, Королевство не проживет и года.

Ричард скомкал письмо в кулаке.

— Ты заходишь слишком далеко, Джон. Это измена. Я твой король.

— Тогда и ведите себя соответственно, ваша милость. Перестаньте хандрить в своих покоях.

Ричард стал еще багровее. Он шагнул вперед. На мгновение Джон подумал, что король его зарубит, но вместо этого Ричард ударил его свободной рукой, попав Джону в челюсть и отбросив его к стене шатра. Джон схватился за ткань, чтобы удержаться на ногах. Рот Ричарда был открыт, грудь тяжело вздымалась. Джону потребовалось мгновение, чтобы понять, что король беззвучно смеется. Его смех становился все громче, пока Ричард не загрохотал.

— Клянусь Богом, как же хорошо кого-нибудь ударить! Ты прав, Джон. Я слишком долго топил себя в вине. Созывай свой совет. Мы решим этот вопрос раз и навсегда, а потом я верну свою армию. — Ричард выпрямился. — Этот крестовый поход не окончен, Джон. Далеко нет. Мне нужна лишь одна великая победа, чтобы сломить сарацин. Мне нужно лишь убить Саладина, и Иерусалим будет моим.

***

Март 1192 года. Рамла

— Королем будет Конрад, — сказал Юсуф.

Реджинальд опустил свой бокал с вином.

— Он будет рад это услышать, малик.

Они ужинали вдвоем в шатре Юсуфа. Неделю назад он послал гонца в Тир, пригласив Реджинальда сюда. Юсуф отказался от идеи мира с Ричардом. После отступления Львиного Сердца он думал, что король будет готов согласиться на условия, но послов Юсуфа отослали, даже не выслушав. Если Ричард не хочет мира, то Юсуф сокрушит его, даже если для этого придется заключить союз со своим бывшим врагом, Конрадом.

— Я согласен на условия, которые ты предложил в нашу последнюю встречу, — сказал Юсуф. — Конрад поможет мне вернуть Акру. Я дарую ему и его наследникам Тир, Сидон и Бейрут, чтобы они правили своим королевством вечно.

— А если Ричард или Ги осадят Тир?

— Тогда я выступлю, чтобы снять осаду с города. Взамен я ожидаю, что Конрад предоставит войска для моих битв.

— Будет исполнено. — Реджинальд поднял свой бокал. — За союз между нашими народами.

Юсуф поднял стакан с водой.

— За поражение Львиного Сердца.

Оба осушили свои бокалы. Реджинальд взял кусок лепешки и зачерпнул ею блюдо из нежной курицы, приготовленной с яйцами, луком, морковью и толченым миндалем, приправленной корицей, кориандром и тмином. Он мгновение пожевал, а затем с довольным вздохом произнес:

— Я всегда рад быть гостем в твоем шатре, Саладин.

Тарид сегодня был очень хорош. Юсуфу нужно будет не забыть наградить повара.

— Я буду с тобой откровенен, малик, — продолжил Реджинальд. — Этот союз как нельзя кстати. Ричард идет на север, к Акре. — Юсуф кивнул. Его разведчики держали его в курсе передвижений английского короля. — Говорят о совете, чтобы разрешить спор между Конрадом и Ги, но Конрад опасается, что Ричард выступает против него. Он удалился в Тир.

— Тогда ты должен доставить ему наш договор со всей поспешностью. Как только он будет скреплен печатью, Конрад пойдет на юг, на Акру, а я поведу свою армию на север, чтобы ударить Ричарду в тыл. Вместе мы сокрушим Львиное Сердце.

***

Апрель 1192 года. Акра

Джон стоял позади английских сеньоров в тени у стены. Зал совета выглядел почти так же, как и в первый раз, когда он пришел сюда сорок четыре года назад, будучи почти мальчишкой. Толстые колонны тянулись двумя рядами вдоль всего зала, и на них были закреплены пылающие лампы. Теперь, как и тогда, зал был набит до отказа. Балиан д’Ибелин, Реджинальд Сидонский и Онфруа де Торон присутствовали все, вместе с десятками их вассалов. Кроме того, здесь были великие магистры госпитальеров и тамплиеров, французы под командованием Гуго Бургундского и представители пизанцев, венецианцев, генуэзцев и провансальцев. Новый патриарх, Родольфо, чья резиденция теперь находилась в Акре, а не в Иерусалиме, стоял в расшитых золотом одеждах, в окружении священников. Ги и его люди стояли неподалеку. Не пришел только Конрад.

Двери в дальнем конце зала распахнулись, и все головы повернулись туда. Вошел Ричард, его сапоги громко стучали по каменному полу. По случаю король снял доспехи. На нем была плотно облегающая туника из алого шелка, а поверх нее — жилет цвета розы, украшенный рядами сплошных серебряных полумесяцев. На голове его покоился тонкий золотой обруч. Он пересек зал и взошел на возвышение, где традиционно сидел король Иерусалима, и повернулся к собравшимся.

— Сеньоры Королевства, друзья и союзники, братья по оружию! — Глубокий, зычный голос Ричарда достиг каждого уголка зала. — Я приветствую всех вас в Акре и на этом заседании Высокого совета. Всего девять месяцев назад мы все стояли вместе у этих стен, сражаясь плечом к плечу, как братья, против неверных сарацин. В тех кровавых битвах мою жизнь не раз спасали люди, которые сейчас стоят здесь. Я знаю, что я не одинок. Каждый из присутствующих здесь обязан своей жизнью людям из других стран, от других сеньоров. И все же я прибыл в Акру и нахожу вас вцепившимися друг другу в глотки. Пришло время положить конец нашим распрям.

Джон поймал себя на том, что кивает в такт словам короля. Он снова был удивлен красноречию Ричарда. Король мог быть кровожадным дураком, но язык у него был подвешен.

— Когда наши предки впервые пришли в Святую землю, почти сто лет назад, — продолжил Ричард, — они избрали своего первого короля по общему согласию. С тех пор каждый король Иерусалима назначался Высоким советом. Ваш король Балдуин нарушил эту традицию, призвав королей Англии и Франции решить вопрос о его преемнике. Именно по его воле я назначил королем Ги де Лузиньяна. Ги — храбрый человек, честный и праведный, чьи поступки показали его достоинство короны. Он возглавлял осаду Акры, стойко держась против превосходящих сил. Он участвовал в завоевании Кипра. Он храбро сражался при Арсуфе.

— Он потерял для нас Королевство при Хаттине! — крикнул кто-то из толпы.

Ричард нахмурился.

— И вернул его при Акре! Ги — достойный человек. Конрад… я позволю его поступкам говорить за него. Он оскорбил всех вас, не соизволив почтить нас своим присутствием сегодня. Если бы выбор был за мной, я знаю, кого бы я выбрал. Но одного моего слова недостаточно. Именно этому Высокому совету предстоит избрать короля, как это было по традиции. Итак, сегодня мы решим — Конрад или Ги — и этот выбор будет уважать каждый: французы и англичане, пизанцы и венецианцы, сторонники Конрада и сторонники Ги. Всякий, кто выступит против законного короля — включая меня самого — будет объявлен предателем и изгнанником и будет изгнан из этой земли.

Ричард сделал паузу, чтобы угроза возымела действие.

— Теперь будем выбирать. Кто за Ги де Лузиньяна?

Несколько человек во главе с вассалами Ги и английскими сеньорами Ричарда крикнули: «Да!». Ричард нахмурился, услышав не слишком восторженный отклик, но продолжил.

— А кто за Конрада Монферратского?

— Иерусалимского! — крикнул кто-то.

— Да, Иерусалимского!

В поддержку Конрада поднялась волна голосов. Одобрительные возгласы быстро переросли в скандирование: «Конрад Иерусалимский! Конрад Иерусалимский!»

Ричард побагровел от гнева.

— Да будет так! — прорычал он и вылетел из зала. Ги пошел рядом с ним, и Джон, протиснувшись сквозь толпу, последовал за ними. Он догнал их во дворе у выхода из зала.

— Вы обещали мне корону! — жаловался Ги.

— Я знаю, что я обещал, — процедил Ричард сквозь зубы.

— Конрад не может быть королем! Он вел тайные переговоры с Саладином. Этот человек — предатель!

Ричард повернулся к Джону.

— Это твоих рук дело, священник!

— Вы получили то, чего хотели, ваша милость, — ответил Джон. — Гражданская война окончена. Бароны объединились вокруг своего короля.

— Я их король! — запротестовал Ги.

— Больше нет.

Ги ткнул в лицо Джону обвиняющим пальцем.

— Ты с самого начала был против меня, священник.

— Нет. Я был за Королевство. — Джон отбил руку Ги, и рука того скользнула к кинжалу на поясе.

— Хватит грызться! — взревел Ричард. Он глубоко вздохнул. — Я все исправлю. Ты снова будешь королем, Ги.

— Но бароны высказались, ваша милость, — напомнил ему Джон.

— Ги будет королем Кипра. Остров принадлежит мне по праву завоевания. Мне не нужен совет, чтобы им распоряжаться.

Ги поклонился.

— Благодарю вас, ваша милость. Вы очень щедры.

Ричард кивнул и зашагал прочь со двора, оставив позади все еще кланявшегося Ги. Джон поспешил за королем.

— А что насчет Конрада? Вы поддержите его?

— Нет. Я ему не доверяю.

— Но вы дали слово не выступать против короля.

— Значит, мне придется найти другого короля, не так ли?

***

Апрель 1192 года. Рамла

Вжик! Вжик! Юсуф смотрел, как топоры вгрызаются в ствол старого дуба, разбрасывая щепки. Двое мамлюков наносили удары поочередно. Вжик, вжик! Вжик, вжик! Куча щепок на лесной подстилке неуклонно росла, пока наконец с треском, переросшим в громовой грохот, дерево не рухнуло. Едва перестали дрожать листья, как на него набросились люди, обрубая ветви и утаскивая древесину.

— Ветви пойдут на катапульты и осадные башни, — сказал Аз-Захир. Юсуф поручил ему строительство осадных орудий. Эта работа как нельзя лучше подходила его умному сыну. — Ствол станет тараном.

— Отлично, сын мой. Держи меня в курсе ваших успехов.

Юсуф понукнул коня. Он выехал из тени могучих, раскидистых дубов на поросшее травой поле, усеянное шатрами. Он передвинул свою армию на север, готовясь к атаке на Акру. Они расположились лагерем в двух милях от Кесарии. К югу от шатров висело облако пыли над двумя десятками воинов, игравших в поло. Юсуф удовлетворенно кивнул. Игры означали, что у людей хорошее настроение. После месяцев отступления перед Львиным Сердцем было приятно снова перейти в наступление.

Когда Юсуф приблизился к своему шатру, к нему подскакал Аль-Афдаль.

— Реджинальд Сидонский вернулся, малик!

— Отлично! Проводи его в мой шатер.

Юсуф вошел и налил себе стакан воды. Он как раз отпивал, когда внутрь шагнул Реджинальд. Юсуф встретил его с улыбкой.

— Добро пожаловать, друг! Ты быстро. — Улыбка сошла с его губ, когда он увидел мрачное выражение лица Реджинальда. — Что случилось? Конрад подписал договор?

— Нет, малик. Конрад мертв.

— Мертв?

— Хашишины, — сплюнул Реджинальд. — Конрад отправился ужинать с епископом Бове. На обратном пути к нему подошли двое мужчин в монашеских рясах. Один дал ему письмо, а другой ударил его ножом. Конраду удалось добежать до церкви, но они догнали его и убили там.

Юсуф недоверчиво покачал головой. И снова его планы рассыпались в прах.

— Ты знаешь, кто их послал?

— Оба хашишина погибли в бою, но я подозреваю Ричарда. Бароны назвали Конрада королем. Ричард не скрывал своего гнева по этому поводу. Смерть Конрада была для него очень удобна.

— Кто теперь будет королем?

— Кузен Ричарда, молодой Генрих Шампанский, был провозглашен королем народом Тира. Ходят слухи, что Ричард раздал деньги, чтобы они объявили его королем. Как бы то ни было, бароны согласились. Править будет Генрих. Он женится на сестре Балдуина, Изабелле, до конца месяца, хотя она и беременна ребенком Конрада.

Юсуф с отвращением поморщился.

— Неужели у него нет ни капли приличия?

— Люди и не на такое шли ради трона, хотя, как я понимаю, Генрих отказывается формально короноваться. Он объявил себя сеньором Иерусалима.

— Мудрый человек. В последнее время франкские короли недолго задерживаются в Святой земле.

Реджинальд согласно хмыкнул.

Юсуф приложил руку к сердцу и слегка поклонился.

— Спасибо, Реджинальд. Ты не обязан был приезжать, чтобы сообщить мне это.

— Хотел бы я привезти более радостные вести.

— Можешь остаться, если хочешь. Я найду тебе место при моем дворе.

— Нет, малик. Мое место в Тире, с моей семьей.

— Хорошо, но я настаиваю, чтобы ты остался на ночь. Завтра мои люди проводят тебя в путь.

— Ты слишком добр, малик. — Реджинальд поклонился, и стражники вывели его.

Оставшись один, Юсуф подошел к столу, на котором была разложена карта Палестины. Резные фигурки всадников — светлая сосна для его союзников и темная вишня для его врагов — обозначали позиции различных армий: основная часть людей Ричарда в Аскалоне; Гуго Бургундский в Акре вместе с генуэзскими и пизанскими силами; его собственные люди в Рамле; люди Конрада в Тире. Юсуф с гневом смахнул со стола фигурку, представлявшую людей Конрада, и заменил ее темной. Он услышал, как откинулся полог шатра, и обернулся, увидев вошедшего Аль-Афдаля.

— У тебя есть договор, отец? — нетерпеливо спросил он. — Мы пойдем на Акру?

— Договора не будет, сын мой. Завтра мы отступаем в Рамлу, чтобы снова защищать Иерусалим.

Июль 1192 года. Яффа

Ричард ударил кулаком по столу.

— Мы должны нанести новый удар!

Его заявление было встречено молчанием сеньоров, собравшихся за столом. Балиан нахмурился, а Гуго Бургундский неловко переступил, опираясь на свой костыль. Новый король, Генрих Шампанский, прикусил губу. Послы пизанцев и генуэзцев, казалось, внимательно изучали карту на столе. Джон отвел взгляд, посмотрев в окно. За крышами Яффы он заметил дюжину воинов, направлявшихся на север вдоль побережья. Они, без сомнения, шли в Акру, где сядут на корабль и отправятся домой.

— Ну? — потребовал ответа Ричард. — Вы все языки проглотили?

— Язык у меня на месте, — ответил Гуго. Французский командующий был красен. Лихорадка сожгла его живот, оставив его мучительно худым. Он так и не оправился полностью от стрелы, полученной в лодыжку при Арсуфе. После первой попытки взять Иерусалим лекари хотели ампутировать ему ногу, но он отказался. Началось заражение, и теперь, похоже, он рисковал потерять всю ногу, если не жизнь. — Боюсь, это ты потерял рассудок.

— Ты недолго сохранишь свой язык, если будешь так со мной говорить, — прорычал Ричард. — Я король…

— …Англии, — закончил Гуго. — А я француз. Я не стану слепо следовать за тобой и не стану бросать на ветер жизни моих людей. Мы уже дважды пытались взять Иерусалим, и дважды потерпели неудачу.

За столом прошел ропот согласия. Армия вернулась из Бейт-Нубы всего три дня назад. На этот раз их остановили не холод и сырость, а жара. Юсуф отравил или засыпал все колодцы в нескольких милях от Иерусалима. Ричард посылал людей за водой за Рамлу, но половина из них становилась жертвами мусульманских набегов. Те, кто возвращался, не могли принести достаточно воды и для людей, и для лошадей. Ричард предпочел лошадей. Через месяц люди сходили с ума от жажды. Сотни дезертировали. У Джона потрескались губы, и он страдал от пронзительных головных болей и головокружения. Когда начали умирать и лошади, они отступили в Яффу.

— Это правда. Мы не взяли Иерусалим, — признал Ричард. — Но и поражения мы не потерпели. Нам нужно лишь сокрушить врага в чистом поле! Если мы убьем Саладина, его армия рассыплется, и Святая земля сама раздвинет перед нами ноги.

— И как вы собираетесь убить Саладина? — спросил Балиан. — Он знает, что наша армия тает на глазах. Ему достаточно лишь подождать, чтобы одержать победу. С чего бы ему быть таким глупцом, чтобы выходить против нас на битву?

— Потому что наша неудача с Иерусалимом сослужила нам по крайней мере одну службу: она сделала сарацин излишне самоуверенными. Если они увидят легкую добычу, они потянутся за ней. И тогда мы ударим!

— Тогда вы сделаете это без французов, — сказал Гуго.

— Ты бросишь своих братьев по оружию? Ты боишься за свою жизнь, Гуго, или сарацины настолько сломили твой дух, что ты не смеешь поднять на них меч?

Губы Гуго сжались в тонкую линию. Когда он заговорил, его голос был холоден.

— Мои сеньоры и я сражались рядом с тобой при Акре и Арсуфе. Никто не может сомневаться в нашей храбрости. Но мы также мерзли на пути к Иерусалиму зимой и сгорали там от зноя летом. С нас хватит.

— Тогда уходи. Больше славы достанется тем, кто последует за мной.

— Славы? Ха. Если ты будешь упорствовать в этой безумной затее, ты найдешь лишь смерть. — Гуго, хромая, вышел из комнаты, и его костыль громко застучал по каменному полу.

Ричард позволил ему уйти, а затем обвел взглядом стол.

— Если вы тоже боитесь смерти, уходите. Следуйте за Гуго. Что до меня, я не боюсь отдать свою жизнь на службе Богу. — Он сделал паузу, встречаясь взглядом с каждым. — Кто будет сражаться рядом со мной?

Снова воцарилась тишина. Костяшки пальцев Ричарда побелели там, где он сжимал край стола. И когда уже казалось, что никто не ответит, Генрих прокашлялся.

— Воины Королевства присоединятся к тебе, Ричард.

— Но, милорд! — запротестовал Балиан.

— Ты родился и вырос в Святой земле, Балиан, — сказал Генрих. — Неужели ты не будешь за нее сражаться?

— Конечно, но…

Ричард прервал его.

— Благодарю тебя, Генрих. Кто еще?

Великие магистры тамплиеров и госпитальеров неохотно выразили свою поддержку. Посол пизанцев согласился предоставить две тысячи арбалетчиков за определенную плату.

— Тогда решено, — объявил Ричард. — А теперь идите и готовьте своих людей к походу. Завтра мы выступаем в Акру, где соберем наши силы.

Воины потянулись к выходу. Джон остался.

— Говори, Джон, — сказал Ричард, подходя к боковому столу, чтобы налить себе чашу вина.

— Сейчас не время думать о завоеваниях, ваша милость. Люди подавлены. Тысячи уже сели на корабли, чтобы вернуться домой, а теперь мы потеряли еще и французов. Вы должны направить свои мысли к миру.

— Мир — это все, о чем ты вечно говоришь, священник, — проворчал Ричард. — Я начинаю думать, что Ги был прав. Ты и впрямь слишком любишь неверных.

— Я говорю лишь правду, ваша милость. Вы должны заключить мир, прежде чем покинете Святую землю. С каждым неудачным штурмом Иерусалима условия этого мира становятся для нас все хуже.

— Вот почему мне нужна победа, Джон. Бог на нашей стороне. Сарацины не могут меня победить.

— И все же вы проиграли. — Брови Ричарда сошлись при этих словах, но Джон продолжал, не обращая внимания. — Мудрый король должен знать, когда сражаться, а когда отложить меч. Заключите мир, ваша милость.

Ричард сел за стол и сделал большой глоток вина. Он вытер рот тыльной стороной ладони.

— Иди. От этих разговоров о мире меня тошнит. У меня нет терпения к трусам.

Челюсти Джона сжались.

— Я не трус, но снова и снова бросаться в атаку после поражения — это не храбрость. Это безумие.

— Безумие — оскорблять своего короля, Джон. — Голос Ричарда был тихим, и оттого еще более опасным. — Я мог бы обезглавить тебя и за меньшее. — Он позволил угрозе повиснуть в воздухе. — Но нет. Без сомнения, жара помутила твой рассудок. Когда я уеду, ты останешься в Яффе, чтобы прийти в себя.

Джон был бы рад избавиться от Ричарда, но он боялся того, что Львиное Сердце может натворить без его сдерживающего влияния.

— Мое место рядом с вами, ваша милость.

— Твое место там, где я решу. Ты останешься.

***

Меч метнулся к лицу Джона. Он отбил его щитом и замахнулся шестопером, но его противник отпрянул. Джон попытался нанести удар наотмашь, но резкая смена направления шестопера вызвала острую боль в плече.

— Кровь Господня!

Его спарринг-партнер отступил и снял шлем, явив взору вьющиеся рыжие волосы. Рэнд был молодым воином. Люди звали его Быстрые Пальцы, потому что однажды его поймали за шулерство в картах. Он поплатился за это мизинцем левой руки. Рэнд был одним из сотни воинов, которых Ричард оставил для гарнизона цитадели Яффы. Сотни было едва ли достаточно. Джон просил больше, но Ричард отказал.

На лице Рэнда отразилась забота.

— Вы в порядке, отец?

— Ничего. — Джон поднял свой шестопер и поморщился от вернувшейся боли.

— Потренируемся позже, — предложил Рэнд. — Мне нужно заняться своими обязанностями. — Молодой человек поспешил прочь.

— Если боишься за мои старые кости, так и скажи, — проворчал Джон.

Все эти юнцы обращались с ним так, будто он одной ногой в могиле. Джон снял шлем и вытер пот со лба. Тренироваться против молодых было тяжело, но за две недели, прошедшие с отъезда Ричарда в Акру, у него было мало других занятий. Он размял ноющее плечо. Ему нужна была горячая ванна.

Он сменил доспехи в своих покоях в цитадели и пошел в город. Он заплатил три медные монеты сгорбленному старику у входа в баню. Внутри он оставил свою одежду в ячейке и надел тонкую хлопковую тунику для купания. Лучи солнца, освещавшие теплую комнату, были видны в клубящемся пару, наполнявшем воздух. Трое других мужчин сидели в горячей воде. Никто не поднял головы, когда Джон с облегченным вздохом погрузился в ванну.

Он разминал плечо, пока не смог поднять руку без боли, а затем откинулся назад и закрыл глаза. Его мысли потекли своим чередом. Он вспомнил, как впервые оказался в бане. Это было в день его прибытия в Святую землю. Он вошел через женский вход. Они завизжали на него на языке, которого он не понимал, и Джон испугался, что его могут кастрировать. Он подумал о сестре Юсуфа, Зимат, которую он любил, а затем о Рено, человеке, которого он ненавидел больше всех на свете. Их обоих больше не было. Он подумал о Юсуфе. Когда они встретились, Юсуф был тощим, погруженным в книги мальчишкой, который мечтал однажды стать королем. Джон подумал о Ричарде, короле, которому он теперь служил. Эта мысль заставила его нахмуриться.

Крики с улицы вторглись в его мысли, и Джон открыл глаза. Другие мужчины выходили из ванны. Джон последовал за ними в раздевалку. Крики становились все громче. Он быстро оделся и вышел на улицу.

— Что происходит? — спросил он старика у двери. Тот пожал плечами.

По всей улице мужчины и женщины выходили из своих домов.

— Саладин! — крикнул мальчишка, пробегая мимо Джона. — Саладин здесь!

Не успели эти слова сорваться с его губ, как люди бросились обратно в свои дома, чтобы через мгновение появиться снова, неся самое ценное имущество. Джон присоединился к толпе, спешившей под защиту цитадели. Он вошел внутрь и взобрался на стену. Там был Быстрые Пальцы вместе с большей частью гарнизона. Без единого слова молодой солдат указал на восток. Под облаком пыли приближалась армия. Их колонна всадников растянулась до самого горизонта.

Джон прищурился, разглядывая флаг, развевавшийся над армией. На нем был орел Юсуфа. Он быстро окинул взглядом остальную часть колонны.

— Не меньше семи тысяч человек.

Быстрые Пальцы кивнул.

— Нам не выстоять против такого множества. Что нам делать?

— Пошли гонца на север, в Акру. И собери как можно больше людей внутри. Мужчин — на стены. Я поговорю с Саладином.

***

Юсуф въехал в Яффу, а за ним следовали его эмиры и личная гвардия. Он слышал далекие крики боли и ужаса. Это были те, кто слишком долго медлил, чтобы укрыться в цитадели. Он проезжал мимо домов, где одни двери были сорваны с петель, на других — щепки вокруг выбитого замка. Дальше по улице из дома вышел мамлюк с тяжелым мешком на плече. Воин позади него нес охапку шелков.

Город не оказал никакого сопротивления. Большинство жителей бежали в цитадель задолго до прибытия Юсуфа. Они забрали самое ценное, но осталось более чем достаточно, чтобы осчастливить его воинов. Давно они не брали добычи. Его людям нужна была эта победа. Юсуфу она была нужна еще больше. Услышав, что Ричард оставил Яффу почти беззащитной, он нанес удар немедленно. Возможно, падение города наконец убедит Львиное Сердце заключить мир.

Достигнув площади в центре города, Юсуф услышал женские крики, доносившиеся из переулка слева. Он нахмурился. Он приказал своим войскам щадить всех женщин и мусульман при взятии города. Он повернулся к Каракушу.

— Положи этому конец.

— Слушаюсь, малик.

Юсуф въехал в длинную тень, отбрасываемую цитаделью, которая стояла на высоком холме у побережья. С ее главной башни развевался флаг Иерусалимского королевства, рядом с тремя львами Ричарда. Он видел людей, выстроившихся на стенах. По его оценке, их было меньше пятисот, и это, без сомнения, включая жителей города, согнанных туда с палками в руках, чтобы цитадель выглядела лучше защищенной, чем на самом деле. Пятьсот человек или сто — не имело значения. У них было недостаточно воинов, чтобы долго сопротивляться. Да, похоже, они и не собирались. Ворота цитадели открылись, и оттуда под белым флагом выехал воин в кольчуге.

Юсуф остановил коня. Аль-Афдаль подъехал к нему. Его сын усмехнулся.

— Принести тебе голову этого глупца?

— Он едет под флагом перемирия. Я поговорю с ним.

— Ты намерен вести переговоры? — недоверчиво спросил Аль-Афдаль. — Мы должны их перебить, отец. Убить всех, как они убили наших людей в Акре.

Юсуф вздохнул.

— Неужели ты ничему не научился, сын мой? Акра была величайшей ошибкой Ричарда. С тех пор мы терпели поражение за поражением, но жажда мести скрепляла нашу армию, когда ничего другого не оставалось. Резня в Акре — единственная причина, по которой Ричард не взял Иерусалим. Я не совершу той же ошибки. Если мы хотим, чтобы Львиное Сердце ушел, мы должны искать мира, а не мести.

Аль-Афдаль нахмурился.

— Как скажешь, отец.

Франк с белым флагом приближался. Юсуф прищурился. Затем его глаза расширились от узнавания. Он понукнул коня.

— Джон!

— Ас-саляму алейкум, друг, — ответил Джон, когда его конь поравнялся с конем Юсуфа.

— Что ты здесь делаешь?

— Ричард оставил меня. Я приехал договориться о сдаче цитадели.

— Если ты сдашь мне цитадель, я дам твоим людям и жителям Яффы свободный проход в Акру.

Джон огляделся. Утренний воздух все еще время от времени пронзали крики. На краю площади, шатаясь, прошел христианин в окровавленной тунике, а за ним с насмешками следовали четыре мамлюка.

— Я верю твоему слову, Юсуф, но кровь твоих людей взыграла. Боюсь, если люди сейчас покинут цитадель, их перебьют.

Юсуф кивнул.

— Я дам своим людям пять дней на разграбление города и забавы. Это также даст твоим людям время подготовиться к уходу. На пятый день вы уйдете.

Джон кивнул.

— Спасибо, Юсуф.

— Не благодари меня, Джон. Кровь лишь порождает новую кровь. Пришло время для мира.

***

Юсуф смотрел, как далеко в море корабль скользит по горизонту, подгоняемый тем же легким северным ветром, что трепал его волосы. В туманном утреннем небе парили чайки. Был самый низкий отлив, и прибой затих. Его конь тряхнул головой, и звон сбруи громко прозвучал в утренней тишине. Он услышал ржание лошадей среди воинов позади него. Там ждали пятьдесят воинов его личной гвардии, вместе с четырьмя сотнями, которые должны были занять цитадель, когда уйдут франки. Справа от Юсуфа раздалось громкое карканье, и он обернулся, увидев ворона, усевшегося на одну из ветвей мертвого дерева. Черная птица, казалось, смотрела прямо на него. Она каркнула снова.

— Дурной знак, — пробормотал Каракуш.

— Ты во всем видишь дурные знаки.

— В последнее время я обычно оказываюсь прав.

— Это всего лишь птица, — сказал Юсуф, хотя, по правде говоря, ему было не по себе. Вороны следовали за армиями и, казалось, всегда знали, когда назревает битва.

— Флаги спускают. — Аль-Афдаль указал на цитадель.

Три льва Ричарда трепетали на ветру, пока его знамя опускали. Затем последовал флаг Иерусалима — золотой крест, окруженный четырьмя меньшими крестами. Юсуф возвысил голос.

— Готовьтесь к выступлению, воины!

Рог прозвучал поверх его последних слов. — А-ууу! А-ууу!

Каракуш нахмурился.

— Это не из цитадели.

— Там! — Сакр указал на море.

К северу от города появились еще корабли. Их было десять. Юсуф прищурился. Нет, пятнадцать — плоскодонные драккары, каждый набит людьми. Ближайшие неслись к берегу, их весла били по волнам. Над каждым судном развевался флаг: три золотых льва на алом поле. Ричард.

Юсуф повернулся к Сакру.

— Труби сбор. Мы оставим легкую кавалерию в резерве. Аль-Афдаль, ты поведешь мамлюков. Никаких луков — в ближний бой на мечах и копьях. Мы сметем их, прежде чем они достигнут берега.

— Слушаюсь, малик!

Аль-Афдаль ускакал, пока Сакр трубил в рог. Позади Юсуфа лагерь ожил, воины хватали оружие и бежали к своим лошадям. По своему обыкновению, Юсуф приказал своим людям ставить шатры в боевом порядке, чтобы они могли построиться в любой момент. Франкские корабли были еще далеко в море, когда выстроилась линия, мамлюки впереди с копьями наперевес. Четыреста воинов, которые должны были составить гарнизон цитадели, присоединились к ним, а за ними собралась кавалерия бедуинов и туркменов. Аль-Афдаль взмахнул мечом над головой, проезжая вдоль строя мамлюков. Он повернулся и остановился в центре строя. Он что-то крикнул, и воины взревели в ответ: «За ислам! За Саладина!». Четырехтысячный отряд мамлюков рысью двинулся на север, туда, где должны были высадиться франкские корабли.

— За мной, воины! — крикнул Юсуф собравшимся вокруг него войскам. Они поехали за мамлюками в более медленном темпе, и легкая кавалерия последовала за ними. Юсуф насчитал уже двадцать четыре вражеских корабля. Примерно по сто воинов на корабль, это означало около двух с половиной тысяч франков против его более чем семи тысяч. Юсуф поднял кулак и остановил коня на песчаных дюнах с видом на пляж.

Внизу строй мамлюков перешел в галоп и с грохотом несся по песку. Первый драккар приближался к берегу, двигаясь теперь быстрее на волнах, чьи гребни пенились у его бортов. Мамлюки ворвались в воду, копыта их коней вздымали облака брызг. Юсуф снова посмотрел на корабль. Люди, столпившиеся на носу, держали не мечи и не копья. Арбалеты. Юсуф узнал оружие как раз в тот момент, когда они дали залп по атакующим мамлюкам. Эффект был сокрушительным. Десятки лошадей пали, и их всадники были сброшены под волны. Франкские воины хлынули с корабля, ведомые самим Ричардом. Король возвышался над остальными. Он рубил своей двуручной секирой, добивая павших мамлюков, поднимавшихся из моря.

К берегу неслись новые корабли, арбалетчики на носах выпускали залпы болтов. Лошади падали десятками. Животные бились и брыкались в прибое, превращая наступающий строй мамлюков в хаос. С копьями наперевес франкские воины прыгали со своих кораблей в воду, доходившую им до пояса. Их встречали мамлюки, многие из которых теперь были пешими. Поднялся ветер, донося до Юсуфа громкое ржание раненых животных, крики боли и гнева мужчин и звон стали о сталь. Он увидел брызги крови, когда мамлюк перерезал врагу горло.

— Селим! — крикнул Юсуф. — Вводи легкую кавалерию. Пусть остановятся на пляже и стреляют по арбалетчикам в лодках.

Селим ускакал, и Юсуф снова повернулся к битве. Он не мог найти Аль-Афдаля среди этого хаоса. Ричард был хорошо виден, он пробивался в гущу из полудюжины мамлюков. Боевая секира короля сверкнула на солнце, и Юсуф увидел, как полетела чья-то рука. Другому воину почти отрубили голову. Трое мамлюков бежали, а оставшийся получил удар в грудь и исчез под волнами.

— Храбрый ублюдок, — заметил Каракуш.

— Храбрый дурак. Нас вчетверо больше.

Туркменская и бедуинская конница достигла пляжа и начала осыпать мамлюков стрелами. Юсуф увидел, как один из арбалетчиков получил стрелу в живот и рухнул с корабля в воду. Еще несколько были ранены, и остальные укрылись. Град арбалетных болтов поредел, позволив мамлюкам надавить. Вскоре их число взяло свое. Франков оттеснили на глубину — сначала по пояс, а затем по грудь. Лишь Ричард и две дюжины его рыцарей оставались на мелководье. Сотня мамлюков роилась вокруг них.

— За Христа! За Королевство!

Громкий крик донесся слева от Юсуфа. Он обернулся и увидел, что ворота цитадели открылись, и оттуда хлынули двести франкских копейщиков, ударив его воинам во фланг. Они врубились в легкую кавалерию на пляже, стаскивая всадников с коней копьями. Среди людей Юсуфа началась паника. Несколько отступили, а затем побежали и остальные. Как только прекратился дождь стрел легкой кавалерии, франкские арбалетчики снова начали стрелять. В то же время копейщики свернули в море, чтобы ударить мамлюкам в тыл. Франкские воины во главе с Ричардом снова пошли вперед.

— Стоять, воины! — крикнул Юсуф. — Стоять!

— Бесполезно, малик, — настаивал Каракуш. — Они боятся Львиное Сердце.

— Тогда мы должны убить его. Если мы сразим Ричарда, битва будет нашей. — Юсуф обнажил меч и поднял его над головой. — За мной, воины! За ислам!

Он пришпорил коня, съехал с дюн на пляж. Его гвардия следовала за ним по пятам. Они хлынули мимо бегущих бедуинов и туркменов и ворвались в воду, устремившись прямо к Ричарду. На него бросился франкский копейщик, и Юсуф отбил острие копья и рубанул вниз. Франк блокировал удар щитом, но Сакр, подоспевший следом, добил его. Юсуф сбил с ног другого копейщика, а затем полоснул по лицу третьего франка. Его конь замедлился. Волны теперь бились ему в грудь. Ричард был всего в десяти ярдах, когда конь Юсуфа заржал и споткнулся. Юсуф увидел арбалетный болт, торчащий из шеи животного, а затем оно рухнуло.

Юсуфу удалось высвободить ноги из стремян за мгновение до того, как он ушел под воду. Его шлем слетел, и он ударился о песчаное морское дно. Он открыл глаза, но тут же зажмурился; соленая вода обожгла их, и она была слишком мутной и взбаламученной, чтобы что-то разглядеть. Он начал подниматься, когда кто-то ударил его коленом в висок. Он снова упал на колени. Он нанес удар вслепую и почувствовал, как его меч вонзился во что-то. Юсуф поднялся из волн, моргая, чтобы избавиться от воды в глазах. На конце его меча был насажен франк с широко раскрытыми глазами, из уголков рта которого стекала кровь. Волна ударила Юсуфа в грудь. Он отшатнулся, и франк соскользнул с его клинка, чтобы исчезнуть под водой.

Юсуф огляделся, пытаясь найти Ричарда. Вот он. Король отодвинулся ярдов на двадцать. Он рубил мамлюка, в то время как Сакр, незамеченный, подъезжал к нему сзади. Сакр с силой опустил свой меч; Ричард дернулся в последнее мгновение, и клинок скользнул по его коническому шлему. С ревом Львиное Сердце развернулся и вонзил свою секиру в шею коня Сакра. Брызги крови забрызгали короля, когда он выдернул свое оружие. Конь рухнул, и Сакр исчез под волнами. Он вынырнул, уже замахиваясь. Ричард отбил удар своей секирой.

Юсуф побрел к ним по пояс в воде. Слева появился франк и сделал выпад ему в грудь. Юсуф рванулся в сторону, чтобы избежать удара, и рубанул вниз, попав франку по запястью. Тот упал на колени, крича и хватаясь за почти отрубленную руку с мечом. Впереди Сакр и Ричард обменивались ударами. Худощавый и поджарый, Сакр казался ребенком рядом с возвышавшимся над ним королем, но он был быстрее. Он нанес удар Ричарду в бок, и на сюрко короля показалась кровь. Сакр продолжил атаку и ударил короля в левую руку выше локтя. Ричард хрипло вскрикнул от боли, и его защита ослабла. Сакр замахнулся на лицо короля, но Львиное Сердце вскинул секиру, отбив клинок Сакра вверх. Ричард с яростью опустил секиру. Клинок вонзился туда, где шея встречается с плечом. Он прорубил плоть и кость, разрубив его до самого пупа.

Рот Юсуфа раскрылся в крике, но он ничего не слышал. Весь мир оглох, и лишь кровь стучала в ушах. Ричард повернулся к нему, и их взгляды встретились. Юсуф поднял меч. Он шагнул к королю, но кто-то встал между ними. Юсуф в ярости рубанул, но его меч был парирован.

— Юсуф!

Он замахнулся снова, и снова его клинок был отбит.

— Юсуф!

На этот раз крик пробился сквозь туман гнева, окутавший его. Юсуф отступил на шаг.

— Джон?

Его друг был в кольчуге. Джон развел руки в мирном жесте и опустил свой шестопер под воду.

— Отойди! — крикнул ему Юсуф.

— Я не позволю тебе с ним драться.

«А я-то думал, ты мне друг.» Губы Юсуфа скривились в оскале. Он бросился вперед, но шестопер Джона вынырнул из воды, чтобы отбить удар. Джон отступил на шаг и снова опустил оружие.

— Я не его защищаю, Юсуф. Я защищаю тебя.

Юсуф снова замахнулся. На этот раз его меч застрял в пазах шестопера, и два оружия сцепились, сведя противников вплотную. Они боролись, но Джон был сильнее. Юсуфа оттолкнуло назад как раз в тот момент, когда его ударила волна. Он потерял равновесие и ушел под воду. Он нанес удар под водой и почувствовал, как его меч во что-то вонзился. Он вынырнул и увидел, что Джон держится за правую ногу и с трудом пытается встать. Вода вокруг него становилась багровой. Его ударила волна, и Джон упал на колени, так что его подбородок едва виднелся над водой. Он выронил свой шестопер.

— Он убьет тебя, Юсуф, а если ты падешь, твоя армия разбежится. Мира не будет. Ричард возьмет Иерусалим, и война между нашими народами никогда не закончится. Ты не должен с ним драться.

Юсуф нахмурился.

— Я не боюсь умереть.

— Я знаю. Ты самый храбрый человек, которого я когда-либо знал. Именно поэтому ты отступишь, потому что ты не боишься насмешек врага, потому что ты знаешь, что жизни твоих людей важнее славы, важнее даже твоей чести.

Юсуф колебался. Ричард был все еще в пятнадцати ярдах. Один за другим воины брели вперед, чтобы попытаться снискать славу, сразив короля. Ричард отрубил мамлюку руку. Он почти отделил голову воина от тела. Он проломил шлем следующему.

— Это последний шанс Ричарда, Юсуф, — сказал Джон. — Все, что тебе нужно сделать, — это выжить, и ты победишь.

Джон был прав. Ричард был моложе и сильнее, и он сражался с яростью, с которой Юсуф не мог сравниться. Если он столкнется с королем, Юсуф умрет в этих водах. Все, за что он боролся, будет потеряно. Он опустил меч и протянул руку, чтобы поднять Джона на ноги.

Джон схватил его за плечо.

— Я знал, что ты не Ричард.

— Благодаря тебе, друг. — Юсуф отступил на шаг, затем повернулся и двинулся к пляжу. — Отступаем! — крикнул он. — Назад, воины! Назад!

Август 1192 года. Рамла

Ричард отхаркнул сгусток зеленовато-бурой мокроты и сплюнул на пол своего шатра. Он приземлился у самой ноги Джона.

— Мы выступаем! — объявил король, и тут же его одолел приступ кашля, от которого он побагровел. — Я не разбазарю нашу победу при Яффе.

Разбив армию Юсуфа, Ричард разбил свой лагерь у цитадели Яффы. Пять дней спустя сарацины атаковали снова, и хотя у Ричарда было всего пятьдесят четыре рыцаря и несколько сотен воинов, его две тысячи пизанских арбалетчиков решили исход дела. Залп за залпом арбалетные болты кромсали вражескую атаку и обращали сарацин в бегство. Победа вдохновила Ричарда, и вот они снова были в Рамле, на пути к Иерусалиму. Никто, кроме Ричарда, не верил, что они смогут взять Святой Город. То, что они вообще выступили в поход, было данью уважения власти короля над своими людьми. Джон и другие сеньоры весь поход уговаривали его повернуть назад, но тщетно. Теперь, похоже, лагерная лихорадка могла совершить то, чего не смогли их слова. Ричард заболел вскоре после битвы в волнах, и его болезнь с каждым днем усугублялась.

— Но, милорд, — возразил Роберт де Бомон, — вы слишком больны, чтобы сидеть в седле.

— Я в полном порядке, — проворчал Ричард и с трудом поднялся со своего складного стула. Он сделал несколько шагов, а затем тяжело оперся на шатровый шест. Лицо его побледнело.

Его лекарь — костлявый мужчина в монашеской рясе, с облезающим от солнечных ожогов носом — шагнул вперед.

— Прошу вас, ваша милость. Умоляю вас, лягте. Вы должны отдыхать.

— Я отдохну… — Ричард высморкал на пол ярко-желтую слизь. — Я отдохну, когда Иерусалим снова будет в руках христиан.

— Вы выиграли битву при Яффе, ваша милость, а не войну, — предостерег Джон. — Саладин все еще жив. Его армия невредима. Иерусалим — такая же трудная добыча, как и прежде.

— А я все еще Львиное Сердце! Говорю вам, я получу Иерусалим.

— Какой ценой, ваша милость? — вставил епископ Хьюберт Уолтер. — Стоит ли Иерусалим потери Англии? Потери Аквитании? Лоншан пишет, что ваш брат Иоанн объявил вас мертвым и захватил трон. А король Филипп воспользовался вашим отсутствием, чтобы занять земли во Франции. Если мы скоро не вернемся, вам некуда будет возвращаться.

— Тьфу! — Ричард оттолкнулся от шеста. — Тьфу на вас всех! — Он, пошатываясь, вышел из шатра, и его двор последовал за ним. — Коня мне! — крикнул он. — Принесите моего коня! Где мои доспехи?

Два молодых оруженосца переглянулись, а затем посмотрели на де Бомона.

— Чего вы на него уставились? — взревел Ричард. — Я ваш король. Несите доспехи, болваны!

Оруженосцы принесли стеганый жилет короля, его кольчужный хоберк и подшлемник, кольчужные чулки и рукавицы. Пока он одевался, Ричард сверлил взглядом своих советников, словно вызывая их на спор. К тому времени как он натянул свой конический шлем, он уже тяжело дышал.

— Ваша милость… — начал Джон.

Ричард развернулся к нему.

— Мира? Ты хочешь, чтобы я заключил мир, да? Не бывать этому, Джон. Я получу Иерусалим!

Ричард подошел к Пьеру де Прео, державшему поводья его коня. Он втащил себя в седло и на мгновение пошатнулся, прежде чем схватиться за луку, чтобы удержаться.

— Чего вы стоите? — потребовал он ответа. — Сворачивайте лагерь и стройтесь! — Он понукнул коня. — Сворачивайте лагерь, воины! Мы идем на Иерусалим, дать дьявольским сарацинам отведать нашей стали! Свора…

Глаза Ричарда закатились. Он накренился набок и с грохотом рухнул с седла. Лекарь бросился к нему, ощупал его голову и шею. Он приложил щеку ко рту короля.

— Не думаю, что он ранен, но он тяжело болен. Ему нужен покой.

Роберт де Бомон жестом подозвал воинов, стоявших на страже у шатра Ричарда.

— Отнесите короля внутрь.

— Что нам теперь делать? — спросил де Прео, когда Ричарда унесли.

— Заключать мир, — сказал Джон.

— Против воли короля?

Роберт де Бомон кивнул.

— Я лорд-стюард. Раз король болен, командование переходит ко мне, и я говорю, что эта война окончена. Она окончена уже давно.

***

Август 1192 года. Акра

— Пять лет, — сказал Онфруа.

— Два года и восемь месяцев, — ответил Селим.

Они сидели друг против друга за столом в канцелярии дворца в Акре. Джон сидел рядом с Онфруа с пером в руке. Пока Ричард был болен — то впадая в беспамятство, то приходя в себя, — мирные переговоры продвигались быстро. Теперь, после двух недель, они согласовали основные положения договора. Франки сохраняли большую часть того, что удерживали: прибрежные полосы от Яффы до Кесарии и от Акры до Тира, а также Антиохию и Триполи. Аскалон должен был быть сдан Юсуфу при условии, что тот снесет стены и оставит город неукрепленным. Разрешалось свободное передвижение между двумя королевствами. Франки смогут совершать паломничество в Иерусалим. Оставалось лишь определить срок перемирия.

— Два года и восемь месяцев? — Онфруа поднял бровь. — Восемь месяцев?

Джон прошептал ему:

— Мир на такой срок истечет в мае, в начале сезона походов.

Онфруа нахмурился.

— Мы заключаем мир, а ты уже планируешь войну, Селим.

— Мой брат желает лишь мира, — заверил его Селим. — Джон, ты знаешь мой народ. После того как мы почти изгнали франков с наших земель, этот мир покажется им поражением. Но перспектива мести подсластит блюдо. Это поможет им принять договор.

— Два года и восемь месяцев — это недостаточно долго, — сказал Онфруа.

Селим встал и подошел к окну.

— Что ты будешь делать, когда мир будет заключен, Онфруа?

Онфруа смерил его взглядом. Это была тактика, которую Селим применял часто. Вместо того чтобы бодаться из-за проблемы, он менял тему на что-то совершенно иное.

— Я вернусь в Алеппо, — задумчиво произнес Селим. — Возможно, я отойду от общественной жизни. Смогу проводить дни со своей семьей. Или, может, стану святым человеком, как ты, Джон.

Джон рассмеялся.

— Я священник, а не святой. Четыре года, Селим.

— Три года и восемь месяцев.

Онфруа потер подбородок. Он кивнул.

— Хорошо.

Джон начал записывать детали, его перо царапало пергамент, а Селим заглядывал ему через плечо. Наконец, он отложил перо.

— Готово.

— Альхамдулиллях.

— Наши сеньоры еще должны одобрить, — предостерег Онфруа.

— Саладин согласится.

— Как и король Генрих, — сказал Джон. — Ричард…

Имя короля еще висело в воздухе, когда дверь открылась. Вошел Роберт де Бомон. На щеке лорда-стюарда наливался уродливый синяк.

— Ричард очнулся, — объявил он. — Он желает говорить с тобой, священник.

До покоев короля было недалеко. Приближаясь, Джон услышал громкую брань за дверью. Один из стражников у входа кивнул ему.

— Храни вас Господь, отец. — Он распахнул дверь.

Когда Джон шагнул внутрь, он заметил блеск металла, летящего в его сторону, и отпрыгнул в сторону за мгновение до того, как кубок врезался в дверь, которая захлопывалась за ним.

— Что ты наделал, священник? — взревел Ричард. Король опирался на стол в центре комнаты. На нем была лишь тонкая льняная ночная рубаха.

— Лорд-стюард…

— Я не спрашивал тебя о де Бомоне. Что ты наделал?

— Я договорился о мире, ваша милость.

— Мир. — Ричард сплюнул, словно не в силах вынести вкус этого слова. — Я поклялся взять Иерусалим. Ты хочешь сделать из меня клятвопреступника, Джон? Можешь засунуть свой договор себе в задницу. Я на него не соглашусь.

— У вас нет выбора, ваша милость.

— Что ты сказал?

— У вас нет выбора, милорд.

Ричард двинулся на удивление быстро для того, кто только что был прикован к постели. Он обогнул стол, пересек комнату в четыре огромных шага и замахнулся на голову Джона. Джон увернулся от удара и отскользнул в сторону. Ричард тяжело дышал после внезапного усилия. Джон отошел, чтобы стол оказался между ними.

— Гуго Бургундский умер, пока вы были больны, ваша милость. Французские войска ушли во Францию. Многие из ваших людей тоже ушли. Остальные лишь ждут, чтобы совершить паломничество в Иерусалим, прежде чем отбыть.

— Это не имеет значения, — сказал Ричард, переводя дыхание. Он подошел к столу и рухнул на стул. — Король Генрих одолжит мне людей Королевства.

— Их было недостаточно, чтобы защитить Иерусалим. Их недостаточно, чтобы отвоевать его. Вы должны заключить мир.

— Я король, черт тебя побери! — Ричард так сильно ударил кулаком по столу, что стоявший в центре графин с вином подпрыгнул. — Не смей говорить мне, что я должен делать! — Он кашлянул и сплюнул. — Вы ублюдки. Все вы, ублюдки.

— Мы лишь стремились служить вам, ваша милость.

— Предавая меня?

Лоб Джона избороздили морщины. Слова Ричарда были ближе к истине, чем тот думал. Джон всегда был человеком чести, и его долгом было служить Ричарду как можно лучше. Вместо этого он молился о неудаче короля и приложил к этому руку. Но Джон не сожалел. Иоанна была права: честь не спасет жизней и не защитит невинных. Джон поступил правильно, к черту честь.

— Я лишь сделал то, что должны были сделать вы, ваша милость.

Голос Ричарда стал опасно тихим, почти шепотом.

— Ты думаешь, что знаешь мой долг лучше меня, священник?

— Я знаю.

Ричард встал, опрокинув стул, и Джон напрягся, готовый драться, если понадобится.

— Я обещал тебе графство, если ты заключишь мир на моих условиях, Джон. Ты не справился. Я прикажу заковать тебя в цепи на обратном пути в Англию.

— Я не вернусь в Англию, ваша милость.

— Ты пойдешь туда, куда я скажу! Ты мой человек.

— Я человек Божий. — Джон встретил голубые глаза Ричарда. — И благодарю за это Бога. Вы великий воин, но вы поставили свой меч на службу лишь себе, а не Богу. Я не буду служить вам ни мгновения дольше. Даже если бы от этого зависела моя жизнь, ваша милость.

— Я снесу тебе голову, — прорычал Ричард.

— Тогда у вас не будет мира.

Ричард вцепился в край стола. Его лицо побагровело от ярости.

— Уходи, тогда. Уходи! Уходи, пока я сам тебя не убил!

— Ваша милость. — Джон поклонился. — Доброго вам пути.

***

Сентябрь 1192 года. Рамла

Дождь барабанил по крыше шатра. Люди внутри сидели, неудобно прижавшись друг к другу; франки по одну сторону стола, на котором лежал договор, сарацины — по другую. Джон наблюдал, как тень от шатра медленно сжималась, почти исчезая, пока договор зачитывали полностью, сначала на французском, затем на латыни и, наконец, на арабском. Он стиснул зубы, слушая монотонный голос Имада ад-Дина. Нога, которую Джон повредил при Арсуфе, ныла, и кровь начала просачиваться сквозь повязки, пачкая его тунику.

Секретарь Юсуфа наконец закончил чтение, и Генрих Шампанский шагнул вперед. Как король Иерусалима, он должен был первым принести клятву. Другие франкские сеньоры дадут свою клятву ему.

— Я, Генрих, граф Шампанский и сеньор Иерусалима, правитель Королевства, в присутствии Балиана д’Ибелина, Онфруа де Торона и многих других достопочтенных мужей, как христиан, так и мусульман, клянусь, что буду соблюдать условия сего договора…

После того как Джон покинул Ричарда, король бушевал целый день, но в конце концов согласился соблюдать условия договора. У него не было особого выбора. Его отчаянно ждали в Англии, и хотя он все еще жаждал сражаться, у него не было армии.

Генрих подходил к концу своей клятвы.

— …И если кто-либо из моих сеньоров не будет соблюдать изложенных в нем условий, то да будут их земли конфискованы. И если я или мои преемники не будем соблюдать сей договор, то да будет наше слово считаться ничем, и да будем мы лишены нашей власти. Во всем этом я клянусь в сей третий день сентября, в тысяча сто девяносто второй год от Рождества Христова.

Иосия, архиепископ Тирский, которого Генрих назначил своим канцлером, шагнул вперед с королевской печатью. Она была двусторонней: на одной стороне изображен король, восседающий на троне; на другой — башня Давида, Храм Гроба Господня и Купол Скалы. Заранее было подготовлено две печати, по одной для каждой копии договора. Иосия прикрепил их к договорам лентами, которые были вплавлены в воск.

Следующим свою клятву дал Балиан, за ним последовали Онфруа де Торон и Реджинальд Сидонский. Великие магистры госпитальеров и тамплиеров поклялись соблюдать договор. Затем настала очередь английских сеньоров: Роберта де Бомона, епископа Хьюберта Уолтера, Пьера де Прео, де Феррьера и Джона.

— А что насчет Ричарда? — спросил Селим после того, как Джон дал свою клятву.

— Король признает условия мира, — ответил де Бомон, — но он не даст своей клятвы и не совершит паломничества в Иерусалим. Он велел мне передать это обещание: как только мир закончится, он вернется, чтобы взять Иерусалим.

Селим нахмурился.

— Это слова войны, а не мира.

— Важны поступки короля, а не его слова, — заверил его Балиан. — Более половины его людей уже уехали домой. Сам Ричард сядет на корабль не пройдет и месяца.

— Если Ричард не поклянется, то и Саладин не станет. Его люди и я принесем клятву от его имени.

Балиан посмотрел на Генриха. Король кивнул.

— Хорошо. Продолжайте.

Селим прокашлялся.

— Клянусь Аллахом, что буду хранить мир и соблюдать условия сего договора. — Пока он говорил, Имад ад-Дин выводил подпись Селима на двух копиях договора. Следующим поклялся Аль-Афдаль, затем Аз-Захир и Эль Маштуб. Имад ад-Дин записал их имена. Последним свою клятву дал Каракуш, после чего наступила неловкая тишина, в которой слышался лишь скрип пера Имада ад-Дина по пергаменту. Секретарь закончил и отложил перо.

Не было ни улыбок, ни радостных восклицаний. Сарацины, без сомнения, думали о том, как близки они были к тому, чтобы изгнать франков со своих земель раз и навсегда. Христиане просто выглядели уставшими.

— Свершилось, — наконец объявил Селим. — В знак дружбы Саладин желает пригласить вас на пир в свой шатер.

— Мы будем польщены, — ответил Генрих.

Селим повел их вглубь сарацинского лагеря, к шатру, достаточно большому, чтобы вместить более ста человек. По его центру тянулся длинный низкий стол, с одной стороны стояли бокалы с вином, с другой — стаканы с водой. Франки заняли свои места, с Генрихом в центре, за ними последовали сарацины. Джон нашел место у края стола. Место напротив Генриха было оставлено для Саладина. Селим поднял свой бокал.

— Мой брат не желает, чтобы мы его ждали. Ешьте, пейте!

Джон отпил глоток вина. Кто-то коснулся его плеча, и Аз-Захир наклонился, чтобы прошептать ему на ухо.

— Мой отец желает тебя видеть. Пойдем.

Джон последовал за ним к гораздо меньшему шатру, и Аз-Захир откинул полог. Джон, хромая, вошел внутрь и увидел Юсуфа, сидевшего со скрещенными ногами на устланном коврами полу. Он выглядел измученным. Под глазами залегли темные круги, скулы резко выступали на лице. Уголки его рта были опущены, что придавало ему меланхоличное выражение. Его одежды висели, как на пугале. Он указал на подушку напротив себя.

— Садись, друг. — Джон осторожно опустился. — Твоя рана болит. Мне жаль, Джон.

— Не стоит. Я стар, Юсуф. Если не рана, то спина или плечо.

Юсуф кивнул.

— Я почти не ем, так меня мучает живот. Возможно, мир излечит мои недуги. Я не видел Дамаска много лет, ни Шамсы… — Его голос затих, а взгляд устремился вдаль, словно он смотрел на далекие горы. — Я не знаю, что буду делать теперь, когда наступил мир. Я всю жизнь сражался с франками. Я сплотил свое царство надеждой победить их. На что нам надеяться теперь? Что скрепит мой народ?

— Ты.

— Но надолго ли? После того как я взял Иерусалим, я мечтал о мире, о процветающем царстве, которое я построю. Теперь, когда мир наступил, я боюсь, что недолго буду им наслаждаться. Я слаб, Джон. Огонь в моем животе горит не переставая; он пожирает меня изнутри. Это Аллах, наказывающий меня за мои преступления. Я совершил ужасные вещи.

— Ты король. Ты делал то, что должен был.

Юсуф покачал головой.

— Когда-то я так верил. Теперь я не так уверен. Я приказал убить Турана. И Азимат тоже, и Аль-Салиха… моего собственного сына, Джон. — Юсуф глубоко вздохнул. — Я никому в этом не признавался. Я чудовище.

— Я убил своего брата, Юсуф. Если ты чудовище, то и я тоже.

— Это было другое.

— У нас обоих руки в крови, но не наше прошлое определяет нас. Ты укротил Львиное Сердце. Ты принес мир в Святую землю. Ты открыл Иерусалим и для франков, и для мусульман. Вот как тебя будут судить.

— Иншаллах, — пробормотал Юсуф. — Но я позвал тебя не для того, чтобы говорить об этом. Я хотел поблагодарить тебя.

— Благодарить меня?

— За то, что снова спас мне жизнь, помимо прочего. Ты был прав, Джон. Ты всегда был прав. Годами я не думал ни о чем, кроме как о победе над франками. Я думал, победа сделает меня великим, но она лишь сделала меня жестоким. Мои войны разорили страну. Поля остались незасеянными. Мои подданные сломлены и растеряны. Богатые доведены до голода, а бедные — до нищеты. Я сражался во имя Аллаха, но я не делал его работу. Моему народу не нужна победа; ему нужен мир.

— Я лишь напомнил тебе то, чему ты когда-то меня учил.

— Ты был бы мне нужен рядом все эти годы, Джон. Мне тебя не хватало.

— И мне тебя. Хотя я служил другим королям, я всегда был твоим другом.

— Я знаю. Что ты будешь делать теперь, когда война окончена? Вернешься домой, в Англию?

— Мне там нечего делать. Мой дом здесь. Я присоединился к походу Ричарда лишь для того, чтобы вернуться. Я хочу вернуться в Дамаск, если ты позволишь.

Юсуф улыбнулся.

— Конечно. Мой двор открыт для тебя.

— Спасибо, но с меня хватит королей и дворов, друг мой.

— Как и с меня. — Улыбка Юсуфа угасла, и лицо его снова приняло скорбное выражение. — Если ты не примешь должность, прими хотя бы мои монеты, чтобы устроить свою жизнь безбедно.

— Тебе не нужно…

— Я настаиваю.

Джон приложил руку к сердцу и поклонился в пояс.

— Шукран Аллах.

Юсуф кивнул.

— У меня много подданных, но мало друзей, Джон. Ты будешь навещать меня время от времени?

— Конечно.

— Хорошо. — Юсуф встал и протянул руку, чтобы помочь Джону подняться. — А теперь пойдем. Нас заждались на пиру, а нам с тобой есть что отпраздновать. Помнишь, как ты впервые заговорил со мной о мире между нашими народами? — Джон кивнул. — Я назвал тебя мечтателем. — Юсуф тихо рассмеялся. — Теперь твоя мечта сбылась.

— Наша мечта, друг.

— Да, наша мечта. — Юсуф обнял Джона за плечи, и они, хромая, вместе вышли из шатра.

***

После заключения мира франкские крестоносцы совершили паломничество в Иерусалим, а затем вернулись домой. Ричард отказался посетить Святой Город, поклявшись ступить в него лишь как завоеватель. Ему это так и не удалось. В октябре он сел на корабль и больше не возвращался. Я не знаю, что с ним стало, хотя слышал, будто во время своего путешествия в Англию он попал в плен в Австрии к тому самому Леопольду, на чей флаг он когда-то помочился.

Саладин поселился в Дамаске со своей женой Шамсой и посвятил себя добрым делам и наверстыванию молитв и дней поста, которые он пропустил за долгие годы войны. Аллах не дал ему долго наслаждаться миром, который он создал. Огонь в его животе разгорался все сильнее и сильнее, пока не пожрал его изнутри. Он умер в двадцать девятый день месяца мухаррам в пятьсот восемьдесят девятом году хиджры — четвертого мая тысяча сто девяносто третьего года. Я был рядом с ним до самого конца, вместе с Шамсой, Имадом ад-Дином, Ибн Джумэем, Каракушем, Эль Маштубом и его сыном Аль-Афдалем. Шамса также позвала из города Фариду, первую любовь Саладина. Она стала старой, морщинистой женщиной, но ее волосы все еще были огненно-рыжими. Она обнимала Шамсу, пока жена султана рыдала.

Весь Дамаск был в слезах. Люди облачились в черную мешковину. Когда тело Саладина проносили по городу, их стенания были так громки, что, говорят, их было слышно в Иерусалиме. Не знаю, правда ли это, но я знаю, что ни один человек не заслуживал слез своего народа больше. Саладин был праведным человеком, могучим воином, великим правителем. Он объединил свой народ. Он укротил Львиное Сердце. Он отвоевал Иерусалим и открыл его и для франков, и для сарацин, и для иудеев. Перед смертью он принес мир на землю войны. Я всего лишь бедный человек. Я не могу построить церковь или основать школу в честь Саладина. Эта хроника — моя дань самому верному другу, которого я когда-либо знал.

И здесь я должен отложить перо. Эта хроника отняла у меня последние десять лет жизни. Я стар, мои руки скрючены, и писать уже не так легко, как когда-то. Скоро я последую за Саладином. Он, без сомнения, в Раю. Возможно, я увижу его там, если Бог меня впустит. Я не жил святой жизнью. Я вырос в Англии и пришел на эти земли с кровью на руках. Здесь я познал любовь, боль и смерть. Меня называли многими именами и титулами: Иэн из Тейтвика, Джон Сакс, каноник, архидиакон, аббат, священник и, наконец, Джон Дамаскин — Яхья ад-Димашки. Я не раз насмехался над обетами, которые дал как священник. Но если жизнь моя и не была святой, если поступки мои не всегда были благородны, я всегда делал то, что считал лучшим для блага Королевства и его народа. Молюсь, чтобы этого было достаточно.

Хроника Яхьи ад-Димашки