Темно-свинцовую тучу, наползавшую на небо, прорезала ослепительная вспышка, вслед за которой раскатистой рындой заухал гром. Над верхушками деревьев пронесся сильный ветер. В начале августа сорок третьего была непогода, океан гнал жестокую грозу на отроги седого Сихотэ-Алиня.

Двое двигались по левому берегу речки Алчан. Берег был скалистый, для передвижения неудобный, но все лучше правого, где пространство меж здоровенных сосен и кедров сплошняком завалил бурелом, оплетенный диким виноградом, а редкие участки, свободные от поваленных стволов, обильно поросли непроходимыми зарослями черемухи и корявым ельником.

— Так, где же труп? Далеко ли еще? — спросил один из путников — тот, что был молодым, одетый в военную форму, судя по петличкам старший лейтенант. — Ты, дедко, говорил, мол, до урочища еще километр. Сдается мне, мы этот километр прошли.

Попутчик не был ему родным дедом, но к старому лесничему Афанасию местные иначе как «дед» не обращались.

— Какой у тебя глазомер, Миха! Верно говоришь: километр прошли, — изумился Афанасий, ставя ударение в слове «километр» на букве «о», как завелось в здешних деревнях. — Я, получается, обсчитался, а твой глаз — как ватерпас. И чего ты с таким глазомером в чекисты подался? В лесники тебе надо. Ступай ко мне в помощники. Меня, слышь, скоро в землю зароют, работа твоя будет.

Михаил Тимофеев негромко посмеивался. Ориентировался он и впрямь не хуже любого таежника. Во-первых, потому, что родился Тимофеев не так уж далеко от этих мест, в селе Камень-Рыболов на восточном берегу озера Ханка. Во-вторых, сказывалась отличная школа. Когда Тимофеева, восемнадцатилетнего паренька, в феврале 1942 года призвали по мобилизации в Красную Армию, то направили на учебу в военно-топографическое училище. После окончания краткосрочного курса в сентябре того же года в звании младшего лейтенанта Тимофеев был назначен топографом второго разряда в один из топографических отрядов Забайкальского фронта. За отличную службу, выдающиеся способности и наблюдательность в марте 1943 года повышен в должности и переведен в триангуляторы.

На этом быстрое продвижение по службе не остановилось. Уже в июле Тимофеев помог пограничникам захватить японского лазутчика, проявив мужество, за что получил внеочередное повышение в звании и обратил на себя внимание контрразведки. Без долгих размышлений чекисты приняли перспективного молодого топографа в ряды только-только формирующегося СМЕРШа и предложили на выбор место прохождения службы — Дальневосточный фронт или Забайкальский. Михаил выбрал отчий дом, мотивировав тем, что здесь будет полезнее, поскольку с мальчишества изучил уссурийскую тайгу. «А страну посмотреть и после войны успею!» — с энтузиазмом пояснил старший лейтенант.

Так Михаил Евдокимович Тимофеев попал в отдел контрразведки СМЕРШ Первой Краснознаменной армии Дальневосточного фронта, под начало знаменитого полковника В. П. Шпагина, кавалера ордена Красного Знамени.

— Рано тебе, дедко, в землю, — шутливо возразил Тимофеев. — Представь: сунутся сюда самураи, кто-то должен будет их завести в тайгу, как Иван Сусанин. Как раз для тебя задача. Меня-то в дебри завел.

— Я те покажу Сусанина! — пригрозил Афанасий, расплывшись в улыбке. — Скоро дойдем. Слышишь гудеж? Тот самый ручей гудит.

И впрямь идти пришлось недолго. Завернув за скалу, путники попали в урочище, образованное древним обвалом и напоминавшее по форме расколотую чашу. На дне чаши клокотал и пенился, просясь в Алчан, родник.

Тело Тимофеев заметил сразу.

Точнее, не тело, а отдельные его части, белевшие из-под воды. Издали не понять, руки это или ноги. Течение прибило их к камням, где родник терял напористость и успокаивался.

Поскальзываясь на устилавших землю лапах пихтача, Михаил заспешил к останкам. Походившие на обломки мраморной статуи куски вызывали страх, отвращение и тревогу. К горлу подкатила тошнота. За время войны парень не раз видел смерть, но такие трупы, растерзанные диким зверем, Тимофееву прежде не попадались.

В ручье лежала жертва тигра-людоеда. Не требовалось осматривать раны, чтобы понять очевидное. Амурский красавец — опасный убийца и вместе с тем смышленый зверь, обычно он кладет разодранную добычу в холодную проточную воду, чтобы мясо дольше сохраняло свежесть и сочность. Волки поступают иначе: они несъеденные туши закапывают про запас, потому что любят мясо с душком.

— Давно здесь людоедов не было, — обронил дед Афанасий. — Собакоеды были, но чтоб на человека напасть… нет, такой беды не случалось лет десять, ежели не больше.

Улыбка давно сошла с его лица, которое вновь помрачнело. Борясь с чувством гадливости, Тимофеев под причитания старика сложил фрагменты тела в заранее заготовленный мешок.

— Теперь даже имени человека не узнать, — сокрушался лесник.

Михаил пожалел его и уверенным тоном солгал:

— Узнают. Отправлю патологоанатому в Хабаровск. Там у них такая лаборатория, они все узнать могут! Наука, дедко, передовая наука… Похороним как положено, родных известим.

— Дай-то бог.

Старик, казалось, поверил. Тимофеев не хотел печалить его еще больше. Зачем дедушке знать горькую правду о том, что по этим останкам не узнать ни имени, ни фамилии? Погибший, очевидно, нестарый мужчина среднего роста, что несложно понять по уцелевшим предплечьям.

Конечно, у женщин и девушек тоже встречаются крепкие предплечья, кисти и пальцы грубой формы, у многих ногти не знали маникюра. Откуда, спрашивается, маникюр в лесничестве или колхозе? Вдобавок с началом войны девчонок с огрубевшими, мужскими руками стало в несколько раз больше. Да ведь у женщин не растут столь обильно волосы на руках, а погибший был изрядно волосат. Так что труп наверняка принадлежит мужчине.

Скорее всего, не китайцу, не корейцу и не японцу. Белая кожа и пропорции выдавали в жертве русского. Хотя кто ж его поймет! В анатомии Тимофеев не разбирался, он всего лишь топограф, его дело — карты. В лаборатории скажут точнее, но личность не установят, таких высот наука еще не достигла.

Если б где-то рядом валялись личные вещи несчастного, что-то из одежды, тогда имелся бы шанс опознать. Увы, нет, нападение произошло не здесь, тигр расправился с человеком в другом месте, там же часть сожрал, а сюда принес остатки пиршества. И все-таки, все-таки…

— Как зверю удалось раздеть человека?

Одежда… Ее полное отсутствие почему-то встревожило Тимофеева. Служба в контрразведке не только повысила присущую Михаилу внимательность к мелочам, но и приучила подмечать противоречия. Совсем как сейчас, когда к фрагментам трупа должны были пристать и сохраниться какие-то обрывки, лохмотья, тряпки. Должны, и тем не менее не сохранились. Создавалось впечатление, будто животное атаковало обнаженного человека.

— Мужичок купался, поди, когда на него тигр набросился, — предположил Афанасий.

Логичное и простое объяснение вроде бы. Странно то, что погибший пошел купаться далеко в лес. Или тигр настиг человека вблизи от жилья, а затем протащил добрых три километра в чащу? Выходит несостыковка. Впрочем, Тимофеев удовлетворенно отметил, что старый лесник тоже опознал жертву как мужчину: «Стало быть, наши выводы сходятся».

В мирное время удалось бы выпросить у пограничников собаку, чтобы она отыскала вещи погибшего. Раз мужчина купался, значит, его одежда не повреждена тигром, она где-то аккуратно сложена на берегу Алчана. Находка повысила бы шансы на опознание. К сожалению, сейчас каждая ученая собака на счету, каждая занята важным делом. Раньше в пограничные войска присылала четвероногих помощников Туринская школа собаководства, теперь она работает исключительно на фронт, на полыхающую дугу, распростершуюся на пространстве от Орла до Курска. Там специально обученные собаки доставляют почту, спасают раненых, подрывают ценой собственной жизни вражеских «тигров». Нет, не таких, как полосатые кошки в уссурийской тайге, а других, одетых в стальную броню и несравнимо более смертоносных. Собак катастрофически не хватает, армия обращается за помощью к охотникам, которым скрепя сердце приходится расставаться с верными друзьями.

Несомненно, опознание погибшего — важная задача, и, вероятно, на пару часов поисков удалось бы выпросить Шарика или Тузика, если бы старший лейтенант сумел убедить в том, что результат будет достигнут. Здесь-то и коренилась главная проблема: успех поисков самому Тимофееву представлялся, откровенно говоря, иллюзорным.

«Не найдут собаки вещей, поскольку не выйти на след по слабому трупному запаху от останков, невесть сколько времени пролежавших в проточной воде, — удрученно признался сам себе Михаил. — Нет, никто мне собаку не даст на заведомо пустую трату времени».

Оставалось надеяться, что командование Первой армии или милиция сообщит о недавнем исчезновении мужчины — солдата или гражданского, подходящего под известные приметы, и тогда изуродованный хищником мертвец обретет имя и лицо.

— Пошли, дедко, пока нас грозой не накрыло.

— Не сахарные, чай, не растаем, — вздохнул лесник, но больше прекословить не стал и спешно последовал за Тимофеевым. Оба понимали, что гроза обещала выдаться сильной, такая запросто превратит речку-невеличку в бушующего монстра, выходящего из берегов и перемалывающего в щепки старый бурелом.

На станции Алчан они попрощались. Старший лейтенант из будки стрелочника связался с Бикином и сообщил, что без остановок поедет с кошмарной ношей в Хабаровск, велев оповестить городской морг. В ожидании поезда Тимофеев наскоро заполнил захваченный в дорогу акт о нахождении тела. Когда состав прибыл, с неба лило как из ведра. На Приморье обрушилась страшная непогода.

На перроне в Лесозаводске было пыльно, душно и скучно. Не вносил оживления даже состав, в котором галдели солдаты и моряки. Он с минуты на минуту должен был отбыть в Хабаровск. Петраков, прошедший Сталинградскую битву, в Приморье томился от безделья. Сихотэ-Алинь встретил приунывшего бойца идиллическими тишиной и спокойствием: здесь не ревели танки, не грохотала артиллерия. Солдатики в гарнизонах маялись. Серьезная работа была лишь у пограничников, им-то самураи высыпаться не позволяли своими гадкими провокациями. Особисты казались сверх меры занятыми, но их суета сержанта разочаровывала.

Капитан Назаров терпеливо внушал подчиненному при каждой оказии, что служба в СМЕРШе тоже полна боевой романтики, и стращал историями про японских шпионов. Если верить капитану — а сержант Валентин Петраков его словам доверял с оглядкой, — то по железным дорогам Союза постоянно катились эшелоны с японцами. «С Японией у нас пакт о нейтралитете, — пояснял тонкости международной политики Назаров. — Поэтому, хотя она и союзник Германии и воюет против наших союзников, мы обязаны свободно пропускать японских дипкурьеров через свою территорию».

Как следовало из дальнейших пояснений капитана, расписание движения дипкурьеров построено с таким хитрым расчетом, что вся Транссибирская магистраль находится под непрерывным наблюдением японцев: каждую неделю пара курьеров либо едет восвояси из Куйбышева, «запасной» советской столицы, либо держит обратный путь — из Токио в Куйбышев. Кроме курьеров, вдоль трассы регулярно перемещаются прочие чиновники из дипучреждений, другие японские граждане. Им достаточно просто смотреть в окошко, чтобы осуществлять сбор разведывательных сведений, записывая увиденное в блокнотики, а затем по прибытии домой составлять отчеты о строительстве военных объектов, перевозке солдат и техники, состоянии старых и появлении новых укреплений и о многом другом, что небесполезно знать на случай вторжения. На тот самый случай, в ожидании которого у советско-маньчжурской границы размещалась Квантунская армия Японии численностью миллион человек.

Некоторые проезжающие транзитом японцы заходят дальше обычного наблюдения и всеми правдами и неправдами пытаются вступить в контакт с пассажирами поезда либо даже с ожидающими на железнодорожных станциях и случайными встречными при пересадках. При этом незваные гости из Страны восходящего солнца не боялись завязывать диалоги с командирами Красной Армии, сотрудниками НКВД, железнодорожной администрацией и уж тем более с гражданскими лицами. Охотнее всего японцы вступали в общение с русскими, которые далеко не всегда умеют различать азиатские народы, отчего слепо верят иностранцу, заявляющему, будто он из Казахстана или Киргизии. Предлоги завязать беседу бывали различными: попросить об услуге, например прикурить, или осведомиться, не пропустил ли вопрошающий свою станцию.

Особо смелые предлагали обмен или продажу всяческой мелочи: махорки, зажигалок, предметов одежды, наручных часов, перочинных ножиков. Женские платки являлись самым желанным предметом сделок, потому что большинству мужчин не хотелось возвращаться к женам и матерям с пустыми руками, а платок — лучший подарок женщине. Обнаружив болтуна, японец с радостью вел его в купе, где подпаивал добрым винцом, отчего у собеседника язык развязывался еще больше.

Временами встречи японцев с нашими гражданами на перроне вовсе не случайны, а маскируют передачу данных резидентам почти у всех на виду.

Восточный сосед пользовался своей неприкасаемостью и играл в опасные игры. Наши спецслужбы вели ответную игру. Петраков отказывался понимать, почему нельзя вышвырнуть самураев из Советской страны пинком под зад, но смирился с положением вещей, рассудив, что «Сталину виднее».

Одно время в серые будни привносили немного разнообразия обыски тех вагонов, в которых ехали японские дипломаты. Дело в том, что японца отличала феноменальная «забывчивость». Почти каждый второй оставлял после себя в купе какие-то вещи: листовки, книги, газеты, журналы, непременно на русском языке. Разумеется, то были агитматериалы. Читать их не позволялось, требовалось собирать и сдавать куда положено. Перечисленная пропаганда в несметных количествах изготавливалась русскими белоэмигрантами в разных городах Европы, Азии и Америки, главным образом на территории бывшего Дунбэя, то есть китайского Северо-Востока, ныне подконтрольного японцам и получившего статус «независимого» государства Маньчжоу-Го.

Вот и сегодняшний обыск тоже принес кое-что. Состав шел из Владивостока, где с поезда сошли два курьера, чтобы по морю добраться до Хоккайдо. По идее, купе японцев требовалось обыскать сразу, как они покинули вагон, но заморские гости обманули контрразведку, причем до неожиданности примитивным способом. Они обменялись купе с соседями. Обман раскрылся с запозданием, когда поезд подходил к Лесозаводску, поэтому здешним чекистам позвонили из Владивостока и поручили провести вторичный обыск.

— Есть «улов»! — весело откликнулся сержант Рябцев, выбежавший из вагона, размахивая над головой трофейной брошюркой.

— Где нашел? — заинтересовался Петраков.

— Спрятали в чужом купе под обшивкой.

Лесозаводск представлял особый интерес для самураев. Здесь японские дипломаты, сходя с поезда, частенько заводили беседы с военными и гражданскими. Здесь чаще всего случались нарушения государственной границы агентами, прибывающими со стороны Китая. Поэтому Петраков любил, когда его отправляли из Бикина выполнять какую-нибудь работу в Лесозаводск, где порой ощущалась реальная борьба со шпионажем. На сей раз удалось отыскать пропагандистскую брошюру, припрятанную японским курьером подальше от глаз чекистов и с расчетом, чтобы она попала в руки случайному пассажиру.

— Одна?

— Одна.

— Тьфу ты! — расстроился Петраков. — Тоже мне, «улов»!

Валентин был неместным, он родился в 1922 году в Краматорске, на Донбассе. О карьере в Вооруженных Силах паренек никогда не помышлял, после школы он работал на одной из больших строек пятилетки, воспетых газетами, — на сооружении Краматорского завода тяжелого машиностроения. Юноша раздумывал, куда податься: пойти ли в строители или же остаться рабочим на заводе. В какой-то момент перспектива прикрепиться к заводу показалась заманчивой. Петраков уже мысленно видел себя много лет спустя стареющим, седобородым мастером цеха, горделиво рассказывающим недавно устроившемуся на предприятие молодняку: «А ведь я наш завод строил вот этими самыми руками, я здесь каждую гайку знаю».

Война изменила все, с августа 1941 года Петраков в армии. Попав в мотострелковый дивизион особого назначения, участвовал в охране Москвы от диверсантов, в том числе во время исторического парада на Красной площади в годовщину Октября. Тогда-то Валентин поставил перед собой новую цель — непременно дойти до Берлина, и поначалу судьба вела его в намеченном направлении, когда осенью 1942-го бросила на Волгу.

Затем жизнь сделала крутой поворот. Едва в войне наметился великий перелом и РККА погнала врага на Запад, как лично Валентину — почему-то именно ему, а не кому-то другому — мечту о Берлине пришлось забыть. Летом 1943-го Петраков неведомо как, по прихоти начальства и уж точно без особого рвения, попал в роту охраны войск СМЕРШ Отдельной Приморской армии.

Петракова с сержантом Виктором Рябцевым сближало только одно: Рябцев тоже был неместным, родился в селе Гавриловка в Казахстане. Во всем остальном они расходились. Виктор был почти на три года старше Валентина, до армии работал в родном селе трактористом. После призыва в 1938-м Рябцев проходил срочную службу в 12-й отдельной стрелковой бригаде, а с началом Отечественной получил направление в снайперскую школу в Хабаровске, которую окончил в начале 1942 года, да так здесь, на Дальнем Востоке, и задержался. Виктор считал службу в СМЕРШе интересной и важной, поэтому на судьбу не роптал, о подвигах не грезил. Каким образом эти двое находили общий язык при всех своих различиях, оставалось для окружающих загадкой.

— Тебе этого мало? — поразился Виктор, светившийся от восторга. Неутомимому оптимисту не требовалось многого для радости. — За неделю три таких книги нашли, эта четвертая. Указание двадцать девять определяет такое распространение антисоветской литературы как злостное. Значит, нам надо составить официальный акт через администрацию дороги и вызвать представителей железнодорожной милиции. Или привлечь в понятые пассажиров.

Рябцев говорил про указание НКВД за номером 29 от 19 января 1943 года, предписывавшее производить тщательный осмотр вагонов, в которых следуют японцы, чтобы своевременно находить распространяемые недружественной стороной материалы и другие подозрительные вещи, оставляемые в купе якобы нечаянно.

На самом деле Валентин мечтал хоть разок при обыске вагонов отыскать не умышленно оставленный «мусор», а по-настоящему случайно оброненную схему трассы. Такой аппетитный трофей определенно улучшил бы настроение жаждущего больших дел и свершений сержанта. Схема трассы — новое изобретение Второго отдела. Она представляет собой полоску шириной сантиметра четыре и длиной примерно метр с хвостом, на которой в типографии наносятся условные обозначения для известных японцам объектов по ходу следования: депо, разъезды, станции, сигнальные посты, крупные и мелкие мосты, водокачки, колодцы. Вместо того чтобы записывать путевые наблюдения в блокнот, дипломат наносит собираемую информацию непосредственно на схему, точно обозначая координаты относительно разметки. В каком месте замечено передвижение воинских частей? Где базируются казармы, аэродромы, другие стратегические или оборонные объекты? Близ каких поселений построены нефтехранилища и угольные базы? Имеются ли в окрестностях складские помещения для хранения провианта или стройматериалов? Все эти данные запросто умещаются на полоске бумаги, которую легко свернуть в рулончик, удобный для перевозки и передачи во Второй отдел.

Разведка сопоставляет несколько схем от разных людей за некоторый период, по результатам анализа приходит к выводам о том, чем живет северный сосед, какими силами он обладает и насколько уязвима советская граница. Иногда сличение схем трассы поднимает новые вопросы, уточнение которых возлагается на других дипкурьеров или даже лазутчиков.

Но японец не терял заветных рулончиков, его «рассеянность» была избирательна.

Внимание Петракова переключилось на оклик прапорщика, остановившего высокого чернявенького красавчика в звании рядового, который попытался залезть в вагон к шумным солдатам. Сержант заинтересовался, быстрым шагом приблизился к прапорщику и осведомился, что за сыр-бор разгорелся на перроне.

Выяснилось, что красавчик-новобранец по нерасторопности отстал от своего полка и теперь пытался догнать товарищей, видимо уже доехавших в часть в Хабаровске. Чтобы чем-то себя занять, Петраков с важным видом проверил документы рядового, выданные на имя Зайцева, и попутно задал формальные вопросы: кто, откуда, зачем. Зайцев отвечал прямо, без колебаний. На его широком лице отражались переживаемые парнем чувства. На родине Петракова такого парня прозвали бы «простыней».

Рябцев присоединился к сержанту и теперь заглядывал через его плечо. Единственная вещь, угнетавшая вечного оптимиста в Приморье, состояла в том, что общаться здесь приходилось главным образом с моряками, рыбаками, лесниками и охотниками. Компания, конечно, хорошая во многих отношениях, но вести задушевную беседу о земле, о пахоте с ними немыслимо. Увидев, что по документам Зайцев работает в колхозе, Виктор испытал воодушевление от возможности потолковать с таким же крестьянским сыном, как и он сам.

— А что, у вас в «Пограничнике» ведь тракторов-то не осталось совсем, наверное? — спросил Рябцев о наболевшем.

Война лишила село тракторов почти начисто. Тракторные заводы в одночасье превратились в танковые и принялись перековывать орала на мечи. Тракторы в хорошем состоянии изымались армией для эвакуации с поля боя подбитых танков, своих и вражеских. Вряд ли ситуация в колхозе «Пограничник» будет лучше, но истомившаяся душа Рябцева жаждала подробностей.

— Да как сказать… Терпимо…

Вовсе не уклончивость ответа бросилась в глаза Петракову. Валентин заметил, как напрягся Зайцев, словно его спросили о чем-то запретном, о чем стыдно или опасно говорить. С лица на какой-то миг исчезло выражение открытости, «простыня» замкнулся, начал осторожничать. Быть может, Петракову просто хочется настоящей оперативной работы, хочется увидеть шпиона там, где его нет? Сержант не испытывал полной уверенности в том, что он поступает правильно, но решение принял без промедлений.

— Вы поедете с нами.

— Братцы, да как же? — обиженным тоном заспорил Зайцев. — Поезд ведь уйдет!

— Полу́чите от нас письменное объяснение для своего командира, — неумолимо требовал Петраков, словно звание и впрямь позволяло ему написать такое объяснение. — Разберемся, и вас отпустят. Даже до Хабаровска довезут, если понадобится.

Кабинет капитана Николая Назарова выглядел пустым и неприветливым. Минимум мебели, только самая необходимая, никаких личных предметов, ни намека на вазы или другие штучки, оживляющие интерьер и добавляющие уюта. Пепельница на столе, портрет Сталина за спиной — и только. Аскеза в обстановке создавала иллюзию голых стен. Никто не знал, что все свои богатства Николай Иванович держит в нижнем ящике стола, большую часть времени запертом. Сейчас ящик был выдвинут и демонстрировал владельцу папку с бумагами, поверх которой лежали спусковая собачка от отцовского маузера, бесхитростная мамина брошь со стекляшкой вместо камня, рапана со сколом, привезенная из семейной поездки в Алушту, а также покрытая серебряной краской картонная елочная игрушка в виде певчей птички. Незатейливые воспоминания о совершенно другой жизни.

Высшую ценность из потаенных сокровищ Назаров держал в руках. Его пальцы гладили потертую фотокарточку с измятыми краями.

«Маришка, родная ты моя, — мысленно взывал он, — как же я тоскую по тебе! И по тебе, Алешенька, сынок!..»

Снимок запечатлел счастливо улыбавшуюся женщину в летнем платье, к ногам которой робко прижимался мальчик трех лет.

За дверью раздались шаги Петракова; Назаров нехотя убрал карточку в нижний ящик стола, повернул ключ в замочной скважине и откинулся на стуле. Сержант постучал.

— Входи, Петраков. Докладывай.

Капитан не торопил подчиненного, сам говорил неспешно, но имел привычку опускать формальности. Информацию нужно сообщать быстро, без экивоков, вне зависимости от того, важная она или нет. Дело покажет степень важности каждого сообщения.

— На станции задержали солдата, товарищ капитан. Рядовой Зайцев. Говорит, что своих догоняет. Но есть в нем что-то подозрительное. Нервный какой-то.

— При виде чекистов некоторые нервничают, — спокойно констатировал Назаров.

Он обеспокоился, что неуемный сержант организовал проверку и притащил сюда солдатика, побуждаемый желанием проявлять активность в работе. С другой стороны, не замечено за Петраковым, чтобы он просто так хватал людей с улиц.

— Тут другое, — возразил Валентин, — о себе он говорил четко, как по заученному, а вот про колхоз вдруг занервничал.

— Про какой колхоз?

— Колхоз «Пограничник» в Бикине. Рябцев сущий пустячок о тракторах спросил, а Зайцев тотчас напрягся. Может, конечно, зря мы парня привезли…

— Что конкретно сказал Рябцев? И каково его мнение?

— Спросил: «Тракторов-то у вас не осталось, наверное?» Мнения нет. Рябцев трактористом в колхозе работал, вот и решил с колхозником на знакомую тему поболтать.

«Коварный вопрос, надо Рябцева в любом случае поблагодарить», — подумал Николай Иванович и опять же не стал тратить впустую время на дальнейшие расспросы, велев показать вещи, изъятые у задержанного при обыске.

— Сейчас принесу, — ответил Петраков и вышел из кабинета.

Капитан НКВД родился в 1904 году в рабочей семье в Иваново, впрочем в то время называвшемся Иваново-Вознесенском. Подростком лет пятнадцати начал трудиться подмастерьем у сапожника, затем, в 1921 году, устроился туда же, где работали его родители, — на фабрику «Красная Талка». Работа на фабрике ему не пришлась по душе, единственным плюсом из потраченных там двух лет юноша считал знакомство с Мариной. После армии Назаров пошел по военной стезе, обучался стрельбе в Осоавиахиме. Тогда же сделал предложение любимой девушке, которая ответила согласием. В роковом июне 1941-го Николай Иванович был направлен на курсы НКВД в Москве — в будущую Первую школу Главного управления контрразведки СМЕРШ.

На фронте он с июня 1942 года в должности оперуполномоченного отдела контрразведки Третьей танковой армии, сформированной накануне, в мае. Со славной Третьей оперуполномоченный прошел весь ее боевой путь, начиная от контрудара по Девятой танковой дивизии вермахта под Козельском, затем участвуя в Острогожско-Россошанской наступательной операции и заканчивая трагическими боями за Харьков. Попытка освободить город завершилась, как известно, неудачей РККА. На исходе Харьковской оборонительной операции 25 марта 1943 года третья танковая была обескровлена, отчего спустя примерно месяц армию расформировали, а Назарова отправили на Дальний Восток.

И вот капитан Назаров здесь, как Рябцев, как Петраков. Рябцеву здесь нравилось, Петраков скучал по сражениям, Назаров никаких эмоций не испытывал. Николай Иванович хорошо справлялся с чекистской работой, подходил к каждому заданию с максимальной ответственностью, а место прохождения службы не имело для него значения.

Проверкой военнослужащих Назаров обычно не занимался, он формально состоял в третьем отделе СМЕРШа, то есть специализировался на работе с вражеской агентурой. Но в маленьком городке, по сути вчерашнем поселке, каковым являлся Бикин, смершевцы постоянно совмещали обязанности.

Сержант вернулся с вещами Зайцева.

Документы, кисет, коробок спичек, складной нож, ложка, фляга, расческа, зубочистка, тренерский свисток, пять рублей купюрами по одному рублю, семнадцать копеек монетами разного достоинства, письмо от кого-то из родных, тоже носящего фамилию Зайцев. Никаких секретных пакетов, фонариков, радиоприемников, даже часов не было, что, к слову, ничуть не удивляло. Деньги опять же невеликие, явно не для подкупа. Словом, имущество подозрений не вызывало. Предметы, которые мы носим с собой, сообщают о нашей личной жизни подчас очень много. Скудный скарб рядового Зайцева говорил о том, что новобранец слабо представлял, что ждет его в армии, какие вещи ему пригодятся.

«Зачем ему свисток? В футбол играть собрался, что ли?» — мысленно сострил Назаров и углубился в чтение бумаг.

По документам выходило, что Иван Архипович Зайцев родился очень далеко отсюда, аж в Бугурусланском уезде Самарской губернии, причем именно в уезде и губернии, поскольку в год рождения Ивана — 1925-й — в административном делении страны сохранялись обозначения старого режима. Слова «район» и «область» закрепились на нашей карте чуть позже. Какими судьбами паренька занесло сюда, Назаров пока не знал. Однако Зайцев состоял на учете в местном военкомате, которым и был призван в текущем августе.

Более всего капитана заинтересовало письмо, которое вывела корявым почерком рука старшего брата — Петра Архиповича, проходящего службу тоже на Дальнем Востоке, а точнее в Петропавловском порту. Брат, не вдаваясь в подробности, сообщал Ивану, что «служится здесь хорошо», а затем упоенно рассказывал о морской рыбалке, особенно о приемах лова рыбы у камчатских коряков, и клятвенно уверял, что после войны пойдет работать на рыболовный траулер.

Чтение чужих писем — занятие не из приятных, но вот такие строки, в которых человек планирует свое послевоенное будущее, всегда радовали сердце Николаю Ивановичу.

— Что думаешь, сержант?

— Подозрительный тип, — упорствовал Петраков. — И не только потому, что испугался упоминания про колхоз. Посмотрите, как мало вещей. Словно специально подбирал, чтобы его никто ни в чем не заподозрил. Новобранцы поступают наоборот, они всегда с собой гору хлама из дома тащат. Помню, один со мной служил. Толковый парень, отличный друг, смелый боец. Но видели бы вы его в первые дни на службе! Он тогда разбил фарфоровую чашку на привале, кипятком облился и осколками порезался.

— Где ж он на привале чашку нашел? — удивился Назаров и сразу догадался, прежде чем услышал ответ.

— Из дома прихватил, — подтвердил догадку капитана Петраков. — Наверное, считал, что в окопах чаи гоняют в фарфоровой посуде. А скорее всего, просто не подумавши взял. Ох, мы тогда от старшины схлопотали всем взводом. Из-за одного всех нас дураками обозвал и пригрозил в штрафбат отправить, если еще раз увидит, что у кого-то в вещмешке лежит «сервиз-фаянс», как он выразился.

— «Сервиз-фаянс»? — переспросил Николай Иванович, усмехнувшись. — Красиво сказано, запомнить надо. При случае в разговор вверну.

Капитан с сержантом негромко посмеялись над удачным словцом, которое изобрел сердитый старшина. Назаров не мог не согласиться с Петраковым. Новобранцы и впрямь склонны тащить с собой в армию кучу «добра», причем ладно бы полезных вещей — так нет же, совершенно ненужных. Когда-то Назаров сам был таким, такими же были и его сослуживцы. Сколько странных, прямо-таки необычных и совершенно неуместных штучек случалось видеть в карманах и вещмешках у бойцов! Единственное, чего капитан лично не видел и о чем от других не слыхал, — ваза под цветы. Вот ее-то одну, похоже, никто из дома не забирал. Хотя почем знать? Страна большая, где-то и такой курьез мог приключиться.

Новобранец Зайцев ехал налегке, ничего подозрительного среди вещей нет, если не считать нелепой свистульки. Это очень странно.

— Даже бритвы не взял, — подчеркнул Петраков, настаивая на своем, — а ведь чисто бреется.

«Голова у Валька варит, надо отдать должное, — одобрительно подумал Николай Иванович. — Усердие бы направить в верное русло, и вообще цены бы такому чекисту не было».

Слова про бритву послужили последним, решающим аргументом.

— Что ж, допрос покажет, что к чему и почему. Приводи-ка сюда вашего Зайцева! И пусть Рябцев присутствует при допросе. Я из фабричных рабочих, ты заводской, мы колхозную жизнь знаем постольку-поскольку. Рябцев на селе вырос. Как бывший тракторист, он может полезные вопросы подсказать и заметить обман.

— Здравия желаю, товарищ капитан!

Широкое лицо Зайцева оставалось открытым, тревоги не выражало. Скорее на простой физиономии бойца читались огорчение и досада на себя.

— Вольно, рядовой. Садитесь.

Зайцев уселся на стул перед столом капитана, положив ладони на колени. Рябцев встал справа, в двух шагах позади; Петраков заслонял собой закрытую дверь.

— Зайцев Иван Архипович?

— Так точно, товарищ капитан! — чуть не подскочил на стуле рядовой.

— Ладно. Вы родом из Куйбышевской области?

— Так точно.

— Как оказались здесь, в Приморье?

— Родители ребенком увезли. Мне лет девять было, когда вся семья по вербовке переехала в Бикин. Отец с матерью работают с тех пор в колхозе «Пограничник». Там же и я работаю.

«Спросить его о тракторах? Этот вопрос привел Зайцева в замешательство, — задумался Назаров. — Нет, рановато. Не надо показывать допрашиваемому, что мы заметили его неловкость. Вообще о колхозе пока лучше не заикаться. Кроме того, ситуация может иметь самое простое объяснение. Возможно, парень трактор поломал и старается скрыть этот факт из своей биографии».

— При обыске мы изъяли ваши личные вещи. Посмотрите, все ли на месте.

Николай Иванович провел рукой над предметами, разложенными на его столе.

— Все на месте, — подтвердил боец.

— Кисет, фляжка, щетка зубная, нож… — перечислял Назаров, перебирая предметы, каждый из которых брал по одному, чтобы продемонстрировать Зайцеву и одновременно изучить его реакцию.

Зайцев кивал. На свисток никак не отреагировал.

— Зачем спортивный свисток?

— Маманька настояла. Сказала, пригодится, если в тайге заблужусь. Я не стал спорить, взял с собой. Старушке так спокойнее.

Солдат отвечал убедительно. Загадочный свисток получил свое объяснение. Хотя из-за этого выяснилось, что лишнего имущества рядовой с собой не брал вовсе, только необходимый практичный минимум. Нетипично для новобранца. Словно этот молодой человек и впрямь всеми силами старался убедить, что он не шпион и не везет с собой ничего подозрительного, вызывающего расспросы.

— Ничего не утеряно? — Назаров оглядел стол и уточнил: — Я набора для бритья не вижу. Его не было?

— Нет… — Зайцев выглядел ошарашенным. Запинаясь, он пояснил: — Я бритву перед отправкой посеял. Буду у сослуживцев просить, пока новую не куплю.

Прозвучало логично. Однако от глаз капитана не укрылось то, что ранее заметил сержант. Простой вопрос о простой вещи вызвал замешательство, недоумение, даже растерянность.

— Сможете забрать вещи после нашей беседы, — заверил Назаров. — Деньги обязательно пересчитайте после получения.

Зайцев опять закивал и почесал покрасневший глаз.

— Объясните, почему подсаживались в поезд к другому полку? — продолжал допрос капитан, не меняя ровного, спокойного тона.

— От своего поезда отстал. Сошел на станции покурить. Там один старичок подошел, предложил махорки недорого. Я согласился еще прикупить, пошел к деду в избу. Пока он махорку отсыпал, поезд тронулся. А тут повезло: на следующем поезде другой полк, но из моей армии, да еще тоже в Хабаровск следует. Я с братишками потолковал, напросился в вагон.

К рядовому вернулась прежняя уверенность, морщины на лице разгладились, и оно вновь казалось невозмутимым.

— Значит, в Хабаровск едете?

Зайцев подтвердил. Допрос достиг той фазы, когда информация разложена по полочкам и сами собой рождаются новые вопросы, ранее не приходившие в голову.

— Как вы попали в Лесозаводск, раз у вас сборы в Имане? — не повышая голоса, мрачно спросил Назаров.

Зайцев понуро умолк и провел рукой по раскрасневшемуся лицу. Петраков с Рябцевым переглянулись — они не заметили этого несоответствия в документах и рассказе рядового. Хабаровск располагался в трех сотнях километров севернее Имана, меж тем как Лесозаводск лежал в 60 километрах южнее.

— Зачем поехали на юг? Или забыли, где Хабаровск находится? — без иронии продолжал капитан, голос которого сделался строже.

— Дурака свалял, — промямлил рядовой, глядя в пол. — Думал дезертировать. Страшно мне стало, вокруг столько про зверства фрицев и самураев говорят. Потом передумал, решил поймать поезд до Хабаровска и своих нагнать.

— Передумал, стало быть? Почему?

— Еще раз письмо от брата прочитал. Стыдно будет ему в глаза посмотреть. Он меня прибьет… и правильно сделает…

Зайцев тяжело вздохнул. Становилось понятно, отчего парнишка занервничал, когда услыхал про свой колхоз. Побоялся, что родные узнают о его попытке сбежать. Рассчитывал вернуться в Хабаровск как ни в чем не бывало, рассказать там байку, будто отстал от поезда, — и шито-крыто, отделался бы легким нагоняем при самом плохом раскладе.

— Вы понимаете, что совершили преступление? По закону я обязан вас отдать под трибунал, — твердо проговорил Назаров.

— Понимаю, — тихо ответил рядовой.

— Понимает он, стало быть… — Назаров еще пять минут отчитывал Зайцева за совершенное преступление, следя за тем, как меняется лицо парня, затем спросил: — Вы что-то можете заявить в свое оправдание?

— Нет оправдания, — покорно произнес Зайцев. — Но ваши люди видели, что я возвращался в часть. Надеюсь, на трибунале это зачтется как смягчающее обстоятельство.

— Ишь ты, сообразительный! — подал голос Петраков. — Соображать раньше надо было, прежде чем в бега подаваться.

— Товарищ сержант прав, — согласился Назаров. — Подумать надо было перед побегом, крепко подумать! Но, учитывая ваше искреннее раскаяние и стремление исправить содеянное, я вас, рядовой Зайцев, на первый раз отпускаю. Возвращайтесь в часть, служите Советской Родине доблестно, как служит ваш брат и товарищи по оружию.

Зайцев вскочил и, вытянувшись в струнку, взял под козырек.

— Служу Советскому Союзу!

Казалось, парень даже на цыпочки привстал от волнения.

— Вольно. Проследуйте за сержантом Петраковым к выходу. Там получите личные вещи.

Петраков вывел незадачливого дезертира из кабинета. Назаров вышел следом в коридор размять ноги, оставив Рябцева собирать вещички Зайцева. Капитан вернулся в кабинет, когда тот опустел, и, заполняя рапорт, задумался о своем поступке.

«Не слишком ли мягко обошлись мы с солдатом? Мы не должны быть благодетелями, — размышлял Николай Иванович, — но и солдафонами не должны быть, а уж тем более палачами. Негоже лишать армию бойцов. Парень после сегодняшнего урока исправится и надолго дурь из головы выбросит».

Примерно через полчаса вернулся Петраков, доложив, что Зайцева посадили на поезд до Хабаровска.

— Чутье тебя не подвело, товарищ сержант, — похвалил Назаров. — Зайцеву на самом деле было что скрывать. Оказывается, он дезертир.

— Скажите, почему вы его отпустили?

— Он же явно хотел в свою часть вернуться, ты тому свидетель. Из кожи вон лез, чтобы попасть в вагон. То есть по-настоящему факт дезертирства не случился. Так зачем наказывать человека за то, чего он еще не совершил? И вдобавок понравился мне этот Зайцев. Знаешь чем?

— Чем же? — поразился Петраков.

— Он не суда боялся, а семьи, — с уважением пояснил Николай Иванович. — Хорошая у них семья с хорошим воспитанием. Вот бы каждая такой была. Чтобы трусы и подлецы знали, что за мамкину юбку не спрячутся. Увы, много семей, где кровные узы понимаются неправильно. Человек закон нарушил, а родня ни капли не стыдится, старается свою «кровинушку» от наказания укрыть, оправдывает любое преступление, и в итоге сами члены семьи становятся соучастниками. Зайцевы не такие.

Капитан и сержант вернулись к текущим делам, и тогда-то Назаров заметил забытое на столе письмо от Петра Зайцева. Ну конечно же, ведь Рябцеву велели собрать личные вещи, поэтому он попросту проигнорировал бумагу, лежащую в стопке другой корреспонденции. Сержант не имел привычки брать документы со стола старшего по званию.

«Но почему Зайцев-то не потребовал вернуть письмо брата? Настолько переволновался, что позабыл? — недоумевал Назаров. — Я бы хотел держать при себе письмо брата со словами, уберегшими меня от опрометчивого поступка. А тут ведь не просто опрометчивый поступок, тут преступление, которое как нечего делать привело бы к порядочному сроку, а то и к расстрелу, смотря по обстоятельствам. Можно сказать, Петр брательника от казни спас… Или Иван не хотел привлекать к письму лишнего внимания?»

Назаров повертел листок в руке, подержал его напротив окна, проверив на просвет, потер бумагу пальцами, а затем повторил те же манипуляции с одним из листков, во множестве наполнявших папки на рабочем столе. Взгляд капитана посерьезнел. Николай Иванович поднял трубку и вызвал к себе Тимофеева с Петраковым, затем попросил соединить с Хабаровской лабораторией. Либо Петр Зайцев на Камчатке пользовался иностранной бумагой, либо дезертирство его брата было ловким обманом.

Катер с тремя вооруженными людьми в военной форме Квантунской армии достиг середины Уссури и теперь на невысокой скорости двигался вверх по течению. С правого берега за маневрами в десять глаз наблюдали бойцы 58-го погранотряда. На левом берегу реки находилась Япония.

Да, формально Япония была далеко отсюда, за морем, а по ту сторону Уссури лежало «независимое» государство Маньчжоу-Го, еще сравнительно недавно не существовавшее вовсе. Но с тех пор как в Дунбэй, то есть в Северо-Восточный Китай, в 1931 году вторглись самураи, география Азии радикально поменялась. Под боком у Советского Союза образовался марионеточный режим, территория которого использовалась Вооруженными силами Японии в качестве плацдарма для подготовки агрессии против нашей страны.

В то утро, четырнадцатого августа, дозорный сообщил о подозрительной активности на маньчжурской стороне Уссури, всего в двух километрах ниже по течению от Емельяновки. Погранотряд быстро достиг излучины, за которой начиналось село. В течение часа на противоположном берегу наблюдалось движение техники, которая затем скрылась по дороге, терявшейся среди дубового редколесья. На прибрежном песке отлеживались три катера, вокруг которых сновали вооруженные люди, примерно дюжина солдат. Затем суета прекратилась, команды расселись по местам, а спустя еще полчаса один из катеров отчалил и принялся дефилировать по фарватеру.

Сейчас катер отдалился, затем развернулся и столь же демонстративно пошел в обратном направлении, вниз по течению. Шум мотора нарастал.

— Возвращаются, — зачем-то прошептал рядовой Карпенко.

В шепоте не было ни малейшей необходимости. Японцы прекрасно знали, что за катером наблюдают, и намеренно ходили параллельно берегу, испытывая нервы пограничников. На то и был расчет. Единственная причина, по которой комвзвода Павлов заставил отряд укрыться за стеной прибрежных зарослей, — опасение, что ребята могут случайно, из-за нелепого недоразумения поймать самурайскую пулю.

На втором заходе катер двигался ближе к берегу, чем в первый раз. Провокаторы с нескрываемым презрением показывали, что вольны вытворять любые фокусы, поскольку наказания все равно не последует. Катер прошел совсем рядом, так, что пограничники различали черты лиц сидящих в нем. Один из японцев, сухопарый, с вытянутым лицом и впалыми щеками, поднял со дна катера обернутый полотнищем шест и развернул материю. Над головами солдат заколыхался белый флаг с алеющим солнцем посередине, испускавшим в разные стороны толстые лучи.

— В прошлый раз с двумя прапорами ходили, с японским и немецким, — не унимался Карпенко, словно кто-то из товарищей успел забыть представление в минувший четверг.

— Вот гады! — в ответ процедил сквозь зубы самый молодой в отряде, рядовой Резепов.

Пограничники мысленно проклинали необходимость соблюдать условия нейтралитета, который развязывал самураям руки, и с восторгом вспоминали начало года. Разгром фельдмаршала Паулюса под Сталинградом изрядно напугал японцев, вынудив их отложить планы нападения на СССР, причем, казалось, надолго, если не навсегда. Правительство и высшее командование Японии в ответ на возмущение Гитлера об отсутствии поддержки высказывали резонные опасения, что вторжение Квантунской армии в Приморье лишь повторит «номонганские события», как при дворе микадо именовались бои в районе Халхин-Гола, произошедшие четыре года тому назад. Жуков тогда преподал воякам хороший урок.

В результате на пару месяцев японцы присмирели. Шпионских вылазок меньше не стало, конечно же, зато резко пошло на убыль число провокаций. Никаких комедийных «десантов» вдоль Уссури и Сунгари с февраля по март, благостное время покоя. Затем испуг прошел, вернулась наглость. Существенно преобразило, электризовало маньчжурскую границу наступление вермахта под Курском, словно восточная империя в отчаянной попытке возжелала использовать шанс запрыгнуть в последний вагон уходящего поезда всемирной истории. Возобновились острые инциденты, каждый из которых грозил обернуться военным конфликтом с непредсказуемыми последствиями.

Войны в Приморье не хотела ни наша сторона, ни вроде бы японская. Но мы вели себя тише воды, ниже травы, дабы не предоставлять поводов для нападения. Агрессивный сосед не собирался угомониться. Или он рассчитывал на то, что стоит нам поддаться на провокацию и сделать первый шаг, как союзники немедленно обратятся против СССР и тогда Красной Армии придется воевать в одиночку против целого мира?

Сегодняшняя выходка на Уссури не отличалась от десятков предыдущих. Катер вновь стал удаляться и вскоре скрылся за одним из островков, обильно поросшим осокой. Мотор затих, отчего трудно было сказать, заглушили его или же просто японцы уплыли восвояси. Или они планируют десант в другом месте? Вряд ли. Если бы хотели высадиться тайно, то изначально не стали бы привлекать внимания. Нет, они вернутся.

— Усилить наблюдение! — скомандовал Павлов.

Тарахтение мотора возобновилось. Из зарослей осоки в небо взмыли несколько птиц, прежде чем катер показался вновь. На третьем заходе он достиг прибрежной песчано-галечниковой косы и начал сбрасывать скорость.

Пулеметчик Данилин повернулся с боку на бок и положил руку на «максим», приняв позу отдыхающего, хотя в глазах бойца читалось напряжение. Комвзвода поднялся из зарослей и, укрываясь за стволом корявого дуба, прокричал, что японцы нарушат советскую границу, если высадятся на левый берег. Японского Павлов не знал, но заучил достаточно фраз, необходимых в подобных ситуациях.

— Требую становиться на фарватер! — прокричал комвзвода, обращаясь к визитерам.

Согласно директиве начальникам погранокругов попытки высадки на советский берег пограничниками должны пресекаться, плавсредства и экипаж задерживаться, но в случае с вооруженными людьми в обмундировании это означало бы военное столкновение. Что же предпримет враг?

Экипаж, казалось, подчинился. Катер не стал приближаться к берегу, он уткнулся носом в загнутый хвост косы, и команда дружно сошла на хрустевшую гальку. Формально солдаты находились почти на середине реки и причин вытеснить их оттуда не имелось. Сухопарый воткнул шест в грунт и прикопал ногой для большей устойчивости. Налетевший ветерок распрямил полотнище. Над рекой, у самого советского берега, реял чужой флаг.

— Глянь, что творят! — возмутился Резепов.

Двое других японских солдат, перебрасываясь фразочками, наблюдали за работой сухопарого, а когда тот с довольным видом завершил дело и веселым тоном что-то сказал приятелям, все трое загоготали. Затем самый низенький из них, на лице которого красовались тонкие усики, повернулся спиной к берегу и хлопнул себя обеими ладонями по заднице. Новый взрыв хохота.

— Эх, сейчас бы ему солью зарядить… — мечтательно произнес Карпенко.

Данилин без комментариев повернулся на другой бок, укладываясь поближе к «максиму».

— Даже не думать о стрельбе! — встревоженно скомандовал комвзвода.

Но приказ не подействовал. Резепов не вытерпел издевательств и со словами «Хотя бы флаг им порвать» высунулся из зарослей, вскинув винтовку. Грохнул выстрел, и в полотне образовалась дыра. Трое незваных гостей попадали на песок, а со стороны катера раздалась ответная очередь. Провокаторов прикрывал четвертый, все это время таившийся на дне катера и, очевидно, державший береговую полосу на мушке пулемета.

От противоположного берега выдвинулись два других катера, поспешивших, ускоряясь, на подмогу первой команде.

— Отставить! Не стрелять! — выкрикнул Павлов, чудом не задетый пулеметным огнем.

Но из пограничников никто не стрелял, все смотрели в сторону Данилина. Он тряс за плечи Резепова и громко звал его: «Ильдарчик! Ильдарчик!» Паренек не отвечал, по его груди растекалось огромное темное пятно.

Катера подкрепления уже достигли середины реки, до косы оставалось всего ничего. Через пару минут по берегу будет открыт шквальный огонь, и если не сдержать противника, то весь отряд поляжет на месте. Пока что невидимый пулеметчик молчал.

Неужели вот он — очередной «инцидент», которые так любила устраивать японская военщина по всей Азии и которые всегда приводили к жестокой войне?

— Что с ним? — тормошил Данилина Карпенко, затем, не дождавшись ни слова, принялся расстегивать на Резепове гимнастерку, чтобы осмотреть ранения.

Катера остановились у косы; с них никто не высаживался, японские солдаты оставались на своих местах, целясь в берег из винтовок и пулеметов. Трое «десантников» проворно вскочили с песка и запрыгнули в свой катер, после чего флотилия отчалила и двинулась прочь. Рваный флаг по прихоти ветра помахал им на прощание.

В зарослях осоки на подстилке из опавшей дубовой листвы умирал человек.

Конечно, капитан мог крупно ошибаться: определить производителя бумаги на ощупь невозможно. Но листок, на котором Петр Зайцев накорябал своим неуклюжим почерком письмо брату, едва заметно отличался по качеству от бумаги, на которой привыкли писать Назаров и его сослуживцы. Хотя возможно, в Петропавловск-Камчатский поставляют писчую бумагу с другой фабрики.

В немалой степени смущал и тот факт, что в предыдущие годы разведку нашей территории самураи выполняли неглубокими «булавочными» уколами, когда агенты не уходят в тыл далее двадцати километров от границы. Лишь немногие лазутчики получали задание достичь линии Дальневосточной железной дороги. Зайцев же сел на поезд от Лесозаводска до Хабаровска. Немалый такой маршрут, надо сказать.

Если это шпионаж, то какие цели преследует столь рискованное задание? И почему агент так плохо оснащен? Если считать за текущий год, с 1 января и до 14 августа, когда на станции задержали Зайцева, пограничниками и органами СМЕРШ на границе с Маньчжурией и Японией задержано 522 человека, по большей части это контрабандисты, провокаторы, необученные диверсанты или лазутчики, а также распространители пропагандистских материалов. Профессиональных агентов, прошедших перед выброской спецподготовку, задержано всего 24 человека. Все они имели при себе фотоаппараты, а иногда и радиостанции. Зайцев путешествовал налегке. Много полезной информации он бы не перевез, разве что обладает феноменальной памятью.

Неважно, лабораторная проверка подозрительного листка бумаги никогда не лишняя. Как говорится, «лучше перебдеть, чем недобдеть». Одновременно следует связаться с Петропавловским портом и получить информацию от Петра Зайцева. Кроме того, необходимо срочно отправить человека в колхоз «Пограничник», чтобы допросить других членов семьи Зайцевых. Пусть едет старший лейтенант Михаил Тимофеев, он как раз освободился, и захватит с собой недоверчивого Валентина Петракова.

Ивана Зайцева по прибытии в Хабаровск повторно задержать до выяснения всех обстоятельств.

«Неужели Валька был прав? Почему же я ничего не увидел? — терзал себя вопросами Николай Иванович. — Купился на красивую историю о несостоявшемся дезертирстве. Старею, размяк».

С годами у чекиста могут быть две причины, по которым он может сойти с прямого пути: особист становится либо мягче, либо жестче. И то и другое для работы одинаково вредно. Мягкий благодушествует, склонен к попустительству и всепрощению, обладает пониженным чувством опасности. Жесткий, заматеревший чересчур подозрителен, склонен к самоуправству, безразличен к человеческим судьбам, забывает, что поставлен на свой пост защищать людей, а не ломать им жизни.

Прибыл старший лейтенант, но Назаров не успел изложить ему свои планы, так как Тимофеев рапортовал о провокации на Уссури в районе Емельяновки. Ситуация требовала личного присутствия капитана на месте происшествия. В Приморском округе впервые произошло убийство пограничника в ходе провокации, до этого подобные трагедии изредка случались только в неспокойном Забайкалье.

— Выезжаем туда немедленно, — распорядился Назаров. — Скажи Клавдеичу, чтобы заводил машину. Чем заняты Петраков с Рябцевым?

Ответить Тимофееву не дали. В дверном проеме возник Петраков, доложивший о массовом появлении шаров-пилотов близ Имана.

— Запускают с горы Циньюнь. — Валентин назвал небезызвестную гору по ту сторону границы, удобный наблюдательный пункт, откуда хитрый противник, затаившись, нередко следил за нашими землями. — Вылетело штук десять, если не больше.

Шарами-пилотами на языке контрразведки закрепился обычай обозначать заурядные надувные шарики из резины, которые так нравятся детворе, но отличаются от них тем, что наполняются не воздухом, а водородом, чтобы завезти на советскую территорию особый груз — листовки, полные призывов к сотрудничеству с японцами, воспеваний военного могущества Японии и обещаний «сладкой жизни» в случае измены. Короче говоря, все, что выкрикивают из кустов советским пограничникам китайские нищие, которым японцы платят пару грошей за пересечение границы ради проведения идеологических диверсий с сомнительным успехом: «Рус, идь сюда, тута хорош!»

По инструкции все эти листовки требовалось собрать и не допустить их распространения среди местных жителей и красноармейцев. Назаров сильно сомневался, что подобной примитивной макулатурой японцам удалось бы добиться разложения советских граждан, в особенности — личного состава погранвойск. Пускай бы треклятые бумаженции валялись и гнили на земле, тем более что большинство из них наверняка упали вдали от жилья, где-нибудь в чаще. Но приказ есть приказ.

Кроме того, в нелепом приказе присутствовала своя логика и гуманность. Стоит оставить листовки, как их непременно подберет какая-нибудь любопытная дура (и она не одинока!), примется разносить по округе, зачитывать вслух соседям, а чекистам потом бедняжку арестовывай. В глазах правосудия она виновна. Получи, злодейка, десять лет лагерей, а дома останутся трое детишек мал мала меньше, которым расти без мамки до окончания школы. Хорошо, если война у них отца не забрала, а если забрала? Право же, детям лучше с дураками-родителями, чем без них.

Это означало, что делом Зайцева заниматься некому, на сегодня все подчиненные Назарова загружены по горло — те, кто не выезжал к месту провокации, где погиб пограничник, выдвигаются под Иман часов пять потрудиться дворниками, то есть собирать японские листовки.

«Хорошо, хоть успел направить запросы в хабаровскую лабораторию и Петропавловский порт», — подумал Николай Иванович.

Его обуревало желание подкинуть работенку коллегам из Хабаровска, поручив им проверить, сошел ли Зайцев с поезда и прибыл ли в часть. После секундного колебания Назаров поднял трубку и попросил телефонистку соединить его со старшим лейтенантом Мелентьевым.

Леонид Дмитриевич был Назарову симпатичен. Бывает такое, что почти незнаком с человеком, но чувствуешь к нему искреннее расположение и доверие. Назаров из когда-то зачитанного личного дела Мелентьева помнил лишь, что тот родился в 1913 году под Ленинградом, а в 1932 году был призван в РККА. Вот, пожалуй, и все. Как этот человек попал в НКВД, Николай Иванович успел забыть, а может, и не знал никогда наверняка. Черты лица, поступки, манера речи старшего лейтенанта — все в нем говорило о его надежности. Нельзя сказать, что к другим сотрудникам капитан испытывал недоверие, и все же если кому-то в Хабаровске и следует поручить проверку Зайцева, то определенно Леониду Мелентьеву, который сделает все как надо и перезвонит, чтобы сообщить о результатах.

Переговорив с Мелентьевым, Назаров помчался во двор, где капитана поджидал «виллис». Ефрейтор Семен Кириллов, для друзей — Клавдеич, сидел за рулем и о чем-то размышлял, положив ладонь на подбородок и разглаживая указательным пальцем пышные усы, из-за которых сослуживцы постоянно сравнивали его со Щорсом. Тимофеев стоял рядом с машиной, притопывая от нетерпения, и курил.

— Понеслись! — скомандовал Назаров, усаживаясь в машину.

В дороге он поделился с Тимофеевым своими подозрениями и посвятил в планы на ближайшие дни. Старшего сержанта Назаров с первого дня знакомства воспринимал как надежного помощника, считал правой рукой, постоянно вовлекал в обсуждение рабочих вопросов. Оба обращались друг к другу на ты.

— Если Зайцев все-таки японский агент, то что это означает? — спросил Михаил.

— То, что никакого Ивана Архиповича Зайцева в природе не существует, — ответил Назаров, называя вещи своими именами. — Его биография является тщательно продуманной легендой.

— Получается двойная легенда, — задумчиво проговорил Кириллов, встревая в разговор.

— Верно подмечено, Клавдеич, — откликнулся Назаров на реплику шофера. — Легенда как бы составлена из двух слоев. Первый слой сгодится для поверхностной проверки, это глупенькая история о бойце, отставшем от поезда. Второй слой легенды более изощрен и способен выдержать более строгую проверку, это история о несостоявшейся попытке дезертировать.

— Я про двойные легенды у шпионов никогда не слыхал, — произнес пораженный Тимофеев, — только в приключенческих романах читал.

— Это не писательский вымысел, поверь, — убежденно сказал Назаров. — Изредка зарубежные разведки, в первую очередь абвер, придумывают многослойные легенды, некоторые мои коллеги сталкивались с подобными случаями. Разумеется, двойная легенда готовится для агента высокой квалификации, исполняющего сложнейшую миссию.

Тимофеев обратил внимание на упоминание германской разведки. Ведомство Вильгельма Канариса с начала Второй мировой получило широкую известность в качестве одной из лучших разведслужб Европы.

— Абвер? А японцы что? — поинтересовался Михаил.

— Японцы пока что ничего подобного не практиковали, но они быстро учатся. А спецов для составления правдоподобных легенд в их распоряжении хватает.

Тимофеев дальнейших вопросов не задавал, он уже вник в особенности шпионажа против СССР. И гитлеровский абвер, и японский Второй отдел опирались при разработке легенд и планировании операций на специалистов, блестяще знающих географию и экономику нашей страны. Эти кадры формируются в основном из белоэмигрантов, в некоторых случаях — из перебежчиков и других изменников Родины.

— То есть, если ты прав, Зайцевых у нас, в Бикине, нет и не было никогда?

— Фамилия, к сожалению, распространенная, — возразил Назаров, — так что можно не удивляться тому, что в Бикине действительно проживает семья Зайцевых. Даже наверняка найдется, и не одна. Придется разбираться очень долго: «Есть ли в вашей семье сын Иван, есть ли у него брат Петр, кто и где служит?» В любом случае легенда шпиона будет отличаться от биографии реального Ивана Зайцева, если таковой живет где-то в наших краях. Если вам с Петраковым повезет, то на все Приморье окажется один Иван Зайцев, и то — старый дед, сто лет в обед.

— Я что-то не надеюсь на везение.

— Правильно делаешь, Тимофеев, — согласился капитан. — Обязательно подключи к делу милицию, вдвоем вы не справитесь. Бикин не такой уж маленький. Но все это завтра, а сейчас нас ждет другая работа.

И ожидавшая их работа отняла у Назарова время до самого вечера. Когда он, измотанный и голодный, вернулся в свой кабинет, заходящее солнце розовыми лучами золотило стены и бедную обстановку, приглашая отдохнуть с дороги, но Николай Иванович вызвал секретаря и спросил, есть ли новости о Зайцеве.

Результаты экспертизы, разумеется, еще не были готовы, их следовало ждать на следующий день. Мелентьев звонил и отчитался, что Зайцев в Хабаровск прибыл, в часть поступил, но дальнейшая информация о бойце отсутствует. Возможно, его полк уже отправили на фронт и сию минуту рядовой под стук колес минует Благовещенск, направляясь в сторону грохочущего опаленным металлом Курска.

Единственная ценная новость за день — ответ из Петропавловска. Порт откликнулся быстро и дал подробный отчет, дотошно записанный секретарем. Петр Зайцев полностью подтвердил правдивость биографии брата и в точности повторил рассказ об истории их семьи.

На следующее утро Назаров внезапно отменил свое решение отправлять Петракова в колхоз на поиски Зайцевых.

— Поедем вдвоем, — объявил капитан Михаилу Тимофееву и велел отдать распоряжение Клавдеичу заводить машину.

Обращаться в милицию за помощью не понадобилось, так как председатель «Пограничника» прекрасно знал Зайцевых, много поведал об их семье и подсказал, где найти их избу, попутно предупредив, что Архипа Петровича дома не застать, поскольку по поручению председателя глава семейства уехал на закупки во Владивосток.

Чекистов встретила мать Ивана и Петра, невысокая женщина сорока шести лет. Она пригласила их в избу и предложила садиться.

— Беспокоиться не о чем, Татьяна Федоровна, — располагаясь за столом, завел разговор Назаров. — Возникла небольшая путаница с документами вашего сына Зайцева Ивана Архиповича, нас прислали разобраться. Это ведь ваш младший сын, верно?

— Верно, — настороженно ответила Зайцева и замолкла, смутно опасаясь дурных новостей.

— Стало быть, двадцать пятого года рождения?

Она нервно кивнула, дернув плечами.

— Очень хорошо! Вот и разобрались, — радостно произнес Назаров, потирая руки, словно на самом деле узнал все, что нужно, и собирается уходить. — Получается, в военкомате Ивана перепутали со старшим братом, с Петром.

— Да как же так? — недоумевала женщина.

— Ошибка при заполнении анкеты. Людей-то сколько через военкоматы проходит! Стали перепроверять данные, а тут всплыло имя другого Зайцева. Они ведь оба родились в Бугурусланском уезде?

Она вновь кивнула.

— Вы с супругом тоже там родились? — старался разговорить женщину Назаров, который, получив подтверждение, пустился в воспоминания: — Знаете, и я не местный. Родился в Иваново, там же мои отец с матерью родились…

Он стал вспоминать подробности о жизни родителей, их работе на фабрике. Его лицо смягчилось, по губам блуждала едва заметная улыбка, и Зайцева заулыбалась в ответ. В какой-то момент Николай Иванович спросил, трудно ли было переезжать с двумя малыми детьми на Дальний Восток, и женщина, уже успокоившаяся к тому моменту, охотно принялась делиться своими воспоминаниями. Изредка Назаров отпускал разного рода одобрительные реплики или задавал наводящие вопросы, поощряя откровенность женщины.

— Наверное, Ванька с сорок первого на фронт рвался? Ох, помню столько сопливых мальчишек в том июне в военкоматы прибежало! — Капитан добродушно рассмеялся и с иронией произнес: — Герои!

— А как же! — Зайцева рассмеялась вместе с ним и одновременно пустила слезу.

— Когда, говорите, Ваня поехал на сборы?

— Сборы у него третьего августа, но из дому он ушел второго.

Женщина с извинениями достала платочек и вытерла под глазами.

— А что ж так?

— В Надаровку по пути заскочить хотел. Он туда в лесничество на подработки ездил да с девушкой познакомился, с лесниковой дочкой. Настей зовут. Вот и думал с ней попрощаться, сказать ей, чтоб ждала.

Определенно они нашли того Зайцева, который им необходим. Биография полностью совпадала. Подтверждалось и признание в дезертирстве. По всей вероятности, Иван думал укрыться у своей девушки в лесничестве, возможно в сторожке.

— В колхозе девчонок не нашлось, что ли? — хохотнул Назаров. — Видать, хороша лесничиха, приворожила парня. Вы-то ее видели хоть раз?

— Карточку мне показывал. Она ему карточку свою подарила, а он мне показал.

— Старшего-то, Петра, тоже девушка дожидается? — продолжал расспросы Николай Иванович.

Женщина принялась рассказывать о возлюбленной Петра. Тимофеева эти амурные подробности нисколько не интересовали, он с мальчишеской порывистостью собирался податься к выходу, поскольку получил необходимое подтверждение сведений о Зайцеве. Назаров же с возрастом стал степенным и неспешным, ему была несвойственна суета. Если человек склонен к открытости, словоохотлив, то почему бы не потолковать с ним? Пусть ход беседы наводит на нужные вопросы. Николай Иванович не торопился покидать избу Зайцевых, он явно услышал про Ивана далеко не все, на что рассчитывал.

— А что, Татьяна Федоровна, сыновья-то меж собой сильно похожи?

— Нет, совсем не похожи. И лицом разные, и фигурой, и ростом. Петька великанище, сбитый такой. А Ванечка жилистый и невысокий, почти на голову ниже вас.

«А вот это интересная информация», — поразился своему открытию Назаров, но старался не подавать вида.

— Такое сплошь и рядом бывает, и мы с братом мало похожи, — как ни в чем не бывало продолжал Николай Иванович, — разве только волосами. И у меня, и у брата прямые. А ведь могли бы отличаться. По материнской линии дед кудрявый был, кто-то из нас мог бы в него уродиться. Разве нет?

Татьяна Федоровна поддакивала, с наслаждением слушая болтовню Назарова; ей доставляло удовольствие вспоминать сыновей, сравнивать их между собой и с другими людьми. Тосковавшая мать нашла в постороннем человеке понимающего и внимательного собеседника.

— А ведь вы верно сейчас сказали, — с широкой, счастливой улыбкой проговорила Зайцева. — У моей соседки две дочери уродились с разными волосами. Одна, кудрявая, пошла в бабку по матери, а вторая, с прямыми волосами, — точная копия тетки, отцовой сестры.

Тимофеев не следил за ходом разговора и не понимал, чем пустые бабьи воспоминания занимают командира, а потому ерзал на стуле, в нетерпении ожидая команду собираться в дорогу.

«Ничего, потомится — не сломается», — насмешливо подумал Назаров, от которого не укрылось настроение Михаила, энергичного, привыкшего к активной деятельности.

— Неужто и ваши сыновья даже по волосам отличаются?

— Нет, по волосам похожи, у обоих прямые и русые, как и у всех в моем роду.

Остолбеневший Тимофеев таращился на Зайцеву, поняв наконец цель и смысл беседы, поначалу походившей на сплетни старых кумушек. Михаил неуверенно перевел взгляд на капитана. В блестящих глазах Николая Ивановича, глядевшего прямо на старшего лейтенанта, плясали озорные чертенята. Командир внутренне смеялся, потешаясь над подчиненным, которого так немилосердно озадачил.

Тот Иван Зайцев, с которым беседовал капитан, был одного с ним роста, высокий и статный парнище. Петраков, помнится, назвал рядового красавчиком. И даже если Татьяна Федоровна неверно оценила на глаз рост Назарова, то с цветом волос опять же вышла накладка: Зайцев, задержанный Петраковым в Лесозаводске, был чернявым, с волосами смоляного цвета. Не может мать так сильно ошибаться.

Тимофеев недоумевал, но теперь уже в неподвижности внимательно ловил каждое слово женщины, пока Назаров не решил в вежливой форме остановить затянувшийся диалог и, сославшись на срочные дела, не попрощался с Татьяной Федоровной.

Садясь в машину, Михаил накинулся на Николая Ивановича с миллионом вопросов:

— Товарищ капитан, откуда ты узнал? Как вообще такое возможно? Мы кого ищем? Ты подозревал?

— Ни о чем я не подозревал, — признался Назаров. — В ходе допроса начали всплывать противоречия. Например, отсутствие среди личных вещей Зайцева фотографии его девушки Насти. Куда делась? Странно. Парень бы карточку везде с собой возил. Поэтому я старался разговорить гражданку Зайцеву, чтобы она сообщила больше подробностей. Все, что мы только что услышали, для меня полнейшая неожиданность, как и для тебя.

— Ты с таким выражением на меня смотрел, словно ожидал сюрприза, — смутился старший лейтенант.

— Эх, Тимофеев, — вздохнул капитан, — я смеялся над тем, как ты запоздало заметил, что Зайцева описывает нам совершенно другого человека. Урок тебе на будущее: не торопись закончить допрос, иначе упустишь что-нибудь полезное. Сказать по правде, сюрприза я действительно ждал, да только не такого.

— А какого ждал?

— Рад сообщить вам, друзья-товарищи, что за сегодня это не единственная шокирующая новость. Перед самым нашим выездом я получил результаты анализа из лаборатории. Потому-то, кстати, и надумал присоединиться. Вы должны знать, что бумага, на которой написано письмо Петра Зайцева, произведена в Японии.

Тимофеев и Кириллов как громом пораженные смотрели на капитана, надеясь услышать объяснения, но никакой рабочей версии у Назарова не имелось.

— И что теперь делать? — выдавил из себя Михаил.

— Помимо прочего, еще раз направим запрос в Петропавловский порт. Пусть Петр Зайцев опишет в деталях внешность своего брата, укажет особые приметы, а заодно сообщит, когда в последний раз писал ему письмо.

— И?

— И по приезде в райотдел предлагаю нам троим провести совещаньице на скорую руку и обсудить новые факты по моему Зайцеву, — сказал Николай Иванович, смело назвав загадочного рядового «своим», поскольку чувствовал, что приклеился к этому делу прочно и надолго.

«Виллис», накреняясь то на один бок, то на другой, помчал сквозь облачко пыли вперед.

— Совет держать будем или сначала на троих сообразим? — пошутил Клавдеич, заходя с Тимофеевым в кабинет Назарова.

— Совет держать, — скупо ответил Николай Иванович и устало усмехнулся, указав ладонью на чайник, выпускавший пар из носика.

— От чайку тоже не откажусь, — не унывал Кириллов, без лишних церемоний принявшийся разливать кипяток по стоявшим рядом стаканам.

Шофер не обладал подвижным, острым умом. Назаров пригласил патриарха на обсуждение из уважения к его годам, к солидному жизненному опыту, с высоты которого Клавдеич порой изрекал умные мысли и раздавал дельные советы. Несмотря на незначительную разницу в возрасте, всего в шесть лет, Николаю Ивановичу отчего-то казалось, будто шофер намного старше его. Поэтому в общении между собой Назаров и Кириллов вели себя как близкие люди, но не братья, а скорее как племянник и дядюшка. Отчасти из-за восприятия, отчасти из-за уважения Назаров любил при возможности перекинуться с Кирилловым парой слов. Сослуживцы, видя их вместе за разговорами, отпускали шутки вроде: «Иваныч с Клавдеичем о чем-то кумекают». Шутки имели под собой основание. Назаров, как, впрочем, и многие другие, величал друга почти всегда по-батюшке — «Клавдеич» или, в особо торжественных случаях, «Семен Клавдеич». Кириллов же звал Назарова в обычной беседе «Иваныч», в официальной — «Николай Иваныч».

И сейчас Николай Иванович, по обыкновению, рассчитывал получить от Клавдеича общую оценку собственных решений и действий. Кириллов в расследовании бесполезен, зато сразу знаком осадит, если заметит, что капитан наводит суету, мельтешит, бросается из крайности в крайность или заблудился в двух соснах.

Тимофеев здесь по причине прямо противоположной. Он зелен, сам склонен к суете, поспешности, шатаниям из стороны в сторону. С другой стороны, никто другой, кроме как Михаил, не умеет анализировать информацию и раскалывать заковыристые загадки. Втроем им предстоит подумать об истории с Зайцевым.

Капитан еще раз по порядку перечислил накопившиеся факты, из которых выходило, что Иван Зайцев — реальный человек, чья биография соответствует установленным данным, но при этом в Лесозаводске Петраковым был задержан кто-то другой, не Зайцев вовсе. То есть некий гражданин вроде как есть, но в то же время его и нет. Ни дать ни взять, былинный богатырь — личность историческая и мифическая одновременно.

— Такое совпадение придуманной легенды с личностью конкретного гражданина маловероятно, — завершил доклад Назаров. — Зайцев должен быть двойным агентом, завербованным японцами. Но в таком случае почему он на себя не похож? Как мог коротышка вырасти в бурого медведя? Хоть убейте, не понимаю. Скажите, где я ошибся в моих рассуждениях, на каком повороте свернул не туда?

Николай Иванович вопросительно уставился на помощников.

Кириллов отмалчивался, поглаживая усы. Он не собирался потеть над головоломкой, понимая, что выступает в роли арбитра, чтобы помочь сослуживцам в принятии правильного суждения. Старший лейтенант, напротив, сидел нахмурившись, его бегающие глаза словно ощупывали какой-то предмет, видимый ему одному, на лице читалась азартная борьба с проворной, вертлявой, но пойманной-таки за хвост мыслью. Клавдеич тоже это заметил.

— О чем задумался, детина? — весело спросил он Тимофеева, отхлебывая из стакана.

— Помните, недели две назад я выезжал на Алчан? — произнес Михаил, переводя взгляд с Назарова на Кириллова и обратно.

— Прекрасно помню, — ответил капитан, с любопытством отметивший, как загорелись у парня глаза. — В понедельник, второго августа. В ручье нашли чьи-то останки, тигриное пиршество. Экспертиза подтвердила, кстати, твои догадки. Труп действительно принадлежал русскому мужчине не старше двадцати пяти.

Тут Назаров осекся и медленно проговорил:

— Погоди-ка…

— Вот именно, Николай Иванович. Об этом-то я и думаю.

— Да о чем? Старик за вами не поспевает, — перебил шофер.

— Давай, просвети Семена Клавдеича, — предложил Назаров, — заодно твои аргументы и я послушаю. Версия занятная.

Тимофеев облизал губы и быстро заговорил:

— Значит, вот какая есть идея. Тот труп, который лесник нашел в ручье, принадлежит настоящему Ивану Зайцеву…

По версии Тимофеева выходило, что второго августа в районе Надаровки противник совершил вылазку на нашу территорию. Здесь японцам удалось схватить и убить рядового Зайцева, после раздеть его, забрать документы и личные вещи, а затем использовать личность бойца для создания достоверной легенды, способной выдержать почти любую проверку. Убийцы избавились от трупа в лесу, где мертвеца нашел тигр, разорвавший тело на куски, которые затащил в прохладный ручей.

— Разве тигр ест трупы? — изумился ошарашенный Клавдеич.

— Молодой и здоровый предпочитает сам убить добычу, — объяснил Тимофеев, знавший повадки таежных зверей, — но старый и больной часто подбирает туши павших животных. Свежий человеческий труп для старого тигра — накрытый стол, брезговать не станет.

— Это многое объясняет, — растягивая слова, отозвался Назаров, удовлетворенно думавший при этом: «Головастый парень, дюже головастый».

Капитан признался себе, что своими силами, без подсказки старшего лейтенанта, вряд ли увязал бы воедино два разрозненных происшествия, разделенных длительным интервалом. Умение видеть связи между событиями и людьми — редкий и великий дар, жизненно необходимый в контрразведке. У Николая Ивановича такой дар имелся, но Тимофеев соображал несравнимо быстрее, чем восхищал одних людей и вызывал граничащую с раздражением зависть у других. Назаров принадлежал к числу первых.

— И я о том же, — не сбавляя скорости, с жаром стал убеждать Михаил. — Теперь мне понятно, почему тело находилось так далеко от человеческого жилья, в дебрях, и почему вокруг не было никаких обрывков одежды. Убитого раздели и отнесли в лес.

— Остается еще много вопросов, но в целом я с твоей версией согласен, — поддержал идею Тимофеева капитан. — В известном смысле использование чужой личности в целях шпионажа не в пример выгоднее, чем создание искусственной биографии для легенды или даже использование двойной агентуры.

Мастерство разведки при всей своей хитрости и утонченности опирается на два незамысловатых столпа: в тыл врага запускается либо агент с вымышленной, хоть и правдоподобной на вид, биографией, либо двойной агент, то есть завербованный чекист или военнослужащий. Искусственная биография в основе легенды всегда опасна разоблачением, поскольку в любом полку, в какой бы тебя ни забросили, непременно отыщется боец, чья биография на каком-то жизненном отрезке немного похожа: учился в той же школе, или работал на том же заводе, или знал того же инструктора по плаванию, или проживал в 1934 году в том же городе. Словом, какие-то пересечения неизбежны, и это приводит к раскрытию агента, стоит ему вступить в общение с окружающими.

Иначе обстоят дела с двойной агентурой. Биография двойного агента не выдумка, она выдерживает любые проверки и расспросы. Даже если какие-то детали стерлись из памяти, подозрений ни у кого не возникнет, ведь агент остается самим собой. По этой причине японцы на протяжении всего прошлого года широко использовали вербовку в пограничных частях и разведывательных органах Красной Армии. Легенда нужна двойному агенту исключительно для объяснения своих действий, которые могут обеспокоить командование. Скажем, завербованный противником разведчик по заданию обязан прибыть на явку с командиром к такому-то сроку и в таком-то месте, но вместо этого, выполняя поручение японской стороны, посещает другие пункты, поэтому является на встречу в необусловленное время и место. Тогда-то и требуется легенда, которая представляет собой убедительное оправдание его поступка. Допустим, двойной агент говорит, что потерял ориентировку или ему что-то воспрепятствовало: невесть откуда объявившийся противник, поломка транспорта, непогода.

— С осени прошлого года до нас неоднократно доходили сообщения, что японский Второй отдел держит курс на отказ от работы через двойных агентов, — сказал Назаров. — Двойники ненадежны, вдобавок после выхода на явки подвергаются проверкам и гораздо больше сообщают нам о Маньчжурии, чем самураям — об СССР. В общем и целом японцы решили, что овчинка выделки не стоит. Мы, по правде говоря, считали такие сообщения дезинформацией. Однако в нынешнем году японцы использовать двойных агентов и впрямь стали меньше. Теперь понятно почему.

— А как же письмо? — вдруг поинтересовался Кириллов.

«Ай, Клавдеич, а старым олухом прикидываешься! — подумал Назаров. — Нить разговора не теряешь, вопросы подбрасываешь правильные».

— Относительно письма жду ответа. Я так полагаю, письмо необходимо для подтверждения легенды. Или брат действительно писал Ивану, но оригинал был поврежден при нападении на бойца: например, забрызган кровью. И японцам пришлось изготовить точную копию. Они решили, что письмо от родни пригодится, и не прогадали. Как-никак оно помогло лже-Зайцеву выйти отсюда.

— Как организуем захват лже-Зайцева? — торопливо спросил Тимофеев.

— Потребуется опергруппа. Так что я вас, друзья-товарищи, оставляю за чаепитием и отправляюсь в Хабаровск на прием к Шпагину, получать карт-бланш.

…Николаю Ивановичу повезло. Командир отдела контрразведки Первой Краснознаменной армии Дальневосточного фронта полковник Василий Петрович Шпагин освободился быстро, за неполных полчаса, и тотчас принял Назарова.

При взгляде на Василия Петровича капитан неизменно удивлялся, как молодцевато и свежо выглядел товарищ полковник, и не скажешь, что в этом году Шпагину исполнилось пятьдесят лет. Если сравнить с Назаровым, то Николай Иванович проигрывал, так как смотрелся старше своих лет. Шпагин, напротив, производил впечатление пышущего здоровьем и свежестью мужчины. Колоритный образ немного портила тучность, но опять же умеренная, даже тучностью не назовешь, скорее — дородность. Да еще на гладком приятном лице уродливо смотрелись мешки под глазами, оставшиеся «в подарок» от пристрастия к спиртному.

Был в жизни Шпагина, где-то в году 1940-м вроде бы, период частых запоев, из-за которых полковника бросила жена. Сразу после ее ухода Шпагин протрезвел во всех смыслах этого слова, то есть образумился и с пьянством завязал, но Людмилу свою так и не сумел вернуть. Теперь о Люде напоминала маленькая фотокарточка в рамке, постоянно стоявшая на рабочем столе, кроме тех моментов, когда в кабинет заходила переводчица, бывшая школьная учительница Мария Бояркина.

Биография Василия Петровича впечатляла Назарова куда больше его законсервированной внешности. Начать с того, что Шпагин, родившийся в поселке Садон, в Северной Осетии, в положенные годы школу не окончил, пришлось бросить в связи со смертью отца и начать вкалывать на свинцовом руднике. Потом воевал во время империалистической войны, в 1919 году вступил в Красную Армию. Образованием своим вновь занялся лишь с 1923 года, а в 1927 году окончил Закавказскую пехотную школу в Тбилиси, но не остановился на этом и спустя годок-другой поступил в Высшую пограничную школу НКВД СССР, стены которой покинул в 1935 году, а уже на следующий год получил должность начальника штаба 77-го Бикинского погранотряда Хабаровского пограничного округа. В этой должности Шпагин участвовал в боях с японцами на острове Баркасном в мае 1939 года, за что был удостоен ордена Красного Знамени.

Почетная награда, видимо, вскружила голову начштаба, отчего он стал частенько прикладываться к бутылочке. Дальнейший отказ от выпивки, не починивший личную жизнь Василия Петровича, положительно сказался на его карьере: Шпагин быстро пошел вверх, накануне войны получил полковника и возглавил ОКР СМЕРШ…

— Похоже, ты уже решил, кого набирать в опергруппу? — предположил Шпагин, выслушав рапорт Назарова.

Ни слова о том, что Назаров умудрился выпустить Зайцева. Вероятно, к этому моменту полковник вернется позже.

— Так точно, товарищ полковник, вот список на утверждение и личные дела на каждого. — Николай Иванович положил бумаги на стол перед Шпагиным.

— Перечисли-ка, — велел тот, не заглядывая в документы. Ему хотелось услышать устную оценку кандидатов.

— Во-первых, старший лейтенант Тимофеев Михаил Евдокимович. Он — моя правая рука. Очень смышленый парень, наблюдательный. Именно Тимофеев раскрыл загадку в легенде Зайцева.

— Топограф? — уточнил Василий Петрович.

— Он самый, — подтвердил Назаров, прежде чем продолжить перечень кандидатов в опергруппу. — Во-вторых, сержант Петраков Валентин Владимирович. Его подозрительность нам в этом деле уже сильно пригодилась. Он первым задержал Зайцева. В-третьих, сержант Рябцев Виктор Константинович. Отличный стрелок. Его и Петракова думаю назначить автоматчиками. И последний в списке — ефрейтор Кириллов Семен Клавдиевич. Его возьмем водителем.

— Это тот, который прям вылитый Щорс?

— Так точно.

— Сразу бы сказал, что наш Клавдеич. Хороший мужик. Он в 1941-м на фронт просился — не взяли, отказали, мол, возраст да болезни. Не сработало, он упертый, потом уломал-таки кого-то и попал шофером в НКВД. А вообще, всю свою жизнь шоферил.

Назаров кивнул. Кириллов и впрямь был немолод, уже за сорок пять перевалило, но с «баранкой» обращался ловко. Шпагин на миг ушел в свои мысли, и в кабинете воцарилась тишина.

— Отличная команда, товарищ капитан, — наконец проговорил Василий Петрович, выходя из задумчивости. — Тебя самого актив устраивает?

— Вполне.

— Добро! Приказ о создании опергруппы я подпишу сегодня. Мне одно не нравится в твоем отчете, Назаров. Ты подробно рассказал, почему Зайцев вызывает подозрения и почему вы считаете его опытным шпионом. Но ни словом не обмолвился, почему же вы его отпустили, несмотря на все улики. Что скажешь?

Николай Иванович в подробностях объяснил, почему первоначально не было причин не доверять Зайцеву.

— В следующий раз с этого и нужно начинать, чтобы каждый увидел: ты на тот момент поступил правильно. Не все такие понимающие, как я. Начальство может смотреть на твой промах иначе и сделать запись в личном деле ни за что ни про что. Это первое. Теперь второе. Не мне тебе напоминать, но в чекистской работе важно в первую очередь заметить, где и в чем недооценил противника, чтобы впредь не допускать ошибок.

— У китайского народа есть мудрое речение, — сообщил Назаров и процитировал: — «Отпустить тигра обратно в горы». Пояснять не буду, и без того ясно, о чем говорится. Так вот, сдается мне, совершил я ту самую ошибку, от которой предостерегает китайская мудрость.

День выдался ветреным, а в темной подворотне между закрывавшими солнце старыми двухэтажными домами, деревянными и сырыми, так и вовсе завывало. Сюда не проникало августовское тепло, царившее в остальном Хабаровске. Потоки пронизывающего ветра врывались вглубь двора и насквозь продували затаившийся здесь ветхий заколоченный домик, видимо подготовленный к сносу, но так и оставшийся на прежнем месте из-за начала войны. Не считая нескончаемых сквозняков, домик-развалюшка размещался удачно: с одной стороны над ним нависала «слепая», лишенная окон стена соседнего дома, с другой — высился прогнивший забор. Лаз в задней части этого забора позволял незримо покидать укрытие. В результате никто из жильцов в окружающих зданиях не заметил, что в заброшенной халупе с некоторых пор обосновался постоялец.

А «квартирант» старался вести себя тихо, не привлекая постороннего внимания. Этому его учили. Быть незаметным являлось залогом успеха его миссии, которую он выполнял под псевдонимом Филин.

Существовал небольшой риск, что в пустующий дом проберутся вездесущие дети. Но халупу подыскивали с умом. Кое-кто заботливый отыскал жилье по соседству с одинокими ветхими стариками, полуглухими и немощными, почти не выбирающимися из своих квартирок. Никакая детвора поблизости не бегала, даже детские голоса не доносились до затерянного, зарастающего густым сорняком дворика.

Этот же заботливый человек заранее подготовил одну из комнат к прибытию постояльца. На койке лежал матрац с подушкой, в прикроватной тумбочке нашлись браунинг, радиопередатчик, фотоаппарат «Лейка», двенадцать фотопленок, блокнот с хабаровскими адресами, комплект карт, портативный фонарик и даже компас, который пригодится впоследствии, по завершении миссии, когда придется продвигаться до условленной явки через тайгу по Маньчжурии. В углу комнаты стоял вместительный сундук, где хранился запас продовольствия на четыре дня. Более чем достаточно для осуществления порученного задания.

С человеком, оставившим оснащение и припасы, Филин в ходе выполнения миссии не увидится. В условленном месте на дереве находится кормушка для птиц, которую агент, словно бы оправдывая свой псевдоним, обязан ежедневно посещать с кульком семечек. Внутри кормушки может появиться шифрованная записка, если потребуется скорректировать задание. При необходимости инструкция допускала, чтобы агент тоже оставил в кормушке ответную записку.

В ближайшие три дня Филину придется украдкой покидать заколоченный дом и ходить по адресам из блокнота, фиксируя на фотопленку находящиеся там объекты. Затем отснятый материал, записи в блокноте и пометки на карте отправятся в вещмешок, владелец которого пересечет на резиновой камере от грузовика Амур. Камера будет припасена в условленном месте на берегу, откуда удобнее всего отплывать.

Но отбытие — впереди. Сначала необходимо через лабиринт дворов и тесных переулков, зажатых деревянными домиками, подобраться ближе к улице Шевченко, застроенной массивными домами из серого камня или темно-красного кирпича в два, а местами в три этажа. Широкие и кряжистые, эти громады, оставшиеся с дооктябрьских времен, представляли каждая немалый интерес.

В бывшем Дворце труда с началом войны разместился военный госпиталь, с ним соседствовал Институт Бехтерева, напротив находилось управление областного прокурора, на углу с Парковым переулком, где еще недавно работала милиция, теперь обосновалось военно-строительное управление. Не менее примечательным был комплекс зданий, носивший название Дома Красной Армии, в особенности его новая, возведенная чуть более пяти лет тому назад пристройка — театр, украшенный с фасада стройными колоннами. Однако наибольшей важностью обладало строящееся здание, которое буквально вгрызалось в скалу на берегу Амура, известную среди горожан как Хабаровский утес. Сооружение предназначалось для наблюдения за пограничной рекой.

В этой части города повсюду глаза и уши НКВД, человек с фотоаппаратом немедленно обнаружит себя, но риск был частью работы Филина. В первый раз агент совершал вылазку без оборудования, он прошелся по улице до Дома Красной Армии. Прогулка дала массу полезных сведений, в том числе о путях отступления, которые предоставлял застроенный деревянными домишками Парковый переулок.

Как обследовать местность? Просто крутиться здесь? Одиночка бросается в глаза и вызывает подозрения, поэтому Филин всегда старался держаться какой-нибудь компании. Решение подсказала груженная мешками с цементом телега впереди, которая частично перекрывала въезд во внутренний двор Дома Красной Армии. Филин обратил внимание на то, что в его сторону недоверчиво поглядывает группа проходивших мимо красноармейцев, он прибавил шагу и, поравнявшись с ними, крикнул в сторону парня в распахнутой гимнастерке, стоявшего рядом с телегой и прикидывавшего, как лучше ухватить мешок с цементом:

— А остальные где? Тебя что ж, одного тут бросили?

— Да кто ж их знает! — сердито ответил парень и, сняв гимнастерку, проворчал: — Сказали, что на пять минут, а сами пропали. Похоже, придется начинать одному.

Он принял Филина за сослуживца тех ребят, что шли группой; они, напротив, посчитали, что Филин поспешает на подмогу этому высоченному здоровяку, который будто и впрямь рожден грузить цемент. Агент дошел до телеги и негромко, панибратским тоном предложил:

— Посторонись! Дай пособлю! — После чего ухватился за один из мешков и без видимых усилий вскинул его на плечо. — За четверть часа разгрузим за милую душу.

— А как же?.. — недоуменно промямлил высоченный незнакомец, которого Филин мысленно успел окрестить «Каланчой». Парень, не закончив фразы, посмотрел вслед удаляющейся группе красноармейцев.

— Пусть идут, — безразлично отозвался агент, — а моя смена только через полчаса. Нечего мне там околачиваться, а то командир мигом решит, что я баклуши бью.

— Оно верно, — сказал «Каланча» и понес мешок. — Ты откуда?

— Тоже со стройки. С той… — Филин кивнул в сторону реки, подразумевая работы на Хабаровском утесе.

— Ясно, — немногословно ответил «Каланча», понимая, что об этом строительстве лишнего говорить не принято. Вдобавок он был рад невесть откуда свалившейся на голову помощи в виде двух дополнительных мускулистых рук, отчего не хотел задавать лишних вопросов и тем спугнуть удачу.

Утреннее солнце заливало город, прогревая его все сильнее. Филин следовал за парнем, тщательно изучая окрестности. Мешки следовало бросать на деревянные поддоны в хранилище, оборудованном на цокольном этаже театра, куда вела дверь черного хода. Сбоку от входной двери размещалась запасная лестница, уходившая в полумраке куда-то ввысь и, как нетрудно догадаться, соединявшая подвал с чердаком. Агент понял, что ему несказанно повезло: чердак театра представлял собой превосходный наблюдательный пункт.

Филин наслаждался тяжелой работой, которая превращала его в человека-невидимку. Нет ничего более скучного, чем работающий солдат, которого не просто не замечают, на него как бы нарочно не обращают внимания, словно покоситься в его сторону — уже тяжкий проступок. Мимо промаршировал взвод, проехали несколько машин, мелькнула парочка женщин в штатском, вновь появилась небольшая группа солдат. Городская суета протекала стороной, а разгрузка мешков с цементом не прерывалась. Лишь никуда не торопившийся, прошедший мимо майор, невысокий, грудь колесом, зыркнул в сторону двух вспотевших рядовых и шутливо прикрикнул:

— Ну-ка, веселей! Где задор корчагинский?

«Каланча» захохотал из уважения к покалеченной руке майора, потерявшего два пальца; Филин к нему присоединился. Майор, довольный собой, последовал вниз по улице.

Когда разгрузка завершилась, «Каланча» запер дверь черного хода.

— Благодарствую, приятель, выручил ты меня! А то или сам все мешки перетаскал бы, или полдня ждал бы этих тунеядцев, — посетовал он на бросивших его сослуживцев и, протянув широкую ладонь, представился: — Жеребцов.

Есть вещи, которым не учат в разведшколе — для того чтобы их реализовывать, нужно иметь талант. Филин умел играть, импровизировать, мастерски извлекать пользу из мельчайших обстоятельств.

— Надо же! — делано рассмеялся агент, выпучив глаза. — А я Кобылин! Вот совпало — так совпало!

Они оба раскатисто рассмеялись на всю улицу и горячо пожали друг другу руки, затем Филин, будто бы от избытка чувств, обнял Жеребцова и похлопал по спине. Жеребцов предложил покурить, но агент отказался, сославшись на то, что до смены осталось немного времени. Они попрощались, и Филин двинулся к реке. Достигнув речного вокзала, он под видом обычного покупателя посетил торговые ряды и даже приобрел пару маленьких луковиц, после чего вернулся к театру.

В кармане агента находился ключ, которым Жеребцов запирал черный ход. Замок не требовал смазки, дверь открылась легко. Сразу было видно, что здание еще новое, ему нет и десяти лет. Несмотря на окружавшую темноту, Филин проворно поднялся по лестнице. Вход на чердак держали незапертым; агент проник в пыльное, пропахшее птицами пространство под крышей, где можно было перемещаться только пригнувшись.

Филин открыл одно из окошек и вытер заслезившийся от пыли глаз. В лицо ударил свежий амурский ветер, в уши ворвался растущий уличный шум. Сверху открывался отличный обзор на Хабаровск, который строился, готовился к обороне, продолжал жить своей жизнью. Приближался день торжественного митинга в честь пятилетия с того момента, как на площади Свободы горожане встречали экипаж летчиц Гризодубовой, Осипенко и Расковой, первых женщин — Героев Советского Союза. Митинг одновременно планировался как памятный, поскольку полгода назад Марина Раскова трагически погибла.

Следующий раз агент вернется сюда с «Лейкой». Однако уже сейчас было видно, что позиция удобна не только для фотосъемки. Здесь может разместиться в засаде стрелок с оптическим прицелом на винтовке.

Назаров собрал у себя в кабинете всю команду и поздравил сослуживцев, объявив, что полковником Шпагиным подписан приказ о формировании чекистско-оперативной группы для розыска и поимки лже-Зайцева.

— Разрешите, товарищ капитан? — не вытерпел Тимофеев.

— Что у тебя? — с любопытством спросил Николай Иванович.

— Я считаю, неправильно звать его Зайцевым или лже-Зайцевым. Давайте придумаем для агента особое прозвище. Предлагаю назвать его Тигром.

Назаров с едва заметной лукавой усмешкой окинул взглядом своих людей. Кириллов, потупив глаза, тоже потихоньку посмеивался над энтузиазмом молодого человека. Петраков с выражением решимости поджимал губы, вероятно предвкушая большую, настоящую работу; по виду Валентина можно было смело утверждать, что ему нет дела до прозвища агента — как хочешь назови, лишь бы удалось поймать. Лицо Рябцева светилось от воодушевления, он просто наслаждался моментом, искренне обрадованный включению в состав опергруппы.

— Отличное название, — одобрил Назаров, — тем более что не для красного словца. Поначалу появление этого агента мы приняли за нападение тигра, так что в этом прозвище есть смысл.

— А еще для нашей опергруппы надо бы кодовое название придумать, — не на шутку разошелся Тимофеев.

— Есть идеи? — осведомился капитан.

— Предлагаю «Улахэ», — не меняя выражения лица, неожиданно произнес до сих пор хранивший молчание Петраков.

Назаров, равно как и остальные, знал, что означает это слово, и не требовал пояснений: так китайцы называют реку Уссури.

— Нормально, — согласился он и вопросительно посмотрел на собравшихся. — Возражения? — Никто не возражал, и капитан продолжил: — В таком случае перейдем от словесного творчества к рутинной работе. Известно, что лже-Зайцев… что Тигр по прибытии в часть бесследно исчез. Организацию поисков по всему городу считаю бессмысленной тратой времени и ресурсов. Разумеется, выдать ориентировку сотрудникам НКВД и других органов правопорядка не помешает, поскольку агент, выполняя задание, вынужден появляться на улицах. Но шансы засечь его невелики. Хождение по домам тоже не решает проблемы. Тигр либо остановился на постой у какой-нибудь сердобольной старушки, готовой приютить солдата, либо схоронился в заброшенном сарае. В любом случае поквартирный поиск нам вряд ли поможет. Значит, ловить агента следует при попытке выбраться из города. Вопрос: каким путем Тигр будет возвращаться в Маньчжурию?

— Железная дорога отпадает, — отозвался Тимофеев.

— Не спорю, — кивнул Назаров. — Поездом он уже передвигался, всю необходимую информацию собрал. Второй раз садиться на поезд без острой необходимости не просто рискованно, а опрометчиво, для шпиона это верный путь в руки СМЕРШа. Вдобавок не будем забывать, что железная дорога контролируется лучше любой автомагистрали.

— Значит, на попутке? — спросил Рябцев.

— Нет, нет, вряд ли, — замотали головами его друзья.

— Ребята правы, — скептически произнес Назаров, — попутка означает контакт с людьми, расспросы, появление лишних свидетелей. Если ехать по трассе, то на своем авто или на угнанном. На угон Тигр не пойдет, это чересчур наглое преступление, на котором он засветится. Вы же видели, как работает этот агент. Убил Зайцева близ одного поселения, затем затаился на десять дней и только потом вышел к путям, причем близ другого поселения. Очень осторожный и хитрый шпион.

Кириллов прокашлялся и угрюмо обронил, будто бы размышляя вслух:

— Это еще как сказать, кто убил Зайцева.

«Молодчина, Клавдеич, — про себя похвалил мужика капитан. — Молчит-молчит, а потом как выдаст! Котелок у него варит лучше, чем мы привыкли считать».

Молодежь переглядывалась; Тимофеев первым сообразил, куда клонит шофер.

— То есть за убийством Зайцева и кражей его имущества стоит кто-то другой? — уточнил Михаил. — Получается, что в подготовке миссии участвовало больше людей, чем мы считали. На первом этапе похищается человек, на втором подготавливается агент, на третьем этот агент под видом убитого Зайцева пробирается на нашу территорию.

— Я согласен с Семеном Клавдеичем, — заявил Назаров. — Одному человеку не поручили бы такую работу. Три этапа — три исполнителя. На первом этапе орудовал убийца. На втором в дело вступил наставник, отвечавший за подготовку Тигра. На третьем — сам Тигр, под видом Зайцева приехавший в Хабаровск.

Назаров имел и другие основания придерживаться такой версии. Прежде всего, убийца должен хорошо знать окрестности Надаровки, чтобы выследить и поймать на дороге случайного прохожего, а после покушения оттащить тело в чащу, где, скорее всего, труп никем и никогда не был бы найден, если бы человеческие останки не прельстили лесного зверя, перенесшего их в ручей. Случайно заброшенный сюда лазутчик заблудился бы, особенно при попытке спрятать тело в лесу. Итак, убийцей является внутренний враг — завербованный японской разведкой местный житель Надаровки или одного из ближайших к ней поселений. Возможно, житель Бикина.

Другая причина состоит в большом временном отрезке, разделяющем убийство Зайцева и появление шпиона в Лесозаводске. Назаров знал, что минимальная подготовка агента занимает у японцев около десяти дней. Это время инструктажа и изучения легенды. Больше времени опытному агенту не требуется, поскольку азы диверсионно-разведывательной работы он уже изучил ранее. Логично предположить, что в течение неполных двух недель, прошедших с момента убийства Ивана Зайцева, какой-то человек изучил его биографию по документам, которые забрали из карманов одежды трупа, после составил легенду, создал фальшивые документы с фотографией Тигра и в дальнейшем проводил обучение агента согласно этой легенде.

Николай Иванович в подробностях изложил товарищам, как видит схему подготовки Тигра, завершив рассказ словами:

— На мой взгляд, такой осторожный и квалифицированный агент выберет самый сложный и одновременно самый надежный способ покинуть нашу страну — водный путь. Рассмотрим три варианта. Первый — Тигр переберется вплавь. Второй — украдет лодку или автомобильную камеру. Третий — где-то на Амуре есть место, в котором для Тигра припасены или лодка, или другие плавсредства, например резиновые надувные подушки, мешки для переправ.

— Но в третьем случае у Тигра появляется сообщник, резидент, — заметил Рябцев.

— Верно, — подтвердил Назаров. — А почему бы и нет? Задача Тигра столь важна, что он ни разу пока еще не действовал в одиночку. Сначала агенту помогал убийца, затем инструктор в школе шпионов, а сейчас — сообщник, советский гражданин. Такой вариант даже более вероятен.

— Почему? — в один голос спросили Петраков с Рябцевым.

— Потому что у Тигра отсутствовали при себе какие-либо вещи: ни блокнота, ни карты, ни фотооборудования. Просто посмотреть и послушать приехал? Сомневаюсь. Для «просто посмотреть» не стали бы засылать русского.

Назаров не преувеличивал. На протяжении последних лет каждые восемь из десяти маньчжурских лазутчиков были китайцами, иногда толком не знавшими ни русского языка, ни языков других народов Приморья. Эти шпионы, которых называли «маршрутными агентами», проникали в страну по старым лесным тропам контрабандистов и сборщиков женьшеня, чтобы недолго, в течение одного дня, просто понаблюдать за некоторыми объектами, о которых японцам не хватало данных: заводы, мосты, лодочные станции, система укреплений, гарнизоны.

На подобные задания нанимались крестьяне-батраки, рабочие с лесозаготовок, старатели с приисков, иногда даже военнослужащие пограничной полиции, но чаще всего безработные, бродяги или бедняки, кормящиеся случайным заработком. Время от времени в маршрутные агенты шли бывшие контрабандисты, они же хунхузы. С 1930-х годов вести нелегальную торговлю с гольдами и орочонами стало гораздо сложнее, чем прежде, поэтому бизнес хунхузов зачах и отдельные, рисковые контрабандисты решили использовать знание лесных троп иначе, предлагая свои услуги японской разведке. Другие хунхузы принимались за шпионаж поневоле: они не горели желанием сотрудничать с самураями, крутыми на расправу, но маньчжурская полиция, знавшая о преступном прошлом бывших контрабандистов, сама выдавала столь ценные «кадры» японцам.

Русские пересекали границу сравнительно редко, хотя готовили их для выброски в СССР в большом количестве. Впрочем, с некоторых пор ощущалось, что ситуация в текущем году изменилась по сравнению с 1941-м и 1942-м. Резко подскочил процент квалифицированной, хорошо подготовленной агентуры. Так, в 1942 году хорошо подготовленных агентов было задержано только шестеро, остальные — неопытные и малограмотные соглядатаи; зато в текущем году, который еще не закончился, отлично обученных шпионов удалось поймать уже в пять раз больше.

Соответственно, уровень подготовки напрямую зависит от национальности. Китаец даже за год напряженных занятий не выучит русский язык настолько, чтобы превратиться в первоклассного агента. Поэтому в 1943-м заметно усилилось использование русской агентуры, численность которой возросла почти в три раза. Сорок третий год стал годом великого перелома для нашей страны, но одновременно он стал переломным и для других воюющих сторон, включая Японию.

Русская агентура набиралась преимущественно из белоэмигрантов и их детей, успевших повзрослеть за два десятилетия, миновавших со дней Гражданской войны. Иногда использовались перебежчики, но с ними было сложнее: японцы подозревали в них советских разведчиков, поэтому сначала отправляли предателей на тщательную проверку в фильтрационные лагеря с крайне жестким режимом. Не прошедших проверку отсылали в некий «приют», о котором нашим спецслужбам было известно мало, кроме того факта, что оттуда никто живым не возвращался.

Надежные агенты русской национальности проходили длительную подготовку, занимавшую от девяти месяцев до полутора лет, и держались в резерве на случай наступления Квантунской армии в Приморье. С началом военных действий русский резерв использовался бы в качестве диверсантов, проводников, полицаев и бургомистров. Если кого-то из этих агентов и забрасывали с ответственными поручениями на территорию СССР, то на наиболее важные направления.

— Захват Тигра был бы чрезвычайно важен для СМЕРШа, — произнес Назаров, смотря куда-то вдаль перед собой, — потому что этот агент смог бы рассказать очень много о той разведшколе, где он учился. И, возможно, о других. Убежден, что в Маньчжурии их несколько, тогда как нам известно лишь об одной.

— Вы про Харбинскую школу? — спросил Рябцев.

— Да. Это прямо-таки «кузница кадров» для японского Второго отдела. Как сообщают наши люди в Харбине, только в минувшем июле она выпустила четырнадцать агентов высокого уровня подготовки для работы в тылу Забайкальского и Дальневосточного фронтов. Уверен, среди них числится и наш Тигр.

Тимофеев и Петраков кивали в знак согласия. Им был хорошо известен факт существования разведшколы при главном органе специальной службы в северокитайском городе Харбине, давно установленный и доказанный советской разведкой. Сведения об этом, с позволения сказать, учебном заведении поступали от разведчиков и дипломатов из Синьцзина, Мукдена, Особого района Китая и, разумеется, из самого Харбина, где размещалось Генеральное консульство СССР. Полная программа обучения в школе шпионов длилась полтора года.

— Отказываюсь верить, что Харбинская школа одна, — продолжал настаивать Николай Иванович. — Судя по масштабам японских диверсионно-разведывательных операций против нас, в Маньчжурии должны находиться еще какие-то учебные комбинаты, если и не школы, равноценные Харбинской, то по меньшей мере многочисленные заведения по организации краткосрочных курсов. Шпагину недавно звонил лично Абакумов…

Ребята заерзали, и даже немолодой Кириллов невольно воздел брови. Никто не предполагал, что с их Шпагиным может вот так запросто выйти на связь глава всей советской контрразведки. Видимо, они недооценивали полковника, считая, что он никогда не получал информацию и приказы из Москвы напрямую, а всегда только через местное начальство, конкретнее — от Шишлина из Управления особых отделов Дальневосточного фронта или максимум от Гоглидзе из НКГБ СССР по Дальнему Востоку.

— Да, именно Абакумов, — повторил Назаров, заметив удивление команды, — и обещал в скором времени выслать один доклад. Согласно разведданным из этого доклада, в городе Хэйхэ, он же Сахалян, действует небольшой орган специальной службы, или, как выражаются японцы, военная миссия. При Хэйхэской миссии существуют постоянно действующие курсы разведчиков со сроком обучения до двух месяцев.

— Берег надо прочесать в первую голову, — проворчал Клавдеич и закашлялся.

Шофер не участвовал в анализе фактов и выдвижении версий, он размышлял более практично, предлагая конкретные действия, оправданные на текущий момент.

— Имеет смысл, — признал Назаров. — Чую, спугнем мы Тигра, но альтернативы нет. Что-то предпринять необходимо уже сейчас. Проверка береговой линии в черте и в окрестностях Хабаровска позволит отыскать плавсредства, подготовленные для переправы шпиона. Идею товарища Кириллова намерен донести до Шпагина. Есть встречные предложения, пожелания, критика?

Никто задумку Кириллова критиковать не стал, идея на самом деле была удачной в сложившихся обстоятельствах. Назаров предложил сузить область поисков, вычеркнув места, наименее пригодные для переправы.

— Хабаровский утес, — первым отозвался Тимофеев. — Там полным ходом идет строительство военного объекта, будущего смотрового пункта, поэтому весь берег под наблюдением, кошка не прошмыгнет.

Команда согласилась. Следом вычеркнули Амурский мост и еще несколько непригодных мест.

— Я бы предложил обыскать береговую полосу вдоль Пионерской улицы, — раздался голос Клавдеича. Шофер, как всегда, шел своим «петляющим» путем. — Оттуда несложно доплыть до Красного, а с него уже на Хэйсяцзы, и счастливо оставаться. — Кириллов сделал рукой прощальный жест.

Надо признать, Кириллов говорил дело. Амур широк, переправа через него отнимет много энергии, поэтому разумнее всего переплывать протоку там, где имеется островок Красный, позволяющий сделать небольшую передышку и возобновить силы перед броском на пограничный остров Хэйсяцзы. Даже в этом случае маршрут получался трудный, там сплошные протоки, много заболоченных участков, но крепкий молодой человек справится. Зато преследовать агента здесь почти невозможно.

В итоге все сошлись на предложении Клавдеича, и на этом обсуждение завершилось.

Согласно плану команда принялась прочесывать берег на рассвете, чтобы не привлекать лишнего внимания. Предстояло обыскивать кусты, заросли высокой травы, кучи строительного мусора, укромные закутки позади сараев, складов и гаражей, дно овражков — словом, любые укрытия, где могут находиться плавсредства.

Из-за гроз, громыхавших над Приморьем всю прошлую неделю, по утрам теперь держались низкие температуры, отчего над Амуром нависал туман. Хорошая летняя погода медленно возвращалась в Хабаровск. Из пробуждавшегося города доносились гудки, другие громкие звуки. Противоположный берег отвечал безмолвием.

Отряд разделился и приступил к поискам. В какой-то момент чекисты потеряли друг друга из виду, каждый обследовал свой участок местности. Петракову достался открытый пятачок с высокой травой, из которой в отдалении выглядывала старая дырявая лодка. Сержант вооружился валявшейся на земле палкой и принялся шарить по траве, приближаясь к лодке, под которой вполне можно устроить импровизированное хранилище для спасательного круга, например.

Упругие стебли гнулись под палкой, открывая глинистый грунт. Ничего! Поразительно, каким обманчивым бывает речной берег. Иногда, когда идешь вдоль реки, кажется, будто до самой кромки воды лежат горы всевозможного хлама всех форм, цветов и размеров, от пустых бутылок до ржавых баркасов. Петракову ничего не попадалось, за исключением трухлявой доски.

Удастся ли на такой преодолеть Амурскую протоку? Сомнительно, поскольку гнилая древесина разваливалась на куски, вдобавок она щерилась ржавыми гвоздями, грозившими изранить руки пловца. К тому же доска терялась в зарослях, вокруг нее не имелось никаких условных знаков, намекавших на то, что она намеренно положена именно в этой части берега. Если и бросать средство для переправы прямо в траву, то ближе к какому-нибудь надежному ориентиру, хотя бы к той старой лодке. Заметная, в лучшие времена покрытая синей краской, от которой сейчас остались несколько облупившихся полос на корпусе, посудина выделялась среди однообразного пейзажа. Петраков с отвращением отбросил доску-гнилушку и вытер ладонь об штаны.

Туман редел, солнечные лучи пронизывали его насквозь и золотили постройки, береговую траву, деревья на обоих берегах протоки. Видимость стала лучше, и от глаз сержанта не укрылось, как за лодкой мелькнула чья-то темная фигура. Мужчина, судя по очертаниям.

Петраков сдерживал порыв подать сигнал товарищам. Нельзя, рано! Неизвестный находится чересчур далеко, его будет трудно догнать. Если он услышит сигнал, то немедленно побежит и запросто оторвется от преследования. Темная фигура вновь зашевелилась, подняв голову, затем исчезла за лодкой. Над зарослями поползла тень. Человек, низко пригибаясь, уходил со своей позиции в направлении заброшенного амбара. Заметил? Нет, тогда бы побежал. А он крадется, позволяя Петракову сократить дистанцию.

Странная «погоня», оба участника которой медленно переползали с места на место, привела сержанта к амбару, которым на самом деле оказался сарай с рыболовецкими сетями. Петраков вжался в сырую стену и затаил дыхание. Неизвестный копошился за углом, тяжело дыша. Совсем рядом.

Не убегал, не нападал и не старался затаиться. С громким сопением возился, как щенок, который долго крутится на месте, укладываясь спать. Что там вообще происходит?! Выдержка подвела Петракова, он рванул за угол. И немедленно получил удар в лицо. Затем еще удар. На сей раз в висок.

Растерявшийся сержант пропустил оба удара и рухнул наземь, не успев и вскрикнуть. Противник навалился на него и вцепился обеими руками в шею. Петраков, тщетно пытаясь собраться, постарался ударить нападавшего в ответ. Первый удар правой вышел вялым. Надо бить еще, пока не задохнулся и не лишился сознания! Второй удар левой удачно попал под ребра. Противник захрипел, ослабил хватку. Вот так!

Петраков, ощутив временную свободу, изо всех сил дернул головой и стукнул его по переносице лбом. Мужчина, чьего лица сержант даже не сумел толком рассмотреть, схватился за разбитый нос и завопил: «Самураи!»

Сержант спихнул нападавшего и, откатившись в сторону, начал подниматься. Сделать это было непросто, воздуха не хватало, Петраков еще не отдышался.

— Смерть самураям! — завопил мужик и вновь пошел в атаку.

Теперь-то Валентин хорошо рассмотрел его. Испитая синяя рожа, недельная щетина росла чуть ли не до самых глаз, злобных, глубоко запавших в блюдцах черных кругов. Бесформенная одежда, измазанная в грязи и покрытая стеблями травы сверху донизу. Заурядный пьянчужка, отсыпавшийся на берегу реки и, вероятно, с бодуна принявший чекистов за японских лазутчиков.

Пьяница приблизился, от него разило перегаром. Сержант на сей раз проворно блокировал удар и двинул кулаком по печени противника, заставив алкаша согнуться пополам. Хуком справа Петраков свалил с ног «истребителя самураев», набросился на него и скрутил в бараний рог. Над рекой раздался невнятный семиэтажный мат по адресу японской военщины, перемежаемый хрипами и визгом.

На звуки прибежали, бросив поиски, Назаров и Рябцев.

— Пока мы с вами дурью маемся, человек границу охраняет, — сыронизировал сержант.

Раздались смешки.

— Сдавай его в милицию, — велел капитан, даже не улыбнувшись, скорее с некоторой досадой в голосе, — допросим, как проспится. Ясно, что он ни при чем, но одного мы уже отпустили по ошибке… Помощь требуется? Рябцева к тебе приставить?

Петраков, который уже поднимал с земли верещащего алкаша, замотал головой и сказал, что легко справится один. Тут Назаров окинул взглядом окрестности и спросил сержанта:

— Лодку и сарай проверить успел?

— Никак нет!

— Ладно, я лично проверю.

Петраков потащил бузотера в отделение, Рябцев удалился на свой участок местности для продолжения поисков. Не оборачиваясь вслед уходившим, Назаров приступил к обыску сарая, который тщательно осмотрел изнутри и снаружи, после чего двинулся в направлении перевернутой лодки. Под ней обнаружилась большая автомобильная камера в превосходном состоянии, обвитая веревкой, явно создававшей дополнительное удобство пловцу. Вполне годится для пересечения Амурской протоки. Небольшое количество грязи на покрышке говорило, что она пролежала на берегу недолгое время, менее недели.

Отряд нашел то, что искал. Теперь необходимо организовать наблюдательный пост, чтобы схватить Тигра, когда тот предпримет попытку переправиться на покрышке через протоку. Соседство сарая пришлось весьма кстати. Хотя из него совершенно не видно лодку, зато прекрасно слышны шаги и другие звуки с улицы. Вдобавок здесь может незаметно разместиться большая группа людей.

«Интересно, видел ли пьяница того, кто спрятал камеру? — задавался вопросом капитан. — Непременно надо будет его допросить, причем лично».

Назаров отошел от лодки и дважды свистнул. Ответили свистом другие чекисты, сигнал сворачивать поиски эстафетой полетел вдоль берега, оповещая об окончании поисков весь отряд. Маловероятно, чтобы коварные шпионы разместили на берегу несколько плавсредств в разных местах, а значит, дальнейшие поиски были пустой тратой времени.

Спустя два часа капитан прибыл в отделение провести допрос протрезвевшего дебошира. С собой Назаров прихватил Тимофеева и Петракова. Сержант, лихо скрутивший борца с самураями, мог пригодиться для психологического давления на него.

— У вас теперь с ним отношения, — пояснил Николай Иванович.

Петраков состроил недовольную мину и возразил:

— То есть мы с ним побратимы, что ли? Подрались всего лишь.

— Драка — это уже отношения. Ты победил противника, задержал его, притащил на допрос. Теперь противник не будет к тебе равнодушен. Он либо боится тебя, либо уважает, либо ненавидит. И эти эмоции заставят его себя выдать, как-то проявить свою сущность.

Но логика Назарова не сработала. Когда участковый ввел хулигана в кабинет, специально отведенный милицией для работы чекистов, сразу стало понятно, что пьяница не помнит, на кого набросился и за что попал в отделение.

— Вы вообще помните, что делали на реке и у той лодки, гражданин Разумовский?

Молодые люди с выражением крайнего изумления на лицах следили за ходом допроса, проводимого капитаном. У ребят в голове не укладывалось, как горький забулдыга, судя по следу на безымянном пальце, давно потерявший семью и пропивший обручальное кольцо, мог носить претенциозное имя Святослав Станиславович Разумовский.

— Помню в малейших деталях, товарищ капитан, — высокопарно ответствовал пьяница, изо всех сил старавшийся держаться с достоинством в глазах чекистов. — Вечером я заметил подозрительную активность в районе улицы Пионерская. Спрятавшись за сараем, я стал свидетелем злого умысла. Некто прятал камеру под лодку. Этот человек ушел, прежде чем я успел среагировать. И тогда я решил караулить объект до утра, чтобы схватить тех, кто придет его забирать.

Ребят потряхивало от еле сдерживаемого смеха.

«Еще не хватало цирк здесь устроить!» — раздраженно подумал Назаров, но продолжил играть роль строгого следователя до конца и с нарочито гневным тоном заговорил с Разумовским:

— Это вы так говорите. Факты же свидетельствуют об обратном. Для меня очевидно, что вы пытались воспользоваться камерой, чтобы переплыть протоку и передать секретную информацию японским милитаристам. — Назаров вплотную подошел к Разумовскому и, нависая над ним, грозно спросил: — Вы хоть понимаете, кто я? Я капитан СМЕРШа! Мое дело расследовать такие преступления и предавать преступников советскому суду. За измену Родине вас ждет расстрел!

Каким образом Тимофеев с Петраковым не лопнули от смеха, оставалось для Николая Ивановича загадкой. Горе-свидетель сидел ни жив ни мертв, его лоб покрылся испариной, синее лицо налилось багрянцем.

— Если вы и впрямь такой сознательный гражданин, каким пытаетесь себя изобразить, — не останавливался Назаров, — тогда обязаны описать внешность злоумышленника и изложить прочие обстоятельства, имеющие отношение к делу.

— Конечно, конечно, — залепетал Разумовский и стал сбивчиво рассказывать о событиях прошлого вечера.

Описание вышло посредственным, несмотря на заверения Разумовского, будто он все помнит в мельчайших деталях. Автомобильную камеру спрятал мужчина средних лет и среднего роста, светловолосый, безусый, стройный, в военной форме; наград или знаков отличия заметить не получилось. Время, когда была спрятана покрышка, хотя бы приблизительное, тоже неизвестно. Где-то на закате. Единственное, что хорошо запомнилось алкашу, — швейцарские часы «Фельсус», позолоченные, двенадцать камней.

— Да когда ты успел камни-то пересчитать, пес шелудивый? — взорвался Петраков.

Назаров осадил сержанта и извинился перед Разумовским за вспыльчивого подчиненного. Они и так изрядно напугали несчастного пьянчужку, поэтому теперь, когда он протрезвел окончательно и готов нормально отвечать на вопросы, капитан не видел необходимости более кричать на него. Для Николая Ивановича всегда было важно, чтобы люди не боялись чекиста, а чувствовали безопасность. Даже бандиты, враги Советской власти, должны понимать, что нужно сотрудничать с НКВД. Безоглядный страх перед органами (даже перед постовым на перекрестке) толкает людей на другую сторону баррикады, к сотрудничеству с преступным миром, с иностранными разведками.

Польщенный неожиданно вежливым обращением, свидетель сообщил, что часы этой марки ему давно известны, поэтому он их тотчас опознал, едва заметив в лучах заходящего солнца на руке неизвестного. Однозначно, глаза пропойцы отлично разглядели предмет, который удобно обменивается на поллитровочку, и при этом не заметили никаких примет во внешности владельца швейцарских часов.

— Ценные сведения, — пояснил команде Николай Иванович. — Это единственная деталь внешности человека, являющегося вероятным пособником Тигра. Деталь точная и очень информативная. «Фельсус» нередки среди немецких солдат, так что могут быть в нашем случае фронтовым трофеем. То есть пособник до прибытия в Приморье воевал с гитлеровцами. Конечно, он мог и выменять эти часы у другого бойца, но трофеи в армии обменивают неохотно. Каждому солдату хочется сфотографироваться при параде — с медалями и с заграничными часиками. Хочется при параде домой вернуться, чтобы жене показаться, а уж тем более девушке. Поэтому «Фельсус» для опознания столь же важны, как родинка.

После небесполезного допроса Разумовского капитан со своими людьми отправился в Управление особых отделов, чтобы проверить информацию по последнему запросу, и выяснил, что пришел ответ с Камчатки. В этой связи Назаров срочно собрал совещание в кабинете, предоставленном хабаровскими коллегами.

— Петр описал своего брата в точности так же, как и Татьяна Федоровна, их мать. Теперь улетучились последние сомнения в том, что мы разыскиваем вовсе не Зайцева, а настоящий Иван Зайцев, скорее всего, убит по дороге в Надаровку, — изложил суть дела Николай Иванович. — Это далеко не все. Петр сообщил, что персонально брату не писал ни разу. Он старается раза два в месяц отсылать весточку родителям и в письмах к ним шлет привет Ивану. Последнее письмо семье Петр отправлял недели три назад. Помните дату на письме, изъятом у Тигра?

— Июнь месяц, — ответил Рябцев, чувствовавший себя едва ли не героем, потому что не отдал письмо вражескому агенту, хоть и совершил свой «подвиг» нечаянно, по недосмотру начальника.

— Верно, — продолжал капитан. — Стало быть, письмо на японской бумаге — часть легенды. Видимо, у Ивана при себе была фотокарточка брата или еще какой-то документ, по которому японская разведка смогла установить наличие брата. А установив существование Петра Зайцева, японцы решили изготовить фальшивое письмо от него.

— Или же Иван сам рассказал убийце о своем брате, — выдвинул встречное предположение Тимофеев.

— Не спорю, — моментально откликнулся Назаров. — Разумная версия. Убийца не нападал на кого попало. Он, вероятно, крутился в окрестностях села и высматривал подходящую жертву. Прежде чем атаковать Зайцева, он вступил с ним в разговор, чтобы понять, годится ли Иван для похищения. Иван разговорился, рассказал о себе, о семье.

Тимофеев, глядя в потолок, задумчиво протянул:

— Узнать бы точно задание Тигра…

— Может быть, Тигр снимает строительство на Хабаровском утесе? — в нетерпении оборвал товарища на полуслове Рябцев.

— Наши хабаровские коллеги именно так и предположили. Наблюдение за территорией вокруг строительства будет усилено. Но надо исходить из того, что точных сведений мы не получим, хотя, конечно, наша разведка в Маньчжурии и Японии старается вовсю. Самое скверное то, что мы не знаем, сколько продлится его миссия. Возможно, уже сегодня Тигр покинет страну. Единственное, в чем я уверен, — целью агента не является диверсия. Иначе мы бы уже услышали о каком-то происшествии. Нет, он собирает сведения. Возможно, готовится к предстоящей крупной диверсии. Такого тоже нельзя исключать.

Назаров отпустил людей отдохнуть перед ночной засадой. Оставшись в опустевшем кабинете, он занялся подготовкой рапорта Шпагину, как вдруг вернулся Тимофеев, вошедший без стука и с порога задавший вопрос:

— Николай Иваныч, а скажи мне, ты не считаешь, что последние события связаны между собой?

— Я думал об этом, — неопределенно ответил капитан, отложив в сторону документы, над которыми работал. Он помолчал, затем внезапно предложил, указав взглядом на стул: — Присядь-ка.

Николай Иванович дождался, когда Тимофеев пересечет комнату и усядется напротив стола, прежде чем заговорить вновь.

— Каково твое мнение? Что нутро подсказывает?

— После того как мы установили связь между Тигром и убийством в лесу, мне теперь все японские провокации кажутся взаимосвязанными. Есть смутное ощущение, что шары-пилоты и десант у Емельяновки организованы намеренно. Чтобы отвлечь нас. Я понятно свою мысль объясняю?

Назаров тяжело вздохнул и принялся разминать шею ладонью.

— Твоя правда, Тимофеев. Уж не знаю, так это или нет, но мне тоже не кажется случайной вереница последних событий. Если бы не шары и не десант, мы бы имели неплохие шансы перехватить Зайцева, то есть Тигра, на вокзале в Хабаровске. Сильно смахивает на отвлекающий маневр…

Хотя прием господина Кихатиро Гоко проводился без особой помпы, причем в тихом, со множеством зеленых садов Киото, а не в Токио, на раут собралось большое количество влиятельных персон. Определенно гостей привлекло то, что господин Гоко занимал должность советника кабмина, в котором отвечал за организацию монополистического контроля. Кроме того, Гоко руководил «Мицубиси дзюкогийо», гигантом машиностроения, обеспечивавшим флот всем необходимым — от пушек до могучих двигателей.

Другая причина, побудившая десятки родовитых чиновников, банкиров и промышленников присутствовать на приеме, крылась в причине его проведения. Недавно, первого августа, в Рангуне новое правительство Бирмы, опираясь на поддержку Японии, провозгласило о «независимости» своей страны. Декларацию независимости незадолго до этого написал лично полковник Исимура. В итоге микадо заполучил полностью подконтрольное государство, послушного помощника, чем расширил сферу сопроцветания в интересах Великой Восточной Азии, как это событие обозначалось в официальных актах.

Специально приглашенный на раут эксперт из «Кокусаку кэнкюкай» — Общества исследования государственной политики — произнес речь об усилении влияния Японии в Азии и Южных морях, резюмировав, что исторический союз с независимой Бирмой ускорит исполнение решений 82-й парламентской сессии. Лектор закончил выступление пожеланием скорейшего вхождения в сферу сопроцветания земель от Забайкалья и Тибета до Аляски. Пожелание вызвало продолжительные овации собравшихся.

Звенели бокалы, звучали тосты. На первый взгляд сюда не докатывались вопли умирающих и скрежет покореженного металла. В действительности здесь говорили исключительно о войне, нужно только уметь слушать. Кин Мотоно, переводчик при секретаре МИД, слушать умел. Не будучи коренным эдокко, токийцем, он тем не менее прекрасно знал высший свет столицы, поэтому безошибочно выделял в толпе знакомые лица, отчего лучше понимал суть банкетных разговоров.

В первую очередь бросалось в глаза присутствие банкиров, имевших родственные или деловые связи с кланами Сибудзава, Номура, Ямагути и некоторыми другими. Многие из гостей принадлежали к семье Кавасаки, чей банк «Дайхяку» не так давно поглотила корпорация «Мицубиси».

Мотоно отмечал, что большинство гостей так или иначе связаны с кланом Мицубиси либо принадлежат к нейтральным семьям. Вот, например, Мотодзиро Сираиси, он связан с семьей Асано. Рядом бурно жестикулирует темпераментный Хиродзи Мори, который связан с семьей Ясуда.

Тем удивительнее было видеть присутствие Канэо Нандзийо, протеже того самого Сэйхина Икэды, который управлял банком Мицуи. С начала вторжения в Китай кланы Мицуи и Мицубиси соревновались в перетягивании каната японской внешней политики. Мицубиси, получавшие доход от вложений в авиацию и флот, были заинтересованы в военно-морских операциях и усилении роли Японии в Южных морях. Нападение на Советский Союз считали невыгодным и преждевременным.

Мицуи, напротив, делали ставку на Квантунскую армию, которая обеспечит стране господство на суше — в Китае, Корее, Южной Сибири и Приморье, где развернутся горнодобывающие предприятия их концерна. Сэйхин Икэда, большой поклонник Муссолини, член созданного бароном Хиранумой фашистского блока «Кокухонся», активно выступал за войну на суше. Должность президента Японского банка и покровительство министерства финансов позволяли Икэде обеспечивать растущее финансирование концерна «Мицуи».

Это настораживало семью Мицубиси, которая в нынешнем году, как доподлинно знал Мотоно, утратила единоличный контроль над банком «Мицубиси госи». Что делал на этом приеме представитель конкурирующего клана? Что-то выведывал? Видимо, да, впрочем, как и все остальные. По этой причине гости обсуждали свои проблемы по большей части иносказательно.

— Верно ли говорят, что достопочтенная вдова Фудзивара не далее как вчера сделала щедрый подарок нашему уважаемому господину Тодзио? — вопрошал низенький и круглый человечек с жиденькой бородкой, в котором без труда узнавался член парламента Сигэру Йосида, лоббировавший интересы Мицубиси.

— Истинно так, — ответствовал собеседник, мужчина с продолговатым нежным лицом, в котором было нечто женское из-за тонких, круто изогнутых бровей. Кин Мотоно где-то видел этот большой лоб, казавшийся еще больше по вине раннего облысения, но вспомнить обладателя выдающегося лба никак не получалось.

Все-таки эхо канонад слышалось и в этом парадном зале, где даже беспечная болтовня скрывала зачастую важные военные или политические сведения. Внимательно следивший за ходом беседы Мотоно понимал, что манерный разговор этой парочки напрямую затрагивал военную стратегию Страны восходящего солнца. Упомянутый господин Тодзио занимал пост премьер-министра. Щедрая вдова, со своей стороны, принадлежала к старинной семье, участвующей в бизнесе Мицуи. Тодзио с некоторых пор подозревался в получении взяток от Мицуи, и вот выясняется, что он действительно берет их в виде щедрых подарков.

— Право же, достопочтенная госпожа Фудзивара в последнее время все чаще оказывает знаки внимания господину Тодзио, — встревожился первый из говоривших. — Пристало ли вдовой женщине подносить дары семейному мужчине?

— Отнюдь, госпожа Фудзивара само благоразумие, — заверил второй.

— Предполагается, что в ее поступках нет ничего предосудительного?

— Люди уверяют, что все свои дары она преподносит исключительно из патриотических побуждений.

Двое заулыбались, учтиво поклонились друг другу несколько раз и сказали немало лестных слов по адресу сознательной вдовы, которая болеет душой за честь и достоинство императорской хризантемы в столь трудное для страны время. На самом деле оба предпочли бы, чтобы госпожа Фудзивара испытывала к премьеру греховное влечение, а не «патриотическое чувство». Лобастый подтвердил, что премьер получает взятки через Фудзивару, поэтому за одобрительными улыбками скрывалась тревожность, собеседники опасались начала войны на два фронта и одновременно утраты своего влияния на правительство.

Мотоно наконец вспомнил обладателя высокого лба. Барон Кидзюро Сидэхара, тоже член парламента. Женившись на дочери одного из основателей концерна «Мицубиси», барон на время сделался важным человеком в Токио, даже поднялся до поста премьер-министра. Кин Мотоно невесело улыбнулся, потешаясь над несвойственной ему забывчивостью: неумолимое время способно стереть из памяти кого угодно, включая бывшее первое лицо государства. Нет, причина не в маразме, а в политическом противостоянии. Двенадцать лет назад Сидэхара энергично выступал против вторжения в Маньчжурию, что привело к краху его блестящей карьеры. В том же 1931 году барон покинул пост премьера и на долгие годы исчез из большой политики. Как его не позабыть? Мотоно увидел сегодня Сидэхару впервые с тех пор. Постаревший, изменившийся, приученный вести жизнь затворника человек, когда-то он ратовал за мирное включение Китая и СССР в торговлю с Японией.

Собравшиеся говорили о разном, но вместе с тем об одном: о возвышении Мицуи и скорой войне против Сорэна (Советского Союза), тем более уместной в связи с августовским наступлением вермахта.

Военные на рауте почти не присутствовали, кроме второго почетного лектора — генерал-майора Окамото Кийофуку, четыре месяца назад посещавшего Берлин для изучения боеспособности Третьего рейха. Сейчас генерал делился впечатлениями от поездки, склоняя банкиров «финансово поддержать правительство», то есть вливать больше средств в продолжение войны. Речь Кийофуку встретили не совсем искренними аплодисментами: многие понимали, что он ратует за интересы семьи Мицуи.

Мотоно подошел к лектору, чтобы выразить свое почтение. Генерал занимал пост начальника Второго отдела Генштаба и потому вызывал у Кина неподдельный интерес как источник бесценной информации. Переводчик присоединился к поздравлениям лектору и оказался участником интересной беседы между генералом и банкиром из семьи Коноикэ. Втроем они принялись обсуждать слияние банков семей Мицуи и Сибудзавы, в результате которого в апреле появилось новое кредитное учреждение — «Тэйкоку», исполинская сеть из почти ста двадцати филиалов по всем островам Японии, более чем в два раза увеличившая активы Мицуи.

Кийофуку отлично знал начальника Мотоно — секретаря МИД Есано Сигэру, которого брал с собой в берлинскую поездку, отчего разоткровенничался в присутствии переводчика.

— Возросшие ресурсы Мицуи позволяют упрочнить наши позиции в Маньчжоу-Го как никогда прежде, — рассуждал Кийофуку, стремясь убедить банкира в правоте тех представителей генералитета, что ратуют за войну с Сорэном. — Добавьте к этому победы на Тихом океане, содружество с государствами Юго-Восточной Азии и новое наступление Германии. Стечение обстоятельств столь благоприятно в настоящий момент, что позволяет безбоязненно сорвать плод.

— Под плодом вами понимается «хурма»? — деликатно поинтересовался Коноикэ.

Выжидательная позиция Японии, получившая название «Стратегии спелой хурмы», предполагала вторжение в Энгайтихо (Советское Приморье) не ранее, чем тому будет благоволить ситуация на фронтах. Предыдущий год выдался весьма удачным, особенно то время, когда Гитлер достиг Волги, но тогда японскому командованию не хватило решимости сорвать «хурму». Нынешним летом вермахт, оправившись от поражения под Сталинградом, наносит новый сокрушительной силы удар. Другого удобного случая протянуть руку и взять плод для Японии может не представиться.

— «Стратегия спелой хурмы», безусловно, принесла нашей стране немалую пользу, удержав от повторения номонганских событий, — пояснил свою позицию генерал. — Но далее оттягивать ответственное решение бессмысленно. Риск видится мне оправданным. Как гласит пословица, желающий поймать тигренка должен войти в логово к тиграм.

— Некоторые робкие люди не смеют сорвать плод, поскольку не видят признаков его спелости, — осторожно заметил Кин Мотоно.

В своей работе по добыванию информации он нередко применял прием «расшатывания» беседы, когда не продолжаешь слова и мысли собеседника и не противоречишь им, вместо этого отпускаешь комментарии, отклоняющиеся от линии разговора. Что услышишь в ответ — это загадка, но диалог может пойти по совершенно другому пути, заставив говорящих раскрыть новые факты.

— В военном деле подобное недопустимо, — подтвердил генерал, который не без удовольствия услышал из уст переводчика завуалированную критику Мицубиси.

Беседа была «расшатана», в ней наметилось новое направление, и Мотоно постарался подхватить тему:

— Худой полководец верит слухам, хороший полководец читает знаки.

— Тонко подмечено, — удовлетворенно произнес Кийофуку. — Мы в избытке получаем благоприятные знаки, в том числе из Сорэна.

— Знаки говорят, что удар по Энгайтихо своевременен?

— Безусловно. Недавние замены делают Прибрежную область уязвимой.

Генерал опять переключился на экономические вопросы, продолжая говорить языком метафор, пословиц и афоризмов. Если собеседник чего-то недопонимал, значит, понимать ему такие послания незачем. Кин Мотоно из услышанного понял все. В конце июля через его руки прошла шифрограмма, в которой говорилось о планах направить одного из лучших выпускников Харбинской школы с позывным Филин в некий город на Амуругава. Там у него будет важная миссия, которая «откроет ворота в Энгайтихо».

Под недавними заменами, на которые уповал Генеральный штаб, подразумевались перестановки в командовании Дальневосточным фронтом. Стоит устранить нового человека, недавно ставшего у руля, как Красная Армия в Приморье будет на время обезглавлена и дезорганизована, что гарантирует успех наступления японцев, намеченного на конец августа, во время разгара Курской битвы.

Не все переводчики столь хорошо осведомлены о тайных планах командования. Нельзя сказать, что Мотоно намеренно посвящали в секретные миссии разведки. Информацию он добывал сам, потому что не был обычным переводчиком. Не был он и настоящим японцем. Лим Чимин родился в деревеньке под Сеулом в семье корейца и японки; с отрочества участвовал в поездках отца на Сихотэ-Алинь, где покупал женьшень у китайских сборщиков целебных трав. Во время Гражданской войны Лим остался в России, а затем был завербован НКВД за свои знания подпольного китайского бизнеса в Приморье. По прошествии десяти лет на Дальнем Востоке появилась более страшная опасность, чем китайские банды. Тогда Лим перевоплотился в японца Кина Мотоно. Начался новый, долгий этап в его жизни, в конечном итоге приведший советского разведчика в высшие круги Токио, где финансовая олигархия заключала с генералитетом сделки, в которых решались судьбы Тихоокеанского региона.

По завершении приема Мотоно отправил шифрограмму в Москву: «Филин полетел на Амур. Мишень — командующий ДВФ. Мицуи подкупили Тодзио. Хурма поспела».

Капитан принял решение занять позицию в сарае, захватив с собой Петракова и Рябцева. Тимофеева, как наиболее сообразительного, на ночь поставили на самом ответственном участке — у старой лодки, а если говорить точнее, то уложили за лодкой. Камеру от грузовика оттуда, разумеется, давно забрали. Через улицу, за гаражами Осоавиахима, размещалась выделенная Шпагиным группа местных, хабаровских чекистов; а ближайший проулок, огибавший шихтовый двор [1] металлургического завода, держал под наблюдением отряд красноармейцев, разбитый на небольшие группки для лучшего охвата территории.

С улицы, которую и в дневные часы нельзя было назвать оживленной, теперь исчезали последние прохожие. Промаршировал взвод солдат. Проехал запоздалый грузовик. Прошла парочка: мужчина помогал женщине нести сумку. Вряд ли брат с сестрой, потому что шли медленно, наслаждаясь вечером, как супружеская чета или влюбленные. Война войной, а личную жизнь никто не отменял.

«Неужели он?» Назаров вперился в кавалера. Высокий, чернявенький, издали похож на лже-Зайцева. Вот будет здорово, если агент для прикрытия использует случайную прохожую. А что в этом невероятного? Красивый солдатик предлагает барышне донести тяжелую сумку, польщенная женщина соглашается. Нет, не он, какой-то другой брюнет…

— Надо бы по примеру нашего предшественника Разумовского провести ночку за поллитровочкой, — попытался пошутить Рябцев.

Ему никто не ответил.

Назаров надеялся, что Тигр явится на переправу, как и его пособник, на закате, до наступления темноты.

«Чтобы часы на руке были видны, — угрюмо подумал Николай Иванович, — на двенадцать камней».

При свете дня поимка агента имела больше шансов на успех.

Увы, чуда не произошло, шпион не торопился, хотя на улице становилось с каждой минутой все темнее. Возможно, он сегодня вообще не планирует переправляться; длительность его миссии неизвестна.

Надвигались сумерки, внутри сарая быстро сгустился непроглядный мрак. Рябцев заерзал на месте. Минут через пять яркая вспышка выхватила из сырой темноты жутко вонявшие рыбацкие сети и тотчас же потухла.

— Что за чертовщина?! — подскочил Петраков.

— Гиперболоид инженера Гарина, — сострил Рябцев. — Фонарик проверяю.

— Не балуй! — строгим голосом пресек эксперименты подчиненного Назаров.

— Ты нас демаскируешь, дубина, — заворчал Петраков. — Нечего его проверять!

Поднялся ветер, разбудивший траву. Прибрежные заросли ходили ходуном, наполняя окрестности громким шелестом, который оглушал людей, несколько часов просидевших в тишине. Шум мог заглушить шаги, и это встревожило Назарова. В какой-то миг Николай Иванович подумал, что на месте Тигра вообще не пошел бы по улице, а двигался по мягкому глинистому берегу, среди шелестевшей травы, абсолютно беззвучно.

«Предупредить бы Тимофеева о такой возможности», — обеспокоился капитан, но следом решил, что не стоит рисковать. Михаил не мальчишка несмышленый, он таежный следопыт, должен сам догадываться о таких вещах и просчитывать разные варианты.

Грянул выстрел.

Опергруппа вывалилась из сарая. У старой лодки боролись за пистолет два человека. Один из них получил удар в лицо и упал. Второй пустился наутек: шустро выскочил из зарослей и побежал по улице, нырнув в проулок.

— Тимофеев, ты как? — не своим голосом заорал Назаров.

— Цел, не задело… он по траве подкрался… — Тимофеев быстро оказался на ногах и спросил: — Куда?

Назаров махнул в сторону проулка, куда уже забежали Петраков с Рябцевым и другие чекисты.

Сгущавшиеся вечерние тени мешали погоне, но затихавший город выдавал звук бегущего в сапогах человека. Беглец отчаянно пытался оторваться от преследования, но его шаги звучали отчетливее, ближе, значит, расстояние сокращалось. Путь впереди сужался, превращаясь в тесную тропинку между сменявших друг друга заборов — старых деревянных, ржавых железных, кирпичных с колючей проволокой поверху. Они тянулись нескончаемой лентой, латаной-перелатаной, в конце которой агента ждала ловушка. Он это осознал и резко свернул в ближайший дворик.

— Здесь он! Сюда побежал!

Двор оказался столь же тесным и темным, как и проулок, который вел сюда; в окнах не горел даже тусклый огонек, так как все конторы в этот час закрыты. Неважно, отсюда один выход — на соседнюю улицу, на Приисковую, проходившую вдоль южной части шихтового двора. Там беглеца поджидает отряд красноармейцев.

— Уверен, что он тут?

— Конечно. Мы видели, куда он побежал.

Никого. Нет, он не стал огибать шихтовый двор, а, похоже, заскочил в ближайшее строение. Какое? Опергруппа проверяла каждую дверь, на которой не было навесного замка. Одна поддалась, распахнулась внутрь склада, заставленного пустыми бухтами от канатов и бочками, в пространстве между которыми горбились металлические «стога» из сваленных в кучу якорных цепей.

— Обыскать склад, разделиться! Один слева, другой справа! — скомандовал Назаров. — Заглядывайте в бочки. И будьте осторожны, он вооружен.

И тут же подумал, что для столь умного агента глупо загонять себя в угол, спрятавшись в бочку, где тебя наверняка найдут. Что ж, если Тигр действует строго по намеченному плану и не умеет импровизировать, то сидит в одной из бочек. Если же с нами играет агент такого сорта, который по доброй воле никогда не загонит себя в ловушку, то придумает выход…

Окна! Луч фонарика Назарова пробежал по окнам. Одно нараспашку. Высоковато от пола, почти под потолком, но внизу огромная бухта, с которой высокий мужчина в состоянии дотянуться до рамы. Значит, Тигра в сарае давно уже нет, он выскочил на улицу в обход проулка, где агента могли бы схватить красноармейцы.

— Его здесь нет, он через окно ушел! — выкрикнул Назаров и скомандовал: — К дальним складам, на Индустриальную!

Опергруппа покинула склад, на улице раздались свистки, сзывавшие отряд поддержки. Капитан приказал одному из бойцов на всякий случай сторожить место пересечения безымянного проулка с улицей Приисковой. Почти добежав до Индустриальной, опергруппа по сигналу Назарова остановилась. Вокруг царила мертвая тишина, словно беглец снял сапоги. Но даже без сапог он производил бы какие-то звуки, задевал деревяшки, например, или громыхал железом, которого вокруг навалом. Здесь просто не было признаков движения.

«Неужели я преждевременно покинул сарай? — засомневался Николай Иванович. — Надо отправить туда еще несколько человек из поддержки».

Он отдал приказ пятерым бойцам присоединиться к караулу на Приисковой, а остальному отряду и чекистам велел распределиться и обшарить окрестности Индустриальной. Действовать нужно быстро, улица вела к локомотивному депо, где догнать Тигра не представлялось возможным. Опергруппа в полном составе, не распыляя сил, двинулась в направлении депо.

В это время сзади, от склада с бухтами, донесся свист.

Все-таки Тигр отсиживался в бочке, при этом открыв окно и таким образом создав видимость побега. Назаров с остальными припустили в ту сторону, откуда раздавались звуки свистка.

Первым приближался к месту Тимофеев. Оттуда раздавались звуки борьбы, отчетливо слышались звуки ударов. Караульный вступил в схватку с агентом. По туманному воздуху повторно разнесся заливистый свист, в ответ на который в злополучный проулок свернули Тимофеев и еще несколько бойцов. Здесь находились двое: один был сильно избит и едва держался на ногах, второй, который свистел, перекинув руку бесчувственного товарища себе через плечо, поддерживал его.

Этот второй, продолжая свистеть, замахал свободной рукой в направлении прохода между сараями. Бойцы пробежали мимо — туда, куда указывал свистевший. Никто не остановился, не задал ни одного вопроса.

Затем звуки свистка стихли. Через минуту в проулке показались Петраков с Рябцевым, следом другие. Никого, только на земле лежал избитый красноармеец. Именно Тигр стоял у всех на виду и свистел в свисток, изображая бойца, помогающего побитому товарищу. Каков риск! Но риск оправданный. И теперь Тигр ушел. Опять.

— Колька, вот и увиделись! — раздался возглас.

Дверь в ближайший кабинет открылась, оттуда вышел старший лейтенант Мелентьев. Приятно было отметить, что Леонид Дмитриевич выглядел по-прежнему свежим и крепким, кровь с молоком, не изменился за истекшее время, а не виделись они почти полгода, общались только по телефону.

— Ленька, здорово живешь! — поприветствовал Назаров, который был рад встретить этого колкого, ершистого, прямолинейного человека.

— Как ночная засада прошла? Ты ведь все за своим «зайцем» охотишься? — спросил Мелентьев, подразумевая недавний запрос по поводу рядового Зайцева.

— Наш «заяц» на поверку оказался Тигром. Время есть словом перекинуться?

— Для тебя найдется!

— Хорошо. — И капитан, обернувшись к Михаилу, распорядился: — Тимофеев, ты пока отнеси папку в наш кабинет и жди меня там. Вернусь после доклада Шпагину.

Тимофеев взял под козырек и зашагал по коридору.

— А! тот самый юный карьерист! — язвительно произнес Мелентьев, глядя, как за Михаилом закрывается дверь. — Наслышан о нем от Красноусова. Далеко пойдет, точнее — взлетит.

— Ты Красноусова не слушай, — строгим голосом оборвал Мелентьева Назаров, — он завистник жуткий, а теперь, как я вижу, еще и сплетник. Гнилой человечек. Взял и в грязи хорошее имя извалял. Да, Тимофеев рановато получил старшего лейтенанта, но заслуженно. Я его в работе видел, так что ручаюсь за него.

Капитан неплохо знал Вадима Красноусова и давно замечал за ним склочность, вздорность и редкостную завистливость. Эти негативные качества Красноусов умело маскировал под насмешливостью, изображая из себя весельчака-парня. Над Тимофеевым постоянно подтрунивал. Вроде впечатлен способностями старшего лейтенанта, его знанием тайги, умением ориентироваться на местности и выслеживать людей. Но время от времени сквозь колкие шуточки прорывалась черная зависть к чужому успеху по службе, не укрывшаяся от глаз Назарова. Николаю Ивановичу это не нравилось, отчего он старался реже иметь дела с Красноусовым.

— Ну, раз ты так говоришь, тогда спорить не буду, — пошел на попятную Мелентьев, увидев, как посуровело лицо капитана.

«Зависть — нехорошее качество, — подумалось Назарову. — И вдобавок она разной бывает. Завидовать чужому здоровью — это понятно. У кого-то силушки как у быка, а ты, допустим, с малолетства недужный. Как тут не позавидовать? Хорошей жене можно позавидовать. У кого-то жена верная и хозяйственная, а твоя баба, например, — неряха гулящая. Такую зависть тоже можно понять. Но с чего завидовать, если способности толкового человека замечены и оценены по достоинству? Радоваться нужно, когда видишь, что человека справедливо оценивают, ведь не всегда чужим талантам воздается должное».

Николай Иванович сменил тему разговора, но про себя отметил, что стал ненавидеть Красноусова еще сильнее.

— У тебя-то что нового?

— Все старое. Работа заела, скука смертная, — пожаловался Мелентьев. Верный себе, он, по обыкновению, критиковал всех и вся. — Сидишь часами в пыльной холодной картотеке, дел нормальных не видишь. Ни тебе интереса, ни азарта, ни продвижения по службе. Хоть бы раз принесли папочку и попросили разобраться, «найти связи», как здесь выражаются. Знаешь, что-то такое хочу, что полистаешь — и бац! — прочитал между строк о шпионаже в пользу Германии или Японии. Медаль на грудь, рублик на водку. А девчонки на медаль клюют, сам знаешь.

Мелентьеву в этом году исполнилось сорок лет, так что Назаров плохо представлял, как и зачем на него клюнут девушки, когда с фронта начнут возвращаться молодые, в полном соку парни, увешанные орденами. Но шутка про «девчонок» понравилась, капитан улыбнулся и отметил:

— Вижу, хохмишь, значит, еще не все потеряно.

— Ох, иногда кажется, что потеряно. Думаю, зря из газеты ушел. Я ведь всегда живого дела хотел, чтоб захватывало. Поэтому в сорок первом сразу в газету пошел. Работа интересная, окружают образованные, интеллигентные люди. Но не сложилось. Редактор — батальонный комиссар — самодуром оказался. «Газетчик работает ногами» — так он говорил. А головой, по его мнению, работать не надо.

Назаров присвистнул, впечатленный глупостью редактора. Такой солдафонщины ждешь в войсках, но никак не в прессе.

— Так еще и к слогу моему придирался, дескать, пишу я «тяжелым языком». Положил передо мной «Теркина», чтобы Твардовский мне эталоном служил.

— «Теркин», конечно, хорош, — проронил Назаров.

— Хорош-то хорош, да ведь это стихи, а мне реальные факты сообщать надо. Прозой. Боец открывает газету и должен узнать, например, освободили наши Авдеевку или нет. У него там, в этой Авдеевке, родня, может. А я вместо фактов про Авдеевку вирши вывожу. Грош цена такой газетенке!

— Твоя правда, — согласился Николай Иванович, радуясь тому, что в Мелентьеве сохранилась нелюбовь к компромиссам и угодничеству.

— Поэтому я и ушел из газеты сюда, в СМЕРШ. Думал, здесь-то уж найдется достойная, интеллектуальная работа. Но ошибся. Мне бы тогда просто газету сменить, а я не туда полез…

— Ты прямо как мой Петраков, тот тоже в ожидании больших интересных дел в бой рвется.

— Не смейся!

— Я не смеюсь.

Капитан понимал раздражение Мелентьева. Мужику сорок лет, а он все еще старший лейтенант, в то время как рядом мальчишечка сопливый в том же звании. Досадой, вероятно, и объяснялось то, что Леонид с такой легкостью поверил завистливым наветам подлеца Красноусова.

— Так что по Зайцеву? — спросил Мелентьев.

— Засада прошла неудачно.

— Вы же вроде какого-то пьяницу задержали? Неужели он ничего ценного не сообщил?

— Он последние мозги пропил, бесполезный актив.

— Помощь моя нужна? — не выуживая подробностей, спросил Леонид Дмитриевич.

«Хороший мужик, — подумалось Назарову, — быстро к главному вопросу перешел».

— Скоро надежный человек мне позарез нужен будет. Как время придет, я тебе непременно дам сигнал. А сейчас извини, мне с минуты на минуту к Шпагину. Предстоит отчет держать о ночном провале. И нагоняй получать.

Мелентьев пожелал «ни пуха ни пера», и офицеры, пожав руки, пошли каждый в свою сторону.

Через несколько секунд Назаров доложил секретарю Шпагина о своем визите и был немедленно принят. По лицу Василия Петровича не удавалось угадать его настроение; во взгляде читалось беспокойство, однако не похоже было, чтобы полковник сердился на опергруппу Назарова, который тем не менее явился к начальнику один, чтобы не подставлять ребят под гнев командования. Капитан готовился принять весь удар на себя.

— Хорошо, что ты один, — к немалому удивлению Назарова, задумчиво произнес Шпагин, жестом предложив присаживаться. — Есть разговор не для ушей младшего комсостава. Из Управления госбезопасности по Приморскому краю пришла ориентировка на особо опасного агента под псевдонимом Филин. Наша разведка в Японии некоторое время назад, а точнее в прошлом месяце, установила, что Харбинская школа подготовила к выброске на советскую территорию высококвалифицированного разведчика. Дополнительных сведений о нем или его миссии до недавних пор не имелось. Третьего дня из Киото поступила новая информация. Есть основания полагать, что миссия напрямую связана со сменой командования.

— Нашего? — переспросил Назаров.

Полковник кивнул. Он говорил о приезде в Хабаровск бывшего командующего Калининским фронтом генерал-полковника Максима Алексеевича Пуркаева, с 25 апреля возглавившего Дальневосточный фронт.

— При чем здесь переезд Пуркаева?

— Японцы планируют покушение на него, чтобы вызвать хаос и дезорганизацию в Красной Армии. Отчасти в этом есть смысл, поскольку, потеряв нового командира, мы не сможем оперативно реагировать на действия Квантунской армии. Временное замешательство наших войск создаст условия для успешного продвижения японцев на Хабаровск и Владивосток. Сам понимаешь: под Курском сейчас такие дела творятся, что помощи нам ждать неоткуда. Сдержим ли мы нашествие? Японцы делают ставку на то, что не сдержим.

Назаров смотрел на полковника немигающим взглядом. Картины грядущего парализовали каждый мускул. Дальний Восток ждет кровавое месиво, в котором утонут тысячи мирных жителей. Снова женщины, снова дети… Шпагин достал портсигар, предложил угощаться, затем закурил сам.

— Разведка подтвердила существование в Генштабе Императорской армии документа под названием «Оперативный план боевых действий против СССР на 1943 год». К сожалению, скопировать этот документ нет ни малейшей возможности, о его содержании приходится лишь гадать, что делает нас практически безоружными. Гоглидзе распорядился бросить все силы на срыв покушения. Максима Алексеевича нужно уберечь. От жизни и смерти этого человека зависит, пересечет ли Квантунская армия границу или останется в Маньчжурии.

Василий Петрович пускал клубы дыма.

— Я так понимаю, у моей опергруппы появятся новые обязанности, — с трудом заговорил Назаров, поняв, что полковник сообщил все и теперь ждет его реакции. — Мы снимаемся с дела Тигра?

— Это зависит от твоего ответа на один-единственный вопрос, — загадочно произнес Шпагин.

— Является ли Тигр тем самым Филином, о котором предупредили из Киото? — догадался капитан.

— Молодец, на лету схватываешь, — похвалил Шпагин. — Так что, по-твоему, это одно лицо или разные агенты с разными заданиями?

Ничто на первый взгляд не свидетельствовало в пользу этой версии. С другой стороны, Тигр прошел отличную подготовку, обладал многослойной легендой. Этот виртуоз, приученный подчиняться тщательно продуманным планам, тем не менее до совершенства развил у себя такие качества, как умение рисковать, блефовать, импровизировать, которые редки среди любителей планирования. По прибытии в СССР он получил мощное прикрытие в виде пограничной диверсии и запуска шаров-пилотов. Не стоит забывать и то, что у агента имеется свой человек в городе, подготовивший для бегства шпиона автомобильную камеру на берегу Амурской протоки. Столько трудов, столько суеты! Нет, Тигр явился сюда с какой-то архиважной миссией.

— Убежден, что лже-Зайцев либо является Филином, либо прокладывает ему дорогу, — с жаром ответил Назаров и перечислил факты так, как видел их сам и видели его товарищи, в первую очередь Тимофеев.

Шпагин отложил сигарету в пепельницу и откинулся на спинку стула.

— Тогда ситуация складывается нежелательным для нас образом, Назаров. Получается, что сегодня ночью ты упустил чрезвычайно опасного агента. Отчет твой я, само собой, прочту. Скажи мне другое. Какими ты видишь следующие действия Филина? Ведь ему как-то нужно возвращаться в Маньчжурию?

— Проработкой этого вопроса моя команда займется сегодня же. Меня больше беспокоит, что Тигр вел себя тихо и незаметно на советской земле. Создается впечатление, будто он просто наблюдал. Почему же, несмотря на всю подготовку, он сразу не предпринял покушение на Пуркаева? К чему готовился, чего выжидал?

— Возможно, осматривал места, где удобнее всего совершить покушение на генерала, — предположил Шпагин. — Есть у меня одна рабочая гипотеза, Назаров. Со дня на день на Комсомольской площади состоится памятный митинг в честь Марины Расковой. Пуркаев обязательно будет выступать на нем, об этом меня оповестили. На широкой площади генерал превратится в удобную мишень. Поэтому я готов поспорить, что Тигр… или Филин, не суть, изучал возможность открыть огонь по Пуркаеву на Комсомольской площади. Подумайте с ребятами об этом и на всякий случай изучите местность!

— Слушаюсь, товарищ полковник!

Итак, лже-Зайцев — это Филин? Более чем вероятно. Но от того, что тигр превратился в птицу, легче не становилось. Назаров до сих пор не понимал, как изловить проворного хищника. Что известно о Тигре? Капитан мысленно вернулся к личным вещам, обнаруженным при обыске лже-Зайцева. Странный свисток получил свое объяснение. При себе агент не перевозил ничего лишнего, только необходимое. Включая письмо якобы от брата из Петропавловска.

Николай Иванович достал дело Тигра и быстро отыскал в папке точную копию пресловутого «камчатского письма». Оригинал документа хранится в научно-техническом отделе Управления госбезопасности, где бумагу проверяли в лаборатории, установив ее японское происхождение. Или письмо является частью легенды, или же в руках чекистов находится зашифрованная инструкция, которой руководствуется агент при выполнении своего задания. Инструкция, содержащая явки, а также имена и пароли связных.

Если это шифр, то какой? Код Цезаря? Не похоже, должно быть что-то более простое, очевидное. В тексте полно нерусских слов. Петр Зайцев, страстный рыболов, сообщает брату, что выучил кучу корякских названий морской рыбы, отчего текст пестрит словечками вроде «омуся», «хэдаму», «шагунь», «отанша» и другими в том же роде. Неужели составитель письма затратил бездну усилий на их придумывание или тем более на собирание подлинных корякских названий, чтобы легенда лже-Зайцева выглядела правдоподобнее?

Не верится. Вполне правдоподобно смотрелась бы и короткая, по-мужски немногословная весточка «сам жив-здрав и тебе желаю». Труд безвестного автора говорит о том, что письмо содержит некую информацию немалой важности. Эх, коряка бы сюда! Уж он-то наверняка сказал бы, правда ли о рыбах ведется речь в фальшивом послании Ивану Зайцеву.

Прежде чем нести текст шифровальщикам, Назаров решил обратиться к штатному переводчику, точнее к переводчице, и вызвал в кабинет Марию Бояркину.

До событий на Хасане Бояркина преподавала в старших классах, а в тридцать восьмом скромной учительницей заинтересовался НКВД, поскольку у нее обнаружился ценный талант: женщина неплохо переводила с китайского и японского. Поначалу Мария Михайловна не хотела бросать ребят, думала продолжать педагогическую деятельность, а переводами для чекистов заниматься в свободное время, которым учителя располагают, мягко выражаясь, с гулькин нос. Трагедия под Смоленском в сорок первом изменила ее жизнь — в боях за город погиб муж Бояркиной. Раздавленная горем женщина не пожелала работать в школе и стала штатным переводчиком в органах контрразведки.

«Смоленск изменил много жизней», — подумал Назаров, вспоминая детали биографии Бояркиной. Капитан и сам когда-то жил со своей семьей в этом городе. Страдания женщины он понимал хорошо и сочувствовал ей всем сердцем.

Переводчица откликнулась быстро, минут через десять она уже была в кабинете Назарова.

— Утречка вам доброго, Мария Михайловна. Для вас ответственное задание — прочитать зашифрованное письмо…

— Я же не шифровальщица, — удивленно перебила она.

— Здесь использован шифр, который, я надеюсь, вы поймете, — заверил он, — причем только вы одна. Необходимо проверить, не являются ли корякские слова в этом тексте на самом деле японскими или китайскими. А если так, то что они означают?

Бояркина взяла письмо, пробежалась по нему глазами, затем подняла лицо и пристально посмотрела на капитана. Назаров выжидающе молчал. Поджав губы, переводчица вновь вернулась к чтению, на сей раз без спешки, задерживаясь на каждом корякском слове.

— Некоторые слова похожи на китайские, но сильно искажены. И в целом получается бессмыслица, — сказала она, затем, сдвинув брови, сердито спросила: — Это розыгрыш? Вы специально написали эту ерунду, чтобы отвлекать меня от работы.

— Нет. С чего вы решили? — Назаров отвечал прямодушно, без игр и притворства.

— Полковник один раз так сделал. Состряпал липовый документ, а потом сказал, что всего лишь хотел пошутить.

Переводчица потупила взгляд. Она неплохо знала Николая Ивановича, знала многие моменты из его прошлого, поэтому запоздало поняла, что он бы не устроил вульгарного розыгрыша. В конце концов, их обоих связывал Смоленск.

— Честно вам сказать, Мария Михайловна? — порывисто спросил Назаров.

Она смутилась, растерялась.

— Да, — прозвучал робкий ответ.

— Для нас было бы лучше, если бы я сейчас шутки шутил. Но письмо не шутка, оно подлинное, о чем-то рассказывает, и нам необходимо понять о чем. Слова могут быть изменены с помощью шифра, я полагаю.

Женщина в замешательстве присела на стул и вновь погрузилась в чтение.

— Пожалуй, вы правы, — признала она. — Я четко узнаю одно слово. Рыба «насачун» — это явно Суначан, китайское название реки Сунгача. То есть в письме нет шифровки в привычном для вас понимании, здесь использованы анаграммы.

— Вы можете их расколоть? — Капитан разволновался.

— Если все они топонимы, то мне понадобится карта.

— Одну секунду!

Назаров открыл один из ящиков стола и достал толстенную папку, которой звучно шлепнул по столу, развязал и принялся извлекать оттуда карты на китайском языке.

— Какая конкретно вам нужна?

— Простите, не знаю…

Его взволнованность передалась женщине. Она принялась нервно перебирать карту за картой, стараясь догадаться, какая из них сулила ответ на все вопросы.

— Предлагаю начать с долины Сунгачи! — подсказал Назаров.

Они вдвоем склонились над картой, на которой была изображена пограничная река. Не прошло и минуты, как Бояркина сделала новое открытие.

— Смотрите, смотрите же сюда, вот гора Сямоу, а в тексте мы видим упоминание рыбы «омуся». — Мария Михайловна по-детски обрадовалась. — Еще одна анаграмма.

— Советую сначала проверить на предмет анаграмм реки и горы вдоль линии границы, — моментально отреагировал Назаров.

Работа продвигалась неспешно, и тем не менее на отсутствие результатов пожаловаться было нельзя. Дальнейший поиск показал, что большинство «рыбных имен» являются зашифрованными китайскими названиями гор, выстроенных рядком вдоль маньчжурских берегов Сунгачи и Уссури. Едва Бояркина с Назаровым определили закономерность, как расшифровка анаграмм пошла значительно быстрее. Не без труда, но все же надежно узнавались Циньюнь, Дацзя, Дамухэ, Тьянгоу, Лунцзянь, Гушань, Шаотан. Последняя прекрасно знакома пограничникам, с ее вершины, как на грех, открывается превосходный вид на советскую территорию.

Вероятно, другие горы тоже используются японцами в качестве наблюдательных пунктов. Зачем Тигру таскать с собой их перечень?

— Я вам помогла, Николай Иванович?

— Словами не передать, — ответил он. — Огромное спасибо!

Бояркина не торопилась покидать кабинет.

— Я могу еще что-то сделать?

— Я сразу к вам обращусь, когда потребуется помощь.

— Простите, что усомнилась в вас. — Она опустила глаза. — Вы хороший друг.

— Ничего страшного. Забудем. Вы тоже хороший друг, Мария Михайловна.

Она зачем-то подала руку на прощание. Он неумело пожал тонкие женские пальцы, опасаясь сдавить их чересчур сильно.

Оставшись в кабинете один, Назаров с жадностью закурил, переживая неловкость, испытанную при прощании с Марией Бояркиной.

«Подумать только, мы успели стать друзьями, — завертелось у него в голове. — Она действительно хороший человек».

Но необходимо сосредоточиться на работе! Итак, список маньчжурских гор в приграничье. У Тигра отсутствовала возможность проверить каждую из них, такое не по силам одному человеку, едущему налегке. Нужно собирать отряд, оснащать его вещами и провизией. Пеший поход для таких целей не годится, расстояния слишком велики. «Дистанции огромного размера», так ведь у классика? То есть отряд должен быть конным, чтобы быстро выполнить осмотр вершин. Добавим, помимо прочего, и тот факт, что отряду нет необходимости пересекать границу, поскольку ни одна из гор ни одним склоном не заходит на советскую территорию. Впрочем, агент на них забираться не планировал, он, с благословения СМЕРШа и лично капитана Назарова («Тупица! Тупица!»), преспокойно прокатился на поезде под личиной Зайцева.

Прокатился на поезде… Интересно, насколько хорошо видны эти пограничные горы со стороны Дальневосточной железной дороги? Вот зачем ему понадобилось садиться в состав аж в Лесозаводске и оттуда ехать до самого Хабаровска. Агент оценивал качество наблюдательных пунктов, чтобы выбрать наилучший, наиболее трудный для контроля советскими погранвойсками.

Последний мазок, и картина завершена. Протяженный и рискованный маршрут Тигра был глубокой разведкой для выброски на советскую территорию группы вооруженных убийц, которым предстоит пересечь Уссури или даже Сунгачу, добраться до Хабаровска и совершить вооруженное нападение на М. А. Пуркаева. В одиночку Тигр не справился бы с ликвидацией генерал-полковника, провалил бы сложную миссию, так как для успешного покушения требовалось несколько стволов.

Наконец-то туман начал рассеиваться! Теперь планы японцев в общих чертах ясны. Осталось выяснить детали: когда и где?

В голове Назарова крутились слова полковника Шпагина, сказанные о Пуркаеве: «От жизни и смерти этого человека зависит, пересечет ли Квантунская армия границу или останется в Маньчжурии». Это если выражаться лаконично. А если говорить в красках, то от жизни и смерти командующего фронтом зависело будущее Родины, которая не выдержит удара с двух сторон и погибнет в случае нападения японцев в жарком августе сорок третьего.

По макушкам деревьев гулял теплый ветер. Чем хорош Сихотэ-Алинь, так это тем, что здесь почти каждая вершина дает превосходный обзор окрестностей на десятки ли[2] вперед. Цзао Шэнь, или, как он представлялся людям, Шэнь из Шаньдуна, неторопливо курил и с умиротворенностью смотрел, как преображается тайга, спускаясь с гор в низины, где кедры и пихты обретают соседей в виде осин и корявых дубов. Он пришел сюда старыми, не известными ни русским, ни японцам тропами, цепочка которых начиналась неподалеку от Хугана и петляла лесом вдоль Чертового болота, венчавшего собой обширную сеть негостеприимных топей на северо-запад от озера Ханка. Давнишний путь контрабандистов из Маньчжурии на земли русских.

Цзао Шэнь русских любил и не любил одновременно. В России всегда жил хороший покупатель, просто замечательный. Такой китайские товары, особенно для женщин, берет с жадностью, не глядя, почти не торгуется, а если и торгуется, то неумело: сбавишь цену всего-то на треть, он и доволен. То ли дело сородичи Шэня, китайцы-хань, не говоря уже о пронырливых корейцах, словно рожденных для спекуляции. Ничего общего с русскими. Над покупкой всегда думают, придираются, цену сбивают нещадно.

Шэнь с отвращением вспомнил, как однажды на базаре в Харбине приезжий кореец немилосердно бранился с каким-то китайским оборванцем, принесшим из дома последние пожитки, чтобы заработать пару гоби на ужин. Кореец подошел с таким видом, словно одолжение делал, и прикинулся, будто незадачливый торговец ему помешал: «Чего орешь громче других? Ну-ка покажи, чем торгуешь, может, у тебя найдется что-то полезное. Что это? Гвозди? Да разве это гвозди? Где ты видел такие? Они же все ржавые! Ну точно, ни одного целого, все до единого проржавели насквозь, скоро в труху рассыплются. Перетри-ка их лучше в порошок, будет помада для губ твоей страшной жене! Что значит „прочные“? Раз они такие прочные, насыпь их в постель своей теще, чтоб не храпела по ночам!» И добрых полчаса поливал грязью и торговца, и его родню, и его товар.

Нет, русские так себя не ведут, покупают хорошо. Но никакая молитва не спасет, если попадешься в руки русских пограничников. Шэнь их ненавидел. Могли бы поступить как порядочные люди: наложить штраф, выпороть, посадить в тюрьму. Так ведь нет! Непременно начинают требовать, чтобы ты показывал им тайные тропы в тайге, называл удобные места для переправы через границу, а хуже всего то, что принимаются вербовать. Иди, говорят, обратно в Маньчжурию и следи за японцами. Придумали тоже! Следить за японцами — это верная смерть.

Одни только глупцы или отчаянные головы на такое соглашаются. Сколько уже таких недотеп погибли в руках скорых на расправу самураев. Большинство бедолаг соглашаются шпионить, понуждаемые нищетой. В Китае сейчас голодно, очень голодно, даже здесь, в Маньчжоу-Го, которая более не считается китайской землей. От нищеты человек идет на крайности, потому что глупеет, теряет чувство опасности или становится пассивным: куда сердитые начальники велят, туда и плетется, точно некормленая, неухоженная лошаденка под ударами кнута. Это ошибка. Китайский бедняк следить не умеет, прятаться не умеет, действует как малый ребенок, без хитрости. Батраки всегда были наивны и просты, у них не получается лгать, изворачиваться. Японцы их моментально изобличают и казнят. Тех, кому повезло меньше, ссылают на рудники. Впрочем, Шэнь слыхал и более страшные рассказы. За японцами лучше не следить.

Бывшие лесные бандиты — хуфэй — подчас берутся за столь опасную работу, но эти ни на что другое не годны, они привыкли жить тем, что пересекали границу ради разбоя. Лет двадцать назад, когда белые русские дрались с красными русскими, хунхузам было раздолье. Одиннадцать тысяч разбойников свободно на своих джонках переплывали Суначан. Банды тогда имели много воли, действовали открыто, пользовались покровительством японцев, желавших в разгар русской междоусобицы упрочить свое положение на Дальнем Востоке. С тех пор некоторые хуфэй по привычке нанимаются на службу к японцам, чтобы проникать в Советскую Россию и разведывать, как охраняется ее граница.

Не таков Шэнь из Шаньдуна. По своим занятиям он «краснобородый», то бишь хунхуз, да и по облику тоже ничем не отличался от тех головорезов, что промышляли в уссурийской тайге лет двадцать-сорок назад. Простые походные штаны и куртка из одинаковой черной дабы, на лбу повязка, ноги обуты в улы из мягкой кожи, за спиной холщовый мешочек с товарами, на поясе котомка с едой. Даже курительная трубка, из которой Шэнь сейчас пускал дым, сидя на большом камне, досталась хунхузу от давно почившего родителя. И все-таки одно важное отличие было.

Русские глупые. Для русского каждый китайский хунхуз — это хуфэй, то есть бандит, а какой из Шэня бандит? Хуфэй — потомственный разбойник, этим промыслом жили его деды и прадеды, отец обучал с пеленок, как ходить на деревни и железнодорожные станции. Разбойники жили большими лесными бандами-фэйдан, члены которых не брезговали убийствами и изуверскими пытками. Цзао Шэнь зарабатывал свой хлеб иначе — он был скромным, мирным контрабандистом и рук в чужой крови не замарал.

Китаец распрямил ноги и помассировал колени. Время отдыха заканчивалось, скоро собираться в дорогу. Костра он не разводил, дым привлекает внимание, а значит, небезопасен, тем более на вершине горы. Шэнь изумлялся тому, как волею судьбы превратился в торговца. Это удивительно потому, что семья Цзао происходила из вечно голодного Шаньдуна и прозябала в нищете. Бежавшие за лучшей жизнью в Маньчжурию батраки-шаньдунцы если принимались за незаконные дела, то обычно начинали разбойничать, поскольку не имели средств, начального капитала, чтобы заняться спекуляцией. Только хань с небольшим достатком имели шансы преуспеть в подпольной коммерции. Вопреки судьбе Шэнь из Шаньдуна сумел разжиться деньжатами и наладить сбыт дефицитных товаров в русских поселениях. Сначала, по неопытности, он со своим мешочком напрямую ходил по дворам, показывая разнообразную мануфактуру русским бабам и с удовольствием наблюдая, как разгораются их глаза. Затем стал вести себя осторожнее, особенно в последние десять лет, когда русские и японцы готовились к войне, каждый год отодвигавшейся на неопределенный срок. В эти тревожные годы Шэнь переключился на работу с посредниками — перекупщиками и хитниками.

Хитники, которых в Китае звали цзинфэй, работали черными старателями на золотоносных россыпях, нередких в долине Амура. Без ведома и в обход государства цзинфэй промывали золотишко, которое потом вытягивали из них спекулянты. Золотой песок — ходкий товар, на него всегда будет спрос. А главное — золото создает и поддерживает хрупкий баланс в треугольнике подпольной коммерции, в котором вещи меняются на золото, золото — на деньги, деньги — на вещи или наоборот. Простая цепочка обмена «деньги — вещи» может в любой момент оборваться, ибо люди сильно обеднели за годы этой нескончаемой войны. Цепочка в виде треугольника «вещи — золото — деньги» не оборвется ни за что.

Шэнь развязал котомку с провизией и пересчитал продукты: сухари, коробочка с солью и — о, роскошь! — комковой сахар. Ничего другого не было, да и не требовалось в походе. Прочей провизией китайца щедро снабжала тайга, он легко находил орехи, ягоды, грибы, а кроме них прекрасно знал травы, которые по невежеству игнорируются многими крестьянами, хотя листья, стебли или коренья этих растений чрезвычайно вкусны и питательны. Вдобавок у русских можно прикупить консервы. Продукт дефицитный, деликатесный, в ходу только среди военных, но Цзао Шэню удавалось время от времени приобрести баночку сгущенки или тушенки.

На миг душистые ароматы соснового бора исчезли, память воскресила сладкий миг, когда Шэнь впервые попробовал русскую сгущенку. В тот день произошло то, чего не случалось с ним никогда прежде: он не хотел делиться с женой. Сидя в лесу, в точности так же, как и теперь, на здоровенном валуне, торговец пробил ножом днище баночки и выпил ее всю, давясь и задыхаясь, жадно глотая приторную тягучую жидкость, боясь уронить хоть каплю на траву. Пил, когда уже насытился, когда не хотелось, когда чувствовал, что отяжелел и не может двигаться. Ему стало плохо. Час отлеживался он в траве, корчился от приступов тошноты и жутчайших болей в приученном к скудной пище желудке. И все-таки выдержал, подавил рвоту, сумел переварить это невероятное количество сгущенки. Впоследствии ничего подобного с Шэнем не происходило, все деликатесы он неизменно делил со своей старой «лао-по», причем добычу супруги съедали не за раз, а за день или, чаще всего, за несколько дней.

Ту победу над желудком, рожденную в муках, Шэнь вспоминал с улыбкой. И сейчас улыбка вновь наползла на смуглое лицо, иссеченное морщинами; в глубоких черных глазах играла хитринка, появляющаяся всегда, когда он погружен в размышления или воспоминания, радуясь своей выносливости или своему плутовству, и при этом норовит провести собственную память, словно ведет сам с собой какую-то непрерывную игру.

Пора продолжать путь. Китаец поднялся, поправил на плече мешок с товарами, котомку с провиантом, проверил, на месте ли нож. Подобно большинству хунхузов, Шэнь называл свой замечательный охотничий нож «гуан-цзы», то бишь «блестяшка». Самый дорогой предмет из тех, которые носил при себе торговец. Обычно хунхуз хорошо одет, не оборванец, иные носили наряды под стать купцам. Шэнь не показушничал в нарядах, справедливо полагая, что нельзя зоркому японскому глазу заметить обеспеченного китайца. Новые порядки приучали к скромности. В лесу, где контрабандист проводил больше всего времени, дорогая одежда тем более не нужна, здесь она только помеха. Зато на «блестяшку» потратился не скупясь.

Широкую долину под ногами Шэня разрезал вдоль горный ручей, по берегам которого рос чистый, хороший лес из ровненьких кедров. В таком лесу любят пастись изюбры, здесь их легко выслеживать, в редком древостое они видны как на ладони. Человек здесь тоже хорошо заметен. Если за тобой погонятся, то настигнут за милую душу. Поэтому торговец не рискнул спускаться к ручью, он предпочел продвигаться через чащу, изобиловавшую корявыми дубами. Там проще найти укрытия от посторонних глаз.

В чаще продвигаться непросто, в любой момент можно оставить глаза на ближайшем суку. И все-таки Шэнь не боялся, он твердо знал, что делает. Потому что много лет назад не раз видел изюбров — большую копошащуюся бурую массу, которая с шумом, хрустом и чавканьем ломилась вперед. Сверху, с горной кручи, они воспринимались как одно чудовищное существо, исполинский слизень или нечто неописуемое, порождение ночных кошмаров больного лихорадкой. Хорошо, что ветер не заносил на вершину жутких звуков, издававшихся монстром, кроме самых громких визгов. Кабаны, огромное стадо. Оно протаптывало в лесу тропы, о которых не ведали ни русские пограничники, ни японские шпионы, знали лишь самые матерые таежники, такие как охотники-старожилы и собиратели женьшеня.

Кабанья тропа надежно укрыта под пологом леса. Временами с нее нетрудно сойти, чтобы подняться на очередную сопку и обозреть окрестности в поисках ориентиров или чтобы выйти на открытую местность к руслу реки, ручья. Шэнь знал кабаньи пути и умел ходить по ним. Даже когда память подводила или менялись ориентиры, например заметное дерево падало от старости, маршрут всегда удавалось вовремя поправить и не заблудиться. Конечно, следовало остеречься и тех, кто эту тропу создал, — кабанов, которые могли растерзать потревожившего их. Но только новичок в лесу способен случайно натолкнуться на целое стадо кабанов и спровоцировать их нападение.

Единственное, чего стоило опасаться по-настоящему на такой тропе, — тигра.

Но в этот раз торговец почувствовал иную опасность. Уже спустившись в долину и уверенно пройдя пару ли по кабаньей тропе, он запоздало ощутил близкое присутствие более опасного существа. Об этом свидетельствовала неприятная тишина — молчание боязливых птиц, не желавших петь над головой человека. Интересно, кто впереди. Пограничники? Лазутчики? Дезертиры? Грабители? Браконьеры? Выбор велик. Шэнь остановился, нырнул в кусты и прислушался. Непонятно. Если там действительно люди, то почему они не двигаются? Если устроились на привал, то почему не жгут огня и не курят?

Ответ напрашивался один. Впереди засада. Но где именно? Шэнь испытывал сильнейшее желание повернуть назад, но желание распродать товар оказалось сильнее.

«Нет, никто не знает об этой тропе», — отмахнулся от дурного предчувствия торговец и решительно зашагал вперед.

Когда он понял, что допустил роковую ошибку, вокруг раздались крики на русском и китайском:

— Стой! Стрелять будем!

Мужчина схватился было за нож, но затем одумался, разжал пальцы на рукоятке, послушно опустился на колени и поднял ладони над головой.

Утро следующего дня началось с невеселого сообщения от Мелентьева. Человек, похожий на Тигра, был замечен на поезде в Имане, но затем бесследно исчез. Итак, агент ночью покинул Хабаровск по железной дороге (чего от шпиона менее всего ожидали) и, вероятно, спрыгнул где-то в пути. Сейчас он уже на полпути в Маньчжурию. Назаров, повесив трубку, после секундного раздумья направил запрос в Иман, чтобы получить подробный отчет о ночном происшествии, а затем поспешил донести новые сведения до опергруппы.

— Что же нам теперь делать? — растерялся Рябцев.

— Операцию самураи отменять не будут, — без колебаний ответил Николай Иванович. — То есть мы обязаны готовиться к массовой выброске на нашу территорию. Где это произойдет? Я полагаю, севернее озера Ханка, где-то в долине Ли-Фудзин. К таким выводам меня подвела «карта Зайцева».

«Карта Зайцева» — крайне неудачное название. Во-первых, создатель документа вовсе не Петр Зайцев, а кто-то неизвестный, работавший на японскую разведку. Во-вторых, документ представлял собой текст, а не картинку, то есть нечто вроде древнерусских подорожников, подробно расписывавших маршрут. Но фраза «подорожник Тигра» звучала дико, словно речь шла о каком-то уссурийском растении, которое поедают захворавшие звери, чтобы исцелиться. Поэтому Назаров решил называть фальшивое письмо от брата «картой Зайцева».

Бояркина перевела львиную долю зашифрованных топонимов, споткнувшись лишь на некоторых, неизвестных за пределами Китая. Капитан сразу обратил внимание, что большинство из них группируется немного южнее Лесозаводска, в междуречье Уссури и Ли-Фудзин, в направлении озера Ханка. Скорее всего, коридор пролегает чуть севернее Гнилых озер. Неудивительно — там издавна проходили тайные тропы китайских бандитов-хунхузов. Пограничники перекрыли большинство из этих троп, но какие-то еще должны существовать и наверняка используются, потому что полностью контролировать эту болотистую местность невозможно. В других местах шпиону переправляться сложнее, да и опаснее. Ниже по течению Уссури граница охраняется гораздо лучше, а кроме того, здесь время от времени японцы устраивают провокации, привлекая к этому участку реки повышенное внимание НКВД. Скорее всего, именно по этой, сугубо географической причине Лесозаводск манит вражеских агентов точно магнит. Им не особо интересна его промышленность и военные объекты, просто этот город лежит ближе всего к той области, где действуют не раскрытые чекистами тропы и переправы.

— Наша задача — при содействии шестьдесят второго погранотряда выявить и взять под контроль тропы, используя информацию из карты, а также усилить наблюдение в районе Лесозаводска, — изложил свои планы Назаров. — Полезно выяснить, откуда конкретно, из какого населенного пункта осуществляется выброска. Это облегчит нам и пограничникам работу. Вопросы есть?

— Есть предложение! — встрял в разговор Тимофеев. — Надо подключить за компанию и шестьдесят девятый погранотряд, который в Комиссарово. Китайцы частенько заплывали в нашу часть Ханка неподалеку от села Турий Рог, а оттуда уже, если в том была нужда, двигались к противоположному берегу, потому что Сяо-Ху по большей части окружено болотами.

Сяо-Ху, или Малое Ханка, — сравнительно крупное озеро, придаток огромного «пресного моря» Ханка, лежащий на маньчжурской территории. Малое Ханка отделено от большого песчаной косой, по которой удобно переправляться через границу между двумя странами. Сейчас эта полоса и прилегающая акватория под строгим наблюдением советских и японских погранвойск, значительная же линия берега Сяо-Ху, слабо охраняемая, и впрямь сильно заболочена. Здесь не требуются погранзаставы, рубеж надежно стерегут сплошные непроходимые топи, нет возможности высадиться, а зачастую нет возможности просто пристать к берегу. Если так подумать, то гораздо удобнее зайти в озеро в устье реки Тур (у китайцев она Байминхэ), неподалеку от села Турий Рог, и уже оттуда пересечь озеро, чтобы высадиться на одном из участков русского берега. Тоже задачка заковыристая, но выполнимая, если привлечь к делу хорошего проводника.

«Интересно, была ли Байминхэ на „карте Зайцева“ или нет? — задумался Назаров, вспоминая текст письма. — Кажется, там упоминалась рыба „минбэхай“. Я еще по незнанию принял ее за минтая».

Николай Иванович согласился с предложением Тимофеева и распорядился:

— Отлично! Даю два часа на сборы, и выдвигаемся на местность. На тебе, Тимофеев, главная нагрузка. При содействии проводника возглавишь поиски троп.

У Назарова имелись и другие причины согласиться с предложением Тимофеева. Контроль в районе Турьего Рога требовалось усилить, потому что оттуда вела прямая дорога в поселок Хороль, где располагался секретный аэродром.

— Медлить нельзя, — сказал капитан. — Обстановка агентом разведана, следовательно, выброска вражеского отряда состоится в ближайшие дни.

Спустя три часа «виллис» домчал опергруппу до точки сбора под Лесозаводском, где состоялась встреча с пограничниками. Проводником чекистов выступил командир погранотряда Максим Максимович Остапенко, рекомендованный руководством как человек надежный, наблюдательный и немного знающий китайский язык. Назаров раскрыл карту и показал Остапенко интересующий опергруппу участок.

— Территория большая и труднопроходимая. Трое суток, если двигаться от высоты сто девятнадцать наискось до самого болота, — разочаровал Назарова Максим Максимович.

Карта показывала, что по этой линии, которая могла пересекать контрабандистские тропы, всего двое суток пути, потому что на чертежах всегда выходит проще, чем в реальной обстановке.

— Вы здесь ходили когда-нибудь?

— Нет. Насколько нам известно, местность непроходима. Факт засвидетельствовали старожилы, в том числе удэгейцы-охотники.

— А вы когда-нибудь подозревали, что где-то в этой местности может пролегать тропа хунхузов? Были какие-нибудь странные случаи? — наседал Назаров.

— Нет.

Пограничник опять был лаконичен, но уверенности в его втором ответе поубавилось, и капитан это прекрасно заметил.

— Поделитесь мыслями, — подбодрил Николай Иванович, — любыми, какие есть, а они у вас есть, я вижу.

— Неподалеку, к северу отсюда, есть удобный переход, но он давно заблокирован. Был активен при белых.

Те годы выдались одинаково тяжелыми как для России, так и для Китая. В северо-восточных провинциях, граничивших с нашей страной, орудовали десятки тысяч бандитов, ряды которых наравне с хань активно пополняли белогвардейцы, сотрудники маньчжурской полиции, маньчжурские солдаты. После завершения Гражданской войны положение дел в Приморье понемногу стало меняться к лучшему; изменения происходили и по другую сторону Уссури, но весьма специфические. Почти весь маньчжурский генералитет в 1920-е сложился из главарей хунхузских шаек, вожаков криминального мира, умевших извлекать выгоду из сотрудничества с японцами.

Хрупкий баланс просуществовал недолго. Жесткие порядки, введенные в Маньчжурии самураями после 1931 года, вынудили тысячи хунхузов покинуть родные земли и отправиться в другие провинции, главным образом перекочевать в Хэбэй. Поток бандитов и мешочников на советскую территорию сократился, благодаря чему шесть лет назад чекисты полностью очистили Дальний Восток от разбойничьих шаек. Отныне крупная группа хунхузов пересечь границу не могла, такое оказывалось по силам только спекулянтам — одиночкам-невидимкам, которым всегда рады в глухих деревнях, где ходко сбываются дефицитные товары.

Назаров посмотрел на Тимофеева, затем на Остапенко.

— Вижу смысл прочесать территорию от заблокированной тропы до сопок. Найдем ли мы там неизвестные пути? Насколько такое вероятно?

— Разумный план, — согласился Максим Максимович, признав, что лазутчику невыгодно уходить в дебри далеко от привычных маршрутов с их знакомыми ориентирами.

Тимофеев его поддержал. Тимофеев, перед началом операции проинструктировавший товарищей по «Улахэ», велел обращать внимание на признаки нахождения здесь крупных животных: медведей, лосей, кабанов. Поломанные ветви, клочки шерсти, помет, отпечатки лап и копыт — любые следы имели значение. Если животные протоптали поблизости тропинку, то впоследствии этой тропинкой могли воспользоваться люди. Вдобавок иногда признаки того, что по лесу проходил человек, нетрудно принять за звериные следы. Сломанная ветка — это всегда сломанная ветка.

Погранотряд и «Улахэ» передвигались на расстоянии друг от друга, чтобы охватить поисками наибольшую площадь. Остапенко присоединился к опергруппе в качестве проводника. Они с Тимофеевым в качестве наблюдателей составляли авангард, замыкающим назначили Петракова.

Однородность леса, состоявшего сплошь из ольхи и ясеня, мешала подмечать ориентиры и другие особенности местности на однообразном рельефе. Остапенко заверил, что местность изменится, когда отряд удалится от близлежащих топей и поднимется на возвышенные участки, где появятся дубравы, а еще выше — смешанные леса с кедрами, сосной и амурской липой.

Пограничник, само собой, не ошибся: преодолев четыре километра в направлении сопок, опергруппа попала в дубраву, состоящую из корявых деревьев. Буйно росший папоротник мешал читать следы, и тем не менее на одной из лесных прогалин, окаймленной зарослями маньчжурской лещины, Тимофеев обнаружил помет кабанов, после чего предложил поменять маршрут в поисках тропы, проложенной стадом.

— А вот и она! — через полчаса сообщил Остапенко.

Назаров до этого возгласа не понимал, что они вышли-таки на звериную тропу. Теперь он ее видел.

— Куда она идет? — спросил он.

— Думаю, к реке, — предположил Остапенко, — к водопою.

По тропе пришлось пройти всего ничего, менее полукилометра, как появились знаки, явно указывавшие на то, что ею пользуются не только животные. На ближайшей прогалине Тимофеев подошел к ничем не примечательному с виду кусту и указал на метки, оставленные топором. Кто-то расчищал подступы к орешнику, чтобы пополнить запасы съестного. Назаров не сомневался в выводах Михаила.

— Предлагаю организовать здесь привал, пора дать ногам отдых, — шепотом произнес капитан. — Не шуметь, не курить, огня не разводить… Тимофеев, Петраченко — в дозорные. На тропе могут появиться незваные гости, сами понимаете.

Назаров с Остапенко принялись обсуждать, как наилучшим образом взять тропу под контроль, потому что этот путь требовалось во что бы то ни стало блокировать.

Их разговор прервал Тимофеев, показавший жестами, что по тропе осторожно движется человек. Опергруппа рассредоточилась, чекисты заняли позиции для захвата нарушителя границы.

Дозорные видели гостя все лучше. В какой-то момент невысокая худая фигура замерла, словно человек что-то услышал. Заметил засаду? Нет. Возобновил движение. Идет медленнее, но все-таки уверенно, чувствует себя на тропе как на знакомой улице. Это его топор гулял здесь по корягам и кустам, открывая подходы к лещине. Судя по внешнему облику, китаец или кореец. Вот он вновь сбросил скорость, стал озираться.

По сигналу Назарова опергруппа выскочила из кустов, требуя остановиться. Остапенко кричал на китайском.

Чекисты увидели перед собой, посреди полузаросшей тропы, немолодого китайца среднего роста, сухого, жилистого. Назаров через Остапенко спросил имя незнакомца.

— Шэнь, — с подобострастием проговорил контрабандист, — Шэнь из Шаньдуна.

В разговоре с русскими глазки китайца суживались в щелочки, лицо принимало заискивающее выражение. Несведущему человеку было бы противно смотреть на такое угодничанье, которое легко принять за низость натуры, лицемерие, двуличность. На самом деле это признак элементарного холопства перед вышестоящими, воспитанного в народе веками раболепия. Китаец приучен жить в безропотном повиновении властям предержащим — от тумаков до тумаков. Назаров знал это, поэтому не морщился, научился относиться к китайскому жеманству без предубеждений. Он понимал, что в настоящий момент в глазах пойманного бандита является начальником, обращаться к которому надлежит с теми льстивыми ужимками, каких от «черной кости» требовали маньчжурские чиновные самодуры.

В Китае и Маньчжурии даже матерые бандиты, попадая в лапы чиновников, обычно пресмыкаются и стараются притвориться маленькими и жалкими, чего, кстати, не встретишь среди наших рецидивистов, которые на допросе у «гражданина начальника» зачастую склонны к браваде и показному презрению, называя свое нарочитое хамство «оскалом на Советскую власть».

— Полное имя! — скомандовал Назаров.

— Цзао Шэнь.

Николаю Ивановичу понравилось лицо китайца, несмотря на приторную улыбочку. В те секунды, когда она исчезала, перед капитаном возникал смелый мужчина лет за пятьдесят, уверенный в себе, любивший и хорошо знавший тайгу, видавший виды и стойко переносивший тяготы лесных переходов.

Назаров распорядился обыскать мешок, где обнаружилось всякое барахло, галантерея, табак и прочие мелочи на продажу. Оружия при китайце не имелось, кроме топорика и качественного охотничьего ножа, вероятно дорогостоящего; небогатый скарб дополняли напильник и коробок спичек.

— Не разоряй, начальник! Жене и детишкам подарки купил! — слезно умолял контрабандист, сочиняя на ходу и ни капельки не надеясь, что кто-то поверит в эту примитивную ложь. Но наивный спектакль был обязателен.

«Есть ли у него на самом деле полноценный домашний очаг? — мельком подумал капитан и сам себе ответил положительно: — Нельзя исключать».

Что ни говори, китайцы — народ с прочными семейными узами. Даже «вольные птицы», промышляющие разбоем, порой обзаводятся женами — неплохими, работящими хозяйками, которые следят за жилищем, растят детей и терпеливо ждут возвращения своих благоверных с богатой добычей. Цзао Шэнь, как видно, не принадлежал к грабителям-головорезам, он занимался контрабандой.

Торговец имел свой умысел в притворстве, так как изучал реакцию русских, проверял, кто из них жестокий, кто наивный, кто сердобольный. Каждый человек по-разному реагирует на ложь: кто-то ведется и торжествует, насмехается, кто-то ведется и жалеет, кто-то не ведется и злится. Назаров вел себя деловито, сдержанно, не проявляя эмоций по поводу баек о подарках жене и детям. Этот русский — человек понимающий, он знает, что каждому под солнцем положено делать свою работу: Шэню — торговать на чужой земле и плутовать, пограничникам — ловить его.

Николай Иванович задал еще несколько дежурных вопросов, затем распорядился забрать Цзао в райотдел.

«Дерьмо, а не человек!» — разозлился китаец, немедленно изменив свое первоначальное, положительное мнение о капитане.

Еще бы! Маньчжурский чиновник конфисковал бы товар да велел выпороть хунхуза до бесчувствия. Это нормально, можно вытерпеть. Потом отлежишься на постоялом дворе у приятелей, напьешься хуанцзю, очухаешься — и вернешься к прежней жизни. Красный командир намеревался изменить торговцу жизнь безвозвратно. Шэнь напрягся. Неужели принудит следить за проклятыми самураями?

Опергруппа повезла пленника в Лесозаводск, поскольку тащить его до Бикина или тем более до Хабаровска — тратить уйму времени. Когда приехали в город, китайца доставили в местное отделение НКВД, где хорошо накормили. Шэнь догадывался, что его хотят задобрить, и злился еще пуще, но виду не подавал и поел от души, как не в себя.

Допрос возобновился. Тимофеев откуда-то привел рыбака-удэгейца средних лет, заверив, что он в совершенстве владеет китайским. Поскольку вызвать Марию Михайловну сюда из Хабаровска не представлялось возможным, то любой способный переводчик сейчас пригодится.

— Давно торгуешь?

— Всю жизнь, начальник.

— Хорошо знаешь лес?

— Никто тайгу не знает по-настоящему. Она больше и древнее самых больших и древних городов, разве можно человеческим умом постичь ее?

Назаров лукаво улыбнулся, ему нравилось, как юлил пленник, изрекая на восточный манер банальные мудрости. Шэнь перехватил эту улыбку и льстиво заулыбался в ответ, отвесив несколько поклонов. Кажется, диалог налаживается и красный комиссар не такое уж дерьмо, понимает, что контрабандистам тоже нужно зарабатывать на хлеб.

— Но ведь опасные тропы ты знаешь? Есть тропы, по которым ты не ходишь? Тигриные, например? — Капитан задавал странные вопросы, которые обескураживали китайца.

«Чего же тебе от меня надо? О каких таких тиграх ты толкуешь?» — ломал голову Шэнь и уклончиво ответил, придерживаясь выбранной манеры восточного иносказания:

— Только глупец пересекает путь опасному хищнику.

— Это по-умному. Осторожность никому не повредит.

Оба замолкли. Время текло…

— Есть разные тигры, — вдруг громко заговорил Назаров, отчего китаец вздрогнул. — Одни передвигаются на четырех ногах, другие на двух.

Контрабандист выжидающе напрягся.

— Знаешь ли ты тропы, по которым ходят двуногие «тигры»? — прямо спросил Николай Иванович.

— До меня доходили слухи о двуногих «тиграх», — произнес пленник, тщательно подбирая каждое слово.

— Слушайте, гражданин Цзао, — сменив тон, по-деловому сказал капитан, — вы в плохой ситуации. Мне полагается арестовать вас за пересечение с невыясненными целями государственной границы СССР. Возможно, с целями контрабанды. Возможно — шпионажа в пользу Маньчжоу-Го.

Лицо китайца помрачнело.

— Я предлагаю вам сотрудничать с советскими органами и указать пути, которые используются японцами и их пособниками для проникновения на территорию Советского Союза. А такие пути вам должны быть известны. Либо вы их избегаете, чтобы не пересекаться со шпионами… — Последовала секундная пауза, и далее еще более жестким тоном Назаров сказал: — Либо сами водили шпионов этими тропами, гражданин Цзао. Вам сейчас выбирать. Напоминаю, что от этого выбора зависит мера наказания для вас. Сотрудничество с НКВД зачтется на суде.

Начальник предлагал сделку, невыгодность которой Шэнь понимал умом торговца. И тем не менее это была сделка. Все лучше, чем приказ следить за японцами без альтернатив, без каких-либо выгод и послаблений. Маршруты, о которых допытывался чекист, китайцу неплохо знакомы. Некоторыми он пользовался сам, когда пару раз пришлось по приказу японцев проводить в Советскую Россию «странных русских» или своих соплеменников. Разумеется, рассказывать изобличающие его подробности Шэнь не собирался, чтобы не навлекать на себя тяжелую кару. Понимающий капитан предложил и дальше разыгрывать карту простого контрабандиста, так что китаец рассчитывал продолжать игру.

— Есть такая тропа, — признался Шэнь и начал рассказ.

Самураями регулярно используются несколько кабаньих троп, огибающих моховые болотца и выходящих к берегам Сунгачи. Примерно дня четыре назад на одной из этих тропинок, в пределах маньчжурской территории, под склонами сопки Гушань, расположился отряд агентов, вероятно для наблюдения, поскольку пересекать реку они не планируют. Шэнь недолго наблюдал за ними, стараясь предугадать, куда двинутся опасные соседи, но в конце концов, поняв, что агенты здесь надолго, сдался и сменил маршрут. В отряде есть «странные русские», но большинство — наемники, скорее всего бинфэй, то есть маньчжурские солдаты, которые время от времени промышляли контрабандой и грабежами в шайках хунхузов, а затем, с приходом японцев, стали применять свое знание тайги, нанимаясь в проводники.

Назаров сообразил, что разведгруппа обустроила временный тренировочный лагерь. Место выбрано максимально схожее с тем участком, где группе предстоит пересекать границу. Здесь в вечерние и ночные часы проходит регулярная подготовка вражеской разведгруппы к выброске пешим порядком с последующей водной переправой. Использовать джонки агенты не собираются, по крайней мере, Шэнь лодок там не видел. Капитану это говорило о том, что агенты будут переправляться через реку вплавь, чтобы их было сложнее обнаружить, поскольку шаланда обращает на себя внимание. Практичный китаец также поведал о плотных мешках из прорезиненной ткани, которыми располагает разведгруппа. В глазах торговца заплясали огоньки при мысли об этих мешках — столь сильно ему хотелось заполучить один такой себе. Подобные мешки необходимы для переправы вещей и одежды сухими через водные преграды, что опять-таки подтверждало гипотезу Назарова.

Лагерь действует последние два дня. Обычно на подготовку разведгруппы уходит от трех до шести суток при максимальной нагрузке по тринадцать часов тренировок ежедневно. Следовательно, выброска состоится в ближайшие трое суток.

«Необходимо успеть организовать засаду на берегу Сунгачи в месте будущей переправы, — торопливо планировал предстоящие действия Николай Иванович. — Для этого необходимо знать, где именно заканчивается кабанья тропа, на которой разбит тренировочный лагерь». Назарова распирало от желания узнать эти важные детали, однако он задал совершенно другой вопрос:

— Гражданин Цзао, почему вы зовете тех русских «странными»?

— Все русские, которые мне попадались ранее, происходят из Харбина. Многие прямо там и родились. Но несколько раз попадались другие, они приезжали из Лишучженя. Никогда бы не подумал, что в Лишучжене есть русские. Вот я и назвал их странными.

— Что такое Лишу… Лишучжень? Город? Деревня?

— Маленький такой городок.

Название городка ничего не говорило Николаю Ивановичу. Быть может, речь идет о Порт-Артуре, русском городе, доблестно оборонявшемся и утраченном в позорную войну с японцами 1904–1905 годов? Нет, он по-китайски зовется Люйшунь, капитан перепутал схожие для русского уха слова. Вдобавок не скажешь про Порт-Артур «маленький». Да и далеко он отсюда, чертовски далеко.

— Где находится Лишучжень?

— На север от Мулина, рядом с Мулинскими копями.

Из отчетов разведки оперативники представляли расположение Мулинских копей, поэтому, задав несколько наводящих вопросов, сообразили, что речь идет о станции на одной из веток, пристроенных к Китайско-Восточной железной дороге менее десяти лет назад. Чтобы дойти оттуда до советской границы, лазутчикам требовалось проделать путь от Лишучженя по небольшой узкоколейке до горы Нань-шань, где размещались японские дзоты и другие укрепления, а затем через лес выйти к реке Шито-ухэ, от которой шел «прямой путь» на приграничные сопки в долине Сунгачи. Контрабандист так и сказал — «прямой путь», вежливо добавив «никуда не сворачивая». Это, разумеется, не совсем так, поскольку в тех местах немало болот, но в целом торговец говорил правду.

— Что нам известно о Лишучжене? — спросил Назаров у ребят. — Проверьте по документам. Давай-ка, Рябцев, ты займись.

— Наверное, перевалочный пункт, раз там есть железная дорога, — предположил Петраков.

Тем временем Рябцев поднялся и беззвучно покинул допросную.

— Если память мне не изменяет, эта дорога ведет в Баньцзехэ, а там нет никаких значимых объектов, — не согласился капитан. — Что-то очень долгий путь проделывают шпионы перед выброской на нашу территорию. И зачем понадобилось возводить фортификации на подступах к обычному перевалочному пункту?

Не желая строить догадки касательно того, насколько и чем важен для японцев городок, Назаров вернулся к допросу пленника. Торговец добросовестно ответил на дальнейшие вопросы о тропе и в деталях описал участок реки, к которому выйдет разведгруппа, если будет держаться выбранного пути. Шэнь затруднялся ответить, есть ли среди шпионов радист; возможно, китаец просто не понимал, о каком человеке идет речь. Капитан все-таки предполагал, что радист в отряде должен быть обязательно, и это вызывало беспокойство. Связался ли Тигр с разведгруппой? Если да, то о чем ее известил? Есть вероятность, что агенты отложат план покушения на М. А. Пуркаева и вернутся в Лишучжень. Впрочем, причины для переноса сроков операции отсутствовали, поскольку Тигр очень хорошо разведал местность.

Допрос завершился. Петраков уже уводил пленника, когда Шэнь смело, без привычных ужимок спросил:

— Сколько дашь, начальник?

— Не я решаю, а суд. Скорее всего, пятерка.

Китаец кивнул: нормальная сделка. Он уходил молча, с достоинством. Назаров смотрел ему вслед с некоторым сожалением. Этот человек не виноват в том, что ради пропитания вынужден жить незаконной деятельностью, которая сейчас привела его в кабинет НКВД. Что ждет контрабандиста впереди? Пять лет лагерей как наименее строгое наказание. Малый, в общем-то, срок, но для его возраста — внушительный. Когда Цзао выйдет на свободу, дома его будет ждать обезумевшая от тоски, поседевшая старушка, которая успела в мыслях тысячу раз похоронить бесследно исчезнувшего супруга. Ей ведь никто не отправит в Маньчжоу-Го официальный документ о приговоре, вынесенном ее мужу в чужой стране. Назаров испытывал горечь от несправедливости войны, обрекшей тысячи людей на мытарства и страдания, но не испытывал жалости лично к Шэню. Китаец был преступником. Кто знает, какие грехи висят на нем и сколько зла он причинил людям?

Скорбь его стареющей жены ничто в сравнении с тем необъятным горем, испытываемым нашей страной, когда испепеляются деревни, превращаются в руины города. «Лао-по» дождется возвращения мужа. Тысячи наших женщин не дождутся никогда, лишь самые везучие из них умоются слезами над похоронками, а будут и те, кто никогда не узнает участи любимого, пропавшего без вести. Или же в некоторых семьях произойдет прямо наоборот: мужья-солдаты, отпраздновав победу, запоздало узнают, что им не к кому возвращаться, потому что война, пощадив бойца, отняла у него самое ценное — жизни жены и ребенка.

Николай Иванович закрыл глаза и перенесся мыслями далеко, в светлый день мирной жизни. Вот он, Назаров, у себя дома, застегивает дышащую жаром, только что отутюженную гимнастерку. Маришка подходит, отстраняет его руки. «Сейчас какую-нибудь пуговицу пропустишь», — укоряет она и принимается ласково разглаживать ладонями горячую ткань, следом поправляет воротник, проверяет, все ли пуговицы застегнуты. Казалось бы, пустяковая забота, но столь необходимая и желанная. Назаров обожает, когда жена помогает ему собираться по утрам. Он кладет руки ей на талию, словно приглашает на танец. «Коля, не мешай!» — Маришка хмурит брови, пытается говорить сердито, а на лице улыбка…

Назаров стряхнул с себя наваждение. Не время грезить, пора возвращаться к работе. Долг чекиста — служить так, чтобы наши солдаты возвращались домой.

На Сихотэ-Алине почти не бывает плавных переходов от долины к горам, всякое равнинное место внезапно упирается в каменистый склон, который хорошо отличим на глаз от окружающей местности. Таким был и склон горы Тундимаони, похожей на великанский стол, примыкавший к отрогам Коенини в междуречье Бикина и Хора. Склон довольно-таки крутой, а у подножия горы зияло отверстие старой штольни. Кучеренко знал, что заброшенная штольня неглубока, метров сорок, не более того. Но ее штреки, то есть боковые ответвления, пересекаясь между собой дополнительными переходами, образовывали — нет, не галерею даже, а запутанный лабиринт, в котором свободно ориентироваться по плечу было лишь бывалому горняку, находившему нужный путь по меткам и наклону слоев.

Штольню полвека тому назад выкопали русские хитники, чтобы вырабатывать рыхлый слой, зажатый сверху и снизу плотным конгломератом. По нескольку раз за день спускался грязный, перемазанный в земле человек с тусклым, коптящим факелом в нутро горы, чтобы подняться наружу с увесистым кожаным мешком, плотно набитым песком. Песок ссыпался в бочки, а затем, когда накопится необходимое количество, в этих бочках отвозился к ближайшему ручью, на берегу которого без спешки, небольшими порциями ссыпался на вашгерд — неглубокий лоток, предназначенный для промывки грунта. Слой рухляка являлся богатой золотоносной россыпью.

Бывший старатель, а ныне маркшейдер [3] треста «Союззолото» Андрей Петрович Кучеренко не боялся заблудиться в подземельях и не раз и не два спускался в штольню и успешно находил выход наружу, вынося с собой немного песка. Уже грубая промывка показала наличие в шлихах[4] блестящих крупиц. Следовательно, золотоносный слой во многих штреках не выработан. Почему же угас промысел? И когда это произошло? Скорее всего, хитники ушли из этих мест в неспокойное время Гражданской войны, теснимые бандами хунхузов, войсками белых или Красной Армией. Нельзя исключать, что многие погибли, потому что хитник порой любил покрасоваться своим богатством, броско одевался в дорогие вещи, сорил деньгами в кабаках, то есть привлекал к себе внимание лихих людей.

— Хитники иначе не могли, ты же понимаешь, — упоенно рассказывал Кучеренко своему попутчику, поглаживая бороду ладонью и оглашая тайгу густым басом. — Их брату нужно было показать, что они люди фартовые, что золотишко им в руки само идет. Об осторожности забывали. Ведь фарт в нашем ремесле — самое важное, да ты и сам знаешь, Николаич. Как не похвастаться?

Кучеренко в поездке на рудник сопровождал ленинградский геолог Игорь Николаевич Селиванов, уже много лет проживавший в Приморье, а если говорить точнее, то здесь, на реке Бикин. Примерно в пятидесяти километрах от штольни, на берегу, одиноко стоял домик, похожий на избушку лесника и прозывавшийся среди местных Селивановским зимовьем. Домик служил ночлегом, кабинетом, библиотекой и — главное! — шлихо-минералогической лабораторией, где постоялец дотошно проверял под микроскопом собранные в разных местах Сихотэ-Алиня образцы пород и минералов.

Игорь Селиванов критически разглядывал конгломерат из мелкой гальки и гравия. Намертво сцементированные обломки кварца, яшмы и роговика вперемешку с чешуйками слюд. Опыт подсказывал, что где-то здесь должна проходить золотая жила, которую грунтовые воды и перепады температуры частично раскрошили, отчего и появилась россыпь, отложившаяся в подземных пустотах. Что ж, Кучеренко не преувеличивал. Люди стояли у подножия в полном смысле слова «золотой горы», в глубине которой залегало несметное сокровище, пока что недостижимое, жалкие крохи которого, вымытые матерью-природой из твердого камня и смешанные с песком, добывались здесь несколько лет подряд, чтобы быть потраченными на шкалик беленькой да цепочку к карманным часам Рейнина [5].

Осмотр штольни завершен, двое решили устроить привал. Неугомонный маркшейдер в красках расписывал несметные богатства штольни, наводил суету.

— Поставим тепляк и большое производство организуем. Будет бутара, грохот, отсадочная машина. Эфеля обогащать начнем, — воспарил он в мечтах, растянув рот до ушей, как мальчишка, грезящий о профессии летчика.

— Коней напоить забыл, мечтатель, — с легким ворчанием пристыдил Кучеренко Селиванов, разводя костер.

Он не мог сердиться на попутчика, потому что мечты Кучеренко были правильные и в известном смысле практические, не пустое прожектерство. Хитники плохо промывали шлихи, иначе говоря, на горняцком языке, эфеля. Хитнику главное было сливки снять, то есть побыстрее намыть золотишка, не заботясь о том, сколько попадет в отвалы. Добыча, организованная по-хозяйски, о чем грезил Кучеренко, предполагала несколько стадий промывки песков: сначала в бункере-тепляке, как называлась большая изба с наклонным полом, затем во вращающейся бочке-бутаре, после — на вибрирующих ситах, которые назывались грохотом. На заключительном этапе порода подавалась в отсадочные машины, где и завершалось обогащение золотоносных песков, после чего терялись лишь совсем ничтожные пылинки драгоценного металла.

— Уже бегу! А ты, Николаич, чайник пока ставь, — отозвался Кучеренко и затем с упрямством добавил: — Нет, ну ты представь, как развернуться можно. Здесь, в глуши, старательский поселок появится. Так и назовем его — Селивановка. А?

Он вприпрыжку направился к двум гнедым «монголкам», радостно закивавшим ему. В спину маркшейдеру раздалось хрипловатое хехеканье. Селиванов с укоризной качал головой. До чего нескладный и бесполезный человек этот Кучеренко, хотя, с другой стороны, доброе дело делает вроде бы. Опять перспективный рудник нашел, возможно богатый. И мечтает о хорошем — наладить правильную добычу золота, с обогащением песков. Поселок построить хочет, медвежий угол обживать. Надо сказать, это не первая находка. За истекшие пять лет Кучеренко отыскал уже шесть приисков, ранее разрабатывавшихся русскими и китайскими хитниками, а потом заброшенных и забытых.

Золотой промысел в этих местах возник еще при царях. При последнем, при Николашке, на дальневосточных приисках вкалывали по меньшей мере 35 тысяч человек. Большинство из них, свыше 25 тысяч, — китайские рабочие. Остальные русские. Иногда попадались корейцы, но их было мало. Старатели не объединялись в артели, трудились особняком, потому что все, включая и зарегистрированных, являлись, по сути, хитниками: с каждых десяти пудов добытого золота казна получала только один пуд, тогда как львиная доля контрабандой уходила в Китай и Корею. Иностранные рабочие либо нанимались на прииски официально (но таковых насчитывалось несколько сотен), либо проникали в тайгу и проживали на русских землях нелегально (этих были тысячи).

Казачий атаман Семенов, один из предводителей белых в годы Гражданской войны, пытался сделаться королем амурского золота и взять его добычу под контроль, но без заметных результатов, преуспев лишь в том, что переправил немалые богатства японцам «на хранение». Хитники продолжали господствовать в тайге, и чем дальше к югу от Амура, тем слабее контролировались прииски. Богатейший промысел в бухте Наездник на острове Аскольд, например, велся исключительно китайскими нелегалами.

Обогатиться сумели немногие старатели. Скупщики обсчитывали работяг, обдирали их до нитки. Мешочники спаивали спиртом, который обменивали на золотишко по высочайшему курсу. Грабители, те же хунхузы например, вели на старателей охоту, как на диких изюбров, окрасив таежные реки в багрянец. Сотни месторождений перестали разрабатываться, забытые и затерянные в непроходимых лесах, после того как трудившиеся на этих приисках хитники распрощались с жизнью от пьянки, голода, болезней или бандитского ножа.

Именно такие заброшенные, но вполне перспективные прииски искал и находил неутомимый Андрей Кучеренко. Ценные находки, казалось бы. Продуктивный горняк, о государственном деле радеет. И все-таки есть в нем нечто бестолковое.

Вот и седьмой прииск, найденный маркшейдером. Седьмая пустышка. Селиванов жалел потраченного на поездку времени, хотя не выезжать сюда не мог. Теплилась надежда, что наконец-то, в кои-то веки Кучеренко обнаружил нечто значимое. Да и начальство могло косо посмотреть на геолога, поставить на вид: «Тебе люди золотые прииски на блюдечке преподносят, а ты разведку провести не желаешь». Со стороны такое поведение выглядит неприкрытым вредительством.

Как следствие — семь безрезультатных разведок, семь поездок впустую, в трех из которых участвовал Селиванов. У маркшейдера, безусловно, талант отыскивать по старым отчетам, пожелтевшим картам, пьяным слухам и собственным наблюдениям забытые в лесных дебрях рудники. Но все месторождения сильно истощены, нуждаются в длительных разведках и переоценке запасов, удалены от промышленных центров и дорог, потребуют больших финансовых вливаний и трудозатрат, прежде чем начнут выдавать на-гора. Сейчас, пока идет война, у страны нет возможностей вернуть народному хозяйству прииски, обнаруженные Кучеренко. Он этого не понимает как будто, хотя любому мало-мальски грамотному горному инженеру ясно, что золото нужно советской экономике сегодня, а эти рудники заработают в лучшем случае спустя год-другой после войны.

Странно даже. Разница в возрасте у них в четверть века: Селиванову еще не исполнилось тридцати, а Кучеренко скоро стукнет пятьдесят пять. Вроде бы маркшейдер должен быть умнее, кумекать, что к чему да почему, а он ни разу не указал на россыпь, которую можно промывать уже сейчас. То есть полезные находки горняка все до единой бесполезны. Умудриться суметь так надо!

Селиванов не вытерпел и попенял спутнику:

— Вот неужели ты не понимаешь, что нет у страны возможности «золотую» гору разрабатывать? Представляешь, сколько оборудования сюда требуется завести? А еще дороги прокладывать, снабжение организовать, связь провести…

— Ой, да! — со вздохом признал маркшейдер. — Жаль, не удалось спасти царское оборудование, сейчас бы оно пригодилось. Семеновцы все попортили, гады, когда в Харбин бежали. Столько ценной техники загубили, чтоб нашим не досталась… Мне часто вспоминается: был октябрь двадцать второго, я тогда молодой, лет на пять старше тебя, помощник горного инженера, осматривал на Амуре группу рудников. Представь только: прямо под открытым небом валяются экскаваторы, мониторы, бутары, все покореженные, в грязи, в дерьме, их песком заносит. Валяются и ржавеют. Сердце кровью обливается, как вспомню.

— Да что там бутары! Мне старики рассказывали, что целые паровозы вот так валялись, взорванные, поломанные, — поддержал Селиванов.

— Ой, да, — повторил Кучеренко.

Отдохнув и вспомнив былое, маркшейдер с геологом оседлали лошадей, которых геолог в силу казачьего происхождения называл конями, и отправились обратно на селивановское зимовье, куда вернулись задолго до темноты. Кучеренко даже подумывал не оставаться в избушке на ночлег, а вернуться в Бикин, как снаружи раздался топот копыт. Оба выбежали проверять, не отвязались ли кони, но животные мирно стояли на привязи, дергая ушами, тоже заслышав приближение незнакомого ездока.

На лесной тропе показался мужчина в милицейской форме, ехавший верхом на — подумать только! — кабардинском аргамаке вороной масти, совсем непохожем на обычных лошадок, которых держали в лесничествах и патрулях.

— Кучеренко Андрей Петрович? — спросил милиционер, приближаясь к избушке.

— Он самый, — заулыбался Кучеренко, — милости прошу на чай!

— Откажусь, не обессудьте, — ответил гость и представился: — Сержант Герасимов. Велено сопроводить вас в Бикин, в районное отделение НКВД.

Селиванов удивленно посмотрел на маркшейдера, а тот беспечно пробасил:

— Не впервой пограничникам помогать. Опять будут спрашивать про тайные тропы, по которым золотишко в Китай вывозили. Бывай, Николаич, скоро увидимся!

Кучеренко быстренько собрал вещи в котомку, закинул ее за спину и, отвязав коня, с неожиданной для своего возраста прытью вскочил в седло. Геолог махал приятелю рукой и долго всматривался вслед.

Можно подумать, будто в мирное время люди более склонны к правонарушениям, а угроза возможной войны заставляет сидеть тихо, опасаясь за свою жизнь. Это неверно, и советско-японская граница в сорок третьем году являла собой типичное тому доказательство. Назаров вспомнил цифры. За семь месяцев задержано более полутысячи человек, из них агентом японской разведки был только каждый пятый. А остальные четыре сотни? Да кто угодно! Дезертиры, не желающие служить в японской армии. Нищие батраки, спасающиеся от голодной смерти. Бедолаги, в чем-то провинившиеся перед японцами и теперь бегущие от наказания. Или спекулянты, как случайно пойманный сегодня Цзао Шэнь, везущие в СССР тряпки, курево, спирт и многое-многое другое.

Сразу после допроса китайского контрабандиста у Назарова состоялся телефонный разговор с полковником Шпагиным. Николай Иванович изложил открывшиеся факты и поделился своими соображениями. По его мнению, опергруппе «Улахэ» следовало отыскать тропу, на которой разбит тренировочный лагерь диверсантов, тайно нарушить границу, вторгнувшись на территорию Маньчжоу-Го, и уничтожить лагерь до того, как они предпримут какие-то действия.

— План эффективный. Убежден, что превентивный удар — это лучший способ обезопасить жизнь генерал-полковника Пуркаева, — медленно произнес Василий Петрович, в голосе которого, однако, звучали нотки сомнения. — Вот только эффективность не всегда равнозначна разумности. У вас слишком мало информации на руках, поэтому успех миссии не гарантирован. Сколько людей в лагере — точное число известно? Есть ли у них подкрепление, прикрытие — известно? Как лагерь связан с Лишучженем, осуществляется ли оттуда регулярный подвоз ресурсов — известно? Нет, нет и нет.

Скрепя сердце капитан соглашался с правотой осторожного Шпагина. Опасно, если не сказать опрометчиво, пересекать границу по тропе, которая известна японцам и используется ими для подготовки к выброске агентуры на советскую территорию. В плане внезапной предупреждающей атаки, родившемся в голове Назарова, имелось нечто авантюрное. Не говоря уже о том, что раскрытие вылазки японскими спецслужбами означает дестабилизацию международной обстановки. Странно, что полковник об этом не обмолвился… Хотя нет, вот он и припомнил Бериевскую директиву:

— Вдобавок ты же слово в слово помнишь распоряжение сверху. С самого верху, от Лаврентия Павловича! Нам даже стрелять в них нельзя, а если уж приходится, то только так, чтобы пули не попадали в маньчжурский берег. Неужели ты сумеешь провести ликвидацию лагеря так чисто, чтобы создать видимость, будто диверсанты убиты не у себя дома, а после проникновения на нашу территорию? То-то и оно, что не сумеешь. В итоге имеем нарушение пакта о нейтралитете, вооруженное нападение на «мирное» государство и ответный удар Японии. Причем в тот неудачный момент, когда мы готовимся к переговорам с союзниками об открытии второго фронта.

До Назарова доходила информация, что в текущем году должна состояться конференция глав союзнических держав по решению одного из ключевых вопросов нашей внешней политики — вопроса о высадке американцев и англичан в Европе. Подробностей, разумеется, никаких не сообщалось, кроме той, что Верховный лично увидится с Черчиллем и Рузвельтом. Если англичане и американцы сочтут положение Советского Союза проигрышным, то переговоры сорвутся не начавшись, а в случае войны с Японией никак иначе как проигрышное положение нашей страны охарактеризовать будет нельзя.

Назаров втихомолку корил себя за поспешность.

— Кроме того, как ни важна для нас безопасность командующего фронтом, живыми японские агенты принесут больше пользы, поскольку смогут рассказать о Лишучжене, — продолжал полковник. — Больше всего меня смущает наличие укреплений на середине пути между тренировочным лагерем и тем городком. Этот опорный пункт является серьезным огневым прикрытием для диверсантов. Полагаю, на случай атаки у них есть план отступления на защищенные позиции… Как, ты сказал, называется та гора?

— Нань-шань, — ответил Назаров.

— Готовь отчет, эти сведения понадобятся разведке. Гору необходимо изучить и нанести на карту. Заодно поднимем материалы по Лишучженю. Скажу лишь, что в нашем списке «токуму кикан» этот населенный пункт отсутствует.

«Токуму кикан», особые органы — главный противник СМЕРШа.

Может показаться странным, но наибольшую активность в деле шпионажа проявляла маньчжурская полиция. При полицейском управлении в каждой провинции и каждом уезде действовали так называемые особые отделы. Особые отделы функционировали и в составе погранично-полицейских отрядов. Кроме того, к делу была подключена жандармерия. Вся эта братия денно и нощно вербовала китайцев или малые народы Маньчжурии для переброски на советскую территорию. Семь из десяти китайских лазутчиков были завербованы полицаями.

Восьмой был солдатом, подготовленным для разведки в войсковых частях Квантунской армии. Кто вербовал оставшихся двух агентов?

Оставшиеся два получали отличную подготовку, потому что их вербовкой и обучением ведал Второй отдел Императорской армии, а точнее, его резидентура на территории Маньчжоу-Го, официально называвшаяся особыми органами — «токуму кикан», хотя более широкое употребление получило другое их название — японские военные миссии, сокращенно ЯВМ.

Можно было подумать, будто главную роль в шпионаже против СССР играла маньчжурская полиция, но это не так. Количество не означает качество. Она по указке японцев массово засылала случайных, неподготовленных, кое-как проинструктированных людей. Одним словом, кого полицаи сцапают на улице, того и забрасывают. Некоторые из горе-«шпионов» добровольно сдавались пограничникам, едва ступив на советскую землю. Строго говоря, полицейские по-настоящему не пытались наладить сбор информации, их истинная цель состояла в том, чтобы перегрузить СМЕРШ, утопить нас людским потоком, который ежегодно насчитывал сотни человек и в котором архисложно выловить профессионального агента, тем более такого, как Тигр.

Настоящая разведывательная и диверсионная работа велась военными миссиями, точного числа которых в СМЕРШе не знали. Здесь готовили «птиц высокого полета», мастеров шпионажа — китайцев и русских по национальности. За прошлый год удалось выявить деятельность восьми «токуму кикан», но никто не сомневался, что где-то найдутся и другие. Известно лишь было, что ими управляют из штаба Квантунской армии, что в городе Синьцзин, но не напрямую, а через Главное информационно-разведывательное управление в Харбине. В бумагах СМЕРШа оно обычно проходило под названием Харбинского органа специальной службы, или Харбинской ЯВМ. Лишучжень мог пополнить список.

— Что вы предлагаете по поводу тропы? — спросил Назаров.

— Найти ее и контролировать ее выход к берегу реки, чтобы захватить разведгруппу при попытке переправы. Это самое простое и резонное решение при сложившихся обстоятельствах. Полагаться только на слова «ходи» нельзя, заручись помощью Остапенко.

Полковник где-то подцепил старинное прозвище китайцев «ходя», бытовавшее на Дальнем Востоке лет тридцать-сорок назад, а в советское время постепенно выходившее из употребления.

— Так точно. Уже говорил с ним. Он обещал помочь, в том числе выделить толкового человека, горняка, который хорошо знает тропы хитников.

— Каких хищников? — не расслышал Шпагин на другом конце телефонного провода.

— Хитников, старателей, — пояснил Назаров. — Человека зовут Кучеренко. Лицо проверенное, надежное. Говорят, глазастый, много заброшенных рудников стране вернул.

— Отлично, если так. Нам его помощь понадобится. И больше не отрывай от работы моих сотрудников! — строго наказал Шпагин в конце разговора.

— Сбор информации Мелентьевым был согласован… — начал объяснять Назаров, но его прервали.

— Я про Бояркину! — выкрикнул полковник, теряя терпение. — Обходитесь своими силами на допросе китайца и любых других допросах.

— Переводчик нам не нужен, — бодро ответил Николай Иванович, — так как Остапенко нашел хорошего толмача. Зовут Довери Кимонко, родом из удэгейцев. Китайским владеет в совершенстве.

Шпагин вроде бы успокоился, дал еще несколько указаний по мелочам и положил трубку. Удивляла его бурная реакция на то, что Бояркину привлекли к расшифровке «письма от Зайцева». Неужели Мария Михайловна настолько загружена переводами? Или просто полковник — человек такой, который неохотно делится кадрами? Назаров не стал ломать над этим голову. Он порадовался тому, что пограничники решили проблему, когда привели старину Кимонко, и со спокойной душой вернулся к документам.

Подоспел ответ из Имана. Там, как выяснилось, произошла путаница. Никакого Тигра никто в глаза не видел, просто от Мелентьева пришла недостоверная ориентировка. В приметах агента был указан рост ниже среднего, а на самом деле — выше среднего. Из-за этого особисты попытались задержать совершенно другое лицо; проверка документов и сличение примет показали, что задержанный рядовой Полищук ничего общего с объявленным в розыск лже-Зайцевым не имеет. Между тем в управлении все поняли по-своему: дескать, Тигр ушел, потому что в Имане схватили не того. А вот и нет, схватили именно того, на кого пришла ориентировка. Назаров подозревал, что или Мелентьев оговорился, описывая приметы разыскиваемого, или кто-то в Имане запомнил описание внешности неправильно, перепутав рост агента. Но Иман упорствовал и в создавшейся неразберихе винил старшего лейтенанта, попутно припомнив ему какие-то старые оплошности.

— И вообще, этот ваш Мелентьев ни богу свечка ни черту кочерга! — На этой гневной фразе разговор с коллегами из Имана завершился.

«Строго говоря, он скорее хабаровский, чем наш, — неприязненно подумал Николай Иванович, кладя трубку на рычаг телефона. — И с чего меня сегодня все отчитывают как мальчика?»

Зря они так. Конечно, Леонид порядком напортачил. Сначала упустил Тигра, когда тот прибыл в Хабаровск, теперь вот навел тень на плетень в Имане. Но винить Мелентьева капитан не мог, поскольку знал, как хитер японский агент. Трюкач ведь и Назарова запутал, обманывал неоднократно, так что нет ничего удивительного в ошибках Мелентьева. Ошибка ошибке рознь, знаете ли. Кто-то садится в лужу по собственной глупости или лености, а кто-то — потому, что столкнулся с ловким противником, изворотливость которого не сумел оценить и раскусить сразу.

Нельзя отрицать пользу от неприятного разговора с сотрудниками из Имана. Назаров знал, что делает, когда направлял в Иман запрос. Казалось бы, нечего больше выяснять, когда все и так очевидно: заметили, хотели взять, ушел. Но капитан проникался убеждением, что начинает понимать «повадки полосатого хищника», за которым охотился. Тигр обладал развитой, отточенной способностью создавать иллюзию своего присутствия в одном месте, в то время как в действительности находился в другом. Вроде бы приехал в Хабаровск и попал в свою часть, но тут же обнаружилось, что в части его нет. Вроде бы вылез в окошко на складе, а на самом деле укрывался в бочке. Действительно ли он отправился поездом из Хабаровска, или чекисты столкнулись с очередной иллюзией, устроенной Тигром?

Теперь становилось ясно, что агент по-прежнему в городе. Видимо, у шпиона есть запасной план на такой случай. Например, он может дожидаться прибытия отряда диверсантов из тренировочного лагеря, чтобы вместе с ними принять участие в покушении на генерала.

Назаров созвал команду «попить чайку». Капитана не оставляла мысль о необходимости форсировать события, вместо того чтобы подстраиваться под график диверсантов, тем более что этот график точно неизвестен, только предположительно. Точность наших предсказаний — «со дня на день». Признаться, не расписание поездов, а прогноз погоды! Место действия тоже неизвестно. По наводке китайца мы догадываемся, где пересечет границу просочившаяся группа. Но где будет нанесен удар? На площади, где состоится митинг в память об отважной летчице? Или в другом месте? Назаров поделился тревожными думами со своей группой.

— День памятных мероприятий у генерала ожидается насыщенным, — пояснил он. — Сначала товарищ Пуркаев, как заведено, осмотрит строительство на Хабаровском утесе, потом посетит госпиталь и только после этого прибудет на митинг. Все три объекта находятся близко друг к другу, причем лежат, я бы сказал, на одной прямой. Наверняка генерал будет не в машине, от утеса к госпиталю пойдет пешком, а затем так же пешком на площадь. В этот момент Максим Александрович будет крайне уязвим. Даже гранату метать не понадобится, хватит одного снайперского выстрела. Например, с крыши театра, мимо которого придется проходить генералу.

— Ох, народу высыпет на площадь! — вздохнул Кириллов, в привычной манере размышляя о вещах, как бы параллельных теме разговора.

— Твоя правда, Клавдеич, — поощрил шофера Назаров, искренне радуясь его уместному вмешательству. — Защищать товарища Пуркаева в день митинга будет очень сложно еще и потому, что мероприятие соберет большую толпу. Убийцы смогут легко в ней затеряться, прежде чем нанести удар. Паника, которая поднимется после покушения, помешает нам захватить диверсантов.

— Но если мы их переловим у границы, на переправе, тогда можно не беспокоиться за жизнь генерала, разве нет? — недоумевал Рябцев.

— Я бы не советовал благодушествовать, самонадеянность до добра никого еще не доводила, — предостерег капитан. — Во-первых, нет гарантий, что нам удастся их всех схватить на границе. Во-вторых, я верю в существование у Тигра запасного плана.

— План Б? — понизив голос, переспросил Виктор.

Парнишка явно читает слишком много шпионских романов.

— Можно и так сказать, — ответил Назаров. — Операция играет ключевую роль в планах японского командования, просто так отказываться от нее не захотят. Качество подготовки операции тоже на высоте. Агент успешно попал в Хабаровск, беспрепятственно выполнил первую часть задания и попытался вернуться к своим. Считайте меня кем угодно, но я убежден, что в случае неудачи прорыва разведгруппы Тигр предпримет попытку устранить генерала единолично.

— Как вы намерены форсировать события? — задал главный вопрос Петраков.

— Нужно запустить дезинформацию, которая заставит агентов пошевеливаться и в экстренном порядке приступить к плану покушения. Тогда разведгруппе придется действовать на наших условиях. Никакой площади, никакого митинга — время и место назначаем мы, устанавливая таким образом ловушку.

— Толковый план, — одобрил Клавдеич.

— Раз так, то предлагайте, куда и чем мы заманим японских диверсантов.

Назаров затих, сосредоточившись на чае. Втайне капитан опасался, что ему вновь взбрела на ум какая-нибудь нелепая авантюра, но, похоже, ребята так не считали. Они шумно, с жаром и азартом принялись обсуждать, какую бы ловушку устроить для шпионов, чем напомнили в этот момент стайку мальчишек на выходе из кинотеатра, которые, перекрикивая друг друга, горячо делились впечатлениями от полюбившихся сценок из «Чапаева».

Кириллов тоже потягивал чаек, не участвуя в галдеже, — солидность не позволяла. Наконец шофер обтер указательным пальцем усы и громко сказал:

— К нам в Бикин, тудыт их!

Ребята разом примолкли.

— Несомненно, — в наступившей тишине произнес Николай Иванович, давно уже пришедший к тем же мыслям. — Пусть идут прямо к нам в руки. Остается вопрос о приманке. Каким калачом заманивать будем?

— Генералом! — выпалил Тимофеев, оттирая пот со лба.

Ишь, как разволновался парень!

Восемь глаз не мигая уставились на Михаила. Даже невозмутимый Кириллов, позабыв о степенности, передвинулся на краешек стула и вытянулся вперед, внимательно слушая предложение старшего лейтенанта.

— Пусть японцы считают, что товарищ Пуркаев едет в Бикин. По делам. По каким делам, это мы потом придумаем.

Тимофеев, как всегда, соображал молниеносно. Назарову задумка очень понравилась, она пробуждала поистине охотничий азарт. Капитан подумал в тот момент, что они с Михаилом — родственные души, которых объединяет некий авантюризм, как выразился бы полковник. Хорошо, что Шпагина здесь нет, иначе зарубил бы идею на корню. Нет-нет, план с переездом генерала недурен, нуждается лишь в небольшой шлифовке до состояния идеала.

— Уверен, наш Тимофеев уже придумывает оригинальное название для операции, — пошутил Николай Иванович, — что-то вроде «Приманка для тигра».

— У нас вместо «приманка» говорят «привада», — поправил Тимофеев.

— От слова «приваживать»? — уточнил Назаров. — Красиво звучит, мне нравится. Пусть будет «Привада для тигра». С этим названием я и пойду к полковнику Шпагину. Но сначала обсудим нюансы.

Разговор затянулся до вечера, пока вконец уставшие сослуживцы не разошлись. Прежде чем запереть кабинет на ночь, Назаров хотел еще немного посидеть над бумагами, чтобы гладко и убедительно изложить суть операции. Шпагин мог заупрямиться и не дать плану ход, если учует хотя бы бледный намек на авантюрность.

— Разрешите обратиться? — Голос старшего лейтенанта прервал размышления Назарова.

Вернулся, что-то обговорить хочет. Вот же «суета сует», не умеет отпустить будоражащие мысли. Впрочем, капитан не возражал: ему понравились вечерние посиделки с Тимофеевым.

— Что у тебя?

— Ты считаешь, что у Тигра есть определенная линия поведения и он будет ее придерживаться? Я правильно понял?

— Правильно, Тимофеев, в корень зришь. Каждый человек верен себе.

Категорический ответ капитана удивил Михаила.

— То есть измениться человек не может?

— Может, — возразил Назаров. — Любой из нас может сделаться хуже или, наоборот, лучше. Порядочный человек способен свернуть на кривую дорожку. Нечестного человека удается перевоспитать. Я в это верю, потому что видел примеры собственными глазами. Теми самыми, которыми смотрю на тебя. Но как бы ни менялся человек, как бы ни менялся его характер, есть определенные привычки, свойства натуры, которые остаются постоянными. Посмотри на цирковых атлетов, на их громадные мышцы. Прежде чем работать с большими весами, эти мужики мало отличались от нас с тобой. Фокус в том, что внутри каждый силач по-прежнему такой же, как и ты: мышцы нарастил, а скелет обычный. Ну, разве что кости покрепче, потяжелее, но ненамного, чем у простого человека. Так вот, внутри нашего мозга тоже есть неизменный «скелет».

Старший лейтенант выглядел заинтересованным. Он открывал для себя нечто новое и поразительное в человеческой природе.

— И что ты узнал о скелете Тигра?

— Умен и самостоятелен. Это покажется странным, так как ему всегда кто-то помогает. Без поддержки, без страховки он не работает. Но это не потому, что беспомощен, а потому, что осторожен. Очень осторожен, даже боязлив. Привык ближе к людям держаться, в самой толчее быть, у всех на виду. Отличный актер, импровизатор, легко находит выход из трудной ситуации. Хитер, любит водить за нос. Постоянно стремится создать видимость, дескать, шагает влево, а сам при этом делает шаг вправо.

— Правый уклон, — сострил Тимофеев.

— В органах так не шутят, — резко пресек парня Назаров, — шутник нашелся! — Он поднялся из-за стола и прошелся по кабинету, обдумывая следующие слова. — Считаю, что на этом он и попадется. Я про Тигра. Погорит он на желании нас обыграть, сделать нетривиальный ход, быть непредсказуемым. Поэтому мне так понравился план с Бикином. Если повезет, то скрутим не только Тигра с диверсантами, но и «крота», помяни мое слово.

Они закурили. Николай Иванович подумал еще кое о чем, чего не спешил рассказывать Тимофееву. Шпагин назвал его, капитана, авантюристом. Так оно и есть, отрицать бессмысленно. Чем больше Назаров об этом думал, тем больше убеждался, что он действительно не чужд авантюрности. Мало того, он удостоверился, что и его надежный помощник — тоже любитель авантюр. Тигр, напротив, не проявлял склонности к авантюризму. Он походил на талантливого актера: перевоплотился в другого человека и мастерски играет роль, не просто зачитывая текст, а вживаясь в образ, импровизируя, привнося нечто свое. Но переписать сценарий агент не рискнет никогда.

Табачный дым улетал в открытое окно, кабинет хорошо проветривался.

— Ребята после войны уходят, — с грустью сообщил Назаров, подразумевая Петракова с Рябцевым.

— Откуда знаешь?

— По их разговорам сужу. Планы строят, в мечтах парят. Один на завод рвется, другой — опять за трактор. Кому-то больших дел хочется, знатным стахановцем стать и попасть в газеты на первую полосу. Кто-то просто по земле соскучился. — Николай Иванович немного помедлил, затем перешел на беспокоившую его тему: — Один ты молчишь, Тимофеев. Какие-то задумки на будущее есть?

— Остаюсь я, товарищ капитан. По нутру мне наше дело.

— Хорошо, рад слышать. Вы трое — ценные сотрудники, на вес золота. Обидно потерять всех троих. А знаешь, что сделало вас такими ценными? — Капитан выдержал небольшую паузу, заглянув собеседнику в лицо. — Я скажу сейчас тебе страшную и жестокую вещь, Михаил. — Капитан редко обращался к старшему лейтенанту по имени. — Война — тяжкое испытание, но одновременно и лучшая школа для чекиста. Сейчас в органах крепнут такие кадры, которых непросто воспитать в мирное время. Это к вопросу о том, как обстоятельства делают людей лучше.

На следующий день утром в Хабаровском отделении НКВД была беготня и сутолока. Шпагин потребовал обеспечить переезд М. А. Пуркаева к нему на квартиру, откуда генерал-полковник поедет с секретным поручением в город «В» с непродолжительной остановкой в Бикине. В семь утра генеральская «эмка» покинула Красную Горку, где находились дачи высшего командного состава Дальневосточной армии, и, набирая скорость, помчалась в Хабаровск. Обратно машина вернулась пустой, Максим Александрович отпустил шофера по прибытии на квартиру Шпагина.

Легенда о визите в город «В» охранялась как секрет Полишинеля, о ней знала каждая сорока в Приморье. Расчет делался на то, чтобы информация непременно попала в руки японцев и Тигра, побудив их к активным действиям. Городом «В» мог оказаться как Ворошилов, так и Владивосток. То есть враг не знал, куда конкретно держит путь генерал. Обстановка ни в одном из этих городов не была разведана так хорошо, как в Хабаровске. Таким образом, переезд путал карты японцам. Осуществить покушение возможно лишь в одном месте — в Бикине. Только здесь появляются реальные шансы на успех операции. Следовательно, и Тигр, и диверсанты нагрянут именно сюда.

Разумеется, в СМЕРШе не собирались делать из Максима Александровича наживку. Только семеро — Шпагин, его личный водитель и группа «Улахэ» — знали, что генерал никуда не отправляется и в течение ближайших двух суток останется по-прежнему в Хабаровске, на квартире Василия Петровича.

В этом и состояла «привада».

Капитан направил Тимофеева, Рябцева и Кириллова организовать засаду по адресу, где, согласно легенде, планировалось разместить М. А. Пуркаева. Сам же Николай Иванович вместе с Петраковым оставался в райотделе, чтобы переговорить с маркшейдером из треста «Союззолото».

— Петраков, скажи, Кучеренко здесь?

— Так точно! Вчера к ночи прибыл.

— Веди его сюда!

В ожидании маркшейдера Назаров открыл доставленное ему пару минут назад спецсообщение отдела контрразведки 36-й армии Забайкальского фронта. В сообщении содержалось единственное упоминание о Лишучжене из имевшихся в распоряжении СМЕРШа, а именно говорилось о том, что в 1942 году наша разведка предположила существование в этом городке органа специальной службы, но на протяжении всего года никакой подозрительной деятельности здесь не отмечалось, вследствие чего наблюдение за объектом было ослаблено.

«Похоже, зря», — не без сожаления подумал Назаров.

Возможно, в Лишучжене и впрямь намеревались открыть военную миссию, но затем закрыли по каким-то причинам, как это произошло в корейском Сейсине. Там до 1942 года тоже находилась ЯВМ, активно работавшая против СССР. В прошлом году Сейсинскую миссию закрыли из-за боевых действий на Тихом океане. Либо в Лижучжене еще только намечается открыть новый «токуму кикан». Опять же, в прошлом году уже произошло подобное: Харбинская миссия открыла свое отделение на станции Ханьдаохецзы.

Вопросы, догадки, версии — нет им ни конца, ни края…

Вошел Кучеренко, энергичный, жизнерадостный, улыбчивый. Видимо, человек он не чуждый самолюбования. Присутствие в НКВД так уж точно наполняло его чувством самодовольства, ощущением собственной значимости. Маркшейдер гордился своими обширными познаниями по части быта уссурийских хитников. Эти познания делали его незаменимым в поиске старых рудников, в помощи пограничникам, а теперь вот и в содействии сотрудникам СМЕРШа. Остапенко предупреждал Назарова о присущей горняку хвастливости.

— Присаживайтесь, гражданин Кучеренко, — пригласил капитан и подумал, что нередко такие люди пользы принесут на копейку, а всему свету рассвистят, что на червонец. Но в сложившейся ситуации СМЕРШ и от копеечной пользы не откажется.

— Рад помочь, товарищ капитан, — торжественно загрохотал Андрей Петрович басом. — На меня положиться можно. Вы не стесняйтесь, вызывайте в любое время дня и ночи. Завсегда приеду, на любые вопросы отвечу.

Назаров поражался: мужичок-то невелик, а голосище — труба!

— Известны ли вам тропы хитников с выходом к маньчжурскому городу Лишучжень? — без предисловий спросил Николай Иванович, обрывая болтовню маркшейдера.

Глазки Кучеренко сузились от удовольствия, что у него есть необходимая СМЕРШу информация. Словоохотливый горняк, не переводя дыхания, вновь запустил свой «граммофон».

— Целых две тропы! — громыхнул он, пустившись в долгие и путаные объяснения.

Назаров подсунул карты, которые Кучеренко немедля покрыл непонятными каракулями, подразумевавшими значки собственного изобретения. Вспотевший от усердия горняк разошелся не на шутку и от возбуждения говорил все громче.

«Ух, Шаляпин!» — поморщился капитан, но перебивать маркшейдера не решился. Андрей Петрович добавил немало ценных сведений к рассказу китайского контрабандиста.

— Есть ли возможность организовать засаду для диверсантов на этом участке реки? — спросил Назаров, когда маркшейдер завершил рассказ.

— Ни малейшей, — резко замотал головой Кучеренко. — Невозможно держать под контролем такой большой участок берега. Да кроме того, япончики же чуть что заметят, как сразу шмыг на вторую тропу. Обе дорожки-то у самой реки сходятся, а потом уже, глубоко в чаще, расходятся. Одна бежит по северному склону сопки, через Скалистый распадок к возвышенности. Вторая бежит по южному склону в низину, к Гнилым болотам, стало быть. Обе потом, сделав крюк, выходят в долину Шито-ухэ. В Скалистом распадке пытались в ручьях золото мыть, по берегам шурфы копали, да немаленькие, по два аршина в глубину. Давно это было…

Горняк ударился в воспоминания о неудачном промысле, который ничего не принес невезучим китайским старателям, поскольку здешняя порода не содержала в себе драгоценного металла, хотя ложные признаки его присутствия имелись.

«В каждом ремесле есть ложные признаки удачи, вселяющие надежду, но при этом ведущие человека в никуда», — с горечью подумал капитан, пропуская слова маркшейдера мимо ушей.

Поимка японской разведгруппы непосредственно на границе представлялась делом более сложным, чем думалось вначале, когда они отталкивались от сообщений Цзао Шэня, который, судя по всему, ничего не знал о второй тропе, шедшей со стороны возвышенности. Или знал, да не пожелал сотрудничать, решил утаить информацию. Не из любви к микадо, конечно же, а из желания сохранить для себя тайную дорожку, которой не преминет воспользоваться, когда отбудет срок в ИТЛ. Кучеренко, естественно, тоже может ошибаться, но не в том, что касается промыслов. По части месторождений он дока. Сейчас спроси его, какие ложные признаки заставили китайцев почем зря промывать гальку в ручьях Скалистого распадка, — и без запинки перечислит. Ах нет, и спрашивать не надо! Сам принялся рассказывать.

— Кварц их обманул. Весь охрой окрашенный, даже не желтый, а, знаешь, пунцовый такой, — увлеченно болтал Андрей Петрович, — как спелая вишня! А когда кварц вишнево-красного цвета, это почти всегда верный признак золотоносности. Но не в тот раз. Я так скажу: прежде чем заняться промыслом, надо было перво-наперво свал кварца расколоть на мелкие обломки и промыть их хорошенько в воде…

Насилу избавившись от болтуна, Назаров велел Петракову собираться. Они отправлялись в засаду сменить Тимофеева с Рябцевым. В свете рассказанного горняком ловушка, организованная в фальшивой «генеральской резиденции», являлась главным местом, где имелись высокие шансы схватить Тигра и диверсантов.

Павел Тягунов вспоминал время, проведенное в первом корпусе, вместе с «курсантами», как их здесь называли. Первый корпус, как и второй тоже, занимали русские «курсанты», третий — китайские, появившиеся в школе только начиная с 1941 года. Первые два здания представляли собой коренастые двухэтажные постройки, третье было одноэтажным. Все три кирпичные. Эта одноэтажка со стороны улицы заслонялась высокими корпусами, а с задов скрывалась хозяйственными постройками — пакгаузом, ледником и тремя вместительными гаражами, в каждом из которых стояли по четыре авто.

Режим дня был строгим, разумеется, вся жизнь по часам, но жестким его не назовешь. Ложью будет сказать, что «курсантов» поднимали ни свет ни заря и муштровали до глубокой ночи. Нет, побудка проводилась в семь утра. Затем «курсантам» давались полчаса на туалет и уборку, потом еще полчаса на зарядку. Следом — время завтрака. С девяти утра начинались занятия.

В третьем наборе, с которым работал Тягунов, обучалось полсотни «курсантов», разбитых на пять групп. Группы не смешанные, китайцы занимались отдельно от русских из-за языкового барьера. Учебная программа для третьего набора ничем не отличалась от предыдущих. Учили языки — русский и японский, проходили историю Маньчжурии, топографию, фотодело, связь. Большое внимание уделялось строевой подготовке и военному делу в целом. На этих занятиях изучалось применение оружия, «курсанты» практиковались в стрельбе по мишеням. Кроме того, совершались вылазки на природу, где обучающимся предстояли упражнения на пересеченной местности, часто с преодолением «водной преграды», которой служила Ашихэ.

Главным предметом в программе, на который отводилось в общей сложности полторы сотни часов, являлась контрразведывательная работа. «Курсанты» узнавали принципы конспирации, азы наружного наблюдения и многие другие хитрости. Первоочередной темой считалась работа с агентурой: как осуществляется подбор и вербовка агента, как ведется последующая работа с ним, как осуществляется его инструктаж, как необходимо разрабатывать «антияпонскую среду».

Тягунов отметил для себя, что именно на уроках по контрразведке заваливались негодные к этому делу «курсанты». Все остальные предметы, если давались тяжело, можно было при должном усердии и прилежании «вытянуть» — втолковать, разъяснить, показать наглядно. Хитрости контрразведки человек или усваивал, или нет, и в последнем случае помочь ничего не могло. Следовательно, для подобной работы требуется особый склад ума, особые свойства натуры. Нет таких свойств — пиши пропало.

Занятия длились до шести вечера с перерывом на обед. После шести — так называемое свободное время, когда появлялась возможность покинуть территорию школы и прошвырнуться по Харбину, пялиться в окна ресторанов, зайти на базар. В восемь вечера свободное время прерывалось ужином. Подкрепившись, «курсанты» опять могли заниматься личными делами до десяти часов, когда объявлялся отбой.

За соблюдением распорядка следили преподаватели и дежурные из числа «курсантов», ежедневно проводившие проверки. Но, несмотря на наличие надзора, который Тягунов находил смехотворным, жизнь текла в школе ни шатко ни валко. Лично Тягунов потребовал бы ввести более крутые правила, сократить свободное время и время, выделяемое на трапезы, повысить нагрузки. Здесь учат шпионажу или обучают вальсу? Такое впечатление, что вальсу: все так плавно, неторопливо и размеренно, словно кружишься с нежной барышней в кружевном платьице. И харч слишком сытен и обилен, хоть и обходится ученикам всего в шестнадцать гоби за месяц. Порции столь велики, что четверть не съедается. А это неправильно, тарелки должны вылизываться начисто. Нельзя так хорошо питаться и отдыхать, потому что легкая жизнь расхолаживает, снижает дисциплину и, что хуже всего, — извращает представление «курсанта» о предстоящей работе. На операциях требуется максимальная собранность, высокое чувство ответственности и готовность к риску.

Хватит ли у изнеженного «курсанта» терпения вот так целый час лежать в кустах на пригорке и вести наблюдение за группой дачных домиков на окраине Бикина?

Тягунов не неженка, ему терпения не занимать. Он вычислил уже три дома с признаками жизни. Первый из них забракован моментально: хозяйка выходила на крыльцо, потом мелькала в окошках, стучала какой-то железкой в глубине дома. Второй мог показаться пустующим, но затем агент забраковал и его, потому что внутри что-то громыхнуло и в окне сразу же заметалась чья-то тень. Третий, маленький, аккуратненький теремок с закрытыми ставнями, представлялся весьма многообещающим, пока Тягунов не приметил, что куча сожженного мусора рядом с домиком слабо тлеет. Э, нет, мусор жгли совсем недавно, хозяин или, скорее, хозяйка здесь, только ведет себя тише соседей.

Еще два дома точно пустуют, но они стоят слишком близко к обжитым и отлично просматриваются, незамеченным внутрь не прошмыгнуть. А вот тот, в отдалении, куда удобно подкрасться со стороны леса, вполне пригоден для дела и наверняка пустует: ставни не просто закрыты, а еще и заколочены. В течение часа ничего не видно и не слышно. Если кто-нибудь там был, то давно проявил бы себя. Разве что там лежит прикованная к кровати ветхая бабка? Что ж, ее нетрудно отправить к апостолу Петру, главное — не шуметь, чтобы не проснулась и не успела заголосить на всю округу.

Война поменяла жизнь городов. Где-то власти проводили так называемое уплотнение, подселяя в чужие квартиры эвакуированных или оставшихся без крова из-за бомбежек. Здесь же, в Приморье, часты вот такие пустующие заколоченные домики, чьи хозяева на фронте, воюют или погибли. Или же жильцы в таких домишках — ветхие старики, потерявшие детей и постепенно угасающие. Стариков хоронят одного за другим, их дома заколачивают.

Заколоченная развалюшка, которую облюбовал Тягунов, выгодна не только из-за близости к лесу. Из нее открывается хороший обзор на «генеральскую дачу», как Тягунов условно окрестил добротную избу с часовым, сидевшим на пороге или, лучше сказать, развалившимся в позе полулежа, отставив винтовку далеко в сторону. Часовой хоть и закрыл глаза, однако не спал. Он то и дело почесывался, вздыхал и крутил во рту длинный зеленый стебелек. Агент знал, что дача охраняется неспроста. Его проинструктировали, что через час-другой сюда приедет легковушка, которая привезет «важную птицу» из Хабаровска — некоего генерала, который проведет здесь примерно сутки, а затем отправится дальше, в один из южных городов Приморья. Едва генерал выйдет из машины, как агент достанет передатчик и сообщит разведгруппе, что цель прибыла.

Переползая от одной группы кустов к другой, агент сокращал расстояние до выбранного дома. Камуфляж из травы Тягунов предпочитал не использовать. Некоторые разведчики почему-то обожают водружать себе стог сена на голову, наверное, считают себя от этого блестящими мастерами маскировки. Чаще всего копна на голове жутко мешает. Она застилает глаза, колет и раздражает кожу, может вызвать чихание, а еще в траве видимо-невидимо всевозможных букашек, которые так и норовят залезть в нос или в ухо. Вдобавок неумело связанная копна демаскирует человека сильнее, чем полное отсутствие травы.

«Травка не с этой лужайки», — с озлобленностью подумал Тягунов, вспомнив дурацкую реплику одного из «курсантов», болтуна Езерского, редкостного тупицы. Езерский, дабы придать себе веса в глазах сокурсников, постоянно сочинял небылицы о ремесле разведчика, выдавая свои байки за правдивые истории, якобы самолично слышанные им от асов шпионажа. Непонятно только, где и когда успело повстречаться с асами шпионажа ничтожество по фамилии Езерский. В числе этих баек, вызывавших у Тягунова приступы тошноты, не последнее место занимала история о том, как чекисты заметили «топтуна», использовавшего, казалось бы, очень умелую и искусную маскировку из сорванной травы. Да вот незадача — хитрющие «смершевцы» смекнули, что «травка не с этой лужайки», открыли огонь по подозрительным цветочкам и сразили агента насмерть. Пожалуй, байка о неправильных цветочках бесила Тягунова больше прочих своей абсурдностью. Во-первых, откуда у чекистов столь глубокие познания в ботанике? А во‐вторых, откуда у незадачливого «топтуна» при себе оказался пучок травы с другой лужайки? Нарвал в одном месте и тащил в другое специально, чтобы попасться на глаза большевикам?

Только последний болван способен сочинить нечто подобное! И только полные недоумки способны слушать эту байку раскрыв рот!

Тягунов ненавидел и презирал третий набор. В первых двух тоже изрядно хватало тугодумов и сказочников, но имелись и нормальные ребята с острым умом. В третьем потоке нормальных не нашлось. К сожалению, работать в этой операции приходилось именно с третьим набором, в том числе в разведгруппу включили и Езерского, несмотря на протесты Тягунова.

Как проникнуть в дом? Открыть окна невозможно, чересчур шумно. На входной двери навесной замок. Повезло в том, что хижина совсем обветшала. Наверное, пустует не первый год. Тягунов не удивился бы, если бы узнал, что хозяина убили где-нибудь под Москвой в сорок первом. В ветхий дом чаще всего удается влезть, если нащупать слабое место, например какие-то отстающие доски или дыры. Здесь на крыше зияло внушительных размеров отверстие, более чем достаточное, чтобы через него прошел крупный мужчина. Дыра находилась невысоко, стоило лишь уцепиться за ставни и подтянуться, чтобы в нее влезть. Главное — чтобы ставни выдержали вес тела, не оторвались иначе шуму будет столько, что соседи со всех ближайших домов сбегутся, как на пожар.

Дальше ползти нельзя — чистое, пустое пространство без единого кустика, без единой травинки. Тягунов замер, осмотрелся. Ни души. Путь свободен. Короткая перебежка, и агент прижался к шершавой стене. Отсюда его никто не увидит.

Ощупал ставни, с силой дернул их вниз. Надежные. Вцепился пальцами… нет, не так, надо ухватиться поудобнее. Поменял положение рук, вцепился сильнее. Рывок! Петли не подвели, ставни крепко сидели на своих местах.

Резко выдохнув, Тягунов подтянулся и, помогая себе ногами, втолкнул себя на крышу, прямо к дыре. Торчащих гвоздей не видно. Полным-полно заноз, но они его не страшили. Внутри домика темно, ни черта не видно. Агент просунул голову и дал глазам время привыкнуть к сумраку. Правый глаз зачесался и начал слезиться от висевшей в воздухе пыли. Наконец Тягунов смог рассмотреть обстановку. В том месте, куда ему предстояло спрыгнуть, стояли несколько вложенных одна в другую плетеных корзинок, но их случайно не заденешь, а если все-таки и уронишь по неловкости, то шума они не наделают.

Упершись предплечьями в края отверстия, он спустил ноги вниз, спрыгнул и застыл, вслушиваясь в темноте. Никто не услышал! Можно расслабиться.

Агент обошел комнаты, выбрал удобную позицию для наблюдения. Внушительная щель между ставнями открывала отличный вид на подъездную дорожку к «генеральской даче». Тягунов видел все, оставаясь невидимым для людей снаружи. Прежде чем приступить к наблюдению, осмотрел комнату и спрятал по разным уголкам снаряжение — радиопередатчик и прочие вещи, которыми его снабдили в самом начале операции в Хабаровске.

Позади, со стороны кухни, раздался скрипучий звук. Шаги? Нет-нет, что-то другое. Словно проржавевшие петли скрипнули. Но ставни на всех окнах закрыты, заперта и входная дверь, иначе бы в дом ворвался дневной свет. Обычные шорохи в старом доме? Да, пожалуй. Жизнь уходит из пустующего дома, его стены проседают, как позвоночник древнего, разбитого радикулитом старика.

Но Тягунов не мог успокоиться, тревожность возрастала. Ему начали мерещиться и другие звуки, еще более подозрительные. Он достал фонарик и сделал несколько шагов в направлении кухни.

Черт, какая вспышка! Жуткая боль в ослепших глазах. И крик:

— Не с места, руки вверх!

Это скрипели петли на дверце в подпол, запоздало сообразил Тягунов. И теперь несколько фонариков направили лучи прямо ему в лицо. Агент отбросил свой фонарик и поднял руки повыше. Щелкнул ключ в замке, входная дверь распахнулась, и во внутренность жилища вместе с солнечными лучами проник свежий воздух. Еще шаги.

Отлично продуманная засада. Чекисты из пустующих домов наметили тот, который наиболее удобен для наблюдения за «генеральской дачей», и резонно предположили, что сюда-то и направится шпион. Возможно, пустовали и другие дома, но в них СМЕРШ специально вселил кого-то из своих. Затем несколько человек затаились в погребе, снаружи их закрыли, навесив на входную дверь замок, чтобы дом наверняка производил впечатление заброшенного. Очень умно! Заманили в ловушку, соблазнив выгодным расположением покинутого дома. Интересно, кто это придумал? Уж не тот ли капитан, что допрашивал Тягунова в Лесозаводске? Да, вот и хитрый лис.

— Где ваши вещи? Оружие, передатчик и все остальное? — спросил Назаров.

Агент без лишних слов мотнул головой в сторону кровати. Один из чекистов, освещая фонариком заваленную полуистлевшим вонючим тряпьем кровать, вытащил из-под нее вещмешок. Назаров удовлетворенно кивнул и дал команду собираться в райотдел.

Допрос Тигра проводился в капитанском кабинете. Кроме Назарова, присутствовали Тимофеев и Рябцев. Николай Иванович подал Рябцеву знак усадить пленника на стул и сухо поприветствовал:

— Ну здравствуйте, гражданин Зайцев. Хотя СМЕРШу, вообще-то, давно известно, что вы никакой не Зайцев. Надеемся, вы сейчас представитесь и расскажете что-нибудь о себе, о своей биографии… о Филине, например…

— Если вы знаете про Филина, то осведомлены не хуже меня, а может, и лучше, — с усталым равнодушием проговорил чернявенький. — Уже его схватили? Через него и на меня вышли, да?

Эти вопросы, казалось, обрушились на голову Назарову словно кирпичи. Он на протяжении почти целой недели безоглядно верил в то, что Зайцев-Тигр является Филином, на это недвусмысленно указывали все факты. Капитан старался скрыть свое потрясение, придать себе уверенный вид, но тщетно. Ошеломленное выражение не желало сходить с лица.

— Здесь вопросы задаю я, — как-то неубедительно, хоть и жестко произнес он. — Но уж если так любопытно, то нет, Филина мы не поймали. С вашей помощью надеюсь исправить недочет. А пока представьтесь.

— Тягунов Павел Станиславович, родился в 1921 году в Мулине. Мои отец с матерью родом из-под Читы, из Ивантеевки. Это такой горняцкий поселок, отец там рудокопом работал на шахте. Когда Колчак пришел, родители бежали в Маньчжурию. Колчаковцы крепко горняков ненавидели, всех считали «красненькими», вешали по поводу и без повода. Так что у китайцев жилось спокойнее.

Тягунов рассказывал апатично. В нем не было той эмоциональной игры, когда он изображал раскаявшегося дезертира Зайцева, поэтому создавалось впечатление, что на этот раз агент, вероятно осознавший то, что операция провалена, говорил правду. Смирился со своей участью? Как знать…

— Детства в Мулине я не помню, — продолжал излагать свою биографию пленник. — Мальцом был, когда родители в Харбин переехали, там я и вырос. Работал сторожем на заводе. Могу адрес назвать, надо?

— После. Переходите сразу к сотрудничеству с японцами.

— Когда японцы вторглись, свои порядки стали заводить. Русские им были очень нужны для шпионажа. Никто на это дело не соглашался, но японцы умеют заставить, с ними не поспоришь. Боялся, что они родителям навредят, да и за свою жизнь боялся, поэтому пошел к ним. Почти девять месяцев прожил в их школе. Адрес — улица Лудяндей, дом шестнадцать. Строго говоря, по этому адресу целая усадьба находится, на ее территории три жилых здания и еще хозяйственные постройки.

— Здорово обустроились! — буркнул под нос Рябцев.

Назаров ничего не говорил, жадно впитывая информацию. Пока что все сказанное соответствовало данным свежей, от 25 июля, разведсводки УНКГБ по Хабаровскому краю, в которой сообщалось и об усадьбе на улице Лудяндей, и о нежелании значительной части русской молодежи шпионить в пользу Японии.

Новое поколение русских в Харбине слабо заражено ядом ненависти к «Совдепии», которым были заражены белоэмигранты. Самураи и их маньчжурские марионетки заинтересованы в разжигании злобы, активно используют белоэмигрантские объединения для промывки мозгов русскому населению Харбина. С этими целями создавались здесь Бюро по делам российских эмигрантов, «Общество согласия», Русское национальное объединение борьбы за правду (которое сами японцы именовали Великим японским союзом справедливости), Русская фашистская партия и несметное множество других органов, союзов, объединений, обществ, движений, которые преследовали одну цель — «единство» граждан под властью марионеточного маньчжурского императора Пу И, но по сути — безоговорочную верность Японии, готовность воевать в японской или маньчжурской армии. Самурайская политика сводилась к простому принципу: что хорошо для Японии, то хорошо и для жителей Маньчжоу-Го, а для Японии хорошо отхватить у Советского Союза Дальний Восток и Южную Сибирь.

Кто-то поддается антисоветской пропаганде, мечтает вернуться в Россию барином, чтобы кутить в роскоши и изгаляться над «черной костью», как надлежит «благородным» господам. И все же таких не столь уж много, молодежь остается по большей части безразлична к идее отомстить большевикам, не желает жертвовать собой ради химер, за которые дрались их родители, и тем более категорически не хочет сложить головы ради японцев. Обычный заводской сторож, сын горняка, бежавшего от зверств колчаковцев, так и явно не испытывал побуждений навредить СССР. Поэтому самураи все чаще принуждают русских к сотрудничеству главным образом силой, путем запугивания.

— Там-то я и познакомился с Филином. — Тягунов перешел к самому интересному. — Наш инструктор. Имени его я не знаю, никто не знал. Кто-то говаривал, мол, Филин прислан в Харбин из Германии, но я не верю. Для показухи соврали, чтобы придать себе значимости, сделать вид, будто известно больше, чем остальным. Курсанты любят трепаться, хлебом не корми. На самом деле ни один из учеников Филина не знал о нем совершенно ничего.

— Филин вел обучение? Чему именно обучал?

— Нет, обучением он не занимался. Только инструктажем, непосредственной подготовкой к операции. От Филина я получил свое задание и готовую легенду: под видом Зайцева Ивана Архиповича приехать в Хабаровск и осмотреть строительство наблюдательного пункта на утесе. Наблюдательному пункту японцы придавали большое значение. Филин в это время осматривал другие объекты города и в случае моего провала должен был меня заменить.

— Зайцев — вымышленная личность?

Тимофееву было видно, что этот вопрос сильно беспокоил Назарова. Николай Иванович хотел непременно опознать останки, найденные дедом Афанасием в ручье.

— Не знаю наверняка. Возможно. Филин заверил, что легенда надежная и документы качественные. С его слов я понял, что за основу легенды взяты данные умершего человека, но могу ошибаться. Несостоявшееся дезертирство Зайцева — точно вымысел, потому что эту часть легенды мне следовало использовать только в том случае, если меня сочтут подозрительным.

— Кому принадлежат вещи красноармейца, которые мы нашли при вас?

— Все вещи выданы Филином перед началом операции.

Назаров перевел взгляд на Тимофеева, старший лейтенант понимающе кивнул. Для придания достоверности образу «дезертира» определенно использовалось личное имущество убитого шпионами Зайцева. Потому-то труп Зайцева бросили в лесу раздетым, хотя могли бы просто забрать документы. Избавились кураторы только от одного предмета — от фотокарточки Насти, чтобы шпион не сел в лужу, отвечая на вопросы о неизвестной девушке. Зато вместо карточки положили поддельное письмо с Камчатки — «карту Зайцева», содержащую зашифрованные географические указания.

— Как вы должны были покинуть Хабаровск?

— В условленном месте в парке меня ждали инструкции. В птичью кормушку на дереве Филин должен был положить записку, и там говорилось бы, что делать дальше. Но записки я так и не получил, поэтому продолжал укрываться в одном из пустующих пакгаузов. Потом, с задержкой, Филин все-таки оставил мне указания. Потребовал срочно отправляться сюда, в Бикин, и вести наблюдение за тем домом, рядом с которым вы меня схватили.

Следовательно, та ночная погоня на берегу Амура велась не за Тягуновым, а за Филином? Назаров и Тимофеев вновь обменялись взглядами. Важную «птичку» упустили чекисты, ничего не скажешь…

— С какой целью организована слежка за домом в Бикине?

— Мне не сообщали. Филин сказал, что здесь остановится очень важный начальник, и я подумал, что планируется что-то серьезное: похищение документов или подслушивание разговоров. Скорее всего, кража каких-то бумаг.

Гораздо более серьезное! Только Тягунов об этом не догадывался. Японцы поступают умно, надо отдать должное. Каждый агент знает не более, чем необходимо для благополучного выполнения миссии. Велели следить за домом — следишь, а зачем — тебя не касается. Логично. Строжайшая секретность повышала шансы операции на успех.

— Почему Бикин, а не другой город? Не Ворошилов, скажем?

— Это не мое решение. Меня срочно сняли с задания в Хабаровске и направили сюда без разъяснений.

— При вас не найдено пистолета. Почему вышли на задание без оружия?

— Оружия мне не выдавали. Моя задача — только наблюдение.

Неизвестный в Хабаровске открыл стрельбу, когда столкнулся с Тимофеевым у перевернутой лодки, под которой агента поджидала автомобильная камера. Не стал бы Тягунов выбрасывать пистолет, пока операция не закончена. Неужели Филин — это другой человек? Получается, что так.

— Опишите внешность Филина.

— На вид лет тридцати — тридцати пяти, среднего роста, худой, не сказать, что крепкий. Волосы русые, очень светлые. Глаза карие, крупный длинный нос, короткие усы. Ноги большие, размер обуви сорок пятый, наверное. Курит. Видимых шрамов нет, других особых примет тоже не заметил. Если только под одеждой, но в баню с нами вместе он не ходил ни разу.

Живописец так не выведет портрет, как справился с ним Тягунов. Описание очень подробное, исключительно точное, благодаря чему опознание Филина проблем не вызовет.

— Что-то болит? Вы ранены? — спросил Назаров, заметив, как пленник расчесывает покрасневшее правое веко. Еще не хватало, чтобы у Тягунова возникли проблемы со здоровьем. Лазарет для ведения допросов не создан, а общение с агентом предстоит долгое, на недели вперед.

— Пустяки, раздражение от табачного дыма.

— Предлагаю сделать перерыв. Вы сможете умыться, привести себя в порядок. Сержант Рябцев сопроводит вас в уборную.

Тягунова увели. Назаров остался недоволен результатами допроса. Ничего ценного пленник не сообщил, только больше загадок поставил перед опергруппой. Надо разговорить его касательно японской военной миссии в Лишучжене, поскольку выброска в долину Ли-Фудзин осуществлялась явно из того городка, а никак не из Харбина. Пусть не отнекивается, агенту должно быть известно, находится ли там ЯВМ, или это обычный перевалочный пункт. В целом же шпион не производил впечатление рубахи-парня, против воли завербованного злобными самураями. Многое в его поведении говорило о том, что Тигр — действительно коварный хищник.

Николай Иванович поделился этой мыслью с Тимофеевым, предложив обсудить потом при возможности, а следом распорядился отправить вещи Тягунова на дактилоскопическую экспертизу.

— Особенно фляжку пусть проверят, — добавил капитан, — с нее проще всего снимать «пальчики». И поторопи их, Тимофеев. Не послушаются — я лично потороплю так, что мало не покажется.

— Что ты хочешь найти?

— Хочу сопоставить отпечатки на фляжке и других вещах с отпечатками тех рук, которые ты привез с Алчана. Тогда мы получим окончательное, научное подтверждение факта, в который сейчас верим интуитивно. Съеденное тигром тело принадлежало Ивану Зайцеву. Это не только для следствия важно. Нужно наконец сообщить гражданке Зайцевой об убийстве ее сына. Нельзя дольше держать женщину в неведении.

Тимофеев кивнул и энергичным шагом направился было к выходу, но в дверях задержался, обернулся. Михаила настораживало то, что капитан не возвращался на рабочее место, как обычно поступал: идешь к двери, а начальник уже уселся за стол, читает или пишет что-нибудь. Нет, Николай Иванович, присев на краешек стола, с удрученным видом погрузился в мысли.

— Как рассказать ей о произошедшем? — не глядя в сторону Тимофеева, сдавленным голосом произнес Назаров. — Мы даже тела отдать не сможем. Соврать? Сказать, что похоронили в братской могиле, и скрывать подробности? Ни одна мать не выдержит такого удара. Сын убит, а потом съеден зверем.

Тимофеев не знал, что отвечать. Старший лейтенант плохо понимал людей. Он умел читать следы, знал природу, угадывал погоду по разным приметам, отлично ориентировался на местности. Такого бы в пограничники, в лесу он работает идеально. В том, что касается работы с людьми, Михаил пока успехов не достиг. Есть такие сотрудники, им с пташками-букашками проще, чем с людьми. А есть сотрудники иного склада, которые больше технику понимают. Как Семен Кириллов, например, который любую машину починит. Конечно, в СМЕРШе разные кадры нужны: и знатоки леса, и знатоки машин. Но в первую очередь нужны те, кто умеют «читать» людей, способны построить общение.

Одолеет ли Тимофеев сложное мастерство понимания человеческой души? Назарову хотелось верить, что одолеет.

— Думаю, лучше нам соврать Татьяне Федоровне, — отозвался наконец Михаил. — Скажем, что Иван столкнулся с нарушителем границы и погиб в схватке, теперь лежит в братской могиле. Вернем личные вещи.

Назаров кивнул и проводил взглядом уходящего Тимофеева. Молодец, товарищ старший лейтенант, поддержал именно то решение, которое капитан считал наиболее гуманным. И даже запомнил имя-отчество Зайцевой. Все-таки толк из парня выйдет.

Из коридора раздался топот сапог. Громкие голоса, встревоженные. Назаров рванул к двери. На выходе столкнулся с Тимофеевым.

— Побег!

— Оцепить здание, пройтись по этажам!

— Он на чердаке…

— Как?

— Дверца на чердак в уборной была не заперта.

— Черт!!! — Назаров перевел дыхание и скомандовал: — Перегородить выезд, обыскать двор! Из чердака есть спуск в пристройку, так ведь можно выбраться на улицу.

Чекисты обыскали пристройку, обшарили территорию вокруг здания райотдела. Безрезультатно. Непонятно как, но Тягунов исчез.

Назаров осмотрел уборную. Дверца, ведущая на чердак, распахнута. Кто вообще додумался ее отпереть? Это же прямой путь к побегу. Нужно лишь оттолкнуться ногами от изогнутого колена толстой чугунной сливной трубы, врезанной в стояк, и подпрыгнуть повыше. Высокий мужчина в хорошей физической форме с такой задачкой справится. Капитан причмокнул от досады и осмотрел трубу. «Отпилить и выбросить! Какого лешего она тут делает? И дверцу на чердак запереть на веки вечные. Зачем сделали запасной вход на чердак именно в этой комнате?»

— Жду-жду, а его нет и нет, — объяснялся рядом Рябцев, — потом слышу какой-то странный звук, вроде стука по деревяшке. Зашел, а тут пусто и дверца открыта.

Назаров плохо слушал. От злости у него тряслись руки, голова не соображала. Понадобилось какое-то время, прежде чем он понял, что же неправильно с предательской трубой, которую вознамерился вырезать.

На массивном изогнутом колене толстым слоем покоилась пыль.

Назаров провел указательным пальцем по чугуну и принялся рассматривать оставленный след. Если сюда наступить сапогами, то недолго стереть эту пыль, зато на металле осталась бы уличная грязь от подошв. Грязный след виден лишь в одном месте, там же стерта пыль, как если бы на трубу аккуратно наступили одной ногой. Понятно, что Тягунову приходилось двигаться бесшумно, с осторожностью. И все же, стоя на одной ноге, отталкиваться от трубы очень неудобно, любой бы на месте Тягунова наверняка грохнулся вниз, не успев зацепиться руками за отверстие входа на чердак. Даже опираясь обеими ногами, забраться с трубы на крышу — трюк, требующий определенной силы и ловкости. Потому-то дверцу никто и не запирал: только чертов акробат в состоянии туда вскарабкаться.

Зато из положения на одной ноге можно толкнуть пальцами дверцу, чтобы она распахнулась. И никуда не бежать. Пока Рябцев голосил и наводил панику, пока остальные чекисты бегали по двору и осматривали пристройку, Тягунов оставался в уборной.

Где? Под умывальником.

Старенький умывальник висел над раковиной, вода из которой стекала в большое ведро с вмятиной на боку. Но ведро это было сокрыто от глаз, потому что под раковиной когда-то сколотили тумбочку. Она была старая, из гниющего дерева, лет пять назад грубо, неаккуратно окрашенная голубой краской, теперь облупившейся, весьма вместительная. Там запросто можно отсидеться, закрывшись, чтобы потом, когда все побегут в сторону пристройки, преспокойно уйти через окно на первом этаже.

Так и сбежал их пленник: вынул ведро из-под раковины, поставил его за дверью и укрылся в тумбочке, предварительно распахнув незапертую дверцу на крышу. Все подумали, что он бежал через чердак, ведущий в соседнюю пристройку; для этого нужно лишь встать на колено изогнутой трубы.

Теперь ясно, почему ни в пристройке, ни рядом с ней никого не обнаружилось, хотя агент не сумел бы столь быстро пробраться по чердаку к выходу. Подумать только, на какой простой фокус сумел поймать чекистов Тягунов!

— Рябцев, где Петраков с Тимофеевым?

— Прочесывают территорию.

— Сюда их живо! Еще нам нужен отряд красноармейцев и милиция для прочесывания местности. И скажи Клавдеичу, пусть заводит «виллис».

…Машина неслась на железнодорожную станцию. По пути Назаров объяснил трюк Тягунова и заодно сказал, куда именно направляется беглец:

— В ходе допроса я ни словом не обмолвился о плане «Привада для тигра», поэтому Тягунов уверен, что переезд Пуркаева в город «В» действительно состоится. Мало того, в разговоре с Тягуновым я спросил про Ворошилов.

— Ага, значит, Тягунов сейчас рвется в Ворошилов? — спросил Петраков.

— Иначе никак. Японцы до последнего не захотят отменять операцию, слишком много поставлено на карту! И Тягунов уверен, что я проболтался, раскрыл ему невзначай, какой населенный пункт скрывается за городом «В».

Поезд пыхтел на перроне, готовясь к отбытию во Владивосток, по пути к которому сделает остановку в Ворошилове. Как поступить? Поговорить с машинистом и приказать задержать отправление? Это возможно, но возникнет жуткий конфликт с руководством железной дороги. Замять скандал удастся лишь в том случае, если агент действительно в поезде. Тогда опергруппе «Улахэ» простят абсолютно все. Но если шпиона ни в одном из вагонов нет… Но хуже всего не скандал, конечно, а очередной провал, который означает лишь то, что никто из участников операции не пойман и японцы в любой момент смогут повторить попытку покушения на М. А. Пуркаева.

Или все обстоит не так… Даже наверняка дело обстоит не так. Как и любой человек, чуждый авантюризма, Тягунов не меняет привычную схему действий. Тигр рискует только тогда, когда риск оправдан. В этом человеке нет смелости, нет удали.

Получается, он никуда не едет. Он где-то спрятался, желая отсидеться, дождаться, когда утихнет заварушка, и спокойно уехать следующим поездом. Но если Тягунова нет в вагонах, то где он вознамерился несколько часов дожидаться следующего состава?

«Думай, дубина стоеросовая!» — понукал себя Назаров, мысленно крепко выругавшись.

Проверить склады — обязательно. Вон там пустые ящики — их тоже осмотреть. Мирно спящие пустые вагоны на запасном пути — обыскать непременно. Капитан без передышки давал указания своим людям, милиционерам и подоспевшим на помощь красноармейцам. Ему сделалось страшно от того, с каким отчаянием распылял он вверенные ему силы, стремясь охватить поисками как можно большую площадь. Людей почти не оставалось, а ведь агент сейчас в каком-то одном, конкретном месте, которое необходимо оцепить и выкурить оттуда беглеца. Как же найти это место? Требуется план.

Тигру не занимать наглости. Он не боится прятаться у всех на виду. Хватило выдержки сидеть в тумбочке в десяти сантиметрах от ворвавшихся в уборную чекистов — и ничем себя не выдать. Нагл, очень нагл и самоуверен. Он и сейчас где-то близко. Вряд ли Тягунов побежит открывать двери склада, тем более что большинство складов заперты, а в тех, которые открыты, трудятся люди, что-то отгружая или загружая. Нет, Тягунов не станет метаться, не станет искать необычные местечки, поскольку тем самым привлечет к себе лишнее внимание, а ему требуется обратный результат. Значит, агент попробует смешаться с толпой, раствориться в людской массе.

— Он спит! — выдохнул окрыленный этой мыслью Назаров и позвал жестом людей за собой. — Ищите группы лежащих бойцов, — негромко скомандовал он. — Спят или просто отдыхают, не важно. Тягунов среди них. Лежит и притворяется спящим. Помните, у него нет вещмешка. Этим Тигр отличается от любого другого красноармейца.

На вокзале и рядом с ним на улице спящих нашлось немало, причем бойцы старались держаться группками, поскольку в одиночку валяться поперек улицы никому не хотелось: прохожие могли задеть, наступить, принять за пьяного. Люди Назарова принялись подходить к каждой группе. Некоторые из отдыхающих подняли головы, продирая спросонья глаза и пытаясь уразуметь, что творится.

«Этот головы не поднимет, он до последнего будет играть роль спящего!» — твердо знал Николай Иванович.

— Эй, братишка!

Один из красноармейцев легонько потормошил очередное плечо, торчащее из кучки пропыленной одежды.

Точный удар разбил солдату губу в кровь.

Боец отшатнулся и, потеряв равновесие, завалился навзничь. Но остальные среагировали мгновенно. Через секунду двое сидели верхом на крупном молодом брюнете, заламывая ему руки за спину. Спавшие рядом проснулись, повскакивали с криками. Вокруг начала собираться публика. Назаров, протискиваясь сквозь толпу, с надеждой подбежал к обезвреженному драчуну.

Это был Тягунов. Повезло!

Третий допрос Тягунова. Присутствуют только Назаров и Тимофеев. Оба молчат. Капитан договорился, что старший лейтенант будет не просто слушать, а активно участвовать в допросе: каждому предстоит вести свою линию, задавать те вопросы, какие сочтет важными. «Слыхал, конечно, про стрельбу по-македонски?» Да, Тимофеев знал, что так называется стрельба с двух рук. Оказалось, что Назаров предлагал именно такой метод допроса, похожий на выстрелы по одной цели с разных рук, когда первый дознаватель спрашивает про Фому, а второй — про Ерему. На том и сошлись. А пока Николай Иванович в тишине изучал лицо агента. Затем в какой-то момент прервал затянувшееся молчание:

— Кто же вы такой, Павел Станиславович?

— Имя назвал настоящее.

— Благодарствую, если так. Но я о другом речь веду. Ваша подготовка слишком хороша для обычного соглядатая. На эту роль японцы никогда не отправляли профессионалов. Походить-посмотреть может любой китайский попрошайка, которыми битком набиты камеры в полицейском участке в Харбине. Зачем же вы здесь? Попробуйте еще раз и теперь без очковтирательства.

— Операция считается крайне важной, в ней задействовано множество людей, — начал Тягунов, видимо осознав бесполезность игры в секреты, — человек шесть, не считая Филина и японских кураторов. Все прошли отличную подготовку в отряде «Асано». От моих наблюдений зависит успешность действий всех участников. Мне поручено быть их глазами, разведать местность, прежде чем разведгруппа пересечет границу.

Наконец-то воз сдвинулся с места!

— Что такое отряд «Асано»? — перехватил инициативу Тимофеев.

Ему и Назарову ответ известен, но оба заинтересованы в получении дополнительной информации. А кроме того, в ходе допроса вражеского агента, особенно столь опасного, необходимо постоянно проверять и перепроверять информацию от него. Это не попытка поймать его на лжи и не пустая трата времени. Это действенный способ защиты от дезинформации. Каждый неизвестный факт в рассказе агента должен сопровождаться фактом известным, доказанным. Если же агент безостановочно лжет, плодотворная работа с ним невозможна.

Итак, знаменитый отряд, получивший название в честь командира — полковника Асано. Обучение в школах этого отряда длится два года, набор курсантов составляет в среднем две тысячи человек. Настоящая фабрика по производству диверсионно-разведывательного резерва, действующая с 1938 года, с тех пор, когда Япония начала активно готовить кадры разведки и контрразведки в целях проведения вооруженных провокаций против СССР, подобных столкновению на озере Хасан.

— Его официальное название — Русский воинский отряд на Сунгари, — сказал Тягунов. — Первоначально отряд входил в состав Квантунской армии, подчинялся армейскому командованию, но в июне-июле сорок первого был переподчинен Информационно-разведывательному управлению в Харбине.

Этой информацией СМЕРШ не обладал.

— То есть отряд подчинили Харбинской военной миссии сразу после вероломного нападения Германии на нашу страну? — спросил Назаров.

— Да.

— С какой целью?

— Подготовка диверсантов и разведчиков к вторжению на территорию СССР. В декабре этого года завершают двухгодичный курс обучения примерно пятьсот человек в каждом из филиалов. Всего подготовку в отряде прошли около трех тысяч агентов. Со следующего года обучение планируют форсировать, уплотнить программу, чтобы подготовка занимала полтора года. Кроме того, руководство подумывает сместить командира, вместо Асано хотят поставить Смирнова.

— Кто такой? — вновь встрял Тимофеев.

Тягунов судорожно сглотнул слюну. Полный событий день истощил его силы, а «стрельба по-македонски» подкосила окончательно. Засыпанный задаваемыми вразнобой вопросами, агент чувствовал себя измотанным и растерянным, стремился только к тому, чтобы быстрее улечься на нары.

— Бывший полковник белой армии, — прошептал он.

«Надо навести справки, — подумал Назаров, — у нас должно иметься на него досье».

Между тем мысли капитана побежали в другом направлении. Он услышал кое-что более интересное.

— Вы сказали о филиалах отряда, — заговорил Николай Иванович. — Что вам о них известно?

— Головной в Харбине, дополнительные в городах Хайларе и Ханьдаохецзы.

— Все члены вашей группы прошли подготовку в отряде «Асано»? — сменил тему Михаил.

— Да, включая меня, — признался Тягунов и поспешил добавить: — Думаю, Филин тоже там обучался, но ранее, в тридцать восьмом, быть может. Об этом говорит его подготовка и большой опыт, а также авторитет, которым он пользуется у руководства. Даже у генерала Янагиты.

Имя генерала часто мелькало в разведсводках, он руководил Информационно-разведывательным управлением Квантунской армии, то есть являлся начальником Харбинской военной миссии.

— Знаю такого, — проронил Назаров. — Что вы можете рассказать о членах вашей разведгруппы и их заданиях?

— В лицо знаю почти всех, но есть такие, с которыми не встречался. По именам знаю очень немногих. Знаю Езерского, Харкевича, Каспарянца. Кучеренко знаю по имени, но лично мы не встречались. Их задачи в ходе операции мне не сообщались. Судя по уровню секретности и качеству подготовки операции, наша цель состояла в похищении документов у кого-то из высшего командования Дальневосточного фронта.

— Вы назвали имя «Кучеренко», — насторожился Тимофеев, заслышав знакомую фамилию. — Кто он?

Тягунов вздрогнул.

— О нем знаю меньше, чем об остальных. Это радист. Связной. Он собирает информацию разными путями от меня, Филина и остальной разведгруппы, а потом, при необходимости, отправляет нам срочные сообщения, чтобы скоординировать наши действия. Вы нашли у меня передатчик. Я его использовал для приема сообщений от Кучеренко и отправки сообщений ему в случае необходимости. Так, сегодня утром я рапортовал по радио о прибытии в Бикин. Второй сигнал подам, когда сюда прибудет из Хабаровска машина с начальством. Буду ли я участвовать в похищении документов, мне неизвестно. Скорее всего, нет, иначе я прошел бы соответствующую подготовку. Но меня готовили только для наблюдения и сбора данных. То есть разведгруппа отправит меня обратно в Маньчжурию сразу, едва прибудет на место.

Верить или не верить?

«Он хитрый жук, наверняка опять завирает, — подумалось Назарову. — С другой стороны, не может не понимать, что теперь от нас никуда не денется и что любая его ложь рано или поздно раскроется. А это повлияет на приговор: двадцать лет или расстрел».

Капитан вновь изучающе посмотрел в лицо Тягунова. Нет, такой тертый калач обладает желанием жить, волей к сопротивлению, он не хочет умирать. Значит, Тигр пойдет на сотрудничество, чтобы избежать «вышки» и отправиться в лагеря. Потому что там он будет жив. И оттуда при желании и упорстве можно сбежать. Мужички поглупее Тягунова бежали и исчезали без следа, а уж этот в своих талантах уверен, его «колючка» не остановит.

— Вы назвали еще троих. Расскажите о них подробнее, в том числе опишите внешность, — велел Назаров. Николай Иванович ни на секунду не сомневался, что Тягунов и сейчас, вконец разбитый, лжет и что-то утаивает.

«Ты, конечно, понимаешь, что не можешь заявить, будто никого из участников операции не знаешь. Мы тебе не поверим. Но зачем ты назвал мне именно этих людей?» — ломал голову Назаров, выслушивая показания о неких Езерском, Каспарянце и Харкевиче.

Капитану стало предельно ясно, что Филин набрал под свое начало отборные кадры и отлично натаскал их. Добавим к этому врожденные таланты Тягунова. Такой человек, как Тягунов, — стратег — просчитывает партию на десять ходов вперед. И если сдает своих товарищей, то не всех, а лишь некоторых — и по каким-то весомым причинам, не ограничивающимся одним желанием спастись от смертной казни, хотя и оно сыграло известную роль.

«Похоже, ты знаешь, что эти четверо могут дать против тебя показания, уличить во лжи. Скажут на допросе, что работали с тобой в операции, и тогда тебе гарантированно светит смертный приговор», — рассуждал про себя Назаров. Данная версия представлялась наиболее убедительной. Да, определенно Тягунов лгал и скрывал некоторых своих подельников, наиболее сильные и важные фигуры. Остальными жертвовал ради личной выгоды, считая их пешками.

Назарова распирало от нетерпения расспросить о личности радиста Кучеренко. Однофамилец? Не исключено, фамилия распространенная. Но вдруг это наш горняк? Вместе с тем непонятно, зачем сдавать такого агента. Блестящее знание таежных троп и многолетнее сотрудничество с органами делало его ценным резидентом, которого НКВД никогда и ни в чем не подозревало. Скорее всего, Тягунов опасается, что маркшейдер уже раскрыт СМЕРШем и сейчас дает показания против Филина и всей его честной компании.

— Из какого города вас перебросили через границу? — подвел разговор к главному Тимофеев. — Харбин? Лишучжень?

«Молодчина! Отлично ведет допрос!» — отметил Назаров.

— Лишучжень. — Ответы Тягунова с каждым разом становились короче.

— Почему оттуда? — Этот вопрос последовал от капитана.

— Там находится «токуму кикан». Так по-японски. Извините, не знаю, как на русском.

— «Военная миссия», — перевел капитан. — Расскажите о ней подробнее.

Волнение не покидало Назарова. Сейчас впервые за все время допроса Тягунов сообщал по-настоящему ценные, исключительно важные сведения, причем абсолютно новые, то есть говорил о вещах, о которых советская разведка не имела до сих пор даже приблизительного представления.

Тягунов подтвердил, что в Лишучжене действительно расположена японская военная миссия, руководит которой некий подполковник Ясудзава. Штат миссии насчитывает 20 агентов и 150 диверсантов, не считая охранного отряда и разветвленной резидентурной сети в составе 30 человек. Кроме того, принимая во внимание близость Лишучженя к границе СССР, начальство Второго отдела приняло решение использовать миссию в качестве одной из ключевых площадок для выброски своей агентуры в советское Приморье. Поэтому в миссию постоянно прибывают временные специалисты, которые в дальнейшем отправляются отсюда на другие задания.

— То есть миссия является одновременно и перевалочным пунктом? — Назаров начал по-новому понимать слова китайского контрабандиста о «странных русских».

— Да, можно и так сказать, — подтвердил Тягунов.

— О ком-то есть что рассказать? — спросил Тимофеев.

— Я не знакомился, вопросов не задавал, — нахмурился Тягунов. — В школе любопытство не приветствуется. Да и времени на знакомства особо не было. Запомнился, впрочем, один. Его перебросили в Хэйхэ на курсы огнеметчика. Это удивило, впервые услышал о таких курсах.

«В город Сахалян? — недоумевал Николай Иванович. — Зачем там понадобился огнеметчик? Что они затевают?»

Вспомнились ужасы Первой мировой, о которых Назаров столько слышал и читал, а затем, попав в контрразведку, узнал еще больше. Отравляющие газы, «Атака мертвецов»… Неужели японцы планируют применить против нашей страны химическое оружие? Иных причин использовать огнеметчиков капитан не находил: этим специалистам поручалась ликвидация трупов, одежды и строений, зараженных токсичными соединениями.

Если это предположение верно, то охватившая планету бойня поднималась на следующий уровень насилия и разрушения, что означало миллионы жертв сверх уже принесенных. Источником новой угрозы опять выступал безжалостный азиатский дракон. Что бы там ни болтал британский пустобрех Черчилль, Вторая мировая началась не в Европе в 1939-м, а здесь — со вторжения самураев в Китай. И закончится эта страшная война не в Берлине, а на другом берегу Амура. Япония начала ее, и, скорее всего, именно с разгромом Японии она завершится.

«От Советского информбюро…» Стальной голос Левитана разбудил Назарова. Николай Иванович открыл глаза и понял, что ни капельки не отдохнул за ночь, хотя спал как сурок. На кухне хлопотала Маргарита Дмитриевна, негромко, но сердито перебрасываясь фразами с мужем:

— Какого лешего радио включил? Выключай сейчас же, человека разбудишь!

— Ему и так вставать пора, — оправдывался Клавдеич, — а мне надо сводку послушать.

«Вчера, двадцатого августа, наши войска на харьковском направлении, преодолевая сопротивление и контратаки противника, продолжили наступление и продвинулись на отдельных участках от пяти до десяти километров, заняли свыше двадцати населенных пунктов, в том числе город Лебедин». Назаров ловил слова диктора, прогоняя сон. Спасибо, конечно, Кирилловым, что пустили переночевать. После безумного дня, потраченного на погони и допросы, настоящий дом с настоящей кроватью вместо скрипучей койки в общежитии был щедрым и желанным подарком. Пусть усталость из тела никуда не ушла, зато настроение сделалось превосходным. Николай Иванович застелил кровать, убрал за собой, оделся.

— Еще один город освобожден, отлично! — бодро сказал он, выходя на кухню. — Всем доброго утра! Спасибо, что приютили.

— Как спали? — участливо спросила Маргарита Дмитриевна.

— Без задних ног. — Капитан не обманывал.

Хотя с Клавдеичем он со дня знакомства был на ты, однако к его жене за все эти годы обращался почему-то всегда на вы, как и она к нему. Возможно, потому, что в облике ее, при всей доброте и душевности, присутствовало нечто строгое и властное. Назаров сказал бы даже — командирское. Женщина она была невысокая, полноватая, но очень проворная и суетная. Кухонная утварь так и мелькала в ее огрубелых руках. Маргарита Дмитриевна гордилась своей домовитостью и аккуратностью, поэтому Назаров всякий раз при встрече находил способ похвалить эти качества, понимая, какую радость доставляет тем самым Кирилловой.

— Позавтракаете у нас? — продолжала она хлопотать вокруг любимого гостя.

— Благодарю вас, очень кстати.

— И мне чайку плесни, — напомнил о себе ее муж.

— Ты уже чашку выпил! — делано возмутилась хозяйка. — Тебе их что, по десять за утро наливать?

— Он чай любит, — весело произнес Назаров и подмигнул шоферу, после чего перевел разговор в другое русло: — Что скажешь, Клавдеич? Девятнадцатого числа Змиев освободили, вчера Лебедин. Здорово же?

— Дай бог, скоро прогонят иродов! — вставила свое слово жена, гремя половником.

— За такое и выпить не грех, — заметил Клавдеич.

— Только чаю, — шутливо произнес Назаров.

Кириллова рассмеялась этим словам и, поставив перед гостем полную тарелку горячего супа, опять задела мужа локтем. Николай Иванович поблагодарил, не забыл отметить, как вкусно пахнет суп, что было правдой, и, посерьезнев, заговорил о том, что его беспокоило:

— Суббота уже, а выходного опять не предвидится. В прошлое воскресенье передышки ребятам не давал, с Тимофеевым ездили в колхоз к Зайцевой, потом весь день обсуждения. Похоже, и на завтра дел будет невпроворот.

Капитан не преувеличивал. Уже сегодня, во‐первых, предстояло проверить маркшейдера Кучеренко, а во‐вторых, склонить Тягунова к сотрудничеству, чтобы он связался с разведгруппой и помог заманить ее в ловушку. Если задуманное удастся осуществить, то следующий день, двадцать второе августа, обещает выдаться весьма насыщенным. А еще предстояло разобраться с бумагами из «Союззолота». Вчера вечером Назаров направил запрос в трест. Так как они подведомственны МВД, то откликнулись быстро, сегодня утром выслали материалы на Кучеренко.

Прибыв в управление, Николай Иванович тщательно изучил досье маркшейдера, сделал пару звонков, после чего вызвал к себе опергруппу.

— Едем за Кучеренко. Привезем сюда, устроим очную ставку с Тягуновым, зададим кое-какие вопросы.

— А ты сам что думаешь? Наш или не наш? — разволновался Тимофеев. — Неужели ты его подозреваешь только из-за того, что человеку тайные тропы известны? Он же горняк! Конечно, он тайгу наизусть знает!

— Угомонись! — сердито прервал Николай Иванович. — Слова не даешь вымолвить. Я, по-твоему, последнего ума лишился? Нет, мил человек, мои подозрения не на пустом месте. Мне кое-что прислали из треста. Папка на столе, изучай.

Тимофеев полистал бумаги и передал их другим ребятам.

— Ничего не вижу. То есть вижу, что человек для страны семь золотых приисков нашел. Его премировать надо, а не проверять.

— Богатые прииски? Сколько золота на них добывают?

Старший лейтенант пожал плечами и затих, вновь вперившись в бумаги.

— Ничего не добывают, — поспешил поделиться выводами Рябцев.

— То-то и оно, — с укоризной заметил Назаров. — Затрачены средства и время на поиски и разведку, на оценку запасов, но разработка всех этих рудников осуществима лишь после войны, когда народное хозяйство на ноги поставим. А теперь обратите внимание на фамилии геологов, которые работали с Кучеренко.

— Селиванов.

— И все? Я же сказал: геологов. Их там больше одного.

Раньше всех откликнулся Рябцев, прочитавший подписи на актах:

— До Селиванова был некий Домгер. И что означает замена геолога?

— Порасспрашивал я в тресте. Оказалось, Домгер не пожелал тратить время на бесперспективные рудники, выговорил Кучеренко, что тот пустым делом занимается, а наш дорогой Андрей Петрович сразу же накатал жалобу, обвинив Домгера во вредительстве. Повезло геологу, что не посадили. Но нервишки помотали изрядно, я думаю. И на новую работу перевели, чтоб не мешал Кучеренко «трудовые подвиги» совершать, от которых для экономики ни рубля, ни полушки.

— Выходит, начальство маркшейдеру почему-то покровительствует, — угрюмо заметил Петраков.

— Именно, — поднял вверх указательный палец Назаров. — Так что новому геологу дали строгие указания гражданину Кучеренко не мешать.

Капитан в сердцах шарахнул кулаком по столу…

— Надоело это безобразие! На каждом предприятии рано или поздно начальничек-князек заводится и окружает себя любимчиками, обязательно мразью, чтоб всем скопом порядочных людей притеснять. И здесь, в руководстве треста, тоже какой-то «золотой барон» сидит, прикрывает вредительство инженера, зато честных геологов вредителями выставляет. Вот скажите, братцы, когда мы всю шушеру пересажаем? Настанет такое время, а?

Никто не ответил, все понимали, что на поведении капитана, не склонного к вспыльчивости, сказались нечеловеческое напряжение и усталость, накопившиеся за истекшую неделю «охоты на тигра».

— Ладно, — сделал глубокий вдох Назаров. — По крайней мере, ситуацию с Кучеренко я вижу именно так. Или я неправ?

— Даже если и неправ, проверить все равно стоит обязательно, — сказал Михаил.

— И не просто проверить, — добавил Петраков. — Скажем, что забираем его на опознание, а в доме проводим обыск.

— Это же незаконно, — удивился Рябцев. — Нет у нас оснований для обыска.

— А обыска-то и не будет, — как ни в чем не бывало заявил Петраков с хитрым видом. — Мы таким жупелом Кучеренко припугнем.

— Отличная мысль! — похвалил Назаров. — Припугнем и посмотрим реакцию.

…Реакция горняка была неожиданной. Он посреди своей избы бухнулся перед чекистами на колени и заревел белугой. Разобрать чего-либо в его стенаниях не удавалось, кроме трех слов: «Заставили! Обманули! Обольстили!» — которые он талдычил, завывая и размазывая слезы по бородатому лицу. Страшное и неприятное зрелище.

— Давно сотрудничаете с иностранными разведками? — строго спросил Назаров, решивший начать допрос, не дожидаясь, когда Кучеренко привезут в райотдел.

— Три года, — сглотнув слюну и загнанно дыша, ответил горняк. — На самураев. Под угрозой жизни и против воли.

— Три года подрывали советскую золотодобывающую промышленность под угрозами? Думаете, мы в такое поверим? За дураков нас считаете?

Ответов капитан не ждал. Он давно оставил попытки разобраться в мотивации предательства. Почему человек начинает работать на другую страну? Порой такое действительно происходило из страха перед иностранными спецслужбами, не брезговавшими шантажом и запугиванием. Иногда хватало банального подкупа, «банки варенья и корзины печенья», как писал Гайдар в сказке про Мальчиша-Кибальчиша. Третьей причиной была месть за испытываемую несправедливость, в которой предатель обвинял весь народ, отчего желал покарать родную страну.

Но гораздо чаще, несравнимо чаще никаких ясных, объективных причин, которые можно хоть как-то понять, не имелось. На кривую дорожку толкала порочность натуры. Такому человеку приятно злиться на других, находить поводы для ненависти, которая с годами становится лютой. Человек начинает с мелких пакостей соседям, затем незаметно переходит к правонарушениям, а когда опомнится, то обнаружит, что по уши увяз в грязных делишках и спутался с преступниками — или с иностранными шпионами. Выбраться из болота, в которое влез, не получается, назад пути нет. Да и охоты особой завязать с преступной жизнью не испытывает, наоборот, становится еще злее, полагая, что это окружающие подтолкнули его, бедненького, к государственной измене.

Назаров по-человечески понимал трусливых, алчных и даже мстительных людей. Но людей, обуреваемых тупой злобой, жаждой навредить, человеконенавистников, — не понимал, отказывался понимать, считая их отвратительными.

— Обещали, что, когда захватят Приморье, меня помилуют и дадут мне должность главного инженера в рудоуправлении, — сознался Кучеренко.

Ну, хотя бы так. Маркшейдером руководила всего лишь жадность, стремление сделаться большой шишкой в заморской корпорации, чтобы получать солидное жалованье, жить в дорогих апартаментах и держать прислугу. Сколько миллионов бойцов и гражданских должны погибнуть, чтобы его грезы сделались явью, Кучеренко, само собой, не задумывался.

— Как держите связь с японской агентурой?

Назаров со слов Тягунова уже знал, что Кучеренко является радистом, и теперь собирался получить более подробную информацию.

— Мне передатчик выдали. Он в погребе.

Кучеренко указал пальцем на коврик на полу. Не дожидаясь команды капитана, Петраков достал фонарик и, сдвинув коврик, открыл находившуюся под ним дверцу.

— Когда ближайший сеанс связи?

— Через два часа. Со вчерашнего дня регулярно выхожу на связь и жду сигнала от агента в Бикине. Когда агент передаст, что «путь открыт», и назовет явку, я перешлю его сообщение другому человеку. Связному.

Разумеется, речь шла не об одном человеке, а о разведгруппе. Кучеренко или этого не знал, или скрывал от СМЕРШа. Хотя вряд ли горняк рискнет выкручиваться и обманывать в таком состоянии, он же до смерти напуган. Нет, Кучеренко выложил всю правду, это не Тягунов, который до последнего что-то утаивает и сочиняет.

— Почему агент не свяжется со своим человеком напрямую? — заинтересовался Назаров. — Зачем понадобилось ваше посредничество?

— Чтобы избежать перехвата сообщений. Агент не всегда имеет возможность отправить сигнал, а иногда ему нужно сообщить дополнительные сведения. Поэтому мне приходится несколько раз выходить на связь. Но лично я передаю полученные сведения только раз в сутки, в положенное время.

«Ясно. Чтобы не засветить ни себя, ни связного. Агент засветиться не боится, он мобильный, снялся с места и умотал, а Кучеренко ведет передачи из одного поселка, рисковать не имеет права», — догадался капитан.

— А еще тут такая штука… — Кучеренко не знал, как объяснить, и замялся. — Словом, у агента нет сильного передатчика.

— В смысле?

— Тот связной, он в лесу сидит, в горах, там связь плохо проходит. Если сигнал и с моего передатчика не пройдет, то я обязан буду сам донести сообщение. Зайти в тайгу, подняться на Кедровую сопку и запустить ракету, а потом дожидаться, когда ко мне на сопку поднимется связной. Агент не может бросить наблюдение и уйти в тайгу. Он обязан оставаться на месте.

«Умно, до мелочей все предусмотрели», — подумал Назаров и не мешкая предложил сделку:

— У вас сейчас один способ смягчить свою участь. Вы обязаны передать связному послание «путь открыт».

— Я же не знаю координаты явки. — Побледневший Кучеренко еле ворочал языком.

— Ничего, зато мы знаем.

Неожиданно Назарову позвонили из Хабаровска. Полковник Шпагин с гневом обрушился на капитана, обвиняя его в намерении «похитить переводчицу». Николай Иванович не понимал ни единого слова из этих абсурдных, надуманных обвинений. С некоторых пор он стал замечать ревнивое отношение Шпагина к Бояркиной, но Назаров не давал повода подозревать, будто закрутил интрижку с симпатичной вдовой. Что за вздор! На почве неразделенной страсти у полковника ум за разум зашел, как видно.

Назаров без церемоний прервал поток ругани и сказал, что заявку на перевод Бояркиной не подавал, после чего грубо посоветовал надеть очки и проверить бумаги в отделе кадров. На том положил трубку, не дожидаясь ответа. Капитан всегда признавал авторитет начальства и готов был стоять по стойке смирно, когда его отчитывают за грехи по службе. Но чтобы получать несправедливый нагоняй из-за юбки? Да ни в жизнь! Опережая события, Николай Иванович лично позвонил в отдел кадров.

— Простите, у нас путаница возникла. Говорят, есть распоряжение о переводе Бояркиной Марии Михайловны в Бикин, а я ни сном ни духом.

Выяснилось, что никакого документа о переводе никто никогда не заполнял, Бояркина по-прежнему числится за Хабаровским управлением. Назаров ничего не понимал. С чего вдруг Шпагин так набросился? Опять пить начал? Или же переводчица сама задумала уехать из Хабаровска, подальше от назойливых ухаживаний полковника, но пока не успела заполнить документы? Назаров третий раз поднял трубку и попросил соединить его с отделом переводчиков.

— Здравствуйте, Николай Иванович.

— Здравствуйте, Мария Михайловна. Извините, что отрываю от работы…

— Ничего…

— Ладно тогда… Здесь ходят слухи о вашем переводе в Бикин, а я ничего об этом не знаю, глазами хлопаю. Скажите, это так?

— Это слухи! — Ее голос задрожал от возмущения. — И мне известен их источник. Мелентьев сплетничает. Гадкий, гадкий человечишко! Вокруг него постоянно одна грязь и склоки.

Назаров остолбенел. Обрисованный портрет шел вразрез с тем мнением, которое сложилось у капитана от общения с Леонидом Дмитриевичем. Прямолинейный мужик, режет правду-матку в глаза без обиняков, скор и решителен в суждениях, критикует всех и вся, невзирая на лица. И тут вдруг — «гадкий человечишко». Да разве? Если бы нечто подобное сказанул Шпагин, то Назаров и прислушиваться бы не стал, посчитал бы, что полковника задела бескомпромиссность и резкость Мелентьева. Но нет, эти слова говорила женщина, причем женщина, которую Назаров бесконечно уважал. И говорила она это с такой досадой и горечью в голосе…

Николай Иванович несколько раз неуклюже извинился перед Бояркиной и свернул неудачный разговор. Как прикажете реагировать на подобные новости? Что там у них в Хабаровске происходит? Назаров вышел во двор прогуляться и проветрить голову. Ноги сами принесли капитана к гаражу, где возился Кириллов. Клавдеич не замечал за начальником привычки шататься без дела и сообразил, что Назаров ищет собеседника. Пару минут они потолковали о моторах, затем Николай Иванович нашел в себе силы поведать о неприятном случае, виной которого стал Леонид Мелентьев.

— Если бы я тебе сказал, что паршивый он человечишко, ты бы мне не поверил, Иваныч, — произнес Кириллов. — Ты всегда доверяешь только собственному суждению. И Мелентьев у тебя был на хорошем счету. Как он сумел тебе в душу влезть, не представляю. Хотя ты не один такой. Многие простофили его нытье слушают и считают ровно как ты, мол, Ленька наш честный и прямой.

— Разве нет?

— Паршивый он, а не честный. Вся его критика — одно сплошное нытье и поливание других грязью. Критикуя — предлагай. Нет, он никогда ничего не предлагал, никакого улучшения, никакого рацпредложения от него не поступало. Одно нытье и ворчание, пока начальство не слышит. Гниль, бездарщина, армии так и не узнал за десять лет службы! А уж как про газету наврал!

— Какую газету? — не понял Назаров.

— «Красную зарю». Племяш мой в той газете работает, знает твоего Мелентьева как облупленного. Ленька рассчитывал, что работа во фронтовой газете непыльная, легкая. А редактор посылает к солдатне в окопы. Да еще и отругал статейки Мелентьева, сказал, тяжелым языком они написаны, бойцам читать трудно. Мелентьев же на каждое замечание обижается, хотя сам замечания раздает налево-направо. Вот и сбежал из газеты. Пристроился в НКВД, да неплохо пристроился — СМЕРШ на Дальнем Востоке, подальше от пуль и снарядов. Сидит в картотеке.

— Работа в картотеке тоже нужна, ее не от балды придумали, — в замешательстве возразил Назаров.

— Нужна. Но Мелентьев там не потому, что она нужна, он эту работу ненавидит, но терпит, так как хочет отсидеться в тылу и ничего не делать. Вот только пока всю жизнь будешь от работы прятаться, звезду на погоны не дождешься. Надеялся шпионскую сеть раскрыть сидя на стуле, и на-ка, лови орден на грудь, — не вышло. Потому и злится теперь, завидует тем, кто выше его рангом. Тебе до смерти завидует, тоже хочет капитана получить. И не подумал ни разу, что ты капитана получил, так как жизнью рисковал, стеной стоял за товарищей и пулю поймал.

«Медаль на грудь, рублик на водку» — так говорил Мелентьев. Прямым текстом признался, что мечтает, роясь в картотеке, раскрыть иностранный заговор. Назаров растерялся. Он верил в дружбу, которой не было. У него перед глазами рушился мир.

«Я совсем не знал этого человека», — пронеслось в голове капитана.

— Высокомерный, всех вокруг считает тупыми солдафонами, — разошелся Клавдеич, выплескивая накопившееся негодование. — Постоянно норовит своим «Вагнером» похвастаться. Смотрите, какие у него часики! Можно подумать, в бою добыл, так нет — у спекулянта забрал…

В памяти Назарова всплыли неприятные сценки: Леонид высмеивает манеру сослуживцев писать рапорты: сухой язык, корявые армейские сокращения, нередкие грамматические ошибки. Капитан тогда еще пенял Мелентьеву, оправдывая коллег: «Мы же в газете не работали». Что ж, получается, любитель придраться к чужому слогу и сам не преуспел на литературном поприще.

— Обижается вечно на других. То на командование, то на сослуживцев, — перечислял Кириллов. — На тебя обижается, что ты его по службе обошел, что красивая порядочная женщина к тебе льнет. Поэтому тебе с Машкой Бояркиной и подгадил, сочинил, будто ты ее к себе переводишь.

— Да ладно тебе!

Назаров смутился и отвернулся. Но шофера уже было не остановить.

— Он же кобелина, твой Мелентьев. Каждую смазливую бабенку обхаживает. Считает себя неотразимым. Как же, красавчик-блондин, прям подарок для женщин, ни дать ни взять! Бояркина его отшила, вот он и задумал вам двоим отомстить. Начал слухи распускать, чтобы дурак Шпагин вас возненавидел и принялся какие-нибудь пакости делать.

— Зря ты его дураком… — начал было Назаров, вовсе не считавший Василия Петровича глупым. Хотя сегодня, чего уж греха таить, полковник выставил себя безмерно тупым.

Кириллов не дал договорить:

— А знаешь, Иваныч, кого твой Мелентьев сильнее всех ненавидит? Кому черной завистью завидует? Нет? А ты угадай! Чего башкой мотаешь, как телок? Тимофеева нашего! Обязательно парнишке подкузьмит, если ты не вмешаешься и мер не предпримешь. Гаденыш уже сошелся на этой почве с Красноусовым, на пару желчью исходят, глядя, каких успехов Мишка достиг. Или ты Красноусова тоже порядочным человеком считаешь?

Назаров сплюнул.

— Дрянью порядочной считаю, — процедил он сквозь зубы. — Вот возьму и назло им подам прошение о представлении Тимофеева к званию Героя Советского Союза.

— Ты парню могилу не рой! — предостерег шофер.

— Скажи ты мне, Семен Клавдеич, почему я этого раньше не видел? Откуда такая наивность в мои-то годы?

— Какие твои годы? — удивился Кириллов. — Тебе и сорока нет! А проруха, она и на старуху найдется, пословицу слыхал, поди. Вдобавок не знал ты ничего про Мелентьева. Слепо полагался на свое первое впечатление о нем… — Шофер запнулся, затем задал неожиданный вопрос: — Помнишь, Поливанов в тридцать восьмом вернулся? Лаврентий тогда лично его дело рассматривал и реабилитировал мужика…

Разумеется, такое не забудешь. В 1938-м Берия реабилитировал тысячи человек и среди них — Антона Поливанова, сослуживца и друга Назарова, арестованного за год до этого по какому-то нелепому обвинению. Николай Иванович тогда оббил немало порогов, доказывая невиновность товарища.

— Ты к чему клонишь? — спросил капитан, заранее предвидя ответ.

— Похоже, что дело против Поливанова завели по доносу Мелентьева. Откуда знаю? В прошлом году следствие начали, чтобы выяснить, кто достойного человека оклеветал. Мелентьев попал под подозрение, отчего он пуще прежнего злится.

Вершина Комсомольской густо поросла кедром, на открытых участках склонов валялись громадные валуны, мохнатые от лишайников. Тропа, ведущая к сопке от Гнилых болот, отлично просматривалась. Удобное место для засады. Опергруппа «Улахэ» заняла передовую позицию, отряд пограничников во главе с Остапенко прикрывал тылы в той части, где сопку несложно обойти с севера.

Придут или нет? Кучеренко божился, что придут, причем именно по этому пути — со стороны Гнилых болот, так как никакой второй тропы, якобы от Скалистого распадка, не существует. Про вторую тропу маркшейдер солгал, пытаясь запутать контрразведку, сорвать поимку диверсантов. Сам же распадок, где и впрямь пытались промывать золото, находится совершенно в другом месте, далеко от границы с Маньчжурией.

Противник появился бесшумно. В чаще сначала мелькнул один силуэт, затем другой. Замерли, что-то мешкают. Разделились, идут тремя группами, с промежутками… В каждой по два-три человека, то есть всего в группе навскидку бойцов девять, как-то так. Голова колонны выдвинулась дальше по тропе. Остальные передвигаются медленнее, увеличивают дистанцию. Осторожные черти, надо сказать!

Голова колонны достигла прогалины, теперь диверсанты совсем близко. В бинокль видно, что у каждого автомат. Все трое русские. Надо полагать, остальные тоже. Постепенно они уходят с прогалины, в подлеске замедлили движение, потом совсем остановились и общаются знаками.

Назаров не подозревал, что диверсантов будет так много. Тягунов насвистел, прохвост, говорил, человек шесть вместе с ним. Хорошо, что капитан догадался заручиться помощью Остапенко. А то вчетвером бы «смершевцы» не сдюжили. (Кириллова по понятным причинам в засаду не взяли: он не боец, а шофер, и вдобавок возрастной.) Теперь же на стороне СМЕРШа пятеро пограничников. Девять против девяти — силы равны.

Стоп! А где замыкающая группа? Среднюю видно, она тоже скоро достигнет прогалины, с которой только что ушла голова колонны. Но куда подевался арьергард?!

— Уходят с тропы! — взволнованно зашептал Петраков. — Передовой отряд уходит с тропы!

Почему отряд не захотел двигаться в заданном направлении?

Кучеренко отправил четкие инструкции, заманив разведгруппу из лагеря прямиком к сопке Комсомольской, где «смершевцы» с пограничниками организовали засаду. С вершины сопки сравнительно неплохо просматривался большой участок тропы, которая дальше петляла, спускаясь, к реке.

— Остапенко спрашивает, что делать. — Петраков передал Назарову по цепочке вопрос командира пограничников. — У нас людей не хватит, чтобы захватить всех девятерых в плен. Придется стрелять на поражение, иначе их не одолеть.

— Я уже думал об этом, — прошептал Николай Иванович. — Будем стрелять, деваться некуда. Если повезет, кого-то возьмем в плен.

Петраков отполз, передавая ответ Назарова дальше.

У Назарова появилось нехорошее предчувствие. Он старался держать себя в руках, но предательски разболелось левое предплечье — там, где когда-то сидела пуля. Капитан крепче сжал автомат.

Видимое движение в лесу прекратилось, хотя арьергард тоже должен был подтянуться к прогалине.

— Нас окружают! — с тревогой передал капитан.

Каким образом удалось заметить засаду? Неужели «смершевцы» себя чем-то выдали? Или Кучеренко ухитрился отправить какой-то сигнал об опасности? Нет, обе версии ошибочны, догадался Назаров. Истина в том, что разведгруппу заранее проинструктировали касательно маршрута и допустимых отклонений от него. Сопка Комсомольская не входила в перечень явок, предусмотренных планом. Поэтому диверсанты заподозрили неладное и сейчас пытаются разобраться, ждет ли их ловушка, или что-то чрезвычайное случилось со связным.

Со стороны второй группы раздалась автоматная очередь, с треском расколовшая тишину леса. Следом застрекотала другая очередь — теперь с боковой стороны склона, вдали от тропы. Здесь к опергруппе подбирался головной отряд.

«Смершевцы» ударили вниз по склону сопки, отражая атаку авангарда. Где-то позади, в отдалении, зазвучали выстрелы пограничников. Люди Остапенко вступили в бой. Наверное, увидели, где продвигается хвостовой отряд, который попытался зайти «Улахэ» в тыл. Со стороны арьергарда прозвучали четыре робких выстрела, но затихли, захлебнулись под огневой атакой пограничников. Арьергард уничтожен. Быстро, эффективно.

Головная и вторая группы продолжали наступление, поочередно стреляя с разных позиций по укрытиям, из которых отстреливались чекисты.

Назаров сменил диск. Неужели один уже опорожнил? Хоть кого-нибудь задел? Вряд ли, вон они, мельтешат едва заметными тенями за деревьями, кустами. Поливают из-за коряг огненными струями. Надо бить, пока диверсанты меняют позицию, стремясь приблизиться к чекистам.

Назаров прицелился и опять нажал на спусковой крючок. Автомат молчал. Во втором диске тоже пусто… Остался третий, последний. Как там у ребят? Рябцев все израсходовал, вот незадача! Капитан велел ему взять маузер, но применять только наверняка.

Игра диверсантов была понятна: заставить чекистов израсходовать боезапас, а затем накрыть огнем с близких подступов. Вновь шевеление в кустах, приближаются. Назаров решил перехитрить врага, дал приказ не стрелять из автоматов. Достал пистолет и открыл из него огонь, создавая видимость, будто у опергруппы остались лишь несколько пистолетных обойм. Хитрость сработала. Темные тени ринулись вперед, ближе и ближе, отвечая очередями и отдельными выстрелами. Диверсанты уже не пытались укрываться за деревьями, благодаря чему видно, что головная и средняя группы сближались. Шесть человек… Нет, семеро. Итого их было десять против девяти.

Один из наступавших взмахнул рукой. Граната! Петраков среагировал быстрее прочих, метким выстрелом свалил атакующего. Назаров с Тимофеевым присоединились, полосонув двумя очередями по кустам. Но граната все же прилетела к укрытию «Улахэ». Упади она чуть ближе, и все бы кончилось. Назаров считал, что ему повезло, когда по ушам ударил оглушительный треск, а на лицо обрушилась волна обжигающе горячего воздуха вперемешку с пылью, листвой, ветками… Прутья изрезали кожу в кровь. И земля — повсюду земля: в волосах, в глазах, в ушах. Рот и нос забиты ею так, что не получается сделать вдох. Откуда земля во рту? Он же был закрыт! Или это не земля? Или это жаркий сухой воздух с комочками почвы обжег язык и создал иллюзию, будто земля через ноздри забила рот до отказа?

Назаров замотал головой, оттер лицо рукавом и заорал: «Отступаем!» Опергруппе нужно срочно сменить позицию, пока сюда не нагрянул противник. Для него сейчас оглушенные чекисты — легкая мишень.

Петраков не слушался. Ему досталось сильнее других. Контужен? Нет, к счастью, просто дезориентирован. Назаров схватил Валька за шиворот и поволок за собой. Ползком-ползком опергруппа отходит. Так, Валентин вроде бы очухался и способен ползти сам. Назаров выпустил его и перестал двигаться. Пусть ребята уходят подальше. А он, капитан, подождет врага за этим валуном. Ага, бегут, и даже не особенно скрываются, торопятся догнать отступающих. Думают, выкурили нас. А вот и нет! Назаров полоснул по бегущим очередью, израсходовав последний диск. Не очень-то метко выходит после того, как наелся почвы. Целиться не удается. Но они падают! Падают! С левого фланга раздались выстрелы пограничников. Трое уцелевших диверсантов бросили оружие, встали на колени и подняли руки.

— Не стрелять! — скомандовал Назаров.

С незаряженным автоматом наперевес он побежал к тем троим, неуклюже переваливаясь на ходу. За капитаном последовали его ребята, подтягивались пограничники. По лицу Назарова расползлась ошалелая, безумная улыбка. Ствол автомата уперся в худого мужчину с длинным носом и короткими усами. Филин.

Усатый не отличался разговорчивостью. На допросе человек выбирает одну из трех тактик. В самых легких случаях быстро «раскалывается» и болтает без умолку, выкладывая все как на духу; таков Кучеренко. В самых сложных случаях не «раскалывается», но говорит много, делая вид, будто готов к сотрудничеству, хотя в действительности сообщает лишь то, что ему выгодно, дабы обелить себя, а об остальном врет или умалчивает; так себя ведет Тягунов. Почему эти случаи самые сложные? Да потому, что нельзя понять, где заканчивается правда и начинается ложь. Допрашиваемый может юлить до бесконечности, особенно если у него заранее подготовлена качественная, продуманная легенда.

Посередине по сложности тактики находятся молчуны. Они либо вообще ничего не говорят, либо сообщают минимальные сведения, например называют свое имя. К ним нужен «ключ», какой-то фактор давления, который еще подобрать надо. Таким молчуном был Филин, который представился Игорем Игнатьевичем Кузьминым, а на другие вопросы отвечать отказался и за все время по пути в Бикин не проронил ни слова.

Прибыв в управление, Назаров распорядился отвести пленников в камеры и принялся было готовиться к допросу Кузьмина, как вдруг ощутил в мыслях нечто такое, что ученый, прильнувший к телескопу, назвал бы озарением. Смутно уловимое светлое пятнышко догадки в темном ворохе фактов, подобно неизвестному небесному телу, впервые наблюдаемому астрономами в безднах космоса. «Незаконная комета в кругу расчерченном светил». Николай Иванович собрал команду, пощадив одного лишь Кириллова.

— Ребята, все мы устали чертовски, но нам придется еще поработать. Пока я веду допрос Филина, для каждого из вас есть поручения.

Опергруппа выстроилась перед капитаном, который указал на старшего сержанта и дал команду:

— Тимофеев! Срочно узнай у лаборантов, когда будут готовы отпечатки пальцев с вещей Тягунова. Торопи, если понадобится. Забирай результаты экспертизы и бегом ко мне.

— Будет!

Указательный палец двинулся дальше.

— Петраков, тебе задание тщательно обыскать ту дачу, где мы устроили ловушку для Тягунова. Помнишь, в его вещмешке мы не нашли пистолета? Оружие есть, и оно где-то в доме. Просто Тягунов положил пистолет отдельно от остальных вещей, а нам соврал, мол, не вооружен. Я уверен в том, что говорю. Если же ошибся, с меня чекушка.

В тот момент создавалось впечатление, будто Назаров не нуждается в отдыхе, — столько энергии и бодрости просматривалось в его позе, в каждом его движении. Никто не сомневался, что Николай Иванович в ходе расследования нащупал нечто значительное и теперь собирает решающие доказательства в пользу своей версии, которые прольют свет на преступления Филина.

Указательный палец остановился на Рябцеве.

— Рябцев, свет мой, тебе самое ответственное поручение. Собери информацию обо всех крупных диверсиях врага на приграничной территории от Хабаровска до Владивостока. Ищи сложные случаи, когда явно действовала организованная разведгруппа. Особое внимание обрати на диверсии, которым предшествовала смерть или загадочное исчезновение человека — работника, охранника, военнослужащего. И знаешь что, Рябцев? Заручись помощью милиции, в их архиве много такого, на что контрразведка не обращает внимания.

— Погоди-ка, Николай Иваныч… — сообразил Тимофеев. — Ты хочешь сказать… Я даже не знаю, что именно ты хочешь сказать… Но ты ищешь диверсии, схожие с покушением на генерала?

— Именно так, — ответил Назаров. — В случае с товарищем Пуркаевым, несмотря на наше активное вмешательство, Тягунов и японская разведгруппа действовали четко, словно по отработанной схеме. Поэтому я думаю, что Филин хотя бы раз проделывал этот номер. Убивал советского гражданина, присваивал его личность, чтобы под личиной убитого пересечь границу, проводил здесь разведку и затем, наконец, вызывал группу диверсантов, которым указывал путь.

— Чтоб меня не сосной, так осиной!.. — ахнул Рябцев, поняв, какое важное задание получил.

Назаров, увлеченный своими мыслями, не обратил на эти слова внимания.

— Улики, которые вы можете собрать, не только раскроют подробности этой схемы. Они еще и прольют свет на личность Филина. Кто он: Кузьмин или Тягунов? И за кем мы гнались ночью по Хабаровску?

— За Кузьминым, наверное, — неуверенно сказал старший лейтенант.

— Не похож.

— Темно же было, мы его разглядеть толком не могли, — упорствовал Тимофеев, стыдившийся, что не может опознать нападавшего. — Вот если б у него на руке часы были надеты, — добавил он из желания пошутить, — на двенадцать камней.

— Не ерничай, дело серьезное, — нахмурился Назаров. — Твоя правда, внешность мы не рассмотрели. Но рост!

— По поводу роста ничего сказать не могу. Все быстро случилось, не разобрать было, высокого роста тот агент или не очень.

— Кузьмин среднего роста, высоким не назовешь. Тягунов подтверждает, что Филин среднего роста. Если свести вместе их обоих, то, голову даю на отсечение, Тягунов опознает в Кузьмине Филина. Но ты припомни тот склад, где агент прятался в бочке. Мы решили, что он распахнул окошко и выбрался через него. Окно под самым потолком, очень высоко. Мне забираться было бы трудно даже с бухты троса. Кузьмин ниже меня, он бы не дотянулся.

— Подпрыгнул, зацепился. И пока одной рукой держался за раму, второй распахнул окно, — расписал сценку фантазер Рябцев.

— Может быть. С твоих слов так складно да ровно выходит, что у меня аж зубы свело. Я же воочию вижу противоречие. Тягунов гораздо больше подходит на роль Филина, чем Кузьмин.

Назаров отпустил ребят, а сам отправился телеграфировать в Москву. Когда запутался и не знаешь ответов — спроси учителя. Капитан понял, что настало время поделиться соображениями с одним из своих старых наставников, Сергеем Борисовичем Борисовым, подполковником, ныне преподающим в Первой школе Главного управления контрразведки СМЕРШ и обучившим Назарова великой стратегической мудрости: «Плохой командир из побед выносит зазнайство, из поражений — отрицание. Хороший командир из побед и поражений извлекает одинаково полезный опыт».

Линейно-технический узел Хабаровского краевого управления связи представлялся Рябцеву иным. Сержант воображал, что увидит внушительное, монументальное здание, опутанное сетью проводов, с десятком огромных, похожих на радары антенн на крыше. На самом деле узел связи размещался хоть и в широком, но одноэтажном неказистом здании, от которого к ближайшим столбам вели два кабеля, а на крыше высились всего две антенны, большие, «ветвистые», но никак не похожие на радар. Раньше предприятие, открытое в мае 1934 года, носило название эксплуатационно-технического узла связи, сокращенно ЭТУС. Так его до сих пор продолжали называть хабаровчане, даже в милиции сказали: «Вам на ЭТУС» — и выдали адрес. Хотя с 1940 года ЭТУС поменялся на ЛТУС.

Рябцев по документам выяснил, что здесь почти год тому назад, в прошлом сентябре, произошла одна из наиболее запоминающихся диверсий на территории Хабаровска, которая едва не лишила город телеграфной и телефонной связи. Группа из пяти лиц попыталась проникнуть внутрь ЛТУС и забросать его гранатами. Майор милиции Моложников поведал, помимо прочего, что в том же сентябре, в первых числах, задолго до диверсии, бесследно исчез один из рабочих узла связи — электрик Великанов. Пропавшего сочли утонувшим и поиски прекратили.

На проходной Рябцев предъявил документы и вызвал Дамбаеву, работающую на ЛТУС монтажницей. В материалах по розыску электрика девушка значилась невестой Великанова, она и объявила о его исчезновении. В ожидании монтажницы сержант размышлял о том, зачем понадобилось убивать Великанова, если это действительно было убийство с целью в дальнейшем использовать его личность. На КПП двое — вахтер и охранник, оба наверняка знали всех сотрудников в лицо. Здесь документы предъявляют для проформы, для порядка.

Да и не использовались диверсантами никакие документы. Подъехал ЗИС, груженный ящиками, якобы с кабелями; водитель пошел на КПП предъявить липовые накладные, затем вдруг открыл огонь, следом за ним прибежали другие диверсанты, прятавшиеся в кузове. Повезло, что мимо проходил отряд красноармейцев. Атаку удалось отбить, один из нападавших был убит. При нем — связка гранат для подрыва оборудования.

«Загадка, — почесал за ухом Рябцев. — Назаров такие хорошо разгадывает, как орешки щелкает. Будем надеяться, Дамбарова подбросит полезной информации».

Саяна Тамировна оказалась завидной невестой, хорошенькой девятнадцатилетней буряткой с пухлыми щечками. Ее круглое личико помрачнело, а щечки потеряли румянец, когда сержант объяснил цель визита.

— Крайне важно, чтобы вы вспомнили последние дни до исчезновения вашего жениха Великанова Всеволода Николаевича. С какими людьми он общался? В какие места ходил? Может, уезжал с кем-то порыбачить?

— Не ездил он никогда на рыбалку, — грустно сказала Дамбарова. — Я еще смеялась, поддразнивала его: «Какой же ты мужик, раз не любишь рыбалку? Не пойду за тебя!»

Рябцев залюбовался Саяной и подумал, что Всеволод ничуть не обижался на ее глупые шутки. Скорее наоборот, жениху нравилось, когда она подтрунивала над ним. Сержант невольно глянул на ее пальцы. Не замужем, до сих пор забыть своего парня не может. Хорошая девушка! Не то что Светка, по которой страдал Тимофеев. Подумать только: вместе со школы, обещала дождаться, а как только Михаил служить пошел, в тот же месяц какого-то морячка нашла. Ухаживала за раненым матросом в эвакогоспитале и влюбилась. Какое сердце непостоянное!

«Нашему бы Михе такую, как эта Саяна», — мысленно сказал себе Рябцев.

— Может, видели, как он общается с незнакомцами?

— Видела, конечно. Порой останавливался с разными людьми словом-другим перекинуться. Я и не спрашивала обычно. Изредка спрошу из любопытства: «Это кто был?» А он мне: «Да так, просто». Вот и все. Никого особо не запомнила.

— Я вам опишу сейчас одного мужчину. Возможно, вы его узнаете. Среднего роста, худой, светловолосый, с усами.

— Помню такого, — вдруг сказала Саяна, — я его из-за носа запомнила. Мы в тот день еще собирались на комедию сходить, «Свинарка и пастух». Знаете, в том фильме кавказец был, видный очень, статный. У вашего мужчины нос длиннее, чем у того кавказца, поэтому мне запомнилось. Я даже удивилась. С виду русский и волосы светлые-пресветлые, а нос большой и с горбинкой, как у грузина. Разве русские такие бывают?

— Бывают! — улыбнулся Рябцев, подумав между прочим о том, что, вообще-то, Мусаиба играл актер Зельдин, но большинство зрителей верят, будто в комедии снимался настоящий дагестанский горец. — Не припомните, в какой день это случилось?

Она замотала головой.

— Или билетики остались? Билетики, случаем, не собираете?

Рябцев не раз убеждался, что многие девушки почему-то хранят билеты — театральные и с транспорта. Но Дамбарова вновь мотнула головой, у нее подобной привычки нет. Ладно, в кинотеатре можно справки навести, проверить старые афиши. Установлено главное: Филин лично вступал в общение с Великановым незадолго до исчезновения парня. А затем произошла попытка нападения на ЛТУС.

— О чем они могли говорить, не догадываетесь?

— Нет, простите. От меня пользы мало.

Внезапно Рябцев понял, что Саяне никто не задавал вопросов, на которые она знает точные и подробные ответы. О работе ее спросить нужно, ведь девушка и ее жених оба работали в одном месте!

— А какие на той неделе у Всеволода были задания по работе? От него начальство что-то требовало? Может, отправляло куда-нибудь.

— В ту неделю ничего необычного. Сами понимаете, чем электрики занимаются. И никуда не отправляло. Иногда, если рук не хватало, отсылали грузы забрать, как и меня. Но не в то время. Ой…

— Что-то вспомнили?

— Да. Усатый тот водителем работает, говорил с Володенькой о перевозках, говорил, что скоро нам, на ЭТУС, кабелей привезет.

Не о погоде же шпион станет разговаривать! О работе, конечно!

— Куда вас отсылают за грузами?

Дамбарова принялась перечислять; сержант старательно записывал, но уже догадывался, что произошло. Пропуск Великанова понадобился, чтобы явиться с этими полезными «корочками» на железную дорогу и запросить… скажем, партию кабелей, которую-де только что доставили. На «железке» ни о каких грузах для ЛТУС не слыхали. Они показывают лже-Великанову (то есть Филину) копии накладных на последние поставки для узла связи и объясняют, что новые кабели не поступали. Ошибочка вышла. Филин извиняется и раскланивается, перед уходом незаметно похитив несколько старых накладных для изготовления фальшивок. С этими фальшивками отряд диверсантов потом свободно едет на грузовике по стране. На блокпостах шпионов беспрепятственно пропускают: документы лже-Великанова в порядке, накладные вроде тоже в порядке. Пятеро агентов спокойно доезжают до Хабаровска, приезжают на ЛТУС, входят на проходную, ни у кого не вызвав подозрений.

Рябцев преисполнился гордости. Он распутал дело, точь-в-точь как это удавалось капитану. Спустя час сержант докладывал о своем открытии на общем собрании опергруппы.

— …В хранилище кинотеатра нашлись старые афиши. «Свинарку» крутили ровно две недели, с двадцать третьего августа по шестое сентября. Великанов исчез третьего сентября, четвертого сентября Дамбарова подала заявление в милицию…

— Превосходно справился, сержант Рябцев! — похвалил Назаров, сверкая глазами. — То, что ты обнаружил, полностью совпадает с данными из Москвы. Без вас, друзья-товарищи, я навел справки кое у кого в школе Главного управления. И, представьте себе, выяснил, что похожий метод уже всплывал в связи с разоблачением агента абвера. Присвоение личности, разведка, диверсия плюс помощь «крота». Поздравляю, мы с вами выходим с болотных троп на широкую автомагистраль. Время совершать ошибки прошло.

Команда оживилась, повеселела.

— Кстати, Тягунов упоминал, что Филин мог проходить обучение в Германии. Это объясняет, как методика абвера была перенесена в Харбин, — напомнил присутствовавший на том допросе Рябцев. — А что Филин, то есть Кузьмин? Вы его допросили?

— Упрямый черт. Показаний не дает, протокол допроса не подписывает. А еще отрицает, что является Филином, и полагаю, он не лжет. Настоящий Филин давно у нас в руках.

— Тягунов? Но как?.. — накинулись с вопросами ребята.

— Догадаться легко. Бабка моя покойная жива была, одну библейскую фразу повторяла по адресу людей, которые делают пакости, а потом норовят свалить вину на других: «От когтей познается лев». Как ни пытайся скрыть свою хищную натуру, она себя проявит. Никуда когти не денешь. Про нашего Тигра можно сказать в точности то же самое. Столько успешных побегов, тройная легенда — и пытается состроить из себя скромного заводского сторожа, которого-де хорошо обучил некий таинственный Филин. А побег из уборной? Сделал вид, что сбежал через чердак, тогда как сам схоронился под умывальником. Потом та же история на станции. Никому ничего не напоминает?

— Побег в Хабаровске, когда Филин прятался в бочке! — озарило Тимофеева. — Как ты и говорил, каждый человек остается верен себе, своим привычкам.

Николай Иванович радовался тем маленьким, но весомым открытиям, которые совершала его команда.

— Есть и еще кое-что, — продолжил он, — а именно — отпечатки пальцев на фляжке. Ох, не зря мне захотелось ее проверить. Цель я ставил другую, врать не буду. Намеревался удостовериться, что останки из тайги принадлежат Зайцеву. Совестно мне было перед Татьяной Федоровной, потому что помочь ей ничем не могли. Но в расследовании дактилоскопия никогда не лишняя, она всегда сообщает массу полезного… Тимофеев, доложи!

— На фляжке найдены четыре набора отпечатков. Один набор принадлежит Зайцеву, убитому владельцу. Тут ты не ошибся.

— Угадай, кому принадлежат остальные.

Тимофеев задумался.

— Та-ак, — протянул он, — второй Тягунову. Третий тебе. Я помню, ты прикасался ко многим вещам. Четвертый кому?

— Рябцеву, — подсказал капитан, — поскольку он работал с вещами Тягунова при задержании в Лесозаводске.

Рябцев закивал, а Назаров продолжил нить рассуждений:

— И о чем тебе это говорит?

— Должны быть отпечатки Филина, — сказал старший лейтенант. — Но может, они стерлись или смылись? Например, когда Тягунов заливал фляжку водой, разве не так?

— Тогда бы смылись и отпечатки пальцев Зайцева. Нет, фляжку не мыли и не протирали. Получается, что Тягунов — это Филин…

— И убийца! — завопил Тимофеев, пораженный собственным выводом. — Он убил Ивана Зайцева и забрал его вещи!!!

Разговор шел об отвратительном, циничном преступлении, однако Назарова так развеселил эмоциональный взрыв Михаила, что капитан беззвучно рассмеялся, не в силах оставаться серьезным.

— Не ори ты так! — переводя дыхание, добродушно сказал Николай Иванович. — Вот видите, как важно стремление к справедливости. Я всего лишь хотел поступить по совести с гражданкой Зайцевой, хотел вернуть сына матери, пусть даже мертвого. Кто-то сказал бы, что я время впустую трачу, что такими вещами милиция должна заниматься, а контрразведка решает задачи «великой важности». А вот и нетушки! На поверку вышло, что отпечатки пальцев вывели нас на опытнейшего, матерого шпиона, безжалостного убийцу… Оружие сержант Петраков нашел.

— Так точно! — подтвердил Валентин. — Браунинг.

— Хотя Тягунов отрицал его существование и спрятал отдельно от других вещей, стараясь доказать, что не является Филином и не стрелял на Пионерской в нашего Тимофеева.

— Надо прижать его как следует и дознаться, кто помогал в убийстве Зайцева, — сурово сказал Петраков. — Сам Тягунов той местности не знает. Вряд ли он раньше бывал на Ал-чане.

— Мы уже общались с тем, кто там бывал тысячу раз и кому долина Бикина с притоками знакома как свои пять пальцев.

— Горняк… — выдохнул Тимофеев.

Слишком много информации для парней. Назаров и сам с нею едва справлялся. Нечто подобное случается, когда в изобилии накопленные факты вдруг встают на положенные места, точно фигуры на шахматной доске. В голове воцаряется долгожданный порядок. Теперь законную клетку в расследовании СМЕРШа занял радист Кучеренко.

С фронтов шли радующие сводки. Заканчивалась битва на Курской дуге. Противник, убедивший сам себя, будто русские умеют наступать и одерживать победы лишь зимой, при поддержке «генерала Мороза», сполна испытал глубину своих заблуждений. Бои еще ведутся, но американский президент уже отправил Верховному специальное послание, в котором написал, что «Советский Союз может справедливо гордиться своими героическими победами». Для Назарова разгром вермахта под Курском означал, что со стороны самураев повторной попытки покушения на М. А. Пуркаева не предвидится. Азиатский тигр упустил свой шанс убить жертву и возвращается в логово, надеясь удержать за собой Маньчжурию и Корею.

Провал японской операции не означал, что СМЕРШ может закрыть дело. Требовалось ответить на массу вопросов, главные из них: кто же «крот» и как на него выйти? Кузьмин держит язык за зубами. Тягунов разговорился, но такого не скажет, если и знает. Кучеренко скажет что угодно, но знает ли он? Вряд ли. Личность «крота» может знать только главное лицо операции. Радисту раскрывать такую информацию не станут. С другой стороны, он единственный, кто охотно сотрудничает и может сообщить какие-то дополнительные детали, которые помогут следствию.

Привели Кучеренко. Некрупный, он казался еще мельче — настолько сжался в ожидании новых вопросов.

— Положение ваше незавидное, должен сказать, — суровым тоном начал Назаров. — На допросе вашего подельника Тягунова получены неопровержимые доказательства, что вы причастны к убийству гражданина Зайцева Ивана Архиповича, рядового Красной Армии, уроженца города Бикин.

Команда присутствовала в кабинете почти в полном составе, не хватало одного только шофера. Ребята переглядывались, они понимали, что неопровержимых улик против Кучеренко не имелось, лишь догадка о его соучастии в качестве проводника. Впрочем, маркшейдера это не интересовало, он безоговорочно поверил очередному блефу. Вновь полились слезы и сопли. Сквозь рыдания Кучеренко заверял, что убийства не планировалось и что Тягунов обещал всего лишь оглушить красноармейца, чтобы похитить документы и одежду.

«А Тягунов не брезгует грязной работой, — хмыкнув, подумал капитан. — Убийство и присвоение личности никому не перепоручил, выполнил сам. Но, как всегда, для большей надежности воспользовался помощником, на сей раз опытным проводником. Нарисованный нами портрет точен: агент хитер, дерзок и осторожен, действует по проверенной безопасной схеме».

— Довольно! — прикрикнул Назаров. — Хватит уже отпираться и утаивать информацию. Хотя бы еще раз попытаетесь что-то скрыть, и это будет наш последний разговор. Улик против вас много, я вправе в любой момент закрыть следствие и отдать вас под суд. Шпиона и пособника в убийстве ждет высшая мера наказания.

Пять мучительных минут опергруппе пришлось выслушивать басистые стенания, оглашавшие оба этажа в райотделе. С грехом пополам эти вопли превратились в более-менее связный рассказ о том, как второго августа Тягунов вместе с Кучеренко, выйдя из леса недалеко от реки Алчан, двигались по дороге в направлении Бикина в поисках человека, у которого можно было бы похитить документы. Им навстречу в сторону Надаровки шел рядовой пехотинец. Тягунов остановил его, представился геологом, разговорился. Получив представление о том, кто такой Зайцев, порасспросив о семье рядового и поняв, что у него есть при себе военный билет, агент напал на Ивана и убил его, затем при помощи Кучеренко затащил труп подальше в лес, раздел и укрыл в кустах на берегу реки.

Капитан не торопил горняка, давал возможность высказаться. Показания об убийстве Зайцева в любом случае необходимы следствию. И для восстановления справедливости в отношении семьи Зайцевых, и для давления на Тягунова. Когда рассказ об убийстве подошел к концу, Назаров перешел к разговору о «кроте».

— Это вы информировали Тягунова о переезде генерала Пуркаева в город «В»?

— Да, да… по радио…

— Когда и каким образом вы получили сведения о запланированном переезде?

— В тот день, когда приехал сюда, к вам. Вы тогда спрашивали о тропах, ведущих через границу…

— И вы мне солгали, — наседал Николай Иванович.

Он выбрал верную тактику усиливать чувство вины у Кучеренко, то и дело напоминая о каждой сказанной горняком лжи.

— Каюсь, — залепетал Андрей Петрович.

— Что мне ваше покаяние! Не в церкви как-никак! — сердито прикрикнул Назаров. — Кто сообщил вам секретные сведения? Говорите честно, гражданин Кучеренко, не вздумайте юлить!

— Лицо неизвестно.

— То есть? Что вы хотите сказать?

— То, что лицо неизвестно, — всхлипнул Кучеренко, осознавая, как вредит ему неведение.

— Перестаньте паясничать и говорите человеческим языком!

— Когда я вернулся домой, то связался с Тягуновым. Он сообщил, что срочно приезжает в Бикин, и велел передать связному, что им в ближайшие двое суток также предстоит пересечь границу и добраться до Бикина. На этом все. От кого Тягунов получил информацию, я не в курсе.

— Вы опять лжете? Покрываете подельников? — делано разъярился капитан. — Они же сдали вас с потрохами. Хотите «вышку» получить, тогда как они через пять лет на свободу выйдут?

Радист, он же горняк, опять взвыл и завалился на бок. Ребята подскочили к Кучеренко, опасаясь, что он вот-вот шмякнется со стула. Кучеренко ухватился обеими руками за Рябцева и, повиснув на нем, принялся уверять, что говорит чистую правду.

— В каком часу вы вышли на связь с Тягуновым?

— В десять утра.

Поговорив еще минут двадцать и не добившись ничего нового, капитан велел увести Кучеренко обратно в камеру. Поведение Назарова тем не менее изменилось. Добавилось уверенности, вроде и настроение поднялось.

— Это любопытный факт, друзья-товарищи, — объявил капитан. — О чем вам говорят дата и время?

Ребята озадаченно переглянулись.

— Ни о чем. А что не так? — принялись шуметь они.

Их можно понять, идея «Привады для тигра» родилась в четверг, восемнадцатого числа. На следующий день Шпагин, по согласованию со штабом фронта, оформил фиктивные документы о поездке генерала, после чего дезинформацию начали активно распространять. Опергруппа предполагала, что сведения дойдут до Филина не скоро, в течение дня, однако на самом деле радисту сообщили обо всем уже ранним утром.

— Как ему, «кроту», удалось разнюхать о переезде Пуркаева столь быстро, едва были оформлены документы?

— Он видел эти документы! — догадался Петраков. — Видел тотчас после их подписания.

Именно так. На тот момент дезинформация еще не разошлась по белу свету, а подложные документы видели так и вовсе три человека: полковник Шпагин, который их составил и подписал, секретарь Шпагина и младший лейтенант Красноусов. Секретарь никуда в тот день не отлучался, постоянно был на виду у начальства.

— Какая дрянь! — процедил сквозь зубы Назаров. — И почему я не удивлен, что «кротом» работает именно Красноусов?

Что о нем известно? Капитан как-то заглядывал в его досье, когда первый раз столкнулся с попыткой этого жука навредить Тимофееву. В биографии тогда не нашлось ничего особо подозрительного. Вадим Евгеньевич Красноусов родился в 1920 году в селе Затеченское под Курганом. С 1937 года работал комбайнером. В армию призван в 1940 году. Нес службу на Дальнем Востоке в железнодорожных войсках, оттуда взят в СМЕРШ. Чем заинтересовал контрразведку, Назаров не представлял.

Капитан сообщил опергруппе эти подробности, не расписывая, однако, в красках гнусный характер сплетника и интригана, а особенно — его происки против Тимофеева.

— Срочно направляю Шпагину запрос на задержание Красноусова. Мы с вами опять едем в Хабаровск. Послушаем, что голубчик нам скажет.

…Приезд в Хабаровск поначалу не принес пользы. Шпагин отказался задерживать Вадима Евгеньевича, поскольку тот, оформив подложные документы и отнеся их в канцелярию, потом несколько часов безвылазно сидел в картотеке, где его видели четыре человека, то есть не имел возможности незаметно выйти на связь с радистом.

Назаров не упорствовал, он и сам засомневался в причастности Красноусова к преступлению. Завистливый сплетник виновен лишь в собственной болтливости. Как гласил старый чекистский плакатик, «Болтун — находка для шпиона». Слово «картотека» засело у Николая Ивановича в мозгу. В тот день Красноусов работал в картотеке несколько часов кряду. Там же работает другой чекист — человек, с которым Красноусов часто судачит, делится слухами, секретами, который упустил Тягунова 14 августа, затем придумал историю о бегстве агента в Иман 18 августа и который задумал поссорить Назарова и Шпагина, играя на ревности полковника к переводчице Бояркиной. Человек, на которого Назаров подумал бы в последнюю очередь. Это — Леонид Мелентьев.

— Вот уж не думал, что нам с тобой, Леонид Дмитриевич, придется так поговорить. На какие иностранные разведки работаешь и как давно?

Без ответа. С момента, когда Мелентьева ввели в допросную, он не проронил ни слова. Немой, как и Кузьмин? Не исключено. Впрочем, Назаров в это не верил. Капитану сложно сейчас говорить с тем, кого считал закадычным другом. Надо полагать, что и Леонид не знал, как себя вести в обществе Николая, поэтому принялся играть в молчанку.

— Когда впервые начал передавать информацию самураям?

И этот вопрос «крот» проигнорировал.

— Ты подготовил покрышку для переправы Филина через Амурскую протоку?

Мелентьев стал растирать ладони и запястья. На левой руке блеснули иностранные часы.

— Швейцарские.

Леонид поднял глаза, услышав эту реплику.

— Не «Фельсус», конечно, — рассуждал вслух Назаров, — но наводит на размышления. Пьяница ошибся, что неудивительно. В подпитии легко перепутать марки часов, тем более иностранных. На самом деле ты носишь «Вагнер». Тоже швейцарские, и тут-то Разумовский не соврал.

«Крот» воздел и опустил брови, показывая всем видом, что говорить не намерен.

— Еще какие поручения выполнял?

Мелентьев сложил руки на груди.

— Знаешь, начинаю тут вспоминать разное, — заговорил Назаров. — Например, как ты сокрушался, когда мы под суд отдали белоэмигранта, который самураям прислуживал и антисоветскую пропаганду распространял. Ты жалел его, говорил, что запутался человек, заблуждался. Зато на другой день ты смеялся над голодающей женщиной, которая просила подаяние на улице. Она в слезах убегала, чуть от стыда не сгорела, а ты гоготал ей вслед: «Слабые люди!» Вот интересно, почему я тогда нашел тебе оправдание? Другой бы на моем месте, кто-то более умный, тебе бы руки после такого не подал.

Мелентьев надменно хмыкнул.

— Вспоминаю твое восхищение врагами нашей страны, — продолжал Назаров. — Ты же просто обожаешь белогвардейцев, обожаешь фашистов. Всегда их восхвалял, какие они мужественные и сильные духом. А я годами ничего не видел и не слышал, напротив, считал ценным качеством «смершевца» уважение к противнику и понимание его сильных сторон. Сразу ведь можно было догадаться, что ты переметнулся на сторону людоедов.

— Служить настоящей силе — великая честь, — неожиданно изрек Мелентьев с неприкрытой гордостью.

Назаров с каменным лицом выслушал эти слова. Перед ним сидел еще один почитатель «сверхчеловеков», презирающий «слабых». Ясно, откуда его презрение к Советской стране: последние два года ее нельзя было назвать сильной — она растерзана, унижена, близка к гибели. Но разве за силу, за мощь мы ее любим?

— Ты этот плакат внимательно рассмотрел? — Николай Иванович ткнул пальцем в висевший на стене лист, с которого смотрела седовласая пожилая женщина в алых одеяниях. «Родина-мать зовет». — Старушка-мать сильна не сама по себе, она своими сыновьями сильна. Наш сыновий долг — встать на ее защиту, отстоять, чтобы она жила дальше с высоко поднятой головой.

Назаров, еле сдерживая эмоции, вышел из-за стола и вплотную подошел к Мелентьеву. Начался поединок взглядов.

— Легко любить страну богатую и сильную. А ты попробуй любить такую, как сейчас, побитую и разграбленную! Сыном ей быть попробуй!

— Она мне не мать! — проорал в ответ Леонид. — Сын родной матери не боится, а мне здесь жить страшно! Каждый раз на работу иду в ужасе, трясусь, когда порог управления переступаю. Вдруг схватят, арестуют за неосторожное слово и отправят «на мхи»?

Что-то никого из подчиненных Назарова не арестовали, а уж сколько парнишки глупостей наговорили по молодости!

— Зачем же в СМЕРШ пошел, раз так страшно у нас? — спросил Николай Иванович и не дал ответить: — Я знаю зачем. Потому что на фронте страшнее было. Журналисты под пули лезли на передовой, наравне с бойцами. Под бомбежки попадали. Тебе такой работы не хотелось. Спрашивается, зачем тогда вообще в армию подался? А я скажу зачем. Затем, что на завод было идти зазорно, не желал рученьки о чумазые железки марать. Захотелось в армии отсидеться. Ведь как белую контру разбили, никаких войн уж десять лет не случалось. Солдат спит, служба идет. Так не пойти ли служить? Надеялся у нас протирать штаны, пока на них лампасы не появятся. А девки ой падки на военную форму!

Николай Иванович говорил все это и прозревал. Перед ним сидел бездельник, подонок, ничтожество. И трус, жалкий трус, который всего панически боялся, искал укромное местечко, где бы от жизни спрятаться. Но при этом местечко теплое, сытное, почетное, чтоб можно было за просто так честь и славу заполучить, сладких пряников наесться, перед девчонками покрасоваться.

— Думал в тридцать седьмом награду и продвижение получить, когда Поливанова оболгал и в тюрьму упрятал. Не сработало. Лаврентий его имя очистил. А год назад в НКВД новое дело открыли — по клевете на Поливанова. С тех пор тебе страшно в управление приходить. Испугался, вдруг нагрянет проверочка: «Почему вы, старший лейтенант Мелентьев, дали ложные показания против сослуживца?» От подлости твой страх!

Мелентьев угрюмо молчал, напряженно думая, как бы ответить хлестким словцом. Но подходящие слова не шли в голову, как и тогда, когда в муках корпел над статьями в редакции «Красной зари».

— Чего хочешь?

— Выкладывай, как стал работать на Японию. И сообщи все, что знаешь о Тягунове. Мои ребята уже доказали, что он и есть Филин, выкрутиться ему не получится. Значит, он будет «топить» других, чтобы избежать расстрела. Кучеренко он уже сдал, теперь очередь за тобой. Но если заговоришь первым, чистосердечное признание тебе зачтется. Кодекс ты читал.

Назаров лгал. Тягунов не собирался выдавать «крота», который представлял огромную ценность для японского командования. Филин оставался верен себе, сохранял чувство профессиональной гордости. Опытный шпион, он выкручивался, искал лазейки, менял личины, вытаскивал «из рукава» запасные легенды, но поставить под удар планы Японии не помышлял. Мелентьев, однако, ни о чем таком не подозревал. Подлый предатель моментально поверил, что Тягунов сдаст его с потрохами.

— Меня завербовал в мае текущего года помощник военного атташе в СССР подполковник Асаи Исаму. Мы познакомились с ним через одну мою подругу, которую он обхаживал, дарил ей щедрые подарки, угощал дефицитными сладостями, склонял к интимной связи. Она в то время состояла в отношениях со мной, но принимала ухаживания японца. Он ухлестывал за многими женщинами, с некоторыми спал, но не потому, что был бабником. Исаму использовал женщин для получения информации. Все его подруги и любовницы были связаны по работе с армией или флотом. Исаму убедил меня в скорой победе Рейха и Японии над СССР и так склонил к сотрудничеству.

— Кто такой Филин?

— О нем может больше рассказать его правая рука Игнат Кузьмин. Тот, кого вы приняли за Филина. На самом деле Филином является Павел Тягунов. Он происходит из семьи белоэмигрантов, переехавших в Берлин. Вырос в Германии, там сделал карьеру в спецслужбах. В тридцать шестом году прибыл в Харбин для инструктажа шпионов и диверсантов. Отвечал за их подготовку к действиям на территории СССР. Под руководством Тягунова в Хайларской и Лишучженьской миссиях были созданы ударные отряды диверсантов на случай вторжения в СССР. Сигналом к вторжению должно было послужить убийство генерала Пуркаева, в чем и состояло последнее задание Тягунова.

Выходило, что «пролетарская» биография Павла Тягунова — еще одна легенда. Да сколько же их у него?! Но какая красивая выдумка, явно рассчитанная на большевиков: заводской сторож, сын откатчика на шахте, семья бежала от зверств Колчака. Есть на что купиться. Интересно, Тягунов эту сказку сам сочинил или ему помогал кто-то? Нельзя исключать, что за основу легенды опять взята другая личность, а реальный сторож давным-давно до смерти замучен в застенках Харбинской миссии.

— Когда и при каких обстоятельствах ты познакомился с Тягуновым?

— Мы познакомились заочно. Исаму в том же мае сообщил, что в моей помощи нуждается один русский. Так я стал участвовать в операциях Тягунова: снабжать информацией, готовить конспиративные явки в пустующих домах, снабжать оружием и едой. Виделись мы один раз, связь держим по большей части с помощью записок или по радио.

— Как же так, Леонид? — вырвалось у Назарова.

Ему становилось дурно при попытках мысленно охватить этот нескончаемый поток грязи, интриг, заговоров.

— Не смей меня осуждать! — зашипел Мелентьев. — Меня здесь лагеря ждали. Это ты карьеру делаешь, большие дела раскрываешь и доволен собой. На орден метишь, да?

Любые объяснения и увещевания бесполезны, такого не переубедишь, глаза ему не откроешь. Обиженный на весь белый свет, он рад возненавидеть старого товарища. Предатели вообще обожают считать себя преданными. Поэтому Назаров, не мудрствуя лукаво, в ответ процитировал столь ненавистного Мелентьеву «Теркина»:

— «Нет, ребята, я не гордый, я согласен на медаль».

«Крот» взревел и, подпрыгнув со стула, набросился на капитана, навалился всем телом, принялся душить, не переставая при этом истошно орать. Петракову с Рябцевым пришлось изрядно потрудиться, чтобы оторвать вцепившегося в капитана клещом Мелентьева. Леонид верещал и вырывался даже тогда, когда его повалили на пол.

— До чего же людей Твардовский доводит… — с притворным сочувствием прохрипел Николай Иванович, потирая горло. — Уведите. Продолжим допрос, когда угомонится. Теперь-то он запоет как соловей.

Крикуна уволокли. Его вопли, смешанные с матом, еще долго не утихали. Назаров, распахнув окно, жадно дышал и отпивался горячим чаем. Глотка болела немилосердно. На сердце скребли кошки. Как так получилось, что очевидная другим низость Мелентьева ускользнула от внимания Назарова? Почему карьерист и подлец виделся Назарову достойным и честным человеком?

В кабинет вошел Клавдеич. Видать, услышал о случившемся и захотел проведать старого друга. Постоял, переминаясь с ноги на ногу, потом налил себе чаю, опять же не проронив ни слова. Разгладил указательным пальцем пышные усы, прежде чем отхлебнуть глоток.

— Знаешь, почему лобовое стекло в машине больше зеркальца заднего вида? — спросил он вдруг и, не дожидаясь ответа, объявил серьезным тоном: — Смотреть назад важно, но важнее видеть то, что впереди.

— Твоя правда, Семен Клавдеич, — согласился Назаров. — Твоя шоферская правда. Что было, то было, а нам надо вперед двигаться.

— К победе! — напомнил Кириллов.

— К победе, — согласился капитан. — Какой ты сегодня глубокомысленный, Клавдеич. Афоризмами сыплешь. Ни дать ни взять, философ.

Кириллов улыбался в усы, попивая кипяток. Оба, не говоря ни слова, глядели то в окно, то в стаканы. Приятно побыть в безмолвной тишине в компании друга, отдавая себя на волю потока мыслей и воспоминаний. Если подумать, то Назаров не помнит, чтобы они с Мелентьевым предавались «дружескому молчанию»: Леонид всегда что-то говорил, что-то злобное, гневное, постоянно ругал или высмеивал кого-то, и Назаров был нужен ему в роли внимательного слушателя, вечно поддакивавшего в силу своей глупости и безоглядной доверчивости.

— Вроде полегчало, — сказал Николай Иванович и потрогал горло рукой. — А раз так, то хватит мне чаи гонять, пора провести новый допрос Тягунова. Как выражаются в кинематографе? «Сцена пятая, дубль десятый». На сей раз поговорим о его сотрудничестве с Мелентьевым.

Капитан распорядился привести шпиона. Минут через пять Рябцев, трясущийся и растерянный, ввалился в дверной проем.

— Повесился…

Оттолкнув сержанта, Назаров выбежал из кабинета. К лестнице, затем на первый этаж, в коридор. Вот и камеры. У двери в камеру Тягунова толпились люди. Петраков при помощи еще двоих ребят удерживал тело, разрезая ножом удавку, свитую из одежды.

Почему-то, когда видишь повесившегося, обращаешь внимание не на сломанную шею, не на жуткое лицо, а на ноги. Ничего другого не видишь, только ноги перед глазами, и не хватает воли оторвать от них взгляда. Есть в этих зависших в воздухе ногах нечто непередаваемо пугающее. Ты просто оцепенел и смотришь. Пусть даже оцепенение твое продлится секунду-другую, а потом ты бегом несешься снимать тело с веревки, все равно внимание твое приковано к этим беспомощно висящим ногам, поглощено ими.

Страшно!

Тягунова сняли, проверили пульс. Сердце не билось. Мертвый, холодный. Ноги, которые так пугали Назарова, успели окоченеть.

Теперь Тягунов ничего не скажет. Он понимал, что его последняя ложь раскроется очень скоро, поэтому воспользовался ею как отсрочкой, чтобы получить запас времени и уйти на своих условиях.

Маргарита Дмитриевна хлопотала во дворе, Клавдеич вышел помочь жене. Николай Иванович сидел у них на кухне вместе с Тимофеевым, вспоминая о том, как прошла встреча опергруппы с полковником Шпагиным. Василий Петрович усиленно делал вид, будто недавнего неприятного разговора между ним и Назаровым не было. Капитан тоже не собирался возвращаться к этой грязной истории, тем более что хотелось устроить своей команде праздник. Шпагин лично благодарил ребят, выстроившихся перед ним в ряд вдоль стены в его кабинете. На торжественные слова не скупился, поздравил с блестящим завершением расследования, после чего церемонно пожал всем руки и отпустил, сопроводив пожеланием дальнейших успехов.

— Что тут сказать? — Назаров ладонью пригладил волосы на макушке. — Командиру спасибо за похвалу, конечно, но зазнаваться нам нельзя. Сделали мы далеко не все, что следовало, сам понимаешь. Предстоит еще много трудов положить, чтобы разобраться, какие планы провокаций и диверсий вынашивает против нашей страны военная миссия в Лишучжене. Кроме того, нужно выяснить ее связь с Харбинской миссией.

— А что с Харбинской? — не понял Тимофеев.

— Ты сам убедился, насколько важную роль она играет. До сих пор на протяжении ряда лет мы полагали, будто основная разведывательная работа японцев против нашей страны ведется Вторым отделом Гнштаба Императорской армии. Новые факты показывают, что это может быть далеко не так. Скорее всего, все полномочия сосредоточены у Харбинской миссии, она руководит планированием и проведением операций — как разведывательных, так и диверсионных. В Харбине налажено обучение кадров, сюда приезжают лучшие германские инструкторы, прочие японские военные миссии находятся в подчинении у Харбинской миссии.

Старший лейтенант с задумчивым видом покачал головой. Новую информацию предстояло переварить.

— Или вот другой случай, — продолжал делиться фактами капитан. — В июне этого года на руднике «Амурзолото» задержали группу агитаторов, распространявших антисоветскую пропаганду среди рабочих…

— Опять золото! — вырвалось у Михаила, вспомнившего об изощренном вредительстве маркшейдера Кучеренко.

— Они знают, по каким местам бить. Но я сейчас не о том. Дело вели ребята одного из управлений второго отдела по Хабаровскому краю. Они вышли на японца, снабжавшего агитаторов листовками и журнальчиками. Японец сообщил, что действует по «директивам Главной военной миссии».

— Главной?

— Харбинской, — пояснил Назаров. — Говорю тебе: там у них мозг, там центр принятия решений.

Капитан внимательно рассматривал лицо парня, стараясь угадать, какие мысли бродят в этой переполненной информацией голове.

— Факт подготовки огнеметчиков меня тоже сильно беспокоит, — добавил Назаров, убедившись, что помощник поспевает за ним.

— Думаешь, у японцев есть химическое оружие?

— Надеюсь, что нет, Тимофеев. Хотя все может оказаться гораздо хуже. Недавно из Украинского НКГБ поступило указание о борьбе с бактериологической диверсией…

— Что это?

— Слушай, сейчас объясню. На освобожденной территории мы нашли специальное… «биоучреждение»… так оно значится в документах. В этом «биоучреждении» массово готовились препараты опасных бактерий. Бактерии, Тимофеев. Бактерии, вызывающие заболевания. И, судя по всему, такое учреждение не единично, их много. Наверняка в Японии есть нечто подобное.

Тимофеев сидел мрачный как туча.

— Извини, братишка, — сказал Назаров. — Испортил я тебе хороший, радостный день. Сам не могу освободиться от тяжелых мыслей и другим покоя не даю. Ну-ка, включи радио, может, там что веселенькое послушаем!

Из приемника полилась приятная мелодия. Михаил, опустив веки, заслушался, его лицу постепенно возвращался счастливый вид. Назаров тотчас узнал голос Марка Бернеса, но песня была незнакома. «Темная ночь, только пули свистят по степи…» Очень лиричное и проникновенное произведение. Удивительно, что старший лейтенант слушает такую музыку, — слишком молод он для нее. Да и вообще, сказать начистоту, он производил впечатление парня, которому подавай что-то залихватское, боевое. Вроде той незатейливой песенки про Васю-Василёчка, забавной и задорной: «Не к лицу бойцу кручина». И тут вдруг — нате вам!

— Новая песня. Очень мне нравится, — шепотом пояснил Тимофеев с блестящими глазами, улетая мыслями далеко-далеко отсюда.

Значит, недавно написали. Тогда ясно, почему Николай Иванович ее не знает. Он тоже внимательно слушал, ничего не говоря, опасаясь упустить хотя бы единственное слово, доносившееся из динамика.

Шихтовый двор — участок территории предприятия, предназначенный для хранения шихтовых материалов. (Шихтовые материалы для доменной плавки: кокс, известняк, окатыши. Шихта — смесь исходных материалов.)

Ли — китайская единица измерения длины, равная 500 метрам (полкилометра).

Маркшейдер — специалист, который занимается геодезическими и картографическими работами в сфере горной промышленности.

Шлих (от нем. Schlich) — концентрат тяжелых минералов, остающийся после промывки природных рыхлых отложений или дробленых горных пород в воде.

Торговый Дом Б. Рейнин. Занимался продажей часов импортного производства. На часах ставилась маркировка «B. Reinin».