© Текст. Злата Черкащенко, 2023

© Иллюстрации. Анастасия Филиппова

© Фото. Наталья Черкащенко, 2023

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2024

Долгие ночи я убиваю воспоминаниями, всё глубже и глубже погружаясь в сон наяву. Перед глазами возникают видения прошлой жизни. Всё, что я когда-либо знал и видел, парит надо мною. И вот уже тяжело отличить сон от яви. Или то, что называется жизнью, попросту приснилось мне?.. Не помню уж, молод я или стар. Мужчины, которых я презирал, женщины, которых я целовал, – все они только тени, призраки на ветру… Но я не забыл их.

Порой я спрашиваю себя, желала ли она помнить, или прошлое превратилось лишь в череду снов её древней души? Она не цеплялась за реальность так, как я. Быть может, в этом её мудрость, но не моя.

Помню детство как вечность. Дни тянулись невозможно долго, завершаясь под покровом ночи сном без сновидений. Я закрывал глаза вечером, чтобы открыть их утром для нового бесконечного дня. В ранних воспоминаниях я брожу по паутине коридоров, казавшихся бесчисленными, глядя по сторонам сквозь спутанные чёрные волосы, лезущие в глаза. Даже трещины на стене казались мне достаточно увлекательными, чтобы подолгу разглядывать их, – так было скучно!

В большом пустом доме больше всего меня привлекал отцовский кабинет. Когда дверь была открыта, я прислонялся к косяку и с любопытством разглядывал гарнитур мебели. Шкаф представлялся мне огромным. Сквозь стеклянные дверцы виднелись ряды толстых книг, выполнявших декоративную функцию собирателей пыли. Что не пылилось, так это графин из богемского хрусталя с дорогим коньяком!.. В центре комнаты возвышался дубовый письменный стол, на котором неизменно располагались бумаги, пепельница, портсигар, а также небольшая книга – сборник трагедий Шекспира. И наконец, предмет роскоши – большое кожаное кресло, в котором восседал отец. В ту пору его борода ещё не поседела и сам он, большой и сильный, вызывал восхищение. Я подолгу стоял в дверях, ожидая, пока он обратит на меня внимание. Обыкновенно он поднимал глаза, глядел на меня с полсекунды и снова опускал их. Впрочем, иногда родитель мой улыбался. Эта улыбка предвещала глубокий, ласково-властно зовущий бас: «Кай! Иди ко мне!» Я подбегал, он усаживал меня на колено, брал книгу и начинал читать «Трагедию о Кориолане».

Кай Марций Кориолан[1] – с каким восхищением во мне было слито это имя! Ребёнком меня прельщала история о надменном воине, который не боялся говорить правду людям в лицо, даже если это означало пойти войной на собственную страну.

Он противопоставил себя всему миру: в моих глазах это являлось подлинным величием. Только конец пьесы оставался обескураживающе непонятен. Умереть, отказаться от принципов ради отечества, которое наплевало на тебя, и семьи, которая тебя предала… Разве это путь героя? Потому я и придумал собственный финал, где Кориолан убивает обидчиков: такая развязка вполне удовлетворяла меня.

Однажды я спросил отца, как так вышло, что сильный и храбрый Кориолан погиб столь глупо.

– Он доверился Авфидию, своему злейшему врагу, – ответил он. – Жизнь такова, сын: все люди волки. Если ты не убьёшь другого, он убьёт тебя.

Но меня меньше всего интересовал коварный вождь вольсков.

– Да нет же, не о том! Почему Марций не смог переступить через мать, которая была готова пожертвовать жизнью единственного сына ради какого-то постылого Рима?

Отец недолго думал над ответом. Кажется, у него уже было заготовлено своё прочтение последней трагедии Шекспира.

– Дело не в том, что Кориолан не смог переступить через мать. Он уже сделал это, когда отрёкся от родины и пошёл искать друзей во вражий стан, поступившись воинской честью. У него хватило дерзости поставить себя выше отечества, закона и морали, но не хватило духу действовать соответственно.

– Но разве он был вправе совершить предательство?

– У сильного своё право. Стань сильным – и тебе будет дозволено всё, мой Кай!

Так он наставлял меня, трепля за волосы на затылке. Не сомневаюсь, отец дал мне имя, желая взрастить такого же беспощадного бойца, каким был Марций. Он загнал меня в силки Кориолана…

Глядя на этого богатырского сложения мужчину с подстриженной окладистой бородой, в которой от висков чернь мешалась с серебром, на то, как он развязно принимал должников в расстёгнутом сюртуке, накинутом поверх красной рубахи, а затем властным басом приказывал слуге: «Зови цыган, пировать будем», можно было подумать, что он всю жизнь был уездным барином. Меж тем Антал Войнич родился в семье скромного польского ростовщика.

Я мало интересовался жизнью отца. Знаю, что в девятнадцать его по знакомству устроили в австрийский банк, где молодой человек сравнительно быстро возвысился до помощника управляющего. Хваткая натура хищника помогла ему не зарыться в кипах бумаг, ставших могилой амбициям многих честолюбивых юношей. Красивому и расторопному Анталу, умевшему временно придержать своё честолюбие, не стоило больших трудов влюбить в себя стариков из совета директоров. По мере того как они одряхлели и отошли от дел, Антал стал совладельцем престижного банковского дома, а когда законные наследники постарались выкурить его из своего круга, показал им когти.

К тридцати восьми годам отец пользовался уважением среди цвета чешских промышленников: угольных баронов, владельцев фабрик, строителей железных дорог, но его истинной целью стало вхождение в высшее общество. Для этого ему требовались деньги, имение и наследник. Деньги были, а имение он вскоре приобрёл.

Серым монолитом оно возвышалось над полями, подавляя так же, как отец подавлял физической мощью и тяжестью взгляда. Прошлый хозяин, один из последних алхимиков Богемии, истратил состояние на бессмысленные опыты. Старые служанки рассказывали, будто видели, как он делил трапезу с самим дьяволом, а в окнах загорались разноцветные огни… Когда чудак умер, имущество пошло с молотка для уплаты долгов. Так отец завладел огромным домом в окрестностях Праги, в одиннадцати верстах от Staré Město. Купил на торгах за бесценок, без мебели и почти без прислуги: прошлая разбежалась ещё при жизни покойного хозяина. Правда, те, что не устроились на новых местах, быстро потянулись обратно, раз работать на сатанинского прислужника больше не придётся. Только вместо странноватого интеллигента, тихо доживавшего свой век и культурно потягивавшего вино с чертями, им достался властный барин, любивший кутить с цыганами так, что земля сотрясалась.

Здесь Антал начал покровительствовать цыганскому табору, разрешая «ромам» останавливаться на своих полях. Думаю, это позволяло отцу чувствовать себя кем-то вроде Карла Радзивилла[2].

Здесь же в 1864 году, когда ему было сорок два года, на свет появился я.

Отметить деловые удачи отец всегда спускался в холл, где висели шпалеры и рога туров. Это было единственное помещение, обставленное пускай и по-холостяцки скупо, но со вкусом. Там было тепло, и маленьким я любил сидеть на старом ковре у камина, обводя восточные узоры.

Цыгане быстро начинали слетаться на обещание бесплатной выпивки и лёгких денег. Их женщины, расправившие яркие платки, походили на красивых коршунов с пёстрыми крыльями. Они что-то запевали, но всё заглушал хор с крыльца. Двери распахнулись, когда под разлив песни и женский смех вошёл сам барон: за широким кожаным поясом красовалась плеть с посеребрённой ручкой. Рядом с рослыми красавицами он казался немного неказистым. В глаза бросались низкий рост да клочковатая борода; зато волосы густые и курчавые, как каракуль. Помню, у него было восемь золотых перстней – по четыре на каждую руку, все с разным орнаментом. Он посылал вперёд смазливую цыганочку с караваем хлеба, чтоб барин поцеловался с ней, и только после неё шёл сам поздравить пана с удачей.

– Да, сделка славная, – отвечал отец. – Не пройдёт и года, как аристократы, что пять лет назад и слышать обо мне не желали, станут пресмыкаться предо мной в пыли. И всё же это не имело бы никакого смысла, если б на старость лет Бог не благословил меня сыном!

Потом он подошёл ко мне, поднял с ковра, усадил на колено и сказал:

– Ну-ка, пострел, повтори, что изобразил мне накануне!

И я выдал с мальчишеской бойкостью, глядя ему в глаза:

Он на меня не ступит:

Отец расхохотался и поднял меня высоко над головой.

– Ай, бездельник! Не будь так смугл, мне стоило бы куда меньших хлопот дать тебе свою фамилию. Но в тебе течёт моя кровь, а это уже значит, что ты лучше всех. Настоящий Войнич! – Потом усадил меня на плечо и крикнул: – Ведите коня! Лучшего! Пора сына к лошадям приучать.

– Да разве можно в здании, барин?

– Глупый ты, гекко. Моему сыну всё можно!

Барон владел шестёркой коней: такими красавцами, что их на рынке можно было поменять на добрую сотню. Чтоб угодить отцу, он приказал привести одного из них – породистого рысака, рыжего с медным отливом. Отец посадил меня на широкую спину коня, похлопал его крутую шею и пустил рысью, ударив по крупу. Жеребец поскакал, пока я беспомощно трясся на нём, отчаянно вцепившись ручонками в гриву. Поводья свободно висели, я не смог бы управиться с ними…

Наконец, мне удалось почувствовать ритм, и я начал неловко подпрыгивать, пытаясь двигаться вместе с лошадью. Впервые в жизни глядя на людей сверху вниз, я осмелел настолько, что раскинул руки в стороны. Цыгане весело бежали за мной, присвистывая и погоняя коня, а те, что впереди, приветствовали песней:

С возрастом серые стены уже не удерживали меня: напротив, я редко бывал в них, разве только ночевал, и то в холод, – влекло на вольный воздух, а там, чуть ли не у самого крыльца, стояли шатрами цыгане. В полдень я любил, мерно ударяя хлыстом по голенищу сапога, прохаживаться среди разукрашенных кибиток: каждое колесо, между прочим, расписано! Цыгане относились ко мне как к драгоценности. Маленьким господином они звали меня. Среди них я и впрямь чувствовал себя господином, обходящим свои угодья, где всегда кипела жизнь.

Каждый день усатый котельщик, расположив наковальню прямо на пне, ковал подковы или нехитрые посудины, чтобы потом обвеситься ими и отправиться торговать в близлежащие города. У костров сидели цыганки с оголёнными грудями, эти степные маки, одной рукой державшие внеочередного младенца, а другой – трубку. Те из них, что посвежее, были красивы крепко сбитой ветрами обветренной красотой: впрочем, она останется с ними недолго, в лучшем случае до двадцати. Среди цветастых юбок матерей бегали голенькие смугляки мал мала меньше. Малыши забавно путались под ногами, вызывая усмешку даже на самом суровом лице.

У полуразвалившейся кибитки сидела слепая гадалка Катри. Она была самой старой женщиной в таборе, утверждали, будто ей девяносто девять лет. Верили, что она човали[3], а значит, может превращать людей в животных. Я никогда не боялся её. Для меня она была просто старой Катри, которая давала играть гадальными камушками и пыталась научить читать людей по глазам. Я отвечал, что, по мне, все глаза одинаковы. Тогда она сказала, якобы я не могу видеть души, потому что у меня самого нет души.

Иногда старуха раскладывала карты Таро для моего развлечения. Перетасует по памяти рук, сложит в прямоугольник рубашками вверх и скажет выбирать по одной. Я не верил в это, но любил таинственные изображения и то, как Катри толковала их потрескавшимся от времени голосом, глядя сквозь меня мёртвыми белёсыми глазами.

Как-то раз из третьего ряда мне выпал незнакомый аркан.

– Никогда раньше не видел у тебя такой карты. Седовласый юноша с арфой в руке поёт деве, распускающей чёрные волосы в лунном свете. Они бледны и прекрасны. Девушка сидит на камне, а молодой человек в низине, словно на коленях перед ней. Что это значит?

– Ты держишь карту мыслителей и поэтов. Она зовётся Луной, – ответила Катри певуче: её старческий голос доносился до меня словно из края сновидений. – Арфист символизирует любовное томление и влечение к смерти, дева же – душа Луны. Над тобой тяготеет её проклятье. Скитаться тебе, как и нам, цыганам, тропой руин и призраков. – Не услышав ответа, она спросила с жуткой улыбкой, перекосившей сухой, как у мумии, рот: – Не веришь?

– Вздор. Всё вздор, – отозвался я, – но ты подари мне эту карту. Она мне нравится.

– Бери, маленький господин. Людям редко выпадает Луна, а тебе с ней по жизни-дороге идти.

Больше, чем с Катри, я любил проводить время только с гекко, бароном по-нашему. Он научил меня завязывать калмыцкий узел, который чем сильнее тянешь, тем больше петля затягивается, и многому ещё, всего не вспомнить.

Один цыганский мальчишка всё хвастал перед ним. Он любил ради забавы загонять коней до того, что с них клочьями пена летела. Подъедет, бывало, и красуется, мол, каков я? Но гекко только глядел на бедное животное, покрытое пылью и потом, да отвечал с досадой:

– Если бы ты научился пускать впрок свои силы, глупый щенок стал бы славнейшим из цыганского племени!

Цыганёнок не считал нужным сдерживаться. Чёрные глаза его сверкнули негодованием: он грубо поворотил коня, распаляя в себе обиду.

– Камия, постой! – крикнул я ему.

– Отстань!.. – резко отозвался он и, зло ударив по бокам хрипящую лошадь, умчался прочь.

Гекко никогда не приказывал Камие прекратить жестокие забавы, наверное, оттого, что не имел привычки приказывать. Пока юнец скакал в поля, разозлившись, что не получил за свои выходки одобрения, старшина впал в задумчивость. Я пристально разглядывал ороговевшую коросту на его щеке, и он казался мне не цыганским бароном, что так пыжился перед моим отцом, но другим человеком, усталым и несчастным. Старый гекко, бездетный гекко. Была у него одна дочь, и та умерла родами. О ребёнке её я ничего не знал.

– Баро[4], – тихо позвал я, – красивая была твоя дочь?

– Красивая, – отозвался он со вздохом. – Как яблоня в цвету. Но непокорная.

Вечерело, и собралась молодёжь песни петь. Цыганские скрипки извлекали звуки дикие и огненные, на разбойничьи песни похожие. Я встал, влекомый песней, правую руку заложив за голову, а левой постукивая кнутом по ноге: так, пританцовывая, и пошёл, ведя плечами. Музыка нарастала, но мои движения, ускоряясь, оставались колеблющимися, как пламя.

Я обернулся и, увидев в толпе обступивших меня цыган застенчивую девочку лет десяти с распущенными волосами, позвал её тихо:

– Чаёри, иди!

Опустив зелёные глаза, она пошла послушно, подчиняясь мне и завораживающей власти скрипки.

Я плясал на месте, постукивая каблуками по земле, а Чаёри робко кружила вокруг на носочках, с неподражаемой грацией выделывая этот чудесный восточный рисунок, который у взрослых цыганок зачастую выглядит как вульгарное потряхивание плечами; она же слабенько дрожала на ветру, оцепенев грудью и станом.

На душе моей лежит.

Свистнув сквозь зубы, я подался назад, перебирая ногами. Чаёри покорно пошла на меня, всё так же потупив очи и вытянув чёрную головку. Поняв приглашение, цыгане вошли в пляску, и ничего больше не было видно, кроме разноцветных платков, ничего не было слышно, кроме топота ног и звона украшений.

Когда не осталось сил петь и плясать, мы растянулись на земле в вечернем отдыхе. Я приклонил голову на палево-зелёную шаль, которую Чаёри всегда повязывала на бёдра под цвет изумрудным глазам. Рядом полулежал её старший брат Пашко, перебирая струны гитары. Кажется, именно он научил меня играть на ней, точно не помню. Во всяком случае, у него это получалось особенно хорошо.

Перед нами горделивой походкой, звеня чеканными браслетами и серебряным монисто, прошла Нона, первая красавица табора. На неё смотрели с восхищением. Чаёри мечтала вырасти хотя бы вполовину такой же красивой. Женщины, правда, отзывались о ней с осуждением, называли «господской шлюхой», но она взирала на всех царицей Савской и, глядя в глаза людям, не видела ничего, кроме своего отражения в их зрачках.

Я не любил её. Быть может, наперекор отцу. Помню, как-то раз объезжал нового скакуна рядом с табором. Цыгане пели, сквозь пёстрые платки и юбки я видел отца, сидящего на ковре, да Нону со вскинутыми руками. Танцуя, она подошла к нему и стянула узорчатый плат, крест-накрест перевязанный на обнажённой груди. Я пришпорил коня и на всём скаку въехал в хоровод, плетью огревая тех, кто не успел разбежаться. Они устремили взгляд на моего отца, ожидая его реакции. Антал встал и расхохотался.

Сколько себя помню, всегда любил танцующих цыган, ещё когда сидел на старом персидском ковре и играл цветными камушками, а поодаль – ворох из пёстрых платков, чёрных кудрей и грациозных взмахов смуглых рук. Отец, ещё молодой и не такой грузный, отплясывал среди юных цыганок. Я с восторгом глядел на него, а когда подрос, занял его место. Быть в центре этой пляски – всё равно что ворваться в бурю, где всё поёт и кричит. Нона во главе цыганских дочерей плывёт павой прямо перед тобою. Чаёри по-детски наивно пытается подражать её движениям. Камия отжигает на коленях да хватает девчонок за цветастые юбки. А спираль закручивается, кружится всё быстрее и быстрее, превращаясь в яркие всполохи… звон мониста сливается в оглушающий гул.

«Закручивай!»

Я никогда не бесился, танцевал степенно, не теряя себя, и, глядя на Камию, думал, что так должны отплясывать черти в аду.

Подойдёт, бывало, и скажет:

– Пойдём жабу с золотым брюхом искать?

– Ты иди. Я останусь.

– А что так?

– Неохота.

– Ну как знаешь.

И пошёл босиком землю вытаптывать, ударяя по коленям и пяткам.

Так и проводят дни цыгане: пьют, поют, играют, чуть отдохнут – и снова в пляс. Кто-то бросит, делом займётся, кто-то запоёт, кто-то подхватит – и так до поздней ночи: а там разожгут костры. Детьми мы подсаживались к самому большому из них, в сердце табора, тому, у которого грел старые кости наш гекко. Часто он рассказывал сказки, причудливые создания игры дикого и чувственного воображения цыганского народа. Глаза его загорались, а ночные тени изменяли лицо до неузнаваемости.

– Ехал молодой цыган по дороге, – вещал гекко старческим голосом, ожившим для этих мгновений. – Вдруг слышит – голоса по ночной росе разливаются. Поворотил коня и к табору выехал, что на поляне близ большой реки стоял. Вокруг костры горели, вот как сейчас, а у костров тех пели цыгане.

Остановился ром[9], заслушался. Вдруг видит, возле одного из костров красивая цыганка танцует, да в пляске той так заходится, только юбки на ветру, как языки пламени, развеваются. Сердце у него огнём загорелось, и поклялся он тогда страшной клятвою во что бы то ни стало выкрасть красавицу.

Меж тем светало: начали цыгане по шатрам разбредаться. А парень знай себе выглядывает, куда эта красавица-цыганка пошла, и за ней. Подкрался ром к шатру, откинул полог и в ужасе отпрянул.

Страшную картину увидел он! В шатре том лежали вповалку цыгане: у кого рука отрублена, у кого – нога, а у кого и вовсе головы нет. Понял цыган, что с мёртвым табором встретился, похолодел от страха…

– С нами крестная сила!

Все мы с недовольством оглянулись на Чаёри, у которой в лице ни кровинки, словно сама тех мёртвых увидела.

Гекко покачал головой, улыбаясь:

– Этого не надо. Сказку спугнёшь, она того не любит. Ведь вы сами упросили нонче страшную рассказать.

– Вы на неё не смотрите! – извинился Пашко. – А ты молчи, дурёха, – шикнул он на сестру. – Не хочешь слушать – отсядь к другому костру, вон их сколько.

Разумеется, Чаёри не ушла. Проскулила что-то невнятное, но осталась. А гекко продолжил:

– Наш чаворо[10] был не из робких. Отыскал свою зазнобу среди тел бездыханных, положил её поперёк седла и был таков. Умыкнул-таки красавицу.

Весь день гнал он своего коня от проклятого места. Как зашло солнце, ожила цыганка и заговорила… – Здесь гекко остановился, помолчав немного, а когда продолжил, тон его был точно как женский. – Куда ты меня везёшь? Разве не знаешь, что от мёртвых не скрыться? Ведь сейчас мои братья настигнут тебя и убьют!

Но цыган засмеялся только:

– Не боюсь твоих братьев.

Сказал и услышал позади себя стук копыт лошадиных: то братья настигли беглецов. Избили цыгана до полусмерти, а сестру свою обратно увезли.

– Как это они их так быстро догнали? – вмешался Камия. – Ведь покойники ходят ночью, а цыган уезжал от них весь день и должен был сильно оторваться.

Камия любил встревать посреди рассказа, самоуверенно ища в словах взрослых какой-нибудь изъян. Я хотел осадить его, но гекко ответил прежде, посмеиваясь в усы:

– Какой ты умный, Камия, а не знаешь, что у мертвецов колдовские кони! Живой всадник вынужден коня править, а ихние сами напрямик едут. Цыган через реку вплавь перебирается, а волшебный конь по воде скачет.

Очнулся ром наутро, глядит – нет девицы. Но он норовистый был.

– От своего не отступлюсь, – говорит.

Опять отыскал мёртвый табор, и опять, чуть забрезжил рассвет, отняли у него братья свою сестру. Только на третий раз, едва не загнав коня, удалось ему от них оторваться. И тогда настигли его мёртвые цыгане под утро, но на сей раз избивать не стали, оценив, видно, неотступность парня. Сказали только:

– Выбирай судьбу. Случилось с нами вот что: остановились мы табором возле деревни одной, пустили лошадей пастись, и поели они всё сено, что заготовили мужики. Те нас за это перебили и хоронить не стали. Ты предай наши тела земле, отпой по обряду и езжай своей дорогой. А не согласишься, убьём тебя. Сестры нашей тебе всё равно не видать, ибо не было ещё такого, чтоб мёртвая пошла за живого!

Пообещал цыган сделать так, как они просили, клясться, однако ж, не стал. Весь табор похоронил, а мёртвую красавицу себе оставил.

– Люблю тебя. Ты и в жизни, и в смерти моей будешь, – так сказал.

Ожила цыганка ночью и вскричала в ужасе:

– Что ты наделал? Не будет теперь моей душе покоя, вечно суждено бродить по земле неприкаянной!

И пропала тут же, словно её и не было. А цыган после этого и трёх дней не прожил.

Кончил гекко рассказ, и повисла над нами гнетущая тишина, прерываемая лишь потрескиванием костра. Я спросил тихо:

– От чего же он умер?

– От любовной тоски.

– Как это?

Долго гекко молчал, пуская клубы дыма из трубки, потом молвил:

– Сам я этого никогда не видел, но слыхал, бывает такая сильная страсть, что мужчина ни о какой другой женщине думать не может. Нападает на него нечто вроде помешательства, и если девушка не ответит взаимностью, то он, отвергнутый, терзается, томится, утрачивает сон, вкус к пище, а затем и волю к жизни. Чахнет день ото дня да так и умирает. Старики рассказывали, словно неудовлетворённость эта бывает так велика, что пересиливает оковы смерти. Будто иные цыгане по ночам из могил поднимались и к тем девушкам ходили, что при жизни им не давались, а некоторых даже с собой утаскивали. Но это всё сказки вроде той, что я вам сейчас поведал. А вы ложитесь, скоро светать будет.

Чаёри с Пашко уже свернулись калачиком, грея друг друга, как лисята в норе. Даже Камия прикорнул, низко опустив голову, так что лица не было видно за космами. Я встал и пошёл кругом табора, постукивая хлыстом по голенищу сапога, да, потупив взор, задавал себе вопросы, не пытаясь найти на них ответа. Может ли страсть быть сильнее смерти? И бывает ли вообще такая телесная тоска, как гекко рассказывал? В ту пору меня ещё не прельщали песни и лица женщин. Гораздо привлекательнее казались колдовские кони, которые едут, как собаки, по следу. И всё же я бродил, рассеянно думая о молодом цыгане, который готов был преступить все мыслимые законы, дабы заполучить красавицу, не заботясь даже о том, живая она или мёртвая. Ночной ветер подул, метнув отпущенные до плеч волосы мне в лицо, и я вскинул голову, убирая непослушные пряди с глаз. Вскинул, да так и не опустил.

На десять вёрст вперёд расстилалась земля невозделанная – пустынное дикое пастбище, раздолье для цыган. Небо было сумрачно-пурпурным. Облака клубились, подобно дыму. Тяжёлый, густой воздух душил ароматами летней ночи. Поля застилали туманы. Совсем скоро они погибнут под лучами восходящего солнца, но сейчас весь мир, как вуалью, был подёрнут голубоватой мглой. Я невольно вспомнил, как старая Катри рассказывала, будто в начале времён Небо и Земля обнимали друг друга так сердечно, что их никак нельзя было разнять, а Туман – один из первых их сыновей.

Томно мне было и грустно, сам не знаю отчего. Очарование природы только усиливало смутную тоску. И всё же прав был гекко, близился рассвет. Бледные звёзды редели, а у горизонта загорались розовые искры. И, словно приветствуя зарождающийся день, гибнущую в красоте ночь пронзила сотня голосов:

Вот ведь люди! Не успели подремать самую малость – и уже поют. Подумалось мне: «Ну что же вы? Что же вы, черти, делаете? Я не хочу сейчас думать о своём отце». Хотел приказать им прекратить, но только улыбнулся печально и побрёл дальше, уж больно сладко пели они.

Струны бренчали в такт моим шагам, а гекко пел усталым, словно под тяжестью лет согбенным, басом:

Трудно петь эти строки цыгану бездетному, некому для него жизнь отдать. Не для кого ему беречь себя. Оттого и полно было его пение тяжёлых вздохов.

Хороша была эта минута! Утро передо мной расцветало. Рассеянный свет, поднимавшийся из-за земли, окрасил ночное небо сизыми и пыльно-сиреневыми красками, а за спиной пели цыгане… С тех пор я прожил много лет, но никогда более не слыхал, чтобы так певали. Так красиво может звучать только хор из десятков голосов всех возможных диапазонов и ладов, которые не противоречат друг другу, а вливаются один в другой.

В последний раз взвилась песня к небесам и стихла. Умерла песня. Вместе с ней умерла и ночь. Первый луч прорезал сумеречную мглу, словно кровь хлынула из открытой раны, багровым отблеском падая на лицо. Сердце сжалось в тисках. Многие понимают рассвет как торжество света над тьмой, но мне всегда виделось в этом мгновении нечто пронзительно-трагичное.

Не успел ещё стереться из души отзвук прошлой песни, как начали запевать новую. Не любил я этого! Всё равно если бы муж, схоронив жену, в ту же ночь бросился в объятия другой. И, прежде чем пение подхватили другие голоса, громче моего…

– Тихо! – крикнул я, подняв руку.

Всё замерло в рассветной тиши: слышим – чу! – песня издали, и свист, и щёлканье кнута. Вдруг как крикнет кто-то что есть силы: «Едут! Едут, яхонтовые!» То цыгане с ворованными конями воротились. Весть о них ветром облетела табор. Парни с женщинами и детьми выбежали навстречу. Старики считали кражу коней одним из свидетельств вырождения, поводом повздыхать о былых временах. Молодость же любит лихой разгул и игру с судьбой. В наших глазах цыгане, возвращавшиеся домой с песней и жаром на смуглых щеках, красуясь на конях перед жёнами, словно не они только что рисковали попасть на виселицу, а то и подвергнуться кровавому самосуду, были славнее полководцев.

Четверо из них гнали табун лошадей, а те по три поводьями перевязаны, чтоб кучкой шли. Один только молодой цыган с чёрными кудрями, вившимися кольцами до самых плеч, держался стороной. На аркане он вёл конька годков четырёх, да такого красивого, что у меня дух захватило: сухоголовый, с шеей как у змеи, бока поджарые! Сам весь гнедой, шерсть на солнце бронзой отливает… Ром забавлялся добычей. Собственную лошадь то шагом, то вскачь пустит, чтоб на того конька полюбоваться. А он и рад: с бега на рысь переходит, и гарцует, и играет, а в глазах огонь.

Близился табор. Один из конокрадов свистнул, и погнали они последний раз лошадей галопом, а тот жеребчик впереди всех бежал, да так, что промчался прямо передо мной. Мне осталось лишь пыль глотать, да ему вслед глядеть, как на падающую звезду смотрят. Диво, а не конь…

Его повели в отдельный загон, вокруг которого тут же столпились цыгане. Душа моя к этому коню потянулась. Сердце горело при виде того, как он гарцует, а тёмная грива на ветру развевается. Все цокали да гикали, а я шептал: «Ай ты, родимый! Ай, серебряный!..»

Один из молодых цыган кликнул его насмешливо, а коник заржал и кинулся к парню, так что тот мигом отскочил со страху.

Камия присвистнул:

– Гей, да он шальной, необъезженный! Небось, и узды ещё не знал. Ишь какой! Ну, сейчас, брат, наши тебя возьмут под белы руки.

– Не могу смотреть, как коней мучают, – заныла Чаёри. – Я уйду…

– Ну и уходи! – крикнул Пашко. – А мы посмотрим. Правда, Кай?

Не говоря ни слова, я перемахнул через ограду и оказался один на один с разъярённым зверем. Сзади послышался гул голосов. Кто-то крикнул: «Куда ты? Вернись!» Конь попятился от меня, зло фыркая и клоня кручёную шею. Я же медленно шёл на него, ожидая наступления. Жеребец остановился, стал копытом землю бить, затем бросился на меня стремглав. Женщины в толпе закричали, но я отскочил в сторону и, схватив его за холку, запрыгнул на крутую спину. Часто я забавлялся так с конями, седлая их на полном скаку, здесь мне это подсобило.

– Во даёт! – воскликнул Камия. – Ну, теперь его только Бог спасёт! Или дьявол…

Воспользовавшись недолгим замешательством жеребца, я распростёрся на нём и успел обхватить руками могучую шею. А он как скакнул вбок, как понёс… а то завертелся волчком на месте и всё с задних копыт да на передние… Бесится со злости, бесится, а под копытами пыль завихряется! Так мы метались, словно в аравийском урагане, чёрт знает сколько. Вернее, он метался, а я сидел, прильнув к нему всем телом и крепко вцепившись в бока ногами. Но он, сердечный, скоро почувствовал мою опору и начал падать на землю да о стенки загона биться. Боль была нестерпимая. Я испугался, не перебьёт ли он мне ноги.

Жеребец взвился на дыбы, а я с ужасом осознал, что сползаю назад. Мышцы от перенапряжения свела судорога, но падать нельзя, иначе он меня растопчет! В последнем усилии мне удалось подтянуться, цепляясь коленями за рельефные мышцы на лошадиных лопатках, и ухватить его за чёлку, да так, что конь заржал от боли.

– Гляньте, ромалэ! – крикнул кто-то из детей. – Как в гриву ему вцепился! Так, верно, Каин Авеля за вихры схватил. Ты видишь, Камия, видишь?

Что было дальше – плохо помню. Я уже не чувствовал ни усталости, ни боли… Кажется, он ещё немного побрыкался подо мной. Когда же конь наконец затих в замешательстве из-за собственного поражения и цыгане подошли помочь мне спешиться, я упал им на руки без сил.

Взмыленного жеребца взнуздали и увели, а я остался лежать на земле, глядя в небо. Грудь моя быстро подымалась и опускалась. Никогда до того не вдыхал я с таким наслаждением воздух, никогда не чувствовал себя настолько живым!

Вдруг бирюзовую синеву заслонила чья-то голова с ворохом спутанных волос: это Камия наклонился надо мной, протягивая руку. Я схватился за неё и поднялся. Какое-то время мы стояли и молча глядели друг на друга. Лицо Камии было непроницаемо. Он оценивал меня, словно впервые видел, а потом сказал так, чтобы все слышали:

– Ну что, Каин, позовёшь меня в поле?

Цыгане засмеялись. Эта с детским пафосом брошенная фраза неумолимо стала моим тавром. Отныне мальчишки величали меня не иначе как Каином, отчего-то всем скопом решив, что имя первого убийцы как нельзя лучше отражает присущую мне отчаянность. Возможно, последующие события подтвердили моё право на это прозвище, оттого оно и въелось в меня. Убил бы я своего брата? У меня его не было. Но я убил себя. И не единожды.

Впрочем, всё это потом. Тогда же, едва отдышавшись, я живо обернулся на знакомое ржание. Коня уводили, и его потная, почти караковая шерсть переливалась на солнце вишнёвым. А он, гордый, видно, даже теперь не желал смириться и так мотнул головой, что поводья из рук вырвал, но цыгане его быстро усмирили. Усталый был, намаялся… И так сердце у меня в груди сжалось! Не было времени с ним в глаза налюбоваться, рукою огладить. «А ведь какое диво, – подумал я со вздохом, – какая роскошь… Как на солнце лоснится».

– Ишь, зверюга, – раздался рядом голос уже не Камии, а Пашко.

Я не ответил, и он тронул меня за плечо:

– Эй, ты чего?

– Мне жаль его, – отозвался я. – Продадут да запрягут в повозку какого-нибудь пана или в разведение пустят. А на таком коне только бы из рая в ад умчаться!

– Так в чём беда? Попроси барина, он тебе его выкупит.

Я покачал головой.

– Нет. Я ни о чём его не попрошу. Никогда…

Умирать буду, не забуду тот день. От него я исчисляю начало несчастий. Мне было десять или одиннадцать. Уже тогда Камия возглавлял ватагу цыганских мальчишек. Положение хозяйского сына давало и мне некоторую весомость. Днём мы ходили искать на выступах скал серебряные волосы кешалий, прекрасных дев, сотканных из тумана, а ночью залегали в полях, пытаясь выследить сверкание золотых пяток урм, сказочных красавиц. Только в леса почти никогда не ходили. Цыгане не любят леса. Они не любят то, из чего не умеют извлечь выгоды.

Однажды в жаркий полдень я увлёк их в давно облюбованное место. Примерно в получасе ходьбы от дома, меж холмов, раскинулась в низине поляна. Уж там-то, среди цветов и трав, лежать нам было любо! Небеса проплывали над нашими головами; мы нежились в лучах последнего летнего солнца… Пашко остался в стойбище. Его сестра Чаёри, единственная девчонка меж нами, вплетала в венок жёлто-крапчатые горечавки и душистый чабрец. До меня доносился её звонкий, немного дребезжащий голосок:

Эта песня шла ей. Их с Пашко отец даже по цыганским меркам был страшным пьяницей, так что вместо серёг и ножных браслетов девочку украшали следы от побоев да дикие цветы.

В высокой полыни затаился Камия, мой заклятый друг. Кажется, я даже помню, как впервые увидел его: мальчишка нёс куда-то конские арканы с бубенцами. Был он очень смугл, почти чёрен, с копной спутанных кудрей. Увидев меня, он улыбнулся, но глаза, не тронутые улыбкой, остались горящими угольями. Клыки у него были чересчур длинными, он показался мне демоном, увешанным колокольчиками.

Мать его давно умерла. От кого она разродилась, никто не знал, что у цыган случается редко. Но быть сиротой в таборе невозможно. На незанятого ребёнка тут же слетается орда ближних и дальних родственников, готовых взять его под опеку, так что Камия жил лучше, чем иные с собственными родителями.

Я достал из-за пояса новый нож, чтоб полюбоваться им. На костяной рукоятке было высечено изображение двух ястребов, бьющихся крылами. Пастухи говорили, якобы птичий князь настолько порочен, что вместо воды пьёт кровь своих жертв. Но он же взмывает в горнюю высь, гордо устремляя взор на испепеляющий блеск солнца. Может, из-за этого противоречия ястреб и обречён вечно бороться сам с собой. Битва кровожадного убийцы с благородным воином, увековеченная на кости… и у этого злодея, и у героя одно лицо.

Помню, как получил этот клинок: мы пошли в город по цыганскому делу и остановились на Малостранском рынке. Чаёри пела, танцевала и била в бубен, Пашко аккомпанировал на гитаре, а прочие обчищали карманы зазевавшихся прохожих. Я лицезрел действо со стороны, пока моё внимание не привлёк рыжебородый еврей в купеческом кафтане. Он о чём-то бурно спорил с торговцем, размахивая перед ним ножом с толстой деревянной рукояткой. На последнего, впрочем, это производило мало впечатления. В конце концов они условились, и очень похожий на свинью жид с раскрасневшимися мясистыми щеками достал увесистый кошель, неосмотрительно бросив нож на прилавок.

Цыгане имеют хороший обычай дарить ребёнку любую вещь, какая ему приглянется, так что на протяжении моей недолгой жизни я брал что хотел. У любого баро был красивый клинок. Конечно, можно было попросить у гекко, от которого я не знал отказа, но, когда речь зашла об оружии, мне вздумалось самому раздобыть себе нечто, как говорят, «достойное чести». Потому, увидев плохо лежащий нож, я подошёл и взял его.

Не прошло и полминуты, как еврей поймал меня за ухо. Мои товарищи мигом сгинули, но я и не ждал от них помощи. Чтобы не скулить от боли, я громко смеялся и называл купца рыжим чёртом, а он всё таскал меня за ухо рябой ручищей, приговаривая: «У, цыганское отродье! Веди меня к своему отцу да смотри только попробуй убежать! Я вам всем покажу, цыганьё проклятое!»

Каково же было удивление жида, когда вместо покосившейся лачуги или цыганской кибитки я привёл его к большому каменному дому, из которого на зов служанки вышел отец в барских одеждах. Бедняга чуть было не повернул обратно, но Антал окликнул его: «Ну-с, милейший, раз подошли к крыльцу, извольте и в дом пройти».

Они быстро уладили всё в кабинете: блеск золотых крон погасил негодование в рыжем псе. Он вышел, низко кланяясь и льстиво бормоча извинения. Я плюнул ему вслед и, не дожидаясь призыва, вошёл к отцу, остановившись в центре комнаты. Антал жестом поманил меня, но я продолжил исподлобья глядеть на него.

– Не дичись так и не бойся, – молвил он почти ласково. – Я не буду ругать тебя. Только скажи, Кай, зачем ты украл нож?

Я нахмурил брови и по-звериному поморщил нос. Не дождавшись ответа, отец продолжил:

– Ты ведь знаешь, я мог купить тебе лучший.

– А мне от вас ничего не нужно, – ответил я с вызовом. – Всё, что захочу, сам себе добуду.

Антал молчал, устремив на меня тяжёлый взгляд серых глаз. Я выдержал, смело глядя в ответ. Губы отца тронула лёгкая усмешка.

– Похвально.

Он поднялся из кресла с тяжёлой медлительностью, казавшейся мне тогда величественной, и, подойдя к шкафу, отомкнул нижний ящик. Из него Антал извлёк и подал мне богато декорированный клинок, который я порывисто принял. Рукоятка идеально легла в ладонь, словно была специально вырезана для неё. Я откинул голову, с удовольствием разглядывая нож в вытянутой руке.

– Отец, – позвал я, сам себе усмехаясь, – зачем вы заплатили жиду? Эта шваль и медяка не стоила.

Антал задумчиво пригладил густую бороду. Тогда он сказал:

– Осторожность, сын, превыше гордости. Когда-нибудь ты поймёшь это.

Из раздумий меня вырвал резкий запах полыни и пота, ударивший в ноздри. Видно, Камие надоело лежать одному, и он подполз ко мне.

– Уйди. От тебя несёт как от падали, – отчеканил я, быстро убирая нож.

Камия улёгся на бок, подперев голову левой рукой.

– Это потому, что мой отец был мулло[14]. Видишь? – весело спросил он, поднимая грязными пальцами верхнюю губу, чтоб продемонстрировать удлинённый клык.

– Врёшь ты всё, – ответил я равнодушно. – Все знают, что сыновья мулло не отбрасывают тени.

Думал, Камия станет настаивать на своём, а он только поднял чёрную бровь да протянул насмешливо:

– Ну-ну, и как у тебя от ума голова не лопается?

Потом повернулся к остальным и крикнул, ударив рукой по траве:

– Хватит бока отлёживать! Пойдём в Прокопскую долину!

Я приподнялся на локтях.

– К каменоломням? Зачем?

– Хочу посмотреть на огромную пещеру, о которой все говорят.

– Это святое место. С каких пор цыган интересует паломничество?

Камия посмотрел на меня со смесью раздражения и издёвки.

– У кого-то есть идеи получше?

Я снова упал на траву, отвернувшись.

Раззадоренные мальчишки начали вставать, вереницей потянувшись за Камиёй к подножию одного из холмов.

– Ну что, Каин? Ты идёшь? – позвал меня один из них.

– Иду, – отозвался я, выплёвывая соломинку, которую только что с остервенением грыз.

Решили пойти в обход Праги, через бесчисленные поля, околки и предместья. У берега великой Влтавы Чаёри остановилась сорвать незабудки и лютики, но вскоре догнала нас песней в пути. Потом дорога стала круче, начали подниматься холмы Дивчи Грады, и примерно через двадцать вёрст показался желанный горный кряж.

Когда взобрались наверх и, растянувшись цепочкой по одному, пошли по гряде, солнце уже медленно клонилось к горизонту. В его лучах золотилась величественная долина, устланная зелёным ковром. Вдалеке над Влтавой возвышался Вышеград, крепость на скале, а внизу кое-где белели редкие дома крестьян и паслись небольшие стада овец или коз. Скрежет камешков под сапогами сливался с далёкой свирелью пастуха, да ещё то там, то здесь раздавались выкрики шахтёров. Горы были небольшими, но детское воображение таково, что даже там я чувствовал себя восходящим к небу героем. На вершине каменного гребня стояла церквушка имени Прокопа, который, по преданию, жил в этих местах. У подножья той причудливой скалы находился вход в пещеру, где святой якобы боролся с дьяволом. Мы тогда до неё так и не дошли…

Я последним шел по каменистой тропе, замыкая цепь, Камия уверенно шагал впереди. Задумавшись о чём-то, он замедлился и, чтоб дать дорогу остальным, немного спустился вниз по склону, ухватившись за выступ поросшей растительностью скалы. Дождавшись меня, Камия вновь взобрался на гряду и пошёл рядом. Он завёл разговор о конике, укрощённом мною накануне. Спрашивал, почему я не умолил отца купить мне его, а я отвечал, что куда интереснее брать недоступное.

– Почему именно коня?

– Просто я всегда хорошо управлялся с ними.

Камия резко скакнул вперёд, чтоб перегородить путь.

– Постой, – сказал он, уперевшись ладонью чуть ниже моей ключицы. – У меня получается объезжать лошадей ничуть не хуже. Отчего я не сделал того же?

– Я храбрее тебя, вот и всё! – нетерпеливо воскликнул я и подался вперёд, давя грудью на его смуглые пальцы.

В тот миг мы впервые посмотрели друг на друга как враги. Его задело за живое моё превосходство, а меня вывела из себя дерзость, с которой он говорил со мной. Наше молчаливое противостояние продлилось несколько секунд. Потом Камия усмехнулся и отступил. Он вновь вышел вперёд, но отклонился от намеченного пути, уводя нас куда-то вглубь разрушившихся гор. Мне это показалось странным, но я подумал: может, он знает кратчайшую дорогу. Наконец Камия вышел к расселине не меньше десяти метров длиной, через которую было переброшено дерево. Все остановились в нерешительности.

Я нахмурился.

– Куда ты привёл нас?

– Куда надо, – грубо отозвался Камия.

Он несколько раз топнул по стволу, проверяя на прочность, и повернулся ко мне.

– Если ты такой храбрый, перейди по этому бревну к противоположному утёсу и вернись обратно.

Я подошёл к краю обрыва и бросил камешек в пропасть. Он трижды ударился о выступы отвесных скал и упал на большие камни, поросшие осинником.

– Камия, скажи-ка, ты совсем спятил, если думаешь, что мне охота разбить голову?

Я обернулся, но увидел только его перекошенное самодовольной ухмылкой лицо. Стоит, травинку жуёт, смотрит нагло.

– Ты сделаешь это.

– Нет. Я ухожу.

И пошёл прочь, не глядя на него, но, когда мы поравнялись, услышал надменное:

– Посмотрим.

В следующее мгновение мой нож исчез со своего места за поясом. Запоздало осознав потерю, я обернулся. Камия стоял на том же месте, насмешливо поворачивая резную рукоятку в ловких пальцах. Я было крикнул:

– Отдай нож!

Но он только оскалился, затем метнул его в сторону. Мне оставалось беспомощно наблюдать, как клинок перелетел через ущелье и, с глухим лязгом ударившись о скалу, упал на землю.

Камия глумился надо мной:

– Ты сказал, тебе интереснее брать то, что недоступно… Вот и возьми!

Я вновь подошёл к расселине, глядя на вырывающиеся из скалистых пород заросли вереска, где в свете садящегося солнца блестело лезвие. На моё плечо робко легла маленькая ладонь.

– Каин… – тихо позвала Чаёри.

Но у меня в голове было место только для одной мысли: «Это нож отца». Моя нога поднялась на дерево. Я сделал первый шаг и тут же чуть не оступился, инстинктивно вскинул руки, балансируя на краю бездны. Ещё не было поздно отступить, но подначиваемые Камиёй мальчишки засмеялись над моей неловкостью и я, гордо вскинув голову, двинулся дальше. Шаг за шагом.

Был уже на середине пути, когда случайно поставил ногу не по центру. Ствол покатился подо мной, и периферийным зрением я увидел, как метнулась ко мне Чаёри. Затем услышал её визг и то, как Камия зло крикнул: «Нужна ты ему больно!» – кажется, хватая её за руку. Но мне удалось расположить ноги по обе стороны от бревна, удерживая его между ними. Отдышавшись, я пошёл дальше, стараясь двигаться медленнее и направлять шаги вернее. Вдох и выдох.

Только вновь ступив на твёрдую землю, я вздохнул спокойно. Выступ скалы был так узок, что мне пришлось идти боком, лицом к холодному камню. Там, где рос вереск, стало свободнее, и, подобрав злополучный нож, я обернулся, ликующе подняв руку с клинком над головой.

Мою победу приветствовали радостные возгласы мальчишек и истерические всхлипывания Чаёри, зажавшей рот рукой. Но триумфальная улыбка стёрлась с моего лица, как только я увидел Камию, стоявшего поодаль от остальных, надменно подняв чёрную голову и скрестив руки на груди. Он один взирал на меня с равнодушием каменного идола, не радуясь и не злясь моему успеху. Его взгляд точно так же неумолимо устремился бы и к моему холодному трупу там, внизу. От этой мысли мне стало не по себе.

Забывшись, я ступил вперёд, и из-под моей стопы покатились камни. Пришлось отпрянуть, прижавшись спиной к каменной стене. До сих пор меня вели паршивое упрямство и уязвлённая гордость, но теперь мне в полной мере представилась смертельная опасность, которой я подверг себя ради куска железа. Сердце замерло, но я, стараясь ни о чём не думать, вновь заткнул нож за пояс и ступил на ствол дерева. Страх подгонял меня, и я быстро перебирал ногами, надеясь, что скоро всё кончится.

Когда оставалось десять шагов до победного, я с ужасом почувствовал, что теряю равновесие. Искажённые страхом лица товарищей поплыли перед взором. К горлу подступил ком, и меня наконец одолело головокружение. Я умру? Нет.

– Нет! – крикнула Чаёри, заглушая стук сердца в ушах. – Не смотри вниз!

Из последних сил я прыгнул и, ударившись телом о край утёса, отчаянно вцепился руками в камни, хрипя и ломая ногти. Помню, как меня поднимали, одежда рвалась о выступ скалы, а Чаёри больно тянула за правую руку. Взгляд случайно упал на её запястье с пятью воспалёнными следами от длинных, острых ногтей.

Потом я лежал на земле, тщетно пытаясь унять сердце, больно бившееся о рёбра.

– Отпусти меня… – прошептал я, задыхаясь. – Пусти!.. Как бы я не вцепился тебе в глотку похлеще, чем ты в мою душу…

Камия спокойно стоял и смотрел на меня, затем развернулся и пошёл прочь. А я глотал воздух, впившись взглядом в мелькавшие подошвы босых ног. С той поры я всегда вкладывал нож в голенище сапога.

Вскоре настала осень. Отцвели горечавки, отцвёл вереск. Я перестал ходить с Камиёй и остальными – не от трусости: охота отпала. Оставался в стойбище. Иногда ходил к своему коньку смотреть, как его тренируют, но больше тешить взгляд сиянием красно-гнедой шкуры, лоснящейся на солнце. В остальное время гулял с цыганами.

В ту пору у родственника гекко, тоже барона, жена разродилась шестым ребёнком. Крестины справляли двумя таборами, нашим и кэлдэрарским. На земле расстелили несколько ковров со всякой снедью: один для мужчин, другой для женщин и третий для детей.

На ковре для детей были разложены купленные на базаре ватрушки, баранки и крендельки.

Малыши, не приученные в кочевье к выпечке, уплетали за обе щёки. На костре неподалёку пекли обмазанного глиной несчастного ежа, похожего на огромный клубень картошки… Так всегда делали по праздникам, заранее отлавливая на лесных опушках колючих бедолаг, считавшихся лакомством.

На мужской стороне лились рекой пиво и брага. Едва ли не каждые пять минут звучали тосты и звон кружек. Женщины судачили, поздравляли молодую мать, пили крепкий цыганский чай с перцем. На открытом огне запекалось до черноты баранье мясо, в казане варился густой суп, по обыкновению очень острый.

Внимание привлекали родители новорождённого. Это был союз неотёсанного медведя и ловкой куницы. Бароном котляров звался невысокий цыган в венгерской куртке с засученными рукавами на косматых ручищах. Из женщин статью выделялась его моложавая хозяйка, рослая и сухопарая, со следами былой красоты на скуластом медном лице.

Бросалось в глаза, что кэлдэрарские цыганки одеты более чопорно, нежели жёны и дочери конокрадов. На «баронессе» была пожелтевшая от времени крестьянская блуза с широкими рукавами и красная юбка в пол с фартуком. Из-под алого платка, повязанного как тюрбан, змеились до пояса две чёрные косы, но истинно приковывало взгляд массивное монисто: такого я никогда раньше не видел. Нити с крупными золотыми монетами, сиявшими как солнце, в несколько рядов спускались ниже пупка. Величественное зрелище! Глядя на других кэлдэрарок, я понял, что размер и количество монет у них определялись не любовью к мелодичному звону, а положением женщины в обществе.

Когда приготовились бараньи рёбра, «баронесса» сняла их с огня, выложила на серебряном блюде и, вместо того чтобы передать одному из прислуживавших юношей, сама понесла мужчинам. При её величавой походке монеты медалями позванивали у ней на груди. Даже передник, расшитый по краю прихотливыми арабесками, не смотрелся так же безвкусно, как на прочих котлярках. Муж с сытым довольством смотрел на неё.

– Давай, дорогая, накладывай, – говорил он, хлопая себя по круглому, как казан, животу. – Она обо мне заботится. Заботится… Правду говорят, иная жена лучше вина!

Женщина явно была рада похвале, но вдруг хитро улыбнулась и в последний момент пронесла блюдо мимо мужниного носа, поставив напротив нашего гекко. Мужчины засмеялись, а маленький барон котляров вскочил, смешно браня рослую супругу:

– Что? Опять посмеялась? Она всегда надо мной смеётся, эта плутовка!

Под его причитания жена вернулась к товаркам.

– Как всегда, в дурном настроении! – всплеснула руками она.

И на женской стороне раздался дружный хохот.

Вождь кэлдэраров какое-то время сидел насупившись, но после нескольких дружеских похлопываний по плечу поел мяса и, изрядно подобрев, сказал:

– Пойду поищу мою подругу. Скажу, что люблю её и больше никогда не буду злиться.

С трудом поднявшись, он пошёл, шутливо приговаривая:

– Где прячется маленькая врушка, эта хохотушка?

Другие цыгане посмеивались ему вслед, повторяя старинную поговорку: «Муж с женой ссорятся только до ночи».

Меж тем ударили по струнам вольно и пылко. Первой поднялась старая дородная цыганка и запела недурно сохранившимся контральто венгерскую «Дуй дрома»[15]. Она начала медленно и томно, но молодые тут же подхватили и всё пошло по нарастающей.

Незадачливый муж разыскал свою хозяюшку и начал настойчиво приглашать её на танец, а она всё отворачивалась, изображая обиду. Но стоило цыгану досадливо отступиться, как жена тут же юркнула у него из-под руки и пошла отбивать каблуками дробь с подковыркой.

Держалась куда более резво и раскованно, чем наши женщины, но с меньшим изяществом, без истомы. Она словно убегала от супруга, а он как бы уговаривал её, идя за ней и залихватски ударяя себя по подошвам кожаных сапог с узорчатой выделкой. При этом крупные посеребрённые пуговицы-бутоны на куртке мужа отлично гармонировали со звенящим золотым монисто жены.

Музыка накалялась, становилась более яркой. И вот уже оба табора слились в стремительном ритме танца. Простодушно подняв руки, Чаёри возглавила вхождение в пляску детей. Юная и гибкая, она искоркой закружилась меж тяжеловесных котлярок. Её кудрявая головка чёрным угольком приближалась ко мне. Юноши и девушки игриво отплясывали друг перед другом под гитару, соревнуясь в красоте и грации, пламени сердец и нежности взглядов. Не сложно было догадаться, что крестины превратятся в свадьбы, а потом снова в крестины – и так до конца времён.

Чаёри плавно вышла из круга танцующих и тихо опустилась напротив меня, рассеянно убрав с лица локон. Она всё пыталась заглянуть мне в глаза, а когда не получилось, вздохнула:

– Больше с нами не ходишь…

– Удивляюсь, что ты ходишь, – ответил я, не поднимая глаз. – Они едва тебя выносят, а когда ты останавливаешься нарвать цветов, гонят вперёд тычками и пинками, как непослушную скотинку.

Чаёри наивно и слегка устало улыбнулась.

– Меня это не обижает.

Я хмуро взглянул на неё в упор.

– А меня обижает. Я мог погибнуть.

– Он не со зла…

Она попыталась погладить меня по ладони, но я резко отдёрнул руку. Позади послышался характерный чеканный цокот, а затем лошадиное ржание, заставившее меня вскочить и резко обернуться.

Это был мой коник. До блеска начищенная сбруя на нём вся была в медных наклёпках, а уздечку, обвитую тонкой золотой цепью, девочки успели убрать цветами да увешать разноцветными кисточками и шёлковыми лентами. На солнце сияли монеты, пришитые к кожаному седлу: наравне с искристым отливом шкуры этот блеск ослеплял. За узду коня вёл щегольски красивый цыган, поймавший скакуна. Его кудри покрывала шляпа, украшенная павлиньим пером, а в ушах сверкали серьги.

Я так загляделся, что не замечал ничего вокруг, и сильно вздрогнул, когда на моё плечо опустилась рука гекко.

– В одной малоросской деревне я видел старинный обычай, – сказал он. – В пору пограничных событий, будь то смерть, свадьба или рождение новой жизни, когда люди особенно уязвимы, нужно три раза объехать на коне вокруг селения для защиты от нечистой силы. Это должен проделать кто-то неосквернённый: благочестивая вдова, невинная девушка, ребёнок…

– Хороший обычай, гекко! – крикнул я уже на бегу. – Очень хороший!

Коник копытом бил землю, не угрожающе, как в нашу первую встречу, а легко, игриво. Потом слегка присел и весело заржал – явно хотел побегать. Вдев ногу в стремя, я разом вскочил на него, резко выдернул поводья у коновода и, слегка ударив коня пятками, пустил его рысью. Теперь он был выезжен, кататься на нём было одно удовольствие, но, к моей радости, горячность и норов остались при нём. Он то и дело произвольно ускорял ход, а я не удерживал его. Так мы сделали два круга. В начале третьего я свёл колени, и конь рванул вперёд, рассекая широкой грудью воздух, так что мне невольно пришлось опереться одной рукой на его круп. Слившись в едином порыве, мы помчались навстречу ветру.

Когда возвращались к табору, со стороны загонов раздался серебристый перелив ржания кобылы. Ответив на призыв, коник перешёл на нарядную иноходь, красуясь и высоко вскидывая копыта, как в танце. Непривычный к такому ходу, я неустойчиво затрясся в седле, но не мог не восхититься красотой гарцующего жеребца.

Соскочил на землю, обошёл его, горячо поцеловал в голову и крикнул молодому цыгану:

– Хей, морэ[16]! Я полюбил этого коня. Отдай не какому-нибудь толстосуму, а человеку доброму. Да смотри, я ведь узнаю, кому ты его продал.

– Слушаюсь, господин, – весело и немного нахально ответил парень, принимая поводья.

Гекко с улыбкой похлопал меня по плечу.

– Ну, показал ловкость цыганскую!

Я ответил полушутливо-полунадменно:

– Глупый ты, гекко. Разве я цыган, чтобы ловкость цыганскую показывать?

И тишина. Я испытующе обвёл взглядом присутствовавших, вопросительно подняв бровь. Из-за чьей-то спины чёрной тенью скользнул Камия и, подойдя к барону, произнёс, нагло задрав голову:

– Что же ты, гекко? Расскажи ему то, что мне рассказывал. Как вы его продали. Расскажи!..

И босой ногой топнул. Я брезгливо скривил губы.

– Что ты брешешь?

– Не спрашивай меня, ой, не спрашивай, ой, не спрашивай! – насмешливо пропел Камия, противно кривляясь.

Каждый мускул в моём лице натянулся, как струна. Я ударил бы его, если б гекко, стоявший до этого безучастно, вдруг не схватил Камию за плечо и не вытолкал вон:

– Пошёл прочь!

Вместе с удивлением от неожиданной вспышки ярости барона на меня обрушилось осознание слов Камии. Я заметался среди цыган, как зверь в клетке, и, заглядывая им в глаза, спрашивал:

– Как продали? Что я, собака, что ли? Как это, ромалэ?

Никто не смел отвечать мне. Наконец барон котляров, простодушно разведя огромными руками, сказал:

– Что тут сложного? Каждый рождённый в таборе обязан ему жизнью. Ежели кто-то желает взять его к себе или он сам хочет уйти, требуется выкуп.

– Выкуп? – я уязвлённо вскинул голову. – За свободу вольной души? Выкуп?..

Гекко ступил вперёд, поддавшись порыву объясниться передо мной пусть даже на глазах у всего табора, но я попятился, отрицательно качая головой.

Я отвергал любые попытки смягчить удар, поставив свою обиду выше всего мира, поэтому круто развернулся и пошёл прочь.

– Каин! – закричала Чаёри, желая остановить меня.

– Не ходите за мной! – крикнул я, не оборачиваясь.

Шаг мой становился всё быстрее, и наконец я помчался в поля, убегая и от людей, и от себя самого. Мне хотелось кричать от обиды на Антала, гекко, остальных… Господин, маленький господин оказался просто цыганским мальчишкой! А сами цыгане, красивый, вольный народ, так надменно провозглашавший свою любовь к свободе, обернулись кучкой грязных работорговцев. Я не знал, как разрешить это противоречие. Где она, краса жизни, если даже душу можно продать, по́шло взвесив на прилавке?

Так я бежал, не разбирая дороги, пока не повалился на землю обессиленный, зло вырывая руками жухлую траву из сухой земли. Когда успокоился, услышал журчание воды, текущей по камням, поднял лицо и, увидев перед собой родник, подполз к нему, чтоб освежиться ключевой водой.

Опустив ладони в поток, я впервые осознанно посмотрел на них. Кожа смуглая: не как у цыган, но и не как у Антала. Волосы в ту пору были длинные, и я притянул к глазам пряди, пристально их разглядывая. Волос не конский, но и не то чтобы очень мягкий, закручивающийся… Потом вновь вернулся к ручью в поисках своего отражения. Мне сложно было сказать, красив я или нет, зато удалось определиться наконец с цветом глаз: не чёрный, а серый – чуть темнее, чем у отца…

Поздно вечером я сидел на ковре в холле, стругая ножом деревяшку, а когда позади раздались тяжёлые шаги, спросил, не оборачиваясь:

– Правда, что вы купили меня у цыган?

За спиной послышался тяжёлый вздох.

– Кто сказал тебе?

– Неважно. Так что?

– Кай… Я всегда знал, что этот день настанет, но ты ещё слишком мал, чтобы понять.

Отеческая рука опустилась мне на загривок, но я тут же вскочил, ощетинившись.

– Как же так? Ведь я сын свободного человека. Или вы не отец мне?

– Отец, – спокойно ответил Антал. – Но твоя мать – цыганка. Ты родился в таборе и по их законам принадлежал им. К чему говорить об этом? Теперь ты мой…

Но я прервал его криком:

– Я ничей! Я принадлежу только себе!

И, круто развернувшись на каблуках, бросился в свою комнату, где тут же навалился на захлопнутую дверь. Тяжело дыша, я окинул диким взглядом спартанские покои и метнулся мимо кровати к другому концу узкой, похожей на кладовую комнатёнки. Сбросил бронзовый подсвечник, стакан и кувшин на пол, мигом вскочил на освободившийся стол, распахнул окно и замахнулся ножом, чтобы выбросить его, но рука моя повисла в воздухе. И месяца не прошло с тех пор, как рисковал жизнью ради него…

Обессиленный, я осел, сотрясаясь от сухих рыданий. Резная ручка так и осталась зажатой в ладони. Глядя на острое лезвие, я утёр нос кулаком и судорожно вздохнул. А цыгане всё гуляли: они и ночью не перестали гулять, и на следующий день. Долго ещё с полей доносилась песня:

Поздней осенью, как только на земле появился первый иней, табор снялся с места и отправился на зимние квартиры. Так происходило всегда, но в тот год, когда ушли цыгане, появилась женщина. Декабрьским утром она вошла в бело-голубом, принеся с собой искусственный запах фиалок и лаванды. Её звали Мари. Она сбросила мокрую от первого снега шаль чёрных кружев и, развязав ленты аляповатой шляпки, сердцем обрамлявшей её лицо, воскликнула:

– Ну и хлев!

Мне тут же стало тошно и от этой женщины, и от себя самого, и просто от жизни. Для меня, привыкшего к строгой одежде прислуги и платьям цыганок, естественно огибавшим их тела, казались нелепыми и нарочито оголённые полные плечи, и вся её фигура, утопающая в бесчисленных оборках необъятных юбок. Тёмные волосы кольцом огибали нарумяненное кукольное личико, а сзади были заколоты двумя искусственными розами. Подойдя к отцу, она сжала его руку и проворковала, едва не прижимаясь к нему, как кошка в течке:

– Ты должен был предупредить меня, что живёшь в такой лачуге, Антал. Я бы подобрала соответствующий фасон.

Меня передёрнуло от такой фамильярности. Никто не смел обращаться к отцу на «ты», никто не называл его по имени, даже я позволял себе это лишь в мыслях. Оторвавшись наконец от своего благодетеля, Мари опустилась на пол подле меня и приторно-ласково сказала, сильно картавя:

– А это тот самый Кай, о котором я наслышана?

И протянула руку, чтобы погладить меня по волосам, но я отдёрнул голову, недовольный тем, что служанки вычесали мне колтуны и заставили вырядиться в накрахмаленную рубашку с нелепым воротничком, противно трущим шею, только ради этой куклы. На её лице застыла маска недоумения, но вскоре она снова натянуто улыбнулась.

– Я скажу тебе одну вещь. Мы с твоим отцом…

«Любим друг друга» – должно быть, хотела закончить она, но была прервана.

– Какое мне дело до того, что вы с ним обжимаетесь? – воскликнул я и убежал.

Цыгане не отличаются стыдливостью, и я не питал иллюзий касательно природы отношений мужчины и хорошенькой женщины, воображая, что это само по себе делает меня взрослым. Весь тот день я не выходил из комнаты, а вечером, остервенело стругая ножом деревяшку, говорил сам себе:

– Ничего… Антал купил себе ещё одну потаскуху. Меня это не касается.

Скоро я наверстал упущенное и в первые несколько дней составил мнение об отцовской полюбовнице. Думаю, ей в ту пору было около двадцати семи. Если сложить те отрывочные сведения, почерпнутые из разговоров, можно сделать вывод, что она, нищенка, занялась нехитрым ремеслом из жажды роскоши, составлявшей единственную цель её жизни.

Мари была из тех дамочек, которые выходят пройтись по городской площади взад и вперёд, воображая, будто все встречные заглядываются на них, а вернувшись домой, со скуки принимаются составлять список всякого сора, зацепившегося за подол их платья. Она проводила дни, разглядывая модные журналы со слащаво-сахарными картинками или судача с кухаркой. Не раз, спускаясь по лестнице, я слышал вопли вроде:

– Потребовались все мои силы душевные, чтобы ни словом, ни жестом не напомнить ему о том, как он скверно обошёлся со мною! А он и не вспомнил!

В одно такое утро, когда уже началась оттепель, я прошёл мимо неё, принял из рук служанки кружку с тёплым молоком и, глянув в окно, прошептал прерывисто:

– Цыгане вернулись!..

Напускная вальяжность и зимнее оцепенение разом слетели с меня. Последним, что я увидел, выбегая из комнаты, было лицо Мари с застывшей гримасой удивления, пока она вставала со стула, картинно расправляя складки платья.

Оказалось, содержанка Антала ничего не знала о его увлечении цыганами, а когда узнала, возненавидела всё кудрявое племя ненавистью матроны к рабыне, превзошедшей её в красоте. От вороньей черноты волос, то и дело мелькавших за окном, или тягучих напевов, доносившихся из прихожей, ей делалось дурно. Я ожидал, что она уйдёт. Даже не думал, что можно поступить по-иному. Но у неё, как она любила говорить, хватило ума не выказывать Анталу презрения к его кругу развлечений. Она считала, что девушке следует быть «лёгкой и изящной, чтоб не надоесть мужчине», а потому, когда отец приглашал табор в дом, удалялась в самую дальнюю комнату, ссылаясь на головную боль и притворно улыбаясь. Вот она была какая, эта дамочка.

Пожалуй, единственным исключением из её презрения ко всему цыганскому был я сам. Мари то и дело пыталась приручить меня, как дикого зверька, подманивая лаской, которая меня раздражала, и гостинцами, которых я не брал. Пару раз даже взялась учить манерам, но Антал пресёк это.

– Оставь его, – сказал он ей, смеясь. – Каю ни к чему сантименты. Придёт время, и он покажет этим великосветским тупицам, каков настоящий мужчина, не задушенный няньками и девчачьими платьицами!

Не знаю, в каком весёлом доме отец раздобыл это сокровище, но молодая женщина, освоившись, тут же начала наводить свои порядки. С её появлением все горизонтальные поверхности наводнили фарфоровые статуэтки, безделушки и прочее барахло. Когда свободное место кончилось, она начала очень настойчиво щебетать Анталу о смертельной необходимости приобрести приличную мебель.

И вот к нам пришёл человек в пенсне. Этот тощий господин с многозначительным видом осмотрел дом, изучил каждую трещину на дощатом полу и, кажется, сосчитал пылинки на последней дверной ручке. Потом долго спорил о чём-то с Анталом в кабинете, а вскоре прихожую заполонили молодчики, вносившие гарнитуры.

Ни одна комната более не пустовала. Окна заслонили тяжёлые портьеры. Вдоль стен, даже в коридорах, были расставлены стулья с мягкой обивкой, комоды, застеленные кружевными салфеточками, тумбы со стеклянными дверцами и резные этажерки. Мари с наслаждением располагала на них янтарные шкатулки, старинные вазы из рогов тура, серебряные подсвечники с ручками в виде обнажённых женщин или невиданных морских дев с чешуйчатыми хвостами, страусиные яйца на тонких кованых подставках. Больше её увлекала только собственная комната, в которой она, к моему удовлетворению, начала проводить бол́ ьшую часть дня, зачастую спускаясь только к обеду.

Зимой я скучал, весной болел, поэтому меня отчасти развлекали перестановки в доме. Тёмное дерево вступало в красивый контраст с серыми стенами, украшенными репродукциями богемских пейзажей: я любил разглядывать их. Пожалуй, мне нравились бы перемены, если б они не ассоциировались с Мари. Она очень кичилась ими, воображая, словно Антал делал всё в угоду ей. Но эта кокетка жаждала чего-то помпезного, отец же ограничился сдержанным благородством раннего георгианского стиля. Напрасно Мари дула накрашенные губки! Представление Антала о статусе не имело ничего общего с вульгарным блеском домов терпимости. В итоге нетронутыми остались лишь моя комната, сохранившая монастырскую строгость, да кабинет отца – как последнее прибежище прежней холостяцкой жизни.

Лето пролетело быстро, ничем не запомнившись. Зато осенью произошло событие, оказавшее значительное влияние на мою жизнь, хоть я и не сразу почувствовал это. В тот день Антал был сам не свой: всегда степенный, он с самого утра метался по дому, отдавая приказы слугам. Почувствовав, что грядёт что-то неладное, я спрятался наверху, где не было суматохи. Так и просидел в коридоре, пока отец не поднялся на второй этаж и, увидев меня, решительно зашагал в мою сторону. Я встал, готовясь к разговору, когда мимо пробежала Мари, шелестя атласными юбками и удерживая на груди лиф в белую и чёрную полоску, пытаясь при этом другой рукой приколоть бант к полусобранным волосам. Антал поймал за плечи этот несущийся вихрь и спросил с плохо скрываемым раздражением:

– Это ещё что такое? Что ты на себя напялила?

На мгновение Мари опешила, потом ответила с оскорблённым видом:

– Ты ведь сам дал мне деньги на наряд.

– Я дал тебе их, чтобы ты купила приличное платье, а не эту нелепость! Выглядишь как дешёвка!

Мари резко подалась назад, вырвавшись из его хватки и чуть не налетев на меня.

– Просто ты не любишь меня больше, вот и всё! Когда женщина перестаёт дорого стоить, она тут же превращается в дешёвку!

Антала уязвил этот выпад, и он немного смягчился.

– В воскресенье я возьму коляску, и мы поедем в город. Захочешь, наденешь это платье или любое другое, но сегодня подбери что-то проще. Держись скромно, не кокетничай.

Выслушав указания, обиженная Мари удалилась к себе. Я провожал её взглядом, пока Антал, вспомнив обо мне, не прикрикнул:

– А ты что тут забыл, бездельник? Марш в комнату!

Узнав от слуг о приходе гостей, он спустился к ним. Их приняли в малой гостиной с гарнитуром мебели из красного дерева. Это была, как я узнал позже, светско-деловая встреча, связанная с банком отца.

По такому случаю служанки вновь вычесали мне волосы, голубой лентой собрав их на затылке, и обрядили в бархатный костюмчик, специально сшитый для важного события. Когда я вошёл, гости стояли в центре роскошной комнаты, у стола с инкрустацией из черепаховой кости. Антал жестом подозвал меня и, поставив перед собой, провозгласил:

– Мой наследник.

Я стоял под взглядами солидных господ со всеми возможными формами усов и бакенбард, высоко задрав голову, чтобы хоть как-то сравняться с ними. Один из них спросил у Антала:

– Ваш сын?

На что получил ответ:

– Я причастен к его рождению.

Отцовские руки отяжелели на моих плечах. Тот господин хотел потрепать меня за щёку, но, встретившись со мной взглядом, убрал руку. Вскоре я был отпущен и весь оставшийся вечер просидел на стуле, наблюдая за взрослыми. Мужчины опустились в массивные, обтянутые кожей кресла. Коньяк им подносила горничная Агнешка, которую Антал выбрал единственно потому, что она была самой свежей и хорошенькой из прислуги.

Через некоторое время спустилась Мари, придерживая тяжёлые синие юбки. Помня завет Антала, она оделась скромнее, чем обычно. На ней была белая блуза с широкими рукавами, красиво перехваченная ниже груди чёрным корсажем с тугой шнуровкой, украшенной серебряными бляхами. Наряд навевал мысли о чём-то народном, верно польстив патриотическим чувствам почтенных господ, с удовольствием целовавших ручку «прелестной хозяйки дома». Меня позабавило это прозвание. Фальшивая хозяйка фальшивого дома! Хотя даже я вынужден был признать, что синяя лента под цвет синих глаз, вплетённая в чёрные волосы, шла ей.

Со скуки я разглядывал восточный узор на ковре, лениво слушая диалог, да ещё прослеживал косые тени, которые люстра из оленьих рогов отбрасывала на стены. Обсуждали финансовые дела и политику. Один из гостей долго и эмоционально говорил о недавно образованной партии «дерзко мыслящих юнцов». Время от времени он оговаривался, робко хваля их за любовь к родине, но в целом в его словах слышался страх. Кое-кто, поддержав разговор о родине, сказал пару слов о симфонии «Вышеград» Бедржиха Сметаны, на премьере которой оказался весной. Устав от мужских разговоров, Мари села за рояль из розового дерева и заиграла какую-то пошлую пьеску.

Под эти унылые звуки я, кажется, задремал, пока меня не разбудило порывистое движение. Антал встал и с энергичностью, граничащей с лёгкой нервозностью, направился к двери, у которой стоял высокий худощавый человек в строгом костюме. Он что-то тихо сказал отцу, передавая ему продолговатую деревянную шкатулку, и тут же удалился. Антал медленно открыл её, обращаясь с ней так, словно она представляла большую ценность, а потом повернулся к гостям и несколько раз хлопнул в ладоши, дабы привлечь внимание.

– Друзья, позвольте сообщить важную новость! Его Императорское и Королевское Величество Франц Иосиф I пожаловали мне графский титул. Документы заверены, – объявил Антал торжественно, поднимая в вытянутой руке бумагу с императорской печатью.

Эффект был молниеносным. Вскочив, все закружились вокруг отца в радостном вихре поздравлений и ликования. Даже я встал, озираясь по сторонам в тщетной попытке понять, что происходит. Гостиную наводнили радостные возгласы:

– Браво, пан Войнич! Браво!

Было так много всего, чего я не мог понять, как ни старался. Несколько действий, простых по отдельности, вместе составляли событие, смысл которого ускользал от меня. Между тем Мари, над скудоумием которой я внутренне потешался, искренне радовалась… с осознанностью на лице! У меня же не было ключа от двери, которая для всех остальных была широко открыта. Но я недолго мучился над этим. Жизнь потекла дальше: как мне казалось, не было ничего важного в том, что не привело к мгновенным изменениям.

Когда мужчины вышли на улицу, я побрёл за ними. Мари куда-то исчезла: верно, поднялась к себе. Дальше крыльца я не ушёл, сев на ступенях лестницы, а гости во главе с отцом пошли к цыганам. Они целовали хорошеньких цыганок в смуглые лбы, пока не подошла Нона, затмив всех. Бёдра её были в несколько рядов обмотаны шалями с длинной бахромой, которая красиво приподнималась и опускалась при ходьбе. Подозвав её, Антал мягко повелел с гордостью в голосе:

– Ну, покажи себя.

И она медленно кружилась перед ними, нарядная, как кобыла на ярмарке. Отец достал пачку денег и стал кидать ей под ноги, а Нона пошла, гордо вскинув голову, танцуя, ступала носками туфель по брошенным ассигнациям. Так иногда цыгане перед жёнами куражились.

«Наступи, раздави, красавица!»

Господа только поначалу держались, плясали даже, пусть неуклюже, потом зашатались, пьяные.

То и дело раздавались выкрики: «Выпьем за графа! Выпьем!» В конце концов они уже были не в состоянии взять очередную рюмку, не опрокинув пару-тройку других.

Цыганки пели хорошо, но слышалось, что пьяны и давно не спали: выходило немного визгливо. Под утро, устав, все они улеглись на траве. Гости одиноко бродили средь них на нетвёрдых ногах, бормоча что-то невнятное. Даже Антал, которого цыгане всегда уважали за способность много пить и не пьянеть, повис на Ноне, гладившей его седеющие виски. Звуки медленно перебираемых струн гитары баюкали меня. Я прислонил голову к колонне и, верно, заснул бы, если б отец не сел рядом.

– Вижу, тебе не нравится Мари, – сказал он, опоздав больше чем на полгода.

Я усмехнулся.

– Как бы я к ней ни относился, моё презрение ничто по сравнению с вашим. Не понимаю, зачем вы её завели.

– Поймёшь. Мужчине для статуса нужны три вещи: богатство, титул и красивая любовница.

Я повернулся, внимательно разглядывая его мужественный профиль с гривой чёрных с проседью волос, волной откинутых от высокого лба. Предрассветный сумрак и отсвет дальних огней придавали его чертам нечто героическое, не вязавшееся с сухим прагматизмом сказанных слов. Губы шевельнулись против моей воли:

– Как же Нонка?

– Нона… – Антал немного замялся. – Видишь ли, она не вполне женщина…

Я вырвался вперёд и дико оглянулся на него через плечо.

– Может быть, и я не вполне сын вам? Кто я? – и ногой топнул. – Кто?

Антал спокойно смотрел на меня с нечитаемым выражением в глазах. Словно уверившись в чём-то, он ответил:

– Ты – мой сын, и ты лучше всех.

Помню, как стоял на вершине холма, окидывая взором долину. Перед полями, лазурным небом и солнцем в вышине я был вольный, как пан. Вдруг детские руки обняли меня со спины и легли на грудь.

– Какой ты красивый стал, Каин. У меня от тебя голова кружится!

Я обернулся к улыбающейся Чаёри.

– Голова кружится? А ты брось её вниз!

И, сорвав с неё венок из диких трав, ринулся назад, сбегая по крутому склону. Венок быстро слетел с головы, а я мчался вниз так стремительно, что, казалось, едва успевал касаться земли. Из-под ног врассыпную выпрыгивают кузнечики, и солнце светит в лицо, и ветер вплетается в кудри, и сам ты пьян красою жизни…

У подножия холма стопа заскользила, и я повалился на спину, съезжая по траве и громко хохоча, чтобы скрыть за смехом острую боль в затылке. Я ещё смеялся, когда Чаёри сбежала за мной и повалилась мне на грудь. Так мы лежали какое-то время. Рядом безмятежно покачивались красные головки диких тюльпанов, в траве трещали кузнечики, а в синем небе над головой стрекотали синицы. Моя рубашка под щекой Чаёри стала влажной.

– Ты плачешь? – удивлённо спросил я, не понимая, отчего она печальна, когда мне хорошо.

– Зачем ты так делаешь? Убьёшься ведь.

Я улыбнулся.

– Да на что мне жизнь, коли я не могу расстаться с ней, когда пожелаю?

– Дурак ты, – всхлипнула Чаёри и села, отвернувшись.

– Ну что ты ревёшь? – продолжал недоумевать я, поднимаясь за ней. – Ведь меня не звали бы Каином, если б я не был таким, каков есть!

Мы сидели в неловкой тишине, пока она не повернулась ко мне, шепнув прерывисто:

– Поцелуй меня…

Я покачал головой, заправляя выбившийся локон ей за ухо. Не стала Чаёри красавицей, как была, так и осталась цветочком невзрачным. Только в зелёных глазах её была такая трагичная трепетность, какая вызовет жалость у любого.

– Ты вольная, дочь полей. В душистых травах тебе певать так любо… И всё же у меня от тебя голова не кружится. Да и сама подумай, ведь вы кочевники. Уйдёте рано или поздно, а я останусь.

– Пойдём с нами! – взмолилась она, цепляясь худыми руками за мои плечи так, словно я теперь уже покидал её. – Ты нашей крови. Мы богаче любого пана. Нам вся земля принадлежит.

– Я не живу по-вашему, – ответил я, отстраняя её от себя. – Никогда не стану добровольным рабом.

Когда встал и пошёл прочь, Чаёри крикнула вслед:

– Зачем ходишь к нам?

– Не знаю, – ответил я, не оборачиваясь и не замедляя шага. – Вы странный народ. Я и люблю, и не люблю вас.

Мне вспомнился гнедой конь. Сердце моё жаждало его. А Чаёри? «И зачем она заныла, когда всё было так хорошо, – думал я, направляясь в сторону дома. – Нет, верно, лучше быть одному».

Это произошло на третью весну после того, как Анталу был присвоен графский титул. Теперь мы были дворяне, но жизнь моя текла без изменений между отцовским домом и цыганским табором. За это время отец Пашко и Чаёри умер, да и сам Пашко стал совсем другим. С позапрошлой зимовки он вернулся, умея читать и считать, но, хотя моё самолюбие было уязвлено, на нашей дружбе это мало сказалось.

Впрочем, всё это дела минувшие. Теперь у него над губой смешно чёрные усики топорщились, а лицо сильно вытянулось, сохранив мальчишескую нескладность. Став главой семьи, он днями и ночами плёл корзины, а в перерывах носил их на продажу в город. Несмотря на то что его сестра достигла брачного возраста, Пашко не торопился сговариваться о её замужестве. Жалел, должно быть. Вон она какая стройная да нежная, в чужой семье огрубеет. Как повяжет голову платком, примутся её за чёрные косы таскать, не сможет даже мужа случайно юбкой задеть, чтобы не быть битой. Зато с братом Чаёри красовалась в стеклянных серьгах и бусах, простодушно считая их большой ценностью.

Пашко же надел шляпу, обзавёлся сапогами и даже смастерил себе на удачу кнут, украсив ручку прихотливой резьбой, хотя лошадьми не занялся. Говорил, что ему сейчас нет охоты рисковать головой, что пойдёт грэн тэ чёрэс[18], когда присмотрит себе невесту, а пока будет заботиться о сестре. Это соответствовало его характеру, но было не по нраву мне. Я знал счастье быть ребёнком среди цыган, когда можешь делать почти всё, что пожелаешь, и не спешил отказываться от этих обычаев. Пашко нравилось работать, брать на себя ответственность. Ему было, кажется, уже семнадцать, по меркам цыган давно взрослый. Я всё так же хорошо к нему относился, но пути наши разошлись.

В таборе было тихо. Никто не пел, не плясал. Раздавался лишь металлический лязг да приглушённая гортанная речь. Навстречу мне шёл Камия. В ту пору он уже оформился. У него было резко очерченное мясистое лицо, обтянутое грязно-смуглой кожей, с полными губами и чёрными углями глаз, прожигавшими насквозь. Всё это великолепие обрамляла шапка маслянисто-вороных кудрей, которые Камия то отпускал до плеч, то остригал коротко и неровно, как отверженный[19]. Но самой запоминающейся чертой были характерные складки над верхней губой, придававшие ему звериное выражение. Для своего возраста он был высок и хорошо сложён. Девчонки с интересом поглядывали на него, но я не раз думал, что, несмотря на красоту, у него лицо убийцы.

Камия прошёл мимо, намеренно задев меня плечом.

– Смотри, куда идёшь, – бросил я, не оборачиваясь.

– Я-то смотрю, – прозвучало за спиной, – а вот ты явно нет. Давно с Чаёри путаешься?

Я остановился.

– А что? Ты ей не брат и не жених. Она тебе даже не нравится.

Камия стоял, скалясь глумливо. Каждое слово он бросал как нож.

– Ты слишком плохо молился, чтобы она не нравилась мне и дальше.

– Что ж, сватайся, – хмыкнул я. – Мне до этого мало дела.

– Ой ли? – Камия развёл руками, лениво, играючи подходя ко мне. – Для чего ж ты её от табора уводишь, скажи на радость? Хороводы с ней водить?

Я напряжённо вглядывался в его лицо, пытаясь понять, шутит он или нет. В конце концов потребовал тихо:

– Прекрати.

Но Камия только начал.

– А давай сыграем в игру! Я стану повторять это снова и снова, а ты будешь взвинчиваться, взвинчиваться. И тогда…

– Что тогда?

Он самодовольно усмехнулся.

– Больно у тебя морда лица красивая. Хотел подправить.

Так мы противостояли на окраине табора, когда мимо прошла Чаёри. Увидев, что мы заметили её, она ускорила шаг, принявшись нервно заплетать распустившиеся волосы.

– Ты только глянь, – бросил Камия презрительно-насмешливо. – Что это она такая растрёпанная нонче, а, Пашко?

Увлёкшись спором, я не заметил, что её брат был здесь. Он отвёл взгляд, словно стыдясь сцены, при которой невольно присутствовал, и протянул руку, подзывая сестру, чтобы увести. Досада и обида захлестнули меня, и я, обернувшись, схватил Камию за грудки.

– Ну, тихо, тихо, – сказал он, пятясь и шутливо поднимая руки в знак поражения. – Нам от девчонки нужно разное.

– Мне от неё ничего не нужно.

– Правда?

Я выпрямился, отпустив его.

– Табор здесь. Если тебе есть что…

– Не собираюсь я судиться. Все знают, кто у нас любимчик старшины, – молвил Камия, певуче растягивая гласные, издеваясь. – Вот только непонятно почему. Ты что же, больше цыган, чем я? Ведь мы с тобою братья.

Вмиг всё было позабыто: Пашко, Чаёри, табор, весь мир за его пределами. Я невольно отступил на шаг, поражённый, и, гордо вскинув голову, прошептал с презрением:

– Мне ли брататься с тобой, барскому сыну – с бродягой таборным?

Камия только слегка наклонил голову, с ехидством прищурившись.

– Кроме папеньки, похвастать нечем? Да ты передо мной мальчишка!

– Я мальчишка? Ах ты, раб! Пёс!

– Сам им будь!

Тут он ударил меня ногой в живот, заставив упасть на землю. Не успел Камия гадко расхохотаться, как я черпанул из-за спины пригоршню пыли и бросил. Песок хлёстко ударил его по лицу; он отвернулся, как от пощёчины. Смех костью застрял в его поганом горле. Вместо того чтобы подняться и бежать, я заворожённо наблюдал за ним. Камия глянул на меня свирепо, с неприкрытой ненавистью, сжав кулаки, словно силясь порвать невидимые оковы.

– Давай, – плюнул он, – моя кожа против твоей кожи!

И бросился на меня. Я подался вперёд, и мы схватились, стараясь пересилить один другого. Камия навис надо мною, полулежащим на земле. Ему удалось перехватить мой локоть, и, когда я невольно подставил ему плечо, он повернул меня, вжимая в землю. Я застонал от боли, а Камия шепнул на ухо:

– Ты ещё папашу своего позови!..

– К чёрту его… – прошипел я в ответ.

И, освободив правую руку, изо всех сил упёрся ею ему в лоб, так перевернулся и сбросил с себя. Выиграв пару секунд, я было кинулся на него, но он снова повалил меня. В ответ на попытки вырваться Камия ударил мне между лопаток, а затем схватил за волосы и впечатал лицом в землю, потом ещё раз и крикнул пронзительно:

– Не хватит тебе ещё?!

Я слышал биение сердца, тяжёлое дыханье над собой, скрежет камней под скользящею стопою и пронзительный возглас:

– Вон там! Он убьёт его! Убьёт!

Я осторожно приподнял голову. Камия теперь стоял надо мною, то сжимая, то разжимая кулаки. Он сам словно не верил в то, что сделал, пытаясь найти смысл этому в моих глазах. Вскоре подоспел гекко и грубо оттащил Камию за плечо. Тот податливо качнулся в его руках, как ковыль.

Я сел, пристально наблюдая. Барон что-то кричал, но Камия едва ли слышал хоть слово. В его лице не было ни издёвки, ни слепой ярости, ничего напускного, преходящего. Он всё смотрел на меня умными, внимательными глазами, и я не мог отвести взгляд. Уже и цыгане начали собираться на шум, а гекко всё не унимался. Странным образом я не чувствовал благодарности, не ощущал себя спасённым. Мне было досадно, что нас прервали.

Сестра Пашко кружила вокруг, явно желая и не смея прикоснуться к моему лицу, изрядно побитому. Подушечки её пальцев легли на скулу, вызвав жжение.

– Не трогай меня! – крикнул я, отталкивая от себя её руки.

Чаёри тут же отскочила, как напуганная серна. Я увидел страх в зелёных глазах. Только тогда до меня дошло, что мой крик больше походил на рычание. Никогда ещё подобные звуки не покидали мою грудь. Никогда до того момента.

Я невольно протянул к ней руку слишком резко, так что она вновь отшатнулась, и только через какое-то время робко подала мне ладонь. Я прижал её к губам, а когда отпустил, заметил на маленьких пальчиках свежую кровь. Тронув нос, увидел и свои пальцы залитыми алым и запрокинул голову, чувствуя металлический привкус. «Как при хорошей песне», – сказала бы одна цыганская певица.

Пашко отвёл сестру в сторону и приказал ей уйти, после чего подошёл ко мне, помогая подняться. Мой слух выхватил причитания гекко:

– Что бы я сказал барину, если бы ты покалечил его или, чего доброго, ещё хуже?

Это позабавило меня. И здесь не обошлось без Антала. Конечно, чего стоит Кай без отца-графа?

– Зачем оттащил его, старик? – крикнул я, размазывая кровь по лицу. – Чтобы он не убил меня? Лучше б убил!..

Мои слова словно разбудили Камию. Он мигом скинул с себя оцепенение и начал со всех сил вырываться из крепких рук гекко, крикнув мне вслед:

– Ходи теперь окровавленный!

– Отребье… – протянул я с презрением, позволяя Пашко увести меня.

Мы отошли в бесплодные поля к роднику. Пока я омывал лицо и руки, Пашко молча стоял рядом, напряжённо обдумывая что-то, а потом спросил тихо:

– Почему ты накричал на гекко? Он ведь спас тебя.

Я оглянулся на него, искренне недоумевая, из-за чего ему непонятно то, что для меня кристально ясно.

– Старик больше думал о корысти, чем обо мне. Так же он сделал и когда продал меня как вещь. С чего я должен быть ему благодарен?

Пашко явно задела моя язвительность, но вместо того, чтобы вскинуть голову, он, напротив, склонил её, заглядывая мне в глаза, как сестра его делала, словно пытаясь в душу залезть.

– Отчего ведёшь себя так? Против кого борешься?

– Против всех.

– И меня? Может, я тоже тебя чем-то обидел?

Я понимал, что не прав, но был слишком раздражён, чтоб признать это. Мне казалось, что все виновны передо мной, и это в моих глазах оправдывало ожесточённость. Разговор не мог завершиться на этом. Тишина жаждала последнего слова, и я ждал, пока Пашко наберётся уверенности, чтобы сказать его.

– Как это глупо, – воскликнул он наконец, – соперничать из-за девчонки, на которую вам плевать!

– Дело не в Чаёри…

– Вот именно. Вы оскорбили её этим фиглярством. Вы оба. Теперь моя сестра станет посмешищем для всех.

– Не я это начал! – огрызнулся я.

– Но ты продолжил. Потеряешь свою душу, Каин, – молвил он, уходя. – Опустеет она, жестокой станет.

Стоило прислушаться к словам единственного, кто был мне другом, но тогда в ушах ещё не смолк отзвук гадкого смеха соперника. Он заглушил всё остальное. Я сказал:

– Не страшно тебе, Камия? Как бы я не воспрянул.

И опустил голову, разглядывая капли крови на траве.

Неделю или две спустя, облокотившись на загон, я наблюдал, как мирно пасутся кони. Из созерцания вдруг вырвала резкая боль в затылке: мою голову задрали до предела. Глядя в небо и тщетно силясь глотнуть, я выговорил сдавленным, но твёрдым голосом:

– Не сдох ещё?

Сзади раздался смех, хватка на моих кудрях ослабла.

– Вспомнил? Всегда буду приветствовать тебя так.

– Тогда лучше нам встречаться реже, – ответил я, не оборачиваясь и не подавая виду, что уязвлён жестокой шуткой. – Чего ты хочешь, Камия? Снова избить меня?

Он упёрся руками в деревянные балки и перегнулся через ограду. В поле зрения попала звериная ухмылка, хоть я и старался не глядеть на него.

– Набить друг другу морды мы всегда успеем, – ответил Камия, – а сейчас я спешу, извини!

Наматывая на ладонь верёвку с арканом, я слушал, как ветер гуляет в поле.

– Даже не спросишь куда?

– Ты всё равно не скажешь.

Камия нахмурился: ему очень хотелось видеть меня в роли просителя… Что ж, не всё происходит согласно нашим желаниям!

– Ладно. Мы едем в город. Айда с нами, – соизволил наконец ответить он.

– Думаешь, я пойду с тобой, после того как ты заставил меня наглотаться пыли?

– Это была честная драка. Да и ты ведь даже не знаешь, чем мы занимаемся.

Камия легко умел спрятать коварство за шутливой беспечностью. Так и теперь: он как бы невзначай перевёл тему, разведя руками. Жест плохо сочетался с его отнюдь не бесхитростным взглядом. Я отвернулся.

– Да знаю я всё, знаю! Вы крадёте деньги, но не сдаёте их в общий котёл, а утаиваете для себя!

Это задело Камию за живое. Не то что у него «зачесалась» совесть, нет-нет… просто было досадно узнать именно от меня, что его неуловимость не так отточена, как ему того бы хотелось. Во всяком случае, заговорил он раздражённо.

– Осуждаешь? Что ж, жалуйся… А мне не указ гнилой обычай! Почему я должен добытое вот этими, – он выразительно растопырил ловкие пальцы, которые, как я знал, могли гнуться, точно тряпицы, – отдавать другим, скажи на милость? Разве это честно?

Я снова ничего не ответил: плевать. Камия, однако, превратно истолковал молчание.

– Не нужно делать вид, словно между нами лежит пропасть. Твои благородные замашки – всего-навсего жалкий налёт. Я-то знаю, что в душе ты столь же беспощаден, как я… не то что этот твой Пашко! Он не плохой, но уж точно не такой, как мы с тобою.

Я запрокинул голову и, глядя на летавших стрижей, отозвался:

– Он честный. Хочет покоя…

– Не будет покоя на этой подлой земле, – грубо прервал меня нежелательный собеседник, – а честный цыган – мёртвый цыган!

– Всё-то ты знаешь. – Я повернулся к нему, подняв бровь. – Скажи, Камия, ты правда вообразил, будто понимаешь меня?

– Эй, ну что? – донёсся мальчишеский голос.

– Иду! – огрызнулся Камия, а потом крепко схватил меня за плечо и нагнулся ко мне, говоря торопливо: – Слушай, есть другой мир, ты его видел лишь краем глаза. Мир, где право сгибается пред нашими смуглыми пальцами, где сила правит. О, если тебя это не волнует, то я не рос с тобою под одним небом, нет! Так что, пойдёшь? – И, не дождавшись ответа, бросил разочарованно: – Как знаешь…

Повернулся и ушёл. Я накинул на ладонь верёвку и резко потянул, сдирая кожу.

Спустя полминуты меня хватали за локти, помогая взобраться на едущую телегу, которая так скрипела, словно разваливалась на ходу. Я сел в самом конце короба и глядел на дорогу, нутром чувствуя довольную ухмылку Камии.

Возничий оказался старым бакалейщиком, ездившим почти каждый день торговать на пражский рынок; цыганята подсаживались к нему. Если раньше он и пытался согнать их, то теперь смирился и лишь иногда бурчал что-то невнятное. По дороге один из мальчишек затянул нараспев с цыганской пронзительностью:

Прочие принялись вторить ему. Даже Камия тронул руками голову и закачался, напевая:

Тогда я не смог бы объяснить, почему пошёл за ним. Вероятно, взяло верх желание держать врага в поле зрения, не поворачиваться к нему спиной. Может, просто скука. Спустя годы пытаться разобраться в своих юношеских поступках – дело столь же бесплодное, как попытки рационализировать греческие мифы. Тогда я не думал, просто делал, и это выходило столь же естественно, как для первого человека складывать песню на заре времён.

В детстве я любил стрижей, находя их много красивее ласточек. Они вили гнёзда в расщелинах скал и обрывах, где мне нередко удавалось наблюдать за ними. Эти птицы всю жизнь проводят в полёте, питаются и размножаются, не складывая крыльев. Меня неодолимо влекло к небу, но человек не может летать. Единственное, что нам дано, – падение… Что до Камии, то не знаю, кем я был для него, но он стал ненавистью моей души, а это уж чего-то да стоило! Взаимность всегда прекрасна.

По приезде в Прагу они обычно спрыгивали с повозки, проехав величественные Пороховые ворота, только пару раз доезжали далее, до Целетны. Помню, у одного из домов тогда стояла статуя Чёрной Мадонны… Богородица – юная девушка в позолоте, со смоляными кудрями, обрамлявшими нежное лицо цвета агата… она держала младенца, такого же чёрного, как сама. Её огромные очи смотрели в вечность и чудились мне чарующе-раскосыми. Этот образ отточила до остроты расцветающая чувственность юношеского воображения. Многие улавливали в ней нечто зловещее, мне она явилась предзнаменованием, цыгане же считали её своей заступницей пред Господом.

Когда проезжали мимо, один из мальчишек неумело перекрестился. Камия тут же поднял его на смех:

– Смотрите, чавалэ[20], каменной бабе кланяется! Ты что, сумасшедший?

Мальчик смущённо потупил взор, остальные смолчали. Больше половины из них были христианами, но никто не смел защитить его.

Тогда я сказал:

– Ты богохульствуешь.

Мгновение Камия выглядел удивлённым, но потом его взор вновь заволокла привычная насмешливость.

– Выискался верующий! Каин вступился за Бога! Раз Он такой могущественный, пусть испепелит меня. А? Не может?

– Я защищаю не Бога, но веру. Небеса святы. Должно быть и на земле что-то святое, а если его нет…

Но он прервал меня очередной издёвкой:

– Тише, не то ты затопишь нас огнём своих речей. Пусть расшибают лбы, если им хочется.

Что мне за дело? Я не признаю ни Бога, ни чёрта, и в этом моя свобода. А если и есть под землёй ад, там буду жить и в вечном пламени гореть со смехом!

Вот каким был Камия. Грязными босыми ногами он ступал по мощёной дороге со спесью властелина мира. По пятам за ним следовала свора цыганят, маленьких коршунов. Они не признавали иной власти, кроме власти Камии, самого жестокого из них, и иного закона, помимо извечного «бей или беги», высеченного на обратной стороне их сердец, столь же загрубелых, что и ступни, не знавшие обуви. Меня они не то что слушались или боялись, а скорее берегли. И если Камия являлся их вожаком, то я – зеницей ока.

Я брезговал поначалу ходить с этой шпаной, но прошло совсем немного времени, и меня уже беспокоило только то, как не быть пойманным. Мальчишки промышляли мелкими кражами, барышничеством и драками, часто наёмными, иногда для удовольствия. Антал никогда не спрашивал, почему я возвращался домой с разбитыми костяшками пальцев.

Нашей территорией была сеть узких Малостранских улочек, где мы властвовали почти безраздельно. Всё происходило до смешного просто. Скажем, в поисках лучшей жизни в грязную квартирку, где вместо окон – промасленная бумага, вселилась семья, приехавшая из Жижкова или какой другой провинции. Молодожёны не успели порядком обжиться на новом месте, когда цыганята знали уже всю их подноготную: кто, откуда, когда бывают дома. И вот, спустя неделю или две наблюдений, Камия стоял сгорбившись у замочной скважины и штурмовал её скрученным железным прутиком. Иногда отвлекался, вынимая самодельную отмычку, менял узор искривлённого металла, затем возвращался к кропотливому труду.

– Кража со взломом, – прокомментировал я, разглядывая отросшие ногти. – Сколько нам впаяют за это?

– Нисколько, – прозвучал приглушённый от усердия голос. – Сбежим, а потом будем пировать.

У двери стояли только мы. Моей задачей было выглядеть как можно беспечнее и закрывать собой взломщика.

– Забраться в чужой дом, обчистить его и уйти… Это точно в твоём стиле, Камия? Тебе по нраву избить кого-нибудь до полусмерти, а после забрать деньги и у бедняги, и у заказчика.

– Кровь и вино одного цвета, – отозвался он. – И к тому же им следовало бы знать лучше, каково селиться на нашей улице!

Затем, поняв, что дело затягивается, скомандовал, указывая на противоположные концы закоулка, где узкая полоса тени между домами обрезалась светом:

– Эй, станьте на стрёме кто-нибудь!

Двое проворных мальчишек выскочили из тёмного угла и бросились в указанных направлениях, желая выслужиться перед своим господином, я же вновь прислонился к стене и сложил руки на груди. Приказы Камии меня не касались – обычно я сохранял роль наблюдателя, а если и делал что-то, то только по своей прихоти. Тем временем Камия принялся с удвоенной силой корпеть над дверью, ругаясь вполголоса:

– Надоумили же черти голодраных немцев треклятые замки делать!..

Он всегда выговаривал слово «немцы» с особым презрением, меня это забавляло. Наконец в замочной скважине что-то щёлкнуло. Камия выпрямился и торжественно толкнул скрипучую дверь, а затем коротко свистнул сквозь зубы, входя внутрь. За ним потянулась свора мальчишек, выходящих из теней, как крысы вылезают из нор.

Один из них позвал меня:

– Идёшь?

– Должен ведь кто-то остаться снаружи.

– Справедливо.

Они выносили всё съестное, одежду и всякие мелочи, которые можно продать. Несколько неполных мешков – уже много. Ходя с ними, я никогда не видел крупных краж: так, баловство.

– Сегодня у нас хорошая добыча, – сказал Камия, похлопав меня по плечу.

– Слава Праге, – отозвался я.

– Слава нам, – поправил он.

С краденым добром мы спустились вниз, ближе к Градчанской площади, и там устроили перевал в глухом тупике, где никто не будет искать. Кроме своих, разумеется. Среди нас были не только цыганята, но и другие беспризорники. Как только Камия появлялся в городе, они стекались к нему, как на зов. В этой среде вести распространялись столь же быстро, как в цыганской, если не быстрее.

Младшие, по обычаю прислуживавшие старшим, расстелили на грязной земле засаленную скатерть и начали вынимать из мешков еду: половину капустного пирога, варёную требушину, оставшуюся, видимо, после жареной курицы, съеденной в воскресенье, кусок сала и прочие объедки со столов германских упряжных псов. Такую импровизированную трапезу устраивали после каждого удачного грабежа. Я медленно пил кислое вино из гранёного стакана с отбитыми краями и молча наблюдал за болтавшими ребятами – они отвратительно быстро поглощали еду, хватая её грязными руками.

Среди этого сброда Камия восседал королём. Я знал: он не терпел нужду и если ходил в обносках, то только по желанию. Впрочем, даже самая ветхая его одежда не была и вполовину так изодрана, как у других. Говоря с предводителем другой шайки, Камия часто откидывал голову назад, смеялся, обнажая длинные, как у зверя, клыки, белые рядом с тёмными губами. Эта черта была одной из причин благоговения перед ним особо впечатлительных мальчиков. Помню, как один из них, робко склонившись к его плечу, спросил театральным шёпотом:

– А ты целовался когда-нибудь?

Камия посмотрел на него с унизительным снисхождением, лукаво изогнув угольно-чёрную бровь:

– Не только целовался.

Будто в подтверждение его слов вскоре среди нас появилась девчонка. Волосы у неё были по-мальчишески короткие. Неровно подстриженные пряди торчали в разные стороны, гнездом окружая остренькое личико, покрытое рябинами после оспы. При этом было видно, какие они густые, цвета каштанового дерева. Продавала на парики, должно быть… На ней было бордовое бархатное платье, лохмотьями свисавшее с худых плеч. Из-под кое-как завязанной шнуровки выглядывала исподняя рубашка: слишком нарочито, чтобы предположить непреднамеренность. Девочка подошла к нам, покачивая узкими бёдрами. В груди у меня что-то неприятно затрепетало, и я отвернулся, потирая рукой затёкшую шею.

– Вот и Стаза – самая красивая девушка, чьи ноги когда-либо ступали по этим смрадным трущобам. Сядь с нами, – сказал Камия, резко притягивая её за руку.

Она чуть не упала, но не перестала улыбаться. Видимо, привыкла к грубому обращению. Пока мальчишки глазели, предлагая нехитрые угощения вроде яблок с червоточинами, Камия подсел ко мне.

– Ну как? – спросил он.

– У неё повадки будущей шлюхи, – угрюмо отозвался я.

– Зато умеет гораздо больше, чем Чаёри. Хочешь, отойди с ней, она тебе покажет.

Я отрицательно покачал головой.

– Это ещё почему?

– Не хочу запаршиветь.

Сальная ухмылка мигом сменилась хорошо знакомым мне выражением зверя в засаде, рычащего перед смертоносным прыжком.

– А вот этого не надо. Оба мы с тобой в этой грязи. Разница лишь в том, что я не боюсь замараться.

Он рывком поднялся и пошёл перед всеми. Глядя ему в спину, я утёр нос кулаком, оставляя на лице след грязи и запёкшейся крови.

– Сегодня, – сказал Камия, возвысив голос, – мы пойдём путём королей. На Град!

– На Град! – весело закричали все, вторя ему.

«На Капитолий», – отозвалось у меня в голове.

С радостными возгласами они перебежали Градчанскую площадь к воротам Пражского Града и вошли, затесавшись в толпе, а там готической громадой возвышался сурово собор Святого Вита, мощью подавлявший окружавшие его дворцы. В этом мрачном месте покоились останки великого Отакара II, знаменитого «короля железа и золота». В моём воображении его скелет, облачённый в царские одежды, восседал на каменном престоле внутри храма. Мы прошли к Чёрной башне, вышли через малые ворота на Опыши и спустились вниз, к Карлову мосту, протянувшемуся через Влтаву. С многочисленными скульптурами и тремя башнями, венчавшими его, он походил на зубчатую корону, украшавшую чело грозного царя. Рассматривая фигуры на Восточной мостовой башне, я всегда представлял, как она выглядела, когда её венчали металлические корзины с головами зачинщиков Сословного восстания. Через неё мы попали на Площадь крестоносцев, но, увидев там жандармов, бросились врассыпную и вновь затерялись в кривых улочках.

Заметив, куда направился Камия, я бросился ему наперерез и, оказавшись в подворотне, прислонился к каменной стене. Вскоре гулкий отзвук бега по брусчатке раздался и стих рядом со мной.

– Поджидаешь? – спросил он, тяжело дыша.

– То, что ты сказал: «Оба мы в этой грязи…» – Я взглянул на него. – Это неправда. Я не такой, как ты.

Камия поднял голову, откинув кудри от лица.

– Я покажу тебе, какой ты на самом деле, – сказал он. – Сегодня, на Конской площади…

Потом запустил руку в один из многочисленных потайных карманов и извлёк из него маленький свёрток тонко скрученной коричневой бумаги вместе со спичкой.

– Смотри. Я припас это для тебя. Табак дорогой на вид. Там была только одна…

– Ничего не изменилось, – прервал я его. – Я ненавижу тебя.

Мгновение он смотрел на меня непроницаемыми чёрными глазами, а потом, небрежно пожав плечами, ответил как бы между прочим:

– Я тоже себя ненавижу.

Зажёг спичку о ноготь, затем протянул мне самокрутку просто и словно нехотя. Так иногда подают милостыню на паперти. Я посмотрел на него с недоверием, но предложенное взял, наклонил голову к крошечному огоньку в его руках и затянулся, откинув голову, пуская дым к небу. Вдруг… это было как вспышка. Рука отняла сигарету от потрескавшихся губ. «Я тоже себя ненавижу» – только теперь до меня дошёл смысл слов. О, Камия…

– Что-то не так? – в голосе прозвучала насторожённость.

Шаг, ещё один и ещё. Нервно отбросив самокрутку на землю, я круто повернулся на каблуках и помчался прочь.

– Эй, я тоже хотел попробовать! – воскликнул Камия, когда я уже бежал между зданиями, подставив лицо ветру.

Улицы, тупики, тротуары. Догнал меня лишь дикий хохот и крик: «Нож тебе в спину!» Улицы, тупики, тротуары… Тротуары…

Подбежав к жёлтой башенке Староместской ратуши, я перешёл на шаг, сделав вид, будто рассматриваю площадь, резко повернул за угол и налетел на случайного прохожего. Когда мы отдалились друг от друга, удалось разглядеть его. Он был смешон: запакован во фрак с белым воротничком, явно натиравшим морщинистую шею. Блестящий чёрный цилиндр слетел на затылок. Увидев меня, господин побагровел от злости и занёс надо мной трость.

– Неужели вы ударите меня этой палкой, благородный пан? – говорил я, качая головой и жестикулируя растопыренными пальцами, словом, кося под дурачка. – А как же распятие у вас на шее? Неужто вы не знали, что цыган украл один из гвоздей, приготовленных для Христа, и за это Господь дозволил нам многое? Будьте же христианином!

Видимо, важному дворянину не с руки было дальше возиться с такой дрянью, как я, поэтому он схватил меня за шиворот костлявыми пальцами и толкнул в сторону:

– Прочь, цыганское отродье!

Я пропустил это мимо ушей. Его кошелёк в любом случае был в моём кармане. Заметив ребят, машущих мне с другой стороны улицы, трусцой перебежал к ним через дорогу. Камия уже был там, встретив меня словами:

– Я впечатлён.

Посчитав это издёвкой, я прошёл мимо, бросив ему:

– Знал бы ты, как я ценю твоё мнение.

Он присвистнул.

– Даже так? Что ж, разве такой дохлый пёс, как я, достоин того, чтобы сказать спасибо? Ты не меняешься, но ведь и я тоже, – сказал Камия и, обогнав меня, встал впереди, театрально вскинув руки. – Мы с тобой против всего мира и друг друга тоже, ведь я, – он ударил себя кулаком в грудь, – некоронованный король этих переулков, а ты – второй после меня. Наши владения – грязь, побитые улицы и вседозволенность! Но разве это не прекрасно? Поклонимся же барскому сыну!

И склонился в насмешливом поклоне. Остальные неуклюже подражали ему. Я стоял прямо и смотрел на того, кого знал всю сознательную жизнь. Что положило начало ненависти между нами? Его чёрные глаза сверкали, когда он глядел на меня снизу вверх. Они говорили: «Ты видишь, старинный друг? Я готов на колени стать перед тобой, лишь бы быть уверенным, что ты заплатишь за это в сто крат».

Камия резко повернулся и шикнул на ребят, которые, думая, что участвуют в шутке, начали хихикать. Я растерянно посмотрел на них и нервно провёл по волосам рукой, которая отчего-то начала трястись. Только сейчас почувствовал, как напряжено было моё тело. Камия сказал, что мы пойдём на Конскую площадь: остальные, даже не дослушав его, с криками и гиканьем понеслись, но, прежде чем он присоединился к ним, я перехватил его руку и спросил тихо:

– За что это было?

– За высокомерие, – отчеканил Камия.

На мгновение мне показалось, что он шутит, но уголки его рта были опущены. Он выразительно опустил взгляд на мою ладонь, что сжимала его предплечье. Мне осталось только отпустить, мучительно пытаясь понять, кто из нас хуже.

Мы попадали из Старого в Новое Место в один удар сердца. Бежали, не думая о конечной цели, не замечая ничего вокруг, всецело отдаваясь действу. Бег высвобождает душу, я это точно знаю. В нём нет пределов, нет барьеров рассудка, нет чувств. Становишься чистой эмоцией, оголённым нервом. Возможно, если бежать достаточно быстро, можно превратиться в звезду…

На Пршикопе наша ватага чуть не попала под колёса двуколки. Извозчик резко потянул за поводья, крикнув зычно:

– А ну-ка, собачьи дети!

И стегнул кнутом замешкавшегося паренька, который долго ругался на цыганском вслед удаляющемуся экипажу, прежде чем нагнать нас.

Вот она – площадь Святого Вацлава, наша детская площадка! На ней мы сбывали краденое и устраивали жестокие игры. В народе она всё ещё была известна как Конская площадь: более подходящее название. На рыночных площадях всегда стояли шум, крик, ругань, нередко доходило до драки. Тогда не снесли ещё Конские ворота, по-прежнему смывали пыль с лошадей в грязном ручейке, а нечистоплотные торговцы продавали всякую дрянь. Ад оставался адом перед каменным взором святого князя, чьим именем окрестили эту выгребную яму.

Мы были ещё дикими после бега и локтями прокладывали себе дорогу через зловонную толпу, суетящуюся меж прилавков. Под ногами поверх булыжника мешались грязь, песок, лошадиный навоз и что-то мокрое. Когда добрались до центра, где было свободнее, со стороны раздались чьи-то визги и мужицкая брань.

– Ловите бестию! У, воровка!

Из гущи толпы как ошпаренная выскочила чёрная кошка и, очень странно, как-то рывками побежав нам наперерез, попала прямо под ноги Камии, шедшего впереди. Тот резко ударил её под рёбра, так, что она отлетела вперёд на несколько шагов, провёл рукой от голени до икры и зашипел от боли.

– Падла!

Кошка лежала там же, куда приземлилась при падении, и тяжело дышала, высунув язык. Половина её бока была безволосая от ожога, голова представляла из себя уродливое месиво, в котором едва угадывалась морда, а одна из лап болталась свободно, держась только на коже. Я сразу понял, что она издыхала от боли и истощения, и, незаметно достав нож, пошёл вперёд, чтобы перерезать ей глотку. Камия рукой преградил мне путь, сказав коротко:

– Я сам.

Подошёл к ней и начал ощупывать потайные карманы в жилетке. Со спины не было видно, что он достаёт. Один из мальчиков, самый младший, спросил робко:

– Что ты с ней сделаешь?

– Подожгу, – ответил он, как само собой разумеющееся.

– Почему?

Камия повернулся к нам лицом, когда в его пальцах уже танцевало крошечное пламя.

– А почему нет? Если я так хочу.

И бросил спичку.

Мы бежали вокруг него. Лица перекошены дикими улыбками в свете огня. Быстрее. Подпрыгивали ввысь, бились о землю в пыли, выгибались так, как только детское тело может изогнуться. И выли. Выли, как черти в аду. Быстрее. Камия бесновался в центре круга. Его безумный, охрипший хохот задавал темп нашей дикой пляске. Быстрее, быстрее! А кошка кричала. Адски кричала… Вокруг носились черти с шальными глазами и восклицали высокими, звонкими голосами, задыхаясь от возбуждения:

– Гори! Гори! Гори!

В воздухе разносился тошнотворный запах горящей плоти. Удушливый дым поднимался к небу, подобно дьявольским испарениям дыхания химеры. Задыхаясь, я оглянулся. Сквозь чёрные волосы, разметавшиеся по лицу, приятели показались мне коршунами, летающими над добычей, смакующими её предсмертную агонию. Какой восторг возбуждают в нас мучения живого существа… Как это страшно…

Они были омерзительны, мои так называемые друзья. Но они были. И я был с ними, глупец.

Тишину нарушало лишь трение металла о дерево и шелест стружки, приземлявшейся на пол между ногами. Последнее время я ходил побитой собакой, почти не оставлял свою комнату, редко бывал на улице. Моего отсутствия, впрочем, никто не заметил.

В коридоре послышались тяжёлые шаги. Их отзвук замер рядом с дверью, чтоб смениться скрипом поворачиваемой ручки. На миг я замер, затем продолжил счищать ножом лишние куски дерева.

Меня позвали:

– Кай.

Потом громче:

– Кай!

Я поднял голову, спокойно глядя на мощную фигуру отца в узком дверном проёме. В полусумраке комнаты на его мизинце поблёскивало медное кольцо. Он поманил меня рукой, сказав:

– Пойдём. Поговорим.

Поднявшись с кровати, я поставил на стол только что вырезанного мною волка.

Оказавшись в кабинете, Антал сразу перешёл к делу.

– Не стоит тебе и дальше болтаться с цыганами. До поры это было полезно, но не далее. Теперь ты графский сын. Я давно хотел потолковать с тобой об этом. Сядь, – предложил он, жестом указав на стул напротив.

– Я постою.

Отец посмотрел на меня с лёгким замешательством.

– Хорошо, – сказал он, опускаясь в кресло, – хочешь стоять – стой.

Рассеянно взял со стола одну из бумаг, подержал в руке, будто взвешивая, и отбросил, вновь подняв на меня тяжёлый взгляд.

– Тебя что-то беспокоит?

Уголки моих губ нервно дёрнулись вверх. Беспокоит ли меня что-то? Да как тебе сказать… Впрочем, этот вопрос не предполагал ответа, поэтому я отрицательно покачал головой, давая возможность вернуться к заданной теме. Немного помолчав, он продолжил:

– Знаешь, кто такие графы?

В сознании сразу возник нелепый образ обворованного мною пана. Я небрежно пожал плечами.

– Аристократишки.

Антал прочистил горло.

– Да… Это сильные люди, которых все боятся.

– Как волки, что ли?

– Можно и так. Они стоят над всеми. Деньги, слава, почести – всё достаётся им. Такими не становятся, а рождаются, но за определённые… ресурсы император может пожаловать графский титул одному из подданных.

Тут он замолчал. Подняв бровь, я внимательно вглядывался в лицо, по мужественному рельефу которого скользнуло что-то, отдалённо напоминавшее… печаль? Нет, разочарование. Было дико думать, что отец способен испытать грусть. Пригладив волосы, Антал продолжил устало:

– Впрочем, это мало что значит. Для такого рода людей… в общем, если ты родился простым человеком, то и умрёшь таковым. Они не станут в тебя плевать, но и за своего не примут. Всё не безнадёжно, просто… я стар. Во мне меньше энергии, воли к борьбе. А твоя жизнь только начинается. Ты столь же неукротим и мятежен, как я в твоём возрасте, даже больше. Тем не менее, чтобы пробиться, нужны не только властность и жестокость, этого тебе не занимать… – В его словах послышалась тень гордости. – Но и умение вращаться в светских кругах.

– Что?

Увидев растерянность на моём лице, Антал попытался объяснить:

– Это как в волчьей стае. У каждого общества есть неписаный свод законов. Если не следовать им, тебя изгонят. Ты хорошо знаком с обычаями простых людей и цыган, но…

– Я не позволю никому изгнать себя! Сам, сам изгоняю всех… – Мой голос предательски дрогнул, и я задохнулся, заставив себя сжать губы.

– Понимаю, это нелегко… – развёл руками отец. – Тебе придётся перестроиться под новый мир, о котором ты никогда не мечтал.

– Не хочу, – сдавленно прошептал я.

– Чего не хочешь?

– Всего. Моя душа этого не жаждет.

Отец нахмурился:

– Чего же твоя душа желает?

Я вскинул голову:

– Дать себе волю! Презирать врагов, целовать красавиц, биться до последней капли крови. Это жизнь!..

«…А не отжираться и медленно умирать, холодея в объятьях постылых женщин, купленных за деньги» – этого я не сказал, но подумал.

– Всё, что ты перечислил… – сказал Антал, распрямляя пальцы сжатой в кулак руки. – Жизнь дворянина предполагает много удовольствий, но чтобы заполучить их, нужно постараться.

– Зачем? – спросил я.

Отец, не услышав мой вопрос или не пожелав услышать, продолжил:

– Получить образование для начала. Это моё упущение. Ты не умеешь ни читать, ни писать, ни вести себя, но я найму учителей…

– Я этого не сделаю.

Антал откинулся в кресле, будто сказанное мною требовало осознания.

– Чего не сделаешь?

– О чём бы вы ни говорили. Я этого не сделаю, потому что не хочу.

Разъярённый, отец встал, а затем согнулся над столом, ударяя по нему растопыренной ладонью, словно желая таким образом вдолбить свои слова мне в голову.

– Как не сделаешь? Раз я говорю, значит, слушаться должен! Я не смел и слова сказать поперёк отцу!

– А я смею.

Антал смотрел так, словно не знал, за что схватиться: за голову или за ремень. Когда его рука потянулась к поясу, я выплюнул ядовито:

– Ударите меня? Побьёте, как цыгане бьют своих последышей?

Моё тело напряглось, готовое отразить атаку. Ноздри Антала широко раздувались. Сейчас он поднимет руку и…

– Нет… Ничего не произойдёт, – медленно выговорил он голосом напряжённым и низким. – Я не зол. Я никогда ничего тебе не запрещал.

Плечи его опустились, голова поникла. Выдвинув один из ящиков стола, отец достал пачку денег и направился ко мне. Я невольно отшатнулся, но Антал перехватил мою ладонь и вложил в неё ассигнации.

– Слышишь, поют? Иди к ним, веселись, – сказал он, возвышаясь надо мной. – Мой сын…

Я выдернул плечо из-под тяжёлой руки и молча вышел, комкая проклятые бумажки в кулаке. На улице и вправду пели цыгане. Мой народ, кровь, играющая во мне… Свора псов… Перед крыльцом в полукруге отдыхавших мужчин танцевала Нона, сверкая переливом рукавов сатиновой блузы, волнами струящихся от локтя до запястья, звеня золотыми украшениями. Это отец дарил подарки, обогатившие её семью. Подняв над головой правую руку с бубном, а левой подхватив простую красную юбку до щиколоток, больше приличествовавшую девочке, она пошла вбок, легко перебирая ногами. На мгновение я подумал, не так ли плясала моя мать, когда была фавориткой…

Увидев барона, курящего трубку, я подошёл к нему, встал рядом и, помолчав немного, спросил:

– Вы никогда не жалели о том, что продали меня?

Гекко задумчиво пускал клубы дыма. Мне тогда бросились в глаза морщины на медном лице, глубокими складками испещрившие благородный лоб. В давно не стриженных волосах и густой бороде, завитками ложившейся на грудь, теперь было больше седых волос, чем чёрных, и, хотя его пальцы украшали те же перстни, в нём осталось мало от лощёного вождя цыганского племени.

– Камия всегда был бешеным, – ответил он, – будто мелало[21] укусил его ещё в колыбели. Но наши сыновья идут за ним, как за вожаком, и однажды он займёт моё место. Поредеет табор. Хорошие люди уйдут, а с Камиёй останутся такие же дурные, как он сам. Твой отец не скупился, дорогой выкуп заплатил за тебя, но теперь я бы отдал в два раза больше, лишь бы ты был вместо него.

– Они никогда не приняли бы меня, – отозвался я, исподволь наблюдая, как Нона вертела головой в танце, а чёрные тугие локоны разлетались вокруг её напряжённой смуглой шеи.

– Приняли бы, – сказал гекко так сердечно, словно пытался убедить меня в том, во что сам свято верил. – Они и теперь злятся только за то, что ты не с ними, а выше их.

Я усмехнулся сам себе.

– Не бойся, гекко. Как вы говорите? Бешеная собака долго не живёт.

И, расправив плечи, пошёл вперёд, запевая одну из огневых песен. Цыгане подхватили припев, мой новообретённый тенор растаял в вечном «лай-лай-ла», а я вскинул одну руку, другую опустил на пояс и стал плясать на месте, стуча каблуками.

Остальные пошли кругом, и из вороха юбок выделилась красная. Нонка решила поступиться величавостью, наклонялась, расставив руки, вертелась, затем встрепенулась и пошла, танцуя, на меня. Я опустился на колени, а она кружила вокруг, красивая, кружила, играя юбкой, нагнулась да опалила сухие губы рваным поцелуем. Затем поднялась, вскинула руки и двинулась назад, сладко глядя из-под опущенных ресниц, явно желая, чтоб я полюбовался её грудью.

Музыка завертелась по спирали, Нона вспорхнула в сторону, я глянул поверх чёрных голов и тут же вскочил. На крыльце стоял Антал. В его глазах сквозили удивление и какая-то другая эмоция, которую я не узнал, но, чем бы она ни была, принял. Яркие всполохи носились на периферии. Деньги, которыми он пытался подкупить меня, жгли кожу сквозь одежду. Кто-то поднёс чарку, я выхватил её из чужих рук и стал пить, не отрывая взгляд от фигуры отца. Алая кровь винных ягод стекала из уголка губ, капала на грудь и рубаху, голова запрокинулась, глаза закрылись. Открыв их, увидел, что Антал уже ушёл, оставив распахнутую дверь, а я бросил бокал под ноги и дальше плясал до упаду, пел до хрипоты.

Когда голова совсем отяжелела от вина, опустился за стол, так и не убранный со двора после последней попойки отца с приятелями. Проникновенный голос Пашко донёсся до меня как сквозь толщу воды:

– Может, хватит?

Ладонь попыталась заботливо отнять очередную чашку со спиртным, но я удержал её, пододвинув обратно.

– Ты слышал о том, как живут волки в лесу?

Друг отрицательно покачал головой.

– А я слышал. От охотника в таверне. В стае волков, как и в табуне, есть доминирующий самец. Он всё время соперничает с остальными за главенство, право на самку и потомство. Ему достаётся всё, остальным – ничего. Его жизнь проходит в борьбе. – Я щурил глаза, но стол и кружка всё равно расплывались в вечернем свете. – Сын вожака, если он станет достаточно сильным, непременно сойдётся с отцом в смертельной схватке и свергнет его. Говорят, единственный способ избежать такой участи – убивать собственных детей. Ужасно, правда?

– Если достойно веры. К чему ты это?

– Да так. Просто очень грустно оттого, что появлением на свет я обязан тому, кто мог бы убить меня… и кого, вероятно, убью я.

При этих словах Пашко с хлопком опустил руку, заставив меня сфокусировать взгляд и поднять голову, чтобы встретиться с ним лицом к лицу.

– Откуда такие мысли, Каин? Это грех!

Я вцепился ему в плечи, поднимаясь.

– Поверь, я не собираюсь делать ничего плохого, но скажи, ты разве никогда не думал об этом?

– Нет. Даже когда видел, как мой собственный отец избивал Чаёри, – ответил он, вырываясь. – Никогда. Слышишь? Никогда!

И бросился прочь. Раскаты музыки ударяли прямо в уши. Потеряв опору, я зашатался, хватаясь за голову, которую пронзила резкая боль.

– Заткнитесь!.. Все… Мне плохо… – прошептал, падая на чужие руки.

Кто-то поддержал меня. Я не различил их лица, но улыбнулся, поднимаясь.

– Как я люблю вас. За вашу надменность, голь и нищету, мерзость, пьянство! – Вынул из кармана ассигнации и, бросив на землю, крикнул, пошатнувшись: – Вот вам, грязные животные!..

В глазах у меня потемнело, и я зашагал прочь.

Хорошо лежать! Тепло и спокойно, словно тебя обволакивает вода. Она заложила глаза, нос, рот… Теперь ничего не нужно: ни смотреть, ни дышать, ни говорить. Благодатное онемение… Мир с самим собой, а других нет. Их не существует… Но какая-то незримая сила толкает тело вверх. Хочешь бороться, но не находишь сил сбросить оцепенение, становящееся тягостным. А поверхность всё ближе, и вот голова поднимается на свежий воздух. В этот переходный момент, между водой и небом, мышцы начинают подёргиваться, веки – трепетать, разум же ещё дрейфует, слушая шёпот моря. Он говорит: «Есть мир, где можно родиться от луча света, порыва ветра, сойти на землю в облаке или восстать из лона тьмы. Есть такой мир. Должен быть. Потому что происхождение от плоти делает нас уязвимыми. Да…»

Я поднялся с сухой травы, стараясь смахнуть с сознания заволокший его туман. Воспоминания о прошедшем дне ускользали песком сквозь пальцы. Не привиделась ли мне ссора с Анталом в пьяном угаре? Передо мной расстилалось какое-то поле, виднелся лес неподалёку. Ощущения по всему телу были такие, словно меня кто-то избил и бросил здесь умирать.

Встав на ноги, тут же схватился за голову в бесплодной попытке унять пульсирующую боль. Привычным жестом откинув спутанные пряди волос от лица, я с досадой оглядел любимую рубаху. Она нравилась мне тем, что рукава на предплечье перехватывались двумя бархатными нашивками; теперь она помялась, теперь её расцвечивали красные пятна! Я отряхнул с жилетки и брюк комья земли и побрёл куда глаза глядят, лишь бы не домой.

Позади раздался стук копыт. Оглянувшись, я увидел, что по полю галопом скачет лошадь. Верхом – мой заклятый друг сидит, куражится. Объезжая меня, Камия пропел насмешливо:

– Кай – графский сын, говорят! Каин – цыганское отродье, говорят!

Голова раскалывалась: я устало вздохнул.

– Чего ты хочешь, Камия?

– От тебя? Ничего. Разве что душу, если она у тебя есть.

Так он сказал, спешившись, и встал передо мной, нагло кичась превосходством в росте. Я равнодушно наблюдал, как ветер трепал его годами не чёсанные вихры, грубые, как конский волос.

– Вот мы с тобой и вышли в поле. Убьёшь меня?

– Зачем? Ты не брат мне.

Камия ухмыльнулся звериной улыбкой, похожей на оскал, и, подойдя вплотную, молвил:

– Больше не ездишь с нами в город. А ведь я ещё не сказал последнее слово.

– Говори теперь.

Он хмыкнул, резко выдохнув через нос, так что я ощутил дуновение на коже. Захотелось отойти, брезгливо скривив губы. Вместо этого я склонил голову, усмехаясь, и, вновь встретившись с ним взглядом, покачал головой:

– Ты стал отвратителен моей душе.

– Отчего ж не уходишь? Или тебе, как отцу твоему, настолько нравятся наши женщины, что ради них готов стерпеть столь мерзостное присутствие?

Я сдвинул брови.

– Тем вы и живёте. Продаёте друг друга, как лошадей. Как земля вас носит?

– А она любит нас, земля, – ответил Камия, сощурив глаза свои.

Подошёл к коню и, схватив его за гриву, ловко вскочил, сев верхом… просто живое продолжение лошади! Я не умел так.

– А теперь вот что, – сказал он, пока конь резвился под ним, – отныне не становись у меня на пути. Хоть ты и не знал, когда мы были детьми, видит Бог, я любил тебя как брата. Но ты возвысился надо мной, а этого я не прощаю.

Затем со всей дури ударил по бокам лошади и с диким криком умчался вдаль, оставив далеко позади и меня, и сгибаемый ветром ковыль.

Настал День святого Мартина – престольный праздник, который чешские дети ждут весь год. Я тоже ждал его, но для меня он начался совсем не по-праздничному. Антал, никогда не проявлявший склонности к сентиментальным традициям, озаботился так называемым сплочением семьи. Происходило это «сплочение» более чем по-бюргерски – с помощью совместных трапез. В то утро, как и ранее, мы трапезничали в полной тишине. Говорить было не о чем. Нас ничего не связывало.

Давно разделавшись с кнедликами, я недовольно тыкал вилкой в холодный ростбиф и искоса поглядывал на отца с Мари, поджидая момент, чтобы улизнуть. Антал, любивший плотные завтраки, варварски уничтожал утку с квашеной капустой. Залив съеденное изрядным количеством шампанского, он медленно откинулся на спинку стула и, расстегнув нижние пуговицы жилета, проговорил:

– Надо приказать подать мартинского гуся с тем же соусом.

– Ещё немного трат на еду, милый, и мы разоримся, – ответила Мари, отпив из фарфоровой чашечки.

Я недоумённо вперился в её овальное личико с капризными губками, маленьким, как у ребёнка, носиком и голубыми глазами, расположившимися блюдцами под дугой чёрных бровей. Без белил и румян, в закрытом пеньюаре ягодного цвета с пышными оборками, она выглядела не так уж нелепо. По-своему даже красиво. Моё внимание привлёк ажурный перламутровый гребень, которым были заколоты её тёмные волосы, по-домашнему убранные назад. Сказанное ею отчего-то развеселило Антала.

– Продам сына – куплю ещё, – сказал он и тут же разразился басистым смехом.

Эти слова заставили меня резко встать, сильно скрипнув стулом.

– Довольно и того, что вы купили меня, – выпалил я и тут же вышел из-за стола.

С кухни доносился запах печёного мяса, а по коридору шёл дюжий парень из прислуги, нёсший на плече бочонок с молодым вином из осеннего урожая. Я промчался мимо, распахнул дверь и, сбегая с крыльца по лестнице, позвал:

– Агнешка! Агнешка!

Белокурая курносая Агнешка, носившая невзрачное серое платье с накрахмаленным передником, жила при нашем доме с тех пор, как Ан-тал нанял в качестве моей кормилицы её мать, недавно разродившуюся очередным отпрыском. Спустя год женщина вернулась в деревню к мужу, оставив вместо себя старшую дочь, которая благодаря наличию множества младших братьев и сестёр умела ухаживать за детьми. Девочка лет на пять старше меня, чтобы хоть как-то развлечь маленького ребёнка, повторяла одну и ту же историю о том, как мать, когда та плохо себя вела, поздней ночью подводила её к окну, говоря: «Упади на колени, дитя, и слушай голоса ангелов». Когда пропала надобность в няньке, Агнешка стала, по сути, моей личной служанкой: прибирала комнату, расчёсывала волосы, штопала одежду.

Я уже подворачивал бархатные штаны с красной расшивкой, чтоб они были чуть ниже колен, ожидая, когда девка закончит рубаху. Между тем товарищи звали меня. Чаёри вплетала ленты в гривы лошадей, которые должны были повезти телегу. Она была в лёгком платье, которое сама расшила серебристыми блёстками для выступлений.

– Что ты там возишься… – нетерпеливо погонял я девушку.

Агнешка взвизгнула, прижав к губам уколотый палец, и едва ли не крикнула:

– Полно вам, барин!

– Каин! Ну где ты там? Без тебя уедем!

– Иду! – отозвался я и выхватил из рук Агнешки её работу.

Повозка уже тронулась, а вслед мне доносилось:

– Пуговицы, господин! Ведь я не дошила!

– Так сойдёт! – ответил я, на бегу набрасывая рубаху с вышивкой из красного, синего, зелёного и фиолетового шёлка.

Чаёри обернулась, крикнув:

– Стой, Пашко! Стой!

Мгновение, и пёстрые ленты вырвались из её пальцев, полетели, чтоб повиснуть на моих разведённых руках. Где вы, переливы юности, когда я любил, сам не зная кого, бежал грудью навстречу ветру? Я мало жил, но рано состарился и уже никогда не был счастлив. В этом моё преступление?

Товарищи помогли мне забраться в короб телеги, где сидели на сене, и мы продолжили путь в город на Влтаве. Чаёри тут же подползла, шелестя блестящими юбками, и попросила вплести монетки в косы. Мальчишки тихо посмеивались в кулаки. Нашей импровизированной колесницей правил Пашко, сидевший на козлах в новой шляпе и чёрной жилетке, надетой поверх белой рубашки.

Цокот копыт сливался с дудкой пастуха, гнавшего стадо с пастбищ. Навстречу ему выбежали простоволосые девочки, ликуя и танцуя. Что за славные люди, радующиеся таким обыденным вещам, как окончание сбора урожая! Одну из девочек мужчина поднял на руки.

Мы подъезжали к Праге, а с городских улиц и площадей уже доносились весёлые песни во славу святого Мартина. Погода меж тем была вовсе не праздничная. Свинцовой тяжестью нависли пасмурные небеса. Захотелось приклонить голову на сено, полюбоваться необъятностью, всегда волновавшей меня. В то мгновение я всем сердцем возжелал, чтобы это серое грозовое небо упало на город, накалываясь на готические шпили, обрушилось на головы грешников. И страшно мне стало от жестокости моей мысли…

– Как красиво!.. – прошептала Чаёри, затаив дыхание.

Я резко поднялся, чтоб посмотреть. Ага, вот и он, над входом в ратушу! Староместский орлой. Удивительные куранты, показывавшие не только время, но и движение планет на небесной сфере, вечную музыку звёзд, тогда казались лазурно-золотой диковинкой, похожей на гигантскую механическую игрушку. Непонятные знаки в окантовке окружностей циферблатов, часовая стрелка, украшенная позолоченным солнцем, и подвешенная серебро-чёрная луна, менявшая фазы, как настоящая, красивые фигурки, вставленные в миниатюрные готические арки, – всё это приковывало детские взгляды. Наверху располагались два окошка, в которых каждый час появлялась процессия из двенадцати апостолов, а внизу Смерть переворачивала в костлявых пальцах песочные часы и дёргала колокольчик за верёвочку. Поговаривали, что мастеру, создавшему орлой, тщеславные пражане выжгли глаза, дабы он не смог сотворить большего чуда для другого города.

За поворотом открывался вид на Староместскую площадь. У восточной стены ратуши стоял Кроцинов фонтан, тяжеловесно-барочный с пластичными рельефами на бортиках и такой же резной чашей, распустившейся бутоном посередине. Своей величавостью он перекликался с Тынским костёлом. Есть нечто в пражской архитектуре, что удерживает людей между землёй и небом. Быть может, оно кроется в острых шпилях, пронзающих облака, или во множестве башен?.. По правой стороне разноцветной стеной шли расписные фасады домов с поэтичными названиями «У золотого полумесяца», «У голубой звезды», «У красной лисицы» и «У белого льва». Наша «карета» остановилась у одного из них: мы бодро соскочили на брусчатку, ворвавшись в вихрь праздника.

На площади пахло пивом и свежей выпечкой. Кондитеры-умельцы на глазах у восторженно вопящих детей спиралью наматывали на вертел тесто, чтобы сделать трдельники. Из кабаков вместе с громкой музыкой доносились радостные возгласы и визги женщин. В этот день батраки получали плату за год и кутили до утра. Мужчины лили молодое вино в рот прямо из бочонков и носили девушек на плечах. Лица товарищей быстро затерялись в толпе. Чуждые красочные образы появлялись и исчезали… Верхом на сером в яблоках коне, изображая Мартина Турского, ехал мужчина, закутанный в роскошный багряный плащ. С радостным смехом бежали босые девочки в платьях нищенок, лозинками погоняя гусей: мне едва удалось отскочить с их пути. Старый шарманщик монотонно играл какую-то багатель. Громкий сипловатый голос зазывалы в шутовском костюме заманивал к небольшому деревянному помосту, на котором готовилось театрализованное действо. Я остановился ненадолго поглядеть на ряженых рыцарей и королей, прежде чем один из цыганят тронул меня за плечо со спины, окликнув негромко:

– Что ты как на прогулке, Каин? Идём.

Вместе мы направились мимо Марианского столба к церкви Девы Марии перед Тыном. Вскоре отслужили обедню, стих старейший в Праге орган, и народ повалил наружу. Глядя на две тёмные башни, возвышавшиеся над чешской столицей, я страшно желал, чтобы все исчезли. Захотелось в гробовой тишине подойти к подножию собора, лечь навзничь и долго смотреть ввысь на вздымающиеся каменной волной пышные причудливые очертания сплава барокко и готики. Арки, пролёты, кресты, зубцы резные и фигурные – они раздавят меня, раздавят…

Необычный жест отвлёк от созерцания костёла. В некотором отдалении неспешно прогуливалась некая дама в чёрном. Отойдя от храма, она взглянула вверх, осенив себя крестным знамением. Крестилась слева направо, сложив вместе три пальца, а в конце приложила их к сердцу. Торжественность и вместе с тем стремительность всего этого приковала моё внимание.

Незнакомка миниатюрной статуэткой скользила сквозь толпу, подобно наваждению. Никогда я не видел, чтобы человек шёл с такой грацией. Необычайная плавность её движений на мгновение заставила меня усомниться в реальности видимого. Появляются ли призраки средь бела дня? У костров рассказывали, что привидение может явиться как в полночь, так и в полдень, ещё якобы полуденные и являются самыми опасными. Это дурной знак. Можно «усохнуть». Но на неё хотелось смотреть, даже если все голоса кричали: «Отвернись!» И я смотрел…

Она не прошла с зажатой в пригоршню рукой по ряду калек и нищих, а направилась прямо ко мне, эта удивительная женщина, вышедшая из портала готического собора. Может быть, мой пристальный взгляд жёг её кожу, но, скорее, в искусно вышитых, цветастых одеждах я стоял особняком среди уличных оборванцев с озлобленными лицами да прочего отребья с беззубыми улыбками и сутулыми фигурами. Такая девушка не могла коснуться загрубелой ладони попрошайки. Какое ей может быть дело до спасения бессмертной души?.. Она ожидала, что я протяну руку для подаяния, но я не протянул.

Дама стояла передо мной, словно спрашивая: «Я красива?» А я отвечал одними глазами: «Да. Возможно, вы самая красивая женщина в городе». Она опустилась на колени, оказавшись на уровне моих глаз. От неё исходил терпкий, ни на что не похожий аромат, щекотавший ноздри экзотичностью. В воспоминаниях её бледное лицо будто подёрнуто дымкой. Чёрные глаза чудились мне огромными и чарующе-раскосыми… Быть может, такими они и были? Взгляд медленно опустился, чтобы проследить, как серебрилась цепочка с филигранным кольцом.

– Красиво? – прозвучало надо мной.

Я взметнулся, чуть не столкнувшись лбом с её подбородком. Она подняла голову и подалась назад, красуясь передо мной. Никогда до того не видел такой тонкой шеи. Только в тот миг мне стал понятен смысл эпитета «лебединая». Помню, тогда страшно захотелось стушеваться, а она вдруг прильнула ко мне, локтем коснувшись моей груди, и прямо перед лицом повела узким запястьем. На конце её сведённых пальцев блестел почти детских размеров чеканный перстень с диковинными узорами. Украшавший его камень вначале показался мне агатом, но в том много наполненности, а этот был чист и эфемерен, как дым. Лучи проникали в него, но не выходили, попадая в ловушку тьмы.

– Так красиво?

– Очень, – отозвался я, заворожённо наблюдая игру света и тени в кристалле. – У цыган я не видел подобного.

– И не мог видеть, – ответила она с истомой. – Это чёрный хрусталь.

Её голос, тихий и низкий, ласкал, словно касание бархата. Взгляд потерял чёткость, глаза начали слезиться. Я мотнул головой и посмотрел на неё злобно, сказав с вызовом:

– Отчего вы не носите его на пальце, как все люди?

Дама улыбнулась.

– Если надену его – исчезну. Ты ведь этого не хочешь? Протяни руку.

Я отрицательно покачал головой, но ладонь подставил. Кольцо обожгло холодом, следом за ним опустилась цепочка.

– Больно, – беспомощно шепнул я.

Но она крепко сжала мои пальцы, пристально заглядывая в глаза, как будто искала что-то. Её взгляд проник в сердце, как и слова, сказанные потом.

– Захочешь найти меня? Не показывай его никому. Только на него упадёт чужой взгляд – оно потеряет силу.

И поднялась величаво. Всё в ней было песней. Дама ушла, не обернувшись, а мне всё чудилось, словно со мной остался пряный аромат её духов. Я ещё долго смотрел ей вслед, не ища взгляда Камии, хотя он был там, не оглядываясь на других ребят. Они перестали существовать. Возможно, я и сам исчез.

Смеркалось, когда оставшиеся люди сошлись посередине площади. Мы медленно стянулись к скоплению народа, хотя уже получили неплохую добычу на плясках, попрошайничестве и воровстве. Кое-где горели газовые рожки, да ещё видно было, как маленькие дети с фонариками шествовали по улицам, то скрываясь, то вновь появляясь в узких просветах меж домами. В кругу зрителей крестьяночки под витиеватое фиглярство скрипок танцевали вариацию польки, взмахивая кружевными платочками и зачем-то взвизгивая. Время от времени в хоровод врывались юноши. Молодой человек вначале распугивал девок напором, отплясывал вербуньк, молодецки подпрыгивая и притопывая, потом выбирал себе дружку, и полька продолжалась, чтобы снова быть прерванной другим парнем, пока все девушки не будут разобраны.

Я почти не глядел на них, всё искал её лицо. Уже уехала? Нет, вот она, черноокая красавица! Увидев её напротив себя, более не отводил взгляда, пока не появился пожилой господин с жиденькой бородкой. Он выбежал, размахивая руками и выкрикивая: «Стойте! Прекратите!» Когда смутившиеся танцоры увели партнёрш, тот подошёл к музыкантам и что-то сказал им, суетливо просовывая ассигнации в чужие руки. После этого пан направился к даме в чёрном. Я сжал кулак. Филигранная поверхность кольца больно впилась в кожу.

– Танцуйте, прошу вас, – сказал господин, протянув ей ладонь и слегка наклонив тощий торс в пародии на галантный жест.

Он был нелеп и смешон перед ней. Её голова и плечи, я не сразу заметил это, были покрыты чёрным атласом.

– Княжна, – повторно попытался привлечь внимание красавицы мужчина.

Девушка скинула с себя накидку, бросила её ему в руки и пошла вперёд, оставив незадачливого поклонника сжимать ткань с нелепым видом. Душа притаилась во мне, как дикий зверь. Всё стихло, и она начала танцевать. Я видел, как пальцы маленькой ладони трепетали у юного лица, как она победоносно подняла их над собою, словно взмахнув лебедиными крылами, торжествуя в своей красоте. Как прелестны были её черты в сумеречном свете, как лоснились чёрные волосы, аккуратно уложенные сзади, как закручивалась юбка, заколотая у бедра.

Тут она посмотрела на меня, да, она посмотрела прямо на меня, вскинула голову, кобылица, и поплыла по кругу, красуясь перед народом, развела руки, показывая, какова из себя. Амазонка ловко обхватывала гибкое тело, и, когда княжна прошла мимо, я непроизвольно напрягся, как перед боем, упрямо вперив взгляд в острую линию её челюсти над красиво выгнутой всем на обозрение шеей.

Дойдя до конца, красавица, отбивая дробь каблуками, побежала в центр круга, поворачиваясь то влево, то вправо. Остановившись, медленно завертелась, становясь похожей на распускающийся чёрный тюльпан, а потом резко крутанула обратно, так что юбка спиралью обогнула её бёдра. Было нечто первобытное в мужских криках, которыми захлебнулась толпа, когда незнакомка подхватила подол платья и подбросила его вверх, на краткий миг обнажив стройные ноги ниже колена.

Обтянутый тёмной тканью стан её был подобен звенящей струне и, казалось, вибрировал в воздухе. Душа моя выплёскивалась из тела. Хотелось петь, но я не знал слов песни, хотелось плясать, но не смел нарушить оцепенение, завладевшее мной. Тогда проговорил вполголоса со странным остервенением, которого сам не понимал: «И понеслась она стремительно стрелою, падающей стрелою… к ногам? К моим ногам».

Её стопы порхали из-под подола юбки, каблуки стучали по брусчатке, а она сама нагибалась, почти касаясь руками земли. Можно было только представить, как это больно, но как красиво…

У цыган я никогда не видел подобной отточенности движений. Они легко увлекались музыкой и друг другом. Даже величавая Нона не смогла бы повторить подобную фигуру.

Что-то заползало мне под кожу, горячее и пьянящее. Оно не ударило внезапно, как в страстных цыганских песнях, не пронзило сердце, но подкрадывалось из темноты, медленно оплетало ноги и жалось, ластилось, как чёрная кошка в безлунную ночь. Запах гари ударил в ноздри, и я встрепенулся, прогоняя непрошеного призрака. А музыка шла быстрее, нарастал ритм гитары, голова девушки, резко поворачиваясь туда и обратно, подобно клинку, рассекала воздух. Княжна вдруг бросилась в сторону, упала на колени, станом выгнулась назад и так легла на локтях, распятая, подняв грудь к небу.

Воспалённые глаза болели при попытке сомкнуть веки, голова шла кругом, кровь вскипала во мне, и, казалось, я вот-вот потеряю сознание. Что-то пёстро-зелёное расцвело на периферии зрения. Мой взгляд метнулся к Чаёри, и она отшатнулась невольно. «Чем ты стал?» – вопрошали её испуганные очи, пока она отчаянно сжимала шаль кулачками. «Не знаю», – честно отвечал я ей и самому себе. Но что-то во мне говорило, что это правильно. Так и должно быть.

Я отвёл взгляд, вновь ища ту женщину, и отступил в замешательстве. Её нигде не было. Народ начал расходиться. Представление окончилось. За те несколько мгновений она просто поднялась и ушла. Я пятился, беспокойно озираясь по сторонам, наткнулся на что-то и отскочил, почти перекувыркнувшись через себя. То была Чаёри.

– Что с тобой, Каин? – прошептали её губы. – Ты глядишь дико…

Мне вдруг стало до тошноты плохо. В порыве отчаяния я отвернулся и бросился прочь. Ночные тени ползли по камням знакомых улиц, вызывая в памяти байки о привидениях и адских псах с горящими глазами. Даже Пороховая башня во тьме казалась зловещим пристанищем призрачных двойников с того света. Силуэты святых и ангелов, едва посеребрённые лунным светом, казалось, вот-вот слетят с постаментов, чтоб закружиться в безумном вихре полуночной мессы и разорвать на части живых.

Выбежав вон из города, я понёсся через поля. Когда луна скрывалась за тучей, становилось не видно ни зги, но я продолжал бежать вслепую. Спотыкался, рассекая мрак взмахами рук в попытке удержать равновесие, падал, обдирая колени и локти, шипел от боли, поднимался и продолжал путь вниз по дороге, как в бесконечном кошмарном сне. Только увидев перед собой тёмную громаду отцовского дома, наконец остановился, едва не падая от изнеможения. Я опёрся ладонями о колени, тяжело дыша и сплёвывая вязкую слюну.

Меня тут же захлестнуло лихорадочное чувство потерянности. Потому и бежал, пока не иссякли силы, чтоб не ощущать этого, а теперь я жалок и слаб, чертовски слаб! Мне было тесно и душно, мерзко от самого себя, от неуклюжего тела, покрытого горячей испариной, которую лизал бесстыдный ветер. В голове назойливо играла мелодия скрипки: от неё невозможно было избавиться. И эта женщина… Её образ возникал в сознании всякий раз, стоило закрыть глаза, возбуждая то дикую нежность, то свирепое неистовство. И то и другое было мне одинаково чуждо. Я желал… Я не знал, чего желал. Мне не хотелось ничего желать. Нужно было освободиться, сбросить с себя это. Может быть, к Чаёри… Найти её спящей в диких травах и… нет.

– Нет, нет, нет. Не надо… – мучительно повторял я, больно впиваясь ногтями в голову.

В борьбе против Камии – единственном стремлении, что я знал доселе, – был смысл и была цель: победить или проиграть. Здесь не было ничего. Это приводило одновременно и в расстройство, и в бешенство. Из-за смертельной усталости я боялся умереть, если упаду, потому отступил с дороги в поля и побрёл наугад, глядя под ноги. Туман оседал вокруг, и я вдыхал его, когда до меня донеслось унылое, протяжное пение. Неподалёку в низине сидела женщина. Её лицо, покрытое глубокими морщинами, похожими на чешую, и иссохшая грудь, видная из-под лохмотьев, были преображены тьмой, из-за чего старая ведьма казалась забытой богиней или злым духом, из тех, что воруют детей. То Катри ворожила во мгле ночи, напевала что-то невнятное, пускала пыль по ветру. Её невидящие глаза опалами поблёскивали в лунном свете. Услышав шаги, она насторожённо спросила:

– Кто здесь?

Вид человека, знакомого с детства, что-то сделал со мной. Я воскликнул:

– Катри… Ах, Катри! Как больно сердце бьётся!

И с рыданиями бросился к ней, уткнувшись лицом в холодное тело старухи. А она гладила меня по мокрым от пота волосам и шептала:

– О чудо!.. Плачет гордый Каин, и будет плакать он ещё не раз.

Медленно я сполз в ковыль и там наконец лёг. Новое чувство то ломило меня, то лихорадило, заставляло метаться: я ощущал себя странно запертым… а хотелось уйти, уйти от всего этого! Гадалка подала чарку с каким-то настоем из горьких трав. Я послушно выпил и откинул голову на землю, тяжело дыша.

– Вот так, – сказала Катри и погладила меня по горячему лбу. – Присушил тебя кто-то. Всё пройдёт, всё…

Мышцы всё ещё подрагивали от долгого бега, но постепенно я начал успокаиваться. Ворожея села рядом и стала медленно раскачиваться, словно входя в транс, а когда заговорила, голос её был подобен шелесту листьев в кронах деревьев:

– Мать родила тебя в самом красивом шатре… Ночь стояла тёмная, безлунная. Это дурное, пограничное время. Рождённые под мёртвой луной рано умирают или живут, страдая от бесплодия. Тяжко ей пришлось, разнесчастной! По закону мы не имели права облегчить её страдания. Так и изошлась криками в одиночестве, а когда умолкла, закричал ты, так громко и надрывно, как я доселе никогда не слыхала. Никто не направился к тебе. Нельзя прикасаться к роженице и младенцу три недели. Так бы и умер от голода и холода… А я вошла в шатёр. Они боятся меня и никогда не посмеют воспротивиться моей воле. Я взяла тебя, нагого и окровавленного, сама вскормила козьим молоком.

Подумав, что я сплю, Катри разжала пальцы моей правой руки и взяла дарёный перстень, поднося его близко-близко к лицу и ощупывая. Цепочка серебряной нитью сияла под бледными лучами луны в смуглых пальцах старой цыганки. Потом она опустила кольцо обратно на мою ладонь. Ведьма что-то ещё шептала, заговоры от привидений и злых духов, заклинания в ночи… Сквозь толщу сна до меня доносилось:

Ветер нежно перебирал слипшиеся пряди волос, и последней связной мыслью на краю пустоты были знакомые с детства слова, обретшие наконец смысл:

Утром я подставил лицо ласкам восходящего солнца и глубоко вдохнул холодный воздух, сбрасывая с себя фантомы горячечной ночи. В такую рань поднимались только молодые цыганки. Некоторые из них уже сидели на улице, растапливали дровяные самовары. Откинув ситцевый полог, закрывавший вход в кибитку Катри, я вышел и направился в сторону дома. По дороге мне повстречался Пашко.

– Вчера твой отец приходил к нашему шатру, – сказал он, – искал тебя.

– Вы меня не выдали?

– Нет.

– Спасибо, – поблагодарил я, положив руку ему на плечо и крепко сжав пальцы. – Пусть он и платит вам, но хочется верить, что близость крови цыганам всё ещё важнее выгоды.

– Что-то случилось? – обеспокоенно спросил друг.

– Нет. Просто не хочу его видеть.

– А что так?

Мои губы тронула усмешка.

– Я сейчас с собой-то не в ладах, куда уж тут спорить со стариком.

– Так всё же случилось. Ребята говорили…

– Я тебе потом всё расскажу, – попытался отмахнуться я и остановил его взглядом, дав понять, что хочу идти один.

– Поможешь нам с представлением? – крикнул Пашко мне вслед.

Я повернулся к нему и, продолжив идти задом наперёд, ответил, с улыбкой разведя руки:

– Прости, не могу.

И побежал к дому так, чтобы подойти со стороны торца, но, услышав голоса и фырканье лошадей, остановился, осторожно выглянув из-за угла. У парадного входа стоял экипаж. Мне удалось увидеть только кремовый подол платья, придерживаемый белой рукой, когда Мари забралась внутрь. Антал, очень непривычно выглядевший во фраке, по-видимому, исполнил давнее обещание о совместной прогулке, но прежде, чем подняться, вдруг повернул голову в сторону полей. Я тут же спрятался за стеной. До меня донёсся капризный женский голос, нетерпеливо вопрошавший:

– Ну что? Что ты там увидел?

И спокойный ответ:

– Показалось.

– Ищешь Кая? Сам ведь сказал, что он придёт, когда захочет.

Дальнейший разговор утонул в цокоте копыт. Пока я поднимался по лестнице, в голове звучал другой диалог.

– Сколько ему? Пятнадцать? Шестнадцать?

– Четырнадцать.

Я случайно услышал эти слова около недели назад, когда поздно вечером проходил мимо двери, к которой направлялся сейчас.

– Если бы ты позволил мне воспитывать его, из мальчишки было бы куда больше толку. Но ты слеп в своём потакании.

– Он вернётся, – ответ отца звучал одновременно с уверенностью и обречённой усталостью. – Он всегда возвращается.

Проделав нехитрую манипуляцию с замком, я вошёл в комнату Мари, где всё пропахло фиалками и лавандой. Обстановка плохо сочеталась с прочим убранством дома. Мебель поразила меня обилием нелепых завитков. Рядом с большим окном, из которого будуар заливал чистый, белый свет, стояла огромная кровать с балдахином. За бледно-фиолетовой ширмой располагался массивный платяной шкаф розового дерева, из открытых дверец которого выплёскивались бесчисленные наряды, чулки, бельё и кружева. Над всем этим великолепием возвышалась хрустальная люстра. К одной из стен, обитых синим сукном, был приставлен туалетный столик, изготовленный из жемчужного птичьего глаза. Над ним висело круглое зеркало в огромной серебрёной раме в форме переплетённых ветвей и декоративных листьев.

Недолго думая, я направился к этому средоточию женского тщеславия, небрежно отставив в сторону стул, на резную спинку которого был наброшен лёгкий розовый пеньюар с оборками. Матово-белая поверхность была заставлена причудливыми флакончиками духов, баночками с пудрой и румянами, пуховками, кисточками и прочей ерундой. Кораллы, нити жемчуга, бриллианты – всего этого я ни разу не видел на ней, а между тем дорогие побрякушки вываливались из перламутровых ларцов. Был бы старше, непременно озадачился бы тем, сколько денег из годового дохода Антал тратил на подарки для двух любовниц, одна из которых – для души, вторая – для статуса, но тогда мои мысли занимал очень конкретный предмет, который лежал на фарфоровой тарелочке рядом с расчёской. Вот он – гребень. Взяв его в руки, я полюбовался голубовато-пурпурными переливами, затем, обернув дорогую вещицу платком, сунул в карман и вышел.

Я сидел недалеко от дороги и забавлялся, бросая отцовский нож так, чтоб он вонзился в землю, когда подбежал Пашко и, задыхаясь от радости, сказал:

– Сегодня гуляем. Будешь плясать с Чаёри? Помнишь, как в детстве?

Он ловко закинул руку за голову и запел:

– Ай, маменька…

– Ту кинэ мангэ шалёночку, – кончил я за него, усмехаясь. Потом рывком вытащил нож из земли и вложил его в голенище сапога, фыркнув:

– Конечно, я не буду танцевать с Чаёри. Я буду танцевать с Ноной.

Мой приятель сдвинул брови.

– А ты не маловат для Нонки?

– В самый раз, – ответил я, поднимаясь. – Она любовница отца, но он стал слишком грузен, чтобы плясать. И вообще, я собираюсь ехать в Прагу.

– С Камиёй?

– Да. Они снова будут просить милостыню у Тынского храма.

Пашко подошёл ко мне и, опустив руку на плечо, сказал так проникновенно, как только он умел:

– Кай, не ходи туда…

Впервые за много лет кто-то из табора назвал меня по имени, но всё же я упрямо мотнул головой.

– Он убьёт тебя, Кай! Камия не успокоится, пока не сломит твою душу!

Тогда я посмотрел на него и отступил на шаг.

– Зачем мне душа, если я не могу лишиться её?

Рука Пашко повисла в воздухе, пока он не убрал её, отведя взгляд в сторону.

– Это ведь не из-за той женщины, что милостыню тебе подала?

– Я не хочу о ней говорить.

– Но…

– Пашко, – строго прервал я его, потом глянул на дорогу, где ребята уже собирали телегу, и продолжил мягче: – Оставь. Она слишком красива, чтобы зваться женщиной… Ей больше пошло бы быть невестой.

– Чаёри идёт, – помолчав, сказал мой друг. – Прошу, будь с ней ласков. Она так неспокойна из-за чего-то, моя крохотка…

Не прошло и полминуты, как девочка с разбегу налетела на меня, повисла на шее и зарыдала так горько, словно случилось большое горе.

– Ну что же ты, Чаёри? – недоумевая, спросил я, гладя её по волосам, и мягко укорил с улыбкой: – Рубаху мне совсем промочишь.

– Ничего не говори, – всхлипывала она. – Ничего. Прижми меня вот так к сердцу. Хорошо…

Я взял её голову руками, отнял от своей груди, взглянул в заплаканные зелёные глаза и поцеловал в лоб, прошептав:

– Молись за меня.

Затем медленно отошёл на два шага, не теряя своих единственных друзей из виду, и побежал к бричке, которая уже была готова. Камия, прежде чем запрыгнуть в телегу, миловал искроглазую Чергай, которая всё отворачивалась от его поцелуев и прятала лицо за чёрными кудрями, щебеча: «Не смотри на меня так, Камия, не смотри. Я стыжусь». Наконец он присоединился к нам, и с трепетом в сердце я поехал. Долго ещё было видно, как у дороги стоял хмурый Пашко, а его сестра махала мне вслед, улыбаясь и плача. Хорошо, что всё так сложилось, что она заранее простилась со мною… Всё хорошо.

Мне было до боли досадно, что я не смог поехать вчера, когда празднование ещё не закончилось: тогда вернее можно было увидеть черноокую красавицу. Катри говорила, будто весь прошедший день я бредил. Что ж, начиналось преддверие Рождества, когда набожные люди с особым усердием посещали церковь и подавали милостыню. Потому я всё же взял перламутровый гребень как дар, как подношение. При худшем раскладе буду уверен, что не упустил случая, быть может дарованного мне судьбой, в лучшем – увижу её, получу снисхождение в виде благодарности и, может быть, поцелуй.

На опустевшей Староместской площади остались лишь отголоски прошедшего праздника в виде неразобранных декораций, деревянных помостов, да ещё на брусчатке то там, то здесь были рассыпаны орехи и изюм – следы детских игр. Как и в прошлый раз, мы направились к Тынскому костёлу мимо Марианской колонны. Её подножие украшали пластичные статуи четырёх ангелов, вступивших в вечную схватку с демонами преисподней. Меж фигурами устремлялась в небо красная с белыми и синими прожилками стела, на самую вершину которой была водружена сияющая золотом Вечная Дева. Около полудня в тени Марианского столба отдыхали горожане, судачили торговки, ожидали работы носильщики и извозчики, но тем ранним утром на ступенях у балюстрады почти никого не было.

Трудно было представить, что ровно через сорок лет эта высота будет повергнута, разлетится на осколки от удара оземь, а грохот падения заглушит беснующаяся толпа, кричащая: «Слава!» Если бы мне сказали об этом тогда, я бы спросил: «Почему? Зачем? Разве статуи должны нести ответственность за деяния людей, католической церкви или Австрийской империи? Они никого не убивают и не возводят на трон, ничего не желают, помимо того, чтобы быть прекрасными… Или всё ради народа? Пусть же погибнет такой народ!» Впрочем, в тот момент всё это не имело значения. То очарование, которое я испытал накануне и был готов испытать вновь, наполнило меня желанием избавиться от всего гнетущего. Я остановил Камию за плечо и сказал:

– Перед этими готическими соборами все грешники. Ты говорил, что, когда мы были детьми, любил меня как брата. Ради того, что когда-то я был важен для тебя, давай забудем вражду.

Затем сложил руки крест-накрест в одном из жестов братания. Взявшись за протянутые ладони Камия, казалось, принял предложение, в действительности же только притянул меня ближе, чтобы прошипеть в лицо:

– О, Каин, ты всё ещё важен для меня, даже больше, чем прежде. Твоё падение – единственное, о чём я молюсь.

Я резко отшатнулся от него. Мальчишки живой стеной отгородили нас от площади, дабы никто не мог вмешаться. Как загнанного зверя, меня теснили к Марианской колонне, пока Камия подходил всё ближе. Его трясло от удовольствия при виде меня, припёртого к стене.

– Каин красивый, Каин гордый. – Он клацнул зубами по-волчьи. – Я ведь предупреждал тебя не становиться у меня на пути, и вот мы здесь, а ты говоришь о дружбе, примирении… Зачем? Или тебе так хочется быть святым?

– Я никогда не буду святым, – огрызнулся я затравленно.

Камия улыбнулся, сощурив глаза.

– Правильно. Правильно, чёрт возьми. Позволь же помочь тебе с этим. Заключим сделку, а?

– Какую ещё сделку?

– Скажем, я сломаю тебе шею или отдам венец в знак первенства. Ну что?

– Не хочу.

Враг посмотрел на меня пронзительно и шумно выдохнул. Было видно, что он едва сдерживался.

– Захочешь.

– К чёрту, – плюнул я. – Ты так же бесполезен, как нож из свинца.

Затем попытался уйти, но в спину мне камнем прилетело:

– Смотри за собой!

Словно по приказу, двое дюжих парней схватили меня и повернули лицом к Камие: он подошёл, довольно скалясь.

– Самому слабо меня поймать? – язвительно спросил я у него, пытаясь вырвать руки из жёсткой хватки.

– А шестёрки на что? – беспечно отозвался повелитель своры падальщиков.

Сунув ладонь мне в карман, он вынул гребень, поднял его, чтобы всем было видно, и, небрежно покрутив в пальцах, заметил:

– Красивая штучка. На что она тебе?

– Сам, небось, прихорашивается, – крикнул кто-то.

Под взрыв хохота я вновь дёрнулся в отчаянной попытке вернуть свободу.

– Да он просто хотел подарить его той даме, которая облагодетельствовала его днём ранее, – насмешливо протянул Камия.

Затем повернулся ко мне и, хлёстко ударив по щеке тыльной стороной ладони, воскликнул:

– Не по возрасту тебе ещё мечтать о женщине!

Всё во мне загорелось от этой пощёчины. Сердце словно пропустило удар, в груди стало глухо, пусто. В ушах сильно звенело – я словно со стороны услышал, как кричу не своим голосом:

– Как знал ты? Как знать ты мог?!

От неожиданности мальчишки ослабили хватку, и я стрелой бросился к застывшему Камие. Мы покатились по земле в объятиях более крепких, чем приветствие двух друзей. Камия был старше и выше, это играло ему на руку. Он придавил меня к земле и стал душить. Как рыба, выброшенная на берег, я беспомощно глотал ртом воздух. Липкий ужас обволок нитеобразными пальцами сердце. Я силился вдохнуть, но не мог. Одной рукой вцепился ему в запястья, царапая ногтями кожу, а другой пытался дотянуться до ноги, неудобно согнувшейся в колене так, что лодыжка оказалась зажатой подо мной, а я под чужим весом. Даже сквозь нехватку воздуха и подступающую панику я ощущал боль от растяжения мышц, хотя уже не слышал ничего, кроме голоса крови, набатом стучавшей в ушах. Ещё бы немного… Но мне удалось продраться к деревянной рукоятке: вынув нож, я резко полоснул им, не разбирая, куда придётся удар.

Первый вдох сломал мне рёбра. Воздух с болью вбивался в лёгкие, но всё же я радовался тому, что вместо искажённого звериной злобой лица Камии надо мной нависали теперь бескрайние небеса. С какой радостью я захлебнулся бы ими теперь… Собиралась толпа. Где-то рядом стонал от боли Камия, хватаясь разодранной в кровь рукой за рану на плече. Сослужил мне службу отцовский нож! Кажется, я разрезал ему жилу. Но всё это осознавалось очень смутно, словно из другого сна, другой жизни…

– Где мальчик? – спросил кто-то то ли близко, то ли неизмеримо далеко.

– Вот лежит, – ответил другой. – Смотрит в небо…

Всё плыло перед глазами. На миг мне почудилось, что небеса падают: слабая улыбка тронула мои губы при этой мысли. Последним, что я почувствовал, были чьи-то руки, поднимавшие меня.

– Я спрашиваю тебя, дрянной мальчишка, зачем ты украл мой гребень? – вопила Мари, расхаживая по кабинету Антала.

Редко эту кошечку можно было увидеть в гневе, но я не подавал виду, что удивлён такой суматохе из-за безделицы, которая, по моему глубокому убеждению, мне была нужнее, потому ответил спокойно:

– Я в доме отца беру то, что захочу. – Но, увидев, как Мари снова приготовилась к нападению, вдруг крикнул: – А на нём не написано, что он ваш!

Мне доставило большое удовольствие видеть, как молодая женщина задохнулась от возмущения, вытянув шею и округлив глаза. Казалось, её хорошенькое личико сейчас лопнет, как мыльный пузырь. Наконец она воскликнула, побагровев:

– И ты даже не извинишься передо мной?

Комнату оглушил звук удара. Тяжёлая рука Антала лежала на поверхности стола.

– Мой сын ни перед кем не будет извиняться, – сказал он тихо, но властно. – Никогда. И уж тем более не станет препираться, как баба.

Оскорблённая Мари поспешила выйти вон, очень постаравшись испепелить меня взглядом напоследок, а я остался сидеть на стуле. Антал навис над столом, подперев лицо рукой. Несколько седеющих прядей упали ему на лоб: кажется, мне никогда не доводилось видеть его таким удручённым. Шаркнув ногой по паркету, я сказал вполголоса:

– Всё равно. Даже если вы запрёте меня. Всё равно.

Отец, должно быть забывшийся на мгновение в мрачных мыслях, поднял на меня стальной взор серых глаз и, барски махнув, приказал:

– Ступай к себе.

Я встал, вышел и головы не склонил перед ним. Несколько дней прошли в подозрительном спокойствии. Меня снова предоставили самому себе, словно ничего не произошло. Только вынужденные совместные трапезы прекратились, оттого что у всех обитателей дома отпало желание играть в семью. Потом начали приходить разные люди. Они беседовали с Анталом в кабинете или сразу шли ко мне. Не понимая до конца, что происходит, я почти покорился им, стерпел сапожника и швею с их мерками, но, когда цирюльник попытался подступиться ко мне с ножницами, тут же отскочил, инстинктивно вынув нож. Не отцовский, тот потерялся где-то на Староместской площади, а новый – без всяких украшательств, по сути, просто заточка.

Потом слуги принялись собирать мои немногочисленные пожитки. Отец не сообщал ничего, до последнего отсрочивая неизбежное. Не представляя, куда должен уехать, я тем не менее почти ждал этого. Дом опостылел мне, как и табор. Если ты всюду чужой, не всё ли равно, где быть? Только бы не видеть изо дня в день лица столь родные и столь отчуждённые! С пустыми глазами, которые становились такими, когда в поле их зрения попадал ты сам.

Наконец накануне негласно назначенного дня отбытия Антал через третьих лиц велел явиться к нему. Это известие застало меня сиротливо сидящим на кровати. В те дни я, как и в раннем детстве, либо слонялся без дела по тёмным коридорам большого серого дома, либо, обхватив руками колени, тосковал в комнате, где было голо и пусто, как в моей душе. Так всегда бывает, когда уезжаешь куда-то. Ты уже не здесь, но ещё не там и оттого не находишь себе места, томимый чем-то смутным, неясным. Нигде не бывавший, помимо клочка богемской земли, я впервые остро ощутил одиночество и отчуждение от мира.

Я всегда одевался сам, но в тот раз позволил Агнешке, чтобы она помогла облачить меня в один из костюмов, сшитых на заказ, двигаясь, только дабы помочь ей натянуть брюки из тёмной плотной ткани и новую рубаху.

– Как ваш батюшка отправляет вас в такой далёкий путь? – размышляла она вслух, застёгивая однобортный пиджак на ряд крупных металлических пуговиц. – Ведь вы ещё совсем мальчик.

– Посмей ещё раз назвать меня мальчиком, – прорычал я, грубо перехватив её запястье.

Это были первые слова, произнесённые мною за много дней, но, взглянув в широко распахнутые голубые глаза, я тут же пожалел о сказанном и отпустил натруженную девичью руку, торопливо отводя взгляд. Закончив с пуговицами, Агнешка причесала непослушные длинные волосы, право на которые я отстоял с ножом, и повязала их алой лентой.

– Вот, – произнесла она с грустью в голосе, – чтоб в лицо не лезли.

Потом снова встала передо мной, чтоб поправить стоячий воротник и застегнуть жёсткие манжеты. Явно мешкала, пытаясь скрыть робость за ненужными разглаживаниями складок одежды.

– Ты закончила? – пробормотал я принуждённо.

Она взглянула мне в лицо полуиспуганно, вдруг упала на колени, словно стояла перед пропастью звёзд, словно услышала голоса ангелов, и зарыдала, прильнув мокрой щекой к моей руке.

– Что тебе, Агнешка? – тихо спросил я.

– Ваш батюшка давеча прижал меня к стене в коридоре, – прошептала девушка, всхлипывая. – Я насилу убежала.

Зубы сжались, противно скрипнув. Меня уязвило, что неукротимая чувственность отца распространилась на служанку, что была со мной с детства.

– Хорошо. Уговорю его отпустить тебя к матери, а там выйди замуж скорее.

Я попытался отнять у неё ладонь, но она ухватилась за меня так отчаянно, как если бы от этого зависела её жизнь.

– Нет! Ведь вы нонче уедете! Как я останусь?

– Прекрати кошачий концерт, – процедил я сквозь зубы. – Я с ним поговорю. Он тебя не тронет.

Агнешка поцеловала мою руку и, подскочив, юркнула за дверь. Выйдя из комнаты, я медленно спустился по лестнице, последний раз проведя ладонью по перилам, и, встав у входа в кабинет отца, три раза постучал, замерев в ожидании приглашения, в котором доселе никогда не нуждался.

– Не заперто, – прозвучало с другой стороны.

Когда я вошёл, Антал обернулся, ставя на край стола бокал. Он приблизился и, положив руки мне на плечи, спросил:

– Как ты себя чувствуешь?

– Прекрасно, – солгал я, отводя взгляд.

– Хорошо. – Отец несильно сжал пальцы на моих предплечьях и отошёл, заложив ладони за спину. – Предстоит долгий путь. Может, есть что-то, чего тебе хотелось бы?

Выдержав паузу, я сказал, стараясь звучать просто, но серьёзно:

– Не трогайте Агнешку, прошу вас. Она мне нравится.

Антал выглядел удивлённым.

– Не знал, что тебя начали интересовать женщины.

– Вы многого обо мне не знали.

Повисла неловкая тишина. Отец прочистил горло.

– Придётся провести четыре года в гимназии. Будет трудно, но ты должен справиться. Затем поедешь в Военную академию в Границе-на-Мораве. Общество благородных юношей, строгость и удалённость должны пойти тебе на пользу. Кроме того, военная выправка ценится…

– Мари вас уговорила?

Антал, до того меривший шагами комнату, остановился.

– Нет. Посмотри на меня, Кай. Это не наказание. Я давно искал случая сообщить о своём решении.

– Тогда зачем? – тихо спросил я.

Половицы скрипнули под тяжестью передвигаемого кресла. Отец сел у края стола и начал говорить:

– Послушай, что я тебе скажу. Мне тоже было и четырнадцать, и двенадцать. Как и ты, я был неудержим, дрался, побеждал, проигрывал, ненавидел. Меня взрастила улица, жестокая и неумолимая. Она – самый лучший учитель, она делает сильным, потому как, если, поддавшись слабости, падёшь, остальные побегут по тебе. Однажды в проезжавшей мимо позолоченной карете я увидел франта, обхаживавшего чернобровую пани, белые плечи которой поднимались из волны кружев. Когда бедняк в лохмотьях подковылял просить подаяния, господин, высунувшись из экипажа, ударил его тростью, крикнув: «Пошёл прочь, болван!» И дама залилась звонким смехом. Они уехали, а я стоял, сжав кулаки, и думал: «Чем я хуже него? Только ли тем, что мой отец не граф, а ляхский процентщик?» И поклялся себе: чего бы это ни стоило, но я буду сидеть там, в таком же экипаже, с такой же женщиной. Глядя на богачей в Праге, на их кареты, дворцы, разве ты не чувствовал того же?

– Нет.

Какое-то время Антал сидел молча. Потом ладонь его сжалась в кулак, и он произнёс жёстко:

– Всё равно. Ты сделаешь, как я сказал.

– А у меня есть выбор?

Антал почти задохнулся от негодования.

– Смотри на меня, – потребовал он, – и не смей говорить со мной сквозь зубы. Я твой отец!

Я вскинулся и замер под сталью взгляда. Обида, тихо взращиваемая последние дни, вдруг распалилась, как огонь в жаровне.

– Да, вы мой отец, хотя о своём отъезде мне пришлось узнать от слуг. Отец, который гонит сына из дома из-за женской цацки. Это так маловажно…

– В тот день я принял тебя с рук какого-то извозчика. Ты понимаешь? Вот что важно!

Отцовская рука с грохотом опустилась на стол. За этим последовал звон разбившегося стекла. Упавший бокал раскололся на две части, одна из которых описала дугу, расплёскивая по полу жидкость цвета жжёной сиены, и остановилась у носка моего сапога.

– Хотите, чтоб я изменил себе и стал таким, как вам угодно? – Я нехотя поднял глаза, чтобы смотреть отцу в лицо. – Что ж, мне раз плюнуть.

– Щенок, – процедил он, почти рыча. – Да если б не я, ты остался бы там, среди грязных цыган!..

– И даже тогда был бы счастливее, потому что, только будучи рабом и сиротой, видя своего отца лишь издали, я мог бы любить тебя, Антал.

Всё это я сказал тихо и спокойно, но он резко поднял голову и выпрямился в кресле, где до того сидел согнувшись. В первое мгновение мне показалось, что Антал ударит меня. Во второе – что его хватит удар. Но отец не шёл с занесённой рукой и не падал, схватившись за грудь. Только смотрел так, словно я огрел его плетью, а он не мог понять по-че-му.

Потом Антал встал, расправил могучие плечи и подошёл ко мне: под его шагами скрипели половицы. Я был готов услышать худшее, глядя в его суровые серые глаза, – что более не сын ему и не имею права здесь находиться. Но он не сказал ничего такого, а лишь медленно поднял руку. В этом движении было что-то странно-страдальческое и вместе с тем привычно-повелительное.

Тогда я впервые заметил старый рубец, рассёкший продольно широкую ладонь, как если бы когда-то давно Антал отчаянно ухватился за большой сколок стекла в разбитом окне или вражеское лезвие ножа. Было так много, о чём я мог бы спросить его… Как он получил этот шрам? Как прошли его детство и юность? Может быть, даже о моей матери. Какой она была? Чувственной цыганской красавицей вроде Ноны или робкой девочкой, как Чаёри? Но я не спросил, а он не рассказал. Вместо этого Антал снял с мизинца кольцо и надел на мой средний палец. Оно повисло, безвольно покачиваясь.

– Иди, собирайся, – сказал отец. – Завтра утром ты уедешь.

И по щеке меня похлопал. Выйдя за дверь, я отёрся, будто от грязи. Он коснулся меня… как лошади. Собирать мне было нечего. Серебряный перстень давно уже завёрнут в платок и заложен меж страницами одной из книг, помеченной мною Андреевским крестом. Оставался последний вечер в таборе. И снова я прохаживался среди кибиток, мерно ударяя кнутом по ноге, как в детстве. Маленьким господином они звали меня…

Присев у костра, жар в котором едва теплился, я огляделся по сторонам. Камии нигде не было. Шакал зализывал раны. В ушах зазвенело: «Молод ты ещё, чтобы мечтать о женщине!» – и я до боли сжал пальцами виски, дабы шум исчез, забрав с собой обиду и унижение. Оставалось только надеяться, что мой клинок ранил его сильнее. Он больше не сможет драться правой рукой и сам уже никого не задушит.

Завтра я уеду, и друзья мои, и враги мои останутся далеко позади, брошенными. Но кое-что навсегда останется со мной. С той поры по моим венам вкрадчиво бродил зверь, ожидая своего часа, чтобы быть выпущенным. Прав был Камия, в нас много общего, и оттого мы так ненавидели друг друга. А ты, Антал… Я твой сын, но ты ничего обо мне не знаешь! Тебя волнует только то, чтобы я стал графом Войничем… И я стану им. Не для того, чтобы угодить тебе, а потому, что могу.

Угли тлели под моею палкой, искры взметнулись гибнущими звёздами, цыгане пели «Маляркицу». Из всех песен эта была мне милее. Она дымом поднималась к небесам, изгибаясь прихотливо, томясь и тоскуя по тому, чему не бывать.

Чаёри танцевала в тот вечер. Я видел, как её движения покидала детская скованность и на её место приходила девичья изящность. Как ловко выгибалась она, как её худые руки чертили круги в воздухе, как рваная рубаха спадала, обнажая грязные плечи и неоформившуюся грудь. В ней для меня плясал цыганский народ во всём великолепии своей нищеты. Эта роскошь голи – то, как бесстыдно, горделиво даже, они показывают миру позор своей наготы, – всё было в её танце.

Той ночью Чаёри стала девушкой, а любовь, хоть я не смел ещё назвать это чувство, впервые пеплом осела у моих ног. Носок сапога вновь и вновь с остервенением врезался в остывшие угли кострища. Дым струился перед глазами. Засыпая под открытым небом, последним, кого я слышал, была Нона, запевающая что-то грустное нежным грудным голосом.

Кай Марций Кориолан – легендарный римский полководец. Был отдан под суд за выступление против власти народа, бежал к вольскам и, возглавив их войска, осадил Рим. Поддавшись уговорам матери, снял осаду, за что был убит союзниками как предатель.

Карл Радзивилл (1734–1790) – литовский князь, покровительствовавший цыганам.

Ведьма (цыг.).

Уважительное обращение к мужчине (цыг.).

Ты купи мне платочек (цыг.).

Выйду замуж (цыг.).

Папа (цыг.).

Цыгане (цыг.).

Цыган (цыг.).

Парень (цыг.).

Ой, отец мой, Для тебя сердце моё, Для тебя твои сыновья Отдадут жизнь (цыг.).

Пять сыновей у отца. Пять сердец у отца. Много видел на свете он, Жизнь тяжёлая (цыг.).

Захожу я во лесок, Сорвала я там цветок, Приколола к голове, Чтоб понравиться тебе (цыг.).

Мулло – разновидность вампиров из цыганского фольклора, отличавшаяся сладострастием.

«Две дороги» (цыг.).

Обращение к цыгану (цыг.).

Живы будем, Не умрём, Красиво заживём (цыг.).

Воровать коней (цыг.).

По цыганскому обычаю, когда мужчину или женщину изгоняли из табора, им очень коротко остригали волосы, что служило знаком позора.

Ребята (цыг.).

Мелало – в цыганском фольклоре демон, насылающий бешенство.

Шла Маляркица Дорогой дальней. Следом Пашко шёл за ней Печальный (цыг.).

Убежим, убежим, Милая (цыг.).