Наконец-то Иван дал знать, что ободрал старые обои со стен комнаты.

– Мария Дмитриевна, я все! – ликующе протрубил он со второго этажа, как будто уже закончил весь ремонт, а не самую простую его часть.

Мария Шубина взглянула на часы в правом нижнем углу ноутбука. Рабочий из Таджикистана управился бы с этим заданием в два раза быстрее, но ей не хотелось пускать приезжих с их странными взглядами и чуждыми привычками в дом, в котором они с мужем уже начали жить, поэтому приходилось мириться с Иваном. Мария сохранила макет дизайна помещения, над которым работала, и направилась из кухни-столовой, служившей сейчас кабинетом, на второй этаж. Она хотела увидеть помещение абсолютно голым, чтобы ее фантазии ничто не мешало рассмотреть будущую идеальную комнату Даши – ее дочери, ее гордости. Да, та сейчас учится на первом курсе в самом МГУ, и вероятность, что она вернется потом назад в Екатеринбург, совсем смешная: сейчас хороших студентов расхватывают большие корпорации еще на первых курсах. А в том, что Дашку, золотую медалистку, победительницу областных олимпиад по химии, схантят одной из первых, Мария почти не сомневалась. Но если у девочки будет комфортная – нет, сногсшибательно уютная! – комната, то она хотя бы захочет прилетать почаще и, чем черт не шутит, может, и вернется после диплома домой. Ради такого стоит постараться.

Иван стоял под скатом крыши в пыли посреди пустого помещения. Почти шестнадцать квадратных метров простора для воображения дизайнера. Как часто Мария оказывалась в таких голых стенах квартир заказчиков, придумывая идеи, которые могли бы убедить их сказать «да». Но редко кто ценил ее находки – обычные люди хотели чего-то, что они уже видели. Разница состояла только в выборе между классическим, даже где-то дворцовым, стилем и непритязательным неброским уютом. Все ее выдумки не находили отклика в сердце клиента или в его бюджете.

Теперь же Мария могла не оглядываться на чье-либо мнение. Муж будет смотреть только на сумму сметы, а у дочки вкусы были самые прогрессивные, и она была бы в восторге от необычных изысков, которых нет ни у кого.

Дом был построен еще в советское время. Утеплитель на потолке категорически требовал замены. Стены же были выполнены из деревянной обрешетки, на которой крепились доски. Если так и оставить, то ровности никак не добиться. Надо было сразу демонтировать все до несущего бруса, а уж потом тоже утеплить и заштукатурить. Ладно, теперь это стало однозначно понятным. Мария вздохнула, потому что цена проекта только что выросла.

Она ходила по пустой комнате – без мебели, казавшейся большой – и представляла себя на месте дочери. Чего бы ей хотелось? Сидеть за столом у окна с видом на малоэтажную застройку и исполинские сосны Уктуса – или, может, лежать в кровати с книгой под светом уличного фонаря прямо напротив? Забраться вечером с ногами в удобное кресло – или пусть его место займет утренний туалетный столик? Мария как будто танцевала по комнате, кружась и осматриваясь. Она представляла будущие акценты в дизайне, на которых с удовольствием будет задерживаться взгляд владельца. Иван зачарованно наблюдал за хозяйкой.

Мария подошла в угол, представляя, как устроить достойную гардеробную в таком не самом большом пространстве. Ее взгляд упал на доску, из-за которой выглядывало что-то синее. Как будто узкая коробочка или, может, даже книжка. Мария наклонилась, пытаясь рассмотреть. Да, что-то похожее на книжку, прижатую доской к обрешетке. Мария отогнула немного край доски и осторожно просунула руку, боясь посадить занозу. Немного повозившись, она вытащила предмет, который оказался запыленной синей с рыжими полосками пухлой тетрадкой в сорок восемь листов.

Мария немного сдула пыль с обложки и открыла тетрадь. На первом листе в клеточку разноцветными чернилами было живописно отрисовано слово:

«Так только девочка может оформить», – мелькнуло в ее голове. Она пролистнула страницы. Они были исписаны красивым и четким почерком.

Мария закрыла тетрадку: сейчас нет ни времени читать примитивные откровения юной особы, ни желания в целом. Она взяла тетрадку, сдула строительную пыль и начала показывать Ивану, что ему предстоит сделать. Тот явно расстроился из-за увеличенного фронта работ.

– Сегодня явно не успею, – попытался он поторговаться.

– А ты постарайся, – ответила Шубина и демонстративно направилась вниз, показывая, что прения закончены.

У нее в голове уже начал зарождаться замысел проекта, и она не хотела его спугнуть.

Ее муж, Никита Шубин, был в командировке, и Марии не нужно было готовить. Поэтому она сидела за компьютером допоздна, пока не удалось накидать первый устраивающий вариант планировки. Иван давно закончил рабочий день, не успев, впрочем, как и обещал, выполнить демонтаж до конца. Сама она на ужин ограничилась винегретом и зеленым чаем. И только откинувшись на диване с горячей кружкой тонизирующего напитка и расслабившись после дневного строительного грохота и азарта напряженной работы, Мария, вспомнив о находке, задумалась, куда же закинула запыленную тетрадку, и нашла ее среди своих бумаг. Вернулась к дивану и чаю и открыла вторую страничку.

Марии приходилось вчитываться в незнакомый почерк, хоть он и был на редкость разборчивый. Сама она уже давно разучилась писать от руки, а когда приходилось вдруг заполнять какую-нибудь форму, дивилась, куда делись годы упорных занятий за партой – ее прописные буквы стали такими корявыми. Пыльная же тетрадка с записями казалась раритетом из мира, который давно уже исчез.

Она продолжила чтение.

Маша задумчиво подняла глаза в потолок. Две тысячи пятый! Почти двадцать лет назад. Она тогда тоже была студенткой. Архитектурно-художественный институт. Кристина, получается, фактически ее ровесница. Младше на пару лет. Как она сама встречала тот год? Если ничего не путает, то они собирались на квартире у Светки Калугиной. Света была родом из Красноуфимска, и родители снимали ей квартиру, ненароком выступая спонсорами студенческих тусовок. Алкоголь тогда выпивался весь, в каких бы количествах ни был закуплен, а пепельницы не успевали опустошаться от окурков и косяков. Они были молоды и свободны. Мечтали построить новый яркий мир вместо однотипно застроенных панельками районов. Сейчас Калугина проектирует безликие коробки складов в девелоперской компании, сумела закрыть ипотеку и не развестись со вторым мужем, хотя, по ее словам, уже собрала сумку с его вещами и поставила у выхода.

Мария тогда предпочитала водку шампанскому, а короткие знакомства – постоянным отношениям. Сегодняшний день в ее представлении был важнее завтрашнего. И планы строят только те, кому нечем заняться сейчас. Хотя она пришла на вечеринку одна, в то празднование ей почему-то было важно переспать с кем-нибудь, чтобы не быть одинокой весь надвигающийся год. Слава богу, выбирать было из кого. В однушку набилось человек двадцать. В итоге ей удалось решить задачку, запершись в ванной с Денисом Гуренко, пропустив салют. Поступила бы она так же, знай, что с этого года уже никогда не будет одна? Не загадала бы другое желание?

Да, две тысячи пятый стал последним для нее годом безбашенных гулянок, необдуманных поступков и свободной любви. И она ведь совсем забыла, какой была на самом деле не так уж давно.

Она вернулась к дневнику.

Мария уже практически привыкла к прописным округлым буквам и читала все быстрее, погружаясь в чужую жизнь, и даже не чувствовала угрызений совести за это подглядывание. Слог Кристины был легок. «Если бы она вела канал на “Дзене”, то, наверное, набрала бы уйму подписчиков», – подумалось Маше.

Мария никогда не была на Уктусе до спонтанного решения купить этот дом. Район наверняка изменился за столько лет, как и весь Екатеринбург. Похорошел ли? Многочисленные коттеджи, явно построенные в последние десять-пятнадцать лет, то тут, то там посреди деревянных домов выделялись броским экстерьером в английском или европейском стиле, с многочисленными украшениями в виде эркеров, колонн, балконов и многоскатных кровель. Людям не терпелось при возможности сбежать от слишком простых форм советского градостроительства, и Мария их в этом поддерживала. Вот только в результате массово создавались вычурные и безвкусные новоделы, к тому же неудобные для жизни и обслуживания. Жилые многоквартирные «свечки» тоже смогли забраться на подножие горы, ближе к парку, изменив пасторальный пейзаж, но кофеен так и не появилось – все-таки для этого бизнеса нужен людской трафик, а здесь, как говорилось в рекламном буклете, «спокойный экологичный район с индивидуальной жилой застройкой».

Самое же главное вряд ли поменялось. Высокие сосны плотно уселись на склонах, спускались небольшими, но заметными издалека форпостами вдоль улиц в сам жилой район. Их тяжелые развесистые лапы были способны, ничуть не уставая, держать целые сугробы после снегопадов и создавать ту сказочную и величественную атмосферу тайги, которой так славятся Уральские горы.

Маша уже не помнила, кто в семье заговорил о переезде в свой дом. После пандемии коронавируса идея иметь свой клочок земли, на котором можно свободно дышать, казалось, овладела умами половины горожан. Мария видела это даже по вдруг ниоткуда появившимся заказам на дизайн загородного жилья. Но когда приезжала для замеров или съемки в застраивающиеся поселки, она видела все ту же деревенскую неустроенность с грязными после любого дождя дорогами и отсутствием минимальной инфраструктуры. Ее родители в свое время бежали от этого в Свердловск и далеко не добрыми словами вспоминали колхозный быт.

Однако дом в черте города, который скинул ей Никита, показался разумным вариантом. Здесь можно было организовать мангал-пати в любой теплый день года, а при желании через двадцать минут быть в удобном кресле кинотеатра в современном торговом центре. Они с мужем пользовались одной машиной. И если он уедет в командировку, то остановка маршруток – в пяти минутах ходьбы, да и цена «Яндекс Такси» понятна. К тому же Даша собиралась ближайшие годы жить в общежитии.

Последнее обстоятельство расстраивало Марию больше всего. Их с мужем жизнь катилась, словно пригородная электричка – с одними и теми же пейзажами и выученными наизусть остановками и словами объявлений. Никита уже лет семь как получил должность инспектора по безопасности труда, постоянно ездил по уральским горнодобывающим предприятиям с проверками. Маша знать не знала раньше, что в их горах пробурено столько тоннелей и выкопано столько ям, способных скрыть современную высотку. Появляясь дома, он как будто держался в тени: не заводил разговоров, не рассказывал о своих поездках. Да и Марии не очень-то и хотелось слушать о нарушениях техники безопасности и разрухе в очередном заводском городке. Они собирались вместе за ужином, ели молча, лишь иногда обсуждали телесюжет, который мелькал перед глазами.

В выходные она обычно моталась по заказчикам, потому что так им было удобнее. Никита же уезжал в самодеятельный театр в ДК железнодорожников, пытаясь изображать из себя актера. Маша посещала два раза их постановки, но то ли режиссер был никакой, то ли артисты, включая и ее мужа… От третьей премьеры она отмазалась, укатив якобы к заболевшей подруге, а потом уже сам Никита не горел желанием ее звать.

Только Дашка объединяла их своим неусидчивым оптимизмом. Она притаскивала от друзей настольные игры, заставляя их вместе строить цивилизацию в «Колонизаторах» или, наоборот, биться друг с другом за шмотки в «Манчкине». Именно Даша заманила их в древний город Аркаим на Южном Урале. Правда, южным он оказался только по названию. Продрогшие под проливным дождем, они больше времени провели греясь в палатке, чем гуляя по раскопкам. Тем не менее в семье всегда очень бурно вспоминали ту поездку и хохотали над «промозглыми» фотками. Да и просто вечерняя болтовня с дочкой как с подружкой разгружала Машу, давала ей гормончик семейного счастья. Теперь же, с ее отъездом, в доме могла установиться атмосфера семейного склепа.

Может, еще и поэтому Мария так ухватилась за потенциальный совместный проект по переезду, да еще в свой дом. У них могли бы появиться новые знакомые, новые интересы и занятия, которые бы позволили перевести стрелки на другой маршрут, увлекательный для обоих.

Мария с Никитой поехали прогуляться по району. Стоило отойти немного от большой дороги, как ее шум затерялся в шуршании листвы деревьев, которые высились за каждым забором. Мимо них на великах пронеслись дети, беззаботно горланя свежий хит. Марии сразу вспомнились каникулы у бабушки, когда они толпой ребят – без разбору, местные или приезжие – носились по огородам и тырили только что покрасневшую малину и совсем молодой горох. Не считали они тогда ни времени, которого было немерено, ни денег, которых хватало только на полуторалитровую бутылку «Дюшеса», и то если скинуться прямо всем, но естественно и самозабвенно каждый день радовались, что не надо зубрить учебники и решать никому не нужные задачи про трубы с водой. В городе такого никогда не чувствовалось.

Возможно, именно ощущение бездумного летнего детства добавило шарма этому неказистому домику, который они таки купили. Безрассудно продали квартиру у автовокзала и кинулись с головой в ремонт.

Маша чувствовала, что засыпает. Она отложила дневник, который так разбередил ее память, решив, что обязательно продолжит, как появится свободное время.

С самого утра бесконечный хаос ремонта продолжился. У Ивана сломалась аккумуляторная пила, закончились мешки под строительный мусор и, похоже, остатки совести, потому что все эти проблемы должна была, по его мнению, разгребать Мария. Непонятно, кто здесь кому платит вообще? Заказчики грозно требовали рендеры своей гостиной, которые, да, она обещала еще позавчера, но ей все еще не нравился результат, и Мария без конца перебирала варианты ведущей стены, которая должна поразить как хозяев, так и их гостей.

Мария обещала не злиться на Никиту, который бросил ее в этом бардаке. Он долго, как мог, отшучивался, что второй этаж подождет – надо очухаться от буйной пьянки по случаю новоселья. Но прошло уже три месяца, как они заехали. Скорее всего, ее муж готов был просто саботировать продолжение ремонта. Как же она ошибалась, что совместный проект сможет их сблизить! Полный энтузиазма до покупки, уже через две недели после начала активной стройки Никита стал стонать, как узник Гуантанамо под пытками. Ему не нравилось, как много магазинов они объезжают, чтобы подобрать светильники или сантехнику. Его не устраивали цены того, что было на самом деле красиво, а не как в убогой квартире для аренды. Еще ему не нравились сроки, с какими бригада продвигалась по пути к их мечте, потому что жить на съемной квартире он отвык со студенческих времен. При этом, конечно, он свалил на нее весь контроль за стройкой, потому что ведь она в семье архитектор.

В порыве отчаяния Маша даже пожаловалось Светке за бокалом шардоне.

– Да брось ты уже этого Шубина, – отреагировала подруга. – Что, без него не проживешь? Дочка выросла, от вас свалила.

– Да как же я его оставлю? Он со мной возюкался, когда Дашка из меня все соки пила. Если помнишь, я тогда на четвертом курсе забеременела и институт бросила. Это он же настоял потом, чтобы я вернулась и доучилась. Только на его зарплату жили. Он тогда зарабатывал ни о чем, хотя вроде и в управлении завода работал, так после смены таксовал по ночам, потом спал три часа и на работу снова уезжал. Мы, как два зомби, по дому передвигались от недосыпа. Я ему много чем обязана. Можно и потерпеть.

Света махнула рукой.

– Не отдала ты ему еще, что ли, долги? Может, еще и записи имеются?

– Не хохми, Свет. Сама ведь своего не выгнала, хоть он и по другим бабам шлялся.

– Ну, у меня с ним после этого секс огненный. А у тебя как с Никитосом?

Мария промолчала.

– А-а, – протянула Калугина. – Этим все и объясняется. Когда в постели довольна, остальное можно и потерпеть. А когда штиль на море, тогда начинаешь скулить от тоски. Боишься уйти – найди любовника. У твоего точно кто-то уже есть. Не зря он столько по командировкам мотается.

– Знаешь, давай я сама разберусь, и не такими радикальными методами. Еще любовника мне не хватало вдобавок к клиентам и ремонту.

Света даже не обиделась, допила шардоне.

– Твоя жизнь, подруга. Терпеть можно долго, только потом и врач не поможет.

Но Маша все-таки верила в мамину присказку, что упорство и труд все перетрут. Когда она забила на это в последних классах школы, то еле-еле пролезла на платное в институт, а уже там зачастую не помнила, что творила в пьяных отрывах. Так доигралась, что пришлось униженно забирать документы и переквалифицироваться в молодую мать. Хорошо хоть, «Ютуба» в то время не было и Даша не могла увидеть себя в тех неподобающих позах. Молодому поколению уже не так везет в этом. С тех пор она твердо решила поступать только правильно, как подобает дочери, жене, матери.

И если подытожить, то да, так часто, как в эти полгода, они с мужем не ругались никогда. Но в этом все равно был позитив. Они снова стали общаться, пусть и на повышенных тонах, и получили бесподобный дом с огромной кухней-столовой, двумя санузлами, один из которых был только их, с выходом из спальни. Конечно, им еще предстояло обустроить второй этаж, дочкину комнату, которая, может быть, как это ни грустно, станет условно гостевой, если дочь осядет в Москве. Еще требовалось разобраться с подвалом, который был завален старыми вещами предыдущих жильцов. Один раз они сунулись туда и решили, что это точно пока подождет, – так не терпелось им обоим начать почти загородную, почти новую жизнь.

После переезда дела как будто наладились. Нытье мужа прекратилось или просто стало не так заметно. Новая спальня, как и ванная, стала частой свидетельницей их страсти. Да и дом без детей и соседей за тонкими стенами располагал к громким проявлениям чувств. Маша пообещала мужу, что обустроит второй этаж максимально без его помощи, только тогда Никита согласился потерпеть еще. Поэтому нужно было как можно быстрее, до его приезда, закончить демонтаж на втором этаже. Еще грязи и пыли будет достаточно, но, как говорится, упорный труд…

День закончился быстро, точно очередной небольшой файл закачался в архив жизни. Рендеры у клиентов. Аллилуйя! Иван загрузил КамАЗ старыми досками и мешками с мусором. Приедет Никита и даже не узнает, какой срач творился в его любимом дворе. Мария еле доползла до кровати, но спать еще не хотелось. Она полистала телефон, но быстро устала от вала бесполезной информации. Вспомнила, что вчера сравнила дневник девушки из далекой молодости с каналом «Дзена», и так захотела к нему вернуться, что заставила себя вылезти из уже нагретой постели на его поиски. Он так же и лежал на диване в гостиной.

Маша оторвалась от чтения. У нее тоже были подружки в школе. Не разлей вода были. Где они сейчас? Разбежались сразу после звонка колокольчика в руках первоклашки на плече Димы Конева. Надо же, она еще помнит его имя. Надо будет найти альбом со школьными фотками. Она ведь в него не заглядывала лет десять, а то и пятнадцать.

Тепло разлилось по Машиному телу. Она почувствовала, что невольно улыбается. Какая, кажется, простая жизнь, но в ней столько радости, и столько непосредственности в этих строках. Неужели и она когда-то была такой же юной и беззаботной? Кристина напомнила ей себя. Не напрямую, конечно, но в деталях, ощущениях, выборе слов. Интересно, где она сейчас? Кем стала? Блистает на подмостках Музкомедии? Сохранила ли себя или так же, как и Маша, зачерствела и закрылась от монотонной жизненной прозы?

В этом эмоциональном порыве Мария отложила дневник в шкафчик прикроватной тумбочки. Похоже, прогулки памяти становились хорошим вечерним ритуалом. Она пожелала себе спокойной ночи и такого же результативного следующего дня.

А начальник производства у них на заводе почти пацан. Представляешь, мы больше обсуждали не технику безопасности, а то, что Святогор по своему статусу и значению сравним в мире богатырей с Халком из вселенной «Марвел», хотя в каких-то поступках его можно идентифицировать с Таносом, несмотря на то что это злодей. Вообще, в современных комиксах так все перепуталось уже…

Никита, вернувшись с проверки комбината «Святогор» в Красноуральске, в этот раз был слишком словоохотливым за ужином. Мария задумалась, что, может, Света и права насчет любовницы – уж очень плотоядно блестели его глаза. Хотя, может, он просто рад возвращению домой из давно не ведавшей ремонта единственной гостиницы очередного захолустного городка.

– Он нашел в тебе благодарные уши.

– Скорее, благородные. Ты же знаешь, что терпеть не могу героев с суперспособностями. Даже всегда спорю с Мишей на тему его возбуждения от выхода нового фильма «Ди Си». Но в этот раз я сдерживал себя как мог. Все потому, что у этого парня с охраной труда все на отличном уровне. Супергеройском. Куда мы двинем в выходные? В кино, может?

– Я завтра поеду с клиенткой на подбор плитки в «Архитектор» и даже не знаю, когда мы закончим. А ты разве не в свой драмкружок?

Муж поморщился. Он не любил, когда она принижала его студию до детской забавы, но Мария наносила ему эти уколы почти по инерции.

– Я в воскресенье. А завтра свободен.

– Ну я тогда тебе дел по дому накидаю. За продуктами надо съездить.

– Блин, вот стоило заговорить про Фому, а она опять про Ерему! Надо все испортить?

– Ну, Никита, ты же видишь, я стараюсь, мою, готовлю. Еще и ремонт на себя взвалила. Помоги, как лучший муж на свете.

– Ладно, – протянул Шубин, но умолк до конца ужина и весь оставшийся вечер излучал недовольство.

Ситуацию удалось исправить только в постели. К Никите вернулось приподнятое настроение. Изголодавшиеся за неделю одиночества, они изрядно потрясли кровать и пропитали потом простыни. Уснули в обнимку, замертво.

Суббота прошла в бегах. Пока Мария обхаживала страдающую перфекционизмом первой степени клиентку, Никита пополнил запасы провизии и бытовой химии. Только вечером они смогли добраться до кино, и то только в мягком диване своей гостиной и из ассортимента «Винк». Но вино и еще один секс сразу после титров здорово скрасили вечер.

До продолжения дневника Кристины Маша добралась только днем воскресенья, когда Никита уехал играть в актера, а Даша по зуму рассказала нехитрые новости за неделю. У дочери все было под контролем: и учеба, и личная жизнь. Она начала встречаться с парнем. Тоже студент МГУ, на курс старше. Обещала, что когда поймет, что он тот самый, то обязательно познакомит. Маша не переставала удивляться, в кого же дочка такая умная-благоразумная. Она же пока что утаила от нее начало работ над комнатой мечты – пусть это будет сюрпризом. Должно же что-то в распланированной жизни Даши быть спонтанно и весело?

Марии не хотелось смотреть в экраны, которые заполоняли время все больше с каждым годом. Она вспомнила о дневнике, пошла в спальню и залезла на кровать – просто расслабиться, просто побыть с собой и с тем, уже почти ушедшим миром.

«Вот это девчонка! – подумала Маша. – Кажется, такая воздушная, что дунь – и разлетится, а у самой стержень из титана». Была ли она сама такой же? Вряд ли. Бунтовать – да, это умела. Но, скорее, со злости. А целенаправленно противопоставить свою волю чужой, как Кристина, – такого не припоминалось. Вот Даша, эта, наверное, может. Блин, еще парень у дочери нарисовался. Как бы не сломал ее правильную картину мира, ведь в этом возрасте все такие доверчивые.

Но размышлять сильно не хотелось. Машу тянуло узнать, что там случилось дальше, как в удачном сериале, когда заканчивается серия, и тут же щелкаешь «Продолжить», хотя сначала обещал себе, что глянешь всего одну.

Вернулся Никита, и Маша с сожалением отложила свой эпистолярный сериал. У нее тоже были романы, даже какое-то время чересчур много. Хотелось на всех посмотреть, что ли? Или, наоборот, защититься от драмы, как у Алисы, когда выбираешь всем сердцем кого-то одного, а он оказывается подонком, нюней или женатиком. И ей ведь какое-то время везло.

Мария весь понедельник мечтала о том, чтобы продолжить погружаться в историю двух подружек. Сможет ли Кристина разобраться в отношениях со своим отцом? Как Алиса вырвется из водоворота любви, который, кажется, затягивает ее все глубже? Это далеко не так просто, как начинает казаться спустя годы. Ей самой было ох как нелегко.

Маша узнала, что наверняка залетела, в день, когда выпал первый снег. Символично, как в кино. Когда шла в женский кабинет, светило неожиданно яркое октябрьское солнце, а вышла в пасмурную слякоть от поваливших и тут же таявших мокрых хлопьев. Не хватало только мрачной музыки с небес, типа «Лакримозы». Правда, потом стало еще мрачнее.

Борис совместил в себе все отрицательные мужские черты. Оказалось, что он счастливо женат и даже уже успел настрогать двоих; третий ребенок, еще и на стороне, ему был совсем не нужен. Он ныл, как баба, упрашивая Марию не стучать его жене, пожалеть уже рожденных детей. Это было до такой степени противно, что она послала его, лишь бы никогда не видеть такое ничтожество. Они ни разу больше не общались. Он даже не поинтересовался, как она выкарабкалась. Эта скотина, наверное, уже дедушка и даже не представляет, что его дочку не «выскоблили со стенок матки с помощью стальной загогулины», как он сразу посоветовал. Пусть доживет, когда с его внучкой сотворят такое.

Но Маша даже представить не смогла, как можно убить собственного ребенка, пусть даже зачатого от козла. Несмотря на пьянки, отрывы в ночных клубах и недели безделья, в которых, по ее тогдашнему мнению, и состояла свобода, она любила жизнь. Ее будоражила собственная молодость. Открывая глаза, она всегда улыбалась новому дню, который будет только ее, а не чьим-то. И она не могла забрать это чувство у другого человека. Особенно у своей дочери или сына (Маша не знала тогда, кто родится). Даже минуты она не сомневалась, что родит.

Хорошо, что не знала, как это будет неимоверно трудно. Могла бы смалодушничать, и сейчас не было бы Даши. Слезы тут же заполнили уголки глаз от одной мысли, что такое могло случиться.

В тот же вечер она рассказала маме. Та обхватила голову руками и произнесла только: «Догулялась». Интонация была пугающе безразличной, будто продавщица на кассе в «Пятерочке» назвала сумму покупки. Потом они так и жили. Безучастная бабушка демонстративно не слышала ора малютки, не спрашивала, ела ли ее внучка и нуждается ли Маша в ее помощи. Если это было такое наказание, то непонятно, кто оказался наказан в итоге. Их отношения так и остались соседскими. Дашка, конечно, иногда заезжала к бабушке, но семейных застолий и разговоров по душам Маша рьяно избегала, как рекламных рассылок в своей электронной почте.

Неожиданно проявил себя Машин отец, хоть он и жил в своей новой семье уже лет десять и совсем не интересовался жизнью дочери до этого. Мама вечно твердила, что он экономит на алиментах, а как ей исполнилось восемнадцать, перестал давать денег совсем. Но как только папа узнал о внучке, то стал звать их к себе, сидел с Дашкой в выходные, чтобы Маша могла немного отдохнуть и заняться собой, подкидывал денег, еду и памперсы. Его помощь не была выдающейся, но позволила Маше выбираться из беспросветных будней и черной уверенности, что дальше все будет только хуже.

Именно в один из дней, когда Дашка оставалась с папой, она и встретила Никиту. С тех пор в жизни Марии все стало намного проще. Заплатила ли она за это? В семье каждый вносит посильный вклад.

Никита вечером, как обычно, смотрел сериал по телику.

– Досматривай и приходи. Я уже в спальню, – поцеловала она его в лоб.

Умылась, забралась под одеяло и устремилась к простой истории девушки, без закрученного сюжета, который сейчас должен быть у каждого сценария. Однако первая же строчка выбила ее из благостного состояния.

«Пропавшие девушки?» – изумилась Мария. Она не помнила этих ужасающих событий. Если быть честной, то она совсем не интересовалась новостями в то время. Не то что сейчас, когда открываешь «Яндекс» и оказываешься заваленной орущими заголовками: хочешь – в стране, хочешь – в твоем городе. Волей-неволей тянешься почитать подробнее. Люди как будто совсем перестали жить и только следят за повесткой дня. Но кто-нибудь из окружения, скорее всего, рассказал бы. И что, они бы обсуждали какого-то маньяка? Вряд ли. В молодости есть вещи гораздо важнее. Но страх вдруг начал прокрадываться в сознание. Ведь в руках ее был не триллер, хоть и самого Стивена Кинга, а что-то настоящее – преступление, которое творилось здесь, совсем рядом, пусть и много лет назад. Мария глубоко вздохнула, пытаясь отогнать пугающие мысли, и продолжила чтение.

– Что читаешь? – Никита вырвал ее из грез молоденькой девушки. – Улыбаешься, будто инжирное варенье проглотила.

– О, ты помнишь о моей беззаветной любви к инжиру! – обрадовалась Маша. – Знаешь, нашла на втором этаже дневник, видимо, девочки, что здесь жила когда-то. Пишет хорошо и так наивно. Я, наверное, такой же была до Дашки.

– Ну это вряд ли. Мне кажется, ты уже родилась взрослой и со списком продуктов в руке.

– Да иди ты.

– Иду, свет выключать. Давай спать. Завтра ведь снова работать. Кто ж это придумал-то?

Никита давно уже сопел, но Маша все прокручивала в уме последние двадцать лет. О такой ли жизни она мечтала, когда, как и Кристина, была молода и свободна выбрать любой путь? Или это только кажется? Все они потом без исключения оказываются служанками своих мужей, детей, внуков, ставя их жизни и их интересы выше своих. Да еще клиенты могут понукать ею, оплачивая часы, а требуя все время без остатка. Могут писать хоть в десять вечера, потому что, видите ли, что-то такое нашли в интернете. Ей еще повезло, что иногда работа приносит еще и удовольствие, когда получается создать по-настоящему классный проект.

Как такое произошло? Конечно, когда родилась Дашка, все было подчинено ей. Но потом она же выросла, да и очень рано стала самостоятельной. Мария вообще никогда не проверяла за ней домашние задания, школьный рюкзак – и тот собрала только раз, в самое первое сентября. А сейчас дочь вообще укатила в другой город. Почему же Мария продолжает жить, как будто должна всем вокруг?

Она просыпается и решает, что будет на завтрак, обед и ужин, а не как ей прожить этот день, чтобы он не стал очередной сгоревшей спичкой. Она всегда чувствует вину перед тем, как сказать Никите, что, например, сегодня планирует встретиться со Светкой и потому задержится. Она ведь знает, как неодобрительно он посмотрит на нее. И уже ей проще сказать Свете, что сегодня до ночи будет рисовать срочный дизайн-проект, чем сделать, что хочется. Кто украл безбашенную девицу, которая срывалась с места на любой зов, страстно влюблялась и бросала парней без зазрения совести и никогда не нуждалась в чьем-либо мнении?

Маша устала ворочаться. Отчаявшись уснуть сегодня, она схватила дневник, который так разбередил ее, и ушла в кухню-столовую. Может быть, ей удастся отвлечься и в итоге заставить себя спать.

– Да ты дура! – почти прокричала Мария. – Бросай его и даже не думай! Вот тварь!

Она терла глаза, которые умоляли идти в кровать. Но мозг все подкидывал воспоминания. Она сама ведь не ушла, когда Шубин ее изнасиловал. Да, они были женаты, какое здесь насилие. Но в тот вечер она была жутко зла на него. Собрались у них с друзьями. Конечно, это были больше его друзья с работы, но и Маша знала их уже почти пять лет. Выпивали немного, потому что все были с маленькими детьми и не планировали засиживаться надолго. Болтали и наслаждались селедкой под шубой да перцами фаршированными. Дети тут же на полу у стола разложили Дашкины игрушки и выдумывали с ними свои истории. Она же больше носилась с кухни в гостиную, чем сидела.

Вдруг услышала, как Никита рассказывает о ее отношениях с мамой, шутит, сравнивает с крысами в одной клетке, где каждая только и мечтает, чтобы другая подохла. Он и раньше в кругу своих друзей, бывало, легко обсмеивал ее привычки, страхи и мечты. Но в этот раз это выглядело совсем жестоко, к тому же приплел и мать. Его друзья ее даже в глаза не видели.

Она налетела на него:

– Перестань нести чушь.

– А что, неправду, что ли, говорю? Вы с мамой в гробу друг друга бы увидели с превеликим удовольствием.

– Она моя семья, и ребят это вообще не касается.

Гости потупили глаза. Неприятно видеть чужие домашние раздоры.

Никита отреагировал необычно зло:

– Твоя семья – это я. Я вытащил тебя из слез, соплей и нищеты, из комнатушки в хрущевке твоей матери. У тебя даже кроватки для дочки не было, пока в эту квартиру не переехала. И я буду здесь, в своем доме, говорить своим друзьям то, что считаю нужным, и темы, чтобы посмеяться, буду выбирать, какие мне нравятся. Поняла?

Она молча отступила на уединенную территорию кухни.

Гости не задержались после такого скандала и друг за другом попрощались. Даша недолго расстраивалась из-за потери внезапно уведенных за руки партнеров по играм и скрылась в своей комнате, не требуя внимания. В отличие от матери, ей было достаточно своего общества. Мария загрузила посудомоечную машину и ушла в спальню, презренно сохраняя молчание. Никита, лежа на диване, смотрел телевизор. Но уже минут через пятнадцать он предстал перед ней и начал ее лапать, как будто ничего не произошло час назад.

– Отвали, – прошипела Маша.

Никита молча сжал ее еще крепче, просунул руку под платье, пытаясь дотянуться до застежек бюстгальтера.

– Убери свои лапы, – уже грознее произнесла она.

– Заткнись.

Он повалил ее на кровать. Она попыталась высвободиться, но все еще не серьезно.

– Я закричу ведь.

– Лучше молчи. Напугаешь дочь.

Никита грубо развернул ее к себе спиной, задрал платье и стащил трусы. Она смирилась и тупо ждала, когда он кончит. То, что она не билась как тигрица, не означает, что в этот раз она была согласна. Она покорилась его силе. И даже не физической. Маша защищала свою наконец-то устоявшуюся жизнь, благополучие дочурки, да и их брак, наконец! Кто-то же должен за него отвечать.

Каким-то образом она забыла тот случай. И только пример Кристины заставил вспомнить то унижение.

Под текстом была аккуратно приклеена фотография с одной неровной оторванной стороной. С фото, застенчиво улыбаясь, смотрела привлекательная и очень молоденькая девушка с пышной копной темных вьющихся волос. Армянская кровь была явно сильнее русской. Черные густые брови, карие глаза, густо подведенные карандашом. Нос с горбинкой был слишком большой для такого миловидного лица, но Мария в целом так и представляла себе Кристину, каждый раз открывая дневник. Вдохновленная юность светилась в каждой черточке ее лица.

Но в этом месте текст заканчивался. Мария полистала тетрадку, но увидела лишь пустые страницы. Это было несправедливо. История не была закончена, и, похоже, продолжения не последует. Мария перечитывала последний абзац, пытаясь понять, какой смысл заложила автор, что же будет с героями дальше. Вот никогда она не любила книги с открытым финалом.

Наконец сон сумел захватить господствующие высоты ее сознания. Глубоко зевая, она поплелась в спальню, взаправду уповая, чтобы Иван завтра проспал или вообще заболел и не вышел.

Мария работала из дома последние три года, уйдя из архитектурного бюро на вольные хлеба дизайнера по интерьерам. Но только в этом году, именно здесь, в новом доме, с тех пор как уехала Даша, начала ощущать кайф от одиночества. Как будто она снова становилась ребенком, родители на работе, и только ей одной принадлежит целый мир. Когда Никита уезжал в командировки, ей дышалось еще легче. Обслуживать только себя после привычки готовить на троих казалось даже чересчур простым. Может, поэтому она все взваливала и взваливала на себя новые задачи.

Иван, конечно же, не опоздал. Мария со вздохом впустила его в свое защищенное пространство. Ей предстояло еще найти ему помощников, и от чужих людей в доме станет совсем неуютно. Но она сама захотела продолжить ремонт, нечего и жаловаться.

Мария хотела было вскипятить воду, но чайник был совсем пуст, – видимо, Никита, убегая на работу, выпил остатки. Ладно хоть, в стеклянном френч-прессе еще осталась заварка на порцию. Она потянулась за канистрой питьевой покупной воды, которая хранилась под раковиной, но обе емкости тоже были пусты. Вот черт, подумала она, придется пить водопроводную воду. Она залила в чайник холодной воды из-под крана и, пока он закипал, начала планировать рабочий день. Сейчас даст задания работнику. Затем нужно рассчитать, найти и заказать черновые отделочные материалы, чтобы залить стяжку и отштукатурить стены. Следом – взяться (да по-хорошему бы и закончить) за два варианта хозяйской ванной для последнего заказа. Если ей удастся пообедать при таком графике, то будет неприлично здорово.

Мария открыла компьютер, все еще не проснувшись до конца. Когда же они смогут позволить себе купить кофеварку? Отхлебнула горячий чай. Напиток получился с легким запахом тухлых яиц и привкусом железа. Пить это пойло было невозможно.

Она загрузила веб-браузер. Поисковая страница замельтешила рекламой и новостными блоками, мешая сосредоточиться на задачах. Словно приходится платить за скорость и удобство Всемирной сети засором собственного мозга.

Но в этот раз мысли путались еще и от ночного чтения. Размышления о судьбе Кристины и своей собственной не давали заняться анализом цен на строительные смеси. Мария решительно мотнула головой. Лучше она сначала ответит на вопросы, от которых мозги кипят, а потом на те, что необходимо. Она набрала в поисковой строке «Кристина Садоян», не слишком надеясь получить результат. Когда-то она уже попыталась найти информацию по необычному, как ей казалось, имени Степан Васкецов: терпеливо поборолась с автозаменой «Яндекса», упрямо переименовывавшего его в Васнецова, но все равно получила сотни ссылок на полных однофамильцев. А с девушкой еще сложнее. У нее сейчас уже фамилия мужа, конечно, и как она отличит нужную ей Кристину от сотен тысяч других? У Марии есть только город и приблизительный год рождения.

Но посреди разнообразных Кристин Садоян со всей страны и ближнего зарубежья, размещенных на сайтах «ВКонтакте» и «ОК», на первой же странице вывалилась ссылка на городской портал Е1:

Мария, затаив дыхание, щелкнула на ссылку.

Мария замерла перед экраном. Кристина мертва? Это никак не укладывалось в ее голове. Всю неделю она как будто болтала с ней через ее дневник, словно с подругой. Она даже представляла, как найдет ее, познакомится и отдаст ей ее давнишние записи. Расскажет, немного стесняясь, как они глубоко взволновали ее. Да они и расстались-то только вот – этой ночью.

И Рокотов? Все-таки это ничтожество еще оказался и убийцей?

Первое, что Мария решила, когда вышла из ступора, – это узнать, как все произошло. Все равно она не сможет сосредоточиться на дизайне, пока голова остается забитой неотвеченными вопросами. Она просидела больше часа, щелкая по ссылкам как одержимая. Но информации было немного. Двадцать лет назад новости выходили в основном на бумажных носителях, тогдашние издатели и не подозревали, что уже через пять-десять лет они должны будут научиться зарабатывать онлайн или умрут. И им не помогут ни база лояльных подписчиков, ни отлично настроенная сеть распространения. Последние пятнадцать лет стали кладбищем классической журналистики. Если кто выжил, то превратился в зомби, как газета «Уральский рабочий», о которой упоминала Кристина в дневнике. Она еще выплывала, правда, с помощью донорских вливаний из бюджета, но как будто забронзовела в памятнике самой себе – настолько примитивным был сайт издания, громко заявлявший о светлом прошлом газеты с одна тысяча девятьсот седьмого года. Насколько все плохо, говорил даже архив ее изданий на сайте, который начинался только семь лет назад. Он никак не мог помочь Марии в исследовании давних преступлений.

Лишь старейший онлайн-портал Екатеринбурга – Е1, казалось, смог не только выдержать ожесточенную эволюционную борьбу, но по-дарвиновски адаптироваться к новой хищной среде. Сайт был заполнен криминальной хроникой, откровенными фото знаменитостей и маниакально всплывающими рекламными баннерами. Новости города, не связанные с преступными драмами, пришлось бы поискать. Сейчас же Мария пожалела, что раньше сайт не был так заточен на уголовщину и делу Рокотова и убийству Садоян было посвящено всего несколько материалов и новостей. Все же какое-то впечатление о тех событиях ей удалось составить.

Дневник Кристины прерывался десятого марта. Уже тринадцатого числа ее тело обнаружил отец на улице Красная Горка в микрорайоне Уктус, всего в двухстах метрах от дома. Накануне вечером Садоян не вернулась домой. Ее родители сильно переживали в свете пропажи молодых девушек и особенно исчезновения чуть больше месяца назад ее однокурсницы, Алисы Беловой. Телефон Кристины был недоступен. С самого утра они бросились на поиски по маршруту от дома к автобусной остановке. Арсен Садоян, отец девушки, увидел открытую калитку в доме, который зимой всегда пустовал. Именно там он и обнаружил свою мертвую дочь.

Предположительно, убийца настиг девушку, когда она возвращалась вечером после учебы. Далее он затащил ее во двор этого дома. Хозяева использовали его как дачу и жили там только в теплое время года. Там убийца нанес жертве четыре удара холодным оружием. У девушки пропала сумка с сотовым телефоном и небольшой суммой денег.

Уже на следующий день, четырнадцатого марта, был арестован студент Театрального института Александр Рокотов. Садоян и Белова учились с ним в одной группе. Ему было предъявлено обвинение в убийстве Кристины Садоян. А уже через несколько дней дело стало сенсационным, потому что Рокотову предъявили обвинение в убийстве еще двенадцати пропавших девушек.

Александр Рокотов родился в Невьянске. Учился на первом курсе Екатеринбургского театрального института, жил в общежитии. В школе участвовал в самодеятельных постановках и концертах, был любимчиком учителей и звездой городской юношеской волейбольной команды. С фотографий на Марию смотрел высокий, статный, уверенный в себе молодой человек. Немудрено, что девушки без труда попадали под его обаяние.

Убийца знакомился с жертвами на сайте интернет-знакомств и мог общаться месяцами, пока девушка не привыкала к нему и не начинала доверять. Он вел сразу до двадцати переписок, поэтому кандидаток на встречу хватало. Затем он приглашал жертву в кофейню, но сам туда не приходил, а звонил ей, уже пришедшей на свидание, и выманивал под самыми разными предлогами в парк по соседству, где и убивал. Следствие не могло только сказать, что Рокотов делал с телами дальше. Парень молчал и все обвинения отрицал.

Из-за большого количества жертв суд принял решение проводить дело в закрытом режиме. Поэтому подробности следствия и представленные суду доказательства были для Марии недоступны. В итоге Рокотова приговорили к пожизненному сроку за семь доказанных убийств. Родители жертв, как установленных, так и неподтвержденных, посчитали приговор справедливым. Но раздавались голоса скорбящих родителей вернуть смертную казнь.

Сразу после приговора новости о деле маньяка из Невьянска обрывались. С тех пор как он был арестован в марте две тысячи пятого года, прекратились и таинственные исчезновения девушек. Правосудие восторжествовало.

Трагедия оглушила Марию. Почти все герои дневника или были мертвы, или нещадно пострадали, как в произведениях Шекспира.

Нетронутый чай стоял холодным. Со второго этажа спустился Иван и попытался что-то сообщить. Но она огрызнулась на работника с таким ожесточением, что тот побыстрее скрылся на втором этаже. Ее сознание включило режим самозащиты. Оно начало шептать, что не нужно грузиться, это история других, совсем незнакомых людей. Это было так давно, что уцелевшие ее участники уже пережили боль потерь. Но сострадание к чужим судьбам не отпускало.

Мария встала, чтобы действием стряхнуть непонятное ощущение, которое никогда не чувствовала ранее. Она прошлась от стола к кухонному гарнитуру и обратно, посмотрела на кружку с недопитым чаем и почувствовала жажду. Надо было себя чем-то занять. Почему бы не сходить в ближайший магазин и не купить чистой воды? Она резко развернулась и направилась к входной двери. Быстро обулась, накинула куртку и вылетела в еще прохладное начало апрельского дня.

Свежий холодный воздух как будто тушил пламя ее возбуждения. Она вдыхала чистый аромат деревни, которая только готовилась к весеннему пробуждению, и морок с трупами и преступниками стал рассеиваться. Хотя, когда она шла по Красной Горке, с содроганием пыталась представить, в каком из этих дворов было найдено мертвое тело Кристины. Но это уже были всполохи удалявшегося кошмара.

Наверняка следователи знали побольше, чем она. И просто так, без улик, человека ведь не осудят, тем более на всю жизнь. Она поволнуется какое-то время из-за того, что живет в доме с жутким прошлым, да и забудет. Если взять город, наверное, каждая квартира старше двадцати лет – а их большинство – имеет свой скелет в кладовке.

Так она и дошагала до магазина продуктов «Натали». Обычно они с мужем ездили закупаться в «Ашан», запасаясь на неделю, а то и на две, ведь, если Никита уезжал в командировку, съестные припасы почти не расходовались. За три месяца жизни на новом месте она заглядывала в этот магазинчик всего пару раз: слишком уж он был из той неустроенной эпохи девяностых – небольшим, темным, со скудным выбором и высокими ценами. Его спасало только то, что «Магниты» и «Пятерочки» еще не успели воткнуть рядом свои жестяные коробки.

Мария прошлась вдоль стеллажей с консервами и макаронными изделиями, увидела полки с водой и, подняв две пятилитровые канистры, устремилась к кассе. Вдруг ее внимание привлек запах свежей выпечки. Она поняла, что хочет не только пить, но и есть. Она ведь так увлеклась, что и не позавтракала. Зависнуть бы на полчасика в какой-нибудь кофейне с миндальным круассаном! Маша повернула к прилавку, от которого так невообразимо маняще пахло корицей. Это оказался новый, хорошо освещенный лоток. Видимо, в заведении уже понимали, что единственный шанс остаться в бизнесе – это заниматься чем-то свежим и актуальным, и начали неспешно обновлять оборудование и ассортимент.

У прилавка сотрудница магазина выкладывала горячую еще выпечку на полку.

– Добрый день, – поздоровалась Мария. – Это вы сами печете?

Продавщица повернулась к Марии и улыбнулась. Это была женщина примерно ее возраста с большими глазами пронзительно голубого цвета.

– Да, пару недель назад поставила печку. Не нарадуюсь: подчистую сметают, приходится несколько раз в день выпекать. А сейчас еще совсем весна начнется, подтянутся любители погулять в нашем парке.

– А вы еще кофейный аппарат поставьте, – предложила Мария, мечтая о чашке капучино.

– Да уж заказала, не вы первая спрашиваете. Так, глядишь, в кофейню превращусь из магазина.

– Так, может, и лучше?

– Постоянные клиенты могут не оценить. Все-таки в округе в пешей доступности не так много точек. Вон, есть одна через дорогу, но, чтобы ее перейти, нужно полкилометра до светофора идти. А вы здесь, на Уктусе, живете? Не припомню вас.

– Да. Вот уже четвертый месяц. Дом в прошлом году купили да еще полгода ремонт делали.

– Это не на Белогорской? Там продавался прошлым летом.

– Да, именно там.

Женщина изменилась в лице.

– Вы уже знаете, какая там трагедия случилась?

Мария заинтересованно отвлеклась от изучения «улиток» со шпинатом и слоек с вишней.

– Вы об убийстве девушки, которая там жила?

– Да, представьте, мы с ней в одном классе учились, подружками даже были.

Маша впервые посмотрела на бейдж собеседницы и прочитала: «Наталья». Дневник все еще лежал в тумбочке, рядом с кроватью. Он был реален. Похоже, Кристина описывала именно этот магазин. Неужели перед ней та самая Ната?

– Вы Кристину хорошо знали?

Наталья удивилась.

– Вы и имя знаете? Да, мы были лучшими подругами, пока она в свой Театральный институт не поступила. Мне же на работу пришлось идти: мама заболела раком, и все мечты об институтах нужно было забросить… – Наталья огляделась вокруг, точно ее держали в этих стенах взаперти. – А потом Кристина стала совсем гордая, и мы почти уже не встречались.

Мария судорожно вспоминала эпизоды дневника, связанные с Натой. Если бы она решила начать свое расследование, то, конечно, постаралась бы найти школьную подругу Кристины, но шансов, что виноват не Рокотов, а кто-то другой, скорее всего, нет. Поэтому, может быть, не стоило ворошить прошлое. Но тут наконец на память пришел отрывок из дневника о катании на лыжах и неожиданной встрече.

– А вы видели ее с парнями перед убийством? – спросила Мария, втайне надеясь на отрицательный ответ и возвращение спокойствия в ее жизнь.

Но Наталья неожиданно вспомнила тот день:

– Да, всего за несколько дней до того, как ее нашли во дворе на Красной Горке, она шла с лыжами и каким-то странным молодым человеком.

– Почему же странным?

– Мне показалось, что он испугался, когда увидел меня. Я это запомнила. Зашептал что-то Кристине. Не дал ей со мной словом обмолвиться. Да и видела я ее именно тогда в последний раз… – Наталья прикусила язык, но тихо добавила: – …живой.

– Да уж. А это не тот парень, которого потом поймали и судили за ее убийство?

– Нет, совсем не похож. Я фотки убийцы смотрела в интернете. Ни разу до этого с ним не встречалась. Это точно. А вот того молодого человека видела как раз вечером перед убийством. Он заходил в магазин, что-то купил даже.

Мария обомлела:

– Вы уверены?

– Да, конечно. Сразу вспомнила его противную рожу. Подумала тогда: от Кристины идет или к ней?

Сердце Марии застучало так громко, что должны были услышать проезжающие автомобилисты.

– А вы заявили в милицию?

– Нет. Убийцу же очень быстро поймали. Это оказался маньяк, который много девочек тогда убил. Да и забот у меня тогда было полно. Лекарство, помню, нужно было маме дорогое достать, работала в двойную смену. Некогда было по милициям бегать. Да и сама Кристина меня уже ни во что не ставила. Все хотела каких-то развлечений, вещей красивых. Поплатилась она за свой новый образ жизни.

Мария нахмурила брови от внезапной догадки.

– А вы ей про больную маму ведь не говорили?

Наталья замерла, точно ее в одно мгновение сковал лед. Ее взгляд тоже похолодел. И она сразу прервала разговор:

– Будете что-то брать?

– Да, давайте возьму вот эту «улитку» с сыром.

Мария постаралась смягчить свой не совсем деликатный вопрос. Кто она, чтобы так соваться в чужую жизнь? Спроси кто со стороны о ее отношениях с матерью, она бы могла и матом послать.

Женщина положила сдобу в бумажный пакет и отдала.

– Вы на кассу? Я тут одна работаю сейчас. Подождите буквально минуту, закончу с выпечкой и подойду.

Мария расплатилась и, уже подняв канистры со стола у кассы, произнесла:

– Вы простите, если я что-то спросила не то. Эта история с погибшей девочкой меня так сильно задела. Я узнала-то обо всем только сегодня. Все еще в каком-то шоке.

Продавщица легко махнула рукой, принимая извинения.

«Костя был здесь в день смерти, Костя был здесь…» – не переставала твердить про себя Маша, пока быстрым шагом добиралась до дома с тяжелыми канистрами и разогревала чайник уже не с водопроводной водой. Чем больше она думала об этом, тем все больше это свидетельство казалось ей решающим, неоспоримым. Человек, у которого были отношения с Кристиной, который явно обладал наклонностями насильника и еще мог быть обижен разрывом с девушкой, был замечен недалеко от места убийства в день, когда оно свершилось. И это не Рокотов. Что еще нужно? Был ли он в числе подозреваемых? Может, имел железное алиби? Нет, для нее точка в этом деле еще не поставлена.

Что же ей делать? Кипяток обжигал губы, и так же остро желание внутри нее боролось со страхом. Ведь полчаса назад она уже успокоилась и решила продолжать жить своей тихой жизнью, с собственными маленькими драмами. И вот куда бежать с этим новым грузом? Маша, не разогревая, проглотила свежую «улитку» с сыром и даже не почувствовала вкуса. Что-то здесь не так. Несостыковка. Зачем Рокотову убивать Кристину Садоян? Обида на ее показания в милиции? Ее жгучий взгляд в институте? Да она ведь совсем забыла о нем, как начался ее роман с Костей. Убийца, судя по тому, что не оставлял после себя следов, был расчетливый и осторожный. Но лишить жизни двух однокурсниц – выглядит совсем опрометчиво. Да, конечно, что мы знаем о демонах, которые впиваются в душу маньяка, заставляя его творить зло? Может, он просто пожалел, что показал свою слабость в пьяном разговоре накануне Восьмого марта?

Вот кто больше походил на серийного убийцу, так это Костя. Он однозначно продемонстрировал, что если получит отказ, то не погнушается взять силой. Жуткая сцена в гостинице чего стоит. Кристина послала его и протянула мотив мести, словно обнаженный нож. И на́ тебе: Костя светится в этих краях прямо накануне преступления. Может быть, он попытался ее еще раз вернуть? Грубо, как умел. Да не удержался и убил. Вообще, сразу видно, что убийства Садоян и других девочек не похожи. Как милиция увязала их в одно? Тоже непонятно.

Кружка чая опустела, а на блюдце остались только крошки. Вдруг Мария замерла. Ей вспомнились строки из дневника. Она бросилась в спальню и тут же начала его листать, чтобы подтвердить догадку.

Да, так и есть! Кристина писала о разговоре с пьяным Рокотовым вечером седьмого марта. А потом узнала, что в этот же день было совершено нападение на другую девочку, которой удалось спастись и даже как будто порезать нападавшего. Если выяснить время и место нападения, то можно проверить, мог ли там находиться Рокотов.

Маша присела на кровать. Да, теперь ей стало спокойнее. Она поняла, что ее терзало. Она, конечно, не ожидала, что Кристина умрет такой страшной смертью, но думала увидеть виновным Костю – настолько он стал ей противен после попытки изнасилования. И маленькая возможность поставить под сомнение правоту суда над Рокотовым предоставила ей выход из ступора. Теперь она могла что-то предпринять.

Мария зашла в ванную и посмотрела на себя в зеркало. Опущенные уголки глаз, опущенные уголки губ, морщинки, уже не стесняясь, отвоевывают себе все больше поверхности ее лица. Она и не заметила, как пролетели двадцать лет взрослой жизни. Только фотокарточки и покажут, что они вообще были. В ней рождалось решение. Маше нужно было снова пойти за чувством, не считаясь ни с кем. Ни с заказчиками, ни с обязанностями, ни с мужем, который точно покрутил бы у виска. Странички, исписанные ровным почерком Кристины, как будто нашли ее. Именно ей они предназначались. Точно она отложила куда-то настоящую себя и потом забыла это место напрочь, а теперь случайно наткнулась.

И, как ни странно, ей хотелось разобраться в тех событиях. В другой раз она бы наплевала на свои желания, ведь нужно работать, готовить, убирать, стирать, быть мамой, быть женой, быть ответственным подрядчиком. Но сейчас Мария жаждала быть только собой. Она снова в зеркале увидела, как блестят ее глаза. И это были не слезы.

Мария поднялась на второй этаж, чтобы оценить, сколько Ивану осталось работать до вынужденного простоя, если она не подвезет материалов. Тот заканчивал обшивку стен и скатного потолка теплоизоляционными плитами – при хорошем раскладе закончит к вечеру. Но когда в стройке что-то шло по плану? Рабочий бросился показывать ей, что без помощника ему уже не обойтись, фанеру он уже один не установит, да и стяжку заливать будет сподручней. Она дала ему отмашку: пусть зовет, но только через пару дней, когда удастся закупить все комплектующие. Она этим обязательно займется, но не прямо сейчас. Небольшой лаг времени у Марии все-таки был.

Она снова спустилась к своему рабочему месту и открыла веб-странички, посвященные делу Рокотова, пытаясь отыскать в них подсказку, что ей предпринять дальше, раз уж она взаправду решилась разобраться в этом деле. Возможно, ей просто нужно было больше информации, чтобы отмести сомнения в справедливости правосудия. И, похоже, в интернете сведений не отыскать. Нужно, как в студенческие времена, ехать в Библиотеку имени Белинского и шуршать подшивками старых газет. Может быть, в том же «Уральском рабочем» написано побольше, чем в желтых статейках интернета. Все-таки тогда там работали журналисты, которые считали себя настоящими, по крайней мере в сравнении с работниками только складывающихся в то время интернет-изданий.

Но, может быть, вдыхание бумажной пыли пока удастся отложить. Мария наткнулась в одной из статей на упоминание об адвокате убийцы. Кто-кто, а он обязан иметь доступ ко всему делу подзащитного. Если бы удалось его разговорить, то и архивная работа стала бы совсем не нужна. А Мария предпочитала живого собеседника бумажному. Хотя по выбранной ею работе и не скажешь сразу, ведь ей намного чаще приходилось жать кнопки клавиатуры, чем руки клиентов. Профессию она выбрала по стечению обстоятельств, но у нее многое получалось. Но сама же затем бросилась в частный промысел, вообще оставшись наедине с собой, без разговоров офиса, пустых, но, как потом оказалось, значимых для ее общительной натуры. Маша, даже не отдавая себе отчета, с удовольствием вырывалась на встречи с заказчиками, блуждания по магазинам в поисках декора и даже выставки и конференции архитекторов и дизайнеров. Она, сколько помнила себя, никогда не стеснялась спрашивать и просить, и люди, с кем она входила в контакт, видимо, углядев в ней эту совсем не выстраданную непринужденность, легко поддавались ее обаянию и незаметно для себя начинали откровенничать на ее вопросы. Поэтому найти и разговорить незнакомого человека казалось ей неизмеримо более интересным и перспективным, чем многочасовое копание в склепе библиотеки.

Рокотова защищал адвокат Илья Григорьевич Воронцов. Мария легко нашла его на сайте Свердловской областной гильдии адвокатов. С фотографии смотрел серьезный мужчина с густыми черными усами, пышной шевелюрой, уже заметно тронутой сединой. На Тараса Бульбу похож – усмехнулась Маша своей ассоциации. Не так часто она общалась с такими взрослыми мужчинами. Ее заказчиками были в основном люди помоложе. На сайте была указана только электронная почта, но Марии не хотелось писать: она боялась, что не дождется никакого ответа. На карте она легко обнаружила «Адвокатский кабинет И. Г. Воронцова». Офис юриста находился в центре города. Первым позывом было вырваться уже из дома и поехать на встречу. Но она не знала, как там у него обстоит прием. Может, большая живая очередь. А может, он вообще в суде.

Мария взяла телефон.

– «Адвокатский кабинет», – услышала она молодой женский голос, который точно не мог принадлежать Илье Григорьевичу.

– Добрый день, я хотела бы встретиться с адвокатом Воронцовым.

– Хотите на прием записаться?

– Ну, видимо, да, – неуверенно проговорила Мария.

– А что у вас случилось? Какой вопрос?

Мария задумалась, стоит ли выкладывать все или пробраться, как шпион, под предлогом консультации и огорошить юриста на месте. Все-таки выбрала правду.

– Я бы хотела встретиться с ним по старому делу. Он защищал одного юношу двадцать лет назад и проиграл. Но у меня, может быть, есть новые сведения по этому судебному разбирательству.

– Это вряд ли будет интересно. Срок давности по делу уже прошел, да и этот юноша уже на свободе, скорее всего.

– У него пожизненное.

Зависла пауза, потом девушка продолжила:

– Вы уверены, что Илья Григорьевич его защищал?

– Так в газетах писали.

– Дайте мне фамилию молодого человека и ваш телефон. Я спрошу у Ильи Григорьевича и перезвоню вам.

– Рокотов, – глухо произнесла Мария неожиданно высохшим от волнения ртом. И повторила более четко: – Александр Рокотов…

Звонок раздался уже через пару минут.

– Это «Адвокатский кабинет». Извините, я не спросила ваше имя.

– Мария Шубина.

– Соединяю вас с Ильей Григорьевичем.

В трубке заиграл «Вальс цветов» Чайковского, вероятно, настраивая клиента на позитивное решение его сложной ситуации.

– Слушаю, – громко произнес приятный мужской голос.

– Добрый день, Илья Григорьевич.

– Мария, добрый день. Что вы хотели мне поведать?

Тембр и речь собеседника располагали к общению. Маше так и хотелось выдать адвокату все свои тайны.

– Я нашла в интернете, что вы вели когда-то дело Александра Рокотова.

– Да, это так. Сложно забыть этот процесс. Я больше не защищал серийных убийц.

– У меня возникло ощущение, что, может быть, Александр этого не делал. Только не смейтесь.

– Не только у вас было такое ощущение, и смеяться здесь не над чем. Это была ужасающая трагедия. Но почему вы обратились ко мне только сейчас?

– Илья Григорьевич, поверьте, я знать не знала про эти убийства. Только сегодня прочитала в интернете.

– И решили поделиться своим мнением по этому давнему делу?

– Нет, все не так! – Мария испугалась, что адвокат примет ее черт знает за кого и заторопилась: – Я живу в доме, в котором раньше жила Кристина Садоян, жертва убийцы. Я делала ремонт и нашла ее дневник. Она вела его до самой смерти. И мне кажется, что в этом деле не все так однозначно.

– Мария, я слышу, что вы волнуетесь. Поверьте мне, ни в одном деле, а я в них участвую уже почти сорок лет, нет ничего однозначного, даже если обвиняемый признает свою вину. Все это роковой набор чьих-то решений и случайностей, зачастую нам неизвестный.

– Но ведь Рокотов не признал вину.

– Да, Александр всегда ее твердо отрицал.

– И вы ему верили?

– Моя вера не имеет отношения к добросовестному исполнению моих обязанностей. Но я не смог его защитить в состязательных условиях российского суда. Сторона обвинения имела сильные улики и поддержку администрации, которой необходимо было отчитаться перед горожанами в торжестве правосудия над маньяком.

– То есть вы считаете, что…

– У меня были и есть сомнения в том, кого назначили жертвенным оленем.

– Я бы хотела показать вам дневник Садоян. И расспросить о некоторых деталях дела. Вы могли бы со мной встретиться?

– Не думаю, что сейчас эти записи могут чем-то помочь Александру. Но, если вы полны энтузиазма порыться в этом деле, приезжайте. Я по сей день иногда думаю, где же я мог сработать лучше, но не нахожу ответа.

Через час Шубина уже сидела в небольшом кабинете Воронцова. Вся стена напротив нее была увешана благодарственными письмами в разноцветных рамках от всевозможных структур МВД и исправительных учреждений. Похоже, юрист не забывал вести белый дружественный пиар в логове своих противников, что внушало уважение, хотя стена выглядела неопрятно из-за разнообразия стилей фоторамок. Помощница адвоката, та, что отвечала по телефону, налила чай, но ни Мария, ни сам юрист к нему не притронулись. Он внимательно изучал тетрадку из прошлого, а Шубина рассказывала, что ей удалось из нее узнать.

Илье Григорьевичу было уже за шестьдесят. Он, весь седой и крупный, как гора посреди равнины, доминировал над столом, но ужаса и трепета не вызывал. Он оказался очень обходительным и располагающим мужчиной. Легко вывел разговор в нужное ему русло. Вежливо и внимательно слушал. Такой медведь-обаяшка. Противоположность образу, который нафантазировала Маша, пока неслась на встречу. Она представила прожженного резкого делягу, который жестко и по фене болтает со своими клиентами-уголовниками.

Мария немного сбивчиво поделилась своими соображениями о том, что Рокотов седьмого марта приходил пьяный к Кристине и, возможно, имел алиби во время нападения на девушку, которой удалось вырваться и спастись. Воронцов внимательно прочитал страничку дневника, на которую она указала.

– Здесь не указано время встречи. Поэтому, даже если бы я и помнил, во сколько состоялось нападение, это ничего бы не дало. Да и в целом этот дневник доказательством нельзя было бы считать. Почерк Кристины уже не найти и не сверить. Время и место написания записок достоверно не установить. Что вы так озаботились судьбой Рокотова?

Мария могла бы ответить, что она больше волнуется за свою жизнь, которая высыхает, как Аральское море, но лишь пожала плечами:

– Просто хочется справедливости.

Воронцов усмехнулся.

– Кого ни взять, у каждого справедливость будет своя.

– Вот я и поищу для себя. По телефону вы сказали, что у вас были сомнения в уликах следствия. Можете мне поподробнее рассказать о суде? Как следствие вообще вышло на Рокотова?

– Садоян училась в одной группе в институте с другой пропавшей девушкой.

– С Алисой.

– Да. И дело, хоть оно и не похоже по почерку на пропажи всех этих девчонок, быстро отдали оперативной группе, что занималась разработкой маньяка. Тут бы самый тупой сотрудник догадался проверить, ведь такие совпадения просто так не происходят. Там сразу подняли информацию, что Садоян была в отделе и давала показания против Рокотова. Эту связь стремительно решили проверить, по горячим следам, как говорится. Получили ордер на обыск и нашли в шкафу предполагаемое орудие убийства – нож, хоть и протертый, но, видимо, небрежно. Впоследствии на нем обнаружили следы человеческой крови, совпадающей по группе с кровью Кристины. Там же нашли опустошенную женскую сумочку. Ее опознали родители девушки, да и отпечатки пальцев Садоян доказывали, кому сумочка принадлежит.

– И вас не смутило, что убийца сохранил эти улики?

– Знаете, в моей практике и не такое бывало. Вы ведь не убивали человека и даже предположить не можете, что произойдет с мозгом после этого противоестественного поступка. Вероятно, парень запаниковал и забыл выбросить, может быть, вообще помутнение нашло и он не помнил, что делал после того, как четыре раза ударил ножом в грудь молодой красивой девушке… после того, как ее глаза остекленели и из только что живого тела навсегда ушла жизнь. Немногие это могут вынести. Но, конечно, это было глупо и безрассудно. Но мне стало совсем непонятно, когда мальчику стали шить еще десяток убийств. Там злоумышленник был образцом неуловимого преступного гения, но вдруг решил напрочь сменить свой стиль? Да, что-то могло пойти неожиданно и не по плану. Кто-то помешал спрятать труп. Возможно. Но так безалаберно отнестись к орудию убийства и личным предметам жертвы?

– И что же сказало обвинение?

– Следствие провело обыск в Невьянске, в квартире, в которой он вырос. Он же ездил туда на выходные иногда. Был и в праздник Восьмое марта, поздравлял маму, которая жила с его отъездом совсем одна: отец Александра погиб еще в Афганской войне. Ничего особенного не нашли, изъяли обнаруженный в его комнате ноутбук для проверки, причем его мама утверждала, что не помнила, чтобы у сына был этот компьютер. После того как взломали компьютер, опера просто обалдели. Они увидели переписку на сайте знакомств с шестью исчезнувшими девушками, в том числе с Алисой. А еще семь личных кабинетов, в которых шла активная переписка более чем с двадцатью возможными жертвами. Никаких отпечатков на ноутбуке не было.

– Это и было доказательством убийства? Может быть, ноутбук подбросили? – возмутилась Мария.

– Если бы. У обвинения был свидетель, молоденькая светловолосая девушка. Не помню фамилию, а имя было необычное для девчонок тогда – Тамара. Та самая, которой удалось спастись. Хоть она и видела его уже в сумерках в парке, но, как я ни пытался заложить в нее сомнение, ведь от ее слов зависела связь парня с серийными убийствами, она подтвердила, что это Рокотов напал на нее тогда. Мне удалось только ограничить обвинение этими смертями. Прокурор хотел присовокупить всех юных девушек, пропавших без вести за последний год.

Мария почувствовала тяжесть в груди, точно это ее, а не Рокотова сковали стальными цепями. Ее фантастическая теория, что она знает больше, чем компетентные органы, рассыпалась. Но с иллюзиями не так просто было расстаться.

– Но ведь существуют методы определения айпи-адресов, регистрация на сайте тоже должна быть выполнена с какого-нибудь телефона или почты. Разве следствие не предоставило электронных доказательств?

– Преступник хорошо скрывал себя. Регистрировал кабинеты на сайте, выходил в интернет и звонил жертвам только с симок, купленных на подложные имена. Сразу после убийства выкидывал симку, удалял кабинет. Но даже его восстановление ничего не дало следствию, кроме психологического портрета преступника. Да и был это две тысячи пятый год. Следаки даже не знали, что можно отследить, откуда географически происходит выход в мобильный интернет, пока ситуация не зашла слишком далеко и не прислали помощь из Москвы.

– Постойте-ка! – Маша вдруг вспомнила рассказ Кристины об избежавшей страшной участи девушке. Она схватила дневник и стала быстро листать. – Вот! Смотрите. – Она начала читать: «С самого утра позвонила Елизавета Петровна. Она была возбуждена. Ей сообщили, что позавчера напали еще на одну девушку. У нее оказался перочинный нож, и она смогла им как-то воспользоваться, может быть, даже порезать нападавшего и убежать». – Мария сделала паузу и взволнованно посмотрела на Воронцова: – У Рокотова должен был быть порез после этой неудавшейся попытки.

Илья Григорьевич поднял на нее глаза, но его взгляд был не таким же возбужденным, как у собеседницы, а, скорее, уставшим, словно он погрузился в те мрачные дни, когда все доказательства громко кричали: «Виновен!» – а сердце, каждый раз на встрече с его подзащитным видя его пылкую, свободную и широкую натуру, шептало: «Не верю».

– В том то и дело, Мария, порез был. Вот здесь, – показал он на шею слева. – Это убеждало похлеще показаний Тамары. Даже меня. Я еще пытался добиться, чтобы найденные доказательства подвергли сканированию ДНК, чтобы полноценно доказать их принадлежность Рокотову. Но тогда эта процедура была очень дорогой, и лаборатория находилась только в Москве. Суд уверенно принял улики, и судьба юноши была решена. Переписку с жертвами классифицировали как неоспоримое свидетельство, а в связке с не поддающимся сомнению доказательством преднамеренного убийства Садоян их исчезновение тоже признали умышленным убийством.

Мария растерянно откинулась на стуле и подумала, какая же она дура. Зачем полезла в таинственный лес преступлений? Вдруг ее теплый маленький мирок на кухне, возле горячего чая и ноутбука на расстоянии протянутой руки, показался ей таким милым и уютным. Может, ее пугало чувство утраты, что больше не надо ни о ком заботиться, а не потеря половины жизни. Завести кота или, лучше, собаку – и все переменится.

Она резко встала, ощущая себя чужой в этом кабинете, через который прошли столько сломанных и уничтоженных жизней, не чета ее проблемам. Воронцов, как ей показалось, сочувственно глянул на нее.

– И никаких других подозреваемых у следствия не было?

– Зачем было усложнять? Все отлично укладывалось в обвинение.

– А что, если скажу вам, что я встретила свидетеля, который видел парня Кристины в день убийства на Уктусе, в пяти минутах ходьбы от места преступления?

– Скажу, что вам везет на новые улики.

– Может быть, если бы полиция не увлеклась одной версией, ей бы тоже повезло. Прочитайте в дневнике, день, когда Кристина со своим парнем Костей каталась на лыжах. Их увидела ее подружка Ната. Она работает в том же месте до сих пор. Она мне сейчас рассказала, что видела его в день, накануне которого нашли тело. Он заходил в ее магазин. Почему полиция не взяла в расчет другие версии?

– Ну, тогда была еще милиция, и вы сами на свой вопрос ответили. У следствия было все, чтобы посадить Рокотова. Лишние улики могли бы даже осложнить вынесение приговора.

– Но это ведь меняет дело? Я правильно понимаю?

– К сожалению, для Рокотова ничего не меняет. На основании того, что кто-то видел кого-то в день преступления, дело на пересмотр не подать. Сейчас ваш свидетель уже не опознает того парня с необходимой уверенностью, даже если бы он был доступен, например, сидел в капэзэ. Его нет. Все, приехали, тупик.

– То есть вы ничего не сможете с этим сделать?

– Все верно.

Мария глубоко вдохнула. Она почему-то ожидала, что ее открытие потрясет Илью Григорьевича так же, как и ее саму. Но похоже, что он смотрел совсем с другой точки зрения.

– Но это же несправедливо.

– Мне нужны доказательства, крепкие, как березовые поленья, чтобы бросить их в топку правоохранительной машины. Справедливость – это к политикам, а не к юристам.

Адвокат был приземленнее и опытнее наивной активистки.

Маша почувствовала себя неловко. Она все еще стояла над сидящим адвокатом, как экзальтированная особа, которая готова вылить свои эмоции, если что-то пойдет не по ее сценарию. Но вдруг вспомнила, как получился сегодняшний разговор с Натальей, да и с Воронцовым, поэтому взяла себя в руки.

– Знаете, сейчас, столько лет спустя, все смотрят на те события проще. Даже вы разоткровенничались. Давайте я поговорю с Тамарой, той спасшейся девочкой. Может, она вспомнит что-то, что не рассказала полиции-милиции? Мне кажется, только ей удастся развеять мои сомнения. Вы можете сказать мне ее фамилию или, лучше, найти номер ее телефона? Фамилии женщин слишком непостоянны.

Воронцов ответил не сразу.

– Да, вы правы, я сейчас отношусь к тому делу уже как к истории, даже с какой-то долей ностальгии. Данные, что вы просите, не являются адвокатской тайной, и передача их не противоречит кодексу адвоката, да и закон о защите персональных данных еще не действовал в те времена. Я даже могу направить официальный запрос, чтобы их получить. Но, возможно, я и сам смогу помочь. Подождите, я схожу в архив. Обычно после окончания дела я отношу все записи в свое хранилище, чтобы иметь к ним доступ… Ну или на пенсии написать пару детективных романов.

– Спасибо вам, я, конечно, подожду. Можно попросить вашу помощницу принести горячий чай?

Воронцов кивнул, встал из-за стола и вышел. Мария осталась одна в его кабинете. Еще утром она не догадывалась, что вдруг окажется внутри загадочной истории. А просто нужно было оторвать зад и осмотреться по сторонам. Не бояться поступать как хочется и задавать вопросы. Пока что все получалось. Разговор прошел не так, как Мария планировала, но дал ей тонкую ниточку, за которую можно было еще потянуть.

Через пятнадцать минут ожидания дверь открылась, и Воронцов вошел с пухлой папкой. Он уселся, положил ее перед собой и начал медленно листать, задерживаясь на отдельных документах. Мария боялась сказать слово, терпеливо ожидая. Адвокат поменялся в лице, точно помолодел, точно встретил какое-то славное воспоминание. Прошлое часто кажется намного более приятным, чем являлось на самом деле.

– Вот, нашел свои записи. У меня тогда еще неплохой почерк был. Не то что сейчас, каракули. Тамара Вячеславовна Керн, – прочитал он. – Копия ее протокола допроса. Вот контактные данные, домашний телефон, мобильный. Правда, не уверен, что они вам помогут. За столько лет могли поменяться, и не раз. Готовы записать?

Мария спохватилась, что у нее ни ручки, ни записной книжки нет. Тоже мне Шерлок Холмс. Илья Григорьевич осторожно пододвинул ей лист бумаги и ручку.

– Теперь готова, – улыбнулась она.

Адвокат продиктовал номера.

– Не знаю, захочет ли Тамара с вами говорить. Для нее это был очень трагичный эпизод, о котором вспоминать ей будет явно неприятно.

– Я попробую. На кону все-таки правда…

– И справедливость, – закончил Воронцов.

Мария увидела, как он впервые улыбнулся.

– Спасибо, – пробормотала она.

– На самом деле вам спасибо. Это одно из дел, к которым я часто возвращаюсь. Думаю: неужели так сильно могут не соответствовать впечатление от человека и ужасная тяжесть его поступков? Может, мы что-нибудь все-таки упустили? Или все это просто выдающаяся актерская работа. Ведь Александр учился в Театральном, не так ли? Я сниму копию дневника, не возражаете?

– Конечно. А могу ли я тоже снять копию с показаний Тамары? – вдруг решилась Мария.

– Да, пожалуйста. Срок давности моей подписки по этому делу давным-давно прошел, как закончились все апелляции и приговор окончательно вступил в силу. Вот моя визитная карточка, звоните напрямую на сотовый, если что-то еще узнаете. Да, еще… – Илья Григорьевич серьезно посмотрел ей прямо в глаза. – Будьте осторожны, вороша прошлое. Если предположить, что убийца на свободе, он вряд ли захочет, чтобы его тайны были раскрыты.

– Буду, – легкомысленно отреагировала она на совет.

Мария попрощалась, дождалась, пока помощница отсканирует странички с записями, и направилась домой. Для звонка Тамаре ей еще нужно было собраться с мыслями и придумать предлог, чтобы вытащить из нее правду.

Дома ее закрутили все те же дела. Но теперь она воспринимала их уже с неожиданным энтузиазмом, будто кто-то перевел в ней невидимый переключатель с «обыденности» на «неповторимость».

Когда рабочий день закончился, Маша с удивлением поняла, что успела сделать все, что планировала, хотя до обеда даже не притронулась к своим задачам, и все еще ощущала необычайный прилив сил. Впервые за долгие годы она занялась тем, что жаждала в эту минуту. Как тогда в юности, когда плевала на обязанности, условия и правила приличия. Но именно тогда она была так счастлива. До той оторвы ей, конечно, было еще далеко, и уж с юношеским максимализмом она явно перебирала, но больше сидеть в клетке, которую сама же и соорудила, она себе не позволит. Если ей захочется, она встанет и прямо об этом скажет, хоть кому. Даже в Конституции России написано, что свобода является высшей ценностью. Мария гордо подняла голову и пошла проверять работу своего строителя.

За ужином Никита не мог оторвать от нее глаз.

– Ты что такая веселая сегодня?

– Решила, что буду радоваться каждому дню.

– О как. А не устанешь улыбаться все время?

Маша посмотрела мужу прямо в глаза и одарила своей самой лучезарной улыбкой.

– Радостные дни легки, как бабочки.

Пусть он думает о ней что хочет. Ей это уже не страшно.

Следующим утром Мария решила воспользоваться удачным рецептом вчерашнего дня: сперва заняться расследованием, а уж потом приступить к делам. Да, про себя она уже назвала свое участие в деле невьянского маньяка частным расследованием. Оно совсем неожиданно увлекло ее. Она, конечно, читала в детстве Агату Кристи, а лет пятнадцать назад даже ненадолго зафанатела от Акунина [1], запоем прочитав почти весь его цикл о Фандорине, но Маша никогда не ставила себя на место сыщиков, а просто со вкусным наслаждением дилетанта наблюдала за распутыванием узлов головоломки, поражаясь, какими смекалистыми могут быть люди.

Но сейчас судьба подбросила ей загадку без ответа. Вроде бы поверти да положи на место. Но неожиданное, как ей показалось, переплетение жизней – ее и жертвы – стало основой внезапной готовности принять участие в этой истории. Да и когда еще в существовании обычного человека, не киношного охотника за древностями, выпадает шанс прикоснуться к нераскрытым тайнам?

Весь вечер накануне Мария блуждала в облаках, перебирая, что ей удалось узнать за день.

Для себя она уже не сомневалась, что Костя если и не преступник, но как-то замешан в убийстве. Он реально существовал, и это не выдумка Кристины, потому что Наталья уверенно подтверждала, что видела их вместе. Полиция не заинтересовалась молодым человеком убитой девушки. Почему? Родители не знали о его существовании и не могли рассказать? Ее мобильный телефон пропал, да, но сейчас бы быстро подняли ее переписку, а как с этим было двадцать лет назад, Мария не представляла. Наверняка такие возможности существовали. Возможно, это было не так просто, как сейчас, и следователи даже не пытались, потому что быстро нашли подозреваемого и все улики для обвинения. А может, как говорил Воронцов, просто отбросили все, что могло привести к сомнению суда в их версии, и даже не вложили результаты любовных эсэмэс. А они были. Кристина писала о его сообщениях. В любом случае нужно найти Костю: если он убийца – то разоблачить, а если свидетель – то получить подтверждение версии следствия.

Разоблачить убийцу… Звучало страшновато, и, если честно, было совсем непонятно, как. У Марии были только его имя и должность преподавателя химии в университете. Что с этим делать, она пока не представляла. Тем не менее тайна возбуждала ее интерес ко всему. Как красный перец делает блюдо ярче, так и ее жизнь перестала быть пресной. Еще она могла предположить его возраст. Ему должно было быть минимум двадцать пять лет. Чтобы стать преподавателем в высшем учебном заведении, нужно ведь окончить аспирантуру. То есть Костя был старше и ее самой, и мужа-одногодки года на три-четыре. Сейчас, спустя двадцать лет, эта разница была бы совсем незаметна, но в молодости он бы показался Маше взрослым дядей.

Сделав бутерброд и поставив перед собой горячий чай, Шубина достала из сумки копию показаний Тамары Керн. Ей нужно было понять, с какой стороны подойти к свидетелю обвинения. То, что два участника тех событий легко пошли на контакт и открыто рассказали, что знали, не гарантировало ей подобного успеха в дальнейшем. Как говорится в рекламных проспектах биржевых фондов, «результаты инвестирования в прошлом не определяют доходы в будущем». Вот и ей не стоит обольщаться и переоценивать свою харизму, хотя внутри Маша, конечно, надеялась на нее. Ну и на удачу, конечно, тоже. Как и любой нормальный человек, а не принципиальная зануда.

Она начала читать:

Эти строки бланка были напечатаны заранее. Далее почти все, кроме оглавлений пунктов, было заполнено убористым и трудночитаемым почерком следователя.

г. Екатеринбург, 20 марта 2005 года

Допрос начат в 14:45

Допрос окончен в 15:30

Следователь по особо важным делам Следственного управления Следственного комитета РФ по Свердловской области Ниязов Ринат Таирович в помещении СУ УВД Свердловской области в соответствии со статьями 189 и 190 УПК РФ допросил по уголовному делу № 156709 в качестве свидетеля:

Анкета продолжилась, но Мария перестала вчитываться столь подробно. Мельком пробежав паспортные данные, вопросы о семейном положении, наличии детей, судимостях, на которые Тамара ответила отрицательно, ведь ее жизнь только начиналась, Мария закончила заявлением о ясности прав и обязанностей свидетеля и подписью за уголовную ответственность при даче ложных показаний.

Как все серьезно, заволновалась Мария. Что она может поделать против такой бюрократии?

Она взяла следующий лист. Перед ней снова открылся рукописный текст.

Марию снова захватило чувство, будто она читает чей-то дневник. Будто снова ныряет в чужую непридуманную, но реальную и близкую историю. Ее последний до частной карьеры офис был в этом районе. Она много раз бывала в «Парк-Хаусе», даже заглядывала в Основинский парк, чтобы срезать через него дорогу на работу. Это была небольшая, но разросшаяся и неухоженная роща с кусками асфальта, который остался местами от дорожек, проложенных, наверное, еще в пятидесятых. Ей хватило одного раза, когда она внезапно оказалась в одиночестве, словно в лесу, чтобы потом всегда ходить вокруг. Тамара, возможно, не знала об этом, так просто согласившись пойти туда к незнакомому парню.

Мария закрыла глаза, представляя сумерки предпраздничного дня. Яркий свет внутри торгового центра. Очередь в «Золотое яблоко». Мужчины в последнюю минуту скупают подарки. На лентах «Карусели» преобладают алкоголь, торты и копченая колбаса. Все в приподнятом настроении, и даже разговоры громче обычного. А всего в нескольких сотнях метров в темной роще, которую от «храма потребления» отделяет только открытая парковка, чудовище пытается уничтожить жизнь молоденькой девочки, у которой почти ничего в этой самой жизни еще и не случилось. Сухой отчет показаний не может передать того, что она испытала. Удавка вокруг шеи и темная волна паники, которая пробегает по телу от пальцев ног до кончиков волос. Паника мешает сообразить, раздавливает волю, не дает сопротивляться. Пальто и шарф немного мешают давлению, но не настолько, чтобы спасти. Но вдруг другая сила, еще более мощная, – жажда жизни – заставляет вспомнить о ноже. Может быть, это сделала даже не Тамара, а ее древний инстинкт. Потому что, если подумать, шансов на спасение нет. Какая, должно быть, удача – попасть маньяку в шею и при этом не еще больше разъярить его, а заставить замешкаться хотя бы на одно мгновение. Которого оказалось достаточно. Мария отчетливо увидела, как Тамара со взглядом, полным ужаса, с растрепанными волосами без шапки, что осталась лежать на месте схватки, врывается через стеклянную дверь. Через слезы она видит охранника, который уже в летах и, наверное, считает, сколько дней ему осталось до пенсии; но она бежит к нему, как к спасителю. Только в его объятиях Тамара позволяет себе оглянуться назад, все еще опасаясь увидеть преследователя в серой куртке с капюшоном и в черной вязаной шапочке.

Мария дочитала показания и внимательно посмотрела на подпись Тамары Керн. Изящная заглавная «К», раскатистая на всю подпись «р». Так могла подписаться в девятнадцатом веке ее однофамилица, прославленная Пушкиным. Только графолог может высказаться о соответствии подписи тонкой девичьей душе, но Маша представляла, как она сама бы вечно оглядывалась в страхе заметить насильника, как пугалась бы черных шапок, которые к тому же носит каждый второй мужчина.

Мария перевернула страницу. Помощница адвоката откопировала еще один документ. Это был протокол предъявления для опознания по фотографии. Он был датирован тем же числом, что и допрос, и проводил его все тот же сотрудник милиции. Внизу листа располагались три фотографии молодых мужчин, даже имеющих отдаленное сходство: овал лица, славянская внешность, широкая посадка глаз. Мария сразу узнала под номером три Александра Рокотова, ведь его фото было почти во всех статьях о процессе. Остальных, видимо, подбирали под его типаж, но ошибиться в выборе все же было невозможно.

Продравшись второй раз сквозь канцелярщину протокола и грозные напоминания об уголовной ответственности, Мария снова увидела изысканную подпись Тамары под заявлением. Она опознала в человеке на фотографии номер три того, кто напал на нее в Основинском парке седьмого марта.

Одно дело – услышать, что Тамара выступила свидетелем обвинения. Совсем другое – видеть этот протокол с жесткими конкретными формулировками, полными имен с отчествами и паспортными данными. Все слишком серьезно. Сложно было допустить, что Тамара врала или была не уверена. Не могла же она не понимать, что приписала третьему номеру не только попытку нападения на себя, но и серию пугающих исчезновений таких же девчонок, как она. Или все же могла? Пора было узнать у нее.

Пальцы Марии дрожали, когда она набирала на экране цифры номера. Столько лет прошло, Тамара могла поменять его уже много раз. С другой стороны, у самой Марии номер уже точно двадцать лет, и поменять его ну просто невозможно: столько всего к нему привязано, поэтому шанс есть. А что, если по этому номеру нет никакой Тамары? Тогда она и будет решать, что делать.

Мария больше переживала, что сказать. Как заинтересовать свидетельницу снова вспомнить об этой страшной минуте? Ведь никак не заставить Тамару говорить. Если она откажется, то эта возможность бесповоротно закроется, как дверь вагона метрополитена. Но, совсем немного поразмыслив, Мария решила говорить правду. Начнет с дневника Кристины Садоян и ее смерти. Расскажет, что есть совсем небольшой, но шанс, что убийца Кристины, Алисы и еще пяти девушек все еще на свободе. После скажет, как нужен простой разговор с Тамарой, участницей тех событий, чтобы помочь разобраться и обрести уверенность, что наказание все-таки настигло злодея.

Она нажала на вызов. Телефон помолчал, ожидая соединения, и Мария услышала тихие гудки исходящего звонка. Это ведь уже неплохой знак, решила она, – значит, номер подключен. Она ждала долго. После восьмого гудка решила сбросить вызов и написать сообщение, но прямо во время девятого гудка звук сигнала прервался, и мужской голос нетерпеливо, словно его оторвали от самого любимого занятия, ответил:

– Але.

Это точно была не Тамара. Весь продуманный сценарий разговора тут же был скомкан и выброшен. Ну а что ты хотела? Столько лет прошло…

Мария разочарованно и скорее для галочки сказала:

– Доброе утро. А Тамару я могу услышать?

В трубке послышалось пыхтение, похожее на пыхтение мопса. Через секунду мужчина совсем неприветливо ответил:

– Нет, она сидит в тюрьме.

– Бог ты мой! – вылетело у Марии.

Она не представляла, что вообще можно сказать в таком случае. Пока она думала, что же ей следует узнать, собеседник сбросил вызов. Видимо, его совсем не интересовало, что хотела женщина с взволнованным голосом.

Маша положила телефон на стол и уставилась на листы с копиями свидетельских показаний, будто она там что-то пропустила. Только через пару минут, отойдя от шока, она начала понимать, что вряд ли Тамарино заключение связано с этими давними событиями. Треть человеческой жизни прошла, мало ли чего произошло.

Ну вот и уткнулось ее «расследование» в тюремный забор. Что ей с этим делать, Маша не представляла. Весь ее утренний план разлетелся, как ворох опавших листьев от внезапного порыва ветра. Может, это знак остановиться? Кто ты, куда ты полезла? Она не знала, что и думать. Какая уверенность и смелость были у нее до звонка – все пропало.

Маша потянулась к рабочим бумагам. Вот где все понятно и просто. Она ведь никого не обязана спасать, никто ведь не знает о ее попытке и не осудит. Вернуться к прежней жизни проще простого.

Но уже что-то свербело внутри. Зарождающаяся новая Мария, которая сама решает, что ей делать. Тоже мне, ткнулась в одну преграду – и уже ручки опустила. Так она и вела себя последние двадцать лет. Оправдания находила, Дашкой защищала свою слабость. Вот назло себе же и не брошу!

Она решительно отодвинула стопку с бумагами клиентов. Все успеет, если будет такой же, как вчера.

Мария открыла ноутбук. интернет ее еще раз разочаровал. Никаких баз осужденных не существовало, а о платных ресурсах везде писали, что это мошенники. Единственный совет, что содержался во всех публикациях, – спросите у родственников. Правда, у Маши имелась еще опция «Звонок другу». Может быть, ее новый знакомый Воронцов, который давно в системе, сможет помочь?

– Нет, Маша, бросьте эту идею, – сразу ответил на ее вопрос Илья Григорьевич. – Эта информация является личной и конфиденциальной и по закону разглашению не подлежит. Даже сотрудники полиции должны официальный запрос писать и обосновывать, зачем им эти сведения. Единственное, если Тамара проживала все так же в Екатеринбурге, скажу, что выбор невелик. Обычно заключенных отправляют в колонии в той же области. У нас их две: ИК-6 в Нижнем Тагиле и шестнадцатая в Краснотурьинске. Но вы ей никто. Даже если найдете, то встречи не добьетесь. Так что еще раз повторю: даже не пытайтесь приближаться к этому аду. Обожжетесь.

– Спасибо, – тихо сказала, почти прошептала, Мария.

Но про себя подумала, что некоторые люди делают такие вещи, просто не зная, что это невозможно.

Совет интернета спросить у родственников, похоже, был самым адекватным. Просто она не знала ни одного. Может, тот нетерпеливый мужчина ей поможет? Кто он? Муж, брат? Может, даже сын. Оказался же у него телефон Тамары.

Она взяла телефон и решительно набрала номер Тамары Керн. В этих вопросах лучше меньше готовиться – только перекрутишь себя, все равно разговор никогда не пойдет, как планировался.

– Але, – снова тот же голос, но уже не запыхавшийся.

– Добрый день еще раз. Я звонила вам по поводу Тамары.

– Я же ответил, что ее нет, – грубовато ответил мужчина, словно она была спамщицей из банка. С другой стороны, кто еще может звонить на телефон заключенной?

– Скажите просто, в какой колонии она находится?

– Зачем вам?

Мысль работала как взлетающая ракета – натужно, но яростно. Обмануть или сказать правду? Что сработает? И есть ли у нее время, чтобы рассказать всю историю, от находки дневника до звонка этому абсолютно незаинтересованному собеседнику.

Она решилась врать, но основываясь только на правде:

– Я журналист. Пишу историю про маньяка из Невьянска. Того самого, что двадцать лет назад напал на Тамару и от которого ей удалось отбиться. Следствие после ее спасения очень быстро смогло его арестовать. Я считаю, ее роль в этом деле оказалась ключевой. И я хотела бы взять у нее интервью.

– А ей-то это зачем?

– Ну как? Пресса, известность.

– Смеетесь, что ли?

– Ну и деньги! За интервью хорошо платят, – спохватилась Мария, сама не зная, так ли это.

– Сколько?

Несмотря на вопросительную интонацию, голос в трубке казался таким же незаинтересованным, как и вначале.

Мария даже представить не могла, какую сумму назвать. Назовешь мало – неприятный тип просто повесит трубку; много – как потом отдавать?

– Двадцать тысяч, – решилась она, вспоминая, сколько у нее осталось на счете.

– Тридцать, и десятку сразу. Но я вообще не уверен, что к ней кого-то пустят, кроме родственников.

– Хорошо, – выдохнула Маша, мысленно ругая себя последней дурой, которую разводит какой-то уголовник.

– Кидайте десять тысяч на карту.

Он продиктовал номер. Мария спешно записала на ближайшем счете на стройматериалы.

– Сейчас отправлю, – сказала она и нажала сброс. – Черт, черт… Что я, блин, делаю, – твердила она, открывая приложение Сбера на телефоне.

Но Мария решительно набрала номер и отправила деньги Руслану Айдаровичу П. Снова позвонила, ожидая, что уж теперь-то никто трубку и не возьмет. С каждым гудком уверенность в этом наполняла ее, как пар скороварку. Когда мужчина на другом конце провода ответил, она даже сначала не осознала этого.

– Да, деньги упали. Она в Нижнем Тагиле, в Шестерке, для первоходок.

Вот ничего себе, у нее получилось купить информацию! Прямо как в фильме об агенте разведки. Маша, ты ли это? Как до этого тревожность, теперь ее начало распирать новое чувство, похожее на тщеславие. Но она вовремя спохватилась.

– Стойте, стойте! А у Тамары Вячеславовны фамилия не поменялась?

– Не, она как была Керном, так и осталась. Все?

– Наверное, мне еще нужны ее последние паспортные данные, а то у меня только двадцатилетней давности.

– Я же тебе не паспортный стол.

– А кто вы ей? Не хотите в интервью поучаствовать?

Мужик засмеялся. Может, нежданно привалившая десятка сделала его день проще и счастливее.

– Никто. Сожитель, как они говорят. Даже свидание не дают. Так что и вы особо не обольщайтесь на встречу. Хотя кто вас, газетчиков, знает?

– Мы интернет-издание. Так что, дадите данные?

– Пять тысяч.

Но Мария уже позабыла страхи и готова была защищать себя.

– Не наглейте. Подумайте о своей… подруге.

– Ладно, сейчас поищу. В ее бумагах, помню, копии были. Скину тебе в «Вотсап».

– А сможете в «Телеграм»? – Мария оседлала собеседника, как дикого жеребца.

– В «телегу» так в «телегу». Прощай.

На волне успешной сделки Маша открыла интернет и начала изучать, как попасть на свидание к заключенному. Как ни странно, но оказалось, что Федеральная служба исполнения наказаний имеет собственный неплохой портал, где можно даже подать прошение в электронном виде. Как на обычных «Госуслугах». Словно зона – это неотъемлемая часть нашей жизни, а не проклятый конец мира. Точно когда-нибудь может понадобиться каждому. Сознавать это было как-то печально.

Мария открыла форму и начала заполнять прошение начальнику исправительного учреждения. Кто бы сказал пару дней назад, чем она займется, – только покрутила бы пальцем у виска. Фотка паспортных данных Керн прилетела на ее телефон как раз вовремя, чтобы все заполнить. Номера дела у нее не было, но это, к счастью, оказалось необязательное поле. Самое сложное оказалось указать причину посещения. Мария долго вымучивала короткий текст, который мог бы позволить рассчитывать, что ее заявку не отклонят за одну секунду с недоуменным лицом.

Она несколько раз перечитала текст, каждый раз ощущая, что шансов на согласие становится все меньше, но ничего лучше придумать не удалось. То, что она написала, было абсолютной правдой, любое приукрашивание делало текст только хуже. Иногда честность – единственное оружие, которое у нас остается, и на удивление нам, привыкшим вечно лгать, оно оказывается самым эффективным.

– Делай что должно, и будь что будет, – прошептала Маша и нажала иконку «Отправить».

Тут она почувствовала, как выдохлась от этих каторжных историй. Даже просто от чтения сайтов о заключенных и листания страничек на портале ФСИН веяло такой болью и безнадегой, что хотелось броситься в ванную и скоблить себя мочалкой, чтобы они не впитались в кожу. Все ли она сделала, что могла? Маша решила подумать об этом позже. Сейчас ее ждали насущные дела.

Снова с головой окунувшись в ремонт, Мария только в конце дня смогла проверить почту. Ответа не было. Ни положительного, ни отрицательного. Что ж, можно сказать, что новость была наполовину позитивная. В последнее время Маше все проще было вставать на сторону оптимистов в споре о стакане.

Она весело хлопотала на кухне и побаловала мужа средиземноморским салатом с авокадо и обжаренными креветками и фрикасе из индейки. Никита смотрел на нее недоуменно, ведь подобные блюда не бывали просто так, без повода.

Начало темнеть. Маша пошла к выключателю у входной двери. Она мимоходом посмотрела в окно рядом, выходящее на улицу. Фонарь у края дороги еще не включился, и улица была погружена в сумерки. Все как обычно, кроме одного.

Мария замерла, чтобы убедиться, что это не плод ее фантазий, которую сегодня накачали тюремными образами.

Нет, точно. Под фонарным столбом стоял человек и смотрел в ее сторону. Она отпрянула от окна. Черт! Ей стало страшно. Пустынная улица и темный силуэт. Она передумала включать свет и постаралась украдкой выглянуть, чтобы рассмотреть его получше. Темное пальто по колено, темная шапка. Лица было не разглядеть, но это точно был мужчина. Маша снова спряталась, соображая, что ей делать. Стоит ли бояться? Может, просто выйти и спросить? Может, он всего лишь вышел прогуляться и выкурить сигарету, да случайно встал напротив ее дома. Улица – она ведь общая.

– Никита, – позвала она мужа, после ужина запершегося в туалете.

– Ну что тебе? – отозвался он нехотя.

– Можешь подойти?

– Это срочно?

– Да! – Маша повысила голос. – Это срочно.

– Ну сейчас.

Прозвучал звук смывного бачка, шум воды из крана, и ее муж с кислым лицом появился в гостиной.

– Гляди, там кто-то смотрит на наш дом. Не знаю, что делать.

– Да кто смотрит? Тебе все кажется.

– Ну подойди!..

Маша выглянула в окно, чтобы проверить, что мужчина все еще на месте. Вдруг все уличные фонари мигнули и стали набирать яркость, разогреваясь. Человек, словно испуганная тень, метнулся прочь, и Маше удалось увидеть только его удаляющуюся спину. Через секунду он уже скрылся из вида.

– Ну, подошел… – произнес сзади Никита. – Самая пустая улица, которую я когда-либо видел.

Что бы придумала мисс Марпл?

Утром ответа от ФСИН так и не было, но Марии было невмоготу просто ждать. Она перебирала в памяти детективные романы и фильмы в надежде продолжить свое расследование. Марпл казалась ей самым похожим на нее саму персонажем. Во-первых, известные детективы почти всегда мужчины, во‐вторых, они либо профессиональные сыщики, либо обладают невероятными личными качествами. Даже одна из немногих женщин, о которых Маша читала, – Зои Бентли – вполне могла похвастаться и тем, и другим.

Марпл же была просто въедливой старушкой. Она, как и Маша, не отличалась специальным образованием или фантастическим везением. Как ей удавалось раскрывать запутанные тайны? Ну, она внимательно смотрела вокруг, много ходила, прижимая к груди свою бабушкинскую сумочку, и общалась со всеми, кто мог бы что-то рассказать. А если этот кто-то в тюрьме? Ну, наверное, она бы нашла еще кого-то. Может быть, поподробнее расспросить Наталью?

Мария открыла компьютер и напечатала: «Идеи для поиска». Затем открыла дневник и начала вводить имена людей, которые в нем упоминались: друзей по институту, преподавателей в Театральном, родителей Кристины, подружки (Ната), мамы Алисы. Как их сейчас найти? Даже фамилий нет. Может, стоит обратиться к Косте? Ведь прямо написано, что он работал преподавателем в Уральском госуниверситете. Сейчас, правда, это уже Федеральный уральский университет после объединения с Техническим, но Костя ведь может по сей день там работать. Ему должно быть лет сорок пять. Может быть, уже профессор.

Недолго думая, Мария открыла сайт университета. В разделе «Преподавательский состав» были размещены анкеты сотрудников с фотографиями, специализацией и трудовым стажем. Сотни имен.

Ничего себе, как много, подумала Мария. Она будет день листать, не меньше. Но тут же заметила поисковую строку с подсказкой: «Введите фамилию». Может, и имя получится ввести? Мария набрала: «Константин».

Поиск сработал, отобрав порядка двадцати анкет. Среди них были и преподаватели с отчеством Константинович или Константиновна, и даже один по фамилии Константинов. В итоге она отобрала всего шесть человек с нужным именем. Изучить их тоже заняло всего несколько минут. Филолога и историка Мария отбросила сразу. Кандидат физико-математических наук был, по ее дизайнерскому мнению, где-то рядом с химией, но он был значительно старше искомых сорока пяти лет, как и еще один профессор, доктор технических наук. Пятый вариант, преподаватель теплотехники, напротив, был сильно моложе – в две тысячи пятом он еще в начальную школу ходил с рюкзаком.

Вся надежда оставалась на последнего кандидата – старшего преподавателя, кандидата химических наук, специализирующегося на технологии наноструктур. Мария подсчитала его возраст от указанной даты рождения. Сорок пять лет. Ее сердце забилось. Но ненадолго. В трудовой деятельности было указано, что он пришел в университет только в две тысячи одиннадцатом, а до этого преподавал совсем далеко от Екатеринбурга, в Нижегородском государственном университете.

Вот и весь выбор. Маша огорчилась. Если быть честной, она не очень и рассчитывала на такую удачу. Очень немногие сотрудники верны своим работодателям такой долгий срок. Гораздо важнее было узнать, кто не сейчас работает, а был здесь двадцать лет назад. Но об этом знает, наверное, только отдел кадров. И она даже знала, как туда попасть.

Но этот путь был ей ой как не по душе.

Она еще полистала страницы университетского сайта в надежде найти какой-нибудь архив, но только утвердилась во мнении, что больше оттуда ничего не добыть. Похоже, выбора не было.

Маша взяла телефон, зашла в контакты и нажала на иконку «Позвонить». На экране высветилось только одно слово – «Мать». Если порыться в памяти ее звонков, то последний раз они говорили по телефону, наверное, пару лет назад, и то из-за Дашки. У них даже не было традиции поздравлять друг друга с Новым годом и даже с днем рождения. Если честно, Маша давно не считала ее своей семьей.

Та ответила быстро, будто ждала звонка.

– Алло.

– Привет, – промямлила Мария. И в ответ на приветствие матери сказала фразу, которую много лет назад зареклась ей говорить: – Мне нужна твоя помощь.

В трубке послышался шумный выдох.

– В чем?

Мария ожидала услышать командный голос, казавшийся ей раньше таким грозным, или поддевку типа «я же говорила», с которой мать часто подначивала отца, когда он еще жил с ними, но уловила только сочувствие.

– Долго объяснять. Я заеду?

Небольшая пауза.

– Конечно, я дома.

По пути Мария нервно сжимала руль и вспоминала сотни своих мысленных разговоров с матерью. Десятки вопросов, на которые она хотела бы получить ответы. И самые главный: «Ну что, получила? Каково тебе жить без дочери? Ты ведь именно этого добивалась?» Всякий раз ее воображаемое общение скатывалось к тому, достаточную ли цену мать заплатила за свои поступки. Сейчас же она впервые, думая о ней, не кипела от обиды. Может быть, девчонки Кристина и Алиса показали, что такое настоящая трагедия. А ее бытовые проблемы, из которых она сотворила вселенскую боль, на самом-то деле пустяки.

«Как ты постарела…» – первое, что подумала Маша, когда мама открыла дверь. Та, похоже, подумала что-то подобное – настолько ее взгляд показывал, как она пытается узнать черты дочери.

– Привет, – прервала Маша немного затянувшееся молчание.

– Да, здравствуй. Заходи.

Маша вошла в квартиру, где провела все детство и юность, и прошлое накрыло и закрутило ее, точно высокая морская волна. Здесь все изменилось за почти двадцать лет, даже мебель другая. Но на самом деле ничего не поменялось. Она помнила все эти стены, повороты коридора, места выключателей, как будто только вчера жила здесь. Сколько лет они не виделись? Сейчас даже и не вспомнишь. Вот ведь: можно жить в одном городе, а быть дальше, чем на разных материках.

– Проходи на кухню. Чай будешь?

Маша стащила кроссовки и пошла за матерью. «Как у нее получается так просто говорить, будто я заходила сюда на прошлой неделе?»

– Да, давай, – ответила она, стараясь казаться такой же спокойной.

Маша села за стол и в ожидании, когда перед ней поставят чашку, вгляделась в черты маминого лица. Жесткая, всегда уверенная линия губ стала дряблой, истерзанной морщинами. Уголки глаз, в которых Маша не видела ни одной слезинки, опустились и стали будто добрее, милосерднее. А как Маша хотела все делать наперекор этому стальному взгляду серых глаз! Это из-за них ведь, как только почувствовала глоток свободы, поступив в Архитектурный, она бросилась во все тяжкие. Да, в общем, поэтому и выбрала эту профессию, чтобы быть подальше от нее, от теплого местечка, которое она готовила дочке в университете. Там такого факультета не было. Ей только не хватало попасть под ее тотальный надзор.

А организовать его она могла. Пусть Анна Леонидовна тогда была заместителем декана факультета истории, но за счет своего характера и активной комсомольской молодости могла и ректора дернуть за ниточки, если бы потребовалось. Мария рассчитывала, что эти связи не рвутся окончательно, даже после ухода на заслуженный отдых.

– Ну, рассказывай, – как-то просто, без скрытых намеков, сказала мать, когда села напротив дочери.

– Да, давай сразу к делу, без вступлений… – Машины щеки запылали ярким багрянцем, раскрывая ее волнение. Но мама никак не показала, что видит это. – Мне нужно найти одного человека. Он преподавал в твоем университете двадцать лет назад. На химическом.

– Не поняла.

– Я знаю имя. Ну и возраст примерно. Мне нужна фамилия и адрес, паспортные данные. Все что угодно, чтобы его найти.

– Ты же знаешь, что все это законом о персонализации данных защищено?

– Да брось, это очень важно. Ты не представляешь, насколько.

Анна Леонидовна поморщилась.

– Да, вижу, как важно. Даже дочь, которую я не видела вживую восемь лет, ко мне заехала.

Маша начала узнавать прежнюю мать, за которой всегда последнее слово, но сдержалась, чтобы не ответить так же, как в своих вымышленных беседах, которые всегда заканчивались обвинительным приговором.

– Ты права. Но от этого может зависеть жизнь человека. Я знаю, ты можешь помочь.

Мама, видимо, ожидала от нее какой-то резкости, но в ответ на примирительный тон сама вдруг потеплела.

– Зою Степановну из кадрового отдела предупрежу, что ты приедешь. В то время еще и компьютерного учета-то не было у нас. Помню, карточки были, как в паспортном столе. Но, думаю, она сможет поднять те документы, вряд ли что-то выбросили.

– Спасибо, мам.

– Что это хоть за человек, из-за которого я свою дочь смогла увидеть?

– Давай я потом все расскажу, – попыталась отмахнуться Маша.

Но вдруг она осознала, что ненависть к матери тает в ней, как айсберг в теплом море. Она привыкла почти во всех своих неудачах, недовольстве жизнью и зачастую просто в плохом настроении винить ее. Если бы та не пинала отца по любому поводу, то у них была бы полноценная семья. Если бы не пыталась контролировать свою дочь, как КГБ, то она бы не выросла такой затюканной и не сорвалась потом, хлебнув глоток свободы. И самое главное: если бы просто поддержала ее, когда она совершила ошибку, которая и ошибкой-то не оказалась, если смотреть на умницу-дочку, то Маша жила бы другую жизнь.

Но сейчас она этого совсем не чувствовала. Как будто чуть ли не в первый раз взяла жизнь в свои руки, и стало не нужно держать на кого-то обиду или искать оправдание за то, что не получилось. Перед ней был просто ее родной человек, который стирал за ней пеленки, учил читать, не отходил от ее кроватки, когда в первом классе она подхватила пневмонию и лежала с температурой сорок градусов, не в силах даже пошевелиться. Маша же просто все эти годы наказывала мать за совершенный поступок, совсем ничем не отличаясь от нее.

Она встала из-за стола, подошла к маме, которая сидела напротив, даже не пригубив чай, и обняла ее сзади.

– Обязательно все расскажу. Но сейчас мне нужно ехать.

Анна Леонидовна сжала руку дочери.

– Хорошо, я буду ждать.

Когда Мария выходила из квартиры, она заметила, как блестят от слез глаза ее матери. Она видела это впервые в жизни.

Архивные поиски ничего не дали, хоть Зоя Степановна встретила Марию как родную и вместе с ней отыскала папки с кадровыми документами, которые хранились в завидном порядке. Химию в университете тогда преподавал кто угодно, но не Костя. Молодых кадров в то время вообще было исчезающе мало. На зарплату преподавателя прожить было трудно, вот выпускники химического факультета вместо аспирантуры и шли химией торговать, а не преподавать, как, впрочем, и на других технических специальностях. Вслед за всей страной поток студентов направился в сторону финансов и маркетинга, а технические специальности даже сокращали – не до новых кадров было.

Мария попрощалась, оставив коробку «Коркунова» улыбчивой и, как оказалось, давней маминой подружке, и поехала домой. Иван ей обзвонился, пока она перебирала бумажки в темном кабинете отдела кадров. Хоть попытка оказалась и неудачной, но она ехала с ощущением, что поднялась на одну ступеньку в лестнице своего расследования. Можно было ставить галку напротив «самого молодого доцента». Рассказы Кости оказались враньем. Может, его даже и не Константином звали. Но это уже теперь не важно. Этот человек обманывал Кристину изначально, при первом знакомстве! Значит, ему было что скрывать. Подозрительный тип.

Проезжая по улице Малышева, она вдруг краем глаза заметила вывеску со знакомым названием: «Максима-отель».

Точно, сюда Костя приводил Кристину! Здесь он пытался ее изнасиловать. Но это было так давно. Стоит ли пытаться?

Мария остановилась на светофоре и подняла телефон. Пять пропущенных вызовов. Ее очень ждут дела.

Но что бы сделала мисс Марпл? Мария улыбнулась своей мысли. Глупо сравнивать себя с книжным персонажем и просить у него совета.

Загорелся зеленый сигнал. Мария резко развернулась на перекрестке и припарковалась в неожиданно свободном для середины рабочего дня местечке недалеко от гостиницы. Мисс Марпл бы не упустила такой шанс.

Мария быстрыми шагами вошла в тяжелую, выполненную под старину дверь отеля. Двадцать лет назад, возможно, в моде были такие вычурные решения дизайна, сейчас же в тренде простота и лаконичность, и стиль отеля был явно старомодным. «Впрочем, кому-то нравится», – вспомнила она постоянные просьбы своих клиентов превратить их квартиры в дворцы.

Она прошла по красно-зеленому ковровому покрытию до ресепшена, придумывая, с чего начать разговор. В холле висела тяжелая, под золото, люстра, сама стойка была украшена вычурной лепкой, тоже покрытой золотистой краской. Костя не поскупился на соблазнение, ведь даже сейчас, судя по табличке с ценами на номера, отель был недешевый.

– Добрый день. Чем могу вам помочь?

Девушка за стойкой подняла строгий взгляд от монитора.

– Добрый день, – начала Мария. – У меня к вам странная просьба.

– Извините, мы ничего не покупаем.

Мария искренне удивилась:

– Нет, боже упаси. Я ничего не продаю. Я была в вашем отеле двадцать лет назад, восьмого марта две тысячи пятого года, с молодым человеком. Какой у нас с ним был роман! Ну вы понимаете… – подмигнула она сотруднице отеля, но выражение ее лица не изменилось. – Потом мы с ним поссорились, расстались и в итоге потерялись из вида. А я так хочу его найти.

– В «Одноклассниках» пробовали? – безэмоционально отреагировала девушка.

– Да блин, конечно. Но он еще тогда не любил все эти новшества. Я вижу, что вас не очень занимает моя история, но поверьте, когда вам перевалит за сорок, вы будете вспоминать все свои молодые влюбленности как самое лучшее, что произошло в вашей жизни. Сотрется все: слезы, боль, которую вам причинили… Мелкими покажутся его интрижки или глупые привычки, останется только чувство, которое, оказывается, не так-то просто испытать заново. Боже, какой глупой и мелочной я тогда была!..

Лицо администратора немного смягчилось, и Мария с удвоенным напором продолжила:

– Одна надежда на вас. Понимаете? Он снимал тогда нам номер, вы же без паспорта никого не заселите. А с паспортными данными, пусть даже старыми, мне смогут предоставить его текущую прописку.

Мария даже не представляла, какая служба в принципе может заниматься таким видом услуг, но надеялась, что девушке это не важно.

– Я тот день хорошо запомнила, накануне праздника. Мы протащили бутылку шампанского в номер. Резвились как дети. Впрочем, детьми и были на самом деле. Ну так что, посмотрите?

Администратор разглядывала свой маникюр.

– Женщина, вы все так здорово рассказываете, но я вам помочь ничем не могу.

– Да ладно, разве вы не влюблялись, разве не ссорились насмерть?

– От моих чувств здесь ничего не зависит. Данные на гостя мы обязаны хранить один год. Я даже попробовать не могу посмотреть, сохранилось ли что-нибудь с этих древних времен. Я не знаю, куда двадцать лет назад заносились данные. Уже два года, как у нас новая компьютерная программа гостиничного учета, и в ней точно не может быть информации, которую вы спрашиваете.

Мария выслушала отповедь молоденькой пигалицы, враз ощутив себя ходячим пережитком древних времен. Плюс молодости – быть уверенной в своем будущем, а в зрелом возрасте даже в своем прошлом приходится постоянно сомневаться.

– Спасибо, девушка, – как можно доброжелательнее произнесла она. – Вы мне очень помогли.

Мария развернулась и направилась к выходу. Что ж, и эта ниточка оборвалась. Тем не менее она ни капли не сожалела о том, что зашла. Ее страх испарился, как зубная боль после таблетки «Найз». Она ни капли не волновалась, на ходу придумывая историю поиска возлюбленного. Маша все больше узнавала в себе ту девчонку, что могла вдруг начать танцевать посреди улицы просто потому, что у нее отличное настроение, не обращая внимания на удивленные и даже злые от непонимания взгляды прохожих. На ее лице светилась улыбка. Маша так и поехала домой, лыбясь как дура.

Человек вечером пришел снова. Мария выбросила его из головы почти сразу, как он исчез. Действительно, ну никто же не запрещает стоять на улице. И мало ли у него какие дела. Может, с женой поссорился и домой неохота идти.

Но сейчас он появился, когда уже зажглись фонари и окна в доме Шубиных, и мог видеть, что происходит у них в освещенной кухне-гостиной. Сам же в этот раз выбрал позицию вдалеке от фонарного столба, в тени соседского забора, так что уличный свет практически не освещал его. Но Мария почти не сомневалась, что это тот же мужчина. То же темное удлиненное пальто совсем не для апреля, вязаная шапка. Он точно собирался долго пробыть на холоде.

Первым порывом она захотела выскочить на улицу и спросить, что ему от них нужно. Но уже в следующее мгновение словно остолбенела. Кого она сейчас пытается изо всех сил найти, катаясь по адвокатам, отправляя прошения в тюрьму, обманывая непробиваемых девушек на ресепшене гостиниц? Предполагаемого маньяка, который убил тринадцать молодых девчонок. Если верить версии, что следствие ошиблось или было введено в заблуждение, то этот человек сейчас на свободе. И он вполне может находиться напротив ее дома.

Хочет ли она встретиться с убийцей лицом к лицу? Да и вообще, какой у нее план, если она вдруг отыщет его? Заглянет в гости и спросит: а не вы ли тот невьянский маньяк, который двадцать лет назад не попал за решетку?

Тут даже и Никиту звать страшно. Ну всадит убийца нож не только в ее живот, а и в его тоже. Вряд ли ее муж в своем драмкружке проходит приемы самбо. Она ведь ни разу не видела его в каком-нибудь серьезном конфликте, максимум в борьбе за место в очереди в «Ашане». Он даже за рулем не матерится на тех, кто его подрезал. Ей нужно было подумать.

Мария почти никогда не задергивала шторы в гостиной, потому что некого было в их деревне стесняться. Дай бог за вечер пройдет пара человек мимо. Что от них скрывать? Какой сериал выбрали к просмотру? Но теперь, под невидимым взглядом незнакомца, она задернула шторы и села в кресло. Нужно было подумать. А сердечко-то забилось. Испуг качал кровь, как движок спорткара. В уединенности пригородного дома были и свои минусы. Если незнакомец сейчас разобьет окно и вломится к ним в дом, на помощь никто не придет. Да даже никто и не услышит.

Можно ли в таком случае звонить в полицию? Да они засмеются в трубку! На улице стоит и смотрит? Не ломится в вашу дверь? Даже пиво не распивает? У нас свободная страна, глядеть не запрещено.

В комнату зашел Никита.

– Ты чего такая бледная? Сжалась вся. Что случилось?

Мария промолчала. Втягивать мужа ей не хотелось. Вдруг он пойдет разбираться.

– Так, что-то давление подскочило. Голова кружится.

Врать у нее теперь получалось отлично.

– Ты раньше вроде не жаловалась. Погоди, сейчас посмотрю в интернете, какие таблетки купить… – Никита выглядел обеспокоенно.

– Не надо, все пройдет сейчас. Дай мне воды и пару минут.

Мысли проносились в ее голове, как растревоженные наступающей бурей ласточки, и она не могла ни за одну ухватиться. Что ей делать сейчас? Чего он ждет? Думает ворваться, когда они уснут? Что потом? Связан ли этот человек с ее поисками или что-то другое высматривает? Если она бросит свое расследование, отстанет ли он? Выйти и попытаться поговорить или дождаться, когда он придет завтра, и позвать друзей для смелости? Их еще впутать?

За обещанные мужу две минуты такие вопросы не решишь, но перебор вариантов все равно действовал успокаивающе. Она решила пока не предпринимать ничего. Она в доме. Если этот человек вломится, она будет звонить в полицию и защищаться, чем придется. Но судя по тому, что он и вчера был, и бог весть сколько раз мог быть до этого, одну ночь они продержатся, а к завтрашнему вечеру она постарается приготовиться.

Мария встала, показала мужу поднятый большой палец и поднялась на второй этаж, с которого обзор улицы был лучше. Не включая переносной свет, которым пользовался Иван при ремонте, она подобралась к окну и выглянула одним глазом. Тяжело увидеть в темном проеме наблюдателя, но мужчина отпрянул, точно смотрел прямо на это окно второго этажа. Тут же развернулся и зашагал в сторону большой улицы и остановки транспорта.

Вот Мария и пожалела, что они сэкономили на видеонаблюдении. Жизнь перестала быть слишком медленной вялой рекой, в которой ничего не происходит. По камерам она могла бы как минимум проследить, когда этот некто начал приходить сюда. Уснуть сегодня, видимо, будет непросто.

– Слушай, Никита, а у нас водка осталась с того раза, как приходили Аксеновы?

Муж посмотрел на нее удивленно.

– Вроде да, но ты ведь ее не пьешь.

– Прочитала, что от давления можно принять пятьдесят грамм.

Две стопки успокоили ее и подняли настроение. Следит, но в дом не вламывается. За углом не поймал. Следовательно, он тоже боится. А значит, она на верном пути и не свернет. С этими мыслями Маша и уснула.

Проснулась она с тяжелой головой и всего лишь одной свербящей мыслью. Нужно найти родителей Кристины. Уж кто-кто, а они знают об этом деле не понаслышке. Может быть, они вспомнят что-то, и это поможет отыскать неуловимого друга? Да и дневник принадлежал их дочери. Мария обязана передать им свою находку. Вот только как подступиться к их поиску?

Она осторожно выглянула в окно гостиной, прежде чем раздвинуть шторы. Улица была пуста. Мария помнила вчерашний страх, но он показался ей уже не таким резким. Свежая ярко-зеленая трава покрыла обочины, которые еще в начале недели были в прошлогоднем желтовато-сером облачении. Освещенная ярким весенним светом улица снова казалась спокойной и безопасной. Конечно, подумать, как разобраться с субъектом, торчащим по вечерам у забора, было ее задачей на день, но Мария все меньше считала, что его появление связано с поисками таинственного Кости. Сама себя накрутила просто.

Завтракая с мужем, она почти не обращала внимания на его болтовню, пытаясь понять, куда нужно двинуться, чтобы разыскать семью Садоян. Но только когда выпроводила его за дверь, благодушно стукнула себя по лбу, так как поняла, что знакома ведь с человеком, который хорошо знал семью Кристины.

Она быстро оделась и побежала в магазин у дороги в надежде застать там Наталью. Впрочем, та сама рассказывала, что особой замены у нее нет и свой маленький бизнес она тащит в одиночку.

В магазине никого не было, несмотря на запах свежей выпечки. «Ничего, – подбодрила про себя Наталью Мария, – скоро уже потянутся на свежий воздух соснового бора активные горожане и принесут деньжат, чтобы пережить еще один год». Вот только вывеску надо бы сделать другую, поярче и посовременнее. Написать о кофе и булочках, да еще и о глинтвейне. После лесной прогулки всегда хочется хлебнуть чего-нибудь теплого и ароматного.

Наталья вышла из подсобного помещения на звон колокольчика над дверью и ободряюще улыбнулась Марии.

– Доброе утро. Как вам «улитка» с сыром?

Раз Наталья помнила, что́ приобрела ее клиентка пару дней назад, будущее у ее заведения все-таки есть.

– А очень вкусно, кстати, – поймала волну Маша. – Кофейный аппарат еще не привезли?

– Жду, в пятницу обещали доставить.

– Ну тогда меня каждое утро ждите в гости.

– Буду только рада. Что вам сегодня хочется?

– Ой, по сдобе пока перерыв, – вполне серьезно ответила Мария. – У меня к вам есть разговор. По поводу Кристины. Вы не знаете, как найти ее родителей?

– Очень неожиданный вопрос. А зачем они вам?

– Знаете, я во время ремонта на мансарде нашла дневник их дочери. Мне кажется, он должен вернуться к родителям, особенно после всего того, что случилось.

Наталья заинтересованно посмотрела ей прямо в глаза.

– Кристина вела дневник? Никогда мне не говорила. И что, там что-то важное?

Мария подумала, что пока не хочет еще кого-то впутывать в эту историю. Некоторые странички могут даже ранить Наталью: Кристина явно не хотела, чтобы ее подруга прочитала всю правду о последних месяцах их отношений. Иногда честность может разрушить дружбу. Особенно если после не будет шанса помириться и все объяснить.

– Нет, – соврала она. – Но для мамы, потерявшей дочку, это может быть важно…

– Или слишком больно, – прервала ее мысль Наталья. – Они ведь так и не смогли пережить ее смерть. Первое время, когда шло следствие, а потом суд, как-то держались. Но после, когда убийцу посадили и они остались совсем одни, горе их затопило, особенно Кристининого папу. Арсен Ашотович винил себя, что не защитил единственного ребенка, совсем бизнес забросил. Как я ни проходила, сидел возле своего дома на скамейке то с вином, то с бутылкой чачи… – Она задумалась, точно вспоминая. – У меня в тот год мама умерла, в конце ноября. Я на похоронах увидела Татьяну Ивановну впервые за долгое время. Она похудела и осунулась, точно есть перестала. Ее лицо всегда таким гладким и ухоженным было, а тут щеки впали, как у узников Бухенвальда, морщины везде. Мы обнялись тогда, как близкие, точно беда нас породнила. Да, я стала с тех пор часто у Садоянов в доме бывать, как в детстве. Сидели с мамой Кристины, я ей о своей жизни рассказывала, о том, что в магазине случилось, как моя сестра в Москве устроилась, да и все, больше ни о чем. Новости какие-то обсуждали. И мне было легче потерю пережить, и она во мне, может, отражение дочери видела, ведь, пока в школе учились, я в их доме точно прописана была. Еще Арсен Ашотович нас сестрами дразнил. К концу той первой зимы без Кристины я почувствовала, что Татьяну Ивановну отпускает. Она уже не только о прошлом говорила, а планы строила, что по весне с садом сделать, где вишню посадить, которую еще пару лет назад мечтала высадить, да все недосуг было. Но вдруг пропал Кристинин папа. Ушел в один из дней и не вернулся…

Мария вздрогнула, как от удара. Неужели эта семья пережила еще одну страшную трагедию?

Наталья оценивающе оглядела ее, решая, стоит ли так раскрываться, но продолжила:

– Его не было несколько дней. Он вернулся грязный, в разорванном пальто. Где был, он так и не сказал. Может, и не помнил. Как рассказывала Татьяна Ивановна, вошел, ничего не сказал, а сразу поднялся в комнату Кристины, упал на ее кровать и рыдал почти час. Она его еле оттащила, переодела, отпоила чаем. Тогда и решила, что из этого дома нужно уехать. Арсен Ашотович поддержал ее идею, да настолько рьяно, что они быстро все продали: дом, машину, остатки бизнеса – и уехали в Ереван. Я больше их не видала. Так что, может, не стоит тревожить спящих призраков?

Мария рассчитывала, что Садояны продали дом и перебрались в городскую квартиру или, наоборот, заработали денег и построили себе новый. Отъезд так далеко, аж в другую страну, подействовал ошеломляюще.

– Да, вы, наверное, правы. Если они сбежали от своей боли, лучше оставить их в неведении. Вы все здесь так много пережили. А я думала, жизнь в деревне – это покой и безмятежность.

– Издалека кажется, что тут рай под соснами. Уютные окошки святятся под узорчатыми наличниками. Но здесь такая же жизнь, как и в городе. Если вы думаете, что сбежали от чего-то, то это лишь временное ощущение.

– Да я это уже поняла. Спасибо за откровенность, я по-настоящему рада нашему знакомству.

– Заходите еще. Не только за булочками.

– Обязательно.

Мария вернулась домой и проверила почту. Отсутствие ответа от ФСИН бесило, ей начинало казаться, что именно от Тамары она сможет узнать что-то значимое, что поможет сложить головоломку. Она снова открыла сайт федеральной службы, чтобы проверить статус своего прошения. Это уже становилось навязчивой привычкой. Изменений не было, нужно было придумать следующий шаг.

Поразмыслив, Шубина поняла, что у нее перестало что-либо складываться. Все ее замыслы утыкались ровным счетом в никуда. Она открыла файл «Идеи для поиска» и поняла, что и их уже скоро у нее не останется. А тут еще этот извращенец под окнами. С ним ведь тоже надо что-то делать.

Ну что, мисс Марпл, не слишком у тебя смышленая последовательница.

На самом деле из направлений расследования осталось, по мнению Марии, только самое неперспективное. Театральный институт. Ну что там могут знать о смерти девушки? Но других вариантов просто не было.

Без былого энтузиазма она открыла сайт ЕГТИ, сразу поразивший ее дизайнерский взгляд странным сочетанием красно-рыжих цветов, совсем не подходившим, на ее вкус, к образу театра. Преподавателей найти оказалось сложнее, чем на сайте УРФУ: они были не выложены одним списком, а раскиданы по кафедрам. Тем не менее одно знакомое имя на кафедре музыкального театра ей удалось обнаружить почти сразу, и, скорее всего, это та, кого Мария и пыталась найти. Какова вероятность, что в институте работали две Виолетты Петровны?

Она набрала телефонный номер кафедры. Сигнал в трубке звучал долго, так что Мария решила нажать отбой. Но вдруг на том конце отозвались:

– Алло.

Молодой, ну и совсем не преподавательский, голос, решила Мария.

– Здравствуйте. Могу я услышать Исхакову Виолетту Петровну?

– Ой, она сейчас на занятии.

– А вы могли бы ее попросить мне перезвонить?

– Ну, в целом да, – слегка удивилась девушка.

– Отлично, пишите мой номер, – поддавила Мария и продиктовала цифры, а затем проверила, что их записали верно.

– Постойте, а что ей передать? Кто вы, по какому вопросу?

– Меня зовут Мария, у меня к Виолетте Петровне очень личное дело.

– Если вы мама кого-то из ее студентов…

– Нет-нет, это никак не связано с ее студентами, по крайней мере нынешними.

– Ладно, я оставлю ей записку. Если она захочет, то перезвонит.

Вдруг в Марии что-то щелкнуло. Ну какова вероятность, что ты будешь перезванивать незнакомому человеку? Будь что будет, решилась она.

– Допишите, пожалуйста, на записке: «Кристина Садоян». Она должна понять.

Мария отключилась и несколько минут смотрела на открытую страничку сайта Театрального института. Сейчас бы Кристина и Алиса отмечали на встрече выпускников какую-нибудь пятнадцатую годовщину выпуска, а не гнили бы в холодной земле. Но жизнь продолжалась. Новые студентки оканчивали школы и стремились стать актрисами. Год за годом.

Внезапно заиграла мелодия звонка. Незнакомый номер. «Так быстро?» – промелькнула мысль. Мария, волнуясь, ответила. Но это оказалась потенциальная клиентка, которой понравился ремонт квартиры у подруги. Мария договорилась на встречу, благодаря Бога за изобретение сарафанного радио.

Уже во второй половине дня в кофейне в центре города, когда Шубина демонстрировала свои работы возможной заказчице, она заметила значок уведомления о новом письме. Мария вдохновенно погрузилась в свою стихию, рассказывая о дизайне помещений. Она с удовольствием предвкушала новые задачи, балдея от того, насколько ей нравится ее занятие – одновременно творческое и разнообразное, но и абсолютно прикладное и практичное. Его ценят не эстеты и потомки в скучных музеях, а простые люди, которые каждый день, возвращаясь домой с работы, чувствуют себя чуть счастливее.

Только когда Мария осталась одна в уверенности, что получит новый заказ в ближайшее время, она вспомнила об электронной почте. Поток писем в последнее время стал заметно меньше: все кругом переходили на мессенджеры. Когда-то и электронная почта сама так же победила телефаксовые аппараты, незаметно, но бесповоротно. Но когда Мария открыла ее, то все равно удивилась. Да, она ждала это письмо несколько дней, но, честно, ожидала увидеть очередную рекламную рассылку, которая почему-то еще не заблокирована. Но это было оно.

Мария еще раз перечитала текст письма:

Этот мир меняется, или он всегда таким был? Может быть, давно стоило не стесняться, а всегда просить о том, что нужно? Она ведь в глубине сознания совсем не верила, когда заполняла форму на сайте ФСИН, в положительный ответ. Скорее всего, просто делала что считала важным.

Не теряя времени, Шубина открыла сайт Федеральной службы исполнения наказаний. Ближайшее время было на завтрашнюю пятницу, а затем уже на вторник. Спонтанность не была ее коньком, хотя сейчас она будто открывала себя заново. Ехать в тюрьму, да еще за сотню километров?.. Наверное, нужно подготовиться, хотя бы собраться. Завтра, уже через двенадцать часов. Это ж надо не полдня даже закладывать: кто там знает, сколько придется ждать и через что проходить? У нее ведь и своих дел полно.

Курсор на экране замер в нерешительности.

Тут Мария вспомнила о незнакомце у ее дома. Лучше бы ей не откладывать на вторник то, что можно сделать в пятницу. Чем быстрее она разберется с этим делом, тем лучше. И, видимо, безопаснее.

Она уверенно выбрала завтрашний день. Не съедят же ее там.

Шубина сложила ноутбук в сумку и собралась домой. Вдруг зазвонил мобильный. Снова незнакомый номер. Может, что-то нужно подтвердить по предстоящему свиданию, решила она. Но опять оказалась не права.

– Мария? – спросил женский голос.

– Да, – настороженно ответила она.

– Вы просили перезвонить. Меня зовут Виолетта Петровна.

Чудеса продолжаются, заключила Мария и уселась на место, с которого только что поднялась.

– Да, Виолетта Петровна. Спасибо, что перезвонили.

– Вы подписались именем Кристины. Что вы хотите?

– Значит, вы помните ее?

– Конечно, как такое забыть. Так что у вас?

– Я собираю информацию о ее смерти, а также о пропаже другой вашей студентки…

– Алисы.

– Да, Алисы Беловой.

– А вы кто? Журналистка?

Мария немного замешкалась. Ей очень хотелось сказать «да» и тем самым отсечь вопросы о ее мотивации. Но это была бы ложь, пусть и направленная в доброе русло.

– Сказать правду?

– Конечно, даже не думайте мне врать, девочка.

От того, что ее назвали девочкой, Шубина улыбнулась и расслабилась.

– Ну, если правду, то история долгая. Я пытаюсь разобраться в тех событиях. Мне кажется, что следствие не доработало тогда, и я сомневаюсь, что поймали настоящего убийцу.

– Поподробнее, пожалуйста.

В голосе собеседницы Мария услышала интерес.

– Кристина перед смертью встречалась с парнем, с которым разорвала отношения за несколько дней до убийства. Но его даже не попытались найти, свалив все на Рокотова, хотя, конечно, против него было множество улик.

– Так ты не веришь, что Саша убийца?

– Скажем так, я в этом не уверена так же бесповоротно, как следствие. Я пытаюсь выйти на след того парня, но пока безрезультатно. Может быть, вы сможете мне чем-то помочь. Давайте встретимся, я сейчас в центре города. Могу приехать, куда вы скажете. До института минут пять ехать, если вы там.

– Маша, я даже не знаю, чем смогу вам помочь, если честно… – Она помедлила. – Но приезжайте, я в институте, скажите на проходной, что ко мне. Я сейчас предупрежу охрану. Они такие строгие сейчас, не то что раньше.

Мария схватила ноутбук и выбежала из кофейни, словно пытаясь не заплатить по счету.

Виолетта Петровна оказалась очень стройной и подтянутой для своих лет. Прямая спина, высоко поднятая голова – она явно не проводила свое время у экрана компьютера. Мария по-белому позавидовала ее форме. Ей можно было дать и пятьдесят лет, и даже меньше, если не замечать опущенных век, пигментных пятен на руках и других признаков старения, с которыми так тяжело бороться, даже если ведешь активный и здоровый образ жизни.

Занятия уже закончились. Женщины сели в пустой комнате преподавателей.

– Будете чай? – предложила Виолетта Петровна.

– Ой, я так спешила, что даже конфет не купила.

– Не волнуйтесь, этого добра у нас с избытком. Студенты нас любят. Дарят по любому поводу.

– Ну тогда не откажусь.

Преподавательница налила чай и села напротив.

– Это была ужасающая история. У нас все группы очень сильно сплачиваются, отсюда выходят уже как большие семьи. Такая специфика: все ребята эмоциональные, открытые, все время рядом. Эта группа тоже уже стала сближаться… Возможно, это мне сейчас так кажется, но – как будто даже быстрее, дружнее, чем остальные. И то, что потом случилось, убило их всех. Вы не представляете, как тяжело было на похоронах Кристины. Они все туда пришли. Ревели, как будто их пытают. Потом до конца учебного года все были точно замороженные. Их было так сложно расшевелить. Мы даже сессию тогда им упростили: что смогли – автоматом проставили, не придирались совсем. Дети были на грани. Может быть, только после лета начали в себя приходить… – Она задумалась, погружаясь в воспоминания. – Тогда ведь мы троих ребят своих потеряли.

Мария встрепенулась:

– Как «троих»? Был еще кто-то, кроме Кристины и Алисы?

– А Сашку Рокотова вы не считаете? Вот была бы величина! Не меньше Безрукова. Талантливый парень, да еще трудолюбивый. Не без заскоков звездных, да, но не маньяк-убийца. Думаешь, я бы не увидела его наклонностей? Да здесь, если не открываешься, даже зачеты не сдашь. Мы же в самое нутро человека залазим, чтобы достать его потенциал. Мы потом и характеристики ему писали, и письма составляли – все без толку. Закрыли человека навсегда. Даже не представляю, как мать его все пережила. Да почему «пережила»? Как пытается, так и выживает…

– То есть вы тоже не верите, что Рокотов виноват?

– Как тебе еще-то яснее сказать? Конечно, не верю. И никогда не верила.

Мария решилась полностью довериться собеседнице.

– Я купила дом, в котором жила Кристина. И когда делала ремонт, нашла ее дневник. Оттуда я и узнала, например, как вас зовут и что вы у нее преподавали. И в дневнике очень много места посвящено истории пропажи Алисы, ведь они сдружились, и отношениям с каким-то Костей, которого Кристина встретила в середине февраля, почти за месяц до своей смерти. Он оказался странным человеком, даже напал на влюбленную девчонку, попытался изнасиловать. Но Кристине удалось сбежать, и она с ним порвала. Буквально накануне убийства. Но в следствии эту версию даже не отработали. Это ли не странно?

– Ну да, наверное, – засомневалась преподаватель. – Вы откуда знаете, что не отработали?

– Ой, я уже прошерстила все что могла. Встретилась с адвокатом Александра – он мне очень помог. Более того, я выяснила, что этот Костя, скорее всего, и не Костя вовсе. Кристина писала, что он говорил ей, что преподает в госуниверситете химию. Так я в архив университета попала, но такого сотрудника там в то время не значилось. А если он соврал о работе, то мог соврать о чем угодно, даже о том, как его зовут.

– Да, Маша, я с вами соглашусь. Но что вы хотите узнать от меня?

– Даже не знаю, – чуть смутилась Мария. – Если честно, я пытаюсь найти всех, кто указан в дневнике. Может быть, вы вспомните молодого человека, который встречал или провожал ее, какой-нибудь разговор… Хоть что-то.

Виолетта Петровна задумалась, легко качая головой. Мария напряженно смотрела на нее.

– Нет, Маша. Совсем ничего не могу вспомнить. Столько лет прошло. Но я так рада услышать, что Саша имеет шанс на спасение. Что кто-то еще за него борется. Не останавливайтесь. Я уверена, что это была огромная ошибка.

Мария погрустнела. Ну что такого могла бы ей рассказать преподаватель танцев? Как у Кристины получалось гранд плие? Но… может, она знает того, кто знает? Кристинины подружки-сокурсницы. Девчонки всегда в курсе личной жизни друг друга. Всегда видят больше, чем им рассказывают.

– А вы помните ее однокурсниц? Катю, Настю, Иру… – вспомнила она выписанные в ноутбук имена.

– Ой, Маша. Через меня столько Кать прошло за жизнь. Первое время ребята приходят после окончания, особенно девочки. Делятся, где и что у них складывается. Но после пяти лет, а особенно десяти, уже забывают дорогу в свою альма-матер. Вы же понимаете, семьями обзаводятся, разъезжаются по всей стране, а то и за границу. А за ними следующий выпуск. Сейчас посмотрю, но, скорее всего, у меня даже в телефоне не осталось их номеров.

Она достала мобильный и, прищурясь, начала листать книгу контактов.

– Каждый раз, когда телефон приходится менять, все заново с этими номерами. Беда какая-то… Нет, даже здесь не помогу.

– Что, ни одна выпускница вам не запомнилась?

– Постой. Ира, ты сказала? Ирина Подгорная, это ведь как раз тот выпуск.

– А кто это?

– Ты не знаешь Подгорную? Да она ведь ведущая актриса нашего драматического театра.

– Простите. Я не театралка совсем, – тихонько прошептала Мария. Вот муж наверняка назвал бы пару ее удачных ролей.

Виолетта Петровна улыбнулась.

– Мир на театре точно не сходится. Только для самих актеров это непреложно, иначе все усилия впустую.

– У вас, может быть, есть ее номер телефона?

Преподаватель красноречиво развела руками.

– Ладно, я больше не буду вас отвлекать. Вы повспоминайте ту зиму. Вдруг что-нибудь придет на ум. И если найдете контакты однокурсников Кристины, то обязательно мне отправьте.

– Простите, ничем вам не помогла.

– На самом деле очень помогли. Ваша уверенность в Рокотове – как ветер в мой замирающий ветряк. Я очень рада, что это не моя блажь и не только мне это все надо.

– Вы меня тоже чуть-чуть обнадежили. Та история – точно недочитанная книга на прикроватном столике. Я вспоминаю ее почти каждый вечер и все не могу с ней расстаться. Все эти годы… Если вам будет что-то нужно, то обращайтесь.

Мария встала, собираясь уходить.

– Обязательно.

Когда она вышла из института, то ощутила, как прогрелся к вечеру воздух, совсем лето. Обычно отступление зимы Шубина воспринимала восторженно, как долгожданный отпуск, но сейчас слишком о многом необходимо было думать. Завтрашняя поездка в тюрьму если не пугала ее, то серьезно напрягала. Дома ее ждал очередной сериал со странным мужчиной под окном, и она еще даже не успела подготовиться к ответному шагу. Список возможных свидетелей пополнился новым именем. Но, к счастью, Мария, похоже, знала, как подобраться к театральной приме. Но она займется этим точно не сейчас, а то отключится как электрический автомат при перегрузе фазы.

Усевшись в «Шкоду», она надавила на газ, торопясь заехать еще в магазин электроники. Судя по «Яндекс Картам», ближайший был «Эльдорадо». Мария почти вбежала в торговый зал, уставленный образцами техники, без которой уже невозможно представить жизнь и среди которой так сложно сразу найти то, что нужно именно сейчас.

Консультант, когда он нужен, конечно, не подходил, так что, пробежавшись мимо прилавков и стендов с наушниками, фенами и кухонными комбайнами, она все-таки разыскала то, что искала, – камеры. Она решила установить камеру поближе к месту, где обычно стоял незнакомец, и внимательно рассмотреть его. Кроме того, сделать запись, когда он приходит, сколько времени стоит, куда точно смотрит. Может, с таким фильмом удастся и в полицию заявление подать.

Но выбор камер разочаровал, впрочем, как и цены. Мария представляла, что купит что-нибудь маленькое и малозаметное, как в шпионском фильме, но предлагаемые образцы были больших размеров, ярко-белые и лупоглазые, как робот Ева из мультика о ВАЛЛ-И. К тому же их нужно было включать в розетку, которой не было в предполагаемом месте установки. Компактные и независимые от провода экшен-камеры типа GoPro стоили аж тридцать тысяч и более, да и время съемки на одном аккумуляторе не превышало пары часов в самом навороченном варианте, а это, как казалось Марии, было слишком мало.

Потеревшись у прилавка с полчаса в надежде найти устраивающий вариант, она решила придумать завтра другой способ. Тратить такие деньги, чтобы просто посмотреть на странного, хоть и реально пугающего мужика, Мария посчитала чересчур тяжким бременем для ее пластиковой карточки. За тридцать тысяч, наверное, можно было и рискнуть узнать, чего он хочет.

В родной район Мария заехала уже почти в шесть вечера, зацепив вечерние пробки. С удовольствием свернула с загруженного шоссе в сторону Химмаша на улочку, обрамленную высокими соснами. Она даже опустила окно, чтобы глотнуть хвойный запах. Как она жила эти годы среди городского движа, грохота трамваев и грузовиков, постоянной пыльной взвеси в воздухе, которая так отчетливо проявлялась именно весной, когда песок, которым всю зиму посыпали дороги, высыхал на солнце и подхватывался ветром?

Не торопясь, она прокатилась по главной дороге поселка и свернула на свою улочку, стараясь просто ни о чем пока не думать. У забора ее дома, на том же месте, что и вчера, стояла фигура в сером пальто. Сначала, вместо того чтобы испугаться, она подумала: «Как ему не жарко? На улице все двадцать, наверное». Но уже в следующее мгновение грудная клетка сжалась, и она часто задышала короткими вдохами. Инстинктивно Мария протянула палец и нажала кнопку стеклоподъемника, а затем клавишу блокировки дверей.

В закрытой машине, с ногой на педали газа, она ощущала себя чуть уверенней. Но ей нужно будет выйти, чтобы открыть ворота для въезда во двор, – до их автоматизации пока что не дошли руки. Но Мария не представляла, как заставить себя это сделать.

Медленно машина приближалась к дому. Шубина рассчитывала, что мужчина сбежит снова, как только ее заметит. Но, похоже, проезжающий автомобиль его никак не волновал. Вот она приблизилась к нему настолько, что уже могла рассмотреть лицо. Незнакомец тоже повернулся к ней и уставился прямо в глаза. Нога почти уперлась в педаль газа, готовая рвануть при малейшем его угрожающем движении. Напряжение было такое, что мышцы стали как стеклянные – казалось, что рассыпятся при малейшем нажатии. Мария думала, что проедет дальше не останавливаясь или вообще припустит все сто пятьдесят лошадиных сил своей «Шкоды», как жокей на финишном круге. Но, проезжая, она успела рассмотреть лицо незнакомца и, наоборот, затормозила.

На нее потухшим взглядом смотрел пожилой человек с болезненными обвисшими мешками под глазами. Лицо было серым и исхудалым, словно у смертельно больного. Он не вызывал ужаса, а только сочувствие и испуг за его жизнь. Ему, скорее всего, нужна помощь. А опасен он может быть разве что для самого себя.

Но Мария все равно собрала всю злость за страх, который он причинял ей последние вечера, приоткрыла немного окно со стороны переднего пассажира и громко спросила, на самом деле почти закричала:

– Что вы здесь делаете уже который день?

Мужчина непонимающе захлопал глазами, словно Мария говорила по-английски.

– Черт возьми! С вами все в порядке? Почему вы здесь торчите?

Он продолжал молчать, часто моргая.

– А-а! – разозлилась Мария и уже смело заглушила двигатель и вышла из машины.

Автомобиль теперь разделял их и все-таки мог быть преградой в случае нападения.

– Вы меня слышите? – выкрикнула она, когда подошла к капоту и смогла говорить без препятствий.

Мужчина закивал. Нерусский, решила Мария, теперь уже рассмотрев незнакомца. Похож на азербайджанца или армянина. Под шапкой так просто не определишь.

Внезапно человек заговорил:

– Я когда-то жил в этом доме.

Его голос прозвучал тихо, почти жалобно. В нем чувствовался южный акцент, но совсем легкий.

Боже, стрельнуло в голове Марии. Это же… Возраст, восточный типаж, дом этот, черт бы его побрал.

– Вы отец Кристины Садоян? – снова закричала она, будто между ними было не два метра, а вся река Чусовая.

– Да, – проговорил он чуть слышно. И слезы потекли по его небритым щекам.

Мария затащила мужчину в дом – слишком одиноко и жалко тот выглядел. Он растерянно огляделся, вряд ли узнавая свое старое жилище. Они изменили планировку, расстановку мебели и кухни. Этот дом внутри уже совсем не напоминал прежний.

Они молчаливо пили горячий чай. Марии удалось узнать только его имя – Арсен. Да, Арсен Садоян, она же уже читала. На вопрос, что он здесь делает, Арсен только молчал, его глаза наполнялись слезами от упоминания имени дочери. У Марии было много вопросов к нему, но она поняла, что вряд ли получит на них ответы.

Внезапно зазвонил телефон. Незнакомая мелодия. Мария огляделась и поняла, что мобильный находится в кармане пальто отца Кристины.

– У вас телефон, похоже…

Садоян только ниже опустил голову к кружке чая. Мария поняла, что ее гость не намерен брать трубку. Но что с ним делать? Выгнать обратно на улицу? Видно же, что человек не совсем в себе. Где он живет? Если он приехал из Армении, то где ночует? Может, это звонят потерявшие его родственники? Но телефон умолк, и они продолжили молча отхлебывать чай.

Через несколько минут звонок раздался снова. Мария не выдержала. Она подошла к вешалке и, порывшись в карманах пальто, выудила старенький кнопочный телефон. На экране было имя звонившего: «Танюша».

Кто бы это ни был, Мария нажала на прием:

– Алло.

В первое мгновение на том конце связи замешкались, видимо, не ожидая услышать женский голос.

– Я вас слушаю, – повторила Мария.

– Здравствуйте, а вы кто? – раздался голос, сильно взволнованный.

– Добрый вечер, меня зовут Мария. Арсен Садоян сейчас рядом, но не очень хочет брать трубку. Он очень… как бы сказать… расстроен.

– Что с ним? Он в порядке? Где он? Это больница? – посыпался град вопросов, и Мария стала отвечать на те, на которые знала, как ответить. Состояние мужчины она не могла определить.

– Нет, это не больница. Я пустила его к себе домой, потому что мне показалось, что он не совсем в себе. А вы кто?

– Простите, я Татьяна. Его жена. А где ваш дом?

– Ну, вы, наверное, знаете этот адрес. Белогородская, восемьдесят восемь.

Молчание продлилось несколько секунд.

– Я ведь так и думала. Когда Сюне сказала, что он пропадает целыми днями, я решила, что он точно там.

– Погодите, расскажите, что происходит.

– Знаете, это ведь наше семейное дело. Я сейчас скажу, чтобы за ним приехали. Просто не отпускайте его полчаса, пожалуйста.

– Татьяна… Ивановна, ведь так? – Мария вспомнила разговор с Натальей. – На самом деле я в курсе вашей трагедии. Мне очень жаль. Я искренне говорю. Ваш муж несколько дней стоял у нас под окнами, очень меня напугал, учитывая, что́ здесь произошло.

– Извините, пожалуйста. Но у него такое иногда случается.

– Нет-нет, все теперь в порядке. Относительном, конечно… – Мария посмотрела на Арсена, который неподвижно уставился на недопитый чай. – Я хотела вас найти. Когда я делала ремонт, то нашла дневник вашей дочери. Я хотела бы передать его вам. Как память о дочери, какой она была.

– Мария, это настолько сложно. Мы все еще пытаемся пережить, как-то принять ее смерть. Не знаю даже, хочу ли я прочитать его. Вы понимаете, там каждое слово будет убивать меня.

– Конечно, да, я понимаю.

– Посмотрите на мужа. Это был самый деятельный человек, что я знала. У него всегда была куча идей, и не просто болтовня, а он всегда брался, носился по стране, находил везде знакомых. Да, он просто торговал в палатке на рынке, но это была лучшая палатка, с самыми модными тогда куртками, и цены он всегда давал самые привлекательные. Он ведь мечтал о своем магазине и уже даже помещение подобрал. А в тот день, когда Кристину нашли… Арсен ведь винил себя. Да почему «винил»? Он каждый день с тех пор вспоминает, что не уберег дочку. То считает, что был слишком суров, то, наоборот, стонет, что упустил, не проследил. У них как раз той зимой отношения разладились. Простите, что я вываливаю на вас. Просто стараюсь объяснить его состояние… ну и мое.

– Нет, продолжайте. Мне это важно.

– Он забросил свой бизнес. Ладно, родственники немного помогли, и нам удалось его продать, даже не совсем задешево. Сидел и горевал. Каждое утро стал начинать с водки. Вот тогда я и решилась продать дом и уехать. Как Арсен услышал, то поддержал, даже загорелся сменой обстановки, почти бросил налегать на стакан. Все вспоминал свое детство и молодость в Гюмри. Снова стал похож на себя, такой же деятельный, как и раньше. Мы все оставили: мебель, одежду, посуду. Что смогли – по родственникам раздали. Чтобы ничего не напоминало. Я только фотографии забрала. Самое страшное было разбирать комнату Кристины. Я мужа близко не подпустила. Сама собрала ее одежду, безделушки, компакт-диски, игрушки детские. Не смогла это выкинуть. Сложила в картонные коробки и в дальний угол подвала все поставила. Те, кто после нас будут жить, сами выкинут. Тетрадки, учебники, журналы ее с яркими обложками я унесла во двор и сожгла. Понимаете, мне было очень тяжело, но прошел уже год, и нужно было жить дальше. А это все нас просто топило. Я боялась, что Арсен увидит ее платьице, в котором она на выпускном школьном гуляла, и все начнется сначала.

Татьяна задержалась, ожидая оценки от собеседницы, но Мария молчала, не представляя, что вообще можно сказать на это.

– И вначале как будто все стало более-менее. Сначала у родственников Арсена жили в Ереване, они с нас пылинки сдували, не давали мужу тосковать. Потом пару лет он домом занимался, на работу устроился. Каждый год в апреле, на день рождения Кристины, напивался вусмерть. Но это простительно, я считала. А затем все начало возвращаться. Все ему вдруг становится неинтересно, ничего не хочет. Проснется – даже не умоется. Сядет в углу кухни на стул и сидит целый день. Может так неделю просидеть, только спать придет. И с каждым годом все чаще такие мгновения. С работы его, понятно, скоро уволили. К врачу ходили, но он не пьет ничего из того, что прописано было. Без толку все. В апреле, как приближается ее день рождения, садится на автобус и уезжает, ничего не говоря. Бродит в горах несколько недель, возвращается изможденный, измызганный. А сейчас вон что учудил. Нашел у меня деньги на месяц и улетел в Екатеринбург. Как только границу прошел? Но он не всегда такой, не подумайте. Заявился позавчера к своему брату. Тот в шоке мне звонит… Я прилечу за ним послезавтра, заберу домой. Родственники обещали последить, да видите как…

– Ничего, я все понимаю. Пусть приезжают, я его не отпущу из дома.

– Спасибо.

Мария хотела задать свои вопросы о том, видели ли они кого-то с дочерью в том злополучном конце зимы, может быть, было что-то подозрительное или странное тогда. Но не смогла. Может быть, даже чересчур спокойный голос мамы Кристины хранил в себе глубинную боль. Ведь она потеряла не только дочь, но, по сути, и любимого мужа. Эта смерть, как камень, упавший в воду, волнами накрыла тех, кому девушка была дорога, и навсегда изменила их жизни. Мария боялась даже подумать, сколько таких историй могли бы рассказать близкие других жертв маньяка. Смерть молодых разрушает все вокруг, точно землетрясение.

Когда с работы вернулся Никита, она сидела напротив Арсена Садояна за столом и пыталась отвлечь его от мрачных мыслей.

– А что вы сажали в огороде, помните? Картошку, как все тогда?

Муж был ошарашен. Мария не приводила клиентов домой, да и мужчина не был похож на перспективного заказчика.

– Добрый вечер. Это кто? – бестактно, как будто никого, кроме них, в комнате не было, спросил он.

– Познакомься, это Арсен Садоян. Он раньше здесь жил.

Никита нахмурился. Мария в целом понимала его злость. Приходишь домой, а здесь незнакомый мужик на твоем месте за столом.

Она мягко произнесла:

– Это он тогда под нашими окнами стоял, когда я тебя звала. Его сейчас заберут родственники. Уже едут.

– Ему в больницу надо, а ты домой тащишь. Маша, давай так больше не будешь делать.

– Посмотри на него, он совсем пожилой человек. Я не могла его бросить на улице.

Никита бросил гневный взгляд и скрылся в спальне. Его молчание говорило о высокой степени ярости. Что ж, она теперь к этому начала относиться значительно проще. Побесится и успокоится. Его отношение к происходящему – не ее проблема.

Она была рада, что разрешились ее страхи с незнакомцем, который следил за ее домом. Вот бы так испарились и все другие ее проблемы. Она была рада, что позвонила ее мать и они, все еще тщательно подбирая слова, поговорили о том, помогла ли ее знакомая в университете, как дела у Дашки в Москве, и вообще договорились созваниваться иногда без повода. Мать обошлась без наставлений и своего мнения о воспитании дочери, а она – без колкостей об их совместном прошлом. Как будто бы все налаживалось. А утром ее ждал Нижний Тагил. Мария не призналась мужу, что завтра собирается посетить женскую колонию: она видела, что тот еще не отошел от нежданного гостя, да и пришлось бы уже слишком много объяснять, какого лешего занесло ее в эти, как оказывается, не столь и отдаленные места.

Трасса в Нижний Тагил поразила Марию своей дикой красотой. Дорога неслась сквозь тайгу, иногда поднимаясь на гору так резко, что на ее гребне из виду полностью пропадало продолжение асфальта, и у Маши захватывало дыхание от прыжка в неизвестность, точно на аттракционе. Затем дорога стремительно устремлялась вниз, открывая с высоты удивительный вид на бесконечный, сколько охватит взгляд, лес, который был здесь задолго до Марии, многополосной трассы и даже всех людей на земле, наверное.

У Шубиной было приподнятое настроение, несмотря на волнение от предстоящей встречи – даже не от разговора, а от пугающей сознание обычного человека необходимости столкнуться с тюремным миром, так тщательно не замечаемым. Радио уже не ловило, и Мария включила с телефона свой плейлист и подпевала вместе с Минаевой «Я слышу» и громче Драгни орала встречным машинам: «Ты не сможешь забрать у меня любовь!» Хотя, может, это были нервы, которые она пыталась успокоить. Но сто двадцать километров пролетели неожиданно быстро.

Навигатор привел ее на разбитый асфальт парковки напротив забора из серого профлиста с намотанной поверх колючей проволокой. Мария огляделась. Колония выглядела мрачно, но не так угрожающе, как она себе представляла. Никаких вышек с автоматчиками, да и ограждение было невысоким. Она больше походила на один из стандартных охраняемых производственных объектов, которых Мария насмотрелась, работая проектировщиком. Впечатление совсем другого мира разрушали и окружающие колонию жилые пятиэтажки с накопленным за жизнь хламом на балконах, и особенно детский садик, на площадках которого с ором носились малыши в разноцветных курточках. Маша подумала, что они ведь тоже за забором – приучаются на всякий случай.

Вот чего она не ожидала, так это длинной очереди к двери с надписью «Вход для посетителей». Последнее время «Госуслуги» позволяли не ждать в очередях, но точного часа посещения при записи не было, поэтому в очередь набились все, кто записался на пятницу. Что ж, не уезжать ведь обратно.

Мария уточнила, кто последний, и встала за женщиной чуть старше нее в серой, изрядно поношенной куртке. Кто у нее там может быть? Неужели дочь? Маша с ужасом вспомнила свою Дашу. Она никогда, ни в одной из беспокойных мыслей, не представляла, что с ней может произойти такая беда. Залет, изнасилование, даже падение самолета, уносившего ее в Москву, но точно не это.

Время в очереди тянулось нехотя, будто расплавленный битум. Она пожалела, что была такой легкомысленной и не припасла, как другие, бутерброды: от безделья хотелось есть. За два часа Шубина успела услышать достаточно отзывов о судебной и пенитенциарной системе, чтобы стать убежденной сторонницей правозащитных организаций, борющихся за права заключенных. Она вспомнила фотографию молодого, святящегося энергией Александра Рокотова. По большому счету она билась сейчас за его жизнь. По крайней мере, ей так хотелось представлять.

Наконец она вошла в заветную железную дверь с облупившейся краской. В помещении было жарко – отопление, видимо, работало, хотя на улице было, наверное, плюс пятнадцать. Мария сразу вспотела, но, может, не только от повышенной температуры, но и от волнения. Оно вдруг появилось ниоткуда, как головная боль.

Она прошла в кабинет к неприветливой женщине в униформе, которая взяла ее паспорт и распечатала листы на подпись. «Согласие на обработку данных», – про себя прочла Мария. Вот и ее данные теперь в тюремном компьютере.

Она подписала все документы, почти не читая, – вряд ли она стала бы что-то оспаривать. Затем женщина сурово сказала пройти в комнату досмотра. Тон ее речи не предлагал – он заставлял подчиняться. В новой комнате, большей по размеру, ей предложили сложить деньги, документы, телефон в один из закрывающихся металлических ящиков, почти как в продуктовом магазине, только поменьше.

– Что вообще можно взять с собой? – обратилась она к такой же мрачной, как и предыдущая, сотруднице.

– Еду, бумагу, ручку, – ответила та, и ее голос не оказался угрожающим, как у предыдущей. Все-таки вряд ли у персонала есть установка от начальства быть максимально суровыми. – Читайте правила посещения у вас в руках. Вы готовы?

Мария сложила в ящик все, что у нее было, оставив при себе только блокнот и брендированную ручку «Керама Марацци».

– Да.

– Подойдите.

Женщина проворно прощупала ее сначала вдоль ног, потом руки и тело, задержалась на карманах куртки. Затем попросила повернуться и проделала то же самое сзади.

– Проходите, – указала она на дверь с надписью «Комната свиданий».

Сперва Марию поразил шум десятков голосов после тягучей тишины первых помещений. В комнате стояло чуть больше десяти столов, максимально придвинутых друг к другу, чтобы вместить как можно больше посадочных мест. И гул разговоров двадцати с лишком человек плотно забивал небольшую для такого количества людей комнату. Ни о какой приватности можно было и не мечтать, впрочем, девчонки уже привыкли к коллективной жизни и ничуть не смущались соседей, рассказывая и слушая. Это и впечатлило Марию в следующее мгновение – молодость всех заключенных. Они были одеты в одинаковые клетчатые халаты и косынки и тем самым походили на старшеклассниц в школе, все еще поддерживающей униформу.

Но помещение было украшено фотографиями улыбающихся людей, с семьями и по отдельности; на окнах, из которых лился солнечный свет, висели светло-голубые шторки с вышивкой по краям, такие же скатерти лежали на столах. Кто-то все-таки пытался изменить казенный облик комнаты, сделать атмосферу уютнее. Для всех здесь эта встреча наверняка была самым ярким событием за последние дни. Или месяцы.

Еще одна сотрудница в форме синего цвета, видимо, так любимого в этих местах, молча указала Марии свободный столик. Стулья были отодвинуты: чье-то свидание только что закончилось, обрекая его участников на долгое ожидание следующего.

Мария села и в ожидании Тамары углубилась в свои мысли. Еще неделю назад она и не предполагала, что у нее хватит смелости и задора оказаться здесь, среди преступниц, их родственников и друзей. Шубина попыталась понять, что же чувствует в эту минуту, и не ощутила никаких отрицательных эмоций. Значит, все было правильно сделано, ей удалось стать смелее и даже безрассудней, какой она и была, правда, уже так давно.

Открылась дверь, и в комнату вошла женщина значительно старше остальных заключенных. Марии не пришлось догадываться.

– Керн Тамара Вячеславовна, отряд семь, – отчиталась заключенная, смотря на надзирательницу без каких-либо чувств. Ни страха, ни уважения, ни пренебрежения.

– Вас ждут за столом, – указала охранница прямо на Марию.

Тамара спокойно и даже как-то небрежно направилась в ее сторону. Мария поднялась со стула, ожидая, когда та подойдет, и только теперь в ней проснулось настоящее волнение.

Волосы заключенной были скрыты косынкой, подвязанной сзади. Без обрамления прической черты лица Тамары казались слишком крупными: длинный нос, большие глаза, выпирающие скулы, надутые губы. Возможно, светлые, заботливо уложенные локоны сделали бы из нее красавицу, но из-за клетчатой формы она больше походила на пациентку госпиталя. Мария инстинктивно поправила волосы, которые с утра помыла и уложила феном. Все-таки, хоть они и находились в одной комнате, между женщинами пролегала четко прочерченная граница.

– Здравствуйте, – первой произнесла Мария, неумело пытаясь скрыть волнение.

– Ну привет, – громко произнесла Тамара. – Ты, что ли, Шубина Марина?

– Мария, – поправила она.

Тамара лишь слегка мотнула головой. Мол, не так уж и важно.

– Что хотела?

– Я хотела поговорить о нападении на вас в марте две тысячи пятого года у «Парк-Хауса».

– Да я это поняла из твоего запроса, – хмыкнула Тамара. – Двадцать лет прошло. Чего вдруг принялись то дело ворошить?

Мария была готова к этому вопросу. Она решила не врать, но и всей правды не выворачивать.

– Мне в руки попал дневник одной девчонки, за убийство которой Александра Рокотова посадили.

– Ну, он не одну девчонку грохнул…

– Это Кристина Садоян. Последняя. Единственная, тело которой нашли. У нее был парень. И это был не Рокотов. Но следствие даже не попробовало его найти и проверить. Это показалось мне странным. А еще у ее парня были наклонности маньяка. Он пытался ее изнасиловать, но ей удалось вырваться. Как и вам.

– Меня-то он пытался прикончить.

– Я говорила с адвокатом, который защищал Рокотова. Обвинение, конечно, строилось на множестве улик, и убрать одну из них ничего бы не значило. Но ваше опознание – это единственное показание свидетеля, который видел убийцу. И у меня к вам на самом деле всего один вопрос. Когда вы опознали Александра Рокотова, насколько вы были уверены, что это он?

Тамара задумалась. Ее напускная грозность и уверенность вдруг исчезли с лица, и оно будто осунулось.

– Вот блин, – тихо произнесла она.

Мария некоторое время ждала продолжения и уже открыла было рот, чтобы сказать, что если это вдруг ошибка, то невиновный человек навсегда упрятан в тюрьму, а убийца так и не получил отмщения, но Тамара подняла на нее глаза и сказала:

– У меня вообще никого не осталось. С родителями поссорилась еще лет пятнадцать назад, как втянулась во все это. Мой типа муженек живет в моей квартире, но сюда ни ногой. Говорит, что не хочет себя травмировать видом колонии и ощущать виноватым. Если бы не это, я бы с тобой и не согласилась на встречу. Зачем мне вспоминать тот день? С него все плохое в моей жизни и началось. А так эти три свидания в месяц все равно пропадут. Подумала, может, с кем-то, кроме зэчек, поболтаю, да и все. А ты говоришь, что Рокотов, может, и не виноват. Я же ему проклятия каждый вечер шлю перед сном.

Тамара схватила вышитый край скатерти и незаметно для себя начала его комкать.

– Что произошло с вами? Расскажите.

Мария смело взяла ладонь Тамары. Та отстраненно посмотрела на их руки, но свою не убрала.

– Какое-то время после нападения я была счастлива, что выжила. Бегала с улыбкой до ушей и всем сокурсницам рассказывала, каково это – вырваться из лап настоящего маньяка. Но потом мне стали сниться эти сны. Как он меня душит. Как грубо хватает руками. Держит, крепко прижавшись сзади. Я просыпалась сначала с криком в холодном поту, вся постель измята. Но чем дальше, тем больше меня стало это возбуждать, и я уже ждала ночи, чтобы испытать эти чувства. Тогда еще «Пятьдесят оттенков…» не вышли и тема БДСМ не муссировалась, как последние лет десять. Но кто ищет, то всегда найдет, не так ли? Немного насилия, и секс становился совсем другим: ярким, вдохновенным, точно схватка за жизнь, где в итоге все побеждают. И ребят, желающих подоминировать, в Екатеринбурге пруд пруди, как оказалось. Я была такой крутой, губы накачала одной из первых в городе. Обтягивающие кожаные штаны, сапоги… Всегда носила только красивое белье для собственной же уверенности. Парни штабелями падали на улице только от моего взгляда. Но где жесткие игры, там ведь все всегда непросто, правда? – Тамара устало улыбнулась. – Контингент подбирается соответствующий. Сначала алкоголь, потом наркота. И вот мне уже, чтобы возбудиться, нужно не молодого жеребца увидеть, а нюхнуть. Сначала бесплатно, потом за секс, а потом за «иди заложи закладку». Я к тому же еще и в медицинском училась. Знаешь ведь, все медицинское сообщество живет на серой движухе ограниченных к обороту препаратов. Заставили меня сперва с докторами знакомиться, чтобы лекарства рецептурные выписывать, потом – выкупать да развозить по клиентам. Мне еще повезло, что я так долго продержалась: менты, видимо, тогда не такие проворные были, да еще и на прикорме. Вон, глянь… – обвела она комнату рукой. – Молодняк кругом, все за наркотики сидят. Всем первую дурь парень всунул. И, в общем, почти всегда это правда… Простите, я куда-то свернула не туда… Каждая сиделица здесь свою историю расскажет, если уши подходящие найдет.

– Нет, продолжайте. Если вам хочется. Мои уши вполне подходят.

– Да что продолжать?.. С мамой и отцом перессорилась тысячу раз, пока они на меня рукой не махнули. Отдали бабкину квартиру и сказали: «Живи как знаешь. Вусмерть уже устали тебя за волосы тащить из болота». А че, своя хата – огонь. Хахали повалили друг за дружкой, но всякий раз почему-то все хуже да наглее. Носилась у них на побегушках, только бы альфа-самец в доме был. Получала в харю капец сколько раз. Но я ведь сама хотела, мазохистка херова. Последний вообще меня Керном называл, типа нос у меня длинный и фамилия подходящая. А я делала вид, что смешно и не обидно. Из-за его делишек меня и приняли, а он сюда только раз приехал, за четыре-то года. И вот, получается, я жизнь всю просадила на тупую борьбу с тем маньяком. Это он меня проволочил по дну, по всем этим хазам, притонам и клубным туалетам. Лучше бы убил. Честно. Я бы не так страдала в итоге. Раз, и капец. На фиг тебе такая жизнь, Тома…

Мария потрясенно смотрела прямо в ее глаза. Они покраснели, но остались сухими. Она не знала, что сказать. Любое слово утешения казалось ей недостаточным. Тот убийца продолжал уничтожать чужие жизни, даже оставив в живых. Сколько еще жутких историй произошло в тех семьях, что потеряли своих дочерей?

Но Тамара сама взяла разговор в свои руки.

– Я вообще почти его не видела. Там, в парке, было совсем уже темно. Да и он был в черной шапке и смотрел в землю почти все время, пока я подходила. Мне менты указали, где подпись ставить. «Это точно он» – так они сказали. «Хочешь, чтобы мы ему только одно убийство повесили? Так он выйдет за хорошее поведение через семь лет. Найдет тебя и замочит…» Я так испугалась. Но потом поверила. После ареста убийства прекратились, так ведь? Больше девчонок не убивали, стало тихо. Разве это не доказательство?

Последний вопрос она задала, не глядя на Марию, словно в который раз уже спрашивала саму себя.

– Я начала все время сомневаться, только когда попала сюда. Видимо, время появилось. Всю свою безалаберную жизнь перещупала. Тот убийца заслужил свой срок до последней секунды. Может, он там, тоже на нарах, все уже передумал и переменился, но прощения ему все равно никакого нет. Вот только теперь я знаю ментовские приемчики. Они, если захотят, сову на слона натянут, и то, что они так уговаривали меня подписать, сейчас мне о многом говорит. Боялись, что не хватит их улик. Значит, уверенность была ни фига не сто процентов, как мне говорили.

Мария словно очнулась от гипноза, который вызвала история Тамары.

– То есть вы не можете сказать, что на вас напал именно Рокотов?

– Боюсь, что да.

– И, наоборот, не можете этого опровергнуть?

– Верно.

– Может быть, вы сможете дать эти показания, если вдруг будет пересмотр дела?

– Не-е, это вряд ли. Тому парню вряд ли поможет, а мне лишний раз подставляться совсем не светит. Тут точно не рассчитывайте… – Явный испуг мелькнул в ее глазах, точно она сожалела, что наговорила лишнего. – Что, зря приперлась сюда, в наши края?

– Наоборот. Я читала ваши показания, и они словно говорили мне: «Маша, куда ты лезешь? Вот человек его видел и опознал. Он точно знает, кто сидел на скамье подсудимых». А сейчас все оказалось наоборот. Вы дали мне силы. А то я просто бьюсь о стены в надежде найти дверь, которой, возможно, и нет.

– Вам-то для чего? Вы кто Рокотову?

Мария задумалась. Тамара оказалась неожиданно откровенна с ней, и Марии хотелось ответить тем же, но она даже для себя еще не сформулировала, почему ввязалась в это, скорее всего, безнадежное расследование.

– Все, что мы делаем, по крайней мере не за деньги, – начала она, – мы делаем для себя. Не сказать, что я плохо живу. Дом, муж, офигенная дочь… Но, погружаясь в эту историю, я как будто погружаюсь в какую-то свою альтернативную жизнь, которая могла бы быть, если бы я где-то не свернула. Я становлюсь словно другой женщиной, и она нравится мне больше, чем настоящая я.

– Капец как запутанно, – отреагировала Тамара. Но через секунду продолжила: – Но я могу понять. Особенно здесь, за забором. Попробуй, не останавливайся. А то обычно все хорошее, что в нас есть, замазано толстым слоем косметики и угодничества. Скреби себя, пока не поздно.

– Спасибо тебе.

– Это тебе спасибо. Приезжай хоть потом, расскажи, что у тебя получилось.

– Это уж теперь обязательно.

На обратном пути Мария думала о том, как часто она, боясь что-то сделать, даже не пробовала. И не могла ответить, почему.

Еще по дороге из Нижнего Тагила она позвонила Стеблову.

– Арсений, добрый день. Удобно вам?

– Мария, добрый день. Чем обязан? – удивился он.

– Как ремонт? Закончили?

– Да уж год как.

– Все получилось? Нравится?

– Да, спасибо. Почти все как на вашей картинке. Спасибо за розетки, без вас сделал бы в два раза меньше. Помню, как вы меня уламывали, что розеток много не бывает. Очень удобно. Семья очень рада.

– Мне приятно слышать, – голосом улыбнулась Мария.

– Вы что-то хотели?

– Не поверите, мне нужна ваша помощь.

– Почему это не поверю? Ко мне вечно обращаются. Рекомендации мои нужны? Я же сказал тогда, что можете обращаться.

– Спасибо, у меня по заказам завал сейчас. Сарафанное радио работает на полную громкость.

– О, я рад за вас. Тогда в чем дело?

– Можете устроить мне встречу с Ириной Подгорной?

Трубка озадаченно замолчала.

– Во как, – в итоге промолвил Стеблов. – Зачем вам? Автограф нужен?

– Слушайте, я в театре мало что понимаю. Это у меня муж театрал.

– Да, помню. Вы говорили.

– Мне нужно поболтать о ее студенческих годах, ничего такого.

– Я ведь худрук театра, а не пресс-служба. Вам, может быть, телефончик службы дать?

– Вы же с Ириной увидитесь?

– Да, сегодня репетиция. Завтра спектакль.

– Скажите просто, что я по просьбе Исхаковой Виолетты Петровны. Думаю, она согласится.

– Хорошо. Кто это хоть?

– Ее преподаватель в Театральном.

Стеблов причмокнул.

– Что ж, свою альма-матер она любит. Перезвоню.

Таким образом, уже в субботу в пять часов вечера Шубина стояла на служебной проходной Свердловского государственного академического театра драмы. Мимо пробегали, собираясь на предстоящий спектакль, совсем не похожие на артистов люди в самых обычных джинсах и куртках. Она бы никогда не догадалась на улице, что вот этот парень – с обычным, даже больше деревенским, лицом, с носом, как клубень картошки, – способен приковывать к себе внимание зрительного зала, перевоплощаться в какого-нибудь героя. Или что эта худая, закутанная в безразмерное пальто замухрышка через пару часов преобразится в страстную любовницу.

Коридоры театра тоже не таили загадки. Они были больше похожи на проходы третьесортного, давно не видавшего ремонта офисного центра, только на табличках вместо названий неизвестных фирм были надписи типа «Гримерная» или «Костюмерная», – никакого флера богемной жизни.

Она отыскала гримерку примы. Та удостоилась надписи «Подгорная» на двери, поэтому это оказалось несложно.

Мария осторожно постучалась.

– Да, войдите.

Она открыла дверь и оказалась в том царстве театра, что и представляла себе изначально. Главную роль играло большое зеркало, окруженное по периметру двумя десятками ярких лампочек. На столе перед ним раскинулся самый большой туалетный столик, что Мария когда-либо видела. Даже богатым заказчицам она стеснялась показывать столик такого размера в дизайне. Но чем больше места у девушки, тем больше дамских безделушек она может собрать. Вся поверхность стола была использована: огромный гримерный набор, расчески, гребни и кисти для макияжа разных размеров; пузырьки духов или, может, каких-нибудь других субстанций; бумажные и ватные салфетки; бутылочка воды и картонные стаканчики; открытая шкатулка с бусами и браслетами… В самом углу еще поместилась красивая женственная сумочка. Беспорядок был вдохновенный.

Со стен на Марию смотрели цветные фотографии актрисы в разных нарядах, видимо, в любимых ролях, и афиши спектаклей. «Дни Турбиных» и «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?» показались Марии знакомыми из-за прочитанных когда-то книг. На вешалке на плечиках висело шикарное бордовое платье, как будто для бала.

– Входите уже, – приветливый и глубокий, словно бархатный, голос вывел ее из восхищенного ступора.

– Ой, простите! Я засмотрелась. Так много всего… Так по-другому, чем за дверью.

Подгорная улыбнулась, и от ее улыбки захотелось петь. Вот могут же люди преображать пространство вокруг себя!

– Вы Мария?

– Да, Мария Шубина. Здравствуйте.

– Арсений Владленович мне передал, что вы хотите о чем-то поговорить. От Виолетты Петровны, верно? Скоро гример придет, у нас совсем немного времени. Присаживайтесь, – указала она на свободный стул.

Ирина Подгорная была красавицей даже без макияжа. Возраст только подчеркнул правильные черты ее лица, вдохнул в них гордость и опыт знающей себе цену женщины. Ее мужчина, наверное, каждый вечер завидует себе.

– Я говорила пару дней назад с Виолеттой Петровной, и она вспомнила, что вы учились вместе с Кристиной Садоян и Алисой Беловой.

– Вы журналистка? Вас точно Исхакова ко мне отправила?

Тон Подгорной изменился на настороженный.

– Нет-нет, – сразу успокоила ее Мария. – Я не журналистка. Я ничего не выискиваю, никаких желтых статей. Нужно было сразу об этом сказать.

– Тогда что вы хотите? Ту историю я не намерена обсуждать.

– Я хочу найти правду. Правду об Александре Рокотове. Виолетта Петровна, как и я, не верит, что те убийства совершил он.

– Мы всем курсом в это не верили. Сашка был необычайно одаренный, ему не нужно было что-то доказывать таким образом.

– Вот и у меня тоже есть доказательства, которые позволяют подвергнуть выводы следствия сомнению.

– Тогда почему вы не идете в полицию?

– Прошло уже двадцать лет с тех пор. Нужны неоспоримые свидетельства, чтобы попробовать что-то изменить.

– И вы пришли ко мне за этим?

Ирина нахмурилась, но больше от удивления.

– Постойте, давайте я расскажу вам все с начала, чтобы вы могли мне доверять.

– Попробуйте.

– Все началось с того, что мы с мужем купили дом, в котором раньше жила Кристина, и я нашла ее дневник. Она вела его до самой смерти.

– И что вы там нашли?

– У Кристины перед ее убийством был роман с молодым человеком. Тот попытался ее изнасиловать. После этого она разорвала с ним отношения и была убита через несколько дней.

– Это очень подозрительно, согласна. И что полиция? Она его нашла?

– Она его даже не искала. Я встречалась с адвокатом Рокотова. Кроме Александра, не было вообще никаких подозреваемых. Для следствия все было слишком очевидно.

– Да уж.

– Меня смущало опознание Рокотова одной из жертв маньяка, которой удалось сбежать. Но вчера мне удалось с ней встретиться. И представляете, что?

– Ну же.

– Она не видела напавшего на нее мужчину достаточно хорошо, чтобы опознать. На Александра ей указали в полиции.

Подгорная замерла. Ее лицо демонстрировало крайнюю форму негодования.

– Это разве не повод для пересмотра?

– Она не заявит об этом. Боится. К тому же она сейчас отбывает срок в колонии. Это, так сказать, слабый свидетель.

– Чем же могу помочь я?

– Я хочу найти того парня.

– Парня Кристины?

– Да. Не может так быть, что у девчонки роман, а вы, подружки, ничего не знаете.

– Ну, она с ним никуда не приходила…

– Может, он встречал ее у института, хоть какое-то описание?

– Не помню такого.

– Тогда все. Просто дайте мне, пожалуйста, если у вас есть, контакты ваших одногруппников, я опрошу и их. Других идей у меня нет.

– У меня есть пара номеров… – Ирина задумалась. – С Ксюшей мы общаемся. Артем в нашем же театре работает, но он в этом спектакле не задействован, его нет сегодня… Я подберу и вам отправлю. Куда?

– Вот мой номер… – Мария протянула свою визитку дизайнера. – Если вдруг вспомните что-то, позвоните, пожалуйста.

Подгорная взяла визитку и тепло и извинительно улыбнулась:

– Спасибо, что делаете это.

– Не за что, я тут поняла на днях, что это нужно в первую очередь мне самой.

– Знаете, это был страшный год. Не знаю, как я его пережила. Сашка был лучший на курсе, Алиса – красавица, умела себя подать, я только с восхищением за ней наблюдала. Представляете, кем бы она стала? Иконой, как Алферова, например. А Кристина, наверное, самый открытый и позитивный человек, что я встречала… Именно тогда я поняла, как несправедлив этот мир…

Подгорная сцепила руки, обдумывая следующие слова.

– Мария, я ведь с самого детства стремилась в Театр музкомедии попасть, так мне нравились их беззаботные постановки, музыка, песни. Мама меня часто туда водила, сначала – на детские постановки: «Буратино», «Красную Шапочку»… Потом уже были «Алые паруса», «Королева Чардаша» и «Летучая мышь». Я оторваться не могла от пышных нарядов Розалинды и ее легкости и беззаботности. Хотела быть, как она. В танцевальном кружке я была лучше всех, потом в спортивные танцы даже попала, и неплохо получалось на юниорском уровне. Но, когда девчонок убили, а Сашу посадили, я даже думать не могла, что смогу смеяться по-настоящему, от всей души. Какие уж тут водевили. Я даже бросить Театральный думала, потому что профессия паяца мне казалась такой неправильной, оторванной от мира, где веселиться-то грешно, если быть честной. Но потом сыграла одну серьезную роль в студенческой постановке, потом вообще трагедию. И поняла: я не развлекать хочу, а заставить хоть кого-то задуматься, решиться на что-то важное, а может, и хочу исцелить. По-настоящему. Серьезно. Вот как мою жизнь тот год изменил!.. – Подгорная закрыла глаза. – Я все больше понимаю, что почти не помню их лиц, голосов, смеха. Только какие-то ощущения. Как будто они просто персонажи из старого спектакля.

Мария, смущенная откровениями примы, осторожно встала, чтобы уйти. Она, разочарованная, совсем не представляла, что делать дальше. Прошло столько лет, что, опроси она хоть весь тогдашний курс, вряд ли кто сможет назвать ей какие-либо приметы ухажера Кристины, даже если и видели.

– Постойте!.. – вдруг произнесла Ирина, открыв глаза. – Я вспомнила. Думала о Кристинином образе и вспомнила.

Мария резко обернулась.

– Что же?

– Я видела ее незадолго до смерти с парнем. Еще присматривалась, не из наших ли…

– И?

– Нет, незнакомый.

– И вы можете его как-то описать?

– Нет, совсем не помню.

Мария напряженно соображала, что делать с этой информацией. А, мисс Марпл? Как насчет вас?

И неожиданно услышала ответ: задавай вопросы.

Мария задумалась, но тут же сформулировала:

– А где это было? Помните обстоятельства?

– Да я дома сидела, выглянула в окно на кухне. Может, готовила… – Подгорная собралась и медленно проговорила: – Они как раз вышли из фотографии…

– Не поняла. Откуда?

– Ну, у меня под окном был фотосалон. Вывеска с такими большими черными буквами: «Фотография». Я все детство на нее любовалась. В витринах были огромные, во все стекло, черно-белые фото девочки с белыми кудряшками и женщины, похожей на киноактрису. Может быть, фантазии о ней и ее возможной жизни подтолкнули меня на сцену.

– Боже, это может быть оно… – Мария снова опустилась на стул.

– Что?

– Кристина писала в дневнике, что они сделали совместную фотографию. После разрыва она порвала ее. В дневнике даже есть ее часть. Ее фото. Дайте мне адрес вашего дома, пожалуйста. Я туда съезжу.

– Ой, я там давно не живу. Это была квартира родителей, но даже они уже переехали.

– Это не страшно. Я найду этот салон.

Подгорная легко продиктовала адрес.

– Родной дом, он же незабываем, да?

– Ирина, вы мне очень помогли! Но не забудьте собрать контакты, что у вас есть. Видите, может быть, что-то еще удастся найти. Я побежала туда. Еще только полшестого – может, успею.

Никита забрал «Шкоду» (он уехал на собрание своего драмкружка, сказав, что «ты почти всю неделю ездишь, дай и мне покататься сегодня»), поэтому в театр Мария приехала на автобусе. Но сейчас, чтобы попытаться успеть до закрытия, вызвала такси. Пунктом направления выбрала отчий дом Ирины Подгорной. Пока ждала, пока ехала – все равно ушло двадцать минут. «Ничего», – успокаивала она себя. Фотосалон может и до семи работать, и до восьми.

Такси высадило ее у пятиэтажной, ничем не примечательной хрущевки. Она торцом смотрела на улицу. Как и соседние дома. Улица была оживленной, в каждом из домов торцевой первый этаж переделали в магазины. На первом этаже дома Подгорной разместился магазин «Красное и Белое». Вряд ли он сейчас может вдохновить ребенка на выбор правильного жизненного пути. Фотосалон должен был быть в соседнем доме. Справа или слева. А может, через проезжую часть, чтобы Ирина могла из окна увидеть выход.

Мария оглянулась, не зная, на что решиться. Время немного поддавливало ее. Больших букв «Фотография» не было видно.

Она понеслась влево, но увидела желтую рыбину на синей вывеске и название «Все для рыбалки». Если они хотели изобразить золотую рыбку, то исполнение явно подкачало. Тогда Мария бросилась, наоборот, направо, снова пробежала пятиэтажку Подгорных, но в магазинчике на первом этаже соседнего дома однозначно, судя по короткому названию, продавали только ткани. Она оглянулась, запыхавшись. На противоположной стороне снова алкогольный магазин – «ПивКо», мастерская по ремонту сотовых телефонов и ноутбуков да пункт выдачи «Озона». Только сейчас Мария додумалась вытащить телефон и в картах набрала фотосалон. Рядом ничего не было.

– Черт! – негромко выругалась она.

Как наивно было предположить, что за двадцать лет ничего не изменится. Да кому он сейчас нужен? У каждого в кармане телефон, в котором камера лучше, чем в любом фотоателье.

Мария вернулась к исходной точке у «Красного и Белого», соображая, что делать. Вызвать такси домой или пойти на автобус? На автобусе добираться почти час, она вернется только к семи; с другой стороны, из-за очередной неудачи ей это было почти безразлично. Да и Никита прибудет не раньше восьми со своих актерских забав.

Из магазина вышел мужчина, в его непрозрачном черном пакете позвякивала тара. Осанка его была сутулой, будто он постоянно искал опору, и в этом было что-то печальное.

Он улыбнулся ей потрескавшимися от алкоголя губами:

– Меня ждешь, красавица?

Явный завсегдатай. Она хотела презрительно отвернуться, но именно такие персонажи помнят все движухи, что были на районе, с их молодости.

Мария ответила улыбкой:

– Ну, если знаете, в каком из зданий было раньше фотоателье…

– Фотография-то? – протянул мужчина. – Да вон там, – указал он на магазин с неудавшейся золотой рыбкой. – Вон, еще следы от букв на стенке остались.

На фасаде действительно проглядывали еле заметные отпечатки какой-то надписи.

– А давно ее уже нет?

– Да кто считает? Может, года два… А может, и пять. Время сейчас бежит, не углядеть.

– Спасибо, – бросила Мария и устремилась к рыболовному магазину.

Мужчина хотел что-то еще сказать, но промолчал.

Она влетела по лесенкам входной группы к двери и попыталась открыть. Дверь не поддалась. На табличке значилось, что магазин работает в субботу до шести. Она опоздала всего на пять минут, а в воскресенье вообще был выходной. Мария не знала, стоит ли сюда ехать в понедельник. Что она сможет выяснить о бывших арендаторах? Все-таки снова фиаско.

Расстроенная окончательно, она вызвала такси. Переживать уж лучше дома, с толстым куском колбасы на свежем белом хлебе и кружкой горячего чаю.

Прежняя Мария уже отступила бы. Открыла бы ноутбук и утопила вину перед собой в насущном дизайне очередной квартиры. На сколько компромиссов она согласилась за последние двадцать лет? Не сосчитать. Любой психолог, наверное, сразу бы задал ей вопрос: «Если вы хотите этого, то почему не делаете?»

Что бы она ему ответила? Что после того, как уперлась и родила Дашку, вся ее жизнь стала не такой, о какой она мечтала? Но не было ли это самое решение, если оглянуться, лучшим в ее жизни? Как все сложно! На этом и рубят бабло все эти психотерапевты.

Воскресенье, как всегда, пролетело, забитое неотложными для любой женщины делами по дому: стиркой, готовкой, уборкой. Несмотря на окончательную победу эмансипации в деловой среде, в семейных кругах патриархат был незыблем. Только фильм на вечер выбирала она.

– «Смерть на Ниле»? С каких пор ты увлекаешься детективами? – удивился Никита, но перечить не стал. Не стой на пути уставшей женщины после сверхурочной домашней рабочей смены.

Но прежней Марии уже не было. В понедельник в десять утра она стояла у дверей магазина для рыболовов, как пылкий энтузиаст рыбалки, и это несмотря на то, что муж забрал машину. Он еще в выходные предупредил, что эта неделя у него невыносимо разъездная.

Шубина ощущала себя до неприличия свободной. Ивана пришлось отпустить на несколько дней, потому что, увлеченная расследованием, она забросила-таки снабжение стройки, да еще так и не удосужилась найти ему напарника, а Иван уже уперся в работы, где один мало что мог сделать. Но срок ремонта уже и не казался такой страшной датой, полыхающей в сознании. Мария теперь не видела проблемы сместить его на неделю-другую. В ее жизни начали появляться новые приоритеты.

Антураж торговой точки оказался ожидаемым. Стены были увешаны снастями, в названии и предназначении которых она могла легко ошибиться. Как если бы мужчина зашел в отдел косметики. К удивлению Шубиной, за прилавком стояла женщина примерно ее возраста, в фирменном синем поло с рыбкой. Почему-то Марии казалось, что мир спиннингов, блесен, мормышек и наживок – исключительно мужской закрытый клуб.

– Доброе утро. Чем могу помочь?

Мария была единственным посетителем. Видимо, настоящие рыбаки уже потрошат улов после утренней зорьки.

– Здравствуйте, да, как раз очень нужна ваша помощь. Но у меня немного странный вопрос.

– Не волнуйтесь, начинающему здесь все кажется странным.

Мария улыбнулась своей самой обворожительной улыбкой.

– Не поэтому. Раньше здесь был старый фотосалон. Я бы очень хотела найти его владельца. Вдруг вы сможете мне с этим помочь?

– Да, наверное, и могу, – неожиданно отозвалась продавщица, и рыбка на ее одежде вдруг стала похожа на золотую. – Надо мужа спросить. Он это помещение выкупал у бывшего хозяина. У него, может, и контакты сохранились. Помню, как вычищали здесь все после покупки. Вещей у старика накопилось за столько-то лет…

– А где ваш муж?

– Да в кабинете, внутри. С утра народу немного, можно бумагами заняться. А после обеда наплыв пойдет. Мы вдвоем в зале работаем.

– Так много людей интересуется рыбалкой?

– Вы не поверите, после ковида все как с цепи сорвались, лишь бы в городе не сидеть. У нас был маленький прилавок, здесь рядом, на Шарташском рынке, а теперь смотрите, уже целый магазин.

– Поздравляю.

– Сейчас схожу, узнаю. Постойте здесь, присмотрите.

– Конечно, без проблем.

Через пять минут женщина появилась и передала листок бумаги с телефоном Валентина Измаиловича Хейфеца.

– Поворчал, конечно, что я всякой ерундой занимаюсь, – сопроводила она. – Но ему ли понять загадочную женскую душу?

– Спасибо вам.

– Да что уж, по вам видно, как для вас это важно.

– Так прямо видно?

– Ага. Удачи!

Мария вышла из торгового зала, расплываясь в улыбке. Может, не только постковидный спрос делал этот магазинчик успешным?

Пока удача подсунула ей свой хвост, Мария прямо на крыльце набрала только что полученный номер. Почти сразу в трубке прозвучало галантное:

– Слушаю.

– Валентин Измаилович?

– Он самый. С кем имею честь?

– Меня зовут Мария. Можете уделить мне минуточку внимания? – произнесла она, с ужасом понимая, что похожа на всех этих телефонных спамеров, предлагающих взять кредит или списать долги через банкротство. Она заторопилась: – Я ничего вам не хочу продать, честно. У вас когда-то было у Шарташского рынка фотоателье. Я бы хотела поговорить о нем.

К счастью, Хейфец был настроен позитивно.

– Слушайте, у меня сейчас так много времени стало, что я с удовольствием поболтаю. Тем более о моей фотостудии.

– Здорово! Вы года три назад ее закрыли?

– Да нет, больше, это я помещение продал года три назад. А до этого уже пару лет не работал.

– А что случилось?

– Самая неотвратимая вещь на свете: старость. В этом ваш вопрос? Снимались у меня?

– Нет, не я. Одна девушка. Двадцать лет назад.

– Ко мне часто приходили те, кого я снимал, или их родственники. Теряли фотокарточки или, наоборот, хотели сделать еще одну с оригинала. – Собеседник вздохнул. – Частенько для памятника… Сейчас люди снимают себя по сто раз на дню, а годного образа, такого, каким бы хотелось запомниться потомкам, не выходит. Поэтому фотография – это искусство. Как не каждый, кто взял кисточку, – художник, так и камера с высоким разрешением на вашем телефоне не делает вас фотографом. Ну, знаете, настоящим… Хотя странно как-то звучит. «Настоящий художник» – так ведь не говорят?

– Нет, не слышала такого, вы правы. Так что вы отвечаете этим людям?

– Раньше отвечал, что все негативы я вкладываю в конверт с фотографией. Можете сами проявить либо прийти с ними ко мне, и я с удовольствием сделаю. Если вы их не можете найти, то я вам ничем не помогу…

Валентин Измаилович сделал паузу, заставив ее сердце забиться от предвестия очередной неудачи.

– Но, когда появилось цифровое оборудование, с этим стало значительно проще: нужно было просто знать примерную дату фотографии. Я просто открывал свой компьютер и мог снова распечатать снимок. Конечно, это касалось только художественных снимков: по опыту я уже знал, что через годы, когда-нибудь, за ними придут. Все эти фото на паспорт или шенгенскую визу приносили, конечно, какой-то доход, но были пустыми, одноразовыми, и раз в месяц я уничтожал этот архив.

Мария слушала, и ее рот непроизвольно открылся. Она хотела перебить старика, спросить, но страшно боялась. Наконец она произнесла заплетающимся языком:

– И когда у вас появилось это… цифровое оборудование?

– Сложно вспомнить, но в двухтысячных точно. Может, в две тысячи шестом? Помню, как тяжело переучивался с пленки. Как старый мерин, которому надели седло новой конструкции, а оно везде жмет и натирает. Клял эту бездушную «цифру». Но это прогресс, причем для нашего дела – как в космос полетели: все стало значительно проще и быстрее.

Мария почувствовала вкус крови во рту, видимо, прикусила щеку, но боли не ощутила, переживая, как близко она оказалась и как быстро исчез этот шанс.

– А может это быть в две тысячи пятом? Именно тогда та девушка снималась.

Она готова была цепляться даже за призрачную возможность.

– Не думаю.

– А все-таки, вы можете это проверить? Поймите, это очень важно. От этого снимка, может быть, зависит жизнь человека. Еще живого, не памятника.

– История, значит… – медленно отозвался Валентин Измаилович, как будто не услышал мольбы в ее голосе. – Знаете, я люблю истории. В каждый снимок, ну из тех, что делал не на документы, я пытался вложить то, что узнал от клиента или почувствовал в нем. Какое-то свое представление. Кого-то сделать более задумчивым, кого-то, наоборот, расшевелить и показать его веселый характер или деловую хватку. Такие маленькие этюды. Я люблю истории. Может, вы мне расскажете поподробнее?

– Конечно. Смотрите, я случайно…

– Погодите, – перебил ее фотограф, – истории требуют времени и внимания. На скорую руку только рилсы штампуют.

Мария хихикнула. Но он тут же отпарировал:

– А что, я в этой индустрии пятьдесят лет, слежу, что происходит. Давайте встретимся, и вы мне все подробно расскажете?

– Вы меня кадрите? – с удивлением произнесла она.

– Да бросьте. Как умерла моя жена пять лет назад, ни с кем кофе не пил. Сейчас, говорят, это модно стало. Вот бы проверить?

«Вот вредный дед», – подумала Мария. Но она ведь точно так же хотела использовать его для своих целей.

– Конечно, – бодро произнесла она. – Я сейчас возле вашего бывшего фотоателье. Вы далеко живете? Можем встретиться сейчас в кофейне поблизости.

– Э, нет. Я не готов к свиданию вот так. Мне нужно побриться, помыться…

Шубина подавила рассерженный вздох.

– Тогда когда вам будет удобно?

– Давайте вечером, часиков в шесть?

– И где?

– Это уж на ваш выбор, я могу ошибиться.

Мария вспомнила свою встречу с заказчицей в кофейне в людном торговом центре. Меньше всего ей хотелось оказаться с Валентином Измаиловичем наедине в укромном заведении.

– В «Гринвиче» есть отличное место. Вам удобно будет добраться из любого уголка города. Я вам скину локац… эсэмэс.

– Лучше отправьте в «Вотсап».

– А, ну да, вы же даже «Инстаграмом» [2] пользуетесь.

– До вечера, Мария.

Она закатила глаза (хорошо, что собеседник ее не видел) и ответила максимально деловым тоном:

– До встречи.

Она представляла себе престарелого ловеласа в модной тридцать лет назад гавайской рубашке с расстегнутым воротом, обнажающим седую волосатую грудь. Но пожилой фотограф оказался современно одет в синие с потертостями облегающие джинсы, черный джемпер, обтягивающий его поджарое тело даже без намека на выпирающий живот, и красные кроссовки. Голова его была свежевыбрита, поэтому явная лысина была совсем не заметна. Очки без оправы с чуть заметными стеклами окончательно придавали ему вполне моложавый вид.

«Да он вполне мог рассчитывать на успех», – совсем неожиданно мелькнуло в голове. Никита, и тот мог бы в чем-то ему позавидовать.

– Мария, я рад познакомиться, – сказал фотограф, блеснув белыми ухоженными зубами.

– Добрый вечер, я тоже, – почти не соврала она.

– Ну, что посоветуете взять?

– Я догадываюсь, что вы продвинуты в кофейном меню так же, как и в остальном.

Хейфец улыбнулся:

– Давайте оставим догадки для археологов. Я буду то, что вы выберете.

– Я за обычный капучино, без выпендрежа.

– Ну тогда два. И какой-нибудь круассан. Вы не против?

Они сделали заказ и в ожидании напитков с интересом рассматривали друг друга, как будто на настоящем свидании.

Официант поставил чашки на стол.

– Ну, рассказывайте вашу историю, – наконец сказал фотограф.

Мария для пущего эффекта положила на стол обрывок фотографии, который утром отклеила из дневника.

– Вот эту девушку убили в две тысячи пятом году.

Ее собеседник взял фотографию и внимательно рассмотрел.

– Юная, красивая. За что?

– Ее звали Кристина. Убийство приписали ее сокурснику, такому же юному, как и она. А еще на него повесили двенадцать пропавших за год девушек, примерно того же возраста. Я купила дом, где она жила, и случайно нашла ее дневник. Не могла оторваться – так эта девчонка была хороша в своей наивности и жажде жизни. Мой шок не описать, когда я узнала о случившемся. – Мария посмотрела прямо в глаза Хейфеца. Тот был серьезен, совсем не как во время знакомства. – Она встречалась с молодым человеком. Да что там, она была в него влюблена. Но тот напал на нее и попытался изнасиловать. Кристина, не будь дурой, бросила этого… парня. А через несколько дней ее тело нашли во дворе соседнего дома с четырьмя ножевыми.

– И этот молодой человек – ее сокурсник?

– Нет, это кто-то другой. Это четко ясно из дневника.

– Но у него оказалось алиби или что-то в этом роде?

Мария грустно улыбнулась. Буквально пару недель назад она так же наивно верила в правосудие.

– Нет, его даже не нашли. А скорее всего, даже не искали.

– А фото, видимо, с ним?

– Да, она порвала эту фотографию при расставании.

– И вы хотите найти у меня целое фото… Здравая идея. Но что с ним делать-то будете?

– Пока точно не решила. Покажу эту фотографию однокурсникам Кристины, напишу объявление в интернете: «Знаете ли этого человека?..» У меня есть свидетельница, которая видела его вместе с Кристиной. Может, она опознает. И есть свидетельница, которая видела того маньяка. Она, правда, говорит, что почти не видела его лица, но, может, и в ней что-то проснется. Та встреча навсегда изменила ее жизнь, и не в лучшую сторону. А на самом деле у меня нет просто больше зацепок, кроме этой. Я почти в отчаянии.

– Из-за чего? Вы были знакомы?

– С Кристиной? Нет, только по ее дневнику.

– Тогда почему?

Мария задумалась. Нетронутый кофе уже почти остыл.

– Для себя. Я решила, что сделаю это, разберусь с историей, может, смогу что-то исправить. Доказать, что Александр, тот ее сокурсник, не виноват. Он же получил пожизненный срок… Отомстить. Да, я бы хотела, чтобы убийца понес наказание за все то зло, что он натворил. А его, поверьте, просто немерено. Он столько жизней разрушил, и не только физически.

Ее начало трясти. Что это: бешенство, безнадега, бессилие, – она не могла определить.

– Успокойтесь, – произнес фотограф. – Если я в силах вам помочь, то помогу. Не знаю, могу ли я вас понять. Я вот и жену свою все время укорял: «Что ты за каждым котеночком носишься да в любое дело добровольцем записываешься?» Но она так жила, ни на что отстраненно не могла смотреть. Ее выбор. Я в итоге смирился, как и она – со всеми моими заскоками.

– Вы долго были женаты? – неожиданно даже для себя спросила Мария.

– Достаточно, чтобы убедиться, что я однолюб.

– Вы отлично выглядите.

– Вы не добавили: «…для своего возраста». Не смотрите на мой стариковский флирт. Мне просто не нравится быть одному. Общаюсь со всеми, даже с продавцами банковских кредитов по телефону. Но уже никому не дано войти в мою жизнь.

– А дети? У вас были?

– Да, сын в девяностые укатил в Израиль. Я его поддерживал: вали, говорил, пока возможность есть. Да уж. Он женат, двое детей. Да только это все так далеко, что как будто и нет его. Внуки по-русски уже плохо понимают.

– Не думали к нему уехать?

– Так, все! Мы кому собрались помочь? Мне или вам?

– Я в последнее время поняла, что этот процесс всегда в обе стороны.

– Когда была сделана эта фотография? – твердо перебил Хейфец.

– В начале марта.

– В две тысячи пятом?

– Да. Вы вспомнили, когда поменяли оборудование?

– Нет, это нереально.

– Так что же можно сделать?

– Вы знаете, я сентиментален. Храню кучу вещей: первые пинетки Юры, настольный хоккей, в который мы с ним как-то год рубились не переставая, пока он не стал меня громить по десять-ноль и не потерял интерес. Камеру свою первую, естественно, храню, «Смена-символ». Этой моделью наши альпинисты сделали снимки с первого советского восхождения на Эверест. Будьте уверены, у меня вырезки из журнала с ними тоже пылятся. И много портретов Кати. Бесконечно много просто. Здесь мы сошлись: она любила сниматься, а я – снимать. Мне точно так же невозможно было отправить на свалку свою фотостудию. Это как выкинуть вещи жены. Я ведь уже сказал, что однолюб. Поэтому вся аппаратура запрятана в сарае на даче. Я иногда подхожу, щупаю знакомые формы. На что-то извращенное похоже, наверное?..

– Да вовсе нет. Вы бы мои шкафы видели.

– Где-то там и ящик должен быть этот компьютерный. Ничего не гарантирую, но можете попробовать поискать. Сад мой недалеко, по Старому Сибирскому тракту, рядом с птицефабрикой.

– Да, давайте заеду. Когда вы там будете?

– Вам же, наверное, посрочнее надо?

Мария только хитро улыбнулась.

– Хорошо. Завтра приезжайте. Часов в одиннадцать устроит?

– Да, это было бы замечательно.

– Ну и договорились. Может, заменим напитки на горячие?

Дом Валентина Измаиловича оказался добротным, из красного кирпича, модного в девяностые. Похоже, фотобизнес был вполне доходным в свое время.

Хозяин вышел на крыльцо и помахал ей рукой, как будто следил. Такси, которым пришлось воспользоваться, потому что Никита еще с утра уехал в командировку, отъехало сразу, как она захлопнула дверцу. Да и не могла она попросить машину еще и потому, что совсем перестала рассказывать мужу о своих похождениях. Он бы решил, что его жена совсем свихнулась.

В конце апреля во вторник в садовом товариществе было тихо, как на кладбище. Кругом еще лежал нерастаявший снег, и, похоже, фотографу сегодня пришлось с утра потрудиться, чтобы расчистить дорожку к дому.

Мария протянула ему руку, как старому знакомому, и он галантно и легко ее пожал. Предложил чаю, но Мария попросила перейти к делу.

– К делу так к делу, – сказал Хейфец и показал в сторону деревянной пристройки, уже черной от времени.

Шубина пошла первой, а фотограф – за ней. Почему-то – может, от незнакомого места и тишины – в голову полезли странные мысли. Что, если она в своих поисках маньяка в итоге нарвалась на него? Она ведь ни в чем не уверена. Может, именно так убийца и обольщал невинных дев, заманивал в свой сарай и закапывал в кустах картофеля? А если его Юра не уехал ни в какой Израиль? Сидит прикованным к батарее, и раз в месяц отец приводит ему очередную жертву? Бр-р…

Мария тряхнула головой, чтобы отогнать зловещие образы, но когда при входе остановилась, привыкая к свету, то внимательно осмотрела помещение в поисках орудий убийств или непонятных вещей. Непонятных штук оказалось в целом много, но ничто не указывало на присутствие еще людей – все выглядело заброшенным. Да и пах пристрой как обычный склад – пылью и сыростью.

– Не закрывайте дверь, – только произнесла она. – Не люблю темных чуланов с детства.

– Я бы мог порыться тут и без вас, но, скорее всего, понадобится помощь. Вон аппарат, что мы обсуждали.

Фотограф указал на приличных размеров оборудование, больше похожее на огромный принтер. Но дорогу к нему преграждал частокол из подставок и осветительных приборов разного размера и формы.

– Неужели так много нужно, чтобы сделать одно фото?

– Свет главнее качества вашей линзы. Вот с этим, – указал он на захламленный сарай, – можно на ваш телефон снять так, что «Инстаграм» восторженно взорвется. Давайте разгребем проход. Компьютер должен быть рядом с печатной установкой.

Они расчистили подход: хозяин подавал Шубиной предметы своего фотографического прошлого, а она осторожно относила их в другой, пока немного свободный угол, закрывая путь к двум велосипедам – мужской и женской модели. Наконец Валентин Измаилович смог зайти за принтер и нырнул в полутьму, потому что туда освещение от единственной лампочки на потолке попадало уж совсем по остаточному принципу.

Мария почти минуту слышала его шебуршание и чертыханье, но наконец он радостно пробормотал:

– Вот он, родимый.

И после появился с густо покрытым пылью черным компьютерным блоком. Хейфец вынес его с любовью, как младенца, сентиментально улыбаясь. Мария ласково смотрела на мужчину. Не врал ведь про себя, старый ловелас.

Валентин Измаилович достал откуда-то с полки тряпку и протер металлический ящик.

– Большой, – оценила Шубина. – А есть к чему его подключить? Монитор?

– А монитор был старый и здоровый, знаете, еще совсем не плоский экран, как мы привыкли, да и к тому же включался через раз последнее время. Моих слезливых чувств не хватило на его транспортировку.

– Так что же делать?

– Забирайте. Найдете, куда подключить. Только потом верните: вдруг еще какая-нибудь девушка придет со старой фотографией.

Эта идея понравилась Марии даже больше, чем сидеть несколько часов в одной комнате пусть и с чувствительным, но на самом деле малознакомым человеком. Еще и среди пока что безлюдных садовых домиков.

– Да, это здорово. Тогда давайте пароль вспоминать.

– Здесь и думать нечего. Двадцать пять, ноль, девять. Катин день рождения.

– Тогда мне только такси нужно дождаться.

– Ну, теперь без чая я вас не отпущу. Пойдемте, закажете из дома.

Сперва Мария вызвала такси в компьютерный магазин по дороге домой, чтобы купить кабель. Продавец посмотрел на черный ящик как на доисторическое животное – с удивлением и отвращением, но, увидев HDMI-разъем, сжалился над техникой, подобрал шнур и подробно рассказал, как подключить «сего зверя» к ноутбуку. И дополнительно продал самую дешевую клавиатуру, потому что «как только включится режим монитора, ноутбук будет работать только как экран».

Дома было необычно тихо. Мария уже привыкла к шуму ремонта, сопровождавшему ее целый день. Но Ивана она отпустила до среды. Завтра должен был прийти и возможный напарник, которого Шубина успела вызвонить еще вчера. Снова все закрутится, еще быстрее, чем было.

Мария втащила компьютер домой и установила на кухонный стол рядом со своим ноутбуком, казавшимся теперь недомерком. От волнения затряслись руки. Она с трудом распаковала кабель и далеко не с первого раза воткнула в разъем. Если в компьютере нет архива за две тысячи пятый год? Если архив есть, но этой фотографии в нем не окажется, то что ей делать? Она уже так устала получать «нет» на все свои идеи.

Ящик зарычал после включения, точно старый холодильник, но засветился светодиодами и обнадеживающе попискивал, запуская программы. Марии пришлось повозиться, выполняя советы продавца из компьютерного магазина, – хорошо хоть, записала на бумажку, куда зайти и что нажать. Наконец экран ее ноутбука почернел и через долю секунды показал окно Windows для ввода пароля. Она с энтузиазмом набрала «2509», но ничего не произошло. Она тупо посмотрела на оранжевый цветочек в рамке над окном ввода и набрала цифры и нажала «Ввод» еще раз. В этот раз Мария сообразила, что в окошке пароля должны появляться звездочки, защищающие его от посторонних, но звездочек не было. Только тогда она вспомнила слова продавца о клавиатуре и полезла в пакет.

Слава богу, компьютерная мышка у нее была не модная, которая подключается через блютус, а обычная, проводная, какие были и в те времена, когда работал этот агрегат, а то пришлось бы нестись снова в магазин.

Пароль сработал и загрузил обычный рабочий стол Windows. Без мыши она бы смотрела на него, как на аквариум с рыбками. Шубина быстро нашла каталог «Проводник» и стала изучать существующие папки. Папка с названием «Архив» попалась ей почти сразу. Мария задержала дыхание и дважды щелкнула по ней.

Открылся каталог с перечислением годов… и две тысячи пятый был самым первым! Почему-то в голове Марии торжественно заиграл свадебный марш Мендельсона. Она в тот год ведь готова была выйти за Бориса, бросить все свои похождения и стать примерной мамой. Так, в общем, все и вышло, слава богу – без него.

В еще большем нетерпении Мария открыла папку с тем самым годом. Под вступление скрипок появился список из двенадцати папок, начиная с папки «Январь». Погоди, про себя буркнула она Мендельсону, может быть, это просто стандартная система каталогов.

Ну вот, март пятого года, ты меня и дождался.

Она щелкнула по желтому конвертику. Тот мигнул, точно дразня, и только затем открыл свой сундучок. Экран заполнился множеством одинаковых значков, и они медленно, точно капля шоколада, стекающего по руке, начали загружаться, заполняя белый фон темными квадратиками, которые скрывали в себе уменьшенное изображение. Мария неотрывно наблюдала за этим зрелищем, как за концовкой напряженного фильма.

Компьютер жутко тормозил, когда открывал очередную фотографию. Они были высокой четкости, а он – устаревшим хламом, если честно. Так Шубина обзывала его первые минуты, пока не успокоилась, решив, что у нее полно времени и тратить нервы бесполезно. Она вскипятила чайник и друг за дружкой открывала счастливые и не очень лица людей, забредших запечатлеть себя на долгую память в марте аж две тысячи пятого года. Кто бы из них мог подумать, что через двадцать лет в их глаза будет смотреть неизвестная им тетка. Да и она разве думает, кто сейчас вспоминает ее? Может быть, кобель Борис, наверняка отрастивший себе огромный пивной живот, прямо сейчас мечтает о том безумном сексе, который он в последний раз получил именно от нее?

Файлов было на удивление много. Ателье работало в полную силу, – видимо, Хейфец был популярен как мастер фотографии. Пары, семьи, портреты, дети, старики – на любой выбор. Были фотографии черно-белые и цветные. Видимо, зависело от выбора клиента, но черно-белые казались благороднее, они как будто сохранили душу своих хозяев. Прав был фотограф, рассказывая, что в хорошем снимке всегда скрыта история. Он умел не просто находить выгодный ракурс, а сделать своего клиента личностью, подчеркнуть настроение. И да, Марии стало казаться, что она немного знает этих людей. Вот этот мужик: вроде большой, но скромняга-работяга. А этот парень явно весельчак, душа компании. У одинокой женщины на портрете слишком многое за плечами, улыбка выглядит не просто грустной – она кричит о помощи.

Пока загружалось каждое изображение, Мария, увидев пару, сразу искала глазами фигуру женщины и напряженно вглядывалась, пытаясь не проворонить Кристину. И так один файл за другим. Чем-то походило на поиск элементов дизайна, когда она перебирала на сайте, например, светильники, которые могли бы подойти в проект интерьера, – но только уж очень медленный.

Но зря Мария опасалась. Она узнала Кристину с первого пикселя. Клон клочка фотографии испуганно, но так непринужденно улыбаясь, наконец предстал перед ней. Мария невольно залюбовалась ее живым взглядом: на большом экране он говорил с ней, рассказывал, как много счастья у его хозяйки впереди. Боже, как она жаждала жить!

Но затем она перевела взгляд на молодого парня рядом. И мелко заморгала, непроизвольно, точно ее мозг отказывался принимать то, что видел.

Мария вскочила из-за стола, вообще не понимая ничего и пытаясь напрочь отказаться от правды, которую с таким упорством искала. Ведь когда этого взгляда нет перед тобой, можно решить, что это все-таки ошибка. Из комнаты точно вытянули весь кислород – так трудно стало дышать.

Она подошла к окну и распахнула его настежь. Продышавшись, она с отвращением обошла вокруг стола, точно на нем лежала кобра, но все-таки заставила себя усесться на стул и посмотреть в глаза. Такие знакомые…

Нет, ошибки быть не могло. Она настолько хорошо знала этого человека, что опознала бы его даже на школьном фото класса.

Это был мужчина, фамилию которого носила она и ее дочь. Никита Шубин.

Под сосредоточенным взором мужа Маша совсем растерялась. Ее уверенность сперва рухнула совсем. Опять ложный след. Он ну никак не может быть убийцей, тем более серийным. Он купал ее дочь, заплетал ее волосы в косички, задорно смеялся над сериалом «СашаТаня». Он никогда не увлекался криминальными фильмами, и она не замечала за ним каких-то отклонений. Да он и не бил ее ни разу.

Но чем дольше Маша смотрела в замершие на фотографии глаза, тем отчетливее в ее памяти вспыхивали мгновения, когда она ощущала себя жертвой. Чего стоит тот эпизод с изнасилованием… Но он ведь был не единственным, когда с доброго и спокойного мужа слетала маска цивилизованности.

В первые годы знакомства он мог психануть из-за любой мелочи, например, какой DVD купить на вечер или кто сегодня укладывает Дашу. Были и более серьезные причины, особенно когда Мария, вернувшись в студенческую среду, начала учиться и стала приходить в себя, общаться с кем-то, кроме него и детских врачей. Она помнит, как искажалось его лицо, когда приходила домой не сразу после занятий, а позволив себе заскочить попить кофе с одногруппниками после. Он молчал, но в этой тишине ей казалось, что в следующее мгновение его тяжелый кулак врежется в ее зубы, кроша их, как молоток – фарфоровую тарелку. Это молчание было намного ужаснее крика, потому что крик отводил злость, как носик чайника – горячий пар.

Мария вдруг отчетливо вспомнила то лицо. Губы сжаты в узкую полоску, как два тощих червяка, ноздри, наоборот, наполнены гневом и раздуты до размера их свадебных колец. А вот глаза… Глаза спокойны, как айсберги. Холодные и такие недвижимые, что, кажется, он уже все продумал, знает, как изобьет ее и спрячет труп, чтобы не попасться. Да, именно так она часто думала в ту минуту. Поэтому и сдалась. Старалась не лезть со своим мнением, трижды подумать, прежде чем сделать что-то, что может привести Никиту в такое состояние. Со временем она все реже и реже видела его таким. Но это ведь он, не говоря почти ни слова, вымуштровал ее, как сержант новобранца.

Ее затрясло, как во время тяжелой пневмонии пару лет назад, когда температура подскакивала за сорок и она не могла согреться вообще ничем. Зубы заклацали со звуком пишущей машинки под руками опытной машинистки. Мария начала осознавать, что это могло быть правдой. Нет, еще многое сопротивлялось в ней: классных и просто хороших мгновений в их совместной жизни было гораздо больше, даже не сравнить, насколько много больше. Но даже если вероятность, что она прожила полжизни с маньяком, составляла полпроцента, то это было невыносимо представлять.

Где Никита сейчас? Точно ли на работе? Что она знает о том, что происходит в командировках по всему Уралу? Только забавные истории об отсталых деревенских дурнях, которые ничего не ведают, кроме тяжелой работы и новостей по Первому каналу. Она ведь знает только то, что он посчитает нужным рассказать. А как они оказались здесь? В доме девушки, с которой он фотографировался? Да он ведь точно знал, что она здесь жила! Кристина писала, что он провожал ее сюда. Зачем ему скрывать, что здесь когда-то жила его знакомая? Наоборот ведь, повод поболтать. Значит, ему есть что скрывать. Значит, это определенно не совпадение! Черт!

Мария снова вскочила. Ей нужно срочно что-то делать. Но что? Звонить в полицию? Сказать, что, может быть, ее муж – серийный убийца? Или для начала просто убраться отсюда? Куда? Ну не к маме же? В гостиницу? Сможет ли он определить, где она находится? Боже, он мог установить программу для слежки в ее телефон. Если он такой изощренный убийца, то это ведь раз плюнуть.

Вопросы устроили смузи из ее мозгов и парализовали ее волю. Маша стояла несколько минут, не в силах сдвинуться с места. Наконец здравое начало напомнило, что еще только час дня, Никита вряд ли появится раньше вечера. У нее есть, конечно, время, чтобы паниковать, но лучше идти собрать документы и вещи первой необходимости и вызвать такси в центр города. Она отключит телефон, так, на всякий случай, и сможет найти гостиницу без электронного следа. А там соберется и решит, как ей поступить. Главное, не оставаться здесь. Она не сможет выдержать ни секунды рядом.

Принятое решение почти мгновенно потушило смятение. Да, она может не решать все прямо сейчас. Ей просто нужно безопасное место, чтобы поразмыслить над всем. Но когда Маша собралась идти в спальню, чтобы собрать одежду на несколько дней, из открытого окна донесся звук затормозившей на гравии машины. Затормозившей где-то совсем рядом. Она решила выглянуть в окно. Сердце забилось совсем по-предательски, нагоняя страх. Если это машина ее мужа, их машина…

Машина остановилась прямо у дома. Мария могла из окна увидеть только ее крышу, но та была серебристо-серой. Отлично – их «Шкода» синяя.

Хлопнула автомобильная дверца, а затем отворилась калитка. Маша увидела, как в их двор зашел незнакомый человек – взрослый, почти пожилой, уже лысоватый мужчина с густыми усами, в неприметной серой курточке. Она выдохнула, потому что ее муж был единственным человеком во всем свете, которого она боялась сейчас увидеть. Мужчина уверенно направился к входной двери. Это было странно: она разговаривала со вторым рабочим, которого хотела нанять в помощь Ивану, но они ведь договаривались на завтра. Маша засомневалась, что точно помнит дату, да и строитель мог ошибиться, но она осторожно, стараясь не шуметь, закрыла окно.

Когда Мария двинулась от окна к двери, ожидая громкую трель звонка, она услышала звук открывающегося замка. Ничего не понимая, Маша, как в замедленном видео, увидела, что входная дверь открывается и пожилой мужчина, ничуть не смущаясь, входит в ее дом. Она открыла рот, чтобы выразить возмущение или недоумение. Она сразу даже не подумала, что нужно закричать во всю силу легких. Но в следующее мгновение грудная клетка сжалась и расплющила их, выжимая остатки ее несостоявшегося пронзительного животного вопля.

Она узнала эти глаза, пусть они и были другого, какого-то зеленоватого оттенка. Она смотрела в них столько лет, она изучала их минуту назад – пронзительно решительный взгляд убийцы. Грим, накладка на голову, искусно изображающая лысину, нарисованные морщины и прилепленные усы не могли ее обмануть. В каждой черте лица человека, который вошел в одну с ней комнату, был Никита Шубин. Он пришел за ней.

– Смотри, Никита́ снова плачет, – засмеялся отец, делая ударение в его имени на последний слог. – Кто обидел нашу девчонку?

Никита злился на себя, но ничего не мог сделать с чувством обиды, которое переполнило его и обратилось в слезы на розовых упитанных щечках. Несправедливо было заставить его убираться в комнате за пятнадцать минут до начала «Мишек Гамми», он ведь ну никак не успеет.

– Я не девчонка! – заорал он и еще больше разревелся.

Отец презрительно посмотрел на сына – то ли из-за истерики, то ли потому, что уже совсем перестал надеяться, что из него вырастет настоящий мужчина. Никита не раз слышал его раздраженную отповедь матери, когда она бросалась на его защиту: «Парню уже десять лет, а он чаще играет в куклы с младшей сестрой, чем с пацанами. Во двор его фиг выгонишь, утыкается в свои книги. Ладно бы читал Майн Рида или Фенимора Купера о настоящих приключениях и сильных героях. Нет, зависает над Незнайкой и Карлсоном. Тоже мне, образцы для подражания…»

– Когда вытрешь слезы, тогда и поговорим.

Отец хлопнул дверью его комнаты.

Никита оглянулся на разбросанные во время игры с сестрой игрушки. Та сейчас будет смотреть американские мультики, которых и был только один священный час в неделю, а ему теперь здесь до вечера плюхаться. Он уныло начал сгребать кукол и пупсиков по коробкам. Почему ему досталась такая участь – быть старшим?

На мультики он тогда успел. Пропустил только заставку и короткий эпизод о Дисней-парке в начале, но случаи, когда папа надсмехался над ним, Никита помнил и сейчас. И их было навалом. Например, эпическое зависание на канате.

В третьем или уже в четвертом классе Никита уговорил отца принять участие в школьном мероприятии «Мама, папа, я – спортивная семья». Он сам был не то чтобы бойким и ловким парнем, но ему так хотелось похвастаться своим атлетичным батей, который точно порвет на спортплощадке родителей одноклассников. Папа два раза в неделю, никогда не пропуская, хоть в дождь, хоть в снег, маниакально играл с друзьями в футбол, да еще всегда вспоминал, что всю юность провел в спортзале, а не в библиотеке, поэтому у каждого из детей своя комната, а семья питается не только вареной картошкой и соленой капустой, как все вокруг. И это было правдой для их маленького городка на границе с Казахстаном. Никите тогда было все равно на распад Советского Союза, он слышал об этом только в обрывках разговоров взрослых, но даже он понимал, что яркое богатство упаковок, вдруг появившихся на некогда пустых полках магазинов и в невесть откуда возникших полосатых торговых палатках, доступно далеко не всем.

Отец был занятой человек. Он несколько лет отнекивался от участия в играх, и Никита тоскливо наблюдал веселые семьи одноклассников, которые обнимались после очередной победы в испытании. Он мечтал так же выиграть и прижаться к отцу, который будет улыбаться и, может, даже хвалить его.

В тот раз участвовало шесть семей. И сначала все было почти как представлял себе Никита. Неудачные попытки воспринимались со смехом (ну не Олимпийские же это игры), а выигранное в драматичной борьбе соревнование по броскам в баскетбольное кольцо они праздновали, точно Новый год. Папа даже обнял сына и прошептал ему: «Так держать!» Никита перестал дышать от счастья. Но ближе к концу определились две команды, которые претендовали на победу: Крамаренко и их, Шубиных.

В Шубине-старшем начал просыпаться соревновательный азарт. Он уже не улыбался, часто обменивался мрачным взглядом с главой конкурентной семьи и нервно реагировал на промахи жены и сына. Когда они проиграли перетягивание каната, в его взгляде читалось бешенство, но он удержался от крика: все-таки вокруг были дети, родители, учителя, посчитал Никита. Дома отец всегда говорил что думал. К финишной эстафете Шубины и Крамаренко подошли практически с равным количеством баллов. Когда те были переведены в секунды гандикапа на старте, остальные соперники оказались далеко от борьбы за главный приз.

– Все сфокусировались на своих движениях. – Отец обхватил его и маму своими ручищами. – Делаем все правильно, не торопясь, иначе придется переделывать. А вот когда задание сделано, бежим так, чтобы я не видел, как вы пола касаетесь!

Никита собрался. Наверное, он никогда еще не был таким собранным, сжатым как пружина. И все начало получаться, а у соперника – разваливаться. Уже на первом этапе, самом, казалось бы, простом, когда нужно было без рук провести воздушный шарик через площадку и опустить в корзину, мама Коли Крамаренко упустила невесомый снаряд на пол и долго провозилась, пытаясь как-то его приподнять. В следующем туре сам Коля не смог с первой попытки попасть в корзину мячом, а Никита к этому времени уже давно кинул без промаха и передал эстафету маме. Коля не попал и следующим броском. А после каждой попытки нужно было бежать за мячиком, снова занимать позицию, теряя драгоценные секунды и наблюдая, как тебя обходит уже третий член семьи конкурента. В итоге у Коли от волнения броски стали получаться все хуже, и он встал как вкопанный, боясь кидать. К нему подбежал его папа, и только после короткого разговора у соперников получилось сдвинуться с мертвой точки. А Шубины уже начали триумфально выполнять следующее упражнение с двумя листами картона, по котором нужно было перемещаться, подкладывая их себе под ноги. Волнения не было, и даже штраф мамы, которая случайно наступила мимо листа и вынужденно вернулась на пять шагов назад, не поменял ситуацию – они безоговорочно выигрывали.

Оставалось последнее задание – сорвать победный флажок, который был прикреплен к потолку спортзала. Залезть к нему по канату должен был младший участник команды. Никита уже не волновался. Зачет по канату они сдавали в прошлой четверти. Да, Никита был не самым быстрым, но в норматив на тройку уложился.

Никита подбежал к снаряду, уже смакуя, как отец будет ждать его с победным флагом внизу.

Руки впились в грубую веревку и потащили наверх. Никита ощутил себя могучим Гераклом, который борется с Лернейской гидрой, сжимая толстый канат всеми частями тела, не давая ему вырваться и укусить. Первую треть пути он преодолел кометой, точно взлетел. Здесь он почувствовал усталость рук, но ничуть не забеспокоился – на уроке физкультуры было так же, но сил хватило. Он сбавил темп и медленно прополз выше еще на треть. Заветный флажок уже маячил всего в полутора метрах, а внизу подбадривала мама, и в ее интонации слышался восторг.

Никита подтянулся еще, приближая себя к финишу. Еще на десять сантиметров к победе. Выдохнул. Еще раз посмотрел наверх. Попробовал подтянуться еще. На этот раз мышцы болезненно отказались сжимать пальцы. Что ж, он немного передохнет. Никита повис в четырех метрах от пола, как гусеница на ветке. Крик мамы усилился, словно она думала, что это передаст заряд энергии. Стук сердца усилился, заглушая все, будто кровь поменяла обычные маршруты и пустила весь свой поток в голову.

Нужно было сосредоточиться или, как наставлял папа, собраться. Конкуренты все еще были далеко, Никита мог видеть, как отец Коли перекладывает картонки, медленно продвигаясь к команде. Никита отпустил правую руку и поболтал ею, затем попытался просто сжать в кулак, но не смог. Пальцы безвольно замерли. Он снова ухватился за канат. С усилием дернул свое тело, но подтянуть его уже не получилось.

– Отдохни! – услышал он снизу мамин голос.

– Давай же! Включай ноги! – Это был уже нервный голос отца.

Руки тяжелели, он сам тяжелел каждую секунду. Только что казавшиеся пустяком полтора метра каната вытягивались, словно жевательная резинка, от понимания, сколько на них потребуется сил. А их становилось все меньше с каждой секундой болтания между потолком спортзала и матом на полу. Никита судорожно задергался, пытаясь упереться ногами. Не помогло совсем. Он только почувствовал слабый ожог натертых голых икр, точно крапивный. А в это время Коля уже начал подниматься по соседнему канату.

– Слабак! – сквозь нарастающую панику услышал знакомый голос Никита, но даже не смог попробовать еще раз подтянуться.

Он ощутил, как абсолютно, полностью опустошен, и вцепился в канат, лишь бы только удержаться на нем.

Он провисел на канате, наблюдая, как красный флажок победителя срывает его одноклассник. Только почувствовав жидкость на щеке, он понял, что плачет.

– Слезай, неудачник! – громко закричал отец. – Стыдоба.

Но Никита не мог спуститься. Пальцы вели себя как куски железа, тяжелые и корявые. Он боялся, что, как только они отпустят веревку, он грохнется с четырехметровой высоты, потому что не сможет сжать их снова.

Все смотрели на него.

К отцу присоединился учитель физкультуры:

– Шубин, спускайся давай.

– Не могу, – пролепетал он.

– Расслабься, не волнуйся.

Никита чувствовал, что все вокруг смотрят на него: одноклассники, их родители, учителя и даже птицы за окном. А еще смотрел отец. Никита представил его уничижающий взгляд. Триумф обернулся крахом всего.

В довершение бед по ноге потекла горячая капля. Никита подумал было, что кровь, и испугался. Но лучше бы он истек кровью. Это не выдержал мочевой пузырь, и по белой ноге из шорт заструился желтоватый ручеек.

Никита отпустил руки и в отчаянии полетел вниз под общий вскрик. Отец с физкультурником поймали его, так что в тот день пострадало только самолюбие пацана и ожидания его отца.

– Ну ты и придурок, из-за тебя мы все выглядели как лохи! – в сердцах высказался он, как только они вышли из школы. – Хуже сына не придумаешь.

– Оставь его, – вступилась мама. – Не видишь, ему нехорошо.

Отец ушагал далеко вперед, делая вид, что их не знает. Никита еле волочился позади, держась за мамину руку. Насрать, как его будут дразнить в школе. Главное, он сегодня умер в глазах отца. Как же ему теперь вообще жить… и надо ли?

Вряд ли тогда он предполагал, что совсем скоро кардинально ответит на этот вопрос.

Прошла лишь пара недель с канатного инцидента. На удивление Никиты, кличка Ссыкун к нему не приклеилась. В первый понедельник он слышал, как одноклассники шипели ее вслед, наслаждаясь звучанием растянутой «с», и гоготали, точно удачной шутке. Но за него неожиданно вступился сам Коля Крамаренко, не сказать, что самый сильный в классе, но всегда отличавшийся независимой позицией. Он никогда никого не задирал, но, если было нужно, от драки не уклонялся и тем самым завоевал право на собственное мнение.

Коля подошел к Никите в разгар перемены и громко сказал:

– Ты здорово вчера соревновался. Я, если честно, думал, что мы уже проиграли, когда я мячом этим попасть не мог никак.

Никита с надеждой поднял голову:

– Да уж, весь день бились на равных. Но вы по праву победили.

– Капец этот канат, сам на него из последних сил влез, – улыбнулся Крамаренко. Потом он еще повысил голос, чтобы быть услышанным, хотя класс и так затаил дыхание, вслушиваясь в беседу: – В общем, если кто будет прикапываться, скажи, я с тобой. – И Коля протянул руку для рукопожатия.

После этого они сдружились. Шубин испытывал острое чувство благодарности и готов был бегать за товарищем как собачонка, а Крамаренко точно взял шефство над ним, выступая как вожатый в лагере – сердечно, но с дистанцией. Возможно, их отношения вылились бы в долгую и крепкую школьную дружбу, если бы родители Коли не переехали летом в Челябинск, после чего они никогда уже больше не виделись.

Но на дворе был еще апрель, хотя солнце припекало уже совсем по-летнему. Никита притащился к дворцу спорта, где Коля занимался самбо, и укрылся в тени под балконом соседней панельной девятиэтажки. После секции они договорились вместе рвануть на Урал, посмотреть, как река уже спихнула с места и с треском тащит тяжелые льдины вниз по течению.

Шубин молча ждал и из тенечка, практически незаметный, наблюдал за прохожими. Он часто так делал, зависая у окна своей комнаты или сидя во дворе на единственной скамейке, уцелевшей после смены названия страны. Наблюдать с каждым годом становилось все более интересно. В городе стали появляться невиданные ранее марки машин, некоторые люди стали носить одежду ярче, чем у героев американских боевиков. Да и вести себя многие стали совсем по-другому – свободно и, скорее, даже развязно. Словно и не было больше никакой власти в стране.

Тут он услышал тихий писк с другой, более темной стороны балкона. Заинтересованный, Никита полез посмотреть. Когда его глаза привыкли к полумраку, он увидел кучку маленьких, еще слепых котят. Шесть или семь бело-рыжих комочков. Они тыкались друг в друга, тщетно ища мать, и издавали недоуменные звуки. Кошки не было, – может, ушла в поисках еды, может, бросила свой приплод.

Никита взял одного малыша. Он почти умещался в его ладони и совсем ничего не весил. Беззащитный котенок запищал чаще, чем его братья и сестры.

– Неудачник, – прошептал Шубин с интонацией своего отца.

Он поворачивал котенка, внимательно рассматривая его нежно-розовые лапки уже с длинными белыми коготками, прилизанную мокрую шерсть, рыжее пятно на белой груди, испуганно прижатые к голове ушки и словно еще спящие закрытые глаза.

– Слабак.

Он представил себя отцом этого чудика. Каково это – видеть такую карикатурную копию себя? Она уже не повторит твоих достижений, с ней даже стоять рядом стремно. Каково это – чувствовать себя лохом?

Его пальцы стали невольно сжиматься.

Что он ощущал тогда? Злость? Или жгучее желание отомстить? Кому? Себе или отцу? Он вспоминал каждый случай унижения.

«Ты как девчонка!» – каждый раз, когда ждал от отца если не поощрения, то хотя бы поддержки.

«Придурок! Ничего из тебя не выйдет!..»

Пальцы от обиды медленно сжимались. Котенок запищал без остановки. И его чувство страха и боли вдруг уменьшили разочарование. Никита впервые в жизни вкусил превосходство. И это божественное чувство разлилось горячей волной по всему телу.

Внезапно мальчик услышал громкий хруст, и его пальцы резко сжались. Он вздрогнул, но уже в следующее мгновение ощутил, как резко замолчавшее живое существо превратилось в мешочек костей. Никита закатил глаза от прилившей к голове крови, закачался, стоя на корточках, но не удержался и встал на колени. Пару секунд он чувствовал только эйфорию, будто взлетает. Все его обиды оказались далеко-далеко внизу. Такие маленькие и совсем ничего не значащие. Сейчас он думал, что испытал в тот день свой первый оргазм.

Его привело в себя злобное шипение. Открыв глаза, он увидел перед собой абсолютно белую кошку с обнаженными клыками. Никита отпрянул и выронил мертвого котенка. Тот упал на цементную отмостку со звуком шлепка. Кошка кинулась к малышу и начала вылизывать его взъерошенную шерстку. Мальчик на коленях стал выползать из полумрака, все еще ошалевший от нахлынувших ощущений.

Скоро появился Коля с синей спортивной сумкой через плечо и с надписью ADIDAS. Они, как и договаривались, доехали до конечной остановки, а затем уже пешком забрались на утес над самой водой. Реку было хорошо видно в обе стороны. Белая полоса с черными вкраплениями посреди коричневой земли с только еще пробивающимися точками зелени. Зрелище действительно поражало. Льдины наскакивали друг на друга и ломались. Треск слышался со всех сторон, и был он точно таким же, как звук сминаемых косточек котенка. Или Шубин только это запомнил, находясь тогда под неослабевающим впечатлением от собственной смелости и силы. Вряд ли его отец когда-либо так, одной рукой, убивал живое существо. Что бы он сказал теперь о своем сыне? Все еще девчонка?

Никите больше никогда не пришлось увидеть ледоход, хотя он несколько раз порывался и планировал. Ему хотелось снова испытать ощущение величественного природного действа, мощного и неостановимого, как тогда, в одиннадцать лет. Но он как будто боялся, что без тех эмоций первого убийства его постигнет разочарование, и в последнюю минуту «забывал» или вдруг кидался заниматься какими-то неотложными делами.

Животных же с той поры он убивал регулярно. В их беззащитности Никита находил противоядие всем отравляющим его душу мыслям. Он упивался доминированием, когда смотрел в испуганные, недоуменные и умоляющие глаза собак и кошек, которых удавалось затащить в котельную при заброшенном тепличном хозяйстве. Его взгляд стал за несколько лет тяжелым и гордым. И он не помнил, когда уж последний раз плакал. Отец был доволен сыном, который внезапно стал мужчиной и перестал распускать нюни по любому поводу.

Но Шубину уже стало не так важно его мнение. Он уже знал, что превосходит отца и всех других обычных людей, которые не могут себе позволить то, что совершал он. Замучить кошку на самом деле несложно. Это мелкий зверек, почти беззащитный, если правильно схватить и связать. Но способен на это далеко не каждый.

Он вычитал позже, что существует ген убийцы, который способствует развитию хладнокровности, гибкости мышления, нестандартности решений. Именно эти люди часто добиваются власти, совершают революции и становятся диктаторами. Они не боятся смотреть на мир открыто, не сковывают себя правилами, которые кто-то придумал. Высшая каста. Тогда же он не знал, а просто чувствовал это и каждый раз, приговаривая животное к смерти, доказывал свою исключительность.

А брошенных животных было полно. В девяностых настало время безразличия – темное, как тишина, испуганно затаившаяся за закрытой стальной дверью квартиры. Кто-то выживал, кто-то насыщался, кто-то просто завис от непонимания будущего. Никому не было дела до паренька, протоптавшего дорожку к заброшенной теплице, и скулежа бездомных собак. Мужики, что по ночам срезали железо уже никому не нужного предприятия, буднично переступали через трупики зверюшек, разбросанных то тут, то там. Все просто: в джунглях каждый сам за себя.

Никита Шубин всегда считал, что убить человека ничем не сложнее, чем собаку. Просто на много порядков опаснее. Если бы перед ним в разобранном тепличном хозяйстве оказался связанный одноклассник, он бы сомневался только в возможной уголовной ответственности за его смерть, а не в моральной стороне поступка. За смертью человека последует расследование, не то что после пропавшей кошки. Поэтому издевательств над животными ему вполне хватало для поднятия самооценки и получения острого типа удовольствия, недоступного другими способами. Все, как обычно, изменили девушки.

Когда началось половое созревание, Никита с удивлением обнаружил неугасимый интерес к одноклассницам, которых до этого почти не замечал. Вдруг, как будто в один день, он увидел их накрученные локоны, длинные ресницы, манящую пухлость губ. Но его репутация странноватого отшельника давно сложилась и не давала шанса побывать наедине с загадочным существом, хорошо пахнущим и говорящим нежным голосом. На школьных дискотеках, куда он начал ходить, девчонки не отказывали ему в танце, сами в поисках любви еще не определившие свои предпочтения; но они не позволяли прижать к себе, чтобы наградить короткими целомудренными объятиями. Они перекидывались с ним лишь парой дежурных слов, явно выказывая свое отношение. Никита и сам не представлял, что ему спросить или рассказать. интернета в то время не было, чтобы накидать ему «10 вариантов, о чем говорить с девчонкой». Вместо разговоров об этом с пацанами он довольствовался отбором очередной кошачьей жизни.

Шанс удовлетворить свои уже много лет сокровенные желания представился, только когда Шубин окончил школу и поступил в Уральскую горно-геологическую академию. Только здесь, в Екатеринбурге, он с удивлением обнаружил, что девушки даже засматриваются на его высокую фигуру и они не такие манерные и отстраненные, как ему представлялось в родном городке. Но только появилась новая проблема.

Они все хотели управлять.

Как будто за доступ к вожделенному телу Никита становился их рабом. Он давно отвык от побудительных глаголов в таком количестве. Его родители уже много лет назад поняли, что с ним нужно договориться, чтобы он что-то сделал. Но партнерши все как одна начинали понукать: «Принеси… Забери… Сходи… Купи…» Или, что еще хуже, пытались изменить его, всегда используя отрицание: «Не будь таким… Не говори это… Не делай так… Даже не думай!» Да что, блин, такое?

Две попытки выстраивания отношений потерпели очень быстрое фиаско. Шубину удалось добиться вожделенного секса. Студентки в общаге, вырвавшись на свободу, были податливы и нежеманны. Но уже через несколько недель они начинали утомлять его тем, что они считали отношениями. Возможно, насмотревшись на угнетение отцов в собственных семьях, еще выстроенных по советскому образцу, они переносили испорченный паттерн на своего партнера.

Еще девчонки вдруг начинали находить его скучным. Как будто они встречались, чтобы играть в КВН, а не трахаться. А с веселостью у Никиты всегда были проблемы. Он предпочитал молчать, если говорить было необязательно. Обе подруги одинаково закатывали глаза, когда на их вопрос: «Что молчишь?» – он неизменно отвечал: «А что, обязательно нужно что-то говорить?» Они не понимали, что это была правда, а не насмешка. В итоге Оля, которая осталась в его памяти как Рыжая, потому что не только волосы на голове и под трусиками были огненного цвета, но и лицо, плечи и даже спина вплоть до попы (из-за того, что были усеяны веснушками), показала ему модный в то время жест со средним пальцем и свалила. Она не пережила и первой сессии; как рассказывали соседи по комнате, она укатила обратно в свой Нарьян-Мар. Возможно, там стало теперь теплее.

С Цветочницей вышло так же быстро, но не так же просто. Как Ангелину – худую, хрупкую, небольшого роста особу, витающую в облаках, – занесло учиться на геолога, не понимал никто. Ей бы в ботаники податься – настолько она обожала цветы. Копалась бы лучше в грядках, а не в лесных экспедициях. Она обнюхивала каждый цветочек в дендропарке, куда таскала Шубина в перерывах между сексом. Обижалась, что не дарит ей букеты хотя бы полевых цветов. «Так откуда же здесь полевые цветы, дура, мы же в огромном мегаполисе», – взрывался Никита внутри себя. Пока что.

После двух недель безудержного секса ее прорвало поговорить. Цветочница, в отличие от Рыжей, сама задавала вопросы. Ей было интересно, откуда Никита, чем занимался и как жил до нее. Шубин немногословно отвечал, не находя ничего занятного в чесании языка старыми историями. Ему лично вообще не было никакого дела до того, как Ангелина провела школьные годы, с чего оказалась здесь и откуда взялась ее страсть к покрытосеменным растениям. Почему нельзя наслаждаться телом человека, что лежит с тобой в одной кровати, без лишней информации?

Он взял ее почти мальчишескую грудь, которая легко помещалась в его ладони, и начал мять. Девушка попыталась отстраниться и скинуть его руку.

– Да что с тобой? – раздраженно сказал он. – Парни уже через полчаса придут, а мы только раз и успели.

– Да как ты не понимаешь!.. – Ангелина повернулась и поднялась на локте. – Я не могу как проститутка, мне нужны чувства. Я хочу знать тебя, найти общие интересы, темы, чтобы поспорить.

– Да на фиг это дерьмо! Мы молоды. Болтать будем, когда член не встанет.

– Никита, фу!

Шубин поднялся, навалился на девушку и повалил ее под себя.

– Давай уже. Потом поговорим.

Но Цветочница заупрямилась:

– Нет, я пошла тогда.

– Куда пошла? – почти прокричал Шубин.

– К себе.

– Трахнемся, и пойдешь.

Он стал раздвигать ей ноги, чтобы всунуть член. Тот невообразимо напрягся от мысли о насилии.

– Нет.

Ангелина сжала бедра. Ее лицо исказила обиженная гримаса.

Никита покраснел. Внутри него закипела неуправляемая сила. Вот оно! От сопротивления его похоть раздулась, как нагретый шар. Похожие ощущения были там, в заброшенной теплице. Превосходство и власть. Ей не стоило его так заводить.

– Раздвинь ноги, – изменившимся голосом негромко произнес он. Но в этом была нескрываемая угроза.

Но Цветочница ощущала себя как в сказке о Дюймовочке, где принц всегда придет на помощь в свадебных разборках с кротом.

– С чего вдруг?

Это произошло настолько быстро, что она не успела испугаться, а он – сообразить. Сжатый кулак обрушился на тонкий носик девушки. На подушку брызнула кровь. Ангелина недоуменно схватилась за разбитый нос и лишь мгновение спустя закричала от боли. Никита уставился на кулак в капельках красной жидкости. Это была первая человеческая кровь, которую он пустил.

Цветочница, не переставая кричать, вырвалась из-под него и заметалась по комнате, не понимая, что делать. Она схватилась было за одежду, но поняла, что испачкает ее, диким взглядом осмотрела комнату в поисках того, чем бы остановить кровь. Увидела полотенце на стуле, схватила его и приложила к носу. Шубин мог бы ее уже несколько раз настичь и продолжить. Кулак так и остался сжатым. Он бы мог взять ее небольшую голову левой ладонью и правой рукой наносить удары по лицу, пока на нем не осталось бы ни единого живого места. По крайней мере, он видел это настолько реалистично, как будто наяву.

Вдруг он представил свою мать. Тот вечер, который, казалось, он забыл напрочь. Навсегда. Но его нервное дикое возбуждение оказалось способным найти погребенное глубоко на дне воспоминание. Короткие отрывки, как вспышки молнии в темноте. Удар отца в ее живот. Она сгибается и захлебывается криком, с трудом сдерживая его. Получается какой-то козлиный кашель. Еще удар куда-то в бок. Она отворачивается и встречается глазами с испуганным взглядом сына.

Мама шепчет свозь стон: «Женя, не надо, Никита здесь».

Отец медленно поворачивается, но его лицо полно решимости: «Смотри, пригодится».

«Белые зубы, как у хищника», – думает Никита.

Его отец наносит еще один удар. Мама падает на колени. Никита бросается к ней, чтобы обнять или поднять, но рука отца отбрасывает его, точно железная труба.

«Женщина или подчиняется, или страдает, – говорит отец. – Пошел вон!»

Никита убегает в спальню и ревет от жалости к матери, к себе, от страха, что ее больше не увидит. Потом неожиданно засыпает. Наутро он убеждает себя, что это был всего лишь сон. Сон, который нужно быстрее забыть, как и крики боли по ночам и странную неповоротливость мамы; как и дни, что она частенько проводила в кровати в болезненном оцепенении…

Оказалось, он никогда и не забывал этого. Как жирный червяк, насилие отца жило в нем, жрало его, выедало жалость и сострадание. Без этих гнилых чувств он становился сильным и независимым, как батя и представлял себе это.

Шубин вернулся из воспоминаний в комнату общежития, и в ней почти ничего не изменилось. Цветочница была на том же самом месте, значит, все эти всплески памяти заняли доли секунды. Она все так же прижимала полотенце к разбитому носу. Одеваться одной рукой было неудобно. Ангелина с трудом натянула трусы и пыталась надеть джинсы. Вторая штанина никак не хотела налезать. Она взглянула на Никиту. Он поймал ее взгляд, полный страха и боли. Беззащитный и загнанный. Так смотрели на него пойманные зверьки.

Он попытался встать. Девушка отшатнулась и, удерживая у груди футболку, в одной штанине захромала к двери.

Зря. Шубин уже не собирался ее бить. Его хладнокровный ген, о котором он тогда еще не вычитал, взял свое. Сейчас убивать нельзя. Он попадется и сгниет в тюрьме.

Ангелина дрожащей рукой только с третьей попытки повернула ключ и вывалилась в коридор.

– Тварь! – прокричала она ему оттуда.

Шубин улыбнулся. Она должна бы поблагодарить его. Следующей его жертве вряд ли так повезет. Он подготовится.

Больше двух лет ушло у Шубина на то, чтобы прикоснуться к таинству убийства человека. Для плана, который он придумал, понадобилась машина, а значит, пришлось подзаработать и получить водительские права. В итоге он взял в кредит пятилетний белый «ВАЗ‐2109» и в черный уголь затонировал задние окна и стекло крышки багажника. Главным критерием выбора автомобиля стала его неприметность в потоке машин. Девяностые, когда «девятка» была символом мелкой преступности, ушли. В начале двухтысячных ей уже недоставало скорости и комфорта, и ее заменил подержанный японский автопром. Преобладающими водителями таких авто теперь стали спокойные главы семейств, спешащие, груженные ящиками с рассадой, на свои садовые участки, и менеджеры по продажам, ищущие свой хлеб в переговорах и встречах, а не в базаре на стрелках.

Пришлось раскошелиться и на укрытие. Посмотрев сотни детективов, как американских, так и наших, в частности сериалы на НТВ, Никита однозначно понял: если нет трупа, то нет и убийства. Милиция не так усердно роет землю: ну пропал человек, мало ли что пошло не так в его жизни. Может, сбежал. Да и доказать причастность к пропаже практически невозможно. Конечно, если делаешь все правильно. Короче, нет тела – нет дела.

Сперва Шубин думал вывезти труп в лес, поглубже, да закапывать где-нибудь под сосной. Вокруг города тайга – хрен найдешь. Но когда стал присматривать место, то понял, что из города просто так не уедешь – все трассы оборудованы стационарными постами. Да даже простая остановка для проверки может обернуться тюремным сроком. Как-то же сотрудников ГИБДД учат определять, волнуется водитель или нет. Ну и как он покажет себя с трупом в багажнике? Лучше бы не знать ответа на этот вопрос.

Да и в лесу, куда бы он ни приехал, вдруг выныривали из-за деревьев грибники, или следы от машин оказывались чересчур свежими. Не дадут ведь спокойно закопать тело. А зимой? Мерзлый грунт долбить? Не подходит. Тело лучше прятать там, где никто не потревожит. Никто и никогда.

Гараж в старом советском комплексе на краю Екатеринбурга оказался идеальным решением. Вот ведь было время: люди тратили по часу, чтобы добраться до своего автомобиля. Когда Шубин приехал на место, то оценил его уединенность и кажущуюся с первого взгляда заброшенность. Въезды перед некоторыми из ворот заросли уже высокой травой. Перед гаражом, который показывали ему, весело проросли желтые одуванчики. Хозяин – кряжистый мужчина предпенсионного возраста – с трудом открыл проржавевший замок, нырнул в маленькую дверцу и с режущим ухо скрипом раздвинул тяжелые металлические створки.

«Это нужно будет исправить в первую очередь», – сразу оценил Никита.

Внутри было как в склепе, которым помещению и предстояло стать. Запах сырости, затхлости и гниющего дерева напомнил Шубину его детский опорный пункт. Продавец включил тусклый свет, который осветил грубо оштукатуренные стены и грязный бетонный пол, на котором были сложены старые доски, лопаты, несколько жестяных ведер и кучи тряпья. Он извинился за бардак и посетовал на неудачное расположение гаражного кооператива.

– Автобус сюда отменили шесть лет назад, и стало совсем неудобно использовать. Проще за парковку рядом с домом платить, – объяснял он, видимо, извиняясь за такую неустроенность. – Раньше еще картошку в яме хранил, а теперь даже ее перестал выращивать.

Смотровая яма была полноценного размера. Без нее раньше гараж не гараж был, потому что владельцу автомобиля приходилось самому обслуживать машину: менять масло, следить за ходовой – и без подхода снизу никак. Да и хранить засолки и варенье можно, тоже только углубившись в тепло земли. Шубин сразу представил себе, сколько мертвых тел можно будет разместить здесь.

– А сколько сейчас владельцев использует свои гаражи? – поинтересовался он.

– Да кто его знает? Я вот третий раз за неделю показываю и пока вообще никого не видел. Но я днем приезжаю. Может, утром поживее.

«Чем мертвее, тем лучше», – подумал Шубин. Похоже, это полузаброшенное с виду место отвечало его требованиям лучше всего. Да и цена подходящая. Хорошо, что его запросы противоположны тем, что у других автолюбителей. Когда он сказал, что берет, хозяин засветился ярче лампочки на потолке.

Дольше всего Никита примерялся к самому процессу убийства. Сначала он хотел, как бездомное животное, притащить жертву в свое логово, чтобы вдоволь напиться страхом и болью перед ее смертью. Но понял, что такой способ несет в себе слишком большие риски. Что может сотворить загнанный в угол человек? Какие силы могут появиться у него в отчаянной борьбе за жизнь? Да просто лишний крик и не вовремя оказавшийся рядом сосед по гаражу неминуемо приведут к печальному для нападающего исходу. Нет, он решил, что не намерен давать жертве второй шанс. Он убьет сразу, как охотник, находя удовольствие в самом процессе подготовки, выслеживания, умерщвления и обладания мертвым трофеем. Они останутся навсегда в его памяти, эти темные неживые лица, распластанные на полу тела и резкий запах пота, разом покрывший всю кожу от испытанного ужаса.

Шубин нашел несколько заброшенных парков, по которым в вечернее время мало кто ходил. Плотно высаженные деревья и шуршащая листва надежно бы скрыли короткую сцену его борьбы со слабой особой противоположного пола.

И, как оказалось, мечтая об убийстве, Никита всегда представлял себе молодую девушку, недавно вошедшую в возраст сексуальности, еще нежную, но уже развратную. Она должна была возбудить его и в то же время не иметь возможности противиться его силе, чтобы не испортить впечатление могущества.

Он прогуливался по темным, давно не чищенным аллеям и считал количество людей, которые проходили мимо него. Он походил на агента, который подбирает проходное место для магазина, только снова, как и в случае с гаражом, ему нужен был не трафик, а его отсутствие. В итоге Никита подобрал три локации, абсолютно вымирающие с наступлением сумерек: давно заросший Архиерейский сад, Основинский парк на задворках недавно выстроенного торгового центра, отхватившего его большой кусок, и Парк 50‐летия ВЛКСМ. Все они находились в центральной части города, с уютными кофейнями поблизости, и не имели криминальной репутации, как большие массивы лесопарков по окраинам, где то и дело находили очередной труп. В планы Шубина входило заманить девушку внутрь, чтобы она не заподозрила подвох. Эти места подходили лучше всего на те, где она должна была исчезнуть навсегда.

В выборе орудия убийства незаметность сыграла основную роль. Следствию нельзя было давать даже шанс на обнаружение места убийства, а значит, никакой крови. Удавка оказалась удачным выбором, да еще и бесшумным. Сдавленное горло не давало возможности жертве кричать. Многие считают, что при перетягивании шеи тонким шнуром человек умирает от удушения. Никита и сам так думал, пока не разобрался в вопросе. Так, конечно, можно сделать, но это требует невероятных усилий и уйму времени. Гораздо проще зажать сонную артерию, и даже не нужно сильно тянуть, чтобы прекратить подачу крови в мозг, что моментально приведет к его смерти.

Шубин купил подержанный манекен. С анатомическим справочником и вдобавок щупая собственную шею, он подобрал и нарисовал на манекене заветную артерию. Закрывшись в гараже, он часами накидывал на пластиковую шею самодельную удавку из тонкой и прочной альпинистской веревки и двух рукояток от трости. Веревка напрягалась до мелодичного звука струны, а Никита терпел и тянул, сколько у него хватало сил. В настоящей схватке важна будет и его выносливость, и надежность самого инструмента.

Через месяц тренировок он мог бы с закрытыми глазами набросить удавку на скачущего жеребца.

Но больше всего времени в подготовке ушло на создание своего двойника.

Никита не хотел меняться. Он нравился себе с тех пор, как нашел баланс между чувствами и ответной реакцией на них, с тех пор, как научился самоутверждаться за счет испуганных зверьков. Но он понимал: чтобы поймать кого-то в свою хитросплетенную сеть, придется притвориться другим. Полной противоположностью ему настоящему. Похоже, именно таких парней выбирают девушки. Если настоящий Шубин был нелюдим, немногословен и угрюм, то его двойник должен любить общество, сыпать остротами и оптимизмом. А так как Никита не хотел становиться пустышкой и дамским угодником, то такого человека ему предстояло сыграть.

Он даже подобрал себе пример из позднего советского фильма «Покровские ворота» – неунывающего аспиранта Костика, которого, казалось, любили все. Если бы ему удалось вести себя, как он, от девчонок не было бы отбоя. Шубин испытывал к герою Меньшикова одновременно два острых и почти противоположных чувства: зависть и презрение. Да, он бы хотел уметь так просто сближаться с людьми и внушать им полное доверие; но до чего противны такие персонажи, влезающие тебе как будто под кожу своими расспросами, мнениями и помощью, которую не просишь.

Так он и оказался в студенческой драматической студии «Гроза» среди сверстников, страдающих от неправильного выбора профессии, невротических депрессий, просто похмелья, а главное, от отсутствия целей в жизни. На их фоне Шубин смотрелся как взрослый отец семейства, умудренный отношениями и ипотекой. Может, поэтому Денис Константинович, худрук студии, и согласился его взять, хотя даже призрачного актерского дара не заметил. Нужно же кому-то стулья таскать в этой банде ипохондриков.

Коллектив принял его настороженно. Все приходили сюда развлекаться, тешить самолюбие или просто найти подходящую компанию. Мотивы же с трудом идущего на контакт и закрытого, как банковский сейф, Никиты были слишком туманны. Первое время он выглядел точно робот, пытающийся притвориться человеком. Почти с первых дней за глаза его уже и не называли иначе, кроме как Вертер.

Но, к удивлению всех и самого Дениса Константиновича, считавшего, что без мало-мальской божьей искры даже на любительской сцене делать нечего, Шубин с невероятным, просто маниакальным упорством стал обтесывать себя, сначала превратившись из полена в деревянную куклу, а потом даже умудрившись вдохнуть в нее жизнь. Механический скрип дразнящих голосов «Я робот Вертер» за спиной Никиты стал утихать, и его странности уже стали такими же уважаемыми, как и у любого другого участника труппы.

Сам Никита, попав в драмкружок, почувствовал себя, точно упал в воду, при этом не умея плавать. Оказалось, драматическое мастерство – это не о гримасах и жестикуляции, у него есть научный фундамент, как в любой другой профессии. Чем-то оно схоже со спортом, ведь суть актерства – это управление собой, своим телом, пластикой, речью и даже мелкой моторикой. Если ты реально решил походить на кого-то другого, то должен понять, как он двигается, улыбается, моргает, скорбит, даже скучает, наконец. А в этом не обойтись без воображения, памяти, умения наблюдать и эмоциональности.

Шубин с жадностью наркомана прочитал все книги, что посоветовал худрук. Они открыли ему новый дивный мир. Почему они не оказались в его руках лет на десять раньше? Как он мог бы изменить свою жизнь! Каким притворщиком он мог бы стать, совсем не изменяя себе. Да, у него не было живости мозга, в моменте приказывающего телу исполнить новое движение, повторить интонацию голоса или мимику воображаемого чувства, зато природная упертость и способность многократно повторять скучные действия позволяли всякий раз догонять, получать одобрение Дениса Константиновича и удивленные взгляды других участников студии.

Конечно, Шубину не поручали главные роли, да и во второстепенных это были немногословные персонажи, не требующие душевных порывов, но он к этому и не стремился. Через год Никита вполне натурально мог изобразить радость, внимание и влюбленность, хотя и не испытывал их на самом деле. Он коллекционировал эмоции окружающих его людей, запоминал, а потом раз за разом повторял перед зеркалом в комнате общежития.

Соседи по комнате, сначала удивленные таким изменением Шубина, некогда смотрящего только под ноги, но никогда – в глаза, постепенно привыкли, объясняя все его театральным увлечением. Да и сам Никита стал покладистее, веселее и человечнее. Откуда им было знать, что это лишь игра, и они стали первыми жертвами его обмана.

Так же внезапно для всех Шубин увлекся интернет-знакомствами, только набиравшими популярность. И это человек, который на первом курсе сломал нос своей подруге? С другой стороны, с такой сомнительной славой в общаге ему было уже нечего ловить. Судя по тому, что новой подругой Никита так и не обзавелся, то ли интернет – так себе место для знакомств, то ли девушки чувствовали, что нужно держаться от таких людей подальше. Вот бы они удивились, с каким масштабом этот нелюдимый мизантроп начал плести любовные сети.

Когда все уже готово было к нанесению смертельного удара, Вселенная сделала будущему убийце бесценный подарок.

В его плане была основательная брешь, которую Шубин не знал, как заделать. Чтобы заманить девушку в парк, нужно было хотя бы познакомиться с ней. Но почти все существующие способы первого контакта были неприемлемы для его дальнейшей цели. Ясно же, что после исчезновения милиция начнет проверять ближайший круг жертвы, и он первым попадет под подозрение. Никто из ее окружения не должен его видеть, и желательно – даже знать о его существовании.

Вдруг сервисы знакомств начали появляться бурно, как прыщи на лице подростка. И, что важнее, – становиться все более популярными. А интернет – это зона инкогнито, рай анонима. Никто не проверяет твое имя и аватарку. При регистрации ты можешь использовать одноразовый адрес электронной почты или номер сотового телефона, сим-карту для которого легко купить в уличном ларьке, назвав любое имя. Как будто кто-то снова указал Никите путь, как тогда в виде беззащитного котенка в его ладони. Какая-то сила явно хочет помочь, укрывая плащом новых, немыслимых раньше технологий.

И сколько там оказалось девчонок, ищущих вторую половинку или просто желающих спрятаться от одиночества, – нежных, загадочных, прижимающих свои теплые пальчики к клавишам и, по сути, беззащитных! Им всем так хотелось верить в красивую ложь, что Шубину даже не приходилось мудрить. Он ведь не собирался потом встречаться и соответствовать своему образу. Если жертва хотела, чтобы он был красивый, то лучшие фото красавчиков были к ее услугам. Если она искала богатого, то любая мечта была обещана к исполнению. Нужен внимательный, верный мужчина – так и это пожалуйста. Как тут устоять?

Никита вел сразу с десяток переписок, с трудом пытаясь не сбиться в созданном им обмане. Уже позже он продумал систему, как избежать путаницы в этом насквозь фальшивом мире, а первое время избегал разоблачения только благодаря случайностям или огромному желанию собеседниц не разрушать идеальный образ, который они вдруг смогли найти. Очень быстро нашлись девушки, готовые прийти на встречу. Ни одна из них не догадывалась, чем рискует.

Никита помнил свое первое убийство человека так же хорошо, как и первую любовь. Скорее всего, в этом виновата просто химия – гормоны окситоцина, которые влияли на его мозг в те минуты, вызывая невероятную и незабываемую эйфорию. Он с придыханием воссоздавал те чувства и по сей день.

Шубин прозвал ее Лиса. Отчасти из-за созвучного имени – Лиза, но больше потому, что ему казалось, что она тоже врет, как и он сам. Слишком уж ее ответы тешили его самолюбие. Остальные девушки, с которыми он вел переписку, были осторожными и колкими, как фейсконтроль в эксклюзивный ВИП-клуб имени себя. Лиза же сразу написала, что у него «клевая фотка», ей нравится «знакомиться и общаться» и «какие интересные ты подбираешь слова». Если бы он применил такой напор, то тут же бы оказался заблокированным.

Но первой жертвой Лиса стала все-таки случайно. Никита решил, что будет общаться онлайн достаточно долго, чтобы собеседница привыкла к нему и прониклась доверием. Он не хотел, чтобы девушка могла подумать, что он домогается ее. Все его сообщения были невинны. Он обсуждал чувства и отношения только с их духовной стороны. Никита говорил о себе, только создавая благородный образ, рассказывая о любимых книгах Дюма и Вальтера Скотта. Он сочинял, какая у него была идеальная семья, которую ему будет очень сложно повторить. Но в том и состоит задача его жизни. Дерево, дом, сын. А лучше – два. И чудесная дочурка. И только когда Шубину казалось, что девушка к нему привыкла, когда они начинали говорить, как старые друзья, когда у них появлялись уже общие воспоминания и проблески уже их собственного мира, – он решался на роковую встречу.

Поэтому первой могла стать Вероника.

«Ты мой герой», – напечатала она через три недели переписки. Это стало триггером, отпустившим давно рвавшегося наружу настоящего Шубина. Сколько раз он уже готов был позвать на свидание хоть одну даму из собранной им колоды, но кто-то с жутко холодной кровью внутри него каждый раз твердо говорил: «Еще рано. Она не готова. Терпи».

Но когда Никита увидел эти слова, внутри наступила полная тишина. Так замирает природа в самый зной, когда еще не догадывается, что за горизонтом уже сформирован беспощадный грозовой фронт. Он ощутил согласие. Каждая клетка его молодого организма трепетала в предвкушении. Пора.

Шубин спросил ее номер телефона. Это был следующий шаг. Он не общался со своими потенциальными жертвами голосом. Слишком уж сложно было бы поддерживать столько контактов. Да и сам Никита не был уверен в своей игре настолько, чтобы не выдать свой обман. Но в его плане девушка должна была знать его голос, ему нужно было повысить ее доверие, еще и гарантировать, чтобы она ответила на звонок там, в месте встречи.

Когда пришел ответ с номером, Шубин быстро оделся и выбежал на улицу. Он знал, что сим-карта, которую он вставит в телефон для звонка, принадлежит выдуманному им Ивану Федорову и не позволит найти его, но сотовая вышка показывает местонахождение абонента, а узнавать, насколько точно, Никита не горел желанием.

– Привет, – сказал он.

– Привет. Это кто?

Чудесный нежный голос. Как долго он ждал этого мгновения!

– Не узнала? – улыбаясь до ушей, игриво спросил Шубин. Улыбка всегда чувствуется собеседником и настраивает на положительные эмоции. – Андрей.

– А, мой герой!

– Приятно слышать, хотя еще незаслуженно. Спасибо!

– Ты все-таки решился позвонить. Браво!

– Вика, – произнес Никита, чуть понизив голос, подразумевая интригу, – я очень хотел познакомиться с тобой лично. Ну а теперь, после таких слов, мне просто необходимо тебе это доказать.

– Ну попробуй.

Он тоже услышал в ее ответе улыбку, и это уже означало «да».

– Придешь завтра вечером? Кофейня «Бодрая чашка», у Архиерейского сада. Приглашаю.

– Не разочаруюсь? – больше для вида ломалась она.

– Я не дам тебе такого повода.

Никита вложил в ответ твердую уверенность. Если кого-то убеждаешь, не сомневайся в первую очередь сам.

Вика засмеялась и только потом спросила:

– Во сколько?

– В восемь. Не поздно для тебя? Я только освобожусь, очень много проектов в работе.

– Ну, я уже большая девочка.

– Вот и чудно. Договорились?

Она ответила: «Да», и телефон Шубина затрясся вместе с рукой, которая его держала. Как будто это настоящее свидание. Как будто Вика могла стать его девушкой. Как будто он настоящий герой, а не выдумка.

Она пришла вовремя. Он стоял у входа в Архиерейский сад и проследил, как Вика закрыла за собой дверь кофейни. Сейчас она наберет узнать, где он. Если нет, то позвонит он сам. Все было готово. Автомобиль стоял внутри сада. Он открыл заржавевшие ворота и заехал вглубь по еле заметной дороге, которую ранее использовали работники, ухаживающие за этим местом. Судя по заросшей колее и неопрятному виду кустарников, деньги из бюджета на сад не выделялись уже несколько лет. А мохнатые вечнозеленые ели дополняли атмосферу темного леса. Снег недавно растаял, и на лиственных деревьях и обильно разросшихся кустах уже вылупились листочки нежно-зеленого цвета. Через месяц здесь будет уединенно до жути.

Никита оказался прав. Вика позвонила сама. В ее голосе Шубин услышал неприкрытое разочарование.

– Андрей, а ты где?

– Вика, солнышко, прости! – Он старался добавить в голос боли. – Опаздывал, побежал к тебе навстречу через парк, да споткнулся о корень дерева, что ли. И, похоже, подвернул ногу. Я в двух минутах, потерпи, сейчас постараюсь доковылять.

Разочарование вмиг сменилось тревогой:

– Ты как? Сильно ушибся?

– Да похоже… Сижу. Пока встать на ноги не могу.

– Может, тебе помочь?

– О, это было бы здорово. А то я даже не знаю, как доковылять.

– Жди, сейчас прибегу тебя спасать.

Все получилось. Жертва не почувствовала смертельной западни. Никита встал за елку и достал из кармана куртки удавку, осторожно размотал ее и еще раз тщательно осмотрел.

Он услышал шум шагов, которые приближались. Напрягся. Ему показалось, что слишком рано: не могла девушка так быстро бежать. Он выглянул из-за дерева. «Черт!»

Сколько времени он провел здесь в сумерках! И ни одна живая душа не покушалась на прогулки по заброшенному парку, реально неприятному и пугающему в это время. И вот на тебе. По еле заметной тропинке шел молодой мужчина. Он остановился, достал сигарету и закурил. После достал телефон и стал кому-то звонить, меряя шагами расстояние от ели до березы и обратно. «Семь шагов!» – лихорадочно посчитал за него Шубин.

Вика уже должна была появиться. Свидетель был абсолютно лишним. Шубин вышел из-за ели и направился к противоположному от предполагаемого места появления девушки выходу. Машину он заберет, наверное, через полчаса. Вряд ли Вика будет искать его, но все-таки он не собирался с ней случайно встретиться. На ходу Никита заблокировал ее номер. Разочарование сегодня постигнет всех, но дважды она вряд ли попадется на его приманку.

Вика потом писала гневные послания на сайте, но ей нужно было бы восхвалять всех своих богов и духов, которые смогли уберечь ее. Как и Зое.

Никите казалось, что он сыграл так же хорошо, как с Викой. Может быть, даже более профессионально – страдание получилось еще более естественным. Но девушка отреагировала совсем по-другому:

– Ты что, мне голову морочишь?

– Зоя, с чего ты взяла? Приходи, и увидишь, как я влетел тут.

– Слушай, Андрюша, я тебя знать не знаю, чтобы за тобой по паркам бегать. Жду тебя пять минут. Не придешь, тогда больше не пиши и не звони.

Свидание в кофейне точно не входило в план Шубина. Пока он соображал, как ответить, девушка сбросила звонок и спасла свою жизнь.

Неуверенность закралась в мысли Никиты. Его, казалось бы, простой план совсем не выдерживал проверку реальностью. Тогда он вспомнил о Лисе. Если честно, она так ему нравилась своими как будто придуманными посланиями, что Шубин не хотел ее трогать. Может, даже никогда. Но две неудачи заставили его поискать жертву попроще. И девушка, которая, как казалось ему, живет в выдуманном мире, подходила на роль игрушки лучше всего.

Лиза купилась на его ложь и вошла в Парк 50‐летия ВЛКСМ. В суеверии Шубин поменял первичную локацию. И она оказалась удачной. Никого, кроме жертвы и охотника. Девушка оказалась одета в короткое пальто кремового цвета и ярко-красный берет, будто подготовилась к предназначенной ей роли. Но Никита не стал заманивать ее вглубь или мучить разговорами, как сказочный волк. Когда она прошла мимо, тщетно пытаясь высмотреть его, сидящего на земле с поврежденной ногой, он тихо выскользнул из тени сосны и одним движением набросил удавку на шею.

Она захрипела и взметнула руками от неожиданности. Ее пальцы устремились к тонкой веревке, которая обхватила шею. Но они только беспомощно скользили по ней: та глубоко погрузилась в кожу – не оторвать. Шубин прижался к Лизе, вкладывая в удержание силу мышц и тяжесть всего тела. Он ощутил аромат ее духов – травяной и цитрусовый, настолько сильный, словно она подушилась вот только что, перед входом в кафе. Но через него уже пробивался другой запах, до жути сильный и острый. Страх. Липкий ужас.

Она вырывалась очень сильно – больше, чем убийца мог бы ожидать от такого хрупкого тела. Лиза согнула руку, оторвавшись от бесплодной попытки схватиться за веревку, и больно стукнула его локтем в бок. Но Никита ощутил только прилив сил от сопротивления и продолжил тянуть. Костяшки ладоней, которые впились в деревянные ручки удавки, сначала покраснели, а затем стали цвета благородной слоновой кости.

Она затихла внезапно. Вдруг исчез хрип, похожий на шебуршание мыши в норе, и наступила полнейшая тишина. В следующее мгновение девушка, точно потяжелев, повисла в его объятиях.

Шубин досчитал до пяти, медленно, как только мог. За рядами деревьев пронесся автомобиль. Когда шум его двигателя затих, Никита отпустил одну из ручек своего приспособления для убийства. Лисе не удалось вырваться из капкана.

Сердце убийцы, которое, казалось, перестало биться с той секунды, как жертва зашла в парк и он увидел ее невысокую фигуру, только теперь нещадно заколотилось. Это было еще не все, что он должен был сделать, но Никита только что пересек черту, превратившую его то ли в бога, то ли в изгоя. С этого часа он уже никогда не будет прежним. Теперь все, что бы ни сделал, он может сравнивать с этим поступком. Он поднял планку дозволенного, уровень своих амбиций, выше неба. На это ушла всего-то пара минут. Удивительна человеческая жизнь – ценная, как вода, но хрупкая, как яйцо.

Шубин все еще прижимал к себе Лизу, как нежный любовник. Он встрепенулся. У него еще будет время насладиться смертью, но точно не здесь. Он осмотрелся, наклонился и поднял сумочку Лизы из-под ног. Больше ничего. Не опуская девушку на землю, Никита, одной рукой подхватив ее под колени, а другой – поддерживая за лопатки, понес ее в глубь парка. Женская голова, неестественно сильно упавшая на грудь, еще могла прокричать, что в их паре влюбленных не все ладно. Но заброшенный парк был тих, как кладбище. На месте преступления осталась только черная земля, развороченная каблучками женских сапог.

Убийца донес тело до своей белой «девятки» и сложил в багажник, накрыв заранее приготовленным одеялом. Никита спокойно обошел машину, сел за руль и завел двигатель. Автомобиль медленно выкатился из парка на асфальтированную дорогу и, не торопясь, поехал по городу. Самый непредсказуемый этап убийства был исполнен.

Он отъехал полкилометра и завернул во двор безликой пятиэтажки. Здесь распотрошил сумочку убитой. Нашел телефон, почитал эсэмэс и убедился, что она никому не писала о свидании с неизвестным другом. Да если бы и писала, то этот след все равно бы привел в никуда. Шубин достал симку, переломил на две части и выкинул в окно. За ней следом полетела и испорченная карта из его телефона. Теперь оставалось просто доехать до гаража, не попав в аварию или под внимание дорожно-патрульных служб.

Ворота гаража, хорошо смазанные, бесшумно открылись и впустили автомобиль с трупом внутрь. Со времени покупки помещение изменилось. Шубин сделал более яркий свет, установив несколько новых светильников. Он выкинул весь хлам, и теперь гараж казался больше, чем изначально. В углу стоял манекен, который тоже был молчаливым соучастником преступления, несколько месяцев помогая тренироваться будущему убийце. Рядом с ним расположился старенький диван, возраст которого неумело скрывал клетчатый плед.

Никита закрыл ворота и с облегчением уселся на диван. Все! Он закрыл глаза и с наслаждением вспомнил цитрусовые нотки духов, испорченные резким потным запахом страха. Она теперь его навсегда. Без болтовни, без тупых женских закидонов, без насупленных носиков и просьб, больше похожих на приказы. А затем, когда будут другие, новые, – без ревности и истерик. Идеальные отношения.

Щелчок – и багажник «девятки» поднялся. Шубин откинул одеяло. Наконец-то он сможет ее рассмотреть. Грубо скомканный комок кремового цвета. Берет свалился на пол багажника. Светлые волосы разметаны по замершему в беззвучном крике лицу.

Он выволок тело и уложил на холодный бетонный пол. Полюбовался сверху несколько минут, со все более сильным наслаждением вспоминая мгновение убийства. Теперь он мог не торопясь пережить миг превосходства и торжества своего эго. Никита как будто смотрел со стороны, наблюдал, как она бьется в его руках и не может совсем ничего сделать. Ее тело было точно в экстазе, ведь судороги смерти, оказывается, так похожи на оргазм. И он сзади, как полновластный хозяин.

Представив это, Шубин почувствовал возбуждение. Он снял с мертвой девушки пальто, полюбовался на расстегнутый ворот белой блузки, который открывал изящную когда-то шею. Сейчас же ее рассекала не совсем уместная бордовая полоса. Медленными движениями Никита расстегнул пуговицы, обнажая расшитый узор бюстгальтера. Он не торопился. В этих неспешных действиях он ощущал власть, как когда-то в детстве, играя с сестрой в ее куклы.

Наглядевшись на ложбинку небольшой груди, убийца стянул с девушки сапоги, обнажив белые носочки поверх телесного цвета колготок. Они не показались ему милыми – стащил и отбросил в сторону. Никита поднялся и посмотрел на жертву свысока, оценивая полураздетую фигуру, еще не открывшую своих главных прелестей. Как будто она ждала его, звала, чтобы он ее раздел. Почему «как будто»? Так и было.

Он задрал юбку, чтобы увидеть кружевные трусы, и стащил их вместе с колготками. Снова медленно и внимательно полюбовался на немного вьющиеся черные волосики. Потом потрогал лобок. Слишком холодный. Нет, смотреть было намного приятнее. Дальше Никита раздел Лизу догола, отступил и уселся на диван в каком-то уже полуобморочном состоянии – настолько его заворожило мертвое тело. Он не боялся смерти, уничтожив уже столько живых существ. Это был не страх и даже не ошеломление своим поступком или тем, что убитый им человек лежит у его ног. Никита ощущал полное, опустошительное удовлетворение, точно после второго, а то и третьего за ночь оргазма. Вселенная крутилась вокруг его головы, мелькая звездами, кометами, когда-то увиденными лицами людей, отрывками рекламных роликов и проносящимися за окнами поезда деревьями. Он с трудом поборол желание уснуть, но не мог заставить себя встать и лежал с приоткрытым ртом, тяжело дыша.

Когда Никиту отпустило и мысли стали четче, он поднялся и обошел тело. Теперь оно уже не вызывало ни эротических фантазий, ни обостренных чувств. Просто мертвая некрасивая женщина, которая валяется на полу. Он вздохнул, понимая, сколь коротки мгновения наслаждения. Но они запечатлены в его памяти прочно, как сваи фундамента. Он не раз сможет смаковать их.

Шубин поднял тело, перенес его на дно смотровой ямы и уложил лицом вверх. Там уже стояла большая бадья, пятилитровые бутылки воды, мешки с цементом и песком. Он вскрыл еще один мешок, с надписью «Известь негашеная», и обильно посыпал тело. Белый порошок попал в открытые глаза и зашипел. Тело теперь было как будто посыпано сахарной пудрой. Но вряд ли кому-то удастся ее съесть. Шубин налил в бадью воды из двух бутылок, а затем высыпал несколько мешков песка и упаковку цемента. Взял лопату и стал энергично перемешивать составы, пока не получил влажную строительную смесь. Он с трудом приподнял бадью за одну сторону и вылил получившийся раствор на девушку, еще дышавшую всего пару часов назад. Теперь ей предстоит быть навсегда скованной в прочном бетоне. Получив влагу, известь зашептала, плавя человеческую кожу. Посмотрев на результат, Никита замешал еще половину бадьи, рассчитывая, что этого ему должно хватить, чтобы полностью укрыть труп непроницаемым саркофагом. Бо́льшую толщину делать было не нужно. Потом сбоку и сверху он уложит еще слои. По крайней мере, план был такой.

Статистика продолжила оставаться примерно такой же. На каждые десять флиртов, что он вел в интернете, где-то трое девушек соглашались встретиться – когда-то чаще, когда-то реже. Из них удавалось похоронить в гаражной яме одну. Возможно, процент навсегда исчезнувших был бы выше, но после каждого убийства Шубин удалял аккаунт на сайте и прерывал несколько потенциально выигрышных знакомств. Он не спешил и был осторожен. К тому времени Никита уже вычитал, что в нем бьется сердце хладнокровного расчетливого убийцы, и только такие, как он, могут выжить и стать легендами преступного мира.

Почти полгода милиции не удавалось связать исчезновение жертв друг с другом, ну или она не говорила об этом журналистам. Только осенью, когда число трупов стало приближаться к десяти, газетчики словно прозрели и окатили Екатеринбург статьями о серии непонятных исчезновений молодых девушек. Впрочем, без точных подробностей и сильно преувеличивая список жертв. Возможно, им удалось дотянуться до странного отклонения статистики за последние полгода – резкого увеличения количества пропавших без вести женщин примерно одного возраста.

Но только уставшие от жизни взрослые читают газеты, а верят им еще меньшее количество людей. Девчонки не стали осторожнее; наоборот, в ноябре Никита установил своеобразные рекорд. Четыре смерти. Идеально – как четыре стороны света или четыре стихии.

Никогда бы раньше он так не подумал. Но Шубин чувствовал, что меняется. Он пытался представить себя другим – успешным, щедрым, открытым, веселым, начитанным. Иногда перед ответом рыскал по интернету в поисках забавной истории или исторического факта. Его лексикон вдруг стал наполняться новыми словами, как постная пища – жирным мясом и приправами. И каждый раз общение с девушкой получалось проще и увлекательнее. Как будто этот наносной лоск начал прорастать внутрь, становиться все больше его собственным. Он не просто начинал верить в свой несуществующий бизнес или полученный на словах красный диплом хирурга, а думал и действовал, как будто это уже произошло взаправду.

Голые мертвые женские тела все так же позволяли ему впадать в экстаз, но теперь Никита видел и другие возможности тешить самолюбие. Даже в театральном кружке заметили изменения, и Денис Константинович поручил не главную, но сложную роль старика Середы в постановке лермонтовской повести «Штосс». С наступлением зимы Никита сбавил обороты, не собираясь бросать совсем, но уже думая, что, может быть, стоит приложить свое завидное упорство к чему-то более созидательному, чем убийства молодых дам.

И как будто Вселенная снова прислушалась к тайным желаниям своего странного подопечного. Прямо в его руки без сознания упала девушка. Никита подхватил ее, на удивление легкую, и, пока нес к скамейке, внимательно рассмотрел южные черты почти что юного лица. Он не стушевался, как было бы годом раньше, а взял ее номер. Своему спасителю Кристина не могла отказать.

Но дальше произошло совсем странное – Никита влюбился. Это чувство впервые захлестнуло его с такой силой, будто он прыгнул с высоты без парашюта и без страховки. Он ощущал, что падает с огромной скоростью, но это не пугало, а, наоборот, наполняло сердце бешеным восторгом.

Кристина оказалась свободной, раскрепощенной в своих чувствах. Если она восторгалась, то как будто в первый раз; если о чем-то говорила – то только то, о чем сама думала, чем сама прониклась. Если ей было неинтересно, то совсем не стремилась скрыть. Никакой фальши, никакой наигранности – как большой, умный, но не загнанный в тиски ребенок.

«Где вас таких прячут?» – думал Никита, глядя в ее карие глаза, не ведающие сомнений и испуга. По его опыту, флирт мужчины и женщины строится исключительно на лжи, и можно было удивиться.

В отличие от распахнутой, как книга, девушки, Шубин не думал открываться. Он считал, что если существует шанс на взаимность, то только у него другого – выдуманного Костика из «Покровских ворот». Он даже взял его имя, чтобы всегда быть в форме. И, конечно же, был осторожен до конца: использовал сим-карту на чужое имя и остерегался знакомиться с ее друзьями. Придумал себе аспирантуру по химии в университете и даже стал самым молодым преподавателем на кафедре. Химию уж он знал получше будущей актрисы, если что.

Когда Никита услышал об Алисе, о том, что Кристина училась с ней в одной группе, он забыл русский язык. Хорошо хоть, Кристина приняла его замешательство за переживание о судьбе ее подруги. Первой мыслью было: «Бежать!» Расчетливый убийца не влюбляется в друзей жертвы, это полный провал. Но ее глаза были такими испуганными и такими беззащитными, что он не смог ее бросить. Никита уже не представлял, как жить без ее глаз.

Да и потом, она оказалась ценным информатором о расследовании, сообщая то, что слышала от матери Алисы. Приходилось только внимательно следить, чтобы не спалить свои легенды. Как, например, когда Кристина увидела его, когда он вышел с пары в Горном институте. Встреча была настолько неожиданной, что Никите пришлось на ходу промямлить о поиске дополнительной работы. Девушка странно посмотрела на него тогда, как будто боролась с недоверием. Но быстро отбросила эти мысли и снова расплылась в обворожительной улыбке.

Именно она рассказала Шубину о Рокотове, и дерзкий план начал зреть в его голове еще до кризиса.

Закрутив роман с Кристиной в середине февраля и прилагая все силы, чтобы обворожить ее, но на этот раз не для убийственного свидания, Никита почти забросил свою интернет-паутину. Он вяло отвечал на сообщения и совсем не стремился притянуть за ниточку очередную жертву. Но уже к концу месяца Шубин почувствовал, как в нем, словно опухоль, растет напряжение. Он чувствовал себя голодным волком, прозябающим без добычи. И чувства к Кристине совсем не заглушали яростный аппетит. Они были другими. Точно с Кристиной гулял один человек, а приходя к себе в комнату, он становился совсем другим, как оборотень в полнолуние.

Борьба была недолгой. Никита снова включился в заброшенный им флирт. И уже седьмого марта назначил фатальное свидание Тамаре. Могла ли его новая, более мягкая натура вмешаться и подвести его – или это просто случай, который все двенадцать раз до этого был на его стороне? Или, может, в числе «тринадцать» действительно что-то есть? Бешеная девка вырвалась, еще и ранила его в шею. Теперь в руках следствия был живой свидетель и почти что все карты.

Шубин помчался в гараж, чтобы отдышаться и продумать, какой след может привести к нему. Просидел в тишине час. Не услышав гулкого стука в железные ворота, пришел в себя. Это важное предупреждение. Похоже, ему нужно было завязывать или сделать продолжительную паузу и придумать другой метод ловли молодых кошечек. С этой мыслью он вспомнил, что на завтрашний праздник договорился о свидании с Кристиной. Вот бы уже добраться до ее заветного местечка, а то обжимания на продуваемых февральскими вьюгами улицах начинали надоедать. И именно сейчас секс мог отвлечь его и как-то притупить неудовлетворенный зуд, чтобы вернуть холод в голову. Может быть, ненадолго, но его бы хватило, чтобы размеренно замести следы.

Никита знал, что Кристина втюрилась, и рассчитывал, что сможет уломать ее. В конце концов, у них же все по любви. Но эта сучка отказала! Несмотря на красивый номер, нежные объятия и жаркие поцелуи. Еще секунда, и он готов был сдавить ей шею до хруста. Он резко встал и ушел в ванную.

Шубин смотрел на себя в зеркало, тяжело дыша, как бык на родео. Глаза застилала красная пелена гнева. В своем лице он уловил знакомые черты отца.

«Учить их надо, – небрежно рассуждал тот. – Бабы не понимают слов. Пока ты не достанешь кулак, они думают, что ты слабак. Считают, что ты в их власти. Только через боль до них вообще что-то доходит».

Никита пытался сообразить, правда ли его отец так говорил, или это уже его собственные слова. Он окатил себя холодной водой. Но злость не пропала и не уменьшилась, а стала только не такой бешеной, как река Исеть в центре Екатеринбурга, которая после бурной плотины входит в каменное русло гранитных набережных. «Бабы понимают только силу…» Шубин открыл дверь ванной и вышел к своей любимой…

Как же она провела его! Разыграла слабость и подчинение. Актриса! Не только он может морочить людям мозги.

Когда он стал приходить в себя от боли, его былую самоуверенность как ветром сдуло. Что он натворил? Сердце застучало аритмично, как неумелый барабанщик. И тяжелой, вязкой, как нефть, волной пришел страх.

Он выдал себя. Кристине стоит лишь сложить два и два, и она поймет, что сегодняшний неудачливый насильник и маньяк, похищающий девчонок, – одно лицо. Он потер пластырь, закрывающий шрам на горле, на который она так засмотрелась, когда он снял шарф. Его история о шкафе с учебниками – бред, хотя, когда Никита ее придумал, она казалась вполне правдоподобной. Пойдет и настучит на него следакам, как и на Рокотова. А уж те прицепятся, как пить дать. Еще и Тамара может опознать его. Да, он старался не светить физиономией, но, если честно, до мелочей не запоминал вчерашнее нападение, ни к чему было – ни одной из девушек до этого не пригодилось знание его лица.

Шубин растерянно оглядел разбросанную по комнате одежду. Взгляд его зацепился за отброшенные на пол рядом с кроватью розовые трусы из полупрозрачной ткани. Кристина явно была готова к его «неожиданному» свиданию, – может быть, стоило ее еще разогреть? Он натянул джинсы, соображая, куда она, голая и босая, могла сбежать, как дверь открылась, и появилась его девушка. Но не одна, а в сопровождении администратора гостиницы. Еще один ненужный свидетель. Что Кристина наплела ей?

Из этого кризиса полнейших провалов нужно было срочно выходить. Никита не мог позволить себе так часто лажать – слишком велика будет цена ошибки. На кону стояла его жизнь. Вся и сразу.

Шубин медленно оделся, стараясь все собрать и ничего не забыть. Рассеянно огляделся. Ему нужно было остаться наедине с собой. И со своими мертвыми девушками. Уж они-то должны подсказать, как быть. Он поехал в гараж в почти пустом автобусе – внутри ехало лишь несколько мужчин, почти у каждого в руках цветы. Страна отмечала странный праздник женского верховенства.

Закрывшись за гаражными воротами, он стал думать. Сначала это были образы. Обрывки мыслей, которые непонятно, как можно было связать. Затем они вдруг начали сливаться, как ручейки, образуя все более мощную реку. И наконец – вспышка. Озарение. Все детали встали на свои места – и, как бывает с гениальными догадками, все упростилось. Как он не додумался до этого раньше? Потому, что главный стержень, вокруг которого был построен план, до сегодняшнего дня отсутствовал. Кристина была в другом мире, там, где Никита только проращивал хрупкий образ нового себя и где не было смертей и насилия. Сегодня эти миры слились. И Кристина оказалась в его главной вселенной – вселенной убийцы.

Влюбленный мальчик внутри Шубина сопротивлялся. Он пытался найти сценарий, по которому Кристина оставалась бы живой и даже, может быть, его. Он звонил и слал ей эсэмэс с мольбами о прощении. И даже допросился до свидания. Но изощренный убийца, каким был все-таки настоящий Шубин, просто использовал его.

Когда Кристина при встрече рассказала о возможном ранении в шею, о напавшем на девушку маньяка, и еще так красноречиво посмотрела на его пластырь, всем личностям внутри Никиты стало отчетливо ясно, что ее дни сочтены. На самом деле, когда она порвала фотокарточку и оставила одинокое лицо Шубина на столе, уже почти все было готово для расчетливой мистификации.

Попасть в любое студенческое общежитие несложно. Шубин знал об этом не понаслышке из собственного опыта. В любой общаге всегда есть ход, чтобы проникнуть внутрь или улизнуть после закрытия, протащить друзей или подругу. И с этим невозможно бороться. Комендант у общежития один, за всеми не уследит, да и ему нужно как-то договариваться со своими безудержными в юношеском максимализме и свободе подопечными. Поэтому, когда что-то официально нельзя, это проще уладить неформальными договоренностями, чтобы избежать худшего. Когда, например, студент разобьется насмерть, перелезая в свое окно с соседней крыши. Кому от этого хорошо?

В общежитии Театрального института сквознячок был в окне кухни первого этажа. Оно никогда не закрывалось. Все попытки установить шпингалеты или, даже более того, решетку на окно заканчивались тем, что все это бесследно исчезало. Немного сбоку в снегу всегда валялись как будто просто так брошенные пластмассовые ящики из-под бутылок, которые, когда нужно, превращались в отличную площадку для штурма заветного окна.

Никита просек это почти сразу, прогуливаясь вокруг здания и увидев курящего в окне парня. Следы от ящиков были отчетливо видны прямо под окном. Парень не отказался выпить халявного пива и слил прохожему с запасом спиртного все явки и пароли. Сам помог взобраться Шубину внутрь и за пивом сказал, чтобы заходил: если кто спросит, пусть просто скажет, что к Косолапому.

На Никитино удивление прозвищу он махнул рукой и сказал, что как-то раз слишком хорошо вошел в роль медведя. А с этим здесь строго. У них и Гамлет свой есть, и Мальвина. Психушка, в общем. У Игоря, которого Никите все никак не получалось называть Косолапым, он узнал и номер комнаты Рокотова.

Никита достал из пакета последнюю бутылку пива и оставил нового знакомого наслаждаться отлично складывающимся мартовским деньком. А сам прогулялся по коридорам студенческой общаги, которая почти не отличалась от его: все те же давно требующие ремонта полы и стены, лампочки, работающие через одну, дешевые двери комнат, которые можно выбить одним ударом плеча.

Шубин, не стесняясь, спустился к главному выходу и прошел мимо вахты. Вахтерша, женщина уже далеко за пятьдесят, даже не посмотрела в его сторону, следя за сериалом по небольшому телевизору. Ее обязанность – проверять тех, кто входит. Никита же внимательно осмотрел ее каморку. Как и в его общежитии, на задней стене висели ключи от комнат. Организованно подписанные, как и должно быть в служебном помещении. Хотя ключи болтались не под всеми номерками, Шубин довольно заметил желтый ключ под номером «45». Ключ от комнаты Александра Рокотова.

Никита снова вернулся к окну кухни и помахал Косолапому, греющему в руке последнюю бутылку «Старого мельника».

– А хочешь целую упаковку «Миллера»? – Шубин почти увидел, как Игорь представил шесть ярких бутылок в модной картонной упаковке. – Нужно только проявить свой актерский талант.

Через пять минут Никита заметил через стеклянные входные двери общежития, как вахтерша озабоченно и очень быстро пошла за его новым знакомым. Никита тут же вошел и подергал дверь комнатушки. Та оказалась не заперта, силу применять не пришлось. Хотя Никита очень надеялся на обаяние Игоря, он готов был выдавить дверь или даже высадить стекло. Через двадцать секунд он уже бежал вверх по лестнице, внимательно прислушиваясь, не пойдет ли назад дежурная.

Почти не волнуясь, Никита постучал в дверь с номером «45». Когда никто не ответил, он вставил ключ и, повернув его два раза, проник внутрь. В первую очередь посмотрел на кровати – не спит ли кто после бурной ночи Международного женского дня. Парни оказались примером профессионального отношения к делу. Все на парах. Хотя комната тоже была отличным примером мужского стиля. Впопыхах заправленные кровати, грязная посуда на столе вперемешку с книгами и тетрадями, на спинки кроватей навалена одежда, впрочем, как и на стульях. Жильцы явно не перетруждали себя заботами о порядке.

Шубин порылся в тумбочках, и со второго раза ему повезло. Паспорт Рокотова небрежно лежал в среднем ящике, рядом с какой-то медицинской справкой, парой почтовых конвертов с письмами от Елены Мининой из Невьянска и со связкой ключей.

Никита полистал паспорт, внимательно рассмотрел фото молодого и вполне привлекательного парня, который имел бы все шансы покорить женскую аудиторию сериалов. Конечно, если бы туда каким-то образом пролез. На телевизионном экране всегда ведь одни и те же лица. Никита добрался до страницы с пропиской. До записи о временной прописке по адресу общежития в Екатеринбурге обнаружил все тот же Невьянск. В целом недалеко, на машине за час можно добраться. Ключи, наверное, тоже от невьянской квартиры. Вряд ли они понадобятся Рокотову до выходных. Недолго подумав, Шубин положил ключи в карман и запомнил адрес из паспорта. Его план стал еще более изощренным.

Бегло осмотрев шкафы и не найдя больше ничего значимого, Никита выглянул в коридор. Пусто. Он медленно вышел из комнаты, закрыл дверь, спокойным шагом спустился по лестнице и снова проследовал мимо вахты с уже занявшей место у телевизора сотрудницей.

Когда Никита вернулся с упаковкой «Миллера», дубликат ключа от комнаты Рокотова уже лежал в его кармане. Он помахал Игорю бутылкой и предложил забрать с главного входа. В этот раз вахтерша его заметила и окатила ледяным взглядом Цербера.

– Я просто друга жду, – пробормотал он. – Сейчас выйдет.

Когда Косолапый счастливо заковылял прочь с мечтой любого студента, Никита сам обратился к дежурной:

– Смотрите, здесь какой-то ключ валяется на полу. Не ваш? – Он поднял с пола ключ с номерком и передал в окошечко, куда обычно суют пропуск. – «45» написано…

Когда на следующий день Шубин встретился с Кристиной, его план окончательно сформировался. И последний штрих, который он придумал, когда она разорвала их совместную фотографию, был настолько ошеломляющим, что даже его холодное сердце учащенно забилось. Оно одновременно горевало и ликовало. Он тогда окончательно понял, что потерял ее навсегда. Что любовь так и не созрела в его теле и не способна будет изменить или хотя бы примирить его с этим миром. «Какая красивая!» – только и думал он, наблюдая за решительными морщинками, прочертившими лоб девушки. Похоже, ей тоже было неимоверно тяжело принять такое решение.

Но жуткий восторг уверенно побеждал печаль. Она сама сделала выбор, не он! А он уже совсем скоро отомстит, причем настолько изощренно, что даже кончики пальцев дрожали от возбуждения. Ведь смерть Кристины свяжет воедино его изумительный замысел.

Сперва Шубин предполагал подкинуть в комнату Рокотова вещи нескольких убитых им девушек и ноутбук с доступами в личные кабинеты сайта знакомств и со скринами переписок с уже убитыми девчонками, которые Никита так любил разглядывать. Тот уже был задержан и наверняка остался в длинном списке подозреваемых. Милиция бы крепко ухватилась за такие улики. Но когда Никита обнаружил домашний адрес и связку ключей, игра стала многоуровневой. Следователям придется доказывать, что улики принадлежат Рокотову, а не одному из двух соседей по комнате, и обыск дома, где тот, несомненно, бывает, даст просто непрошибаемую улику.

Но если милиция придет к подставному маньяку сама, без внезапного анонимного звонка, а по следам только что совершенного убийства, – это будет настолько убедительно, что им останется просто заглотить все подброшенные улики друг за дружкой.

Никита знал расписание Кристины. Уже почти месяц, как встречал и провожал ее. Четверг был самым удобным для его замысла. В этот день у нее всегда стояла поздняя репетиция на учебной сцене. Кристина освобождалась только в восемь вечера. Пока доберется на свой Уктус – будет все девять. Уже темно, а в их поселке вообще мертвое время.

Но, как говорил худрук «Грозы», любая деталь, если она правдивая, делает игру совершеннее. И ради этого Шубин рискнул еще раз.

Накануне, в среду, он дождался, пока Александр выйдет после занятий из института, и увязался за ним. Пошел мокрый снег, под ногами хлюпала ледяная каша. Рокотов закутался в свою курточку по самые уши. Пока он шел по улице Ленина, Шубин держался на расстоянии: уж слишком много прохожих, несмотря на отвратительную погоду. Когда тот свернул в Банковский переулок, Шубин сказал себе: «Пора». Он вытащил небольшой, только вчера заточенный нож, а левой рукой потрогал пластырь на своей шее. После быстро подошел к Рокотову сзади и резко схватил за воротник. Александр недоуменно остановился и начал оборачиваться к невесть откуда взявшемуся персонажу.

Шубин внезапно полоснул ножом по открывшейся шее, стараясь оцарапать неглубоко, чтобы у парня не было повода обратиться в больницу. Хотя даже если он зафиксирует этот факт, то сомнений предполагаемого следствия это не развеет, а только усугубит. Лезвие встретилось с кожей, и Рокотов вскрикнул, больше даже от неожиданности и страха, чем от боли. В следующее мгновение Никита уже несся прочь из переулка под сердитые взгляды немногочисленных прохожих, которых он обдавал брызгами грязи.

Вряд ли из-за царапины Рокотов побежит в милицию, тем более так им нелюбимую после ареста. Но когда придет пора складывать все факты, маленький порез может перевесить тяжелую чашу сомнений. Кто ж ему поверит, что какой-то сумасшедший напал на него на улице?

Когда следующим вечером Шубин караулил Кристину, соорудив наблюдательный пункт во дворе оставленного на зиму дома, вычищенный ноутбук уже лежал в одежном шкафу комнаты Рокотова в Невьянске. Он его закинул еще днем. Просто приехал и, не оглядываясь, зашел в чужую квартиру, как в свою. Даже не придумал, что скажет, если там кто-то бы оказался. Но шанс, что мама, которая осталась одна после отъезда сына, не будет на работе, был минимален. А о семейном положении своего будущего прикрытия Никита все выяснил еще у Кристины. Он рассчитывал, что так же легко все пройдет и с его уже официально бывшей девушкой. Сеть была раскинута.

Все последующие годы Никита вспоминал свое последнее убийство чаще, чем остальные. Он считал, что виной тому эмоции. Такого наплыва чувств он не испытывал, даже убивая в первый раз. В тот вечер он не мог остановиться или сбежать: сложная игра, которую он начал, требовала осуществления задуманного любой ценой. Риск повысился до предела. Но даже несмотря на частые воспоминания, тот вечер был запечатлен в памяти только короткими флешбэками.

Вот он нервно ждет за забором дома. Площадка подготовлена – пришлось помахать лопатой, чтобы убрать снег, наваливший за всю зиму. Он видит улицу через отломанный кусок забора. Фонари стоят редко, и их свет только слегка разгоняет стремительно наступающую темноту. Он волнуется. Нет, его трясет от закипающей тревоги. Она заставляет прокручивать в голове разные ситуации. А что, если она не пошла на занятия или ушла раньше и уже сидит дома? А что, если с ней будет кто-то еще? А что, если она закричит и ему не удастся сбежать? Вечер тянулся невероятно долго.

Он помнил, как появился силуэт мужчины в длинном пальто. Выдох – не она. А затем ее фигура. Прилично позади мужчины. Дикая мысль пилит голову: что делать? Не дает сосредоточиться. Но мужчина, видимо, спешит, идет быстро и все сильнее отрывается. За Кристиной никого. Если кто и вышел на остановке, то, может быть, зашел в магазин или свернул на другую улочку.

– Кристина!

Он вышел прямо перед ней.

Ее взгляд. Боже, он почувствовал, как слабеют колени. Сейчас рухнет перед ней. Как он любит это ее отважное, открытое, любопытное и нежное выражение глаз.

Она даже не испугалась. Будто знала, что он ее ждет.

– Нужно поговорить. Всего лишь последний раз. Обещаю!

Никита берет ее за руку и ведет в открытую калитку. Она почему-то не сопротивляется. Может быть, ее чувства еще сохранились? Может быть, у них еще есть шанс? Она стоит напротив, смотрит на него вверх и ждет его слов. Может быть, подбирает свои. Ее губы полуоткрыты. Еще несколько дней назад он жадно целовал их. Такая сладость. Он запомнил их на всю жизнь. Он ощущает сильнейший озноб.

Никита тогда хотел только одного – обнять эту девчонку и стоять так всю жизнь. Пусть будет что будет. Нож вытащил как будто и не он сам.

Шубин резко подошел и одной рукой в перчатке закрыл рот. Губы, которые так заворожили его, пропали. Снизу ударил ножом в живот. Заточенный нож легко пропорол пальто и вошел в тело Кристины. Ее зрачки расширились и заполнили его мир, который неимоверно сжался в это мгновение. Обрыв памяти.

Следующее, что Никита помнит, – она лежит на снегу. Он сжимает нож обеими руками и наносит удары в грудь. Это уже не его любовь, а неподвижная, одетая, как его девушка, кукла. Он ее потерял. Навсегда. Внутри него что-то рвется, и боль утраты перестает жечь. Чувства вообще отключаются. Он спокоен, как ходячий мертвец.

Как робот, Никита подбирает бежевую сумку с цветочным рисунком, которой так гордилась когда-то его любимая, проверяет, что телефон там. Достает сим-карту и выкидывает ее далеко в снег. Затем кладет телефон обратно, а вместе с ним нож, который он предварительно вытер о пальто девушки. Зачистив все следы на снегу лопатой, Никита выглядывает на улицу. Никто не спешит на помощь. Он прячет сумку под свою куртку и, стараясь не бежать, уходит с места преступления.

Потом был страх. Усиливающийся каждый час. Он знал, что очень скоро тело найдут и все защитники города бросятся по его следу. Если он где-то ошибся, если какой-нибудь чертов свидетель увидел его, если какая-нибудь незамеченная им камера сняла его лицо или номер его машины, которая стояла совсем неподалеку, – его изловят и выпотрошат как бешеного волка.

Зубы клацали. Никита сидел в гараже, в заведенной машине, чтобы не замерзнуть, но они все равно звенели, как цепи бегущего каторжника. Сожалел ли он о том, что сделал? Да миллион раз! Он шептал Господу, что навсегда завяжет, если только выберется из этой передряги, совсем не отдавая себе отчета, что по такому адресу ему нужно обращаться уже в последнюю очередь. Может быть, стоило начать с дьявола?

Он бы напился, но в гараже не было бухла. Идти в киоск сейчас, в таком состоянии, было сродни явке с повинной прямиком в участок. Что же он еще не предусмотрел? Явно не только это. Он вспоминал эту ночь как одну из самых долгих и страшных. Пытался заснуть. Не мог. Отключался. Просыпался, вспотевший от вида ее глаз после удара ножом, от показавшегося стука в дверь или шума ветра за воротами. Машину заглушил, чтобы не надышаться выхлопными газами. Хотя вдруг посреди ночи это даже показалось замечательной идеей.

Настало утро – он увидел это по часам. Нужно было собираться в общежитие Рокотова, чтобы подкинуть последнюю улику – нож в крови Кристины и ее сумочку. Но теперь это перестало быть игрой. Страх науськивал пораженческие мысли. Его там уже ждет милиция. С чего бы? Нет, милиция, скорее всего, уже приходила в его собственное общежитие. Он даже не попробовал приехать туда вчера, соорудить подобие алиби. Парни могли бы сказать, что он пришел не в десять, а в восемь, например. Хотя зачем им это? В комнате Рокотова точно кто-то окажется в этот раз. Что ему сделать с ножом? Может, тоже увезти в Невьянск?

Неуверенный, трясущийся, как с бодуна, около десяти утра Никита залез в окно театрального общежития. Он рассчитал время, несмотря на панику. Кто на учебу, уже уехал, кто гуляет – еще спит. Тем не менее одна будущая актриса ждала, когда закипит чайник.

– Я к Косолапому, – ответил он на ее взгляд.

Впрочем, ей, похоже, было наплевать. Хоть к белому медведю. Опросят ли ее оперативники, когда найдут улики? Вспомнит ли она его появление? Руки в перчатках вряд ли бросились в глаза. На улице реально холодно. Судя по всему, это вполне рядовое событие.

Когда он стучал в комнату, сердце долбилось сильно громче. Подождал минимум. Ему точно не хотелось встретить еще кого-нибудь. Посмотрел на часы – девять пятьдесят три. Когда открывал дверь, решил: если увидит хоть кого-то, тут же сбежит. Насрать на план. Но все койки были заправлены, и три пары тапок стояли на коврике у двери. Как будто ничего не случилось, как будто девчонку из их группы не ткнули ножом, раскромсав внутренности, идеальных четыре раза.

Никита открыл нижний ящик тумбочки Рокотова, достал тетрадки и учебники, что тот хранил здесь, и запихал сумку с ножом вглубь. Положил учебные принадлежности на место. Стало плотнее, но с виду не скажешь. Да и ненадолго все это. Он помнил, как посмотрел на время. Девять пятьдесят четыре. А показалось, что он здесь минут десять минимум. Вышел из комнаты. Было бы совсем обидно, если бы кто-нибудь подошел сейчас, когда уже почти все, и протянул руку типа: «Привет, Саня». Но никого. В кого ты такой счастливчик?

Никита помнил, как долго кружил по городу: не мог заставить себя вернуться домой. Страх оставил его только с напавшим голодом. Примерно в обед он почувствовал, что готов съесть хоть сырую картошку. Шубин зашел в первую попавшуюся на глаза столовую, набросился на щи, потом на пюре с куриной котлетой. Это были одни из самых вкусных блюд в его жизни. Там к Никите и стало возвращаться самообладание. Ведь у него все получилось. Тело на снегу, улики по местам, а он все такой же неуловимый криминальный гений. Да, он пьет компот вместо шампанского, но от этого напиток не стал менее триумфальным.

Сразу после обеда Никита поехал в свое общежитие, резко поднялся по лестнице, готовый к любому развитию событий. Мелкий страх, нудный, как моросящий дождь, прошел. И Никита уже не понимал, что привело его в такое состояние. Не смерть же какой-то девчонки.

Да, Никита отлично помнил, что было потом. Он с упоением следил, как следствие пошло по проложенной им колее. Как глубоко он вздохнул после суда над Рокотовым, точно навсегда закрыл за собой дверь в прошлое, купил новую, совсем еще чистенькую жизнь в магазине свободы. И уже только для него одного, в его памяти, навсегда остались, как всполохи огня, тринадцать убитых девчонок. Он помнил их и по именам, и по придуманным кличкам. Никита несколько лет потом приезжал в гараж и, сидя на старом диване, прокручивал убийства, боясь забыть и навсегда перестать быть таким, каким он когда-то был. Настоящим.

Все, что произошло потом, после того неполного года, когда Никита стал выше и природы, и закона, было таким тусклым и никчемным. Маша, сломленная и тихая, когда он познакомился с ней, помогла ему ужиться с этим миром. Он старался испытывать радость от того, что у них появились общие друзья и нажитые интересы, от взросления ее дочери, от обыденной жизни. Но та текла однообразно, как вода из крана.

Быт медленно наладился. Двушка в районе автовокзала в ипотеку, но сначала автокредит на немного подержанный «Форд Фокус» взамен белой «девятки», отслужившей свое и требовавшей все больше времени и запчастей, затем уже на новенькую «Шкоду». Первый отпуск в Египте, потом еще несколько раз в Азии, которая понравилась Никите неимоверно больше буйной зеленью, обилием острой и свежей еды и затаенным чувством превосходства большого белого господина над снующими загорелыми человечками, всегда готовыми услужить за небольшие даже для него деньги.

Сорокалетие вконец все испортило. Вроде бы день, когда он перевалил на пятый десяток, ничем не отличался от предыдущего, не считая нескладных поздравлений на работе и праздничного ужина дома, но когда он лег спать, цифры «четыре» и «ноль» в виде свечей на именинном торте не выходили из головы. Когда он задувал их, то даже не смог придумать себе желание. Может, выиграть миллион и навсегда забросить надоевшую работу? Его жизнь уже переломилась к старости, и его не ждет ничего нового и захватывающего. Выплаченная ипотека и должность инженера по контролю требований промышленной безопасности предприятий горной промышленности, на которой он завис уже больше пяти лет. И это все, чего он смог добиться? Оказывается, все интересное произошло в далекой молодости, когда блестели глаза и было неимоверное желание жить и увидеть, что произойдет дальше. Когда его удавка стягивала тонкую шею молоденькой девушки, трепыхающейся в его руках, как дикая птица. Только тогда, оказывается, он и чувствовал себя счастливым.

Никита проснулся следующим утром в нервном возбуждении с твердым, как казалось, решением, что пора что-то менять в жизни. Он перерыл шкаф и тумбочку, перевернул десятки артефактов заурядной жизни, превратившихся в обычный хлам, в поисках одного давно не использовавшегося ключа. Маша даже заглянула в спальню с вопросом, собирается ли ее муж на работу сегодня. Да, и не только. Он еле дождался окончания рабочего дня и сразу после работы поехал в старый гараж.

Петли ворот заржавели, и Никите пришлось достать из багажника увесистый баллонный ключ, чтобы со всей силы врезать по ним. На гулкие удары из соседних гаражей никто не вышел. Это место совсем превратилось в заброшенный мертвый город. Но электричество работало. Тусклая лампа осветила его бетонный склеп. Он не был здесь уже лет восемь, совсем забросил своих девчонок. Пахло сыростью и плесенью.

Никита не решился усесться на пыльный и дряхлый диван, но и стоя вдруг почувствовал, как образы жертв устремились в его голову. Такие яркие! Вот она – Лиса, лежит голая перед ним на грязном полу. Вдруг через гнилой запах он ощутил цитрусовый аромат ее духов, настоящий, как будто она была реальной. Нет, он ничего, оказывается, не забыл.

С тех пор Никита все больше жил прошлым. Как футболист, получивший жесткую травму, которая закончила его профессиональную карьеру на самом взлете, вспоминает свой первый и единственный многообещающий сезон в высшей лиге, полный вдохновляющих отзывов и надежд. Он приходил в парки, где убивал. Пусть они и похорошели новыми асфальтовыми дорожками и опрятно подстриженными кустами и травой, это не мешало ему видеть, не мешало чувствовать снова те наполненные адреналином и экстазом мгновения убийств. Никита вставал под то же самое дерево, что и много лет назад, и ждал, когда из-за поворота появится призрак его жертвы.

Он дожидался, когда прогуливающаяся одинокая девушка подойдет достаточно близко, и резко выныривал навстречу, подходил вплотную, изучая ее молодую фигуру, втягивая ее запах. Обычно девчонка отскакивала от его внезапного появления (некоторые даже посылали матом), но в его представлении он хватал ее, разворачивал к себе спиной и накидывал старую добрую удавку с ручками из тростей.

Это забавляло его и глубоко окунало в воспоминания. Если у него не получается счастливо жить настоящим, то почему бы не попробовать жить прошлым?

На Уктусе в тот день он оказался не случайно. Уже полгода Никита выбирался сюда, прогуливался по улочкам, вспоминал, какие дома уцелели с тех пор, каких в те дни еще не было. Забор, за которым он вонзил в Кристину нож, перестроили. Он стал каменным и вышиной в два человеческих роста. От такого же нового дома за ним виднелась только красная крыша из металлочерепицы. У въездных ворот висела видеокамера. Да, камеры сейчас были установлены на каждом втором доме – снимали в круглосуточном режиме подходы к частным крепостям. Сейчас бы убийство Кристины показали в нескольких ракурсах, в разрешении 4К и со стереозвуком.

Конечно, тот роман теперь казался Никите волшебным. Почти месяц чувств, прозрачных, как горный лед. Он ведь почти что изменил себя ради девушки. Могло ли у них быть будущее? Сейчас он мог ответить однозначно, что да. Вон сколько лет прожито с Машей. Да, она не Кристина. Терпела его выходки, слушала внимательно и с уважением, как будто смотрела в рот, боялась что-то наперекор сказать. Но ведь и он с тех пор никого не убил и даже не ударил. Ему удалось измениться. Только вот к чему это привело?

Нет, с Кристиной он мог быть счастлив. Теперь Никита понимал, что любил только ее. Может, даже по сей день любит. По крайней мере, подходя к ее дому, он чувствовал, как его сердце начинало биться с удвоенной силой, будто у неопытного пацана.

Дом не изменился совсем, только краска облупилась на досках фасада. Фонарь прямо напротив окна ее комнаты. Кристина не знала, но он, когда готовился к ее убийству, стоял именно здесь и смотрел на окно, загадывая, что если вдруг выглянет, то он, может быть, просто уедет навсегда и далеко, во Владивосток, например. Сохранит ей жизнь, которая обещала быть красочной и успешной.

Когда Никита вдруг увидел на доме табличку «Продается», он решил, что это знак только ему. Да, здесь, в деревне, в доме его единственной любимой, он сможет изменить течение жизни. Может быть, он найдет себя и перестанет уже мастурбировать на прошлое. Так и случилось.

Уговорить Машу сменить стиль жизни на загородный не составило большого труда. После пандемии все вдруг поняли, как хрупка и обманчива на самом деле реальность, и принялись искать отдушину пусть на маленьких, но собственных клочках земли, где над головой небо, а не бетонная плита соседской квартиры. Маше даже казалось, что именно она первая начала говорить о переезде. Что ж, Никита не возражал.

С домом же пришлось повозиться. После последнего переезда прошло уже больше десяти лет. С тех пор изменились технологии, цены и требования к комфорту. Если в квартиру рядом с автовокзалом они купили самые дешевые обои, плитку и мебель, то сейчас и выбора было не в пример больше, и далеко не все подходило под развитый дизайном вкус его жены. Тем не менее они смогли достаточно быстро переехать и с наслаждением пить вино во дворе, любуясь на курчавые облака без обрамления прямоугольников многоэтажек.

Новогодние праздники Шубин провел в разгребании неожиданно огромных сугробов после бесконечных снегопадов, когда всем районом ходили вытаскивать застрявшие машины и радостно молились на трактор, который власти смогли отправить только на третий день после наступления общегородского коллапса. Оказалось, еще есть где и зачем, кроме фитнес-зала, размять руки и спину современному человеку. Но сразу после длинных выходных он снова смог ощутить тошнотворно сладкий вкус убийства.

Его работа была связана с инспекцией шахт и горнорудных предприятий по всему Уралу. Он давно привык к серым заводским городкам, особенно в зимнее время, где и глазу зацепиться-то не за что, кроме ям на дорогах и выборных плакатов, впрочем, везде одинаковых. Похожими были и гостиницы с сантехникой и кроватями времен развитого социализма. Нет, почти за десять лет работы ситуация улучшалась, фасады домов потихоньку становились ярче, а ямы переставали просто латать, иногда перекрывая целые улицы на масштабную, невиданную местными реконструкцию с заменой асфальтового покрытия, бордюров и установкой новых скамеек и урн. Но стоило только свернуть с главного проспекта, как выбоины и разломанные скамейки возвращались, словно живые мертвецы в бесконечных сиквелах.

– А ты не сворачивай, – отвечал на ворчание гостя директор по техбезопасности за ужином на представительские деньги. – Это не для тебя. Вы в своих столицах привыкли к хорошему. Газончики подстрижены, цветочки высажены. До урны если дальше десяти метров идти, то жалобы в администрацию пишете. Тут с девяностых ничего не менялось, и вот сдвинулось. Для нас это как будто метро построили. Глядишь, кто-то и останется.

Да, Шубин замечал, что и образ жизни, и мышление в меленьких городках были проще, а желания скромнее. Амбициозные давно уже укатили за деньгами и красивой мечтой. Да и непуганые местные были какие-то доверчивые. Из тех, кто берет кредит и отправляет незнакомцу, позвонившему на сотовый. Или встают у трассы и ловят попутку в одиночестве.

Тоню даже заманивать не пришлось, сама села в его «Шкоду».

– Прямо Тоней тебя зовут? Необычное имя. А полное какое?

– Антонина, – застенчиво ответила девушка.

Эх, ничему не учат ни матери, ни сериалы на «Окко». На вид ей и двадцати не было. Сперва Никита увидел ее широко посаженные и сильно подведенные черным глаза под черной же вязаной шапкой с розовой надписью Hello Kitty. Потом разглядел подростковые прыщи на щеках и подбородке, слишком, на его вкус, толстые губы. Тоня не была красоткой, по крайней мере пока.

Когда он свернул с трассы на небольшую дорогу с указателем «Патрушево», в голосе Тони не было ни грамма волнения.

– Мы куда-то не туда свернули, – констатировала она.

– Да, надо к тетке в Патрушево заскочить, – успокоил Шубин.

Сам он глазами искал любой отворот в лес. Поступок был и спонтанен, и в то же время давно зрел в его голове, еще с тех пор, как он начал предаваться воспоминаниям и шляться по местам убийств. Но в Екатеринбурге, утыканном сотнями камер, повторить безнаказанно то, что он совершал двадцать лет назад, теперь было невозможно. Оставалось просто ждать, что́ снова скажет судьба на его запрос. И вот ситуация почти идеальна. Они одни на заснеженной дороге в тайге. Кричи хоть в рупор – на километры вокруг ни души. Ее труп, обглоданный волками, найдут только летом, да и то если повезет какому-нибудь грибнику. С другой стороны, если подходящего места свернуть с дороги не найдется, он просто привезет девчонку, куда она там хотела.

Но Тоне не повезло. Никита увидел съезд, почищенный после новогодних снегопадов и слегка занесенный снегом. Так как снегопада не было пару суток, значит, по нему два дня никто не ездил. Он не знал, куда вела дорога. В этом был риск, но он только распалял Шубина.

Вот теперь девушка разволновалась.

– Мы куда едем?

Страх в голосе был ничем не прикрыт.

– Почти приехали, здесь теткин дом. За поворотом.

Она промолчала. Чем хуже складывается ситуация, тем больше мы готовы верить в успокоительную ложь. Шубин это знал. Знал еще и то, что сейчас ее схватил страх и покрыл толстым непрошибаемым льдом. Ей трудно не то что пошевелиться, а даже подумать. Схватить хотя бы свой телефон и попробовать позвонить. Но сотовых вышек поблизости нет. Это Урал, детка. Это Урал.

За поворотом, когда машину невозможно уже было увидеть с дороги в деревню, Никита резко затормозил.

– Давай выйдем.

Тоню трясло.

Шубин отстегнул ее ремень безопасности и заорал:

– Вылезай из машины!

Она заметалась, пытаясь найти ручку двери. Тщетно. Никита выскочил наружу, обежал капот и дернул дверь на себя. Девушка вывалилась в снег. Попыталась встать, сначала на колени. Короткая, совсем не для зимы, курточка открывала худые, как ходули, ноги в черных трикотажных колготках и сапогах до колена. Шубин не дал ей подняться и со всей силы ударил кулаком в затылок. Тоня закричала, жалобно, как кошка, и снова упала на дорогу. Ее вязаная шапочка слетела с головы, обнажив роскошные, каштанового цвета, волосы.

Никита схватил за них и потянул к себе.

– Что вам надо? – услышал он ее тоненький голосок.

– А как ты думаешь?! – взревел Шубин.

Впервые он мог выплеснуть ярость так громко, насколько хватит его связок. Эти ощущения залили его тело волной восторга. Каждая клетка вопила от безумного экстаза.

Он резко потянул за волосы, потащил ее по снегу и затем ударил ее голову о стальной диск колеса. Теперь крик был совсем не жалобным, она все поняла. Или, по крайней мере, уяснило ее тело. Это был вопль страха, неудержимого ужаса. Ее убьют.

Никита посмотрел на колесо, измазанное кровью. Черт, с этим нужно быть осторожнее. Он еще раз ударил кулаком по ее голове, и девушка отключилась. Никита отпустил волосы, и они раскинулись вокруг головы, как языки пламени.

Шубин подошел к «Шкоде» и открыл багажник. Там лежал его проверенный инструмент. Может, он и потерял сноровку за эти годы, но с обездвиженной девчонкой справится. Никита взялся за ручки и натянул новый, совсем недавно замененный трос. Удавка запела в ответ тонким хищным звуком.

Он подошел к распластанному телу, поднял ее голову и завел удавку.

Вдруг Тоня очнулась.

– Пожалуйста… – прохрипела она. – Пожалуйста, не убивайте…

Ее голос был полон отчаяния и в то же время надежды. Но у нее не было ни одного аргумента, чтобы остановить убийцу.

– Что ты шепчешь там? – прорычал Шубин и рывком перевернул ее лицом к себе.

Оба вздрогнули, увидев друг друга. Правая бровь девушки была рассечена, и оттуда обильно лилась кровь, заливая глаз и щеку. На лбу тоже была кровавая рана от удара об автомобильный диск. Но левый глаз был широко открыт и смотрел настолько пронзительно, что у Никиты перехватило дыхание.

– Не убивайте, – прошептали разбитые, кривые от криков губы.

Шубин вперился в это лицо, стараясь навсегда запечатлеть гримасу ужаса и покорности. Его демоны хором взвыли, как стая диких гиен. Он наклонился к лицу и лизнул кровь со щеки девчонки. Сладковатый металлический вкус наполнил его рот. Гиены в восторге залаяли. Крупные слезы заполнили не залитый кровью глаз девчонки.

Он развернул ее, точно большую куклу, и снова набросил прочный трос на шею. Она все шептала, не переставая до тех пор, пока веревка не перетянула сонную артерию:

– Не убивайте, не убивайте…

Потом задергалась и замолкла.

Никита услышал, как завыл ветер поднимающейся вьюги. Он пошарил в карманах ее куртки и достал мобильный. На заблокированном экране три неотвеченных вызова от мамы. Что там случилось между ними? Может, ответь Тоня хотя бы на один, не лежала бы сейчас мертвой.

Продираясь через снег высотой до пояса, он оттащил тело от дороги метров на двадцать в густой ельник. В следующий раз нужно будет положить в багажник короткие лыжи или снегоступы. Пока он это проделывал, ветер поднимался все сильнее. Когда Никита выполз на дорогу, кровавые пятна были почти скрыты, но он все равно достал лопатку и соскреб все, что указывало на произошедшее здесь убийство. Кровь на диске колеса замерзла. Что ж, отмоет ее дома кипятком из чайника.

Шубин еще раз оглядел место преступления. Он бы и сам уже не подумал, что здесь произошло что-то страшное. Только след в глубь леса намекал на скрытую там тайну. Но и то только до первого снегопада.

Когда он вернулся домой, его распирало от гордости за себя, что он нашел в себе силы и мужество вернуться к истокам. Не было ни волнения, ни страха. Ген хладнокровного убийцы не покинул его за годы обыденного существования.

Когда в феврале удалось убить вторую девушку, далеко от дома, аж в Пермском крае, эта идея только начала прожигать подкорку его мозга. Никита думал об этом отвлеченно, как будто просто так, чтобы представить, не собираясь осуществлять все взаправду. Как обычный человек подспудно мечтает о переезде к южному морю, смотрит передачи и разглядывает дома на сайтах с недвижимостью, но на самом деле просто играет с собой, ведь уж слишком много привязывает его к дому – здесь и работа, и друзья. На самом деле всех тормозят большая лень что-то менять и не меньший страх неизвестности.

Когда в апреле в мрачную бездну сгинула еще одна молодая женщина с осветленными волосами в модной стрижке и он вернулся домой в прекрасном настроении, эфемерная мечта уже оформилась в четкое желание.

Он хочет жить один. Да, у него с женой сейчас случился восхитительный секс. Но знала бы она, чем вызвано его такое безудержное желание! Но он не желает больше делить с Машей этот уютный и вполне уединенный дом с подвалом, который можно использовать по самым разным назначениям. Никита жаждал повторения своего гаража, но уже на новом, взрослом уровне, где он мог бы оставаться собой, играть в любые игры, желательно запрещенные законом, смотреть передачи, которые заставили бы его жену испугаться, оформить спальню не картиной современного автора, а теми жуткими фотографиями смертей, которые он тайком рассматривал на компьютере.

Он готов был стать самим собой наконец.

«Развод» звучало стремно. Шубин останется без дома и без дочки, в которой хоть и нет его ДНК, но полно его личности, ведь он воспитывал ее с двух лет. Да и не его это метод. «Убить жену» звучало как отличный квест, как нешуточный вызов, ведь муж всегда главный подозреваемый. Но он провернул дело с Рокотовым. Повесил на невиновного парня тринадцать мертвых душ. Справится и с этой задачей.

Когда он приехал домой, все еще возбужденный после того, как задушил в североуральской тайге блондинку, пусть и не очень молодую, план, как избавиться от Маши и при этом не подставить себя, уже созрел. А дневник Кристины придал ускорение ракеты.

На следующий день после возвращения, когда жена уехала подбирать очередной заказчице интерьер, Никита по привычке проверил ее прикроватную тумбочку. Маша сваливала в нижний ящик все чеки, что оказывались в ее сумочке или карманах за день, билеты, если она куда-нибудь ходила, – в общем, ненужный хлам, который потом просто выбрасывала, когда ящик забивался так, что с трудом открывался. Иногда вдруг перерывала его весь в поисках потерянного рецепта или договора. Тогда у кровати вырастала гора бумаг размером с Эльбрус, хоть ныряй. Шубин, наоборот, получал много полезного из этого хлама: чем занималась его жена, пока он осматривал промышленные сооружения по всему Уралу, какие секретики недорассказывает ему за ужином.

Маша и не догадывалась, что он погружен в ее мир гораздо глубже, чем она в его. Пароль от ноутбука она записала на прилагавшемся к нему гарантийном талоне, который тоже закинула в тумбочку, мол, пусть поваляется год, на всякий случай. Поэтому и ее переписка, и поисковые запросы последние пару лет всегда находились под бдительным взглядом мужа.

Для проформы Шубин заглянул и в верхний ящичек, где и увидел синюю тетрадку с надписью «Дневник» на первой странице. Он перестал дышать, когда с первых же строк догадался, чью рукопись читает. Он быстро долистал до страниц, где описывалось знакомство с ним. Руки сильно дрожали, и Никита не понимал точно, с чем это связано: с его давней историей первой любви или со страхом, что сейчас девчонка, убитая им, все раскроет.

Шубин вчитывался в незнакомый почерк и представлял себе ее губы, к которым Кристина прислоняла ручку, когда обдумывала очередное предложение. Губы, которые ему довелось целовать. Какая же она была! Он ведь почти забыл ее открытый непосредственный взгляд, звонкий смех, как весенний ручей. И вот она, совсем реальная, открывалась ему снова в своих строках. Фотография на последней записанной странице опустошила его. Никита помнил ее именно такой и на самом деле почти уже забыл, какой удивительной она была.

Дневник упал рядом с кроватью на ковролин, а Шубин схватился обеими руками за голову и неподвижно сидел какое-то время. Он даже не думал – просто смотрел в черную бездну внутри себя.

Потом ему пришлось взять себя в руки. Маша, хоть и не так давно уехала, может вернуться в любое время – у нее же ненормированный рабочий день. Шубин еще раз проштудировал дневник. Конечно, в нем не было его настоящего имени, но любой, кто бы его прочитал, задался бы вопросами: а точно ли Рокотов убил Кристину? А как же Костя? Следователи его нашли? Они вообще знали о его существовании?

У него самого появились вопросы. До какой страницы прочитала Маша? Что она предпримет? Шубин решил, что поведет себя пока что осторожно, проследит за своей женой. Но подготовку к ее убийству нужно форсировать.

Когда Маша упомянула о девчонке, дневник которой нашла на втором этаже, он был уже готов, и актерское мастерство, наработанное годами, позволило отыграть скуку и безразличие, хотя сердце учащенно застучало. Что бы было, если бы он не был так предусмотрителен? Как бы выдержал эту новость? Заподозрила бы она его?

Но затем ситуация начала стремительно ухудшаться. Маша глубоко заинтересовалась этой давней историей. В ее браузере оказались запросы и по самой Кристине Садоян, и по Рокотову. Она нашла и адвоката, который защищал Александра. Она даже пыталась найти девушку, которая спаслась от его, Шубина, удавки. Потом притащила в дом его, отца Кристины! Как будто специально, в назидание ему. Смотри, мол, сколько жизней ты разрушил! Тот действительно выглядел как развалина. Вроде и не старый еще должен быть, а можно дать все восемьдесят. Замерший безжизненный взгляд. Живой труп.

Хорошо, что почти все для того, чтобы навсегда стереть жизнь жены, уже было подготовлено. Оставалось только достать автомобиль, никак не связанный с ним. В угоне машин у Никиты опыта еще не было.

Зато у Шубина был должник – главный инженер Лунин на Коневском руднике, по причудливому стечению обстоятельств находящемся возле Невьянска, родного города Рокотова. Только подписанный Шубиным задним числом отчет об отличном состоянии сигнального оборудования помог тому избежать тюрьмы после аварии, которая унесла жизни двух рабочих. Да, Никита получил толстую котлету пятитысячных бумажек, но они с Луниным договорились, что деньги – не все. Незачем к двум погибшим добавлять еще одну душу, пусть жизнь продолжается. Но она ведь длинная. Сейчас, когда они связаны этим досадным секретом, им уж придется поддерживать друг друга долгие, как они надеялись, годы. А планы вернуться к своей новой старой жизни у Никиты уже имелись.

Лучшего алиби, чем работа под землей, где даже мобильник не ловит, наверное, не придумать. А человек, который отвечает за все на этом, пусть и небольшом, участке, вполне может это организовать. И вот Маша в субботу говорит, что дала пару выходных Ивану, их строителю: совсем нет времени сейчас заниматься ремонтом, слишком отстает от графика, обещанного заказчику, ей так нужно, чтобы никто не отвлекал ее хотя бы пару дней. Действовать пришлось в режиме перемотки.

Лунин поставил подпись под договором аттестации горноспасательного оборудования, и вот Шубин прибыл для ее проведения. Он под камерами вошел в шахту, а затем случилась профилактика системы наблюдения, и она была отключена. Они договорились, что включат ее, когда Никите потребуется выйти. Сразу после отключения видеокамер Шубин покинул шахту, территорию рудника и вообще Невьянск.

Но его «Шкода» не сдвинулась с парковки предприятия. Шубин прошел пешком по дороге, соединяющей рудник с городом, метров пятьсот и завернул в лес на проселочную грунтовку. Как угнать автомобиль, он так и не придумал. Интернет на эти вопросы отвечал слишком сложно, чтобы совершить дело и к тому же не попасться. Зато оказалось, что автомобиль можно купить так, что никто не попросит твоих документов. Просто молча отдадут ключи. Старенькая серебристая «Ниссан Примера» уже ждала его за поворотом лесной грунтовки. Наличные за содействие в укрытии преступления переехали в карман следующего «помощника».

Когда продавца «Примеры» спросят, конечно, если его еще найдут: он ведь тоже не просто так сливал машину по дешевке… Короче, когда его спросят, как выглядел покупатель, он расскажет о мужчине лет далеко за пятьдесят, с большой лысиной и седоватыми волосками на висках, с завидными черными пышными усами. Если он вдруг запомнит цвет глаз, то они будут пронзительно-зелеными. Совсем как линзы в чемоданчике, который теперь лежит в багажнике «Ниссана». Актерское мастерство включает умение преображаться, а грим и парики сейчас делают уже массово на зависть актерам старой школы. По крайней мере, худрук их драматической студии всегда сокрушался, что, будь у него тридцать лет назад такой реквизит, он смело бы грабил банки.

Соседи, если вдруг проявят любопытство, вряд ли увидят зеленые глаза, но точно запомнят усы и лысину мужчины, который приезжал на побитом жизнью японском автомобильчике. Хотя какое сейчас кому дело, что там происходит у соседского крыльца. А камеры, которые полицейские будут просматривать, тоже укажут на очень усатого мужчину в годах. Через лобовое стекло вряд ли они увидят больше.

Следователи захотят проследить, откуда появилась эта «Примера», которая вполне могла быть автомобилем похитителя, как, впрочем, и еще несколько десятков машин, которые въезжали в район в день похищения. Что ж, он предусмотрел и это, проложив маршрут по проселочным дорогам вместо утыканного камерами Тагильского тракта, и заехал в город совсем с другой трассы – с той, что ведет на Реж.

Они увидят и то, как вечером из командировки в Невьянск вернется Никита, выяснят потом, как он станет безрезультатно звонить жене, ее подругам и даже матери, с которой она почти не общалась. Отследят и то, как посреди ночи он, весь на нервах, позвонит в полицию. Они могут долго слушать этот хорошо отрепетированный звонок, но не услышат в нем ничего, кроме мастерски сыгранного испуга, беспокойства и даже минорных нот любви и отчаяния.

Самое главное, полиция так и не сможет найти тело. Никита застанет ее дома врасплох и задушит, как и своих первых жертв. Ему не нужна кровь на одежде, или в багажнике автомобиля, или в незаметном месте дома. Никаких следов. После того как Маша умрет, Никита откроет ворота, подкатит машину вплотную к дверям дома и погрузит тело. Он похоронит его в уже вырытой яме, в глухой тайге между Екатеринбургом и Невьянском. Когда Никита копал эту будущую могилу, чуть увеличив яму, которая осталась после огромных корней тридцатиметровой березы, сваленной штормовым ветром, он оглядывался, боясь увидеть медведей, а не людей. В том же лесу будет покоиться и сим-карта, с которой был сделан звонок продавцу «Ниссана». Очередной висяк. «Пропала без вести» – так будет написано в отчете о закрытии дела.

Но события пошли не по плану, когда приблизились к самому важному.

Маша стояла прямо напротив, когда Шубин открыл дверь и зашел внутрь. Он увидел такой животный страх в ее глазах, словно она узрела перед собой разъяренного огромного волка. Ну конечно, она не узнала его, подумала, что в дом кто-то вломился.

– Маша, это я, – спокойно сказал Никита, собираясь объяснить свой странный вид срочной репетицией.

Но его слова точно толкнули ее в грудь. Маша отшатнулась, чуть не оступилась, но не упала на пол. А в следующее мгновение уже бросилась прочь, в глубь дома. Она пробежала полкомнаты, когда он кинулся следом.

Его жена подскочила к кухне и попыталась выдвинуть ящик. С первого раза у нее не получилось: дернула слишком сильно. Но когда Шубин добрался до нее, то в ее руке уже оказался нож. Не самый большой – она явно схватила тот, что попался первым. Его даже не воткнуть, он скорее сломается о кость, но в любом случае опасный и способный причинить боль. А еще соорудить ненужные улики.

Супругов разделял только кухонный остров. Они замерли и зорко смотрели друг на друга, оценивая каждое шевеление. Жена явно сегодня выходила: она была одета в джинсы и синий топ. Обычно, если работала из дома, она просто носила шорты и майку. А ведь сказала, что носа не поднимет от ноутбука, так отстает от графика сдачи дизайна. Обманула его? Ведет свою игру?

Шубин сделал еще одну попытку:

– Ты чего? Это я, Никита. Не узнала?

Маша лишь учащенно дышала, ее взгляд перемещался то на него, то в сторону. Она явно решала, куда бежать, и его слова не действовали. Что это значило? Она боится именно его? Она что-то знает?

– Положи нож, это бред какой-то.

– Уходи, – яростно ответила она. – Убирайся отсюда!

– А то что?

Пора было срывать маски, и он улыбнулся широкой улыбкой:

– Убьешь меня?

Шубин начал обходить стол справа, закрывая ближнюю дорогу к выходу. Маша осторожно отодвинулась в противоположную сторону. Никита увидел кухонное полотенце, взял его и начал медленно и плотно обматывать вокруг левой ладони. Этим он сможет отбить лезвие ножа.

Он изобразил движение налево и снова быстро качнулся вправо. Маша четко повторила его маневры, оставаясь на одинаковом расстоянии. Никита побаивался двинуться дальше: его жена могла успеть обежать остров и добраться до выхода раньше него. Вероятность этого была мала, но не нулевая, а ее крики на улице точно не входили в план.

Тогда он попятился к кухонному столу, не отрывая глаз от жены. Взял ближайший стул, поволок его к выходу и оставил, перегородив часть прохода. После этого вернулся, взял второй стул и поставил рядом с первым. Если Маша ускользнет от него, ей придется продираться через это препятствие, и он точно ее настигнет. Подумав мгновение, Шубин решил усилить баррикаду еще одним стулом. Он смотрел на свою жертву и видел, как мечется ее взгляд: она не знала, что предпринять. За массивным кухонным островом сейчас было относительно безопасно, но с каждым стулом возможность сбежать быстро исчезала, как закатное солнце за горизонтом. Она могла побежать в их спальню или на второй этаж – он бы не успел ее перехватить. Но что там? Выпрыгнуть в окно? Его еще надо раскрыть, залезть на подоконник, не запутавшись в шторах и тюле. Он точно успеет подбежать, чтобы свалить ее вниз. Межкомнатные двери у них хлипкие и без замков, они его не удержат, как и дверь в ванную, которую он просто выбьет ногой. А второй этаж – вообще ловушка. От прыжка вниз только поломаешь ноги – хорошо, если не влетишь головой в стальной гриль прямо под окном.

Подойдя ближе к столу, чтобы взять уже отодвинутый немного стул, за которым, видимо, только что сидела Маша, Никита увидел ее телефон рядом с ноутбуком. Он высоко поднял его, демонстративно помахал и спрятал в карман джинсов. И тут он увидел фото на дисплее. То самое, из прошлой жизни, – он и его Кристина. Еще вместе. Еще не разорваны на части. Вот оно что! Теперь Никита знал наверняка, что Маше известно все. Он же не дурак.

Шубин крепко взялся за стул и потащил его, размышляя. В сущности, ничего не поменялось. Ее догадки никак не изменят ее судьбу. Но нужно действовать, и решительно. Нельзя давать время на поиск выхода. Пусть даже его и не существует.

Никита резко поставил стул рядом с островом и в два шага запрыгнул на него. С высоты Маша показалась маленькой и безобидной.

– Попалась! – закричал он и кинулся к ней по столешнице, не обращая внимания, как из-под ног на пол полетели декоративные тарелки и ваза для цветов.

Маша махнула ножом, но Никита пинком ударил ее по руке, и тот отлетел почти на середину их кухни-столовой. Он уже собрался пнуть ее по голове, с силой, как футбольный мяч. Но она побежала от кухонного острова, который перестал быть защитой. Никита оттолкнулся обеими ногами и прыгнул сверху, рассчитывая задавить своим телом. Но вышло неловко: он не рассчитал траекторию движения жены и только зацепил ее, сбив с ног. Но и сам Шубин приземлился жестко – коленями о керамическую плитку. Он взвыл от острой боли, заглушив ее испуганный крик.

Маша попыталась вскочить, но Шубин, несмотря на боль, которая, как электричество, пронеслась по нервам и ударила в сердце, крепко удерживал ее ногу. Маша брыкалась, ударила голой пяткой сначала по руке, потом попала в плечо. После болезненного падения эти удары можно было даже не считать. Левой рукой, все еще замотанной полотенцем, он влепил со всей силой в ее колено. Она завопила, на этот раз громче него, но дернула ногу с такой неожиданной силой, что ей удалось вырваться. Тут же, неловко, грохаясь на локти, Маша стала вставать, одновременно отползая. Никита попытался подняться вслед, рассчитывая опередить и уже окончательно овладеть ситуацией. Но боль в правом колене, на которое пришелся основной удар при приземлении, внезапно вспыхнула с такой силой, что у него потемнело в глазах. Совсем на долю секунды, но ее хватило, чтобы Маша вскочила и ринулась прочь. Хорошо хоть, его тело перегородило путь к выходу, иначе кто знает, задержали бы ее выставленные стулья.

Он проследил ее направление, пока поднимался и расправлял колени. К его удивлению, она не побежала в спальню, а бросилась к лестнице на второй этаж. Вряд ли она сумеет сбежать оттуда, разве что откроет окно и будет звать на помощь. Таков ее план? Что ж, он уже бросился помешать, но увидел, что Маша не стала подниматься по лестнице, а юркнула под нее. И Никита успел только стукнуться плечом в дверь в подвал, которую его жена успела захлопнуть перед его носом.

Черт, он не предусмотрел эту возможность! Дверь была старомодная, по-деревенски прочная, ее ногой не выбить. Но из подвала нет выхода, она сама загнала себя в ловушку. На что она может рассчитывать? Это лишь отложит смерть. Впрочем, люди на грани хватаются за любую возможность, любую мало-мальски спасительную мысль.

Шубин, морщась, легко помассировал правое колено. Идея прыжка показалась ему не такой блестящей, как в запале погони.

Захлопнув за собой дверь подвала, Шубина успела закрыть засов до того, как ее взбесившийся муж задергал ручку, видимо, пытаясь ее выдрать. Она включила свет, и внизу, в глубине, зажглась тусклая лампочка. Мария стала осторожно спускаться по крутым ступеням, обходя банки с краской и мешки плиточного клея, которые остались от первого этапа ремонта и дожидались обновления второго этажа.

Это была первая передышка с той минуты, как она увидела переодетого Шубина на пороге доме. Сколько прошло времени? Может быть, всего минута, но ей казалось, будто она уже не меньше часа спасается от маньяка, – столько обрывков мыслей и образов вдруг успели забраться в ее голову.

Образ старого засова – надежного, как и все, что делали раньше, – она отчетливо увидела, когда Шубин забрал ее телефон со стола. До этого она пыталась придумать, как проскочить к двери, вспоминала, закрыл ли он ее на замок, ведь поворот завертки мог стоить той доли секунды, которая разделит ее спасение и смерть. Спальню, которая была рядом, Мария отвергла сразу. Даже если она сможет откинуть тюль, быстро влезть на подоконник и открыть окно, выскочить ей помешает сетка от комаров, которую Никита поленился убрать на зиму. Мария помнила, как все время про себя поругивала его, проветривая комнату перед сном. Она, конечно, может попробовать выбить ее плечом, но это уже было четвертое «если» в этом уравнении. Когда речь идет о твоей жизни, даже трех было чересчур много.

А засов был мощной стальной преградой, как и дверь, сделанная из грубых и толстых крашеных досок, не чета фигурному шпону, который только имитирует массив дерева (его они поставили во все комнаты, чтобы немного сэкономить). И засов был изнутри. Они с мужем еще смеялись над этой странной конструкцией: кому понадобилось запираться в подвале, да еще за такой дверью? «Скорее всего, отец семейства отдыхал там от сварливой жены, – предположил тогда Никита. – Мужская берлога». Что ж, теперь это ее бункер. И у нее есть немного времени, чтобы сообразить, что делать. Но сначала нужно забаррикадировать вход: дверь открывается внутрь, и даже этот мощный запор может не удержать ее обезумевшего мужа.

Она ступила босыми ступнями на небрежно залитый шершавый цементный пол. Он был холодным, почти как лед. Мария попыталась поднять стол, который торчал металлическими ножками вверх у самого основания лестницы, но не смогла, да еще что-то хрустнуло в колене, которое просто пылало после удара. Она вспомнила, как вырвалась из сжимавшей ее щиколотку руки, давящей так, как клешня промышленного робота. Да она даже не представляла, какая сила кроется в ее теле, пока не ощутила эту оглушительную боль!

– Открой! – заорали сверху. – Ты с ума сошла! Накинулась на меня с ножом! Открой, обещаю, я тебя не трону. Мы просто поговорим, потом я уеду.

Мария не поверила ни одному слову. Она видела его глаза, его решимость. Теперь-то она знала точно, что он сотворил. Зачем обманываться?

– Убирайся! У тебя есть время, чтобы скрыться, – завопила Мария.

В ответ услышала глухой удар в дверь, за ним – другой.

Мария подняла старую гладильную доску и усомнилась, что нечто подобное может остановить Шубина. Но выхода особого не было. Она подняла доску и подперла металлической ногой ручку – если завалить чем-нибудь тяжелым, то, может, и удастся задержать его. Сколько же времени у него есть?

Словно в ответ Никита заорал:

– Ты сдохнешь в этом подвале! Двое суток, и сдохнешь от обезвоживания! Такой смерти хочешь?

Мария бухнула перед дверью двадцатипятикилограммовый мешок с цементным клеем. Она и не знала, что способна поднять его. У нее было еще три таких мешка. Сдвинуть дверь, подпертую центнером, мало кому под силу. Это давало надежду.

– Да лучше так, чем от твоих гребаных рук!

– Что ты вообще знаешь обо мне?

– Достаточно! Зачем ты убил Кристину? Зачем ты убивал всех тех невинных девочек?

В ответ Шубин застучал кулаками по двери:

– Ты сдохнешь!

Пока муж кричал, она подняла следующий мешок. После того как спустилась за третьим, он умолк. Мария не стала разбираться, в чем причина, – ей было чем заняться. Она принесла последнюю упаковку плиточного клея и спустилась в поисках чего-нибудь такого же тяжелого и компактного. Для начала она защитит себя, потом уж подумает, как выбраться и где взять воды. Это точно проблема не ближайших часов.

Мария подошла к наваленным панцирным сеткам. Спинки с ножками стояли рядом. Штук пять кроватей, оценила она. Было бы здорово завалить ими вход, но, попытавшись их поднять, она смогла их только сдвинуть. Затащить наверх такую громоздкую и тяжелую вещь ей было точно не под силу.

За кроватями в отсветах лампы виднелись деревянные ящики и коробки. Может, в них она найдет что-то тяжелое?

Мария принялась двигать сетки, освобождая себе проход, чертыхаясь про себя. Кому пришла мысль хранить их здесь? Как вообще их сюда смогли спустить?

Когда ей удалось добраться до ящиков, она услышала громкий стук. Шубин явно бил дверь каким-то тяжелым предметом. За первым ударом сразу последовал второй, потом третий. Шубин старался. Ей тоже нужно было поторопиться.

Она сдернула ящик, чтобы заглянуть внутрь. Он был тяжелым, еле сдвинула. Но внутри оказались старые журналы «Роман-газета». Если его разгрузить наполовину, может быть, получится поднять и поставить туда, а еще лучше – принести пустой и закидать всем чем придется.

Мария сбросила ящик, и он зацепил коробку, стоящую сбоку. Та открылась, и из нее посыпались детские игрушки, девичьи: куклы Барби, части кукольного домика, мягкие игрушки. Ей они точно не помогут.

И тут она услышал треск. Дерево ломалось под зверским напором ее разозленного мужа. Мария кинулась понять, насколько сильно тому удалось повредить дверь, и увидела, как лезвие топора еще раз проникло через дверное полотно и на лестницу полетели крупные щепки. Еще несколько ударов, и он сможет заглянуть в трещину. Похоже, ее план проваливался. Топора у них в семье точно не было. Откуда он его достал, черт возьми?!

Похоже, ей удалось ему насолить и поломать хронометраж плана. У Никиты не было столько времени, как он пытался показать. Край в пять вечера он должен быть в шахте Коневского рудника, иначе его алиби перестанет существовать. А с учетом того, что надо еще заехать в тайгу и захоронить тело, Шубин мог позволить себе минут пятнадцать-двадцать.

Никита быстро понял, что она не поддастся на уговоры, а дверь уверенно держала его удары и толчки. Ее нужно было ломать. Но чем? Он подошел к кухне, давя под ботинками черепки разбитой посуды, и открыл ящик с утварью. Взял молоток для отбивания мяса. Смешно: он скорее сломает свою руку, чем крепкие доски. Ситуация становилась опасной. Он даже молотка в доме не держал.

С опаской оглядываясь на дверь подвала, Шубин помчался во двор и забежал в сарайчик с садовым инструментом. Взял лопату и с ожесточением ее отбросил. Метла, садовые ножницы, грязные пластмассовые ведра – они ему никак не помогут. Он рванул обратно в дом: Маша во время его отсутствия могла выбраться и скрыться. Никита подергал дверь – заперта.

Какие у него варианты? Ехать в магазин за топором? Шубин прикинул ближайшие места. Но это займет минут двадцать – все время, что у него есть! Конечно, она, скорее всего, побоится вылезти. А вдруг нет? Вдруг услышит, как отъезжает его автомобиль. Или просто наберется смелости. Пойти к соседям, попросить топор? Ну это точно невозможно: они его запомнят, а может быть, и узнают. Бредовая идея.

К горлу подкатила тошнота. Сначала показавшийся глупым план жены запереть себя под землей начинал давать результаты. Шубин в растерянности еще раз оглядел их современный ремонт в гостиной. Если бы он сам занимался им, то у него могли бы остаться какие-то инструменты, но он с радостью передал все наемным рабочим.

И тут взгляд Шубина остановился на лестнице на второй этаж. Там-то ремонт продолжался! Он понесся наверх, совсем не замечая пылающей боли в правом колене.

На втором этаже был строительный бардак. На полу, которого как бы еще и не было – только основание из листов толстой фанеры, валялись жестяные банки, как из-под краски, большие куски полиэтиленовой пленки, обрывки бумажных мешков. У дальней стены рабочие небрежно сложили доски. Рядом с ними, тоже без особых порывов к аккуратности, лежал различный инструмент: рулетки, кисти, молотки, ножовки, большой черный гвоздодер, коробки с шурупами, гвоздями и еще какими-то предметами, непонятными для профана в стройке. Но взгляд Шубина впился в плотницкий топор с ярко-оранжевой ручкой.

В три огромных шага Никита подскочил к инструменту и взялся за прорезиненную ручку. Топор не был огромным, которым колют дрова, – по весу не больше пары килограммов, но, глядя на хищное заточенное лезвие, Шубин представил, как оно разносит любое препятствие на своем пути. Такой топор, наверное, разрубит человеческий череп надвое, если хорошо размахнуться и точно попасть.

Спускаться было еще больнее. Но сейчас было не до боли. Шубин только надеялся, что не раздробил себе коленную чашечку, а просто ушиб.

Первого удара дверь как будто не почувствовала – только гулко загудела, и на ее окрашенной поверхности осталась свежая царапина. Но это был только пробный выпад. Шубин размахнулся и с удвоенной яростью врезал в сдерживающую его преграду. В этот раз лезвие топора глубоко вошло в плотную доску, так что потребовалось несколько раскачивающих движений, чтобы вынуть его. Но дверь все еще не была пробита насквозь. Шубин начал ритмично долбить ее, стараясь попадать в одно место.

Но получалось не так уж легко. Топор разбивал доску двери все время где-то рядом с местом, куда хотел попасть Никита. Но, удар за ударом, дверь в подвал стала поддаваться. Щепки, точно маленькие кусочки костей, разлетались в стороны под его натиском. Наконец Шубин увидел маленькую сквозную дыру. Это придало ему еще сил, а разрушенное дерево стало поддаваться проще. Вот он уже понял, что проломил достаточно, чтобы заглянуть внутрь.

Шубин посмотрел одним глазом, но увидел лишь полутемное пространство и лестницу вниз.

– Эгей! Машуля, я уже здесь! Иду к тебе. Страшно небось?

Не услышав ответа, Никита продолжил разламывать дыру в двери, чтобы просунуть руку и отодвинуть засов. Еще минута, и брешь показалась ему достаточной. Он еще раз прислонился к ней и уместил больше половины лица. Теперь он видел намного лучше – и мешки, набросанные перед дверью, и фигуру жены, которая стояла в самом низу. Она была в тени, но даже так он смог увидеть, как ее трясет. Его лицо исказил оскал хищника, который настигает жертву. Он не мог ничего сделать с этой звериной радостью.

Шубин протиснул руку сквозь разбитую дверь и нащупал засов. Тот легко поддался. Шубин вытащил руку и нажал на дверную ручку. Та чуть дернулась, но во что-то уперлась. Жена чем-то заблокировала ее. Не беда, теперь он снова хозяин положения. Никита снова протиснул руку сквозь брешь в двери. Он нащупал какую-то металлическую трубу, которая упиралась в ручку, и попытался ее отбросить. Сперва это не получилось, но несколькими движениями он смог ее раскачать и отодвинуть. Тут же он попробовал нажать на ручку, и та свободно пошла вниз.

Но, толкнув дверь уже с открытой защелкой, Шубин понял, что это еще не все. Дверь отодвинулась на сантиметр, но уперлась во что-то тяжелое. Он вспомнил о мешках со стройматериалами. Да, Маша хорошо подготовилась. Ну и с ними он сейчас придумает как разобраться. Вот только время неумолимо таяло. Может быть, сейчас, когда она видит, что он до нее доберется уже через несколько минут, ему удастся ее просто выманить?

– Все, Маш, поиграли, и хватит на этом. Открывай.

Он постарался умерить ярость и говорить как можно дружелюбнее. Сыграть лучшего друга.

– Я тебя не трону. Мы с тобой ведь полжизни прожили, помнишь?

Через несколько секунд она откликнулась срывающимся голосом:

– О чем… ты будешь говорить?

– Мы разойдемся, я уеду. Уйду навсегда из твоей жизни. Если пообещаешь, что будешь молчать.

– И тебе будет достаточно моего обещания?

– Поверь, мне нечего скрывать! Зачем мне вешать на себя убийство? Меня же всем городом начнут искать. А то, что ты там нарыла или тебе сказали, – все полная чушь!..

Никита наслаждался звуком своего голоса, таким мягким и сочувствующим.

– Да, я знал Кристину. Более того, когда я узнал, что ее убили, то сбежал из города: боялся, что меня заметут, ведь я с ней только порвал. Так и думал после того, как ты нашла ее дневник, что решишь: это я виноват. Я ни при чем! Слышишь?

– Зачем же ты напал на меня?

– Милая, это ты… ты сама схватила нож и наставила на меня. Прости, может, я немного взбесился из-за этого. Просто выходи, и мы все обсудим. Спокойно, как семья.

Маша снова замолчала, возможно, обдумывая его слова. Может быть, начиная верить ему?

– Хорошо, я выйду, – неуверенно, но достаточно громко произнесла она. – Ты мне обещаешь, что уйдешь, когда мы поговорим?

– Конечно. Оттащи эти мешки от двери.

– Сейчас, только отойди от нее… Я скажу, когда закончу.

Шубин сделал шаг назад и прислонил топор к стене. Воображаемая публика зааплодировала его настолько правдоподобному перформансу. Он представил чувства жены сейчас. Она напугана… да что там – она в ужасе от происходящего! Она загнана в угол, и спасения уже нет. Конечно, она будет цепляться за соломинку, нитку воздушного шарика или эти его фантастические обещания, лишь бы поверить, что это еще не смерть. Но и его заслуга в ее капитуляции тоже есть. Он отлично сыграл свою роль.

Шубин быстро подошел к сумке, которую бросил у двери, натолкнувшись на Машу при входе. Там лежала удавка, но, мгновение подумав, он забрал моток веревки, которой планировал связать жену после смерти, чтобы удобнее переносить, иначе руки и ноги будут болтаться по сторонам и могут помешать уложить ее в багажник в один прием. Никита решил, что сперва свяжет ее. Скажет несколько слов о том, что обманул, и насладится ее реакцией, ее агонией, когда мозг убедится, что уже точно конец и надеяться не на что.

– Готово, – послышалось из подвала.

Шубин подошел к разбитой двери. Вокруг валялись древесные щепки. Он подумал, что нужно будет все тщательно прибрать, но можно успеть это уже вечером. В этот раз, нажав ручку, он легко открыл дверь. Маша стояла у лестницы внизу, в восьми ступеньках от своей смерти. Ее синий топ был в грязи, штанина джинсов порвана. Она сдувала растрепанные волосы со лба, стараясь не прикасаться испачканными руками.

Никита зашел внутрь и встал на верхнюю ступеньку.

– Поднимайся, – приветливо сказал он.

Маша пошатнулась. Ей нужно было идти, но страх приковал ее к полу. Никита ободряюще улыбнулся. Наконец она смогла встать на первую ступеньку и начала подниматься, медленно и безучастно, как зомби.

Когда она оказалась на третьей ступеньке, всего в каких-то двух метрах, и стала отчетливо видна, Шубин приказал:

– Покажи руки.

Маша медленно подняла руки, раскрыла ладони и повертела на уровне его живота. В них ничего не было, никакого неприятного сюрприза, – похоже, жена действительно отчаялась и сдалась.

– Так и держи перед собой, – сказал он и показал веревку. – Я тебя свяжу, но не бойся, это только ради осторожности, чтобы ты вдруг не побежала, оказавшись наверху. Как только мы поговорим, я развяжу тебе руки и уеду.

Маша обреченно кивнула и стала подниматься, удерживая руки на виду перед собой, но не вытягивая.

Когда она оказалась на предпоследней, соседней с мужем ступеньке, совсем рядом, он нагнулся, пытаясь взять ее руки и обвязать веревкой. Вдруг она резко выкинула правую руку вверх, и адская боль пронзила его глаз.

Шубин пошатнулся, но успел подумать: «Какого черта! У нее же были пустые руки!» – и, потеряв равновесие, полетел вниз по лестнице.

Мария не собиралась сдаваться. Когда она увидела лезвие топора, который разбивал вдребезги ее надежду, она твердо решила, что будет драться. Она подергала стальную ножку перевернутого стола, который пробовала затащить наверх, но та прочно сидела на своем месте. Марии нужно было оружие. Она понимала, что противостоять сильному мужчине, да еще с топором, будет практически невозможно, но отдавать свою душу за так она точно не собиралась. Может быть, та Маша, что спокойно, не дергаясь, плыла по жизни последние годы, куда бы ее ни понесло, села бы на ступеньку и громко заплакала. Но не та дерзкая и непреклонная девчонка, которой она была двадцать лет назад и которая пробудилась от сна только в последние дни.

В остервенении она бросилась к ящикам и стала переворачивать их, уповая, что найдет старый инструмент или, еще лучше, нож, который позволит ей бороться или хотя бы подороже продать свою жизнь. Но там были снова журналы, игрушки, какое-то тряпье, снова книги и тетради. Вообще ничего, что могло бы помочь.

Перевернув следующую коробку, Мария услышала металлический звон. Она посмотрела внимательно на пол, но это просыпалась какая-то дешевая бижутерия: браслеты, кольца, сережки. Не наступить бы босой ногой!

Мария уронила еще пару коробок и разочарованно опустилась на колени. Должен же быть выход! Хоть маленький шанс на спасение.

– Эгей! Машуля, я уже здесь! Иду к тебе. Страшно небось? – услышала она абсолютно сумасшедший голос.

Ее бешеный муж был уже рядом! В голове замелькали мысли и образы. Ее мозг на страшной перегрузке пытался выжить. Как и в ситуации с засовом, кольцо просто всплыло в ее памяти. Только чуть позже Мария смогла объяснить себе это озарение. Детские девчоночьи игрушки, раскиданные на бетоне… разговор с матерью Кристины о том, что они бросили все, что связано с дочерью, при переезде… и запись в дневнике девушки о том, как она покупала кольцо. В один миг все связалось и протянуло ей возможность. Слабый шанс, дрожащий, как свет фонарика на севших батарейках.

Мария, уже стоя на коленях, тут же бросилась искать то кольцо с выдвижным ножичком. Она молилась. Наверное, первый раз в жизни до конца веря в реальность небесной защиты. Молилась, чтобы кольцо оказалось на этом грязном полу, молилась, чтобы не закатилось туда, где она его не увидит. Мольба ведь даже была не о чудодейственном спасении, не о неожиданном инфаркте и внезапной смерти ее убийцы. Ей просто нужен был этот чертов шанс, просто маленькое колечко. И он даже не для себя. Боже, спаси ее Дашу! Она ведь окажется в полной власти этого психопата, если ее мать погибнет.

С этой панической мыслью Мария нащупывала украшения, которые сама же и разбросала. Если в руки попадалось кольцо, то исступленно, дрожащими руками искала какую-нибудь кнопку, а затем в ярости отбрасывала его к стене, потому что это было не оно. Туда же сразу летели браслеты и сережки. Если бы Шубин подошел к ней сзади, она бы даже не услышала его шагов – настолько все внимание ушло в розыск крошечного кружочка из металла.

Когда Мария нащупала какое-то подобие кнопки и почти из ниоткуда, из еле заметного утолщения, выскочил острый коготь, она даже не поверила и чуть не выбросила его вслед за другими. Насилу остановив уже рефлекторное движение, она поняла, что это именно то, что она искала. Каким же маленьким было лезвие! Может быть, она зря вдруг стала на что-то рассчитывать.

Мария услышала, как щелкнул засов, и вернулась к подножию лестницы. Если он зайдет сейчас, то она должна быть готова. Но как к этому подготовиться? Как вообще можно подготовиться к схватке с собственным мужем, который оказался больным психопатом? Ее трясло от неимоверного ужаса. Но Шубин еще провозился с гладильной доской, а затем уперся в мешки и вдруг стал таким покладистым и ласковым, что прежняя Маша могла бы ему поверить и доверить свою жизнь. Ведь так было почти всегда.

Мария бесшумно открывала и закрывала острый коготь на среднем пальце, тренируя короткое движение, которое могло спасти ее жизнь. И каждый раз это выглядело, как протянутый в сторону урода неприличный жест. Да, ее трясло, но это был уже не обычный страх, а страх, полный решимости.

Никита сам заманил себя в ловушку. Он думал, что имеет дело со своей женой. На самом деле ему противостояла совсем неизвестная ему оторва и бунтарка. Она сыграла покорность, и Шубин расслабился. Да, он был осторожен, приказал показать руки, приготовил веревку, но ее медленное приближение и протянутые руки он расценил как полную капитуляцию и не готов был к ее внезапному и резкому движению. Может, он был и прав: что бы сделали ее худые кулачки?

Когда муж смотрел на свою веревку, готовясь связать ее руки, Мария большим пальцем надавила на кнопку кольца с обратной стороны. И, смотря не на свои пальцы, а только в глаза чудовищу напротив, она высоко вскинула правый кулак с хищным когтем впереди.

Мария ощутила, как ее лезвие сначала уперлось, а затем проткнуло оболочку глаза, точно виноградину. О таком точном попадании она молилась, поднимаясь по лестнице: потупив глаза в пол, Мария представляла себе, как лезвие воткнется прямо в его чертов левый глаз. Это было уже сложнее, чем найти нужное кольцо, – но, может быть, в запасе у небес припасено еще одно чудо для нее? Все случилось точно так, как она представила, даже кровь так же брызнула в стороны и капли забрызгали ее лицо. Возможно, визуализация и впрямь работает, особенно если ты действительно жаждешь.

Мария, услышав крик, левой рукой (потому что правая только что проткнула человеческий глаз) схватила мужа за ремень, который был как раз напротив ее груди, и, оттолкнувшись от него, юркнула под его рукой. Но она не успела поднять ногу и, запнувшись о последнюю ступеньку, повалилась вперед, торча головой уже в комнате, а ногами – все еще в подвале. Она грохнулась на локоть, и удар прямо в нерв чуть не выбил ее из сознания. Такой темноты в глазах она не видела ни разу. Но сейчас уже ничто не могло ее остановить. Дрыгая ногами, как перевернувшийся жук, она взобралась на последнюю ступеньку и судорожно то ли выползла, то ли выкатилась в комнату.

Мария понимала, что потеряно много времени и, когда ее убьют, даже ангелы будут укорять ее за неиспользованный шанс. Поэтому она вскочила на ноги и, пошатываясь как пьяная, заковыляла, сильно хромая, в сторону выхода. У стульев, которые притащил Шубин, она, не слыша шума его тяжелых шагов, позволила себе оглянуться. Ее муж пока еще не выбрался из подвала. Но главные слова в этой мысли были все-таки «пока еще». Ей было пока еще далеко до спасения.

Мария яростно откинула один стул, пнула другой и протянула руку к завертке на входной двери. Два поворота, и она практически вывалилась наружу, с трудом удержав равновесие. Этот холодный воздух был самым восхитительным в ее жизни.

Часто дыша, Мария сбежала по лестнице через ступеньку. Она понеслась по двору, разутая, по мелкому щебню, который был укатан перед домом (планировалось в скором будущем уложить здесь тротуарную плитку). Острая боль в ступнях была ничем перед ощущением подаренной жизни.

Выбравшись за калитку на улицу, Мария вобрала этот воздух свободы, заполнив легкие под завязку, и закричала с той силой, что в ней еще осталась:

– Помогите!

Она бежала все быстрее, удаляясь от проклятого дома, и не переставала кричать только одно это слово, пока не упала в руки прохожим, которые начали собираться вокруг.

Июльский день был неимоверно жарким. Кондиционер старенькой «Киа» работал на полную мощность, но в кабине ощущалась влажная духота, как в тропиках. Легкая блузка прилипла к телу, но это никак не могло повлиять на довольное настроение Марии. Трасса на Нижний Тагил была еще живописнее, чем три месяца назад, да и эмоции, с которыми она снова неслась с максимально позволенной скоростью на встречу в исправительную колонию, были другими.

В не очень длинной, но издевательски медленной очереди она вспоминала, в каких растрепанных чувствах стояла здесь тогда, в прохладном апреле, с трудом представляя, что ждет за дверью тюрьмы и как встретит ее Тамара. Да тогда она, если честно, вообще еще ничего не представляла.

В этот раз они встретились почти как старые знакомые, которых когда-то объединяли годы в институте или в одном офисе.

Тамара призналась первой:

– Я так ждала этого свидания. Тогда вы меня совсем смутили, потому что пошатнули то, во что я незыблемо верила все эти годы. Дело даже не личности парня, который напал на меня. Я так привыкла говорить себе на любую неудачу: «Рокотов», что, засомневавшись в нем, перестала быть уверенной в том, что его вина сыграла решающую роль в моем падении вот сюда… – Она рукой сделала небрежный круг над головой.

Мария вспомнила свою мать и понимающе улыбнулась:

– Да, я тоже все время пыталась кого-то наказать за свои ошибки. Наверное, это тяжело излечить.

– Метко сказала, – подтвердила Тамара.

– Я обещала рассказать вам, если что-то смогу выяснить…

Мария посмотрела в ее глаза, словно сомневаясь, насколько подробной должна быть ее история. Она перевернула лист, который положила до этого на стол оборотной стороной вверх. Это была распечатанная фотография Никиты и Кристины.

– Вот тот, кто напал на вас. Это оказался мой муж…

Зрачки Тамары расширились.

– …а рядом с ним Кристина Садоян. Должно быть, его жертва, но это не доказали. Вы не узнаете его сейчас?

Тамара Керн взяла фотографию и медленно помотала головой.

– Может быть, тогда я бы смогла найти, за что зацепиться, но я его почти не видела и уже совсем не помню. Его образ давно заместился фотографией Рокотова, простите.

– Да, вы были правы насчет полиции, когда говорили, что с ней только свяжешься, как придется изо всех сил барахтаться, чтобы не очутиться здесь. Она всегда пытается доказать самую очевидную для нее версию. Как только я нашла эту фотографию и выяснила, что мой муж встречался с Кристиной перед смертью, он напал на меня. Мы с ним сражались, как дикие, я еле увернулась и выбежала на улицу… Просыпаясь, считаю, что каждый новый день дарован мне небесами… Когда приехали полицейские, они вошли в наш дом и нашли его тело в подвале. Потом на следствии я узнала, что он упал вниз с лестницы в подвал и пропорол себе живот ножкой перевернутого стола. Они обнаружили следы борьбы и завели дело о превышении необходимой обороны. Хорошо хоть, не о предумышленном убийстве.

– Вот ведь суки, – прошипела Тамара, косясь на сотрудницу ФСИН.

– Хорошо хоть, я знала одного адвоката, который к тому же прекрасно был осведомлен о деле Рокотова. Воронцову удалось убедить послушать мою историю не как бред сумасшедшей, который еще больше топил меня в глазах следователя, а поднять старое дело и открыть следствие с учетом новых полученных данных. Полицейские перевернули весь дом, но не нашли каких-либо улик. Тогда они проверили данные по недвижимости, которой владел мой мертвый муж, и нашли гараж, о котором я и знать ничего не знала. В гараже они заметили следы смотровой ямы, которая была забетонирована позже. Когда полиция сломала слой бетона, то обнаружила человеческие кости; потом следующий слой – и еще кости. Вызвали криминалистов. Они долбили и доставали, долбили и доставали… – Мария в отчаянии остановилась. Слезы побежали по ее щекам. – Илья Григорьевич, адвокат мой и Рокотова, тоже приехал. Он говорил, что не смог на это смотреть, ушел в свой автомобиль и кричал, будто от настоящей боли.

– Они смогли их каким-то образом опознать?

– Да, следствие провело экспертизу ДНК. В гараже он хоронил девчонок… Нашли двенадцать останков. Личности всех смогли установить, сравнив с ДНК родителей. Там была и Алиса Белова, подружка Кристины.

– Там могла быть и я…

Они, не сговариваясь, протянули друг другу руки и сцепились пальцами.

– А я жила с этим психом. Привела его в свой дом, к своей дочери. Я даже сейчас не могу думать об этом, хотя он и сдох, – начинает тошнить.

– Обвинение с тебя сняли?

– Да, после такого, даже если бы я его расчленила, наверное, зачли бы как самозащиту. Но это ведь еще далеко не все. Когда в полиции осознали, на кого напали, то стали проверять график его командировок и сверять с теми районами, где были еще исчезновения и нераскрытые убийства. Они забрали нашу «Шкоду». Видимо, обследовали ее и нашли в ней ДНК еще двух женщин, убитых этой весной. Я даже представить себе не могу, скольких он еще угробил! А ведь он возвращался с миленькой улыбочкой, обнимал меня, и мы спали вместе. Бр-р! Не хочу даже вспоминать об этой мерзости… Я выставила машину на продажу на следующий же день, как ее вернули. Еле доехала в ней до дома. Как я столько лет не замечала ничего? Вообще ничего!

– А вот об этом вообще не надо париться. Я всю жизнь жила с неадекватами, и только когда меняла одного на другого, видела, какой себя выставляла дурой, пытаясь понимать и прощать. И так раз за разом. В нас, женщинах, видимо, это заложено природой – закрывать глаза на поведение мужиков, а то род людской прекратился бы еще на стадии обезьян.

Они дружно улыбнулись, хоть и печально.

– Самое главное я все еще не сказала. Сашу Рокотова выпустили на прошлой неделе.

– Да ты что?!

– Сняли обвинения в шести убийствах из семи. Воронцов говорит, что с убийством Садоян разбираться не будут, иначе государству придется платить безумную компенсацию за двадцать лет за решеткой. Но даже это так радует! Удалось вызволить человека.

– После такой длинной чалки в спецзоне он уже совсем другой человек.

Мария промолчала. Когда Воронцов предложил ей встретиться с Рокотовым, она подумала точно так же. Больше половины жизни Саша провел с уголовниками, он, возможно, стал таким же, как и они, и ей сейчас меньше всего хотелось встречаться с подобными людьми. «Может быть, потом, позже», – ответила она Илье Григорьевичу.

По дороге обратно Мария подумала, что вряд ли уже увидит Тамару. Их объединял только Никита Шубин, которого она будет выдавливать из своей памяти, как высасывают яд после укуса змеи – весь без остатка – и сплевывают вместе с кровью на землю. Это будет больно, но она не даст прошлому задушить свое будущее.

Вернувшись в Екатеринбург из Нижнего Тагила, Мария заскочила домой, на Уктус. С самой схватки с мужем она заезжала сюда только взять какие-нибудь необходимые вещи – не могла заставить себя остаться. Мама приютила ее у себя в тот же вечер и обращалась с ней осторожно, точно с дорогим фарфором. Она не задавала вопросов, кроме бытовых, – только смотрела нежным взглядом. Потихоньку они начинали привыкать друг к другу.

Мария еще раз бросила взгляд на пробоину в двери, ведущей в подвал, и тело само, без подсказки, задрожало на уровне инстинкта самосохранения. Стоило уже заняться и заменить полотно, потому что, как только закончатся все эти процедуры по наследованию доли мужа, она сразу выставит дом на продажу. Ей нечего здесь делать, если она твердо решила стать собой. Марию все больше захватывала идея поехать в Москву и снять квартиру с Дашкой, пока та еще не выскочила замуж.

Она села за стол, за которым провела столько часов, достала из сумки фотографию – ту, что раскрыла ей правду, – и всмотрелась в совсем юное лицо Кристины. Мария все больше верила, что именно эта девушка и была тем чудом, что спасла ее жизнь, да и Дашкину тоже. И нечего ей находиться рядом с этим злом.

Она резко разорвала фотографию пополам и превратила лицо бывшего мужа в комок мятой бумаги. Он заслужил только забвение.